Увядшая орхидея

Пролог

Несанкционированное воспроизведение или распространение произведения, защищенного авторским правом, является незаконным. Уголовное нарушение авторских прав, в том числе нарушение без денежной выгоды, расследуется ФБР и наказывается штрафами и федеральным тюремным заключением.

Пожалуйста, приобретайте только авторизованные электронные издания и не участвуйте и не поощряйте электронное пиратство материалов, защищенных авторским правом. Ваша поддержка авторских прав приветствуется.

Эта книга — художественное произведение. Имена, персонажи, места, бренды и происшествия являются плодом воображения автора или используются вымышленно. Любое сходство с реальными событиями, местами или людьми, живыми или мертвыми, совершенно случайно.

Это Reverse Harem Contemporary Mafia Romance и не подходит для лиц моложе 18 лет.

Создано с помощью Веллума

Copyright @ 2022 Локсли Сэвидж

Увядшая орхидея (Mafia Wars)

Первая публикация: 18 февраля 2022 г.

Обложка Марии Спада

Редактирование Джессикой Руссо с помощью Elemental Editing Services

Форматирование Веллумом

Все права защищены. За исключением использования в любом обзоре, воспроизведение или использование этой работы, полностью или частично, в любой форме любыми электронными, механическими или другими средствами, известными в настоящее время или изобретенными в будущем, запрещено без письменного разрешения издателя.

Опубликовано Локсли Сэвидж

[email protected]

Создано с помощью Веллума

Специальная благодарность

Моей альфа-команде, Кале, Келли, Кристине и Кендаллу. Спасибо за все ваши открытые и честные отзывы, моя книга лучше, потому что вы были ее частью.

Моей бета-команде, Дезире, Лорен, Сабрине, Холли и Кэти. Спасибо за вашу тяжелую работу над этим и за ваши эмоциональные комментарии, которые всегда заставляют меня улыбаться.

Моему мужу за то, что он всегда поддерживает меня.

Моему редактору и другу Джесс. Вы замечательные, и мне так повезло, что вы смотрите на мою работу как эксперт!

Моим дорогим друзьям Алиссе, Саре и Джейн за вашу постоянную любовь и поддержку.

Моему ассистенту Эллисон Вернер. Я серьезно не знаю, как я вообще выжила до того, как ты появился. Спасибо за все, что ты делаешь для меня.

Брэнди Слейтер за то, что надорвала себе задницу, чтобы прочитать копию ARC для меня, когда я была в рассоле.

И, наконец, авторам, которые присоединились ко мне в этой безумной идее почти 2 года. Кэти Найт, CR Джейн, Сюзанна Валенти, Кэролайн Пекхэм, Айви Фокс и Ребекка Ройс.

Это была не только адская поездка, но и почти удивительный опыт. Мне нравится, как мы все сблизились, как вы все меня поддерживаете и как вы воплотили в жизнь мои мечты об этом общем мире.

Спасибо.

Преданность

Моей племяннице Пэйтон.

У нас была такая удивительная поездка вместе. Наши отношения сильно выросли за последние два десятилетия, но мы всегда оставались близкими, и я так счастлива этому.

Ты постоянная поддержка для меня и моих девочек, ты щедрая, милая и любящая. Ты помогаешь мне при каждом удобном случае, не задумываясь. Я люблю наши внутренние шутки, как мы вместе смеемся над самыми случайными вещами, как мы заканчиваем предложения друг друга и, кажется, говорим на своем языке, когда мы вместе.

Ты самоотверженная, глупая, умная и красивая. Моя жизнь лучше, потому что ты в ней. Итак, миним, эта книга для тебя.

Я тебя люблю. Всегда. - 72 и 90

Предупреждение

Это мрачный, современный, перевернутый роман о мафии, предназначеный для читателей старше 18 лет.

На этих страницах есть сцены графического насилия, откровенного секса, групповых сцен, похищения, исследования извращений, дисциплины, нецензурной лексики и многого другого, что может быть трудно читать. Если такие материалы раздражают или оскорбляют вас, пожалуйста, не читайте эту книгу.

Если вы смелы, войдите в темный и испорченный мир Mafia Wars.

ВЫ БЫЛИ ПРЕДУПРЕЖДЕНЫ

ВОИНЫ МАФИИ И ТЕРРИТОРИИ

Чикаго - итальянская мафия - наряд

Семья Моретти

Нью-Йорк - Итальянская мафия - Ла Коза Ностра

Семья Росси

Мехико - Мексиканский картель

Семья Эрнандес

Бостон - Ирландская мафия

Семья Келли

Вегас - Русская мафия - Братва

Семья Волковых

Лондон - Английская мафия - Фирма

Семья Батчеров

Предисловие

С незапамятных времен ведение войны с теми, кто причинил зло, было заложено в самой сути человеческой природы. Жажда мести и возмездия всегда преобладала над подставлением другой щеки врагам, а создание хаоса и кровопролития предпочтительнее, чем вести бессодержательные мирные переговоры.

Никто не считает этот образ жизни более священным, чем сотворенные мужчины.

Честь.

Верность.

Храбрость.

Это кодекс поведения каждой мафиозной семьи.

Однако этого нельзя сказать, когда они имеют дело со своими врагами.

На протяжении десятилетий, в разгар гражданской эволюции, шла древняя война. По обе стороны земного шара во имя чести проливалась кровь, в то время как зверская бойня, которую каждая семья устраивала другой, была совсем не благородной. Солдаты, родственники и невинные люди гибли со всех сторон, а неизбежное исчезновение мафиозного образа жизни быстро приближалось.

В самом маловероятном сценарии шесть семей собрались в неизвестном месте, чтобы заключить мирный договор. Как лидеры самых влиятельных преступных кланов в мире, они понимали, что прекращение огня — единственный способ гарантировать их выживание. Если эта попытка потерпит неудачу, их уничтожение будет почти неизбежным.

Договор был фактически простым.

Каждая семья приносила одну из своих дочерей в жертву своим врагам. Брак был единственным способом гарантировать, что семьи не будут мстить друг другу. Это также гарантировало бы, что родословная следующего преемника навсегда изменится, создав союз, который будет продолжаться через поколения.

Не все присутствующие остались довольны аранжировкой.

Глубокие шрамы, полученные за годы тяжелого положения и ненависти, нельзя было так легко исцелить или стереть. Однако даже самые циничные и подозрительные люди знали, что этот договор был их лучшим шансом на выживание. Хотя неуверенность в успехе договора чувствовали все присутствующие боссы мафии, они дали клятву, которая навсегда свяжет их с ним.

Когда слова сорвались с их губ, а в воздухе повис запах крови, они в последний раз убедились, что невинные жизни снова будут считаться побочным ущербом в их мафиозных войнах.

Их дочери должны будут заплатить цену за мир, хотят они того или нет.

Десять лет

Джованни Моретти

Don of the Outfit, итальянская мафия из Чикаго.

Проливные дожди и сильные ветра бьют по бокам отеля, грозя свалить всё к чертям. На таком маленьком острове, как Бермуды, от шторма негде укрыться, его просто надо перетерпеть.

Когда снаружи бушует буря, мое волнение возрастает. Для меня это только усиливает напряжение в этой комнате, поскольку это монументальное событие разворачивается на моих глазах. Я никогда не думал, что доживу до того дня, когда боссы лондонской фирмы, бостонской-ирландской мафии, русской братвы, нью-йоркской коза ностры, мексиканского картеля и, конечно же, я, Джованни Моретти, дон чикагской шайки, возьмут на себя обязательство быть в одной комнате без соблазна легкого убийства. Конечно, мое личное оружие надежно спрятано. Я бы не подошел к этим ублюдкам без защиты. Я был бы дураком, если бы сделал это. Даже под предлогом мира здесь слишком много истории, слишком много крови, пролитой за десятилетия мафиозных войн, чтобы кто-либо из нас действительно чувствовал себя в безопасности.

Братья Батчеры, хуесосы из Фирмы, еще не трахались. Пока я думаю о бесчисленных способах убить их голыми руками, дверь открывается, и они входят. — Ты опоздал, — рычу я, теребя ручку кофейной кружки.

Бенни Батчер машет мне рукой, пододвигая стул и садясь перед своим братом Дэнни. Оба мужчины покрыты запекшейся кровью. — Мы здесь, не так ли? Считай свое благословение, Джованни, что мы вообще пришли.

Считать мои благословения?

Чертов ублюдок. Мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы не встать и не дать Бенни тыльную сторону за то, что он разговаривал со мной без капли уважения. Однако это разрушило бы всю причину, по которой мы здесь сегодня, — мирный договор.

Мы всю жизнь сталкивались друг с другом, пытаясь превзойти друг друга. Однако количество убийств и куча денег ничего не значат, если ты мертв, так что вот мы, несколько самых могущественных людей в мире, сидим за столом, как будто мы собрались здесь на гребаный бранч после Воскресная месса. Оглядывая комнату, я встречаюсь взглядом с ирландцем Найлом Келли, который, кажется, так же раздражен, как и я, опозданием Батчеров.

Он бормочет что-то на своем родном языке своему сыну, и я готов поспорить на все деньги в моем кошельке, что это как-то связано с Батчерами. Братья новички в лидерстве, так как их отец умер всего неделю назад, так что сегодня я дам им поблажку, но только один раз.

Их беспечность раздражает меня, и я молюсь, когда все это будет сказано и сделано, чтобы моя милая дочь Лили не оказалась в их окровавленных руках.

Карло Росси, дон нашего соперника, итальянской мафии из Нью-Йорка, прочищает горло, привлекая наше внимание.

— Мы все знаем, почему мы собрались сегодня вместе. Каждый глава семьи, сидящий здесь, понял, что для сохранения нашего образа жизни все должны идти на жертвы. Мы должны отложить в сторону прошлые обиды, чтобы гарантировать наше будущее.

Я прикусываю язык, желая отправить Карло в будущее с «Ругером», заткнутым за пояс. Ублюдок говорит о жертвах и обидах, как будто он выше всего этого, хотя мы все знаем, что он, вероятно, убил Трэвора Батчера только на прошлой неделе.

Карло продолжает: — Этот мирный договор заключен за счет нашей гордости, но есть жертва, которую мы все должны принести, чтобы обеспечить наше выживание.

Большой русский Вадим Волков и Тирнан Келли встречаются взглядами. Вадим скалит зубы на Тирнана. — На что ты смотришь, Келли?

Двое мужчин начинают спорить, но прежде чем конфликт успевает обостриться, Карло бьет кулаками по столу и кричит: — Баста! — затем требует, чтобы мужчины взяли себя в руки и вспомнили, зачем мы здесь.

Я не вступаю в бесполезные споры, вместо этого я сижу и наблюдаю, принимая все во внимание и подтверждая, что мои прежние мнения по-прежнему верны — я не хочу, чтобы Лили шла с англичанами, русскими или ирландцами, если уж на то пошло. Это оставляет меня только с семьей Эрнандес и, упаси Боже, с сыном Карло Росси.

— Мы пришли сюда, чтобы обеспечить мир, чтобы мы могли продолжать зарабатывать на жизнь, — добавляет Карло тихим голосом. — Этого не произойдет, если гордость не будет отброшена в сторону и не будут принесены жертвы.

Бенни огрызается на Карло, и с меня уже достаточно. Поднявшись со стула, я прерываю их перебранку. — Мы собираемся сидеть здесь и петь всю эту песню и танцевать о том, у кого самый большой член, или мы собираемся прийти к соглашению о том, как перестать убивать друг друга?

Молчание поглощает мужчин, и на этот раз Батчеры выглядят слегка пристыженными, как и должно быть. Даже Волков закрывает рот. Тирнан что-то шепчет Найлу, и хотя Найл Келли выглядит скучающим, я привлекаю его внимание.

Я тереблю распятие на шее, прося Бога дать мне силы не перерезать всю эту комнату мужчин.

— Мы все знаем, зачем мы здесь и что нужно делать. Теперь мы мужчины, которые хотят, чтобы наш образ жизни продолжался, как обычно, или мы должны просто убить друг друга и избавить нас от всех этих детских истерик?

— Как бы меня ни забавляла мысль о том, чтобы выпотрошить ваши животы, как рыбу, Джованни прав. Бизнес должен превалировать над удовольствием, — соглашается Мигель Эрнандес, дон мексиканского картеля.

Я перевожу взгляд с Мигеля на его сына Алехандро. Молодой человек сохранял самообладание и вел себя уважительно на протяжении всей встречи, даже несмотря на то, что напряженность резко возросла. Я молюсь, чтобы моя Лили стала его невестой.

Карло снова говорит, его слова холодны и обдуманны, повторяя то, что мы уже знаем, с легким намеком на угрозу.

— Прошел год с тех пор, как мы начали наши обсуждения, и пришло время претворить их в жизнь. Признаюсь, потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к этой новой реальности, но сопротивление бесполезно.

Год…

Трудно поверить, что переговоры, которые начинались как простой шепот, ложная надежда на мир, теперь, наконец, увенчались успехом. Я просто надеюсь, что когда мои сыновья и дочь узнают о том, что я сделал, что я решил их судьбу без их ведома, они поймут, почему я должен был это сделать.

И так начинается обсуждение использования наших

Найл Келли бросает пустую вазу из-под фруктов в центр стола, а затем кладет внутрь нее оторванный кусок желтой бумаги. Один за другим мы все делаем то же самое, пишем свою фамилию на клочке бумаги и кладем его в миску.

После того, как каждая семья добавила свое имя, я встаю и беру ручку, лежащую на блокноте, и разрезаю ею ладонь. На мгновение я теряюсь в том, как легко моя кровь выходит на поверхность, восхищаясь ее глубоким цветом, прежде чем поднять руку над миской.

— Моей кровью клянусь защищать и заботиться о женщине, которая обеспечит жизнь Наряду. Пусть ее жертва принесет объединение семьям.

Более правдивых слов я никогда не говорил, потому что, хотя этот договор и необходим, он еще и нервирует. На карту поставлена жизнь Лили, и если я могу сказать или сделать что-нибудь, чтобы обеспечить ее безопасность и заботу, я это сделаю.

Глубоко вздохнув, я лезу в миску, достаю окровавленный лист бумаги и разворачиваю его.

— Росси. — Мои кишки скручиваются, когда я переворачиваю бумагу на всеобщее обозрение. Девушку Росси из всех женщин я хотел меньше всего. Не секрет, что Наряд и Коза Ностра ненавидят друг друга больше, чем любые другие две семьи в этой комнате. Хотя я допускаю, что могло быть и хуже. По крайней мере, на данный момент Лили в безопасности от мозолистых рук одного из сыновей Карло Росси.

Снова садясь, я фиксирую свое внимание на каждом мужчине. Миска перемещается по столу, каждый дон добавляет в смесь свою кровь и дает свою клятву, прежде чем назвать имя. Я думаю о своем сыне Сальваторе и его братьях-близнецах Фаусто и Армани, появившихся на свет всего через одиннадцать месяцев после рождения Сала, и думаю, кто из них женится на девушке Росси. Я молюсь, чтобы не обречь одного из моих сыновей на жизнь в нищете.

— Моретти.

Услышав свою фамилию, я поднимаю взгляд из-за стола и вижу, что Мигель Эрнандес держит лист бумаги с нашим именем. Я киваю и смотрю на Алехандро, который продолжает смотреть вперед, сжав губы в тонкую линию. Мне интересно, о чем он сейчас думает, зная, что его будущий тесть находится в этой комнате и теперь он навсегда связан с моей семьей.

Я не могу не чувствовать облегчения от того, что Лили не осталась с Батчерами или мальчиками Росси, но в то же время есть и дурное предчувствие. Теперь судьба моей семьи связана с Росси. Теперь мой истинный враг навсегда будет связан со мной кровью.

Я никогда не приносил более тяжелой жертвы, и я даже не тот человек, который будет страдать за это.

Десять лет остается, пока самая младшая девочка, моя будущая невестка, не достигнет совершеннолетия и не начнется торговля нашими дочерьми. Десять лет, пока, в некотором смысле, их свобода не будет вырвана прямо из-под них. Десять лет до того, как жизнь, какой они ее знают, изменится навсегда.

Глава Один

6 месяцев назад…

Сальваторе Моретти

Дон The Outfit в течение последних пяти лет, старший сын Джованни Моретти, который умер.

Одной рукой сжимая руль, я в третий раз заглушаю незнакомца. Гребаные телепродавцы, желающие продать мне новую страховку или еще что-нибудь в этом роде. У меня нет времени на это дерьмо или терпение. Глядя на часы, я вижу, что у меня всего десять минут, чтобы убедиться, что сделка состоится. Конечно, Армани и Фаусто там, наблюдают за всем, но это большая сделка, и я должен увидеть ее своими глазами.

Мой телефон снова звонит, и я чуть не раздавил пальцем чертову приборную панель, когда принял вызов.

— Кто это, черт возьми?

Статические потрескивания, а мгновение спустя мои уши наполняют крики ужаса и болезненные стоны, звуки, которые часто заставляют мой член напрягаться.

Однако не в этот раз, потому что я не причина ее боли. Зловещий голос приказывает: «Проверьте свои сообщения», а затем звонок отключается. Проверяя пробки, я останавливаю машину, хватаю телефон и лихорадочно ввожу пароль. Я знаю, что некоторым это может показаться старомодным, но будь я проклят, если сделка пойдет не так, и какой-нибудь мудак сможет нокаутировать меня, а затем разблокировать мой телефон, поднеся его к моему спящему лицу.

Открываю сообщения, а телефон пингует, что пришло новое, тоже с неизвестного номера. Нажав на экран, мой телефон заполняет изображение, от которого у меня стынет кровь в жилах. Вскоре следует адрес, и я ввожу его в свой GPS, прежде чем свернуть обратно на дорогу.

В Чикаго ночь. Прохладный осенний воздух предвещает холодную и снежную зиму, но, несмотря на холод, я опускаю окна, холод помогает мне сосредоточиться.

Я должен вызвать подкрепление и сказать семье, где меня встретить, но мне нужны мои братья, чтобы провернуть эту сделку, если я не смогу сделать это сам. Это правило номер один для дона — никому не доверяй.

Бегая на красный свет и резко поворачивая, я веду свою машину, как будто она украдена, молясь, чтобы полицейский меня не увидел. Вскоре оживленные улицы уступают место длинной гравийной дороге, ведущей к заброшенному сталелитейному заводу.

Единственный свет освещает стоянку, изрешеченную выбоинами размером с эти бессмысленные Фиаты. Я маневрирую вокруг них, с визгом останавливаясь недалеко от ржавого рабочего фургона без окон.

Фабрика вырисовывается в звездном небе, возможно, в шесть этажей. Неработающие башни и огромные контейнеры, в которых хранилось Бог знает что, царапаются темной ночью. Пустые трубы соединяют все это, как когда-то ползучие змеи, внезапно превратившиеся в камень.

Не желая рисковать, я вытаскиваю свою девятку из кобуры и отключаю предохранитель, прежде чем бежать к фабрике. Единственная дверь сбоку здания открыта, и я медленно открываю ее шире, заглядывая внутрь. Меня встречает темный коридор, сопровождаемый мучительным криком.

Крик словно окружает меня, эхом разносится со всех сторон, и я оглядываюсь, пытаясь разглядеть его источник. Затем следует рыдание, и я бегу к нему, поворачивая за угол, прежде чем выйти на огромное открытое пространство. Старое оборудование стоит пыльным и неиспользованным, запах масла и металла все еще витает в заброшенном воздухе.

Высокие окна пропускают лунный свет, придавая

— Нет, пожалуйста, — плачет она, умоляет, пока я взбираюсь по ним, делая два-три шага за раз. Запах крови, пота и пороха наполняет мой нос, когда я поднимаюсь, заставляя мое сердце колотиться, а желудок сжиматься.

Я уже знаю, что происходит. Это сцена, которую я часто представлял себе в своей голове и возносил много молитв к Господу, умоляя Его предотвратить это.

Но вот оно, как я и предполагал.

Я стараюсь сохранять хладнокровие, спускаясь по лестнице, моя рука сжимает холодную металлическую ручку двери. Я внимательно слушаю, пытаясь определить, кто может быть внутри, ломая голову, чтобы понять, кто мог сделать это со мной, Сальваторе Моретти, Дон из Наряда. Кто стал бы это делать, зная, что я могу разрушить их мир одним телефонным звонком?

Я судорожно вздохнул и распахнул дверь. Возможно, эта комната когда-то была офисом. Все пространство окружено окнами, место, где босс может сидеть и наблюдать, как его сотрудники работают внизу, но мой взгляд направлен прямо вперед, потому что висит на стене из шлакоблока, с ее запястьями, скованными ржавыми железными кандалами, любовь моя жизнь.

Джианна — это все, что я когда-либо надеялся найти в женщине. Она милая и добрая, но также хорошо осведомлена о внутренней работе мафии. Она не боится насилия или смерти и не уклоняется, когда я прихожу домой весь в крови, которая не принадлежит мне. Она не задает вопросов и не стреляет в меня осторожными, неумолимыми взглядами. Вместо этого она приветствует меня и мою тьму, понимая, что я должен сделать для своей семьи.

Меня, первенца Джованни и Лучианны Моретти, готовили стать доном, когда мой отец больше не мог занимать эту должность. Однако никто не мог предположить, что пять лет назад мои родители оба погибнут в очень подозрительной аварии на лодке, в результате чего мне исполнится двадцать восемь лет, за несколько десятилетий до того, как я намеревался взять на себя эту роль.

Папа рассказал мне о договоре во время нашего ежегодного семейного отдыха на Бермудских островах, который, сам того не зная, стал для нас последним. Он сказал маме и нашей младшей сестренке Лили, что хочет провести ночь со своими сыновьями. Тогда мы еще не знали, что он сбросит на нас бомбу. Ну… только я на самом деле. Моих братьев-близнецов, Фаусто и Армани, это не касается, хотя, если бы я захотел, я мог бы заложить ее одному из них.

Я до сих пор вижу, как он наклонился вперед, глядя на меня своими темными глазами. Мягкая музыка играла на заднем плане, наш открытый стол позволял соленому морскому бризу охлаждать мою мокрую от пота кожу.

— Я скрепил договор своей собственной кровью, кровью Моретти. У тебя нет выбора, кроме как жениться на девушке из Коза Ностры. Если вы этого не сделаете, наше имя будет запятнано, наша репутация запятнана, а остальные пять семей станут вашими пожизненными врагами. У вас нет выбора.

Я помню, как Фаусто напрягся рядом со мной. — Это ерунда. Коза Ностра? Кто угодно, только не они.

Армани потер виски, вены на лбу вздулись, как всегда, когда он злился.

— Почему бы не отдать Салу женщину из Фирмы? Он заслуживает лучшего, чем эти суки из Нью-Йорка.

Мой отец пронзил моих братьев таким холодным взглядом, что я дрожал даже в знойной бермудской жаре. — Решено, сынок. Сальваторе женится на девушке из Коза Ностры, когда она достигнет совершеннолетия. Мое решение окончательное. Нет необходимости в обсуждении, не тогда, когда речь идет о крови нашей семьи. Я заключил договор. Теперь нет пути назад.

Я не знаю, что я думал, что произойдет, когда я встретил Джанну. Я даже не пытался скрывать наши отношения. Поскольку наши родители давно умерли, я надеялся, что договор умрет вместе с ними, но это было глупо с моей стороны, потому что в этом замешаны еще пять мафиозных семей. Еще пять боссов, чтобы убедиться, что все идет по плану. Об этом знали не только мои братья и я, и эгоистично я мог думать только о том, как это повлияет на меня, никогда не заботясь о том, как к этому отнесется Лили. Скоро Алехандро Эрнандес женится на моей младшей сестренке, и, как и я, она ничего не может с этим поделать.

Итак, пока мои глаза привыкают к скудному свету, я не шокирован, увидев Карло Росси, босса Коза Ностры, стоящего рядом с моей милой Джианной, его руки в ее крови.

— Отпусти ее, — предупреждаю я, стараясь говорить ровным голосом, пока подхожу ближе. Джианна напрягается при звуке моего голоса, и хотя ее глаза скрыты черной повязкой, я вижу, как в ее чертах расцветает надежда.

— Сал? — кричит она, поворачиваясь на мой голос, и ее голос дрожит. — Помоги мне, пожалуйста!

— Кому? Ей? — Карло небрежно указывает на Джанну, игнорируя ее крики о помощи. — Нет, мой милый мальчик, она моя пленница, и ты добился ее смерти. Ты был дураком, когда думал, что сможешь отказаться от сделки, скрепленной кровью твоего отца, той самой кровью, которая течет в твоих венах. Карло проводит тыльной стороной ладони по груди Джанны, на его лице играет пожелтевшая ухмылка. Мне потребовалось все, чтобы не застрелить его, но я должен вести себя спокойно, потому что могу гарантировать, что он не один, даже если так кажется.

Карло опускает руку ниже и нащупывает кнопку на джинсах Джанны с низкой посадкой, затем расстегивает их. Она бьется в своих кандалах, и теперь я вижу, что ее лодыжки тоже связаны, а над ее черными каблуками с ремешками стянуты ремни. Она полностью в ловушке.

Карло скалит зубы, показывая зловещее и предчувствие. — А теперь из-за твоей неосмотрительности эта женщина умрет. Ты женишься на моей дочери. Как ты посмел запятнать мою дочь, засунув свой член в эту грязную шлюху? Быстрым движением он отводит руку назад и ударяет Джианну по щеке так сильно, что я хватаюсь за свою. Кровь течет из ее рта, заливая мое лицо.

Никто не навредит тому, что принадлежит мне.

Красный затуманивает мое зрение, пульс стучит в ушах.

— Еще раз скажи о ней так, и…

— И что? — прерывает Карло, поворачиваясь ко мне лицом. Он щелкает пальцами, и двое его головорезов хватают меня за руки и ставят на колени. — Пригрозишь мне еще раз, и я не просто убью твою маленькую шлюху, я прикажу своим людям трахнуть ее до одурения, а тебя заставлю смотреть.

Блядь.

Джианна всхлипывает, кровь течет по ее подбородку, когда Карло расстегивает молнию, обнажая верх ее красных кружевных трусиков. Слезы текут по ее лицу из-за повязки на глазах, и ее грудь вздымается, некогда голубая майка теперь окрашена в красный цвет.

Проклиная себя за боль, которую переживает моя женщина, я смотрю на Карло сверху вниз, но этот чертов ублюдок даже не моргает.

Я должен был взять с собой своих братьев, но я не соображал, не тогда, когда я получил текстовое сообщение с фотографией моей женщины, закованной в цепи и с завязанными глазами. У меня не было времени на рациональные размышления, я просто отреагировал, и вот я здесь, один и без оружия, вынужденный наблюдать за тем, какие планы Карло приготовил для меня.

Карло Росси закатывает рукава своей темно-красной рубашки, словно хочет меня запугать. — Ты думал, что сможешь обмануть Коза Ностру, не так ли? Заставить нас думать, что вы человек слова, как ваш отец?

— Не сомневайся в моей чести, ублюдок, — усмехаюсь я. — Я никогда не соглашался ни на что из этого. Я плюю ему под ноги, и один из мужчин в маске бьет меня по щеке, а затем хватает за волосы и откидывает назад.

Карло встает перед Джианной, сжимает ее майку своими окровавленными кулаками и рвет ее посередине, обнажая ее идеальные груди, одетые в красный кружевной лифчик.

— Она тоже, — рычит Карло. — Но теперь я должен сам узнать, что такого уникального, такого совершенного в этой девушке, что ты можешь поставить под угрозу договор. Карло проводит руками по ее бокам, скользя своими грязными пальцами под джинсами, прежде чем потянуть их вниз по бедрам.

Джианна плачет и мой гнев бушует. Все мое тело трясется, когда я обдумываю все возможные способы оторвать ему голову от шеи.

— О, очень мило, — комментирует Карло, потянув за тонкие бретельки ее трусиков, сидящие высоко на ее бедрах, и медленно спуская их вниз по ее трясущимся бедрам.

— Ты не посмеешь! Я злюсь, зная, что у меня нет влияния. Мои угрозы так же бесполезны, как предупреждающая этикетка на пачке сигарет.

— Тогда ты плохо меня знаешь, мальчик, — хрипит Карло, срывая трусики с ее загорелых бедер.

Крики Джанны эхом отражаются от старых цементных стен, когда я перевожу взгляд с ее полуобнаженного тела на Карло. Маленький человечек усмехается, затем становится передо мной на колени, наклоняясь так близко, что я чувствую запах сигар и бренди в его дыхании.

— Ты позоришь семью Росси тем, что сделал, и за это тебе придется заплатить самую высокую цену — или, по крайней мере, ей.

Прежде чем я успеваю моргнуть, Карло направляет огнестрельное оружие на Джанну и стреляет.

Звук оглушительный, и из моих легких вырывается крик.

Джианна! Нет!

Когда я мечусь между мужчинами, держащими меня в плену, агония сжимает мое сердце, а печаль вырывает воздух из моей груди. Прежде чем я успеваю даже подумать о такой потере, меня сильно бьют по затылку, и все огни гаснут.

Глава вторая

Валентина Росси

Сегодняшний день

Окончательно,звенит звонок.

Последние несколько минут занятий всегда кажутся тянущимися, но я не могу оторвать глаз, когда секундная стрелка медленно ползет по циферблату. Запихнув книги, папки и спирали в рюкзак, я бросаю тяжелую вещь через плечо и выхожу за дверь.

Все нервничают. Весенняя лихорадка висит в воздухе, как всегда с приближением мая. Поскольку это мой последний год в Oakwood Prep, возможно, это последний раз, когда я сталкиваюсь с подобным. Я уверена, что более зрелые дети студенческого возраста могут держать себя в руках, в отличие от безмозглых старшеклассников, с которыми я хожу в школу.

Подняв рюкзак, я направляюсь к своему шкафчику и отдаю книгу по математике правительству, зная, что на этих выходных мне нужно написать статью о последних налоговых льготах для богатых. Моя семья получает выгоду от этих налоговых льгот, но что-то в них меня не устраивает.

Может быть, меня утомили лица бедных детей, которых привозили на автобусах из бедных районов города, а их учеба оплачивалась за счет грантов и государственного финансирования. Сравнивая свою жизнь с их, я считаю невозможным не думать иначе и не думать, что все должно измениться.

Вздохнув, я захлопываю шкафчик, еще раз проверяю замок и иду по ярко освещенному коридору к студенческой парковке. Пройдя через двойные стеклянные двери, я глубоко вдыхаю, наслаждаясь запахом весны в воздухе. Когда я иду к своей машине, я замечаю цветущие цветы, цветочный аромат сирени, доносящийся по территории школы от только что распустившихся деревьев. Над головой небо ярко-синее, солнечный свет не сдерживается ни одним облаком. В такие дни трудно не улыбаться.

Подойдя к своей машине, я хватаюсь за ручку, прежде чем слышу, как кто-то кричит: — Увидимся в понедельник, Вал! — Я сразу узнаю голос Пэйтон и поворачиваюсь к ней, машу рукой на прощание, прежде чем схватиться за ручку моего белого БМВ. Машина отпирается сама и я бросаю свой рюкзак на пассажирское сиденье, прежде чем плюхнуться и закрыть дверь.

Я нажимаю педаль тормоза и нажимаю кнопку запуска, и моя машина оживает. Я отступаю со своего места, въезжая в длинную вереницу машин, пытающихся выехать с парковки. Сегодня вечер пятницы, и я знаю, что большинство людей рады вернуться домой, переодеться и отправиться на вечер, но не я, хотя я бы хотела, чтобы это было так.

Нет, мои братья крепко держат меня

Я киваю на его ложь и улыбаюсь, но я знаю правду. Даже будучи маленьким ребенком, я знала, что он не был хорошим человеком. Это было видно по состоянию моей мамы. Она была катастрофой, женщина, чья уверенность в себе была разрушена мужем, который откровенно изменял. Лекарства, отпускаемые по рецепту, не могли ее утешить, как и обильные дозы вина, которые она выпивала каждую ночь.

Я надеюсь, что теперь она счастлива на небесах, и я надеюсь, что когда придет его очередь, папе придется искупить все свои грехи, прежде чем присоединиться к ней. Прошло три года с тех пор, как мама умерла, три года я живу в основном одна в нашем загородном доме, спрятанном от темного мира, который поглощает моего отца и пожирает моих братьев.

Хоть я и плохо их знаю, но скучаю по ним, то есть по братьям, а не по родителям. Папа никогда не был рядом со мной, и он точно не лучший отец для них. Я могу только представить, каково им было расти в самой гуще событий. Я всегда подозревала, что он жесток с ними, оскорбляет, хотя стараюсь не позволять себе думать об этом, потому что что я могла сделать? Мама нашла решение, и оно убило ее. По ночам, когда она слишком много пила, она плакала о них, о том, как она их подвела. Она звонила моему отцу и кричала на него, чтобы он — лечил ее мальчиков.

Но, конечно, ничего не изменилось.

Ничего никогда не менялось. Даже после потери мамы не было никакой разницы. Она уже давно для меня мертва, мой папа тоже. Он пытается компенсировать отсутствие отношений, покупая для меня дорогие подарки. Каждый год это новый компьютер, новейший iPhone, лучшая машина или пара блестящих бриллиантовых серег. Хотя я ценю хорошие вещи, это не компенсирует отсутствие отца в моей жизни.

Так что я сама по себе, и иногда я думаю, что так будет лучше. Я опускаю голову, притворяясь кем-то, кем я не являюсь, — жертвой того, что я принцесса мафии, — и никто здесь не знает ничего лучше. Здесь, в Oakwood Prep, я Валеска Энтони, но в реальной жизни меня зовут Валентина Росси, дочь печально известного босса мафии Карло Росси из Нью-йорской мафии Коза Ностры.

Иногда я думаю, что будет с моими братьями, когда папа умрет. Кто займет его место на посту начальника? Традиция посадила Люциана на папин трон, но что-то мне подсказывает, что Рафаэль станет его преемником. Как и мой отец, мои братья настаивают на том, чтобы я вела себя сдержанно. Я не могу позволить никому приближаться ко мне, и мне также не разрешены никакие профили в социальных сетях, но я обошла это, создав их с моим вымышленным именем, а затем заблокировав учетные записи моих братьев. До сих пор это работало для меня.

Подъехав к подъездной дорожке, я открываю дверь гаража и быстро закрываю ее за собой, не решаясь выйти из машины, пока она полностью не закроется. Это единственное, что произвело впечатление на моих братьев, особенно на Рафа.

— Смотри за своей гребаной спиной, сестренка, а то можешь найти в ней нож, — говорил он.

И я так и делаю, проживая свою жизнь более осторожно, чем другие, но и более одиноко.

Выйдя из машины, я думаю, как пойдут дела в следующем году. Они не могут держать меня взаперти вот так, когда я уезжаю в колледж. Я подала документы в несколько школ, все за пределами штата. Я покончила с Нью-Йорком и скрываюсь. Я хочу жить своей жизнью, иметь друзей и ходить на ужин, когда захочу.

Я так устала от того, что со мной обращаются как с фарфоровой куклой, которая сломается, если я приму одно маленькое решение для себя. Они думают, что я неспособна, но ничего не делают, чтобы помочь мне стать более независимой. Это как-то глупо, если вы спросите меня, учитывая, как долго я жила одна и все делала сама, без помощи братьев или родителей.

Прежде чем войти в дом, я открываю приложение безопасности на своем телефоне и просматриваю все камеры. Внутри только один человек, тот самый человек, который приходит каждый вечер, чтобы приготовить мне ужин и другие продукты на неделю — Тереза.

Кто-то может назвать ее горничной или даже служанкой, но для меня она мой единственный друг, даже если мне запрещено с ней разговаривать. Я знаю, что за мной постоянно наблюдают, кроме случаев, когда я нахожусь в своей спальне и ванной. Кроме обычных любезностей «пожалуйста» и «спасибо» или ответов на несколько вопросов о том, что я хотела бы съесть на этой неделе, любое общение с ней запрещено.

Закрывая приложение, вытаскиваю рюкзак из машины и направляюсь к воротам гаража. Я нажимаю код, и после звукового сигнала замок отключается, и я захожу внутрь. Я сразу могу сказать, что Тереза усердно работала, отчетливый запах ее знаменитого печенья пиццикати висел в воздухе. Она даже делает домашнее варенье, чтобы наполнить их.

— Добрый день, Тереза, — здороваюсь я, входя в причудливую кухню. Она улыбается и опускает голову, приветствуя меня в ответ, не говоря ни слова. Она знает столько же, сколько и я, что будет на кону, если мы нарушим правила, и ей есть что терять, гораздо больше, чем мне.

У меня текут слюнки, когда она открывает духовку и достает противень с печеньем. Я хочу дотянуться до одного и засунуть сладкое лакомство в рот, рискуя обжечься, но не делаю этого. Она отмахивалась от моей руки, прежде чем я успевала даже коснуться ее.

Я знаю, увидев, как она делает это десятки раз, что они должны остыть. И в качестве последнего вкусного штриха она добавляет сверху сахарную пудру. Я не думаю, что их традиционно делают так, но она знает, что мне они так нравятся.

Тереза вытирает руки о фартук, затем открывает холодильник, достает небольшой деревянный поднос и предлагает его мне. Он наполнен сыром, крекерами и кусочками вяленого мяса.

—

В третьей главе

Валентина

Марко Капелли все это то, что я когда-либо мечтала иметь в бойфренде. Конечно, он еще не мой парень, но я надеюсь, что мой одинокий статус скоро изменится. Мы познакомились несколько месяцев назад на семейной свадьбе, и с тех пор я не могу перестать думать о нем.

У него идеально уложенные темно-русые волосы, которые длиннее на макушке, и пронзительные голубые глаза, от которых мое сердце подпрыгивает, а живот трепещет. Но меня заводит его улыбка. У него ровные белые зубы за пухлыми губами, губы, которые хочется целовать.

Он совершенство.

Во время свадьбы, к моему удивлению, папа разрешил ему потанцевать со мной. Мои братья выглядели потрясенными этим, и особенно Люциан был почти возмущен, но не папа. Он едва взглянул на нас двоих, пока мы шли прочь, папа вел глубокую беседу с отцом Марко, Альфонсо.

Моя рука дрожала в его, когда он вел меня на танцпол. Казалось, что все взгляды были устремлены на нас, когда он мягко прижал ладонь к моей пояснице и притянул меня ближе к своему телу. Я помню, как смотрела ему в глаза, очарованная тем, что кто-то вроде него когда-нибудь захочет кого-то вроде меня.

— Ты прекрасно выглядишь, — промурлыкал он, направляя меня в медленном танце. Я была так благодарна за темное освещение, уверена, что мои щеки пылали. От него у меня кружилась голова, и я забывала, как говорить, когда была рядом с ним. Он развернул меня, и я засмеялась первым настоящим смехом за долгое время. Это был момент, когда я чувствовала себя беззаботной, место, где мне не нужно было притворяться Валеской.

На свадьбе я была Валентиной Росси и не могла не гордиться этим.

Марко обнял меня после того, как песня закончилась, мое лицо сильно прижалось к его груди. Я до сих пор помню, как хорошо он пах — запах мужчины, а не дурацких мальчишек, с которыми я ходила в старшую школу. Марко даже выглядел старше их, да и вел себя старше. В то время как мальчики в моей школе постоянно отпускали глупые шутки о тупой ерунде, Марко был уравновешенным и правильным.

Джентельмен.

Вернувшись к столу, Марко пододвинул для меня стул и поблагодарил за танец, прежде чем снова сесть рядом с отцом. Когда невеста, моя двоюродная сестра, бросила свой букет в толпу незамужних женщин, я его поймала.

Мне!

Я не могла поверить своему счастью. В тот момент все казалось правильным, от запаха цветов до того, как он заставил меня чувствовать себя.

Видимый.

Хотел.

Я села с улыбкой на лице, а Марко улыбался мне через стол. Альфонсо, покрасневший от слишком большого количества вина, хлопнул в ладоши и схватил моего отца за плечо.

— Похоже, у нас может быть еще одна свадьба в будущем, а? Твоя Валентина и мой Марко были бы красивой парой.

Папа не поднимал глаз от своего напитка, и я почувствовала, как часть моего счастья улетучилась. — Пойдем, Альфонсо, давай обсудим будущее за виски и сигарами.

Улыбаясь, Альфонсо последовал за моим отцом в курительную комнату, сделав обеденный стол неудобным, поскольку остались только Марко, мои братья и я.

Раф бросил на Марко самый злобный взгляд, а Люциан, мой старший брат, вытащил пистолет и положил его на стол перед собой.

— Расскажи мне о своих намерениях относительно моей сестры, — потребовал Раф.

Я хотела умереть.

Прямо там.

Но Марко даже не вздрогнул. — Такой умный человек, как ты, наверняка уже понял это. Марко перевел взгляд на меня и облизал губы, сложив руки на столе перед собой. — Я хочу ухаживать за ней.

Мое сердце колотилось, и я почувствовала, как мои губы приоткрылись от потрясения от его вопиющего признания, что он действительно хочет преследовать меня. Я взглянула на своих братьев, напуганная их реакцией.

Гейб причмокнул губами, его взгляд сосредоточился на стакане, в то время как Раф неловко поерзал в кресле, его глаза встретились с моими, что казалось извиняющимся блеском.

Люциан, однако, демонстративно отодвинул затвор своего 9-миллиметрового «Рюгера», проверяя, заряжена ли пуля в патроннике.

— Похоже, у вас двоих будет идеальная семья, не так ли, Гейб?

Глаза Гейба расширились, и он что-то прошептал Люциану, от чего его губы скривились в усмешке.

Люциан отмахнулся от Гейба легким движением руки.

— О, ты слишком много беспокоишься, маленький брат. Пусть две влюбленные птицы немного повеселятся.

Улыбка Марко стала шире. — Что скажешь, Валентина? Могу я официально ухаживать за вами?

Мои щеки вспыхнули жаром, когда я слишком быстро кивнула головой. — Да.

За этим последовал еще один неловкий момент в течение ночи, когда их было много. Марко вздохнул, чтобы снова заговорить, когда из курительной комнаты выскочил его отец Альфонсо. С недовольным видом Альфонсо поднял Марко со своего места.

— Мы уходим, — прорычал он, не взглянув ни на моих братьев, ни на меня.

Марко не стал спорить. Вместо этого он встал и подошел ко мне, схватив мою руку. — Я скоро свяжусь, — прошептал он, целуя мои костяшки пальцев. В тот момент, когда его губы коснулись моей кожи, у меня перехватило дыхание, но когда он отпустил меня, я почувствовала, как лист бумаги прижался к моей ладони.

А потом он ушел.

Я не видела его с тех пор.

Я быстро спрятала бумажку в сумочку, делая вид, что ищу свой блеск для губ. Когда папа вернулся к столу, я спросила его, не случилось ли что-то, но, как и положено, папа не посмотрел на меня и не ответил на мой вопрос. Вместо этого он швырнул на стол пятьсот долларов и сказал, чтобы я купила себе что-нибудь хорошее.

Вот так папа решает все свои проблемы, деньгами. Вот только деньги не решают всего. Иногда это только усугубляет ситуацию. Посмотрите на мою жизнь, например. Из-за огромных сумм денег, которые перебрасывались в руки Коза Ностры, мне приходилось скрываться, жить отдельно от папы и братьев, и мне приходилось медленно наблюдать

Деньги не исправили ее, и уж точно не сделали жизнь моих братьев лучше. Люциан сейчас почти так же холоден, как папа, Раф мил со мной, когда никто не смотрит, но я знаю, что он жаждет насилия, а мой младший брат, Габриэль, шлюха. Все это знают. Он спит со всем, что имеет две ноги. Изголодавшись по привязанности из-за отсутствующей матери и отца, который не проявил к ним милосердия, он находит внимание в объятиях женщин. Любая женщина.

Так что извините меня, если я хочу немного нормальности для себя. Я не хочу быть частью постоянно сужающихся стен мафии. Не деньги, не наркотики, не постоянное беспокойство.

В кои-то веки я просто хотела бы пойти в Target и не возвращаться назад, чтобы убедиться, что за мной не следят. Я бы хотела прогуляться на свежем воздухе, а не на беговой дорожке. Я бы хотела пойти посмотреть фильм с друзьями, устроить одну из них с ночевкой и выпить чертовски модный кофе из Starbucks…

Но я не могу иметь ничего из этого.

Вскоре, я надеюсь, все изменится, потому что в следующем году я поступаю в колледж. Я смотрю на Дартмут. Это недалеко от того места, где я сейчас живу, и многие мои друзья тоже надеются туда поехать. Я уже подала заявку, с просьбой жить в кампусе. Я бы взяла самую дрянную, самую маленькую комнату в общежитии во всем доме, если бы это означало, что я больше не буду жить одна.

Я устала от одиночества, поэтому, когда я вижу, как имя Марко всплывает на моем телефоне из входящего сообщения, я сразу же решаю, что я в деле.

Я отдам все, что у меня есть, чтобы довести дело до конца с Марко. Я отдам ему свое сердце, если он этого захочет.

Марко:Привет, Валентина. Это Марко Капелли.

Вы можете удивиться, откуда у меня его номер телефона. Ну, на листе бумаги, который он дал мне той ночью на свадьбе, была написана его информация. Он до сих пор лежит в задней части ящика стола.

Я:Эй, Марко. Как дела?

Марко:Я получил ваше сообщение несколько недель назад. Прошу прощения, что это первая возможность, на которую мне пришлось ответить. Ты знаешь, какой сумасшедшей может быть семейная жизнь.

Я:Это было так долго? Кажется, эта свадьба была только вчера.

Конечно, я вру, просто не хочу показаться слишком нетерпеливой. Ему не нужно знать, что я проверяю свой телефон по дюжине раз в день, чтобы узнать, ответил ли он.

Мой телефон на мгновение молчит, и я заполняю пустоту, засовывая себе в рот крекер с кусочком сыра.

Марко:Как вы относитесь к нам? О том, что я ухаживаю за тобой?

Ух ты. Он такой смелый. Мне это нравится.

Я:Я чувствую себя хорошо.

Конечно, я испытываю гораздо более сильные эмоции. Я взволнована, напугана и в восторге, но ему не нужно об этом знать.

Марко:Хорошо. Я тоже. Я хотел бы официально попросить вас присоединиться ко мне на свидании.

Свидание? С Марко? Руки дрожат, я отвечаю, может быть, слишком быстро.

Я:Это звучит потрясающе. Дай мне поработать над тем, чтобы получить одобрение отца.

Затем он делает то, чего я не ожидала, он присылает мне селфи. Чертово селфи. Я вижу, что он лежит на пудрово-голубых подушках, его очки в черной оправе только подчеркивают его глаза и мальчишескую миловидность. Рубашки на нем тоже нет, и я вижу гладкую кожу на его груди.

Господи, он прекрасен.

Марко:Как насчет того, чтобы отправить мне один обратно? Я хочу увидеть твое красивое лицо.

Я чуть не подавилась гребаным крекером. Он хочет сфотографировать меня, и вот я, все еще в школьной форме, с волосами, собранными в небрежный пучок, полностью растрепанный от крошек от крекера на рубашке.

Я бегу в ванную, вытаскиваю резинку для волос и сбрызгиваю волосы сухим шампунем, прежде чем отчаянно пытаюсь привести себя в порядок. Я наношу немного свежей туши на ресницы, шлепаю по щекам для придания цвета и наношу светло-розовый блеск на губы.

Втерев сухой шампунь, я поправляю свои длинные темно-каштановые волосы как можно лучше, а затем открываю Snapchat, чтобы найти хороший, но не очевидный фильтр. На самом деле у меня нет друзей в Snap, но я играю с фильтрами, когда мне скучно дома.

Я нахожу тот, который почти создает впечатление, что я не использую фильтр, и делаю не менее пятидесяти снимков себя, двигая губами в разных направлениях, надеясь, что я не похожа на рыбу, но в то же время выгляжу горячо.

Перелистываю картинки и выбираю одну. Моя грудь сжимается, когда я отправляю снимок ему. Я закрываю глаза, съеживаясь, чтобы увидеть, что он скажет в ответ. Спустя время, которое кажется вечностью, мой телефон вибрирует от входящего сообщения, и я просматриваю его на домашнем экране.

Марко:Ух ты. Это… интересно.

Интересно?

Открываю телефон и вижу, о чем он говорит. К своему ужасу, я отправила всю серию из пятидесяти фотографий.

Каждый.

Бля.

Один.

Рыбные фото, те, на которых я проверяла зубы в поисках приправы для крекеров, дрянное подмигивающее фото.

О Боже.

Я хочу умереть, черт возьми.

Просто возьми меня, Господи. Дай мне найти обрыв, чтобы спрыгнуть, дай мне найти дыру и закопаться в ней.

Я:Боже мой! Я не хотела присылать все это!

Мое смущение увеличивается с каждой секундой, и мне интересно, захочет ли он после этого ухаживать за мной.

Марко:Дай мне знать, что скажет твой папа. Скажи скорее.

Я даже не отвечаю.

Я не могу ответить.

Что я могла сказать такого, что не выставило бы меня еще большей идиоткой ? Я закрываю его сообщения и открываю сообщения Рафаэля. Давненько мы не разговаривали, я имею в виду действительно разговаривали. Раньше это было постоянно, но за последний год он стал все более и более отдаляться.

Я:Эй, Раф. Мне нужен совет.

Его ответ почти мгновенный.

Рафаэль:Как дела, сестричка?

Я:Речь идет о Марко Капелли. Он хочет пригласить меня на свидание. Как мне обратиться к папе по этому поводу?

Вместо того, чтобы ответить мне, звонит Раф, и я отвечаю с первого же звонка.

— Я думаю, тебе следует подождать, пока тебе не исполнится восемнадцать.

Это не то, что я хотела услышать. — Ты так здороваешься в эти дни, большой братан? Ни привета, ни как дела?

Раф говорит тихо, почти как шепотом. — Я

К своему ужасу, я слышу, как Люциан говорит на заднем плане. — Ждать чего? Это Вэл говорит по телефону?

— Подожди, — говорит Раф, и телефон замолкает. Интересно, не пытается ли он ускользнуть оттуда, где Люциан не сможет его найти, но когда звук телефона включен, на линии стоит мой старший брат.

— Так ты хочешь пойти на свидание с Марко Капелли, а? — спрашивает Люциан.

— Ей следует подождать до восемнадцати, — повторяет Раф с заднего плана.

Люциан насмехается над Рафом. — Почему она должна ждать? Тебе не кажется, что будет лучше, если она не будет слишком мокрой за ушами, когда придет время?

Ждать. Я весьма озадачена. — Время для чего?

— Не беспокойся о своем хорошеньком личике, дорогая сестричка. Я слышал, что это вызывает морщины. Я прослежу, чтобы папа одобрил. У тебя будет свидание с сопровождающим. Обещаю.

Затем телефон отключается, и я смотрю вниз и вижу, что звонок отключен. Почему Люциан звучал так подозрительно? Что-то не так.

Вопрос в том…

Что ?

Глава четвертая

Армани Моретти

я не могу поверить время наконец пришло. Сегодня Лили выходит замуж, а я ни хрена к этому не готов. Моя младшая сестра выглядит великолепно в своем платье, ее рыжие волосы так неуместны здесь, в Мехико.

Собор большой и старый, стены украшены арочными витражами с изображением десяти заповедей. Над головой возвышаются старые открытые балки, а в углу сияет старинный орган, мелодия которого все еще прекрасна, но навязчива.

Священник, моя сестра и Алехандро Эрнандес, старший сын Мигеля Эрнандеса, предыдущего лидера мексиканского картеля, стоят у алтаря перед небольшой группой людей.

Потянув за воротник своего костюма, я не могу удержаться от того, чтобы оглядеться. Сидеть в комнате, заполненной людьми, которые когда-то были вашими врагами, совсем не комфортно.

Мой близнец Фаусто, которого, вероятно, раздражает, что я постоянно двигаюсь, толкает меня локтем в бок. — Расслабься, бро. У нас есть договор, защищающий нас. Помнишь ?

— Вы двое заткнетесь и будьте внимательны? Сал рычит, его густые брови изгибаются дугой. — Наша сестра собирается выйти замуж.

— Ты не говоришь? Саркастический ответ Фаусто не вызывает улыбки у нашего старшего брата. Он едва ли даже старше, родился всего на одиннадцать месяцев раньше нас с Фаусто.

— Заткнись, — шепчет мой брат, Сальваторе Моретти, Дон из Наряда, самым угрожающим тоном. Как будто это меня пугает. Я слишком ценен, чтобы он мог меня убить. Мне приходится сдерживать смех, потому что временами он звучит так, как папа. Сал думает, что он лучше папы, что он не такой бессердечный, но на самом деле они сделаны из одной ткани.

Священник бубнит по-испански, воздевая к небу загорелые руки. Я улавливаю несколько слов, которые каким-то образом запомнил с тех пор, как изучал испанский в старшей школе, но не могу понять.

Лили одета в самое уродливое платье, которое я когда-либо видел, но она на это почти не обращает внимания. Вместо того, чтобы сосредоточиться на женихе и церемонии, ее глаза устремлены на цветы в руках, ее взгляд пуст.

Мое сердце разрывается за нее. Я знаю, как это должно быть тяжело. Еще вчера она планировала занятия для своей магистратуры, а потом мы все сорвали. Или я должен сказать, что папа сделал это десять лет назад. Хотя она, кажется, не винит его, не так сильно, как винит моих братьев и меня. Я предполагаю, что она ожидала большей лояльности, вероятно, думая, что мы должны были выйти вперед и рассказать ей об этом небольшом соглашении.

Но мы не могли. Папа никогда бы этого не допустил.

Несмотря на то, что его и мамы нет уже пять лет, мы с братьями по-прежнему обязаны выполнить этот договор, и он ясно дал понять, что Лили не узнает об этом до последней минуты. Я подумал, почему она осталась в неведении, и все время прихожу к одному и тому же выводу — она бы сбежала. Лили умна как кнут, смелая и уверенная в себе. Она бы никогда не позволила этому случиться, если бы пронюхала.

Поэтому вместо того, чтобы скрыться, чтобы избежать этого маленького брака, она прожила последние десять лет своей жизни как обычно, учась, гуляя с друзьями и планируя свое будущее, не подозревая, что все это будет разорвано одним болезненным разрывом. .

Иногда я ненавижу отца за его выбор. Джованни Моретти мог выглядеть отличным отцом снаружи, но мафия была его настоящей семьей, его настоящей любовью. Все остальные из нас заняли второе место после его позиции лидера. Много раз я ненавидел его за отсутствие внимания и интереса к моей жизни или к жизни моих братьев, если на то пошло.

Мафия.

Деньги.

Потом семья.

Матери было не лучше. Если бы она знала и никогда не говорила Лили… что ж, я просто надеюсь, что Лили все еще сможет любить нашу маму после этого, даже несмотря на то, что ее давно нет.

“Маридо и женщина.”

Я точно не знаю, что сказал священник, но произнесенные им слова кажутся такими окончательными, такими постоянными. Алехандро Эрнандес наклоняется и целует мою сестру, заставляя меня в гневе сжимать кулаки. Я ненавижу, что ей приходится вот так отдавать себя. Я ненавижу, что ей приходится выходить замуж за мужчину, которого она даже не знает, и что он трахнет ее невинность.

Я ненавижу, что я ничего не могу с этим поделать.

Следующее, что я помню, Алехандро практически тащит Лили по проходу, ее длинный шлейф волочится за ней. Я даже не попрощался и даже не поздравил ее, а она уже вышла за дверь.

Что-то подсказывает мне броситься за ней, что это мой последний шанс увидеть мою младшую сестренку за долгое время, поэтому я быстро встаю и протискиваюсь мимо толпы людей, суетящихся по длинному церковному проходу.

— Лили! — Я кричу. Я вижу ее через двери, стоящей между Алесандро и кем-то, кто мог быть только одним из его братьев.

Я знаю, что Лили слышит меня, потому что ее раздражает мой голос, но она даже не оборачивается. Мужчина Алесандро передает ее, поворачивается

Сосущий член ублюдок.

Я сотру эту ухмылку с его чертового лица так быстро, что он больше никогда не сможет нормально видеть. Мужчина делает вид, что толкает Лили на заднее сиденье ожидающей машины, и он забирается за ней. Алесандро закрывает за ними дверь.

— Лили!

Она меня не слышит. Фаусто подходит ко мне, его рука сжимает мое плечо.

— Она будет в порядке, брат.

— Как ты можешь быть так уверен? Вы видели выражение лица брата Алесандро, когда он толкнул ее в машину? Мне это чертовски не понравилось.

— Тебе это не должно нравиться, — отвечает Сал, подходя к другой стороне. — Что сделано, то сделано. Ее судьба была решена десять лет назад. Вы ничего не можете с этим поделать.

Сал всегда был холоден, особенно в последние шесть месяцев после того, как его девушка Джианна встала и бросила его. Раньше он был мудаком, а теперь рядом с ним почти невыносимо находиться. Я даже не понимаю, почему он вообще встречался с ней, зная, что его судьба находится в руках другой женщины, дочери печально известного дона Коза Ностры Карло Росси.

Фаусто усмехается и надевает солнцезащитные очки на лицо, потом поворачивается к Салу.

— Волнуешься за собственную невесту, да, брат? Красиво и созрело для сбора.

Сал не замечает Фаусто, все еще смотрящего вдаль.

— Она ребенок. Я почти не взволнован. Но кто знает, может быть, я отдам ее кому-нибудь из вас и избавлюсь от этого бремени. Армани, ты трахаешь все, что ходит, так что, возможно, она тебе понравится.

Я даже не могу спорить. Он прав. Мозг в моем члене говорит гораздо громче, чем в голове. — Возможно, я так и сделаю, и после того, как я трахну ее, я расскажу вам, какой сладкой и тугой была ее девственная киска. Тебе это нравится, Сал?

Сал закатывает глаза и подходит к Алесандро, предлагая нашему новому шурину руку для рукопожатия. Мы с Фаусто оставляем его наедине и, в последний раз оглянувшись на собор, уходим, оставив семью, которая у нас когда-то была.

Она никогда не была идеальной, даже немного сломанной, но он была нашей.

Теперь узы, которые у нас когда-то были, вероятно, разорваны навсегда.

Глава пятая

Валентина

Я люблю выходные. Знание того, что мне не нужно вставать в школу, меняет все мое настроение. Нет вопросов, на которые нужно ответить о моем детстве, и нет уже сказанной мной лжи о том, кто я, которую мне нужно помнить.

Я могу просто быть собой.

Однако я должна признать, что мой отец, заставляющий меня принять этот фальшивый образ, сделал меня немного интровертом. Конечно, мне нравится тусоваться с друзьями, когда мне позволяют, но когда я это делаю, мне приходится жить во лжи. Я ненавижу лжецов, но вот я последний лицемер.

Вытянув руки над головой, я испускаю удовлетворенный стон и снимаю с глаз маску для сна — не судите меня, пока не попробуете, это самое чудесное творение всего человечества. Солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы в спальне, дает мне понять, что пора вставать. Перевернувшись, я бросаю маску для сна на тумбочку и проверяю телефон.

Есть сообщение от Люциана. Сев, я отсоединяю телефон от зарядного устройства и открываю его, чтобы прочитать.

Люциан:Твое свидание с Марко Капелли уже назначено. Машина заедет за вами ровно в 14:00. Охранник будет одет в черный костюм и черные солнцезащитные очки. Один из наших людей останется с вами в качестве сопровождающего. Сам Альфонсо Капелли будет сопровождать Марко. Наслаждайтесь своим временем, пока можете.

Наслаждайся своим временем, пока я могу?

Почему все, что говорит Люциан в последнее время, звучит так чертовски загадочно?

Пока могу…

Может быть, он просто имеет в виду тот факт, что через несколько коротких месяцев я поеду в колледж и не смогу легко увидеть Марко в это время, но что-то мне подсказывает, что это не так.

С урчанием в животе я вытираю слезы с глаз и спускаюсь на кухню, благодаря тому, что я одна. Конечно, мне нравится компания Терезы, приятно не всегда быть одной, но даже когда она здесь, мне все равно одиноко. Невозможность поговорить с ней, кроме всего, что связано с едой, может невероятно сводить с ума и расстраивать.

В ее глазах грусть, когда она смотрит на меня, и не раз мы оба чуть не оступились. Спрашивая что-то столь же обычное и обыденное, как «Как прошел твой день?» может быть достаточно, чтобы ее уволили или того хуже.

Мысли об этом заставляют меня ненавидеть мафию и эту жизнь, которую я должна прожить даже больше, чем сейчас. Может быть, я не пойду в колледж. Может быть, когда мне исполнится восемнадцать, я подам в суд ходатайство о смене имени и просто исчезну, начну где-нибудь новую жизнь.

Я мог бы сделать это… я думаю.

Взяв из шкафа миску с хлопьями «это те, к которым прикреплена маленькая соломинка, чтобы вы могли хлебать молоко,» я высыпаю большое количество «Голден Грэм» в темно-синий пластиковый контейнер, прежде чем отправиться в холодильник за молоком. У меня текут слюнки, когда я думаю о первом укусе, быстро заменяю молоко и иду к кухонному столу.

Я отодвигаю половину хлопьев к задней части миски, стараясь не допустить попадания молока, чтобы они оставались хрустящими, а затем приступаю к работе. Сладость первого кусочка обволакивает мой язык, и я стону, пока пережевываю. Отсюда я могу видеть через боковой двор и улицу. Этот дом находится на угловом участке, что делает вид со стороны дома чем-то иным, чем сайдинг другого дома.

Здесь, в Нью-Гемпшире, чудесное утро. Ярко-синее безоблачное небо манит, говоря о летнем тепле, которое уже начало оседать. Деревья почти в полном цвету, тюльпаны уступают место розам.

Через дорогу мистер Лампун, дородный седовласый мужчина лет семидесяти, у которого всегда улыбка на лице, тщательно косит газон. Каждую неделю одна и та же схема. Сначала он косит от своего дома до тротуара, а потом второй раз косит по двору. Затем он будет использовать очиститель сорняков вокруг своих клумб и, наконец, обойдет подъездную дорожку и тротуар.

Половина меня задается вопросом, то ли ему просто скучно, то ли ему просто не нравится находиться в доме с

Когда я высыпаю еще хлопьев из сухой половины в лужицу молока перед миской, я начинаю мечтать об этом дне.

У меня свидание с Марко!

Я не могла быть более взволнованной… или нервной… или слегка напуганной. Я бы хотела, чтобы в мафии всё не было так чертовски формально. Ни одному человеку в Oakwood Prep не приходится терпеть компанию компаньонки на свиданиях. Мне не стоит жаловаться, я это знаю, но иногда я просто не могу с собой поделать.

Меня это чертовски бесит.

Съев остатки хлопьев и выпив восхитительное сладкое молоко через соломинку миски, я ополаскиваю миску в раковине и ставлю ее в посудомоечную машину. Сейчас только 10:00, и мне нечего делать на пару часов, прежде чем я начну собираться.

Я решаю открыть Facebook. Я не дружу с Марко Капелли, потому что папа настаивает на том, что мафия не может знать мое фальшивое имя. К счастью для меня, когда я ищу его профиль под своей фальшивой учетной записью, я нахожу, что он не ограничен.

Бинго.

Я нажимаю на его аватарку трясущимися пальцами и открываю его профиль. Первый пост, который я вижу, написан всего несколько минут назад. Он гласит: — В восторге от моего сегодняшнего свидания. — Ниже отмечена популярная GIF-ка маленького мальчика, празднующего на спортивной игре.

Увидев этот пост, я что-то сделала. Мой живот трепещет, и мое сердце быстро бьется. Марко так же рад меня видеть. Ух ты.

И тут я подумала, что мне придется остаться одной навсегда.

Пролистав ленту, мне становится скучно, и я играю в Candy Crush, прежде чем решить подготовиться пораньше. Я не могу сидеть без дела ни секунды.

Сняв шорты и рубашку, я долго принимаю горячий душ и тру свое тело, брею подмышки и ноги. Не то чтобы я ожидала, что Марко подойдет достаточно близко, чтобы прикоснуться ко мне, но я буду чувствовать себя лучше, если буду полностью готова.

Я из тех странных людей, которым нравится, когда вода в душе на градус ниже температуры, необходимой для того, чтобы на самом деле обжечься, поэтому, как только моя кожа становится красной и покрытой пятнами, я выключаю воду, закрепляю волосы одним полотенцем и заворачиваюсь другим полотенцем.

Используя пинцет, я осторожно выдергиваю несколько непослушных волосков с бровей, а затем проверяю свое лицо на наличие новых пятен. Я хочу сделать восковую эпиляцию бровей. Как у итальянки, мои брови гуще и объемнее, чем хотелось бы, но папа этого не разрешает. Мне повезло, что он разрешает мне стричься четыре раза в год, настаивая на том, чтобы я носила длинные волосы. Иногда я думаю, что он хочет, чтобы я выглядела молодой, чтобы никто моего возраста не захотел со мной встречаться, а иногда я думаю, что он пытается продлить мою молодость в отчаянной попытке стать частью моей жизни. Однако я знаю, что это затягивает, потому что папа слишком эгоистичен для этого.

Я наношу минимальное количество макияжа — мерцающую пудру, бледно-розовые румяна, нежно-розовые тени и черную тушь. Тушь почти не нужна, ресницы длинные и густые, но макияж их подчеркивает, делает темнее, сексуальнее. Тень прекрасно сочетается с моими бледно-голубыми глазами, единственной физической характеристикой, которую я унаследовала от мамы и которую я люблю. Затем я чищу и пользуюсь зубной нитью, следя за тем, чтобы мои зубы были белоснежными, а затем начинаю поправлять волосы.

Когда я отвязываю волосы от полотенца, длинные каштановые пряди свисают ниже лопаток, а влажные пряди прилипают к моей коже. Сначала я использую фен, затем плойку, с легкостью завивая волосы длинными, распущенными локонами. Это одно из преимуществ одиночества, у меня есть все время в мире, чтобы смотреть уроки по прическам и макияжу. Жаль, что негде их показать.

Далее платье… Какое надеть?

Мой шкаф заполнен вещами, большинство из которых мне никогда не удавалось надеть благодаря папе. Перерыв несколько вешалок, я решаю придерживаться сегодняшней темы и выбираю нежно-розовый сарафан. Он не плотный, но облегающий. Рукава закрывают плечи, а лиф достаточно высок, чтобы прикрывать грудь, оставляя открытыми ключицы. Он затянут на талии, а струящаяся юбка достигает мне чуть ниже колена.

Я добавляю пару жемчужных серег, одну из многих серег, которые папа купил в попытке завоевать мою любовь, и мамино ожерелье. Вытащив золотую цепочку из шкатулки с драгоценностями, я не могу не задуматься. Ожерелье не совсем подходит к моему наряду, но оно было ее, и это единственная ее вещь, которая у меня осталась. Я закрепляю ее на шее и щупаю маленькую подвеску из итальянского рожка, вспоминая, как она смотрелась на ней.

Черт, не могу поверить, что ее нет уже три года.

Глядя на себя в зеркало, я думаю, что бы она сказала о сегодняшнем свидании. Гордилась бы она мной и помогла бы подготовиться? Или она была бы слишком пьяна к полудню, чтобы плевать на меня?

Раздается стук во входную дверь, и я проверяю камеры наблюдения на своем телефоне, прежде чем ответить. Как ранее сказал Люциан, меня ждет охранник в черном костюме.

Я намазываю губы блеском, хватаю сумочку и направляюсь к входной двери.

Глава шестая

Валентина

Моя рука дрожит как только я хочу схватиться за крутую металлическую дверную ручку и повернуть. Теплый воздух приветствует меня, когда дверь распахивается, но, в отличие от приятного запаха лета в воздухе, мужчины в костюмах стоически холодны. В темных солнцезащитных очках, черных костюмах и блестящих черных туфлях мужчины даже не узнают меня. Словами тоже не обмениваемся, как и в моем опыте с Терезой.

Вместо этого крупный мужчина, руки которого выглядят так, словно в любой момент могут вырваться из-под костюма, указывает вниз по лестнице на ожидающий «Мерседес» , который, что неудивительно, тоже черный.

В отличие от холодного и жесткого чувства, которое излучают охранники моей семьи, машина выглядит гладкой. Сияя под полуденным солнцем, он источает богатство. Я почти качаю головой, когда закрываю входную дверь, запираю ее и направляюсь к машине, потому что, если бы мои братья и отец хотели сохранить мою настоящую личность в

Я уже вижу, как старая миссис Лэмпун отдергивает шторы, чтобы посмотреть, что происходит на другой стороне улицы. Маленький Брайан Маккарти перестает бросать мяч на подъездной дорожке, чтобы посмотреть, небрежно зажав баскетбольный мяч под мышкой. И давайте не будем забывать о футбольных мамочках с крыльца, Саре, Джейн и Алиссе, которые сплетничают, глядя прямо на меня, их руки сжимают то, что я знаю, это кружки, наполненные кофе с шипами.

Я самодовольно улыбаюсь и машу им пальцами, признавая, что вижу, как они смотрят. Сара выглядит ошеломленной и быстро говорит что-то Алиссе, чьи ярко-голубые глаза сужаются, когда она подносит кружку к своим тонким губам. Джейн просто нагло смотрит, как будто хочет, чтобы я что-то сказала.

Суки.

Часть меня втайне хочет быть принята ими, быть в их ближайшем окружении. Может быть, поэтому я их так не люблю, потому что знаю, что этого никогда не может быть.

Я им завидую.

Не тем, что у них есть или кем они являются, а их дружбой и близостью. Я бы хотела иметь лучшую подругу, с которой можно пить крепкий кофе и посплетничать. Пэйтон была бы моей ближайшей подругой, но я должна держать ее на расстоянии вытянутой руки. Я бы никогда не позволила ей войти и рисковать ее жизнью, ее будущим, если она услышит или увидит то, чего не должна.

Неа.

Поэтому вместо этого я блуждаю по этой жизни в полном одиночестве.

Менее громоздкий из двух охранников, которые так любезно приветствовали меня у входной двери, идет впереди меня и открывает дверь на заднее сиденье. У дальнего края сидит третий мужчина, который наблюдает за мной из-за темных солнцезащитных очков, пока я сижу на сиденье напротив него. Затем я чувствую прикосновение к своей правой руке и, поднимая глаза, вижу, что громоздкий жестом показывает мне, чтобы я двинулась вперед.

Чертов А.

Действительно?

Я должна сидеть, сука, между этими двумя неандертальцами?

Со стоном я подбегаю и позволяю себе стать бутербродом Вэл, а крупный мужчина садится и закрывает за собой дверь.

Водитель оглядывается через плечо на крупного мужчину, который кивает. Водитель кивает в ответ и включает передачу «Мерседеса» , после чего едет туда, куда мы едем.

Я давно научилась не задавать вопросы мужчинам в костюмах, присланным папой или моими братьями, потому что в конечном итоге я только разочаруюсь. Они никогда не отвечают. Черт, они даже не разговаривают друг с другом, пока я с ними.

Раздраженная, я вытаскиваю свой телефон и жду, пока распознавание лиц разблокирует его, прежде чем написать своему старшему брату.

Я:Это действительно необходимо?

Его ответ почти мгновенный, как будто он знал, что я напишу ему.

Люциан:Что необходимо?

Я:Четыре охранника? Это действительно необходимо, чтобы отвести меня к Марко? Не то чтобы я направлялась в недра русской мафии. Я иду обедать, ради бога.

Люциан:Не сомневайтесь в том, что я считаю подходящим для вас. Вам повезло, что вы идете на это свидание с самого начала. Папа даже не знает, что я это разрешил, так что закрой свой гребаный рот и будь благодарна, что вообще идешь.

Мое сердце бьется от неожиданности.

Я:Папа не знает?

Люциан:Конечно нет. Он вряд ли позволил бы вам снова увидеть Марко Капелли, не после ссоры с Альфонсо на свадьбе несколько месяцев назад. Имей немного благодати, сестра. Я свяжусь с вами в ближайшее время.

Обидевшись на его снисходительные сообщения, я открываю Facebook и тут же захожу в профиль Марко. Он опубликовал обновление статуса около двадцати минут назад…

Готовлюсь к сегодняшнему свиданию.

Зная, что я на свидании, я чуть не нажала кнопку «Нравится» , но когда почувствовала, как охранник рядом со мной сдвинулся, пытаясь посмотреть в мой телефон, я быстро выключила его. Я знаю, что охранникам приказано следить за каждым моим шагом, и если они увидят учетную запись в Facebook, которой у меня не должно быть, папа или Люциан надерут мне задницу.

Я только положила телефон обратно в сумочку, когда почувствовал, как он вибрирует сквозь ткань. Вытащив его обратно, я вижу сообщение от Марко. В тревоге я открываю его.

Марко:Я очень рад видеть тебя сегодня. Будь там в ближайшее время. ХО ХО? Объятия и поцелуи?

Разве эти маленькие письма не хранятся только для того, кто тебе действительно нравится?

Я:я тоже в восторге!!! Я уже в пути!

Я нажала «Отправить» , а потом пожалела, что не позволила своему волнению так завести меня. Восклицательных знаков было слишком много? Я кажусь слишком нетерпеливой? Он написал XO, так что, возможно, восклицательные знаки были необходимы, но их было не так много.

— Так глупо, — бормочу я себе под нос, засовывая телефон обратно в сумочку. Охранники молчат, пока мы едем по городу, мимо школы Оквуд и выезжаем на автостраду.

Час спустя, после того как у меня было достаточно времени, чтобы отчитать себя за чрезмерное использование восклицательных знаков, мы сворачиваем с автострады и въезжаем в торговый комплекс. Я видела эту рекламу по телевизору. Называется «Величественная деревня». Деревня действительно слишком маленькое слово, чтобы описать необъятность этого места. Высокие здания поднимаются из центра миль автостоянок. Есть много дорогих ресторанов, магазинов одежды, элитной мебели и изысканных кофе-баров.

Это похоже на всплывающую книгу, которую вы читали в детстве с разноцветными зданиями. Запах еды наполняет воздух, а в Majestic Village полно людей, пока мы медленно едем по центру. Мамы тянут своих жалующихся детей, крепко держа их за руки, или толкают их в модных колясках. Группа парней входит в заведение под названием Boyd's Beer & Burgers, все одетые в одежду Yankees, что заставляет меня задуматься, не начался ли уже бейсбольный сезон.

Я никогда по-настоящему не следила за спортом, возможно, потому, что я не выросла в его среде. Хотя мои братья - заядлые фанаты. У них есть абонементы в ложе, но я никогда не ходила только потому, что меня не приглашали.

Водитель поворачивает направо и проскальзывает перед ярко-желтым зданием с вывеской, гордо читающей «Бистро Антонии». Я знаю из рекламы, что это известный итальянский ресторан.

Конечно.

Не дай бог попробовать что-нибудь мексиканское или индийское. Черт, я могла бы пойти съесть тако прямо сейчас. Вообще-то, я всегда могу съесть тако.

Громоздкий охранник выходит из машины и жестом приглашает меня следовать за ним. Выскальзывая наружу, я вижу знакомое лицо, которого не ожидала увидеть.

Мой младший брат бросается мне навстречу, заключая меня в теплые объятия. Я сильно сжимаю его. Я так лишена человеческой привязанности, что держусь за него немного дольше, чем обычно.

Сжав его в последний раз, я отстраняюсь и заправляю волосы за уши. — Что ты здесь делаешь?

Гейб только улыбается мне. — Конечно, сопровождаю твое маленькое свидание.

На меня накатывает облегчение, потому что я думала, что обязанность охранников — присматривать за мной.

— Слава богу, это не Люциан.

Улыбка Гейба гаснет, но только на мгновение. Он быстро приходит в себя и обнимает меня за плечи, проводя меня через маленькую калитку сбоку здания к открытой зоне отдыха под высоким навесом с вращающимися вентиляторами.

Мое сердце колотится, когда я вижу Марко, который пишет сообщение на своем телефоне. Ставя его, он складывает руки на столе и небрежно оглядывается, прежде чем его взгляд останавливается на нас. Улыбка расцветает на его красивом лице, заставляя мой желудок переворачиваеться и трепетает, когда мы с Гейбом поворачиваемся.

Марко встает и сцепляет руки за спиной. Он выглядит потрясающе. Светлые штаны цвета хаки свободно висят на ногах, а голубое поло плотно облегает торс. На шее у него повязан серый кардиган, отчего он выглядит так прилично, что мне начинает казаться, что он не одет.

Гейб наклоняется и тихо шепчет, чтобы никто не услышал.

— Будь осторожна со своим сердцем, сестренка. Держите его близко. Держите его под охраной. — Он отпускает меня и протягивает руку Марко. — Марко. Рад вас видеть.

Марко хватает Гейба за руку. — Габриэль. Я тоже рад тебя видеть.

Гейб притягивает Марко ближе. — Позаботься о моей сестре, понятно?

Невероятно, как его тон изменился с дружелюбного на зловещий за миллисекунду.

Гейб хлопает его по спине, опускает руку и поворачивается ко мне.

— А теперь вы двое повеселитесь. Гейб подмигивает, затем неторопливо идет к задней части патио, где заказывает «Кровавую Мэри» , прежде чем опуститься на барный стул.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит Марко, переводя мое внимание с Гейба на него.

Я провожу потными руками по юбке платья. — Спасибо, ты тоже.

Глаза Марко расширяются, и я понимаю, что только что сказала.

— Красивый, вот кто ты, — выпаливаю я. — Не красиво. Я имею в виду, ты немного красив в самом мужественном смысле. Мужчина красивый. Под красивым мужчиной я подразумеваю горячего. Очень жарко. Я только что сказал это вслух?

Мои щеки пылают от смущения, но Марко спокойно воспринимает мое неловкое приветствие, смеясь и подходя, чтобы отодвинуть для меня стул.

— Я думаю, ты тоже горячая, — бормочет он, наклоняясь так близко, что я чувствую его дыхание на своей шее. Ощущение его близости заставляет меня дрожать и застрять у меня в горле, когда я сажусь на стул и вползаю внутрь.

Думаю, он тоже это знает, судя по самодовольному выражению его лица, когда он сидит напротив меня. Как только мы оба садимся, он подзывает официанта, который, должно быть, ждал своего часа. Одетый в белую полотняную рубашку и отутюженные черные штаны, суетится худощавый, бледный мужчина лет тридцати пяти, с редеющими черными волосами и еще более тонкими усами, патетически пытающимися вырасти над верхней губой. Он наливает нам по стакану чая со льдом и ставит кувшин на стол.

— Ваше меню, — добавляет он хныкающим голосом. Вручая каждому из нас ужасно длинную книгу меню с позолоченными краями, он смотрит на нас поверх своего исключительно большого носа.

— Спасибо, — вежливо отвечает Марко, беря свое меню и открывая его. Я передразниваю его и начинаю просматривать специальные обеды. Я так давно не была в настоящем ресторане, наверное, несколько месяцев. Меня не было с тех пор, как мои братья отвезли меня домой со свадьбы нашего кузена. На самом деле свадьба, на которой я встретила Марко.

Просматривая варианты, я замечаю, насколько устрашающе тихо, и поднимаю глаза, чтобы осмотреться. Светлые брови Марко нахмурены, когда он читает, и я перевожу взгляд с его бледно-голубых тонов на соседние столы. Здесь должно быть не менее двадцати столиков на четверых, но мы единственные посетители, кроме Гейба, который сидит у барной стойки, и еще одного пожилого джентльмена с короткими седыми волосами, который сидит в дальнем углу и наблюдает за нами — сопровождающий Марко,я так предполагаю. Забавно, я думала, что Альфонсо будет сопровождать его.

