В погоне за надеждой

Глава 1

Мэдс Рафферти

В погоне за надеждой

Информация

Название: В погоне за надеждой

Автор: Мэдс Рафферти

Серия: Ледяные Ястребы, книга 3

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу-переводчика строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

Перевод выполнен каналом Wombooks (https://t.me/wombook/https://vk.ru/wombook)

Для всех, кто ищет тот финал, которого не суждено было дождаться.

Пусть эти страницы напомнят, что ваша история никогда не должна была закончиться в молчании.

Во имя справедливости, которую мы все заслуживаем.

Маттео

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Эллингтон: Чувак, ответь на долбаный телефон

Маттео: Разве ты не должен быть в самолете?

Эллингтон: Ты можешь отвечать на сообщения, но не можешь взять трубку???

Маттео: Ты же знаешь, я не люблю звонки

Эллингтон: КАКОГО ХРЕНА???

Эллингтон: Чувак, просто возьми трубку

Маттео: Нет

Маттео: Суть большинства звонков можно изложить в одном сообщении

Эллингтон: Только не этого

Эллингтон: Хватит быть мудаком и ответь

Мой телефон вибрирует на столе в десятый раз за последние пять минут, и состояние потока, которое я поймал, работая над свежим кодом, официально и безвозвратно утеряно.

С неохотой я провожу большим пальцем по экрану, крутясь в офисном кресле, и стараюсь не вздыхать, отвечая:

— Да?

— Чувак, нам нужно поработать над твоими телефонными манерами.

— У меня отличные манеры.

Калеб Эллингтон, мой лучший друг и главная заноза в заднице, фыркает в трубку.

— Продолжим урок в другой раз. Мне нужно одолжение.

Внезапная заминка в его дыхании в конце фразы заставляет меня выпрямиться; мое внимание отрывается от двух мониторов на столе.

— Что случилось? Все в порядке?

Сейчас Калеб должен лететь в Грецию — в ежегодный загул, который устраивает в межсезонье, чтобы выпустить пар. Он без умолку трещал о том, по каким островам собирается тусить. От историй, которые привез с Ибицы в прошлом году, у меня глаза на лоб лезли. Одному богу известно, в какие неприятности он вляпался на этот раз.

Правда, я надеялся, что звонок из серии «вытащи меня из тюрьмы» поступит хотя бы после того, как он приземлится в стране.

Тяжелый вздох Калеба заставляет мое сердце пропустить удар, а затем оно падает куда-то в желудок, когда он шепчет:

— Нет, дело в Айви.

Я вскакиваю на ноги еще до того, как он заканчивает фразу.

— Где она? Она в порядке? Она не ранена?

— Физически она в порядке. А вот эмоционально...

Я обвожу взглядом квартиру, которую мы делим с Калебом, словно надеясь найти ответы между разбросанными подушками. Мои ноги начинают двигаться сами по себе, наворачивая круги вокруг большого серого дивана.

— Что произошло? — слышу я свой собственный вопрос, но голос звучит как-то издалека: холодно и отстраненно, хотя внутри у меня все клокочет. Он резкий, четкий, стерильный — я звучу точь-в-точь как мой отец.

Не будь я сейчас так зациклен на Айви, меня бы передернуло от этой мысли, но когда дело касается ее, у меня всегда включается туннельное зрение.

Младшая сестра моего лучшего друга. Девочка, на моих глазах превратившаяся в девушку. Та, ради которой я бросился бы под движущуюся машину, поймал бы пулю, вонзил бы нож себе в сердце, если бы это спасло ее.

Я бы сделал ради неевсе.

И что-то подсказывает мне: сейчас я докажу, насколько правдивы эти слова.

— Клянусь богом, чувак, если бы я сейчас не сидел в Лондоне на взлетной полосе, я бы уже летел обратно в Колорадо, — он снова вздыхает; яд в его голосе становится все концентрированнее с каждым словом. — Айви только что звонила мне в истерике; я едва мог разобрать хоть слово. Подумал, что она попала в аварию или что-то случилось с родителями.

— Это ведь не так, верно?

— Нет, но не думаю, что то, что случилось, чем-то лучше. Ее уволили с работы, хрен знает почему. И прежде чем я успел расспросить об этом, она сказала, что вернулась домой пораньше и застала Картера, который по самые яйца засаживал другой бабе.

Мое тело каменеет, я крепко зажмуриваюсь, чувствуя, как из легких испаряется весь воздух.

Я знал, что он ей изменяет, и был тем самым ублюдком, который оказался слишком труслив, чтобы рассказать об этом Айви. Я попытался сделать это анонимно, по старинке: нанял частного детектива и отправил ей по почте фотографии его «рабочих обедов» с коллегой, где он совершенно случайно засовывал язык ей в глотку.

Полагаю, она их так и не получила. Возможно, Картер первым добрался до почтового ящика и выкинул снимки. Или, что еще хуже, Айви увидела их и решила остаться. Но раз она бьется в истерике из-за того, что застукала его в постели с другой, я все же склоняюсь к первому варианту.

— Господи, — ругаюсь я, запуская пальцы в волосы.

— Не то слово.

На линии слышится какая-то возня, а затем женский голос с мягким британским акцентом произносит:

— Сэр, вам нельзя разговаривать по телефону. Мы идем на взлет.

— Дайте всего одну минуту, пожалуйста.

— Сэр, я вынуждена попросить вас повесить...

Я отмираю и снова начинаю мерить шагами комнату. Миллион мыслей крутится в голове, и каждая из них о ней. Всегда только о ней.

— Не волнуйся, Эллингтон, я займусь ею. Съезжу и прослежу, чтобы он не натворил глупостей.

— Я вообще не переживаю о том, что глупости может натворитьон, Валенти.

— Сэр, если вы не уберете телефон, я буду вынуждена...

— Да, да, выключаю, окей? Простите, непредвиденные семейные обстоятельства.

Зажав телефон между плечом и ухом, я бросаюсь за ключами и на ходу всовываю ноги в кроссовки.

— Эллингтон, я все сделаю, понял? Не переживай, я привезу ее сюда и позабочусь о ней, пока мы снова не сможем созвониться.

Он издает стон, полный боли и тяжелой усталости. Мне даже не нужно его видеть, чтобы точно знать: он сидит в этом кресле, нервно тряся коленями с бешеной скоростью. Он всегда яростно опекал ее — особенно с тех пор, как она отдалилась от семьи.

То, что он застрял в этом самолете, несомненно, просто убивает его.

— Спасибо, чувак.

— В любое время.

Калеб делает паузу.

— Не стесняйся врезать этому мудаку за меня.

Мои пальцы безостановочно барабанят по рулю; я проклинаю эти богом забытые медленные ворота подземной парковки. Бросив взгляд на последнее сообщение, которое Калеб успел прислать до того, как стюардесса конфисковала его телефон или вовсе вышвырнула его из самолета, я перечитываю инструкции о том, как попасть в квартиру Айви и ее — я искренне на это молюсь — бывшего парня.

Код от ворот подземного паркинга запомнился легко — учитывая, что он крутился у меня в голове на репите всю дорогу сюда.

4247.

К тому же, это было единственное, что удерживало меня на краю пропасти моей ярости, когда мысли возвращались к словам Калеба о том, что она бьется в истерике. В перерывах между мысленным повторением этих четырех цифр для собственного успокоения мое воображение подкидывало то образы Айви, утопающей в слезах, то всевозможные способы причинить боль ублюдку, который заставил ее плакать.

Сломать ему нос.

Отрезать ему яйца — от этой мысли к горлу даже слегка подкатывает тошнота.

Пройтись битой по вышеупомянутым яйцам — а вот от этого уголки губ дрогают в усмешке.

Может, я заодно возьму те фотки с его коллегой и анонимно отправлю по электронке его боссу. Я наводил справки о финансовой компании, в которой он работает; у них строжайший запрет на служебные романы. От этой мысли на моих губах начинает расползаться редкая улыбка.

Я уже готов насладиться теплой волной предвкушения того, как его вышвырнут с работы, но она мгновенно испаряется, когда ворота парковки наконец открываются. Я заезжаю на подземную стоянку и вижу Айви: по щекам размазана тушь, волосы и одежда в полном беспорядке. Она идет уверенным, резким шагом, а в ее руке покачивается бейсбольная бита.

Моя машина тормозит с диким визгом шин. У меня буквально отваливается челюсть, когда я вижу, как она заносит биту, издает вопль чистой, первобытной ярости и с размаху обрушивает ее на то, что еще недавно было очень красивым, роскошным черным «БМВ».

Глава 2

Айви

Мудила: Айви, ну же

Мудила: Необязательно доводить до такого

Айви: Хватит строчить, засунь язык обратно в глотку Фелисити

Мудила: Просто поднимись и давай поговорим как цивилизованные люди

Айви: Возьми цивилизованность и засунь себе в задницу

Айви: А заодно проглоти терку для сыра

Ярость, подобной которой я никогда прежде не испытывала, выжигает изнутри, а жгучая горечь предательства придает рукам сил, пока я со всей дури раз за разом обрушиваю бейсбольную биту на машину Картера. И ору не переставая с самого первого удара. Плевать, какими проблемами все обернется. Уж лучше пройтись битой по его тачке, чем взлететь по лестнице и проломить им головы.

— Они знают! — надрываюсь я.

Знают.

Из горла вырывается глухой рык, скорее звериный, нежели человеческий. Резко развернувшись, я снова замахиваюсь и с очередным воплем опускаю биту уже наеемашину.

— Двуличнаяшлюха!

Никчемный, ленивый, нечистоплотный бывший с огромным самомнением? От него-то я как раз такого и ждала: какая-то часть меня давно готовилась к тому, что Картер перейдет физическую черту с коллегой. С той самой, из-за которой, как я с первого дня нутром чуяла, стоило переживать, пусть он и твердил об обратном.

Ктакомуповороту я подготовилась.

Столько раз собиралась с духом, чтобы бросить жалкого, инфантильного манипулятора, вечно выставлявшего меня ненормальной, но каждый раз что-то мешало. День рождения, отпуск, Рождество, смерть кого-то из близких. Постоянно находилась ниточка, удерживающая меня рядом с ним.

Стоило увидеть, как он трахает ее в нашей постели, и первым нахлынувшим чувством оказалось облегчение. Два года отношений, а в тот момент я ощутила лишь долгожданное освобождение. Обрела свободу. Случившееся было слишком очевидным — теперь ни за что не запудрить мне мозги. Я своими глазами видела измену. Выставить виноватой меня уже не выйдет. Больше не получится сначала ранить, а потом путем манипуляций вывернуть все так, будтоядолжна просить прощения за задетые чувства — просто потому, что посмела прямо заявить о своей обиде.

А затем увидела, кого именно он трахает.

Ивсеизменилось.

— Ах ты лживая, расчетливая сука! — визжу я, сокрушая битой ее фары.

Я поднимаю руки для очередного удара, приготовив новую порцию проклятий, но тут в поле зрения попадают чьи-то кроссовки. Повернув голову, я оступаюсь и замираю с занесенной над головой битой, поймав взгляд глаз цвета темного леса — тех самых, которые всегда неосознанно выискиваю в толпе.

Дыхание со свистом вырывается из груди. Боль, пульсирующая во всем теле, стихает, а сжигавший меня заживо пожар бесследно улетучивается.

— Маттео?

— Привет, Птичка, — тянет он, одаривая меня одной из редких улыбок, в которой сквозит лишь печаль.

— Что ты здесь делаешь?

Именно в этот момент я замечаю предмет у него в руке; глаза округляются от удивления, а грусть на лице парня сменяется лукавством. Играючи прокрутив в ладони монтировку, Маттео кивает в сторону разбитых машин.

— Помогать пришел, разумеется.

— Собираешься расколотить его тачку? — выдавливаю я сквозь нервный смешок.

— С превеликим удовольствием, — изгибает бровь Маттео, указывая на красную «Хонду Цивик», которую я уже начала крушить. — Я так понимаю, машина той самой коллеги?

— Откуда ты знаешь про коллегу? — изумленно отшатываюсь я.

В его глазах проскальзывает некая тень, но тут же воздвигается фирменная глухая стена Маттео Валенти — та самая неприступная крепость, которую я безуспешно пытаюсь взять штурмом с момента знакомства в пятилетнем возрасте; невидимые замки со щелчком встают на место. Махнув монтировкой в сторону парковки, он бросает:

— Калеб рассказал. Если это не коллега, тогда кто она, мать твою?

— Фелисити, — выплевываю я, и ярость обрушивается с удесятеренной силой.

Плечи Маттео напрягаются, зеленые глаза стреляют в сторону лифта у меня за спиной и возвращаются к капоту.

— Фелисити? Та самая...

— Так называемая лучшая подруга? Ага, она, — я не сдерживаю саркастичного смешка. — Честно, кто бы мог подумать, что она на такое способна? Уж я-то ни сном ни духом.

Маттео смотрит в упор; на лице читается то же потрясение и шок, что накрыли меня при виде разметавшихся по подушке безжизненных темно-каштановых прядей.

Фелисити из той породы девиц, с которыми бесполезно спорить. Либо по ее указке, либо скатертью дорога. Она безжалостно вцепится в глотку, требуя уважать личные границы, но тут же развернется и вытрет ноги о твои. Ради собственных прихотей она растопчет чувства, осыпая шпильками под видом комплиментов с милейшей улыбочкой на лице, а ты ничего

Она настолько виртуозно манипулирует людьми, что умудряется из каждого вить веревки.

И я, как выяснилось, не стала исключением.

У Фелисити хватает недостатков, но я и подумать не могла, что она способна пасть так низко. Знай об этом раньше — ни за что не выложила бы ей все как на духу.

Маттео качает головой, трет переносицу, а затем, сделав глубокий вдох, расправляет плечи.

— Да пошло оно все.

Не успеваю я и глазом моргнуть, как он со всей дури обрушивает монтировку на капот машины Фелисити, оставляя вмятину куда внушительнее тех, что удавалось сделать мне. Парень лукаво оглядывается через плечо.

— Ну что, Птичка, я единственный, кого загребут за вандализм?

Птичка.

Прозвище, которым называет меня с детства; то самое, значение которого наотрез отказывается объяснять, и от которого — несмотря на весь абсурд происходящего — до сих пор замирает сердце.

— И ты так запросто готов загреметь ради меня за решетку?

Вместо ответа Маттео с силой обрушивает монтировку на машину Картера.

Отмахнувшись от собственного вопроса, я фыркаю.

— Твоя правда. Да пошло оно все, — Маттео — взрослый мальчик и способен самостоятельно принимать решения. Если уж решил пойти на такое вместе со мной, это его право. Наставив биту на тачку Фелисити, я шиплю: — Это тебе за замашки властной стервы, — хрясь — и фара разлетается вдребезги, а звон бьющегося стекла звучит словно музыка. — А это за то, что предала меня в самый тяжелый момент, — удар выходит куда сильнее предыдущего: лобовое стекло покрывается густой сетью мелких трещин. — И это, дорогая лучшая подруженька, за то, что трахалась с моим парнем — конченой мразью! — с радостным воплем я выношу стекло со стороны водителя: оно разлетается на куски, щедро осыпая осколками сиденье.

Наверное, я кажусь совершенно чокнутой. В собственном смехе явственно слышатся истерические нотки, и тем не менее мне абсолютно, мать его, плевать.

— Попробуй-ка теперь сюда сесть, сука! — торжествующе провозглашаю я.

Смахивая катящиеся по щекам слезы, я оборачиваюсь, ожидая, что Маттео вовсю наблюдает за моим нервным срывом, однако его и след простыл.

Нахмурившись, я зову:

— Валенти?

Услышав приглушенное фырканье, я огибаю «Хонду» и обнаруживаю его на корточках у заднего бампера машины Картера.

— Я же просил называть меня Маттео, — бросает он.

— А я уже говорила, что нравится называть тебя Валенти.

Он поднимает невероятные темно-зеленые глаза, и от этого взгляда я прирастаю к месту.

— До этого ты назвала меня Маттео.

Я пожимаю плечами.

— Виноват явный эмоциональный кризис. Я была в шоке, а ты застал врасплох.

Уж кого-кого, а Маттео я ожидала увидеть в последнюю очередь — и уж тем более не думала, что он присоединится к акту вандализма. К тому же, каждый раз, когда его имя слетает с губ, внутри все сжимается. Эти чувства приходилось подавлять долгие двадцать лет, так что нет уж, я не стану называть его по имени,особенносейчас, когда нервы оголены.

«Валенти» звучит безопаснее. Так к нему обращается брат. Фамилия служит лишним напоминанием: он никогда мне не принадлежал и принадлежать не будет.

Осторожно ступая, чтобы не напороться на осколки, усеявшие асфальт между тачками двух предателей, я заглядываю за багажник покореженной «БМВ».

— Кстати, чем ты там занимаешься?

— Засовываю картофелину в выхлопную трубу.

— Во-первых, весьма креативно, а значит, додумался ты явно не сам. А во-вторых, откуда, позволь спросить, у тебя взялась картошка?

Валенти усмехается.

— Обидно, что ты отказываешь мне в фантазии.

— Да ты себя-то вообще видел?

Маттео лишь хлопает глазами.

Нетерпеливо покрутив рукой в воздухе, призываю его продолжать.

— Давай, выкладывай, откуда у тебя картошка?

— Из дома.

— Ты притащил с собой картошку?

— Я много чего с собой притащил.

— Зачем?

Маттео поднимается и вытирает руки прямо о джинсы, ничуть не заботясь о грязных пятнах на ткани.

— Ради максимального урона.

Я удивленно приподнимаю бровь.

— Нарываешься на тюремный срок? — прищурившись, я заговорщицки подаюсь вперед. — Пытаешься воплотить в жизнь тюремные фантазии, Валенти?

Уголок губ Маттео едва заметно дергается, но он моментально давит улыбку и снова берется за монтировку.

— Думаю, мне очень даже пойдет оранжевый.

— Тебе что угодно пойдет. Но это не повод натягивать тюремную робу, чтобы кому-то что-то доказать.

— Значит, считаешь, мне пойдет что угодно, Птичка?

— Считаю, что даже енот выглядел бы чертовски сексуально, круша ненаглядную тачку Картера.

На скуле Маттео дергается желвак. Развернувшись, он шагает к своей машине и принимается рыться в багажнике.

Шумно выдохнув, я бросаю взгляд на лифт — единственный, ведущий к квартирам. В голове начинает лихорадочно крутиться одна мысль.

— Сукин сын, — проверив время на телефоне, я понимаю, что торчу на парковке уже добрых сорок минут. — Они не перестали трахаться, — меня накрывает жгучее негодование и новая волна безумия. — Даже не подумали остановиться!

Маттео в несколько широких шагов преодолевает расстояние между нами. Он сует мне в руки какой-то предмет, и, прежде чем успеваю сообразить, что это такое, резкий свист выходящего воздуха заставляет поднять голову.

— Режь только три, — невозмутимо заявляет Маттео, вонзая нож в очередную покрышку Фелисити. — Проткнешь все четыре — страховая возместит ущерб.

Глаза вспыхивают мстительным восторгом. Подскочив к тачке Картера, я издаю гортанный вопль и с силой всаживаю лезвие в резину.

— Кусок дерьма, инфантильный урод! — я выдергиваю нож: свист сдувающегося колеса слегка утоляет жажду мести. Но просто смотреть на раскуроченную машину уже мало. Повернувшись к Маттео, я выпаливаю: — А ты в курсе, что приходилось умолять его чистить зубы?

Маттео замирает на полувзмахе, когда лезвие находится в жалком сантиметре от покрышки Картера.

— Прости, что ты сказала?

— Приходилось упрашивать его почистить зубы. Порой доходило до двух-трех часов дня, а он так и не соизволял прикоснуться к щетке.

Маттео не отличается излишней эмоциональностью, он привык держать все в себе. Однако, глядя на его округлившиеся глаза и приоткрытый рот, я предельно ясно читаю мысли.

Я выставляю руку вперед.

— Осуждать мой жизненный выбор будешь позже. Сейчас они все еще кувыркаются, совершенно не парясь о том, что их застукали. Так что, как насчет того максимального урона, о котором ты говорил? Приступим? — в груди клокочет истерический смешок, но в нем нет ни капли веселья. — Если честно, вряд ли хоть что-то затмит осознание того факта, что моя лучшая подруга...

К горлу подступает желчь, обрывая фразу на полуслове: перед глазами стоит картина, как Картер нависает над ней, а так называемая лучшая подруга впивается ногтями в его спину, со

— Кажется, меня стошнит, — сухо констатирую я, будто обсуждая сущую банальность вроде прогноза погоды.

И это единственное предупреждение, которое успевает получить Маттео, прежде чем сгибаюсь пополам, и меня выворачивает прямо на машину Картера.

На спину ложится теплая рука, затем кто-то заботливо убирает волосы с моего лица.

— Все хорошо, Айви. Пусть все выйдет.

Его голос, интонация — звучат так мягко, как никогда прежде.

По идее, я должна была бы сгореть от стыда. Представляю собой то еще зрелище, и все же во мне не осталось ни капли гордости, чтобы почувствовать неловкость. Внутри только горечь предательства — ядовитое осознание того, что два единственных человека в мире, которым доверилась, перед которыми обнажила душу, предали меня самым жестоким образом.

В ту ночь Картер изменился. Отношения и без того трещали по швам. Его показное очарование — та самая маска, с помощью которой заманил меня в свои сети, — постепенно спадала, но именно тогда он сорвал ее окончательно, обнажив внутреннее уродство.

В момент внезапного нервного срыва я во всем призналась Фелисити. Оба прекрасно знают, какую дикую боль я испытываю. Знают, как тяжело мне все дается.

Твою мать, меня сегодня уволили: настолько оторвана от реальности, что наделала кучу ошибок, которые уже никак не исправить. Я не сплю месяцами: стоит на секунду сомкнуть веки, как в памяти вспыхивают воспоминания — настолько жуткие, что не пожелала бы их ни Картеру, ни Фелисити.

Я едва держусь, цепляясь за последнюю тонкую ниточку.

Потеряла детство.

Потеряла рассудок.

Работу.

Лучшую подругу.

Парня.

Лишилась абсолютновсего.

Единственный, кому я еще могла позвонить, — Калеб, а значит, как следствие, и Маттео. Эти двое неразлучны, а стоит разойтись, как тут же начинают строчить друг другу сообщения. Клянусь, со стороны кажется, будто кровные родственники —они, а вовсе не мы с братом.

На смену тошноте быстро приходят слезы, хлынувшие непрерывным потоком. Колени подкашиваются, но Маттео успевает меня подхватить. Как и всегда, с самого детства.

Рыдания переходят в истерику — я прекрасно это осознаю. И убиваюсь вовсе не по Картеру, если уж начистоту. Из него вышел отвратительный партнер. Гораздо важнее, с кем именно он изменил. В голове не укладывается: зная, через какой ад я прохожу, они решили причинить еще больше боли.

— Как она могла? — шепчу я, едва узнавая собственный голос. — Она ведь в курсе. Прекраснознает, как мне больно, — судорожно хватаясь за грудь в тщетной попытке унять ломоту внутри, я умоляю: — Пожалуйста, прекрати это. Просто заставь боль уйти.

Без лишних слов Маттео крепко прижимает меня к себе; от этого движения бита выскальзывает из ослабевших пальцев. Она со звоном падает на усыпанный осколками асфальт. Уткнувшись носом в его грудь, я нахожусь в таком отчаянии, что даже не задумываюсь о потекшей туши, которая вот-вот перепачкает белоснежную рубашку. Слишком разбита, чтобы замечать хоть что-то, кроме всепоглощающего горя, на ходу врезающегося в сердце, словно товарный поезд.

Почему все те, кто должен меня защищать, причиняют лишь боль?

Я даже не замечаю, как Маттео подхватывает меня на руки, и прихожу в себя, только когда он бережно усаживает на пассажирское сиденье. У него низкий изящный седан марки «Мерседес», поэтому парню приходится опуститься на колени. Не будь я в полном раздрае, обязательно отпустила бы шуточку по поводу того, что он стоит передо мной на коленях. Но, похоже, в последнее время разум не способен воспринимать ничего, кроме сплошной агонии.

Слезы застилают глаза с такой скоростью, что, сколько ни моргай, зрение отказывается проясняться. Пока Маттео тянется к ремню безопасности и пристегивает меня, красивое лицо расплывается и теряет очертания.

— Какой у тебя номер квартиры? — мягко спрашивает он.

— Тридцать четыре, — хрипло выдавливаю я сквозь икоту.

Он протягивает руку, большим пальцем смахивая одну из нескончаемых слезинок с моей щеки.

— Оставайся здесь, Птичка.

Дверь захлопывается. И прежде чем до меня окончательно доходит смысл его слов, уже смотрю сквозь лобовое стекло, как Маттео решительно шагает к лифту; в момент, когда створки смыкаются за его спиной, в чертах парня отчетливо читается свирепая жажда убийства.

Глава 3

Маттео

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Маттео: Внесешь залог, если меня арестуют?

Эллингтон: Всегда

Эллингтон: Мог бы и не спрашивать

Я не особо продумывал этот план, и осознание этого накрывает меня в тот момент, когда я останавливаюсь перед квартирой Айви и понимаю, что не взял у нее ключи. Единственная мысль, которая крутилась в моей голове, как заезженная пластинка:я его убью.

Трудно думать о чем-то другом после того, как увидел Айви настолько разбитой.

И ее слова... такие загадочные.

Что она имела в виду под «они все знали»? Знали что? Причину, по которой она почти год избегала всех нас?

Я просто скажу Эллингтону, что сделал то, что собираюсь сделать, потому что знал: он бы этого захотел. Уж точно я не могу признаться ему, что его младшая сестренка — единственная девушка, из-за которой мое сердце замирает.

— Какая досада насчет ключей. Придется простовышибить дверь.

Сделав шаг назад, я мысленно представляю Айви, плачущую внизу в машине. И после этого поднять ногу и с силой впечатать ее в дверь оказывается проще простого. Звук распахивающейся двери — треск расщепленного дерева и грохот удара обо что-то внутри — становится музыкой для ушей.

Особенно когда гостиную оглашает женский визг.

Моя верхняя губа презрительно кривится. Я захожу внутрь и вижу, как Фелисити вскакивает с дивана, судорожно прикрываясь подушкой. Не то чтобы я вообще собирался пялиться. Обычно девушки, кроме Айви, меня не привлекают. Честно говоря, это проблема, и любой мозгоправ с удовольствием бы в ней покопался.

— Какого хрена?! — ревет Картер; вены на его шее вздуваются от ярости.

— Я смотрю, то, что вас застукали, не особо поубавило ваш пыл, — сухо бросаю я, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. Я не позволяю ни единой эмоции отразиться на своем лице.

Я знаю: открытая агрессия может пугать. Но ничто не пугает так, как абсолютно холодный, каменный мужик ростом под два метра.

Ледяной король.

Всю жизнь мне твердят, что я бессердечный, угрюмый, вечно недовольный ублюдок. Я никогда никому не признавался, как сильно ненавижу эти ярлыки, потому что во мне нет ничего подобного. Да, я угрюмый, но точно не бессердечный. Мне просто приходилось защищать свои чувства, и лучший способ это сделать — не показывать ни малейшего намека на тот ураган

До этого момента мне никогда не нравилось, когда меня называли устрашающим.

Но сейчас я бы с превеликим удовольствием посмотрел, как Картер обоссытся от страха.

— Выметайся из моей квартиры! — орет он, мечась по гостиной и пытаясь прикрыть свой жалкий стручок.

— Понятия не имею, ради чего девушка стала бы рушить многолетнюю дружбу, если учесть размер этого члена, но что имеем, то имеем.

У Картера отваливается челюсть, а Фелисити ахает, выглядя искренне оскорбленной. Картер делает медленный шаг в мою сторону; что-то блестит в его взгляде и тут же гаснет.

Попался, ублюдок.

— Что ты мне сейчас сказал?

Прищурившись, делаю вид, что пристально его рассматриваю, пока он медленно сокращает расстояние между нами.

— Прежде чем ты подойдешь ближе, ответь на один короткий вопрос: ты сегодня зубы чистил? Или забыл, потому что Айви не было рядом, чтобы тебе напомнить?

Его глаза вспыхивают, а губа кривится в злобном оскале.

— Да как тебе наглости хватает...

Оторвавшись от косяка, я молниеносно вторгаюсь в его личное пространство, нависая над ним на добрых полторы головы. И я не упускаю из виду, как он вздрагивает.

— Нет, этотебенаглости хватает, ты, ничтожный кусок дерьма, — моя рука срывается вперед и стальной хваткой смыкается на его горле. Проигнорировав визг Фелисити за спиной, я понижаю голос до угрожающего шепота и впечатываю Картера в стену. — А теперь слушай сюда. Слушай очень внимательно, потому что я не повторяю дважды. Тем более всякому мусору. Ты сейчас же позвонишь арендодателю, возьмешь всю ответственность за квартиру на себя и немедленно вычеркнешь имя Айви из договора. Затем ты переведешь ей десять тысяч долларов, чтобы покрыть стоимость мебели. Ей придется все это здесь оставить, учитывая, что вы, два долбоеба, тут все осквернили.

С каждым моим словом ярость закипает в его серых глазах. Его дурацкие кудряшки падают на лоб, а на груди блестит пот — пот после того, как он трахал лучшую подругу Айви.

Никогда в жизни я никого так сильно не ненавидел.

Как он мог заполучить кого-то настолько идеального, как Айви, и так по-скотски с ней обращаться? Как он мог обладать той девушкой, от которой я так отчаянно жаждал любви и тепла, и просто бросить это ей в лицо?

— И видит бог, Картер, если ты этого не сделаешь, я отправлю те очаровательные фотографии тебя и Лиэнн твоему боссу, — моя улыбка становится поистине убийственной. — Поставлю их в известность о ваших маленьких обедах на парковке, которые вы оба так обожаете.

—Что? — визжит Фелисити.

Я не выпускаю Картера, упиваясь каждой каплей паники, затапливающей его лицо, пока Фелисити яростно топает к нам босыми ногами.

— Ты трахал Лиэнн?!

— Нет, детка...

Моя рука сжимается на его горле еще сильнее, перекрывая ему кислород и не давая закончить эту жалкую ложь.

— Ты лживый кусок дерьма!

— Меня забавляет ирония ситуации, — бормочу я, оглядываясь на нее через плечо. — Но до тебя и твоих двух извилин она явно не доходит, тупая ты идиотка.

Прежде чем я решу реально его убить и сесть в тюрьму, отпускаю Картера и быстро иду по коридору на поиски хозяйской спальни. Краем уха слушаю, как он жадно глотает воздух, пока Фелисити орет на него за измену.

Слушая их ругань, я глухо рычу и нахожу гардеробную. Хватаю первый попавшийся чемодан и начинаю без разбора кидать в него все, что принадлежит Айви. Мне нужно собрать ей вещей хотя бы на завтрашний день — позже я вызову грузчиков, чтобы они забрали все остальное, — но я не сомневаюсь, что Картер способен уничтожить ее вещи.

Даже несмотря на то, что виноват здесьон.

Что-то мне подсказывает, что он из тех людей, которые перевернут реальность с ног на голову так виртуозно, что в итоге вы оба начнете сомневаться в собственном имени.

Зайдя в ванную, я замираю: в мусорном ведре валяется куча упаковок от презервативов.

— Да вы, должно быть, издеваетесь, — сквозь зубы цежу я.

Еще быстрее сгребаю все, что похоже на женские принадлежности, и запихиваю в чемодан. Я не могу больше здесь оставаться. Я в двух секундах от того, чтобы спустить свою карьеру в унитаз из-за желания нанести им непоправимые увечья.

Выкатив чемодан в гостиную, я удостаиваю их обоих убийственным взглядом. Толкаю чемодан к входной двери, затем разворачиваюсь и, спиной чувствуя их ошарашенные взгляды, иду на кухню. Хватаю самую большую вазу, какую только могу найти, и ставлю ее под кулер холодильника. Мой взгляд цепляется за магнитики и фотографии на дверце.

Фото Айви и Фелисити. Айви и Картера. Картера и его друзей.

Целая жизнь.

Эти двое так бездумно и легкомысленно растоптали жизнь, которую они делили с Айви — ту самую жизнь, которую вместе и строили.

Как только ваза наполняется до краев, я возвращаюсь в прихожую, игнорируя их немые вопросы в глазах. С реакцией разъяренной кобры я выплескиваю ледяную воду прямо на голову Фелисити. Она слишком ошарашена, чтобы закричать; видимо, ледяной душ на время парализовал ее нервную систему.

— Это за то, что была сукой по отношению к Айви.

Затем я поворачиваюсь к Картеру. Он стоит с приоткрытым ртом, пока Фелисити отплевывается и стирает воду с лица. Я отвожу руку назад и вкладываю всю свою ненависть в удар, который обрушиваю на его лицо. Звучный хруст и брызги крови, разлетевшиеся по полу, не приносят того удовлетворения, на которое я рассчитывал, но он хватается за нос и вопит от боли.

Нависнув над ним, я цежу сквозь стиснутые зубы:

— А это за то, что ты кусок дерьма.

Ноющая боль, прострелившая мою руку, того стоила.

— Я мечтал сделать это очень давно, — тихо, утробно рассмеявшись, я с ухмылкой смотрю на него сверху вниз. — Полагаю, мечты все-таки сбываются.

Картер с трудом поднимается на ноги. Он вытирает нос тыльной стороной ладони, стряхивая кровь на паркет.

Я резко разворачиваюсь, хватаю чемодан и направляюсь к выходу; мой самоконтроль висит на волоске, отчаянно требуя продолжения банкета.

И тут я слышу его мерзкий, скрипучий голос.

— Я знал, что ты хочешь ее, с той самой секунды, как мы познакомились, Валенти. Просто оказался слишком ссыкливым, чтобы к ней подкатить, — он сухо, лающе смеется. — Наслаждайся моей сучкой, пока можешь. Потому что, как только я захочу ее вернуть, я заберу то, что принадлежит мне по праву. Только много ее не используй. Мне не нужна шлюха.

Ручка чемодана выскальзывает из моих пальцев.

Я поворачиваюсь. Очень медленно. Ярость, пылающая в моих глазах, стирает

— Что ты сейчас сказал?

Глава 4

Айви

Новое сообщение

Как же невыносимо осознавать, что тебе абсолютно не с кем поговорить

— Жалкое зрелище, — шепчу я себе под нос; новая волна слез застилает глаза, пока пустым взглядом сверлю экран с набранным текстом, который собиралась отправить... в никуда.

Я и сама не заметила, когда это произошло.

Когда позволила себе бесследно раствориться в пустоте.

Как умудрилась сделать Фелисити и Картера центром вселенной.

Как добровольно вручила власть легко меня растоптать.

Виноваты они не на сто процентов, но ненавидеть их чертовски легко. Легко закрыть глаза на то, как несколько месяцев назад, когда воспоминания по крупицам начали возвращаться, я отгородилась от мира. Отказалась от любимых занятий, от близких людей... от самой жизни.

От меня прежней осталась лишь оболочка.

Абсолютно пустаяоболочка.

Сморгнув пелену слез, я поднимаю голову как раз в тот момент, когда створки лифта плавно разъезжаются в стороны. Из кабины выходит Маттео, волоча чемодан, готовый вот-вот лопнуть, но ахаю я совершенно по другой причине.

Пулей выскочив из салона, я кидаюсь к нему.

— Господи боже мой, ты их убил?! — едва не срываюсь на визг, приходя в ужас от крови, густо заляпавшей его руки и грудь.

Твердая, но бережная ладонь Маттео ложится мне на плечо, разворачивая к машине.

— Я не сделал ничего, чего бы они не заслужили.

Он отпускает меня, открывает багажник и забрасывает туда чемодан, но я не могу оторвать взгляд от ладони. И отмахнуться от расспросов так просто не выйдет.

Если внезапная хватка и застает Маттео врасплох, вслух он этого не произносит.

Притянув руку поближе, я придирчиво ее осматриваю.

— Дико повезло, что сейчас не сезон. Господи, Маттео, ты в порядке? Кости целы? Отек расползается прямо на глазах.

Он пытается вырвать ладонь из моего захвата, но я держу намертво.

— С рукой все нормально. Садись в машину, — хрипло бросает он.

— Нет.

Маттео иронично выгибает бровь.

— Не время для упрямства.

— Видимо, давно пора обзавестись внутренним стержнем, раз люди продолжают нагло вытирать об меня ноги! — лишь сорвав голос, я понимаю, что перешла на крик; грудь судорожно вздымается от нехватки кислорода.

Суровая складка, залегшая между его бровями, не в новинку — в спокойном состоянии Маттео вечно выглядит хмурым, — но что-то неуловимо изменилось. В его глазах читается вопрос, и я готова поклясться: испытующий взгляд проникает в самые сокровенные глубины моей души.

Кровоточащей, изнывающей от боли, измученной и безжизненной души.

Его голос звучит настолько мягко, настолько бережно, что я непроизвольно пячусь.

— Пожалуйста, сядь в машину.

Проигнорировав просьбу, я упрямо вздергиваю подбородок.

— Ты хоть оставил его в живых?

— Да, — взгляд неотрывно прикован к моему лицу, и в тоне проскальзывает отчаянная мольба. — Сядь в машину, Птичка.

Развернувшись, я без лишних пререканий забираюсь на пассажирское сиденье. Узнав, что они остались живы, я всем сердцем жажду убраться из этого чертового ада как можно дальше.

Маттео не теряет ни секунды: запрыгивает за руль и поворачивает ключ зажигания. Он сдает назад ровно в тот момент, когда створки лифта вновь разъезжаются и наружу выбегает промокшая до нитки Фелисити.

Губы сами собой растягиваются в кривой усмешке, когда я перевожу взгляд на водителя.

— Фелисити, кажется, слегка промокла.

Маттео хмыкает, и раздражение бесследно испаряется по мере того, как мы выезжаем с парковки. Успеваем как раз вовремя — мгновением позже гараж оглашает визг гиены. Кончик языка быстро скользит по нижней губе, а затем он невинно пожимает плечами.

— Показалось, что ее мучила жажда.

Смешок рвется из груди, но застревает на полпути, наткнувшись на тяжелый ком эмоций в горле. Тяжесть пережитых часов, внутреннее смятение и адреналин, бурливший в крови во время расправы над их машинами, — все отпускает в ту самую секунду, когда автомобиль Маттео выезжает на улицы Денвера.

Откат наступает мгновенно.

Кажется, будто я иду ко дну океана с привязанными к ногам гирями. Меня неумолимо тянет на глубину, и как бы отчаянно ни пыталась высвободиться из тяжелых оков, я продолжаю тонуть.

И, боюсь, сил бороться за путь к поверхности не осталось.

Поездка до квартиры Маттео и Калеба прошла в такой звенящей тишине, что звук упавшей булавки показался бы громом.

Немота объяснялась жестким адреналиновым спадом: он накрыл с такой силой, что глаза слипались сами собой. Маттео же, напротив, всю дорогу вжимал пальцы в руль до побеления костяшек; казалось, с трудом сдерживается, чтобы не развернуть машину и не устроить второй раунд.

Я даже не пыталась выведывать, что именно стряслось в моей бывшей квартире. Как ни допытывайся, он все равно промолчит. Маттео всегда предпочитал решать проблемы без лишних слов. Как-то раз, лет в четырнадцать, я случайно смахнула со столешницы любимую кружку, разбив вдребезги. В ту пору она служила своеобразной эмоциональной опорой, хотя, оглядываясь назад, признаю: слез из-за какой-то чашки пролилось чересчур много.

Тем не менее, открыв шкафчик на следующее утро, я обнаружила пропажу на полке — аккуратно склеенную. Никто так и не признался в содеянном, но я заметила, каким взглядом провожал меня Маттео: словно упивался улыбкой, озарившей мое лицо.

Но речь не о разбитой посуде. На кону моя жизнь, и Маттео не под силу исправить то, что вдребезги раскололо сердце.

По крайней мере, застать парня в постели с лучшей подругой — идеальное прикрытие для истинных причин глубокой депрессии. Теперь, когда появилась железная отговорка, окружающие перестанут лезть с расспросами.

Отперев входную дверь, Маттео пропускает меня вперед, а сам заходит следом с чемоданом — тем самым, который я порывалась забрать, но тут же получила по рукам. Реакция у него как у чертовой кошки.

Я замираю на пороге объединенной с гостиной кухни и перевожу взгляд направо, на ведущую к спальням лестницу, а затем налево, где по коридору можно выйти к ванной и прачечной.

Маттео молча проходит мимо, поднимая багаж наверх, в гостевую комнату между собственной спальней и спальней Калеба. Я иду следом, и губы невольно подрагивают; на них норовит расцвести улыбка — первая за целую... вечность. Маттео совершенно не осознает собственных габаритов: широченные плечи полностью перекрывают дверной проем гостевой спальни, а голову приходится слегка наклонять влево, чтобы не приложиться макушкой о косяк. Закатив чемодан внутрь, он возвращается в коридор, распахивает встроенный шкаф у меня за спиной и достает одеяла с подушками.

Надо бы подойти

И все же не могу пошевелиться.

Меня словно парализовало.

Завязла по жизни, в собственных эмоциях, в мыслях.

Понятия не имею, куда себя деть.

Накатывает острая потребность оказаться дома — щемящая тоска душит так, что начинает жечь горло, а глаза щиплет от подступающих слез. От этого чувства становится не по себе, ведь дома-то нет. Его просто не существует.

Бывшая квартира на эту роль не годится.

Родительский дом — тем более.

И уж никак не эта квартира.

Некуда сбежать от реальности — у меня нет дома.

Внезапно передо мной вырастает Маттео. Я поднимаю взгляд: из-за слез силуэт снова расплывается, но могу поспорить, что он хмурится.

— Тебе что-то нужно, Птичка?

Худший вопрос из всех возможных.

Знаете состояние, когда балансируешь на грани истерики, удерживая слезы на одном лишь голом упрямстве? И достаточно одной упавшей костяшки домино — одного безобидного «Ты в порядке?», — чтобы окончательно сорваться в пропасть.

Нижняя губа предательски дрожит, а грудь судорожно вздымается от резкого вдоха.

— Я хочу домой, — шепчу я, едва не давясь следующими словами. — Но у меня его нет.

— Ох, Айви.

Нежность в голосе Маттео добивает окончательно.

Колени подкашиваются, плечи сотрясаются от всепоглощающего горя. Горя по безвозвратно ушедшему детству, которое я все еще оплакиваю, по лучшей подруге, которой, как оказалось, не было, по абсолютно дерьмовому бывшему и по той самой квартире, куда так отчаянно пыталась вдохнуть любовь.

Я тоскую по прежней жизни, ведь от нее не осталось ровным счетом ничего, к чему можно было бы вернуться.

Маттео подхватывает меня на лету; грубые, мозолистые ладони бережно сжимают предплечья. По-хорошему, следовало бы сгореть от унижения за то, что он видит меня на самом дне, в такой момент, когда не способна выкарабкаться из ямы, в которую меня столкнули, но на стыд попросту нет сил.

Во мне совершенно ничего не осталось.

И до одури страшно, что с этой болью не справиться.

Не обращая внимания на надрывные, уродливые рыдания и жуткие хрипы, Маттео берет меня на руки и опускает на кровать. Укрывает одеялом, рука замирает над моим телом в нерешительности — но тут скручивает очередной судорожный всхлип, и он наконец опускает ладонь, ласково поглаживая меня по волосам.

Первое прикосновение за долгие месяцы, от которого я не шарахнулась.

— Я здесь, Птичка. Я рядом, — хрипло шепчет он.

А я — нет.

И не представляю, как объяснить, что потеряла себя много месяцев назад, что происходящее — нечто куда большее, чем просто боль от вскрывшейся измены.

Айви Эллингтон умерла одиннадцать месяцев назад, а воскресить ее так и не удалось.

Картер с Фелисити лишь забили последний гвоздь в крышку гроба.

Я пытаюсь прогнать остатки сна, но, боюсь, проплакала так долго, что глаза окончательно заплыли.Такое вообще возможно? Медленно садясь на постели, я продолжаю тереть их, пока наконец не удается разлепить свинцовые веки.

Требуется целая вечность, чтобы осознать...

1. Я не у себя дома — от внезапного напоминания об отсутствии собственного угла желудок ухает вниз

2. Я уснула в слезах

3. Я больше не лежу на кровати, где провалилась в сон, а нахожусь на диване в гостиной

Повернув голову, я замечаю на журнальном столике оставленный Маттео стакан воды и мысленно благодарю его: после криков горло невыносимо саднит. Скольжу взглядом по темной квартире, где единственным источником света служит экран телевизора, негромко бормочущего на фоне. Пытаюсь понять, что именно заставило меня проснуться, как вдруг улавливаю причину — сверху доносится приглушенное жужжание дрели.

Поднявшись по лестнице, я сворачиваю за угол и тут же замираю как вкопанная. Сначала кажется, будто все это снится или глаза меня обманывают. Несколько раз моргаю, чтобы исключить последнее, но картина перед глазами остается прежней.

Маттео резко поворачивает голову в мою сторону и выпрямляется, а пресловутая внутренняя стена мгновенно вырастает на прежнем месте.

— Прости, не хотел тебя будить.

Пропустив извинения мимо ушей, я обвожу жестом комнату, в которой изначально уснула. Видимо, в какой-то момент он перенес меня вниз.

— Что все это значит?

Маттео откладывает дрель и прячет руки в карманы.

— Подумал, так тебе будет уютнее. Сама понимаешь, понадобится время, чтобы встать на ноги и подыскать жилье.

Требуется мгновение, чтобы его слова по-настоящему дошли до сознания, чтобы изменения в обстановке обрели смысл, а когда это наконец происходит, скрыть изумление в голосе не удается.

— Ты переделал гостевую ради меня?

Маттео не отрывает от меня взгляда, коротко кивая в ответ.

Я теряю дар речи от потрясения. Страшно даже смотреть на часы, страшно узнавать, как долго проспала, ведь за ничтожный срок Маттео успел наполнить комнату тем, что мне так дорого, собрав самое любимое в одном месте.

Ему невдомек, что и сам принадлежит к их числу.

Оторвать взгляд стоит колоссальных усилий, но к подобным битвам мне не привыкать: вечно плыву против течения. Пытаюсь последовать примеру Маттео и запереть эмоции на замок, но не выходит. Он принес ко мне океан.

Постель застелена роскошным одеялом с бело-голубым узором. На прикроватных тумбочках расставлены ракушки, стены увешаны картинами с плывущими китами и дельфинами, а дрель, от шума которой я проснулась, понадобилась, чтобы повесить телевизор.

Валенти специально поехал и купил телевизор.

— Я... я не знаю, что сказать, — запинаюсь я.

— Ничего не нужно говорить. Сущие пустяки.

Я резко поднимаю голову, широко распахнув наверняка покрасневшие от слез глаза.

— Никакие не пустяки.

Позволив себе по-настоящему, во всех деталях рассмотреть его впервые за... годы, я изо всех сил стараюсь устоять, чтобы меня не смыло волной нахлынувших чувств.

Отец Маттео — колумбиец, мать — венесуэлка; генетический коктейль наградил его коротко стриженными густыми черными кудрями, внушительным ростом под метр девяносто пять, широкими мускулистыми плечами и потрясающей, словно светящейся изнутри смуглой кожей. Сейчас она поблескивает от пота, и на фоне глубокого оттенка изумрудные глаза кажутся еще ярче. Он невозмутим, всегда до одури невозмутим, но в общении сквозь броню порой пробивался едва уловимый проблеск эмоций.

Ни с кем другим я не видела ничего подобного. Поскольку Маттео практически вырос у нас в доме, я наблюдала за ним постоянно, и искра загоралась исключительно для меня.

Из-за этого в голову лезли мысли, которым там совершенно не место. Именно поэтому много лет назад сердце оказалось разбито вдребезги.

И все же, жизнь меня явно ничему не научила: искра вспыхивает вновь, вытворяя с внутренностями такое, на

Я и забыла, как сильно люблю разгадывать его взгляд.

Это затягивает.Он затягивает.

Сглотнув тугой ком в горле, я делаю шаг вперед, порываясь его обнять, но нерешительность заставляет прирасти к месту. Должно быть, все написано на лице: в следующее мгновение Маттео хмурится, пальцы по бокам нервно дергаются; наконец, он качает головой и снова опускается на пятки.

— Надеюсь, будет достаточно уютно.

— Более чем. Спасибо, — шепчу я в ответ, удивляясь, как еще не расплакалась по новой; впрочем, возможно, слезы попросту иссякли.

Разве такое вообще возможно?

Маттео пожимает плечами, будто не совершил самый трогательный поступок в моей жизни. Впрочем, пора бы привыкнуть к широким жестам с последующим напускным равнодушием. В конце концов, в юности он был готов достать для меня с неба луну, а потом отвернуться и бросить, что это сущие пустяки.

Потянувшись вперед, Маттео берет пульт и заходит в стриминговые сервисы.

— Подумал, тебе захочется посмотреть фильмы про апокалипсис.

Улыбка рвется наружу.

— Не захотел подвергать себя такой пытке в гостиной?

— Да нет, я не против. Просто решил, что тебе нужна тихая гавань.

Горло вновь перехватывает от нахлынувших чувств.

— Ванная у нас одна на двоих, так что я освободил пару ящиков. Можешь, конечно, пользоваться ванной Калеба, если хочется больше личного пространства, но честно предупреждаю, он...

— Тот еще неряха, в курсе. Ничего страшного, я не против общей ванной, — я прищуриваюсь. — При условии, что ты будешь опускать стульчак.

Маттео шутливо отдает честь.

— Так точно, мэм, — опустив руку, он косится на меня краем глаза. — Есть хочешь?

— Не особо.

— Даже кислых червячков?

Спина мгновенно выпрямляется.

— Ты купил кислых червячков?

Поднявшись, Маттео бросает пульт на кровать и направляется к выходу из комнаты; голос сочится сарказмом.

— Купил, но ты же не голодна, так что можешь не переживать о...

Я толкаю его в плечо.

— Сам знаешь, для кислых червячков всегда найдется место! Колись, Валенти, где они?

Он неспешно спускается по лестнице, и уголок губ едва заметно подергивается.

Засранец явно наслаждается моментом.

Оказавшись на кухне, Маттео открывает шкафчик, а затем бросает пачку прямо через кухонный остров. Я ловко перехватываю ее на лету, и, вскрывая упаковку с мармеладом, на щеках наконец-то расплывается широкая улыбка.

— Ты настоящая маньячка.

— А ты — мой самый любимый человек на свете, — закидывая в рот кислого червячка, я едва ли не стону от удовольствия. Улыбаться до странного непривычно, да и мышцы лица после всего случившегося словно забыли, как это делается, но такова власть Маттео.

Открыв глаза и потянувшись в пачку за добавкой, я обнаруживаю Маттео, прислонившегося к кухонному острову: руки скрещены на груди, под кожей перекатываются литые мышцы.

Оценивающего взгляда он совершенно не скрывает.

— Давненько не виделись, Птичка.

Жевание прекращается.Я знала, что разговора не избежать.Тяжело вздохнув, выдвигаю один из трех барных стульев и сажусь, морально готовясь к допросу. Решив позаимствовать его тактику, напускаю на себя безразличный вид и пожимаю плечами, словно мне абсолютно плевать, словно от лжи не жжет язык.

— Дел было по горло.

Его бровь иронично ползет вверх.

— Я не Калеб. Мне-то можешь не врать.

— И что ты хочешь услышать?

— Для начала — правду.

— Какую еще правду?

— О том, почему ты бегаешь от собственной семьи, — он склоняет голову, и повисшая пауза наливается такой тяжестью, что стоит неимоверных усилий сглотнуть. — И, как следствие, от меня.

— Я не бегала, но куда ты, туда и...

— Калеб, — заканчивает он.

Я фыркаю.

— Удивляюсь, как вас до сих пор не прозвали сиамскими близнецами.

Маттео отталкивается от края, опускается напротив и опирается предплечьями о столешницу, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Очень смешно.

— Ага, прям живот надорвал от хохота.

Его губа едва заметно дергается.

Я указываю на Маттео пальцем и расплываюсь в улыбке.

— Ого, почти получилось! Осталось выдать еще тысячу и одну шутку.

— Я умею улыбаться, — проигнорировав мой скептический взгляд, он продолжает: — Так или иначе, я подумал, вдруг тебе захочется выговориться кому-то не из родни. Сама знаешь, я — могила.

С этим не поспоришь. За прошедшие годы Маттео сохранил в тайне великое множество моих секретов. Столько, что и не сосчитать.

Но в последний раз, когда кому-то открылась, эти двое меня уничтожили.

— Не принимай на свой счет, но как-то тяжеловато доверять людям.

— Справедливо, но мне-то верить можно.

— Туше, — бормочу я, отправляя в рот очередного мармеладного червяка. Однако зрительный контакт не прерывается, а губы остаются плотно сжатыми.

Он слегка отстраняется.

— Правда ничего не расскажешь?

Я качаю головой.

— Это... — Маттео осекается на полуслове. Выпрямляется, испытующе меня разглядывая. — Обычно достаточно задать один-единственный вопрос, и тебя уже не остановить. Кажется, сегодня я произнес больше, чем ты, а это... — он делает паузу и озадаченно моргает. — Ты заболела?

От искреннего беспокойства желудок сводит.

— Не заболела, просто теперь я в курсе, в какойоктавезвучит мой голос, — чеканю в ответ, безуспешно пытаясь скрыть прорвавшуюся горечь.

— В октаве?

— О да, оказывается, он у меня вечно на октаву выше нужного! — картинно ахаю я. — А еще, оказывается, болтаю исключительно ради того, чтобы себя послушать!

Глаза Маттео опасно темнеют, и он глухо рычит:

— Я его убью.

Я отмахиваюсь.

— Судя по крови и разбитой руке, ты был к этому близок. Честное слово, Маттео, все нормально. Я ведь и сама знаю, что слишком много говорю...

— Ты говоришьнедостаточно. Поэтому я и выпрашиваю каждое слово по крупицам. А кусок дерьма заставил тебя замолчать лишь потому, что обожает слушать собственный голос.

Волна глубокой усталости накатывает настолько внезапно, что руки бессильно падают на столешницу, и мармеладный червяк выскальзывает из пальцев. Аппетит пропал даже к любимым сладостям. Сворачивая край упаковки, я не поднимаю глаз и тихо произношу:

— Спасибо за червячков. Но что-то я устала. Пойду вздремну.

— Птичка, — упавшим голосом шепчет Маттео, явно уязвленный внезапным бегством.

Я поднимаю руку.

— Все в порядке.

Соскользнув с барного стула, я спешу уйти из кухни — отчаянно пытаясь сбежать от единственного человека, который видит меня насквозь и обладает властью заставить посмотреть в глаза тому, от чего так долго пряталась.

Ведь судя по резко навалившейся изможденности и абсолютной пустоте в голове и теле, я бесконечно далека от того, чтобы дать отпор демону, что преследует меня по пятам.

Глава 5

Маттео

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Ирвинг: Эллингтон в Греции???

Ирвинг: Какого хрена меня не позвали

Эллингтон: В последний раз,

Льюис: Поза «ложечки» имеет потрясающую пользу для здоровья

Ирвинг: Ага, снижает уровень стресса!

Эллингтон: Ты был с голой задницей!

Джонсон: И готов поспорить, тебе это понравилось

Джонсон: Навеяло воспоминания о вашем тройничке

Эллингтон: Завались, старый хер. У меня хотя бы был тройничок

Джонсон: Я король тройничков

Ирвинг: Ага — ты, твоя левая рука и жалкая правая

О'Коннор: Я что, жил в танке???

О'Коннор: Когда это у тебя был тройничок с Ирвингом?

Джонсон: У кого-нибудь есть видео для шантажа?

Ирвинг: Не ври, тебе просто нужен материал, чтобы передернуть

Кроуфорд: Что за херня вообще происходит, парни?

Кроуфорд: Это уже новый уровень

Кроуфорд: Девушки это читают

Джонсон: Вот почему это должен был быть чисто мужской чат

Ирвинг: Не-а, это слишком смешно, чтобы лишать их такого удовольствия

Эшфорд: Впервые в жизни я согласен с Ирвингом

Рухнув на кровать, я нажимаю «ответить», прекрасно понимая, что он не отстанет, пока я не возьму трубку.

— Как она? — спрашивает Калеб вместо приветствия.

Мои губы сжимаются в тонкую линию; я смотрю на дверь своей спальни, зная, что она всего лишь по ту сторону коридора, но кажется, будто нас разделяют сотни миль.

— Не лучшим образом.

Его вздох такой глубокий и бесконечный, что я начинаю опасаться, как бы он там не сдулся, как воздушный шарик.

— Картер знатно по ней проехался. Когда ты в последний раз ее видел?

Мне даже не нужно находиться рядом со своим лучшим другом, чтобы знать: он сейчас в разочаровании зарывается пальцами в свои светлые волосы — такого же оттенка, как у Айви. Как только мы закончим разговор, он наверняка найдет какую-нибудь вечеринку, чтобы напиться и отключить мозг.

— Месяца два-три назад, — он делает паузу. — И то не по ее инициативе. Я заявился к ней на работу.

— Бьюсь об заклад, это прошло на ура.

— На самом деле, она даже не откусила мне голову.

Я лежу неподвижно ровно две секунды, а потом вскакиваю — мне просто необходимо ходить туда-сюда. Для обычной квартиры, комнаты здесь астрономически огромные, что, впрочем, отражается и на ценнике. Не то чтобы деньги были проблемой для Калеба или для меня, но масштаб все равно поражает.

Впрочем, этот вид стоит каждого цента. Каждый вечер через панорамные окна от пола до потолка мы можем наблюдать сияющий горизонт центра Денвера.

— Это на нее не похоже, — говорю я после того, как на линии повисает долгое молчание.

Обычно Айви остра на язычок, дерзка и полна колкостей, жалящих, как змея.

— Да, не похоже, — тихо отзывается он.

Сейчас вообще ничто не кажется похожим на нее, но я не озвучиваю это вслух. Какая-то часть меня чувствовала бы себя предателем, поделись я этим с Калебом.

Картер изменил ее, сделал униженной, блеклой копией себя самой. Словно он вошел в ее дом и просто выключил весь свет.

Раньше, на кухне, стоило мне отстраниться, как она тут же сжалась. Опустила глаза, голос стал тихим, даже плечи ссутулила. В тот момент Айви пыталась стать невидимой, настолько маленькой, насколько это вообще возможно — а ведь раньше она была живой, громкой и заполняющей собой все пространство.

Она входила в комнату и начиналасиять.

Ее энергия была заразительной, чем-то таким, от чего невозможно оторвать взгляд, даже если попытаешься.

Он отнял это у нее.

Украл.

Знай Калеб всю глубину того, насколько сломлена Айви, он бы в ту же секунду сел на обратный рейс. И как бы сильно мне ни хотелось ей помочь, этот путь она должна пройти сама. Ей нужно вернуть себя, потому что та девушка, что сейчас сидит в той комнате — это точно не Айви.

Словно наши мысли настроены на одну частоту, он выпаливает:

— Я возвращаюсь.

— Не думаю, что это то, что ей сейчас нужно.

Он фыркает.

— Это моя сестра. Будто ты лучше меня знаешь, что ей нужно.

Я резко останавливаюсь и поворачиваю голову к двери спальни, словно пытаясь пронзить взглядом дерево и увидеть кровать, на которой она лежит.

— Обещаю, я буду рядом, если понадоблюсь, и присмотрю за ней. Но никому не станет легче, если ты примчишься и начнешь душить ее гиперопекой.

— О, как мудро с твоей стороны.

Сарказм, сквозящий в его голосе, не остается незамеченным.

— Да ладно тебе, подумай сам. Картер явно ее контролировал. Люди не перестают общаться с семьей в одночасье, если ничего не случилось. Почему бы тебе просто не дать ей пару дней прийти в себя? И если ей действительно не станет лучше, я сообщу тебе, и ты вернешься.

Он молчит. Шум толпы, объявления о посадке и помехи в телефоне заполняют тишину. Наверняка он набрал меня в ту же секунду, как шасси самолета коснулись взлетно-посадочной полосы. Айви для Калеба — это все. Он всегда оберегал ее, хотя, как по мне, порой его опека переходила границы. Именно поэтому я настаиваю на том, чтобы он не возвращался.

Или настоящая причина в другом? шепчет внутренний голос.

Отмахнувшись от этой мысли так же, как я делаю с любой другой, выходящей за рамки дружбы с Айви, я прочищаю горло, и этот звук выводит Калеба из ступора.

— Обещаешь сказать, если я ей понадоблюсь?

— Абсолютно, положа руку на сердце.

В трубке раздается его тяжелый вздох.

— Ладно, но как только она скажет, что я ей нужен — я прилечу.

— Меньшего я и не ждал. Именно поэтому она не просила тебя вернуться.

Он издает короткий смешок.

— Окей, возможно, я бываю немного...

— Удушающим? — сухо подсказываю я.

— Я собирался сказать «защищающим», придурок, но да, как скажешь.

Я не сдерживаю фырканья.

— Черт, кажется, какая-то цыпочка меня узнала. Мне пора. Держи меня в курсе и скажи Ви, чтобы позвонила, как только проснется!

— Обязательно. Удачи с фанаткой.

Завершив звонок, бросаю телефон на кровать и падаю рядом. Закидываю руку за голову, но тут же морщусь. Опухоль на руке спала после того, как я приложил лед, но из-за синяков она выглядит просто ужасно жутко.

В одном Айви была права: мне повезло, что сейчас межсезонье. Увидь Тренер мою руку в таком состоянии — у него бы крышу сорвало. Как сказал бы Эшфорд: в нем бы проснулсябыки пошел на таран.

Айви никогда не должна узнать о том, что Картер наговорил сегодня.Никогда. И я искренне надеюсь, что у Фелисити хватит совести держать язык за зубами, хотя что-то мне подсказывает, что

Они с Айви были неразлучны со времен колледжа. Поверить не могу, что она пала так низко, предав ее. Впрочем, это меня не сильно удивляет. Фелисити слишком много раз пыталась ко мне подкатить за спиной у Калеба и Айви.

Наверное, мне вообще не стоит удивляться.

Беру с тумбочки ноутбук и открываю поисковик. Сам не знаю, зачем я это ищу, но я не хочу действовать вслепую и сделать только хуже.

— Боже правый, поехали, — бормочу я себе под нос и нажимаю «Поиск». От выпавших результатов брови ползут вверх.

Поиск

Вопрос: Как помочь лучшей подруге пережить расставание

Мои глаза бегают по экрану, пытаясь осознать хотя бы половину того бреда, что я читаю. Накрасить ей ногти на ногах? Сделать маски для лица? Купить новые туфли? Как все это должно помочь ей пережить предательство лучшей подруги и бывшего парня?

Зарычав от разочарования, я захлопываю крышку ноутбука.

Единственная здравая мысль, кочующая из статьи в статью: Айви нужно вернуть уверенность в себе. Вернуть свою искру. Но смогу ли я помочь ей с этим, или это ее личная битва?

Мне никогда не приходилось «возвращать искру». Не уверен, что она у меня вообще когда-то была. Многие говорят, что надо мной вечно висит грозовая туча. Впрочем, если бы вы выросли с такими родителями — или, точнее, с их полным отсутствием, — у вас бы тоже такая висела.

Оба моих родителя — хирурги, и притом чертовски хорошие. Поймите меня правильно, я горжусь их достижениями. Теперь, когда я вырос, я могу посмотреть на все, чего они добились, и признать: это стоило им колоссальных усилий.

Но как их ребенок, я ненавижу ту атмосферу, которую они создали для меня.

Они сделали наш дом таким же стерильным, как их операционные: холодным, лишенным эмоций и почти безжизненным. Именно поэтому я проводил так много времени у Эллингтонов, спал на кровати, которую купили родители Калеба и поставили в его комнате. У меня даже был свой собственный комод. Если кто и заслуживает родительских прав за мое воспитание — так это Эллингтоны.

Вот почему мы с К так близки: он мне больше брат, чем друг. А вот Айви... Я никогда не мог воспринимать ее как сестру, хотя и познакомился с ней, когда мне было семь, и мы постоянно были вместе.

Именно тогда моим родителям предложили работу в ультрасовременной больнице в Денвере, Колорадо, и они ухватились за эту возможность. Мы собрали вещи, покинули наш дом в Банффе в Канаде, и переехали в спальный район Денвера.

После этого на протяжении почти десяти лет родители летали обратно в Банфф дважды в год. То, как редко они брали отпуск, до сих пор приводит меня в ступор. Но я стараюсь не думать об этом, иначе реальность этих воспоминаний становится слишком ясной.

Мои родители не хотели ребенка.

Они не хотелименя.

Это читалось в каждом их взгляде, в каждом жесте.

Мне было девять, когда я впервые отправился в поход в Банффе.

Они отпустили девятилетнего ребенка гулять по тропе, кишащей медведями.

Они отчаянно пытались сделать меня самостоятельным с самого раннего возраста, просто потому что не хотели меня воспитывать. Если я не был у Эллингтонов, я сидел дома один: готовил себе ужин, делал уроки и проводил вечера в темноте, где единственным источником света был телевизор. Ждал, когда родители закончат очередную операцию, и задавался вопросом, почему мать не сделала аборт.

Да, возможно, иногда я кажусь холодным или замкнутым, но я не родился таким.

Родители, лишенные любви, растят детей, лишенных любви. И если бы не Эллингтоны, в моей жизни не было бы ни единой капли тепла. Я обязан им всем, потому что понимаю: я мог бы вырасти совершенно другим человеком.

Пронзительный вопль разрезает тишину квартиры.

Ужас ледяным якорем падает на дно моего желудка.

В мгновение ока я вскакиваю с кровати, распахиваю дверь спальни и вылетаю в коридор. Врываюсь в комнату Айви, тяжело дыша; мой взгляд лихорадочно мечется по комнате в поисках злоумышленника, но там... никого.

Простыни Айви перекручены между ног, сама она свернулась в тугой комок. Ее брови резко сдвигаются к переносице — это мое единственное предупреждение перед тем, как она издает еще один истошный крик.

У нее до сих пор кошмары?

Как по щелчку, срабатывает мышечная память. Я мягко сажусь на край кровати и кладу ладонь ей на спину, будучи готовым к тому, что от моего прикосновения ее тело напряжется еще сильнее. Ее дыхание учащается, губы приоткрываются для очередного крика, но я быстро ее опережаю.

— Птичка, — успокаивающе произношу я, поглаживая ее по спине. — Это просто сон, ты в безопасности. Я здесь, Птичка.

В ту же секунду, как мой голос доносится до нее, ее тело обмякает, а напряжение уходит, словно воздух из сдувшегося шарика. Но она не открывает глаз; она никогда их не открывает. Разбудить ее во время этих кошмаров невозможно. В детстве ее мама перепробовала все, но единственное, что ее успокаивало — это... я.

Я и понятия не имел, что кошмары до сих пор ее мучают. И что они настолько сильные.

Калеб спит как убитый, а учитывая, как яростно он защищает Айви, Серена тогда предложила не рассказывать ему о ночных кошмарах. Она решила, что он может отреагировать не лучшим образом, осознав, что только я способен ее успокоить.

И это было правильным решением. Я это знаю. Серена тоже.

Но Айви не знает. Она понятия не имеет, что с тех пор, как ей исполнилось пять лет, именно я вытаскивал ее из этих кошмаров.

Интересно, как с этим справлялся Картер?

Айви глубоко вздыхает; морщинка между бровями разглаживается, пока я продолжаю медленно, успокаивающе поглаживать ее по спине.

Глядя на девушку, которая заставляла мое сердце биться быстрее с той самой секунды, как я впервые увидел ее маленькой девочкой — когда еще даже не понимал, что значит, когда сердце замирает в присутствии девчонки, — я осознаю: я не смогу остаться в стороне. Сделать шаг назад будет невозможно. Меня всегда будет к ней тянуть.

Мое сердце росло вместе с Айви: от невинной детской влюбленности к одержимости, затем к подростковому вожделению. А сейчас я не могу не признать, что это превратилось во что-то совершенно иное, всепоглощающее. Даже после стольких месяцев в разлуке, стоит нам только оказаться в одной комнате — и это невозможно отрицать. Это притяжение... это напряжение.

Его не проигнорировать. Я просто отказываю себе в

Ее светлые волосы рассыпаны по подушке; аромат ее лавандового шампуня заполняет мои легкие. Только когда она вот так спит, я позволяю своим мыслям пересечь ту черту, которую сам же провел на песке еще в старшей школе. В ту самую ночь, когда мы оба были пьяны, полны смелости и ослеплены этим магнетическим притяжением, тянущим нас друг к другу.

Я закрываю глаза, прекрасно понимая, что Айви — хочет она того или нет — скоро выебет мне все мозги. А та граница, которую я так отчаянно и глупо выстраивал годами, пройдет самую жесткую проверку на прочность.

Мне удавалось держать хоть какую-то дистанцию только потому, что наши пути разошлись. Я получал свою дозу Айви Эллингтон через соцсети и рассказы Калеба. Как наркоман, собирал любые крохи, какие только мог достать.

Но теперь все иначе.

Она будет жить здесь, спать в кровати по ту сторону коридора. Ее запах пропитает мою душевую, ее голос будет встречать меня каждый день. Одно ее присутствие будет сводить меня с ума и дразнить будущим, о котором я никогда не позволял себе фантазировать, потому что оно невозможно.

Как я смогу помочь Айви найти себя, если в процессе рискую потерять себя самого?

Потому что теперь, когда она здесь, когда я вижу, как сильно ей нужна помощь, когда она на расстоянии вытянутой руки — как я смогу скрыть от нее то, что я любил, люблю и всегда буду безумно в нее влюблен?

Даже зная, что рискую разбить себе сердце; даже зная, что могу вылечить ее после одного мудака лишь для того, чтобы увидеть, как она уходит к другому — я не могу отступить. Я никогда не мог сказать «нет» Айви.

Только не этой девушке с добрыми голубыми глазами и душой, которая кажется потерянной половиной моей собственной.

Глава 6

Айви, 6 лет

Он придет за мной. Я точно знаю.

Монстр всегда приходит.

Монстра ничто не остановит.

Я пыталась поговорить с Люси. До жути боялась рассказать про монстра, но она ответила, что бояться темноты — нормально. Ей тоже бывает страшно.

Я обомлела. Неужели монстр навещает и ее? А я-то думала, что такая одна.

Он ведь говорил, что я особенная.

Говорил, что любит меня.

Наверное, Люси тоже особенная.

Она сказала, что, когда страшно, крепко обнимает плюшевого мишку и закрывает глаза. Говорит, монстру ни за что до нее не добраться, пока держится за игрушку.

Вот и я пробую.

Прижимая коричневого мишку к груди, я крепко зажмуриваюсь и бормочу:

— Ему меня не достать, пока держусь за мишку.

Прижавшись спиной к стене — ни в коем случае не к двери, — я повторяю одно и то же снова и снова, шепчу совсем тихо, чтобы монстр не пришел и не наказал меня.

— Монстр не может меня тронуть.

Я держу мишку. Мишка меня защитит.

Сердце уходит в пятки, отбивая тревожный ритм: тук-тук, тук-тук, тук-тук.

В последнее время совсем не могу уснуть. Постоянно дрожу от страха перед монстром, но стоит обнять мишку и зашептать заветные слова, как веки тяжелеют. Настолько сильно, что едва могу держать глаза открытыми.

Впрочем, теперь можно не тревожиться. Больше не нужно лежать без сна и следить за дверью: отныне мишка будет охранять мой покой.

Монстр больше не напугает. Ведь у меня есть мишка.

Маттео, 8 лет

Крадучись по коридору, я зажимаю рот рукой, боясь слишком громким дыханием разбудить мистера и миссис Эллингтон — как обычно бывает с родителями. Стоит только потревожить сон мамы с папой, они поднимают такой крик, что я каждый раз писаюсь от страха.

Твердят, будто очень важные люди, на работе спасают чужие жизни, и им жизненно необходим крепкий сон, чтобы на следующий день не наделать ошибок.

Я прекрасно это понимаю. И никогда не бужу их нарочно. Просто по ночам иногда до ужаса хочется пить.

Вот уже и лестница, кухня совсем рядом — останется только налить стакан воды, — но у двери Айви я замираю. Из комнаты доносятся тихие всхлипы.

Почему Айви расстроена?

Внутри все сжимается — как и всегда при мысли о том, что Айви обидели или сделали больно. Не хочу, чтобы она грустила. Ненавижу даже думать о ее слезах.

Срабатывает инстинкт: тело действует быстрее, чем разум успевает его притормозить.

Крепко сжав дверную ручку, я поворачиваю ее, но в тот же миг в комнате раздается испуганный вздох, и плач становится только громче.

О нет, неужели я ее напугал?

— Птичка, это всего лишь я.

— В-валенти?

Юркнув внутрь, я плотно прикрываю дверь, пока Маркус или Серена не застукали. Они знают, что иногда я успокаиваю Айви после ночных кошмаров, но терпеть не могут, когда мы остаемся в спальне наедине. Понятия не имею почему.

— Я здесь, — отзываюсь я шепотом. — Приснился плохой сон? — подхожу к кровати, но Айви там нет. Опустившись на четвереньки, я заглядываю под матрас, однако и там пусто.

— Я тут, — доносится голос сквозь тихую икоту.

Дверца шкафа едва заметно приоткрывается, и в щели показываются заплаканные голубые глаза Айви; слезы текут по щекам ручьями. Она мертвой хваткой прижимает к груди плюшевого мишку.

— Почему ты прячешься в шкафу? — спрашиваю я, делая шаг навстречу.

— М-монстр приходил, — роняет она, и нижняя губа жалобно дрожит. — Я... я боюсь, что он вернется.

Сердце пропускает удар, а к горлу подкатывает тошнота.

Невыносимо видеть мою Птичку в таком состоянии.

Забравшись в шкаф, я устраиваюсь рядом и кладу руку ей на колено, но Айви вздрагивает и поспешно отодвигается. От этого жеста грудь пронзает такая острая боль, что я невольно прижимаю ладонь к сердцу, лишь бы унять жжение.

— Тише, я тебя не обижу. Буду сидеть и прослежу, чтобы монстр больше не посмел тебя тронуть.

Думал, слова хоть немного ее успокоят, но грудная клетка Айви вздымается все чаще, а плач становится настолько судорожным, что я начинаю всерьез опасаться: Серена вот-вот нагрянет в спальню. Наверное, Айви и сама этого боится — крепко зажимает рот ладошкой, стараясь задушить рвущиеся всхлипы.

— Тебе ни за что не остановить монстра! Даже мишка не справился! — кричит она, и лицо искажается от муки. — Люси говорила, что с игрушкой я буду в безопасности, а он все равно сделал больно.

— Кто сделал?

Я сделаю монстру больно. Уничтожу любого, кто посмеет тронуть мою Птичку.

— Человек с летающей головой, — еле слышно шепчет она. — Он

— Обещаю, он тебя больше не тронет, — твердо произношу я, придвигаясь поближе.

Айви мотает головой, слезы срываются с подбородка прямо на плюшевую шерстку мишки.

— Тебе его не остановить, — она снова икает. — Мишка должен был меня защитить, но не справился. Он ведь должен был меня защитить!

— Прости, Птичка.

— И ты меня, — шмыгнув, она нерешительно тянет ко мне дрожащую руку, а затем крепко цепляется за пальцы и просит одними губами: — Побудешь со мной?

Сжав ее ладошку в ответ, я придвигаюсь вплотную — так, что соприкасаются колени.

— Ни на шаг от тебя не отойду.

Глава 7

Маттео

Неделю спустя

Маттео: Прикрепленная ссылка

Эшфорд: Чувак

Эшфорд: Это очень круто

Эшфорд: Не верится, что ты сам это закодил

Маттео: До завершения еще далеко

Эшфорд: Ты меня сейчас до инфаркта доведешь

Эшфорд: Куда уж лучше-то?

Маттео: Поживем — увидим

Айви не выходит из своей комнаты до четверти одиннадцатого, и это, сказать по правде, еще рано для нее на этой неделе. Обычно я не вижу ее часов до двух.

Я перепробовал все. Готовил ее любимые блюда, включал по телевизору ее любимые фильмы, пытался вытащить на прогулку — все без толку, она ни в какую. Я никогда не видел, чтобы депрессия сжирала человека так очевидно, как это происходит с Айви, и сомневаюсь, что дело только в измене.

Это невозможно.

Здесь кроется что-то более глубокое, первобытное. Все, что она делает — это спит. А если не спит, я слышу, как она плачет.

Но даже во сне она не находит покоя. Я проводил каждую ночь в ее комнате, успокаивающе поглаживая ее по спине. В первые две ночи я просыпался от ее криков минимум трижды. С тех пор я вообще перестал ложиться у себя и просто жду в коридоре у ее двери первого вскрика.

Видеть Айви в таком состоянии невыносимо; это убивает меня.

Она превратилась в зомби, в бледную тень себя прежней. В ее глазах нет ни жизни, ни радости, ни проблеска счастья. И я больше не могу этого выносить.

— Отлично, ты встала, — говорю я, выключая мониторы.

Калеб никогда не был против того, чтобы я устроил свое рабочее место прямо в гостиной. Мониторы уютно расположились в нише слева, развернутые к панорамным окнам с видом на центр Денвера. Мне нравится наблюдать за суетой большого города во время кодинга. Этот вид отлично помогает отвлечься, когда какая-нибудь упрямая строчка кода сводит с ума или когда я трачу почти пять часов на поиск ошибки, которая оказывается банальной запятой вместо точки с запятой.

Единственное, что я получаю в ответ — невнятное мычание.

Меня выворачивает наизнанку от того, что я начал привыкать к ее опухшим, красным от слез глазам. От того, что видеть ее такой разбитой, бредущей через кухню, стало нормой.

Как и каждый день, она начинает варить кофе, полностью игнорируя тарелку с едой, оставленную для нее на кухонном островке. Утром я испек клубничные вафли — еще одно ее любимое блюдо. Она едва удостаивает их взглядом.

Я знаю, что она делает это не со зла; ей просто кусок в горло не лезет. И это проблема. Только за эту неделю она, кажется, сбросила больше пяти фунтов. Знай Калеб, насколько все плохо, он бы убил меня за то, что я ему не сказал.

— И тебе доброе утро, — протяжно произношу я. — Кажется, мы поменялись местами. Было бы здорово, если бы ты начала разговаривать, и тогда я смог бы вернуться к мычанию.

Она просто отмахивается от меня рукой.

— Ну все, с меня хватит, — заявляю я. Поднимаюсь и решительным шагом направляюсь к ней; ее глаза расширяются. Останавливаюсь на краю кухни и указываю на нее пальцем: — Мы уходим из этой квартиры.

— Может, ты и уходишь, но я остаюсь.

Ее голос.

Обычно такой шелковистый, глубокий и соблазнительный, сейчас он скрежещет, как гравий. Наверное, так и бывает, если целую неделю только и делаешь, что кричишь во сне.

Иду к шкафу в прихожей и начинаю доставать наше с Калебом походное снаряжение.

— Ты идешь со мной, и мне плевать, даже если придется вытаскивать тебя за волосы.

— Какие ролевые игры.

Моя рука замирает, спина напрягается.

— Птичка, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

— Да, мой похититель?

В груди вспыхивает искра надежды: она все-таки способна на колкости.

— Похититель, как же. Скорее уж спаситель.

— У кого-то комплекс героя?

— Когда тебе явно нужно спасение? Да.

— Мне не нужно спасение.

Захлопнув дверцу шкафа, я швыряю на столешницу рюкзаки, ботинки и треккинговые палки, замечая, как прищуриваются ее глаза. Мне плевать. Если мне придется дразнить зверя, чтобы заставить ее говорить, я с удовольствием побуду ее боксерской грушей.

Все что угодно, лишь бы слышать этот прекрасный голос.

— Не хочу тебя расстраивать, милая, но нужно. Ты не выходила из квартиры восемь дней.

Она фыркает, закатывает глаза и делает глоток кофе.

— Восьми дней еще не прошло.

— Я забрал тебя в прошлый вторник. Сейчас утро среды.

Светло-голубые глаза поднимаются на меня и тут же отводят взгляд, не дав мне даже насладиться их видом.

— Что ж, видимо, это расплата за то, что я выкинула телефон в окно.

Моя голова резко откидывается назад.

— Прости, ты только что сказала...

Она со вздохом перебивает меня, массируя виски.

— Да, я выбросила его в окно. Фелисити и Картер задолбали звонить и писать.

— А тебе не пришло в голову просто, не знаю,выключить его?

— Не-а, вышвырнуть в окно показалось куда более действенной терапией.

— Ты могла бы просто их заблокировать.

— Повторяю: швырнуть его было терапевтичнее.

— Ты никого там не пришибла?

— Нет, конечно. Я сделала это ночью, когда на тротуаре никого не было. Я проверила.

Проведя ладонью по лицу, я бормочу:

— На обратном пути купим тебе новый, но нам пора выдвигаться, если мы хотим добраться до вершины до заката.

Она поднимает палец.

— Во-первых, мне не нужен новый телефон. Во-вторых, я никуда не собираюсь, так что торопиться мне некуда. А если ты все-таки его купишь — я швырну его в тебя, — и с этими словами она выходит из кухни, проскальзывает мимо меня и направляется прямиком в адское подземелье — то есть, в свою спальню.

— Ну уж нет, — стиснув зубы, я широким шагом иду за ней. — Я же сказал: если понадобится, я вытащу тебя за дверь силой. Сегодня ты покинешь эту квартиру.

Айви лишь фыркает, покачивая бедрами.

— Удачи.

Такая дерзкая.

— Эй! — рявкает она.

Но когда она резко разворачивается, я не упускаю момент. Слегка сгибаю колени и одним плавным, мощным движением подхватываю ее, закидывая себе на плечо.

— Поставь меня на пол, Валенти!

— Нет, ты превращаешься в отшельницу, — вернувшись на кухню, ставлю ее кофе в раковину и сгребаю сумки со столешницы. Она продолжает лупить меня по спине, но это ощущается так, словно об меня бьется назойливая муха.

— Ты из чего вообще сделан? Из титана? — искренний, удивленный смех вырывается из моей груди, и этот звук заставляет Айви замереть. — О боже, ты что, только что... засмеялся?

— Перестань каждый раз этому удивляться, бесит. Ты слышала мой смех с самого детства.

Чувствую, как ее локоть впивается мне в спину — готов поспорить, специально.

— Пф-ф, за все эти долгие годы разы, когда я его слышала, можно пересчитать по пальцам одной руки. Для моей психики это шок.

— Отлично. Может, этот шок наконец выбьет из тебя всю эту хандру.

— Грубиян.

— Упрямая.

Она издает разочарованный стон, пока я несу ее и рюкзаки к входной двери.

— Ради всего святого, опусти меня и дай хотя бы одеться. Твоя взяла.

Я в нерешительности останавливаюсь у двери.

— Ты же не собираешься запереться в ванной, правда?

— А смысл? Она же смежная с твоей спальней.

— Звучит как ловушка.

— Тебе стоит поработать над доверием к людям.

— Говорит девушка, которая забаррикадировала дверь своей спальни, когда я в последний раз пытался вытащить ее из дома.

Она ахает, а затем ее локоть снова впечатывается мне в спину — видимо, чтобы доказать, что в прошлый раз это точно была не случайность.

— Попытайся еще, меня не прошибить.

— Как и твое эго, судя по всему, — возмущенно пыхтя, она переходит к шлепкам: — Поставь меня!

Мои губы дергаются в усмешке; я живо представляю ее лицо в этот момент и дразню:

— Скажи «пожалуйста».

— Фу, нет.

— Это меньшее, что ты можешь сделать. Меня все еще могут обвинить в вандализме.

Это заставляет ее замолчать на секунду, а затем я слышу едва различимый шепот. Настолько тихий, что я даже не уверен, сказала ли она «пожалуйста» или «отъебись». Приставив ладонь к уху, громко переспрашиваю:

— Прости, что ты сказала?

— Невыносимый самоуверенный хоккеист, ублюдок...

— Что-то не похоже на «пожалуйста».

Со стоном она еще раз бьет меня по пояснице и наконец визжит.

— Пожалуйста!

Мне требуются колоссальные усилия, чтобы не позволить улыбке расползтись до ушей. Наклонившись, я аккуратно ставлю Айви на пол.

— Вот видишь, это было совсем не сложно, правда?

В мгновение ока перед моим лицом оказывается палец с идеальным красным маникюром. И вот теперь я даю волю своей улыбке.

— Прекрати меня бесить, — требует она.

Прислонившись к стене, я скрещиваю руки на груди.

— У тебя ровно десять секунд, чтобы переодеться для похода, иначе я применю захват пожар...

Светлые волосы Айви взмывают в воздух, когда она срывается с места и пулей мчится вверх по лестнице. Ее громкий топот — музыка для моих ушей. Ровно до тех пор, пока квартиру не заполняет поток отборного мата в мой адрес.

За которым следует внезапный глухой удар, ругательство и громкий грохот, который, без сомнения, издает ее падающее тело.

Вот теперь я ржу в голос.

Даже слезы на глаза наворачиваются.

— Хватит надо мной ржать! — кричит она сверху.

— Ни за что!

Айви — самая неуклюжая девушка, которую я когда-либо встречал, и как же сильно я ее за это люблю. Ее можно предупредить, что посреди тропинки лежит огромная ветка, и она все равно каким-то непостижимым образом умудрится об нее споткнуться.

Хотя, если так подумать... может, поход в горы — не самая гениальная идея.

Словно почувствовав мои мысли, Айви скатывается по лестнице. Один взгляд на нее — и у меня перехватывает дыхание, а смех застревает в горле. На ней облегающие черные легинсы и узкий темно-синий топ, который делает ее голубые глаза еще ярче.

— Если я сорвусь со скалы во время этого похода, в которыйтыменя втянул, я буду преследовать тебя до твоего последнего вздоха.

Тяжело сглотнув, я отрываю взгляд от ее ног, пока мой мозг окончательно не слетел с катушек, забыв о том, что мы вообще-то просто друзья.

— Я не верю в призраков, — протягиваю я, пытаясь отвлечься.

Айви закатывает глаза, проходит мимо меня и подхватывает один из рюкзаков.

— Кто бы сомневался. Уверена, ты и в Санту никогда не верил.

— Конечно не верил, — ровно отвечаю я, закидывая сумку на плечо и открывая перед ней входную дверь. Она собирается нырнуть под мою руку, когда я добавляю: — Родители мне никогда не разрешали.

Айви замирает в сантиметре от меня. Она резко поднимает голову, и на ее лице проступает что-то очень похожее на стыд.

Опустив голову, я жду, что она отстранится, но к моему удивлению, она позволяет мне подойти ближе.

— Не размякай, Птичка, — шепчу я. — Мне не нужна твоя жалость.

— Это не жалость, Валенти, — отвечает она. — Это ярость, — она проскальзывает под моей рукой, покачивая бедрами, и направляется по коридору к лифту. — Напомни мне как-нибудь высказать твоим родителям все, что я о них думаю, когда увижу их в следующий раз.

— Удачи. Я их в этом году вообще не видел.

— Ну, значит, теперь у меня есть целых два повода их отборно обматерить, — заявляет она, пока я запираю за собой дверь.

Раздается мелодичный звон лифта; через секунду створки разъезжаются. Войдя в кабину, я быстро нажимаю кнопку паркинга.

Айви поджимает губы.

— Ну и на какую тропу ты собираешься меня затащить?

— Блюберд-Лейк.

Она резко поворачивается ко мне.

— Но туда же идти шесть часов!

— Знаю, — отвечаю я, полностью игнорируя ее возмущенный взгляд.

Задыхаясь от возмущения, она отталкивается от стены лифта.

— Я думала, мы просто прогуляемся на часок, а не попремся в гребаный поход!

— Я сказал «в поход», а не «на прогулку», — отчеканиваю я. — Мы с тобой проходили маршруты и посложнее. Не растаешь.

Она всплескивает руками.

— Мне реально стоило запереться в ванной!

Глава 8

Айви

Маттео: Твой лучший друг псих

Эллингтон: Айви???

Эллингтон: Почему пишешь с телефона Маттео?

Маттео: Свой я вышвырнула в окно

Эллингтон: Я еду домой

Маттео: Только попробуй, и я куплю его исключительно ради того, чтобы запустить тебе в лицо

Маттео: И не вздумай брать меня на слабо, Маттео я уже пригрозила тем же самым

Маттео: Кстати о нем:

Эллингтон: Без шансов, сестренка

Эллингтон: Ты совсем одичала в четырех стенах, словно подвальная крыса, тебе необходимо солнце

Маттео: Жестоко

Маттео: Предпочитаю называть это периодом зимней спячки

Веду ли я себя как редкостная стерва?

Безусловно.

Наскребла ли хоть каплю желания взять себя в руки и перестать ею быть?

Вот уж нет.

С самого начала похода я не сказала Маттео ни единого слова. Поведение не просто раздражающее — оно уверенно скатывается в истерику капризного трехлетки. Но в глубине души я прекрасно понимаю, что вылазка пойдет на пользу, и именно от этого бешусь сильнее.

Я не готова.

Не готова вылезать из норы, в которую забилась, не готова взглянуть в лицо собственным чувствам, и уж тем более не готова отстраивать жизнь заново. Не изменился один лишь брат; все остальное рухнуло, и мне до чертиков страшно.

Поэтому и срываюсь на Маттео. Впрочем, не знай я его так хорошо, могла бы поклясться, что он совершенно не против. Разве что раздражается каждый раз, когда в него летит очередная ветка. Именно так я реагирую на любые его попытки заговорить.

Как, например, сейчас.

— Тебе случайно не...

Очередная мелкая ветка отскакивает от его головы.

Маттео как вкопанный замирает, резко разворачиваясь всем корпусом и упирая руки в бока. Футболку он стянул еще минут десять назад, так что поза лишь сильнее приковывает взгляд к рельефным кубикам на его животе, пока парень сквозь зубы чеканит:

— Хватит. Кидать. В меня. Ветки.

Несмотря на его резкий тон, я при всем желании не могу заставить себя поднять глаза. И даже разозлиться на собственную слабость не получается. Маттео настолько красив, что отвести взгляд было бы не под силу даже монахине.

Подозреваю, раздеваясь по пояс, он отлично осознавал, какой эффект это произведет.

Вот же говнюк. Чертовски привлекательный мерзавец.

Я надменно вздергиваю нос.

— Нет.

— Что ты творишь?

— Спорю.

— Это я заметил. Не пойму только одного: к чему все это, — бессильно опускает руки Маттео, и на лице проступает выражение абсолютного смирения. — Неужели тебе настолько невыносимо? Мы же раньше постоянно ходили в походы.

Острый укол вины пронзает насквозь, заставляя упрямо вздернутый подбородок медленно опуститься. Никогда прежде я не видела Маттео настолько откровенным, никогда его чувства не читались так легко, и разница лишь в одном: он позволяет мне их увидеть. С тяжелым вздохом я потираю переносицу.

— Нет, конечно же, нет. Просто...

Маттео терпеливо ждет, позволяя хоть немного распутать клубок мыслей.

С шумным выдохом я замечаю неподалеку поваленное дерево. Опускаюсь на ствол, достаю из рюкзака воду и официально объявляю привал.

Я стягиваю резинку и заново собираю волосы в хвост — лишь бы хоть чем-то занять руки. Кожей чувствую его выжидающий взгляд и прекрасно понимаю: он не отстанет. Сколько бы времени ни понадобилось, Маттео дождется. Во всем, что касается меня, у него поистине ангельское терпение.

— Наверное, звучит жалко, — с очередным тяжелым вздохом наконец признаюсь я.

— Я никогда не стану тебя осуждать, Птичка. Сама знаешь.

Я прикусываю нижнюю губу. Представляете, каково изливать душу о летящей под откос дерьмовой жизни человеку, у которого все получается идеально? Настоящая пытка.

— Я устала, — с губ срывается невеселый смешок. — Чертовски устала, причем постоянно. Почистить зубы? Сходить в ванную? Приготовить поесть? А от одних лишь мыслей о новом резюме и поиске работы начинает тошнить. Устала, устала, устала, устала. Даже мамин голос вызывает такую тоску, что ломит кости, — развожу я руками и честно признаюсь. — Я настолько вымотана, что просто устала быть вымотанной.

Маттео опускается передо мной на корточки, расслабленно положив руки на колени.

— У тебя депрессия, Птичка?

Вопрос звучит настолько бережно, что от неожиданности начинает щипать в глазах, а горло сжимает спазмом — верные предвестники скорых слез.

Одна слезинка все-таки вырывается на волю и скользит по щеке, но я тут же торопливо ее смахиваю. Даже когда кажется, что я выплакала все до последней капли, организм непостижимым образом продолжает вырабатывать новые слезы.

— Не знаю. Может быть? Я никогда не сталкивалась с депрессией, так что понятия не имею, каково это.

Маттео склоняет голову набок, и голос звучит еще мягче, чем прежде.

— Думаю, ощущается ровно так, как ты описала.

Я досадливо фыркаю, шумно выдувая воздух сквозь губы.

— Что ж... хреново.

Маттео медленно кивает, не сводя с меня пристального взгляда.

— Дело ведь не только в расставании, да?

Сердце ухает вниз. Целое цунами эмоций поднимается со дна души, и, прежде чем успеваю взять себя в руки, внутреннюю плотину прорывает, и правда выплескивается наружу.

— Да.

По лицу Маттео скользит тень боли.

— Хочешь об этом поговорить?

— Не могу, — судорожно выдыхаю я, роняя слезы уже не скрываясь. — И, кажется,этоменя и разрушает.

— Почему не можешь?

— Потому что правда изменит все, — признаюсь я, с трудом сглатывая подступивший к горлу ком и не отрывая заплаканного взгляда от его потрясенных зеленых глаз.

— В каком смысле?

В животе ожидаемо все сжимается — так происходит каждый раз, стоит лишь о ней вспомнить.

— Жизнь каждого из нас перевернется с ног на голову, — печально улыбнувшись, продолжаю я. — И вряд ли смогу жить с мыслью, что все разрушила именно я.

По его лицу видно, как отчаянно крутятся шестеренки в голове, но, как бы усердно Маттео ни пытался сложить пазл, докопаться до истины ему не удастся.

Какчертовскинемыслимо ужасен мой секрет, что ни один человек в мире ни за что о нем не догадается.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять подступившую тошноту.

— Так что нет, поход ни при чем. Я просто...

— Не справляешься.

— Да, — на выдохе отзываюсь я, и в единственном слове сквозит беспросветная усталость.

— Когда меня накрыла депрессия, спорт здорово помогал.

Мои брови изумленно ползут вверх.

— У тебя была депрессия?

— По-моему, невозможно вырасти в моей семье и ни разу не провалиться в депрессию, — Маттео пытается выдавить улыбку, но выходит скорее кривая гримаса. — Именно так я и пришел в хоккей. Любовь к спорту спасла.

Я хмурюсь.

— Со мной, боюсь, так не сработает.

— При всем уважении, мы идем всего час, Птичка. Нужно дать организму время, чтобы он смог расправить крылья.

Я фыркаю, но смешок выходит искренним.

— Чтобы залечить подбитые?

— Именно.

Со стоном откинув голову назад, я устремляю взгляд в солнечное безоблачное небо.

—Ла-а-адно, — сдаюсь я с тяжким вздохом. — Наверное, я и правда была слегка... ворчливой.

— Да неужели? — с абсолютно невозмутимым видом парирует Маттео.

Я возвращаю голову в нормальное положение

— У меня вообще-то депрессия. Имей совесть.

Маттео запрокидывает голову, заливаясь глубоким раскатистым смехом, и этот звук... Вот бы собрать его во флакон и хранить вечно. Он всегда казался мне самым любимым на свете — и, наверное, таким и останется. Услышать его доводится редко, но, Боже, как же исцеляет что-то в самой глубине души.

Поднявшись на ноги, парень протягивает мне руку.

— Давай, Птичка, дай свежему воздуху шанс. Кто знает, глядишь, к концу маршрута полегчает.

Кокетливо улыбнувшись, я вкладываю ладонь в его, старательно игнорируя разряд тока, прошивший руку от прикосновения. Я стряхиваю налипшую на ноги землю и взмахом кисти велю продолжать путь.

— Тогда веди, Валенти.

Спустя два с половиной часа впереди наконец показывается озеро. Разлившееся по венам чувство триумфа опьяняет, а ноющие от боли стопы и колени определенно стоили неповторимого, захватывающего дух пейзажа.

— Охренеть, — с благоговейным придыханием шепчу я.

— Охренеть не то слово.

Хотя на дворе только начало июня, верхушки окружающих гор до сих пор припорошены снегом. Зрелище завораживает; пронзительно-синяя гладь озера настолько неподвижна, что умиротворяет какую-то часть души.

Мне и правда стало легче: несмотря на изнурительный подъем, энергии удивительным образом прибавилось. Правда, до вылазки я и не подозревала, насколько запустила физическую форму. Маттео взлетел на гору играючи, словно скользил по воздуху, тогда как я всю дорогу находилась на волосок от того, чтобы замертво рухнуть прямо на тропу.

Пожалуй, стоит заняться бегом.

— Твоя взяла, — неохотно признаю я, не в силах оторвать взгляд от ледниковой воды.

— Бальзам на душу.

Пропустив мимо ушей его самодовольный тон, я продолжаю:

— С какой стати именно мне нужно безвылазно валяться в кровати? Почему ломаться должна я, а не те, кто причинил столько зла?

— Интересный взгляд.

— Но ведь это чистая правда: я будто пью яд в надежде, что умрут враги. Чахну день за днем, и ради чего? От того, что мне паршиво, у него не проснется совесть и не станет корить себя за то, что натворил.

— Не думаю, что Картеру вообще знакомо чувство эмпатии. Он ни на секунду не раскается в содеянном.

Вот только я говорила вовсе не о Картере. И даже не о Фелисити, если уж на то пошло.

Но Маттео знать об этом совершенно ни к чему.

Маттео опускается на землю и устраивается поудобнее; взгляд по-прежнему прикован к водной глади. Я усаживаюсь рядом, подкладываю за спину рюкзак, чтобы было на что опереться, и позволяю мыслям вновь соскользнуть на самое дно кроличьей норы.

Сколько бы слез я ни пролила и как бы сильно ни злилась на ситуацию, до него это не долетит. Не принесет правосудия, которого я так отчаянно заслуживаю. А когда буду в очередной раз с криком вскакивать по ночам от воспоминаний о том, как его лицо нависает в темноте — никакая, даже самая жгучая ненависть не сможет его убить.

Я каждый день фантазирую о звонке с известием, что он стал жертвой какого-нибудь жуткого несчастного случая. Звучит дико и у кого-нибудь высоконравственного наверняка вызовет болезненный укол совести, но исход колоссально бы все упростил. Избавил бы меня от необходимости принимать решение, и не пришлось бы смотреть в лицо реальности, которая вынимает из меня душу.

Увы, сколько ни загадывай желания, толку ноль. Они лишь медленно убивают изнутри.

Он и так отнял слишком много. Не заслужил права лишить меня еще и рассудка.

— Даже не знаю, с чего начать, — честно признаюсь я, пока мысли в голове несутся со скоростью света. — Нужно искать работу, новое жилье. Да и вообще сомневаюсь, что хочу дальше крутиться в сфере финансов.

— Она тебе никогда не подходила.

Я согласно мычу.

— Ни капельки, верно?

Маттео морщится — до чего же очаровательное зрелище.

— Слишком душная и снобская среда для твоего характера.

Озеро, кажется, вытягивает все тайны. По крайней мере, именно этим я оправдываюсь перед собой, пожимая плечами и признаваясь:

— Математика всегда давалась мне легко, но отсутствие трудностей не означает, что она зажигала искру. По правде говоря, работу я ненавидела. Чувствовала себя хомяком в колесе, которому указывают, когда забираться внутрь, когда вылезать и с какой скоростью бежать.

— Что ж, ради твоего же блага, думаю, стоит остаться жить у нас с Калебом. В твоей жизни и так полно потрясений, лишний стресс с очередным переездом ни к чему.

— Твоя правда. Снова съезжаться с соседями совершенно не хочется, а снять квартиру одной без работы не выйдет, — я позволяю созерцанию водной глади усмирить подступающую тревогу, пока в голове множится нескончаемый список требующих решения проблем. — Вот только я понятия не имею, в каком направлении хочу строить карьеру.

Откинувшись назад и опираясь на локти, Маттео предлагает:

— Давай разложим по полочкам. Ты хочешь работать ради денег или ради идеи?

Я поворачиваю голову, и озеро моментально исчезает из виду, стоит лишь провалиться в лесную чащу его глаз.

— Отличный вопрос и неплохая отправная точка.

Уголок его губ ползет вверх, складываясь в кривоватую ухмылку.

— Разве ты не слышала? Я кладезь мудрости.

Заметив промелькнувшее в его взгляде выражение, я торопливо отвлекаюсь от разливающегося внизу живота тепла: срываю подвернувшийся под руку лист и принимаюсь рвать его на мелкие клочки.

— Пожалуй, ради идеи. Четыре с лишним года я горбатилась исключительно ради зарплаты, и никакого удовлетворения это не приносило. Хочется чувствовать, что труд имеет значение. Хочется помогать людям, — с разочарованным вздохом я пускаю по ветру обрывки зелени. — Черт, похоже, в колледже я выбрала не ту специальность.

— Полно профессий, где диплом о высшем образовании не требуется.

— Например?

Маттео слегка поджимает губы. Сменив позу, он расслабленно свешивает руки на колени, а солнце играет на роскошной бронзовой коже.

— Можно получить сертификат и стать социальным работником.

— Прекрасный вариант. Подкидывай еще идеи, мудрый старец.

От такого обращения Маттео хмурится.

— Я старше всего на два года.

— Все равно старик, — напевно дразню я.

— Наставник для трудных подростков?

