Улыбайтесь - вы в Египте!

Елена Серебрякова

Улыбайтесь — вы в Египте!

…В гостиничном номере где-то на берегу Красного моря отмечали приезд четыре русские красавицы. Они прибыли сюда поздним вечером и, несмотря на то, что дальняя дорога длилась двое суток и измотала путешественниц донельзя, отказаться от славной, отечественной традиции отметить приезд не смогли.

Правда, праздновать начали еще в России, когда достали билеты на поезд в Москву. Всю ночь под звук колес девушки, опять же по традиции, весело обмывали удачу, радовались, что выстояли, достигли такой далекой, постоянно ускользающей цели и наконец победили…

Отдав последние деньги таксисту, они кое-как добрались до Шереметьево и обнаружили собственные имена в листе ожидания на рейс, вылетающий только через двадцать часов и не в Каир, а какую-то центрально-африканскую страну, название которой ни о чем им не говорило. Такого никто не ожидал… Поэтому, коротая время до регистрации, пришлось выпить за удачу.

Регистрацию проходили с боем и слезами. Их не сажали по злополучным билетам из листа ожидания. Красивый модный мальчик, передавший вожделенные темно-синие книжечки — пропуск в мир грез, клялся и божился, что все так должно быть: и рейс с промежуточной посадкой в Каире («Не волнуйтесь, мимо Каира не пролетите. Не забудьте из самолета выйти и багаж забрать!»), и лист ожидания («Всех посадят! Постарайтесь быть первыми в очереди на регистрацию!»)… Пришлось выпить с горя.

Двое, а именно Мила и Лана, заунывно ревели, стратегически расположившись прямо перед глазами офицера таможни, дабы он мог проникнуться душещипательной картиной всеобъемлющего горя и трагедии, а Нонна и Ирина не отходили от стойки, мешали другим пассажирам регистрироваться на рейс и жалобно скулили:

— Дяденька! Ну, пропустите!

— Куда собрались, а? У вас же обратных билетов нет! Как возвращаться будем? — изображал ходячий рентген строгий дяденька.

— Нас там ждут! Сильно ждут… Неустойку будем платить…

— Эх, и глупые бабы…

— Мы едем работать, дяденька! У нас виза на три месяца, контракт и справки, что СПИДом не болеем…

— Сколько у вас денег задекларировано? — наконец участливо спросил таможенник.

Последние финансы были успешно выцыганены таксистом, доставившим в аэропорт, и после вопроса о деньгах ревели уже все четверо: обидно застрять именно на заключительном этапе пути.

Слезы ли возымели действие или еще что, но девушек все же пригласили пройти на посадку за пятнадцать минут до отлета.

В салоне самолета было черным-черно. Нонна, Мила, Ирина и Лана оказались единственными белыми людьми на борту. Но мальчик не обманул: они летели через Каир.

Около пяти часов девушки задорно фотографировались с пассажирами-неграми на долгую память. Те были в восторге, щелкали затворами фотоаппаратов, угощали коньяком и шоколадками, рассказывали русские анекдоты и пели песни:

— Ми — кочегари, ми и плотники, да…

И сожилений горких нет, как нет!

Ми — негритянские работники, да…

Учились в у-ни-вир-сис-тет!

Когда самолет производил посадку в Каире, интернациональная дружба достигла таких высот, что африканцы из заведения имени Патриса Лумумбы, провожая русских красавиц, совершенно искренне плакали и исполняли совсем грустные, прощальные мелодии:

— Да свиданья, наш ласкавий Мишка,

Вазвращайся в свой сказычний лес…

Девочки слали воздушные поцелуи и махали пакетиками, в которые новые друзья напихали шоколада.

Дома они долго изучали карту Египта и вычисляли по масштабу расстояние от Каира до города, где будут работать. Ехать по самым сложным подсчетам предстояло всего три часа. Не то масштаб был неверный, не то математики хреновые, но микроавтобус, в который их посадили, шел семь часов…

Проезжали утренний Каир… За оконным стеклом бурлила интересная, необычная, странная жизнь. Все перемешалось: машины, спешащие офисные клерки, замотанные в платки женщины, многочисленные озорные дети, утомленные солнцем полицейские, телеги с ослами… Люди разгуливали по дороге, автомобили истошно гудели, дети орали, ослы обреченно тащили поклажу. Автобусик еле продирался через эти городские джунгли, а несколько раз, визжа покрышками, вынужденно тормозил из-за того, что какие-нибудь арабские бабули вытягивали вперед руку и смело шагали на проезжую часть, уверенные, что все видели и среагируют соответствующе. За такой трюк в нашей родной стране, пока бежишь с места происшествия без оглядки, неминуемо слышишь столько «приятных» речевых оборотов, что познания в русском фольклоре обогащаются на всю оставшуюся жизнь. Здесь водители невозмутимо ждали, пока бабули проковыляют мимо.

Между автомобилями лавировали разные коробейники, предлагая купить на ходу необходимые в дороге вещи: салфетки, дезодоранты, чехлы для кресел, китайские игрушки, газеты, сладости не первой свежести и сильно пахнущие ожерелья из мелких цветов. Некоторые кидали свой товар внутрь машины и бежали рядом, требуя оплаты. Кое-кто давал им грязные, засаленные бумажки, именуемые в этой стране деньгами, а большинство просто выбрасывало ненужный предмет, нагло залетевший в окно, прямо на асфальт. При любой остановке автобусик с девушками облеплялся торговцами разных мастей, а также калеками, что делали брови «домиком», демонстрировали свои язвы, раны, отсутствующие конечности и изображали хорошо известный жест, название которого потрясающе воспел гениальный квартет «Абба».

Казалось, что весь многомиллионный мегаполис высыпал на улицы. Правила дорожного движения и правила для пешеходов отсутствовали напрочь: смерч, хаос и неразбериха.

Вот три дамы величественно плывут посередине дороги, а сзади гудят машин двадцать, пытающихся проехать.

Слева чумазые мальчишки играют в футбол. Мячик резво катится как раз в поток автомобилей. Бесстрашный молодой арабский «Марадона» храбро бросается под грузовик, выручая столь ценный предмет. Грузовик с визгом тормозит, из кабины вываливается араб в галабее и чалме, смачно влепляет мальчишке подзатыльник и, кряхтя, сам лезет под машину за мячом…

Тут же водитель пикапчика резко тормозит, вытягивает в окно руку — подожди, мол, друг — и начинает разворачиваться. Автобусик девушек и другие застрявшие машины послушно ждут, пока пикапчик не вырулит с самого правого крайнего ряда на встречную. Водитель благодарно машет рукой и все задержанные его лихим маневром «левой ногой за правое ухо» приветственно гудят ему в ответ…

Кто-то встретил знакомого и они оба выходят из машин, чтобы пообщаться.

Мужчина в синих, как васильки, штанах почти вылез из авто и орет водителю соседней машины, что его бампер висит буквально на волоске… Тот вышел, оторвал железяку, кинул на заднее сиденье и, картинно отдав честь, рявкнул «Шокран, я кэпитан!», то бишь «Спасибо, друг!».

Рядом орет какую-то песню и яростно хлопает в ладоши мелюзга, что забилась в «жучок» типа нашего «Запорожца». «Жучок-Запорожец» качается, трясется и трещит по швам…

Вокруг — неимоверная грязь, душный смог и серые, почти черные фасады домов…

Непривычный,

Преодолев столицу Египта за полтора часа, вымытый утром автобусик выехал на трассу с запыленными окнами и оттисками грязных ладоней на боковых логотипных картинках с надписями «Отель “Солнечный берег”». Скучная лента широкого дорожного полотна быстро утомила: за окнами тянулась, тянулась и тянулась безжизненная пустыня… Но уже через час появилась картина, достойная кисти художника: красные, как закатное солнце, величественные горы, желтая полоса пустыни, синий аквамарин моря и ни души только мчащийся на запредельной скорости автобусик.

В Каире негде развернуться, а здесь стрелка спидометра зашкаливала и девушки стали подумывать, что скоро взлетят. Мысли об опасности залили ста граммами для храбрости, потом ста граммами для удачи на дорогах, а после традиционной троицы чувство страха преобразовалось в чувство «Какой русский не любит быстрой езды?» и они радостно запели бодрые песни из репертуара советских пионеров. Но перипетии последних дней все же дали о себе знать и, когда автобус подкатил к массивной мраморной лестнице отеля «Солнечный берег», славная песня «На улице мира веселый народ!» звучала совсем вяло. Невыспавшиеся и голодные девушки вползли в вестибюль.

«Оазис!» — подумали они, когда увидели обилие цветов и зелени, почувствовали, как приятно холодят воздух кондиционеры. Яркие картины на стенах, мраморные полы, маленькие журчащие фонтанчики, прозрачные, как слеза, двери… За этими дверьми красиво и умиротворенно садилось солнце, окрашивая пейзаж в лиловые, золотые и багряные тона. По всей огромной территории отеля виднелись увитые плющом бунгало. При каждом стояли шезлонги и резные беседки. Аккуратно подстриженные кустики создавали натуральные изгороди, отделяя симпатичные домики друг от друга. Вдалеке, отвоевывая пространство у желтой пустыни, широко распластались теннисные корты и зеленое футбольное поле. Слева высилось здание ресторана с резными ставнями и детская площадка с игрушечными домиками и качелями в виде фигурок из диснеевских мультфильмов. Маленькие цветные птички громко верещали и летали так низко, что можно было схватить их за яркие хвосты. В центре всего великолепия приковывала взгляд зеркальная гладь бирюзового бассейна, в середине которого на небольшом островке росли красавицы-пальмы, а рядом переливалась всеми красками дуга искусственного водопада. Тишина. Красота. Счастье переполнило сердца. Добрались… Какое спать?!!! Кто устал?!!!

И уже через несколько минут в коридоре пятизвездочного отеля появилась колоритная процессия, шатающаяся от стены к стене. Нонна зычно выкрикивала, изредка сдувая со лба длинную челку:

— Держи курс! Зюйд-зюйд-вест! — а рядом, как плохой бегун, уже жалея, что предложила транспортировать тело, пыхтела инициативная Иринка:

— Норд-ост, твою мать! Милк, я тебя матом прошу! Ногу отдельно не тащи! Нонка с туловищем уже вон где!

— Не боись, — пытаясь одной рукой держать спадающие очки, а другой — перехватить выскальзывающую Ланкину ногу, успокаивала Мила, — Ланка на поперечный шпагат садится и «мостик» у нее неплохо получался…

— После твоих выкрутасов она будет передвигаться в поперечном шпагате и позе «мостик» всю оставшуюся жизнь! — злилась Иринка. — Да сними ты свои очки! У нас Нонка за рулевого!

— Не отклоняемся! Зюйд-зюйд — вест!

— Excuse me, can I help you?[1] — неожиданно раздавшийся на языке Шекспира вопрос вверг всю процессию в столбняк. Вопрос задал молодой, приятный мужчина в черной с золотом униформе и с кожей цвета молочного шоколада. Он будто из-под земли перед ними вырос!

Милка испуганно изобразила позицию «Хенде хох!»: ее очки и Ланкина нога полетели на пол.

— Сивка-Бурка, блин! Как этот… лист перед травой! Или корень? Или черенок… Бабы! Кто там был? И он с кем сейчас разговаривал?

— Are you in trouble?[2] — Секьюрити отеля «Солнечный берег» излучал неимоверную любезность и всем своим видом показывал, что ответ на заданный вопрос ему жизненно необходим.

— Кто эта темная личность и чего хочет? — медленно выходящая из ступора Иринка повернула голову к Нонне в надежде на разъяснения. Единственная из русской компании сносно знающая язык Шекспира изобразила томную Офелию:

— Этот джентльмен, — промурлыкала Нонка нараспев и молния ее страстного взгляда ударила джентльмена в висок, отчего глаза секьюрити расширились и вылезли на шоколадный лоб, — Кандидат на образовавшуюся ранее вакансию. Кроме того, он желает оказать нам содействие в транспортировке тела.

— У нас есть кворум! — возразила Ирина, а Милка, что ползала на корточках по полу в попытке нащупать очки, даже возмутилась:

— Ни за что! Еще всякие черные-пречерные негры будут своими черными-пречерными ручищами мою подругу детства трогать!

— Во-первых, твою подругу детства уже облапали всякие черные-пречерные негры, когда мы участвовали в фотосессии на борту самолета, — не собиралась сдаваться Нонна. — А во-вторых, одень свои очки, слепота! Какой же это негр?!! — она нервно стряхнула Ланкино тело на пол и уперла руки в боки, — Это же ну-би-ец! Чистопородный!!! Такие, — ткнула она пальцем в его широкую грудь, — обитают в верхней части Нильской долины!

— Ladies! What’s the problem?[3] — очнулся «нубиец», недоуменно поглядывая то на Милу, то на Нонну, то на застрявший в его груди наманикюренный палец.

Повисшую тишину прервала Иринка, которая до сих пор не бросила свою ношу, в отличие от остальных, и была недовольна образовавшимся на пути препятствием:

— Вот этого не надо! Не истории, ни географии пожалуйста! Лучше вспомним химию. Кто там про спирт в чемодане квакал? Если некоторые химические вещества долго хранить, они могут выдохнуться! Продукт про-па-да-ет!!!

— А как же дезинфекция? Ведь в жарких странах малярия, дизенте… — запищала снизу Милка, на что Ирина, демонстрируя немедленную готовность к походу и решительно вцепившись в Ланкину ногу, изрекла:

— Это и есть дезинфекция!

— What is your room number?[4] — голос вопиющего в пустыне жителя верхней части Нильской долины вежливо, но настойчиво напомнил о себе, пока Милка вытирала собой полы, Нонна поправляла челку и стреляла глазами, а Ирина с глубоким вздохом закатывала глаза в потолок:

— Эх и вредная нация! Нонк! Чего просит абориген? У нас ничего нет, а что есть, самим не хватает!

Мечтательно рассматривая представителя другой цивилизации, шаря взглядом по его фигуре вверх-вниз, вниз-вверх, вводя аборигена в смущение и заставляя менять

— Про номера спрашивает…

Закусив нижнюю губу и сверкая огромными глазищами, она строила в уме фразу на английском, соответствующую русскому эквиваленту: «А вы и есть представитель легендарной нации потомков фараонов?», и уже собралась шагнуть к потомку навстречу, чтобы игриво, в стиле Мерилин Монро, задать этот вопрос, как была резко остановлена твердой Иринкиной рукой:

— Это какие такие номера? Он на что, паразит, намекает?!

— Он хочет знать номер нашей комнаты, ненормальная! А ты что себе вообразила?!

Длинный породистый нос Иринки агрессивно уперся в Нонкину носопырку:

— Зачем ему наш номер, а? Вопрос навевает массу соображений и воображений!

— Больная паранойей! — повертела пальцем у виска Нонка. — Ему же надо знать, куда Ланкин труп тащить…

— Ты посмотри, какой любознательный! — уже пустившая корни в мраморный пол Мила резко попыталась оторвать задницу. — Мне наплевать, что мы тут на чужой территории! Могу ведь в большое черное ухо ногой дать! Ща я только поднимусь…

— Очки сначала найди! А то промахнешься… — фыркнула в ответ на угрозы потомку фараонов Нонка, а Ирина бросилась к Милке на помощь, волоча за собой Ланкин труп:

— Тихо-тихо… — почти миролюбиво сказала она, положив свободную руку Милке на плечо, придав дуэту сходство со знаменитой скульптурой «Мы с Полканом на границе». — Нонк! Передай ему, что мы из той далекой волшебной страны, где бабы слона на скаку останавливают и хобот к чертям отрывают! Без наркоза и дезинфекции.

— Так точно! — тявкнул «Полкан». — Ишь, какой быстрый! И вакансию занять, и дезинфекцию произвести, и в номера… Может, тебе еще точечный массаж глаз сделать?

Иринка энергично закивала:

— Мы сами свое добро дотащим. Какой у нас там номер комнаты?

— Откуда я помню?! — удивилась знаток истории и географии. — Мы же как заехали, так сразу и заотмечали…

— Милк! А у вас с Ланой номер какой?

— Соседний с вашим…

— Ну вот! — в глубоком отчаянии бухнулась на пол рядом с живым Ланкиным трупом Ирина. — Допились! Идея… И де я нахожуся? — запричитала она, а потом, приобняв «Полкана», предложила:

— А давай нашу застольную споем?

И они протяжно, с чувством затянули:

— Меня-я-я за-со-са-ла опас-с-с-сная тряси-на…

Приятный мужчина в черной с золотом униформе вспомнил, что он на посту, кинул обеспокоенный взгляд в сторону поющих на мраморе:

— Sorry to disturb you… But… It seems to me, that this lady needs a doctor…[5] — и затеребил Ланкино запястье на предмет обнаружения пульса.

— Чего-чего?! Это тебе нужен доктор, кочерыжка с лампасами!!! — внезапно стала понимать английский Мила и со словами «Не трожь белую женщину!!!» стала барахтаться на полу с самым грозным видом, на который только была способна.

Как горная газель, чистопородный сиганул в сторону и изобразил волшебные пассы в стиле Алана Чумака. Он взывал к спокойствию, показывал на языке жестов, что сам все понял, не дурак. Может быть, и наметился какой-никакой прогресс в общении между разноязычными племенами, но достигнутого было явно недостаточно, поэтому житель верхней части Нильской долины с мольбой в глазах глянул на Нонну:

— Somebody speak English?[6]

Она открыла рот, чтобы с превосходством ответить, что только она сможет ему помочь, что только она знает язык великого Шекспира и на его вопрос «То be or not to be?»[7] она готова с удовольствием произнести «То be! То be!»[8], как раздался победный клич Милки (Будь она неладна!):

— Уг-ло-ва-я! Ваша комната угловая! Угловая ваша комната! А наша — рядом! С правой стороны! Мы сейчас у входа торчим! А надо кандехать туда, откуда пришли! То есть назад! То есть в обратном направлении! Я имею в виду…

— Стоп! Трындычиха! — прервала ее Нонна. — Я и без тебя вижу, что это выход! Только зачем мы сюда приперлись? Идти-то было четыре шага!

— Ха! А кто у нас за рулевого? Рулевой-то кто?!

— Vous parlez Français?[9] — в сотый раз попытался наладить контакт представитель коренного населения, но всем было некогда: Нонна нервно обижалась, Милка раздувалась от гордости, а Ирина, намертво вцепившись в Ланкину ногу и смахивая набежавшую слезу, восторгалась:

— Милочка! Ты… Ты… Дай я тебя расцелую! Спасительница! Там — полные стаканы, колбаса… Неизвестно, куда бы завел этот Сусанин… — и она повисла на «Полкане», издавая громкие чмоки.

— Sprechen Sie Deutsch?[10]

— Не понял… Это кто Сусанин?! — Нонкино терпение испарялось. — Сначала сами не могли слаженно нести «бревно», потом очки потеряли, а теперь я же еще и «Сусанин»?! Офигеваю, дорогая редакция!

Ирина оторвалась от Милки:

— Да этот бусурман твой — Сусанин вылитый! — и попыталась замахнуться на бусурмана. Милка поддержала:

— Зачем он нас задерживал, а? В номера звал? Не на тех напал, какашка нубийская! — и тоже с решительнейшим видом двинулась в его сторону.

Бусурман опять покрылся сочным цветом кирпича, открыл рот и, уперев руки в боки, храбро шагнул вперед.

«Та-а-ак… Сейчас будем слона на скаку останавливать и хобот отрывать… — пришло в голову Нонке. — Пора сматываться… Стоп! Какая своевременная мысль! Я — гений!»

— Вот твои очки, слепота! — Нонка повернулась к Милке. — Продукт выдыхается! — напомнила о главном Иринке и, метнув отнюдь не прощальный, обворожительный взгляд на нубийца, залихватски скомандовала:

— Держим курс! Зюйд-зюйд-вест!

— Иди в баню со своим курсом! — откликнулась Иринка. — Сюда тоже был зюйд-зюйд-вест…

— Тогда походную за-пе-вай!

Негативная энергия быстро преобразовалась в творческую и в коридоре первого этажа раздалось дружное и громкое:

— Маруся, раз, два, три, калина!

Че-е-рнявая дивчина!

В са-а-ду ягоды рвала…

«Какую фразу не дали сказать! — сожалея о несостоявшемся близком знакомстве с потомком фараонов и кряхтя от тяжести, думала Нонна. — Но, как говорится, всему свое время и надо уметь быстро делать ноги. Права была мама: я — умная девочка!»

— Dear Ladies! Quiet, please![11] — замахал руками бедный арабский секьюрити, выискивая в своей памяти еще какие-нибудь лингвистические познания, и пожалел, что не знает хотя бы несколько фраз по-японски.

Шатающаяся процессия с боевым задором, шуткой-прибауткой уползала в обратном направлении норд-норд-ост, а у входа осталась статуя чистопородного нубийца, жителя верхней части Нильской долины с ошарашенно выпученными глазами и созревшим в душе желанием заняться изучением экзотических языков.

О ТОМ, ЧТО ЯДЕРНАЯ ВОЙНА И НАШЕСТВИЕ ИНОПЛАНЕТЯН МОГУТ ИСПОРТИТЬ НАСТРОЕНИЕ

Земля качалась, сотрясалась и гудела. Отовсюду доносился неимоверный шум и грохот. Ухо перестало слышать. В темном небе летали вертолеты и от созерцания их вращающихся

«Это невыносимо! — стонала Ирина. — Я умираю. Меня, наверно, убили… Нет, отравили! Во рту будто стадо слонов нагадило!» Мысленно напевая славную песню «Хотят ли русские войны?», Ирина с трудом разлепила веки: «Слоны точно были, но я еще жива…» — с облегчением подумала она, определив, что находится в гостиничном номере, а не на поле боя.

Кавардак был страшный: всюду валялись чьи-то вещи, на столе гордо стремился ввысь «Пик Коммунизма» из бутылок и посуды, на вентиляторе кружился лифчик, а зеркало исцеловали лиловые губищи. Кондиционер натужно гудел, телефон заливался трелями, входная дверь дрожала от ударов.

Ухо не слышало потому, что рядом, засунув в ушную раковину Иринки свой острый локоток, распласталась Милка, добавляя в какофонию звонкий храп с причмокиваниями. «Что это чудо природы делает в моей постели? И почему моей, когда рядом свободная кровать? Кстати, почему свободная? Где Нонка?» — вопросы возникали в голове один за другим. «Без стакана не разобраться…» — мелькнула мысль и вызвала спазм в горле. Срочно захотелось обнять унитаз и выплеснуть ему всю душу. Ирина осторожно «съехала» с кровати и, не в силах подняться, двинулась к ванной комнате на карачках. Проползая мимо входной двери, до нее наконец дошло, что кто-то нагло и настойчиво стучится.

— Кто там? — страдальческим голосом промямлила она, прислонившись к стене. В мозгах моментально высветился дурацкий ответ «Сто грамм!» и стало еще хуже.

— Message from General Manager![12] — радостно донеслось снаружи.

«Издевается, гад!» — скривилась Иринка и, с трудом вспомнив школьный немецкий, гаркнула:

— Warten[13], блин!!!

Входная дверь еле поддалась. Иринка высунулась в проем и чуть не задохнулась от африканского дневного жара, который ударил в лицо раскаленным ветром. Через минуту способность дышать и видеть одним глазом (второй не хотел разлепляться напрочь) вернулась и Иринка разглядела на пороге молодого жителя верхней части Нильской долины, который заговорщицки лыбился, пребывал в прекрасном расположении духа и выглядел свежим, как огурец. «Одно слово — гад!» — с завистью подумала она.

В руке «нубиец» держал белоснежный конверт с логотипом отеля:

— Message from General Manager! — снова отрапортовал он.

— Угу… — изобразила однобокую благодарную улыбку в ответ Иринка и закрыла дверь.

Письмо генерального менеджера белой птицей пронеслось над разоренной комнатой, врезалось в храпящий Милкин нос и обреченно спланировало на пол.

Иринка же затрясла ручку двери туалета, которая почему-то никак не хотела поддаваться. Страдающая горловыми спазмами задолбила в дверь ногами, руками и даже пару раз задницей. За этим занятием ее и застал жалобный стон, а потом испуганно-дрожащий голос:

— Кы… кы… кто я?

Иринка приостановила борьбу со злополучной дверью:

— Федяева Людмила, Советский Союз, восьмая беговая дорожка!

— Где я?

— Ты, чукча, в Африке.

— Который год на дворе?

— Декабрь 93-его… Вставай! Помоги дверь выломать. Замок заклинило. А мне надо…

— Ой, мама моя рóдная! Че творилось, че творилось! — заверещала Милка, как испуганная курица. — Я видела такой жуткий сон! Такой жуткий, что даже не сразу разобралась, где сон, а где явь.

Она зажмурила глаза, открыла, огляделась и с облегчением вздохнула:

— Меня забирали инопланетяне. Ставили ужасные, бесчеловечные опыты. Ты себе не представляешь, что они вытворяли! Они… они… — Милка усердно подбирала подходящие слова для описания инопланетных опытов, щелкая пальцами и снова жмуря глаза для восстановления страшных картин в памяти, но, видно, монстры с Альфа Центавра что-то повредили в ее голове, и жертва недружелюбного космоса в бессилии махнула рукой:

— Эх!.. Чего они только не вытворяли!

— Мне вообще ядерная война приснилась, — сообщила Ирина. — А теперь вспомним, что посредством снов с нами разговаривает подсознание. Так вот, твое и мое желают сказать: вчера, дорогие девушки, было славно и ударно до такой степени, что лучше не повторять.

— Я и так больше не пью! — клятвенно заверила Мила.

— А больше ничего и нет, — развела руками Иринка и со злостью пнула злополучную дверь ванной:

— Заграница, блин! А недоделки как в «совке»!!!

Из-за двери донеслось слабое:

— Кто там?

— Сто грамм!!!

— У-у-у… — за дверью кому-то стало плохо.

— Нонк? Ты, что ли? — догадалась Милка. — Открывай, алкоголик!

Дверь медленно распахнулась. На пороге стояло нечто в позе цыпленка табака в исполнении Нонки Ярмольник. Злая Ирина, извиваясь как змея, просочилась в ванную, плюхнулась на унитаз и зашипела:

— Ты чего тут делала, кочерыжка?

— Ничего. Живу я здесь, — устало молвило нечто и застонало: — Спасите меня! В этом доме есть какие-нибудь медикаменты?

— Не поможет, — отрезала «змея». — Здесь потребуется хирургическое вмешательство. Ну, пациент, расскажите нам, отчего это вас так скрючило?

— А ты поспи в ванной… — предложила Нонна Иринке, но та благоразумно отказалась:

— Не-а, спасибо! Лучше вы ощутите полный спектр удовольствий и поспите с Милкой.

Вышеупомянутая Милка сидела на постели по-турецки, вертела в руках, рассматривала на просвет, ощупывала и чуть ли не пробовала на зуб белоснежный конверт:

— Хи-хи… Кому послание от жаркой африканской нации?

— Тебе, — отозвалась Ирина. — Вскрывай! Это наш чистый и породистый принес.

Мила предвкушающе вскрыла письмо и вдруг усиленно забеспокоилась:

— Мама моя рóдная! Где мои очки? Не дай Бог, потеряла!

Второй раз за сутки в номере гостиницы одновременно случились ядерная война, нашествие инопланетян и смерч под названием «Федяева Люда». Постельные принадлежности перещупаны, матрасы перевернуты, подушки с дивана скинуты, пепельницы, косметички и вся женская белиберда сметена ураганом со столов. Потом стихия ушла в партер, перевернула мусорную корзину, раскидала обувь, завязала все вещи в гардеробе узлами и в отчаянии запричитала:

— Горе! Какое горе! Что же я теперь буду делать? Я сейчас даже тебя не вижу! — пожаловалась она Нонне.

— Меньше надо пить… — не то ей, не то себе посоветовала та, разглядывая свое отражение в зацелованном зеркале.

«Стихия» обреченно плюхнулась на диван:

— Ка-та-стро-фа!

Под задницей что-то знакомо хрустнуло, и Милка, пытаясь не шевелиться, тихо, еле двигая губами, произнесла:

— У меня предчувствие…

— Ну? — посвежевшая Иринка вышла наконец из ванной. — Чего мы там чувствуем в заднем проходе, экстрасенс ты наш?

— Свои очки.

— Ё-к-л-м-н!

— Нет, бабоньки… Это уже ё-п-р-с-т! И не надо меня успокаивать!!! — прозвучало штормовое предупреждение и децибелы стали молниеносно нарастать, вызывая у присутствующих при Милкиной трагедии усиление головной боли. Нонна и Ирина со страдальческими лицами добрых полчаса уговаривали посмотреть на сломанный предмет, может, все обошлось… Но Милка была упорна в своем горе:

— Я сердцем чувствую, что их уже нельзя починить, поэтому и смотреть не хочу-у-у!!!

— Сердце расположено слишком далеко, чтобы прочувствовать ситуацию в деталях. Мы глянем только одним глазком. Давай, приподнимись на секунду.

Нонка кивала головой, соглашаясь с Ириной, и под

— Балда!

— Чукча!

— Шиза!

— С первой зарплаты купим тебе резинку, привяжем к очкам и натянем на ухо…

— Не волнуйся, резинка будет красивой, в блестках, с каменьями…

— Не… Пусть как пенсне носит, паникерша!

Успокоенная Мила прикладывала дужку к очкам и так, и сяк, с любовью протирала стекла, сушила слезы:

— Чего в письме-то? — уже совсем миролюбиво буркнула она.

— А в письме… Нас ждут в офисе генерального менеджера в полдень… — прочитала Нонна. — Который час?

— Полдвенадцатого…

— Ахтунг!!! Как я выгляжу?! — заорали все хором и, толкаясь, понеслись к зеркалу. То, что они там увидели, никому не понравилось, но времени на обсуждение, жалобы и выяснения, кто виноват — инопланетяне или ядерная война вкупе с неприспособленными для сна ваннами, не было.

— Собрали жопу в кулак! Милка! Дуй за Ланкой! — отдавала указания Нонна, копаясь в чемодане в поисках чего-либо сногсшибательного для первой встречи с генеральным. — Чтоб через пятнадцать минут каждая выглядела как Софи Лорен, Синди Кроуфорд и Клаудиа Шиффер!!!

Милка тоже напряженно думала, есть ли у нее в скудном гардеробе хоть что-нибудь приличное, чтобы не выделяться из толпы Лоренов, Шифферов и Кроуфордов в худшую сторону, пока нервно колотила одной рукой в дверь своего номера, а другой придерживала многострадальные очки. Когда в ход пошли ноги, Лана подала голос:

— Чего надо?

— Открывай! Быстро!

— Не могу, я не накрашена.

— Ну и что?! — искренне удивилась Милка.

— А то! Я страшная, когда не накрашена! У меня комплекс!

— Меня уже ничем не испугать! — возразила Милка. — Потом, я ни зги не вижу! Очки сломались! Вот! — и она выставила свое «горе» перед дверью, как будто Лана могла видеть сквозь стены. Наверное, могла, потому что дверь открылась, и Милка влетела в номер как на метле, сообщила о предстоящей встрече и необходимости выглядеть на ней как Клавка Шиффер.

— Как Клавка не могу… — мямлила Ланка, — вчера был трудный день…

— Напрягись! Мы здесь представляем свою страну!

***

…Точно в полдень они стояли перед офисом и жутко волновались: генеральный менеджер, важное событие, первое впечатление…

«Я должна ему понравиться, понравиться, понравиться… — занималась аутотренингом Нонна. — Макияж вроде ничего получился, несмотря на ночевку в ванной. Красоту, говорят, ничем не испортишь… Шиньончик тоже подошел (спасибо, мама!), и одета я лучше всех. Мой зеленый плюшевый костюм с шароварами в восточном стиле (спасибо, мама, еще раз!) уж точно не сравнится с шерстяным платьем Иринки. Интересно, ей не жарко? Или ради красоты все стерпим?

Ланка-ромашка! В сарафанчике! Еще б кокошник на голову — и все, перед вами — русская крестьянка Маша, яростный борец с рабством.

Про наряд Милки вообще молчу. Где она эту юбку отрыла? У мамы в шкафу? И очки лучше бы не одевала, все равно сломаны. М-д-а-а… Ансамбль… Но это к лучшему: все внимание будет приковано ко мне. Так, дорогая Нонна, игры в меру, основной упор — на богатый интеллект!» Она скосила глаза на свое отражение в большом зеркале приемной и расправила плечи: «Права была мама: я — просто красавица! Красавица! Красавица!..»

«…Как тут люди живут, а? Закуси нет… Напитка завтрашнего дня, то бишь солененького, прохладного рассола тоже нет… На улице — пекло… — жаловалась сама себе Ирина. — И вообще зачем мы организованным красивым стадом приперлись? Нонка за главную, вот пусть бы и разбиралась, чего менеджеру надо. В плюшевый костюм вырядилась, красавица… Интересно, ей не жарко? Добры молодцы, работающие по профессии «подай-принеси-пошел-вон» при входе в отель, как раз в униформу такого же фасончика одеты. Восточный стиль! Нонка в своем туалете от маминого кутюр очень удачно туда бы вписалась…

Милка и Ланка хоть и вырядились как подружки с завалинки села Тутуновка, зато по погоде, а мы с Нонкой точно мозги проспиртовали, забыли, что в Африке находимся, а не у чукчи в чуме…»

Страдающая взглянула в зеркало: «Тьфу! Алконавты! На морде — макияж «Утро пчеловода» и руки чего-то трясет…» В очередной раз пришла мысль бросить пить, но, не поддаваясь упадническим настроениям, Иринка прогнала «предательницу»: «Мало ли отчего руки трясет! От любви к искусству!»

«…Ой! Ну почему я такая недотепа?! Надо было в своем парадно-выходном новогоднем платье пойти! — переживала Мила. — Вон какие Нонка с Иринкой представительные, Ланка — очаровашка, а я как мухомор в этой маминой юбке! «Красное в белый горох — это классика!» — передразнила она мать. — Может, девчонки чего поносить дадут в следующий раз? Ланка не должна отказать!»

Мила судорожно затрясла подол сарафанчика:

— Слышь, я тут подумала…

Но Лана, казалось, не замечала ничего вокруг и стояла, вперившись взглядом в окно, где вдалеке плескалось лазурное море.

— Ты чего? Ушла в себя, забыла выйти? — почти обиделась Милка.

Подруга мечтательно отозвалась:

— Боюсь, что не успею…

— Выйти не успеешь?

— На море загорать! У нас то перелет через горы и океаны, то переезд через пол-Африки, то пьянка, то собрание… — раскочегарилась Ланка, но договорить не успела: их, наконец, пригласили войти.

На правах главного пасечника Нонна шумно выдохнула, обвела подчиненных строгим косым взглядом и напутствовала:

— Всем вести себя скромно и не-за-мет-но!

СКАЗАНИЕ О НЕВЕДОМЫХ УРОВНЯХ И НЕВИДАННЫХ КРИТЕРИЯХ

— …Правила нашего отеля одинаковы для всех и каждого. Мы — одна команда. Любой из нас делает все, на что он способен, чтобы репутация «Солнечного берега» оставалась безупречной. Вы вливаетесь в наш коллектив… — генеральный менеджер оказался таким монотонным болтуном, что через пятнадцать минут его сольного выступления Нонне пришлось бороться с резко навалившейся сонливостью. Она таращила глаза, кивала головой, изо всех сил пыталась как-то встряхнуться и не пасть в глазах генерального, банально захрапев, развалившись в удобном кресле. Он же ходил по офису, бубнил, словно заведенный, и, в принципе, ничего не спрашивал, то есть поддерживать разговор не требовал. Ему и так было хорошо. Нонна давно слышала его «бу-бу-бу» уже издалека, полностью уйдя в себя…

***

…Сунув ключ в замочную скважину, она услышала за дверью истеричные крики матери и поняла, что дома опять война. Захотелось развернуться и бежать, бежать, бежать: сейчас не совсем подходящее время наблюдать спектакль в театре военных действий. Нонна возвращалась с городского конкурса бальных танцев, где заняла третье место. Можно было сказать, что это — событие, которое вознесло ее и партнера на более высокую ступень в иерархии бальников. Как тяжело ей далась эта победа! Еще пять минут назад Нонна представляла, как обрадуется

— Девочка моя! Ты же у меня самая красивая и умная! Ни одна в твоей группе не сравнится с тобой! Во всем детском саду (…дворе, школе, городе)! Ты должна осознавать это и соответствовать!..

…А теперь объясни мне, почему ты носишься с какими-то оборванцами за мячом? Это не твой стиль! Что?! Тебе с ними нравится?! Чушь! Чушь! И еще раз чушь!!! Такой девочке, как ты, не может быть с ними интересно. Не возражай! Я дольше пожила на этом свете и лучше знаю. Не забывай, кто твоя мать и наипервейший учитель! Слушай меня, впитывай все, что я тебе говорю, чтобы добиться в жизни многого и, оглянувшись назад, не кусать локти, не думать, какой большой дурой была, что не послушалась мать.

Сама я… Я не смогла вынырнуть из этого «болота» по ряду уважительных причин, непредвиденных обстоятельств и, что совершенно непростительно, из-за своих собственных ошибок. Но! У меня не было такой матери, которая бы посоветовала, как выбиться из общей массы, быть сильной, умной, предвидеть удачу и неудачу, что нужно, а что не нужно. И вот результат: квартира-хрущевка, работа от звонка до звонка, ежедневная стирка и готовка, единственное выходное платье и то некуда одеть! Я расплачиваюсь за свои собственные ошибки, недалекость и безразличие родителей. Мало того, я угробила жизнь на это чудовище, твоего папочку…

Тебе я не позволю ошибаться! Ты должна достигнуть многого за себя и за меня. Запомни! Умница и красавица очень быстро потеряет блеск и лоск, если будет снисходить до глупых и бесполезных. Это не твой уровень!..

Нонна не совсем понимала, где ей искать друзей своего высокого уровня, а также как не потерять блеск вместе с лоском, но старалась «соответствовать» заоблачным критериям и статусу умницы и красавицы изо всех сил. Особенно она преуспела в искусстве «заметать следы», но делала так не с целью скрыть истинное положение дел ради прикрытия собственной задницы, а дабы не расстраивать много пережившую в жизни мать. Получала в школе оценку ниже четверки — вырывала страницу из дневника. Если кто-то был свидетелем ее «падения с пьедестала королевы всего и вся», переставала общаться и никогда не приглашала домой одноклассников и приятелей во избежание нежелательных рассказов о подвигах, которые мать не одобрит. Вызывали родителей в школу — сообщала о всемирной зависти учеников и учителей. Мать, выслушав Нонночкину версию причин вызова на ковер, наставляла:

— Тебе всегда должны завидовать. Если тебе не завидуют, значит, ты ничего из себя не представляешь.

Дочь смотрела большими честными глазами и выдавливала пару слезинок для полноты впечатления.

— И не надо реветь! — вытирала ей скупые слезы мать. — Для тебя это хорошая подготовка к взрослой жизни. Трудные, неприятные, но нужные уроки.

После таких лекций наипервейший учитель в школу не ходил: нечего выслушивать завистливые поклепы на дочь. Она — мать красавицы, умницы, самой лучшей девочки в этой школе и не станет опускаться до дискуссий. Однако с завидным упрямством она снисходила до банальных скандалов с отцом своего сокровища, мстя ему за несбывшиеся надежды и собственную слепоту при выборе спутника жизни. Он же, теряя терпение, брал в руки первое, что попалось, а иногда управляясь только кулаками, охаживал супругу сверху донизу или снизу доверху, как подсказывала его небогатая фантазия в момент ссоры.

После «боев» отец «навсегда» покидал «этот вертеп», а мать плакалась Нонне на данное ей Богом наказание в виде изверга-мужа и жалостливо сообщала, что ее единственной надеждой и опорой является горячо любимая дочь. Именно на дочь возлагались огромные надежды, как когда-то они возлагались на изверга. К моменту истины, понимания, что выбранный спутник жизни, мягко говоря, не соответствует ни одному критерию и не дотягивает до положенного уровня, на руках уже были доченька Нонна и малюсенький сыночек Назар. «Я не могу лишить детей отца!» — пафосно оправдывалась мать, а Нонна, в который раз пытавшаяся понять странную любовь родителей, мысленно выносила вердикт: «Мы давно его лишены, мама…»

…Руки заныли под тяжестью вешалок с костюмами…

— Надо входить, — сказала Нонна сама себе и повернула ключ.

— Девочка моя! Ты только посмотри, что сделал этот садист! — поспешила завладеть вниманием мать. Отец, в сердцах махнув рукой, уставился в окно кухни и пробасил:

— Детей-то зачем вечно впутывать?

— Они с самого рождения впутаны, давно знают, видят и понимают, что у них за папочка! — парировала мать. — Глянь, как ты благодаришь меня за прожитые годы, за мою заботу, самоотверженность, за мои попытки сделать тебя человеком! — она представила на всеобщее обозрение благодарственный фингал под левым глазом.

— Эх! И правда недостаточно благодарю… — на скулах отца заходили желваки, а костяшки пальцев, сжатых в кулаки, побелели:

— Прекрати цирк, а то за твою заботу и самоотверженность будет на лице симметрия!

Подчеркнуто аккуратно вешая костюмы в шкаф, Нонна чувствовала, что скоро сама взорвется. Когда же это кончится? Она давно не воспринимала человека, сидящего на кухне у окна, как своего отца. Так… Живет какой-то мужик в доме, ест, пьет, смотрит телевизор, читает газеты, заседает в туалете по часу утром и по часу вечером и иногда дает пару рублей на карманные расходы. С ним никогда не случалось задушевных бесед, какие бывали с матерью почти ежедневно. Правда, с ней беседа всегда превращалась в монолог, но монолог о ее, Нонкином, будущем. Мать рисовала привлекательные картины, мечтала, составляла грандиозные планы, убеждала, что человеку нужно только захотеть, со всей силой устремиться к цели — и он уже победитель, что Нонна, с ее-то данными, в состоянии достигнуть заоблачных высот, если будет слушать и выполнять все, что говорит мать. Иногда эти монологи были надоедливы, но Нонна признавала, что наставления матери могут понадобиться. И потом, разговоры о ее достоинствах приятны сами по себе, так же, как и совместные мечтания.

То есть от матери она чувствовала поддержку и неоценимую пользу. «А вот какая, простите, польза от отца? Уже и уходил сотни раз. Уходя — уходи! Ан нет! Через неделю — вот он я, и мать принимает блудного с распростертыми объятиями. Тьфу!»

— Ты послушай, дорогая моя девочка! Он мне угрожает! Он меня еще не добил! Разве настоящий, сильный мужчина будет оскорблять и бить законную супругу и мать своих детей?! Ты — не мужик!!! Ты —

Нонна кинула в глубь шкафа последнюю вешалку и, резко развернувшись, пошла на отца:

— Лучше уйди сегодня к своим доминошникам, папа… Приблизительно на неделю. В противном случае, когда ты уснешь, я положу раскаленный утюг на левую половину твоего лица. А если ты еще раз тронешь мать, я сделаю это повторно, и приобретешь симметрию ты, а не она!!!

Первой реакцией был ошеломленный взгляд, второй — лицо скривилось, как будто съел что-то ужасно горькое, наконец прозвучало:

— А пошли вы все! — и за отцом громко ухнула входная дверь.

— Доченька! Кровиночка моя! — рыдала на плече у Нонны мать. — Я же в него всю душу вложила, а он…

— Пусть катится на все четыре стороны, — попыталась завести старую пластинку Нонна.

— Без меня он пропадет… Кому он еще нужен?

— А разве он нужен тебе?

Нонна не могла разобраться в таких сложных взаимоотношениях родителей. Даже после часов объяснений и разжевывания тонкостей она так и не поняла, что заставляет мать и отца жить вместе. В принципе, и понимать-то не было необходимости. Нонна давно, без помощи матери, уяснила самое важное: всю свою жизнь она проживет в палате №6, если не найдет другого пути устроить свое будущее. Пока никаких идей в голове не возникало. Были, конечно, мысли, но не практического характера — в голове роем носились голубые мечты о неожиданном выигрыше в миллион долларов и принцах с белыми лимузинами.

А сегодня она была близка к всемирному признанию и славе! Победа на конкурсе — первая ступенька! Пусть это всего лишь третье место и пока в провинциальном городе, но важный шаг сделан. Мама обязана позабыть о своих неурядицах после такой новости.

— Мам! Хватит о грустном! Мы с Робертом — призеры! Третье место, мам! — радостно сообщила Нонна и гордо приосанилась.

Она занималась бальными танцами с восьми лет. Настояла именно на этом виде искусств, конечно, мать. Ну, не выбивать же русские дроби в ансамбле под названием «Дубинушка» или вышивать крестиком в кружке «Хозяюшка»? Только интеллигентный, элитарный и престижный вид занятий подходит неземному образу ее дочери.

Мать не испугало, что бальные танцы — дорогое удовольствие. Оплата за обучение оказалась неимоверно высока и отец вынужден был пойти на вторую работу. «Хоть какой-то ощутимый вклад в общее дело!» — после каждой отцовской зарплаты думала Нонна, семеня за матерью по московским магазинам ВТО в поисках перьев, блесток, страз, а также материала для костюмов. Во времена вечного дефицита перечисленный ассортимент товаров не самой первой необходимости приобрести можно было, только применив титанические усилия и вырвав из таких же жаждущих рук со стальной хваткой бульдога, да еще при этом отдать несколько месячных зарплат. Потом наступал черед напряженной, кропотливой и почти ювелирной работы: костюмы шились на руках, украшались, расшивались блестками и каменьями. Далее покупалась куча сопутствующих мелочей: специальные туфли, колготки, крем, обеспечивающий загар без солнца…

Мода сама по себе вещь капризная и недолговечная. Как говорится, каждый год издает последний писк и все никак не помрет, освободив народ, рьяно за ней следящий, от постоянной гонки за новинками. Мама Нонны прекрасно знала, что в бальных танцах мода пищит гораздо чаще и пронзительней, но не собиралась опускать слишком высокую для их семьи планку: весь город должен был восхищаться тем, как была одета ее дочь, и с завистью вспоминать Нонкино дефиле до следующего конкурса!..

Легко выбрать благородную цель, но нелегко к ней идти… Мать старалась, шила день и ночь, проявляя чудеса изобретательности и фантазии, и считала, что элегантней дочери нет. А Нонна, выступая в платье с отделкой из куриных перьев, которые мать привезла из деревни, отмыла от грязи и помета, а затем каждое сушила феном, завивала плойкой и пришивала на ленту, страдала смертной завистью к своим более обеспеченным сестрам по цеху, красовавшимся в перьях марабу. Нонна знала, что их пара никогда не займет первого места, пока у нее нет этого великолепия. Ведь на конкурсе оценивается буквально все: техника исполнения, физическая подготовка, артистичность, оригинальность и красота костюма, прически, аксессуаров, выбор музыки и слаженность партнеров…

Кстати, о партнере… Надо ли говорить, кто его подыскал? Мамины критерии были, как всегда, высоки: Роберт был красив, как херувим, имел замечательную фигуру, обладал хорошей пластикой, учился на «отлично» в школе, уважал старших и, плюс к бальным танцам, увлекался техникой. Но мама не знала того, что было очевидно для Нонны: он совершенно «не слышал» музыки. На красивых ушах Роберта потоптался даже не один медведь, а целая медвежья семья с гостями из соседних берлог. Так что… Третье место им сегодня досталось по невероятному стечению неведомых Нонне обстоятельств. Но это все равно являлось победой! На следующем конкурсе их представят как призеров, что многое значит в будущей борьбе за более высокие места.

— Как третье место? — изумилась мать. Из ее головы вылетели жалобы на левый глаз, вложенные в изверга таланты, силы, душу. — Почему третье?!

Нонна сориентировалась мгновенно:

— Мама! Ты же знаешь, какие там люди! Пауки в банке!

— Не оправдывайся! Ты чего-то не учла, поэтому и пролетела, как пробка над Парижем! — мать в сердцах схватилась за голову. — Ты же умная девочка! Должна понимать… Не возражай! Завидуют! Талант должен быть с кулаками, чтобы пробивать себе дорогу! И если там пауки в банке, ты станешь не просто пауком. Паучищем!!!

Нонна виновато замолчала. Пришла мысль, не пора ли пустить горькую слезу… Но мать, утомленная предыдущими баталиями, неожиданно быстро смилостивилась:

— Ладно. Отдохни. Завтра поговорим, обсудим и учтем ошибки.

И когда дочь с явным облегчением проковыляла в свою комнату, родительница откинулась в кресле и, закрыв глаза, прошептала:

— Господи! За что же мне такое?!

ПОЧТИ ВАСИЛИСА ПРЕМУДРАЯ

«Как в сказке! — восторженно думала Милка. — Сижу в офисе генерального менеджера фешенебельного заграничного отеля!»

Приятное чувство не позволяло переносить такой важный момент неподвижно и спокойно. Она вертелась, как юла, пытаясь разобрать отдельные слова, вылетающие из уст важного иностранного господина, от которого зависит их дальнейшая судьба.

«Чего-то Нонка недовольна… — беспокоилась она. — Слушает невнимательно…»

Милке не терпелось узнать, что же говорит генеральный менеджер, но тот бубнил так быстро, что она не успевала применить те небольшие познания в английском, которые почерпнула со слов Нонны еще в поезде и старательно записала в Ланкин блокнотик с рецептами.

«Значит, так! Займусь английским сегодня же! Не отстану от Нонки! Потом начну превращать себя в

Она аж мурашками покрылась, когда представила картину собственного перевоплощения, и радостно подумала, что мама все-таки ошибалась, говоря о танцах как о несерьезном увлечении. Сидела бы она сейчас здесь, если б не занятия хореографией?

***

«Я буду настоящей балериной! Мне выдадут балетки, большущую белую пачку и накладные ресницы!» — радовалась восьмилетняя Мила, шагая рядом со своей мамой, мамой Ланы и самой Ланой по направлению к Дворцу культуры «Современник». Они шли записываться в хореографическую студию при самом знаменитом в городе танцевальном ансамбле с одноименным названием. Весь город знал его участников в лицо, выступления «Современника» можно было увидеть по местному и центральному телевидению, и каждый танцор или танцовщица полумиллионного города мечтали попасть именно туда.

Руководитель ансамбля, именитый Борис Ермолаевич Тыничкин, славился своими зажигательными постановками не только в родном городе, но и за его пределами. «Современник» не раз выезжал с концертами в разные города и области нашей необъятной, а также другие страны социалистического и капиталистического лагерей радовать своим искусством почитателей русского и современного танца. Из-за постоянных заграничных гастролей «Современника». участников и руководителей других самодеятельных ансамблей города съедала жуткая зависть.

Конечно, товарищ Тыничкин был обласкан судьбой не за просто так. Обладая недюжинными организаторскими способностями, огромным талантом балетмейстера и неимоверным чутьем на исполнителей, он достигал всего сам, таранил бюрократические дебри и, как Петр Первый, прорубал окна в Европу. Попасть в «Современник» означало, по крайней мере, одну заграничную поездку в год. Большая голубая мечта советских людей под названием «Заграница» бередила умы и сердца. Отбоя от родителей, с дальним прицелом желающих отдать своих чад в платную хореографическую студию к Тыничкиной Наталье, жене Бориса Ермолаевича, просто не было.

Вот и родительницы Милы и Ланы решили попытать счастья, но случилось так, что проглядели объявление о приеме в газетах и опоздали. Тем не менее они решительно направились на репетицию ансамбля «Современник» в надежде, что сам Тыничкин не откажется посмотреть девочек. Не ждать же целый год до следующего набора!

За Ланку никто не волновался: это чудо с белыми кудряшками и очаровательным личиком имело очень хорошие физические данные благодаря посещению секции художественной гимнастики с шести лет. А вот Милка, страстно желающая стать балериной вместе с Ланкой, вызывала беспокойство: полноватая девчушка в очках на торчащих перпендикулярно голове ушах. Если не примут, как потом объяснять, как успокаивать?

Они поднялись на второй этаж и направились по коридору к двери танцевального класса, как вдруг «врата в таинственный мир искусства» неожиданно распахнулись и оттуда важно выплыл сам товарищ Тыничкин.

Когда-то, наверное, он был красавцем типа Иванов-царевичей из старинных фильмов-сказок, поставленных прославленным мастером Александром Роу. Светлые, вьющиеся волосы, открытая улыбка, хорошее, пропорциональное телосложение. Глядя на «царевича» сейчас, можно было понять, почему все сказки заканчиваются на стадии «сыграли свадьбу и жили долго и счастливо». Волосенки повыпадали, но все еще кудрявились у затылка, улыбка осталась открытой, но уже не такой яркой, а телосложение, некогда пропорциональное, портил брюшной «комок нервов». Но несмотря на приметы уходящего времени, Тыничкин, важно выходящий из танцевального класса, выглядел по-царски: ухоженный, представительный и весь в трудах «аки пчела».

Вот он — заветный шанс! Обе мамы сжали ручонки своих дочерей, чтобы сделать решающий шаг, но Борис Ермолаевич, не замечая никого вокруг, глянул на часы и с разворота, как заправский каратист, эффектно засандалил ногой в первую дверь справа. С диким воем и грохотом она распахнулась, едва не слетев с петель:

— А ну, кривоссачки! Я вам, мокрощелкам, еще и как гребаные куранты работать должен?! Быстро к станку, бля! — и минут пять родительницы остолбенело, а девочки заинтересованно слушали великий и могучий русский язык в таких вариациях, о которых ни одна мама, а уж тем более дочь понятия не имела. Богатейший поток из самых глубин кладезя народной словесности настолько ошеломил, что женщины напрочь забыли, куда и зачем шли.

Танцовщицы прославленного коллектива организованной толпой живенько ломанулись в класс. Тыничкин же, выполнив программу-минимум по ненормативной лексике, собрался было выполнить программу-максимум: мужская половина ансамбля отчаянно ржала в своей раздевалке и, похоже, без пинка от «гребаных» курантов не собиралась к станку.

Борис Ермолаевич, деловито засучивая рукава и вытягивая из джинсов ремень, с хищным взглядом двинулся к следующей двери, но встретился взглядом со скульптурной композицией «Дочки-матери», красиво застывшей в коридоре с выпавшими из орбит глазами.

— Бог мой! — восторженно воскликнул Тыничкин и прижал ремень к сердцу. — Какие прекрасные женщины забрели к нам на огонек! Кто такие? Почему не знаю, не ведаю, не видел и не слышал?

— Мы… Мы уже уходим… Милочка! Нам не сюда! — пролепетала Любовь Николаевна, мама Милы Федяевой, и стала медленно разворачиваться к выходу, волоча за собой дочь, что продолжала пялиться на «царевича» из-под косо сидящих очков.

Надежда Петровна решительно остановила подругу. Мама Ланы Беляшовой не собиралась терять время. Она здраво рассудила, что в студии преподает не Тыничкин, а его жена, и когда дети дорастут до взрослого ансамбля, чтобы слушать искрометный народный юмор, уже точно будут знать весь ругательный репертуар от своих сверстников. Надежда Петровна давно планировала научить Лану абстрагироваться, не слушать гадости, которыми забиты все публичные места в родной стране, и не употреблять данные выражения самой. Она уже начала воспитательный процесс, предлагая дочери использовать вместо нехорошего слова «дура» более подобающее и поэтическое «демон». Пока благое начинание стопорилось из-за плохой памяти Ланы, но уже наметился явный сдвиг. Теперь вместо простого «дура» в адрес младшей сестры Ирки звучало:

— Дура! Тьфу! Демон!

В свете такой педагогической идеи одним источником фольклора больше, одним меньше, и Надежда Петровна радостно затараторила:

— Вот! Новых балерин к вам привели! Уж возьмите, пожалуйста, Борис Ермолаич!

Тыничкин озорно подмигнул:

— Дорогие дамы! Выполняя ваши желания и капризы, Ален Делон, Жан Марэ и Луи де Фюнес расшиблись бы в лепешку! Для вас все, что угодно, мои несравненные! Сейчас Наталью к вам пришлю… — пообещал он и интеллигентно постучался к мужчинам:

— Мальчики, не пора ли в класс?

В ответ донеслось:

— Ща докурим, Ермолаич!

— Вы еще здесь? — подтолкнул он скульптурную группу к открытой настежь двери. — Вот, пожалуйста, проследуйте сюда. Наталья не задержится, уверяю! Такие прелестницы не должны ждать! Эх! Где мои семнадцать?

И

— Едрит вашу налево… хореографические задроты! Я вам руководитель или… на заборе?! Ща я вам докурю… в душу..! Дым заклубится… через все… щели! Чтоб через три секунды на станках ваши… были развешаны в первой позиции!!!

— Ланочка, одевай балеточку! Поправь бантик, Милочка! — мамы переодевали девочек, стараясь отвлечься сами и отвлечь детей от доносящихся перлов. Но подружки, искоса поглядывали друг на друга и еле сдерживались, чтоб не прыснуть.

— Ну, что? Будем смотреть? — невысокая аккуратная женщина с большущими, синими глазами оказалась женой Тыничкина. Мазнув взглядом по неказистой Милке и решив, что здесь ловить нечего, она быстро взяла в оборот Лану. Ноги ее завязывались кренделями, задирались во все стороны, а фигурка побывала в позах «кольцо», «мостик» и «морской узел».

— Какой ужас! — прошептала Милкина мама. Она глядела на экзекуцию, приоткрыв один глаз. — Лучше рисование, макраме или игра на балалайке…

— Да брось ты, — откликнулась Надежда Петровна, — хореография выправляет фигуру, что очень важно для девочки.

Минут через десять Тыничкина заключила:

— Неплохо-неплохо! Гимнастикой занимались? — и услышав положительный ответ, заключила:

— То-то я и гляжу: подъем кривой… Ну, ничего! Исправим! Еще не поздно…

— Так берете? — улыбнулась Надежда Петровна.

— Первая репетиция завтра в 16 часов. Без опозданий!

— Ну, слава Богу… Хотя, я думаю, что игра на балалайке… — начала говорить Надежде Петровне Любовь Николаевна, но заметив, что Тыничкина собралась уходить, резко подскочила:

— А тут еще Милочка…

— Милочке похудеть нужно. Потом приходите, — отрезала Наталья Тыничкина.

Стоящие перед глазами картины о балетках, большущей белой пачке и накладных ресницах стали бледнеть, тускнеть и размываться: Мила горько плакала.

Любовь Николаевна немедленно приобрела воинственный вид тореадора и выскочила вслед за Тыничкиной в коридор, хлопнув многострадальной дверью.

— Я без тебя сюда ходить не буду! Век свободы не видать! — клялась Ланка. — Она сама ничего не смыслит в танцах! Эта Тыничкина просто дура! Ой! Тьфу! Демон!

— Что за выражения?! — укоризненно воскликнула мама Ланы. — И сколько раз повторять: забудь это слово!

Лана хотела уточнить какое слово нужно забыть, но в раздевалку влетела Любовь Николаевна, красная как помидор, разгоряченная дебатами и продолжающая возмущаться:

— Макаренки!!! Неужели непонятно, что так делать непедагогично?!

Любовь Николаевна заведовала детским садом и знала не понаслышке, как обращаться с детьми. Полчаса она объясняла со всеми выкладками, экскурсами в историю и сносками на книги по педагогике, что и как она сказала «макаренкам», раскладывала по пунктам основы правильного воспитания и задавала риторические вопросы. Надежда Петровна только и успевала кивать в ответ, полностью и безоговорочно соглашаясь. Девочки же всеми способами пытались встрять в пламенную речь, дабы узнать главное: взяли Милку или нет? И когда задерганная ими Любовь Николаевна наконец крикнула:

— Да! Да! Еще бы они не взяли!!! Отстаньте, дайте взрослым поговорить! — подружки радостно запищали «ура» и запрыгали, держась за руки.

Счастливее этих двух девчушек в тот день, наверное, никого больше не было… Открыт путь к сцене, цветам и поклонникам. Они будут артистками со всеми вытекающими приятными последствиями!!!

***

…Вспоминая тот знаменательный день, Милка стояла у станка и делала растяжку. Положив ногу на станок, она наклонялась к ней и от нее, прогибалась назад и думала, что в детстве все представлялось очень красиво и радужно. А на самом деле, прежде чем выйти на сцену в большущей белой пачке, хлопать накладными ресницами и порхать, как бабочка, нужно ежедневно в течение нескольких лет пахать как лошадь.

— Милка! Милка! — услышала она зловещий шепот и застыла в позе собачки, которая высоко задрала лапу, пристроившись пописать возле столба, и тут же обнаружила прямо перед собой вожделенную кость. — Разогнись, что ли, глухомань! Ермолаич уже минут десять ждет!!!

Лана пыталась шептать, не разжимая губ и демонстративно отвернувшись в противоположную от Милки сторону, дабы не было видно, кто же нарушает так внезапно, аккурат после гневного рыка товарища Тыничкина установившуюся тишину. Ермолаич уже дымился и весь его вид говорил, что скоро произойдет взрыв эмоций и некоторым не повезет. Милка же завязывалась узлом, выполняя у станка растяжку, и не замечала, что весь ансамбль давно стоит по струнке в ожидании речи руководителя.

Борис Ермолаевич как балетмейстер-постановщик органически не переваривал в своей работе два пункта.

Пункт первый. Если он занимался постановкой нового шедевра, весь коллектив, состоящий из восьмидесяти человек, был обязан вникать в процесс и полностью растворяться в творческой работе вместе со своим руководителем. Тыничкин думает, куда и какой вставить пируэт? Ансамбль изображает коллективные усилия мысли в том же направлении. К шефу пришло вдохновение и он рьяно ставит хореографию такт за тактом? Восемьдесят танцоров, радостные и гордые за балетмейстера, с жаром учат все, что он показывает, даже если новый шедевр является сольным танцем и большинство никогда не будет исполнять его ни на сцене, ни на репетиции.

Пункт второй. Тыничкин был большим любителем красивого. Творческий человек — этим все сказано. Женская половина боялась прибавить лишний килограмм, а мужская — полысеть или выбить зуб.

Наклонившись к опорной ноге и обозревая зал в перевернутом виде, Милка набрела взглядом на разъяренного Ермолаича и поняла, что влетела сегодня по всем перечисленным пунктам.

— Эй, ты! Сама здесь, а жопа в Америке!

«Началось!» — с ужасом подумала она.

В глубоком детстве Милка заболела странной болезнью, названия которой не помнила, да и не хотела помнить. Врачи щедро вкалывали бесчисленное множество уколов, почти добившись полного атрофирования пятой Милкиной точки. Вылечить-то ее вылечили, но побочный эффект в виде лишних килограммов остался. Сей перевес в нормальной жизни не был заметен, но в хореографии, где все танцовщицы словно зубочистки, Мила явно выделялась. Светила медицинской науки советовали подождать до конца пубертатного периода: мол, когда в организме установится нормальный гормональный фон, тогда и будешь ты, Людмила, как спирохета, если уж тебе так хочется… Но по сугубо Милкиному мнению, этот самый пубертат сильно запаздывал со своим окончанием, а вот Тыничкин, вальяжно вышагивая, неотвратимо приближался…

— Я вот о чем кумекаю… Пора тебе, дорогая моя Федюнина, на диету сесть. А то уже и на ушах жир образовался… Вишь, как топорщатся…

Милка наконец разогнулась и, опустив очи долу, затравленно молчала. «На все больные точки надавил, гад… И Андрей, как назло, после болезни первый день заявился. Сейчас наслушается и вообще никогда внимания не обратит!» — сдерживала она выступающие слезы.

— Внимание, моя золотая Федюшкина! Диктую

Народ похихикивал, закрывая рты руками.

— И еще, разлюбезная моя Федюкова, так как сейчас зима и во дворе «Современника» добрые люди залили горку для детей, я настоятельно тебе предписываю скатываться с нее ежедневно не менее пятидесяти раз. Только там вся мелюзга на подстилках да дощечках, а ты давай без этих излишеств. Самоделкин! — обратился он к танцору, по стечению обстоятельств работающему на домостроительном комбинате. — Два грузовика щебенки с тебя! Вывалишь на горку, чтоб у Федунковой стес был!

Народ перестал зажимать рты руками и ржал в открытую, а Тыничкин, как говорится, «вошел в раж»:

— Растяжку будешь делать во время классического урока, а не когда я ставлю сюиту ко Дню города!!! С Володьки Балабанова пример берешь?

Володя Балабанов давно и прочно занимал высокий пьедестал главной звезды «Современника». Непревзойденный рост под два с половиной метра, за который он приобрел прозвище «Удав», ноги от ушей и офигительная стать делали свое дело: на сцене Володя просто стоял. Этой демонстрации красоты было более чем достаточно. Борис Ермолаевич, как истинный эстет, обожал Балабанова и позволял ему многое, чего бы никогда не позволил никому другому, оправдывая крылатую фразу из уст Раневской: «Красота — это страшная сила!».

У доброго молодца Володи имелось маниакальное хобби. Он мог уже завязывать свои длинные от ушей ноги за этими самыми ушами, достать усами до задницы, свернуться в пять колец, подтверждая свое прозвище, но не успокаивался. Имея законное место в дальнем правом углу зала, там, где обрывалась стальная полая труба, именуемая станком, Володя клал свою длиннющую лапу на тот станок и делал любимую растяжку: ехал с ногой до упора в широкий шпагат, а потом производил обратный процесс, собирая конечности вместе. И так сотни раз, меняя ноги, все три часа, пока длится репетиция.

— Пример с Удава берешь? — продолжал Ермолаич, кинув взор в правый угол зала: Володя с некоторой меланхолией исправно отдавался своей страсти и елозил по станку туда-сюда, туда-сюда.

— Удав! Володенька! — переключился на Балабанова Тыничкин. — Сколько можно насиловать станок?! Ты загляни в трубу! Там же твоих детей миллионы! Я их писк отсюда слышу!

Ансамбль грохнул и повис на станках, где пищали балабановские дети, а сам Володя улыбнулся в свои усы и распластался перед зеркалом в идеальном поперечном шпагате, придирчиво выискивая в собственном отражении только одному ему видимые недочеты. Тыничкин аж сплюнул:

— Колокольчики не прищеми, гуттаперчевый!

«Он явно не на своем месте, — подумала Милка, уже давно забыв про свой позор. — Вместо постановок хореографических композиций и сюит «Родная моя Родина!», «Этот день Победы!» или «Слава КПСС!» ему бы на эстраду податься. К Петросяну. Ага…» — мысленно хихикнула она и, глянув украдкой на смеющегося Андрея, еще раз уверилась, что он сногсшибательно красив. Здесь она была полностью на стороне эстета Тыничкина. Не обладая выдающейся красотой, она любила ее в других, старалась находиться поближе к прекрасному и подбирать соответствующее окружение. Зная, что сама полноватая, с проблемной кожей, реденькими волосиками, в противных очках и, что самое болезненное, торчащими, как у Чебурашки, ушами, ей импонировало, что все ее друзья и подруги — прекрасные «эльфы» И «дюймовочки».

В отношении противоположного пола Мила болела суждением «Пусть я хорошенькая и только, зато этот Аполлон выбрал именно меня!» и уже не раз сталкивалась с ледяным высокомерием красавцев. Но как истинный камикадзе от любви, она снова и снова находила неприступную стену, чтобы в очередной раз с разбегу втемяшиться туда лбом.

В данный момент она была увлечена Андреем, высоким блондином с голубыми глазами, и уже месяц не могла обратить его внимание на свою скромную персону или хотя бы создать ситуацию для беседы наедине. Сегодня, конечно, он обратил внимание, но в каком свете ее выставил товарищ Тыничкин! Невыгодном, надо признать… «Может быть, удастся обернуть все в свою пользу? Как завещал мистер Карнеги: сделай из лимона лимонад?» — Милкин мозг усиленно генерировал идею…

Репетиция закончилась. Танцоры сделали прощальный поклон и, еще смеясь, уходили в раздевалки. Ланка, как всегда, торопилась и просила Милку собираться быстрее. Мрачная атмосфера темных улиц, кишащих подозрительными личностями, вселяла ужас и заставляла Лану чуть ли не лететь по направлению к спасительному родному дому, сокращая путь балетными прыжками через кусты и заборы. Но сегодня подруга Мила нарочно переодевалась вяло, делала вид, что устала, должна отсидеться, подышать, а потом, скривив страдальческую мину, ушла в туалет. Прокуковав там пятнадцать минут, она обнаружила, что раздевалка пуста. «Наконец-то!» — с облегчением вздохнула Милка и уселась у окошка.

Стоял тихий зимний вечер. Он навевал грустное настроение, и Милкин генератор, поддаваясь меланхолии, выдавал бредовые идеи, более подходящие для несбыточных мечтаний, чем для активных действий в реальности:

— Снег лежит в сугробах.

Засилье мерзлоты.

Ты меня не любишь,

Я зарэжу ты, —

тихо прошептала Милка, хихикнула и приняла единственно верное решение: дождаться выхода мужчин, которые, как было заведено, еще с полчаса будут трепаться о том о сем и курить после напряженного трудового дня. Она тоже вытащила заначку «Космоса» (знала бы мама-воспитатель!) и поднесла огонек зажигалки к сигарете, но прикуривать передумала.

Дав предстоящей операции кодовое название «Дымовая завеса», Мила занялась подготовкой: расчесала волосы, намазала губы супермодной в этом году перламутровой розовой помадой и, встав перед зеркалом, прорепетировала:

— Будьте добры! Спички дайте, пожалуйста!

«Нет… Так не пойдет! Прошу спичек как пионер-герой. Надо с сексуальным налетом попробовать. Я же дама! Пусть меня обслужат, как леди, огонек поднесут…»

Она изобразила подсмотренную когда-то в журнале мод позу модели образца пятидесятых с отведенной в сторону рукой. В руку поместила сигарету, томно полуприкрыла глаза и выпятила губки.

— Мужчины! Дайте даме прикурить! — выпустила воображаемый дым Милка, загадочно, почти как Джоконда, улыбнулась своему отражению и промурлыкала:

— Благодарю…

«Н-да… Осталось сказать в конце «Данке шон, дас ист фантастиш». Надо по-дружески… Как свой парень… Свой в доску!»

— Мужики! Огонька не найдется? — в очередной раз сказала она зеркалу, выждала паузу (это кто-нибудь подходит, лучше бы Андрей, конечно), поднесла сигарету ко рту (этот кто-то, лучше бы Андрей, щелкает зажигалкой), смачно «затянулась» и поблагодарила:

— Спасибочки!

«Да! Точно так! Ну, ни пуха мне, ни пера!»

Робко постучав в дверь мужской раздевалки, Милка втянула живот, выпятила грудь, еще

— Это еще что за… твою мать? — дверь резко распахнулась, выпуская дымовую завесу мужской раздевалки, где в клубах хорошо угадывалась засада в лице вездесущего товарища Тыничкина. — Ах! Это наша Федюкина заблудилась! Ты чего челюстью об пол стучишь? — спрашивал он.

Из Милкиной головы разом вылетели все «домашние» заготовки, а также способность соображать в целом. Милка впала в кому, олицетворяла собой соляной столп и играла финальную сцену гоголевского «Ревизора».

— Защелкни хлеборезку и говори, чего надо, — скомандовал Ермолаич.

Она послушно клацнула зубами и с глупой улыбкой вынула из-за спины руку с сигаретой. Ермолаич порылся в карманах, достал зажигалку, поднес огонек Милке под нос и та растерялась окончательно, сунув в пламя зажигалки фильтр.

— Дорогая моя Федунищева! Опять же, эксклюзивно, только тебе выдаю секрет: курить лучше таким способом, — переворачивая сигарету и вставляя ее в Милкин рот под громогласный хохот мужиков, наставлял Ермолаич. — Если будешь курить так, как я тебе говорю, то значительно сократишь число вызовов противопожарной бригады и умрешь здоровой и красивой.

Выслушав полезные советы, так и не прикурив, Милка поплелась на выход, словно зомби, совершенно не удостоив джентльмена Тыничкина простой благодарности, а также забыв про вещи, оставшиеся в раздевалке.

«Довыпендривалась, чучело! — корила она себя. — Губищи намазюкала, уши чуть ли не «Моментом» к башке приклеила, варежку раззявила… Красавица, блин! Теперь все подумают, что я еще и курить не умею…»

Уныло доковыляв до входных дверей Дворца культуры, она вдруг почувствовала, что кто-то взял ее под локоть:

— Мил! Ты же вещи в раздевалке оставила! Хорошо, что мужики всегда проверяют перед уходом, а то пиши-пропало! — Андрей протягивал ей забытую сумку. — Ты сегодня плохо себя чувствуешь? Может, проводить?

Принц из заветных мечтаний участливо заглядывал в глаза и открывал перед ней тяжеленную дверь.

«Не может быть! Не-мо-жет!!! Это — галлюцинации… Мне все чудится…» — замелькали предательские мысли, но Милка храбро понадеялась, что пока не сошла с ума и, боясь спугнуть долгожданную удачу, закивала головой, как китайский болванчик.

СКАЗКА О ГОЛУБОЙ МЕЧТЕ

Солнечный диск раскалился добела и даже сквозь тонированные стекла офиса генерального менеджера отеля «Солнечный берег» на него было больно смотреть. Обесцвеченное снопом яркого света, кипенно-белое небо приобретало нежную голубизну только у линии горизонта и плавно стекало в васильковое море.

Море… Для людей, всю свою жизнь проживших вдали от него, постоянно движущаяся толща воды внушает непонятное благоговение и поистине неземное притяжение. Попробовав однажды, вы с тоской будете вспоминать, как ласковые волны обволакивают со всех сторон, нежно обнимают, качают и убаюкивают, возвращаться снова и снова к мечтам о чувстве неги и блаженства, которое когда-то испытали… Вы побывали в раю… В раю на грешной земле…

Лана представила себя в этом раю так явно, что мурашки удовольствия пробежали по всему телу. Она невольно поежилась и глубоко, с сожалением вздохнула: на пути в рай полно препятствий, через тернии к звездам, без труда не выловишь и рыбку из пруда и так далее…

Встреча на официальном уровне затягивалась. Нонна слушала генерального менеджера, изображала деловую женщину, крутя в руке ручку с листочком. Мила, как могла, вникала в беседу, хлопала большущими ресницами и пыталась уяснить хотя бы суть по интонациям в разговоре, вытягивая шею и морща лобик. Иринка, прикрыв глаза ладонью, наглым образом дремала в кресле, а Лана, заняв позицию у окна с видом на море, мечтала, мечтала и мечтала…

Всей душой она уже лежала в шезлонге на пляже, кушала манго и бананы, доставая их из плетеной корзины, стоящей на столике рядом. Желудок, проникнувшись вкусной картинкой, неожиданно громко выдал продолжительную музыкальную фразу из произведений великого Шнитке, и Ланка, пытаясь заглушить концерт живота, наигранно закашлялась. В голове же, тяжелой и гудящей после вчерашней дани традициям, всплыл закономерный вопрос: «Если не считать выкушанного спирта и растерзанной на четверых палки копченой колбасы, когда мы ели по-человечески последний раз?». По всем подсчетам выходило, что давно.

…После нескольких месяцев подготовки к отъезду и постепенно умирающей надежды на благополучный исход задуманного предприятия они, наконец, получили на руки необходимые бумажки: справки, приглашения в Египет, въездные визы и трехмесячный рабочий контракт. И даже тогда, стоя на перроне железнодорожного вокзала, слушая объявление диктора, что поезд отправится через пять минут, прощаясь с родителями, друзьями и подругами, им казалось, что стрелки больших вокзальных часов играют в детскую игру «Замри!», и не верилось, что цель почти достигнута. Долгожданная, невероятная и желанная мечта маячила совсем рядом, рукой подать, спускалась с облаков и витала так близко к земле, что не терпелось запрыгнуть в вагон и помчаться ей навстречу. Какая еда? Кто о ней вспоминал?! Они питались духом победы, счастья, долгожданной удачи и заслуженной эйфории.

Четыре «сопливые кривоссачки», как называл их уважаемый наставник Тыничкин, сделали это без всемогущего руководителя «Современника», где были «прописаны» Ирина, Мила и Лана, без Нонкиного шефа, балетмейстера ансамбля «Созвездие», без всяких прожженных импресарио, наглых менеджеров каких-то арт-контор, отпочковавшихся от Министерства культуры, Москонцерта и даже Госцирка в то непростое, смутное время под названием «Перестройка».

Когда в Ланкину голову приходила мысль о том, что четыре «сопливые кривоссачки» добились всего сами, она суеверно гнала ее прочь: «Нет! Это не я!», но, оглядываясь вокруг, ясно видела ультрамариновое море, яркое, слепящее глаза солнце, белый, как сахар, песок, величественные пальмы у огромного голубого бассейна с водопадом, статуи и витражи египетского отеля-дворца, и сердечко ее робко сжималось от всеохватывающей радости и желания поскорей почувствовать себя восточной принцессой.

Ей вспомнилась школа, где учились обе подруги. Учились довольно посредственно и воспринимали «самое лучшее в мире образование» как вынужденную обязанность, от которой не убежать и не скрыться. Казалось странным, что такая удача и безмерное счастье выпало именно им. Ведь даже в их классе было много достойных и целеустремленных мальчиков и девочек, желающих чего-то добиться, доказать, занять, быть или казаться, а они с Милкой никогда не стремились к заоблачным высотам, а если честно, вообще ни к чему не стремились. Жизнь текла своим чередом, и это их устраивало.

И вот однажды их час пробил. Пробил неожиданно, когда оттарабанившая восьмилетку в прошлом году и только что вернувшаяся из Египта странная

Проболтали втроем весь вечер. Составляли планы, распределяли обязанности и обсуждали проблемы, которые должны решить в ближайшее время. Основной была необходимость найти четвертого члена команды. Милка и Лана разом подумали об одной и той же кандидатуре:

— Иринка Кущина!!! — синхронно крикнули они друг другу в лицо и быстро составили план разговора, который решили осуществить на этой же неделе.

Момент был как нельзя более подходящий. Один из танцоров «Современника» недавно женился и все были приглашены на маленький сабантуйчик. Как всегда, мужики брали на себя обеспечение выпивкой, а девушки — закуской. Мила и Лана, нарезая нехитрый салатик, были сердечно благодарны так своевременно женившемуся белобрысому Сережке по прозвищу «Седой», давшего им возможность «завербовать» Иринку в непринужденной обстановке.

Кущина Ирина, кудрявая зеленоглазая шатенка, находилась в зените скандальной славы. Год назад она буквально сбежала в тот же Египет с шоу-группой конкурирующего с «Современником» ансамбля «Русские кренделя», чтобы зарабатывать не советские красивые рубли, а американские «противные» доллары. Тыничкин был не просто в гневе — в ярости. До этой Иринкиной эскапады были другие танцоры и танцовщицы, покидавшие его ансамбль: кто с вынужденно-милостивого согласия шефа переходил в профессиональные коллективы, кто просто заканчивал свой путь в искусстве и уходил с головой и балетными ногами в семью, некоторых Тыничкин выгонял сам, в силу творческого склада характера с большой помпой и оглушительным треском, но тот случай перешел все границы. Борис Ермолаевич несколько месяцев не уставал поминать Кущину недобрым, огнеметным словом и доказывать остальным членам коллектива, что они намного счастливее этой «брызгоструйки с греческим профилем»: «Меркантильная мокрощелка» сейчас в каком-нибудь гареме стоит в очереди на доступ к телу султана, а вы — танцовщики прославленного «Современника», артисты, несущие доброе и вечное искусство в массы!»…

Шел 1992 год. Каждый был по-своему «благодарен» Михаилу Сергеевичу за неожиданно грянувшие реформы и за их грандиозные последствия, за неуемный «плюрализьм», непонятный консенсус, «сухой закон» и карточную «диету». Поговаривали, что Соединенные Штаты, отчаявшись победить в борьбе за мировое господство, поставили на кон свою последнюю козырную карту: ЦРУ, договорившись с английской разведкой, забросило в Союз страшного и ужасного, законспирированного под кличкой «Меченый» агента 007. Старина Джеймс никогда не подводил начальство, и сейчас успешно приближался к выполнению поставленной задачи, то есть разрушению «колосса на глиняных ногах» изнутри. Граждане «колосса», предусмотрительно втянутые в соцсоревнование по кооперации, индивидуализации трудовой деятельности и несоразмерной болтологии, терпеливо ждали процветания, обещанного следствия реформ. Семьдесят лет вся страна, голодая, но гордо подняв голову, шагала к светлому будущему при коммунизме, а теперь, резко развернув оглобли, голодая пуще прежнего, двинулась в противоположном направлении — к упорно ускользающему из вида «загнивающему» капитализму, не видя дороги и блуждая в потемках дебетов и кредитов.

Все было бы хорошо и очень привычно — русские любят страдать и настолько терпеливы, что нередко кариес переходит в гангрену, но вот великоросская гордость быстро сдавала позиции. В рамках провинциального «Современника», как ни старался Тыничкин, Иринка слыла передовым героем-революционером. Все, как один, желали себе такой же судьбы и мечтали нести доброе и вечное искусство в массы за определенное количество зеленых бумажек с горячо любимым президентом Франклином в любом другом месте нашей планеты, хоть на экзотическом Берегу Слоновой Кости, но только не в великой державе под названием Советский Союз.

Каково же было удивление, когда Ирина, вернувшись через три месяца в родные пенаты, не поехала в тот денежный край снова: ее группа отправилась в Каир, заменив Иринку на кого-то другого. Мужская половина «Современника» была уверена, что данный пердюмонокль случился потому, что Ирина не «дала» Роме, Роману Вячеславовичу, руководителю «Кренделей», а женская — судачила о грустной, романтической истории, где была замешана великая, но несчастная любовь.

Через некоторое время разговоры поутихли, чтобы в один прекрасный день разгореться с новой силой.

Тыничкин не был бы Тыничкиным, если бы не сумел «перестроиться» и достать заграничный рабочий контракт. «Современник» возликовал, воспрял духом, стал лихорадочно готовиться к поездке в коммунистический Китай и уже забыл о героине всех толков-кривотолков, как именно в тот момент и состоялось возвращение блудной Кущиной.

Она появилась в коридоре, гордо вышагивая, как по подиуму. На Иринке красовались добротные, качественные вещи, явно не производства местных кооперативов и не товар челноков с Центрального вещевого рынка. Женская половина распознала это сразу, так как все могли одеваться только на базаре, а немыслимую красоту наблюдали в пионере заграничных журналов мод «Бурда Моден», что сметался с прилавков в мгновение ока редкими счастливицами. Те, кто не успел, перефотографировали каждый новый номер и умилялись ярким нарядам из воздушных шелков, золотой парчи, прозрачного шифона, ломали головы, что такое авокадо и анчоусы, прочитав в отделе рецептов про модные диеты, и завидовали моделям, плавающим в ароматических ваннах с добавлением лепестков роз. «Вы все это можете! Вы этого достойны!» — кричали с каждой страницы, но не объясняли, как выкроить из семейного бюджета лишний рубль на парчу, если макароны и хлеб выдаются по карточкам, а законной зарплаты не видно месяцами…

Узрев свою бывшую, мило преобразившуюся товарку, одна половина ансамбля затаилась в преддверии бури, а вторая приготовилась к развлекательному шоу. Но Тыничкин… Ох уж этот Тыничкин! Опять всех удивил: поговорив с Ириной в своем кабинете при закрытых дверях минут десять, он торжественно объявил, что она вновь допущена сеять доброе и вечное и, плюс к тому, как начинающий и перспективный хореограф с опытом работы в другой стране поставит несколько танцев для программы, которую «Современник» повезет в Китай.

М-да… Этот случай был моментально вписан большими буквами в раздел «Очевидное-невероятное» богатой истории ансамбля и вызвал временное пребывание участников коллектива в прострации. В конце концов некоторые решили, что Тыничкину и Кущиной хватило десяти минут при закрытых дверях на все, а другие, наблюдая такой неожиданный консенсус, списали произошедшее на благотворное влияние перестройки.

До этих ошеломляющих событий Ирина ничем не выделялась из коллектива. Изредка Ермолаич ставил на нее сольные номера, доверил съездить на гастроли в Румынию, потом включил в списки на Мальту, но она неожиданно отказалась. Настоящую причину Ирина объяснила только

— В Румынию кто поехал? Двенадцать «неприкасаемых», кто в коллективе сто лет отпахал, а из новичков — чумная Зина да я… Цвет нашей женской половины в четном числе, следовательно, шесть двухместных номеров, а солистки Зины как соседки мне на всю жизнь хватило! Эти, которые из букета нарциссов, сквозь тебя смотрят, а Зинуля — девушка с большими странностями.

— Согласна насчет Зины. То, что ее Ермолаич вечно в пример ставит на лекциях о важности сценической улыбки, уже говорит о многом… — поддакивала ей подруга с прекрасной русской фамилией Ракова. Тыничкин упорно называл ее Сракова в минуты удовлетворения исполнением того или иного шедевра, а если Оля танцевала не в полную силу, без огонька и сценической улыбки, — «студебейкером-бомбометателем».

— То, что ее тридцать два, а может и больше с окраин города видно, это полбеды… Тут не только физические причины. У нее, оказывается, мама умерла два года назад… Я все понимаю: большое горе со всеми вытекающими… Но когда ежевечерне в номере гостиницы Зина становится на колени перед ее фотокарточкой и начинает громко, с выражением докладывать, как был прожит день, что она думала и к каким выводам пришла, это уже слишком!!! Тем более что выводы по поводу прожитых дней у нее тоже странные…

— Она перед фоткой стихи не читала случаем? — поинтересовалась Лелька. — А то мужики говорили, что Зина им свои опусы посвящает. Напишет, например, Балабанову:

Коломенская верста,

Одна ты такая из ста… — и бумажку со стихом в сумку подбросит…

— Стихи нет, но песни пела… — рассмеялась Ирина и тут же опять вспыхнула:

— Задолбала меня эта Образцова! Я и сама обожаю в душе песни орать, а Зинуля, как оказалось, несколько лет успешно запевала в народном хоре «Эх, дубинушка, ухнем!». Теперь представь… Я в душе, блаженствую, настроение поднимается, выходит из берегов и вот он — рубеж «Щас спою!»… Я вздыхаю полной грудью и с чувством вывожу: «Из-за о-о-острова на стре-е-ежень…» и далее «Выплыва-а-а-а…», как слышу, что Зина интеллигентно крушит дверь в ванную. Ты, говорит, «а» не так тянешь, надо губы сложить в «о», а тянуть «а». Я ей в ответ: «Спасибо, что вы вовремя вмешались!» и дальше по своему репертуару. Так эта зараза под дверью стоит и на каждое мое «а» комментарии вставляет! И так две недели… Я уже и петь перестала, так Зинуля сама начала предлагать спеть на два голоса «Ой, то не вечер, то не вечер». Ей-богу, была мысль убить ее об стену…

После одиночества в поездке по Румынии Иринке не хотелось оказаться в таком положении еще раз. Первый выезд за границу был омрачен тем, что она только что перешла во взрослый ансамбль, где действовали свои негласные правила, где никого еще не знала, где не успела ни с кем подружиться… Когда замаячила поездка на Мальту, подружки уже были, но после оглашения списков достойных высокой чести развлекать островитян Ирина поняла, что опять не повезло: ее имя было, а вот подружек — нет… Она промямлила Ермолаичу что-то про внезапную болезнь всех родственников и невозможности лишить их такой расчудесной сиделки в виде самой себя. Коллектив дружно повертел пальцем у виска, а Тыничкин взял кого-то другого, тем более что недостатка в желающих не наблюдалось.