Потом до меня доходит. Наши семьи, вероятно, зарезервировали весь внутренний дворик, чтобы за нами наблюдали и следили. Иногда я ненавижу чертову мафию. Никогда не возникает чувства нормальности или семьи. Такая изоляция необходима для защиты. Иногда я думаю, что было бы лучше, если бы меня ранили или даже похитили на короткое время. Может быть, тогда моя семья будет скучать по мне и вылечить меня, если я поранюсь.

— Видишь что-нибудь, что тебе нравится?

Вопрос Марко вырывает меня из темных уголков моего разума. Независимо от того, каким было мое существование, у меня есть этот момент, прямо здесь и сейчас, когда я могу быть Валентиной Росси, и парень, сидящий напротив, знает, кто я, и находится здесь, несмотря на это. Черт, может, он здесь из-за этого. Мои братья всегда говорят, что люди хотят сблизиться с нашей семьей ради собственной выгоды, а не для того, чтобы реально нам чем-то помочь. Может быть, поэтому Гейб прошептал это предупреждение, прежде чем отправиться в бар.

— Эмм… — Я даже не взглянула на меню, а он уже закрывает свое.

— Могу ли я порекомендовать салат капрезе и телятину с пармезаном? Оба изысканны.

Телятина? Кто в здравом уме стал бы есть это, зная, что оно сделано из телят? Но мой мозг просто превращается в слизь вокруг этого мальчика, и я внезапно киваю слишком быстро. — Да. Телятина.

Марко улыбается. — Хорошо.

Я закрываю свое меню и кладу его на стол, а Марко снова машет рукой нашему серверу. На этот раз я замечаю его бейджик: Брайан.

Может ли быть во всем мире менее итальянское имя?

— Вы готовы сделать заказ? — спрашивает Брайан, поднимая подбородок и снова глядя на нас сверху вниз.

Марко заказывает для нас обоих. — Да. Два заказа телятины с пармезаном. Хочешь попробовать салат, Вэл?

Марко устремляет на меня свои блестящие глаза, и я забываю, как говорить.

Салат?

Какой салат?

— Да, — бормочу я, мысленно шлепая себя. Ненавижу помидоры, а капрезе в них весь.

Я заметил, что Брайан не записывает наш заказ, а просто пытается его запомнить.

Как фантазии и немного больше, если вы спросите меня. Я бы предпочла, чтобы он записал это, чтобы не ошибиться, ну да ладно.

Брайан кивает и берет меню со стола, прежде чем отправиться делать заказ, оставив Марко и меня наедине.

Что я делаю?

Что мне сказать?

— Я так рад, что мы наконец-то сделали это. — Марко отпивает чай, и я представляю, как мои губы прижимаются к его губам, пока он посасывает коричневый напиток через соломинку. — Я не переставал думать о тебе со дня свадьбы.

— Я тоже, — признаюсь я с чересчур восторженным видом. — Конечно, я не думала о себе. Я имела в виду, что тоже думала о тебе.

Я съеживаюсь из-за своего отсутствия учтивости. Неужели все семнадцатилетние девушки такие жалкие?

Или это только мой отшельнический образ жизни делает людей такими сложными?

У меня более взрослые разговоры с белками на заднем дворе и с орхидеей на подоконнике, чем с этим, но опять же, с ними нет никакого давления. Белки просто игнорируют меня, поедая свои желуди, а моя орхидея, ну, она расцветает при моем разговоре. Мой углекислый газ обеспечивает ее выживание, и поверьте мне, нет ничего хуже увядшей орхидеи.

Глаза Марко слегка сужаются, и вдруг я чувствую себя амебой, которую изучают под микроскопом.

— Итак, расскажи мне о своих планах на следующий год.

— Дартмут, — выпаливаю я, затем прикрываю рот руками и дергаюсь к Гейбу, надеясь, что он не слышит. Он стоит ко мне спиной и смотрит игру по телевизору, висящему за барной стойкой.

— Не волнуйся. Я не скажу Гейбу или кому-либо еще. — Марко тянется через стол и кладет свою руку на мою, нежно сжимая. — Твой секрет в безопасности со мной.

Боже, я бы хотела в это верить, и хотя я могла бы так легко уступить этому мальчику, держащему меня за руку, я знаю, что единственные секреты, которые остаются, это те, которые ты хранишь при себе.

— Он не может знать, — шепчу я. — Еще нет. Не раньше, чем меня официально примут.

Марко кивает и убирает руку, когда Брайан подходит с подносом на плече. Он ставит поднос на складные ножки и ставит перед нами две тарелки с салатом капрезе.

— Спасибо, — бормочу я, когда Брайан хватает терку для сыра.

— Сыр?

— Да, пожалуйста, — отвечает Марко, и Брайан приступает к работе, натирая сыр на всей тарелке Марко.

Брайан доедает салат Марко и поворачивается ко мне. — И ты?

Я качаю головой. — Нет, спасибо.

Брайан неодобрительно раздувает огромные ноздри, затем быстро поворачивается, берет свой поднос и подставку и направляется обратно через внутренний дворик.

Марко засовывает себе в рот кусочек салата, но не мне. Мой желудок скручивается при мысли о том, что у меня во рту будет холодный, слизистый мокрый помидор, но у меня нет выбора. Я заказала его, так что я должна съесть его.

Было бы грубо не сделать этого.

Марко радостно жует, нарезая сочный помидор, когда идея поражает меня, как бейсбольная бита. Пока он смотрит на свою тарелку, я убираю прядь волос с головы и вмешиваю ее в салат.

Я только что закончил его прятать, когда Марко поднимает глаза и видит меня с несъеденным салатом. — Что-то не так с твоей едой?

— Эмм… Там есть волосы.

Марко раздраженно втягивает воздух, прежде чем швырнуть салфетку и схватить мою тарелку.

— Все в порядке, правда! Я звоню, но он игнорирует меня, вместо этого направляясь к бару с испорченной салатницей.

Я с ужасом смотрю, как он кричит на бармена, требуя приготовить свежее и извинений от повара, который его приготовил. Все его поведение изменилось в одно мгновение, напомнив мне о резком изменении Гейба ранее. Что такого в мужчинах в моей жизни, что дает им возможность делать это? Это итальянская штучка или подарок, которым наделены все мужчины?

Я не могу отвести взгляд, когда Брайан врывается в бар и подвергается словесным оскорблениям со стороны Марко. — Как ты смеешь кормить ее зараженной едой! Разве ты не знаешь, кто она? Кто я? Разве ты не знаешь, что мы можем с тобой сделать?

Глаза Брайана расширяются, и он покорно поднимает руки вверх. — Мне очень жаль, сэр. Я позабочусь об этом прямо сейчас.

— Вот видишь, — ворчит Марко, пихая салат в грудь Брайана, прежде чем вернуться к нашему столу. Я смотрю на Гейба, который пожимает плечами, но на его лице довольное выражение.

Марко с раздражением садится обратно. — Прости, что тебе пришлось это увидеть, любимая. Но будь я проклят, если о тебе не позаботятся. Ты теперь моя женщина, я всегда буду защищать тебя.

Глава седьмая

Валентина

Часть меня в ужасе от того, что только что произошло, но другой части это нравится. Я никогда не думала, что когда-нибудь увижу, как кто-то злится из-за меня, из-за чего-то столь незначительного, как случайный волосок в моем салате. Конечно, я чувствую себя плохо, зная, что это были мои волосы, в первую очередь, но это избавило меня от необходимости есть мерзкие гребаные помидоры.

Я все же удивляюсь, как кто-то мог так возмутиться такой простой вещью, как волос в салате. С таким характером, настолько похожим на моего отца, что это почти болезненно, что еще могло его вывести из себя?

Втянув соломинку в рот, я делаю большой глоток чая со льдом и наблюдаю за Марко через стол. Когда он поднимает глаза на мои, я вздрагиваю от гнева. В его

Сглотнув глоток, я провожу пальцем по конденсату на стакане и прочищаю горло.

— А ты? Какие планы на следующий год?

Марко выдерживает мой взгляд. В его глазах пустота, которую я раньше не замечала. Мертвая зона. Только псих мог смотреть так долго и не моргать, или кто-то, пытающийся запугать.

Новостная вспышка - он преуспевает.

— Моя единственная цель — продвигать себя во всех отношениях, улучшать свою жизнь и наше совместное будущее. Я был серьезен, Вэл, когда сказал, что ты теперь моя женщина. Это тебя пугает?

Я напрягаюсь, когда он поднимается со стула и обходит стол, беря мою руку в свою. Он смотрит на меня с выражением желания, его глаза скользят от моего лица по всему телу. Он заставляет меня чувствовать, будто на мне вообще ничего из одежды и я чувствую, как горят мои щеки, что, я уверена, является очевидной реакцией на его близость. Марко отпускает мою руку и обхватывает мое лицо, проводя большим пальцем по моей щеке, а затем целует меня, и эмоции, очевидные в поцелуе, застают меня врасплох. Здесь я думала, что он мне нравился больше, чем я ему, но теперь я думаю, что может быть наоборот.

Его поцелуй властный, но немного небрежный, его язык кажется толстым и слишком большим во рту. Я с трудом успеваю, когда он проникает своим языком глубже, скользя своим языком по моему, и вскоре я обнаруживаю, что прижимаюсь к его груди, опасаясь, что не смогу дышать, если он не успокоится.

Когда он наконец отстраняется, я задыхаюсь, когда он смотрит на меня полуприкрытыми глазами и отвисшей челюстью.

— Это было невероятно, Вэл. Он касается своих губ, словно вспоминая, как они ощущались на моих. — Ты задыхаешься. Ты тоже это почувствовала? Наша связь?

Не в силах подобрать слова, я просто киваю. Я не хочу задевать его самолюбие, говоря ему, что я задыхаюсь, потому что он душит меня своим огромным языком. Я не думаю, что мы на том этапе наших отношений для такой честности.

— Ты должна была стать моей, — провозглашает он, приседая передо мной и сжимая руками мои бедра. — Мойте всеми возможными способами. Раньше не видел, а теперь уверен. Никогда в жизни я ни в чем не был так уверен.

Его прикосновение оказывается у меня под юбкой, и я оглядываюсь, не замечает ли кто. Гейб по-прежнему стоит у барной стойки, повернувшись к нам спиной, и кроме него мы одни.

Никто никогда не увидит.

— Однажды я сделаю тебя своей навсегда перед глазами Бога и всех, кто смотрит. Что мое будет твоим, а твое будет моим. Когда-нибудь мы будем править Нью-Йорком, Валентина. Я клянусь.

Управлять Нью-Йорком?

Схватив его руки, я останавливаю их.

— Я не буду управлять Нью-Йорком, Марко. Когда-нибудь эта работа перейдет к моим братьям, но не на много лет. Мой отец слишком упрям, чтобы умереть.

Марко просто моргает, серьезное выражение его лица не дрогнуло, хотя я только что оспаривала его предполагаемое будущее.

— Посмотрим, — бормочет он почти себе под нос, встает и идет обратно к своему стулу.

Брайан, явно потрясенный ссорой с Марко, спасает меня от абсолютно неловкого момента, когда он подходит к нашему столу, неся на плече большой поднос.

— Ваша телятина подается. — Брайан ставит поднос на ближайший стол и низко кланяется Марко, прежде чем подавать горячие блюда. У меня есть момент, когда я почти спрашиваю, почему я тоже не получила лук, прежде чем заткнуться. Последнее, что мне нужно, это еще одно агрессивное взаимодействие с Брайаном и Марко. Во-первых, я не думаю, что Брайан выжил бы. На самом деле, он, вероятно, потеряет работу. Во-вторых, мне нравится это место. Очередная вспышка может означать, что нас навсегда выгонят отсюда и занесут в черный список.

Так что я просто вежливо улыбаюсь и благодарю Брайана за еду, избегая его снисходительного раздувания ноздрей. Брайан почти убегает из-за стола, как только нам подают еду, и мой желудок громко урчит. Я смотрю на Марко, проверяя, заметил ли он, но он слишком занят едой, чтобы замечать мой голодный желудок.

Развернув салфетку, я кладу темную ткань на колени и беру столовое серебро. Телятина подобна маслу, поэтому мой нож для стейка бесполезен, но в меня в детстве вбили манеры, поэтому я все равно использую его, нарезая небольшими порциями и откусывая маленькие кусочки.

У Марко, должно быть, не было тех же уроков, что и у меня, потому что он ест как голодное животное, нарезая свой кусок мяса на огромные куски. Он накручивает спагетти на вилку, втыкает зубцы в сочный кусок телятины, а затем засовывает все это в рот. И черт возьми, у него огромный гребаный рот.

Марко ловит мой взгляд, но, кажется, не замечает.

— Что-то не так? — бормочет он, этот огромный кусок хлюпает вокруг его еще большего рта, когда он говорит.

Я качаю головой, затем перевожу взгляд на свою тарелку. Я бы предпочла накрутить спагетти на вилку, как он, но я выбираю свои манеры и нарезаю макароны на кусочки в один дюйм, прежде чем положить кусочек в рот.

Паста приготовлена идеально, не слишком жевательная, но и не твердая. Гладкий и ароматный, соус приправлен чесноком и базиликом, но он не подавляющий. Заставляя себя откусить от этой бедной коровки, я сдерживаю стон. Черт, это хорошо. Я вижу, как люди упускают из виду убийство детеныша животного, чтобы жевать этот кусок мяса.

А чесночный хлеб… Даже не заводи меня. Я впиваюсь зубами в теплый кусок хлеба в руке.

— М-м-м. Чесночный хлеб вкусный. Внешний слой хрустящий, а серединка мягкая, как я люблю.

Марко чуть не подавился своим укусом, потом прочистил горло.

— У меня есть что-то твердое снаружи и мягкое внутри. Хочешь увидеть?

Я делаю паузу на мгновение, затем до меня доходит. — Умм. Может быть позже?

Марко указывает на меня, его рука похожа на пистолет, из которого он стреляет. — У тебя есть дождевик.

Этот ужин прошел не так, как я ожидала, и я не знаю, как я к этому отношусь. К счастью, Марко так поглощен своей едой, что в оставшееся время здесь мне не нужны светские беседы.

— Спасибо за обед, — говорю я, вытирая рот салфеткой, прежде чем положить ее рядом с тарелкой.

— Удовольствие принадлежит мне, любовь моя. — Марко подходит ко мне и предлагает руку. Не желая быть грубой, я беру его и позволяю ему подтянуть меня. Он притягивает меня для объятий с такой силой, что у меня трескаются несколько позвонков.

— Однажды ты увидишь, — шепчет он. — Только я и ты правим миром вместе. Это то, что я хочу. Ты, Вэл, навсегда. Хранится в безопасности за белым частоколом только для меня.

Он целует меня в голову, затем отпускает, когда Гейб хватает меня за плечо и оттаскивает. — Скажи своему отцу, что я скоро свяжусь, — говорит Гейб Марко.

Марко кивает и почти грустно смотрит на меня, пока Гейб ведет меня из ресторана к черному — Мерседесу.

Глава восьмая

Валентина

Я обнимаю Гейба чуть дольше обычного, крепко сжимая моего брата. У жизни в одиночестве есть свои преимущества, такие как отсутствие необходимости носить лифчик или брюки, но это также довольно одиноко. Я скучаю по своим братьям. Ну... может быть, не все. Люциан может держаться так далеко, как пожелает. Но я скучаю по Рафу и Гейбу.

— Кажется, вы двое поладили, — отмечает Гейб, отстраняясь от меня и открывая заднюю дверцу машины.

Я пожимаю плечами. — Наверное.

Гейб скрещивает руки на груди, выгибая одну темную бровь.

— Ты догадываешься? Вчера вам не терпелось увидеть его. Что изменилось?

— Он… Он просто не тот парень, каким я его себе представляла. Признание выскальзывает так легко.

Гейб наклоняется и шепчет: — Никто из нас. Береги свое сердце, сестра. Держи крепче. Держи его близко. — Он целует меня в щеку и вводит в машину, не закрывая ее, пока я не оказываюсь зажатым между двумя огромными охранниками. — До скорой встречи, сестренка, — говорит он, прежде чем захлопнуть дверь.

Не прошло и пяти минут от ресторана, как мой телефон звонит с новым сообщением.

Марко:Мне было так весело сегодня. Я надеюсь, что мы сможем сделать это снова в ближайшее время.

Я:Я тоже повеселилась.

Я не знаю, почему я лгу. Конечно, начало свидания было хорошим, но середина и конец оставили меня желать лучшего.

Марко:На следующих выходных?

Я:Я должен спросить моего отца и сообщить вам.

Я не знаю, почему я сказала, что мой отец, когда Люциан одобрил все это фиаско.

Марко:Я буду думать о тебе до тех пор. Присылай мне снэпы, когда сможешь, ладно?

Я: Ок.

Затем приходит сообщение от Пэйтон.

Пэйтон:Как это было? Расскажите мне все!!!

Я:Какую часть вы хотите услышать, хорошую или плохую?

Пэйтон:Ты же знаешь, что я не принимаю решений, лол.

Я:Отлично. Я скажу тебе, когда вернусь домой.

Пэйтон:*сердце смайлик*

Дорога домой закончилась быстро. Я не знаю, были ли это мои мечты, чистое умственное истощение или тонкая вибрация в машине, но следующее, что я помню, это то, что меня будит молчаливый охранник.

Резко вскакивая, я вытираю заспанные глаза и проверяю подбородок на наличие слюны, прежде чем увидеть, где нахожусь.

Дом.

Охранник со стороны бордюра выходит из машины, и я быстро следую за ним. Он наблюдает с тротуара, пока я иду к своей двери, опуская глаза, чтобы никакие любопытные соседи не могли установить зрительный контакт и попытаться заговорить со мной. Я не поднимаю глаз, пока не войду в свой дом и не закрою за собой дверь.

— Не могу поверить, что вот так заснула, — недоверчиво бормочу я себе под нос, роняя сумочку на столик в прихожей. Я направляюсь к холодильнику и замечаю, что меня ждет запеканка с тако, завернутая в полиэтиленовую пленку, с инструкциями по ее приготовлению. Тереза, должно быть, была здесь раньше.

Взяв Dr. Pepper из холодильника, я открываю банку и наслаждаюсь приятным шипением газировки, прежде чем отправиться в свою комнату. Мне нужно очистить голову, и один из способов, которым я люблю это делать, — излагать все свои мысли на бумаге.

Стопки неиспользованных журналов лежат в верхнем левом углу моего стола. У меня есть пристрастие — собирать журналы без намерения их использовать. Обычно я просто наслаждаюсь красивыми переплетами и красочными страницами, а потом закрываю их навсегда.

Но есть некоторые, которыми я пользуюсь.

Вытащив свой текущий дневник, я перелистываю первую пустую страницу и беру свою любимую фиолетовую ручку Bic. Я нажимаю на верхнюю часть снова и снова, пока думаю. Вздохнув, я мысленно отмечаю все плюсы и минусы свидания.

Плюсы

*Красивый

* Хорошо одетый

*Требует уважения ко мне

* Требует уважения к себе

* Собственничество, которого я никогда раньше не чувствовала

Минусы

* Быстрая закалка

*Не очень хорошо целуется

*Слишком самоуверенный

*Громко жует и разговаривает с едой во рту

Я просматриваю свои списки, пытаясь решить, с чем я могу жить, а с чем не хочу соглашаться. Черт, может быть, он просто нервничал сегодня, как и я, или, может быть, он просто пытался покрасоваться передо мной.

Я так нервничала, что спотыкалась на своих словах. Черт, я сказала Марко, что он красавчик. Кто говорит такое дерьмо?

Думая, что его нервы взяли верх над ним, мне становится легче. На свадьбе он был просто джентльменом, милым и добрым. Кто сказал, что он не такой в менее стрессовых обстоятельствах? Нелегко было пытаться ухаживать за мной « неужели я только что употребила слово «ухаживать» ? » и в то же время удовлетворить своего брата. Бедный человек, вероятно, не знала, как действовать.

Ага. Это решено. Я смешна. Я дам ему еще один шанс, второе свидание. Довольная своим решением и игнорируя небольшое предупреждение Гейба, я переодеваю сарафан. Всегда приятно облачиться в удобную одежду. Я счастливо выдыхаю, натягивая спортивные шорты и майку-борцовку, а затем направляюсь к своему дивану, чтобы расслабиться и посмотреть шоу на Netflix.

Самый популярный сериал на Netflix только что выпустил второй сезон, и, черт возьми, я не могу дождаться, чтобы провести немного времени наедине

Через две серии я кричу на телевизор и дергаю себя за волосы. Сценаристы сошли с ума, раз такое делают! Схватив свой телефон, я смотрю на экран, который игнорировал большую часть двух часов, и вижу два звонка, три сообщения, снимок и пропущенный звонок от Пэйтон, а также снимок от Марко.

Мое сердце бешено колотится, когда я открываю его защелку и ухмыляюсь, видя сонное выражение его лица.

Марко:Иду спать, любимая. Сладких снов. ХО.

Зная, что ему нравятся фотографии, я быстро взъерошиваю волосы, добавляю зацелованное лицо и нахожу лучший ракурс, прежде чем ответить.

Я:Мои сны будут все о тебе сегодня вечером.

Отправить.

Дерьмо.

Я только что послала ему этот банальный снимок задницы?

Фу!

Ты когда-нибудь так чертовски ненавидела себя, что надрала бы себе задницу, если бы могла? Именно так я себя сейчас и чувствую, как огромный ебаный идиот. Иногда «ну, постоянно» мне нужно притормозить и подумать, прежде чем действовать. Я уверена, что часть этой зрелости приходит только с возрастом и опытом, но мои импульсивные реакции приведут меня к неприятностям, если я не буду осторожен.

Мой телефон пингуется с изображением Марко, и я съеживаюсь, когда открываю телефон.

Марко:Поллюции надеюсь.

И вот оно.

Вторая картинка.

Дик рис.

Моя первая фотка члена.

И я действительно не знаю, как себя чувствовать.

Часть меня полностью вымотана, но также и очень любопытна. Будучи дочерью великого Карло Росси, возникают сложности в отношении мальчиков и отношений. По сути, они не были разрешены, одобрены или приняты каким-либо образом, в какой-либо форме или форме.

Вы Росси, Валентина. Дочь дона. Ты останешься чистой, пока я не скажу, что пришло время.

Разговор о смущении. Я не рекомендую, чтобы твой отец говорил с тобой о твоей добродетели. Большой палец вниз. Ноль звезд. Я только что пошла в старшую школу, половое созревание в самом разгаре, мои гормоны бушуют, и у меня на подбородке так много прыщей, что можно играть, соедини точки.

И я хотела умереть.

Если бы была дыра, я бы залезла в нее и измазалась грязью, чтобы выбраться из нее. Хуже всего «да, бывает еще хуже» это то, что все мои братья тоже были там. Гейб делал сексуальные жесты позади моего отца, засовывая палец в круг, образованный указательным и большим пальцами. Раф изо всех сил старался сохранять невозмутимое выражение лица, но я хотя бы раз слышала, как он фыркнул. Люциан держался стойко, как всегда, даже не глядя в мою сторону.

Некому было меня спасти, некому было помочь. Мама была в салоне, делала прическу и макияж для важного ужина с главами Коза Ностры, и папа воспользовался этой возможностью, чтобы обсудить птиц и пчел.

Так что простите меня, если я увеличу изображение этого члена и изучу его. Бледное существо высовывается из его пота и отдыхает в его руке. Похоже, Марко выжимает из него жизнь, как будто у него странгуляционный излом.

Черт, может быть, он делает.

Могу ли я смириться с чем-то подобным?

Время покажет.

Я не знаю, каков нормальный размер члена, но этот выглядит размером с итальянскую сосиску — без каламбура. Думать, что эта штука должна поместиться внутри меня, настораживает. Обхват моих тампонов составляет четверть этого размера, и к концу моей менструации даже их трудно ввести. Что еще более важно, некоторые женщины всасывают их в горло или всасывают в жопу!

Неа.

Выход только для этой девушки.

Кроме того, зачем парню засовывать свой член в дырку, которая, скорее всего, заполнена дерьмом, когда другая вполне пригодна для использования?

Я имею в виду ... есть ли излом дерьмового члена?

Дик дерьмо?

Глава девятая

Фаусто Моретти

Чувство — мой кулак, врезающийся в челюсть того, кто поступил со мной неправильно, никогда не устареет. Ни звук щелкаемой челюсти, ни запах крови, парящей в воздухе.

Мягкий дождь падает на нас с темного ночного неба, делая старый кирпич под нашими ботинками скользкими. Не то, чтобы это имело значение. Я не поскользнусь, и мой 9-миллиметровый не промахнется, даже если мы прячемся здесь, в темном тупике старого, вонючего переулка.

— Где, черт возьми, продукт? — Сал кричит позади нас. Армани бьет мужчину кулаком в живот, и мудак падает на колени. Я пользуюсь случаем, чтобы сильно врезать ему в горло. Задыхаясь, он хватается за шею, как будто нам, черт возьми, не все равно.

На самом деле его боль подпитывает меня и еще больше развращает. Бывают дни, когда мои мышцы болят, чтобы причинить боль, и я хочу упиваться звуками чужих страданий и быть их причиной.

Иногда я ищу боль, находя путь через трущобы Нью-Йорка к какой-нибудь подземной драке в клетке или пьяной драке в баре. Я маскирую себя, используя фальшивое имя Доминик, потому что каждый знает хотя бы одного Доминика. Оставив часы, кольца и дедушкино ожерелье дома, я надеваю окровавленные джинсы и тесную кожаную куртку, принимая новую личность. Иногда приятно притвориться, что я не Фаусто Моретти, и слиться с низшими в нашем обществе. Там ни у кого нет ожиданий или правил, только яростная воля к жизни, к выживанию.

Так что, когда тыльную сторону руки жжет от пощечины пойманного вора, мне это нравится.

— Где… черт возьми… это? — Голос Сала мягкий и контролируемый, зловещая игра, в которую он умеет играть. Его менее гневный тон, кажется, наводит на наших жертв больше ужаса, чем когда он кричит. Мой близнец и я просто молчим, действуя как мышца для мозга Сала. Хотя на самом деле мы все знаем, что я здесь мозг, но восприятие — это все. Как старший брат Моретти, которого готовили занять место нашего отца в качестве главы отряда после трагической смерти наших родителей, его работа заключается в том, чтобы поддерживать нашу репутацию и обеспечивать, чтобы страх проникал в каждую комнату, когда мы это делаем.

Никто не связывается с Моретти и не уходит с рук.

Никто.

Нас называют ирландскими тройняшками, что нас всех бесит. Мы никого не ненавидим, когда нас сравнивают больше, чем Келли, за исключением, может быть, русских. То, что мы с близнецом родились через одиннадцать месяцев после Сала, еще не делает нас тройняшками.

Но это делает нас более угрожающими. Хотя у Сала голубые глаза, а

Маленький?

Может быть, неподготовленный?

Может быть, вы хотели бы умереть.

Потому что ты мог быть чертовски уверен, что нам захочется убивать.

Меня раздражают рыдания вора, и я киваю Армани. Он поворачивается позади мужчины, беря с собой одну руку и дергая ее высоко вверх за спину, а свободной рукой прижимая лезвие к горлу плачущего мужчины. Я вытаскиваю собственный нож и становлюсь коленом на руку вора, прижимая острый конец к его мизинцу.

— Я хочу спросить тебя еще об одном… — начинает Сал, но его слова обрываются из-за криков, раздающихся в темном переулке.

— Упс, — бормочу я, поднимая отрезанный мизинец.

— Хорошо! Хорошо! Я буду говорить! — кричит наша жертва, шумно втягивая судорожный вдох сквозь боль.

Сал небрежно делает вид, что чистит ногти лезвием. — Я слушаю.

— Это был Альфонсо, — хрипит он, кровь течет с его губ и извергается из пальца.

Сал не реагирует. На самом деле никто из нас этого не делает. Нашему вору было бы нехорошо знать, что мы на самом деле чувствуем по этому поводу. Альфонсо Капелли — единственный Альфонсо, которого я знаю лично. Он также правая рука Карло Росси, и всего через несколько недель дочь Карло станет нашей — или, как минимум, Сала. Мы обсуждали вопрос о том, чтобы делить девушку между собой, совместную опеку или еще что-нибудь, как пошутил Армани, но этот небольшой кусочек информации интересен.

Зачем Альфонсо Капелли пытаться помешать нашей торговле наркотиками? Он знал бы, что мы узнаем, так каковы могли быть его мотивы?

— Убей его.

Команда Сала не подвергается сомнению, а просто выполняется. Армани, уже находящийся позади нашей жертвы, убивает его за секунды. Когда его нож вонзается в нежную плоть на шее вора, во мне бушует приступ ревности. Это может поставить Армани выше меня в нашем списке убийств, а я не могу этого допустить.

Когда предсмертные крики мужчины переходят в разочарованное бульканье, Армани бросает его на землю и на всякий случай бьет ногой по ребрам, прежде чем смахнуть с его глаз длинные волосы.

— Альфонсо… — рычит Сал, задумчиво нахмурив брови, направляясь к нам.

— Какого хрена, Сал? Мы не должны были убивать его так рано, — возражаю я, счищая кровь с ножа. — У него могло быть больше информации для нас, он мог подтвердить, что это был Альфонсо Капелли, или назвать мотив.

Сал пожимает плечами. Он стал более беспечным с тех пор, как Джианна ушла от него, и это становится опасным.

— Мертвые не умеют лгать.

— Они не могут сдать живых, — выдавливает Армани. — Ты чертовски срываешься, Сал. Нам нужно, чтобы ты сосредоточился сейчас больше, чем когда-либо, на том, что перед тобой, а не на какой-то дурочке, которая оставила тебя в прошлом. Джианна не вернется.

Мой пульс ускоряется. Мы никогда не упоминаем Джианну в разговоре с Салом или, что еще хуже, не умоляем ее. Просто услышав ее имя, он иногда сходит с ума, что одновременно тревожит и шокирует. Как возможно, что женщина так сильно держала его? Мой брат силен волей и суров сердцем, но одна женщина поставила его на колени.

Не я.

Никогда не я.

Сал бросается на Армани, и на мгновение мне кажется, что мне придется встать между братьями. Сал хватается за рубашку Армани, и Армани удушает Сала за запястье.

— Никогда больше не произноси ее имени, — рычит Сал, в его голубых глазах блестит намек на безумие.

— Отпусти меня, блядь, — требует Армани, и Сал неохотно отпускает его, а затем бежит по переулку и скрывается из виду.

Ага. Это только подтверждает то, что я уже чувствовал в своей душе. В моих отношениях это будет женщина, которая стоит на коленях с моим членом глубоко во рту, а ее нежные руки сжимают мою задницу. Увидев, что Джианна сделала с Салом, и как он облажался только потому, что она бросила его задницу, я дал себе клятву никогда не впускать женщину, как он.

И когда Фаусто Моретти дает обет, он его держит.

Глава десятая

Валентина

Нежелательный звук меня будит знакомая песня, играющая в моем телефоне. По нестандартному тону я знаю, что это Пэйтон. Должно быть, вчера она звонила мне дюжину раз и писала мне сообщения в FB, Insta и Snapchat, но я была слишком уставшей и растерянной, чтобы говорить.

Натянув маску для сна, я щурюсь одним глазом на телефон, вижу ее улыбающееся, веснушчатое лицо, смотрящее на меня, и отклоняю ее звонок, но сука настойчива и звонит снова.

И опять.

И опять.

До тех пор, пока я больше не могу оставлять ее в покое и не вынуждена отвечать хриплым голосом. — Привет?

— Сука, проснись! Как ты можешь так поступать со мной? Мне нужны подробности свидания. Ты сказала, что позвонишь мне, но так и не позвонила.

Перевернувшись на спину, я снова закрываю глаза.

— Я позвоню тебе позже. Дай мне несколько минут, чтобы проснуться. — Сегодня понедельник, но, к счастью для нас, школа сегодня закрыта из-за отключения электроэнергии. Как только я увидела текст, я сразу же заснула.

Пэйтон только смеется.

— Сейчас половина первого дня, а я стою у твоей входной двери с кофе. Подними свою задницу. — Она вешает трубку.

Пэйтон здесь? Мне не разрешено приглашать сюда людей без явного разрешения моего отца.

Чертов А.

Хотя я люблю ее, иногда эта девушка ставит меня в затруднительное положение. Может быть, это мое имя для нее — Пэйтон Пикл или Пикл Пэйтон. Черт, я не думаю, что она даже любит соленые огурцы. Или оливки, если на то пошло. Нельзя доверять людям, которые не любят оливки.

Вытирая сонные глаза, я выхожу из спальни, иду через дом к входной двери и открываю ее. Вот она, двойной фистинг одинаковых кофейных чашек и ухмылка от

— Давай посмотрим, как ты перестанешь рассказывать подробности, — шутит она, входя внутрь. Мы могли бы быть близнецами с нашими подходящими нарядами — мешковатыми спортивными штанами, узкими майками и тапочками Ugg, которые так же круты снаружи, как и внутри.

Сегодня ее волосы заплетены в двойные косы, и я не могу выглядеть так, будто я чертова десятилетняя девочка, но она делает это идеально.

Сука.

Пэйтон сбрасывает тапочки и плюхается на мой диван, затем протягивает мне мой напиток. — Венти ванильный латте.

— Спасибо, — с благодарностью говорю я, поднося напиток к губам. Что-то бросается мне в глаза, прежде чем я делаю глоток. — Ты сказала бариста, что тебя зовут Бруно?

Она гордо кивает. — И когда они назвали мое имя, я схватила напитки и хрипло сказала: — Тссс, мы не говорим о нем.

Я чуть не подавилась глотком, выплевывая вкусный напиток изо рта со смеху. Пэйтон присоединяется ко мне, заставляя мое сердце чувствовать себя полным, но затем меня накрывает печаль. Из-за того, кто я есть, мне было отказано в такой дружбе, мне было отказано в том, чтобы позволить хорошим людям, таким как Пэйтон, сблизиться. Хотя я считаю ее своей лучшей подругой, есть еще так много секретов, которые я ей не рассказала, вещей, которые я не могу ей рассказать, но так отчаянно хочу. Она из тех, кто позволяет мне ослабить бдительность и просто быть собой, но это также может быть опасно. Моя легкость может привести к ее гибели, и я никогда не хотела быть причиной ее боли.

— Итак, — начинает она, скрестив ноги и натягивая одеяло на колени, — расскажи мне все.

Я делаю вдох, готовая проболтаться, когда раздается стук в дверь.

— Ожидаешь кого-то? — спрашивает она, и я качаю головой. Кто, черт возьми, может быть здесь сейчас? Схватив собственное одеяло, я заворачиваюсь, чтобы скрыть грудь, так как на мне нет лифчика, и открываю дверь.

Вернулись те же вчерашние мужчины в черном костюме и темных очках, и тот же черный «Мерседес» припарковался перед моим домом.

Прежде чем я успеваю спросить, какого черта они здесь делают, звонит мой телефон.

— Папочка?

— Милая, — говорит папа, но в его голосе нет ни капли нежности. Он холодный, лишенный всякой теплоты и почти роботизированный в его исполнении. — Я послал несколько человек, чтобы они вывели вас на день. Для вас забронировано несколько встреч. Вы узнаете о них больше в каждом месте.

— Но папа…

— Это не обсуждается! — рыкает он, повышая голос. — У тебя есть десять минут, чтобы подготовиться. Часы тикают.

Он вешает трубку, и мне почти хочется плакать. Это началось как один из лучших дней в моей жизни, и в одно мгновение он разрушил мое счастье. Должно быть, он следил за камерами в гостиной и знал, что Пейтон здесь, поэтому послал своих головорезов за мной. Но если то, что он сказал о встречах, правда, то это может быть не так, хотя я все еще подозреваю, что он наблюдает за мной через камеры.

— Я выйду через десять, — бормочу я мужчине снаружи, прежде чем закрыть дверь и снова повернуться к Пэйтон. — Я должна уйти, Пэйтон. Мне жаль.

— Но я только что пришла, — грустно говорит она.

— Я знаю. — Я вздыхаю. — Мой папа запланировал для меня несколько встреч, но не сказал мне заранее.

Пэйтон кивает и сбрасывает одеяло с колен, глядя на мужчин в костюмах из окна. — Например, визиты к врачу?

Я пожимаю плечами. — Если бы я знала.

Мне кажется, Пэйтон слышит грусть в моем голосе, хотя я стараюсь не выражать свои эмоции, потому что она притягивает меня к себе, чтобы обнять. — Может быть, он, наконец, разрешит тебе сделать прическу, детка.

Я крепко обнимаю ее в ответ. — Сомневаюсь.

— Ты никогда не узнаешь.

Она отстраняется и надевает тапочки, затем хватает едва выпитый кофе и направляется к двери. — Позвони мне позже, если хочешь. Я всегда могу вернуться.

— Спасибо, Пэйтон. Может быть, я буду.

Она улыбается мне так, будто знает, что я не буду, но не спорит, закрывая за собой дверь.

Следующие десять минут размыты.

Я принимаю самый быстрый душ в своей жизни, мою голову только один раз. Осталось ровно столько времени, чтобы почистить зубы и воспользоваться зубной нитью, прежде чем снова постучат в дверь. Я надеваю спортивный лифчик, рубашку «Гриффиндор» , пару черных штанов для йоги и шлепанцы, прежде чем выйти за дверь, закрыв ее за собой.

Весенний воздух манит, дует на мои влажные волосы, которые, я знаю, скоро высохнут в тепле, но нет ничего теплого в том, что громоздкий мужчина провожает меня на заднее сиденье «Мерседеса». Также нет ничего приятного в том, чтобы сидеть сукой между двумя мужчинами, которые с таким же успехом могли бы быть профессиональными борцами.

— Черт возьми, — бормочу я себе под нос, когда машина уезжает в залитый солнцем полдень. Снаружи дети играют в баскетбол, катаются на велосипедах и гоняются за грузовиком с мороженым. Родители расставили шезлонги и с удовольствием наблюдают за своими детьми. Другие соседи в шляпах от солнца и садовых перчатках убирают свои клумбы, чтобы подготовить их к посадке.

Я люблю цветы, но у меня их нет. Ну, кроме одной-единственной орхидеи. Много лет назад я купила ее маме на День матери. У нее была очень сильная аллергия, поэтому она ненавидела цветы, но орхидеи не пахнут, так что она могла их терпеть. После ее смерти мне каким-то образом удалось сохранить эту орхидею живой, и, что интересно, кажется, что она всегда цветет незадолго до ее дня рождения. Может быть, это ее способ дать мне понять, что она здесь, и что, хотя ее тело покинуло эту землю, ее сущность, ее душа остается. Я благодарю свою

Мои глаза затуманиваются, но я опускаю голову и прячу свое горе. Странно, как он может врезаться в тебя из ниоткуда, врезаясь в твою грудь волной мучительной боли. Часть моей печали исходит от того, что я никогда не знала, какой должна быть настоящая мать, которая заботится о тебе, когда ты больна, и приходит на все твои спортивные мероприятия или танцевальные вечера. В половине случаев наши роли менялись. Я позаботилась о ней, когда она была слишком пьяна, чтобы найти дорогу в свою спальню. Я раздавала лекарства и варила суп, когда она страдала от головной боли и расстройства желудка после очередной ночи утопления в вине.

Она никогда не была похожа на мам, которых я вижу на улице сегодня, играющих со своими детьми. Вместо этого она запретила мне даже выходить на улицу, потому что была либо слишком ленива, либо слишком незаинтересована, чтобы наблюдать за мной.

Еще раз вздохнув «похоже, я часто делаю это в последнее время» я смотрю, как мир пролетает мимо, пока мы выезжаем на автостраду. Интересно, чем сегодня занимаются мои братья. Может, они смотрят игру «Янкиз» и в кои-то веки действительно отдыхают. Я чуть ли не пишу Рафу, чтобы узнать, что он задумал, когда машина съезжает с автострады и припарковалась перед медицинским центром. В замешательстве я достаю телефон, чтобы спросить папу, что происходит, когда в моем Google-календаре появляется уведомление о встрече.

Доктор Кристин, Люкс 233

Тогда ладно.

Пока меня вытаскивают из машины и я иду к зданию, я заставляю пальцы не быстро вводить имя доктора в Google, чтобы понять, чем она занимается. Войдя в здание, я вскоре узнаю об этом, заметив ее имя в списке на стене.

Доктор Мириам Кристин, акушер-гинеколог

Блядь.

Совершенно не готовая к этому, я вытаскиваю свой телефон и в смелый момент звоню папе.

— Да милая? — он отвечает после второго гудка, его тон пронизан льдом.

— Папа, ты не можешь сейчас быть серьезным.

— Серьезен , как сердечный приступ, милая. Войди туда. Ты уже опоздала на одну минуту. — Он вешает трубку.

Засунув трубку в карман, почти трясясь от злости, я тащусь к лифту и нажимаю кнопку второго этажа. Я не могу поверить, что он навязывает мне что-то настолько интимное, как вагинальный доктор. И если подумать, сегодня я приняла душ только на десять минут.

Десять чертовых минут!

Если бы я знала, что какой-то незнакомец будет ковыряться в моей промежности, я бы немного причесалась и вымыла эту грязную суку по крайней мере четыре или пять раз. Я бы даже проверила туалетную бумагу, чтобы убедиться, что нет отставших.

Но нет.

Вот я, совершенно неподготовленная, мои руки потеют, а сердце колотится, когда я регистрируюсь у администратора.

— Имя? — спрашивает она, и я молчу. Какое имя он хотел, чтобы я использовала? Мое настоящее имя или мое вымышленное? — Э-э… — запинаюсь я, а секретарша Карен «ох, черт меня подери, да?» щурится на меня и поджимает губы.

— Назовите, пожалуйста, — повторяет она.

Я решила быть кратким и надеюсь, что это сработает.

— Вэл. — Поскольку Вэл — это прозвище и для моего настоящего, и для вымышленного имени, я думаю, это должно сработать.

Она моргает, глядя на меня, затем проверяет свой компьютер. — Валеска Энтони?

Я киваю. — Ага, это я.

Карен тут же складывает стопку бумаг на маленькую стойку перед собой, затем протягивает мне блокнот и ручку. — Заполните это. Медсестра скоро вернет вас.

Схватив стопку, что, я уверена, будет равносильно гибели целого дерева, я нахожу свободное место и начинаю заполнять анкету. Эта рукопись моей сексуальной жизни, пожалуй, самая скучная из всех, когда-либо переданных доктору Кристине, так смущает.

Текущие лекарства: 0

Аллергии: 0

Стаж половой жизни: 0

Количество сексуальных партнеров (мужчины или женщины): 0

Беременности: 0

Дата последнего менструального цикла:

Как, черт возьми, я должна это помнить? Что я делала во время последней менструации? Умм... Умм... Умм... О! Это было пасхальное утро. Жаль, что Пасхальный кролик не положил в мою корзину Kotex и Midol в этом году. Ну, я сделала свою собственную корзину, так что виновата только я сама.

Записывая дату, я уже наполовину закончила, когда слышу, как меня зовут.

— Валеска Энтони.

Это почти унизительно, когда твое имя читают вслух толпе женщин, которые действительно предпочли бы быть где угодно, только не здесь. Собрав свои вещи и незаконченную стопку убитого дерева, я тороплюсь к медсестре, которая своей задницей придерживает заднюю дверь открытой.

— Подойдите к весам, пожалуйста, — приказывает она, указывая на главный элемент кабинета любого врача — прибор для измерения роста и веса. Я снимаю свои шлепанцы, потому что кто хочет, чтобы эти дополнительные восемь унций отображались на их весе, и жду, когда появится цифровое число.

Мой вес мигает ярко-красными цифрами.

М-м-м. Не так уж плохо.

Мой рост следующий, цифра не изменилась с шестого класса, к сожалению. Да, я чуть меньше пяти футов ростом, хотя я могу добиться этого, надев любую пару обуви. Возможно, мне все-таки стоило оставить эти шлепанцы.

Медсестра, сурового вида женщина с черными волосами с серебристыми прядями, чью табличку с именем я еще не успела рассмотреть, записывает все цифры на листе бумаги, затем жестом указывает на комнату для осмотра номер три. Я хмурюсь, недовольная нечетным числом. Я предпочитаю, чтобы они были ровными.

Внутри она закрывает за мной дверь, а затем задает мне ряд вопросов о моем психическом здоровье и о том, не хочу ли я, чтобы второй человек был со мной в смотровой, когда придет доктор. даже представить себе не могу, что второй человек окажется лицом к лицу с моей промежностью. А что, если они оба говорили на втором языке и говорили о моей неопрятной промежности прямо при мне, а я даже не знал об этом? Даже если бы это было не так, я бы предположил, что они были, поэтому мне было бы так

Медсестра Линда протягивает мне изодранное платье.

— Сними всю свою одежду и оставь ее открытой сзади. Доктор Кристин скоро будет с вами.

Она уходит, а я просто стою здесь, огорченный тем, что это происходит. Когда я неохотно раздеваюсь, я не могу не задаться вопросом, почему мой отец настаивает на этом. Я не сексуально активна, и у меня нет парня. Черт, он даже не знает о свидании с Марко. Ну, по крайней мере, я так не думаю. Я думаю, вполне вероятно, что он в курсе. Отец Марко, Альфонсо Капелли, болтлив и любит хвастаться.

Может, мне не стоит так злиться. Может быть, папа делает это для моего собственного здоровья. Может, он знает, что мне нравится Марко, и просто хочет, чтобы я была готова. Может быть, мне не следует всегда предполагать о нем только худшее.

Может быть.

Может быть.

Может быть.

После того, как я разделась и накинула тонкое платье на грудь, я подхожу к застеленному бумагой столу и жду.

И ждать.

И ждать.

Я не знаю, во сколько именно была моя встреча, но прошло не менее пятнадцати минут, и теперь я чувствую, что пердун века засунул мне в задницу. Я сжимаю щеки, не желая вонять в этой крошечной комнате для осмотра за мгновение до того, как доктор просматривает мою промежность, как журнал в приемной.

Неа!

Не я!

Почему мне не нужно пукать до того момента, когда я не должна пукать, а потом я должна? Это как когда тебе звонят, и тебя просят подождать чего-то, а потом через десять, может пятнадцать минут ты должен покакать. Это происходит каждый гребаный раз. Итак, вы срёте с телефоном на громкую связь, но без звука, надеясь вытолкнуть ублюдка, прежде чем кто-нибудь вернется на линию.

Так. Проклятие. Стресс.

Но если я позволю этому порваться, это будет пердёж века.

В их престижных медицинских журналах будут статьи о пациенте с пуком судьбы и о докторе, который пережил его.

Ладно, может быть, я немного увлеклась.

Прошло уже двадцать минут, и я начинаю потеть, но в то же время совершенно замерз. Я решаю спрыгнуть и схватить телефон, когда слышу стук каблуков. Раздается тихий стук в дверь, и входит доктор, и она совершенно не такая, как я ожидала.

Я не знаю, чего я ожидала.

Старая ведьма.

Банши.

Монстр с одним глазом и парой рогов.

— Привет, Вал, я доктор Кристин. Рада встрече. — Доктор молодая, лет тридцати пяти, с красивыми вьющимися светлыми волосами и добрыми голубыми глазами. Под ее белым лабораторным халатом у нее фантастическое черное платье в паре с ярко-красными туфлями-лодочками. Она протягивает руку в знак приветствия, и я пожимаю ее.

— Привет. Я Вал. Но ты и так это знала, — неловко здороваюсь я.

Она улыбается и садится на табуретку на колесиках, затем открывает небольшой ноутбук. — Так это твой первый раз?

Я киваю, но понимаю, что она не смотрит на меня. — Да, — кричу я, съеживаясь при слове «рвота».

— А что привело вас сегодня?

Как, черт возьми, я должна знать?

— Умм. Мои ммм... родители думали, что мне пора приходить? Мне не следовало повышать тон на «приходить» , потому что теперь это звучит как вопрос, а не как ответ. — Да, это все. Скоро мне исполнится восемнадцать, и в следующем году я пойду в колледж, так что…

О да, хороший сейв, Вэл. Теперь она просто думает, что ты просто готовишь свою вагину к тому члену, с которым она встретится в следующем году.

— Что ж, вы пришли в нужное место. — Доктор Кристин закрывает ноутбук и подкатывает прямо ко мне. С обеих сторон стола она достает стремена, и я сглатываю. Это действительно происходит. — Напрягите ягодицы до конца и лягте на спину, уперев ноги в стремена. Вот и все. Не смущайся, милая. Вы не можете себе представить, какие вагины я вижу каждый день и какие сумасшедшие штуки люди в них пихают. Уверяю вас, для меня это не более чем рутина.

Когда мои пятки плотно упираются в стремена, я откидываюсь на мятую бумагу, покрывающую стол, и просто зажмуриваюсь.

— Ты должна раздвинуть для меня ноги, Вэл. Обещаю, это не будет больно.

О Господи. Кто-нибудь, пожалуйста, спасите меня.

Я пытаюсь раздвинуть ноги, но они как будто не раздвигаются.

— Немного больше. Еще немного. Так. Теперь я собираюсь начать свой внутренний экзамен, просто используя свои пальцы. Желе, которое я использую для смазки, может быть немного холодным. Готова?

— Да?

— Хорошо, поехали. Просто дыши для меня, Вэл.

Ощупывая меня, она болтает о своем сыне, который учится в старшей школе, и его бейсбольной команде, а затем спрашивает меня, есть ли у меня какие-нибудь планы на лето. Я очень ценю ее усилия. Обсуждение процесса действительно облегчило его прохождение.

Но затем приходит зажим смерти.

Я не должна была смотреть, но я смотрела. На самом деле это было глупое решение. Плохой идеей было увидеть размер металлического приспособления для пыток до того, как она осторожно вставила его в меня. Следующей меня встречает боль, поскольку эта штука растягивает меня дальше, чем когда-либо прежде. Моя вагина не превращается волшебным образом в Гамби или Стретча Армстронга только потому, что кто-то хочет заглянуть внутрь.

Доктор Кристин изо всех сил старается говорить успокаивающим тоном, но мое тело кажется парализованным, замороженным и сломленным. Спустя, кажется, несколько часов, он наконец выходит, и я снова могу дышать.

— Ты отлично справилась, Вэл. Все выглядит совершенно нормально. Чистое здоровье. Теперь об осмотре груди. Есть ли рак молочной железы в вашей семье?

Осмотр груди?

Гинекологи тоже проверяют грудь? Вагины недостаточно? Насколько жадны эти люди? Опять же, лучше иметь универсальный магазин. Мне бы очень не хотелось записываться на два приема к разным врачам, когда это можно было бы сделать за один. Кроме того, как вообще можно назвать эксперта по груди?

Грудолог?

Бьюсь об заклад, они все тоже были бы капризными мужчинами.

Нет, я вполне довольна доктором Кристин.

Когда моя смазанная вагина полностью прикрыта дерьмовым халатом, доктор Кристина спрашивает у меня разрешения начать. После того, как я говорю «да» , она стягивает платье, обнажая мою грудь, а затем начинает давить на

Боже, мои соски твердеют. Я пытаюсь придумать что-нибудь противное и грубое, чтобы заставить их остановиться, но поцелуй прохладного воздуха делает это невозможным. Я надеюсь, она не думает, что я как бы… наслаждаюсь этим, или что я влюблена в нее или что-то в этом роде.

После того, как все экзамены закончены, а моя шкала унижения составляет один миллион, она накрывает мое тело и помогает мне вернуться в сидячее положение. Затем она записывает еще несколько вещей в своем ноутбуке.

— Вы заинтересованы в контроле над беременностью?

Хм? Наверное, я никогда не думал об этом. — Я не знаю?

Она улыбается. — Ну как насчет этого? Я могу написать вам рецепт по старинке, и если вы решите, что хотите его заполнить, просто возьмите его в аптеке. Как это звучит?

— Хорошо, — отвечаю я, как и подобает нормальному человеку.

— Превосходно. — Она хлопает в ладоши и встает, хватая ноутбук. — Вы должны услышать о своем отце через несколько дней. Было очень приятно познакомиться с вами, Вэл. Гинекологические осмотры проводятся каждые три года, так что увидимся через несколько лет, если только у вас не возникнет проблем. Не стесняйтесь звонить или писать в офис с любыми вопросами, которые могут у вас возникнуть. Хорошего дня.

И когда дверь за ней закрывается, я очищаю свою покрытую желе промежность, прежде чем снова одеться, думая, что она может быть одним из самых приятных докторов, которых я когда-либо встречала.

Остаток дня заполнен большим количеством встреч. Я посещаю стоматолога « которого я действительно люблю, так как чистка зубов всегда вызывала эйфорию», офтальмолога и терапевта. У меня берут кровь на анализы, которые я даже не могу произнести.

К концу дня я чертовски вымотана, и у меня достаточно энергии, чтобы испечь запеканку с тако, которую Тереза оставила в холодильнике вчера — или это было позавчера? Не имеет значения.

Я принимаю душ во второй раз, счищая с себя остатки липкого желе и запах доктора с кожи. Пока я выхожу, ужин готов. Я падаю на диван с огромной тарелкой мексиканской еды в руке и готовлю свое любимое шоу Netflix.

Ничто так не отвлекает меня от долгого дня, как великолепный мускулистый мужчина в черном, сражающийся с ужасающими монстрами, и переполненная тарелка мексиканской еды. Я думаю позвонить Пэйтон, но отказываюсь от этого. С меня достаточно человеческого общения на сегодня.

Глава одиннадцатая

Валентина

Ничто не сравнится с короткой учебной неделей ,кроме, может быть, неожиданного снежного дня. Вчера был дополнительный выходной, и, проведя его среди нескольких кабинетов врачей, я должна признать, что предпочла бы провести свой понедельник в школе.

Я все еще чувствую себя изнасилованной, моя промежность немного болит от давления этого металлического шпателя. Если мне больше никогда не придется делать это снова, это будет слишком рано, но я также понимаю, насколько важно сексуальное здоровье для общего состояния здоровья, и хотя это было худшее, что когда-либо было, я буду сдавать экзамены.

Это не слишком много, чтобы спросить, верно?

Этим утром мои глаза тяжелеют, и мое тело не хочет реагировать. Я не ложилась спать слишком поздно, наблюдая за моим сексуальным убийцей монстров, и теперь я расплачиваюсь. Проверяя свой телефон и видя, что уже 6:30, я заставляю ноги спуститься с кровати и встать, вытянув руки над головой, предаваясь продолжительной зевоте.

Подойдя к окну, я открываю шторы и впускаю утренний солнечный свет, затем сверяюсь с календарем — да, я до сих пор пользуюсь настенным календарем. Я знаю, что это доисторическая история, но мне нравится, когда все записано.

Сегодня первый день мая, и когда я переворачиваю календарь с апреля, я вижу завтра, украшенное яркими, счастливыми цветами. Завтра у меня день рождения, и не просто день рождения, а большая восьмерка. Я наконец-то буду считаться взрослой. Я смогу голосовать, чему я очень рада. Я также буду достаточно взрослой, чтобы покупать лотерейные билеты, хотя я и не играю в азартные игры. Я тоже могла бы вступить в вооруженные силы и сражаться за нашу страну, но я все равно не доживу до того возраста, чтобы купить бутылку вина. Америка иногда интересна.

Я торопливо собираю волосы в небрежный пучок, чищу зубы и пользуюсь зубной нитью, надеваю символическую школьную голубо-серую форму и беру в дорогу батончик мюсли.

Я бросаю клатч в передний карман рюкзака и направляюсь в гараж, открывая дверь гаража. Когда он поднимается, он издает ужасный визг, и я делаю мысленную пометку рассказать об этом папе. Должно быть, нужна смазка или масло или что-то в этом роде.

Мой БМВ оживает, и я выезжаю с подъездной дорожки, убедившись, что закрываю дверь гаража и смотрю, как она полностью закрывается. Это еще одна параноидальная часть моей рутины, чтобы убедиться, что я вижу его вблизи, потому что, если я этого не сделаю, кто-то может забежать внутрь и ждать меня, когда я вернусь домой. Я не готова к такому сценарию похищения.

В школе как всегда скучно. Учителя переутомлены, а весенняя лихорадка учащихся усиливается. Осталось всего четыре недели. Это то, что я продолжаю повторять себе во время очередного обзора курса и очередного практического экзамена.

Это почти закончилось, и тогда моя жизнь наконец-то может начаться.

Мой отец не может вечно держать меня под замком. Он должен перерезать шнур когда-нибудь. Я полна решимости пережить это лето, чтобы поступить в колледж свободной женщиной.

Английский язык и правительство - мои первые два периода, за которыми следуют двойная химия, которую я ненавижу. Хотя мне нравился каждый урок естествознания, который я когда-либо посещала, я должна признать, что химия почти разрушила его для меня. Я ожидала, что это будет что-то вроде урока зелий, но, черт возьми, я ошиблась. В классе не было даже чертового котла. Пятый урок — обед, и я иду по первому этажу в столовую.

Сегодняшнее меню состоит из хлебных палочек с сырной начинкой и шоколадного молочного коктейля.

Взволнованная, я хватаю свой поднос и оглядываюсь в поисках Пэйтон, находя ее сидящей за нашим обычным столиком вместе с другими друзьями.

— Ты так и

— Я знаю, Пэйтон. Но ты не поверишь, что у меня был за день.

Пэйтон заканчивает жевать кусочек собственного хлеба и делает глоток витаминной воды. — Ты права. Я, наверное, не поверю тебе, потому что ты отказываешься мне что-либо говорить или впускать меня в свою жизнь.

Я закрываю глаза и глубоко дышу. — Пэйтон, сегодня не лучший день для этого разговора.

— Отлично. Тогда назовите мне день или время, когда это будет лучше, и я буду там. — Она говорит тихо, чтобы другие девушки за столом ее не слышали. — Тебе не выбраться из этого, Вэл. С тобой что-то происходит, и ты, черт возьми, расскажешь мне.

Видите ли, в этом проблема быть принцессой мафии — изоляция.

— Я бы все отдала, чтобы впустить тебя, Пэйтон. Это просто… сложно.

Пэйтон открывает свой ежедневник и щелкает фиолетовой ручкой. — Я жду. Я даже собираюсь написать это ручкой. Вот насколько серьезно я отношусь к тому, чтобы не менять его.

— Хорошо, хорошо, — сдаюсь я. — Как насчет следующих выходных?

— Суббота или воскресенье?

Я думаю об этом на мгновение. Мне может понадобиться день, чтобы оправиться от этого. — Суббота.

Пэйтон делает пометки в своем ежедневнике. — Сделанно. А теперь расскажи мне о твоем свидании с Марко.

На словесном свидании Дэни, Николь и Кристина оживляются.

— Свидание? — хором спрашивают они.

Застонав, я кратко подвожу итоги, а Пэйтон кидает на меня вонючий взгляд. Эта девушка знает, что я не говорю всей правды, но пока позволяет мне жить своей ложью. Когда я чувствую, как мой телефон вибрирует, я достаю его из рюкзака и вижу сообщение от Марко.

Марко:Эй, любовь моя. Есть планы на эту неделю? Мне нужно увидеть тебя снова.

Я:Привет, Марко! У меня есть планы на субботу, но я, вероятно, смогу сделать это в воскресенье. Я просто должна сначала проконсультироваться с моими братьями.

Марко:Я не могу ждать так долго. Мы с этим разберемся. Поговорим позже.

Он не может ждать так долго?

Странно, что парень так заинтересован во мне. Его внимание заставляет меня чувствовать себя хорошо, но меня учили быть подозрительной, и его действия не совсем нормальны для мальчика моего возраста.

У такого красивого парня может быть любая девушка, которую он захочет, но он выбрал меня, хотя до меня нелегко добраться. Есть так много обручей с сопровождающими и свиданиями, которые должны быть одобрены мужчинами в моей семье «блевотина» это чудо, что он остался после первого свидания.

Остаток учебного дня проходит быстро, и вскоре я еду домой, спеша снять эту форму и надеть что-нибудь удобное. Я хочу, чтобы частные школы вышли из каменного века и разрешили девочкам носить брюки, как мальчикам.

По крайней мере, у меня остался только месяц клетчатых юбок, гольфов до колен и белых рубашек с воротником. Один. Более. Месяц.

Тогда все изменится.

Сворачивая на мою улицу, мой дневной стресс уже ослаб, я резко тормозлю. На моей подъездной дорожке стоит машина, которую я не узнаю, поэтому я проезжаю мимо нее, хорошенько разглядывая ее, прежде чем развернуться в конце улицы. Я паркуюсь и смотрю на машину, пытаясь решить, что делать. Я мог бы позвонить отцу или братьям, но не хочу их тревожить, если с этим справлюсь сам.

Я проверяю приложение безопасности на своем телефоне, проверяя, не сработала ли сигнализация, и замечаю, что около тридцати минут назад ее отключили вручную. Это может сделать только тот, у кого есть пароль. Бьюсь об заклад, один из моих братьев там.

Надеясь увидеть Гейба или Рафа, я открываю дверь гаража и въезжаю на подъездную дорожку, обращая внимание на великолепный яблочно-красный цвет машины рядом со мной. Я паркую машину, беру рюкзак и иду внутрь.

До меня доносится запах готовящейся еды, и я думаю, не купила ли Тереза новую машину. Обычно она ездит на старой Toyota Corolla.

— Привет? — Я говорю.

— На кухне, — отвечает голос, голос, который я с удивлением слышу. В шоке роняя рюкзак, я иду на кухню и подтверждаю, кто это был, по моему мнению.

Вопрос в том, как он попал в мой дом?

Глава двенадцатая

Валентина

Стоя в баре,Я вижу человека, стоящего перед печкой. Он носит белый фартук вокруг талии и держит в руке черную лопатку.

— Марко?

Марко оборачивается, ухмыляясь.

— Сюрприз, любимая! Я готовлю тебе ужин, — говорит он, а затем возвращается к тому, что готовит на плите.

Мой мозг не может вычислить, и я думаю, что меня дергает. Как он может вести себя так нормально, когда это совсем не нормально?

— Ужин? — Я чуть не задыхаюсь от этого слова.

— Ага. Ты знаешь, что это последний прием пищи за день. Его небрежность раздражает.

— Я знаю, что такое ужин, — ворчу я. — Как ты сюда попал?

Все мышцы спины Марко напрягаются, и он качает головой из стороны в сторону, словно готовясь к бою. Он медленно поворачивается ко мне с хмурым лицом.

— Я проделал весь этот путь, чтобы приготовить для тебя особенный ужин в честь дня рождения, и единственное, что ты должна мне сказать, это — как ты сюда попал?

Вот дерьмо. Я не боец, и я последний человек, который придумывает резкие камбэки, поэтому мой мозг лишен какой-либо реакции. Позже, я уверена, я смогу придумать миллион вещей, чтобы сказать, но все, что я могу пробормотать, это: — Извини.

Марко грустно кивает. — Иди сюда. — Он широко раскинул руки и ждет, поэтому у меня нет другого выбора, кроме как пройти за угол и позволить ему обнять меня. — Я прощаю тебя, любимая —. Он крепко обнимает меня и целует в макушку, потирая спину. — Только не допусти, чтобы это повторилось.

Я в полной растерянности. Он только что… отругал меня? В моем собственном доме?

— Ты не собираешься обнять меня в ответ? Не будь

Я даже не заметила, что мои руки безвольно свисают по бокам, поэтому я быстро обхватила их вокруг него. С нашей разницей в росте мои руки лежат на его поясе, и я чувствую отпечаток пистолета на его правом бедре.

Святые дерьмовые шарики.

Во что я ввязался?

Присутствие Марко ощущается все более и более угнетающим, как следствие одного из моих худших страхов. Я хочу надавить на него сильнее и спросить, как он получил код от моего дома, но я боюсь его ответа больше, чем хочу знать правду, поэтому я закрываю рот.

Я могу пройти через это за одну ночь, сменить пароль и больше никогда не увидеть Марко.

Верно?

— Хорошая девочка. Он сжимает меня в последний раз, затем шлепает меня по заднице. — Ужин скоро будет готов! Я приготовил тебе знаменитые острые фрикадельки и макароны моей мамы!

Странно, как он может быть таким властным в одну секунду и совершенно веселым в следующую. Сдвиг, мягко говоря, настораживает.

Марко мычит, открывая холодильник и доставая бутылку вина, затем начинает открывать все мои ящики в поисках штопора. Продолжая напевать, он откупоривает вино и катает фрикадельки по сковороде.

На его телефоне срабатывает таймер, и он останавливается, чтобы слить пасту «традиционные спагетти», а затем собирает две тарелки, которые хорошо выглядят и пахнут.

— Ужин подан. Приятного аппетита.

Марко ставит тарелки на мой кухонный стол, который, как я замечаю, уже накрыт, затем усаживает меня. Не успела я опомниться, как мне налили бокал вина. Он обходит меня сзади и кладет мне на колени тканевую салфетку — одну из маминых.

Я просто не понимаю. Ему пришлось бы пробыть здесь как минимум час, чтобы выяснить, где все мои вещи. Я написала ему во время пятого урока. Он никак не мог добраться сюда из того места, где живет, за такой короткий промежуток времени, а это значит, что это не было запоздалой мыслью. Он планировал прийти сюда весь день, так что даже когда он спросил меня, есть ли у меня планы, это не имело значения. Марко делает то, что Марко хочет делать, и все остальное не имеет значения.

— Попробуй, — приказывает он, указывая на мою еду острым концом ножа для стейка.

Схватив свое столовое серебро, я разрезаю фрикадельку и подношу ее ко рту, осторожно дыхнув. Глаза Марко загораются, когда я кладу его между губ и пробую на вкус. Как бы он ни гордился едой, она не очень вкусная. Фрикаделька подгорела снаружи и не приправлена внутри, чего я не могла сказать со всем этим соусом.

Паста хороша, но каким итальянцем он был бы, если бы не она? Я не фанат соуса, который явно приготовлен из банки, а не домашнего приготовления. Разница во вкусе до боли очевидна.

— Что ж? — спрашивает он, почти подпрыгивая на стуле.

Я лгу, знание правды может снова вызвать один из тех сдвигов личности. — Это так хорошо, Марко.

Он усмехается. — Я знал, что тебе это понравится, и это даже не лучшая часть вечера. Для тебя приготовлено еще много сюрпризов на день рождения.

Марко делает глоток вина, затем поднимает бокал, чтобы произнести тост.

— За нас.

Я не хочу пить, надеясь сохранить все свои чувства, но я не могу просто не выпить. — За нас, — повторяю я, и мы чокаемся, прежде чем поднести вино к губам.

На самом деле это очень вкусно, бренд, который я хотела бы записать, чтобы я могла получить его снова, когда вырасту.

— Ммм, это хорошо, Марко. Где ты это нашел?'

Я ожидаю, что он скажет, что украл его из известного запаса своего отца, но вместо этого он говорит мне: — Этот маленький винный магазин недалеко от города. Ты знаешь ту, что на Третьей и Центральной улицах?

Я киваю. — Я знаю об этом. Я не была там.

Марко фыркает. — О, я там завсегдатай, когда бываю в этой части города. Все в этом магазине знают мое имя.

Ну, это нехорошо, когда все работники винного магазина знают твое имя. Меня также насторожил его возраст. Я предполагаю, что у него могло быть поддельное удостоверение личности, но теперь мне интересно, не был ли он правдив насчет восемнадцати лет. Не раз мне казалось, что он выглядит старше остальных мальчиков в моем классе. — Много пьешь, да?

Он сильно хлопает стаканом, проливая немного вина. — Почему? Это проблема?

Я быстро качаю головой. — Нет. Нет. Просто любопытно. Попытка, ммм… узнать тебя, вот и все.

— Позднее об этом будет намного больше. Выпьем.

Мне не нравится его тон, но я стараюсь сосредоточиться на еде, ем много макарон и пытаюсь смешать фрикадельки, чтобы выглядело так, как будто я их тоже съела. После того, как у него были секунды и третьи, он хватает меня за руку и поднимает со стула, ведя меня к дивану.

Он тянет меня к себе на колени, движение, которое делает меня очень неудобным, и хватает пульт, щелкая на Нетфликсе.

— Зачем ты смотришь этот мусор? — усмехается он, видя, какое шоу я смотрел прошлой ночью.

— Нравится, — просто отвечаю я. — Это забавно.

Марко переключается на раздел комедии и включает фильм, который я совершенно ненавижу. Я знаю, ненависть — это сильно сказано, но юмор такой… детский, и это исходит от меня, семнадцатилетней девушки.

Шутки про Диков не заставляют меня смеяться, но Марко чуть ли не катается по полу шутка за шуткой, каламбур за каламбуром. Каким-то образом мне удалось сбежать с его коленей во время одной из его вспышек. Теперь он отдыхает с пустой бутылкой вина в руке. Когда день сменяется ночью, его кожа краснеет от алкоголя, я пытаюсь придумать любой предлог, чтобы заставить его уйти.

— Знаешь, Марко, у меня есть кое-какая домашняя работа, которую нужно сделать на завтра.

Он машет рукой, словно раздраженный. — Затем делать его.

Черт, неужели он не может понять?

— Умм. Мне действительно нужно, чтобы здесь было тихо, чтобы сосредоточиться на учебе, а поскольку приближаются выпускные экзамены, каждая ночь на счету. Я уверена, что ты точно знаешь, что

Марко икает, его слова немного невнятны.

— Да, я помню. Я чертовски ненавидел школу.

Я хлопаю ладонями по коленям, знак того, что ночь закончилась.

— Что ж, спасибо за отличный вечер. Я бы не удивилась больше, чем если бы Санта спустился в мой дымоход.

Марко сужает глаза.

— Я могу спуститься в твой дымоход, Вэл. Просто покажи мне, как попасть внутрь.

Я закатываю глаза, не в силах помочь себе. Парни действительно верят, что девушки считают это забавным или даже отдаленно сексуальным? Это как кляп достойный.

— Не закатывай глаза, Вэл. — Голос Марко становится глубже, когда он отталкивается от дивана и запрыгивает на меня сверху. Я откидываюсь назад, мои ноги свисают с подлокотника, мое тело вжимается в мягкие подушки. Марко протискивается между моих ног, и я начинаю паниковать.

Этого не может быть.

Этого не может быть.

— Разве ты не хочешь меня, Вэл? — спрашивает он тихим голосом, чувствуя тяжелый запах вина в своем дыхании. — Я хочу тебя чертовски сильно.

Он прижимается пахом к моей промежности. Мои тонкие белые хлопчатобумажные трусики и его джинсы — единственное, что отделяет его от прикосновений ко мне. — Да. Это просто…

Мои слова улавливаются, когда он просовывает руку между нами и фактически гладит меня.

— У меня месячные! — Я наконец кричу, и он откидывается назад, его огромный стояк торчит сквозь джинсы.

— Блядь! — кричит он, пиная декоративную подушку через всю комнату.

Откинувшись на кушетку, я пытаюсь отдалиться от него, прижимая подушку к груди и изо всех сил пытаясь сдержать слезы.

— Прости, Марко. Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказала. — Мой голос дрожит, но я ничего не могу поделать.

Я в ужасе.

Марко слышит эмоции и, будучи таким же упрямым, как он, думает, что мне на самом деле грустно, что он не трахает меня. Он подбегает ко мне и нежно обхватывает мое лицо.

— Ой, любовь моя. Не грусти. Я никуда не пойду, хорошо? Ты и я, это что-то настоящее. Ты моя, Вэл. В настоящее время. Всегда.

Я просто киваю и позволяю слезам течь, изображая уныние, чтобы защитить себя.

Он просто держит меня, первое движение, которое он сделал за всю ночь, и это действительно мило. Я не могу поверить, какой беспорядок за всю эту ночь. Я так ошибалась насчет него. Как я не увидел, какой он нарцисс? Неудивительно, что он до сих пор холост. Внешний вид — это еще не все.

— Можно я уложу тебя в постель, любимый? Я хочу убедиться, что о тебе позаботятся, прежде чем я уйду.

Уложить меня спать? Насколько это может быть плохо?

— Хорошо, — дрожащим голосом отвечаю я, и Марко подхватывает меня своими большими руками. Он несколько раз спотыкается, спотыкаясь абсолютно ни о чем, кроме собственных пьяных ног по пути в мою спальню.

Он грубо опускает меня на кровать.

— Спасибо, Марко. Доброй ночи.

— Ну, я все еще должен уложить тебя в постель, не так ли?

— Я могу позаботиться о своем…

Он закрывает мне рот рукой.

— Я не хочу об этом слышать. А теперь позволь мне помочь тебе с твоей рубашкой.

Он тянется к пуговицам на моей рубашке, и я шлепаю его по руке.

— Марко, я поняла, — твердо заявляю я.

Он грозит мне пальцем.

— Мужчина заботится о своей женщине, любовь моя.

Это не забота. Это похоть. Это властный, жаждущий власти псих, который просто хочет увидеть мои сиськи.

Я думаю о том, как отвлечь его и начинаю нюхать воздух.

— Марко, ты чувствуешь запах газа? Я думаю, ты оставил горелки включенными.

Он выбегает из комнаты, и я переодеваюсь в рубашку, пижамные штаны и огромную толстовку для дополнительной защиты. Он возвращается через минуту, тяжело дыша, но, кажется, теряет концентрацию, когда видит, что я изменилась. Удивительно, но он не сумасшедший, вместо этого у него одурманенное выражение лица.

— Ты так мило выглядишь в своей пижаме, Вэл.

Я изображаю огромный зевок.

— Спасибо. Я ужасно устала. Не могу дождаться, когда закончу домашнюю работу, чтобы лечь в постель.

— Иди сюда. — Он подзывает ближе и притягивает меня к себе. Я вижу, как это приближается, но остановить это невозможно, когда он обнимает меня и опускает голову.

Его язык скользит мне в рот, и я вынуждена превратиться в змею и вывернуть челюсть, чтобы приспособиться к нему. Меня душит слизистая мышца, и мне интересно, научился ли он целоваться, смотря старые черно-белые фильмы, где женщинам приходилось взбивать собственное масло.

Когда он наконец отстраняется, у меня перехватывает дыхание, и все мое лицо мокрое от его вонючей слюны, которую я отчаянно хочу стереть. Он смотрит на меня с выражением удовлетворения, которое точно говорит мне о том, что он думает о себе — он верит, что является мужчиной, из тех мужчин, за которых умоляла бы любая леди.

Это омерзительно.

— Давай я тебя провожу?

Он кивает и протягивает руку. Я неохотно прохожу под ним, и он набрасывает его мне на плечи. Он берет свой бумажник, ключи и телефон из гостиной, прежде чем я веду его к двери.

— Еще раз спасибо, Марко.

— Что угодно для моей «икота» женщины, — невнятно произносит он, а затем, спотыкаясь, спускается по крыльцу и садится в свою машину. Чувство облегчения, которое я испытываю, когда он едет по дороге, неизмеримо, как будто я наконец снова могу дышать после погружения в воду.

Слишком измученная, чтобы даже думать, я запираюсь и иду спать. Завтра попробую поменять пароль. А пока мне просто нужно выспаться, и, может быть, утром я смогу забыть, что это когда-либо было.

Глава тринадцатая

Сальваторе

Капает пот вниз по моему лицу и груди, каждый мускул в моем теле напряжен, когда я сжимаю в кулаке угольно-черные волосы женщины, стоящей на коленях передо мной. Мои бедра дергаются, когда я втыкаю свой член в заднюю часть

Ее огромная грудь подпрыгивает на моих ногах, а ее ногти впиваются в мою задницу, пока она пытается оставаться в вертикальном положении. Я делаю все, что в моих силах, чтобы задушить ее, заткнуть ей рот, слыша, как она изо всех сил пытается дышать, надеясь, что это меня возбудит.

Сжимая пальцы в ее волосах, я трахаю ее сильнее, оставляя синяки на ее губах, когда ее зубы царапают мой член. Немного боли, наконец, подталкивает меня к краю.

— Проглоти все это, — рычу я, когда мои яйца напрягаются, а глаза закрываются, моя сперма извергается в ее горячий рот.

Закончив, я вытаскиваю свой член из ее заполненной спермой дырочки и беру ее рубашку, чтобы отмыть себя. Когда она падает на спину, ее поддельные груди вздымаются, когда она вдыхает вдох за вдохом, я одеваю и оставляю ее лежать одну в сыром подвале этого дайв-бара, даже не попрощавшись.

Она не заслуживает прощания. Она просто шлюха, которая хочет заработать денег или быть замеченной с мужчиной моего калибра, но она не получит ни того, ни другого. Я не буду платить какой-то шлюхе за то, чтобы она сосала мой член, любая женщина сочла бы это за честь, и я чертовски уверен, что не позволю увидеть ее на моей руке.

Это место рядом со мной навсегда останется пустым. Призрак Джианны теперь единственная женщина, которая действительно составляет мне компанию. Мое сердце сжимается при мысли о моей потерянной девушке, и это меня бесит. Прошло более шести месяцев. Я уже должен был забыть ее, должен был преодолеть горе, но я, кажется, не могу вытащить себя из этого, независимо от того, сколько людей я убиваю или сколько женщин трахаю. Ничего не работает.

Простые вещи, которые раньше доставляли мне столько удовольствия, теперь стали скучными и обыденными. Я выполняю свою рутину автоматически, на самом деле не присутствуя ни на одном разговоре или в течение значительного промежутка времени. Отчасти это связано с тем, что я не хочу, чтобы люди заметили, что я изменился. Мое горе можно использовать как слабость, а поскольку дочь Карло Росси должна родиться в ближайшие несколько дней, у меня нет ни времени, ни энергии, чтобы выглядеть слабым.

Поднявшись по лестнице в подвал, я толкаю ближайший выход и выхожу наружу, позволяя прохладному дождю очистить меня от моих грехов. Она мертва из-за того, кто я такой, и из-за моего дерьмового выбора. Это моя гребаная вина, и сколько бы церковных служб я ни посещал, скольким священникам я слепо не исповедовался, сколько бы ни возносил молитв, я не могу избавиться от этой вины.

Это давит на меня и превращает в кого-то, кого я не люблю и не узнаю. Меня беспокоит то, что я никогда больше не буду собой, что Сальваторе Моретти, которым я когда-то был, потерян навсегда, похоронен рядом с разлагающимся телом Джианны. Я думаю не только о ней и ее потерянной жизни, но и о ее семье, у которой никогда не будет ответов. Убив Джианну, головорезы Карло сбили меня с ног. Я понятия не имею, что они сделали с ней после этого, и знать, что она сброшена где-то в безымянной могиле или выброшена как мусор, причиняет еще большую боль.

Она заслуживает лучшего, чем это.

Она заслуживает того, чтобы ее чтили и помнили надлежащими похоронами и похоронами. Вместо этого ей было отказано не только в праве на жизнь, но и в праве спокойно умереть.

И это все моя вина.

Это навсегда останется моей ошибкой, и это будет преследовать меня до того дня, когда я умру и снова увижу ее. Да, в последнее время мои решения стали менее просчитанными и более безрассудными. Иногда мне кажется, что у меня подсознательно есть желание умереть, которое я хотел бы увидеть исполненным.

Может быть, я знаю.

Большую часть времени смерть кажется лучше, чем жизнь, но пока этот день не наступит, я останусь холодным и настороженным, нерушимой, непроницаемой статуей, с моим сердцем, выточенным из самого твердого камня.

Несмотря на то, что я имею честь принять эту новую девушку в свою жизнь, последнюю связь с моим покойным отцом, в договоре не говорилось, что я должен любить ее или хотя бы любить ее. Я просто должен взять ее.