— Тоже достойный кандидат, — закусив нижнюю губу, я бросаю взгляд на Маттео и обнаруживаю, что он смотрит на меня — а точнее, на зажатую между зубами губу. — Но хочется помогать как можно большему числу людей. Не ограничиваться какой-то одной группой или категорией, — резко выпрямившись, я щелкаю пальцами, расплываясь в широкой улыбке. — Диспетчер службы спасения!

Брови Маттео удивленно ползут вверх.

— Уж там-то точно доведется помогать всем.

— Я отлично действую в критических ситуациях, — я поднимаю палец, заметив выражение его лица. — Если, конечно, кризис не собственный.

То, через что я прохожу сейчас, — совсем другое. Воспоминания заставили смириться с совершенно иной реальностью. Я не виню мозг за то, что он решил ненадолго отключиться.

— Птичка, ты правда думаешь, что потянешь работу с таким уровнем стресса?

Я выгибаю бровь.

— Грубовато, но да. Ситуация, конечно, иная, но и на прошлой работе давление было неслабым. Я управляла чужими деньгами, причем отнюдь не мелкими суммами. Один неверный шаг — и миллионы вылетели бы в трубу, — чем больше я об этом думаю, тем крепче становится решимость. — Я бы с радостью помогала людям. Старалась бы хоть немного упорядочить хаос, стать мягким и спокойным голосом для человека, переживающего худший день в своей жизни.

Маттео смотрит на меня, и в глазах вспыхивает искра.

— Кажется, ты нашла свое призвание, Птичка, — он понижает голос, а взгляд становится серьезным. — И, к слову, я ничуть не сомневаюсь, что ты справишься. Из тебя выйдет превосходный диспетчер.

— Спасибо, Валенти, — обвожу я рукой пространство вокруг нас. — За все.

— Можно запишу это на диктофон?

Я бью его по плечу.

— Еще чего! Больше ты такого не услышишь.

— Упрямица.

— Самодовольный индюк.

— Как тут не быть самодовольным, если с самого начала оказался прав?

Поджав губы, я закатываю глаза и перевожу тему.

— Кстати, а почему ты не тренируешься? Разве не нужно поддерживать форму в межсезонье?

— А я тренируюсь.

Я моментально хмурюсь.

— Что-то я не видела, чтобы ты выходил из квартиры.

— Ты дрыхнешь до полудня, а потом выползаешь только ради кофе. Я тренируюсь и утром, и днем.

— Ох, — непонятно, почему от его слов становится так паршиво. Я настолько погрязла в собственных страданиях, что даже не замечала, как Маттео часами пропадает вне дома.

Черт, и правда превратилась в подвальную крысу.

— Завтра у команды еженедельное семейное барбекю. Калеб, понятное дело, не пойдет...

Я морщусь.

— Наверняка в Греции трахает все, что движется.

— Сама сказала, — посмеивается он над моей гримасой. — Но стоит пойти. Девочки у нас отличные. Думаю, вы поладите.

— Синди все еще встречается с Ашером?

— Ага.

— Охренеть, круто! — ликую я. — Обожаю ее. Она просто ураган.

— Значит, это «да»?

— Выпивка будет?

— Грейсон в завязке, так что из солидарности парни на ужинах не пьют, но Синди всегда протаскивает вино для девчонок.

Тихо присвистнув, я бормочу:

— Ого. Не знала, что он бросил.

Маттео расплывается в широкой, искренней улыбке, от которой внутри все переворачивается.

— Уже почти два года. Безумно им горжусь.

— Это огромное достижение, — с саркастичным вздохом я машу рукой. — Ладно, с алкоголем или без, я приду.

Маттео выпрямляется, потягивая поясницу.

— Синди будет рада. Вам о многом нужно поболтать.

— Уверена, она с упоением вывалит все, что произошло за время моего отсутствия.

— До мельчайших подробностей, — он склоняет голову набок, и тон снова становится серьезным. — Кстати об этом... Я уже говорил, но хочу, чтобы ты знала наверняка: можешь рассказать абсолютно все. Что бы тебя ни терзало, поделись — я никому не выдам.

— С трудом верится, что ты не расскажешь Калебу.

Особенно о таком.

Сомневаюсь, что вообще хоть кто-то способен спокойно сидеть сложа руки, узнав то, что я скрываю.

Хотя, как выяснилось, если ты дерьмовый бывший парень или бывшая лучшая подруга, бездействовать проще простого. И это должно было стать главным тревожным звонком среди всех их поступков. Окажись я на их месте, сожгла бы весь мир дотла в поисках отмщения.

И разве не грустно, что готова сделать это ради кого угодно, но только не ради себя?

То, как пристально Маттео вглядывается мне в глаза, ощущается так, будто дает клятву самой душе, когда тихо произносит.

— Если попросишь молчать — буду. Я никогда не нарушу данное тебе слово.

Не знаю, в какой момент это произошло, но невидимая нить между нами натянулась, притянув друг к другу: нас разделяют считанные сантиметры, когда я шепчу:

— Хорошо, что не придется это проверять.

— Да что это за тайна такая, что ты заперла ее на замок и выбросила ключ?

— Никто не сможет с ней справиться. Я и сама не вывожу.

Маттео качает головой. Разочарование прорывается наружу, но направлено оно не на меня.

— Я справлюсь, Птичка. Почему ты сомневаешься?

Облизнув внезапно пересохшие губы, я решаю приоткрыть крошечную часть правды.

— Потому что, если расскажу, ты в итоге пойдешь на убийство.

Глава 9

Айви

Поиск

Вопрос: Как заставить воспоминания перестать всплывать?

Ответ: Тело хранит подавленные травмы и высвобождает их, когда разум решает, что он находится в «безопасности». Иногда всплывающие воспоминания — это способ мозга попросить вас прожить эмоции, возникшие во время травматического или стрессового события. Некоторые пережившие травму обнаруживают, что, когда этот барьер сломлен, им становится трудно остановить воспоминания или блокировать их. Хотите получить список техник заземления, чтобы не дать болезненным воспоминаниям захватить контроль?

Тогда

4 года

Слезы катятся по моим щекам. Я стараюсь не плакать, честно стараюсь, но ничего не могу с собой поделать.

— Мне жжет, мамочка!

Мамочка присаживается передо мной на корточки у унитаза. Я вижу, что ее начинает раздражать то, как часто я прошусь в туалет. Она вздыхает, когда раздражена или устала, а в последнее время она вздыхает на меня очень часто.

Она хмурится.

— Опять, Айви? — ее голос звучит устало.

— Прости, — плачу я.

— Ох, солнышко, тут не за что извиняться. Ты же не можешь это контролировать.

Помогая мне слезть с унитаза, мамочка натягивает мне штанишки. И как только они оказываются на мне, я обхватываю ее за шею и прячу лицо у нее на плече.

— Ты не злишься?

— Нет, солнышко, конечно нет, — она понижает голос. — Я просто ума не приложу, откуда у тебя столько инфекций мочевого пузыря.

— Это потому, что я плохая?

— Нет, ты совсем не плохая, — она гладит меня по волосам так нежно, что в груди перестает болеть.

— Я правда делаю это не специально, — от всхлипа моя грудь вздрагивает. — Я не хочу, чтобы жгло, мамочка.

— Я знаю, любовь моя, я знаю. Я снова запишу тебя к доктору Ричардсу, хорошо?

То скверное, пугающее чувство в груди отступает. Доктор Ричардс снова сделает так, чтобы жжение ушло.

— Хорошо.

— Я люблю тебя, любовь моя.

В горле начинает зарождаться смех.

— Ты поэтому меня так называешь?

— Да, потому что ты — мое сердце. Я так сильно тебя люблю, Айви. Никогда этого не забывай.

Я вскакиваю в постели с истошным криком.

Горло дерет

Едва успеваю добежать до унитаза, прежде чем все, что я съела на ужин, просится наружу.

Стоя на коленях перед унитазом, чувствуя, как желчь обжигает горло и нос, я задыхаюсь от ужаса, сковавшего сердце. Я помню каждую деталь своего кошмара.

Обычно я их не запоминаю. Просто просыпаюсь по утрам в холодном поту, как сегодня. Но этот... Я помню его, потому что это был вовсе не сон. К моему абсолютному отвращению, это было воспоминание. И теперь они преследуют меня даже во сне?

Но в этом вся суть воспоминаний. Стоит им решить заявить о себе — и они становятся безжалостными. Внезапно запахи, которые всегда вызывали у тебя дурноту, обретают смысл. Определенные звуки и образы, от которых у тебя всегда мурашки бежали по коже, теперь обрастают тошнотворными, пугающими объяснениями.

Теперь я знаю почему.

Все, что раньше казалось бессмысленным, вдруг обретает чудовищную ясность.

Я помню все.

Я просто не знаю, что делать с этой информацией.

Мой разум не в силах осознать то, что показал мне мой мозг. Наверное, я так долго отталкивала это в реальной жизни, что теперь он пытается переработать это во сне. Он заставит меня посмотреть правде в глаза, нравится мне это или нет.

— Просто невероятно, — бормочу я себе под нос.

Тук.

Тук.

Тук.

В спешке я забыла закрыть дверь. Оглянувшись через плечо, вижу в дверном проеме Маттео. Ему хватает одного взгляда, чтобы мгновенно начать действовать.

Он сдергивает полотенце с крючка, мочит его под краном и одним плавным движением приподнимает мне волосы. Мягко прикладывает влажную ткань к моей шее, и из моей груди вырывается вздох облегчения, прежде чем я успеваю его остановить.

— Ты как? Что случилось?

Щеки вспыхивают от жгучего стыда.

— Пожалуйста, я в порядке. Тебе не обязательно на это смотреть.

Проигнорировав мои слова, он кладет ладонь мне на спину. От этого неожиданного прикосновения я напрягаюсь, но он начинает поглаживать меня успокаивающими круговыми движениями, окутывая своим фирменным ароматом сандала.

— Это все курица, которую я приготовил?

Качаю головой, заставляя себя вернуться в реальность и отгоняя кошмар.

— Нет, я съела слишком много сладкого перед сном, — вру я.

Его рука замирает.

— И ты будешь придерживаться этой версии? Уверена, что не хочешь списать все на пищевое отравление?

— Не-а, просто передозировка сахаром.

Маттео хмыкает у меня за спиной, ни на секунду не поверив в мой бред.

— Хочешь, я напишу всем и отменю сегодняшнюю встречу?

Убедившись, что желудок больше не собирается устраивать революцию, отстраняюсь от унитаза и вытираю рот туалетной бумагой.

— Нет, не отменяй. Я в норме. Будет здорово выбраться из квартиры.

Маттео хмурится. Наклонившись, он прикладывает тыльную сторону ладони к моему лбу.

— Вот теперь я точно знаю, что ты больна. Ты вся горишь. Твое тело захватили пришельцы? Кто ты такая и что сделала с Айви?

— Ха-ха, очень смешно, — я отмахиваюсь от его руки, но тут же жалею об этом, когда он перестает ко мне прикасаться.

Должно быть, я просто неправильно понимаю свои чувства. Я вообще не хотела, чтобы ко мне кто-то прикасался целыми месяцами. С той самой ночи.

Тряхнув головой, я прочищаю горло.

— Тот поход пошел мне на пользу. Увидеться с Синди — девушкой, которая не является лживой сукой, втыкающей ножи в спину — будет еще полезнее.

Маттео закусывает щеку изнутри, приподнимая бровь.

— У тебя теперь проблемы с моей нецензурной лексикой, Валенти?

— Наоборот. Рад снова слышать твой богатый словарный запас.

— В восторге от того, что мы поменялись местами?

Он хватается за сердце.

— Ты даже не представляешь. У тебя горло не болит от такого количества слов? А то мое уже накачалось, как в спортзале.

Поднимаясь, я легонько толкаю Маттео, но тут же отдергиваю руку, словно меня ударило током. Неважно, что это происходит каждый раз, когда мы соприкасаемся — это все равно выбивает из колеи. Пытаюсь подавить трепет в животе, но чем сильнее стараюсь от него избавиться, тем больше меня тошнит от самой себя.

Почему я не могу чувствовать это с кем-то другим? Буквально с кем угодно? Почему мое тело чувствует себя в безопасности только рядом с Маттео?

— Птичка?

— Я иду на пробежку, — выпаливаю я прежде, чем успеваю подумать.

На пробежку?

Словно услышав мои мысли, Маттео склоняет голову.

— На пробежку?

И все же, чем дольше эти слова висят в воздухе, тем более правильными они кажутся. Мне нужно пойти и выбегать из себя всю эту неуверенность, попытаться прочистить мысли. Внутри все так запутано: словно я постоянно выбираюсь из зыбучих песков только для того, чтобы провалиться в очередную ловушку.

Кивнув, я осторожно обхожу Маттео, стараясь больше к нему не прикасаться.

— Ага, на пробежку.

— Тебя только что вырвало, а на улице еще даже не рассвело.

— Пока я разомнусь, уже встанет солнце. Все нормально.

— Можно с тобой? Просто чтобы убедиться, что ты в порядке.

— Нет, я в норме. Обещаю.

— У тебя хоть кроссовки-то есть?

Резко развернувшись на пятках, я прищуриваюсь, глядя на Маттео. Он стоит в дверном проеме и выглядит... обеспокоенным?

— Чего ты суетишься, как наседка?

Маттео засовывает руки в карманы серых спортивных штанов.

Его гребаных серых спортивок.

Почему, ну почему этот мужчина должен быть таким чертовски красивым? Это уже почти преступление.

Не пялься на него, Айви. Повторяю: не пялься на этого горячего двухметрового бога мышц, который сейчас сверлит тебя взглядом.

Прислонившись к дверному косяку, Маттео выгибает бровь.

— Тебя две минуты назад рвало, а теперь ты хочешь бегать в темноте по центру Денвера. Сложно винить парня за то, что он слегка переживает за твою безопасность.

— Я в порядке, — цежу я сквозь зубы.

Не смотри на его перекатывающиеся бицепсы, Айви.

Черт, я посмотрела.

Мне пора начать использовать реверсивную психологию на самой себе.

Маттео лишь склоняет голову.

— Очевидно, что нет.

Шумно выдохнув, я скрещиваю руки на груди и выставляю бедро.

— Иногда девушки не хотят, чтобы им указывали на очевидное, Валенти. Не думал об этом?

— Нет.

— Конечно, нет. Ты же прямолинейный, как бульдозер.

— Это даже звучит бессмысленно.

Я обвиняюще тычу в него пальцем.

— Что и требовалось доказать.

Он поднимает руки в примирительном жесте.

— Просто позволь мне бежать за тобой. Ты даже не заметишь моего присутствия.

— Ты себя вообще видел? Ты как ходячий небоскреб. Тебе, ради

Его губы дергаются, и внезапно напряжение между нами разгорается из крошечной искры в бушующий лесной пожар.

— Обещаю держать дистанцию. Исключительно в целях безопасности. В городе полно извращенцев.

Закатив глаза, я поворачиваюсь к нему спиной, просто чтобы дать себе секунду перевести дух без его проницательного взгляда, прожигающего меня насквозь. Маттео видит слишком много, и моему сердцу это нравится куда больше, чем я когда-либо осмелилась бы признать вслух.

— Ладно, тебе в любом случае не помешает размяться, — дразню я, пытаясь вернуть наше привычное дружеское подшучивание. Хотя, если задуматься, возможно, мы всегда балансировали на тонкой грани между флиртом и дружескими подколами.

За моей спиной раздается фырканье, а затем низкий, тягучий голос Маттео скользит по моему позвоночнику.

— Дай мне пять минут.

Думаю, мне понадобится куда больше пяти минут, чтобы перестать представлять, как Маттео Валенти ухмыляется мне в дверях спальни, одетый лишь в одни серые спортивки.

Я забыла упомянуть, что все это время изо всех сил старалась не пялиться на его голый торс?

Легкие горят, пот стекает по вискам, ноги дрожат, а пальцев я не чувствую уже мили две.

Ни капли не сомневаюсь, что выгляжу как новорожденный жираф, пытающийся устоять на ногах, и все же... я чувствую, будто лечу. Ветер путается во влажных от пота волосах, прохладный утренний воздух целует кожу, и бурлящий в крови адреналин заставляет меня чувствовать себя живой впервые за несколькомесяцев. Всякий раз, когда в голове всплывает воспоминание или образ, я заставляю себя бежать быстрее, оставляя их позади, как мешки с мусором, ожидающие мусоровоз.

Как и обещал, я не видела Маттео с тех пор, как выбежала из квартиры. Я могла бы подумать, что он вообще не побежал за мной, но я знаю, что это не так. Та невидимая нить, что связывает меня с ним, натягивается и тянет, заставляя нас держаться рядом.

Мы с Маттео всегда кружили друг вокруг друга в ленивом танце. Как река, текущая в идеальной гармонии. Даже если бы не это чувство, я бы все равно знала, что он позади, по тому, как его взгляд буквально прожигает мою кожу.

Это единственный взгляд, от которого у меня не бежали мурашки отвращения за последние одиннадцать месяцев. Единственные глаза, в которые мне не страшно смотреть. Единственные глаза, в которых я вижу желание смотреть на меня... видеть меня всю.

Сначала я думала, что это все из-за привычки: мы ведь выросли вместе, и я знаю Маттео как саму себя. Но в этот раз все иначе. Энергия между нами искрит, и я не могу понять, почему.

Все между нами вроде бы как обычно, несмотря на обстоятельства. Маттео по-прежнему меня подначивает, обожая выводить на эмоции, а я обожаю огрызаться в ответ, пусть сейчас это и происходит чуть реже обычного.

И все же я чувствую это. Этот подводный поток, который был здесь всегда. Тот самый, от которого мне приходилось отмахиваться, потому что, прыгни я в него с головой, меня бы просто смело и утопило в его глубине.

Но на этот раз он манит меня. Притяжение настолько сильное, что я сомневаюсь, смогу ли и дальше его игнорировать.

Но я должна.

Потому что мы всегда так делали.

И к тому же, даже если бы я не хотела его игнорировать, что-то подсказывает мне: потеря Маттео — это то единственное, что сломает меня окончательно. Не то, что я вспомнила одиннадцать месяцев назад, не потеря лучшей подруги, не потеря работы и бывшего парня... А потеря Маттео.

Потерять его — все равно что потерять часть себя, а у меня и так почти ничего не осталось. Если я сделаю это, я останусь ни с чем. И буду вечно дрейфовать в бездонной космической бездне, бесцельно ожидая, когда он меня найдет.

Глава 10

Маттео

Эллингтон: Твою мать, можешь купить моей сестре телефон?

Маттео: Я пытался

Маттео: Предыдущий она швырнула мне в голову

Эллингтон: Думал, она шутит

Маттео: Шишка размером с яйцо тому доказательство

Эллингтон: Упрямица

Маттео: Зато ты бы гордился ее меткостью

Маттео: Заехала прямо между глаз

Эллингтон: Умница

— Ну и дыхалка же у тебя, Птичка.

Тяжело дышащая, насквозь пропотевшая, с красным как помидор лицом, она стоит передо мной, и все же сомневаюсь, что когда-либо желал Айви сильнее, чем в этот самый миг. В глазах наконец-то снова вспыхнул прежний огонек. Впервые я замечаю хоть какие-то признаки жизни с того самого дня, как застал за разгромом машины Картера и Фелисити.

— Мог бы и догадаться, учитывая, как я вопила в детстве.

— Твоя правда, визжала ты знатно.

— Я бы предпочла слово «горланила».

— Прямо как хаски во время истерики.

Распахнув дверь квартиры, я пропускаю Айви вперед, отчего ее глаза возмущенно округляются.

— Вовсе я не выла, как хаски.

— Видеозаписи Калеба говорят об обратном, — тяну я. Пройдя на кухню, распахиваю холодильник, оценивая содержимое. — Но если серьезно, ты молодец. Когда предложила пробежку, я рассчитывал на короткую дистанцию. Никак не ожидал, что мы отмахаем целых шесть миль...

Дверца холодильника с громким хлопком закрывается, обрывая меня на полуслове: Айви с размаху припечатывает ладонь к внешней стороне. Она поднимает взгляд, и голубые глаза — мои любимые — хищно прищуриваются.

— Никогда не сравнивай меня с собакой, Валенти. И вообще ни одну девушку не смей с ней сравнивать.

Все это время я отчаянно борюсь с улыбкой.

Ведь она даже не догадывается. Не подозревает, насколько чертовски прекрасна, как невероятно светится, стоит лишь огоньку зажечься вновь. Вот она, настоящая Айви. Моя Птичка.

Снова расправляет крылышки и готова вцепиться мне в горло за неосторожно брошенное слово.

Оперевшись плечом о холодильник, я тихо произношу:

— И что же ты сделаешь, если не остановлюсь?

— Заставлю, — безапелляционно заявляет она.

Я цокаю.

— А то ведь в прошлый раз это так здорово вышло.

Она скрещивает руки на груди, и стоит колоссальных усилий не опустить взгляд на спортивный топ, в вырез которого с высоты моего роста открывается превосходный вид, а уж в такой позе... Твою мать, после такого точно потребуется ледяной душ.

— Мне уже доводилось заставлять тебя сдаваться.

— И когда же?

Пухлые розовые губки поджимаются, правая нога отбивает дробь в такт лихорадочно несущимся мыслям.

Уголок моего рта дергается.

— Раз уж приходится так долго вспоминать, вряд ли ты сильна в...

— Рождество, четыре года назад. Твоя чертова упертая

Воздух прорезает пронзительная трель: зависшее между нами плотное, осязаемое напряжение мигом улетучивается под вибрацию скачущего по кухонному островку телефона. Еще никогда не хотелось разбить мобильник вдребезги так сильно, как в эту секунду, когда Айви поспешно отступает на безопасное расстояние.

Хочется удержать ее рядом — с пляшущей в глазах искоркой и безостановочно сыплющими упреками губами. Айви парирует колкости с такой невероятной легкостью, от которой сердце неизменно пускается вскачь.

Хватая трубку, я уже готов высказать пару ласковых тому, кто посмел нас прервать, но гнев разом утихает, стоит взглянуть на экран. Я протягиваю аппарат Айви.

— Твоя мама. Нужно купить новый мобильник. Я не нанимался работать телефонной шестеркой.

Айви закатывает глаза и напрочь игнорирует разрывающийся в руках аппарат; толкнув меня бедром, она достает из холодильника бутылку воды.

— Обойдусь. Мне вполне по душе перспектива сделать из тебя шестерку.

От неожиданности я едва не давлюсь воздухом.

Сделав глоток, Айви лукаво подмигивает.

— Язык проглотил, Валенти?

Мрачно сверкнув глазами, я снова впихиваю ей трезвонящий по второму кругу телефон.

— Возьми трубку.

— Нет, — пожав плечом, она огибает кухонный островок и направляется к лестнице. — Я же сказала: обойдусь.

— После пробежки нужно хотя бы перекусить! — бросаю ей вслед.

Айви разворачивается на пятках и продолжает идти спиной вперед.

— Не хочу.

— Придется кормить насильно.

На ее губах играет лукавая ухмылка.

— И ведь наслаждался бы каждой секундой, скажи?

Второй раз за утро Айви заставляет меня поперхнуться.

Огонек все еще теплится. Слабый, но он есть. Нужно лишь помочь раздуть из него пламя... и при этом не выдать собственных чувств.

Что чертовски сложно, ведь обмениваться с ней колкостями — любимое занятие. Своего рода личный сорт наркотика. Я конченый торчок и совершенно не планирую завязывать. Пожалуй, это единственное настоящее фиаско в жизни: так и не сумел подавить в себе влюбленность в младшую сестренку лучшего друга.

Набрав код на воротах Грейсона, мы заезжаем на территорию — судя по всему, добрались последними. На подъездной дорожке припарковано не меньше двадцати машин.

Айви, сидящая на пассажирском сиденье, цокает.

— Ничего себе аншлаг.

— Наверняка только половина команды собралась. Остальные парни в разъездах.

Отстегнув ремень безопасности, Айви поворачивается.

— А почему ты не поехал с Калебом?

— Взялся за один проект. Решил остаться и довести дело до ума.

— И что за проект? — невинно хлопая ресницами, интересуется она. Айви выглядит настолько чертовски мило, что впору кусать себе руки, лишь бы к ней не прикоснуться.

Вместо этого я точно так же хлопаю ресницами в ответ и, перегнувшись через консоль, легонько щелкаю ее по носу, напевно протянув:

— Отличная попытка.

Вслед несется насмешливое фырканье Айви; стоит выйти из машины, как замок тихо щелкает, и мы направляемся к заднему двору, огибая дом.

Она тычет пальцем мне в бицепс, и от прикосновения — повторяю, от одного только ее гребаного пальца — по позвоночнику пробегает чертова дрожь, пока Айви лукаво тянет:

— Вечно ты темнишь со своими кодами.

Я не только с ними темню. Уж двадцать-то лет как-то удавалось скрывать, что я до безумия в тебя влюблен.

— Потому что предпочитаю сначала доводить работу до конца, а уж потом ее обсуждать.

— Хочешь сказать, доводить до совершенства.

Склонив голову то к одному, то к другому плечу, я признаюсь:

— Есть немного.

Она похлопывает меня по плечу.

— Уверена, выйдет здорово, Валенти. Все предыдущие проекты получались просто сногсшибательными.

Искоса взглянув на нее, я медленно тяну:

— Спасибо.

— Не делай такой удивленный вид.

— От тебя нечасто дождешься комплиментов. Грех не удивляться.

— Только потому, что твое эго и без того раздуто. Незачем его ублажать.

— А если я хорошенечко попрошу? — бросаю ей вслед, пока Айви уверенно шагает на звуки доносящегося гвалта, плавно покачивая бедрами.

Воздух прорезает восторженный визг Синди: заприметив Айви, она бросается к ней, взметая подолом легкого летнего голубого платья.

Обернувшись, Айви ухмыляется.

— Я бы его ублажила, если бы ты опустился на колени и хорошенько умолял.

Глаза Синди округляются от любопытства.

— О-о, и что это мы тут обсуждаем?

— Валенти жаждет, чтобы я ублажила его эго, — заявляет Айви, картинно закатывая глаза.

Синди смеряет меня проницательным взглядом.

— Да неужели?

— А я ответила, что ради такого придется опуститься на колени и поумолять, — дразнящим тоном добавляет Айви.

Усмехнувшись, я прохожу мимо парочки.

— Я умею признавать поражение. Отбой, дамы.

— Ну бли-и-ин, а я так хотела посмотреть, как ты будешь умолять! — разочарованно тянет Синди.

— На колени я готов опуститься лишь перед одним-единственным человеком, — объявляю я вслух, оставляя девушек пялиться вслед с разинутыми ртами.

И уж точно не ради того, чтобы Айви ублажала мое эго,благоразумно оставляю при себе эту мысль.

Мимо проносится Эмми с заливающимся лаем Бэмби на хвосте, а там, где Эмми...

...неизменно выруливает из-за угла Киран, зорко приглядывая за дочерью.

Стоит заметить меня, как лицо озаряется широкой улыбкой.

— Валенти! Чувак, где тебя черти носили? — он сгребает меня в объятия. — Снова заперся в берлоге со своим кодом?

— Да не, просто возился с Айви, помогал по мелочи, — отзываюсь я, похлопав его по спине.

Киран отстраняется, и на губах расплывается слишком уж понимающая ухмылка.

Я угрожающе тычу в него пальцем.

— Даже не начинай.

Ненавижу его проклятую способность читать людей как открытую книгу. Из всей команды только он один просек, какие чувства я питаю к младшей сестренке лучшего друга. Засранцу хватило одного-единственного взгляда, когда мы с Айви оказались в одной комнате: он тихонько присвистнул и, хлопнув меня по плечу, хрипло выдал: «Оу, да ты влип».

Киран демонстративно прижимает ладонь к груди, всем видом изображая глубокое оскорбление.

— Кто, я? Лезть в чужую личную жизнь? Да ни в жизнь, — проследив за моим взглядом, он замечает Айви, увлеченно болтающую с Синди. — Хотя, сдается, ледяной душ ты теперь принимаешь регулярно.

Я со щелчком сжимаю челюсти.

— Влажные сны? Горы нестиранного белья? — натолкнувшись на убийственный взгляд, Киран примирительно поднимает руки. — Ладно-ладно, спрошу по-другому... как продвигается?

Медленно кивнув, я оглядываюсь через плечо и провожаю взглядом Синди с Айви, скрывающихся в доме.

— Как-то... движется.

Киран прыскает от смеха.

— Ты окончательно пропал.

Резко обернувшись, я яростно сверкаю на него глазами.

— Ничего подобного.

— Продолжай в это верить, — его глаза округляются при виде Беллы, водружающей на стол поднос со свежей выпечкой, и Кирана тут же след простыл: он срывается с места с воплем: — Черничные маффины!

Белла обреченно закатывает глаза.

— Киран, умоляю, оставь хоть немного остальным.

Проигнорировав ее,

— Лайла! Смотри! Маффины! — невнятно возвещает Киран с набитым ртом.

Белла со смехом качает головой и поднимается по ступенькам задней веранды к лучшей подруге Лайле. Та тоже смеется, но совершенно не способна скрыть плещущуюся во взгляде любовь.

— Лайла, клянусь богом, если он снова сожрет их... — ворчит Белла.

Та лишь посмеивается.

— Кирана не остановить.

Я тоже здороваюсь с девчонками, приглушенно спрашивая:

— И много ушло времени, чтобы вынюхать хлопья?

Белла бросает на меня измученный взгляд.

— Двадцать минут. Грейсон прятал их в гараже.

Покачивая головой, я наблюдаю, как Киран удаляется, чтобы вручить маффин Эмми. Именно в этот момент замечаю в окне Синди и Айви: они подносят к губам бокалы с вином и, кажется, пристально меня изучают.

Что ж, подкину тему для разговора. Подмигнув, я с наслаждением ловлю вспыхнувший в глазах Айви огонек.

Стоит обернуться к парням, как из-за угла с поднятыми руками вылетает Ирвинг и орет:

— Здорово, засранцы! Звезда вечеринки прибыла!

Грейсон, переворачивая бургер, тяжело вздыхает.

— Ирвинг, мы же обсуждали. Фильтруй базар.

Отдав честь капитану, Ирвинг вальяжно подходит ближе.

— Так точно, мартышка.

Пропустив его слова мимо ушей, Грейсон хлопает меня по плечу.

— Валенти, рад тебя видеть. Как Калеб со своими кутежами?

Покосившись на гриль, я беру лежащую рядом тарелку и подставляю ее, чтобы он мог переложить бургеры и сосиски.

— По последним данным, жизненно важные конечности при нем.

— Чувствую, недолго осталось ждать звонка с мольбой о спасении, — замечает присоединившийся Киран.

О'Коннор фыркает.

— Помните, что было в прошлом году?

Раздаются дружные стоны. Даже Джонсон проводит ладонью по лицу.

— Черт, худший раз из всех. Ирвинг просто нервно курит в сторонке.

Митчелл потирает шею и приподнимает кепку, демонстрируя свежие дреды.

— Прошлогодние выходки Калеба переплюнули даже Кабо.

— Да что вообще, мать вашу, стряслось в Кабо? Почему мне никто не рассказывает? — возмущается Грейсон, переворачивая очередную порцию котлет.

— Поверь на слово, капитан, — морщится О'Коннор. — Кое-что лучше не знать.

Спустя минуту молчания Ирвинг, продолжая хмуриться, тянет:

— Не так уж часто я косячу.

— Не вынуждай накупить зеркал, чтобы ты сам во всем убедился, — невозмутимо парирует Джонсон.

Усмехнувшись, Ирвинг поигрывает бровями.

— Ни к чему, Джонсон. У меня зеркал навалом, и я в полном восторге от того, что в них вижу.

Киран поспешно встревает, меняя тему, пока двое не начали обмениваться колкостями. Клянусь, они и минуты не могут пробыть в одной комнате, чтобы не начать цеплять друг друга.

— Есть новости по обмену?

Это мгновенно гасит перепалку. Ирвинг тут же оживляется.

— Кай согласился на сделку? Слышал, его пытались перехватить сразу три команды.

Кивнув, Грейсон захлопывает крышку гриля, тем самым поручая отнести тарелки с готовым мясом к столу. Стол накрыт под плакучей ивой — ее Грейсон и Белла посадили в память об ушедших близких. Самая трогательная история на моей памяти, и на каждом семейном сборе я ловлю их взгляды, устремленные на дерево: в равной мере смешаны любовь и тоска.

— Предложение «Ледяных Ястребов» в силе. Судя по всему, выбирает между нами и Чикаго.

Джонсон презрительно фыркает.

— Какого хера Чикаго вообще в списке претендентов?

— Без понятия. Они отстой, — заявляет Киран, водружая две тарелки на одну руку, чтобы отнести девочкам. Любовь к ним не перестает поражать. Он демонстрирует ее совершенно открыто и с невероятной гордостью.

Киран рожден быть отцом.

Грейсон с улыбкой смотрит на дом и, поймав взгляд Беллы, машет едой, после чего продолжает:

— Чикаго неплохо поднялись в турнирной таблице в прошлом году после перестройки команды. Они не так уж плохи.

— Но они — не мы, — заявляю я.

Грейсон замолкает и с улыбкой поворачивается.

— Верно, не мы.

Глава 11

Айви

Поиск

Вопрос: Почему я не могу перестать флиртовать с лучшим другом моего брата?

Ответ: Исследования показывают, что, когда кто-то является «запретным плодом», это может создавать напряжение и чувство тоски. Убедитесь, что вы понимаете разницу между флиртом с кем-то из-за притягательности запретного и развитием чувств, выходящих за рамки дружбы

— Он что, только что тебе подмигнул? — ахает Синди. — О боже, ты спишь с лучшим другом своего брата?

Вино, которое было у меня во рту, взрывается, разбрызгиваясь по всему кухонному островку. И я безмерно благодарна, что на нем не было еды, а на барных стульях никто не сидел.

Какой эффектный выход, Ви,думаю я про себя, когда в дверь заходят две девушки, их глаза расширяются при виде устроенного мной беспорядка.

— Мне так жаль! — повернувшись к Синди, я бью ее по плечу. — Из-за тебя одни проблемы!

Синди лишь ухмыляется.

— Значит, ничего не изменилось, — эффектным жестом она откидывает волосы за спину, прежде чем перевести ухмылку на двух только что вошедших девушек. — Девочки, это сестра Эллингтона, Айви. И, как по мне, лучшая из Эллингтонов.

Девушка с ярко-рыжими волосами делает шаг вперед; на ее усыпанных веснушками щеках расплывается улыбка, когда она раскрывает объятия для быстрого приветствия.

— Привет! Я Лайла. Няня Кирана.

— И его члена, — кашляет в кулак Синди.

Девушка с каштановыми волосами шлепает Лайлу по плечу.

— Прекрати представляться как чертова няня, — она закатывает глаза, а затем улыбается мне. — Я Белла, девушка Грейсона. А Лайла — моя лучшая подруга и девушка Кирана.

Лайла бросает на Беллу свирепый, но абсолютно беззлобный взгляд.

— Мне до сих пор сложно это осознать!

— Я вообще хочу знать почему? — осторожно спрашиваю я с легким смешком.

Синди бросает на меня заговорщицкий взгляд.

— Киран был по уши влюблен в Лайлу добрых два года, а наша Маленькая Мисс Солнышко в упор его не замечала, пока не устроилась няней к его дочке.

Белла вздыхает; в ее карих глазах светится нежность.

— Эмми — самая милая девочка на свете. Она немного стеснительная, но ты быстро найдешь с ней общий язык.

— Нам нужно придумать тебе прозвище. Два имени на «И» — это быстро вызовет путаницу.

— Только не называйте ее Птичкой, — тянет Маттео, входя в комнату, за ним по пятам следует Киран Эшфорд. — Это прозвище забито мной.

Я фыркаю.

— Кажется, ты забываешь, что я умоляла тебя неназыватьменя так.

— Что-то я не слышал, чтобы ты просила.

— А ты бы правда перестал, если бы я попросила?

Маттео замирает на кухне, забыв об открытом ящике перед собой, делает вид, что задумывается, а затем отвечает:

— Нет.

Я поворачиваюсь к девочкам.

— Вот об этом я и говорю!

— Рад,

Храни ее Господь, она втрескалась по уши.

И, судя по тому, что Киран не может оторвать от нее ни глаз, ни рук, он тоже.

— Похоже, я многое пропустила, — отвечаю я с лукавой улыбкой. — Тебе идет быть влюбленным, Эшфорд.

Киран одаривает меня одной из своих фирменных ухмылок.

— Правда же? Ты уже познакомилась с моей дочкой?

— Это та, за которой гоняется ретривер?

Белла посмеивается.

— Это наша с Грейсоном собака, Бэмби. Где одна, там и вторая.

— Буквально приклеены друг к другу, — поясняет Синди рядом со мной. — А теперь, есть ли веская причина, по которой вы, мужчины, вторглись сюда и срываете наш девичник?

— Еда готова, — хрипло объявляет Маттео.

Судя по его тону, можно подумать, что мы собираемся вырывать ему зубы.

Обходя кухонный островок, я хлопаю его по плечу, проходя мимо.

— Только не перевозбудись, Валенти, а то сосуд лопнет.

За моей спиной раздается фырканье Кирана, пока Синди берет меня под руку и ведет вниз по ступенькам патио.

— Девочки на левом краю! — кричит она через плечо. — Нам нужно многое наверстать. Включая твою драгоценную Лайлу, Киран! — добавляет она.

— Прекрати пытаться увести мою девушку, Син!

— Она слишком шикарна, чтобы хотя бы не попытаться.

Подойдя к столу, уставленному едой, которую парни, вероятно, сметут за секунды, я собираюсь взять тарелку, но мне уже протягивают одну, доверху набитую до такой степени, что содержимое почти вываливается за края.

— Ешь, — бурчит Маттео и уходит.

Фыркнув, я смотрю на тарелку, которую он для меня собрал.

— Такой требовательный, — бормочу себе под нос. Я уже собираюсь развернуться, когда замечаю, что Синди косится на меня краем глаза. — Что?

— Ничего, — медленно тянет она. — Просто... интересно, вот и все.

— Вот, детка, — Синди, наконец отведя взгляд, переключается на О'Коннора, который держит тарелку, почти такую же полную, как моя.

— Привет, О'Коннор.

— Черт возьми, Айви, это ты? — как только Синди забирает у него еду, он сгребает меня в медвежьи объятия, нависая надо мной своей огромной фигурой, хотя и старается не задеть тарелку, которую я держу на отлете. — Давненько не виделись! Мы все по тебе скучали. Как ты?

Отстранившись, он собственнически обнимает Синди за талию, и я не могу не заметить, как она буквально тает в его руках. Они двигаются вокруг друг друга, как вода — плавно, тягуче и настолько гармонично, что очевидно: они вместе уже не первый год.

Интересно, почему они до сих пор не женаты?

— Сейчас уже лучше, — отвечаю я с улыбкой.

— Хорошо, я рад. Знаю, что Калеб безумно по тебе скучал.

Внизу живота распускается укол вины — крошечное семечко, которое пускает корни и разрастается, пока я мысленно не топчу его и не отмахиваюсь от слов О'Коннора.

— С ним все будет в порядке. Вы его отлично отвлекаете.

— Мы семья, конечно, но это не одно и то же. Знаешь, он вспоминает тебя почти на каждой тренировке и семейном ужине?

Ну вот, не удалось затоптать чувство вины.

Моя улыбка медленно сползает, и я вижу тот момент, когда они замечают, насколько меня подкосило это откровение. Синди приподнимается на носочках, целует О'Коннора в щеку, затыкая все, что он собирался сказать дальше.

— Нам, девочкам, нужно посекретничать. Мы сядем на другом конце, ладно?

— Конечно, — О'Коннор идет за своей тарелкой, на его лице читается беспокойство, и он быстро шепчет мне: — Прости, Ви. Не хотел тебя расстраивать.

Я сжимаю его предплечье, пытаясь успокоить. Это я должна чувствовать себя виноватой за то, что почти год избегала брата.

— Все в порядке, честно. Я тоже по нему скучала.

Взяв меня под руку, Синди ведет нас на другой конец стола, где уже сидят Белла и Лайла, болтая гораздо тише, чем парни.

Синди извиняется за О'Коннора, уверяя, что он не хотел заставлять меня чувствовать себя паршиво, но я слушаю вполуха. Я горю; по моему телу, от макушки до самого копчика, пролегает огненный след.

Вытянув шею, оглядываюсь через плечо, чтобы найти того, кто зажег эту спичку.

Маттео откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его мышцы напряжены, словно канаты, грозящие разорвать ткань футболки, а его взгляд пригвождает меня к месту. Он не улыбается, не подмигивает, не машет. Он не делает ничего, кроме того, что неотрывно смотрит на меня, пока я не вынуждена сесть.

Тяжело сглотнув, пытаюсь стряхнуть с себя эту напряженную энергию, но все равно чувствую его даже через весь стол.

— Боже мой, он когда-нибудь вообще отрывает от тебя взгляд?

Пытаясь состроить невинный вид, я вопросительно мычу, не отрывая глаз от еды, чтобы эти дамы ничего не просекли.

Синди внезапно откидывает голову и смеется.

— Черт, обожаю смотреть, как люди извиваются, пытаясь отрицать очевидное.

— Ничего не происходит, — тут же выпаливаю я.

— Как скажешь, — почти пропевает она.

Лайла подается вперед, заламывая руки на коленях, и понижает голос.

— Надеюсь, ты не против, что я спрашиваю, но почему ты живешь у него? Я случайно услышала, как Киран спрашивал его, как идут дела.

Три пары глаз впиваются в меня.

Господи, я чувствую себя как на допросе. Я бы отшутилась, но вижу, что Лайла и так не решалась задать этот вопрос.

Чтобы занять руки, начинаю резать сосиски, которые положил мне Маттео. Я удивлена, что нервничаю. Это первый раз, когда мне приходится объяснять, что случилось с тех пор, как Маттео застукал меня за крушением их машин.

— Я пока живу в гостевой комнате у Калеба и Валенти, — сделав глубокий вдох, я тараторю, слова льются из меня, словно я убегаю от правды: — Я застала своего парня в своей постели с моей лучшей подругой. Не могла там оставаться после этого.

От синхронного вздоха девочек я мысленно готовлюсь к шквалу вопросов, который сейчас на меня обрушится.

Синди потрясенно смотрит на меня.

— Да не может такого быть, он бы не посмел, — Затем, словно слова только что дошли до ее сознания, она начинает бешено моргать: — Погоди, ты ведь не о Фелисити говоришь?

Мои губы сжимаются в тонкую линию.

— О той самой и единственной.

— Да ты шутишь, — повернувшись к остальным, Синди объясняет за меня: — Фелисити и Айви познакомились в колледже и были лучшими подругами. Точнее, были, судя по всему, — она откидывается на спинку стула, словно из нее выбили дух. — Поверить не могу, что она

— И я тоже, — бурчу я, прежде чем откусить кусочек.

— Надеюсь, ты имеешь в виду бывшего парня.

— И бывшую лучшую подругу, — добавляет Лайла для Беллы.

— Абсолютно, — мои губы дергаются: — Валенти застукал меня, когда я разбивала их машины вдребезги.

Белла подается вперед и поднимает руку. Я не могу удержаться от смешка и даю ей пять.

— Так держать, подруга. Я бы сделала то же самое.

— Слушайте, я обычно не сторонница насилия...

Белла кудахчет в сторону Синди.

— Да ты визжишь как черлидерша, когда на льду начинаются драки!

Синди драматично закатывает глаза.

— Ну, это же на льду... но я надеюсь, что Маттео вправил им мозги.

Вспоминаю убийственное выражение его лица, когда он вышел из лифта весь в крови.

— Если бы Картер и Фелисити потом не прислали мне сообщения, я бы решила, что он их убил.

Белла с улыбкой откидывается на спинку стула.

— Молодец. Наверное, это было чертовски приятно. Он всегда ненавидел Картера.

— Все ненавидели Картера, — произношу я ровным тоном.

И это должно было стать причиной бросить его; все вокруг видели его дерьмовую сущность насквозь. К сожалению, я была в розовых очках. По крайней мере, теперь они спали, и я вижу его таким, какой он есть на самом деле.

— Погоди, — Лайла поднимает руку, озадаченно хмурясь. — Ониприслали тебе сообщенияпосле этого? И что написали?Прости, что переспал с твоей лучшей подругой? Прости, что трахнула твоего парня?— она морщится, будто откусила лимон.

— Нет, я... на самом деле, так и не дождалась извинений ни от одного из них.

— Что?! — визжит Белла.

— Последнее сообщение, которое я прочитала перед тем, как выкинуть телефон в окно, было от Картера, — откашлявшись, я начинаю передразнивать его тупой, омерзительный голос, который теперь звучит для меня как скрежет пенопласта по стеклу: —Детка, ну хватит, перестань драматизировать и возвращайся домой. Мы можем прийти к какому-нибудь соглашению. Кстати, я использовал презерватив, так что это не считается полноценной изменой.

Челюсти девчонок падают одновременно.

Я указываю на их ошарашенные лица.

— Вот именно такой была и моя реакция.

— Я бы тоже выкинула телефон в окно после такого, — бормочет Белла. — Иисусе Христе.

Синди поворачивается ко мне.

— Я не хочу тебя обидеть, так что можешь смело влепить мне пощечину, если это заденет твои чувства, — я посмеиваюсь, но смех умирает медленной и мучительной смертью, когда она мягко спрашивает: — И что ты вообще в нем нашла?

Белла и Лайла переглядываются.

Пожав плечами, я сползаю ниже на стуле.

— Наверное, я прозвучу как полная дура, но... он изменился. По-настоящему. Целый год он был лучшим партнером в моей жизни. Ну, были, конечно, мелкие шероховатости, которые сейчас я вижу как гигантские красные флаги.

Потерев переносицу, продолжаю с тяжелым вздохом, полным поражения и усталости:

— Я поделилась с ним кое-чем, и после этого он словно стал совершенно другим человеком. Начал унижать меня, мог огрызнуться просто за то, что я заговорила, перекручивал мои слова, газлайтил и манипулировал. В моей голове долгое время был любящий партнер, и когда он вдруг изменился и заявил, что проблема во мне, я ему поверила. Я думала: если я исправлю в себе то, что он называет неправильным, он снова будет любить меня как раньше, но...

— Все это было ложью, — заканчивает за меня Синди.

Я киваю.

— Оглядываясь назад, я понимаю, что это было эмоциональное насилие. Он специально провоцировал ссоры. Он делал мне больно, но при этом выворачивал все так, что в итоге я сама умоляла о прощении и успокаивала его чувства.

Из меня вырывается горький смешок:

— Каким-то образом именно я всегда обещала измениться, стать лучше, быть идеальной. Я не говорю, что я ангел, но я была единственной, кто брал на себя ответственность и пытался что-то исправить.

Аппетит пропадает напрочь, когда я вспоминаю, как позволяла ему обращаться с собой, как позволяла его словам уничтожать меня. Он знал мои самые страшные секреты и использовал их, чтобы ударить как можно больнее.

Он уничтожил меня, медленно ломая день за днем, в тот период, когда я и так изо всех сил пыталась удержаться на плаву.

Но девочки — их открытые лица, отсутствие осуждения в их глазах — успокаивают что-то в моем сердце и заставляют язык развязаться прежде, чем я успеваю себя остановить.

— Я была истощена — морально, физически и эмоционально. Я устала от того, как он ко мне относился, и каждый день думала о том, чтобы уйти, но всегда находилось какое-то «но», — прикусив губу, признаюсь: — Когда он уехал на рождественские каникулы, я собиралась собрать вещи, съехать и бросить его, когда он вернется, но...

— Но? — мягко подталкивает Белла; в ее медовых глазах светится беспокойство.

Я громко сглатываю.

— Я была так измотана. В день его отъезда меня словно сбил товарный поезд. Моя нервная система просто вырубилась от постоянного напряжения, от необходимости вечно ходить на цыпочках и быть идеальной, пытаясь угодить любой его прихоти. Я спалачасами. К тому моменту, когда я наконец снова почувствовала себя собой и смогла нормально дышать, он уже вернулся, и я упустила свой шанс.

— Ох, Айви, — шепчет Синди, кладя руку мне на плечо.

— Я так горжусь тобой и так рада, что теперь ты на свободе, — добавляет Лайла, и в ее добрых словах столько искренности, что у меня начинает щипать в горле.

Облегчение затапливает мое сердце — я наконец-то сбросила этот камень с души.

— Я тоже, — честно признаюсь я. — То, что он изменил мне, было лучшим, что когда-либо со мной случалось. Его вина была настолько очевидной, что он никак не смог бы промыть мне мозги и убедить в обратном. Хотя он и пытался.

Я могла бы рассказать еще очень много.

Могла бы рассказать о том, как он скорбел по умершему родственнику и срывал свою боль на мне. Как моя невинная просьба поцеловать меня в лоб обернулась тем, что он со вздохом схватил мою голову обеими руками и прижал мой лоб к своему рту с такой силой, что его зубы впились мне в кожу. Боль пронзила мгновенно, но он заставил меня чувствовать себя виноватой, эгоистичной и бесчувственной за мою непроизвольную реакцию.

Или о том, как я хотела досмотреть сериал и сказала, что он может ложиться спать без меня, а он сорвался, выплеснув на меня всю свою обиду. Он грубо вырвал ноутбук из моих рук, с силой притянул меня к себе и рявкнул: «Ты вечно

Ему было трудно делиться своими чувствами, и это стало моим бременем. Внезапно я превратилась в психотерапевта, гугля способы спасти наши отношения. Подавляла свои эмоции, чтобы он чувствовал себя достаточно безопасно и мог проявлять свои — пока не начала бояться плакать или говорить, что расстроена, потому что, по его словам, этим я «создавала небезопасную эмоциональную обстановку».

Я не могла даже радоваться. Любой сериал или сюжетный поворот, который вызывал у меня эмоции, натыкался на его недовольство: он всегда говорил мне заткнуться, заявляя, что мой голос звучит на октаву выше, чем нужно.

Но больнее всего было, когда он сказал, что я разговариваю просто для того, чтобы слышать собственный голос.

Он утверждал, что не обязан извиняться, когда обижает меня, но я была сукой, если не просила прощения за то, что сделала.

Он никогда не брал меня на встречи со своими друзьями, даже если меня тоже приглашали на эти вечеринки. Он просто скрывал это от меня, а потом возвращался и говорил: «О, тебе бы там понравилось, могла бы и пойти».

А еще я могла бы рассказать девочкам о полуголых девицах, на которых он пялился в интернете — точь-в-точь таких, которых он, по его словам, ненавидел.

Этот мужчина презирал меня. Ненавидел.

И все равно не отпускал.

И до сих порне хочет отпускать.

Потому что тот факт, что я его бросила, бьет по его эго.

Вместо этого он заставлял меня чувствовать себя ничтожеством.

Он заставил меня замолчать.

Он украл мой голос.

Он украл мою искру.

Он заставил меня возненавидеть саму себя.

И я до глубины души ненавижу его за это.

Но еще больше я ненавижу себя за то, что терпела такое отношение.

Насколько же я должна была низко себя ценить, чтобы поверить, будто заслуживаю отношения к себе как к пустому месту?

— Ну и пошли они! — внезапно заявляет Синди так громко, что парни на другом конце стола замолкают.

Мои щеки вспыхивают, когда я встречаюсь взглядом с Маттео. Уголок его губ дергается, и в ответ я вопросительно выгибаю бровь, словно спрашивая: «Что?». Он лишь качает головой, прикрывая рот рукой, чтобы спрятать хитрую ухмылку.

— Продолжайте обсуждать свои шайбы, — Синди отмахивается от них, и О'Коннор громко смеется над ее выходкой. — Ну а я, например, очень рада, что они исчезли из твоей жизни, потому что теперь ты вся наша!

— О! — встревает Лайла. — У нас есть книжный клуб! Тебе нужно вступить в наш чат.

— И девичники в «Тотти»! — добавляет Белла.

Поморщившись, я признаюсь:

— Я не особо много читаю, но буду рада приходить просто ради атмосферы, а на девичники я всегда за.

Белла подается вперед.

— Поверь мне, я раньше тоже не читала, но когда увидишь, какие сообщения присылают эти двое, тебе станет любопытно.

Улыбаясь их доброте и гостеприимству, я вдруг понимаю, что не хочу оставаться в стороне.Мне нужно снова начать жить.

— Ладно, я вступлю в чат и посмотрю, из-за чего весь сыр-бор.

Лайла хлопает в ладоши.

— Я обращу в нашу веру еще одну. Нутром чую.

Синди с улыбкой откидывает светлые волосы за спину и поднимает бокал с вином.

— Лайла у нас в компашке заядлый книжный червь. Читает с самого детства. Видела бы ты библиотеку, которую Киран для нее построил.

У меня отваливается челюсть.

— Он построил тебе библиотеку?

Щеки Лайлы заливаются краской; она заправляет рыжую прядь за ухо и опускает глаза в тарелку, внезапно найдя ее безумно интересной.

— Да, он сделал мне книжные полки... и выделил целую комнату для чтения.

— Да уж, втрескался по уши, — я вытягиваю шею, чтобы посмотреть на парней. — И кто еще у нас так попал? Когда я в последний раз была в вашей компании, они все были озабоченными ублюдками.

— Ну, Грейсон по уши влюблен в Беллу. Прям до тошноты

Синди засовывает палец в рот, изображая рвотный позыв.

— Иногда рядом с ними находиться невозможно.

Салфетка внезапно прилетает ей в лоб.

— Эй! — огрызается Белла. — С нами все нормально!

Она толкает Лайлу плечом.

— Скажи ей.

Но Лайла лишь виновато морщится.

— Дело не в том, что с вами сложно находиться, просто... очень уж очевидно, что вы любите друг друга.

Белла ахает.

— И ты, Брут! Лучшая подруга — предательница!

— Грейсон же буквально не может оторвать от тебя рук!

Возмущение Беллы сменяется самодовольной улыбкой.

— Это правда.

— Если не считать этих двоих, остальные все еще те самые озабоченные ублюдки.

Синди наклоняется ко мне, понизив голос до шепота.

— Маттео, с другой стороны, всегда ведет себя как пай-мальчик, и, кажется, я начинаю догадываться почему.

Белла и Лайла прослеживают взгляд Синди, направленный на Маттео, который не перестает бросать в мою сторону короткие взгляды. Когда он снова смотрит на нас и понимает, что мы все на него пялимся, он хмурится.

Ничуть не смущаясь своей очевидности, Синди продолжает изучать Маттео.

— Он с тобой такой же ворчливый?

Поджав губы, я отворачиваюсь от него, но спина тут же снова начинает гореть от его пронзительного взгляда.

— И да, и нет. Со мной он разговаривает гораздо больше, но в нем всегда есть эта доля угрюмости.

— Интересно, — медленно тянет Синди, поднося бокал к губам.

— Ничего интересного. Мы выросли вместе, поэтому ему со мной комфортно.

При этих словах Синди расплывается в улыбке.

— О, поверь мне, я знаювсео том, как друзья детства становятся любовниками.

Я закатываю глаза.

— Валенти и я — этонеты и О'Коннор. Для этого ему пришлось бы увидеть во мне кого-то большего, чем просто младшую сестру Калеба.

— Он уж точно несмотритна тебя как на «просто младшую сестру лучшего друга».

Лайла улыбается мне через стол.

— Если измениться должны только чувства Валенти, значит ли это, что твои...

—Та-а-ак, — протягиваю я со смешком, делая все возможное, чтобы не смотреть втусторону стола. — Так какую книгу мы обсуждаем на следующей встрече?

Девочки взрываются смехом от моей донельзя очевидной попытки сменить тему.

Синди цокает.

— Жду не дождусь посмотреть, как события будут развиваться.

—Ничегоне будет развиваться.

— Ага, конечно, — многозначительно хмыкает Белла.

Глава 12

Айви

Бандитки из книжного клуба

Белла: Простите, он что...

Белла: Облизал ее???

Синди: Он заявляет права

Белла: А как нормальный оборотень это сделать не мог???

Лайла: Вообще-то для них это норма

Белла: Как по мне, чересчур слюняво

Синди добавила Валенти в чат

Синди: Пока наша прекрасная дива не обзавелась

Синди: Сразу предупреждаю: тут обсуждаются сверхсекретные девичьи дела, и читать переписку разрешено ТОЛЬКО Айви

Валенти: АХАХА, он прям закатил глаза, передавая мне телефон

Валенти: Но ты права

Валенти: Я заинтригована

Лайла: УРА

Лайла: Она обращается в веру

Я вваливаюсь в дверь, кровь радостно гудит, а вино, которое Синди весь вечер вливала в меня без остановки, плещется внизу живота.

— Господи, сколько же вы с Синди выпили?

— Возможно, чуточку перебрали, — отзываюсь я, выпрямляясь, ведь от вопроса Маттео хочется напустить на себя хотя бы видимость трезвости.

Входная дверь захлопывается, а Маттео пересекает кухню, направляясь прямиком к аптечке.

— Синди говорит, те две девчонки вообще не пьют, вот и пришлось отдуваться за них, — я тяжело вздыхаю, привалившись к кухонному островку после внезапного приступа икоты, а затем многозначительно тычу пальцем в потолок. — Как по мне, безупречная женская математика.

— Женская математика?

— Ага, когда логика понятна только девчонкам.

— Принято к сведению, — тянет он, придвигая таблетку обезболивающего вместе с бутылкой воды. — Пей.

— Так точно, сэр. Все что угодно, мой повелитель, — я шутливо отдаю честь, оттолкнувшись от столешницы.

Глаза Маттео опасно блестят.

— Охренеть, так ты тащишься от всяких ролевых штучек, да? — вино окончательно развязало язык, и, проглотив таблетку, я не в силах держать внезапное озарение при себе.

Вода, которую Маттео как раз отпил из бутылки, фонтаном разлетается по кухонному полу.

Затуманенному алкоголем мозгу зрелище кажется уморительнее некуда. Я сгибаюсь пополам от хохота, вытирая выступающие на глазах слезы, пока сцена раз за разом прокручивается в памяти.

— Синди тебя еще и накачала чем-то? — рявкает Маттео.

— Она просто во все стороны брызнула! — я тычу пальцем в его ошарашенное лицо, и, хотя от смеха икота лишь усиливается, остановиться не выходит, даже когда мышцы живота начинает сводить спазмом.

Звонок телефона Маттео вплетается в истеричный хохот; однако стоит поднести светящийся экран к моему лицу, как веселье мгновенно обрывается. Отступает даже икота — имя на дисплее отпугивает ее без следа.

Серена Эллингтон.

— Тебе нужно с ней поговорить, хватит игнорировать звонки, — будничным тоном заявляет он. — Да и мне уже не по себе постоянно врать.

Я зажмуриваюсь — голова идет кругом.

Пожалуй, самый подходящий момент для разговора. Может, благодаря Синди я напилась до такой степени, что наутро даже не вспомню ни единого материнского слова.

Со вздохом я забираю мобильный. И даже электрический разряд, что неизменно прошивает тело от случайного соприкосновения с его кожей, не приносит облегчения.

Ты справишься, Айви.

И все же, сжимая телефон в ладони, я понимаю: сил заставить большой палец провести по экрану и принять вызов просто нет.

Звонок обрывается.

Маттео тяжело вздыхает.

— Почему ты ее игнорируешь? Птичка, что происходит? Что-то случилось?

Я поднимаю взгляд — его лицо расплывается перед глазами, покачиваясь из стороны в сторону.

Стоп, это он качается или я?

— Птичка? — хмурится он.

Телефон разрывается вновь.

От резкого звука в сочетании с именем на экране я вскрикиваю. Рука инстинктивно дергается вверх, телефон по инерции вылетает из пальцев, однако Маттео успевает его перехватить.

— Вообще-то в таком состоянии вам лучше не общаться... — выдыхает он.

— Пошла она! Я не слабачка и смогу дать отпор!

Я вырываю трубку из его рук, не обращая внимания на потрясенный внезапной вспышкой взгляд. Вино окончательно берет верх: на чистом градусе «жидкой смелости» я жму на кнопку ответа.

Высоко вздернув подбородок, сухо бросаю:

— Мама.

От такого тона брови Маттео сходятся на переносице, вот только разглядеть скрытую глубоко внутри тайну не под силу. Ее годами не замечал никто.

Да и ему об этом знать ни к чему.

Резко развернувшись, я стремительно пересекаю гостиную и выскакиваю на балкон. В лицо ударяет прохладный ночной ветер; хлесткие порывы слегка отрезвляют, пока на том конце провода тяжело вздыхает мать.

— Наконец-то! Айви, я уже несколько недель пытаюсь до тебя дозвониться!

Знаю, проносится в голове.

— Что еще за слухи о вашем с Картером расставании? У тебя все хорошо?

От неподдельной тревоги в ее голосе я сперва фыркаю, а затем и вовсе срываюсь на истеричный, недоверчивый смех.Она что, серьезно?

— Как интересно. Похоже, разрыв волнует тебя куда сильнее, чем то, что действительно имеет значение.

Мать снова вздыхает, однако в звуке нет ни капли облегчения — он кажется тяжелее, будто легкие до краев наполнились возмущением. Уж мне ли не знать, каково слышать признания в любви от того, кто на самом деле просто мечтает, чтобы ты заткнулась.

— Ты все никак не оставишь эту тему?

От ее деловитого тона отвисает челюсть. Кое-как собравшись с духом, я возмущенно выпаливаю:

— Не оставлю тему?!

— Именно, Айви. Это уже начинает утомлять.

— Тебя-то? — насмешливо переспрашиваю я. — А теперь представь, каково мне, мама.

— Прошу, Айви, я хочу вернуть свою маленькую девочку. Прекращай этот абсурд.

Я стискиваю зубы, пытаясь проглотить едкий ответ. Кое-как взяв эмоции под контроль, спокойно интересуюсь:

— Зачем ты звонишь?

— Хотела узнать, все ли в порядке.

Она произносит это так, словно речь идет о самой прописной истине на свете.Неужели мать всегда была настолько жестокой? Всегда была напрочь лишена хоть капли сострадания и способности взглянуть на себя со стороны?

— Ты прекрасно знаешь, что ни хрена не в порядке.

Накрывает тишина, нарушаемая лишь приглушенным гулом суетливого делового центра Денвера далеко внизу.

— Раз уж ты и дальше намерена изливать столько ненависти из-за случившегося, придется поговорить как взрослым людям.

Я судорожно зажмуриваюсь. Пронизывающая до самых костей усталость вновь расползается по телу.

— О чем тут говорить, мам? Я рассказала, что произошло. Ты же, судя по всему, просто отказываешься принимать правду.

— Правду? — рявкает она в трубку. От неожиданности я резко распахиваю глаза. — Хватит, Айви. Это уже переходит все границы. Я проявляла безграничное терпение в ожидании, пока ты возьмешься за ум, но теперь совершенно ясно: ты окончательно из него выжила.

Ярость вскипает внутри, точно свернувшаяся кольцами змея, готовая жалить в ответ на каждый выпад.

— В этой ситуации чудовище вовсе не я. И больной рассудок тоже не у меня!

В ее усталом вздохе сквозит гнетущая тревога.

— Прости, Айви, но все зашло слишком далеко. Я решила поговорить с...

— Только посмей, — цежу я сквозь стиснутые зубы, вкладывая яд в каждый слог.

— Скрывать подобное уже просто неприемлемо.

— В каком смысле?

— Ты ходишь и разносишь...

— Разношу что, мама? Правду? И, к твоему сведению, я поделилась этим не с таким уж большим количеством людей, — несмотря на клокочущую в венах обжигающую ярость, перед глазами все

— Понимаешь, Айви, это крайне серьезные обвинения.

— Я знаю, — отзываюсь я, тратя оставшиеся силы на то, чтобы не сорваться на крик. — Случившееся — действительно серьезно.

Ее голос падает до пронзительного шепота.

— Это может сломать ему жизнь, Айви. Лишить карьеры и будущего.

Брошенные едва слышно слова бьют наотмашь — с такой силой, будто мать прокричала их в рупор. Ярость мгновенно уступает место тошноте. Навернувшиеся слезы застилают взгляд настолько, что великолепный городской горизонт окончательно тонет во мраке.

Срывающимся голосом я выдавливаю:

— А как жемояжизнь? Как быть с тем, что пережитое сотворило со мной, с тем, какие чудовищные последствия это повлекло длясобственнойжизни? — подавить жалкий всхлип не удается. — А как насчет того, что он меня уничтожил, мама? Как насчет того, что сотворил? Он должен сидеть за решеткой за те мерзкие, омерзительные...

— Довольно, Айви! Ничего этого не было! — срывается она на крик.

Весь кислород разом испаряется из легких. Я отшатываюсь, судорожно вцепляясь в перила, лишь бы устоять на ногах от хлесткого удара ее слов. Будто материализовалась прямо передо мной и наотмашь влепила пощечину.

Вот только ее здесь нет; а будь рядом — возможно, наконец замолчала бы. Возможно, разглядела бы ту глубокую рану, что только что нанесла, заметила бы причиненную ею невыносимую боль, поняла бы, что окончательно меня ломает.

Но ее здесь нет.

И я начинаю с ужасом осознавать: даже будь мама рядом, ей было бы плевать.

— Твой воспаленный разум выдумал крайне мрачную и пугающую историю, и, полагаю, стоит обратиться к специалисту, чтобы выяснить причину подобных фантазий.

Я беспомощно открываю и закрываю рот, и проходит мучительно много времени, прежде чем возвращается голос.

— Считаешь, это мне нужна помощь? — удается прохрипеть.

— Да, Айви, то, что ты все это выдумала, — неправильно.

— Я ничего не выдумывала.

— Перестань лгать. Это же бред собачий.

Все замирает, и я вместе с миром.

Слезы, сердцебиение, дыхание — все останавливается.

Время тоже делает тяжелую, весомую паузу, будто желая убедиться: она действительно это произнесла.

— Ты не веришь? — спрашиваю я голосом маленького ребенка.

Мать колеблется, словно чувствуя всю чудовищность того, что собирается совершить, но все равно решает добить кувалдой и сухо бросает:

— Нет.

Жизнь возвращается вместе с этим единственным словом.

Только уже совсем не такой, как прежде.

После крошечного слога уже ничто не станет прежним.

Я возвращаюсь к реальности не собой, а бездушным зомби: внутри все выгорело, душа давно испарилась, и лишь пустая оболочка вынуждена продолжать брести сквозь жалкое подобие жизни.

— Почему? — слышу я собственный вопрос.

— Почему что?

— Почему не веришь?

— Все слишком запутано, Айви. Мне не понять, как можно было вдруг, ни с того ни с сего, вспомнить такое спустя столько времени. Люди подобное не забывают.

Я зажмуриваюсь, пытаясь отгородиться от всего мира, и в миллионный раз повторяю:

— Я же объясняла. Любой психолог подтвердит, что такое случается, мам.

— Зачем ты это делаешь?

— Говорю правду?

— Изрыгаешь ложь! — срывается она на крик, растеряв последние крошки самообладания.

От этих слов меня передергивает.

— Лгунья не я, аон! — она не видит охватившей меня презрительной гримасы, абсолютного отвращения. — Он — мерзкая тварь, и я хочу, чтобы онсдох! — кричу я, вкладывая в каждое слово всю накопившуюся злость и боль.

Мать шумно ахает.

—Довольно. Я больше не намерена продолжать разговор. С меня хватит выслушивать бред. Тебе нужна помощь, Айви.

— Помощь нужна вовсе не мне. Он болен, и я хотела бы, чтобы ты наконец опомнилась и встала на мою защиту, как та мама из детства.

— Видимо, память тебе изменяет, так что, пожалуй, я тоже.

От ее жестоких слов на ресницах повисают и тут же срываются слезы; налетевший ветер растрепывает волосы в разные стороны, а погода бесится под стать сумасшедшему сердцебиению.

— Либо ты берешься за ум, становишься матерью и поддерживаешь меня, либо мы больше никогда не разговариваем.

Затаив дыхание, я жду. Жду, пока она выберет меня, жду, пока предпочтет мерзавца собственной дочери, жду извинений за всю ту жестокость, что она на меня обрушила.

Жду, жду и жду.

Но, судя по всему, я скорее умру, не выдохнув.

— Прости, Айви, но я тебе не верю.

Дрожащими пальцами я нахожу в себе силы отстоять то, что от меня осталось.

— Тогда для меня ты умерла, — шепчу я и сбрасываю вызов.

Стоит звонку оборваться, как груз пережитого рушится неподъемной лавиной. Ноги подкашиваются, тело оседает на пол, и прежде чем успеваю хоть капельку взять себя в руки, как из груди вырывается жуткий, потрясенный всхлип.

Тошнота подкатывает к горлу вместе с такой невыносимой, бесконечной болью, что ее тяжесть утягивает на дно. Мамины слова превращаются в тяжелые булыжники, привязанные к лодыжкам, — в окончательный приговор. Меня затягивает в пучину океана, и я боюсь, что уже никогда не вынырну на поверхность, чтобы сделать вдох.

Звук открывающейся за спиной балконной двери не в силах вырвать меня из пучины отчаяния. Ничто не способно заглушить звон в ушах. Ничто и никогда не сможет стереть из памяти эти семь проклятых слов.

Они застряли в голове.

Замкнулись в бесконечный цикл.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Последняя искра в сердце, что еще билась, цепляясь за жизнь всеми силами, гаснет — и для этого понадобилось всего семь слов.

— Птичка? Что случилось?

В голосе Маттео слышится искреннее беспокойство. Кажется, ему больно видеть меня в таком состоянии. Но я не могу рассказать. Никому не могу.

Потому что вот к чему это приводит.

Даже собственная мать, которая, как мне казалось, должна защищать вечно, не верит. Предполагаемая лучшая подруга и партнер предали меня.

Не верит никто.

Те крошечные шажки, что я сделала к тому, чтобы почувствовать себя собой, рассыпаются на ветру.

Маттео внезапно оказывается рядом, садится на балконную плитку и крепко обнимает меня, укутывая в кокон из рук. Он нежно гладит меня по волосам, шепчет успокаивающие слова, но это уже не исправить. Даже если бы мать перезвонила и извинилась, это бы ничего не изменило. Она не в силах взять слова назад, а я, кажется, никогда не смогу ее простить.

Да и не должна.

— Все хорошо, Птичка. Я держу тебя. Просто дыши.

Но не держит. Он обнимает лишь пустую оболочку той, кем я когда-то была,

— Она только что оборвала мне крылья.

Глава 13

Маттео

День спустя

Я заглядываю в спальню Айви. Там все еще кромешная тьма, шторы плотно задернуты.

— Я приготовил твою любимую лазанью. Будешь немного?

— Нет, спасибо, — хрипит Айви, не двигаясь из кокона, который соорудила себе из простыней.

В горле стоит ком, а на сердце тяжело, когда я смотрю в ее пустые, безжизненные глаза.

Искра, которая недавно начала разгораться, официально потухла.

Внутри Айви Эллингтон больше не осталось ни капли света.

Глава 14

Маттео

Два дня спустя

Проскользнув в комнату, я шепотом спрашиваю:

— На улице солнце. Не хочешь пробежаться по парку?

— Нет.

Сердце ухает, а тело сжимает такая тревога, какой еще испытывать не приходилось.

Я знаю: где-то там, в глубине, скрывается моя Птичка. Та самая девчонка, которую любил с самого раннего детства. Она просто обязана там быть.

Реальность, в которой Айви больше нет, мне не вынести.

Глава 15

Маттео

Три дня спустя

Бесшумно приоткрыв дверь, вижу, что в комнате по-прежнему царит полумрак.

— Я принес тебе кофе из твоей любимой кофейни. Сделаешь глоток?

Ее голос срывается — такой же надломленный, как и сердце.

— Не хочется. Извини.

— Ну же, Птичка, тебе нужно хоть что-то есть и пить, — умоляю я, отчетливо слыша это в собственном голосе, но все без толку.

— Не думаю, что смогу.

Глава 16

Маттео

Четыре дня спустя

— Птичка?

— М-м?

— Девчонки звонили, зовут в «Тотти». Пойдешь?

— Прости, — шепчет она. — Нет.

Еще одна осколочная рана в самое сердце.

Глава 17

Маттео

Пять дней спустя

Тихий стук в дверь.

— У меня для тебя сюрприз, — осторожно войдя, я кладу рядом с ней коробку с беговыми кроссовками, солнцезащитными очками, часами и поясной сумкой. — Это когда будешь готова снова побегать, — мягко произношу я, словно пытаюсь выманить из укрытия напуганного зверька.

Она на мгновение затихает, разглядывая вещи из-под одеяла. Почистив горло, Айви едва слышно шепчет:

— Спасибо, Маттео.

Сердце комком подступает к горлу, а затем камнем падает в желудок.

— Валенти.

— Что?

— Ты всегда называешь меня Валенти.

— Ах да. Точно. Извини.

Вернись ко мне, Птичка,всем сердцем хочу закричать я.

Глава 18

Маттео

Шесть дней спустя

— Птичка, я испек печенье с шоколадной крошкой. Хочешь одно?

— Я не голодна.

Прикусив губу, я киваю.

— Хочешь яблоко? Я заметил, оно тебе понравилось.

— Давай.

Облегченно вздохнув, я улыбаюсь впервые за последние шесть дней.

— Значит, яблоко, — застыв на пороге, добавляю: — Я купил тебе новый телефон и настроил с новым номером, — замявшись, я все же продолжаю: — Номер твоей матери заблокировал.

На глаза Айви мгновенно наворачиваются слезы, я вижу в них безграничную признательность.

— Спасибо.

Глава 19

Маттео

Неделю спустя

На этот раз я даже не утруждаю себя стуком. Я и так знаю, что она не делает ничего, кроме как лежит в своей постели. Она не покидала ее, если не считать редких шаркающих вылазок в ванную в течение дня. И мне не стыдно признаться: когда, работая над кодом, я слышу звук сливающегося наверху унитаза, все мое тело затапливает облегчением.

Сделав глубокий вдох, толкаю дверь и на цыпочках захожу внутрь, пока не вижу, как поднимаются эти голубые глаза. Она не спит, но внутри словно никого нет.

Поставив кофе на тумбочку, я слегка ей улыбаюсь.

— Карамельный латте. Твой любимый.

Ее взгляд скользит к чашке, веки едва заметно расширяются.

— А что это сверху?

— Сердечко, — хрипло объясняю я.

То, как она сглатывает, слышно в тишине, но не это повергает меня в шок. Меня шокирует то, что она приподнимается, чтобы сесть, и тянется к дымящейся кружке.

— Спасибо, Маттео.

Любые крохи надежды, которые испытал, увидев в ней проблеск жизни, покидают меня.

Я еще никогда так отчаянно не жаждал услышать, как она назовет меня Валенти.

Глава 20

Айви

Поиск

Вопрос: Как перестать грустить?

Ответ: Чтобы справиться с грустью, уделите внимание заботе о себе: правильно питайтесь, занимайтесь спортом, больше спите и бывайте на солнце. Попробуйте пообщаться с друзьями или родными. Уделяйте время любимым увлечениям. Если подавленное состояние не проходит, подумайте об обращении к врачу или психотерапевту

Прошло больше недели с того самого звонка, разорвавшего сердце в клочья и заставившего меня возненавидеть утренние пробуждения. Звонка, бесповоротно изменившего отношения с матерью.

Спускаться по лестнице странно: я отвыкла покидать спальню. И, похоже, не только меня сбивает с толку внезапная смена обстановки. Маттео, замерев, дважды моргает, не веря своим глазам, а затем резко вскакивает с офисного кресла.

— Птичка! — ошарашенно восклицает он.

Мы сталкиваемся у подножия лестницы и замираем, разглядывая друг друга, совершенно не представляя, как себя вести и о чем говорить.

— Привет, — выдавливаю я, прочистив горло.

— Привет, — выдыхает он с таким нескрываемым облегчением, что становится совестно за причиненные ему тревоги.

Маттео... мой спаситель.

Ума не приложу, как бы я справилась в эту жуткую неделю. Он стал якорем в бурю; не окажись его рядом, меня бы давно смыло за борт, навсегда затеряв в пучине.

От нахлынувших воспоминаний о пережитом кошмаре к горлу подкатывает ком, и я, с трудом сглотнув, твердо заявляю:

— Я иду на пробежку.

Маттео растерянно моргает и тут же принимается отчаянно кивать.

— Хорошо, погнали.

— Тебе не обязательно идти. Ты и так уже столько сделал. Я думала...

От брошенного на меня взгляда челюсть захлопывается сама собой.

— Я иду с тобой, — отрезает он тоном, не терпящим возражений. Затем со стоном потягивается, закидывая руки за голову, и стоит неимоверных усилий не опустить взгляд на обнажившуюся полоску кожи на его животе.

Что ж, по крайней мере, либидо живо и здорово.

Я упрямо смотрю Маттео в глаза и тут же замечаю, как дрожат уголки его губ.Засранец прекрасно понимает, чего стоит не пялиться.

— Я все утро просидел за столом, надо размяться, — опуская руки, он окидывает взглядом мою фигуру. — Новая форма отлично смотрится. Как ощущения?

Я перекатываюсь с пятки на носок, проверяя кроссовки.

— Удобно, стопу держат. Хотя по-настоящему станет понятно только на бегу, — я

Его рука нервно дергается вдоль туловища: чуть приподнимается и тут же падает, после чего Маттео отвечает сдержанной улыбкой.

— Не за что, надеюсь, бегать будет комфортно.

Направившись к двери, Маттео сдергивает с полки кроссовки и сует в них ноги.

— Переодеваться не будешь? — спрашиваю я, плетясь следом. Сидящие на нем черные шорты скорее годятся для отдыха на диване, чем для спорта.

— Сниму футболку по пути, — поднимает он голову; в глазах пляшут смешинки. — К тому же, боюсь, ты передумаешь, если стану возиться слишком долго.

— Справедливо, — я пожимаю плечами.

— Выбрала какой-то конкретный маршрут? — интересуется он, выпрямляясь. Меня, ростом под сто семьдесят сантиметров, отнюдь не назовешь коротышкой, но рядом с ним чувствую себя именно такой.

— Нет, планирую просто... бежать.

Взгляд Маттео прожигает насквозь, добираясь до самых глубин измученной души. Шагнув навстречу, он приобнимает меня за плечи и уверенно направляет к выходу.

— Давай, Птичка, посмотрим, умеешь ли ты летать.

Ноги онемели еще на шестой миле.

На седьмой я перестала замечать мозоли на пятках от новых кроссовок.

На восьмой поймала ровный ритм дыхания.

Сейчас мы подбегаем к десятой, и если Маттео и устал, он не подает вида — просто бежит нога в ногу. То, что он рядом, то, как кладет ладонь мне на поясницу каждый раз, когда к глазам подступают слезы, значит больше любых слов.

Ведь сколько бы я ни бежала, голос все равно не затихает в голове. К сожалению, даже музыка его не глушит.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Быстрее.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Я пытаюсь обогнать его.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Быстрее.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Пытаюсь заглушить.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Я тебе не верю.

Я тебе не верю.

Я.

Тебе.

Не.

Верю.

Сквозь гудящую боль в ногах, сбитые пятки и горящие огнем легкие пробивается то, перед чем все меркнет: боль, разъедающая сердце.

И неопровержимый факт — он побеждает.

С каждым днем, пока люди мне не верят, он побеждает.

С каждым днем молчания он побеждает.

С каждым днем, что мама принимаетегосторону, побеждает.

Раньше даже в голову не приходило причинить кому-то вред, но теперь я понимаю. Понимаю, как человека можно довести до предела. Какое это безумие — видеть, как кто-то калечит чужую душу и выходит сухим из воды.

Несправедливость реальна.

Зло живет и процветает.

Порочность таится в сердцах людей с самыми добрыми улыбками.

Но я знаю: заговори в свою защиту — и потеряю все.

Маму уже потеряла. Что, если потеряю еще и Калеба?

Скажи еще хоть кто-то, что не верит мне, и дело не ограничится неделей в постели без сил подняться. Думаю, это разрушит окончательно. А если не поверит Калеб... Это не просто сломает меня — оно убьет.

Каждый раз, когда ее голос прокручивается в голове, воспоминания словно восстают в протесте, вытаскивая наружу какой-нибудь момент, чтобы возразить. Будто собственному мозгу нужно напоминание: это действительно было.

Разум не хочет, чтобы я обо всем забыла. Он заставляет бороться дальше, пусть даже кажется, что сил больше не осталось.

И тело, похоже, на одной волне.

Ноги останавливаются сами, шаг замедляется, и я сворачиваю, оседая на траву. Грудь судорожно вздымается. Маттео плюхается рядом, и его тяжелое дыхание сливается с моим.

— Приятно знать, что тело сдает не только у меня, — выдыхаю я.

— Да у кого угодно отказало бы после такого! Черт возьми, Птичка, ты что удумала? Взяла разгон, чтобы катапультироваться в космос? У тебя ноги летели!

Впервые за с лишним неделю я смеюсь. Смех зарождается глубоко внутри, постепенно нарастает, пока к общей ломоте в теле не добавляется боль в животе и щеках.

К чистейшему восторгу, вслед за мной раздается низкий, с хрипотцой смех Маттео. Повернув голову, я смотрю на него: взгляд устремлен в пылающее небо, к заходящему солнцу.

— Ты очень красивый, когда смеешься, — шепчу я.

Маттео поворачивается.

— Красивый, говоришь? А как же «не тешь мое эго»? Я-то думал, ради такого комплимента придется встать на колени.

Если щеки и пылают, то я этого не чувствую: жар после бега заглушает любые ощущения.

— По-моему, ты вполне заслужил пару похвал за десять миль, — подмигиваю я. — Хотя я бы все отдала, лишь бы посмотреть, как ты умоляешь.

— Угу, — хмыкает он. — Зрелище явно незабываемое.

Мы на миг замолкаем, не сводя друг с друга глаз. Напряжение нарастает, будто туго натянутая струна, что вот-вот лопнет.

Что, если Маттео — единственный мужчина, рядом с которым я чувствую себя в безопасности?

Похоже, он единственный, на кого я могу смотреть и испытывать все то нормальное, что должна чувствовать девушка, глядя на привлекательного парня. Похоть, жажду, влечение — от него кожа зудит, а кровь закипает.

Когда Картер пытался пойти на сближение, тело парализовало. Я даже дышать переставала. Но с Маттео все иначе. Напротив, я ищу любого предлога, чтобы ощутить его прикосновение.

Глаза, которыми любовалась с самого детства, пристально всматриваются в мои, а затем Маттео хрипло шепчет:

— Что она с тобой сделала?

Вопрос застает врасплох — во-первых, я надеялась обойтись без расспросов. Казалось, он дает выстрадаться и не полезет в душу, пока я пытаюсь спустить все на тормозах. А во-вторых, поражает выражение его лица. Маттео выглядит так, будто готов идти за меня войной.

— Она разбила мне сердце, — выдавливаю я сломавшимся голосом.

Его взгляд мгновенно теплеет.

— Позволишь собрать его по частям?

Мягко улыбнувшись, я делаю то, чего никогда прежде себе не позволяла, — не глушу порыв прикоснуться. Протягиваю руку и едва ощутимо касаюсь его щеки ладонью.

— Ты уже собираешь.

Маттео накрывает ладонь своей, и от этого движения сердце подступает к самому горлу. Я уже жду, что он отведет руку, но Маттео лишь бережно прижимает ее к щеке, удерживая.

— Кажется, этого мало, — хрипло шепчет он.

— Более чем достаточно. Ты не даешь мне утонуть.

— Я пойду ко дну, лишь бы спасти тебя.

Маттео медленно прикрывает глаза и чуть заметно подается навстречу, будто сдерживая желание сильнее прижаться к моей ладони.

Между нами никогда такого не было.

Совершенно неизведанная территория.

Мне бы сосредоточиться на том, чтобы прийти в себя, разгрести проблемы и собрать жизнь по кусочкам, но, когда мы лежим посреди безлюдного парка в центре Денвера на закате солнца,

— Ты только не останавливайся, ладно? Не сдавайся, как на этой неделе.

От его слов я на мгновение немею. От отчаянной мольбы в голосе сердце пропускает удар.

— Постараюсь.

— Я до смерти перепугался, Айви.

При звуке своего имени я судорожно вдыхаю воздух. Для него всегда была Птичкой.

Маттео продолжает все тем же охрипшим голосом.

— Я был в ужасе, — он делает паузу. — Думал, теряю тебя.

Так и есть.

— Прости.

Впервые в жизни это не пустые слова. Глядя в темно-зеленые глаза, я вижу, как сильно ранила Маттео, какую невыносимую боль причиню, если увяну и превращусь в ничто.

Он тяжело, со звуком сглатывает.

— Не сдавайся. Пожалуйста. Ты еще не закончила покорять мир. Просто двигайся дальше... хорошо?

— Хорошо.

Маттео выдыхает — так тяжело и глубоко, будто держал воздух в груди всю последнюю неделю. Под кожей шевелится чувство вины за то, что я заставила его известись. И то, что Калеб до сих пор не прилетел домой, говорит лишь об одном: Маттео скрывал, в какую беспросветную тьму я погрузилась.

Рука соскальзывает с его щеки, когда Маттео поднимается и протягивает ладонь.

— Пошли.

— Куда?

Уголок его губ дергается.

— Дай руку и узнаешь.

Довериться Маттео — самое простое, что есть в этом мире.

Я вкладываю пальцы в ладонь, и по руке пробивает электрический разряд, от которого волоски встают дыбом. Не сводя глаз, Маттео плавно тянет меня вверх, помогая встать.

Оказавшись на ногах, он обнимает меня за плечи и, с улыбкой глядя сверху вниз, ведет по аллее парка.

— Ты все так же скверно готовишь?

Я фыркаю.

— Смотря что готовить.

— Приму за «да», — бурчит он.

Глава 21

Маттео

Маттео: Процесс идет

Маттео: Даю еще три недели, и сможем запустить бета-тестирование

Эшфорд: Святая срань, чувак

Эшфорд: Ты даже не представляешь, как я жду этого

Эшфорд: Ты легенда

Эшфорд: Это спасет столько детей

Маттео: Надеюсь!

Эшфорд: А я уверен

Светлые волосы Айви водопадом струятся по спине, когда она вздергивает подбородок и морщится.

— И сюрприз заключался в том, чтобы притащить меня в продуктовый?

— А что ты имеешь против продуктовых?

Она переводит на меня льдисто-голубой взгляд.

— Ничего, просто весьма интересный сюрприз, только и всего.

Я пожимаю плечами.

— Подумал, мы могли бы попробовать новый рецепт.

— Хочешь сжечь дотла?

Из меня вырывается удивленный смешок.

— Нет.

— Ну, именно это и произойдет.

— Да ладно тебе, Птичка, все не так уж плохо, — дразню я, ведя нас внутрь.

Она тянется к корзинке для продуктов, но я перехватываю ее первым. Черта с два буду плестись следом, как некомпетентный придурок, пока она все тащит.

— Ты так говоришь, будто забыл тот раз, когда я чуть не спалила дом, пытаясь сделать яичницу с тостами.

Я фыркаю, вспомнив этот момент.

— Поверь, такое невозможно забыть.

В одном она права: Айви спокойна как удав в стрессовых ситуациях. Никогда не забуду, как она стояла у лестницы и кричала совершенно будничным тоном: «Эй, парни, я вызвала 911! Пожарные будут с минуты на минуту, но я все потушила, не переживайте!».

Мы с Калебом переглянулись и сбежали вниз по лестнице, только чтобы обнаружить, что Айви спалила шкафчики над тостером. Она просто стояла, выглядя слегка виноватой, но кроме этого — ни капли паники, в отличие от меня.

Вот почему ее недавнее состояние так пугает. Я никогда раньше не видел ее такой сломленной. Обычно она — скала посреди хаоса.

Я уже почти сошел с ума, пытаясь разобраться, что произошло, и из-за этого нарушил первое обещание, данное Калебу. Знай он, в каком она отчаянии, сорвало бы крышу, и именно поэтому я не звонил.

Позвоню, конечно, если Айви попросит. Если хотя бы намекнет, что ей нужен брат. Но что-то мне подсказывает, что его удушающая забота, пусть и из лучших побуждений, принесет больше вреда, чем пользы. Сейчас я предпочитаю, чтобы она распадалась на кусочки в безопасной обстановке.

Плетясь за мной, пока я набираю разные ингредиенты, Айви спрашивает:

— И что мы готовим, здоровяк?

Я выгибаю бровь на новое прозвище.

— Еду.

Она закатывает глаза так сильно, что я удивляюсь, как те не застревают в таком положении.

— Спасибо, Шерлок. Какойрецептпробуем?

— Ты ведь не любишь сюрпризы, да?

— Не люблю, и ты это прекрасно знаешь.

— Думал, может, с годами что-то изменилось.

— Не-а, — выдает она, звонко щелкнув губами, а затем тычет пальцем мне в грудь. Черт, от одного легкого прикосновения ее пальца по венам проносится разряд электричества.

Мои пальцы подрагивают по бокам, отчаянно желая потянуться к ней, прикоснуться как угодно, хотя бы просто скользнуть по коже. Не в силах сопротивляться, правая рука дергается вперед; я слегка задеваю кожу под ее подбородком и произношу:

— Курица с ригатони.

Ее глаза загораются восторгом.

— Остренькая?

— Естественно.

Айви подпрыгивает на носочках, пухлые розовые губы растягиваются в широкой улыбке, и мое сердце пропускает удар.

— О, да! Вот теперь я заинтригована.

— Ты что, сомневалась в моих кулинарных способностях?

— В способностях — нет. А вот в твоем вкусе — абсолютно.

— У меня элитный вкус в еде, — возражаю я, пока она ведет нас к ряду с макаронами.

Когда Айви бросает на меня взгляд через плечо, возникает внезапное, непреодолимое желание сфотографировать ее. Впервые после того звонка от Серены я вижу ее такой беззаботной. В походке появилась легкость, в голубых глазах заплясали искры жизни, и она буквально сияет.

Я удивляюсь, что у нее над макушкой до сих пор не светится нимб.

Я фантазировал о подобных сценариях: где мы живем вместе и ходим за покупками, где обыденные вещи становятся ярче просто от того, что она рядом. Я мечтал о том, как буду стоять в супермаркете, слушать ее болтовню, обнимая за талию, словно это самое естественное в мире движение, а потом наклонюсь и поцелую.

Боже, если бы она была моей, я бы целовал ее постоянно.

Я бы компенсировал все те разы, когда не мог этого сделать. Все те моменты, когда мое тело отчаянно жаждало податься вперед и впиться в ее губы.

Айви безжалостно лопает мой пузырь фантазий, заявляя:

— Я вообще-то видела, как ты ел жуков в Таиланде.

— Не напоминай. Я понятия не имел, что там... — слова обрываются: к горлу подкатывает тошнота. — Мне до сих пор это в кошмарах снится.

Ее передергивает.

— Это было омерзительно.

— Хуже некуда.

— Ты же в курсе, что Калеб знал про жуков, да?

У меня отваливается челюсть.

— Да ни черта он не

Айви лишь кивает.

— О, еще как знал.

Качнув головой, я тянусь за нужными нам макаронами.

— Вот же ублюдок.

— Он поспорил со мной на двадцать баксов, что заставит тебя их съесть. Ты попался в ловушку.

Я прищуриваюсь.

— По идее должен злиться из-за спора, но мне чертовски приятно осознавать, что ты проиграла двадцать баксов.

Губы Айви подрагивают.

— Это стоило того, чтобы посмотреть, как ты ешь...

— Даже не произноси этого.

Но она все равно приоткрывает губы. Прежде чем слово успевает сорваться, я быстро шагаю вперед и накрываю ее рот ладонью.

— Даже не смей, — поддразнивающим шепотом говорю я, наслаждаясь ее ароматом, который окутывает меня.

Ее губы растягиваются в улыбке под моей ладонью. Айви начинает бормотать одно и то же слово снова и снова, и внезапно возникает неконтролируемое желание заткнуть ее поцелуем.

Все существо вибрирует от потребности в ней, от которой перехватывает дыхание; потребности, которая всегда кричит только об Айви. Мой язык непроизвольно скользит по сухим губам, и при этом медленном движении глаза Айви темнеют; в них вспыхивает жар, когда она следит за мной.

— Тебе просто нравится выводить меня из себя, да, Птичка? — голос звучит хрипло, как скрежет гравия.

При этих звуках ее зрачки расширяются, а грудь начинает вздыматься в такт моему прерывистому дыханию. Я знаю, что она не осознает этого, но, как и я, подается вперед. Магнит между нами тянет, тянет, тянет...

Ее грудь прижимается к моей.

Судорожно втянув воздух, я отдергиваю руку от ее губ и делаю такой необходимый шаг назад.

Тело вопит, корчится и протестует, умоляя вернуться к ней. Кажется, ее это зацепило не меньше; она с деланой небрежностью дразнит:

— Это мое любимое занятие.

Заставить ноги двигаться, делать шаг за шагом, требует нечеловеческих усилий воли. Проходя между рядами, я каждой клеточкой осознаю присутствие Айви. Я еще никогда и никого так остро не чувствовал.

Мы натыкаемся на отдел косметики, и Айви сворачивает туда, изучая этикетки.

— Что ищешь?

— Маску для лица.

— Какую-то конкретную?

Она качает головой, морщась. Обожаю, когда Айви так делает.

Какая же она очаровательная.

— Да нет. Поисковик выдал, что забота о себе помогает бороться с депрессией, так что я решила, что маска не повредит.

Я цокаю.

— Маски для лица лечат депрессию. Записал.

— Не издевайся надо мной, — схватив баночку с чем-то золотистым и блестящим, она бросает ее в корзинку.

— Я не издеваюсь, — искренне говорю я.

Айви поднимает на меня взгляд.

— Правда?

— Никогда.

— Я могу вспомнить пару раз, когда ты надо мной смеялся.

— Но только не в этом.

Только не в этом.

Особенно сейчас, когда до смерти боюсь ее потерять.

Тучи, которые только сгущались, пока я бродил по супермаркету, отчаянно пытаясь отвлечься от желания поцеловать Айви, разверзлись проливным дождем ровно в тот момент, когда мы вышли на улицу.

Четыре квартала еще никогда не казались такими бесконечными.

Коричневый бумажный пакет с продуктами, который я нес, теперь просто расползается в руках. Айви визжит где-то впереди. Она уже давно бросила попытки укрыться от дождя.

— Откуда вообще взялся шторм?! — кричит она сквозь завывающий ветер.

Я только открываю рот, чтобы ответить, но оглушительный раскат грома меня опережает; грохот такой силы, что Айви подпрыгивает. Очередной порыв ветра толкает ее прямо на меня. Я ловлю ее, обхватывая за талию, и по телу пробегает дрожь — и вовсе не от холода.

— Держу! Нам туда! — кричу я, кивая в сторону жилого комплекса.

Прижимаю ее крепче к себе, и она прячет лицо у меня на груди. От этого сердце взмывает в небеса.

И вот теперь я вообще не хочу доходить до квартиры.

Впереди Патрик замечает нас. Ни секунды не сомневаясь, он выходит под ливень: поверх костюма накинут дождевик. Кивнув нам, он распахивает дверь, налегая на нее обеими руками.

— Налетел из ниоткуда! — кричит он вместо приветствия, жестом приглашая нас внутрь.

Как только я завожу Айви в холл, Патрик отпускает дверь; ее грохот сливается с очередным раскатом грома.

Мы с Айви стоим бок о бок в лобби, с нас ручьями стекает вода, а мои руки заняты размокшей коричневой бумагой и продуктами. Я морщусь, глядя на лужи, которые мы оставляем за собой.

— Прости, Патрик.

Он лишь отмахивается.

— Пустяки, это всего лишь вода.

Прежде чем успеваю ответить, холл озаряет вспышка молнии, за которой следует раскат такой силы, что пол содрогается под нашими ногами.

Патрик присвистывает.

— Похоже, ждет серьезная буря. Убедитесь, что все заряжено, и занесите мебель с патио внутрь.

— Да, конечно. Пожалуйста, звони, если тебе или кому-то из жильцов понадобится помощь.

Он кивает с улыбкой на губах и поворачивается к Айви, указывая на меня большим пальцем.

— Этот парень всегда норовит сделать мою работу.

Я фыркаю и хлопаю его по плечу.

— Каждому иногда нужна помощь.

— Это да, — Патрик протягивает руку Айви. — Меня зовут Патрик. Я любимый консьерж Маттео, — в уголках его глаз собираются морщинки, когда он улыбается.

— Правда, что ли? — спрашивает Айви, выгибая бровь и косясь на меня.

Очередной раскат грома сотрясает лобби, и улыбка Патрика меркнет; глубокие морщины на его лбу кажутся еще глубже.

— Я бы посоветовал вам подняться, пока не стало хуже. Боюсь, скоро отключат электричество.

— А как же резервный генератор? — спрашиваю я.

Сняв фуражку, Патрик чешет жесткие седые кудри.

— Я уже пять месяцев пилю управляющую компанию, чтобы они его заменили. Эта штука дышит на ладан.

— Напишу им письмо, чтобы ускорить процесс.

Он благодарно улыбается.

— Спасибо, но боюсь, шторм все равно не оставит им выбора, — подгоняя нас, он добавляет: — Идите давайте, пока не началось самое веселье.

— Приятно было познакомиться, Патрик! — кричит Айви через плечо; ее промокшие насквозь кроссовки скрипят по полу.

— Взаимно, дорогая.

Заведя Айви в лифт, мы смотрим, как Патрик медленно возвращается за стойку консьержа, бормоча что-то себе под нос, пока двери лифта не закрываются.

— Он такой милый.

— Это точно, — соглашаюсь я.

Айви смотрит на меня краем глаза.

— Пытаешься сделать его работу? — уточняет она.

— В прошлом году у него развился артрит. Он уже не такой крепкий, как раньше, но наотрез отказывается говорить людям «нет».

— Это так мило, что ты это замечаешь и заботишься о нем, — говорит она, когда лифт мелодично звякает и открывает двери на нашем этаже.

Отмахнувшись от комплимента, я бормочу:

— Ерунда.

Вставив ключ в замочную скважину, пропускаю Айви первой. Я как раз ставлю размокшие продукты на кухонный островок, когда очередная молния пронзает небо, озаряя погруженную

Айви вздрагивает от последовавшего оглушительного грохота.

— Почему бы тебе не пойти в душ первой? Согреешься.

Кивнув, она закусывает губу, глядя на черное небо Денвера за окном.

— Хорошо, я быстро, чтобы ты тоже смог помыться.

Прозвучит как мысль больного ублюдка, но я обожаю принимать душ после нее. Ванная всегда пропитана ее ароматом, и, клянусь, это самый божественный запах на свете. Искаженное предвкушение пробегает по позвоночнику от мысли, что всего через несколько минут ванная наполнится ее фруктовым запахом.

Пока же я быстро выскакиваю на патио, затаскивая внутрь всю мебель, которую могло бы унести ветром. И я понимаю, что все сделал правильно, когда десять минут спустя с трудом могу закрыть дверь из-за яростных порывов штормового ветра.

Шумно выдохнув, когда дверь наконец плотно закрыта и заперта, я провожу рукой по мокрым волосам — и в этот момент свет над головой начинает мерцать.

— Черт, — ругаюсь я сквозь зубы.

Возвращаюсь на кухню и принимаюсь за дело, пока могу. Быстро вымыв руки, нарезаю желтый лук, кипячу воду, солю ее и закидываю макароны. Я уже собираюсь заняться соусом, когда шлепанье босых ног Айви по лестнице заставляет меня обернуться.

Тело напрягается как пружина, рука до побеления костяшек сжимает ручку сковородки.

Ее щеки заливает румянец.

— Надеюсь, ты не против. Я пыталась найти кофту в коробках, но не вышло. Я так и не разобрала вещи, которые привезли грузчики — за что, кстати, спасибо, ведь ты организовал это. Я одеваюсь из чемодана, который ты собрал, потому что до сих пор не нужно было ничего теплого.

Она тараторит, потому что нервничает.

Нервничает, потому что на неймоехуди.

Айви стоит посреди гостиной в моем худи.

Никогда в жизни я не был так возбужден.

Кофта висит на ней, заканчиваясь на загорелых бедрах. Я шумно сглатываю, пытаясь усмирить бешено колотящееся сердце, но это невозможно. Айви стоит посреди моей кухни вмоемхуди, и выглядит в нейчертовски невероятно.

Выглядит...правильно.

Квартира, в которой я прожил четыре года, наконец-то ощущается как дом, и все благодаря девушке со светлыми волосами и льдисто-голубыми глазами.

Откашлявшись, я выдавливаю:

— Тебе идет.

— Она уютная.

— Моя любимая.

Айви походит, и это дает возможность скользнуть взглядом от ее бедер до самых кончиков мокрых волос.

— Что ж, тогда обещаю ее не красть.

— А может, я хочу, чтобы меня ограбили.

Слова срываются с губ прежде, чем я осознаю, что говорю. Я балансирую на грани, играю с той самой чертой, которую мы оба когда-то провели на песке, и все равно не могу вспомнить ни одной причины, по которой вообще держал ее на расстоянии.

Свет снова мерцает — прямо в такт моему бьющемуся сердцу.

— Иди в душ, пока мы не остались без света, — шепчет она, не сводя с меня глаз.

Наконец стряхнув с себя оцепенение, я поворачиваюсь к кастрюле.

— Я надеялся, что мы приготовим ужин вместе.

— Если будешь достаточно быстр, то, может, еще и успеем.

Кивнув, я бормочу:

— Окей, просто помешивай макароны, — достав фартук, я протягиваю ей. Тело инстинктивно подается вперед, и я останавливаю себя в самую последнюю секунду.

Глаза расширяются, когда я осознаю, что чуть было не сделал.

Я оказался в сантиметре от ее макушки... чтобы поцеловать ее.

Словно это в порядке вещей.

Словно это нормально.

Словно это наша привычная рутина.

О мой бог, я сошел с ума.

Айви медленно поднимает голову, хлопая густыми черными ресницами; в ее глазах плещется немой вопрос.