Потом Иринке все же довелось поехать в Италию, да еще и с подругами. И вот оттуда даже возвращаться не хотелось…

Танцуя на итальянских сценах, сидя в ресторане или рассматривая окрестности, мелькающие за окном их автобуса, она задумывалась о том, что здесь, в этой чужой стране, в чужом мире ей намного уютнее и комфортнее, чем в родной России. Импонировала забота официантов и персонала гостиниц, где бы они не останавливались. Восхищала чистота улиц и яркость красок в городах и городишках, ни в коей мере не сравнимая с серостью советских городов. Завораживало море, которое они видели несколько раз, проезжая по серпантину хорошо содержащихся дорог без ухабов и рытвин.

Они однажды даже искупались. Правда, шел дождь, но сорок безумцев из далекой России все равно полезли прыгать на волнах, чем удивили местных обывателей и дали пищу для размышлений на целый год вперед.

Ей нравилась благожелательность людей, обыкновенных прохожих. Они улыбались… Иринка не заметила ни одного лица, на котором бы читалась вселенская печаль, озабоченность завтрашним днем, раздражение и неудовлетворение своей жизнью. Казалось, что она пребывает в волшебной, неземной стране, где всегда есть радость, веселье и счастье…

…Уперевшись лбом в оконное стекло поезда, прибывающего на первый путь родного вокзала, она чуть не плакала. В реальности, неумолимо надвигающейся вместе с перроном, не ожидалось ничего интересного, волнующего и сверхординарного… Надо поступить в училище культуры и искусств, экзамены в институт культуры (сколько мечтаний было связано с поступлением туда!) она сознательно послала на… из-за сказочной страны Италии, хотя документы подала и даже усиленно готовилась. Директриса школы пыталась наставить Иринку на путь истинный, говоря, что образование намного важнее танцулек, пусть даже и в Италии, но Иринка ясно понимала, что институт незыблемо простоит еще год, а вот поездка, возможность побывать там, где никогда не была, вряд ли представится еще раз.

Все же она ловила себя на мысли: «Лучше бы не ездила, не видела и не знала, что можно жить по-другому! Избежала бы столько проблем и душевных терзаний…» Понимание того, что все, что было ее жизнью здесь, уже не так привлекательно и все перспективы не так желанны, как раньше, не прибавляло оптимизма и не поднимало настроения при возвращении в родной город.

Иринка увидела маму, выискивающую в бесконечной веренице окон ее, любимую… Как же она соскучилась по своим! Мама! Мама! Я здесь!..

Поезд плавно катился… Мама исчезла из рамки вагонного окна, уступив место чужим лицам, чужим машущим рукам и чужим мелькающим силуэтам…

Глаза встретились с глазами Виталика, державшего в руках дежурный букетик из трех роз. Сразу почему-то вспомнилось, как он нес ее на руках до дома, когда натерла ноги новыми туфлями на выпускном вечере, как бегал на переменах за мороженым и как они дрались, подкладывали друг другу кнопки и мазали стулья клеем до того, как стали встречаться… Оконная рама, калейдоскоп плывущих картин, неумолимо двигалась, оставляя за кадром уже прошлое…

Ей не нужны «виталики» с чахлыми, грустными цветами. Глядя на них, в уме всплывали ассоциации с угрюмой и серой атмосферой…

Решение смутно вырисовывалось еще

«Я хочу выходить на улицу и улыбаться. Просто лыбиться от того, что я живу, и чтобы люди не думали, что я недоразвитая и так же радостно улыбались мне в ответ. Чтобы меня любили и уважали только за то, что я такая, со своими слабостями и причудами. Чтобы не орали в общественном транспорте: «Подвинься, чай не сахарная!», потому что я сахарная и есть! Здесь все тебя душит, пригибает к земле, показывая, что именно там твое место. Но кто сказал, что я родилась ползать, а не летать? Что через год-два я выйду замуж, приобретя какого-нибудь «виталика» в качестве мужа, как все, не выделяясь, рожу ребенка, выучусь на какого-нибудь педагога и буду работать, как лошадь, чтобы было все как у людей? Засасывающее, пресное болото… Полное лягушек с большими грустными глазами…»

Как же хотелось сбросить лягушачью кожу, взмахом рукава решать проблемы, творить чудеса и достоверно знать, что царевич уже скачет на вороном коне, обнажая меч, готовый защищать свою принцессу…

«Не хочу быть телкой, теткой, бабой… Передовиком производства, победителем соцсоревнования, матерью-героиней… Почему нельзя быть просто женщиной?»

Воображение рисовало прекрасное будущее, где есть место только очаровательным в своей слабости женщинам, которым не нужно входить в горящие избы и останавливать своих коней-мужей на скаку в какой-нибудь шинок. Женщинам, гордо перекидывающим через плечо дамскую сумочку, а не сгибающимся под тяжестью авосек, загнанно спешащим после работы домой, чтобы накормить мужей, которые тоже вернулись с трудового фронта и, лежа на диване, листают журнал или газету. Женщинам, пользующимся хорошей косметикой, одевающимся как им нравится, а не вынужденным ковыряться намотанной на спичку ваткой в остатках губной помады и выкраивать себе выходной наряд из бабушкиных платьев.

«Рожденные ползать! Освободите взлетную полосу!» — решительно сказала про себя Иринка и схватилась за ручку чемодана. Поезд прибыл на первый путь…

Она еще не знала, как исполнить свое желание, но на задворках сознания росла уверенность, крепло убеждение: жить здесь и так она не будет. Обязательно что-нибудь случится, появится шанс, мелькнет возможность, и лягушка станет принцессой. Пусть только в своем, маленьком королевстве, но это будет ее собственное, такое, какое захочет.

…После Италии жизнь потекла ровно, скучно, без всплесков и эксцессов, кроме, пожалуй, некоторых случаев, когда Ермолаич устраивал доморощенные версии телепрограммы «Вокруг смеха», поддевая Иринку за выдающийся греческий профиль и настойчиво предлагая поработать флюгером.

Носик, действительно, был немаленьким, с аристократической горбинкой, но длинные, густые, вьющиеся волосы, обрамлявшие лицо, отвлекали взгляд. Настоящей бедой была сложившаяся балетная традиция, когда волосы убирались в высокий пучок и вся голова лакировалась во избежание лохматости. Лишаясь своей красоты всякий раз, приходя на репетицию или концерт, она глядела в зеркало и видела на лице только пресловутый нос, предмет насмешек.

Родилась Ирина с маленьким, прямым, может, немного длинным носиком. Где-то лет в пять, катаясь с горки, Ируська вылетела с санок прямо в сугроб, который оказался не сугробом, а горой льда. Бедная девчушка влепилась в твердый, как камень, лед самой выдающейся частью лица. Она не поняла тогда, сломала ли свой носопырник или просто сильно ушибла, но через некоторое время появилась горбинка.

Потом подружки соревновались, кто, раскачавшись на качелях, прыгнет дальше всех. Ируська раскачалась, прыгнула и обернулась посмотреть, как далеко. В тот самый момент коварные качели исполнили неожиданное «Хрясь!» и припечатали многострадальный нос во второй раз. Родителям Ирина не жаловалась и те удивлялись: «Надо же! И у отца, и у матери такие же носы! Только мы их переломали в детстве, а у дочки само растет! Интересные гены…»

Когда дочурка была уже в классе седьмом, работа над своим внешним обликом завершилась. Иринка подралась с местным хулиганом. Почему-то в школьные годы очень популярным методом поухаживать за девочкой, показать, что она тебе нравится, был метод подраться, ущипнуть, треснуть портфелем по башке. Видно с этим местным хулиганом у Ирусика была обоюдоострая любовь. Махая длинными, балетными ногами, она лишила его двух зубов, а он в очередной раз поправил Иринке горбинку…

Слава Богу, имелась замечательная копна волос, но если представить, что большую половину жизни она проводила в «Современнике», где эту красоту нужно было «убивать»…

Однажды Ермолаич доверил Иринке станцевать сольный номер на концерте. Она старалась, как могла, в полную силу, знала, что после концерта состоится собрание, где будет лекция о сценической улыбке и, соответственно, если напортачит — прилюдная порка матюгами. Исполнение Тыничкин не затронул, но выдал другое:

— Слушай… Я никогда раньше не замечал… Ну и носяра у тебя!!! Прямо Джомолунгма, Эверест!!! Это я в середине зала сидел, а что люди на первом ряду?!

Ирусик вспыхнула и захотела провалиться сквозь землю.

— Короче, только одной тебе… Слышали? Одной Кущиной!!! Я разрешаю не зализывать голову и даже выпускать одну или две кудряшки-завлекалки на лоб!

Сейчас, после возвращения из Каира, Ирусик вообще наплевала с высокой горы на балетные традиции и выпускала завлекалки даже на висках, создавая вокруг личика этакий ореольчик, который отвлекал взгляд от «носяры» и делал Ируську красавицей.

Программа для Китая требовала совсем других традиций, костюмов и внешнего вида. Иринка, проработавшая три месяца в современнейшей дискотеке, быстро заняла место главного судьи по всем вопросам: что будет хорошо, а что неприемлемо для настоящего эстрадного модерн-шоу. Танцоры учились работать на огромных каблуках, а не в специальных сапожках или туфельках для народных танцев, в которых удобно было выполнять дроби и крутить альбертасы, с распущенными волосами, которые лезли в лицо, и объемными головными уборами из перьев, то и дело слетавшими при резких поворотах. Старые устои в виде зализанных голов, накладных ресниц, кровавой губной помады и синих теней с бровями а ля царица Тамара уходили в Лету.

Все старались, учили новую программу, мечтали о грядущей поездке в Китай, однако счастливый момент все откладывался и откладывался. Никто не терял надежды, но стали появляться первые сомнения. К тому же Мила и Лана прекрасно понимали, что даже если случится такое счастье, как долгожданный отъезд к узкоглазым, их возьмут туда при условии, что первая половина ансамбля переломает ноги, а вторая вымрет.

Дисциплина в «Современнике» была очень строгой для новеньких, или молодежи, как называл всех танцоров, закончивших обучение в студии и перешедших во взрослый ансамбль, руководитель Тыничкин. Те же, кто прозанимались в «Современнике» два-три года, получали некоторые поблажки и

Девчушки пятнадцати-шестнадцати лет предсказуемо тусовались вместе, не влезая в дела уже взрослых, работающих, имеющих детей женщин, что протанцевали в коллективе по несколько лет. «Старушки» получали места на первых линиях, сольные куски в шедеврах Ермолаича и возможность выбрать костюм в костюмерной в первую очередь. «Молодняку» часто прямо перед концертом приходилось ушивать доставшийся костюм до нужных размеров или отдавать выбранное, выглаженное платье опоздавшей «старушке», так как оно оказывалось давно принадлежащим ей. Места в раздевалке тоже были распределены. Новенькая, приходя первый раз на репетицию ансамбля, несколько минут тыкалась во все углы, пока не понимала, что переодеваться ей придется чуть ли не на полу.

Борис Ермолаевич, любитель высоких и худых женщин, собирал, холил и лелеял в «Современнике» именно представительниц этого вида. В коллекции насчитывалось около двадцати особей, и все они были в статусе неприкасаемых «старушек-лосяр». Были «старушки» и среди «карманных балерин», как называл Тыничкин коротышек. Ланка вполне могла подойти к «лосярам» по всем параметрам, а Милка, хоть и не худая, но высокая девушка, могла создать новый подвид «старушек», но ввиду вышеописанных причин в состав элиты их не брали. Это не воспринималось так печально, когда они только перешли в ансамбль, все было впереди и, как казалось, не за горами. Но шел уже третий год их пребывания в «Современнике», и стартовый энтузиазм улетучивался. Как ни потели на репетициях, как ни старались показать, что они тоже много могут и не хуже, как ни отмалчивались в ответ на насмешки, результатов все не было и не было. Поэтому иногда и хотелось послать хореографическую карьеру куда подальше вместе с теми, от кого она зависела.

Обострение желания «послать» наступало, как обычно, весной и по праздникам. Именно весной начинались отчетные концерты и гордость города «Современник» ударно выступал буквально везде. По праздникам была та же история. Нормальные люди справляли 23 февраля, 8 Марта, встречали Новый год, провожали старый, напивались на днях рождения, а участники прославленного ансамбля были заняты на областных, городских, сельских, деревенских, заводских и так далее празднествах. Если концерт был не очень ответственным, например для свинарок и пастухов, победителей соцсоревнования в селе Кукуевка или Тудысюдыщево, поздравлять с успехами выезжал второй состав «Современника», то есть молодежь. Когда же успехов добивались европейские скотоводы где-нибудь в пригородах Бухареста или Берлина, великая честь поздравлять доставалась элите коллектива.

«Египет куда предпочтительнее!» — думали Мила и Лана. Если выгорит, подруги точно поедут, и никакие руководители не отнимут у них этого права. Иринка, конечно, не имеет таких проблем, ее возьмут, но… «Она уже там побывала и наверняка еще раз поехала бы с «Кренделями», если бы не Рома-козел. К тому же, по слухам, любовь неземная у Пирамид осталась…»

«Она должна согласиться! И ей выгодно, и нам. Свалим на Иринку постановку программы, да и вообще… Кущина — отличная кандидатура!» — расставили приоритеты подружки и, приятно волнуясь, понеслись в «Современник».

***

… — Еще один в тему!.. Одного «голубого» спрашивают: «Какая твоя голубая мечта?». Закатывает он накрашенные глазки в небо и с восторженной надеждой отвечает: «Играть в футбол за сборную Италии!» «Почему?» — удивляются все. «Ну, сами представьте… Выхожу я в голубой майке, голубых гетрах и голубых трусах на огромный стадион, где-нибудь в Милане или Риме. Играем с Германией. Счет до конца матча держится на нулях. И тут я, на последней секунде, стремительно пролетая, как синяя птица, забиваю красивый гол в свои ворота! Трибуны ревут: «Пидорас!!!», а я кланяюсь, кланяюсь…»

«Современник», чинно сидевший в мужской раздевалке за импровизированным столом, грохнул заливистым хохотом с хрюками, а новоявленный супруг Серега, выдавший такую «фишку», гордо приобнял драгоценную половину.

Вечеринка удалась: анекдоты сыпались как из рога изобилия, по причине спиртного, принятого на грудь, и неуемного смеха до колик образовалась очередь в туалет, сигаретный дым стоял столбом. Милка с Ланкой увлеклись настолько, что почти забыли о своих планах, если б не вмешался Его Величество Случай.

Федяева Людмила имела одну неискоренимую привычку: когда она начинала заходиться смехом, ей просто необходимо было сползти вниз по стенке, по стулу, по любому, кто находился рядом в тот момент, и прохохотаться там, внизу. Вот и сейчас, дождавшись своей очереди в туалет, Милка встала и направилась к уголку задумчивости, но услышала концовку про поклоны и стала сползать. За минут двадцать до этого девушки выставили на узкие скамейки ждущую своей очереди закуску. Как парашютист-профессионал, заливающаяся Милка приземлила свой зад, обтянутый льняной, непонятного цвета юбочкой, точнехонько в центре большого блюда с салатом «Оливье». Весь ансамбль заржал так, что с первого этажа с безумными глазами и трясущимися от плохих предчувствий руками прибежала бабуля-вахтер, дала подзатыльник крайнему сидящему у двери и, успокоившись, вернулась на свой пост. Именно после этого случая в «Современнике» стала гулять поговорка: «Напился и жопой в салат».

Расстроенная Милка курила, сидя на подоконнике, и ругала себя за то, что она все-таки точно недотепа и опять опозорилась, а Ланка лихорадочно терла пострадавшую юбчонку под струей холодной воды в туалете. Туда же по нужде зашла и Иринка. Они вместе похихикали над способностями Людмилы пристраивать свой зад в неположенных местах и уже собрались выходить, как горе-героиня очнулась, вспомнив, что мокрую юбчонку-то сняла и красиво стоит перед дверью в одних трусах. Иринка и Ланка предсказуемо загнулись в очередном приступе, а Милка аж вспотела:

— Сейчас бы еще раз опозорилась… Да что же я такая…

Иринка хлопнула себя по лбу, быстро выбежала и вернулась с пластиковым пакетом, где лежали тренировочные штаны, на счастье Милки оказавшиеся у нее с собой. Троица двинулась в раздевалку, но та оказалась пуста. Ансамбль переместился в танцкласс.

На штрафной стаканчик заглянул Костик Рогов по прозвищу «Лошарик». Он давно ушел в московский профессиональный коллектив и изредка навещал старых друзей в провинции. На этот раз он «явно не прошел мимо кассы», как выразилась Милка, и сидел на почетном месте Бориса Ермолаевича со стопкой в одной руке и бадьей домашнего рассола в другой. Работал

Отзвучали последние аккорды, Володя с Ольгой замерли в финальной позе обнявшись и ансамбль повернулся к Костику с немым вопросом в глазах. Отставив бадью и неторопливо закурив, он изрек:

— Ребяты! Любимые мои! Эт-то было х-харашо! Замечательно было… Особенно где ты, Вовка, Ольку раскрутил и выкинул к е… матери. И стоишь ты, когда она сольный кусок исполняет, тоже хорошо. Прямо дрож-ж-жь пробирает, как ты там стоишь!!! Хреческая статý́я!!! Но… По моему, дружескому мнению, не хватает тебе, Вов, этакой… души нараспашку. Ты же про любовь пляшешь! А у тебя энтой любви я не заметил. Вот раскрутил, выкинул к е…ням — другое дело. Все натурально, с глубоким артистизмом, аж сердце остановилось. Вот если бы, уважаемые влюбленные, весь шедевр с таким великим и непобедимым чувством…

Опять завели Джорджа Майкла, «влюбленная» пара начала изображать нечто великое и непобедимое, а Милка с Ланкой приступили к важному разговору, описывая все прелести и выгоды своего предложения. И когда был задан наболевший вопрос, а Ирина открыла рот, чтобы дать ответ, «Лошарик» молнией сорвался с почетного места, ударом кулака вырубил магнитофон, выхватил изо рта сомлевшего Сереги сигарету и, нервно пыхтя, помчался на середину класса.

— Вовочка! Не заставляй меня думать, что ты желаешь играть в сборной Италии!

Он отодвинул Балабанова от Раковой и громко скомандовал:

— А ну, дайте мне с пятой цифры, с куска ее сольного!

Пока кто-то пытался запустить магнитофон и найти пятую цифру, Костик брызгал слюной, изрыгал дым и ругался матом:

— Ну…твою мать! Ты как ее обнимаешь? Как школьник в подъезде! Смотри, как надо! Я тебя щас просветю… или просвещу… — семенил вокруг «хреческой статуи» «Лошарик», выписывая ногами замысловатые кренделя. — Где музыка, бля?!

Все оживились и приготовились посмотреть на работу настоящих профессионалов. Костик подергал ногами для разогрева мышц, сделал пару наклонов, встряхнул головой и был уже готов демонстрировать виртуозность танцев про любовь, вот только пятая цифра упорно не желала находиться. Не в силах унять профессиональный зуд, «Лошарик» махнул рукой:

— Ну и хрен с ней! Давай с любой!

Снова страдальчески завыл Джордж, Володя с безразличным видом красиво облокотился на любимый станок, Ракова замучилась от вечного и непобедимого чувства, а Костик все выжидал свою цифру номер пять. Наконец Оля застыла с одухотворенным лицом, вскинула руки к небу… и долгожданный момент выхода застоявшегося Рогова настал: как влюбленный пьяный коршун, он коварно подлетел к Ольге сзади, раскрыл руки-крылья и хищно захлопнул их у нее на талии, с разбегу ткнувшись красным «клювом» в Олькин затылок.

— Видал, итальянец, как надо обнимать любимую женщину?! — проорал, давясь пышной копной Лелькиных волос, «Лошарик».

«Влюбленная», опешив, покорно стояла и ждала дальнейших указаний, Володя, кивнув головой в ответ на реплику Костика, монотонно заелозил своей длинной ногой по станку, решив не терять время и посвятить свободные минуты хобби. «Лошарик» же сначала замер секунд на пять, а потом потянул Ольгу назад и та отдалась ведущему в танце, как настоящая профессиональная партнерша. Слившаяся воедино пара как стояла, так и легла на дощатый пол танцкласса. Громкое эхо падения заставило вздрогнуть весь ансамбль, Милку и Ланку — поперхнуться лимонадом, Серегу — пролить драгоценную водку мимо стакана, а Володю Балабанова — прекратить полировать станок и уставиться на пол, где внизу лежал Костик, вцепившись в Олькину талию, а на Костике — сама Оля с воздетыми к небу руками и с тем же одухотворенным лицом, что и до неожиданного ухода в партер. Рогов удовлетворенно храпел.

— Бли-и-и-ин, меня кто-нибудь оторвет от этого пьяноты?! — раздался среди могучего храпа жалобный стон Лели, и ансамбль рванул спасать пострадавшую от настоящего искусства.

Пока все были заняты безнадежным делом, пытаясь разогнуть намертво сцепленные Костины руки-крылья, Мила и Лана выполняли свою задачу, с лихорадочным жаром описывая возможности в стране фараонов.

— Я туда не поеду! — в конце концов услышали они и обомлели: «Она чокнутая!» — но после долгих раздумий успокоились банальным выводом, что чужая душа — потемки, и грустно доложили Нонне о своей неудаче.

В сотый раз Нонна поблагодарила того или тех, кто зовется Всевышним, за то, что у нее такая мать. Она научила ее многому, и теперь Нонна чувствовала свою силу. Эти две глупышки не смогли выполнить такого простого задания!!! Все в этой жизни нужно делать самой. Никто за тебя ничего не сделает! А уж эти две гусыни и для себя ничего не могут!

Нонна однажды уже встречалась с Иринкой в Александрии. Тогда и выяснилось, что в Египет уехали две группы из родного города: шоу-группа ансамбля «Созвездие», осевшая в «Санни Алекс», отеле Александрии, и «сборная солянка», созданная на базе ансамбля «Русские кренделя», где непонятно каким образом оказались Иринка из «Современника» и Жанна из того же «Созвездия». Благодаря Жанне и состоялось мимолетное знакомство Нонны и Ирины. В связи с этим Нонне показалось приличным заявиться к Иринке домой в качестве старой знакомой.

Высидев где-то с час и болтая ни о чем, Нонна распознала те неуловимые нотки, которые появляются у человека, неуверенного в себе. Здесь явно прослеживалась трагедия или неприятность…

— Не надо бегать от самой себя… Все равно не убежишь… — разглагольствовала Нонна. — И уж совсем не пристало хоронить себя после какой-нибудь неудачи.

Сама того не понимая, Нонна попала в эпицентр Иринкиных переживаний и сказала те же слова, что говорила сама себе Ирина, до сих пор не осознававшая смысла. В голове Кущиной что-то переклинило и она мысленно сплюнула через плечо: «Попробую еще раз! Была не была! Что я теряю?»

«Беседа проведена мастерски, с применением философии и психологии. Она сама не заметила, как сдалась! Права была мама: я — прелесть! — потирала руки Нонна, в душе довольная собой. — Не отказываться же от грандиозных планов, если одной чудачке, которой предлагают золотые горы, ударила в голову желтая жидкость! Такова жизнь: либо се ля ви, либо се ля вас!»

***

«Да… Хорошее качество — упорное стремление к цели. Нужное в нашей жизни и очень необходимое», — думала Ланка, изучая пейзаж за окном. И если признаться честно, она не находила в себе даже его зачатков. Получалось, что по административным вопросам буквально все сделала Нонна, а по художественным — Ирина. Даже Милка договорилась

Конечно, пришлось пострадать, прежде чем оказаться в сказочном дворце на берегу моря: протрястись двенадцать часов в поезде, потратить последние сбережения на такси до аэропорта и мороженое на завтрак, прожить почти сутки в «Шереметьево», выдержать перелет до Каира и семь часов в автобусе. Полагалось бы упасть и не вставать… Ан нет… Надо ударно отметить конец долгого пути, а потом нестись, сломя голову, на встречу к какому-то Мистеру Твистеру, генеральному менеджеру или менеджерскому генералу, и заседать с ним второй час!

«Скоро квартет превратится в трио, если нас не покормят!» — Ланка нерешительно отвернулась от окна и плаксиво зашептала:

— Я сейчас скончаюсь от голода!

— Тихо! — Милка, преданно глядя на генерального, яростно щипала за бедро сладко дремавшую Иринку. — Видишь, Нонка щерится? Значит, заканчивают уже.

Генеральный менеджер отеля «Солнечный берег» мистер Юсеф действительно напоминал Мистера Твистера: коричневого цвета, в теле, совершенно лыс, во рту толстая сигара. Всем видом он кричал о своей важности, и ему не хватало только цилиндра с бабочкой. Сунув Нонке под нос несколько бумажек, он опять долго говорил, изредка зловеще клацая белозубым ртом, отображая серьезность момента.

Подмахнув каждый листок лихим росчерком, Нонна наконец встала и десять минут трясла руку мистера Юсефа, сердечно прощаясь. Все потянулись на выход: Милка зачем-то брякнула «Спасибо большое!», Иринка слабо кивнула головой, а Ланка, смущенно улыбаясь, два раза махнула ручкой.

— Уффф!

— Все!

— Отмучились!

— Теперь не мешало бы поесть, особенно пожрать! — заключила Ирина, но Нонна всех «обрадовала»:

— Какое пожрать?! Сейчас идем на рецепцию к мистеру Мэдхаду. Он будет показывать нам отель!

— Я не выдержу еще одного мистера! — вырвалось у Милки.

— Может, все-таки перекусим перед дальней дорогой? — со слабой надеждой спросила Лана, с ужасом представляя данный поход: отель, даже при взгляде из окна, поражал размерами, погода — температурой, а желудок — силой голодных спазмов, но Нонна твердо заявила:

— Девочки! Не время расслабляться! Первое впечатление — самое стойкое, мы должны продемонстрировать себя с лучшей стороны. Есть такое слово «Надо!».

— А есть еще фраза «А пошло оно все на хрен!» — возразила Иринка, со страдальческим видом потиравшая виски.

Но Нонна не сдавалась:

— Нам покажут, где мы будем работать, с кем мы будем работать, объяснят, кстати, где кушать, продемонстрируют пляж… Да! Предупреждаю: нам нельзя контактировать с гостями отеля…

— Чего-чего? А с кем можно? — перебила Милка.

— Со мной, Иринкой и Ланкой. Будем водить хороводы чисто женским, русским коллективом! — с оптимизмом заявила лидер, а потом добавила:

— По правилам контракта нам запрещено выходить за границы отеля без сопровождения секьюрити и разрешения менеджмента, контактировать с персоналом отеля вне работы, принимать подарки от гостей и заводить личные отношения с противоположным полом.

— Меня-я-я за-со-са-ла опас-ная трясина-а-а и дом мой те-пе-ри-ча — тюрьма! — послышалось дрожащее от смеха меццо-сопрано.

Поглядев на загибающуюся, хлопающую себя по бедрам Иринку, как на блаженную, Лана робко спросила:

— А чего нам разрешено?

— Разрешено вести себя соответственно нормам поведения мусульманской страны.

— Но мы же не мусульмане… — возразила Мила, у которой глаза давно вылезли на лоб. — Что это еще за нормы такие?

Иринка опять как-то странно хихикнула:

— Скоро узнаем. Паранджа у всех есть?

КРАСОТА НЕНАГЛЯДНАЯ

— Милочка! Будь добра, подай мне, пожалуйста, оранж джусик!

— Может быть, лучше манго съешь? — предложила Иринке Мила. — В нем туча витаминов.

— Не-а. Сей фрукт мне надоел… Да и есть неудобно: перемажешься вся, потом в бассейн окунаться. Давай лучше экзотический плод гуавы и… все-таки оранж джусик, май дарлинг…

— Ой! — очнулась дремавшая в шезлонге Лана. — Обед скоро?

— Та-а-к… Дорвались. Девочки! С питанием, плиз, поосторожнее! — потягиваясь, как кошка, и надкусывая экзотический плод гуавы, предупреждала Иринка. — Слоны на сцене — ошеломляющее зрелище. Моя настоятельная рекомендация — это фруктики, фруктики и еще раз фруктики!

Долгожданный момент настал! Они лежали на шезлонгах около бассейна, пили мудреные коктейли, вкушали экзотические плоды и наслаждались райской заграничной жизнью.

Настроение в последние дни радостно зашкаливало. Хотелось петь и плясать! Все, буквально все приносило удовлетворение и заставляло лыбиться, будто каждой перед поездкой неправильно вставили зубы. Заграница… Культура… Море, солнце, песок…

Кстати, о море, солнце и песке. Чемоданы в преддверии отъезда за границу забивались самыми роскошными вещами: выходными нарядными платьями, туфлями на каблуках и модной, по меркам того времени, объемной бижутерией-погремушками. Каждый туалет тщательно продумывался, кое-что дошивалось и докупалось. Конечно, пролистав несколько перефотографированных журналов «Бурда Моден», девушки понимали, что настоящую парчу негоже заменять тканью с люрексом в затяжку невесть чьего производства, но и ту нашли с трудом, по большому блату. Они твердо решили, что жизнь — это праздник, и в культурном месте представителям нашей славной державы непозволительно выглядеть не на все сто. Пусть не та ткань! Ну и что, что на нижнюю юбку ушла тюлевая занавеска? Выглядит не хуже, чем из английской сетки. Нонна вообще часто вспоминала куриные перья на своем бальном костюме и рассказывала, что все подходили и интересовались, откуда такая прелесть и из какого зверя боа, а уж когда она сообщала, что это — простая курица, интересующиеся падали в обморок от удивления. Здесь вообще необязательно рассказывать из чего сделаны наряды, самое главное — сделать невозмутимое лицо Клавы Шиффер или Линды Евангелисты и гордо вилять бедрами. Наверняка все отдыхающие берут на курорт самое лучшее, вот и они тоже устроят дефиле. Ни одна не вспомнила, что курортный морской город расположен хоть и в Северной, но все же Африке. Про шорты, майки и купальники даже и не думали. Багаж ломился от вечерних туалетов а ля «Бурда моден» — сверкающая роскошь к Новому году!»

На первый же завтрак русское шоу пришло как на парад и было очень удивлено, нет, даже шокировано местной публикой. «Где культура, объясните? Это же ресторан! Как можно туда в купальных трусах?!» — недоумевали русские девушки, одетые в вечерние платья с люрексом и туфли на одиннадцатисантиметровых шпильках. «Кто так ходит в ресторан пятизвездочного отеля?! У всех на головах убогие пучочки, крысиные хвостики и прическа «Ох, не надо подзатыльник, я и сам себе влеплю»! Как в баню собрались, ей-Богу!» — удивлялись обладательницы хорошо залакированных челок-«крыш». Но отгадка маячила совсем рядом…

Девушки собрались на пляж. Купальные костюмы отсутствовали, но

Кое-как допрыгав до шезлонгов и растянувшись на них в ожидании умопомрачительного загара, девушки поняли, что и макияж не выдерживает такой жары: предательница-тушь за два рубля пятьдесят копеек грустно стекала в декольте самодельного купальника уже через пять минут после начала принятия солнечных ванн.

Все было не так. Каблуки вязли в песке и застревали между булыжников на вымощенных дорожках, косметика плавилась, в тренировочных балетных купальниках загорать жарко, а плавать просто невозможно: в воде эластик растягивался и вся неземная, черная красота эффектно собиралась гармонью около коленок, неприлично увеличивая декольте.

На следующий после первого знакомства день мистер Юсеф был сама любезность, снисходительность и, в какой-то мере, щедрость. Выплатив аванс и дав неделю на адаптацию и репетиции, он заслужил сладкое прозвище «Лысый «Сникерс» взамен предыдущего, звучавшего ужасно неприлично. Теперь девушки, хоть и успели повеселить отдыхающий народ, с большим облегчением купили все необходимое для курорта и радовались жизни полноценно. Не было только Нонны. Она как руководитель шоу-группы носилась по отелю и заводила знакомства с новыми людьми, откровенно наплевав на «диспозицию» и правила контракта.

— Интересно, где же Нонку нелегкая носит так долго? — спросила Милка, с беспокойством оглядывая окрестности. — Пора бы и порепетировать чуток…

— К обеду точно явится, — заверила Иринка и смачно зевнула. — Меня интересует другое: почему она носится? Вроде бы нам все разъяснили, показали… Какие вопросы могут возникнуть еще?

— Ну… Она же наш менеджер, лидер группы, — предположила Лана, не открывая глаз, — наверное, что-то важное сейчас решает…

Нонна сидела в офисе хозяина отеля, пила мартини со льдом, обворожительно улыбалась и демонстрировала грацию. Мистер Тарек, невысокий, полноватый мужчина в полном расцвете всего, чего только можно, млел от прекрасной женщины напротив, ощущал эмоциональный подъем и мобилизацию сил организма.

— Давно слышал, что русские девушки самые красивые в мире, и сейчас в этом убеждаюсь…

Нонна действительно была красавицей. Огромные серые глаза, аккуратный носик и небольшие, красиво очерченные губки могли сделать честь любой модели. Фигура тоже не подкачала. Хотя Нонна и была склонна к полноте, все в ее теле выглядело пропорционально и, с мужской точки зрения, аппетитно. Портила сей миловидный образ только излишняя жеманность, но, как она успела заметить в свою первую поездку, восточным мужчинам сверхмерные эмоции, смены настроения и играющее в одном месте детство были по вкусу. Они принимали такие условия игры или просто считали, что женщины должны быть немного куклами. Позже, просмотрев несколько египетских фильмов, Нонна поняла, откуда такие познания женской натуры, и эта роль не составляла для нее труда. Вот и сейчас, после нехитрого комплимента, Нонна картинно засмущалась и, сделав брови «домиком», возразила голосом обиженного ребенка:

— Да что вы! Я совершенно безобразна. Вот только взгляните: глаза слишком большие, а носик и ротик — малюсенькие! Я даже не могу самостоятельно откусить от яблока, всегда пользуюсь ножом!

— Нонна! Вы не осознаете своей привлекательности! — яростно возражал в ответ мистер Тарек. — Посмотрите в зеркало! У вас все так, как нужно!

— Ах! Не успокаивайте меня! Я точно знаю, что выгляжу скверно! — приложила она протянутую джентльменом салфетку к лицу. — У меня было отвратительное детство. Папа бил маму, вечно не хватало денег, младший брат донашивал мои вещи, а я столько плакала, столько плакала… А уж когда смотрю в зеркало, становится невыносимо! Почему я такая несчастная?!

Бедный мистер Тарек уже и не знал, как успокаивать русскую красавицу. Всем сердцем он сопереживал ей, думал, что жизнь несправедлива, и жалел, что не свободен, как птица. Эх! Если бы она встретилась ему раньше! Он бы защитил, помог и все устроил! А сейчас любой адюльтер чреват незабываемыми последствиями. Но, по крайней мере, пригласить ее куда-нибудь он может. Пусть развеется, забудет о прошлой горькой жизни хотя бы на время. Однако надо быть осторожным: если что-нибудь крамольное заметит тесть, действительный хозяин отеля, возникнут неприятности. Следовательно, приглашать надо всю русскую группу и объяснять выход в свет с чисто женским коллективом деловой необходимостью и знаменитым египетским гостеприимством.

— Бабы! Мы идем сегодня вечером в ночной клуб! — по-деловому сообщила Нонна, смачно вгрызаясь в мякоть наливного яблока. — Форма одежды — парадная, норма поведения — руссо туристо облико морале. Ферштейн?

Милка аж вскочила с шезлонга и забегала кругами:

— Катастрофа! Мне нечего одеть! Ой, какая неприятность, какое горе! Мама моя родная, папа не родной!

— Постой, паровоз! — прервала ее Иринка. — Нам же никуда нельзя!

— С этим товарищем можно! — победно заявила Нонка и растянулась на шезлонге с чувством выполненного долга. — Он — хозяин нашей богадельни.

Ланка моментально скинула с себя дремоту и поинтересовалась:

— А эта дискотека надолго?

— А что такое? У тебя более важные дела есть? — ехидно спросила лидер, бросая тревожный взгляд на Милку, активно нарезающую круги вокруг их импровизированного лагеря и бормочущую под нос вечный русский вопрос «Что делать?».

— Да не… — откликнулась Лана, — я боюсь, что получится, как всегда. Вышли на минуту, пропали на неделю. Ни моря опять, ни солнца… Завтрак пропустим, обед…

— А ты не бойся! Мистер Тарек — человек занятой. Вернемся к утру точно. Можешь сразу ковылять на пляж и… А это еще что такое? — Нонка приняла собачью стойку:

— Бабы! Гляньте-ка вон туда. У меня галлюцинации?

У ресторана стоял мистер Мэдхад, менеджер с решепшен, и размахивал руками перед четырьмя высокими парнями, указывая то на бассейн, то в сторону центра подводного плавания, то еще куда-то вдаль. То же самое он проделывал ранее с девушками из русского шоу, как раз в первый день после приезда.

— Какая живописная группа в двубортных костюмах! — Нонка прищурила глаза, разглядывая парней.

Иринка ей вторила:

— Лепота…

Живописная группа во главе с экскурсоводом с ресепшен двинулась в их направлении и Нонка заметалась на полосатом матрасе в попытках принять выгодную позу:

— Бабы! Одеть на моськи безразличный вид! Они приближаются!

— Милк! Сядь ради всего святого, не мельтеши и не загораживай нашего руководителя! — зашипела Иринка и криво ухмыльнулась в адрес Нонны:

— Такие спермотозавры

Самый высокий из числа «спермотозавров» был длинноволос, смугл и белозуб. Второй, такой же стройный, как и первый, имел худое, нервное лицо и кучерявые завитки на лбу. У третьего бросались в глаза рыжеватые пышные усы и легкая сутулость, а четвертый представитель местной интеллигенции казался негром со всеми внешними признаками этой расы. Мистер Мэдхад представил их как новую, только что прибывшую из Каира анимационную команду отеля и выразил надежду, что русское шоу будет тесно с ними сотрудничать.

— Еще как тесно! — заверила его Нонна и, повернувшись к своим подопечным, предупредила по-русски:

— Патлатый — мой!

— Нам-то что? — фыркнула Иринка. — Хоть всех забирай!

Лидер коллектива приняла ее ответ за разрешение к действиям и буквально через секунду мистер Мэдхад, сославшись на великую занятость, отправился выполнять свои непосредственные обязанности, так как Нонна любезно вызвалась помочь «новобранцам» и показать остальные достопримечательности отеля. В принципе, по Нонкиному мнению, в «Солнечном береге» имелось только две достопримечательности: бассейн и она сама, или того лучше, всего одна — Нонна в бассейне, но делится своим убеждением пока не стала, решив вести атаку поступательно.

— А вы и есть представитель знаменитой нации потомков фараонов? — услышал спермотозавр номер один и обворожительно улыбнулся в ответ:

— Я только наполовину египтянин. Моя мама из Индии.

— Уау! Как замечательно! — захлопала в ладоши Нонка. — А я все думаю… Кого же вы мне напоминаете? Ну, вылитый Амитабх Баччан!

— Это кто? — запустил пятерню в свою роскошную гриву наполовину индус, почесал затылок и поправил спадающие пряди.

«Хорррош, черт! Но… деревня!» — подумала Нонна и по-прежнему любезно продолжила знакомство:

— Индия… Какая древняя и красивая страна… Брахмапутра! Инд и Ганг! Джавахарлал Неру! Династия Капуров! Митхун Чакроборти! — с величественным настроем перечисляла она и начала было запевать знаменитые хиты из индийских фильмов, но спермотозавр некультурно вмешался в Нонкино пищание про «Джимми, Джимми, ача, ача!» и «А я мо диссско дансссаррр!», нетерпеливо поинтересовавшись:

— Простите, а вы нам ресторан скоро показывать будете? Мы только что с автобуса и ужасно голодны.

«Шайтан-труба! — в мыслях сплюнула Нонка. — Невежа и неуч».

— Конечно! Как это я сразу не догадалась! — очаровательно всплеснула руками экскурсовод, про себя же решила, что по целям в жизни и интеллекту спермотозавр номер один подходит Ланке. Хотя… Если отбросить содержимое черепной коробки, парень красив, как фантик от конфетки и, в принципе, достоин иногда скрасить ее одиночество.

Приговоренного звали Ахмед. По уже сложившейся традиции он получил прозвище «Шланг» за свой рост и худобу. Второго по вышине, при рождении удостоившегося лающего имени Ашраф, окрестили «Психом» за постоянные нервно-паралитические движения. Позже оказалось, что он танцует как Эм Си Хаммер и «пальцы веером», резкие кивки головой во всех направлениях, а также быстрота и хаотичность движений конечностями привнесены им в свой образ именно из той оперы. Третий из группы, так же, как и Шланг, Ахмед, имел только одно яркое пятно в своем облике — пышные рыжеватые усы, за что и стал традиционным «Стасиком». Последний номер звался очень ласково: Муди. Он был меньше и чернее всех перечисленных. Нонна как признанный знаток этнографии сразу определила его в стан чистопородных нубийцев. По имени его звать, как признали единогласно, неприлично, поэтому и решили дать более благозвучное прозвище. По манере поведения Муди являлся противоположностью Психа: полуспящая субстанция, спокойная, как танк. Нарекли его тоже ласково: «Клопик».

Анимационную группу разместили в комнатах как раз напротив номеров русского шоу-балета. Шланг, Псих и Клоп расположились вместе, а Стасик почему-то в гордом одиночестве.

Еще обсуждая данные им прозвища, девушки радовались, что не так страшен черт, как его малюют, и пока все складывается замечательно. Грозные правила в контракте насчет ограничений в общении как-то перестали казаться ужасными, ощущение золотой клетки притупилось, а ложка дегтя успешно растворилась в бочке меда.

СКАЗКА О ТОМ, ЧТО В БИТВЕ ОСЛА С БОБРОМ ВСЕГДА ПОБЕЖДАЕТ БОБРО

— Раз, два, три, четыре! Раз, два, три, четыре! Поворот, батман! Поворот, поза! — орала на всю дискотеку и хлопала в такт Ирина.

На площадке махали ногами Мила и Лана. Нонна работала за диск-жокея. Спешно поставленная танцевальная программа, выражаясь хореографическим языком, была «сыровата». Кто не помнил начала, кто — конца, некоторые забывали на какой такт исполнять то или иное движение, остальные вообще путали один танец с другим. Иринка выходила из себя:

— Еперный театр! Ты почему сидишь во второй позиции, как на горшке?! Разверни коленки в стороны, кочерга деревянная!

— Не могу. Это выглядит неприлично, — смущалась Лана.

— А сидеть, как на унитазе, прилично, твою мать?!

— Эх, узнаю я милого по походке! — вмешалась в спор Милка. — Ты, Ирка, вылитый Ермолаич в юбке.

— И не говори… — согласилась та, — как я его теперь понимаю! Вот попадут в коллектив такие, как наша Лана, «сам, бля, без ансамбля», поневоле полюбишь русский язык во всей красе.

— Girls! Somebody is asking Russian show! Would one of you come here![14] — бармен, все это время протиравший многочисленные стаканы за стойкой, призывно помахал телефонной трубкой.

Нонка подпрыгнула:

— Это Ашраф!!!

— Псих?! — брови остальных синхронно взметнулись вверх.

— Не-е-е… Это наш импресарио. Хотя тоже припадочный… — ответила Нонна и понеслась к бару.

***

Судьбоносная встреча произошла в первый приезд, Отработав тогда в Александрии стандартный трехмесячный контракт, шоу-группа ансамбля «Созвездие» так понравилась хозяину отеля «Санни Алекс», что их оставили еще на один срок.

После такого счастливого известия Нонна вздохнула с облегчением: что бы она говорила маме при возвращении, как бы оправдывалась, что за три месяца не смогла пристроиться, закрепиться, удачно выйти замуж, наконец? Ведь такой шанс судьба редко подкидывает дважды. Тем более что у двух девушек из ее группы были завидные по тем меркам женихи-иностранцы, которые одели своих невест в золото. Нонна предвидела реакцию матери: «Эти замухрышки смогли, а ты нет?!» и провела много бессонных ночей, думая, как исправить создавшееся положение. Жениха — нет, связей, чтобы потом устроиться работать здесь же, — нет, заработанные деньги, имея вокруг столько соблазнов, не удержалась и потратила на то же золото, косметику и тряпки. Короче, свой шанс она не использовала…

«У меня есть три месяца. Три месяца. Три… — как заклинание повторяла про себя Нонна, сидя в пляжном кафе «Санни Алекс». — Что делать, я знаю… Но вот как это сделать? Как?»

Импресарио, который занимался трудоустройством русских шоу-групп, звали мистер Хайрат. Личность многогранная и неординарная. В армии своей страны он дослужился аж до генерала, потом занялся продажей машин

В каждом отеле, где работала шоу-группа, у Хайрата был человек, который, в свою очередь, имел людей чуть ли не во всех углах отеля, а также в радиусе километра вокруг него. Девушкам-танцовщицам под угрозой расторжения контракта со всей группой сразу, даже если правила нарушит одна, запрещалось не только разговаривать с лицами противоположного пола, но и смотреть в их сторону, выходить из отеля в единственном числе, заявляться в зал дискотеки или ночного клуба более чем за полчаса до начала шоу-программы, оставаться там после ее окончания и вообще рекомендовалось посещать оные места в городе только с самим мистером Хайратом. Как только приезжали новенькие, с ними проводился подробный инструктаж, после которого становилось понятно самое главное: можно все, но с единственным человеком в стране, дорогим и уважаемым мистером Хайратом. Его на всех хватит.

Далее по сценарию следовал ужин в доме гостеприимного хозяина, где в первые минуты новички офигевали от обилия и разнообразия выпивки, курева и закуски, а последующие несколько часов — от настойчивых попыток старого ловеласа проверить, насколько точно дошел до умов и сердец его инструктаж. После ужина мистер Хайрат определял данных новичков в категорию «Группа-проститутка», если кто-то соглашался с ним спать, или в категорию «Группа-дура», если не встретил взаимопонимания. Для групп-дур ужины повторялись еще раза три: вдруг у кого-нибудь проснется здравый смысл и извилины зашевелятся в нужном мистеру Хайрату направлении.

Шоу-балет «Созвездие» прочно засел именно во второй категории. Здравый смысл отказывался просыпаться напрочь. У Нонны он, конечно, не дремал, но перебороть себя она не смогла. Уж больно прочно были вбиты понятия об уровнях и критериях.

Не в силах представить, что эта дряхлая лягушка до нее дотронется: «Да, богат… Да, есть связи и, соответственно, большие возможности. Но возраст и внешний вид! Бррр!» — Нонна поежилась, отгоняя изображение невысокого лысого старика, не полного, но с огромным животом, молодящегося из последних сил и от этого еще более противного. «Значит, так… Эта египетская мумия на девятом месяце беременности стопроцентно отпадает. Надо рискнуть с кем-нибудь познакомиться, а потом сделать так же, как и женихи замухрышек: заплатить Хайрату, чтоб оставил в покое. Только где мне принца надыбать? Восточного или западного… Ох, мама!»

По морским волнам носились водные мотоциклы, и Нонна решила поступить, как героиня «Унесенных ветром»: «Я подумаю об этом завтра», — сказала она самой себе и, гордо качая бедрами, направилась к пункту проката. Чего-чего, а кататься на скутерах она стала учиться чуть ли не с первого дня и в данный момент делала это виртуозно: закладывала крутые виражи, поднимая тучу брызг, высоко подпрыгивала на волнах, рулила одной рукой и даже в позе «ласточка». Короче: «советский цирк цирквее всех цирков».

Публики было много, но остановимся только на двух зрителях. Один — молодой, в меру накачанный атлет с длинными курчавыми волосами, завороженно наблюдал за спортивными изысканиями яркой девушки-иностранки и что-то яростно шептал стоящему рядом с ним мужчине постарше. Мужчина, сложив руки на груди, казалось, никак не реагировал на жаркий шепот спутника. На самом деле он был ошеломлен и не в силах даже вздохнуть, потому что маленькая, как иголка, стрела проказника-Амура вонзилась ему в сердце.

Ашраф, а это был именно он, в свои тридцать шесть лет имел в активе собственную небольшую компанию по продаже морских лодок и инвентаря для подводного плавания, а по вечерам профессионально пел и играл на барабанах в джаз-бенде. В пассиве же прочно укоренилась жена-итальянка с двумя детьми женского пола, из-за семейных разногласий триста шестьдесят пять дней в году живущая в Монте-Катини.

Его кузена, также попавшего под чары, звали Мухаммед, и сейчас он, якобы нечаянно, столкнулся с Нонной и вылил стакан ледяного пива на ее полную грудь. Хулиган Амур расстрелялся не на шутку: в полной груди что-то екнуло, и Нонна перестала видеть всех и вся, кроме смуглого юноши, напомнившего ей медведя. Так она потом его и звала: «Медвежонок».

Отношения развивались стремительно и омрачались невозможностью встреч наедине из-за вечно маячивших поблизости верных глаз, носов и ушей мистера Хайрата. Хотя, может быть, именно в этом крылось нечто привлекательное, таинственное и интригующее. Многочисленные взгляды украдкой, незаметно переданные любовные записки и очаровательные маленькие подарочки, кодовые звонки «Простите, я не туда попал» — все это волновало кровь и заставляло сердце биться намного сильнее, чем ординарный неплатонический роман.

Ашраф наблюдал за влюбленными издалека, выслушивал романтические откровения родственника по материнской линии и мудро выжидал. Разбираясь в людях лучше, чем эти двое больных любовью, он понял, что «муси-пуси» закончатся вскоре после прекращения шпионских страстей. Это сейчас в пораженных мозгах все идеализируется, а потом Нонна поймет, что Медвежонок — не герой ее романа, так как дать ей то, что она хочет, не сможет. А ей надо многое…

К концу контракта Хайрат, плюнув в безнадеге на группу-дуру, чуть-чуть ослабил контроль, тем более что его уже никто не слушал: третьего срока не будет. Нонна перестала осторожничать, несколько раз осмелилась с независимым видом продефилировать мимо «часовых» и даже показать неприличную пальцевую комбинацию со средним солирующим, удаляясь на свидание. Именно в тот момент Ашраф и вступил в игру.

В его планы не входило перерастание платонических отношений в логические постельные, и он стал водить пылающую чувствами парочку по ресторанам и дискотекам, платить за развлечения и покупки. Тем самым он взял ситуацию под контроль, приобрел статус «друга семьи», Нонкино уважение и огромную благодарность кузена, так как у самого Медвежонка-Мухаммеда денег отродясь не водилось.

Нередко нервы Ашрафа, завидя, что его подопечные собрались поцеловаться или слишком тесно прижимаются друг к другу, не выдерживали и он гневно орал на официантов в ресторанах или продавцов в магазинах, пытаясь спрятать мощные вспышки ревности.

Нонна чувствовала, откуда ветер дует, умом понимала, что это ее шанс, но отказаться от Медвежонка не могла. Впервые в жизни она слышала столько приятных женскому уху слов любви, глядела в глаза мужчины и видела там безмерное обожание и поклонение. Сердце таяло, душа порхала в облаках, приятные волны захлестывали с головой и жизнь была прекрасна. Сухарь-Ашраф, хоть и с деньгами, сильно проигрывал.

Но пришел и его час, когда вопрос о Нонкином отъезде встал ребром и романтичный Мухаммед заметался в поисках путей ее возвращения. Жениться ему в голову не пришло: семья наверняка будет

— Я достану тебе рабочий контракт. Ты наберешь группу и сделаешь программу. Авиабилеты оплатит отель, останется только забрать их в Москве. Визу получишь там же, я скажу, через кого. Но все это при одном условии… Никаких Медвежат. Приедешь ко мне.

С сожалением, но без колебаний Нонна пожала ему руку и разрешила чмокнуть себя в ухо. «Поживем — увидим! — подумала она. — Никто не знает, что будет завтра. Жаль, конечно, что такая любовь кладется на жертвенный алтарь, но объяснение с матерью сейчас намного важнее, чем отношения с Медвежонком».

Странно, но у нее отсутствовало чувство потери. Наоборот, было чувство крупного выигрыша, и воображение рисовало успешную бизнес-леди, для которой одна шоу-группа — только начало.

***

— Милк! Держи меня, а то я ее убью! — Иринка метала гром и молнии. — Сколько раз повторять, что твои ладошки «ковшиком» никому на хрен не нужны! Растопырь пальцы! — уперев руки в боки, она угрожающе двигалась в Ланкину сторону. Та с дикими глазами отступала к зеркальному заднику сцены:

— У меня пальцы уже онемели! Ей-Богу, больше не растопыриваются!

— Милк! Держи меня, иначе у этой Клавы из танцкружка деревни Рукокрюково сейчас будут растопырены все части тела!

— Что у вас тут за битва намечается? — вмешалась Нонна, вернувшаяся с переговоров.

— Обыкновенный рабочий процесс, — откликнулась Милка. Она лежала на красном кожаном диване, задрав ноги в потолок, и постоянно зевала от скуки. Челюсть уже свело, а рабочий процесс все буксовал на растопыривании Ланкиных пальцев.

— Бабы! Завтра продолжите! — Примирительно сказала Нонна. — С вами желают познакомиться. Ашраф ждет в кофе-шопе.

— Это где? Шофе-коп этот? — встрепенулась затюканная Ланка. — Мы поедем?

— Побежим! Три дня лесом, три дня полем, а потом спуск на байдарках и каноэ! — был бы у Иринки пистолет, в данный момент она применила бы его по назначению. — Если ты еще спросишь, что такое байдарка или каноэ…

***

Ашраф был довольно эмоциональным человеком, но знали об этом немногие близкие люди. Остальные же и не могли представить, какой взрывной характер, какой бурный темперамент, какое пламя прячется под ледяной маской. Ему стоило больших усилий находиться в потухшем состоянии, но если вулкан просыпался, то извергался так, что никому мало не казалось.

Сейчас он как раз был близок к извержению: «Кто бы мог подумать! Сам написал контракт с драконовскими условиями. Отдал Юсефу и строго наказал, чтобы тот при встрече делал страшное лицо и разъяснил, конкретно для Нонны, чем чревато нарушение хотя бы одного пункта подписанного документа. С менеджером охраны договорился. Отелевских таксистов предупредил: никого из русских в город не вывозить. И вот вырвался с работы, послал выгодного заказчика моторных лодок, с трудом выцарапал «окно» в своем плотном графике, заказал столик в «Ноевом ковчеге» на двоих, прискакал буквально на второй день после Нонкиного приезда, а уже опередили!!! И кто?! Этот подкаблучник Тарек!» — хотелось рвать и метать.

Нонна щебетала о злоключениях в Москве, рассказывала, как они добирались до отеля, как были удивлены, что вокруг него ничего нет, кроме моря и песка, шутливо корила за то, что он пристроил их на краю света. «На Луну надо было засовывать! — с раздражением думал Ашраф. — Ну что за страна?! Незамужних баб ни на минуту нельзя оставить!»

Не участвовавшая в беседе троица учила в школе немецкий. Ирина, пробыв в чужой стране три месяца, кое-что понимала и по-английски, если это кое-что произносилось медленно. Мила прихватила с собой русско-английский разговорник и ходила за Нонной с ручкой и Ланкиным блокнотиком с рецептами. Сама Лана, зная свою неспособность к языкам (учительница немецкого сообщала ей данный диагноз на каждом уроке), завидовала женщине из заметки в газете, которой упал на голову цветочный горшок и та, как только очнулась, свободно заговорила на суахили. Сейчас, за тридевять земель от русскоговорящего населения, они жутко жалели, что не занялись изучением иностранных языков намного раньше, сидели теперь, как истуканы, и терпеливо ждали, когда с ними начнут знакомиться.

Угрюмый Ашраф буркнул несколько слов в начале встречи, и эстафету подхватила Нонна. Все знали, что ее может хватить надолго, и вообще, давно стало ясно: в этой стране или ждешь, или догоняешь. Чаще ждешь.

Ашраф, хоть и не любил подчиняться обстоятельствам, понял, что в данной ситуации надо пойти на компромисс и в «Ноевом ковчеге», где он планировал провести чудесный вечер с одной Нонной, придется лицезреть три совсем лишние лица и одну вообще противную морду. Тарека Ашраф давно недолюбливал, а сейчас просто возненавидел, да и девицы, составившие Нонне компанию, ему не понравились: «Эти две, кажется, Мила и Лана, явно простушки, — размышлял он, — Ничего интересного… А вот Элина или Ирина (ох уж эти русские имена!) та еще стерва…»

«Стерве» Ашраф тоже был неприятен. Она самого начала встречи почувствовала тщательно скрываемый пожар. Иринка сразу определила, что сердечную боль бередит ни кто иной, как Нонна. Определила по глазам: по страдающему взгляду в Нонкину сторону и пренебрежительному — в сторону остальных. Мужчина должен взирать на женщину или влюбленно, заинтересованно, с уважением и почтительно, или с ненавистью, что тоже является чувством, которому до любви один шаг. А тут — явное безразличие! «Умные мужики себя так не ведут, если собираются заниматься каким-никаким бизнесом с женским коллективом» — думала «стерва». «Кроме Нонны, ему тут все до едрени фени, а у нее гарем формируется со скоростью света. Очень, очень неблагоприятный фактик для нашего предприятия. Сколько мы здесь продержимся, интересно?»

ЦАРЕВНА-ЛЯГУШКА

— Чего? — Милкины глаза расширились до размера стекол в очках.

— Я стала женщиной, — смущенно повторила Лана.

— Вот те на! Опять я позади планеты всей! — расстроилась Мила. — Почему узнаю последняя, как всегда? — ее маленький курносый пятачок обиженно засопел.

— Да как только меня превратили в женщину, я сразу к тебе и пришла. Не далее как три часа назад свершилось…

— А-а-а… — Милка моментально успокоилась. — Ну, рассказывай!

Новоиспеченная женщина лежала на кровати, задумчиво разглядывая потолок:

— Про что?

— Как про что?! — Милка нетерпеливо прыгнула к Ланке на кровать и закопошилась там, устраиваясь поудобнее. — Про твое чудесное превращение! Волшебник-то кто?

— Максик, — выдохнула подруга.

После школы Лана поступила в кулинарное училище. Не то чтобы она страстно желала стать поваром или кондитером, просто ткнула пальцем в справочник и попала на это интересное учебное заведение. Таким незатейливым

Мама Ланы пыталась узнать, кем та хочет стать, о чем мечтает, но Ланка только пожимала плечами: кем стать — понятия не имеет, ничего она не хочет…

— Как ты себя видишь в будущем? Что ты делаешь? Чем занимаешься? Ведь должны же быть какие-то желания, мечты? Как ты представляешь себя? — не унималась Надежда Петровна. Лана надолго задумывалась, но никаких картин желанного будущего, кроме дома, детей и тихих семейных вечеров, в голове не возникало… Ничего близкого к выбору профессии.

Поступив в кулинарное, она даже обрадовалась: если и не работать поваром, все равно полезно научиться готовить. Было интересно слушать про борщи, котлеты, ингредиенты, кашеварить на специальных практических уроках и потом пробовать свою и чужую стряпню. Проникнувшись кулинарией, она купила симпатичный блокнотик, где на обложке красовался держащий в руках половник боцман Рома с украшением в виде влюбленного попугая на плече, и старательно заносила туда все рецепты, что находила в журналах и газетах.

Буквально в первый же месяц хорошенькая Лана покорила всех немногочисленных парней в данном учебном заведении. Они не могли пройти мимо светлого, в кудряшках, стеснительного и почти эфемерного создания с хрупкой фигуркой. Ей пытались понравиться, старались завладеть ее вниманием, говорили комплименты и передарили все цветы с клумб перед зданием училища. Ланка же, не в силах бороться со стеснением, отмалчивалась в ответ на предложения пойти в кино или парк, а то и вовсе убегала от слишком настойчивых. Но от Максика убежать не смогла. Тот просто взял Лану за руку, усадил за свою парту и не отпускал ни на миг. Так и началась их дружба. Сначала Лана думала: «Ну, ладно… Посижу за одной партой, раз так хочет. Мне не мешает…», но не умея отказывать в лоб, досиделась до того, что именно Максик стал «волшебником».

— Вот бы не подумала! — удивилась Милка.

— Я тоже не думала, но он привязался: «Не верю, что ты еще девочка. Хоть убей, не верю…».

Мила, наконец, перестала копошиться и устроилась на животе, подперев голову кулачками:

— И ты, конечно, доказала…

— Ага, — горько подтвердила Лана, на что Милка могла только сожалеючи вздохнуть:

— Э-хе-хе… — слов у нее не было.

Стало обидно, что знаменательная веха в жизни подруги произошла совсем не романтично, обыденно и, если сказать откровенно, глупо. В Милкином представлении возникали далеко не такие картины ее собственного соблазнения, да и в любовных романах, которые она «глотала» пачками, все описывалось по-другому. Она была твердо убеждена: в основе должна лежать большая, светлая любовь, кровь бурлить в жилах, в голове наблюдаться полное и безоговорочное затмение от чувств до гроба. Может, и не гроба, но что-то необыкновенное в уме и сердце необходимо иметь.

Влюблялась она частенько, причем каждый раз уверенно думала: «Вот оно! Кровь бурлит, затмение есть, жить без него невмочь!» Но беда была в том, что ее избранники почему-то так не думали и быстро делали ноги, когда узнавали о большом и чистом, творящемся у Милки в сердце и голове.

После очередной неудачи она со слезами на своих огромных глазах горько спрашивала у мамы:

— Я совсем некрасивая?

И мама, нежно гладя по головке, успокаивала:

— Может, и не писаная красавица, но очень и очень хорошенькая.

— Тогда почему он от меня отвернулся, я ж к нему всей душой?!

— Значит, ему не нужна твоя душа… Не расстраивайся! Ты еще молода и встретишь человека, которому она будет просто необходима.

Теперь, после Ланкиного «превращения», Миле пришла в голову интересная мысль: «Если мужики не могут или не хотят разглядывать душу с самого начала, то, может, прозреют потом, после этого… превращения? Помнится, Славик мне как-то высказал: «Почему ты не хочешь со мной спать, если сильно любишь? Почему не докажешь?». Вот! Вот где собака порылась! Одно дело доказывать, что ты еще девочка, доказать и перестать ею быть, и совсем другое дело перестать ею быть, доказывая свою любовь!!!.. Какая же я дура! Недотепа!» — кусая губы, размышляла она, украдкой бросая взгляд на подругу, которая лежала рядом и продолжала изучать потолок. «Так…» — Милкин мозг, осененный идеей, усиленно работал: «Мы пойдем другим путем. Надо подготовиться теоретически. Продумать все до мелочей. Макияж из новогоднего выпуска «Крестьянки». Там такие глаза, такие губы! Все с блестками! Женщина-вамп! Платье одену розовое, выпускное, а белье… М-м-м… С бельем проблема…» — она резко вскочила с кровати и распахнула шкаф. Лана очнулась:

— Ты куда на ночь глядя?

— Сейчас никуда. Я решилась. Буду женщиной! — Мила тупо выкидывала вещи, махая руками, как мельница.

Подружка хихикнула:

— А ты чего, мужик, что ли?

— Мне не до смеха… — в шкафу не обнаружилось ничего достойного. — У тебя сексуальное белье имеется в хозяйстве? — Милкины очки вспотели, да и сама она дышала с трудом, как после стометровки.

— Откуда? — удивилась Лана, но быстро спохватилась:

— Ой! Ты помнишь мою ночную сорочку, что сама шила? Зелененькую с завязочками?

Милка аж подпрыгнула, но тут же погасла:

— А трусов к ней нет?

— Зачем? Женщиной в трусах не становятся.

«Ладно. С прикидом решили» — выдохнула Мила и начала теоретическую подготовку:

— А ну, давай, рассказывай, опытная ты наша. Как доказывала? С подробностями желательно.

Лана устало бухнулась на подушку:

— Да я и не поняла ничего! Как-то все случайно получилось…

— У тебя сплошные случайности! — не отставала Мила. — И когда их много, это уже закономерность! Напрягись и вспомни! Я же должна знать, на что я иду!

— Тебе точно надо сказать, на что ты идешь? Или сама догадаешься?

Ланка стояла намертво. Ни слова, ни подробности, ни какой-нибудь завалящей детальки Мила не выпытала.

— Твое дело не мешать! Волшебник сам наколдует чего надо и чего не надо, — только и услышала она.

«Ну и фиг с тобой! — плюнула Милка. — Почитаем соответствующую литературку!»

Готовилась она дотошно, серьезно и достаточно долго. В моральном аспекте был полный порядок, с внешним видом разобралась давно, гора «литературки» прочитана, сценарий разработан, кандидат на роль соблазнителя выбран. Милый сердцу Андрей после памятного первого раза теперь провожал домой всегда. Дело оставалось за расчисткой местности для будущего события. Резонно решив, что наиболее раскованно будет себя чувствовать только дома, она терпеливо ждала, когда там не будет родителей. Долгожданный случай представился. Какой-то родственник, проживающий далеко за городом, решил жениться. Мила сразу сослалась на ответственную контрольную в техникуме и, получив немедленное согласие предков (Учеба превыше всего!), возликовала: «У меня тут будет своя свадьба!»

***

До торжественного часа оставалось пятнадцать минут.

Бросив оценивающий взгляд в зеркало, Мила самой себе понравилась. Впечатление портили немодные очки, но снять их означало ничего не видеть, а запомнить этот вечер хотелось в мельчайших подробностях. «Жалко, что нельзя так выглядеть ежедневно! Слишком празднично!» — сокрушалась Мила, разглядывая свое отражение. По ее мнению, она никогда в жизни не выглядела так сногсшибательно, как сегодня. В зеркале отражалась непримиримая женщина-вамп с яркими глазами, пухлыми лиловыми губами и пышной прической. Такая действительно съест с потрохами! Ее чар не избежит никто! Она — магнит, непреодолимая сила, бешеная сексуальность и отточенный шарм!..

Стрелка часов перевалила за семь, а Андрея все не было. «Где его носит? Если бы он знал, какой здесь сюрприз его ждет, то наверняка стоял бы под дверью загодя и нетерпеливо бил копытом», — с некоторой долей обиды подумала женщина-вамп и поежилась:

— Что-то стало холодать…

Решив проверить страшную догадку, она потянулась к батарее центрального отопления и со стоном бухнулась в кресло:

— Я так и знала!

Собравшись было заплакать, Милка подпрыгнула от неожиданности и даже вспотела, забыв, что вообще-то холодает и отопление отключено: требовательно заулюлюкал звонок входной двери.

На пороге стоял красный от мороза Андрей с букетом в руках и бутылкой водки под мышкой:

— Извини… Опоздал… Автобуса в это время не дождешься, чуть дуба не дал на остановке! Ну… С днем рождения тебя! — выпалил он и протянул букет.

— С каким? — удивилась Мила, забирая цветы, и тут же опомнилась:

— Ах! День рождения… Чего это я? Ты раздевайся, проходи…

Сердце ухало так сильно, что складывалось впечатление, будто бешеное биение слышит не только Андрей, но и все соседи. Она подлетела к журнальному столику, зубами вытащила пластмассовую пробку из бутыли с рябиновой настойкой, быстро глотнула и с приклеенной улыбкой повернулась навстречу входящему.

— А где гости? — поправляя растрепанную шевелюру, удивился он. — Я че? Первый?

Милка шумно выдохнула:

— Первый.

Оба чувствовали себя как-то неловко, поэтому сразу выпили за день рождения. Через минуту были подняты бокалы за дружбу, следующий тост «За присутствующих здесь дам!» прозвучал из уст Андрея, Милкиным ответом был тост «За любовь!» и, после этих официальных процедур, атмосфера показалась гораздо свободнее и уютнее.

«Момент настал», — решила Мила и поменяла кассету с мелодиями оркестра Поля Мориа на «Мадонну» Александра Серова.

— Я давно хотела тебе сказать… — вплотную подойдя к Андрею, зашептала она. Андрюша на всякий случай насторожился и сделал внимательное лицо.

— Сама не понимаю, что происходит… — бухнувшись к нему на колени, Мила начала декламировать выученную наизусть фразу, которую почерпнула из любимого романа. — Ты вполз в мое сердце и я ничем не могу тебя оттуда вытряхнуть. Ты поселился там навсегда… Я привыкла к этому. Теперь твоя очередь привыкать…

Внимательное лицо Андрея стало очень внимательным, было видно, как шевелятся мозговые извилины, и Милка, не мудрствуя, решила расставить все точки над «i». Тесно прижавшись, выдохнула ему на ухо:

— Я люблю тебя и хочу это доказать!

В тот момент Андрея можно было снимать в роли астронавта, который впервые увидел марсианина, а Милку — в роли самого марсианина, которому дано задание соблазнить представителя внемарсианской цивилизации с целью получения вселенских секретов.

Розовое в оборках платье полетело на пол. Туфли просвистели мимо Андрейкиных ушей и успокоились где-то за диваном. Со всем сексуальным чувством, прогибаясь, как змея, под страстное серовское «мадон-н-на-а-а!», одна за одной развязывая многочисленные завязки на Ланкиной сорочке, Мила не забывала кидать томные взгляды и часто облизывать губы. «Что? Обалдел? Ха-ха! — победно думала женщина-вамп, наблюдая за Андреем, который поперхнулся рябиновой настойкой, когда свистела первая туфля. — Ты и не знал, что во мне скрыты такие сокровища!»

Андрей же, перестав кашлять, застыл с соленым огурцом в рту: перед ним извивалось нечто с раскрасом индейца на тропе войны и грандиозным начесом панка. Казалось, Милка нацепила черные очки, так как макияж заканчивался там же, где и оправа, а волосы встали дыбом от сильнейшего удара электрическим током, но когда зеленая сорочка полетела ему в лицо, древние инстинкты возобладали:

— Иди ко мне, — прохрипел Андрюша.

Но Милка не среагировала на призыв и кокетливо облокотилась на тумбочку. Эту позу она репетировала перед зеркалом миллион раз и точно знала, что выглядит сексуально: «Пусть пострадает… Я такая неуловимая… Как мечта…»

— Сначала я хочу видеть тебя… — пропела она.

Андрей, предвкушая наслаждение, быстро скидывал с себя все лишнее и одень скоро предстал перед Милкой в трусах фабрики «Красная заря» и шерстяных бабушкиных носках.

— Я имела в виду всего тебя… — снова прошептала она, после чего Андрейкины трусы взметнулись вверх и повисли на люстре.

«Боже! Какой ужас!!! И это они называют достоинством?! И это — предмет гордости мужской половины человечества?!» — ужаснулась Мила, разглядывая своего первого мужчину, но вовремя вспомнив прочитанную «литературку», сделала изысканный комплимент:

— Какой милый нефритовый стержень!

Андрей смутился и залепетал, что не время болтать ерунду и пора приступить к делу, а то холодно и стержень скоро покроется инеем. С гордо поднятой головой, слегка виляя бедрами, она продефилировала мимо «Аполлона» в шерстяных носках, томно прилегла в отрепетированную позу номер два и поманила пальчиком нетерпеливого, околдованного чарами принца ее грез:

— Я тоже замерзла… О, долгожданный, согрей меня!!!

Андрюша прыгнул на кровать и стал активно греть. Милка же закрыла глаза и постаралась полностью отдаться новым для себя ощущениям, но в голову лезли главы из любимых романов Джоанны Линдсей и Бертрис Смолл. Она недоумевала: «Интересно… Почему я не чувствую «теплых волн наслаждения», в моей голове не наблюдается «ярких вспышек, от которых забывается все на свете», а тело «не парит в других измерениях»? Где «набухшие соски, что рвут тонкий батист блузки»? Ну, ладно… Сорочку я сняла, рвать нечего, но где изменения в груди?» — она приоткрыла один глаз и скосила его на свою грудь. Андрей увлеченно ползал где-то в районе ног и, казалось, ничего вокруг не замечал. Милка тихонько нахлобучила на нос очки и вперилась вооруженным взглядом туда, где должно набухать.

— Чего-то не так? Тебе не нравится? — услышала она и застыла, судорожно сжав

Подхваченные тайфуном эмоций, в голове отчаянно метались обрывки фраз, созданные великими мастерами любовных романов. Застигнутая врасплох Милка безуспешно пыталась выцепить из вихря хоть одну, подходящую моменту. Пауза затягивалась. Глядя на любовника из-под косо сидящих очков, она глупо хлопала глазами женщины-вамп по версии журнала «Крестьянка». Андрей горько повздыхал и собрался было слезать с кровати, признавая свое поражение, как Милка очнулась и нервно закачала головой:

— Я это… Вся в огне…

Уверив Андрюшу, что все хорошо и он на верном пути, она опять бросилась анализировать: «Так… Пошла резкая активизация. Пора немного постонать… Сначала томно так… Как бы нехотя… Потом с более проникновенным чувством. Оцарапать его, что ли, в порыве страсти?» — выбирала она модель поведения, но тут тело пронзила неожиданная, резкая боль. Федяева Людмила, как ошпаренная, подскочила на кровати, вопя что есть мочи:

— А-а-а-ай!!!

А потом загорланила еще сильнее и отчаяннее, заметив на любимом мамином покрывале пятнышки темно-бурого цвета:

— Твою ма-а-ать! Ты меня ранил!!!

Лицо приобрело зверское выражение и от сильного пинка тренированной балетной ноги ошарашенный Андрей отправился в дугообразный полет над журнальным столом, где зацепил миску с солеными огурцами и придал ускорение паре тарелок.

Переживая неудавшееся превращение и размазывая по щекам новогодний макияж с блестками, Милка горько рыдала, с ужасом представляя реакцию мамы на испорченное покрывало.

Сидевшего на холодном полу посреди огурцов Андрея тоже одолевало много мыслей, но в основном философского характера: «Кто виноват?» и «Что делать?». Несмотря на свою растерянность и необычность ситуации, в которую попал, правильная догадка посетила его удивительно быстро:

— Так ты что? Девочка? — с круглыми глазами спросил он.

— А ты думал — средний род?! — еле выговорила сквозь рыдания Милка.

«Ну вот… И чего она меня не предупредила? Разве бы я полез? Вернее, полез таким образом? — размышлял Андрей. — Что делать тоже ясно. Вину на себя принимать, успокаивать. Как можно быстрее, а то все яйца себе здесь отморожу».

— Прости меня, Мил… Я не догадался. Ведь ты мне ничего не сказала… — подсел он к ней, обнял и попытался согреться.

Но Милка неожиданно взвилась, как злобная фурия:

— Как это я не сказала?! Моя фраза: «Я тебя люблю и хочу доказать это!» тебе ни о чем не говорит?!

— Ну ты даешь! — искренне удивился он. — Я по этой херне должен был что-то понять?!

— А вот лорд Грэй понял!

Андрей сосчитал в уме до тридцати и продолжил процесс превращения, затыкая неумолкающий Милкин рот поцелуем. Золотое правило «Не отвлекаются, любя», как всегда, сработало. Мила наконец почувствовала теплые волны, что безумно ей понравились и, вспомнив, как реагировали героини любимых романов, принялась громко, с надрывом постанывать.

«Чего она орет? — ударно работая, думал Андрей. — Может, я еще что сломал?» Но, слушая страстные Милкины завывания, решил, что дело обстоит с точностью до наоборот и его старания доставляют ей неземное удовольствие.

Темп ускорился. Из Милкиной головы начисто выветрились все описания любовных сцен. Она прислушивалась только к своему телу и его ощущениям. Казалось, Что нечто, пока еще неуловимое, бродит в крови, пытаясь найти выход. Брожение доставляло необъяснимое наслаждение и напоминало теплое море с его приливами и отливами. Дождавшись прилива, Мила, напрягаясь всем существом, предчувствовала что-то большее, такое, как сильный удар волны о берег, вздымающий тучу разноцветных брызг. Однако прилив неизменно сменялся отливом, приносящим бездну разочарования, но Мила с огромным, завидным упорством предвкушала следующую волну, что наверняка взметнется ввысь фонтаном эмоций и чувством наслаждения, уносящим в параллельный мир…

Предвкушениям не суждено было сбыться: звериный рык Андрея возвестил о полном штиле, после чего возлюбленный в изнеможении упал ей на грудь.

— Ну как тебе? — вернувшись из ванной, поинтересовался он.

Милу била мелкая дрожь. Сигарета в руке ходила ходуном. То, что она просто замерзла, пока первый мужчина плескался в душе, было понятно: температура в квартире грозила сравняться с уличной. Но было еще кое-что, не позволяющее расслабиться: необъяснимая неудовлетворенность.

— Хорошо, но мало, — интригующе улыбнулась она и, затушив сигарету, предложила:

— А давай сыграем в национальную эскимосскую сексуальную игру!

Андрейкины брови ушли наверх, а руки инстинктивно сложились на причинном месте, придав фигуре сходство со знаменитой позой футболистов при штрафном ударе:

— Это еще что за хрень?

— Догонялки. Я буду бегать, а ты догонять. Для сугрева… — объяснила Милка и легким прыжком перемахнула через кресло, подальше от слабо догоняющего ее мысль любовника-«футболиста».

— Я такая труднодосягаемая… Как Государственная премия… — озорно подмигнула она Андрюше и, заливисто хихикая, запрыгала через мебель.

«Затейница, твою мать!» — подумал Андрей, но исправно, зажимая самое главное мужское богатство, тоже принялся скакать через препятствия вслед за «чаровницей»-Милкой.

Силы были неравны. Федяева Людмила играла на своем поле, где хорошо известен каждый уголок, чего нельзя было сказать о противнике, который только и делал, что чертыхался, собирал все углы и пару раз не устоял на скользком паркете в шерстяных носках. Кроме того, руки выполняли роль щита для «нефритового стержня» и, сигая через мебель, он не мог соблюдать баланс, то и дело куда-то проваливаясь, припечатывая задницу к стенам, зарабатывая ссадины и синяки.

Через минут пятнадцать гонок по вертикали, горизонтали и наискосок на смену раздражению и матюгам пришла благородная, спортивная злость и, подражая известному трюку Зорро, Андрейка, хищно растопырив конечности, как лапы паука, прыгнул со второго этажа на коня, то есть с кровати на Милку-кобылицу, успешно оседлав строптивицу, поставив буквой «Г».

Спортивная злость тут же переросла в любовную. Андрюша яростно пытался отыграться, протыкая партнершу по национальным эскимосским игрищам насквозь, вкладывая всю силу в удар. Ей, как ни странно, ужасно нравилось. Милка уже привычно орала на весь дом:

— Андрюша!!! Я ваша навеки!!! — или что-то в этом роде.

«О, Боже… Сейчас! Сейчас!» — предвкушала она набегающую горячую волну, затаив дыхание, двигалась ей навстречу, и наконец почувствовала сильные толчки обрушивающегося, как водопад, блаженства.

Терпеть сие блаженство молча было никак нельзя… И она взвыла нечеловеческим голосом, резко выгнулась крутой дугой, загнув хвостик буковки «Г» в противоположную сторону, заломила в сверхчувствах руки и оглушительно застенала с закрытыми от удовольствия глазами.

Вместе с ней отчаянно стенал и Андрей, но уже по другой причине. Не ожидав от Милки столь резкого, почти акробатического кульбита, среагировать достаточно быстро он не успел. Единственное, что он смог сделать, дабы предотвратить перелом мужской чести и достоинства, это выгнуться еще дальше назад и зависнуть в положении «мостик», пока Кинг-Конг женского пола в экстазе бьет себя в грудь.

«Немедленно бежать…» — пульсировала одинокая мысль в непутевой

— Дорогой мой! Ты куда? — прохрипела все еще неадекватная Мила.

— Я это… Пойду… А то мама не знает, где я… — не поднимая глаз, промямлил Андрюша, на что Милка радостно возразила:

— Еще совсем рано, мой гиацинт! Звони маме! Предков моих два дня дома не будет! Можно сыграть еще в национальную французскую, тоже сексуальную игру. Фанты! — лукаво подмигнула она.

СКАЗКА О КОЛЕЕ И ШЛЕЕ

— Предлагаю сыграть в замечательную игру! Фанты! — воскликнул мистер Тарек и с детским энтузиазмом стал пояснять правила.

Ашраф, сидевший напротив, со вздохом закатил глаза в потолок: «О, Аллах! За что ты послал мне в наказание этого сына сумасшедшей ослицы?»

Вся честна́я компания, состоявшая из четырех девушек и двух мужчин, сидела в баре отеля «Шехерезада», коротая время до открытия самой крутой дискотеки города «Ноев ковчег», где был заказан столик.

До безобразия довольный и счастливый Тарек, в кои-то веки оказавшись в компании красивых женщин, разошелся не на шутку. Выпив тридцать грамм «Джека Дэниэлса», он окончательно забыл о всемогущем тесте и приложении к нему под названием «дражайшая супруга». Тарек чувствовал себя супергероем, звездой Голливуда или просто единственным оставшимся на Земле мужчиной. Все девушки слушали его с нескрываемым вниманием, смеялись над шутками и поднимали бокалы в его честь. Грудь распирало от сознания невиданного успеха у противоположного пола и у самого себя. Он не подозревал, что имеет много талантов, что приятен в общении, что столь весел и находчив. А, собственно, где этим прекрасным качествам его натуры проявляться? Семья Тарека договорилась с семьей невесты и… бац! Вы объявляетесь мужем и женой. Никаких свиданий, романтики и периода ухаживаний, где можно показать, на что ты способен! Сразу свадьба и супружеская постель. Чего хочешь, то и делай… Никто даже не объяснил, как с этой женой обращаться! Все его представление о женщинах и семейной жизни было заимствовано из египетских черно-белых фильмов, где мужчины с рождения, знали чего и как делать, но никогда этим опытом не делились. И вот сегодня он наконец нащупал нужную линию поведения. У него все получалось!

Мила и Лана, боясь сделать что-то не так и попасть впросак, сидели с ошалелыми глазами и прямыми спинами. Первый раз подруги попали в такое шикарное место, где каждое движение предупреждали официанты, а все мужчины были галантны и вежливы. Расслабиться помогла вонючая сивуха под названием «Джек Дэниэлс», что заказал Ашраф. Было интересно попробовать настоящий виски, но учуяв стойкий аромат напитка, только советское воспитание не позволило им скривить носы и попросить чего-нибудь приличнее. Нонна с Ириной привычно смешали заграничную бормотуху с пепси, чего не замедлили сделать и закадычные подружки, и Иринка, как бессменный тамада, провозгласила тост:

— За Гагарина!

— Почему? — не поняла Лана. Вечный толмач Нонна разъяснила всем, кто на бронепоезде и в каске, а также перевела млеющему Тареку:

— Гагарин — первый космонавт человечества. Он сказал: «Поехали!» и взмахнул рукой. Сейчас мы тоже типа поедем и цель у нас — космос…

Ашраф не разговаривал вообще, потягивал своего любимого «Джека», часто закатывал глаза в потолок, прочищал горло и кашлял. Зато мистер Тарек был в ударе. Не то солнечном, не то и правда где-то стукнулся головой по дороге. Языковой барьер уже никому не мешал. Сначала Нонна честно работала переводчиком, потом бросила никому не нужное занятие, так как все без чьей-либо помощи поняли, что в Тареке умерли Петросян, Арлазоров и Клара Новикова вместе взятые. Милка, в своем репертуаре, давно сползла по диванчику и сидела под столом, размазывая макияж, любовно наложенный Иринкой. Сама Иринка в компании с Ланой, забыв про приличия, лежала на столе.

Только Ашраф не участвовал во всеобщем веселье, в сто двадцать первый раз моля Аллаха избавить его от сына сумасшедшей ослицы, когда тот, вытащив свой фант, радостно проскакал вокруг стола в позе лягушки.

Терпение заканчивалось. Вулкан давно проснулся и грозился устроить последний день Помпеи. Сама Помпея, то есть Тарек, после перемещения честной компании в дискотеку, увлеклась исполнением танца живота и, конечно, ничего не подозревала. Пока он дергал пятой точкой в такт ритмичной мелодии и делал волны в районе своего пупка, радуя русских красавиц, глаза Ашрафа медленно наливались кровью. Любителя восточных танцев спасло объявление диджея:

— Дорогие гости! Просьба занять свои места! На нашей сцене… шоу-группа из России… «Звездный дождь»!!!

— Ну что, бабы… — утирая слезы смеха, постаралась перекричать музыкальное вступление Нонна, — всем сосредоточиться! Наши конкуренты!!!

Шоу-группа «Звездный дождь» выплыла на сцену в огромных костюмах с перьями и заботилась только о том, чтобы их не потерять. Четыре девушки, как парализованные, ходили по сцене и улыбались улыбками роботов с умными, но неживыми глазами. На втором танце больших корон из перьев уже не было и они чувствовали себя свободнее, но все равно должной экспрессии в цыганском танце никто не заметил. Белокурые «цыганки» боялись уже за свои длинные, тяжелые юбки и многочисленные монисто на груди, пожимая плечиками и еле дергая ножками и ручками, словно кокетки в парандже, а не знойные, горячие ромалэ.

— Да какие это конкуренты?! — минут через десять возмутилась Иринка. — У нас программа лучше, сами покрасивее будем и вообще… Этим холодным селедкам до нас как до Луны. Они даже ногу выше девяноста градусов не задрали!

— Ежели они задерут, или, не дай Бог, покрутятся и подпрыгнут, вся красота слетит. Костюмы у них для дефиле, а не для танцев.

— Точно, — согласилась с Милкой Нонна. — Нам бы такие, только облегченный вариант… А то у нас, по сравнению с этим «Звездным дождем», «подарки» от голубей.

— А нельзя ли материальчик купить и пошить? — присоединилась к разговору Лана, на что Иринка с грустью вздохнула:

— Ты здесь чего-нибудь, кроме набора для туриста, видела? Вот то-то и оно… Надо в Каир или Александрию ехать…

Они обнаружили, что в славном приморском городе-курорте магазины, лавочки и маленькие коробки-киоски торговали шлепками, солнцезащитными очками, шортами, футболками и сувенирами: статуэтками древнеегипетских богов, «древними» папирусами, стеклянными, базальтовыми, алебастровыми пирамидками, парфюмерными маслами (их использовала сама Клеопатра!!!) и различными предметами с портретами Тутанхамона и Нефертити. Имелась в продаже кожа, пляжные полотенца с вышивкой знакомых лиц того же Тутанхамона с Нефертити и с прекрасно характеризующей эту страну надписью «Smile! You are in Egypt!»[15], а также мириады солнцезащитных кремов разных фирм и фирмочек. В поисках нормальных магазинов, рассчитанных на нормальных жителей, имеющих нормальный

— Бабы! А почему бы мне не поехать в Алекс, а? — подпрыгнула Нонка, решив воспользоваться моментом. Можно будет встретиться с Медвежонком! Интересно, не разлюбил ли?

— Ашраф! — плаксиво заныла она. — Мне надо в Алекс! Посмотри, в чем народ пляшет, а мы как бедные родственники!

«Я его увижу! Я ему покажу «разлюбил»! Я ему скажу: «Как ты посмел меня забыть? Я о тебе думала день и ночь, с Ашрафом связалась, чтобы вернуться, а ты…» А он мне ответит: «Да ты что, любовь моя! Я не ел, не спал, в туалет не ходил, все мечтал, когда ты вернешься, когда мы…»

— Поедем вместе! — обломал романтические планы Ашраф, но Нонку, если она что-то задумала, трудно остановить:

— О’кей! Когда?