И я сделаю.

Ни одна часть ее тела не будет запрещена. Ее крики будут звучать как самая тихая музыка, когда я обрушу на нее всю свою ярость, представляя, что это страдает ее отец. Карло Росси взял у меня, и скоро я возьму у него.

Глава четырнадцатая

Валентина

Сегодня мой день рождения, и не какого-нибудь старого дня рождения, а моего восемнадцатилетия. Восемнадцатилетие — это такое большое событие для человека, которое вы с нетерпением ждете, особенно после того, как поступите в старшую школу.

Я полна решимости не испортить этот момент, поэтому, когда я выкатываюсь из постели, я оставляю воспоминания о прошлой ночи вместе со своими скомканными простынями. Ничто не разрушит этот день для меня.

Пока я пью чашку кофе «скорее половину кофе, половину ванильных сливок, но кто показывает пальцем?» мой телефон не перестает жужжать. Сообщение за сообщением приходят от друзей, семьи и знакомых, и все они посылают добрые пожелания и хорошие мысли по поводу моего большого дня.

Я еще ничего не слышала от папы, но еще рано. Тем не менее, он не раз забывал о моем дне рождения, поэтому я не удивлюсь, если получу запоздалый подарок на день рождения в ближайшие день или два. Мама тоже забывала, часто слишком с похмелья, чтобы даже знать, как ее зовут.

Мои братья никогда меня не забывают. Я всегда могу на них рассчитывать, даже если это просто текст. Люциан уже прислал одно, а Раф прислал мне видео. Ухмыляясь, я нажимаю кнопку воспроизведения на своем телефоне, и начинается видео.

Мой красивый брат, у которого такой же цвет глаз, как у меня, начинает видео с песни «С днем рождения». Я вижу, как сильно он старается сделать этот момент счастливым для меня, но есть что-то в его взгляде, печаль, которую я обычно не вижу, что заставляет его чувствовать себя неловко. Он заканчивает видео, посылая мне воздушный поцелуй, а затем говорит: «Наслаждайся этим, пока это длится», прежде чем закончить видео.

Это не мятная мята, это день рождения, и ты должен иметь его каждый год, так что я не понимаю, как ему нужно быть чертовски грустным и загадочным. Я снимаю его с благодарственного сообщения, как раз в тот момент, когда звонит мой телефон. На этот раз это Гейб, и я с радостью отвечаю.

— Привет?

— С днём рождения, сестричка! Как проходит твоё утро?

— Спасибо! Пока все хорошо, но день только начинается.

Гейб смеется. — Я знаю, я знаю. Пока рано говорить, но я просто хотела сказать тебе, как я горжусь тобой и женщиной, которой ты становишься.

— Ой, Гейб! Не сердись на меня. Я уже нанесла макияж.

Гейб откашливается, прежде чем снова заговорить, и когда он говорит, я слышу, насколько он эмоционален. — Просто… все вот-вот изменится. Ты теперь женщина.

— Гейб, это всего лишь один день, — возражаю я. — Возраст не делает меня женщиной, это время и опыт. Я все та же Вэл, что и вчера, только на двадцать четыре часа старше.

— Ты скоро узнаешь, насколько это неправда, сестренка. С днем рождения. Мне жаль.

Он вешает трубку, и я остаюсь с открытой челюстью, когда смотрю на свой телефон, задаваясь вопросом, что, черт возьми, только что произошло.

Люциан сегодня был единственным нормальным, как такое возможно?

Пытаясь стряхнуть с себя неприятные ощущения от Гейба и Рафа, которые каким-то образом превратили свои пожелания ко дню рождения в надгробную речь, я укладываю волосы, добавляю дополнительный кондиционер, чтобы мои волны оставались красивыми, и наношу свои любимые духи, шаг, который я обычно пропускаю для школы.

Надев униформу и натянув белые носки до колен, я хватаю рюкзак и направляюсь в гараж. Когда я выхожу на дорогу, ярко светя солнце и воздух достаточно теплый, чтобы опустить окна, я не могу не улыбнуться.

Прошлая ночь была катастрофой невероятных масштабов, но сегодняшний день будет потрясающим, даже если мне придется себя побаловать. С мыслями о дорогом кофе и пицце на вынос на ужин, я паркуюсь на своем пронумерованном месте в Oakwood Prep.

Почему-то школа сегодня кажется менее гнетущей, чем обычно. Возможно, это мое необычайно хорошее настроение. Направляясь к своему шкафчику, я улыбаюсь, когда вижу его в коридоре. Переднюю часть украшают ленты и воздушные шары, а когда я открываю ее, внутри оказывается букет цветов.

Боже, у меня действительно есть хорошие друзья, даже если мне приходится держать их на расстоянии. Они дали мне почувствовать, что меня любят и ценят, и от этого мое сердце становится теплым и нечетким.

Ношение букета цветов в течение всего дня заставляет меня чувствовать себя королевой возвращения домой, но мне это нравится. Это дает другим понять, что обо мне тоже заботятся, и каким-то странным образом это заставляет меня чувствовать себя хорошо. Я знаю, что мне должно быть все равно, что думают другие, но я всегда была такой одиночкой «не по своей воле, конечно», поэтому я не могу не хотеть немного поболтать, когда гуляю.

Мои друзья сделали это для меня, а не для себя, ничего не ожидая взамен. В мафиозном мире так не бывает. Вы делаете что-то для кого-то, и теперь этот человек должен вам, но здесь это не так. Они просто сделали это для меня, для моего счастья, не ожидая ничего в ответ, и за это я им очень благодарен.

Это уже, оказывается, лучший день рождения!

Первые четыре периода пролетают незаметно. Я хорошо учусь, уделяю внимание своим урокам и выполняю назначенную классную работу, пока, наконец, не наступит время обеда. Сегодня я угощаю себя картофелем фри с сыром и шоколадным коктейлем. Сыр горячий и плавящийся, так хорошо сочетается с моей хрустящей соленой картошкой фри, а вкус коктейля очень холодный и шоколадный.

Пэйтон выдвигает стул напротив меня и плюхается на него. Ее волосы, должно быть, были заплетены прошлой ночью в косы, потому что сегодня они падают великолепными волнами, делая ее еще более красивой, чем обычно, и поверьте мне, эта девушка не нуждается ни в какой помощи в этом отношении.

— С днём рождения, детка! — она приветствует. — У тебя есть планы на день рождения?

Я слишком смущена, чтобы признаться, что проведу ночь в одиночестве, зная, что большинство моих друзей разделят свой день рождения со своей семьей, поэтому я лгу, чтобы скрыть свое смущение.

— О да, мой папа и братья приглашают меня на ужин.

Пэйтон зачерпывает свой коктейль в рот. — О, звучит весело. Куда ты идешь?

Я пожимаю плечами, запихивая в рот три сырных картофеля фри, жуя и придумывая ответ. — Не знаю. Они сказали, что хотят сделать мне сюрприз.

Пэйтон улыбается.

— Я люблю сюрпризы. Понравился твой шкафчик и цветы, не так ли? — спрашивает она, кивая на букет.

— Я люблю их! Вы, ребята, так заботливы, что сделали это для меня.

Поковыряв ногти, Пэйтон застенчиво спрашивает: — А Марко приглашает тебя куда-нибудь на эти выходные?

Один только звук его имени заставляет мое сердце учащенно биться, и не в хорошем смысле. Это похоже на то, как бьется сердце, когда ты идешь один в темноте и тебе кажется, что ты слышишь шаги позади себя.

Да, именно так Марко заставляет меня чувствовать. При мысли о том, что он снова прикоснется ко мне, у меня по коже бегут мурашки, как будто я наступила в центр муравейника и разозлила их нахрен.

— Он упомянул, что хочет что-то устроить, но никаких официальных планов не было, — небрежно говорю я, запихивая в рот еще одну картошку.

Девушки за обеденным столом продолжают болтать, и каждая из них поздравляет меня с днем рождения и крепко-крепко обнимает. Я на седьмом небе от счастья, когда достаю телефон и вижу сообщение — нет, пришло восемь сообщений.

Есть предположения, от кого они?

Марко:С днем рождения, любимая.

Три минуты спустя.

Марко:Я поздравил тебя с днем рождения.

Через минуту после этого.

Марко:ТЫ МЕНЯ ПОБЛАГОДАРИТЬ НЕ СОБИРАЕШЬСЯ? Какого хрена, ВЭЛ?

Десять минут спустя гигантский абзац текста.

Марко:Когда я пишу тебе, я ожидаю немедленного ответа. Не знаю, как это работало с твоими бывшими парнями, но со мной это дерьмо не сработает. Пришлите

Марко:Не читай последний текст. Я забыл, что ты сегодня в школе. Ты должна была мне об этом напомнить. В любом случае… Я просто хотел сказать тебе, как хорошо я провел прошлую ночь. *Три смайлика в виде сердца* Я думаю, ты лучше всех целуешься, Вэл. Я мог бы целоваться с твоим лицом всю ночь, хотя мой язык полезен и в других местах, как ты скоро узнаешь. Надеюсь, тебе понравился мой вчерашний сюрприз на день рождения. У меня тоже есть подарок для тебя, я просто забыл отдать его тебе во время всего нашего веселья. Я позвоню тебе позже, и мы сможем составить планы на эти выходные.

Через минуту.

Марко:И Вэл… кажется, я влюбляюсь в тебя

Я думаю, что могу плакать. Это слишком много. Счастье моего дня рождения сдувается, как проколотый шарик, и я буквально чувствую, как моя улыбка падает, сменяясь дрожащей нижней губой.

— Вэл? — спрашивает Пэйтон, оббегая вокруг стола, чтобы оказаться рядом со мной. — Валя, что такое?

— Ничего, — лгу я. — Просто, ммм… скучаю по маме, и все.

Пэйтон хмурится.

— Ты даже не любила свою маму. Ты, должно быть, говорила мне это уже раз десять.

Дерьмо.

— Ну, я просто скучаю по маме на мой день рождения, вот и все. Не обязательно ее столько, сколько фигура матери. Имеет ли это смысл?

Пэйтон мягко улыбается. — Это имеет смысл.

Фу! Вышел из того.

Я знаю, что скоро мне придется сказать ей об этом, но сейчас не время. Ну, я не обязан говорить ей, но мне нужно. Я должна выбросить это из головы, а подробности слишком личные, чтобы делиться ими с моими братьями, хотя я все же планирую спросить, не дали ли они этому придурку, имя которого нельзя называть, код моей системы безопасности. Это просто не похоже на то, что они сделали бы, не сообщив мне сначала. Меня всю жизнь оберегали, отсюда и фальшивое имя, поэтому мы с мамой жили в отдельном доме от братьев и отца. Я выросла вдали от мафиозной жизни, защищенная от ненависти и насилия, как утверждает папа, принцесса мафии. Так зачем им сейчас давать кому-то код от моего дома? Просто мне это не подходит.

Звенит звонок, спасая меня от новой лжи. Я надеваю рюкзак и сижу на последних трех занятиях. Сказать, что я отвлеклась, было бы преуменьшением. Я разваливаюсь и изо всех сил пытаюсь держать себя в руках. Я просто хочу пережить день, чтобы вернуться домой и завернуться в теплое одеяло с новой книгой, которую я загрузила на свой Kindle.

Я смутно припоминаю, что в описании упоминалось завязывание узлов… Может быть, герои этого — матросы или продвинутые бойскауты, умеющие обращаться с веревкой. Кто еще будет хорош в вязании узлов?

Остаток дня — туман. Я пытаюсь сосредоточиться и закончить свою работу, но не могу сосредоточиться, переворачивая, как я знаю, бумажки наполовину.

Когда звонит последний звонок дня и пора идти домой, я не могу описать то облегчение, которое я испытываю. Это почти так же хорошо, как прошлой ночью, когда Марко наконец покинул мой чертов дом.

Думая о праздничном угощении кофе со льдом, я направляюсь к своей машине, прижимая букет цветов к груди и опуская глаза, чтобы никто не попытался со мной заговорить. Однако, когда я добираюсь до своего места, моей машины там нет.

Это чертовски прошло.

Сердце бешено колотится, я поднимаю голову, оглядываю парковку, безнадежно надеясь, что сегодня утром припарковалась не в том месте. Тогда я вижу это. Мой белый БМВ стоит в кузове эвакуатора, который отъезжает от подъезда к школе.

— Нет, подождите! — Я кричу, бегая, как психопат, через парковку. В спешке, чтобы добраться до своей машины, я не замечаю другой разницы в пейзаже. Выстроились в ряд, блокируя вход в школу, несколько темных внедорожников. Возле каждого стоит мужчина, одетый так же, как и те, которых отец присылал сопровождать меня на все приемы у врачей.

Они носят темные костюмы и темные солнцезащитные очки, а лица у них стоические, как у солдат, охраняющих Букингемский дворец. Они смотрят на школу, поиск. Держу пари, что они из мафии.

Мой желудок сжимается, а ноги превращаются в неподвижные свинцовые гири.

Есть только один человек, ради которого они могут быть здесь.

Я умоляю свои ноги работать, и они медленно начинают двигаться, позволяя мне бегать по задней части школы. Друг кричит на меня, спрашивая, почему я бегу, но я не останавливаюсь, чтобы ответить. Я должна вернуться внутрь, я должна спрятаться. Это инстинкт, врожденная способность чувствовать опасность, что-то, что есть у всех в мафии, и мой индикатор опасности зашкаливает.

Врезаясь всем телом в заднюю дверь спортзала, я толкаю металлическую перекладину, но дверь не открывается.

— Ну давай же! — Я кричу, подбегая к другому, примерно в двухстах футах от меня, но он тоже заперт. — Блядь!

Я запускаю пальцы в свои волосы, видя приближающиеся со всех сторон черные костюмы. Они пасут меня. Покрутив головой, я пытаюсь найти, где бы спрятаться. Единственное место, которое бросается в глаза, это большие зеленые мусорные баки.

Вспоминая «Бесконечную историю», я бросаюсь к ней, мой рюкзак подпрыгивает на спине, а цветы давно брошены. Когда я открываю черную крышку и готовлюсь залезть внутрь, в воздухе раздается выстрел.

Я замираю, молясь, как дура, чтобы они не увидели меня, если я не буду двигаться.

— Валентина Росси.

При звуке моего настоящего имени по моим венам проносится лед. Я поворачиваюсь на голос и вижу четверых мужчин, стоящих не более чем в пятидесяти футах от меня. Их черные пиджаки откинуты назад, обнажая блестящее огнестрельное оружие, прикрепленное к бедрам.

Вперед выходит коренастый мужчина с пистолетом в кобуре, и я знаю, что именно он произвел выстрел, который я только что услышала.

— Нет смысла бежать, мисс Росси, — говорит он с сильным итальянским акцентом. — Не устраивайте сцен. Нравится тебе это или нет, но ты пойдешь с нами.

Глава пятнадцатая

Фаусто

Мы управляем этим чертовым городом, от самых дорогих элитных магазинов до самых грязных ночных клубов с сомнительной клиентурой. Стриптиз-клубы, танцевальные клубы, эксклюзивные бары... все это принадлежит нам. Наши люди повсюду, глаза и уши нашей операции. Так как же, черт возьми, воришка-подонок проник на наши линии и помешал огромной продаже наркотиков на миллионы долларов?

— Это должен быть Альфонсо Капелли. — Мой брат-близнец, Армани, допивает весь ликер в своем стакане и наливает себе еще. — Это просто имеет смысл.

Сал и я сидим в двух из трех кожаных кресел, каждое из которых обращено к одному столу. Мы приходим сюда, когда есть необходимость поговорить и обсудить дела. Это наше личное пространство с барной стойкой, диваном, телевизором и кожаными сиденьями. Сал закидывает лодыжку на колено и поглаживает загривок на подбородке. — У нас все еще нет мотива.

Я прошу Армани сделать мне одну из того, что он пьет. — Ну, может быть, если бы вы не приказали нам убрать единственного информатора, который у нас был, он бы у нас был. —

Сал просто смотрит на меня. — Ты никогда не можешь просто отпустить это дерьмо?

— Неужели ты никогда не можешь принять гребаное решение? — возражаю я. — Ты такой импульсивный в последнее время, и в один прекрасный день это будет стоить нам денег.

Направляясь к барной стойке, Сал наливает себе стакан виски, его любимый напиток, когда он хочет облажаться и забыть. — Не драматизируй, Фаусто. Ты ноешь, как девочка-подросток. Вырасти чертову пару.

— Тебе нужно, чтобы я вбил в тебя хоть немного здравого смысла, брат? — спрашиваю я, ударяя кулаком по раскрытой ладони. — Не давай мне повода.

Расправив плечи, Сал делает вдох, чтобы ответить, но Армани прерывает его. — Заткнись. Вы оба. Кто-то проник в нашу систему, и вместо того, чтобы пытаться выяснить, кто и почему, вы оба решили нажить друг другу врагов. Хватит пытаться сравнивать размеры членов. Это чертовски смешно. — Сал сдувается, и я тоже. Армани прав. — Кроме того, — посмеиваясь, продолжает Армани, — мы все знаем, что у меня самый большой член.

Сал усмехается и хлопает стаканом, затем бросается к Армани. Армани перепрыгивает через стойку, опрокидывая два барных стула, пытаясь убежать от нашего старшего брата. Через мгновение раздается стук в дверь.

— Эй, ребята, вы там в порядке?

Это Бернардо, человек, которого мы поставили снаружи, чтобы убедиться, что никто больше не войдет в нашу личную комнату в конце одного из наших баров.

— Просто мой большой член снова сбивает дерьмо, — кричит Армани, когда Сал запирает его голову.

Из-за двери раздается глубокий смех Бернардо, когда Армани наконец сдается — не потому, что он не может победить Сала, а потому, что он смеется так сильно, что вот-вот потеряет сознание.

— Налей нам еще выпивки, ублюдок, — приказывает Сал, хлопая Армани по затылку.

— Кк-конечно, босс, — шутит Армани высоким дрожащим голосом.

Я не говорю об этом, но этот момент был очень нужен и неожиданн. Я не видел, чтобы Сал улыбался несколько недель, но я не буду упоминать об этом и смущать его. Я просто надеюсь, что это означает, что он, наконец, вырвался из своего фанка. Мне не нравится человек, которым он стал с тех пор, как ушла Джианна, и я, черт возьми, не понимаю, как женщина, которую он знал всего шесть месяцев, могла оказать на него такое глубокое влияние.

Она похожа на одно из тех землетрясений, которые посылают повторные толчки через несколько часов или дней после основного события.

Армани раздает напитки и садится в кожаное кресло.

— Вернемся к делу. Кто-нибудь из вас может придумать мотив?

Сал качает головой, но то, как он отводит глаза, заставляет меня усомниться в его ответе.

— Давайте представим, что это сделал Капелли, а мы знаем, что Капелли — правая рука Карло Росси, — размышляю я, обращая пристальное внимание на Сала и замечая, как его пальцы сжимают подлокотник, костяшки пальцев бледнеют при звуке Карло. имя. Значит, в этом что-то есть… — Думаешь, это как-то связано с девушкой? Я держу свой голос холодным и непринужденным.

Сал потирает виски. — Я действительно не знаю.

— Почему мне кажется, что ты лжешь?

— В этом вопросе я согласен с Фаусто, — соглашается Армани. — Есть кое-что, о чем ты нам не говоришь. У нас нет секретов друг от друга, Сал. С тех пор, как умерли мама и папа. Не с тех пор, как нам пришлось растить Лили и защищать ее от всего мира, хотя мы и проделали хреновую работу. А теперь мы не можем даже поговорить с ней, заключенные в тиски этого ебаного Эрнандеса. Так что бросьте чушь и расскажите нам, что происходит.

Челюсть Сала дергается, а глаза полыхают такой сильной ненавистью, что я почти чувствую ее запах.

— Хотел бы я, — бормочет он себе под нос, затем допивает свой напиток и выбегает из комнаты, оставляя нас с Армани в темноте.

Я поворачиваюсь к брату.

— Он что-то знает.

Армани кивает и встает.

— Если это не было очевидно раньше, он просто выдал себя. Я ни хрена не понимаю. Зачем что-то скрывать от нас? Почему именно сейчас, когда нам больше всего нужно держаться вместе?

— Если бы я знал Сала, то сказал бы, что он пытался нас защитить. Вопрос… от чего?

Глава шестнадцатая

Валентина

Бежать бесполезно, и мое укрытие было найдено еще до того, как я успела засунуть свою задницу в мусорный бак. Побежденная, я поворачиваюсь лицом к мужчинам в костюмах

— Есть хорошая пиккола рагацца, — усмехается один из них. — Держи рот на замке, пока мы не сядем в машину. Нет смысла привлекать к себе больше внимания, чем вы уже имеете.

— Это вы похитили меня на глазах у всей школы. Это дерьмо будет во всех социальных сетях. Полицейские, наверное, уже в пути. Они спасут меня.

Невысокий, коренастый мужчина с лысой головой смеется самым недружелюбным образом, с сильным акцентом.

— Полиция не придет. Им уже заплатили, чтобы они держались подальше. Никто не придет тебя спасать.

Я сглатываю, и он улыбается мне в ответ, скользя рукой по моему плечу. Другой мужчина подражает ему с другой стороны от меня, в то время как третий и четвертый идут впереди и позади нас. Я окружена на виду. В окружении гребаной мафии.

Я не знаю этих людей по дыре в стене, и хотя я не знакома со многими людьми моего отца, могу поспорить своим правым глазом, что эти люди не из Коза Ностры. Нет. Они пахнут Чикагским обмундированием.

— Почему ты дрожишь, пиккола рагацца? — усмехается коренастый мужчина. — Страх плохо смотрится на дочери мафиози.

Я не буду отвечать на его вопросы, пока не получу ответы на свои собственные, поэтому я держу рот на замке, пока они охраняют меня, как будто я какая-то чертова заключенная-убийца. Черный внедорожник объезжает заднюю часть школы, его окна настолько темные, что я не вижу, кто внутри.

Задняя дверь распахивается, и меня ведут вперед.

— Входите внутрь, — приказывают они, и я делаю это, благодарная, что за школой творится беспорядок, и надеясь, что большинство учеников этого не увидят.

Как и в случае, когда мой отец сопровождал меня на все эти визиты к врачам, я снова зажат между двумя тупицами. Двигатель набирает обороты, и машина взлетает, проезжая через парковку Oakwood Prep. Я с тоской смотрю на школу, гадая, не в последний ли раз вижу ее. Дело не в том, что я сдалась. Просто, насколько это было скрыто от меня, я знаю, как работает мафия. Когда они чего-то хотят, они это берут. Когда они захотят кого-то спрятать, вы больше никогда их не увидите.

Мужчины в костюмах остановили движение в конце подъездной дорожки. Там нас ждет эскорт, а впереди и сзади нас едет еще больше внедорожников. Словно зловещий парад, мы отправляемся в путь, выезжая на автостраду.

— Ребята, вы не хотите рассказать мне, что происходит? — спрашиваю я, притворяясь храброй.

Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— У нас есть строгий приказ не рассказывать вам, но вот что я вам скажу. Мы можем сыграть в небольшую игру. Если ты догадаешься о причине нашего… маленького путешествия, я тебе все расскажу.

— Можно мне сначала телефон?

— Не в этой жизни.

Ворча, я скрещиваю руки на груди и пытаюсь сообразить, о чем это может быть. — Это из-за моего отца?

Он выезжает на другую автостраду, по которой мы едем, только когда едем в аэропорт. — Близко

— Значит, мои братья? Они попали в какие-то неприятности?

Он смеется.

— Я уверен, что у твоих братьев больше проблем, чем они могут иметь, но нет.

Я на мгновение задумалась, задаваясь вопросом, не сделал ли я что-то плохое или рассердил кого-нибудь на себя. Тогда это поражает меня.

— Это Марко, не так ли?

Мужчина, сидящий на пассажирском сиденье, оборачивается, его лицо искажается в гримасе, когда он поправляет очки на свой довольно большой нос.

— Кто, черт возьми, такой Марко?

— Ладно, тогда не Марко, — предлагаю я, пытаясь уклониться. — Я не могу придумать ничего, что я сделала, чтобы оправдать такое эмм… обращение.

— Думаешь, это плохо, малыш? Я обещаю, что мы можем сделать тебе намного хуже, — говорит мужчина рядом со мной.

Мне этого вполне достаточно.

— Ты ведь знаешь, кто я, не так ли? Когда я расскажу об этом отцу…

Водитель хлопает по рулю, смеясь, как будто я только что рассказал самый смешной анекдот. — Твой отец знает! Он всегда известен. Твоя судьба была решена, когда ты была еще маленькой девочкой-пиколой.

— Ты и так слишком много сказал, — предупреждает передний пассажир.

Водитель кивает, и всю оставшуюся дорогу никто не обменивается словами. Только когда мы подъезжаем к аэропорту, я начинаю нервничать. Мало того, что меня уносят в неизвестном направлении, мне еще и нужно лететь туда, чтобы добраться туда. Может быть, это хорошо. Я могу притвориться, что мне нужен туалет в аэропорту, и улизнуть.

Имея в виду этот план, я сажусь и пытаюсь расслабиться, но мы отворачиваемся от терминала и стоянки, маневрируя в той части аэропорта, где я никогда раньше не была.

Мы останавливаемся у ворот, сверху обвитых колючей проволокой. Водитель предъявляет листок бумаги человеку, работающему в киоске, прежде чем ворота откроются, и мы сможем проехать.

Я смотрю, как мы проезжаем мимо больших коммерческих самолетов и наконец останавливаемся перед маленьким реактивным самолетом.

Ебена мать.

У того, кто хочет меня, есть деньги, это одно я знаю наверняка.

Мои сопровождающие вытаскивают меня из машины и ведут вверх по короткой лестнице. Ветер — сука, моя юбка взлетает вверх, обнажая мои хлопковые трусики, покрытые маленькими красными и розовыми сердечками. Я знаю, что мужчины, поднимающиеся по лестнице позади меня, получают хороший обзор, и мое лицо горит от смущения. Я просто надеюсь, что на них нет менструальных пятен. Я должна была, блядь, посмотреть, прежде чем просто надеть их сегодня, хотя я никогда не думала, что незнакомец в черном костюме с пистолетом увидит их. Черт, может быть, он слишком отвлечен моими выглядывающими ягодицами, чтобы даже заметить пятно. Опять же, может быть, он и не задница. Напрашивается вопрос: мужчинам с грудью не нравится задница или они просто предпочитают сиськи?

Хм…

Вопрос на другой день.

Оказавшись внутри самолета, меня проводят на сиденье. В отличие от поездки на машине, на этот раз мне дается немного места, мужчины сидят на сиденьях впереди и позади меня, а также через небольшой проход. Я

Сладкий южный женский голос раздается в салоне через помехи в динамиках. — Это говорит ваш пилот. Пристегнитесь, когда мы начнем подъем. Когда индикаторы ремней безопасности погаснут, смело отстегивайте их и перемещайтесь по салону. Сегодня будет короткий перелет около часа. Погода в Чикаго стоит шестьдесят пять градусов тепла и переменная облачность. Наслаждайтесь вашим полетом.

Чикаго?

У меня пересыхает во рту, и мне вдруг отчаянно хочется воды, когда я пристегиваю ремень безопасности. Я никого не знаю в Чикаго. И тут до меня доходит — Наряд оттуда, но я не имею к ним претензий, по крайней мере, лично. Водитель намекнул, что это как-то связано с моим отцом. Думаю, примерно через час я узнаю.

Глава семнадцатая

Валентина

Полет быстрый. После того, как я выпила бутылку воды и съела пакетик арахиса, мы начинаем спускаться в аэропорт. Судя по размеру, я бы предположила, что это О'Хара, но понятия не имею, и не думаю, что охраняющие меня черные костюмы сказали бы мне, даже если бы я спросила.

Глядя в окно, я задаюсь вопросом, что думают мои друзья. Одно дело видеть, как мою машину эвакуируют, уже одно это встревожит их, но если кто-то из них действительно увидит, как меня провожают в кузов этого внедорожника… ну… скажем так, в полицию поступит не один звонок. .

Они сказали мне, что полиции заплатили, так что я полагаю, что все звонки к ним будут бессмысленными, но я все равно буду чувствовать себя хорошо, зная, что они пытались. Опять же, может быть, никто не сделал. Может быть, я не настолько важна для кого-либо, чтобы действительно заслуживать вызова в полицию.

Они украсили мой шкафчик…

Тем не менее, я уверена, что все это организовала Пейтон, а остальные девушки просто взяли на себя ответственность. Она действительно единственная, кому не все равно, единственная, кому я подпускаю близко, пусть даже самую малость, и только потому, что она чертовски настойчива. Если бы это был мой выбор, я бы держала ее на расстоянии вытянутой руки. Не только потому, что этого требовал мой отец, но и потому, что я чувствовала, что выполняю свою работу, защищая ее. Я знаю, какой может быть мафия, причиняющая боль самым близким людям, чтобы получить то, что они хотят. Таким образом, отсутствие друзей защищает их от того, что может случиться, даже от того, что маловероятно.

Так лучше.

Чем старше я становлюсь, тем тяжелее ложь, особенно когда моим друзьям исполняется восемнадцать, и они начинают делать взрослые вещи. В этом году Пэйтон и девочки отправились на весенние каникулы в Пунта-Кану. Я, конечно, не могла пойти, но они пошли. Я едва могла смотреть на фотографии, хотя и старалась быть взволнованной. На самом деле, от всей их загорелой кожи и улыбок мне стало жалко себя, и мне стало просто… грустно.

Меня тошнит от грусти и одиночества. Это должен был быть мой год свободы. Я собиралась окончить среднюю школу и найти себя в колледже. Возможно, прямо сейчас меня удерживают от достижения этих целей неизвестные силы, но я не собираюсь ложиться и просто позволять отнять у меня жизнь — особенно Наряд, если она стоит за моим похищением.

Я знаю, о чем ты думаешь. Слово «похищение» может показаться немного драматичным, но как еще я могу его назвать?

Похищение? Нет… Похищение только для детей? Я имею в виду, это называется похищение. Ладно, я не хочу больше об этом думать.

Хотя в похищении есть нечто инопланетное… Если бы мы играли в игру словесных ассоциаций и кто-нибудь сказал бы «похищение» , я бы точно крикнула «инопланетянин» , а затем быстро сказал бы — задницы.

У меня были какашки достаточно большие, чтобы повредить мою маленькую попку, так что я не хочу, чтобы какие-то маленькие зеленые человечки совали туда свои зонды, это точно.

Может быть, я могла бы сделать исключение для Брэда Питта или Генри Кавилла, когда он одет как ведьмак.

Может быть…

С моим ремнем безопасности, крепко застегнутым на коленях, пилот садится на самолет «реактивный, что бы это ни было», на посадку. Должна сказать, что после полетов на больших коммерческих самолетах на меньшем летать чертовски страшнее.

Я закрываю глаза, не желая видеть, как быстро земля несется к нам, прежде чем задние колеса коснутся земли с заносом, а затем нос опустится так же мягко, как перышко, падающее на пол.

Вау… я впечатлена.

Это женское прикосновение, я в этом уверена. Пилоты-мужчины просто хотят выполнить работу быстро, тогда как женщины хотят делать ее немного медленнее, но безопаснее и приятнее.

Интересно, верно ли это для секса…

Я не особо опытна, и моим последним сексуальным контактом был слюнявый поцелуй некоего Марко Капелли. Если бы его поцелуи были такими грязными, я не могу представить, насколько отвратительным он был бы в постели. В организме так много липких жидкостей, и я уверена, что все, о чем он заботится, это он сам.

Единственная удача в моем маленьком похищении-дреме заключается в том, что мне никогда не придется об этом узнать.

После того, как пилот направляет маленький самолет в зону стыковки, черные костюмы снова приходят за мной. Крепко схватив меня за плечи, меня ведут в другой черный внедорожник, и я чуть ли не вздрогнула. Это та самая машина, которая привезла меня в аэропорт. Я оглядываюсь на самолет, задаваясь вопросом, смогли ли они каким-то образом взять его с собой в полет, но быстро понимаю, насколько это нелепо. Огромный внедорожник никак не может поместиться в десятиместном самолете. Один огромный черный костюм с трудом помещался на сиденьях, не говоря уже о машине с восемью пассажирами.

Снова сижу, сука, меня раздавливает, несмотря на мою худощавую фигуру, когда внедорожник начинает проезжать через аэропорт и выезжать из закрытого выезда. Я не обращаю внимания на знаки на автостраде, сообщающие нам, к какому съезду приближается, поскольку я понятия не имею, где я, черт возьми, нахожусь.

— Я не думаю, что вы могли бы дать мне мой кошелек сейчас? — бормочу я, не сводя глаз с переднего окна.

Мужчина, сидящий слева от меня, похлопывает меня по ноге и сжимает бедро до такой степени, что становится неудобно.

— Это больше не

Мои глаза закатываются сами по себе. Это действительно начинает раздражать.

— Ну, тогда ты можешь сказать мне, куда мы едем?

Другой черный костюм, сидящий в третьем ряду, просто смеется.

— Можно сказать, что ты едешь домой.

Я не могу сдержать фырканье.

— Ты ведь знаешь, что я живу в Нью-Йорке, верно? Я имею в виду… вы, ребята, похитили меня из моей школы.

Они замолкают. Гангстеры должны чувствовать себя плохо из-за того, что они сделали, даже если они не говорят об этом. Я вижу их эмоции по тому, как они все неловко ерзают на своих местах.

— Да, верно, придурки. Что бы со мной ни случилось, это все ваша вина.

Это зажигает предохранитель, потому что коренастый водитель резко тормозит и поворачивается ко мне лицом.

— Вы должны следить за своим языком, piccola ragacco1. Там, куда вы идете, неповиновение не допускается. Они отрежут тебе язык, если ты не научишься возражать против этого.

Я сглатываю, широко раскрыв глаза, и изо всех сил стараюсь не съеживаться и не трястись на своем месте. Он просто улыбается мне, и я вижу, что один из его клыков на самом деле является золотой шапочкой. Я этого не забуду, я неравнодушна к зубам. Я могу не помнить лиц, но если у кого-то кривой зуб, я этого не забуду.

Когда он поворачивается и включает передачу, я решаю держать рот на замке. Эти черные костюмы не очень подходят для хорошей беседы, и кажется, что каждый раз, когда я открываю рот, из него вырывается что-то язвительное. Язвительные возвращения приводят к проблемам.

Но он дал мне подсказку. Он сказал: — Они отрежут тебе язык.

Не он или она.

Они.

Так что, куда я иду, я буду с более чем одним человеком.

Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что это дело рук моих братьев. Бьюсь об заклад, это сюрприз ко дню рождения, который они устроили специально для меня — путешествие с ними. Они знают, как тяжело мне быть все время вдали от них. Бьюсь об заклад, они планировали это несколько месяцев, но просто хотели напугать свою младшую сестру перед большим сюрпризом.

Эта мысль успокаивает меня и успокаивает мое бьющееся сердце.

Вот что я вам скажу, я позволю им, черт возьми, иметь это, когда увижу их — после того, как я обниму их до чертиков.

Чтобы скоротать время, я пытаюсь заблудиться в домах, мимо которых мы проходим, прокручивая в уме целые фильмы, стараясь не думать о том, куда я направляюсь. Примерно через час мы выходим и идем через высококлассное сообщество к еще более высококлассному развитию.

Дома становятся больше, а их территория становится более обширной. Я никогда не видела таких домов. Огромные особняки раскинулись на ухоженных лужайках, а бьющие фонтаны ангелов, дельфинов и херувимов добавляют движения во дворы.

Цветут весенние цветы, и запах сирени доносится до меня даже в машине. Дорогие автомобили припаркованы на подъездных дорожках, чтобы показать, сколько денег они стоят, каждая полированная и блестящая в свете позднего вечера.

Мы въезжаем на длинную подъездную дорожку с большими каменными столбами по обеим сторонам. Когда мы входим, железные ворота распахиваются, и в поле зрения появляется высокий особняк. Это удивительно современно для этого сообщества. Темно-серый камень, черная жестяная крыша и оттенки дерева создают мужскую современную атмосферу.

Я насчитала шесть гаражных ворот, и это только те, которые я вижу. На двух высоких флагштоках развеваются американские и итальянские флаги, которые гордо развеваются на ветру.

Мы паркуемся, и меня подводят к входной двери, но прежде чем черные костюмы успевают постучать, дверь распахивается, и нас встречает добродушный мужчина. Редкие ярко-белые волосы покрывают его довольно розовую голову. У него нежные голубые глаза и дружелюбная улыбка. Судя по униформе, которую он носит, я знаю, что он дворецкий, чья семья, вероятно, служила этому дворецкому из поколения в поколение.

— Добрый вечер. Я Джозеф. Вы, должно быть, Валентина. Они ждали тебя.

Джозеф предлагает мне руку, и черные костюмы отдают меня под его опеку. Джозеф ведет меня внутрь, и когда дверь за мной закрывается, я чувствую себя так, будто закрываю книгу после хорошей главы в последний раз. Я просто надеюсь, что когда начнется следующая глава моей жизни, она не начнется с ужастика.

Глава восемнадцатая

Армани

Мой телефон вибрирует в кармане, так что я вытаскиваю его и открываю сообщение.

Джеймс:Она здесь. Джозеф вводит ее внутрь.

Я:Хорошо. Отведите ее в столовую.

Мое сердце колотится, но не потому, что я волнуюсь. Обычно я не волнуюсь. Это потому, что девушка, которая будет нашей навсегда, находится в нашем доме прямо сейчас.

— Она здесь, — говорю я братьям. Сал не реагирует, все еще склонившись над своим столом, просматривая записи, присланные с ее недавних осмотров у врача.

Фаусто отрывается от телефона и усмехается. — Я подключил наши камеры наблюдения. Подойди, посмотри на нее.

Я иду через офис, оставляя Сал размышлять над всей своей медицинской историей, и придвигаю стул к Фаусто. Он поворачивает свой телефон боком, чтобы увеличить отснятый материал.

— Вот она, — говорит он, указывая так, будто я ее не вижу, но как я мог пропустить ее? Даже по кадрам с камер наблюдения я могу сказать, что она обращала на себя внимание, когда заходила в комнату. — Мы ждали этого десять лет.

Странные мысли проносятся у меня в голове, когда я впервые смотрю на нее.

— Черт возьми, она носит школьную форму? — Мой член набухает, когда я представляю, как притворяюсь ее учителем и нуждаюсь в дисциплине, когда она капризничает.

— Блядь. Их не делали такими, когда мы учились в школе, не так ли? — замечает Фаусто.

Я приспосабливаюсь, чтобы моя эрекция была не такой очевидной.

— Нет, черт возьми, они этого не сделали. В нашей школе было полно ботаников и охотников за головами.

— Посмотрите на ее ноги. Дерьмо.

Я смеюсь.

— Посмотри на нее всю, брат. И она вся наша. Я поворачиваюсь к Салу. — Если, конечно, ты тоже не хочешь кусочек ее? Может быть, ее рот? Я знаю, что твой член больше не любит горячие

Сал бросает на меня проницательный взгляд, который так сильно напоминает мне нашего отца. — Не думай о моем члене в своем больном уме, Армани.

— Блин, — отвечаю я, поднимая руки в умиротворяющем жесте. — Вынь эту палку из задницы, пока читаешь ее историю болезни.

— Важно знать, есть ли у нее…

— Что-нибудь? Болезни? Мы знаем, что она вела замкнутый образ жизни, Сал. Единственное, что есть у этой девушки, о чем мы должны беспокоиться, это девственное влагалище и нетренированный рот. — Выражение отвращения, промелькнувшее на лице Сала, «это именно то, чего я от него хотел» реакции. Любая реакция. — О, находите меня тошнотворным, не так ли? И тут я подумал, что твое лицо превратилось в камень.

Сал на этот раз не реагирует, вместо этого он опускает глаза на рабочий стол. Тем временем мы с Фаусто продолжаем осматривать нашу новую девушку. Ее длинные светло-каштановые волосы свисают свободными волнами ниже лопаток, а яркие глаза устремлены в камеру наблюдения. Я вижу, как приоткрываются ее губы, и почти слышу ее вздох, когда она понимает, что мы наблюдаем за ней. Джозеф ведет ее через фойе в столовую.

Она маленькая и худая, с оливковой кожей, из-за которой цвет ее глаз кажется ярким. Почему-то гольфы до колен и короткая клетчатая юбка делают ее такой уязвимой, такой невинной. Если есть что-то, что я люблю, так это забирать невинность и портить ее.

Валентина

Джозеф ведет меня через тщательно продуманное фойе, нежно поглаживая мою руку там, где она сжимала его плечо. Мраморная плитка разложена по полу сложным узором, на создание которого художнику понадобилось несколько часов, а стены нежно-кремового цвета украшены богато украшенными рамками для картин с дорогими произведениями искусства.

Кажется, я вижу подлинный Рембрандт. Какого черта это выставлено здесь, а не в музее на всеобщее обозрение? Бьюсь об заклад, его украли вместе со многими другими вещами. В этом мире одни люди зарабатывают свои собственные деньги, в то время как другие крадут их у богатых и пытаются оправдать свои ошибки, говоря, что богатым они не нужны, хотя они их и заработали.

Низко на серебряной цепи висит массивная хрустальная люстра, отбрасывающая на все белое сияние. Вазы, наполненные свежими цветами, украшают фойе, а их мягкий аромат успокаивает.

Мы медленно идем к двойным дверям слева, наши шаги отражаются эхом от стен, а камеры следят за каждым нашим шагом.

— Все в порядке, дорогая, — успокаивает меня Джозеф, распахивая их, и мы входим в тщательно продуманный обеденный зал.

Кто, черт возьми, здесь живет?

И что они хотят от меня?

Длинный глубокий стол из красного дерева занимает центр комнаты. Его окружают по крайней мере двадцать стульев, которых достаточно, чтобы посадить всю семью, а то и больше. Одну стену украшает фреска с изображением Тайной вечери, а в одном углу, рядом с большим эркером, выходящим на передний двор, возвышается статуя Пресвятой Богородицы. Кольцо из увядших цветов окружает ее голову от майской короны.

Джозеф подводит меня к стулу посреди одной стороны и выдвигает его для меня. Когда я пытаюсь сесть, он пододвигает стул под меня, как настоящий джентльмен. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Спасибо, Джозеф.

Он мило улыбается. — Конечно моя дорогая. Сиди спокойно, и они скоро будут с тобой.

Они…

Опять это слово.

— Эмм, Джозеф. Можно я задам тебе вопрос?

Он поворачивается ко мне лицом, его руки в перчатках непринужденно соединены, и он выгибает белые брови.

— Эмм… Можете ли вы сказать мне, кто они ?

Джозеф даже не моргает, но его кадык качается вверх-вниз — единственный признак беспокойства, который он мне показал.

— Я боюсь, я не могу. Они предпочитают представляться. Вы встретите их через мгновение.

Джозеф предлагает мне легкий поклон и выходит из комнаты, оставляя меня одну в огромной столовой, и только мои мысли, урчание в желудке и бешено бьющееся сердце составляют мне компанию.

Я бы хотела, чтобы мне дали место с другой стороны стола или в дальнем конце, тогда я могла бы, по крайней мере, затеряться в фреске или иметь хороший вид снаружи. Вместо этого мое место обращено к стене с двойными дверями, точно такими же, как через те, через которые меня провел Джозеф.

Я начинаю составлять мысленную карту этого места на случай, если мне удастся сбежать. Я здесь не по своей воле, и приглашения мне никто не присылал. Вместо этого меня среди бела дня забрали со стоянки моей школы вооруженные люди, не желавшие предоставлять никакой информации.

Наступает озноб, и крошечные волоски на моих руках встают дыбом, даже когда я обнимаю себя, пытаясь согреться. Каждая минута тянется мучительно медленно, и мне интересно, как долго они собираются держать меня здесь.

Оттолкнувшись от стола, я подхожу к дверям, через которые вошла, и слегка толкаю их, но они не поддаются. Дерьмо. Я пока не осмеливаюсь пробовать другие, потому что заблудиться в таком месте хуже, чем застрять в одной комнате. По крайней мере, здесь я ориентируюсь.

За эркером я замечаю, что солнце садится, поэтому подхожу посмотреть на разноцветное небо. Нет ничего лучше весеннего заката, россыпи красок, пронизанной белыми пушистыми облаками. У него даже есть запах, тепло, которое приветствуется после долгой холодной зимы.

Территория этого места такая красивая, трава ярко-зеленая и свежескошенная, линии от газонокосилки пересекаются друг с другом по диагонали. Я провожу руками по оконным швам в поисках защелки, но не нахожу. Эти окна не должны открываться.

Грустя за себя из-за того, что у меня самый дерьмовый день рождения, я смотрю на кристальную воду, бьющую из фонтана, надеясь, что сегодняшний день не может быть хуже этого.

Глава девятнадцатая

Армани

Фаусто хлопает, моя спина в волнении.

— Мы играем в хороших близнецов, в плохих близнецов? — Я спрашиваю.

Фаусто пожимает плечами, когда я собираю волосы в пучок и завязываю их галстуком. — Только если она дерзкая. Ну давай же.

Вставая, я поправляю блейзер и смотрюсь в зеркало, прежде чем мы спускаемся вниз. Я не хочу казаться слишком нетерпеливым или слишком взволнованным, хотя мой член говорит об обратном.

— Ты идёшь? — Фаусто спрашивает Сала.

Он отвечает, даже не поднимая головы.

— Я буду там через минуту. Вы двое, вперед.

Не говоря больше ни слова, я толкаю дверь офиса и спускаюсь по винтовой лестнице с Фаусто рядом со мной. Мы шагаем через фойе и подходим к дверям столовой. Джозеф стоит снаружи и ждет, когда мы подойдем.

— Первые впечатления? — спрашивает Фаусто, понизив голос.

— Она кажется милой девочкой, мальчики. — Джозеф поворачивается ко мне. — Будь с ней помягче, а?

Я хлопаю Джозефа по плечу.

— Нежным? Когда вы знали, что я был чем-то другим, кроме мягкости?

Губы Джозефа растягиваются в ухмылке.

— Только всю жизнь.

— Эй, не втягивай меня в это, — шутит Фаусто. — Все знают, что я милый близнец.

Я усмехаюсь.

— Даже сладкое становится кислым при достаточном количестве яда. Теперь, если мы закончили здесь, я хотел бы пойти проверить нашу девочку.

Мы с Фаусто обмениваемся улыбками и толкаем двери.

Валентина

Я чувствую внезапное тепло позади меня, и я задаюсь вопросом, стою ли я над вентиляционным отверстием. Я делаю шаг назад, чтобы посмотреть, когда натыкаюсь на что-то.

Все мое тело замирает, и тут меня омывает запах мужского одеколона.

Я больше не одна.

Я пытаюсь развернуться, когда низкий голос предупреждает: — Не двигайся, черт возьми.

Застыв, я изо всех сил пытаюсь сделать хоть один вдох, когда мужчина позади меня проводит рукой по моим волосам, от легкого рывка по телу пробегает мурашки. Я чувствую, как он поднимает мои волосы вверх, затем слышу, как он нюхает их. Он… нюхает меня?

Когда мои конечности, наконец, вспоминают, как работать, я отхожу в сторону, забирая с собой волосы. Я поворачиваюсь к нему лицом, не желая, чтобы он стоял у меня за спиной ни на секунду. Мужчина, который смотрит на меня, совсем не такой, как я ожидала.

С одной рукой, все еще поднятой к носу, как будто он все еще сжимает горсть моих волос, он переводит на меня свой темный взгляд. Мое сердце замирает, а губы приоткрываются. Он великолепен в угрожающем смысле. Кому-то, кто достаточно злой, чтобы похитить меня, нельзя позволять быть таким привлекательным.

Он высокий и грузный, и, думаю, ему около тридцати лет. Его темно-синий блейзер распахнут, обнажая кремовую рубашку с V-образным вырезом, которая облегает его фигуру и делает его загорелую кожу более темной, чем она есть на самом деле. Его волосы собраны на макушке в мужской пучок, который подчеркивает его высокие скулы и пронзительные темно-карие глаза.

Густая борода закрывает его лицо, но в отличие от густых кошмаров, которые вы видите по телевизору, этот аккуратно подстрижен и подстрижен под острыми углами, которые подчеркивают его лицо, а не скрывают его.

Он опускает руку и делает шаг вперед.

— Ты ослушалась меня, котенок, — мурлычет он глубоким, мелодичным рокотом. — Поскольку ты еще не знаешь правил, я пропущу эту маленькую оплошность. — Он подходит ближе, и я делаю шаг назад. — Когда мы говорим тебе что-то сделать, ты это делаешь. Ты не подвергаешь сомнению это. Ты не рассматриваешь свои варианты. Ты просто соблюдаешь. Это первое правило.

Он снова приближается, и я поднимаю руки перед собой для защиты, когда я отступаю и натыкаюсь на что-то твердое. Я сглатываю, зная, что я недостаточно близко к стене, чтобы ударить ее.

Губы мужчины, стоящего передо мной, растягиваются в самодовольной ухмылке, а мужчина позади меня наклоняется близко к моему уху.

— Да. Тебе не мешало бы помнить правило номер один. Если ты это сделаешь, тебе будет намного легче соблюдать все остальные правила.

Его голос звучит идентично тембру первого мужчины, но чуть менее игривым и немного более сильным.

— А теперь будь хорошей девочкой и держись.

Первый мужчина останавливается передо мной, и я смотрю ему в лицо, отказываясь опустить глаза и дать им понять, как я на самом деле напугана. Парень позади меня проводит руками по моим бокам, и я чувствую его жар сквозь униформу.

Мужчина передо мной, которого я назову Хвост, тянется ко мне, и я слегка вздрагиваю. Он замолкает на полсекунды, и мне интересно, может ли он остановиться, но он этого не делает. Позади меня мужчина опускает пальцы под верх моей юбки, скользя ими по краю, а Хвостик хватает меня за подбородок и поднимает мое лицо. — Она очень красивая, брат. Такая молодая и… нетронутая.

Брат?

— Ммм, — мычит другой мужчина. — Такая нежная, как лепестки только что распустившегося цветка, не так ли?

Хвостик поворачивает мое лицо влево и вправо, как будто изучая меня, его темно-карие глаза блуждают по моему лицу.

— Но вот что касается цветов. Если их не кормить и не поить, они со временем начнут увядать.

Блуждающие руки второго мужчины обвивают мою талию и сжимают.

— Тогда мы накормим ее, брат, и наполним этот сладкий рот чем-нибудь, чтобы она…

Дальняя дверь с грохотом распахивается, и входит третий мужчина, перебивая человека позади меня. Он очень похож на Хвост, но хотя у него волосы того же цвета, он коротко подстрижен и уложен, и, в отличие от густой бороды Хвоста, лицо этого третьего человека покрыто пятичасовой тенью. Однако его глаза так сильно отличаются.

— Вы двое вырежете это дерьмо? — В его голосе чувствуется властность человека, чьи требования всегда выполняются и чьи приказы всегда выполняются.

У мужчин у власти есть определенные манеры, и их поведение почти идентично. Они ходят с надутой грудью и поднятыми подбородками, как будто нормальные люди настолько ниже их, что даже не заслуживают того, чтобы смотреть им в глаза. Их голоса суровы, а слова произносятся резко и отрывисто, так что вы никогда не подумаете задавать им вопросы, просто следуя инструкциям, потому что последствия слишком велики, чтобы рисковать.

Я знаю, кто этот человек, этот человек власти, контроля. Этот человек, который так сильно напоминает мне моего отца.

Хвостик отпускает меня и смотрит на этого нового мужчину.

— Господи, Сал. Мы просто немного развлекаемся с нашим новым… владением.

— Я не твоя чертова собственность, — рычу я, отбрасывая блуждающие руки, все еще сжимающие мое тело, и поворачиваясь, чтобы посмотреть, как выглядит мужчина позади меня. Мои глаза расширяются, когда я вижу, что его лицо — зеркальное отражение лица Конского Хвоста.

У них одинаковые черты лица, одинаковые глаза и цвет волос. У второго мужчины волосы длиннее, чем у третьего, Сала. Его лицо чисто выбрито, что подчеркивает его полные губы и набор блестящих белых зубов. Его темно-каштановые волосы достигают чуть ниже ушей, и он проводит по ним пальцами, как модель, позирующая перед камерой.

Я оглядываюсь на Хвост, и понимающее выражение пробегает по его лицу.

— Какая? Разве ты никогда раньше не видела близнецов?

— Достаточно. — Сал идет дальше в комнату, закатывая рукава своей белой классической рубашки. Толстые золотые часы блестят на его левом запястье, сияя на фоне загорелой кожи. Он выдвигает стул, обычно предназначенный для главы семьи, тот, что в самом конце, и жестом указывает на него. — Садись.

Я смотрю на Хвост, думая, что Сал обращается к нему, когда второй мужчина наклоняется и шепчет: — Тебе отдали приказ. Не забывай соблюдать первое правило. Это разозлит Сала, а ты не хочешь связываться с Салом.

Он шлепает меня по заднице немного сильнее, чем я бы хотела, но я понимаю намек и подхожу к креслу. Прежде чем я доберусь туда, Сал поворачивается ко мне спиной и проходит половину стола. Хвостик выдвигает стул прямо справа от меня, а его близнец подражает ему слева.

Сал ходит взад-вперед по комнате медленной походкой, а близнецы просто сосредотачиваются на мне. В комнате ощущается ощутимое напряжение. Это как когда твои родители поссорились, но ты заходишь в комнату, а они замолкают — вот как здесь неуютно.

Сал расправляет плечи перед эркером, и хотя он смотрит в мою сторону, он не смотрит мне в глаза. Как будто он смотрит мне в лоб.

— Ты сделала комментарий ранее. Что-то насчет того, чтобы не быть собственностью Армани.

Армани, так зовут Хвост.

— Я полагаю, ее точные слова были: — Я не твоя чертова собственность, — повторяет мужчина, имени которого я до сих пор не знаю. Я хочу шлепнуть этого ублюдка.

Сал почти улыбается, но как будто останавливает себя прежде, чем это может произойти.

— Спасибо, Фаусто. — Так это его имя. — Независимо от того, насколько вы верите в это, ваше утверждение — ложь.

Я недоверчиво качаю головой. Кем, черт возьми, он себя считает? Набравшись смелости, я отодвигаю стул и пытаюсь выпрямиться.

— Нет. Я человек, а не собака, которую ты подобрал на улице. У меня есть жизнь. Семья. Ты не можешь владеть мной, сколько бы денег у тебя ни было.

Сал бьет кулаками по столу, и я отскакиваю назад. Мои ноги врезаются в стул, и я снова падаю на задницу.

— Не повышай на меня голос, Валентина. — Сал говорит медленно и осторожно, как будто пытается обуздать гнев, который боится дать волю. — Ты не хочешь быть на моей плохой стороне.

— Я не знал, что у тебя есть хорошая сторона, — шутит Армани. Фаусто смеется, но пытается это скрыть. Итак, у близнецов есть и приятная сторона, хоть они и хотят казаться крутыми. Я могу работать с этим.

Сал снова начинает ходить, на этот раз останавливаясь рядом с Фаусто.

— Деньги здесь ни при чем, но твоя семья имеет.

— Я, блядь, так и знала, — ворчу я, в отчаянии всплескивая руками. — Кто это был из братьев? Гейб? Раф? Что они сделали?

На этот раз говорит Фаусто. — Не твои братья. Это был твой отец.

Я чувствую, как кровь отливает от моего лица. — Мой о-отец?

— Да, котенок, — добавляет Армани. — Он продал твою душу дьяволу.

Я качаю головой. — Нет. Он… Он не стал бы.

— О, не так ли? — Сал снова расхаживает вокруг стола, проходя мимо меня, но по-прежнему не глядя на меня. — Десять лет назад, сколько вам было лет?

— Восемь, — отвечаю я. — Почему?

Сал останавливается, чтобы посмотреть в окно.

— Потому что именно столько времени ты нам обещана. — Мое сердце замирает, когда он оборачивается и смотрит на фреску. Я перевожу взгляд с Армани на Фаусто, и они оба улыбаются в ответ, но это не дружеская улыбка. Это вид улыбки, которую вы храните для своих врагов прямо перед тем, как избавиться от них.

— Десять лет назад лидеры шести самых могущественных мафий приняли участие в легендарной встрече, — продолжает Сал. — Там была Коза Ностра, представленная не кем иным, как печально известным Карло Росси.

Есть что-то в том, как Сал выговаривает имя моего отца, от чего волосы на моем теле встают дыбом. Это то, как вы произносите чье-то имя, если вы его ненавидите, если вы желаете ему смерти, как будто его имя почти больно произносить.

Фаусто продолжает с того места, на котором остановился Сал.

— Доны из лондонской фирмы, бостонская ирландская мафия, российская «Братва» ,

Вступает Армани.

— Твой отец, конечно же, был там как лидер нью-йоркской Коза Ностры, а последним присутствующим доном был наш отец, Джованни Моретти, дон чикагского отдела.

Мои конечности немеют. Папа время от времени говорил о Моретти и никогда не говорил ничего хорошего. Соперничество между Коза Ностры и Наряда уходит корнями в прошлое. Между ними нет любви, и вот я сижу за столом с людьми, которых папа назвал бы врагами.

— Я до сих пор не понимаю, почему я здесь. Наши семьи ненавидят друг друга с тех пор, как появился Наряд. Зачем сводить нас вместе сейчас?

Сал трет загривок на лице, затем скрещивает руки на груди.

— Нас не соединили, Валентина. Тебя дал нам твой отец в обмен на мир.

— Ну, я не останусь. — Я отодвигаю свое кресло и делаю прорыв к двери, ведущей в фойе, но Фаусто перехватывает меня.

Он хватает меня посередине, прежде чем врезаться спиной в стену. Одной рукой он сжимает мои запястья, и он прижимает их к моей голове, а другой рукой хватается за мой подбородок, заставляя меня смотреть на него. Как бы сильно я ни тянула, я не могу вырваться из его хватки.

— Ты наша, Валентина. — Его голос низкий и глубокий, грозное рычание. — Десять лет назад был заключен договор, выкованный кровью наших отцов. Такой кровный договор невозможно разорвать. То, что вы хотите, больше не имеет значения. То, что я хочу, то, что мы хотим, это то, что касается вас сейчас.

Одним быстрым движением Фаусто разворачивает меня и толкает обратно в кресло, его большие руки держат меня за плечи, чтобы я больше не могла встать.

Армани небрежно наблюдает со своего места напротив меня, в то время как Сал продолжает свою неустанное расхаживание.

— Договор был заключен, Валентина, — повторяет Сал, должно быть, в пятый раз. — Шесть дочерей были обменяны на мир, шесть браков, чтобы война между нами никогда больше не повторилась. Теперь ты принадлежишь Моретти, и однажды, под бдительным оком Бога, ты дашь обет быть нашей до самой смерти.

Мой разум шатается от всего этого.

— Это не кажется реальным. Почему он мне никогда не говорил? — Я вспоминаю последние десять лет, пытаясь увидеть, изменилось ли что-то, но ничего нет.

— Некоторые вещи лучше держать в секрете, — предлагает Армани. — Но мы? Мы всегда знали. Мы сами были детьми, когда наш дорогой старый папа сказал нам.

— А мои братья? Я заикаюсь. — Н-они…

Сал кивает.

— Да, у них теперь есть своя самка. Британка. Но ты? Ты просто ребенок. Избалованное маленькое отродье. Неудивительно, что ты не можешь взять себя в руки. Твоя грязная кровь Росси запятнала мою столовую.

Мой стресс и тревога уступают место сильному гневу.

— Извините меня? Я сидела здесь и слушала всю твою чушь. Ты говорил со мной свысока, командовал мной и даже причинил мне боль. — Я смотрю на Фаусто, и он высоко держит подбородок, гордясь тем, что он сделал. — Но я не буду сидеть здесь и позволять тебе оскорблять мою семью.

— Тогда встань, если нужно, но результат будет тот же, — кричит Сал, теряя самообладание. — Твоё присутствие нежелательно, но необходимо. Ты никогда не просила об этом, но и мы тоже. Я бы выбрал любую из этих девушек, любую, кроме тебя. Ваша семья - позор для всех итальянцев. Меня тошнит от мысли, что я должен жениться на тебе, а от мысли о твоей крови в моей семье у меня скручивает желудок. Я не хочу, чтобы ты была здесь, Валентина, но мой отец заключил договор, и независимо от того, что я чувствую, я доведу его до конца. Потому что мужчины Моретти — люди слова, в отличие от Росси. Вы все чертовы трусы.

Я не нахожу слов, мой мозг выравнивается. Никогда в жизни со мной так не разговаривали и не оскорбляли только за то, что я являюсь частью семьи, к которой у меня не было выбора. Слезы наворачиваются на глаза, и впервые с тех пор, как я здесь, я опускаю голову, не желая, чтобы они видели какую-либо слабость.

Сал выбегает из комнаты, дверь захлопывается за ним. Фаусто и Армани тоже не говорят мне ни слова, встают со своих стульев и выходят через ту же дверь, что и Сал.

Джозеф приходит забрать меня и уводит из комнаты. Я не обращаю внимания на коридоры, по которым мы идем, лестницы, по которым мы поднимаемся, или комнаты, которые мы проходим. Ничто не имеет значения в этот момент.

Наконец мы доходим до закрытой двери, и Джозеф проводит меня внутрь.

— Ты останешься здесь, если мне не скажут иначе. В шкафу есть одежда, а в ванной есть запасы. Тебя заберут утром. Спи спокойно, моя дорогая.

Дверь закрывается, и я падаю на землю скомканной грудой, позволяя эмоциям течь сквозь меня. Мои плечи трясутся, и по лицу текут слезы, когда я пытаюсь понять, что только что произошло и что все это значит. Несмотря на то, что я застряла в роскошной комнате в большом особняке, это похоже на тюрьму.

Моя жизнь, какой я ее знаю, закончилась, и я с ужасом смотрю, что будет дальше.

Глава двадцать

Фаусто

Армани в бешенстве и я тоже, хотя он первый это озвучил.

— Это, черт возьми, было необходимо?

Мы преследовали Сала через дом к заднему дворику, где крытый бар выходит на пустой бассейн, все еще закрытый на зиму. Он даже не злится на слова Фаусто, просто опрокидывает стакан виски и наливает себе еще.

— Вы, ребята, не понимаете, — бормочет он, допив второй стакан.

— Тогда помоги нам понять, Сал, — умоляет Армани. — Или ты хочешь, чтобы она возненавидела нас еще до того, как у нее появится шанс узнать нас?

Сал расстегивает несколько верхних пуговиц на рубашке и делает глоток из третьего стакана.

— Есть вещи, которые я держу при себе. Вещи, о которых вам двоим, черт

— О, не надо мне этого дерьма, — выдавливаю я, подходя к старшему брату. — Ты ведешь себя так, будто мы трахаемся с детьми, а не с твоими партнерами. Ты не единственный, кто управляет Нарядом. Не с тех пор, как умер папа. Нас было трое. Мы дали обещание держаться вместе и заботиться друг о друге, но вот вы саботируете наше будущее.

Сал фыркает и допивает свой напиток.

— Не драматизируй, Армани. Она злится на меня, а не на вас двоих.

Я поднимаю руку.

— Думаю, она тоже злится на меня. Я ударил ее попкой об стену.

— Да, это было горячо, братан, — хвалит Армани, хлопая меня по спине. — Я подумал, что ты можешь забрать ее прямо сейчас.

Я не могу не смеяться.

— Чуть-чуть не сделал, честно говоря. Если бы в комнате не было старого ублюдка, мы могли бы разделить ее.

— Ой. Как в старые добрые времена, — шутит Армани. — Не эта девушка. Она другая. Сначала я лишу ее лепестков.

Я захлебываюсь собственной слюной.

— Ее лепестки? Серьезно, Армани?

Он кивает. — Ага. Звучит лучше, чем мясные рулеты или контейнер для спермы.

— Ты можешь просто сказать пизда и покончить с этим, — парирую я.

— Пф, — усмехается мой близнец. — Что в этом интересного? В наши дни все называют это пиздой. Я думаю о том, чтобы вернуть рывок.

Я качаю головой. — Неа. Рывок звучит как последнее приложение, в которое играют все дети.

Даже Сал реагирует на это, заставляя его подавиться напитком.

— Я думаю, что пизда уместна. Все остальные имена имеют слишком много синонимов.

Армани стреляет в меня, ты можешь поверить этому парню?

— Синонимы, Сал? Кто ты, черт возьми? Гребаный словарь Вебстера?

— То, что ты не знаешь, что такое слова, не означает, что я не знаю, — возражает Сал, прежде чем сделать еще один глоток виски.

Армани выхватывает у него бутылку и стаскивает с полки два стакана.

— Дерьмо. Ты выпьешь всю эту бутылку раньше, чем я сделаю хотя бы один глоток.

— Потому что ты слишком медлительный, — начинает Сал, а затем делает паузу и смотрит на меня, ожидая реакции нашего брата. Есть доля секунды, когда ни один из них не двигается, прежде чем Армани бросается на него. Сал уворачивается и перепрыгивает через стойку, выбегая на задний двор.

Армани бросается в погоню, но только на мгновение.

— Тебе чертовски повезло, что бассейн все еще пуст, иначе я бы швырнул в него твою задницу, — кричит Армани, прижимая руки ко рту.

Сал просто поднимает свой стакан и продолжает бегать вокруг дома, оставляя нас с Армани наедине.

Подтягиваю барный стул и сажусь на него. Он берет напиток, который я ему протягиваю, и крутит стакан на стойке бара.

— Если серьезно, — бормочу я, — как вы думаете, из-за чего была эта вспышка?

Армани разочарованно вздыхает.

— Хотел бы я, черт возьми, знать. Вот он настоящий дон мафии, рассказывающий ей, как обстоят дела, а в следующий…

— Как будто он был одержим, — заканчиваю я. — Я думал, что вены на его чертовом лице вот-вот лопнут.

— И эта бедная девушка просто должна была сидеть и принимать это.

Я думаю на мгновение.

— Армани, было ли у нас какое-либо взаимодействие с Коза Нострой в последнее время, которое могло заставить Сала вести себя подобным образом? Я имею в виду, что он не просто изрыгал неприязнь к ее семье, это была чистая ненависть.

Он обдумывает мой вопрос и пожимает плечами.

— Я ничего не могу придумать. Они почти не попадались нам на пути. — Я вижу, как он решает проблему, прежде чем его глаза расширяются, и он смотрит на меня понимающим взглядом. — По крайней мере, до…

У меня загорается лампочка, и я вставляю: — Пока этот мудак не сорвал нашу последнюю сделку и не оговорил человека по имени Альфонсо.

Армани закусывает губу. — Ага. Альфонсо без фамилии.

— Значит, вы думаете, что это — Капелли ? — спрашиваю я, потягивая свой напиток.

— Это имеет смысл. Мы знаем, что он правая рука Карло Росси, верно? Сроки совпадают. Наша сделка сорвалась на той же неделе, когда у нас появилась Валентина. Ты действительно думаешь, что это совпадение?

Я смотрю на линию деревьев, окружающих периметр нашей собственности, и на пруд площадью шесть акров, в котором водится рыба.

— Это просто не имеет смысла. Зачем подписывать акт кровью, если вы никогда не хотели его выполнять?

— А разве папа не говорил нам, что Карло — тот, кто все это организовал? — добавляет Фаусто, и я киваю.

— Я помню это. Мы были, мягко говоря, удивлены.

Армани проводит рукой по волосам, как он всегда делает, когда напряженно думает.

— Итак, если Карло Росси хотел этого мирного соглашения больше, чем кто-либо другой, что же произошло за последний месяц, что заставило его передумать? Когда произошел сдвиг?

Я делаю последний глоток и ставлю стакан на стол.

— Хотел бы я знать, брат. Если бы я знал.

Глава двадцать первая

Валентина

Роскошная обстановка и пышные ,импортные ткани не делают комнату менее холодной. Лежа посреди огромной кровати с балдахином под балдахином, я даже не могу заставить себя оглянуться. Поднявшись с пола, я рухнула на кровать.

Я бы солгала, если бы сказала, что это не самая удобная вещь, на которой я когда-либо лежала, но я все еще ненавижу ее. Меня окружают плюшевые одеяла и декоративные подушки в нежно-серых и бледно-розовых тонах, и я лежу как минимум в четырех слоях постельного белья.

Четырех!

У кого так много слоев и кто не потеет, когда спит под ними? Я

Справа от меня стена окон, четыре в поперечнике. Я слышу сквозь них крики, но у меня не осталось достаточно энергии, чтобы даже потрудиться посмотреть, из-за чего суета.

Решив, что с меня хватит вечеринки жалости, я соскальзываю с кровати и осматриваюсь. По обеим сторонам кровати стоят тумбочки, высокие и серые, с тремя ящиками в каждой. Вместо ламп над тумбочками висят хрустальные бра, правда я понятия не имею, как их включить.

Рядом с кроватью, как только вы входите в комнату, находится то, что можно назвать небольшой гостиной. У стены стоит серый замшевый диван с пушистыми розовыми подушками, а над ним висит огромное зеркало. Напротив дивана установлен массивный телевизор над электрическим камином. Пульты для обоих лежат на маленьком круглом журнальном столике.

Проходя мимо телевизора, я подхожу к двери и берусь за ручку, но она не поддается. Мне показалось, что я услышала звук замка, когда Джозеф запер меня здесь, но до сих пор я не была в этом уверена.

Я в ловушке, как сказочная принцесса.

— Ебаное дерьмо, — ворчу я, возвращаясь в комнату. Ну, по крайней мере, у меня есть телевизор, чтобы смотреть. Надеюсь, я смогу войти в свою учетную запись Netflix, чтобы скоротать время.

Желая узнать больше, я прохожу мимо телевизора к огромному белому книжному шкафу, стоящему напротив кровати. Полки забиты безделушками и безделушками, но ни одной гребаной книги. Как не может быть книг на книжной полке? Почему бы тогда просто не сделать полки? Это явно книжный шкаф, а книжным шкафам нужны книги.

Это должно называться шкафом без книг или местом для показа безделушек. За шкафом без книг есть дверь, и я толкаю ее, чтобы найти большую ванную комнату. Серебряные и хрустальные люстры висят над двойными раковинами из серого и белого мрамора. Огромные мраморные доски составляют пол и переходят в стеклянную душевую. Однако в этой ванной есть кое-что, чего я раньше не видела — глубокая ванна на самом деле находится внутри душа.

Насколько это чертовски гениально?

Серьезно, сколько раз вы были в ванне и осознавали, насколько чертовски грязной была вода, поэтому вам приходилось пробираться на цыпочках из ванны в душ, чтобы почувствовать себя чистым? Или вы сначала принимаете душ, затем залезаете в ванну, но понимаете, что если вы смоете шампунь с волос, еще находясь в ванне, вы создадите огромный гребаный беспорядок, который вам придется убирать?

Ладно, может, эта комната не так уж и плоха. Теперь, если бы у меня была хорошая книга или две, чтобы скоротать время.

В дальнем конце, напротив двери, в которую я только что вошла, находится вторая дверь, ведущая в чулан. Это не шкаф, к которому я привыкла, а гигантская гардеробная. На одинаковых вешалках висит моя одежда — у кого вообще есть такие же вешалки?

Что значит…

Может быть, братья Моретти говорят правду. Без пароля к моему дому они никак не могли проникнуть внутрь.

Это означает, что он был передан им, и никто не знает пароль моей системы безопасности, кроме моих братьев и моего отца.

Ну… и Марко. Я была так уверена, что моя семья никогда не дала бы ему код доступа, потому что я его почти не знаю, но он у него был, и он использовал его.

Я чувствую себя такой одинокой, такой изолированной от жизни. Разве в моем углу нет никого, кто мог бы сражаться за меня? Неужели я совсем одна? Сал сказал, что мой отец продал меня дьяволу. Он имел в виду себя?

Я чувствую слабость. Истина так очевидна. Может быть, поэтому меня держали в изоляции все эти годы. Папа сказал мне, что это было для моей защиты, но на самом деле это было потому, что у меня была судьба, которую он должен был выполнить по своим гнусным причинам.

Десять лет, сказали они. Десять лет назад был заключен этот кровный договор, и мне никто не сказал. Даже Раф. Когда мама умерла, он вернулся домой и позаботился обо мне, и у него даже не хватило духу сказать мне.

Моя печаль быстро сменяется гневом. Я чертовски в ярости и хочу ругаться, кричать, орать на любого, кто будет слушать, но я застряла в этой дурацкой чертовски великолепной комнате и мне не с кем поговорить.

Надеясь, что мой телефон может быть спрятан здесь, я открываю все ящики и просматриваю все полки. Я нахожу свою сумочку на полке, хватаю ее и обнаруживаю, что она практически пуста. Мой кошелек пропал. В нем было мое удостоверение личности, наличные деньги, а также кредитные и дебетовые карты. Мой телефон тоже пропал. Все, что осталось, это несколько черных резинок для волос, потому что всегда нужны дополнительные «одна сейчас и одна на случай, если первая порвется, потому что они всегда рвутся в самый неподходящий момент», и моя коллекция бальзамов для губ.

Что мне делать с чертовыми резинками для волос и блеском для губ?

Чувствуя себя побежденной, я запихиваю свою сумочку обратно на миленькую полочку и смиряюсь с поражением. Они даже не накормили меня, когда я сюда попала.

Я голодна, мой живот урчит до такой степени, что это неудобно. Выйдя из туалета, я решаю, что ванна может заставить меня забыть о пустом желудке. Я направляюсь к огромной стеклянной конструкции и проверяю все рычаги и кнопки, чтобы управлять ею. У этой чертовой штуковины так много всяких штуковин, что мне нужно видео на YouTube, чтобы научиться с ней работать.

Держа руку на панели управления кнопками, я начинаю нажимать их до тех пор, пока, наконец, вода не начинает течь, но мое волнение обрывается, когда мужской голос прерывает шум бегущей воды.

— Нам нужно поговорить.

Я подпрыгиваю от звука, не ожидая, что кто-то будет со мной в ванной, и случайно ударяю рукой по панели управления. Душ оживает, и я узнаю, что в нем не одна и не две, а целых три насадки для душа. На каждой стене по одному, а на потолке —

Итог — я чертовски промокла.

Печальная, голодная и смущенная я лихорадочно нажимала на кнопки, пытаясь заставить его выключить, когда стеклянная дверь распахивается и входит не кто иной, как сам дьявол — Сал. Только от того, что я рядом с ним, у меня мурашки по коже.

— Уйди с дороги, — приказывает он, прежде чем вытолкнуть меня из душа. Моя школьная обувь не предназначена для мокрых поверхностей, поэтому я поскальзываюсь на плитке и сильно падаю на копчик.

— Ой, — стону я, переворачиваясь на бок, пытаясь облегчить боль.

— Ты чертовски безнадежный ребенок, маленькая девочка, не так ли? — Сал обвиняет, быстро выключая душ. — Ты даже не можешь принять душ в одиночку. У тебя есть слуги, которые помогают принять тебе ванну, а?

— Ой, отвали уже, — возражаю я. — Почему ты вообще здесь? Мне нечего тебе сказать.

Я безуспешно пытаюсь встать, мои ноги скользят в луже, созданной мокрой одеждой. Сал никоим образом не пытается мне помочь. Вместо этого он прислоняется к стене, скрестив руки на груди, и смотрит, как я борюсь.

Разозлившись, я стаскиваю ботинок и бросаю в него. Он с легкостью отбрасывает его. Я бросаю свой второй ботинок, затем снимаю носок и целюсь ему в лицо. Один попадает прямо ему в щеку, и я вижу, как его поведение тут же меняется с несколько спокойного на раздраженное.

Это гримаса, стягивающая его губы, то, как напрягаются его мышцы под рубашкой, и сумасшедший взгляд в его глазах, которые усиливают мой страх.

Я откидываюсь назад на заднице, а он идёт на меня, сжав руки в кулаки.

— Отойди от меня! — кричу я, наконец находя опору. Я хлопаю дверью в ванную, но он появляется еще до того, как она захлопывается. Он бросается на меня, и я пытаюсь перепрыгнуть через кровать, но он приземляется на меня сверху.

Мое лицо врезается в постельное белье, когда он сидит на тыльной стороне моих ног, крепко прижимая одну руку к моей спине, удерживая меня.

Он задирает мою юбку, обнажая промокшие белые трусики, и сильно шлепает меня по заднице. Я вскрикиваю и пытаюсь вывернуться, но не могу бороться с ним. Он наклоняется, его грудь прижимается к моей спине, его губы прямо рядом с моим ухом.

Он сжимает мою задницу, а затем его рука медленно перемещается внутрь. Я начинаю умирать внутри.

— Я мог бы взять тебя прямо сейчас, — предупреждает он, водя пальцем вверх и вниз по моим трусикам. — Я мог бы брать тебя тяжело и долго, и никто бы не пришел, чтобы спасти тебя. Никого это не волнует. Разве ты не понимаешь? Ты теперь совсем одна.

Эрекция Сала давит на мою ногу, когда он просовывает палец под край моих трусиков и дергает меня за волосы на лобке. Я знала, что должна была сбрить это дерьмо несколько недель назад. — Ты была дана мне, нам, и если я решу использовать свой дар, то, блядь, так и сделаю.

Он отпускает меня и переворачивает на спину. Я поднимаю ноги, чтобы ударить его в грудь, но он хватает меня за лодыжки и прижимает их к кровати по обе стороны от своих бедер.

— Такая чертовски слабая, такая недостойная.

— Отъебись от меня! — кричу я, когда он вжимается мне между ног, затем наклоняется и хватает меня за запястья. Нет никаких сомнений в том, что он силен, поскольку держит оба моих запястья одной рукой.

— Продолжай кричать, Валентина. Мне это нравится. Это меня заводит. — Сал ловко расстегивает верхнюю пуговицу моей формы, потом вторую, и я выгибаю спину, пытаясь вырваться. — Да! Дай отпор, — призывает он, когда нажимается третья пуговица, и я знаю, что мой лифчик выставлен на всеобщее обозрение. — У такой грязной Росси, как ты, не должно быть такого тела. Ты заставляешь меня хотеть делать тебе плохо. — Мои запястья кричат от боли, когда его свободная рука сжимает мою шею. — Ты заставляешь меня хотеть причинить тебе боль, пока ты не будешь умолять меня остановиться с заплаканными щеками. — Его хватка на моей шее крепче, и я изо всех сил пытаюсь вдохнуть воздух, пока он проводит носом по моей щеке, его член упирается между моими раздвинутыми ногами. — Ты приходишь ко мне домой в этом маленьком школьном наряде, а потом промокаешь свою одежду насквозь. Как будто ты просишь меня взять тебя.

— Ты украл меня из школы, придурок! — Я задыхаюсь. — Это моя чертова униформа!

Что-то мелькает в его глазах, и он трясет головой, словно пытаясь избавиться от какого-то чувства или мысли. Какое-то мгновение он не двигается, глядя сквозь меня, а не на меня.

Он моргает и садится, освобождая меня, и я задыхаюсь.

— Ты ничто, — выплевывает он, вставая с кровати. — Ничего, кроме приютившегося ребенка, маленькой девочки — Он идет к двери, поправляя брюки и рубашку. — Коза Ностра всегда думала, что они лучше нас, и вот ты здесь. Твоя жизнь теперь моя. Считай себя моим пленником, новой игрушкой для моих братьев и меня.

— Я не твоя игрушка, — возражаю я, натягивая на себя одеяло, когда он дважды стучит в дверь. Она открывается, и он уже собирается пройти через нее, когда поворачивается ко мне лицом, и его спокойное поведение возвращается на прежнее место.