Пытаясь быстро сымпровизировать — или, скорее, вообще не думая, — чтобы как-то сгладить этот почти-поцелуй, я делаю первое, что приходит в голову.

Я делаю вид, что вытаскиваю какую-то ворсинку из ее волос, словно я обезьяна, которая ищет у нее блох.

Откашлявшись, я хрипло выдаю:

— Пылинка.

Прежде чем успеваю совершить еще одну тупость, я резко разворачиваюсь и пулей вылетаю с кухни. Как можно дальше от девушки, которая всю жизнь была для меня под запретом. Останься там хоть на секунду дольше, я знаю, что сделал бы то, чего жаждал годами — поцеловал бы девушку, в которую безумно влюблен.

Глава 22

Айви

Бандитки из книжного клуба

Белла: Прикрепленное фото

Синди: КАКИЕ ЖЕ ОНИ МИЛЫЕ

Лайла: Эмми утешает Бэмби во время грозы

Лайла: Я сейчас расплачусь от умиления

Айви: Ничего милее в жизни не видела. Бедняжка Бэмби!

Айви: Буря просто БЕШЕНАЯ, совсем не удивлена, что она боится. Я и сама на нервах

Пылинка?

Сердце бешено колотится, ладони становятся липкими, пока я помешиваю пасту. Шумящая на втором этаже вода ничуть не успокаивает роящиеся в голове мысли. Разум прекрасно осознает, ради чего он наклонялся, и никак не хочет униматься.

Маттео собирался...

Я мотаю головой, отгоняя непрошеные мысли. Бред какой-то, Маттео никогда бы меня не поцеловал. Хотя сам предложил приготовить любимую пасту... И все же нет. Обычная вежливость — вовсе не повод ждать поцелуя, особенно от парня, с которым выросла плечом к плечу. Может, сквозняком и правда занесло какую-то соринку, и у меня в волосах запуталась пушинка.

Пытаясь отвлечься, я принимаюсь искать свечи: перерываю шкафчики сверху донизу, но так ничего и не нахожу. Перебираю в голове места, где они могут лежать, пока из груди не вырывается нервный смешок.

Что за глупость. Откуда у брата и Маттео свечи? Единственные, что вообще видела в этой квартире, — сине-белые, которые Маттео купил и поставил у меня в комнате исключительно для красоты.

Я кошусь на закипающую кастрюлю и решаю, что успею сбегать наверх. Меньше всего хочется шарить по квартире в полной темноте, если вдруг вырубят свет.

Я поднимаюсь по лестнице, поворачиваю направо и сворачиваю в коридор ровно в тот момент, когда дверь ванной распахивается и оттуда выходит Маттео — в одном лишь полотенце на бедрах.

Я замираю как вкопанная, не в силах оторвать взгляд от обнаженного бронзового торса, блестящего от капель воды.

За столько лет приходилось видеть Маттео в самых разных степенях оголения — да и как иначе: парни постоянно скидывают футболки, а сам он в детстве проводил у нас дома больше времени, чем у себя.

Но сейчас... все иначе.

Может, дело в той самой мнимой пушинке в волосах, или в том, как он обнял меня во время бури, а может — во всем, что сделал за последние недели: превратил спальню в уютное убежище, купил форму для бега, новый телефон, готовил любимые блюда, варил кофе... Но,

— Решила спалить мне квартиру?

Услышав смешинки в голосе, я резко поднимаю взгляд от его полуобнаженного тела и встречаюсь с темно-зелеными глазами, в которых пляшут озорные черти.

— Свечи, — выпаливаю я, когда мозг неожиданно отказывается связывать слова в предложения.

А под полотенцем-то он голый,весьма некстати подсказывает разум.

Словно прочитав мои мысли, он едва заметно ухмыляется. Отступив, Маттео делает приглашающий жест рукой в сторону спальни.

С трудом я заставляю подкосившиеся ватные ноги шагать дальше. Сгребаю свечи в комнате и на всех парах несусь вниз по лестнице под раскатистый смех Маттео, доносящийся вслед.

Что, черт возьми, вообще происходит?

Спустя десять минут все же удается взять себя в руки — и тело, и эмоции, — ровно к тому моменту, когда на кухню входит Маттео. От него так упоительно пахнет лосьоном после бритья, что я невольно делаю два глубоких вдоха подряд.

— Смотрю, кухня все еще цела.

— Я же говорила, что не настолько уж безнадежна, — перехватив его выразительный взгляд, я расплываюсь в улыбке и добавляю: — Больше не безнадежна.

Маттео хозяйничает на кухне легко и привычно: достает сливки, пармезан, лук, чили и паприку. Набравшись терпения, мягко и неспешно объясняет мне каждый шаг. Какой огонь выставить для тушения, сколько влить масла и бросить кусочков сливочного, когда пассеровать лук, сколько выложить томатной пасты и как постепенно раскрывать аромат специй.

Кроме отца, никто и никогда не объяснял что-либо с таким безграничным терпением и теплотой. Калеб вечно чересчур опекал меня — проще было замотать в пузырчатую пленку, чем чему-то научить.

Так непривычно и приятно.

Картер бы даже пытаться не стал. Он поднимал руки к небу и закатывал истерику, как капризный ребенок, стоило только завалить вопросами, а потом просто прогонял с дороги и делал все сам.

Маттео не спрашивает, где я набила руку, и слава богу. Иначе пришлось бы признаться, что за два года жизни с Картером тот готовил от силы раз пять — хватит пальцев одной руки. В остальное время кухня лежала исключительно на моих плечах. Со временем даже искренне полюбила готовить, пусть получалось и довольно посредственно, но все рухнуло, когда его отношение ко мне и сам характер изменились в один миг.

Внезапно дозволялось стряпать только то, что по вкусу ему, невзирая на собственные желания. Вместо совместных походов за продуктами начались ядовитые смешки и закатывание глаз, стоило попросить его съездить в магазин, когда зашивалась на работе.

Был период длиной в два месяца, когда я пахала с семи утра до девяти вечера, а он и пальцем не пошевелил. Два месяца четырнадцатичасовых рабочих дней, но я все равно в одиночку готовила, убирала, стирала, мыла посуду и выносила мусор.

Вот чем стала моя жизнь.

Каторжным трудом на всех фронтах.

Я в одиночку тащила на себе груз его эмоциональных проблем, которые беззастенчиво на меня сваливал. Покорно тянула быт, хотя ощущала себя так, словно вкалываю на двух работах. Не говоря уже о том, что и все отношения держались исключительно на моих плечах.

И как же я жалею, что не заехала ему по роже, застукав с Фелисити.

Единственное, о чем я жалею. Об этом — и о том, что не бросила Картера в самый первый раз, когда он рассмеялся мне в лицо, сделав больно.

Опять же, я человек ни разу не жестокий, но когда кто-то выезжает на твоей шее, ни во что не ставит и методичноуничтожаетдень за днем на протяжении двух лет, внутри закипает столько обиды и злости, что в итоге мечтать дать мерзавцу оплеуху становится вполне естественно.

В ту самую секунду, когда увидела его в постели с Фелисити, я дала себе обет: больше никому и никогда не позволю так с собой обращаться.

Успокаивающий голос Маттео выдергивает из омута паршивых воспоминаний.

— Тебе кто-нибудь показывал, как проще всего проверить готовность пасты?

— Нет?

— Это вопрос или утверждение, Птичка?

— Смотря как именно ты собираешься ее проверять.

Ухмыляясь, Маттео подается вперед и зачерпывает ложкой макаронину. И не успеваю я глазом моргнуть, как разворачивается и швыряет ее в стену. По кухне разносится мокрый шлепок, а с моих губ срывается ошарашенный вздох.

— Ты что творишь?!

Маттео склоняет голову набок, наблюдая, как паста медленно сползает по стене вниз.

— Блин, похоже, фокус работает только со спагетти.

Я сгибаюсь пополам от смеха — громкого, раскатистого, неудержимого.

— Боже! — выдавливаю я сквозь хохот. — Ты ведь не всерьез?!

Пока я стою скрючившись, что-то мокрое и липкое шлепается прямо на спину. Ахнув, я выпрямляюсь и вижу Маттео с пастой в руке.

— Ты что...

Еще одна макаронина врезается прямо в лоб.

Глаза комично округляются, а затем я угрожающе шиплю:

— Ну все, тебе конец.

Маттео пытается дать деру. Схватив миску и ложку, я вываливаю туда чуть ли не всю кастрюлю и устремляюсь в погоню. Его босые пятки громко задевают ступени; стоит выскочить из-за угла, как приходится отшатнуться: очередное макаронное изделие прилетает ровно в грудь.

Бархатный смех Маттео творит с нутром что-то невероятное, заставляя кровь закипать, так что остается лишь визжать от восторга и мчаться следом. Зачерпнув целую горсть, я замахиваюсь и на самой верхней ступени запускаю пастой прямо в него.

Ригатони эффектно разлетаются по его груди и лицу.

Смех звучит уже почти истерически. Но когда в глазах Маттео вспыхивает неподдельный азарт, хохот моментально перерастает в душераздирающий визг: я резко разворачиваюсь и несусь в спальню, лишь на бегу вспоминая, что замка-то на двери нет.

— Ну уж нет, от меня не сбежишь, — рычит он за спиной.

Пальцы касаются моей талии, и в панике я разворачиваюсь, выплескивая на Маттео всю миску целиком. Ригатони водопадом сыплются по телу, но, несмотря на минутное замешательство, он и не думает останавливаться.

Маттео подхватывает меня мускулистыми руками за талию и увлекает на пол; паста, только что липнувшая к его груди, теперь осыпает меня. Он успевает выбросить руку вперед, смягчая падение, а в следующее мгновение уже ловко запускает пальцы мне под худи и начинает нещадно щекотать.

Вот тут я захожусь криком уже всерьез.

— Нет! — извиваясь, я отчаянно пытаюсь вырваться из хватки. — А-а-а! Прекрати!

Отпрянув, Маттео упирается руками по обе стороны от моей головы и нависает сверху, сияя ослепительной, упоительной улыбкой.

Секунду назад я смотрела на него снизу вверх, грудные клетки тяжело вздымались,

Судорожно вздохнув, я инстинктивно вытягиваю руки и вцепляюсь в его толстовку.

— Все в порядке, просто непогода, — шепчет Маттео, теплым дыханием обжигая мои губы.

Жар его тела согревает, и я, повинуясь эгоистичному порыву, притягиваю Маттео еще ближе за ткань худи. Дыхание становится все более частым, тяжелеет, а Маттео медленно опускается ниже, пока груди не соприкасаются.

Требуется нечеловеческая сила воли, чтобы не изогнуться и не застонать. Каждый нерв в теле пылает, а в ушах оглушительно стучит кровь.

Никогда еще я не желала так сильно поцеловать кого-то, как его.

Желание настолько непреодолимо, что я запрокидываю голову и шепчу:

— Маттео?..

И ровно в этот миг свет мигает и загорается вновь, заставая Маттео в сантиметре от моих губ. Он тяжело, с ощутимым сглотком, переводит дыхание и спрашивает низким, огрубевшим голосом:

— Думал, ты терпеть не можешь называть меня по имени.

— Все меняется, — едва слышно выдыхаю я.

По квартире гулом проносится шум, снаружи грохочет очередной оглушительный раскат грома, и свет, снова моргнув, окончательно гаснет.

— Патрик оказался прав. Резервный генератор не выдержал.

— Какая жалость, — шепчу я в темноту, сжимая в кулаке ткань его толстовки.

Почему же Маттео меня не целует?

Эта мысль мгновенно отрезвляет.

Заставив себя разжать пальцы, я пытаюсь выбраться.

— Уже поздно, пора...

— Не надо.

Я замираю, пораженная отчаянной мольбой в его голосе.

— Чего не надо?

— Не отталкивай меня. Только не снова.

На меня будто ушат ледяной воды выливают. Маттео намекает на тот год, когда уехал в колледж, но я все равно тихо отзываюсь:

— Не понимаю, о чем ты.

— Прекрасно понимаешь, — протягивает он. — Ну да ладно, давай сделаем вид, будто у тебя внезапно случилась амнезия, — Маттео тяжело вздыхает и опускает лоб на мой. Я зажмуриваюсь, впитывая каждой клеточкой его присутствие, прикосновение кожи, накрывающее меня волной тепла.

— Хотя бы поешь, а? — просит он, и в голосе звучит такая незащищенность, что я просто не в силах ответить отказом.

— Хорошо.

— Вот и отлично, — выдыхает он.

Тепло тела исчезает, и по спине тут же змейкой пробегает морозная дрожь сожаления. Хватает хотя бы ума не закричать вслед с просьбой вернуться.

Шершавая теплая ладонь находит мою руку: Маттео помогает подняться и осторожно ведет обратно на кухню. И хотя я не вижу ничего дальше собственного носа, Маттео уверенно шагает по коридору и лестнице, словно надеты очки ночного видения.

— Слава богу, мы успели доварить еду до отключения света. Я голоден как волк.

Цепляясь за безопасную тему, чтобы хоть немного перевести дух, я охотно возвращаюсь к привычному тону.

— Похоже, те свечи, что ты купил, все-таки пригодятся.

Между нами возобновляется знакомый, привычный диалог, но все совсем иначе. В воздухе висит незримое электричество, которое никак не желает рассеиваться, и тоска, которую больше не получится игнорировать.

Пока Маттео при свете фонарика на телефоне раскладывает пасту по двум глубоким тарелкам, а я расставляю зажженные свечи вокруг журнального столика, пронзает внезапная, оглушительная мысль: это ведь был первый раз, когда мужчина нависал в полной темноте, а у меня не началась паническая атака.

Глава 23

Маттео

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Ирвинг: Я скучаю по вам, засранцы

Эшфорд: Мы буквально утром виделись на силовой

Ирвинг: Это не то же самое

Джонсон: Я скучаю по играм

Ирвинг: Осталось всего 4 недели!!!

Джонсон: Слишком долго ждать

Ирвинг: Поверить не могу, что для разнообразия согласен с Джонсоном

Эллингтон: Значит, у меня осталось всего две недели в Греции

Кроуфорд: Как отдых?

Эшфорд: Ну, он еще не звонил с просьбой внести залог, так что вряд ли ему прям очень весело

Эллингтон: О, поверьте

Эллингтон: Веселья тут хоть отбавляй

Эллингтон

Эллингтон: Чувак

Эллингтон: Почему мама обрывает мне телефон, жалуясь, что не может дозвониться до Ви?

Эллингтон: Она в порядке?

Маттео: Да, в порядке. Сидим дома, на улице бушует шторм

Эллингтон: Странно

Эллингтон: Она сидит в телефоне?

Маттео: Не-а, в последние дни им не пользуется

Эллингтон: Тогда почему отвечает на мои сообщения, а на мамины — нет?

Эллингтон: Алло?

Эллингтон: Чувак, давай, не игнорь меня

Маттео: Придется спросить у Айви

Эллингтон: Уже, она мне не говорит

Маттео: Ну вот тебе и ответ

Эллингтон: Предан моей сестре, а не мне?

Эллингтон: Странно

Маттео: Ты просто не привык, когда люди говорят тебе «нет»

Эллингтон: Поправочка

Эллингтон: Я не привык, когда девушки говорят мне «нет»;)

Маттео: Вызывать у меня рвотный рефлекс так поздно вечером должно быть преступлением

Эллингтон: Ты такой ханжа

Эллингтон: Готов поспорить, втайне ты тот еще извращенец

Маттео: Странно то, что ты вечно пытаешься выяснить, извращенец ли я

Маттео: Ты что, тайно влюблен в меня?

— Я выиграла, — заявляет Айви в пятый раз за сегодняшний вечер.

Я наклоняюсь, чтобы проверить, не завалялись ли карты под журнальным столиком.

— Ложь! У тебя оставалось две карты!

Ее ухмылка такая же самодовольная, как и тон.

— Да, а потом я положила карту. Ты снова взял четыре, и я просто положила свою последнюю. Так что я выиграла.

Я откидываюсь назад, закинув руку на спинку дивана.

— Это подстава.

— Нет, просто ты не умеешь проигрывать, — она морщится. — И плохо играешь в «Уно».

— Я нормально умею проигрывать!

— Говорит тот, кто утверждает, что я жульничала в каждой игре.

Я выгибаю бровь.

— А разве нет?

Айви посмеивается.

— Боже мой, нет!

— Ладно, ладно, беру свои обвинения обратно.

Скрестив руки на груди, Айви дразнит:

— Тогда скажи, что я лучший игрок в «Уно».

— Не многовато ли гонора?

— Не слишком ли задето самолюбие?

Закатив глаза, просто чтобы задобрить ее —все что угодно, лишь бы задобрить ее, — я признаю:

— Ты отлично играешь в «Уно».

—Лучше всех, — поправляет она.

Шутовски поклонившись, я тяну:

— Лучше всех, — и тут мне в голову приходит идея. Поднявшись с пола, где мы последние два часа играли в «Уно», пили вино и наблюдали за бушующим вокруг нас штормом, я иду к рабочему уголку у окна и выдвигаю один из ящиков. — И чтобы отпраздновать твою череду побед, у меня есть сюрприз.

Медленная улыбка расползается по ее лицу.

— О?

Я не был уверен, когда стоит отдать это Айви. Я даже не могу объяснить, почему все это время держал вещь у себя. Сначала потому, что не хотел, чтобы грузчики повредили ее при переезде, а потом словно интуиция подсказала мне подождать.

Спрятав сюрприз за

— Моя камера, — выдыхает она, не пытаясь забрать ее из моей протянутой руки.

Сев рядом с ней, я слишком отчетливо замечаю, как бешено пульсирует жилка у нее на шее, как ее грудь вздымается и опускается немного быстрее, чем раньше.

— Я знаю, как много она для тебя значит. Я не хотел, чтобы она повредилась при переезде.

То, как Айви сглатывает, слышно отчетливее и гораздо громче, чем ее прошептанное:

— Спасибо.

Нахмурившись, я пододвигаю камеру ближе к ней.

— Возьми.

Ее глаза поднимаются на меня, прежде чем метнуться обратно к камере; ее кожа становится пепельно-бледной.

— Птичка? — осторожно зову я.

Вырвавшись из оцепенения, она медленно тянется к ней руками. Они слегка дрожат.

— Мне не стоило? — настороженно спрашиваю я, сбитый с толку.

На последней прогулке мы говорили о ее увлечении фотографией. Казалось, она по-прежнему любит это хобби, но такая реакция не свойственна девушке, любящей фотографировать. Она выглядит так, словно ее тащат на смертную казнь.

— Нет, все в порядке, просто... я давно ее не видела.

— Когда ты в последний раз ею пользовалась?

Айви прочищает горло.

— Одиннадцать месяцев назад.

— Как-то слишком конкретно.

— Я помню, когда в последний раз снимала на нее.

— Может, сходим еще в один поход? На этот раз подлиннее. Не завтра, а послезавтра? — она кивает головой, но я боюсь, что на самом деле она меня не слышит. — Мы не обязаны, если ты не хочешь...

— Нет, я бы с радостью, — она делает паузу, прежде чем медленно, словно это бомба, положить камеру на журнальный столик. — Но думаю, я все-таки пойду и куплю себе новую.

Моя голова резко откидывается назад.

— Почему? Она сломана?

— Нет, я просто... хочу новую, наверное.

— Я могу купить те...

Рука Айви метнулась вперед и нежно сжала мою.

— Ты сделал для меня более чем достаточно, Маттео. Все нормально, я сама могу купить себе новую, — она быстро пожимает плечами. — Я бы не отказалась сама выбрать ее на этот раз.

— Ох, точно. Эта ведь была подарком, да?

Она кивает. Молния освещает квартиру, и именно в этот момент я замечаю слезы, скопившиеся в ее глазах.

Я думал, что поступаю правильно, думал, что камера ее порадует. Я бы ни за что не отдал ее ей, знай я, что она так замкнется в себе.

Вой сирен разносится по улицам внизу, заполняя повисшую между нами тишину.

— Думала еще о том, чтобы стать диспетчером? — спрашиваю я, цепляясь за что угодно, лишь бы вытащить ее из поглощающей ее тьмы.

— Да, — выдыхает она, отодвигая камеру подальше с глаз долой. — Звучит ужасно, но мне просто нужно...

— Время? — подсказываю я.

Ее взгляд поднимается на меня, и она медленно кивает.

— Всего несколько дней, чтобы позволить себе все это прочувствовать.

— Ты проходишь через множество жизненных перемен. Брать время на передышку — это нормально.

Откинувшись назад, она дарит мне легкую улыбку.

— С меня хватит упиваться горем. Я хочу двигаться дальше.

— Думаешь, ты готова? — спрашиваю я.

— Должна быть. Я устала так себя чувствовать.

— Что ж, в надежде, что не перегибаю палку...

Снова, мысленно добавляю я, но не произношу вслух, вновь направляясь к своему столу.

Айви цокает языком у меня за спиной.

— Еще сюрпризы?

— Кажется, сегодня я ими полон, — сухо отвечаю я. Сжимая в руке распечатанные документы, возвращаюсь и, внутренне готовясь к худшему, пододвигаю их к ней, надеясь и молясь, чтобы она снова не замкнулась в себе. — Академия диспетчеров начинает набор новой группы через неделю. Прием заявок еще открыт.

Ее голубые глаза расширяются, тревоги, вызванные камерой, забыты, пока она забирает бумаги у меня из рук и пытается прочитать их при тусклом свете.

— Может, пока я завтра буду на тренировке, ты сможешь их заполнить, — мягко предлагаю я, не желая, чтобы она чувствовала давление.

Я задерживаю дыхание. Сцепив руки на коленях, я тереблю пальцы, пытаясь удержать себя от того, чтобы не вырвать бумаги обратно и не извиниться за излишнюю назойливость.

Но на этот раз Айви выдыхает с облегчением.

— Спасибо. Боже мой, мне кажется, я постоянно говорю тебе «спасибо», но правда, Валенти, спасибо, — прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, ее руки обвиваются вокруг моей шеи, а лицо утыкается мне в изгиб шеи. — Спасибо, что помогаешь мне собирать мою жизнь по кусочкам.

Я моргаю, глядя на нее; мое сердце работает как отбойный молоток, стучит, стучит,стучит. Я даже не замечаю, что перестал дышать, пока легкие не начинают гореть от нехватки кислорода.

Я медленно обхватываю руками ее тело; мое собственное тело тает от ее прикосновений, от ее запаха, от ощущения того, как она прижимается ко мне.

Это самая естественная вещь в мире.

И я никогда не хочу ее отпускать.

— Пустяки, — хрипло отвечаю я.

— Нет, не пустяки. Я не знаю, что бы делала без тебя... так что спасибо.

— В любое время.

Все что угодно для тебя, моя Птичка,хочу признаться я.

Глава 24

Маттео

Эллингтон: Прикрепленное фото

Маттео: Вижу, ты оправдываешь свою репутацию

Маттео: И кстати, там на заднем плане что, кот?

Эллингтон: Как картинка «Где Уолли?». Вообще-то их пять

Маттео: Пять котов???

Маттео: Какого хрена ты забыл в компании четырех девиц и пяти котов?

Эллингтон: Кошечки ко мне так и липнут

Эллингтон: Прямо как гречанки;)

Маттео: Мерзость

Эллингтон: Я аж отсюда чую, как ты завидуешь

Маттео: Это маринуются твои венерические

Эллингтон: Чтоб ты знал, я чист как стеклышко

Катясь к противоположному краю площадки, где сгрудилась половина команды — остальные, взяв пример с Калеба, забили на все хер и разъехались по отпускам, — я выполняю привычную разминку.

Мысли витают совершенно в другом месте: если точнее, вокруг одной хорошенькой блондинки, чьи голубые глаза держат меня на крючке лет с семи. Будем честны: Айви всегда занимала в моем сердце особое место, и тот факт, что ни на секунду не перестаю вспоминать прижавшуюся к груди девичью фигуру, обвившие шею руки и уткнувшееся куда-то в затылок лицо, говорит красноречивее любых слов.

Я взрослый двадцатисемилетний мужик, а никак не могу выкинуть из головы объятия младшей сестренки лучшего друга.

Повторяю: просто, мать его,объятия.

Всю дорогу до ледового дворца член стоял колом. Отрезвить меня и вернуть в чувство смогло лишь сообщение Калеба. Словно ушатом ледяной воды окатило.

Какое, нахрен, счастье, что идут тренировочные сборы, а не реальный

Да что со мной не так?

А, знаю. Я просто по уши втюрился в Айви.

Вырывает меня из раздумий появление на льду Грейсона: капитан мгновенно приковывает к себе всеобщее внимание. Вскоре подтягивается и тренер, а прямо за ним вышагивает ассистентка Оливия Фостер с гладко зачесанными в тугой пучок волосами.

При виде нее никто даже не пытается сдержать обреченного стона.

— Черт, Фостер, дай хоть немного поблажек, — жалобно тянет Ирвинг.

— Отрабатывайте те миллионы, что платит команда, — вздергивает она бровь, — и, возможно, мы сбавим обороты.

Тренер отрывисто хохочет.Ну, хоть кто-то в хорошем расположении духа.

— Ну что, парни, давайте-ка разогреем мышцы, — громко хлопает в ладоши Андерсон, стоит только Фостер закончить с расстановкой оранжевых конусов и разметкой схемы для утренней разминки. — Десять минут на упражнения, погнали.

Десять минут спустя, подъезжая к правому борту, где уже поджидает Оливия Фостер, по одному лишь садистскому блеску в ее глазах я отчетливо понимаю: на тренировке придется чертовски туго.

И, мать вашу, так оно и выходит.

Отрабатывать тренировки без Калеба — сама по себе изощренная пытка. Мы много лет бок о бок играем в защите команды. Двигаемся, дышим и даже мыслим как единое целое. Связка работает как отлаженный механизм, поэтому выходить на лед без второй половины... по меньшей мере непривычно.

До меня уже долетали слухи, что «Ледяные Ястребы» пытаются переманить к себе Кая Сильвертона. Было бы здорово заполучить в защиту такое мощное оружие. Особенно когда Лукас повесил коньки на гвоздь, а О'Коннору во второй линии обороны приходится мириться с бесконечной текучкой новичков. Пока ни с кем из них химии так и не возникло.

Приход Кая в корне изменил бы расстановку сил: именно его напора команде и не хватает, чтобы забрать чемпионский титул. По ребятам видно — кубок нужен всем. Мы можем сколько угодно ворчать из-за изматывающих сборов, но упрямо сжатые челюсти говорят сами за себя.

Каждому хочется доказать, чего он стоит, особенно после прошлогоднего провала в финале.

О'Коннор резко тормозит рядом, окатив мою штанину ледяной крошкой: мы наблюдаем за тем, как Джонсон отрабатывает вратарские упражнения.

— По-моему, Фостер доставляет садистское удовольствие оправдывать худшие предрассудки парней.

— Она прекрасно понимает, что делает, — бурчу я.

— Каково это — играть без Калеба? — интересуется он, подхватывая бутылку с водой.

— Непривычно, — бормочу я, пожав плечами.

О'Коннор ухмыляется и качает головой, выдавливая струю воды в рот.

— Что?

— Ты в своем репертуаре — односложные ответы никуда не делись, — посмеивается он.

Слава богу, после разминки лицо и без того пылает, иначе румянец смущения выдал бы меня с головой.

— Прости, просто...

Мужчина ободряюще хлопает меня по плечу.

— Забей, Валенти, проехали. В этом весь ты, — вернувшись к прежней теме, он допытывается: — Ну так как там Калеб?

Закатив глаза, я выразительно фыркаю.

— Дел невпроворот, — вот бы достать телефон и показать злосчастную фотку, которой меня утром наградили против воли.Бедные глаза. — Четыре девицы, и прикинь — пять котов в придачу.

— Какого хера?

— Хвастается, что липнут к нему так же, как гречанки.

Под пронзительный свист тренера Фостер мы с О'Коннором катимся на позицию — перерыв на воду давно подошел к концу.

— Твою мать, остается лишь надеяться, что он вернется в целости и сохранности.

— На одной надежде далеко не уедешь.

Джонсон с грохотом захлопывает дверцу шкафчика; руки вытянуты по швам, кулаки плотно сжаты, и он буквально ревет:

— Ирвинг!

Стоящий рядом О'Коннор качает головой и тихо присвистывает.

— Ну, понеслась.

Ирвинг вальяжно выруливает из-за угла душевой в насквозь пропотевшей после тренировки форме. В каждом движении сквозит зашкаливающая самоуверенность; прислонившись к шкафчикам, он с ухмылкой разглядывает багровое лицо оппонента.

— Да, Джонсон? — мурлычет он.

Вратарь угрожающе надвигается на обидчика, однако нависающая фигура не заставляет Ирвинга даже глазом моргнуть.

Возле нас с О'Коннором тормозит Киран и, скривившись, уточняет:

— Может, сбегать за Кроуфордом?

Вместо ответа я лишь неопределенно мычу, а О'Коннор, откинувшись на спинку скамейки, тихо тянет:

— Сомневаюсь, что кто-то или что-то способно остановить этот чертов цирк.

Киран плюхается на скамейку по соседству со мной и скрещивает руки на груди.

— Что ж, тогда остается только наслаждаться зрелищем.

— Это ты подменил мои шмотки?! — срывается на крик Джонсон.

По раздевалке прокатывается волна сдавленных смешков и хохота. Ирвинг слегка склоняет голову, расплываясь в широченной улыбке.

— Подумал, тебе не помешает научиться ценить девушек, — заявляет он. — А как это сделать лучше, если не примерить на денек их шкуру?

Взбешенный подобным сарказмом, Джонсон чеканя шаг возвращается к шкафчику, рывком распахивает дверцу и принимается швырять в Ирвинга все его содержимое — включая несколько пар стрингов.

— А ну верни мои шмотки!

Как ни в чем не бывало Киран поворачивается.

— Как продвигается код?

Непрекращающийся гогот и издевки Ирвинга в конце концов вынуждают О'Коннора подняться с места и взять на себя роль миротворца.

— Так, парни, остыньте, — примирительно произносит он. — Ирвинг, куда ты подевал одежду Джонсона? Нельзя же отпустить бедолагу домой в одних стрингах.

Я пожимаю плечами, наклоняясь вперед, чтобы расшнуровать коньки.

— Потихоньку, — отзываюсь я. — На днях одна чертова запятая вынесла все мозги, но в остальном идем по графику.

Товарищ по команде хлопает меня по плечу, ободряюще сжимая пальцы.

— Черт, как же я этого жду, Валенти.

Губы сами собой подрагивают, так и норовя растянуться в улыбке.

— Я тоже. Это поможет многим детям.

— Да уж, — кивает он. А затем резко вскакивает на ноги: разговор окончен. Киран широким шагом направляется на подмогу О'Коннору — гасить конфликт, который тем временем перерос в полномасштабную перестрелку трусами.

Кроуфорду, бедолаге, не везет зайти в раздевалку ровно в тот момент, когда Джонсон с силой запускает в Ирвинга красными стрингами. Вот только прилетают они точно в лицо Грейсону.

В помещении повисает гробовая тишина. Кроуфорд медленно поднимает руку и стягивает с себя красное кружево. Брезгливо передернув плечами, отшвыривает женские трусики в сторону и обводит команду ошарашенным взглядом.

— Какого хрена здесь происходит?

Не теряя ни секунды, Джонсон тычет пальцем в Ирвинга.

— Мелкий говнюк спер мои шмотки.

Ирвинг поворачивается к капитану и невинно пожимает плечами.

— Человеку нужно было помочь осознать, через что приходится проходить девушкам.

Кроуфорд медленно прикрывает глаза. Сделав глубокий вдох, он снова распахивает их и с нажимом чеканит, глядя прямо на Ирвинга.

— Верни человеку одежду.

Плечи Ирвинга заметно поникают, и он до боли напоминает нашкодившего щенка.

— Понял, капитан.

Увидеть триумфальное возвращение вещей

— Здарова! — орет в трубку Калеб.

Поморщившись, я рефлекторно отодвигаю аппарат от уха и лишь затем прикладываю обратно.

— Господи, Калеб, у меня все отлично со слухом. Завязывай орать.

Выругавшись, друг сбавляет громкость.

— Черт, мой косяк. Сам уже ни хрена не слышу.

Оно и понятно.

— Короче, буду краток. Я выбегаю из дома, но только что болтал с матерью по телефону, — тараторит он. — Ты, случаем, не в курсе, с чего вдруг Айви ее игнорит?

Про то, что сам заблокировал номер Серены на ее телефоне, я в курсе... А вот почему родная мать причиняет ей столько боли... черт, знал бы ответ.

— Без понятия. Хотя не мог не заметить, что она в принципе стала реже залипать в новый телефон. Так что, возможно, дело не только в матери.

Откровенная ложь, но это тайны Айви, в которые я не имею права лезть. Раз уж она не спешит откровенничать с Калебом, я тоже промолчу.

Глубинное чутье вопит о том, что Айви необходимо защитить, выторговать немного времени. Времени на что — понятия не имею, но интуиция еще ни разу меня не подводила.

Ни единого раза.

И сейчас оно безапелляционно требует оградить от всех бед ту самую девушку, одно объятие которой в прямом смысле слова растопило мне сердце и начисто снесло крышу.

— Черт, ну ладно. А я уж надеялся, она обмолвилась хоть словом, — вздыхает Калеб. — Пытался расспрашивать, но она вечно уходит от ответа. Как Айви в целом? Приходит в норму?

— Да, понемногу отходит, — успокаиваю я. — Прогресс медленный, но динамика положительная.

В его голосе прорезается нескрываемая ярость, и следующие слова буквально выплевывает.

— Ублюдок нехило по ней проехался.

Не уверен, что дело только в нем, проносится в голове.

— Просто вспоминай почаще, как смачно я расквасил ему нос и как мы с Айви расхерачили его тачку.

В трубке раздается тихий смешок.

— Это и правда греет душу, — на том конце провода слышится какое-то шуршание, а следом на заднем фоне всплывает приглушенный женский голос. Секунду спустя Калеб снова возвращается к разговору. — Сорян, чувак, пора бежать. Созвонимся попозже?

Оттолкнувшись спиной от стены, я неспешно бреду обратно в раздевалку, чтобы принять душ.

— Да, конечно, без проблем.

— Приглядывай за сестренкой!

Связь обрывается раньше, чем я успеваю вставить хоть слово. Раньше, чем успеваю признаться, что всегда буду оберегать свою Птичку.

Глава 25

Айви

От: Денверская диспетчерская академия

Кому: Айви Эллингтон

Благодарим вас, Айви Эллингтон, за запись в Денверскую диспетчерскую академию. Ваша заявка получена. Пожалуйста, проявите терпение, пока мы проверяем ваши данные. В ближайшее время мы свяжемся с вами

В жизни так не нервничала, нажимая на кнопку «отправить». Да я даже при поступлении в колледж так не дергалась. А теперь предстоит самое невыносимое —ожидание.

Заполнение анкеты заняло около двух часов. Если проверять и перепроверять каждый ответ по три раза, то, естественно, провозишься долго. Закончив примерно к часу дня, я оказалась предоставлена сама себе, так что взялась за генеральную уборку. Задачка не из сложных, учитывая, что Маттео содержит квартиру в идеальной чистоте — настолько идеальной в отсутствие моего брата, что я уже начинаю подозревать, не тайком ли он водит сюда уборщицу, пока я сплю или валяюсь в кровати целую неделю.

Уборка плавно перетекла в созерцание нераспакованных коробок, загромождающих коридор у комнаты Калеба. Стыдно признаться, но я пялилась на них непозволительно долго. Казалось, стоит мне открыть хоть одну, и придется распаковывать не только вещи, но и весь тот эмоциональный хлам, который давил на меня все это время.

Но сегодня не тот день.

Сегодняшнее настроение — для новой, будоражащей энергии.

Поэтому я развернулась, спустилась вниз и начала представлять, какой хочу видеть свою новую жизнь. Ведь это именно то, что сейчас происходит — новое начало. Настолько свежее, что саднит от того, чего я лишилась. Но порой нужно вычеркнуть из жизни людей и события, чтобы освободить место для чего-то нового.

По крайней мере, я заставляю себя так думать. А что может быть лучше для планирования новой жизни, чем многочасовое залипание в «Пинтерест»?

Вот только это не то ночное залипание, когда клятвенно обещаешь себе вставать в пять утра и начать следить за здоровьем, выписывая модную рутину из десяти шагов. Это скорее паническое пролистывание, которое можно приравнять к экзистенциальному: «Какого хрена мне вообще делать со своей жизнью?».

Мои сбережения тают с каждым днем, несмотря на то что Маттео категорически запрещает мне вкладываться в бытовые расходы. Пока я сворачивалась в клубок и игнорировала реальность, мир, к сожалению, продолжал вращаться, не давая мне ни отсрочки, ни передышки, в которой я так отчаянно нуждалась.

Счета за телефон продолжали приходить, хотя я и вышвырнула его в окно, не говоря уже о плате за интернет, который нужно переоформить на имя Картера. А еще страховка на машину, за руль которой я не садилась уже почти месяц, подписки на стриминговые сервисы, цена на которые только и делает, что растет, абонемент в зал, где я тоже сто лет не была, медицинская страховка...

Реальность такова, что на одних сбережениях без работы я долго не протяну. Но что-то внутри подсказывает, что я на верном пути. Возможно, все это дерьмо и должно было случиться, чтобы я наконец решилась сменить профессию и пойти туда, где смогу помогать людям каждый божий день.

Мне жизненно необходимо верить, что все происходит не просто так, иначе я просто не найду в себе сил встать с кровати.

Листая ленту, я создаю новую доску и сохраняю туда все, что цепляет взгляд. Места, где мечтаю побывать; командные виды спорта, которыми хотела бы заняться; хобби, которые не терпится попробовать. Потому что я больше не хочу тормозить саму себя. Не хочу в девяносто лет сидеть в доме престарелых и сожалеть о том, что чего-то не сделала. Хочу говорить: «Мне было страшно, но я все равно это сделала».

— Я справлюсь с чем угодно, — бормочу себе под нос.

Отныне это мой жизненный девиз.

И когда-нибудь, когда у меня будут дети, я хочу, чтобы они смотрели на меня с восхищением, чтобы говорили, что я вдохновляю, и какая я крутая из-за всего того, что успела пережить.

Именно этого я хочу.

Новых впечатлений.

Медленно, но верно я начинаю возвращаться к жизни.

Секундой позже на экране появляется лицо моего брата.

— Хэй, хэй, хэй, мелкая Эллингтон! Ты наконец-то взяла трубку!

В горле пузырится смех. Брат выглядит счастливым и пьяным — в стельку пьяным, если судить по его стеклянным глазам.

— Привет, большой Эллингтон. Как там Греция?

Он расплывается в шаткой улыбке, а затем камера отъезжает, демонстрируя панорамный бассейн, шезлонги и такой вид, от которого захватывает дух.

К слову о новых впечатлениях.

Как только положу трубку, добавлю Грецию в свой список.Хочу объехать весь мир.

— Боже мой, Калеб, это невероятно красиво.

Его лицо возвращается в кадр, и я фыркаю, отмахиваясь:

— Эй, верни красивый пейзаж, я не хочу смотреть на твою мерзкую физиономию.

Брат лишь закатывает глаза, и тут на заднем фоне раздается тихий женский смешок. Я выгибаю бровь и перехожу на заговорщицкий шепот:

— Кажется, Греция к тебеоченьдаже благосклонна.

— Можно и так сказать.

Сморщив нос, я изображаю рвотный позыв.

— Только давай без племянников в ближайшее время.

Теперь очередь брата изображать тошноту.

— Не дрейфь, сестренка, я предохраняюсь.

— Только скажи, что ты там не только тусуешься и...

— Трахаюсь, — услужливо подсказывает он.

— Я пыталась избежать этого слова, придурок, но да.

Запустив пятерню в свои растрепанные светлые волосы, он одаривает меня кривой усмешкой.

— Обязательно.

— Буду считать, что это «нет».

— Я просто живу полной жизнью!

Ну, хотя бы один из нас.

Словно услышав мои мысли, он резко становится серьезным.

— Как там вообще дела? Маттео же приглядывает за тобой, да?

Откинувшись на спинку дивана, я опускаю подбородок и заправляю прядь волос за ухо.

Может, стоит подстричься? В волосах ведь хранится память, верно?

— Да, приглядывает. У меня все хорошо. На самом деле, я даже подала заявление на новую работу, — последнюю фразу я выпаливаю на одном дыхании.

Брови Калеба ползут куда-то к линии роста волос.

— Да ладно? Очередная должность в финансах?

Прикусив губу, я бормочу:

— Не совсем. — Со вздохом отвожу взгляд, чувствуя, как в животе снова начинает порхать нервная бабочка.

А что, если меня не возьмут?

— Вообще-то я подала заявку на обучение в диспетчерской академии.

Калеб замирает, пристально вглядываясь в мое лицо. Видимо, он замечает мой мандраж или принимает его за радостное волнение, потому что в следующее мгновение его лицо расплывается в широченной улыбке. Не скрою, я испытываю огромное облегчение, когда он радостно вопит:

— Да, черт возьми! Это же охеренно, Ви! Когда начинаешь?

— Я еще не знаю, прошла ли, и не совсем понимаю, как у них устроен отбор, но через пару дней должны сказать, начну ли я обучение на следующей неделе.

Тихо присвистнув, он продолжает улыбаться.

— Я так тобой горжусь.

— Правда?

Он кивает, а виды Милоса на заднем плане заставляют меня до одури захотеть запрыгнуть в самолет.

— Ну еще бы. Не так-то просто начать карьеру с нуля, когда тебе под тридцать, не говоря уже о том, что ты вроде как... ну...

— Начинаю с нуля абсолютно во всем?

Его губы сжимаются.

— Ага. И мне чертовски жаль. Кажется, я недостаточно часто тебе это говорил. Ты не заслужила того, что с тобой произошло.

И он даже половины не знает.

Покачав головой, Калеб продолжает:

— И тем не менее, ты берешь быка за рога и начинаешь все заново, и этим нужно гордиться. Мало кто на такое способен.

— Ну, мне понадобилось время, чтобы просто попытаться снова встать на ноги.

— Но ты хотя бы стоишь, — резонно замечает он.

Я улыбаюсь; от его непрерывных комплиментов щеки заливает румянец.Боже, как же я скучала по брату.

Картер ненавидел его всей душой, потому что Калеб видел все его дерьмо насквозь и не стеснялся говорить об этом в лицо. Каждый раз после встречи с ним Картер устраивал мне персональный ад. Но я бы никогда не смогла рассказать об этом Калебу — чувство вины просто сожрало бы его заживо.

Да и не только это. Он бы обязательно вмешался.

Текстовые сообщения и пропущенные звонки внезапно исчезали с моего телефона. О том, что Калеб пытался со мной встретиться, я узнавала спустя недели. Мне потребовалось очень много времени, чтобы понять: Картер просто удалял все, что приходило от брата.

А я все это время думала, что брат от меня отвернулся. Я и не подозревала, что это Картер намеренно изолировал меня именно тогда, когда я больше всего нуждалась в Калебе.

— Когда ты возвращаешься? — спрашиваю я, не в силах скрыть тоску в голосе.

Калеб, конечно же, все улавливает.

— Хочешь, чтобы я приехал?

— Нет-нет, все нормально. Оставайся в Греции. Я просто скучаю, вот и все, — я выдерживаю паузу, прежде чем признаться: — Скучала по нашим созвонам по FaceTime.

Он грустно, понимающе улыбается.

— Я тоже, Ви. И раз уж зашла речь о том, что ты скучаешь... я тут подумал. Особенно сейчас, когда ты собираешься учиться... Кстати, а сколько длится курс?

— От семи до десяти недель теория, а потом еще двенадцать недель стажировки на месте.

Калеб шумно выдыхает.

— Черт, ну да. Тогда ты просто обязана остаться жить в нашей квартире, пока будешь учиться и стажироваться.

— Я не могу продолжать жить здесь бесплатно.

— Почему это?

— Ну, потому что... это неправильно, и я не нахлебница.

— Никто тебя так и не называл. И ты никакая не нахлебница.

— Вообще-то, человек, который месяцами живет и не платит за аренду — это и есть словарное определение нахлебника, — саркастично тяну я.

Калеб лишь закатывает глаза:

— Ты моя сестра. И я сильно сомневаюсь, что на этой стажировке будут платить миллионы, если вообще будут. Так что вопрос закрыт: ты остаешься. А если уж так неймется расплатиться, можешь делать это, приходя на мои игры, — он забавно дуется, и выглядит это неожиданно мило, как щенок, пойманный за раскапыванием клумбы. — Мне не хватает тебя на трибунах.

Я тычу пальцем в камеру.

— Твои матчи — это ни разу не эквивалент аренды. Но ладно, так уж и быть, я снова начну ходить на твои игры.

Я перестала ходить только потому, что думала, будто он меня игнорирует. Месяцами я была уверена, что пишу и звоню брату, а на самом деле строчила на левый номер, который купил Картер.

Чертов психопат.

Тот же женский голос на заднем фоне снова зовет моего брата по имени. Теперь я улыбаюсь уже во весь рот.

— Ладно, беги развлекаться. Поговорим позже, когда

Калеб подмигивает.

— Давай, сестренка.

— Только не сделай меня тетей! — кричу я как раз в тот момент, когда он сбрасывает вызов.

И надо же было такому случиться, что ровно в этот момент открывается входная дверь.

Маттео бросает спортивную сумку на пол, выгнув бровь.

— Иисусе, я говорил с ним чуть больше часа назад, и он еще не был пьян. Пожалуйста, скажи мне, что он там предохраняется.

Я морщусь.

— Фу, я не спрашивала, надевает ли он презерватив.

— Но попросила не делать тебя тетей?

— Естественно.

Я жду, что Маттео пройдет дальше в квартиру, но он просто стоит на месте и пялится на меня.

Нахмурившись, окидываю его недоуменным взглядом.

— Ты... в порядке?

— Ага.

Но он так и не сдвигается с места.

В моем голосе все отчетливее сквозит непонимание:

— Ну ладно тогда... — повернувшись обратно к ноуту, я продолжаю скроллить Pinterest, на этот раз вбивая в поиск греческие острова.

Тишина в квартире становится пугающей. Повернув голову, я вижу, что Маттео все так же стоит, словно примороженный. Всплеснув руками, я рявкаю:

— Какого хрена, блин? Чего ты такой криповый?

— Криповый? — переспрашивает он, вздернув бровь.

— Да, стоишь тут, как гребаное пугало. Проходи уже!

— Ты мне приказываешь передвигаться по моей же квартире?

Я разворачиваюсь, чтобы уделить ему все свое внимание:

— Именно. Потому что от тебя мурашки по коже.

Он пожимает плечами, но даже это движение выглядит каким-то деревянным.

— Мне нравится стоять. Полезно для кровообращения.

Я поднимаюсь на ноги и только тут вспоминаю, заметив, как вспыхнули глаза Маттео, что на мне его толстовка... опять. Сама не знаю почему, но сегодня, когда я изо всех сил пыталась сделать шаг в неизвестность, мне захотелось уюта. И так уж вышло, что самым уютным местом оказалась его кофта.

Прочистив горло, я переключаю все внимание обратно на него, обходя диван и направляясь к кухонному островку.

— Шевелись, — требую я.

— Нет.

Я тычу в него обвиняющим пальцем:

— Хватит вести себя как псих!

— Это ты пытаешься гнать меня, как скот, в моем же собственном доме.

— Зато это не я проглотила кол.

Маттео закатывает глаза. Я повторю:он закатывает глаза!

— Я не глотал кол.

— Тогда докажи и сделай шаг.

Он делает один неловкий шаг вперед, и от меня не укрывается, как он при этом слегка морщится.

Прищурившись, спрашиваю:

— Ты что, поранился?

— Ерунда.

— Это не ерунда, если ты даже сдвинуться нормально не можешь. Хватит быть таким упертым.

Наконец Маттео сдается со вздохом:

— Ладно. Мы с парнями немного поваляли дурака на парковке после тренировки. Ирвинг и Джонсон сцепились, а я попал под раздачу. Довольна?

Я вторгаюсь в его личное пространство; мне приходится задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Так сложно было признаться?

Он откровенно хмурится:

— Да.

Фыркнув, я обхватываю его руками и осторожно закидываю его руку себе на плечи.

— Ты что делаешь? — сухо интересуется он.

— Помогаю, — пыхчу я, пытаясь отбуксировать его к дивану.

— Зачем?

— Ой, да заткнись и переставляй ноги, — огрызаюсь я.

Глубокий смешок вырывается у него из груди, но он делает шаг и тут же резко втягивает воздух сквозь зубы.

— Насколько сильный был удар? — спрашиваю я, смягчив тон. Видимо, все серьезно, раз он так наваливается на меня. Маттео никогда не принимает помощь, но, полагаю, это все из-за его вечно отсутствующих родителей.

— Бывало и лучше, — выдавливает он сквозь зубы.

Пока мы добираемся до дивана, я понимаю, что дела обстоят куда хуже, чем кажется. Его тело напряжено как струна, пока он отчаянно пытается скрыть боль.

— Что сказала Стейси? — спрашиваю я, имея в виду физиотерапевта команды. — Надеюсь, она устроила тебе разнос за эти ваши пацанские разборки.

Она просто посланница небес. Всякий раз, когда брат получал травмы, она всегда принимала самые точные решения по реабилитации.

Маттео медленно опускается на диван, болезненно морщась.

— Никаких тренировок три дня. Но это просто сильный ушиб, так что к завтрашнему походу я буду в норме. И да, тебе будет приятно узнать, что она провела со мной очень суровую воспитательную беседу.

— Черта с два ты пойдешь завтра в поход.

Его глаза вспыхивают, встречаясь с моими.

— Я обещал тебе, что мы пойдем. Значит, мы идем.

Приятно хоть раз смотреть на него сверху вниз, а не задирать голову до хруста в шее.

— Ты из ума выжил? В поход можно пойти когда угодно. Сходим через пару дней, когда тебе станет лучше!

— Но я обещал. Я держу свое слово, Айви.

— О-о, ты назвал меня по имени, — дразню я. — Дело принимает серьезный оборот.

Его взгляд намертво прикован к моему; в зеленой глубине полыхает адское пламя.

— Сдержать слово для меня — это все.

Изучая его лицо, я понимаю, что он не отступит.

— Сходим через два дня, когда ты поправишься. Горы никуда не убегут, и ты все равно сдержишь свое обещание, договорились?

Его губы сжимаются в тонкую линию, но в конце концов он выдыхает:

— Ладно.

— Отлично. А теперь позволь мне о тебе позаботиться, — развернувшись, я направляюсь на кухню за гелевыми пакетами со льдом и полотенцем. — Какого размера синяк?

Маттео упрямо молчит, и я не могу удержаться, чтобы не закатить глаза. Этот человек настолько упертый, что даже с сердечным приступом сам бы сел за руль и поехал в больницу. Вернувшись к дивану, вижу, что он смотрит на меня с опаской.

Протягивая пакеты со льдом, я делаю вращательное движение рукой.

— Давай, показывай, где болит.

— Только без паники, ладно?

— Валенти, клянусь богом, если ты снова попытаешься скрыть...

Слова застревают в горле: Маттео, морщась, задирает футболку. Правая часть его торса уже приобрела глубокий пурпурно-черный оттенок. Пакеты со льдом падают на пол, а я в ужасе прижимаю ладони ко рту.

Он медленно закрывает глаза.

— Только без паники, Птичка.

— Да ни за что! Я буду паниковать, если захочу! Выглядит так, будто тебя сбил грузовик!

При этих словах он распахивает глаза, в которых пляшут смешинки. Его грудь вздымается в беззвучном смехе, но тут же замирает, когда лицо искажается от боли.

Подхватив с пола пакеты, я опускаюсь на колени и осторожно прикладываю их к его боку. Я вижу, как боль прошивает его насквозь — боль, которую он так отчаянно, но безуспешно пытается скрыть.

— Тебе нужно было мне позвонить, — шепчу я. — Ты что, сам вел машину?

— Киран подбросил меня и пригнал мою тачку. Грейсон ехал следом, чтобы отвезти его домой.

Я киваю.

— Хорошо. Радует, что у тебя в голове все

— У меня их предостаточно, большое спасибо.

— Ну, это мы еще посмотрим, — поддразниваю я.

По мере того как лед начинает замораживать ушиб, Маттео расслабляется, глубже погружаясь в подушки дивана, и издает тихий вздох облегчения.

— Поговори со мной, Птичка, — шепчет он.

— О чем ты хочешь послушать?

— О чем угодно, — он замолкает на мгновение, а затем тихо добавляет:

— Я просто хочу слышать твой голос.

Мое сердце срывается в бешеный галоп.

Месяцами я старалась быть незаметной и тихой рядом с Картером, который вечно твердил, что я слишком громкая, что мой голос звучит на октаву выше нужного и что я разговариваю исключительно ради того, чтобы слышать саму себя. И вот передо мной Маттео, страдающий от боли, и все, чего он хочет — это слышать меня.

Глаза начинает щипать от подступающих слез. Одной этой фразой он исцелил рану в моем сердце, о существовании которой я даже не подозревала.

В последнее время он делает так слишком часто.

С вновь вспыхнувшим энтузиазмом я признаюсь:

— Я сегодня подала заявку в академию.

Легкая улыбка играет на его губах, а затем расцветает в полную силу, настолько завораживающая, что моя собственная тут же зеркалит ее.

— Рад это слышать. Когда обещали ответить?

Пожав плечами, отвечаю:

— На этой неделе.

— Они будут полными идиотами, если не возьмут тебя.

— Думаешь? — спрашиваю я, чувствуя, как щеки заливает румянец.

Не отрывая от меня взгляда, Маттео произносит:

— Абсолютными идиотами.

Интенсивность его взгляда обжигает, словно разряд молнии. Волоски на руках и ногах встают дыбом, сердце замирает, а затем срывается вперед, будто я бегу марафон. А его глаза... боже мой, его глаза творят со мной что-то невероятное.

Мне приходится отвести взгляд, и именно в этот момент я замечаю небольшую татуировку у него на левых ребрах. Такую я раньше не видела. Справедливости ради, я не находилась так близко к полуголому Маттео со времен нашего подросткового возраста, когда они с Калебом вечно носились без футболок.

Я замираю, потому что... не может же быть, что это...

На татуировке изображена клетка с распахнутыми дверцами, из которой вылетает птица.

Желудок сжимается; я заставляю себя отстраниться. Поднявшись на ватных ногах, прочищаю горло.

— Я приготовлю нам ужин.

— Я уже заказал еду на вынос.

Застыв на полпути к кухне, медленно оборачиваюсь и прищуриваюсь.

— Ты настолько боишься моей стряпни? — виноватая ухмылка Маттео заставляет мои глаза расшириться. — Валенти! Я уже не так плоха!

Он примирительно поднимает руки.

— Поверишь, если я скажу, что мне просто жутко захотелось пиццы?

— Нет, — фыркаю я, уперев руки в бока.

Он издает смешок и тут же морщится.

— Справедливо.

Нужно срочно занять чем-то руки, чтобы не натворить глупостей. Например, не вернуться к дивану и не зарыться пальцами в его короткие черные кудри. Поэтому я решаю принести пользу и тянусь за его спортивной сумкой. Но она даже не сдвигается с места.

— Иисусе Христе, что ты туда напихал? Слитки золота?

Маттео отрывисто смеется, пока я пытаюсь просто волоком протащить сумку по полу, потому что поднять ее нереально.

— Золота?

Я тяжело дышу, пытаясь дотащить ее до привычного места на другой стороне гостиной.

— Ну, все твои сбережения. Не знаю, это же такое выражение.

— Впервые о таком слышу.

— Ну, может, тебе стоит почаще выходить в люди и общаться.

Маттео явно собирается выдать какую-нибудь колкость в ответ, когда я спотыкаюсь обо что-то позади себя. Валюсь прямо на задницу, прихватив с собой сумку, из которой вываливается половина содержимого.

— Черт, — бормочу я.

— Ты в порядке?

Он уже наполовину поднялся, чтобы помочь мне, но я выставляю руку и рявкаю:

— Сидеть. Место. Я в норме.

Чего не скажешь о моей гордости. И о заднице.

— Я получу вкусняшку за то, что был хорошим мальчиком?

Распахнув глаза, я поворачиваю голову и вижу на его лице абсолютно издевательскую ухмылку.

— Смотря с какой стороны посмотреть. Тебе нравится, когда с тобой обращаются как с собакой? — интересуюсь я.

Маттео, не разрывая зрительного контакта, тянет:

— Если уж и быть чьей-то сучкой, то я с удовольствием побуду твоей.

Сдавленный звук изумления срывается с моих губ, отчего он снова победно просиял. Поспешно встав на четвереньки, я начинаю запихивать разбросанные вещи обратно в сумку, но вдруг замираю.

Мой палец останавливается всего в дюйме отнее.

— Птичка? — осторожно зовет он, заметив резкую перемену в моем поведении.

Кажется, я перестала дышать.

Моргнув, заставляю себя наклониться и бережно поднять вещь. Затем, опустившись на пятки, я поворачиваюсь к Маттео, поднимая в воздух браслет из зеленых и синих бусин.

Тот самый браслет, который я подарила ему в восемь лет.

— Ты его сохранил? — слышу я собственный голос.

Стена, которая начала было рушиться — стена, которая, как я только сейчас осознаю, постепенно опускалась все эти недели, пока Маттео помогал мне выкарабкаться из самого тяжелого периода в моей жизни, — с лязгом захлопывается, как тюремная решетка.

Я не понимаю: то ли он запирает меня снаружи, то ли сам прячется внутри.

В любом случае, сердце болезненно сжимается.

Не отталкивай меня,хочется взмолиться мне.

— Маттео? — шепчу я.

Услышав свое имя, он ломается.

— Это мой талисман на удачу, — хрипло выдавливает он. Смахнув с джинсов невидимую пылинку, прочищает горло. — Приносит мне везение перед матчами.

Я чудом умудряюсь сделать вдох.

— Поверить не могу, что ты хранил его все это время. Это же... я подарила его тебе почти двадцать лет назад.

Он немного истрепался от времени, бусины слегка потускнели, но резинка... Кровь шумит в ушах.

— Ты менял на нем резинку?

Впервые за все время нашего знакомства на золотисто-смуглых скулах Маттео проступает румянец.

Отводя взгляд куда угодно, только не на меня и не на браслет в моих руках, он снова прочищает горло.

— В колледже резинка перетерлась и порвалась.

— Так ты отдал его в ремонт?

Он лишь пожимает плечами, как будто его следующие слова не крадут мое сердце без остатка:

— Это был твой подарок. Я не собирался его выбрасывать.

Глава 26

Айви, 8 лет

Прикусив нижнюю губу, я изо всех сил стараюсь подавить рвущийся наружу звук. Делаю все возможное, чтобы сидеть тихо, но рыдания настолько захлестывают, что я лишь судорожно хватаю ртом воздух.

Если он услышит плач, то ужасно рассердится.

Я стараюсь быть хорошей девочкой, правда. Стараюсь изо всех сил, но мне больно.

Все невыносимо болит.

А если он услышит плач, то обязательно вернется. Я не хочу его возвращения. Ненавижу, когда заходит ко

Слезы капают на колени, пока я стараюсь сжаться в крошечный комочек. Сидя в темном шкафу, плотно зажимаю рот ладонью, чтобы заглушить всхлипы.

Он говорит, я не должна из-за этого плакать. Говорит, мне должно быть приятно. Говорит, так поступают те, кто друг друга любит.

Но если такова любовь, то она мне не нужна.

Я его не люблю.

Его любовь приносит лишь боль.

Я ненавижу любовь.

Чтобы унять слезы, опускаю взгляд на запястье — на браслет, сплетенный специально для тех моментов, когда теряю связь с реальностью. На прошлой неделе мы мастерили их на уроке, и учительница попросила посвятить поделку тому, что приносит радость. Улыбка Маттео — вот что первым пришло на ум.

Обычно он почти не улыбается, но стоит решить, что никто не смотрит, как уголки его губ едва заметно дрожат.

Ума не приложу, зачем Маттео ее прячет. Как по мне, улыбка невероятно красивая. Однажды я спросила маму, почему он так сдерживается, и та ответила: все дело в родителях — они ему не разрешают.

Но разве так бывает? Разве могут мама с папой запрещать собственному ребенку улыбаться? Как бы хотелось, чтобы Маттео улыбался каждый день.

Беспрерывно прокручивая браслет на запястье, я сосредотачиваюсь на цветах: синий символизирует мои глаза, а зеленый — его. У Маттео самые красивые зеленые глаза на свете. При тусклом свете они темнеют, затягивая в себя, словно лесная гуща. А на солнце вспыхивают так ярко, что внутри все переворачивается. Между синими и зелеными бусинами я вставила сердечки: стоит только взглянуть на Маттео, как собственное сердце начинает отбивать бешеный ритм.

Плач постепенно стихает, и слезы теперь срываются с ресниц лишь изредка.

Глубоко вдохнув, я бесшумно отодвигаю дверцу шкафа ровно настолько, чтобы выглянуть наружу одним глазком. Никого не обнаружив в спальне, я с облегчением выдыхаю.

С тех самых пор, как он повадился заходить по ночам, спальня стала мне ненавистна. До сих пор ее терпеть не могу. Не могу сидеть на кровати и не вспоминать о нем.

Медленно выбираясь из шкафа, я внезапно замираю, услышав тихий всхлип.

Затаив дыхание, напряженно прислушиваюсь — и звук повторяется.

Еще один всхлип.

Я ни с чем его не спутаю, ведь еще пару минут назад сама изо всех сил старалась подавить. Странно лишь одно: звук доносится с улицы.

Осторожно подкравшись к окну, я слегка приподнимаюсь — ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Это Калеб? Но с чего бы ему стоять во дворе и шмыгать? Заболел?

Я скольжу взглядом по заднему двору и вдруг замираю, заметив на батуте чей-то силуэт. Не сразу доходит, что это не Калеб, а Маттео: его плечи мелко вздрагивают.

Не раздумывая, я выбегаю из спальни, ступая совершенно бесшумно. Перепрыгивая через ступеньку, слетаю по лестнице, в два счета отпираю заднюю дверь и отодвигаю створку.

Сердце бешено колотится, в ушах стоит звон, пока я спешу к батуту.

Маттео лежит на боку, свернувшись в тугой комочек и прижав колени к груди. От его громких рыданий у самой щемит сердце.

Едва я забираюсь на батут, как он вздрагивает от неожиданного движения. Маттео поспешно садится. Поднимает на меня покрасневшие глаза; щеки мокрые от слез.

— Валенти?

— Привет, Птичка, — шепчет он сорвавшимся голосом.

Столько боли звучит в шепоте, что я мгновенно прихожу в себя. Подползаю и сажусь рядом, не отрывая от него взгляда, а Маттео, кажется, даже затаил дыхание.

Сама не понимая, что делаю, я подаюсь вперед и обхватываю его руками. Поначалу он каменеет — так происходит каждый раз, когда я пытаюсь его обнять. Мама говорит, он просто не привык. Но я не отпускаю, прижимая Маттео к себе изо всех сил: ведь когда мне одиноко и плачу, больше всего на свете хочется надежных, успокаивающих объятий. Может, ему тоже это нужно?

Проходит пара мгновений; наконец он медленно, неуверенно обнимает меня в ответ, и плечи вновь начинают содрогаться.

Уткнувшись лбом мне в плечо, Маттео рыдает еще отчаяннее. Его так колотит, что становится страшно, как бы мы не свалились с батута.

— Мне жаль, — шепчу я.

Сама не знаю, к чему это произношу, но мне и правда безумно жаль. Жаль, что Маттео так горько.

Уж я-то знаю, каково это — когда тебе больно. Знаю, каково плакать в одиночестве. Знаю, каково это — когда тоска настолько невыносима, что умоляешь каждую звезду на небе навсегда избавить тебя от этого чувства.

Он успокаивается далеко не сразу, но даже перестав плакать, все равно меня не отпускает. Я совсем не против: в объятиях Маттео уютно и спокойно. Я могу обнимать маму и подруг, но стоит какому-нибудь мальчишке подойти слишком близко, как внутренне сжимаюсь и вздрагиваю. Калеба это бесит, и он постоянно подшучивает. Папа же просто грустнеет, замечая мой испуг, но я ничего не могу с собой поделать.

Но с Маттео такого не бывает. С Маттео — никогда.

Рука нервно вздрагивает, и он нерешительно отстраняется. Опускается на пятки. Я повторяю его движение, всей душой ненавидя то, что он прячет взгляд и опускает голову. Обычно Маттео сразу ищет меня глазами, стоит оказаться в одной комнате. Я вечно ловлю на себе его взгляд. И точно это знаю, потому что поступаю так же.

— Я не знала, что ты остаешься на ночь.

— А я и не остаюсь, — шмыгнув носом, Маттео вытирает щеки и подпирает голову рукой.

— Тогда почему ты здесь, а не у себя дома?

— Родители обо мне забыли, — едва слышно шепчет он, и нижняя губа снова предательски дрожит, отчего становится ужасно стыдно за свой вопрос.

— В смысле? Как вообще можно о тебе забыть? — хмурюсь я.

— Не знаю. Они так и не вернулись, — он теребит шнурки на кроссовках, по-прежнему избегая взгляда. — Я прождал их всю ночь. Пытался приготовить ужин, но в холодильнике оказалось пусто.

— Хочешь, принесу тебе поесть? — придвинувшись ближе, я кладу ладонь ему на колено.

— Нет, все в порядке, Птичка. Я не голоден.

— Какие же они дураки, раз забыли о тебе.

— Они злые, — голос Маттео срывается.

— Хуже, чем злые! — во мне вспыхивает глухая злость от того, до какой тоски они его довели. — Я бы ни за что о тебе не забыла, Маттео. Никогда в жизни.

Он кивает, по-прежнему пряча взгляд.

Хочется навсегда стереть эту грусть с

Судорожно соображая, как снова его обрадовать, я опускаю взгляд на собственное запястье, стягиваю браслет и протягиваю мальчику.

— Всякий раз, когда становится совсем тоскливо или страшно, я смотрю на него и вспоминаю о тебе.

— Обо мне? — переспрашивает он, наконец-то подняв голову.

— Угу. От мыслей о тебе на душе становится спокойно и светло, — киваю я.

— Тебе становится светло... из-за меня?

— Ну конечно. Ты же Валенти. Всем приносишь радость.

— Своим родителям я радости не приношу, — хмурится он.

— Твои родители — засранцы.

— Птичка, нельзя ругаться, — Маттео прыскает от смеха.

— Если речь о твоих родителях — еще как можно! — губы сами расплываются в улыбке. Удалось его рассмешить! — Держи, забирай. Может, он и тебе подарит радость.

— А почему зеленый и синий? — спрашивает Маттео, принимая подарок с величайшей осторожностью.

— Синий — цвет моих глаз, а зеленый — твоих.

— Уверена, что хочешь его отдать?

— Абсолютно, — искренне отвечаю я, не отрывая от Маттео взгляда. — Хочу, чтобы ты радовался. Невыносимо смотреть, как ты грустишь.

— А как же ты будешь справляться с грустью? — он натягивает браслет на запястье; губы дрожат в полуулыбке, но брови снова сходятся на переносице.

— Когда накатывает тоска, я просто парю, — пожав плечами, я ложусь на батут и устремляю взгляд на звезды.

— Паришь? — переспрашивает Маттео, устраиваясь рядом; левое запястье с браслетом касается моей руки.

— Угу, парю, — шепчу я и со вздохом признаюсь: — Только мне это совсем не нравится. Порой бывает тяжело вернуться обратно.

— И каково это?

— В такие моменты я вообще ничего не чувствую. Просто блуждаю. А иногда — смотрю на себя со стороны.

— Ты видишь себя со стороны, когда паришь?

— Все внутри немеет, — кивнув, я поворачиваю голову и ловлю на себе пристальный взгляд. — Мысли затягивает туманом, а потом вдруг появляется чувство, будто я лечу. В самый первый раз так испугалась, что сразу вернулась в тело, но теперь привыкла. Не чувствовать боли — приятно. Это мне и нравится, но иногда бывает очень сложно остановиться.

— Наверное, ты и правда Птичка, раз умеешь летать, — шепчет он после недолгого молчания.

— Видимо, так и есть, — фыркаю я, закатывая глаза. — Только до сих пор не понимаю, почему ты дал это прозвище. Тайна сводит меня с ума.

— Знаю, — Маттео одаривает меня редкой улыбкой. Мы долго лежим в тишине, не отрывая друг от друга глаз, пока уголки его губ медленно не ползут вниз; улыбка, которую я так обожаю, меркнет. — Как бы хотелось тоже уметь парить.

— Теперь у тебя есть браслет, так что парить не нужно, — мотаю я головой.

Маттео опускает взгляд, слегка касаясь моего мизинца своим. Приняв безмолвное приглашение, я сплетаю пальцы.

— Не хочу, чтобы ты потерялся, как я, — объясняю вполголоса.

— А как ты находишь дорогу? — тихо спрашивает Маттео.

— Не знаю, — пожав плечами, я снова обращаю взгляд к звездам.

Но все это ложь. Я прекрасно знаю, о ком думаю, когда теряюсь.

О нем.

Всегда о нем.

О моем Маттео.

Глава 27

Айви

Белла: Привет, милая! Мы тут подумали устроить девичник в «Тотти» в следующую субботу. Ты свободна?

Айви: С удовольствием приду!

Айви: Я в деле

Я больше не могу смотреть на Маттео как прежде с тех пор, как два дня назад нашла браслет в его спортивной сумке. А Маттео, напротив, без зазрения совести делает вид, будто ничего не произошло. Будто то, что я нашла браслет, который подарила ему в восемь лет, и который он хранит почти двадцать лет — ничего не значит.

Мой браслет — его талисман на удачу.

Резкая боль, простреливающая ноги, возвращает меня в реальность. Прямо-таки идеальный тайминг. Маттео останавливается у своего пикапа и открывает мне дверь. Его мокрые от пота кудри каким-то непостижимым образом все равно выглядят привлекательно, несмотря на то, что он весь буквально обливается потом.

Более того, его грудь просто блестит от него.

Это нормально, что у меня возникает желание слизать этот пот?

Да, Айви, это ненормально, что ты хочешь слизать пот с мужчины, которого...

Сдавленный стон срывается с моих губ, когда я неуклюже пытаюсь забраться в его пикап.

— Просто чтоб ты знал, я проклинаю тебя за то, что ты не взял седан, — моя голова падает на грудь; я глухо мычу от боли: — Почему в эту чертову махину так сложно залезть?

Маттео хмыкает и делает шаг вперед. Прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, его мозолистые ладони ложатся мне на талию. Он легко отрывает меня от земли и аккуратно усаживает на пассажирское сиденье.

Откинув голову на подголовник, я чувствую его взгляд. Приоткрыв один глаз, вижу, что он прислонился к дверному проему: руки скрещены на груди, а на лице блуждает донельзя самодовольная ухмылка.

— Немного болит, Птичка? — дразнит он.

Я обвиняюще тычу в него пальцем.

— Не думай, что я не видела, как ты морщился каждый раз, когда поправлял свой рюкзак.

Он отмахивается:

— Тебе стоит проверить зрение, оно играет с тобой злую шутку, — я уже открываю рот для колкого ответа, когда Маттео отталкивается от дверцы, наклоняется и щелкает меня по носу указательным пальцем: — Ты такая забавная, когда злишься. Прямо как миленькая чихуахуа.

У меня буквально отваливается челюсть; он делает шаг назад и захлопывает дверь.

— О мой бог. Он этого не говорил.

Маттео молча забирается в салон, заводит двигатель и сдает назад, закинув руку за мое сиденье. Да чтоб его, как можно быть таким красивым, когда я изо всех сил пытаюсь на него злиться?! Я бью его по плечу:

— Ты что, бессмертный?

— Не особо, — небрежно отвечает он, и ровно в этот момент жуткий скрежет режет нам по ушам, а пикап резко останавливается. Мы с Маттео одновременно поворачиваем головы, глядя каждый в свое зеркало заднего вида. Он снова давит на газ, но раздается все тот же мерзкий звук.

И тут я все понимаю.

Уронив голову на стекло, я со стоном выдаю:

— Черт.

— Колесо застряло? — спрашивает Маттео; от одного этого вопроса испаряются все шутки и подколы после нашего похода.

— Ага. Заднее правое увязло в грязи.

Маттео переводит коробку передач в режим парковки, открывает дверь и машет мне рукой через консоль:

— Давай, перелезай.

Он обходит пикап и направляется к пассажирской стороне. Я высовываю голову в окно:

— И что именно ты предлагаешь мне сделать? Сдать назад, чтобы случилось то же самое?

Он выгибает бровь.

— Я смотрю, мы сегодня дерзкие.

— Мы

Губы Маттео дергаются.

— Хватит надо мной смеяться!

— В последнее время ты не оставляешь мне выбора.

— Не зли меня, Валенти, — пыхчу я.

Из него вырывается низкий, бархатный смешок, от которого я начинаю сверлить его взглядом.

Покачав головой, он указывает на водительское сиденье.

— Я нас откопаю. Попробуй поддать газу, пока я буду толкать.

— Толкать куда? В кусты?

— Выверни руль до упора вправо. Сможешь выехать на небольшую насыпь.

— Прямо в деревья? — визжу я.

Маттео закусывает щеку изнутри и медленно произносит:

— Справа нет деревьев.

Я смотрю в окно.

— Ой.

— Еще возражения будут?

Я перелезаю на водительское сиденье, матеря его себе под нос.

— И он еще называет меня дерзкой.

— Я все слышал.

— Может, я на это и рассчитывала! — огрызаюсь я.

— Ты голодная, Птичка?

— Нет! И если ты скажешь, что я злая, потому что голодная, я выйду из машины и покажу тебе, как выглядит настоящая злость от голода!

— Точно злая от голода, — бормочет он.

Развернувшись в кресле, я смотрю в заднее стекло, но его там нет. И только перегнувшись через центральную консоль и посмотрев в правое зеркало, я вижу его голую спину — он сидит на корточках за колесом, а из-под него летит грязь.

Сморщив нос, кричу:

— Надеюсь, ты приведешь себя в порядок, прежде чем сесть обратно!

— В свою собственную машину?

— От тебя будет вонять!

— Предлагаешь помыть меня, Птичка?

Может, я и правда голодная, потому что почему иначе мой живот так сладко скручивает от одной только этой мысли?

Я издаю неопределенный звук, но уже через секунду Маттео командует:

— Газуй! Руль до упора вправо!

Переключаю передачу, плавно жму на газ, но воздух снова разрезает звук крутящегося в грязи колеса; двигатель натужно ревет, работая на пределе.

— Еще немного, Ви!

Я давлю на газ сильнее, пикап дергается вперед, и в этот момент Маттео кричит:

— Черт!

Широко распахнув глаза, я резко торможу, переключаю коробку в режим парковки прямо на насыпи и выскакиваю из машины.

— Что случилось? Ты в порядке? Ты...

Слова застревают в горле: обойдя машину сзади, я вижу Маттео, который пытается подняться из той самой грязевой лужи, в которой мы застряли. Нахмурившись, он поднимает грязные руки, сгребает жижу с груди и стряхивает ее в сторону.

Я подношу руку ко рту и прикусываю кулак, чтобы не рассмеяться. Но потом передумываю. Этот мужчина безжалостно дразнил меня все последние восемь часов.

Я даю волю смеху.

— Только попробуй что-нибудь сказать, — рычит Маттео; он покрыт грязью с ног до головы.

Его очевидное раздражение — это то, что окончательно меня добивает. Мои смешки переходят в глубокий, надрывный хохот. Маттео свирепо смотрит на меня сквозь грязь на лице, но это зрелище заставляет меня смеяться еще сильнее.

— Почему ты выглядишь так, будто напялил костюм снежного человека? — завываю я.

— Птичка, — рычит он с низким предупреждением.

Вытирая слезы в уголках глаз, я сгибаюсь пополам, хватаясь за живот.

— О боже мой, пожалуйста, вернись на дорогу! Уверена, ты попадешь в вечерние новости!

— Айви, — снова предупреждает он, но меня уже не остановить. Достаю телефон из кармана и поднимаю его, чтобы сделать фото. Но как только Маттео видит телефон в моей руке, он бросается на меня. — Да ни за что.

Я визжу, резко разворачиваюсь и бегу прочь. Бросаю телефон в открытое окно пикапа и поднимаю руки вверх в жесте невиновности.

— У меня его больше нет!

— Я слышал звук затвора!

Черт.

— Все в порядке, я никуда это не выложу! — кричу я, обегая пикап и взбираясь на насыпь, пытаясь от него спастись. Но в ту секунду, когда Маттео, покрытый грязью, бросается за мной на насыпь, поскальзывается и теряет равновесие — меня снова накрывает приступ истерического смеха.

— Черт! — выдавливаю я сквозь смех. — Прости, но мне не жаль. Я абсолютно точно отправлю это всем.

С глухим рычанием Маттео бросается на меня, и на этот раз я не успеваю увернуться.

Его руки обвивают мою талию, и он прижимает меня к себе — вместе со всей этой грязью. Визжа, я пытаюсь вырваться и оттолкнуть его.

— Маттео!

— О, так мытеперьперешли на имена?

Он закидывает меня на плечо, и я получаю пол-лица грязи с его потной поясницы. Вот теперь я ору по-настоящему.

— Фу! Клянусь богом, Маттео, если я подхвачу какую-нибудь заразу из-за твоих выходок, я буду преследовать тебя с того света!

— Не соблазняй меня хорошим времяпрепровождением.

— Сними это с меня!

Грязь омерзительно густая и теплая. Она липнет к коже, и я уже физически ощущаю, какими прыщами покроюсь, если не вернусь домой и не смою это.

Вот только раздается щелчок заблокированных дверей пикапа, и мы уходим от него все дальше и дальше. Пытаюсь подтянуться наверх, но руки скользят по грязи, и я снова врезаюсь в его мускулистую спину.

— Ты как Железный Дровосек. Иисусе Христе, Валенти, в тебе вообще есть хоть грамм жира? — единственный ответ, который я получаю — это тяжелый топот его ботинок. — Куда, черт возьми, мы идем?

— Ты сказала, что хочешь это смыть, — ровно отвечает он.

— Именно! Так объясни мне, почему мы уходим от машины?! Ух, Валенти, клянусь богом...

— И что же ты сделаешь, Птичка? — дразнит он.

Прищурившись, я рычу себе под нос, а затем тянусь и щипаю его.

Маттео подпрыгивает на добрый фут в воздух, но хватки не ослабляет.

— Ай! Какого хрена? Ты что, меня только что ущипнула?

— Да! Поставь меня на землю, ты, гигантский грязный бабуин!

Его голова откидывается назад от взрыва потрясенного смеха. Этот звук заставляет меня замереть: по венам прокатывается электрический разряд. Волоски на руках встают дыбом, по позвоночнику бежит дрожь, а дыхание перехватывает.

Это самый прекрасный звук на свете.

Пока резкий щипок за бедро не заставляет меня взвизгнуть, и эйфория, охватившая меня, мгновенно испаряется.

— Валенти, — цежу я сквозь зубы.

— Да, моя милая Птичка?

— Ты меня только что ущипнул?

— Полагаю, что да.

— Ах ты ж, ублюдок, — шиплю я, наклоняюсь вперед и щипаю его с обеих сторон. — Поставь меня!

Он резко останавливается; в его голосе звучат игривые, напевные нотки:

— Как пожелаешь.

Прежде чем я успеваю понять, что происходит, мы летим вниз, кувыркаясь в воздухе. Из груди вырывается крик: я внезапно вижу не лесную

Маттео ныряет вместе со мной, удерживая меня, пока мое тело деревенеет от холода. Он тянет меня на поверхность еще до того, как я соображаю, что нужно начать шевелить ногами.

Отплевываясь, мы выныриваем из воды. Мои широко распахнутые глаза встречаются с его лукавым взглядом, и я отталкиваю его от себя.

— Какого хрена?!

Маттео лишь пожимает плечами.

— Ты просила поставить тебя — я поставил.

— Я не имела в виду в воду!

Его голос становится ниже, глубже, так что у меня по рукам бегут мурашки:

— Надо было выражаться точнее.

Все раздражение, кипевшее под кожей, взрывается, и я бросаюсь на него. Упираюсь руками в его плечи и толкаю изо всех сил. Его голова уходит под воду, но руки мгновенно обвивают мою талию и тянут меня за собой на дно.

Оказавшись под водой, пока мои руки все еще лежат на его плечах, он скользит ладонями с моей талии ниже, на бедра, прижимая меня к себе. На мгновение весь мир исчезает, и остаемся только он и я. Только мы вдвоем, вдали от всех последствий того мира, что остался наверху.

Та самая невидимая нить, которая всегда жива и раскалена добела, натягивается.

Маттео притягивает меня еще ближе, вжимая наши тела друг в друга так плотно, что я уже не понимаю, где заканчивается он и начинаюсь я. Несмотря на ледяную воду, я дрожу: мое тело полыхает так, как никогда раньше.

Никогда еще мне не было так хорошо.

На секунду, на одно краткое мгновение, мои мысли возвращаются в прошлое. В те времена, когда я была подростком, чьи гормоны били через край, и отчаянно искала любую возможность побыть рядом с лучшим другом брата. Когда я только и мечтала о том, чтобы Маттео обернулся и поцеловал меня. Тогда я думала о том же, о чем не могу не думать сейчас. Созданы ли мы друг для друга? Подходим ли мы так идеально, двигаемся ли так плавно, как вода, потому что мы — потерянные половинки одной души?

Начертано ли это на звездах?

Возможно, звезды не хотят, чтобы я знала ответ, потому что Маттео вытаскивает нас на поверхность, разрушая наш идеальный, тихий пузырь. Я выныриваю, жадно глотая воздух и часто моргая, глядя на него; глаза Маттео словно плавятся, пока он продолжает крепко прижимать меня к себе.

Мое дыхание остается прерывистым, я делаю медленные и глубокие вдохи, пытаясь заставить сердце успокоиться.

Впервые в жизни я решаю позаимствовать трюк из методички моего бывшего и вру.

Я говорю себе, что Маттео не смотрит на меня взглядом, пугающе похожим на любовь, потому что хочет поцеловать. Что его руки на моей талии не ощущаются как рай. Что его взгляд не затуманивается, а губы уж точно не приоткрываются. Что я не сгораю от желания, чтобы ко мне — впервые за все это время — прикоснулись.

Но ничего из этого не работает.

Абсолютно ничего.

Потому что мое тело меня не слушает.

Мои губы вторят его и приоткрываются. Дыхание перехватывает, и, несмотря на то, что все внутри кричит мне остановиться, я подаюсь вперед; моя грудь плотно прижимается к его. Мои руки, все еще лежащие на его мокрых плечах, змеей ползут вверх, медленно скользя по шее. В ту самую секунду, когда мой большой палец касается его челюсти, он с шипением втягивает воздух; его глаза закрываются, а с губ срывается низкий, утробный стон.

Тепло его дыхания скользит по моим приоткрытым губам. Я наклоняю голову, он склоняется ко мне. Между нами остается всего дюйм, и все, чего я хочу — это он.

Всегда только он.

— Птичка, — выдыхает он.

— Да?

— Ты...

Хруст ветки за моей спиной заставляет глаза Маттео расшириться. Он мгновенно разворачивает меня и прячет за свою спину, шепча:

— Ни звука.

Мне не нужно много времени, чтобы понять, почему он вытянулся во весь рост, почему его рука дрожит, сжимая меня мертвой хваткой. Он не хочет сделать мне больно, но его хватка причиняет боль моему запястью; однако я молчу. Я не могу издать ни звука, когда замечаю медведицу, которая неспешно бредет по другому берегу ручья в сопровождении трех медвежат.

— Разве мы не должны шуметь как можно громче? — шепчу я, судорожно вдыхая.

Он медленно качает головой, не отрывая взгляда от медведей. Затем опускается в воду, и я следую его примеру, пока вода не доходит мне до шеи. Разжав пальцы на моем запястье, он заводит руки за спину, обхватывает меня за живот и плотно прижимает к себе.

Медведи продолжают свой путь, совершенно не подозревая о нашем присутствии в ручье, и именно тогда я вижу то, что наверняка заметил Маттео — натоптанную тропу, уходящую влево.

В воде мы уязвимы; если понадобится, мы не сможем быстро двигаться. Если они пойдут по тропе, то исчезнут через минуту.

Это самые длинные шестьдесят секунд в моей жизни. Я не дышу, не смею даже попытаться, и Маттео тоже не шевелится ни на дюйм. Единственное, что говорит мне о том, что он жив и дышит — пульсирующая венка на его шее.

Страх — странная штука; он проявляется у всех по-разному. Лично я замираю и превращаюсь в камень.

В такие моменты я не чувствую ничего: ни страха, ни боли, ни удовольствия. Если что-то заставляет меня оцепенеть, я просто выключаюсь. Словно мое тело полностью отрубается.

И в этот момент я совершенно точно отключилась.

Только когда Маттео наконец с облегчением выдыхает и поворачивается ко мне, пытливо вглядываясь в мое лицо, я понимаю, что выпала из реальности.

— Нам нужно уходить, на случай если они вернутся. Я думал, это человеческая тропа.

Кивнув, я не оказываю никакого сопротивления, пока он помогает мне выбраться из воды. Я настолько не в себе, что в один момент мы вылезаем из ручья, а Маттео слегка дрожит от холода; а в следующий — я уже сижу на откинутом борту его пикапа, завернутая в полотенце, и болтаю ногами в воздухе.

Маттео стоит передо мной, накинув полотенце на плечи.

Его губы сжимаются в тонкую линию; если я когда-либо видела обеспокоенную улыбку, то это именно она.

— С возвращением.

Моргнув, я начинаю снова ощущать свое тело. Чувствовать, насколько ледяной была вода; грязь между пальцами ног; мурашки, покрывающие кожу, и, к моему удивлению, тоску в груди по этому мужчине.

Мой

— Это было страшно.

Он медленно кивает, не сводя с меня глаз.

— Давненько я не видел тебя такой.

Хмурюсь.

— Какой?

— Задумчивой, — подсказывает он.

— А, — я моргаю, пытаясь рассеять туман в голове. После таких моментов всегда требуется время, чтобы тучи разошлись. Как будто идешь сквозь зыбучие пески: все кажется медленным, вязким и тяжелым.

— Поехали, я отвезу нас домой, — мягко говорит Маттео.

— Хорошо.

Он делает шаг вперед, протягивая руку, чтобы помочь мне спрыгнуть с кузова. Совсем скоро мы снова оказываемся в салоне; колесо успешно вытащено из грязи, и мы едем по дороге с включенной на максимум печкой, чтобы согреть продрогшие кости.

Мы едем в тишине. Маттео то и дело пытается завязать разговор, но, несмотря на то что я вернулась в реальность, я не могу связать и двух слов, чтобы спасти свою жизнь. И он это понимает. Именно поэтому на полпути к дому его рука ложится мне на бедро ладонью вверх.

Я вкладываю в нее свою руку без колебаний и говорю себе еще одну ложь: он хочет держать меня за руку не потому, что мы почти поцеловались. Маттео делает то, что делал всегда — успокаивает меня, пока я пытаюсь вернуться в свое тело.

И только когда он кивает на пленочную камеру, лежащую между нами на консоли, и спрашивает: «Когда собираешься проявить фотографии?», я чувствую, что окончательно пришла в себя.

Мое чувство юмора, видимо, включается первым, потому что я слышу, как дразню его:

— Не терпится увидеть свои фотки без рубашки?

Он одаривает меня быстрой ухмылкой, прежде чем снова устремить взгляд на дорогу.

— Ты фоткала меня без рубашки?

Я фыркаю от смеха.

— Сложно было этого не делать, учитывая, что ты весь поход прошел полуголым.

— Решил, что должен дать тебе хороший материал для съемок.

— Потому что потрясающего пейзажа было недостаточно?

Он сводит указательный и большой пальцы вместе.

— Нужно было добавить немного изюминки.

Забравшись с ногами на сиденье, я прислоняю голову к стеклу, пытаясь устроиться поудобнее.

— Такой самодовольный, — бормочу я себе под нос.

Маттео — впервые за все время — не дает разговору угаснуть.

— Почему ты так любишь фотографию?

Пожав плечами, смотрю на камеру, которую купила себе вчера. Ту самую, которая принадлежит только мне и не несет в себе никаких плохих воспоминаний. Камеру, к которой прикасалась только я.

— Фотографии не лгут. Никто не может исказить реальность, запечатленную объективом.

Взгляд Маттео обжигает профиль как раскаленное клеймо. Сквозь густые ресницы я смотрю на него в ответ: замечаю, как дергается желвак на его скуле, прежде чем он снова сосредотачивается на дороге, крепче сжимая руль.

— Считаешь, люди искажают вещи?

Вопрос настолько выбивает меня из колеи, что я на мгновение замираю, моргая и пытаясь вспомнить, о чем мы вообще говорили.

— Люди могут лгать и перекручивать факты до тех пор, пока твои мысли не запутаются настолько, что ты перестанешь понимать, где верх, а где низ. Но фотография никогда не врет, никогда не меняется. Она запечатлевает именно то, что произошло, без всяких «если», «и» или «но», — я задумчиво смотрю на свою новую камеру. — Воспоминания могут стереться, разум может тебя обмануть, но фотографии — это навсегда.

— Тебе нравится прозрачность.

— Мне нравится честность.

Маттео переводит взгляд с меня на дорогу.

— Картер искажал твои воспоминания?

— Постоянно, — честно отвечаю я.

Маттео замолкает на мгновение; единственный звук в салоне — тихое гудение радио и шуршание шин по асфальту. Наконец он мягко спрашивает:

— Каково это было?

Сделав глубокий вдох, я смотрю на горы, обрамляющие шоссе, позволяя этому виду заземлить меня, пока я возвращаюсь мыслями к тому времени, когда была с ним.

— Утомительно. Изматывающе, если честно. Под конец я постоянно боролась, пытаясь защитить себя. Однажды — во время нашей самой крупной ссоры — я вела машину, а он сидел на пассажирском сиденье и что-то сказал. Я слово в слово повторила ему его же фразу, а он посмотрел мне прямо в глаза и заявил: «Я этого не говорил».

Я не могу удержаться от смешка, но в этом звуке нет ни капли юмора.

— Помню, как подумала тогда: вот оно. Этогазлайтинг. Поскольку его ложь была слишком очевидной, он тут же перешел в наступление и начал обвинять меня, что я сказала то, чего из моих уст никогда не звучало. Но он был настолько хорош в манипуляциях, настолько искренне верил в свой собственный бред, что мои мысли спутались. Я даже не помню, из-за чего мы ругались. Помню только это омерзительное чувство, что меня газлайтят.

Пальцы Маттео сжимают руль так сильно, что костяшки белеют, а челюсти стиснуты так крепко, что я клянусь: слышу скрип его зубов.

— Я его презираю.

Яд в его голосе меня не удивляет.

— Я тоже, — грустно бормочу я. Смотря на Маттео, на ярость, пульсирующую в нем, я почему-то выпаливаю: — Почему у тебя никогда не было девушки?

От этого вопроса его гнев испаряется, мгновенно сменяясь шоком. Он бросает на меня лукавую ухмылку.

— Ты давно берегла этот вопрос, Птичка?

Да.

— Нет, — фыркаю я.

По его взгляду кристально ясно: он мне не верит, но и не уличает во лжи. Он просто пожимает плечами и говорит:

— Я не встречал никого, с кем видел бы себя в долгосрочной перспективе.

Мои брови ползут на лоб.

— Вообще никогда?

Эмоция, мелькнувшая в его взгляде, заставляет мое сердце замереть. Я не могу ее расшифровать, не могу понять, что это, но она перехватывает дыхание и бьет под дых; словно где-то в глубине моей души скрывается ответ.

Голос Маттео падает на октаву:

— Никого из тех, кто мог бы стать моим, — он облизывает пересохшие губы, заставляя себя отвести от меня взгляд и снова уставиться на дорогу. — Честно говоря, если любовь хоть немного похожа на то, что было у моих родителей, то мне она не нужна.

— Твои родители бессердечные ублюдки.

— Это точно, — хмыкает он.

Повернувшись к нему, пытаюсь оценить его реакцию.

— Ты же понимаешь, что то, что было между ними... это взаимовыгода, а не любовь, да? — склонив голову, я жду хоть какого-то знака, что мои слова пробили его броню. — Если честно, я вообще сомневаюсь, что у них есть сердце, способное кого-то любить.

На его скуле дергается желвак.

— Перегнула палку? — осторожно спрашиваю я.

Покачав головой, он кладет ладонь мне на колено и мягко сжимает. От этого прикосновения по ноге рассыпаются искры тепла.

— Не перегнула, Птичка. Ты даже не представляешь насколько.

Он не убирает руку с

Мое сердце колотится.

Это просто рука, напоминаю я себе. Просто рука.

Но это ведь не просто рука, правда? Это Маттео. Мой Маттео.

Облизываю внезапно пересохшие губы.

— Ну, раз так, то надеюсь, эти ублюдки сгорят в аду за то, что они с тобой сделали.

— Они ничего со мной не сделали.

— Вот именно.

Мне в голову приходит мысль, которой я отчаянно хочу поделиться, но мне требуется время, чтобы набраться смелости. Маттео, должно быть, чувствует это, потому что снова сжимает мое колено.

— Выкладывай.

— Ты слишком хорошо меня читаешь.

— Недостаточно хорошо.

— Поверь мне, более чем достаточно, — поддразниваю я. Со вздохом решаюсь сказать все как есть. — Как ты их отпустил? Как ты просто... перестал с ними общаться и пытаться поддерживать отношения?

— Легко отпустить то, чего у тебя никогда не было.

Мое сердце трескается пополам, а затем рассыпается в пыль от его пугающего откровения.

— Если ты спрашиваешь из-за своей мамы... Представляю, как это тяжело, правда очень тяжело. Потому что у тебя было то, о чем я мог только мечтать. У тебя была мама, которая любила тебя, проводила с тобой время и заботилась о тебе. А мне приходилось умолять свою не забывать меня кормить.

Глаза начинает щипать от подступающих слез.

— Если ты хочешь ее отпустить, это будет тяжело, Ви. Я не буду приукрашивать. Мне до сих пор порой тяжело, когда возникает порыв позвонить матери или отцу. Но это всего лишь порыв — природный инстинкт быть ближе к тем, кто дал тебе жизнь. Но иногда люди, давшие тебе жизнь — это настоящие монстры.

Сделав выравнивающий вдох, я кладу ладонь поверх его руки и сжимаю ее; мне плевать, перехожу ли я черту, переплетая свои пальцы с его.

— Ты заслуживал гораздо большего, — признаюсь я дрожащим голосом.

Маттео пожимает плечами, словно в этом нет ничего особенного. Словно иметь родителей, которые всем своим видом показывали, что ты им не нужен — это сущий пустяк.

— У меня была твоя семья. Они классные.

— Иногда.

Его зеленые глаза мечутся между мной и шоссе.

— Ты готова рассказать мне, что происходит?

— Нет.

— А когда-нибудь расскажешь?

Откинув голову на подголовник, я наблюдаю за ним; мой взгляд скользит по его точеным чертам. По его четко очерченной челюсти, легкому искривлению носа после перелома, диким кудрям, высохшим после воды.

Смогу ли я когда-нибудь ему рассказать,спрашиваю я себя.

— Может быть, — честно шепчу я. — Хотя, учитывая мой послужной список, любой, кому я рассказываю, либо не верит мне, либо исчезает из моей жизни.

Я бы очень хотела, и какая-то часть меня рвется это сделать, но другая — бóльшая часть моего сердца — скована ужасом.

Страхом, что история повторится.

— Может быть, когда-нибудь, — наконец решаю я.

Он кивает, все еще держа меня за руку.

— Я буду здесь, и я буду ждать этого дня, — он делает паузу. — И знаешь что, Птичка?

— Что?

— Я всегда буду тебе верить.

Вот это-то меня и пугает.

Глава 28

Айви, 13 лет

У меня дурное предчувствие.

Жуткое, по-настоящему кошмарное.

Чудовище несколько месяцев не заявлялось в спальню, и за эти недели вернулось чувство безопасности: мне снова нравилось проводить здесь время. Но что-то стряслось, и тот самый монстр, что долго не сверлил меня бездушными карими глазами... вернулся.

Пожирает взглядом, будто я — его собственность.

Ощупывает тело глазами, словно полноправный хозяин.

Пялится с таким видом, будто вправе взять все, что пожелает.

За ужином в нем произошла заметная перемена — впрочем, уловила ее, судя по всему, только я. В доме собрались гости, расселись за большим столом, и меня угораздило оказаться рядом с ним.

Но если оглянуться назад: злой рок тому виной или его тонкий расчет?

Родители с головой ушли в беседу с соседями через дорогу, Маттео с Калебом обсуждали предстоящий субботний хоккейный матч, а я смеялась.

Чувствовала себя счастливой.

Рядом с ним мне было... спокойно.

Ровно до того момента, пока, рассмеявшись над очередной шуткой Калеба, я не почувствовала, как под столом рука скользнула по моему бедру.

Тело мгновенно оцепенело.

Легкие отказались вбирать воздух.

Сердце перестало качать кровь.

Понадобилась вся выдержка, только бы не разрыдаться.

Этого не может быть, пронеслось в голове. Месяцами он и пальцем ко мне не прикасался, и теперь — здесь, за семейным ужином?

Прежде, приходя в дом, он не распускал руки за столом. Я отчаянно надеялась, что произошла какая-то чудовищная ошибка, что он вот-вот уберет ладонь... но тщетно. Рука ползла все выше, выше и выше; сознание заволокло туманом, конечности закололо тысячами иголок, и я поплыла прочь от реальности.

Давно никуда не «улетала», но стоило его пальцам коснуться тела, которое всегда пытался присвоить, как разум мгновенно меня покинул.

И тут Маттео, склонив голову набок, окликнул меня.

— Птичка?

Стоило Маттео обратить на меня внимание, как чудовище тут же отдернуло руку — словно отпрянув от нечаянного спасителя.

Зеленые глаза стали спасательным тросом — канатом, по которому я смогла спуститься обратно на землю. Но стоило вернуться в реальность, единственным желанием стало умереть. Я ведь прекрасно знала, что последует дальше, какая участь мне уготована.

Он берет свое, и неважно, как сильно я кричу, плачу или умоляю остановиться.

С самого ужина все нутро стягивало тугим узлом. Инстинкты вопили: беги, спасайся от того, что грядет! Попробуй дать отпор! Я ведь стала старше, тринадцать исполнилось. Он твердил, что вынужден остановиться, потому что я изменилась. Говорил, что мое тело больше не приходится по вкусу, что слишком быстро повзрослела.

Тогда я ничего не поняла — ровно до тех пор, пока не начала чаще разглядывать себя в зеркале, замечая округлившуюся грудь и раздавшиеся бедра. Вот тогда-то пазл и сложился.

На той самой неделе впервые начались месячные.

Выражение его лица, когда мама, неловко смущаясь, объяснила ворчливость началом критических дней; тот первобытный ужас, исказивший его черты... Эту гримасу я до сих пор не могу стереть из памяти. Взгляд обжигал, как раскаленное клеймо: казалось, он был готов привязать меня к столбу и с наслаждением наблюдать, как горю заживо.

Вел себя так, будто месячные — это мой осознанный выбор. Словно нарочно решила бросить ему вызов и вынудила перестать меня лапать. Знай я раньше, что для спасения от пытки достаточно лишь капли крови, — солгала бы еще много лет назад.

Но, сидя на постели со сведенным судорогой желудком и воспаленными глазами — я даже моргнуть не смею, боясь пропустить момент,

Стоит в коридоре скрипнуть двери, как я вскакиваю с постели быстрее, чем успеваю сообразить, что творю.

Сердце колотится в горле, на глаза наворачиваются слезы, и я бросаюсь бежать. Сама не понимаю, куда несусь, пока пальцы не стискивают дверную ручку: толкаю створку, юркаю внутрь и торопливо захлопываю.

Грудь тяжело вздымается, дыхание срывается; меня захлестывает глухая паника.

— Птичка?

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом: вижу ту самую зелень, что снится по ночам, тот самый цвет, что неизменно меня спасает. Губы приоткрываются, чтобы сказать... Сама не знаю что. Но тут из гардеробной с недовольным видом высовывается Калеб.

— Какого хрена, Ви? Ты чего тут забыла? Выйди.

Замотав головой, я судорожно сглатываю, пытаясь хоть как-то смочить пересохшее горло.

— М-можно я переночую у вас?

Калеб закатывает глаза.

— Нет. Мы рубимся в «Колл оф Дьюти», а ты вечно ноешь, что слишком громко орем.

— Сегодня не буду, клянусь. Я просто... Калеб, пожалуйста.

Подними Калеб голову, заметил бы плещущуюся в моих глазах панику, увидел бы, как бьется прижатая к груди ладонь. Прислушайся он хоть на миг, а не строчи сообщения новой подружке, сразу понял бы: дело дрянь.

Но он даже не смотрит.

— Не сегодня, Ви, — большие пальцы привычно порхают по экрану телефона, затем он хватает геймпад и толкает Маттео в бок. — Ну что, играем или как?

А вот Маттео смотрит на меня — смотрит по-настоящему. Не отрывая пристального взгляда, он роняет:

— Да пусть останется...

— Чувак, какого хрена? С чего вдруг сестре тут ночевать? — Калеб переводит возмущенный взгляд с Маттео на меня. — Вы что, мутите у меня за спиной?

В голосе сквозит такая явная обида и злость, что я обреченно зажмуриваюсь. Исход ясен: сегодня здесь не останусь. Брат слишком зациклен на собственных надуманных обидах, чтобы разглядеть мой животный страх.

— Чего? — опешивает Маттео. — Господи, чувак, нет конечно.

Поспешная готовность откреститься от меня не должна обжигать, не должна оседать на языке кислотной горечью, и все же... Все существо рвется к нему. Я молю о спасении не родного брата, а Маттео. Того самого парня, который раз за разом вытаскивал меня из пучины отчаяния и боли, причиненной тем чудовищем.