— Завтра, — пообещал Ашраф и воспрял духом. В долгой дороге он наконец-то сможет поговорить с милой сердцу женщиной наедине, без всяких идиотов.

Шоу-программа закончилась, и неугомонный сегодня Тарек выскочил на сцену одним из первых. Прыгая и махая конечностями под главный хит сезона «It’s my life!»[16], он перекрикивал ревущие одноименный припев колонки стихами собственного сочинения и «резал» себя ребром ладони по горлу:

— It’s my knife! For my wife![17]

Услышав импровизации Тарека, съехавшего с обычной колеи, Ашраф в глубоком ужасе нагнулся под стол и сделал вид, что завязывает шнурки. А когда вылез, то увидел, что рядом с этим недоразвитым выплясывают все его дамы с любимой Нонной в том числе. «Сейчас я его убью!» — задохнулся он и рванул от греха подальше в туалет.

— Ох и хорошо здесь на дискотеках! — орала Милке на ухо дергающаяся в танце Иринка. — Ты только глянь… Здесь танцуют одни мужики, а нам можно смотреть и, уж если сильно приперло, себя показать!

— Это точно! — соглашалась Милка, изображая ногами «дорожку» Майкла Джексона вокруг Иринки. — Помнишь, у нас на дискотеке в «Современнике»? На танцполе выпендриваются одни девчонки, а мужики по стенкам с оценивающими взглядами до конца стоят. Медляков ждут…

— Ага… Показательные выступления с женской стороны и выборы с мужской!

— Хи-хи! А как включат три несчастных медляка в конце… И тут уж, дорогие девушки, кто как глазками стрелял или попкой крутил!

— И начинается… Стоят девчонки, стоят в сторонке… И ждут, ждут… Может, пригласит кто…

— Не… Однозначно здесь рай для баб!!!

Ланка, скромно пританцовывающая рядом, добавила:

— И возрастных ограничений нет… Вон как бабульки зажигают…

Две седовласые дамы в шортиках действительно выдавали на гора умопомрачительные фортеля, какие, казалось, просто невозможно исполнить в их возрасте. А когда диджей включил рок-н-ролл, к ним присоединились два молоденьких мальчика-египтянина, которые вообще не уважали седины старушек и вертели их как молодок, показывая всей дискотеке акробатический класс. Бабульки летали, как электрические веники, были довольны, веселы и бодры, словно девицы на выданьи. Потом оказалось, что действительно на выданьи. Мальчики-египтяне вели себя как кавалеры, чмокали бабусек в сахарны уста, обнимали оплывшие талии и всем своим видом демонстрировали вселенскую любовь…

— Может, это мамы мальчиков… — недоумевала Ланка.

— Ты что! Бабульки явно европейки! — возражала ей подруга-Милка.

Иринка же, всю жизнь признававшая себя циником, рассмеялась:

— Да хватит вам! Ну, сняли себе бабушки мальчиков-зайчиков!

— Ужас… — пролепетала Лана, что мялась рядом с современными европейскими бабульками и никак не могла адаптироваться в новой для себя среде. Казалось, что все вокруг нереальное, происходящее во сне и не с ней. Она и танцевать-то вышла, потому что все пошли. Неудобно остаться сидеть одной. Выглядело бы неправильно и неестественно. А вот Нонна и мистер Тарек очень органично вписывались во всеобщую атмосферу праздника и выступали уже дуэтом, изображая нечто среднее между рок-н-роллом и ламбадой. Раскрывший в себе хореографический талант Тарек исполнял сложные па, но Нонна, показывающая все, на что способна, не учла, что партнер только начал свой путь в искусстве.

Она дрыгнула ногой, обхватила ею талию будущего Мариса Лиепы и резко ушла в прогиб. Мистер Тарек, не ожидавший акробатических этюдов, сумел только судорожно схватиться за Нонкину ногу на своей талии и с ужасом пронаблюдать, как голова партнерши со всего размаху налетает на локоть рядом выплясывающего парня. Парень сразу же извинился, но мистер Тарек, почувствовавший в себе настоящего мужчину, гневно заорал на своем туземском и толкнул обидчика в грудь. Обидчик был не один и через секунду новоявленного защитника угнетенных и притесняемых не стало видно из-за навалившихся тел. Нонна вся в слезах, трагично заломив руки, в жутком расстройстве покинула танцевальную площадку.

Выходивший из уголка задумчивости Ашраф с недоумением увидел, как вышибалы «Ноева ковчега» выносят брыкающегося, растрепанного Тарека с огромным, качественным фингалом на лице и выводят группу молодых людей, что-то рьяно доказывающих секьюрити.

С колотящимся от плохого предчувствия сердцем он влетел в зал дискотеки и нашел взглядом Нонну. Ее окружала жалостливая толпа: свидетели инцидента, подружки и метрдотель. Пострадавшая кокетливо вытирала салфеткой маленький, красный от расстройства носик, всхлипывала и повествовала:

— У меня было ужасное детство… Папа бил маму, денег не хватало, младший брат никогда не видел пирожных и конфет, а я плакала, плакала, плакала… Я такая несчастная!!!

Метрдотель раздавал салфетки направо и налево, народ шмыгал носами, Нонна причитала о том, что на ее лице все непропорционально, а тут еще эта драка…

Вконец утомленный сумасшедшим вечером в ненормальном кругу, Ашраф отказался от предложенной салфетки, сгреб пострадавшую и сочувствующих подруг в охапку, расплатился и спешно вышел из «Ковчега». Усадив притихших девушек в свой «Шевроле», с большой неохотой он вернулся обратно, дабы забрать наказание, данное ему Аллахом.

В холле собралась приличная толпа действующих лиц и просто зевак. Центром картины являлись трое. Молодой парень, нечаянно задевший Нонну или нечаянно задетый ею, выглядел уставшим, так же как и секьюрити, выполнявший роль третейского судьи. Сын сумасшедшего животного напротив, был бодр, свеж и готов к подвигу. Он изображал в лицах картину происшедшего и требовал сатисфакции, махая перед лицом обидчика честных девушек своим белоснежным носовым платком.

Ашраф взмолился: «О, Всемогущий, Милосердный Аллах! Сделай так, чтобы твое неудачное творение закрыло рот и впало в кому! Я зарежу барана в твою честь и раздам мясо бедным сынам твоим!»

«Враг» мистера Тарека, задолбанный неразрешимостью ситуации, махнул на танцующего с платочком «калинку-малинку» и стал пробираться на свежий воздух. Но его противник вдруг резко скаканул вверх, приняв в полете грозный облик мужественного Брюса Ли с вытянутой ногой, и эффектно приземлился перед увиливающим от ответа обидчиком в позу знатока восточных единоборств.

Выглядело загадочно… Даже

— А ты, оказывается, трус, мой мальчик! — за что банально, без эффектных маханий конечностями получил от мальчика в морду и полетел на диван в восточном стиле, где и успокоился, раскорячившись в позе «Пьяная обезьяна видит странный сон».

Транспортируя до «Шевроле» обмякшее тело звезды сегодняшнего вечера, Ашраф ликовал: «Милостивейший! Мудрейший! Справедливейший! Спасибо тебе, о Всемогущий! Я зарежу лучшего барана в твою честь! Нет! Двух баранов, о Аллах!»

ОГНЕВУШКИ-ПОСКАКУШКИ

— Ну, за успех!!! — провозгласила Нонна и все дружно опрокинули стаканы.

Ночной клуб «Солнечного берега» гудел. Большое помещение, охваченное предвкушением незабываемого зрелища, казалось, нервно вибрировало. А может, нервничали девочки и им чудилось, что все вокруг, даже стены, ждут от них каких-то чудес и подвигов. Лана задумчиво разглядывала себя в зеркале раздевалки, Иринка проверяла фонограммы с Клопом-диджеем, Милка старательно повторяла испанский танец, бубня про себя мелодию «Скорпионз», а Нонка, как истинный лидер коллектива, подбадривала:

— Все будет хорошо! Всем расслабиться и думать о чем-нибудь другом, а не о том, как мы будем позориться!

Все кивали головами, поддакивали, занимались аутотренингом «Сейчас мы им покажем Большой театр!», но через некоторое время признались, что позитивными установками от мелкой нервной дрожи избавиться не удается. Нонна метнулась к простодушному и безотказному Тареку, состроила брови в привычный «домик», и сейчас, после двух стаканов водки, они почувствовали себя гораздо спокойнее.

Всю прошедшую неделю, а точнее четыре дня, они занимались шитьем. После «Звездного дождя» и их костюмного великолепия они не могли позволить себе выйти на сцену в том, что слепили в родном городе перед отъездом. Работа кипела день и ночь. Нонна, как и обещал ей Ашраф, съездила с ним в Александрию, привезла ворох материалов, блесток, всякой мишуры и сейчас на сцену выходить было не стыдно. В следствие этого Нонка гордо сияла, как медаль героя соц-труда, и пребывала в замечательном настроении, чего нельзя было сказать о ее спутнике Ашрафе. Черной тучей он восседал на лучших местах вместе с генеральным менеджером мистером Юсефом и опальным мистером Тареком, все еще со следами своего бравого похода в «Ноев ковчег», придававшими ему загадочность.

… — Ты их видел раньше? — Поинтересовался у Ашрафа мистер Юсеф.

— Видел, но только одну… — откликнулся тот, хрустя чипсами. — Не переживай, группа хорошая, — успокаивал он, подзывая официанта, чтобы заказать неизменный «Джек Дэниэлс».

— Все-таки я переживаю… Молоденькие… Какие из них профессионалы? — качал головой Юсеф.

— Точно! — Тарек встрял в разговор. — Молодые и симпатичные! Эх! Где мои семнадцать лет?!

— Вот именно, где? Исполнится, тогда и приходи на шоу глядеть! — огрызнулся Ашраф, наливая «Джека» себе и Юсефу. — И виски тоже потом пить будешь, когда научишься.

— За потребности, соответствующие нашим возможностям! — весело подмигнув, генеральный менеджер поднял свой бокал, но вдруг замер. Один из официантов грациозно прошествовал в направлении раздевалки, неся на подносе четыре стакана, ведерко со льдом и бутылку водки.

— Это что такое? — заерзал на стуле мистер Юсеф, на что Тарек невозмутимо ответил:

— Не волнуйся! Это я заказал. Им надо водкой туфли балетные натирать, дабы не скользить на наших полах. Они у нас не соответствуют…

«О, Аллах! — подумал Ашраф. — В прошлый раз я зарезал двух баранов. В этот — зарежу четырех! Заткни идиота, о Всемогущий!»

— Полы как полы… Паркет, между прочим! — Юсеф протер лысину салфеткой. — Первый раз слышу о таком применении водки.

«Ну, я тебе, дорогая моя артистка, устрою фейерверк после премьеры! — возмущенный мозг Ашрафа кипел и плавился. — За водку, за туфли, что ей натирают, за сына сумасшедшего животного и представление в Александрии! — негодовал он. — Не правы те, кто думает, что некоторых женщин хочется добиться, а других — добить. Девушка с детским именем Нонна[18] умудрилась соединить обе категории в одну».

Публика, собравшаяся в ночном клубе, была разношерстной. Тут и немцы, и итальянцы, и голландцы. К европейцам присоединялись египетские семьи с многочисленными детьми. Новый тысяча девятьсот девяносто четвертый год должен был вступить в свои права как раз после окончания танцевальной программы шоу-группы из России. Народ, принарядившийся в остроконечные колпаки и новогоднюю мишуру, гудел в разноцветные блестящие дудки, радостно орал и неистово хлопал.

После первого же танца девушки поняли, что волновались зря. Публике нравилось все. Ажиотаж, царивший в зале, «завел» и участниц русского шоу. За лихой русский «Светит месяц, светит ясный» вообще никто не волновался, так как школа «Современника» была прочно вбита в умы, сердца и ноги Борисом Ермолаевичем. Сольный номер Нонны прошел на «ура» и она вернулась в раздевалку с букетиком от только что приобретенных поклонников. Далее на сцену, уже как на родную и не такую страшную, выскочили Мила и Лана. Нонна, в мгновение ока скинув костюм сольника, быстро переоделась с помощью Иринки и тоже побежала танцевать танец со стульчиками под задорного Элвиса Пресли. Публика подпевала, многочисленные дети вертелись прямо перед сценой, Ирина довольно потирала руки: все идет отлично!

Милка скакала под дружные аплодисменты, улыбалась веселым зрителям в первом ряду и тоже думала: «Какой успех, мама дорогая!», кося за подружками взглядом, боясь пропустить момент, когда нужно будет синхронно встать на стул. И когда они кокетливо, под элвисовское «О, е-е-е!», заскочили ножками на место, где обычно сидят, круглое сиденьице на Милкином стуле с треском провалилось внутрь вместе с ногой. Милка попыталась выпутаться и вынуть конечность, но злополучное сиденье застряло между ножек и забаррикадировало выходы. По инерции улыбаясь зрителям, она яростно задрыгала ногой: «Твою мать! Я когда-нибудь смогу сделать что-то без пердюмоноклей?!»

Завидев элегантные Милкины брыкания, Лана вдруг сложилась на своем стульчике пополам и, спрятав лицо за ладонями, стала трястись и повизгивать. Нонна, в отличие от Ланы, продолжала исполнять танчик, но как-то схематично: «малюсенький, непропорциональный ротик» резко раззявился во все лицо, ноги не поднимались, а руки так и приклеивались к животу.

Иринка, услышав гомерический хохот в зале, высунулась из-за портьеры и увидела животрепещущий натюрморт: красная, как рак, Милка, изображая, что заводит гигантский мотоцикл, дрыгала ногой с нанизанными на нее остатками мебели и косо улыбалась, в центре кверху жопой на своем стуле торчала Лана и фальшиво подвывала веселому мотивчику танца, а с дальнего конца сцены слышалось утробное Нонкино «а-хха-ха». «Еперный театр!» —

Милка на расстоянии вытянутой руки «без окуляров ни черта не бачила», как она сама и выражалась. На сцену в очках не пойдешь и всех, кто знал Милу, удивляло: как она танцует? Ведь в хореографии нужны не только ноги с руками, но и глаза желательно иметь, а у нее их практически не было. Сколько раз подводило зрение в «Современнике»! Сколько раз Милка уходила не туда, сшибая софиты и декорации!

Однажды одна из «лосяр» приболела и Тыничкин поставил Милку в первую линию. Гордая доверием, она постаралась выполнить ключевой сольный момент, высокий прыжок в шпагат с разбегу, наиболее чисто и грациозно. Взвившись вверх, отточенным движением Милка распростерла ноги в широкий шпагат, дотянула носки и красиво подняла руки. «Вот вам всем!» — злорадно думала она в полете, зная, что поза в воздухе получилась идеальная. «А то лосяры да лосяры…» Весь ансамбль, по Милкиному мнению, с сильной завистью завороженно пронаблюдал как звезда балета красиво взмыла высоко вверх, пролетела дальше, чем это было нужно и… фьють… очаровательно загремела в оркестровую яму, откуда послышался треск ломающихся стульев и стон пострадавшей виолончели.

«Современник», кое-как собравшись с силами, доплясал свою программу до антракта, так как оркестра в этот день не было, концерт давали под фонограмму, а выход из ямы осуществлялся только через сцену. То есть первую медицинскую помощь летунье можно было оказать только в перерыве, когда закроются кулисы.

Застыв в финальной позе, улыбаясь зрителям, что благодарили артистов стоя, ансамбль нервно следил за занавесом. И как только половины его сомкнулись, «Современник» во главе с Ермолаичем полетел к оркестровой яме. Там обнаружилась живая и здоровая неприятность, которая лежала на сдвинутых стульях посреди виолончелей и с энтузиазмом ревела. То, что она осталась жива, здорова, без переломов, и сподвигло Бориса Ермолаевича раз за разом в его неповторимой манере напоминать всем о Милкином полете в тартарары. «Современник» истошно ржал всякий раз, а Милка обзывала себя недотепой и испытывала желание раствориться, исчезнуть или просто лопнуть со стыда. Что делать, если не видит она барьеров, границ, четких силуэтов и кулис?!

Вот и сейчас Мила видела только движущийся предмет, да и то местами, так как свет на сцене мигал, но точно знала, что должна поймать злополучное сиденье, иначе не сможет дотанцевать танчик со стульями. Добросовестная участница кордебалета бросилась в погоню. Сиденьице катилось, четко очерчивая круг. В центре круга корчились Нонна и Лана, а третья подруга семенила за столь нужным предметом и сквозь вымученную сценическую улыбку приговаривала:

— Иди сюда, зараза такая!

Эта «зараза» не желала останавливаться. Мила поняла, что надо что-то предпринимать и, выбрав подходящий момент, слепая балерина хищно прыгнула и накрыла вечный и неуловимый двигатель своим телом, проехавшись носом по блестящему от мишуры паркету.

Иринка со стоном зажмурила глаза, Лана, пронаблюдав повтор подвига Александра Матросова, задохнулась и загадочными, неровными классическими па отбыла за портьеру, Нонна приобрела окраску свеклы и сунула кулак в рот, чтобы не перекричать колонки своим «а-ха-ха», а Милка, гордо вцепившись в свою добычу, встретила финальные аккорды танчика со стульями со сведенной челюстью и в позе раком.

Публика бесновалась. Мистер Юсеф вспотел. Его коричневая лысина покрылась маленькими капельками и ярко поблескивала в честь Нового года.

— Где ты их откопал? — сквозь хрипы спрашивал он Ашрафа.

Тот и так находился в вулканообразном состоянии, а сейчас насупился еще больше:

— А то ты не знаешь, где…

— Спасибо, друг! Аниматоров можно домой отсылать! Эти русские всех заменят! — еле выговорил Юсеф и сильно закашлялся. Ашраф нервно щелкнул пальцами, подзывая официанта, чтобы заказать воды для своего приятеля, грозившего скончаться сию минуту.

Иринка выглянула из-за занавески и зажестикулировала Клопу: нужно срочно объявить музыкальную паузу и как-то сгладить столь неприятный момент. Муди, который в бессознательном состоянии валялся на стойке с аппаратурой и со слезящимися глазами наблюдал за двумя балеринами, собиравшими мебель и красивыми подскоками покидавшими сцену, среагировал на Иринкину гимнастику только тем, что дрожащим пальцем ткнул в кнопочку «Рlay». Заревели «Скорпионз», фонограмма к следующему танцу. Иринка в сердцах сплюнула в сторону Клопа:

— Идиот! — а в сторону коллег понесся такой мат-перемат, что даже у Бориса Ермолаевича, признанного лидера в данном лингвистическом направлении, завяли бы от зависти уши, рога и хвост.

Смысл Иринкиной тирады сводился к тому, что «Скорпов» танцевать не придется, так как Клоп вовсе не Клоп, а настоящий Муди с… (непереводимая игра слов). Следовательно, всем срочно нужно переодеваться на следующий номер. И вообще, уважаемые коллеги, вы сюда приехали не… (опять игра слов), а… (нетрадиционные синонимы слова «вкалывать»).

После вправления мозгов русская шоу-группа вышла на сцену и лихо сбацала «Рок-н-ролл». Публика радостно встречала девушек как своих, родных и любимых, а при появлении Милы гости выражали такой восторг, что заглушали ревущие в полную мощь динамики. И недотепа Милка, не была бы недотепой, если бы не устроила благодарным зрителям вторую часть Марлезонского балета. Деликатная женская проблема, образовавшаяся у нее в эти дни, вкупе с постоянной слепотой подвела еще раз.

Изобретение такого прекрасного защитного средства, как тампон, обрадовало всех женщин мира. Тряпочки, вата, марля, при применении которых ноги соединялись с трудом, а белье вечно пачкалось, хотя там, в том самом месте, пристраивался целый рулон, прочно забылись слабой половиной человечества с появлением прокладок.

Советским женщинам негоже было отставать от мировой общественности и наша промышленность выпустила свои бумажные пакетики, набитые распушенной целлюлозой, дабы помочь прелестницам выглядеть сногсшибательно даже в критические дни, Но изделия передовой советской промышленности во многом уступали зарубежным аналогам и, кроме того, сразу попали в разряд дефицитного товара. Были еще и детские подгузники, которые можно было элегантно пристроить от основания груди и до середины спины или просто разрезать на частей пять или шесть, изобразив дефицитную прокладку. Однако при втором способе имелся минус: распушенная целлюлоза весело осыпалась в трусы. Как ни крути, ватки, марли и тряпочки в СССР еще долго оставались в ходу.

Особенно обрадовались появлению тампонов, этому чуду юркой инженерной мысли, артистки балета, танцовщицы и спортсменки. В открытых костюмчиках, шортиках и купальниках использовать все средства, описанные ранее, не представлялось возможным.

Изгалялись как могли. Вставляли все, что только лезло. Крутили сами нечто, напоминающее так удачно изобретенный «Тампакс». И вот сейчас, приехав в совсем не передовую страну третьего мира, девочки были на седьмом

Мила всю свою женскую жизнь, наполненную критическими днями, ловко крутила «самокрутки», но Ирина и Нонна сразу забраковали ее защиту, заявив, что «не хрен изобретать велосипед, если он есть в продаже». Пять «Тампаксов» Милка испортила, пока училась применять новинку науки и техники, но шестой вошел, как родной, и она наконец раскусила всю прелесть научного прогресса. Наблюдая за Иринкой, что крутилась на сцене одна, исполняя сексуальный «Блюз», Милка вертела пятой точкой во все стороны, проверяла свои ощущения и пыталась обнаружить хоть какой-то дискомфорт: «Как будто и нет этих критических дней! Прелесть!». Ирина грациозно прогибалась, кружилась, махала длинным боа из перьев марабу, подмигивала первым рядам, а потом спустилась в зал, выхватила у важного усатого господина сигарету и закурила. Народ засмеялся, оживился, захлопал. Усатый господин послал воздушный поцелуй и прикурил другую цигарку. Ирина эффектно повыпускала дым, а потом бросила сигарету на пол, затушила носком туфельки и под прощальный бархатный голос саксофона приняла изогнутую финальную позу.

— Хватит пялиться! — буркнула в сторону Милки и Ланы Нонна. — На исходные позиции дуйте! А то сейчас Ирка прибежит переодеваться, а вы тут весь проход загородили.

Девочки послушались и, как только зазвенела зажигательная самба, задорно выскочили на сцену. Народ завелся с пол-пинка, заулюлюкал и начал аплодировать. Мила и Лана радостно махали юбками и истошно визжали в ажиотаже от латино-американских ритмов. Выбежали Нонна с Ириной, активно вращая задницами, как тут, при повороте, Милкин взгляд наткнулся на что-то белое с красным, лежащее на полу. «Ой, мама… Роди меня обратно!» — с ужасом подумала она и все… Здравствуй, товарищ Клин! Все бежали вправо, Милка — влево. Все махали ногами, Мила — руками. Три девушки крутились, четвертая — приседала.

— Извините, мы были не совсем готовы, волнение, новая обстановка… — оправдывалась Нонна, но мистер Юсеф, нарисовавшийся в раздевалке после конца шоу-программы, затряс ее руку:

— Гениально! Супер! Незабываемый вечер! — с удивлением услышала она. — Но обязательно нужно вставить в программу танец живота! Будет идеально! Дерзайте!..

***

— Ты чего пила перед выходом на самбу, чудо лесное? — грозно допрашивала Ирина.

Рыдающая Милка оправдывалась:

— Как «Тампакс» на полу увидела, так сразу все и позабывала!

— Какой «Тампакс»?! Откуда?

— Мой! В самом начале самбы выпал!

Ирина задумалась:

— Как он мог выпасть? У тебя там что, футбольный мяч со свистом пролетает? Потом… ты же в трусах вроде… Не звезди, подруга! Говори, чего пила, кроме водки? После двух стаканов такого не напутаешь!

— Я не звездю!!! — обиженно выкрикнула «подруга». — Выгляни! Он до сих пор на сцене лежит! — и горестно запричитала: — Какой позор! Как мне теперь здесь работать? Хоть жизнь самоубийством кончай!

— Это я сейчас тебя прикончу!!! — взревела Иринка, с силой задернув портьеру. — Какой «Тампакс», чмо зеленое?! Это мой бычок от «Блюза»!!!

Милка притихла, проехалась сопливым носом по предплечью и ехидно промямлила:

— Ну да… Сигареты бело-красного цвета…

— Слушай, Людмила… — Ирина проникновенно посмотрела в прищуренные Милкины глаза и села рядом, — ты на самом деле е…нутая или у тебя имидж такой?

— Да не видит она ни хрена! — вмешалась Ланка. — А тут еще свет скачет вслед за музыкой, считай, вообще слепота! Где ей разглядеть, что на сцене бычок в губной помаде лежит?

— М-да… — протянула Ирина, — ансамбль… Не так страшен русский танк, как его пьяный, а тем более слепой экипаж… — и, помолчав немного, устало сказала:

— Слухайте сюда, бабы! Речь толкать буду… Параграф первый. Тут вам не «Современник» и не «Созвездие», не толпа народу на огромной сцене, где можно затеряться или спрятаться. Нас только четверо и зритель сидит так близко, что может видеть каждый прыщ. Если что-то случилось незапланированное, не надо ржать, как кони. Обыграйте ситуацию! Забыла, какое движение следующее, не делай глупое лицо, чтобы все поняли, что у девушки кукушка вылетела в теплые страны зимовать, а пойди в народ.

— Куда-куда пойти? — не поняла Лана.

— За кукушкой! Догонять! — пояснил лектор. — Спускайся в зал к публике, хлопай, заводи! Как вспомнила, что делать, возвращайся. И, как ни в чем ни бывало, продолжай работать. Не показывай, что ты ошиблась, забыла, пропустила. Должно выглядеть так, как будто все задумано. Остальные же, как бы не было смешно, должны собрать жопу в кулак и танцевать, а не валяться по полу в истерике.

— Это понятно, — согласилась Нонна, ловко орудуя пилочкой, придирчиво выискивая недочеты в маникюре, — но применимо только к зажигательным постановкам. А как с медляками быть?

— Встала в позу и делаешь вид, что у партнера сольный кусок, а ты — на подтанцовках. Ручку выгни, в выпад присядь, пятой точкой волны делай на заднем плане… Да что угодно! Только без лишних выкрутасов и глупых улыбок типа «Где ты моя, драгоценная, где? Где ты, кукушечка, в Вологде-где…».

— Ну… У меня сегодня случай неординарный…

— А у тебя ординарные бывают? — встряла Нонка, но Мила, в расстройстве потянувшись за сигаретами, не обратила внимания:

— Тут хоть в народ, хоть сольный кусок… Как ни вертись, все одно.

— Мила, твой диагноз — французский чукча и именно о тебе был снят фильм «Невезучие». В следующий раз спокойно забери стульчик и уйди, мило улыбаясь.

— Прямо вот так? Просто взять и уйти?!

— Нет, блин! Со спецэффектами! — лектор-Иринка взорвалась. — У тебя в голове есть белое и серое вещества? Или только зеленое? Стул сло-мал-ся! Все видели и ничем не скроешь! Лучше забрать останки этой табуретки и культурно смыться, чем показывать, как ты умеешь виртуозно летать и падать!

— Кто ж знал? — примирительно буркнула Мила. — В «Современнике» уйдешь со сцены, потом недели три кости моют, хотя, может, из зрителей никто и не заметил твоего ухода. Помнишь, — обратилась она к Лане, — как я за собой софит таскала? По слепоте своей подошла к рампе слишком близко и зацепила платьем этот сраный осветительный прибор. Весь хоровод ходила, как торшер. Причем платья голубые, а лампа красная попалась, да еще и со шнуром. А там переходы, «змейки», «ручейки»… Как не замотала восемнадцать баб в этот шнур, сама не знаю. Только и орала «Поберегись!» все пять минут, пока хороводили. Так вот Ермолаич меня еще и похвалил, что не ушла, а доработала.

— Замечательно! У тебя, оказывается, это давно, — усмехнулась Нонка. — Ходячая неприятность ты наша!

— С каждым может случиться! — отбрыкивалась Милка.

— Ох, недооцениваешь ты себя! Если ты даже просто, без всяких телодвижений, на сцене встанешь, снизу провалится пол, сверху упадет фонарь или, что проще всего, сама

— Да я, если ты хочешь знать!.. — воинственно подскочила Милка, но Ирина повысила голос, предотвратив перепалку:

— Всем сидеть!!!.. Итак, параграф второй! Все движения и рисунок танца — ваша рамка, а в ней должен быть портрет коллектива и каждого в отдельности. Каждая имеет что-то свое, неповторимое, но мы — команда!

Сегодня было очень много отдельно взятых личностей, но не было ансамбля. Каждый был сам по себе. Особенно много было Милки. На сцене кувыркалась этакая «чарля чаплина», а остальные увлеклись ее выкрутасами настолько, что забыли, зачем на сцену приперлись. Уж если на то пошло, в идеале надо было обыграть сломанный стул вместе. Поохать, поахать, помахать уходящей со сцены Милке ручкой… Все это с юмором, конечно. Проявили бы слаженность, уважение к коллеге. А вы только уписались и тем самым разбили целостную картину шоу и коллектива. У зрителя испортилось впечатление от нашего совместного выступления и, следовательно, мы все не в белых фраках, а вместе с королевой Недотепой Первой в говне-с.

— Так уж и в «говне-с»! — Нонна зевнула. — Вон, Лысый Сникерс в восторге до сих пор…

— Это он еще не вник, — возразила Ирина, — а вникнет он скоро. Пару раз Милка исполнит смертельные номера и все. Я не о том сейчас… — махнула она рукой. — Бабы! Мы же везунчики! Получаем деньги за то, что любим и умеем делать! Так вот любите и танцуйте для себя! Если мы будем выходить на сцену любя то, что делаем вместе, любя себя в конкретно взятом танце, зритель не останется равнодушным, постоянно будет в восторге от наших выступлений и не заметит многих шероховатостей и ошибок. Почему? Потому, что будет влюблен! Когда влюблен, видишь все в радужном свете!

Неугомонная Нонка влезла-таки в проникновенную речь с комментарием «Как сегодня нас любили…», а молчавшая до этого Ланка прыснула в кулачок:

— Ага, пока Милка стояла в позе раком, у многих проснулись радужные чувства…

— Цыц! — весело подмигнула Иринка. — Можно, конечно, и пошутить во время выступления… Но в рамке танца, пожалуйста. А то одна скачет за мебелью, вторая жопу в лучах верхних фонарей греет, третья вообще ковыляет по сцене на подкашивающихся ногах и ржет, как лошадь… Нонк, челюсть-то не свело? А то рот у тебя непропорциональный, чтоб так ржать…

— Это было трудно… — откликнулась обладательница непропорциональных частей тела, — но я старалась…

— Лучше бы ты в чем-нибудь другом постаралась… Короче! У нас одна на всех музыка, одни на всех движения, одеты в одинаковые костюмы, делаем общее дело и производим общее впечатление. Поэтому, если хотите выделиться, выделяйтесь посредством эмоций. Не надо сценических улыбок, просто скажите себе, что вам нравится выходить на сцену в красивом костюме, исполнять сложные па, которые не под силу никому другому, и видеть восторженные глаза публики. Искренняя улыбка сама появится на лице. А дальше — работать, дорогие бабоньки. Шоу — наша гордость. Мы сотворили его сами, это — наше детище и мы вместе с ним единое целое. Пусть каждый внесет туда что-то свое, неповторимое и особенное, улучшая целостную картину… Мы должны… должны солировать вчетвером!

— Соло вчетвером… — задумалась Мила, — звучит! Давайте так наш балет назовем!

— По-английски коряво получается, — возразила Нонна, — лучше просто: шоу-балет «Соло»!

Все оживились:

— Точно! Именно так! Классно! — и решили по неизменной русской традиции обмыть новое название и отметить премьеру.

Нонна метнулась к Тареку.

***

— Как в Александрию съездил? — помешивая лед в стакане с виски, интересовался мистер Юсеф. — Все купили, что хотели? Я выдал аванс специально для этой поездки. Надеюсь, твои скоро нас порадуют чем-нибудь сверхординарным.

Александрийская тема была Ашрафу неприятна. Выяснилось, что Нонна сама не знает, чего хочет, а когда женщина не знает, чего хочет, она хочет явно не тебя. А уж когда они «совершенно случайно» встретили Медвежонка-Мухаммеда (когда только эта проныра успела ему позвонить?!!), Ашраф почувствовал себя полнейшим идиотом. И хотя Нонна и Мухаммед вели себя как не родные, почти не разговаривали друг с другом и вообще держались отстраненно, не нагло и культурно, Ашраф, ругавший себя последними словами за допущенную слабость и ослепившие разум чувства, постоянно был готов к неприятностям и уже ничему бы, наверное, не удивился, так как на тридцать шестом году жизни понял, что женщины — это «обезьяны с гранатой» и ждать от них можно всего, что угодно, даже того, что и в страшном сне не приснится. Особенно от русских.

— Они вас каждый день будут радовать чем-нибудь сверхординарным, — пообещал Юсефу Ашраф. — Клянусь Аллахом, не соскучитесь.

— Н-да… Судя по сегодняшнему выступлению, очень веселые люди. Надо же такое придумать! Я давно так не смеялся! — делился впечатлениями генеральный менеджер «Солнечного берега», делая приличный глоток. И вдруг снова Юсеф резко остекленел, виски застряли в горле, а глаза полезли из орбит: галантный официант так же, как и в первый раз, красиво проплыл в сторону раздевалки русского шоу с бутылкой водки и вазочкой цветов на подносе.

«Джек Дэниэлс», застрявший в горле, не позволил мысленному вопросу преобразоваться в слова. Поэтому мистер Юсеф смог только кинуть удивленный взгляд в сторону импресарио русской группы. Ашраф, в свою очередь, бросил уничтожающий взгляд в сторону звезды «Ноева Ковчега» и тот с лицом знатока пояснил:

— При большой физической нагрузке на ноги мышцы разогреваются, а потом, когда нагрузки нет, остывают. Данный процесс доставляет массу неудобств. Появляется ломота, боль в суставах, иногда судороги. Чтобы этого избежать, необходимо натирать ноги водкой или другим спиртосодержащим продуктом. Вот так вот! — с превосходством заключил Тарек.

Ашраф привычно закатил глаза в потолок: «Десять баранов, о Аллах! Десять!»

— Ты хочешь сказать, что водка будет нужна им ежедневно? — наконец проглотил виски Юсеф.

Тарек задумался:

— Ну… при такой работе, как у них… — и через минуту предположил:

— Может и не каждый день, но очень часто.

СКАЗ ПРО ЗМЕЯ ГОРЫНЫЧА

— Нусик! Нусик! — теребил Нонку постоянный партнер по бальным танцам с претенциозным именем Роберт. — Тебе какие мужчины нравятся?

Они танцевали вместе лет восемь и их отношения давно переросли в почти родственные. Роберт считал, что Нонна его сестра и ласково называл ее Нусиком, а она его — Робиком или Бобиком.

Роберт еще десятилетним мальчиком буквально очаровал маму Нонны своими талантами, красивой внешностью, великолепными манерами и воспитанием, а также тем, что происходил из достойной семьи партийного функционера областного масштаба и директора торговой базы. Мама Нонны таяла всякий раз, когда «Робертушка» пересекал порог их дома, а у Нонны

— Что-то Робертушка долго не заходил… — волновалась мать, если его не было больше недели. Или:

— Робертушка завтра зайдет? Хотела испечь торт «Улыбка негритенка». Надеюсь, ты помнишь, что это его любимый?

Роберт умудрялся быть в их доме своим в доску. С большой охотой он обсуждал с Нонной и матерью очередные костюмы, советовал, как лучше накладывать макияж, участливо выслушивал жалобы на недостойного представителя человечества, по чьей-то злой шутке до сих пор являющегося мужем и отцом, учил, как правильно оказывать первую медицинскую и психоаналитическую помощь пострадавшей в кухонных боях. С ним можно было разговаривать обо всем на свете, и иногда Нонна забывала, что перед ней не подружка, а взрослый парень призывного возраста.

Хотя от весеннего призыва папаша отмазал, выправив бумажку, где черным по белому было написано, что Роберт — шизофреник и может с пользой послужить державе где-нибудь на другом поприще. Благодаря такому диагнозу он и сидел сейчас на репетиции сборного концерта, посвященного Дню города, а не подползал к финишу десятикилометрового марш-броска по пересеченной местности, отягченного обстоятельствами, как дождь, снег, град, тайфун с цунами, перекрестный огонь и двадцать килограммов боевой амуниции.

В концерте были задействованы все знаменитые местные артисты. На сцене работал «Современник». Его руководитель уже пятнадцать раз послал рабочих сцены в неведомые дали за то, что задник с юбилейной цифрой никак не мог спуститься в нужный момент. «Современник» по шестнадцатому кругу начинал праздничную сюиту, застывал в позе с поднятыми к заднику руками, а апогей или апофеоз в лице юбилейной цифры то опаздывал, то, наоборот, вылезал рано, то вообще съезжал на бок и даже падал. Смекнув, что катавасия с апогеем надолго, Нонна читала ненавистный ей учебник биологии, а Робик неустанно теребил, отвлекая от интереснейшей темы про повадки членистоногих:

— Нусик! Поделись пристрастиями! Какие тебе мужчины нравятся? — не отставал Робертушка, восхищенно разглядывая прекрасного молодца Володю из «Современника». Тот стоял, сложив руки на груди, и ждал, пока шеф выдаст очередную крылатую фразу в адрес рабочих сцены.

— Немые, глухие, слепые и богатые, — ответила Нонна.

— А мне… Нежные, заботливые, утонченные, статные… И чтоб попка была тугая, как орех, — заявил Робик и томно вздохнул. Володя, коротая время, сначала присел в широкий выпад, а потом сексуально раскорячился в растяжке, используя вместо станка декорации деревенского забора.

— Где ж нам таких найти? — вздохнула Нонна. — Вымерли, как динозавры… Хотя, нет! Ты у нас именно такой! Федот, да только…

— Ой, Нусик! Ты мне льстишь!

— …Федот, да только вот не тот! — закончила фразу Нонна.

— Все равно приятно, — махнул рукой «Федот» и залился краской. — Льсти мне побольше! Я ужас как люблю такие вещи слушать!

Нонна опять тяжело вздохнула:

— Это не лесть, а констатация факта. Нам, женщинам, непросто найти нежных, заботливых, утонченных, статных и… Чего там еще?

— С попкой, как орех, — помог Робик.

— С попкой, как орех, мужчин, потому, — третий раз вздохнула она, — потому что у этих мужчин уже есть другие мужчины.

Мама Нонны давно поставила перед любимой дочерью невыполнимую задачу: начать роман с Робертушкой, так как Робик — отличный вариант для матримонии.

— Если бы у вас все получилось, я бы была спокойна и за тебя, и за Назарчика, и за мою безбедную старость, — говорила мать.

Нонна только отмахивалась, а потом, когда материнский прессинг усилился, не выдержала:

— Он — «голубой»!!! Мама, понимаешь?! Ему не бабы нужны, а мужики!

На что услышала:

— Господи!.. Какое счастье!!! — мать пела и плясала. — Ко всем своим достоинствам он еще и гомосексуалист! Ты только подумай, какие перспективы, какие безбрежные горизонты открываются! — она возбужденно мерила шагами комнату. — Дорогая моя! У тебя будут и деньги, и положение. А там… Выбирай, кого тебе надо! Муж препятствовать не будет! Ты же ему тоже сцен ревности не закатишь, обосновывать-то нечем! Робертушка еще и совет полезный даст, он в людях получше твоего разбирается. У тебя будет и подруга, и спонсор! Живи в свое удовольствие, да и только!

— Все отлично, все просто гениально! Только объясни мне, недоразвитой, как мне этого голубого перца на себе женить, а?! Привлекать я чем буду?! Богатым внутренним миром?!

— Не ори на мать! — менторский тон вернулся. — Когда-то ему понадобится жениться, чтобы скрыть свою неординарную ориентацию от окружающих. Общество у нас не передовое, шептаться будут, высмеивать… Поэтому тебе и надо показать, что ты — отличная кандидатура! Все предпосылки есть: вы давно знакомы, тебе известно о его предпочтениях и, следовательно, в этой сфере жизнедеятельности ничего от него не надо. Взаимовыгодное соглашение… — убеждала мать. — Ты — прикрытие для общества, он — твой спонсор! Для него это тоже выход! Я уверена, что Робертушка предпочтет именно тебя. Ему не нужна головная боль в лице какой-нибудь пуританки, для которой его необычные особенности станут трагедией.

***

…Нонна сидела перед Ашрафом и чувствовала себя как на экзамене. Она уже вытащила билет и поняла, что ответа не знает.

— Уговор был или нет? — экзаменатор зловеще вращал глазами. — Откуда Мухаммед узнал, что мы в Алексе?

Нонна молчала. Да! Она позвонила… Но Мухаммед показался ей каким-то чужим и не сильно обрадовавшимся ее приезду. Когда он все же пришел, хоть и долго отнекивался, ссылаясь на понос, золотуху и упадок сил, в глазах мелькали прежние искры, но… Ей представлялись воображаемые цепи, что сковали душу любимого, опутали железным кольцом сердце, рвущееся к ней, желающее воспарить на крыльях самого прекрасного чувства на земле… «Разлюбил?» — екнуло в груди у Нонны, но она решила, что бедный, страдающий в разлуке Медвежонок не может показать свою любовь при кузене, что так и вращает злыми, подозрительными глазищами. «Он не мог разлюбить! — твердо сказала себе она. — Просто обстоятельства пока не позволяют…»

«Обстоятельство» всю дорогу пело про то, что Нонна — это нечто большее для него, чем просто увлечение. Настоящее чувство пришло к Ашрафу поздно, но нет ничего невыполнимого, если он захочет. Столь выдающийся мужчина в полном расцвете лет и сил мог бы стать Нонкиным покровителем. Этого хотят многие женщины, но выбор пал именно на русскую, материально не примечательную, но очень харизматичную девушку. По идее Ашрафа, русская харизматичная девушка должна включить ненадолго свои мозги и оценить столь выгодные перспективы, открываемые перед ней славным и обаятельным мужчиной. Но, опять же по идее Ашрафа, Нонна, как и все женщины, включала мозг с трудом и никак не могла допереть, что это — ее шанс и судьба!

Нонна же в этой многочасовой дороге до Алекса и обратно мучалась от сильного желания дать кандидату в самоуверенную морду. Ей еще никто не говорил, что она тупая и никчемная. То, что она говорит так сама, ни в коей мере не подразумевает ее истинных впечатлений от собственной персоны. Культурные люди возразят и скажут, что она чудовищно ошибается, недооценивает себя, приведут приятные примеры и выдадут кучу комплиментов. «Урод!» — ругалась Нонка, но прекрасно понимала, что от этого «урода» в данный момент зависит ее пребывание в этой стране и нарываться на скандал не хотелось.

— Что у вас за совместные дела с Тареком? Почему он вас водкой угощает? — если бы Ашраф мог убивать усилием мысли, то Нонкина душа давно бы стояла перед вратами в ад, а тело билось в предсмертных конвульсиях на мраморном полу отеля «Солнечный берег».

«Ну, почему Ашраф не «голубой»?» — подумалось вдруг. Она не знала, как удержать его рядом с собой, вынудить помогать, снабжать деньгами, поддерживать во всех далеко, семимильными шагами идущих планах. Ашраф наседал, давил, прессинговал, мучил разговорами о договоре. Вырисовывался только один, до противного банальный выход: переспать. Но спать почему-то жутко не хотелось, а придумать другой выход не получалось. «Заколебал!» — не выдержала Нонна и психанула:

— Что за намеки, Ашраф? Я помню про уговор и никогда не забывала! Кузена своего сам спроси, как он узнал, что мы в Алексе! И Тарека тоже спроси, чего он хочет! То, что водкой снабдил — большое ему спасибо!!! Но никто ничего не обещал и договоров с ним не заключал!!! У тебя мания! Шизофрения и паранойя!

— Я больной?! — возмутился было Ашраф, но через секунду передумал и зашипел с лихорадочным блеском в глазах:

— Да!!! Я — больной!!! Очень больной!!!

Он вскочил с места и направился к рецепшен, откуда вернулся с четырьмя листами бумаги и ручкой.

— Давай! Успокой мою нервную систему! Подписывай здесь! — ткнул он ручкой в низ чистого листа. — Не подпишешь, завтра же заказываю билеты и вы полетите на родные просторы к белым медведям!!!

— А что будет написано на этой бумаге?

Нервнобольной зловеще расхохотался:

— Чего хочу, то и напишу! В зависимости от вашего поведения, моя несравненная леди! Подписывай! Я не шучу! Завтра же домой умотаете!

Нонна размашисто черканула закорючку и кинула листок Ашрафу:

— Все?

— Нет, не все… Пошли к твоим глупым курицам. Их автографы я тоже хочу поиметь в коллекции, — удовлетворенно засобирался Ашраф.

— …Так, девочки… — взяла слово Нонна, пока Ашраф усаживался в кресло и бубнил что-то про женские мозги, — этот мужчина требует подписать чистые листы бумаги. Что он там может накорябать позже, я не силах предугадать, но подозреваю, что явно не слова благодарности или уведомление о премии. Я уже подписала, теперь ваша очередь.

— Что случилось? — изумились девочки.

Ашраф делал вид, что ему все безразлично, а Нонка, сложив руки на груди, надув губки и гордо приподняв подбородок, изображала оскорбленную невинность:

— Членоведущий не смог пережить моего отказа.

— Ты ему отказала?! — Удивленно фыркнула Иринка. — Ну, Нонна… Все когда-нибудь бывает в первый раз…

Милка и Ланка прыснули. Ашраф встрепенулся:

— Что она сказала?! Все летите в вашу долбаную Россию! Завтра же!!!

Послышался горький Нонкин вздох:

— Не подписываем — летим в Россию…

— Он кого Россией пугает? — очнулась Иринка. — Вот для него там точно смерть, а мы родились там, жили и еще жить будем! Тоже мне… Испугал вилку штепселем! Переведи ему, рукой водительница, что идет он в эротическое путешествие мелкими перебежками… А бумажки пусть свернет рулоном и засунет в то место, откуда свою педагогическую идею вытащил.

Неведомая сила выкинула Ашрафа с насиженного места. Лысина покраснела, из ушей показался дымок, руки зачесались. Иринка зажмурила глаза, а когда открыла, Ашраф нарезал круги вокруг кресел и орал что-то про сраную Европу, дремучую Россию, древнюю цивилизацию фараонов и различия между мужским и женским полами. Особенно налегал на умственные различия. Вся лекция перемежалась английскими факами и арабским «Чтоб дом ваш сгорел!».

— Где-то рядом бродит дяденька Кондрат… — молвила Нонка, наблюдая за лихорадочными метаниями. — Предвидится мне, что мы его теряем, нашего импресарио. Бабы! Да подпишите! Не своим именем! Он все равно ничего не прочитает.

— Ага. Подпишите… — передразнила Мила. — А потом он начеркает, что мы ему миллион должны! Долговая тюрьма, баланда, плачущие родители, небо в клетку, преследования коренных ýрок в камере…

— Понеслась душа в рай! — перебила Иринка. — Тебе ли волноваться, неприятность наша? Тебе всего три дня в тюрьме понадобится, а потом — «что там делать на этих развалинах?». Нонка дело толкует. В идеале надо было бы левой рукой черкануть что-нибудь забавное… Нонк, ты как подписалась?

— Мордопупенко.

— Отлично! Родился экспромт! — Оживилась Ирусик. — Дайте мне ручку!

Она встала в позу революционного поэта и продекламировала:

Чтоб выиграть войну, не надо этой доли:

Бежать на дула пушек и вопить «Вперед!»

Всегда идут в обход нормальные герои,

Сквозь задний побеждая всех проход!

И через секунду на листе красовалась старательно выведенная левой рукой подпись: «Впопедымова».

— Ха! — обрадовалась Лана и, завладев ручкой, накарябала: «Вполеветрова».

— Неоригинально, — заключила Милка. — Что же мне написать? Девочки, придумайте псевдоним! Хотелось бы что-нибудь связанное с миром искусства, с кино или театром…

— С цирком будет оригинальнее. Подпишись своим — «Людмила Е…нутая Первая», — хохотнула Нонна.

— Пусть Мерилин Монро будет, — выдвинула свое предложение Лана.

— Ты чего? Давай лучше она напишет: Попандопуло!

— Рина Зеленая!

— Фантомас!

Неучаствовавшая в выборе псевдонима Иринка одним глазом следила за Нонной и Ланой, другим — наблюдала за импресарио, ожидающего прихода товарища Кондратия и проклинающего тот день, когда связался с безумным бабьем. В конце концов Иринку озарило:

— Слушай, Мил… Напиши просто: Ашраф. Он у нас весь в искусстве, тут тебе и кино и театр…

Милка взвилась:

— Не желаю подписываться именем этого говнюка!!!

— Классно! — не согласилась с подругой Ланка и обратилась к лидеру коллектива:

— А фамилия у него есть?

— По-моему, Ашраф Фатхи… Футхи… Нутхи…

— Короче! Федяева! Бери ручку и выводи: Ашраф! — Иринке надоело косить глазами в разные стороны. — Тут тебе и артистка, и танцор, и певец, на дуде или бубне игрец!

Обидевшись на весь белый свет, Мила послушно вывела имя говнюка и от себя добавила: Козззел!

С миной властителя судеб на вспотевшем лице Ашраф собрал листки и аккуратно сложил в «дипломат».

— Так-то лучше! — краснота с лысины сошла, щели организма перестали дымиться, пришло игривое настроение.

— Недели

ТЕРЕМ-ТЕРЕМОК

— Чего делать будем? — грустно спросила Мила.

— Как чего? — удивилась Иринка. — Балетные ноги в пластичные руки и на репетицию.

— Угу… А на репетицию берем веревку и мыло. Будем делать табуретки, — Милка чуть не плакала. — Возьмет и напишет членоведущий, что мы от контракта отказываемся, согласны выплатить неустойку… Хорошо еще домой отправят, а если и правда тюрьма?.. Нонк! Почему ты ему отказала?

Нонна устало посмотрела на страдальческое лицо Милки:

— Ну не стоит у меня на него. Общаться могу, а в постели не представляю…

— Так объясни ему культурно, — встряла Лана, — он же не совсем плохой человек, поймет…

— У меня договор, — горько вздохнула Нонна и рассказала, каким образом они попали в райский уголок. — Он казался тогда нормальным, здравомыслящим… И потом, я думала, что смогу выкрутиться…

Иринка сорвала маленький цветок с куста:

— Выкрутилась?

— Давайте подумаем об этом завтра, а?

— Какое завтра? — всполошилась Милка. — Понапишет фигню всякую, а нам потом отдувайся! Я знаю, о чем говорю… На юридическое отделение техникума почти год проходила!

— Ну, если на юридическое, то должна знать, что отдуваться будет Ашраф ибн Козел, а Федяева Людмила может спать спокойно, — ответила Нонна и заломила руки: — И вообще… Отстань, Милк… Я себя плохо чувствую: меня постигло разочарование в близком человеке.

— Это в Ашрафе, что ли? — усмехнулась Ирина. — Ну ты, Нонк, как скажешь, словно воздух попортишь. Где близость? Где человек? Я бы ни за что не подписала его туалетные бумажки, если бы в твою голову не пришла порядочная идея. Где-то было сказано, что во все века рыцари шли на подвиги ради дам, а ради «не дам» не шли. Так что твой «близкий человек» достаточно предсказуем. Как ты могла придумать, что оно тебя вывезет и будет ласково смотреть, как ты с другими в постелях кувыркаешься?

Нонка презрительно фыркнула:

— Ха! Я еще не кувыркалась! А если и кувыркнусь, он не увидит!

— Ну-ну… Невидимка ты наша…

Все невесело вздохнули. Мало того что Ашраф взбеленился, так еще и попросили переселиться из номеров для гостей в специально построенный корпус для работников отеля. Туда же переселили аниматоров, инструкторов подводного плавания из Голландии и немцев, преподавателей виндсерфинга. Всех, кто работал на контрактной основе.

В новом корпусе было очень даже мило. Номера оборудовали, как и комнаты гостей, и никакого дискомфорта или чувства обделенности благами цивилизации не возникало. Там также, как и в отеле, убирались мальчики-хаускипинги, трудовые «пчелки» с полными тележками швабр, ведер, бытовой химии, полотенец и туалетной бумаги.

Корпус контрактников, построенный в виде буквы «П», стоял на отшибе, притулившись к прачечной. Далее находился только пляж. Так что девушки поселились даже с видом на море. Кроме того, конфигурация буквы «П» и отдаленность от самого отеля создавали некоторые преимущества. То, что могло происходить в корпусе, можно было увидеть только с одной точки — у основания буковки. Но там секьюрити организовали наблюдательный пункт, водрузив в коридоре покалеченный стул, чем сильно обеспокоили всех переселенцев. Вездесущее око охраны не собиралось давать поблажек, хотя девушки подумали, что еще не вечер и со временем можно придумать, как избежать выполнения правил контракта, олицетворяемых человеком в черной с золотом униформе на покалеченном стуле в начале коридора.

Случилась и еще одна неприятность: в номерах девушек не существовало телевизоров и телефонов. Было ясно, чьи это происки оставить русских без средств связи. Вернее, одну русскую… Но Ашраф опять не учел самого главного: посмотреть телевизор и воспользоваться телефоном можно из других комнат, где обитали сослуживцы и уже почти друзья. Анимационная команда в полном составе относилась к девочкам заинтересованно, старалась навести мосты и ни в чем не отказывала. Немцы держались особняком, но вежливо, а голландцы, хоть и ныряли весь световой день и вечером ходили полусонные, никогда не упускали момента поговорить и пошутить. Менеджер дайвинг-центра со странным именем Шалуфа вообще объявил русских своими дочерьми и по-отечески опекал. То есть в корпусе контрактников было намного уютнее и свободнее, чем в гостевых номерах отеля. Кроме того, во всем этом корпусе, набитом привлекательными спортсменами, по Нонкиному мнению, была только одна перспективная особь женского полу. Массажистка-египтянка с противным именем Мэрфат и трое из русского балета без знания языков не в счет. Для нее открывались безбрежные горизонты…

В дискотеке они обнаружили мистера Юсефа, громогласно вещающего на какую-то важную тему. Персонал, работники ночного очага культуры отеля «Солнечный берег», сложив руки за спинами и опустив очи в пол, стояли перед ним по стойке «смирно» и заинтересованно изучали паркет. Сигарами несло нещадно, и девушки поняли, что труба пыхтит давно.

За спиной хрипящего и дымящего «дракона» прогуливался и откровенно скучал невысокий длинноносый человечек, своими повадками напоминавший умного ворона из сказки про Снежную Королеву. То, что он не стоял по стойке смирно и не изучал полы, говорило о его особенном положении.

Как успели заметить девушки, чувство субординации оказалось сильноразвитым и чуть ли не основополагающим пластом египетской культуры. Только что получивший нагоняй от вышестоящего руководства моментально бежал вешать звездюлей своим непосредственным подчиненным. Те, в свою очередь, навешивали представителям низшей ступени. Очень часто можно было пронаблюдать, как менялся человек в соответствии с ситуацией. Сейчас он — царек и орет на свиту с гневным лицом, а через пять минут, заискивая и кивая, со смирением кланяется царю побольше да повыше. Соответственно дома, в теплой и дружественной обстановке, такой «царек» пожалуется жене, выразит сомнение в умственных способностях своего шефа, но пререкаться в лицо и высказывать иные фразы, кроме «Есть, дорогой начальник!», «Как скажете, дорогой начальник!» и «К Вашим услугам, наилюбимейший отец вы наш!», ему и в голову не придет.

Чувствующие себя здесь как звезды, считающие, что президент и кухарка недалеко ушли друг от друга, девушки первой в мире социалистической державы, воспитанные в духе равенства и братства, хоть и заметили сей важный пласт культуры, не считали себя обязанными соблюдать субординацию. А вот быть вежливыми, когда входишь в помещение, это — осознанная необходимость для интеллигентных особ. Вследствие данной философии на всю дискотеку дружно загремело русское:

— Хел-л-лоу! Хау аррр ю-ю?!

Работники ночного очага культуры сжались пуще прежнего, длинноносый человечек зажмурился, а у Лысого Сникерса выпал изо рта огрызок сигары:

— Х-х-хай… — удивленно выдавил он.

— Очень кстати… Познакомьтесь, — попытался исправить ситуацию мистер Юсеф, показывая, что давно ждал «не наших» в дискотеке. — Перед вами несравненные балерины из далекой России, а это, — обратился он к девушкам, — новый метрдотель и ваш непосредственный начальник мистер Джозеф! Мой давний друг. Прошу любить и жаловать.

Закончив, он повернулся к ошалевшей аудитории и вернул все на круги своя, привычно зарычав. Аудитория быстро уставилась в паркет и навострила уши, а мистер Джозеф зарулил к балеринам. Его предложение отведать коктейль «Сангрия» в баре дайвинг-центра разбросало дам по разные стороны баррикады: Нонка и Ланка сразу кивнули головами, а Ирина с Милой пытались вякнуть на смеси английского и русского, что у них ответственная репетиция. Персонаж детской сказки был полон оптимизма:

— Все равно мистер Юсеф проводит митинг с персоналом. Поверьте его старому другу, у вас будет еще час свободного времени. И потом… Репетиция никуда не убежит, а скоротать свободное время лучше во время прогулки на свежем морском воздухе!

— Нам это противопоказано, — тихо прошипела Иринка по-русски. — Вот посидеть в прокуренной комнате и попить водки…

Милка тоже бурчала, надув губки:

— Девочки! Мы так ничего не отрепетируем…

— Ежедневно кто-нибудь с нами знакомится, куда-то приглашает, чего-то говорит по-тарабарски. Нонк! Я тебя хочу спросить: мы чего здесь работаем, а?

— А ты чего такая сердитая? — парировала Нонна. — С метлы упала?

— Ох, не зли меня! Думаю уже, куда буду трупы прятать. Я тебя в последний раз спрашиваю: нам работать в этой стране дадут? Или будем вечно изображать: ты — голубя мира, а мы — статуи в солнечных лучах?

— В жизни по разному может случиться… Иногда ты голубь, в другой раз — статуя… — философски продолжила Нонна, решительно шагнув за предводителем Джозефом из дискотеки.

— Девочки! Ну, хватит, а? — вмешалась Лана. — Я ни разу в жизни не пробовала эту «Сангрию»!

— Ты тут надолго остаться хочешь? Если не отрепетируем программу, то вылетим через месяц за наши клоунские выступления!

— Если над нами смеются, значит, мы приносим радость, — выдала молчавшая до этого Мила, и Иринка поняла, что последний боец переметнулся в лагерь оппонентов. По лицу пошли красные пятна:

— Тебе череп не жмет, умная ты моя? Из-за тебя мы позоримся чаще. Вспомнила?

— Ирк, — опять встряла толерантная Лана, — мы уже вышли из дискотеки, поздно бисер метать. Выпьем «Сангрию» и рванем махать ногами. Я тебе даже пальцы растопырю и коленки раздвину во второй позиции, а? Ну, Ириночка…

— Н-да… Геморрой стоит свеч, — буркнула Ириночка и заткнулась.

Добро победило разум, и они попали на репетицию через три часа. Джозеф чему-то радовался, Нонка щебетала про великую нацию фараонов и их потомков, а остальные следовали золотому правилу нахлебников: быстро выпитый стакан не считается налитым. Новый метрдотель сумел стать своим парнем сразу же и под завершение дегустации пообещал научить всех английскому и танцу живота. Да и вообще, предложил помощь во всех аспектах, в любое время дня и ночи. В подтверждение сказочный герой широким жестом купил блок «Мальборо» для нуждающихся из русского шоу и забил холодильники в комнатах новых русских друзей пепси, спрайтом и водой. «Отец родной!» — сказали девочки и по традиции дали ему прозвище — «Мэтр».

Через некоторое время стало очевидно, что Мэтр самозабвенно опекает русское шоу, как наседка яйца. Он был везде. Проснувшись, девочки неслись к Джозефу на урок английского, после чего он угощал их напитками и пиццей в баре дайвинг-центра, на репетициях с готовностью становился на место диджея, советовал, как лучше построить программу с учетом предпочтений здешней публики. Ежевечерне он снабжал их сигаретами и безвозмездно отдавал свой музыкальный центр, чтобы девочки могли музыку в номерах послушать, а не куковать всю ночь без телевизора. Он прекрасно знал, что они не спят, болтают и шьют костюмы на руках. И вот в один прекрасный день Джозеф, увидев на уроке английского исколотые пальцы своих любимиц, принес неизвестно откуда швейную машинку. Она была допотопной, чугунной и выкрашенной в противный зеленый цвет, но работу свою знала исправно. Теперь ночные бдения за рукоделием протекали более весело: под стук старенького «Зингера» и мелодии зарубежной эстрады.

Вскоре Джозеф вообще отказался от гостевого номера, полагавшегося ему как менеджеру, и переехал в комнату напротив номеров русских в корпус контрактников. Сейчас девочки могли постучаться к нему в три часа ночи. Он безропотно открывал дверь, протягивая в щель пачку «Мальборо».

Покровительство Джозефа было приятным добавлением к покровительству мистера Тарека. Простые смертные, стоящие ниже по служебной лестнице, тоже не отставали: официанты вечно угощали соком и выпечкой, хаускипинги оставляли в номерах шоколадные конфетки, рецепшен, когда видела девочек в поле зрения, махала руками и зазывала пить чай, а продавцы отелевских магазинов дарили милые безделушки.

Мистер Юсеф взял моду заходить в раздевалку после шоу-программы и выработал традицию приглашать девушек на полуденное кофе по-турецки. За чашечкой он распространялся на темы мировой политики, сокрушался, что Советский Союз распадается, нарушая соотношение сил. Остается только одна супердержава, то есть противные Соединенные Штаты, которые всегда стояли на страже интересов Израиля, а не арабских государств. После политики он переходил на размышления об особенностях менталитета в разных странах и заканчивал тоже предсказуемо: просьбой вставить в программу беллиданс.

Девочки долго сопротивлялись, пытаясь объяснить, что их программа интернациональна и более близка по духу к танцу «модерн», но мистер Юсеф неустанно доказывал необходимость присутствия в столь классной программе-«модерн» танца живота. Однажды просто поставил их перед фактом, что уже пригласил персональных гостей на долгожданную премьеру. Девушки засуетились…

— Я в своей жизни видела два раза это произведение искусства, — делилась воспоминаниями Иринка. — Когда я работала в Каире, нам тоже приказали иметь беллиданс в программе. Даже в ресторан сводили, где танцевала одна девушка-американка, чтобы просветить нас, убогих, что конкретно требуется. Так я хочу сказать, там был высший пилотаж! Она исполняла это с мечом на башке. Перед началом бросала вверх газовый платок и на «раз» перерезала его тесаком, а на «два» ставила холодное оружие ребром себе на голову и активненько трясла задницей. Смотришь и ждешь, сейчас она поранится… Потом монетку себе на живот клала и передвигала ее только мышцами пресса, без помощи рук… Деньга шустренько так переворачивалась и хоп! Уже под грудью… Потом хоп! В районе пупка…

— Ни фига себе! — делала круглые глаза Мила. — Мы, блин, не

— Да погоди ты! — перебивала Нонна. — Сказали же: высший пилотаж! Нас такое никто не просит вытворять. Я тоже видела разок в ночном клубе Алекса танец живота. Нормальный. Хотя не без фокусов… Девушка была арабской национальности, слоновьей комплекции и совершенно криволапая. Никогда не забуду, как она на «мостик» вставала…

— Ну, «мостик» еще куда ни шло… — встряла надутая Мила.

— Лицом к зрителям. Ноги-колонны раздвинула и пошла прогибаться. Все показала. Все закрома. А потом в этой позиции еще и трясанула закромами-то. Народ в экстазе, мы — в ужасе! Костюмчик с обгрызенными блестками, рваный, в дырках. Отовсюду жиры вываливаются. А публика ладони отбивает! Потом она к народу подходила и перед носами грудью необъятной трясла. Шутница… Там одной грудью можно в нокаут отправить, если промахнуться с амплитудой…

— Нонк, я не поняла, — заинтересовалась Лана, — обязательно грудью перед народом трясти? Неудобно как-то… Неприлично…

— Да ты что?! Конечно, нет! Она еще и на столы забиралась. Представьте этакого слона, что топчется босыми грязными ногами по скатерти рядом с вашими носами! Меня лично чуть не вырвало, а остальные ждали, что стол вместе со слоником рухнет и случится землетрясение в пять баллов!

— Не, ребят… Не нужен нам это бляданс в программе. Пусть Сникерс идет со своим желанием в неведомые дали.

— Милк, все равно придется его вставить. Ведь всю душу вынут! У них это, как Пирамиды. Незыблемо… — хореограф-Иринка знала по предыдущему опыту, что в покое их не оставят. — Мы не будем ужас исполнять. Сделаем культурный танчик.

— Вообще-то… Мы же всегда делаем что-то новенькое, если у кого-то день рождения или еще какая-то дата, а тут генеральный просит.

— Он уже не просит. Он уже все организовал и поставил вопрос ребром. Так что… Для нас это стало делом чести, — подытожила Нонка.

Добрый ангел Джозеф быстренько смотался в Каир и привез обалденный костюм с обилием блестящих украшений. Как ярый наставник, он учил девчат азам, подсказывал, как выстроить композицию, танцевал вместе с ними, скрупулезно доводя каждый элемент до ума. Худо-бедно девочки разобрались в чуждой русскому человеку хореографии, но никак не могли решить, кто же будет исполнять этот шедевр. Широко известные народные танцы подразумевают движения рук, ног, головы, корпуса, и основной упор делается все же на конечности. В танце живота можно просто стоять на месте и танцевать посредством внутренних мышц, задействовав, например, только задницу. Так вот задействовать только задницу и не всегда получалось, и никто не хотел позориться. «Нормальный, без фокусов» беллиданс оказался не так уж прост и для того, чтобы грациозно вращать задом и делать волны в районе пупка, нужна сноровка, талант и тренировка.

— Не надо больших амплитуд и резких дерганий, — наставлял Джозеф, — плавнее все… Как бы нехотя…

Юсефу хотелось, чтобы в обалденном костюме красовалась Лана, так как она блондинка и это такая редкость для Египта! Но блондинка-Лана сноровки и таланта в бедрах отродясь не имела. Дернуть ногой получалось, а вот жопой без ноги — никак. Нонна считала, что беллиданс — это хоровод в одиночестве и, свято помня, что исполнять сей хоровод надо «как бы нехотя», ходила по сцене как пава от одного угла к другому, изредка дрыгая задницей. Иринка, наоборот, дергалась как отбивной молоток, не в состоянии под зажигательную музыку плавно изображать волны, всегда устраивая шторм, во время которого звонко гремели многочисленные кости тощей балерины. По всему выходило, что камикадзей должна стать Мила. Но рядом с Милой на сцене всегда находился верный ансамбль «Современник», а сейчас кто-нибудь из их шоу-группы «Соло» и, как следствие, выработался комплекс: она боялась танцевать на сцене одна. Животный страх сковывал все важные для беллиданса члены.

Помог Джозеф. Спаивать начали заранее, часа за два до времени «икс». В нормальных танцах программы позаменяли от греха подальше, оставив Милке первый номер, последний и сам танец живота. Лысый Сникерс в радостном ажиотаже наприглашал штук пятнадцать персональных гостей и сидел со всей гоп-компанией в центральной ложе дискотеки.

Прибежав в раздевалку после первого номера, Милка жадно присосалась к бутылке вискаря, перепавшей балету от щедрот Мэтра:

— Вы видели? Вы это видели?! — с огромными глазами воспрошала она. — Там целый батальон ценителей! Меня закидают маринованными оливками!

— Спокойно! — трясла Милку за плечи Ирусик. — Кто у нас самая красивая, милая и привлекательная?

— Р-рыторыческий вопрос, если дуло смотрит в нос! — Выговаривала ответ Мила, пока ее глаза со страхом разглядывали друг друга.

— По-моему, мы переборщили…

— Ща я им покажу!!! — орала исполнительница шедевра. — Ща я им… Хде мой насисечник?! Хде мой костюм, вашу матерь?!

— Не нервничай, туточки твой костюмчик, — девушки не на шутку переполошились.

— Это еще полный штиль, — успокаивала Милка, — истерика у меня запланирована после беллиданса.

Иринка в последний раз поправила подвески на Милкиной юбке:

— Короче, Федяева! Собрала жопу в кулак и пошла! Если чего забыла, приставай к народу! И улыбайся!

— Улыбайся шире! Мистер Юсеф любит идиотов, — добавила напоследок Нонна и от коллективного пинка под зад Милка грациозно вылетела на сцену.

Публика, как всегда, заранее хлопала и радовалась. Людмила оценила обстановку, расправила плечи, мило ощерилась сценической улыбочкой и пошла, пошла…

— Двадцать секунд. Полет нормальный, — констатировала Ирина. — Держим кулаки, девочки!

— Сейчас будут повороты… Лишь бы точку не потеряла…

— Она ее никогда и не находила, — возразила Нонне Лана. — Как пируэты крутит? До сих пор не понимаю…

— На ощупь, — откликнулась Иринка и вдруг слабо застонала, словно в экстазе:

— Все! Понеслась звезда по кочкам!

Трое балерин, высунув носы в разрез между портьерами, с великим горем на лицах пронаблюдали, как подруга неслась по кочкам. Точку она не нашла, а после вращения не нашла ни зрителей, ни сцены. Решив, что отражение зала в зеркальном заднике сцены и есть зал, она собралась, как завещала Иринка, пойти и пристать к народу. Ушла она недалеко. Звонко припечатав свой лоб к зеркальной поверхности и уже сползая на пол, Мила поняла, что совершила ошибку. На полу, следуя инструктажу показывать, что все так и было задумано, она пару раз дрыгнула ногой, удивленно помахала руками, чем внесла в танец живота новую, свежую струю, и с трудом поднялась, путаясь в блестящих подвесках юбки.

— У нее никогда ничего не получалось… без спецэффектов… — грустно сказала Лана, выпустив колечко дыма. Нонна, вперившись взглядом в кувыркающуюся неприятность, сама не заметила, как нахально выдернула из Ланкиного рта дымящуюся сигарету и тоже нервно затянулась:

— Зато как публику радует…

Расстроенная Иринка обреченно

Будущий труп, ориентируясь на звук аплодисментов, все же дошел до своего зрителя и выплясывал на столах. Милка еще и подпевала великому арабскому хиту «Уана-уана-уана-уана, уана амель и?»[19], завывая писклявым фальцетом громче колонок:

— Ваня-ваня-ваня-ваня! Ваня отвали!

Народ дружно подпевал. Милка дирижировала. Бармены изображали шейкерами маракасы. Диджей Мудик яростно хлопал, а остальные аниматоры свистели и улюлюкали.

Нонка, после Милкиного спецэффекта отсиживавшаяся в раздевалке с зажмуренными глазами и уже представлявшая себя на ковре у мистера Юсефа в позе «зю» полностью подготовленной для порки, заинтересованно высунула нос наружу:

— Хм… Определенно, у нее сегодня звездный час.

Мила действительно разошлась не на шутку, послала Сникерсу воздушный поцелуй, после чего кокетливо шагнула в народ мимо стола. Народ поддержал, не дал звезде проехаться носом по паркету, за что получил по рукам, дольше положенного задержавшимся на голой Милкиной талии. Влепив нахалам, потряхивая елочными украшениями на блестящем костюме, щелкая пальцами, как испанка кастаньетами, она хищно двинулась в сторону счастливого Сникерса. Схватив жертву за рукав, она бухнулась в низкий, приглашающий реверанс. Мистер Юсеф заупрямился, но пятнадцать штук персональных гостей с шутками и прибаутками вытолкали его к звезде.

— Белый танец! Куры топчут петухов! — объявила Иринка давно заливающейся и хрюкающей Лане и Нонне, яростно смолящей фильтр уже донельзя замызганной сигареты:

— Куда ее понесло?..

Лысый Сникерс смущенно стоял на сцене, глупо улыбался и автоматически хлопал. Зато Мила окружила его заботой и любовью, толкая Сникерса то одним, то другим бедром, прогибаясь в «мостик», прыгая рядом и хватая за фалды пиджака, отчего в душе мистера Юсефа родилось желание провалиться сквозь паркет. Потом желание преобразовалась в чувство «Мне звездец!» и он подумал о предстоящем неприятном разговоре с женой: Мила под конец зажигательной «Ваня, отвали!» сиганула вверх и повисла на сильном мужском плече, кокетливо расположив ножки где-то в районе объемного сникеровского живота. Финита ля комедия!

Народ взревел, как сто паровозов. Мистер Юсеф опомнился и стал, как истинный джентльмен, водить Милку кланяться. Звезда, размазывая губную помаду от уха до уха, посылала горячие, воздушные поцелуи и честно отрабатывала реверансы:

— Сэнкс! Сэнкс!

— А че? Ввела всех в экстаз. Может, не так все и страшно?

— Все замечательно! — успокоила Нонну Иринка, разливая виски по стаканам. — Есть подходящий тост!

Однажды фараон загрустил. Ничто не радовало его в собственном дворце: музыканты играют одни и те же мелодии, придворные поэты не сочиняют новых хвалебных песен, гарем задолбал — им только одно надо…

Вызвал он своего военачальника и спросил:

— Что нового на фронтах? Неужели не захватили в плен каких-нибудь заморских певцов, музыкантов, рабов с необычными умениями?

Военачальник ответил:

— Почему же нет? Есть у меня трое…

Первым оказался огромный, мускулистый негр:

— Я — самый сильный и выносливый на свете! — поклонился он фараону. — Могу неделями обходиться без пищи и воды, выживать в жару, поднимать тяжелые камни и вырывать деревья с корнем!

— Казнить! — приказал фараон. — У меня таких на строительстве Пирамиды тысячи!

Второй робко шагнул вперед:

— А я — самый умный! Пленили меня в Китае, где развита наука. Могу в уме складывать шестизначные числа, вычислять стороны света по звездам и применять лечебные травы.

Фараон махнул рукой:

— И этого казнить! Мои ученые уже все пересчитали, стороны света определили и медицинские трактаты написали.

Настал черед третьего.

— А ты кто и что умеешь?

— Я бедный араб, наукам не обученный и силой не отличающийся… Единственное, что я хорошо умею, — танцевать…

Объяснил он придворным музыкантам, как ритм выбивать да в дудки дудеть, певцам — как языком улюлюкать, и закружились руки, пошли по животу волны, заколыхались бедра…

Фараоновы очи вспыхнули восторженным огнем:

— Вот это чудо! — говорит он. — Значит, так! Одеть его в лучшие одежды, накормить вкусным обедом и записать евнухом. И чтоб через неделю весь гарем также задницей вертел!!!

— Итак, дорогие мои! — подняла стакан Иринка, —

Если хочешь долго жить,

Учись задницей крутить!

Если хочешь жить в чести,

Жопой грамотно крути!

…С тех пор Милка исправно зажигала народ, но такой экспрессии, как в первый раз, не получалось. Джозеф уже жалел, что не снял тот полет души на видеокамеру. Он часто появлялся в дискотеке и, как заправский оператор, производил съемку, ругаясь с Мудиком из-за световых решений. У девочек набралась коллекция кассет, которую они изредка просматривали на видеомагнитофоне, что приносил из офиса мистера Юсефа «отец родной». Милка воспряла духом, с радостью отмечая про себя, что не такая уж Федяева и недотепа, кое-что может, оказывается, а девочки всем хвалились:

— Вы нашу Милку не видели? Большое упущение!

После каждого просмотра Иринка, как художественный руководитель, устраивала разборы полетов и ругалась хлеще Ермолаича, давно затмив учителя и наставника в этой области языкознания.

Мистер Юсеф после памятного дуэта с Милкой проникся искусством и частенько заглядывал на репетиции и представления. Постоянно спрашивал, когда будет что-нибудь новенькое, и ходил на премьеры, как на работу. Единственное, о чем он просил, так это не вызывать его на сцену. Он по натуре своей больше ценитель и теоретик, а не практик.

Шалуфа и весь голландский коллектив появлялись редко, так как ныряли с раннего утра и в десять вечера уже выводили музыкальные рулады на своих кроватях, но друзья-аниматоры ежедневно выходили в эфир бара дайвинг-центра и, изображая сотрудников агентства «Рейтер», сообщали всем желающим, как именно и кто упал, потерял костюм или влепился в столб, показывая сценки в лицах. Клоунады у русского шоу случались чаще, чем этого хотелось бы той же Ирине, но Милка была изобретательна и неутомима.

В конце концов, в один прекрасный день в дискотеку во время репетиции заявились Стасик и Клоп с предложением сделать совместное веселое шоу. Чего пропадать таким талантам?! В подтверждение серьезности намерений они сообщили, что имеется в активе бутылочка водки, которую они и желают выпить на брудершафт с будущими коллегами, а заодно и обсудить программу совместного выступления в теплой, дружественной обстановке.

— Где и когда будем пить? — немедленно последовал вопрос.

— В комнате Стасика. Сегодня вечером.

Девушки переглянулись. Завтра по планам говнюка-Ашрафа намечалась морская прогулка, на которую он ангажировал в памятный день извержения, что закончился подписанием злополучных листов бумаги. Но… Бутылочка водки на восьмерых — лекарственный пузырек для слона. С утра все будут милы и обаятельны. Что удерживало от бравого ответа «Йес!!!», так это секьюрити в коридоре корпуса контрактников.

— Сегодня смена Мухаммеда, — успокоил Стасик. — Он

ВОЛШЕБНЫЙ КУВШИНЧИК

— Я долго не дышал, затаился, а потом, только она приблизилась, ка-а-ак дам ей в глаз ножом!!! — Стасик, размахивая своим красивым, навороченным и дорогим не то кинжалом, не то ятаганом, показал в лицах, как она приближалась и как именно он дал ей в глаз. — Кровища! Ничего не видно… Но я был начеку! Появилась вторая… Совсем рядом. Я ей ка-а-к…

Стасик был «начеку» давно: больше не пил, но почему-то все пьянел и пьянел. Он не уставал рассказывать, как перебил целый косяк акул в Красном море, потом поднялся на лодку героем, спасшим группу ныряльщиков с аквалангами от нашествия опасных людоедов. И именно в тот судьбоносный момент произошла встреча с его будущей женой из Голландии. В ее взгляде было столько восхищения и обожания, что он сразу понял — это судьба. Теперь их не разлучить!

Продемонстрировался еще не заживший шрам на ноге — зловещий след той битвы под водой, больше напоминавший гнойный фурункул. Невеста лечила Стасика неделю, а потом уехала в Голландию, чтобы вернуться в объятия героя, как только закончит оформление документов. Сказочная неделя, а потом два с половиной месяца разлуки! Какая несправедливость! Но они все равно вместе! На духовном уровне.

Короче… Стасик оказался слабаком. После трех неполных стаканов водки «Горбачев» он начал резать акул, нашел единственную любовь, успел настрадаться и даже всплакнуть… Девушки, а именно Ирина и Мила, слушали его с интересом, вздрагивали, когда герой ронял нож, и гладили по голове, если он мужественно пускал слезу.

Бутылочка водки оказалась не в единственном числе и с самого начала обдумывание планов веселого шоу не заладилось. Провозглашались тосты «За удачное начало совместной деятельности!», «За дружбу между Россией и Египтом!», «За мир во всем мире!» и, как водится, «За дам!», но ни один из заседавших не перешел к делу, из-за которого все собрались. Когда первый пузырек был отставлен к урне, беседа потекла вообще в ином русле.

Нонна, сначала метавшаяся между жителем верхней части Нильской долины и наполовину индусом, здраво рассудила, что секьюрити в данный момент на посту и толку от него будет как от козла. Поэтому она целиком посвятила себя корням Ахмеда-Шланга, выискивая в его генеалогическом древе родственников Амитабха Баччана и Джавахарлала Неру. После научных изысканий и осмотра подопытного материала Нонна сделала вывод, что по своим генетическим данным Шланг ближе к политике. Где она разглядела там уши Махатмы Ганди, неизвестно, но никто не подвергнул ее утвердившийся статус знатока сомнению. Все были заняты…

Черный, как смоль, оказавшийся родом из Судана (Нонну постигло глубокое разочарование, что не из рода любимых ею нубийцев), Клопик-Муди пытался учить Лану арабскому. В основном это были фразы на любовную тему. Время от времени Лана предпринимала попытки сгонять за блокнотиком с рецептами, чтобы, как примерная ученица, законспектировать новые знания, но Муди почему-то не отпускал…

Псих вечно куда-то отлучался и возвращался, проведя в метаниях добрую половину приятного вечера с новыми друзьями.

Мила и Ирина учились у Стасика двигать ушами и задерживать дыхание. Герой подводного мира перешел от рассказов к распространению опыта. Владеть дыханием — основное умение охотников на крупную морскую дичь, а движение ушных раковин отпугивает мелкую рыбешку.

«Наш человек» Мухаммед, как и положено стражу, не пил и находился на посту, с улыбкой наблюдая за заседанием будущих партнеров по развеселому шоу. Где-то к середине третьей бутыли, он грустно сказал, что пора закругляться, потому что его смена заканчивается и с минуты на минуту придет другой секьюрити с интересным именем Ебейд, совсем не толерантный и, если честно, противный. Его плохо слышали и единственное, что уловили — надо куда-то двигать, больше тут сидеть нельзя.

Нонна и Шланг ушли в комнату Нонны и Ирины для обнаружения иных признаков родства с династией Ганди, а Муди и Лана удалились в комнату Ланы и Милы искать блокнотик. После перемещения некоторых участников заседания в кулуары оставшимся членам комитета пришлось выполнять повестку дня за себя и за тех братьев. Мила и Ирина, сообразив, что встречам в кулуарах мешать неприлично, «уговаривали» третью бутыль, Стасик, в чьей комнате застряли девушки, вспомнил, что он — заядлый охотник, есть такая страна Голландия и высокие, непоколебимые чувства, а Псих опять куда-то резко поскакал.

И вот в самый напряженный момент, когда Стасик почти поверг очередную хищницу, навалившись на нее всем телом и замахнулся ножом, чтобы дать в глаз, в дверном проеме нарисовался противный сменщик Мухаммеда Ебейд и строго рявкнул по-английски:

— Что здесь происходит?!

Стасик, увидев представителя порядка, нервно сглотнул и застыл с занесенным над хищницей ятаганом. Исполняющая роль акулы подушка тоже сжалась от страха. Девушки сориентировались быстрее и предложили противному выпить «За дружбу между народами!», но тот явно пить не желал, а лицо его говорило, что планируется какая-то бяка.

Девочки обиженно фыркнули:

— Хорошего, компанейского человека Ебейдом не назовут! — и звонко чокнулись стаканами.

Ебейд долго гутарил с вопросительной интонацией, девушки не обращали на него внимания, а Стасик глупо хлопал косыми глазами, не догадываясь опустить кинжал. К счастью, появился постоянно пропадающий, бледный, как никогда, Псих и, приобняв секьюрити, ласково воркуя на своем тарабарском, вывел лишнего на празднике жизни в коридор.

— Проблемы? — спросили остекленевшего Стасика девочки.

— Он собрался докладывать менеджменту, что у нас тут разврат, — очнулся охотник на подушки, вскочил, сунул меч в ножны, потом, поколебавшись, вынул обратно и успокоил:

— Я сейчас с ним поговорю…

— Погодь! Почему разврат?

— Ну… Мы выпиваем… Двух пар вообще нет в поле зрения. Он справедливо предполагает, что они разбрелись по комнатам. А это похуже, чем выпивать…

— И что теперь делать?

— Надо как-то отвлечь секьюрити и вытащить Ахмеда и Муди из номеров. — Стасик зловеще пожонглировал ятаганом. — Пойду отвлекать. А вы тут крикните вашим и нашим, чтоб выходили…

И он с кинжалом наизготовку тихо пополз в коридор.

Девочки, свято помня зверские условия контракта, распереживались и начали поиски путей из создавшегося положения. Иринка несколько раз выходила в коридор корпуса и, как раз перед очами подозревающего все на свете секьюрити и прыгающего Стасика с тесаком, как будто проникнувшись тихим, африканским вечером, писклявым меццо-сопрано орала песню собственного сочинения, положив стихи на знаменитую мелодию «Не слышны в саду…»:

— За-та-иться все-ем! И не ры-пать-ся-я-я!!! Только по сигна-алу нача-ать… Всех выпихивать, всех выпихивать, мужиков из избы пина-а-ать…

Ебейд смотрел на певицу, как на больную, сама певица была вся в искусстве, Стасик скакал с ятаганом и давал кому-то в

Иринка то и дело вылетала в коридор, повторяя свою незамысловатую песню «Затаиться всем!». По натуре своей она не могла сидеть и ждать, душа просила действий, мозг пытался работать над решением проблемы. Но в голову ничего не лезло. Оставалось только ждать, что решат Псих и Стасик. Отвлекать секьюрити, привлекать… Шел второй час. Скоро начнет светать, а Стасик все прыгает за акулами, достав публику окончательно, Псих постоянно мечется между секьюрити и своей комнатой, как подорванный…

— Милк, по-моему, мы сегодня не поспим. Отсюда и поедем на лодке с Ашрафом…

— А по-моему, мы сразу в Россию поедем, — ответила та.

— Н-да… — Ирина налила «Горбачева». — Ты что в России делать будешь?

— После юридических курсов, думала поступать в институт культуры… Но случилась эта поездка и… сама понимаешь… — грустно промычала Мила.

— Ой! Так мы с тобой почти коллеги! — встрепенулась Иринка. — За профессиональную солидарность!

Если выпил граммов двести,

Выпить триста — дело чести!

Они чокнулись, и «Горбачев» весело зажурчал по пищеводу.

***

— Му-у-у-ди, ну… Не надо… — слабо запищала Лана, когда они зашли в комнату и выходец из Судана стал искать что-то на ее теле, нагло забыв про блокнотик. Она не умела отказывать, а Мудик оказался не такой уж полуспящей субстанцией.

Ей было неприятно. Она культурно об этом говорила. Мудик или не слышал, или не обращал никакого внимания, или вообще не понимал ее английского. Лана же, твердя на иностранном языке «Ну, Му-у-уди…» и жалобное «Пли-и-из!», чувствуя, что силы сопротивления на исходе, подумывала уже расслабиться и получить удовольствие, как в коридоре раздалось нервное Иринкино пищание:

— Затаиться всем…. О-о-о…. Ля-а-а, ля-а-а… Подмосковные вечера…

Лана робко перешла на новую английскую фразу «Биг проблем!», но Муди находился на другой волне и даже не старался адекватно вникнуть в происходящее. Бормоча «Кам ту ми, беби…», он вытягивал свои негритянские губенки и закатывал глаза. В конце концов предмет Клоповских вожделений пропищала, что ей срочно надо в туалет, где благополучно и обитала последних полтора часа.

Клоп пел под дверью нудные, старинные суданские песни о любви, а Лана, постелив полотенца в ванную, устраивалась на ночлег.

***

— А у меня тогда была офигительная идея! — тараторила Милка в горячке. — Имя шедевра — «Танец на барррабанах»!

— Интеррресно… — вторила ей Ирина, хлебая водку и пыхтя, как паровоз, — какая народность?