— Еще нет, — предупреждает он, прежде чем закрыть дверь и запереть ее за собой.

Глава двадцать вторая

Армани

Хочешь верь, хочешь нет, я утренний человек. Даже если я останусь на вечеринке или трахаюсь всю ночь, я все равно встаю до семи. Есть что-то в утреннем солнце и в наблюдении за тем, как мир оживает, что меня волнует, особенно если у меня в руках чашка горячего кофе.

Вид сегодня особенно хорош,

Поэтому я не удивляюсь, когда она открывает дверь и позволяет Джозефу вести ее по коридору. Черт, я не думаю, что она ничего не ела со вчерашнего обеда. Я переключаю камеры и смотрю, как она так крепко сжимает руку Джозефа, что начинаю беспокоиться о кровообращении старика.

Он провожает ее вниз по главной лестнице и через фойе на кухню — комнату, в которой я нахожусь. Расслабившись в маленьком уголке для завтрака с видом на задний двор, я потягиваю чашку очень горячего кофе и смотрю, как она входит. Сначала она меня не видит, и я понимаю. Кухня массивная, с двумя широкими морозильными камерами из нержавеющей стали, варочной панелью с восемью конфорками, двойными островами, дополнительными раковинами и большим количеством шкафов, чем нам когда-либо могло понадобиться.

Верхние шкафы совершенно белые, а острова темно-серые. Огромные плиты мрамора, испещренные белилами и серебром, разбросаны по всем столешницам и островам. Встроенное освещение обычно освещает все помещение, но утром я нахожу его немного неприятным и предпочитаю только естественный свет, который льется через все окна.

Когда ее глаза, наконец, останавливаются на мне, я просто подмигиваю и поднимаю свою чашку, прежде чем сделать шумный глоток — ублюдок все еще горячий, не суди меня.

— Г-н. Моретти присоединится к вам, — говорит Джозеф, подводя ее к моему столу и отрывая ее сжимающие пальцы от своей руки. Он возвращается через главные кухонные двери, а Валентина просто стоит там, глядя на стол.

— Хочешь чашечку кофе? — спрашиваю я, и она поднимает глаза. Есть что-то завораживающее в ярко-синих шарах, от которых у меня покалывает кожу. В этом есть знание, но также и такая невинность, которую я хочу взять, трахнуть, разбить и овладеть.

Она прикусывает нижнюю губу, затем кивает, ее спутанные светло-каштановые волосы падают ей на лицо.

— Очень хорошо. Давай сделаем тебе одну. — Я сбегаю со скамейки и встаю рядом с ней, впервые понимая, насколько она низкая. — Какой у тебя рост?

— Эмм… — Она снова отводит взгляд и начинает грызть ногти. — Чуть меньше пяти футов. — Легко заметить, что ей немного неудобно из-за моей близости. После того дерьма, которое произошло вчера, я могу понять почему, но я единственный, кто не кричал на нее и не прикасался к ней, поэтому я надеюсь, что она будет чувствовать себя в большей безопасности со мной.

Я осторожно поднимаю ее подбородок, чтобы видеть ее лицо.

— Это восхитительно.

Малышка милейшим образом краснеет, румянец бежит по ее щекам и шее. Мой взгляд опускается ниже, на облегающую нежно-голубую майку, обтягивающую ее груди, ее дерзкие соски соблазнительно прижимаются к ткани. Грудь у нее не большая, но черт возьми, какая она задорная. Моим пальцам не терпится стянуть ткань и взять одну в рот, так что я могу царапать зубами ее твердый маленький выступ и чувствовать, как ее гибкое тело дрожит под моим собственным.

Интересно, какого они цвета? Бледно-розовый или более розовый цвет? Одно можно сказать наверняка, мне не терпится узнать.

Майка заканчивается чуть выше пупка, демонстрируя ее плоский живот и сексуальный изгиб бедер. Короткие свободные шорты для бега делают ее ноги стройными и длинными, хотя она всего лишь крошечная штучка.

Бля, у меня эрекция.

Сейчас не время, солдат.

Желая отдалиться, прежде чем наклонить ее над столом, стянуть ее чертовы штаны, схватить ее за волосы и врезаться в нее, я подхожу к кофейнику.

— Давай, я не кусаюсь.

Она с интересом наблюдает за тем, как я поворачиваюсь и прислоняюсь к прилавку, — потом я понимаю, что ей, вероятно, так неловко, потому что я голый.

Ну, только полуголый, хотя и не по своей воле. Я сплю голышом, но перед тем, как спуститься вниз, надел пару темно-зеленых пижамных штанов. Это все, что у меня есть. Ее взгляд скользит от моих волос к моей груди и прессу. Я стараюсь сгибаться, пока ее взгляд блуждает по моему телу. Это так интенсивно, что я почти чувствую, как она прикасается ко мне, куда бы она ни посмотрела.

Я усердно работаю в тренажерном зале, чтобы выглядеть так, как мы все. Моретти гордятся своей внешностью и своей силой, как силой разума, так и силой тела. Это фактор устрашения. Неважно, с кем из нас ты будешь, ясно, что мы сильны и можем справиться с любым, кто с нами трахнется.

Фаусто и я, будучи близнецами, почти одинакового размера во всех отношениях — и я имею в виду во всех отношениях. Сальваторе немного менее громоздкий, чем мы, но вы никогда не сможете сказать об этом, если не приложите сантиметровую ленту к нашим бицепсам. Когда мы стоим вместе, наши тела выглядят одинаково, три электростанции мускулов, мощи и силы.

Я провожу рукой по своему прессу.

— Нравится то, что ты видишь? — Это совершенно выбивает ее из колеи. Она спотыкается, как будто ее ударили, и качает головой. — Я поймал твой взгляд.

— Мне жаль. Это просто…

— Что именно? — Я провожу пальцами по своим волосам, которые все еще распущены после того, как я спал. Ее глаза расширяются, и я вижу, как она изо всех сил пытается найти что-то сказать. — Да? — Я вращаю рукой, побуждая ее продолжать.

— Умм. — Она выглядит такой маленькой и хрупкой, такой чистой и неуверенной. Приятно видеть такого человека. Как правая рука дона мафии, я редко встречаю таких людей, как она. Обычно мужчины жесткие, высокомерные засранцы, а женщины еще жестче. Злые суки рвут друг друга на части, чтобы взобраться на вершину, забраться к нам по бокам и заснуть в наших кроватях.

Было время, когда я любил такое внимание, когда я жаждал его. Я спал со столькими женщинами, что сбился со счета. Каждую ночь был кто-то новый. Я бы сделал все, чтобы мой член стал мокрым, но последствия каждой встречи были громоздкими. Они хотели обменяться номерами

Я обнаружил, что они копались в моих вещах, пока я спал, и фотографировали меня в качестве шантажа. Теперь я взял за правило забирать их телефоны, пока наше время не закончится. У меня нет времени на это дерьмо.

— Я просто никогда раньше не видела таких, как ты, — наконец выпалила она.

Ее комментарий застал меня врасплох.

— Ой? Это борода? Может волосы?

Ее щеки снова краснеют, так что я знаю, что это нечто большее. Насколько защищенной была ее жизнь, что она никогда не видела никого похожего на меня? Она дочь могущественного дона мафии, так что наверняка встречала подобных мужчин или, по крайней мере, видела их. Она снова сжимает пальцы, так что я решаю бросить это. Нет смысла терять прекрасное солнечное утро.

— Ты все еще хочешь чашку кофе?

Она кивает, поднимая только глаза. Мое сердце сжимается, и подергивание такое сильное, что это шокирует меня. Я не знал, что это может сделать это. Что в ней такого, что так сильно влияет на меня? Ее невинность или отсутствие интереса?

Нет.

Ей интересно, она просто слишком напугана, чтобы признаться в этом мне или себе.

— Тогда иди сюда. Позволь мне показать тебе, как работать с французской прессой.

Она медленно подходит ближе, и я беру для нее кофейную чашку, ставя ее на прилавок.

— Ты первая

— Я знаю, как пользоваться френч-прессом, спасибо. — И она это делает, наливая себе дымящуюся чашку кофе.

— Хочешь сахар или сливки?

— Оба, если они у вас есть.

Она терпеливо ждет, пока я передам ей сахар, но я останавливаюсь у холодильника.

— Обычные или ароматизированные сливки?

Она размешивает сахар в своем напитке. — Французская ваниль, если она у вас есть, в противном случае подойдет обычная.

— Тогда это французская ваниль, — говорю я, хватая для нее сливки. Она добавляет это тоже и перемешивает. То, как методично она выполняет такое простое задание, говорит мне, что это то, что она обычно делает для себя.

Я прижимаю руку к ее нижней части спины и веду ее к столу для завтрака. Мои пальцы покалывают там, где они касаются ее кожи, и у меня возникает желание крепко сжать ее бедра и притянуть ее к себе на колени, но я сопротивляюсь.

Мои братья достаточно облажались, так что мне нужно много работать, чтобы завоевать хоть какое-то доверие. В этом доме достаточно напряженности между Салом, Фаусто и мной, и я не хочу, чтобы она была и между мной и ими.

Стол для завтрака представляет собой небольшой круг, за которым удобно могут разместиться шесть человек. Изготовленная на заказ скамейка изгибается вместе с окнами. Она садится на скамейку, а я сажусь напротив нее, очень желая увидеть ее лицо и изучить ее реакцию. Это одна вещь, в которой я преуспел за эти годы, замечая реакцию людей. Для меня стало второй натурой понимать, когда кто-то лжет или что-то скрывает.

Я как раз собирался начать разговор, когда на кухню врывается Фаусто.

— Доброе утро.

В отличие от меня, он уже полностью одет в черные брюки, бордовую классическую рубашку и начищенные до блеска черные туфли. Я перевожу взгляд на Вэл и вижу, что она тут же отворачивается от него, делая вид, что интересуется чем-то за окном. Ее пальцы сжимают чашку, костяшки пальцев побелели. Я не могу сказать, вызвана ли эта реакция страхом или гневом.

Фаусто наливает себе чашку кофе со сливками и идет в нашу сторону.

— Ты не собираешься поздороваться? — спрашивает он Валю. — Рассмотри это правило номер два: ты говоришь, когда к тебе обращаются. Если мы зададим тебе вопрос, тебе лучше быть чертовски уверенной, что мы ожидаем ответа.

— Доброе утро, — бормочет она, пристально глядя в чашку с кофе.

— Ну, это было не так уж и сложно, не так ли? А теперь беги. — Она бросает на меня глаза, и выражение ее лица такое беспомощное. Я киваю, поощряя ее слушать Фаусто, и она подбегает ко мне, ее маленькие груди подпрыгивают при движении.

Черт, эта девушка меня убьет.

Или убьёт мой член.

Одно из двух.

Она такая сексуальная, и что делает ее такой сексуальной, так это полное отсутствие осознания того, насколько она великолепна. По тому, как она держит себя, видно, что она понятия не имеет, что ее тело делает с мужчинами. Она совершенно не замечает.

Кухонные двери снова распахиваются, и входит Матильда, наша утренняя помощница и женщина со многими талантами.

— Доброе утро, сэры, мэм, — здоровается она, прежде чем отправиться на кухню. Матильда — жена Джозефа, пожилая женщина с седыми и белыми волосами, которые она всегда закалывает на макушку. Она носит «совершенно по своему выбору» длинное черное платье горничной с белым фартуком. Она суетится, доставая кастрюли и ингредиенты, и вскоре кухню наполняет запах бекона.

Валентина наблюдает за Матильдой, как лев, выслеживающий свою добычу, ее маленький розовый язычок высовывается, чтобы облизать губы.

— Итак, — начинает Фаусто, разворачиваясь на своем стуле лицом к ней, одновременно не давая ей встать из-за стола. Она застряла между нами. — Расскажи мне об Альфонсо Капелли.

Это был не тот разговор, который мы обсуждали ранее, но, тем не менее, он важен. Этим утром я был так увлечен ее близостью, что забыл о более широкой картине — о том, кто она и что она значит для нашего будущего.

Она запускает пальцы в свои волосы, затем крепко держит чашку, ее руки трясутся.

— Умм. Он друг моего отца.

Фаусто скользит рукой по ее плечу и затылку, крепко сжимая ее. Этот жест вызывает у меня ревность, потому что он прикасается к ней, а я нет.

— Я уверен, что в этом есть нечто большее, не так ли, котенок?

Котенок?

Вот как я, блядь, называю ее.

Она вздрагивает, когда его пальцы напрягаются, и ее плечи сжимаются.

— Я не знаю, что

Фаусто отпускает ее шею и гладит по волосам.

— Отлично. Что-нибудь в его личности показалось тебе странным или необычным?

— Нет. Мы даже не разговаривали. Он сидел рядом с моим отцом, а я сидела рядом… рядом…

— Да? — Фаусто подсказывает, призывая ее продолжать.

— Братья мои, — заканчивает она, но тон ее голоса звучит как ложь. — Он никогда не говорили мне ни слова, слишком заняты, выпивая виски и куря сигары с моим отцом.

Фаусто обнимает ее за плечи и притягивает к себе.

— Кто-нибудь еще из его семьи был там в ту ночь?

Я вижу, как она отключается каждую минуту. Я заставил ее расслабиться и говорить, пока он не вошел.

— Просто забудь об этом, Фаусто. Дай девочке поесть, вы можете допросить ее позже.

Фаусто поджимает губы.

— Отлично. Я все равно голоден.

Матильда приносит поднос с хрустящим беконом, миску клубники, сироп, взбитые сливки и стопку вафель.

— Завтрак, господа, мэм.

Я беру подогретую тарелку с большой вафлей.

— Спасибо, Матильда. Вы можете идти.

Матильда делает нам небольшой реверанс, а Фаусто тоже берет вафлю.

— Тебе нужно поесть, — говорит он, ставя тарелку перед Вэл.

— Я не голодна.

— Ты должно быть, с ума сошла — возражаю я. — Я знаю, что ты не ела со вчерашнего дня.

— Ага, спасибо за ужин, — бормочет она, затем прижимает руки ко рту, понимая, что сказала это вслух.

Фаусто, не обращая внимания на ее вспышку, покрывает ее вафли сиропом и клубникой, а также добавляет немного взбитых сливок.

— Если бы ты вела себя хорошо, тебя бы накормили. Я говорил тебе быть хорошей девочкой, а ты не слушала. — Он отрезает ей кусок вафли и подносит ее к губам. — Открой.

Она движется, чтобы взять вилку.

— Я могу покормить себя.

— Но ты не такая, — возражает он. — Я дал тебе возможность прокормить себя, и ты приняла решение умереть с голоду. Поскольку ты явно не в состоянии сделать что-то такое простое, как покормить себя, теперь мы должны проследить за тем, чтобы ты ела. У нас есть планы на тебя, поэтому мы не можем допустить, чтобы ты увяла. Ты и так достаточно маленькая.

— Но я…

Фаусто прерывает ее.

— Это не обсуждается. Открой свой гребаный рот, или я открою его тебе.

Валентина раздвигает свои розовые губы, и мой брат кладет кусочек вафли внутрь. Я представляю, как ее рот открывается для чего-то большего, прежде чем она сосет мой член себе в горло, а я запутываюсь пальцами в ее длинных волосах.

Она жует, и Фаусто отрезает еще кусочек. Она пытается взять его, но он отталкивает ее руку и прижимает укус к ее губам.

— Ты должна слушать Фаусто, — настаиваю я, доедая первую вафлю и хватая вторую. — Он просто хочет убедиться, что ты ешь.

Она смотрит и принимает укус. Он ухмыляется в ответ, затем отрезает кусок и сам ест. Она недоверчиво смотрит на него за использование ее вилки.

Прежде чем он успевает отрезать ей еще один кусок, она берет пальцами капающую вафлю и откусывает кусок, как если бы это был большой сочный бургер.

Я не могу не смеяться.

— Что ж, это один из способов победить систему.

— Будь я проклят, — с оттенком юмора говорит Фаусто, беря свою тарелку с едой.

Остальную часть принятия пищи мы молчим. Вэл жует свою вафлю, пока мы с близнецом едим вторую и третью порции. Закончив, она откидывается на спинку стула, упираясь предплечьями в стол, чтобы поднять свои липкие руки.

Фаусто хватает салфетку.

— Позволь мне помочь тебе с этим. — Он берет ее левую руку и оборачивает салфетку вокруг ее мизинца, но прежде чем она успевает отстраниться, он засовывает ее указательный палец себе в рот и высасывает сироп.

Глаза Вэл расширяются, и она задыхается, румянец снова заливает ее шею.

— Фаусто не может получать все удовольствие, — жалуюсь я, хватая ее за правую руку и делая то же самое. Я работаю методично, аккуратно ссасывая сироп с каждого крошечного пальчика, наблюдая за ее реакцией. Ее зрачки расширяются, грудь вздымается и опускается быстрее, а маленькие соски становятся более четкими по мере того, как твердеют.

Хочет она что-бы мы нравились её разуму или нет, но ее тело хочет, и ее реакция заставляет мой член утолщаться.

Фаусто стонет, когда я заканчиваю чистить ее последний палец.

— Мы могли бы слизать сироп с других мест, котенок. Просто дай нам слово, и мы потрясем твой мир. — Он хватает кувшин с сиропом и выливает немного ей на грудь. Вэл не двигается. Когда ее руки захвачены Фаусто и мной, а выходы заблокированы, ей больше некуда идти.

Но она также не пытается остановить нас.

Сироп стекает между ее грудей и по майке. Я встречаюсь глазами со своим близнецом, и между нами проносится понимающий взгляд. За эти годы мы поделились десятками женщин. Мы эксперты в этом.

Прижимая ее руки к спинке скамейки, мы с Фаусто опускаем головы и прижимаемся к ее груди. Я начинаю сверху, облизывая ее кожу, прежде чем перейти к ее соску. Я лижу твердый кончик, пропитывая ее рубашку, когда из ее рта вырываются легкие вздохи. Фаусто подражает мне, и мы одновременно работаем с ее сосками, пока она не начинает трястись.

— О Боже, — шепчет она, когда мы спускаем ее майку и обнажаем ее идеальную грудь.

— Черт, — стонет Фаусто, хватая взбитые сливки.

— Черт, — соглашаюсь я, обнимая ее. Ее груди прекрасны, чуть больше, чем горстка с пухлыми темно-розовыми сосками, которые просят меня попробовать.

Мой брат брызжет взбитыми сливками на каждый сосок, а потом мы

— Ну, я не ожидал увидеть это, когда проснулся сегодня.

Голос Сала грохочет по кухне. Мы с Фаусто обмениваемся раздраженными взглядами, ее соски все еще всосаны между нашими губами.

Сал идет дальше на кухню и останавливается примерно в пяти футах от нас.

— Не останавливайтесь на моем счету. В общем, продолжайте. Посмотрим, что может предложить маленькая шлюха Росси.

Моя кровь закипает от его вопиющего пренебрежения. Он даже не пытался узнать ее или увидеть, кто она на самом деле, вместо этого осуждая ее за то, что она является частью семьи, в которой она не просила родиться.

Мы с Фаусто отпускаем ее, и я пытаюсь поправить ее рубашку, когда слышу, как Сал взводит курок. Я замираю и поднимаю руки, чтобы успокоить его, но этого недостаточно. Выключатель Сала щелкнул.

— Я сказал, не останавливайся. Давай, трогай нашу новую игрушку. Сжимай ее груди и щипай эти маленькие соски, пока шлюха не содрогнется от боли. — Прицел его огнестрельного оружия нацелен на Вэл. — Вот кто ты, да? — он насмехается. — Маленькая шлюха показывает свои сиськи первому мужчине, который на нее посмотрит.

— Это было не так, — защищаюсь я.

— Ой? — Сал склоняет голову набок, его глаза устремлены на грудь Вэл. — Тогда расскажи мне, на что это было похоже, потому что я очень хотел бы знать. Продолжай. Прикоснись к ней.

— Я этого не делаю, — ворчит Фаусто, отталкиваясь от скамьи. — Ты не в духе, Сал.

Сал перекладывает пистолет, теперь целясь в моего близнеца, и недоверчиво смотрит на него.

— Это ты ублажаешь грязную Росси, а я не в порядке?

Слезы текут из глаз Вэл и текут по ее щекам, хотя она сдерживает свои слезы. Жалко, что она сидит здесь с выпяченными сиськами, пока трое взрослых мужчин спорят из-за нее.

Черт возьми.

Я тяну Валентину за собой и блокирую ее, пока поправляю ее майку.

— Прости меня за это, — шепчу я, хватая ее за руку и вытягивая со скамейки. Я знаю, что Сал не будет стрелять в нас, это все для шоу, чтобы напугать Вэл, и это чертовски работает.

Ее плечи дрожат, когда я провожу ее через кухню и передаю Джозефу.

— Помогите ей налить ванну, пожалуйста.

Джозеф грустно смотрит на Вэл, неодобрительно опустив губы. Он разочарован не в ней, а во мне и я ненавижу это.

— Пойдем, дорогая, — мягко говорит он, предлагая ей руку. На этот раз, однако, она не берет её. Вместо этого она обнимает себя, шаркая ногами позади Джозефа, и моя грудь сжимается при виде этого.

Как только она благополучно поднялась наверх и скрылась из виду, я ворвался обратно на кухню. Я чертовски зол.

— Какого хрена ты делаешь, Сал? — Я не могу сдержать свой гнев, свое разочарование.

Он режет вафли и тщательно жует кусок.

— Ты был не в порядке, я просто вернул тебя обратно.

— О, перестань, — кричит Фаусто, выхватывая тарелку Сала и швыряя ее о ближайшую стену. Сал злится, когда Фаусто кричит на него. — Ненависть, которую ты испытываешь к ней, — это следующий уровень. Что эта бедная девочка сделала тебе, чтобы заслужить это?

Я шокирован реакцией Фаусто, но согласен с ним.

— Потому что она что-то скрывает, — спокойно отвечает Сал. Иногда я ненавижу, каким спокойным он может быть. Я хочу, чтобы он кричал в ответ, боролся с нами и стоял на своем, вместо того, чтобы открывать фронт, за которым он так долго прятался. — Я наблюдал за всем этим взаимодействием на камерах наблюдения. Я видел, как она отклонилась, когда вы спросили об Альфонсо Капелли. Она что-то скрывает, и мы сейчас узнаем, что.

Сал лезет в карман и достает мобильный телефон. По розовому блестящему футляру я уже знаю, чей он.

— Телефон Вэл, — говорю я, и Сал опускает голову.

— Именно так. — Он виляет ею в воздухе, затем снова засовывает в карман. — Он мёртв, но через час или два он будет заряжен, и тогда мы получим ответы. А пока вы двое держите свои члены в штанах. Понятно?

— Ты не можешь указывать мне, что делать с моим членом, Сал, — возражает Фаусто.

— Я не могу, — соглашается Сал. — Но я прошу вас подождать, пока мы не увидим, что в этом телефоне. После этого ты можешь трахать ее так часто, как захочешь.

Прежде чем я отвечаю, мы с Фаусто встречаемся взглядами.

— Отлично. Тогда хватит твоего бреда. Девушка наша, и если мы захотим с ней поиграть, ты нас не остановишь.

Сал отталкивается от стола.

— Отлично. — Он смотрит на часы и смотрит на кухонные двери. — Мне предстоит собрание. Мы зарегистрируемся позже. — Он уходит, а мы с Фаусто смотрим друг на друга в полной растерянности.

Наш брат проигрывает. Можем ли мы помочь ему снова обрести себя или мы на грани потери его навсегда?

Глава двадцать третья

Валентина

Что за черт ?

Я закрываю лицо руками, качая головой в недоумении и смущении, когда Джозеф запирает за мной дверь в мою спальню.

Я чертовски глупа, позволяю им вот так прикасаться ко мне, а потом, когда Сал входит, моя рубашка, спущенна вниз, и оба его брата лижут мою грудь…

Это было так неловко.

Я должна знать лучше, быть сильнее и найти свой голос, чтобы сказать «нет», но дело в том, что я не хотела говорить «нет». Я хотела сказать да. Я хотела сказать больше. У меня никогда не было

Он все еще болит, даже через несколько минут после выхода из кухни. Я почти отчаянно нуждалась в том, чтобы кто-нибудь прикоснулся к нему, будь то близнецы или я, а этого я никогда раньше не хотела. Я никогда не мастурбировала, но, черт возьми… Эти близнецы что-то переключили во мне и пробудили ту часть меня, которая спала всю мою жизнь.

Может быть, это как-то связано с восемнадцатилетием. Гейб даже сказал, что все изменится. Он сказал, что я теперь женщина, так что, возможно, он имел в виду именно это.

Я не могу думать об этом сейчас, это слишком запутанно. Вчера я их всех ненавидела «ну, может, и не Армани, но он мне точно не нравился», а сегодня он был… другим. Он не был милым, но и не злым. И, черт возьми… Тело Армани такое невероятное, что мне пришлось рассмотреть его. У него загорелая кожа с выраженными мышцами, мышцами, о которых я даже не знала, что у мужчин они могут быть. Я думала, что Марко был сложен, но он выглядит мелкой картошкой по сравнению с Армани. И не только Армани, они все примерно одного размера, хотя я видела Армани только без рубашки.

То, как эти пижамные штаны низко висели на его бедрах, а тонкая полоска темных волос тянулась от пупка вниз… Мне захотелось изучить его. Я хотела, чтобы мои пальцы блуждали по его коже и чувствовали его. Я хотела попробовать его, как он пробовал меня.

И подумать только, я считала Марко настоящим мужчиной.

Кстати о Марко…

Не знаю, почему я не рассказала им о нем. Я не знаю, почему я солгала. Одно только упоминание его имени вызывает у меня тошноту. Я просто не хотела заново переживать то, через что он заставил меня пройти, что он сделал со мной, и что он обещал сделать в будущем. Я почти упомянула о встрече Альфонсо и моего отца на свадьбе и о том, как рассерженный Альфонсо появился, когда они вернулись к столу, но это казалось неуместным.

Марко не тот человек, о котором им стоит беспокоиться. Он не мужчина, он ребенок, большой гребаный ребенок. То, как ведут себя эти мужчины, хоть мне и не нравится все их поведение, не сравнимо с тем, что делал Марко. Да, Сал направил мне в голову револьвер, но у Марко тоже был револьвер, просто он был слишком пьян, чтобы размахивать им. Я благодарна за это.

Часть меня даже не боялась пистолета Сала, может быть, потому, что там были Фаусто и Армани. Я знала, что они не допустят, чтобы со мной что-то случилось, не после того, что мы только что сделали вместе. Это открыло дверь, которая, как я думала, была запечатана, и заставило меня понять, что, возможно, между нами может быть что-то в будущем. Может быть, я не буду заперта в этой комнате на долгие годы.

Может быть.

Это слово крутится у меня в голове, как яростные ветры торнадо, пробиваясь через все возможные исходы к каждому гребаному сценарию. Это утомительно.

Опустив руки, я иду через свою комнату в ванную. Пора принять душ и смыть с тела остатки сиропа и губы близнецов.

Вместо того чтобы включить свет, я открываю большое окно и впускаю внутрь прохладный утренний воздух и солнечный свет, прежде чем раздеться. Снова повозившись с кнопками, я наполняю ванну и решаю немного понежиться в ней. Не то чтобы у меня сегодня много дел.

Я не могу найти пену для ванны, поэтому наливаю в ванну немного геля для душа, чтобы появились пузырьки, а затем проскальзываю внутрь. Я так давно не принимала ванну, что забыла, как это расслабляет. Теплая вода нежно омывает мое тело, и когда я закрываю глаза, я почти забываю, где нахожусь.

Я ныряю под воду один раз, намочив волосы, а затем кладу руки на спинку ванны и откидываю голову назад. Черт, я могла бы остаться здесь до конца дня и просто продолжать наполнять ванну, пока не стану гигантским ходячим черносливом.

Плеснув немного мыльной воды на грудь, я растираю остатки сиропа. Мои пальцы скользят по соскам, которые твердеют под моим прикосновением. Я никогда раньше не играла с ними, но после того, что сделали близнецы…

Крепко зажав нижнюю губу зубами, я играю с ними, перекатывая их между пальцами и оттягивая от тела. Они становятся сильнее, длиннее, и мой клитор снова начинает пульсировать.

Я провожу одной рукой вниз по животу и под воду, раздвигая ноги, чтобы исследовать себя.

— У тебя всегда есть мужчины, которые сражаются за тебя, малышка?

Я замираю, мои глаза распахиваются, и я вижу Сала, стоящего прямо за стеклом.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — кричу я, низко опускаясь под пузыри, чтобы спрятаться. — Мне нечего тебе сказать.

Сал снова вытаскивает свой пистолет, изучая его, как если бы он никогда раньше не видел этого предмета.

— Ты мне больше нравишься, когда молчишь. Некоторых женщин нужно видеть и не слышать. Через несколько лет, когда ты перестанешь быть маленькой девочкой, ты будешь вести такую жизнь.

Я изо всех сил пытаюсь собрать мимолетные пузыри, толкая их обратно на себя.

— Разве твоя мама не учила тебя, что если тебе нечего сказать хорошего, то вообще ничего не говори?

Сал начинает расхаживать по всей длине ванной.

— Не говори о моей маме. Твои грязные губы Росси не заслуживают того, чтобы произносить ее имя.

Моя кровь начинает кипеть.

— Я не буду держать тебя здесь в плену. Не стесняйся уйти в любое время, чтобы я могла принять ванну.

Сал смеется и поворачивается ко мне лицом, глядя на стену надо мной.

— Твоя ванна… Совсем как у маленькой девочки. Кстати, о детях… — Сал залезает внутрь своего пиджака и вытаскивает сложенный лист бумаги. — Это от твоего врача. Доктор Кристин, не так ли?

Мой желудок падает. Зачем ему документы оттуда?

Он сворачивает бумагу и хлопает ею по руке.

— Она сказала, что твое влагалище в полном порядке. Оставим его таким. Видишь это? — Он держит маленькую

Он, черт возьми, серьезно сейчас?

— Я не шлюха, — выдавливаю я.

— Поговорим об этом. Черт, может быть, ты права. У такой защищенной маленькой принцессы, как ты, вероятно, нет реального опыта. Ты, вероятно, даже не знаешь, как использовать свою собственную пизду, не говоря уже о мужском члене. Скажи мне, был ли у тебя когда-нибудь внутри мужчина раньше? — Он подходит ближе к стеклу, прижимая руки снаружи, пистолет все еще сжат в одной из них. — У тебя когда-нибудь был мужчина, который трахал тебя до потери сознания или душил своей спермой?

— Это не твое дело, — возражаю я, сложив руки на груди, когда последний из пузырей отступает. — Пожалуйста, перестань смотреть на меня.

— Ты думаешь, я хочу смотреть на твое отвратительное тело Росси? Думаешь, это мне что-то дает? — Выражение его лица — чистое пренебрежение, а глаза становятся дикими. — Возможно, ты покорила моих братьев, выставляя напоказ свое идеальное тело, но меня ты не соблазнишь. Не сейчас. Никогда.

Он хоть понимает, что только что сказал, что у меня идеальное тело?

— Ты говоришь, что не хочешь смотреть, но тогда зачем прокрадываться в мою ванную, не раз, а дважды? Перестань лгать себе.

Я не знаю, откуда это. Сальваторе Моретти ужасный человек, и все же я здесь, полностью в его власти, но стою перед ним. Я горжусь собой.

— Не веришь мне? Я докажу это. Вылезай из ванны.

Сал делает шаг назад и начинает раздеваться. Сначала он снимает пиджак, затем рубашку. Меня отвлекает его скульптурное тело, почти полностью украшенное татуировками, и шок от того, что он раздевается передо мной.

— Я не выйду.

Он расстегивает ремень, затем позволяет штанам упасть на пол, и на нем остаются лишь обтягивающие трусы-боксеры.

— Вылезай из гребаной ванны, или я войду туда и заберу тебя.

Из этого нет выхода. Мне некуда бежать, и никто не придет мне на помощь, если я закричу. Я не знаю, что делать. Взгляд в его глазах вызывает у меня желание слушать, опасаясь, как бы он не разозлился, когда его взгляд кажется бездушным, как пустые глазницы, лишенные эмоций. Даже его братья, кажется, нянчатся с ним, заставляя меня больше слушать.

— Отлично. Тогда дай мне полотенце.

К настоящему времени вода остыла, и я немного дрожу, отчего мои руки покрываются мурашками. Сал открывает нижний шкаф и достает полотенце, затем бросает его на два фута перед собой. — Приди и возьми.

Я качаю головой.

— Сал, что ты пытаешься доказать? Что ты не хочешь меня? Это нормально. Я верю тебе.

— Ты не знаешь. — Сал просовывает пальцы под резинку своих боксеров и скользит ими вниз по телу. Мужчина хорошо ухожен. Он не полностью выбрит, но аккуратно подстрижен, что заставляет меня стесняться собственной промежности. Я до сих пор никогда не подстригала и не делала ничего, потому что у меня никогда не было в этом необходимости. Конечно, я брил внутреннюю часть бедер в тех нескольких случаях, когда надевала купальный костюм на публике, но основная часть куста осталась нетронутой. Теперь я понимаю, насколько он прав. Я не знаю, как использовать свою собственную… пизду.

Я сказала это.

Пизда.

Пизда.

Пизда.

Если я собираюсь быть большой девочкой, то мне нужно использовать слова большой девочки.

— Кто ищет? — обвиняет он с ноткой юмора в тоне.

— Почему ты голый, Сал? — спрашиваю я, игнорируя его, заставляя глаза смотреть куда-то еще.

— Доказательство твоего тела ничего для меня не значит. А теперь вылезай из этой ванны и встань передо мной. Мой член даже не дернется при виде тебя.

Я не могу поверить, что это происходит. Я действительно не могу в это поверить. Никогда в жизни мне так не хотелось спрятаться и стать тенью в темноте.

Но вот я застряла в ванной с голым мужчиной, который приказывает мне встать перед ним голой. Какой у меня действительно есть выбор? Либо я подчиняюсь, либо разбираюсь с тем, что может случиться, если я этого не сделаю, и я не желаю идти на такой риск.

Кроме того, это всего лишь кожа, верно? У каждого есть тело.

О, кого я обманываю? Это унизительно на самом низком уровне.

— Сейчас, Валентина. — Его голос низкий и угрожающий. — У тебя есть пять секунд, чтобы встать, или я приду за тобой, и я могу обещать тебе, что тебе не понравится то, что произойдет, когда я встану.

Со слезами на глазах и дрожащей нижней губой я хватаюсь руками за края ванны и подтягиваюсь. Я пытаюсь прикрыться, одной рукой обхватывая промежность, а другой кладу на грудь.

— Из душа тоже, — приказывает он. — Давай-ка возьми это полотенце, пока я его не забрал.

Сдерживая слезы, я тяжело сглатываю, толкаю стеклянную дверь боком и медленно иду к нему. Я опускаю голову и опускаю глаза, заставляя себя двигаться шаг за шагом.

Я останавливаюсь у полотенца и пытаюсь его поднять, но он наступает на него ногой.

— Я не говорил, что ты можешь его забрать. Разве твоя мать не учила тебя уважать старших и слушать взрослых? — Он произносит последние слова голосом, имитирующим мой, и часть меня умирает внутри.

— Опусти руки. Дай мне взглянуть на твое отвратительное тело Росси, пока ты смотришь на мой член. Ну давай же. Глаза вверх. Я хочу, чтобы ты запомнила каждую гребаную вену в моем гребаном обмякшем члене.

— Пожалуйста, — шепчу я, слезы текут по моим щекам, а плечи трясутся. — Ты бы не хотел, чтобы это случилось с твоей сестрой, не так ли?

Он на мгновение замолкает при упоминании о своей сестре,

— Опусти руки.

Я сдерживаю всхлип. Побежденная, я открываю себя. Я не поднимаю глаз, чтобы увидеть его реакцию. Я не хочу видеть его восприятие меня.

— Хорошо. Теперь ты будешь позировать для меня, чтобы я мог получше рассмотреть тебя. Я хочу, чтобы ты зачесала волосы за плечи, затем сомкнула руки за головой и раздвинула ноги примерно на два фута.

Так трудно двигаться. Дрожь в моем теле даже затрудняет дыхание. Я никогда не чувствовала себя более пристыженной и униженной, чем в этот момент, когда я двигаю волосами и сцепляю руки за головой, моя грудь полностью обнажена.

Он приближается ко мне, рыча на губах, когда он идет позади меня.

— Нет, вот так. Он отводит мои локти назад и давит на верхнюю часть спины, выпячивая грудь, затем пинает меня по лодыжкам, пока я не развожу ноги достаточно далеко для него.

Пожалуйста, Господи, возьми меня сейчас.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я с тихим криком.

— Чтобы доказать, как мало ты для меня значишь. — Он проводит руками вверх и вниз по моим бокам, затем крепко сжимает мою задницу. — Чтобы доказать, что твое тело не действует на меня. — Он скользит руками к моей груди, нежно проводя пальцами по моим соскам. — Чтобы доказать, что независимо от того, насколько сексуальной ты себя считаешь, независимо от того, как сильно твое тело реагирует на мое, я никогда не захочу тебя. Я никогда не буду любить тебя. Я просто исполняю свой долг перед семьей.

Он сжимает мои соски, и я вскрикиваю, опуская руки, чтобы оттолкнуть его. Он толкает меня вперед, и я спотыкаюсь о столешницу, но через секунду он оказывается на мне, его грудь прижимается к моей спине. Одной сильной рукой он хватает меня за руки за спиной, а другой сжимает одну из моих ног за моим коленом и поднимает мою ногу на столешницу, от этого движения мои нижние губы широко раскрываются.

— Вот она! — восклицает он, облизывая губы. — Каждый дюйм твоего тела открыт и показан для меня. Сегодня ты что-то скрывала, какую-то информацию, которую ты не хочешь, чтобы мы знали. Теперь ты понимаешь, что не можешь спрятаться от меня. Не тогда, когда я прижал тебя в собственной ванной, раздевал догола и ранил, открывал для меня твою чертову пизду, если бы я этого захотел. — Он проводит рукой по моей промежности и поглаживает ее. — Видишь все это? — Он дергает меня за волосы на лобке. — Как я уже сказал, ты защищенная малышка. Ты понятия не имеешь, как использовать свою пизду. Ты даже не можешь позаботиться о себе. У этой твари когда-нибудь была стрижка?

Мои слова теряются в тихих рыданиях, когда он отпускает меня, и я падаю на землю. Всего минуту назад я была такой сильной, такой гордой, что постояла за себя, но этот человек сломил меня и сломил мой дух, потому что часть того, что он говорит, правда.

— Посмотри на меня, — рычит он. — Посмотри на мой обмякший член. Я даже не могу возбудиться для тебя, даже не могу возбудиться из-за бесплатного траханья киски.

Пока я обнимаю себя и плачу, Сал одевается.

— Скоро у меня будут ответы, и ради тебя лучше, чтобы это были те ответы, которые я хочу услышать.

Он выбегает из ванной, оставляя меня в руинах. Раньше я думала, что достигла дна, но это рекордно низкий уровень. Унижение, которое он заставляет меня чувствовать с такой легкостью, — это то, от чего я не уверена, что когда-нибудь смогу оправиться.

Глава двадцать четвертая

Фаусто

Я тихо стону,мой член сжался в моей руке, когда я быстро дрочил. Я не могу выкинуть ее из головы. Я не могу перестать думать о вкусе ее кожи, о том, как ее сосок перекатывался по моему языку, и как ее тело начало трястись от удовольствия.

Я не могу перестать думать о тихих вздохах, срывающихся с ее идеальных губ, и о том, как она так красиво подчинялась Армани и мне.

Сжимая себя крепче, я притворяюсь, что мой член входит и выходит из ее влагалища, и представляю, как он может выглядеть раскрытым для меня, ее маленький клитор набух, когда я трахаю ее до потери сознания. Я представляю, как она выглядит, когда кончает, румянец ее кожи и звуки, которые она может издавать.

А потом я кончаю, кряхтя громче, чем хотел, выпуская свою сперму в ткань.

Мне нужно убираться отсюда.

Находясь рядом с этой девушкой, я теряю голову и искажаю эмоции. Темная часть меня хочет следовать за Салом и трахаться с девушкой. С тех пор, как был собран Наряд, Коза Ностра была нашим самым ненавистным врагом. Легко понять, почему. Избалованные уёбки думают, что они лучше нас, настоящей итальянской мафии.

Теперь вот мы, гордые обладатели принцессы Коза Ностры, и она принцесса. Мы с Армани согласны, что она не дикарь, как известно, ее отец, но пока Сал не переубедить. Он думает, что она такая же жестокая и что за ее милым поведением скрывается монстр внутри. Он не может видеть и не понимает, что он монстр. Он превращается в человека, которого ненавидит больше всего на свете, — в Карло Росси.

Когда я меняю свой костюм на маскировку из узких выцветших джинсов, рубашки в стиле 80-х, кожаного жилета и черных кожаных ботинок, я думаю о том, что произошло сегодня утром на кухне.

Маленький пистолет расплавился под нашим прикосновением. Удивительно, но если бы меня там не было, я не думаю, что Армани сделал бы такой шаг, как я, но он определенно последовал его примеру. Капание сиропа на груди Валентины и их сосание сделали мой член таким чертовски твердым, что мне пришлось дрочить.

Мне редко приходится прерывать свой рабочий день, чтобы мастурбировать, потому что обычно я могу себя контролировать, но Вэл… она сводит меня с ума.

Застегивая джинсы, я пытаюсь выкинуть из головы ее сексуальный образ. Я поворачиваюсь к зеркалу и превращаюсь из Фаусто Моретти в

Я беру черные тени для век и провожу по ним ногтями, заставляя черный цвет проскальзывать под ними. Мои часы, кольца и ожерелья снимаются и помещаются в маленькую коробочку в шкафу.

Я готов.

Воспользовавшись задним лифтом, я спускаюсь в гараж и выбираю машину Тони — форсированный Jeep Wrangler Rubicon с лифт-комплектом и сабвуферами, которые заставляют вашу задницу чувствовать себя так, как будто вы находитесь в центре подземных толчков.

Двигатель оживает, и я включаю передачу на своем синем электрическом джипе, выезжаю из гаража. Увеличив громкость, я включаю олдскульный гранж, чтобы настроиться на драку, и стучу по рулю в такт каждой песне.

Когда я выезжаю из пригорода и направляюсь в город, все мое тело оживает. Виды и звуки, вонь от людей, выхлопные газы, прилавки с едой и неоновые мигающие огни — все это часть опыта. Тони любит это дерьмо, он живет этим дерьмом.

И прямо сейчас я готов к битве.

Я еду по песчаной части Чикаго, места, от которых путешественники стараются держаться подальше, где дома заколочены досками, на баскетбольных площадках сломаны кольца с цепями, а банды пытаются протолкнуть наркотики на каждом углу.

Тони разрешает им перемещать свой товар, потому что, скорее всего, он поступил от нас. Люди здесь знают меня, и когда они видят мой синий джип, едущий по их дороге, они смотрят на меня с уважением. Все знают, какой я боец, и список противников, которых я победил.

Деньги бросаются в мою сторону, когда ставки делаются и выигрываются, потому что я использую свои кулаки, чтобы раздавить любого, кто выйдет на ринг со мной. Я не проигрываю. Я никогда не проигрываю.

Я поворачиваю налево и направляюсь к старому сталелитейному заводу, давно покинутому когда-то трудолюбивыми мужчинами и женщинами. Обугленные дымовые трубы поднимаются к небу, больше не выбрасывая в мир загрязнения. Вместо этого они стали излюбленным местом отдыха воронов и ворон, которые кричат на нас, когда мы направляемся внутрь.

Граффити красочно покрывает внешние стены. На одном изображении Джими Хендрикс абсолютно рвется на гитаре с косяком, свисающим изо рта. На другом изображена пара целующихся женщин. Обе с голой грудью, тяжелой грудью и выраженными сосками.

Медленно проезжая по выбоинам и гравию, образующим длинную подъездную дорожку, я поворачиваю джип на парковочное место и переключаю его на парковку. Уже собралась толпа, и машины захламляют парковку. Изнутри фабрики доносится рев музыки, глубокий бас урчит в моей груди, когда я открываю дверь и вхожу внутрь.

Вы бы никогда не узнали, что это не было построено, чтобы быть ночным клубом. Черная краска закрывает высокие окна, из-за чего внутри постоянно ночь. Импровизированный бар расположен вдоль задней стены, где барные стулья заполнены пьющими и курящими людьми, хотя сейчас только полдень. Сверху светят черные огни, заставляя светиться белое на одежде людей, подчеркивая больше граффити, разбросанных по стенам. Справа от старой фабрики находится боксерский ринг. Вокруг него рядами выстроены складные стулья, на которых будет собираться толпа, чтобы посмотреть ночные бои.

На надвигающейся стене из шлакоблоков написаны слова «Кратер» , которые светятся черным светом. Это именно то, чем является это место, огромная гребаная дыра в земле, куда некоторые отваживаются и никогда не возвращаются.

Мы не просто сражаемся в этих стенах, мы сражаемся. Иногда на кону стоит наша жизнь, если призовой фонд достаточно высок, а бойцы в отчаянии. Смертельные схватки редки, но случаются, и деньги за них ходят невообразимые, особенно для людей такого уровня в обществе.

Традиционно бедняки бедны, но я верю, что есть люди с деньгами, такие же, как я, которые приходят сюда в собственной маскировке, притворяясь кем-то новым.

Я хожу вокруг бара, где букмекер по имени Быстрый Стэн, который быстр на слова и еще быстрее на деньги, берет деньги и устраивает матчи. Когда я иду, за мной следуют шепоты, люди поворачивают головы и указывают на печально известного Тони Карузо.

— Тони! — Быстрый Стэн радостно здоровается, изо рта свисает только что зажженная сигарета. — Я уже начал думать, что ты, возможно, не вернешься.

Я засовываю руки глубоко в карманы и понижаю голос.

— Я всегда возвращаюсь, не так ли?

Быстрый Стэн облизывает большой палец и пересчитывает пачку двадцатидолларовых купюр.

— Прошло несколько недель. Люди говорили.

Я не удивлен. После того, как наша последняя партия товара была украдена давно умершим вором, мне нужно было немного поумерить агрессию. Естественно, я приехал сюда и бросился в бой насмерть. Я делал это не из-за денег, а из-за адреналина. Я жаждал спешки и эйфории, которые она приносила мне, позволяя мне забыть обо всем остальном, что происходит в моей жизни.

Я не просто дрался с человеком, который вышел со мной на ринг, я уничтожил его. Кровь была повсюду, забрызгивая людей, сидящих в первых парах рядов. Его избитое, безжизненное тело осталось на виду, пока я втирал его кровь в свою кожу, крича о своей победе, как будто я сошел с ума.

— И что именно они говорили?

Быстрый Стэн переводит свои темные глаза в мои и делает долгую затяжку сигаретой, выпуская дым прямо мне в лицо.

— Что ты его потерял, Тони.

Фаусто Моретти застрелил бы человека за подобное. Тони, с другой стороны, должен вести себя хладнокровно, так что я пожимаю плечами.

— У меня был плохой день, и я выместил его на своем сопернике. Я не заставлял его вступать в смертельный бой. Он сам выбрал свою судьбу.

— А как прошел твой день сегодня? — спрашивает он, считая еще одну стопку, на этот раз сотни.

Я вспоминаю это утро, маленький пистолетик сладкой груди девушки, вспоминаю, какой сексуальной она была, когда мы с Армани слизывали взбитые сливки с ее сосков.

— Хорошо на самом деле. Хватит нести чушь, Стэн. Ты за меня ссоришься или нет?

Быстрый Стэн пролистывает свои книги, проводя пальцем по списку имен.

— Ах, вот хороший матч. Ты будешь драться с Дагмар Салливан в третьем раунде.

Я киваю, принимая бой, и направляюсь

К счастью, мужчина, сидящий на моем месте, узнает меня, когда я подхожу, и отходит, когда я оказываюсь в нескольких футах от него. Коричневый ублюдок даже предлагает купить мою первую выпивку. Я позволяю ему, даже не сказав спасибо, когда мне в руку скользит виски со льдом.

Барменша — женщина по имени Кристал, которой за пятьдесят, с сумасшедшими волосами после химической завивки, все еще торчащими в 1985 году, и парой огромных искусственных сисек, засунутых в кожаный жилет. Ее кожа так сильно обветрилась за годы соляриев, что я думаю, что могла бы носить ее во время похода в Гималаи и не замерзнуть насмерть. Ее темная подводка для глаз делает ее злой и неприступной, ставя даже этих собак на место.

Однако в глубине души я знаю, что она милая. Она выставляет себя напоказ, как и я, чтобы выжить в таком месте. Кроме того, мужчины здесь любят ее. Она не только отличный бармен, но и за определенную цену может показать вам свои сиськи.

Я видел их, и я не впечатлен, но здешние собаки сделают все, чтобы внимательно рассмотреть пару сисек.

В Кратере не из чего выбирать. Мужчины не приводят сюда своих женщин, если только они не новички и не знают лучше.

Здесь нет ни ограничений, ни правил, ни полиции, которая заставит вас остановиться. Только спиртное, деньги и кровь. Вот и все.

Из динамиков, установленных высоко на стропилах, исходят статические помехи, и толпа замолкает, когда они поворачиваются к рингу.

— Представляем наш первый бой вечера, — гремит голос диктора. — Тристин Монтегю против Джонни Медведя.

О, Тристин и Джонни. Это будет хороший бой. Я встречал Джонни на ринге только один раз, и он чуть не победил меня. Я виню в своем выступлении слишком много виски, но я не уверен, что это совсем верно. Джонни — тренированный боец, который занимается боксом с юности. Единственная причина, по которой он не стал профессионалом, заключается в том, что он впал в кому вскоре после своего последнего подпольного матча, и не потому, что он не выиграл, а потому, что он так напился на праздновании, что разбил свою машину. Отсутствие ремня безопасности заставило его вылететь через лобовое стекло, как ракету. Он пролежал несколько недель, и ему пришлось вернуться обратно.

Теперь, как и я, он вымещает свою агрессию, свои неудачи на человеке, стоящем на ринге напротив него.

Джонни и Тристин входят из задней комнаты, где бойцы готовятся к бою, и поднимаются на ринг. Тристин новичок на сцене, и у него не так много сторонников. Джонни очень любят, это беспроигрышный вариант для любителей азартных игр, и толпа громко приветствует его.

Я еще даже не допил вторую рюмку, когда Тристин резко коснулась лица Джонни. Кровь течет с губ Джонни, но, как хороший боец, он превращает свою боль в агрессию.

Развернувшись, Джонни наносит удар ногой Тристин в висок, и матч окончен. После быстрого счета до десяти становится ясно, что Тристин не встает. Ублюдок выбит из колеи.

По всему Кратеру можно услышать празднования и обмен денег. Обмякшее тело Тристина извлекают из ринга, коврик очищают, пока объявляется вторая пара.

Динамики снова трещат, когда диктор говорит.

— В нашем следующем бою, пожалуйста, поприветствуйте Гэри Робинсона и Фердинанда Кармону.

Прошу вас. И Гэри, и Фердинанд — закоренелые неудачники. Гэри обычно появляется пьяным, с блевотиной, покрывающей его уже испачканные рубашки, а Фердинанд - известный грязный мешок, который всегда ищет новую проститутку, чтобы трахнуться.

Мои деньги будут на Фердинанда, потому что он не будет таким пьяным, как Гэри.

Звучит колокол, и начинается бой. Гэри держится, принимая удар за ударом, но снова поднимаясь. Фердинанд выдыхается, его грудь быстро вздымается и опускается, когда он кружит вокруг Гэри. Гэри видит возможность и бьет Фердинанда по ногам, поражая его лодыжки. Фердинанд падает на землю, и Гэри прыгает сзади Фердинанда, хватая его за шею и выполняя на удивление хорошую усыпляющую хватку.

Слишком измученный, чтобы сражаться, Фердинанд размахивает руками и битами в воздухе. Когда он, наконец, опускает голову, Гэри отпускает его и начинает праздновать, вскидывая кулаки в воздух, но шутка касается Гэри, потому что Фердинанд не упал — он притворился мертвым. Сейчас труп поднимается из могилы.

Фердинанд стоит позади Гэри и один раз хлопает его по плечу. Гэри оборачивается и встречает правый кулак Фердинанда. Гэри летит по коврику, кровь течет из его носа и рта. Судья начинает счет до десяти, и Гэри пытается подтянуться, но не поднимается выше колен и снова падает.

Я не смотрю концовку матча, допивая вторую рюмку и давая Кристал хрустящий Бенджамин. Настало мое время подготовиться, настроиться на то, чтобы взять на себя порученного мне бедолагу. В задней комнате я сменил кожаный жилет и джинсы на боксерские шорты и каппу. Я намыливаю кожу маслом, пока не стану блестящим и скользким, а затем начинаю растягиваться.

Незадолго до того, как мое имя будет названо. Тони Карузо не проигрывает, и этот бедняга вот-вот усвоит урок, преподанный моими кулаками и ногами.

Это идеальное отвлечение.

Здесь я не думаю об информации, которую Вэл скрывает от нас.

Здесь я не скучаю по своей сестре Лили и не беспокоюсь, что Алесандро Эрнандес не заботится о ней так, как должен.

Здесь меня не беспокоит Сал, который выходит из-под контроля.

Здесь все, что имеет значение, это кровь, пот и сладкий вкус победы.

Глава двадцать пятая

Сальваторе

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Взад и вперед, я плетусь через свое крыло дома. Я шагаю через спальню, через гостиную, в ванную и обратно. Я не могу усидеть на месте, потому что в тот момент, когда я это делаю, я вижу только ее.

Я вижу ее великолепные голубые глаза.

Я вижу ее гибкое тело.

Я вижу страх и боль в ее взгляде.

И я тот, кто положил его туда.

Но

Бывают моменты, когда одна мысль о ней вызывает у меня мурашки по коже от отвращения. Как человек, рожденный с кровью Росси, может выглядеть и говорить как она? Как может кто-то, чье происхождение запятнано пролитой чужой кровью, иметь такую невинность?

Она покорна самым совершенным образом. Тихие всхлипывания, сорвавшиеся с ее губ, когда я поставил ее на место, чуть не убили меня. Хотя я пытаюсь это отрицать, мой член был чертовски тверд, когда я оставил ее.

Каменный. бля. Жесткий.

Я подошел прямо к себе в комнату, чтобы стереть один, но это не помогло облегчить боль, тягу и желание, которые я испытываю к этой девушке.

Моя будущая жена…

Может быть, я отдам ее Фаусто или Армани.

В договоре никогда не говорилось, кто из нас должен жениться на ней. Всегда предполагалось, что это буду я, потому что я самый старший, но насколько я старше на самом деле? Одиннадцать месяцев — это ничто. Черт, три недели в году мы с братьями одного возраста.

Ирландские тройняшки…

Я чертовски ненавижу это прозвище. Я ненавидел это с тех пор, как себя помню. Какой итальянец откажется? Любое ирландское слово у меня тут же ассоциируется с Келли, и поверь мне, нет на земле большей сволочи, чем Тирнан, трахающийся с Келли и его головорезами, Колином и Шэем.

Я мог бы сосчитать свои благословения, но я предпочел бы подсчитать свои грехи.

Остановившись перед зеркалом в ванной, я гляжу на свое отражение с чистой гребаной ненавистью. Я ненавижу то, кто я есть, кем я позволил себе стать. Я чувствую, что тону без спасательного жилета, мои запястья разорваны, и кровь выливается из моего сердца в окружающий мир.

Я теряю себя.

Незнакомец смотрит на меня из зеркала. Незнакомец с дикими глазами и бешено бьющимся сердцем, которое не знает, что чувствовать. Моя реальность искажена, я знаю это. Я лгал себе о том, что я на самом деле чувствую, так долго, что теперь я верю лжи, живу жизнью обмана, потому что реальный мир слишком велик, чтобы его осознать.

Я чертовски ненавижу себя.

Ненавидеть. Ненавидеть. Ненавидеть.

И я ненавижу ее…

Или моя ненависть — еще одна выдумка правды, во что я заставляю себя верить, чтобы предотвратить потенциальную боль? То, что случилось с Джианной, сломало меня, изменило меня. Я никогда больше не буду тем человеком, и я отказываюсь быть причиной чьей-то смерти, кого-то невинного.

Я перестраховываюсь.

Не в силах больше смотреть на себя, я возвращаюсь в гостиную и иду к дальнему столику, где заряжается сотовый телефон Валентины. Заряжается уже час, и я заставил себя не смотреть. Там есть ответы, я в этом уверен. Я просто пока не уверен, что хочу их узнать, потому что не знаю, как отреагирую на то, что найду.

Когда безумие берет верх, я становлюсь слепым к окружающему миру. Я не думаю, я реагирую, позволяя своему гневу и враждебности взять верх. Так проще. Мне не нужно думать или чувствовать. Гнев легче переносить, чем душевную боль и боль. Я лучше буду злиться на мир, чем позволю своему сердцу снова биться за кого-то другого, поэтому я стал камнем, пустой гильзой, чьи выстрелы давно уже раздались.

Я дикое животное, безумное и голодное, полагающееся на инстинкты, а не на рациональное мышление. Голодный и дикий, единственный способ насытить себя сейчас — это причинять боль другим. Я сосредотачиваюсь на их агонии, и это позволяет мне похоронить свою собственную глубоко внутри себя.

И я выбрал свою жертву.

Я стараюсь не думать о своей сестре Лили, когда отключаю телефон Валентины и смотрю на фон на ее экране. Это фотография ее и ее братьев, которая, должно быть, была сделана много лет назад, когда все они были еще детьми. Пальмы отбрасывают тени на четверых улыбающихся детей, каждый в купальном костюме с цветочным принтом, а позади них блестит голубой океан.

Трудно представить Валентину и ее братьев такими маленькими детьми, которые ничего не знали о ненависти и лжи, разжигаемых мафиозными войнами. Интересно, был ли договор уже заключен, когда это было взято, было ли ее будущее и судьба решены за нее еще до того, как она научилась писать курсивом.

Ее молодое лицо так напоминает мне Лили, мое сердце на мгновение смягчается, но потом я вспоминаю, как все изменилось. Лили теперь невеста Алесандро Эрнандеса, бездушного монстра. Я могу только молиться, чтобы он избавил ее от своей злобы, своего гнева.

Я думаю о братьях Вэл и о том, как они должны заботиться о ней так же, как я о Лили, и ненавижу себя еще больше. Наши отцы поклялись защищать дочерей, отданных их сыновьям. Мы поклялись охранять их, и вот я сру на договор.

Я проповедую о том, что это мой чертов долг, чтобы она была здесь, но на самом деле я не сдерживаю часть сделки Моретти. Конечно, у нее есть еда и крыша над головой, но я особо о ней не забочусь.

Ее отправили в логово льва, логово с тремя голодными самцами, жаждущими укусить. Мы все хотим частичку ее, но мы хотим относиться к этой части совсем по-разному.

Я уверен, что она сбита с толку и напугана, и я был бы чертовски в ярости, если бы узнал, что Лили чувствует то же самое. И все же я здесь, не в силах двигаться дальше, ну, в прошлом, и не в силах видеть сквозь шоры, которые я надел на глаза.

Я не могу так жить, размышляя, беспокоясь и чувствуя себя неуверенно. Вместо этого я заставил свое сердце превратиться в камень и заставил свое лицо не показывать эмоций. Я не могу смотреть на девушку, потому что если я смотрю, я чувствую, и мне не нравятся возникающие чувства.

Телефон Валентины греется в моей руке, когда я смотрю на ее семейное фото. Я пытаюсь открыть его несколько раз, но у нее есть замок распознавания лиц. Единственный способ, которым я могу влезть в это дело, это совать его ей в лицо. Проблема

Ее телефон показывает время 16:30, как раз перед ужином.

Обед…

Это может быть моим ключом к разгадке секретов ее телефона. Матильда сейчас должна быть на кухне и готовить что-нибудь замечательное на ужин. Я скучаю по ее готовке не потому, что я ее больше не ем, а потому, что в последнее время еда не доставляет мне удовольствия. Это чисто жизненное требование, чтобы мое тело не отключалось.

Мне это не нравится, и это позор, потому что эта женщина может надрать себе задницу.

Я возвращаюсь в ванную и привожу себя в порядок, поправляя воротник рубашки, укладывая волосы и убеждаясь, что мое лицо лишено эмоций, прежде чем спуститься вниз.

Запахи помидоров и базилика проникают в дом, и у меня начинают течь слюнки.

— Что в меню на ужин, Матильда? — любезно спрашиваю я, пока она суетится на кухне.

— Добрый день, сэр, — приветствует она, проходя между несколькими кастрюлями, которые готовятся на плите. — Сегодня я готовлю свою знаменитую лазанью.

— Пахнет потрясающе, — хвалю я. — Джозеф принесет ужин нашей гостье?

Матильда берет столовую ложку и пробует соус, затем добавляет еще приправы.

— Это зависит от вас, сэр.

Я на мгновение обдумываю свою ситуацию, перебирая снотворное в кармане. Если я принесу ей обед, она может не съесть его просто назло мне, особенно после того, как сегодня утром я обнажил ее маленькую попку.

Однако, если я подсуну таблетки ей в еду, она может съесть их достаточно, чтобы спокойно уснуть.

— Я хотел бы сам приготовить ей тарелку. Дайте мне знать, когда все будет готово.

Матильда начинает выкладывать лазанью слоями в форму для запекания.

— Конечно, сэр. Он будет готов ровно через пятьдесят пять минут, если вы хотите поставить таймер.

Хм, таймер. Неплохая идея.

— Сделаю. Тогда увидимся.

Вернувшись в свой номер, я принимаю таблетки и раздавливаю их дном стакана с виски. Я собираюсь насыпать порошок на ее еду, чтобы она не могла отказаться от еды. Сегодня днем я приказал Матильде не присылать обед, поэтому я знаю, что она очень голодна сегодня вечером.

Не может быть, чтобы она не ужинала. Ни хрена.

Пятьдесят пять минут — это много, когда ты волнуешься, но когда мой таймер звенит, я снова спускаюсь вниз и обнаруживаю, что Армани сидит за столом и ждет, пока Матильда его обслужит.

— Привет, Сал, присоединяешься ко мне за ужином? — слишком весело спрашивает Армани, откусывая кусок чесночного хлеба.

Я беру тарелку и рассыпаю порошкообразные таблетки по дну, а сверху кладу щедрую ложку лазаньи. Как будто я добавляю щепотку соли, я посыпаю сверху, добавляю немного в ее стакан молока, затем бросаю немного на кусок чесночного хлеба.

— Сначала я принесу нашей гостье ее ужин.

Глаза моего брата расширились от удивления.

— Почему бы не сделать это для Джозефа?

Я останавливаюсь у кухонной двери и понимаю, что он прав. Даже того, что я принес еду, может быть достаточно, чтобы она отказалась от нее.

— На самом деле, я думаю, я попрошу его поднять этот вопрос.

— Джозеф, — зову я, и он идет со своего поста у входной двери, беря тарелку, которую я ему протягиваю. — Отнеси это Валентине.

Он предлагает мне короткий поклон.

— Конечно, сэр.

Матильда уже приготовила для меня тарелку, сижу за столом вместе с бокалом красного вина. Я подбегаю к Армани и проверяю нашу ленту безопасности, чтобы убедиться, что Валентина забирает еду у Джозефа.

Я смотрю, как он стучит в дверь и открывает ее. Она принимает от него еду и возвращается в свою комнату. Джозеф покорно запирает дверь за ней.

Теперь все, что мне нужно сделать, это подождать.

Лазанья Матильды никогда не разочаровывает. Я ем пищу медленно, пытаясь скоротать время от одного кусочка к другому, задаваясь вопросом, сколько времени нужно, чтобы снотворное подействовало.

Армани сказал мне, что Фаусто сбежал в свой маленький бойцовский клуб или как он его там называет. Меня бесит, что он так рискует. Достаточно одного человека, чтобы узнать его, и его жизнь может закончиться. Один. бля. Человек.

Вот и все.

Игра закончена.

Было бы невообразимо похвалиться убийством Моретти, и все же он все еще копается во тьме, подчиняясь своим развратным желаниям.

— Я накачал Вал, — небрежно бормочу я, запихивая в рот кусочек лазаньи.

Армани чуть не подавился вином.

— Ты что?

Я проглатываю свой кусок и наношу другой.

— Ты слышал меня.

Армани проводит пальцами по волосам.

— Я подумал, может быть, ты оговорился, брат. Зачем накачивать свою будущую жену, если ты можешь свободно брать все, что она может предложить?

Уголок моего рта дергается, но я заставляю его замолчать и поднимаю ее телефон.

— Потому что у меня есть это.

— Это… телефон, — возражает он совершенно незаинтересованно.

— Не любой телефон, придурок, ее телефон.

Армани проглатывает свой кусок и тянется к телефону, но я выдергиваю его.

— Не так быстро, брат. У нее есть блокировка распознавания лиц.

— Так что давай сунем эту чертову штуку ей в лицо и откроем, — говорит он, ерзая на стуле.

Я качаю головой и кладу трубку в карман. — Еще нет. Я лучше пока сохраню свое владение им в тайне и узнаю о ней все, а потом сразу все ей выложу.

Армани делает большой глоток вина. — Похоже, вы планируете допрос.

— Только если она меня заставит.

Армани фыркает и закатывает глаза.

— С тем, как ты обращаешься с этой девушкой, она сделает все, что ты попросишь. Она теперь боится тебя.

— Не в этом дело. Дело в том, что она что-то скрывает. Мы все согласились с этим. И примерно через час мы узнаем, что именно.

Армани и я провели следующий час в нашем офисе, занимаясь поставками и документами, пытаясь чем-то себя занять. Когда я чувствую, что прошло достаточно времени, я закрываю

— Ты готов?

Армани бросает ручку и отталкивается от стула.

— Медведи гадят в лесу?

Меня смущает его ответ.

— Я бы предположил, что да. Все говно.

Армани смеется над моим замешательством.

— Нет брат. Это означает, да. Да, медведи гадят в лесу, так что да, я готов.

— Тогда почему ты просто не сказал «да» ?

Мой брат закатывает глаза и выходит из офиса. С телефоном Валентины в руке мы поднимаемся наверх и подходим к ее двери. Армани осторожно стучит.

— Валентина, это Армани. Я просто хотел проверить тебя.

Нет ответа.

Армани показывает мне, блядь, большой палец вверх, и я отталкиваю его в сторону, пока он смеется, и открываю дверь своей отмычкой. Войдя в комнату, я заметил несколько вещей. Во-первых, это ужасное реалити-шоу, которое показывают по телевизору. Во-вторых, недоеденная тарелка с едой и пустой стакан молока. Третье Валентина.

Вырубившаяся на спине в центре кровати Валентина просто ошеломительна, и я ненавижу ее за это. Она растянулась на одеяле с поднятыми над головой руками и слегка расставленными ногами. Свободная розовая хлопковая майка, которую она носит, никак не скрывает то, что находится под ней. Глубокий разрез под мышками, вещь почти прозрачная. Любимая, надетая и стиранная слишком много раз, она делает анатомию ее груди отчетливо видимой.

На ногах у нее розовые пижамные штаны из того же материала. Это должен быть набор. И, как и ее топ, ее брюки мало что оставляют воображению.

Мои мысли тут же возвращаются к ванной, когда я заставил ее стоять передо мной обнаженной, и мне приходится быстро вытряхивать этот образ из головы. Я оскорблял ее тело и унижал ее, но только потому, что я так жажду ее.

— Черт возьми, — бормочет рядом со мной Армани, озвучивая то, что я отказываюсь говорить.

— Скоро она может быть вся твоя, — отвечаю я, доставая телефон из кармана. — Как только у меня будут ответы, вы с Фаусто сможете делать с ней все, что захотите.

Армани наклоняется над ней и нежно проводит пальцами по ее щеке.

— Только не говори мне, что не собираешься принимать участие. Как ты можешь отказывать себе в доступе к этому потрясающему существу?

— Полегче, — предлагаю я, поворачивая телефон к ней лицом. — Она Росси. Это так просто.

— Она намного больше этого, Сал, — защищает Армани, его позиция по отношению к ней немного удивляет. — Она заслуживает лучшего.

— Давай просто посмотрим на это, — отвечаю я, открывая ее теперь уже разблокированный телефон. Первое, что я делаю, это открываю ее сообщения, так как там более семидесяти уведомлений. Десятки сообщений от парня по имени Марко и девушки по имени Пэйтон.

Я просматриваю первое письмо Пэйтон и понимаю, что она, должно быть, одна из хороших подруг Вэл, потому что в ее сообщениях есть беспокойство. Каждое сообщение — это ее проверка, чтобы узнать, как там Вэл, и умолять ее ответить. Она сказала, что продолжает ходить к себе домой, но никогда не получает ответа.

Затем я открываю чат с Марко, мой гнев закипает. Мысль о том, что другой мужчина пишет ей, а она ему отвечает, бесит меня, хотя я знаю, что этого не должно быть. Кем бы ни был этот парень, он был в ее жизни раньше нас, раньше меня.

Но мой мозг, кажется, не дает ебать.

Марко:Я скучаю по тебе.

Марко:Где ты?

Марко:ОТВЕТЬ МНЕ!

Марко:Я у тебя дома. Где твои вещи, любимая?

Марко:ТЫ МОЯ, ВАЛЕНТИНА! МОЯ!

Марко:Клянусь чертовым Богом, если ты не перезвонишь мне в ближайшее время, я сойду с ума.

Все его сообщения одинаковы. Может быть, он ее озабоченный бойфренд, которого ей запрещали иметь. Может он какой-то другой. На данный момент я точно не знаю.

Я открываю его информацию и делаю снимок экрана с его номером, а затем отправляю его на все наши телефоны для ознакомления. Однако, когда я закрываю ветку сообщений и открываю ее фотографии, мое зрение застилает красный цвет. Кем бы ни был этот Марко, она сохранила его фотографию, очень интимную фотографию.

— Это член какого-то парня? — спрашивает Армани, глядя через мое плечо, и я начинаю дрожать от неконтролируемой ярости. Экран трескается и ломается в моей руке, когда я раздавливаю его до смерти. Осколки стекла впиваются мне в ладонь, но я не чувствую боли. Я чертовски оцепенел.

— Узнай, кто такой, черт возьми, Марко, и сделай это сейчас же, — приказываю я брату, бросаю трубку и бросаюсь к Валентине, сжимая в руках ее хлипкую рубашку.

Армани, почувствовав мой гнев, прыгает перед ней, чтобы заблокировать меня, выдергивая мою руку из ее майки, но не раньше, чем она вытягивается, обнажая идеальную грудь и розовый сосок.

— Не так, брат, — выдавливает он, удерживая меня. — Возьми это в спортзал.

— Она должна заплатить, — рычу я, желая сорвать с нее всю чертову одежду и кусать ее хорошенькую кожу, пока она не заплачет. Я хочу сжать эти дерзкие маленькие соски, пока она не начнет корчиться от боли, и засунуть мой член так глубоко в ее пизду, что она, блять, подавится им.

Когда Армани бьет меня по лицу, я перестаю сопротивляться, и желание причинить ей боль на мгновение угасает.

— Она будет. А теперь убирайся к черту из ее комнаты, пока ты не сделал что-то, что уже не исправить. Понял ? Не будь причиной провала этого договора и возобновления мафиозных войн.

Я киваю и делаю медленные шаги назад, пока не выхожу из ее комнаты. Затем я бегу и не перестаю бежать, пока не выломаю дверь нашего спортзала и не нападу на ближайшую боксерскую грушу.

Кажется, я все-таки получил ответы. Теперь пришло время последствий.

Глава двадцать шестая

Валентина

Я не знаю как долго я спала, но это похоже на часы. Возможно, я наверстываю весь сон, который потеряла с тех пор, как была здесь.

С трудом приподнимаюсь на локтях и

Забавно, я даже не помню, как заснула. Это было больше похоже на потерю сознания от полного истощения после того, как я выпила полбутылки NyQuil или что-то в этом роде.

Свесив ноги с кровати, я соскальзываю на землю и иду в ванную, отчаянно пытаясь избавиться от этого ужасного привкуса изо рта. Вот тогда я понимаю, насколько хренова моя рубашка. Я тяну хлипкую штуку, пытаясь поправить, как она лежит, но она больше не прикрывает меня.

Как будто человек на десять размеров больше меня надел его и отдал обратно. Я почти смеюсь, глядя на себя в зеркало. Бесполезная ткань так растянулась, что не прикрывает даже моих сисек.

Она подходила, когда я ложилась спать. Интересно, мне приснился кошмар или что-то в этом роде, и я дергала её во сне? Это не было бы шоком, учитывая мою ситуацию.

Протирая глаза ото сна, я открываю ящик с зубной нитью и электрической щеткой, затем счищаю дерьмо с зубов, заканчивая скребком для языка. Это действительно отвратительно, что хороший скребок для языка сдерет с вашего языка, даже если вы делаете это каждый день.

Чертовски противно.

Я переодеваюсь в более облегающую рубашку, в пудровую рубашку, и на меня накатывает печаль с оттенком беспокойства, потому что это напоминает мне о чем-то, что мне нужно обсудить с Моретти, — о моем образовании.

Вырванная прямо из последнего месяца моего выпускного года, мне ничего не сказали об выпускном или какой-либо возможности закончить мои занятия онлайн.

Ничего такого.

пшик.

Надо.

Как будто они игнорируют каждую часть моей личной жизни, навязывая каждую частичку своей. Это просто не справедливо. Если мне суждено жениться на одном из них, можно подумать, что они захотят… жену «э-э-э, это звучит так грубо», которая будет образованной, а не какой-нибудь недоучкой.

И все же я здесь, скучаю по своему… третьему дню? Я не объявляла об отсутствии. Я просто не появлялась. А что насчет следующего года? У меня есть планы поступить в Дартмут, планы улучшить себя и подготовиться к будущему. Теперь, когда моя судьба предрешена как жена крупного мафиози, что это значит для дальнейшего образования?

В настоящее время большинство степеней можно получить онлайн, поэтому мне даже не пришлось бы выходить из их дома, чтобы получить его. У меня есть собственные деньги на счету моего отца, чтобы заплатить за это, так что им не придется давать мне ни цента. Я не понимаю, как они могли сказать нет.

Пфф. Кого я обманываю? Конечно, они могут сказать нет. Сал очень громко говорил об использовании слова «собственный» , когда дело доходит до меня, но, может быть, я не буду спрашивать Сала. Армани кажется наиболее вероятным из трех, кто скажет мне «да» на что-то вроде этого. Может быть, я спрошу его.

А может быть, я поддамся своему страху, никому ничего не скажу и приму свою судьбу как жену и ничего более.

Я выплевываю зубную пасту и полощу рот, глядя на себя в зеркало. Приходит решимость, и я даю себе обещание спросить. Я многим обязана себе. Если мне суждено запереться в каком-нибудь мафиозном особняке, то, по крайней мере, моя учеба поможет мне занять себя и скоротать время. Как бы я ни любила смотреть телевизор, у меня такое чувство, что скоро у меня закончатся сериалы и фильмы на Netflix из-за того количества времени, которое я вынуждена оставаться в этой комнате.

Моя комната.

Я могла бы также признаться в этом себе, потому что это то, что это такое, верно?

Если только это не было пространство их сестры Лили, но я так не думаю. В комнате не слышно ни намека на личность. Нет, это место было просто свободной комнатой, в которую поставили кровать, чтобы мне было где поспать. Думаю, я должна быть благодарна за это.

Я могла бы спать на надувном матрасе или, что еще хуже, на полу.

Я как раз кладу зубную щетку обратно в ящик, когда в дверь стучат. Должно быть, это Джозеф.

— Заходи.

Пробираясь по прохладной плитке, я сворачиваю за угол ванной и нахожу не кого иного, как Фаусто Моретти, небрежно прислонившегося к двери моей спальни. Он одет в темно-зеленую рубашку с длинными рукавами и закатанными рукавами, в свободные серые спортивные штаны — и выглядит он как дерьмо.

— Что с тобой случилось? — спрашиваю я, переводя взгляд с его окровавленной губы на забинтованные костяшки пальцев.

Он отталкивается от стены и пробирается, «да, именно так он ходит», в мою комнату, стоя перед телевизором.

— Бойцовский клуб.

— Но… первое правило бойцовского клуба — не говорить о бойцовском клубе.

Фаусто улыбается, и все его лицо светится. Он красив, когда хмурится, но когда мужчина чертовски улыбается, трусики повсюду должны загореться.

— Ты голодна?

— Не для вафель, — шучу я с неловким фырканьем, но он не смеется.

Вместо этого он кусает нижнюю губу и придвигается ближе, его глаза озорно сверкают, когда он засовывает руки в передние карманы. К черту мужчин и их карманы, я никогда не перестану ревновать.

— Мы могли бы пропустить вафли и просто взять сироп.

Мое лицо краснеет от его предложения, и я действительно чувствую, как разогреваюсь.

— Эмм…

Фаусто сокращает расстояние между нами и пальцем приподнимает мой подбородок.

— Я давно хотел это сделать.

Я облизываю губы, мой пульс замирает от его близости, от свирепости его взгляда.

— Что сделать?

Его темные глаза метаются между моими, запах мужского геля для душа вторгается в мой нос.

— Это.

Фаусто прижимается своими губами к моим, и я не останавливаю его. На самом деле, я приветствую это. Его руки извиваются вокруг моей спины, задирая рубашку, а мои хватают его за плечи изо всех сил. Я приоткрываю губы для его тыкающего языка, и когда наши языки сталкиваются, мы оба стонем. Поцелуй становится глубже, и все мои беспокойства тают, когда мое тело оживает, дрожит и нуждается.

Фаусто подхватывает меня под задницу и подходит к кровати, бросая меня на нее. Я визжу

— Я так чертовски хочу тебя, маленький пистолет, — рычит он, прежде чем снова схватить меня за рот. Он прокладывает себе путь через мою челюсть, оставляя небольшие поцелуи на ходу, а затем облизывает мою шею и посасывает нежную кожу.

— Вот дерьмо, — бормочу я, не веря, что что-то подобное может быть таким приятным.

Фаусто на мгновение садится и срывает рубашку через голову, демонстрируя свое тело. Слово «совершенство» , которое приходит на ум, — точеный пресс, очерченная грудная клетка и мускулистые руки. Он мог бы раздавить меня в одно мгновение, если бы захотел, но каким-то образом его сила усиливает мое возбуждение.

У меня становится влажно между ног, когда он хватается за подол моей рубашки и смотрит на меня, прося разрешения. Мои нервы сдают, и я почти говорю «нет» , смущенная своим телом, хотя я не должна этого делать. Я видела, как они смотрели на меня на кухне, и чувствовала их желание, поэтому решаю жить этим моментом и жадно киваю.

Фаусто облизывает губы, задирая мою рубашку, обнажая мою грудь. Моя немедленная реакция — прикрыть их руками. Пока я это делаю, Фаусто хватает меня за запястья и прижимает их к моей голове.

Он наклоняется и захватывает мой сосок своими теплыми губами. Я стону, когда он кусает его, посасывая, вытягивая и щелкая языком по твердому утолщению, прежде чем переместиться на другую сторону. Я чувствую, как мои внутренности сжимаются, и возбуждение пропитывает пижамные штаны.