Но при малейшем намеке на «нас», на саму возможность чего-то большего, в голосе прозвучал... неподдельный ужас.

Телефон снова вибрирует, и Калеб утыкается в экран. Даже не взглянув в мою сторону, он отчеканивает.

— Не сегодня, Ви. Без обид.

Ноги словно приросли к полу.

Заставить себя вернуться в спальню — выше моих сил.

Только не тогда, когда я знаю, что ждет за дверью.

— Пожалуйста, — едва слышно выдыхаю я.

Калеб закатывает глаза и чертыхается себе под нос.

— Да твою ж мать, Ви, я сказал нет! — вскочив, он подходит вплотную; ладони ложатся мне на плечи, грубо разворачивая к выходу. Нервы натянуты до предела, я вздрагиваю от его прикосновения, но брат ничего не замечает. — Ко мне тайком придет Натали, и нахрен не сдалась тут младшая сестра, — вместо точки в конце фразы он выталкивает меня в коридор и захлопывает дверь.

Не успевает щелкнуть замок, как на затылок с размаху опускается тяжелая ладонь.

В нос ударяет резкий запах виски, а над самым ухом раздается издевательский шепот.

— Думала спрятаться, дрянь?

Животный ужас смыкает на горле свои когти.

То, что я каменею от страха, его ничуть не сдерживает. Выступившая на коже испарина холодного пота — тоже. Да валяйся я мертвой в придорожной канаве, он бы все равно распустил руки.

Жестко, до синяков стиснув затылок, он толкает меня вперед — тащит по коридору к спальне, точно покорную шавку. Стоит нам пересечь порог, как он швыряет меня через всю комнату: я с такой силой врезаюсь в кровать, что совершаю роковую ошибку — вскрикиваю от боли.

Щелчок дверного замка. Он бросается ко мне, и, не успеваю даже увернуться, наотмашь бьет по лицу. Из глаз сыплются искры.

А когда пелена перед глазами рассеивается и зрение возвращается, я отчаянно жалею, что не ослепла. Потому что он нависает сверху, а я абсолютно беспомощна: ладонь грубо зажимает рот, заталкивая крики боли в глотку, пока он берет меня силой.

В ту ночь мне сделали так больно, как никогда прежде.

Он наказывал — терзая и тело, и разум, и душу.

Та злоба, которую на мне вымещал, оказалась настолько сокрушительной, что я осознала: обратно уже не вернуться.

Таким жестоким он не был еще никогда. Жаждал причинять боль. Упивался кровью между моих ног, остекленевшим взглядом и каждой минутой, пока методично меня уничтожал. Я больше не хотела спасаться, потому что спасать было уже нечего.

Той ночью я уплыла от реальности так далеко, как никогда прежде. И обратно на землю не спустилась. Даже не пыталась.

Только не после того, как безжалостно он меня сломал.

Той ночью, наблюдая за собой словно со стороны — пока его ладонь с силой зажимала рот, глуша крики, пока оледеневшее тело стыло в мертвом оцепенении, а его губы у самого уха вышептывали издевательства в такт толчкам, — я дала себе клятву навсегда вычеркнуть это из памяти.

Очнувшись на следующее утро в синяках, следах укусов, засохших слезах, крови и с пронизывающей болью, я совершенно не помнила, что произошло.

Не сказала об этом ни единой душе.

Потому что попросту не знала, что говорить.

Я все забыла, но какая-то часть меня понимала, что пытаться вспомнить не стоит, поэтому никогда и не пыталась.

Но заставить собственное тело отпустить ту ночь так и не смогла.

Глава 29

Айви

Калеб: Удачи!!! Желаю тебе всего самого-самого наилучшего

Айви: Спасибо. Я очень нервничаю

Калеб: Ты со всем справишься. В крайнем случае, просто упомяни меня;) Это точно добавит очков

Два вечера назад, когда мне пришло письмо, я так завизжала, что Маттео решил, будто в квартиру кто-то вломился.

Судя по моим потным ладошкам и бешено колотящемуся сердцу, можно подумать, что мне четырнадцать, и я первый день в старшей школе, а не двадцать четыре, и я переступаю порог Денверской диспетчерской академии. Но, возможно, я недостаточно нервничаю, потому что внутри здания меня встречает настоящий ураган.

В холле собралось около тридцати человек;

Честно говоря, я не уверена, чего ожидала. На корпоративной лестнице, по которой я карабкалась в сфере финансов, доминировали мужчины. Я постоянно перерабатывала, пытаясь доказать свою значимость: какой бы объем работы ни получали мужчины, я тащила на себе вдвое больше, просто чтобы показать, что ничуть не уступаю им в квалификации.

После бесконечных попыток доказать свою ценность в мужском мире, оказаться в море женщин... мое сердце довольно вздыхает.

Расправив плечи и высоко подняв голову, стараюсь выглядеть максимально уверенно. Но успеваю пройти лишь половину пути, как передо мной вырастает девушка с русыми волосами, цокает языком и тычет в меня пальцем:

— Я тебя знаю.

Слегка опешив, я всматриваюсь в ее черты: глубокие зеленые глаза, пухлые губы и миниатюрная фигурка. Она потрясающая, прямо как живая кукла Братц, но память предательски молчит.

Черт.

Поморщившись, я не могу скрыть вину:

— Прости, но...

— Я сказала, что знаю тебя, — дразняще тянет она, и по ее лицу расплывается хитрая ухмылка. — Я не говорила, что ты знаешь меня.

К ней подступает невероятно высокий темнокожий парень, зеркаля ее ухмылку:

— Уже достаешь новенькую?

Даже не взглянув на него, она отмахивается:

— Они сказали, что в этом году без дедовщины.

Мои глаза расширяются прежде, чем я успеваю себя остановить:

— Д-дедовщина? Разве мы не должны помогать людям?

— Конечно, но здесь всегда такая тяжелая атмосфера, что мы обязаны как-то разбавлять ее весельем, — повернувшись к парню, она постукивает пальцем с идеальным красным маникюром по губам, а затем снова указывает на меня: — Я ее знаю.

Его брови ползут вверх; он поворачивается и внимательно меня изучает:

— Она нам нравится?

Поверить не могу, что они обсуждают это прямо при мне.

Моргнув, чтобы сбросить шок, я уже собираюсь ответить, но она поджимает губы:

— Нравится.

Защитно скрестив руки на груди, я наконец обретаю голос:

— Очень рада, что прошла ваш контроль качества, но откуда именно вы меня знаете?

Пожалуйста, только не говори, что ты спала с моим братом.

Жить в одном городе с братом, который славится своей любвеобильностью — то еще испытание для нервной системы. Как-то раз мы ужинали с Картером, и когда я отошла в туалет, меня прижала к стенке какая-то девушка и вылила на меня всю злость на моего братца.

Калеб был в ужасе. Я никогда не видела, чтобы он так извинялся, и, конечно, я выжала из этого максимум, но ситуация все равно была жуткой.

Парень бросает на нее выразительный взгляд:

— Я бы даже сказал, мы от нее в восторге. Абсолютно одержимы.

— Она легенда, — она полностью поворачивается к нему, словно меня здесь больше нет: — Это Айви Эллингтон.

Он ахает, отшатывается и прикладывает руку к груди, комично распахивая карие глаза:

—Та самаяАйви.

Прикусив щеку изнутри, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость, я решаю просто плыть по течению. Не верится, что это мой первый день, а уже происходиттакое. Хотя я до сих пор понятия не имею, что вообще происходит.

Парень упирает руки в бока с такой дозой дерзости, что я мысленно делаю пометки.

— Воистину легенда, — тянет он, окинув меня оценивающим взглядом, прежде чем обратиться к женщине. — Избавь ее от мучений, Эй. Она уже извелась вся.

Она делает шаг вперед, мягко берет меня за запястье и понижает голос:

— В нашем кругу тебе аплодировали стоя. Моя лучшая подруга Калани пару лет назад встречалась с Картером, и он ее просто уничтожил, — отвращение, исказившее ее лицо, до боли знакомо мне самой. — Я имею в виду, онсломалее полностью. Я никогда не презирала никого так сильно, как этого гребаного абьюзера. В общем, до нас дошли слухи о том, что ты сделала с его тачкой, и как твой друг поставил его на место.

Мои глаза распахиваются так широко, что, кажется, я разучилась моргать.

— Мир тесен, — только и могу прошептать я.

— Ты сделала то, о чем мы с Тристаном мечтали годами.

Парень рядом с ней артистично хлопает себя по груди:

— Я Тристан, к слову. А это Энджел, но пусть имя не вводит тебя в заблуждение, от ангела в ней только название, — говорит он, закатывая глаза. — Ей вообще нельзя указывать, что делать. Иногда она даже игнорит, когда ее зовешь.

— Не такая уж я и ужасная, — протестует Энджел, шлепая его по груди.

— Нет, просто внутри тебя сидит маленький бесенок, который время от времени любит вырваться наружу.

Усмехнувшись мне, Энджел шепчет:

— И, кстати, для Картера этот бесенок точно бы вырвался.

— Я бы представилась, но, видимо, я уже звезда, — говорю я. — Как там сейчас Калани?

Энджел отмахивается:

— О да, она цветет и пахнет. У нее новый парень, который буквально готов целовать песок, по которому она ходит. Хотя на восстановление ушло немало времени, — она смотрит на меня: — Чувствую, мы станем лучшими подругами.

Я не могу сдержать смех:

— Ну, учитывая, что Картер трахнул мою последнюю лучшую подругу, мне как раз нужна новая.

Тристан ахает, а глаза Энджел вспыхивают от ярости.

—Не может быть, — шокированно выдыхают они в унисон.

Я киваю, случайно издав легкий смешок:

— О да, застукала их прямо в своей кровати.

— Вот же кобель, — с таким презрением произносит Тристан, что на моих губах расцветает улыбка.

— Вы тоже стажеры? — спрашиваю я, пытаясь увести разговор от моего ужасного бывшего.

— Нет, мы здесь уже больше двух лет. Ну, я два года. А Тристан у нас дипломированный старичок, — дразнит Энджел.

— Семь лет — это не старость!

В комнату входит женщина в возрасте, и все замолкают. Все, кроме Энджел. Она заговорщицки подается вперед:

— Авоти наша главная старожилка. Она здесь больше тридцати пяти лет. И именно она будет вас обучать. Прояви к ней максимальное уважение, и все будет в шоколаде.

Тристан тоже переходит на шепот:

— Она очень ценит эмпатию, терпеть не может холодных людей. Здесь нужен определенный уровень отстраненности, но она ищет людей, а не роботов.

— Спасибо за совет, — шепчу я в ответ, как раз в тот момент, когда женщина вопросительно поднимает бровь в нашу сторону.

— Не вынуждайте меня снова вас обучать. Я пережила это один раз, на второй меня не хватит.

Энджел одаривает женщину настолько приторно-сладкой улыбкой, что я мгновенно понимаю: Тристан был прав — она та еще оторва. Такое невинное выражение лица, выручающее из любых передряг, можно отточить только

— Прости, Нина, — говорит она, беря Тристана за руку. — Мы уже уходим. Удачи, новобранцы!

Подмигнув мне на прощание, она уходит. Я прикусываю щеку, сдерживая смех, и подхожу ближе к остальным стажерам.

Темно-синяя рабочая рубашка Нины идеально подчеркивает ее глубокую, как черное дерево, кожу, а косички с вплетенными черными и седыми прядями очень ей идут. Если верить Энджел, что она здесь больше тридцати пяти лет, то ей за пятьдесят, но выглядит она от силы на сорок.

— Интересный у тебя выбор друзей, — бормочет она, но без злобы. Это была скорее подколка, причем весьма добрая.

Я слегка улыбаюсь:

— В свою защиту скажу: выбор сделали за меня.

Нина смеется:

— Не удивлена. Эти двое — просто ураган, — она хлопает в ладоши, отбрасывая все любезности и включая строгий профессионализм, от которого я невольно выпрямляю спину: — Новобранцы, вы готовы спасать жизни?

— Да! — хором отзывается вся комната.

— За новые начинания. Добро пожаловать в диспетчерскую службу 911 Денвера. Мы рады видеть вас в наших рядах.

Пусть мой первый день и начался неожиданно — с того, что Энджел и Тристан уже знали, кто я такая, — но мне как-то спокойнее от мысли, что я уже обзавелась парочкой друзей... ну, или на пути к этому. По крайней мере, мне не пришлось выворачиваться наизнанку, чтобы заслужить их уважение и доказать, что я достойный коллега, как это было на моей прошлой работе.

По мере того как шел день, становилось все очевиднее: я не ошиблась с выбором профессии. Большую часть времени мы разбирали грядущую программу обучения, возились с бумагами, оформляли допуски безопасности и изучали базовые правила. Но по-настоящему осознать правильность своего решения мне помогло то непередаваемое чувство предвкушения, которое наполнило меня изнутри. Не могу даже вспомнить, когда в последний раз с таким энтузиазмом ждала возможности поработать или чему-то научиться. Разве что на первом курсе колледжа, но чем глубже я погружалась в свои финансы, тем быстрее угасала эта искра.

Но больше всего я жду стажировку на месте, которая начнется после семи недель теории. За нами уже закрепили наставников, и по какому-то невероятному совпадению я попала именно к Энджел. Хотя, судя по тому, как она мне подмигнула, проходя мимо чуть позже, судьба тут совершенно ни при чем.

Что-то мне подсказывает: эта девчонка получает все, что хочет, и даже больше.

Может, это прозвучит наивно, но мне кажется, что я могла бы многому у нее научиться. Научиться тому, как это — чувствовать свою внутреннюю силу и быть настолько уверенной в себе. Я чувствую, что постепенно возвращаюсь к жизни, но какая-то часть меня понимает: прежней я уже не стану.

И, наверное, к лучшему.

Та, прежняя Айви, позволяла вытирать о себя ноги.

Картер действительно сломал меня, но в этом есть своя искаженная красота: я возродилась из того пепла, в который он меня стер. И благодаря этому стала сильнее, чем когда-либо. Уж будьте уверены: я дала себе клятву, что большеникогдаи никому не позволю относиться ко мне с таким пренебрежением.

Я больше не терплю дерьмового отношения. Отныне я впускаю в свою жизнь только те вещи и тех людей, которые наполняют меня, и не соглашусь ни на что меньшее, чем заслуживаю.

И я очень надеюсь, что когда я начну принимать звонки, я смогу стать лучиком света в чьей-то тьме. Я стану тем светом, которого когда-то так не хватало мне самой. Буду тем голосом, который поверит им, когда не поверит никто другой.

И я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тем, кто чувствует себя беспомощным.

Глава 30

Маттео

Маттео: Надеюсь, первый день проходит на ура

Маттео: Напиши, как освободишься!

Маттео: Ты справишься, Птичка

Маттео: Я в тебя верю

Ирвинг плюхается на диван рядом, да так, что попкорн из его рук разлетается веером; горстка зерен отскакивает не только от меня, но и прилетает в лицо Джонсону, заставляя того злобно зарычать.

— Твою же мать, Ирвинг! Свали отсюда, найди другое место.

— Да ты меня обожаешь, — ничуть не смутившись ворчливости, Ирвинг с лучезарной улыбкой закидывает в рот воздушную кукурузу. — Я приношу в твою жизнь свет и веселье.

— Скорее, сплошную гребаную головную боль.

— Признай, Джонсон, ты от него без ума, — Киран со смешком фыркает, не переставая возиться с телевизором. — Он же вылитая чихуахуа: вечно путается под ногами и тявкает без умолку, но стоит посмотреть под нужным углом — и сразу проступает милота.

— Я считаю себя скорее пуделем, — Ирвинг морщится. — Всеми любим, подхожу даже аллергикам и нравлюсь широкой публике.

Парни в комнате разом замолкают: взгляды обращаются к Ирвингу.

— А знаешь, что-то в этом есть, — вставляет Митчелл. — Хотя, пожалуй, ты больше тянешь на кавудля.

— На кого?

— Ну, знаешь, такие мелкие коричневые песики с кудрявой шерстью.

— Точно, кавудль! — Ирвинг радостно ерзает на сиденье, пока Джонсон не припечатывает его плечо тяжелой ладонью, заставляя угомониться. — Они такие милаши. Моя точная копия в собачьем обличье.

— Кто тут в собачьем обличье? — бросает капитан вместо приветствия, широким шагом заходя в комнату. Он изо всех сил пытается спрятать самодовольную ухмылку, но, усевшись на край дивана, то и дело нервно отбивает ритм ногой.

Переводя взгляд с Кирана на Грейсона, я нутром чую подвох. Парни старательно избегают зрительного контакта, однако в воздухе не висит напряжения, обычно сопутствующего ссорам. К тому же, Грейсон выглядит слишком уж счастливым.

Я к этой теме и на пушечный выстрел не подойду.

Что бы двое ни затеяли, правда все равно всплывет наружу в нужный момент.

— Вы можете наконец заткнуться и перестать обсуждать собачью породу Ирвинга? — ворчит Джонсон.

— Хватит портить собачий парад, — О'Коннор небрежно закидывает руку на спинку дивана; русые волосы полностью скрыты под надетой задом наперед кепкой.

— Вот именно, Джонсон, слышал? — Ирвинг гордо вздергивает подбородок. — Дай мне пройтись парадным шагом.

— Я вообще не это имел в виду, — О'Коннор с размаху прикладывает ладонь ко лбу.

— Тебе бы уши проверить, — бурчит себе под нос Джонсон.

— Достал, засранцы! — входная дверь распахивается, и в комнату врывается Джек Льюис, энергично размахивая руками. Торжественным жестом он поднимает над головой толстый черный прямоугольник. — В качестве благодарности разрешаю падать и целовать мне ноги.

— Вообще-то, запись достал я, — закатывает глаза Киран. — А тебя просто заставил перекинуть ее на видеосистему.

— Что еще за хрень эта ваша видеосистема? Почему нельзя просто посмотреть с телефона? — искренне недоумевает Ирвинг, и

— О, ради всего святого, — Джонсон с тяжелым вздохом запрокидывает голову. — Я слишком стар для подобных разговоров.

— Еще бы, пацан в глаза не видел гребаную видеокассету, — Грейсон переводит на Ирвинга почти умоляющий взгляд. — Пожалуйста, скажи, что ты нас разводишь.

Его щеки заливает густой румянец.

— Само собой, я просто прикалываюсь.

По комнате прокатывается дружный вздох облегчения, но мы с Кираном переглядываемся: от него явно не укрылось, как Ирвинг поспешно вытащил мобильник. Хватает одного взгляда, чтобы убедиться в своих подозрениях. Парнишка гуглит, что это такое.

— Порядок, приятель? — интересуюсь я.

Тот суетливо опускает телефон и с улыбкой запихивает в рот целую горсть попкорна.

— Я знаю, что это. Просто привык называть видеокассетой, а не видеосистемой.

— Ну-ну, — медленно протягиваю я.

— Клянусь, — шепчет он.

Решив не докапываться до парня, я поворачиваюсь к Кирану и наблюдаю, как тот вставляет кассету в магнитофон. Слава богу, О'Коннор озвучивает ровно то, что крутится на языке.

— Во-первых, где ты вообще откопал эту доисторическую бандуру? Ей-богу, они же все вымерли. А во-вторых, Ирвинг прав. Почему мы не смотрим запись в цифре?

— Чтобы никто не смог на меня выйти.

— Эй! — возмущается Льюис. — По шапке-то получу я!

Киран ухмыляется.

— Я в курсе.

— В качестве мести подарю Эмми на Рождество барабанную установку, мудак.

— А я куплю беруши.

— Тогда притащу усилок.

— Кстати об Эмми: где она? — спрашивает Грейсон, оглядывая гостиную Эшфорда.

— Лайла отвезла к Маме Медведице Карсон.

Грейсон тепло улыбается.

— Значит, ребенка вовсю балуют?

— О, еще как. Твоя мама тоже там.

Покачав головой, Грейсон смеется.

— Она уже всю плешь проела с новыми внуками. И виноват в этом ты.

— Ладно, погнали, парни, — Киран оборачивается, поднимая пульт. Одно нажатие кнопки — и на плоском экране телевизора появляется ледовая арена. — Подборка прокатов Кая Сильвертона.

— А почему мы делаем из игровой записи такую тайну? — медленно спрашивает Грейсон.

Киран пожимает плечами, не снимая с лица дурацкой ухмылки.

— Так прикольнее.

Команда дружно стонет, а Льюис вскакивает на ноги.

— Стоп, то есть я целый гребаный час искал, кто сможет закатать видео на кассету... ради атмосферы?

Киран подмигивает.

— Месть.

— За что? — ошарашенно выпаливает тот.

Киран лишь приподнимает бровь, и Льюис тут же сдает позиции, примирительно поднимая руки.

— Туше.

— Вот теперь мне стало чертовски интересно, — ворчит Джонсон. — Что за компромат у тебя на Льюиса?

Проигнорировав вопрос, Киран нажимает на воспроизведение и обращается ко всей компании.

— Мы хотим видеть Кая в команде, так что давайте изучать его стиль. Нужно понять, как лучше взаимодействовать на льду к тому дню, когда он выйдет на просмотр «Ледяных Ястребов».

Грейсон задумчиво трет покрытый щетиной подбородок.

— А мысль-то неплохая.

— Можно припишу заслугу себе? — встревает Льюис.

— Нет, — в один голос рявкают Киран с Грейсоном.

Льюис начинает пререкаться со всеми подряд, доказывая, почему чужая идея непременно должна достаться ему, и я решаю отключиться от болтовни. Беру мобильник, чтобы проверить, ответила ли Айви. Внутри зарождается совершенно новое чувство: я никогда не страдал телефонной зависимостью, но пялюсь в экран, кажется, уже в миллионный раз.

И не стыдно признаться: я волнуюсь.

Переживаю о том, как все проходит, не сомневается ли она в правильности смены профессии — да и вообще, как протекает первый день в академии. Я желаю Айви самого лучшего и надеюсь, что так оно и будет, потому что, черт возьми, она как никто заслуживает прорыва и обрушившегося на голову счастья.

Подняв голову, я замечаю, что цепкий взгляд Кирана прикован ко мне. Одной брошенной на телефон секунды засранцу хватает, чтобы прочитать меня как открытую книгу. Я слышал, как Лайла в шутку называла считывание чужих эмоций его суперспособностью, и, честно говоря, еще не встречал человека, которому бы это удавалось лучше.

Именно поэтому на ближайшие полчаса, пока по косточкам разбираем манеру катания Кая Сильвертона, мобильник отправляется глубоко в карман.

К тридцать четвертой минуте уже сводит челюсти. Точный хронометраж известен лишь потому, что я неусыпно слежу за временем по телефону Ирвинга: каждые пять минут он достает мобильник, чтобы настрочить ответ очередному десятку «заек».

Честно говоря, просто чудо, что он до сих пор не превратился в ходячий рассадник венерических заболеваний.

— Когда возвращается Эллингтон? — интересуется Грейсон. — Тренер все уши прожужжал, что вы не тренируетесь в паре.

Запустив пятерню в волосы, я пожимаю плечами.

— На следующей неделе.

Шесть дней, двенадцать часов и тридцать три минуты... но кто считает?

Уж точно не я.

Ведь иначе придется признать: впервые в жизни с содроганием жду встречи с лучшим другом. Придется признать, что я избегаю его звонков и сообщений, потому что все мысли заняты лишь одним — как бы впиться губами в рот его сестры.

Да уж... я совершенно не веду обратный отсчет времени, оставшегося с Айви наедине.

— Он возвращается в следующую субботу, — кряхтит Джонсон.

Митчелл присвистывает.

— Слава яйцам. Обожаю тебя, здоровяк, но на льду вы с Эллингтоном куда лучше смотритесь в связке.

Грейсон бросает в мою сторону ухмылку.

— Не терпится снова увидеть вас в деле. Скажу честно, вы, парни, популярны не меньше, чем мы с Эшфордом.

Киран подмигивает ребятам.

— Дьявольские близнецы.

— Лучшие форварды лиги! — заявляет Ирвинг.

О'Коннор качает головой, подаваясь вперед и таская закуски, которые расставил Киран.

— А я просто рад, что Калеб не загремел за решетку.

— В запасе еще целая неделя, — замечает Джонсон.

— Черт, и то верно.

— Предлагаю в следующий раз рвануть в поездку всей командой, — выдвигает идею Грейсон.

Киран хлопает лучшего друга по плечу.

— Чертовски здравая мысль! Я обеими руками за, оторвемся по полной.

— Ты теперь окольцован. Никаких отрывов.

Он сверлит Джонсона взглядом.

— Если не умеешь веселиться, будучи в отношениях, это печально.

Ирвинг заливается хохотом.

— Урыл, сучка!

Голова Джонсона медленно поворачивается в сторону Ирвинга. Удивительно, как тот не падает замертво. Хотя то, что он мгновенно затыкается, удивления не вызывает.

Именно в этот момент в кармане джинсов вибрирует телефон.

Становится даже неловко от того, с какой скоростью я его выхватываю.

Птичка: На сегодня все, еду обратно!

Птичка: Прошло отлично!

Едва пробежавшись глазами по тексту, я проворно вскакиваю на ноги и хлопаю парней по плечам.

— Я погнал. Увидимся на тренировке в понедельник.

Ирвинг смотрит на меня самым несчастным щенячьим взглядом.

— Мы же только начали тусить!

Грейсон с Кираном переглядываются.

— Какие планы на вечер, Валенти?

Подхватив куртку и ключи, я невольно хмурюсь. Они стопудово что-то задумали.

— Мы с Айви заняты. А что?

Их брови синхронно ползут вверх, а затем Грейсон

— Не знал, что вы с Айви идете в одном комплекте.

Откинувшись на спинку дивана и скрестив на груди руки, Киран расплывается в ухмылке.

— А Калеб в курсе?

Смерив капитана и делового партнера свирепым взглядом, я цежу сквозь зубы:

— Ни в каком мы не комплекте.

Не желая пускаться в дальнейшие объяснения — потому что в последнее время я и сам, возможно, так считаю, — разворачиваюсь, машу через плечо и широким шагом выхожу.

Запрыгнув в машину, слишком отчетливо осознаю, насколько сильно жажду ее увидеть. За прошедший месяц мы впервые расстались на такой долгий срок, и, черт меня подери, пока Айви не было, я думал о ней каждую гребаную минуту.

Делает ли это меня законченным идиотом? Вполне возможно, вот только заставить себя переживать из-за привязанности я не в силах.

Знаю лишь одно: рядом с Айви счастлив как никогда прежде. Я чаще улыбаюсь, больше смеюсь и, что самое главное, чувствую душевный покой. До сих пор подобное умиротворение испытывал исключительно на льду, а теперь сижу, снедаемый жгучей потребностью оказаться рядом с младшей сестренкой лучшего друга, потому что она — единственное, о чем я могу думать.

Дыхание, которое, сам того не замечая, все это время задерживал, со свистом вырывается из груди, когда я переступаю порог и вижу Айви: она сидит у кухонного островка вмоейтолстовке, стянув светлые волосы в небрежный пучок, а по столешнице разбросаны распечатки.

От этой картины меня словно бьет под дых.

Никто и никогда не вызывал подобных чувств.

Сердце отбивает бешеный ритм, пальцы мелко подрагивают от желания прикоснуться к ней, а от невыносимой жажды накрыть губы своими сводит скулы.

Она — мой дом.

В тот самый момент, когда Айви поднимает голову, когда лицо озаряется лучезарной улыбкой, а нежные жемчужно-голубые глаза встречаются с моими, я отчетливо осознаю — это и есть мойдом.

Забросьте нас в любую точку земного шара: стоит Айви так на меня посмотреть, и душа мгновенно наполнится покоем.

— Валенти, — протяжно произносит она. — Выглядишь с иголочки. Где пропадал?

Стоит неимоверных усилий не расплыться в дурацкой улыбке. Рядом с Айви то и дело приходится прятать радость, но давать слабину нельзя — иначе станет слишком очевидно, что я по уши в нее влюблен.

Удивительно, как Айви не заметила этого в моем взгляде.

Ведь любовь переполняет... постоянно.

Каждое мгновение дня пронизано светлым чувством к сидящей передо мной девушке.

Изогнув бровь, я вешаю ключи на крючок, давая себе секунду на передышку.

— Как прошел первый день? — вместо ответа интересуюсь я.

Сменить тему.

Всегда переводить внимание на нее.

Задай пару наводящих вопросов — и Айви защебечет; а слушать ее голос и наблюдать, как одно лишь присутствие озаряет все вокруг светом, — мое самое любимое занятие.

Айви выпрямляется, и улыбка становится еще шире. Пройдя на кухню, я опираюсь на столешницу и завороженно наблюдаю, как в голубых глазах вспыхивают искры.

Вот она — моя Птичка, вновь расправившая крылья.

— Честно говоря, потрясающе. Увольнение оказалось главным подарком судьбы. Будто пазл наконец-то сошелся: знания усваивались легко, на душе царила абсолютная гармония. Все словно встало на свои места.

Вот теперь улыбаюсь уже я.

— Чертовски за тебя рад, Птичка.

Подавшись вперед, она подпирает подбородок ладонью.

— Я тоже, — взгляд встречается с моим, и в омутах кружится целый вихрь мыслей и эмоций. — Я безумно переживала.

— Знаю.

Айви закатывает глаза, и выглядит это до одури мило. Как и всегда.

Обожаю доводить ее до такой реакции. И частенько фантазирую о том, как заставлю закатывать глаза уже в своей постели.

— Вечно читаешь меня как открытую книгу.

Самую любимую.

— Ладно, хватит обо мне, — отмахивается она. — Как прошел день?

— Ну уж нет, так легко ты не отделаешься. Выкладывай давай: что за люди, как проходят лекции, кто преподает. Я хочу знать каждую мелочь.

Чуть отстранившись, Айви забавно морщится.

— Правда?

— Стал бы я спрашивать, если б не хотел.

— Разве тебе не наскучит моя болтовня?

Выпрямившись во весь рост, я устраиваюсь поудобнее: прислоняюсь к противоположному краю островка, скрещиваю ноги и складываю руки на груди.

— Я похож на того, кому скучно?

Айви склоняет голову.

— По тебе не поймешь.

Я со смешком фыркаю.

— Врешь. Ты считываешь меня лучше многих.

— Видимо, заклинательница Валенти, — лукаво тянет она.

— Редкий талант.

— Еще какой, — парирует Айви с нахальной улыбочкой.

— Давай, не тяни. Выкладывай.

И она выкладывает. Каждую мельчайшую подробность.

По большому счету, Айви — открытая книга. Обожает шелестеть страницами, обожает делиться тайнами. Ей жизненно необходимо быть услышанной. К несчастью, книга попала не в те руки, и Картер, мудак эдакий, пытался с силой захлопнуть фолиант всякий раз, когда возникала потребность открыться.

Рядом со мной подобного не повторится.

Ни за что на свете.

Больше всего воодушевляет новость о том, что Айви, кажется, уже обзавелась подругами. Я ни на секунду не сомневался, что девчонки примут ее с распростертыми объятиями (добрее девушек в жизни не встречал), но нутром чуял: Айви необходима компания за пределами хоккейной команды брата. Что-то личное, связи, завязанные исключительно благодаря собственным заслугам.

— Как думаешь, вы с Беллой, Лайлой и Синди продолжите общаться?

— О, еще как! Эти стервочки от меня так просто не отделаются, — глаза Айви изумленно округляются, а затем она гордо вздергивает носик. — Я теперь состою в книжном клубе.

— Наслышан о его скандальной репутации.

— Например?

— Просто маякни, когда настанет очередь Лайлы выбирать книгу.

— Как раз в этом месяце, — Айви одаривает меня недоверчивым взглядом. — Стоит переживать?

Усмехнувшись, я качаю головой.

— Нет.

— Врешь, — лукаво тянет она.

Пожав плечами, я отталкиваюсь от столешницы и не разрываю зрительный контакт.

— Но вообще, рад это слышать. Киран рассказывал, как сильно ты пришлась по душе Лайле. Да и Белле с Синди тоже.

— Отлично, потому что они и правда классные, — шепчет Айви, отводя взгляд, пока на щеках стремительно проступает румянец.

Воздух внезапно тяжелеет. Держу пари: Айви до одури боится заводить новых подруг после того, чем обернулась прошлая близкая дружба. Поспешив сменить тему, я кивком указываю на разбросанные по столешнице картинки.

— А это что такое?

— Ой, прости, что оккупировала столько места.

— Ничего, все в порядке, — склонив голову, я цепляюсь взглядом за собственную фотографию с недавнего похода: я стою на берегу озера, уперев руки в бока, и любуюсь пейзажем. Людей и места на остальных снимках не узнаю. — И все же, что это за подборка?

— Собираю доску визуализации, — мгновенно оживляется Айви.

— Доску визуализации?

— Ага, доску, увешанную

Брови удивленно ползут вверх, и я обвожу разложенные карточки уже совершенно другим взглядом. Теперь, понимая суть, начинаю видеть четкую структуру: фотографии аккуратно разбиты на стопки по категориям. Снимки смеющихся девчонок; бегуны на марафонской трассе; горные пики, сапборды, каноэ. Карточки с туристическими маршрутами. Компьютерные мониторы и телефоны, символизирующие диспетчерскую академию.

Все, чего хочет от жизни.

Своей новой жизни.

В груди разливается тепло, которое тут же сменяется болезненным уколом, стоит взгляду скользнуть к той самой фотографии у озера. Сможет ли она когда-нибудь найти для меня место среди всех желаний? Удастся ли закрепиться на доске насовсем?

Удастся ли когда-нибудь занять место в ее сердце?

— И каким же ты видишь будущее?

Опустив глаза, Айви принимается компоновать вырезки на огромном белом ватмане формата А3. Склонив голову и сосредоточенно покусывая нижнюю губу, она тасует карточки, меняя местами.

— Хочу попробовать все на свете. Чего бы ни взбрело в голову, я буду отвечать «да». Хочу однажды оглянуться на прожитые годы и сказать: «Господи, поверить не могу, что я решилась на такое», а не вздыхать: «Как жаль, что я этого не сделала», — произносит Айви. Взгляд остается прикован к листу бумаги — к тому, что она надеется сделать своим будущим. Я же в этот момент неотрывно смотрю на свое — нанее.

— Чувствовала, что тебя подавляют?

Огонек в ее глазах гаснет.

— Сильно.

Не успев вовремя прикусить язык, я выпаливаю:

— Почему ты с ним оставалась?

Айви поднимает голову. Вопрос не застает ее врасплох, но внутреннее чутье подсказывает: Айви разочарована тем, что он вообще прозвучал.

Чувствую себя полнейшим мудаком, но мне просто необходимо это выяснить. Я хочу знать. Как она могла терпеть подобное отношение, если достойна брошенного к ногам мира?

Меня с головой накрывает лавина эмоций.

Ревность — лишь одна из них; куда сильнее обжигают гнев и тоска. Вместо того чтобы позволять кому-то вытирать об нее ноги, я мог бы сам дать все, чего Айви заслуживает. Мог бы положить весь мир к ее ногам.

В юности я и помыслить не мог о подобном. Айви настолько далека от того, чтобы стать моей реальностью, что от одной лишь мысли об этом вышибает дух. Но теперь, разделив с ней эти дни, увидев в своем доме, в одежде, я больше ни за что не хочу ее отпускать.

Мысль о будущем, в котором Айви исчезает из моей жизни, причиняет физическую боль.

Не могу представить себе утро, когда проснусь и не увижу ее растрепанных со сна волос. Не могу вообразить жизнь, в которой не вытаскиваю ее из постели ради очередного похода, чтобы, добравшись до вершины, наслаждаться тем, как озаряется восторгом ее лицо от открывшегося пейзажа.

Я не могу ее отпустить.

Сердце всегда принадлежало только Айви, и стоять на собственной кухне, наблюдая, как она планирует будущее, в котором для меня нет места, — поистине изощренная пытка.

— Надеюсь, ты получишь от жизни все, чего желаешь.

Взгляд Айви прожигает насквозь, проникая в самую душу.

— А чего от жизни хочешь ты? — спрашивает она.

Тебя.

Но произнести это вслух нельзя, поэтому я называю то, чем Айви для меня стала.

— Покоя. Счастья.

— Разве у тебя всего этого нет?

Я криво усмехаюсь.

— Теперь, когда съехал из отчего дома, есть. Я безмерно благодарен судьбе за то, как все складывается, просто... —стоит ли быть до конца откровенным?Она смотрит на меня так, словно ловит каждое слово; словно то, что сорвется с губ в следующую секунду, настолько важно, что я не имею права все испортить.

Разумеется, стоит. Это же Айви, с ней я всегда мог оставаться предельно честным.

— Хочется разделить это с кем-то, — хрипло шепчу я. — Я по гроб жизни благодарен за то, что вырос в кругу твоей семьи. Но теперь, когда мы с Калебом остались одни, тишина вновь давит на уши, прямо как в детстве.

Подавшись вперед, она накрывает мою ладонь своей, и от нежного прикосновения в сердце возвращается нечто утраченное. Я переплетаю пальцы, пока Айви тихо констатирует.

— Ты хочешь семью.

— Однажды мечтаю построить шумный, счастливый дом, наполненный всем тем, по чему тосковал в детстве. Но до тех пор хочется познавать эту жизнь с кем-то вдвоем. Хочется путешествовать, смотреть мир.

Широко улыбнувшись, Айви свободной рукой пододвигает стопку фотографий.

— Париж, Лондон, Милан, побережье Амальфи, Греция, Нидерланды, Мальдивы, Бали, Япония, Швейцария... — она тихо смеется. — Честно говоря, вообще что угодно.

— Тебе бы понравилась Ирландия.

— Добавить в список?

— Обязательно. Древние замки и бескрайние холмы? Ты будешь на седьмом небе от счастья.

Она разворачивается к открытому ноутбуку.

— Значит, вношу в список.

— Если когда-нибудь понадобится личный гид, дай знать.

Айви насмешливо поднимает бровь.

— Интересно, а что бы на это сказал Калеб?

Этот вопрос заставляет меня осечься.

Пожав плечами, я выдерживаю ее пристальный взгляд.

— Калеб в состоянии разобраться со своими эмоциями.

Айви задумчиво тянет.

— Да неужели? Припоминаю времена, когда чувства Калеба заботили тебя куда больше.

Мы больше не говорим о путешествиях.

Воздух в комнате сгущается, и воспоминания о той ночи многолетней давности безжалостно врезаются в сознание. Я из кожи вон лез, пытаясь стереть тот момент из памяти, но самые скверные решения всегда преследуют по пятам. Если я не прокручиваю это в голове наяву, то вижу во снах — точнее, раз за разом переживаю один и тот же кошмар.

Оттолкнувшись от столешницы, я огибаю кухонный островок. Собираюсь рассказать правду — объяснить, почему в ту ночь произнес те самые слова, — и Айви это понимает. Вижу, как расширяются ее зрачки, как вздымается грудь от глубокого вдоха.

Не успеваю и рта раскрыть, как она тычет мне в грудь какой-то баночкой.

— Маску для лица?

Замерев на месте, я опускаю взгляд на оказавшуюся в руках банку.

— Маску для лица?

Почему Айви избегает разговоров о той ночи?

— Маску.

— К чему мы повторяем одно и то же?

— Ну, у меня-то прозвучало как вопрос. А вот ты вдруг заделался попугаем.

— Да неужели? — спрашиваю я, сдерживая смешок.

Застенчиво улыбнувшись, Айви забирает баночку, поднимает повыше и слегка встряхивает.

— Ну так что скажешь? — Айви проводит ладонью по щекам. — Кажется, грязь после похода не пошла коже на пользу.

— Ладно, — пожимаю я плечами. — Командуй, что делать.

Глаза Айви удивленно расширяются, а затем подозрительно щурятся.

— Серьезно?

— Ага.

— Позволишь намазать тебе лицо этой штукой?

— Почему бы и нет?

Я готов на все, лишь бы ты улыбалась. Сделаю все,

— Договорились, но только чур не жаловаться, когда станешь похожим на Лох-несское чудовище.

— Ты хоть раз слышала, чтобы я на что-то жаловался? — парирую я. Айви с готовностью приоткрывает губы, но затем хмурится и захлопывает рот. Победно усмехнувшись, я щелкаю ее по носу. — Вот именно. Итак, куда сесть?

Щеки Айви заливает густой румянец; она спрыгивает с барного стула. Обхватив мое запястье, тащит к дивану и усаживает на подушки с такой силой, что я ничего не могу с собой поделать: член предательски дергается.

Откидываюсь на спинку, крепко сжимая кулаки по бокам, чтобы удержаться от соблазна прикоснуться к ней, пока Айви опускается на колени рядом. Она откручивает крышку банки, и донесшийся аромат заставляет меня принюхаться.

— Недурно.

Айви ухмыляется.

— Даже лучше, чем просто недурно. Пахнет как в раю.

— Ты права, но вот выглядит...

— К тому моменту, как я закончу, мы будем вылитые Шрек с Фионой, — заявляет Айви. Ухватив за подбородок, она вертит мою голову из стороны в сторону, внимательно осматривая. Я не смею и пискнуть — только не тогда, когда до одури хочу, чтобы ее прикосновения не прекращались.

По линии челюсти скользит ее пальчик.

— Колючий.

— С утра не успел побриться, — голос звучит хрипло даже для собственных ушей.Вот как она на меня действует.

Подцепив на палец щедрую порцию маски, Айви шепчет:

— Сиди смирно, — буду честен: когда она начинает размазывать средство по моему лицу, ощущения действительно приятные. Текстура плотная, но без удушливого эффекта стянутости.

— Для парня у тебя отличная кожа, — мурлычет она.

— Эм, спасибо? Наверное?

Ее губы дрожат в полуулыбке, когда Айви зачерпывает очередную порцию.

— Вообще-то, это комплимент, — приподнявшись, Айви пытается нанести средство на другую щеку, но слегка покачивается, теряя равновесие под неудобным углом.

Сам не знаю, какая муха меня кусает... хотя нет, вру — прекрасно знаю. Я хотел сделать это миллион гребаных раз, вот только не собираюсь себя сдерживать.

Обхватив Айви за бедра, я приподнимаю ее и усаживаю к себе на колени так, что ноги ложатся по обе стороны от моих. Айви судорожно вдыхает; взгляд резко поднимается к моему.

Читая в этих глазах немой вопрос, я лениво тяну:

— Так будет удобнее.

— Ради кожи, — выдавливает она сквозь сбивчивое дыхание.

— Ради кожи, — киваю я.

Ни хрена не ради кожи, и мы оба это прекрасно понимаем.

Айви едва заметно подается вперед, и, черт подери, я знаю — она это чувствует. Мы синхронно и с шипением втягиваем воздух, когда Айви устраивается с идеальной точностью. Именно в этот момент до меня доходит: ладони все еще покоятся на ее бедрах, а под толстовкой на Айви нет абсолютно ничего, кроме трусиков.

Боже правый.

Я совершенно не продумал последствия. Вообще ни хрена не продумал, потому что теперь, когда Айви сидит у меня на коленях — в толстовке, с растрепанными волосами, тяжело дыша и глядя на меня потемневшими глазами, — приходится изо всех сил сдерживать возбуждение, а член наотрез отказывается слушаться.

Паника смешивается с чистейшим экстазом, бурлящим в венах от того, что она находится настолько близко. Я мечтал об этом —грезил наяву, — и до сих пор не могу поверить, что все происходит по-настоящему.

И ейнравится.

Иначе и быть не может. О маске Айви почти забыла. Ее таз еле заметно покачивается, а бедра, обхватившие меня по бокам, непроизвольно сжимаются.

Вечно ходили вокруг да около, между нами всегда существовало ненасытное притяжение, но еще никогда так отчетливо не осознавал: я далеко не единственный, кто с ним борется.

Айви тоже это чувствует.

Твою мать, она тоже это чувствует.

Пальцы на ее бедрах невольно вздрагивают.

Я не в силах заставить себя отстраниться, не смог бы оторвать руки от ее тела, даже если бы от этого зависела жизнь.

Она идеальна — настолько чертовски безупречна, что перехватывает дыхание. Словно два локомотива, несущиеся навстречу друг другу по одним путям: сомневаюсь, что сможем остановить то, что только что запустили.

Жемчужно-голубые глаза, кажется, лихорадочно блестят, неотрывно глядя на меня. Не успеваю взять себя в руки, как сердце окончательно отбирает контроль у разума, и я хрипло выдыхаю:

— До одури красивая.

Дыхание Айви сбивается, рука на секунду зависает в воздухе, а затем она отбрасывает все сомнения и нежно проводит пальцами по моей щеке, нанося очередной слой маски. Вот только мне плевать на кремовую текстуру. Все, что сейчас способен ощущать, — это прикосновение ее пальцев к коже.

Глаза непроизвольно закрываются, а хватка на ее бедрах становится лишь крепче.

— Валенти.

— Маттео, — умоляю я. — Назови меня по имени, Птичка.

Совсем несложно представить, как бешено бьется ее сердце, ведь собственное давно не поддается контролю, а затем и вовсе ухает в пропасть, стоит ангельскому голосу Айви с придыханием прошептать:

— Маттео.

Я распахиваю глаза, издав сдавленный стон чистейшего наслаждения.

При этом звуке во взгляде Айви вспыхивает искра, но все внимание сосредоточено лишь на одном: насколько же, черт возьми, приятно было услышать собственное имя из ее уст, пока сидит у меня на коленях.

Одна рука покидает ее талию и скользит вверх по телу. Баночка с маской выпадает из девичьих пальцев, когда ладонь очерчивает линию ее шеи, обхватывает челюсть и тянет Айви вниз, к себе.

Не обращая внимания на размазанную по лицу дрянь, Айви упирается лбом в мой, пока я умоляю:

— Еще раз.

Пальцы вцепляются в мою футболку, словно пытаясь притянуть еще ближе; таз снова подается навстречу, вырывая из груди очередной хриплый стон. С губ Айви срывается тихий прерывистый вздох, и требуются все остатки самообладания, чтобы не опрокинуть ее на спину, не раздвинуть ноги, не прижаться вплотную и не раствориться в ее обжигающем тепле.

Раствориться в прикосновении, к которому мы так отчаянно стремимся.

Ладонь, все еще покоящаяся на ее бедре, направляет движение, давая понять, что Айви может слегка покачиваться, если захочет, — и, боже милостивый, она принимает приглашение. Невероятно медленно, подаваясь вперед и назад буквально на миллиметр, бедра приходят в движение.

Я приподнимаю подбородок так, что наши губы едва соприкасаются.

— Еще раз, Птичка, — снова прошу я. — Назови мое имя еще раз.

Ее ладони скользят вверх по моей груди, очерчивают шею и забираются на затылок; запустив пальцы в волосы, Айви прижимает меня к себе и отвечает на мольбу.

— Маттео.

Самообладание летит к чертям.

Не убирая ладони с ее челюсти, я нежно обхватываю щеку самой драгоценной девушки на всем белом свете и тянусь выше. Наши губы соприкасаются, проскакивает электрический разряд... ровно в

Айви подпрыгивает на добрых полметра, после чего поспешно сползает с моих колен, старательно отводя взгляд.

БАМ.

БАМ.

БАМ.

— Кто бы там ни приперся, у придушу этого придурка, — глухо рычу я. Поднимаюсь на ноги, до боли сжимая ладони в кулаки, и грудь прошивает болезненным осознанием потери: я вижу, как Айви на глазах возводит стены.

Мой единственный, мать его, шанс.

Единственныйшанс, который только что похерил...

Распахнув дверь, я вижу, как Ирвинг съеживается, поспешно отступая при виде откровенно читающейся в моих глазах жажды расправы.

Нервно заламывая руки, он переводит взгляд с меня на то, что находится за плечом — на Айви, застывшую в глубине квартиры.

— Э-э-э, Валенти... у тебя лицо зеленое.

Я заставляю себя глубоко вдохнуть через нос и выдохнуть через рот. Требуется неимоверно много времени, чтобы гнев и разочарование хоть немного отступили, но даже тогда их отголоски продолжают ныть, словно ножевая рана.

— Чего тебе, Ирвинг?

Парень нерешительно делает шаг вперед. В этот момент я чувствую себя конченым мудаком, но, черт возьми, мечтал поцеловать Айви Эллингтон сколько себя помню, и был близок к цели. Дьявольски близок, а теперь до ужаса боюсь, что все испоганил.

Он с громким сглатыванием поднимает телефон.

На экране возникает лицо Кирана с приподнятыми бровями.

— Мы помешали? — насмешливо тянет засранец и, ухмыльнувшись, подается ближе к камере, подозрительно щурясь. — А какого хрена у тебя рожа зеленая?

Следом экран телефона мигает, и всплывающее уведомление любезно сообщает, что Эшфорд сделал скриншот.

— Клянусь богом, если ты куда-нибудь это выложишь... — злобно рычу я.

— Но выглядишь-то просто очаровательно.

— Чего надо? — рявкаю я.

— Обязательная вечеринка у Грейсона, явка обязательна. Будьте через час, и Айви с собой прихвати.

— То есть ты принес Ирвинга в жертву, заставив спуститься, без приглашения стучать в мою дверьтолькоради того, чтобы позвать на вечеринку? — спрашиваю я, демонстрируя крайнюю степень недовольства.

Эшфорд звонко хлопает в ладоши.

— Вот что бывает, когда не берешь трубку, ушлепок! До встречи через час.

Звонок сбрасывается прежде, чем я успеваю вставить хоть слово.

Покраснев до кончиков ушей, Ирвинг робко машет рукой стоящей у меня за спиной Айви.

— Привет, мелкая Эллингтон.

— Привет, Ирвинг.

Сглотнув, он неловко улыбается.

— У тебя тут немного... — парень красноречиво указывает сначала на свой лоб, а затем на область над верхней губой.

Раздавшийся за спиной приглушенный писк Айви заставляет меня напряженно выпрямиться.

— Пока, Ирвинг, — цежу я сквозь зубы и с силой захлопываю дверь.

Обернувшись, успеваю заметить лишь мелькнувшие пятки Айви, пулей взлетающей вверх по лестнице.

— Буду готова через час!

Звук захлопнувшейся двери звучит как смертный приговор.

— Что ж я натворил? — бормочу я себе под нос посреди опустевшей гостиной; взгляд намертво прикован к дивану, который теперь будет преследовать меня в кошмарах.

Глава 31

Айви

Бандитки из книжного клуба

Айви: В чем все будут?

Синди: В чем-нибудь шлюховатом

Лайла: Говори за себя, я надену платье

Синди: Надеюсь, оно будет шлюховатым

Белла: Надевайте что хотите

Синди: Нет, сучки, лучше бы вам принарядиться, или я вас порежу

Белла: Ты перечитала слишком много мрачных романов Лайлы

Лайла: Синди всегда такая

Синди: В точку

Айви: Это был бы не наш чат без угрозы насилия

Лайла: Даже боюсь спросить, в каких чатах ты состояла до этого

Тук, тук, тук.

Мое бедное, истерзанное сердце не перестает биться, как крылья колибри, с того самого момента, как Маттео положил свои большие, сильные, мозолистые ладони мне на талию и усадил к себе на колени.

Хотелось бы, чтобы мой язык работал с той же скоростью; может, тогда я нашла бы, что сказать. Мне не привыкать к его молчанию, но сейчас оно давит. Оно переполнено всеми невысказанными вопросами, повисшими между нами.

Что все это значит?

Почему ты чуть не поцеловал меня?

Как давно ты этого хотел?

Сделал ли ты это от скуки?

Или, может, ты тоже таишь в себе любовь, которой нам никогда не суждено сбыться?

Замирает ли твое сердце, когда я вхожу в комнату, так же, как мое — при виде тебя?

Волнует ли тебя малейшее наше соприкосновение?

Все это время... ты чувствовал то же, что и я?

Голова идет кругом. И не перестает с той самой секунды, как он попросил назвать его по имени и застонал так, будто это был самый райский звук в его жизни.

И хотя от этого воспоминания живот сладко скручивает, я повела себя как трусиха: закрылась в ванной под предлогом сборов и наотрез отказалась выходить по доброй воле. Ему пришлось стучать в дверь, чтобы сообщить, что мы опаздываем.

И вот я здесь, сижу рядом с ним на заднем сиденье такси — и все еще трушу.

Ответ на вопрос «почему» до банального прост.

Я в ужасе. До смерти боюсь искать ответы, которые так отчаянно жаждет получить мое сердце. Что, если я загляну в эти темно-зеленые глаза и увижу там сожаление? Или, того хуже, что, если он повернется и предложит мне интрижку на одну ночь?

Я просто умру. Разобьюсь на такие мелкие осколки, что меня будет не узнать. Измена, предательство, потеря лучшей подруги, травма — все это покажется детским лепетом по сравнению с тем, как разобьется мое сердце, если Маттео Валенти, мужчина, которого я обожала и любила с самого детства, скажет, что жалеет о попытке поцеловать меня.

Так что остается только один вариант — игнорировать бедолагу. По крайней мере, пока не пройдет достаточно времени. Потому что я не хочу его потерять, точнеене могу. Не после всего, чего я уже лишилась.

Если я лишусь своего напарника по походам, если больше не смогу пробовать его потрясающую стряпню, не увижу, как он заглядывает в мою комнату, пытаясь выманить меня оттуда, или не смогу полюбоваться очередным рисунком на латте — я просто сойду с ума от тоски.

От одной мысли об этом грудь болезненно сжимается. Я даже не замечаю, что потираю ее, пока Маттео не подает голос. Его рука, ложащаяся мне на бедро — это одновременно и целебный бальзам, и граната; одно простое прикосновение разносит меня на миллион кусочков.

— Птичка, ты в порядке?

— М-хм, — мычу я. — Конечно.

Но голос звучит слишком высоко, и я по-прежнему не могу заставить себя посмотреть на него.

Такси сворачивает на подъездную дорожку дома Грейсона. Деревья, выстроившиеся вдоль дороги, немного успокаивают мой мечущийся, тревожный разум. Пока

Машина едва успевает остановиться, как Маттео пулей вылетает наружу. Сначала сердце ухает куда-то в пятки.Неужели он так отчаянно хочет от меня сбежать?А затем моя дверь открывается, и впервые с тех пор, как он посадил меня к себе на колени, я поднимаю взгляд и смотрю в душу парня, которого запретила себе любить.

И снова забываю, как дышать.

Маттео улыбается. Улыбается так широко и ослепительно, что это обезоруживает, затягивая меня глубоко в дебри его леса, пока я не начинаю кружиться на месте, окончательно потерявшись. Какая-то часть меня никогда не хочет быть найденной. Пока я не понимаю,почемуон улыбается.

Этот засранец знает, что я в полном раздрае. Он все знает, и его этовеселит.

Я чувствую, как внутри вспыхивает искра гнева, но она тут же гаснет, потому что я всегда была без ума от этого зрелища.

Одетый в черные свободные джинсы и темно-синюю рубашку, Маттео протягивает мне руку. В тот момент, когда моя ладонь скользит в его, нить между нами натягивается как никогда сильно. Мое тело мгновенно охватывает пламя, кожа горит.

В его глазах пляшут смешинки:

— Ты выглядишь потрясающе.

Он захлопывает дверцу машины, не отпуская мою руку, и я шепчу:

— Спасибо. Ты тоже ничего.

Киран прислал Валенти сообщение с дресс-кодом вдогонку. Я решила надеть лучшее платье из своего гардероба — выбор был невелик, ведь я все еще не распаковала вещи, но это маслянисто-мягкое желтое платье в пол просто сногсшибательно. Оно было вдохновлено культовым платьем Энди из фильма «Как отделаться от парня за 10 дней». С моими светлыми волосами, собранными в низкий пучок, сходство поразительное. Оно почти возродило мое сердце, обожающее романтические фильмы —почти.

Не выпуская моей руки, Маттео ведет меня к распахнутой входной двери. Льющиеся оттуда музыка, возгласы и смех заставляют предвкушение гудеть в венах.

Нам нужно поговорить. Я знаю, что нужно. И как бы сильно я ни хотела остаться в неведении, прежде чем он, без сомнения, вырвет мне сердце, я решаю, что у нас может быть эта ночь. Одна ночь, полная «а что, если», ночь, когда я позволю своему воображению разгуляться, позволю фантазии, которую лелеяла с детства, снова расцвести в моих мыслях.

Однако напряжение между нами настолько осязаемо, что его можно резать ножом.

Синди учует его еще до того, как я успею поздороваться.

Вспомни дьяволицу — вот и она.

Синди вплывает в поле моего зрения. Она переводит взгляд с наших сплетенных рук на наши лица — туда-сюда, словно следит за теннисным мячиком, — и на ее губах расцветает коварная ухмылка.

Высвобождать руку из хватки Маттео кажется смертным грехом, особенно когда его брови сходятся на переносице. Одарив его легкой улыбкой, я иду навстречу Синди, пытаясь перехватить инициативу до того, как она озвучит то, что варится у нее в голове.

— Вы двое что...

— Вау! — быстро перебиваю я. — Выглядишь сногсшибательно!

И это не ложь. Несмотря на свои поддразнивания в чате, Синди в красном платье: облегающий корсет плавно переходит в струящийся шелк на бедрах, сбоку пикантный разрез. Я окидываю ее взглядом:

— Но это ни капли не шлюховато.

— Скажи это О'Коннору, — шепчет она. — Он снимал его с меня перед выходом... дважды.

Я издаю удивленный смешок:

— Надеюсь, когда-нибудь и меня кто-то будет любить так же сильно, как он тебя.

Синди отстраняется, выгнув бровь:

— Ты слепая, что ли?

Рядом материализуется Лайла, обнимает меня за плечи и спасает от опасного поворота в разговоре:

— Невежливо бросаться такими обвинениями, Син, — дразнит она. Повернувшись ко мне, она улыбается: — Выглядишь потрясающе.

— Как и ты. Зеленый очень идет к твоему цвету волос.

Щеки Лайлы вспыхивают пунцовым:

— Спасибо.

— Так что за повод? Почему мы все при параде? — спрашиваю я, оглядывая комнату. Здесь собралась вся команда со своими вторыми половинками, а также несколько незнакомых лиц.

Синди поджимает губы:

— У меня есть свои теории, но никто ничего не знает.

Я резко поворачиваю к ней голову:

— Вообще никто?

— Я перепробовала все, чтобы заставить Кирана расколоться, — Лайла понижает голос. — Даже сексуальные услуги.

Синди тихо присвистывает:

— Иисусе, если он не сдался даже после этого, значит, дело серьезное.

— Вот именно!

Она отмахивается, а затем хватает нас с Лайлой за запястья:

— Пока не раскроют карты, давайте выпьем. Моктейль для сногсшибательной рыжей, разумеется, — добавляет она, подмигивая Лайле, — а вот мы с тобой напьемся в хлам, — она трясет мою руку.

— В хлам?

— В дрова, в зюзю, в стельку, в хлам. Плевать, как это называть, но я безумно рада, что у меня наконец-то появился собутыльник.

Лайла фыркает:

— А я рада, что она больше не будет пить в одиночестве. Это уже становилось жалким зрелищем.

Синди отпускает наши руки, и мы выходим на улицу. Грейсон и Белла распахнули панорамные двери, объединив гостиную с задней террасой. Мебель убрали, а вместо нее перед камином поставили пульт для диджея; люди танцуют там, где раньше стоял диван. Синди направляется к бару, установленному на террасе, за которым дежурит бармен.

Действительно, размах серьезный.

Синди хмурится:

— Очень жалким, — повернувшись к бармену, она мурлычет: — Два больших бокала шардоне, и когда я говорю «больших», я имею в виду — до самых краев.

Лайла посмеивается рядом со мной, закатывая глаза.

— Декорации просто невероятные, — шепчу я с благоговением, оглядываясь по сторонам. В воздушных шарах, лентах и цветах прослеживается четкая черно-белая тема.

— Это все рук Кирана, — с гордостью заявляет Лайла.

— Серьезно? — выпаливаю я, не скрывая шока.

Кажется, то, что он влюбился, изменило в нем не только это. Плейбой, состоящий из подколов и шуток, теперь стал... ответственным. Я рада за него. Особенно когда замечаю его на другом конце террасы: он смеется и шутит с О'Коннором, а его малышка Эмми сидит у него на руках и смотрит на отца так, словно он сотворил луну.

— Боже, она очаровательна.

— Самая милая девочка на свете, — вздыхает Лайла.

Синди молчит. Она смотрит на Эмми и Кирана с такой бездонной грустью, что я на секунду теряю дар речи. Она моргает, и эмоция исчезает, но я видела. Точно видела. И что-то подсказывает мне, что я не должна была этого заметить.

Вручив мне бокал вина, она продолжает беззаботно болтать с Лайлой, словно ничего не произошло.

Синди — из тех девушек, что освещают комнату одним своим появлением. Она искрящаяся, живая, в ней столько дерзости, что заранее знаешь: вечер будет нескучным. Но я никогда не

Глаза Синди вдруг расширяются; свободной рукой она вцепляется в запястье Лайлы.

— О мой бог, только скажи, что ты дочитала книгу.

И это мой сигнал абстрагироваться.

Девочки уже пытались втянуть меня в этот книжный клуб, но я понимала, что не успею прочесть выбранную ими на этот месяц книгу, ведь до обсуждения оставалась всего неделя. Я решила присоединиться со следующей, которая, судя по всему, будет про ковбоев. Совру, если скажу, что мне неинтересно. То, как девчонки обсуждают свои книги — это отдельный вид искусства, и я предвкушаю отличное развлечение.

Поднимаю бокал и делаю глоток; алкоголь мягко скользит по горлу, успокаивая остатки нервного напряжения. Разумно ли сейчас пить? Наверное, нет, но что сделано, то сделано.

В сумочке вибрирует телефон, отдаваясь в бедре. Пока Синди обмахивается рукой, слушая, как Лайла пересказывает горячие сцены, я быстро просматриваю уведомления и чувствую укол радостного возбуждения: меня добавили в еще один чат.

Звонок горячему диспетчеру

Энджел: Поздравляю, сучка

Энджел: Ты прошла наши тесты

Энджел: Добро пожаловать в лучший чат в Денвере

Энджел: Предупреждаю сразу: впереди сексуальный контент и ненормативная лексика

Тристан: Ты меня просто убиваешь

Калани: Жду не дождусь встречи с той самой Айви Эллингтон и спасибо, что разбила его машину. как по мне, это надо было сделать давным-давно

Айви: Рада стараться;)

Тристан: Попьем чего-нибудь на следующей неделе? у меня есть сплетни про Парня-из-лифта

Айви: Я в деле, мне жизненно необходимо узнать, кто такой этот Парень-из-лифта

Энджел: Готовься к истории всей своей жизни

Энджел: Парень-из-лифта заставил даже меня уронить челюсть на пол а это не так-то просто

Тристан: Это факт ей можно рассказывать про любые секс-похождения, она и глазом не моргнет

Энджел: Ты слишком хорошо меня знаешь;)

Прошло чуть больше шести недель с тех пор, как жизнь разлетелась на куски, а я уже вижу, как закладывается фундамент новой. Две потрясающие компании, принявшие меня с распростертыми объятиями; новая работа, наполняющая сердце смыслом; хобби, дарящие чувство свободы и... могу ли я вписать Маттео в этот список?

По позвоночнику пробегает дрожь. И, как по заказу, я вижу его на другом конце террасы, прислонившегося к перилам. Джонсон, Ирвинг и О'Коннор что-то ему увлеченно рассказывают, но его внимание приковано исключительно ко мне.

— Он смотрит на тебя так, будто хочет сожрать, — мурлычет мне на ухо Синди.

Я уже собираюсь как-то отшутиться, но музыка внезапно стихает.

Обернувшись, вижу Грейсона с самой широкой улыбкой, известной человечеству; он обнимает Беллу за плечи и держит в руке микрофон, который ему дал диджей. Щеки Беллы залиты розовым румянцем, и она буквально светится от счастья.

— О мой бог, — ахает у меня за спиной Синди.

— Да ладно! — вторит ей Лайла.

Я все еще пытаюсь понять, о чем они, когда Белла поднимает руку вверх, на ее лице расцветает широкая улыбка, а Грейсон объявляет в микрофон:

— Мы помолвлены!

Мы с девочками визжим так, как никогда в жизни.

Толпа взрывается аплодисментами, свистом и поздравлениями. Лайла буквально набрасывается на Беллу. Если бы Грейсон не придерживал ее, Лайла бы точно повалила подругу на пол. У меня на глазах наворачиваются слезы, но это ничто по сравнению с громкими рыданиями, вырывающимися из Лайлы.

— Я так и знала! Я знала, что это должно быть что-то грандиозное! — повернувшись к Кирану, в глазах которого тоже стоят слезы радости, Лайла хлопает его по бедру: — Ты должен был мне сказать!

— Ты бы ни за что не смогла удержать это в секрете.

— Уф! — возмущается Лайла, прежде чем снова повернуться к лучшей подруге и заключить ее в объятия.

Синди вытирает слезы.

— Никогда в жизни я так не радовалась за пару. Это была настоящая судьба. Поздравляю вас двоих.

— Спасибо, Син, — хором отвечают Грейсон и Белла.

— Мои поздравления, — раздается за моей спиной низкий мужской голос. — Безумно рад за вас, ребята.

Влажная от слез улыбка Беллы устремляется к Маттео через мое плечо.

— Спасибо, Маттео.

— Спасибо, чувак, — добавляет Грейсон.

Сама не знаю, что на меня нашло, но я тянусь в сумочку за пленочной мыльницей и мысленно благодарю себя за то, что захватила ее в последнюю минуту. Когда я делаю снимки Беллы, Грейсона и всех их близких, обступивших их плотным кольцом — включая его родителей, — по пальцам пробегает сладкая дрожь.

Вот почему я так люблю фотографию — возможность запечатлеть такие моменты.

Позже Белла рассказывает историю предложения, и она звучит как предложение века. Все произошло на берегу потрясающего горного озера, вокруг них были ее любимые белые лилии, а любимый фотограф Беллы прятался в деревьях, чтобы зафиксировать каждую драгоценную секунду.

Жду не дождусь увидеть эти фотографии.

Когда первая волна поздравлений стихает, я оставляю Беллу наедине с ее ближайшими подругами и ускользаю на улицу.

Получив минутку для себя, я запрокидываю голову и смотрю на мерцающие звезды; розовый закат уже давно погас. Прислонившись бедром к перилам, я наслаждаюсь миром и тишиной.

Пока она не нарушается.

— О чем задумалась, Птичка?

Маттео встает рядом, опираясь руками на перила. Я не могу не засмотреться на переплетение вен на его руках, тянущихся вверх по предплечьям, и на темно-синюю рубашку, подвернутую до локтей, открывающую смуглую кожу.

Повернувшись лицом к источнику звука, я медленно поднимаю взгляд и оказываюсь в плену его глаз.

— О многом, — честно отвечаю я.

— Хочешь о чем-то поговорить?

Не особо.

Покачав головой, я прикусываю губу и отрываю от него взгляд, прежде чем его чары заставят меня выболтать все свои секреты.

Например, о том, что впервые в жизни я не отключилась от реальности, когда мужчина ко мне прикоснулся. Я самазахотелаэтой близости. Физическая уязвимость, в которой я оказалась рядом с Маттео, не вызвала ощущения, будто по моей коже ползают тысячи муравьев.

Повернувшись спиной к звездам и горам, Маттео прислоняется к перилам, скрещивает руки на груди и сверлит меня взглядом. Мне даже не нужно смотреть на него, чтобы знать это; я чувствую его взгляд кожей, словно он выжигает на ней узоры.

— Как хорошо, что я взяла камеру, — говорю я, меняя тему.

— Грейсону и Белле действительно повезло, — протянув руки, он спрашивает: — Можно взглянуть?

Я отдаю ему камеру, с удивлением замечая легкую дрожь в пальцах. Все из-за его запаха окутывающего меня. Он словно ласка, которую мне так хочется сделать реальной.

Я настолько погружаюсь в свои мысли, что даже не замечаю, как он забирает камеру, пока яркая вспышка не бьет по глазам. Я изумленно моргаю, глядя на Маттео, и камера щелкает снова.

Он медленно опускает ее, впиваясь в меня взглядом, и хрипло шепчет:

— Моя прекрасная Птичка.

Резкий вдох сквозь стиснутые зубы — единственный ответ, на который я сейчас способна. Мое сердце снова сорвалось в полет, отбивая бешеный ритм, пока я не заставляю себя проглотить ком в горле и прохрипеть:

— Камеру, пожалуйста.

Он отводит руку назад.

— Камера в обмен на ответ на вопрос.

Выгнув бровь, я скрещиваю руки на груди:

— Ты меня шантажируешь, Валенти?

Уголок его губ дергается при звуке его фамилии.

— Я пойду на все, лишь бы ты снова со мной заговорила.

— Я и так с тобой разговариваю.

Он делает шаг вперед, вынуждая меня задрать подбородок.

— Ты от меня прячешься, и сама это знаешь, — пряча камеру за спину, он повторяет: — Камера за вопрос.

— Хорошо, — слышу я собственный голос прежде, чем успеваю все обдумать.

В его взгляде мелькает уязвимость, смешанная с какой-то настороженностью, от которой я невольно напрягаю спину. Но то, что он произносит дальше, заставляет меня оцепенеть от шока:

— Я все испортил? Я нас разрушил?

Мой ответ вылетает мгновенно, без раздумий:

— Ты бы никогда не смог.

Его плечи опускаются, напряжение уходит с лица, но лишь на секунду, прежде чем он снова становится настороженным.

— Тогда почему ты меня избегаешь? — я опускаю голову, приоткрыв губы, но он мягко берет меня за подбородок двумя пальцами и заставляет поднять глаза. — Смотри на меня, Птичка. Хватит прятаться.

— Какой ты сегодня командир.

Он криво усмехается:

— И что-то мне подсказывает, что тебе это нравится.

Облизнув внезапно пересохшие губы, я шепчу:

— Я...

Я...что? Я боюсь, что ты просто хочешь мной воспользоваться? Я боюсь, что твои чувства не взаимны? Я боюсь, что это было просто мимолетное помутнение рассудка?

Я не могу сказать ни единого слова, не раскрыв карты, которые прятала с самого детства. Я уже однажды открыла свое сердце, и больше не позволю его растоптать. На этот раз первый шаг должен сделать он.

— Ты играешь с огнем, — заявляю я.

— Правда? Или я просто делаю то, чего мы оба так отчаянно желали все эти годы?

Мои глаза вспыхивают, когда Маттео делает еще один шаг; его неповторимый аромат окутывает меня плотным коконом.

— Всем на выход! — ревет Киран. — Новоиспеченные жених и невеста хотят уединиться, и никому из нас не нужно наносить себе психологическую травму, наблюдая за этим.

— Киран! — возмущается Белла.

— Мы же только пришли, — шепчу я, глядя, как зажигается свет, обрывается музыка, и пространство заполняется недовольным гулом гостей.

Киран хлопает в ладоши:

— Вечеринка перемещается к Ирвингу. Выдвигаемся!

Маттео обнимает меня за плечи и склоняется к моему уху, отчего по моим рукам бегут мурашки:

— Ирвинг живет в нашем комплексе.

В нашем.

Я понимаю, что он имеет в виду, но желудок все равно сладко переворачивается.

Я резко останавливаюсь.

— Погоди, почему тогда он не заходил к нам и не выносил мне мозг, раз живет в том же здании? — увидев виноватое выражение лица Маттео, я требую: — Колись.

Он кашляет в кулак.

— Ну, возможно, у меня есть кое-какое видео с его участием с одного праздника.

— Да ты реально шантажист.

— Только в случае крайней необходимости.

Отмахнувшись от него, я заявляю:

— Ирвинг безобидный! Он как щенок.

Маттео награждает меня абсолютно невозмутимым взглядом.

— Ладно-ладно, щенок, который так и норовит пристроиться к твоей ноге, но все равно безобидный, — сдаюсь я.

Маттео фыркает, а Киран складывает ладони рупором и кричит:

— Диджей и бармены едут с нами. Машины у входа. Ведем себя прилично и пристегиваемся!

— Он и вправду продумал все до мелочей, — бормочу я, пока мы возвращаемся в дом.

— Эмми и Лайла — лучшее, что случалось в его жизни.

Не успеваю я ответить, как мимо нас проносятся Синди и О'Коннор; глаза Синди блестят, когда она провозглашает:

— Да будет вечеринка!

Они подхватывают нас обоих и тянут через дом, а я посмеиваюсь над тем, как все искренне рады за своего друга и капитана.

Маттео не убирает руку с моих плеч, и мы оказываемся последними в очереди к черным внедорожникам. Диджей и грузчики с аппаратурой и ящиками спиртного выходят из дома следом за нами. Я хмурюсь, оценивая соотношение людей и свободных машин.

— А мест на всех хватит?

Отведя от меня взгляд, он осматривает подъездную дорожку.

— Надеюсь. В крайнем случае, вызовем такси.

Лайла уезжает в отдельной машине с Эмми и Кираном. Опустив стекло, она кричит мне:

— Мы закинем Эмми к моей маме. Немного задержимся. Увидимся там!

— До скорого! — машу я ей в ответ.

Внедорожники начинают медленно выезжать с дорожки, радостно сигналя. Мы с Маттео хихикаем над тем безумием, которое творится вокруг: окна опущены, слышен свист и непристойные шуточки о том, что капитану сегодня повезет.

Проходит добрых десять минут, прежде чем нас наконец-то загружают в машину. Маттео пропускает меня вперед, но я замираю. На самом заднем сиденье осталось только одно — передние и средние ряды забиты под завязку. Оставшееся пространство и багажник заняты кейсами с диджейским оборудованием.

— Э-э, тут только одно место, — указываю я водителю.

Со вздохом он снимает фуражку и проводит рукой по редеющим волосам. Затем кивает на уже пустую подъездную дорожку:

— Все остальные уехали. Мне нужно увезти оборудование.

Ирвинг подается вперед, на его лице играет пьяная улыбка. В обнимку с ним сидят две девицы, которых я раньше в глаза не видела.

— Просто потеснитесь. Ехать всего десять минут.

Водитель поднимает руки в примирительном жесте и садится за руль.

Издав сухой смешок, я бормочу:

— От него толку мало.

— Давай, Птичка, садись ко мне на колени. Пристегнемся одним ремнем.

Пока водитель заводит мотор, я недовольно хмурюсь, глядя на Маттео:

— Это же крайне небезопасно.

— Поторапливайтесь! — торопит Ирвинг. — Ключи-то у меня.

Наши глаза расширяются: мы осознаем фатальную ошибку — никто не додумался посадить Ирвинга в первую машину.

— Черт, — ругается Маттео.

А Ирвинг, ни о чем не подозревая, полностью поглощен своими хихикающими спутницами. Он шепчет что-то на ушко одной, а затем поворачивается ко второй.

Рука Маттео мягко ложится мне на спину.

— Давай, это же за углом, — вытянув шею, он привлекает внимание водителя и бросает на него испепеляющий, предупреждающий взгляд: — Советую ехать медленно и аккуратно, приятель.

— Есть, сэр.

Маттео забирается первым; его мощная фигура едва помещается на заднем сиденье. Колени практически упираются в грудь. Протянув руку, он берет мою ладонь и помогает мне устроиться. Я пытаюсь приказать своему сердцу угомониться, но оно меня не слушает. Наоборот, оно пропускает удар, когда Маттео аккуратно усаживает меня к себе на колени, а затем пристегивает нас обоих одним ремнем.

Он крепко держит меня, помогая сохранить равновесие, пока машина выруливает с подъездной дорожки Грейсона.

Салон наполняется музыкой, свет гаснет, и мы погружаемся в кромешную тьму, которую нарушают лишь редкие уличные фонари.

Машина подпрыгивает на кочке, подбрасывая меня и с силой опуская обратно на колени Маттео. И пока Ирвинг со своими подругами продолжают хихикать, кажется, я единственная, кто услышал мучительный стон, сорвавшийся с губ Маттео.

Глава 32

Маттео

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Льюис: Черт подери...

Льюис: Хоть кто-нибудь додумался забрать у Ирвинга ключи?

О'Коннор: Твою мать

О'Коннор: Эшфорд, они у тебя?

Эшфорд: Не-а, я подвожу Эмми. Митчелл должен был впустить всех к Ирвингу

Митчелл: Я забыл

Митчелл: Он был занят хоккейными зайками

Джонсон: Эшфорд, ты у нас организатор. Так что косяк на тебе

Эшфорд: Заткнись, ворчливый ушлепок

Джонсон: Просто констатирую факты

Никак не пойму: в раю я или в аду.

Машину подбрасывает на «лежачем полицейском», и, как бы крепко ни придерживал Айви, она все равно подскакивает на коленях. Прямо здесь и сейчас я прихожу к выводу: я совершенно точно в раю.

Очередная колдобина — и Айви снова подскакивает.

Однозначно в гребаном раю.

Откинув голову на подголовник, я до боли прикусываю щеку изнутри и зажмуриваюсь. О чем бы ни пытался думать, стояк и не думает спадать: невозможно успокоиться, пока она сидит на коленях в шелковистом желтом платье. Голос Ирвинга и музыка сливаются в невнятный фоновый гул: ощущение ее тела вытесняет из головы абсолютно все мысли.

— Ты в порядке?

Услышав шепот Айви, я резко распахиваю глаза: она чуть развернулась боком, сильнее прижимаясь к моей груди.

— Ага, — хриплю в ответ, поражаясь тому, насколько низко звучит собственный голос.

— Почему у тебя такой страдальческий вид? — Айви иронично выгибает бровь. — Я же не настолько тяжелая.

— Ты вообще не тяжелая. Легкая как пушинка.

— Тогда что с лицом?

Потому что физически больно оттого, что ты сидишь у меня на коленях, а я не могу трогать тебя так, как того хочется.

Очередная кочка — Айви подбрасывает, и она опускается, идеально притираясь ко мне; поза отвечает на вопрос.

Подавшись вперед, я пытаюсь немного ее сдвинуть: меньше всего на свете хочется, чтобы Айви чувствовала себя неловко. Но, к полнейшему изумлению, ее ладонь ложится на грудь, с силой вталкивая обратно в сиденье и не давая отстраниться.

С шипением я втягиваю сквозь зубы воздух. В ее ледяных голубых глазах полыхает жар.

На лице отражается миллион мыслей одновременно; желая хоть как-то усмирить этот шторм, я мягко опускаю ладонь ей на талию, упиваясь тем, как у Айви перехватывает дыхание.

Очередной ухаб, на этот раз куда крупнее, — и ее снова подбрасывает.

Водитель громко извиняется, но мне абсолютно плевать: толчок вынуждает крепче вцепиться в ее талию и дает отличный повод опустить вторую руку на бедро. Пальцы обжигает прикосновение к обнаженной коже.

С удивлением замечаю, что подол длинного платья задрался почти до самых бедер. Видеть собственную темную ладонь на ее светлой, бархатистой коже — непередаваемый экстаз; пальцы непроизвольно сжимаются, и в груди рождается глухой, утробный рык.

С губ Айви срывается тихий стон, и бугор в штанах предательски дергается от звука, о котором я грезил годами.

А в следующее мгновение Айви делает то, от чего окончательно теряю голову.

Полуприкрыв глаза, Айви переводит дух, скользит ладонью к моему затылку и раздвигает ноги буквально на пару сантиметров. От наслаждения я едва не закатываю глаза, утыкаясь лбом ей в шею и прикусывая плечо. Легонько, но необходимо хотьчем-тозанять губы, чтобы удержаться от поцелуя.

Что, если я поцелую ее, и Айви снова сбежит? Вдруг для нее это лишь минутный порыв? Что, если поцелуй разрушит нашу дружбу? Вдруг я ее потеряю?

Что, если...

Что, если...

Что, если...

Тысяча и одно «что, если» проносится в голове, пока ее ногти не зарываются в волосы, заставляя мысли разлететься вдребезги.

— Птичка, — предупреждаю я.

Перейди она грань — и я никогда не смогу отступить. Невозможно попробовать Айви на вкус и стать просто друзьями, словно ничего не произошло. Она — мой личный наркотик, и я с радостью подсяду на иглу.

— Маттео, — шепчет она.

Отстранившись, я медленно поднимаю голову и заставляю себя сглотнуть ком в пересохшем горле. Айви смотрит на меня с таким теплом, что сердце пускается вскачь.

Пальцы успокаивающе поглаживают ее бедро. И хотя язык тела твердит об обратном: она жаждет происходящего, жаждет меня, — инстинкты вопят о необходимости притормозить.

Словно решив подбодрить, Айви плавно подается бедрами навстречу.

Стоит ласково накрыть ладонью ее щеку, как Айви льнет к руке и жмурится от наслаждения; тем временем пальцы скользят еще выше по обнаженной коже.

— Птичка, — выдыхаю я, теряясь в словах, готовых вот-вот сорваться с губ. Обуревающие меня чувства рвутся наружу безудержным потоком, грозя выпотрошить душу до дна.

Стена, которую годами возводил вокруг собственного сердца, рассыпается в прах, и я понятия не имею, безопасно ли отдавать ей любовь.

Вздрогнув, Айви распахивает глаза.

— Скажи, что хочешь меня. Поклянись, что для тебя это — не просто физическое влечение, — в голосе проскальзывают умоляющие нотки.

Намного больше, чем банальное влечение.

Салон внезапно заливает ярким светом. Дверца отъезжает в сторону, переднее сиденье сдвигается, и Ирвинг вопит:

— Гуляем, засранцы!

Второй раз за день возникает острое желание придушить Ирвинга — вечно он не вовремя.

Нервно сглотнув, Айви слезает с моих колен. Наскоро одернув джинсы, чтобы не так бросалось в глаза возбуждение, я выпрыгиваю из машины и плетусь следом, завороженно любуясь горящим на ее щеках румянцем.

По пути к дому остальной мир словно перестает существовать. Перед глазами только Айви.

Всегда только она.

Мы останавливаемся у лифта. Ирвинг вваливается в кабину, приобняв девчонок за плечи, а следом неспешно шаркает водитель с аппаратурой в руках.

Айви дергается вперед, но я перехватываю ее за талию, рывком прижимая спиной к своей груди. От ее испуганного вздоха по коже бегут мурашки.

— Поедем на следующем, — хрипло бросаю я.

Мелькает мысль, что Ирвинг раскусит нас на раз-два, однако тот

— Нам же больше места.

Сгрузив остатки аппаратуры, водитель тяжело вздыхает и отступает в сторону, позволяя дверям лифта закрыться. Даже не попрощавшись, он резко разворачивается и уходит, недовольно бубня себе под нос что-то о ненормальных спортсменах.

Хочется бросить шутку про то, что кабину перед нашей поездкой не мешало бы продезинфицировать, но язык намертво присыхает к небу: Айви все так же плотно прижата спиной к моей груди и даже не думает отстраняться.

Напряжение почти осязаемо; нервы натянуты до предела, и от звонка прибывшего лифта оба вздрагиваем.

Выпускать Айви из объятий — больно. Твердить себе, что нельзя к ней прикасаться, — больно. Смотреть, как она заходит в кабину, избегая взгляда, — невыносимо больно.

От всего происходящего чертовски больно.

Каждое проклятое мгновение, пока не могу назвать ее своей, отзывается адской болью.

Айви встает у правой стены кабины, нажимая кнопку двадцатого этажа. Я прислоняюсь к противоположной, прячу руки в карманы и просто жду.

Давай же, Птичка, посмотри на меня.

Словно услышав мысленную мольбу, Айви медленно поднимает на меня жемчужно-голубые глаза. И тут же с шипением втягивает воздух.

— Ну? — цежу я сквозь зубы.

В ее взгляде вспыхивает та самая дерзость, которую я так обожаю.

— Что, Валенти?

— Значит, снова Валенти?

— Для меня ты всегда Валенти.

Я насмешливо фыркаю.

— Ясно. Вот, значит, как.

— И как же?

Отчаяние и злость захлестывают настолько стремительно, что слова срываются с губ бесконтрольным потоком.

— Ты не можешь так со мной поступать, Айви. Это чертовски жестоко.

Ее глаза округляются от изумления.

— Что я такого сделала? Сам же велел сесть тебе на колени!

— Но нетеретьсяже, доводя чуть ли не до поцелуя! Ты прекрасно знаешь, что я к тебе чувствую.Знаешь. Да, мы ходим вокруг да около, и раньше меня все устраивало, — я осекаюсь. — Точнее, ни хера не устраивало, но ты хотя бы никогда не вела себя так жестоко и не дразнила меня.

По лицу Айви проскальзывает тень гнева, а шея заливается багровым румянцем.

— Я тебя не дразнила, Валенти. И да, ты предельно ясно дал понять, чтоименночувствуешь, еще много лет назад.

Я хмурюсь, но затем доходит смысл сказанного.

— Ты припоминаешь то, что я сморозил в восемнадцать лет?

Айви скрещивает руки на груди.

— Слишком уж весомые слова, такое трудно забыть.

— Ты напилась, Айви.

— И что?

— И то, что я не собирался тобой пользоваться! Тебе было шестнадцать!

Она резко подается вперед, вторгаясь в мое личное пространство и тыча пальцем в грудь.

— Хватит строить из себя гребаного джентльмена. Я же вешалась тебе на шею!

— Да потому что ты напилась!

В ее глазах бушует настоящее пламя, и привычная океанская синева ничуть не гасит пожар.

— А будь я трезвой, ты бы зашел дальше? — она поднимает руку, не давая вставить ни слова, несмотря на заданный вопрос. — Конечно же, нет. Тывсегдапредпочтешь дружбу с Калебом, а не меня.

Я отшатываюсь, словно от пощечины.

— Думаешь, я поэтому отказал?

— Ты сам так сказал! — кричит она прямо мне в лицо.

— И ты поверила?

— Чему поверила? Тому, что слетело с твоих губ?

Я издаю короткий лающий смешок, качая головой.

Айви поверила.

— Я знал, что иногда ты бываешь наивной, Птичка, но это...

— Даже не вздумай заканчивать фразу, — огрызается она.

Стоит шагнуть вперед, как Айви приходится запрокинуть голову. Я медленно наклоняюсь, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и абсолютно глухим, безжизненным голосом признаюсь:

— Все сказанное мной в ту ночь — сплошная ложь.

Глава 33

Маттео, 18 лет

Я слышу ее еще до того, как вижу.

Я всегда мог узнать Айви по одним лишь шагам. По тому, какие они легкие и стремительные, по тому, как она слегка покачивает бедрами при ходьбе.

За это лето она изменилась. Я и раньше замечал ее, и мне приходилось отгонять эти мысли, но теперь делать это становится почти физически больно.

Уж лучше вырывать зубы без наркоза, чем пытаться игнорировать свои чувства к Айви.

Скорей бы уже уехать в колледж.

Круто развернувшись, я прислоняюсь к перилам пирса спиной к озеру. Теперь мой вид это потрясающая блондинка, которая уверенно шагает ко мне, слегка покачиваясь. Шумная вечеринка по случаю выпускного на заднем фоне мгновенно перестает существовать.

Даже если бы сейчас наступил конец света, я бы смотрел только на нее.

— Привет, Птичка.

Айви икает:

— Приветик, Валенти.

— Веселишься? — поддразниваю я, покосившись на красный пластиковый стаканчик в ее руке.

Ее щеки заливает румянец, но я не уверен, от смущения это или от алкоголя.

Ей остается сделать всего шаг, но она умудряется споткнуться о собственные ноги. Оказываюсь рядом прежде, чем она успевает встретиться с настилом, и обхватываю ее за талию, ставя на ноги.

— Упс, — пьяно хихикает она.

Покачав головой, не могу сдержать ухмылку.

— Пойдем, Птичка, присядь, — говорю я, направляя ее к встроенной скамейке на пирсе.

Айви буквально плюхается рядом со мной; ее нога задевает мою, и знакомый разряд тока прошивает вены.

Мы оба поворачиваемся к озеру. Дом Джейка в этом году стал главной точкой сбора для всех тусовок; вполне логично, что мы приехали сюда на последнюю вечеринку после сегодняшнего выпускного.

Айви появилась где-то через час после начала. Калеб был не в восторге, но некоторые из ее подруг встречаются с выпускниками. Было бы несправедливо заставлять ее уйти, позволив остальным остаться.

Хотя, если бы Калеб сейчас увидел, насколько она пьяна, у него бы сорвало крышу.

Айви приваливается к моему боку и кладет голову мне на плечо. Я вытягиваю шею, но на берегу никого не видно — все, вероятно, ушли дальше или остались в доме. Тяжело сглотнув, поднимаю руку и обнимаю ее, позволяя прижаться еще ближе.

Говорю себе, что это просто чтобы она не упала.

Говорю себе, что в этом нет ничего такого.

Говорю себе, что не предаю лучшего друга.

Но врать самому себе сложно, особенно когда правда очевидна.

Тишина затягивается, но она из тех, в которых комфортно. Мне постоянно твердят, что я неразговорчив, но они просто не те люди. В правильной компании из меня легко вытянуть слова.

Например, с моей Птичкой.

Она всегда умудряется разговорить меня больше всех — на почетном втором месте ее брат. Рядом с ней я чувствую себя... свободным.

— Рад, что все закончилось? — шепчет она в прохладный ночной воздух.

Качнув головой, решаю ответить честно:

— И да, и нет.

Не отрывая

— Почему нет? — спрашивает она.

Сложно не заметить полные надежды нотки в ее голосе.

Она не зря надеется, но я не могу сказать ей, что единственная причина моей грусти — это она. Что я буду скучать не по блинчикам, которые ее мама готовит по субботам, а по ней, сидящей напротив меня за обеденным столом с такой сияющей улыбкой.

Она — солнце моей жизни, которое неизменно освещает все вокруг. А когда ее нет, становится так темно, что даже луны не хватает, чтобы хоть что-то разглядеть.

Каким будет колледж без моего солнца?

— Я рад, что уеду подальше от родителей и буду играть в одной хоккейной команде с Калебом.

— Но? — не сдается она.

Со вздохом обхожу правду стороной:

— Я буду скучать по твоей семье. Я всегда считал вас своими.

— Ох.

Голос Айви звучит так убито, что, когда она снова опускает голову, мое сердце дает трещину. Крепче прижав ее к себе, добавляю:

— И по тебе, конечно.

Она снова поднимает голову; тот самый полный надежды взгляд возвращается.

— Правда?

— Я знаю тебя с семи лет. Будет странно, если тебя не будет рядом.

— Мы все равно будем общаться?

Я улыбаюсь ей сверху вниз.

— Конечно. От меня так просто не отделаться.

Прикусив губу, Айви неуклюже ерзает, пока не усаживается на колени лицом ко мне.

— Маттео? — шепчет она.

Моя бровь взлетает вверх — она назвала меня по имени, — но тут я замечаю, как она на меня смотрит. Желудок ухает вниз, а сердце пропускает удар. Как можно одновременно с таким восторгом ждать того, что сейчас произойдет, и так же сильно этого бояться?

Айви делает большой глоток из своего стаканчика и со стуком ставит его на скамейку, скривившись так, будто высосала лимон. Откашлявшись, она выдыхает:

— Иисусе Христе, что они подмешали в этот пунш?

Потирая переносицу, я посмеиваюсь:

— Никогда не пей пунш на вечеринках. Это верный путь к катастрофе.

— Ну, теперь-то я это знаю, — тряхнув головой, она отмахивается от моих слов. — Мы отвлеклись.

Нет, пожалуйста, давай и дальше отвлекаться, — хочет взмолиться одна часть меня, в то время как другая шепчет: Скажи это, Птичка. Пожалуйста, скажи это.

Прочистив горло, она крепко зажмуривается, затем резко распахивает глаза и выпаливает:

— Я не хочу, чтобы ты уехал, не узнав, что ты мне нравишься, — вскочив на ноги, она начинает мерить шагами пирс, ее дыхание становится прерывистым и паническим. — И я знаю. Ты лучший друг моего брата, ты старше... Все эти факторы против нас, да?

Я молчу. Я бы ни за что не заставил себя согласиться с ней, потому что с радостью разнес бы все в щепки, если бы знал, что у нас все получится. Если бы мне не предстояло переехать на другой конец страны ради карьеры, которая, я знаю, может забросить меня куда угодно.

— Просто я это чувствую, понимаешь? И я не слепая, я замечаю, как ты на меня смотришь.

Мои глаза расширяются, но она бросается ко мне, отмахиваясь от невысказанных возражений. Я настолько высокий, что наши лица оказываются на одном уровне, хотя я сижу, а она стоит. Она кладет руки мне на плечи и умоляюще смотрит своими остекленевшими глазами.

— Я буду жалеть об этом до конца своих дней, если не сделаю этого, — шепчет она.

Это все предупреждение, которое я получаю, прежде чем она подается вперед и ее губы легко касаются моих.

Даже удар молнии не произвел бы на меня такого ошеломляющего эффекта.

Между нашими губами вспыхивает энергия — самый настоящий электрический разряд, но это все, что я себе позволяю. Всего лишь доля секунды экстаза, а затем я кладу руки ей на бедра и мягко отстраняю.

— Айви, — шепчу я. — Ты пьяна.

— И что?

— И то, что я не буду целовать тебя, пока ты пьяна.

Это не может быть нашим первым поцелуем.

— Но ты уезжаешь завтра утром в летний лагерь.

Мои губы сжимаются.

— Этого не должно случиться, — хрипло шепчу я. Не сейчас, хочу добавить, но заставляю себя промолчать.

— Но... — она отстраняется и вглядывается в мое лицо; кажется, этот момент ее отрезвил.

Это причинит ей боль, я знаю, но не такую сильную, как та, что сейчас рвет меня на части.

— Я не дура. И я не сумасшедшая. Это не игра в одни ворота... — шепчет она. Но когда я продолжаю молчать, ее лицо искажается, а во взгляде мелькает такое предательство, что мое сердце физически ухает в желудок.

Это не в одни ворота, хочу прошептать я.

Но я знаю ее. И знаю, какими для Айви станут ближайшие несколько лет.

Пыткой.

Отношения на расстоянии, постоянные звонки, где я буду ее разочаровывать, потому что у меня тренировка или задание. А потом что? Попрошу ее мотаться за мной по всей стране, пока я гонюсь за своими мечтами, и задвину ее жизнь на задний план ради профессионального спорта?

Она заслуживает большего.

Следующие пять лет проносятся в моей голове в одно мгновение, и в финале этой картины она меня ненавидит.

Все заканчивается хаосом. Все заканчивается ненавистью в ее душе. Все заканчивается агонией.

Может, я строю из себя мученика, может, спасаю нас от разбитого сердца. А может, я просто эгоист и хочу, чтобы она посмотрела мир, набралась опыта, чтобы, когда она снова придет ко мне, в ее сердце была та же абсолютная уверенность, что и в моем: мы созданы друг для друга.

Или, возможно, я просто до смерти боюсь получить ее, только чтобы потом потерять.

— Айви, — мягко произношу я. — Между нами ничего не может быть.

Я тщательно подбираю слова, но, в конечном счете, увидев боль на ее лице, понимаю, что совершил ошибку. Я хочу, чтобы мы подождали. Хочу, чтобы мы были вместе, когда перестанем быть детьми и сможем пронести это через всю жизнь.

Но думаю, мои следующие слова заставят меня потерять ее навсегда.

— Ты, Калеб и ваши родители — моя единственная семья. Ты это знаешь. Знаешь, что все, что у меня было из любви — это ваша семья, и я до смерти боюсь это потерять.

— Ты нас не потеряешь, — слабо и тихо отзывается она.

— Я не думаю, что хочу рисковать, — говорю я надломленным голосом, потому что это действительно меня ломает. Если бы Айви снова подошла ко мне и

Поэтому впервые за все время нашего знакомства я лгу — и клянусь себе, что это будет последняя ложь, которую я когда-либо ей скажу.

— Я не хочу потерять дружбу Калеба. Он мне как брат... — сделав глубокий вдох, я выдавливаю из себя остаток фразы, хотя на вкус она как кислота. — Я не хочу этим рисковать.

Я бы рискнул всем на свете, кроме нее. Жизнь потеряла бы всякий смысл без нее — а именно это и случилось бы, будь мы вместе сейчас. В долгосрочной перспективе я бы ее потерял.

Ее глаза мгновенно наполняются слезами, нижняя губа начинает дрожать.

— Ты выбираешь Калеба.

Это не вопрос, но я выплевываю самое омерзительное слово, которое когда-либо слетало с моих губ:

— Да.

Не успеваю я это произнести, как она срывается с места и убегает. Мне требуются все мои силы, чтобы не броситься за ней.

В груди саднит, горло обжигает, а затем приходят рыдания.

Что я только что наделал?

Глава 34

Айви

Поиск

Вопрос: Сколько душевной боли способен вынести обычный человек?

Слова Маттео вонзаются в грудь. Пальцы зудят: рефлекторное желание влепить ему пощечину настолько нетипично, что я ошарашенно моргаю, не узнавая саму себя.

Я бы в жизни не поступила так жестоко, как он со мной в ту ночь.

— Что? — только и вырывается жалким писком, пока я облизываю губы в попытках выдавить из себя хоть какую-то осмысленную фразу, хотя бы одно связное слово.

— Я солгал, — грудь Маттео тяжело и часто вздымается.

Раздается мелодичный звон — лифт прибывает на двадцатый этаж; створки разъезжаются в стороны, однако никто не отводит взгляда и не трогается с места. Двери снова смыкаются, но этого недостаточно, чтобы вывести меня из внезапного оцепенения. Ничто не способно вырвать из транса, ведь воспоминания мгновенно отбрасывают в ту самую ночь.

После случившегося я сломалась.

Когда Маттео, по сути, вырвал мне сердце и растоптал его, я наглухо заперла чувства. Стала избегать его на семейных праздниках, скрыла уведомления во всех соцсетях, спасаясь от удушающего чувства предательства, которое накатывало при каждом обновлении профиля.

А заодно и от правды, которую невозможно отрицать: любовь безответна.

Ведь так все и было —и остается по сей день.

Любовь.

Сердце замирало лишь радинегоодного. Остальные не шли ни в какое сравнение. Но после той ночи я вычеркнула Маттео из своей жизни. Решила, что он выбрал Калеба.

— Ты врешь.

— Я солгал лишь однажды, в ту самую ночь, и с тех пор ложь не давала покоя.

— Зачем? — накопившиеся в уголках глаз слезы скатываются по щекам.

— У нас ничего бы не вышло в таком юном возрасте, Айви. Теперь-то должна это понимать. Ловя твой взгляд, я представлял лишь одно: как сильно в конце концов меня возненавидишь. Годами приходилось мотаться по всей стране. Лишь последние три года мы с Калебом играем в одной команде, не говоря уже о том, чтобы просто жить в одном городе.

А к тому времени ты уже сошлась с Картером,эту мысль ему даже не нужно озвучивать вслух.

Покачав головой, я медленно пячусь, и с каждым шагом отчаяние в его глазах становится все глубже. А может, оно никуда и не исчезало, просто рухнула выстроенная стена.

— Ты вырвал мне сердце, — надломленно шепчу я.

Его губы приоткрываются, но не слетает ни звука. Маттео понимает мою правоту.

Печаль стремительно сменяется гневом, буря внутри поднимается резко и внезапно.

— Ты не имел права решать за нас обоих. Ты не ясновидец, Маттео, и понятия не имел, возненавидела бы я тебя или нет, — издав короткий издевательский смешок, я всплескиваю руками. — Зато сейчас чувствую самую настоящую ненависть, и виной тому —твойпрошлый выбор.

— Не говори так.Пожалуйста, не надо. Я хотел, чтобы ты жила.

— Не тебе было решать!

— Тебе было шестнадцать, Айви, — шепчет он, хватаясь за грудь, словно от физической боли.

— А что теперь? Какое у тебя оправдание, Маттео?

— Никакого, — выдыхает он, судорожно глотая воздух.

Напряжение сгущается. Не думала, что такое вообще возможно, и тем не менее.

— Скажи, Айви, — умоляет он. — Признайся, что в машине ты ждала поцелуя, потому что это нечто большее, чем просто влечение, — он переводит палец с меня на себя, а затем снова сжимает ткань на груди, отчаянно прося: — Скажи, что чувства взаимны. Скажи, что твои чувства не угасли.

— Разумеется, не угасли, — шепчу я. Силуэт Маттео расплывается перед глазами из-за хлынувших слез. С трудом проглотив ком в горле, я выдавливаю: — Но однажды ты уже выбрал его. Не ставь меня в такое положение, где вновь предпочтешь друга, потому что я этого не вынесу, Маттео. Не переживу, если опять растопчешь мне сердце. Я и первый-то раз едва выкарабкалась.

Створки лифта разъезжаются, открывая вид на безлюдный вестибюль, и я задерживаю дыхание: никто не сдвигается ни на сантиметр. Двери медленно смыкаются, и я наконец с шумом выдыхаю.

— Спроси еще раз.

— Нет, — я качаю головой, чувствуя, как предательски дрожит нижняя губа.

— Ладно. Тогда скажу я, — Маттео надвигается на меня, и делает это так медленно, что на каждый его шаг вперед я делаю шаг назад, пока не вжимаюсь спиной в стенку кабины, вновь ползущую вверх.

— Я расскажу, как невыносимо больно было смотреть тебе вслед в ту ночь. Расскажу, как не спал почти полгода, узнав о твоих отношениях с Картером. О том, как ни с кем не встречался, потому что единственная девушка, с которой хочу быть, сейчас стоит передо мной. Расскажу, что для меня всегда существовала лишьтыодна, что сердце бьется радитебя, и что я всегда — миллионы раз подряд — буду выбирать толькотебя.

— А как же Калеб?

— К черту последствия, — мы стоим вплотную друг к другу; Маттео поднимает руки, бережно обхватывая мое лицо ладонями, и твердо произносит: — Я всегда выберу тебя, Айви. В любой ситуации, в толпе и в любой из жизней. Я всегда буду выбирать тебя, — и с этими словами накрывает мои губы своими.