— Испания! Как сейчас вижу: на сцене два барабана, а них танцуют две испанки. Ритм фламенко, гитары… И они так мелко-мелко ногами выстукивают: Тук-тук-тук, парааам!

Иринка задумалась:

— Не, Милк… Не два барабана…

— Почему?

— Чувствую я, что с математикой у тебя хреново… Нас сколько вообще?

— Четыре было… сегодня.

— Вот! — еще раз глотнула водки Ирусик. — Значит, и барабанов надо четыре!

— Классно! Ты это видишь? Представляешь?! Парааам! Тук-тук-тук, ту-ту-ту-тук-тук… И взгляд такой жгучий у всех! Зырк-зырк, асса! — Милка уже прыгала на Стасиковой кровати, изображая «параам!» и «асса!» по-испански.

— Конечно, представляю. Даже больше! Мы это сделаем! Завтра же! — Иринка давно загорелась идеей, глаза блестели, ум кипел, сигарета сменяла одна другую и в бутылке плескалось совсем немного:

— Щщщассс схожу, спою еще нашим и начнем…

Она проковыляла в коридор и привычно заголосила. Через минуту за ней резво просеменила Милка, махая бутылкой в руке, мучаясь очередным вопросом по теме:

— Где барабаны брать будем?

— Н-да… Где? Там у тебя в видениях еще и барб… бар-рраб… ба-ра-ба-ны фиг… фигурировали? Гитары же были… Стоп! — Иринка подняла вверх указательный палец, что означало навестившую ее дельную мысль:

— Нонку к ее Медведю зашлем! Гитары купим!

— Ага! И барабаны пусть поищут! — согласно закивала изобретательница шедевра, а Ирусик опять разродилась стихами:

— Чтоб достойная идея навестила вдруг,

Выпей чарку «Горбачева», милый друг!

***

В то же время в комнате Нонны и Ирины разыгралась мелодрама. Ахмед-Шланг сразу же признался Нонне в высоких и жизнеутверждающих чувствах. Нонна сказала, что о чувствах она подумает как-нибудь на досуге, а вот сейчас с удовольствием послушает о великой и дивной стране Индии. Шланг об Индии говорить не желал и вообще не хотел говорить. По его мнению, пришла пора действий.

Действие случилось. И не раз. Нонка почти подумала, что нашла свое непутевое, но длинное счастье, как в коридоре послышались Иринкины вариации:

— Ах, этот ве-е-чер, лукавый ма-а-аг…

Здесь в коридоре таится вра-а-аг…

Шланг тоже пожелал узнать, почему подруга так истошно воет русские песни, и Нонна, добрая душа, объяснила. Ахмед мгновенно переменился в лице, занервничал, заметался по комнате и забыл про какие-либо действия. «Надо было окучивать чистопородного все-таки…» — горько вздохнула Нонка, наблюдая за броуновским движением Шланга. В конце концов у нее закружилась голова и она благополучно вырубилась, оставив наполовину индуса в роли непоседливой, мечущейся мухи наедине со своими невеселыми мыслями.

В голове «длинного насекомого» творился кавардак. Только что он понял, чего ему не хватало в жизни. Нонна! Прекрасная русская девушка с огромными, серыми глазами и аппетитной фигурой! И почему именно сейчас, когда он так счастлив, ему не дают насладиться радостью бытия? Почему все против него? Плюнуть на это все и потерять работу?.. Можно. Но потеряв работу, он лишится возможности видеть Нонну… Значит, работу в «Солнечном береге» терять нельзя. И как же выкручиваться в этой ситуации?

«Чтоб сгорел у Ебейда дом, арба с ослом и туалет на улице!» — сплюнул Ахмед и уселся рядом со спящей девушкой, нежно перебирая пальцами ее волосы.

***

— Туфли надо подкованные, — со знанием дела предлагала Мила, взобравшись на Стасиков чемодан, исполняющий роль барабана, — чтоб звук шел чище…

— Чей звук? — Иринка же стояла на перевернутой железной урне и тоже пыталась изображать испанскую атмосферу будущего шедевра.

— Ножной.

— А в руки взять кастаньеты! Ух, мы им покажем! — пьяная в дым «испанка» страстно застучала голыми пятками по днищу мусорного ведра: там-тарарам-тарарам-тарарам, там там, тарарам…

— Стоп!!! — подскочила Милка, как ужаленная. — У меня видение опять!!!

— Там-тарарам-тарарам… Ну? Там-там-тарарам…

— Если барабан порвется?!!! Че делать

Иринка зависла минуты на три, а потом заплясала на ведре снова:

— Значит, нужно все-таки три барабана.

— Почему?

— Будем танцевать втроем: я, Ланка и Нонка. Тебя исключаем.

— Не понял… — Милкин пятачок обиженно засопел.

— Такое случается с тобой чаще, чем с нами. Будешь внизу подтанцовывать. С гитарами, кастаньетами и веером. Солистка то бишь…

— А-а-а… Это хорошо! — обрадовалась Мила и сразу же, в порыве вдохновения, выдала еще одну идею:

— А давай еще сделаем русский народный танец с хлебами! Представь: выплываем на сцену и у всех в руках по караваю! Можно этим танцем шоу начинать. Мы к вам с хлебом и солью!

Иринка устало слезла с ведра:

— Не пойдет. Где караваи брать?

— А испечь? — не сдавалась Милка. — После можно всем в дискотеке по куску каравая раздать!

— Ага. А потом будем щи варить и по тарелке после шоу наливать… А еще пельмени, расстегаи и блины… — Ирина посмотрела на кладезь хореографических идей, прищурив глаза. — По-моему, тебе больше не наливать…

— А я и так больше не пью! — повертела пустую тару из-под водки «Горбачев» Милка. — Пошли спать?

— Угу… Все равно больше ничего нет.

И они двинулись было, совершенно забыв, что комнаты заняты, но неожиданно на пороге нарисовался возбужденный Стасик:

— Выводите Муди и Ахмеда из номеров!!! Ашраф повел секьюрити искать Шланга и Клопа в кофе-шопе. Я на шухере постою!

Псих наконец-то убедил египетского Фому-неверующего, что пропавшие мальчики культурно отдыхают в совсем другом месте, а не в номерах русского шоу. Следовательно, требуется выдворить культурных мальчиков из кулуаров и направить в кофе-шоп делать перед Фомой сценку «А мы тут! Только пописать отходили!».

— Пять минут на все! — предупредил Стасик и скрючил скорбное лицо. — Больше Ашраф не продержится: у него сегодня неожиданные, перманентные приступы диареи. Даже посидеть с нами не смог… — на носу в очередной раз заблестела скупая мужская слеза.

Милка стала стучать сразу в обе двери. Стасик занял позицию у стены с кинжалом наизготовку. Иринка громко сигнализировала в коридоре:

— Бабы!!! Мужиков за дверь!!! Быстро!!!

В одном из окон показалась встревоженная огненно-рыжая голова:

— Что такое? Сначала поем, потом кричим…

— Доброе утро, мистер Шалуфа! — проявила вежливость Ирина. — Сегодня прекрасная погода, не правда ли? — автоматически перешла она на тему последнего Джозефского урока.

— Утро прекрасное… Но очень раннее… — зевнул дайв-инструктор из любимой Стасиком Голландии.

Шалуфа представлял собой типичный образец законопослушного европейца, соблюдал режим, делал по утрам зарядку, а по вечерам наматывал круги в бассейне, рассекая лазурную гладь своими мощными руками с рыжим начесом. Сначала девушки дали ему прозвище «Шерстяной», но оно не прижилось. Так и звали его не то по имени, не то по фамилии — Шалуфа.

Он явно родился где-нибудь не в Голландии, а в Швейцарии, так как соблюдал нейтралитет во всем. В Амстердаме у него имелась жена и две взрослые дочери семнадцати и двадцати лет. Наличие дочерей почти такого же возраста и делало его отношение к русским девушкам отеческим: дети, что с них взять? Вот и сейчас они расшалились, мальчики чего-то бегают, одна девочка работает за регулировщика движения, вторая плетет что-то про климат, пользу раннего пробуждения и единение с природой. Шалуфа благодушно кивал, задавал вопросы о загадочной России и хвалил Горбачева. Иринка соглашалась: конечно не «Абсолют», но тоже хорошо…

Пять минут, отведенные Стасиком на операцию «Только вот пописать отходили» истекли, Мудик давно проковылял в свои «апартаменты», а вот Шланга в «апартаментах» так и не дождались.

Стасик с взъерошенными усами взволнованно сообщил, что секьюрити и уже приплясывающий Псих возвращаются.

— Нонна!!! Ты меня слышишь? — вопила Мила в замочную скважину. — Пинай Шланга из избы!!! Срочно!!!

Та с картинно измученным видом наконец открыла дверь. Девочки метнулись внутрь.

Сначала, пока глаза привыкали к полумраку, ничего не было видно, но потом на тумбочке для багажа медленно материализовался сиротливо притулившийся там Шланг.

— Ахмед! Родной! Выметайся, плиз!!! — заорали они хором, но Шланг как-то обреченно покачал головой, отказываясь выметаться.

— Он от меня руки и сердца требует… — кокетливо пояснила Нонна. — Не уйду, говорит, пока ты мне не скажешь, что все, что у нас было, не просто так. Жизнь ему не мила, если я не рядом, только смерть нас разлучит и, вообще, мечтает жениться. Немедленно.

Мила, восторженно выпучив глаза, всплеснула руками и остолбенела:

— Вот это любовь!!! Нонка! Какая ты везу…

— Шлангуся! Она завтра тебе все отдаст: и руки, и сердце, и ноги с туловищем. Правда, Нонк?! — угрожающе прошипела Иринка в сторону предмета воздыханий Шланга. Та гордо стояла в углу, как статуя, замотанная на манер индийского сари в простыню, и изображала не то Зиту, не то Гиту.

— Быстро нашептала ему все клятвы! Только нежно, чтоб не заподозрил чего… — шипела агрессивная Иринка и пыталась стащить Шланга с тумбочки.

Тот активно упирался всеми длинными конечностями и яростно восклицал:

— Ай лав ю! И не перестану любить! Скажи мне…

— Разлука укрепляет чувства, — не сдавался «агрессор». — Нонк, я не знаю, что ты ему показала или сделала, но учти, когда мужик скоропостижно просит руки женщины, значит, ему надоела своя.

…Все напрасно. Человек в погонах вернулся на свой пост. Никакие уговоры Ашрафа-Психа, разрывающегося между переговорами и гнездованием на толчке, ни метания Стасика с ятаганом не смогли заставить Ебейда снова пойти в кофе-шоп смотреть, не отошел ли Ахмед-Шланг пописать во второй раз.

Девочки, смертельно уставшие, уже страдающие головной болью, которая усиливалась от сознания того, что через час надо быть в лобби отеля и ехать на лодку, сидели рядом с глубоко влюбленным и не знали, как поступить. Момент был упущен. Ясно, что проверять, нет ли у них в комнатах пропавшего члена аниматорского коллектива, не будут, зато тупо караулить, может, он сам оттуда выйдет, будут непременно. Не оставлять же Шланга квартировать у Нонки с Иринкой до следующей смены Мухаммеда, что состоится через сутки!

Пока Мила, Ирина и Нонна находились в мыслительном процессе и решали, как незаметно выпихнуть Шланга из номера, слишком добросовестный страж порядка с ругательным именем Ебейд поднял тревогу: пропал человек!!! Всю ночь он отсутствовал в своей комнате и сейчас не явился на утреннюю планерку с менеджментом. Весь штат охраны уже допрашивал работников отеля: кто что видел, когда Ахмеда лицезрели в последний раз, куда он имел обыкновение ходить, как выглядел? Все недоуменно пожимали плечами, а анимационная группа стояла насмерть и изображала искреннее удивление пополам с беспокойством за судьбу своего так неожиданно исчезнувшего коллеги.

Вопрос «Что

…Раздался стук в дверь. Иринка застыла с выражением ужаса, Нонна нервно заоглядывалась, а Мила с лицом зомби, обращенным к двери, ткнула сигаретой мимо пепельницы, прямиком в застеленную Иринкину кровать, и усиленно заковыряла там тлеющим окурком.

— Мистер Ашраф ждет вас в лобби! — донеслось с другой стороны противным голосом Ебейда.

— Мы уже идем! — выкрикнула в ответ Нонка и шепотом обратилась к подругам:

— А где, собственно, Шлангусик?

— Тут был. Никуда не уйдет… — проговорила Иринка и вдруг резко подскочила, как ошпаренная:

— Твою мать!!!

— Что?! Где?! Кто?! — Заскакали в свою очередь Мила и Нонна.

— Эта ходячая катастрофа сожжет нас когда-нибудь на хрен!!! — вопила третья подруга, дубася полотенцем по дымящей кровати.

Нонна ломанулась в ванную за водой и уже через секунду оттуда проревела тревожная сирена, перекрыв Иринкин мат в адрес неприятности:

— Бабы-ы-ы!!! На помощь!!!

Милка не знала к кому бежать. К Иринке? Точно! Надо же тушить пожар, который сама и устроила… Или к Нонке? Что там случилось, интересно? Милка хаотично заметалась в коридоре комнаты. Хрипы, доносившиеся из ванной, показались ей более убедительными, чем молчаливая борьба Ирины с огнем, и она понеслась к Нонке на выручку, сломя голову.

В ту секунду, когда Мила влетала в дверной проем туалета, Нонна почему-то стремительно оттуда вылетала. Бедная ходячая неприятность была просто сметена более могучей фигурой, как подхваченная ураганом крыша. Инстинктивно зацепившись за Нонкину простыню дабы не упасть, Мила потянула и без того резво летевшую назад Нонку и они с треском, писком и матюгами, молниеносно и эффектно сыграли в открытую дверь гардероба. Пока двое летунов там кувыркались, все больше запутываясь в Нонкином сари-простыне и многочисленных юбках, платьях и блузках а ля «Сверкающая роскошь к Новому Году», Иринка, потушившая пожар из бутылки с питьевой водой, добежала-таки до туалета. В окне, маленьком, как форточка, висела, болтая ногами, задняя часть длинной фигуры непутевого Шланга. Чего он туда полез, Иринка не поняла, но уверилась в одном — глист застрял.

— Картина маслом: жопа — трещина по середине…

— Я пыталась его вытянуть, но он там болтается, ногами дрыгает… Гордый орел! Говорит, сам вылезу. Залепил мне так, что влетела в шкаф, как торпеда в крейсер. — Рядом с остолбеневшей Иринкой нарисовалась запыхавшаяся и совершенно голая Нонка.

— Такие задачи на лету не решаются… Тут надо технически… — проговорила растерявшаяся Ирина. — Ты это… Оденься, что ли… И вытащи нашу неприятность из шкафа. Сейчас замотается там в кокон, как мумия египетская, не отколупаем потом…

Нонна послушалась. Уже задыхающаяся Мила была успешно спасена и тоже вползла в туалет подумать, как решить проблему технически. Шланг дрыгался, пытался крутиться вправо и влево, натужно мычал и томно вздыхал. Иринка сидела на крышке унитаза, Милка на ребре ванной, а Нонна расположилась на полу.

— Он жил долго, счастливо и умер в один день… Ты чего туда полез? — наконец подала голос девушка-мечта Шланга.

Ахмед в очередной раз вздохнул:

— Не хотел доставлять вам проблем. Попробовал уйти через крышу.

— Ушел? — хмыкнула Иринка. — Два слова: массовики-затейники, в переводе на английский — аниматоры. Я так понимаю, что сейчас мы должны стать выниматорами…

— А может, не вынимать его, а? — сказала молчавшая до этого Мила, — Наоборот, протолкнуть туда? Пусть уходит крышами… Карлсон…

— Идея! — согласилась Иринка. — Милк! Можно тобой нецензурно восхититься?

— Валяй!

— Посвящается Людмиле Федяевой! — Иринка взобралась на унитаз:

Если часто своей жопою вертеть,

Можно мозг вибрацией задеть.

Извилины завьются в кренделя

И перед вами гений! Вуаля!

— Сильно! — Хохотнула Нонна. — А теперь — за дело!

На «раз, два, три!» девушки давили на щуплое Ахмедово сидалище, пытаясь протолкнуть в проем окошка, а на «четыре!» делали паузу, собираясь с силами. Шланг же чуть не плакал: его мужское достоинство, которое он вместе с рукой и сердцем предложил русской девушке Нонне, располагалось как раз между ребер алюминиевой оконной фрамуги. При каждых «раз, два, три!» выниматоры-садистки проверяли хозяйство Ахмеда на прочность, размазывая причиндалы по острым ребрам окошка. В конце концов, не в силах больше терпеть адские пытки, Шланг как-то удачно вывернулся и бочком, бочком пролез к спасительным трубам сантехнического закутка.

— Ура!!! — счастливым эхом пронеслось по корпусу контрактников.

— Прямо театр одного актера. Весь билет продан, — выдохнула Иринка. — Теперь давайте со скоростью ветра в лобби!

Нонка аж скривилась:

— Блин… Где, кстати, Ланка? Вот зараза! Всегда высыпается!

СКАЗКА О РЫБАКАХ И РЫБКАХ

Белоснежная красавица-яхта плавно качалась на волнах. Название плавсредства звучало многообещающе — «Нирвана». Кают-компания, больше похожая на фешенебельное лобби маленького, но богатого отельчика, где уютно расположились комфортабельные кресла и диванчики, имелся бар, стенка с аудиоаппаратурой, телевизором и видеомагнитофоном, поразила сразу. Окна «лобби», задрапированные мягкой тканью в тон мебели и лампам-абажурам, рассеивали яркий, солнечный свет и создавали уютный, красноватый полумрак. Наверху красавицы-лодки под натянутым полосатым тентом расположились шезлонги, столики, стульчики и тоже имелась барная стойка. Перила отливали позолотой, корпус — лаком, а в затемненных стеклах парили отражения белоснежных чаек. Все было создано для приятного времяпрепровождения и выглядело не просто богато, а шикарно. Спустившись по деревянной лакированной лестнице в трюм, девушки вообще впали в столбняк. Две каюты с большими двуспальными кроватями, креслами, большущими зеркалами и туалетными столиками, гардеробными и ванными комнатами, как в лучших голливудских фильмах про богачей, поразили настолько, что Милка тоненько завыла:

— Здесь можно остаться на пожить? Я даже соглашусь и на одну из тех, — кивнула она на пару кают поменьше: с двумя односпальными кроватями и только одной ванной на обе каюты.

Нонка, горя и сверкая глазищами, восторгалась:

— Бабы!!! Какая прелесть! Только поглядела и уже в нирване!

— Все! Можно уходить… — не разделяла восторгов Ирина. — Посмотрели, поохали и хватит.

— Неужели мы на ней поплывем? — вздохнула не верящая в чудеса Лана.

— Погребем… Ты будешь главным загребающим средь девушек с веслом, — предыдущая ночь сказывалась на организме не лучшим образом

— Нормальная у него задница! — возмутилась лидер коллектива. — Мне понравилась.

— Он тебе ее уже подарил вместе с другими частями тела. Отбирать не собираюсь.

— Далась вам Шлангова конечность! Слава Богу, просочилась. Если бы, не приведи Всевышний, застряла задница мистера Юсефа или Тарека, до сих пор бы закрывала белый свет! — примирительно сказала Милка, но Ирусик все же вставила свои пять копеек:

— Кстати, дорогая Нонна, разрешите напомнить… Сейчас у вас на горизонте совсем другая жопа. В прямом и переносном смыслах.

Все перевели взгляд на окно каюты: там призывно махал рукой с носа яхты Ашраф.

Настроение у Ашрафа было не ахти, но Ихаб не подвел и предоставил в распоряжение прелестную яхту. Правда, к «Нирване» прилагался сам Ихаб, но Ашраф популярно разъяснил заранее, кого кадрить нельзя, а кого можно.

Нет… Надо вставить этой ненормальной девушке-мечте за пьянку! Вставить основательно и окончательно. Уже и Юсеф информирован о том (чтоб сгорел у Ебейда дом и умер единственный осел!), как развлекались подопечные Ашрафа с этими убогими аниматорами (нашли куда себя применить, засранки!)… Как он на него глядел! Как глядел! Как будто это Ашраф выпил ящик водки и в непотребном виде шатался по коридору, орал песни, плясал на ведрах чечетку и махал ножами для подводного плавания! Нонна ответит за все! Как он ей скажет, как скажет!.. Она должна почувствовать себя виноватой. Нужно ковать, пока горячо…

***

Отплыли. Январское солнце припекало совсем не по-зимнему. Море шумело ласково. Яхта шла, как по маслу, ровно рассекая почти зеркальную гладь и оставляя за собой белый, пенящийся шлейф. Чайки, громко крича, пикировали на водные «барашки», надеясь поймать мелкую рыбешку.

— Ой! Ашраф! — встрепенулась томно сидевшая Нонна. — А хлеб здесь есть? Сейчас бы птичек покормили…

— Пойдем… Покормим… — многообещающе молвил Ашраф и подмигнул Ихабу: мол, займись остальными и не выпускай лишних на нос яхты, где состоится серьезный разговор.

Тот утвердительно кивнул и подсел к откинувшейся в кресле Иринке:

— Вы в нашей стране первый раз? Как вам Египет?

— Нормально. Климат у вас замечательный. И море… — Зевнула Иринка.

— О! Да! — обрадовался началу общения Ихаб. — Вы знаете, я обожаю море! Я так люблю бывать на морских прогулках, что даже вот и яхту приобрел… — скромно потупил глаза любитель водных пейзажей.

— Поздравляю, — нехотя откликнулась Ирусик и извинилась:

— Простите, я отойду… Что-то мне нехорошо…

Ихаб сделал страдающее лицо и выразил надежду, что симптомы морской болезни временные и скоро девушка привыкнет к качке.

«Ладно. Пусть это будет морская болезнь…» — подумала Иринка, поблагодарила за заботу и спустилась в каюту прилечь.

Ихаб проводил больную взглядом и обратился к Лане:

— Как вы себя чувствуете на моей яхте?

— Ну…

— Вашей подруге стало плохо… Я себе не прощу! Когда я предлагал покатать вас на своей яхте, я и не предполагал, что возможно у кого-то проявится морская болезнь!

— Ну…

— А вы, по-моему, Лиана?

— Э-э…

— Простите не могу запомнить ваши имена. Они такие странные на наш слух!

Лана кивнула головой и, зыркнув на Милку, затараторила:

— Я, блин, одна, что ль, должна отдуваться? Ни хрена не понимаю, чего он плетет! Иди сюда и блокнот мой тащи!

Милка, покопавшись в сумке и найдя блокнотик с изображением боцмана Ромы, метнулась на выручку:

— Сегодня прекрасная погода, не правда ли? — с запинками прочитала она.

Ихаб воспрял духом:

— Просто прелесть! Я для вас специально такую заказал у Аллаха! — пошутил он и сам же расхохотался хриплым смехом с хрюками и подвываниями.

Мила и Лана переглянулись.

— Особенно красиво здесь ранним утром, — продолжила читать блокнотик Мила. — Как приятно проснуться на рассвете и почувствовать, что вы — часть этой красоты, неотъемлемая часть природы.

Лана мелкими шажками двинулась вслед за Иринкой и благополучно смылась под Милкино:

— Мы должны любить и беречь природу! Наша планета — наш дом!

Ихаб изображал крайнюю заинтересованность поднятой темой и пытался встрять в Милкин доклад, но удалось ему это только к концу блокнотика:

— Вы — такая красивая девушка! — наконец выпалил он. — В России все такие?

Милка шмыгнула носом, отчего очки с одной дужкой уехали набок.

— Вы мне так понравились! У вас такой приятный акцент…

Она чувствовала, как накаляются чебурашкины уши.

— Мы остались одни… Это — знак! Скажите, вы замужем?

— Эксс… экскьюз ми… — буркнула красивая девушка и опрометью бросилась вниз по тому же маршруту, что проделали раньше подруги.

Ихаб заботливо крикнул ей вслед:

— Осторожно! Там крутая лестница! — но конец фразы договаривал уже под шумный грохот красивого тела, задорно перебирающего многочисленные ступеньки.

Хозяин яхты метнулся вниз и с ужасом разглядел в коридоре Милкины ноги «рогаткой», выглядывающие из двери одной из кают, и две головы, высунувшиеся из противоположной.

— С ней все в порядке? — испуганно спросил Ихаб.

— Угу… — промычала одна голова, а вторая добавила:

— Она привычная.

— Вставай, неприятность! У хозяина плавсредства сейчас будет из-за тебя удар, — обратилась Ирусик к нешевелящейся Милке.

Ноги из позиции «Рогатка» плавно перешли в позицию «крестик»:

— Это у меня из-за него случится удар… Бабы! Я расшибла голову. Сейчас она кружится и гудит…

— Не страшно. Ты в нирване.

— Девочки, очки поищите. Пока кувыркалась, вроде на мне были… — слабо откликнулась летающая неприятность.

Девочки быстро нашли столь необходимый предмет и обнаружили, что и вторая дужка отлетела ко всем чертям. Милка пала духом:

— Все… Я теперь без окон во внешний мир…

— Да ладно… Стекла живые, а дужки как-нибудь присобачим.

Девушки и сердобольный Ихаб осторожно подняли пострадавшую с пола. Она слабо стонала: на лбу стремительно росла большущая шишка — вторая голова.

— Вот это рог! — восхитилась Лана. — Хорошо, что на кость попала, а если бы в висок?

— Там сплошная кость. Куда летела-то? Почему без метлы?

— Ох! — горько вздохнула Милка, облокотившись на единственное мужское плечо в компании, от чего поникший было Ихаб встрепенулся:

— Надо приложить лед! — заорал он, вообразив себя спасателем, и потянул процессию к злополучной лестнице.

Наверху Лана и Ирина суетились вокруг летуньи, восхищенно разглядывали рог размером уже с хорошую кедровую шишку, а хозяин яхты, соорудив из полотенца и льда нечто вроде грелки наоборот и уверившись, что с Милой все в порядке, направился вниз — осматривать коридор с каютами на предмет вмятин и царапин.

***

— Почему вы находились в комнате у аниматоров? —

— Ой! У нас появилась такая классная идея! Мы сделаем совместное веселое шоу! Представляешь, как будет интересно? — восторженно запела Нонна, кидая кусочки хлеба чайкам.

Ашраф восторгов не разделял и нервно мерял шагами палубу:

— Представляю: танцы на мусорных ведрах, бой на ножах для подводного плавания и прилюдное распитие ведра водки на скорость.

Нонна фыркнула:

— Уже доложили… Что за страна? Одни стукачи!

— Это я вас привез! Я за вас в ответе! Я сделал контракт и я ваш импресарио! И если вы творите такой бедлам, то тень падает на меня! Еще раз услышу о шашнях с аниматорами… Вспомни, что у меня есть ваши подписи на чистых листах!

— Листы можешь использовать, как хочешь. Мне нечего бояться. И какие шашни? Это — работа!!!

— Кроме листов, я какие требования выдвигал перед тем, как вывезти тебя сюда? А?! У тебя памяти нет совсем?

— Да помню я все!!! — Нонна выходила из себя. Почему-то она не могла разговаривать с Ашрафом спокойно. Он раздражал, казался противным, дотошным, прилипчивым, как английская гувернантка, вечно бубнящая про традиции, совесть, этикет и мораль, перевоспитывающая и призывающая к порядку.

— Ну?!! И где твой кузен? — продолжала она орать. — Я к нему не приезжала!!! Не общалась!!! Чего ты меня стыдишь постоянно?!! Чего тебе надо?!!

Ашраф, как ни странно, отреагировал на Нонкин взбрык хладнокровно:

— Еще раз повторю: у меня насчет тебя большие планы.

Девушка презрительно фыркнула:

— Уж не собрался ли ты жениться?

— Нонна! Ты же знаешь, что я женат и у меня двое детей! — поморщился Ашраф.

— Вот и разводись! А потом поговорим о твоих планах! — хмыкнула девушка-мечта и начала снимать платьице, чтобы принять солнечную ванну, демонстрируя оппоненту прекрасные округлости и показывая, что дискуссия закончена.

Ашраф потеребил бороду, вспотел, измерил шагами расстояние от бортика до бортика и, наконец, придумав выход из сложившейся ситуации, присел рядом с растянувшейся во всю красу Нонной:

— Слушай… Я же мусульманин. Можно и не разводиться… Мы просто подпишем брачный контракт, о чем моей Пауле знать необязательно.

Нонка встрепенулась:

— Так ты что? Второй женой меня сделать хочешь?!

— Так будет лучше…

— Я — честная девушка!!! И не на помойке себя нашла! Как ты только посмел такое предложить?!

***

Ихаб, не обнаруживший повреждений у красавицы-яхты, со вздохом облегчения поднялся в кают-компанию и остолбенел: три девушки в позе раком стояли на диване лицом к окну и, облокотившись на спинку, наблюдали, как Нонна и Ашраф зажигательно переругиваются на носу судна. Он моментально вспотел от душещипательной картины и закружился между предметами шикарной мебели, не зная куда себя применить. В конце концов Ихаб налил себе воды, бухнулся в кресло и, утирая пот платочком, попытался сконцентрироваться на особенностях траектории полета чаек за противоположным окном.

Ашраф махал руками, кружил по палубе и бил себя по лбу. Нонна в позе модели времен Айседоры Дункан, с развевающимся на ветру газовым шарфом, смотрела вдаль и изредка поворачивалась к собеседнику, бросая на него уничижительный взгляд.

— Ну никак не найдут консенсус… — вздохнула Милка. — Почапаем мы с этой «Нирваны» прямиком в аэропорт.

Рядом вздыхала Лана:

— И чего Нонке Ашраф не нравится? Уж лучше, чем Шланг…

— Шланг Нонке слова не скажет, а вот Ашраф, если ему дать волю, быстро поставит ее буквой «зю»… — рассуждала Иринка, покусывая кубы. — Надобно опохмелиться, а то меня доставят в аэропорт на карете скорой помощи.

— Мистер Ихаб! — позвала она затихшего хозяина яхты. — Извините за беспокойство, но не найдется ли у вас на борту немного пива?

Ихаб наконец-то все понял. Странно, время десять утра, но кто разберет этих русских?

Пива, правда, не было и Ихаб, доказывая, какой он хороший и гостеприимный хозяин, приказал команде корабля отдать швартовы у какого-нибудь отеля на пятнадцать минут. Иринка поболтала с ним о погоде и климате, о необходимости единения с природой. Ихаб с трудом выслушал про закаты и пользу утреннего пробуждения, но все же расцвел и почувствовал себя на коне, возрадовавшись, что общение худо-бедно налажено.

— Какие мы сегодня по-английски разговорчивые, — подколола Милка. — Джозеф не зря старался!

Иринка согласилась:

— Ага. И «Горбачев» тоже. Если б его не было вчера так много, я бы век не заговорила, — заговорщицки подмигнула она.

Ихаб суетился, орал на свою команду, указывал властным перстом куда бросать канаты и вообще изображал из себя командующего флотом.

— Ух, мне бы такое плавсредство! — мечтательно проговорила Милка. — Я бы объехала весь белый свет с комфортом и шиком. Да и дом на плаву оригинально выглядит… Тем более такой…

— В чем дел-то? Выходи замуж за Ихаба!

— Он не в моем вкусе, — ответила Иринке Мила. — При взгляде на него пропадает аппетит. И вообще, я говорила про яхту без Ихаба.

— Ну, дорогая, в жизни одно из двух: либо красавец, но без корабля, либо урод, но с кораблем.

— Почему урод? — встряла Лана. — Он не страшный. Не красавец, но и не без изюминки…

Иринка улыбнулась:

— Ага. Изюминка и есть яхта.

— Не совсем… — Лана не сдавалась. — Смотри, как командует. Адмирал… В этом что-то есть…

— Важность индюка в этом есть, — прокомментировала Мила и пошла на корму. За ней потянулись все. «Нирвана» причаливала.

Сойдя на берег, причал отеля «Шехерезада», девочки решили посетить туалет и, пока Ихаб затаривается пивом, направились в здание дайвинг-центра. Ихаб, расправив грудь и изображая из себя шейха, так как на прибывших глядели все посетители кафе рядом, небрежно крикнул своему «гарему»:

— Сколько брать?

— Уан! — весело крикнули девушки.

— Только одну бутылку? — удивился «шейх», не пристало ему брать одну на всех, он же богач, щедрый хозяин и так далее…

— Ты чего, мистер Ихаб?! — в свою очередь удивилась Иринка. — Ящик!

Мистер Ихаб застыл с глупой улыбкой, а девочки, все еще обсуждая вечную женскую дилемму про принцев и не принцев, красавцев и уродов, двинулись искать дамскую комнату.

— Короче… Бабы, вы тут занимайтесь выводом шлаков из организма, а я на минутку… Мне позвонить.

— Куда? — спросили Лана и Мила хором, но Ирусик уже хлопнула дверью.

…Дрожащей от волнения рукой она набрала каирский номер. Послышались гудки. Трубку долго не брали и сработал автоответчик:

— Если хотите оставить мне сообщение, говорите после гудка…

— Амрушка!!! Я здесь! В Египте! Отель «Солнечный берег»! Буду ждать звонка с восьми до девяти вечера каждый день в течение недели! — оттарабанила она и осторожно положила трубку на рычаг.

***

Ихаб в начале концерта хлопал в ладоши, изображал, что ему тоже ужасно весело, когда бабы ржали, аки кони, услужливо

«Ашраф (чтоб его поразил огненной стрелой Всевышний!) расписывал, что имеются в наличии красивые бабы из далекой России, не обремененные мусульманскими традициями, по которым прежде всего и вся нужно познакомиться с родителями, выплатить калым и жениться… И что? Сам полдня протоптался на носу «Нирваны» с одной из баб, вышвырнув меня к троим, слабо знающим английский. Девочки, конечно, красивые, кроме ушастой и полненькой, что слабо ориентируется в пространстве и летает, а не ходит, но все, как одна, ненормальные!!! Другая страна… Другие нравы… Сначала всех подкосила морская болезнь, за ней пошли акробатическо-травматические этюды, разговоры о погоде, пиво в десять часов утра! То, что пиво хлещут, это еще ничего… Пьяная женщина — не боец… Но вот песни и пляски — это уже слишком! Они вообще меня не видят! Такое впечатление, что меня тут нет! Мудак Ашраф чуть ли не стриптиз обещал…»

Сам Ашраф, хмурый как зимнее небо в средней полосе России, завис на носу «Нирваны» с удочкой, обеспечивая обед.

— Чтоб этому рыболову попалась задница старой акулы! — тихо выругался Ихаб и пошел в кают-компанию напомнить о своей важной персоне.

После обеда всех разморило. Девочки решили опробовать каюты и завалились спать. Вчера был трудный день и трудная ночь… Ашраф отправился поплавать с маской, а Ихаб, в очередной раз сплюнув в его сторону, включил телевизор и уселся смотреть новости. Команда тоже притихла…

Показывали выступление президента, сообщения из горячих точек и репортажи о достижениях экономики Египта. Ихаба не интересовала экономика и политика, он никак не мог успокоиться и ерзал в кресле. Мучила какая-то неудовлетворенность… Хозяин плавсредства осторожно встал и спустился по деревянной лестнице вниз. Культурно постучал в дверь. Никто не ответил… На цыпочках он проник в каюту, прошел к кровати и присел.

Девушка накрылась одеялом с головой и сладко посапывала. «Пусть это будет Лиана или Ирина!» — помечтал Ихаб и дрожащей рукой провел по одеялу:

— Извините… Вы спите?…

Под одеялом поворочались, недовольно посопели и через минуту опять установилась тишина. Ихаб запустил руку под покрывало и нащупал бедро спящей.

— Вы спите? — повторил он на всякий случай. Ответа не последовало и вспотевший, хрипло дышащий хозяин яхты продолжил исследования пространств кровати.

Милке снилось, что она на большом зеленом лугу. Везде, куда только можно было кинуть взгляд, цвели ромашки, васильки и лютики. Она резво бегала по благоухающему ковру и радовалась жизни. Солнце светило ярко, птички щебетали, небо было синим, как васильки на лугу, и Милке казалось, что она в раю… Плашмя бухнувшись в обилие полевых цветов, она смотрела на это синее небо и почему-то точно знала, что с другого конца поля к ней бежит молодой человек. Его лицо было размыто, но… Это он! Ее суженый!

Вдруг стебли васильков, ромашек и лютиков зашевелились, опутали ей ноги, руки, талию и она с ужасом узрела, что это не цветы вовсе, а змеи! Они ползали везде! Поле кишело ими! А с другого конца поля к ней бежал не мифический суженый, а противный хозяин «Нирваны».

Милка, задыхаясь и в огромном волнении, резко распахнула один глаз и похолодела: прямо перед ней вырисовывалась странная голова с рогами.

Ихаб, что занимался исследованиями, примостился как раз между икебаной на туалетном столике и Милкой на кровати. Слепая девушка, еле различающая границы без очков, приняла размытые очертания хозяина яхты с икебаной за спиной за нечто ужасное:

— Че-о-о-орт! Мама родная! Че-оо-орт! — что есть мочи завопила она, резко набросила на привидение покрывало и отчаянно задубасила по нему руками и ногами.

— Это я!!! — кричал хозяин яхты, пытаясь освободиться, и когда это удалось, устало выдохнул:

— Это я… Ихаб…

— А-а-а-а! — загорланила Милка в очередной раз и, перепрыгнув через бывшее привидение, понеслась к двери. Дверь неожиданно резко открылась и крепко припечатала летящую на выход неприятность к шкафу. В дверном проеме материализовались трое девушек с грозными лицами и вопросом:

— Что здесь происходит?!

Ихаб, заикаясь, ответил:

— Зашел прилечь, не знал, что здесь кто-то есть…

— А Милка где? — подозрительно прищурившись, спросила Ирина.

— Вот, — растрепанный хозяин яхты указал за дверь. Там, в узком пространстве между шкафом и расхлябанной дверью, стояла по стойке «Равняйсь!» их подруга, Федяева Людмила, с зажмуренными глазами.

— Вылезай! — скомандовала Нонка. — Чего было-то?

— Мне приснился страшный сон…

— Инопланетяне опять забирали? — хмыкнула Иринка.

— Там был зеленый луг с цветочками, а этот… — кивнула Милка на Ихаба, — нагло по нему бегал и…

Нонка прыснула:

— «Гринпис» по тебе ускучался точно…

— А он, мой суженый, сначала…

— Кто суженый? Ихаб? — вытаращила глаза Ланка, и Иринка закивала головой:

— Тогда есть от чего умом тронуться…

— Змей…

— О, да! Змей еще тот! — Нонка тоже кивала головой.

— Змей куча, все поле шевелится… Я в ужасе…

На пороге появился и встревоженный Ашраф:

— Что происходит? — в свою очередь взволнованно спросил он.

Нонка доложила:

— Милка видела страшный сон. Как будто она работает в благотворительной организации «Гринпис», а ее суженый по сну — Ихаб топчет редкие цветы и обижает животных, конкретно змей. Она проснулась, а тут Ихаб не знал, что каюта занята, и зашел прилечь. Милка, увидев вандала из сна, устроила переполох, не совсем разобравшись где сон, а где реальность. Все!

— Он чертом был! — вставила надутая Милка, собираясь поспорить по поводу трактовки, но Иринка зашипела, как раскаленная сковородка:

— Ты, блин, проснись сначала, чудо лесное!!! Черти, змеи, суженые-ряженые! Все! Больше не пьешь!

***

Солнце ушло за горизонт и стало холодать… «Нирвана» возвращалась в порт. Настроения не было. Ашраф думал думу великую, Нонна была тиха и величава, Иринка и Ланка любовались морем, сидя под тентом на шезлонгах, Милка, надувшись, куковала там же, Ихаб вообще пропал и не выходил до прибытия в порт.

— Славно покатались, — сказали девушки, спрыгнув на твердую землю. — Мистер Ихаб, у вас прекрасная яхта!

— О! Да, да… — краснел Ихаб.

— Извините за нескромный вопрос, а сколько она стоит?

— Много! — рявкнул Ашраф и, резко вцепившись в руку яхтсмена, потащил его в сторонку.

— Слушай сюда, щенок! Ты в каюте что делал, а?

— Ни…чего… — сжался Ихаб и залился краской, как красна девица.

— Идиот! Я тебе что сказал? Никого не трогать!!! Особенно вот эту!!! — кивнул Ашраф в сторону Нонки.

— Про нее я понял. А про тех ты сказал — общайся. Плавать пойдут еще и стриптиз увидишь…

— Ты вообще слова не понимаешь, а? Дурак совсем? — кипятился Ашраф. — Я сказал, не удивляйся и

Ихаб затравленно молчал и прятал взгляд.

— Богач, да? Владелец яхты? Урою! У кого «Нирвану» взял? У Махмуда или у Рашида?

— У Рашида…

— Скажу, чтобы больше не давал. Идиот… Я еще и отцу твоему распишу, что ты к бабам в каюты лез, казанова… — прошипел напоследок Ашраф и отвесил «богачу» легкий подзатыльник.

Девочки, кроме Милки, радостно щебетали о чем-то и, когда Ашраф скомандовал всем двигаться к машине, дружно закричали в сторону красного, как рак, Ихаба:

— Гуд бай, кэпитан! — и помахали ручками.

Ихаб горько вздохнул.

***

— Чего там с Ашрафом решили?

Нонна сладко зевнула:

— Ты не в курсе, есть ли тут секция пулевой стрельбы, принимающая заказы от населения?

— Эту песню не задушишь, не убьешь… во имя своих же интересов, — Ирина бухнулась на кровать и задумчиво уставилась в потолок. — Вот надоест ему твои басни слушать… Чего делать будем?

Нонна загадочно улыбнулась:

— Одна басня очень даже ничего… Разводиться он не хочет, а я второй женой стать не согласна. Я — честная девушка!

— Честная девушка, а если он узнает, как ты со Шлангом кувыркаешься?

— Пусть сначала на месте преступления за ногу поймает! — Буркнула Нонна и, напевая «Я встретил девушку, полумесяцем бровь…», отправилась в душ.

Иринка же переоделась и тихо вышла из номера. Сердце ухало, как колокол, дыхание сбивалось. Добежав до рецепции, она заняла место на ближайшем к телефонному оператору диванчике и приказала себе успокоиться. В голове, как в калейдоскопе, замелькали картины прошлого…

О РУССКИХ БОГАТЫРЯХ И ЗАМОРСКИХ ПРИНЦАХ

… — Девушка! Разрешите с вами познакомиться?

Иринка оглянулась. Парень напоминал Игоря Костолевского, давнего кумира и идеал мужчины. Та же шевелюра, те же глаза, пухлые губы… Стало отчего-то жарко и забилось в бешеном ритме сердце…

— Меня зовут Игорь, а вас?

«Это судьба!» — промелькнуло в мыслях, и она ответила:

— Ирина я…

Получилось сердито: что за вопросы, чего пристал, иду я себе, никого не трогаю… Парень рассмеялся:

— Я почему-то знал, что вы — Ирина… Можно я вас провожу?

— Куда? Вот мой подъезд, — Ирина указала на дверь в десяти шагах от места, где решил знакомиться с ней Игорь, на что тот радостно затараторил:

— Так вы в первом подъезде живете? А я — в пятом! Как же мы раньше не встретились? А в школе какой учились?

«Точно судьба!» — в очередной раз подумала Ирина и обреченно прошептала:

— В двести первой…

— И я! Надо же! — веселился двойник Костолевского. — В каком классе? Кто у вас классным руководителем был?

«Явно не в одном классе… Или что-то с памятью моей стало?» — непонятное раздражение пополам с чувством нереальности хлынуло бурным потоком. «Не к добру такие превратности судьбы… — мелькнуло в голове, — Так мы до детсада с роддомом дойдем». Но дошли они не туда…

***

… — «Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала!» — визжал вокально-инструментальный ансамбль.

Родня жениха и невесты в красивых нарядах восседала за столами и радовалась событию, наливая и закусывая по полной.

Молодежь, друзья Игоря и Ирины, играли в «ручеек» под почти чутким руководством тамады.

Кто-то толкал незапланированный тост, пытаясь перекричать ансамбль и визги молодежи, запутавшейся в «Ручейке»…

Могучая кучка отчаявшихся мужиков ломала дверь в туалет, так как кто-то прочно засел там, не давая другим продолжать веселье…

На улице собралась толпа курильщиков и просто зевак: Ракова Оля приревновала своего мужа к свидетельнице Иринки и намеревалась показать, как вязать морские узлы из таких «прошмандовок»…

Отцы молодоженов устроили соревнование по «литрболу», перемежая рекорды с философскими беседами «за жизнь».

Сами молодожены уже были вымотаны великим событием до предела и, не в состоянии сидеть, говорить и реагировать, тупо глядели, как радуются другие…

Какая-то тетка ходила и собирала со столов конфеты. Потом оказалось, что ее вообще никто не знал…

Вернулись свидетельница невесты и Ракова Оля, выкурившие трубку мира. Перед этим актом доброй воли, мужа последней могучая кучка наконец достала из туалета и вопрос «Куда ты его дела, прошмандовка?» отпал за ненадобностью.

Свидетельница перебросилась на какого-то мужика и уже задорно плясала, держа его за галстук. Мужик крутился вокруг своей оси и оси галстука, исполнял «гусиный шаг» и даже пару раз сбацал некое подобие танца в присядку… Народный талант оказался мужем сестры жениха, за что в последствии получил по тому месту, где и был завязан злополучный галстук.

Свадьба удалась. Напоследок спортсмены-литрбольщики устроили чемпионат по подтягиванию на поручнях автобуса, что развозил гостей по домам. Оба поручня были вырваны с мясом, отцы не пострадали и остались довольны боевой ничьей.

***

Воспоминания были прерваны неожиданной мыслью: «Оператор-то не знает, что я тут звонка жду!» — и Ирина резко соскочила с диванчика.

— Меня зовут Ирина. В моем номере нет телефона. Я тут, напротив вас, сижу на диване. Мне должны позвонить. Будьте любезны, позовите меня…

Оператор заверил, что как только, так сразу, и Ирина опять бухнулась в мягкие подушки.

***

Училище культуры и искусств… Ранее, до перестройки, данное заведение именовалось совсем не гламурно: культурно-просветительное училище. В простонародье — культпросвет. После поездки в Италию, что перевернула в голове и душе Иринки все вверх дном, пришлось как-то устраиваться. Институт культуры окончил прием и она решила не менять кардинально свои образовательные планы. Закончив училище по той же специальности, можно продолжить обучение, поступив сразу на третий курс института. Она потеряет только год, что совсем не страшно.

Студенткой она была способной, начальство часто направляло отличницу-Иринку защищать честь училища на разных профессиональных конкурсах, светил красный диплом. Преподавательница народных танцев не чаяла в Ирусике души, всегда поддерживала и хвалила. И вот, в один прекрасный день, радостно сообщила, что давно вела переговоры с деканом хореографического отделения института культуры, рассказывала, что имеется очень способная девочка, и выбила-таки из него согласие на просмотр Ируськи. Короче, дорогая студентка, собирай все ноги в руки и дуй в Куйбышев. Тебя там ждут.

Косенко Владимир Эдуардович, вышеупомянутый декан, действительно был предупрежден и ждал Ирину в танцклассе.

— Ну? Что будем исполнять?

— Если можно, скажите сами, что вы хотели бы видеть, и я попробую изобразить, — Ирусик понятия не имела, какой вид танца предпочтителен.

— Ты, говорят, у Тыничкина в ансамбле пляшешь?

— Пляшу…

— Вот и давай чего-нибудь оттуда.

Почти все танцы «Современника» исполнялись парами. Приказ декана ввергнул экзаменуемую в пучину замешательства.

— Даю счет, — «пришел на помощь» Владимир Эдуардович, — и раз, и два, и три…

Ноги сами понеслись выполнять какую-то дребедень, руки закружились, вылезла автоматом сценическая улыбка. Ируська танцевала все, что вспомнила, пыталась вставлять куски из разных постановок, скакала гран па-де-ша и крутила пируэты. Минут через тридцать, Косенко скомандовал отбой и величественным перстом указал дышащей, как паровоз, взмыленной Иринке прямо перед собой.

— У нас при институте есть замечательный ансамбль. Через два месяца мы едем на гастроли в Америку. Сможешь выучить программу и быть готовой к поездке?

Иринка кивнула.

— Хорошо, — декан поманил Ирусика пальцем. — А что у тебя с почками?

— Ничего…

«Зачем ему мои почки?»

— Как сердце работает?

— Нормально…

— Почему черные круги под глазами?

— Ночь в поезде не спала…

— Понятно, — наконец откинулся в кресле Косенко. — Значит, так. Едешь домой, сдаешь экстерном экзамены в вашем культе без просвета, и я беру тебя сразу на третий курс.

Ирина на тот момент уже год встречалась с Игорем. Он ей нравился и, можно сказать, она была влюблена, но все чаще возникал животрепещущий вопрос: а не пора ли в ЗАГС? Почти все подружки, включая Ракову Олю, обзавелись мужьями, некоторые — детьми, а Иринка еще ходила с Игорем под ручку. Все интересовались, как продвигаются их отношения, и она отвечала, что в наличии любовь до гроба, но надо закончить училище, найти работу, штамп в паспорте — не главное… В душе же хотелось почувствовать себя женщиной, опекаемой красивым мужем, ведущей собственное хозяйство и, что самое главное, независимой от родителей. Рисовались картины «выходов в свет» в качестве законной пары: в кино, в театр, да и просто на базар. Всплывали и свадебные картины: шикарное платье, жених-джентльмен, море цветов и внимания…

Намеков Игорек не понимал, хотя исправно предлагал попробовать, что же такое секс. Удивленный до глубины души тем фактом, что Ирусик в свои восемнадцать еще девочка, он старался исправить сие неприятное положение вещей, как мог: летом водил гулять в городской парк, знаменитый укромными местечками и видавший много интересного и пикантного, организовывал дни рождения своих друзей, Новый и Старый Новый год, 8 Марта и 23 февраля в свободных от предков квартирах… Он выучил весь календарь наизусть, знал какого числа празднуется любой профессиональный праздник, когда умирали или рождались деятели искусства и науки, всеми способами пытался затащить Иринку в постель, но та была податливой до определенного момента. И момент этот наступал уже через пять минут безобидных поцелуев. Потом все. Ступор.

Теперь, после года титанических усилий, ее берут на третий курс института, что находится за тридевять земель, и где предстоит дрыгать ногами еще два года. Название сложившейся ситуации звучало для Игорька банально: никуда не денешься — влюбишься и женишься. Женился…

***

…Из спальни молодоженов слышались сдавленные рыдания. Все попытки Игорька совершить то, ради чего и придумана брачная ночь, натыкались на яростные протесты девственницы-Иринки. Ее трясло. Заранее было больно и неудобно.

Игорь, поразмыслив, решил, что не так уж все трагично, они пережили сумасшедший день и ночью можно отдохнуть. Теперь надо не торопиться. Иринка же считала, что она не такая как все, у нее ничего не получается, нормальной женщиной уже не быть и, пока Игорек забылся в почти смертельном сне, сидела на полу супружеской спальни и яростно горевала по этому поводу, орошая горькими слезами подушку.

…Нестандартная ситуация продолжалась уже несколько месяцев. Иринка чувствовала боль, как только Игорь пытался перейти к нормальному половому акту. Он жалел супругу и не настаивал. Все должно рассосаться само, а пока можно и без этого обойтись. Тем более, уделяется много внимания другим способам постельных игрищ.

Ирина все больше уверялась, что с ней что-то не то… Она — больная, дура или, того хуже, гуманоид. Посоветоваться с врачом духу не хватало, а уж рассказывать о такой проблеме кому-нибудь из родных или друзей вообще не приходило в голову. За пределами супружеского ложа все было расчудесно. Она делала вид, что безумно счастлива. На вопросы подружек «Ну и как?», «Было больно?», «Говорят, некоторые на небеса от этого дела улетают… А ты?» отвечала со знанием дела, предварительно проштудировав замечательную книжку «Энциклопедия молодой женщины», где хоть и без пикантных подробностей, но основной процесс и ощущения описывались довольно складно. Сама же почти ежедневно рыдала и подумывала: «Убиться об стену, что ль…»

Родные видели, что Ирина стала нетерпимой, плаксивой и нервной, но помочь ничем не могли. На людях разыгрывался роман про великую любовь, а попытки копнуть поглубже не удавались. Выбить из Ирусика правду можно было только с помощью камеры пыток. И то она к ней привыкла… Такая камера была в ее спальне.

Она уже не просила, а умоляла не жалеть, взять и изнасиловать в конце концов! Игорек честно пытался, старался, настраивался изобразить из себя Чикатило, но насильник из него получался какой-то вялый, несерьезный и совсем не страшный. Вскоре уже сам Игорек хватал с прикроватного Иринкиного столика пузырек с валерьянкой и трясущимися руками запихивал в рот горсть желтых таблеточек, когда та демонстративно одевала на свечку презерватив, выпивала чашку спирта и делала вид, что сама все устроит, если мужик не может…

Все чаще в Иринкиной голове стали возникать предательские мысли, что если б на месте Игорька был настоящий, сильный и уверенный в себе мужчина, от проблемы не осталось и следа. Она начинала тихо ненавидеть своего некогда обожаемого Игорюшку…

До свадьбы бешеным спросом у противоположного пола Ирина не пользовалась, но после, как почти всегда бывает, мужики проснулись. «Ой! — сказали они себе, — где ж мы раньше были?», и понеслись догонять уходящий поезд. Однако все четыре воздыхателя неизменно отправлялись в пешее эротическое путешествие, как только намекали на адюльтер.

— Извините, но я очень люблю своего мужа, — гордо подняв голову, сообщала Иринка, чем раззадоривала поклонников еще сильнее.

Она страстно желала быть такой, как все. Понимала, что стоит свистнуть любому — и он примчится на всех парусах решать сексуальные проблемы, уже была почти готова позвать, но что врать, когда примчавшийся кавалер обнаружит, что после стольких месяцев замужества она все еще девственница?

***

Ирина глянула на большие настенные часы рецепции. Большая стрелка замерла на цифре три. «Ничего. Еще сорок пять минут. Он позвонит», — успокоила она себя. «А все-таки как причудливо поворачивает судьба… Не познакомилась бы с Игорем, не вышла бы замуж так неудачно, не бежала бы как от

***

Работа в Египте… Ирусик была на седьмом небе от счастья! Хорошо, конечно, подзаработать, увидеть другую страну, получить бесценный опыт… Но гораздо более важное — уехать и забыть на время о проблеме.

Игорек был не на седьмом, но на небе на втором точно. Через три месяца у них будет замечательная сумма, которую можно выгодно потратить. Он и не подозревал, что поступившее Ирине предложение будет началом конца.

Она пропадала в культе без просвета денно, на репетициях «Современника» нощно, в промежутках между — вела две детские хореографические группы и, плюс ко всему, бегала на постановку программы для поездки в Египет в ансамбль «Русские кренделя».

«Русские кренделя», недавно образовавшиеся и сразу потеснившие «Современник», являлись самыми главными конкурентами Бориса Ермолаевича Тыничкина и его детища. Танцоры, со свистом вылетавшие из гордости города, оседали в «Русских кренделях», на их концерты собиралось много народу, телевидение тоже уделяло им достаточно внимания, газеты сообщали об успешных гастролях за границей. Эра полной монополии «Современника» заканчивалась. Борис Ермолаевич снисходительно говорил в интервью, что «доволен успехами младших братьев», а на репетициях «Современника» крыл беспощадным матом бездарность в лице руководителя «Русских кренделей».

Бездарность, Роман Вячеславович Сергеев, имел большие белесые глаза, был высок, по-мушкетерски усат-бородат (рыжеватые волосы образовывали на подбородке кокетливую «эспаньолку») и являл собой типаж Арамиса-Старыгина. Только Старыгин — Арамис-красавец, а Рома — просто Арамис… Зубы у него выросли, преданно глядя друг на друга, добавляя к вышеописанной красоте пикантную шепелявость.

Сам Роман Вячеславович балетмейстером не являлся, постановками занималась его жена, а вот деловую хватку имел. Контракт, который был заключен с импресарио египетской стороны мистером Хайратом, он вырывал у посредника в лице чиновника из Министерства культуры своими неровными, но крепкими зубами. Скольких столичных и не очень конкурентов пришлось загрызть, чтобы в 1992 году, когда любой желал найти хоть временный, но приют за границей, дающий шанс заработать, — не представляется возможным подсчитать. Поэтому, серьезно отнесясь к подбору танцоров для поездки, номером один он записал себя. Там он возьмет на широкие плечи нелегкие обязанности директора группы и, конечно, солиста. Мистеру Хайрату вообще-то не требовались мужчины в коллективе, но Роман Вячеславович каким-то способом объяснил, что без «Арамиса» никак нельзя в ответственном деле развлечений. Участники же коллектива судачили, что и там без зубов не обошлось…

Вторым номером была поставлена Гуля Ейбоженко. Гулечка отлично скрасит одиночество Романа на чужбине, особенно, если ударно справлялась с этим в родной стране. Ансамбль «Русские кренделя» был хорошо осведомлен о достаточно долгой любви руководителя и подчиненной, но никак не мог понять одного: внешне жена Романа и Гуля Ейбоженко были как сестры-близнецы. Одного и того же роста, одна и та же фигура, лица и то, как под копирку. Что их различало, так это характер. Гуля была неимоверно тихой. Как в гробу.

Третьим и четвертым номерами стали давние любимицы Романа Вячеславовича: Юлечка Потапова и Катюша Маслова. Любимицы не в том смысле, какой присутствовал при выборе Гули. Обычно танцоры бывают узкоспециализированные. Если научен плясать русский народный «Трепак» да «Барыню», то в эстрадных танцах такой исполнитель будет ковылять, как небезызвестная корова на льду. Юля и Катя могли танцевать все.

Итого выходило четыре человека. Нужно шесть. Роман Вячеславович, прекрасно понимая, что специализация его коллектива народная, а не эстрадная, и переучивать исполнителей за короткий срок — дохлый номер, обратился к своим любимицам. Юля, которая училась в училище культуры и искусств, с радостью предложила Жанну из «Созвездия» и Иринку из «Современника», культурно и с искусством образовывавшихся в том же заведении. Под списком подвели жирную черту и уже через два месяца мистер Хайрат самолично встретил их в аэропорту Каира.

***

Почему-то время летело быстро. Не успела Ирина опомниться, а уже без двадцати девять. «Может, меня звали… А я задумалась и не слышала?» — предположила она и сорвалась к оператору. Тот заверил, что звонка не было.

«Какая же была конспирация! Лишь бы Ермолаич не прознал, куда я еду и с кем я еду… Н-да… Если бы секрет раскрылся, Тыничкин самолично замуровал бы меня в паркет танцевального класса…»

***

— Может, как-нибудь увильнуть от этого мероприятия?

— Да фы фто?!! — изумился Роман Вячеславович. — Это де наф импрефарио!!! Я фам уфффильну!

При первом же знакомстве с новичками мистер Хайрат не стал откладывать дел в долгий ящик и пригласил всех к себе домой на парти.

— Будэт выпывка, закусывка, курэва и танцы! Хачу сильна знакомитса… — радостно сообщил он.

После инструктажа представителя Министерства культуры, который предупредил об этой славной традиции мистера Хайрата, а также рассказов девочек из шоу-балета, которых группа Романа Вячеславовича застала в день приезда на своем рабочем месте, всем неохота было «сыльна знакомитса». Достаточно, что они его полицезрели.

«Мистер Лягушка», как Хайрат называл себя сам, загодя советовал всем себя «красыва тселават», чтобы увидеть чудесное превращение в принца. Потом «прынтс будэт дэлат падарки», если, конечно, вы не «группа-дура», чтобы отказываться от таких душезахватывающих перспектив.

Они «не уффильнули», но определились именно в категорию «группа-дура». Двое замужних, Ирина и Катя, предпочли соблюсти лебединую верность, а Гуля затравленно жалась к Роману Вячеславовичу, чем выдала себя с головой. Кому досталось драгоценного внимания, так это Юлечке Потаповой и Жанне. Обе не считали себя достойными ранга добрых волшебниц, способных щедро превращать говно в конфеты, поэтому основательно и предусмотрительно наклюкались от хайратовских щедрот. Юля спасалась в просторном санузле, вычурном как арабская вязь, где на пол-вечера оккупировала унитаз, а Жанна… Жанне унитаза не досталось. Пришлось усердно танцевать медленные румбы, джаз и блюзы в компании заколдованного принца. В конце концов она банально отключилась стоя, уснув на плече хоть и пожилого, но стойкого кавалера, перепившего и переплясавшего всех.

По проверенной информации, мистер Хайрат отличался недюжинным здоровьем и ошеломляющей потенцией. Несмотря на сексуальные запреты и строгие законы мусульманской страны, в которой жил и работал, устроился он прекрасно и никогда ни в чем себе не отказывал.

Выйдя на пенсию в звании генерала и имея собственный офис по продаже машин, он подался совсем в другую область деятельности: шоу-бизнес. И ведь опять преуспел. Дешевые танцевальные группы из Советского Союза пользовались большим успехом и быстро вытесняли с рынка англичан, что выигрывали только из-за богатых костюмов, а в профессиональном плане ничем не отличались от русских и

Во время священного Рамадана Хайрат предпочитал уезжать в Союз по делам, дабы не нарушать своей обыкновенной диеты и режима дня. Партнеры, демонстрировавшие русское гостеприимство и благодарность за ежемесячные отчисления привлекательных сумм на счета, выполняли все, что требовалось: Хайрат селился в номера-люкс, ежедневно заседал в хороших ресторанах с любимой русской водкой и еженощно имел в постели новую валютную проститутку, а то и двух. Иностранный партнер из мусульманской страны был неизменно доволен приемом. По его собственному признанию, Рамадан в Египте — это скучно, а вот в Советском Союзе — «фийирвэрк», после которого Хайрат неизменно оставлял щедрые чаевые каждому и сломанные кровати в люксах.

Программа всегда была одна и та же: ресторан, переговоры, водка, девочки, сломанная кровать и вознаграждения, но однажды старательные хозяева решили разнообразить визит уважаемого гостя путем чисто русского времяпровождения — бани. Наши встречающие из Министерства культуры старались от всей души, но Хайрат, не раздеваясь, в кожаном пальто, кепке, с портфелем в руках просидел в бане три часа и на вопрос «Что ж вы не раздеваетесь, не паритесь?» ответил с презрением:

— Я дурак, да? Все тока и смотрут, у каво скока сантымэтров! Я ни хачу никаво расстраиват… Эсли я раздэнус, все помрут от завыст!

Больше его визиты разнообразить не пытались. Ведь Хайрат был постоянен: одна и та же гостиница, одни и те же рестораны… Только ночных бабочек требовал новых. Каждый день. На уверения, что в Москве «девочки» на перечет, уже все осчастливлены и других нет, Хайрат так же постоянно отвечал, по-сталински грозя указательным пальцем:

— Такой балшой и багатый страна! Должны гдэ-та быт… Попытка — нэ пытка…

Выражение «Попытка — не пытка» являлось его жизненным кредо. Он не боялся пробовать: ни в бизнесе, ни в отношениях с женским полом. И надо отдать должное: с женщинами никогда не настаивал. Нет, так нет… Но охранял свои угодья, как цербер (не дай Аллах, эти бабы найдут себе «прынцыв» со стороны! Это на его, Хайрата, деньги!), и старался использовать все шансы.

В тот день он немного просчитался. Бабы были хороши, кроме одной, что не отходила от спасительной задницы Романа («Разве это мужык? Прывел сваю дэушк на парти и высыдэл до канца, как мудак!»). Две, вообще замужние, случайно затесались в компанию. («Плоха эзучил энфармацый»). Остальные оказались не подготовленными к такому темпу вечеринки («В слэдущый раз нэ хрэн тратыт выпывка и курэва на таку араву, дастаточно прыгласыт паслэдный двух и заставлят харашо закусыват»).

В свете данных раздумий благодушное настроение вернулось и Мистер Лягушка весело заверещал про то, что «в Эгыпты всо можна, тока астарожна», отвозя группу-дуру в отель.

***

«Все-таки нам повезло… — думала Иринка. — Сколько страшных случаев описывали газеты в то время! Уехала работать — попала в гарем, публичный дом, убили, похитили… Мистер Хайрат, оказывается, был цветочком…»

***

Все заняты делом. Гуля строчит на любезно предоставленной отелем швейной машине, Катя, Юля и Жанна старательно пришивают бисер и блестки на уже готовые костюмы, а Иринка пытается выкроить для Романа Вячеславовича модные в этот сезон штаны с большой мотней. Ему хотелось в зажигательном танце под попурри из песен Полы Абдул выглядеть крутым, офигительным парнем в залихватских штанах, которые он видел по каналу MTV у темнокожих рэпперов.

«Главный закройщик» училась этому делу давно и несерьезно, буквально все кроила на глаз, а потом доводила до ума на фигуре. Пока Ирина ломала голову, как же изобразить эти штаны с «большой мудней», Роман Вячеславович тренировал дикцию, усердно изучая русско-английский разговорник:

— Ай ам тыфер… Ай ам ферди файф ирд олд…

— Роман Вячеславович, — поправляла самая сведущая в иностранных языках Катюша Маслова, — попробуйте еще раз: ай эм тича… Попытайтесь глотать букву «р».

Тихоня-Гулечка скромно возражала:

— Роман Вячеславович, у вас все получается! Нужно больше практики, и все! И не надо ничего глотать…

— Это точно, — поддержала ее Иринка, — Роман Вячеславович и так много чего глотает. Если еще и букву «р»…

Катя, Юля и Жанна, похрюкивая, уткнулись в костюмы, Гуля покраснела, заржал и сам Роман Вячеславович, но через секунду спохватился и застыл, словно подавившись. Иринка поняла, что смысл дошел до его мозгов и быстро переменила тему:

— Значит, так… Ложитесь сюда и раздвигайте ноги шире, — она указала на расстеленную на полу ткань.

— Фафем?

— Как фафем? Будем кроить ваши штаны с большой муд… мотней.

— Ах, да! — послушно раскладывался на полу в позу «звезда» Рома. — Я фед манекенфиком раньфе работал. Фигура у меня профто идеальная…

— Само собой! Высокий, красивый мужчина в полном расцвете сил, — Ирина старательно обводила контуры идеальной фигуры мелком. — Сейчас еще и штаны сообразим с большой муд… мотней… Все арабки ваши будут!

Никто не обратил внимания, как ярко вспыхнула Гуля, среагировав на последнее Иринкино замечание.

Роман Вячеславович, свято оберегая свой и, конечно, в первую очередь Гулин, покой, настаивал на секретности их отношений. Время еще не пришло, много чего надо утрясти, подготовить почву и так далее. Гуля страстно любила и ждала подходящего момента уже два года. Рома тоже демонстрировал великую выдержку и стоическое терпение, не замечая свою пассию на людях, иногда даже гневно ругая за пропуски и безответственное отношение к изучению танцевального материала. Гуля, стиснув зубы, пыталась скакать лучше, улыбаться шире, но успешной карьеры в коллективе ей не светило, так как Роман Вячеславович боялся поощрять Гулю во избежание пересудов и догадок, а его жена Алиса пыталась не выдать своих истинных чувств к тихоне, в омуте которой, как оказалось, водилось много чертей. Может, и в последнюю очередь, как обычно случается с женами, Алиса все знала, но, как умная женщина, старалась не показывать. Получилось как всегда: все

— Девочки, — пела Гулечка, — ужасно болит голова. У кого есть какие-нибудь лекарства?

— У меня! — моментально вставлял Рома. — Афпирин! Фот мои клюфи от номера. Поди фодьми. И приляг, подалуйфта… А то фегодня еде работать…

Через пятнадцать минут заразная головная боль распространялась и на самого Романа Вячеславовича и он со страдающей миной уходил прилечь… А то работать еще…

Потом Гулечка с грустью мечтала о душистой ванне и сожалела, что в номерах ванны-то есть, а вот пробок не положили…

— Как не полодыли? — восклицал Рома. — У меня ф номере ефь!

В номере Романа Вячеславовича оказывалось все, о чем только мечтала ее душа. А через месяц загадочным образом сломалась Гулечкина кровать и лишний в хозяйстве четвероногий друг человека обнаружился именно в комнате Ромы. Уже со спокойным сердцем Гуля переехала к Роману Вячеславовичу официально. Надо же ей где-то спать…

Остальные члены коллектива благоразумно делали вид, что в стране фараонов страшная эпидемия мигрени и прогрессирующий полтергейст, крушащий мебель и ныкающий важные в хозяйстве вещи.

Съехавшись, Рома и Гуля затихли и показывались только на выступлениях и репетициях, что обрадовало коллектив до неприличия. Катя Маслова стала отлучаться почти каждый день: у нее появился поклонник, помогающий ей в штудировании английского. Звали его Хуссейн, но Катя, благодарная за помощь в изучении языков, а также за благотворительный со стороны Хуссейна шопинг, ласково называла его Хуся.

У Хуси моментально обнаружилась куча друзей-лингвистов, ценителей хореографического искусства, фанатов русского балета, поклонников женской половины России, и второй штудирующей все подряд стала Жанна. Ее охмурил Джакомо, неизвестно откуда затесавшийся в арабскую компанию итальянец.

Возникла великая любовь, достойная пера Шекспира: угрюмая Жанна, страдающая по любимому, становилась лучезарной Джульеттой, когда Ромео-Джакомо передавал ей записку с координатами будущей встречи. Жанна, вооружившись словариком, переводила секретное сообщение и мчалась по вызову в любую точку Каира, как молниеносная стрела с турбонадувом. Никто не сомневался, что она точно выпьет яд, если однажды ей не удастся убежать на свидание. Многочисленные роли семей Монтекки и Капулетти исполнял единственный и неповторимый мистер Хайрат, который с самого первого парти решил, что Жанна на грани согласия с его условиями. Каждый раз, когда Хайрату докладывали, что Жанна отсутствует в отеле, его буйное не по годам воображение рисовало привлекательные картины: Жанна в позе раком и в позе шестьдесят девять, на кровати под балдахином и в санузле, вычурном, как арабская вязь, она же страстно завывает в экстазе и просит еще и еще… Злость и ревность обглодали его любвеобильное сердце, потому что партнером Жанны в этих жарких игрищах оказывался отнюдь не его привлекательный силуэт. Хайрат проел широкую плешь в густой шевелюре Ромы, призывая руководителя группы повлиять на «глупый курыца». Рома всеми силами пытался убедить Жанну хотя бы не скакать из отеля так часто, не привлекать внимание, на что неизменно получал толстый намек на толстые обстоятельства его собственной шекспировской любви и затыкался. Сообразив, что от Ромы толку, как от небезызвестного козла, Хайрат запретил персоналу выпускать девушек за пределы отеля без уважительных причин.

Бедный Роман Вячеславович! Опасаясь разглашения собственной тайны, он не мог препятствовать другим создавать свои. Каждый раз Рома исправно провожал толпу за угол и садился с Гулей в ближайшей кафешке накачиваться турецким кофе, пока остальные не переделают свои дела.

***

Оставалось пять минут до девяти часов.

«Пять минут… Подчас это вечность, а иногда и мгновение…»

***

До отъезда — всего три недели. Хайрат, перебесившись, изредка гавкал на Рому, но контроль ослабил: «группа-дура» так и не поняла радужных перспектив.

— Балшой ошыпка! — сказал Хайрат и великодушно плюнул на дураков. Однако сохранил традиционный запрет: одной никуда нельзя, а вот вдвоем или больше — можно…

Однажды Жанна заговорщицки прошептала Иринке:

— Мы с Джакомо хотим мотануться в Александрию. Давай с нами!

— Ага… Что я там делать буду? Вы в кустах, а я на стреме?

— Нет. С нами едет один друг. Он давно про тебя спрашивает…

«А что я теряю? — подумала Ирина. — Прикрытие жопы подруги — не повод для тесного знакомства. Хоть город посмотрю, пока голуби ворковать будут».

— Мой лучший в мире друг! — Счастливый «Ромео» хлопнул по плечу серьезного парня с проницательным взглядом.

— Амр, — представился тот.

— Я зову его на итальянский манер — Амро, — Джакомо уже садился на заднее сиденье «Мерседеса».

Ирина поняла, что влюбленные собрались использовать каждый момент и ей придется всю дорогу лицезреть в зеркале заднего вида сценки из «Ромео и Джульетты», попутно поддерживая разговор с Амром.

«Зря поехала…»

Он ей не понравился. Внешность вроде неплохая… Фигура сбитая, коренастая. Про таких мужчин говорят: они твердо стоят на ногах. Этакий дубок: широкоплечий, устойчивый, большущие, сильные руки-ветви, спина-стена. Но было в его глазах нечто суровое, тревожное, прожигающее до внутренностей. Казалось, этим взглядом он влезает в мозг и видит все, что там думается, представляется, решается…

Иринка ошиблась. Амр почти не разговаривал, сосредоточился на дороге и изредка давал прикуривать. Так, почти молчком, они и доехали до города Александра Великого…

Александрия находилась в запущенном состоянии: облезлые фасады некогда красивых домов с лепниной, пыльные улицы, грязные, закопченные подъезды… Средиземное море гнало свои волны на набережную, разбивая их о кое-как наваленные бетонные блоки, служившие неким подобием волнореза. В морской воде на всем протяжении набережной виднелись черные муравьиные головки. Весело прыгала на волнах ребятня и подростки, совсем малыши радовались морю на руках отцов, стоящих в воде по колено, там же примостились и женщины, во всем обмундировании заседавшие в море, как в собственной, домашней ванне.

Четверка туристов высадилась у парка дворца Монтаза. Здесь было лучше: огромные деревья, широкие аллеи, пение птичек и спасительная тень… Мужики, недолго думая, сняли две комнатки в кемпинге рядом, и голуби предсказуемо залетели туда на крыльях любви, оставив Амра и Ирину наедине…

Разговор не клеился. Общих точек соприкосновения не было, обсуждать природу и погоду не хватало Ируськиного словарного запаса. Единственное, о чем ей мечталось, — побыстрее умотать обратно, а потом выпороть Жанку, которая сказала, что этот бревно-Амр о ней давно спрашивает… «Все! Больше никогда и никуда не поеду», — решила она.

Но на следующий день Ирина опять оказалась в той же компании. Амр пригласил всех в яхт-клуб. Отказаться не хватило сил: сказывалось воспитание (не послать же иностранца по хорошо известному адресу!), да и Жанку было жалко…

В яхт-клубе Амр и Джакомо старательно изображали гарных

Джакомо, как и все итальянцы был шумен, криклив и весел. Показывал фокусы, демонстрировал мускулы, пел песни из репертуара венецианских гондольеров и выпил бутылку пива без помощи рук за двадцать секунд.

Амр, наоборот, был молчалив, хотя на водных лыжах и скутерах тоже катался превосходно и расплачивался за королевский обед с цветочками именно он. Джакомо только довел красивый жест до ума: встал на колени, приложил розы к сердцу, выдал пару комплиментов и целовал дамам ручки.

Ирина могла поклясться, что видит за спиной Жанны крылья, да и сама была почти счастлива, что не отказалась пойти в яхт-клуб. Слабое знание языка в тот день совсем не мешало, так как Джакомо общался с помощью жестов и мимики, а Амр вообще молчал. Единственное, что он сказал:

— Приглашаю к себе домой…

Джакомо сразу вставил, что это замечательная идея, там есть пиво и видеофильмы, а также кондиционер.

— Сегодня ужасная жара! — пожаловался он, картинно утерев пот со лба.

В просторном холле Амровской квартиры голуби смогли просмотреть начальные титры какого-то фильма и опять предсказуемо удалились в другую комнату, хлопая крыльями.

Квартира по советским меркам была большой. Ирина прикинула: на всей площади, которую занимали холл, спальня и ванная комната, могли уместиться две, а то и три трехкомнатные «хрущевки». Жилище, отделанное с большим вкусом, напоминало интерьеры из глянцевых журналов. Все в черно-белых тонах: шахматный пол, белые стены с картинами в черных рамках, черные диваны с множеством бело-серых подушек и огромный, низкий стол — плита черного мрамора. По всей квартире черно-серо-белая гамма разбавлялась зелеными комнатными цветами: пальмы в кадках, свисающие с деревянных решеток на потолке лианы… Создавалось ощущение света, воздуха, уюта. Не было избытка ковров, углы оставались свободными, стены не подпирали родственники Великой Китайской Стены — гробы-шифоньеры, серванты и шкафы с антресолями.

— У тебя прекрасный дом, — сказала Ирина.

— Раньше было не так… Я тут все переломал и сделал, как хотел, — ответил Амр.

— А где же твои родители?

— Они живут отдельно. Отец подарил мне эту квартиру, когда я начал работать.

— Что у тебя за работа?

— Пилот на «Египетских авиалиниях».

— Джакомо тоже пилот?

— Нет. Джакомо здесь, как мой гость. Он скоро уедет.

— Как скоро?

— Завтра.

Ирина задумалась… Стало интересно, знает ли об этом Жанна…

— Хуся — тоже твой друг?

— Кто такой Хуся? — Амр пересел поближе к Ирине, подлил пива в ее стакан и щелкнул зажигалкой.

— Упс… Я про Хуссейна.

— Да так… Знакомы просто.

Они проболтали часа два, пока голуби кувыркались в спальне. Ирина почувствовала, что неловкость постепенно исчезает, и начала понимать, что первое впечатление об этом угрюмом парне, сложившееся в Алексе, скорее всего, ошибочное. Он рассказывал о своем отце, который, как оказалось, в прошлом занимал выдающийся пост в Министерстве финансов, а сейчас, выйдя на пенсию, увлекся яхтами. Яхт-клуб, в котором сегодня они провели прекрасное время, принадлежит ему. Мама — дизайнер и шьет наряды для жены президента. Амр — единственный сын в семье. Постоянная занятость родителей сказалась на его характере и он предпочитает больше слушать, молчать и анализировать, чем говорить. Сегодня, может быть, единственный день, когда он так разболтался…

…Они опаздывали. Ирина и Жанна высадились из «Мерса» Амра за квартал до отеля, забежали в первую попавшуюся аптеку, купили шампунь и третью в хозяйстве мочалку, чтобы при входе в отель доказать — ходили по магазинам.

Репетиция началась полчаса назад. Рома рьяно следил за посещаемостью и опозданиями, оправдывая высокое звание директора группы.

— Та-а-ак… — протянул он. — Где флялифь? Налагаю фтраф.

— Налагайте! — согласились Иринка и Жанна. Жанне было все равно, так она находилась в другом измерении, а Иринке не хотелось спорить.

Роман Вячеславович нервничал. На прошлом выступлении он сорвал спину и отелевский доктор прописал ему полный покой. «Как можно было сорвать спину при стойке «смирно» — единственном сложном движении Ромы в течении всего шоу?» — гадали девочки. Рома стонал и куксился, показывая, как пострадал за общее дело, какую сложную травму получил на производстве, но ежедневные выступления никто не отменял и на данной репетиции он планировал переделать программу, поручив экстренную постановку номеров без его участия тем, кто учился этому профессионально, то есть Юлечке, Жанне и Ирине. Но Юлечка себя плохо чувствовала, а остальные две козы вообще опоздали. С ним бы случился удар, если бы не Гуля, которая сгоняла в номер за валерианкой, потом в бар за водой и мокрым полотенцем со льдом, чтобы приложить Роме на лоб, и сидела рядом, как мать-наседка, успокаивая:

— Вы расслабьтесь, пожалуйста. Они сейчас придут. Все будет хорошо…

Ирина и Жанна быстро сварганили немудреные танчики без солиста, осталось только объяснить диск-жокею какую музыку играть и в какой очередности: времени на перепись фонограммы не осталось.

Диск-жокея звали банально — Мухаммед. К нему сразу же прилепилось прозвище — Мишка Гамми. Если взглянуть на персонажей одноименного мультфильма Уолта Диснея, то двойником диск-жокея будет тот ленивый медведь, кто меньше всех прыгал и говорил, как зажевавший пленку магнитофон. Разгадали загадку флегматичного, медлительного и вечно зависающего Мухаммеда не сразу. Однажды Юлечка попросила угостить сигареткой и он протянул ей пачку, где рядом с двумя «Мальборо» болталось штук десять самокруток. Покуривание марихуаны вводило Мишку Гамми в полусонное состояние. Он даже моргал, как в замедленной съемке.

Наверное, ему слишком быстро объяснили, что нужно делать, или он в тот момент находился в нирване, общался с духами, наслаждался яркими галлюцинациями и инструкции Ромы на шепелявом английском показались ему голосами из параллельных миров. Сунув кассету в магнитофон, Миша присел на пол диджейской рубки, достал очередную цигарку, включил дымовую завесу на танцплощадке и «полетел»…

Шоу-группа ни хрена не понимала: два раза подряд сыграла фонограмма к первому танцу, потом пошла музыка четвертого по новой программе и попурри из песен Полы Абдул, которое они вообще убрали из репертуара, пока не оклемается Рома. А когда из динамиков понеслась разухабистая «Путана, путана, путана, ночная бабочка, ну кто же виноват?», Роман Вячеславович понял, что пора вмешаться. В русском народном костюме он вылетел из раздевалки и, улыбаясь всем своей косой улыбкой, направился прямиком к месту диджея.

Миша сидел на полу и мечтал. Он улыбнулся первой приятной мысли, что проползала в его голове, как вихрь, потом показалась вторая, не менее приятная… Но тут пол резко перевернулся вверх ногами, и Миша успел только удивленно заметить, что верхние

— Ну! Дафай! Фыходи!

Миша стоял там, где его поставили и счастливо лыбился:

— Фре-ендсссссс![20] — пропел он и развел руки в стороны, как будто хотел обнять всех.

— Фыходи! Ты мудык или кто?! — Рома сделал пару пассов руками и высоко махнул ногой. — Катя, перефеди ему, фто у меня ферный пояс по каратэ!!! Дяс я этого Мифу уделаю…

Гуля с криком:

— Роман Вячеславович! Не надо! У вас же спина сорвана! — бросилась спасать положение, но каратист, гордо стоящий с кулаками наперевес, в косоворотке на широком торсе, подпоясанной черным, атласным кушаком, в красных сапогах и кепке с милым цветочком на боку, отстранил ее мужественной рукой:

— Уйди! Тут дяс будет опафно…

Катюша перевела про черный пояс.

— Ай сссии зззе белт… Найззззз,[21] — произнес Миша, указывая на черный кушак Романа Вячеславовича, и начал сворачивать из своих пальцев знак «О’key!», чтоб показать Роме, что пояс действительно красивый.

Пока он складывал пальцы в сложную комбинацию, а дверь долбился мэтр дискотеки с вопросом «Мне сегодня за вас сплясать?!», девочки составили подробный список фонограмм. Пункт за пунктом. Вооруженный этим списком, Миша плавно отбыл на свое место, откуда наконец показал девочкам сложенную из пальцев букву «О», то бишь мудреный знак «О’кеу!».

***

«Нет… Пять минут — это все-таки мгновение… И оно закончилось, ушло, пропало, испарилось… Может, он только что обнаружил сообщение? И вдруг позвонит в надежде, что я задержалась?»

***

Приезжал Хайрат с зарплатой. Обычно он сидел долго и вел разговоры про умных и глупых, но сегодня спешил. Рома раздал всем конвертики и тоже собрался в комнату отдыхать («Такой тяделый день! Такой тяделый день!»), как вдруг перед их столом в ресторане нарисовался Мишка Гамми с извинениями и бутылочкой виски. Извинения были приняты, бутылочка моментально вскрыта и, как водится, все уже только смеялись над недавней серьезной ситуацией.

— Ай уоззз ссстьюпид лайк э донки![22] — шутливо признавался Миша.

Роман Вячеславович, в свою очередь, вспоминал, как он был русским народным каратистом. Миша сообщал, что все же помнит, как с ним разговаривал Рома про фонограммы перед выступлением, но вот что именно Рома говорил, он не понял…

— Эх! Плохо у меня с английфким… — пожалел Роман Вячеславович и Иринка, не удержавшись, брякнула:

— У вас и с русским плохо…

Хохот задушил. Девочки легли на стол и закрылись руками, Миша завис, а Рома, как всегда, прыснул вместе со всеми секунд на десять, а потом смысл добрался до места, способного расшифровывать значение шутки, и он резко собрал раззявленный рот в птичью гузку:

— Я это… пойду… Фпина вообфе не фурыфит.

Никто не удивился. Гуля уже давно почувствовала головную боль, усталость и ломоту во всем теле и пошла прилечь. Настрадавшийся за сегодняшний день Рома и так опоздал минут на тридцать с отходом ко сну.

— Тебе передал это письмо Джакомо, — протянула конверт Ирина, как только и Катюша с Юлей решили, что у них был тяжелый день.

Жанна сразу поникла. Казалось, что она не дышит, ее руки — не ее руки, а лицо — лицо мертвеца.

Рядом с Иринкой сидел Мишка Гамми вдруг обнаруживший, что именно она и есть девушка, которую ждал всю жизнь. Радостный по этому поводу, он буквально прожужжал предмету воздыханий все уши:

— Юр айзззз мейк ми крейззззи…[23]

Жанна трясущимися руками вытащила из конверта листок. Ирина подала ей словарик. Мухаммед наклонился к Иринкиному уху поближе:

— Дыззз ссингзззз иссс вэри импортант фор ми…[24]

Жанна, как примерная ученица, с большим тщанием и медленно, как будто боясь ошибиться, переводила письмо:

— «Это было незабываемо, прекрасно и сказочно до такой степени… Невыносимо продолжать жить сказками… Потом будет больно столкнуться с реальностью…»

— Жанн, — хотела было взять у нее словарь Ирина, но та резко вырвала его обратно и продолжила пытку.

…Она не плакала. Сидела, сгорбившись. В одной руке был зажат уже ненужный словарик, а в другой белел злополучный листок. Сидела и смотрела в стену напротив, как будто видела там кого-то или что-то очень важное, необходимое, как вода и воздух. Оно удалялось со скоростью света и уже было так далеко, что не догонишь, не схватишь, не поймаешь… Оставалось только научиться жить без воды и воздуха или умереть…

Иринка горько вздохнула: «Как хреново приносить плохие вести… Вроде ты ничего не сделал, а чувствуешь себя мерзко и гадко, как будто виноват. Джакомо, почему ты не завершил все сам?»

— Плиззз! — жужжал рядом Гамми. — Сссэй ту ми зззэт ю олсссу хэв сссам филингззззз![25]

— О, Йес, — наконец ответила ему Ирусик, — у меня очень большое чувство. И имя ему — зззвеззздеццсс.

О СТРАШНОЙ РУКЕ И СКЕЛЕТЕ В ШКАФУ

…Тара-та-тааам! На пороге стоял нарядный, счастливый Шланг и загадочно улыбался.

— Проходи, Карлсон. — Хмыкнула Иринка, пропуская его в комнату.

Нонна лежала на кровати и делала вид, что сладко спит. Ахмед ласково пошебуршил пятерней в ее волосах:

— Хабибичка! — произнес он арабское «Хабиби»[26] на русский манер. — Шлангусик пришел…

Нонка потянулась, как кошка, и бросила взгляд на Ирину.

— Мне выметаться? — зевнула та и, сунув сигареты с зажигалкой в карман, удалилась.