— Ты чертовски великолепна, Валентина. Цветок среди шипов. — Моя способность говорить теряется, когда он снова целует меня, отпуская одну руку и проводя ею по моему телу, прежде чем обхватить меня через штаны. Он издает низкий стон, когда обнаруживает, что я намочил ткань. — Уже намочила меня, маленький пистолет? Я только начинаю.

Я стону, когда Фаусто целует меня в живот и кусает подол моих штанов зубами, но как только он это делает, я замираю, ехидное замечание Сала проигрывается в моей голове.

У этой твари когда-нибудь была стрижка?

Я внезапно огорчаюсь и собираюсь остановить его, когда в мою дверь снова стучат. Глаза Фаусто сужаются, когда игривый голос говорит: — Есть место для еще одного?

Когда Фаусто отвлекся, я отстраняюсь и поправляю рубашку, переворачиваюсь и вижу в дверях Армани в баскетбольных шортах и больше ничего. Он прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди, и отбрасывает свои длинные волосы за одно плечо.

— А вот я приглашал вас на завтрак, но вижу, Фаусто был слишком голоден, чтобы ждать.

— Голоден, — с ухмылкой отвечает Фаусто, сползая с кровати и находя свою рубашку.

Армани приподнимает бровь и причмокивает.

— Матильда готовит фриттату с беконом, яйцом и сыром, и у нее в духовке буханка свежего хлеба. Вы двое спускаетесь?

— Да, — немедленно отвечаю я, нуждаясь в том, чтобы избавиться от искушения. — Могу я сначала переодеться?

Дьявольская ухмылка на лице Армани заставила бы женщин либо упасть в обморок, либо сбежать.

— Только если я смогу выбрать.

Я указываю в сторону своей ванной.

— Попробуйте, но не ожидайте большого разнообразия. Я простая девушка с простыми вкусами.

— Мы посмотрим на это. — Армани почти вскакивает в мою комнату и исчезает за дверью ванной. Через мгновение он выходит, держа в руках сарафан, в котором я была на свидании с Марко. Я качаю головой, и Армани разочарованно хмурится. Меньше всего я хочу, чтобы мне напоминали об этом мудаке. Я, наверное, пожертвую это платье на благотворительность.

Армани выходит, размахивая блестящим красным платьем на вешалке. Я качаю головой.

— Это мое платье для возвращения на родину. Попробуйте еще раз.

Третий вариант — шарм, милый тренировочный костюм от Lululemon.

— Мне нравится, — говорю я, забирая у него одежду и направляясь в ванную.

Фаусто многозначительно смотрит на меня. — Я хочу посмотреть.

— Да, я думаю, это правило номер три, — шутит Армани.

— Не сегодня, ребята. — Я выталкиваю разочарованного Армани из ванной. Чтобы быть уверенной, что они меня не увидят, я тоже прячусь в шкафу. Вы знаете, лишние стены и все такое.

Бирюзовая майка со спиной-борцовкой — одна из моих любимых. Его лямки соединяются между моими лопатками, и он обнимает мою грудь, не нуждаясь в бюстгальтере. Этот конкретный танк обрезан, поэтому он обнажает мой живот. Подходящие черные брюки с бирюзовой полосой по бокам и пара шлепанцев Nike завершают образ.

Вернувшись в ванную, я собираю все свои волосы и собираю их в небрежный пучок, вытягивая несколько прядей перед ушами, прежде чем вернуться в спальню. Фаусто лежит на моей кровати, а Армани небрежно смотрит в окно.

— Я готова, — объявляю я, чувствуя себя с ними более комфортно, чем раньше.

— Ты выглядишь очаровательно, котенок, — комментирует Армани.

Мои плечи вздрагивают в ответ.

— Спасибо.

Фаусто соскальзывает с кровати и направляется к двери.

— Давайте возьмем еды. Я чувствую голод.

Армани следует за ним, и они оба останавливаются у двери, чтобы посмотреть на меня.

— Ты не идешь? — спрашивает Армани.

Я ковыряю пальцами.

— Эмм. Сал будет там?

Армани проводит пальцами по волосам.

— Он не должен быть. Последнее, что я проверял, он вымещал свою агрессию в спортзале.

Достаточно хорошо для меня.

— Хорошо.

Я позволяю близнецам увести меня вниз и через кухню в задний дворик, где на открытом столе для нас уже готов завтрак. Там есть свежий кувшин холодного чая с ломтиками лимона и серебряная крышка, которая, как я предполагаю, является основным блюдом. Клубника, ежевика, ананас и манго составляют восхитительно выглядящий фруктовый салат, а также графин кофе.

Когда я сажусь и с нетерпением жду завтрака, я думаю, что, возможно, все не так уж и плохо.

Но ураганы часто обрушиваются сразу после затишья, и если я не буду осторожна, то могу утонуть в море людей Моретти.

Глава двадцать седьмая

Армани

Это было больше недели назад, с тех пор, как Валентина ворвалась в нашу жизнь и перевернула ее с ног на голову. При каждом удобном случае я провожу с ней время, и чем больше я это делаю, тем больше она мне нравится.

Она раскрывает ту сторону меня, которую я всегда пытался подавить, глупую, глупую сторону. Мы шутим, смеемся и высмеиваем друг друга самым естественным образом.

Иногда я ловлю ее взгляд на себе, когда думает, что я не смотрю, и это заставляет меня сжиматься в груди. Если быть честным, я делаю с ней то же самое.

Валентина чиста, как родниковая вода, свежая из замерзшей горы, или утренняя роса, блестящая на лепестках цветов. Невозможно быть рядом с таким человеком и не быть затронутым. Она меняет атмосферу в доме, влияя на всю динамику.

Ну, пока Сал не приходит в себя. Он стал темнее и злее, чем когда-либо, огрызаясь на нее по пустякам, например, слишком громко резал ей еду или слишком много смотрел телевизор, но он не дает ей больше свободы, чтобы бродить вокруг.

Что еще девушка должна делать, запершись в своей комнате, кроме как смотреть телевизор? Ее телефон чертовски близок к поломке, но он все равно не стал бы его возвращать. Когда он рядом, ее личность умирает, как насекомое под микроскопом.

Я ненавижу это в нем, я ненавижу то влияние, которое он оказывает на нее, и я ненавижу то, что ему все равно. Он, кажется, почти гордится этим, когда злорадствует. В других случаях он устремляет на нее свой взгляд и сердится самым угрожающим образом. Для нее было бы невозможно не почувствовать или не почувствовать это, особенно когда он с большой осторожностью сообщает ей об этом.

Я спросил его, когда мы собираемся поднять разговор о Марко после того, как узнаем, кто он такой, но он только зловеще ухмыляется и говорит: — Скоро.

Зная то, что мы знаем, и битву, которая надвигается между Салом и Вэл, достаточно, чтобы даже я забеспокоился, а большую часть времени я довольно спокойный парень.

Вэл тоже чувствует, что что-то не так, ее тревога в последнее время только возрастает, поэтому мы здесь, в спортзале, чтобы избавиться от этого стресса.

Фаусто занят на беговой дорожке, набирая километры за день. Я больше велосипедист, сжигаю калории, и сегодня ко мне присоединяется Валентина.

— Выбери пятую программу, — говорю я ей, пролистывая различные тренировки, которые мы можем выбрать.

— Ой, я не люблю пять, — ноет она. — Давай снова десять.

— 10? Почему?

Она прокручивает до десяти и смотрит на меня, ее палец лежит на кнопке запуска.

— Это не так сложно.

— Разве ты не хочешь жестко, котенок?

Вэл краснеет и отводит взгляд, но не раньше, чем выбирает трек номер десять на моем байке.

— Это зависит от того, как я себя чувствую. Пятый трек убил меня вчера. Моя задница все еще болит.

Я могу сказать на это так много отвратительных вещей, и так много сексуальных намеков, на которые она только что себя настроила, но я позволил этому случиться только в этот раз.

Мы едем тяжело. Вэл надирает задницу на своем велосипеде, по ее лицу течет пот. Когда она качает ногами, все ее тело напрягается, и каждое ее движение выглядит великолепно. У нее очерченные руки, подтянутые ноги, плоский пресс и узкая талия.

Она идеальный пакет.

Фаусто заканчивает пробежку и прощается с нами перед тем, как покинуть спортзал. Мы с Вэл едем в комфортной тишине, которая состоит из того, что она едет жестко, а я смотрю на ее задницу, когда она встает, чтобы накачать сильнее, когда велосипед везет нас в гору.

Она накидывает полотенце на шею и тяжело вздыхает. — Мне нужно принять душ.

Маленькая вещь вошла прямо в этот.

— Я тоже. Что скажешь, если мы сбережем воду и примем его вместе?

Моя милая кошечка закатывает глаза и направляется к двери спортзала. Когда мы проходим мимо других машин, я думаю о том, как бы я мог накинуть Вэл на каждую из них и использовать ее для новых и интересных поз для секса.

Ага.

Это происходит.

Когда мы выходим из спортзала и идем по коридору, Сал бежит к нам. Плечи Валентины напрягаются, и она подходит ко мне.

Сал останавливается в нескольких футах от нас, преграждая нам выход.

— Вот вы двое, я вас повсюду искал.

— Ты мог бы написать мне, — предлагаю я.

Я не уверен, что он вообще меня слышит, его голубые глаза устремлены на Валентину почти как робот.

— Есть кое-что, о чем нам нужно поговорить. Увидимся с вами обоими в конференц-зале через час.

Сал переводит взгляд на меня, потом снова на нее, прежде чем развернуться на каблуках и уйти. Вэл смотрит на меня.

— Интересно, о чем это. Он казался более раздраженным, чем обычно?

Я тру лицо. Стресс из-за психического состояния Сала действительно начинает меня утомлять.

— Неа. Он кажется своим обычным очаровательным «я». — Я лукаво ухмыляюсь Валентине, надеясь, что она замолчит, потому что знаю, что есть только одна вещь, о которой Сальваторе хотел бы поговорить с нами.

Он выяснил, кто такой Марко.

Глава двадцать восьмая

Валентина

Сидя на холодном полу моей ванной, я пристально смотрю в ручное зеркало, стоящее напротив меня, размышляя, как укротить этот беспорядок лобковых волос.

Я смотрю на себя, а затем на прилавок, где у меня выставлено несколько предметов — электрическая бритва, моя обычная бритва и ножницы.

У этой твари когда-нибудь была стрижка?

Я ворчу на грубые слова Сала, но, по крайней мере, они мотивировали меня. Ну, вместе с успехами близнецов. Я готова сделать следующий шаг в сексуальном плане. Может быть, не полноценный половой акт, но я готова к тому, чтобы они… прикасались ко мне.

Для меня это странная мысль, но на данный момент было слишком много близких звонков, чтобы я больше не был готов. Пришло время приручить этого зверя.

Расставив ноги пошире, я подхожу ближе к зеркалу и

Затем пробую электрическую бритву, включаю ее. Эта чертова штука громче моей зубной щетки, и ее, наверное, слышно за много миль. Сначала я держу его подальше от кожи и просто убираю длину. Когда волосы становятся короче, я прикасаюсь бритвой к своей коже. Я ожидала, что он укусит меня, но этого не происходит, и когда я провожу им по внутренней стороне бедер и нижней губе, волосы красиво подстригаются. Я дергаю кожу свободной рукой, аккуратно сбривая столько, сколько могу, прежде чем выключить бритву.

Я чувствую себя так странно с гладко выбритой киской, но также довольно сексуально видеть, как она выглядит. Схватив зеркало, я подношу его ближе и пальцами раздвигаю губы киски. Кожа внутри темно-розовая и влажная. Я представляю, как языки близнецов пробуют меня на вкус, и мой клитор начинает пульсировать. Я прислоняю зеркало к лодыжке и нежно постукиваю по своему клитору, постанывая от того, как хорошо это ощущается.

Я представляю, как мои руки запутались в волосах Армани, его язык скользит по моему клитору, его темные глаза устремлены на меня, а моя киска сжимается. Я наблюдаю, как возбуждение вытекает из меня, поэтому ввожу в него палец. Тепло и скользко. Я собираю еще больше влаги на кончике пальца, прежде чем провести им обратно к клитору.

Скользя пальцем по твердому маленькому выступу, я наблюдаю, как он набухает и растет, удовольствие заставляет мое сердце биться чаще, а бедра трястись. Я помню губы Фаусто на моих сосках, его зубы, скользящие по ним на грани боли, и двигаю пальцем быстрее. И быстрее. Во мне растет сильный жар, и мое дыхание становится коротким и хриплым. Такое ощущение, что все мое тело горит.

Я вспоминаю время, проведенное на кухне с близнецами, когда оба великолепных, сильных мужчины слизывали сироп с моей груди, и это сводит меня с ума.

Громко постанывая, я кончаю на пальцы, моя киска покрыта молочно-белой жидкостью. Медленно я снижаю темп, пока, черт возьми, не выдохся и не падаю на холодный пол, все еще пытаясь отдышаться.

Скоро я позволю одному из близнецов прикоснуться ко мне там. Интересно, смогут ли они сделать это так же хорошо, как я?

Когда мои ноги перестают трястись, я поднимаюсь с плитки, убираю спутанные волосы и иду в душ, в последний раз чистя влагалище опасной бритвой. Это тяжелая работа, пытаться не поцарапать эту мягкую кожу бритвой, и углы, под которыми мне приходится двигать руками, чтобы завершить работу, безумны и захватывают меня навсегда. Неудивительно, что некоторые женщины предпочитают удалять это дерьмо воском. Мне повезло, что я не потеряла губу киски в процессе или, как минимум, сильно покалечила себя.

Под горячей водой, обрушивающейся на меня, я мою волосы и тело, затем вытираюсь полотенцем. Я снова беру ручное зеркало и поднимаю одну ногу на прилавок, действительно проверяя свои дела. Я ощупываю губы своей киски, которые на удивление мягкие, и убеждаюсь, что не пропустила ни одного выбившегося волоска.

Удовлетворенная своей работой, я опускаю ногу и надеваю халат, чтобы высохнуть на воздухе, затем расчесываю длинные волосы, чищу зубы и иду в шкаф. Сал сказал, что у нас встреча, и хоть убей меня, я не знаю, как одеваться.

Я бы хотела, чтобы у меня был мой чертов телефон, чтобы я могла спросить кого-нибудь из них.

Может быть, я попрошу об этом на встрече. Все, что они могут сделать, это сказать нет.

Спросить не помешает.

Верно?

Глава двадцать девятая

Сальваторе

Я почти не могу дождаться этого.

С каждым часом я становлюсь все более и более возбужденным. Это оно. У меня все факты перед глазами. Теперь пора маленькой шлюхе признаться в том, что… нет, кого она делала.

Все это имеет смысл, ее связь с Альфонсо и его отношения с ее отцом — Карло, черт возьми, Росси.

Посмотрим, как она будет отрицать это, когда я суну ей в лицо улики. Не могу дождаться, когда увижу, как она извивается под моим испытующим взглядом.

Я сидел над этой информацией неделю, варился над ней и приходил к своим собственным выводам. Она ведет себя так, будто понятия не имела, что мы приедем за ней, но я позволю себе не согласиться. Она все это время знала, и ее грязный отец посеял семена, чтобы развратить весь мой синдикат.

Но он не сделает.

О нет, он не будет.

Потому что я уловил его маленькую игру, и я покажу ему, что я лучший игрок, чем он когда-либо был.

Мат, ублюдок.

Он прислал ко мне принцессу мафии с намерением сделать ее моей королевой, но вскоре он узнает, что я превратил ее в мощную пешку. Легко одноразовую.

Когда я стою перед дверью Валентины, мое сердце бьется о ребра. Отпираю дверь и вхожу без стука.

— Время вышло, — громко кричу я, оглядывая комнату в поисках ее, пока захожу внутрь.

— Я сейчас выйду, — отвечает она из ванной.

Неа. К черту это. Я не буду ждать ни секунды.

— Я сказал, что время вышло, — рычу я, ворвавшись в ванную и найдя ее в шкафу, перебирающей одежду.

Она делает паузу и смотрит на меня, как олень в свете фар, ее большие ланиные глаза широко раскрыты и испуганы, когда она стоит там, одетая только в купальный халат. Ее страх настолько силен, что я мог бы ощутить его вкус, если бы лизнул воздух.

Она снимает предмет с вешалки.

— Я тебя услышала, дай мне две минуты, чтобы переодеться, Сал. Пожалуйста.

Хоть мне и нравится, когда она умоляет, я качаю головой и сокращаю расстояние между нами.

— Время летит. Малышка не может даже одеться вовремя. Жалость.

Бросаясь к ней, я хватаю ее за плечо, вытаскиваю из туалета и вытаскиваю за дверь.

— Отпусти меня, — говорит она, дергая себя за руку, но я игнорирую ее маленькую вспыльчивость и тащу ее за

Рывком остановив ее, я хватаю ее за подбородок и наклоняюсь к ее лицу, мое предупреждение и намерения ясны.

— Если ты не перестанешь так сильно драться со мной, мне, возможно, придется прямо сейчас посадить тебя на колени и отшлепать твою голую задницу за неповиновение мне. —Я не сосредотачиваюсь на ее глазах, вместо этого я смотрю на ее губы и вижу, как дрожит нижняя. — Хорошая девочка.

Я опускаю ее подбородок, и она тут же перестает сопротивляться, следуя за мной, как добрая, послушная собака. В конференц-зале главный стол придвинут к задней стене, а все стулья отодвинуты в сторону, кроме одного.

— Садись, — приказываю я, подталкивая ее к стулу. Она спотыкается, затем сверлит меня взглядом, заправляя волосы за ухо, но слушает, поправляя пояс на халате, прежде чем опустить задницу.

Направляясь к пульту управления, я приглушаю все огни, кроме того, что светит на нее, и снижаю температуру до сорока пяти градусов. Я хочу, чтобы она была настолько неудобной, насколько это возможно, и настолько уязвимой, насколько я могу ее сделать.

Моих братьев еще нет, что дает мне время подготовиться.

— Я хочу, чтобы ты хорошенько подумала, прежде чем ответить на этот вопрос, — начинаю я, кружа вокруг нее, как кровожадная акула. Она складывает руки на груди и скрещивает ноги, пытаясь успокоиться. Это не сработает, особенно когда они прикованы наручниками к стулу.

— Что ты знаешть об Альфонсо Капелли? — Я делаю вид, закатывая рукава своей классической рубашки, чтобы убедиться, что татуировки, покрывающие меня, видны. — Обдумай свой ответ, прежде чем говорить.

Она кусает губу, ее голова опущена, а ступня качается вверх и вниз.

— Я рассказала вам все, что знаю о нем.

— Ты лжешь, — бурчу я, залезая в карман брюк и вытаскивая два комплекта наручников. Быстро, но методично я привязываю одну ее руку к стулу, а затем другую. — Есть последствия за ложь мне, малышка. Попробуйте еще раз.

— Я-я не знаю, — заикается она. — Я встретила его только один раз на свадьбе моей двоюродной сестры. Я уже говорила тебе об этом.

Я лезу в задний карман и вытаскиваю третий комплект наручников, накручивая их на палец.

— Думаешь, я стал бы задавать тебе тот же вопрос, если бы хотел получить тот же ответ? Есть еще кое-что, и ты скрываешь это от меня.

Опустившись на колени, я раздвигаю ее ноги, прикрепляя лодыжки к изогнутым ножкам стула. Когда наручники на ее лодыжке защелкиваются, дверь открывается, и входят мои братья-близнецы. Мне не нужно смотреть на них, чтобы узнать их реакцию на затруднительное положение, в которое я поставил их новую игрушку. Я слышал, как они ахнули, когда вошли в комнату.

Я отхожу в сторону и оцениваю свою работу, подпирая подбородок ладонью.

— Теперь давай попробуем еще раз. Расскажи мне все, что ты знаешь об Альфонсо Капелли.

Жирная слеза течет из ее глаз, когда она неловко ерзает на стуле. — Я не знаю, что вы хотите, чтобы я сказала. Я встретила его только один раз. Мой отец изолировал меня от семейного бизнеса. Какие бы ответы вы ни искали, у меня их для вас нет.

— Вранье. Вранье. Ложь, — рычу я, расхаживая взад-вперед перед ней. Мои братья сидят на столе напротив нее. — Это черта семьи Росси — так много лгать, или вы просто слишком глупы, чтобы знать правду?

— Я не дура, — выдавливает она, дергая наручники, связывающие ее запястья, ее голубые глаза сверкают.

— Тогда ты, должно быть, лгунья, потому что у меня есть доказательства того, что ты была нечестна с нами, со мной. Я просто надеюсь, что ты готова к последствиям.

Она с трудом сглатывает, но сохраняет свою решимость, пока я вытаскиваю телефон из кармана, открываю фотографии, отправленные с ее телефона, и выбираю фото члена.

Я поворачиваю телефон к ней лицом.

— Не подскажешь нам, чей член у тебя на телефоне, Валентина?

Ее реакция идеальна. Ее губы приоткрываются, руки сжимаются в кулаки, а глаза расширяются от ужаса. Краснота ползет вверх по ее шее и вниз по груди, и ее дыхание учащается. Все явные признаки лжеца.

— Он никто.

У нее стальные кишки, я могу дать ей это.

— Цк. Тск. Тск, — ругаюсь я, медленно идя впереди нее. — Это не вся правда, не так ли? Потому что он должен быть кем-то, иначе этой фотографии вообще не существовало бы.

— Расскажи ему то, что он хочет знать, — настаивает Армани, и я бросаю на него гневный взгляд. В его глазах сочувствие, печаль, которой быть не должно. Он мой брат. Он должен быть на моей стороне, а не на ее.

Я начинаю расстегивать галстук и стаскиваю его с шеи.

— Это последний раз, когда я прошу вежливо, Валентина. Скажи мне, кто это. Я уже знаю ответ.

— Я-я… — Она смотрит на моих братьев в поисках помощи.

Я бросаюсь на нее, хватаю ее за плечи и сильно трясу.

— Не смотри на них в поисках ответов! Они мои братья. Мои! — Я поворачиваюсь к ней спиной, закрепляя галстук на ее глазах. — Там. Я не позволю тебе трахаться с моими братьями, хлопая им ресницами. Нет. Теперь только ты и я.

Я наклоняюсь ближе и шепчу ей на ухо, просовывая руку под ее халат.

— Не забывай, малышка, что я раздену тебя догола в одно мгновение, чтобы тебе негде было спрятаться. — Ее дыхание сбивается, когда мои пальцы шепчут ее сосок, прежде чем высвободить руку.

— Его зовут Марко, — признается она.

— Очень хорошо, Валентина. Кажется, Росси может сказать правду, по крайней мере, если их уговорить. А у Марко есть фамилия?

Я вижу, как шестеренки крутятся в ее голове.

Я начинаю хлопать, и Валентина дергается от каждого удара моей руки.

— Марко Капелли — сын Альфонсо Капелли, не так ли?

— Д-да.

— И ты не думала, что это важная информация для обмена? —

Валентина облизывает губы и переводит дыхание.

— Марко Капелли не важен.

Смех, который вырывается из моих легких, удивляет меня.

— Тогда какого хрена у тебя на гребаном телефоне фото его члена, Валентина?

Девушка начинает хныкать, ее плечи трясутся. Халат угрожающе близок к тому, чтобы упасть на одну руку.

— Это долгая история. — Она жалобно фыркает, но ее усилия на меня не действуют.

— Расскажи ему краткую версию, Валентина, — настаивает Фаусто. — Его терпение на исходе.

Я в отчаянии вскидываю руки вверх, сердито глядя на своих братьев.

— Я вижу, что должен сам провести этот допрос. Отлично. — Повернувшись к девушке, я хватаю ее за горло одной рукой и провожу пальцем по центру ее груди. — Ты трахаешься с Марко Капелли? Ты засунула его член глубоко внутрь себя, шлюха?

— Нет! — Она яростно качает головой.

— Но даже если бы и было, это не твое гребаное дело.

Я крепче сжимаю ее шею, и ее ноздри раздуваются.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать? Ты теперь наше дело.

— Ладно, — рявкает она, ее слепое лицо поворачивается на мой голос. — Тогда почему бы тебе не скинуть мне списки всех женщин, которых ты трахал, чтобы мы поквитались?

Ярость, которая наполняет меня, ненасытна. Я чувствую, как он капает из моей головы через мои конечности, когда могущественный гнев нарастает до такой степени, что я не могу его контролировать.

— Ты маленькая сучка! — Ослепленный яростью, я разрываю края ее халата.

— Нет! — кричит она, пытаясь отодвинуть свое тело от меня, но она в наручниках и ей некуда идти.

Последующий крик подобен музыке, когда я сжимаю пальцами ее дерзкие соски и скручиваю их. Фаусто и Армани быстро набрасываются на меня, выкрикивая в мой адрес непристойности, которых я не слышу. Как будто я нахожусь в дальнем конце туннеля, слушая шепот их эха. Мои братья оттаскивают меня от этой гребаной шлюшки, но не раньше, чем я сжимаю эти маленькие шишечки сильнее, чем когда-либо в своей жизни.

Ее крики эхом отдаются в моей груди, когда она выгибает спину от моих прикосновений, и на моем лице появляется зловещая ухмылка. Я чувствую, как он врезается в мою кожу. Ее тело содрогается, когда она плачет, каждый всхлип заставляет ее груди трястись самым восхитительным образом, что приводит меня в бешенство. Ее покрасневшие соски указывают на меня, твердые и торчащие от моего оскорбления, умоляя о еще одном щипке или еще более сильном укусе. Как бы я хотел еще раз остаться с ней наедине, чтобы покрасить ее сиськи в красный цвет своими отпечатками ладоней и оставить полоски на ее заднице.

— Ты встречаешься с ним! — Я кричу. — Признай это! Вы замышляете нас уничтожить! Скажи, черт возьми, правду, или я оставлю тебя сидеть там всю ночь с высунутыми сиськами, прикованным наручниками к чертовому стулу.

— Ты хоть читал тексты? — кричит она сквозь рыдания, ее грудь горит от гнева и смущения. — Или ты просто нашел фото члена и решил, что я его попросила? Я не просила об этом. Я этого не сделала. О-он гребаный псих, Сал. Это ничем не отличается от того, как ты ведешь себя сейчас. — Ее слова сжимают мои внутренности и скручивают. Я ничем не отличаюсь? — Он каким-то образом получил код доступа к моему дому и взломал его. Он… Он пытался навязать себя мне, и я ничего не могла с этим поделать. — Она фыркает и опускает голову в поражении, ее боевой дух уходит. — Это была худшая ночь в моей жизни до сих пор.

— Достаточно, — рычит Фаусто, протискиваясь мимо меня к Валентине. — Дай мне чертовы ключи, Сал. Мы закончили.

Армани помогает Фаусто поправить ее халат, прикрывая грудь, и протягивает руку за ключами.

— На этот раз ты зашел слишком далеко, Сал.

Я зашел слишком далеко? Мой гнев испаряется, и я действительно вижу свое положение. Я вижу своих злых братьев и грустную, сломленную девушку.

— Ключи, — громче требует Фаусто, его ярость направлена на меня.

Я делаю шаг назад, когда ужас от того, что я сделал с ней, опускается. Мстительная часть меня гордится тем, что я сломал дочь печально известного Карло Росси, в то время как другая часть меня пронизана чувством вины, зная, что если бы это случилось с Лили, тогда я был бы тем, кто сломался.

— Они без ключа. Просто нажмите кнопку у замочной скважины, и они откроются.

Пока Армани и Фаусто снимают с ее глаз повязку и ограничители, у меня в кармане вибрирует телефон. Я делаю двойное впечатление, когда имя Габриэля Росси мигает на моем экране.

— Тихо, — приказываю я, отвечая на звонок. — Габриэль Росси, чем я обязан этому удовольствию?

При упоминании имени брата Валентина замирает и, вытирая заплаканные щеки, смотрит на меня налитыми кровью, но полными надежды глазами.

— Мне нужно поговорить с сестрой. Это срочно.

Я почти вешаю трубку, но что-то в его голосе заставляет меня остановиться.

— Отлично. Я включу громкую связь.

Нажав кнопку громкой связи, я подхожу к Валентине и держу перед ней телефон.

— Гейб? — бормочет она.

— Это я, сестричка. Как дела? —

Грустная улыбка пересекает ее лицо.

— Боже мой, Гейб. Я чертовски скучаю по вам, ребята. Как дела? Как Люциан и Раф?

— У нас все хорошо, сестренка. Слушай… — Гейб тяжело вздыхает. — У меня для тебя плохие новости о папе.

— Папа? Хорошо… Что с ним происходит?

Гейб снова вздыхает. — Нет простого способа сказать это. Папа умер, Вэл. Он умер.

Глава тридцать

Валентина

Весь мой мир взрывается.

Хаос, разрывающий мое сердце, кажется, будто два товарных поезда столкнулись лоб в лоб. Моя голова раскалывается, и отчаяние разрывает меня, заставляя невыносимую тяжесть давит на мою грудь, мешая дышать.

Я пытаюсь вдохнуть воздух, но комната кружится, а перед моим взором вкрадывается чернота. Как можно не разделить страдания одного человека с другим? Как мир может продолжать жить так, как будто ничего не произошло, совершенно не обращая внимания на мою боль?

Разве мир не страдает в целом? Разве уничтожение одного человека не влияет на другого?

Мои ноги трясутся и подгибаются, и я проваливаюсь сквозь тьму, готовая сдаться, сказать: «К черту все» и войти в темноту вместе с папой.

Но кто-то ловит меня и я поднимаюсь в воздух, крепко прижатая к сильной, твердой груди. Я слышу, как люди разговаривают, но их голоса тихий шепот, а слова неразборчивы и невнятны.

Руки, окружающие меня, напрягаются, когда человек, несущий меня, идет медленным и уверенным шагом. Я погружаюсь в него, в умиротворение его походки, желая, чтобы сон забрал меня и мне не пришлось думать о том, что я узнала.

Мягкий поцелуй касается моей головы, и этот тонкий сладкий жест снова заставляет меня двигаться по спирали. Рыдания сотрясают мое тело, горе такое болезненное и сильное, что я сжимаю грудь, желая вырвать собственное сердце, если оно помешает мне чувствовать.

Я не хочу чувствовать.

Я хочу быть онемевшей.

Дверь со скрипом открывается, и меня бережно укладывают на прохладную кожу. Я сворачиваюсь в клубок, пытаясь плотнее закутаться в халат, а безжалостные слезы катятся по моим щекам.

На меня накрывают одеяло, и тихий успокаивающий голос вырывает меня из печали. — Вэл… мне… мне так жаль.

Армани.

Я лишь медленно киваю, не в силах смотреть на него. Я не могу поднять голову, усталость давит на меня. Он нежно дергает меня за волосы, убирает их с лица и завязывает на макушке, затем прижимает что-то прохладное к моим опухшим глазам, и у меня снова перехватывает горло от доброты.

Я почти хочу, чтобы он просто позволил мне быть и оставил меня гнить в собственном горе, вместо того, чтобы проявить ко мне это сострадание. Когда кто-то это видит, боль становится намного тяжелее переносить. Я могу держать себя в руках, несмотря на собственную боль, но всего один взгляд сочувствия и я разобьюсь.

Я сломаюсь.

И прямо сейчас от меня откалываются кусочки, навсегда потерянные в какофонии жизни.

Армани убирает холодную ткань с моих глаз, и я нахожу в себе силы открыть их. Я в гостиной, в которой никогда раньше не была. Деревянные полы уступают место сланцевым стенам, которые поднимаются до высоких потолков. Спортивные памятные вещи гордо выставлены в стеклянных рамах, занимающих почти каждый сантиметр стены. Подо мной большой черный кожаный диван, изогнутый вдоль стены. Есть даже встроенные подстаканники. Напротив меня самый большой телевизор, который я когда-либо видел, проецирующий изображение семейного герба Моретти.

Звук открывающейся пробки привлекает мое внимание, я смотрю направо и вижу, как Армани наливает красное вино в два бокала на ножке. Он стоит на островке в простой кухне с темной мебелью и бело-серыми столешницами.

На него светят большие стеклянные подвесные светильники, почему-то делая его наряд из джинсов и обтягивающей вересково-серой рубашки более величественным. Он поднимает взгляд и видит, что я смотрю в его сторону, слегка улыбаясь.

С бокалами в руках, он подходит ко мне, садится и предлагает мне один.

— Здесь. Это поможет снять остроту.

Я беру стакан и подношу его к губам, делая два больших глотка. Я знаю, что по традиции я должна нюхать и взбалтывать вино, но прямо сейчас я не хочу, блядь, наслаждаться им так сильно, как мне нужен его эффект.

Армани делает глоток и причмокивает, проводя пальцами по волосам.

— У тебя все нормально?

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю, как я. Он был единственным родителем, который у меня остался. — При этом признании у меня снова наворачиваются слезы и я опускаю голову на руки. Волна горя, обрушившаяся на меня, была такой мощной, что высасывала воздух из моих легких.

Армани обнимает меня за плечи и притягивает к себе.

— Я знаю, каково это. Оба наших родителя погибли во время странной аварии на лодке более пяти лет назад. Горевать по ним достаточно тяжело, но еще более сокрушительно осознавать, что их больше нет рядом с тобой.

Я тяжело всхлипываю, вытирая лицо рукавом халата.

— Вот что я чувствую. Совсем одна. Как будто я тону и меня некому спасти. Я тону, Армани.

Армани крепко сжимает меня, и я кладу голову ему на грудь, а он проводит пальцами вверх и вниз по моей спине. — Ты не одна, котенок. Мы здесь для тебя

— Вы называете то, что произошло внизу, в том конференц-зале, тем, что здесь для меня? — Я усмехаюсь. — Нет. У тебя есть братья. Но я, я одна. Я одинока. В некотором смысле, я думаю, для меня это не слишком большое изменение. Я уже много лет одна. Я не знаю, почему смерть отца должна заставить меня чувствовать себя по-другому.

— Расскажи мне о нем, — предлагает Армани, снова поднося бокал к моим губам. — Но сначала выпей это.

Я сажусь и держу стакан обеими руками, попивая вино, как будто это вода, и я только что пересекла всю пустыню.

Он выхватывает из моих рук пустой бокал и направляется на кухню, наполняя оба бокала.

— Рассказывать особо нечего. Я едва знаю этого человека.

Еще льются безмолвные слезы и я сморгиваю их. Боже, я звучу так жалко, изливая свое сердце этому человеку, которого я почти не знаю, человеку, воспитанному ненавистью к моему отцу и ко мне только за то, что я родился Росси.

Армани возвращает мне мой полный стакан и садится.

— Наверняка ты должна была его немного знать.

— Не совсем, — признаюсь я. — Мы с мамой…

— Пей, — приказывает Армани, и я подношу стакан ко рту, даже не чувствуя вкуса вина, когда оно проходит по моему языку.

Я пью сильно и долго, пока не чувствую перемены в голове, легкое головокружение от кайфа.

— Я, э-э… я не очень много пью, поэтому заранее извиняюсь за какую-нибудь глупость, которую могу сказать.

Армани делает глоток и ставит стакан на кофейный столик.

— Ты не должна извиняться. Иногда нам всем нужно раствориться в малиновой жидкости, а иногда мы все говорим глупости.

Я делаю еще один глоток. — Я просто не хочу больше чувствовать, Армани. Я хочу забыть. — Я смотрю на него, чувствуя, как нарастает мужество, и задаюсь вопросом, чувствует ли он, что мне нужно от него.

Его темные глаза мелькают между моими голубыми, а губы приоткрываются. Он обхватывает мое лицо руками, вытирая слезы большим пальцем.

— Что ты просишь меня сделать? Я сделаю все, что угодно.

С двумя бокалами вина, кипящими в моих венах, я делаю смелый шаг, о котором никогда бы не подумала, когда была трезвой.

— Помоги мне, — шепчу я, забираясь к нему на колени и оседлав его. Я кладу руки ему на грудь, затем провожу ими вверх по его телу, прежде чем схватить его за плечи. — Помоги мне забыть. — Вставая на колени, я запускаю пальцы в его волосы сзади и приближаю его красивое лицо к своему.

Его глаза сосредотачиваются на моих губах и его дыхание учащается, когда наши губы мягко соприкасаются друг с другом.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спрашивает он, задыхаясь, обвивая меня за спину и прижимая мою грудь к своей.

Я киваю и сокращаю расстояние между нами, оставляя нежный поцелуй на его губах. Я отстраняюсь, глядя ему в лицо, чтобы увидеть его реакцию. Желание искрится в его глазах, и я знаю, что он хочет меня так же сильно, как я хочу его.

— Котенок, — мурлычет он, прежде чем прижаться своим ртом к моему. Я дергаю его за волосы, когда наши губы раздвигаются и наши языки сталкиваются. Руки Армани скользят вверх и вниз по моей спине, затем крепко сжимают мою талию. Я провожу руками по его груди и прессу, дергая подол его рубашки. Он на мгновение отстраняется, снимая рубашку и у меня на самом деле текут слюнки.

Он безупречен, образец того, что значит быть мужчиной. Загорелое и точеное, его тело — произведение гребаного искусства, созданное толстыми жилистыми мышцами.

— Твоя очередь, — говорит он мне, кивая на мой халат.

Мгновение колеблюсь, затем медленно стягиваю халат с плеч, пока он не падает до талии. Мои соски твердеют под его взглядом, все еще болят от оскорблений, которым они подвергались от Сала.

— Ты чертовски идеальна, — бормочет он, прежде чем опустить голову и взять мой сосок в рот, пока его свободная рука массирует мою другую грудь. — Ммм, — мычит он, сосет, и мое тело сжимается, а внизу живота кипит жар. Он переходит на другую сторону, и я задыхаюсь от удовольствия, от боли в моем клиторе, когда он умоляет о прикосновении.

Я провожу рукой по его волосам, прижимая его к своей груди, нуждаясь в большем, нуждаясь во всем.

Его руки скользят к моей талии, и внезапно я парю в воздухе, когда он разворачивает нас, отбрасывая меня обратно на диван. Он отталкивает кофейный столик и падает передо мной на колени

— Халат.— Он хмыкает каждое слово, дергая за тканевый галстук, которым оно закреплено.

Вот и все, я собираюсь быть голой перед мужчиной во второй раз. Я глубоко вдыхаю, когда он разрывает мою одежду и просто смотрит. Смущение обжигает мою кожу, и на мгновение я задаюсь вопросом, была ли это плохая идея, но когда он хватает меня за колени и разводит их в стороны, он стонет.

Мужик чертовски стонет.

Он бормочет что-то по-итальянски, и я улавливаю bellissima, что значит «красивая» и расслабляюсь. Он находит меня красивой. Армани закрывает глаза и оставляет крошечные поцелуи на внутренней части моего бедра, дюйм за мучительным дюймом. Он останавливается у моей киски, его дыхание обдувает мою кожу, и воздух застревает в моих легких.

Он смотрит на меня, высовывает язык и лижет. Я резко вдыхаю, моя киска сжимается, а клитор покалывает от желания.

— Ммм, — мычит он, сжимая мои бедра и поглаживая языком всю длину моей щели.

Я задыхаюсь, когда он рычит и хватает меня за колени руками. Он раздвигает мои бедра, раскрывая перед ним мою киску.

— Держи свои чертовы ноги открытыми, — приказывает он, шлепая меня по внутренней поверхности бедер тыльной стороной ладони, когда я слегка их сжимаю. — Я сказал, держи их открытыми, — выдавливает он, шлепая мою киску. Я понятия не имела, что найду это таким горячим, но в тот момент, когда он шлепает меня там, я чувствую, как из меня вырывается возбуждение. — Мне нужно увидеть эту идеальную гребаную киску.

Армани снова опускает взгляд и большими пальцами раздвигает мои нижние губы. Прохладный воздух скользит по моей чувствительной коже, и я корчусь в этом положении. Трудно не чувствовать себя таким уязвимым, когда он всего в нескольких дюймах от моей самой интимной зоны.

— Скажи мне, котенок. Я первый мужчина, который попробовал тебя на вкус? Буду ли я первым мужчиной, у которого твои сладкие сливки покроют его язык?

Ебена мать.

Я киваю, и вся моя неуверенность исчезает, когда он ласкает мой клитор своим языком. Я громко стону, мое тело горит, нуждаясь в нем еще.

—

Это ошеломляет.

Я сжимаю грудь, наблюдая за ним. Мое дыхание становится короче, а стоны становятся громче. В моем сердце накапливается тепло, и я почти не могу его вынести. В отчаянии от более сильного прикосновения я наклоняюсь и хватаю горсть его волос, прижимая его к себе.

Однако Армани это не нравится, поэтому он отстраняется от моей киски и снова шлепает меня там. Мое тело дергается от удовольствия, а ноги распахиваются сами по себе, даже когда моя кожа покалывает от пощечины.

— У тебя непослушная маленькая киска, не так ли, котенок? — Он слегка постукивает по моему клитору и я почти кончаю. — Расскажи мне, какая ты непослушная. Я хочу услышать, как ты это скажешь.

— Я-я непослушная.

Он качает головой.

— Громче.

— Пожалуйста, — умоляю я, скользя рукой по моему телу, но он хватает меня за запястье прежде, чем я успеваю коснуться себя.

Он сжимает мое запястье до боли, затем бьет им по спинке дивана.

— Я здесь главный. Я тот, кто заставит тебя кончить. Я увижу, как ты получишь удовольствие от моих прикосновений, а не от твоих. Понятно ?

Я киваю, не в силах говорить, моя киска пульсирует, болит и отчаянна.

Волосы Армани скрывают его лицо, делая его похожим на падшего ангела, готового наказать меня за мои грехи. Он скользит руками по моим рукам и груди, захватывая мою грудь. Он сжимает и массирует их, а я снова и снова стону.

Его большие пальцы нежно нажимают на мои соски и двигают ими небольшими кругами. Даже больно, это так хорошо. Слишком хорошо.

— Пожалуйста, — снова умоляю я, выгибая спину от его прикосновений.

Я не готова к пощечине, приземляющейся на мою грудь, и я кричу, когда вторая приземляется на другую.

— Я же сказал тебе, блять, не двигаться, — ругается Армани. — Может, ты не хочешь кончить мне на лицо? Может быть, ты не хочешь, чтобы мой язык погрузился в твою грязную маленькую пизду? Это так?

— Я так сильно хочу тебя, — всхлипываю я, изо всех сил стараясь не двигаться.

Он щелкает пальцами оба моих соска, и я снова визжу, боль превращается во что-то эротическое, удовольствие невероятных масштабов.

— Я знаю, что эти маленькие пухлые сосочки все еще болят, иначе они бы тоже пострадали, — мрачно обещает он, снова нежно массируя их.

Изнутри меня льется влага, вызванная его действиями, его болью и порочностью его слов. Я знаю, что намочила его диван.

— Пожалуйста, — снова умоляю я, дрожа всем телом. — Армани… —

— Положи руки под колени и раздвинь ноги как можно дальше друг от друга. — Он ласкает себя сквозь джинсы, пока я раздвигаю для него ноги, затем снова опускается на землю. — Только посмотри на эту гребаную мокрую киску, — хрипит он, водя пальцем вверх и вниз по моей щели, снова и снова кружа вокруг моего клитора, а затем моего входа. — Ты мокрая только для меня, котенок?

— О Боже, да! — Я стону.

Он опускает лицо и облизывает меня один раз, затем лениво проводит пальцем по моему набухшему бугорку.

— Ты собираешься жестко кончить для меня?

Мое ядро пульсирует, каждая частичка меня на пределе.

— Да. Так тяжело, обещаю.

Серьезный взгляд стекленеет в его глазах, и он перестает прикасаться ко мне. Он подносит палец к моему рту, проводя влажными губами.

— Соси, — приказывает он.

Я стону, когда его палец скользит по моему языку, мой вкус покрывает мой рот.

— Я хочу, чтобы ты покрыла мое лицо своими соками. Поняла? Я хочу чувствовать твой запах на своей коже несколько дней.

Он убирает палец и снова опускает лицо. Мои глаза закатываются, когда он быстро проводит языком по моему клитору. Нарастает жар, и все мое тело становится расплавленным. Мое дыхание сбивается, а мышцы напрягаются.

Потом я вижу звезды.

Я вскрикиваю и кончаю, заливая лицо Армани, а он ласкает мою киску, как голодный. Когда он не останавливается, я пытаюсь оттолкнуть его, но он шлепает меня, как плохого ребенка, который трогает то, чего не должен.

— Армани, — ною я, слишком чувствительно.

Пока это не так.

Я не знаю, как он это делает, но приближается очередной оргазм. Этот застает меня врасплох, врезаясь в меня с такой силой, что я почти не выдерживаю. Удовольствие неизмеримо, а ощущения пронизывают каждый сантиметр моего тела благодаря искусным губам и языку Армани.

Я чувствую, что парю в воздухе, греюсь в лучах солнца и парю в облаках. Это как внетелесный опыт.

К тому времени, когда он поднимается глотнуть воздуха, я задыхаюсь, измученная и не в силах пошевелиться.

— Армани, — бормочу я, пытаясь дотянуться до него.

Он встает и целует меня в лоб.

— Ты справилась великолепно, котенок. Ты была великолепна.

Он берет мое обнаженное тело в свои объятия, и я прижимаюсь к его груди. Он такой теплый и пахнет потрясающе. Он несет меня через кухню в спальню.

— А ты? — спрашиваю я, очерчивая круги на его коже. — Позволь мне позаботиться о тебе.

Он целует меня в макушку.

— В другой раз. Эта ночь посвящена тебе. А теперь отдохни.

Армани укладывает меня на свои простыни, и я прижимаюсь к нему. Он ненадолго уходит и возвращается с тряпкой. Он даже не спрашивает, просто снова раздвигает мои ноги и очень нежно вытирает меня теплой тканью.

Действие нежное.

Он накрывает меня и снова целует.

— Спи спокойно, Валентина. Я скоро вернусь. — Потом он ушел.

Он сделал мне такой подарок сегодня вечером.

С ним я смогла отпустить.

Но когда я проснусь завтра, ничего не изменится. Я по-прежнему буду здесь пленницей, а мой отец по-прежнему мертв.

Я выбрасываю эту мысль из головы и переворачиваюсь на бок.

Я займусь этим завтра. А пока я буду наслаждаться изысканной болезненностью всего тела, комплиментами самого великолепного мужчины, которого я когда-либо встречала.

Мой смертельный враг.

Армани Моретти.

Глава тридцать первая

Валентина

Следующие несколько дней размыты, мое тело работает на автопилоте. Я не помню ни дня, ни ночи, моя усталость и крайняя печаль заставляли меня спать в любое время, лишь бы забыть.

Я бы все отдала, чтобы выбраться из этого дома, из Чикаго и с моими братьями, пока горе еще свежо. Конечно, Армани и Фаусто были рядом со мной, предлагая мне утешение и отвлечение, если я к этому готова, но конечный результат тот же. Как только я снова остаюсь одна, отчаяние обрушивается на меня, как проливной шторм.

Сал не приходил ко мне до вчерашнего вечера. Это был первый раз, когда я увидела его с того момента, как узнала, что у меня больше нет родителей. Он держится от меня на расстоянии. Я не знаю, то ли он из доброты отмахивается от всей этой чепухи о Марко, пока я горюю, то ли вид моей печали заставляет его чувствовать себя некомфортно.

Я даже не удосужилась сжаться перед ним, гадая, какие оскорбления он готов бросить мне на этот раз. Удивительно, но наш визит был коротким. Он просто сказал мне собраться на похороны и что завтра мы вылетаем в Нью-Йорк.

Похороны…

Это слово крутится у меня в голове, как мячик для пинг-понга, разбивающийся о старый игровой автомат.

Похороны…

Это открывает воспоминания, которые я так стараюсь забыть о похоронах мамы. Папа не мог быть более незаинтересованным, отвечая на звонки и отправляя электронные письма во время проповеди. Мне казалось, что я единственная, кому было насрать на то, что она умерла.

Может быть, так и было..

У моих братьев с ней практически не было отношений, а мой папа был дерьмовым мужем. Мама все время плакала из-за этого, сетуя на то, что его никогда не было рядом, и как она узнала, что он снова ей изменил. И опять.

Бутылка стала ее мужем. Таблетки или алкоголь, ей было все равно. Единственным критерием было то, что это изменит ее реальность, чтобы ей не нужно было чувствовать. Я поняла это сейчас. Я понимаю, почему она искала утешения в бесконечных бутылках вина. Для нее было лучше быть все время онемевшей, даже если ее единственная дочь страдала. Она была так подавлена, что мое счастье больше не имело значения.

Несмотря на все ее недостатки, она все равно была моей мамой, и другой у меня никогда не будет. Как и мой папа. Он был дерьмовым отцом, но он все еще был моим.

Мои руки сжимаются в кулаки, хватая воздух, как будто это может принести мне утешение. Это не так. Нет, пока Фаусто не расплетает мои пальцы и не переплетает свои с моими. Вот она снова, та доброта, к которой я не привыкла. Кажется, это спусковой крючок для приливной волны эмоций, и шлюзы за моими глазами открываются от этого жеста.

Он подносит наши руки к своим губам, целуя мои костяшки пальцев, прежде чем опустить их обратно на подлокотник самолета. Я ценю этот жест, правда ценю, но мой измученный разум начинает подвергать сомнению все, что произошло с тех пор, как я оказалась здесь.

Эти люди Моретти действительно хотят меня, или они просто используют меня в своих гнусных целях? Часть меня задается вопросом, не исходит ли отчужденность Сала, его ненависть к чему-то более темному, чем ненависть к моей семье. Иногда мне кажется, что он замышляет убить меня.

История мафиозных войн не стирается за одну ночь. Это не исчезнет просто потому, что шесть жертвенных агнцев были отправлены на убой в загоны для убоя по всему миру. Звучит красиво, когда вы видите это на бумаге, но на самом деле, кто сказал, что линии размываются только на мгновение? Злость гноится, и иногда старые раны никогда не заживают, тогда вкус мести слишком сладок, чтобы отказаться от него.

Ягнят на заклание…

Вот кто мы шестеро — женщины без гребаного выбора, используемые в качестве пешек в мастерской игре в шахматы, в которую играют шесть правящих мафиозных семей. Одно я знаю точно: какими бы ущербными ни были мои братья, они позаботятся о подаренной им девочке. Я просто знаю это. Даже Раф будет к ней добр, потому что в глубине души они хорошие люди.

Близнецы хорошие мужчины? Или они просто пытаются откормить меня, прежде чем съедят заживо? Иногда я не так уверена. Их сладкие поцелуи вызывают во мне душевную реакцию. Я чувствую, как они пробегают по моему телу и покалывают кожу всякий раз, когда они касаются меня. Моей реакцией может быть чистая похоть и ничего более. По крайней мере, так я пытаюсь сказать себе, но когда я смотрю им в глаза, я вижу нечто большее, чем просто желание. Там есть что-то еще, хотя я пока не могу сказать, что именно.

Я обдумываю ложь, которую я сказала, и знаю, что они тоже сдерживались. Эти секреты, если их не похоронить, могут раздавить нас всех. В конце концов, я не буду той, кто выживет. У меня нет шансов против сильных, могущественных людей Моретти. Они съедят меня на ужин, а потом забудут, что я вообще существовала.

Фаусто сжимает мою руку и возвращает меня в настоящее. Я моргаю и замечаю, что самолет начал снижаться. Снизу поднимаются покрывала облаков, и вскоре мы пролетаем сквозь них, словно двигаясь сквозь густой туман.

Как только мы проходим через них, возникает город, такой знакомый, но в то же время не такой. Все в мире знают, как выглядит Нью-Йорк, из фильмов и журналов, поэтому, даже если они не были здесь лично, им кажется, что они были.

Высокие небоскребы господствуют над небом, бетонные джунгли внизу более обширны, чем я мог себе представить. Мое сердце сжимается, когда мы проходим мимо памятника башням-близнецам, и я возношу безмолвную молитву за всех мужчин и женщин, погибших в тот день.

Это яркое напоминание о жестокости, столь могущественной в этом мире, о том, как ненормальные взгляды одного человека могут повлиять на

Некоторые раны никогда не заживают.

Я потираю грудь, чувствуя себя слишком сильной. Мое сердце задыхается, как будто его схватили тиски и безжалостно сжимают.

Голос Сала звучит из-за салона.

— Как мы успеваем?

Фаусто отпускает мою руку, чтобы посмотреть на часы.

— Месса начнется через час с небольшим. Мы точно по расписанию.

Час…

Это все, что осталось, пока я не воссоединюсь со своей семьей на одного члена. Я даже не могу быть взволнована, увидев своих братьев или встречу с новой женой Люциана. Я не могу преодолеть барьеры в моем мозгу, стены, которые я воздвигла, чтобы защитить то, что осталось от меня. Сейчас все дело в самосохранении, ни больше, ни меньше.

Самолет приземляется без происшествий, опытный пилот с легкостью посадил ее. Фаусто помогает мне подняться с места и проводит вниз по короткой лестнице, где нас ждет черный лимузин. Следующим меня берет Армани, его рука переплетается с моей, он втягивает меня в лимузин и плотно прижимает к своему боку.

К моему большому огорчению, Сал входит и садится справа от меня, оставляя Фаусто вне досягаемости. Когда он так близко, с его ногой, прижатой к моей, во мне вспыхивает тревога. Что он может сделать, чтобы унизить меня сегодня? Или он даст мне еще одну передышку от своей ненависти, чтобы похоронить отца?

Я выясню в ближайшее время.

Дверь лимузина закрывается, и водитель включает передачу. Я вспоминаю свое прибытие в Чикаго, зажатое между этими двумя неандертальскими черными костюмами по пути в неизвестное место. Примерно так это и ощущается, за исключением того, что мужчины, между которыми я зажата, гораздо более внушительны, чем черные костюмы.

Фаусто берет для нас бутылку охлаждающего шампанского и наливает в четыре равных бокала. Хотя я не из тех, кто пьет много, особенно перед мессой, я приветствую прохладительные напитки. Сладкая газировка с легкостью проходит мимо моего языка и стекает в горло, и я протягиваю Фаусто свой пустой стакан, желая налить еще.

Сал берет стакан из моей руки прежде, чем Фаусто успевает его схватить.

— Больше нельзя, Валентина. Этого достаточно для тебя

Раздраженная, я выдыхаю и закатываю глаза, подбираясь как можно ближе к Армани, чтобы не касаться даже капли Сальваторе Моретти. Боже, иногда он может быть чертовым придурком.

Почувствовав мое разочарование, Армани ласково сжимает мое колено, а я смотрю в передние окна, скрестив руки на груди.

Менее чем через час мы прибываем в собор Святого Патрика. Высокое белокаменное здание с резкими углами и заостренными вершинами больше напоминает готический замок, чем церковь. Он почти слишком велик, чтобы созерцать его, занимая целый квартал. Я никогда не видела другого подобного в своей жизни.

В этом месте много воспоминаний. Здесь каждый Росси крестится, празднует свое первое причастие, конфирмуется и женится. Сюда же мы приходим, чтобы попрощаться. Здесь всегда проходят похороны. На самом деле, в последний раз я была в этом месте, чтобы попрощаться с мамой. Вот я снова, еще раз прощаюсь.

Лимузин припарковался прямо перед входом, и водитель вышел, чтобы открыть нашу дверь. Сначала появляется Фаусто, затем Сал. К моему удивлению, Сал протягивает мне руку, чтобы выйти, так что я кладу свою руку в перчатке в его руку и позволяю ему помочь. Выскальзывая из машины, я понимаю почему — папарацци уже здесь. Это часть мафиозного опыта, который мне никогда не приходилось переживать. Наличие фальшивого имени и фальшивой личности удержало меня от СМИ. Наверное, они меня вообще впервые видят.

Предоставьте им возможность взять что-то столь печальное, как похороны, и использовать это. Смерть великого Карло Росси будет оставаться в заголовках до тех пор, пока голодные читатели будут продолжать выпрашивать дополнительную информацию, впитывая каждую деталь кончины моего отца.

Судя по тому, что рассказали близнецы, его убил огонь. Папа был пойман в недрах здания компании и так и не выбрался оттуда.

Какой ужасный путь.

Выпрямившись, я провожу руками по маленькому черному платью и останавливаюсь в туфлях на каблуках, к которым не привыкла. Сал кладет руку мне на плечо и ведет через главные двери в церковь. Несмотря на то, что я была здесь сотни раз, зрелище до сих пор захватывает дух.

Толстые белые колонны тянутся от пола до потолка, поддерживая трехэтажное здание. Ряды темных скамеек проходят по всей длине, разделенные посередине дорожкой с золотыми акцентами. Высокие витражи опоясывают всю верхнюю часть, изображая ангелов, пророков и святых, их немигающие взгляды осуждают собравшихся внизу людей.

Архитектура невероятная. Суровые арки сочетаются с полированными золотыми вставками и красной ковровой дорожкой, а сам алтарь ошеломляет своим присутствием. Массивная золотая структура столь же элегантна, сколь и дерзка, покрывая золотой крест, как позолоченную решетку.

За алтарем большой орган играет проникновенную мелодию, его трубы скорбят так же, как и люди, заполняющие скамьи. Сал крепко прижимает меня к себе, и мое тело напрягается от такой близости к нему. Семья и друзья заполняют скамьи, и многие любопытные взгляды переходят от меня к мужчинам, скрывающим меня. Армани занимает свой пост справа от меня, Фаусто рядом с ним, образуя внушительную линию мужчин, пока мы идем по проходу. В своих темных костюмах, в еще более темных очках, они пугают тех, кто попадается им на пути.

Я ищу своих братьев, обыскивая народ, но нигде их не вижу, так как мы занимаем свое место на передней скамье. Кожу на затылке покалывает, и я оборачиваюсь и вижу, как Габриэль и Люциан идут по проходу, а между ними — великолепная блондинка.

Я ошибалась, когда думала, что вид моих братьев меня не возбудит. Я выворачиваюсь из-под Фаусто и Сала, практически прыгая в протянутые руки Люциана.

— La sorella, — шепчет он, обнимая меня.

Мои глаза хорошо с эмоциями. Я так чертовски давно не слышала, чтобы он так меня называл. Отпустив Люциана, я иду прямо к Гейбу, который целует меня в лоб.

— Ты стала выше? — шутит он, и я закатываю глаза, легонько толкая его в плечо.

Когда Гейб отпускает меня, я поворачиваюсь к красивой женщине с ними.

— А ты, должно быть, Далия. — Ее красота почти неописуема. С мягкими светлыми волосами и ярко-голубыми глазами она — белый цветок среди увядших колючих цветов моих братьев. Я не знаю эту женщину из норы в земле, но я чувствую с ней родство. Нас обоих вырвали из

Я притягиваю ее, чтобы обнять, и крепко сжимаю.

— Я всегда хотела сестру. — Она хлопает меня по спине, когда я слышу, как Сал прочищает горло, и закатываю глаза. — Идиоты, — я кричу ей, и она хихикает, прежде чем я снова занимаю свое место рядом с Салом.

Ну, не только Сал.

Армани и Фаусто тоже окружают меня, и часть меня надеется, что никто не заметит любви, которую я получаю от близнецов, когда Сал — единственный, кто должен обожать меня. По крайней мере, так это должно выглядеть для внешнего мира. Блять, если бы они только знали правду.

Когда орган переключает песни, исполняя скорбный гимн «На орлиных крыльях», все прихожане поворачиваются к задней части церкви, когда открываются двери и гроб с папой вносят внутрь. Его должны нести мои братья. Черт, Рафа еще нет.

Чести удостоены шестеро сильных мужчин, некоторых из которых я знаю по походам к врачам. Его гроб из темного красного дерева блестит при мягком освещении внутри церкви. Проходя мимо нас, священник смотрит на Люциана. Ужас на его лице заставляет меня повернуться и посмотреть на своего брата, задаваясь вопросом, что, черт возьми, он сделал с этим человеком из ткани.

Гроб папы ставится у подножия алтаря, и священник, о. Уильям Салливан поворачивается, чтобы обратиться к прихожанам, но прежде чем он успевает сказать хоть слово, двери церкви снова распахиваются, и в них, спотыкаясь, входит мой брат Рафаэль. Он совершенно неряшлив. Его волосы в беспорядке, а костюм в лохмотьях, как будто он только что вылез из драки в баре.

Рафаэль проталкивается рядом с Далией и бормочет: — Извини, что опоздал.

— Рафаэль, какого хрена ты делаешь? — Люциан шипит достаточно громко, чтобы все вокруг нас могли слышать. Раф только смеется, а потом смотрит в мою сторону.

Он отдает мне честь, как если бы я была его командиром.

— О, привет, сестричка. Рад видеть тебя здесь.

Я слегка растерянно машу ему рукой. Не могу сказать, что удивлена, что он появился на папиных похоронах пьяным, но я определенно разочарована этим.

Уильям прочищает горло и начинает панегирик. Он говорит о том, каким замечательным человеком был мой отец, каким влиятельным он был в нашем сообществе и как его будет не хватать. Когда он говорил о том, каким добрым был папа, Раф начинал смеяться. Я знаю, что любовь между отцом и моими братьями не пропала, но до сих пор я понятия не имела, насколько глубоки были раны.

Армани, пренебрегая всеми формальностями, крепко сжимает мою руку, разделяя мое горе, пока месса продолжается. Меня волнуют не столько священные писания или панегирик, сколько музыка. Он говорит с моей душой, каждый гимн вырывает новый кусочек моего сердца прямо из моей груди.

Когда месса заканчивается и папин гроб выносят из собора, из органа звучит «Не бойся». Часть меня просто разбивается в тот момент, молясь, чтобы мой папа был достаточно хорош, чтобы попасть на небеса.

Снаружи, под теплым утренним солнцем, ко мне подходят друзья и родственники, и происходит официальное представление. Мне так неловко от того, что все люди навязывают рукопожатия мне и Моретти, что на минуту я даже забываю, что нахожусь на папиных похоронах.

Я продолжаю поглядывать на своих братьев, проверяя Рафа. Очевидно, что Гейб держит Рафа, чтобы он не пытался уйти раньше. Раф никогда не умел справляться со своими эмоциями, заглушая их, как это делала мама. Люциан получает большую часть внимания. Папа ушел, и теперь он лидер печально известной Коза Ностры, и люди просят, чтобы могущественный главарь мафии признал их.

Странно видеть своих братьев в таком центре внимания, когда я всегда наблюдала за ними издалека. Наконец, Салу надоели любезности и представления.

— Мы уходим. Сейчас, — ворчит он, хватая меня за плечо.

— Но я еще не готова идти, — жалуюсь я, но это не так важно. Он практически затаскивает меня на заднее сиденье лимузина, а близнецы следуют за нами.

Фаусто открывает вторую бутылку шампанского, и я выхватываю ее у него из рук и пью прямо из бутылки, прежде чем Сал успевает меня остановить. Я громко выдыхаю после нескольких глотков и вытираю губы тыльной стороной ладони.

Никто не пытается меня остановить.

Процессия длинная, с десятками машин, выстроенных в линию с маленькими фиолетовыми флажками, обозначающими скорбящих. Катафалк идет впереди, за ним лимузин моего брата, потом наш.

Вход на кладбище Грин Вуд похож на уменьшенную и более темную версию фасада собора Святого Патрика. Они могут быть братьями и сестрами.

Наш водитель петляет по узким дорогам, проезжая мимо надгробий, пока мы не достигаем участка Росси, где все мои родственники были погребены на вечный покой.

Все счастье ускользает от меня, когда мы снова выходим из лимузина и идем за моими братьями к открытой могиле, минуя памятники, посвященные великим мужчинам и женщинам Росси прошлого. Когда люди выходят из машин и окружают мою семью, я чувствую, как неуютно Моретти. Они должны чувствовать себя маленькими рыбками в акульем водовороте, но мы должны быть здесь, хотя бы для того, чтобы поддерживать образ, ожидаемый от них, от нас.

Была возведена большая зеленая палатка со стульями, прямо перед ней стоял папин гроб. Мэр встает из толпы, подходит к деревянной трибуне сразу за папиным гробом и начинает говорить о том, как много папа для него значил. Я понятия не имела, что они были даже близко. Вот как далеко я была от своей семьи.

Осознание этого огорчает меня еще больше, когда Люциан благодарит мэра и занимает свое место за трибуной. Мои плечи начинают трястись, когда я вижу, что он стоит там, теперь уже глава семьи Росси, зная, насколько это сложная задача.

Он делает вдох и начинает говорить.

— Спасибо всем за то, что пришли что-бы быть с нами в этот очень печальный день. Мой отец… — он прочистил горло. — Мой отец был человеком, которого мир и его семья не скоро забудут. Его влияние, без сомнения, сохранится на многие поколения, и я знаю, что для него было бы большой честью видеть всех вас здесь, чтобы попрощаться с ним.

Он срывает розу с довольно большой витрины и бросает цветок на

В ужасе я оглядываюсь на собравшихся, но никто не реагирует, значит, никто этого не видел. Меня накрывает облегчение, но затем накатывает волна боли. Насколько он был ужасен, что Рафаэль явился на его похороны пьяным, а Люциан плюнул на могилу покойника?

Далия, Гейб и Раф присоединяются к Люциану, тоже хватая розы. Далия произносит что-то, чего я не могу расслышать, прежде чем бросить свою, а я двигаюсь, чтобы взять две свои розы. Слезы текут по моим щекам, когда я провожу глазами по деревянному гробу, скорбя о человеке, которого знала и которого никогда не увижу.

— До свидания, папа. Покойся с миром. Поцелуй маму за меня. — Я бросаю последний взгляд и бросаю свою розу поверх остальных, а затем иду к месту, которое не посещала последние три года, — к могиле матери.

Так много слов слетает с языка, но я не могу их произнести, каждое чувство застревает у меня в горле. Фаусто подходит ко мне и кладет свой цветок на могилу мамы. Через несколько минут он кладет руку мне на поясницу.

— Время идти.

Я киваю и поворачиваюсь, чтобы найти своих братьев. Гейб выглядит совсем не скорбным. Во всяком случае, я бы сказала, что он был раздражен.

— Не могу поверить, что у нас еще есть несколько часов до похорон.

Люциан хватает Далию за руку.

— Я оставлю тебя со всем этим, брат. Вы с Валентиной можете взять бразды правления в свои руки, верно?

Я не могу сдержать шок, который отражается на моем лице при мысли о том, что он не придет. Он должен прийти.

— Куда ты идешь?

— Где угодно, только не здесь, — кричит он через плечо, даже не оборачиваясь, когда ведет Далию к черному кабриолету. Прежде чем я успеваю опомниться, Люциан и Далия исчезают, мчась по кладбищу.

Я смотрю на Гейба, который только пожимает плечами.

— Ты знаешь, какой Люциан.

Печально то, что… я не знаю.

— Давай, котенок. Назад к лимузину, — настаивает Армани, сжимая мою руку в своей, не заботясь о том, кто увидит. Я ценю, что он не стесняется быть со мной или проявлять привязанность. Это освежает.

Мы вчетвером снова садимся в лимузин, и когда мы уезжаем от мамы и папы, я чувствую себя легче, чем за последние дни. Трудно дышать из-за надвигающихся похорон, просто зная все эмоции, которые тебе придется испытать, но теперь, когда они позади, я, наконец, снова могу глубоко вдохнуть.

Да, я по-своему буду скучать по папе, но когда первоначальная травма позади, я надеюсь, что смогу начать собирать себя заново.

Прием пролетает незаметно. Я не чувствую вкус еды и не наслаждаюсь напитками. Я не улыбаюсь и не вспоминаю своего папу с семьей и друзьями, потому что на самом деле у меня нет счастливых воспоминаний о нем.

Гейб берет на себя инициативу, за что я благодарна. На меня никогда не возлагали ни одной семейной обязанности, и я чувствовала себя оленем в свете фар, когда Люциан предложил мне помочь, как он выразился… взять поводья.

Гейб дружелюбно улыбается и смешивается со всеми, останавливаясь у каждого столика, как будто это его свадьба. Сал и близнецы отлично справляются с работой, поддерживая стену за столом, заполненным едой, пока я стою прямо перед ними.

— Ребята, не могли бы вы извинить меня на минутку? Мне нужно в дамскую комнату.

— Я провожу тебя, — настаивает Сал, хватая меня за плечо.

Я вырываюсь из его хватки.

— Я буду в порядке. Мы окружены моей семьей, а не твоей. Я вернусь раньше, чем ты узнаешь.

Когда я ухожу, я чувствую, как три взгляда преследуют меня из зала. Я ускоряю шаг к туалетам и захожу внутрь. После того, как я закончила, я мою руки в раковине, но когда я иду снимать бумажное полотенце с электрического распределителя, я вижу сообщение, нацарапанное черным маркером.

Вал, встретимся снаружи. Пройди через заднюю дверь.

Я оглядываюсь, заглядываю под двери, нет ли здесь еще кого-нибудь, но я одна.

Кто, черт подери?

Я должна вернуться к Моретти или, по крайней мере, взять с собой Гейба, но любопытство берет верх надо мной. Я комкаю полотенце и выбрасываю его в мусор перед тем, как уйти. Опустив голову, я мчусь к задней двери, надеясь, что меня никто не увидит.

Когда я выхожу на улицу, кажется, что я один, если не считать незнакомого мне человека, который сидит на скамейке и курит сигарету в черной ковбойской шляпе на голове и с густой черной бородой, закрывающей лицо. Я вздыхаю от легкого ветерка и постукиваю ногой по земле. Закатывая глаза от собственного идиотизма, я задаюсь вопросом, не выдумала ли я все это.

Потом слышу знакомый голос.

— Нам нужно поговорить.

Я оглядываюсь и вижу, как мужчина в ковбойской шляпе встает и снимает свои темные очки.

— Марко? — Я задыхаюсь от удивления.

Он подходит ближе, его глаза сверкают.

— Я скучал по тебе, Вэл. Ты бросила меня.

— Я… — я делаю два шага назад, но он продолжает свое наступление, пока моя спина не прижимается к прохладному кирпичному фасаду.

Он держит меня руками по обе стороны от моей головы.

— Ты моя, Валентина. Моя! Сам Бог не может удержать меня от тебя.

Я думаю позвать на помощь, когда он ловит мой крик губами. Я бью его в грудь, когда он прижимается ко мне, его руки хватают мои, когда он душит меня своим языком. Я не могу ни думать, ни дышать, в ужасе и ужасе одновременно. Я должна была послушать Сала. Я должна была позволить ему пойти со мной.

— Ммм, у твоих губ такой чертовски приятный вкус, Валентина. Они будут выглядеть так красиво, обернутые вокруг моего члена. Я не могу дождаться, когда увижу, как твой живот распухнет от моего ребенка, а твои груди наполнятся молоком.

— Марко,

— Я знаю, что ты тоже этого хочешь. Я знаю, ты почувствовала это в тот день в своем доме. Мы принадлежим друг другу, Вэл. Твой отец мертв, наше время пришло. Вместе мы поднимемся на вершину. Вот увидишь.

Я спасена, когда задняя дверь со скрипом открывается и появляется распорядитель похорон, чтобы зажечь дым. Руки Марко убираются с меня еще до того, как мужчина смотрит в нашу сторону, повернувшись спиной к незнакомцу.

Марко понижает голос, закрывая мне глаза на мужчину.

— Скоро, Вэл, ты снова будешь в моих объятиях. Как только я верну тебя, я никогда тебя не отпущу. Ты моя. Никогда этого не забывай.

Он уходит, а я бегу. Я бегу так, как будто от этого зависит моя чертова жизнь, и не останавливаюсь, пока не оказываюсь в приемной, стоя перед Моретти.

— Вэл? — спрашивает Фаусто, на его лице озабоченность, а я задыхаюсь. — Вэл, что случилось?

Я перевожу взгляд на Сала, беспокоясь о его реакции.

— Марко Капелли. Он здесь.

К моему удивлению, Сал закатывает глаза с раздраженным выражением лица.

— Нет ни единого шанса, что этот мерзавец пробрался сюда, не за…

— Не прошлое чего? Я спорю. — Все люди здесь знают его. Черт, его отец... был лучшим другом моего отца. Кто бы мог подумать об этом?

Сал жесты в сторону людей.

— Тогда где он?

Я рассказываю им, что произошло, о записке в ванной и о том, как он загнал меня в угол снаружи, но они просто отмахиваются.

Сал качает головой и упирается руками в бедра.

— Я думаю, у тебя галлюцинации, Валентина. Это был эмоциональный день для тебя

— Он был здесь, — рычу я, глядя на близнецов в поисках поддержки, мои руки сжаты в кулаки, но они выглядят такими же растерянными, как и я.

— Ты… ты тоже мне не веришь? — спрашиваю я, чувствуя себя совершенно несостоятельным.

Армани запускает пальцы в волосы и вздыхает.

— Я не знаю, чему верить.

— Вот что я тебе скажу, — говорит Фаусто, оглядывая углы комнаты. — Я уверен, что здесь есть камеры слежения. Если они это сделают, то мы обязательно получим ответ. А пока не зацикливайся на этом, ладно? Кроме того, чтобы добраться до тебя, ему придется пройти через нас троих.

Я не отвечаю, слишком зла, чтобы говорить, зная, что пожалею о том, что скажу. Однако Фаусто прав. Марко почти невозможно добраться до меня, когда я наглухо заперта в комплексе Моретти.

Однако если есть один урок, который я усвоила в жизни, так это никогда не недооценивать тех, кто в отчаянии и которым нечего терять. Отчаяние меняет людей, и если я не буду бдительна, то стану очередной его жертвой.

Глава тридцать вторая

Валентина

Возвращение в Чикаго так же туманно, как и поездка в Нью-Йорк. Поездки на лимузинах, частные самолеты, черные костюмы и сопровождение. Я покончила со всем этим, готова оставить все позади и попытаться найти смысл в своей новой жизни.

Мы возвращаемся в поместье Моретти на разных машинах. Салу и Армани пришлось отлучиться, чтобы решить деловой вопрос. Не то чтобы я чертовски скучала по Салу. Его непоколебимое высокомерие утомляет. Я имею в виду, насколько большое эго может быть у одного человека?

Но я скучаю по Армани, и это осознание меня удивляет. Я была одна так долго, что в некотором смысле приучила себя не нуждаться в эмоциональной поддержке, и теперь, когда моя реальность изменилась, изменилось и мое восприятие.

Мысли о Марко заглушили мою печаль. Наверное, мне не стоило удивляться, увидев его на папиных похоронах, но в каком-то смысле я была удивлена. Может быть, это была маскировка — ясное, неопровержимое доказательство того, что он пытался быть кем-то другим — что выбило меня из колеи. Возможно, он думал, что я рассказала Моретти о том, что он пытался сделать со мной той ночью, но, зная Марко, он не видит ничего плохого в своих действиях.

Ты моя, Валентина. Сам Бог не может удержать меня от тебя.

Он имел в виду это, каждое чертово слово.

Я не привела Марко обратно к Моретти, зная, что одно упоминание о Капелли вызовет смену личности Сала. Я не в восторге от того, что он снова будет приковывать мое обнаженное тело наручниками к стулу и мучать мои соски.

Неа.

Проходили.

Большой палец вниз.

Наш лимузин останавливается перед парадной лестницей, ведущей к их дому. Фаусто не ждет, пока водитель откроет нашу дверь, с нетерпением делая это сам. Он так же готов выбраться из этого ебаного дела, как и я. Все, о чем я могу думать, это долгая ванна, свежая пара пижам и просмотр нового сериала на Netflix.

У машины Фаусто берет меня за руку и ведет к дому.

Джозеф там, чтобы приветствовать нас с мягкой улыбкой на лице.

— Добро пожаловать домой, сэр, Валентина. Я молюсь, чтобы ваша поездка прошла без происшествий. Матильда приготовила для вас легкий обед, если вы проголодаетесь.

В моем животе отчетливо урчит, и я съеживаюсь, надеясь, что никто не слышит.

— Спасибо, Джозеф. Я могла бы перекусить.

Фаусто хлопает Джозефа по плечу, когда мы проходим мимо и заходим внутрь. Я мчусь на кухню и нахожу тарелку с крошечными бутербродами и салатом. Я загружаю пустые тарелки, которые Матильда оставила для нас, затем беру бутылку воды из холодильника и выхожу из кухни.

Фаусто нигде не видно, а Джозеф занят каким-то другим делом. На самом деле я одна в доме на этот раз, и я не заперта в своей комнате. Он считает, что день, когда я слишком устала, чтобы волноваться, станет моей первой возможностью попробовать свободу.

Странно быть взволнованной, увидев свою маленькую квартирку в этом особняке. Я поднимаюсь по лестнице, оглядываясь, чтобы убедиться, что я все еще одна, и иду в свою комнату.

Точно, дверь не заперта. Горничные были у меня, потому что моя постель заправлена, мусор вынесен, и пахнет свежей сиренью. Я проскальзываю

Я начинаю снимать рубашку, когда замечаю на своей кровати что-то, чего я не заметил, когда впервые вошла. Опустив подол, я подхожу к кровати и хватаю маленького плюшевого мишку, сидящего среди обилия подушек. Он светло-коричневый с черными глазами, и на нем красный свитер с надписью — Я люблю тебя.

Переворачивая его, я ищу у медведя записку, в которой указано, от кого это могло быть. Моя немедленная мысль - Пэйтон. Она достаточно милая и вдумчивая, чтобы сделать что-то подобное, но мой старый друг понятия не имеет, где я, ни хрена не знает. Эта мысль вызывает у меня боль в груди, и я добавляю ее имя в список того, о чем хочу спросить Моретти прямо перед выпускным.

Затем я замечаю маленькое сердечко на его лапе, которое говорит: «Толкни меня». Я почти чувствую себя Алисой в ее эпизодах в Стране чудес, когда я нажимаю на лапу, и голос начинает говорить. Я ожидала, что это будет какой-то высокий записанный голос, повторяющий сообщение на рубашке, но вместо этого голос оказался гораздо более зловещим.

— Я тебя люблю. Я всегда любил тебя. Мы скоро будем вместе.

Мои руки дрожат, и я чуть не уронила медведя.

— Это чертов Марко, — недоверчиво бормочу я вслух. Я проигрываю его снова и снова, внимательно прислушиваясь, чтобы убедиться, что у меня нет никаких сомнений, что это он. Я никогда не была так уверена ни в чем.

Но как оно сюда попало?

Бесконечные вопросы, кажется, преследуют меня, когда я крепко сжимаю медведя в руках и направляюсь в ванную. Я даже беру его с собой в ванну после того, как вода наполнится и будет много пузырьков. Снять с себя дорожную одежду — это прекрасно. С удовольствием пинаю тесный лифчик и еще более узкие джинсы по полу, затем захожу в ванну.

Вода теплая и чудесная, омывает мое тело, как летние океанские волны. Я брызгаю немного на себя и кладу медвежонка на тиковую ванну, протянувшуюся от одного края до другого.

В шестой раз нажимаю кнопку, голос все тот же.

— Я тебя люблю. Я всегда любил тебя. Мы скоро будем вместе.

Достаточно плохо, что он появился на похоронах переодетым. Теперь он каким-то образом проник в дом Моретти. Я должна сказать им.

Сидя в ванне, я хватаю медведя и сдираю с него маленький красный свитер, проверяя, не подложили ли ему какое-нибудь устройство слежения или камеру.

— Валентина.

Глубокий, гулкий голос Фаусто эхом разносится по ванной. Не ожидая, что кто-нибудь сюда ворвется «глупо с моей стороны, учитывая мою прошлую историю проблем с личной жизнью в ванной,» я вздрагиваю от звука и бросаю медведя в воду.