Глава 35

Маттео

Сучки из «Ледяных ястребов»

Эшфорд: Чувак, ты где? Лайла тоже спрашивает, куда подевалась Айви, надеюсь, ты пропускаешь эту отвязную вечеринку по очень веской причине

Маттео: По самой веской из

Я целую Айви Эллингтон.

Я целую любовь всей своей жизни... и еще никогда в жизни не чувствовал себя настолько правильным и живым.

Ее руки скользят вверх по моей груди, и от ее прикосновений с моих губ срывается стон. И на этот звук, идущий из самой глубины моей души, она до побеления костяшек вцепляется в мою рубашку и притягивает меня еще ближе к себе.

Поцелуй тяжелый, горячий, исступленный.

В моей голове взрываются фейерверки.

Я словно обезумел, стал абсолютнодикимот того, что наконец-то целую ее после всех этих лет. Я мечтал об этом моменте с тех самых пор, как вообще начал заглядываться на девчонок.

Мой язык дразняще проходится по ее губам, требуя впустить, и когда она со вздохом распахивает их, принимая меня — моя судьба решена. Я зависим от Айви Эллингтон и не желаю излечиваться.

Поцелуй становится первобытным.

Мы лихорадочно ласкаем каждый дюйм кожи, до которого можем дотянуться, пока жадность не берет надо мной верх: я задираю подол ее платья и подхватываю ее на руки. Она охотно обвивает ногами мою талию, и стон срывается с ее губ прямо мне в рот, когда я впечатываю ее в стенку лифта и продолжаю пожирать.

Кажется, я не смогу остановиться.

В этом мире нет ничего, что смогло бы оторвать меня. А она цепляется за меня так, словно на ее молитвы тоже наконец-то ответили.

Годы подавленного напряжения. Годы мимолетных касаний. Годы взглядов, брошенных украдкой через обеденный стол.

И вот это наконец-то происходит.

Я люблю тебя.

Мне хочется кричать об этом с крыш. Хочется вырвать свое сердце и вложить ей в ладони, но я просто не в силах оторваться от ее губ.

Руки, сжимающие мою рубашку, снова тянут на себя. Мы оба пытаемся вжаться друг в друга как можно сильнее, и в тот момент, когда наши бедра смыкаются, мы со стоном выдыхаем друг другу в рот и ныряем за добавкой.

Отчаянная потребность нарастает; желание оказаться в спальне прямо здесь и сейчас настолько невыносимо, что я вслепую начинаю давить на кнопки, молясь, чтобы попасть на наш этаж.

Двери лифта распахиваются как раз в тот момент, когда Айви стонет мне в рот; ее пальцы путаются в моих волосах, а ногти царапают кожу головы, вызывая у меня такой глубокий рык, что сначала я даже не слышу его. Голоса, доносящегося из открытых дверей.

— А ну убрал свой блядский рот от моей сестры!

Айви резко отстраняется, а я поворачиваю голову.

Там стоит Калеб. Его лицо пылает от ярости, и этот багровый цвет резко контрастирует со светлыми волосами.

И по тому взгляду, которым он меня удостаивает, я понимаю: меня ждет ебаный ад.

— Калеб...

— Убери руки от моей сестры, — рычит он.

Тяжело сглотнув, я медленно опускаю онемевшую Айви на ноги.

— А теперь отойди от нее нахуй, — рявкает он.

Я закрываю глаза, делая глубокий вдох перед тем, что сейчас произойдет. Приоткрываю губы, чтобы что-то сказать, но он перебивает:

— Ни слова, Маттео.

Мои глаза распахиваются от того, что он назвал меня по имени. Даже Айви рядом со мной потрясенно вздыхает.

Она встает между нами, положив одну руку мне на грудь, а второй пытаясь утихомирить брата:

— Калеб, пожалуйста, выдохни и успокойся...

Двери лифта начинают закрываться, и он бьет по ним ладонями, раздвигая створки.

— Не сейчас, Ви, — цедит он сквозь зубы.

Мягко отодвигая ее в сторону, я шепчу:

— Все нормально, Птичка.

Но это было роковой ошибкой. Не то слово, не то прозвище. Глаза Калеба вспыхивают первобытной яростью. Быстро отступив от Айви, чтобы она не попала под раздачу, я даже не пытаюсь увернуться от летящего кулака.

Мой лучший друг бьет меня прямо в челюсть, и последнее, что я слышу — это полный ужаса крик Айви.

Глава 36

Айви

Неизвестный номер: Калеб дал мне твой новый номер

Неизвестный номер: Почему звонки не проходят? Пришлось звонить с отцовского телефона

Неизвестный номер: До слез обидно, что ты ничего не сказала о новом номере

Неизвестный номер: Пожалуйста, давай поговорим?

Маттео ничком рушится на пол, из носа хлещет кровь.

Я с криком падаю на колени. Руки трясутся, пока тянусь к его прекрасному лицу. Впервые в жизни сердце затапливает ненависть к родному брату.

— Какого хрена ты творишь? — рычу я.

Безумный взгляд Калеба мечется от Маттео ко мне, грудь тяжело вздымается, словно у разъяренного быка.

— Я творю?Я? — вторит он. — Это с тобой какого хрена не так? С какой стати целуешься с моим лучшим другом?

— Он не твоя собственность, кретин!

Брат возмущенно тычет в меня пальцем.

— Даже не вздумай умничать.

— Кому-то же надо: остатки здравого смысла окончательно выветрились из твоей башки.

И тут доходит.

Не меня одну в лифте питает чистая ненависть.

Ярость покидает брата с одним тяжелым выдохом.

— Давно вы так?

Целуемся?

— Впервые поцеловались только сейчас, Калеб, —а вот чувства... добрых два десятка лет.

Знакомые, так похожие на мои, глаза прищуриваются, брат мотает головой.

— Не верю. Вы целовались так, словно занимаетесь этим постоянно.

Я брезгливо кривлюсь.

— И долго ты пялился?

— Достаточно, чтобы появилось отвращение.

Фраза бьет наотмашь — по причинам, которых ему никогда не понять.

Месяцами я терпеть не могла чужих прикосновений, ненавидела саму мысль о том, что приблизится мужчина. Да что там, если начистоту — годами.

Я никогда и ничего не делала ради себя.

И все же мгновения с Маттео стали самым прекрасным, самым сокровенным чудом, и видеть, как родной брат стоит и с отвращением отзывается о единственных руках, подаривших мне чувство безопасности, — значит позволить чему-то внутри окончательно надломиться.

— Как ты могла? — спрашивает он.

— Я не пыталась сделать тебе больно, Калеб. Мир не крутится вокруг тебя.

Он отшатывается.

— Сосешься с моим лучшим другом и считаешь, будто меня это не касается? — нервно запустив пальцы в волосы, брат срывается на крик: — Еще как касается, раз уж родная сестра, мать твою, нагло лжет мне месяцами! Знаешь, каково от всего этого дерьма, Айви?

— Никак не касается, да и не было никаких месяцев, Калеб. Мы поцеловались в первый раз.

— Какая же ты наивная, раз так думаешь. Он мой лучший друг!

— А ты просто эгоист.

— Даже не смей со мной заговаривать, пока не решишься на правду, — цедит сквозь зубы Калеб, мотая головой так, будто не сбросил мне на колени бомбу разрушительной силы. — А когда предатель очухается, передай, чтобы

Я ошеломленно моргаю, едва успевая обрести дар речи, но брат разворачивается и решительно покидает холл собственного дома, а двери лифта смыкаются вновь.

Возможно, Маттео не зря тревожился. Брат еще никогда со мной так не разговаривал. Мы, конечно, и раньше ссорились, но без столь жгучей злобы.

И он даже не осознает, насколько разрушительными оказались слова.

Спустя десять минут — потраченных на то, чтобы привести Маттео в чувства и тщательно проверить на сотрясение мозга (причем ирония в том, что распознавать симптомы научил именно брат) — мы в полном молчании заходим в квартиру. Прежнее сексуальное напряжение вытеснила гнетущая тяжесть ссоры, а ведь Маттео не знает и половины. Не слышал упреков, безжалостно брошенных мне в лицо.

И никогда не узнает.

Маттео ни за что бы не простил Калебу подобного унижения в мой адрес.

Я храню молчание, ожидая, что он назовет чувства ошибкой и сорвется вслед за братом.

В конце концов, их связывают двадцать лет крепкой дружбы.

А я — всего лишь девчонка, которую Маттео поцеловал в лифте.

Но вместо этого он прислоняется к кухонной столешнице, а я — к кухонному острову; мы не сводим друг с друга настороженных взглядов, словно хищники, и каждый лишь ждет, когда другой обратится в бегство.

— Я ни о чем не жалею, — произносит он. — Жаль только, что Калеб узнал именно так, но о самом поступке не жалею.

Я даже не осознавала, что затаила дыхание, пока напряжение не отпускает с одним долгим, шумным выдохом.

Я обессиленно оседаю, опираясь на кухонный остров. Маттео шагает навстречу и, не раздумывая ни секунды, сгребает меня в охапку, оставляя мягкий поцелуй на макушке.

— Я всегда буду выбирать тебя, — шепчет он.

— Но Калеб...

— Рано или поздно остынет, — перебивает Маттео. — Да, ситуация вышла паршивая. Какое-то время подуется, но потом обязательно оттает.

— Откуда такая уверенность? — шепчу я, качая головой. — Ты не слышал его слов, когда он тебя ударил. То была не просто обида. Кажется, он меня вообще никогда не простит.

Тепло объятий, дарящее чувство защищенности благодаря разнице в росте, заставляет сердце биться ровнее. А родной запах кедра вперемешку с чем-то неуловимым, присущим одному только Маттео, окончательно усмиряет расшатанные нервы.

— Стоит Калебу понять, насколько ты мне дорога, и он не сможет долго злиться. Ему просто нужно время, чтобы все переварить. Я знаю его, Айви. Он простит. Души в тебе не чает.

Ты просто не слышал, что он наговорил, хочется прошептать в ответ, но я вовремя прикусываю язык. Вместо этого приподнимаю голову, устраиваясь подбородком на его груди.

— Значит, мы действительно идем на этот шаг?

От озарившей лицо Маттео улыбки в животе вспархивают стайки бабочек.

— Теперь ты от меня так просто не отделаешься, Птичка.

— Правда, встречаться, живя под одной крышей, будет как-то странно, — признаюсь я. — Как ты вообще себе это представляешь? Особенно когда вернулся Калеб.

— Уверен, получится гораздо естественнее, чем ты ожидаешь. Я много лет ждал возможности ухаживать за тобой так, как того заслуживаешь, — шепчет он, склоняясь так низко, что губы почти соприкасаются. — А пока давай запланируем что-нибудь на завтра — выберемся из дома.

— Покатаемся на сапах? — предлагаю я.

Уголки его губ снова ползут вверх.

— Договорились, берем сапборды.

Обычно на улыбки Маттео скуп, но сейчас щедро разбрасывается ими, словно это не величайшая драгоценность на свете.

Я приподнимаюсь на носочки навстречу Маттео, но едва губы успевают соприкоснуться, раздается стук в дверь.

— Каждый чертов раз одно и то же, — с досадой бормочет Маттео себе под нос.

— Ждешь кого-то? — спрашиваю я, нахмурившись и глядя на дверь.

Он отрицательно мотает головой.

— Может, уйдут, если...

Стук.

Стук.

Стук.

Маттео со вздохом утыкается лбом мне в плечо.

— Когда же, черт возьми, нам перестанут мешать и дадут нормально поцеловаться?

Неохотно отстранившись, он рывком распахивает дверь.

— О, Маттео! Рада встрече. Сколько мы не виделись.

На пороге стоит мать, занеся руку для очередного стука.

Я прирастаю к кухонному полу, словно олень в свете приближающихся фар.

Тело сковывает ледяная паника, опущенные вдоль туловища руки начинает колотить дрожью. От былого умиротворения и покоя, укутавших сердце всего пару мгновений назад в объятиях Маттео, не остается и следа.

Краем глаза я замечаю его замешательство: он явно улавливает мой животный страх, но мать прет напролом, не дав и шанса встать на мою защиту.

Мы видимся впервые с того самого дня, как я все рассказала. Все последующие разговоры велись исключительно по телефону; каждый раз, умоляя поверить, я говорила с бездушным куском пластика, вобравшим в себя самые страшные тайны.

Я бы все отдала, лишь бы никогда в жизни не слышать из ее уст, что мне не верит.

Но от реальности не сбежишь.

Я до ужаса боюсь собственную мать, а еще больше боюсь того, что она могла прийти не одна. Маттео закрывает дверь, и в коридоре остаемся только мы трое. Крошечная частичка души с облегчением выдыхает, но испытание только начинается.

— Зачем ты пришла?

В голосе звучит такой пронизывающий холод, что Маттео напрягается. И он не единственный. Мать замирает, словно с размаху налетев на невидимую стену.

— Калеб позвонил по дороге из аэропорта и рассказал, какой сюрприз всем готовит, — говорит она. — Вот я и решила заехать, проведать дочь.

Изогнув бровь, я скрещиваю руки на груди.

— Ради чего ты на самом деле приехала, мама?

Она сглатывает; по плечам рассыпаются каштановые волосы. Мы с Калебом унаследовали светлую масть от отца, но вот глаза точно ее. Кристально-голубые льдинки пронзают душу, пока она мягко роняет:

— Я хочу поговорить.

Перевожу взгляд на Маттео, а затем снова на ее безукоризненный макияж и идеальную укладку.

— Наедине, — добавляет она.

Ну разумеется, наедине.

Ей было бы очень приятно узнать, что я больше ни с кем не делилась. В тот день мама чуть ли не умоляла никогда больше об этом не заикаться.

Беру свои слова обратно.

Не Маттео разбил мне сердце в шестнадцать лет. С этим прекрасно справилась родная мать несколько месяцев назад, встав на сторону насильника и потребовав держать язык за зубами. Когда поступила в точности как он: попыталась заткнуть мне рот.

А потом добила две недели назад, заявив, что верит ему, а не мне.

Я бы попыталась описать первобытную, выворачивающую наизнанку боль того момента, но ни одни слова не способны передать сокрушительную силу ее фразы. То абсолютное отчаяние, когда мать заявляет, что никто меня не насиловал. Что ничего подобного не было,

Но и это не самое страшное.

Она до сих пор с ним общается.

Общается с человеком, который вдавил трехлетнюю меня в матрас и надругался. Общается с человеком, который прижимался лицом к моему уху и утробно стонал от удовольствия, зажимая рот рукой, чтобы заглушить полные невыносимой боли крики. Общается с человеком, из-за которого меня теперь воротит от любых прикосновений — с тем, кто растоптал все до последней крупицы моей детской невинности.

Она продолжает общаться с человеком, заставившим меня поверить, что было бы куда проще сдохнуть.

И это осознанный выбор. Никакой наивностью и не пахнет.

Я представляю будущих детей: как ко мне приходит маленькая дочка, как ее колотит от дрожи, как сорванным, надломленным голосом она изливает душу.

Я бы убила голыми руками.

Села бы за решетку.

И не остановилась бы, пока на запястьях не защелкнулись наручники.

А она... просто смотрела на меня, пока в голове зрело решение.

И выбор пал не на меня.

Я бы в жизни не смогла поступить так, как мать, и поэтому никогда ее не прощу.

— Может, отложим разговор до следующего раза? У Айви и так выдался слишком тяжелый вечер.

Я бесконечно благодарна Маттео за попытку предотвратить неминуемую катастрофу, но боковым зрением замечаю, как мать расправляет плечи и поджимает губы. Я-то знаю: будет либо по-ее, либо никак. Так было всегда; просто я не осознавала этого до тех пор, пока наконец не посмела пойти против ее воли.

Водрузив сумочку на кухонную столешницу, она покровительственно похлопывает Маттео по руке.

— Как трогательно, что ты все еще защищаешь мою маленькую Айви. Вот только разговор касается лишь нас с дочерью, Маттео.

И все же Маттео делает шаг, заслоняя меня собой — словно пытается стать живым щитом от любой грязи, которую мать готовится вывалить под ноги.

А ведь так было не всегда.

Раньше нас связывали нежные, теплые отношения.

Пока она не выбралаего.

Воспоминания обо всем, что она наговорила, сбивают с ног, словно товарный поезд.

— Знаешь что? — внезапно выдавливаю я, отлипая от кухонного островка. Ноги наконец-то обретают подвижность. — Маттео прав, вечерок выдался тот еще.

И я больше не обязана выслушивать твой бред.Я хватаю ее сумку, впихиваю матери прямо в грудь и, пользуясь замешательством, разворачиваю за плечи, подталкивая к входной двери.

— Поговорим в другой раз. Спасибо, что зашла.

— Айви, прекрати этот цирк, — цедит она вполголоса, чтобы не услышал Маттео. — Ты разбиваешь ему сердце...

Внутри вскипает обжигающая, ядовитая ярость.

Разбиваю сердце?

Она серьезно?

Распахнув дверь, я выталкиваю мать на порог и без единой капли раскаяния шиплю сквозь зубы:

— Пошла ты к черту.

— Что, прости? — ахает она, округлив глаза, и театрально прижимает к груди ладонь с идеальным черным маникюром. — Нравлюсь тебе или нет, Айви, но я все еще твоя мать.

— Именно! — ору я, и самоконтроль летит к чертям. — Ты моя мать, но выбрала его!

— Перестань вести себя как ребенок. Нет никаких сторон, когда правда...

— Свали нахрен с моих глаз, — выплевываю я.

Она потрясенно моргает.

— Как ты смеешь со мной так разговаривать?

— Это кактысмеешь, — чеканю я. — Как смеешь стоять и просить простить его. Кактебевообще хватает наглости заявлять, что я разбиваю ему сердце, когдаонсломал меня.

Не дав снова раскрыть рот, я с силой захлопываю дверь прямо перед ее носом и проворачиваю замок.

Быстро проношусь мимо Маттео и взлетаю вверх по лестнице, только бы он не заметил слез в моих глазах и того, как липкая паника сковывает тело. Ничего не могу с собой поделать: я ненавижу семью за то, что самый счастливый вечер в моей жизни они превратили в нечто омерзительное.

Глава 37

Маттео

Маттео: Я знаю, что ты злишься на меня и злись сколько влезет но не поступай так с Айви, только не сейчас. не думаю, что она вынесет, если еще один человек отвернется от нее

Эллингтон: Ей стоило подумать об этом до того, как всадить мне нож в спину

Маттео: Между нами ничего не было до того лифта. мне не о чем было тебе рассказывать, Калеб, клянусь

Эллингтон: Я тебе не верю. ни одному из вас не верю. сделай одолжение — перестань мне писать.

Могла ли эта ночь стать еще хуже?

Как вышло, что от поцелуя с девушкой моей мечты мы докатились до того, что ее собственная семья сравняла ее с землей? Я люблю Калеба как брата — всем сердцем, душой и разумом, — но сегодня наша связь прошла жестокую проверку на прочность.

Я знаю, что предал его. Знаю, что мне придется по кусочкам склеивать то, что я разрушил, но и ему тоже есть за что ответить. Когда я пришел в себя, выражение лица Айви ясно дало понять: я упустил не только драгоценные минуты осознания. Оно кричало о том, что Калеб распустил язык.

Меня до одури пугает то, насколько сильно он ее разрушил. Всего за двадцать минут на моих глазах люди, которые всегда были для нее опорой — ее тихой гаванью, ее каменной стеной, — разнесли ее сердце вдребезги.

Что бы там ни прошептала ей мать у двери, это стало последним гвоздем в крышку ее гроба.

Лицо Айви исказилось от боли, разбившись в ту же секунду, что и ее сердце.

Когда я поднимаюсь по лестнице и сворачиваю в наш коридор, дверь в ее комнату уже закрыта. Ковер скрадывает мои шаги, поэтому она не слышит, как я подхожу. Хотя вряд ли она вообще смогла бы меня услышать за теми рыданиями, что доносятся из-под двери.

Мое лицо искажается. Слышать, как она плачет, — физически больно.

Подняв руку, я тихо стучу. В ту же секунду ее всхлипы стихают.

— Птичка? Можно войти? — спрашиваю я и дергаю ручку, но дверь заперта.

Громкие рыдания, может, и прекратились, но я слышу, как она изо всех сил пытается их подавить. Ее дыхание прерывистое; она судорожно глотает воздух, но безуспешно.

— Айви, пожалуйста, впусти меня, — умоляю я, прислонившись лбом к дереву двери. — Не отталкивай меня, прошу. Меня просто убивает слышать, как ты плачешь, и не иметь возможности тебя успокоить.

В тот миг, когда мои губы коснулись ее губ, мой мир перевернулся.

Я увидел краски, которых никогда прежде не замечал, испытал эмоции, о которых даже не смел мечтать. И все это из-за нее. Я знал: стоит мне

Для меня больше нет смысла притворяться. Хватит делать вид, что от ее запаха у меня не замирает сердце. Хватит делать вид, что ее улыбка — не самое ослепительное зрелище на свете. Хватит делать вид, что дни, проведенные вдали от нее, не сгущают надо мной грозовые тучи.

Я больше не могу прятать свои чувства.

Ящик Пандоры был открыт, но внутри скрывались не беды, а моя любовь к девушке. Девушке, которую я мечтал лелеять с самого детства, хотя в глубине души до ужаса боялся, что мне никогда не выпадет такая честь.

— Птичка? — зову я шепотом.

Раздается щелчок, и ручка поворачивается. Я наконец-то вижу свою девочку: по щекам размазана тушь, нос распух и покраснел, а ее разбитое сердце выставлено напоказ.

Нижняя губа Айви неудержимо дрожит, а слезы льются по щекам сплошным потоком.

Моя сломанная Птичка.

Она едва успевает распахнуть дверь, как я уже сгребаю ее в охапку. В ту же секунду, как я смыкаю руки на ее спине, ее колени подкашиваются, а из груди вырывается такой тяжелый, душераздирающий всхлип, что у меня самого на глаза наворачиваются слезы.

Подхватив ее на руки, я прохожу вглубь комнаты и сажусь на кровать. Айви устраивается у меня на коленях, свернувшись в тугой клубок, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Я просто даю ей выплакаться, обнимая так крепко и надежно, как только могу.

Закрыв глаза, я делаю глубокие, размеренные вдохи, стараясь оставаться сильным, пока она рассыпается на куски в моих объятиях.

Сегодня я увидел ее мать в совершенно ином свете. Пьедестал, на который я воздвиг Серену, с грохотом рухнул, и от него осталась лишь обычная женщина. Не супергерой, не богиня и уж точно не та спасительница, которой она была для меня в детстве.

Матери должны быть теми, кто обнимает тебя, когда ты плачешь, а не теми, кто доводит тебя до истерики. Этот жестокий урок мне пришлось усвоить на примере собственной матери. Но я бы ни за что на свете не поверил, что женщина, спасшая мою жизнь, возьмет и вот так сломает Айви.

Дом Эллингтонов всегда был тем самым местом, куда все заваливались после школы и по выходным. У них было тепло и уютно; их отец был мировым мужиком, который помогал нам всем тренироваться на льду. А потом мы возвращались, волоча свои уставшие, потные тела через кухню, и вдыхали божественный аромат того, что приготовила Серена. И нас всегда, без исключений, ждал какой-нибудь послеобеденный десерт.

И все же, вот он я — баюкаю ее дочь, пытаясь собрать по кусочкам то самое сердце, которое она разбила.

Айви не из тех, кто отличается излишней ранимостью. Она не ищет скрытый подтекст в чужих словах. Поэтому, зная Айви, зная ее до глубины души, мне до одури страшно даже представить, что такого могла наговорить ей Серена, чтобы довести ее до такого состояния.

Это наверняка связано с тем, что она скрывала.

С тем секретом, который она оберегает так, словно от этого зависит ее жизнь.

Я не давил на нее, потому что не хотел ничего выпытывать силой, но как я могу ей помочь, если вынужден брести в этой ситуации вслепую?

Айви проплакала в моих объятиях несколько часов, пока наконец не провалилась в сон.

Она не произнесла ни слова, лишь цеплялась за мою рубашку, сжимая ее так, словно я был ее единственным спасательным кругом. И продолжала ревностно хранить свой секрет, как бы ласково я ни пытался до него докопаться.

Глава 38

Маттео, 11 лет

Тело онемело, осталась лишь ноющая боль в груди.

Хлещущий по коже дождь почти не чувствуется: горечь от того, что мать в очередной раз про меня забыла, куда сильнее ледяных капель, пробирающих до костей. Спрашивать, что стряслось, нет нужды. Я и так знаю. Подобное повторялось слишком часто.

Срочная операция.

И пусть мне не раз втолковывали, что они помогают людям, спасают жизни и собирают пациентов по кусочкам в самые черные дни, тем самым родители неизменно превращают в черный день мой собственный.

Зачем вообще было меня оставлять, если вечно забывают?

Эта мысль крутится в голове заезженной пластинкой все те полчаса, что бреду от катка до дома.

Зачем я нужен, если им даже не нравится проводить со мной время?

Зачем, если одно мое присутствие только раздражает?

Зачем я им, если меня ненавидят?

Неужели меня так легко ненавидеть?

Накопившиеся в уголках глаз слезы наконец срываются вниз. Застрявший в горле ком разрастается, начинает душить, и я вдруг судорожно хватаю ртом воздух. Не могу дышать.

За что они меня ненавидят?

Сегодняшний вечер выдался потрясающим. Хоккейная команда впервые за сезон одержала победу. Мы играли просто отлично, слаженно, как единый механизм — особенно с Калебом, хотя ничего нового.

Я чувствовал себя сильным, мощным, стоящим на вершине мира. Игру закончил с широкой улыбкой, которая тут же сползла с лица, когда к остальным ребятам с поздравлениями бросились родители, а я остался в полном одиночестве.

Хотелось бы сказать, что к такому унижению не привыкать, но свыкнуться с липким, обжигающим чувством невозможно. Замечать ненависть собственных родителей — дикость; и чем больше я наблюдаю за общением товарищей по команде с нормальными семьями, тем очевиднее это становится.

Крик отчаяния подкатывает к горлу, но срывается с губ лишь сдавленным всхлипом.

Услышав шуршание шин по гравию, я опускаю голову и глубже натягиваю капюшон толстовки. Никто не должен видеть меня в таком состоянии. Не должен знать, что, хотя предки забывают обо мне постоянно, все еще больно — до такой степени, что перехватывает дыхание.

Вжимая голову в плечи, я шепчу себе под нос, словно молитву:

— Пожалуйста, проезжай мимо, пожалуйста, проезжай мимо, пожалуйста, проезжай мимо.

Родители не религиозны. Они слишком глубоко увязли в науке, чтобы верить в бога. К тому же есть теория, что, будучи хирургами, они мнят себя богами; но если Всевышний все-таки существует, мольбам он никогда не внемлет.

И уж точно не собирается прислушиваться сегодня.

Машина тормозит рядом, заставляя меня повернуть голову.

— Привет, Маттео, ты чего тут? — грустно улыбается мистер Эллингтон, не в силах скрыть жалость во взгляде, когда стекло с пассажирской стороны ползет вниз, заставляя сердце уйти в пятки.

— Иду домой, — пожимаю я плечами, зная,

— Ливень же стеной.

Горло снова перехватывает, на глаза наворачиваются слезы. Вместо ответа я лишь в очередной раз пожимаю плечами: если открою рот, не смогу выдавить ни звука, а вот разрыдаюсь наверняка.

— Давай, сынок, запрыгивай в машину! — кричит мистер Эллингтон сквозь шум бьющего по крыше дождя, дотянувшись через сиденье и распахнув пассажирскую дверь.

Сынок.

Необъяснимо, почему одно это слово так действует. Он мне не отец, но нижняя губа все равно предательски дрожит. Наверное, дело в том, что засыпая каждый вечер, я отчаянно желаю, чтобы именно мистер Эллингтон оказался моим папой.

Раскат грома раскалывает небо пополам; этого хватает, чтобы заставить меня пулей рвануть с места. Запрыгнув на переднее сиденье, я не решаюсь оглянуться на Калеба. Нельзя, чтобы он понял, что я ревел. Нельзя, чтобы узнал, что родители опять про меня забыли.

Узнав правду, он всегда приходит в ярость — до такой степени, что мистеру и миссис Эллингтон не раз приходилось проводить воспитательные беседы о том, как следует вести себя с моими родителями в те редкие моменты, когда наши пути пересекаются. Мне же, напротив, всегда безумно нравилось, когда он заступается. Ради него я пошел бы на то же самое.

Мистер Эллингтон трогается с места. Даже ни о чем не спрашивая, он проезжает мимо моей улицы и берет курс к своему дому.

При виде этого напряжение разом отпускает тело.

— Вы, парни, отлично сыграли; можете собой гордиться, — переводит на меня взгляд мистер Эллингтон. — И, Маттео, я слышал о твоем проекте по информатике! — присвистывает он, изображая восхищение. — Серена рассказала, что у тебя высший балл на потоке! Жду не дождусь посмотреть, какие программы напишешь в будущем.

Щеки горят. Родители не то что никогда меня не хвалят — они знать не знают о моих школьных успехах. От такой похвалы становится неловко, но в то же время... радостно.

В груди разливается тепло.

— Спасибо, мистер Эллингтон, — тихо отзываюсь я.

— Брось, сынок, зови меня просто Маркусом. Пора завязывать с этими «мистерами» и «миссис». Знаешь же, мы с Сереной предпочитаем, когда обращаются по именам.

— Да, сэр, — киваю я, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком.

Маркус смеется и, дотянувшись, треплет меня по кудрям.

— Вежливость тебя когда-нибудь погубит, — заруливая на подъездную дорожку, он оборачивается. — Какие планы на вечер, парни? Устроим киномарафон, раз уж такая буря?

Калеб подает голос впервые за всю поездку, и вопрос предназначается мне.

— Не хочешь глянуть новую часть «Паранормального явления»? Арчер рассказывал, от страха его сестра даже в постель напрудила.

Обернувшись, замечаю в глазах Калеба тщательно скрываемое беспокойство, но ни капли жалости. Лучший друг меня никогда не жалеет. Медленно кивнув, я утвердительно мычу в ответ.

Заговорить вслух по-прежнему страшно: боюсь, что голос предательски дрогнет и слезы хлынут с новой силой. Особенно после похвалы Маркуса. Калеб купается в этом каждый день, в... любви? Неужели именно так ощущается родительская любовь?

Ну почему родители не могут быть хоть немного похожими на Маркуса и Серену?

Приняв мычание за согласие, Калеб радостно улыбается за нас двоих, поднимает кулак в воздух и победно вопит.

— Мне что, теперь всю ночь не спать из-за того, что вы трясетесь от страха? — оборачивается мистер Эллингтон.

И снова никаких вопросов — он воспринимает ночевку как нечто само собой разумеющееся.

— Ой, пап, мы уже не маленькие, — фыркает Калеб, дергая ручку дверцы.

Мистер Эллингтон бросает на меня многозначительный взгляд, пряча улыбку.

Не успеваю я потянуться к ручке, как дверца распахивается настежь. Только вот вместо ожидаемого Калеба я сталкиваюсь нос к носу с Айви. Девчонке совершенно нет дела до хлещущего дождя и насквозь промокшей одежды. И почему-то — впрочем, как и всегда при взгляде на нее — сердце на мгновение пропускает удар.

Краем глаза я замечаю, как Калеб пулей влетает в гараж и скидывает кроссовки у черного хода.

Улыбка Айви сияет на пол-лица, а выпавший молочный зуб лишь придает ей еще большее очарование.

— Привет, Валенти!

— Привет, Птичка, — шепчу я в ответ.

Радость мгновенно сбегает с ее лица; бездонные синие глаза тревожно бегают, изучая меня.

Обогнув машину, мистер Эллингтон быстро выуживает из багажника хоккейный баул Калеба. Форму я предусмотрительно бросил в школьном шкафчике, прекрасно понимая: тащить такую тяжесть до самого дома просто не по силам.

Сделав шаг навстречу, Айви заглядывает мне в глаза и, слегка шепелявя, тихонько спрашивает:

— Ты как, в порядке?

— Теперь да, — честно признаюсь я.

— Дотрагивался до браслета? С ним тебе было спокойнее?

— Айви! — окликает мистер Эллингтон. Девчонка вздрагивает, испугавшись громкого голоса. — Ты зачем под дождем стоишь? Простудишься же мигом! А ну, марш в дом. И ты тоже, Маттео.

Виновато потупив взгляд, она замолкает. Выбравшись из салона и хлопнув дверцей, я шагаю с Айви бок о бок под крышу, где уже ждет Калеб, и стягиваю насквозь промокшие кроссовки.

— Пойду поставлю фильм! Мама вроде постирала твои вчерашние вещи и закинула в комнату. Сейчас притащу!

Не давая и шанса поблагодарить, друг срывается с места и уносится вглубь дома, громко зовя мать.

Пока Маркус пристраивает форму Калеба, Айви хмурится.

— Какой еще фильм?

Отец подходит ближе и мягко приобнимает дочь за плечи, но та не сводит с меня пытливых глаз в ожидании ответа.

— Тебе такое смотреть рано, солнышко.

— Это еще почему?

— Хочешь потом месяцами по ночам от кошмаров просыпаться?

— Не буду я просыпаться.

Еще как будешь. Тебя мучают кошмары вне зависимости от просмотренных фильмов. Вот только вслух я этого произнести не могу: Айви ведь не знает, что во время ночных приступов паники успокоить ее могу только я; что крепко сжатая ладонь и мой тихий шепот — единственные прикосновения и звуки, которые она способна воспринимать в такие моменты.

— Раз мальчишки смотрят, то и я буду! — упрямо заявляет Айви, гордо вздернув носик.

Мистер Эллингтон поворачивается ко мне, поджав губы.

— Найдется местечко еще для одного зрителя?

Губы сами собой расплываются в улыбке.

— Место найдется всегда.

Покачав головой, Маркус обреченно вздыхает.

— Ох и достанется же нам с Сереной, — нажав кнопку закрытия гаражных ворот, он направляется вглубь дома. — Дорогая, похоже, нас ждут сразу трое напуганных до смерти детей!

Донесшийся из комнат звонкий смех миссис Эллингтон разливается по груди теплым бальзамом. Серена всегда заботилась обо мне, следила, чтобы не ходил голодным или в грязном. А главное — всегда улыбается.

Собственная мать не улыбается мне никогда.

Повернувшись к Айви, я склоняюсь и шепчу:

— Мысли о тебе всегда возвращают мне

Айви удивленно хлопает ресницами и слегка хмурится, после чего опускает взгляд на браслет у меня на запястье, который по привычке нервно тереблю пальцами.

Лицо девчонки озаряется теплой улыбкой.

— Я очень рада, Валенти.

— Когда же ты начнешь называть меня Маттео?

— Сразу после того, как признаешься, почему зовешь меня Птичкой.

Я тяжело вздыхаю и переступаю порог.

— Значит, придется смириться с прозвищем до конца жизни.

— Эй, до конца жизни — это слишком долго! Я требую узнать правду до того, как умру.

— Не смей так говорить! — в ужасе обрываю я.

— А что такого? — беззаботно пожимает плечами Айви. — В конце концов, все умирают.

— Вот именно, что в конце концов, Айви. Господи, просто... пожалуйста, не произноси таких слов.

От одной только мысли, что однажды Айви может не стать, меня начинает мутить. К горлу подкатывает тошнота, а желудок скручивает тугим узлом.

Вприпрыжку сократив расстояние между нами, Айви доверчиво вкладывает ладошку в мою руку. От невесомого касания кожу начинает покалывать, а по венам разливается обжигающий огонь.

— Не переживай, Валенти, — успокаивает она, крепче сжимая пальцы. — От меня так просто не избавиться.

Как же я надеюсь, что это правда.

Послушно следуя за Айви, тянущей меня на кухню за снеками для фильма, я едва слышно шепчу:

— Моя прекрасная Птичка. Как же я хочу остаться в твоей жизни — навсегда и до скончания времен.

Глава 39

Маттео

Маттео: Я сегодня выезжаю с Айви, но завтра после тренировки засяду за код

Эшфорд: До смерти хочу увидеть прогресс

Маттео: Уже почти готово, обещаю

Эшфорд: Ты абсолютная легенда

Маттео: И это говоришь мне ты, это все твоя заслуга, Эшфорд. я лишь воплощаю это в жизнь

Эшфорд: Мы оба прекрасно знаем, что ты создал нечто, способное изменить жизни. позволь себе гордиться этим, потому что я точно горжусь

Я почти не сомкнул глаз. То и дело проваливался в короткую дремоту, а потом резко вскакивал в панике, что Айви ушла, но обнаруживал ее прижавшейся ко мне: копна светлых волн рассыпалась по моей руке, а голова покоилась у меня на груди. Полагаю, когда рыдаешь навзрыд несколько часов кряду, это вырубает не хуже снотворного.

Мой же мозг, напротив, отказывался отключаться. Я по крупицам просеивал в памяти прошедшие месяцы — да что там, годы, — пытаясь вычислить тот самый момент, когда все изменилось. И, кажется, нашел.

По крайней мере, я так думаю.

День благодарения в прошлом году. Это был последний раз, когда мы виделись все вместе.

После этого Айви начала отдаляться. Отговорки в групповых чатах, пропущенное Рождество, когда ее дерьмовый бывший кинул ее и укатил в отпуск один, игнорирование звонков.

Я не видел ее до того самого дня, пока не заехал на парковку и не застал ее с битой в руках, разносящей машину Картера.

Я был там, на Дне благодарения. Мы с родителями не отмечали праздники вместе с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Эллингтоны никогда не говорили этого вслух, но как-то само собой подразумевалось, что я буду с ними. Во всех смыслах, определяющих семью, они были моей семьей.

Мои биологические родители даже не заметили, что я перестал выходить на связь, пока семь месяцев спустя не позвонили с просьбой постоять рядом с ними, пока они будут получать какую-то награду за самоотверженный труд в сфере медицины. Если бы они вложили хоть каплю этой самоотверженности в ребенка, которого так явно не хотели, возможно, я бы и принял приглашение.

Но, оглядываясь на те выходные в День благодарения, я не припоминаю ничего из ряда вон выходящего. Маркус и Серена распевали песни на кухне, готовя ужин; мы с Айви и Калебом накрывали на стол, привычно подкалывая друг друга, особенно когда в ход пошел алкоголь.

Картер должен был приехать на те выходные, чтобы познакомиться с Сереной и Маркусом, но — какой сюрприз! — рейс «героя дня» (это сарказм, если вы вдруг не уловили очевидного) отменили.

Вот только когда я позже пробил его рейс, оказалось, что он не был отменен. Он просто на него не сел. Я никогда не рассказывал об этом Айви. Зачем мне делать ей еще больнее?

Она была так разочарована. Пыталась это скрыть, но, по крайней мере для меня, все было как на ладони. Я всю жизнь изучал ее микромимику и знал: если она прочищает горло и натягивает самую широкую улыбку, на какую только способна, значит, внутри она умирает.

Нам с Калебом потребовалось вывалить на нее тонну подколов и шуток, чтобы вытащить ее из панциря. Но, несмотря на эту заминку, ничего не произошло.

Не было ни ссор, ни повисшего напряжения, ни пассивно-агрессивных шпилек, ни игры в молчанку. Это был самый обычный День благодарения у Эллингтонов, наполненный смехом, теплом, радостью и улыбками.

Отсюда напрашивается вопрос: что такого произошло после того Дня благодарения, что перевернуло с ног на голову динамику в семье, которая больше двадцати лет казалась нерушимой?

Мои мысли прерываются, когда Айви приподнимается в моих объятиях, запрокидывает голову и хлопает густыми черными ресницами, глядя на меня.

— Утро, Птичка, — шепчу я хриплым от недосыпа голосом.

Следы вчерашних слез все еще заметны по ее красным, опухшим глазам, но она по-прежнему остается самой красивой девушкой на свете. Когда наши взгляды встречаются, внутри что-то щелкает, словно между нашими душами прокладывается невидимый тоннель.

— Я похожа на енота?

Уголок моих губ дергается в попытке сдержать улыбку.

Оглядев темные круги у нее под глазами, я бормочу:

— На очень очаровательного енота.

Со стоном она утыкается лбом мне в изгиб шеи и приглушенно бубнит:

— Лжец.

— Я серьезно. Положа руку на сердце, Айви, ты самый милый енот на свете.

Подняв голову, она прищуривается:

— Теперь я вообще боюсь смотреть в зеркало.

— Почему бы тебе не пойти и не убедиться в моей правоте, пока я сварю нам кофе? — предлагаю я.

При слове «кофе» она прямо-таки расцветает.

— С рисунком?

— Я хоть раз делал без?

С той самой мрачной недели, когда она не вставала с постели, и единственным, что вытягивало из нее хоть каплю жизни, был мой кофе с маленьким сердечком из пенки, я делаю ей его каждое утро.

— Ни разу, — выдыхает она, поднимаясь с кровати и направляясь к двери. Айви останавливается и с сомнением смотрит на меня через плечо: — И откуда ты вообще знаешь столько вариантов латте-арта?

— Я их не знаю, — просто отвечаю я, наслаждаясь тем, как она хмурится. — Я

— Каждый день?

— Каждый день, — подтверждаю я.

Голос Айви звучит тихо, но с таким благоговением, что мое сердце пропускает удар.

— Только ради меня?

— Нет ничего, чего бы я ради тебя не сделал.

У нее перехватывает дыхание. Серьезность моих слов зажигает в ее глазах былую искру, но этого все еще недостаточно.

Встав с кровати — мы оба так и спали во вчерашней одежде, — я нежно заправляю прядь светлых волос ей за ухо и бормочу:

— Давай приведем себя в порядок. Я займусь кофе, а ты собирай вещи.

— Вещи? — переспрашивает она; в ее голубых глазах плещется непонимание.

— Сапборды, забыла?

Ее плечи поникают.

— Ты уверен, что это все еще хорошая идея?

— Думаю, это лучшая идея. Тебе не помешает немного радости сегодня, — наклонившись, я оставляю невесомый поцелуй на ее лбу. — И в каждый последующий день.

Теперь, когда секрет моего латте-арта раскрыт, мне больше не нужно прятать беспроводной наушник в ухе, чтобы слушать инструкции. И все же я делаю звук потише.

Сегодняшнее видео пытается научить меня рисовать полярного медведя молочной пеной.

Похоже ли мое творение на белого медведя? Спорно.

Но, как и в случае с моей попыткой изобразить коалу, Айви абсолютно плевать, похоже это на животное или на бесформенную кляксу. Судя по тому, как загораются ее глаза, она обожает сам факт того, что я стараюсь.

Слышу легкое шлепанье ее босых ног по лестнице. Быстро спрятав телефон в карман и взяв кружку с кофе, я поворачиваюсь к ней.

Все следы вчерашней ночи стерты. Нет ни потекшей туши, ни красных глаз, ни распухшего носа. Если бы я сам не был свидетелем того ада, через который она прошла, я бы решил, что это было самое обычное утро.

Проскользнув на кухню, она прислоняется к островку, жадно протягивает руки и делает манящий жест пальцами.

— Ну-ка, показывай, — напевает она.

Я передаю ей чашку. Как я и предполагал — и чего с таким трепетом ждал каждое утро, — лицо Айви озаряется счастьем. Она крутит кружку и так, и эдак, морщась в попытках угадать, что же там нарисовано.

Вот ради чего я это делаю.

Чтобы снова увидеть этот свет в ее глазах.

Айви вдруг поднимает голову, широко распахнув глаза:

— Медведь?

Я смотрю на рисунок, поджав губы.

— И как ты, черт возьми, догадалась? Вообще-то, это белый медведь.

Она заливисто хохочет:

— У меня в последнее время просто дар ясновидения, — она указывает на пенку кончиком ногтя: — Я узнала по шее.

— По шее?

— По шее, Валенти. Дело всегда в шее.

Я понятия не имею, говорим ли мы все еще о полярных медведях, но киваю с таким видом, будто прекрасно ее понимаю. Потому что, честно говоря, я ненавижу, когда она замолкает.

Заглянув ей за плечо, замечаю на полу сумку.

— Все собрала? Готова?

— Ага, мы же не в горы идем, так что на этот раз много не нужно.

Я подхватываю сумку, протягиваю Айви крышку-непроливайку для кружки и распахиваю перед ней входную дверь.

— После вас, красавица.

Ее щеки вспыхивают, зрачки расширяются.

— Кажется, кто-то больше не сдерживает себя, — бормочет она, проходя мимо.

Дверь за моей спиной захлопывается, и я подтверждаю:

— Тебе пришлось бы надеть на меня смирительную рубашку, чтобы удержать на расстоянии, Птичка, — я делаю паузу и ставлю сумки на пол. — Хотя, если подумать, я все-таки сдерживаюсь.

Услышав это, Айви поворачивается ко мне и склоняет голову набок:

— И в чем же ты сдерживае...

Она не успевает договорить: я шагаю в ее личное пространство, бережно беру ее лицо в ладони и целую так, словно она — мой единственный источник кислорода.

От неожиданности Айви тихо стонет; этот звук пускает разряд тока по моему позвоночнику, заставляя содрогнуться. Отстранившись, я смотрю на нее — на ее растрепанный светлый хвост, облегающие черные шорты и спортивный топ в тон, — и мои губы дрогают в ухмылке.

— Воттеперья точно больше не сдерживаюсь, — хрипло тяну я.

— Отличный выбор с Эвергрином, — говорит Айви, сидя на носу моего сапборда.

Оглядывая почти безлюдное озеро, я чувствую, как сердце наполняется умиротворением и покоем.

— Подумал, что в будний день здесь будет лучше всего.

Пока я гребу, Айви расслабленно сидит, обхватив колени руками; ее золотистые локоны рассыпались по спине, голова запрокинута к небу, а глаза закрыты, пока солнце ласкает ее загорелую кожу.

Мы сделали один круг на собственных досках, а потом я переманил ее на свою, оставив ее сап на берегу. И с тех пор мы за ним так и не возвращались.

В детстве я всегда искал любой повод, чтобы затащить ее на одну доску со мной. Я жаждал хотя бы случайного прикосновения — кисти, руки, бедра.

Но теперь, когда я тянусь вперед и пропускаю ее золотистые пряди сквозь пальцы, мне больше не нужны отговорки.

И это так опьяняет.

Ее глаза распахиваются; она обнаруживает, что я смотрю не на воду, а на нее. От медленной улыбки, которой она меня одаривает, желудок делает сальто.

Повернувшись, она медленно поднимается на ноги, не сводя с меня глаз. Выражение ее лица остается прежним, но я знаю ее. И когда она делает шаг навстречу, скользя ладонями по моему животу и выше, на грудь — я должен был быть к этому готов. Но я не готов.

И вряд ли когда-нибудь буду.

От ее прикосновений по коже разбегаются мурашки. Я склоняю голову навстречу девушке, которой принадлежит мое сердце, преодолевая половину расстояния между нами.

И все же, повторюсь: я хорошо ее знаю.

Но по крайней мере, ее губы успевают скользнуть по моим, прежде чем она толкает меня в грудь.

С ухмылкой на губах я спиной падаю в воду; холод мгновенно остужает жар раскаленной кожи. Заливистый смех Айви звучит для меня как лучшая музыка. Вынырнув, я резко мотаю головой, стряхивая воду с волос.

— Это тебе месть за все те разы, когда ты скидывал меня с доски! — выдавливает она сквозь смех.

Медленно подплывая к ней, я тяну:

— Хочешь знать, почему я всегда тебя скидывал?

Смахивая слезинки с уголков глаз, она приоткрывает губы и смотрит на меня с недоверием:

— И почему же?

— Придется показать, чтобы объяснить.

Айви непонимающе склоняет голову как раз в тот момент, когда я хватаюсь за край доски и резко тяну ее на себя.

Словно в замедленной съемке я вижу, как ее глаза расширяются, ноги подкашиваются, и с

Ее возмущенный взгляд впивается в меня. Я обхватываю руками ее талию и шепчу прямо в ухо:

— Я всегда скидывал тебя, чтобы был повод прикасаться к тебе вот так.

Прежде чем Айви успевает ответить, я подаюсь вперед и накрываю ее губы своими, слизывая с них холодные капли озерной воды. Чуть склонив голову, я углубляю поцелуй, прося впустить меня.

Айви стонет мне прямо в рот, ее ноги обвивают мою талию, и из моей груди вырывается хриплый рык, когда она сдается и приоткрывает губы. Обнимая ее за талию одной рукой, упиваясь тем, как плотно ее тело прижимается к моему, я целую ее все глубже, чувствуя, как ее грудь вжимается в мою.

Она сплетает руки у меня на шее, зарываясь пальцами в мои волосы. Ее ногти скребут по коже головы так одуряюще приятно, что я содрогаюсь и снова глухо стону.

То, что произошло в лифте, было взрывом. А это — настоящее исследование.

Каждое мгновение мы заново узнаем друг друга; наши языки сплетаются, компенсируя годы подавленного желания и жажды. Поцелуй медленный и тягучий, но его интенсивность нарастает с каждой секундой. Мы дышим одним воздухом, срываясь на стоны, и когда бедра Айви начинают тереться о мои, я пугаюсь, что просто не смогу себя сдержать.

— Черт, Айви, — я отстраняюсь, тяжело дыша, и прижимаюсь лбом к ее лбу. — Стой, нам нужно притормозить, —иначе я как прыщавый подросток кончу прямо в свои чертовы шорты.

Ее грудь вздымается так же загнанно, как и моя. Не отрывая взгляда от моих губ, она кивает:

— Хорошо.

Но, несмотря на собственные слова, я не могу удержаться и снова впиваюсь в ее губы.

Айви тихо поскуливает мне в рот, и мне вновь приходится физически отдирать себя от нее. Отпустить ее не должно бытьнастолько, мать твою, сложно, но вот он я — с головой погружаюсь в ледяную воду, чтобы окончательно не потерять контроль.

Дав себе пару секунд, чтобы усмирить бешено колотящееся сердце, я выныриваю. Она уже успела доплыть до сапборда и держится за его край.

Румянец на ее щеках заставляет мои губы дрогнуть в полуулыбке; моему сердцу приятно знать, что оно не одиноко в своем восторге от этого поцелуя. Да даже то,какона на меня смотрит... Мы могли бы зайти дальше, но я хочу не торопиться, хочу посмаковать каждый момент вместе с ней.

Я придерживаю доску, пока она забирается наверх, усаживаясь на краю и болтая ногами в воде. Я кладу руки на борт, лениво вычерчивая пальцами узоры на ее бедре.

Мы молчим, переводя дыхание; единственный звук — плеск воды о берег, пока я медленно и осторожно толкаю нас к суше.

Голос Айви звучит нерешительно, неуверенно, когда она, заикаясь, спрашивает:

— Ты... ты хочешь меня... вэтомсмысле?

На секунду я лишаюсь дара речи от шока. Она опустила глаза; ее руки лежат на коленях, пальцы нервно теребят заусенцы.

Она это серьезно.

Положив руку поперек ее бедра, я пытаюсь поймать ее взгляд, но она упорно смотрит в сторону.

— Айви, я не хочу ничего сильнее, чем прикасаться к тебе всеми возможными способами. Если бы мы продолжили, я бы через секунду просто опозорился, потому что слишком сильно этого хотел. Поверь мне, когда я говорю, что хочу пережить все это именно с тобой.

Ее щеки вспыхивают пунцовым — настолько ярким, что он резко контрастирует со светлыми волосами. И все же, несмотря на мои слова, она с трудом сглатывает и продолжает нервно перебирать пальцы.

— Я просто хочу не торопиться, — мягко добавляю я. — Нам незачем спешить.

Она кивает, словно соглашаясь с логикой, но я чувствую, что в моей любимой голове сейчас бушует ураган мыслей.

— Птичка? — осторожно зову я. — Есть что-то еще, о чем ты умалчиваешь?

Шокированные голубые глаза поднимаются на меня.

— Почему ты так решил? По мне видно?

— Что видно?

Пожав плечами, Айви возвращается к истязанию кожи вокруг ногтей.

— Видно ли по мне, что я... другая?

— Другая? —теперь я окончательно сбит с толку.— Что значит «другая»?

Айви закусывает нижнюю губу с такой силой, что я вижу, как зубы прокусывают тонкую кожу, и тут же выступает капелька крови.

Мои ноги наконец-то касаются песчаного дна. Резко выпрямившись — вода ручьями стекает по моей груди, — я подношу руку к ее лицу и стираю кровь с губы.

— Птичка, что происходит?

Почему она так нервничает? Что она скрывает?

— Я ни к чему тебя не принуждаю, мы не обязаны вообще что-либо делать. Обещаю, мы будем двигаться в том темпе, в котором тебе комфортно. Мне важна только ты. Мои слова должны были успокоить ее, смягчить ту боль, что плещется в ее глазах. Но вместо этого они наполняются слезами.

— Эй, — нежно шепчу я, подцепляя ее подбородок пальцем. Заставляю ее посмотреть мне в глаза, отчаянно ища ответы. — Что за мысли бродят в этой твоей прекрасной головке?

— Уродливые мысли, — признается она.

— Почему бы тебе не поделиться ими?

Я отчетливо слышу, как она сглатывает.

— Я не знаю... с тобой все иначе.

— Иначе в хорошем смысле или в плохом?

Ее губы дрогают, расплываясь в едва заметной, крошечной улыбке, и в мои легкие наконец-то возвращается воздух.

— В хорошем, — шепчет она.

— Значит, мысли не могут быть такими уж уродливыми, верно?

— Наверное, нет, — сцепив руки на коленях до побеления костяшек, она словно с боем выдавливает из себя слова; эта задача кажется ей непосильной. — Просто... будь со мной нежен, ладно?

— Я буду обращаться с тобой как с самой большой драгоценностью в мире, потому что так оно и есть.

И снова: несмотря на все мои заверения, я вижу, как что-то сжирает ее изнутри. Я не знаю, стоит ли мне давить. Мнеотчаянноэтого хочется, но что, если это станет той самой последней каплей, которая заставит ее сбежать?

Надавить или отступить?

Надавить или отступить?

Надавить или отступить?

Вопрос на миллион долларов, когда дело касается Айви.

Спустя мгновение я произношу:

— Ты ведь знаешь, что можешь мне доверять?

— Дело не в доверии. Поверь, мне и так невыносимо тяжело держать это в себе. Я хотела тебе рассказать.Правдахотела, — она поднимает глаза, переполненные такой всепоглощающей тоской и болью. — Но я не думаю, что смогу.

— Почему не сможешь?

Ее нижняя губа дрожит:

— Потому что я боюсь того, что ты сделаешь.

Я не

— Я бы никогда не причинил тебе боль.

Чувство предательства от того, что она могла такое обо мне подумать, звучит в моем голосе и, без сомнения, большими буквами написано на лице. Руки Айви резко взлетают, вцепляясь в мою талию, чтобы удержать меня на месте. Я даже не заметил, что начал отстраняться.

— Не мне, Маттео. Я знаю, что ты никогда в жизни не поднял бы на меня руку. Но я также знаю, чторадименя ты пойдешь на все.

— Ты говоришь загадками, — не выдерживаю я.

— Я знаю, и мне за это жаль. Просто... это слишком тяжело, — она утыкается лбом мне в грудь и шепчет: — Так чертовски тяжело.

Я запускаю руку в свои мокрые волосы, совершенно не представляя, как ей сейчас помочь. Но она сама отстраняется, натягивая на лицо вымученную улыбку:

— Просто выдались тяжелые сутки. Давай не будем портить настроение.

— Жизнь не может состоять из одного только счастья, Айви. Если что-то происходит, я хочу об этом знать. Я не думаю, что ты можешь вечно прятать свои чувства в долгий ящик.

— Но я так устала быть несчастной. Вчерашний день должен был стать волшебным, а закончился тем, что я рыдала навзрыд. Это ненормально, Маттео.

Я не могу сдержать грустной улыбки:

— Может, во мне говорит цинизм, но тебе безумно повезло вырасти в такой семье, Айви. Больше, чем просто повезло, — на этих словах в ее глазах мелькает что-то очень темное. — Но в реальности жизнь редко бывает счастливой каждый божий день. Моя вот не была. Может, я просто привык к повседневной боли, но было бы странно, если бы ты никогда не сталкивалась с препятствиями.

— Препятствиями, — шепчет она, и в ее глазах снова появляется тот отсутствующий взгляд. — Это нечто большее, чем препятствия.

— Что же тогда? — мягко допытываюсь я.

— Ад, — констатирует она безликим тоном.

— Тогда позволь мне гореть в нем вместе с тобой.

Ее взгляд мечется по моему лицу, что-то напряженно выискивая.

— Ты правда хочешь знать? — шепчет она.

— Отчаянно, — выдыхаю я, затаив дыхание.

Айви соскальзывает с сапборда и выходит из воды к нашим полотенцам. Она внимательно оглядывается по сторонам, убеждаясь, что мы абсолютно одни, прежде чем повернуться ко мне. В ее взгляде сквозит сила, тихая, пугающая решимость.

Когда она выпрямляет спину, мой желудок сворачивается в ледяной узел.

Потому что у меня стойкое предчувствие: ее следующие слова разрушат меня до основания.

Вытащив доску на берег, я делаю шаг к ней, но она выставляет руку вперед.

— Мне... мне нужно пространство, чтобы произнести это.

Я вкапываюсь в песок.

— Хорошо.

Цвет ее лица внезапно приобретает зеленоватый оттенок. Она прижимает руку к животу, избегая смотреть мне в глаза. Айви несколько раз облизывает губы и судорожно сглатывает, как будто изо всех сил пытается сдержать рвоту.

Вот теперь меня накрывает настоящий, животный страх.

Он бежит по венам, сердце разгоняет его по всему телу, а мозг лихорадочно рисует бесконечные сценарии того, что могло заставить ее выглядеть настолько физически больной от одной лишь необходимости высказать то, что съедало ее изнутри.

Но я даже в самых страшных кошмарах не мог представить того, что Айви прошептала следом.

— Когда я была маленькой...

Мое сердце срывается в бездну, как брошенный за борт якорь.

Нижняя губа Айви отчаянно дрожит, слезы градом катятся по щекам. Она смахивает их, отворачиваясь в сторону — словно пытаясь наскрести остатки мужества, — прежде чем снова посмотреть мне прямо в глаза и обнажить свою израненную душу.

— Когда я была маленькой, — повторяет она, заставляя себя говорить, несмотря на срывающийся голос, как будто она молчала долгие недели. — Был один монстр, которого я до смерти боялась.

В голове вихрем проносятся воспоминания: все те разы, когда я находил ее плачущей в шкафу, или когда она посреди ночи прибегала в комнату Калеба, рыдая и лепеча что-то про человека с парящей головой.

— Парящая голова?

Айви заметно вздрагивает.

— Да, — выпаливает она. — Это не было разыгравшимся воображением. Просто мой детский мозг пытался хоть как-то объяснить нечто настолько ужасающее, — она делает еще один судорожный вдох, и теперь слезы льются безудержным потоком. — Он, эм... был монстром. Самым настоящим монстром.

Моему мозгу требуется секунда, чтобы переварить ее слова, секунда, чтобы осознание накрыло меня с головой. И когда оно приходит, это происходит отнюдь не мягко. Оно взрывается внутри, как осколочная граната.

Нет.

Подбородок Айви дрожит.

— Он приходил ко мне в комнату...

— Нет, — слово само срывается с моих губ, пока все мое тело превращается в камень.

Она зажмуривается, сжимая руки в кулаки.

— Я называла это полетами. Всякий раз, когда он приходил ко мне в комнату, я просто улетала, чтобы не чувствовать, какую сильную боль он мне причиняет. А на следующий день я даже ничего не помнила. Теперь я знаю, что это называется диссоциацией.

Я мотаю головой, горло раздирает крик, рвущийся наружу. Каждое слово, срывающееся с ее губ, хлещет по моему сердцу, как удар плети.

— Эм... — она пытается продолжить, но я не единственный, кого сейчас колотит дрожь.

Я хочу прикоснуться к ней, хочу обнять, прижать к груди ту маленькую девочку, которую я не смог защитить, ту, которую предали абсолютно все. Как мы могли не знать? Почему никто ничего не замечал?Почему я ничего не заметил?

Только сейчас до меня доходит, почему она не позволяла мне приближаться, пока говорила.

К ней нельзя прикасаться.

Потому что...

Она резко вдыхает, и из нее вырывается рыдание.

— Он приходил ко мне в комнату и брал меня силой.

Слова с мясом выдираются из ее груди, и в тот момент, когда они повисают в воздухе, желчь неотвратимо подступает к моему горлу. Резко отвернувшись, я опустошаю желудок прямо на песок, и даже когда в нем ничего не остается, меня продолжают сотрясать сухие, болезненные спазмы.

Потому что теперь я все понимаю. Абсолютновсе.

Почему она не хотела мне рассказывать, почему ей было так страшно.

Я до зубовного скрежета хочу убить ублюдка, который причинил ей боль.

Я никогда в жизни не хотел причинять людям вред, но при мысли о том, как кто-то силой принуждал Айви, мою маленькую Птичку, к близости? При мысли обо всех тех ночах, когда я находил ее в слезах, потому что кто-то делал ей больно... Ради нее я готов убивать.

Я вижу страх в ее глазах и ненавижу себя за это — потому что у нее есть все основания бояться.

Потому что Айви...моя Птичка... как кто-то мог с ней так поступить?

Поднявшись на непослушных ногах, я вытираю рот тыльной стороной ладони. Мое сердце разбито вдребезги у ее ног, и я знаю, что больше никогда не смогу собрать его воедино.

— Кто? — спрашиваю я. Мой голос предает меня, выдавая всю ту бездонную боль, что сейчас разрывает меня на части.

Айви качает головой:

— Нет.

—Кто, Айви? Кто это сделал?

Она лишь продолжает упрямо мотать головой.

— Я был там? — этот вопрос звучит надломленно, и по тому, как ее слезы начинают литься еще быстрее, я понимаю ответ. Но мне нужно услышать это вслух. Перед глазами все плывет, когда я сдавленно выдыхаю: — Я спал спокойным сном в конце коридора, пока ты проходила через этот ад?

Она до боли сжимает губы, а я продолжаю умолять:

— Скажи мне, пожалуйста. Был ли я в соседней комнате? Пока тебя...

Ее голос ломается, и она выдыхает одно-единственное слово, которое окончательно меня уничтожает:

— Да.

Я начинаю рыдать в голос. Мое сердце —моя душа— разрывается прямо на ее глазах.

]я должен был утешать Айви, но мои колени подкашиваются, а она бросается ко мне, обвивая руками мои плечи. В ту самую секунду, когда она ко мне прикасается, все, что оставалось от моего самоконтроля, рассыпается в прах.

Я крепко прижимаю ее к себе, не в силах остановить рыдания, даже если бы попытался.

Я должен был бы ее успокаивать, должен был бы благодарить за то, что она доверила мне тайну, которую хранила так глубоко в своем сердце, и я обязательно это сделаю. Я обязательно найду слова, чтобы выразить ей все это, но сейчас, когда обрушившаяся правда потрясла меня до самого основания, единственное, на что меня хватает — это плакать.

Потому что это только что перечеркнуло все, во что я верил.

Уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, я повторяю снова и снова, как заезженная пластинка:

— Прости меня. Прости. Прости меня.

— Тшш... — она пытается меня успокоить, но в этом мне нет утешения. Ничто и никогда не сможет унять эту боль.

Я никогда себе этого не прощу.

Гнев еще придет. Я уже чувствую, как он вскипает под кожей, требуя кровавой мести. Но пока я захлебываюсь в тоске и чувстве вины. Захлебываюсь, потому что мое единственное убежище, моя тихая гавань детства, была ее персональным адом.

А я даже не подозревал.

Я был всего в паре метров... и ничего не знал.

Я мирно спал за соседней дверью, пока она горела в аду.

Глава 40

Айви, 5 лет

На часах мигают цифры 2:13, дверь спальни медленно приотворяется, и на пороге возникает монстр. Глаза черные, как уголь.

Хоть бы монстр вычеркнул меня из памяти. Но он ничего не забывает.

Мышцы сводит от напряжения, по щекам катятся слезы. Я замираю, стараясь даже не дышать, но напрасно. Монстр не щадит меня, притворись хоть трижды спящей.

Монстру совершенно безразлична чужая боль.

Я зажмуриваюсь, стоит только лицу нависнуть над моим. От дыхания монстра настолько разит перегаром, что к горлу подступает тошнота.

— Плохо себя вела?

От одного звука его голоса кожу обдает холодом, и я не успеваю сдержаться: по ногам струится горячая жидкость.

Мамочка жутко разозлится, узнав, что я опять намочила постель.

Отчаянно мотая головой, задерживаю дыхание.

— Умница, — утробно рычит монстр.

Я пытаюсь прошептать, что внутри все горит, что доктор велел обращаться с тем местом бережно. Вот только монстр не знает пощады.

Монстр отнимает и отнимает, вычерпывая меня до самого дна.

— Просто пари, Айви. Улетай прочь, — едва слышно шепчу я, пока монстр терзает тело.

И внезапно больше не лежу под монстром. Я оказываюсь рядом с кроватью; по щекам градом катятся слезы, а я ору, кричу во весь голос, наблюдая со стороны за собственными истязаниями. Кажусь такой маленькой, а монстр — огромным; мне ни за что в жизни его не сбросить.

Сколько ни кричи — все без толку, он не остановится. Лишь зажимает рот ладонью, заглушая звуки, и продолжает двигаться.

Он никогда не останавливается. И не остановится уже никогда.

Глава 41

Айви

Режим «Не беспокоить» активирован

Что я наделала?

Меня одновременно захлестывают и облегчение, и леденящий ужас.

Я только что растоптала его детство. И самое страшное — я не чувствую за это вины. Наконец-то хоть кто-то, выросший со мной под одной крышей, знает: все было далеко не так волшебно, как казалось со стороны.

Внезапно я перестаю чувствовать себя одинокой. Когда я призналась Фелисити и Картеру, это не избавило меня от чувства изоляции. Скорее, лишь усугубило его. Отношение Фелисити ко мне резко ухудшилось, и стало предельно ясно: в глубине души она никогда не ценила меня как подругу.

Моя тихая гавань, подруга, с которой мы переписывались и созванивались каждый божий день, отвернулась от меня. Напряжение между нами стало почти осязаемым.

Разница между нами стала до боли очевидной. Если наши взгляды расходились, я уважала ее мнение, принимала его и жила дальше. Мое же мнение всегда встречали в штыки, словно проезжались по нему бульдозером.

Она безжалостно резала меня словами, наказывала ледяным молчанием и осуждала, кажется, за каждый мой вдох. Но стоило ей самой перегнуть палку, а мне — попытаться ее осадить, как злодейкой тут же становилась я.

Внезапно наши общие друзья перестали отвечать на мои сообщения. Внезапно меня перестали куда-либо звать. Внезапно меня использовали и выбросили за ненадобностью.

И все это лишь потому, что я осмелилась озвучить иную точку зрения.

Ей невозможно было сказать, что она неправа.

Невозможно было призвать ее к ответу. Каждое слово было как прогулка по минному полю; она вела себя так, будто это я метала в нее кинжалы, хотя на самом деле клинок всегда был в ее руках.

Думаю, у каждого в жизни случается своя Фелисити. У всех нас есть такие друзья: они мило улыбаются тебе в лицо, а за спиной прячут яд, которым медленно, капля за каплей, тебя отравляют.

К сожалению, моя Фелисити проявила себя именно тогда, когда я находилась на самом дне.

Услышав мое признание, она, конечно, была в шоке и на первый взгляд казалась поддерживающей. Но после этого она изменилась. Возможно, именно тогда она и нацелилась на Картера, хотя к тому моменту он уже вряд ли был моим.

Жестокие слова, размазывающие меня в пыль. Презрительные взгляды на мое обнаженное тело.

Я не собиралась рассказывать Картеру. Меня лишили права выбора. Он сам стал триггером; он был рядом, когда ко мне вернулись воспоминания.

И, наверное, это неслучайно. Ведь день за днем, самым жестоким и изощренным образом, он медленно, но верно превращался в того, кто так пугающе напоминал моего насильника.

Идеальный парень на публике, чудовище за закрытыми дверьми.

Вытирая слезы и чувствуя себя в безопасности в коконе из тепла Маттео, который буквально распадается на части прямо у меня на глазах, я вдруг осознаю: мне стало легче. Я чувствую невероятное облегчение от того, что наконец-то ему рассказала. Он — первый безопасный человек, с которым я поделилась этой ношей.

И пропасть между его реакцией и реакцией тех, ктодолженбыл меня поддержать, просто колоссальна.

Маттео отстраняется; его глаза покраснели и опухли, по красивой смуглой коже текут слезы. Он поднимает руки, и его мозолистые ладони нежно касаются моих щек. Он держит мое лицо так бережно, словно я раненая птичка, которую он отчаянно хочет вылечить.

— Мне так жаль, — произносит он с такой искренностью, что у меня перехватывает дыхание. — Мне так безумно жаль, что меня не было рядом, — его голос ломается. — Прости, что не спас тебя.

Его взгляд красноречивее любых слов, которые он не может подобрать. В темно-зеленой глубине его глаз, таящих в себе древнюю мудрость леса, проносятся миллионы мыслей, и я верю каждому несказанному слову.

Люди постоянно говорят «мне жаль». Эта фраза слетает с губ еще до того, как мы успеваем задуматься, зачем вообще ее произносим. Можно сказать «мне жаль» и не вложить в это ни капли смысла, но в его случае это написано на каждой черточке лица.

Я вижу это по тому, как сходятся на переносице его густые брови под цвет его темных волос, как нервно подрагивает пухлая нижняя губа, как ходит желвак на точеной скуле.

И он закрепляет это, твердо заявляя:

— Я бы все отдал, чтобы стереть это из твоего прошлого. Я бы обрушил небо на землю, лишь бы этого с тобой никогда не случилось.

Внутри начинает гореть; ком эмоций, все то, что я хочу высказать, застревает поперек горла. Но я знаю, что мне не нужно произносить это вслух. Так же, как и он, я умею читать по лицам.

Подавшись вперед, он оставляет невесомый поцелуй на моем лбу, и от этого нежного прикосновения слезы снова льются из глаз.

Не убирая от меня рук, Маттео повторяет вопрос; его голос звучит смертельно холодно:

— Кто причинил тебе боль?

Я судорожно сглатываю.

Мягко сжав его запястья, я отвожу его руки от своего лица, переплетаю наши пальцы и шепчу:

— Это уже не имеет значения.

— Еще как имеет, — надломленно произносит он. — Это имеет значение, Айви. То, что с тобой сделали, имеетзначение.

— Я не спорю. Просто...

Я не могу ему сказать. Никто не должен знать. Только посмотрите, чем обернулось мое признание матери.

Его глаза расширяются, словно он читает мои мысли. Лицо искажается от ужаса, а голос разлетается на мелкие осколки:

— Твоя мама знает, так ведь? Вот почему вы ругались, — он начинает бешено моргать. Мне даже не нужно отвечать — пазл последних недель складывается в его голове в четкую картинку. — В тот день ты сказала, что они в курсе. Ты говорила именно об этом, правда? Погоди, ты рассказала им после Дня благодарения?

Маттео резко вскакивает на ноги; ярость пульсирует в каждой его клеточке, исходит от него жаркими волнами, словно он превратился в бушующее пламя, сжигающее все на своем пути.

И я подливаю бензина в этот огонь, едва слышно выдохнув:

— Да.

Маттео замирает, глядя на меня сверху вниз так, словно я только что сообщила ему, что завтра он умрет. Я никогда не видела человека настолько опустошенным, настолько раздавленным горем.

Он мотает головой.

— Как они могли знать иничегоне сделать? — он подается вперед, снова опускаясь передо мной на колени; его взгляд лихорадочно бегает по моему лицу. — Что она сказала тебе прошлым вечером? Что сказала твоя мать?

Облизнув внезапно пересохшие губы, я опускаю глаза:

— Тебе не станет легче от этого, Маттео.

— К черту «легче». Мне нужна правда, Айви, только правда. Я справлюсь со своими эмоциями, обещаю, — он делает судорожный вдох и умоляет: — Пожалуйста, Птичка. Что она сказала такого, что сделало тебе настолько больно?

Сделав прерывистый вдох, я подаюсь вперед и кладу руку ему на колено, чтобы хоть как-то заземлить его. Он вцепляется в мою ладонь обеими руками, словно в спасательный круг.

— Она сказала, что своими обвинениями я разбиваю ему сердце.

Произносить эти слова было так же мучительно больно, как и слышать. Каждый слог, каждая буква — как нож в сердце. Хлыст все еще в руках моей матери, и она продолжает бить меня, даже находясь за сотни миль отсюда.

Маттео прошивает крупная дрожь. Словно с небес сорвалась молния и ударила прямо в него.

Его тело заметно содрогается. Кажется, он вообще перестал дышать.

Ему приходится приложить невероятные усилия, чтобы стряхнуть с себя оцепенение и прошептать:

— Она сказала это... а ты рассказала ей... все?

Я снова облизываю пересохшие губы и поясняю:

— Она единственная, кому я назвала имя того,ктоэто сделал.

Маттео отчаянно мотает головой, словно пытаясь стереть происходящее, отпускает мою руку и в шоке прикрывает рот ладонью.

Сыпля соль на его свежую рану, я добиваю:

— Пару недель назад мы разговаривали по телефону... она сказала, что мне не верит, — голос начинает дрожать, и слезы снова катятся по щекам. — Она поверила ему, а не мне.

— Какая же она идиотка, — выплевывает он. — Даже хуже — она просто жестокая тварь.

Столько яда в его словах заставляет меня моргнуть, смахивая слезы.

Теперь в нем бушует чистая ярость. Кажется, он прямо на моих глазах проходит через все пять стадий принятия неизбежного — и это логично. Когда ко мне вернулись воспоминания, всеизменилось.

Воспоминания, когда-то окрашенные в розовые тона, обнажили свой истинный, уродливый цвет. Отношения, которыми я дорожила, оказались отравлены. Дни рождения, походы с палатками, семейные праздники — он был там всегда.

Вот почему я не могу рассказать Маттео.

Он и так держится на честном слове, и стоит ему узнать,ктоэто был, эти жалкие

Сидя рядом со мной, он прячет лицо в ладонях и тяжело дышит.

— Прости, я вообще не понимаю, правильно ли я реагирую. Я просто... — он прижимает руку к груди и поворачивается ко мне. — У меня сердце разрывается за тебя, Айви.

Протянув руку, я зарываюсь пальцами в его кудри.

— Я знаю, — шепчу я.

— Пожалуйста, скажи мне, Птичка. Умоляю, скажи, кто с тобой это сделал.

Грустная улыбка трогает мои губы.

— Прости, Маттео, но я не могу.

Он медленно кивает, пытаясь сморгнуть замешательство и разочарование, но эти эмоции никуда не уходят.

— Я уважаю твое решение. Я не стану на тебя давить, только не в этом, но... ты больше не можешь держать все это в себе.

Мое тело мгновенно превращается в камень.

— Нет, малышка, — говорит он, полностью поворачиваясь ко мне. — Я не буду заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь, но умоляю, пожалуйста, пойди к психотерапевту. К любому специалисту. Это убивает тебя. Я изо всех сил старался помочь тебе удержаться на плаву, но эта боль топит тебя изнутри, — запустив пятерню в волосы, он тяжело выдыхает. — Я с самого начала знал, что дело не только в Картере. Я чувствовал, что за этим кроется что-то еще.

Я киваю.

— Ты прав. То, что я застукала его за изменой — лучшее, что со мной случалось. Я была в таком ментальном коматозе, пытаясь справиться с воспоминаниями и эмоциями, что у меня просто не осталось сил еще и бороться за наши отношения.

На сердце становится невыносимо тяжело; опустив взгляд на колени, я начинаю нервно теребить ногти.

— Сама не знаю, почему не ушла. Я столько раз думала об этом, но была слишком вымотана. Кошмары не давали мне спать, а когда я бодрствовала, воспоминания все равно не оставляли меня в покое. Каждый божий день его лицо преследовало меня. Я просто не могла вынести еще больших потрясений в своей жизни.

Он накрывает мою ладонь своей.

— Не вини себя. Только не за это.

— Знаешь, мне хочется вернуться в прошлое и хорошенько встряхнуть саму себя. Почему я решила, что оставаться с тем, кто делает мне больно, будет проще?

И почему я решила, что заслуживаю этого?

Сделав глубокий вдох, я поднимаю на него глаза.

— Я пойду на терапию, но при одном условии.

— Весь во внимании.

— Ты ничего не скажешь Калебу.

Глаза Маттео расширяются, его рука, сжимающая мою, леденеет.

— Птичка...

— Нет, прошу тебя, — умоляю я. — Я понимаю, что прошу о многом, но не могу... Я не вынесу, если он узнает. Я хочу рассказать сама.

Я вижу, как он борется с собой, вижу ту внутреннюю войну, которую я спровоцировала в его голове.

И он подтверждает мои мысли, произнося:

— Каждая клеточка моего тела сопротивляется этому, но я буду ничем не лучше тех ублюдков, если стану давить на тебя. Я не могу так с тобой поступить, только не в этом вопросе.

Облегчение теплой волной прокатывается по телу. Подавшись вперед, я прислоняюсь лбом к его груди и чувствую, что дышать стало капельку легче.

— Спасибо.

— Но просто знай, — хрипло добавляет он ледяным тоном, — Серена упала в моих глазах ниже плинтуса. Я еще никогда и никого не презирал так сильно, как ее.

Сама не знаю почему, но эти слова исцеляют крошечную частичку моей разбитой души. Та маленькая девочка внутри меня — та самая, которая прошла через этот ад — с облегчением выдыхает и плачет от радости, потому что хоть кто-то встал на ее сторону.

Прижавшись к Маттео, я крепче сжимаю его руку и с тихим вздохом растворяюсь в его надежных, крепких объятиях.

— Я здесь, Птичка, и я тебе верю. Каждому твоему слову.

Как же я рада, что хоть кто-то наконец-то мне поверил.

Глава 42

Маттео

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Джонсон: ГДЕ ЧЕРТОВ ИРВИНГ???

Ирвинг: Звал, дорогой?

О'Коннор: О, сейчас начнется

Митчелл: Тащи попкорн, Льюис

Льюис: УЖЕ

Джонсон: ОН МЕНЯ ЗАКЭТФИШИЛ!

Джонсон: У кого в сутках столько свободного времени, чтобы разводить людей с фейковых аккаунтов????

Льюис: АХАХАХАХ

Митчелл: Ржу в голосину

О'Коннор: Ой-йой

Эшфорд: Умоляю, скажите, что Ирвинг приперся на свидание в платье

Льюис: Прикрепленное фото

Льюис: И даже с хвостиками

Эшфорд: АХАХАХАХАХАХ

Кроуфорд: Ирвинг, не знал, что ты у нас такая красотка

Ирвинг: Это все лесные зайчики, они делают мне масочки по ночам

Льюис: Прикрепленное видео

Льюис: Я еще и реакцию Джонсона заснял

Митчелл: Шедевр АХАХ

Льюис: Уже печатаю принты на футболки

Джонсон: Беги, Ирвинг

Кроуфорд: Показал фотки тренеру

Кроуфорд: Засранец даже улыбнулся и заржал

Ирвинг: Видишь, Джонсон? Я же говорил, что ты войдешь в историю

Последние два часа Джонсон сверлит Ирвинга убийственным взглядом. При этом тренер, стоит лишь посмотреть на жертву розыгрыша, тут же заливается хохотом. Назвать первую официальную тренировку, знаменующую начало сезона, просто «интересной» — значит сильно приуменьшить. И дело вовсе не в выходках Ирвинга с Джонсоном.

Резкий свисток обрывает занятие: главный распускает команду и оборачивается к тренеру Фостер. Ее волосы гладко зачесаны назад, а значит — на льду с нас сошли семь потов.

Учитывая все происходящее, форму я старался не терять. Калеб же тяжело дышит, еле таская ноги: последствия последних недель бесконечных тусовок в Греции, что называется, налицо. Собственно, добрая половина парней выглядит ничуть не лучше. За время отпуска многие явно ни в чем себе не отказывали.

Калеб проезжает мимо, нарочито задевая меня плечом.

Закатив глаза, я мысленно радуюсь, что еще не снял шлем: никто из парней не заметит реакции. Именно негласный конфликт по-настоящему превратил тренировку в фарс.

Весь день мы с Калебом действовали рассинхронно. Обычно мы — слаженный механизм, лучшая пара защитников первого звена, настоящая машина и главное оружие команды. Но сегодня все полетело к чертям: Калеб даже смотреть в мою сторону не желал.

Впрочем, я этому только рад. Сам тоже пока не готов встречаться с ним взглядом — особенно после всего, что мы выяснили вчера с Айви.

Прекрасно понимаю, что не могу заставить ее кому-либо открыться: последствия окажутся катастрофическими. Но скрывать такое от лучшего друга? Утаивать правду от того, кто никогда в жизни не простит, узнай он, что я скрыл нечто столь чудовищное? Даже если закрыть глаза на чувства к его сестре, подобный секрет способен перечеркнуть дружбу.

И это меня сжирает.

Всю ночь пролежал без сна, обнимая Айви. Она впервые спала спокойно, не

А когда все-таки удалось провалиться в небытие, меня настиг кошмар: изо всех сил бегу по темному коридору, пытаясь добраться до Айви, пока она истошно вопит, надрывно выкрикивая мое имя. Вот только коридор, как бы быстро ни гнал, продолжал бесконечно вытягиваться вперед.

И я так и не успел вовремя.

Какое счастье, что удалось удержать эмоции в узде: совершенно не хочу, чтобы Айви чувствовала необходимость справляться еще и с ними. Собственные касаются только меня. Ей и без того хватает проблем.

Правда, утром будто стало легче, словно признание мне — человеку, которому она действительно небезразлична, — принесло долгожданное облегчение.

Если собственные мучения и эта тяжесть помогут хоть немного облегчить душевный груз Айви, я на все согласен. Хочу нести ношу за нее, забирать ровно столько, сколько она позволит. И всегда буду стоять рядом с распростертыми объятиями, готовый поймать ее при падении.

Бессонная ночь принесла хотя бы один плюс. Пока Айви спала мертвым сном, я с головой ушел в поиски, пытаясь отыскать не только лучшего психотерапевта, но и самую эффективную методику.

Даже не представлял, насколько все запутанно и многообразно. Существуют самые разные направления: когнитивное, общее, психодинамическое и, наконец, ДПДГ.

Наткнуться на метод ДПДГ оказалось сродни золотой жиле.

Изучая форумы тех, кто пережил подобный кошмар, я раз за разом натыкался на признания: обычной разговорной терапии недостаточно. Огромное число жертв сексуального насилия сталкивается с диссоциацией, прямо как Айви, и стоит только заговорить о случившемся — мозг тут же отключается.

ДПДГ — передовая практика лечения тяжелых психологических травм, особенно эффективная при диссоциации. Данная методика позволяет извлекать пугающие воспоминания, одновременно стимулируя и отвлекая сознание. Благодаря этому психотерапевт помогает мозгу переработать эмоции, которые пациент запер внутри в целях самозащиты. К тому же подход менее травматичен: на форумах некоторые жертвы признавались, что из-за ошибки в выборе специалиста терапия наносила повторный удар.

Чем глубже я погружался в изучение ДПДГ, тем сильнее убеждался: для Айви такой путь идеален. С этого момента начались поиски по-настоящему грамотного специалиста, практикующего данный метод именно с теми, кто пережил сексуальное насилие в детстве.

Лишь к пяти утра удалось отыскать действительно надежного кандидата.

Пока Айви принимала душ перед рабочей сменой, я набрал номер кабинета психотерапевта, параллельно готовя утренний латте — на этот раз выведя на пенке незамысловатое сердечко. В свете событий последних сорока восьми часов такой жест казался как нельзя кстати.

Доктор Элизабет Статтон сняла трубку на пятом гудке. Пришлось долго умолять и сыпать астрономическими цифрами, чтобы меня хотя бы выслушали. В ответ прочитали суровую лекцию о том, что отменять приемы других пациентов неэтично и никакие гонорары не помогут, но, кажется, доктор уловила в моем голосе неприкрытое отчаяние и дикую панику за Айви — и сжалилась.

И я, черт возьми, безумно за это благодарен. Она согласилась принять Айви не в рабочее время — пообещала задержаться и провести первый сеанс.

Команда нестройной толпой тянется в раздевалку, а я подъезжаю к борту и бросаю взгляд на табло. Два часа дня.

До встречи всего три часа.

Придется как-то убивать время.

Рядом резко тормозит Грейсон, обдавая мои щитки ледяной крошкой.

— Ты в порядке, Валенти? — настороженно оценивая мое состояние, спрашивает он. — Вы с Калебом вообще в такт не попадали. Что-то стряслось?

У Кирана на эти слова словно локаторы включились. Занеся конек, чтобы уйти со льда, он резко разворачивается, подкатывает ближе и начинает наворачивать круги. Затем стягивает шлем и расплывается в ухмылке.

— Наконец-то поцеловал Айви?

Глаза Грейсона округляются. Он переводит ошарашенный взгляд с меня на Эшфорда и обратно.

— Что я пропустил?

Киран только фыркает:

— Вообще все. Ты же застрял в мирке новоиспеченного жениха.

От этих слов щеки Грейсона заливает краска.

— Ну что? Наконец-то сделал первый шаг? Признался в неземной любви? Засосал до... — выразительно играет бровями Киран.

— Твоя мысль ясна, Эшфорд, — я поднимаю руку в краге. И слава богу, что он затыкается: совершенно ни к чему, чтобы треп долетел до раздевалки, где его может услышать Калеб.

— Охренеть, вы с Ви? — Грейсон шумно выдыхает, упирая руки в бока.

Какого хера? Я что... покраснел?

— Ну да. Мы вроде как... поцеловались? — я отвожу взгляд, лишь бы не видеть самодовольную рожу Кирана.

— И почему это прозвучало как вопрос?

— Ладно, да, мы целовались... и много, — бормочу я, тяжело вздохнув.

— Да! Я знал, что это случится. Сексуальное напряжение между вами можно было ножом резать, — издает победный вопль Киран.

— Черт, я и правда выпал из реальности, да? — потирает затылок Грейсон.

— Все нормально, сиди дальше в пузыре. Введу в курс дела, когда вынырнешь подышать, — Киран хлопает лучшего друга по плечу, а затем, подавшись вперед, улыбается. — Ну, прошло так, как ты мечтал?

— Именно... и даже лучше, — уголки губ едва заметно дергаются, когда я позволяю себе выдать крошечную крупицу правды.

— Ужасно за тебя рад, Валенти, — еще шире расплывается в улыбке Киран.

— Твою мать, так вот почему Калеб рвет и мечет? Он в курсе? — спрашивает Грейсон, переводя взгляд в сторону раздевалки.

— Ага, скажем так... он застукал нас в лифте в весьма компрометирующем положении.

Челюсть Грейсона отвисает, а Киран запрокидывает голову и заливается хохотом.

— Об этом ни единого слова. Усекли? — я направляю указательный палец поочередно на обоих.

— Могила. Только береги ее, — Грейсон картинно застегивает рот на невидимую молнию.

— Будто я способен на иное, — фыркаю я в ответ на нелепое заявление.

— Хреново, конечно, что он узнал именно так, но я за тебя дико рад, мужик, — произносит Киран, смахивая с уголков глаз самые настоящие слезы.

— Ты что, плачешь? — вглядываясь в лицо друга, изумляется Грейсон.

— Валенти скрывал чувства годами. Дай человеку насладиться тем фактом, что у него наконец-то отросли яйца, — хмуро косится на него Киран.

— Эй, — рявкаю я. — Яйца у меня всегда были на месте.

— Просто теперь они стали побольше, — бормочет он.

— Такой трогательный момент испортил, стоило только завести речь про яйца, — пощипывая переносицу, тянет Грейсон.

— Я ТЕБЯ ПРИКОНЧУ! — внезапно доносится из раздевалки звериный рев Джонсона.

— Пойду разнимать, — Грейсон обреченно опускает голову и вздыхает.

— Удачи, — хрипло отзываюсь я.

— Похоже, он нашел подарочек, — издает мрачный смешок Киран.

— Тогда пойдешь помогать разгребать последствия, — бросает Грейсон, развернувшись и пятясь по коридору в сторону раздевалки.

— Я? Да я совершенно

Не могу удержаться от смеха над этим засранцем. Грейсон тоже прыскает, хотя срывается на бег по туннелю, откуда раздается оглушительный грохот.

— Тебе и правда доставляет наслаждение бесить Джонсона, да? — покосившись на Кирана, лениво тяну я.

— Шутишь? Это мой личный Супербоул, — фыркает он.

Громко расхохотавшись, мы входим в раздевалку как раз вовремя: Грейсон из последних сил сдерживает пунцового Джонсона, судорожно сминающего в кулаках сорванный плакат. Как выясняется, Киран склепал коллаж: Ирвинг при полном параде для свидания с Джонсоном, а рядом — перекошенная физиономия самого Джонсона в момент встречи в ресторане.

Я прикусываю губу, чтобы не присоединиться к всеобщему хохоту команды. Привычно ищу взглядом Калеба — всегда так делаю, когда начинает твориться подобная дичь, — вот только он смотрит на меня, подозрительно прищурившись.

Тихий смешок мгновенно гаснет, стоит лишь вспомнить о тайне, которую вынужден хранить. Стараясь не встречаться с ним взглядом, я опускаю голову, проскальзываю мимо разбушевавшейся команды и наскоро принимаю душ.

Закинув вещи в спортивную сумку — к этому моменту ярость Джонсона сменяется невнятным свирепым бормотанием, — я пулей вылетаю из раздевалки, ощущая тяжелый взгляд Калеба, жгущий затылок каленым железом. Почти успеваю без приключений добраться до машины, как вдруг над парковкой громовым эхом разносится его окрик.

— Валенти, постой!

Черт.

Не могу я врать ему в лицо, просто не могу.

Я оборачиваюсь, и с головой накрывает непреодолимое желание вывалить правду: закричать о том, что мы обязаны ее спасти, признаться, что кто-то навредил нашей девочке. И что этоткто-тообязан поплатиться.

Но вместо этого молча наблюдаю, как он легкой трусцой пересекает асфальт парковки, и натягиваю на лицо непроницаемую маску. Поравнявшись со мной, Калеб хмурится.

— Какого хрена происходит? Вообще-то, это я должен включать игнор, а не наоборот.

Я устремляю взгляд куда-то поверх его плеча. Никогда бы не подумал, что настанет день, когда не смогу посмотреть лучшему другу в глаза из-за того, что осознанно ему лгу.

— Все нормально. В полном порядке.

Калеб удивленно отшатывается.

— Валенти... что за херня творится?

Кожа словно горит. В жизни не чувствовал себя таким куском дерьма.

Так вот почему Айви начала нас избегать.

— Ты где обитаешь? — ухожу я от ответа.

Брови Калеба сходятся на переносице еще сильнее.

— У Ирвинга.

— Наверное, нам лучше держать дистанцию, — выпаливаю я.

Калеб шагает навстречу.

— Маттео, что стряслось? Да, я злюсь, но это же не значит, что мы вообще перестали общаться.

Сердце болезненно сжимается, а горло сводит от жгучего желания заорать во всю глотку, что кто-то посмел тронуть любовь всей моей жизни. Но тут же перед глазами всплывает ее лицо и то обещание молчать, которое из меня вытянула. Приходится прилагать физические усилия, чтобы оторвать взгляд от глаз Калеба — невыносимо похожих на глаза Айви.

Твою мать, почему он такой охренительный друг?

— Прости, брат, пора бежать, — слегка надломившимся голосом бросаю я, похлопывая его по плечу.

Оставляю Калеба в полном оцепенении, разворачиваюсь и запрыгиваю в машину. Срываюсь с парковки, даже не решаясь бросить взгляд в зеркало заднего вида. Прекрасно понимаю, что ничуть не развеял его тревоги и лишь заставил накручивать себя еще сильнее, но лгать выше моих сил.

А предать Айви тем более не могу.

Но я далеко не Картер, не Фелисити и не Серена. Спустить все на тормозах не выйдет. Не собираюсь сидеть на заднице ровно, бездействовать и позволять ублюдку, сотворившему такое, выйти сухим из воды.

С этой мыслью я вывожу на приборную панель список контактов и нажимаю кнопку вызова.

Пол берет трубку после третьего гудка.

— Маттео, чем могу служить? — отзывается он вместо приветствия.

Сердце колотится как бешеное, когда я произношу:

— Нужно, чтобы ты пробил информацию по всем без исключения мужчинам, вхожим в дом семьи Эллингтон двадцать лет назад.

На том конце провода повисает тишина.

— Сделаешь? — спрашиваю я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Разумеется. Стоит знать какие-то дополнительные подробности этого дела?

Да, кто-то сломал Айви жизнь, а я никак не могу этого исправить.

— Сможешь удаленно взломать чужие компьютеры? — вместо этого задаю я вопрос.

— Маттео, начинать волноваться?

Да, пожалуй, что так.

Проигнорировав его реплику, я продолжаю:

— Не нужно копаться в личных тайнах. Меня интересует только одно: сможешь ли ты выяснить, хранит ли человек на устройствах детскую порнографию или просматривает подобный контент в сети.

В динамике раздается внезапно заледеневший голос Пола.

— Считай, уже сделано.

Глава 43

Айви

Бандитки из книжного клуба

Лайла: Проссстите, чтооооо

Лайла: Мелкая Эллингтон, и когда ты собиралась рассказать нам про лифт???

Синди: ЛИФТ???

Белла: Она что, утаивала от нас информацию?

Лайла: В промышленных масштабах!!!

Белла: Девичник обязателен. Тотти, четверг, 18:00

Синди: ЧТОБЫ ВСЕ БЫЛИ, ИНАЧЕ УБЬЮ

Айви: Господи, парни сплетничают похуже нас буду

Лайла: ОНА НЕ СТАЛА ОТРИЦАТЬ ЛИФТ

Айви:;)

Энджел ковыряет свои вишнево-красные акриловые ногти, вертя их так и эдак, а потом со стоном запрокидывает голову:

— Уф, хороший маникюр теперь что, занесен в Красную книгу? Почему они вечно кривые?

— Потому что ты раз за разом ходишь в один и тот же салон, делаешь одно и то же и ждешь другого результата. Между прочим, это определение безумия, — заявляет Тристан, поравнявшись с нами, пока мы идем по зданию.

Взгляд Энджел скользит к Тристану. Тот взгляд, которым она его одаривает, заставил бы большинство мужчин расплакаться, но только не Тристана. Он уже слишком к ней привык.

— Цыц.

Он лишь фыркает в ответ на ее реплику и закидывает руку ей на плечи.

— Жду не дождусь, когда вернется Калани и вытащит эту занозу из твоего зада.

— К твоему сведению, я родилась с таким характером. Это никак не связано с тем, что моя дорогая лучшая подруга пропала с радаров.

Тристан сверлит ее мертвым взглядом, пока она не закатывает глаза:

— Ладно, уровень моей стервозности немного повысился. Засуди меня.

Обычно я бы смеялась вместе с Тристаном — больше всего на свете я обожаю слушать перепалки этих двоих, — но узел в желудке никак не желает распутываться настолько, чтобы позволить мне включиться в момент.

Мой первый сеанс психотерапии начнется через тридцать минут.

Я пообещала не только Маттео, но и самой себе, что сделаю это. Что попытаюсь довериться кому-то настолько, чтобы мне помогли проработать воспоминания. Но я и подумать не могла, что он сможет выбить для меня запись так быстро.

Выходя из парадной двери, мне приходится прочистить горло,

Кабинет психотерапевта находится всего в пятнадцати минутах ходьбы от диспетчерского центра. Но я словно привязала к ногам гири, находя любые мыслимые отговорки, чтобы замедлить шаг, поэтому путь до здания занимает целых двадцать семь минут.

Снаружи это типичный небоскреб в самом сердце Денвера, вмещающий в себя десятки офисов. Но как только я захожу внутрь и нажимаю кнопку лифта, мой желудок делает кульбит, а сердце падает все ниже с каждым пройденным этажом.

Насколько же разительно этот лифт отличается от того, в котором мы ехали с Маттео...

Спасительный «динь», возвещающий о прибытии, выбивает из меня дыхание и замедляет сердцебиение. Понятия не имею, откуда берутся силы, но что-то заставляет меня сделать шаг из кабины.

Толкнув дверь, я наконец-то выдыхаю: все органы в моем теле возобновляют работу, когда я обнаруживаю, что кабинет терапевта выглядит совершенно не так, как я ожидала.

Еще одним сюрпризом стало заявление секретарши о том, что к моей карте уже привязана кредитка, и она не моя. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что это Маттео расплатился за меня.

Я представляла себе холодный, безликий, неуютный кабинет с кушеткой, на которую мне придется лечь и вывалить все свои самые жуткие воспоминания. Вместо этого доктор Элизабет Статтон оказывается женщиной, которая старше меня максимум лет на десять. У нее сияющие рыжие волосы и такая же лучезарная улыбка. Она возвышается надо мной, даже будучи в балетках, так что ее рост, должно быть, около шести футов.

Она придерживает для меня дверь, жестом приглашая присесть на плюшевый шалфейно-зеленый диван.

— Привет, Айви, очень рада познакомиться. Пожалуйста, устраивайся поудобнее.

С нервным трепетом внизу живота я сажусь и буквально утопаю в подушках.

— Спасибо.

Закрыв за мной дверь, она проходит по кремовому ковру с узорами и садится в подходящее по стилю кресло напротив. На кофейном столике между нами расставлены фотографии бордер-колли. Стену за ее спиной украшают картины с абстрактным искусством, обрамленные молдингами.

— Твой друг был весьма настойчив, но при этом нем как рыба. Так что мне бы очень хотелось услышать от тебя, почему ты решила пойти на психотерапию.

Я издаю нервный смешок, но мысленно благодарю ее за то, что она разрядила обстановку, устраиваясь в кресле.

Она удивляет меня во второй раз, когда не достает блокнот.

Разве они не должны делать записи?

Нервно заламывая руки на коленях и ковыряя заусенцы, чтобы хоть чем-то занять беспокойные пальцы, я выдавливаю сбивчивый ответ:

— В последнее время в моей жизни было много стресса. Много... перемен.

Она кивает с теплой, располагающей улыбкой:

— Что за перемены?

Шумно выдохнув, я скрещиваю лодыжки, а затем снова распрямляю ноги.

— В один и тот же день я застала своего парня в нашей постели с моей лучшей подругой, и меня уволили с работы.

Ее брови взлетают к линии роста волос.

— Слово «стресс» здесь явно недостаточно. Такое тяжело переварить и за месяц, не то что за один день.

— Да, это было жестко...

Она склоняет голову:

— Но, похоже, это еще не все. Ты хочешь поделиться со мной чем-то еще?

Проницательная.

Это опасно для моего бедного сердца и его непреодолимой тяги избегать темы, которая меня преследует.

— Я, эм... — прочистив горло, я заставляю себя вытолкнуть эти слова. — У меня начали всплывать некоторые детские воспоминания. Вещи, о которых я вообще не помнила до недавнего времени.

Ее лицо становится мягче, добрее.

— Когда возвращаются воспоминания — это всегда тяжело. Но уверяю тебя, это абсолютно нормально. Это произошло в один момент или они всплывали частями?

— Частями, — выдыхаю я; моя грудь вздымается и опускается все быстрее с каждым ее наводящим вопросом.

— Ты знаешь, что стало триггером? Обычно это может быть запах, определенные слова, люди, напоминающие нам кого-то, схожие события, — она пожимает плечами. — Иногда они могут возникнуть вообще без причины, так что не переживай, если не сможешь назвать что-то конкретное.

Облизнув пересохшие губы, я с удивлением слышу, каким тонким стал мой голос:

— Это было событие, которое... заставило мое тело почувствовать... словно...

— Это не повторялось снова, но оно...

— Напомнило твоему телу о том времени? — мягко подсказывает она.

Кивнув, я шепчу:

— Да.

— Тебе комфортно поделиться со мной, что именно ты тогда делала?

Я должна. Я ведь ради этого здесь — чтобы попытаться взглянуть в лицо немыслимому. Попытаться жить дальше без воспоминаний, которые загоняют меня в угол. Попытаться идти по улице и не отшатываться от мужчин, когда они подходят слишком близко. Попытаться чувствовать себя в безопасности, когда я ложусь спать.

Я снова хочу чувствовать себя в безопасности.

Поэтому я приоткрываю губы, делаю глубокий вдох и начинаю говорить.

Глава 44

Айви

Год назад

Картер широко улыбается, нависая надо мной. Только во время секса его глаза блестят. Иногда готова поклясться, что ни о чем другом он и не думает.

Я лежу на спине, а он ритмично двигается сверху. Скольжу ладонями по груди, пока Картер вдруг не перехватывает мои руки. Не прерывая движений, тянется в сторону и берет рабочий галстук. Дыхание перехватывает: он принимается связывать запястья.

Особого желания нет; я к такому не рвусь.

Но что-то в подкорке всегда диктует: поддайся. Соглашайся на все, чего бы он ни захотел, лишь бы был доволен.

Поскорее бы отмучиться.

Секс всегда казался лишь неизбежностью, которую нужно перетерпеть.

Роль, которую необходимо отыграть: выгни спину, отбрось волосы, оцарапай ногтями его грудь, покачай бедрами, поцелуй вот так — тогда он кончит, и все наконец завершится.

Удовольствие хоть и накатывает короткими вспышками, но ради него приходится адски концентрироваться. Чтобы хоть раз испытать с Картером оргазм, категорически нельзя зацикливаться на «здесь и сейчас». Нельзя думать о нем и о том, как толчками двигается внутри.

Приходится мысленно улетать далеко-далеко и подключать воображение. Стоит лишь обратить внимание на реальность, стоит осознать, что именно он делает, как наслаждение мгновенно улетучивается. Тело отключается, и я перестаю чувствовать вообще хоть что-то.

Ни одному мужчине не понравится, если девушка не получает удовольствия.

Поэтому я притворяюсь, даже когда внутри абсолютная пустота.