После того как выбрался на крышу, Шланг специально попался на глаза секьюрити, занимавшему пост около дайвинг-центра. Ему он и поведал, что всю ночь проспал на пляже, оккупировав самый крайний шезлонг. Было плохое настроение и он в меланхолии сидел, смотрел на море, задумывался о причинах бытия и божественном промысле. Не заметил, как уснул… А что? Его ищут? С собаками? Ах, простите!..

Ему поверили. Шланг, приготовившийся уматывать в родные пенаты из-за своего аморального поведения, воспрял духом и с головой окунулся в возвышенные чувства.

…К Лане тоже постучались. Клоп заявился с подарками. Она смущенно замялась:

— Ну… Муди… Зачем? — принимая так необходимые на курорте «банные» сланцы и новый маленький блокнотик.

Клоп выжидающе лыбился. Мила все поняла и через секунду хлопнула входной дверью. В коридоре стояла злая, как черт, Иринка:

— Ну, что? — ухмыльнулась она. — Пошли в кофе-шоп?

— Нам два «Нескафе» и покурить, — услышал бармен и метнулся выполнять приказ.

Это уже стало

— Интересно… Нам теперь в этом кофе-шопе сколько куковать?

— Часок посидим и хватит, — ответила Ирусик. — По-моему, вполне достаточное время.

— А вдруг вернемся, а они еще… это… в процессе?

— Значит, пусть заканчивают процесс.

Милка горько вздохнула:

— Ах, как это романтично! Секретные свидания… Мы прикрываем…

— Ни хрена себе романтика! — возмутилась Ирина. — Вот давай съедемся с тобой, пусть в одной комнате поживут, романтичные наши…

— Ты кому вчера звонила? — без перехода спросила Милка.

Ирина поперхнулась кофе и закашлялась.

— Я всегда догадывалась! У тебя страшно романтичная любовь! Расскажи, а? — жалобно заскулила Мила и, подставив под щечку кулачок, приготовилась слушать.

***

— Я хочу на тебе жениться… — тихо сказал Клоп после совместных кувырканий в постели.

— Ну… Муди…

— Я серьезно! Предлагаю тебе свою руку и… сердце еще… Ответь мне «да» или «нет».

Лана смущенно замялась и, не зная, куда себя деть, встала с кровати, начала одеваться. Она относилась к нему ровно, спокойно, без страстного биения сердца, без засыпания с именем «Муди» на устах или ночных обдумываний матримониальных планов. Предложение Клопа обернулось для нее шоком. Она не знала, что ответить. Стало отчего-то страшно… Какая женитьба? Какие руки? Жизнь течет своим чередом… Зачем ее подгонять?

— Я не знаю, — честно призналась она.

Клоп благодушно согласился не подгонять жизнь:

— Хорошо. Ты подумай до завтра… — и, чмокнув Лану в лоб, засобирался на работу.

***

«Вот мне бы так! — мечтала Мила, слушая неспешный Иринкин рассказ. — Богатые женихи-иностранцы, поездки на «Мерседесе» в Алекс, квартиры, оформленные с таким вкусом… А у меня что? Ни романтики, ни красоты, ни захватывающих чувств. Надо, чтоб как в кино или книжке… Срочно займусь собой! Выучу английский. Похудею… И потом на меня, такую красивую, обязательно западет какой-нибудь принц, джентльмен, интеллигент или звезда экрана!»

Мила ловила каждое слово, по-хорошему завидовала и чуть не плакала от умиления: «Нет… Какие-такие любовные романы? Жизнь подбрасывает сюжеты гораздо интереснее…», а Иринка, столько времени державшая в себе историю любви, продолжала изливать душу…

***

Сегодня встречи быть не должно. Амр сказал, что занят в яхт-клубе. Но выросшие за спиной крылья не давали спокойно сидеть и ждать, постоянно хлопали и звали в полет. «Ну и что, что занят? Скажу, мимо проезжала…» — думала Ирина, пока за окном такси мелькали гудящие машины, проплывал величественный Нил и застывшие при въезде на мост гранитные львы провожали взглядом.

Вспомнилось, как Амр пригласил покататься на лошадях около пирамид. Приятные волны пробежали по всему Иринкиному телу, вздыбив миллионы гигантских мурашек.

…Жеребец был с норовом, постоянно брыкался, но Амр как-то быстро утихомирил питомца, сильно схватив под уздцы, а потом поглаживая холку, что-то зашептал ему на ухо. Ирина залюбовалась: столько в этой картине было силы, мужественности и в то же время нежности и ласки. Она долго наблюдала, как он лихо скачет на своем коне-огне через препятствия и ставит его на дыбы, но когда, подъехав к ней, строптивый жеребец исполнил поклон, припав на переднюю ногу, дар речи пропал начисто… Было неожиданно, красиво, волнующе… Ирина почувствовала, что она — действительно принцесса и перед нею на склоненном в реверансе белом коне красавец-принц, что смотрит так влюбленно и так нежно, затрагивая неведомые ей доселе струны, проникая глубоко в сердце… Струны яростно вибрировали, посылая всему Иринкиному телу горячие, приятные волны. Ей хотелось потерять сознание от невыносимой муки, от сладкого осознания того, что сказки бывают, мечты — реальность, а любовь существует… Она ошалело улыбалась…

В отеле стало невыносимо. Работа и зарплата, что так радовали раньше, перестали быть главным. Она жила, словно в странном сне, где все краски блекли, звуки становились еле слышны, а ощущения исчезали напрочь. Зато как же расцветал яркими красками, наполнялся живыми звуками этот мир, когда туда входил ОН! Он, которого она уже нежно звала «Амрушка», и который, в свою очередь, звал ее по-русски «Лапушка», делая ударение на втором слоге.

Они встречались так часто, как позволяла ситуация. Амр, работая пилотом, летал во все страны и задерживался там когда на два дня, когда на три, а иногда и больше. Общение продолжалось по телефону. Ирина начинала недолюбливать этот аппарат, это чудо техники, заменявшее ей живого Амра. Он звонил из Рима, Лондона, Берлина… Она хватала трубку, слышала такой далекий, любимый голос и проклинала расстояния.

Дни летели. Скоро заканчивался контракт. Она не хотела думать, что будет дальше, и жила настоящим моментом, который был так радостен, так желанен, так сладок…

…Амр вышел из яхт-клуба с расширенными глазами на тревожном лице:

— Что? Что случилось? — волнуясь, спросил он.

— Ничего, — улыбнулась Ирина. — Я соскучилась…

Он выдохнул с облегчением и спросил:

— Правда?

— Угу, — ответила она и оказалась на руках: счастливый Амр кружил ее, а Иринка заливисто хохотала и просила поставить там, где взял, народу кругом уйма, все только и смотрят… Амр заорал по-английски:

— Я ее люблю!!! Слышите?!! — и потянул Ирину к машине. Они бежали к ней, как два буйно помешанных, приветственно гудели проезжающие автомобили, а двое влюбленных радостно махали им вслед.

Иринка теперь поняла, что значит быть пьяной без вина, что такое затмение, уход от действительности, транс, полеты в астрал, параллельные миры и неведомые дали… Как они оказались в постели, выпало из памяти начисто, но как только Амр приступил к самому главному, предатель-сознание вернулось и задолбило молотками в голове: «Ты не можешь! Тебе будет больно!». Она завертелась, пытаясь выпутаться из кольца Амрушкиных ног и рук, но тот плотно прижал сильным телом к постели и через секунду Ирина почувствовала, как нечто нахальное ритмично и по-хозяйски двигается внутри ее естества. Стало жарко, приятное чувство заполняло каждую клеточку, а в голове стучали не то что молоточки, кувалды счастья: «Мне не больно!!! Я живая!!! Я нормальная!!!». В порыве чувств она резко схватила Амрушкину голову и начала страстно покрывать каждый сантиметр поцелуями:

— Спасибо, хабиби!!! Ты не знаешь, что ты сделал!!!

Он шутливо уворачивался, что-то спрашивал. Ирусик, радостная и окрыленная, его не слушала и орала сама:

— Я люблю тебя!!! Я люблю весь мир!!!

Темп стал снижаться и через минуту они затихли, обнявшись. Иринка побежала в душ и сразу же оттуда донеслись бравые песни советского детства. Амр кричал, что она воет точь-в-точь, как окрестные коты, и просил быстрее освободить помещение

…Ирина сидела на постели и одевала босоножки. Амр все еще плескался. Но вот шум воды прекратился и через секунду послышалось:

— Лапушка, иди сюда!

Она послушно вбежала в ванную. Амр изучал полотенце с бурыми пятнами:

— Это что? Кровь?

Иринка похолодела. Она еще радовалась, что не было крови на простыне, и вот — пожалуйста! Решение соврать пришло автоматически:

— Нет. Это губная помада. Прости, что испортила тебе полотенце.

— Я подумал, что сделал тебе больно.

— Да ты что! Ни капельки! Я счастлива!

— Правда?

— Самая, что ни на есть!

— Лапушка, ты принимаешь какие-нибудь таблетки?

Тут до нее дошло, что он что-то спрашивал, пока она в радостном экстазе целовала каждую пядь на лице любимого.

— Ты… — с ужасом начала она, но Амрушка не стал ждать и утвердительно кивнул:

— Проблема?

— Нет! — браво ответила Ирина. — Нет никаких проблем…

…Оставалась неделя до отъезда. Они использовали каждую минуту. Подчас минута — вечность, а иногда — мгновение… Вечерами, после выступлений, Ирина одевалась в длинный плащ с капюшоном, съезжала на грузовом лифте до цокольного этажа, где находилась отелевская прачечная, и выходила через черный ход. За углом ее ждал «Мерс» Амрушки. Таким же макаром она возвращалась в отель, чтобы отработать шоу и сбежать опять.

В последнюю ночь Амр поставил вопрос ребром:

— Ты можешь остаться?

— Как остаться? Паспорт у Хайрата и получу я его только перед таможней. Но Рома уже подписал очередной контракт, мы едем обратно через месяц и…

— Я не хочу больше играть в шпионов. Ты будешь вечно бояться, не всегда сможешь быть свободна, тебя затерроризируют Хайрат и Рома…

Иринка горько вздохнула.

— Вот деньги на обратный билет. Официальное частное приглашение я уже начал делать. Буду тебя ждать… Только тебя… Ты согласна?

Ей и не приходил в голову такой поворот дела… Как сказать Роме и девочкам, что она с ними не поедет? За один месяц нужно будет ввести другого человека в программу, переоформить документы. Что говорить маме и бабуле? И самое животрепещущее: куда девать Игорька?

***

…Все! Таможни пройдены… Группа Романа Вячеславовича сидела в автобусе, что доставляет пассажиров к трапу самолета. Рядом с автобусом занимал свой пост мистер Хайрат, зорко вглядываясь в окрестности. Амрушка, будучи пилотом и имея доступ в любое помещение аэропорта, стоял чуть поодаль. Красивый, грустный и далекий…

Ирина сидела, вжавшись в кресло, обнимая безжизненными руками бокс с косметикой, и умирала… Какой страшный сон! Она уходит из жизни, краски блекнут, все размывается, земля уплывает из-под ног, твоя душа парит где-то в космосе, а ты не состоянии проснуться, сбросить с себя эту клейкую мертвечину!

— Ну, — поднялся на подножку автобуса Хайрат. — Прыатного полеты! Жду вас абратна, плутовки!

Еще в отеле Роман Вячеславович предупредил, чтобы вели себя прилично с Хайратом, подписан следующий контракт. Согласно такому положению вещей, девочки в ответ на тираду импресарио закивали головами, вежливо попрощались, а Рома встал и пожал Мистеру Лягушке руку:

— Был офень рад, нефкаданно рад… Фсегда рад сотруднифефтву…

Вдруг и Хайрат, и Рома распластались по дверкам автобуса: Ирина, прижимая к себе бокс одной рукой, а другой растолкав партнеров по бизнесу, заорала в открытую дверь:

— Я согласна!!! Согласна!!!

Двери лязгнули створками, отрезав ее от Хайрата, летного поля, Амрушки, от уже прошлого времени и прошлой жизни. Автобус безжалостно тронулся к самолету, который умчит на своих больших крыльях в неизвестность, что зовется будущим.

Амр махал ей рукой и показывал жестами, что будет звонить… Ирина видела его уже совсем смутно и расплывчато: в глазах бушевали озера слез, грозя затопить лицо, нос покраснел и хлюпал, в ушах звенело, сердце ухало в горле, ноги подкашивались…

«Вот она — смерть… Сказка закончилась…»

***

Мила вытирала слезы:

— Иринк! Ты такая счастливая… У тебя такая любовь!

— Какая любовь? Он не позвонил вчера… — грустно закончила Ирина.

— Да погоди ты расстраиваться! — рьяно возразила Мила. — Может, он сейчас на работе? В Америку улетел? Или, еще хуже, Австралию? Надо надеяться и верить! — Милка высморкалась, высушила последние слезы и уже с лицом знатока пояснила:

— Во всех любовных романах настоящее чувство должно пройти проверку временем и разлукой. Всегда появляются какие-то препятствия, которые трудно, но можно преодолеть, если веришь в свою любовь! Зато потом… Ох! Какая романтика!

— Одна боль от такой романтики… — вздохнула Ирина, — но буду надеяться, что он позвонит… Спасибо тебе, Милк, утешила.

— Не за что! — улыбнулась та и поглядела на часы. — Мы с тобой тут уже два часа сидим. Не пора ли нашим заканчивать?

Иринка засобиралась:

— Это точно. Что ты там говорила про разлуку и препятствия? Пошли, создадим? — подмигнула она.

— Ага… А то узнает Ашраф о такой романтике…

— Хай! — вдруг браво ляпнула Иринка. Перед ними стоял не к добру упомянутый импресарио.

— Вспомни о говне… — буркнула Милка и тоже радостно поздоровалась.

Ашраф не был столь вежлив:

— Где остальные?

— Спят.

— Пошли будить! — резко сказал он и направился к выходу из кофе-шопа.

Девочки в ужасе поплелись следом. «Что делать? Что делать?» — пульсировала одинокая мысль в двух головах.

— В какой комнате Нонна? — застыл он перед двумя дверьми.

Иринка нарочито громко отрапортовала:

— Нонна спит здесь, мистер Ашраф!!! Только вы подождите минуту, не заходите: она вечно спит в голом, простите, виде!!!

Ашраф нетерпеливо отошел в сторону и приготовился ждать минуту, а Иринка открыла дверь ключом и заорала с порога:

— Нонночка!!! Радость-то какая!!! К нам пришел в гости мистер Ашраф!!!

Из-за угла высунулись две взъерошенные головы: Нонны с выражением «Твою мать!» и Шланга с выражением «Оранжевое небо, оранжевое солнце, оранжевые люди, оранжевое я!».

Когда за дверью послышались голоса, Нонна и Ахмед как раз перекуривали после насыщенно-тесного общения. Далее все происходило, как в немом кино. Нонка быстро облачалась и кидала вещи любовника под кровать, а Иринка засовывала прикрывающегося подушкой Шланга в шкаф. Шланг возмущался, пытался увернуться, но одна его рука придерживала подушку на чреслах, во второй была зажата дымящаяся сигарета, ногами он орудовать не мог по причине бесштанности положения, а последний возмущательный инструмент — рот — ему заткнула рукой Иринка, которая сильно психовала и боялась, что нервный Ашраф зайдет по-хозяйски и без предупреждения. Наконец Нонка томно, как царевна Будур, распласталась на кровати, а Иринка резко хлопнула дверцей шкафа, предварительно цыкнув в недра платьев и юбок, где притулился обеспокоенный Шланг.

Ашраф, культурно

— Нонна, скажи девочкам, пусть в кофе-шопе посидят. У меня серьезный разговор, — деловито сообщил импресарио.

— Блин… Опять!!! — застонала Мила. Ирина, извинившись, вытолкала ее за дверь:

— Пошли-пошли… Кофе выпьем…

— Я скоро в туалет буду этим кофем ходить! — ныла Милка. — Может, Ланка уже закончила с Мудичкой своим, а?

Лана сидела на кровати и ударно работала иголкой: в первый же день, увидев махровые отелевские полотенца, ей пришла в голову замечательная мысль сшить из них банный халатик, над чем она и трудилась в данный момент.

Девочки залетели в номер, сообщили, что пришел Ашраф ибн Козел, Нонка в растрепанных чувствах, Шланг сидит нагишом в шкафу. Все перекурили, переживая за подругу, оказавшуюся в двусмысленном положении, и выразили надежду, что все обойдется, Ашраф не поймает девушку-мечту за ногу на месте преступления, а Шланг не окочурится в шкафу в неудобной позе цапли.

— Слава Богу, хоть Мудик быстр, как кролик, и немногословен, как стена, — с облегчением вздохнула Мила, — а вот Шлангу поговорить надо, потом по форточкам прошвырнуться…

— Да… — согласилась Лана. — Мой хотя бы через двери ходит.

— Прилепился бы к тебе такой красавец, как Ашраф Нонкин, Мудя точно бы освоил все Шланговские маршруты. — Иринка, разглядывая новый блокнотик, подарок Клопа, бухнулась на Милкину кровать:

— С подарочками ходит… Отрадно…

Лана отложила шитье:

— Бабы, он меня замуж зовет…

***

— Я долго думал… — Ашраф прокашлялся и снова закурил. — Решил развестись. Паула отнеслась к этому известию спокойно. Так что… Теперь никаких препятствий… Ты довольна?

Нонна тоже закашлялась. Пренеприятнейшая новость повергла ее в состояние, которое она очень не любила: состояние, когда она не знает, что делать, как себя вести и что врать. Ашраф встал, налил воды и любезно подал хрипящей девушке стакан.

— Развод состоится через полгода. Раньше Паула приехать не сможет. Но вопрос решен. Можно играть свадьбу…

Нонна, не успев прокашляться, жестоко поперхнулась водой и захрипела еще пуще. Кроме того, над головой новоявленного жениха показался дымок: дверь шкафа тихонько приоткрылась, показалась тонкая пластичная аниматорская рука с сигаретой и стряхнула пепел на пол.

— Я жду твоего ответа, — нетерпеливо заявил жених и достал коробочку с кольцом:

— Вот!

— Ашраф… — наконец смогла вымолвить Нонна, — какая свадьба? Сам сказал, что развод только через полгода.

— Это не имеет значения…

Рука вылезла из шкафа еще раз. Нонка побелела:

— Для меня это имеет значение!!! Я — честная девушка!!!

— Хватит водить меня за нос!!! — в свою очередь взорвался жених. Вулкан проснулся, чувства вышли из берегов:

— Я сделал так, как ты хотела, а сейчас ты мне говоришь, что честная?!!

— Я сказала, что поговорим после развода!!! Только после развода!!! И то поговорим, а не свадьбу сыграем! — орала в ответ Нонка. — Забирай свое кольцо!!! Сам говорил, что мусульманин четырех жен иметь может! Где гарантия, что ты действительно разведешься? А?!!

Ашраф резко соскочил с кровати, заходил по комнате и вдруг резко остановился:

— А где твои гарантии? Через полгода ты заявишь, что передумала?!!

— Я вообще еще об этом не думала, если ты хочешь знать!!!

Жених со злостью залепил по дверце шкафа. Дверь с жалобным скрипом распахнулась, демонстрируя Нонке зарывшегося в гардеробных недрах Шланга, который только что сделал затяжку и от неожиданности забыл откуда выпускать дым. Дверь разделила гневного Ашрафа, орущего про гарантии, и голого Ахмеда, закатывающего глаза и готового потерять сознание. Нонке показалось, что видит белесые струйки, кольцами завивающиеся из Шланговых ушей, пар из ноздрей Ашрафа, и она в свою очередь тоже подпрыгнула, сорвавшись, как баллистическая ракета, закрывать створку шкафа:

— Ты чего отелевскую мебель крушишь, псих?!

— Я — псих?!

— Ты — псих!!!

Запахло жареным… В глубинах шкафа Шланг мужественно тушил бычок о свою ладонь…

***

— Сама-то чего хочешь? — спрашивала Лану Ирина.

— В том-то и дело, что не знаю.

— Тогда точно замуж за него тебе не надо… — заключила Ирусик. — Потому что, когда человек твой, ждешь предложения о женитьбе и думать не думаешь, что ответить на это предложение. Заранее знаешь ответ.

Милка, сидевшая на кровати по-турецки и подпиравшая голову кулачком, была с Ириной согласна:

— Даже во всех книжках так пишут… Мол, дорогие женщины, то, что вы не чувствуете или не знаете, это обычно, вам не нужно, не ваше это… Когда появится ваш суженый, знание придет свыше, по наитию, интуиция вам подскажет. Что-то в этом роде…

— Так что же тебе подсказывает твоя интуиция, дорогая женщина Лана? — Ирина как-то насторожилась. Ей показалось, что слышит приглушенные истеричные крики…

— Молчит, зараза… — глубоко вздохнула Лана.

— Мне одной кажется, что Нонка орет? — вдруг тревожно спросила Мила.

Через пять секунд все трое, вооружившись стаканами, прилипли к стенкам, приложив уши к холодным, стеклянным донышкам.

— Там чего-то хлопает, трещит, гремит…

— Орут Нонка и Ашраф. Шланга не слышно…

— Значит, пока не нашли.

— А может, он окочурился в шкафу-то?

— Бабы, они что-то ломают…

Ирина решительно отставила свой стакан:

— Пошли! Надо спасать Нонку и Шланга!

В комнате Нонны и Ирины случилось извержение вулкана, пролетела песчаная буря и произошло землетрясение. Девушки, что вломились туда с криками «Что такое?!» и «Прекратить!!!», увидели запыхавшегося Ашрафа с перьями на лысине и Нонну в рваной майке набекрень с пустой наволочкой в руке. В воздухе, как белые, лапчатые снежинки, кружилась подушкина начинка.

Первой очнулась Ирина:

— Ашраф! Как не стыдно?! Взрослый мужчина!

— Вот и именно! — рявкнул тот. — Я, как взрослый мужчина, предложил вашей подруге руку и сердце! Теперь посмотрите, как она ответила! Нервнобольная!

— Псих! — замахнулась наволочкой Нонка.

— Идиотка!

Иринка истошно завизжала:

— Молча-а-ать!!! Ети вашу мать! Всем сесть!!!

Ашраф молча бухнулся на Нонкину кровать, сама Нонка, гордо выкинув наволочку в угол, села рядом с Милкой, которая скромно притулилась на диване, придерживая обеими руками то, что осталось от очков.

— Значит, так, уважаемый мистер Ашраф, — уже тихо и спокойно продолжила Ирусик, — вы, как взрослый мужчина, предложили Нонне руку и сердце. Такие решения надо принимать, хорошо обдумав и взвесив все «за» и «против». Для Нонны — это выбор на всю жизнь! Ей нужно время…

Жених расслабился, успокоился и закурил:

— Я всегда думал, что если есть чувства к человеку, заранее знаешь ответ: хочешь ты его или нет…

— Откуда такие познания? — вытаращила глаза Ирусик. — Из любовных романов?

— Из жизненного опыта, — уже совсем спокойно заявил импресарио.

— Ну вот!

Повисла тишина. Лана сидела на столе и болтала ножками, разглядывая новые шлепки от Мудички, Иринка, переплетя руки под грудью, терпеливо ждала, что скажет Ашраф, сам Ашраф, казалось, увидел что-то на полу и завис, Нонна хмурилась, а Милка пыталась непонятным образом закрепить многострадальные очки без дужек на своем кнопке-носу, тихо завидуя шнобелю Иринки.

Наконец жених подал голос:

— Девушки! Я действительно немного вышел из себя, за что и хочу извиниться. Нонна, ты можешь подумать. Только недолго…

Нонка открыла было рот, но Мила ткнула ей острый локоток под ребро, и та передумала отвечать.

— А теперь… — Ашраф уже лыбился, — приглашаю в «Ноев ковчег»! Будет новое шоу, премьера! Я думаю, что вам интересно будет посмотреть…

— О, да! Конечно! Спасибо, мистер Ашраф! — загалдели все, кроме Нонки.

— Ну вот и славно! Ровно в девять жду вас в лобби! — радостно крикнул импресарио уже в дверях. — Я не прощаюсь…

***

— Эта сволочь меня вывела! — защищалась Нонка. — Думала, убью!!!

Иринка яростно с ней спорила, налегая на то, что любой конфликт можно решить без битья морд, а уж попросить время на раздумья, когда тебе предлагают замужество, вообще раз плюнуть.

— Да кому я объясняю! — не сдавалась она. — Нонк, ты же сама знаешь, как брови «домиком» сделать, ласково пропищать что-нибудь приятное и добиться своего без пота и крови!

— Ты этого монстра сегодня не видела! Я его вообще не могу переносить, не то, что ласково пищать! У меня сразу бас прорезается! Автоматом! Причем без моего на это согласия!

Ирина махнула рукой:

— Ладно… Хорошо, что момент истины оттянули на некоторое время. Поживем-увидим…

— Зато как я ему всыпала, а? — Нонка изобразила как. — А потом еще и подушкой по балде!

— Умница! — хохотнула Иринка. — Он тебе тоже влепил, как я вижу…

— Я ему в следующий раз ногой заеду! Вот так! Кийя! — заорала каратистка и сильно долбанула ногой по створке шкафа. Створка медленно отворилась и оттуда, как стоял, так и выпал голый Шланг…

— Где остальные?

Иринка чуть не подпрыгнула на облюбованном еще вчера диванчике рядом с будкой телефонного оператора: «Блин, он у нас как командос: подкрался сзади, незаметно и громко крикнул прямо в ухо…» Она почти уже спросила: «Ашраф, ты хоть за метров пять крякни для ориентира, можно ведь и поседеть от неожиданности», но вспомнила, что они сегодня едут на премьеру в «Ноев ковчег». Бросив взгляд на часы, Иринка поняла, что Ашраф, может быть, и тихо подкрадывается, зато пунктуально.

«…Амр и сегодня не позвонил…»

«Опять из себя дур делать… Ну, что мы забыли в этом «Ковчеге»?»

Девочки опоздали на десять минут. Хорошее настроение Ашрафа снова где-то потерялось и он постоянно бубнил о том, что общение с аниматорами и персоналом ниже достоинства балерин. Они, как звезды, должны взирать на обслугу с небрежностью, не допускать панибратства и соблюдать дистанцию. Всем не очень хотелось вступать в дискуссию и, чуя общий настрой, пропесоченная Ириной за утренний скандал Нонна рьяно согласилась:

— О! Мистер Ашраф! Как вы правы! Это низко, скверно и недостойно нас! Мы больше так не будем. Честно-честно!

Ашраф взглянул на Нонку, стоящую в позе непримиримой Зои Космодемьянской на допросе, гневно сверкающую глазами на подруг, с недоверием и замешательством. Он приготовил более развернутую речь, но Нонкин пассаж убедил в том, что даже та малая толика так долго отрепетированного спича достигла цели. Он лучезарно заулыбался и уже шутливо забалакал о новом шоу, о девушках, которые ранее танцевали в «Ноевом ковчеге», и о том, что буквально все работавшие в данном заведении — проститутки.

— Откуда знаешь? — поинтересовались девочки.

— Я их насквозь вижу… — процедил Ашраф и запустил двигатель «Шевроле»…

В дискотеке не было ни одного свободного столика, некоторые посетители стояли, а на полу около сцены расположились цыганским табором несколько кучек молодых людей с бокалами пива.

— Вот что значит премьера в самом знаменитом очаге культуры этого города! — восхищенно сказала Милка, оглядев картину аншлага. — У нас вечно на представлении три калеки-туриста и толпа персонала, которая так и ждет чтобы у кого-нибудь из нас юбка свалилась.

— Какая культура? — возразила Ирусик. — Эта толпа приперлась на новых баб глядеть! Ты думаешь, они тут все ценители высокого танцевального профессионализма?

— А как же? Хлопают, «браво» кричат…

— Дуреха… — вмешалась Нонка, — ты их баб видела? В саванах до пят? Некоторые и мордень закрывают. Чтоб на них во всей природной красе поглядеть, надо к родителям сватов заслать, кучи золота отвалить, потом свадьбу сыграть. А тут… Вот они — мы! Трусики, лифчики и перья на голове и в жопе. Танец живота они уважают по тем же причинам: пупок открыт и задница ходуном ходит…

— А искусство?

— Какое, на хрен, искусство? — хмыкнула Ирина. — Очки свои, пенсне уже которые, к глазам приставь и пронаблюдай. Вот сейчас девочка сложную крутку сделала. Где восторг публики? Нет его. Они и не заметили. А в предыдущем танце народ на ушах стоял, потому что были трусы-стринги и телодвижения в основном задницей. Ты не только на шоу смотри, глянь хотя бы на мальчиков-зайчиков, что на полу перед сценой сидят…

— Тогда они тут все озабоченные! — Вывела Мила и, обиженная за высокое хореографическое искусство, невостребованное в этой стране, гордо вышла в туалет.

Новых девушек было трое. По Иринкиному мнению, тот, кто собирал их в группу, был слепой, глухой и имел такое же отношение к хореографии как бабуля-вахтер «Современника» к ядерной физике. Одна, явно бальница, высокая и худая, выделялась больше всех. Да и сольных номеров у нее было много. Вторая, сбитая девушка с накачанными икроножными мышцами, скорее всего, только что выучила программу и постоянно оглядывалась на товарок посмотреть, то ли движение она исполняет. Третья, тоже худенькая, но уж очень мелкая, с удовольствием махала ногами, доставая ими до ушей, чем сильно отличалась от остальных. Те имели более скромную растяжку. Иринка сразу признала в третьей танцовщице выпускницу гимнастической школы.

— Лебедь, рак и щука, — заключила она и успокоилась: — Они нам не конкуренты.

За самым большим столом, находящимся прямо перед сценой, этакой ложе для особо важных персон, сидели несколько мужчин. Хозяин стола, вальяжно расположившийся в самом центре, притягивал взгляд своими роскошными усами а ля маршал Буденный. Девушки, отработав шоу и переодевшись, присели к этой компании. Официанты засуетились, заставляя стол подносами с закусками, стаканами и ведерками со льдом. Пошла большая пьянка.

Нонна заинтересовалась:

— Ашраф, что там за компания важных людей?

— Это, —

Вернулась Милка:

— Ой! Вы знаете, я только что познакомилась с одной из этих девочек! — затараторила она. — Они сами из Череповца, раньше работали в Каире, потом попали сюда. В Каире, говорят, было хуже и вообще…

— Ты зачем лезла к ним со своими знакомствами?! — проснулся вулкан. — У них плохая репутация!!!

Милка ошарашенно промямлила:

— Какая репутация? Они же только приехали… Когда успели?

— Какая репутация?! Посмотри, с кем они сидят!!! — орал красный, как вареный лобстер, Ашраф. — У них завтра же будет по бой-френду!!!

— Ну и что? — не поняла Иринка.

— Этот мудак с усами просто продает их своим друзьям! И если вы будете с ними общаться, то встанете на тот же уровень!!! Уровень продажных девок!!!

— Ну ты, Ашраф, загнул, — не выдержала Нонка. — Девочки вообще только приехали и понятия не имеют, в какие игры Халед играет. Разберутся. И потом… Мы-то тут при чем?

— Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты!!!

Девочки недоуменно пожимали плечами. Ашраф же кипел, потел и чертыхался:

— Я пытаюсь объяснить вам, глупым курицам, что настоящая леди должна вести себя культурно и целомудренно, не общаться с ветреными особами, которые сидят в сомнительной компании! И лучше всего — иметь мужа!

— А они мужей пока не имеют, — возразила Ирина. — Может, они в поиске…

— Знаю я этот поиск: скачут из постели в постель!!!

Мила начала приобретать воинственный вид:

— Значит, если завела друга, то уже проститутка?

— Сегодня один друг, завтра — другой. Это как называется?

— Если не одновременно, в чем проблема? Да и откуда ты, мистер Ашраф, знаешь, кто с кем спал и спать будет, а?

— Я все вижу и замечаю!!! — дым из импресарио валил уже столбом. — Я по глазам понимаю!!!

— Да вы тут все озабоченные!!! — орала Милка. — Видите то, что хотите видеть!!! И фантазируете херню всякую!!! Я вот сейчас в туалете была, а ты что подумал?!

Нонна и Ирина возмущались, Милка орала на Ашрафа, сам Ашраф дымился и пыхтел, только Лана не участвовала во всеобщих баталиях. Она никогда не встревала в перепалки и никому ничего не доказывала. Просто не умела. Да и не хотела. В данный момент, ей вообще было не до споров: Лана чувствовала чей-то пристальный взгляд.

Двое пареньков, стоявших рядом с колонной, смотрели в ее сторону и заговорщицки переговаривались. Ланка залезла в сумочку, вынула зеркальце, уверилась, что все в порядке с макияжем, волосы не торчат, осмотрела блузку и никак не могла понять, почему те двое улыбаются и что же все-таки у нее не так…

— По-твоему, если девушка находится в одном помещении с молодым человеком и никого больше нет, значит они уже сексом занимаются? — горячилась Мила.

— Порядочные девушки не окажутся в одной комнате с молодым человеком без свидетелей! Это раз! — поучал Ашраф. — Порядочные девушки сидят дома и занимаются хозяйством, а не бегают без сопровождения по злачным местам! Это два!

— Так… Доп…делись. Выходит, ты сейчас, дорогой Ашраф, с непорядочными за одним столом сидишь. Скажи мне, с кем ты, я скажу, кто ты! — вывела Иринка. — Мы дома не сидим, крестиком не вышиваем и, вообще, подтанцовываем! А Милка еще и задницей вертит в набедренной повязке с висюльками! Позор тебе, Ашраф! Повелся с нами — значит, ты уже того… непорядочный… Так?

— А жениться на непорядочной тебе можно? — встряла фурия-Нонка.

— А вот твоя подружка Варвара, что танцевала с тобой в Алексе, сделала прекрасный выбор, выйдя здесь замуж! Она сейчас милая послушная жена, сидит дома и ждет мужа! И никто не может сказать о ней, что она проститутка! Она — достойная леди!!! — заявил Ашраф. — Кстати, она к тебе приедет. Я договорился…

— Надо же… — удивилась Нонка, — когда?

— Извините, — два паренька стояли перед столиком, приветливо улыбаясь, — можно вас на танец? — обратились они к Лане и Нонне.

Лана с глупой улыбочкой и, оглядываясь на красного Ашрафа, вжалась в диванчик, а Нонка приосанилась и открыла рот:

— Мальчики, вы знаете… — кокетливо начала она, но Ашраф властной рукой отодвинул будущую невесту за широкую спину и что-то зло рявкнул. Мальчики ответили довольно дерзко, типа: «А ты тут что за хрен?», и оскорбленный импресарио картинно влепил пощечину крайнему. Крайний остолбенел, а другой культурный мальчик не стал изображать из себя рыцаря и бросать обидчику друга перчатку, а просто и незатейливо двинул Ашрафу в челюсть.

Образовалась куча мала, налетели доброжелатели: «Что случилось?», «Кто виноват?», «В чем проблема?». Охрана среагировала достаточно быстро и уже через минуту все участники конфликта были выведены в коридор. Девочки остались одни.

— Ну? И что теперь? — спросила Милка.

Закурили.

— Кто такая Варвара? — выдохнула дым Ирина. — Ашраф что-то про ее приезд говорил…

— Да… — махнула Нонка рукой, — за миллионера замуж вышла. Сейчас дома сидит, не работает, типа домохозяйка.

— За миллионера говоришь.? Ну, что ж, посмотрим на настоящих ледей… — буркнула Мила. — Хоть бы ему там мордень самоуверенную еще разок начистили. Развыступался, борец за чистоту нравов!

Нонка томно потянулась:

— Ага. Дай ему волю, он свою жену замотает в паранджу, как мумию, и посадит на цепь салфетки вязать.

— Девочки! Он же ради нас старается! Чтобы о нас сложилось хорошее мнение. Ведь, другая страна, другие нравы… — заступилась за импресарио молчавшая до этого Лана.

— Ну, что вы, товарищ адвокат! У подсудимого как раз задействованы глубоко личные мотивы. Нонку ему надо… Он бьется, бьется, на всякие великосветские рауты приглашает, замуж предложил, работой обеспечивает, а она, сука такая, никак не оценит это чудо природы с высокоморальными устоями по достоинству, — выступала прокурор-Иринка. — Вот погодите, дорогой коллега, как только Ашраф поймет, что не видать ему Нонки в привлекательной позиции раком, так и увидите, как он за нас волнуется… Если хочешь, чтобы женщина была у твоих ног, точно попади ей в челюсть.

Нонка подтвердила:

— Я еще не ответила ни «да», ни «нет», а тут уже столько экспрессии и такие заявления!

— Представляешь, что будет, если она с ним переспит или, не дай Господи, замуж выйдет? — Ирина

— Все тут ясно… — промямлила Ланка.

— Угу, — невесело согласилась Мила. — Только неясно, что с этим делать.

Нонна устала от этого разговора. Когда не знаешь, что делать, лучше заняться чем-нибудь другим и отвлечься на время. Решение нарисуется само, не насилуя мозг. «Подумаем об этом завтра», — всплыла знаменитая фраза Скарлетт, и Нонна озорно подмигнула остальным:

— Мы зачем сюда пришли, а? — и на танцевальную площадку за красиво вихляющим Нонкиным задом потянулись Ирина и Милка. Лана сослалась на усталость.

***

— Кто такие? — спросил Халед-Буденный девочку-бальницу. Он заметил, что на сцену вышла троица русских баб и одна из них приветственно помахала рукой в сторону его столика. Бальница улыбнулась им в ответ.

— Девочки в «Солнечном береге» работают. Тоже шоу, — сообщила она Халеду.

«Интересно… — задумался Буденый, — откуда приблудились и через кого работают?»

Всего пять лет назад Халед стучал на барабанах в джаз-бенде. Стучал неплохо, но мысли о собственном бизнесе возникали. Он хотел открыть магазин музыкальных инструментов или скопить и вложить финансы в туристическую сферу. Все изменилось, когда в отеле, где барабанил, появилась танцевальная группа из России. Девушка Анна привлекла взгляд моментально: миниатюрная блондинка с огромными голубыми глазами. Она не сразу ответила на ухаживания простого барабанщика Халеда, но когда отношения завязались, ненавязчиво подала идею заняться шоу-бизнесом. Анна взяла на себя подбор танцоров, обеспечение костюмами и улаживание всех дел в России, он обязался подыскивать рабочие точки и решать проблемы с документами. Дело пошло…

Халед не был столь глупым, чтобы соваться в Каир и Алекс. Там все давно расхватали и поделили, а вот побережье Красного моря охватил полностью и был неприятно удивлен, обнаружив «левую» шоу-группу.

«Откуда она могла взяться? В эмиграционном офисе ничего не знают. Знали бы — доложили. Нелегально, значит, девушки пляшут… И кто же их привез? Конкурент? Единичный случай?»

***

Она приехала ранним утром. В лобби ждала давняя подруга дней суровых — Нонна. Обнялись. Расцеловались.

— Сколько мы уже не виделись? — спросила она.

— Полгода. Чуть побольше, может. Варюха, дорогая, это не срок! — усмехнулась Нонна, схватила Варину сумку, взяла саму Варю под руку и они двинулись к корпусу контрактников.

Варвара вышла в Египте замуж сразу после окончания контракта с Хайратом. Ее избранник с загадочным для русского слуха именем Мохи был настойчив. Не успев насладиться родным домом, Варя рванула в Москву, получила визу, купила билет на ближайший рейс в Каир и вылетела к любимому на всех парусах. Любимый еще и возмущался, что процедура отъезда заняла много времени, звонил Варваре каждый день, подгонял, торопил, ругался… Она была счастлива: ее ждали с нетерпением, звали замуж, грозились повеситься или утопиться, если она не предстанет перед влюбленными очами сейчас же…

Мохи выдал деньги на билет и все необходимые расходы буквально перед самолетом. Даже Хайрат видел… Девочки из ее группы радовались: повезло подруге, замуж за иностранца, почти миллионера… Какая лав стори! Мечта!

Приехав в далекий Египет, Варя не ходила и говорила, а летала и пела. Они разъезжали по стране недели три. Мохи показал ей кучу достопримечательностей, которые она не смогла посмотреть ранее, пока шесть месяцев работала в отеле. Везде Мохи встречали как родного и восторженно-почтительное отношение автоматически распространялось и на нее. Как приятно было чувствовать себя леди из высшего света, уважаемой и опекаемой!..

После чудесных недель у Мохи обнаружилась работа, и Варвара вынужденно засела дома. Мыла, убирала, стирала, готовила мужу русские пироги и пельмени. Муж, чей статус подтверждала потрепанная бумага на арабском, приходил домой поздно, уставший и измотанный. «Вот как даются миллионы!» — думала Варя и старалась создать уютную, расслабляющую обстановку в доме.

Через несколько месяцев «заточения» на богатой вилле в пригороде Александрии Варя поняла: еще немного — и «поедет крыша», «вылетит кукушка» или «мозга за мозгу зайдет». Именно тогда в гости заявился старый друг Мохи Ашраф, который и сообщил, что Нонна тоже тут, в Египте, работает со своим шоу.

Варвара взмолилась:

— Можно я поеду ее навестить, а? На недельку?

У Мохи было хорошее настроение и он разрешил.

…Нонна тоже обрадовалась приезду Вари:

— Очень хочу посмотреть на нашу добровольную затворницу, — сказала она девочкам.

Варя приехала в джинсах, длинной по колено блузе с широкими рукавами и косынкой на голове. Девочки забросали вопросами, Варя с удовольствием рассказывала про свое житье-бытье:

— Все бы ничего… Но вилла стоит на отшибе, нигде ни души. По крайней мере, я никого не видела. Правда, я гуляю только в саду, Мохи запрещает мне выходить за ограду. Боится за меня…

— А чего бояться? Там же никого нет.

— Не знаю, он всегда говорит, что дом — безопасное место. Мало ли дураков на улицах… Вот, благодаря тому, что Ашраф любезно согласился меня сопровождать, я и смогла немного попутешествовать. У них не принято женщину одну отпускать из дома.

— Замечательно. Как собачку надо выгуливать. Твой, как его там, Мох… тебя хоть выгуливает изредка? — спросила Иринка.

— Не Мох, — засмеялась Варвара, — а Мохи… У него сейчас работы много. Очень сильно занят, домой только ближе к ночи приходит, а иногда и в офисе ночует. Я не могу просить о каких-то своих глупостях, когда человек так работает. В то же время есть опасность тронуться умом, если заседать целыми днями с единственным другом-телевизором. Спасибо Ашрафу, что доложил про вас! Так на море хочется!!!

— Не вопрос! — весело сказала Нонна. — Айда на наш лучший в мире пляж!!!

Варя собралась купаться в леггинсах, майке с рукавами и косынке.

— Почему в полном обмундировании, товарищ сержант? — шутливо спросила Ирусик. — Где нормальная форма одежды: трусы и кепка? Если нет купальника, могу свой дать. Хи-хи… Тренировочный…

— Да вы что? — отмахнулась Варя. — Меня же Мохи загрызет потом!

— Генерал Мох отсутствует! Можно выполнить команду «вольно»!

— Ага! А загар? Он же увидит, — упрямилась «затворница». — Да и добрые люди, работники отеля, моментально доложат Ашрафу, что его гость, жена лучшего друга, купалась в непотребном виде.

— Что-то мне это напоминает… — прищурилась Нонка, когда Варя вошла в воду. — Сначала Хайрат-цербер, потом Ашраф… Сейчас выясняется, что и Мох Иваныч, который орал, что «Хайрат-мудак девок в отель посадил, как в тюрьму» и «Хайрат-сволочь своих псов приставил, еще бы наручники всем танцорам одел», сам тяготеет к работе тюремщика…

— Точно, — поддакивала Иринка. — Морду надо делать кирпичом, дистанцию держать, фигуру сексуальную под покрывало, из дома только с сопровождающим отрядом командос, молчание — знак воспитанной женщины, улыбнулась мужику —

— Не улыбнулась — тоже проститутка, — вставила жующая банан Милка.

Иринка захохотала:

— Кто там про высокие чувства Ашрафа кричал? Вот! Пример арабской жены плавает перед вами! Это еще жена Моха… А если жена Ашрафа?

Милка тоже улыбнулась, а потом посерьезнела:

— Жена Ашрафа будет плавать дома в ванне, закутавшись в паранджу. Нонк! Готовься!

— По-моему, им на надо на кошках вместо женщин жениться… — Нонна, потягиваясь, словно та самая кошка, лениво наблюдала, как Варвара плавает неподалеку. — Кошку накормил, напоил, погладил и, когда ушел, дома запер. Ну, может, раз в три месяца она голос подаст. Так опять же: запер и ушел…

— Бедная Варя! Все-таки от воспитания мужчины зависит, как он будет обращаться с женой, — смогла выдавить из себя Лана.

— Не… Замуж за араба — если только он останется единственным на Земле мужчиной!

— За русского тоже не советую, — подала Иринка голос в ответ на Милкину клятву.

— Мы пойдем за европейцев! — Нонка потянулась еще раз. — Или… Может потом какие-нибудь инопланетяне нарисуются с идеальными моральными качествами для совместной жизни и выдающимися сексуальными способностями…

Иринка аж хрюкнула в ответ на Нонкины мечты:

— М-да… Гуманоидов ты еще не пробовала…

Вечером у Варвары поднялась температура. «Наверное, перекупалась или постояла в мокрой одежде под кондиционером, пока брали ключи от номеров на рецепшен», — решили девочки и браво взялись ее лечить. Давали какие-то таблетки, бегали за горячим лимонным соком в бар, прикладывали ко лбу мокрые полотенца, но когда температура взметнулась до небес, появился озноб, рвота и Варя окрасилась в помидорный цвет, девчушки перепугались. Решено было срочно позвонить ответственному за жену лучшего друга. Нонка рванула в лобби.

— Не волнуйся, Варь… — успокаивала Милка, — сейчас Ашраф на всех парах примчится и вызовет доктора. Как же ты умудрилась?

— Тепличное растение. Полгода в саду гулять. Иммунитет упал напрочь…

Иринка нервничала. Она всегда нервничала, когда не знала, что делать. А тут ее познания в медицине закончились на постулате «Не навреди».

Ашраф на звонки не отвечал. Нонна, не мудрствуя лукаво, бросилась к милейшему и всегда готовому помочь Тареку. Тот выслушал, разволновался, быстро дозвонился до доктора и посеменил за Нонкой в комнату, дабы глянуть на трагедию.

Доктор приехал через час, осмотрел больную и обрадовал всех тем фактом, что нужного лекарства не захватил.

— Я поеду, куплю то, что надо, и вернусь. А вы включите кондиционер и давайте ей теплое питье, — распорядился он и отбыл в город.

Тарек скрючил скорбное лицо и посчитал свои долгом неутомимо рассказывать, как он был болен в детстве всеми известными науке болезнями. Пока бубнил, дверь комнаты несколько раз распахивалась и в четырехугольнике дверного проема показывался тощий Шланговский силуэт, всем своим видом показывавший, что тоже сильно болен. Сначала ему понадобилось водички попить, затем таблетку скушать. Мыло с веревкой он назойливо стал просить тогда, когда понял, что Нонне сегодня не до любви. А потом Шланг начал ходить просто так, без причины, дабы выразить свое неудовольствие холодностью любимой девушки. Нонна уже неприличными жестами просила любовника сгинуть до выяснения медицинских обстоятельств, но тот упорно не понимал.

Мистер Тарек тоже не понимал, что аниматору потребовалось от девочек, и чувствовал, что в нем просыпается настоящий мужчина. Последний раз, когда он просыпался, Тарек помнил хорошо, поэтому из всех сил сдерживал рвущегося наружу зверя, который рыча требовал от Нонны объяснений в перерывах между рассказами о детских болезнях.

В конце концов, когда дверь за Шлангом закрылась в очередной раз, Иринка подмигнула Нонке и, тихо прокравшись к номеру Ахмеда, просунула швабру в скобку дверной ручки. Больше Шланг не надоедал.

Доктор появился ближе к вечеру. Сказал, что ездил в дальнюю аптеку, рядом нужного медикамента в продаже не оказалось. Все вздохнули с облегчением. Теперь нужно провести операцию под названием «укол в пятую точку». Тарек с чувством выполненного долга вышел за дверь, высказав надежду, что переживать нечего, тело в надежных руках…

Никто не понял, почему Варьку, которая и лежать-то уже не могла, для выполнения этой сложной операции надо было поставить буквой «Г». Не успел доктор ввести и полшприца, как Варвара пошла красными пятнами и рухнула на пол с голой жопой, где болтался из стороны в сторону медицинский инструмент с дефицитным лекарством. Все, включая белого как мел доктора, следили за этим маятником на Варвариной заднице: влево-вправо, влево-вправо…

Первой очнулась Ирина:

— Ойкнула Варя — в жопе топор,

Метко бросает индеец Егор…

Нонна постучала застывшего в ступоре эскулапа по плечу:

— Егор, вынь это безобразие из задницы.

Тот резко встрепенулся, быстро порозовел, осторожно вынул инструмент и что-то гневно заверещал в сторону переводчицы.

— Надо ее в больницу, говорит. У нее, видно, аллергия на этот препарат. Орет, почему не предупредили… — промямлила та.

— А кто знал? — округлила глаза Ланка. — Она в обмороке?

— Фиг ее знает… Давайте хоть штаны натянем. Конечно все красиво, но неприлично с голой жопой в больницу доставлять, — и Иринка принялась ворочать «труп».

К ней присоединились все, кроме доктора. Тот бегал по комнате и искал телефон. Когда выяснилось, что телефона в комнате нет, медицинский работник стал орать про некоторых глупцов и неучей, которые своим попустительским отношением к повсеместной установке связи в пятизвездночном отеле почти убивают пациента. Ашрафа в очередной раз обозвали «говнюком» и понеслись с Варварой на руках в кофе-шоп, где находился ближайший, доступный в это время суток телефон. Впереди летел доктор и орал, чтобы девушки аккуратнее несли «бревнышко». Навстречу летел сам говнюк.

— Что случилось?! — затряс он щуплого доктора, как молодую пальму. С пальмы летели «финики»: ручки, стетоскопы и просто бумажки.

— Почему не позвонили?!

— А мы как раз и бежим звонить! — крикнула запыхавшаяся Нонна. — Нам же нельзя поставить телефоны в номера. И вообще… Я тебе сегодня двадцать раз набирала! Ты где был, а? Где был, я тебя спрашиваю?!

— Ой! Прям семейный скандал! — фыркнула Ирусик.

Слабодышащую Варю поместили в машину Ашрафа, который уселся рядом, сказал, что завтра заберет ее из госпиталя и отправит к мужу. Уикэнд подошел к концу. В Алексе Варя получит прекрасный уход в лучших клиниках. Напоследок он махнул девочкам рукой, идите, мол, и те понуро побрели домой.

— А он вообще спрашивал, есть ли у нее аллергия на что-нибудь?

— Вот и именно, что нет, — ответила Нонна Лане. — Этот топорных дел мастер просто влепил ей трудновыговариваемое лекарство и даже не позаботился о противопоказаниях. Где их так учат?

— В Караганде, — вздохнула Иринка. — Н-да… Здесь болеть нельзя.

Милка согласно

— Хочу умереть в России!

— А я еще поживу, наверное… — с сарказмом начала Нонна, как рядом картинно отдал честь внезапно материализовавшийся из кустов взмыленный Стасик:

— Салют, красавицы!

— И тебе не болеть…

— Шланг не пробегал? А то у нас анимейшен-шоу начинается, а его никто давно не видел… Опять.

Иринка и Нонка переглянулись:

— Е-мое!

Стасик, в свою очередь, недоуменно поглядел вслед балеринам, которые понеслись вдаль, словно испуганные грозой сайгаки, красиво перемахивая длинными ногами через кусты, цветочки и оградки:

— Я что-то не так сказал?

ФИНИСТ — НЕЯСНЫЙ СОКОЛ

Шланг, свернувшись в позу эмбриона и выдавая замысловатые музыкальные рулады, мирно спал.

— Ты только глянь, какая прелесть! — всплеснула руками Нонка. — Первый раз в жизни встречаю такое чудо-юдо…

Ирина потеребила «чудо-юдо» за плечо. Реакции не последовало. Нонна, как знающая данного индивида лучше, чем кто-либо, зажала любовнику нос и рот. Шланг стал вяло вертеться, бубнить и брыкаться.

— Вставай, Шлангусик, — твердо сказала Нонна, — на шоу ждут. Стасик употел тебя по отелю искать.

— Му…уууу…ля…аааа…

— Та-а-ак! Ну-ка, быстро встал!!! — рявкнула Ирусик, почти как Ашраф, и подражая ему же, взяла Шланга за грудки и потрясла.

Шланг открыл-таки глаза и завидев Нонну, дебильно улыбнулся:

— Хаби-и-и-бичка-а-а….

— По-моему, он пьян, — предположила Ирина, когда после «Хаби-и-и-бичка-а-а….» Шланг вырубился опять.

— Не похоже, — Нонка принюхалась, — алкоголем не пахнет… Укурился, собака!

Пусть укурился, заснул, проспал шоу. Но закрыли-то его в комнате именно они, в частности — Ирусик. Шланг просидел в одиночестве часа четыре, а то и больше. Никто не засекал. Укуриваться, конечно, необязательно, но что еще делать столько времени в одиночестве такому индивиду, как Шланг? Книжки читать? Их нет. Так же как и телевизора. Даже окон в их комнате не существовало, куда можно просочиться и пойти на работу, как ответственный аниматор.

Псих и Стасик проводили важное мероприятие: футбольный матч между командами работников и гостей отеля «Солнечный берег». Основное время матча закончилось вничью, так же, как и дополнительное. Гости выиграли по пенальти. То есть вместо запланированных двух часов мероприятие продолжалось три с половиной. Ребята не успевали заглянуть домой и сразу понеслись в ночной клуб. Если бы матч не затянулся, освобождение Шланга состоялось бы за полтора часа до вечернего шоу, и это была уже не проблема русских, что аниматор обкурился неизвестно чем и находился в невменяемом состоянии. Безответственный Шланг и так был задействован сегодня только на вечернем шоу, которое он безбожно посылал на… Никто не будет разбираться, что он делал в комнате, причиной неявки на работу, скорее всего, будет то, что он не мог из этой комнаты выйти…

Иринка задумчиво посмотрела на швабру, которую самолично сунула в скобку дверной ручки, чтобы избавиться от Шланга во время эпопеи с Варварой.

— Нонк, отойди! Я ему щас по черепу залеплю!

— Ты что?!! Он и так с трудом смысл понимает, после такой терапии вообще дауном станет.

— Другого выхода нет. После «ночи в меланхолии» менеджмент на него волком смотрит, а тут еще и на работу не выйдет…

— Давай водой тогда! — предложила Нонка и они понеслись в ванную.

В ванной емкостей крупнее стакана не наблюдалось. Нонна и Ирина вернулись в комнату, ругая незапасливых аниматоров. Шланг вроде не спал, но как-то странно завис с полуоткрытыми глазами. На лице было написано, что он далеко.

— Нонк! Урна! — осенило Иринку и уже через несколько секунд на балдеющего Шланга обрушилась Ниагара. Он слабо замахал конечностями, открыл глаза и пришел в какое-никакое чувство, но все еще проскальзывала недоуменная неадекватность. Ниагара обрушилась второй раз, третий и четвертый, после чего кровать стала напоминать хлюпающее болото, где уже вполне активно и шустро барахтался Шлангусик.

— Не в том направлении гребем, товарищ Ахмед, — сказала Ируська, яростно работая шваброй и собирая озера воды.

По комнате вполне можно было сплавляться на плотах и устраивать регаты. Нонна рылась в шкафу, периодически выдергивая оттуда штаны и футболки.

— Твое? Не твое? — обращалась она к все еще «красивому» Шлангу.

Через десять минут кое-как одетый и причесанный на прямой пробор, с выражением «Какое все красивое, какое все зеленое!» Ахмед загадочно вплыл в раздевалку аниматоров. Девочки проследили, как за Шлангом закрылась портьера, и вздохнули с облегчением:

— Слава вам, яйца! Пошли к нашим шоу посмотреть. Столько волнений сегодня…

Звучала вступительная, музыкальная заставка. На сцене с бутылкой «Джонни Уолкера» в руке появилась точная копия знаменитого «Тома Круза» в арабском варианте. Незнакомца нельзя было назвать арабом, так как из всех признаков данной национальности присутствовали только кучерявые волосы. Голубые глаза, голливудская улыбка, сидящие, как влитые, на в меру накачанной фигуре синие джинсы. Девочки переглянулись: шоу должны были показывать Псих, Стасик, Клоп и Шланг. Этого красавчика, кудрявого «Тома Круза», никто раньше не видел.

— Всем привет! — сказал новенький. — Меня зовут Али, а это, — он указал на бутылку, — мой лучший друг Джонни Уолкер! Мы часто собираемся вместе поболтать и до того привыкли друг к другу, что жить раздельно не можем…

Нонна перестала дышать, встряхнула головой и обалдело уставилась на сцену. Это он!!! Мужчина ее мечты!!! Тот прекрасный принц, что приходил к ней в сновидениях! Правда, сейчас он без белого лимузина… Но это он! Он!!! Где ж ты бродил столько времени?

Она не сводила с него глаз, по телу разливалась истома, сладкое чувство тепла и волнения, когда он выходил на сцену после каждого скетча, объявлял о названии следующей сценки и общался со своим «Джонни Уолкером», посредством прикладывания к бутылке. С каждым разом он изображал все более и более пьяного. Народ ржал… Под конец он так хорошо «назюзюкался», что начал предлагать своего «друга» гостям, спрашивать, по какому поводу веселье и чего это все тут собрались…

Нонна не замечала, что все вокруг смеются, и все шоу просидела с глупой улыбкой, говорившей, что она сейчас в тех же далеких местах, где совсем недавно был укурившийся Шланг… Девочки толкали ее в плечо, что-то говорили на ухо, но она не реагировала. Это был он! Тот, кто устроил перелом во всей ее жизни. Это он сейчас стоял на сцене, такой красивый, такой веселый и такой желанный…

Клоп, Псих и Али изображали мужчин, ожидающих прибавления семейства в родильном отделении. «Будущие отцы» волновались: Псих молился, Клоп читал газету, а Али не отлипал от «Джонни». «За кадром» время от времени, звучал детский плач и медицинская сестра, которую играл усатый Стасик, выносила сверток. Далее следовала счастливая картина: один из «отцов» узнавал в свертке своего малыша, радостно

Остался один Псих, который рьяно показывал, что не в состоянии больше терпеть. Он ждал этого ребенка всю жизнь, репетировал, как будет брать его на руки, и вообще пребывал в большей, чем остальные, ажитации. Наконец, за сценой послышались истеричные крики усатой «медсестры» и через секунд пять она сама семимильными шагами просайгачила на другой конец сцены, неприлично задирая волосатые ноги и сверкая мужскими трусами «неделька» с синими попугайчиками. Зрителям стало ясно, что за несчастной со вздыбившимися усами гонится кто-то страшный и ужасный… Время шло. Стасик еще раз поорал и, как бешеная антилопа, проскакал по сцене туда-сюда.

Псих понял, что произошла накладка и жестами спросил «сестру»: «Что с вами, милейшая леди? Где опасность?». «Леди» ничего не оставалось, как поддержать игру Ашрафа, махая руками и тараща глаза и усы: «Там тако-о-ое! Снежный человек! Лох-Несское чудовище! Кинг-Конг!».

В самый разгар немого разговора между «сестрой» и «папашей», когда Стасик изображал уже инопланетян с рогами и глазами набекрень, на сцену скромно выплыл Шланг: почти голый, не считая огромного, как спасательный круг, белого памперса на чреслах, шапочки с легкомысленными кружавчиками и пустышки в зубах. Ему казалось, что он буквально вылетел на сцену, стремительно бежит за своим «отцом»-Психом и радостно кричит ему «Батя!!!», но на самом деле, Шланг еле волочил свои длинные, худые ноги и, медленно перекатывая пустышку во рту из угла в угол, выл густым басом:

— Пааааа…паааа! Пааааа…паааа!

Псих и «медсестра», обнявшись, застыли с тревожными лицами… Зрители не могли уже хлопать эффектному появлению «малыша» и тряслись в агонии.

Шланг доковылял до родителя и, отодвинув «сестру», полез целоваться с батей. Нервный Псих, завидя тянущиеся к нему губы наполовину индуса, «легонько» залепил Шлангу по наивному детскому рылу и, с трудом перекинув длинную фигуру через плечо, двинулся со сцены под прекрасную песню, зазвучавшую стараниями Клопа:

— У-у, бейби, бейби, итс э уайлд ворлд…[27]

Милка сползла под стул и уже беззвучно хихикала там. Лана закрыла лицо руками и хрюкала. Красная, как рак, Иринка плакала и не могла отдышаться. Только Нонна сидела, как истукан, не замечая повального хохота. Она видела одно: на сцену вышел Али…

— Итак, дорогие друзья! В нашем шоу участвовали… Муди!!!

Объявленный Клоп резво выскочил на сцену и скромно поклонился.

— Ахмед!!!

Стасик красиво сделал пару трюков из брейк-данса и тоже согнулся в поклоне.

— Ашраф!!!

Псих вылетел из-за так называемых кулис и эффектно проехался на коленях почти до зрителей, вызвав шквал аплодисментов.

— Ахмед!!! ... Ахмед!!! ...

Шланг, при его сегодняшних скоростях, переодеться не успел и вылез на сцену в прежнем костюме. Обычно, в конце представления он выходил на сцену с грацией гимнаста, передвигаясь в стойке на руках. Сегодня руки почему-то делали одно, ноги за ними не успевали и на дальнем краю сцены зрители увидели длинную, брыкающуюся обезьяну, пытающуюся достать хвост головой. Однажды она почти уже поцеловала себя в задницу, но это было только почти. Руки предательски подломились и Шланг изобразил банальный кувырок вперед, распластавшись как раз по середине сцены. Клоп, Псих и Стасик дружно подняли Шланга, застывшего в горизонтальной позе, и, синхронно махая свободной рукой, промаршировали за кулисы.

«Том Круз» тоже исполнил реверанс:

— И всегда ваш Али с лучшим другом «Джонни Уолкером»!

ПОЧТИ МЕРТВАЯ ЦАРЕВНА

Джозеф ловко смешивал коктейли, проявляя чудеса жонглерского искусства. Стаканы летали в небесах, бутылки менялись с огромной скоростью и, подыгрывая веселым латиноамериканским мотивам, звучавшим в ночном клубе, исполняли роль маракасов шейкеры в ловких руках бармена. Девочки восхищались умениями Мэтра, пробовали повторить фокусы, но после того, как Милка грохнула два стакана, попытки прекратились.

К бару подошли герои сегодняшнего вечера: Стасик, Псих, Муди и Али. Самый главный герой — Шланг — был доставлен в комнату и брошен на мокрую кровать просыхать.

— Ребята, познакомили бы нас с вашим коллегой, — активно стреляя глазами в сторону коллеги, промурлыкала Нонна.

Али работал в соседнем отеле «Морской рай» шефом анимационной команды. Когда стало ясно, что Шланг опять пропал и неизвестно, на какой пляж в радиусе пятидесяти километров забрел в «меланхолии» и заснул, наблюдая за морем, Джозеф позвонил в соседний отель. Али не смог отказать своему наставнику, с кем когда-то вместе работал, и примчался помогать. Потом все же нарисовался Шланг, красивый и задумчивый. Решили выпустить его только на последний скетч, но он все равно сумел начудить даже за те пять минут, что находился на сцене. Вся компания веселилась от души, вспоминая, как Ахмед ковылял в огромном памперсе и трубным голосом звал папу…

Нонна отчаянно придумывала какой-нибудь повод, вопрос, которым могла бы привлечь внимание Али, заинтересовать, попасть в поле его внимания. Ее чары не действовали, он ровно общался со всеми, никому не отдавая предпочтение.

— Слушай, а бутылка «Джонни Уолкера» у тебя с чем была? С чаем? — спросила Иринка.

— Да. Как догадалась? — засмеялся Али. — Иногда я все же виски наливаю… для правдивого исполнения роли.

Нонна поняла, что момент настал и пора культурно встрять:

— Еще скажи, что целую бутылку вылакать сможешь, — фыркнула она.

— Я — старый алкоголик…

— А русских не перепьешь! — храбро пошла в атаку Нонка.

Ситуация развивалась стремительно. Из искры возгорелось пламя. Компания поделилась на два лагеря. Команда арабских аниматоров яростно спорила с русскими балеринами, что любой из них выпьет бутылку вина и даже не опьянеет, так как им это — что слону дробина, а вот бабы — очень слабый народ: понюхают пробку — и уже в глубоком похмелье. Русские, до глубины души оскорбленные такими высказываниями, пятнающими славные устои родной страны, вспоминали Стасика, пыряющего ножом подушки после ста грамм водки. Вскоре все поняли, что разговоры и споры бесполезны, и делегировали от каждой команды по спортсмену.

— Итак… — резюмировал Джозеф для Нонны и Али, — пьете по бутылке красного на скорость. Выигрывает тот, кто выпьет быстрее и не упадет, пройдя по прямой линии.

Он вышел из-за барной стойки, вручил по бутылке спортсменам-алкоголикам и, глядя на секундную стрелку своих часов, скомандовал «старт». Нонна и Али запрокинули головы. Русская девушка красиво влила в себя красное вино на одном дыхании, промокнула губы салфеткой и с превосходством посмотрела на слабо дышащего Али:

— Ты долго еще?

Джозеф напомнил:

— Быстро выпить — только первая часть состязания. Надо еще не упасть…

Наметили полоску паркета на полу. Первой пошла Нонна и справилась на «отлично». Али тоже не подвел болельщиков. Девушки кричали,

— Будут пить до тех пор, пока не упадут! — орал Псих.

— Выкручиваетесь? — задиристо спрашивала Иринка.

— А как мы узнаем, кто победил? Вот если упал, то все! Как нокаут! — стояли на своем Клоп и Стасик.

На том и порешили: спортсмены пьют до отключки. Пока Иринка, Джозеф и аниматоры устанавливали условия конкурса, Милка страстно нашептывала девочкам:

— Я где-то слышала, что если выпить подсолнечного масла ложки две, а потом квасить, опьянение наступает позже!

— Надо выпить, — понравилась Нонке идея, — но где я его возьму?

Милка не отступала:

— Можно быстро на кухню сгонять, пока они там спорят.

— Ну-ну… Как объяснять будете, что вам масло понадобилось? — вступила в разговор Ланка.

Мила прикрыла рот рукой:

— Для загара!

— Ночью?

— А мы… ик… на завтра спрашиваем, — поддержала Милку Нонна.

Генератор идей оживилась еще больше:

— Ланка! Дуй с Нонкой на кухню! Я скажу, что вы в туалет вышли!

— Я щас так подую, так подую… Ик! Бабы, мне уже плохо… — пожаловалась спортсменка.

— Что за упаднические настроения?! — зашипела Мила. — Ты, блин, честь страны тут защищаешь! Не хватало еще арабам проиграть, которые и пить-то никогда не умели! Тебя же не кальян с гашишем курить просят!

Нонка философски подумала: «Почему патриотизм прет из людей, когда не надо? Какая на хрен честь страны? Мне б честь этого красавца поиметь…» — и рванула за Ланкой.

…Они стояли друг напротив друга. Глаза с трудом фокусировались на глазах соперника. Лица пытались поймать постоянно ускользающее выражение превосходства. Ноги не слушались головного мозга, что изредка вспоминал давать команду «Стоять!!!», прерываясь на околонаучные размышления о смысле жизни.

Нонка, вцепившись одной рукой в стойку бара, а другой — в пустую бутыль, собралась стоять насмерть. За ней была Москва, «отступать некуда», «враг не пройдет» и «но пасаран». Она обязана его перепить. После этого он ее точно не забудет… «Ух, я его уделаю… Зая моя, чего ты сопротивляешься?».

— Ну? Берем по ящику? — неожиданно промямлил Али.

— Нонк, не соглашайся! — зашипела Ирусик. — Какие ящики? По бутылке и баста!

Мила, Лана и Ирина, оценивая подопечную спортсменку трезвым взглядом, удивлялись, как она еще стоит. Так же удивлялись и аниматоры, но уже своему спортсмену. Оба остекленели, слабо покачивались, заимели проблемы с дикцией и реакцией.

— Уахеда изеза фор ми, уахеда изеза фор ю…[28] — выговорила Нонка половину фразы по-арабски, половину — по-английски и, не отрывая взгляда от Али, хищно схватила за грудки крайнюю Милку, — Транслейт ту зиз алкоголик, плиз…[29]

После того, как отпил из бутылки номер три, Али резко выразил желание проползти в туалет. Оттуда он не вернулся. Победу в матче зарегистрировали за русскими, и Нонна моментально расслабилась, прикорнув на плече Милки.

— Надо срочно ретироваться, — предложила Ирина, — иначе вся гоп-компания увидит победителя в позе «косая звезда» на полу.

— Тормоши, а то опять тела по отелю таскать, — согласилась Лана и они, устроив Нонке небольшое землетрясение, привели подругу в какое-никакое чувство. Та нехотя встала и зашаталась по направлению к выходу. Навстречу еле ковылял поверженный в честном бою Али.

— Ссстоппп! — сказала Нонна, уцепившись за такого же шаткого, как она, пьяного в дым спортсмена, и ткнула его пальцем в грудь. — Ты мне понравился… Чтоб зззавтра позззвонил… Буду жждать.

Конечно же, в пылу азарта никто не заметил, как совсем противный и не толерантный секьюрити Ебейд, слившись со стволом пальмы в кадке, весь вечер настраивал уши-локаторы в направлении места необычных соревнований между аниматорами и девушками из русского шоу…

КОЗЛЫ И КОЗЛЯТА

Они проснулись поздно, безбожно проспали завтрак… До обеда времени было много, а жрать хотелось зверски. Сразу вспомнился друг, товарищ, брат, да и просто добрый ангел — Джозеф, который всегда был рад помочь. Девочки, подгоняемые голодом, побежали искать Мэтра.

Нонна еще спала мертвецким сном, распластавшись на кровати в своем вечернем костюме. Она с трудом приковыляла вчера домой и все-таки выполнила позу «звезда» в коридоре. Иринка и Мила заботливо уложили ее на кровать, надорвав животы и вспотев от тяжелой работы. Раздевать подругу уже никто не мог.

Мэтр не подвел. Через пятнадцать минут они сидели в баре дайвинг-центра и кушали лучшую в мире пиццу. Джозеф увлеченно трещал о том, что победа — это хорошо, но не нужно побеждать, как царь Пирр. Далее следовала лекция об истории знаменитой битвы, которая и легла в основу крылатого выражения. Рядом сидел рыжий мастер по погружениям с аквалангом Шалуфа и поддакивал Джозефу, изредка вставляя:

— Н-да… С русскими бабами спорить нельзя.

Побежденный не смог даже догрести до соседнего отеля, где ему предстояла работа в восемь часов утра, потерял ориентацию и успокоился в комнате друга-Джозефа. Там Али и храпел до сих пор без смены положения тела и без сновидений. Мэтр заблаговременно позвонил в «Морской рай» и сообщил, что Али, отравленный просроченным молоком в коктейле с соком гуавы, не слезал с толчка всю ночь и на данный момент находится под наблюдением врача в «Солнечном береге». Диагноз: всеобщая слабость и обезвоживание организма. Предписание врача: постельный режим на один день.

Шалуфа вообще не понял, зачем надо было пить столько винища, если можно было смешать стакан водки с пивом, трясануть и влить в несчастных спортсменов. Знаменитый «ерш» сэкономил бы деньги и время, не изменив результата. Голландия, говорил он, тоже знает, как пить, но сам Шалуфа воздержится от споров на данную тему.

— Я за здоровый образ жизни. Море, солнце, хорошая экология… Что еще нужно?

— Я тоже за здоровый образ, — вздохнул Джозеф, — но у меня не всегда получается. Надеюсь провести приближающийся Рамадан с пользой для организма.

Джозеф, как христианин-ортодокс, имел полное право не соблюдать правила, предписанные Кораном: не есть, не пить, не курить от восхода до захода солнца, но планировал не есть, дабы не искушать остальных работников отеля, соблюдающих предписания. Шалуфе, как жителю свободной Голландии, было интересно, как проходит этот месяц — праздник единения души с Богом и он с любопытством расспрашивал друга о местных традициях.

— В Рамадан нужно усердно молиться и думать больше о духовном, чем о плотском, — вещал Мэтр. — Голодание во время всего светового дня дает мусульманам представление, как нелегко приходится тем, кто не имеет средств на пропитание. Каждый мусульманин должен кого-нибудь накормить во время Рамадана, подать бедным и вообще стараться делать много хороших и добрых поступков, которые не в состоянии или

— А правда, что с женщинами… ну это… спать нельзя? — собралась с духом и задала свой вопрос красная, как рак, Милка.

— С женой можно, но после захода солнца.

Мила поблагодарила и повернулась к Иринке:

— Наше вам с кисточкой! Теперь и Шланг, и Клоп перестанут выдворять нас из номеров в течении целого месяца!!! Счастье-то какое, Ирк!

— Или начнут прессинговать, чтоб наши Нонка и Ланка за них замуж повыходили… — возразила Ирусик. — С женами же можно.

Ланка затряслась:

— Ты чего? Правда?

— Я бы на месте мужика так и сделала, — подтвердила Иринка. — Ты думаешь, они не догадаются?

Девочки поникли.

— Я и раньше пробовал продержаться без еды и питья… — доносилось со стороны Джозефа, — но без сигарет не получалось протянуть и дня.

Рыжий сторонник здорового образа жизни оживился:

— Самое время бросать! Зачем травить себя? Займитесь спортом, Джо!

— Это точно. Во время Рамадана все спортом и занимаются. Других развлечений нет. Молитва, благие дела, скромная пища и футбол, например…

— Погодите, погодите… — насторожилась Милка, — как это никаких развлечений? А мы? Русское шоу с программами в дискотеке?

Шалуфа хмыкнул:

— М-да… Давайте-ка и вы во время вынужденных выходных бросайте курить и займитесь спортом! Установите режим дня…

После этих слов основной мыслью, крутящейся в трех головах, стал неприятно волнующий умы вопрос: если все так серьезно, куда денут их, красивых и обворожительных, выходящих на сцену в непотребном по мусульманским меркам виде на время славного Рамадана? Неизбежность грядущих перемен грызла душу, и девочки, не в силах противостоять плохим предчувствиям, быстро доели пиццу и ломанулись домой — будить директора группы Нонну. Она обязательно должна сходить к мистеру Юсефу и получить ответы на возникнувшие вопросы: шоу-балет прикроют, прикроют совсем или только на месяц, собирать чемоданы или все же подождать?

Перед дверью в номер Нонны стоял задумчивый Шланг:

— Привет! Хабибичка не с вами?

— Спит она, — ответила Милка. — Иди на фиг, Шлангусик. До вечера.

— Не могу. Мне надо срочно попрощаться…

Все заинтересовались:

— Как попрощаться? Зачем?

— Меня уволили. Завтра автобус в Каир. Девочки! Я вас так полюбил! Мне так не хочется уезжать! Вы мне как сестры… — Шланг пустил слезу и по-братски обнял всех троих.

— Ахмед, кто тебя уволил и почему? — спросили опечаленные «сестры».

Шланг вытирал украдкой ручьи на моське и жалобно всхлипывал:

— Мистер Тарек. Он видел, как я к вам в комнату ходил, а потом еще и шоу вчерашнее… Наверное, решил, что я не подхожу для работы в его отеле…

— Обидно.

— Досадно.

— Может, еще все образуется… — без особой надежды сказала Ирина. — Ладно… Пошли Нонку будить.

Нонна не собиралась просыпаться, послав всех, особенно Шлангусика, в пешее эротическое путешествие на карачках. Ахмед занял свое любимое место в углу на тумбочке для багажа и скрючил скорбную морду. Ирусик и Милка закурили, а Лана занялась маникюром.

— Девочки! Привет! — бодро крикнул Клоп с порога. — Как ваши дела?

Никто еще не успел ответить, как Клоп сообщил радостное известие:

— Ваш Ашраф в отеле. Я его на рецепции видел.

— Солнце наше заявилось… — с раздражением буркнула Иринка. — Где мои солнцезащитные очки?

— Шланг! — Мила указала пальцем на дверь. — Выметайся! У нас тут будет война и немцы…

Ланка же плюнула на неоконченный маникюр и затрясла Нонну:

— Поднимайся… Ашраф… не к добру…

— Он у нас как ядерная бомба — всегда попадает в эпицентр. Как только его «цель» что-нибудь натворит, он тут как тут.

Иринка присоединилась к Ланке и вытянула из-под Нонкиной головы подушку:

— Вставайте, алкоголик Нонна! Ваш «геморрой» Ашраф ибн Козел по отелю бродит, как призрак грядущего звездеца.

Нонна открыла глаза. У нее были большие красивые серые глаза. Сейчас на месте этих бушующих глубоких озер мелькало нечто красно-белое, веки опухли, как будто Нонна поучаствовала в тренировке боксеров вместо «груши», а кожа просвечивала синей паутинкой сосудов без признаков крови. Красивое некогда лицо выглядело как дорогое велюровое платье, побывавшее в узком месте у негра. Тушь расплылась и перемешалась с пудрой, помадой и тенями для век.

— Ты как себя чувствуешь? — участливо спросила Лана.

Нонна ответила хриплым басом:

— Спасибо, хорошо. Скоро помру…

— Не помрешь, — успокоила Иринка, — тебя убьют.

— Давайте скажем, что она тоже отравилась коктейлем из сока гуавы с молоком! — нашлепав на ватный шарик крема, Милка старательно вытирала следы прошлой ночи с Нонкиного лица.

— Идея, конечно… — согласилась Ирина, — потом она нажралась винища… Немного, бутылки три всего. Бессонная ночь, родной унитаз…

— Бабы!!! Я его сегодня не вынесу! — взмолилась Нонна. — Можно, вы уйдете в кофе-шоп и, если оно к вам подойдет, скажите, что я больна и мне нужен покой. Не надо его сюда приводить!!!

— Его не приведешь! Он сам ходит, куда надо и не надо.

Мила закончила процесс вытирания Нонкиного лица и придирчиво посмотрела на свою работу:

— Ладно… Мы пошли. Пока. Отдыхай.

…Ашраф одиноко примостился за угловым столиком, пил кофе по-турецки и курил сигарету за сигаретой.

— Блин, зря пошли… — тихо сказала Ланка.

— Угу, мы тут как три «тампакса», — согласилась Иринка, выглядывая из-за колонны, — в хорошем месте, но не в то время.

Милка тоже вела себя, как пионер-герой на опасном задании, и шептала:

— Нонкин «геморрой» в нервном состоянии…

— Девочки, у меня плохие предчувствия… Я хочу в туалет!

Иринка гневно посмотрела на Ланку:

— Потом в туалет захотят все сразу. Пойдем туда теплой дружеской компанией. А сейчас — за мной!

Ашраф не стал разводить китайских церемоний, без приветствий и реверансов приступил к самому главному:

— Где она? — нервно играя связкой ключей, спросил он.

Девочки выдали жалостливую историю про то, как Нонна, отведав в баре коктейля, схватилась за живот, покраснела и покинула их достойную компанию. Всю ночь продолжались лихорадочные метания между кроватью и ванной комнатой. Как следствие, обезвоживание организма и постельный режим. Нонна так жалела, что не сможет встретить любимого и дорогого Ашрафа, плакала даже, но девочки взяли на себя ответственность и запретили больной отходить от спасительного санузла.

— Хорошо рассказываете… — крякнул Ашраф. — Какой коктейль был? С красным вином? В бутылках?

— Гуава с молоком… В стаканах… — пискнула Милка.

Все замолчали. Девочки со скорбными моськами, а Ашраф — с крайне неприятным и ничего хорошего не обещающим лицом.

— Не будем тянуть резину, — наконец вымолвил импресарио. — Мне надоело быть дураком. Я снимаю с себя все обязанности… Вы свободны.

Он встал и, не прощаясь, вышел из кофе-шопа, бросив на стол четыре хорошо знакомых листа с подписями и смятую бумажку достоинством в двадцать фунтов.

— Ты, Ирка, как в воду

— Я теперь Предсказамус, — вяло ответила та и взяла один из листов. — Хм… Он на Нонкином листе написал «I was stupid!»[30]…

— Кто дурак?

— Листок Нонкин и подпись ее, как он считает…

— Значит, Нонка — дура… Была…

Иринка возразила:

— Почему была? Она и есть. Только вот, мне почему-то кажется, что он себя имел в виду…

Мила согласилась:

— Дураки оба. Вот! — и сгребла остальные листки. — Хорошо, что отдал все. Благородный!

— Девочки… — подала голос расстроенная Лана, запамятовавшая, что несколько минут назад страстно желала навестить туалет, — как мы тут одни-то? Чужая страна, на птичьих правах… Что будем делать? — глаза ее наполнились слезами, руки теребили скатерть и весь вид говорил о том, что девушка в ужасе от такого поворота дела.

— Этот вопрос в данной стране заколебал! — Иринка встала из-за стола. — Ни дня без него! Почему здесь нельзя просто и незатейливо работать и жить, как хочешь? Все тебя стерегут, подслушивают, докладывают, чего-то от тебя хотят, направляют, воспитывают… Пошли, потеребим вечным вопросом предводительницу нашего ансамбля.

…У дверей дежурил Шланг.

— Только не это! — Взмолилась Мила. — Да что ж она таких мужиков подбирает, которых просто невозможно отодрать от ее задницы?!

— Ага. И отдирать должны всегда другие… — подтвердила мысль Ирина и резко подошла к Шлангу:

— Ахмед!

— Да…

— В армии служил?

Шланг вытянулся и заулыбался:

— Было.

— Звание?

— Рядовой.

— Во сколько покидаете наш уютный уголок?

— В десять вечера…

Иринка с расширившимися глазами повернулась к девочкам:

— Вы только поглядите на этого «Васю-об-стул-задом-бей»! Время — полдень, а оно уже заколебало!

— Рядовой Шланг, а если бы ты через месяц отъезжал, мы б тебя в течении этого месяца от дверей отодрать не могли с прощальными поцелуями?

— Ну… сестры…

Ирина уперла руки в боки:

— Слушай мою команду! Свидание у тебя будет в восемь часов! И чтоб раньше тебя было не видно и не слышно! Кругом и шагом марш отсюда! У нас проблемы, сейчас будем думать…

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — добрый парень проникновенно обвел взглядом сестер.

— Можешь! — по-генеральски рявкнула Ирусик. — Исчезни до восьми!

На повестке дня стояло несколько проблем. Первая состояла из вечного вопроса «Что делать?» в свете последних новостей, преподнесенных Ашрафом, сложенных полномочий импресарио и заявления «Все свободны»…

— Довыступалась, девушка-мечта… — недовольно буркнула Милка, — из-за тебя теперь чемоданы собирать.

Нонна загадочно улыбалась и чувствовала себя значительно лучше.

— Наоборот! Все складывается удачно! — возразила она. — Или ты без Ашрафа уже жить не можешь?

— Жить-то мы можем, а вот остаться работать… — с глубоким разочарованием молвила Ирина.

— Нонк, ну почему тебе Ашраф не подходил, а? — Лана плакала. — Представительный, богатый, симпатичный мужчина, замуж звал…

— Не ссать! — бодро ругнулась Нонка. — Сейчас все обговорим и решим. Самое главное — не сдаваться! И то, что дорогой вам Ашраф так дипломатично свалил — наше счастье. Но палка тут о двух концах…

Удачное исчезновение Ашрафа с горизонта омрачалось тем, что Нонне предстояло выступить ходоком к мистеру Юсефу. Если и он скажет «Вы свободны», то вступает в силу постулат «Мы подумаем о этом завтра», а если он подтвердит ласковое прозвище «Лысый Сникерс» и не станет рвать контракт, то закономерно всплывет второй вечный вопрос на повестке дня «Что будем делать, но уже во время надвигающегося месяца-праздника?». Контракт подписан на три месяца, и последний месяц как раз захватывает радостное событие в жизни этой страны. Третьим пунктом в повестке дня стало утверждение «Грех предаваться унынию, когда есть еще много всяких-разных, более приятных грехов», и девочки решали, где ж напиться с горя после того, как их выпрут из отеля…

Раздался стук в дверь.

— Простите, но я не могу ждать до восьми! Вы мне как сестры! Как собственная семья! Я вас никогда не забуду!

Девочки завели рыдающего Шланга в комнату, усадили в любимый угол, уверили, что обязательно встретятся с ним в Каире и даже записали его адрес и телефон. Ахмед, в свою очередь, корявым от сильного расстройства почерком вывел на салфетке российские телефоны сестер.

Пауза затягивалась… Шланг продолжал хлюпать носом и скромно сидеть в углу, как настоящий бедный родственник. Девушки уже сказали все напутственные речи и не могли придумать еще что-нибудь соответствующее моменту. Всем стало понятно, что Шланга и Нонну надо оставить наедине и девочки поочередно потянулись на выход, сердечно пожимая руку отъезжающему, желая удачи в будущем и наказывая не забывать сестричек…

Нонна зловеще вращала глазами, щелкала пальцами и языком жестов просила подруг не покидать помещение. Ей совсем не хотелось оставаться со Шлангом. Все. Это — пройденный этап. Пройденный еще вчера, когда увидела красавца-Али. Все складывалось очень удачно: Шланг уезжает, Ашраф устранился… В связи с последним ей срочно надо было подумать, как разговаривать с Юсефом. И если не получится достигнуть желаемого с Юсефом, говорить с Тареком, с Папой Римским или президентом Соединенных Штатов. В Россию она не собиралась ни под каким соусом. Нонна встретила судьбу, и ее не выкинуть, не вышвырнуть отсюда. Она будет цепляться ногами, руками, зубами и, если потребуется, чем-нибудь еще…

Шланг тупо мялся… Нонна понимала, что лучше приголубить напоследок и тихо попрощаться. Разойтись, как в море корабли… Ахмед волновался, расстраивался и стоял такой жалкий, до предела несчастный, что этот предел вызвал обратную реакцию: Нонка просто не могла позволить себе спокойное прощание. Она чувствовала, что сейчас долбанет Шланга по башке или наговорит кучу гадостей. Поэтому она надела на лицо страдальческое выражение, сказала, что ей очень жаль, чмокнула Ахмеда в лоб и открыла дверь, давая понять, что аудиенция закончена. Шланг послушно выполз в коридор со слезами на глазах и обещал вернуться, что бы ему это не стоило. Нонна обещала ждать, помахала ручкой и захлопнула дверь: «Дуй в родные пенаты, родной! Прощай навсегда!».

***

…На следующее утро при полном параде, в широкой юбочке до колен, свежая, как майская роза, Нонна постучалась в дверь офиса генерального менеджера. Мила, Лана и Ирина тоже не спали и сидели в кофе-шопе, сжав кулаки. Решалась дальнейшая судьба.

Два месяца пролетели быстро. Они успели привыкнуть к яркому солнцу, которое никогда не заходило за облака. Этих спутников российской непогоды здесь просто не было.

Привыкнуть к ласковому морю, что шумело за окном…

К персоналу отеля, что обожал девчонок, позволял им буквально все, задаривая безделушками и шоколадками…

К аниматорам, которые чудили ежедневно…

Девочки не могли представить, как расстаться с Джозефом, Шалуфой, Стасиком, Психом, Клопом и тем же задолбавшим

Даже после всего двух месяцев осталось столько приятных впечатлений и радужно-смешных воспоминаний! Ехать в февральские морозы, в грязную серую Москву, а потом засесть в своем провинциальном болоте не хотелось… Ой как не хотелось.