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо, — ворчу я, теряя медведя в пузырях, когда он опускается на дно ванны. Кивнув головой в сторону человека, о котором идет речь, я убеждаюсь, что он слышит раздражение в моем голосе. — Какого хрена ты здесь делаешь, Фаусто?

Фаусто идет дальше в комнату, сцепив руки за спиной. На нем все еще черные брюки и бордовая футболка-поло.

— Разве парень не может время от времени подглядывать за своей девушкой в ванне?

— Во-первых, я не твоя девушка. Во-вторых, вы заставили меня бросить важную улику.

Я выуживаю промокшего плюшевого мишку и подношу его к нему, чтобы он увидел.

— Доказательства, говоришь? — спрашивает он из-за стекла.

Я киваю, выжимая мокрого медведя.

— Доказательства о Марко. Он придет за мной.

Фаусто закатывает глаза.

— Он не может добраться до тебя, маленький пистолетик.

— Это ты так думаешь, — бормочу я себе под нос.

— Если ты так уверена, что он сможет обойти всех наших охранников, наши системы безопасности и нас, то, пожалуйста, поделитесь имеющимися у тебя доказательствами.

Я нажимаю на мокрую мокрую лапу, нащупывая пуговицу под тканью, но ничего не происходит.

— Ты облажался, — говорю я ему. — Ты напугал меня и заставил бросить это. Теперь запись голоса не будет работать.

Глаза Фаусто темнеют.

— Повысь еще раз на меня голос, Валентина, и мне, возможно, придется перекинуть твою голую задницу себе на колени для дисциплинарного взыскания. В любом случае, это давно пора.

Мое сердце сжимается при мысли о том, что я лежу на его ногах, а его рука шлепает меня по заднице. На что это похоже? Буду ли я наслаждаться этим? Я подумываю о сарказме, но сейчас я слишком устала для всего этого. Эта неделя истощила меня.

Я решаю не обращать на него внимания, отвожу взгляд и глубоко опускаюсь в ванну.

— Валентина, — рычит он, открывая стеклянную дверь.

— А нельзя ли мне хотя бы разок принять ванну? — жалуюсь я, поднимая на него глаза. Он садится на корточки и хватает меня за волосы, откидывая мою голову назад. Я задыхаюсь, тянусь к своим волосам, когда мой торс поднимается из воды, обнажая мою мокрую грудь.

Он поворачивает мою голову, наши лица разделяют всего несколько дюймов.

— Может быть, ты еще не считаешь себя моей девушкой, пистолетик, но я считаю. Каждый великолепный дюйм твоего изящного тела принадлежит Моретти, и если бы я захотел, я мог бы взять тебя прямо сейчас.

Фаусто проводит свободной рукой по моему телу, играя с пузырьками на каждой груди, прежде чем пощипать мои соски. Мое дыхание сбивается, и во мне начинает расти слабый жар, потому что, черт возьми, это приятно. Глаза Фаусто прикрыты, заметив мою реакцию.

— Тебе нравится, когда я командую тобой и играю с твоим телом, не так ли, пистолетик?

Его рука погружается под воду, скользя вниз по моему животу, прежде чем обхватить мою киску. Он сжимает мою киску, и стон срывается с моих губ.

— Бля, — стонет он, опуская палец между моими нижними губами. Чувствуя возбуждение, я раздвигаю перед ним бедра. — Ты играешь с

— Может быть, я хочу обжечься, — возражаю я, запыхавшись, все мысли о Марко улетают из головы. — Сожги меня, Фаусто. Заклейми меня своим прикосновением.

— Блядь! — кричит он, отпуская меня. Я падаю обратно в воду, его пальцы перебирают собственные волосы. — Ты не готова к тому, что я хочу сделать с тобой. Заканчивай принимать ванну и одевайся. Мы выходим сегодня вечером.

Я чувствую усталость в конечностях и насколько тяжелы мои глаза.

— Фаусто, я очень устала. Можно....

Фаусто бьет кулаком по стеклу.

— Мне плевать. Мы выходим. Закончи купания и приготовься. Я даже купил тебе наряд по этому случаю. Я ожидаю, что ты наденешь все гребаные вещи в этой сумке. Поняла? Я на грани, Вэл. Помни правило номер один.

С этими словами он выходит из ванной, а я остаюсь с ноющей киской и мокрым плюшевым мишкой.

Глава тридцать третья

Фаусто

Я ОСТАВИЛ ЕЕ ДВЕРЬ НЕЗАПЕРТОЙ, устал от ненужного контроля Сала над Вэл. Эта девушка не представляет угрозы. Она часто кроткая и бесспорно покорная в самых милых отношениях. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не раздеться и не войти с ней в ванну.

Вид ее намыленного тела останется со мной навсегда, воспоминание, в котором я дрочу свой член, когда приходит настроение, и когда я хожу взад и вперед по коридору перед ее комнатой, мое желание к этой девушке поднимается до совершенно нового уровня.

Ее дверь открывается, и выходит темная богиня, чтобы забрать мою душу. Бля, я бы отдал её ей.

— Вот дерьмо, — восклицаю я, когда она робко идет ко мне, слегка опустив голову. — Ты носила это.

Валентина скользит руками по кожаному костюму, дергая край очень короткой юбки.

— Ты фактически потребовал, чтобы я это сделала.

Она права.

Я хватаюсь за подбородок и откровенно оцениваю ее, грязные мысли о том, что я хотел бы сделать с ней, проносятся у меня в голове.

— И какое это было чертовски прекрасное решение. Сделай для меня медленное вращение, пистолетик.

Руки Вэл сжимаются, когда она поворачивается, позволяя мне рассмотреть каждый сексуальный уголок ее тела, обтянутого черной кожей. Ее груди сжаты коротким, облегающим кожаным топом, который застегивается на молнию спереди. Ее живот обнажен, демонстрируя ее плоский живот, узкую талию и маленькие ямочки по обеим сторонам ее нижней части спины, заставляющие мой член твердеть.

Юбка — черт возьми. Короткий и сексуальный, он едва касается верхней части ее бедер и так крепко обнимает ее задницу, что я странно завидую. Чтобы завершить наряд, высокие сапоги до бедра зашнуровывают заднюю часть ее ног на двухдюймовом каблуке. Волосы она уложила в свободные волны, откинув переднюю часть назад. Ее темный макияж каким-то образом заставляет ее голубые глаза казаться ярче, а ее губы накрашены темно-красной помадой, цвет, который я планирую увидеть, размазанный по моему члену однажды, когда я, наконец, позволю ей попробовать.

— Вау, — бормочу я, не в силах поверить, что это та самая девушка, которую я впервые встретил всего несколько дней назад.

— Ага? — говорит она, неуверенная в себе. — Тебе нравится это?

— Пистолетик… — Я сокращаю расстояние между нами и прижимаюсь губами к ее губам, провожу руками по ее спине, чтобы обхватить ее обтянутую кожей попку. — Ты носишь трусики, которые я тебе оставил? — спрашиваю я, открывая ее рот. Ее щеки краснеют, и она кивает. — Покажи мне. — Валентина вздрагивает, прижавшись ко мне, прежде чем я отступаю и вращаю пальцем в воздухе, приказывая ей повернуться. Она нервно облизывает губы, прежде чем отвернуться, вцепившись пальцами в низ юбки. — Раздвинь ноги и подними его, Валентина. — Я не оставляю места для возражений, когда она раздвигает ноги и задирает кожаную юбку, благословляя меня видом, к которому я не был готов.

Прозрачные черные кружевные стринги проскальзывают между ее ягодицами, а затем обвивают их самым соблазнительным образом. Губы ее киски покрыты тем же материалом, и я знаю, что если бы она наклонилась вперед, я бы смог увидеть их очертания сквозь тонкий материал. Но если бы я это сделал, то был бы вынужден трахнуть ее прямо здесь, в коридоре, а у меня сегодня другие планы насчет моего пистолетика.

Я провожу пальцами по ее заднице и провожу пальцем по ее киске, заставляя ее ахнуть.

— Ты понятия не имеешь, насколько ты сексуальна, да, пистолет?

Она отвечает хриплыми стонами, когда я сжимаю ее бедра и прижимаю ее задницу к своему паху.

— Такая чертовски сексуальная, — бормочу я, убирая ее волосы с ее плеча и целуя ее мягкую кожу.

Мой член утолщается, и я заставляю себя остановиться, опуская ее юбку, прежде чем развернуть ее лицом ко мне. — Такая чертовски сексуальная, — повторяю я, хватая молнию на ее топе и спуская ее вниз, чтобы обнажить выпуклость ее сисек. — Это не должно быть скрыто.

— Мои соски выскользнут, если ты расстегнешь мою молнию еще дальше, — жалуется она, хватаясь за грудь.

— Не вижу проблемы.

Она фыркает и закатывает глаза, отталкивая мои руки.

— Ладно, хватит возиться с моей одеждой. Мне и так некомфортно, если ты не делаешь это еще более откровенным.

— Будь осторожна, пистолет, или я заставлю тебя сегодня ходить топлесс.

Ее губы приоткрываются, и она резко вдыхает, ее глаза широко раскрыты и немного напуганы.

— Ты бы не стал.

Она права, я бы не стал, но только потому, что ни один другой мужчина не заслуживает того, чтобы смотреть на это совершенное создание, на мою женщину. Впрочем, ей и не нужно этого знать.

— Разве я не стал бы? — возражаю я, дергая свой кожаный жилет.

Она оценивает меня, обдумывая мои слова, пробегая взглядом вверх и вниз по моему телу. Она останавливается на моих глазах.

— Ты пользуешься подводкой для

— Оттенок называется древесный уголь, если хочешь знать, и да, я ей пользуюсь, потому что сегодня, туда, куда мы идем, Фаусто Моретти не существует. — Я делаю небольшое вращение и провожу рукой по намазанным маслом волосам. — Сегодня вечером я познакомлю тебя с моим другом Тони Карузо.

Схватив ее за руку, я веду ее в гараж и к моему ярко-синему джипу. Я уже снял хардтоп и двери. Запрыгивая на водительское сиденье, я похлопываю по пассажирскому сиденью. — Залезай.

Она идет на другую сторону, ее каблуки цокают по бетону, затем останавливается и смотрит, выглядя еще более растерянным, чем когда-либо.

— Я даже не могу дотянуться до сиденья, Фаусто.

— Ты в детстве никогда не лазала по деревьям?

— Не в кожаном костюме и на высоких каблуках, — возражает она, уперев руки в бока.

Я киваю.

— Хорошо, ты права.

Она выглядит очень довольной собой, когда я соскальзываю со своего места и подхожу к ней, беру ее за талию руками и поднимаю. Она такая маленькая, что подобна воздуху, двигаться легко. Когда ее задница находится так близко к моему лицу, я представляю себе, как сдергиваю ее трусики в сторону и пробую ее на вкус прямо сейчас.

Вместо этого я осторожно усаживаю ее на место и даже помогаю ей с ремнем безопасности. Она смотрит на меня с благодарностью, когда я возвращаюсь к своей стороне и пристегиваюсь.

— Итак, — начинает она, когда я запускаю двигатель и переключаю джип на драйв, — хочешь сказать мне, куда мы едем?

— Это сюрприз.

Она хмурится.

— Я не люблю сюрпризов.

Теперь это удивительно. Каждая девушка любит сюрпризы.

— Почему бы и нет?

Она складывает руки на груди и смотрит в сторону, когда мы выезжаем на подъездную дорожку.

— В моем мире сюрпризы никогда не бывают счастливыми. Они возвращаются домой и обнаруживают, что человек, которого вы едва знаете, вломился в ваш дом, узнает, что ваши родители мертвы, или что в вашей школе появляются люди черных костюмах, чтобы похитить вас.

— Похищение-сон? — Я спрашиваю.

— Да, это моя версия похищения и похищения людей. Как то, что вы, ребята, сделали со мной.

Я вздрагиваю от ее слов, но не позволяю этому отразиться на моем лице, надев солнцезащитные очки на глаза.

— Ты не можешь украсть то, что уже твое.

Она качает головой, и я чувствую ее раздражение.

— Можно, если жертва не поставлена в известность заранее. Кажется, об этом договоре знали все, кроме меня. Я осталась в неведении, пока у всех вас было время подготовиться. Вы не представляете, каким был для меня тот день. Каково это до сих пор.

— На что это похоже? — с любопытством спрашиваю я.

Она делает паузу на мгновение.

— Это похоже на дурной сон, от которого невозможно проснуться, как бы ты ни старался. Это как застрять в темной дыре, из которой нет возможности выбраться. Временами задыхаешься. Я больше чувствую себя твоим питомцем, чем настоящим человеком. Вы и Армани оба говорите мне, что я ваша девушка, но вы относитесь ко мне гораздо меньше. Это сбивает с толку, Фаусто.

Я думаю обо всех наших взаимодействиях с тех пор, как она пришла к нам домой.

— Прости меня за это, Валентина. Я не собираюсь оправдываться за свои действия, потому что я такой. Мои слова не предназначены для того, чтобы заставить тебя чувствовать себя меньше, чем невероятная женщина, которой ты являешься даже если это так и выглядит. — Я выезжаю на автостраду и думаю, что ей сказать. — Вырастая в мафии, часть вас увядает и умирает. Бесконечные смерти, разрушения, удары в спину и убийства меняют человека, особенно ребенка, который подвергается таким вещам. Я привык выкрикивать приказы и еще больше привык к тому, чтобы эти требования выполнялись. Эта часть моей жизни выплеснулась на то, что у меня есть с тобой, и я не знаю, как это изменить.

Я смотрю направо и вижу, что полностью завладел ее вниманием. Она передвинулась на своем сиденье лицом ко мне и держит волосы в одной руке, чтобы их не развевал ветер.

— И я не знаю, как изменить свое отношение к такому обращению со мной. Вы говорите о том, как мафия изменила вас, ну, она изменила и меня. Я была одна в течение многих лет, заботясь о себе, хотя меня держали подальше от кровопролития. У меня не было семьи и поддержки. Мои братья и папа жили в другом штате, чем я, черт возьми. Представь, что у тебя есть вся эта свобода, а потом смертельный враг вашей семьи лишит тебя этой свободы. Какая-то часть меня хотела бы знать заранее, какой на самом деле была жизнь мафии, тогда, может быть, это не было бы такой тяжелой пилюлей.

Остаток пути до Кратера мы едем молча, оба погружены в свои мысли, мое настроение меняется с возбужденного на раздраженное. Сегодняшний вечер должен был стать для нас приключением, способом забыть о смерти Карло и сосредоточиться на чем-то новом и волнующем.

Когда мы съезжаем с автострады и пробираемся через трущобы, в ее сторону сыплются освистывания и другие комментарии сексуального характера. Фаусто бы с ума сошел, но сегодня я Тони, и он просто соглашается. Вэл ерзает на стуле, глядя прямо перед собой, пытаясь не обращать на них внимания.

Свернув на старую фабрику, я оглядываюсь и вижу, как Вэл смотрит на высокие заброшенные дымовые трубы.

— Мы идем на фабрику? — спрашивает она, выглядя более мрачной, чем я себя чувствую.

Мой джип проваливается в выбоину, и Вэл визжит, подпрыгивая на сиденье и изо всех сил сжимая ремень безопасности.

— Это место гораздо больше, чем его внешний вид. Прямо как ты, пистолетик.

Переведя джип в режим парковки, я разворачиваюсь и обхожу капот, зная, что ей понадобится помощь, чтобы спуститься.

— Боже, как неловко, — бормочет она, когда я поднимаю ее с сиденья и ставлю на растерзанный асфальт.

— Я думаю, это мило, — говорю я ей, хлопая ее по носу, прежде чем

Она улыбается, но улыбка не достигает ее глаз. Там чувствуется неловкость, и она наклоняется ко мне, когда мы подходим к ржавой металлической двери, басы от музыки, гремящей внутри, становятся все громче.

— Ты готова? — спрашиваю я, хватаясь за холодную ручку.

— Наверное, — отвечает она, глядя на меня.

— Приготовься к ночи, которую ты никогда не забудешь. — С этим заявлением я распахиваю дверь.

Светятся черные огни и светится неоновая краска. Кратер уже битком набит людьми.

Хватка Вэл на моей руке крепче.

— Что это за место?

Я жестикулирую вокруг нас.

— Это Кратер. Подземный бар и бойцовский ринг.

Она бросает нервный взгляд на пустое кольцо, прежде чем сглотнуть. Я сдерживаю смех и тащу ее по рингу к мужчине сзади.

Быстрый Стэн закуривает сигарету, выпуская облачко дыма и оглядывая Валентину.

— Тони, я вижу, ты сегодня привел гостя. Она тоже будет драться? Ты же знаешь, сколько платят за хорошие женские матчи.

Вэл ощетинивается в моем боку, и я обнимаю ее за плечи.

— Боюсь, не сегодня. Маленькой лисице нужно еще немного потренироваться, прежде чем я ее выпущу.

Быстрый Стэн показывает свое разочарование, его взгляд скользит по ее ногам и останавливается на груди.

— Это разбивает мне сердце, Тони. Такое тело, как у нее, нужно видеть, а не прятать.

Я хватаю Вэл за руку и кружу ее.

— Тебе кажется, что ее тело спрятано?

Быстрый Стэн стонет.

— Она выглядит как кожаный подарок, который я хочу развернуть.

Не в силах удержаться, я вытаскиваю «Зиг Зауэр», который засунул за штаны сзади, и нацеливаюсь на Быстрого Стэна, громко щелкая затвором.

— Прикоснешься к ней — умрешь. Понятно?

Он поднимает руки вверх, сдаваясь.

— Нахрена, Тони? Неужели ты не понимаешь гребаной шутки?

Я качаю головой.

— Нет, когда она является основным ударом. А теперь, почему бы тебе не быть хорошим маленьким букмекером и не сказать мне, кто сегодня в списке.

Быстрый Стэн перелистывает страницы своих книг, бормоча имена каждого человека, готового выйти на ринг. Когда он упоминает Бреннана «зверя» Галлахера, я поднимаю подбородок Быстрого Стэна своим оружием.

— Я хочу его.

Быстро Стэн моргает.

— Он твой. Второй раунд.

— Третий раунд, и убедитесь, что он знает, что я иду за ним.

Букмекер кивает, и я убираю пистолет в кобуру, прежде чем снова взять Валентину за руку.

— Приятно было с тобой поговорить, Быстрый Стэн.

Он просто сердито смотрит на меня, когда я ухожу, ведя Вэл в свой угол бара. Кристал, одетая в свой лакированный кожаный жилет и черную ковбойскую шляпу, видит меня и улыбается.

— Тони! Рада видеть вас так скоро. — Она поворачивается к мужчине, сидящему на моем месте. — Двигай своей гребаной задницей, Тони здесь.

Мужчина бросает на меня один взгляд, грациозно соскальзывает с барного стула и пьяно улыбается мне.

— Это все твое, Тони.

Я поворачиваюсь к Вэл и похлопываю по сиденью. — Садись и закажи себе выпить.

Она поднимается и осторожно садится на стул, скрестив худые ноги. Ей тут же завидуют все присутствующие здесь мужчины и, возможно, даже некоторые женщины.

— Но Ф…

Я останавливаю ее сильным поцелуем, который выводит ее из равновесия, и она сжимает мои плечи. Отстраняясь, я наклоняюсь к ее уху.

— Здесь я Тони, а ты…

— Наоми, — заканчивает она с кривой ухмылкой. — Но у меня нет удостоверения личности. Я не могу заказать выпивку. Она понижает голос. — Кроме того, мне еще нет и двадцати одного.

— Вот, пистолетик, грязные деньги заменяют удостоверения личности. Вид крови оплачивается лучше, чем любая работа, а такой кожаный костюм, как твой, даст тебе все, что ты, блядь, захочешь.

Кристал подходит ко мне, когда диктор представляет мужчин, сражающихся в первом бою, и подает мне стакан виски. Она кивает Вэл.

— Любимая девушка?

— Ебаный приятель, — быстро отвечаю я, шокируя Вэла.

Кристал лишь смеется и поворачивает голову к Вэл.

— Выбери свой яд, милая. У меня нет времени на всю ночь.

Вэл постукивает пальцем по подбородку. — Умм. Пожалуй, я выпью бокал вина.

Кристал облизывает губы.

— Здесь нет вина, кроме того, что идет с арены после хорошей задницы.

Вэл спотыкается на своих словах, наблюдая, как Джимми «крыса» Ричардс и Джером Джеймс начинают драться, поэтому я заказываю для нее.

— Она возьмет отвертку и мокрую киску. — Вэл смотрит на меня, ошеломленный. — Сделай две мокрые киски.

Кристал приподнимает шляпу.

— Ты понял, Тони.

— Мокрая киска? — спрашивает Вэл, завороженный дракой. — Что это за фигня?

Я прислоняюсь к барной стойке и смотрю на свою девушку.

— Вот что происходит, Наоми, когда ты снимаешь эти скудные маленькие трусики и, наконец, позволяешь мне лизать твою сладкую пизду.

Ее брови изгибаются, а рот открывается, когда Кристал возвращается с моим заказом. Она протягивает Вэл свой напиток, затем ставит перед нами две розовые стопки. Я выражаю Кристал свою благодарность и делаю укол Валентине в руку.

— Это мокрая киска. Он розовый и очень вкусный, как и я знаю, что ты будешь. Снизу вверх.

Ее щеки краснеют, и она прикусывает губу при моих словах. Подняв стопку, я чокаюсь, прежде чем проглотить свою. Когда она колеблется, ободок касается ее нижней губы, я приподнимаю дно, заставляя ее выпить все. Она лишь слегка морщится, ставя пустую рюмку на стойку бара. — На самом деле это было не так уж и плохо.

— Большой. Я закажу нам еще один раунд.

Она прижимает руку к моей груди.

— Тони, это не то, что я…

Я кладу палец на ее губы.

— Тссс. Расслабьтесь немного и перестаньте беспокоиться обо всем. Эта ночь должна была стать для нас убежищем, местом, где мы не должны быть теми, кем требует от нас быть мир. А теперь скажи мне, что

Вэл закусывает губу и моргает, глядя на меня своими великолепными глазами.

— Она бы выпила.

— Вот моя девочка, — говорю я с улыбкой.

Мы выпиваем вторую порцию шотов и потягиваем напитки, пока Джером бьет Джимми. Джером победно поднимает окровавленные руки после того, как нанес особенно сильный удар Джимми по лицу. Судья считает до десяти и бум, матч окончен, крики в честь Джерома разносятся по всему Кратеру.

— Это было сильно, — отмечает Вэл, соблазнительно посасывая соломинку.

— Они поправляются с наступлением ночи. Скоро объявят второй раунд. Давайте поменяемся местами, чтобы лучше видеть. Ну давай же.

После того, как Кристал снова наполняет наши напитки и шоты, мы с Вэл идем к трибунам и садимся в верхнем ряду с видом на ринг. Мы произносим тост и делаем третий выстрел, Вэл счастливо улыбается, когда объявляется следующий бой.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, когда Брайан «мозг» Харви наносит громкий удар ногой в бок Тайрону «зубам» Джонсону.

Вэл встречается со мной взглядом, черты ее лица смягчаются.

— Я чувствую себя хорошо. Спасибо за это.

Я нежно целую ее губы.

— Не благодари меня пока. Ночь еще молода.

Борьба продолжается, и я кладу руку на ее голую ногу, медленно поднимаясь вверх, пока мой палец не касается ее щели через трусики.

— Фаусто, что ты делаешь? — спрашивает она, и меня заводит ее тон. Он не злой и не снисходительный, он… игривый. Если бы другие зрители были поближе, мне пришлось бы отругать ее за то, что она забыла называть меня Тони, но никто не слышит нас, где мы сидим.

— Раздвинь ноги, пистолетик. Дай мне поиграть с твоей сладкой киской.

Вэл ерзает, ее глаза бегают по сторонам, когда я нажимаю сильнее.

— Люди смотрят.

— Ты слишком много беспокоишься. Здесь нас никто не увидит. Мы в последнем ряду, куда не доходит свет. Теперь раздвинь эти бедра для меня.

— Фаусто, — стонет она.

— Сделай это. Я хочу, чтобы ты предстала перед всеми этими забывчивыми людьми. Только не говори мне, что ты тоже этого не хочешь.

Вэл моргает, глядя на меня, ее глаза темнеют, алкоголь придает ей смелости сделать то, что она, возможно, не сделала бы в трезвом виде.

— Хорошо.

— Хорошая девочка. А теперь откиньтесь назад и положите левую ногу мне на колени. Она чертовски великолепна. Она слушает мои указания, хотя и нервничает. Я хватаю ее за колено и дергаю ее за ногу шире, проводя руками вниз по голому бедру к трусикам.

Она задыхается, когда я обхватываю ее киску кружевом, сильно сжимая, а затем поглаживаю ее влагалище, заставляя ее дергаться, прежде чем просунуть руку под ткань и обнаружить, что она скользкая от возбуждения.

— Уже чертовски мокрая, — поддразниваю я, проводя по ее щели подушечкой пальца. — Тебе нравится, когда другие смотрят, не так ли?

Ее слова теряются, когда я опускаю палец между ее нижними губами, прижимаясь к ее входу. Она громко втягивает воздух, ее руки сжимаются на подлокотниках, когда я погружаю этот палец внутрь нее и медленно трахаю ее.

— Ты слышишь, какая ты мокрая, пистолетик, когда я трахаю тебя одним пальцем?

Она стонет, и ее ноги начинают дрожать, когда я вытаскиваю из нее палец и провожу им к ее клитору, обводя набухший маленький бугорок.

— Такая чувствительная, не так ли? — бормочу я, снова погружаясь в нее.

Я повторяю эту схему, трахая ее дырочку, затем дразня ее клитор, пока ее тело не дергается от каждого мягкого прикосновения.

— Хочешь пойти, Валентина? Хочешь кончить, широко раздвинув бедра, пока мужчина, которого ты едва знаешь, играет с твоей киской, а другие услышат твои крики удовольствия?

— Боже, да, — выдыхает она, ее грудь быстро вздымается и опускается.

Я глажу ее клитор быстрее, чувствуя, как маленький бутон катится по кончику моего пальца.

— Тогда следуй за мной, Валентина. Получай удовольствие.

Ее дыхание укорачивается, а глаза закрываются. В порыве она кончает, мой палец покрыт ее кремом, пока я работаю с ее клитором, пока она не отталкивает мою руку.

Я поправляю ее трусики и опускаю ее ногу вниз, позволяя ей отдохнуть и насладиться этим чувством.

— Успокойся, пистолет. Не спускай глаз с кольца, и я вернусь раньше, чем ты успеешь.

Когда звонит колокольчик, свидетельствующий о победе Джерома, я спускаюсь по лестнице в заднюю комнату.

Пришло время показать Вэл, как настоящий мужчина ведет свои бои.

Глава тридцать четвертая

Валентина

Я не могу поверить, я позволила ему сделать это.

Мое тело все еще трясется от удовольствия, моя собственная влага покрывает внутреннюю поверхность бедер. Наконец, когда я открываю глаза и осматриваюсь, я ожидаю, что окажусь в центре внимания многих мужчин, но Фаусто был прав, мы, должно быть, были достаточно спрятаны в тенях, потерявшись в громком насилии на ринге.

Сумасшествие в том, что… я хочу большего.

Я хочу, чтобы его рука снова играла со мной. Я хочу кончить еще три или четыре раза, пока не выдержу еще секунду. Моя рука сжимается, и я оглядываюсь, думая, увидит ли меня кто-нибудь, если я сделаю это сама.

Внутри ринга рабочие распыляют чистящее средство и стирают свежую кровь с мата, а свежие полотенца складывают на табуретки за углами ринга. Фаусто сказал продолжать смотреть, и я так и делаю, особенно когда слышу, как статичные динамики объявляют о следующем бое. Бреннан «зверь» Галлахер объявляется первым, и раздаются аплодисменты, но когда произносится имя Тони Карузо, толпа сходит с ума, и я понимаю, что это вымышленное имя Фаусто.

Желание прикоснуться к себе исчезает, и я выпрямляюсь, сосредоточившись на кольце, потягивая свой напиток. Как он это назвал? Инструмент какой-то… Может, молоток или ножовка.

К черту, если я знаю.

Алкоголь бурлит в моем организме, смывая печаль и улучшая настроение. С горячей кровью я смотрю, как Фаусто поднимается на ринг, его волосы смазаны сзади, а мускулы блестят от

Он чертовски красив.

Его противник крупный мужчина, выше и шире Фаусто, но телосложением больше похоже на тяжелоатлета. С сильными руками и большим животом можно не подумать, что у него тело бойца.

Мужчины обмениваются рукопожатием, и Фаусто начинает подпрыгивать на цыпочках. Бреннан бьет его в грудь, воя как сумасшедший, затем наносит удар Фаусто, который с легкостью уклоняется вправо. Фаусто отступает в сторону и наносит удар Бреннану в живот, но этот удар совершенно не смущает здоровяка.

Он бросается на Фаусто, нанося ему удар сбоку по голове. Фаусто разворачивается, отвечая собственной атакой, и его нога приземляется на горло Бреннана. Большой человек отшатывается назад, его руки цепляются за веревки, когда Фаусто прыгает в воздух. Однако, прежде чем Фаусто успевает нанести удар, Бреннан разворачивается в сторону, поэтому Фаусто меняет свою траекторию, поворачиваясь лицом к Бреннану, прежде чем он коснется земли.

Двое мужчин кружат друг вокруг друга, изображая удары ногой и кулаками, заставляя меня присесть на край сиденья и закричать: — Держи его, Тони!

Я думаю, он слышит меня, хотя и не отрывает глаз от угрожающе рычащего человека перед ним. Фаусто совершает ложный маневр, а затем падает на землю, подметая ногой неустойчивые ноги Бреннана, заставляя здоровяка упасть на задницу.

Бреннан изо всех сил пытается встать, его большой живот теперь создает серьезные неудобства. Фаусто берет на себя управление, прыгает на Бреннана и бьет мужчину по лицу. Бреннан цепляется, пытаясь нанести сильный удар, но безуспешно, врезаясь в руки Фаусто, а не в его голову.

Кровь капает из глаз и рта Бреннана, его красные зубы скалятся на Фаусто. Когда рефери тянет Фаусто назад, он прыгает по рингу на готовых ногах, а рефери начинает свой счет до десяти. Бреннан перекатывается на бок, тяжело дыша и тряся головой, словно пытаясь вернуться к реальности.

— Пять. Шесть. Семь.

Бреннан подтягивается на восьмерке и поднимает кулаки. Фаусто высоко подпрыгивает, ударяя Бреннана обеими ногами в грудь. Бреннан летит назад. Потеряв равновесие, он опрокидывается через канаты и падает с ринга. Судья снова начинает отсчет, и я выкрикиваю фальшивое имя Фаусто, аплодируя и тряся кулаками.

Бреннан ударился головой о землю, когда упал с ринга, и кровь льется из рваной раны на его лице, в то время как люди окружают его, крича, чтобы он встал.

— Пять. Шесть. Семь.

Фаусто уже начинает праздновать, воздевая руки к небу, зная, что нет ни хрена шансов, что Бреннан вытащит свою большую задницу на ринг в следующие три секунды.

Когда судья поднимает руку, Тони Карузо объявляется победителем матча. Звучат аплодисменты, когда мужчины празднуют не только победу Тони, но и обмен деньгами, идущий в их сторону.

Я продолжаю радоваться, прыгая как сумасшедшая. Фаусто указывает на меня, затем сгибает палец, подзывая меня к себе. Головокруженная от волнения, я мчусь вниз по лестнице и забираюсь на ринг, не заботясь о том, что я показала половине зрителей свои кружевные стринги. Фаусто подхватывает меня и целует. Я обхватываю ногами его талию, а он сжимает мою задницу в своих руках, требуя большего от моего рта.

Откидываю голову назад, чтобы перевести дыхание.

— Ты был изумителен!

Фаусто выгибает бровь, а люди на краю ринга выливают ведро воды на голову Бреннана.

— Ага? Тебя возбудило то, как твой мужчина сражается, не так ли?

— Возможно, — поддразниваю я, кусая губу.

— Достаточно хорошо для меня. — Он усмехается, ставя меня на ноги. — Похоже, ваши руки пусты. Лучше наполните их парой стаканов, пока не почувствовали сильную жажду.

Смеясь, мы с Фаусто покидаем ринг и занимаем позицию в углу бара, как и раньше. Однако на этот раз он садится в кресло и сажает меня к себе на колени. Это немного неловко, но мне нравится быть так близко к нему. Это заставляет меня чувствовать себя хорошо.

В течение часа Кратер затихает, подсчитываются деньги и выплачиваются победителям. Бедного Бреннана пришлось везти в инвалидном кресле. Потребовалось четверо мужчин, чтобы поднять его в эту чертову штуковину. Быстрый Стэн убежал еще быстрее, когда Фаусто поймал его взгляд в мою сторону.

— Боже, ты такой собственник, — шучу я.

— Это не пустяк, дорогая, — отвечает Фаусто с его лучшим южным акцентом.

Кристал, услышав нас, лишь улыбается, протирая оставшиеся на барной стойке несколько оставшихся стаканов. Мой кайф все еще кипит, оставляя на моем лице вечную ухмылку. Фаусто целует меня в плечо или в шею между глотками своего напитка.

Когда последний гость ушел, Фаусто зовет Кристал.

— Могу ли я закрыться для вас? Мне нужно кое-что сделать, прежде чем я уйду.

Глаза Кристал перебегают с меня на Фаусто.

— Все, что тебе нужно, Тони. Просто выключи свет и запри за собой входную дверь. И не позволяй двери ударить тебя там, где Господь разделил тебя.

Фаусто приподнимает свою воображаемую шляпу.

— Да, мэм.

Кристал осушает раковину и вытирает прилавок, затем хватает старую потрепанную сумочку и направляется к входной двери.

— Я запру её за собой. Она подмигивает Фаусто и уходит.

Я поворачиваюсь на своем месте лицом к Фаусто.

— Не мог бы ты сказать мне, почему мы остаемся здесь так поздно?

Фаусто опускает взгляд на мою грудь и проводит пальцем между моих грудей.

— Я лучше покажу тебе, чем расскажу.

Его инсинуации заставляют меня извиваться у него на коленях.

— Ой? Я забыла принести кое-что для шоу и рассказать сегодня.

— Не волнуйся, — говорит он, касаясь моих губ своими. — У меня есть кое-что для нас обоих.

Он целует меня, проводит своим языком по моему, поднимает меня со стула и несет обратно на ринг.

— Черт, я ждал, чтобы сделать это всю ночь, — рычит он. Я собираюсь спросить его, что, когда он хватает мои стринги и рвет их пополам.

— Фаусто! — Я кричу, когда он ставит меня на землю и указывает на кольцо.

— Забирайся туда, пистолетик, аккуратно и медленно, чтобы я мог хорошо рассмотреть эту сладкую киску.

— Конечно, Тони, — соблазнительно говорю я, поворачиваясь лицом к рингу.

Фаусто рычит и хватает себя, сжимая член сквозь шорты.

— Ты будешь плохой девочкой, Наоми?

Я хватаюсь за нижнюю веревку и поднимаю одно колено на ринг, наклоняясь вниз, чтобы он мог хорошенько рассмотреть мою киску. Прохладный воздух дует против моей влаги, и я оглядываюсь через плечо на Фаусто, который засунул руку в шорты.

— Бля, пистолетик. — Он стонет, и я стону в ответ. Наблюдая за тем, как он трется о себя, глядя на меня, я завожусь.

— Здесь меня зовут Наоми, — поправляю я, знойно ухмыляясь. Я взбираюсь наверх и ползу к центру ринга, следя за тем, чтобы мои ноги были достаточно широкими, чтобы он мог видеть каждое движение, затем поворачиваюсь к нему лицом, садясь на колени и слегка раздвинув бедра.

Фаусто прыгает на ринг, одним ловким движением перекатываясь под канатами.

— И делает ли Наоми то, что ей говорят? — спрашивает он, выпрямляясь и кладя палец мне под подбородок.

— Зависит от того, кто отдает приказ, — быстро возражаю я.

Глаза Фаусто горят, и он опускает мой подбородок, кивая на мою рубашку.

— Расстегни эту молнию и освободи эти сиськи. Такие идеальные груди, как у тебя, никогда не должны быть скрыты.

Схватив молнию на рубашке, я медленно расстегиваю ее, зуб за зубом. Когда мои груди высвобождаются, Фаусто падает на колени и хватает их руками, сильно сжимая, прежде чем выщипать мои соски, образуя две вершины.

— Сомкни руки за спиной, красотка, — приказывает он.

Я стону, следуя его требованию. Моя голова откидывается назад, когда он работает с моей грудью, как искусный массажист, заставляя влажную лужу у меня между ног.

Затем внезапно он ушел, и я открываю глаза, скучая по его прикосновениям. Фаусто ходит по периметру ринга, волоча руку по верхней веревке.

— Здесь, на этом ринге, я победил десятки соперников, но сегодня моя самая большая победа.

— Бреннан хорошо поборолся, — соглашаюсь я, сбитый с толку сменой темы, мое сердце ноет по нему.

Фаусто качает головой, его взгляд прикован к моей груди.

— Не Бреннан. Ты.

— Я?

Фаусто кивает.

— С тех пор, как ты вошла в мой дом, ты не только завладела моими мыслями, но и починила сломанную часть меня, часть, которую я не думал, что можно исправить. — Он продолжает идти, его энергичные шаги заставляют мою грудь мягко покачиваться с каждым шагом. Я тяжело сглатываю, вникая в каждое его слово.

— Все, чего я когда-либо хотел в жизни, — это власть и деньги, а также иметь больше убийств, чем мои братья.

— У тебя… у тебя есть счет убийств? — Я заикаюсь, скрещивая руки на груди, чувствуя себя уязвимой.

— Я заместитель командира отряда. Ты же не думала, что у меня чистые руки. — Он перестает ходить взад-вперед, мышцы его челюсти работают. — Ты переехала.

— Извини, — пищу я, снова сцепляя руки за спиной.

Он снова начинает ходить.

— Но ты, Валентина. Ты заставила меня почувствовать то, что я мог забыть, что мог, вещи, которые я похоронил так глубоко внутри себя, что думал, что они потеряны навсегда, и я хочу отплатить тем же. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя хорошо, даже если мне придется командовать тобой по-своему.

Фаусто выпрыгивает из ринга и ныряет ниже края, и я вытягиваю шею, чтобы посмотреть, что он делает. Когда на ринг бросают веревку, мои нервы воспламеняются, а сердце начинает биться чаще.

— Что ты собираешься сделать со мной?

Я ненавижу страх в моем вопросе и то, как дрожит мой голос.

Фаусто забирается обратно, хватается за веревку и развязывает ее.

— Я собираюсь сделать так, чтобы тебе было хорошо, Валентина. А теперь встань и разденься для меня. Я не хочу, чтобы меня ничто не удерживало от каждого дюйма твоей кожи.

Дрожа в равной степени от страха и желания, я встаю и смотрю на него, опуская руки под юбку, прежде чем опустить ее на задницу, оставив меня в одних высоких сапогах. Я указываю на ботинки.

— Эти тоже?

— Нет, — выдавливает он, не сводя глаз с моей киски. — Оставь их. Теперь уверенно иди ко мне, пистолетик. Ты офигенная, чертовски великолепная. Пора тебе вести себя так.

Я облизываю губы и направляюсь в его сторону, покачивая бедрами на ходу.

— Хорошая девочка, — хвалит он, кусая нижнюю губу. Я останавливаюсь в двух футах от него, пока он скользит взглядом по моей обнаженной плоти. — Так чертовски идеально. — Его взгляд ловит мой. — Ты мне доверяешь?

Я? Я обдумываю его вопрос, пока его глаза ищут ответ в моих.

— Да.

Я почти вижу, как его плечи опускаются от облегчения, но эта эмоция быстро уступает место доминирующему мужчине, дергающему веревку передо мной. Фаусто зачесывает мне волосы за плечи, и от одного легкого прикосновения его кожи к моей я вздрагиваю. Он кивает в сторону веревок.

— Сядь на среднюю веревку для меня.

Сделав несколько шагов влево, я поворачиваюсь и пытаюсь сесть на веревку, но это не так просто, мое тело опасно шатается. Фаусто тут же появляется, крепко держит меня. — Обхвати руками верхнюю веревку вот так. — Он хватает меня за левую руку, показывая, как обмотать ее веревкой для поддержки, и я повторяю то же самое с правой. — Так чертовски идеально.

Я с любопытством наблюдаю, как он берет моток синей веревки и встает передо мной.

— Не бойся, пистолет.

— Нет, — отвечаю я более уверенно, чем чувствую. Фаусто ловит меня на слове и начинает обвязывать синюю веревку

Фаусто пользуется этой возможностью, чтобы дразнить мои соски своими мозолистыми руками, перекатывая их между пальцами и выщипывая их так сильно, что мои груди трясутся, когда они подпрыгивают на моей груди. Я стону, когда он играет с ними, выгибаясь вперед для его прикосновений, каким-то образом чувствуя каждый щипок моего клитора.

— Такая восприимчивая, не так ли, пистолет? — Он щелкает моими затвердевшими кончиками, и я дергаюсь, постанывая от того, как это приятно. — Самое нежное прикосновение возбуждает, а более жесткое — еще больше. Я чувствую запах твоего возбуждения в воздухе, а я еще даже не использовал язык.

Я ною, когда он отступает, нуждаясь в нем, желая его.

— Следующий шаг будет сложным, пистолетик, но я думаю, мы справимся. — Он опускается передо мной на колени, раздвигая мои бедра, веревка вокруг его плеча. — Подними ногу на веревке. Вот и все.

Это уравновешивание. Когда я перекидываю одну ногу через среднюю веревку, он фиксирует ее так же, как и мои руки, начиная с колена и заканчивая бедрами. Он обматывает веревку вокруг моего живота, затем вверх по спине и через грудь, повторяя те же шаги с другой стороны. Его губа зажата зубами, когда он работает, выглядя как сумасшедший художник, отчаянно пытающийся закончить свой шедевр.

Наконец, он обхватывает другое мое бедро и связывает его, оставляя мои ноги широко открытыми и связанными, а мою киску растянутой и уязвимой. Даже моя грудь обмотана веревкой, вызывая ощущение сдавливания.

Он отступает, любуясь своей работой, и я не могу не скорчиться под его откровенным взглядом.

— Я ждал этого момента с тех пор, как впервые увидел тебя, Валентина. Я мечтал связать тебя на ринге с того первого дня, когда швырнул твою нахальную задницу об стену в моей столовой за попытку уйти. Ты помнишь?

— Да, — бормочу я, поступок, который так напугал меня тогда, сейчас меня так возбудит.

— И вот мы здесь, несколько недель спустя, и ты полностью подчиняешься мне, доверив мне свое тело. Ты беспомощна и уязвима, твоя киска широко раздвинута, твои сиськи связаны, и на тебе нет ничего, кроме пары трахающих меня ботинок. Ты делаешь мне этот величайший подарок, подарок, которого я не заслуживаю.

Фаусто падает передо мной на колени, используя большие пальцы, чтобы еще больше раздвинуть губы моей киски.

— Фаусто, — хнычу я, когда он вытягивает язык и щелкает мой клитор. Я дергаюсь за веревки, но не могу сдвинуться ни на дюйм, вынуждена чувствовать каждое лизание и сосание.

— Черт, ты такая вкусная, — рычит он, на этот раз посасывая губы моей киски. Это так приятно, но мой клитор болит, а забытые соски пульсируют. Как будто мне нужны два его члена, чтобы удовлетворить все, чего жаждет мое нуждающееся тело.

— Такая влажная, такая сладкая, — мурлычет он, добавляя в игру палец и вдавливая его внутрь меня. Он нежно трахает меня пальцем, и я шиплю, когда он добавляет второй палец. — Посмотри, как мило тянется твоя киска для меня, Вэл. Ты так хорошо справляешься. Так хорошо.

Он продолжает свою похвалу, глубоко погружая пальцы, скручивая их и вытаскивая. Он целует мой клитор, затем обхватывает его своими мягкими губами, нежно посасывая, в то время как его пальцы сохраняют ровный темп.

Я разгадываю.

Он сосет сильнее и двигает пальцами быстрее, звук моей влаги наполняет мои уши. Затем он отступает, убирая губы и пальцы, оставляя меня задыхающейся и ноющей.

— Твоя пизда пульсирует из-за меня, Вэл. Я вижу, как сжимается твоя маленькая дырочка. Такая чертовски сексуальная.

Он проводит языком по мне, затем прослеживает мой вход, прежде чем погрузить язык внутрь меня.

— Блядь! — Я кричу, его пальцы нежно сжимают мой клитор. Он держит меня прямо на краю, но не может упасть. — Больше. Пожалуйста.

Фаусто поднимается на колени, его лицо близко к моему, его губы и подбородок покрыты моим возбуждением.

— Больше чего?

Его пальцы шепчут мои соски, очерчивая выступы, но не касаясь их, затем он точно так же дразнит мой клитор.

— Фаусто, пожалуйста, — умоляю я, дрожа. Мой клитор пульсирует так сильно, что мне хочется кричать и плакать.

— Еще об этом? — спрашивает он, всасывая мой сосок в рот и сильно кусая.

— Да! — Я вскрикиваю, мотая головой из стороны в сторону, когда он берет другой мой сосок зубами, а я хватаю ртом воздух.

Он громко хихикает, когда она наконец выскальзывает из его зубов, и я наполовину плачу, наполовину скулю, сбитая с толку тем, как мое тело реагирует на боль. — Идеальные гребаные сиськи заслуживают того, чтобы над ними издевались.

Я втягиваю воздух, когда его рука касается моей груди. Фаусто шлепает меня по сиськам одну за другой, мой оргазм грозит разорваться с каждым жгучим шлепком. Я почти не могу этого вынести.

— Или ты имела в виду нечто большее? — насмехается он, проводя рукой по моей киске и один раз ударяя по моему клитору, почти сбивая меня с ног.

— Фаусто! — кричу я, более расстроенная и возбужденная, чем когда-либо за всю свою гребаную жизнь.

— Что? — спрашивает он, как будто не замечая. — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал, и я это сделаю.

— Не заставляй меня говорить это.

Фаусто снова обводит мой клитор и играет с моей грудью.

— Я не буду заставлять тебя что-либо делать, пистолетик.

Я сильно моргаю, боль отразилась на моем лице.

— Я… я…

— Да? — подсказывает он, продолжая мучиться.

— Фу! Отлично! Оближи меня, пожалуйста!

— Прости, Вэл. Тебе нужно быть более конкретной.

Я чувствую, что схожу с ума, будто сошла с ума. Наверное, это то, на что похоже чистилище.

— Оближи мой

Фаусто победно улыбается, проводя пальцем по моему клитору, словно награждая меня за ответ.

— Что-нибудь еще?

Я тяжело сглатываю.

— И когда ты закончишь, я хочу, чтобы ты трахнул меня своим членом.

Глаза Фаусто закрываются, когда он опускает голову к моей киске и наслаждается соблазнительной смесью своих губ, зубов и языка. Его пальцы впиваются в меня с неумолимой скоростью, кончик языка быстро скользит по моему набухшему клитору.

— Да. Да. Да!

Мои крики отражаются от цементных стен, а мой оргазм настигает меня, как внезапный потоп. Я стону и задыхаюсь, одновременно втягивая в себя больше воздуха, чем когда-либо прежде. Мои конечности дергаются, влагалище пульсирует, и мое зрение становится белым, пока я не могу видеть, остается только чувствовать.

Я не знаю, когда его руки покидают меня, пока я безвольно вишу здесь, но я чувствую, как моя левая нога освобождается от веревки. Я не могу смотреть, мое тело истощено, когда он поднимает мою освобожденную ногу выше, и тогда я понимаю, что он привязывает ее к верхней веревке против моей руки.

Когда моя киска широко раскрыта и ноет, дыхание Фаусто обдувает мое ядро. Он расширяет мой вход пальцами.

— Я вижу тебя внутри, Вэл. Ты хоть представляешь, насколько это жарко?

Я бы извивалась, но его веревки слишком тугие, и все, что я могу сделать, это покачать головой.

— Посмотри на меня, — приказывает он, и я поднимаю голову, потрясенная, обнаружив, что он голый и фистингует его толстый член. Волосы на его теле подстрижены и аккуратны, что увеличивает его размер. Он наступает на первую веревку и постукивает своим членом по моим губам. — Раскройся пошире и всоси меня своими полными губами, Вэл. Покрой мой член своей слюной, пока я трахаю твой рот.

Слишком устал, чтобы спорить, я разжимаю губы. Фаусто продвигается вперед, скользя своим членом по моему языку. Я обхватываю его губами, когда он выдвигается, а затем снова вжимается, на этот раз глубже. Мой рвотный рефлекс заставляет меня подавиться его членом.

— Хорошая девочка. Подавись им, если нужно.

Я стону, когда его бедра двигаются все быстрее и быстрее. Я даже больше не могу сосать, сосредоточившись на том, чтобы вдохнуть, когда он на секунду выходит из моего рта. Фаусто хватает меня за волосы, держит мою голову неподвижно, пока слюна стекает по моему подбородку на грудь, слезы текут из моих глаз. Мои ноздри раздуваются, когда я впервые чувствую его вкус. Соленый вкус покрывает мой рот, когда его гладкий член скользит по моему языку, ударяя по моим губам.

Он кричит, отпуская мои волосы и спрыгивая на коврик, и я делаю глубокий вдох. Мои легкие едва наполняются, прежде чем он хватает меня за бедра и прижимается к моей мокрой дырочке.

— Ты уверена Вэл? — спрашивает он, толкая меня внутрь.

— Уверена, — хриплю я. — Трахни меня, Фаусто. Мне это нужно.

Он не спрашивает дважды, водя своим членом по моей скользкой киске, прежде чем вдавиться внутрь. Я вздрагиваю, когда он толкает сильнее, погружаясь глубже. Я смотрю вниз и вижу, как его член исчезает внутри меня, мое влагалище настолько полно, что может лопнуть.

Он обхватывает мою щеку одной рукой.

— Ты чертовски идеальна, Вэл. Совершенна.— Затем он фиксирует свой взгляд на том месте, где мы соединились, наблюдая, как он выскальзывает и снова погружается внутрь. Это так эротично, мои набухшие половые губки уступают место моему набухшему клитору, когда член Фаусто медленно принимает меня, наполняя меня так, как никогда раньше.

Это не больно, как я думала. Я ожидала боли и крови, когда потеряю девственность, но нет ничего, кроме удовольствия, другого удовольствия, чем когда его губы целовали мой клитор.

Нет, это глубже, сильнее. Стук моего сердца пронзает все мое тело, когда нарастает новый оргазм, отличный от предыдущего.

Фаусто обхватывает рукой верхнюю веревку и опускает тело.

— Черт возьми, — кричу я под новым углом, его член ударяет в такое место внутри меня, что мое тело судорожно дергается.

Стоны Фаусто становятся громче, его темп ускоряется. Он ущипнул меня за сосок, сильно пощипывая воспаленный кончик, и трахал меня быстрее. Я издала непрерывный крик, мой голос дрожал с каждым толчком по мере того, как это чувство нарастало. Мое тело наполняется наслаждением, а лава наполняет мои вены.

Фаусто врезается в меня, мои сиськи подпрыгивают, а киска ноет, даже когда из меня капают сливки.

— О Боже, — кричу я, когда оргазм сводит меня с ума, каждая мышца сжимается. Это похоже на Четвертое июля, когда фейерверки гордо взрываются во время их грандиозного финала. Это все, все эмоции одновременно, когда мир вокруг меня взрывается.

Он кричит, его губы оттянуты назад, а зубы оскалены. Тело Фаусто напрягается, каждый мускул напрягается, когда он вытаскивает свой член и целится мне в грудь. Влажные струи теплой спермы капают на мои сиськи, пока он хныкает, а наши тела покрыты потом.

Истощенный, Фаусто падает на землю, лежа на спине. Я свисаю с веревок, довольная своей эйфорией, даже несмотря на то, что каждая мышца болит и каждый сустав требует освобождения от этих пут.

Я думаю, что, должно быть, заснула на мгновение, потому что следующее, что я помню, это то, что я лежу на коврике с Фаусто между моими ногами, который вытирает меня начисто.

— Ты в порядке? — спрашивает он, помогая мне сесть. Он заботливо ухаживает за мной, помогая мне снова надеть топ и застегивая молнию.

— Я… чувствую себя потрясающе — отвечаю я, и он целует меня в макушку, прежде чем помочь мне подняться на ноги. Я хватаюсь за веревку, а он протягивает мне мою юбку и помогает мне надеть её.

Мы не утруждаем себя поисками стрингов, которые он сорвал с меня, потому что эта чертова штука все равно меня не прикроет.

Фаусто уводит меня с ринга и заключает в свои объятия.

— Давай, пистолетик. Давай отвезем тебя домой.

Я сворачиваюсь к нему, когда мы покидаем Кратер, и он сажает меня в свой джип, пристегивая. Мы едем домой в уютной тишине, все время держась за руки. Я с гордостью

Каждый дюйм во мне болит, но по-другому я не могу.

Глава тридцать пятая

Сальваторе

Наблюдая за камерами, я переключаю каналы системы безопасности. Кажется, это все, чем я сейчас занимаюсь, проверяя каждый экран, чтобы увидеть, что она задумала, чтобы увидеть, что они задумали.

Мои братья чертовски поражены, и это чертовски раздражает. Разве они не видят, что случилось со мной, когда я потерял Джианну? Разве они не видят, какими слабыми они становятся, если падают на колени перед женщиной или девушкой, в данном случае?

Маленькая девочка.

Это все, чем она является, и мои братья пытаются играть с ней в дом. Звонит датчик движения, и я переключаюсь на восьмой канал — гараж. Фаусто паркует свой синий джип, который он отвозит в свой гребаный бойцовский клуб. Я почти переключаюсь назад, но потом вижу, как он берет что-то с пассажирской стороны, и понимаю, что это она.

Он взял ее с собой.

Одетая в кожу с головы до ног, маленькая шлюха больше похожа на шлюху, чем когда-либо. Ее высокие сапоги до бедра, темный макияж и растрепанные волосы только усиливают мое невысокое мнение о ней.

Она едва может ходить, шатаясь на своих высоких каблуках, цепляясь за руку Фаусто, пока он улыбается ей сверху вниз. Они смеются над чем-то, и он притягивает ее к своей груди, спиной к камере. Когда он наклоняется, чтобы поцеловать ее, он хватает ее обтянутую кожей попку и задирает ее короткую юбку.

Когда ее обнаженные щеки обнажаются, мой член дергается, но гнев не позволяет мне насладиться этим зрелищем. Я не могу ей нравиться. Я обязан перед собой, перед своей семьей позволить своему гневу подпитывать мои реакции. Он шлепает ее по заднице, и Валентина рассыпается в его объятиях, кажется, наслаждаясь действием.

Я исчезаю, вспоминая то время в ее спальне, когда я удерживал ее и шлепал по заднице за выходку. Тогда ей это не понравилось. Что изменилось? Фаусто разворачивает ее, прижимая спиной к себе, и целует ее в шею. Он приподнимает переднюю часть ее юбки и нежно трет ее обнаженную пизду, в то время как ее голова откидывается назад на его грудь.

Она побрила киску…

Я, блять, больше не могу на это смотреть.

Выключив экран, я ударяю кулаками по столу и отталкиваюсь от стула, расхаживая по кабинету. Как они могут позволить ей это сделать? Она враг, враг всех врагов. Она из той семьи, которую мы ненавидим больше всех остальных… и мои братья трахают ее?

Нет.

Они еще не зашли бы так далеко, если бы не пробежали мимо меня.

Но голос в моей голове сомневается в этом. В наших отношениях на работе произошел сдвиг с тех пор, как она вклинилась между нами.

Я должен исправить это.

Я не отдам их этой маленькой шлюхе. Тот факт, что она вышла из дома в этом скудном наряде, с обнаженной киской, выставленной на всеобщее обозрение, чтобы увидеть, не сдвинулась ли она не в ту сторону или не наклонилась, говорит мне, что она за женщина.

Она такая же, как и остальные жаждущие власти, жадные до денег суки, которые сосут мой член, когда мне не хочется себя фистинговать. Она сделает все, чтобы задеть их, все, что угодно, лишь бы они не увидели, кто она на самом деле — шпионка.

Она должна быть, это единственное, что имеет смысл.

Марко не придет за ней, как она утверждает. Она встречается с ним намеренно и пытается замести следы, говоря ложные вещи об их отношениях.

Фаусто проверил записи с камер наблюдения в похоронном бюро, и, к удивлению, камера, на которой, как она утверждает, он напал на нее, не работала. Неужели она действительно думает, что я достаточно тупой, чтобы не видеть сквозь это? Я чертов Наряд, ради всего святого. Моя работа - планировать заранее, убедиться, что меня не увидят.

Мои ребята находятся в состоянии повышенной готовности, охраняют наш продукт и следят за тем, чтобы доставка прошла гладко. Я не допущу, чтобы под моим присмотром была испорчена еще одна партия.

Она может думать, что одержала верх, но у нее впереди другое дело. Сальваторе не просто приносит бурю, я и есть гребаная буря, и я так сильно обрушусь на ее задницу, когда докажу ее неверность, что она не сможет сидеть несколько дней.

Мой член соглашается, взволнованный тем, что готовит ей наказание.

Я буду продолжать копаться в ее жизни, пока не найду доказательство. Не могу дождаться, когда увижу выражение ее глаз, когда поймаю ее, и выражение лиц моих братьев, когда они поймут, что я был прав все это время.

Росси нельзя доверять.

Мой отец вбил это в мой мозг. Где-то в пути Армани и Фаусто потеряли это воспоминание, омраченное восемнадцатилетней шлюхой, которая едва может позаботиться о себе.

Она побрила киску…

Я видел ее обнаженной, я знаю, что ее влагалище было покрыто темными волосами. Когда она успела это сделать?

Когда мои братья начали трахать ее…

Нет!

Мне нужно выбраться из этого дома. Мне нужно вдохнуть свежий воздух и выпустить часть этого гноящегося гнева в мир. Мне нужно очистить свою душу от просачивающегося в нее безумия.

Мой телефон вибрирует в кармане, и я вытаскиваю его, чтобы увидеть сообщение.

Джозеф:Сэр, вы не могли бы выйти на минутку? Бригада бассейна только что прибыла и ждет ваших указаний.

Я:Я скоро спущусь.

Схватив пиджак, я просовываю руки в рукава и иду через первый этаж на задний двор. Приближается июнь, пора снимать зимнее укрытие и приводить бассейн в рабочее состояние. Бригадир машет рукой и подходит ко мне, обсуждая свои планы на день и связанные с этим расходы.

Дав ему добро на работу, я оставляю его с этим и направляюсь в гараж. Зная, куда я собираюсь ехать, я беру менее привлекательную машину — белый « Мерседес» Е-класса.

Двигатель оживает, и я переключаю его в спортивный режим, двигатель начинает тихо урчать. Я еду под гремящую музыку, пытаясь отвлечься от нее.

Двадцать минут спустя я прибываю к месту назначения, припарковав машину позади стоянки, хотя все места свободны.

Католическая церковь Святого Луки расположена прямо посреди рабочего сообщества. Из всех церквей в округе эта мне больше всего нравится. Мало того, что приход маленький, так еще

о. Кастильоне — древний мужчина, его густые брови такие же белые, как и волосы. Мягкого человека любят все. В отличие от большинства священников, о. Кастильоне умеет читать проповеди. Он делает их короткими и приятными, легкими для понимания и внедрения в вашу жизнь.

Он руководил церковью Святого Луки всю мою жизнь, но даже в детстве выглядел точно так же, как и сейчас. Когда я вхожу через старые деревянные двери, часть меня ждет, когда Бог поразит меня молнией. Грешника вроде меня не должны приветствовать в таком святом месте, как это. о. Кастильоне не согласился бы. Он говорил мне, что всем грешникам рады в Божьем доме, как и он в прошлом.

Я не скрывал своих секретов от отца. Я впустил его, исповедовал свои грехи и обнажил свою душу на исповеди. Он точно знает, кто я, но не стыдит меня за это и не съеживается в моем присутствии. Он принимает меня, не замечает моих недостатков и делает все возможное, чтобы помочь мне справиться с ними.

Не существует покаяния, которое очистило бы меня от моих грехов. Недостаточно слов «Радуйся, Мария» или «Отче наш» , которые я мог бы произнести, чтобы очистить тьму, расползающуюся внутри меня.

С годами мой билет в рай кажется все менее и менее достижимым. Слишком много крови покрыло мои руки, и слишком много смертей и страданий было нанесено по моему приказу.

Может быть, мне следует отказаться от любви к Богу и начать заключать сделки с дьяволом.

Св. Луки — старая церковь, в которой произошло обновление. По периметру расположены невысокие сводчатые витражи с изображением Крестного пути. У входа стоит фонтан Девы Марии, святая вода тихо струится. Скамьи были очищены и окрашены, лак темного дерева заменен более светлыми тонами.

Сам алтарь простой. о. Стул Кастильоне сделан из дерева, цвет которого соответствует цвету скамеек. Затем из-за алтаря поднимается сам Иисус Христос, навеки проклятый висеть на кресте. Временами я даже не могу заставить себя взглянуть на Иисуса, не в силах увидеть его страдающее лицо, навсегда запечатлевшееся в камне, пока он переносит свое распятие.

Он так много пострадал за наши грехи и отдал свою жизнь самой ужасной из смертей, но такая простая вещь, как уход от спора, иногда кажется мне невозможной.

Стыд снова поглощает меня целиком, когда я иду по проходу пустой церкви и сажусь на вторую скамью, сложив руки вместе и склонив голову в молитве.

Вскоре после того, как я сижу, медленная, уверенная походка о. Кастильоне, шаркающий по проходу, достигает моих ушей. Он останавливается рядом со мной, его дружелюбная рука предлагает мне утешение, когда он сжимает мое плечо.

— Сал, мой мальчик. Приятно видеть тебя.

У отца сильный итальянский акцент, который не изменился за годы жизни в Америке. Это напоминает мне моего нон-но, упокой господь его душу.

— Спасибо, отец.

Как и Иисусу, мне трудно смотреть в глаза о. Кастильоне. Доброту в его взгляде трудно принять. Ярость и ненависть мне гораздо легче принять, потому что это мой язык. Прошло много лет с тех пор, как я чувствовал что-то другое, потому что в моем мире легче быть оцепенелым и забыть, как чувствовать.

Он хлопает меня по спине, пока я пристально смотрю в землю перед собой.

— Я чувствую твое горе. Скажи мне, что тебя беспокоит, сынок. Хочешь присоединиться ко мне в исповедальне?

— Я ничей сын, — бормочу я в ответ, тут же сожалея о том, что набросился.

Отец не возмущается моими словами.

— Ах, это может быть правдой за пределами этих залов, но здесь, под этой крышей, окруженные любовью Бога, мы все его дети.

Я сильно моргаю и поворачиваюсь к нему лицом.

— Как ты это делаешь, отец? Как вы остаетесь здесь год за годом, когда на ваши плечи ложатся грехи и печали всего общества? Как вы выдерживаете давление, когда ваши колени угрожают подогнуться?

Взгляд отца смягчается, и его морщинистое лицо дарит мне дружелюбную улыбку.

— Я обращаюсь к Богу. Он разделяет мое бремя и напоминает мне, что у обладания такой властью есть последствия. Тяжела корона, сын мой. Сползай вниз, пусть старик сядет рядом с тобой.

Я сползаю вниз, позволяя отцу отдохнуть рядом со мной своими старыми костями. Он смотрит на Иисуса с такой любовью в глазах, что мне становится почти не по себе.

— В нашей жизни бывают моменты, когда давление кажется слишком большим. Времена, когда мы хотим пойти по более легкому пути, даже если он не правильный. Это те времена, когда мы больше всего нуждаемся в Боге, когда нам нужно остановиться и прислушаться. Хаос часто топит нас в своей ледяной хватке, замораживая наши сердца и притупляя разум. Дьявол видит возможность нанести удар, когда мы слабее всего. Он процветает в наших страданиях, прокладывая себе путь в наши души и призывая нас идти по легкому пути.

Я обдумываю его слова.

— А что произойдет, если мы уже пошли по низкому пути? Что, если его хватка на тебе слишком сильна, чтобы поколебаться?

Отец крутит ручку своей трости.

— Никогда не поздно изменить ход своей жизни, сынок. Никогда не поздно отпустить свой гнев, разделить свое бремя с теми, кто любит вас, и позволить счастью вернуться в свое сердце.

Эмоции переполняют мое горло, но я проглатываю их, заставляя отступить жжение в глазах.

— Это девочка, не так ли? — многозначительно спрашивает отец.

Вздохнув, я поворачиваюсь к нему лицом.

— Откуда ты знаешь?

Он улыбается мне.

— Пожилой человек может рассказать эти вещи после долгих лет разделения бремени своей общины. Расскажите мне о ней. Какое первое слово приходит вам на ум, когда вы видите ее лицо?

— Враг, — выпаливаю я, и отец выгибает кустистые брови. — Она дочь моего величайшего противника, девушка, о которой я не должен позволять себе заботиться из-за того, кто она такая.

— Она не твой противник, ты только что сам это сказал. Вы не можете винить девочку за то, что она родилась, не больше, чем вы можете злиться на цветок за то,

Гнев был для меня таким костылем. Легче ненавидеть все и всех, чем снова открыться для любви. Я попробовал это однажды, и потеря этого чуть не сломала меня.

— Я годами тонул в ненависти и боли. Я не знаю, смогу ли я видеть дальше этого.

Отец снова сжимает мое плечо.

— Тебе не обязательно быть тем мужчиной, которого от тебя ожидают. Вы можете стать чем-то другим, лучшей версией себя, чем-то большим, чем имя, которое вызывает страх. Спросите себя, кто такой Сальваторе Моретти? Если вам не нравится ответ, будьте достаточно сильны, чтобы изменить его. Верный путь никогда не бывает легким, сынок, но если ты слишком долго будешь идти по ложному пути, ты можешь потерять себя навсегда.

Моя грудь сжимается, когда я думаю обо всех своих ошибках и о том, как сильно я причинил этой девушке боль за то, что не поддается ее контролю, затем мои мысли переключаются на Лили, которую постигла та же участь, что и Валентину. Я понимаю, что стал монстром в своей собственной истории. Я не лучше Карло Росси.

— Я просто потерялся, отец, — признаюсь я.

Отец Кастильоне хлопает меня по плечу, затем сжимает трость, чтобы помочь ему встать. Он соскальзывает со скамьи и смотрит на меня.

— Тогда позволь ей помочь тебе найти свой путь. Пусть она будет светом, который выведет вас из тьмы. Бог пострадал за наши грехи, пора вам искупить свои.

С этими словами он шаркает по проходу, заставляя меня хорошенько подумать о своем следующем шаге. Я вижу только два варианта.

Либо я могу продолжать идти по этому пути смерти и разрушения, а мое сердце станет неприступной крепостью, либо я могу позволить трещине в своей стене вырасти и позволить себе снова чувствовать, рискуя разбитым сердцем ради шанса на спасение.

Вопрос в том, достаточно ли я храбр, чтобы выбрать трудный путь?

Если нет, мне нужно быть достаточно храбрым, чтобы страдать от последствий.

Глава тридцать шестая

Валентина

Боль внизу живота заставляет меня стонать. Я не хотела просыпаться от этого, хотя я знала, что это произойдет, потому что противозачаточные таблетки на этой неделе — плацебо. Армани ждет меня в спортзале этим утром, наша поездка уже спланирована.

Забегая в ванную, я спускаю штаны и вытираюсь, проверяя туалетную бумагу.

Ага.

У меня месячные.

Я отхожу от унитаза, выдвигаю все ящики и открываю все шкафчики в своей ванной, нигде не находя ни прокладки, ни тампона.

— Блядь! — кричу я в отчаянии, снова садясь на унитаз, чтобы сделать прокладку из туалетной бумаги. Я засовываю её себе в трусики и приспосабливаюсь, прижимая бумагу к моей кровоточащей дырочке в надежде, что мой поток не начнется слишком сильно.

Но кого я обманываю? Это всегда тяжело.

Смущение захлестывает меня, когда я понимаю, что мне нужно попросить одного из парней отвезти меня в магазин. Может быть, кто-нибудь из них одолжит мне машину, чтобы я могла водить сам.

Я смеюсь над тем, как абсурдно это звучит. Не прошло и недели, как мне разрешили бродить по особняку Моретти без сопровождения, так что они, черт возьми, не отпустят меня одну.

Роясь в шкафу, я достаю свою любимую пару спортивных штанов, которые ношу с восьмого класса. Резинка вокруг талии отсутствует после многих лет использования, что делает их идеальными брюками для периодического использования.

Я надеваю старый спортивный бюстгальтер, мешковатую рубашку из Хогвартса и свои любимые шлепанцы Nike, прежде чем выйти из комнаты. Я пошла по коридору к лестнице, пытаясь избежать всего персонала, пока искала одного из парней.

Меня раздражает, что первый, с кем я сталкиваюсь, это Сал — человек, который ненавидит меня больше всего на свете.

Между нами всегда было неловко, но по какой-то неизвестной причине после похорон моего отца все стало немного лучше. Он не такой злой, как обычно, хотя по-прежнему избегает меня, как чумы, что вполне справедливо, потому что я тоже избегаю его.

Я не могу убежать от него сегодня, потому что мне нужна помощь.

Сал сидит в уголке для завтрака, держа в руке чашку свежего кофе, и листает телефон. Я останавливаюсь в нескольких футах от него, а он даже не отрывается от телефона.

— Эй, ммм… Ты не видел кого-нибудь из близнецов? — спрашиваю я, переместив свой вес.

— Неа.

Это полезно.

— Хорошо, э… Ты знаешь, где они, или можешь написать одному из них или что-то в этом роде?

Сал потягивает кофе, не сводя глаз с телефона.

— Что они делают со своим временем, меня не касается. Ни то, ни другое. Я могу тебе чем-то помочь?

Трахни меня. Он такой высокомерный мудак.

— Мне нужно в аптеку.

Сал отмахивается от меня.

— Посоветуйся с Матильдой. У нас есть все лекарства, которые тебе могут понадобиться.

— Мне не нужны лекарства, — огрызаюсь я. — Ну, это еще не все, что мне нужно.

— Я уверен, что Матильда…

Разочарованная, я не даю ему закончить предложение.

— Если у нее нет чертового тампона, который я могу одолжить, я не думаю, что Матильда сможет мне помочь!

Сал допивает свой кофе, громко выдыхая.

— Я отвезу тебя.

Я не могу скрыть шок в голосе.

— Ты… ты сделаешь?

Самым шокирующим жестом года Сал подходит ко мне и взъерошивает мне волосы, его взгляд сосредоточен на моей рубашке.

— Неужели ты не можешь позволить себе истекать кровью по всему моему дому, не так ли?

Я не могу понять, шутит он или серьезно.

— Эм, теперь мы можем идти?

Сал быстро печатает на своем телефоне.

— Ага. Следуй за мной.

Он проходит через дом и в гараж на первом этаже. Я иду за ним, сохраняя некоторое расстояние между нами, пока

Он останавливается спиной ко мне.

— В какой из них ты хочешь покататься, Валентина?

Чего ждать?

Сал дает мне выбор?

— Эмм… — Я оглядываю все спортивные машины. Хотя в них весело ехать, мое тело слишком сильно болит, чтобы меня так сильно толкали. — У какой из них самая плавная езда?

Сал указывает на большой грузовик Форд.

— Вот этот. Запрыгивай.

Запрыгивай?

Кто этот парень?

Бросив на него подозрительный взгляд, я подхожу к пассажирской стороне и открываю дверь, с облегчением обнаружив, что из-под грузовика выдвигается подножка.

— Могу я включить для тебя подогрев сидений? — он спросил.

— Конечно. Это будет хорошо для моей нижней части спины.

Он включает машину и открывает дверь гаража.

— Ты повредила спину?

Я сужаю на него глаза. Это его версия светской беседы?

— Нет. Но спина болит, когда у меня месячные.

— Хм. Я этого не знал. — Сал съезжает с подъездной дорожки и направляется по улице. — Так куда тебе нужно идти?

Я не спускаю глаз с моего окна.

— Любая аптека подойдет, спасибо.

Грузовик едет как сон, с легкостью преодолевая неровности. Я сбрасываю шлепанцы и сворачиваюсь на сиденье, судороги становятся все более болезненными. Мы приезжаем в аптеку менее чем через десять минут, и тут я понимаю, что у меня есть вторая проблема.

— Эмм, Сал? Могу я одолжить около двадцати баксов? Я забыла взять свой бумажник.

Он вытаскивает бумажник из заднего кармана.

— У меня нет двадцаток, но вот. Он протягивает мне хрустящую стодолларовую купюру.

Сжимаю в руке деньги и вылезаю из грузовика.

— Спасибо. Я верну тебе деньги, когда мы вернемся домой. — Я захлопываю дверь, прежде чем он успевает что-то сказать.

Думаю, мне не следует удивляться, когда я слышу, как его дверь открывается и закрывается, а позади меня торопятся его шаги.

— Ты не можешь войти туда сама.

— Я вполне способна сама находить продукты для менструации и платить за них, — говорю я довольно надменно.

Он засовывает руки в джинсы, не отставая от меня.

— Я просто хочу убедиться, что беда не настигнет тебя, пока ты там. Это все.

— Ой, Сал, я не знала, что тебя это волнует. — Я смеюсь над собственным сарказмом, и, к моему полному шоку, он хихикает. Он действительно посмеивается. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами. — Ты хорошо себя чувствуешь? Ты кажешься… другим.

Он пожимает плечами.

— Скажем так, я изменил точку зрения.

— Кто ты и что ты сделал с Салом? — Я дразню.

— Может быть, чудовище убито, Валентина.

Он произносит мое имя, как шепот молитвы, возносимой за мгновение до смерти, и я содрогаюсь, когда слышу это.

Я отказываюсь признавать это и мчусь по магазину, пытаясь его потерять. Мне приходится вытягивать шею к потолку, чтобы прочитать вывески над головой, чтобы увидеть, какие предметы находятся в каждом проходе.

12-Б Женская гигиена

О, хорошо.

Я ныряю в проход и нахожу тампоны моей любимой марки и эти ужасные длинные ночные прокладки. Я давно хотела попробовать эти штуки с чашками, которые я вижу во всех социальных сетях, но я боюсь, что эта проклятая штука застрянет внутри меня, и мне придется идти к врачу, чтобы вытащить ее. Я могу гарантировать, что это будет моя удача.

Можете ли вы даже представить себе унижение?

Администратор: Эй, офис доктора Кристин, чем я могу вам помочь?

Я: О, просто менструальная чаша застряла в моей пизде, и мне нужна помощь, чтобы ее выловить.

Буду пока пользоваться тампонами.

После того, как я взяла две коробки регуляров, две коробки суперов и коробку прокладок, мои руки были заняты.

Затем появляется Сал, забирает мои коробки из моих рук.

— Вот, позволь мне помочь.

— Ты не возражаешь носить с собой тампоны? — удивленно спрашиваю я.

— Не совсем. Они нужны каждой женщине, верно?

Он только что перестал называть меня девушкой? Это его любимое оскорбление — маленькая девочка.

— Да? — осторожно бормочу я, направляясь к проходу с лекарствами. Я беру коробку Advil Liqui-Gels и бутылку Midol, затем направляюсь к кассе, но тут мне в голову приходит мысль.

Закуски!

Да. Мне нужны закуски. Если я собираюсь страдать в течение следующих двух-трех дней от кровотечения, судорог и менструальной диареи «моей любимой», тогда я могла бы съесть немного утешительной еды.

Сал следует за мной, пока я рыскаю по проходу с конфетами, но потом я чувствую это…

Поток.

Знаешь, тот, где ты отчаянно пытаешься найти ванную, потому что тебе нужно сменить тампон, только я еще не купила его.

Отказавшись от отдела с конфетами, я бросаюсь к прилавку и бросаю на него свое лекарство. Сал складывает мои коробки с припасами для сканирования кассиршей. К несчастью для меня, мне звонит прыщавый мальчишка, на бейджике которого значится Джефф, и насмехается над моими тампонами. Он громко жует резинку, его желтые зубы окружены воспаленными красными деснами.

Гингивит много?

— Неужели все это так необходимо? Разве ты не можешь просто сдержать это и не истекать кровью в течение одного месяца?

Он серьезно?

Я ошеломлена его невежеством.

— Эмм, нет, я не могу сдержаться. Ты думаешь, я бы не стала, если бы могла? Или вы думаете, что девушкам нравится истекать кровью из частей своего тела в течение нескольких дней каждый месяц?

Он смотрит на меня сверху вниз, жуя громче.

— Я думаю, что могут быть, э-э… какие-то альтернативные причины использовать, — он держит мои супер-боксы, «очень большие тампоны». Он смеется, как обезумевший цыпленок, и бьет Сала по груди. — Я прав, мужчина?

Я смотрю на Сала, ожидая, что он засмеется вместе с этим ребенком. Он всегда использовал любую возможность, чтобы застрелить меня и втаптывать в грязь, но я вижу на его лице не веселье, а ярость.

Сал достает пистолет и направляет его на Джеффа.

— Принеси извинения. В настоящее время. Или я сдую каждый прыщ с твоего уродливого чертового лица.

Жевательная резинка Джеффа

— И-извините, мисс. Я просто пошутил.

— Шучу над тобой, ублюдок, — ворчит Сал, пряча свое оружие. — Ждите встречи с вашим менеджером. Я подам официальную жалобу на ваше место работы и в полицию на сексуальные домогательства.

Сал берет сотню из моей руки, бросает ее на прилавок и хватает загруженные пакеты с припасами.

— Пойдем, Вэл. Мы уходим отсюда.

Сал практически бежит к машине, но мне приходится ковылять, молясь, чтобы моя прокладка из туалетной бумаги все еще работала. Я боюсь раздвигать ноги, чтобы забраться в огромный грузовик, поэтому неуклюже пытаюсь сжать бедра вместе, когда забираюсь внутрь и пристегиваюсь.

К счастью, Сал этого не замечает, шины его грузовика визжат, когда он въезжает в пробку. Я стону, когда мы натыкаемся на ухабистый участок, прижав колени к груди.

Взглянув на мужчину за рулем, я пытаюсь сделать то, что он сказал, и посмотреть на него с новой точки зрения. Его лицо ассоциируется у меня с гневом и ненавистью, поэтому странно видеть его каким-то другим.

Но сейчас он всего лишь мужчина.

Шикарный мужчина.

Сал всегда собран и ухожен. На его рубашках никогда не бывает складок, его туфли всегда блестят, а волосы всегда уложены. Его пятичасовая тень всегда идеальной длины, позволяя другим увидеть, насколько он красив, не прячась за окладистой бородой. Но именно его глаза отличают его от своих братьев.

В отличие от темных радужных оболочек близнецов, у Сал ярко-голубые, хотя мне так и не удалось рассмотреть их должным образом. Сал никогда не смотрит мне в глаза. Никогда.

Я не спала всего час, а сегодня гребаный вихрь. Сал был добр, и он не повысил голос и не оскорбил меня. Обычно я хожу вокруг него на цыпочках, изо всех сил пытаясь притвориться, будто меня не существует и что мое грязное дыхание Росси не портит ему воздух.

Сегодня он другой. Я просто надеюсь, что монстр, скрывающийся внутри него, не воскреснет сам.

Я хочу признать, что он сделал для меня тогда, но слова застревают у меня в горле. Часть меня все еще боится заговорить с ним, гадая, кто из них появится Сальваторе Моретти.