Не то

И вот, пока он стягивает мне запястья и надевает на глаза маску, я делаю то же, что и всегда: пытаюсь вообразить иную ситуацию, другой мир, другого человека. Все это происходит не со мной, а с другой девушкой. Той, которая получает от секса удовольствие, упивается им и жадно ловит телом каждую каплю наслаждения.

Картер стонет мне прямо на ухо, и на какую-то секунду даже приятно. В груди разливается горячая волна. Воображение рисует девушку, которую в совершенно другой обстановке любит и жадно поглощает партнер, — и я действительно начинаю чувствовать подступающий экстаз. Словно вспыхиваю, оживаю, позволяя себе ненадолго отпустить контроль.

Картер тоже близок к разрядке. Слышу это по сбитому дыханию, хриплым стонам, но вдруг — стоит застонать — его рука взмывает вверх и накрывает мой рот.

Раньше он никогда так не делал. Вообще никто и никогда такого не делал.

Мгновенно, так же стремительно, как и появилось, приятное тепло испаряется из тела.

Я каменею. Дыхание обрывается. Стараюсь не шевелиться, замереть, слиться с кроватью — потому что сверху двигается вовсе не Картер.

Волна животной паники и омерзения сбивает с ног, точно несущийся на полной скорости товарный поезд.

Распахнув глаза, я натыкаюсь лишь на глухую черноту маски, вот только в темноте я не одна.

Я вижу его голову. Его тело двигается на мне. Его горячее дыхание обжигает ухо. Звучат его омерзительные стоны. Его лицо нависает над моим в тот самый миг, когда он с силой зажимает рот ладонью, обрывая крик боли.

Мне больше не двадцать три года, и я не занимаюсь любовью со своим парнем в нашей кровати.

Неожиданно собственное тело начинает казаться крошечным — настолько беззащитным, что берет леденящая жуть.

Картер отстраняется. Движения прекращаются; он зовет меня по имени, спрашивает, что случилось. Стягивает галстук и маску, но я парализована — намертво застряла в воспоминании, мертвой хваткой вцепившемся в сознание.

Я по-прежнему не шевелюсь. И не дышу, хотя легкие разрываются от нехватки кислорода.

Это не проходит — чувство чужого тела, грубо навалившегося сверху. Словно фантомная ласка. Я вновь чувствую себя маленькой девочкой, которой приказали заткнуться.

Чувствую абсолютно все.

И я это ненавижу.

Ненавижу.

Я чувствуюего.

— Айви, что случилось?

Меня изнасиловали, в истерике надрывается подсознание.

Стоит этим словам вспыхнуть в сознании, как они намертво заглушают все остальное.

Лишь одна-единственная фраза, пульсирующая снова, и снова, и снова.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Я — сломанная кукла, застывшая во времени под бесконечно заедающую в голове пластинку.

В глазах Картера плещется тревога.Стоп, а куда делась маска? Он ее стянул или я? Почему ничего не помню?Картер осторожно перекладывает мое обмякшее тело, набрасывает сверху одеяло, и, оказавшись в защитном коконе, я вдруг снова обретаю способность дышать.

С судорожным, жадным вздохом сажусь на постели.

Но сознание по-прежнему намертво завязло в том моменте.

На кисть падают влажные капли. Я опускаю взгляд: пальцы блестят от влаги.

Я плачу?

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Картер помогает дойти до ванной. Я двигаюсь на автопилоте, мысли унеслись так далеко, словно парю под потолком. Стоп, парю! Ну да, раньше я постоянно так делала. Но почему?

Потому что меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Забытая маленькая девочка внутри меня — та самая, которую я заперла на самых темных задворках памяти, — с плачем вырывается наружу. По щекам катятся слезы. Трусики мокрые, а по внутренней стороне бедер размазана кровь.

В подсознании я стою в немом оцепенении, пока она с криком бежит, широко раскинув ручонки. Бежит от него.

Малышка врезается мне в колени, отчаянно карабкаясь вверх, пока не подхватываю ее на руки. Прячет личико в изгибе шеи и рыдает, рыдает не переставая.

Дядя с летающей головой сделал мне больно.

Дядя с летающей головой сделал мне больно.

Дядя с летающей головой сделал мне больно.

Чуть отстранившись, я разглядываю ее — разглядываю саму себя. Какая же крохотная. Светлые кудряшки, крошечный вздернутый носик...

Мне от силы года три.

Я крошечная, а он огромный.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

— Айви? — голос Картера дрожит от страха.

Вынырнув из омута воспоминаний, я моргаю и понимаю, что сижу на унитазе. Ну да, автопилот. После секса положено ходить в туалет, чтобы не подхватить инфекцию.

— Меня изнасиловали, — фраза срывается с губ механически, без малейшего намека на эмоции.

— Что? — Картер ошарашенно отшатывается.

— М-меня изнасиловали, — повторяю я.

Еще никогда в жизни не была ни в чем так уверена. То самое, не поддающееся описанию чувство, когда двигается чужое тело, а ты всем существом противишься: теперь я вспомнила.

Необходимо мертвой хваткой вцепиться в это воспоминание.

Больше нельзя забывать.

Я не имею права снова забыть, что со мной сотворили.

— Меня изнасиловали, — произношу в очередной раз.

Но при звуке собственных слов к горлу подкатывает жуткая тошнота. Резко развернувшись, я склоняюсь над унитазом, и меня выворачивает наизнанку. А перед мысленным взором вновь всплывает тот самый дядя с летающей головой: лицо чудовища, надругавшегося надо мной.

Того, кто брал силой, когда я была совсем крохой.

Нет... этого не может быть.

Только не он.

Кто угодно, но не он.

Нет, пожалуйста, только не это, беззвучно умоляю я. Но картинка перед глазами четкая, как фотография, и от нее не отмахнуться. А следом вспыхивает еще одна.

На этот раз я вижу саму себя со стороны. Вижу, как он тяжело пыхтит прямо в ухо, грубо зажимая рот ладонью и приказывая быть хорошей девочкой и терпеть. Наваливается сверху, двигаясь в такт толчкам, а я лежу в полном оцепенении. Глаза распахнуты от ужаса, по щекам прямо на его жесткие пальцы градом катятся слезы. Не шевелюсь, не дышу. Стараюсь лежать смирно, слиться с матрасом, лишь бы он поскорее слез.

Я вижу абсолютно все.

Вижу его.

— Нет! — срываюсь я на истошный крик, прежде чем горло сводит от нового спазма рвоты.

Картер осторожно касается моей спины, но от этого жеста я так неистово дергаюсь и начинаю кричать, что он поспешно отшатывается. Тихо чертыхается сквозь зубы, пока я, захлебываясь рыданиями, склоняюсь над фаянсовой чашей.

Только не он, только не он, только не он.

Но правда водоворотом закручивается в сознании: та запертая внутри маленькая девочка выплескивает всю боль в мое взрослое тело, давая понять, как же невыносимо она страдала в одиночестве во мраке разума.

Он меня изнасиловал, шепчет она.

Отказываюсь верить, что это он.

И тогда все выстраивается в единую картину. Наконец-то сходится.

Хронические циститы; то, что мочилась в постель чуть ли не до тринадцати лет; разгадка тех внутренних разрывов и дней, когда просто не могла сидеть. Его отказы купать меня в детстве — видите ли, считал подобное «неподобающим»; полная неспособность его обнять; то, как тело инстинктивно сжималось в комок, лишь бы не соприкасаться с его кожей.

Теперь все сходится.

Меня изнасиловали.

В последующие несколько месяцев я буду вспоминать каждую ночь, когда он прокрадывался в спальню, оставаясь ночевать. Буду вспоминать, как на следующий день водил меня по магазинам, откупаясь от чувства вины. Вспомню, как любые его прикосновения казались грязными, лишенными невинности — ведь он видел во мне не маленькую девочку, а желанную добычу. Вспомню, как за семейным ужином садился рядом и тайком поглаживал меня по ноге. Вспомню, как откровенно выделял меня на фоне Калеба.

Я вспомню абсолютно все.

И каждый божий день превратится в персональный ад под гнетом преследующего лица и воспоминаний обо всем, что он сотворил.

Эта правда разрушит отношения, украдет сон, сделает любые прикосновения невыносимой пыткой. Она заставит возненавидеть собственного парня и пустит под откос карьеру, потому что всякий раз, уловив знакомый звук, запах или заметив похожее лицо, я снова буду видеть этого монстра — парящего в кромешной тьме, приказывающего заткнуться, быть хорошей девочкой и терпеть.

Я буду слышать его тяжелое пыхтение прямо над ухом, и придется трясти головой, чтобы стряхнуть наваждение.

Буду чувствовать, как его пальцы скользят по коже, и придется ошпаривать себя в душе кипятком, лишь бы смыть грязь.

Меня будет мутить при одном только звуке его имени.

Правда будет пожирать заживо, изо дня в день, а я не смогу ничего с этим поделать.

Потому что меня изнасиловали.

Все началось, когда мне было всего три года, и кошмар не прекращался, пока не исполнилось почти четырнадцать.

Я была ребенком, над которым надругался тот, кому должна была безоговорочно доверять — человек, которого семья с распростертыми объятиями пустила в свой дом.

Меня изнасиловали, и теперь я вспомнила, как многого он меня лишил.

И уже никогда не стану прежней, воскресив в памяти все то, что он отнял, оставив после себя лишь истерзанную, сломленную оболочку.

Глава 45

Маттео

Маттео: Напиши, как закончишь, я за тобой заеду думаю о тебе, Птичка ты невероятно сильная, ты со всем справишься

Птичка: Спасибо, но я хочу пройтись пешком

Маттео: Это же больше часа ходьбы

Птичка: Мне это нужно. Нужно побыть одной и проветрить голову

Маттео: Только скажи, и я мигом примчусь

Птичка: Я знаю, спасибо

От моего непрерывного хождения в ковре уже скоро протрется колея.

Больше часа я меряю шагами комнату из угла в угол — ровно столько времени требуется Айви, чтобы дойти от кабинета психотерапевта до дома. Поверить не могу, что я вообще об этом думаю, но какое счастье, что Калеба сейчас здесь нет. Иначе я бы не смог и дальше держать лицо.

Впервые в жизни мне не удается спрятать свои эмоции за той самой стеной, которую я воздвиг вокруг собственного сердца. Осознание того ада, через который прошла Айви, причиняет невыносимую боль. Этот удар обрушился на меня с мощью океанского цунами, и вся стена, каждый кирпичик, который я бережно укладывал годами, рухнул после ее признания.

Все мое тело гудит от тревожного напряжения. Я пытался дописать код для Кирана, но только наделал кучу ошибок, и в итоге потратил больше времени на их исправление, чем на работу.

Когда звонит телефон, я едва не выпрыгиваю из собственной кожи. На нервах я даже не смотрю на определитель номера и сразу смахиваю по экрану.

— Птичка? — отвечаю я.

Повисает секундная пауза, а затем в трубке раздается голос, который я начал ненавидеть еще с четырехлетнего возраста:

— Маттео, это так ты отвечаешь на звонки? Крайне непрофессионально.

Мои глаза непроизвольно закрываются, ноздри раздуваются в попытке сдержать глубокий, обреченный вздох.

Мне требуются все мои силы, чтобы не бросить трубку.

— По этому номеру я не принимаю рабочие звонки. Все деловые вопросы решаются через моего агента.

Презрительное фырканье заставляет мои губы искривиться в гримасе.

— Да-да, это было весьма очевидно по твоему ответу.

Во время таких — к счастью, редких — звонков я искренне жалею, что мне не хватает духу просто заблокировать номера их обоих. Видимо, во мне дремлет мазохист. Несмотря на то что я давно простился с мечтой о нормальных отношениях с родителями, я так и не смог вычеркнуть их из своей жизни окончательно. Какая-то жалкая часть меня все еще продолжает надеяться, несмотря на то что их поступки раз за разом доказывают обратное.

Несмотря на то что ущерб, который они мне нанесли, уже невозможно исправить.

Возможно, однажды я наберусь сил и сделаю это.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я, переходя сразу к делу, и бросаю взгляд на часы.

Айви уже должна была вернуться. Почему ее до сих пор нет? Может, пойти поискать ее?

— Почему ты решил, что мне что-то нужно?

Я выдерживаю паузу, не произнося ни слова. Знаю, что он первый сдастся. И действительно, секунд через тридцать раздается недовольное цоканье:

— Хорошо. Твоя мать устраивает большой прием, и она была бы признательна, если бы ты присутствовал.

А я был бы признателен за ее присутствие в моем детстве. Но, увы, мы не всегда получаем то, чего хотим.

Звук ключа, поворачивающегося в замке входной двери, заставляет меня резко бросить:

— Я пас, спасибо.

Сбросив вызов прямо под возмущенный возглас отца, я швыряю телефон на диван и спешу к двери, но замираю на месте, едва мой взгляд падает на мою девочку.

Ее глаза покраснели и опухли, плечи безвольно опущены, лицо приобрело пепельный оттенок, а от той искры, которую мы так старательно разжигали, не осталось и следа. Сумочка соскальзывает с ее плеча и падает на пол, когда она медленно поднимает на меня взгляд.

Я был к этому готов. Я читал о том, через что проходит пациент во время терапии, и знаю, каких нечеловеческих усилий стоит переработка тех травмирующих эмоций, что годами были заперты в теле.

Это выматывает. Хуже того — полностью

Она стоит у порога и медленно, заторможенно моргает, глядя на меня.

— Можно тебя обнять? — мягко спрашиваю я.

Она так же медленно качает головой.

— Не думаю, что это сейчас хорошая идея.

Кивнув, я отступаю на шаг. К такому я тоже готовился.Все нормально, мысленно успокаиваю я себя, хотя сердце щемит от боли, ведь все, чего мне сейчас хочется — это прижать ее к себе и защитить от всего мира.

— Хочешь, я наберу тебе ванну? — предлагаю альтернативу.

В ее глазах мелькает слабое подобие жизни, и она кивает:

— Это было бы чудесно.

— Дай мне минутку, — бросаю я, уже разворачиваясь и направляясь к лестнице.

Возможно, я немного поторопился с ванной, заранее решив, что она согласится, но я знал: ей понадобится комфорт, чтобы прийти в себя.

Я уже установил проектор и подготовил поднос для ванны с ее любимыми закусками: M&M's, попкорном, Doritos и маршмэллоу для горячего шоколада. Кроме того, в корзине Uber Eats уже ждет ее любимая комфортная еда на случай, если одних снеков окажется недостаточно.

Открыв кран, проверяю температуру воды, убеждаюсь, что она идеальная, и щедро наливаю пену. Вытерев руки, беру iPad, подключаюсь к проектору и включаю ее тайную слабость — сериал «О.С.».

Я как раз раскладываю патчи под глаза и маску для лица на бортике ванны, когда слышу скрип приоткрытой двери. Обернувшись, вижу Айви. Она смотрит на меня с благоговением, и, к моему удивлению, в ее глазах снова начинают блестеть слезы.

— Маттео? — шепчет она.

И мое сердце пропускает удар каждый раз, когда я слышу свое имя из ее уст.

Откашлявшись, я слегка улыбаюсь и обвожу ванную рукой:

— Я подумал, что тебе понадобятся все твои любимые вещи.

Айви часто моргает, ее улыбка дрожит сквозь слезы, когда она выдыхает:

— Я тебя не заслуживаю.

— Ты заслуживаешь всего, что делает тебя счастливой, Айви.

Покачав головой от изумления, она делает шаг вперед:

— Просто сказать «спасибо» будет мало.

— Этого более чем достаточно. Я просто хочу помочь всем, чем могу, — улыбнувшись, я отворачиваюсь, чтобы закрыть кран.

Планировка ванной комнаты здесь идеальная: отдельно стоящая ванна на ножках расположена по центру и повернута к пустой стене, на которую я направил проектор. Душ спрятан справа, а слева находится раковина со всей необходимой уходовой косметикой.

— Оставляю тебя наедине с собой. Твой халат и пижаму я тоже уже положил на стул, — я собираюсь уйти, но останавливаюсь в дверях. — Я принесу тебе горячий шоколад, а когда проголодаешься, просто крикни, и я закажу еду из того индийского ресторанчика на Седьмой улице.

— Моего любимого.

— Я знаю.

Когда я прохожу мимо нее, Айви резко поднимает руку и вцепляется в мое запястье. Мое сердце ухает куда-то в пропасть.

— Останься, — просит она.

— Все в порядке, мне не...

— Пожалуйста, — умоляет она.

Затаив дыхание, я вглядываюсь в ее голубые глаза, ища в них ту самую Птичку.

— Хорошо, я сделаю две порции шоколада.

Я застываю на месте, боясь пошевелиться, когда она подается вперед и прижимается лбом к моей груди. Ее свободная рука судорожно комкает мою рубашку, словно она ищет опору, чтобы не упасть. Очень медленно, словно прощупывая почву, я поднимаю руку и осторожно обнимаю ее за плечи. И когда она не отстраняется, а, наоборот, с облегчением выдыхает — из моих легких уходит весь воздух. Облегчение, подобно разряду молнии, прошивает все тело, и я больше не колеблюсь.

Обняв ее обеими руками, я прижимаю ее к себе и целую в макушку. Я бесконечно благодарен за то, что она чувствует себя в достаточной безопасности, чтобы позволить мне прикоснуться к ней после того, что, полагаю, стало для нее одним из самых тяжелых испытаний — необходимости рассказать обо всем вслух.

— Я так горжусь тобой, — шепчу я ей в волосы. — Безумно горжусь тобой, Птичка. Ты справишься, малышка, я знаю, что справишься.

Ее голос срывается, когда она признается:

— Это было тяжело.

— Знаю, малышка. Но ты со всем справишься. Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Тебе просто нужно двигаться вперед — шаг за шагом, день за днем, сессия за сессией.

— А что, если я не смогу?

— Тогда я буду рядом, чтобы поймать тебя в те дни, когда тебе будет казаться, что у тебя сломаны крылья.

Она поднимает голову и смотрит на меня из-под тех самых густых черных ресниц, которые я так обожаю.

— Для тебя это будет слишком тяжелой ношей.

Я выгибаю бровь:

— Ты видела мои плечи? Я способен вынести очень многое.

— Самодовольный ублюдок, — дразнит она; ее губы дрожат, пытаясь сложиться в улыбку.

Заправив непослушную прядь за ее ухо, я бормочу:

— Моя прекрасная Птичка.

Айви прикрывает глаза, прижимаясь щекой к моей ладони, и со вздохом произносит:

— Спасибо... за все.

— Ради тебя я готов на все.На абсолютно все.

Спустя пятьдесят минут Айви уже во второй раз подлила горячей воды и включила второй эпизод «О.С.». Густая пена полностью скрывает ее тело. Я сижу на краю ванны и раскладываю по тарелкам курицу в сливочном соусе, которую привезли буквально пару минут назад.

— У меня уже слюнки текут.

Передав ей тарелку, я не могу сдержать улыбки:

— Пахнет просто божественно.

— Это лучше, чем божественно. Маттео, я просто в раю.

Я шаг за шагом наблюдаю, как Айви возвращается к жизни. Мне удалось бережно и аккуратно вытащить ее из панциря абсолютного истощения. С момента ее признания о том, насколько тяжело ей было, она больше не упоминала терапию, и я не собираюсь на нее давить.

Все, чего я хочу — это продолжать быть тем человеком, который вызывает эту сияющую улыбку на ее лице.

Вот и все. Я просто хочу дать ей то, чего она по-настоящему заслуживает — весь этот мир.

Глава 46

Айви

Бандитки из книжного клуба

Лайла: Сил больше нет терпеть

Синди: Слава богу, хоть кто-то это озвучил

Белла: Переносим ужин в «У Тотти» на обед перед матчем?

Айви: АХАХА

Айви: Я с вами

Прошло четыре дня с первого сеанса психотерапии, и только сегодня я проснулась без ощущения пробирающей до костей усталости. Врач предупреждала о предстоящих трудностях: копание в воспоминаниях и разговоры о случившемся выжмут все соки. Я просто не ожидала настолько долгого эффекта.

Какое же счастье — снова почувствовать себя собой.

Сегодня первая игра сезона, и хотя Калеб по-прежнему игнорирует

Хотя сам он вряд ли оценит жест.

Я больше года вживую не видела игру брата — непростительно долгий срок, из-за которого меня изнутри сжирает совесть. Однако первый сеанс у психолога наглядно показал: я взвалила на плечи слишком тяжкий груз вины.

Спускаясь по лестнице, я в третий раз проверяю содержимое сумочки: все ли взято для коктейлей за обедом и самого матча, как вдруг...

— Ну уж нет.

Подняв голову, я замечаю Маттео: он развернулся на рабочем кресле. Покачав головой, поднимается на ноги, мигом вышибая из меня весь кислород. Рубашки на нем нет, и при каждом шаге под кожей перекатываются рельефные мышцы.

Но дело не только в мускулатуре.

Спортивные штаны сидят на бедрах возмутительно низко: взгляд невольно скользит по рельефной V-образной линии, уходящей прямо к паху.

Желудок делает кульбит, внутри вспархивает стайка бабочек, а низ живота отзывается сладкой пульсацией.

До этих пор неведомое чувство.

Я никогда не проявляла инициативу в постели, соглашаясь на близость лишь ради мужского удовольствия и желания поскорее с ней покончить. Однако при одном только взгляде на Маттео, внутри пробуждается первобытный, совершенно незнакомый голод.

Сглотнув, я наконец перевожу взгляд на его лицо и натыкаюсь на самодовольную ухмылку.

— Как бы ни нравилось, что ты раздеваешь меня взглядом, — тянет он, останавливаясь вплотную и брезгливо прихватывая ткань моего джерси двумя пальцами, словно готовую рвануть бомбу. Лицо парня кривится, будто от дольки лимона. — Что это такое?

— Эм, форма? — хмурюсь я, разглядывая привычное джерси «Ледяных Ястребов».

— Снимай, — требует Маттео, отпуская ткань и скрещивая руки на груди.

— Что, прости? — недоверчиво фыркаю я, хотя пульсация внизу живота делает смешок куда менее убедительным.

— На тебе номер Калеба.

— Ну да, он же мой брат, — констатирую я очевидное.

— Я спал и видел тот день, когда наденешь мое джерси, Птичка. И надоело просто мечтать.

— Оу... правда, что ли? — я дразню его в ответ, пуская в ход главное оружие, пока бегущий по венам жар вспыхивает с новой силой.

От такой дерзости в его глазах разгорается пламя.

Чертовски не хватало легкого, непринужденного флирта.

И, боже, до чего же он хорош.

— Снимай, Птичка, — Маттео кончиком языка медленно проводит по нижней губе.

— Заставь.

Фраза слетает с губ раньше, чем мозг успевает ее отфильтровать, но я ни о чем не жалею. Я безумно его хочу. Никогда прежде не испытывала ничего подобного: настолько острой телесной реакции. И, оказавшись под прицелом знаменитого обаяния Валенти, когда он окончательно отбросил все тормоза, тело жадно впитывает внимание.

В глазах Маттео вспыхивает азарт: медленная ухмылка постепенно перерастает в ослепительную улыбку. Заметив хулиганский блеск, я разворачиваюсь, бросаю сумочку и кидаюсь прочь. Успеваю сделать к лестнице лишь пару шагов — крепкая рука обвивается вокруг талии, впечатывая меня спиной в широкую грудь.

— От защитника не убежишь, — поддразнивает он и одним плавным движением разворачивает меня к себе лицом. Отпускает, но тут же отрезает пути к отступлению: одна рука ложится на перила, вторая — на стену. Маттео смотрит на меня сверху вниз с такой ухмылкой, будто собирается сожрать. — Снимай, малышка.

— Малышка? — я изгибаю бровь.

— Снова станешь Птичкой, как только наденешь джерси, — тянет он настолько глубоким бархатным голосом, что по позвоночнику пробегает дрожь.

— И почему так приспичило нарядить меня в свою форму?

— Моя девушка — мое джерси.

Сердце колотится, кровь шумит в ушах, пока я смотрю снизу вверх на мужчину, которого всегда желала и считала недосягаемым.

— Так вот кто я? Твоя девушка?

— Если согласишься, для меня станет честью официально быть твоим, — с шумом сглотнув, отвечает Маттео.

— Официально? — переспрашиваю я.

— Я всегда был твоим.

Кажется, он перестает дышать: замирает и медленно, наощупь тянется к стоящему позади консольному столику. Лес его души пронзает океан: земля и вода сталкиваются, даруя друг другу жизнь.

Выдвинув ящик, Маттео что-то достает.

Черно-белое джерси.

Валенти.

27.

Развернув аккуратно сложенную ткань, он поднимает хоккейный свитер, и я вижу: размер как раз мой.

— Окажешь честь носить мою форму?

Маттео как на ладони: чувства отчетливо читаются на его лице. Стена, которую всегда хотелось разрушить, рассыпается в прах, обнажая всю уязвимость.

Ему страшно.

Ухватившись за подол джерси, я медленно стягиваю его через голову. Стоит остаться лишь в бюстгальтере, как Маттео со свистом втягивает воздух. Светлые волосы рассыпаются по плечам, когда я подаюсь вперед и бережно забираю предложенную форму.

Впервые в жизни, раздеваясь перед кем-то, я не испытываю ни тревоги, ни страха.

— Ты прекрасна, — шепчет он, не сводя с меня глаз и повторяя слова, словно сокровенную молитву. — Чертовски прекрасна.

Улыбнувшись, я натягиваю обновку. Оказавшись в ней, кладу ладони Маттео на грудь: впитываю тепло, наслаждаюсь контактом обнаженной кожи и тем, как от прикосновения он вовсе перестает дышать. Как же невероятно правильно все то, что возникает между нами.

И как все теряло смысл, если происходило не с ним.

Я скольжу ладонями выше, мягко царапая ногтями затылок и зарываясь в волосы. Сердце замирает, когда парень издает тихий стон и прикрывает глаза.

Вид его возбуждения творит с моим телом нечто невообразимое. Ощущение власти опьяняет: удивительно, но осознание того, что влияю на Маттео ничуть не меньше, заставляет почувствовать себя хозяйкой положения.

— Я твоя, Маттео, — шепчу прямо ему в губы, приподнявшись на носочки. — Каждой клеточкой тела. А ты мой?

— Я принадлежу тебе лет с семи, — признается он, а затем накрывает мои губы поцелуем, вкладывая все накопившиеся за годы чувства.

Нежный, но требовательный. Мягкий, но будоражащий. Томно-тягучий и одновременно обжигающий.

Настоящее обещание.

Клятва.

Которую вряд ли когда-нибудь нарушит.

— Я всегда был и останусь твоим, пока жива моя душа, — заявляет он, отстранившись и прижавшись лбом к моему. — В каждой из жизней выберу тебя. Только тебя, Птичка.

Я вкладываю всю себя в поцелуй: в груди бушует ураган эмоций, жажда касаться его становится невыносимой, а волны любви не знают границ.

Стоит переступить порог «Тотти», как девчонки бросают взгляд на мое лицо, затем на джерси с двадцать седьмым номером, а в следующую секунду разражаются аплодисментами.

Закатив глаза, я со смешком опускаюсь на стул рядом с Синди. Как же здорово иметь подруг — искренних и добрых. Общение в групповом чате помогло узнать их получше и, честно говоря, принесло огромное облегчение. Залечило рану доверия, о существовании которой я даже не подозревала. Впрочем, неудивительно: невозможно пережить подобный удар в спину от лучшей

— Умираю от нетерпения послушать, — хмыкает Синди, поднося к губам розовый фруктовый коктейль.

— Лайла сказала, вы с Маттео зажимались в лифте, — выдает Белла, подавшись вперед с широкой улыбкой.

— И Калеб правда вас застукал?

— А вот этого я не слышала! — Синди резко поворачивается к Лайле. — Ты утаила самое интересное! Какого черта?

— Я не стала болтать на случай, если Айви предпочла бы сохранить это в тайне, — оправдывается Лайла, заливаясь румянцем под стать волосам, уложенным в роскошную полусобранную прическу.

Синди смотрит на меня широко распахнутыми, умоляющими глазами.

— Ты ведь хочешь, чтобы мы все знали, правда?

Прыснув от смеха, я сканирую штрихкод на столике, чтобы заказать коктейль.

— Вы невероятны, — киваю я Белле. — Да, мы целовались в лифте, — затем перевожу взгляд на Лайлу. — Да, Калеб все видел, — и, наконец, ухмыляюсь Синди. — И, разумеется, я хочу поделиться.

Синди радостно улюлюкает, а затем, заглянув в мой телефон, толкает в плечо.

— Празднуй, но будь осторожна. Большинство новичков вываливаются отсюда пошатываясь, будто матросы на палубе.

— Это она о себе, — заливается смехом Белла.

— Звучит пугающе, учитывая, что Синди-то пить умеет.

— Вот именно, — поморщившись, Синди отставляет бокал и с тоской вздыхает, глядя на него. — Уж больно они вкусные.

Лайла всплескивает руками.

— Прости, Син, но есть дела поважнее коктейлей, — невинные глаза впиваются в меня. — Он все еще злится?

Нажав кнопку заказа, я кладу телефон экраном вниз и тяжело выдыхаю.

— Ага, ни на одно сообщение или звонок он так и не ответил.

— Калеб? — уточняет Белла. Получив кивок подтверждения, сочувственно улыбается. — Уверена, он остынет.

— Даже не знаю, — шепчу я в ответ. — Никогда не видела его в таком бешенстве. Случившееся в корне изменило динамику наших отношений.

— Как по мне, ведет себя как обиженный ребенок.

— Я понимаю его злость, — обращаюсь я к Синди. — Чувствует себя преданным. Думает, все началось гораздо раньше, но...

— Но? — допытывается она.

Фыркнув, я признаюсь:

— Наговорил такого, что, кажется, не смогу ему простить.

Лайла тянется через стол и сжимает мою ладонь.

— Мне жаль, Айви.

Сердце заливает искреннее тепло от того, насколько сильно девчонки переживают.

— Спасибо, — шепчу я. Стряхнув повисшее над столиком напряжение, откидываю волосы за спину и снимаю пальто — от столь пристального внимания становится душно.

Синди изгибает бровь.

— Форма... значит, теперь все официально?

Щеки обжигает румянец.

— Если верить Маттео, он всегда был моим.

Девчонки взрываются от восторга и хором визжат.

— О-о!

— Но да, теперь мы вместе, — едва заметив озорной блеск в глазах Синди, поспешно меняю тему. — Хватит обо мне, — поиграв бровями, я поворачиваюсь к Белле. — Как живется в статусе невесты?

Точное попадание. Ее глаза расширяются, а лицо начинает светиться.

— За гранью самых смелых фантазий. Грейсон такой...

— Милый?

— Заботливый?

— С энергетикой золотистого ретривера?

Белла фыркает на последнюю реплику Синди, а затем, улыбнувшись мыслям, заявляет:

— Идеальный. Никогда еще мне не было так хорошо и спокойно. Словно все сошлось, как кусочки пазла.

От ее слов перед мысленным взором вспыхивает лицо Маттео с обворожительной улыбкой.

Маттео — мой кусочек пазла, вторая половинка души.

Заняв места у скамейки, поражаюсь, как я могла забыть невероятную эйфорию, царящую на арене во время матчей. Воздух искрит от энергии, а крики и восторженный рев фанатов пропитаны такой страстью, что на губах расплывается улыбка.

Я всегда гордилась Калебом, да и Маттео, если честно, тоже. Помню день, когда брат сообщил, что обоих обменяли в «Ледяных Ястребов».

Двое моих самых любимых людей возвращались домой.

И теперь, сидя на трибунах и глядя, как они выкатываются на лед в форме «Ястребов» под безумный рев болельщиков, сердце вновь наполняется гордостью.

Маттео замечает меня первым: не сводит глаз, пока они нарезают круги по половине площадки, переходя к предматчевой разминке.

Синди откидывается на спинку сиденья, закидывая в рот попкорн.

— Обожаю на это смотреть.

— И я, — мечтательно вздыхает Лайла.

Рассмеявшись над подругами, я поворачиваюсь к катку и на этот раз фокусирую взгляд на Калебе. Брат смотрит в эту сторону, вот только не на меня. Взгляд прикован к... о черт.

— Какого хрена его перекосило? — бормочет Синди.

Поморщившись, я отвечаю:

— Кажется, разглядел номер на моем джерси.

Двадцать седьмой вместо одиннадцатого.

Голова Калеба медленно поворачивается в сторону Маттео, подтверждая догадку.

— В вопросах формы у них просыпается жуткий инстинкт собственника, — произносит Белла, подаваясь вперед.

— Кому, как не тебе, это знать, — фыркает сидящая рядом Лайла.

Щеки Беллы заливает краска. До жути хочется спросить, что Лайла имеет в виду, но не могу выдавить ни слова, наблюдая, как брат качает головой и укатывает как можно дальше. Грейсон переводит обеспокоенный взгляд с Калеба на Маттео, хмурясь. Затем Киран направляется к Маттео, а Грейсон тут же устремляется к Калебу.

— Пошли устранять последствия катастрофы, — заявляет Белла.

—Такоеникаким кризис-менеджментом не исправишь, — отзывается Синди и, закинув в рот порцию попкорна, добавляет: — Хотела бы я подслушать.

— Уверена, Ашер все перескажет в красках, — отзываюсь я. Парень стоит у бортика, прислушиваясь к разговору Калеба и Грейсона.

— Я отлично его выдрессировала, — довольно хмыкает Синди.

— Мужчины сплетничают похлеще нашего, — вставляет Лайла.

— И то, как Киран прибежал с новостями о лифте — прямое тому доказательство, — подхватываю я.

Ухмылка Синди становится поистине дьявольской.

— Детка, сплетня оказалась слишком сочной — тут бы и монашка не удержалась.

Рассмеявшись над ее метким сравнением, мы продолжаем непринужденно болтать, пока я мысленно прихожу к выводу: затянувшаяся немота между мной и братом зашла слишком далеко. Завтра же позвоню ему и попытаюсь нормальнопоговорить. А если продолжит сбрасывать звонки... что ж, он живет всего на пару этажей выше. Превращусь в Ирвинга и возьму измором.

Упрямство — черта не только хоккеистов.

Лайла откидывается в кресле, и наши взгляды встречаются за спиной Синди.

— Как думаешь, они смогут задвинуть личные обиды на задний план и нормально отыграть?

— Придется. В конце концов, это их работа, — Синди и Белла переглядываются с таким выражением, что уверенность мигом испаряется. — Верно? — добавляю я.

Я ошиблась.

Ради игры так и не удалось засунуть разногласия куда подальше — точнее, не удалось Калебу. Я видела двоих в деле, видела, как на льду они сливаются в единое целое, но от их привычной связки не осталось и следа. «Ястребы» все же вырвали победу, но по мрачным лицам Калеба и Маттео без труда прочитала: матч выдался паршивым.

Глава 47

Айви,

Солнце согревает кожу, оставляя золотистый загар, который, как бы быстро он ни прилипал, всегда смывается уже через пару недель.

— Уф, — стонет Сара, подпирая голову кулаком; она валяется на животе у самого озера. — Слышала, что Эмма болтает?

Приподнявшись на локтях, я тереблю потрепанный край полотенца, поправив сползшие на нос солнечные очки. С этого ракурса мне открывается отличный вид на озеро и на Маттео, чьи мышцы перекатываются под кожей, пока они с Калебом перекидывают друг другу футбольный мяч. Вечно неразлучны.

— Нет? А должна была?

Сара морщится; на фоне ее темной, бронзовой кожи моя кажется жемчужно-белой.

— Наверное. Она всем растрепала, что они с Маттео встречаются.

— Что?! — пищу я, резко поворачивая голову к Маттео, как раз в тот момент, когда он бросает взгляд в мою сторону.

— Сильно сомневаюсь. Она всегда была той еще вруньей.

— А что, если она не врет? — мои глаза чуть не вываливаются из орбит. — Ей же всего тринадцать...

— И что?

— Ну... разве мы не слишком маленькие для парней?

— По мнению Эммы — в самый раз.

Сердце подскакивает к горлу и колотится так бешено, что в ушах шумит кровь.

Она ему нравится? Это правда?

Это был лучший день на свете; впрочем, как и любой день, проведенный с лучшей подругой и Маттео. Да и с Калебом тоже, если честно. Я знаю, что мы иногда поддеваем друг друга, но это всегда беззлобно. Просто Маттео... рядом с ним я всегда чувствую себя счастливее, чем с кем бы то ни было. Но теперь...

Почему он мне ничего не сказал?

Слава богу, что на мне очки, потому что, к моему абсолютному ужасу, на глаза наворачиваются слезы.

— Хочешь, я у него спрошу?

— Нет!

Она понижает голос:

— Знаешь, мне кажется, ты ему нравишься. Всегда нравилась. Он по тебе сохнет.

Я не могу сдержать тихий всхлип и шепчу в ответ:

— Ну, очевидно, что нет. Ему нравится Эмма.

— Спроси у него сама, прежде чем верить ее болтовне.

В этом есть логика...

Не успеваю я и глазом моргнуть, как Сара переворачивается, садится и кричит:

— Эй, Калеб!

Поймав мяч, Калеб прикрывает глаза ладонью от солнца и щурится:

— Чего?

— Можешь объяснить мне, что такое хет-трик? Лекси на тренировке по чирлидингу сказала, что это когда игрок может не снимать шлем и...

— Она сказала что? — рявкает Калеб и направляется к нам еще до того, как Сара успевает договорить.

Она тихо фыркает и бормочет мне:

— Предсказуем как всегда.

Я хмуро смотрю на лучшую подругу.

— Ты что творишь? — шиплю я.

— Пойдем поплаваем на доске? — кричит Маттео, глядя прямо на меня.

Прежде чем я успеваю ответить, Сара ухмыляется:

— Ждала именно этого.

Пока Калеб приближается к нам, возмущенно бубня что-то про хоккей, я сверлю ее взглядом и поднимаюсь на ноги:

— Ты настоящая злодейка.

— Злой гений, — самодовольно поправляет она, выпрямляя спину по мере того, как голос Калеба звучит все ближе. — А теперь позволь мне пожертвовать парой нервных клеток. С тебя должок.

Я громко смеюсь, но смех тут же обрывается, когда Калеб плюхается рядом с Сарой и хмуро смотрит в мою сторону.

— Не понимаю, что тут смешного. Почему ты не поправила Лекси? Ты же знаешь, что такое хет-трик, — в его глазах читается мольба: — Пожалуйста, скажи мне, что ты знаешь, что такое хет-трик.

Покачав головой, я спускаю очки на глаза, разворачиваюсь и тихо посмеиваюсь.

— Он весь твой, Сара! — бросаю я через плечо.

Пока я иду к озеру, горло начинает сжиматься; хорошее настроение от перепалки Сары и Калеба улетучивается по мере того, как я медленно приближаюсь к Маттео. Мы всегда плавали на сапах вместе. Даже не вспомню, когда это началось — может, лет в семь? Походы стали нашим новым хобби, но там мы никогда не бываем одни. Я изо всех сил стараюсь подстроить все так, чтобы мы были вдвоем, но Калеб слишком любит горы, чтобы оставаться дома, а я не хочу, чтобы было слишком очевидно, что мне нужна компания только одного Маттео.

Единственный человек, который знает о моих чувствах к нему — это Сара. Ей единственной я доверила тайну о том, что мое сердце всегда принадлежало Маттео.

Именно поэтому, когда я забираюсь на доску, усаживаясь спереди по-турецки, а Маттео встает позади меня, мое сердце бешено колотится в груди. Первый круг по озеру мы плывем в молчании, но на втором умиротворяющая атмосфера берет верх над моей расшатанной нервной системой.

Запрокинув голову, я наслаждаюсь летним зноем. Маттео подается вперед, закрывая мне глаза от солнца, и в этот момент он выглядит как сияющий ангел. Он стал больше тренироваться теперь, когда повзрослел, а хоккей стал более серьезным.

Мне нравятся эти перемены. Он возмужал, да и на появившиеся мышцы приятно смотреть.

— Можно задать тебе вопрос?

— Всегда, — искренне отвечает он.

Сглотнув, я снова запрокидываю голову — не хочу видеть его лицо, когда он выдаст ответ, способный меня уничтожить. Опустив руку в воду, я позволяю прохладе подтолкнуть меня и выпаливаю без всяких прелюдий:

— Ты встречаешься с Эммой?

Весло замирает.

Я отказываюсь на него смотреть.

— Что? — почти кричит он от шока.

— Ты встречаешься с Эммой? — повторяю я.

— Эммой Ламберт?

— Да.

— Боже, нет, — отвечает он, и в ту же секунду, как эти слова слетают с его губ, напряжение покидает мое тело прежде, чем я успеваю это проконтролировать.

Маттео опускается на доску. Теперь, когда мое сердце в относительной безопасности, я поворачиваюсь к нему, надеясь, что мое облегчение не слишком очевидно. Но судя по тому, как пристально он меня изучает, это не так.

— Я бы так не поступил, — шепчет он спустя мгновение.

Я удивленно моргаю:

— Не поступил как?

Его темно-зеленые глаза пронзают мою душу, губы приоткрываются. Я почти вижу, как слова формируются у него на языке, но затем он качает головой, и на его скуле дергается желвак.

Знаменитые стены Валенти только что взметнулись ввысь, и я знаю, что мне их не преодолеть.

Мои губы изгибаются в грустной улыбке:

— Храни свои секреты.

— Это не секрет, — говорит он, а затем издает насмешливый смешок. — В моей голове все предельно ясно.

— Что именно?

Он делает глубокий вдох и откидывается назад, опираясь руками о доску:

— Есть на примете какие-нибудь новые маршруты для походов?

Я закатываю глаза на столь откровенную смену темы, но решаю подыграть, потому что знаю: давить на Маттео — дело гиблое.

— Ничего нового, все те же старые тропы.

Теперь очередь Маттео закатывать глаза:

— Ты

Я с лукавой улыбкой поддразниваю его:

— И с чего бы мне это делать?

Губы Маттео дергаются; он явно изо всех сил борется с улыбкой.

— Да ладно тебе, не сдерживайся.

Его взгляд наконец-то встречается с моим, и на лице расцветает хитрая ухмылка:

— Ни за что.

— Упрямый Валенти.

Он выгибает бровь:

— Упрямая Птичка.

Поджав губы, я бормочу:

— Туше.

В этот момент над озером разносится громогласный хохот Калеба. Я поворачиваю голову и вижу, как Сара отряхивается от воды, которой он ее, без сомнения, окатил.

Я морщусь.

— Наверное, мне стоит пойти спасти ее. Он же просто невыносим.

— Еще как невыносим, но она и сама отлично справляется.

Не успевает он это произнести, как выражение лица Сары сменяется с удивленного на мстительное. Калеб просто не замечает этого вовремя. Как не замечает и того, что она тянется за своим Слерпи, который уже полностью растаял на солнце.

Смех Калеба обрывается, когда она выливает липкую сладкую газировку ему прямо на голову.

Мы с Маттео взрываемся хохотом на сапборде, который он уже начал разворачивать к берегу. Калеб тычет в нее пальцем и рычит:

— У тебя есть три секунды, чтобы начать бежать, Мартин.

Глаза моей лучшей подруги расширяются; она разворачивается на пятках и пулей мчится в сторону леса.

Калеб не дает ей и трех секунд.

Он срывается с места как ракета и бросается за ней в погоню. Их удаляющиеся фигуры быстро исчезают из виду, но над озером все еще разносится ее пронзительный визг.

Цокнув языком, я поворачиваюсь к Маттео:

— Она покойница.

— О да, — кивает он. — Самое время подыскивать новую лучшую подругу.

— Не желаешь подать заявку?

Схватившись за сердце, словно я нанесла ему смертельную рану, Маттео дразнит:

— А я думал, что я уже твой лучший друг.

Перегнувшись через край доски, я окатываю Маттео озерной водой, чувствуя полное удовлетворение, когда его нижняя половина оказывается насквозь мокрой. Я жду ответного удара, но, подняв на него взгляд, вижу, что он просто смотрит на меня сверху вниз, и на его лице наконец-то расцветает та самая улыбка.

От этого зрелища у меня перехватывает дыхание.

Маттео Валенти — самый красивый парень на земле: когда он улыбается, в моем сердце словно взрываются фейерверки, а все звезды галактики собираются, чтобы сиять за его спиной.

Его взгляд начинает метаться по моему лицу, а между нами нарастает то самое электрическое напряжение, которое я чувствую только рядом с ним. Маттео слегка подается вперед, и в этот момент я понимаю, что тоже тянусь к нему. Мы словно магниты, которые притягивает друг к другу.

Мои пальцы, безвольно свисающие по бокам, так и чешутся прикоснуться к нему. К любой его части.

Мне кажется, что мои молитвы услышаны, когда он протягивает руку, собираясь коснуться моей щеки. Я перестаю дышать, сердце замирает...

Вдруг Маттео резко моргает. Затем, словно вспомнив, где мы находимся, он хватает меня за плечи и вместе со мной валится в озеро.

Ледяная вода мгновенно гасит все тепло, разлившееся по телу. Мы уходим под воду, и руки Маттео отпускают меня в ту же секунду, как мы выныриваем на поверхность.

Не веря своим глазам, я с силой бью по воде ладонью, целясь брызгами ему в лицо:

— Ах ты ж придурок! — визжу я.

Со стоном я бреду к берегу; сердце все еще бешено колотится. Я знаю, что это был почти-поцелуй. Знаю, почему он так поступил. И если он не встречается с Эммой, значит ли это...

— Птичка! — кричит он мне вслед.

Выйдя из воды наполовину, я оглядываюсь и вижу самодовольную ухмылку, приклеившуюся к его лицу, пока он тащит за собой доску.

— Ты выглядишь слегка мокрой. Тебе бы обсохнуть! — безжалостно дразнит он.

— Уф! — я разворачиваюсь, мысленно проклиная его на все лады. Я до сих пор не ругаюсь матом вслух, несмотря на вечные подколки Сары.

Кстати, о дьяволице.

Из леса выходит крайне недовольная Сара, прищурив глаза. Розовая липкая жижа, покрывающая ее руки, лицо и волосы, заставляет меня застыть на месте.

Она тычет в меня пальцем:

— Надеюсь, оно того стоило, потому что твой брат официально занесен в мой черный список.

Вскоре появляется и сам Калеб с двумя пустыми стаканчиками из-под Слерпи в руках.

— Любишь кататься — люби и саночки возить.

Сара лишь стонет и ныряет в воду, чтобы смыть с себя липкую газировку. Я присоединяюсь к лучшей подруге, и мы плывем на середину озера под предлогом того, что злимся на парней и хотим перемыть им косточки. Что, в общем-то, недалеко от истины.

Как только мы оказываемся вне пределов слышимости, я рассказываю Саре о том, что произошло между мной и Маттео. Я не упускаю ни единой детали, потому что нет ничего приятнее, чем рассказывать лучшей подруге о мальчике, в которого ты влюблена с самого детства.

Но это был последний день, когда я говорила о своих чувствах к Маттео.

Потому что это был предпоследний раз, когда наша дружба была нормальной.

После того лета Сара вернулась в школу и больше никогда со мной не разговаривала.

Она даже не могла смотреть мне в глаза.

Глава 48

Айви

Неизвестный номер: Скоро твой день рождения

Неизвестный номер: Как хочешь отпраздновать?

Неизвестный номер: Дома?

Неизвестный номер: Ау???

Неизвестный номер: Айви, милая, эти игры уже порядком подзатянулись

Неизвестный номер: Пожалуйста, ответь

Маттео всегда отличался скрытностью, привык выстраивать глухие стены вокруг сердца и разума, не подпуская никого на расстояние, с которого можно заглянуть в самые глубины души — пока не появилась я.

Ради меня он сровнял преграды с землей, и из-под обломков показался тот самый мальчишка, в которого я влюбилась еще маленькой девочкой.

Поэтому видеть, как он замыкается в себе, невыносимо.

Постороннему Маттео наверняка покажется все тем же привычным молчуном. Но я-то знаю, насколько глубоко он погружен в мысли, как забился в глухой окоп из самокопания и ненависти ко всей ситуации.

Какие бы слова ни подбирала, что бы ни делала — тщетно: вытащить его из трясины чувства вины не удается.

А собственная вина возросла десятикратно.

Я прекрасно понимаю: необходимость утаивать правду от Калеба убивает его, а невозможность как-то повлиять на ситуацию и вынужденное согласие с моим решением даются безумно тяжело. Маттео всегда меня защищал, всегда поступал так, как, по его мнению, будет лучше.

И пока Маттео разрывается

Ради справедливости стоит сказать: я понимаю причину его боли — Калеб чувствует себя преданным, уверен, будто крутили интрижку у него за спиной. Но, кажется, прошло достаточно времени, и давно пора все обсудить. Если бы брат действительно желал мне добра, он бы как минимум выслушал. Я ведь надеялась, что он хотя бы порадуется, потому что... это же Маттео.

Прошлым вечером, после игры, я попыталась позвонить, и — кто бы мог подумать! — он сбрасывал каждый вызов.

Именно поэтому торчу под дверью Ирвинга, бесцеремонно колотя кулаком.

Я не унимаюсь, пока створка наконец не распахивается настежь: на пороге стоит полуголый Ирвинг, обмотавший бедра полотенцем. Стоит опереться рукой о косяк, как в его щенячьих глазах вспыхивает радость.

— Мелкая Эллингтон! Какими судьбами?

— Привет, Ирвинг. Калеб здесь?

— Смотря для кого! Если для нее, то меня нет! — доносится окрик брата.

Ирвинг морщится, загораживая проход широкими плечами. Подняв на него невинный взгляд, я решаю давить на жалость и прижимаю руки к груди.

— Ирвинг, неужели оставишь меня совсем одну? Вряд ли в твоем стиле так жестоко ранить девичьи чувства.

Он мгновенно сникает.

— Ирвинг, черт тебя дери, не вздумай слушать! — снова доносится голос брата из глубины квартиры.

Однако Ирвинг не отводит взгляд: со светлых мокрых волос капает вода, и парень тает на глазах, пока я продолжаю отчаянно хлопать ресницами.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Нельзя позволять им и дальше мучить друг друга.

— Твою мать, мелкая Элли, умеешь же растопить мужское сердце, — Ирвинг отступает, шире распахивая дверь и поворачиваясь вглубь квартиры. — Сорян, брат, я не могу отказать. Она слишком хорошенькая.

В ответ раздается страдальческий стон брата, а я переступаю порог и, проходя мимо Ирвинга, похлопываю его по груди.

— Хороший мальчик.

Тот в шутку гавкает в ухо, вызывая смешок, но веселье тут же улетучивается, стоит наткнуться на испепеляющий взгляд Калеба.

Изогнув бровь, я скрещиваю руки на груди; брат отзеркаливает жест. Ирвинг встает между нами и, с мученическим видом взъерошив волосы, заявляет:

— Пойду-ка я... куда-нибудь подальше.

Он скрывается в коридоре, а я, не отрывая взгляда от брата, с нажимом интересуюсь:

— У тебя что, телефон сломался?

Он качает головой.

— Кнопка сброса работает идеально.

— Мудак.

— Сестричка-предательница.

— И в чем же предательство?

У него отвисает челюсть.

— Ты встречаешься с моим лучшим другом!

— И?

Резко захлопнув рот, брат потирает челюсть, скрежеща зубами так громко, что слышно даже на другом конце комнаты.

Мои плечи поникают, а из легких разом вышибает весь воздух.

Медленно приблизившись, я опускаюсь на журнальный столик напротив Калеба, мысленно молясь, чтобы не вляпаться ни в какую липкую гадость. Он отворачивается, избегая зрительного контакта и упорно сверля взглядом невидимую точку на кухне.

До одури хочется протянуть руку и коснуться его, но вместо этого я сцепляю пальцы на коленях, сдерживая порыв.

— Калеб, мы ничего не крутили у тебя за спиной, — шепчу я.

Он резко поворачивается.

— Я собственными глазами видел, как он вжимал тебя в стену лифта. Хватит врать.

Щеки обжигает румянцем.

— Это был наш первый поцелуй.

— На первый поцелуй совершенно не тянуло.

— И откуда тебе знать? — пытаюсь я перевести все в шутку.

— Меня окружают вечно озабоченные хоккеисты, так что насмотрелся на зажимания.

Туше.

— Клянусь, Калеб, мы тогда поцеловались впервые. Просто... к этому слишком долго шло.

— Вот именно, — с нажимом произносит он. — А я даже не подозревал.

— А с чего бы подозревать? Я не хотела, чтобы ты знал. Вообще никого не хотела посвящать. Даже не надеялась, что между нами что-то может быть, так зачем лишний раз выставлять себя на посмешище? Какой смысл признаваться в чувствах к человеку, если уверена в их безответности?

— Во-первых, любой зрячий в курсе, что ты нравилась Маттео. Даже я это знал, просто не предполагал, что отвечаешь взаимностью, и уж тем более не думал, что способна настолько виртуозно хранить от меня секреты.

Его слова обжигают горло, словно концентрированная кислота.

Калеб даже не представляет, насколько он близок к истине, вот только злится совершенно не на тот секрет.

Но не успеваю я вставить и слова, как он продолжает:

— Во-вторых, в этом нет ничего постыдного, Айви. Как собственные чувства вообще могут кого-то позорить? — брат выглядит по-настоящему раздавленным. — Я думал, мы гораздо ближе. Надеялся, что делимся всем на свете, а ты утаиваешь нечто настолько важное.

Меня накрывает удушливой волной вины, и теперь уже я отвожу взгляд.

Его голос надламывается.

— Неужели мы не так уж и близки?

Боль, сквозящая в каждом слове, вонзается прямо в сердце. Если он когда-нибудь узнает, что я доверилась Маттео, а не ему, это окончательно добьет.

— Близки, — отзываюсь я, но звучит совсем неубедительно.

Калеб видит мою вину насквозь.

— Ну да, — сухо бросает он.

Подняв взгляд и заглянув в его глаза — точное зеркало собственных, я взмоляюсь:

— Мы можем попытаться все исправить?

Выдержав паузу, Калеб откашливается.

— Мне нужно время. И тебе, судя по всему, тоже. Я же вижу, что до сих пор не до конца честна.

— Не понимаю, о чем ты, — произношу я, и ложь оставляет на языке чертовски омерзительный привкус.

— Прекрасно понимаешь, — с нажимом парирует он. — Я знаю, что не только влюбленность в Маттео заставила тебя целый год сторониться семьи, и дело не только в мудацком поведении Картера. Я не идиот, Айви. Но больно оттого, что ты считаешь, будто мне нельзя доверять.

— Я знаю, что могу тебе доверять.

— Разве? — он изгибает бровь. — Тогда почему не расскажешь?

Прикусив щеку изнутри, чтобы сдержать подступающие слезы, я беспомощно пожимаю плечами. А что еще остается? Что могу ответить? Калеб прав — я действительно его избегала. Не хочется дальше врать, но и открыть правду я не могу.

Она все разрушит.

Калеб вздрагивает, словно от пощечины. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько чужой собственному брату.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Но Калеб лишь качает головой.

— Как мы можем наладить отношения, если я знаю, что ты все еще утаиваешь правду? Нутром это чую, Айви, и просто схожу с ума, — глухо выдавливает он. — Я надеялся, мы гораздо ближе.

— Так и есть, Калеб, клянусь..

— Не ври! — рявкает он, и от резкого окрика я невольно вздрагиваю. Стоит мне поспешно вскочить на ноги, как брат тяжело выдыхает. — Черт, Айви, прости. Просто нервы на пределе, и...

Тук-тук.

Стук в дверь спасает от взгляда

Возможно, так оно и есть.

— Я дам тебе время, — шепчу я, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком. — Только, пожалуйста, перестань отыгрываться на Маттео.

Я шагаю прочь, и Калеб прав:яхраню секреты, вношу разлад между нами, и чувство вины сжирает заживо.

На глаза наворачиваются слезы, как бы я ни старалась держать себя в руках, но стоит распахнуть дверь, как сталкиваюсь лицом к лицу с собственным персональным адом.

По ту сторону порога стоит мать, судорожно вцепившись в сумочку от «Шанель».

— Ох, Айви! — она учащенно моргает, сбрасывая оцепенение. — Как хорошо, я рада, что ты здесь. Хочу…

Внутри вскипает отвращение, а к горлу подкатывает тошнота, смешиваясь с бушующим цунами эмоций после тяжелого разговора с братом.

— Не смей произносить больше ни единого слова, — цежу я, проносясь мимо. В голосе столько яда, что сама поражаюсь. Гнев вспыхивает с новой силой, живой и осязаемый, стоит фразам, брошенным ею в последнюю встречу, эхом зазвучать в голове.

Это разбивает ему сердце.

А как же мое? А как же то, что он сотворил? Почему ей наплевать, что он ранил ее маленькую девочку?

Кровь гулом стучит в ушах, и я даже рада этому — шум заглушает все, что мать пытается сказать вслед.

Я остервенело жму на кнопку вызова лифта, пока створки не открываются. Стоит шагнуть в кабину, как тело начинает бить крупная дрожь.

Двери медленно съезжаются как раз в тот момент, когда в коридоре появляется Калеб. На лице отчетливо отпечатались тревога, смятение и страх, а по моей щеке скатывается первая слеза.

Шесть недель спустя

Глава 49

Айви

Валенти: Увидимся после игры?

Айви: Конечно!

Валенти: Наденешь мое джерси?

Айви: Всегда

— Я вызвала помощь. Обещаю, они очень добрые ребята, — спокойно произношу я, абстрагируясь от гула других диспетчеров и мигающих лампочек, сигнализирующих об очереди из звонков.

— Вы уверены?

Пожилой мужчина на другом конце провода этого не видит, но я улыбаюсь. Это не радостная улыбка; она полна светлой грусти и тепла к растерянному человеку.

— Обещаю, мистер Хаклби.

Быстро пробежав глазами по своим заметкам, убеждаюсь, что не ошиблась.

Деменция.

Не знаю, что именно заставило его набрать 911, но стоило ему услышать мой голос, как он решил, что я — Луиза. Полагаю, его покойная жена. Ласково выведав у него фамилию, я смогла поднять его досье.

Вдовец. Восемьдесят девять лет. Ветеран войны.

— Хорошо... — неуверенно тянет он.

Его голос замолкает: я слышу стук в дверь. Офицеры представляются, пытаясь уговорить мистера Хаклби открыть.

— Мистер Хаклби, уверяю вас, они приехали помочь. Сделайте мне одолжение, откройте им дверь, хорошо? Мы же не хотим, чтобы они там замерзли?

— Ну, нет, полагаю, что не хотим, — он делает паузу. — И они помогут мне добраться до магазина, пока ты сама туда не подъедешь?

Этого я пообещать не могу, поэтому мягко отвечаю:

— Они помогут вам всем, чем только смогут.

— Ну, хорошо тогда.

Я слышу щелчок замка, затем скрип открывающейся двери и мягкий голос молодого офицера:

— Вы мистер Хаклби?

— Да, это я.

Прежде чем офицеры полностью завладевают его вниманием, я успеваю сказать:

— Вы в надежных руках, мистер Хаклби. Спасибо, что поговорили со мной.

— До встречи, Луиза. Я люблю тебя, дорогая.

— До свидания, мистер Хаклби.

Отключившись, я снимаю гарнитуру и откидываюсь на спинку кресла. Кажется, будто на грудь положили бетонную плиту.

Энджел присаживается на край моего стола, склонив голову набок:

— Тяжелый звонок?

Я покачиваю головой:

— Скорее, просто очень грустный. Он запутался, решил, что я его покойная жена. Спрашивал, почему меня нет дома, чтобы поехать с ним в магазин, — мои губы сжимаются. — Почти девяносто лет, ветеран войны.

Она тихо присвистывает:

— Страшно, как собственный разум может тебя предать, заставляя прыгать из одного времени в другое.

— Сердце разрывается, — добавляю я. Повернувшись в кресле, замечаю ее отрешенный взгляд. — Эй, ты в порядке?

Энджел поджимает губы, пытаясь сдержать подступающие слезы:

— Буду.

— Хочешь поговорить?

Она задумывается на секунду, а затем медленно качает головой:

— Может, позже. Слишком свежо, я сразу начну реветь.

— Понимаю, — сжав ее колено, ободряюще улыбаюсь: — Я рядом, если нужно выговориться.

— Спасибо, птичка, — стряхнув с себя меланхолию, она натягивает дежурную улыбку, пытаясь прогнать сгустившиеся тучи. — Ты уже все на сегодня?

— Да, смена окончена, — отвечаю я. — Еду на игру к брату и Маттео.

Энджел поигрывает бровями:

— И как там поживает твой двухметровый хоккейный бог?

Я не ошиблась, когда рассказала ей о нас с Маттео. В ее глазах словно взорвались фейерверки; она радовалась за нас так, будто это ее собственное счастье, и, боже мой, сколько же вопросов она задавала. Ей хотелось знать все до мельчайших деталей.

Щеки вспыхивают, пока я собираю сумку.

— У нас все отлично.

Даже больше, чем отлично. Он — просто подарок небес.

— Судя по твоему пунцовому лицу, все просто феноменально.

Оглядевшись, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает, она наклоняется и шепчет:

— Вы уже переспали?

Я распахиваю глаза:

—Нет! И перестань задавать такие вопросы на работе! — шиплю я на нее. — Когда-нибудь кто-нибудь это услышит.

Она лишь отмахивается, перебрасывая свои пышные русые локоны через плечо:

— Ой, да брось, меня никогда не поймают. Я скрытна, как ниндзя.

Фыркнув, я закидываю сумку на плечо и поворачиваюсь к выходу:

— Если тебе от этого легче спится по ночам, Энджел.

Спрыгнув со стола, она идет следом; мы улыбаемся всем, с кем пересекаемся взглядами. Никогда еще на работе я не чувствовала себя так комфортно, никогда еще то, что я делаю, не казалось настолько правильным. Словно все, через что я прошла, должно было привести меня именно сюда — туда, где я могу реально помогать людям и менять ситуацию к лучшему.

Мы выходим из здания, и Энджел явно готовится к очередному допросу с пристрастием о моей сексуальной жизни (и, в частности, о том, почему я до сих пор не переспала с Маттео), когда мы чуть не врезаемся в Тристана у самого входа. Вопросы, пляшущие в ее глазах, мгновенно улетучиваются.

— Слава богу, спаси меня от ее инквизиции, — дразню я.

Энджел картинно ахает, прижимая к груди руку с идеальным маникюром:

— Я оскорблена.

— Вот и славно, может, это заставит тебя захлопнуть варежку, — невозмутимо выдает Тристан.

— Вряд ли.

Я не могу сдержать смех и игриво толкаю ее в плечо:

— Когда этот день настанет, я тебе сообщу. А пока придется поискать другой объект для любопытства.

— Твои щенячьи глазки на меня не действуют. У меня нет члена.

Она упирает руки в бока и скрещивает их на груди:

— Спешу сообщить, что этот трюк работает и на девушках тоже.

— Серьезно? — искренне удивляется Тристан.

— Ты вообще на меня смотрел?

— Туше.

Качая головой, я уже собираюсь попрощаться, боясь пропустить разминку на льду, когда Энджел вдруг пронзительно визжит прямо мне в ухо и прижимает ладони ко рту.

Мы с Тристаном резко поворачиваем головы, но Энджел снова визжит и срывается с места, налетая на женщину, идущую по улице. Я в полнейшем недоумении, но лицо Тристана озаряется широкой улыбкой.

— Э-э, что происходит? — бормочу я.

Он указывает пальцем:

— Это Калани.

По венам пробегает ток возбуждения.

—Та самаяКалани?

— Единственная и неповторимая, — говорит он, пока мы направляемся к ним.

Я знала, что они лучшие подруги; вторая половинка Энджел последние два месяца была в разъездах. Но стоило увидеть их вместе вживую, как все встало на свои места. После всех историй Энджел мне казалось, что мы уже давно знакомы.

Правда, Энджел слегка преуменьшила масштабы. Эти девушки не просто лучшие подруги — они родственные души. Иначе и быть не может, судя по тому, как они вцепились друг в друга со слезами на глазах.

— О боже мой! — кричит Энджел. — Ты же должна была вернуться только через три дня!

— Подумала, что сюрприз стоит твоей реакции, и не прогадала, — отвечает Калани приторно-сладким голосом.

Она потрясающе красива. Ее глубокая эбонитовая кожа заставляет зеленые глаза сиять еще ярче. А упругие кудряшки мягко пружинят по плечам.

Тристан многозначительно прочищает горло:

— Эм, алло? Мне перепадут обнимашки, или меня уже списали со счетов?

Калани закатывает глаза:

— Тебя забудешь, как же. Ты сам не позволишь.

Пока Тристан и Калани обнимаются, руки Энджел нервно подрагивают, словно она из последних сил сдерживает порыв снова броситься на шею подруге. Моя теория подтверждается: стоит Тристану отступить, как девушки вновь поворачиваются друг к другу, выискивая малейшие изменения, произошедшие за эти восемь недель, а затем снова смеются и обнимаются.

Я уже видела подобную связь. У Калеба и Маттео, у Грейсона и Кирана — две души, способные читать мысли друг друга.

Энджел отстраняется, лишь чтобы схватить Калани за предплечье:

— Это Айви!

Повернувшись ко мне, Калани расплывается в улыбке:

— Та самая Айви.

Высвободившись из хватки Энджел, она заключает меня в объятия; мне приходится слегка нагнуться, когда она шепчет:

— С меня выпивка, и не одна, за то, что ты разнесла тачку Картера.

Откинув голову назад, я не могу сдержать рвущийся из груди смех:

— Честно говоря, я уже и забыла об этом.

— Зато я нет! Энджел столько о тебе рассказывала, жду не дождусь, когда мы сможем нормально потусить.

— Взаимно, — искренне отвечаю я.

Энджел стоит за нашими спинами, подпрыгивая на носочках:

— Ура! Я так рада, что вы наконец-то познакомились!

Внезапно ее глаза расширяются:

— Нам срочно нужно выпить за возвращение Калани!

Калани и Тристан тут же соглашаются, но я со вздохом произношу:

— Не хочу портить вечеринку, но у меня сегодня игра.

Энджел хмурится:

— Черт, точно, забыла.

— Ничего страшного, идите втроем, вам есть что обсудить. А мы можем собраться завтра вечером после работы.

— Идеально! — радуется Калани. — Я выхожу на работу только на следующей неделе, так что у меня полно времени на нытье о джетлаге.

Мы дружно смеемся.

Бросив взгляд на часы, я морщусь.

— Ужасно не хочется прерывать этот прекрасный момент, но мне правда пора бежать, иначе опоздаю. Было безумно приятно наконец-то познакомиться.

— И мне! До завтрашнего вечера! — с теплой улыбкой отвечает Калани.

— Договорились! И не забудьте заспамить меня фотками и видео сегодня! — кричу я, пятясь в сторону своей машины.

Энджел коварно указывает на меня пальцем:

— Ариведерчи, птичка! Жду от тебя видео горячих, потных мужиков!

— В особенности твоего горячего братца! — добавляет Тристан, обмахиваясь рукой.

Я закатываю глаза, но тут же останавливаюсь, вспомнив одну деталь:

— Чуть не забыла! В это воскресенье я устраиваю ужин в честь своего дня рождения, и я бы очень хотела видеть вас всех.

Глаза Энджел округляются:

— У тебя день рождения? Почему ты молчала?

Я всегда ненавидела дни рождения, и теперь точно знаю почему. Теперь, когда вспомнила.

Быстро отогнав эту мысль, делаю глубокий вдох, заземляясь и отмахиваясь от непрошеных эмоций.

— Простите, я не фанат праздновать свой день рождения. Скину вам все подробности в сообщениях.

— Еще бы, мы обязательно там будем, — заявляет Тристан.

— Тогда, может, лучше соберемся на завтрак? Отменим выпивку, раз на этой неделе все равно намечается ужин? — предлагает Калани.

Я киваю:

— Отличный план. Жду не дождусь, когда ты познакомишься с остальными девочками.

— И с хоккеистами! — дразнит Энджел.

— Поверь мне, там полно смазливых засранцев, с которыми можно поиграть.

Помахав им на прощание, я поворачиваюсь и иду к парковке. Всю дорогу до машины я ловлю себя на том, что не могу перестать улыбаться. Прохожие, спешащие домой, бросают на меня недоуменные взгляды, но я просто не могу заставить себя прекратить.

Я счастлива. Правда, по-настоящему счастлива.

Скажи мне кто-нибудь год назад, что я окажусь там, где я сейчас, — я бы не поверила.

Работа, которую я обожаю, которая дает мне чувство, что я приношу реальную пользу и что у меня есть цель в этой жизни. Новые друзья — настоящие, а не те, что лишь притворяются. Искренние отношения, наполняющие мое сердце и заставляющие расходиться с улыбкой, а не с приступом тревоги.

И, конечно, Маттео. Мой прекрасный, красивый, добрый и заботливый Маттео.

«Парень» — это слишком мелкое слово для него, оно не способно вместить все то, что колотится в моем сердце, когда мы вместе. Это что-то неземное, грандиозное, всепоглощающее.

Меня затянуло в ураган по имени Маттео Валенти, и я больше никогда не хочу возвращаться на сушу.

Он для меня все. Мой лучший друг. Мой напарник по приключениям. Первый человек, к которому я хочу бежать, когда становится тяжело, и первый, с кем хочу разделить любую радость.

То, как он поддерживал меня на пути к исцелению, заслуживает каждой капли любви, которую я ему отдаю. Он настолько невероятно терпелив, что от одной мысли об этом на глаза наворачиваются слезы.

Та первая ночь после терапии не была разовой акцией. Он рядом каждый раз, ждет меня, когда я возвращаюсь домой после изнуряющих эмоциональных сессий. Всегда наготове с моей любимой едой, снеками, набранной ванной и «О.С.», транслируемым на стену. Даже в самые

Сквозь все это — сквозь все взлеты и падения — он всегда рядом.

Маттео доказал мне, что не бросает слов на ветер, когда обещал пройти через все это вместе со мной.

Без него я бы не смогла продвинуться так далеко в терапии. Я бы просто захлебнулась в скорби по тому, каким, как мне казалось, было мое детство, и сошла бы с ума от реальности. Мне пришлось разрушить ту красивую картинку, в которую мой мозг заставил меня поверить, и взглянуть в лицо тому, что было на самом деле.

Без Маттео я бы просто утонула в собственном горе.

Вот почему я стараюсь отплатить ему тем же, как только могу. Пусть я ничего не смыслю в коде, но всякий раз, когда ему нужно выговориться, я рядом, готовая слушать, как он вслух разбирает проблему.

Гордость, которую я испытала, когда он показал мне свой незавершенный проект, не сравнится ни с чем.

Маттео никогда никому не показывает незаконченную работу — его перфекционизм не знает границ, — но ради меня он сломал этот барьер и впустил меня. Мое сердце растаяло окончательно, когда он объяснил суть проекта, над которым они работают с Кираном. Если бы я уже не была в него по уши влюблена, я бы влюбилась прямо там, на месте.

Он мой, а я его. Думаю, мы всегда принадлежали друг другу.

Игра держит нас всех в невыносимом напряжении.

Белла до побеления костяшек сжимает мою правую руку, Лайла — левую. Синди даже не сидит; она стоит, схватившись за голову.

Два-два. Самый напряженный матч сезона. «Ледяные ястребы Колорадо» против «Быков Мичигана».

Белла не может нормально вздохнуть на протяжении всей игры. Игрок, который, как мне рассказали, пару лет назад метил на место Грейсона, всю игру провоцирует его, раздавая тычки и пытаясь вывести из себя. Грейсон на провокации не ведется, чего не скажешь об остальной команде.

Стычки вспыхивают на льду постоянно, отчего трибуны ревут от восторга и ярости. За две минуты до конца матча напряжение достигает критической, пугающей отметки.

Затаив дыхание, мы с девочками наблюдаем, как Киран подхватывает шайбу и мчится к воротам, а Грейсон идет параллельным курсом, готовый принять пас.

Внезапно раздается оглушительный треск, и мой взгляд инстинктивно мечется к Маттео, который намертво впечатал игрока Мичигана в борт. Раздается свисток судьи, игра останавливается; арбитр делает жест, означающий толчок клюшкой — нарушение зафиксировано за Маттео.

Это единственный момент, когда Маттео повышает голос не в кругу семьи или близких друзей.

Он срывает с головы шлем, его лицо искажается от возмущения: он вступает в перепалку с судьей из-за назначения штрафа.

Синди присвистывает, наконец-то опускаясь на сиденье:

— Иисусе Христе.

— Кто-нибудь видел? — спрашиваю я. — Нарушение реально было?

Лайла прикусывает губу:

— Я смотрела на Кирана. Прости, Айви.

Белла виновато морщится:

— Аналогично, только на Грейсона.

Я бросаю взгляд на Синди, но ответ уже написан у нее на лице: она закусила нижнюю губу, а ее глаза прикованы к О'Коннору. Он похлопывает Маттео по плечу, пытаясь заставить его остыть, в то время как Калеб — обычно голос разума для Маттео во время игр — держится в стороне.

— Поверить не могу, что Калеб все еще бесится из-за вас двоих, — бормочет Белла, озвучивая мои собственные мысли.

— И я, — шепчу я. — Дело не в том, что он против наших отношений, ему больно от того, что я скрывала от него свои чувства. Мы были так близки, а я утаила от него нечто настолько важное.

Белла одаривает меня грустной, понимающей улыбкой:

— Это тяжело, но неужели он не видит, как сильно вы с Маттео его любите?

Пожав плечами, я не нахожусь с ответом.

Чувство вины течет по моим венам: сейчас, когда я счастлива как никогда, Калеб не разделяет этого со мной. Мы были близки, тут он прав. Между нами были такие отношения, где я могла рассказать ему абсолютно все, но это изменилось, когда ко мне вернулись воспоминания.

Мой психотерапевт уверяет, что я никому ничего не должна, когда речь заходит о том, что со мной сделали. Что я не должна чувствовать давления или принуждения делиться этим, пока не буду готова. Одна часть меня все это понимает; та маленькая девочка, которую заставляли делать ужасные вещи против ее воли, имеет право на молчание. Но другая часть никак не может избавиться от разъедающего чувства вины.

И все же, несмотря ни на что, я не могу заставить себя рассказать Калебу. Не сейчас, когда я знаю, что это его сломает.

Потому что мой брат боготворит человека, который надо мной издевался.

И я до смерти боюсь, что весь его мир рухнет, если он узнает, что его герой — это дьявол во плоти.

Маттео качает головой и катится в сторону скамейки штрафников. Небрежно плюхнувшись на скамью, он все еще хмурится, пока на гигантском экране транслируют повтор силового приема.

Арена замирает, наблюдая за видео, и при виде удара я не могу сдержать содрогания.

Камера быстро переключается на Маттео и успевает выхватить, как уголок его губ дергается вверх. Он поднимает руки в примирительном жесте и кричит:

— Черт, да, окей, мой косяк.

Я откидываю голову назад и заливаюсь неконтролируемым смехом. Девочки тоже не могут удержаться.

Словно услышав меня, Маттео сканирует трибуны, пока его взгляд не останавливается на мне. Камера продолжает следить за ним, крупным планом показывая подмигивание, адресованное мне.

Толпа взрывается ревом.

Понятия не имею, как нам до сих пор удавалось скрывать это от прессы, но мы с Маттео успешно избегали любых упоминаний в блогах. Во многом благодаря тому, что шайбовые зайки так и не смогли запустить в него свои когти — слава богу, — но наш маленький уютный пузырь покоя и страсти, похоже, только что лопнул после этой сцены.

Теперь эти зайки наизнанку вывернутся, чтобы выяснить, кому именно он подмигивал.

Калеб переводит взгляд с экрана на меня, хмурится и качает головой, а мне остается только тяжело вздохнуть.

Надеюсь, он скоро нас простит.

Глава 50

Маттео

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Ирвинг: Зайки там рвут и мечут из-за Валенти

Эшфорд: Шила в мешке не утаишь

Кроуфорд: Давно пора

О'Коннор: Готовьтесь, вечером в баре разверзнется ад

Маттео: Прекрасно

Надеюсь только, саму Айви это не напрягает: стоит подойти в «О'Мэлли», как ищейки мигом вычислят ее личность. Именно поэтому, едва мы с командой переступаем порог бара, я каменею, а мышцы скручиваются в тугой узел. И сколько бы ни заставлял себя дышать глубже, унять дрожь напряжения не выходит.

Я привык к взглядам, привык к девицам, которые пялятся так, будто меня купили. К вниманию не привыкать, но даже я вынужден признать: все иначе.Совсеминаче.

Казалось бы, игнорируй заек годами, не давай ни малейшего повода, и они в конце концов поймут намек и отвалят. Так-то оно так, вот только результат вышел довольно паршивым: я превратился в трофей. Своими же руками слепил чертового единорога и чувствую себя словно под микроскопом.

Кому удастся затащить в постель недотрогу?От того, что фанатки про меня несут, мороз пробегает по коже.

Ничто не спасает от назойливого внимания, даже попытки переключиться на недавнюю тяжелую победу — вырванные зубами три-два, когда Кроуфорд забил на последних десяти секундах. Ничто, пока блуждающий по залу взгляд не останавливается на ней.

Электрическое напряжение бара словно испаряется с кожи, стоит сфокусироваться на лучшей подруге. На девушке, которую люблю с тех самых пор, как впервые осознал, каково это — испытывать к другому человеку столь бесконечное тепло в груди. Волосы Айви будто светятся, пряди скользят по пояснице, когда она запрокидывает голову и смеется. Гул толпы меркнет в ту же секунду, как я ловлю этот звук.

Истинная музыка для души.

Пробираясь вглубь зала и наконец останавливаясь у ее столика, я чувствую, как отпускает спину, как опускаются плечи и разжимаются стиснутые челюсти. От ее лучезарной улыбки и озорного блеска в глазах сердце пропускает удар.

Мое спасение. Моя радость. Моя вторая половина.

— Привет, Птичка, — тяну я.

Айви переводит на меня льдистые глаза; кончик носа слегка покраснел от мороза.

Кислород снова наполняет легкие, а мозг соскакивает с бегового колеса, в котором бешено крутился последний час. Мир плавно замирает, когда ее губы приоткрываются.

— Привет, Валенти.

Скользнув на сиденье рядом, я игнорирую вопрос размещения остальных — сами как-нибудь разберутся. Главное, что нахожусь рядом со своей девушкой.

Я внимательно изучаю ее лицо в поисках хоть малейших признаков тревоги или напряжения, но ничего подобного не нахожу. Сжав руки в кулаки на коленях, я призываю всю выдержку, чтобы не прикоснуться к ней — по крайней мере до тех пор, пока не буду уверен, что Айви готова шагнуть под прицел всеобщего внимания.

— Видела? — спрашиваю я.

Она медленно кивает.

— Трубят из каждого утюга.

— Ты в порядке?

Айви слегка откидывается назад, оценивающе глядя на меня.

— Мне не привыкать быть в центре внимания. Такое уже случалось, когда Калеба только взяли в команду, а меня приняли за одну из заек, — закатив глаза, она изображает приступ тошноты.

Фыркнув от воспоминаний о том, как откровенно кривились тогда оба Эллингтона, я подаюсь вперед и понижаю голос.

— Но сейчас все иначе.

— Настоящая охота на ведьм.

Это еще мягко сказано.

Ее ладонь скользит по моему бедру, отчего кожа мгновенно покрывается мурашками, а по венам разливается жар. Пока я сглатываю подступивший к горлу ком, Айви не убирает руку, прикосновением словно заявляя на меня права.

Уголок ее губ едва заметно дергается.

— Можешь перестать со мной нянчиться, Валенти. Я вполне способна за себя постоять.

— Ты уверена? Потому что...

— Клянусь.

Гул бара стихает. Огни, звуки, люди, чужая болтовня — все растворяется в пространстве, оставляя в поле зрения лишь сидящую передо мной девушку.

Любые жалкие попытки оградить ее от хаоса публичной профессии летят ко всем чертям, когда Айви подается еще ближе и шепчет прямо на ухо.

— А теперь хватит строить из себя джентльмена и поцелуй меня.

— Дважды повторять не придется, — хрипло отзываюсь я, зарываясь пальцами в ее волосы и притягивая к своим губам.

На заднем плане раздаются одобрительные крики и свист, но мне абсолютно плевать. Плевать, когда любимая прижимается губами к моим, когда рука резко поднимается и сминает ткань рубашки, притягивая еще ближе. И уж точно плевать, когда наши языки сплетаются, и я всем телом ощущаю ее стон.

Я отрываюсь от Айви лишь усилием воли: прекрасно понимаю, что увлекаться нельзя, иначе уже через секунду утащу ее отсюда. Тяжело дыша, упираюсь лбом в ее лоб и до боли зажмуриваюсь.

— Давно пора было переходить к решительным действиям, — мурлычет Синди с противоположного конца столика.

Ответить получается лишь нечленораздельным рыком, который вызывает дружные смешки за столом.

— А вот и угрюмый засранец. Я уж испугался, что ты совсем раскис.

От этих слов я отстраняюсь и смеряю Джонсона испепеляющим взглядом.

— Эй, не порти праздник, — встревает Киран, крепко обнимая за талию сидящую на коленях Лайлу. Джонсон лишь качает головой и прикладывается к бутылке.

Ирвинг, Льюис и Митчелл протискиваются к кабинке с башнями пивных бокалов. Я хмурюсь.

За меня вступается О'Коннор.

— Ошиблись столиком, парни. Пьющие — направо.

Ирвинг обводит нас фирменным взглядом побитого щенка.

— Но мы ведь перестали тусоваться вместе, — схватившись за сердце, он едва не скулит. — Вы раните мои чувства, парни.

Белла кладет ладонь на грудь Грейсону.

— Ну, Грейсон пас по вполне очевидным причинам.

Ирвинг переводит щенячьи глаза на меня, но хватает короткого рыка и отрицательного покачивания головой, чтобы он мигом переключился на Кирана.

Тот приподнимает бокал.

— Я ограничиваюсь одним. Завтра мы с Лайлой ведем Эмми в поход.

— О, и в какие горы? — интересуется Айви.

Пока Киран и Айви обсуждают прелести кемпинга, я наблюдаю, как на шее Джонсона вздуваются вены из-за трепа стоящего позади Ирвинга. Тот отчаянно пытается подбить всех на продолжение банкета, хотя никому это даром не сдалось. Джонсон молча передразнивает его, так сильно закатывая глаза, что, кажется, те вот-вот застрянут где-то под черепом.

Айви виртуозно предотвращает назревающую катастрофу, громко обращаясь ко всем за столом.

— Пока не забыла. В воскресенье я устраиваю небольшой праздничный ужин в честь дня рождения. Ресторанчик в центре. Хотите прийти?

— Хочу ли я прийти? — фыркает Ирвинг. — Что за глупый вопрос.

Смеясь над театральным энтузиазмом Ирвинга, все наперебой начинают подтверждать присутствие. Обещают прийти все, кроме одного-единственного человека, который должен был бы сидеть вместе с нами. Вытянув шею, я пытаюсь выцепить взглядом Калеба в толпе, но его нигде не видно.

— А когда сам праздник? — уточняет Грейсон.

— В понедельник.

— Вот она и доросла до кризиса четверти жизни вместе, — подначивает Синди. — Добро пожаловать в клуб «кому за двадцать пять».

Айви тихо смеется.

— Спасибо, Син.

Митчелл поднимает руки.

— Может, вернемся к проблеме? Что прикажете делать, пить в гордом одиночестве?

Ирвинг недовольно кривится, будто Митчелл сморозил какую-то несусветную чушь.

О'Коннор дергает подбородком.

— Вон в том углу скучает компашка заек. Вам бы стоило...

Не дав О'Коннору даже закончить фразу, Ирвинг подхватывает огромную пивную башню.

— Погнали, угрюмый засранец! — бросает он через плечо Джонсону. — Покажи-ка, насколько молодым ты себя возомнил!

Митчелл и Льюис взрываются смехом, а Джонсон с грохотом припечатывает к столу пустую бутылку и резко вскакивает.

— Ну все, я его придушу, — себе под нос бормочет он.

Митчелл и Льюис хватают бокалы и спешат следом за Ирвингом и Джонсоном, предвкушая незабываемое шоу в исполнении этой парочки.

Киран присвистывает.

— Они так доведут Джонсона до инфаркта.

— Ну, не знаю. В один прекрасный день Джонсон просто наваляет Ирвингу, — отзывается Белла.

— В один прекрасный день? — встреваю я. — На тренировках он это уже проделывал. Со счету можно сбиться, сколько раз приходилось оттаскивать от него Джонсона.

Глаза Беллы округляются.

— Да ладно? — она игриво шлепает Грейсона по груди. — А ты ни разу не рассказывал, что они дерутся!

Поморщившись, он потирает грудь, и в этот момент золотой ободок на безымянном пальце ловит блики света. Грейсон раструбил всем, что тоже желает заявить миру о своей помолвке, и теперь с гордостью выставляет кольцо, не упуская ни единой возможности обсудить их с Беллой грядущую свадьбу.

— Вообще-то обычно у меня есть темы для разговора поинтереснее, — бубнит он, и на этом моменте я пропускаю болтовню мимо ушей, переключая внимание на Айви и прослеживая ее взгляд.

Она рассматривает компашку девиц за соседним столиком: у всех на лицах застыло одинаково брезгливое выражение, будто разом проглотили по целому лимону. Стоит поцеловать Айви в макушку, как она возвращает внимание ко мне.

— Как самочувствие? На льду ты прикладывал их будь здоров.

Тут уж приходит моя очередь морщиться.

— Да уж, не повод для гордости.

Ее ладонь возвращается на мое бедро, ободряюще сжимая мышцы.

— Ты как? — тихо спрашивает она.

Шум бара вновь отступает на задний план, друзья за столиком словно растворяются в воздухе, пока я любуюсь самой прекрасной девушкой на свете. Взмах густых черных ресниц, и вид командной джерси, открыто и гордо сидящей на ее фигуре, заставляет сердце зайтись в сумасшедшем ритме.

— Да, все нормально, Птичка, — шепчу я. Даже более чем нормально, когда она доверчиво льнет ко мне.

Взгляд вдруг переключается мне за спину, а улыбка и умиротворение вмиг стираются с лица. Обернувшись, я нахожу этому причину. В арке, ведущей к туалетам и выходу на заднюю парковку, застыл Калеб. Он смотрит на мою руку, по-хозяйски обнимающую Айви, и на весь столик, где его друзья сидят, разбившись по парочкам.

— Калеб, — окликаю я, но он лишь мотает головой и скрывается в глубине зала, напрочь меня проигнорировав.

Тяжелый вздох Айви пропитан такой грустью, что эхом отдается у меня в груди.

— Боюсь, он не простит меня, пока не признаюсь во всем, что скрывала.

— Хотелось бы сказать, что ты ошибаешься, но... — я качаю головой. — Мне бы очень хотелось, чтобы он все понял. Чтобы ты не чувствовала себя обязанной выкладывать то, к чему еще не готова, — я снова поворачиваюсь, и от застывшей в глазах Айви тоски сердце камнем ухает вниз. — Слушай, а давай уедем?

Она поднимает глаза.

— Разве ты не хочешь отпраздновать победу?

Слегка усмехнувшись, я смотрю на нее сверху вниз и неторопливо тяну:

— Быть рядом с тобой — вот мой главный праздник.

Уголки ее губ дрогают, а затем расплываются в широкой улыбке, и искренняя радость мгновенно передается мне.

— Ладно, куда поедем?

Воспоминание о плане, который продумал еще перед матчем, заставляет чуть заметно улыбнуться.

— Это сюрприз.

— Мне понравится? — щурится она.

— Иначе я бы и не предлагал.

Мы едем уже минут сорок, наслаждаясь уютным молчанием, а сплетенные пальцы покоятся на центральной консоли. И как же удачно, что на матчи я гоняю на пикапе: чем выше поднимаемся в гору, тем хуже становится дорога. Седан к этому времени уже точно пробил бы колесо или скребанул днищем.

Заметив просвет среди деревьев, я сбавляю скорость и поворачиваюсь к Айви.

Тормозя, специально не свожу с нее взгляда, чтобы поймать момент, когда глаза расширяются, а губы приоткрываются в изумленном вздохе. Подавшись вперед, Айви ерзает, и в ее зрачках отражается мерцание огней.

— Боже мой, — лицо медленно озаряется привычной лучезарной улыбкой. — Как же красиво.

— Впечатляет?

Айви издает восторженный смешок:

— Маттео, поверить не могу, что ты ни разу не привозил меня сюда раньше!

— А могу сделать еще более впечатляюще, — шепчу я.

Она поворачивается, окидывая меня полным сомнения взглядом.

— И как же?

Ухмыльнувшись, я киваю на пледы, лежащие на заднем сиденье. Айви осматривает все, что я подготовил перед матчем — на случай, если она все же согласится поехать.

На ее лице проступает нечто сродни благоговению.

— Ты особенный, Валенти. До невозможности особенный.

Окутанный горной темнотой, я подаюсь вперед и нежно целую ее — так трепетно, как того всегда заслуживала.

— Куда менее невероятный, чем ты.

Ее ресницы вздрагивают: слова проникают в самые потаенные уголки души.

Мягко поглаживая Айви по щеке большим пальцем, я командую:

— Посиди, пока я все устрою, и даже не думай трогать дверцу.

Рассмеявшись, она закатывает глаза и поддразнивает.

— Боже упаси самой открыть дверь.

Напустив на себя максимально серьезный вид, я парирую:

— Это стало бы величайшей трагедией в истории человечества.

Она в шутку отталкивает меня.

— Давай, иди уже, устраивай все, как задумал.

Наскоро чмокнув ее в щеку, я выпрыгиваю из кабины и принимаюсь за дело.

Десять минут спустя пикап припаркован так, что откинутый задний борт выходит на панораму Денвера, огни города мерцают далеко внизу, а Айви уютно прижимается к моему боку. Подложенные под спину подушки и пуховое одеяло дарят тепло и комфорт.

— Какая красота, — шепчет она.

— Потрясающая, — соглашаюсь я, не сводя с нее глаз.

Как и всегда — смотрю исключительно

На мою Птичку.

Айви медленно поднимает голову и заглядывает мне в лицо.

— Вид в другой стороне, Валенти.

— Тот, на который смотрю я, куда лучше.

Даже в темноте заметен румянец, вспыхнувший на ее щеках. Айви кладет голову мне на грудь, обнимая поперек живота.

— Как продвигается программирование? — спрашивает она, меняя тему.

Подхватив инициативу, я устраиваю подбородок у нее на макушке, упиваясь обволакивающим ароматом волос.

— Продвигается, — бормочу я.

Фыркнув, Айви легонько впивается ноготками мне в живот.

— Мог бы и поподробнее рассказать.

Губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Вообще-то... идет просто отлично. На днях мы с Кираном болтали в раздевалке и подумываем устроить небольшую вечеринку для друзей и близких в честь релиза.

Айви сжимает мое бедро.

— Обязательно устройте. Вы заслужили этот праздник. То, что двое создаете... изменит судьбы людей.

От такой похвалы в груди разливается приятное тепло.

— Идея не моя. Я просто перенес ее в код.

Айви приподнимается, поворачиваясь ко мне всем телом.

— Маттео, ты воплотил ее в жизнь. Вы спасаете детей. Даете платформу, где можно безопасно сообщить о насилии, вызвать полицию или скорую. Именно благодаря тебе о нерадивых родителях, жестоких опекунах и садистах станет известно.

Если бы только нечто подобное существовало в те времена, когда помощь требовалась самой Айви.

Тяжело сглотнув, я тихо произношу:

— Надеюсь, от этого будет толк.

— Обязательно будет, — с жаром отзывается она.

— Спасибо за поддержку.

Айви тянется к моему лицу, ласково поглаживая колючую щеку большим пальцем. Я невольно прикрываю глаза, впитывая каждое мгновение нежности.

— Я всегда буду на твоей стороне, — шепчет она.

— Спасибо. Для меня это действительно важно, — я издаю короткий смешок. — Честно говоря, важнее всего на свете.

Почувствовав повисшую тишину, я открываю глаза и ловлю на себе ее пристальный взгляд. Сразу ясно: у Айви на языке вертится вопрос, а в голове бушует настоящая буря.

— Выкладывай, Птичка.

Она мнется, но ровно до тех пор, пока я не подталкиваю ободряющим взглядом. Хватает лишь немой просьбы, чтобы Айви на одном дыхании выпалила:

— Ты рассказал родителям?

Теперь понятно, к чему были сомнения.

Мышцы мгновенно каменеют, однако, заметив тревогу в ее глазах, я тут же заставляю себя расслабиться.

— Нет, и не собираюсь. Они не заслуживают того, чтобы разделить эту радость. Уж точно не такую.

Она кивает, закусив нижнюю губу. Заметив сжатые кулаки, Айви тянется к ним и накрывает ладонями, заставляя разжать пальцы.

Выдержав паузу, она тихо признается:

— Ненавижу их за то, что причинили тебе столько боли.

— То же самое я мог бы сказать и о тебе, Птичка. Вот только не знаю, на кого обрушить всю ярость, — отзываюсь я.

Айви тяжело вздыхает.

— Знаю, как сильно тебя это гложет.

Гложет невыносимо, куда сильнее, чем она может себе представить. Хочется просто растерзать того, кто это сотворил.

Вряд ли Айви осознает хотя бы малую долю того, как меня сводит с ума неведение. Как терзает то, что не знаю имени этого ублюдка, а она отказывается говорить. Но никогда не стану давить.

Лишь молча киваю в ответ: боюсь, стоит открыть рот — и я снова начну умолять ее признаться. В те первые недели просил постоянно, но она лишь сильнее замыкалась в себе, поэтому пришлось отступить.

Переведя дух, Айви возвращается к теме моих родителей.

— Не пойму, зачем они так поступили.

— В смысле — не любили меня и в грош не ставили?

— И то и другое, — честно отвечает она, не пытаясь отрицать очевидную правду.

Пожав плечами, я опускаю взгляд на наши сплетенные пальцы. На девушку, которая всегда была рядом, с которой делился самым сокровенным о семье.

— У тебя всегда получалось меня успокоить, когда речь заходила о них.

— Терпеть не могу твоих родителей.

Рассмеявшись от такого прямолинейного заявления, я подаюсь вперед и целую ее в висок.

— Знаю.

— Нет, я серьезно, — в ее глазах вспыхивает неподдельный гнев. — Ненавижу за то, как они с тобой обходились... и как продолжают обходиться до сих пор.

— Имеем что имеем.

— Но ведь это совершенно несправедливо!

Коснувшись губами наших сплетенных пальцев, я шепчу ей прямо в кожу:

— Знаю, Птичка. Как несправедливо и то, что произошло с тобой.

Откинувшись обратно на подушки, она на какое-то время замолкает. В задумчивости Айви смотрит на далекие огни Денвера, и тишину нарушает лишь шелест гуляющего в кронах горного ветра.

— Я же знаю, что о самом страшном ты так и не рассказал, — вдруг шепчет она.

Еще одна безжалостная правда.

— Разве я мог такое рассказать? — честно отзываюсь я.

— Мне ты можешь доверить все что угодно, — ласково возражает она.

— Некоторые воспоминания слишком мрачные, чтобы вытаскивать наружу.

Она лишь выгибает бровь — слова излишни. Одного взгляда достаточно, чтобы уличить меня в откровенном лицемерии. И, пожалуй, Айви чертовски права. Я ведь постоянно прошу ее раскрыть главный секрет, в то время как даже близко не коснулся собственных демонов.

Несказанные слова, жуткие истории — все подступает к горлу, отчаянно требуя выхода спустя целых двадцать лет.

— Ты правда хочешь это услышать?

— Больше всего на свете.

Я глубже зарываюсь в подушки, увлекая Айви за собой. Во время рассказа нельзя видеть ее лицо; я просто не смогу смотреть в глаза любимой девушке и ранить своей правдой. А то, что собираюсь произнести, несомненнопричинитей боль.

Точно так же, как собственное признание когда-то вдребезги разбило мое сердце.

Смотря на огни города, я заземляюсь, концентрируясь на том, как Айви прижимается к моему боку. На ее тепле. На мысли о том, что все пережитое в итоге привело к ней.

— До того как перебраться в Денвер, мы жили в Банффе. Был случай, когда я в одиночку отправился в поход и напоролся на медведя. Я был еще слишком мал для самостоятельных вылазок, и родителям ни за что не следовало меня отпускать. Как только опасность миновала, я помчался домой, но страху натерпелся до одури. Меня трясло как осиновый лист, по лицу градом катились слезы, а руки и ноги были исполосованы царапинами.

Айви сжимает мою ладонь — дыхание сбилось, но она все равно безмолвно просит продолжать.

Выдохнув из легких весь воздух, я выдавливаю следующие слова:

— Родители в кои-то веки осознали, что облажались. И то ли чтобы заглушить чувство вины, то ли чтобы просто успокоить меня, повели на местную ярмарку — она как раз приехала в город на праздники.

Айви напрягается.

— Я катался на карусели, сидел на одной из лошадок. Один круг — родители стоят и хмуро, без всякого энтузиазма машут

Воспоминания вновь пробуждают волну паники и отчаяния, накрывшую меня тогда. Я пытаюсь обуздать ее, пытаюсь проглотить, но как бы ни старался, голос все равно ломается, начиная звучать скрипуче, как гравий.

— Я слез с карусели, но нигде не мог их найти. Просидел на скамейке, где они стояли, до самого закрытия. И только когда подошел охранник и спросил, где родители, я понял — в этот раз все по-другому. Я продиктовал номера, но, разумеется, их телефоны были выключены.

Айви поворачивается; в глазах блестят слезы, когда она тянется дрожащей рукой к моей щеке. Впервые в жизни я не нахожу в себе сил посмотреть ей в глаза.

— Как оказалось, столкнулись два поезда. Сотни погибших, десяткам требовались экстренные операции. В ту ночь они спасли немало жизней, — отстраненно произношу я, в точности повторяя слова, которые они выдали, когда наконец соизволили появиться. — Охранник вызвал полицию, потому что было уже поздно. Я просидел в участке двенадцать часов, и все это время копы бросали на меня полные жалости взгляды.

— И что, не связались со службой опеки? — спрашивает Айви, едва сдерживая гнев.

— Связались.

Голос звучит холодно и совершенно бесцветно, ничуть не отражая ту бурю, что бушует внутри. Меня затянуло в водоворот, и, как бы я ни барахтался, вырваться из течения просто невозможно.

— И они ничего не предприняли? — ошеломленно уточняет она.

— Ни-че-го. Родители заявили, будто няня меня бросила, и смерили таким взглядом, что стало ясно: я должен подыграть. Никогда этого не забуду. Ни капли раскаяния на лицах — лишь беспокойство о собственной шкуре и о том, как бы чего не вышло с драгоценной репутацией.

Айви медленно поднимается. К моему потрясению, она перекидывает ногу через мои бедра и усаживается сверху, обхватывая лицо ладонями. Заставляет запрокинуть голову и заглянуть ей в глаза.

— То, что они натворили, — чудовищно. Они не заслуживали такого сына, как ты, да и вовсе не стоило заводить детей. Но это — исключительно их вина, Маттео. Дело никогда не было в тебе.

Эти слова бьют наотмашь, как физический удар.

В глазах начинает щипать, горло саднит от тщетных попыток подавить эмоции, но Айви продолжает неотрывно смотреть на меня, ожидая, а прикосновения настолько нежны, что сдерживаться больше нет сил.

Я хмурюсь, а голос звучит хрипло от обнажившейся уязвимости — такой, какую еще никому не показывал.

— Знаешь, каково это, когда ты не нужен собственным родителям? Насколько одиноко? Как больно? Я из кожи вон лез, Айви. Даже как-то заикнулся, что хочу стать врачом, а отец лишь поднял на смех. Они ненавидели меня. Само мое существование было им поперек горла. Понимаешь, что это сделало?

Слезы катятся по щекам, но Айви стирает их большими пальцами.

— Всю жизнь я чувствовал себя нежеланным, нелюбимым, всегда недостаточно хорошим. Даже сейчас, когда добился успеха, им глубоко плевать. Даже не поняли, что я перестал с ними общаться. Потребовались месяцы, чтобы это заметить.Месяцы, Айви.

Из груди вырывается сдавленный всхлип, ошеломляя меня самого.

— Они никогда не любили меня, — надломленно признаюсь я.

Айви прижимает меня к себе, обхватывает руками и начинает успокаивать нежными прикосновениями, нашептывая ласковые слова.

Ни с кем прежде я не терял контроль, никогда не рыдал взахлеб. Никогда не чувствовал себя настолько защищенным, даже рядом с Калебом, но в объятиях Айви позволяю выплеснуться тоске, в которой так долго тонул.

Откашливаю ее, словно воду из легких, пока Айви возвращает меня к жизни.

— Ты всегда был мне нужен, Маттео, — шепчет она прямо на ухо. — Всегда дорожила тобой, всегда берегла. И в моих глазах тебя всегда было достаточно.

Ее слова, миллиметр за миллиметром, стягивают края раны. Не до конца: она все еще кровоточит, но теперь хотя бы не дает рассыпаться на части. Думаю, так будет всегда, ведь самое невыносимое одиночество в мире — осознавать, что подарившие тебе жизнь люди считают не даром, а досадной помехой.

Одни молятся о детях, вымаливают ребенка у всех мыслимых богов. А мои родители получили его без малейших усилий — и ненавидели каждую секунду родительства.

Ввек не пойму, почему мать не сделала аборт: зачем обрекать невинное дитя на мучительное осознание собственной ненужности и нелюбви. Если бы не семья Эллингтонов, искренне не знаю, пережил бы я родительскую жестокость.

Молчание бывает столь же безжалостным, как и слова.

Порой я мечтал, чтобы они на меня накричали: так хотя бы признали факт моего существования. Хотя бы потратили крупицу энергии на разговор.