— Ну что, Милк? Будем поступать в институт культуры, ставить с тобой на пару хороводы с караваями и танцы на барабанах…

— Типун тебе на язык! — буркнула Милка. — Будет и на нашем кладбище праздник.

Она не успела договорить, как в кофе-шоп влетела баллистическая ракета класса типун-язык и взорвалась новостями следующего содержания: никто никуда не едет, контракт продолжается, весь Рамадан они работать не будут, но Юсеф попросил во время вынужденного отпуска сделать новую программу и показать ее в первый день после этого праздника. Мало того, контракт, скорее всего, продлят еще на три месяца!!!

Милка нервно закурила. Лана стала как-то неестественно икать. Ирина же привстала и, подозрительно щуря глаза, спросила:

— Ты чего ему показала или сделала, а?

— Ни-че-го! — радостно отрапортовала Нонка. — Он сам начал разговор, сам все оттарабанил, руку пожал и пожелал творческих успехов! Короче, как в том анекдоте: а я и сама ох… тьфу! Удивилась… Я ж говорила! Ашраф с возу — кобылам легче!

— Ик!.. За это надо выпить, — ошалело предложила самая малопьющая в компании Лана и девушки, прыгая и треща на весь отель, понеслись в номера, чтобы обсудить новую программу и составить план репетиций. Они достойно покажут Юсефу, что тот сделал правильный выбор!

Милка всю дорогу клялась, что до седьмого пота будет оттачивать искусство беллиданса и заклеит себе рот скотчем на ужинах. В конце месяца все увидят прекрасного лебедя с неповторимой грацией. Она так спляшет беллиданс, что мистер Юсеф онемеет от высокого профессионализма и будет гордиться, что не выгнал девчонок из-за взбрыка Ашрафа.

Ланка яростно, но с удовольствием икала и хлопала в ладоши, одобряя любую фразу, вылетавшую из уст Милки. Было радостно до такой степени, что она вспоминала задолбавшего Клопа уже с нежностью: «Слава богу! Клопик — душка, лапочка, как бы я с тобой расставалась?»

Иринка маршировала и орала «Эту песню запевает молоде-е-ежь!», а Нонка в своей широкой юбочке демонстрировала гран батманы и уже в коридоре корпуса контрактников сбацала два гимнастических «колеса». На втором «колесе» ее руки подкосились, и Нонна неожиданно приземлилась на пятую точку, издав сидалищем смачный шлепок о мраморную поверхность: в коридоре стоял грустный Шланг.

— Эту песню не задушишь, не убье-е-е… — застыла Иринка.

— Ик! — сказала Лана.

Милка бросилась протирать очки.

— Здравствуйте, хабибички!!! — расцвел Шланг, завидя свою вновь приобретенную «семью», застывшую от радости воссоединения с блудным «братом» в привлекательных позах.

— Ик! — сказала Лана еще раз.

— А я тут вас ожидаю! — восторженно пропел Шланг и раскрыл руки для объятий. — Я так скучал! Так скучал!

— Погоди… — отстранилась от радостного Ахмеда Иринка, — ты не уехал?

— Не пришел автобус! — с восторженными слезами пояснил Шланг. — Завтра утром поеду! А сегодня… Мы устроим проводы! Имею виски!!!

Встала с пола Нонка, одернула с ушей юбочку и по-свойски хлопнула Ахмеда по плечу:

— Заметано! После шоу ждем. С висками… — и широкими шагами двинула в комнату, где в сердцах сплюнула на пол:

— Тьфу! Всю малину испортил!

***

— Я ей ка-а-ак дам под хвост, пока она проплывала! Крови-и-ища!..

— Стасику больше не наливать, — предупредила Иринка Психа, который был в состоянии сегодня посидеть в компании, — он свое выпил.

— Точно! Ашраф, лучше сами все выпьем, — поддерживала Ирину Мила. — Он сейчас за ножом сбегает и забудет, зачем тут все собрались.

— Я смотрю, а глаза у нее такие… — Стасик замялся на секунду, — удивленные…

…Нонна чувствовала себя, как на уроке биологии, которую ненавидела всем сердцем. Шланг верещал ей на ухо о будущей совместной жизни, о любви до гроба, Божьем провидении, соединившем их навеки, и о том, что он сделает все, чтобы не уехать, быть вместе. Потом пошли в ход приятные для уха сравнения со звездой на небе, которая осветила ему путь, с ангелом, спустившимся с небес, чтобы разбудить дремавшие Шланговские чувства, с водой, без которой человек не может прожить и трех дней, и воздухом, без которого Ахмед вообще не в состоянии существовать… Пестики, тычинки, ареал обитания…

Нонна слушала вполуха, шепот Шланга отвлекал от действительно приятных и волнующих мыслей об Али. Он, наверное, уже ушел в свой отель… Интересно, вспоминает ли? Думает о ней? Нонна решила, что подождет три дня и сама позвонит в «Морской рай». Причину можно выдумать. Легко! А там… От мафии еще никто не уходил…

— Чую, что рыбина на грани истерики… Плывет прямо на меня и вид такой загадочный… как у каннибала. Я приготовился…

Муди заговорщицки лыбился и звал в комнату. Лана прекрасно проводила время, наблюдая за Стасиком и слушая милую трепотню Иринки, Милки и Ашрафа-Психа. Ей совсем не хотелось уходить, но Клоп был истинным клопом: умел присосаться навек.

Она говорила, что лучше посидеть в компании, неудобно уйти, пока Шланг, главный виновник проводов, сидит, а все пьют за попутный ветер в спину.

Клоп же понимал неубедительные Ланкины доводы в извращенном варианте: она кокетничает, дразнит и немного издевается, что является нормальным поведением девушек. Они все такие. Им надо слова красивые послушать, повыпендриваться, помяться, чтобы не подумали, что они легкого поведения. И что в результате? Результат один и тот же: все равно пойдут. Опыт Клопа ограничивался именно таким развитием событий. Красавцем он не был, но успеха у женщин никогда не искал. Успех почему-то сам находил Мудика. Темно-коричневая с отливом кожа, невысокая, сбитая фигура спортсмена, яркая белозубая улыбка и бесшабашная наглость. Что-то в нем было… Чувствовалась какая-то первобытная сила. Этакий темнокожий Тарзан неразумеющий, что Джейн, что сидит перед ним, вовсе не Джейн, а Лана… Девушка, которая просто не в состоянии отказать. Отказать не потому, что его дикие чары околдовали, хотя после предложения руки и сердца она относилась к нему более заинтересованно, а потому, что тихая, робкая девочка столкнулась с мчащимся на всех парах паровозом, уносящим совершенно в противоположную сторону, слышащим только собственный гудок, а не скромные попытки слишком робкой пассажирки объяснить что-то на плохом английском. Лана вообще не могла и не любила объяснять, ругаться и выяснять отношения. Вернее, просто не умела этого делать. Всегда легче промолчать или, на худой конец, уступить, чтобы оставили в покое…

— Как впилась мне в ногу своими зубищами!!! Крови-и-ища! — Стасик продемонстрировал хорошо знакомый фурункул. — Я, недолго думая, сразу ей в глаз!!! Когда встречаете акулу, надо ей сразу в глаз.

«Свой человек» Мухаммед, тот темнокожий секьюрити, что был свидетелем всего и вся, покинул пост и уселся рядом с честной компанией. Он был рад пообщаться. Тем более что после двух месяцев в «Солнечном береге» и стараний Джозефа по-английски девочки худо-бедно говорили. Они вместе вспоминали картину первого знакомства, ту ночь в отеле, когда Мухаммед решил изучать японский. Секьюрити оказался компанейским парнем с хорошим чувством юмора и смешно описывал перемещение Ланы в номер. Псих веселился, девочки и Мухаммед покатывались со смеху, Стасик убивал матрас…

Джозеф тоже посетил мероприятие, поднял тост за дружбу, которая родилась между всеми собравшимися, пожелал Шлангу удач, записал его телефон и уселся слушать про бедную Лану, иногда вставляя, что «так пить нельзя», а «как можно» — он научит…

— Я ведь работаю аниматором недавно. Раньше был диджеем… — повествовал Псих Иринке, — работал в знаменитой дискотеке Каира. Выиграл конкурс по миксам. Но дернуло меня однажды поругаться с хозяином дискотеки…

Ирина слушала с интересом. Не то Псих ей нравился, не то градус набрался… Он казался более серьезным, чем все остальные. Вспоминая свою жизнь и место мужчин в ней, она признавалась сама себе, что всегда выбирала себе уже мужа, думала, сможет ли этот или тот быть хорошим супругом, а уж потом решала связываться с данным индивидом или нет. Имелось только одно исключение: Амрушка. Но он не позвонил… Ни на этой неделе, ни на той. Ждать было нечего. Ирина не будет гоняться за эфемерным единственным принцем всю жизнь. Ей надо семью создавать. Желательно с нормальным, серьезным мужчиной без материальных проблем. Хотя… Материальные проблемы можно решить. «Я не дура. Найду выход. Лишь бы мужик был стоящий…» Внешность не играла большой роли, важно было, чтобы у человека присутствовало чувство ответственности, имелась цель, угадывались какие-то таланты, ум и чувство юмора. Почему-то сейчас ей показалось, что Ашраф отвечает всем требованиям, и она решила приглядеться к нему получше.

***

— Хабибичка! — стонал изголодавшийся Шланг.

После нескольких стаканов виски с колой у Нонны проснулось сострадание и, наступив на горло собственной песне, она позволила Шлангу «попрощаться». Тот восторженно и с упоением занимался любовью, а Нонна была далеко. Закрыв глаза и отдавшись ощущениям, она представляла ЕГО. Это он, а не Шланг, гладит ее тело… Это он, а не Шланг, касается горячими губами ее губ… И это он, а не опостылевший Шланг, доводит до высшей точки…

— О!.. А-а-али… — прошептала она в экстазе.

Ахмед мгновенно остекленел. Мозги пронзила страшная догадка, тело парализовало. Он с ужасом глядел на извивающуюся под ним женщину и чувствовал, что не может дышать…

***

Лане стало плохо, и она вышла в свою комнату, дабы посетить туалет. Муди вызвался сопровождать. Там он подождал минут пятнадцать и все же постучался:

— С тобой все в порядке?

— Меня тошнит, — отозвалась Ланка, расстилая в ванной полотенца. — Ты иди… Я скоро подойду ко всем.

Клоп выждал еще пятнадцать минут и стал стучать снова:

— Ты там умерла, что ли?

— Ну… Муди…

Он зло пнул пару туфель в коридоре. Туфли долетели до Милкиной кровати и шлепнулись на тумбочку.

— Ты совсем дура, да? — шипел Клоп в замочную скважину. — У меня к тебе чувства, понимаешь?

— Ну, Муди…

— Ты меня не хочешь?!

Ланка лежала в ванне и, заткнув уши, напряженно составляла фразы на английском. Зловещий, лихорадочный шепот под дверью отвлекал и мешал. «Как сказать? Как объяснить?» — горько плакала она.

***

Стасик уже мирно спал в обнимку с подушкой и своим тесаком для подводного плавания. Джозеф извинился и ушел отдыхать. Мухаммед достал Милку русским языком, вынув из широких штанин пару сложенных листов бумаги и записывая туда новые слова. Так когда-то сама Милка пытала всех с Ланкиным блокнотиком. Псих и Иринка о чем-то тихо беседовали… Активная в начале вечеринка сейчас медленно затухала. Царила спокойная, расслабляющая атмосфера, которую вдруг нарушил виновник торжества.

Взъерошенный Шланг в спортивных штанах наизнанку влетел в комнату, словно ракета, и присосался к остаткам виски в бутылке. За ним вплыла и закурила с видом вселенской скуки Нонна. Третьим ввалился в комнату злой, как ужас, летящий на крыльях ночи, Клоп и нервно спихнул Стасика со своей кровати. Все как-то сразу поняли, что посидели уже достаточно.

Мирный Стасик проковылял в свои пенаты, предварительно потрепав Шланга по загривку и буркнув по-арабски, чтоб тот разбудил перед отъездом. Ахмед невесело кивнул. После Джозефа и Стасика попрощался Мухаммед, взяв с Милки обещание учить его русскому, молча ушла Нонка, за ней поскакала Мила. Двинулась к выходу и Ирина, но Псих задержал ее у дверей.

— Может, ты… мы… Я хотел сказать…

Ирусик слышала, как бьется его сердце. Она могла поклясться, что видит его резкие толчки в грудную клетку Ашрафа. Сам Ашраф сдерживал дыхание, потел и заикался:

— Я имел в виду… Т-ты согласишься с-со мной встречаться? М-можно, я б-буду называть тебя своей герл-френд?

Она чувствовала, что сейчас рассмеется, губы так и растягивались к ушам… Псих ждал.

Иринку спас отъезжающий родственник:

— Сестра, можно тебя на минутку? — раздался загробный голос Шлангусика, и Ирина, извинившись, вернулась в комнату.

— Что? — устало спросила она.

Шланг яростно зашептал:

— Скажи мне, у Нонны есть еще кто-то?

— То есть? Ты о чем? — тянула время Ирина, лихорадочно думая, что и как ляпать.

— Ну… Есть ли у нее бой-френд здесь?

— Ты — ее френд.

— В общем… Она мне сегодня… Ну, во время… этого дела… проорала: «О! Али!»

Иринка задумалась: «Странная женщина! Мало того, что гарем собирает, так еще и орет об этом! Н-да… Что говорить? Что делать?… Тьфу! Заколебал этот вопрос!»

— Шлангусик! Она кричала по-русски: «Погнали!» Вот так вот: пааа…гнааали! — выкрутилась Иринка. — Это значит — давай, поехали, полетели… Может, она так восторг своим чувствам выражала? Может, взлетала от счастья на небеса?

Шланг завис, а потом в глубоком отчаянии хлопнул себя по лбу. Ирина растерялась: он так смачно припечатал ладонь в лобешник и закатил глаза, что она начала подозревать у Ахмеда сотрясение головного мозга:

— Что с тобой?

— Я — дурак!!!

— Это мы знаем, — не унималась Иринка, — что еще случилось? Я что-то не так сказала?

— Это я что-то не так сказал!!! — Шланг уже ревел. — Я же думал, что Нонна про какого-то Али вспоминает, а она — ангел!!! Любовь всей моей жизни!!! Путеводная звезда!!!

«Бесподобная п...да твоя Нонна…» — злилась Иринка.

— Шлангусик, это недоразумение! Завтра ты ей объяснишь…

— Какое

Ахмед решительно встал и направил свои оглобли в коридор.

— Твою мать!!! Мне теперь в коридоре жить?! — заругалась ему вслед Ирусик. Она с большим знанием дела применяла свой словарный запас, пока рядом не нарисовался Псих с мысленным вопросом в глазах:

— Я не тороплю… Ты подумай над тем, что я тебе сказал. Только помни: ты мне очень нравишься… Правда…

«И этому надоела своя рука…» — с раздражением подумала Ирусик, но все же пообещала подумать.

***

— …А напоследок… я скажу-у-у…

Прощай, любить не обязу-у-уйся…

С ума схожу… иль восхожу

К высо-о-окой степени безу-у-умства…

Настроение у Ирусика, что стояла под теплыми водяными струйками в душе и пела, было замечательным. Столько нервов потрачено, сколько неприятных минут прожито, но все не зря: они остались работать в отеле, контракт продлевают, Ашраф, измотавший всю нервную систему, решил, что должность импресарио не для него, погода солнечная, Псих вчера в чувствах признался, что, в принципе, не нужно, но приятно. Жизнь прекрасна!!!

— Как ты любил… ты пригубил…

Погибели… Не в этом де-е-ело…

Как ты любил, ты па-а-агуби-и-и-ил…

Замотавшись в большое махровое полотенце и соорудив на голове тюрбан, свежая и радостная, она вышла из ванной и окаменела: на Нонкиной кровати сидела общая для всего русского шоу заноза в жопе — Шланг. «Заноза» счастливо лыбилась, держала в руках цветочки, а у только что проснувшейся Нонны на лице читалось, что утро сегодня недоброе…

— Я не понял, Нонк…

— Автобус отелевский сломался, идет ремонт, — сквозь зубы ответила та.

— Бли-и-и-н…

— Хабибичка! Сестра! Я так счастлив!

Нонна и Ирина переглянулись.

— Когда у тебя следующий отъезд? — с безнадегой на лице спросила Хабибичка.

Шланг вытянулся и озорно сверкнул глазами:

— Надеюсь, автобус будут чинить дня два-три…

— Меня терзают смутные сомнения… — подошла вплотную к веселому и отчего-то загадочному Шлангу Ирусик, — ты чего со средством передвижения сделал, а?

Шланг только лыбился в ответ, а Нонка, не отрывая взгляда от большой швабры, стоящей в углу, зловеще произнесла:

— Этот придурок полетит самолетом. Не получится самолетом — на верблюде поедет, на собаках, оленях, лыжах… Обещаю.

СКАЗКА О ПОТЕРЯННОМ ВРЕМЕНИ

Псих с волнением, но решительно постучал в дверь. Открыла Иринка.

— О! Приветик! — с улыбкой сказала она.

— Я на минутку забежал. Вот, в город ездил… — смущенно пробубнил Ашраф и протянул ей пластиковый пакет.

Ирина с недоумением вынула сверток:

— Что это?

— Очень красивая вещь. Сам выбирал… — засмущался Ашраф и решил побыстрее ретироваться. — Я побегу к бассейну, у нас там водное поло. Пока!

Псих метнулся к бассейну, как подорванный, и в мгновение ока скрылся за углом. Ирина даже не успела поблагодарить за подарок и, вернувшись в комнату, развернула сверток. Там находилась ярко-красная, с золотой вышивкой, пайетками, бисером и стеклярусом галабея, а также халат без рукавов. Примерив все вместе, Ирина констатировала, что теперь точно сможет работать красным сигналом светофора. Она так и застыла перед зеркалом, размышляя, что с этой красотой делать и куда ее применить, пока неожиданно дверь комнаты не распахнулась и шумно влетела запыхавшаяся, потная Нонка с телефонным аппаратом под мышкой, а за ней двое мальчиков-зайчиков в комбинезонах, отягощенные ношей в виде телевизора. Нонна командовала:

— Это сюда! Левее! Вот так! Теперь телефон установите! Спасибо! Все свободны!

— Мы выиграли миллион? — спросила недоумевающая Иринка в красной галабее.

— Я этого мужчину обожаю!

— Какого из?

— Тарека, конечно! Так удивился: у вас телевизора нет? Телефона нет? Какой кошмар! Вопиющая несправедливость, дискриминация! — радостно заверещала Нонка и с чувством глубокого удовлетворения бухнулась на диван, обратив наконец, внимание на Ируську.

— Это еще что такое? Аж в глазах рябит…

— Псих принес. Подарочек-с…

— А че? Я ничо. Можно на шоу выступать, — хихикнула Нонка. — Будешь на Милкином блядансе как декорация стоять…

Ирусик вздохнула:

— Тебе смешно, а мне сегодня благодарственную речь перед Психом толкать, — и пока Нонка ржала аки конь, сняла красное великолепие и засунула в пакет.

Внимание Психа было приятно, но Иринка сомневалась: нужно ли углублять, выстраивать отношения, давать надежду? С одной стороны, умом понимала, что не нужен ей этот Ашраф, а с другой… После долгого периода кто-то обратил на нее внимание, признается в симпатиях, дарит всякую фигню. Но ведь дорог не подарок, как известно… Черт его знает…

Дни летели. Нонка, почувствовав, что ничего больше не сковывает крылья, парила по отелю в свободном полете. Ашраф пропал начисто, что радовало не только ее, влюбленный Тарек боялся шагнуть направо или налево и из-за чувства самосохранения прыгал на месте, не создавая неудобств, только вот Шланг никак не мог уехать. Вечно что-то откладывалось. У Нонки появилась новая разновидность аллергии «шлангус невыносимус» и она была близка исполнить свое обещание и отправить Ахмеда чуть ли не на собачьей упряжке в родной Каир с помощью мистера Тарека, что имел на него большой, ревнивый зуб, или самой доставить Шлангусика, взлетев по направлению к столице Египта на метле, предварительно приковав вечно отъезжающего к средству передвижения цепями.

Али больше не появлялся. Сама Нонна с ним не связывалась. Она знала, что время придет. Надо только убрать с дороги Шланга и спокойно заняться мужчиной всей своей жизни. Но Нонна все медлила и медлила… Не из-за жалости к Шлангу — этого чувства у нее не осталось. Не из-за боязни получить от ворот поворот со стороны Али — такого в Нонкину голову просто не могло прийти. На пути к счастью возникло другое препятствие…

— Как еще нет? — с ужасом шептали девочки.

— А вот так! Недели две уже жду… — горько сообщала Нонна.

— Н-да… Только Ашраф отбрыкался, вздохнули свободно, а тут твои подозрения насчет залета…

Опять всплыл вечный, самый часто задаваемый вопрос. Нонкина беременность ломала радужные перспективы на будущее не только самой Нонны, но всех членов коллектива.

— Я слышала, что если выпить йод, то поднимется температура и создаст угрозу выкидыша. Действует на ранних сроках… — Милка профессорским жестом задвинула очки на переносицу. Она научилась так морщить свой носик и задирать голову, что окуляры теперь держались на лице довольно прочно и без дужек.

Лана проявила интерес к научному предложению Милы:

— А как его пить? Он же всю слизистую сожжет…

— В стакане молока развести, — предложила Ирина. — Только вопрос: сколько точно туда йода бухать? Как вы считаете, профессор?

Милка задумалась:

— Наверное, пузырек.

— Очумела! Мы

— Спасибо вам, девушки, за доброту, за ласку и заботу, — невесело поблагодарила Нонна. — А что по поводу традиционной медицины?

Лана округлила глаза:

— Неужели на аборт пойдешь?

— Какой аборт? Можно в аптеке спросить какую-нибудь таблетку, что спровоцирует этот выкидыш. Вот пусть твой задолбавший Шланг и дует в аптеку! Накреативничал? Вперед и с песней последствия исправлять! Где оно, это чудо? Когда не надо, всегда тут…

Шланг находился на посту под дверью, где и был пойман и немедленно послан. Вернулся он скоро, принес маленькую синенькую коробочку, но отдавать отказался напрочь:

— Нонна! Хабибичка! Это — плод нашей любви!

Хабибичка гневно наступала и цедила сквозь зубы:

— Отдай, гад! Я швабру возьму!

— Не дам губить невинную душу! — плакал Шланг, отступая к двери. — Это и мой сын тоже! Не позволю его убить!

Он спрятал коробочку за пазуху и уже ползал перед Нонной на коленях, то умоляя, то требуя, то просто обещая убить и себя заодно, если сын погибнет. Трагедия продолжалась около пятнадцати минут, и Нонка, пытавшаяся то угрозами, то жалостливыми просьбами выпросить синенькую коробочку, не выдержала:

— Бабы! Помогай! — крикнула она и хищно прыгнула на оккупировавшего пол Шланга, повалив бедного отца ребенка и придавив локтем его тонкую шею. Шланг хрипел, выкручивался, но где ему было совладать с четырьмя разъяренными дамами! Восемь рук шарили по закромам Шланговской одежды в поисках панацеи от беременности.

— Вот она! — наконец радостно прокричала Милка, вцепившись в синенькую добычу, и вся куча мала быстренько рассосалась. Безутешный Ахмед был выставлен за дверь, где и остался сидеть подслушивать, как будто понимал по-русски.

— Так… — промокнув пот, выступивший на лице за время боев со Шлангом, Нонна уставилась в инструкцию на английском языке, — пить семь красных таблеток с первого дня месячных, потом четырнадцать белых и перерыв на неделю…

Ирусик забеспокоилась:

— Какие месячные?.. Этот глист противозачаточные притащил!!!

— Ну и чокнутый! — подала голос Мила. — Они тут все такие… темные?

Ирусик закивала головой:

— Конечно. Вспоминая Варварину задницу со шприцем… Если здесь такие доктора, что говорить о нормальных членах, жителях то есть?

Нонна в отчаянии бухнулась на диван. Лана изучала инструкцию, пытаясь найти там то, чего не было. Мила ходила по комнате, сшибая все, что плохо лежит или висит, и бубнила под нос вечный вопрос, а Иринка, пребывая в глубокой задумчивости, разглядывала углы в коридоре.

— Где Шланг? — вдруг резко спросила она.

— Как где? Под дверью поди…

— Посылай его за йодом, — решительно приказала Ирина Милке. — Ланка, дуй в бар за молоком! Будет тяжелая атлетика. Медицина и впрямь бессильна…

— А чего я поднимать буду? Чемоданы?

— Не-а… — Ирина покачала головой в ответ на Нонкин вопрос и ткнула пальцем в угол, — вот это!

Там, в коридоре, между дверью в ванную комнату и зеркалом, стояла зеленая швейная машина. Чугунный подарок Мэтра.

***

— Присесть! Встать! Присесть! Встать! Раз, два, три, прыжок!

Ирина, развалившись на диванчике и дымя сигаретой, командовала парадом. Чугунный «Зингер» прочно устроился на Нонкином горбе посредством всего, что имелось в хозяйстве: веревок, эластичных бинтов, шнурков. С этим странным «рюкзаком» Нонна и выполняла команды Иринки в данный момент. Мила и Лана наблюдали за процессом.

— Батман! Присесть! Батман! Прыжок!

— Бли-и-ин, — ругалась Нонка, в очередной раз заехав ногой по столу, — тут развернуться негде!

— А кому сейчас легко? — философски пыхтела сигаретой Ирина. — На исходную позицию, больной!

Нонка обреченно вздохнула, но тут Милка разродилась очередной идеей:

— Можно на футбольное поле пойти! Или на теннисный корт!

— Ага… Я с этим горбом никуда не пойду! Быстро все сбегутся смотреть да вопросы задавать… — не оценила идеи Нонна.

— Да кому ты там нужна? Время три часа ночи! — возразила Ирусик. — Молодец, Мила! Дай пять! Собираем монатки и на футбольное поле! Кругов двадцать пробежишь — и все вылетит, как пуля!

Пациентка вздохнула.

— Не ссы, Нонк! Мы с тобой тоже будем бегать. За компанию.

Шоу-группа, громко галдя и чему-то радуясь, вывалилась в коридор. В окне показалась знакомая, заспанная, рыжая голова:

— Это опять вы…

— Привет, мистер Шалуфа! — хором проскандировало русское шоу.

— Ш-ш-ш… Перебудите всех! Почему не спите опять?

— Тренинг у нас, — ответила за всех Ирина. — Спортивные мероприятия по вашему совету! — и показательно пробежалась туда-сюда, высоко задирая ноги.

Шалуфа не унимался:

— А почему ночью-то?

Он давно привык, что русские раньше петухов не ложатся, но гвалт стоял приличный и он вылез посмотреть, что они задумали на этот раз. Две ржали, как полоумные, и висели друг на дружке, одна изображала лошадь, исполняющую конкур, а четвертая стояла в сторонке с каким-то агрегатом за плечами и выглядела очень серьезной.

— Ночью не так жарко. У нас программы по интенсивному сбрасыванию веса. Может, с нами махнете? Будете стройным, красивым…

Шалуфа зевнул и засобирался:

— Нет, нет… Я только наблюдатель. С русскими бабами спортом заниматься нельзя…

***

На небе сияла огромная луна. Рядом переливалась россыпь миллиардов звезд. Целый хор сверчков пел веселые песни. Шумело вдалеке море. Складывалось впечатление, что четыре ненормальные на футбольном поле и есть все население Земли. Больше никого… Ночь. Луна. Сверчки.

— Значит, так… — тихо сказала Ирина, — бежим двадцать кругов. Если потом не упадешь от усталости, будем бегать еще. Пока не упадешь. Не волнуйся, обратно дотащим. Не в первый раз.

И они побежали…

Нонна, сжав зубы, гарцевала молча. Иринка командовала и просила больную «с улыбкой нести бревнышко». Мила и Лана дурачились и ржали.

— Запатентуем способ, откроем клинику, народ попрет… А там только доходы считать! — мечтала Милка, изображая бабочку, что радостно машет разноцветными крылами. — Чур, я — кассир!

— А я буду в регистратуре сидеть, — хохотала Ланка. — Ирка — почетный доктор-тренер, а Нонка — заведующая складом медицинских инструментов!

— Заведующая складом желает пописать. Срочно. До палаты не добегу…

— Упс… — остановилась Ирина, — кругом пустыня…

— И мертвые с косами стоят… — приплясывала Нонна. — Машинку снимите, я тут, рядом с воротами…

— Мы потом ее три дня пристраивать будем, — не разрешила доктор-тренер. — Ты же писать собралась. Трехминутное дело! Иди, иди… Мы покараулим…

Но больная сопротивлялась:

— Ребята! Если я сяду, то уже не встану! — взмолилась она, и ей ответили, что самое главное дать — сигнал. Трое суперподруг немедленно придут на помощь, спасут, вызволят, освободят. И через несколько секунд около футбольных ворот, как яркий светлый фонарь, забелела в ночи Нонкина задница.

— Сколько она кругов намотала? — зевая, спросила Лана.

— Десять. Еще столько же.

— Ирк, может

— Как только упадет, значит, все. Готово.

— Хай! — неожиданно донеслось справа. В пятнадцати метрах от девочек стоял секьюрити Ебейд с таким подозрительным и противным лицом, что писать захотелось сразу всем.

— Мы по нему как раз скучали… — недовольно пробубнила Милка. — Там еще и Нонка с белым «фонарем» ужас как соскучилась…

Ланка прыснула и привычно согнулась, похрюкивая, а Иринка, скомандовав:

— Всем заткнуться и бежать к Нонке! — храбро шагнула к Ебейду.

— Что тут происходит? — строго воспрошал страж порядка.

— Тренировка у нас, мистер Ебейд, — ласково ответила Ирусик, делая упор на слово «мистер».

Услышав это магическое слово в свой адрес, Ебейд стушевался и заговорил уже не так резко:

— А почему в четыре утра?

— Сейчас не жарко, мистер Ебейд. И потом… Разве мы кому-то мешаем?

Секьюрити задумался: распоряжения не выпускать кого бы то ни было на футбольное поле ночью не было, но все равно ночные тренировки точно не по инструкции.

— Не мешаете. Но я доложу.

— Докладывайте, докладывайте, мистер Ебейд… Кстати, можно вас на минутку? — Ирина нежно взяла секьюрити под локоток, отчего Ебейд растерялся полностью, и повела его в противоположную сторону от Нонкиных ворот.

— Давно хотела спросить… Кто вам дал такое прекрасное имя — Ебейд?

— Папа… — завороженно промямлил страж.

— Ваш папа очень романтичный. Выбрал сыну прекрасное имя… Что оно значит?

— Вообще-то ничего…

— Бесподобно! Мне так нравится ваше имя! — пела Ирусик и уводила секьюрити дальше и дальше. Иногда она нервно оглядывалась и ничего не понимала. Жопа Нонки до сих пор белела, Лана и Мила исчезли, а запас заготовок для великосветской беседы уже кончался. Ебейд заметил Иркины метания:

— А что это там около ворот? — и, вытягивая шею, двинулся к белому «фонарю» Нонки. Иринка, семеня, понеслась следом:

— Где? Там? Ха-ха! Это Нонна. В белых джинсах. Занимается йогой. Поза «улитки, готовой к прыжку».

— Да? Вы и йогой занимаетесь? Я всегда хотел научиться…

— Мы вас научим. С радостью!.. А знаете, мистер Ебейд, ваше имя имеет прекрасное значение в русском языке…

«Мистер» остановился, как вкопанный, и радостно удивился:

— Правда? Какое?

— О! — с облегчением выдохнула Ирусик. — Наш великий и могучий язык очень богат…

***

— Бабы! — хрипела Нонна. — Бабы!

— Мы тут! — шепотом отвечали из-за скамеек Мила и Лана. — Ты как там?

— Я ни встать не могу, ни штаны одеть! — Жаловалась пациентка. — У меня руки не сходятся сзади из-за этого горба! Говорила же — снимите…

Девочки, оглянувшись на гуляющих неподалеку Ирину с Ебейдом, на цыпочках подошли к ворочающейся в позе «улитки, готовой к прыжку».

— Я уже пыталась встать, но меня так перекосило, что сыграла носом в газон! Ноги, как из ваты, и эта чугунная тварь нехило перевешивает…

— Давай так. Я тебя поднимаю, а Ланка одевает штаны.

Так и сделали. Милка, подставив плечо и раздвинув для баланса ноги, изображала штатив. Лана, хихикая, тянула Нонкины штаны наверх. Сама Нонка яростно вращала задницей, пытаясь ввинтиться в свои узкие джинсы:

— Надо было спортивки одевать… — с досадой буркнула она и резко выпрямилась, позволяя Лане натянуть штаны на задницу. Из-за последнего маневра Нонку неожиданно повело и чугунная тварь стала медленно, но верно перевешивать. Девушка с «рюкзаком» только и успела молвить «Щас, б…, навернемся…», как вся троица охнула и в тесной сцепке рухнула на газон: Нонна на швейной машине в позе задушенного таракана, Мила — рядом, обнявшись с Нонной, Лана, вцепившись в штаны, лежала на самой Нонне. Подружки пискляво хрюкали и «давали друг другу пять», а пациентка зверски шипела:

— Етить-колотить!!! Вставайте живо!!! Хватит ржать!!!

…У вас есть похожее имя? — спрашивал Ебейд, опять прогуливаясь не в ту сторону, какую нужно. Иринка несколько раз плавно меняла траекторию, но ему как медом намазали около Нонкиных ворот.

— У нас ваше имя происходит от слова, очень близкого по значению к слову «любовь», и используется, когда вы чем-то восхищены или восторгаетесь. Вот, например. Посмотрите на луну, на звезды…

Ебейд послушно задрал голову.

— Ебейдска сила! — нараспев произнесла Ирусик, пронаблюдав за акробатическим кувырком своих подруг, и развернувшись к романтику-Ебейду, задумчиво таращившемуся ввысь, спросила:

— Чувствуете, как появился в голосе удивленный восторг?

***

Телефонный звонок прозвучал, как гром среди ясного неба. Ирина поглядела на часы: десять утра. «Кому неймется?» — подумала она и перевернулась на другой бок.

Они успокоились только в шесть часов. Пока транспортировали Нонку до номера, перекурили, поговорили, расспросили об ощущениях:

— Низ живота болит?

— У меня все тело, как низ живота, — слабо отзывалась Нонна, которая уже полуспала. — Надеюсь, вся эта комедия не зря…

— Завтра еще йода с молоком примешь и в главном корпусе по лестницам просайгачишь, — предписывала доктор-тренер.

— Только машинок ей больше не надо, а? — умоляла Лана. — Как она вообще с ней стоять-то могла, не то что бегать, прыгать и ногами махать? Думала, скончаюсь, пока этот чугун до комнаты перла.

Нонна сладко зевнула:

— Предвидится мне, что завтра я умру в процессе одевания трусов. Если сейчас все болит, что утром-то будет?

Все еще свежая и бодрая Милка злорадно предложила погонять Шланга на пару с Нонкой, чтоб в следующий раз предохранялся, гад…

— Он и предохранялся… — опять зевнула Нонна, рискуя вывернуть челюсть, — только презерватив однажды маловат оказался…

Иринка фыркнула:

— Там тоже все длинное?

— А ты как думала? Среднестатистическое нам не надь. Я помню, по пять раз за ночь улетала…

— Долеталась…

— Звездишь!

— Шланг — секс-бомба!

— Где ж мы раньше были?

Нонна смачно зевнула напоследок и отвернулась, давая понять, что отходит ко сну:

— Идите вы…

Телефон надрывался. «Нет, блин! Надо обязательно достать с утра!» — гневная Иринка вскочила с постели и подлетела к аппарату, намереваясь так гавкнуть, чтоб до чукчи на том конце провода дошло одно простое правило: если трубку не снимают, значит, дома никого нет.

— Лапушка? — ударил в ухо родной голос.

Стало жарко, язык прилип к небу.

— Лапушка? — повторил он.

— Д-да… — еле промямлила Ирина, — это т-ты?

— Привет! Я здесь! В отеле «Морской рай»!

— Правда?

— Конечно, правда! — засмеялся Амр. — Можно тебя увидеть сегодня?

— Я так ждала твоего звонка! Ты не звонил две недели!

— Я звонил, клянусь Аллахом! Но меня не соединяли. Говорили, что ни в одной комнате такая не зарегистрирована…

«Вот идиоты! — ругнулась Иринка. — Я же предупредила! Сидела, как дура, рядом! Проверяла, не звонили ли мне! Где мозги у телефонных операторов? Или… Или им просто-напросто запрещали? Эх, Ашраф… Гадюка…»

— Я даже приехал, чтобы тебя повидать. Хотел сегодня к тебе в отель идти, даже если не дозвонюсь.

— Сегодня? — Ирина все еще

— Сейчас десять часов. Давай в час или два. Ты свободна?

— Ты о чем? Конечно, я свободна! Давай в час!!!

…Все. Спать она больше не могла. Сердце рвалось из грудной клетки наружу, ноги неслись в пляс, руки чесались. Так и хотелось, озорства ради, щелкнуть Нонке по носу, что высунулся из-под одеяла:

— Ты чего? Время сколько?

— Спите, пациент! Еще рано.

Нонка послушалась и засопела, а Ирина с разбегу плюхнулась на кровать и уставилась в потолок.

«Как мы встретимся, интересно? Он меня спросит, почему не доехала? Я спрошу, куда пропал? Нет… Я скажу, что так страдала, когда он исчез, что потеряла многое, что чуть не умерла без него! Начну так: у меня был муж, который вовсе и не муж в нормальном смысле этого слова… Или не так?…»

Она пересела на диван и закурила. Значит, так…

«Амр! Я должна тебе признаться, что у меня был муж. У нас ничего с ним не было по ряду причин, и губная помада на полотенце была вовсе не губная помада, а как ты и думал — кровь. Я была девственницей, и именно ты был моим первым и единственным мужчиной. У меня не хватило тогда духу признаться в этом. Я надеюсь, что ты мне простишь эту ложь. Я сболтнула про помаду на автомате, забыв, что ты не в курсе моего неудачного замужества.

Когда я вернулась в Москву, он меня встречал, и первыми словами после ответа на вопрос «Как долетела?» было мое твердое заявление, что мы разводимся. Поверь, я и до встречи с тобой была готова к этому шагу, но ты все ускорил, подтолкнул, сработал, как катализатор…»

«Нет… Какой катализатор? Не поймет еще…» — передумала Ирина. Она встала, взяла на диван пачку сигарет, пепельницу и бутылку пепси.

«Игорек стал внимателен и любвеобилен до тошноты, до зуда в костях, до зубовного скрежета. Мне не нужно было его внимания, мне не нужна была его любовь, а он ходил за мной как хвост: я в магазин — и он в магазин, я к подружке — и он просится хотя бы у подъезда подождать. Милый мой! Это невыносимая мука — видеть, что тебя любят, холят, лелеют и не нуждаться даже в капле обрушивающегося водопада чувств! Если бы это был ты… Хотя бы с каплей… Я не могла дышать без тебя, жила ожиданием того дня, когда вернусь…»

«Вроде нормально. Или не говорить про опостылевшего Игорька? Зачем он ему? Нет… Между нами не должно быть тайн…»

«На пути к тебе возникало одно препятствие за другим. С Игорьком я разобралась худо-бедно. Но пришлось разбираться еще с одним мужчиной — Романом Вячеславовичем. Он меня не понял или просто не захотел понять. Паспорт был у него, и Рома не спешил его отдавать. Я понимаю: контракт уже подписан, через три недели группа выезжает в Каир обратно. «Пофему тебе надо идти флодным путем? — спрашивал он меня. — Поехали ф нами! Я тебе даде помогу, фем фмогу…» Я отказывалась из-за нашего с тобой уговора и ломала все его планы, а также планы девочек: Юли, Кати, Гули и Жанны… Он, в ответ, сломал мои надежды…

Паспорт Рома отдал, но было поздно… Вышло новое постановление нашего правительства, беззаветно любящего всякие реформы и эксперименты, которое гласило, что все граждане, имеющие действительные заграничные паспорта, а также желающие таковые приобрести, могут получить новенькие образцы с первого апреля 1993 года. Старые паспорта будут недействительны с марта месяца. Амр, ты понимаешь, что это значило? Дурацкая шутка сильных мира сего. Как будто наши министры пожелали посмотреть, как с этой задачей справится население. Шел март. Уехать по старому паспорту я не могла, получить новый тоже. И вот первого апреля вся наша необъятная страна кинулась получать заветные красные книжицы. Был веселый день…

Игорек увязался за мной. Завидев очередь вокруг маленького, неприметного здания ОВИР, которая была похожа на улитку с домиком в семь завитков, я поняла, что паспорт я не поменяю еще полгода. Я должна была отстоять семь завитков ада, чтобы только подать документы. Приемный день, один в неделю, был выделен для получения анкет. Далее ее нужно было заполнить, написать заявление и подать сии бумажки тоже в один единственный день, отведенный специально для этого действа. Сам паспорт делался бы еще месяц. Пропускная способность домика была маленькой. Дай Бог, пройдет человек сорок за приемные часы. На следующей неделе опять: семь завитков и сорок счастливчиков, получивших анкеты и подавших заявления. Бессонные ночи, номера шариковой ручкой на ладони, народные активисты, следящие за порядком в очереди…

Почему все так сложно? Почему все против меня? Против моей мечты? Против моих желаний? Я ведь так мало хочу…

Мой бывший, как я уже считала, муж решил не препятствовать и даже помогать. Он нашел знакомых в желанном здании ОВИР и я, о чудо, подала документы. Вздохнув с облегчением, мы вышли из этого ужасного, наполненного ненавистью и людской грязью дома. Желающие получить заветный паспорт толкались, матерились и работали локтями… В маленьком душном помещении дралась за свое экономическое будущее на рынках города толпа «челноков»…

Я закурила. С первой же затяжкой почувствовала, что внутренности моего организма протестуют, рвутся наружу и устраивают бунт. Голова кружилась так сильно, что я грохнулась прямо в грязное месиво из рыхлого, быстро таявшего снега… Рвало… Выворачивая наизнанку, до боли в глазах, забирая с каждым рывком способность соображать, где я… Игорек бегал вокруг с ошалелыми глазами и не знал, чем помочь…

— Поздравляю! Вы беременны! — кисло молвила гинекологиня районной поликлиники…

Я знала, что это мальчик. Чувствовала неизвестно каким чувством. Тебе не понять, мой милый, как приятно осознавать, что внутри тебя живет маленькое и уже такое любимое, сладкое чудо. Я приобщилась в тот момент к настоящему таинству, волшебству… Мы сотворили эту магию… Я и ты.

— Ой! Как здорово! — радостно всплеснула руками мама.

— Не совсем, — задумчиво прошамкала моя старенькая бабуля. — Вот будете оформлять брак с Амром и выяснится, что ты до сих пор замужем. Приезжаешь беременная… Что подумает мужик? Даже если и не подумает, сомнения будут одолевать долго, а то и всю жизнь… Иди, внуча, на аборт. Так будет лучше…

Плакала, переживала, не хотела… Но бабуля была права. Все моя глупая тайна по поводу девственности! Если бы я тебе сказала правду тогда!!! Я — дура, безмозглая идиотка, убийца…

…Трясло. Руки не слушались. Стук зубов отдавался в голове

— Чур, я, бабоньки, первая! — забивала очередь одна толстенькая, пергидрольная блондинка. — Пока инструменты чистенькие и врачи еще не устали…

— Ну неужели они всем одними и теми же инструментами скребут? Стерилизуют поди… — возражала ей огромная бабища с халой на голове.

Я вжалась в кровать и сто раз подумала, что надобно срочно смываться. В открытую дверь было видно, как медсестры раскладывают эти самые инструменты на передвижных столиках. В голове поплыли ужасные кадры мрачных застенков: единственная яркая лампа, палач-истязатель в белом халате и такие же передвижные столики на колесах, где с любовью разложены непонятные, но страшные предметы…

Бабоньки трещали без умолку. В ход пошли воспоминания о пережитых абортах и родах. Когда говорили об абортах, зрело непреодолимое желание взять ноги в руки и ломануться на всех парах из этой палаты номер шесть, но услышав про роды, клейкий ужас сковал члены, волосы встали дыбом и расхотелось куда-либо бежать. Уж лучше я тут… С наркозом… Чем так…

Пергидрольная блондинка, смело вызвавшаяся первой, орала так сильно, так пронзительно, что остальные девятнадцать баб, включая меня, теряли самообладание: разве ей не дали обезболивающее, что там происходит? Коновалы, а не врачи… И когда двое медсестер привели ее, держа под руки, все кинулись расспрашивать:

— Где наркоз? Почему тебе не дали наркоз? Они всем без него делают?

Несчастная блондинка, измотанная собственным ором и потерявшая голос, успокоила, просипев:

— Они мою карточку посмотрели… Сердце слабое. Отказались с полным наркозом делать. Только укол в матку. Как мертвому припарка этот гребаный укол…

На каждую пациентку уходило приблизительно пятнадцать минут. Через процедуру прошли уже десять женщин, что стонали и охали, лежа на кроватях, а я не в силах на призыв медсестры «Следующий!» храбро ответить «Я!» все сидела и сидела, стуча зубами. В конце концов больше никого не осталось…

— Боже ж ты мой! Бабы точно дуры! — всплеснула руками врачиха. — Ты как смогла забеременеть? Кто умудрился тебя… хм… простите, отыметь? У тебя же недоразвитый вход во влагалище! Я, блин, и пальца не просуну! Сестра! Расширитель!

Трясло уже крупной дрожью. Дыхание сбивалось. «Недоразвитый вход»? Что это? Это лечится?»

Анестезиолог наполняла шприц, врач вводила расширитель и возмущалась тем, что большинство женщин необразованы и несознательны, готовы сделать все, что угодно, лишь бы не ходить к гинекологу, как будто гинеколог — зверь… Я плохо ее слышала, поддерживать разговор не могла: расширитель раздирал мои внутренности и складывалось впечатление, что я уже не смогу собрать свои ноги вместе… Предатель-мозг подсовывал картину казни через привязывание конечностей к разным лошадям. Хлесткий удар плеткой, лошади сумасшедше скачут в разные стороны и тело рвет пополам, как хрупкую бумажку…»

…Ирина закурила еще одну сигарету. Нонка ворочалась и стонала при каждом движении.

«Нет. Зачем ему все это знать? Рассказ про аборт вычеркиваем. Скажу, что отравилась чем-то и три дня в больнице была. Поэтому и трубку не снимала».

«…Всех отпустили в тот же день. Меня задержали, сказав, что должна пройти курс лечения. Пока не пройду — не выпишут. Я осталась лежать в той же палате. Ежедневно через нее проходили десятки женщин. Жуткие рассказы про неудачные аборты, сложные роды, халатность врачей, «мужики — уроды и козлы», «чтоб я еще с кем-то в постель!», «всех кастрировать!»…

Мозги вспухли от мощного потока негативной информации. Я старалась спать или выходить на время проведения абортов в коридор или регистратуру. Обязательно среди двадцати, пришедших «чиститься», оказывалось штуки две, кому противопоказан наркоз. Слушать рыдания, крики, вопли и стоны день за днем было выше моих сил. Еще немного, и я бы дала зарок никогда не рожать и подпускать к себе мужчин только в двух презервативах и каске, плюс к этому самой сидеть на противозачаточных таблетках и с внутриматочной спиралью для верности».

Ирусик хлопнула себя по лбу: «Блин! Опять про аборт! Что ж меня тянет-то? Решила же, что вычеркиваю этот ужас!» Короче…

«Я чувствовала себя хорошо и не понимала, почему меня держат в больнице. Я не могла там находиться! Я же знала — ты звонишь… Меня нет… Ты мог подумать все, что угодно! Я плакала, просила, умоляла, обещала из дома ходить на все процедуры, но меня никто не слушал. В конце концов, позвонила из регистратуры Игорю и он меня буквально выкрал: подогнал ко входу такси, куда я залетела в больничном халате и тапочках на босу ногу, радостно скомандовав «Трогай!».

Ирина решила думать и одновременно ваять макияж. Стрелки часов перевалили за одиннадцать… «Одену новую голубую блузку, туфельки, что купила недавно… Серьги с топазиками… Я его просто поразю… поражу… тьфу! Господи! Пусть все будет хорошо…»

«Паспорт я получила. Наконец-то! Прошло уже два месяца с моего возвращения. Ты продолжал звонить. Радовался, что мне осталось только навестить консульство и дорога будет открыта. Ты даже не представляешь, как была счастлива я!

Игорек поехал со мной в Москву. Я действительно была ему благодарна. Он помогал во всем. Если, конечно, не вспоминать, что он вроде еще мой муж, который делает все, что я хочу, а хочу я уехать к другому… Ситуация оставалась непонятной для моего видения отношений между мужем и женой, пусть и бывших. Но времени и желания зацикливаться на этом не было: я неслась навстречу своему счастью, навстречу своей судьбе…

Консульство мурыжило неделю: то фотографию не такую принесла, то не там год рождения написала, то причину выезда не ту указала. Наконец они забрали мои документы и сказали прийти за визой на следующий день.

Я заказала билет. В груди бушевал ураган приятных предчувствий, ум рисовал картины, заставляющие сердце прыгать: я в самолете, ты с букетом ярких лилий, мост с гранитными львами, твоя уютная квартира…

Просидела в консульстве четыре часа и, когда подошла моя очередь, приятная женщина-секретарь, объявила, что сам консул желает разговаривать с моей скромной персоной. Консул задавал странные вопросы:

— Кто выслал приглашение? Откуда он? Где работает? Как познакомились? Зачем едете в Каир?

«Как зачем я еду? Замуж выходить!!! У нас любовь, вашу мать!»…

— Стоп! — сказала сама себе Иринка. — Зап…делась.

«Последние два утверждения преждевременны. Я пока не знаю, что у него на уме. Сначала все было понятно, а в данный момент… Хотя если нашел, позвонил, то зачем?

«Консул как-то странно реагировал на беседу. В его глазах читалось, что все это он уже где-то видел, слышал, проходил и складывалось впечатление, что веры моим словам у него нет. Под конец он заявил, что визу я не получу, так как для этого приглашения недостаточно. Я слабо понимала почему, а консул твердил, что ты лично должен ему позвонить. Помнишь, я просила тебя связаться с консульством? Подтвердить, что приглашаешь меня? Ты правда звонил? Или… Прости, что задаю такие вопросы… Конечно, ты звонил. Но на консула это не произвело впечатления. Он вообще открестился от того, что ты с ним разговаривал…

Визу мне так и не дали. Я не собиралась сдаваться. Опять записалась на прием, перебронировала билет и позвонила тебе. Тебя не было… Я возненавидела твой автоответчик.

Потом… Ты позвонил сам. Командировка в Кувейт. Три месяца в чужой стране. Военный аэропорт. Секретный объект. Международной связи не будет.

Я закрылась дома, никуда не выходила и каждую ночь видела тебя во сне… Потом все же решила позвонить: вдруг твоя командировка закончилась досрочно?

И опять твоя адская машина — гребаный автоответчик. Я звонила, звонила и звонила… А он все просил оставить сообщение после гудка. Весь оставшийся месяц… Последующие два… Если ты умеешь считать, то ответь мне: где ты был все эти три месяца?! Я спала с телефоном восемьдесят девять дней, ждала, что ты возьмешь трубку и скажешь нежное «Лапушка». Но ты пропал, испарился, исчез… Я же сказала тебе тогда, что буду ждать! Буду ждать три месяца! Полгода! Год!..

И еще… Разъясни мне одну деталь, пожалуйста: почему твой автоответчик работал? Кто перематывал кассету? Кто стирал предыдущие записи, чтобы была возможность записать новые?

Умоляю, скажи, что тебя задержали в Кувейте. Подтверди мне, что ты действительно туда уехал, а не наврал мне тогда, уверившись, что я не смогу приехать… Скажи просто, что на самом деле любил… и любишь…»

***

Ирусик приняла душ вторично, долго вертелась перед зеркалом и три раза наносила и смывала макияж. Четвертым вариантом она осталась довольна.

Нонка сладко спала, изредка стеная во сне. Мила и Лана тоже, видать, дрыхли. Ирина в очередной раз встала перед зеркалом, удостоверилась, что больше нечего добавить к своему ослепительному облику, и глянула на часы. Полпервого. Рановато она собралась… Но сидеть в комнате уже не было сил, и Ируська решила скоротать время, оставшееся до встречи, в кофе-шопе. Приходить вовремя тоже не входило в планы. Надо появиться в лобби эффектно, опаздывая, как английская королева, минут на тринадцать…

Заказала кофе. Время умерло…

Почему-то вспомнилось, как Амрушка привел в мамин бутик и предложил выбрать все, что душа пожелает. Вещи были до того хороши, что Иринка растерялась и долго ходила между стендов и полок, не в силах что-либо выбрать. Под занавес она взяла какие-то клипсы и на вопрос Амрушки «И это все?» буркнула, что не может принимать дорогих подарков. «Какая же я была дура! — думала она сейчас. — Надо было смести хотя бы один ряд вешалок со своим размером!» Постеснялась, стушевалась, побоялась показать, что она в восторге от нарядов и тем самым дать понять, что ей никто и никогда не предлагал такого раньше… Да и собственная непонятная гордость не дала тогда расслабиться. Кроме того, мелькала мысль, что Амр подумает, как она меркантильна, он нужен ей из-за тряпок и денег…

«Никаких серег с топазиками! Пойду, вернусь. Одену эти клипсы…»

Иринка опять скосила взгляд на часы: без пятнадцати час… Определенно, время остановило свой бег. По крайней мере, поменять серьги она успевает.

Катюша Маслова возвращалась с ворохом пакетов после встреч с Хусей и все девочки ходили смотреть на выставку Катюшиных достижений. Она даже купила еще один чемодан, чтобы упаковать все, что купил ей Хуся за каких-то два месяца. «Почему я так не могу?» — задумывалась Иринка, а потом гордо заявляла сама себе:

— Я и сама заработаю на жизнь!

На часах было ровно тринадцать ноль-ноль, когда блестя клипсами, она вернулась в кофе-шоп. Пить еще одну чашку кофе не хотелось. Она встала и решила зайти в туалет, чтобы еще раз проверить свой внешний вид. Там Иринка благополучно докуковала оставшееся время, извертевшись перед зеркалом.

— Ну, пора! — наконец сказала она самой себе и красивой походкой от бедра пошагала к лобби.

Дорогу преградил Шланг:

— Сестра! Как там Хабибичка? Я так плакал, так плакал… — затараторил он. — Это же наш ребенок! Моя плоть и кровь! Нонна не права. Очень не права… Таблетки возымели действие?

— Шлангусик, скажи мне одну вещь… Когда человек умер, ему нужна таблетка от головной боли? Или слабительное с горчичником?

Шланг побледнел:

— Хабибичка… Что с ней? Почему ты говоришь о смерти?

— Потому, что я сейчас тебя точно стукну! Больно. Беременной не нужны противозачаточные таблетки! Поздно! Иди лучше медицинскую энциклопедию почитай!

Тупой Шланг медленно двинулся, куда шел, соображая, кто умер, что нужно, а что не нужно беременным, зачем его стукать и что такое медицинская энциклопедия. Иринка же опаздывала уже не на тринадцать минут и вышагивала не вальяжно, от бедра, а летела на всех парах.

— Ирина!!! — неожиданно услышала она. — Хай!!!

Радостный секьюрити с прекрасным для русского слуха именем Ебейд стоял чуть поодаль, улыбался и приветственно махал рукой. «Прости, товарищ! Но у меня важные дела. Изучение русского языка и йоги оставим на потом…» — подумала Иринка и, уже на бегу, тоже махнула ему рукой и крикнула:

— Гуд автенун!!!

Она не могла видеть, что уже добежала до широких, чистых, как слеза, дверей лобби, потому что неслась, как на пожар, обернувшись назад и махая Ебейду. Прокричав «Добрый день!» Ирусик со всего размаха смачно впечатала свой многострадальный нос в почти невидимое глазу, кристально чистое стекло дверей.

Сознание покинуло сразу. Все еще с поднятой вверх рукой Ебейд видел, как Ирусик, закатив глаза, сползает по двери на пол, оставляя на стекле кровавый след…

***

Голова гудела, как колокол. Словно сквозь вату в ушах доносились английские и арабские слова… Ирина медленно начала ощущать все тело, а не только гудящую голову. Открыла глаза. Перед ней крутилось шесть расплывчатых фигур, бубнящих что-то о помощи, докторе и какой-то неприятности… Через минуту фигуры соединились друг с другом и уже чистым, незамутненным взглядом Иринка разглядела, что их только две: Ебейд и бармен.

Она лежала на сдвинутых стульях подсобки. Вся, некогда голубая, блузка была залита кровью. Около пострадавшей крутились двое неравнодушных. Они создавали

Из Зазеркалья смотрело чудовище. Глаз не было. Присутствовали две еле различимые на бордово-синей палитре щелки. Нос, и без того не маленький, нагло оккупировал щеки от уха до уха. Тот же жадный до свободного пространства нос слился с верхней губой в страстном поцелуе. Сама верхняя губа, увеличившись в размерах, полностью поглотила нижнюю.

— Ебейдска сила… — протянула Иринка и глянула на часы. Они остановились на отметке час и девятнадцать минут, молчаливо отмечая миг столкновения.

— Очень символично… — сказала она чудищу в зеркале и плюхнулась на унитаз оплакивать судьбу-злодейку.

СКАЗ О БЛАЖЕННЫХ И УБОГИХ

Все тело болело. Нонна с трудом, хватаясь за выступы кровати и тумбочку, поднялась. Кто-то яростно колотил в дверь. «Пока я добреду открыть, у меня оторвутся все конечности…» — подумала Нонка, но самоотверженно, еле передвигая ноги, поковыляла к входной двери.

— Ты кто? — удивленно спросила она, увидев окровавленную фигуру с разбитым лицом.

— Гуинплен, — ответила Иринка и нехотя шагнула внутрь.

— Кто тебя так? Кому морду бить будем?

— Никому. Сама влепилась в дверь лобби. Начистили, блин…

— Это ты за один раз так разукрасилась?

— Нет, блин… Двадцать заходов сделала. Куда я теперь с такой мордой?

Нонка тоже пожаловалась:

— Я вообще не могу двигаться. Даже дышать полной грудью сложно. Так что… Ты не одна. Куда я теперь с таким организмом?

— Ты у нас инвалид, а я — урод. Хорошо, что Рамадан ночью начнется. Как бы мы с тобой работали?

— Никак. Я только стоять могу. И то коряво, наверное… — Нонка попыталась хохотнуть, но любой сильный вдох или выдох отдавался болью в каждой клетке организма, и получилось только слабо простонать.

— А если на сцену выйду я, то вся публика разбежится в ужасе.

Инвалид согласился:

— Тебя показывать нельзя.

Они кое-как перекурили. Нонна не могла затянуться в полную мощь, а Иринка свернуть губы трубочкой.

Рамадан Рамаданом, но сегодня они должны работать. Последнее шоу никто не отменял. Пришла мысль разжалобить Юсефа, чтобы дал «добро» не плясать сегодня. Но Нонна отказалась ползти в офис генерального, а Иринка не могла туда пойти, пока не заживет мордень. Мила и Лана вполне объяснились бы с ним на английском, но Нонна уже знала, что доверять ответственные поручения этим подругам детства нельзя.

— А чего мы мучаемся? — опомнилась Иринка. — У нас же теперь телефон есть!

— Дурынды! — простонала Нонна и, как старая больная черепаха, стремглав поползла к аппарату.

— Кстати… Пока я дверьми целовалась, никто не звонил? — с надеждой спросила Ирина, пока лидер коллектива медленно тыкала в кнопки телефона, морщась при каждом движении.

— Не-а…

Мистер Юсеф долго вникал, где двое из кордебалета могли получить сразу столько травм, сокрушался, что сегодня последний день перед Рамаданом и отсутствие шоу-программы — нонсенс.

— Девочки! Как хотите, но представление должно состояться! Пусть работают только двое! Лучше двое оставшихся в живых, чем никого, — пробубнил он и отключился.

— Стучи нашим. Пусть придут на «совет отряда», — распорядилась Нонна и со страдальческим видом положила трубку на рычаг.

***

Лана видела странный сон. Ее одолевали всякие страшные твари, а она бежала от них, отстреливаясь из пистолета. Выстрелы были такими громкими и пугающими, что Ланка в ужасе металась по кровати и тихо стонала.

Милке же снилось, что она находится в золотом дворце, сидит на троне, рядом два почти голых мальчика с опахалами, а у ног ее склоненные в реверансе девушки с подносами. Милка брала с подноса персик, обязательно находила там червоточинку и с раздражением бросала в открытое окно. За окном кто-то протяжно стонал всякий раз, когда туда улетал персик, и приземление фрукта происходило с неимоверным грохотом, как будто падала наковальня.

Достоверность пистолетных выстрелов и грохота наковальни обеспечивала Иринка, что долбила в смежную с номером Ланы и Милы стену шваброй. От сильной вибрации покосился над Милкиной кроватью деревянный светильник-бра, и когда Людмила открыла левый глаз, то ясно увидела стремительно приближающийся предмет.

— Е-е-е-е!!! Етить твою мать!!! — мгновенно проснулась она, ощутив страшный удар в область лба.

За ней резко подскочила Лана и закрыла голову руками:

— Мама…

Они посидели так секунд десять: Милка — матерясь, а Ланка — соображая, что из «страшных тварей» в комнате находится только подруга детства.

— Что это? — протянули они хором, слушая удары шваброй.

Из-за стены глухо донеслось:

— Твою ма-а-ать! Подъе-е-ем!

— По-моему, нас зовут… — ощупывая шишку, промямлила Милка.

Ланка с облегчением вздохнула и раскрыла рот, чтобы зевнуть, но заметила очередной «рог» на лобешнике подруги:

— Уау! На том же самом месте!

— Они меня дурой сделают! Почему бы не прийти и культурно постучать в дверь, а? Хорошо, что только этот канделябр сраный свалился, стена могла упасть! Ненормальные…

Через десять минут они уже сами культурно стучали ногами в дверь Нонны и Ирины.

— Ты кто?! — опять хором спросили они, увидев на пороге урода.

— Своих надо узнавать даже в гриме, — откликнулась Иринка. — Проходи, слепота.

— Кто тебя так? Кому мстить будем?

— Идите вон мистеру Юсефу по заднице накостыляйте…

Нонка взяла слово и медленно рассказала про предстоящее шоу, где, благодаря упорству генерального менеджера, основными и единственными действующими лицами будут подруги детства.

— Да вы че?! — завозмущалась Милка. — Как мы успевать переодеваться будем?

— Клоп пусть музыку в перерывах ставит. Ланк, сходи, договорись…

— Я к нему не пойду! — взмолилась она. — Он маньяк!

Иринка сунула ей кулак под нос:

— Не пойдешь, у нас в команде будет два урода.

— Ты такая несознательная особа, Ланк… — тихо присоединилась вторая пострадавшая. Заорать не было сил.

Программу на двоих репетировали в комнате, арендовав Джозефский магнитофон. При всех стараниях получалось, что на сцене должна крутиться только одна из девушек. Вторая в это время гипотетически находится в раздевалке и пытается успеть натянуть костюм. Сольных номеров было всего два и исполнялись они Нонной и Ириной. Имелся еще Милкин беллиданс… Иринке пришла в голову блестящая идея.

Девушка-американка, восточные танцы которой ей довелось наблюдать, выходила на сцену в этакой шапочке, где на макушке был прикреплен золотой подсвечник с зажженными свечами и переливающимися всеми цветами радуги подвесками.

— У нас все равно такого нет… — предусмотрительно отказалась Милка, но Иринка

— Дуня ты… Возьмем шапочку-феску, приклеим на нее поднос, на него прилепим пузатые, коньячные стаканы, а в стаканы забебеним свечи. Юсеф обомлеет! Он и так не шибко доволен, что нарисовались инвалид с уродом. Тебе даже и жопой не надо будет крутить. Там уже красота и необычайность. Можешь просто стоять и лыбиться.

— Класс! — согласилась Нонка. — Ланк! Беги к Джозефу! Возьми у него все необходимое!

К Джозефу Ланка побежала с радостью и уже через пятнадцать минут все были заняты делом, мастеря «корону» для «гвоздя» программы.

— Как все-таки невовремя появился Ебейд! — сочувствующе вздыхала Милка. — Кстати, вы заметили? Он всегда невовремя…

Иринка тоже вздыхала и кивала в сторону Нонки:

— Там еще и твой банный лист, который Шланг, материализовался. Все спрашивал, помогли ли таблетки…

— Вот кто точно урод и инвалид! — злилась девушка-мечта. — Я его просто не перевариваю! Надо ему эти таблетки дать, пусть жрет, идиот!

Лана разрезала каждую свечку на три части и, как всегда, защищала Нонкиных мужиков:

— Он тебя любит сильно. Зачем ты так про него? — но ее тихие слова остались без ответа. Нонка только зло зыркнула в сторону защитницы и продолжила рисовать эскиз сногсшибательной головной конструкции.

— А что у нас с вашим залетом, дорогая? — вспомнила про всеобщую проблему Милка и тоже осталась без ответа, так как лидер коллектива вдруг неожиданно взбесилась:

— Кто доверил слепому клеить стаканы?! — указала она пальцем на творение Милкиных рук.

Стаканы стояли прямо, но правильный шестиугольник Милка не соблюла, а лидер коллектива всегда добивалась идеального вида произведенного продукта.

— Ты куда вот этот пришлепала, а?! В очках вроде…

— Где ты мне карандашом нарисовала, туда и шлепнула, — нехотя отбивалась Милка.

— Это же зад, а надо сбоку, — не унималась лидер, — и вообще… Бабы! Она не видит, сколько клея выдавливает! Тут все умазано, как соплями! Хохлома, блин! Гжель! Уйди отсюда, телевизор вон позырь, слепота… Ланк! Возьми пистолет, клеить будешь!

Нонна привезла это чудо техники еще из Александрии. Клей выглядел, как палка прозрачной пластмассы. Палка вставлялась в специальное гнездо электрической машинки типа «пистолет». Достаточно было сунуть вилку в розетку, пистолет нагревался, и палка клея плавилась внутри. При нажатии на курок, выдавливалась порция горячего клея и… вуаля! Схватывало почти намертво. Милка старалась работать с чудом техники осторожно, но по причине хронической слепоты и поддержания неспешных разговоров все пальцы были уже обожжены, и она вздохнула с облегчением, когда Нонна распорядилась забрать «оружие». Недотепа взяла сигарету и уселась перед телевизором.

Шел турецкий фильм про любовь. Главный герой, как всегда — жгучий брюнет крупного телосложения со смоляными усами и широкой мордой, заваливал в ночной клуб, где пела главная героиня — пухлая, аппетитная тоже брюнетка с необъятной грудью. Глаза главной героини, что смутно угадывались за накладными ресницами и подводкой с мужской палец, активно стреляли по посетителям. Они сразу выделили в толпе мужчину мечты в белом костюме и красной, как огонь, рубахе, в глубоком декольте которой бугрилась сильная волосатая грудь. Белый костюм зашевелился, кликнул официанта и вручил ему пачку банкнот, заказав песню. Полилась душещипательная мелодия… Певица томно запрокидывала голову и пела о чем-то сильно романтическом и несчастном. Камера не слезала с главной героини, уделяя основную часть времени обширным подмышкам звезды ночного клуба.

— Девки, это че? — с неподдельным интересом спросила Милка. — У них это красиво, что ли?

— Сексуально, — криво, как могла, зевнула Иринка.

— Туфта. Разве потные подмышки кого-то возбуждают?

— Ой, дорогая… Чем, например, подмышки хуже задниц?

Нонка тоже оторвалась от нанизывания бусинок на нитку и буркнула в сторону Милки:

— Побольше турецких фильмов смотри.

Милка недовольно хмыкнула и вернулась к перипетиям судеб на экране.

Главный герой по имени Ердал был весь в любви. А засранка-героиня всеми путями от него отбрыкивалась. Как будто не она завлекала его в ночном клубе и демонстрировала пресловутые потные части тела. Настоящий мужчина такого терпеть не смог и решил наказать вертихвостку за обманутые надежды и попраную честь, наняв каких-то головорезов зверского вида.

Пока головорезы составляли план убийства и выясняли местонахождение жертвы, сама жертва сидела у моря и грустно выла о том, как сильно любит ту волосатую грудь, что ее «заказала». Неожиданно, о чудо, в тех же местах страдал и сам заказчик — Ердал.

Шедевральная мезансцена: пляж, в середине — большой камень, почти скала, закат, шум моря… С одной стороны камня-скалы поет и плачет героиня, а с противоположной стороны по-мужски, то есть психованно и с надрывом, страдает герой, колотя себя по лбу и коленкам.

После того, как отзвучал последний аккорд песни-откровения, обалдевший герой вдруг резко услышал героиню и взобрался на камень-скалу, дабы явить ей того, о ком она страстно завывала полчаса. Сердце героини не выдерживает и она в бессилии валится на песок.

Вырывая смоляные завитки, ветер бьет в волосатую грудь, но несмотря на неожиданно поднявшуюся бурю, Ердал смело прыгает с валуна и стремительно летит к своей возлюбленной. Тревожная музыка, ураган, замедленная съемка… На лице Ердала смешались все чувства: страстная любовь, желание, беспокойство, злость… Он знает, что она его любит. Она знает, что он любит ее. Героиня стоит на коленях с вытянутыми навстречу любимому руками, плачет и смеется, смеется и плачет… Вот он — миг счастья!..

Но тут из-за проклятого валуна высовывается рука с ружьем… Еще одна… И еще… Залп!!! Герой в ужасе оборачивается, орет на своем турецком «Ядерному взрыву — не-е-ет!», машет руками… Но поздно. Возлюбленная эффектно бухается в красивую, мертвую позу, заголив одно колено и, соответственно, задрав руку, чтобы последний раз показать потную подмышку. Герой и проникнувшиеся историей головорезы яростно рыдают на обширной груди возлюбленной Ердала под сопровождение финальных титров…

Милка тоже шмыгала носом и вытирала слезы рукавом.

— Чего? — хихикнула Иринка. — Птичку жалко?

— Ну ты, Милк, даешь…

— Дуры вы все… — рыдала недотепа, — такая любовь…

Нонка заржала было, но сразу скривилась от боли и уже почти серьезно произнесла:

— А не завести ли тебе бой-френда? Чего-то ты засиделась без любви…

Мила гордо вытерла свой пятачок и официально заявила:

— Брюс Уиллис женат. Я не могу разбивать семью. Других достойных не вижу.

Работа прекратилась, и все занялись обсуждением Милкиного будущего. Муди имел в активе непонятные чувства к Лане и предложение жениться. Следовательно, Клоп как кандидат, отпадал. По той же причине отпал и Псих. Хотя Иринка с удовольствием бы поделилась. Отношения только наметились, и для Милки ей было ничего не жаль. Шалуфа выбыл из конкурентной борьбы из-за семьи в Голландии, Джозеф —

— У Стасика невеста в Голландии вроде… — засомневалась Лана. — Он мне даже фоту показывал. Не то Ингеборге, не то Ингрид…

Нонка сморщилась, как будто Ланка сказала полнейшую чушь:

— Видели мы эту фоту. Крокодил там. Наша Милка — Мисс Вселенная по сравнению с этой Ингрид.

— Ребят! Да не хочу я Стасика! — засопротивлялась Мила.

— Никто не спрашивает, что вы хотите, дорогая… — менторским тоном заявила Нонка. — Если ты ревешь после турецкой порнографии, то тебя нужно спасать! Мы ж тебя не замуж выдаем…

— Крокодил… не крокодил… — задумалась Лана, — а может, он ее любит?

— Чего вы гадаете? Надо сделать первый шаг, а там будет видно, кого он любит.

— Не буду я никуда шагать! — бубнила Милка в ответ на последнюю реплику Иринки. — Ничего не хочу, никого не хочу…

Ее не слушали. Общее собрание большинством голосов решило сделать в сторону Стасика первый шаг, а дабы отметить сие событие, Мила и Лана были посланы в ресторан.

***

— Ребята, вы не представляете, что там творится! — таращила глаза Милка, вручая больным тарелки со всякой снедью. Нонна и Ирина дружно принялись кушать: Ирина жевала с трудом, а Нонкины руки еле держали вилку.

— Мы как зашли, так и обалдели! — продолжала рассказ Мила. — Столпотворение! Народу — куча! Арабья понаехало… Семьи не менее десяти человек. Дети кричат, по ресторану бегают, грудные орут, как резаные… Мамаши на них внимания не обращают. Все толстые. Фигуры… — Милка пощелкала пальцами, подбирая выражение, — короче, египетские пирамиды с них ваяли. Все к низу расширяется и ходят, как переваливаются. Нонка у нас сейчас так же двигается… Хи-хи… Откуда эта орда приехала?

— Точно, орда… — открыла рот Ланка, — мы вам еле тарелки набрали. Как они жрут!..

— Да-да! Мы же к открытию пошли. Двери не успели открыться, как весь буфет уже был облеплен. Не подступиться! На тарелку кладется все!

Лана подтвердила:

— И в таких количествах… Не поверите, я наблюдала за одним арабским мальчиком. В его штанах помещусь я, ты, он, она и трактор «Беларусь» с прицепом. А ведь ему не больше одиннадцати. Сначала была тарелка хлеба, потом мяса с горой, риса и макарон. Про десерт я не говорю. Тарелка для основного блюда стонала под тяжестью шоколада и тортов.

— Персонал потный, загнанный. Столов не хватает.

— Иностранцы с квадратными глазами. Когда толпа у шведского стола рассосалась, на нем уже ничего не было. Как саранча пролетела…

— Это мы удачно не пошли. Да, Нонк? — нашла плюсы в своем уродстве Иринка.

Нонка кивнула и предположила:

— Это они из-за Рамадана. Запасаются впрок, как верблюды…

— Тогда они начали запасаться с прошлого года.

Ланка опять подтвердила:

— Такие слоны… Ни одного худого. Все с разными степенями ожирения.

— М-да…

Пока Мила и Лана воевали за кусок хлеба в ресторане, позвонил мистер Юсеф и сообщил, что проблема с заставками решена: заполнять паузы между танцами будут аниматоры. Нонка сразу же активизировалась и предложила пригласить кое-кого из «Морского рая», чтобы все прошло на высшем уровне. Она сама туда позвонит, сама договорится, шоу будет исполнено в лучшем виде, и даже имеется сюрприз в виде нового беллиданса. Юсеф расцвел.

— Зачем тебе вызывать Али? Все равно из комнаты выйти не сможешь, — удивилась Иринка.

— А поговорить? Самое главное — напомнить о себе! — Нонка знала, что делала. — Такой замечательный повод я должна использовать.

Она позвонила. Али совсем не обрадовался, но в очередной раз согласился помочь.

Иринка же долго колебалась, а потом-таки позвонила в «Морской рай» и попросила соединить с номером Амра.

— Извините, но такого постояльца у нас нет, — вежливо ответили ей, и она аккуратно положила трубку на рычаг.

— Это тот, к кому ты сегодня сквозь дверь пыталась пролететь? — заинтересовалась Нонна, и Иринку опять прорвало. Она рассказывала, выплескивая боль, скорбя о несбывшихся мечтах и потерянных надеждах.

— Я сидела дома безвылазно шесть месяцев. Назвонила кучу денег, а там постоянно был автоответчик. Да возьми ты трубку! Ответь, что все, больше не надо звонить, пытайся жить сама! Нет! Надо спрятаться, наврать, обнадежить, отнять время…

— Ну… Его тоже можно понять. Он, наверное, не смог поверить, что у тебя столько проблем. Ведь каждый раз что-то случалось, что задерживало твой вылет, — предположила Нонна.

— А спросить нельзя было? Напрямик? Лучше выйти из игры по-английски и вроде благородно, не оскорбив и не обидев, оставив человека там, за рулеткой, ловить синюю птицу и ждать выигрыша, да? Сам крупье уже отыграл… Мне романтично спели песню «Догадайся, мол, сама…». Это честно? Автоответчик не выключен, трубку не берут… До меня только через полгода дошло, что в казино я одна и пытаюсь выиграть джек-пот у себя самой…

— Иринк, вы оба хреновые телепаты. Сегодня тоже он, наверное, ждал, а ты не пришла. Вот и подумал, что ты его водишь за нос…

— Опять же: позвонить и спросить, узнать нельзя? Я же сказала, что приду. Я сама позвонила и сообщила, что жду звонка. Он же перезвонил все-таки. Зачем? Потом, я набирала его каирский номер пять месяцев! Он не задумался, почему я так упорно хочу с ним говорить? Чтобы водить за нос?

— Н-да… Пять месяцев — многовато.

— Когда поняла, что ждать нечего, вышла из дома, поехала к старой подруге Леле Раковой. На обратном пути встретила Валерку из «Современника». Там давняя история. Как-то мы уцеловались на пьянке, посвященной 23 февраля. Он мне и сообщил, что «Современник» собирается в Китай и так как мальчиков надо в группе по две штуки, а девушек по десять, баб не хватает. Уговорил прийти, сказал, что поговорит с Ермолаичем, чтоб не гнобил сильно. Я пришла… Тыничкин и правда не гнобил. Сказал только, что я неблагодарная, а он — всепрощающая Матерь Божья. Я понимаю, что обижен, что надо было предупредить, сказать, мол, уезжаю… Но надо знать нашего шефа. Что бы я сказала? Что еду с Ромой? Меня бы быстро поставили в позу раком и пнули под зад со спецэффектами. Кому охота под пушки добровольно становиться? Сделала из себя дурочку, сказала, что виновата, не поняла, не узрела, не разобралась… И опять оказалась в «Современнике».

А дальше… Дальше пришла ты. Разбередила душу. Захотелось сходить ва-банк. Сходила, ети ее в душу мать…

***

«Слоны» оказались приятнейшей публикой и хлопали всему и каждому, что происходило или появлялось на сцене.

— Какие лапочки! — восхитилась Ланка. — Всему радуются… Так что не дрейфь, Милк!

Она зажгла свечки в стаканах и водрузила светящуюся корону Милке на голову. Та глубоко вздохнула и скомандовала Клопу включать фонограмму.

Народ аж встал: Милка грациозно вращала бедрами, плавно водила руками и даже умудрилась прогнуться с этим безобразием на голове. Публика свистела, визжала и подтанцовывала. Наконец Мила застыла в финальной позе и зрители просто взорвались: на финальном матче за звание футбольных королей мира и то было бы тише.

Мила офигела на секунду, а потом из-за переполнившей сердце радости и благодарности, опрометчиво согнулась в поклоне… Вся иллюминационная красота под тяжестью конструкции моментально съехала Милке на грудь и в перевернутом виде заболталась на резинке, пришитой к феске. Свечи в стаканах весело озаряли паркет перед носом «ходячей неприятности».

— Б..дь… — тихо сказала Мила и попыталась вернуть конструкцию на место.

Народ заулюлюкал, показывая на звезду беллиданса пальцами, и попадал на столы в истерике. Сама звезда стояла посередь сцены и со злостью тянула корону на макушку, но сильно мешал заработанный утром «рог», да и резинка-сволочь больше не растягивалась, зацепившись за пучок волос сзади. Превратившаяся в ожерелье корона налезала только на нос. Милка перестала трепыхаться и все стояла, и стояла с горящим «сомбреро» на шее. Стаканы закоптились. Черный дым валил клубами. Поля «сомбреро», то есть поднос, закрывали мордашку звезды до глаз. Глаза бешено метались из стороны в сторону, показывая работу мысли, ищущей ответ на вечный вопрос.

Лана, наблюдая сильно коптящий «фонарный столб» из-за занавески, поняла, что у Милки опять спецэффект и все предыдущие инструкции «делайте так, как будто ничего не случилось, обыграйте ситуацию» не срабатывают. Просто и банально уйти — не в Милкиных правилах. Она просигнализировала Клопу, что готова к следующему танцу, и кокетливо вышла на сцену, где изобразила сценку «Что за наглость, сейчас мой номер».

…Мила, в своем репертуаре, сидела на полу раздевалки и хныкала про «опять опозорилась». Ланка собирала костюмы.

— Да хватит тебе, Милк! — не выдержала она. — Все счастливы, всем понравилось!

Из-за портьеры раздался голос мистера Юсефа:

— Девочки, можно к вам?

Милка резко перестала ныть.

— Скажи, что я ушла уже, — заверещала она шепотом, — за веревкой и мылом!

Но Юсеф воспринял молчание, как знак согласия, и ввалился в раздевалку с толпой арабских детишек.

— Вот! Ваши поклонники! Пришли за автографами! — радостно сообщил он и удалился, оставив фанатов и звезд, стоящих друг напротив друга в молчаливом офигевании. Поклонники чего-то ждали, а до звезд медленно доходил смысл сказанного.

Как ни странно, Милка первая поняла, что сегодня она опять на вершине славы, и спросила девчушку в длинном до пят розовом платье с дикими, несуразными зелеными оборками и с неимоверной для ее юного возраста халой на голове, где черкануть свой звездный автограф. Из-за спины показалась рука с блокнотиком. Милка старательно вывела «На долгую память от русского шоу «Соло» и в следующую секунду взметнулся лес ручек и листочков.

— Ланк! Иди на подмогу, живо! Уселась там, понимаете ли… — уже залихватски прокричала Милка. — Я тут одна работать должна?

Получивший автографы народ выбегал из раздевалки и сообщал всем о своей удаче. Те, кто еще не побывал на аудиенции, спешили завладеть любым клочком бумажки и бежали становиться в очередь. После детей пошли папы, а за ними выстроились и «пирамидки» в балахонах до пят, разукрашенных стразами, блестками и золотым шитьем.

— Я — Майкл Джексон!!! — веселилась Милка.

— А я — Уитни Хьюстон! — вторила ей Лана. — И оба мы — негры.

— Работай давай!

Через два часа вся почтенная публика имела автографы русских «негров», которые честно отработали до конца.

— А мы думаем, где наши девки? Они автографы раздают… — оторвались от карт Нонна и Ириной. Обе от нечего делать сидели на кровати и раскладывали пасьянсы.

Милка бухнулась на диванчик с довольным видом:

— Вы не представляете! Я почувствовала себя Майклом Джексоном!

— С малышней заигрывала, что ли?

— Ду-у-уры…

В дверь постучали.

— Кто?! — хором крикнули девочки.

— Это мы! Ашраф и Ахмед! Пришли проведать больных, — донеслось снаружи.

Нонка подобралась:

— Спросите, какой Ахмед. Если Шланг, я в пожизненном обмороке.

Конечно, за дверью был Шлангусик.

— Не пускайте! У меня аллергия, а у Иринки противозачаточная внешность!

— Скажите, что мы заразные.

Но глубоко влюбленные не сдавались. Шланг в очередной раз собрался отъезжать в родные пенаты и доказывал необходимость последних прощаний, а Ашраф клялся, что у него зверский иммунитет ко всем известным науке инфекциям.

— Бабы, давайте купим Шлангу билет до Каира, засунем с прощальными песнями в автобус и дадим взятку водителю, чтоб всю дорогу не останавливался и окон не открывал. Сколько можно прощаться?

Иринка была настроена очень решительно:

— Мы в ответственности за тех, кого приручили, — возразила она Нонне и приказала выметаться на своих костылях к Шлангу в номер. Пусть он решает проблему, где прощаться.

— Ириночка! Ну как я туда пойду? — Нонка сделала брови «домиком». — Я же бревно! Не могу двигать ни рукой, ни ногой, ни шеей…

— Я клятвенно обещаю, что из комнаты никуда не выйду, испорчу романтическую атмосферу своим видом и еще советы буду давать: куда, как, сколько и почему. Дуй в горячий душ, потом пара упражнений — и все! Будешь Нонка-Огурец!

— Кстати, дорогая… Что там с месячными? — Мила заинтересованно глянула на инвалида из-под очков.

— Ничего…

— Тогда дуйте вместе со Шлангом в душ, а потом на футбольное поле. Там и попрощаетесь, соединив приятное с полезным, — подмигнула Мила Иринке.

— На футбольное поле я больше никогда не пойду. На него тоже аллергия…

Лана весело брякнула в ответ:

— И на что только у тебя аллергии нет…

— Я знаю! Я! — радостно заорала Милка. — У нее нет аллергии на Али и «Джонни Уолкера»!

Нонка зашипела:

— Ты, Архимед хренов! Можно не орать на весь отель про свою «Эврику», а?!!

Шланг и Псих настойчиво долбились. Милка наконец приоткрыла дверь и просунула свою мордашку в образовавшуюся щель:

— Ш-ш-ш… Чего шумим? Болеют они, болеют…

Шланг вытащил из-за спины букетик цветочков с клумбы перед рестораном и жалостливо, чуть не плача, прошептал:

— Это все из-за меня? Ирина что-то про смерть говорила… Все так серьезно?

— Не бойся. Жить будет!

— Я завтра уезжаю… Можно я на минутку? Только цветы отдам и попрощаюсь?

Милка прикрыла

— Нонк! Сделай страдальческий вид. Шланг к тебе на минуту с цветами.

— Я же просила не пускать!!! — зашипела она, резко подскочив на кровати, как будто заново родилась и ломоты в суставах не имела.

Иринка тоже возмутилась:

— А меня куда девать прикажете? С палитрой на морде лица? Я не намерена сидеть в ванной, пока этот перманентно уезжающий товарищ будет перманентно цветочки дарить!

— Он точно завтра умотает! — выступила Милка в роли Предсказамуса. — Даже и расписать никому не успеет, какое ты у нас произведение малярного искусства.

— Милк, ты чего анекдоты рассказываешь? Он уже месяц копытом бьет, а вскачь пуститься не может! Не надь его сюда! И второго данайца, дары приносящего, в сад… Я теперь фейсом с его галабеей сливаюсь…

Милка послушно выставила пятачок в коридор:

— Совсем плохи. Обе… — поцокала она языком и с облегчением закрыла дверь.

— Нонк… Ну зачем так? А вдруг он правда завтра уедет?

— Жаль какая… — скривилась Нонка, — последний раз перед Рамаданом с бабой не «попрощался»!

— Это точно, — встряла Ирусик, — им же нельзя не с женами в Рамадан-то. И потом… Шланг наверняка не уедет, пока мы его не прикуем к креслу автобуса.

СКАЗКА О РУССКИХ ЗАБАВАХ, САМЫХ ЗАБАВНЫХ В МИРЕ

Случилось непоправимое и забавное: Шланг, скорбя и стеная, отчаливал-таки в свои столичные пенаты. Он так долго обнимался с Клопом, Психом, Стасиком, Джозефом, Милкой и Ланкой в коридоре корпуса контрактников, что на лицах всех персонажей, провожающих Ахмеда в дальний путь, читалось грустное: как жаль, что вы наконец уезжаете…

У Иринки после спокойной ночи без сновидений на лице прорезались глаза и она замотанная по самые уши в белое полотнище простыни тоже выползла в коридор выполнить знакомый ритуал. Нонна же отказалась выходить из комнаты напрочь, и Шланг, извиваясь между бдительными охранниками сна и покоя руководителя группы, просочился-таки к больному лидеру русского коллектива. Но тот день был богат на неожиданности: Ахмед вылетел из комнаты, куда прорвался с таким трудом, буквально через минуту.