Я решаю быть кратким.

— Спасибо, что заступился за меня, Сал.

Сал сливается с шоссе.

— Не надо благодарности. Этому маленькому придурку это предстояло.

— Да, мне нужно поблагодарить тебя, — настаиваю я, поворачиваясь к нему лицом. — Сегодня ты сделал для меня все возможное, и я хочу, чтобы ты знал, что я ценю это.

— Я не думаю, что отвезти тебя в аптеку за предметами первой необходимости — это нечто большее, чем для кого-либо, — усмехается он. — Но… пожалуйста.

Я знаю, что он делает, он пытается не придавать большого значения очевидным изменениям в своей личности, так что я не обращаю на это внимания. Сидя в тишине, я прислоняюсь головой к сиденью, крепко прижимая бедра друг к другу.

Сал нарушает тишину.

— Почему ты не взяла закуски?

— Снова в аптеке? — спрашиваю я, не открывая глаз.

— Ага. Ты шла по проходу с закусками, а потом сбежала.

Пора придумать быструю ложь, потому что правда унизительна.

О, у меня только что из влагалища выпал большой сгусток крови, и я боюсь, что он пропитал мою импровизированную прокладку из туалетной бумаги.

— Мне было неприятно тратить твои деньги. — Ага. Это звучит лучше.

— Не глупи, Валентина. Ты сказала, что все равно собираешься вернуть мне деньги. Кроме того, если мы собираемся пожениться в ближайшем будущем, пора начать делиться вещами, например, деньгами.

Я почти уверена, что моя челюсть оторвалась от лица и вылетела в окно.

— Жениться? — Я сглатываю.

Сал смотрит мне в глаза, но только на полсекунды, прежде чем решить сфокусироваться на моих губах, но эти полсекунды были всем. Я видела его. Я чувствовала его. Между нами вспыхнула связь, прежде чем он оборвал ее, и у меня перехватило дыхание.

— От нас ожидается соблюдение мира и все такое. Если только ты не хочешь снова стать причиной мафиозных войн? — Кривая улыбка пересекает его губы.

— Сальваторе Моретти, ты только что пошутил?

Его улыбка становится шире, и он поворачивается обратно к дороге.

— Известно, что это случится. Мы снова едем в тишине, мой разум шатается от совершенно нормального и легкого разговора, который у нас был.

— Итак, Валентина, какая у тебя любимая шоколадка? Если ты будешь моей женой, я должен знать о тебе все это.

Мой ответ немедленный.

— Сникерс. Даже не вопрос. А у тебя ?

— Возьмите 5 бар.

Мой живот урчит.

— О, они тоже хороши.

— Картофельные чипсы или доритос? — он спросил.

— Доритос.

—Крутое ранчо или сыр начос?

Мои брови хмурятся.

— Начос с сыром. Я даже не могу вынести дыхания человека, который ел классные Doritos ранчо.

Он снова смеется, и звук довольно приятный, его улыбка стирает некоторые морщины гнева, искажающие его лицо.

— Хорошо, следующий вопрос. Газировка или газировка?

Я смотрю на него.

— Сода — это даже не настоящее слово, если только она не идет сразу после сливок.

Я понимаю, как это предложение можно превратить во что-то сексуальное, и мои щеки пылают.

Сразу после крема…

Убей меня.

— Пепси или кока-кола? — он спрашивает.

Я с отвращением высовываю язык.

— Ни одно. Доктор Пеппер или провал.

Он причмокивает и поворачивает на нашу улицу.

Я сказала наш?

Что происходит со мной?

В гараже Сал помогает мне слезть с грузовика и даже несет мои сумки. Он следует за мной, пока я поднимаюсь в свою комнату.

— Я возьму это, спасибо, — говорю я ему, беря сумки перед тем, как войти в свою комнату.

Сал остается в коридоре с грустным выражением лица.

— В любой момент. Надеюсь, тебе скоро станет лучше.

А потом он ушел.

Я быстро избавляюсь от пропитанной самозванкой прокладки и прыгаю в

После того, как я выхожу из душа, я надеваю тампон и выпиваю три адвила, злясь на себя за то, что ношу свою любимую удобную одежду всего час. К счастью, когда я не в униформе, я провожу большую часть дня в удобной одежде, поэтому в моем шкафу полно свободных вещей. Я засовываю ноги в темно-синие хлопчатобумажные трусики и иду за парой пижамных штанов, которые мой брат оставил у меня дома много лет назад. Зеленые клетчатые штаны на мне свободны, и я сочетаю их с рубашкой для квиддича.

Сегодня день без бюстгальтера.

Я быстро расчесываю волосы и зубы, заплетаю волосы во французскую косу и выхожу в главную комнату. Кто-то был здесь, и не только был здесь, но и приносил мне мои любимые закуски.

На моем кофейном столике пакет мини-сникерсов, семейный пакет сыра начос «Доритос» и шесть упаковок «Доктор Пеппер». Также есть дорожная кружка. Я поднимаю крышку и чувствую запах вкусного кофе, поэтому делаю глоток.

Идеально.

Я в недоумении падаю на диван. После нашего разговора он, должно быть, вернулся в магазин «ну, может быть, не в тот магазин» и купил мои любимые вещи.

Я просто сбита с толку.

Остаток дня я провожу, свернувшись калачиком на диване, и ем все закуски. Ближе к обеду Фаусто присылает мне сумку из Нордстрема с большим уютным одеялом внутри, супом и салатом из Панеры. Армани приходит ко мне на ужин, приносит мягкого плюшевого кролика и пиццу пепперони. Он даже остается смотреть фильм и массирует мне плечи, ничего не ожидая взамен.

Если жизнь с Моретти может быть такой хорошей, то считай меня.

Но какими бы замечательными ни были близнецы для меня сегодня, мои мысли продолжают возвращаться к Сал. Возможно, он действительно меняется.

Вопрос в том, могу ли я уже ослабить бдительность?

Глава тридцать седьмая

Валентина

Фаусто держит скудное бикини, которое он выбрал.

— Что ж, ты должна выбрать одно.

Я задумчиво обхватываю подбородок, кусая нижнюю губу, и мои глаза скользят по бледно-розовым, едва заметным треугольникам, которые представляют собой не что иное, как щитки для сосков.

Сегодня день открытия бассейна. Так как у всех нас была тяжелая неделя, мы решили весь день отдыхать у бассейна. Поскольку у меня не было купального костюма, каждый мужчина решил купить мне комплект и позволить мне выбрать, какой я хочу надеть.

Армани толкает его локтем в ребра и качает его передо мной, прежде чем бросить его мне на колени.

— Да, и наша девочка заслуживает лучшего. Не тот кусок дерьма, который вы называете одеждой.

Фаусто выглядит ошеломленным, драматично кладя руку на грудь, как будто Армани сильно ранил его. Выбор Армани не намного лучше. Материал — блестящее серебро, но, поднимая его, я понимаю, что вижу только днище.

— Где, черт возьми, вершина? — спрашиваю я его, и он только усмехается.

— Наш бассейн топлесс, котенок. И никто из нас не будет носить топы.

Я беру его кирку и бросаю ему в лицо, пока он смеется.

Сал отталкивается от моей кровати, хватает свою сумку и садится прямо перед близнецами.

— Настоящая женщина носит настоящий купальник. — С этими словами он вытаскивает маленькую коробочку с красным бантом вокруг нее и протягивает мне.

Я жадно беру его, отрывая ленту и открывая крышку. Внутри тёмно-красный слитный костюм. Взяв ткань в руки, я держу ее перед собой. Я никогда не думала о том, чтобы носить слитный купальник, и хотя это рискованно, оно скроет меня больше, чем выбор близнецов.

Бретельки толстые и обвивают шею, как недоуздок, а декольте опускается намного ниже моей груди. Это все еще мой лучший вариант.

— Сал побеждает, — объявляю я, и он празднует, вскидывая кулаки в воздух.

Это была странная неделя, когда дело доходит до него. Он постепенно пытался встроиться обратно в динамику близнецов и меня. Он был дома на завтраках и ужинах, и мы все сидели вместе, как маленькая семья.

Однажды вечером они даже научили меня играть в Техасский Холдем, и черт возьми, это было весело, хотя я и проиграла все деньги, с которыми начала. По-видимому, у меня есть то, что они называют теллсом. По сути, вся моя грудь краснеет, когда у меня хорошая рука. Я обязательно вложусь в толстую водолазку для следующей игры в карты.

— А теперь выйдите, чтобы девушка могла переодеться без шести пялившихся глаз, — требую я, вставая и кладя руки на талию.

Армани дуется, и Салу приходится выталкивать его из моей ванной в коридор.

— Я встречусь с вами, ребята, там внизу, когда закончу. Дайте мне десять минут, — говорю я им и закрываю дверь перед их носом.

Прислонившись спиной к двери, я делаю глубокий вдох, мой разум все еще крутится от всех изменений, происходящих между нами. Когда я слышу звук их шагов по коридору, я толкаю дверь и иду в свой шкаф.

Схватив красный костюм, я прижимаю его к телу и смотрю на себя в зеркало в полный рост, задаваясь вопросом, смогу ли я сделать что-то подобное. У меня не самая большая грудь, и я не хочу, чтобы материал выглядел пустым. Он подарил мне маленькую, так что, надеюсь, она не будет выглядеть неряшливо. Я хватаю выбор Фаусто в качестве резерва и начинаю снимать пижаму.

Когда я надеваю костюм и натягиваю лямки на плечи, я благодарю себя за то, что вчера побрила свою киску, потому что этот костюм гораздо откровеннее, чем я думала, когда впервые увидел его.

Вырез останавливается чуть выше пупка. К счастью, мои чашки B прекрасно дополняют костюм. Нижняя половина вырезана высоко над бедрами, очень сексуально подчеркивая тазовые кости. Я не уверена только в области промежности. Это напоминает мне об этом наряде, который я однажды увидела в социальных сетях, где все удивлялись, как модель могла засунуть свою «раковину тако» в скудный материал. Был еще один про «мясные лепешки» , но я не помню точную формулировку. Все комментарии были веселыми, но теперь, когда я ношу что-то подобное, это уже не так смешно.

— Пожалуйста. Это не сработает, — ворчу я, вставая и натягивая материал на место. — Заметка для себя, не сидеть на корточках.

Затем я пытаюсь идти, и пока мои шаги короткие, костюм остается на месте, хотя я выгляжу чертовым роботом, делающим эти маленькие шаги. Надеюсь, когда я выйду на улицу, мне не придется ходить…

Или приседать.

Или вообще двигаться.

Я еще раз смотрю на выбор Фаусто, но думаю, что Сал выбрал лучший вариант.

Собрав волосы в небрежный пучок, я хватаю солнцезащитные очки и выхожу, осознавая, как иду и двигаюсь. Я знаю, как я должен выглядеть, потому что каждый сотрудник, которого я встречаю, останавливается, чтобы посмотреть на меня.

Я хочу накричать на них, чтобы они выполняли свою работу, но они не лояльны ко мне, поэтому я притворяюсь, что их здесь нет, и иду через кухню и выхожу на задний дворик.

Четыре шезлонга расставлены лицом к бассейну, а два заняты Армани и Фаусто. Оба мужчины растянулись на стульях, их тела блестят от масла для загара, когда я выхожу через стеклянные двери и осторожно подхожу к ним. Фаусто поднимает голову, опускает солнцезащитные очки на нос, чтобы лучше видеть меня, и тянется, чтобы коснуться своего близнеца.

— Какая? — спрашивает Армани своего брата, садясь, а затем Фаусто указывает на меня. — Трахни меня, Вэл.

— Трахни и меня тоже, — вмешивается Фаусто. — Ты выглядишь потрясающе, пистолетик.

Мое смущение исчезает, сменяясь силой их взглядов и слов.

— Спасибо.

Фаусто похлопывает по открытому стулу между ними.

— Сэкономил тебе место.

Я останавливаюсь перед стулом и оглядываюсь в поисках пропавшего брата.

— Где Сал?

Армани делает глоток из стакана с восхитительно выглядящим синим напитком.

— Он извинился, но его вызвали по делам.

— И никому из вас не пришлось идти с ним?

Фаусто наклоняется вперед и проводит рукой по моей ноге, опуская палец, чтобы схватить меня за задницу.

— И пропустить это?

Я отталкиваю его руку, смеясь, когда медленно поворачиваюсь и опускаюсь на стул, сжав ноги вместе, чтобы скрыть свое влагалище.

Еще не совсем утро, а солнце уже палит на нас, согревая мою кожу. Бассейн наполнен, голубая вода спокойна и готова к первому пловцу в этом сезоне. Медленная струйка стекает по водной горке, звуча как тихий фонтан, и дует легкий ветерок, охлаждая мою кожу.

В общем, это рай, идеальное утро.

Я чувствую запах лета в воздухе. Ох и грязь.

Напротив нас команда ландшафтных дизайнеров занята посадкой цветов и добавлением земли и мульчи на клумбы. Я не обращаю на них внимания, закрываю глаза и просто расслабляюсь.

Раздается голос Матильды.

— Чувствуете жажду, дети? — Она суетится с подносом, наполненным напитками.

Фаусто и Армани выпивают голубой напиток. Я выбираю стакан ее восхитительного чая со льдом и делаю глоток. Прохладный напиток — это как раз то, что мне было нужно, и я громко вздыхаю.

— Спасибо, Матильда.

Она мягко улыбается, засовывая поднос под мышку.

— Все для вас, дорогие. Я скоро выйду с закусками. Звони, если тебе что-нибудь понадобится до этого.

Я ставлю стакан и опускаю спинку кресла, чтобы откинуться дальше.

— Может ли это утро быть более удивительным?

Нежное прикосновение между моими грудями заставило меня открыть глаза. Армани проводит пальцем по моему соску, и он напрягается от его прикосновения, прижимаясь к тонкому материалу моего костюма.

— Я могу придумать много вещей, чтобы улучшить наше утро. А ты, брат?

Фаусто мычит.

— Да, я могу придумать две вещи, которые сделают мой чертов день лучше. — Я резко вдыхаю, когда Фаусто передразнивает своего брата, нежно проводя пальцем по другому моему остроконечному бутону. Хотя их прикосновение мягкое, оно воспламеняет мое тело, знакомое глубокое тепло уже нарастает.

Потом резкий шум вырывает меня из ощущений. Один из садовников уронил лопату и нагло смотрит на нас.

— Они смотрят, — шиплю я, отталкивая их руки.

— Пусть посмотрят и дадут им что-нибудь подрочить потом. Кроме того, мы забираем их телефоны, прежде чем они смогут войти на территорию. — Фаусто опускает голову. Он облизывает и кусает мой сосок через костюм, и вскоре моя голова откидывается назад, когда я наслаждаюсь тем, как хорошо это ощущается. — Мой тверже твоего, — говорит Фаусто Армани, который зажимает в зубах другой мой сосок.

Армани отрывает мою грудь и прикасается к моему возбужденному члену.

— Ни за что, посмотри, как это сложно.

Раздраженная и немного смущенная тем, что садовники смотрят, я отталкиваю их обе головы.

— Это не гребаный вызов.

Армани только смеется.

— Все становится проблемой, когда у тебя есть близнец. Давай, Вэл. Позволь мне увидеть твои сиськи обнаженными под летним солнцем.

— У тебя не было никаких проблем, когда я потрогал тебя на трибунах во время боя, — добавляет Фаусто. – Люди могли нас тогда увидеть.

Я держу руки над грудью.

— Но я выпила немного в ту ночь, и мы были в темноте. Здесь как будто прямо на нас светит гребаный прожектор.

Армани хватает его за промежность и сжимает.

— Я думаю, это горячо знать, что они могут видеть, насколько ты сексуальна, но не могут прикоснуться к тебе, зная, что я тот счастливчик, который может попробовать тебя на вкус, когда захочу.

— Мы — счастливчики, — поправляет Фаусто. — Просто вкус, Вэл. Тогда мы его бросим.

— Пожалуйста, — умоляет Армани, выпятив нижнюю губу и моргая глазами.

Я стону.

— Черт, вы двое плохо на меня влияете.

Армани хлопает.

— Значит ли это, что да?

Я поднимаю один палец.

— У тебя есть одна минута, ни секундой больше.

Фаусто встает и придвигает свой стул к моему, Армани делает то же самое. Он берет мою левую руку и кладет ее под себя, ожидая, пока его близнец повторит движение.

Это потрясающе, когда двое мужчин играют с моей грудью, превращая мои соски в драгоценные камни.

— Черт, — бормочу я, когда они стонут на моей коже, и опускаю голову, чтобы посмотреть. Фаусто проводит зубами по одному, заставляя меня шипеть, а Армани проводит языком по другому.

Влажность собирается между моими ногами, мой клитор оживает от их ласки.

— Время вышло, — шепчу я, дергая себя за руки.

Ни один из близнецов не шевельнул ни одним мускулом. На самом деле, теперь они добавили свои руки, сжимая мои сиськи, когда они атакуют мои соски. Фаусто проводит рукой по моему телу, водя пальцем по щели, в то время как я крепко сжимаю бедра. Одно дело обнажить мою грудь, и совсем другое позволить им увидеть мою киску.

— Она мокрая, — говорит Фаусто брату. — Чувствуешь ?

Рука Фаусто скользит вверх по моему телу, обвивая мою шею, а Армани прикасается к моему бедру. Когда я не двигаюсь с места, он стонет, просовывая палец под мой костюм, чтобы получить доступ к моей киске.

Армани стонет.

— Бля, она промокла. Армани собирает ткань, покрывающую мою киску, и тянет ее между половыми губами, заставляя меня задыхаться.

— Черт, ты такая сексуальная, котенок. Вы только посмотрите на эти пухлые половые губки. — Он дергает сильно и многократно, трется костюмом о мой чувствительный клитор, заставляя меня стонать. — Ей нравится, когда мы играем с ней, а другие смотрят. Наша женщина странная.

Фаусто вытаскивает мой сосок изо рта.

— Тогда ей еще больше понравится, когда мы трахнем ее одновременно.

— Что? — Я практически кричу, но Армани тут же накрывает мои губы своими. Его язык душит мои слова, когда он дергает мой костюм, моя киска сжимается и клитор стреляет.

Армани прерывает поцелуй и шевелит бровями.

— Ты когда-нибудь слышала о двойном саммиче?

Я перевожу взгляд с него на его брата, тяжело дыша.

— Давай возьмем это внутрь, — рычит Фаусто, его голос становится глубже.

Я визжу, когда меня перебрасывают через его плечо, моя грудь накидывается на его спину, а моя задница высоко в воздухе. Он хлопает меня по щекам, когда идет к дому. Я засовываю грудь обратно в костюм, затем поднимаю голову, чтобы посмотреть, куда мы идем. Я встречаюсь глазами с одним из садовников в широкополой садовой шляпе и дешевых солнцезащитных очках.

Он поглаживает свою густую черную бороду и опускает очки, и я задыхаюсь.

Это Марко.

Слишком ошеломленная, чтобы говорить, я могу только наблюдать со своего насеста через плечо Фаусто, как Марко выпрямляется ко мне и скалит зубы. Затем он разрезает большим пальцем шею, точно давая мне знать, каковы его намерения.

Он не может быть здесь, просто не может.

Я протираю глаза и снова смотрю, но его нигде нет.

Может быть, я вообразила себе все это, видя иллюзии в ярком солнечном свете. Мои тревоги забываются, когда Армани бежит вперед и открывает дверь, Фаусто врывается следом за ним.

— Моя комната или твоя?

— Та, которая ближе, — выдавливает Фаусто, крепче сжимая меня.

— Знаешь, я могу ходить, — кричу я ему, но он игнорирует меня, взбегая по лестнице по две за раз, как будто вовсе не несет меня.

Мы вбегаем в дверь, и я сразу узнаю комнату Армани. Я смотрю в сторону дивана, где он лизал мою киску, как умирающий, чья жизнь зависела от этого, но мы не останавливаемся на достигнутом, идем через кухню в его спальню.

— Остановись на секунду, — говорит Армани. — Мне нужно кое-что сделать.

Я пытаюсь оглянуться назад, чтобы увидеть, что он задумал, когда чувствую, как мой купальный костюм стягивается в сторону, прежде чем его язык облизывает мое ядро.

— Вот дерьмо, — хриплю я, когда он стонет, но тут же парю в воздухе. Я приземляюсь на его кровать, моя грудь прижимается к его грязной постели.

Фаусто стоит прямо меня, поднимая мою задницу в воздух и сдергивая мой костюм в сторону.

— Я собираюсь попробовать эту хорошенькую маленькую розовую пизду, пока ты будешь сосать член моего брата. Поняла, пистолетик?

Армани ползает по кровати, уже голый, его член гордо качается перед моим лицом, а Фаусто переворачивается на спину и скользит между моих ног.

— Опустись, пистолетик. Сядь на мое чертово лицо.

— О Боже, — стону я, раздвигая колени, чтобы опуститься. Фаусто сдергивает мой купальник в сторону и кормится моей киской, пожирая меня губами и языком.

— Открой ротик, котенок, — призывает Армани, сжимая его толстый член. Я облизываю губы и открываюсь для него. Армани проводит пальцами по моим волосам и крепко сжимает их, покачивая бедрами. Сначала он начинает медленно, мягкость его члена скользит по моему языку. Я провожу языком вокруг него и сильно сосу. Он вырывается у меня изо рта с хлопком и засовывает обратно.

Фаусто добавляет палец, погружая его внутрь меня, пока целует мой клитор. Я стону вокруг члена Армани, который возбуждает его. Его хватка на моих волосах крепче, и я вздрагиваю, боль подпитывает нас обоих.

— Сильнее, котенок, — требует он, поэтому я втягиваю щеки и сосу, пока не немеют губы. Его член заполняет мое горло, задыхаясь, когда Фаусто добавляет второй палец, трахая меня в такт своему брату, который берет меня в рот.

Я быстро начинаю распутываться.

Я смотрю на Армани. На его лице запечатлено удовольствие, его волосы каскадом спадают на один глаз, и каждый мускул в его теле напряжен, когда он смотрит, как я беру его в рот.

Армани набирает скорость, а Фаусто усиливает давление на мой клитор, сося сильнее,

— Я кончаю, — кричит Армани, а затем стонет, его соленая сперма наполняет мой рот, пока я изо всех сил пытаюсь проглотить ее. Армани падает на кровать, когда мой собственный оргазм оживает. Вцепившись руками в простыни, я кричу, кончая на лицо и пальцы Фаусто.

— Ммм, — стонет он, лаская меня, пока я не падаю на бок и не переворачиваюсь на спину, тяжело дыша.

— Ну, это было весело, — говорит Армани, пересаживаясь на мою сторону.

— Веселье только начинается, — мрачно отвечает Фаусто. — Я не знаю, связать ее или бросить. Как ты думаешь, брат?

Армани морщит губы, один палец играет с моим соском.

— Сначала нам нужно снять этот купальный костюм, а потом мы сможем достать мою коробку с игрушками.

— Игрушки? — спрашиваю я, садясь.

Армани закусывает губу.

— М-м-м. Хочешь увидеть?

Он не ждет, пока я отвечу, и скатывается с кровати, его член наполовину приподнят. Он входит в свой шкаф, выходит с потрепанной картонной коробкой и бросает ее на кровать. Я сажусь на колени, заправляя волосы за уши, пока он рвет их.

Мои глаза расширяются при взгляде на предметы внутри: фаллоимитаторы всех цветов, вибраторы, веревки, перья и металлические яйцевидные штуки.

— Я не знаю, что это за половина.

Фаусто подбегает ко мне сзади и целует в плечо.

— К счастью для тебя, ты скоро узнаешь.

Глава тридцать восьмая

Армани

Мой маленький котёнок, громко мурлычет, когда мой брат снимает с нее купальный костюм, ее дерзкие соски уже сморщены. От их вида у меня текут слюнки, и я лезу в коробку, точно зная, что использовать в первую очередь.

Я держу два зажима для сосков, соединенные длинной черной цепочкой. К каждому прикреплен лиловый колокольчик, и я позвякиваю им у нее на глазах.

— Ты знаешь, что это такое, котенок?

Ее плечи сжимаются, и она смотрит на свою грудь, где я натираю зажимом остроконечный бутон.

— Ты носишь их здесь. Я протягиваю одну Фаусто, и мы вместе превращаем ее соски в две ледяные крошки. — Не двигайся, пока мы их надеваем. — Я сжимаю ее грудь в своей руке.

Ее дыхание сбивается, когда мы помещаем ее розовый сосок между зажимами и осторожно смыкаем их.

— Все не так уж плохо, — говорит она, успокаиваясь.

Фаусто стреляет в меня понимающей улыбкой, и мы поворачиваем маленькую ручку сбоку, увеличивая усилие.

— О, — бормочет она, выгибая спину. — Немного больно.

Фаусто проводит пальцем по кончику ее соска, нежно потирая его, пока она задыхается. — Хорошо. Дай мне посмотреть, как эти сиськи подпрыгивают, пистолетик. Я хочу услышать, как ты звенишь за милю отсюда.

Мы отходим от нашей девушки, и она застенчиво смотрит на нас. Я прогоняю ее руками.

— Продолжай. Джингл для нас.

Щеки Вэл пылают ярко-красным пламенем, и она трясет грудью, радостно позвякивая маленькими колокольчиками.

— Еще раз, — настаивает Фаусто, хватая обе ее груди и покачивая ими сам. Зажимы сдавливают ее соски, и она хнычет, кусая губу. Звук колокольчиков, звенящих в унисон с ее шипением, заставляет мой член снова сжиматься.

Я провожу рукой по ее волосам.

— Ты готова к следующей игрушке, котенок? — Она кивает, и я смотрю на Фаусто. — Твой выбор.

Мой близнец достает пулевой вибратор и включает его. Он гудит, и глаза Вэл расширяются, когда он прижимает его к одному из зажимов.

— О Боже! — вопит она, отпрыгивая назад, колокольчики звенят.

Фаусто указывает на то место на кровати, где она только что была.

— Немедленно тащи свою задницу сюда. Дыхание Вэл учащается, когда она продвигается вперед. — Встань на колени, ноги врозь. — Он смотрит на меня. — Бери наручники.

Она нервно смеется, когда я достаю пару из коробки.

— Тебе это не нужно. На этот раз я не буду двигаться.

Фаусто щелкает одним из зажимов, и она снова вскрикивает.

— Но ты выглядишь так сексуально в ремнях безопасности, пистолетик. Армани, обезопась ее.

Я не торопясь завожу ее руки за спину и сковываю наручниками запястья.

— Тебе нужно слушать Фаусто, — говорю я ей, шепча ей на ухо. — Он сказал тебе встать на колени.

— О, — бормочет она, поднимая задницу с кровати.

Фаусто упирается ей в колени, раздвигая бедра.

— Такая хорошенькая киска. — Я подползаю к ней спереди, пока Фаусто трет ее пизду, а затем из ниоткуда шлепает ее прямо между ног.

Вэл воет, колокольчики звенят, а ее тело дрожит. Мягкая кожа губ ее киски краснеет, и я вижу, как в ее глазах растет желание.

Ей это нравится.

Я опускаю руку между ее ног. Вэл хнычет, когда я нахожу ее мокрой и желающей.

Хлопать!

Вэл стонет, подпрыгивая на коленях и дергая наручники. Она чертовски великолепна, проклятая богиня.

— Ты такая молодец, — хвалю я ее, стирая укус, ее нижние губы раскрылись передо мной. — Так хорошо.

Вэл нервно облизывает губы, наблюдая, как Фаусто снова подносит к ней вибрирующую пулю. На этот раз он начинает низко, прослеживая внутреннюю часть ее бедра, вокруг ее киски и обратно вниз по другой ноге. Зная, что у меня есть вторая пуля, я хватаю ее и стреляю по нижней стороне ее грудей.

— Черт, — выдавливает она, пытаясь оставаться неподвижной, пока мы с братом пускаем пули по вершине ее тела, прямо там, где ее бедра соприкасаются с ее киской.

Фаусто на мгновение проводит своим по ее клитору, и она дергается, тяжело дыша, но остается на месте.

— Как ощущения, пистолетик?

— Х-хорошо, — заикается она, когда Фаусто делает это снова. — Фу! — На этот раз он держит его на ее клиторе, пока я

Ее голова откидывается назад, и она тяжело дышит, ее бедра трясутся. Фаусто трется своим о ее клитор, который полностью налился кровью от вибраций. Я вытаскиваю свой и засовываю обратно в нее, повторяя это снова и снова.

— О Боже. О Боже. О Боже!

Тело Валентины напрягается, и она вскрикивает, сжимая ноги вместе, когда сильно кончает от маленькой пули.

Вэл падает на кровать, и Фаусто гладит ее по спине.

— Ты такая красивая, когда кончаешь, не так ли, Армани?

Я осторожно вынимаю пулю и беру пулю брата, кладя ее на тумбочку, чтобы потом почистить.

— Великолепная.

Фаусто лезет в коробку и вытаскивает что-то, что, я не уверен, наша девочка еще может вынести, «анальную пробку» и пузырек со смазкой. Он смотрит на меня, и я киваю, готовый владеть каждой чертовой дыркой на ее теле.

— Пистолетик, мы попробуем кое-что новое, пока ты переводишь дух. Я просто хочу, чтобы ты расслабилась ради нас, хорошо?

Она не отвечает. Ее глаза закрыты, пот покрывает ее кожу, а руки все еще в наручниках. Фаусто бросает мне смазку, и я перемещаю ее так, чтобы ее лицо было прижато к кровати, а ее задница была в воздухе. Когда я брызгаю на нее холодной смазкой, она пытается сесть, но Фаусто вдавливает ее между плеч.

— Стой спокойно, пистолет.

— Не туда, — бормочет она, когда я провожу кругами вокруг ее маленькой сморщенной дырочки.

Я мягко нажимаю, вонзая кончик внутрь.

— Везде, Вэл. Каждая дыра наша, даже эта.

Моя кошечка скулит, демонстрируя ее сочную киску, когда я засовываю кончик пальца внутрь ее задницы. Я ослабляю и добавляю больше смазки, затем снова нажимаю. Она кричит мне, чтобы я остановился, но я не останавливаюсь, зная, что она может взять хоть что-то вроде моего пальца.

Фаусто держит вилку перед ее лицом.

— Открой.. Соси это, пока мы не засунули это тебе в задницу. — Ее руки сжимаются за спиной, но она позволяет моему брату протолкнуть его мимо ее губ. Я вытаскиваю палец и снова вдавливаю его, ее маленькое отверстие расслабляется.

— Пожалуйста, — умоляет она, когда он вытаскивает вилку и протягивает ее мне.

Фаусто потирает ей спину.

— Прости, что?

Крики Вэл становятся все громче и громче, когда я меняю палец на вилку. Это самый маленький из тех, что у меня есть, может быть, размером с большой палец человека, а на задней его части маленький фиолетовый драгоценный камень того же цвета, что и ее колокольчики. Я толкаю его вперед, и ее тело дергается. Фаусто тянется под ней и играет с ее клитором, и ее тело расслабляется. Я добавляю еще смазки, покрывая ее задницу и вдавливая пробку глубже.

Наконец, ее очко засасывает его внутрь.

— Это внутри, котенок. Черт, ты выглядишь так горячо.

— Хорошо, — шепчет она.

— Каково это? — Я спрашиваю.

Она перемещает свой вес, двигая задницей из стороны в сторону.

— Умм. Как будто у меня большая какашка в заднице.

Мы с Фаусто смеемся, и он снимает наручники с ее запястий.

Она садится на колени и тянется к зажимам, но я отбиваю ее руки.

— Мы еще не можем их снять?

— Еще нет, милая девочка, — воркую я. — У тебя соски болят?

— Они болят, — ноет она, и хотя я не говорю этого вслух, ее боль — часть моего удовольствия. Я знаю, что Фаусто тоже похож на меня. Боль ее сосков, ее клитора и ее задницы заводит нас обоих. Моя кошечка пытается изогнуться, чтобы увидеть анальную пробку. — Ты можешь убрать хотя бы это?

Я качаю головой.

— Нет.

Фаусто сжимает ее подбородок, приближая ее лицо к своему.

— Нет, пока я не трахнул тебя им. Во все дырки, пистолетик.

Он крепко целует ее, и я зажимаю ее между нами, постукивая по ее соскам, позвякивая колокольчиками. Она стонет в него, когда я сжимаю ее груди и провожу большими пальцами по зажимам. Я провожу руками по ее телу, осторожно вытягивая пробку.

Она визжит, ее сиськи подпрыгивают, когда я провожу рукой между губами ее киски и слегка бренчу по ее клитору.

— Я хочу, чтобы ты была для нас моделью, котенок, — шепчу я, водя пальцем вверх и вниз по ее клитору. — Ну давай же. С кровати.

Мы с Фаусто отпускаем ее, и она медленно спускается вниз, ложась на живот, прежде чем скатиться на землю.

— Что ты хочешь чтобы я сделала?

— Иди за нами, котенок. Иди до двери в ванную и возвращайся.

Когда она уходит, маленькая фиолетовая пробка сияет на свету, а ее пухлая задница трясется. Бля, она такая горячая. В моей ванной она поворачивается к нам лицом и поворачивается назад, ее груди покачиваются на груди, колокольчики из ее зажимов звенят. Но потом я понимаю…

— Тебе не хватает зажима, котенок.

Фаусто оглядывается, находит его на кровати и держит, выгнув бровь. Она покорно поднимает руки и делает шаг назад.

— Он упал, когда я встала с кровати. Клянусь, я не снимала его .

Фаусто манит ее вперед, и мой член еще больше возбуждается, зная, что он будет делать дальше. Он указывает на переднюю часть кровати.

— Ляг на спину, руки над головой и широко расставь бедра.

Она кусает губу и кивает, занимая позицию. Она пытается осторожно лечь, но я знаю, что это действие нажимает на пробку.

Я подхожу к ней и хватаю ее руки, прижимая их над ее головой.

— Ты хоть представляешь, какая ты великолепная сейчас? Нависла над моей кроватью, как проклятая соблазнительница. Твоё тело вспыхнуло от оргазма. Я бы отдал тебе свою чертову душу, если бы ты попросила меня об этом.

Вэл смотрит мне в глаза и улыбается, но ее глаза расширяются, когда она чувствует, как Фаусто шевелится между ее ног.

— Шире, — рычит он,

— Не двигай руками, котенок, — предупреждаю я, соскальзывая вниз, чтобы помочь Фаусто.

Я теряюсь в каждом взгляде на эту девушку, в каждом чертовом ракурсе.

— Раздвинь мне губы.

— Да, — рычу я, раздвигая их пальцами, пока он выравнивает зажим для сосков, который она потеряла.

Вэл чувствует, как зажим давит по бокам ее набухшего маленького клитора, и ее тело начинает трястись.

— Ой! — вопит она, ее спина выгибается, когда Фаусто отпускает зажим. Она выдыхает через губы. — Я не могу. Я не могу.

Я ползу вверх по ее телу, удерживая ее руками.

— Ты сможешь. Ты будешь носить его, пока я трахаю твою горячую маленькую пизду, а мой брат трахает твой рот. В каждую дырочку, Валентина. Мы сказали тебе когда-то, что ты наша, и мы имели это в виду. — Ее глаза ищут мои. В ее взгляде есть боль, но есть и похоть. Я засасываю ее освобожденный сосок в рот и выталкиваю его, перекатывая бутон между пальцами, а затем водя рукой между ее ног. Я погружаю пальцы в ее киску, готовя ее к моему члену. — Каково это, когда мужчины Моретти владеют каждым сантиметром твоего тела?

Глаза Валентины становятся более закрытыми, когда Фаусто начинает играть с ее соском, а я погружаю пальцы в ее влагу.

— Это кажется… потрясающим.

Фаусто улыбается этой прекрасной женщине, захватывает ее губы и крепко целует.

Не в силах удержаться, глубоко засунув пальцы, я вытягиваю язык и щелкаю ее сжатый маленький клитор.

Она кричит, и ее бедра дрожат, так что я делаю это снова, скользя рукой вверх, чтобы поиграть с ее грудью. Фаусто щелкает ее зажатый сосок, затем захватывает другой между пальцами, и я снова пробую на вкус ее клитор.

Есть что-то милое в том, чтобы смотреть, как она дрожит. Это пробуждает во мне плотское желание, зная, что дрожь ее бедер и мягкие, с придыханием стоны являются результатом моих собственных талантливых рук, губ и языка.

Эта девушка огонь.

Эта девушка — неконтролируемый шторм, бушующий во мне. Я продолжаю работать с ней, пока ее тело не начнет дико дергаться, и я знаю, что она на грани.

Я поднимаю голову и смотрю на ее набухшую киску, покрытую кремом.

— Она блестит, брат. Пора.

Он кивает и отдает приказ.

— На руки и колени, пистолетик. Держи эту задницу выше.

Она стонет и пытается сдвинуть свое тело как можно мягче, фиолетовые колокольчики звенят, когда она двигается.

— Бля, ты просто невероятна, — хвалю я. — Ты справилась потрясающе. Это последний кусочек, ладно?

Она кивает и сильно моргает.

— Я готова. Я хочу это.

Я шлепаю ее по заднице, и она шипит, но прижимает задницу ко мне, оглядываясь через плечо, чтобы посмотреть. Я провожу своим членом вдоль ее мокрой пизды, затем выстраиваюсь в линию, моя голова толкает ее влажную дырочку. Я сжимаю свой член, наслаждаясь видом ее задницы и мокрой пизды. Фаусто делает то же самое, приближаясь к ее рту.

Вэл снова поворачивается к Фаусто, не сводя глаз с его члена, облизывает губы, затем широко раскрывается и всасывает его внутрь. Фаусто крепко сжимает ее волосы, скользя мимо ее губ со стоном удовольствия, и я хватаю ее за бедра и прижимаю к себе.Я внутри.

Нет слов, чтобы описать, как это чувствуется. Наконец-то я с ней, требую ее и беру ее пизду своим членом. Она сжимает меня, когда я начинаю двигаться, напевая вокруг члена моего брата.

Она облизывает его всю длину, как если бы он был ее любимым лакомством, и она хочет каждую каплю. Фаусто не торопится, наслаждаясь каждым толчком. Я шлепаю ее по заднице, колокольчики на ее сосках и влагалище звенят при каждом движении, при каждом погружении внутрь нее.

Фаусто наматывает ее волосы на свою руку и направляет ее к основанию своего члена.

— Блин, ты такая милая, детка, соси мой член, как хорошая маленькая девочка, пока мой брат трахает твою жадную маленькую пизду.

Валентине нравятся грязные разговоры, потому что она стонет и целует его ствол, прежде чем снова принять его в свою глотку. Мои яйца напрягаются, когда я впиваюсь пальцами в ее кожу, мои толчки становятся все сильнее, когда я погружаюсь в ее влажный жар.

Фаусто смотрит на меня и кивает, и мы находим свой ритм, талант, которому научились годами, делясь другими женщинами. Он скользит своим членом к краю ее губ, когда я врезаюсь в ее пизду, и когда я отстраняюсь, он засовывает свой член ей в горло.

Мы делаем это в тандеме, находя свой ритм, а Валентина стонет, охает и трясется.

— Я близко, пистолетик. Соси сильнее, — кричит Фаусто, и она удваивает свои усилия, ее мягкие губы выпивают его. Фаусто стонет, быстро толкаясь, когда он находит свое освобождение, и сперма капает из ее рта.

Я продолжаю двигать бедрами, пока он кончает ей в горло.

— Блядь! — Я стону, приближаясь, оскалив зубы, когда врезаюсь в нее.

Вэл стонет, сжимая простыни. Она опускает туловище, и я опускаюсь на задницу, меняя положение.

— Ммм, так близко, — говорит она, и ее стоны становятся все громче.

Я знаю, что приведет ее туда.

Я переворачиваю ее одним быстрым движением, вытягивая из нее свой член и через секунду снова погружаясь внутрь. Лежа на спине с подпрыгивающими сиськами и моим членом, проникающим внутрь нее, Вэл расстегивается. Фаусто сосет ее сосок ртом, лакая его языком и постукивая по ее клитору.

— Да. Да. Да!

Вэл вздрагивает, и я срываю зажимы. Визг, исходящий из ее губ, может разбить стекло. Все ее тело бьется в конвульсиях, ее кожа горит красным, а пальцы ног сгибаются, когда я обхватываю ее ноги руками и безжалостно трахаю ее. Вскоре мой оргазм настигает меня, и я выкрикиваю ее имя и раскрашиваю ее тело своей спермой.

Мы все падаем, запах спермы и пота витает в воздухе, слышим только звуки своего тяжелого дыхания.

— Если это был не рай, то я не знаю,

Дыхание Вэл становится слабым, и я знаю, что она заснула. Мы заворачиваем ее в одеяло, надеваем шорты и спускаемся в ее комнату, где снова раздеваемся. Я кладу ее между нами, и мы заползаем в постель.

Мое сердце так полно.

Это, пожалуй, лучший день в моей жизни.

Глава тридцать девятая

Валентина

Я была в лагере, в моей комнате за последние пару дней. Моя тревога берет верх надо мной. Мое время с близнецами было потрясающим, и некоторые части меня все еще болят в лучшую сторону, но мне трудно думать о чем-либо, кроме него.

Марко.

Он был там, в саду. Я в этом уверена.

Я ободрала свои кутикулы и вгрызлась ногтями в несуществующие комочки, и у меня болит грудь от стресса, который он мне причиняет. Он нашел меня здесь, в месте, которое, как я предполагала, должно быть какой-то тайной территорией. Наверное, это было глупо с моей стороны, потому что мафиози никогда не останавливаются, пока не получат то, что хотят.

Он одержим. Любой может это увидеть. Итак, сегодня я выложу все свои карты на стол и позволю этим мальчикам услышать то, что я хочу сказать.

Утро, я лежу в своей постели с ножницами в руках. Я изуродовала плюшевого мишку, которого создал Марко, разрезав его на части в надежде, что смогу восстановить и починить голосовой аппарат.

Я вытаскиваю белую пластиковую коробочку и вертлю ее в руках. Это напоминает мне один из тех водостоков, которые вы кладете на дно душа, чтобы собирать волосы, когда они спадают с головы. Переворачиваю его в руках и нахожу небольшую защелку. Отстегнув его, я смотрю, как выпадает плоская круглая батарейка-таблетка.

— Да, — шиплю я, уже празднуя свою победу. Если все, что мне нужно, чтобы исправить это, это новая батарея, тогда, может быть, они, наконец, поверят мне. Может быть, они поймут, что люди Моретти так же смертны, как и все остальное человечество.

Почистив зубы и собрав волосы в две одинаковые косички, я надеваю симпатичный розовый сарафан и смотрю на себя в зеркало. Он крепко обнимает меня во всех нужных местах. Короткие рукава с воланами свисают чуть выше плеч, а вырез скромный, хлопчатобумажная ткань собрана вокруг груди. Юбка свободная и струящаяся.

На веки наношу легкий оттенок розового, накрашиваю ресницы густой черной тушью, затем покрываю губы прозрачным блеском.

Чувствуя себя мило. Я хватаю голосовой аппарат и спускаюсь вниз завтракать. Сегодня Матильда накрыла нашу еду во внутреннем дворике. Я полюбила есть вне дома. Не знаю почему, но что-то в том, что ты на открытом воздухе, почему-то делает трапезу более приятной. Возможно, это пейзажи или свежий воздух. Несмотря ни на что, это делает меня мгновенно счастливой.

Как обычно, первым приходит Сал, пролистывая iPad, который он поставил на маленькую подставку. Одетый в белое поло с короткими рукавами и очки в толстой оправе, он выглядит как один из тех сексуальных ботаников, о которых я читала в своих грязных любовных романах.

— Доброе утро, — бормочет он, не отрываясь от экрана.

Я отодвигаю стул напротив него и сажусь.

— Доброе утро. — Схватив кружку, я наливаю себе чашку кофе из графина и добавляю сахар и сливки. Мои руки согревают кружку, когда я подношу восхитительно пахнущий напиток к губам, вдыхая его мощный и декадентский аромат. Кофе великолепный, мягкий и крепкий, он согревает мое тело, просачиваясь в горло.

Французские двери позади меня открываются, и входит Армани, все еще одетый в пижаму, с взлохмаченными длинными волосами. Фаусто стоит прямо за ним, его волосы уложены. Он одет в черную рубашку на пуговицах с закатанными рукавами, темные джинсы и темно-коричневые ботинки.

Честно говоря, они оба выглядят горячими. Я люблю удобного мальчика, который бежит рядом со мной так же сильно, как и вид хорошо одетого мужчины, который сидит с другой стороны.

Армани целует меня в щеку, скромно улыбаясь.

— Черт, ты сегодня мило выглядишь, котенок.

Фаусто дергает мои неряшливые косички.

— Чертовски очаровательны. Тебе нужно чаще носить такую прическу.

При похвале Сал переводит взгляд на меня. Мужчина по-прежнему не смотрит мне в глаза, всегда сосредотачиваясь на моей голове или губах. Интересно, узнаю ли я когда-нибудь почему.

Все мальчики начинают рассказывать о своих планах на день. Сал раздает заказы, сообщая им о пунктах, которые необходимо выполнить. Матильда приносит неземную запеканку на завтрак из яиц, картофеля, сыра и бекона. Она также предлагает фруктовый салат из клубники, ежевики, ананаса и манго.

Одна из причин, по которой я так люблю Матильду, — это ее абсолютное презрение к мускусной дыне и мускатной дыне. Я имею в виду, есть ли кто-нибудь в мире, кто ест это дерьмо во фруктовом салате? И если они есть, можно ли им доверять?

Единственная дыня, которую стоит есть, это арбуз. Скажи мне, что я ошибаюсь. Я помещаю сомнительных едоков мускусной дыни и медвяной росы в ту же категорию недоверчивых людей, что и людей, которые не любят оливки.

Не мочь. бля. Доверьтесь им.

Я молчу, пока ребята едят, жуя мою еду, пока я не нахожу момент, чтобы ударить.

— Нам нужно поговорить о Марко, — громко и четко заявляю я, мальчики смотрят на меня из-под телефонов.

— Только не это, — ворчит Сал. — Мы говорили об этом, и все сидящие здесь знают, какая это больная тема. Зачем вспоминать эти неприятные воспоминания?

Кручу голосовой аппарат в руках.

— Потому что вам, ребята, нужно слушать меня, а не просто отмахиваться от меня. Ты не знаешь его так, как знаю я.

— Я имею в виду… мы все видели фото его члена, — дразнит Армани.

Я бью его прямо в руку.

— Это не смешно. — Армани потирает руку, а я смотрю на всех троих мужчин. — Не обеспокоит ли вас всех то, что он был здесь, в вашем доме, всего несколько дней назад?

Фаусто качает головой, массируя виски.

— Пистолетик, наш дом

Я качаю головой.

— Вот тут ты ошибаешься. Он был здесь в то утро, когда мы сидели у бассейна.

— Тогда почему ты ничего не сказала? — спрашивает Армани.

Вздохнув, я складываю руки на столе.

— Я не замечала его, пока мы, ммм… не вошли в дом. Он был одет как садовник. Он покрасил волосы, ребята, и угрожал мне вот так. — Я делаю то же движение по горлу, что и Марко.

Сал снова переводит взгляд на свой iPad.

— Может быть, свет попал тебе в глаза не так, и ты думаешь, что видела его, Валентина.

— Нет. Нет нет! — Я громко кричу, показывая свой гнев. — Меня тошнит от того, что вы, ребята, мне не верите. Меня тошнит от того, что ты постоянно оправдываешься за то, что я знаю правду. Он придет за мной.

— Валентина, — начинает Фаусто, но я поднимаю руку, чтобы остановить его.

— Нет. Ты будешь слушать меня. Вы все будете. — Я даже осмеливаюсь протянуть руку через стол и вырвать у Сала iPad. — Ты тоже. Меня больше не оставят без внимания. Вы не знаете, что он за мальчик.

Сал не возмущается, вместо этого откидывается на спинку стула.

— Вряд ли он мальчик, Вэл. Мы исследовали его. Ему двадцать пять лет.

— Двадцать пять! — восклицаю я. — Он лгал мне! Он сказал мне, что ему всего восемнадцать!

Сал наклоняется вперед, упираясь локтями в стол и сплетая пальцы. — Какой восемнадцатилетний парень может отрастить такую густую бороду, как вы говорите?

— В яблочко! — Я так расстроена, что даже не знаю, что сказать, и тру лицо руками. — Зачем ему лгать? Что он от этого выиграет?

Близнецы смотрят друг на друга и пожимают плечами.

— Может быть, он думал, что ты будешь больше интересоваться им, если он будет твоего возраста? — предлагает Армани.

— В яблочко. Он обманул меня, чтобы приблизиться ко мне. Кто знает, что он сделает, чтобы вернуть меня. Вы, ребята, не знаете, каким он был. Разве ты не читал сообщения, которые он мне присылал? Разве ты не видишь, каково это было для меня?

— Я удалил их с твоего телефона, — признается Сал. — Я был в ярости в тот день, когда… ты знаешь. — О, как я мог забыть Сала, привязавшего мое обнаженное тело к стулу для допросов. — Я был так чертовски зол, что удалил все с твоего телефона. Я даже заблокировал его номер.

Мои плечи опускаются.

— Значит, все эти сообщения исчезли? Все доказательства его безумия стерты?

Сал кивает, и я глубоко вздыхаю.

— Он солгал о своем возрасте и даже покрасил свои светлые волосы, чтобы замаскироваться. — Я поднимаю три пальца. — Он появлялся трижды с тех пор, как я здесь. — Я считаю на пальцах. — Похороны моего отца, притворство садовника в твоем чертовом доме и плюшевый мишка.

Фаусто снова наполняет свою чашку кофе.

— Ты не можешь доказать, что плюшевый мишка был его подарком

По моим губам скользит самодовольная ухмылка.

— На самом деле, может быть, я смогу. Я поднимаю белую голосовую коробку. — Я вытащила это из плюшевого мишки. Батарея не работает, так как плюшевый утонул в ванне, но если мы заменим ее, я смогу доказать, что это был он. Вы могли слышать, что это голос Марко. Я кладу аккумулятор на стол и подталкиваю его к Салу. — Найди батарейку, прослушай сообщение, а потом скажи, что я ошибаюсь.

Сал берет батарею и осматривает ее, проверяя, какая ему нужна.

— Я все еще думаю, что ты слишком остро реагируешь. Мы почти неприкосновенны. Он никто, непослушный ребенок друга твоего покойного отца. У него нет ресурсов, нет людей за его спиной. Это похоже на погоню за призраком.

Я отталкиваюсь от стола, мне нужно уйти, прежде чем я скажу что-то, о чем пожалею. Когда я открываю французскую дверь, чтобы войти внутрь, я поворачиваюсь к ним лицом и бросаю голосовой аппарат Салу. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и произношу следующие слова ровным голосом и решимостью в выражении лица.

— Он придет за мной, и к тому времени, как ты мне поверишь, будет слишком поздно.

Глава сороковая

Валентина

Я плохо спала прошлой ночью, мой гнев не позволял моему мозгу отключиться. Каждый раз, когда я переигрывала свой разговор с ребятами, я становилась все злее и злее. Как они могут быть настолько пресыщены тем, к чему я так сильно отношусь?

Я переворачиваюсь на спину, снимаю с глаз маску для сна и смотрю в окно. По небу плывут раздутые серые тучи, орошая ласковым весенним дождем. Я никогда не думала о дождливых днях. Это идеальный повод спрятаться в своем доме, взять удобное одеяло и свернуться калачиком с чашкой кофе и хорошей книгой.

Да, это то, что я делаю сегодня.

Я сбрасываю одеяло, и мои ноги едва касаются пола, когда раздается стук в дверь.

— Валентина. Это Джозеф. У меня есть для тебя кое-что.

Я закутываюсь в халат, чтобы не смущать Джозефа своей тонкой майкой, и открываю дверь. Джозеф улыбается мне, держа большое серебряное блюдо.

— Могу ли я войти?

— Конечно. — Я распахиваю дверь и жестом внутрь. — Что это?

Джозеф ставит поднос на кофейный столик и поворачивается ко мне.

— За многие годы своей жизни я заметил, что такой подарок обычно является началом извинения. Вы должны будете сообщить мне, если это достаточно хорошо. — Он подмигивает мне и уходит, закрыв за собой дверь.

Я действительно не знаю, с чего начать, потому что лоток забит предметами. Бледно-фиолетовая ваза наполнена розовыми и красными тюльпанами, а символическая бело-зеленая чашка Starbucks наполнена моим любимым напитком.

Я замечаю конверт с моим именем, нацарапанным на лицевой стороне идеальным почерком, и срываю его с подноса.

Внутри открытка. Снаружи изображено грустное печенье, лежащее в куче крошек. Внутри написано: «Извини, что вел себя так отвратительно» , но «я» вычеркнуто, а на его месте написано — мы.

Примечание внизу гласит:

Нам жаль, что мы не слушали и не восприняли тебя всерьез. Мы обещаем разобраться в том, что ты сказала о Марко. Наслаждайся завтраком и подарком, а также будь готова к большому сюрпризу. Ты сегодня идешь за покупками. Лимузин заберет тебя в полдень. Будь готова.

XOXO

Я закрываю карту, ошеломленная. Я никогда не ожидала, что люди Моретти действительно извинятся за то, как они обращались со мной. Почувствовав себя лучше, я делаю глоток латте и поднимаю серебряную крышку, открывая тарелку с продуктами для завтрака — яйцами, беконом, картофельными оладьями и ржаными тостами.

Пережевывая еду, я отрываю папиросную бумагу и достаю свой подарок. Это совершенно новый iPhone, последней модели. Я открываю коробку и достаю ее, обнаружив, что телефон уже включен.

Я открываю его и сразу же перехожу к своим текстовым сообщениям. Они все ушли, как и мои фотографии. Это совершенно новый телефон с новым номером. Хотя я рада получить доступ к своим учетным записям, мне грустно, что я потеряла всю свою историю. Все снимки, которые я когда-либо отправляла, каждое фото и каждое последнее сообщение от моих мертвых родителей — все исчезло.

Возможно, это хорошо. Мои воспоминания о них никогда не делают меня счастливым, по крайней мере. Они являются грустным напоминанием о том, какой была жизнь для меня в детстве: мои родители больше были донорами спермы и яйцеклеток, чем настоящими родителями.

Настоящая проблема в том, что я не знаю ничьего номера. Не моих братьев, не моих друзей. Никто. Так что, несмотря на то, что у меня новый телефон, я пока не могу пользоваться этой чертовой штукой.

Я открываю контакты и вижу, что Сал, Фаусто и Армани запрограммировали свои номера, так что, думаю, это начало.

Уже десять, когда я заканчиваю завтракать и прыгаю в душ. На самом деле я уделяю время тому, чтобы поправить волосы, высушить их феном и завить, прежде чем нанести легкий макияж.

В своем шкафу я выбираю серый сарафан с короткими рукавами и светло-розовыми цветами. Я поняла, что проще не надевать и снимать штаны во время шоппинга.

Я сую ноги в пару розовых балеток с бантиком сверху, хватаю свою старую сумочку и проверяю ее содержимое. Внутри мой бумажник, потрепанная упаковка зубной нити, ручка, наполовину съеденная пачка жевательной резинки без сахара и моя верная гигиеническая помадка.

Схватив блеск для губ, который я использовала сегодня, я бросаю его вместе со своим новым телефоном и поднимаю сумочку на плечо. Приятно носить его, как частичку себя прежней, которую я так давно не видела. Чувствуя себя легкой и счастливой, я выхожу из комнаты и бегу вниз по лестнице.

Джозеф ждет у входной двери и открывает ее, когда видит, что я иду. Он выводит руку наружу.

— Твой лимузин ждет, дорогая.

— Спасибо, Джозеф, — говорю я, вставая на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку.

— Ой! — удивленно восклицает он, тепло посмеиваясь на прощание. Я практически спускаюсь по лестнице, наслаждаясь свободой, которую когда-то считала само собой разумеющейся.

Водитель лимузина приподнимает передо мной шляпу и открывает дверь.

— Валеска Мария Энтони. — Валеска? Никто здесь не знает меня под этим именем. Осторожно опускаю голову внутрь и вижу призрак из своего прошлого.

— Пэйтон? — Я визжу, мои глаза слезятся.

— Вэл! — вопит она, когда я врезаюсь в ее объятия, водопад слез портит мой макияж.

Я сильно сжимаю ее.

— Я так скучала по тебе.

— Я тоже скучала по тебе. Я так волновалась.

Я отстраняюсь и осматриваю ее сверху донизу.

— Как вы меня нашли?

Она улыбается, и самодовольное выражение пересекает ее лицо.

— Итак, очень красивый мужчина по имени Фаусто пришел вчера ко мне домой, разыскивая меня. Он практически умолял моих родителей отпустить меня сегодня. Он был очень очарователен, очень убедителен и очень…

— Великолепный?

Пэйтон хлопает себя по колену.

— Девушка, он такой… потрясающий. Как одна из тех моделей Gucci на обложках журналов. Как тебе понравилось… заполучить его?

Я смеюсь, когда водитель съезжает с подъездной дорожки.

— Ты бы мне не поверила, если бы я сказала тебе.

Пэйтон скрестила руки на груди.

— Больше никаких секретов, Вэл.

Я испускаю долгий вздох.

— Некоторые вещи лучше оставить недосказанными. Это для твоей защиты. Просто забудь обо всем этом, и давайте наслаждаться этим днем вместе. Хорошо?

Она сужает глаза, и я думаю, что она собирается со мной поспорить, но потом ее плечи опускаются, и она ухмыляется.

— Хорошо. Но тебе это не сходит с рук навсегда. — Она выпячивает подбородок в сторону противоположной стороны лимузина. — Как насчет того, чтобы открыть их?

Я смотрю и вижу два конверта на стойке, по одному адресу каждому из нас. Схватив их обоих, я протягиваю Пейтон ее и разрываю свою, обнаруживая внутри деньги.

Пэйтон быстро считает свои, глядя на меня с открытым ртом.

— Две гребаных тысячи долларов, Валеска. Как?

Я небрежно пожимаю плечами, кладя деньги в бумажник.

— Я знаю людей.

— Не дай мне это дерьмо. Она бегает глазами вверх и вниз по мне с подозрительным выражением лица. — Ты не похожа… на какую-то тайную принцессу или что-то в этом роде?

— Нет. — Я смеюсь.

Она постукивает по губам.

— Не принцесса, а? Тайное наследство от давно потерянного богатого родственника?

— Даже не близко.

— Хм, — мычит она. — И не родственник. Она подпирает подбородок рукой, постукивая пальцами по щеке. — Но мы забрали тебя из огромного чертова особняка, и, как самый

Я тяжело сглатываю.

— Ага? И что это?

Она указывает на меня. — Ты дочь известного человека. Ой! Может быть, дочь какого-нибудь высокопоставленного мафиози! Скажи мне, что я ошибаюсь.

Я симулирую смех, прикрывая рот ладонями и сдерживая смешок.

— Ты сошла с ума, Пэйтон.

— Может быть.

— Абсолютно.

Пэйтон пожимает плечами.

— Думаю, это не имеет большого значения. У меня есть две штуки, которые я могу потратить на все, что захочу. Какое мне, блядь, дело, откуда взялись деньги? Даже если это… кровавые деньги.

Мы оба смеемся и проводим остаток поездки, разговаривая и смеясь, пока слезы не покатятся по нашим щекам, и мы не схватимся за животы.

Ага.

Это будет самый лучший день.

Глава сорок первая

Сальваторе

Стоя в добрых десяти футах от окон я скрещиваю руки на груди и смотрю, как лимузин уезжает. Мое сердце трепещет, и тревога разрывает меня, зная, что я собираюсь сделать.

Я могу это сделать?

Могу ли я снять это?

И простит ли она меня за это?

о. Кастильоне сказал мне, что великий человек выберет более трудную дорогу, а путь, который я выбрал, будет самым трудным из всех, за которые я боролся.

Видишь ли, никто не знает того, что знаю я. Моя беззаботность — это маскировка суматохи, которую я нашел внутри себя. Валентина права в своих предположениях, что Марко Капелли преследует ее. Доказательства весомые, даже если я притворяюсь, что это не так.

Часть того, чтобы быть доном мафии, состоит в том, чтобы принимать эти трудные решения, держать других в неведении относительно знаний, к которым причастен только я. Половина этого из-за того, что я пытаюсь защитить их, позволяя им сохранить их невиновность, еще больше развращая свою собственную душу, но половина из-за контроля, силы, осознания того, что я разрушила все это.

Я даже не удивился, когда вставил новую батарейку в голосовой ящик и проиграл внутри зловещую запись.

— Я тебя люблю. Я всегда любил тебя. Мы скоро будем вместе.

Я слушал его снова и снова, сверяя его с голосовыми сообщениями, которые он оставил на телефоне Валентины. Голоса идентичны, а это значит, что медведя не мог подослать кто-то другой.

Он знает, где мы, и, что еще хуже, он прошел через нашу охрану. Может быть, Вэл права, и мое собственное высокомерие ослепило меня от потенциальных недостатков. Наряд неприкасаем, но это жалкое оправдание для мужчины нашло выход.

Я смущен и зол, и поэтому я беру все в свои руки. Я не могу просить своих братьев помочь мне сделать это. Они, наверное, все равно отказали бы мне и предупредили бы ее о моих планах, но они не понимают. Я должен сделать это. Это мой путь к искуплению, к праведности.

Или это моя гибель?

Только Бог знает.

Я возвращаюсь к своему столу и открываю свой ноутбук, выбирая кадры с камер наблюдения с нашего заднего двора в тот день, когда, по словам Вэл, Марко появился здесь. Я смотрел его несколько раз, начиная с того момента, когда мои братья подумали, что было бы неплохо обнажить ее грудь и пососать ее соски на глазах у садовников. Если бы они были кем угодно, но не моими братьями, я бы их за такое повесил и избил.

Мужчина, которого описала Вэл, там, ощупывает свою промежность, наблюдая, как мои братья раздвигают ее бедра и тянут ее скудный купальный костюм между губами ее киски. Какого хрена они думали?

Она наша девушка.

Наша!

Как они смеют разделять точку зрения, предназначенную только для нас?

Мои пальцы сжимаются. Мне не терпится раздать насилие и услышать болезненные крики моей следующей жертвы.

Скоро, говорю я себе, пытаясь успокоить бушующую во мне ярость.

Человек с густой черной бородой отлично справляется с тем, чтобы держаться спиной к камерам, пряча лицо. Это естественный дар для любого члена мафии. Я вижу, что участие в Коза Ностре, какой бы малой она ни была, научило Марко основам того, как оставаться незамеченным, но он явно не усвоил урок обеспечения того, чтобы не осталось никаких улик.

После похорон я сам порылся в мусоре и нашел записку, которая, по словам Вэл, была нацарапана на бумажном полотенце. Я нашел разбитую камеру, ее стекло все еще валялось на земле перед ней.

И теперь у меня есть голосовой ящик.

Я пытаюсь найти его уже неделю, но его след всегда холоден. Я не могу этого понять. Как мои люди не могут найти ни одного гребаного человека? Ну, два человека. Я тоже ищу Альфонсо Капелли. В одном я уверен, так это в том, что Марко слишком глуп, чтобы справиться с этим в одиночку, а Альфонсо — нет.

Он расчетливый человек, который провел много лет рядом с Карло Росси, давая советы и получая вознаграждение за лояльность. Он слишком много знает, обучен и жаждет власти.

Моему отчаянию найти их пришел конец прошлой ночью, когда на мой телефон поступил звонок. Я узнал номер, но не мог его определить.

Последовавший разговор заставил мою кровь биться сильнее. Я прокручивал его снова и снова с тех пор, как звонок закончился, не в силах заснуть, зная, что произойдет и что нужно сделать.

Я даже не говорю привет, просто приниаю звонок и прижимаю телефон к уху. Тяжелое дыхание приветствует меня, когда я напрягаюсь, чтобы услышать хоть что-нибудь, чтобы понять, кто мог звонить.

— Сальваторе Моретти, я знаю, что ты там, — напевает голос нараспев. — У меня есть к тебе предложение.

Я крепко сжимаю телефон.

— Я слушаю.

Навязчивый смех вторгается в мое ухо, тяжелое дыхание снова учащается.

— Я знаю, что ты не любишь эту суку, и я также знаю, как тяжело будет твоему члену уничтожить семью Росси. Ваша… неприязнь к ним известна всей Коза Ностре, и я хочу, чтобы вы знали, что это чувство взаимно. Что, если я скажу тебе, что могу помочь тебе их сбить? Все, что мне нужно, это она.

Во мне бушует гнев, когда он называет ее сукой, но я

Я отказываюсь позволить своему разуму вернуться в это темное место. Мне нужно сосредоточиться и присутствовать, а не поддаваться соблазну неконтролируемой ярости.

— Они тираны, — продолжает он. — Тираны, которых нужно свергнуть с престола, и кто лучше сделает это, чем их заклятый враг — ты.

Это так. Нравится вам это или нет, но моя ненависть была очевидна, больше, чем когда-либо прежде.

— Все это звучит привлекательно, но слова ничего не значат без действий. Вы утверждаете, что можете победить их, но как? У вас нет армии за спиной, нет реальной силы.

Он снова смеется.

— Я не единственный вовлеченный, Сальваторе. Подумай об этом. Есть больше людей, больше последователей покойного Карло Росси, которые не хотели бы ничего больше, чем видеть, как вся их семья гниет в земле. Он не был лидером, он был диктатором, самопровозглашенным военачальником, который не мог видеть дальше конца своего крошечного члена.

Все, что он сказал о Карло, правда, но Марко слишком туп, чтобы принимать во внимание все это. Он не тот, кто дергает за ниточки.

— Прежде чем я совершу что-либо, мне нужно больше информации. Кто еще участвует? Мне нужны имена.

— Еще нет, Сальваторе. Увидишь, когда доберешься туда.

— Когда я доберусь куда?

Телефон замолкает, и я смотрю на свой телефон, чтобы убедиться, что он все еще на линии. Через минуту он выкрикивает указания.

— Рядом с Чапел-Хилл есть старая фабрика. Может быть, ты это знаешь?

Я тяжело сглатываю. Я это хорошо знаю. Та самая фабрика — то самое место, где Карло забрал у меня Джианну. Ее кровь навсегда запятнает его полы.

— Я сделаю.

Он усмехается, как будто уже знает мой ответ.

— Конечно, ты сделаешь. Твоя задача — похитить Валентину и доставить ее в указанное место. Никому не рассказывай о наших планах. Мы возьмем ее оттуда.

Я мысленно мычу.

— Это не работает для меня. Я должен быть частью того, что произойдет дальше, или ты можешь похитить ее сам.

На заднем плане стук, а потом он орет как сумасшедший.

— Ты не думаешь, что я бы уже сделал это, если бы это было возможно? Я, блядь, не могу добраться до нее. Вот почему ты нам нужен. Передай мою любовь, позволь мне жениться на ней, и вместе Капелли и Моретти смогут объединить свои силы. Со мной во главе Коза Ностры мы можем объединить наши силы и уничтожить всех, кто заключил этот дерьмовый пакт о мире, начиная с трех сыновей Карло. Сделанные люди не живут в мире, мы слишком жаждем разрушения.

Моя кровь закипает от того, что он знает о пакте, прекрасно зная, что это должен был быть Карло, который рассказал Альфонсо, но это не имеет смысла, учитывая, что Карло был тем, кто организовал прекращение огня в первую очередь. Возможно, он думал, что лояльность Альфонсо не подлежит сомнению, но в том-то и дело, что, когда возглавляешь мафию — нельзя доверять никому, кто выиграет от твоей кончины.

— Если я сделаю это, если я похищу девушку и привезу ее на фабрику, Альфонсо должен быть там.

Он смеется. — О, он будет, и многие другие тоже. Всем не терпится увидеть падение тирании Росси и начало правления Капелли.

Это слишком хорошая возможность, чтобы упустить ее.

— Сколько у меня есть времени?

— В любой момент. Мы скоро будем там, и мы будем ждать.

Я расхаживаю по своей сюите, зная, что все сводится к силе, и сейчас вся сила принадлежит мне. Я мог бы сделать то, что он хочет, похитить ее и помочь ему уничтожить семью Росси. Я ни о чем не мечтал, кроме как причинить им боль, как Карло причинил мне боль.

Я мог бы ожесточить свое сердце, отдать ее и позволить ему завладеть ею. По мере того, как я сближался с ней за последнюю неделю, я чувствовал, что смягчился. Я почувствовал чувства, которые, как мне казалось, я похоронил глубоко внутри, и содрогаюсь от своей слабости. Ее тело зовет меня, и ее губы просят, чтобы мои прижались к ним. Мой член утолщается, когда я представляю, как ее сочная фигура растянулась на моей кровати и извивается подо мной, когда я беру ее снова и снова.

Готов ли я раствориться во всем, что есть у Валентины, и стать для нее тем, кем я когда-то был? Для девушки, на которую я иногда даже не могу смотреть?

Легче снова поддаться тьме, но я знаю, что если я это сделаю, то не смогу выбраться обратно. Это мой последний шанс. Выбор ясен, и последствия изменят ход моей жизни.

Я могу выбрать свет и снова стать уязвимым, отомстить тем, кто обидел Вэл, и полностью отдаться ей.

Или я могу выбрать тьму и подчиниться злой стороне, которая таится во мне. Я могу передать ее человеку, который одержим ею, и отомстить Карло Росси. Я могу уничтожить всю ее семью, если захочу.

Оба варианта заманчивы.

Но мой путь чист.

Я просто надеюсь, что когда он окажется прямо передо мной, выбор, который я сделаю, будет правильным.

Глава сорок вторая

Валентина

Я забыла как сильно я скучала по девушке, с которой можно было бы посмеяться над глупостью и поговорить о мальчиках. Пейтон - это как маленький огонек в моей жизни, постоянное пятнышко счастья. Мне никогда не приходится беспокоиться о том, что я сказала что-то не то или что она станет коварной стервой и не будет рядом со мной. Она всегда здесь, всегда была, даже несмотря на то, как сильно я пытался оттолкнуть ее.

Мы только что выпили чашку кофе и булочку в симпатичной маленькой кофейне, а теперь направляемся в довольно дорогой бутик. Я иду по проходу, срываю со стены бледно-розовое платье и протягиваю его Пэйтон.

— О, этот будет отлично смотреться на тебе.

Она хмурится и отступает.

—

Я бросаю ей платье, и она вынуждена его ловить.

— То, что ты не хочешь, не означает, что ты не можешь. Примерь эту чертову штуку. Я хлопаю ей ресницами. — Для меня?

Она усмехается, уступая.

— Отлично. Но потом я выберу одну для тебя.

—Хорошо.

Я победоносно улыбаюсь ей, пока она закатывает глаза и идет по проходу между белыми платьями.

— Ты не можешь быть серьезной, — ворчу я, когда она снимает одно с витрины и надевает ее поверх своей одежды, чтобы я могла видеть. — Белый?

— Ты скоро женишься, да? Могла бы также посмотреть, как ты выглядишь в девственно-белом. — Пэйтон смеется над собственной шуткой, и я сглатываю. Она не знает, насколько верно это утверждение.

— Отлично. — Я осматриваю магазин и нахожу раздевалки. — Ну давай же. Давайте покончим с этим и пойдем покупать кошельки! На данный момент мой становится антикварным артефактом.

— Ты же знаешь, что я не ношу сумочки, — говорит Пэйтон, пока мы пробираемся в раздевалку.

Я позвякиваю ремешком на ее шее, держа бумажник и ключи.

— Ну, ты должна. Это чертовски трагично.

Она собственнически держит свой шнурок.

— Назад, женщина. Не стучи, пока не попробуешь.

Я смотрю на это неодобрительно.

— Это как худшее ожерелье в мире. Ты должна позвонить в Книгу рекордов Гиннесса, чтобы узнать, соответствуешь ли ты требованиям.

Пэйтон заталкивает меня в стойку с платьями и бежит в раздевалку. Смеясь, я вхожу в одну в конце, прямо напротив нее. Мне нравятся те, что в конце, потому что они ближе всего к тройному зеркалу, которое, кажется, всегда стоит на задней стене всех раздевалок, позволяя вам видеть себя со всех сторон.

Когда я снимаю сарафан и снимаю с вешалки выбранное Пейтон платье, я слышу ее ворчание через весь зал.

— Я ненавижу это! — кричит она. — И я ненавижу тебя за то, что заставила меня примерить это.

— Все не может быть так уж плохо, — отвечаю я, зная, что Пэйтон великолепно выглядит во всем, что на ней надето. — Сейчас я надену свой, тогда мы сможем выйти одновременно.

— Угу, хорошо.

Хихикая про себя, я подбираю низ платья и ныряю в него. Я представляю, каково это, когда сурок выкарабкивается из земли. Выйдя с другой стороны, я надеваю платье на место.

— Хм, — бормочу я, раскачиваясь влево и вправо. На самом деле выглядит хорошо.

Это не совсем свадебное платье, но его может надеть невеста на репетицию ужина или, что еще лучше, на девичник.

Блестящее, белое и короткое обтягивающее платье усыпано сверкающими пайетками. Один тонкий ремешок перекидывается через мое плечо, поддерживая все это, оставляя мое другое плечо открытым. Мне тесно в груди. Черт, да мне тесно по всему телу, до середины бедра. На моем правом бедре даже есть небольшой вырез, открывающий больше ноги.

Это будет отлично смотреться с парой высоких каблуков, и я сразу корю себя за такую мысль.

— Готова? — Звонит Пэйтон.

— Ага! На три!

Отпираю дверь и берусь за ручку.

— Один. Два. Три.

Выходя наружу, Пэйтон прижимает руки к щекам.

— Вэл, ты выглядишь в нем потрясающе!

— Спасибо! — говорю я, поворачиваясь, чтобы она увидела спину.

— Девочка, твоя задница выглядит потрясающе. Ты вообще в лифчике?

Я поворачиваюсь к ней лицом и кладу руку на бедро.

— Без бретелек. Теперь позволь мне рассмотреть тебя получше. Дай мне немного покрутиться.

Платье Пэйтон скромное. Это бледно-розовое платье с длинными рукавами и высоким вырезом. Платье облегает ее торс и расширяется на бедрах.

— Мне очень нравится, Пэйтон. Я думаю, ты сумасшедшая, если не носишь розовое.

Она хватается за подол своего платья, протягивая юбку.

— Ты лумаешь ?

— Да. Ты покупаешь это. А теперь давай переоденемся и уберемся отсюда к черту.

— Отлично. Но тогда ты покупаешь его.

Я только качаю головой и улыбаюсь.

— Ты нечто, ты знаешь это?

Она отбрасывает волосы за плечо и идет обратно в примерочную, но когда я вхожу в свою, я понимаю, что я не одна.

Крик застревает у меня в горле, когда мужчина в черной лыжной маске хватает меня и прижимает тряпку к лицу. Его рука закрывает мне рот и нос, заставляя меня дышать химическими веществами, пропитывающими тряпку, даже когда я борюсь с ним.

— Мне очень жаль, — выдыхает он знакомым голосом, когда чернота затуманивает мое зрение. — Надеюсь, ты когда-нибудь сможешь простить меня. — Мой разум кружится, понимая, кто это. Я надеюсь, что когда я проснусь, все это окажется просто дурным сном, что это неправда. — Прости, — бормочет он еще раз, когда я поддаюсь наркотику и теряю сознание у него на руках.

Боги, моя голова раскалывается, я просыпаюсь с судорогой в шее. Я пытаюсь стереть боль, но моя рука не двигается, и я немедленно просыпаюсь. Я в полной темноте, света не видно, и мои руки и ноги крепко привязаны к стулу.

Здесь холодно, так холодно, и пахнет старым маслом и ржавым металлом. Я вздрагиваю, понимая, что я все еще в белом платье, а блестки зудят кожу.

— Привет?

Мое сердце бешено колотится, пока я жду ответа, ужас пронзает меня и скручивает внутренности узлами.

Это неправда. Это неправда. Это неправда.

Я повторяю ее снова и снова, зажмуривая глаза и моля Бога помочь мне.

Где-то вдалеке играет музыка, пульсирующий ритм отдается в моей груди. Через несколько минут музыка останавливается, и три раза звучит знакомый звонок.

Однако я забываю обо всем этом, когда слышу эхо шагов позади себя. Я замерла, едва могу дышать, пытаясь прислушаться.

— Я сказал тебе, что мы принадлежим друг другу, что ты моя. Я положил трекер в твою сумочку в тот день, когда приготовил тебе ужин, дорогая. Было так легко найти тебя.

У меня пересыхает во рту.

—

Шаги останавливаются передо мной, и включается свет, поначалу ослепляющий меня.

— Да, любовь моя. Это я. Мы снова можем быть вместе.

Одетый во все черное, без бороды, он наклоняется и щиплет меня за подбородок.

— Я так долго этого ждал. Марко прижимается своим ртом к моему, его толстый язык вторгается в мой рот. Я пытаюсь закричать, пытаюсь пошевелиться, но застреваю, задыхаясь от его языка, когда он упирается мне в горло.

— Черт, ты меня так возбуждаешь, — рычит он, хватая свой член одной рукой, а другой проводя пальцем по моей нижней губе. — Сегодня вечером перед всеми, кто нас поддерживает, мы завершим нашу связь и начнем восхождение к вершине. Я собираюсь трахнуть тебя очень сильно, Вэл.

— Что? — Мой голос срывается, а в глазах горят слезы.

— Это всегда были мы. Разве ты этого не чувствуешь? С тех пор, как твоя кузина вышла замуж, я не могу перестать думать о тебе, о нас. Было так легко перехватить звонок вашего брата Люциана Моретти и получить код доступа к вашему дому. Так легко войти внутрь. Тогда я почти взял тебя, но твоя кровоточащая киска остановила меня.

— Марко, ты должен отпустить меня. Если ты отпустишь меня, может быть, я смогу убедить Моретти оставить тебя в живых.

Марко безумно смеется, его голова запрокинута, и он воет в потолок.

— Им плевать на тебя, Валентина! Они помогли мне похитить тебя, черт возьми. Он машет кому-то, парящему в темноте позади него. — Покажись ей.

Мои опасения сбываются, когда не кто иной, как Сальваторе Моретти выходит из тени.

Мои слезы катятся по щекам, когда я смотрю на человека, которому начала отдавать свое сердце.

— Как ты мог это сделать? Сволочь!

Лицо Сала остается стоическим, даже когда я плачу, его руки скрещены на широкой груди.

— Ты сделала это так легко. Это было все равно, что отобрать конфету у маленькой девочки.

Моя грудь сжимается, а глаза закрываются, когда я слышу термин, который он использовал, чтобы принизить меня, термин, который я не слышала уже несколько дней.

— Я доверяла тебе, Сал. Твои братья доверяли тебе.

— Тогда вы все дураки, — возражает он, опуская руки.

— Почему, Сал? Почему? Что с договором? Как насчет мира? Готовы ли вы бросить все это ради него? — Я киваю подбородком в сторону Марко.

Марко встает перед Салом, закрывая мне обзор.

— Не беспокойся о нем, любовь моя. Он не хочет тебя так, как я.

— Его братья будут сражаться за меня, если он этого не сделает, — выплевываю я.

Марко ругает меня.

— Тск, тск, тск. Тебе нужно бросить этих ублюдков Моретти. — Он тяжело дышит, и в его глазах блестит безумие. — Они даже не любят тебя! Никто не любит тебя так, как я. — Он бросается вперед и попадает мне в лицо, схватив мои плечи. — Смотри, ты увидишь. Я отправлю им наше видео. Как только они увидят, как мы влюблены, они оставят нас в покое. Вот увидишь.