Я бродил по дому словно призрак: меня не замечали, не заговаривали. Обращали внимание лишь тогда, когда им было выгодно, а случалось подобное крайне редко. Пропадая в операционных, они без устали спасали чужие жизни, попутно губя мою.

Встреча с Калебом в школе стала спасением, и происходящее выжигает изнутри. То, что он до сих пор со мной не разговаривает; что даже не смотрит в мою сторону. Пусть заветное желание исполнилось и мы с Айви теперь вместе, взамен, кажется, я лишился частички души.

Пожалуй, только эту тему я не решаюсь обсуждать с Айви. Не хочу, чтобы она считала себя обязанной рассказать все Калебу, но именно поэтому он и держится отстраненно. Прекрасно чувствует ее недомолвки — и платит той же монетой.

Глупо и по-детски. Знай он, что именно она скрывает, возненавидел бы себя за подобное поведение. Но в том-то и загвоздка: Калеб даже не представляет, насколько серьезна тайна.

Сделав судорожный вдох, я смотрю в глаза девушке, которая всегда была рядом. Которая раз за разом пытается собрать меня по кусочкам. Помогает обрести целостность без участия родителей и старается заполнить зияющую пустоту тем светом любви, что горит между нами. Ведь именно ею — любовью — это всегда и было.

Любовь.

— Спасибо, что выслушала, — произношу я, едва справившись со шквалом нахлынувших эмоций.

— Спасибо, что доверился, — Айви ласково улыбается, склоняясь для легкого поцелуя. — И мне очень жаль, Маттео. Безумно жаль.

— Мне тоже жаль, Птичка, — тихо отзываюсь я. И причин тому великое множество.

Жаль, что меня не было рядом, чтобы защитить ее в детстве.

Что прячу боль оттого, что Калеб не знает правды.

Что сердце разрывается при мысли о нашем украденном, искалеченном прошлом.

Мы прижимаемся лбами друг к другу и замираем. Сейчас установилась такая тесная связь, какой не было еще никогда.

До

В этом весь мой мир.

Она— мой мир.

Айви — та самая. Единственная, с кем я всегда хотел быть. Та, кого буду лелеять целую вечность. Девушка, что вызывает на моем лице улыбку и остается рядом, когда плачу. Единственная, кто позволяет проживать каждую эмоцию без остатка.

Айви Эллингтон — та, кого я люблю всем сердцем и душой.

И мне хочется об этом сказать. До одури.

Признание уже вертится на языке, но я заставляю себя промолчать.

Пусть это произойдет в особенный момент, а не станет финалом эмоциональной исповеди. Нужно, чтобы она понимала: я абсолютно уверен в своих чувствах, как ни в чем другом за всю жизнь, в каждое произнесенное слово вложен глубокий смысл, и бросать их на ветер я не намерен.

Ведь Айви того заслуживает. Она достойна счастливого финала, прямо как в сказке, и я обеспечу его, чего бы это ни стоило.

И все же, когда смотрю в ее глаза, между нами что-то неуловимо меняется — воздух электризуется, а невидимый ток, связывающий сердца, пульсирует с удвоенной силой.

Дыхание подстраивается под один ритм, как и все остальное. Айви сглатывает, жадно ловя взглядом каждую черточку моего лица. Я отвечаю тем же и понимаю, что не в силах сдержаться.

— Это всегда была ты, Айви. Вот почему я так и не смог ни с кем встречаться. Сердце всегда принадлежало только тебе.

Она судорожно вдыхает. Огни ночного города подсвечивают ее со спины, превращая в сияющего ангела с ореолом вокруг головы.

— Мое сердце всегда билось лишь для тебя, — шепчет она, и во взгляде вспыхивает жар — та самая жажда, что копилась между нами неделями, а может, и долгими годами.

Опускаю руки Айви на бедра, мягко поглаживая кожу большими пальцами. Ее ладони нежно ложатся мне на живот, отчего мышцы рефлекторно напрягаются и вздрагивают.

Движения обоих неторопливы, полны осторожного исследования — мы все еще сдерживаемся.

Причины собственной робости мне прекрасно известны, да и мотивы Айви угадать нетрудно. Она ждет инициативы, но мне жизненно необходимо передать контроль, показать, что все будет происходить исключительно в ее темпе. Ощущение полной безопасности — моя главная забота.

Тонкие пальчики медленно забираются под рубашку. В то самое мгновение, когда ее кожа касается моей, я до боли прикусываю щеку изнутри, чтобы не застонать. Член твердеет так, что сводит мышцы, и я не сомневаюсь: она прекрасно чувствует пульсацию между своими бедрами.

Айви дышит тяжело и прерывисто; ладони миллиметр за миллиметром ползут вверх по груди, очерчивая рельеф мускулатуры и изгибы талии.

Повторяя этот маневр, я скольжу руками поверх джинсов и останавливаюсь на ее бедрах, слегка их сжимая. Айви едва не сводит меня с ума: восприняв жест как сигнал к действию, она начинает двигаться.

Я прижимаю кулак ко рту и впиваюсь в него зубами, потому что, боже правый,она трется прямо о мой пах.Взгляд прожигает насквозь, а на губах играет лукавая ухмылка от осознания эффекта, который производят эти движения.

Какая же чертовски прекрасная пытка.

Ее бедра бесконечно медленно раскачиваются взад-вперед; ладони плотно прижаты к моей груди, а ногти слегка впиваются в кожу, причиняя ровно ту долю боли, что лишь усиливает наслаждение. Айви прикусывает нижнюю губу, и, стоит чуть ускорить темп, с губ срывается тихий стон.

Окончательно растеряв остатки самообладания, я подаюсь навстречу и рывком притягиваю ее к себе.

Наши губы сталкиваются. И, как всегда в такие моменты, словно взрываются фейерверки. Детонирует страсть такой силы, какой я никогда прежде не испытывал.

Стоит провести языком по ее губам, как Айви послушно приоткрывает рот, впуская меня внутрь. От этого ощущения оба глухо стонем. Обхватив Айви за спину одной рукой, я вжимаю ее в себя до хруста, а вторую зарываюсь в волосы, слегка оттягивая пряди.

Она нужна мне. Нужна без остатка.

Айви так глубоко и громко стонет в губы, что белье мгновенно становится влажным от смазки.

Если она продолжит тереться об меня с таким же усердием, я просто кончу, и будет абсолютно плевать, потому что ни за что на свете не хочу, чтобы она останавливалась. Я отвечаю толчком на каждый ее толчок, приподнимая бедра, и чувствовать, как она двигается сверху — лучшее, что вообще можно испытать в жизни.

Исступленно вырвав руки из-под рубашки, она запускает пальцы в волосы и с силой тянет. Грубая хватка и вспышка боли посылают разряд концентрированного удовольствия прямо в член, заставляя меня издать такой утробный стон, что Айви еще сильнее вжимается в мою грудь. Ее груди расплющиваются о мое тело, и больше всего на свете жалею о том, что нас разделяет одежда.

Кажется, мы и впрямь всегда на одной волне: тяжело дыша, Айви отстраняется и едва ли не умоляет.

— Мне нужно, чтобы ты вошел.Нужнытвои прикосновения, Маттео.

Глава 51

Айви

Бандитки из книжного клуба

Белла: Эм, простите, а куда это вы смылись?

Синди: По-быстрому перепихнуться в туалете???

Белла: Нет, это скорее в стиле Лайлы

Лайла: Эй!

Синди: Правду говорит

Айви: Мы просто решили немного прокатиться

Синди: Оседлай его

Лайла: Мы совершенно точно будем читать еще один ковбойский роман в книжном клубе

Белла: Я голосую за фэнтези!

Лайла: Окей, я только за!

Больше никаких дразнилок, никаких игр в кошки-мышки. Я никогда в жизни не была так ни в чем уверена. Никогда прежде я не испытывала подобных чувств во время близости, никогда не чувствовала такой глубокой пульсации внутри себя, никогда мне не хотелось просто сорвать с кого-то одежду и сожрать его заживо.

И вот, сидя верхом на Маттео, я испытываю все это сразу.

Он нужен мне.

От моей мольбы его глаза расширяются, руки на моем теле сжимаются сильнее, но затем он заставляет себя разжать пальцы. Я вижу, как он сдерживается, и меня это до чертиков бесит. Впервые я искренне хочу переспать с мужчиной, а он обращается со мной, как с хрустальной вазой.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Я хочу этого, Маттео. Я хочу тебя. Не относись ко мне иначе из-за моего прошлого.

Его лицо искажается от боли:

— Я не хочу

Я ласково перебираю его волосы:

— Не думаю, что с тобой это случится.

— Ты не можешь этого знать, а я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной.

— Я чувствую все что угодно, только не обязанность. Я буквально умоляю тебя.

Его губы дергаются.

— Не смейся надо мной.

В его глазах снова вспыхивает озорной огонек:

— Я и не думаю смеяться.

— Но очень хочешь, — парирую я.

Пожав плечами, он пытается сдержать улыбку, но сдается. И в этот момент я вижу, как шестеренки в его голове начинают крутиться, как желание и жажда меня проступают на его лице.

— Хорошо, — выдыхает он. — Но мы должны говорить друг с другом, Айви, я серьезно. Как только почувствуешь, что начинаешь отключаться, — мы сразу останавливаемся. Я делаю это не ради себя, а ради нас двоих. Я хочутебя.

Мое сердце просто взмывает в небеса. Недели я пыталась заставить его довериться мне — доверить мне мое собственное тело в близости, — неделями дразнила и выводила из равновесия.

На губах расцветает широкая улыбка, когда я медленно перекатываю бедрами, наслаждаясь тем, как вспыхивают его глаза, как дергается желвак на скуле... и как подрагивает его плоть подо мной.

— Слушаюсь, сэр, — дразню я.

Предвкушение бурлит в венах, когда я вижу, как его самоконтроль дает трещину. Его голос звучит настолько хрипло и глубоко, что по позвоночнику бегут мурашки:

— Что-нибудь помогает тебе оставаться в реальности?

Я никогда не оставалась «здесь» во время секса, но интуитивно чувствую, что мне нужно.

— Разговоры, — выдыхаю я.

Его бровь ползет вверх, а на губах появляется медленная, кривая усмешка.

— Хочешь, чтобы я разговаривал с тобой, Птичка?

Я киваю, боясь, что голос снова меня предаст, но Маттео недовольно цокает.

— Я хочу это услышать, — шепчет он, возвращая руки мне на бедра и ускоряя мой темп.

От этого движения с моих губ срывается стон; нарастающий кайф застает меня врасплох. Я на все сто процентов нахожусь в своем теле и получаю истинное наслаждение от его прикосновений.

Так вот почему людям нравится секс? Вот как это ощущается для всех остальных?

— Хочу, чтобы ты говорил, — выдыхаю я.

— Хорошая девочка.

От его низкого голоса по телу прокатывается волна удовольствия, и она лишь усиливается, когда он притягивает меня к себе и впивается в мои губы с такой жадностью, словно любит меня. Он вкладывает в этот поцелуй всего себя, без слов показывая, как много я для него значу, и я отвечаю ему тем же.

— Черт, Айви, ты такая красивая, — шепчет он между поцелуями, и его слова действуют именно так, как я и ожидала.

Они заземляют меня. Звук его голоса, его горячее дыхание привязывают меня к моменту «здесь и сейчас». Мои бедра двигаются все настойчивее, руки лихорадочно хватаются за его рубашку и тянут вверх.

Он нужен мне.

Оторвавшись от него ровно настолько, чтобы стянуть через голову рубашку, я ни капли не смущаюсь тихого поскуливания, сорвавшегося с моих губ при виде его обнаженной груди. Рельефные кубики пресса, перекатывающиеся под кожей мышцы — я нежно провожу пальцами по гладкой смуглой коже, смакуя каждую секунду.

Он подается вперед, хватаясь за мое джерси, и его голос звучит, как низкий раскат грома:

— Снимай. Дай мне на тебя посмотреть.

Эта команда заставляет мои руки двигаться еще до того, как я осознаю, что делаю. Сбросив джерси, я остаюсь в черном кружевном бра, из которого так и просится наружу моя грудь. Судя по всему, Маттео нравится увиденное, потому что его бедра подаются мне навстречу, а из горла вырывается утробный стон.

Обхватив меня за талию, он прижимает меня к груди и переворачивает нас, аккуратно укладывая на дно кузова пикапа. Мои волосы веером рассыпаются вокруг, а он нависает надо мной.

Обычно в такие моменты меня накрывает паника, и, видимо, что-то в моих глазах выдает этот страх, потому что Маттео бережно сжимает мою талию, заземляя своим голосом и прикосновением:

— Смотри на меня, Птичка. Не отрывай от меня глаз.

Панический стук моего сердца сменяется медленным, размеренным ритмом барабана. Я поднимаю взгляд на Маттео — его лицо такое нежное, такое открытое. Сделав судорожный вдох, я тянусь к нему, очерчивая пальцами линию его волевой челюсти, и от моего касания по его телу проходит дрожь.

— Не переставай трогать меня, — умоляет он, закрывая глаза.

Волна возбуждения прошивает меня насквозь от осознания того,какойэффект я на него оказываю. Это пьянящее чувство — власть и контроль, которых я никогда не испытывала в постели. Окрыленная, я легонько провожу ногтями по его шее, наслаждаясь тем, как его руки покрываются мурашками, а с губ срывается стон.

— Не останавливайся, — повторяет он. — Твою мать, продолжай меня трогать.

Когда я добираюсь до его груди, он запрокидывает голову. Бугор на его джинсах натягивает ткань до предела. На удивление, от этого зрелища у меня во рту пересыхает.

Поспешно встав перед ним на колени, я веду ногтями ниже, пока не достигаю низа его живота. Я ахаю, когда он стонет и дергает бедрами вверх.

— Вот так, Птичка. Продолжай.

Раззадоренная его словами и очевидным желанием, я быстро расстегиваю его джинсы и стягиваю их вместе с бельем на середину бедер. Под ними оказываются черные боксеры.

— Если будешь так на меня смотреть, я кончу прямо в штаны, — хрипло предупреждает он.

С трудом оторвав затуманенный взгляд от внушительной выпуклости, я вижу, что он откинулся назад, опираясь на руки. Вены на его предплечьях вздулись, а глаза... боже мой, они пылают. Лес объят пламенем, и нет такой силы, которая могла бы погасить этот жар.

Я слышу, как он сглатывает; его бедра приподнимаются на дюйм, словно приглашая.

Стоит мне зацепить пальцами резинку его боксеров, как у него перехватывает дыхание. А когда я касаюсь кончика его члена, он стонет в голос. Дрожь пробегает по моему позвоночнику, а внутри все непрерывно пульсирует, когда я провожу пальцем по капле смазки, пропитавшей ткань.

Его голова запрокинута назад, и я завороженно наблюдаю, как он из последних сил держится на грани.

— Черт, — ругается он, снова приподнимая бедра.

Я стягиваю боксеры, высвобождая его плоть, и мне приходится сжать ноги вместе, чтобы хоть как-то унять пульсацию между ног. Он мелко подрагивает; его член такой большой, длинный и невероятно толстый, что, когда я обхватываю его рукой, большой и указательный пальцы едва соприкасаются.

— Боже правый, — шепчу я.

Маттео медленно поднимает голову, его веки потяжелели настолько, что он смотрит на

Стон, который у него вырывается, делает меня такой мокрой, что я начинаю опасаться за свои джинсы.

Его рука метнулась вперед, обхватывая мой затылок, пальцы зарываются в светлые пряди.

— Ты меня убиваешь, Птичка. О мой бог, я умер и попал в рай.

Я снова сжимаю бедра, и от этого движения из меня вырывается тихий скулеж желания. Услышав этот звук, глаза Маттео вспыхивают. Он подается вперед, опрокидывая меня на спину и жадно впиваясь в мои губы.

— Ты такая красивая, — шепчет он мне в губы. Его пальцы расстегивают мои джинсы, а затем он просто сдирает их с меня. — Я представлял это миллион раз. Стонал твое имя, сжимая в руке свой член.

Его слова пускают разряд электричества по позвоночнику.

Я лежу на спине в одних черных кружевных трусиках и бра, а Маттео садится на пятки и просто смотрит на меня. Он обхватывает свой член рукой и с протяжным стоном удовольствия проводит по нему.

— Посмотри на себя. Настолько идеальна, что мое воображение не отдавало тебе должного.

Теперь, когда он сидит между моих ног, я больше не могу сжать их вместе, чтобы унять эту тянущую пустоту. Извиваясь под ним, я умоляю:

— Маттео, пожалуйста, дотронься до меня.

— Хочешь мой член или мои пальцы?

От его пошлой прямоты между ног становится еще горячее.

Наблюдать за тем, как он ласкает себя — невыносимая пытка, доводящая тело до такого исступления, что я сама тянусь рукой между ног и тру свой клитор. В ту же секунду, как пальцы касаются нужного места, мои бедра выгибаются дугой, а с губ срывается стон.

— Боже, да что угодно. Пожалуйста, ты так сильно мне нужен.

— Черт, я сейчас кончу, если ты не перестанешь себя трогать.

— Кончи в меня, — выдыхаю я.

Эти слова словно срывают в нем какую-то внутреннюю чеку. Мгновение назад мои пальцы дразнили клитор, а в следующее — он перехватывает мою руку, сдвигает трусики в сторону и прижимается губами к моему лону.

Как только его язык касается меня, я кричу.

Я кричу так громко, что он смеется прямо мне в клитор, но это заводит меня еще сильнее. Подаваясь бедрами навстречу его лицу, я зарываюсь пальцами в его волосы, удерживая его рядом.

Меня накрывает оргазмом такой силы, о каком я и мечтать не смела.

Он прикасался ко мне ровно три секунды — и вот я уже кончаю.

Я выкрикиваю его имя снова и снова, словно это молитва, на которую наконец-то ответили:

— Маттео!

— О боже, — ругается он.

С дрожащими ногами я приподнимаюсь и вижу, как Маттео резко отпускает свой член, и его тело прошивает крупная дрожь. Закусив руку, он смотрит на меня с искаженным от боли лицом, из последних сил не давая себе кончить.

— Я не кончу, пока не почувствую тебя.

Его хриплый, как скрежет гравия, голос заставляет мои глаза закатиться от удовольствия, а тело мгновенно приходит в готовность к продолжению. Приподнявшись, я обхватываю рукой его шею, тяну на себя и целую с такой страстью, которая удивляет даже меня саму.

Я хочу, чтобы он был внутри меня. Никогда в жизни мне так сильно не хотелось раствориться в другом человеке. Даже после оргазма мое тело умоляет только об одном — онем.

— Ты готова?

Я киваю, прижимаясь лбом к его лбу:

— Пожалуйста, Маттео, я ждала тебя годами.

Издав глухой рык, Маттео направляет себя и прижимается ко мне. В тот момент, когда он касается моего входа, мы оба перестаем дышать. Годы тоски, напряжения, украденных взглядов и всего того, что привело нас к этой точке, замирают. И когда он медленно скользит внутрь меня, наши взгляды встречаются, и все внутри нас взрывается.

Наши души переплетаются. Наши сердца сливаются в едином ритме. Наши энергии становятся одним целым.

Маттео плавно двигается, шепча мне прямо в губы:

— Моя прекрасная Птичка. Не своди с меня глаз, малышка. Оставайся со мной.

Но я уверена: я наконец-то нашла свой дом. После стольких лет ядома. Я в безопасности.

Никогда прежде я не испытывала ничего подобного. Я полностью присутствую в своем теле, мой разум чист, и я наслаждаюсь каждой секундой.

— Маттео, — шепчу я — единственное слово, которое я способна произнести, когда давление внутри начинает нарастать с новой силой. Сама по себе эта невероятная связь между нами переполняет мое тело экстазом.

— Я здесь, Птичка. Я всегда здесь.

Он яростно целует меня, прежде чем признаться:

— Я всегда был твоим.

— Я твоя, Маттео, — отзываюсь я. И ничего в мире не ощущалось более правильным.

Его тело содрогается от моего признания. Он ускоряет темп, мы оба уже тяжело и прерывисто дышим, и я снова карабкаюсь на эту вершину, зависая на самом краю.

— Я твой, — выдыхает он. — Сердцем, телом и душой, я твой. Кончи со мной, малышка.

И мое тело, словно всецело принадлежащее ему, взрывается, подчиняясь его словам.

В тот самый момент, когда мои мышцы пульсируют вокруг него, Маттео изливается вместе со мной; мы не отрываем глаз друг от друга, пока весь мир вокруг нас разлетается на части.

— Мой Маттео, — шепчу я, поглаживая его по волосам, пока он осыпает мои щеки мягкими поцелуями.

Он дарит мне самую ослепительную улыбку на свете и ласково отвечает:

— Моя Птичка.

Глава 52

Айви

Звонок горячему диспетчеру

Энджел: Я здесь! А ну, тащите сюда свои задницы!

Тристан: Мы стоим между Энджел и ее кофе

Калани: Спасайся кто может

Газировка брызжет у Калани из носа; истеричный хохот из динамика телефона Энджел сливается с моим собственным — мы пересматриваем видео по сто пятому кругу.

Калани стонет и сползает по стулу, пытаясь закрыть лицо рукой.

— И сколько раз вы еще собираетесь на это пялиться?

Брови Энджел взлетают.

— Сколько захотим. Вчера ты выдала шедевр.

Тристан прижимает ко рту салфетку. О завтраке все благополучно забыли еще десять минут назад, залипнув на повторе.

— Боже, Калани, как твои ноздри? Все еще горят?

Калани выглядывает из-под сгиба локтя.

— Да.

От такого ответа Тристан с Энджел прыскают.

Не успеваю я вставить свои пять копеек (а видео и правда уморительное), как Энджел выдает:

— Чтобы ты знала, я включу это на твоей свадьбе.

Калани резко выпрямляется.

— Нет! Не посмеешь!

— Ты вообще с ней

— И поставит на бесконечный повтор, — поддакивает Тристан.

— Я сожгу ее телефон, — бурчит себе под нос Калани.

— Уже в облаке. Смирись, принцесса.

Калани закатывает глаза.

— В любом случае, предложения в ближайшее время не предвидится. К тому моменту вы про запись и не вспомните.

Энджел разворачивает экран. Ролик запускается по новой, и даже Калани не может сдержать улыбку, когда подруга мурлычет:

— Ничто в мире не заставит меня такое забыть.

Возвращаясь к еде, я жую и с улыбкой наблюдаю за их очередной перепалкой. Судя по выражению лица Тристана, мы солидарны. В жизни появлялись близкие друзья; когда-то даже была лучшая подруга, почти сестра. Иногда я вспоминаю Сару и гадаю, что же заставило ее вычеркнуть меня из своей жизни. Но, глядя на этих двоих, я понимаю: ни с кем не доводилось достичь такого уровня сестринской близости.

Мы с Тристаном обмениваемся понимающими взглядами, пока Калани вскакивает с места в попытке выхватить мобильник... но Энджел ловким движением прячет его в лифчик. Калани замирает, испепеляя ее взглядом.

— И зачем, спрашивается?

— Потому что, как бы сильно ты меня ни любила, мацать за грудь точно не станешь.

Со стоном Калани плюхается на стул и набрасывается на завтрак, тихо сыпля проклятиями.

А в следующую секунду я чувствую себя кроликом перед удавом: Энджел переключает обаяние на меня.

— Ну что, Айви, как там Маттео? — тянет она.

Требуется немалая сноровка, чтобы не подавиться проглоченным куском хашбрауна. Впрочем, судорожный глоток слышат все.

— В полном порядке.

Пальцы с идеальным красным маникюром постукивают по щеке.

— Сексуальное напряжение рвануло?

— Энджел, перестань спрашивать, переспали ли они. Ты заводишь эту шарманку каждый божий день, — сухо осаживает Тристан.

Пожав плечами, та откидывается на спинку стула.

— А что такого? Мне любопытно! Они влюблены друг в друга с самого детства, а воз и ныне там.

— Представляю, как искрит, — шепчет Калани.

Я молча отпиваю кофе, не разжимая губ, но краска уже ползет по щекам и шее. Боюсь, лицо выдает меня с головой.

Глаза Энджел округляются до размеров блюдец — единственное предупреждение перед тем, как она взвизгивает, расплескав напиток.

— Твою ж мать, они это сделали!

Тристан с Калани синхронно поворачиваются. Парень склоняет голову набок, оценивающе прищурившись.

— Таквотпочему ты светишься?

Энджел присвистывает и лукаво тянет:

— Чувствую, был настоящий салют!

— Это... — врать не имеет смысла, поэтому я со вздохом сдаюсь. — Просто охренительно.

За столом раздаются улюлюканья и свист. Энджел чуть ли не подпрыгивает, подается вперед и, подперев подбородок рукой, мечтательно смотрит на меня.

— Когда мы сможем с ним познакомиться?

— Желательно в присутствии товарищей по команде... и в форме, — вставляет Тристан.

Я удивленно выпрямляюсь.

— Черт, вы еще не виделись?

Странное дело: Маттео занимает огромное место в моей жизни и в сердце, что на автомате считала, будто они давно знакомы.

Тристан толкает меня плечом.

— Прячешь его от нас.

— Совру, если скажу, что мне не интересно, — добавляет Калани, расплываясь в улыбке.

— Ладно, надо это исправлять. Почему бы вам не прийти на игру? А после махнем в «О'Мэлли» — там команда обычно празднует победу или заливает горе, — я щелкаю пальцами. — Как насчет сегодняшнего вечера?

Ажиотаж за столом мгновенно спадает. Энджел морщится.

— Проклятье, у меня уже планы.

— А у меня двойная смена, — грустно вздыхает Тристан.

Калани стонет.

— Я хочу посмотреть на хоккеистов! Но сегодня ужин в честь годовщины.

— Блин, ну ладно. Тогда следующая домашняя игра.

Тристан фыркает.

— Будем надеяться, команда проиграет и пойдет заливать горе. Я бы не отказался кого-нибудь утешить.

Калани швыряет ему в голову скомканную салфетку.

— Ты безжалостен.

— Скорее, гениален.

Отмахнувшись от их перепалки, Энджел поворачивается. В ее глазах пляшут озорные искорки.

— Заметано, домашняя игра. Когда следующая после сегодняшней?

Нахмурившись, я пытаюсь вспомнить расписание, но в голове пусто.

— Честно говоря, без понятия. Спрошу у Маттео и скину детали.

Подруга хлопает в ладоши.

— Жду не дождусь, черт возьми!

Калани многозначительно косится на меня.

— Чтобы ты понимала: весь энтузиазм исключительно ради свободных парней из команды.

— О, на все сто процентов. Вы их вообще видели? — Энджел придвигается ко мне и заговорщицки шепчет: — Знакомство с твоим парнем — просто приятный бонус.

— Глядишь, маленькая чертовка подцепит себе кого-нибудь.

Энджел закатывает глаза.

— Умоляю. Ему придется стать святым, чтобы вытерпеть мой разврат.

— Жду не дождусь посмотреть, кто окажется тебя достоин.

— Воистину святой, — бормочет Калани.

От понимающей ухмылки Энджел мы разом прыскаем.

Глава 53

Айви

32 непрочитанных сообщения

Я должна быть счастливой.

Должна чувствовать эйфорию, радость, но все эти чувства погребены под удушающим покрывалом ужаса. Кажется, я даже не чувствую грусти, только усталость. Такую бесконечную, глухую усталость. И как бы сильно я ни старалась от нее избавиться, она продолжает душить меня, пригвождая к месту так же, как это делал он, и отказываясь убирать свои когти, пропитанные страхом.

Все кажется отравленным.

Прошлая ночь с Маттео была самой волшебной в моей жизни. У меня есть друзья, которые меня обожают, работа, которую я люблю, и все же, проснувшись сегодня, я чувствую себя настолько глубоко несчастной, что мне становится стыдно за свою неблагодарность.

Стыдно за то, что, несмотря на то что в моей жизни все идет как надо, я позволяю тому, что случилось больше десяти лет назад, медленно меня убивать. Стыдно за то, что не могу это отпустить; стыдно за то, что мой разум словно застрял на бесконечном повторе, прокручивая воспоминания, как заезженный сериал.

Сегодня мой день рождения. Я проснулась здоровой, с ровным дыханием, в то время как кто-то другой так и не проснулся. В то время как кто-то получил ужасные новости, а кто-то потерял близкого человека. Сейчас кто-то переживает худший день в своей жизни, а у меня день — прекрасный, но я не могу насладиться им в полной мере, потому что мой собственный мозг не дает мне двигаться дальше.

Я лежу в постели, слезы катятся по щекам уже целую вечность — хотя я понимаю, что прошло всего несколько минут. Маттео, мой сладкий, добросердечный, заботливый и любящий парень, сейчас внизу. До меня доносятся звуки: скорее всего, он суетится над каким-то сюрпризом ко дню рождения. Звуки долетают в его спальню, где я лежу.

И все же я не могу пошевелиться.

Я полностью парализована воспоминанием, которое не могу забыть.

Тело сковано, заледенело, словно мне снова восемь лет, и я лежу в той кровати...

Слезы не перестают течь.

Смешок пузырится в горле, и я быстро зажимаю рот рукой, пытаясь подавить звук. Моя лучшая подруга Сара прикладывает палец к губам, призывая к тишине, но даже в ее глазах пляшут смешинки, а губы подрагивают от сдерживаемого смеха.

Мэдди отрубилась в ту же секунду, как начался фильм, хотя и клялась, что ни капельки не устала. Сара предложила нарисовать ей цветочки на щеках, но мне показалось, что это как-то злобно.

Я не люблю, когда из-за меня кому-то обидно, поэтому придумала кое-что получше.

Мэдди проснется внутри подушечного форта. Если, конечно, мы не разбудим ее своим хихиканьем раньше времени.

Мы уже почти закончили. Нам удалось расставить стулья и подушки вокруг ее надувного матраса, и теперь мы пытаемся накинуть простыню поверх стульев, чтобы получилась крыша. Сара быстро набрасывает свой край на угловой стул, остается накрыть только последний — мой.

Я на цыпочках, затаив дыхание, подкрадываюсь к стулу и медленно натягиваю простыню, придавливая ее одним из наших кроссовок, чтобы не сползла.

Сделав шаг назад, мы с Сарой переглядываемся поверх форта, затаив дыхание: выдержит ли конструкция? И когда она не обваливается, я подпрыгиваю и победно поднимаю кулак, а Сара начинает пританцовывать на месте, забавно подергивая плечами. Плюхнувшись на наши матрасы рядом с Мэдди, мы с улыбкой даем друг другу пять.

Это первый день рождения, в который я по-настоящему счастлива.

Сара и Мэдди даже не подозревают, как много это для меня значит. Не подозревают, что, оставшись у меня с ночевкой в мой день рождения, они отгоняют монстра прочь. Пусть даже всего на одну ночь.

Я просто не могу перестать улыбаться. Щеки уже болят от того, как широко растянуты губы. Повернув голову, я собираюсь предложить посмотреть еще один фильм про Барби, но обнаруживаю, что Сара каким-то чудом уже спит: рот приоткрыт, она тихо посапывает.

Полагаю, теперь я выбираю фильм.

На середине «Оторвы» я то и дело облизываю пересохшие губы, пытаясь хоть как-то их увлажнить. Я так сильно хочу пить. Начинаю искать воду по комнате, но нахожу только три пустые бутылки.

Уже за полночь. Все наверняка спят. Я просто быстренько сбегаю за водой и тут же вернусь.

Подойдя к двери комнаты отдыха, медленно нажимаю на ручку, стараясь быть как можно тише, прежде чем на цыпочках выскользнуть наружу и бесшумно подняться по лестнице. Оказавшись на верхней площадке, выглядываю и вижу, что на кухне и в гостиной пусто. Я с облегчением выдыхаю.

Я дохожу до середины кухни, протягиваю руку к дверце холодильника, и в этот момент вспыхивает свет. Я замираю, рука так и повисает в воздухе, дыхание застревает в легких.

— Айви.

От этого голоса по всему телу разливается такой лютый холод, какого не бывает у живых людей. Это холод, от которого кажется, что ты умираешь.

— И что мы тут делаем?

Он растягивает слова, и даже на другом конце кухни я чувствую этот до боли знакомый запах виски.

Нет. Нет. Нет.

Я была так близка, так невыносимо близка к тому, чтобы провести этот день рождения без него.

Что он вообще здесь делает в такое время?

— Айви! — рявкает он так, что я чуть не выпрыгиваю из кожи. — Не смей меня игнорировать, женщина.

К горлу подкатывает тошнота. Я не женщина, хочется закричать мне, я маленькая девочка!

— Айви, отвечай, когда я с тобой разговариваю!

Я не могу вымолвить ни слова.

Рот просто отказывается слушаться. Единственное, что шевелится — это мое тело, которое колотит так, словно меня бьет током.

Его рука тяжело опускается мне на плечо, и я вскрикиваю, но это была роковая ошибка. Резко развернув меня к себе, он нависает надо мной; его поросячьи глазки сужаются в узкие щелочки, когда он угрожающе цедит:

— Я предупреждал тебя о том, что будет, если ты перестанешь меня любить. Тебе стоит быть хорошей девочкой, Айви. Особенно сегодня. Наше время на исходе.

Что вообще значит «наше время на исходе»?

И слава богу! — хочу крикнуть я. Я ненавижу его прикосновения, ненавижу его голос, ненавижу его всего.

Особенно сегодня. Мне было так весело с Мэдди и Сарой. Я чувствовала себя нормальной. Как любая другая маленькая девочка, к которой приходят на ночевку подружки, и в чью спальню не пробираются страшные монстры.

Все, чего я хотела — это один-единственный день рождения... один день рождения, когда он не придет за мной.

Чем я вообще заслужила все это? Неужели я сделала что-то настолько ужасное, что в качестве наказания вынуждена терпеть, как его тело придавливает меня к полу?

Если бы я только знала, что именно я натворила. Если бы только знала, за что заслужила эту кару. Я бы все отдала, лишь бы исправить это, отмотать все назад.

Без лишних слов рука на моем плече начинает подталкивать меня в сторону лестницы, ведущей наверх, в спальни. Колени подкашиваются, когда он пихает меня вперед; слезы градом катятся по щекам, и меня охватывает настоящий, первобытный ужас. Я знаю, что сейчас произойдет. Знаю, что меня заставят делать, и я это ненавижу.

Ненавижу!

Пожалуйста, нет. Пожалуйста, нет. Пожалуйста, кто-нибудь, остановите...

— Айви?

Мы с монстром замираем. Маттео стоит на самом верху лестницы и, часто моргая, смотрит на меня сверху вниз.

Облегчение затапливает мое тело с такой силой, что монстру позади меня приходится придержать меня, иначе бы я рухнула на колени.

— Иди спать, — рявкает монстр.

Но Маттео — мой Маттео — просто смотрит на меня, и я умоляю его о помощи. Не словами, я бы никогда не смогла, но я умоляю его глазами, заклинаю его хоть как-то это прекратить.

Озадаченный Маттео переводит взгляд с меня на монстра и делает шаг вниз по ступенькам:

— Что происходит?

— Не твое дело, пацан. Живо в постель.

Маттео вздрагивает от его тона. Никто, кроме меня, не слышит этого тона. Для всех остальных он — ангел, но на самом деле он дьявол во плоти.

— Н-но она же плачет.

Монстр, должно быть, видит беспокойство в его глазах, слышит тревогу в его голосе, потому что его маска мгновенно смягчается, сменяясь той приторно-доброй личиной, которую он приберегает для всех... кроме меня.

— Все в порядке, Маттео. Кто-то из девочек ее обидел, я просто пытаюсь все уладить. С ней все хорошо, видишь? — он берет меня за подбородок и заставляет поднять голову, чтобы посмотреть на него; на мгновение я вижу его натянутую улыбку

Глаза снова наполняются слезами. Я прекрасно знаю, что означает этот взгляд.

Всплывает еще одно воспоминание. Та ночь, когда я попыталась убежать, когда попыталась закричать... та ночь, когда я попыталась рассказать маме. Он приволок меня за шею обратно в комнату, швырнул через всю спальню и пообещал перерезать ей горло от уха до уха, если я когда-нибудь ей проговорюсь.

Мертвые девочки тебе уже ничем не помогут, не так ли, Айви?— сказал он тогда.

Судорожно сглотнув, я поворачиваюсь к Маттео и, ненавидя себя каждой клеточкой своего существа, киваю.

Я не могу ему солгать, но и заговорить тоже не в силах, даже если бы захотела. Мне слишком страшно.

Даже когда мои глаза умоляют его не оставлять меня с ним наедине.

— Иди спать, Маттео, — уже с нажимом произносит монстр.

Он делает один шаг ко мне, но я снова чуть ли не выпрыгиваю из кожи, когда монстр за моей спиной рявкает:

— Иди спать, пацан!

Глаза Маттео наполняются слезами; он переводит взгляд на лицо монстра, его нижняя губа дрожит, когда он бормочет:

— Пожалуйста, не заставляйте меня бросать ее, когда она так расстроена. Может, я смогу ее успокоить...

— Я не буду повторять дважды.

Первая слезинка катится по его щеке, когда он делает шаг назад, отступая наверх по лестнице.

Прости, Птичка, — читаю я по его губам.

Мы с монстром не шевелимся. Я не смею сделать даже вдох, пока мы не слышим щелчок закрывающейся двери в комнату Калеба. И в ту же секунду он резко разворачивает меня; так резко, что моя голова откидывается назад. Его ладонь с силой зажимает мне рот, а губы прижимаются к моему уху:

— Ты моя шлюха, а не его. Ты меня поняла?

Когда я не произношу ни звука, он сжимает мои руки так больно, что я вскрикиваю и выплевываю:

— Поняла!

Его хватка слабеет, но недостаточно.

— Вот и умница.

Он снова разворачивает меня, волоком тащит в гостиную и толкает на пол; толкает с такой силой, что из легких выбивает весь воздух.

Я едва успеваю сделать вдох, как его тело уже наваливается на меня сверху. Звон расстегиваемой пряжки ремня сливается с треском рвущейся ткани моих пижамных штанов с пони, пока он шепчет мне на ухо:

— А теперь будь хорошей девочкой и покажи, как сильно ты меня любишь.

И я снова «улетаю». Пока все это длится, мое тело бесцельно бродит по кухне, нарезая круги вокруг кухонного островка, в то время как звуки его приглушенного кряхтения и моих задушенных его ладонью криков заполняют гостиную.

Прямо подо мной мирно спят мои подруги. А наверху — Маттео и моя семья.

И никто не приходит меня спасти.

Никто никогда меня не спасает.

Он забирает мои окровавленные шорты, вытирает мне слезы и отправляет обратно вниз, в комнату отдыха, ожидая, что я буду вести себя как ни в чем не бывало. Как обычная маленькая девочка. Но он украл у меня детство еще в тот самый первый день, когда прокрался в мою спальню. Когда мне было всего три года.

Я бы так хотела умереть в тот день.

Опускаясь на надувной матрас и морщась от жгучей боли между ног, я думаю о том, что лучше бы я вообще сегодня не просыпалась. Лучше бы я перестала взрослеть, перестала дышать. Он не смог бы сделать мне больно, если бы я была мертва.

К моему удивлению, в комнату входит Маттео. Он шепчет мое имя в темноту, в его голосе слышится тревога... но он слишком опоздал. Я не хочу разговаривать. Больше нечего успокаивать, некого спасать.

В конце концов он закрывает дверь, решив, что я уснула. И мне действительно удается провалиться в сон, но по моим щекам все еще текут слезы, а во сне я вижу только одно: как бы я хотела не проснуться наутро.

Глава 54

Айви

Белла: С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, КРАСОТКА!!! Пусть этот день станет самым лучшим!

Лайла: Жду не дождусь вечера, чтобы как следует отпраздновать! С днем рождения

Синди: ОТОЖЖЕМ КАК СЛЕДУЕТ, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КЛУБ КРИЗИСА ЧЕТВЕРТИ ЖИЗНИ! С днем рождения, любимая напарница по бокальчику

Грейсон Кроуфорд: С днюхой, малышка Ви! До вечера

Киран Эшфорд: Юху-у, у кого-то сегодня день рождения!

Энджел: С днем рождения, сексуалка, жду не дождусь вечера

Тристан: С днем рождения! Твой подарок: весь вечер я буду присматривать за Энджел, не благодари

Калани: Рада буду тебя увидеть! С днем рождения, красавица!

Ашер О'Коннор: Поздравляю со старением!!!!

Логан Джонсон: С днюхой

Хадсон Митчелл: С днем рождения, мини Ви!!!!

Джек Льюис: МЕЛКАЯ ЭЛЛИНГТОН, С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ

Тео Ирвинг: С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!!!!! Оставил кофе и пирожное у двери

Из-за плотного графика «Ледяных Ястребов» сюрприз Маттео перенес на завтра: нас ждет поездка на озеро с арендованным катером в компании самых близких, гидроциклы и сапборды. Короче говоря, все то, от чего я без ума. Невероятно трогательно — идеальный подарок.

Маттео ужасно терзался чувством вины из-за того, что тренировки отнимали у меня почти на весь праздник. Я же, напротив, вздохнула с облегчением — хотя бы не придется сутки напролет изображать веселье.

Стоило Маттео уйти на каток, как я словно приросла к дивану. Мозг услужливо подкидывал идеи, чем бы таким отвлечься, и как бы сильно ни хотелось за них ухватиться, тело охватил паралич.

Первый праздник с тех пор, как ко мне вернулась память... И вряд ли когда-нибудь смогу отмечать его как прежде или испытывать былой восторг. Шумные вечеринки, забеги по магазинам — все теперь отравлено. Абсолютно все.

Ведь в голове бьется лишь одна мысль: больше тринадцати лет в этот самый день меня жестоко насиловали.

Как бы ни старалась выкарабкаться из пучины отчаяния, все тщетно.

И вот мы сворачиваем за угол набережной. Ладонь покоится в руке Маттео, а на лицо нацеплена улыбка — на нее уходят жалкие остатки сил, пока мы медленно приближаемся к ресторану.

Парень ободряюще сжимает мои пальцы и смотрит сверху вниз с теплой улыбкой. Маттео слишком хорошо меня изучил: видит, как тяжело, но причину узнать не должен. Я не могу напомнить о своем восьмилетии. Тогда его не просто сожрет чувство вины за то, что вернулся наверх по лестнице; тогда поймет, кто именно меня покалечил.

А позволить правде выплыть наружу я не могу.

Стоило ему обнять

Ровно до тех пор, пока тело не почуяло то, чего еще не осознал разум.

Интуиция вопит: «Беги!» — стоило зданию ресторана показаться впереди, как внутренний голос, умолявший остаться дома, снова поднял голову. Я гнала гнетущее предчувствие всю вторую половину дня, но теперь, подходя и замечая Калеба (брат явно дожидается на входе лишь из вежливости, чтобы хоть один вечер не казаться придурком), я иду вперед с таким чувством, будто шагаю на собственный эшафот.

Пальцы в руке Маттео начинает бить мелкая дрожь, ноги подкашиваются, а ткань костюма-двойки предательски подрагивает в такт колотящемуся сердцу. Видимо, скрыть панику оказалось не так просто: Калеб хмурится, и взгляд начинает метаться от меня к Маттео и обратно.

— Птичка? — настораживается Маттео, сбавляя шаг.

Робко взглянув на него, я с трудом сглатываю подступивший к горлу ком.

— Сама не знаю, отчего так разнервничалась.

Ничуть не смутившись пристального взгляда брата, Маттео останавливается и, склонившись, целует меня в макушку.

— Заходить внутрь совершенно не обязательно. Можем погулять вокруг здания, пока ты не успокоишься, или отменить ужин. Уверен, ребята поймут.

Потянувшись свободной рукой к его талии в надежде, что чужая непоколебимость придаст точку опоры, я качаю головой.

— Нет, нельзя отменять, когда все уже нарядились и ждут. Так поступать слишком жестоко.

— Иногда нужно выбирать себя.

— Только не сейчас. Станет еще паршивее.

Превозмогая назойливый гул в груди, словно там поселился пчелиный рой, я заставляю себя сделать глубокий вдох, запрокидываю голову и выдавливаю натянутую улыбку, побуждая нас идти дальше. Тревогу с его лица это не стирает, но мы все же возобновляем путь к ресторану. Однако стоило Маттео выругаться, как я резко поднимаю голову.

— Какого хрена? — бормочет Маттео.

Я прослеживаю за его взглядом, и все внутри мгновенно покрывается коркой льда.

Бросив единственный взгляд на мое искаженное ужасом лицо, Калеб оборачивается в поисках того, что именно привлекло внимание. И пока я стою, скованная пульсирующим в венах первобытным страхом, брат шагает вперед, приветствуя родителей.

Маттео что-то говорит, стоя рядом, но до меня не долетает ни звука сквозь дикий рев в ушах. Глаза застилает красная пелена, а тело берет в заложники липкий, парализующий животный ужас.

Улыбка матери дрогнула, стоило заметить, что я застыла точно каменная статуя.

Кажется, из всех органов в теле функционируют только легкие, но и они отказывают, когда мать делает шаг в мою сторону. За ней тянутся остальные, и вот тогда их лица обретают пугающую, кристальную четкость.

Она привелаего.

На ужин в честь моего дня рождения.

Привела мужчину, изнасиловавшего меня, на праздник.

И она всезнает.

По телу расползается холодное оцепенение, и я словно покидаю собственное тело — в точности как на сеансах психотерапии, когда приходится заново переживать самые кошмарные моменты жизни.

Маленькая девочка внутри меня истошно вопит в попытке спастись, умоляет развернуться ибежатьбез оглядки, но я прикована к месту. Стою, совершенно неподвижная, и смотрю, как надругавшийся надо мной мужчина шагает навстречу с улыбкой на губах.

Он улыбается.

Он, мать твою,улыбается мне.

Сбылся самый страшный кошмар.

Калеб хмурится и, склонив голову, не сводит с меня глаз, пропуская мимо ушей болтовню матери. Маттео делает полшага вперед, слегка заслоняя меня собой. Пытается достучаться, сдвинуть с места, но я не реагирую.

Тело меня не слушается.

Разум отключился, и организм воспроизводит в точности ту же реакцию, что и в момент насилия. Я перестаю жить. Замираю, превращаясь в камень. Даже перестаю дышать... и все это в жалкой надежде, что он оставит меня в покое.

Замирает, черт возьми, абсолютно все — кроме проклятого времени. Кажется, оно несется лишь быстрее: я вдруг судорожно хватаю ртом воздух, но легкие обжигает его запах, и к горлу тут же подкатывает желчь.

Калеб не на шутку встревожен, а мать нервно теребит кулон — наверняка боится, что я устрою сцену. Только вот меня заботит лишь одно: как бы не наблевать себе под ноги.

Надо уходить, надо уходить, надо уходить.

Я должна бежать, пока он не...

Он тянется ко мне, пытаясь обнять. Стоит губам мазнуть по уху, как я срываюсь.

— Не смей меня трогать! — кричу я во все горло, пока каждая капля ярости, которую когда-либо испытывала к этому человеку, затапливает меня в одну миллисекунду. Маленькая девочка внутри требует этого.

Содрогаясь всем телом, я отталкиваю его с такой безумной силой, словно пытаюсь компенсировать каждый раз, когда в детстве сделать этого не могла. Он кубарем летит на землю. Моя внезапная вспышка заставляет всех присутствующих мгновенно онеметь.

Повисает мертвая тишина.

Я ощущаю его на себе. Чувствую чужие руки на теле, жгучую боль между ног, слезы, катящиеся по щекам, содранное от криков горло и тяжелую ладонь, грубо зажимающую мне рот.

Заново переживаю все то, на что он меня обрек.

Ощущаю отчаяние.

Ужас.

Боль.

Стыд.

Смятение.

И то, как молила каждую падающую звезду о смерти.

Я чувствую абсолютно все.

— Да как тыпосмелсюда явиться! — срываюсь я на крик. Меня бьет крупная дрожь, а остальные лишь хлопают глазами, словно я окончательно рехнулась.

Все, кроменего. Единственного человека, который в мельчайших подробностях знает то же, что и я.

— Айви, — одергивает мать.

Я резко перевожу на нее взгляд. Встаю лицом к лицу: требуются нечеловеческие усилия, чтобы не ударить ее. Как ты посмела его сюда притащить... Как тыпосмела!

— Айви, прекрати орать! Какого хрена... — пытается утихомирить Калеб, но его слова пролетают мимо ушей: я не свожу глаз с матери.

Наблюдаю за плещущейся в глазах паникой — до нее доходит, в какое первобытное бешенство привел меня один его вид. Ярость и не думает утихать, достигая той точки кипения, сдержать которую не под силу уже никому.

Она быстро берет себя в руки, выпрямляя спину как стальную струну, и переходит на сдавленный шепот.

— Ты устраиваешь сцену.

— И отлично! Ведь меня никто не слушал, когда кричала, что больше никогда в жизни не желаю его видеть.

— Айви.

Его голос звучит как шипение гребаной змеи.

Я впиваюсь взглядом в предавшую меня мать, бросая все силы на то, чтобы сконцентрироваться лишь на ее лице. Стоит посмотреть в его сторону и увидеть, как он поднимается с земли — и сорвусь окончательно. Я из последних сил пытаюсь сохранить контроль, не позволить ему заметить, насколько сильно искалечил мою психику, чтобы...

Он снова протягивает руки.

— Ну не надо так. Куда подевалась моя хорошая девочка?

— Что ты сказал? — спрашиваю я убийственно тихим голосом.

— Айви, — умоляюще тянет мать, но я пропускаю это мимо ушей.

Маттео делает шаг вперед в попытке увести меня подальше, но я отталкиваю его руки и вплотную подступаю к монстру.

— Что ты сказал? — процеживаю я сквозь стиснутые зубы, чеканя каждое слово.

Он с трудом сглатывает. Лицо окончательно теряет краски, а бегающий взгляд обшаривает все вокруг, прежде чем вновь остановиться на мне.

Ненавижу подходить к зеркалу: собственное отражение каждый раз напоминает о нем.

Ненавижу то, что внешне я так похожа на мужчину, причинившего в этой жизни больше всего боли.

Но еще сильнее ненавижу его следующие слова.

— Я хочу, чтобы моя хорошая девочка вернулась.

Рука взлетает сама собой, наотмашь ударяя его по лицу — настолько стремительно, что он даже не успевает среагировать. Его голова отлетает в сторону; звонкая пощечина разрывает повисшую тишину, заставляя толпу дружно ахнуть.

— Ты, ублюдок, уничтожил ее! — выплевываю я. Тело горит огнем, содрогаясь от такой нескончаемой ярости, что одной пощечины кажется ничтожно мало. Я раз за разом толкаю его в грудь, и при каждом неуклюжем шаге назад надвигаюсь следом, желая, чтобы он сгорел в аду. — Ты сломал мне жизнь! Растоптал! Отнял детство, а теперь у тебя хватаетнаглостизаявиться сюда и требовать хорошую девочку?!

Я слышу, как кого-то позади выворачивает наизнанку. До ушей доносятся крики Калеба, рыдания матери и шум толпы, высыпавшей из дверей ресторана, но все внимание приковано исключительно к нему.

К мужчине, тень которого преследовала меня всю жизнь.

— Айви, я понятия не имею, о чем ты.

— Все тыпонимаешь! — срываюсь я на истошный визг. — Хватит, ты, ничтожный кусок дерьма!

Чьи-то руки пытаются схватить меня, оттащить подальше, но я яростно вырываюсь. Во мне проснулся дикий зверь. Знаю, потом буду вспоминать этот момент и гадать, что же тогда подчинило себе мое тело, какие бесы вселились, но сейчас мне абсолютно плевать.

— Мне было три года, — хрипло выдавливаю я сквозь хлынувшие по щекам слезы. —Три! — добавляю уже срывающимся, пронзительным криком.

— Я не понимаю...

Внезапно в его голову с размаху врезается чей-то кулак.

В воздухе раздается оглушительный хруст ломающегося носа, и во все стороны брызжет кровь.

Смаргивая застилающую глаза алую пелену, я вижу Маттео: он стоит рядом, на шее вздулись вены, а по щекам безостановочно катятся слезы.

Его грудь ходит ходуном от тяжелого дыхания — достаточно единственного взгляда, чтобы понять: у него паника. Случилось то, от чего я так отчаянно пыталась его уберечь, и уже никогда не исцелить ту разъедающую вину, что сейчас выжигает дыру в его сердце и душе.

Монстр уничтожил не только меня. Он сломал мужчину, которого я люблю.

Маттео никогда не простит себя, а уж теперь — и подавно.

Ведь человек, которым искренне восхищался и на которого равнялся всю свою жизнь, оказался тем, ктоменярастоптал.

— Валенти! — рявкает брат.

Маттео замирает на долю секунды, а затем с полным первобытной боли ревом вновь бросается на монстра.

Сделав шаг назад, я стою и молча смотрю, как Маттео превращает моего отца в кровавое месиво.

Глава 55

Маттео

ПОЛ: У меня есть информация по твоему запросу, но настоятельно рекомендую обратиться в местную полицию. Я взглянул лишь одним глазком и дальше копать не буду. Не хочу случайно повредить файлы на случай, если дело дойдет до суда

Чьи-то руки обхватывают меня, оттаскивая от Маркуса Эллингтона.

— Дайте мне убить его! Отпустите! Я хочу его убить! — кричу я.

Ее отец.

Все это время это был ее отец.

Человек, которого я боготворил.

Человек, который был для нас с Калебом кумиром.

Меня снова тошнит.

Тот, кто оттаскивает меня от Маркуса, даже не успевает среагировать, когда я поворачиваюсь в сторону и снова извергаю содержимое желудка; слезы, текущие по лицу, смешиваются с рвотой.

Это был ее отец.

Тот единственный человек, который должен был защищать больше всего на свете.

Я — дикое животное, вырвавшееся из клетки; хищник, нацелившийся на жертву, и ничто не способно вывести меня из кровавой пелены, застилающей глаза. Крови, заливающей лицо Маркуса, недостаточно, чтобы унять эту боль. Ничего не будет достаточно.

Я хочу, чтобы он сдох за то, что совершил.

— Чувак, какого хрена? — рявкает в ухо Калеб.

У меня нет на него времени, в этот момент нет времени ни на кого, кроме Айви.

Сбросив с себя Калеба, я кривлю губы в оскале, когда он снова пытается меня удержать.

— Не смей меня останавливать!

Калеб поднимает руки; глаза расширены от шока и чего-то близкого к ужасу при виде моего абсолютно неконтролируемого гнева. Руки трясутся по швам, пока я оглядываюсь; я закатываю глаза от омерзения, заметив Серену, стоящую на коленях рядом с Маркусом. Но я продолжаю искать — вот она.

Когда я замечаю ее, приходит облегчение, пусть и ничтожно малое.

Потому что Айви стоит, обхватив себя руками, и задыхается.

Не думаю, что она сама это замечает. Айви где-то далеко, зрачки расширены, взгляд намертво прикован к Маркусу; и я знаю, как больно смотреть, но она словно не может оторвать взгляд — будто боится того, что он сделает.

Пока по ее щекам текут слезы, в голове проносятся тысячи мыслей, но одна цепляется и повторяется снова и снова, пока не заставляет решительно зашагать обратно к Маркусу, игнорируя Калеба.

Я нависаю над ним и Сереной, выплевывая в лицо:

— Как ты могла выбрать его, а не ее?

Она поднимает голову, с дрожащими губами.

Одно это движение срывает тормоза.

—Как?! — снова реву я на женщину, которая спасла меня в детстве.

Калеб хватает меня за предплечье.

— Эй! Ты переходишь все границы, Валенти.

Изо всех сил толкнув его в грудь, я тычу пальцем Калебу в лицо.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

Калеб в ту же секунду оказывается вплотную ко мне.

— Потому что никто ничего не говорит!

— Это бред, Калеб. Обычные слухи.

Слова Серены обращают мое тело в камень. Медленно повернувшись к ней, я бросаю такой взгляд, от которого она бледнеет.

— Слухи? — повторяю я мертвецки тихим голосом.

Тихий скулеж позади меня — от драгоценной девочки — заставляет сердце разорваться от боли за нее, от осознания того, какую

Забудьте про «мать».

Она ей не мать.

Наклонившись, я приближаюсь вплотную к ее лицу; голос звучит обманчиво спокойно, но он насквозь пропитан ядом.

— Твой муж насиловал дочь больше десяти лет, и я превращу ваши жизни в ебаный ад за все, через что вы заставили ее пройти.

— Я не делал ничего подоб...

— Еще одно слово из твоей пасти, и я с радостью отсижу тридцать лет в камере, если это будет платой за воспоминание о том, как я проломил твою башку.

Я никогда в жизни так не орал, никогда так не терял рассудок. И ничто не смогло бы усмирить мой гнев в эту секунду.

Мысли в голове несутся вскачь. Я выпрямляюсь, с нескрываемым отвращением глядя на Серену и Маркуса, валяющихся на земле. Из него течет недостаточно крови. Но я все равно пытаюсь сделать глубокий, успокаивающий вдох, прежде чем подойти к Айви и утешить ее.

Пока одно слово — одно надломленное, сказанное шепотом слово — не прорезает хаос.

— Что?

Обернувшись, я перевожу взгляд на Калеба: его лицо выражает полнейшую растерянность, глаза широко распахнуты и полны недоверия, а кожа медленно приобретает зеленоватый оттенок.

Серена помогает Маркусу подняться, в то время как Калеб, заикаясь, выдавливает:

— Он... нет. Нет. Он бы не стал. Это же... — он резко поворачивает голову к отцу и издает невеселый смешок. — Это абсурд. Ты бы не тронул мою сестру. Ты бы не прикоснулся так к собственной дочери. Это больное дерьмо. Пап, ты ведь не...

Он снова смотрит на Айви: на дрожащую нижнюю губу, на то, как вздрагивает, даже когда к ней приближаюсь я. И крошечного движения оказывается достаточно, чтобы правда наконец-то встала на свои места.

— Айви? — шепчет он.

Каждая эмоция, обрушившаяся на Калеба, отчетливо написана на лице.

Неверие.

Потрясение.

Гнев.

И, наконец, отвращение.

Без всякого предупреждения Калеба рвет прямо под ноги.

Слезы Айви переходят в рыдания, и я не могу себя сдержать, даже если бы попытался. Но, хвала небесам, когда я обнимаю ее, Айви не отшатывается. Наоборот, она растворяется в моем тепле, цепляясь за рубашку, как за спасательный плот посреди океана.

— Твоя сестра запуталась, — вмешивается Серена.

Игнорируя всех, кроме двух самых важных людей в мире, я не отпускаю Айви и веду к Калебу.

— Пойдем, Птичка, не слушай ни единого ее слова.

— Она врет. Она хочет привлечь к себе внимание, потому что у тебя все отлично, а ее жизнь лучше не станет.

Эти слова Маркуса заставляют нас с Айви застыть на месте. А Калебу — несмотря на шокирующее откровение, несмотря на то, как сильно он потрясен, — достаточно одного взгляда на сломанную сестру, у которой начинаются рвотные позывы, чтобы больше не требовать никаких доказательств.

В мгновение ока ярость полностью поглощает его.

— Я убью тебя, — цедит он, срываясь с места. — Как ты мог?!

Он кричит с такой агонией, что сердце разрывается; болезненный всхлип вырывается из груди, когда я смотрю, как два самых близких мне человека рассыпаются на куски. Айви тоже плачет, пока Калеб вкладывает все силы в удары, которые обрушивает на отца.

— Ты омерзительный педофил! — ревет Калеб, но голос ломается на полуслове и переходит в истошный вой.

— Хватит, Калеб, ты его убьешь! — умоляет Серена.

— Отлично! Он заслуживает смерти!

Вой сирен, раздающийся с главной улицы, выводит из оцепенения. Ненавидя себя за это, я отпускаю Айви и бросаюсь к Калебу.

Оттащить его от Маркуса — самое тяжелое, что мне когда-либо приходилось делать. Калеб, как и я до этого, пытается вырваться, изо всех сил стараясь меня сбросить, но я всегда был немного крупнее. Даже когда оттаскиваю его, Калеб продолжает махать кулаками и брыкаться, воя от боли и выкрикивая проклятия в адрес отца.

Я даже не могу разобрать слов, но не позволю ему сесть в тюрьму.

Киран появляется словно из ниоткуда: с диким взглядом он помогает оттащить Калеба. Серена остается с Маркусом, в слезах пытаясь успокоить мужа-насильника.

Из-за угла выбегают трое полицейских, и только тогда Калеб безвольно обмякает в моих руках. Абсолютное опустошение сотрясает тело, и он начинает рыдать навзрыд.

Я поднимаю глаза на Кирана; слова не нужны. Он кивает мне за спину и говорит:

— Иди, я побуду с ним. Встретимся у вас в квартире. Позаботься об Айви.

Меня не нужно упрашивать. Я поворачиваюсь и вижу, что от любви всей моей жизни осталась лишь пустая оболочка. Даже не слышал, как они появились, но Белла, Лайла и Синди сгрудились вокруг нее, вместе с тремя незнакомыми людьми. Айви не произносит ни слова, стоит неподвижно, не отрывая взгляда от родителей и полицейских. Время от времени ее мать указывает на дочь дрожащим пальцем.

Ни за что на свете я не позволю Серене повесить все на Айви.

Плевать, если они нас выследят. Я надеюсь, что так и будет. Пусть приходят ко мне домой, и я все расскажу.

Потому что это больше нельзя скрывать.

Джинн выпущен из бутылки, и ничто уже никогда не будет прежним.

Да и не должно быть.

В этом Айви была права. Как только все всплыло наружу, жизни изменились.

Я подхожу к своей девочке; она падает в объятия, и без лишних слов я увожу ее в сторону парковки. Нам бы следовало остаться и поговорить с полицейскими, но, откровенно говоря, Айви насмотрелась достаточно, и все, что меня волнует — это увести ее в безопасное место, подальше от мерзкого монстра.

Я всем сердцем и душой надеюсь, что смогу помочь ей оправиться, что смогу помочь снова стать собой. Но не знаю, удастся ли мне.

Пристегивая Айви в машине, я вижу на другом конце парковки, как Киран пытается засунуть в автомобиль нечленораздельно рыдающего Калеба, а по пятам идет Грейсон с сумочкой Айви. Захлопнув дверь машины, я отхожу назад, туда, где Айви не сможет меня увидеть, сгибаюсь пополам и блюю в третий раз за эту ночь.

Ее отец.

И сколько бы раз эти два слова ни проносились в голове, все равно не помогает разуму осознать глубину предательства.

Но тот ужас, который сжимает меня в тисках... это все из-за Айви. Теперь я понимаю, почему она не была похожа на саму себя и почему боялась, что уже никогда не станет прежней.

Как вообще можно от такого оправиться?

Как можно жить дальше?

Как можно оглядываться на детство и по-прежнему видеть в нем хоть что-то хорошее?

Как починить то, что не подлежит починке?

Глава 56

Маттео

20 непрочитанных сообщений

Голова не перестает идти кругом.

Сердце не перестает саднить.

Пальцы не перестают сжиматься в кулаки.

Потому что все мысли сводятся к одному: что он с ней сотворил.

Перед глазами маячит лишь одна картина: я мирно сплю дальше по коридору, пока над ней издеваются.

В воображении всплывает лишь то, как любовь всей моей жизни рыдает и кричит, умоляя хоть кого-нибудь прийти на помощь... и никто не слышит ее мольбы.

Теперь хочется лишь одного: убить человека, который жестоко ее истерзал.

Ведь никакого правосудия не хватит. За причиненную боль я мечтаю закопать его на два метра под землю. Хочу видеть Маркусамертвым.

Сознание до сих пор силится осмыслить произошедшее, тщетно пытаясь склеить образ человека, которого я знал больше двадцати лет, с... открывшейся правдой.

Как мог человек, неизменно добрый, терпеливый и ласковый со всеми вокруг, сотворить нечто стольомерзительное?

Как человек, фактически вырастивший меня, на собственном примере показывавший, как следует уважать женщин, мог так вероломно поступить?

Как Маркусу удалось одновременно спасти меня и сломать Айви?

С момента того страшного скандала миновал всего час, но кажется, будто пролетела целая вечность. Айви сидит рядом на диване и стеклянным взглядом смотрит в пустоту, отгородившись от происходящего. Калеб тем временем меряет шагами комнату прямо перед нами, а сидящий справа Киран на редкость молчалив.

Атмосфера... мне еще никогда в жизни не доводилось ощущать ничего подобного. Будто кто-то умер.

И, полагаю, в определенном смысле что-то действительно умерло.

Уперевшись локтями в колени, я поворачиваю голову и смотрю на Айви. Больше всего на свете хочется обнять ее, успокоить, погладить по волосам, но по отсутствующему, остекленевшему взгляду становится предельно ясно: к ней лучше не прикасаться. Выдохнув от гнетущего чувства бессилия, я снова опускаю взгляд на ботинки, пока тяжесть повисшей в комнате тишины медленно душит.

Ее родной отец,снова проносится в мыслях.

Человек, призванный защищать, обязанный лелеять и любить, тот, кому доверили ее безопасность, оказался именно тем, кто долгими годами держал Айви в первобытном страхе, кто отнял невинность и надругался настолько омерзительным, чертовски извращенным способом, что я прекрасно понимаю страх Айви: она до ужаса боится, что я совершу убийство.

За пределами катка я человек не жестокий. На льду, в контролируемой среде — совсем другое дело. Любые зачатки агрессии, когда-либо вспыхивавшие внутри, находят выход именно там, но сегодня... я мечтал сомкнуть пальцы на его шее и сжимать до тех пор, пока он не перестанет дышать.

И Серена... чертова Серена.

Заявила, что не верит.

Посмотрела родной дочери в глаза и сделала выбор в пользу монстра.

Воспоминания о последних месяцах врезаются в грудь, словно меня сбил несущийся на полной скорости поезд. Тяжесть тоски, придавливавшая Айви к земле; причина, по которой ей, черт возьми, было тяжело справляться с обыденной жизнью; то, из-за чего больше года избегала собственную семью.

Камера.

Боже, твою мать, камера. В тот день, когда попытался передать ее Айви, лицо девушки исказил неподдельный ужас. Должно быть, подарил Маркус. Неудивительно, что она с таким остервенением рвалась купить новую.

Разрозненные кусочки головоломки со щелчком встают на свои места.

Тишину комнаты прорезает сдавленный звук рвотного позыва.

Лицо Калеба приобретает тошнотворно-зеленый оттенок; он резко разворачивается на пятках и пулей бросается в ванную. Секундой позже оттуда доносятся звуки рвоты.

Мы с Кираном обмениваемся взглядами, тяжелыми, пронизанными въевшейся в кости усталостью, и почему-то кажется, что он прекрасно понимает состояние каждого из нас. Будто у него есть собственная, не менее жуткая история; будто в точности знает, что сейчас чувствует Айви.

Всего один взгляд — и я ясно вижу призраков, преследующих его по пятам.

В конце концов, уже не первый месяц наблюдаю, как подобные призраки терзают Айви.

Поднявшись, Киран стягивает с края дивана плотный плед и протягивает Айви. Она не шевелится, даже не вздрагивает, но Киран проявляет поразительную чуткость и понимание. Не проронив ни слова, мягко укутывает ее пледом, словно в кокон, и я замечаю, как осторожно он старается не прикасаться.

Все понимает.

Каким-то непостижимым образом безошибочно чувствует, что именно ей нужно.

Готов рвать на себе волосы оттого, что сам не догадался укрыть ее, подарить хоть крупицу безопасности; какая-то часть меня ненавидит себя за оплошность, но чувство меркнет на фоне безмерной благодарности за то, что Киран здесь и помогает. Коротко кивнув, он скрывается в коридоре, прихватывает с кухни стакан воды и заходит в ванную, плотно прикрыв дверь. Створка приглушает звук его убаюкивающего голоса на фоне поскуливаний Калеба, которого все еще рвет.

— Она выбрала его... снова.

От надломленных, хриплых слов Айви я резко поднимаю взгляд. Ее глаза больше не пусты, но их придавило такой всепоглощающей тоской, что от скопившихся слез начинает щипать и мои собственные.

Опустившись перед ней на колени, я тянусь было рукой, но замираю на полпути. Айви по-прежнему смотрит сквозь меня, не фокусируя взгляд, поэтому опускаю ладонь, так к ней и не прикоснувшись.

— Знаю, Птичка, — шепчу я. — Мне жаль. Мы заставим его поплатиться, обещаю. Сделаю все, что в моих силах, чтобы добиться справедливости.

— Зачем?

Я отшатываюсь.

— Потому что он должен понести наказание за содеянное.

Ее взгляд скользит к моему лицу так медленно, что с замиранием сердца жду следующих слов. По щеке скатывается одинокая слеза, и Айви произносит:

— Родная мать мне не верит. С какой стати поверит кучка незнакомцев?

Облизнув внезапно пересохшие губы, я умоляюще смотрю ей в глаза, всем нутром желая, чтобы она поверила.

— Потому что все произошло на самом деле, Айви. Потому что на твоей стороне правда. Серена отказывается смотреть ей в глаза, но присяжным придется.

— Было бы гораздо проще, исчезни он насовсем.

— Я хочу его смерти.

От ледяного голоса за спиной я резко оборачиваюсь. Взгляд натыкается на Калеба в дверях ванной. Руки сжаты в кулаки вдоль туловища, однако, к моему удивлению, гнев улетучился так же стремительно, как и вспыхнул: боевой запал покинул его в мгновение ока.

Из его груди вырывается сдавленный всхлип, и Калеб повторяет:

— Я хочу его смерти.

Киран вырастает у него за спиной и ободряюще кладет руку на плечо, не отступая даже тогда, когда Калеб рефлекторно дергается от прикосновения.

— Ты имеешь полное право злиться.

Не могу не заметить, насколько осторожен Киран в выражениях. От него до сих пор не прозвучало ни единого слова о торжестве справедливости или о том, как Маркус поплатится за преступления. Он

Калеб тяжело сглатывает и медленно бредет к сестре. Я жду, что же он скажет, но тот лишь садится рядом, протягивает ей раскрытую ладонь и замирает.

В квартире повисает настолько звенящая тишина, что слышно каждый вдох.

Айви бросает мимолетный взгляд на протянутую руку, а затем бесконечно медленно поднимает голову на брата. Стоит их взглядам встретиться, как невидимую плотину прорывает. Слезы, катившиеся по щекам, превращаются в безудержный поток. Внезапно из ее груди вырывается резкий, надрывный всхлип, и она падает вперед, прямо в распахнутые объятия брата.

Грудь сжимает от боли — физической, невыносимой боли, до такой степени, что приходится схватиться за рубашку в жалкой попытке унять нахлынувшую тоску от осознания того, насколько они разбиты. Боль не отступает и в тот момент, когда Калеб утыкается лбом в макушку сестры и начинает рыдать вместе с ней. Они отчаянно цепляются друг за друга.

Я отворачиваюсь, стараясь дать хоть немного личного пространства. А заодно — выгадать минутку, чтобы взять себя в руки.

Я должен быть сильнее. Должен стать опорой для Айви.

Киран идет следом, хотя открытая планировка не оставляет шансов даже на иллюзию уединения. Впрочем, потеряй я Айви из виду, вряд ли смог бы сдержать панику. Наверное, у меня бы просто остановилось сердце.

Разве это так неправильно — хотеть ни на секунду от нее не отходить?

Киран негромко откашливается, заставляя меня отвести взгляд от двух самых важных людей в жизни.

— Грейсон попытался хоть как-то замять скандал. Позвонил пиарщикам в ту же секунду, как мы вышли из ресторана, но видео гуляет по сети. Какая-то хоккейная фанатка увязалась за Ирвингом и засняла абсолютно все, — Киран стягивает бейсболку и, взъерошив пятерней густые черные волосы, продолжает: — Думаю, тебе нужно увезти Айви подальше от города. В сети начнется настоящая бойня, — он бросает взгляд мне за спину. — И Калеба забери.

— Твою мать, — цежу я сквозь зубы.

Айви лишили всякого контроля над собственной жизнью. Права самой во всем признаться Калебу больше нет. Права никогда в жизни не видеть Маркуса — тоже. Права сохранить тайну... больше нет.

— Ее снова принуждают, — шепчу я сорвавшимся голосом. — Снова заставляют говорить.

Губы Кирана превращаются в тонкую линию, и он коротко кивает.

— Знаю, друг. Мне жаль.

От одних только попыток представить, во что превратятся жизни в ближайшие недели, к горлу подступает тошнота.

— Увезу их в горы, — решаю я. — Сниму домик на пару дней.

— Я поговорю с тренером. Он поймет. На самом деле, даже поддержит.

Подняв руки лишь для того, чтобы бессильно уронить их вдоль туловища, я хрипло выдавливаю:

— Как им помочь? Что, если я ляпну или сделаю что-то не то? Чем тут вообще можно помочь?

Киран смотрит на меня целую вечность, прежде чем тяжело вздохнуть.

— Ты никак не сможешь этого исправить. Просто нужно быть рядом. Подставить плечо, если захотят поплакать, и выслушать, когда накроет злость, — взгляд скользит мне за спину и возвращается обратно. — А еще нужно держать Калеба как можно дальше от Маркуса.

— Согласен, — шепчу я, содрогнувшись от отвращения. — Пусть ублюдок даже не пытается к нам приблизиться, иначе я за себя не ручаюсь.

— У тебя оказалось куда больше самообладания, чем хватило бы мне.

— Поверь, я сдержался исключительно ради Айви.

Пристально разглядывая меня, он еще сильнее понижает голос.

— Ты-то сам как? Они ведь стали для тебя семьей, Валенти.

Лучше бы он об этом не спрашивал.

Потому что я с трудом сдерживаю эмоции, едва цепляюсь за остатки рассудка и почти не соображаю. Я пытаюсь все переварить, но речь идет о двадцати годах воспоминаний, которые теперь придется прокрутить в голове и полностью перечеркнуть.

Семейные ужины.

Поездки с палатками.

Праздники.

Черт возьми, теперь навсепридется смотреть под другим углом.

Одно дело — узнать, через что прошла Айви, но услышать, чьих это рук дело? Это вывернуло душу наизнанку.

Я пытаюсь сделать вдох, но воздуха не хватает.

— Сейчас имеет значение только Айви.

— Ты тоже имеешь значение, и как только она вынырнет из оцепенения, вы сможете помочь друг другу оправиться.

Покачав головой, я провожу ладонью по колючей щетине на подбородке.

— Нет, им в разы тяжелее.

— Айви — да, но для тебя это такой же сокрушительный удар, как и для Калеба. Для него он родной отец, но ведь стал отцом и для тебя. Все знают, что ты давно стал частью семьи Эллингтонов.

Как же я хочу, чтобы он замолчал. Чтобы воспользовался пресловутой суперсилой, о которой твердит Лайла, и понял: я нахожусь на грани срыва.

Ведь должен был заметить тревожные звоночки.

Должен был все понять.

Должен был ее спасти.

Нет, я не в порядке,проносится в мыслях, но я обязан оставаться сильным.

Как минимум, этим я им обязан.

Обязаней.

— Калеб и Айви спасли меня в детстве, — вместо этого произношу я. — Пришло время возвращать долги.

Киран склоняет голову, и в его улыбке сквозит глубокая печаль.

— Ты имеешь право дать волю чувствам.

Я киваю.

— Наедине с собой.

В протяжном вздохе Кирана слышится такая тяжесть, что отдается в самых глубинах моей души.

— Вижу, что не переубежу, поэтому пока оставим тему, но тебе придется прожить эмоции от и до, Маттео, иначе потом они аукнутся так, что мало не покажется, — он бросает на меня выразительный взгляд. — Уж поверь. Нельзя хоронить чувства заживо, — кивнув в сторону дивана, он добавляет едва слышно: — Посмотри на Айви. Она захлебнулась.

— Понимаю, правда понимаю... но сейчас я должен сосредоточиться на ней, просто быть рядом.

— Забронировать домик?

— Я сам, но все равно спасибо. Мне нужно...

— Почувствовать себя полезным? — подсказывает Киран.

— Именно.

Подхватив телефон с кухонного островка, он машет им в воздухе.

— Пойду введу в курс дела тренера, — Киран кивает на Калеба с Айви, которые так и сидят в обнимку на диване. Они затихли, слезы высохли, но оба стеклянным взглядом сверлят пустоту. — Может, соберешь им вещи? Вряд ли они в том состоянии, чтобы принимать хоть какие-то решения.

— Дельная мысль.

Киран выходит на балкон, а я направляюсь к дивану и присаживаюсь перед ними на кофейный столик.

— Я сниму домик в горах. Вывезу нас подальше на какое-то время.

Калеб хмурится.

— Зачем?

Твою же мать.

Я перевожу взгляд на Айви — она смотрит на меня в упор; океан глаз сталкивается с лесной зеленью моих.

— Думаю, немного тишины и свежий воздух пойдут на пользу.

Калеб опускает взгляд на сестру, затем шумно выдыхает и снова поворачивается ко мне.

Коротко кивнув, я улыбаюсь; внутри все сжимается от ненависти к тому, что лишь такая чудовищная причина заставила нас заговорить после недель почти полного молчания, но вместе с тем сердце ликует: лучший друг снова со мной общается.

Я уже собираюсь спросить, есть ли у них предпочтения, в какие именно горы поехать, как вдруг прерывает звук, от которого внутренности скручивает ледяной ужас.

Тук, тук.

Айви цепенеет, судорожно вцепившись пальцами в плед. Калеб хмурится и спрашивает:

— Ты еще кого-то позвал?

Отрицательно покачав головой, я поднимаюсь и иду в прихожую. По позвоночнику ползет липкая тревога, оседая внизу живота. Как бы я ни гнал от себя это чувство, как бы ни пытался стряхнуть омерзительное предчувствие беды, но в тот момент, когда ладонь ложится на дверную ручку и поворачивает ее, меня накрывает непреодолимое желание оставить дверь запертой.

Надо было слушать внутренний голос.

По ту сторону порога стоят двое полицейских.

— Вы Калеб Эллингтон?

Я невольно выпрямляюсь.

— Нет. Могу я поинтересоваться, в чем дело?

Один из патрульных, на вид не старше сорока, заглядывает мне за плечо.

— Он дома?

Калеб внезапно вырастает рядом, покрасневшие глаза переводят взгляд с одного полицейского на другого.

— Я Калеб Эллингтон. В чем дело? — спрашивает он.

Один из офицеров отстегивает с пояса наручники. От этого жеста округляются глаза, а Калеб рядом напрягается, как струна.

— Калеб Эллингтон, вы арестованы за нападение и нанесение побоев Маркусу Эллингтону. Вы имеете право хранить молчание; все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде.

Нервную систему парализует током.

Когда моего лучшего друга резко разворачивают и грубо заламывают руки за спину, я стряхиваю с себя оцепенение и рявкаю:

— Не произноси ни единого чертового слова, Калеб.

Ярость в его взгляде потрясает до глубины души, но меркнет на фоне той неистовой злобы, что пульсирует в моих собственных венах. Кровь закипает.

Особенно когда в коридор выбегает Айви; увидев, как брата уводят в наручниках, она срывается на крик. В одно мгновение перехватив ее поперек талии, я крепко прижимаю девушку к себе, но она отчаянно вырывается, протягивая руки вслед брату.

—Нет! Нет, нет, нет! — истошно кричит Айви. — Он ничего не сделал!

Офицер помоложе проводит рукой по волосам.

— Он арестован за нападение, мэм. Записи с камер видеонаблюдения подтверждают показания мистера Эллингтона, — на последнем слове коп бросает взгляд на меня, поджав губы.

Я читаю его как открытую книгу.Почему меня не арестовывают вместе с Калебом? Почему Маркус не выдвинул обвинения и против меня?

Потому что Маркус затеял игру. Как и всегда; он передвигает нас, точно пешки на шахматной доске. И только сейчас до меня доходит, насколько сильно он все это время дергал за ниточки, как искусно пудрил всем мозги... и насколько тотально контролировал жизнь Айви.

А теперь мстит, ведь она выскользнула из лап.

Разве можно придумать наказание изощреннее, чем заставить ее смотреть на арест родного брата?

Чертов больной ублюдок.

— Он просто защищал меня! Пытался защитить!

Крики Айви переходят в пронзительные мольбы; ее бьет крупная дрожь, и она начинает задыхаться от паники в моих руках.

К дверям подбегает Киран. Хватает одного взгляда на Калеба, которого заводят в лифт в наручниках; он снова прикладывает телефон к уху и резко разворачивается на пятках.

— Калеба арестовали, — бросает он собеседнику на том конце провода.

Офицер выгибает бровь, глядя на Айви.

— Вы готовы поехать в участок и дать официальные показания о том, что это была самооборона?

Айви расправляет плечи, отчаянно пытаясь взять себя в руки, и неистово кивает.

— Да.

Офицер переглядывается с напарником в конце коридора — тот одной рукой держит Калеба, а другой блокирует двери лифта. Вновь повернувшись к Айви, он чеканит:

— Можете проследовать в участок, но Калеб останется под арестом.

Айви в ужасе прикрывает рот ладонью; вырывается сдавленный всхлип, пока полицейский идет к напарнику и шагает в кабину. Мы направляемся следом — я не выпускаю Айви из объятий — и останавливаемся перед лифтом. Перевожу взгляд на Калеба: между нами беззвучно проносятся миллионы мыслей и несказанных слов. Прижав ладонь к груди, я обещаю.

— Мы тебя вытащим. Скоро увидимся, брат.

Калеб коротко кивает.

— Позаботься о ней.

— Словно от этого зависит моя жизнь, — клянусь я, и двери лифта закрываются.

Глава 57

Айви

Режим «Не беспокоить» активирован

С каждым шагом, приближающим меня к участку, сердце бьется все чаще, по спине струится холодный пот, а желудок сворачивается в тугой, тошнотворный узел... потому что я знаю,чтодолжна сделать.

С днем рождения...

Сделав глубокий вдох, я останавливаюсь. Маттео, перестав слышать шаги рядом, оборачивается и смотрит на меня, ожидая.

Всегда терпеливо ожидая.

Тяжело сглотнув, я смотрю на своего парня — человека, который поддержал меня и с уважением отнесся к каждой просьбе, несмотря на то, что ему отчаянно хотелось ворваться туда с оружием наперевес и разнести все. Я знаю, как тяжело ему было хранить секрет, и знаю, что ночью сломался не только Калеб. Просто у Маттео покерфейс куда лучше, чем у брата.

Проглотив ком эмоций, застрявший в горле, я заявляю:

— Я расскажу все.

Глаза Маттео расширяются. Он практически бегом возвращается ко мне; дыхание сбивается.

— Нет, мы можем его вытащить. Киран уже позвонил адвокату, так что не нужно...

— Он перекрутит все в прессе. Я слышала, как Киран шептался на кухне. Это уже просочилось в сеть, так ведь?

Молчание Маттео служит ответом.

— Я не хочу, чтобы он вывернул все в свою пользу, Маттео. Я не могу. Не думаю, что выдержу, если он пойдет в прессу и назовет меня лгуньей, — на последнем слове голос предательски срывается.

Она хочет привлечь к себе внимание, потому что у тебя все отлично, а ее жизнь лучше не станет.

Его слова — омерзительные слова — крутятся в голове на бесконечном повторе, смешиваясь с флешбэками того, как он брал меня силой.

Какое жуткое противоречие.

— Все это время я ничего не контролировала: ни то, как Калеб все узнал, ни даже его появление на дне рождения. Я хочу рассказать все полицейским на своих условиях, а не на его. Он больше не имеет права диктовать, как мне жить.

Маттео смотрит на меня; грудь тяжело вздымается и опускается, а на лице написано абсолютное опустошение. Взгляд лихорадочно мечется по моему лицу, что-то напряженно выискивая. Не знаю, что именно он там находит, но тянется ко мне, неуверенно замирает, и тогда

Это едва заметное движение было всем, чего он ждал.

Маттео шагает ко мне, скользит ладонями по коже и бережно берет мое лицо в руки. Мягко приподняв подбородок, он прикасается губами к моему лбу, прежде чем прошептать:

— Я поддержу любое твое решение. Расскажешь ты или нет, я буду рядом каждую секунду.

От его слов я закрываю глаза, и сердце взмывает в небеса от безоговорочной поддержки.

— Спасибо, — шепчу я. Даже не подозревала, насколько сильно мне нужно было это услышать, пока плечи не опустились с облегчением; события ночи слишком тяжелым грузом давили на меня.

Уткнувшись лицом в его грудь, я сжимаю ткань рубашки и делаю глубокие, выравнивающие вдохи. Он обнимает меня; прикосновения и густой аромат дубового дерева служат якорем.

— Не торопись, Птичка, — шепчет он. — Просто дыши, малышка. Шаг за шагом.

Кивнув ему в грудь, я чувствую внезапное, непреодолимое желание разрыдаться в голос, но силой загоняю эмоции поглубже и говорю себе, что время для них придет позже. Слезы, крики, ярость... все может подождать.

А сейчас нужно поставить себя и свою историю на первое место. Пришло время хоть кому-то защитить ту маленькую девочку, которую он растоптал.

— Как думаешь, сколько у меня времени до того, как интернет все разнюхает? — слышу я собственный вопрос. Маттео напрягается. Подняв голову, я упираюсь подбородком ему в грудь, не желая пока отпускать. — Маттео? — настаиваю я.

Он опускает на меня взгляд и часто моргает, и тут я понимаю, что он смаргивает слезы.

Голос, хриплый как гравий и переполненный эмоциями, срывается.

— Мне невыносимо жаль, что я не смог защитить тебя, — он прочищает горло, прежде чем прошептать: — Все уже началось.

Я пытаюсь успокоить Маттео слабой улыбкой.

— Тебе не за что извиняться.

— У меня сердце разрывается при виде происходящего, но мы пройдем через это вместе, договорились?

— Договорились.

Заземлившись его прикосновением, я делаю глубокий вдох через нос, отстраняюсь и со вздохом произношу:

— Давай покончим с этим.

Шесть часов.

Шесть часов подробных рассказов о том, что отец со мной вытворял.

Часы удушающих рыданий, которые никак не хотели прекращаться.

Моменты, когда казалось, что я не смогу продолжать: горло сжималось так сильно, что не могла выдавить из себя ни слова.

Не могла произнести вслух, как он заставлял меня истекать кровью.

Не могла говорить о тех словах, что он шептал на ухо. О тех моментах, когда его рука до боли сжимала бедро под столом. О тех бесконечных походах по магазинам, куда он таскал меня, пытаясь откупиться от собственного чувства вины.

Все это застряло в горле... пока наконец не прорвалось наружу. И та маленькая девочка внутри меня, которая столько лет умоляла о спасении, впервые в деталях рассказала свою историю.

Я еще никогда в жизни не чувствовала себя настолько вымотанной.

Никогда прежде не выплескивала из себя настолько тяжелые эмоции, никогда не выворачивала душу наизнанку перед чужими людьми, никогда не чувствовала, что вся жизнь рассматривается под микроскопом.

Когда дверь комнаты для допросов открывается, и женщина-детектив выводит меня в коридор, я сама удивляюсь, как ноги вообще переставляются. Удивляюсь, что тело еще способно подчиняться разуму.

Но, какой бы невыносимо тяжелой ни была беседа, какой бы обнаженной и уязвимой ни пришлось предстать, какая-то часть меня испытывает колоссальное облегчение от того, что правда наконец-то прозвучала. От того, что люди узнают, что он натворил, иповерятв это.

Маттео поверил.

Калеб поверил.

Офицер поверила.

Как жаль, что мать не попала в этот список.

Я не уверена, стоит ли рассказывать Калебу абсолютно все — например, те омерзительные вещи, которые наговорила наша мать, или то, как пыталась насильно вернуть его в мою жизнь и заставитьзамолчать, — но эпоха тайн подошла к концу. Я не виновата, что правда оказалась слишком тяжелой ношей; вся вина лежит исключительно на плечах родителей.

Офицер Лилит открывает дверь из коридора в фойе. Маттео сидит на стуле; голова опущена между плеч, локти упираются в колени. Но стоит мне переступить порог, как он тут же вскакивает. Бросается ко мне, но, заметив остекленевший взгляд и безвольно опущенные плечи, замирает в нерешительности.

Благослови его господь.

Ему даже не нужно спрашивать — я просто слегка киваю. В следующее мгновение Маттео шагает ко мне, сгребает в крепкие объятия и целует в макушку.

— Ты такая смелая, моя прекрасная Птичка, — шепчет он. — Какая же ты смелая: нашла в себе силы расправить крылья и взлететь.

Вдыхая его аромат, я прижимаюсь щекой к груди, вслушиваясь в ровный стук его сердца.

Из-за спины раздается голос офицера Лилит.

— Мы свяжемся с вами в самое ближайшее время, Айви. Спасибо, что поделились своей историей.

— Что будет дальше? — спрашивает Маттео. У меня нет сил вступать в разговор; все, чего я хочу — это оставаться в безопасности его объятий.

— Существует процедура двадцатичетырехчасовой проверки. Я и один из коллег-детективов изучим отчет и начнем расследование. Дальнейшие шаги зависят от множества факторов, которые пока невозможно предсказать.

— Надеюсь, все закончится тем, что он окажется за решеткой, — говорит он, и, несмотря на весь трагизм ситуации, я не могу сдержать короткий смешок.

Офицер Лилит не находит этот комментарий забавным.

— Как уже сказала, все зависит от ряда факторов.

— Когда отпустят Калеба?

При упоминании брата я поворачиваю голову, но продолжаю цепляться за руки Маттео, не давая расцепить объятия.

Офицер переводит взгляд с него на меня.

— Он должен выйти с минуты на минуту. Полагаю, забирает свои вещи.

Маттео отпускает меня лишь на секунду, чтобы пожать ей руку.

— Спасибо за помощь, офицер.

Она кивает, отвечая коротким рукопожатием.

— Просто делаю свою работу, — с этими словами она разворачивается и уходит через ту же дверь, из которой мы только что вышли.

Маттео утыкается подбородком мне в макушку.

— Она... весьма суровая.

— Очень прагматичная.

— Она была с тобой вежлива?

Я киваю и целую его в предплечье.

— Очень. Кажется, она профессионал своего дела.

— По шкале от одного до десяти: как далеко ты «улетела», Птичка?

От его вопроса сердце окончательно тает.

Не нужно ничего говорить, не нужно пытаться объяснить, что я чувствую.

Быть любимым — значит быть понятым.

И Маттео Валенти понимает меня так, как никто другой.

— На семерку, — шепчу я.

Кивнув, он наклоняется и снова целует меня в макушку.

— Ничего страшного, если нужно продолжать полет. Позволь разуму переварить все это и защитить себя так, как он умеет лучше всего, — он переходит на шепот. — Я помогу найти

В горле встает ком; оно переполняется словами, которые я не знаю, как произнести. Но спасает скрип открывающейся позади нас двери.

Мы оборачиваемся как раз в тот момент, когда в фойе входит Калеб; он выглядит таким же потрепанным, как и я.

Высвободившись из объятий Маттео, я бросаюсь в другие, не менее спасительные объятия. Калеб обхватывает меня руками, его тело бессильно обмякает от облегчения. Вскоре плечи начинают содрогаться, и он сжимает меня в отчаянной хватке, цепляясь так, словно от этого зависит жизнь. Словно если будем держать друг друга достаточно долго, все волшебным образом исправится.

Я не должна испытывать чувство вины, но оно все равно здесь.

Его тяжесть сдавливает ребра, несмотря на то, что разум умоляет сердце отпустить эти эмоции. Но сердце не может. Они кружат в бесконечном хороводе, пытаясь утянуть меня на самое дно. Им нужен выход, поэтому я надломленно шепчу:

— Прости, что он это делает.

Калеб всхлипывает, прежде чем отстраниться. Не убирая рук с предплечий, он впивается в меня умоляющим взглядом.

— Никогда не извиняйся за действия этого монстра. Я большеникогдав жизни не хочу слышать, как ты просишь прощения, Айви, — его нижняя губа дрожит, голос ломается. — Пожалуйста, не извиняйся. Тольконеза это.

Не успеваю я ответить, как он переводит взгляд и смотрит поверх моего плеча на Маттео. Между ними происходит безмолвный диалог длиной в тысячу слов.

Хриплый голос Маттео пробирает до мурашек.

— Давай увозить ее.

Калеб кивает, отпуская меня, и место тут же занимает тепло Маттео. Один этот простой жест говорит громче любых слов.

Маттео обнимает меня за плечи, и мы направляемся к выходу.

— Я заранее забронировал домик на Гранд-Лейк. Можем заселиться... — слова Маттео обрываются на полуслове: он распахивает входную дверь участка, и нас буквально сносит лавиной людей.

Сначала я думаю, что мы попали на какую-то акцию протеста. Это единственное логичное объяснение тому, почему перед зданием собралась огромная толпа, и почему полицейские выскакивают из-за наших спин, пытаясь оттеснить их от ступеней.

Но потом начинаются вспышки.

Ослепляющие, непрерывные белые вспышки.

А затем обрушивается град вопросов — и не к моему брату или парню, которые годами были под прицелом СМИ, а комне.

— Айви! Айви!

— Вы дали показания полиции?

— Почему отец выдвинул обвинения против вашего брата?

— Планируете подавать на него в суд?

— Вы его единственная жертва?

— Хотите как-то прокомментировать слова отца о том, что вы психически нездоровы и нуждаетесь в лечении?

— Айви, правда ли, что в подростковом возрасте вы были трудным ребенком?

— Это просто попытка привлечь к себе внимание?

— Айви, посмотрите сюда!

Их слова бьют наотмашь, затаскивая меня обратно в ту яму отчаяния, которую, как казалось, я уже преодолела.

Требуется секунда, чтобы осознать, что именно происходит, но Маттео реагирует быстрее Калеба.

Он обхватывает меня за талию одной рукой, приподнимая над землей, а другой закрывает лицо, прижимая голову к своей груди. Он несет меня вниз по ступенькам сквозь беснующуюся толпу журналистов.

Рука Калеба ложится мне на спину, я вздрагиваю, но тут же узнаю его голос.

— Уберите камеру от ее лица!

Внезапно сбоку вспыхивает ослепительный свет, пробиваясь даже сквозь спасительную темноту объятий Маттео. Его тело мгновенно каменеет. Он останавливается ровно на секунду, чтобы произнести со смертельным спокойствием.

— Сделай шаг назад, пока я не сломал тебе руку, — тон падает еще на октаву ниже, переходя в звериный рык. — И не смей упоминать имя моей девушки поганым ртом, бесхребетный стервятник.

Толпа журналистов погружается в жуткую тишину; они не успевают оправиться от шока до того, как открывается дверь, и Маттео затаскивает меня внутрь внедорожника. Он не дает сесть рядом. Вместо этого усаживает меня прямо к себе на колени, крепко сжимая бедра дрожащими руками. Его дыхание настолько размеренное и контролируемое, что я понимаю: требуются абсолютно все его силы, чтобы сдерживать эмоции в узде.

Калеб запрыгивает следом, приказывая водителю немедленно гнать отсюда.

— Какая мразь слила прессе наше местонахождение? — рявкает Маттео.

— Наверное, тот же самый больной ублюдок, который выдвинул против меня обвинения и засадил за решетку, — кривится Калеб, запуская пятерню в растрепанные светлые волосы.

Парни продолжают сыпать проклятиями, пытаясь понять, как такое произошло, но все, что я слышу — одна-единственная мысль, крутящаяся в голове на бесконечном повторе.

Они знают.Всезнают. Весь мирзнает.

Глава 58

Айви

Звонок горячему диспетчеру

Энджел: Мы с тобой, Айви

Тристан: Нина передает, что ты можешь взять столько времени, сколько нужно

Тристан: Мне жаль, что все так происходит

Калани: Проси все, что угодно, мы устроим

Энджел: Мы любим тебя

Бандитки из книжного клуба

Лайла: Думаю о тебе <3

Белла: Мы рядом, Айви. Только шепни, и сразу примчимся

Синди: Вооружившись вилами

Синди: Для тебя — все что угодно, моя хорошая

БУМ.

Я вздрагиваю: рык брата громовым раскатом разносится по погруженной в тишину горе.

Сидящий рядом на диване Маттео делает глубокий вдох и поднимается. Чеканя каждый шаг, открывает входную дверь уединенного домика на две спальни, медленно притворяет ее за собой и уходит утешать лучшего друга.

Впервые после той трагедии на праздничном ужине в честь моего дня рождения я остаюсь совершенно одна.

Медленно откинувшись на спинку дивана, беру лежащий рядом пульт и включаю телевизор, чтобы хоть как-то отвлечься. И тут же замираю. На экране появляется репортер; холодный свет новостной студии озаряет погружающийся в сумерки домик, пока абсолютно незнакомый человек рассуждает о моем изнасиловании.

По позвоночнику пробегает дрожь: ледяной холод настолько глубоко въедается в кости, что, кажется, я больше никогда не смогу согреться.

Теперь это реальность?

Из этого отныне будут состоять мои дни?

Чужие люди станут строить догадки о том, что со мной произошло? Будут ковыряться в грязном белье и препарировать обрывки истории? Обвинят меня во лжи? Продолжат насиловать новыми, самыми изощренными способами, о которых я даже не подозревала?

— По имеющимся данным, сестра звезды «Ледяных Ястребов» Калеба Эллингтона, предположительно, неоднократно подвергалась насилию со стороны не кого иного, как отца Калеба и Айви, который также поддерживал близкие отношения с лучшим другом и товарищем Калеба по команде — Маттео Валенти.

Меня охватывает такая крупная дрожь, что пульт в руке ходит ходуном.

— Обвиняемый, Маркус Эллингтон, выступил с заявлением и дал эксклюзивный комментарий, — диктор кивает, и картинка меняется: вместо привычной студии на экране возникает другой репортер на фоне дома моего детства, поднесший микрофон к губам.

Кровь отливает от лица.

Эван с серьезным лицом касается микронаушника и делает шаг в сторону.

— Спасибо, Люси. Рядом Маркус и Серена Эллингтон, они согласились сделать эксклюзивное заявление.

Сердце пронзает ледяной ужас: в кадре появляются родители. Сама того не осознавая, я оседаю на дощатый пол. Глаза застилают слезы, я исступленно мотаю головой.

От одного вида отцовского лица желудок скручивает спазмом. Он изо всех сил пытается нацепить маску невинности и скорби, и от фальши к горлу подкатывает желчь.

— И меня, и мою жену глубоко огорчает, что дочь распространяет подобную ложь. Мы убиты горем. Делать такие заявления... мы крайне обеспокоены ее психическим здоровьем и состоянием. Мы бы никогда не подвергли детей опасности.

— Вы хотите сказать, что обвинения Айви...

— Какого хера.

Громкий голос Маттео разносится по дому. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Калеб, вошедший следом, пересекает комнату в два огромных, стремительных шага и вырубает телевизор.

Наступает такая оглушительная тишина, что, клянусь, я слышу бешеный стук сердец.

Плечи Калеба тяжело вздымаются и опускаются; сжатые в кулаки руки дрожат от нечеловеческого напряжения, с которым он пытается сдержать себя. Он медленно поворачивается, и от написанной на лице ярости у меня перехватывает дыхание.

— Я убью его, — чеканит он, и в тоне звучит смертельная клятва.

Маттео шагает вперед, кладет руку мне на плечо и крепко сжимает. Его большой палец успокаивающе поглаживает кожу — простое прикосновение удивительным образом возвращает в реальность, когда он роняет:

— Поверь, не ты один этого хочешь.

Калеб мотает головой.

— Нет, я его прикончу. Он... — злость мгновенно испаряется, стоит его взгляду упасть на меня. — Он... — слова снова застревают в горле, а нижняя губа начинает предательски дрожать.

— Калеб, — мягко окликает Маттео.

Брат поднимает полные слез глаза на Маттео.

— Я хочу убить его, Валенти. Хочу убить, — он делает глубокий, прерывистый вдох и повторяет сквозь надрывный всхлип. — Я хочу убить его.

Не дав нам и шанса на утешение, Калеб стремительно выходит из дома. За грохотом захлопнувшейся двери тут же следуют звуки рвотных позывов. Маттео дергается следом, но я резко поднимаю руку и перехватываю его запястье.

— Позволь мне. Нам нужно поговорить.

Он хмурится; на лице читается явная тревога.

— Уверена? На тебя и так свалилось столько тяжелых разговоров. Слишком многое произошло, Птичка. Слишком многое.

— Ему нужно выплеснуть эмоции, — шепчу я.

— А что нужно тебе?

С трудом сглотнув, я признаюсь:

— Хочу вернуть свою жизнь.

В Маттео бушует внутренняя борьба. По взгляду видно, как в голове проносятся тысячи мыслей, прежде чем он огромным усилием воли заставляет себя разжать пальцы.

Но не успеваю я и шагу ступить, как он опускается на колени, бережно устраивая мои ладони у себя на бедрах.

— Не доводи себя до точки невозврата, Птичка. Я не переживу, если потеряю тебя. Понимаю, ты не в силах вынести груз, но хочу, чтобы знала: я рядом и готов разделить эту ношу. Готов помочь всем, чем потребуется. Найти адвоката, прятать от всего мира, крепко держать в объятиях, когда ты срываешься... Черт, Птичка, если завтра ты проснешься с желанием сжечь все дотла, я возьму в руки нож и встану плечом к плечу, — он мягко сжимает мои пальцы. — Стану тем, кто тебе нужен. Только скажи.

Подавшись вперед, я кладу ладонь ему на щеку и тихо отзываюсь:

— Мне нужен ты, Маттео. Такой, какой есть.

Он утыкается лицом в мою ладонь и целует ее. Губы на мгновение задерживаются на коже, затем он глубоко вдыхает, отстраняется и кивает на дверь.

— Иди.

Я нахожу Калеба на краю участка, где он яростно швыряет камни в бездну горного леса.

Хруст ветки под ногой заставляет его обернуться. Калеб шумно выдыхает, стискивая в кулаке оставшиеся камни.

— Прости, что сорвался. Я стараюсь держать себя в руках, Айви. Из кожи вон лезу, чтобы оставаться сильным ради тебя, но...

— Ты злишься, — подсказываю я.