— Девочки! Нонне плохо! — с огромными глазами сообщил он.

Ирусик ломанулась первая, за ней помчались Лана с Милой. Нонка лежала на кровати в позе эмбриона и стонала. Пот лился с лица ручьями и выглядела она очень плохо. Шланг был там же и вытягивал поверх голов собравшихся на консилиум девочек свой нос, как только что вылупившийся птенец тянет клюв за червяком:

— Что с ней? Она умирает? Из-за меня? — каркал он.

— Ахмед, — серьезно сказала Мила. — Ты попрощался?

— Ну…

— Считай, что попрощался. Видишь, какая ситуация? Езжай с Богом!

— Да я только через четыре часа уезжаю… — начал было Ахмед и попятился от злобного взгляда всех «сестер».

— Шланг!!! — рявкнули они хором, а Ирусик добавила:

— Если ты сейчас не уйдешь, я лично посажу тебя на верблюда, следующего на Северный Полюс! Достал! Вон отсюда!

Шлангусик замахал руками, показывая, что все понял и, как только девушки отвернулись, тихо угнездился на тумбочке для багажа.

Нонка силилась перетерпеть боль, но ей это плохо удавалось. Время от времени живот схватывало так, что молчать не было сил и она, стараясь не кричать, яростно скулила.

— Так… Температуры пока нет… — задумчиво проговорила Иринка, — хороший знак…

Лана тоже пощупала Нонкин лоб:

— Может, к Тареку сгонять? За доктором?

— Какой доктор? — скривившись, простонала Нонка. — Этот эскулап сразу доложится кому надо и не надо, что у Нонны из русского шоу выкидыш. И тут понесется молва… Совсем без мозгов, что ли, Лан?

— Ну, давай, помирай из-за какой-то фигни! Все узнают, что она спала со Шлангом! Как будто никто не знает… — фыркнула Милка и обратилась ко всем:

— Так и будем ждать, пока она кони двинет?

— Да не двину… Я сильная и здоровая, как кобыла. Кровь уже пошла, какими-то сгустками… Надо просто перетерпеть какое-то время…

Иринка глубоко вздохнула, тревожно поглядывая на сильную и здоровую:

— Значит, так. Ждем два часа. Если боли не стихнут, то, Нонк, прости, я лично схожу за врачом. Не надо Тарека напрягать. Они меня, красивую, как увидят на рецепции, и в голову никому не придет, что я не себе врача зову. А там… Что? Доктор — не человек? Договоримся…

— Этот «не человек» быстро мне всадит что-нибудь из своего арсенала! — в ужасе замахала руками Нонна. — Тогда я точно загнусь.

— Все! Лежи и не дергайся! Я не спрашиваю тебя, что делать! — Иринка отвернулась от Нонны, давая понять, что разговор окончен. Перед взором, в который раз неожиданно, замаячил притулившийся в своем родном углу вечный отъезжающий.

— Ты еще здесь?!! — злобно зашипела Ирина и, схватив ближайшую подушку, резво принялась колотить Шланга, как сумасшедшая. Шланг орал что-то, но никто его не слушал: Мила и Лана тоже вооружились и охаживали незадачливого «брата» со всех сторон, тесня к выходу.

— Хабибички! За что? — пытался найти консенсус избиваемый, но когда увидел, что Иринка взялась за швабру, пулей вылетел в коридор и быстро захлопнул дверь.

— Засекайте время, — скомандовала Иринка.

***

Шланг уехал в печали. Через четыре часа он опять постучался в заветную дверь и действительно распрощался со всеми, заливаясь слезами и целуя ручки. Хотя… Плакали все.

Нонна оклемалась и встретила Шланга в нормальном состоянии, чему тот несказанно обрадовался. Даже заявил, что не уехал бы, если любимой девушке не стало лучше. А если б стало хуже, то забрал бы с собой в Каир к лучшим врачам. Нонна слабо улыбалась и повторяла одно и то же:

— Гуд бай, дорогой! Приятного пути, мое индийское счастье!

Девочки вздохнули с облегчением, когда Нонна начала шутить и улыбаться. Значит, дела идут на поправку. И в страшном сне никто не мог себе представить другой исход данного выкидыша. Если, конечно, это был выкидыш…

…Потянулись похожие один на другой дни… Русская шоу группа спала до четырех часов. Проснувшись, они собирались и шли в ресторан вместе с мусульманами, соблюдающими Рамадан, которые начинали кушать часов в пять-шесть, когда солнце уже заходило за горизонт. Называли данную вечернюю трапезу «ифтар», что значит «завтрак». Потом девушки шли покупаться в море и поваляться около бассейна. Загорать уже никто не хотел. Щедрое африканское солнце подпаливало до ожогов и каждая белянка из русского шоу облезла не раз и не два. Поэтому они давно загорали только в тени или вообще выползали к прогретому за день, ласковому и теплому, как парное молоко, морю вечерком, чтобы только сполоснуться. После моря следовала репетиция новой программы в дискотеке отеля, которую они оккупировали до раннего утра. В Рамадан

Что было хорошо в этот тихий сонный месяц, так это возможность хорошо поесть, особенно пожрать. Ифтар в пять, через два часа начинался обыкновенный ужин для гостей, который заканчивался в одиннадцать вечера, потом шведский стол опять обрастал едой для мусульманского сохора, что длился до пяти утра. Ранее девушки, поев полодиннадцатого и желая порепетировать до утра, знали, что спать лягут голодные, как сто слонов. Сейчас же наступила полная лафа: нормальные люди стали есть тогда, когда наиболее подходило ненормальным из русского шоу…

Минусом Рамадана была скука. Вселенская скука. Складывалось впечатление, что все живое спит в утренние и дневные часы, оживая только после захода солнца. Да и оживает как-то половинчато. Отель затих. Море еле шумит. Персонал вареный и двигается, как на замедленной пленке. Даже птицы, казалось, перестали петь. Все плавное, неспешное, тихое и, в некоторой степени, безжизненное…

Несколько дней девушки пережили нормально, но через недели две уже хотелось выть. Аниматоры тоже затихли. Стасик налег на занятия подводным плаванием, закончил уйму курсов и стал инструктором, переведясь из аниматоров-реаниматоров в дайвингисты-нигилисты, отрицая прежний образ жизни. Тем более, из дайв-центра Шалуфы уехали сразу двое инструкторов, образовалось две вакансии, одну из которых и поспешил занять Стасик, выполняя свою заветную мечту. Теперь он точно сможет завоевать титул «Гроза акул».

Муди и Ашраф, после отъезда Шланга и переквалификации Стасика, осиротели. Успевать организовывать вдвоем столько мероприятий, сколько организовывалось вчетвером, отбирало время и силы. Лана вздохнула с облегчением: Муди перестал требовать ответ на свое предложение руки и сердца

за неимением свободной минуты для разговора. Конфетно-букетный период в отношениях Иринки и Ашрафа тоже завял: Псих только изредка махал рукой во время пляжных мероприятий. Бурное, ежедневное общение между русскими балеринами и арабскими аниматорами свелось на нет. Девочки, возвращаясь в номера после ужина-сохора, видели своих друзей только в спящем состоянии. Дверь их комнаты всегда была открыта и оттуда вечно раздавался мощный храп уставших, загнанных и вечно голодных мужиков.

— Я скоро свихнусь… — пожаловалась Милка. — Пусть уж лучше бы Шланг надоедал!

— Соскучилась, сестра? — подколола Нонна.

Ирина соглашалась с Милой:

— Я тоже соскучилась. Пр крайней мере, было чем заняться — Шланга от двери гонять.

— Я щас заплачу! Шланг, вернись! А то эти мымрики или на работе, или спят… — Мила кивнула в сторону источника храпа. — Никто нас не развлекает…

Ирина, пройдя на цыпочках, заглянула в комнату Ашрафа и Муди. Те глубоко спали, открыв рты. На третьей кровати притулился калачиком Стасик, пискляво посапывая и чмокая губами, аки младенец.

— У меня идея! — хихикнула Иринка, оглядев натюрморт.

***

— Тихо, я сказала! — шипела Нонка, вставляя нитку в иголку, но все сдавленно хихикали и прыскали в кулачки. Время от времени кто-нибудь вылетал с красной рожей в коридор, чтобы просмеяться там, не нарушая покой двух аниматоров и одного уже инструктора по подводному плаванию. Нонна только что вернулась из коридора и поэтому лучше всех противостояла смешинкам. Она подала иголку со вздетой ниткой Иринке и еще раз шикнула на подруг детства: те валялись в проходе между кроватями, зажимая друг другу рты. Иринка вернула иглу с обрывком нитки, взяла новую и продолжила стежок за стежком пришивать спортивный костюм Стасика, в котором он завалился спать, к одеялу, простыне и обшивке матраса. Ахмед распластался на кровати, изображая букву «К», и Иринка почти закончила обшивать «зигзагом» контур.

В другом углу комнаты, таким же макаром, Лана пришивала Психа. Тот лежал, полностью укрывшись одеялом, и она успела пришить только верхнюю часть, там, где по всем соображениям, должна быть голова Ашрафа. К тому же Милке надоело бегать в коридор и она относилась к обязанности подавать иголки с нитками недобросовестно. Скоро, покончив со Стасиком, на помощь пришла Ирина, и с удвоенными силами они быстро упаковали Психа в одеяло, как в мешок.

Клопа решили не пришивать, свято помня историю со Шлангом. Должен же кто выручить друзей из ловушки и пригнать пинками на работу!

Воплотив Иринкину идею в жизнь, девушки вывалились в коридор и прикрыли дверь.

— Классно мы их! — восхищалась Милка. — Эх! Жаль не посмотрим, как будут просыпаться.

Иринка хитро подмигнула:

— У меня и на этот счет есть идея.

Прикинув, что юноши должны проснуться через полчаса, девушки переоделись в темную, удобную одежду и собрались в ванной комнате Нонки и Ирины.

— Если Шланг вылез, то и мы пролезем! — уверенно заявила генератор сегодняшних идей, поглядывая на окно, где в свое время так эротично висел Шланг.

— Пролезть-то пролезем, а дальше что?

— Пока мы занимались художественной вышивкой, я обратила внимание на потолок: у них наверху сделана фрамуга! У нас-то окна есть. С нашей стороны пляж, свободное пространство, а у них пристройка с прачечной. Я подумала, как они в этой коробке без окон живут? Глянула и поняла: им сделали «дышалку» на потолке!

— Блин! — хлопнула себя по лбу Милка. — Точно!

— Только бы в эту «дышалку» все видно было…

***

Девушки сидели на крыше корпуса контрактников без малого час. Измученные работой мальчики, казалось, собрались спать вечно. Четыре «ниндзя» в черном трико уже не торчали перед фрамугой в позе «зю», как в начале эксперимента, предвкушая развлечение столь редкое в эти дни, а вяло переговаривались, сидя по-турецки и подперев головы кулаками. С крыши корпуса открывался завораживающий вид на отель и море.

— Делать нам нечего… — зевая, промямлила Нонка.

— Точно, — подтвердила Мила. — А с другой стороны, простительно немного умом тронуться. Больше трех недель в мертвом отеле, без работы, выездов в город, без общения…

Иринка встрепенулась:

— Бабы! А что нам мешает выехать? Ашрафа-цербера нет. Если кто и скажет чего против, так мы ляпнем, что в аптеку, супермаркет или магазин садового инвентаря!

— Дурынды! — Нонка аж подпрыгнула. — Завтра же в «Ноев Ковчег»!

…Светало. Сначала над морем показалась светлая, белесая полоска. Потом она стала желтеть, наливаясь цветом все ярче и сочнее. Воздух сделался настолько прозрачен, что можно было видеть четкие, как нарисованные, верхушки далеких гор. Свет с каждой минутой, секундой прибывал и прибывал. Наконец, величественно выплыло из воды яркое, оранжевое, невероятных размеров солнце. Оно

Проказницы-мартышки онемели от захватывающей дух картины и в восхищении от таинства появления бога Ра сидели тесной кучкой, открыв рты.

— Какая красота! — протянула Мила и с энтузиазмом предложила: — А давайте каждый день встречать рассвет! Все равно не спим.

— Уймись, дитя природы, — хлопнула ее по плечу Иринка, закат тоже красивая вещь. И полдень вроде ничего… Мы тут на крыше жить останемся, если каждое явление встречать и провожать.

— Романтизма в тебе ноль целых, фиг десятых.

— Соглашусь. Кстати, про романтику… Ты к Стасику подходила? Сказала, что хочешь дайвингу научиться? То есть, первый шаг сделала?

Милка насупилась и заткнулась.

— Вот так всегда! — с укором проговорила Нонна. — Тебе уже цель поставили, сказали, что делать, а ты… Где ж твоя романтика?

— Не хочешь дайвинг, попроси его с тобой рассветы встречать, — хохотнула Иринка и почти серьезно добавила:

— Стасик — такая лапа! Культурный, добрый, красивый… Да он лучше всех тут! Правда, девочки?

Девочки согласно закивали:

— Ален Делон! Только с усами…

— Не… Не Делон. Жан-Клод-Ван-Дамм!

— Эти двое даже рядом не стояли! У Стасика усы только чего стоят! Просто королевские усы!

— Стасик — принц! Только пить ему не надо давать…

— Ага. На войну уйдет.

Милка взмолилась:

— Девчата, ну хватит!

— Как это хватит? — не успокаивались девчата. — Ты смотри, досидишься романтическая такая — и Стасика-то уведут.

Нонка подтвердила:

— Лично я и уведу. Я теперь женщина свободная, аки жар-птица.

— У тебя же Али — любовь всей жизни! — возмутилась Мила.

— Умные люди говорят, что принца можно прождать всю жизнь, а мужик нужен каждый день. Так что…

— Ты же говорила, что принц — это Стасик!

— Ну, ладно, ладно. Скажем по-другому: если нормальный мужик пока недосягаем, можно взять и принца.

Внизу резко зазвонил будильник и прервал романтические споры. Сей предмет был так же, как и хозяин, псих. Затрезвонил он нервно, громко и нетерпеливо, разорвав утреннюю идиллию живой природы. Всех четверых подбросило в воздух от неожиданного дребезжания адской машины, Милкин романтизм вылетел из голов напрочь и они живенько поползли к фрамуге. В отличие от «ниндзя», мальчики полностью проигнорировали трезвон будильника и продолжали сопеть, даже не шевельнувшись.

— Может, кому-нибудь вниз спуститься и в дверь постучать?

— Вот ты и иди! — предложила Милке Нонна. — Я лично спектакль посмотреть хочу.

Лана смачно зевнула, чуть не вывернув себе челюсть:

— Иринк, тебе там по теме ничего не фантазируется? Ты у нас фонтан идей сегодня…

— Почему не фонтанизируется-фантазируется? Я вот думаю, можно ли эту фрамугу открыть? — и Иринка заползала вокруг, проверяя все выступы на предмет запора или шпингалета.

— Вуаля! — уже через минуту хихикнула она.

Как оказалось, фрамуга была сломана и просто приставлена к оконному проему. Ирусик подобрала с крыши маленький камешек, прицелилась и ловко кинула внутрь комнаты. Камешек озорно щелкнул Психа в область головы. Тот что-то забубнил.

— Тихо! — руководила действиями «ниндзя» Иринка. — В Клопа не попадать! Он не зашитый.

Но и соревнования по метаниям камешков затянулись. Работяги, наверное, точно умерли или находились в летаргическом сне, потому что даже прямые попадания не заканчивались началом спектакля. Нонке надоело.

— Посторонись! — прошипела она и внушительных размеров булыжник красиво влепился в середину одеяла.

— У-у-у… — жалобно застонал Псих.

— Нонк! Ну обязательно нужно было попасть в это единственное слабое место?! — с укоризной зашептала Иринка. — Все бы тебе хобот отрыв…

Она не успела дошептать, как из комнаты внизу послышались дикие вопли:

— А-а-а-а!!! Шайтан!!! Шайтан!!! Прости, Аллах!!! Ма-а-а-ма-а-а!

Все прильнули к оконному проему.

— Замуровали, демоны… — рыдала Нонка, наблюдая, как Псих яростно мечется под одеялом и зовет всех родственников.

Стасик открыл глаза и повернул голову на источник звуков. Он долго соображал, что случилось, но когда Псих довертелся до того, что шмякнулся, как куль с картошкой, вместе с матрасом на пол, Стасик понял: друг зовет на помощь. Добрый, отзывчивый и культурный Ахмед рванул на выручку. Рвался он долго. Пресловутая буква «К», в которой его-зафиксировали, не давала никакой возможности брыкаться так, как брыкался друг-Псих. Рукой, изображавшей верхнюю косую палочку буквы, он зацепился за тумбочку и попытался подтянуться ближе к краю или сесть. Но из-за слишком качественных характеристик матраса и блестящей работы русских «ниндзя», он, конечно же, сесть не смог и, когда спящая субстанция по имени Клоп тоже разлепила глаза, то увидела рядом с собой пунцового от напряжения Стасика со взбухшими на шее жилами и растянувшимся от уха до уха ртом, изрыгавшего непонятные звуки:

— Ы-ы-ы… Фух… Ы-ы-ы…

Тупо посмотрев, как Стасик пытается отодраться от матраса, Клоп перевел взгляд в противоположную сторону, откуда неслись арабо-английские матюги. Псих, накрытый толстым стеганым матрасом, все еще живенько ковырялся на полу в своем мешке из одеяла, обещая зверски убить тех, кто это сделал. Клоп медленно встал и шагнул к рвущемуся из оков Стасику. Посмотрел, поржал, за что получил порцию матюгов уже от Ахмеда, и степенно вышел из комнаты искать колюще-режущий предмет…

Наверху четверо «ниндзей» катались по полу, не обращая внимания на пыль и грязь крыши. Клоп же, зевая, бродил по комнатам корпуса контрактников, пытаясь найти орудие спасения. В комнате Ланы никто не открыл. Клоп задолбился к Шалуфе. Там тоже никто не среагировал на стук. Муди вернулся, взял ключи от комнаты Стасика и не спеша поплелся туда. Вернулся он вооруженный уже знакомым всем ножичком для подводного плавания. В это время Псих, дойдя до крайности в своем гневе, то ли разорвал, то ли прогрыз дырку между одеялом и матрасом и высунул туда пунцовое злобное лицо, горевшее чувством мести, а Стасик высвободил-таки левую руку, верхнюю палочку буквы «К», и ковырялся пальцами в районе шеи, выдергивая нитки.

Темнокожий супермен, защитник слабых и угнетенных, ловко орудуя кинжалом для акул, перерезал путы страдальцев, вернув им долгожданную свободу, но вместо благодарности сразу же получил промежь глаз от гневного Психа, что оправдывал свое прозвище, выкрикивая, как поняли узкоглазые от смеха «ниндзя»: «Какого шайтана так шутишь, имбецил?». Благоразумный Стасик бросился грудью загораживать спасителя и орать, что тот не виноват.

Лана, уже не в силах тихо наблюдать, как бодаются Псих и Клоп, расплющивая между ними миротворца в виде Стасика, не удержалась и громко хрюкнула. Псих моментально закинул голову ввысь. Девушки отпрянули от фрамуги, но было поздно: Ашраф вылетел в коридор, как пробка из бутылки.

— Совсем долбанутые, да?!! — гневно заорал он.

За Психом в коридор плавно выплыла, держась за руки, сладкая парочка и, щурясь от яркого солнца, тупо уставилась на

— Я… Мы вам устроим!!! — пообещал Псих, сделал неприличный жест и лихо подпрыгнул, пытаясь достать до обидчиков, пляшущих на крыше.

— С добрым утром, товарищ спортсмен! Продолжайте тренироваться! — орала Нонка.

— Все выше и выше, и выше стремим мы полет наших крыл… — пела Милка, маршируя и отдавая честь.

В окне Шалуфы показалась рыжая, всклокоченная голова:

— Вам тоже доброе утро, — сказала она и зевнула. — Уже не спим или еще не начинали?

Псих сразу перекинулся на Шалуфу, жалуясь, что русское шоу его достало. Попросил дайвинструктора засвидетельствовать моральный ущерб. Рыжая голова долго смотрела на скачущего, метающего гром и молнии Ашрафа, и перед тем, как скрыться в глубине комнаты, брякнула:

— Дорогой друг! С русскими ссориться нельзя…

— Ку-ку, — неслось с крыши, — может, мистера Юсефа или Тарека позовешь, пожалуешься?

— Не… — возражала Иринка, — иди сразу к президенту Египта.

— Да я вам… — прыгал с кулаками Псих, — вы еще пожалеете!

Нонка в свою очередь тоже пообещала:

— Ладно-ладно! Мы больше не будем с тобой шутить, раз ты такой ранимый, нервный и без чувства юмора. Будем шутить с Мудиком и Ахмедом!

Клоп сонливо прогундосил:

— Со мной тоже не надо. Я буйный… Вон, Стасика обхаживайте…

Стасик не возражал. Он вообще спал, прикорнув на широком плече Клопа.

НЕОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО

— Значит так. Если не можешь сделать первый шаг, стесняешься и вообще чувствуешь себя не в той тарелке, мы пойдем в дайвинг-центр вместе. Очаровательной гурьбой, — Нонна одевала купальник. — Попросим Стасика обучить нас дайвингу, а потом я заболею, Иринка передумает, а Ланка обнаружит у себя боязнь воды. Останешься одна ты. И вот тут уж хлеборезкой не щелкать!

— Я не могу… — гнусавила Милка, — честно-честно!

— Через «не могу», — уже давно собравшаяся на пляж Иринка курила сигарету номер пять, пока Нонка меряла третий купальник и пикировалась с недотепой. — Ты у нас уже красавица. Сколько тебе килограммов осталось?

— Семь…

— Вот-вот! Самое главное — начать, а потом семь кило слетят как парашутики одуванчика при легком ветре флирта и любви…

Иринка прыснула:

— Поэт-Нонка, пока ты собираешься, у Милки вообще весь боевой запал пропадет.

И правда. Отчаявшаяся Мила уже нарезала круги по комнате, бубня под нос:

— При чем тут килограммы, Стасик и одуванчики? Ничего не хочу, никого не хочу…

Но Нонка наконец выбрала себе купальник под настроение:

— Итак… Всем построиться в колонну по одному! Шагом марш выполнять благородную миссию! — браво скомандовала она и тут же опомнилась, оглядев состав отряда:

— Где единоличница?

Лана опять воплощала в жизнь заветную мечту иметь махровый банный халатик. На раскрой ушло три отелевских полотенца, и сейчас она уже стачивала детали, предвкушая, как оденет творение рук своих после душа. Но мечта так и осталась в тот день голубой: совсем некстати пришлось маршировать в дайвинг-центр, чтобы оказать поддержку подруге, которая, по всеобщему мнению, нуждалась в хорошем романе.

— Привет, мистер Шалуфа! Как вы сегодня?

— Вроде пока нормально. А вы? Какие планы на вечер, ночь и утро? Я могу надеяться заснуть, поспать и проснуться самостоятельно?

— Пока никаких планов. Спите спокойно, — успокоили девочки и как бы случайно спросили про Стасика.

— А у него сегодня выходной, — удивил Шалуфа. — Невеста к нему приехала. Вон они… на пляже веселятся…

Девочки медленно перевели взгляд в сторону, указанную менеджером дайвинг-центра. Там по кромке моря, как в замедленной пленке, высоко задирая тощие волосатые ноги и поднимая тучу брызг, гарцевал кандидат на роль Милкиного боя и френда — Стасик. Лицо его, одухотворенное, как никогда, улыбалось во всю ширь, щуплая цыплячья грудь расправилась от буйства романтических чувств, а руки плясали польку-бабочку. Навстречу ему, в таком же плеске волн и брызгах счастья на лице, неслась Ингеборге или Ингрид. Она пребывала в еще большем возбуждении, грудь восьмого размера радостно выпрыгивала из декольте купальника и колыхалась, как маятник, грозя уйти в самостоятельный от туловища страстный полет, с пленительных красных губ срывались протяжные вздохи, а сильное тело казалось почти невесомым.

— Та-та-та та-а-рам та-та-там… — пропела Иринка отрывок из главной музыкальной темы в сериале про Будулая, — какое фееричное па-де-де…

Стасик, добежав до любимой, чмокнул ее в лоб и, как истинный рыцарь, взял на руки. Ингрид смутилась и зарделась так, что было видно даже девушкам из русского шоу, застывшим на веранде дайвинг-центра с отвисшими ртами.

Рыцарь, хоть и являлся непревзойденным киллером акул, свое счастье до конца поднять не смог, и влюбленная парочка с визгами и криком «О, май гад!» красиво плюхнулась в прибрежные воды, вызвав почти цунами. Прекрасная дама перетянула щуплого рыцаря и оказалась внизу, а Стасик, выглядевший рядом с невестой, как выпускник концлагеря, очутился на теле возлюбленной раком, и поза получилась недвусмысленная… Но вулкан чувств, преобразовавший ординарного дайвинструктора в галантного мачо, постоянно толкал Стасика на подвиги. Натянув все свои жилы и хрустя костями, он вывернулся, огромным усилием мышц и воли потянул невесту за собой и они пару раз перекувыркнулись на мелководье, сладострастно охая и стеная о чем-то, как показалась девушкам, нежном и ласковом…

— Да уж… Забавно-забавно… — крякнула Нонна, — пошли, что ль, поближе… На шезлонги приляжем… Я такого пропустить не в состоянии.

Адам и Ева, Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда нашего времени задорно бегали по пляжу, кружились, держась за руки, и брызгались водой из бутылок. Стасик старался… То пепси закажет, то по плечику постучит, а сам за широкую невестину спинку спрячется (Ку-ку! Кто не спрятался — я не виноват!), то цветочек откуда-нибудь вынет и на коленях преподнесет. Окружил теплом, заботой и вниманием. Инга цвела и пахла. На ее далеко не молодом и умудренном опытом лице то и дело проскальзывали выражения «Неужели я не сплю?», «Ущипните меня!», «Это правда?», но Стасик сразу же искоренял недоверчивые помыслы каким-нибудь знаком любви на всю жизнь.

— Ну, не верю я! Фамилия моя — Станиславский! — хмыкала Нонка, глядя то на влюбленную пару, то Милку. — Ей все сорок, а нашему Стасику двадцать пять от силы…

Милка сидела в гордой позе победителя:

— Чуяло мое сердце! Первый шаг, первый шаг, одуванчики… — передразнивала она.

— М-да… А Стасик-то сейчас из плавок выпрыгнет, доказывая, что сильно скучал, любил и ждал… — с кислой миной откликнулась Ирусик.

— А может, там и правда любовь? Может, человек хороший? Что вы сразу про возраст и про внешность… — наконец высказала свое мнение Лана, на чем все и остановились, кроме Нонки:

— Давайте дадим оценку этому спектаклю позже,

***

Народные гуляния начались около шести часов вечера, сразу после последнего ифтара. Опять отель был переполнен празднующими свой религиозный праздник и, соответственно, начались проблемы в ресторане. Культ еды в стране был возведен в ранг наиважнейшей значимости. Главными развлечениями являлись трапезы с гостями, пикники на свежем воздухе с богатой скатертью-самобранкой, званые ужины или приглашения на какое-нибудь специальное блюдо. После наполнения желудков разнообразными и не очень деликатесами мужчины скапливались большими или малыми кучами покурить кальян и поговорить о футболе, а женщины группировались потрещать о своем девичьем, пообсуждать рецепты, стиральные порошки и потрепаться о детях. Дети зачастую развлекали себя сами, тупо вися на качелях или просто гоняясь друг за другом. Мамаши не обращали на них внимания, а папаши изредка брали чад на руки и просили чмокать гостей в щеки. Ребенок выполнял эту повинность и с радостью убегал носиться дальше.

В отеле «Солнечный берег» пошли дальше обычных празднеств и представили гостям скетчи аниматоров на разогреве у новой программы русских балерин. Народ, голодавший целый лунный месяц, был счастлив до безобразия, хлопал в ладоши, улюлюкал и плясал. А когда вышла Милка с пирамидой из коньячных стаканов на голове, засвистели, засунув два пальца в рот, даже египетские матроны. Премьера удалась, и девочки, может быть, в первый раз за три месяца, остались довольны своим выступлением. Иринка расцеловала всех девчат, Милка почувствовала себя на вершине блаженства (ни разу не опозорилась!), а Ланка с Нонкой изображали твист, кривляясь на середине раздевалки в одних трусах.

За занавеской раздался голос Психа:

— Можно к вам?

Девушки помнили, как скакал этот нервный тип после милой шутки «Замуровали, демоны!» и обещал всем страшную месть, поэтому пускать в раздевалку Психа никто не собирался.

— Это зачем? — ехидно спросила Иринка, смело шагнув к портьере.

— Приглашаю на виски!

Нонка скривилась:

— Подлизывается, гаденыш… Русские за один вискарь не продаются… — и храбро заявила:

— Если хочешь знать, мы бросаем пить! Особенно твой виски!

— Да не мой!!! Стасик ставит в честь его женитьбы на Ингрид!

Девочки переглянулись.

— Это меняет дело… — радостно рявкнула Иринка, а Ланка тревожно предположила:

— Бабы, мы тут сопьемся…

— Да ладно… Когда мы последний раз пили?

Последний раз был при сто пятьдесят пятых проводах Шланга, чуть меньше месяца назад.

— Это ты называешь спиваться? — возмутилась Нонка. — Вот если б каждый день…

Иринка присоединилась:

— И самое главное! Хочу заметить, что нашу водку и наш спиртик мы вылакали в первый день.

— Итак, вывод — мы тут ни при чем! — бодро провозгласила лидер. — Нас тут нагло и бессовестно спаивают!

***

…Инга мило улыбалась каждому, кто подходил ее поздравить со знаменательной вехой. Стасик по такому случаю надел простую рубашку с коротким рукавом и держался из последних сил, хотя сбегать за ножом тянуло со страшной силой. За большим столом расположилась давно спаянная алкогольная компания русского шоу и аниматоров, подруга невесты, строго следящая за волнующимся женихом, и парочка гостей-дайвингистов, Шалуфа и молодой блондин с длинными прямыми волосами, собранными в хвост.

— Это кто? — не привлекая внимания других, спросила Иринка Шалуфу.

— Наш новый дайвмастер.

— Надолго он к нам?

— Стандартный контракт на шесть месяцев.

— А-а-а…

Новый дайвмастер был высок, спортивен, симпатичен и, когда улыбался, что ему очень шло, сверкал зубами белоснежной голливудской челюсти.

— Разрешите познакомиться. Херрит… Херрит… Очень приятно. Херрит… — подавал он руку Иринке, Нонне, Миле, Лане и всем остальным присутствующим, пока не обошел всех.

— Царь. Очень приятно. Царь… — щерилась Нонка. — Тут даже прозвище придумывать не надо. Будем звать уменьшительно-ласкательно: Херушка.

«Ах! — вздохнула Мила. — Мой контингент!» Она не показала, как взволнована, как забилось сердце и каким нечеловеческим усилием воли захлопнула рот, открывшийся было, чтобы сказать комплимент и густо затем покраснеть. Мила предусмотрительно стиснула зубы, совершив трудную победу над самой собой, вечно взбалмошной, простой и открытой… «Я буду умнее в этот раз, — исподтишка разглядывая контингент, думала она. — Красив. Красив, как бог! Какие Стасики? Только вон Иринка на него пялится… Нонка, как всегда… Ей все нужны. А он, по-моему, на Ланку смотрит…»

— Ну? И как вам новый персонаж? — задорно спросила Нонка.

— Красавец! — поделилась Иринка мнением.

Лана смущенно пожала плечиками, а Мила совершила второй за сегодняшний вечер подвиг:

— Девочки! А можно я попробую? — робко заскулила она. — Вы же сами говорили, что мне пора, я засиделась…

— Флаг тебе в руки, барабан на шею, в зубы горн! — весело отозвалась Иринка. — Уступаю! Хи-хе-херушку!

Лана незатейливо проигнорировала вопрос, а Нонна (права была Мила в своих выводах), как всегда, нуждалась во всех сразу:

— Может, ты ему и не понравишься еще…

— Хватит, Нонк! Если ты перестанешь коллекционировать все штаны в округе, ему и выбирать-то никто не даст! Или Милка, или никто! Поняла? Иди лучше Али позвони… — твердо расставила все точки над «е» Иринка.

Мила благодарно улыбнулась в ответ, а Нонна, сболтнув «Еще не вечер», решила спор не продолжать: Ирина вовремя напомнила о страстной и незаконченной эпопее с арабским «Томом Крузом». Воспользовавшись тем, что Стасик остался в одиночестве, а его теперь уже жена лихо отплясывала рок-н-ролл с Психом, девушка-мечта подсела к новобрачному:

— Ахмед, ты мне друг?

Тот обреченно кивнул.

— Есть просьба, — Нонка подсела еще ближе и зашептала на ухо.

Суть идеи, вспыхнувшей всего минуту назад в Нонкиной голове, сводилась к тому, чтобы подключить другана-Стасика к плану по получению давно облюбованного объекта в полное и безоговорочное распоряжение. После последнего звонка, когда она ясно дала понять, что открыт зеленый свет, Али не звонил и в «Солнечном береге» не показывался. Да… Нонна знает, что Шланг — тоже друг Стасика и завещал ему беречь, охранять девушку-мечту, но, по большому счету, Шланг — не ее счастье. Досадная ошибка, временное помутнение рассудка, акклиматизация… Сейчас она млеет только от одного упоминания о шефе аниматоров из соседнего отеля и готова на все, чтобы быть рядом с ним. Всегда. На веки веков. Это ли не любовь?

— Вот если взять тебя, Ахмед… Ты счастлив. Нашел любовь всей твоей жизни…

Стасик икнул и закашлялся.

— Я вижу, как ты утопаешь в этом чувстве, как нежишься в его лучах…

Стасик опять икнул.

— А я? Посмотри на меня! Несчастная! О! Как болит моя душа! С каждым днем все больше и больше, сильнее и сильнее…

— Ты понимаешь… — начал было Стасик, но Нонна опять не дала ему шанса, горячо зашептав:

— Мне нужно только одно. Подумай, как к

— Нонна, он женат, — еле успел вывалить информацию Стасик, — давно.

Распаленная чувствами и воспоминаниями о бедной юности, Нонка продолжала верещать о том, как папа бил маму, и жаловаться на нехватку одежды в семье, но минуты через две до нее резко дошел смысл Стасиковской информации:

— Как женат? На ком?

— У него жена-немка.

— Она где? В Германии?

— Нет. Она здесь. Постоянно.

Нонка наконец заткнулась, чтобы осмыслить услышанное, но в мозгах полыхало только новаторское научное открытие: «Оказывается, Вторая мировая завершилась не полной и безоговорочной победой русских…».

МАРЬЯ-ИСКУСНИЦА

— Привет, хабиби, — горячо прошептал Клоп с порога. — Это тебе! — и протянул плюшевого зайчика размером с Ланкину ладошку.

— Привет, — тоже шепотом ответила она. — Муди, ну зачем?

Тот протиснулся в коридор и впился в Ланкины губы.

Она засопротивлялась:

— Ты что? Милка же спит…

— Вот именно, что спит, ничего не услышит…

Милка, что по всем наблюдениям должна была спать, бодрствовала, закрыв глаза. Момент показать, что она все слышит, был упущен. Сначала поняла, что пришел Мудик, потом до ушей донеслись чмоки, а кульминацией стал ритмичный звук ударов кровати о стену. Ей показалось, что Клоп зашел на минуту, когда послышались чмоки, неудобно было орать «А я все слышу!», а уж удары кровати вообще прерывать неприлично. Лучше сделать вид, что находишься в царстве Морфея.

Ланка тоже чувствовала себя неудобно, расслабиться в присутствии Милки не могла и молилась, чтобы все кончилось побыстрее. Но Клоп старался. Ему надо было слышать, что партнерша на седьмом небе, что Муди — такой знатный Муди и в постели с ним, как ни с кем не бывало, а Ланка словно рот заклеила. Клоп выбивался из сил:

— Ну? Ты скоро? — прошипел он. — Я больше не могу себя сдерживать!

Ланка с готовностью кивнула головой:

— Я все. Давно.

Мудик недоверчиво вгляделся в партнершу. Та поспешила ляпнуть что-то про фантастические два раза и он так яростно взревел в диком экстазе, что Милка аж подпрыгнула и благоразумно перевернулась на другой бок.

Через минуты две, кое-как успокоив рьяное биение сердца, она задумалась… Ей тоже хотелось внимания, заботы, ласки и огненных страстей в постели со сплетеньем рук и ног. Закрыв глаза, она мечтала о большой и светлой любви, которая обязательно нагрянет, когда ее совсем не ждешь… Сколько раз она говорила сама себе, что как только выкинешь мечту из головы и перестанешь о ней думать, как заветное сразу материализовывается. Но у нее не получалось не мечтать.

Вот и сейчас Мила живо представила, как неожиданно подворачивает ногу и трагически падает прямо перед Херритом. Он в ужасе: девушка разбилась, бережно берет ее на руки и мчится, как летящий со скоростью ветра супермен, к доктору. А потом навещает в больничной палате, носит цветочки и проникновенно глядит в глаза, наверняка осознавая, что встретил ту, которую ждал всю жизнь. Он сразу разглядит доброе сердце, безграничную душу и просто ангельский характер. Его поразит ее беззащитность и женственная слабость. Захочется любить, охранять, заботиться… Но Мила не сразу поверит в такие чувства, и Херрит поймет, какая она необыкновенная, докажет свою любовь, преодолев все испытания, разлуки и зависть обывателей! А потом Мила откроет свои объятия и признается, что сама влюбилась с первого взгляда, но не верила, что происходящая с ней сказка — самая настоящая правда. Как они будут счастливы!!! «Волны наслаждения захлестнут с головой», «души перенесутся как бы в другое измерение», «набухшие соски порвут тонкий батист блузки»…

«Надо подготовиться. Создать ситуацию… Придумать какой-нибудь предлог…» — думала Мила, опять успокаивая свое возбужденное мечтами сердце. — «Будем ждать удобного случая. Пусть я хорошенькая и только…»

Удобный случай представился буквально на следующий день: Херрит сам подсел к ним за столик в баре дайвинг-центра и после нехитрых разговоров о местном колорите рьяно завосторгался Красным морем:

— И где я только не нырял! Здесь же бесподобно! Чистейшая вода, богатый подводный мир! Жаль, что вы не видели…

Милкин мозг уловил подходящий момент и приказал хозяйке действовать:

— Я так тебе завидую…

— Научиться нырять с аквалангом не трудно! — сел на своего любимого конька Херрит. — Сначала нужно попробовать погрузиться с инструктором на метров десять максимум, почувствовать, что это такое. Соответственно я проведу инструктаж для ознакомительного погружения. А потом, если понравится, можно пройти курсы начинающих, получить сертификат…

— Ой! А можно я с тобой погружусь разок? — Милкины уши зарделись, как два пиона.

— Конечно! Давай завтра! — обрадовался Херушка. — А вы? — обратился он к остальным.

Нонка встрепенулась, открыла рот, но Ирина и Лана опередили нуждающуюся во всех и вся:

— Не… Мы боимся. Пусть сначала одна попробует, а там, может, и мы решимся на коллективный заплыв…

Милку уже трясло от сладких предвкушений: «Как это романтично! Я и Херрит! Наедине под водой! Там, где плавают прекрасные, золотистые рыбки, волнообразно шевелятся ультрамариновые водоросли и застыли в причудливых позах красные кораллы!»

***

На рассекающей морскую гладь яхте веселились человек двадцать. Туристы пели какие-то песни, рассказывали истории необычных погружений, вспоминали фильмы Кусто и предвкушали, что сегодня увидят под водой нечто неординарное. Херрит активно участвовал в разговорах, команда корабля разносила прохладительные напитки, некоторые дамы распластались на носу судна, чтобы позагорать, пока лодка не бросит якорь на месте погружения, а Милка, обиженная на весь белый свет, притулилась в углу кают-кампании.

Во-первых, она не ожидала, что будет столько народа. Во-вторых, из всего скопища дайвингистов она знала только Херрита, да и тот был занят рассказами о подводном мире разных океанов. В-третьих, Мила начала уже волноваться, что кандидат в страстные герои ее любовной истории вообще забыл о том, что сам пригласил кого-то на корабль. «Ну, хорошо… — думала она, — уж под водой-то я от него не отстану!»

Как только заглохли турбины двигателей, Херрит собрал всех новичков на палубу, чтобы провести ознакомительный инструктаж. После рассказа о нехитрых правилах поведения под водой и строгого наказа не отплывать от инструктора, он заботливо водрузил на Милку поверх специального костюма спасательный жилет, сделавший ее в два раза шире, ядовито-зеленые ласты, тяжеленный пояс из металлических брикетов в расчете один килограммовый брикет на десять кило ныряльщика и баллон с воздухом. Под

— Это регулятор с загубником, — информировал Херрит. — Когда будешь прыгать в воду, держи его руками, чтобы не вылетел.

Милка проигнорировала последние инструкции. Стоя на корме в надувном спасательном жилете, ластах, маске с торчащей изо рта трубкой, горбом-баллоном и поясом из железок, она чуть не плакала: «Где романтика, вашу мать?» Железяки и вся многочисленная экипировка ныряльщика придавили к деревянному настилу лодки и Милка с ужасом представляла, как она будет передвигаться. «Я тут как Скрудж Макдак!» — злилась Мила, когда с помощью двух туристов-мужчин ей все же удалось оторвать ласты от пола и переместиться на край кормы. Рядом стоял счастливый Херушка:

— Ну! Зажми руками маску с регулятором и прыгай! — скомандовал он.

«Куда прыгать?! Я ж сразу прилипну ко дну, благодаря этой амуниции утопленника!!!» — запаниковала Милка и округлившимися от страха глазами процедила в сторону Херушки:

— Я погибну!

— Мила, все уже прыгнули и никто не умер. Давай!

Она хотела сказать, что была готова почти на все, но погибать в расцвете лет не входит в ее планы, как один вредный немец смачно пнул начинающую дайвингистку под зад, и Мила, изобразив в полете офигевшую лягушку, скоропостижно рухнула в Красное море.

Вода сомкнулась на головой. Маска слетела. Уши заложило. Незадачливая начинающая сразу же превратилась в активно барахтающегося Ихтиандра, пытающегося найти у себя жабры. Кто-то вытолкнул ее на поверхность, когда Мила уже мысленно попрощалась со всеми родными и знакомыми. Рядом плавал Херрит:

— Одевай маску обратно, вставляй загубник и не махай сильно руками под водой! Знаки помнишь?

Мила помнила, но уже не была уверена, что сможет применить все инструкции на практике. Вытаращив и без того огромные глаза, она покачала головой.

— Никуда от меня не отплывать! — в очередной раз предупредил Херрит и потянул под воду.

Царство Нептуна ослепило и оглушило. Мириады разноцветных рыбешек бросились в разные стороны, как радужные брызги. Одна довольно крупная рыба, испугавшись непрошенных гостей, закопалась в донный песок буквально за секунду. Между причудливо изогнутых ветвей коралла затаилась мурена. Туристы неутомимо фотографировались на ее фоне, а также на фоне косяков рыбы и кораллов.

«Какая красота!!! Если бы не уродливый багаж на спине, на ногах и во рту, то можно было бы сказать, что нырять с аквалангом — очень романтическое занятие», — подумала Милка.

Они медленно плыли, словно в невесомости, разглядывали подводных жителей и жителей земного пространства, приобщающихся к природе, с интересом зависали над скатом, замаскировавшимся на дне, пытались кормить рыбу с рук. Миле уже казалось, что образовывается некая нить, связывающая ее и Херрита, что они так гармонично вписываются в атмосферу невесомости, что оба так наслаждаются этим молчаливым общением на необычном фоне морской природы. Херрит даже поймал крабика, показал его Миле и бережно, как драгоценность, опустил опять на дно. Тот быстренько проковылял в свое убежище. Милкин кандидат демонстрировал рыцарское отношение к любой рыбке, к любой ленточке водорослей. Она уже гордилась своим спутником, выставляя ему в уме все больше и больше плюсов. Даже хотела было показать на языке жестов, что «Ты, Херрит, супер!», как двое туристов, злостно проигнорировав предупреждение беречь окружающую среду, стали отламывать от кораллов веточки. Необычный морской сувенир точно произведет фурор в родной Европе. Херрит, не медля, рванул спасать подводный мир, приказав Милке никуда не отплывать. Если каждый отломит по куску, что мы будем смотреть лет через пять?

Пока он разбирался с парочкой вандалов, вдалеке показалась черная тень. Вредный немец, что спихнул Милку с корабля, подплыл к Херушке и с тревогой указал в сторону непредвиденного обстоятельства.

«Разрази меня гром!!! — запаниковала начинающая дайвингистка. — Говорила мне мама, не лезь, куда не просят!» И, подумав про самое плохое, Милка заметалась в поисках укрытия.

Херрит скомандовал «Не двигаться!» и замер, плавно зависнув там, где активно плавал ранее. Вся группа проделала то же самое и только пузыри, клубясь и булькая, как бы говорили, что два десятка ныряльщиков — живые люди, а не выброшенные кем-то в море куклы…

Акула небольших размеров, даже и не вильнув в сторону раскоряченных в разных позах дайверов, спустилась к кораллам, проверила какие-то только ей известные догадки и величественно удалилась в темноту моря. Все вздохнули с облегчением, хотя и были предупреждены, что акул-людоедов, а также опасных видов в этой части Красного моря не водится. В принципе, повезло, что они ее вообще увидели. Будет что рассказать, когда вернутся в отель, а уж как можно будет изобразить данную встречу с морским чудищем у себя дома!..

Пятнадцать минут первого погружения истекли, и Херрит поднял большой палец: «Поднимаемся!». Фигурки в ярко-оранжевых жилетах организованно потянулись наверх, оставляя за собой дорожки белых, клубящихся пузырей, и через некоторое время на поверхности показались первые головы. Херрит дотошно их пересчитывал. Но… Что за черт?! Одной головы явно не хватало… Он пересчитывал снова и снова, но баланс так и не сходился. Натянув маску и вставив загубник, Херушка с колотящимся сердцем нырнул обратно.

После нескольких минут плавания с нулевым результатом, осматривания каждого коралла и подводного валуна в душе его уже поселилась настоящая паника и мысли о бесславной кончине так удачно стартовавшей карьеры профессионального инструктора, как где-то на дне мелькнуло оранжевое пятно. Человек, казалось, присел отдохнуть, но все же тревога не оставляла: пузырей не было. То есть он не дышал…

«Животный мир опасен! — думала Милка. — Чтобы в нем выжить, нужно быть осторожным и знать повадки животных». Ей вспомнилась старая сказка про строптивую принцессу, которая отказывала всем женихам, находя в любом из них недостаток или изъян. Король-отец, замучившись ждать, объявил в сердцах, что отдаст ее замуж за первого встречного. Конечно, первый встречный в конце сказки все равно оказался принцем, но до того радостного момента строптивице пришлось многое узнать и понять. Был в той сказке момент, когда они встретили в лесу медведя и принц приказал принцессе не двигаться, так как зверь реагирует на движение, считает, что двигающийся предмет — угроза или, что проще, еда.

Получив от своего «принца» этот приказ, Мила спустилась на дно, замерла и даже не дышала. Справедливо решив, что пузыри могут привлечь внимание хищника, она постаралась расслабиться и неспешно считать до тридцати, потом делать вдох-выдох и опять углубляться в счет, не допуская вылета «предателей». Так и сидела, закрыв глаза (пусть съедят, но

«Я дорого продам свою жизнь!!!» — решила Мила и, вспомнив рассказы Стасика, со всего маху, на который была способна под водой, залепила чудищу в глаз. От неожиданного удара маска «чудища» взметнулась вверх, а загубник с регулятором молниеносно покинули рот, чуть ли не прихватив пару зубов для компании. Херрит предсказуемо задохнулся.

Мила быстро сообразила, что влепила в глаз далеко не акуле и терзаясь чувством вины, тут же стартовала вверх за маской своего принца, как торпеда. Херрит, уже надувший щеки от нехватки кислорода, выпучил еще и глаза, а также открыл рот в немом крике: реабилитирующая свой промах поднималась со дна непозволительно резко и вполне могла заработать симптомы кессонной болезни. Он храбро подпрыгнул за недотепой, но та, свято веря в возложенную на себя миссию спасения принцев и активно работая ногами, заехала ластой по бороде Херрита, чем окончательно выбила того из гонки. Если б Херушка мог сплюнуть и растереть, он бы так и сделал: Мила была уже на середине пути наверх. Он спокойно поймал плавающий рядом регулятор с загубником, засунул в его рот и получил возможность дышать.

Не успел сделать и три вздоха, как рядом материализовалась довольная собой плавающая неприятность и назойливо попыталась нахлобучить ему маску на нос. Херрит с понятным раздражением вырвал сей предмет, совсем не по азбуке дайвингиста повертел пальцем у виска и, схватив Милку за шиворот, стал подниматься…

Она в сто пятнадцатый раз корила себя за то, что напортачила и опять получился спецэффект, слушая, как орет матом Херушка:

— Ты чуть меня не угробила, фак май эз!!!

Фак, фак и еще раз фак… Всю дорогу, пока ехали обратно в отель. Неприятность не отсвечивала: пусть проорется, у него стресс, перенервничал. А она… Что она? Она прекрасно понимала, что не использовала счастливую возможность…

— Спасибо тебе за все, Херрит! Дайвинг — это так волнующе… — виновато промурлыкала Мила напоследок и, сойдя с корабля, побрела по пляжу к стоящим на отшибе шезлонгам, чтобы от души пореветь.

ВОЛШЕБНИКИ ИЗУМРУДНОГО ГОРОДА

— Ермолаич часто так делал… — вспоминала Иринка. — Нужно ему забор на даче поставить — сразу сообщает ансамблю, что можно к нему забуриться в деревню. Шашлычки, водочка, звезды, свежий воздух… А потом уже перед электричкой сообщает пацанам, что они, оказывается, едут крышу залатать или баню сложить.

— Ой! Помню я про эту баню! Умора!!! — захохотала Милка. — Расскажи всем, Иринк!

— А что рассказывать? Приехали. Выпили. Закусили. И так раз двадцать или пятьдесят. Уже через час почувствовали, что завтра будет птичья болезнь, пошли прятать на всем участке Ермолаича бутылки на опохмел и, соответственно, решили класть баню утром.

— Почему? — не поняла Света, та девушка из шоу «Ноева ковчега», которую Иринка на первом выступлении определила как лидера коллектива. — Ведь утром будет хуже, чем вчера…

— Зато тогда всем было очень весело и тратить прекрасное время на баню никто не хотел, — объяснила Милка. — Раж пошел, танцы в огороде, е-е! Какая баня? Давай дальше, Ирк!

— После этого волевого решения Тыничкин подумал, что может расслабиться, все равно руководство потребуется не скоро, и так нагляделся в стакан, что ушел в астрал раньше всех, успокоившись в доме на разложенной тахте. Участники банкета после отлета руководителя в параллельный мир почувствовали неограниченную свободу. Некоторым она с каждым часом давалась все труднее и труднее и они плавно отбывали вслед за руководителем. Скоро в доме были заняты все спальные места, и очередной догнавшийся до нужной кондиции «эзотерик» входил в астрал, разбежавшись от сенной двери, с лету ввинчивался между лежащих тел, что заполонили весь пол. Каждый раз при таком маневре слабо стонал «Седой» Сережа, так как его все дальше и дальше вжимали между ножек серванта.

— Ужас! — встряла Оля, что танцевала вместе со Светой под началом Буденого-Халеда. — Ну вы и пьете в хореографических ансамблях!

— Это да… Танцоры пить умеют. Мы-то только начали путь в искусстве, а вот среди наших старших хореографических сестер и братьев были такие суперстойкие, которые даже нашли и оприходовали все спрятанные до утра заначки. Короче, вечер удался… Надо ли говорить, что огород, там, где между грядок с капустой находился туалет, был вытоптан балетными ногами начисто, а само зданьице уголка задумчивости покосилось на манер Пизанской башни?

Наутро мужики имели совесть проснуться раньше шефа и сразу же принялись за сруб бани. Работа «кипела»… Кое-как, часа за три они управились и, неспешно закурив, встали рядком поглядеть на свое творение. Тут-то наш Володя Балабанов восторженно пробормотал:

— Шеф баню-то с бассейном соорудил…

— Почему? — нестройным хором спросили остальные.

— А че у него дверь наверху? Наверно, залез и сразу ныряешь…

Когда проснулся шеф и оглядел окрестности, он моментально протрезвел и чуть не убил всех за вытоптанный огород, сломанный туалет, горы мусора на участке, за сложенную вверх дном баню и, что самое главное, за оприходованную кем-то шефовскую заначку на утро…

Звонкий смех прокатился по террасе отеля «Шехерезада», где со своими уже подругами череповецкой группы Халеда девочки из шоу отеля «Солнечный берег» болтали за жизнь.

— Вот-вот! Только наш Халед приглашает к себе домой посмотреть русское телевидение, выпить виски, колы и так далее. Все с тайной целью, чтобы мы квартиру прибрали, да пожрать приготовили… — сообщила третья девушка из группы «Ноева ковчега» Вика. — Хитрющий лис!

— Знаем мы такие приглашения… — махнула рукой Нонна. — Спать не зовет потом?

— Нет… — откликнулись Оля и Вика. — Он у нас мирный. Пригласит, виски покажет, где брать, телевизор включит и уходит спать на второй этаж. Один.

— Поразительно! — удивилась Нонна и потеряла к теме интерес.

Она переваривала в уме другую ранее выведанную информацию. Оказывается, поставкой русских шоу-групп Халеду занималась приятная русская девушка Анна. Вот то, к чему стремилась Нонна сама! Вот тот бизнес, которым хотела бы заняться! План Анны был такой же, как у Нонны, но той попался нормальный мужик, а Нонне — больной на всю голову. «Надо искать нормального…» — кусая губы, думала она.

— Халед не напрягает сильно, деньги платит в срок да и личную свободу не ущемляет. Мы довольны, — продолжали хвалить своего импресарио девушки, отчего у Нонки с каждым услышанным добрым словом разыгрывалась мигрень.

«Ну почему я такая невезучая?!» — ныла она в душе и, не в силах терпеть рассказы про удачный тандем Ани и Халеда, засобиралась домой:

— Ох, девушки, хорошо с вами, но нам пора!

— Затем, что Тарек давно ждет внизу. Неудобно заставлять его сидеть три часа, пока бабы лясы точат.

— Подумать только! А то он дольше не сидел! — фыркнула Иринка и, всем своим видом показывая, как она недовольна, отбыла в дамскую комнату. За ней с такими же кислыми лицами проследовали Мила и Лана.

Мысленно сплюнув в сторону подружек, Нонка оглянулась вокруг и решительно завернула в сторону телефонного оператора, где попросила соединить ее с «Морским раем».

…Вернулись в «Солнечный берег» уже ночью. Отель мирно спал, только кое-где на своих постах прогуливались секьюрити и чистил стойку бара дежурный бармен в кофе-шопе. Мистер Тарек, что с удовольствием вывозил их в город по первому требованию Нонны и считал это великим счастьем, вежливо откланялся, и девушки побрели в корпус контрактников.

— Да-а-а-а… Нам, правда, и без импресарио хорошо, но кто знает, сколько времени отель будет нуждаться именно в нас? — рассуждала вслух Ирина. — Надо познакомиться с этим Халедом поближе. Мало ли чего…

— И как будем знакомиться? — ехидно спросила Нонна.

— Ну… Не знаю… Надо как-нибудь без Тарека в «Ноев ковчег» попасть. Череповецкие сидят за его столиком постоянно, нужно набраться наглости и тоже подсесть. Слово за слово… — разрабатывала план Иринка, как вдруг откуда-то справа послышался жалостливый всхлип и надрывное «О! Му God! Why life is shit?!»[31].

Все остановились: в нескольких шагах от мощеной дорожки на шезлонге сидел угрюмый, сгорбившийся Стасик и яростно шмыгал носом.

— Ахмед! Привет! Чего грустим?

— Ах! Оставьте меня! — с болью в голосе пропел Стасик.

Девочки загалдели:

— Что случилось?

— В чем проблема?

— Кто обидел?

— Ты только скажи и мы так уделаем этого…

— Да мы ему все глаза повыцарапаем!

— Уши оборвем!

— Замуруем!

Ахмед немощной, дрожащей рукой указал на белый бумажный прямоугольник, что притаился на столике рядом с шезлонгом. В конверте лежала фотография, где была запечатлена больничная палата. Там на койке с подвешенными к руке и ноге грузом находилась забинтованная сверху донизу крупная мумия.

— Это что? — не поняли девочки.

— Моя Ингрид…

— Где? — опять не поняли они.

— Она п-попала в страшную ав-варию… Умирает… — прошептал бедный Стасик и уронил голову на стол.

Девочки прониклись горем сразу: кто гладил Ахмеда по голове, кто держал его руку в своей, кто похлопывал по плечу, а кто увещевал, что может все обойдется… Почему сразу умирает?

— Я сердцем чувствую: это конец! — опять молвил Стасик, вырвался из девичьих объятий и стремительно полетел в сторону моря, закрывая лицо руками и сшибая урны.

— А вы говорили — не любовь… — грустно сказала Лана. — Бедный, бедный…

Всем стало стыдно.

— Мы — злобные суки, — вывела Иринка. — Какое несчастье…

— Как он теперь будет выкарабкиваться? — Спрашивала Мила, горько вздыхая.

Нонна тоже вздыхала:

— Время все лечит…

***

Голос Дайаны Росс вздымал огромные мурашки, вытаскивая наружу так тщательно прятавшуюся сентиментальность. Время замедляет свой бег, когда встречаются наши глаза… Пусть мы разделены морями и океанами, но чувства наши сильны, безграничны и опасны, как цунами…

Ланкино сердце билось в истерике. Она только что утвердительно ответила на Мудичкино предложение руки и сердца. Тот, довольный, получивший новогодний подарок, побежал работать. Сейчас Лана наблюдала, как он зажигательно расписывает призы, которые будут вручены тем, кто выиграет очередной конкурс. Она уже свыклась с мыслью, что Муди — ее судьба, неотъемлемая часть, человек, с кем она проживет всю жизнь. От него никуда не деться. И если ситуация складывается таким образом, надо как-то соответствовать. Послушная Лана начала мечтать о том, как они поженятся и будут проводить тихие семейные вечера за чашкой чая.

Матримониальные картины прервал своим резким появлением Псих:

— Привет, девочки!

— Привет, — нехотя отозвались Лана и задумчиво смаковавшая коктейль Ирина.

— Я мимо рецепшен пробегал. Пляшите! У меня для вас письмо!

— Мы тебе ровно в одиннадцать в дискотеке спляшем. Давай сюда! — обрадовались девочки.

— Нет! Нет! И нет! Сейчас и здесь! — куражился Псих, махая толстым конвертом.

Ирина и Лана взмолились:

— Кому хоть адресовано?

Ашраф прочитал. Письмо пришло лидеру русского коллектива.

— Вот пусть тебе Нонка и сбацает танец народов Севера. Иди к ней, она дома.

Псих насупился:

— Я к ней один не пойду! Ирин, у меня и для тебя сюрприз есть… Пошли?

Уже в коридоре корпуса контрактников, загадочно улыбаясь, Ашраф вынул из пакета блестящий сверток с огромным бантом из золотой ленты:

— Вот.

Иринка слабо вздохнула:

— Ашраф, ты меня задарил…

— Я тебя люблю. И готов ждать сколько угодно, но… Ты знаешь, как на меня западают женщины? Их тянет ко мне как магнитом!!! Я, конечно, сопротивляюсь, но могу и не выдержать… — подмигнул Псих.

В свертке обнаружилась шкатулочка ручной работы.

— Не жди меня, Ашраф.

— Я тебе не нравлюсь, что ли? Странно…

— Нравишься… — Иринка не знала, что и как отвечать, чтобы не обидеть.

— Тогда отдайся своим чувствам! — Псих схватил вожделенный предмет за плечи. — Может, так нельзя говорить, но если ты хоть раз меня… э-э… испытаешь, ты никого больше не захочешь! Я не хвалюсь, это правда!

— Ашраф, угомонись. Спасибо за подарок. Давай письмо и я пойду домой.

Псих с гордой мордой сунул конверт Иринке под нос:

— Пусть мне будет трудно, но я сумею вырвать твой образ из моего сердца. И поверь, за место в этом сердце готовы драться много красивых женщин, а уж за право побывать в моей постели…

— Ладно-ладно… Завтра расскажешь, о’кей?

***

Нонна обрадовалась. Конверт был огромный, мама вложила туда обыкновенную школьную тетрадь. Целое сочинение. Она пролистала сей труд, уверилась, что тетрадь исписана полностью, вздохнула и уселась читать.

Ланка пришла чуть позже Иринки и занялась штудированием последнего Джозефского урока по английскому. Иринка раскладывала пасьянс. Угрюмая Милка привычно пялилась в телевизор, изредка смахивая слезу: на экране мелькали герои «Санта-Барбары». После ее заплыва в подводный мир Херрит больше никуда не звал, старался выглядеть занятым и уставшим. Мила же, скумекав, что лучше не надоедать, дать забыть о спецэффекте, делала вид, что вовсе им не интересуется и у нее тоже много неотложных дел: ежедневные шоу, ежедневные репетиции и очень важные ежедневные бдения в комнатах до утра.

«Милая моя дочурка! — читала Нонна. — Пишу тебе это письмецо в полном отчаянии, со слезами на глазах… Дорогая моя! Крепись! Сядь, попытайся взять себя в руки…»

Ирина оторвалась от пасьянса: Нонна вдруг заметалась по комнате и закурила сигарету. Подруга сразу поняла, что что-то не так:

— Неприятности?

— Наверное, да, — с дрожью в

За тетрадь взялась Иринка:

— Роберт возвращался из ресторана; где праздновал свой день рождения в большой компании друзей. Его «Вольво» последней модели неслось по Проспекту Мира с запредельной скоростью… Доченька моя, ты помнишь эту развилку перед ЗАГСом? Еще так недавно я мечтала увидеть тебя там вместе с Робертушкой! Ты — в сногсшибательном белом платье!!! Я даже нашла тебе подходящий фасон. Представь…

Нонна перебила:

— Про это не надо. Дальше читай.

— Тут несколько страниц про фасон…

— Пропускай!

Ирина нервно зашуршала страницами, пытаясь найти конец пространного описания свадебного наряда Нонки.

— Как же он мог быть таким неосторожным? — снова начала она читать. — Разве можно садиться за руль в нетрезвом виде? Милиция говорит, что они курили в машине, разговаривали, громко играла музыка и он просто не заметил поворот… Как можно его не заметить? Он же знал свой город как пять пальцев! Он мог проехать по нему с закрытыми глазами!!!

Лана и Мила уже давно забыли про свои важные занятия и сидели, раскрыв рты в предвкушении чего-то страшного.

— Нонночка, ты уже сидишь? Прими успокоительное!

Четверо подруг рванули к шкафчику, где у них валялись таблетки, эластичные бинты и пара пузырьков с йодом, оставшихся от «выгона» Нонкиной беременности. Воды в холодильнике не оказалось, и они запили валерианку, по очереди приложившись к крану в умывальной чаше.

— «Вольво» врезалось в столб со всей силы. Ты помнишь, моя девочка, там у нас разбит парк? Как часто мы с тобой там гуляли! Мечтали о будущем, говорили о Робертушке. Я тебе еще тогда сказала, что…

— Это тоже пропускай, — попросила Нонна, туша одну сигарету и сразу же прикуривая новую: «Вот и рухнули твои планы, мамочка… Эх, Робик-Бобик…»

— Столб он задел сильно, машину от удара развернуло в сторону. Она, сломав заграждения парка, влетела в дерево, перевернулась и загорелась… — всхлипывая, читала Ирина. Украдкой вытирали слезы Мила и Лана. Нонна же сидела прямо, как будто ей палку вставили, и только курила, курила и курила.

— Дело было ночью, моя радость. Улицы пустынны. Им некому было помочь. Они горели заживо, крошечка моя… Ты плачешь? Плачь, моя родная, плачь. Это правильные слезы. Робертушка должен быть оплакан.

— Он называл меня Нусик… — сгорбилась Нонка и, забыв, что положила начатую сигарету в пепельницу, зашарила пальцами уже в пустой пачке.

— Ушел из жизни замечательный человек. Красавец… Высокий голубоглазый брюнет. Достойный тебя, моя принцесса. Как он разбирался в психологии!!! Ты помнишь, мое золото, как он правильно советовал мне, когда случались вопиющие отцовские…

— Пропускай… — хлюпала носом Нонка.

— Он мне был как сын! Я всегда была рада его видеть. А что теперь? Обугленные останки? Ты плачешь, моя девочка? Я тоже пишу и плачу. Не могу сдержаться! Какой вы были парой!.. Ты знаешь, как нам здесь нелегко сейчас: карточки на хлеб, макароны, мыло… Как война, ей-богу! Кто бы сомневался, что Робертушка с его-то мозгами устроился замечательно. Открыл свою фирму, торговал компьютерами, деньги лились рекой. Он тебя ждал, Нонночка! Постоянно спрашивал, интересовался, где ты и как ты… Не стесняйся своих слез, доченька! Ты сильная…

«Он меня ждал? Хм…»

Нонна встала:

— Все! Не могу больше.

Рыдающие девочки закивали головами:

— Какой ужас! Невозможно читать. Пойдем, помянем твоего Роберта. Хоть мы его и не знали, но твоя мама так за душу взяла! Как будто родственника похоронили…

После поминок, которые случились в кофе-шопе, где они купили бутылку узо, водки с ужасным вкусом аниса, и выпили по полному стакану стоя, чем вызвали живейший интерес гостей, девочки вернулись в номера и долго обсуждали, как часто уходят из жизни молодые, полные сил люди.

Несправедливость. Вопиющая несправедливость. И смерть… Она бродит рядом, среди нас. Иногда не обращает внимания, иногда задевает рукавом черного плаща, а иногда, пристально вглядевшись, рубит косой наотмашь… Неизвестно, кого она выберет завтра, сегодня, в данную секунду. Нет никакой гарантии даже если ты молод, жизнь бьет ключом и в голове столько выстроенных планов на будущее.

Чем больше Нонна размышляла об уходе Робика, тем больше понимала, что теперь придется покрутиться. Мать, потерявшая надежду на прекрасное будущее дочери в родном городе, не отстанет, если Нонна не заведет перспективного жениха здесь. Объяснять, что Роберт не собирался жениться — бесполезное занятие. Мать считала его своим зятем, мечтала, как они купят красивую, новую, престижную квартиру по возвращении Нонны из Египта. Кроме того, от Нонны ожидались еще и кучи золота с деньгами, так хорошо решающие проблемы всей семьи. Нонна прекрасно понимала, что много денег она еще долго не увидит в своих руках. Было и будет еще много вложений в костюмы, создание новых программ. Невозможно сидеть в одном отеле и показывать одно и то же. Всегда будут требовать новенькое, а новенькое — это расходы. Ситуация грустная… Раньше можно было вернуться, сказать, что денег нет или совсем мало, и мать бы не расстроилась, так как рядом был Роберт. Не важно, что он не желал создавать ячейку общества, не важно, что вообще ничего не предлагал и не обещал… Робиком можно было размахивать перед матерью, как щитом, пока не нашла бы себе подходящей партии. А теперь? Теперь домой ни ногой, пока не появится миллионер или миллиардер.

Она хорошо представляла себе эту важную и необходимую цель, которую во что бы то ни стало надо достигнуть. Но как же не хотелось ее достигать! «Ах! Если бы у меня была волшебная палочка! — мечтала Нонка. — Я бы сделала Али неженатым миллионером!»

Философские размышления заплаканных девочек в очередной раз за сегодня прервал Псих:

— Ирина, можно тебя на минуту? — проорал он из-за двери.

— Чего ему надо? — сердито буркнула Мила. — Не до него сейчас. У нас траур!

— Хочешь, предскажу, что ему надо? — устало предложила Ирина. — Сначала скажет, что сильно любит. Обязательно заметит, что мне сделано предпочтение, так как к нашему Психу стоит длинная очередь из красивых баб. Я откажусь переть без очереди и мне пообещают вырвать светлый Ируськин образ из груди, соединив мужскую обиду с танцами скачущей обезьяны. Под занавес, сделают рекламу своему хозяйству между ног: если б ты только попробовала, ты бы поняла, что нашла бриллиант…

— Офигеть! — пропела Ланка. — Прям как мой Мудичка…

— Да? Я думала в этом городе Псих единственная драгоценность в своем роде, ан нет… Лан, ты убила все мои надежды.

Ирина снова подтвердила свой статус «Предсказамуса»: Мила, стоя на цыпочках перед окошком ванной комнаты, пронаблюдала весь концерт, все номера которого полностью

***

— Извините, но меня нет дома. Если хотите оставить мне сообщение, говорите после гудка…

Ирина еле уняла свое колотящееся сердце и судорожно сглотнула слюну: не хватало еще, чтобы голос дрожал. В трубке что-то щелкнуло…

— Амр, не переключай!!! — моментально среагировала она. — Я знаю, что ты там!

Ирина в очередной раз постаралась достучаться до любимого. После чтения письма мамы Нонны и размышлений сердце больно кольнула догадка-надежда: «Может, Нонна права? Почему я считаю, что он не хочет меня видеть? Может, правда мы не поняли друг друга? А может, попал в аварию, больницу, сломал ногу или руку? Он в беде, а я строю из себя королеву?»

— Амр, у тебя все в порядке? Ты здоров? Извини меня, в прошлый раз по дороге на встречу с тобой я сильно упала и ушиблась. Очнулась только через несколько минут… Ты ведь ждал? А потом я, дура, подумала, что… Амр, давай поговорим, а? Мне много надо тебе объяснить!!!

Молчание было ответом… В который раз. Снова пропищал ненавистный гудок автоответчика…

Она поблагодарила строителей «Солнечного берега» за матовые стекла переговорной будки: никто не видел, как она сползла на пол и от души проревелась. «Все! Хватит! — решительно подумала Ирина. — Если гора не идет за Магометом, значит Магомету нужна другая гора».

…Веселый Ашраф сидел в компании таких же веселых туристов и рассказывал байки из аниматорской жизни. На всю террасу раздавался дружный смех.

— И тут он выплывает на сцену в огромном памперсе и орет…

— Пошли! — неожиданно услышал Псих. — Срочно!

Ашраф удивился, извинился перед гостями и нехотя встал. Иринка быстро развернулась и зашагала к корпусу контрактников. Она не видела, как Псих расправил плечи и, подмигнув, сделал несколько ритмичных движений тазом, чтоб уж до всех дошло, куда и зачем его зовут.

Он давно рассказывал всем выдуманные истории своих отношений.

— Она мне проходу не дает! — жаловался он Мудику. — Я даже в полную силу не стараюсь, а ей все равно хватает… О! Опять идет… Видишь? Сейчас обязательно спросит, как дела. У нас такая фишка: если я отвечаю «Прекрасно», значит сегодня что-то будет, а если «Жив пока» — надеяться нечего. Уже пятый раз за сегодняшний день спрашивает…

Туристкам тоже доводилось услышать, что Иринка — больная на всю голову поклонница и крест Ашрафа. Она влюблена как кошка и, если получит отказ, покончит с собой. Псих — примерный мусульманин и брать на себя такой грех не может…

Ирина остановилась перед дверью комнаты Муди и Ашрафа:

— Открывай.

Псих занервничал, обшарил все карманы в поисках ключа, вспотел и стал заикаться:

— Ирин, б-был у меня к-ключ… Был… М-может, я его потерял?

Она вздохнула и ухватилась за бечевку на шее Ашрафа, где болтался искомый предмет.

— Ой, — растерялся Псих окончательно и Ирусику пришлось самой открыть злополучную дверь.

В комнате было темно. Псих стоял минуты две, ничего не понимая, а потом учуял десятым чувством, что девушка спешно раздевается.

— Это… Ирин… Т-ты чего?

— Ты же меня любишь, правда?

— Люб-б-лю… Д-да…

— Тогда иди сюда… — проговорил слабый голос.

«О, Аллах, не оставь меня…» — подумал Ашраф и начал стаскивать с себя кроссовки. Потом скинул майку, штаны, запутался в трусах, спотыкнулся, грохнулся в проход, промямлил арабское «Оммак» и, наконец, осторожно опустил свой зад на край кровати, где сидела, поджав колени Иринка.

— Бейби… — прохрипел он, — я так тебя хочу…

— И я тебя хочу, — прошептала «бейби».

Слезы тихо лились из глаз, на душе было муторно, а сердце рутинно стучало в грудную клетку: тук-тук, тук-тук… «Чего он сидит? — думала Ирина. — Сейчас я не выдержу и убегу…»

«Влюбленный» неуверенно взял ее руку в свою. Ирина, обвила свободной рукой его шею, притянула к себе, раскрыла губы и Ашраф наконец вспомнил, что он — псих. Она не поняла, когда и как очутилась на полу, помнила только, что на нее прыгнула черная тень. Эта тень нервно шарила по телу, стонала, ругалась и никак не могла правильно пристроиться. В конце концов Иринка помогла Ашрафу найти нужное направление и расслабилась, готовясь забыться. Но Псих дернулся три раза и обмяк.

— Что с тобой? — спросила Иринка.

— Уау!!! — тяжело дыша, ответил Псих.

«Блин… Что было-то?» — недоумевала она, пока Ашраф, насвистывая, пошлепал в ванную, откуда радостным голосом провопил:

— Хабиби!!! Иди ко мне!!!

«Иди в задницу, девственник чертов!» — ответила в уме Иринка и стала одеваться, надеясь ретироваться до того, как незадачливый любовник закончит принимать душ. Но Ашраф был быстрее:

— Как я, а? Говорил же тебе, что попробуешь — и все! Наркотик!!! Давай еще? Пока предлагаю… — ощерился он и стал мигать по очереди то одним глазом, то другим.

— Нет, дорогой. Мне пора…

— Хорошо. Давай ночью. Помни: тебя ждет мой драгоценный изумруд! — предупредил Псих и подставил щеку для прощального поцелуя.

МАРЬЯ-ИСКУСАТЕЛЬНИЦА

— Бабы! Только что встретила Шалуфу!!! — возбужденная Милка примчалась в комнату и снесла пару туфель в коридоре. — У Херушки день рождения!!! Просили поздравить.

— Подарок, что ль, подарить?

— Не-е-ет! — протянула Милка и бухнулась на диван, где лежали солнцезащитные Иринкины очки. Под недотепиной задницей раздался треск.

— Твою мать! — всплеснула руками Ирина. — Когда ты перестанешь, а?

— Она ж слепая… — попыталась оправдать подругу Ланка, но Ирусик уже не могла сносить Милкиных невинных «пакостей»:

— Она еще и глухая, в пространстве себя не осознает и вообще… Чукча! Уйди отсюда! Я так и знала… — продолжила она, когда Мила послушно-виновато сползла с дивана и Ирина увидела мелкие осколки. — У нее еще и жопа деревянная! Сколько хороших вещей передавила!

— Ириночка, прости! Я и правда такая… — извинялась Мила, — недотепистая…

— Ладно. Проехали. Что там про Херушку?

— Шалуфа просил, чтобы в конце программы Клоп объявил про днюху, а мы сплясали «Цыганочку»!

Нонна округлила глаза:

— Откуда у нас «Цыганочка»?

— Можно же изобразить минуты на две, — не сдавалась Мила. — А потом нас будут ждать в дайвинг-центре на парти! Вот!

***

— Это было замечательно! — растрогался Херрит. — Видел много ваших фильмов. Там вечно цыгане поют и пляшут. Всегда мечтал пригласить на день рождения целый табор! Спасибо вам от всей души!!!

Девочки откровенно смущались:

— Да что ты! Нам было в радость! Мы даже не напрягались…

— Да вы там так сбацали! У меня дух захватило!

— Херрит! Хеппи бездай и иди лесом! Засмущал вусмерть…

В офисе дайвинг-центра собралась толпа: аниматоры, русское шоу, Шалуфа, сам именинник, секьюрити Ебейд и Мухаммед. Последние увязались с целью проследить, чтобы никто не обижал

— О, да! За сосуществование! — многозначительно подмигнул ей Ашраф и выпил залпом свой стакан.

У Иринки сразу испортилось настроение. Она сто раз пожалела, что поддалась минутному порыву. Но отношения завязались, обрывать их почти безосновательно не хотелось и сообщать Ашрафу, что он — идиот, тоже не было смысла. Она с трудом могла представить, как выговаривает ему: «Дорогой, у меня была минута слабости», и видела только один выход: ждать, пока сам Псих чего-нибудь напортачит. За ним не заржавеет.

Нонка сразу после второго тоста заловила Стасика, чтобы поговорить об общем секрете. Нонна и Али уже довольно часто перезванивались. Темы выбирались буквально ни о чем, но Нонка считала, что первый шаг сделан: они общаются. Потом кудрявый «Том Круз» несколько раз появился в качестве зрителя на шоу аниматоров по приглашению Стасика. Влюбленная одевалась в лучшие одежды, демонстрировала интерес и старалась сесть рядом. Но Али оглох, ослеп и резко поглупел… Если бы у него не было жены, Нонка бы со спокойной душой записала его в стан чистых и породистых педерастов, похоронив свое чувство навеки. Но «голубым» он не являлся и поэтому обязан был обратить внимание на самую привлекательную леди в округе, обладающую многими достоинствами и богатым внутренним миром.

— Стасик! — канючила Нонка. — Ну, позвони ему! Скажи, что тут парти, пусть придет…

— Не могу. Я его вчера приглашал и он отказался, мотивируя тем, что у них ночные репетиции новых скетчей.

— Ты мне друг?

— Ну…

— Вот я лично всех к тебе на свадьбу привела, хотя мы и были злы на Психа. Я настояла, чтобы все пошли.

— Н-да… Свадьба…

— Ой, прости. Напомнила не вовремя…

Стасик хлобыстнул стакан водки, загрыз орешком и вздохнул:

— Ингрид — это бизнес.

— Не поняла, — округлила глаза Нонка.

— А что? Всю жизнь сидеть в роли аниматора и дайвмастера? В этой стране нельзя разбогатеть, подняться, устроиться с перспективой… Жить тут тоже невозможно. Не вижу будущего. Ингрид предлагала мне сделать визу и вывезти в Голландию, найти там работу. Я бы покувыркался лет десять, зато, приехав назад и имея деньги, открыл какое-нибудь дело…

«Как приятно и забавно… Вот и славно. Трам-пам-пам…» — подумала было Нонка, как Стасик опять удивил:

— Мне вообще-то Мила нравится. Как ты думаешь, стоит к ней подкатить?

— Э…

— Я знаю, знаю… Она скажет, что я женат.

— Так ты женат или нет?

Стасик фыркнул:

— Подумаешь, контракт! Да я таких контрактов штук двадцать налеплю!

И Нонна узнала очень интересный фактик: так как сексуальные отношения до брака в Египте нонсенс, люди выходят из положения, подписывая контракты с чудным названием «орфи». По идее правительства, такой контракт должен был дать бедным представителям египетской молодежи шанс иметь семью. Нет денег на выкуп невесты, приобретение квартиры и свадьбу? Заключи «орфи», живи с женой и копи. Потом, когда встанешь на ноги, сыграешь свадьбу, выплатишь калым, приобретешь семейное гнездо и заключишь настоящий брак посредством маазуна. То есть, «орфи» — это официально оформленный гражданский брак. Его можно заключить у обыкновенного нотариуса, не заверяя в ЗАГСах и мечети.

— Ишь ты! — восхитилась Нонка. — Это действительно можно наклепать сотни таких бумажек — разрешений на секс.

— Нет-нет! Я же честный! У меня только один «орфи»! И если я хочу развестись, достаточно контракт порвать и выкинуть!

— Ну, вы тут даете! — таращила и без того огромные глаза Нонна.

— Так что насчет Милки? Может, ей подарить что-нибудь? — жалобно заглянул в эти вытаращенные глаза Стасик.

Отбыл домой Шалуфа, сославшись на завтрашний выходной Херрита. Утром будет много теоретических занятий и их должен кто-то провести. Псих и Клоп тоже проявили рвение к аниматорскому мероприятию под названием «Утренняя зарядка», чем удивили всех. Ранее такой ответственности никто не замечал… Ланка вздохнула с облегчением, а Иринка вообще перекрестилась. Хоть посидеть можно будет спокойно, без постоянных вызовов в кулуары.

Ебейд, удостоверившись, что девочки в надежных руках Мухаммеда, с недавних пор товарища и брата, решил сделать обход и растворился в ночи. После разглядывания звезд на футбольном поле и аварии, виновницей которой стала дверь лобби, в голове Ебейда переключился какой-то тумблер, что-то замкнуло, и он перестал докладывать о приключениях русского шоу начальству, пытаясь контролировать положение вещей сам. Коллега Мухаммед давно поступал таким образом, и сейчас они, ненавидевшие друг друга ранее, были не разлей вода. Мухаммед, который не пил в связи с запрещением сего действа Кораном, в данный момент зорко следил за развитием ситуации в дайвинг-центре, выполняя заветы друга, заступившего на пост.

Стасик, набрав норму и замучившись слушать Нонкины страдания, рванул за ножом, чтобы показать, как он уделает Али, если тот откажется обратить внимание на друга и товарища Нонну, но не вернулся. Наверное решил, что показ лучше осуществить, лежа на кровати. Нонна же, не дождавшись партнера по любовным секретам, завладела бутылкой «Джонни Уолкера» и ушла на террасу дайвинг-центра, где набрала номер «Морского рая».

Лана и Ирина обнаружили, что у них одинаковый знак гороскопа. Мухаммед присоединился к подружкам и их дальнейшим поискам схожих черт характера, обусловленных знаком Девы.

Мила обхаживала Херрита, как могла, сообразив, что судьба дает ей последний шанс. В ход пошел Нонкин метод. Сначала Мила и Херрит задорно пили пиво на скорость, а потом перешли на оставшуюся бутылку баккарди. Через часок Ирина отвлеклась от обсуждения прагматичности рожденных под знаком Девы, обратив внимание на странности знака Телец: Мила как-то загадочно остекленела и лицо ее приобрело признаки болезни дауна.

— Она его не перепьет… — шепнула Ирусик Лане и приказала «отвлекать этого Хера», пока будет бухать в Милкин стакан воды.

— Баккарди бесцветное. Он и не заметит подмены.

Ланка поняла команду и обратилась к Херушке:

— У тебя такие длинные волосы! Как ухаживаешь, интересно?

— Да-да, — присоединилась Иринка, — нам очень надо знать.

Херрит пространно, часто зависая, начал рассказывать, как моет голову шампунем, потом кондиционером, сушит феном и использует раз в неделю маску из яиц.

— А ну-ка, повернись! — скомандовала Лана. — Все равно! Хоть из яиц или не из яиц, а кончики секутся!

Пока Херрит пытался разглядеть секущиеся кончики, остатки Милкиного «Баккарди» перекочевали в его стакан.

— Надо постричь… Ой! Остричь! Тьфу! Отрезать!!! — очнулась Мила и нетерпеливо потребовала:

— Дайте мне ножницы!

Лана с энтузиазмом зашуршала в ящике стола Шалуфы, Мухаммед проверял стеллажи, а Иринка вылетела на террасу, где на столе рядом с телефоном лежала Нонка,

— Чего все мелькают? — недоуменно спрашивал не принимающий участия в общем деле Херрит. — Какие проблемы?

— Ножницы у тебя есть? — вякнула из-под стола косая Милка.

— Нет, — промямлил голландец. — Тут вот какие-то лежат…

Все посмотрели на палец Херрита, указывающий на стол, под которым Мила искала ножницы: там, на самом видном месте, сиротливо валялся маникюрный набор.

Радостно завладев инструментом, Милка проверила остроту и важно пробасила:

— Ну-с? Начнем!

— Погодите, погодите! — заволновался Херушка, но ему объяснили, что отрезание кончиков — дело пятиминутное.

— Ты и заметить не успеешь, как уже все!

— А наш спор? — обратился он к Миле. — Мы никогда не узнаем, кто выиграл…

— Соединим оба мероприятия в одно! — улыбнулась она. — Где тут мой стакан с баккарди?

— Вот! — подмигивая Лане и Мухаммеду, подала воду Иринка и Мила торжественно произнесла:

— За красоту!

Херушка расслабился и стал узнавать у Ланы секреты ухода за волосами цвета «блонди»…

Вообще-то с самого начала вечера он пытался разговаривать, сидеть рядом и оказывать знаки внимания именно Лане, а не Милке. Мила решила не отступать. Не отступала весь вечер, но так как перед Херритом нарисовалась, сама того не желая, ее подруга детства, а Милка покинула поле зрения, занимаясь парикмахерскими делами, Херушка вспомнил, кто ему нравится… Мила злилась, кусала губы и частила со свои «Прозт!», как автомат Калашникова, стараясь отвлечь кандидата от Ланки.

— У меня складывается впечатление, что ты пьешь воду, — подозрительно прищурился Херрит на десятом «Прозт!» за последние пять минут.

— Ты что?! Сам же разливал! — недоумевала Мила. — На! Глотни из моего стакана!

— И глотну! — согласился заподозривший обман Херушка. — Чистота эксперимента должна соблюдаться.

Троица неучаствующих в эксперименте резко обнаружила что-то интересное на потолке и полу, а Милка, пока Херрит глотал из ее стакана, ждала извинений, гордо уперев руки в боки.

— Ну? — нетерпеливо спросила она.

Херушка виновато опустил глаза:

— Баккарди…

— Вот так вот! — довольно хмыкнула Мила и принялась за пышные Херритовские локоны с удвоенными силами.

Троица переглянулась, Мухаммед округлил глаза, Лана пожала плечиками, а Иринка тихо прошептала:

— Оба готовы. Пора заканчивать заседание. Пошли Нонку забирать.

Нонка, распластавшись на столе, мило храпела. В правой руке была зажата пустая бутыль из-под виски, а в левой — пикала короткими гудками телефонная трубка.

— Доп…делась девушка…

— Нонк! Поднимайся, домой пошли!

Храп прекратился и открылся один Нонкин глаз:

— Погодите, я еще не все сказала…

— Дома продолжишь. Там тоже есть телефон, — твердо приказала Ирина, вытягивая бутылку и телефонную трубку из рук.

Нонна собралась с силами и встала.

— Дойти до дома сможешь?

— Ха! У меня автопилот!

— Автопилот, по-моему, тоже пьян в зюзю, — молвила Ирусик и собралась взвалить лидера коллектива на горб, но тут очень кстати на террасу поднялся Ебейд, возвращавшийся с обхода.

Девочки обрадовались:

— Друг! Как ты вовремя! — и повесили на него Нонкину тушу.

В офисе дайвинг-центра стояла грустная тишина, прерываемая только щелканьем ножниц. Мухаммед мирно прислонился к стене и дрых. Херрит, разморившись от Милкиного шебуршания в волосах, успокоился там же, где сидел, положив голову рядом с недопитым стаканом. Одна только Мила была еще жива и все работала и работала… Не то у Херушки оказалось секущихся кончиков намного больше, чем предполагалось, не то у всех задвоилось в глазах и куча светлых локонов на полу казалась огромной.