— Я не люблю тебя! — кричу я ему в лицо. — Я никогда не полюблю тебя, сумасшедший ублюдок!

Марко маниакально усмехается и встает.

— Может быть, и нет, но это сделает тебя гораздо слаще.

Я с ужасом смотрю, как он уходит в тень. Красный мигающий свет оживает, когда снова звонит колокол. Марко выходит из темноты и достает из кармана лезвие. Он облизывает край лезвия, затем просовывает его под единственную бретельку моего платья.

— Пришло время объявить тебя своей.

Когда ткань рвется, из моих легких вырываются крики, когда я понимаю, что он собирается сделать.

И худшая часть?

Сал просто стоит, ничего не делая.

Глава сорок третья

Фаусто

Армани провел пальцами по волосам, расхаживая взад и вперед по офису.

— Она уже должна была вернуться.

Я открываю телефон.

— Я снова напишу Салу.

Армани делает паузу и качает головой.

— Он не ответил ни на один гребаный вопрос.

В этот момент у меня звонит телефон, и на экране мелькает номер водителя лимузина.

— Это водитель лимузина, — говорю я Армани, прежде чем ответить: — Алло?

Это не его голос отвечает.

— Она ушла!

Женские крики проникают в мои уши, мое тело онемеет от страха.

— Кто ушел? Это кто?

— Вэл! Она ушла! — повторяет женщина. — Это Пэйтон. Я не знаю, что делать.

Я смотрю на Армани, который смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Вэл пропала.

Ставлю телефон на громкую связь.

— Хорошо, Пэйтон, расскажи мне, что случилось.

Как я ни старался сохранять спокойствие, мое сердце бешено колотилось, а пальцы дрожали от адреналина.

Пэйтон рыдает.

— О Боже, — говорит она и снова начинает плакать.

Армани опускает лицо к телефону.

— Пэйтон, нам нужно, чтобы ты успокоилась и рассказала нам, что произошло.

Она всхлипывает и делает глубокий вдох.

— Мы были в Магазине одежды Шарлин и примеряли платья. Мы пошли в раздевалку, переоделись в платья и смоделировали их друг другу. Я вернулась в свою раздевалку, чтобы снова надеть свою обычную одежду, но она так и не вышла из своей. — Ее голос снова начинает ломаться. — Я звала ее, звала и заползала под ее дверь, но ее там не было. Только ее сумочка и ее одежда.

Армани уже разговаривает по телефону, поручая группе наших людей отправиться туда и искать улики.

— Спасибо, Пэйтон, за всю информацию. Сейчас я прикажу водителю отвезти вас домой.

— Да хрен ты будешь! — кричит она в ответ. — Я остаюсь, чтобы помочь.

— Пэйтон, я действительно не думаю…

— Мне все равно, что вы думаете, — перебивает она. — Она моя лучшая подруга, и будь я проклята, если ничего не сделаю,

Нет времени спорить.

— Отлично. Я попрошу водителя отвезти вас сюда.

— Блядь! — кричит Армани, ударяя кулаками в ближайшую стену, когда я вешаю трубку. — Как это могло случиться?

Я провожу руками вверх и вниз по лицу.

— Мы никогда не должны были соглашаться с Салом, когда он предложил позволить ей уйти самой. Каждый раз, когда она одна, дерьмо идет вниз, но одно я знаю точно: мы найдем того, кто ее похитил, и убьем его.

— Я снова попробую набрать Сала, — говорит Армани, поднося телефон к уху и быстро опуская его. — Черт возьми. Он перебрасывает прямо на голосовую почту.

Я качаю головой.

— Почему он выключил свой телефон?

Армани замирает.

— Что, если они забрали и его, Фаусто? Что, если их обоих забрали?

Является ли это возможным? Сальваторе Моретти — один из умнейших мужчин, которых я когда-либо знал. Он также оказался довольно безрассудным в последнее время.

— Это означало бы, что он должен быть с ней в магазине одежды.

Армани качается за столом, скользит в кресло и будит компьютер.

— Я собираюсь проверить записи с камер наблюдения и посмотреть, какую машину он взял.

Я стою позади своего брата, когда он запускает прямую трансляцию.

— Это грузовик, — говорю я, видя в нашем гараже большое открытое пространство, где должен стоять большой белый — Ford.

— Перемотай отснятый материал. Увидишь, когда он ушел.

Армани нажимает несколько кнопок, и мы видим, как Ford отъезжает в гараж. Однако больше всего настораживает не тот факт, что он уехал не через десять минут после того, как лимузин Вэла уехал, а то, что у него с собой была спортивная сумка.

— Что, черт возьми, происходит? Армани рычит, перематывая отснятый материал и снова проигрывая его.

Я собираюсь ответить, когда на нашем экране появляется уведомление по электронной почте. Отправитель неизвестен, а тема говорит: «Прямая трансляция». Обычно я бы отговаривал Армани от клика на что-то столь поверхностное, как это, но теперь, когда Вэл ушла, я не пытаюсь его остановить.

Я втягиваю воздух, когда на экране оживает темная комната. Вид загораживает спина мужчины, из динамиков доносятся крики. Я смотрю на своего брата, узнавая голос.

— Это она! Кто это, черт возьми?

Ее крики переходят в рыдания, когда мужчина опускается перед ней, и мы, наконец, можем видеть ее лицо. Она в ужасе, ее глаза красные, а щеки покрыты пятнами. Она снова кричит, и мужчина смеется, затем раздается рвущийся звук.

Его рука обхватывает ее щеку.

— Не плачь, любовь моя, так и должно быть.

Она отдергивает подбородок.

— Да пошел ты, Марко, — выдавливает Вэл, и меня пробирает холодок.

Марко.

Марко подходит к ней, впервые обнажая все ее тело.

— Я собираюсь убить его! — Армани кипит.

Вэл привязана к стулу, а не просто наручниками. Веревка обвивается вокруг ее предплечий, приклеивая их к подлокотникам. Ее ноги обмотаны от лодыжек до колен, прикрепляя ее к передним ножкам стула.

Она едва одета, остатки платья висят у нее за спиной, оставляя ее в подходящем комплекте из лифчика и трусиков.

Я с яростью наблюдаю, как Марко стягивает платье у нее из-за спины и делает шаг за ее спину.

— Пусть смотрят на нас, любовь моя. Пусть они увидят, как мы влюблены. — Марко скользит руками вниз по ее телу, и мое зрение застилает красный цвет, когда он ныряет руками в ее лифчик.

Вэл снова кричит, мотая головой, но это бесполезно. Она ни хрена не может двигаться. Но потом она говорит что-то, от чего у меня закипает кровь. Когда Марко убирает одну руку и проводит ею по ее телу, движение стягивает ее лифчик и обнажает один из ее сосков, но он не останавливается на достигнутом, опуская руку в ее трусики.

— Нет, пожалуйста, — умоляет она, умоляюще глядя на кого-то сбоку от камеры. — Сал, пожалуйста… Помоги мне.

Ярость, на которую я не знал, что способна, захлестнула меня. Мой собственный чертов брат замешан в этом?

— Я собираюсь убить его! — — кричу я, ударяя кулаком по ближайшей стене.

— Нет, если я убью его первым, — рычит Армани.

— Я разорву его на куски, блядь, на куски, — начинаю я, но тут из динамиков раздается голос моего брата.

— Еще нет, Марко. Подожди, чтобы осквернить маленькую девочку, пока не прибудут остальные ваши люди. Я слышал, что она любит публику.

— Да пошел ты! — она сплюнула, и рука Марко погружается глубже. — Отстань от меня, больной ублюдок! — Вэл поворачивает голову и вцепляется зубами в щеку Марко, пуская кровь. Я молча праздную ее маленькую победу, но этого не происходит, когда Марко отрывается и снова марширует перед ней, закрывая нам обзор. Шлепок, который рикошетом отскакивает мне в уши, ощущается как удар под дых.

Волосы Вэл летят в сторону, когда Марко бьет ее по лицу.

— Ты маленькая сучка! — кричит он, нанося удар слева ей по щеке. Моя ярость не поддается контролю, и все мое тело охвачено жаждой убийства, но мне некуда ее направить.

Мы чертовски бессильны.

Беспомощны.

Марко бродит вокруг нее, лихорадочно постукивая по телефону. Кровь стекает с ее губ и стекает с подбородка на грудь, окрашивая ее белый лифчик в розовый цвет.

— Папа, где вы, черт возьми, ребята? — Марко рычит в свой телефон. — Я не могу больше ждать. Мне нужно сделать это. — Вэл тихонько плачет, ее плечи трясутся, а голова опущена в поражении. — Да, я могу подождать еще полчаса, пока вы все прибудете сюда, но, черт возьми, поторопитесь.

— Тридцать минут до чего, кто придет? — спрашиваю я вслух.

Сал делает шаг вперед, опускаясь на землю перед ней.

— Все, что ты делаешь,

Сал встает и отступает, и ко мне приходит осознание. Сал давал нам подсказки — намеренно или нет, я не уверен. Я смотрю на Армани.

— Я знаю, где она.

Пока Марко вонзает нож между грудей Вэл и разрезает ее лифчик, ее груди вырываются на свободу, я ударяю кулаком по экрану компьютера, не в силах видеть ни секунды. Я бегу из офиса, Армани прямо за мной, и не останавливаюсь, пока не доберусь до гаража. Я выбираю нашу самую быструю машину и пристегиваюсь, вырываясь с подъездной дорожки.

Марко сказал, что у нас есть тридцать минут, и будь я проклят, если мне потребуется больше двадцати пяти, чтобы добраться туда.

Мы идем за тобой, пистолет, и когда мы туда доберемся, мы убьем каждого человека, который причинил тебе боль. Даже если тот, кто это сделал, — моя плоть и кровь.

Глава сорок четвертая

Валентина

Слезы не останавливаются. Мои глаза опухли, когда я смотрю в землю. Я слишком обижена, слишком потеряна, чтобы смотреть на Сала и снова видеть ненависть в его глазах. Я не буду подвергать себя этому. Что меня убивает, так это то, что я, наконец, позволила ему войти. Он, наконец, показал мне, кто он такой, милый и заботливый мужчина.

Что случилось с тем человеком, который защищал меня в аптеке?

Что случилось с мужчиной, который вернулся в магазин и купил мне все мои любимые закуски?

Было ли это всего лишь уловкой, чтобы заманить меня сюда?

Было ли каждое движение преднамеренным, чтобы я потеряла бдительность, чтобы он мог выбить ковер из-под меня именно в этот момент?

Я почти отказываюсь в это верить, но улики стоят прямо передо мной, его каменное лицо снова на месте, когда он смотрит, как Марко снимает с меня лифчик.

Я ненавижу, что я голая вот так. Это ужасно и наполняет меня стыдом, и я знаю, что это не самое худшее из того, что произойдет сегодня вечером.

Гнусные слова Сальваторе вызывают больше слез, чем действия Марко.

— Я доверяла тебе! — кричу я Салу, когда Марко снова начинает исследовать мое тело. — Было ли все это ложью? Как ты можешь позволять ему так трогать меня и ничего не делать?

Сал даже не смотрит на меня, пока я дергаюсь, выворачиваю плечи, пытаясь вырваться из отвратительной хватки Марко. Он просто смотрит в землю у моих ног, и единственные движения, которые он делает, это сжатие челюстей и сжатие рук в кулаки.

Я кричу от отчаяния, но каждое действие, которое я совершаю, истощает меня. Я устаю бороться. Кроме того, мои руки и ноги так крепко связаны, что я знаю, что не смогу выбраться самостоятельно.

Так что я терплю это, заблудившись в темном уголке своего разума, в месте, где нет ни эмоций, ни чувств, только онемение. Я притворяюсь, что это мои собственные руки двигаются по моей коже, касаясь меня в самых сокровенных местах. Я притворяюсь, что это всего лишь сон.

Безучастно глядя вперед, я считаю мигающие огни и очищаю голову от всех мыслей, всех чувств, пытаясь оставаться сильной. Прохладный воздух дует на меня, пробирая до костей. У меня по коже бегут мурашки, а соски превращаются в лед в поисках хотя бы унции тепла.

Но здесь нет ничего теплого. Эта комната наполнена ледяными сердцами и застывшими душами.

Марко снова направляет на меня свой нож, запрокидывает мою голову и прижимает его к моему горлу.

— Поцелуй мою любовь. — Он кивает в сторону камеры. — Покажи им, как мало ты о них заботишься. Покажи им, как мы влюблены.

Он царапает мою кожу, и я задыхаюсь. Марко воспринимает мой открытый рот как приглашение засунуть в него язык. Я не могу пошевелиться, не могу дышать, давясь его языком, когда он проводит им по моим щекам, как гребаный псих.

Я давлюсь и кашляю, и Марко крепче сжимает мои волосы, крепко прижимая нож к моей коже, когда раздаются новые шаги. Я молюсь, чтобы это была полиция или близнецы, надеясь, что кто-то нашел меня, что Пэйтон смогла помочь мне.

Но, к моему ужасу, на моей стороне никого нет, по крайней мере, больше. Марко убирает свой слизистый язык и проводит лезвием по моей груди, оставляя одну руку запутавшейся в моих волосах. По мере того, как в комнату входит все больше и больше мужчин, Марко постукивает ножом по моему соску, и я заставляю себя оставаться как можно спокойнее.

Я не съеживаюсь и не отвожу взгляд, глядя в глаза каждому мужчине, когда они входят и видят мое обнаженное тело. Последним, кто входит в комнату, является не кто иной, как Альфонсо Капелли.

— Ты, — бурчу я. — Мой отец доверял тебе.

Альфонсо поправляет штаны, натягивая пиджак.

— Глупый поступок, на самом деле. Зная чувства моего сына к вам, он поделился информацией о договоре. Именно тогда мы начали планировать его кончину, а также кончину ваших братьев, чтобы вы с Марко могли возглавить следующее поколение Коза Ностры. Альфонсо встает прямо передо мной, и Марко тянет меня за волосы, заставляя поднять глаза. — Конечно, нам нужно, чтобы ты произнесла брачные клятвы, а потом Марко может запереть тебя в своем подвале, мне все равно.

Марко хмыкает в восторге от грубых слов отца.

— От тебя меня тошнит, — выдавливаю я. — Вы все. Как можно стоять и ничего не делать? Я знаю, что у тебя есть дочери и сестры. Вы не можете называть себя мужчинами, когда смотрите, как они делают это со мной. Вы трусы. Каждый из вас.

Альфонсо ухмыляется, обнажая перепачканные никотином зубы.

— Марко, дай мне нож. — Альфонсо протягивает руку и шевелит пальцами. Марко неохотно

— Нет! — Я кричу, когда он стягивает их с меня, оставляя меня совершенно голой перед всеми этими ухмыляющимися мужчинами.

— Да! — победно кричит Альфонсо, поднимая мои порванные трусики так, чтобы все видели. — Теперь они увидят, какая ты на самом деле гребаная сука.

Альфонсо отступает и размахивает ножом. На мгновение на его лице мелькает красная точка, но она исчезла так быстро, что я не уверен, что она вообще была там.

— Каждый мужчина должен оставить след, прежде чем Марко трахнет ее пизду на глазах у всех нас, — рявкает он, поворачиваясь к своим мужчинам. — Кто хотел бы сделать метку первым?

— Я.

Его ответ немедленный. Я качаю головой, все еще не веря своим глазам, когда Сал выхватывает нож из руки Альфонсо. Марко встает рядом с отцом, на его лице играет неряшливая, высокомерная улыбка.

— Почему? — шепчу я, сжимая грудь, когда Сал прижимает плоский конец лезвия к моей щеке.

Сал наклоняется близко к моему уху, его слова произносятся так тихо, что я почти не слышу их.

— Потому что правильный выбор никогда не бывает легким. — Он встает, обхватывая рукой мои волосы. — Я собираюсь насладиться этим. — Он смеется, затем кричит: — Сейчас!

Раздаются выстрелы, нож отрывается от моей щеки и швыряется в мою сторону. Звучит тошнотворный стук, когда он врезается в грудь Альфонсо, и он падает на колени. Я кричу, когда раздаются новые выстрелы, в ушах звенит от оглушительно громких звуков.

Лавина людей врывается внутрь в кожаных и ковбойских шляпах, воняющих потом и выпивкой, нападающих на каждого мужчину в костюме в поле зрения. Мужчины падают направо и налево, запах крови витает в воздухе, пока я тяну и дергаю за веревки, отчаянно пытаясь освободиться.

— Я поймал тебя, пистолетик. — Из темноты доносится голос Фаусто, и мой спаситель бросается ко мне, разрывая меня. — Армани, я сейчас же заберу ее отсюда! — кричит он, подхватывая меня на руки.

Крепко прижимая меня к своей груди, Фаусто Моретти продирается сквозь массу людей, пока не находит выход. Он практически прыгает вниз по лестнице, его ноги стучат по старой металлической дорожке, пока он не открывает дверь, и нас окружает солнечный свет.

Я за пределами.

Я в безопасности.

Только когда я открываю глаза и вижу граффити, нацарапанные на внешней стене заброшенной фабрики, я понимаю, где мы находимся — Кратер.

Фаусто падает на колени, обнимая мое тело, из его глаз текут слезы.

— Ты в безопасности. Ты в безопасности, — воркует он, раскачивая нас взад-вперед.

— Фаусто? В чем дело? Я ничего в этом не понимаю.

Он целует меня в голову и находит в себе силы встать, открывая дверь своего синего джипа.

— У меня еще нет ответов на все вопросы, но я обещаю выбить их из Сала, если мне придется использовать для этого собственные руки. Но сначала я хочу вернуть тебя домой.

— А Армани и Сал? — Я спорю.

Он прижимает палец к моим губам.

— Даже во время собственной нужды ты беспокоишься о других. Это одна из многих вещей, которые я люблю в тебе, Вэл. Мои братья — два сильнейших бойца, которых я когда-либо встречал. У них все под контролем. Обещаю.

Фаусто снимает рубашку, натягивает ее на меня и пристегивает.

Бросив взгляд на Кратер, Фаусто включает грузовик, и шины со визгом выезжают с парковки. Он находит мою руку и нежно сжимает ее, заботливо проводя большим пальцем по макушке, и он не опускает ее всю дорогу домой.

Глава сорок пятая

Валентина

Я НЕ МОГУ ПЕРЕСТАТЬ ДРОЖАТЬ.

Я не могу перестать дрожать.

Тревога разорвала меня в клочья, и я не знаю, смогу ли я остановить ее.

Вернувшись в особняк Моретти, мы узнаем, что Сал позвонил вперед и приказал персоналу покинуть дом. Я так ценю этот поступок, не хочу, чтобы все видели меня такой, с опухшими глазами, заплаканными щеками и только в рубашке Фаусто.

Я кладу голову на грудь Фаусто, пока он ведет меня наверх, в мою комнату. Я с облегчением оказалась внутри, если не сказать больше. Он закрывает и запирает за собой дверь и несет меня в ванную, усаживая на раковину.

— Я знаю, что у тебя есть вопросы, Вэл, и ты получишь ответы, как только они вернутся домой. Обещаю, мы докопаемся до сути.

Я не отвечаю, потому что Фаусто кажется таким же потерянным, как и я.

— Что Сал сделал…

— Тсс, — бормочу я, не желая ни слышать, ни думать об этом.

Фаусто направляется через стеклянную дверь душа к ванне и включает ее, наполняя ее до краев теплой водой с пузырьками. Он делает шаг назад и подходит ко мне.

— Иди помойся в ванне, это расслабит твое тело. Я знаю, как ты, должно быть, измотана.

Только сейчас я понимаю, что усталость написана на его теле. Его глаза темные и запавшие, а все лицо и руки в пятнах крови. Фаусто - это бардак.

Когда я не двигаюсь, он выходит из моей ванной и поворачивается ко мне лицом.

— Я вернусь, чтобы проведать тебя через час, хорошо?

Слова застревают у меня в горле, поэтому я могу только кивать, глядя в пол. Шаги Фаусто удаляются, и затем я слышу, как открывается и закрывается дверь моей спальни. Когда я уверена, что я одна, я спрыгиваю со стойки и позволяю своей одолженной футболке упасть на землю.

Взяв два полотенца из шкафа, я беру их с собой в душ и кладу на землю рядом с ванной, прежде чем залезть внутрь.

Фаусто был прав, это именно то, что мне нужно. Я погружаюсь под воду всем телом, даже головой, прежде чем подняться и сделать глубокий вдох, упираясь затылком в край.

Сегодняшний день был таким травматичным, что я не уверена, выздоровею ли я. Моя жизнь

Я никогда не была так опечалена, никогда не чувствовала такого стыда, как когда все эти мужчины хлынули из темноты и смотрели на меня, прикованную и обнаженную, пока Марко водил ножом по моей коже.

Я подношу руку к шее, чувствуя там порез, и тут же начинаю плакать. Я не просто плачу. Я рыдаю. Я кричу, кричу и громко вою, позволяя своим эмоциям вырваться на свободу, когда они эхом отражаются от стен ванной комнаты.

Но мне это нужно. Мне нужно чувствовать. Мне нужно оплакивать то, что со мной сделали. Это трудно осознать, и мои воспоминания об этом размыты. Интересно, это было на самом деле или это был просто сон? Потом я вижу смятую рубашку на земле и чувства снова переполняют меня.

Я плачу, пока мой голос не становится хриплым. Я плачу до тех пор, пока из моих глаз не перестанут течь слезы. Тогда я просто трясусь, дрожу в воде, пока она не становится холодной вокруг меня.

Выдернув вилку из розетки, я выхожу и быстро вытираюсь, обернув волосы полотенцем. Зайдя в шкаф, я надеваю майку, футболку и большую толстовку с капюшоном, затем пару хлопчатобумажных трусиков и длинные мешковатые пижамные штаны, которые принадлежали моему брату.

Усталость стягивает мои веки, и мои ноги волочатся, когда я спотыкаюсь о свою кровать и падаю в беспорядок из идеально разложенных подушек и элегантно сложенных одеял. Мои глаза закрываются, и я поддаюсь усталости, засыпая с плюшевым кроликом, которого Армани подарил мне.

Я просыпаюсь через некоторое время. Страх пробегает по моему позвоночнику, и я распахиваю глаза, пытаясь понять, где я нахожусь, но затем я вижу Фаусто, потерявшего сознание рядом со мной, в сером спортивном костюме и футболке. Движение с другой стороны заставляет меня обернуться и увидеть, как Армани крепко прижимается ко мне, одетый в боксеры и ничего больше.

Спрятавшись между ними, я чувствую себя в безопасности и начинаю расслабляться. Должно быть, я была напряжен даже во сне. Снаружи сгустилась тьма, и я сижу на локтях, в животе урчит. Я тихо сползаю с кровати, намереваясь спуститься на кухню, когда третье тело, растянувшееся на моем диване, застает меня врасплох.

Это Сал.

На нем чистые джинсы и толстовка с капюшоном Cubs. Глядя на него, я бы никогда не догадалась, что он Дон Наряда. Теперь, сладко спящий, он выглядит точно так же, как и любой другой мужчина.

Что ж…

Не такой, как любой другой мужчина. У Моретти есть своя атмосфера. Было бы невозможно не заметить их, когда они входят в комнату. Они излучают силу и уверенность, их великолепные лица не имеют себе равных на фоне обычного общества.

И вот они, все в моей спальне, расположились лагерем, чтобы бдительно присматривать за мной, чтобы защитить меня.

Мои глаза снова в порядке, даже из-за Сала, который был причиной стольких моих страданий. Он еще не вычеркнут из моего дерьмового списка, но я послушаю, что он скажет, когда ему придется это сказать.

Схватившись за ручку двери, я замираю. Мое тело не двигается, и я не могу открыть ее, потому что меня снова охватывает страх. Насколько я знаю, он мог быть здесь, охотиться на меня, не желая меня отпускать.

Я тяжело сглатываю, когда чувствую, как тело мягко прижимается к моей спине, а рука лежит на моей, чтобы помочь мне повернуть ручку.

— Я понял тебя, Вэл.

Я оглядываюсь через плечо, и Сал мягко улыбается мне, но улыбка не достигает его глаз. Он все еще выглядит усталым и измученным.

Я киваю и позволяю ему помочь мне. Он держит меня за руку, пока мы идем через темный, тихий дом к кухне.

— Ты голодна? — он спросил.

— Еда. Что-либо.

Он подводит меня к столу, и я сижу, а он подходит к холодильнику и открывает его.

— Что-нибудь горячее или холодное?

— Еда, — повторяю я, не заботясь о том, что это такое.

Он закрывает холодильник и смотрит на меня.

— Один из моих любимых ночных перекусов — большая миска хлопьев. Ты любишь хлопья, Вэл?

— Боже мой, да. А какие у вас есть?

Сал улыбается и поворачивается к кладовой, открывая стеклянную дверь. “Cinnamon Toast Crunch, Golden Grahams, Lucky Charms, Coco Puffs, Honey Nut Cheerios…”

Мысль о сладком молоке, которое можно пить после тарелки Honey Nut Cheerios, закрепляет сделку.

— Я возьму Cheerios, пожалуйста.

Сал срывает коробку и наливает нам обоим по миске, добавляя молока, прежде чем поставить ее передо мной.

— Я считал тебя девушкой из Coco Puffs, — комментирует он, прежде чем зачерпнуть ложку в рот.

Я проглатываю свой кусок.

— Когда я была ребенком, он был одним из моих любимых, но не с тех пор, как я осознала, насколько испорченным станет мой рот после того, как я выпью тарелку.

Он указывает на меня ложкой и кивает.

— Так же. Армани по-прежнему готов рискнуть.

— Не удивлена, — бормочу я с набитым ртом.

Допив свою миску и поставив ее в раковину, я складываю руки на столе и многозначительно смотрю на Сала, не обращая внимания на синяк под глазом этого прекрасного незнакомца.

— Тебе нужно кое-что объяснить, Сал. Любезности приятные и все такое, но я не могу забыть то, что произошло сегодня. Мне нужны ответы.

Сал грустно кивает и нежно дотрагивается до своего опухшего глаза.

— Я знаю. Ты заслуживаешь их.

— А что случилось с твоим глазом? — спрашиваю я, когда близнецы врываются в кухонную дверь.

— Армани ударил его по лицу за то, что он сделал с тобой, — объявляет Фаусто, и прямо за его спиной я вижу сонное лицо Армани. Фаусто бросается прямо ко мне, хватает меня за лицо и целует так, словно от этого зависит его жизнь. Я чувствую его волнение, его ужас и его отчаяние при мысли о том, что я могу потерять меня. Я чувствую все это через этот простой поцелуй.

Армани практически отталкивает Фаусто с

— Я был так напуган, котенок, чертовски напуган.

— Я тоже, — признаюсь я, удерживая его.

— Кто хочет кофе? — спрашивает Фаусто.

— Я, — отвечаем мы все хором. Несколько мгновений спустя Фаусто, как и Матильда, ставит к столу поднос с графином, сливочником и сахаром. Я подхожу ближе, и Фаусто садится рядом со мной, вынуждая Армани неохотно сесть рядом с Салом.

Фаусто обхватывает меня рукой и притягивает к себе.

— Начинай говорить, Сал.

Сал впервые за все время нервничает. Его руки даже немного трясутся, когда он делает глоток из кружки, прежде чем сложить руки перед собой.

— Позвольте мне начать с того, что я не знаю, было ли то, что я сделал, правильным или неправильным. В то время это казалось правильным шагом, но сейчас, оглядываясь назад, я задаюсь вопросом. Больше недели я копался в поисках информации о Марко и подтвердил подозрения Вэл. Он преследовал ее. Но найти его было все равно что пытаться ухватиться за горсть песка. Его защищали.

— Тогда почему ты, блядь, не сказал нам? Может быть, мы могли бы помочь, — выдавливает Армани.

— Потому что я эгоистичный гребаный мудак, который хотел позаботиться об этом сам! Я думал, что я в долгу перед ней. — Он мельком смотрит мне в глаза, но почти мгновенно отводит взгляд, потирая щеку. — Я подумал, что если бы я смог сбить его с ног сам, она могла бы простить меня за то, как я вел себя с тех пор, как она пришла сюда.

— Ты был безрассуден, — выплевывает Фаусто. — Ты подвергаешь ее жизнь риску.

— Это был единственный способ, — отвечает Сал. — У Марко действительно хватило духу позвонить мне. Поглощенный своими заблуждениями, он рассказал мне обо всем своем плане. Он сказал, что ему нужна моя помощь, чтобы поймать Вэл. Я знал, что ни один из вас не согласится с этим, вы слишком заботитесь о ней, поэтому мне пришлось держать вас в неведении. Это был единственный способ собрать всех в одно и то же время в одном месте. Мне пришлось рискнуть, хотя я знал, что ты никогда меня не простишь.

Сал сглатывает и облизывает губы.

— Я должен был это сделать, Вэл. Это была самая тяжелая вещь, которую я когда-либо делал, отдавать тебя вот так. Вы не представляете, как это было тяжело.

— Я не могу представить? — сердито кричу я. — Ты был привязан к стулу, лишен всей своей гордости, когда какие-то неряшливые мужчины прикасались к твоему телу?

Он качает головой.

— Нет.

— О, тогда ты должен знать, каково это, когда мужчина, в которого ты влюбляешься, похищает тебя, когда ты примеряешь платья с твоей подругой? — Я признаю свою оплошность, но уже слишком поздно.

Глаза Сала расширяются, но на его лице быстро появляется печаль. Его губы опускаются.

— Нет.

— Тогда не сиди там и не пытайся рассказывать мне то, чего я не могу себе представить, потому что я могу обещать тебе, что это не хуже того, что мне пришлось пережить.

Сал бьет кулаками по столу.

— Это был единственный выход, Вэл! Я знаю, насколько ты сильна. Я видел, как ты борешься изо всех сил с тех пор, как ты здесь. Я видел, как ты защищала себя и сражалась со мной лицом к лицу, даже когда я был в худшем состоянии, даже когда пытался причинить тебе боль, когда я ненавидел тебя каждым гребаным вздохом в своем теле.

Я в отчаянии развожу руками.

— Но почему ты ненавидишь меня, Сал? Я ничего тебе не сделала. Ты винишь меня в этом… в этом договоре, когда я, блядь, даже не знала о нем. Ты даже не можешь смотреть на меня, Сал. Почему ты не можешь смотреть мне в глаза?

— Потому что все, что я вижу, это твой гребаный отец! — кричит он, вены на его висках пульсируют. — Когда я смотрю на тебя, я вижу его. Моя ненависть к Карло Росси затмила все мои чувства к тебе.

Замешательство окутывает мой разум.

— Но почему, Сал? Почему ты так его ненавидишь? Я знаю, что Наряд и Коза Ностра — враги, но мне кажется, что это нечто большее.

Сал уводит Армани со скамейки и ходит по кухне, снова массируя виски.

— Из-за того, что произошло несколько месяцев назад. Твой отец забрал у меня что-то, что почти уничтожило меня. Он… Он сломал меня.

При этом признании Армани и Фаусто оживляются, поворачиваясь к Салу после того, как обменялись одним из их двойных взглядов, частью которых я хотел бы стать.

— Скажи мне, Сал, — прошу я. — Помогите мне понять.

Он качает головой, всхлип срывается с его губ, а по щеке стекает слеза.

— Вэл, — шепчет он, — не заставляй меня говорить это.

— Пожалуйста! — Я кричу. — Я не могу так больше жить! Я не могу жить со всеми секретами! Я не могу вынести того, что ты никогда не смотришь мне в глаза, а те несколько раз, что ты смотришь, все, что я вижу, это ненависть, смотрящую на меня.

Сал поворачивается ко мне, его глаза блестят от слез.

— Он убил мою девушку, ясно? Ты сейчас счастлива? Твой отец убил Джианну прямо на моих глазах и все из-за тебя.

Мое сердце резко падает, и близнецы смотрят на меня с потрясением на лицах.

— Я… Сал… я не знаю, что сказать.

Теперь его слезы текут свободно.

— Ты сказал нам, что она сбежала. — Фаусто задыхается от его слов, подходя к брату.

Сал отталкивает его.

— Я не хотел, чтобы вы знали, потому что это притупляло мое мнение о любом Росси. Это заставило меня ненавидеть

Сал смотрит на меня с полной грустью.

— Вот почему я никогда не смотрю на тебя, Вэл. Когда я смотрю на тебя, я вижу умирающее лицо женщины, которую любил. Когда я смотрю на тебя, я вижу, как ее убийца смотрит на меня.

Эмоции переполняют мое горло. Я чувствую себя так, как будто мне прострелили грудь дюжиной стрел и пронзили самое острое копье. Боль, какой я никогда раньше не знала, кружит мне голову и разрывает сердце. Я чувствую себя разбитой, сломленной, когда на меня накатывает стыд за грехи моего отца.

— Мне очень жаль, — говорит Армани, в шоке прикрывая рот. — Сал, если бы я знал, я…

— Ты что? — Сал прерывает. — Ты бы отомстил нашему будущему. Вы бы убили Карло, и тем самым разозлились бы на договор, над заключением которого так усердно трудился наш отец. Я не мог позволить тебе сделать это. Я не мог позволить тебе страдать от бремени, которое мне пришлось нести. Это был мой крест. Я был тем, кто решил проверить пределы договора. Я тот, кто решил открыто завести девушку. Я думал, что я неприкасаемый, но я ошибался, и мой неверный выбор стоил Джианне ее гребаной жизни.

Сал поворачивается ко мне, отчаяние сжимает его губы.

— Поэтому я сделал единственное, что мог, чтобы выжить, я заморозил свое сердце. Я стал темным и развратным, и купался в чужой крови. Я научился быть жестче и злее, чтобы не развалиться. Семья нуждалась во мне, поэтому я твердо стоял за них. Я никогда не думал, что кто-то может снова открыть мое сердце. Я никогда не думал, что, несмотря на то, как я старался не пустить тебя, ты растопишь то, что, как я думал, утонуло в глубинах самого холодного океана. Но ты смогла, Валентина. Ты смогла.

Сал отворачивается от нас, вытирая лицо рукавами.

— Мудрый человек недавно сказал мне, что иногда приходится делать трудный выбор. Что правильный путь не всегда легок. Поэтому я сделал то, что должен был сделать. Я пожертвовал тобой, чтобы поймать всех до единого, кто пытался тебя свергнуть, кто планировал убить всех оставшихся наследников Карло Росси. Я бы солгал, если бы сказал, что меня не искушали, — продолжает Сал. — Все, что мне нужно было сделать, это оставить тебя там. План был в движении, чтобы уничтожить твоих братьев. Когда они умрут и уйдут, имя Росси умрет вместе с ними, и я, наконец, отомщу. Но потом я увидел тебя, я почувствовал тебя, и твоя душа позвала мою. Тогда я знал, что если позволю этому случиться, то буду не лучше Карло. Я был бы хуже, а я так отчаянно хочу быть лучше этого человека, быть лучше для тебя.

Сал бросается ко мне и падает на колени.

— Я буду просить у тебя прощения до самой смерти, Валентина, но моя жизнь принадлежит тебе, если ты получишь ее, в каком бы качестве ты меня ни взяла.

— Как ты можешь такое говорить? — Я задыхаюсь. — Как ты можешь любить меня, зная, кто мой отец?

— Потому что ты не твой отец, — быстро отвечает Сал. — Это то, что мне потребовалось много времени, чтобы увидеть. Ты не тот злой человек, который сломал меня. Ты женщина, которая спасла меня. Ты перестроила мою рушащуюся стену по кирпичику за чертовым кирпичиком. Ты моя скала, Валентина, и я буду защищать тебя ценой своей жизни снова и снова, если это означает, что я разделю с тобой остаток твоей жизни.

Я так ошеломлена, так зла, и обижена, и опечалена одновременно.

— А как же Марко? Он никогда не перестанет охотиться на меня.

Армани гордо встает.

— Он мертв, котенок. Они все.

— Все они? — спрашиваю я, и Фаусто кивает.

— Когда мы увидели видео и поняли, какие подсказки дал нам Сал, я сразу же позвонил Кристал. У нее был каждый человек в Кратере наготове, готовый прийти к нам на помощь, и они сделали это, пистолетик. Они помогли нам спасти тебя.

— Значит, все кончено? — бормочу я, глядя на свою чашку с кофе.

— Не совсем так, — говорит Сал, и я поворачиваюсь к нему. — Эта глава вашей жизни закончена. Но это… это только начало.

Я думаю о том, что он сказал, прокручивая в уме его признание. Я понимаю, почему он сделал то, что сделал. Я действительно понимаю. Ему пришлось пожертвовать мной, чтобы уничтожить всех, кто хотел уничтожить имя Росси. Я была приманкой, приманкой, чтобы вытащить их из укрытия.

И это сработало.

Все до последнего из них мертвы.

— Я прощаю тебя, — тихо шепчу я.

Сал задыхается от рыданий.

— Что?

Я поворачиваюсь на стуле и обхватываю его лицо ладонями.

— Я прощаю тебя, Сальваторе Моретти. Я знаю, что все, что ты делал, было для меня, даже если это был самый гребаный способ показать кому-то, что ты ему небезразличен. Я знаю, что ты поступил так, как считал правильным, и, в конце концов, я в порядке, а люди, которые пытались причинить мне боль…

— Я больше никогда не смогу причинить тебе боль, — заканчивает он, и я улыбаюсь. — Ты намного сильнее, чем я когда-либо думал. Ты доказала это снова и снова. Ты сделала бы меня самым гордым человеком в мире, если бы я мог называть тебя своей женой, и нам всем было бы за честь, если бы ты взяла фамилию Моретти как свою.

Слезы льются из моих глаз, словно только что прорвали плотину, и я прыгаю в его объятия.

— Да. Я так сильно

Армани присоединяется к нам, заключая меня и Сала в свои объятия.

— Мы тоже этого хотим, котенок.

— Навсегда? — спрашиваю я, когда Фаусто тоже проскальзывает внутрь.

Он целует меня в голову.

— Насегда. До конца времени.

Глава сорок шестая

Валентина

ПРОШЕДШАЯ НЕДЕЛЯ БЫЛА…интересная, мягко говоря. Армани был чрезмерно внимателен ко всем моим нуждам, как маленькая курица. Фаусто боролся со мной за установку камер в моей комнате, чтобы он мог в любое время следить за мной, но я выиграла этот спор, настаивая на том, чтобы камеры не устанавливались в моей комнате. Фаусто не согласен, но я думаю, что причины, по которым он так настаивает, более гнусны, чем он утверждает.

Сал… С чего мне вообще начать? Он настолько неуверен в себе, что это на самом деле очаровательно. Видеть, как этот могущественный человек рушится, желая исполнить любую мою прихоть, — это такая резкая перемена, что я изо всех сил пытаюсь к ней приспособиться. Его синяк под глазом зажил благодаря терапии их семейного врача, но мне это вроде как понравилось. Я сказала ему, что это заставило его выглядеть грубым.

Это был первый раз, когда я видела его улыбающимся с той ночи.

Сал такой красивый, когда улыбается и на мгновение оставляет стресс своей жизни позади, просто наслаждаясь тем, что прямо перед ним.

Но что-то меня беспокоило — наша нехватка близости. Иногда между нами двумя возникает неловкость, как будто мы оба хотим сделать это, но ни один из нас не достаточно уверен в себе, чтобы сделать первый шаг.

Я знаю, Сал думает, что я отвергну его после всего, что произошло, но я бы не стала. Я приняла прошлое и решила вырасти из него, не позволяя ему ослаблять меня или заставлять меня пресыщаться.

Я не думаю, что Сал верит, что я простила его, но я верю. Я действительно его простила. Он спас меня единственным известным ему способом, и я всегда буду благодарна за это.

Сал не раз упоминал о нашем браке, и я знаю, что договор необходимо заключить. Из того, что я поняла, мы можем быть единственными оставшимися, кто не произнес свои клятвы.

Я знаю, что время скоро придет, но я все еще не чувствую, что готова. Мне всего восемнадцать, черт возьми, и я определенно не готова остепениться и начать рожать детей. Я хочу поступить в колледж и сначала немного пожить.

Самым значительным изменением за последнюю неделю является включение Пэйтон. Она даже пришла в особняк и переночевала. Мы тусовались в нашей любимой удобной одежде, заказывали пиццу и запоем смотрели каждый фильм о Гарри Поттере. Нам потребовалось почти два дня, чтобы пройти марафон, но это были лучшие два дня за всю историю.

На самом деле, она сейчас здесь. Нам велели готовиться к дорогому обеду, и в мою комнату принесли несколько платьев, спрятанных в прозрачные пластиковые футляры для сохранности.

— Как ты думаешь, какой из них будет лучше всего смотреться на мне? — спрашивает Пэйтон, хватая платье цвета шербета.

— Ты знаешь, что я собираюсь сказать. Я указываю на розовое платье.

Пэйтон закатывает глаза.

— И ты знаешь, что я скажу — отвали.

Мы оба смеемся, когда Пэйтон кладет платье цвета шербета обратно на вешалку и выбирает голубое платье. Она будет шикарно смотреться с ее глазами.

Я хватаю блестящее черное платье, поднимаю мятое покрывало и прижимаю его к себе, стоя перед зеркалом в полный рост в шкафу.

— Я думаю, это то самое.

— Ой! — говорит Пэйтон, перебирая материал. — Мне нравится это.

Мы откладываем выбранные платья и делаем прическу и макияж перед тем, как одеться.

— Как ты думаешь , что они задумали? — спрашиваю я ее, мне любопытно посмотреть на ее реакцию. К моему удивлению, Пэйтон не смотрит на меня, но ее щеки краснеют. — Ты что-то знаешь, не так ли?

Она усмехается.

— Нет?

— Ты знаешь! — Я обвиняю, заметив, как повысился ее голос, издавая звук скорее похожий на вопрос, чем на ответ.

Она поворачивается ко мне спиной, поправляя бретели на платье.

— Я ничего не знаю.

— Отлично. Храни свои секреты. Я это запомню.

Стоя перед зеркалом, я любуюсь черным платьем со всех сторон. Такое платье на красной дорожке надела бы кинозвезда.

Короткие, закрытые рукава едва прикрывают мои плечи, а вырез в виде сердечка делает мою грудь намного полнее, чем она есть на самом деле. Платье затянуто на моем левом бедре, где разрез в материале доходит до подола на лодыжках, оставляя мою левую ногу обнаженной, когда я иду.

Я не знаю, из чего сделан материал, это точно не блестки, но когда я двигаюсь, все сверкает, как безоблачное ночное небо. Я добавляю туфли на каблуках с ремешками и маленький клатч Versace, который Фаусто подарил мне, чтобы завершить образ.

— Что ты думаешь? — Я поворачиваюсь к Пэйтон, и у меня отвисает челюсть. Она выглядит на миллион баксов! — Девочка, ты выглядишь невероятно.

Короткое платье без бретелек облегает ее формы. Она дополнила платье телесными туфлями на танкетке, благодаря чему ее ноги выглядят мощными и сильными.

— Ага? Как и ты!

Она берет меня за руку, и мы выходим из моей комнаты, крепко держась друг за друга для равновесия, пока спускаемся по лестнице.

Джозеф приветствует нас внизу, ухмыляясь, когда мы идем к нему.

— Вы, дамы, выглядите великолепно. Пожалуйста, позвольте мне проводить вас до вашего транспорта на вечер.

Мы с Пэйтон хихикаем, берем Джозефа за руки и позволяем милому старику вывести нас наружу. К чему я не была готов, так это к ожидающему нас винтажному Ягуару цвета слоновой кости, блестящему на полуденном солнце.

Водитель, одетый в черное, с руками в белых перчатках открывает заднюю дверь, когда видит, что мы приближаемся.

— Следите за своим шагом, дамы.

Первой входит Пэйтон, и я следую за ней. Сказать, что этот автомобиль роскошен, было бы серьезным преуменьшением. Этот автомобиль с коричневыми кожаными сиденьями и черными акцентами источает богатство и экстравагантность.

Бутылка шампанского охлаждается в ведерке со льдом, и водитель

Я не спрашиваю, куда мы идем, потому что мне действительно все равно. Я могла бы пойти в ресторан быстрого питания с Пэйтон, и нам было бы так же весело. Что бы мы ни делали вместе, каждая секунда наполнена счастьем и смехом.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в заднее окно и вижу другую машину, следующую за нами.

Хорошо.

Сал пообещал, что по моей просьбе люди последуют за нами для защиты. Я чувствую себя намного лучше, зная, что кто-то прикрывает мою спину, даже если в этом больше нет необходимости. Как жене мафиози, это будет необходимо, так что я могу привыкнуть к этому сейчас.

Мы проезжаем через элитный район и направляемся в центр города. Нам с Пэйтон удается допить бутылку шампанского как раз в тот момент, когда мы останавливаемся перед одним из самых элитных ресторанов в центре Чикаго, Chateau de Black.

Черное стекло, черный кирпич и освещенный навес составляют фасад. Веревки, обтянутые тканью, сдерживают очередь желающих за столиком. Пэйтон и я держимся за руки, пока наш водитель открывает нам дверь, а затем мы обходим очередь.

Люди пристально смотрят на нас, но мы не обращаем на них внимания, игнорируя их насмешки и крики возмущения, когда вышибала открывает перед нами двери. Нас встречают стены из сверкающих обоев и барные стойки из изысканного гранита. Сверкающие люстры отбрасывают мягкий свет сверху, когда группа играет медленную традиционную акустическую музыку.

Из-за трибуны нас встречает бывалый мужчина с седыми волосами и исключительными усами.

— А, вы, должно быть, уважаемые гости мистера Моретти. Меня зовут Реджинальд, и для меня будет честью, если вы, две дамы, проследуете за мной к вашему столику.

Реджинальд ведет нас через оживленный бар. Мужчины носят смокинги, а женщины — дизайнерские платья, украшенные бриллиантовыми украшениями. Я почти чувствую себя здесь не на своем месте, как будто мне не место.

Пэйтон и я изо всех сил пытаемся идти на каблуках, держась друг за друга для поддержки, шампанское дает нам обоим хороший кайф. Реджинальд манит нас внутрь лифта, но прежде чем двери успевают закрыться, к нам присоединяется один из наших охранников, глядя на Реджинальда. Мужчина сглатывает и изображает на лице фальшивую ухмылку, нажимает кнопку, и лифт поднимается.

Когда двери с противоположной стороны лифта снова открываются, мы с Пэйтон выходим на балкон с видом на город, где через стеклянные перила гостям открывается беспрепятственный вид на Чикаго.

Несколько приватных столиков со свечами стоят на разных высотах, вверх и вниз по лестнице. Каждая ступенька освещена мягким белым светом, источающим экстравагантность.

Нас встречает тихий стук столового серебра по тарелкам и счастливый звон бокалов. Реджинальд ведет меня вперед, огибая дорожку, параллельную стеклянным перилам, прежде чем остановить меня перед пустым столом, накрытым на двоих. В центре ваза, наполненная розами, которые благословляют нас своим цветочным ароматом. Лепестки и свечи разбросаны по столу, создавая романтическую атмосферу.

— Разве это не великолепно? — Я говорю Пэйтон, но когда я оборачиваюсь, ее уже нет.

— Не беспокойся о ней. Она просто убежала в ванную, — уверяет меня Реджинальд, когда я подворачиваю платье под себя и быстро вхожу.

Но что-то у меня не так.

Через несколько столов в тени поднимается фигура, и я начинаю паниковать. Облегающий костюм никак не скрывает широкие плечи, тонкую талию и мускулистое телосложение, когда мужчина приближается, но тут из темноты появляется Фаусто с единственной розой в руке.

— Фаусто? — восклицаю я, вставая со своего места. — Что ты здесь делаешь?

Он нежно целует меня в губы.

— Удивительно, конечно. Это сработало?

— Да, но… — Мои слова замолкают, когда он помогает мне вернуться на свое место.

— У меня есть кое-что для тебя.

Я прикусываю губу, когда он вытаскивает маленькую коробочку, перевязанную красной лентой.

— Валентина, я привел тебя сюда сегодня вечером, чтобы показать, как сильно я забочусь о тебе. До встречи с тобой я не знал, что такое любовь. Для меня это была тень, что-то, что можно было увидеть, но никогда не удержать. Я думал, что обречен прожить свою жизнь в одиночестве, но потом появилась ты и выбила ковер из-под ног.

Слезы затуманивают мое зрение, когда он хватает меня за руку.

— Нет слов, которые я мог бы сказать, чтобы ты поняла, насколько я обожаю тебя, но я здесь, чтобы сказать тебе, что я люблю тебя.

Всхлип срывается с моих губ, когда он открывает коробку и показывает кольцо внутри. Он сделан из платины и покрыт бриллиантами, но там, где вы можете найти центральный камень, есть странная С-образная форма.

— Я тоже тебя люблю, — признаюсь я и бросаюсь в его объятия. — Мне оно нравится. Большое спасибо.

Он крепко сжимает меня, его собственные глаза блестят.

— Иди за мной, где твой следующий гость готов вас встретить. — Фаусто кладет коробку мне в руку и мягко надавливает на поясницу, подталкивая меня по дорожке.

Мои ноги дрожат, когда я обхожу большую колонну и обнаруживаю, что меня ждет Армани. Он отталкивается от стола, его глаза широко раскрыты, когда он замечает меня.

— Вэл, ты выглядишь потрясающе.

Я краснею, приближаясь к нему.

— Как и ты.

В темном блейзере с белой рубашкой под ним, темных джинсах и коричневых ботинках Армани выглядит великолепно. Сегодня его волосы убраны назад, а борода аккуратно подстрижена, что делает его похожим на сурового дровосека, который только учится переодеваться.

Он указывает на свободный стул за столом.

— Садись, пожалуйста.

Армани бросается за мной, подталкивая стул под меня, пока я опускаюсь. Он плюхается на свое место и придвигает его ближе. На столе лежит еще одна маленькая коробка, на этот раз с розовой лентой вокруг нее.

— Валентина, ты знаешь, что я не умею говорить, но я постараюсь говорить здесь от всего сердца. — Я вижу, как он нервничает, когда он делает глубокий вдох. — До того, как я встретил тебя, я шел по жизни с закрытыми шорами. Даже то, что я любил больше всего в жизни, потеряло свой блеск. Моя преданность Наряду затмила

Он подходит ближе и берет мои руки в свои.

— Ты была так мила и невинна, но в тебе горел огонь, яростное желание жить. Это заразно. Ты заразила меня самым лучшим образом. Ты заставила меня смеяться и помогли мне снова обрести улыбку. Всего через несколько коротких недель я не могу представить свою жизнь без тебя и, наконец, могу признать, что люблю тебя.

Армани расстегивает бант и открывает коробку. Кольцо, идентичное кольцу Фаусто, мелькает передо мной, бриллианты сверкают даже в скудном свете. Слезы текут из моих глаз, и я проклинаю себя за то, что не нанесла водостойкую тушь, когда он двигает коробку передо мной.

— Я тоже люблю тебя, Армани. У меня есть какое-то время.

Улыбка, растянувшаяся на его лице, заставляет мое сердце подпрыгнуть, и он поднимает меня со стула, поворачивая нас, прижавшись губами к моим. Посадив меня, он вручает мне две коробки и снова указывает на дорожку.

— Тебе нужно сделать еще одну остановку, котенок. Увидимся скоро.

С моим сердцем, громко бьющимся в ушах, я спускаюсь по периметру балкона и нахожу своего последнего человека — Сальваторе Моретти. На этот раз нет столика, за которым можно сесть. Он стоит в эффектном смокинге, его волосы идеально уложены, а его черные туфли блестят.

Сал стоит, сцепив руки за спиной, в окружении огромных выставок роз с лепестками, разбросанными по полу. Свечи мерцают на вершинах колонн всех размеров и плавают вокруг него в маленьких стеклянных чашах.

— Привет, — говорю я, подходя к нему. Я заправляю волосы за уши, моя нервозность нарастает.

— Валентина, — мурлычет он, блуждая взглядом по моему телу. — Я так рад, что ты пришла.

Я останавливаюсь в нескольких футах от него.

— Думал, я не приду?

Он облизывает губы.

— Честно говоря, я не был уверен, но теперь, когда ты здесь, мне есть что сказать.

Затем Сал делает что-то совершенно нехарактерное для себя — он смотрит мне в глаза. На мгновение он просто смотрит мне в глаза и позволяет мне увидеть эмоцию, которую он пытается скрыть, эмоцию, которая в настоящее время течет по одной щеке.

— Мой мир был настолько омрачен ненавистью, что мне казалось, что я тону во тьме. Для меня не было счастья, только гордость и долг. Мои обязательства перед мафией бросали тень на все остальные стороны моей жизни. Мужчины отчаянно нуждаются в моем внимании, а женщины еще хуже. Никто не хотел моей компании из-за того, какой я мужчина, вместо этого прихорашивался для Дона Наряда. Это была тяжелая пилюля, нескончаемая чума черноты, которая стала моей жизнью.

Сал вытягивает шею и поправляет ноги, делая глубокий вдох.

— До того, как я встретил тебя, я был уверен, что все будет хорошо. Хоть я и знал, что ты придешь, во мне не осталось ни грамма сил, чтобы заботиться. Я осуждал тебя за то, что ты не могла контролировать, ненавидел тебя за то, чего ты не делала, и мой гнев почти поглотил меня целиком.

Он протягивает руку через расстояние между нами и сжимает одну из моих.

— Сказать, что ты свет, который спас меня, кажется недостаточно сильным для того, что ты сделала. Ты реанимировала меня, когда я изо всех сил пытался дышать. Ты спасла меня, когда жизнь держала меня в плену. Ты, Валентина, так щедро поделились своей душой, своим сердцем таким чистым и открытым, что я сразу влюбился в тебя.

Я задыхаюсь, когда Сал падает на одно колено, его красивое лицо смотрит на меня.

— Ты осветила мой мир и сделала жизнь стоящей, и благодаря тебе я стал лучше. Я обещаю любить тебя и дорожить тобой каждый день до конца своей жизни.

Сал вытягивает руку из-за спины. Между его большим и указательным пальцами зажато кольцо. Бриллиант-солитер сверкает, как будто в нем есть собственный свет. Я закрываю рот ладонью, когда понимаю, что он собирается сделать, и из моих глаз течет еще больше слез.

Сал держит мою левую руку в своей.

— Валентина Росси, я люблю тебя больше жизни. Не окажете ли вы мне честь сделать меня самым счастливым человеком в мире и выйти замуж за меня?

— Да! — Я визжу, когда меня настигают неконтролируемые рыдания. Он встает и прижимает меня к своей груди, потирая спину. Нас быстро поглощают близнецы. Армани тихонько плачет, хотя и пытается скрыть это, а Сал и Фаусто нюхают собственные слезы.

— Ты тоже все еще наша, пистолет, — провозглашает Фаусто. — Мы будем разделять тебя, чтить и любить тебя вместе.

— Как семья, — добавляет Армани, и я снова плачу, мои плечи трясутся.

Вытерев мои слезы, близнецы хватают свои коробки и достают кольца. Трое мужчин соединяют свои кольца вместе, соединяя их в одно большое обручальное кольцо.

— Три звонка вам троим, — хриплю я, прерывисто дыша.

Сал кивает.

— Дай мне руку. — Я протягиваю левую руку, и Сал надевает соединенные кольца на мой безымянный палец, и они идеально сидят. Я шевелю пальцами, чувствуя тяжесть этого, уверенная больше, чем когда-либо, что я самая счастливая женщина в мире.

— Я так вас всех люблю, — говорю я им, когда мои трое мужчин снова заключают меня в нежные объятия. Я никогда не представляла свою жизнь такой, но теперь, когда она моя, я не могу представить ее по-другому.

Глава сорок седьмая

Валентина

Это странное чувство, надевать свадебное платье. Я не хочу сказать, что это день, о котором я мечтала, потому что это было бы неправдой. Мои мечты были о свободе, о времени, когда я вырвусь из крепких объятий отца и, наконец, смогу жить.

Я не знала, насколько другим будет мой путь и как он изменит меня в процессе.

Пейтон двигается позади меня, завязывает корсет и поправляет мою фату, ее красивое розовое платье подружки невесты развевается вокруг нее. Наконец-то я добилась своего, выбрав

И она выглядит потрясающе.

Дэни и Кристина болтают друг с другом, поправляя друг другу макияж и следя за тем, чтобы на их зубах не было помады.

Пока я смотрю на себя, печаль угрожает поглотить меня. Трудно представить свадьбу без мамы, которая помогает мне одеться, и без папы, который ведет меня к алтарю.

Свадебный координатор врывается в нашу гримерку.

— Пора, — объявляет она, постукивая по часам.

Пэйтон помогает мне встать, и я встаю на пьедестал перед тройным зеркалом. Мое платье достойно журнала. Облегающий лиф, усыпанный сверкающими кристаллами, с вырезом в форме сердца. Две инкрустированные бриллиантами лямки тянутся от корсажа к моей шее, обвивая горло, как воротник.

Юбка пышная и расширяется от моей талии, сверкая кристаллами и жемчугом.

Верх моих волос убран назад, и каждая часть завита до совершенства. На голове у меня корона из кристаллов, а длинная фата ниспадает на спину, но мне кажется, что моя любимая вещь — это туфли — серебряные туфли на плоской подошве, покрытые блестками.

— Ты выглядишь как принцесса, — говорит Дани, поправляя мой длинный шлейф.

Я улыбаюсь, потому что это именно то, что я чувствую, когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть на себя.

— Они зовут тебя! — Пэйтон практически кричит с порога. Дэни помогает мне спуститься, и мы выбегаем наружу, сопровождаемые свадебным организатором.

Церковь Святого Луки битком набита людьми, пока я прячусь в тени. Семья и друзья, большинство из которых я никогда не встречала, упаковывают скамьи маленькой церкви. Кристина идет по проходу первой, когда музыка меняется, а затем Дани следует за ней, сжимая потрясающий букет розовых и белых роз, усеянных среди лилий звездочетов.

Мои люди этого не знают, но я выбрала лилии в знак уважения к их сестре, которая не могла быть здесь сегодня. Я знаю, как сильно они по ней скучают, и наличие этого простого цветка в наших букетах заставляет меня чувствовать, что она здесь, с нами. Я не могу дождаться, когда когда-нибудь встречусь с ней и узнаю всю грязь, которую она может рассказать мне о них.

Мои мысли перемещаются к моим братьям, пока Пэйтон принимает образ моей подружки невесты, направляясь к алтарю. Я знаю, что ни один из них не может быть здесь, но я не могу притворяться, что мое сердце не болит, что сегодня со мной не будет ни одного из них.

Когда музыка снова меняется, я выхожу из-за двойных деревянных дверей и приветствую Джозефа. Он выглядит таким красивым в своем смокинге, с лилией в кармане.

Я попросила его провести меня по проходу. Он был только милым и добрым с тех пор, как я встретил его. Старик задохнулся от волнения и так яростно обнял меня, что я не мог сдержать собственные слезы.

— Ты готова, моя дорогая? — спрашивает он, когда я переплетаю свою руку с его рукой.

Я глубоко вздохнула.

— Вы когда-нибудь действительно были готовы к чему-то подобному?

Он смеется и гладит меня по руке.

— Наверное, нет, но время пришло, и твой жених — или, лучше сказать, женихи — ждут тебя.

Двери распахиваются, и прихожане и гости раздаются коллективным вздохом. Я не спускаю глаз с о. Кастильоне, не могу смотреть на Сала, Армани или Фаусто, потому что я знаю, что как только я это сделаю, я начну плакать.

И я собираюсь сохранить этот грим в хорошем состоянии, черт возьми.

Однако, когда Джозеф передает меня Салу, мне приходится поднять глаза.

— Вау, — шепчет он, держа мою руку в своей. Нет слов, чтобы объяснить, как великолепно он выглядит в своем белом смокинге с черными вставками. Сал выглядит как модель Versace с его точеным лицом и мужественным телосложением, что видно по сшитому на заказ смокингу. Мои глаза перемещаются рядом с ним, на моих близнецов, которые одеты в такой же костюм, как и у Сала, но в противоположных цветах.

— Я люблю тебя, — произносят они оба, когда мы с Салом поворачиваемся лицом к отцу Кастильоне.

Он начинает свое первоначальное благословение, и я пытаюсь держать себя в руках и оставаться в настоящем моменте, но церемония пролетает как размытое пятно, и прежде чем я успеваю осознать это, я целую Сала, и меня объявляют его женой.

Когда мы поворачиваемся лицом к толпе как муж и жена, я вижу своего брата Люциана, сидящего у задней стены. Он складывает руки вместе и коротко кивает.

Вот когда я теряю его.

Кто-то пришел за мной.

Кто-то появился.

Я сдерживаю слезы, когда Сал еще раз целует меня, а затем ведет по проходу. Снаружи я ищу Люциана, но его нет. Мысль о том, что он уехал, не делает меня такой грустной, как когда-то. Он пришел, и для меня это все.

Остаток дня пролетает незаметно. Фотографии сделаны, шампанское выпито, и вскоре мы танцуем всю ночь напролет на самом грандиозном свадебном приеме всех времен.

Ди-джей играет музыку, гремит бас, пока мы прыгаем, поем и смеемся. Мы решили отказаться от традиционных танцев, ожидаемых от нас, потому что было бы просто неправильным первый танец с Салом, когда близнецы значат так же много, как и он.

Мы едим и пьем, и я веселюсь, пока пот не покроет каждый дюйм моей кожи. Только когда ди-джей заканчивает свою последнюю песню, мы с моими людьми прощаемся с последними гостями и направляемся в наш номер.

Когда дверь закрывается и запирается за мной, я поворачиваюсь и вижу горячие взгляды трех очень возбужденных мужчин.

Я сглатываю.

Во что я ввязалась ?

Фаусто сбрасывает с себя смокинг.

— Извини, пистолетик, но сегодня у тебя есть только один человек, чтобы удовлетворить твои потребности.

Я смотрю на него в замешательстве.

Армани хватает Сала за плечи и толкает ко мне.

— Вы двое ждали этой ночи. Возьми это. Но не удивляйтесь, если мы с Фаусто будем наблюдать со стороны.

С этой очень эротической мыслью я поворачиваюсь к ним спиной.

— Кто-то должен развязать меня.

Я не знаю, чьи ловкие пальцы развязывают меня, но когда платье падает на землю, я не оглядываюсь назад,

Закрыв и заперев дверь, я осторожно принимаю душ, мою тело и киску раз пять, убеждаясь, что я чиста и идеальна, сохраняя при этом свои волосы такими, какими они были.

Вытершись, я открываю сумку и достаю сексуальное нижнее белье цвета слоновой кости, которое мне было почти стыдно покупать в интернет-магазине. Я надеваю чулки, которые тянутся выше колена, и поднимаю трусики с вырезом выше бедер. Я надеваю подвязки и надеваю туфли на каблуках цвета слоновой кости.

Я застегиваю бюстгальтер за спиной, поправляя чашки. Сделанный из прозрачного материала с маленьким вязаным сердечком, скрывающим мои соски, топ невероятно сексуален. Я снова надеваю вуаль, накрашиваю губы свежей помадой и берусь за ручку двери ванной.

Я чуть не струсила. Я имею в виду, о чем я думала в трусиках с вырезами? Я не такая смелая или уверенная в себе. Но потом я думаю о том, как эти мужчины смотрели на меня в одежде, и это придает мне уверенности, необходимой мне, чтобы выйти перед ними.

— Бля, — стонет Сал, вставая с кровати. Он завернут только в полотенце, его тело все еще влажное от воды.

Фаусто и Армани все еще одеты в свои смокинги. Они держат напитки в руках и жадно смотрят на меня.

Вместо того, чтобы съеживаться от их пылких взглядов, я позволяю им подпитывать меня. Это моя гребаная брачная ночь, верно? Есть ли ночь, когда женщина чувствует себя более сильной и желанной, чем эта?

Я приподнимаю волосы, откидываю одно бедро в сторону и раздвигаю ноги, убедившись, что они видят отсутствие ткани между ними.

— Иди сюда, — рычит Сал, бросая полотенце и шагая ко мне. Я пытаюсь идти соблазнительно, скрещивая ноги.

Сал берет мой подбородок в руку и прижимается к моему рту в собственническом поцелуе. Он доминирует над моим разумом, телом и душой, владея мной в этот момент, когда страсть переполняет нас обоих.

Мы оба тяжело дышим, когда отстраняемся, а затем он ведет меня к кровати, окруженной белым балдахином, а близнецы сидят на кушетке прямо напротив нее.

— Я долго ждал, чтобы сделать это, — бормочет Сал, притягивая меня к себе на колени. Но я не сижу, нет, я лежу лицом вниз, подняв задницу и болтая руками и ногами в воздухе.

— Сал, что ты…

Шлёпок!

Сал шлепает меня по заднице так сильно, что я визжу от ожога, который он быстро стирает.

— Пришло время твоей дисциплины, малышка.

Переход от его когда-то унизительного оскорбления маленькой девочки к малышке застает меня врасплох, и я стону, когда он снова ударяет меня, его рука приземляется на мою другую щеку.

— Ты не представляешь, что делаешь со мной каждый день. Мне приходится смотреть, как ты крадешься по дому в своих маленьких платьях и спортивной одежде, как твое идеальное тело гибкое и готово для меня, пока я изо всех сил пытаюсь сопротивляться.

Он наносит еще два шлепка, и я вскрикиваю, мое сердце разогревается от восхитительной боли.

— Знаешь, сколько раз мне приходилось дрочить на мысли о тебе? Сколько раз я не мог ясно мыслить, потому что чертовски сильно хотел тебя?

— Ах! — Я кричу, когда он шлепает меня по заднице, еще сильнее, заставляя меня ерзать у него на коленях.

— Но я знаю, что тебе нравится, когда я наказываю тебя, не так ли, малышка?

Сал протягивает руки вверх по внутренней стороне моих бедер, и я раздвигаю их, как нуждающаяся девушка. Он проводит пальцем по моей мокроте и стонет.

— Такая грязная, да?

— Да! — Я кричу, когда он погружает в меня палец и медленно трахает меня им.

— Ага? — Он проводит пальцем вперед и вниз по моему клитору, потирая его мягко, слишком мягко. — Хочешь, чтобы я трахнул тебя пальцами, пока Фаусто и Армани смотрят?

— О Боже! — Я визжу, когда его рука оставляет меня и шлепает меня по заднице еще два раза.

Сал успокаивает укус, потирая кожу ладонью.

— Теперь встань и покажи им свою красную задницу, малышка. Покажи моим братьям, какая ты грязная.

Сал протягивает мне руку, и я беру ее, крепко сжимая, и соскальзываю с его ног на свои. Каждое движение тянет мою ободранную кожу, и я шиплю, когда выпрямляюсь и поворачиваюсь к близнецам.

— Бля, пистолетик, — стонет Фаусто. — Красный тебе идет.

— Как насчет того, чтобы взглянуть на твою мокрую пизду, а? — спрашивает Армани хриплым голосом.

Сал отвечает за меня.

— Она хотела бы показать тебе. Теперь наклонись вперед, прижми эти сиськи к кровати и оставь свою задницу в воздухе. Это моя девушка. — Сал потирает мне спину, пока я делаю то, что он просит, кладя верхнюю часть тела на постель, а ноги по-прежнему твердо стоят на земле. — Дотянись до своей задницы и раскройся, позволь им заглянуть внутрь тебя.

Теперь моя очередь стонать, когда трясущимися руками я распрямляюсь, мои пальцы скользят по мокрому телу.

Шлепок!

— Это за то, что ты слишком чертовски сексуальна! Сал рычит, и я виляю задницей, на этот раз укус длился дольше. — Я собираюсь трахнуть тебя так жестко, малышка, и ты будешь кричать из-за меня, не так ли?

— Да, — стону я, прижавшись лицом к кровати.

— Хорошая. А теперь опустись на четвереньки и подползи к моим братьям.

Мои каблуки падают, когда я подчиняюсь его приказу, чувствуя себя более возбужденным, чем когда-либо, когда близнецы смотрят, как Сал командует мной. Каждый дюйм моего тела словно поцелован пламенем, а он еще едва прикоснулся ко мне.

Я подползаю к ним, кусая губу и переводя взгляд с одного на другого. Когда я оказываюсь прямо перед ними, я опускаюсь на пятки, и запах свежевымытого Сала наполняет мой нос, когда он становится на колени позади меня.

Грудь Сала прижата к моему затылку, и его твердость тычет мне в задницу.

— Такая красивая невеста. — Он проводит тыльной стороной пальцев по моей щеке и вниз по моим рукам, скользя кончиками пальцев под тонкую полоску материала, удерживающую мои трусики на бедрах.

Он щелкает им по моей коже, и я дергаюсь.

— Так красиво.

Фаусто и Армани сняли с себя рубашки и штаны, их боксеры никак не сдерживали их эрекцию.

Это вдохновляет знать, что мое тело вызывает у них такую реакцию.

Сал отводит мои волосы в сторону и облизывает шею и плечо, стягивая зубами бретельку лифчика. Он протягивает мне руку и целует меня до внутренней части запястья.

— Такая мягкая, — мурлычет он, делая то же самое на другой моей руке, а затем защелкивает бретельку моего лифчика, и моя грудь высвобождается. Сал обхватывает их руками, и я стону, моя голова прижимается к его груди, когда он перекатывает мои соски пальцами.

Он сильно щиплет, и я шиплю, выгибая спину от его прикосновений.

— Тебе хорошо, малышка? — выдавливает он, ослабляя хватку и опуская руки ниже.

— Да. — Я тяжело дышу, когда он дергает меня за бедра своими сильными руками.

Сал снова сжимает мою грудь и играет с сосками, и с каждым действием моя киска становится все более влажной.

— Ты должна точно следовать следующему набору инструкций. Ты должна сесть на задницу и прислониться ко мне спиной. Затем я хочу, чтобы ты расставила ноги так широко, как только сможешь, согнув колени. Покажи моим братьям эту грязную маленькую киску, пока я трахаю ее пальцами.

— Черт возьми, — хрипит Армани, ныряя рукой в штаны.

Я хнычу, когда он проводит рукой по моему телу, обхватывает мою киску, а затем шлепает ее.

— Быстрее. Раздвинь ноги для их голодных глаз.

Я падаю на задницу, шипя, когда мои воспаленные щеки касаются текстурного ковра, а затем прислоняюсь спиной к Салу, раздвигая ноги, насколько позволяют бедра, и сгибая колени.

Сал целует меня в макушку, поглаживая набухшие соски.

— Скажите мне, братья, насколько мокрая эта пизда? Она уже капает для нас?

Я прикусываю губу, пока Фаусто проводит пальцем вверх по моей щели, стараясь при этом ударить мой клитор. Он поднимает палец, растягивая мой крем между подушечками большого и указательного пальцев.

— Промокшая, — подтверждает он.

Эрекция Сала дергается на моей спине.

— Хорошая вещь, малышка. Кажется, ты готова.

Мое дыхание прерывистое, пока он продолжает нападать на мои ноющие груди и острые кончики, влага капает из моей сжимающейся пизды.

Сал скользит руками по моей киске, собирая мой крем на палец, прежде чем он медленно скользит им по моему клитору. Затем его руки исчезают, и я ною. Мои ноги начинают смыкаться, когда он сильно шлепает мою киску.

— Я говорил, что ты можешь сомкнуть ноги? — хрипит Сал, хватая меня за волосы. — Держи их чертовски открытыми. Пусть они понаблюдают за пульсом твоей пизды, чтобы получить больше моих прикосновений.

Он отпускает мои волосы, и я откидываюсь назад на руки, расставив ноги. Спустя мгновение Сал возвращается с фаллоимитатором и двумя одинаковыми предметами, которых я никогда раньше не видела. Он передает Фаусто фаллоимитатор и Армани другие предметы.

Фаусто смотрит на мою киску со злой улыбкой, пока Сал говорит мне, что делать.

— Хорошо, малышка. Эта следующая часть будет интенсивной для вас. Фаусто собирается трахнуть тебя этим дилдо. У него даже есть пульт, чтобы изменить то, как он чувствует себя погребенным внутри тебя.

Фаусто щелкает пультом, и фаллоимитатор начинает вращаться по кругу.

— А у Армани есть игрушки для твоих пухлых сосков. Это электрические моллюски, которые сосут и вибрируют в зависимости от того, какую настройку он использует.

— Вот дерьмо, — бормочу я, мои руки трясутся, а бедра дрожат, когда Сал снова садится позади меня, скользя кончиками пальцев вверх и вниз по моим бокам.

Фаусто сидит передо мной, водя кончиком фаллоимитатора вверх и вниз по моей щели, пока она вибрирует. Он кладет его на мой клитор, и я почти сразу кончаю, но он слишком быстро отдаляется.

Он прижимает его к моему входу и толкает внутрь меня.

— Твоя киска так красиво растягивается, пистолетик, — хвалит Фаусто, вытаскивая ее и возвращая внутрь.

Армани садится рядом со мной, и я шиплю, когда он прикрепляет маленькие присоски к моим соскам. Когда он включает их, я вздрагиваю, когда они защелкиваются, на самом деле чувствуя, как мужские губы обвивают их. Он добавляет вибрирующий компонент, когда Фаусто меняет настройку фаллоимитатора, чтобы он вращался по кругу.

Это почти слишком.

— Вот, — говорит Сал, водя пальцем по моему клитору, но не касаясь его. — Теперь мы все владеем частью твоего тела, контролируя тебя изнутри.

Армани усиливает всасывание, и моя пизда сжимает фаллоимитатор.

— Пожалуйста, — умоляю я, даже не зная, о чем прошу.

Сал мычит, проводя пальцем по моему клитору так легко, что я почти не чувствую этого.

Фаусто увеличивает силу своего фаллоимитатора, вытаскивая его и вставляя обратно, пока Сал снова дразнит мой набухший клитор. Мои соски кричат, всасывание усиливается, а вибрация сводит меня с ума.

— Пожалуйста! — Я кричу, не выдержав ни секунды, и Сал поворачивает мою голову и захватывает мои губы. Он искусно поглаживает мой клитор, и вскоре я поднимаю бедра, чтобы прижаться к его пальцу, еще больше раздвигая ноги, чтобы глубже погрузить фаллоимитатор Фаусто в себя.

Мой оргазм обрушивается на меня, как товарный поезд, потерявший управление. Он пронзает меня, электризуя каждый чертов нерв, пока звезды не начинают мерцать перед моим взором, а мое тело сжимается от его силы.

На мгновение я не в своем теле. Вместо этого я наблюдаю сверху, видя, как эти трое мужчин играют с моим телом, как будто это их любимая игра. Когда я дергаюсь и стону, Сал останавливает их.

Фаусто вытаскивает фаллоимитатор, и Армани освобождает мои соски от сосания.

— Чертовски идеально, — воркует Сал, поднимая мое обмякшее тело и неся на кровать. — Но я еще не закончил. Пришло время мне владеть тем, что было обещано

Я ожидаю, что он будет агрессивен и будет грубо обращаться со мной. Вместо этого Сал опускает меня и забирается на меня сверху. Когда у меня перехватывает дыхание, он целует меня в шею, пробираясь по моей груди и нежно лаская мою грудь и торчащие розовые бутоны. Он оставляет нежные поцелуи вдоль моей челюсти к моим губам, его язык нежно массирует мой.

— Я люблю тебя, Валентина, и всегда буду любить.

Я моргаю, открывая глаза, только сейчас осознав, что они закрыты. Он улыбается мне так тепло, что я улыбаюсь в ответ, обхватывая его лицо руками. Он снова целует меня, макушка его члена подталкивает меня к входу. Я обхватываю его ногами, побуждая его погрузиться внутрь меня.

Он стонет у моего рта, останавливаясь, как только полностью садится, а затем садится, чтобы посмотреть, где соединяются наши тела. Он не трахает меня, как собака в течке, он… занимается со мной любовью.

Нежно толкая свой член, Сал ласково, медленно и страстно принимает меня. Он наклоняется и втягивает мой сосок в рот, мягко посасывая, пока его член наполняет меня.

Он перемещается с другой стороны, и начинает нарастать новый оргазм, глубокий жар нарастает до тех пор, пока я не могу сдержать его ни на секунду дольше. Сал не торопится, трахая меня в мучительно медленном темпе, теперь его губы прилипли к нежной коже моей шеи.

Это пытка. Я жажду больше его прикосновений — сильнее, сильнее, глубже.

Я двигаю бедрами в такт его движениям, наши тела встречаются, и звук моей влаги наполняет комнату.

— Сильнее, — шепчу я, преследуя свой оргазм.

— Хочешь жёстче, малышка? — Сал напевает, сохраняя свой медленный и размеренный темп.

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, как хочешь, Сал.

Он делает паузу, глядя на меня.

— Если этого хочет моя королева…

Затем он перемещается, пересаживая меня на колени лицом к близнецам. Он хватает меня за волосы и тянет вверх, погружаясь в меня сзади.

— Ты хочешь, чтобы твой муж трахнул тебя, как грязную маленькую шлюху? Это оно?

— Да! — Я кричу, когда он другой рукой сжимает мое горло, вонзаясь в меня сзади. Моя грудь подпрыгивает с каждым движением, мои стоны становятся громче.

Я смотрю, как Армани и Фаусто раздевают свои боксеры и прижимаются кулаком к Салу и мне, блядь.

И я падаю через край.

Мои крики удовольствия пронзительны, когда мой оргазм лижет мою кожу, целуя кончики пальцев рук и ног. Мои руки сжимаются в кулаки, и на мгновение я ослеплена, когда удовольствие проходит сквозь меня, владея мной, клеймя меня.

Сал толкает меня вперед и сжимает мои бедра, трахая меня, как сумасшедший, моя только что отшлепанная задница жалит с каждым гребаным толчком. Затем я чувствую, как его горячая сперма струится внутри меня, и слышу его стоны удовольствия, когда он находит свое освобождение.

Тяжело дыша, мы падаем на бок, мое тело полностью и полностью истощено.

Близнецы тоже взбираются, свернувшись калачиком рядом с нами в большую груду голых щенков, состоящую из могучих мужчин Моретти.

Ну, теперь не только мужчины Моретти.

Потому что сегодня снова женщина претендует на это имя, а эти мафиози стоят на коленях у моих ног, называя меня своей королевой всего за один день в моей жизни.

Миссис Моретти останется здесь. Я пережила травму и жестокое обращение. Я боролась и победила. Я выжила и жила, чтобы рассказать историю. Мой путь к счастью был полон боли, пронизан злом и проклят кровью давно умерших людей.

И все же мы здесь, живем, дышим и собираемся вместе, чтобы захватить мир, когда все болеют против нас. Подобно орлу в клетке, вырвавшемуся из плена, мы захватим небеса, быстро охотясь на наших врагов. Мы восстали из пепла, мы плыли вверх по течению, мы царапались, боролись и боролись за свой путь к счастью.

И теперь, когда он у меня есть, я никогда не отпущу.

Счастье не всегда дается легко, иногда за него приходится бороться, но как только вы его получите, как только отдадите ему все свои силы и достигнете того, чего всегда заслуживали, оно изменит вас.

Сформирует вас.

Любовь превращает вас в нечто большее, чем вы когда-либо могли бы стать сами по себе. Она расцветает внутри вас, заражая ваше сердце и душу, и все вокруг это чувствуют. Это не просто чувство, это осязаемо — реальное, могущественное живое существо, существующее внутри вас.

Если только вы достаточно смелы, чтобы искать его.

Конец

Notes

[

←1

]

В переводе с итальянского - маленькая девочка