— Злость — слишком слабо сказано.

Подойдя к брату, я протягиваю ладонь. Его взгляд мечется от раскрытой руки к лицу, а затем он бережно вкладывает в нее камни.

— Ты имеешь полное право злиться, Калеб. Мы все злимся. Такое тяжело переварить. Не будь к себе строг, — я с силой швыряю один из камней, и от резкого движения по венам разливается пьянящая волна эндорфинов.

Повернувшись к брату, я протягиваю один из камней.

Он открывает рот, но тут же захлопывает его.

— Договаривай.

На его глаза наворачиваются свежие слезы, и Калеб хрипло выдавливает:

— Как я не замечал? — брат шмыгает; голос ломается так же, как и сердце. — Мы же выросли под одной крышей, Айви. Каждую ночь я спал в соседней комнате и ни о чем не догадывался. Как? Как мама не замечала? Как... как вообще никто ничего не замечал?

— Потому что он умело прячет истинное лицо, — сделав глубокий вдох, я отворачиваюсь, не в силах выносить его скорбь. — Потому что носил маску. Тот монстр, которого я в нем видела, та темная сторона... он скрывал так искусно, что порой даже забывала о ее существовании, — я замахиваюсь, собираясь бросить еще один камень, но понимаю, что сил больше нет. Безвольно опустив плечи, сажусь на землю. Калеб устраивается рядом; повисает тишина, пока я собираюсь с мыслями, подбирая нужные слова. — Он ждал, пока все уснут. А если кто-то просыпался, просто говорил, что зашел меня проверить или услышал шум. Придумывал любую удобную отговорку, но, если честно, по ночам редко кто вставал.

Из груди Калеба вырывается сдавленный всхлип.

— Я должен был догадаться.

— Как?

— Я ведь спал совсем рядом, Айви, в конце коридора, — тихий, надломленный голос разрывает мне сердце.

— Как и мама. Как и Маттео. Твоей вины в этом нет, Калеб. Виноват толькоон.

Шмыгнув, брат стирает покатившиеся по щекам слезы.

— Даже не знаю, с чего начать. У меня столько вопросов, и не уверен, что смогу вынести ответы на большинство из них. Я просто... просто поверить не могу, что ты тащила все в одиночку. Совру, если скажу, что мне не больно. Меня выворачивает наизнанку от мысли, что ты не решилась открыться.

— Я не хотелаэтого, Калеб. Не хотела, чтобы кто-то знал... Не хотела все разрушить.

— Мы сломались уже давно. Семья рухнула в тот самый миг, когда он впервые к тебе прикоснулся, — Калеб замолкает; повисает тяжелая, удушливая пауза, прежде чем он едва слышно произносит: — Как долго это продолжалось?

Куда легче вытащить из сердца нож, чем выдавить слова, застрявшие на языке.

Ведь

— В три года он впервые ко мне притронулся, — у Калеба с губ срывается нечто среднее между всхлипом и потрясенным вскриком, но до одури страшно смотреть, как признания ломают его. Поэтому я, словно последняя трусиха, упрямо пялюсь прямо перед собой на гору, наблюдая, как небо рассекают птицы.Вот бы упорхнуть вслед за ними. — Все прекратилось в тринадцать, с первыми месячными, — губы кривятся от омерзения. — Он заявил, что я стала противной, что тело изменилось...

— Потому что ты перестала быть ребенком.

Тяжесть правды душит, поэтому я просто киваю.

— Когда мама об этом узнала?

История причиняет такую боль, что кажется физической раной — такой, с которой нужно срывать повязку и дать крови сочиться из тела. Поднимая с земли опавший листок, я начинаю рвать его на мелкие кусочки, чтобы занять руки.

— Пожалуйста, Ви, не скрывай ничего. Мне нужно знать — столько, сколько ты готова рассказать, — нужны ответы. Просто... кажется, что мир перевернулся с ног на голову, и я пытаюсь сложить новые кусочки пазла, но их не хватает.

Краем глаза я вижу в его взгляде то отчаяние, которое слышала в собственном голосе, и понимаю, что не могу отказать.

В конце концов, это и его отец.

Приоткрыв губы, я даю истории вылиться, несмотря на то, как трудно двигать языком и использовать голосовые связки, несмотря на то, как физически больно преодолевать комок в горле, несмотря на то, как сильно сжимается сердце в груди, словно тоже плачет.

Я рассказываю брату все. Начиная с самого начала.

Папа часто заглядывал в комнату поздно ночью, и я загоралась, как фейерверк в День Независимости. В те времена я обожала сказки на ночь — ждала с нетерпением весь день. Он читал мне, подделывая голоса персонажей. Однажды ночью думала, что он вернется, чтобы продолжить сказку, и я умоляла не прекращать читать.

Как же я ошибалась.

Тогда он впервые прикоснулся ко мне, и с тех пор я навсегда лишилась невинности.

Оглядываясь назад, кажется, будто я смотрю на совершенно другого человека. Вижу, как он сидит на краю кровати, в воздухе витает затхлый запах виски, а широкая улыбка исчезает, когда он невнятно произносит:

— Будь хорошей девочкой и покажи папочке, как сильно его любишь.

Его рука скользнула под простыню, и впервые в жизни я возненавидела прикосновения отца. Это уже не были руки отца; его объятия больше не казались безопасными.

Под угрозами убить Калеба я тихо плакала в постели, не понимая, почему папа говорил, что это любовь, когда его руки причиняли боль. Почему показывал свои интимные места и почему мое тело делало вещи, которые ни одна маленькая девочка не должна была бы когда-либо видеть.

Это был первый раз, когда он прикоснулся ко мне, и последний раз, когда я была невинной.

В тот день и каждую последующую ночь меня лишали невинности. Я молчала, подавленная ужасом того, что он убьет брата, которого обожала всем сердцем. И насилие продолжалось день за днем, недели сменялись месяцами, а месяцы превращались в годы.

Калеб не прикасается ко мне. Он молча сидит рядом, пока я рассказываю, как отец перешел от прикосновений ко мне и к себе самому к полноценному изнасилованию, когда мне было пять.

Детали, о которых ему не нужно знать, я оставляю. Есть вещи, которыми никогда не поделюсь — ни с полицией, ни даже с Маттео. Есть вещи, о которых никогда не хочу говорить, — правды, от одной только мысли о которых, если задерживаюсь слишком долго, тело замирает. Если я о них говорю, это значит, что все действительно произошло, а я не хочу этого признавать.

Я заканчиваю рассказ о том, что говорила и делала мать, о том, как воспоминания вернулись, пока я была с Картером, и о том, как Фелисити и Картер сблизились, обсуждая способы «помочь мне» справиться с болью, но в итоге только усугубили.

Только когда я выплеснула из души все, что накопилось, брат поворачивается с покрасневшими глазами и спрашивает:

— Те ночи, когда умоляла спать в моей комнате... Ты... ты знала, что он придет?

Я знаю, что ответ раздавит его, знаю, что разбивает Калеба и без того уязвимое сердце, поэтому молчу. Но это тоже ответ, по-своему.

— Айви... — шепчет он. Бросает на меня взгляд, отворачивается и опускает голову между коленями. Мой брат — сильный, упрямый, харизматичный, озорной брат, у которого всегда на лице улыбка, — превращается в разбитого человека. — Я ненавижу себя, — тяжело дышит Калеб. — Ненавижу. Мне жаль, Айви. Чертовски жаль за все это, за то, как с тобой обращался последние недели, за то, что не был рядом. Мне так жаль.

Плечи Калеба яростно дрожат, а слезы, льющиеся из глаз, падают на землю.

И я ничего не могу сделать, чтобы исправить ситуацию, поэтому сижу рядом с братом, пока правда о секретах роет могилу, достаточно глубокую, чтобы он, как и я, задохнулся от поступков отца.

Глава 59

Калеб

Мама

Мама: Милый, ты где? Пожалуйста, возьми трубку нам нужно поговорить, Калеб

Сучки из «Ледяных ястребов»

Кроуфорд: Мы с вами, парни. Все, что нужно вам или Айви: выслушать, посоветовать комнату ярости, набить кому-нибудь морду... только напишите

Эшфорд: Возьмите столько времени, сколько нужно. Передайте Айви, что пиарщики уже работают над тем, чтобы удалить статьи. Лайла начала искать книги, чтобы отвлечь ее, когда будет готова

О'Коннор: Синди скупает элитное вино для Айви

Кроуфорд: Белла тоже вовсю печет сладости

Ирвинг: Я попросил парочку заек вышвыривать из чатов всех, кто распускает слухи

Льюис: Кто бы мог подумать, что зайки хоть раз принесут пользу. Мысленно с вами и Айви, парни

Митчелл: Мой брат стажируется в адвокатской конторе по уголовным делам. Попрошу его скинуть контакты, если понадобится

Джонсон: Я убит этой новостью. Пожалуйста, передайте Айви, что команда за нее горой. Мы ее семья, всегда были и всегда будем

Телефон не перестает вибрировать.

Казалось бы, искренние сообщения от парней из команды должны были согреть тот пронизывающий до костей холод, что поселился внутри. И, возможно, так бы и было, если бы контакт матери не продолжал мигать на экране.

Скажи кто-нибудь пару дней назад, что при виде звонка от мамы будет сводить желудок от первобытного ужаса, я бы рассмеялся ему в лицо. И все же вот он я: сижу на веранде домика в три часа ночи, смотрю, как гаснет экран телефона, проигнорировав ее тридцать

Пока он не загорается снова.

Насколько же хрупка жизнь, как быстро все может измениться, и как стремительно весь твой мир — все, во что ты верил, — может перевернуться с ног на голову, швырнув тебя в реальность, с которой не в силах справиться. В реальность, где хочется просто закрыть глаза и никогда больше не просыпаться.

Какая-то крошечная часть меня хочет взять трубку, хочет сломаться и позволить себя утешить той женщине, которая всегда была рядом на каждом ухабе жизни. Но я знаю, что этой женщины больше нет.

Возможно, ее никогда и не существовало.

Ведь как могла такая добрая, любящая мать отвергнуть Айви? Как она могла сказать ей прямо в лицо, что не верит? Она выбрала монстра, а не собственную дочь.

Я не хочу слушать ее ложь. Это лишь разожжет гнев, а я не думаю, что сердце выдержит еще хоть каплю ненависти. Оно в шаге от того, чтобы разорваться. Голова раскалывается, тело на пределе возможностей, и впервые в жизни я сомневаюсь, смогу ли выдержать то, что ждет впереди. Эмоции не утихают, разум не успокаивается, а чувство вины, продолжающее душить меня... боюсь, оно все-таки одержит верх.

В детстве давление в хоккее и груз ожиданий казались тяжестью, тянущей меня на самое дно океана. Казалось, они пытаются утопить меня, пока изо всех сил стараюсь удержать голову над водой. Но все это — ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас.

Ничто в жизни не могло подготовить меня к такому опустошению.

И впервые с шестнадцати лет, захлебываясь в тревоге и невыносимо глубоких эмоциях, я могу думать только о том единственном способе, который приносил облегчение...

Никто не знает. Никто не вглядывается в белые шрамы на моих бедрах. Никто и глазом не моргнет, когда я переодеваюсь.

Но я знаю, что они там. Насмехаются каждый раз, когда я чувствую, как нарастает и поднимается всепоглощающая приливная волна.

Какой же я жалкий. Единственной проблемой в жизни была неспособность справиться со стрессом и страхом перед выступлениями. А в это время сестра лежала в конце коридора, всего через стенку от меня, пока отец...

Я резко вскакиваю и переваливаюсь через перила, едва успевая нацелить струю желчи на землю, а не на деревянный настил веранды.

Я не могу перестать видеть это, хотя даже не был там.

Не могу представить, какие воспоминания преследуют Айви, а я даже не догадывался.

Ни единой мысли.

Ничто никогда не выдавало его.

Я думал, что мне повезло с детством. У стольких парней в команде родители были в разводе, или отцы орали на них на парковке после проигранных матчей. А мой всегда поддерживал — какая ирония, учитывая мою тревожность, — и я был бесконечно благодарен за то, какой у меня отец.

Разве это не омерзительно? Жить под одной крышей, с одними и теми же родителями, и при этом иметь настолько кардинально разные детские годы.

Я ее старший брат. Должен был ее защищать. Я всегда старался, всегда был рядом, когда какой-нибудь придурок доводил ее до слез или девчонки были жестоки. И все же, когда было нужнее всего, меня не оказалось рядом.

Я отвернулся от нее, ради всего святого! Она стояла в комнате, умоляя о спасении, а я был слишком эгоистично зациклен на себе, чтобы заметить ее страх.

Я искренне говорил Айви то, что сказал: я ненавижу себя. Никогда в жизни не ненавидел так сильно, как сейчас.

Если бы я только...

Дверь позади открывается. Вытирая рот, я поднимаю голову и вижу лучшего друга, который выглядит ничуть не лучше меня. Его обычно идеально уложенные волосы всклокочены, словно пропускал сквозь них пальцы тысячу раз. Всегда золотисто-смуглая кожа стала пепельно-серой, а глаза покраснели от полопнувших сосудов.

Он тоже меня ненавидит? А Айви?

Они ненавидят меня за то, что не спас ее?

Ненавидят так же сильно, как я ненавижу себя?

Нижняя губа начинает дрожать — кажется, в тысячный раз за эту ночь.

— Это вообще когда-нибудь заканчивается? — спрашиваю я; голос звучит как битое стекло.

— Что заканчивается?

— Эта ненависть? Презрение к самому себе? Я не могу перестать представлять, что он с ней делал, не могу перестать видеть это... Я не могу это остановить, Маттео.Яведь ничего не остановил.

— Мы не знали, Калеб.

Я поворачиваюсь к нему всем корпусом; еще одна слезинка медленно скатывается по щеке.

— Я должен был знать. Она моя сестра, а он был отцом... — я запинаюсь на этом слове. На сломанном слове, которое уже никогда не будет значить то же самое. С силой ударив себя в грудь, я вскрикиваю: — Я должен был заметить! Должен был все прекратить! Я был прямо по коридору, пока он ломал ее!

Я перехожу на крик, голос срывается, но это ничто по сравнению с тем, как физически болит сердце. Я бы предпочел получить пулю. Предпочел, чтобы меня сбил поезд, лишь бы не чувствовать эту боль.

Я хочу, чтобы это прекратилось.

Хочу, чтобы все это закончилось.

Хочу, чтобы мысли перестали кружиться в голове.

Хочу, чтобы боль перестала сжирать меня заживо.

Хочу, чтобы в голове больше не было столько ненависти к себе, которая требует взять лезвие и...

Маттео шагает в мое личное пространство и обхватывает руками. Это все, что нужно моему телу, чтобы спрыгнуть с того края, по которому долго балансировал. Я ломаюсь — в сотый раз с тех пор, как услышал, что отец сделал с моей сестрой.

— Я знаю, — шепчет он охрипшим голосом. — Я знаю, — повторяет он, и внезапно я понимаю, что я не единственный, кто сломался. Не единственный, кто плачет.

Маттео Валенти, человек из стали, рассыпается на куски в моих объятиях ради девочки, которую мы оба любим.

— Я был прямо в конце коридора, — горестно шепчу я.

— Мы оба были.

Я отстраняюсь. Слезы беспрепятственно текут по щекам Маттео.

— Как мы могли не знать?

Он качает головой, желвак на скуле судорожно дергается.

— Он виртуозно все скрывал, идеально носил маску. Как и большинство педофилов. Они первоклассные манипуляторы, — он делает паузу. — Он не хотел, чтобы кто-то знал, Калеб. Естественно, мы не могли заметить никаких признаков.

Из груди вырывается насмешливое фырканье. Отступив на шаг, я вытираю лицо и шмыгаю.

— И подумать только: я вел себя как полный мудак, пока она справлялась со всем этим... — чувство вины, ставшее постоянным спутником, снова поднимает уродливую голову, перекрывая мне кислород.

— Ты не знал, Калеб.

Я качаю головой.

— Этому нет оправданий.

Этой мысли вообще не должно быть. Не должно. И все же она есть.

Почему Маттео?

Почему не я?

Его губы сжимаются в подобие грустной улыбки.

— Я пытался убедить ее рассказать. Она была категорически против, не хотела расстраивать.

Глаза чуть не вываливаются из орбит.

— Меня? — недоверчиво переспрашиваю я. — Зачем ей было защищать меня?

— Мы оба боготворили его в детстве. Она не хотела это разрушать.

— Это не она разрушила, — скалюсь я. — А он.

Маттео поднимает руки в примирительном жесте.

— Я просто повторяю ее слова. Я с этим не согласен. Меня просто убивало смотреть тебе в глаза, зная, что скрываю такое.

Пазл последних недель складывается воедино.

— Так вот почему ты меня избегал?

Пожав плечами, он опускает руки.

— Я не мог смотреть на тебя, зная правду. Мы и так были на ножах, так что было проще просто...

— Избегать.

Морщась, Маттео опускает подбородок.

Тяжело выдохнув, я плюхаюсь в кресло. К своему безграничному раздражению, сажусь прямо на телефон, который все еще вибрирует. Провожу рукой по волосам.

— Какой же я кретин.

Опускаясь на соседнее место, Маттео повторяет:

— Ты не знал, что она проходит через это.

— Но знал, чточто-топроисходит. Вот почему я бесился на вас двоих. Я чувствовал, что она скрывает что-то еще, и мне было чертовски больно осознавать, что я больше не тот человек, к которому Айви приходит, когда ей плохо. У меня просто включилось туннельное зрение, и вместо того, чтобы посмотреть на себя и задуматься, почему она не открывается, я... наказывал ее, — потерев рукой отросшую щетину, я добавляю: — Я не должен был так с ней обращаться. Просто это вызывало такую тревогу, что я был как оголенный провод.

— Тревожность снова усилилась? — тихо спрашивает Маттео.

Я смотрю в сторону леса. Иронично: темнота идеально совпадает с той тоской, что заполняет мое тело. Пожав плечами, я намеренно игнорирую вопрос — сейчас есть проблемы посерьезнее, и тревожность не станет одной из них.

Потому что я устал от нее.

Это как ноющее чувство, что должно случиться что-то плохое. Как будто друг говорит у тебя за спиной, или встреча пройдет неудачно. Но когда пытаешься это прояснить — спрашиваешь друга, что происходит, пытаешься разобраться в контракте, — в ответ получаешь стандартные отговорки: все в порядке, не о чем беспокоиться.

Но мозг не может успокоиться, мысли крутятся волчком, а сердце колотится как сумасшедшее. Потому что тызнаешь, что что-то не так. Ты чувствуешь это всей душой.

А потом оказывается, что интуиция тебя не подвела. Друг неделями поливал тебя грязью, а на той самой «обычной» встрече тебя увольняют.

Каждый раз чутье оказывается верным, и все же, когда пытаешься предотвратить это заранее, а люди все отрицают — ты начинаешь чувствовать себя сумасшедшим.

Именно это я чувствовал в ситуации с Айви. Держал на нее много обиды, потому что она никогда раньше не заставляла так себя чувствовать, и всякий раз, когда я ее видел, хотелось схватить за плечи, хорошенько встряхнуть и потребовать, чтобы она впустила меня в свою жизнь и все рассказала. В данном случае я ненавижу правоту, ненавижу то, что чутье не подвело меня, и она действительно что-то скрывала.

Я просто думал, что дело в Маттео. Думал, они лгут о том, когда начали встречаться. Ни в самых страшных кошмарах я не мог представить себе ничего настолько зловещего. Знай хоть каплю правды, я бы поддержал ее, сказал бы, что она может не торопиться.

А вместо этого вел себя как самодовольный придурок, одержимый желанием доказать, что чутье меня не обмануло.

Наклонившись, я опираюсь предплечьями на колени и краем глаза наблюдаю за Маттео, погруженным в свои мысли.

— Ты заботился о ней?

Он переводит на меня взгляд и искренне отвечает:

— Настолько, насколько мог. Я знал, что дело не только в измене Картера.

Шумно выдохнув, я опускаю голову.

— Господи. Когда она рассказала, что он и Фелисити сблизились после того, как она все объяснила, захотелось его придушить. И до сих пор хочется.

— Поверь, я бесконечно счастлив, что расквасил ему морду в последнюю встречу, — он потирает висок. — Но сейчас он — наименьшая из проблем. Я был рядом с того момента, как она рассказала. Изучал информацию, нашел психотерапевта, помогал справляться с кошмарами и флешбэками. Я пытался склеить ее разбитое сердце, но то, как этот урод пытается очернить ее имя, пока твоя мать стоит рядом с ним и поддерживает... я не могу это исправить, Калеб. Это ломает ее, — желвак на скуле снова дергается. — Она не для того прошла весь этот путь, не для того начала исцеляться от всего этого дерьма, чтобы он в итоге победил.

— Он не победит, — клянусь я. — Мы наймем лучших адвокатов в стране и будем втаптывать его в землю до тех пор, пока не сгниет в камере. Я слышал, как в тюрьмах обращаются с педофилами, и он заслуживает каждую каплю боли.

— Согласен на все сто, — Маттео выгибает бровь. — А твоя мама?

Сердце становится таким же ледяным, как и голос.

— Если спрашиваешь моего мнения, она мертва.

Между нами повисает тяжелая тишина, но мысли о том, как я обращался с ним и Айви из-за их отношений, продолжают точить мозг. Крошечный внутренний голос становится все громче, пока не начинает кричать о том, какой я ужасный человек.

Откашлявшись, я пытаюсь проглотить ком эмоций, застрявший в горле.

— Хочу прояснить: я безмерно счастлив, что вы вместе, правда. Надеюсь, мою реакцию можно будет просто забыть, но понимаю, что это невозможно, так что... прости. Мне жаль. Я бы не хотел видеть рядом со своей сестрой никого другого. Я знаю твое сердце, Маттео, и знаю, что будешь относиться к ней так, как она того заслуживает. Прости, что хоть на секунду в этом усомнился.

Глаза Маттео становятся влажными; он прочищает горло.

— Спасибо, Калеб. Это значит для меня больше, чем ты можешь представить.

Похлопав его по плечу, я крепко сжимаю пальцы.

— Ты всегда был мне братом. Надень ей кольцо на палец, и статус станет официальным.

Его губы дергаются в полуулыбке.

— Как только вытащим ее из всего этого, будь уверен: я сделаю все, чтобы доказать, что достоин чести называться ее мужем.

— Отлично.

После секундной паузы телефон снова начинает вибрировать. Зарычав

— Вот почему она выбросила телефон, да?

Его губы сжимаются в тонкую линию, и этого оказывается достаточно.

Из меня вырывается невеселый лающий смех:

— А я в это время трахался направо и налево в Греции, — качая головой, я бормочу: — Я никогда себе этого не прощу.

— Придется, Калеб. Ты...

— Не знал, — заканчиваю я. — Я понял. Но это не значит, что заслуживаю прощения, — я поднимаю руку, останавливая его, когда он открывает рот. — Побереги дыхание, брат. Я все равно не поверю ни единому твоему слову.

Я не заслуживаю прощения.

Глава 60

Айви

Киран Эшфорд: Привет, мелкая Эллингтон

Киран Эшфорд: Принимаешь гостей?

Айви: Если не ждешь от меня улыбок — однозначно да

Киран Эшфорд: Ни за что

Киран Эшфорд: Ты нравишься мне угрюмой и швыряющей хоккейные шайбы в лицо

Айви: Это произошло всего раз...

Киран Эшфорд: Трижды

Киран Эшфорд: Уже еду освежать тебе память

Никогда в жизни мне не было так паршиво.

Прошедшие месяцы — да что там, больше года — ничто по сравнению с этим чувством. Настоящее дно было пробито не тогда, а именно сейчас: в голове на повторе крутятся голоса отца и матери, твердящие, что я неуравновешенная лгунья, которой нужна помощь.

Слез больше не осталось, в желудке — тошнотворная пустота.

Терять больше нечего, даже собственного достоинства.

Я изо всех сил старалась молчать, пыталась защитить ту маленькую себя, у которой и так слишком многое отняли, а теперь весь мир в курсе — и все из-за одного клика мыши.

До чего же несправедливо; чудовищная несправедливость грозит поглотить меня целиком.

Разве я мало выстрадала?

Хочется кричать в небеса и требовать ответа. За что мне эти муки? Почему я? Почему сейчас? К чему столько боли? Что такого ужасного я натворила, чтобы заслужить подобную кару?

За что, за что, за что?

Хлопнувшая входная дверь домика заставляет меня разомкнуть веки. Время — далеко за полдень. Я проспала на диване почти весь день, лишь изредка выныривая из забытья в те короткие моменты, когда Маттео заглядывал проверить, как я.

Но перед диваном с печальной полуулыбкой стоит вовсе не Маттео.

— Привет, малышка Айви.

— Эшфорд. Рада видеть, как и всегда, — хриплю я, потерпев жалкое фиаско в попытке улыбнуться.

Он фыркает от смеха.

— Смотрю, чувство юмора никуда не делось.

С трудом принимая сидячее положение, я пытаюсь пригладить всклокоченные со сна волосы, но тут же сдаюсь. Тело ломит от чудовищной усталости, несмотря на долгий сон.

— Если бы не оно, у меня бы вообще ничего не осталось.

— У тебя еще есть порох в пороховницах, Айви. Ты справишься.

— Правда? — спрашиваю я, поднимая потухший взгляд.

Киран Эшфорд славится умением читать людей. Достаточно одного взгляда, чтобы заглянуть в самую душу. Интересно, осталась ли вообще моя, ведь внутри лишь звенящая пустота.

Пряча руки в карманы, он смотрит мне в глаза.

— Правда. Тебе нужно просто двигаться дальше.

— И как долго? — голос обретает яд от вспыхнувшей внутри злости. — Пока он не даст очередное интервью на фоне того самого дома, где напал на меня, и не заявит, что пальцем не притронулся? Пока сводки не растиражирует мое лицо по всем обложкам с кричащими заголовками о том, чтоякобыприключилось? А может, подождать, пока еще сотня тысяч человек в сети не назовет меня лгуньей, не поинтересуется, какой одеждой я спровоцировала собственного отца, или не окрестит шлюхой, которая сама напросилась? Прикажешь двигаться дальше, Киран, или картинка и так достаточно яркая?

К концу тирады грудь тяжело вздымается. Липкое щупальце вины проскальзывает в сердце, но его тут же без остатка поглощает поселившаяся внутри темная пустота.

Жду, что в его глазах мелькнет обида, но Киран лишь кивает в сторону входной двери:

— Составишь компанию на прогулке? — брови непроизвольно сходятся на переносице, прежде чем я успеваю взять себя в руки. Собираюсь отказаться, и он прекрасно это видит. — Пожалуйста, — мягко добавляет он.

Замерев в нерешительности, я сверлю взглядом близкого друга Маттео и Калеба — человека, которому доверяла долгие годы, несмотря на все его давние самоуверенные замашки.

— Полагаю, и правда пора подышать свежим воздухом, — сдаюсь я с тяжелым вздохом и поднимаюсь на ноги.

— Какая упрямая, — ухмыляется Киран.

— Ты с моим братом вообще знаком?

— Два сапога пара, — констатирует он, распахивая дверь.

Щурясь от яркого солнца, пробивающегося сквозь кроны деревьев, я спускаюсь с крыльца; под ногами хрустят сухие ветки. Шагаю бок о бок с Кираном, ненавидя его за правоту: злость понемногу утихает, а мышцы с каждым шагом расслабляются, словно издавая беззвучный вздох облегчения.

Киран хранит молчание добрые полчаса, и лишь клонящееся к горизонту солнце выдает ход времени. Я то и дело чувствую на себе скользящий взгляд: словно оценивает мое состояние, выжидая правильный момент для разговора. И он точно заговорит — ему есть что сказать. В конце концов, Киран отмахал такой путь не просто ради совместного променада по лесу.

— Может, уже перейдешь к делу, Киран?

— Просто не совсем понимаю, с чего начать разговор, — поджав губы, он останавливается.

Такого я никак не ожидала.

Присмотревшись повнимательнее, только сейчас осознаю: возможно, он вовсе меня не оценивал. Киран не решается посмотреть в глаза. Сердце болезненно сжимается при виде того, как уверенный в себе парень стоит передо мной, сгорая от волнения.

— В чем дело, Киран? — невольно отступаю я на шаг.

— Просто хочу, чтобы ты знала... — тяжело выдохнув, он упирает руки в бока. — Ты не одна, Айви. Пусть так кажется, и то, что творится в сети, что несут в новостях — кромешный ад. У меня сердце кровью обливается, но ты не одна. Я не желаю видеть его триумф. Не хочу, чтобы именно эта ситуация тебя сломала.

— Он уже побеждает.

— Ни хрена подобного, — Киран наконец-то поднимает на меня взгляд и яростно чеканит слова. — Он впанике, Айви. Потому и творит эту дичь: он потерял над тобой контроль.

— А по ощущениям — побеждает, — я качаю головой, устремив взгляд куда-то вдаль. — Кажется, уже победил. Он отнял у меня абсолютно все.Все, к чему вообще не имел права прикасаться.

— Так не позволяй отнять большего.

— Легко сказать, — шепчу я в ответ.

— Знаю, и сейчас веду себя как конченый лицемер, но просто... не могу смотреть, как торжествует очередной монстр.

От этих слов внутри вспыхивает смятение.

— Я... — голос Кирана срывается; нервно сглотнув, он предпринимает новую попытку. — Со мной произошло нечто похожее.

Признание

— Это случилось в приемной семье, куда меня определили. Тамошний отец оказался... чудовищем, но, если быть до конца честным с самим собой, то были лишь цветочки. К тому моменту я уже привык к подобному. Знал, как выжить.

Казалось, слезы уже давно иссякли, но глаза почему-то снова начинает щипать от влаги.

— Настоящий ад начался во время жизни с родной матерью. Она сидела на наркоте, бухала, смолила... короче, полный набор. Но наркотики — это самое страшное. Она могла сутками не приходить в адекватное состояние, а мне приходилось заботиться о себе самому.

Киран откашливается; видно, каких невероятных усилий ему стоит продолжать. Предоставляя парню тишину и время собраться с мыслями, делаю шаг навстречу, безмолвно показывая: я рядом.

— Дозы требовались все чаще, деньги на наркоту закончились, поэтому, когда в дверь постучал дилер выбивать долги... она расплатилась мной.

Из груди вырывается сдавленный вдох, ладонь инстинктивно взлетает к губам.

Тут Киран поднимает голову, и его разбитый, полный тоски взгляд встречается с моим. Два человека посреди леса: истории разные, но раны, заставляющие нас истекать кровью изнутри, — одни и те же.

— Знают лишь единицы. И я впервые смог произнести это вслух. Ты куда сильнее, чем я когда-либо был. Попыталась рассказать, попросила о помощи, а затем тебя предали самым жестоким образом. Меня трясет от злости. Я просто в бешенстве, выворачивает от того, что происходит с тобой... Айви, я не хочу видеть их победу, потому что какой-то эгоистичной частице меня жизненно необходимо увидеть, как кто-то одолеет монстра — чтобы однажды, возможно, смог сокрушить своего, — взгляд, кажется, проникает на самое дно того, что осталось от моей души. — Не дай монстрам победить.

— Мне жаль, Киран, — потрясенно выдыхаю я. — Ты этого не заслужил.

— Как и ты.

Да, абсолютно не заслужила.

— Где твой монстр?

— Во взрослом возрасте я видел его лишь однажды, — пожимает он плечами. — Насколько мне известно, он уже давно мертв.

— Хотела бы я, чтобы мой тоже сдох, — признаюсь я шепотом. — Так было бы проще. Тогда не пришлось бы проходить через весь этот ад.

— Для него это слишком легкий выход, Айви. Он заслуживает участи пострашнее.

— Я просто устала, — глаза начинает невыносимо жечь, к горлу подступает ком. — Чертовски устала.

— Знаю, малышка Айви, — с грустью отзывается он. — Будет нелегко, но мы рядом. Верим тебе и готовы помочь в войне. Только не дай ему победить. Он и так отнял слишком многое. Ему самое место — гнить в аду.

— Вот только это не значит, что так и случится.

— Я попросил у Маттео разрешения лично сообщить кое-какие новости, — Киран вглядывается нам за спины, словно пытаясь сквозь чащу леса разглядеть домик. — Уговорить его оказалось сложнее, чем вырвать зуб: рвался быть рядом в тот момент, когда ты все узнаешь, — снова повернувшись, он без всяких предисловий рубит с плеча: — Объявились и другие пострадавшие, Айви. Ты не единственная, кому он причинил боль.

Тело реагирует быстрее, чем успеваю его усмирить. Голова откидывается, словно от пощечины, веки начинают лихорадочно трепетать, а пульс взлетает до небес.

— Прости... что ты сказал?

— Есть и другие.

Киран снова произносит это абсолютно будничным тоном, но смысл сказанного никак не доходит до сознания. Фраза просто не способна зацепиться за сердце: оно колотится с такой неистовой силой, что слова отскакивают прочь.

— Я-я... но... откуда тебе знать?

Головаидет кругом.

— Девочки из детской футбольной команды. Некоторые из них увидели новости и вышли на пиар-отдел Калеба, пытаясь связаться.

Накатывает сокрушительная волна эмоций; я лишь отрицательно мотаю головой, рискуя захлебнуться в новой порции боли.

— Но он же тренировал семилеток. Они... они совсем...

— Малышки, — заканчивает он. — Совсем крохи. Как и ты тогда.

Лицо немеет, по коже бегут мурашки.

— Кажется, я сейчас отключусь, — слабо выдавливаю я, чувствуя, как ноги превращаются в вату. Киран бросается ко мне и подхватывает под локоть, помогая опуститься на поваленное бревно неподалеку.

И слава богу, потому что кругом идет не только голова. От открывшейся правды тело начинает ощутимо покачиваться.

— Сколько? — спустя какое-то время срывающимся шепотом выдавливаю я.

Опустившись рядом, Киран отвечает приглушенным голосом:

— На данный момент? Тринадцать.

При звуке этого числа я резко поднимаю голову.

— Тринадцать?! — голос срывается на пронзительный вскрик.

— Айви, он работал тренером долгие годы. Полагаю, это только верхушка айсберга. Твоя смелость и то, что не промолчала, поможет восстановить справедливость для множества судеб.

Снова мотнув головой, я вскакиваю на ноги: сидеть больше нет ни малейшего желания, да и физической возможности тоже — по венам начинает разливаться нечто чужеродное. Странное, мерзко-липкое ощущение, от которого не удается избавиться, сколько бы я ни мерила шагами поляну.

Чувствую себя грязной. Использованной. Я словно...

Резко отвернувшись, я выплевываю содержимое желудка на землю. Мягкие руки Кирана собирают волосы на затылке, пока он успокаивающе поглаживает меня по спине круговыми движениями.

Опустошив желудок, я еще какое-то время стою согнувшись, пытаясь отплеваться от тошнотворного привкуса во рту, а затем выпрямляюсь и утираю губы тыльной стороной ладони.

— Почему ты захотел сообщить об этом без Маттео?

— Потому что, будь я на твоем месте, мне захотелось бы, чтобы при моем крике поблизости не было ни души.

Мы встречаемся взглядами; в памяти всплывает его недавняя история, то абсолютное опустошение, пожиравшее парня изнутри, пока он делился своей самой страшной тайной — тайной, которую я унесу в могилу.

— Мне было бы жизненно необходимо узнать об этом, чтобы сначала рассыпаться на куски, а затем подняться, твердо решить, что с меня хватит, и броситься в бой, — Киран замолкает, и в тишине слышно, как он сглатывает подступивший ком. — Я бы позволил ярости поглотить себя целиком: она дала бы силы выстоять в самом тяжелом испытании в жизни и заставить заткнуться его. Потому что замолчать навсегда должен именно он. А не ты, Айви. Ни ты, ни все те девочки, чьи судьбы он покалечил.

Киран делает шаг ко мне.

— Калеб с Маттео не станут давить. Они ни за что не принудят тебя к активным действиям.

— Тогда почему это делаешь ты?

— Потому что безумно жалею, что так и не дал отпор своему монстру. Жалею, что промолчал. Жалею, что не боролся так отчаянно, как ты. Я позволил ему выйти сухим из воды и теперь не желаю смотреть, как подобное сожаление будет

Несмотря на всепоглощающую, пробирающую до самых костей усталость, я всем нутром ощущаю чудовищную несправедливость происходящего. Слышу, как израненная им маленькая девочка внутри меня бьется и кричит за дверью, где так старательно держала ее взаперти.

И сейчас, стоя посреди леса под непрекращающийся звон слов Кирана в голове, я распахиваю дверь и делаю шаг в сторону. Слезы обжигают щеки; я размыкаю губы и кричу. Кричу, оплакивая все то, что этот человек отнял не только у меня, но и у каждой из малышек.

Глава 61

Маттео

236 непрочитанных сообщений

Можно подумать, что я протру дыры в подошвах ботинок, столько кругов уже намотал по комнате. Я не перестаю мерить ее шагами с той самой секунды, как Айви и Киран скрылись в лесу. Шаги прекрасной Птички были медленнее обычного, плечи ссутулены, а глаза потухли — словно кто-то ворвался в ее океан и выкачал из него всю жизненную силу.

Калеб, в отличие от меня, не сдвинулся ни на сантиметр.

Пару раз даже приходилось проверять, вздымается ли его грудь, чтобы убедиться, что он дышит.

Он в таком состоянии с того момента, как Киран огорошил нас новостью о других девочках. Только тогда Калеб наконец заглянул в сообщения. Я же до сих пор не осмелился взять телефон в руки, хотя грудь сжимает от одной только мысли о том, что ждет на экране.

Единственный раз Калеб повернул голову — и, кажется, даже моргнул — только тогда, когда из леса донесся крик. Если бы Киран не предупредил, что собирается заставить ее выплеснуть все наружу, я бы уже бежал со всех ног.

Сложить два и два было несложно. Сначала идея сайта, с которой он ко мне пришел, чтобы дать детям возможность высказаться против насильников, а теперь — то, как четко понимает, что нужно Айви. У меня сердце за него разрывается.

Я стараюсь не думать об этом. Не думать о том, как этим двум прекрасным людям пришлось жить дальше, притворяясь, будто над ними не совершили самое гнусное, самое омерзительное из возможных преступлений. Мозг и так уже перегружен.

Столько вопросов нужно задать, столько разговоров провести, а я просто стою в молчании. Потому что что тут скажешь? Никакие слова этого не исправят. Единственное, что можно сделать — затаскать его по судам. И даже это не в нашей власти, раз уж началось расследование. Хотя, надеюсь, поднявшаяся шумиха все же придаст детективам ускорения.

Полагаю, это единственный плюс в том, что все стало достоянием общественности. Это, а еще понимание того, что Айви была не единственной.

Но как же ужасно, что ей пришлось снова подвергнуться насилию — теперь уже моральному, — чтобы это произошло. Что справедливость не так черно-бела, как мы надеялись.

Каждый день в интернете читаешь о трагедиях, которые ежесекундно происходят по всему миру. Они заставляют в неверии качать головой — как людям сходит с рук такое дерьмо? Но все равно до конца не осознаешь масштаб, никогда по-настоящему не веришь, что система, созданная для твоей защиты, может предать... пока это не случается. Пока не видишь, как близкий тебе человек ломается под тяжестью самых темных человеческих пороков.

Я никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным, таким бесполезным перед лицом беды. Максимум, что могу — это быть рядом, помочь исцелить ее разбитое сердце, и я буду. Буду приходить каждый день и помогать склеивать то, что он сломал. Я буду делать это за нее в те дни, когда у самой не останется сил.

Я уже связался с юристами. Написал ее терапевту, чтобы назначить встречу сразу, как мы вернемся в город. Даже пытался организовать видеозвонок, чтобы Айви могла поговорить с ней, в разгар кошмара, но у нее просто не было на это энергии.

И я не виню.

Я настолько погружен в свои мысли, что даже не замечаю, как они возвращаются. Резко поднимаю голову на скрип входной двери. Когда Айви переступает порог, Калеб наконец выходит из оцепенения и поднимается на ноги.

Я понимаю, что задержал дыхание, только когда ее ледяные, антарктически-голубые глаза встречаются с моими, и весь воздух со свистом вырывается из легких. Хватает одного взгляда, одной секунды, чтобы понять: моя Птичка устала летать. Она готова приземлиться.

Прежде чем успеваю что-либо сказать, Калеб опережает меня. Шагнув вперед, он неуверенно спрашивает:

— Ты... ты знаешь?

Глаза Айви застилает какая-то эмоция, которую я не могу расшифровать.

— Да, — ровным тоном отвечает она.

Руки Калеба нервно теребят края футболки, он переминается с ноги на ногу.

— Ты в порядке?

— Нет, — она пристально смотрит на брата, и что бы она там ни увидела, взгляд смягчается. — И ты тоже.

Киран встает рядом с Айви и кивает Калебу.

— Пойдем, мужик, нам тоже не помешает прогуляться.

Калеб лишь фыркает.

— Я не собираюсь орать.

Киран выгибает бровь.

— Орать — нет, но, зуб даю, отмудохать мертвое дерево бейсбольной битой будет чертовски приятно.

Он замирает.

Айви, должно быть, чувствует нерешительность, потому что мягко кладет руку брату на предплечье.

— Иди. Маттео обо мне позаботится. Тебе не обязательно быть приклеенным ко мне 24 на 7.

— Я больше никогда не хочу тебя оставлять.

Грустная улыбка трогает губы Айви.

— Все кончено, Калеб. То, что случилось, было очень давно. Физически он больше не может причинить мне боль.

Никто в комнате не упускает этот нюанс. Физически — да, не может. Но морально? Еще как. И он делает это каждый божий день, продолжая чертову тираду.

Сделав шаг вперед, я хлопаю его по плечу.

— Я присмотрю за ней. Иди, приведи себя в порядок.

Калеб поворачивается ко мне; война, бушующая в его голове, написана на лице. Я взглядом пытаюсь передать ему: «Я справлюсь». И хотя это не до конца успокаивает его тревогу, оказывается достаточно, чтобы он тяжело вздохнул и порывисто обнял Айви.

— Хорошо. Я ненадолго.

— Не торопись, Калеб.

Судя по медленным, неуверенным шагам, выход за дверь дается ему тяжело. За исключением инцидента с арестом, это первый раз после дня рождения Айви, когда он отходит от нее. И реакция говорит о моем лучшем друге все, что нужно знать. Айви — не единственная, кто сломался; просто ее раны заметнее.

Чувство вины

Киран, похоже, думает о том же. Мы обмениваемся короткими кивками — безмолвное обещание, что каждый сделает все возможное, чтобы помочь другу — брату во всех смыслах этого слова — выбраться из ямы.

И что Айви — не единственная, о ком нужно беспокоиться.

Я сижу на полу в ванной, прислонившись спиной к тумбе под раковиной и закинув руку на колено, и не отрываю взгляда от прекрасной девушки, которую посчастливилось называть своей. Она положила подбородок на скрещенные руки, отдыхающие на краю ванны на ножках.

Последние двадцать минут мы именно этим и занимались — смотрели друг на друга в тишине, пока она медленно возвращалась в реальность, используя техники заземления, которым научил терапевт после диссоциации.

Склонив голову и прижавшись щекой к предплечью, она шепчет в тишине наполненной паром ванной:

— Киран сказал, что заявили еще тринадцать девушек.

От ее бесстрастного тона щемит сердце. Мы можем буднично обсуждать нечто столь чудовищное только потому, что ее психику выдрессировали воспринимать это как норму.

Тяжело сглотнув, я провожу рукой по волосам.

— Пока вы с Кираном ходили в лес, две девушки выступили с аналогичными историями.

Айви медленно закрывает глаза, делает глубокий, выравнивающий вдох, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Аналогичными?

Медленно кивнув, я поясняю:

— Похоже, сценарий везде один.

— Маленькие девочки, — в ее голосе нет ни капли эмоций, а глаза снова начинают подергиваться той самой отстраненной пеленой. — Маленькие... уязвимые.

— Да.

— Как он заставлял их молчать?

Поджав губы, я даю себе секунду, чтобы подобрать правильные слова.

— Звонил детектив, который ведет твое дело. Для твоего же блага пока лучше не знать подробностей из историй других жертв. У него был, так сказать, почерк, и если ты услышишь, что они рассказали...

— Они могут заявить, что мы все подстроили, — заканчивает она.

Я виновато улыбаюсь одними губами:

— Прости.

— Не извиняйся, — она качает головой. — Дело больше не только во мне. Дело в тех маленьких девочках, которых он покалечил, и в том, чтобы добиться справедливости. Он же тренировал детские футбольные команды... годами. Думаю, жертв куда больше пятнадцати.

— Скорее всего, — со вздохом я искренне произношу: — Но мне все равно жаль. Может, когда все это закончится, вы, девочки, сможете поговорить. Вдруг это поможет, ведь они, как никто другой, понимают, через что ты прошла.

Морщась, Айви обхватывает себя руками и соскальзывает ниже в воду, так что волосы веером расплываются по поверхности.

— Не уверена, что кто-то из них захочет общаться с дочерью насильника.

При звуках чувства вины в ее голосе мои глаза непроизвольно закрываются.

— Птичка...

— Нет, Маттео. Будь я на их месте, желала бы себе смерти.

— Они тебя не винят.

— Ты не можешь этого знать.

Со вздохом я сдаюсь.

— Нет, не могу, но очень надеюсь, что это не так.

В комнате повисает тишина, пока я не улавливаю едва различимый шепот. Подавшись вперед, опираюсь локтем о край ванны и подпираю подбородок рукой.

— Что, Птичка?

Не поднимаясь из-под пены, она поворачивает ко мне голову, и голос срывается.

— Я испытала облегчение, когда он рассказал.

Я даже не успеваю скрыть своего удивления и хмурюсь.

— Облегчение?

— Звучит дико, да? Эгоистично — чувствовать облегчение. Меня накрыло всем сразу: злостью, яростью,бешенством. Чувством вины за то, что это отец калечил других маленьких девочек; смятением, потому что он говорил... — она прочищает горло и продолжает: — Говорил, что я особенная. Но под всем скрывалось неоспоримое облегчение. И я не могу перестать думать о том, каким же, должно быть, омерзительным человеком являюсь, раз способна на такие чувства. Потому что если я была не одна, значит... значит, со мной все в порядке. Значит, это не моя вина.

— Этоникогдане было твоей виной.

— Ты не понимаешь, Маттео. Больше десяти лет моей жизни человек, который должен был защищать, перекраивал мой мозг под свои нужды. Он промыл мозги, заставив поверить, что то, что делал, — это любовь. Пусть причиняло боль, пусть я чувствовала себя грязной и неправильной, но он твердил, что это любовь. Говорил, что я его искушала, что сама напросилась, что специально надевала платья, чтобы дразнить его, и что это сработало.

Сердце колотится так бешено, что, когда она замолкает, чтобы перевести дух, я всерьез опасаюсь, что Айви может его услышать.

— Мне было шесть, когда он это сказал, Маттео. Шесть. А он внушал, что мое розовое платье в цветочек сводило его с ума весь день, и это исключительно моя вина, что не смог сдержаться, — оторвав взгляд от меня, она смотрит в потолок, и я благодарен за эту передышку: это позволяет сморгнуть слезы, которые ей лучше не видеть. — Я же нутром чуяла, что то, что он делал, — неправильно. И все же, пока это происходило, он заставлял верить, что я сама виновата. Так что да, я ужасный человек, раз чувствую облегчение от того, что есть другие жертвы. Потому что это значит, что дело было не во мне, что дело в нем, и это закономерность. Что он извращенец до мозга костей, и я ничем не спровоцировала этот ад.

— Это не делает тебя ужасным человеком.

Приподнявшись, Айви приближает лицо к моему; в глазах нет ни капли жизни.

— Тогда кем это меня делает?

Я медленно поднимаю руку — так, чтобы она могла проследить за движением, — и бережно заправляю мокрую прядь за ухо. Сердце замирает, когда она ластится щекой к моей ладони. Дождавшись, пока она посмотрит мне в глаза, я шепчу:

— Тем, кому слишком рано подрезали крылья.

— А что, если не хватит сил отрастить их заново?

— Я верю, что хватит, — я нежно поглаживаю ее щеку большим пальцем. — Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю, Айви. Если кто-то и способен не просто выжить после такого, но и расцвести, так это ты.

— Твоя вера в меня непоколебима, Валенти.

Изогнув бровь, я не могу удержаться от подколки.

— Опять перешла на фамилию?

— Серьезность разговора обязывает.

— М-хм, — мычу я. — Послушай, никто не имеет права указывать тебе, что делать, а что нет.

— Он не оставил мне выбора.

— И да, и нет. Да, загнал тебя в угол. Да, он психопат, но в конечном итоге выбор всегда за тобой. У тебя всегда есть выбор, Айви, и, учитывая обстоятельства, кажется важным, чтобы ты это помнила.

Она смотрит на меня — по-настоящему смотрит, — а затем, моргнув, слегка отстраняется.

— Ты правда думаешь, что я смогу припереть его

— Думаю, ты можешь гораздо больше. Я думаю, ты способна егоуничтожить.

Кивнув самой себе, Айви прикусывает нижнюю губу.

— Дай мне время подумать. За эти два дня произошло слишком много всего.

— Прошло всего два дня, — тяжело выдыхаю я, откидываясь назад.

Фыркнув, Айви встает из воды и тянется за полотенцем.

— А кажется, что две жизни.

Поднявшись, я подаю ей второе полотенце для волос, наслаждаясь тем, как губы дрогают в легкой улыбке в ответ на этот жест.

— Я знаю, что тебе сейчас нужно, — сделав шаг назад, я открываю дверь ванной и бросаю через плечо: — Жди здесь!

Глава 62

Айви

Бандитки из книжного клуба

Лайла: Так, слушай... у нас есть парочка вариантов

Синди: Целая куча

Белла: И ты можешь выбирать, смотря чего душа просит

Лайла: Хочешь отвлечься? Есть одна антиутопия: тебя отправляют в тюрьму, и за тобой начинает охотиться элита. В общем, эдакая помесь «Голодных игр» и «Дивергента»

Синди: ИЛИ можно удариться в дарк, это точно зайдет

Белла: Хотя иногда полезно почитать именно о наболевшем. Я заметила, что книги про утрату помогают проплакаться и разобраться в собственных чувствах

Лайла: Романтический триллер про агента ФБР, который ловит серийного убийцу

Синди: В чем подвох? Он не подозревает, что встречается с той самой убийцей?

Белла: Тебе, наверное, интересно, какое это имеет отношение к происходящему, но поверь на слово — самое прямое. Скажем так: маньячка просто мстит...

Синди: Книга довольно тяжелая, но, возможно, стоит прочтения — смотря какой у тебя настрой <3

Айви: Я вас не заслуживаю

Айви: Спасибо, что заморочились и подобрали книги

Айви: Как ни странно, но, кажется, я хочу почитать про маньячку, кромсающую мужиков на мелкие кусочки

Синди: ВОТ ЭТО НАША ДЕВОЧКА

Лайла: Кидаю ссылку!

Белла: И если вдруг появятся идейки — помни, что мы носим один размер перчаток и обуви

Айви: АХАХАХАХА

Вытираясь полотенцем и переодеваясь в любимую пижаму — спасибо Маттео и его таланту собирать чемоданы, — я слышу, как он гремит чем-то на кухне. Хлопают дверцы шкафчиков, щелкает розжиг газовой плиты: все это вызывает легкое недоумение. И только когда я втираю в кожу последние капли увлажняющего крема, дверь ванной открывается. На пороге появляется Маттео: в руках две дымящиеся кружки, а под мышкой зажат айпад.

Развернувшись спиной к зеркалу, я удостаиваю парня тем самым безраздельным вниманием, которое Маттео обычно терпеть не может... хотя все меняется, стоит посмотреть ему прямо в глаза.

В груди словно отпускает тугая пружина, и от одного лишь его присутствия напряжение покидает тело. Рядом с ним всегда так — и ни с кем больше. В его обществе на меня снисходит такое умиротворение, что остается лишь гадать, как вообще умудрялась столько времени жить без него.

Отложив планшет, Маттео протягивает кружку. К своему полнейшему восторгу, я замечаю на молочной пенке рисунок. Закусив губу, склоняю голову, пытаясь разобрать, что же там изображено.

— По задумке это кот, — фыркает Маттео.

— Эй! — я в шутку бью его по плечу. — Половина удовольствия в том, чтобы угадать. Не порть радость.

Его губы едва заметно дрогают в усмешке.

— Прошу прощения. Не смею вставать между тобой и пенной живописью.

— Быстро учишься. Умный мальчик, — дразню я, поднося кружку к губам, и сердце тает от первого же глотка горячего шоколада.

Кажется, он всегда угадывает мои желания еще до того, как сама их осознаю.

Наклонившись, Маттео берет мое лицо в ладони и целует в лоб. От этого прикосновения я закрываю глаза: тело вновь накрывает волной тепла, плечи опускаются, и с губ срывается удовлетворенный вздох.

— Легче? — тихо спрашивает он.

— С тобой — всегда, — вцепившись пальцами в ткань толстовки, я притягиваю его ближе и признаюсь: — Без тебя бы я не справилась.

— Справилась бы, — хрипловато отзывается он. — Но я рад, что могу взять часть груза на себя.

Улыбнувшись, я качаю головой.

— Просто подарок небес.

При свете свечей золотистая кожа Маттео словно светится, в глазах пляшут смешинки, а одна из редких фирменных улыбок Валенти озаряет меня, точно маяк во тьме.

— Крадешь реплики, Птичка?

— Пожалуй, пора бы уже придумать что-то новенькое, — парирую я, отпивая из кружки.

— О-о-о, — тянет он с темным смешком. — Считаешь, мой флирт не дотягивает до стандартов?

— Могло быть и лучше, — я лениво пожимаю плечами.

Поставив кружку на столешницу, он упирается руками по обе стороны от моих бедер, заключая в капкан. Это движение приближает его лицо вплотную к моему.

— Как по мне, я отлично справляюсь, учитывая, что ты все-таки попалась на крючок, — вкрадчиво произносит Маттео.

— Я повелась исключительно на внешность.

Он выразительно выгибает бровь.

— Ах вот как, значит?

По венам пробегает приятная дрожь. И меня накрывает безмерная благодарность за то, что, несмотря на весь кошмар, с которым пришлось столкнуться, рядом с Маттео во мне снова просыпается жажда жизни.

Склонив голову, я выпускаю из пальцев ткань его толстовки и провожу указательным пальцем по линии скул.

— Все так, — тихо отзываюсь я.

— И то, что нас тянуло друг к другу с самого детства, совершенно ни при чем?

— Абсолютно ни при чем. Понятия не имею, о чем ты.

Он скользит губами по моей щеке, заставляя тело трепетать, и замирает у самого уха, обдавая кожу горячим дыханием.

— Мы оба знаем, что ты хотела меня не один год.

— Сколько самоуверенности, здоровяк.

— А как иначе? Опираюсь на личный опыт. Ведь что бы ни чувствовала ты, Птичка, во мне все бушевало в десятикратном размере, — отстранившись, он заглядывает мне в глаза: зелень леса сталкивается с моим океаном, окончательно расплавляя сердце. — Я полюбил тебя еще мальчишкой, искренне и невинно. Любил подростком, когда гормоны били ключом и я начал видеть в тебе не просто подругу. И будучи взрослым, продолжаю любить каждую секунду каждого дня.

Взгляд Маттео проникает в самую душу; в его глазах читается безмерная глубина и именно она — любовь.

Убрав ладонь с моей талии, он ведет ею вверх по шее и ласково накрывает мою щеку.

— Я всегда тебя любил, Айви, — звучит признание. — С годами чувство пускало в сердце и душе все более глубокие корни. Ни разу не угасло, и пламя не дрогнуло ни на секунду, — он берет в ладони вторую мою щеку, бережно удерживая лицо в руках. — Всегда была только ты, и так останется впредь. В каждой из жизней я буду любить тебя, Айви.

Не давая вымолвить ни слова, Маттео стирает расстояние между

Никогда не ощущала такой неразрывной связи с другим человеком.

И знаю, что больше не испытаю подобного ни с кем.

Маттео — моя судьба. И всегда ею был.

Отстранившись, я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться; мы прижимаемся лбами друг к другу, и я смотрю на него из-под опущенных ресниц.

— Ты мой лучший друг, Маттео, вторая половина души. Я чувствовала нашу связь еще маленькой девочкой, выискивая тебя взглядом в толпе; осознавала ее непреложность, когда лишь в твоих объятиях находила тихую гавань, когда лишь ты мог вернуть меня домой. Эта истина живет во мне ровно столько, сколько знаю тебя. Ты — мой человек... моя любовь, — дотянувшись, я смахиваю одинокую слезу, скатившуюся по его щеке. — С любым ударом судьбы я справлюсь, ведь со мной ты. Жду не дождусь возможности открыть мир вместе с тобой. Мне хочется прожить эту жизнь вместе, потому что я люблю тебя, Маттео, и всегда видела рядом лишь тебя.

В мгновение ока на лице Маттео расцветает улыбка — такая ослепительная и полная счастья, что я невольно отвечаю тем же.

— Буду хранить твои слова в памяти до конца своих дней, — сердце болезненно сжимается: я понимаю, насколько бесценно для Маттео такое признание, ведь собственные родители никогда не говорили ему о любви. — Пожалуйста, повтори еще раз, всего один разок, — шепчет он.

— Я люблю тебя, Маттео Валенти. Всегда любила и всегда буду, — нежно произношу я, улыбаясь прекрасному мужчине.

Он с наслаждением вздыхает и прикрывает глаза, словно смакуя каждое слово.

— И эти слова ты будешь слышать всегда, — шепчу я, оставив легкий поцелуй на его щеке. — Готовься к тому, что тебя будут любить во всеуслышание, Маттео, потому что чувство слишком огромно, чтобы держать его в тишине.

— Мы с тобой всегда на одной волне, Птичка, — он резко распахивает глаза. — Я как раз собирался сказать то же самое.

— У меня лишь один вопрос.

— Все что угодно, — шепчет он, и исходящая радость разливается по венам бесконечным теплом.

— Почему ты зовешь меня Птичкой?

— Потому что, глядя на тебя, вижу свободу, — признается он, пока большие пальцы нежно поглаживают мои скулы. — Ты — мой покой, Айви. Я смотрю на тебя и чувствую себя свободным.

От такого признания сердце срывается в свободное падение, ухает в живот, а затем взмывает в самые небеса.

— А взамен помогу обрести свободу тебе, моя Птичка. Поступив в колледж, я набил это — голубку, вырывающуюся из клетки, потому что наконец-то обрел свободу, — он смущенно улыбается и, повернувшись боком, задирает край футболки, позволяя во всей красе разглядеть рисунок на коже. Повисает тяжелая, многозначительная тишина. — Глядя на нее, я вспоминал о тебе. О том, сколько счастья подарила и как помогла пережить самые темные времена. Словно частичка тебя всегда могла быть рядом, куда бы я ни пошел.

— Я буду бороться, — твердо произношу я, едва справляясь с бурей нахлынувших чувств, пока Маттео опускает край футболки, а у меня на глазах блестят слезы. — Соберу все силы в кулак и буду бороться. Не только за себя, но и за всех девушек, которых он покалечил. Я буду биться за нашу свободу.

— Я тобой горжусь, — шепчет Маттео и целует меня — трепетно, нежно, словно величайшую драгоценность в своей жизни. — Готова снова расправить крылья?

Глядя в глаза своему лучшему другу — человеку, который прошел со мной через весь кошмар, который напоминал о моей внутренней силе в те дни, когда опускались руки, — я понимаю, что со всем справлюсь.

В самой глубине души уверена в этом.

И пусть я иду на шаг, чтобы помочь всем тем девушкам, я делаю это и ради себя самой. Ради той трехлетней девочки, у которой многое отняли, чью душу безжалостно растоптали.

Я делаю это ради нее.

Потому что больше некому. А она заслуживает того, чтобы за нее поборолись.

— Я готова к полету, — отвечаю я, ощущая в себе такую внутреннюю силу, какой не знала уже много месяцев.

Услышав эти слова, Маттео смотрит на меня с нескрываемой гордостью. Выпрямившись во весь рост, он закатывает правый рукав, обнажая браслет, который я подарила еще в детстве. От этого зрелища сердце пропускает удар.

Я и не подозревала, что он носит его не только во время матчей.

Я хмурюсь, видя, как он его снимает, но Маттео лишь бережно берет меня за руку.

— Однажды ты призналась, что когда страшно или тоскливо, достаточно взглянуть на браслет, чтобы снова почувствовать себя счастливой и защищенной, — произносит он, застегивая бисерное плетение на моем запястье, и с улыбкой заглядывает в глаза. — Пришло время и тебе почувствовать себя в безопасности, Айви.

Глава 63

Айви

Три месяца спустя

Звонок горячему диспетчеру

Энджел: Желаю удачи

Тристан: Когда вернешься на работу, тебя будет ждать именной кусочек бананового хлеба <3

Калани: Посылаю лучи позитива!

Бандитки из книжного клуба

Белла: Думаю о тебе, пожалуйста, дай знать, если что-нибудь понадобится!

Синди: Держи нас в курсе

Лайла: Мы тебя любим <3

Это первый раз со дня рождения, когда я вижу людей, давших мне жизнь.

Я бы назвала их родителями, но оба давно лишились этого звания.

Скажи мне кто-нибудь три месяца назад, что буду сидеть в зале суда, смотреть на монстра, который не просто вырастил меня, но и калечил немыслимыми способами, и при этом не возникнет желания бежать к ближайшему унитазу — я бы рассмеялась ему в лицо.

Но вот она я. Сижу на ряду позади стола окружного прокурора. Рядом Маттео крепко сжимает мою руку, справа — брат. И я... не умираю внутри.

Не могу сказать, что я в порядке — вряд ли вообще когда-нибудь буду, если дело касается этой темы, — но я выживаю, дышу и продолжаю жить, несмотря на все, через что пришлось пройти за последние недели.

В ту ночь, после того как сказала Маттео, что готова встретиться с реальностью лицом к лицу, готова бороться, мы остались в домике. Вернулся Калеб, и сами приготовили пиццу, включили фильм.

Это было максимально далеко от нормальности, но я до сих пор с теплом вспоминаю тот вечер. Во-первых, потому что Маттео впервые сказал, что любит меня. Во-вторых, потому что двое самых важных людей в моей жизни были рядом, и я никогда

Возвращение в город на следующий день, после трех суток полной изоляции, стало настоящим шоком.

Тристан оказался прав: Нина проявила невероятное понимание и чуткость. Мне дали восемь недель отпуска с сохранением рабочего места. Знание того, что на мне больше не висит этот груз, что есть тихая гавань и возможность вернуться к любимому делу, когда я буду готова... До сих пор не перестаю ее благодарить.

Потому что мне нужно было это время. Я бы ни за что не смогла вернуться на работу и делать вид, что ничего не произошло. Не после того, как все изменилось.

Калеб временно переехал к нам, потому что журналисты разбили лагерь перед входом в дом. Я почти три недели не могла высунуть нос на улицу. Единственным, что спасало от сумасшествия, был спортзал в комплексе — а точнее, беговая дорожка. Я наматывала километры на тренажере, а Маттео всегда был рядом, бежал на соседнем.

Сказать, что мне повезло иметь такого партнера, как Маттео, в этот период — значит не сказать ничего. В те долгие часы, когда сон не шел, когда на меня давил груз осознания того, что теперь весь мир наблюдает за мной и знает о прошлом, Маттео становился кислородной маской. Он помогал мне делать каждый вдох сквозь тяжесть.

Я обязана ему жизнью, как бы ни спорил с этим утверждением.

Как и своему психотерапевту.

Я созванивалась с ней каждый божий день на протяжении тех трех недель, пока будни состояли из бесконечных бесед с адвокатами и часов, проведенных перед телевизором, где крутили новости о моей истории и о других девушках, которые продолжали заявлять о себе. После первых, самых изнурительных недель я сократила количество сеансов до трех, а затем и до двух раз в неделю.

Мы все еще работаем в этом режиме. Оказывается, когда мир обсуждает твою травму, а изрядная часть людей решает назвать тебя лгуньей, мозг внезапно разблокирует целый новый пласт воспоминаний — просто чтобы доказать: да, это действительно было.

Этот аспект давался особенно тяжело, и я знаю, что Маттео тоже; просто никогда не признается в этом вслух. Но как могло быть иначе? Как могло не ломать его, когда он подходил, чтобы просто обнять меня, а в следующую секунду я видела перед собой не его, а нависающего отца? Как могло не бить по нему, если случайно брошенная им или Калебом фраза мгновенно отбрасывала в те времена, когда мне было шесть, и я слышала, как отец шепчет на ухо те же самые слова?

Это чертовскивыматывает— видеть, как все ходят на цыпочках, боясь лишний раз вздохнуть, просто потому, что твой разум наконец-то позволил тебе вспомнить то, от чего так долго защищал.

Терапия, при всей потрясающей эффективности, имеет пределы. В сутках не так много часов, а человеческая психика способна переварить лишь определенный объем боли за короткий срок. Это тоже выматывает — по совершенно иным причинам, — но оно того стоит. Стоит продолжать приходить на сеансы, потому что потом самые жуткие кошмары перестают так часто преследовать тебя во сне. Триггеры, от которых раньше сносило крышу, начинают слабеть.

И вдруг ты понимаешь, что можно жить. Воспоминание становится переносимым.

Ровно до того момента, пока на поверхность не всплывает новое, и ты снова оказываешься в исходной точке.

Вот чего люди по-настоящему не понимают о травме. Это не просто одно крупное событие, о котором можно поговорить и забыть. Это тысячи мелких деталей и запутанных моментов, за которые цепляется мозг — как тысячи порезов от бумаги. Все они одинаково глубокие, из всех одинаково хлещет кровь, и каждый отчаянно нуждается во времени и внимании. Но у тебя всего две руки, чтобы попытаться исцелить их все разом. По крайней мере, я вижу это именно так.

В общей сложности заявили о себе тридцать семь девушек. Я не разговаривала ни с одной из них. Стыд и чувство вины за то, что боль причинил мой отец, сковывают язык и сердце.

Тридцать семь.

Тридцать семь искалеченных и извращенных детских судеб. Самой младшей было шесть.

Тридцать семь изнасилованных тел.

Тридцать семь разрушенных жизней.

Тридцать восемь, если считать его собственную дочь.

Из-за извращенного разума Маркуса Эллингтона пострадали тридцать восемь девушек — и это только те, кто нашел в себе смелость выступить и рассказать истории. Только те, кто вообще вспомнил, что с ними произошло.

Он втирался в доверие, манипулировал, преследовал и насиловал. Обладая властью тренера детской футбольной лиги, через которую каждый год проходила новая группа девочек, Маркус злоупотреблял каждой каплей авторитета.

Но окончательно крышку его гроба захлопнули фотографии.

Не уверена, что уместно слово «повезло», учитывая годы непрерывного насилия, которому я подвергалась в собственном доме. Но в тот день, когда окружной прокурор сообщил, что Маркус Эллингтон отправится за решетку до конца своих дней благодаря найденным фотодоказательствам, я почувствовала именно это.

Не хотела знать подробностей, не хотела давать мозгу очередную зацепку, но Калебу необходимо было знать все. Нужно было столкнуть разум с реальностью — чтобы навсегда разрушить образ того идеального отца, с которым он вырос. Поэтому я сидела на диване между братом и парнем, слушая о детской порнографии, обнаруженной на компьютере отца.

Некоторые снимки были скачаны с сайтов или из групп даркнета, в которых он состоял. Но другие...

Другие были способом заново переживать те пытки, которые он им устраивал.

Фотографии маленьких девочек, переодевающихся в раздевалках; фотографии в кабинете... и на всех их лицах застыл неподдельный ужас.

Маркус продолжал настаивать на невиновности, равно как и моя мать — ровно до того момента, пока не всплыли фотографии. С тех пор мы не видели ни одного интервью. Гневные посты в соцсетях, смешивающие мое имя и психическое здоровье с грязью, мгновенно прекратились.

Все стихло.

Никогда в жизни я не слышала от этого человека такой оглушительной тишины, и в ней было столько свободы.

Больше не пришлось выступать в суде и давать показания. Маркус Эллингтон признал себя виновным по тридцати восьми пунктам обвинения в сексуальном насилии над несовершеннолетними, тридцати восьми пунктам сексуальной эксплуатации детей, а также в хранении, производстве и распространении детской порнографии.

Слова, которые, как мне казалось в те изнурительные первые месяцы, я никогда не услышу, теперь громовым эхом разносятся по залу, пока судья зачитывает обвинения Маркусу.

— Суд приговаривает подсудимого, Маркуса Эллингтона, к пожизненному заключению в Департаменте исправительных учреждений Колорадо без права на условно-досрочное освобождение.

Кажется, будто весь зал одновременно выдыхает. Но

Маркус сгниет в камере, но это не изменит того, что он совершил. Не сотрет воспоминания, не прогонит кошмары, не сделает будни легче. Просто приносит облегчение мысль о том, что хотя бы в этот раз монстр оказался за решеткой.

Я кошусь в сторону. Киран Эшфорд сидит рядом с Калебом, в глазах блестят слезы.

Возможно, его монстр все еще на свободе, но брата накрывает волна облегчения от того, что мой наконец-то получил по заслугам. Киран выдавливает слабую улыбку и откидывается на спинку скамьи.

Есть лишь один человек, который не вздыхает с облегчением. Тот единственный в зале, кто все еще надеялся, молился и цеплялся за крошечную нить безумной иллюзии, что Маркус не монстр.

Серена Эллингтон сидит на ряду за столом защиты; губы и подбородок безостановочно дрожат.

Маттео прослеживает мой взгляд, тело каменеет. Он обнимает меня за плечи, притягивает ближе и нежно целует в макушку.

— Все кончено, Птичка. Все кончено.

Слегка отстранившись, я смотрю на свою опору и тихонько улыбаюсь. Он понимает, что приговор не решит всех проблем, и еще раньше сделал все, чтобы я не возлагала слишком больших надежд на то, что тюремный срок Маркуса станет панацеей. И он был прав. Да, я чувствую невероятное облегчение и безопасность, но это не способно исцелить ту глубокую, пульсирующую боль, которая навсегда поселилась в сердце.

Повернув голову, я тянусь к брату и крепко сжимаю его ледяную руку, пока на запястьях Маркуса Эллингтона защелкиваются наручники. Несмотря ни на что, он держит спину прямо, а подбородок высоко поднятым, пока его уводят из зала суда.

Это последний раз, когда я вижу отца.

Не знаю, чего именно я ожидала, но Калеб сидит неподвижно, как изваяние; взгляд намертво прикован к двери, за которой скрылся Маркус. Он стискивает зубы с такой силой, что я удивляюсь, как они до сих пор не искрошились.

Я не единственная, на кого все это повлияло. И Маттео — не единственный, кто взял на себя удар и помогал нести этот неподъемный груз. Калеб тоже пострадал. Он так и не стал прежним с моего дня рождения — с той самой ночи, когда элементы пазла сложились воедино, и он осознал, что отец — не просто отец, а нечто куда более страшное.

И, глядя на брата, становится страшно от того, насколько глубоко его это сломало.

Не успеваю я ничего сказать, как двери зала открываются, и люди начинают расходиться, освобождая ряды. Могу представить, что большинство девушек надеются оставить весь этот кошмар прямо здесь, в этой комнате.

Я знаю, что сама этого хочу.

— Готова идти? — шепчет Маттео мне на ухо.

Окинув взглядом опустевший зал, где больше нет ни судьи, ни приставов, ни Маркуса, я киваю и поднимаюсь. Ноги на удивление крепко держат. Ровно до того момента, пока я не оборачиваюсь и не вижу Сару Мартин.

Тело каменеет. Я полностью застываю, оказавшись лицом к лицу с тем единственным человеком, с которым просто обязана поговорить, но до сих пор не могла найти в себе сил.

Лучшая подруга детства.

Та самая, что внезапно вычеркнула меня из своей жизни после одной из ночевок.

Калеб, должно быть, прослеживает мой взгляд, потому что наклоняется и шепчет:

— Тебе стоит с ней поговорить, Айви. Вы обе заслужили этот разговор.

Я пытаюсь ответить брату, пытаюсь сказать, что хочу этого, что отчаянно жажду узнать, что именно произошло в те годы, хотя в глубине души уже знаю ответ.

Больше всего я боюсь услышать, что она винит меня.

Я знаю, что на ее месте винила бы. Я бы ненавидела этот дом, человека и ту самую подругу, которая с улыбкой провела меня в эти двери, хотя прекрасно знала о монстре, прячущемся внутри.

Я была слишком мала, чтобы понять, что отец лжет, когда называл меня «своей особенной девочкой» и говорил, что только я способна подарить ему любовь, которой заслуживает. Он дрессировал меня, заставляя верить, что любовь равна боли. Я не могла знать, что он калечит кого-то еще. Он убедил меня, что все папы так поступают со своими маленькими дочерьми, несмотря на слезы и задушенные крики.

И все же, глядя на бывшую лучшую подругу, понимаю: моя вина в этом тоже есть.

В конце концов, этого бы с ней не случилось, не будь она моей подругой.

— Птичка? — мягко зовет Маттео; Сара ждет моего шага.

Шумно выдохнув, я бормочу:

— Пойду поговорю с ней.

— Ты уверена?

В его голосе сквозит неприкрытое беспокойство. Повернувшись, я поднимаю руку и ласково глажу его по щеке.

— Я справлюсь. Со мной все будет хорошо.

Его взгляд лихорадочно бегает по моему лицу, прощупывая, ища малейшие признаки лжи.

— Как насчет того, чтобы вы прогулялись через дорогу, в парке? Поговорите, а мы с Калебом посидим на скамейке неподалеку, на случай, если понадобимся.

Мой милый, заботливый мужчина. Всегда защищает мое сердце и оберегает все еще неокрепшие крылья.

— Отличная идея.

Наклонившись, он оставляет невесомый поцелуй на моей щеке.

— Мы будем идти следом.

Калеб сжимает мое плечо.

— Киран сходит за едой. На Сару тоже возьмет, если она захочет. Ты справишься.

— Спасибо.

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, я опускаю руку и медленно направляюсь к Саре. С каждым шагом ноги становятся все тяжелее, а страх услышать то, что она скажет, нарастает как снежный ком.

Правду, которую я заслужила услышать.

Остановившись в паре шагов, мы просто смотрим друг на друга, пока я не прерываю повисшее напряжение тихим:

— Привет.

Ее губы трогает грустная улыбка, когда она вторит:

— Привет.

— Не хочешь прогуляться до парка через дорогу?

Она словно выдыхает с облегчением.

— С удовольствием.

Из-за журналистов, толпящихся у главного входа, мы с Сарой, Калебом, Маттео и Кираном выходим через заднюю дверь здания, минуя назойливых репортеров.

Мы идем в полном молчании — оно кажется одновременно невыносимо тяжелым и обманчиво легким, и противоречие сбивает мое бедное сердце с толку. Только когда мы вступаем на территорию парка, где щебечут птицы, а городской шум стихает, Калеб с Маттео оставляют нас с Сарой вдвоем. Киран отделился еще у здания суда, отправившись на поиски еды.

Мы делаем целый круг по парку, прежде чем одна из нас решается нарушить тишину. Мне

— Я видела твою маму в суде; она сидела позади него.

Ее фраза повисает в воздухе, обрушиваясь на грудь многотонной плитой.

Кивнув, я опускаю взгляд на туфли; наш и без того неспешный шаг замедляется еще больше.

— Это была Серена.

Сара слегка запинается, прежде чем снова подстроиться под ритм.

— Я видела, что она стояла рядом с ним во время интервью, но думала, что после того, как все жертвы заговорят и будут представлены доказательства, она перестанет его поддерживать.

Задрав голову, я щурюсь от яркого солнца и морщусь.

— Я все рассказала за несколько месяцев до того, как об этом узнала пресса. Сколько бы ни умоляла поверить, она осталась непреклонна. У меня еще теплилась надежда, что до нее дойдет, но...

— Мне жаль, Айви, — она делает глубокий вдох. — Зная, каким адом все это было для меня, даже представить не могу себя на твоем месте. Мама была моей главной опорой все это время. Не представляю, как бы я справилась без нее.

Горло сжимается спазмом, грозясь проглотить все слова еще до того, как они успеют слететь с губ.

— Я не знаю, с чего начать. Слышала, ты хотела поговорить... я просто... — резко остановившись, я понимаю, что больше нет сил переставлять ноги, а перед глазами все плывет от непролитых слез. — Прости, — судорожно выдыхаю я. — Когда я увидела твое имя в списке... то чувство вины...

Сара, сама глотая слезы, бросается ко мне, вцепляется в предплечья и яростно мотает головой:.

— Нет, не смей брать на себя вину. Это не твоя ноша, Айви.

— Но этого бы не случилось, если бы мы не дружили! — всхлипывая, я продолжаю давиться словами. — Этого вообще не должно было случиться.

— Не должно было, но это не твоя вина, Айви. Ни капли.

— На твоем месте я бы себя ненавидела, — выдавливаю я сквозь рыдания. — Я бы поняла, если бы ты меня ненавидела.

Очертания Сары перед глазами сливаются в одно сплошное размытое пятно. Шагнув ко мне вплотную, она тянется и вытирает слезы, но от этого они лишь катятся еще быстрее.

— Это я должна тебя утешать. Это был мой... — я не могу произнести это. Не могу произнести слово «отец».

Больше никогда.

Ни за что на свете.

Отныне он известен только как монстр.

— Айви, никто тебя не винит, милая. Мы все прекрасно понимаем, кто настоящий виновник. Все до единой.

Я изо всех сил стараюсь совладать с эмоциями, пытаюсь обуздать цунами, грозящее затопить с головой. Шмыгнув, я отстраняюсь, утираю глаза и не решаюсь заговорить, пока не почувствую, что смогу это сделать, не превратившись в лужу слез.

— Ты даже не представляешь, как много для меня значат твои слова.

— Это из-за этого ты ни с кем не разговаривала? — спрашивает она.

Не в силах выдавить ни звука, я лишь киваю, а затем из меня вырывается насмешливое фырканье, и я неопределенно взмахиваю рукой в сторону здания суда.

— Особенно на фоне всего того, что писали в интернете. Всего, что он говорил... и Серена тоже.

— Думаешь, ты когда-нибудь сможешь ее простить?

— Боже, нет. Она уничтожила все, что было между нами, в тот самый день, когда заявила, что не верит. Все, что было после — лишь очередные гвозди в крышку ее гроба.

— А как же Калеб?

Шумно выдохнув, я признаюсь:

— Ему очень тяжело. Не представляю, чтобы он когда-нибудь снова заговорил хоть с кем-то из них.

Сара качает головой.

— Неужели она правда ничего не знала?

— Сомневаюсь. Но даже если и знала, то наглядно продемонстрировала, как именно поступила бы — просто спрятав голову в песок.

Мы снова неспешно идем по аллее, когда Сара спрашивает:

— Как думаешь, что с ней теперь будет? Все же знают, чью сторону она выбрала.

Пожав плечами, я отвечаю:

— Я не желаю ей зла, но дни, когда меня хоть как-то волновало ее будущее, закончились в тот момент, когда она выбрала его.

Сара кивает и заправляет за ухо прядь каштановых волос.

— Я тебя не виню, — мягко произносит она. — Я бы чувствовала то же самое.

Сделав глубокий вдох, я смотрю на Сару — по-настоящему вглядываюсь в нее. И впервые замечаю мешки под глазами, замечаю, что одежда висит на ней чуть свободнее, чем нужно, и то, как она нервно ковыряет кожу вокруг ногтей.

Я не единственная, кто страдает.

— Наверное, глупый вопрос, но... как ты держишься?

— Никакой он не глупый, — она делает резкий вдох, чтобы тут же с шумом выдохнуть его. — Не лучшим образом. Полагаю, у тебя накопились вопросы?

— Миллион, просто не знаю, с чего начать...

Сара обхватывает себя руками; взгляд застилает та самая отстраненная пелена, и я невольно задумываюсь: неужели мои глаза выглядят так же? Тот ли это взгляд Маттео постоянно пытается уловить?

— Я хочу извиниться... за то, как поступила с тобой. Мы были юными, Айви, но ты была моей лучшей подругой на протяжении стольких лет, а я просто... растворилась. Без единого слова, без объяснений: сегодня я есть, а завтра меня нет. Это было ужасно.

— Совру, если скажу, что тогда это меня не растоптало, но сейчас я все понимаю, Сара. В этом есть логика, и я никогда не стану винить тебя за то, как справилась. Будь я на твоем месте, тоже бы себя ненавидела.

Сара замирает как вкопанная; не в силах поднять на меня глаза, она тихо произносит:

— В том-то и дело. Я не ненавидела тебя, Айви. Мне отчаянно хотелось с тобой поговорить, но он... угрожал... после всего. Сказал, что нельзя с тобой дружить, что если снова появлюсь в вашем доме, у него будет слишком сильный соблазн... — голос затихает, на глаза наворачиваются слезы, но усилием воли она заставляет себя выпрямиться, вздергивает подбородок и часто моргает, наотрез отказываясь позволить хоть одной слезинке упасть. — Я до ужаса боялась снова пройти через этот кошмар. Это бы меня просто сломало, и я бы не выжила. Мне просто невыносимо жаль, что ты стала заложницей ситуации.

Как бы я хотела быть такой же сильной, как Сара. Хотела бы уметь так же быстро брать себя в руки. Но все, о чем сейчас могу думать — это о том, как много он отнял. Он изолировал меня, угрожал, калечил подруг, отнял у меня лучшую подругу в тот самый момент, когда переживала худшее, что может случиться с человеком. Она дарила мне крошечные моменты покоя, утешения и нормальности в то время, когда я медленно шла

— К-когда это произошло?

Сара слегка деревенеет; тело напрягается при одном лишь упоминании об этом.

— В ту последнюю ночевку. Субботний вечер, выходные перед Четвертым июля.

— Если это имеет хоть какое-то значение... мне очень жаль.

— Я знаю, — грустно отзывается она. — И мне. Тебе... а мне пришлось пережить это всего лишь раз.

Больше ничего не добавляет, да это и не нужно. То, что я проходила через это чаще, не умаляет ее боли — или боли других девочек. Это просто... делает ситуацию еще более трагичной.

— Ты правда меня не винишь? — спрашиваю я, склонив голову и внимательно изучая ее лицо.

К моему удивлению, я вижу лишь абсолютную искренность, когда она качает головой.

— Ни единой клеточкой. Даже тогда я понимала, что это не твоя вина. Просто было очень страшно, Айви. Он сказал, что убьет Хамфри, если я кому-нибудь проболтаюсь.

У меня непроизвольно вырывается судорожный вздох. Хамфри — любимый питомец семьи Сары, шоколадный лабрадор и самый очаровательный пес на свете. Он часто оставался во время ночевок, и рядом с ним я чувствовала себя в безопасности.

Во мне закипает гнев.

— Он угрожал Калебу и моей маме... а потом Маттео.

— Он мастерски умеет угрожать.

— Наводил леденящий ужас, — оцепенело произношу я.

Мы замолкаем, глядя вдаль парка. Где-то поблизости Маттео и Калеб наблюдают за каждым нашим движением, вероятно, гадая, что же заставило обеих резко уйти в себя.

— Некоторые из нас организовали сеть поддержки. Пара девочек из... — Сара прочищает горло. — Тебе стоит прийти. На следующей неделе первая встреча. Думаю, это сильно поможет.

Прикусив щеку изнутри, я шепчу:

— Можно подумать?

Она понимающе кивает и отмахивается.

— Ну конечно! Для некоторых это слишком сильный триггер, поэтому создали еще и групповой чат. Там запрещено обсуждать подробности, но просто приятно осознавать, что ты не одна.

— Я бы с радостью присоединилась, но только если это никого не смутит.

— Мы уже все обсудили с участницами. Уверяю, Айви, они только за. Они понимают, что ты тоже стала жертвой. Никто не держит на тебя зла.

— Хорошо.

Спиной почувствовав на себе чей-то взгляд, я оглядываюсь через плечо и замечаю Маттео и Калеба у одной из скамеек. К ним как раз подходит Киран, нагруженный пакетами с едой навынос.

— У тебя есть планы на обед? — спрашиваю я. — Не хочешь присоединиться?

Проследив за моим взглядом, Сара грустно улыбается.

— Я бы с радостью, но на той стороне улицы ждут мама и моя девушка.

— Как ей сейчас невероятно тяжело. Твердит, что обязана была заметить тревожные звоночки, но... никто ведь не заметил. Она, наверное, понесет вину и печаль с собой до самой могилы, особенно зная, что я столько лет молчала. Я призналась только когда все всплыло в новостях. Меня словно прорвало, слова полились сплошным потоком.

Внезапно ее лицо озаряет искренняя улыбка.

— Зато моя девушка знала. Я рассказала через месяц после начала наших отношений. Понятия не имею, что меня толкнуло на это, но рядом с ней я чувствовала себя в безопасности. Мы вместе уже пять лет, и все отлично. Надеюсь, в скором времени она сделает мне предложение.

— Она делает тебя счастливой?

Ее все более широкая улыбка говорит сама за себя, но она все же кивает в подтверждение.

— Безумно.

— Ты не представляешь, как я счастлива это слышать.

Пока мы возвращаемся к выходу из парка, я набираюсь смелости и говорю:

— Знаю, мы были совсем детьми, но я до сих пор с теплом вспоминаю то время и то, как мы были близки. Понимаю, что как раньше уже не будет, но я бы очень хотела не терять связь.

Она тут же поворачивается ко мне и сжимает плечо, заявляя:

— Больше всего на свете я хочу, чтобы мы снова стали подругами — в том формате, в каком обе сможем потянуть.

— Шаг за шагом? — предлагаю я.

Улыбка снова расцветает на ее лице.

— Шаг за шагом.

Мы обнимаемся на прощание, и в этот момент я замечаю, как мать выходит из здания суда. В солнцезащитных очках она торопливо спускается по ступенькам, но, заметив нас, замирает.

Я отстраняюсь, но не отвожу от нее взгляда. Сара тоже оборачивается; она крепко сжимает мою руку и шепчет:

— Береги внутренний покой, Айви. Ты этого заслуживаешь. Мы все заслуживаем.

И с этими словами, на прощание сжав мою ладонь, она легкой походкой направляется к матери и девушке, которые ждут на другой стороне улицы.

Береги внутренний покой.

Следуя совету Сары, я оберегаю покой: поворачиваюсь к матери спиной и ухожу от нее и от человека, которого она предпочла безопасности собственных детей.

Это не дается легко. Несмотря на все гадости, которые она наговорила, какая-то часть меня просто хочет маму. Хочет, чтобы она обняла меня, сказала, что все наладится, что понятия не имела и ей бесконечно жаль. Что она верит, что любит меня и больше никогда не позволит ему меня ранить.

Но этому не суждено сбыться.

Отныне каждый раз, когда буду испытывать острую потребность в маме, я буду сама давать себе ту любовь, то уважение, ту заботу и безопасность, которых она меня лишила. А в те дни, когда собственных сил будет недостаточно, тихой гаванью, где я смогу перевести дух и спрятать уставшие крылья, станет Маттео.

Потому что отныне я буду двигаться только в направлении безопасности.

Мысли тут же находят подтверждение: не в силах больше ждать, Маттео выходит навстречу. Он заключает меня в объятия, целует в макушку и шепчет:

— Я с тобой, Птичка.

— Я люблю тебя. Всегда и навечно, — шепчу я в ответ.

— Всегда и навечно, моя прекрасная девочка. Я люблю тебя.

Эпилог

Айви

Два месяца спустя

Кулон ложится на кожу: золотая Полярная звезда, усыпанная крошечными бриллиантами, мерцает в отражении, пока Маттео застегивает цепочку на моей шее, а наши взгляды встречаются в зеркале и замирают.

— Чертовски красива, — хрипит он, целуя меня в шею под самыми волосами.

Я прижимаюсь спиной к его широкой теплой груди, расплываясь в счастливой улыбке, и не могу оторвать взгляд от мужчины, который значит для меня все. От того, на чьем фоне меркнут все остальные.

— Спасибо, — я поворачиваюсь в его объятиях и скольжу ладонями по бицепсам, задерживая пальцы на тугих мышцах. — Волнуешься?

— Нервничаю до безумия, — на одном дыхании признается он, словно до этого момента вообще не дышал. — Никогда еще ни к одному моему сайту не было приковано столько внимания.

— Но?.. — мягко подталкиваю я.

— Но я в предвкушении, —

— Обязательно. Я горжусь тобой, Маттео, — сердце наполняется теплом и окончательно тает, когда его щеки заливает смущенный румянец.

Сегодня мы празднуем запуск сайта — в узком кругу, что удивительно, учитывая, сколько у Кирана и Маттео знакомых. Прием устраивают в доме Кирана, и я уверена: он нервничает ничуть не меньше.

Когда Маттео впервые упомянул о проекте, я подумала, что все дело в его родителях — в годах пережитого равнодушия с их стороны. Но стоило поговорить с Кираном, как разрозненные детали мигом сложились в единую картину.

Для них эта инициатива значит невероятно много — причины у каждого свои, но суть одна. В детстве они отчаянно нуждались в помощи, но не знали, как о ней попросить. А теперь создали безопасную гавань: доступное пространство, где дети могут без страха сделать шаг.

И меня просто переполняет гордость.

— Спасибо, Птичка, — бормочет он и, откашлявшись, отступает. — Я знаю, формально сегодня мой вечер... но кое-что для тебя есть.

Я изумленно распахиваю глаза, инстинктивно накрыв ладонью кулон, подаренный им после суда — ту самую Полярную звезду, помогающую найти путь сквозь любую тьму.

— Мне? Маттео, давно пора перестать осыпать меня подарками!

Он уже на полпути к двери, но вдруг останавливается и, нахмурившись, бросает через плечо:

— Ага, даже не надейся. Ты любовь всей моей жизни, и я буду баловать тебя до неприличия, если захочу, — он исчезает на мгновение и тут же возвращается, пряча руки за спиной. — К тому же, обещаю, это сущая мелочь.

Я отставляю бедро.

— Ты говорил то же самое про кулон с настоящимибриллиантами.

— Правда? — его лицо озаряет лукавая полуулыбка.

— Угу.

— Ну... — покачав головой, Маттео тихо усмехается. —Этотсюрприз куда скромнее.

— И что же там? — допытываюсь я, пытаясь заглянуть ему за спину.

— Вытяни руки и закрой глаза, — с притворным укором цокает он.

Я подчиняюсь: если годы с Маттео меня чему-то и научили, так это тому, что к выбору подарков он подходит со всей серьезностью.

— Как скажешь, здоровяк.

Раздается тихий шорох, и в ладони ложится нечто гладкое. Не отпуская моих рук, Маттео мягко разводит их в стороны под аккомпанемент все того же шуршания. Это не бумага в привычном понимании: материал слишком плотный.

— Открывай, — хрипловато командует он.

Я распахиваю ресницы, опускаю взгляд и вижу перед собой черно-белую карту мира.

— Чтобы ты могла отмечать все места, где побываешь, — мягко поясняет Маттео. — Закрашиваешь страну, как только в нее съездишь.

Губы сами собой расплываются в улыбке, когда поднимаю взгляд на Маттео, напряженно наблюдающего за мной. Он нервничает лишь в одном случае — вручая подарки. Будто я способна уподобиться его родителям и отреагировать равнодушием. Я боготворю все, что он делает.

— Какая прелесть, — выдыхаю я, опуская взгляд на карту. — Маттео, чудесная задумка. Огромное спасибо.

— То ли еще будет.

Забрав карту, Маттео заходит мне за спину и направляется к пустой стене в спальне, которую мы делим на двоих. Мы пока не съехали из квартиры, где живем вместе с Калебом — ведь он... все еще не оправился так, как оба надеялись. Когда он стал больше пить... мы поняли, что не можем его бросить. Вещи до сих пор лежат в другой спальне, но будем честны: ночевать я там перестала уже давно. Просто нравится, когда весь шкаф в моем распоряжении.

Прикрепив карту к стене, Маттео отступает в сторону, достает из заднего кармана дротик для дартса и протягивает мне.

— Целься и бросай.

Я округляю глаза.

— А как же стена?

— Я подложил пробковую доску, — отмахивается он. — Ничего страшного не случится, обещаю.

— Ладно, — бормочу я, отбрасывая сомнения.

Поднимаю дротик и щурюсь, не до конца понимая, во что именно целюсь. Я уже собираюсь сделать бросок, как вдруг Маттео подходит сзади, и грубые, мозолистые ладони мягко скользят вверх по моему предплечью.

— Закрой глаза, сделай глубокий вдох и бросай, — шепчет он на ухо, пуская по позвоночнику дрожь.

Доверившись его голосу, я в точности исполняю сказанное. С выдохом отпускаю дротик, и он срывается с кончиков пальцев.

— Куда ты попала, Птичка?

Я делаю шаг вперед и вытаскиваю острие.

— Доломитовые Альпы.

Присвистнув, Маттео встает рядом и заботливо заправляет прядь светлых волос мне за ухо.

— Невероятный выбор.

— Выбор? — хмурюсь я.

Озорная ухмылка трогает губы Маттео, и он кивает на карту.

— Хочешь махнуть в Доломиты этим летом?

Я растерянно перевожу взгляд с карты на парня и обратно, а мгновение спустя уже прыгаю от восторга.

— Да! Боже мой! — остановившись, смотрю на Маттео во все глаза. — Ты серьезно?

Его ухмылка перерастает в широченную улыбку.

— Пора тебе начать исследовать мир. Вполне логично, что наше первое совместное путешествие окажется походом в горы.

Не в силах сдержать эмоции, я с визгом бросаюсь ему на шею, зная: он всегда поймает. Маттео кружит меня по комнате, смеясь.

— Только представь, какие фотографии ты там сделаешь.

Задыхаясь от восторга, я соскальзываю вниз по его телу.

— О, будет просто потрясающе.

Мне приходится часто-часто заморгать, чтобы сдержать подступающие слезы счастья.

Вот оно.

Самое настоящее доказательство того, что ты никогда не просишь слишком многого — просто, возможно, просишь не у того человека. Приходилось умолять бывшего парня отправиться со мной в поездку, хотя он прекрасно знал, до чего сильно я жажду увидеть мир.

И вот я стою, в такой важный для Маттео вечер, а он берет и ошарашиваетменясовместным путешествием.

Я беру его лицо в ладони, нежно целую и, слегка отстранившись, произношу:

— Ты, прекрасный мужчина, чертовски много для меня значишь.

— Всегда и навечно, Птичка, — шепчет он.

— Всегда и навечно.

Внутри все дрожит от радостного возбуждения — и не только потому, что нам с Маттео предстоит планировать путешествие всей жизни, но и из-за вечера: из-за того, чего Киран с Маттео уже добились и что еще предстоит. Из-за того следа, который они оставят в мире, из-за тех светлых перемен, которые принесут в такое множество юных сердец.

Омрачает радость лишь одно: родителей Маттео нет рядом, чтобы увидеть все, чего он достиг.

Они и раньше не особо тянулись к сыну, а уж когда все просочилось в прессу, и вовсе наотрез отказались иметь хоть что-то общее с фамилией Эллингтон. И их совершенно не волновало, что от нас с Калебом тогда ничего не зависело.

Последней каплей для Маттео оказался телефонный звонок: родители приказали бросить меня и держаться подальше от Калеба ради «спасения» чести

Никто не знает, как он плакал у меня на руках в ту ночь, как звонком вдребезги разбилась последняя крупица надежды, за которую Маттео отчаянно цеплялся.

После того случая он заблокировал номера обоих родителей. Теперь они никак не могут связаться, и его это полностью устраивает. Даже несмотря на то, какой страшной болью далось это решение. Кому, как не мне, знать: пусть родные и причиняют боль, вычеркнуть из жизни мать или отца всегда невыносимо тяжело, как бы отчетливо ты ни понимал, что заслуживаешь лучшего отношения.

Иногда до сих пор возникает порыв набрать номер мамы. По крайней мере, пока не вспоминаю все, что она наговорила и натворила — или, точнее, чего не сделала.

Такие минуты даются тяжелее всего.

Я потеряла родного человека, хотя она все еще ходит по этой земле.

Отогнав непрошеные мысли и крепко сжав ладонь Маттео, я шагаю вслед за ним на террасу Кирана. Взгляд цепляется за мерцающие гирлянды, развешанные вдоль заднего крыльца и по всему двору. Какое же это счастье, что мы с Маттео и Калебом обрели в этих людях настоящую семью. Пусть в нас и не течет одна кровь, они стали родней в самом полном смысле этого слова.

Взять хотя бы команду «Ледяных Ястребов», парни из которой безотказно приходят на выручку по первому зову. Целый месяц они каждый день привозили еду, чтобы в первые изматывающие недели никому не приходилось стоять у плиты. А когда команда завалилась к нам после суда, каждый вручил по букету, превратив квартиру в настоящий цветочный магазин. И теперь они присматривают за Калебом, глаз не спускают и из кожи вон лезут, лишь бы помочь прийти в себя.

Или девчонки. Стоило позвонить, как они побросали все дела.

Тут же примчались, навели в квартире идеальный порядок и привозили ужин в те вечера, когда не было сил даже сползти с кровати. Я никогда не забуду ту опору, которой они стали для меня в самый мрачный период жизни. И уж молчу о том, до каких колик в животе доводят меня от смеха на собраниях книжного клуба.

А друзья из диспетчерской.

В первый же день после возвращения на работу стол утопал в цветах. Та доброта и терпение, с которыми ко мне отнеслись абсолютно все, до сих пор вызывают на глазах слезы при одном только воспоминании.

Сегодня они здесь — пришли поддержать, ведь мы всегда стоим друг за друга горой.

Пришли даже несколько девушек, проходивших по делу. Никто, кроме меня, Калеба и Маттео, не знает их в лицо. Поразительно, но имена большинства из них так и не просочились в прессу. Они пришли поддержать инициативу, о которой сами отчаянно мечтали в те моменты, когда причиняли боль. С некоторыми я виделась лично, однако в основном мы сблизились благодаря переписке. Пока не хватило духу прийти на собрание, и сомневаюсь, что когда-нибудь хватит, но их присутствие для меня бесценно.

Пришли даже Сара со своей партнершей Элли.

Похоже, в тот день в парке мы заложили новую традицию. Теперь видимся каждые две недели: пьем вместе кофе и гуляем по аллеям. Иногда встречи полны смеха и хороших новостей, иногда даются тяжело, но каждый раз я ухожу с переполненным теплотой сердцем от осознания: Сара вернулась в мою жизнь.

Окинуть взглядом полный зал и ощутить всеобщую любовь, тепло и поддержку — вот величайший успех, и как же нам с Маттео повезло обрести это. Наверное, вселенная отсыпала счастья сполна, понимая: после пережитого в детстве нам это жизненно необходимо.

Мы заслужили.

Сжав его ладонь, я обвожу взглядом комнату и шепчу:

— Как же нам повезло.

— Больше всех на свете.

Я поворачиваю голову, ожидая, что Маттео тоже рассматривает зал и друзей, но его взгляд прикован ко мне.

Звон бокала привлекает внимание к Кирану, стоящему в дальнем правом углу. На руках он держит Эмми в очаровательном розовом платьице, а рядом стоит Лайла. Он поднимает бокал над головой.

— Тост!

Гомон мгновенно стихает, и все взгляды устремляются в их сторону.

— Я бы попросил Маттео подойти и сказать пару слов, но знаю: молчаливый засранец только невнятно буркнет.

Зал, включая нас с Маттео, взрывается хохотом.

— Ты просто боишься, что я перетяну все внимание на себя, — парирует Маттео.

— Виновен, — подмигивает Киран. Зал вновь накрывает волна хохота, пока Киран тоже не расплывается в улыбке. — А если серьезно, хочу воспользоваться моментом и поблагодарить каждого из вас. Этот проект значит невероятно много. Не буду говорить за Маттео, но видеть вас, празднующими то, что — я знаю всем сердцем и душой — изменит к лучшему столько судеб, просто бесценно, — он делает паузу, глядя на красавицу-дочь, а затем переводит взгляд на Лайлу, чьи глаза блестят от слез, и сдавленно добавляет: — Я бы все отдал, чтобы нечто подобное существовало в моем детстве... так выпьем же за перемены.

— За перемены, — повторяет стоящий рядом со мной Маттео. — И за то, чтобы подарить детям надежду на будущее.

Горло перехватывает от нахлынувших чувств, когда мы хором подхватываем тост.

— За перемены и надежду!

Энджел, стоящая рядом с Тристаном и Калани, звонко кричит:

— А теперь за Маттео и Кирана!

Парни из «Ледяных Ястребов» разражаются аплодисментами и свистом.

— За Кирана и Маттео!

— А теперь подкиньте повод для праздника в плей-офф! — горланит Тристан, вызывая всеобщий смех и заставляя Энджел закатить глаза.

Маттео фыркает и, наклонившись, шепчет мне на ухо:

— Он пьян?

— Вы с Кираном выставили бесплатную выпивку. Разумеется, пьян.

Маттео издает низкий грудной смешок, от которого по спине пробегает дрожь. Взяв со стола два бокала шампанского, он протягивает один мне и, не отрывая взгляда, приподнимает свой.

— За полет, Птичка.

Подняв бокал, я улыбаюсь мальчишке, в которого влюбилась еще совсем девчонкой.

— За полет.

— Поверить не могу, что эта девушка досталась мне, — с благоговением выдыхает он и целует меня так страстно, что за спинами раздаются свист и улюлюканье, но никто не прерывает поцелуй, потому что в целом мире всегда существовали только мы двое.

Всегда и навечно летящие бок о бок.

Примечание от команды

Спасибо, что дочитали до конца и надеемся, книга нашла отклик в ваших сердцах

Все, кто работал над переводом, редактурой и оформлением,

Обратная связь очень важна для нас и помогает становиться лучше

Перевод выполнен каналом Wombooks (https://t.me/wombook/https://vk.ru/wombook)