— Может, хватит, секатор ты наш? — устало спросила Ирусик.

— Ой! Здесь вообще кошмар, что творится! — Указала Мила на затылок Херрита. — Никак ровно не получается. Он еще и заснул в неудобной для меня позе…

— Заканчивай, а то он отсюда лысым выйдет.

Висящая на Ебейде Нонна возразила:

— Этот не выйдет. Надо транспортировать… — и, обнаружив, что ее поддерживает не охваченный вниманием индивид, кокетливо пролепетала:

— Ебейдушка, а вы и есть представитель потомков фараонов?

— Кого? — попытался было вникнуть Ебейд, но Лана махнула рукой и прошептала: «Девушка сейчас не в себе…»

— Видно, у нас судьба здесь такая: всех таскать, — согласилась с Нонкиным заключением насчет Херрита Иринка. — Муха, подъем!!! Ебейд Иваныч, ты с Милой и Нонной до дома пойдешь, а мы с Ланкой и Мухаммедом Херрита до номера дотащим. Какой у него номер комнаты?

— Где-то я уже это слышала… — вернулось сознание к Нонне, и она закатила глаза в потолок, припоминая где.

Херрит, пока специально для него ремонтировалась комната в корпусе контрактников, жил в гостевом номере главного здания отеля «Солнечный берег».

— Понятия не имею, какой у него номер… — пожала плечами Лана.

— Вспомнила! После этой фразы должна быть песня, — сильно покачиваясь, обрадовалась Нонка и громко затянула своим хриплым басом:

— И никто-о-о не узна-а-а-ет, где моги-и-и-лка моя…

— У него же ключи в штанах! Помню, звякало что-то! — вдруг озарило Милку, и Нонна, несмотря на тяжелую степень опьянения, среагировала моментально:

— О! Ты уже и в штаны залезла? И кто-о-о его знает, чего-о-о-о он… Ебейд, а давай споем дуэтом? Нашу фараоновскую…

— Дура! — обиженно фыркнула Милка и полезла ощупывать Херушкины карманы.

— Комната 303! — через минуту радостно подпрыгнула она, звеня ключами, и все зашевелились: Ирина убирала волосы с пола, Лана мыла стаканы и выкидывала бутылки, Мухаммед закрывал окна, а Ебейд пытался выдавливать из себя странные звуки, не желая обижать Нонну отказом на просьбу спеть вместе.

— Ну, двинули! — наконец скомандовала Ирина и они двинули: Ебейд со сладкой шатающейся парочкой «Твикс, почувствуйте разницу!» и Мухаммед, Ирина и Лана с бревном «Нелетучий голландец».

Клиент был до того вял, расслаблен и тяжел, что девочки сразу передумали принимать участие в его транспортировке. Решили покомандовать богатырем-Мухаммедом, что прекрасно справлялся и без них, волоча «труп», ноги и задница которого бороздили просторы газонов. Потом стало жалко самую нелетучую часть «бревна», и Мухаммед послушно пошел пляжем, дабы исключить ушибы этой несомненно важной части тела о неровности и выступы мощеных дорожек и валуны каменных садов. Пропахав весь пляж с севера на юг и сто метров газона перед главным корпусом отеля «Солнечный берег», Херушкино тело наконец-то добралось до двери с циферками 303. Мухаммед и девочки открыли дверь, втащили поклажу в комнату и с огромным усилием заволокли на кровать. После чего сняли с Херрита кеды, вытерли рукавами пот и прикрыли дверь. Закрыть ее можно было только ключом снаружи или задействовав запорный аппарат типа «шпингалет» изнутри. Ласково позаботившись о виновнике вечера, положив ключи на прикроватную тумбочку, девочки посчитали свою миссию выполненной и слаженно помаршировали домой. Мухаммед тоже вздохнул с облегчением и ушел проверять, все ли

В то же время другой «отряд партизан» под предводительством Ебейда гулял по пересеченной местности родного отеля. Нонна и Мила старательно выполняли команды, туго понимая, куда идти. Их мнения постоянно не совпадали и в один прекрасный момент Ебейд не успел показать пальцем, где лево, и каждая шагнула в свою сторону. Потеряв дружескую сцепку рука за руку, благодаря которой они могли как-то передвигаться, Нонна «солдатиком» ушла между столбом и урной, а Милка таким же макаром сыграла в кует на противоположной стороне вымощенной дорожки. Нонна лежала по стойке «смирно», несгибаемо, как и уходила, а Милка, наоборот, раскорячилась в неестественной позе из Камасутры под названием «Осьминог, затаившийся в кораллах». Ебейд сначала переполошился, но пьяным были кусты по колено, столбы — не препятствия, а урны казались памятниками стакану, и на призыв командира откликнулись все живенько и беспечно. Он вздохнул с облегчением, достал и прислонил к столбу Нонку, потом, переломав весь куст, вытянул улыбающуюся чему-то Милку и сцепил подругам руки. Опираясь друг на друга, прижавшись плечом к плечу, с прическами, где декоративно торчали палки, обрывки цветов и листики с кустиков, они показались в коридоре корпуса контрактников, где давно дожидались Ирина и Лана.

— Каким лесом добирались? — хихикнула Ирусик, разглядывая парочку.

— Джунглями. Ебейд! Ты — суперхироу! — молвила Мила и устало прислонилась к двери своего номера. — Хоум, свит хоум…

Дверь поддалась, распахнулась и раздался смачный шлепок: Мила «ноги рогаткой» лежала в коридоре.

— Добралась! — захохотали Лана и Ирина, а Ебейд, косясь на красиво задранные ввысь поцарапанные ножки, замямлил:

— Вы это… Спать идите… Приятных снов…

***

— Никакой концентрации! — Джозеф встал из-за стола, где сидели и пытались изучать инглиш русские балерины. — Я понимаю, — улыбнулся он, — вчера было весело, и ученицы из вас, как из моей бабушки Эйнштейн. Может, лучше по пицце?

— Джозеф! Ты ангел! — захлопали в ладоши девочки и побежали прятать в раздевалке листочки с ручками.

Пиццу в дайвинг-центре подавали превосходнейшую. Девочки не уставали ее есть так часто, как предлагал «отец родной». Да и сами нередко захаживали в этот барчик, хотя за еду и напитки приходилось платить. По условиям контракта они могли бесплатно кушать только в главном ресторане, а напитки брать в кофе-шопе и дискотеке. Но кто же откажется от этого счастья гурмана с креветками, паприкой, кольцами томата и расплавленного сыра с крапинками орегано?

С террасы открывался великолепный вид на море. Жизнь весело бурлила рядом: Клоп и Псих резво скакали по пляжу то с мячами, то без мячей, отвлекая народ от пассивного отдыха и предлагая размяться, поиграть, поорать и подурачиться. Угрюмые немцы начинали замечать, что на пляже присутствуют аниматоры, к полудню, когда брали на грудь уже седьмую бутылку пива. Вот тогда они с удовольствием участвовали в аквааэробике и волейбольном турнире. Горячих финских парней на пляже никто не трогал, так как уже знали, что те разойдутся к вечеру, тогда, когда вся активность отеле сконцентрируется у бассейна на игре в водное поло. Итальянцы, шумные и вечно радостные, казалось, с таким же успехом развлекли бы себя сами, являясь отличной затычкой в каждой бочке. Если бы не они, Псих и Клоп играли бы в мячик, кидая его друг другу, как раз с утра до полудня, пока не догонятся до игровой кондиции немцы.

— Что давно у вас ничего нового не было… — проговорил Джозеф. — Сникерс интересуется, спрашивает…

Иринка пожаловалась на то, что они не рассчитывали на продолжение контракта и сейчас сидят без музыки. Идеи, может, и есть, но осуществить их проблематично из-за отсутствия музыкального материала. Мэтр резонно заметил, что можно поискать в фонотеке Мудички, но девочки разочарованно сообщили, что уже поискали. Клоп был завзятым любителем рэпа и какого-то арабского певца Али Хаггара, который воет нечто страдательное и уж очень экзотическое.

— Нам бы парочку мелодий! — с грустным лицом воскликнула Ирина, как вдруг течение мирной беседы было нагло и громко прервано:

— Это ты!!! — перед столиком девочек стоял злой, как Кощей Бессмертный, голландец Херрит и угрощающе сверлил безумными глазами Милку. Когда-то роскошные патлы висели только с той стороны, которой он прилег на стол, и Милка не смогла туда добраться. Свободные от одежды места, а именно руки и ноги, покрывали глубокие, местами кровоточащие, страшные порезы. Так выглядят те, кто чудом вырвался из цепких лап стаи хищников. Хищников, которые долго гнали свою жертву, вырывали ей волосы, вонзали в слабую плоть клыки и царапали когтями кожу…

— Это ты!!! — ткнул в Милку перебинтованным пальцем Херушка. Та вздрогнула, рефлекторно взмахнула рукой с вилкой и кусок пиццы, нанизанный на столовый прибор, соскочил, красиво описал дугу и плюхнулся в чью-то тарелку супа на соседнем столе. Соседи сразу заинтересовались происходящим и развернули стулья к столу девочек, предвкушая спектакль.

— Это ты сделала!!! — орал ненормальный инвалид.

— Я тебя только стригла, — наконец выдавила Мила, — я больше ничего не трогала, — с руками в позиции «Хенде хох!» мямлила она.

— Я тебя помню!!! Это ты была!!! Это вот что?! — не унимался Херрит, задрав футболку и оголив грудь. Там тоже повеселилась орда не то тигров, не то крокодилов, расписывая Херушку замысловатыми вензелями. — Я теперь нырять не могу! Как я в морскую воду полезу?

Соседний стол квакал «Я-а! Я-а!» и подмигивал Милке:

— Рашн супервуман? Даст ист фантастиш!!!

Милка же молчала, краснела, потела и думала: «Все! Больше не пью!»

Джозефу надоело смотреть Херушкин стриптиз и он вежливо попросил его пройти с ним вместе к доктору. Голландец заверил, что у доктора уже был.

— Ну и слава Богу!.. Не трогали они тебя.

— А кто тогда меня трогал? — трясся Херушка, пытаясь закатать шорты к шее. — Кто вот это царапал?

Ситуацию спас Шалуфа, вовремя появившийся на террасе:

— Пока не заживешь, в море не полезешь… — тихо сказал он. — Э-хе-хе… Говорил же: с русскими пить нельзя…

Херрит в последний раз метнул испепеляющий взгляд на неприятность. Та вжалась в стул:

— Теперь он ко мне вообще подойти побоится… А если я подойду — убежит… — горевала она.

— Зачем тебе это чмо? — сердито спросила Нонна. — Обрати внимание лучше на Стасика! Тем более он мне признался вчера, что ты ему нравишься…

— Да… Но Херушка красивый такой…

Иринка подавилась пиццей:

— Особенно сейчас. Ужас, какая красота. Где ему привиделось, что ты на него нападала?

— Я правда ничего не помню. Может, и царапнула где… Ножницами.

Нонка фыркнула и махнула рукой:

— Чтобы так изрезать, надо электрической пилой было стричь! Нет! Это не ты.

— А кто?

— И не я, — задумчиво проговорила Нонна, — меня вообще в той комнате не было…

— Бабы, это не наших рук дело. Мы с Ланкой и Мухаммедом его до комнаты доставили, он уже спал и никаких ран на нем не было!!! — подытожила Ирина и все решили плюнуть на выяснение причин Херритовского инвалидства. Сам виноват.

— Может и правда, Стасик — твоя судьба? — грустно поглядела на Милу Лана. — Ты просто не осознаешь пока…

— Ты вон тоже… поздно осознала… — буркнула Милка и засобиралась. — Пойду домой.

— Да ладно тебе расстраиваться! Сколько на земле красивых мужиков!

— Стасик, кстати, симпатичный до безобразия…

— Глаза, улыбка, усы…

— Всегда с холодным оружием!

— Защита и оборона…

— Идите на хрен, — обиженно прогундосила Милка и быстро засеменила через пляж к корпусу контрактников.

Джозеф покачал головой:

— Обиделась…

— А чего Херрит, не разобравшись, орет? — возмутились девочки.

— Джозеф, я тебе клянусь, никто его из нас не трогал, — торжественно сообщила Нонна и вдруг быстро приняла позу царицы Клеопатры, томно развалившейся в ожидании Антония: на террасу поднималась большая группа винсерфингистов.

— Да я верю, что вы не могли. Там должен был полк с саблями постараться… — вздохнул Джозеф и тоже засобирался вслед за Милкой.

Виндсерфингисты, народ чумовой, веселый и бесшабашный, оккупировали барную стойку и шумно загалдели.

— Пока, Мэтр, — сказали Ирина и Лана, а Нонка медленно встала, потянулась, изобразив, что ей ужасно скучно:

— Пить что-нибудь будете? Я схожу… — и сексуальной походкой подефилировала к бару.

— О! Али опять идет на… — прокомментировала Ирусик. — Мужика за такие дела хоть кастрировать можно. У этой не знаю, чего отрезать, чтобы успокоилась.

— Ермолаича вспомни, — посоветовала Лана. — Он говорил, что надо за сиську к ноге привязывать…

— Привет, красавицы! — рядом со столиком неожиданно вырос секьюрити Ебейд.

— Привет, — поздоровались девочки, — кофе будешь? У нас Нонка сегодня обслуживает…

— Спасибо, не могу. По инструкции не положено.

— Все у тебя инструкции, инструкции… — вздохнула Ирусик. — Как вчера наших довел? По инструкции?

— Нормально. Правда, разок чуть сердце от страха не выпрыгнуло! Это когда они одновременно в кусты улетели. Думал, разбились… Но Нонна как раз между столбом и урной уложилась. Сантиметр вправо или влево — тогда бы травма. Мила в середину куста приземлилась. Повезло! Как амортизатор сработал куст-то…

— Н-да… Точно повезло.

— Девочки! Алкоголь — зло! — с большим жаром продолжал Ебейд. — Нельзя так пить! Вот, например, из-за этой огненной воды вчера Херрит вообще с ума спрыгнул…

Иринка напряглась:

— А что там? С Херритом?

— Пошел я после того, как ваших домой доставил, Мухаммеда искать. Мы же на работе, надо было обход очередной сделать. И тут в главном корпусе слышу — дверь бабахает. Бум! Бум! Бум! Ритмично, громко! Стены ходуном ходят! А время уже часа четыре утра. Постояльцы спят. Должна быть тишина по инструкции. Пошел посмотреть, а там Херрит свою дверь захлопнуть пытается! Матерится страшно… Но двери-то у нас только ключом закрыть можно…

— Ну и?

— Я спросил, где его ключи. Сказал, что потерял. По инструкции он за утерю сто долларов платить будет, а это немалые деньги. Что делать? Я пошел искать. Сразу же и обнаружил в комнате, на прикроватном столике. Нет бы мне спасибо сказать, Херрит стал орать, как резаный: «Где эти русские бабы?!» Простите его, девочки! Он не хотел вас так называть. Это все алкоголь…

— Ебейд! — жалобно заскулила Лана. — Давай быстрее, а?

— Думаю я: пора уводить, а то перебудит весь этаж, и повел его в кофе-шоп. Там он тоже орал: «Хочу русское шоу с цыганами!». Я и бармен успокаиваем: «Спят русские и цыгане тоже спят…», но этот полоумный никак не мог угомониться, и я махнул рукой в сторону вашего корпуса. Хотел уговорить, чтоб на следующий день сходил к вам, но он от меня отбрыкался и пошел зигзагами в длинный путь. По дороге он встретил пару шезлонгов, навернулся с лестницы, сходил, как Мила и Нонна, в кусты раз десять… Только ваши легли — и все! А этот долго копошился в кактусах… Потом были пальмы, три или больше лавочки, а уж когда он впечатался в ограждение теннисного корта из железной сетки и завис там на выступающих из порванных мест острых прутьях окончательно, я понесся выручать. Так этот алкоголик, вместо того, чтобы спокойно висеть, не дергаться и ждать помощи, барахтался там, как будто на него напала стая пчел, кусал за зад скорпион и…

Ирина и Лана давно лежали на столе, тихо вздрагивая. Ебейд же тупо соображал, почему его рассказ вызывает такую реакцию:

— Чего смешного? Человек превращается в обезьяну, когда пьет. Девочки! — взмолился страж. — Я вас заклинаю! Не пейте больше! И с собой никого пить не зовите…

ГУСЬ-ЛЕБЕДЬ

Ирина, лежа на кровати и закрыв глаза, слушала «Дайр Стрейтс». Одну песню. В течении уже часа. Только что отзвучали последние аккорды, и она опять тыкнула пальцем в клавишу перемотки.

— Дорогая, любимая, милая! Давай другое что-нибудь, а? Вон у нас теперь сколько новых кассет! — Мила указала на стопку рядом с магнитофоном, что материализовалась там с помощью Джозефа, недавно заглянувшего в комнату Нонны и Ирины и обрадовавшего всех тем, что нашел много хорошей музыки.

— Ш-ш-ш-ш! — гневно откликнулась Ирина.

Милка пробурчала «Вот так всегда!» и обратилась к Нонне и Лане:

— Может сходим в кофе-шоп, пока великий Чапай музу ловит?

Нонна отказалась, сославшись на плохое настроение, а Лана не могла оторваться от вышивания сплетенных в вензеля начальных букв своего имени и фамилии на махровом халатике, который никак не могла довести до ума уже несколько месяцев. Мающаяся бездельем Мила решила вернуться к разговору с Ириной:

— Что за танец-то будет? Либретто расскажи хотя бы…

В голове Ирусика вырисовывалась композиция очередного шедевра шоу-группы «Соло» и даже пришло на ум название — «Тело и душа». Философский смысл заключался в том, что эти два понятия неразлучны.

— Будут танцевать двое. Одной, которая изобразит тело, надо сделать черное платье, другой — белое. В конце: душа покинет тело и оно красиво умрет!!!

Милка насторожилась:

— Куда-то тебя в дебри потянуло, Ирк…

— Сама ты дебря!!! Я просто одной либреттой тебе объяснить не могу. Вот завтра начнем заниматься постановкой и сама увидишь, что танчик — класс!!! — загорелась та и понеслась к зеркалу пробовать себя в роли души.

— Да… Давно надо было изобразить что-то новое, — произнесла вслух свою мысль Нонка, что ходила по номеру с мокрым полотенцем и колотила мух, — Джозеф не

Хлоп! От Нонкиной руки погибли неожиданной смертью сразу три летуньи, и она, гордая собой, приказала Миле:

— Ты следи за ними и показывай, где сидят. А то я пока за одной гоняюсь, могу мимо целой эскадрильи пройти.

Та сильно обрадовалась хоть какому-то занятию:

— Нонк, — зашептала она, как будто мухи могли слышать, — под светильник на стене одна залетела, сволочь…

— Ага… — прошептала в ответ Нонка и, подкравшись, со всей дури рубанула по светильнику-бра мокрым махровым полотенцем. Раздался треск и звон стекла. Милка и Нонна кинулись к друг другу в объятия, на мирную Лану посыпались осколки и ошметки деревянного светильника, а Иринка с квадратными глазами, где бесновалась испуганная душа, застыла перед зеркалом.

— Бли-и-и-н… — протянула Мила, когда погас свет, — вот это сила!!!

Ирина собрала ноги и руки вместе и тоже восхитилась:

— Нонка — Муромец! Лежала, лежала, а потом как встала, как дала…

— Девочки, я вся в осколках, двинуться боюсь, — пропищала в свою очередь Ланка. — Позовите кого-нибудь, чтобы свет наладили.

Пока Ирина и Нонна бегали за Джозефом, пока Джозеф бегал за электриками, пока электрики чесали затылки и бегали за новой лампочкой, Мила зубной щеткой помогала Лане сметать с нее и ее халатика остатки осветительного прибора.

— Надо сдать все вещи, что на тебе, в прачечную, вымыть голову, принять душ… — советовала она. Лана расстроенно пищала в ответ:

— По-моему, у меня даже в ушах стекло и щепки в носу, а уж в волосах…

— Здравствуйте! — неожиданно раздалось в темноте.

После очередной Нонкиной консультации Стасик с большим сомнением, но решился пойти ва-банк.

— Я тебе даже и подсказывать ничего не буду! — в конце полуторачасовой лекции «Как соблазнить девушку?» нервничала она, считая, что Стасик давно готов и просто выеживается. — Ты вон как Ингрид обхаживал! С Милкой, я тебя умоляю, старайся меньше, в морской узел не завязывайся. Она не поймет…

И вот теперь он стоял перед открытой дверью и кроме «здравствуйте» ничего больше выговорить не смог. Казалось, что язык спрятался за зубами навечно, губы слиплись, а кожа на щеках окаменела. Слава богам, вовремя нарисовались Ирина с Нонной и последняя бросилась на выручку к своему партнеру по любовным секретам:

— Ой! Привет, Стасик! Ты по делу? — заверещала она, активно пихая Ахмеда в бок.

— Д-да… Тут у меня… Я вот… Мы были в городе, и я подумал…

Девочки ждали. Три электрика вворачивали новую лампочку. Стасик собирался с силами…

— Мила! Мы увидели очень красивые браслеты для беллиданса! Я купил! Надо пойти посмотреть! Пожалуйста! — скороговоркой выпалил он и шумно выдохнул. Электрики закончили работать, сделали гордый щелчок выключателем, и все увидели красного, потного Стасика, теряющего сознание. Рядом стояла бодрая Нонна и подмигивала Милке. Сама Милка с очками набекрень туго соображала, почему мигает Нонка.

— Мил, иди, посмотри, а? — лепетал на последнем издыхании Стасик.

— Уау! — опомнились Ирина и Лана, радостно подскочив. — Какой ты молодец! Мы тоже пойдем!

— Стоять!!! — резко зашипела в сторону девок Нонна и улыбнулась Стасику:

— Конечно, молодец… Милк, сходи, глянь.

И сразу же ходячая неприятность почувствовала яростные щипки на своей заднице:

— Да пойду я, пойду! — рявкнула она на Нонку, что старалась оставить синяки на пятой Милкиной точке, и гордо прошествовала на выход. За ней радостно поскакал счастливый Стасик, показав своей наставнице выставленный вверх большой палец и шепча «Спа-си-бо!».

За парочкой закрылась дверь.

— Процесс пошел! — потирала руки Нонка. — А то — Херушка, Херушка — красавец, Херрит — сюсю, Херрит — мусю… Тьфу!

— Тебе бы свахой работать, — вздохнула пострадавшая от «Муромца» Лана.

— А что? Сидит ребенок неприкаянный…

— Это Стасик, что ли? — усмехнулась Ирусик.

— А хоть бы и Стасик! У него проблемы. Душевная травма… Прогоревший бизнес…

— Какой еще бизнес? — не поняли девочки, и Нонна, с превосходством посвященной в тайну, рассказала про все перипетии Стасиковской голландской любви и предпринимательства.

— Так что… Ингрид — это не то, что мы думали! Любит он Милку! Сам признался! — закончила она.

— А как скакал, как скакал!

— А убивался как!

— Целых три дня убивался!

— Он же так никогда не убьется…

— Кстати, она жива вроде… Ингрид-то… И аварии не было, — выдала еще одну тайну Нонна, на что Иринка лишь покачала головой:

— Артист… По нему плакал Голливуд, Мосфильм и Монгол синема лимитед.

— Тьфу! — сплюнула Ланка. — А я еще переживала! Клопу все уши проела, как там бедный Стасик? Только ты, Нон, в курсе спектакля или Муди тоже знал? Ему-то поди как весело было. Какой кошмар… Ужас!

Она причитала бы еще долго, но распахнулась дверь, влетела растрепанная Мила и сердито бухнулась на диван, сложив губки в птичью гузку и раздавив задницей Нонкину пудру, что опрометчиво там завалялась.

— Ну? — хором спросили Нонна, Ирина и Лана.

— Антилопу гну! — раздраженно рявкнула Милка. — Не хочу! Пошел в задницу! Чтоб ему…

— Да погоди ты! — подсела к ней Нонна. — Что случилось?

— Браслеты где? — начала было о материальном Ирина, но Нонка цыкнула на подругу и ласково погладила Милку по плечу:

— Рассказывай.

— Нечего рассказывать! Пошел он…

— Он тебя обидел?

— Нет! Чтоб он нырял и не выныривал!

— Браслеты не понравились? — все-таки вставила Иринка.

— Нет!

— Что-то не так сказал?

— А он умеет разговаривать?! Да чтоб ему…

— Что-то не так сделал?

Милка заглохла и насупилась. Нонна поняла, что молчание — знак согласия, и твердо приказала:

— Колись!

— Такое впечатление, — махая руками и летая по комнате, начала Мила, — что лицо свое в центр веника сунула! Щетина везде: в носу, во рту, в глазах! Еще и рот свой раззявил, и моя морда натурально, бабы, туда провалилась! Слюни везде… Бррр… Еле ноги унесла…

— А он что?

— Что… До сих пор поди стоит, соображает, за что его послали. Целоваться научись, слюнявый!!! — гаркнула Милка в направлении входной двери.

Девочки не знали, как реагировать, а Нонна решила не отступать:

— Ну ты, Милк, и штучка! Как будто только с чемпионами по сексуальным игрищам в постелях кувыркалась! Мужик откуда знает, как тебе надо? Он же исполняет как привык, как научили… хм… другие леди… Потом все объяснишь, он и втянется!

— Нонк, ты, блин, такая умная! Иди вон в ванную и поцелуй мокрую щетку для полов! Если этот террорист заснет еще раз с открытой дверью, бля буду, сбрею все усы на хрен во имя других ледей, кто слюнями захлебнуться не боится!

— Хватит, Мил… — миролюбиво произнесла Ирина. — Ну, не понравилось, не хочешь… Значит, не твой человек. Зачем гнобить-то?

«Лучше одной, чем с таким идиотом!» — все еще психовала

После переживаний по поводу изложенного в письме мамы Нонны, ей подумалось, что жизнь быстротечна, все люди бренны, а она не живет в полную силу. В груди пробежал неприятный холодок, заставивший устремиться, как ей тогда показалось, в водоворот жизни. С Херритом ощутить радость бренного существования не удалось. Вторая попытка была и того хуже. Стасик, сам того не ведая, поставил жирную точку в Милкиных стремлениях крутиться в водовороте. Она-то ждала преклоненных колен, признаний в любви, прогулок под луной с красивыми словами, а еще лучше стихами, в течении хотя бы двух недель… Потом первый поцелуй, сладкий, как мед… Первая ночь со свечами, постелью из лепестков роз и кольцо в подарок… А тут? Сраный браслет и половая щетка под носом! Плюс неопытность и откровенное желание затащить в койку, как какую-то… Надо же сначала понравиться человеку, убедить его, что чувства захлестывают с головой, поглядеть в глаза и увидеть ответ…

Ей всегда представлялось, что она — принцесса, сидящая в высокой башне. Многие рыцари и богатыри приезжают вызволить ее, гордо машут мечами, шпагами и палицами, взлетают к ее маленькому окошку на покоренных драконах, конях с крыльями или просто научившись взмывать в небеса от переполняющих душу чувств. И самое сладкое в этой мечте-сказке было то, что Мила отказывает. Вы прекрасны, сильны и отважны, но я другого жду… Не задели вы струну мою потаенную, сожалею…

Сегодня к башне прискакала какая-то неведома зверушка али домахала щуплыми крылами странная птица, и гордая принцесса, совсем не по-королевски, сама спустилась из своей темницы. «Дура!» — кляла себя Милка за Стасика и с сожалением вспоминала Херушку: «Ну, какая сволочь дала мне ножницы в руки? Ведь точный принц был…»

Теперь ей казалось нормальным быть в одиночестве, потому что жизнь — это не только рыцари, гарцующие кто на чем у подножия холма, где выстроена высокая Милкина башня. Нет бы заняться диетами, похудеть, загореть, как шоколадка, и ждать единственного, кто, как говорила мама, будет нуждаться в твоей душе. «Пусть другие солируют вчетвером, бегают по полям и лугам, вертятся в водоворотах! — решительно подумала Мила. — Я лучше в своей башне посижу. Мне и так хорошо…»

***

Нонна набрала «Морской рай».

— Приве-е-ет, — жеманно пропела она в трубку, как будто Али мог наблюдать сей пассаж воочию, — как дела?

Оппонент на другом конце провода что-то буркнул. «Наверное сказал, что о’кей… Немногословен», — размышляла Иринка, старательно пришивая пояс к юбке испанского костюма.

— А я вот скучаю… Грущу… — распевалась Нонка.

«Почему? — вместе с Али спросила в уме Ирина. — Опять пару звуков. Как будто она клещами из него слова вытягивает».

— Да ты же не звонишь, не интересуешься, где я, как я… Договорились же, что мы — друзья! — обиженно проговорила влюбленная и затихла, слушая трубку.

«На работу ссылается…» — хмыкнула Ирусик.

— Нельзя столько работать! Пришел бы к нам, развеялся, шоу посмотрел. Отпросись!.. Ну, ради меня!

«Тьфу!» — Иринка уже злилась. Роковая леди Нонна просто таяла, когда разговаривала с Али, выставляя себя полнейшей дурой и прикроватным ковриком. Однако если эта дама хотела, она добивалась желанного всеми способами и Ирина не была сильно удивлена, когда вечером Али, хоть и не с шибко радостным лицом, заявился в дискотеку в сотый раз смотреть программу русского шоу.

После выступления довольная Нонка сразу же втиснулась между Стасиком и Али, чтобы плотно завладеть ушами последнего.

— Дорогой мой! Ты вообще ко мне равнодушен? — строила она брови привычным «домиком».

— Ты хорошая, красивая девушка… — оправдывался «дорогой», — но у меня уже есть жена.

Нонка фыркнула:

— При чем тут жена? Я же не замуж прошусь. Неужели твоя женушка лучше, чем я?

— Лучше… хуже… Не в этом дело. Я ее люблю. И женился поэтому. Понимаешь?..

Стасик, уверившись, что Нонна, друг и соратник, сильно занят, в свою очередь, повис на ушах Иринки:

— Слушай. Хотел спросить… Только ты никому не говори!

— Нема, как рыба, — с готовностью ответила Ирина и приготовилась внимать.

— На что Мила обиделась, а? Я же ничего не делал. Только… Ну… Поцеловались мы. Может, я рано полез? Но я же ее обожаю, люблю, чувства невозможно держать в себе! Зачем ждать? Я, как честный человек, сразу говорю, что чувствую. Она, наверное, подумала, что я…

Иринка задумалась: «По-моему, я тут работаю психотерапевтом или психиатром. Сначала Шланг со своими вопросами, теперь вот Стасик… Что отвечать-то? Думай, Ирусик, думай!»

— О! — хлопнула она себя по коленке. — Как же я сразу не догадалась?! — и рассказала, что у Милки есть очень противный дядя, у которого имеются такие же, как у Стасика, усы. Соответственно, Ахмед напоминает этого дядю и нечто подсознательное в голове Милки срабатывает, как барьер.

— Уж очень она его не уважает… — закончила Иринка свой рассказ и пошла танцевать. Клоп включил ее любимую песню группы «КЕМ».

— Это меняет дело, — задумчиво пробурчал озадаченный Стасик и, поблагодарив Иринку, спешно покинул дискотеку.

«REM» пели про потерю неизвестной религии, про какого-то несчастного в углу, пытающегося подобрать ключи… Нонна поглядывала на кайфующую Иринку, резко выделывающегося рядом с ней Психа, исполняющего танец кубика-рубика, и, выдавливая слезы, шептала:

— А тебя люблю! Вот сейчас пойду и убью себя! Кончу мою несчастную жизнь! Ради тебя, между прочим!

— Вот этого не надо! — переполошился Али. На Нонкином лице было столько решимости, что он поверил: она может учудить и не такое.

— Как же тебе доказать, что ты для меня — все?! Что значишь для меня больше, чем моя никчемная жизнь?!

— Не нужно ничего доказывать! Я верю… — Али с волнением схватил Нонкины руки.

— Но ты же жену свою любишь! Как мне жить после этого, а? Я даже дышать не смогу, если ты ко мне равнодушен…

Али не знал, как завершить этот разговор, боялся, что она сорвется и побежит заканчивать свою никчемную жизнь, и еще сильнее сжал Нонкины запястья, чтобы удержать влюбленную на месте, в случае чего…

— Я не говорил, что равнодушен. Наоборот, признался, что считаю тебя красивой и хорошей девушкой.

— Ах! Ты врешь! — заголосила хорошая девушка и вырвала руки, чтобы затем, взяв со стола салфетку, промокнуть слезы обиженной и отвергнутой женщины.

— Мне никогда не везло. Детство было трудное, папа бил маму, денег не хватало. Мой единственный мужчина, которого я любила всем своим необъятным сердцем, погиб в автокатастрофе. Он

Али плакал вместе с Нонной и ласково гладил ее по волосам:

— У тебя еще будут счастливые дни. Ты красива, молода, у тебя собственный бизнес…,

— Да! Именно! Я подписала контракт, сделала программу и пошила костюмы, чтобы уехать аж в Африку и забыть, как была несчастна в России! И что мне это дало? Я так же несчастна, как и раньше! Может, даже больше… Потому что твоя любовь говорит о каких-то счастливых днях, но без него самого. Жить не хочется…

Нонна бы продолжила о том, как именно ей не хотелось жить и что именно она будет предпринимать, чтобы раз и навсегда уйти в могилу, но тут рядом со столом нарисовался некий субъект, смутно кого-то напоминавший… Он нагло втиснулся между Милой и Ланой и, широко улыбаясь, произнёс:

— Ну? Как?

Мила высказалась по-русски, Лана предсказуемо уронила голову на стол и захрюкала, Али, смекнув, что внимание Нонки переключилось, вздохнул с облегчением, а сама Нонна, сморщив лобик, удивленно проговорила:

— С-Стасик?

Пышных залихватских усов не было. Перед ними сидел бледнолицый молокосос с пухлыми губами. Лишившись своей рыжей красоты, Стасик резко поглупел, выглядел наивным и до того беспомощным, что хотелось взять в руки щит, меч, гранату и стать бодигардом.

Вернувшийся с танцпола Псих заржал так, что бравая улыбка Стасика мигом слетела с юного лица:

— Чего ржешь? — обиделся он, но Псих только еще больше краснел, махая молокососу рукой: ничего, мол…

Мила наконец обрела способность говорить по-английски:

— Куда усы дел, мальчик?

— Как куда? Сбрил. А что? Мне кажется, так лучше. Ты не считаешь?

— Наш Стасик стал выглядеть намного нежнее и ранимее. Даже как-то благороднее, я бы сказала… — таращила глаза в сторону Милки Нонна. Мила поняла и заткнулась, а вот Псих, не заметив Нонкиной гимнастики для лица, так как ржал, согнувшись пополам, наивно ляпнул:

— Ахмед, ты без усов, как без трусов!

Теперь хрюкали все. Не смешно было только Стасику.

— Сейчас я твоего дядю не напоминаю? — обратился он к Миле. Та тоже вытаращила слезящиеся от хохота глаза:

— Какого дядю?

После рассказа о Иринкиных предположениях причин Милкиного отказа все посмотрели на сцену: там, в толпе туристов, радостно скакала под веселенькую мелодию виновница перевоплощения Стасика. Мила поспешила заверить, что так оно и было и кто мог предположить, как Стасику будет хреново без рыжей красы под носом, но Ахмед уже понял, что Ирусик сильно ошибалась.

Она долго не понимала, что от нее хочет этот странный пятнадцатилетний мальчик, а когда с ужасом признала в нем Стасика, шустро посайгачила из дискотеки. За ней с благородной яростью на наивном лице понеслась жертва обмана, горящая чувством мести.

Псих азартно хлопнул рукой по столу, придавив лапой двадцать египетских фунтов:

— Ставлю на Стасика!

Девочки перебили ставку Ашрафа, выложив пятьдесят за победу Иринки. Пока торг набирал силу, слышались громкие высказывания, хлопания по столу и разные варианты клятв типа: «Век свободы не видать!». Али, не участвовавший в азартных играх, думал, что и как ему предпринять… Бешеный натиск Нонны ошеломил. Да и шантаж с угрозами самоубийства действовал удручающе. Нужна была передышка, время на обдумывание ситуации. Идти на поводу у ненормальной влюбленной он не желал, но и оказаться виноватым не хотелось. Надо было уйти, как джентльмен, благородно обойдя гору, не пробивая лбом туннель…

— Я должен сейчас откланяться. Но я обязательно завтра позвоню.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Если не позвонишь, я точно напьюсь до смерти, наглотаюсь таблеток, перережу вены, устрою акт самосожжения и выброшусь в море!

На столе росла гора египетской валюты, Псих орал, что Стасик Иринке покажет, как брить усы, девочки отвечали, что скорее Иринка сбреет у Стасика остатки рыжей красы, но уже на голове и заднице, а Нонна проводила в уме анализ встречи: «Вроде проникся. Теперь надо добивать. Можно напроситься в отель. Пройду по пляжу, никто не заметит, а там… Эту ночь он запомнит надолго! Лишь бы жены в отеле не было. Надо спросить Стасика… Кстати, где он?»

Безусый Стасик вломился в дискотеку на всех парах. С засунутым в рот кулаком, вылезшими из орбит глазами и с волосами, что были любовно уложены в начале вечера гелем, а теперь торчали во все стороны, как солнечные лучи на рисунке пятилетнего ребенка. За ним с палкой для беллиданса летела Иринка и ругалась непотребными словами. Из нормальной речи, иногда проскальзывавшей, можно было понять, что Ирина вдалбливает Стасику значение доброй русской поговорки «Заставь дурака…».

Девочки сгребали выигранные фунты. Псих, как всегда, убеждал, что он еще что-то и кому-то покажет, а Нонна занималась аутотренингом: «Он обязательно позвонит. Не может не позвонить! Я самая умная, самая красивая, самая желанная…»

Он не позвонил.

СКАЗКА О ШУСТРОМ КОЛОБКЕ

— Кто со мной в город? — весело спросила Иринка.

По магазинам в отеле они прошлись уже миллион раз. Первое, что удручало — постоянный курортный ассортимент: майки, сланцы, шорты, солнцезащитные очки и сувениры с фараоновской тематикой, произведенные в Китае. Второе — это цены, рассчитанные на туристов, которые обязательно что-нибудь приобретут, даже если сувенир стоит по местным меркам бешеных денег. Туристы-то этого не знают… Что сказали, то и заплатили.

Прожив здесь почти пять месяцев, девочки поняли, что торговля, которая развивалась здесь с незапамятных времен, достигла невероятных высот. Нация торгашей уже просто ради любопытства взвинчивала цены до небес, дабы поиграть с покупателями в неспешный торг-игру «Кто кого надует?». Торговаться надо было везде. Примерный сценарий приобретения той или иной вещи начинался банально: с вопроса «Сколько стоит?», произнесенного небрежным тоном. Вы просто интересуетесь от нечего делать, вещь вам не нужна в принципе, гуляли мимо и спросили без последствия, каким и является, собственно, покупка. Продавец, который только что сидел в магазине, зевал, пил чай и курил кальян, обязательно резко активизируется и назовет цену в два или три раза превышающую ту, за которую планирует продать. Вы цокаете языком, удивляетесь, как это дорого, благодарите за информацию и направляетесь к выходу. Сбросивший с себя остатки сонливости, уразумевший, что светит навар, продавец бросится зазывать посетителя выпить чаю, покурить кальян и поговорить о жизни. Куда торопиться? Не хотите покупать — не надо! Вы же уже друзья! Добро пожаловать в Египет и в его лавку! Вы должны ответить, что вообще-то опаздываете, но что не

Лана и Мила мгновенно отозвались на призыв Иринки. Нонна же, пребывающая который день в прострации от неудачи с Али, отказалась. Трое девушек вышли из отеля, минут тридцать поиграли с таксистом в «Кто кого надует?» и, договорившись, прыгнули в старенький «Пежо».

— Нонка-то глубоко ушла в себя. Парень ее погиб, Али вообще нос воротит, что в принципе правильно… — вздохнула Милка.

— Влюбилась по уши, а он женат, — поддержала Лана разговор.

Ирина повернулась к подружкам и хмыкнула:

— Она в шоке, что ей отказали! Может быть, впервые в жизни ее не хотят.

— Обидно, — согласилась Лана, — она считала, что ее не могут отвергнуть.

— Все бывает в первый раз. Но Нонна знает, как клин клином вышибать, — хихикнула Ирусик. — Вот увидите, она быстро замену найдет.

— Да уж… За этой не заржавеет.

Выпрыгнули из такси около аптеки. Именно в аптеках торговали косметикой. Раньше они искали специальный магазин, не подозревая о том, что все продается рядом.

— Мудичка просил купить ему пенку для бритья, а я ни фига не понимаю в этом… — Лана тупо застыла перед стендом для мужчин.

— Чего тут понимать? Хватай любую!

— Мудичка… — передразнила Ирина, — ты его «котиком» или «зайцем» каким-нибудь зови, что ли…

Милка захихикала:

— Не… Давай лучше: мой тайгер! Лайон!

— Какие тигры со львами? Тушканчик! — смеялась Иринка. — Сокращенно: Тушик!

Лана тоже заулыбалась, но не согласилась называть будущего мужа словами с табличек зоопарка:

— Что же поделать, если у него такое имя?

— Ничего. Только в Россию не приглашай.

— Ты тоже Ашрафу купи что-нибудь, — предложила Ланка, — ему будет приятно…

Иринка посмотрела на заботливую подругу удивленными глазами:

— Это еще зачем? — буркнула она. — Псих не заслужил. Вообще не знаю, что с ним делаю.

— У меня тоже раньше такое чувство было. А сейчас… Муди такой красивый! Как представлю его на белых простынях!..

— Тянет тебя на экзотику, — вздохнула Иринка, — а мне Психа и послать неудобно, и встречаться с ним тоже. С одной стороны приятно, что не одна, а с другой… Не мое это.

— Ну и зачем тебе этот чемодан без ручки? — спросила Мила. — И выбросить жалко, и носить не можешь. Я вот прекрасно себя одна чувствую! И потом, Ашраф мне вообще не нравится. Уж тебе-то, дорогая, надо кого-нибудь посолиднее и поспокойнее, а не идиота и психа!

Иринка опять рассмеялась:

— Действительно псих, — и тут же посерьезнела: — Плюс еще замашки «мохнатые» начались.

— Это еще что такое? — удивилась Лана.

— Варвару помните с ее Мохом? Шорты не одевай, Стасику не улыбайся…

— Ну и что? Мой Мудичка такой же. Они любят и, естественно, ревнуют. Им неприятно, что мы с другими общаемся. Не забывай, что у них так принято.

— Может, еще и паранджу одеть?

— Паранджу… Не паранджу… Если тебе человек дорог, то можно и не носить шортиков.

— Вот ты, Ланк, и не носи. Скоро будешь купаться в саване до пят, сидеть безвылазно дома, плести кружева, совершенствовать кулинарные способности и долбить пять раз на дню лбом в пол. Он хорош и красив на белой простыне… Ради этого можно забыть, кто ты и что ты, религию поменять, положить с прибором на карьеру…

— Да-а-а… — задумчиво произнесла Лана. — А что здесь такого? Разве женщина не создана для семейного очага?

Иринка пожала плечами:

— Может, и создана. Но быть человеком, а не детородной машиной и хозяйственным придатком к мужчине, ей никто не может запретить.

— А если мне не нужна карьера? — чуть ли не слезами проговорила Лана. — Если я всю жизнь мечтала сидеть дома и заботиться о муже и детях?

— Значит, сиди! — вмешалась в спор Мила. — Кому чего…

На том и остановились. Ирина складывала покупки в пластиковые пакеты, Мила читала инструкцию к витаминам, а Лана вертела в руках лезвия фирмы «Лорд».

— Девочки, лезвия взять?

— «Лорд»?! — с ужасом в глазах переспросила Мила. Однажды она озаботилась гладкой кожей под мышками и в районе бикини. Приобрела лезвия этой фирмы, гладко выбрила интимные участки, похвалилась всем, какая стала нежная кожа и спокойно уснула, предвкушая выход на пляж утром. На следующий день Мила выползла только в ресторан на ужин. Да и то с трудом. Ноги и руки не соединялись. Прошкрябанные «Лордом» участки горели. Она неделю гуляла по отелю в позе «ходячая звезда», пока раздражение не спало благодаря наложению килограммов детского крема.

— Теперь я понимаю, почему все мужики тут прилюдно чешут яйца! Побреют свои заросли вот таким «Лордом» — и все! Хочешь, не хочешь, а горит, колется, щипет! Положи этот ужас назад! — посоветовала Лане опытная Милка.

— Почему же? — не согласилась Ирина. — Наоборот! Возьми побольше. Я вот Ашрафу тоже возьму… Хи-хи!

…Обратно такси мчалось на всех парусах. Водила закладывал такие виражи, что сердца трех уходили в пятки.

— Формула уан!!! — зажмурилась Ирусик на очередном резком повороте.

— У него движок от «Феррари», что ли? — Гадала Милка, придерживая многострадальные очки без дужек.

Обгоняя очередную машину, ненормальный арабский водитель с восторгом кричал «Банза-а-а-ай!» — так в начале пути опрометчиво подбодрили девочки: «Все русские — заядлые любители быстрой езды и во время обгона кричат «Банзай!», что значит «Как я его уделал!». Мила и Ирина продолжали изредка орать вместе с водилой, а не участвовавшая в общем веселье единоличница слабо пищала:

— Бабы, мы не доедем…

Они доехали. Таксист с шиком притормозил перед дверьми лобби, подняв тучу

— Фух… Я уже мысленно со всеми попрощалась.

— Ага! Особенно когда он грузовик обгонял! Там одно колесо с его раздолбанный «Пежо»! Вильнул бы и тогда точно — звездец котенку…

— Я номер записала, — сообщила всем Милка.

— Зачем? Мы рожу этого Шумахера на всю жизнь запомнили.

— Даже если он останется последним на свете шоферюгой, я к нему не сяду. Пойду пешком! — пообещала Ирина, открывая дверь своего номера ключом. — Хотя было классно! Столько адреналина…

Девочки решили всем скопом завалиться к Нонне, поговорить, отвлечь, показать покупки… Ирина, шурша пакетами, первая ломанулась в комнату, крича:

— Нонк! Зря не поехала! Мы были на формуле… уан… — запнулась она, увидев картину «Не ждали…»: на Нонкиной белоснежной простыне лежал, прикрываясь одеялом, черный, как смоль, красавец-Муди…

В офигевшую Ирину по слепоте своей влепилась с разбегу Милка и моментально превратилась в столб с косо сидящими очками. Лана протиснулась последней и тоже застыла, продолжая глупо улыбаться.

— Ты… ты что тут делаешь? — наконец вымолвила Ирусик.

— Лежу. Не видно? — нагло и с премерзкой улыбочкой ответил Клоп.

Из ванной слышался шум воды и тирольские песни лидера коллектива. Муди, как ни в чем ни бывало, закурил сигарету. Мила хлопала ресницами и шмыгала носом, пытаясь подбросить наверх очки, а Лана начала икать.

— Уведи ее отсель! — приказным тоном сказала Ирина Милке. Та медленно повернулась и взяла вздрагивающую от иков под руку:

— Лан, а что ты думаешь о завтрашней погоде? Мне кажется, будет дождь… — начала она движение к двери, выворачивая голову, дабы хоть краем глаза подсмотреть, как развиваются события. Ланка послушно поплелась за Милкой, продолжая икать и глупо улыбаться.

— Ты чего творишь-то, мудозвон?

— А что? Она меня сама позвала.

— А про Лану ты подумал?

— А что Лана? Мы скоро поженимся…

Иринка со злостью кинула пакеты с косметикой Клопу в лицо:

— Иди отсюда, Мудя… Быстро! А не то я позову секьюрити, Юсефа и Тарека.

Клоп опять заулыбался:

— Да я с удовольствием уйду. Но мне надо одеться.

— Ты, как я вижу не стеснительный. А если беспокоишься обо мне… — она схватила разбросанное по полу исподнее Клопа и вышвырнула в коридор, — одевайся там!

Муди стянул с кровати простыню, замотался и неторопливо пошлепал на выход. Дверь ванной открылась и оттуда выплыла благоухающая Нонка с тюрбаном из полотенца на голове:

— Ты куда? — промурлыкала она.

Клоп, не отвечая, чмокнул ее в щеку и кивнул головой с сторону Иринки, стоящей, как памятник грозному Феликсу, сложив руки на груди и сверля парочку недобрым взглядом.

— Приветик! — приторно-весело сказала Нонна.

— Ты совсем ох…ела, да?

— Фу! Какие выражения…

— У Клопа Ланка!!! Ты забыла?!

— Значит, Лана найдет себе другого… — она показушно зевнула и включила телевизор, — Муди сказал, что она глупая, как пробка. И в сексе мертвая. Он и так собирался с ней порвать скоро.

— Сука ты, Нонк… — сплюнула Ирина. — Мало ли, чего он там сказал! Это их дело: Ланы и мудака. Тебе не хрен туда — влезать! Чего и кому ты доказываешь, секс-бомба наша?

Сидевшая в соблазнительной позе фаворитки султана Нонна устало вздохнула, сняла тюрбан из полотенца и обреченно ткнулась в него лицом. Плечи подрагивали…

— Забудь про Али… — уже мягче сказала Ирина. — Один! Всего один-единственный из миллиардного населения Земли тебе отказал! Но у него есть уважительная причина — он женат! Все. Закрой эту тему. Ищи другого! Тут этого добра, как говна! Не успеешь моргнуть, как оно рядом, облепило уже и хрен отскоблишь! Но не трогай девок, которые живут с тобой бок о бок, едят и пьют из одной посуды, спят рядом и все о тебе знают.

Нонка плакала, уже не скрываясь.

— Кто тебе Клоп? Никто! А вот с Ланкой тебе еще работать и жить в этой стране, где только мы рядом с тобой! Так что… дорогая наша, П…да Ивановна, перед Ланкой придется извиниться.

— Я дура… — промямлила Нонка. — Точно дура! Почему я такая никчемная? Почему такая несуразная, глупая и невезучая? Все корни наших бед — из детства…

Иринка закатила глаза в потолок и, досчитав до пяти, заговорила:

— Ты знаешь… Только сегодня узнала… В Египте обнаружили очередную древнюю пирамиду.

— Да ну! — Нонка вытерла слезы.

— Ага. Прямо археологическая сенсация. Все газеты кричат, что пирамиде этой несколько тысяч лет и сохранилось все на диво замечательно.

— Надо же!

— Так вот в этой пирамиде нашли много интересного и одним из важнейших артефактов был саркофаг с мумией фараона. Когда саркофаг открыли, в жопе древней мумии торчал папирусный свиток, где был написан целый трактат про твое трудное детство и какая ты никчемная.

— Тьфу! — сплюнула Нонка. — Я-то уши развесила…

— Итак, мораль: иди в сад и не зуди мне про твое детство!

***

Мила и Ирина сидели за своим любимым столиком в кофе-шопе. Ирина пила пятую чашку кофе, а Милка складывала из салфетки кораблик.

— Ты заметила? Она не тронула твоего Ашрафа и Стасика не подцепила, хотя так мне его рекламировала.

— Я тоже рекламировала, — ответила Ирина. — Если бы я знала тогда о реальных похождениях нашего наивного до безобразия «рыжика»…

— Стасика неинтересно окучивать. Оно ничье. Херушка нас за километр обходит. Волосья отращивает. Ей бы Клопа или Психа, чтобы доказать — она всех милей, румяней и белей. Что стоит только свистнуть — все побросают своих баб и к ней перебегут.

— Ага! Зато Али она заколебалась свистеть! Художественным свистом с трелями.

— Вот поэтому и бросилась на Мудю. Ашрафа трогать боязно, там — ты… А Ланка наша — мямля… Интересно, как они сейчас там общаются?

Ирина закурила.

— Нонка будет жать на то, что она несчастная дура, невезучая и перманентно никчемная. Чудовищная ошибка, бес попутал, нашло затмение от горя, забирай своего Клопа, оно мне не надо…

— А наша чистая и непорочная ему еще пенки с лезвиями два часа выбирала!

— Я бы убила Нонку!

— Поэтому она Ашрафа и трогала.

Ирина посмотрела на Милку:

— Суть не в том, что она Клопа или Ашрафа захотела. Глубже смотри. Нас тут четверо. И никому, кроме нас самих, мы здесь не нужны. Как не нужны сейчас и в России. Работы там нет, на улицах стреляют, потенциальные женихи или спиваются, или рекетируют, или уже на кладбищах лежат. Родители выкручиваются, как могут, заводы закрываются, зарплат по шесть месяцев нет. Все торгуют. А нам с нашими профессиональными навыками в области ногозадирания на рынках делать нечего. Да и места уже все там забиты. «Челночить» тоже не умеем. Куда идти работать, чтоб нормально жить?

— Н-да… Продуктовые карточки, мафия, перестрелки, холодно… Пошли, стукнем Нонку по темени? Может, там замкнет чего-нибудь в правильную сторону? — горько улыбнулась Милка.

— Без толку. У Нонки всю программу менять надо. Будем держать кулаки, чтобы они там о чем-нибудь договорились. Вот если бы и Клоп отсюда исчез, дабы не мельтешить и не напоминать о неприятном событии…

Иринка и не знала, что опять выступила в роли «Предсказамуса».

***

— Лана, я не хотел! Клянусь Аллахом! — Клоп стоял на коленях и почти всплакнул с расстройства. — Она сама позвала… А я… Я — мужчина! Что я мог? Она передо мной и так и эдак крутилась!

Он заявился сразу после Нонны. Как они не столкнулись в дверях, осталось загадкой.

— Ну, хочешь, я ей при тебе скажу, что просто попользовался? Что ты лучше?

Лана не хотела. Она вообще ничего не желала, кроме того, чтобы все ушли и перестали ждать от нее ответов, прощений и вселенской доброты вместе с состраданием.

— Ну, Муди… — поморщилась она, — уйди, пожалуйста, а? Я не могу разговаривать.

— Я не уйду, пока ты меня не простишь! Я дурак! Глупый осел и сволочь! Виноват. Но и Нонна тоже нехорошая девушка! Как она посмела отбивать любимого у своей подруги?! Не дружи с ней!

— Ну, Муди…

— Я сказал, не дружи! Она — проститутка!

— Муди! — с укоризной проговорила Лана и стала чувствовать, что раскалывается голова. Она не могла объяснить даже самой себе, что гложет сердце больше: измена Мудика или подлость Нонки… Нужен ли ей вообще этот Мудик? Как теперь общаться с Нонной? С одной стороны она чувствовала облегчение, что появился повод сложить с себя обязанности «девушки темнокожего Тарзана». Но легко сказать: сложить… Вот он, стоит тут на коленях, жалкий и злой одновременно, требующий прощения и сваливающий вину на Нонку. Нонку, которая прекрасно понимает, что она сделала, и тут же объясняющая, что Клоп — мудак и если один раз изменил, то будет ходить налево всю жизнь. Она знает, она проверила, раскрыла Ланке глаза…

Клоп стонал в ногах, только усиливая желание сделаться глухой и слепой.

— Муди, я хочу прилечь… — слабо попросила Лана.

Клоп обиженно поднялся, резко метнулся к двери, но задержался, как будто вспомнил что-то, и, словно решившись, произнес, четко разделяя слова:

— Я уйду. Но больше не вернусь. Так и знай! — после этого он завис еще на минуту, вглядываясь в Ланкин силуэт, сидящий на кровати, и не дождавшись реакции, громко хлопнул дверью с английским «Фак!».

***

— Девушки! Дорогие наши балерины! Сегодня ровно полгода, как вы с нами! — торжественно произнес мистер Тарек. — Я думаю, это прекрасный повод для того, чтобы выпить!

— О-о-о-о! — протянула Ирина, склонившись к Милкиному уху. — А ведь был такой скромный, ранимый, неопытный трезвенник!

Милка хихикнула. Тарек радостно плел про то, что девушки сроднились с коллективом «Солнечного берега», стали неотъемлемой частью, визитной карточкой отеля, показал рекламные проспекты, где на одной из страниц красовалась фотография, сделанная во время самбы, а также мелькнуло отдельное Милкино изображение в костюме танца живота. Потом он долго выражал благодарность Нонне за прекрасный менеджмент русского шоу и частые премьеры.

— Ну… Это спорное утверждение… — теперь уже Мила шептала Иринке на ухо. — Представляешь, сама слышала, как она Тареку рассказывала, что и программу-то она сама ставит, херограф, блин… И костюмы днем и ночью шьет. Дизайн, соответственно, ее. Кутюрье, твою мать… И вообще, у нее скоро нимб над головой засветится!

— Хм… А чего раньше молчала?

Милка пожала плечиками:

— Пусть трындит!

— А теперь але-гоп! — мистер Тарек вытянул из-под стола яркие пакетики. — Разрешите от своего лица подарить вам эти скромные подарочки!

Первый достался Ланке. Она открыла коробочку и увидела прекрасное кольцо, переливающееся всеми цветами радуги.

— Ой! Мистер Тарек! Зачем?

В коробочках Милы и Ирины были тоже кольца, но немного другого дизайна.

— Золото, что ли? — вытаращила глаза Ирусик.

— А это… — Тарек вытащил коробку побольше, — для несравненной Нонны, лидера коллектива!

— Офигеть! — произнесла Мила, когда в этой коробке обнаружилось большое, умопомрачительного вида колье и пара сережек к нему.

Нонка, забыв про приличия, повесилась Тареку на шею. Тот засмущался, покраснел, но было видно, что доволен и рад, как Дед Мороз во время утренника.

— Она его щас тут прямо и изнасилует! Благодарность так и прет… Так и прет…

…Шесть месяцев! Подумать только! Казалось, еще вчера они, изнеможденные долгой дорогой, праздновали приезд, перенося тела туда-сюда, подписывали контракт и знакомились с персоналом и менеджментом. С тех пор утекло много воды…

В последний месяц репетиций было не много. Иногда «великий Чапай» ловил музу и девочки уходили в работу: переписывали музыку, шили костюмы и махали ногами под чутким Иринкиным руководством и зорким взглядом Джозефа из-за диджейской стойки.

Иринка все чаще задумывалась о роли Психа в своей жизни и установила условный срок: в случае их совместного сосуществования в течении еще трех месяцев надо будет озаботиться устройством будущего. Если оставаться с Психом, нужно обеспечить себя и его работой. Перед глазами вставал пример девушки Анны, московского партнера Буденого-Халида…

Мямля — Лана, в не свойственной ей манере, упорно отвергала Мудины извинения в течение двух недель. Потом опять обозвала ситуацию «сложившейся» и перестала сопротивляться, все чаще представляя себя у домашнего очага, окруженной детьми, которым Мудичка с добродушным лицом читает книжечки.

Радостный Клоп бегал по отелю, по-аниматорски заводил народ днем, вечером работал диджеем и, как местная звезда, общался с поклонниками. Особым спросом он пользовался у немецкой части туристов, так как кроме английского владел еще и немецким. К Лане он проползал

Сама Милка, давно наплевав на «водоворот», стала больше уделять внимания именно своей скромной персоне, выполнив сто пятьдесят раз данное себе обещание — похудеть. Счастье переполняло всякий раз, когда она вставала перед зеркалом или ушивала костюмы до новой, красивой фигурки, приобретенной таким трудом. Она, правда, не знала, сама ли добилась такого результата или резко закончился вечный пубертат… Какая разница?! Зато теперь это была быстроногая лань, а не корова со складками жира на талии! И даже если она никогда и не была коровой, заложенные «Современником» комплексы не давали почувствовать себя не то что красивой, хотя бы нормальной и не ущербной. И вот в последние недели Мила вообще расцвела… Выкрасила волосы, попросила Ирусика постричь редкие патлы и обнаружила, что причесочка типа длинного каре отлично скрывает чебурашкины ушки. Похудение вызвало и изменение лица. Появился аристократический овал, а не блин луны, изъеденный кратерами прыщей. Солнце, которое она впитывала всеми фибрами, подсушило кожу, и Милка уже не помнила, что это такое — угри, прыщи и другое косметическое безобразие.

Нонна после дурно пахнущей истории с Муди, обратила свой лукавый взгляд на гостей отеля. Случилась еще одна любовь всей ее жизни. На этот раз ее заклинило на немце с атлетической фигурой, черными, цвета вороного крыла, волосами и доской-лодкой под мышкой. Вспомнив Милкин опыт и возрадовавшись, что Маркус, так звали спортсмена, не дайвингист, Нонка сразу же увлеклась виндсерфингом и пропадала в море целыми днями, добавив к виртуозному владению водными мотоциклами сносное управление доской с парусом. Плохо было одно — Маркус приехал только на две недели. Она, может, и сумела как-то выстроить отношения, но довести их до логического конца (с обещаниями вернуться, клятвами любви до гроба и «выходи за меня») не успела… Маркус отчалил в Германию, преподнеся Нонке напоследок серебряное колечко в память о прекрасном времени, проведенном вместе. Теперь секс-бомба русского шоу находилась в стадии поиска, не отпуская на всякий случай Тарека и изредка позванивая Али…

— Я не поняла, это золото или что? — спрашивала Мила после того, как они вернулись с террасы, где выпили с Тареком по бокалу шампанского за полгода совместной жизни.

— Хрен его знает… — рассматривала Нонка ожерелье, — выглядит, как золото.

Ланка же, одев кольцо на палец, умилялась:

— Какая прелесть!

Ирина тоже, высоко задрав руку с кольцом и ловя разноцветные блики на камнях, любовно разглядывала Тарековский подарок.

Опять кто-то не вовремя постучал в дверь. Милка метнулась открывать, как мчащаяся на всех парах электричка. Конечно же, пока паровоз летел к коммунизму, снес по дороге несколько плохо прикрепленных предметов, а также выбил из Иринкиной руки только что полученную в подарок драгоценность. Колечко покатилось впереди Милки и Ирусик с ужасом пронаблюдала, как подошва недотепиного башмака опустилась на красивый предмет, садистски вдавив его в керамический пол. «Неприятность» сразу же остановилась и повернулась: Ирусик смотрела так, что Милке захотелось самой снять штаны и подать ремень.

— Ириночка! Не молчи на меня…

— Что «Ириночка»?! Щас Ириночка тебе сделает поздний аборт!

— Какой аборт? — изумилась Лана.

— Запоздалый. Молилась ли ты на ночь, Дездемила?

— Я только дверь открою… — жалобно проскулила виновная в смерти ювелирного изделия и побежала впускать гостей.

Ирина с болью в сердце подобрала колечко. Милкин башмак сделал из него витиеватую загогулину.

За дверью был Стасик:

— Можно войти?

Мила молча отступила в глубь комнаты.

— Зато теперь точно ясно, что не золото! Иринк, не переживай! — заявила Нонка и с негодованием захлопнула крышку своей коробочки.

— Почему?

— Позолоченное! На сгибах краска отколупалась и видно обыкновенную железку.

— Все равно красиво, — сказала Лана и обратилась к несчастной Иринке:

— Если так легко согнулось, можно распрямить. Дай-ка сюда! И щипчики маникюрные тоже давай…

Мила виновато подала Ирине искомый предмет:

— Вот…

— Сгинь, катастрофа ходячая!

— Девочки! — в который раз позвал всех Стасик. — Меня послали…

— Куда тебя послали? Кто послал?

— К вам послали! Позвать на…

— Что будем пить? — опередила его Нонка.

Стасик присел на Шланговскую тумбочку и развел руками:

— Уж простите, но ничего выпить нет! Зато есть банго!

— Это еще что за животное? — подала голос Ирина. Радости не было предела: колечко выглядело, как новое, не считая отвалившегося кусочка краски. Она поцеловала Лану в щечку и буркнула в сторону Дездемилы:

— Ладно уж, живи.

— Банго — это слабенькая травка. У нас есть немного, мы решили вас позвать, а то у нас Муди уезжает.

Ланка с недоумением оторвалась от колечка:

— Куда?

Стасик горько вздохнул:

— В Германию на заработки.

— А почему Лана не в курсе? — Иринка сунула свой породистый нос в гусарские усы.

— Он ее расстраивать не хотел. Наверное, скажет сегодня.

— Ладно. Мы подойдем.

И когда за Стасиком закрылась дверь, Ирина обратилась к девочкам:

— Что-то тут нечисто. Ланк, почему ты не знаешь?

Лана смущенно пожала плечами, а Милка в сердцах сплюнула:

— Доп…делся он с фрау!

— Какая фрау, Мил? — тихо спросила Лана.

— А то ты не знаешь и не видела! Мы же с тобой раза три к ним подходили, когда они у бассейна заседали! Она еще тебе руку пожала так, что синяк остался!

— Ну и что? Она же туристка.

— Турыстка! — передразнила Мила. — А работу твоему Муде, видать, предложила!

— Это правда, — подтвердила Нонна. — Они тут все мечтают в Европах работу найти. Помните, как Стасик рвался? На этого крокодила без слез взглянуть нельзя было! Сразу хотелось отдать все деньги в фонд «Красота спасет мир!», откуда выделялись бы деньги на пластические операции… А он цветочки, романтические игрища на пляже, свадебку…

— Я думаю, что нет, — высказалась Иринка. — Фрау там одной ногой в могиле уже. Чуется мне, как великому Предсказамусу, что она еще тридцатилетней молодкой задорно встречала русских в Берлине…

***

— В чем кайф-то? — недоумевали девочки, выкурив по сигарете банго.

— Должна образоваться такая невесомость, легкость… — учил Стасик, — очень часто тянет на поржать, а иногда, наоборот, грустно становится. Короче, банго — это вещь!

Ирина и Нонна, подперев головы кулачками, обреченно ждали нашествия кайфа, а Милка потянулась за пачкой своего «Мальборо»:

— Я лично ничего не чувствую. Херня какая-то…

Стасик увещевал:

— Погодите, погодите… Сейчас накатит.

Но банго действовало как-то избирательно и накатило только на Стасика. Он, с благодушным видом развалившись на кровати, рассказывал о своем детстве:

— Я был такой чудной! И всегда меньше остальных. Все уже под метр пятьдесят, а я — этакий

Девочки зевали от скуки:

— Врешь поди, Ахмед…

— Я?!

— Ты.

Стасик, сладко причмокивая губами и устраиваясь поудобнее на кровати, соглашался:

— Конечно, вру.

И пока Стасик самозабвенно врал, Муди открывал Лане голую правду:

— Что я здесь? Диджей? Аниматор?

Лана тупо молчала и молилась всем богам, чтобы он от нее отстал. Ей давно казалось, что она с ног до головы перемазалась в чем-то липком, и нет никакой воды, никакого средства, чтобы отмыться. Надо или привыкнуть жить, так или соскребать эту слизь, сдирая кожу. Она никак не могла решиться, пока сама слизь не стала отрываться, прихватывая куски тела и души, причиняя еще большую боль и страдания, потому что как остановить этот процесс Лана не знала. Надо было терпеть и ждать, ждать и терпеть. Осталось недолго. Совсем чуть-чуть...

— Здесь, конечно, лучше, чем в Судане. Там вообще работы нет. Но! Ты только представь! Германия! Столько возможностей! Хельга мне поможет на первых порах…

Лана, сидя неподвижно и глядя в противоположную от Клопа сторону, казалось, никак не реагировала на Мудичкины объяснения.

— Да!!! Я с ней сплю!!! Ты это хотела узнать? — взорвался Клоп и заметался по комнате. Лана так и осталась сидеть.

— Это мой пропуск в нормальный мир! Для кого я стараюсь, а? Ты думаешь, мне приятно трахать старую немецкую корову?! Пять лет! Всего пять лет! Я вернусь с деньгами и мы заживем с тобой, как в сказке! Я открою туристическое агентство, о котором давно мечтал! Ты работать не будешь, родишь мне детей… Лана, всего пять лет!!!

Опять начиналась головная боль…

— Ты меня будешь ждать? — Муди проникновенно заглянул в отрешенные Ланкины глаза. Она молчала. В глазах стояли слезы. Отдиравшаяся слизь оставляла за собой кровавые раны, которые нестерпимо горели. Было больно…

— Я не уеду, пока ты мне не пообещаешь…

— Ладно, — устало молвила Лана.

Муди подпрыгнул:

— Я знал! Я знал, что ты меня поймешь! Ты только представь, как мы заживем! Не вспоминай про Хельгу. Не травмируй себя. Мне тоже плохо. Но мы должны пройти через это испытание…

Он властно прижал Лану к себе:

— Ты — моя судьба! Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо!

Клоп уехал на следующий день. Хельга отчалила на неделю раньше, оперативно выслала ему билет, приглашение и, соответственно, денег. Мудик помчался в Каир оформлять бумаги, чмокнув Ланку напоследок и приказав вести себя целомудренно. Ланка помахала Клопу ручкой и со вздохом облегчения уселась работать иголкой: у халатика оставалось подшить только низ…

СКАЗ ПРО НЕШУСТРОГО КОЛОБКА

Египет гудел. Хоть мало кто в мире не знает, что такое египетская национальная сборная по футболу, жители страны болели за нее до инфарктов, до дрожи в ногах, до срыва луженых глоток. Даже если сборная и не играет в этом чемпионате мира, они будут также рьяно болеть за Саудовскую Аравию, за любую африканскую страну или просто за Бразилию или Италию с Францией, потому что там — целое соцветие футбольных звезд мировой величины.

— Ну, мистер Юсеф!!! Пожалуйста! Всего на полчаса раньше!

— Ваши все равно проиграют, — не соглашался мистер Юсеф перенести выступление русского шоу. — Это же Аргентина, девочки!!!

— Ну и пусть! Мы хотим видеть, как они проиграют…

Нонна, Мила и Ирина уже битый час уговаривали генерального менеджера. В кофе-шопе установили огромный экран, и теперь каждый день там собиралась многоголосая толпа, наслаждающаяся играми мондиаля, орущая, свистящая и даже рвущая на себе рубашки, если кто-то из любимых проиграл. Страсти выплескивались нешуточные и трое из русского шоу так же страстно желали поболеть за своих в матче с Аргентиной.

— Мистер Юсеф! Ну, кто сейчас пойдет на нас глядеть? Все болеть будут! — привела последний аргумент Нонна, и Сникерс сжалился:

— Ну, ладно… Помяните мое слово: про-иг-ра-ют!

— Ура-а-а! — закричали девушки и побежали за костюмами.

Отработав шоу, они вернулись в кофе-шоп. Лана не интересовалась мировым футболом и осталась в комнате. Единоличница решила сделать педикюр с маникюром, взяла из комнаты Ирины и Нонны магнитофон с любимыми «Депеш Мод» и кайфовала, устроив себе салон красоты на дому. С тех пор, как уехал Муди, она, как и Милка в свое время, занялась с собой: ходила на пляж, учила английский и познакомилась с массажисткой Мэрфат, которая бесплатно делала ей массаж два раза в неделю.

Аргентина оправдывала статус одной из ведущих команд мира. Бедные российские игроки бегали по полю, как слепые, не замечая, что к их воротам то и дело подлетают латиноамериканские мачо и бьют без промаха. Троица, болеющих за явного аутсайдера чемпионата, выслушивала в адрес россиян нелестные комментарии. Первую игру в своей подгруппе наши продули, вторую уже продували…

***

Раздался стук в дверь. Ланка, растопырив пальцы с накрашенными ногтями, пошлепала открывать. На пороге стоял Псих.

— А Ирина чемпионат смотрит… — начала было Лана, но Псих протиснулся в комнату:

— Чем занимаешься?

Лана смущенно пожала плечиками и вытянула вперед руки с еще свежим лаком на ногтях:

— Вот.

— Красиво… — похвалил Ашраф и неожиданно ляпнул:

— Ты любила Муди?

— Ну, Ашраф… — скуксилась Лана, которой совсем не хотелось вспоминать этот период своей жизни.

— Я так и знал! Ты мне всегда нравилась! — горячо зашептал Псих…

***

Российская сборная проиграла. Зверски. Как там не набралось 10:0, никто не понимал. Наши не сопротивлялись, вежливо пропускали всех к воротам, почтительно кланялись, а то и вообще падали ниц, уступая дорогу, и делали все для безоговорочной победы Аргентины, по-советски протягивая руку помощи развивающимся странам.

Мистер Юсеф с довольным видом встал с насиженного за два часа места, погладил свой живот и, обращаясь к русским, произнес:

— Я же говорил! Продули!

— Ну и что? — так же громко возмутилась Нонка. — Ваша славная сборная даже отборочные не прошла!

Все трое еле удержались, чтобы не показать генеральному язык. Мистер Юсеф крякнул, погрозил Нонке пальцем, и все стали расходиться.

Мила влетела в номер и рассказала Лане о результатах матча. Подруга почти не слушала, а потом и вовсе перебила восторженный рассказ о том, как Нонна спасала честь российской команды, задумчиво проговорив:

— Милк, тут Псих приходил…

— Ну и что? — отмахнулась та. — Так вот, мистер Юсеф потом…

Но Лана, терзаясь своими соображениями, продолжить не дала и поведала, что Ашраф был не в себе, выдал про давнюю симпатию к Лане, пожалел об ее

Мила давно забыла про мондиаль и спортивные достижения русских, открыла рот и сидела, как истукан, ловя ворон. Очки съехали, как всегда, на бок, а сигарета истлела дотла…

Потом Ашраф так страдал без Ланочки, что попытался успокоиться в объятиях Ирины, но не смог. И вот теперь, когда Мудя свалил к своей Хельге, открыты все дороги, все пути! Вот он я, дорогая Лана! Бери меня со всеми потрохами изумрудного свойства!

— Я, говорит, шесть месяцев ждал этого момента. И полез целоваться… — смущенно договаривала Лана.

Мила же закрыла рот, чтобы открыть его снова:

— Ну и?

— Ну и поцеловались…

— Ты что?!! — зашипела Милка. — Дура совсем? Тебя же Ирусик во второй раз дефлорирует за такие дела!

— А что я? Он сам пришел! Сам полез… Не драться же…

— Знаешь что, подруга… — Мила решительно поднялась. — Надо рассказать Иринке.

— Я боюсь!

— Целоваться ты не боялась! Пошли!

Дверь открыла Нонка.

— А Ирусик где? — строго спросила честная и справедливая Мила.

— В кофе-шоп за пепси помчалась. Джозеф нам маленькую бутылочку виски презентовал! Чтобы не загнулись от расстройства за свою державу… — довольно хихикала Нонна.

***

…Она не могла поверить своим глазам: у бассейна сидел Псих с какой-то рыжей дамой, держал ее за руки и вообще был полон заинтересованности. «Это еще что такое?» — спросила сама себя Ирина и заказала бармену четыре бутылки пепси, продолжая наблюдать за парочкой. Ашраф наклонился и чмокнул рыжую в щечку. «Ни хрена себе!..»

— Ашраф! — крикнула Иринка. — Можно тебя на минутку?

Она сжимала в руках бутылки и ждала, пока Псих вальяжно и нехотя доковыляет до кофе-шопа.

— Кто это?

— Как кто? Туристка. Зовут Николь.

— Это я понимаю… А что мы тут сидим и целуемся?

— Это был дружеский поцелуй! Почему такие вопросы, а?

— Я сейчас тоже пойду кого-нибудь чмокну по-дружески, — предупредила Иринка, наблюдая, как Псих потихоньку превращается в нервнобольного и не может стоять спокойно: руки и ноги Ашрафа так и неслись в пляс.

— Ирина, иди домой! Я с тобой потом поговорю…

— А я не хочу с тобой разговаривать. Чего ей от тебя надо?

— Сегодня ночью к ней постучался в дверь номера хаускипинг и потребовал секса! Представляешь, какое позорное пятно ложится на отель?! Она испугалась и позвала меня. Ясно теперь?

— Нет. Не ясно. Почему позвала тебя, а не секьюрити?

— Что за вопросы? Кто ты такая, чтобы задавать вопросы? Я на работе!

— Знаю я вашу работу! Иди! Продавайся, проститут…

Псих задохнулся и точно бы взорвался каким-нибудь интересным ругательством, но фрау Николь вовремя вмешалась, сексуально пробасив:

— Майн херц! Ком цу мир, майн херц!

Псих потрусил к столику с извинениями «Иншульдиген зи битте!», а Иринка быстро удалялась к корпусу контрактников, прижав к себе бутылки. «Майн херц! — передразнивала она Николь. — И этот туда же, сволочь…»

Злая, как сто собак, она зашла в номер:

— Где вискарь?

— Туточки, — услужливо подала ей «Блэк лэйбл» Мила. — Иринк, ты выпей. Тут Лана тебе что-то сообщить хочет…

Она подтолкнула подругу детства к Ирине и уселась рядом контролировать разговор. Ланка, зажавшись и еле мямля, выдала недавнюю историю посещения своей персоны гражданином Психом. Попыталась промолчать про поцелуй, но Милка резво вдарила кулаком по ноге, призывая говорить все, без утайки. Ирина, узнав много нового и интересного за сегодняшний день, тихо спросила:

— Лан, он тебе нужен?

Та молчала, уставившись в пол.

— Если нужен, то можешь забирать. Только сейчас у него про графику фрау Николь и он немножко занят.

Услышав набившее оскомину слово «фрау», девочки заинтересовались еще больше. Ирина поведала о своем походе в кофе-шоп, а также попросила не мусолить тему дальше. Все ясно. Разлили «Блэк лэйбл», выпили по глотку и тут мирная бабская посиделка была прервана громкими ударами в дверь.

— Точно псих…

Ирина пошла открывать.

— Идем со мной! — гневно сказал Ашраф и буквально вытащил ее в коридор.

— Ирк! В случае чего — кричи! — проорала Милка. Оставшиеся члены мирно распивавшей виски компании на цыпочках переместились в ванную комнату и угнездились там, не включая света. Оттуда можно было хорошо видеть и слышать происходящее в коридоре.

Ирина стояла, скрестив руки на груди, а Псих наматывал километры, вертясь вокруг.

— Что ты мне мешаешь, а? Я ее почти уговорил! Николь собралась открывать здесь бизнес и так как обязателен для этого дела египетский партнер, пригласила на эту роль меня! Я стараюсь, как…

— Урод! — вставила Ирусик.

— А ты — дура! Посмотри на Лану! Муди ей все объяснил и она поняла! А ты…

— Вот и возьми себе в жены Лану. Ты же с ней уже договорился.

Ашраф прекратил метания, осмысливая сказанное, а потом гордо поднял голову и почти совсем спокойно произнес:

— Николь — прекрасная женщина. И она меня сильно любит. Не то, что ты! Она даст мне много денег и мы заживем припеваючи хоть здесь, хоть в Германии. Я для нее — все! Ты бы с кем осталась? Наверняка с тем, кто тебя больше любит! Верно?

— А ты? Ты ее любишь?

— Конечно! — фыркнул Псих, как будто Ирина сказала полнейшую чушь.

— А со мной что ты делал? К Лане зачем ходил?

Ашраф зло расхохотался:

— Неужели ты думаешь, что вы лучше, чем немки? Чем Николь, например?

Трое, засевшие в ванной еле сдерживались. Милка очень рвалась в бой, поглаживая любимую всеми швабру.

— Чем же они лучше?

— Ха! Они — уверенные в себе леди! У них есть все! Их страна — сильная, богатая держава! А вы что можете предложить, а?

— Ладно. С этим понятно. Скажи только одну вещь: хоть не продешевил? — устало улыбнулась Иринка.

Ашраф позеленел и не знал, куда деть руки. Было видно, что еще немного, и он ударит Ирусика.

— Русские проститутки!!! Вас можно факать, факать и факать! Это вы отлично умеете!

— Зато ты не умеешь… — спокойно заявила Иринка и, развернувшись, пошла в комнату. Псих семенил рядом, кочевряжился и брызгал слюной:

— Ха-ха-ха! Как будто не ты стонала подо мной!

Иринка аж споткнулась:

— Когда я успела-то? Постонать?

— Да если ты хочешь знать, Николь я выбрал из сотни женщин, которые меня добивались!!! Ты, глупая курица, ни хрена не замечала!!!

— А что, были турниры? Леди зверски бились на шпильках и баллончиках лака для волос? Или леди Николь просто заплатила больше?

— А как же? Я свой член не на помойке нашел! — выдал прекрасный аргумент совсем съехавший с катушек Псих.

— Золота и бриллиантов

— Да ты знаешь, что у меня за член?!!!

Услышав последнее, девушки в ванной не выдержали и залп дикого хохота раздался на весь коридор.

— Подслушиваете?!! — орал ненормальный. — Выходите, шлюхи! Я покажу вам, что значит настоящий большой член!!!

— Етить-колотить! — округляла глаза Милка. — Жаль, магнитофон Джозефу вернули. Вот бы записать!

Нонка же задиристо орала в окно ванной:

— Ну-ка, ну-ка! У тебя до Каира, что ли, феномен ты наш?!

Ирина, воспользовавшись тем, что Псих отвлекся и, тыча свою морду в окошко туалета, доказывал, что действительно феномен, прошла в номер и заперла дверь. Девочки тоже вышли из ванной, так как Псих ничего интересного уже не орал и перешел на банальные факи. Через некоторое время он затих, чтобы постучаться в дверь еще раз.

— Ирина, я настоятельно прошу тебя вернуть мне все мои подарки, — с презрительным лицом оттарабанил Ашраф, когда открылась дверь.

— Хорошо. Они не мне нужны.

— Вот и замечательно. Потому что они нужны мне и Николь.

— Ай-яй-яй, — не сдержалась Нонка, — она тебе дворцы, пароходы, нефтяные вышки, а ты ей галабейку и сраное колечко? Нехорошо…

Псих пожалел, что зашел еще раз и начал приплясывать, что являлось верным признаком появления пара из всех щелей и навязчивой рекламы мужского достоинства.

— Ты что, Нонк? — вставила своих пять копеек Милка. — Он ей свой член в сапфирах подарит! Член тот — чистый изумруд, член тот яйца стерегут!

Пар пошел, но Ашраф нечеловеческим усилием совладал с собой:

— Через пять минут. Я жду, — отчеканил он и скрылся в своей комнате.

— Вот это экспрессия! Какой концерт! Какой слог! — восхищалась Нонка и, глянув на Ирину, которая достала красную галабею, вытаращила глаза:

— Ты что?!!! Собралась отдавать?!

— Щас… — усмехнулась та, — где тут еще шкатулка была, в которую мы бисер складывали?

Милка вспомнила, что шкатулка у них в комнате, и метнулась за ней, как ветер. Ирина еще раз осмотрела все, что собрала, и скомандовала:

— Пошли. Вискаря осталось немного?

— Да там еще с пол-бутылки.

— Отлично. Захвати с собой, Лан.

В коридоре все подарки были вывалены сиротливой кучкой на пол из метлахской плитки прямо перед дверью Ашрафа. Ирина сбрызнула кучку виски и кинула туда спичку. Галабейка вспыхнула… Шаг за шагом весело загорались и остальные немудреные презенты. «Сейчас все превратится в золу и я забуду этот страшный сон, будто его не было…» — подумала Ирина, глядя на языки пламени.

«Страшный сон» учуял запах дыма и в бешенстве вылетел в коридор, чуть не сыграв носом в костерок из своих подарков.

— Вы… Вы… Проститутки! Шлюхи! Дешевки! — завизжал он, вспоминая все больше и больше занятных сравнений и ругательств. Девочки же вынесли стулья и уселись наблюдать, как догорает добро Ашрафа. Псих метался, орал, брызгал слюной и вообще пребывал в стадии обострения прогрессирующей болезни, название которой бешенство.

В окне на противоположной стороне коридора показалась голова Шалуфы:

— Что сегодня?

— Привет! — откликнулись девушки. — Смотрим ритуальные пляски аборигенов.

Шалуфа перевел взгляд на аборигена, скачущего рядом с костром и орущего, что все это стоило денег, а русские шлюхи обязательно поплатятся, и покачал головой.

Ашраф, покувыркавшись около костерка, резко рванул к Иринке и проорал:

— Где мое кольцо? Я его там не видел!

— Ах! Простите! — язвительно извинилась Ируська, сняла кольцо и запулила в небо. Приземлилось оно где-то на крыше.

— Дуй, изумрудный мой! Доставай!

Ашраф скорчил рожу и заорал, что Иринка банально ревнует, ей обидно до смерти, что такой во всех смыслах прекрасный секс-террорист выкинул ее на обочину за ненадобностью.

— Ладно, — под конец гаркнул он, — можешь оставить себе на долгую память! Я добрый… Ха-ха-ха!

— Псих, ну что так убиваешься, а? — не выдержала Мила. — Тебе что, Николь подарить нечего?

— Да-да, — поддержала Нонна, — у тебя же есть для нее самый дорогой подарок — феномен протяженностью до Каира в жемчугах и рубинах! Только, я тебя умоляю, поменьше около костра крутись. Не приведи Аллах, спалишь богатство…

Мила нарочно заспорила с Нонкой:

— Чему там гореть?!

— Ты не веришь, что у меня большой?! Показать?! — руки Ашрафа зашарили в штанах.

— Вот этого не надо, дорогой! — раздался бас Шалуфы. — Я старый больной человек и таких шоу не выдержу!

— Мистер Шалуфа, не бойтесь! — браво успокоила Мила. — Он ничего не нашарит!

— Тем более, — крякнул Шалуфа. — Милый друг! Не надо ничего показывать русским! Когда надо, они сами посмотрят…

…Золу собрали в пластиковый пакет и вынесли. Закопченое пятно — след костра, так и не отмылось…

— После Мудика Псих у нас диджей. Нам с ним еще работать… — устало произнесла Нонна.

— Не думаю, что будет говнить, — опустошенная до предела Ирина прилегла на кровать.

— Девочки! Да неужели, если он что-нибудь учудит, мы не справимся? — Милка, инициативная, как никогда, заняла позицию в центре комнаты. — Да мы его сгнобим! А заартачится — мистер Тарек нас еще не подводил.

Лана только качала головой, не веря:

— Столько грязи вылить! Шесть месяцев жили бок о бок и не подозревали!

— О Мудиле твоем тоже никто не подозревал, — глядя в потолок, проговорила Ирина. — Гнобить их побольше, мужиков всех… Нормального языка они не понимают, честных отношений не разумеют. Теперь только использовать! Корыстно, цинично и изощренно…

***

— Джозеф! Он все делает специально! — доказывала Нонка, возмущаясь. — Я ему сказала, что номером четыре будут «Скорпионз», а он, нагло улыбаясь, врубил рок-н-ролл!!! Гаденыш…

Псих не просто пытался испортить впечатление от выступлений, он еще и показушно ржал всякий раз, когда девушки проходили мимо или находились в поле зрения. Прописавшись в компании немцев, где присутствовала его Николь, Ашраф, завидя русских девочек, начинал шептать в многочисленные уши, после чего все браво хрюкали, провожая шоу-группу взглядом.

Но сейчас, как только показались спускающиеся по лестнице Мила и Лана, решившие рвануть в номер за кассетами Джозефа, пока Нонна и Ирина жаловались на жизнь «отцу родному», Псих как-то неестественно замолк и почти спрятался за пальму: один из немецких туристов быстро просеменил к девочкам и восторженно залепетал:

— О! Это было прекрасно! Ваше шоу бесподобно! — пел он, целуя ручки и приглашая за свой столик около бассейна, туда, где заседала Ашрафская компания бюргеров, поддерживающая туриста выкриками «Я! Я! Натюрлих!». Мила и Лана, мямля что-то про благодарности, пытались пройти домой, но немец прочно загородил дорожку, рассыпаясь в комплиментах. Явно смущаясь и не соображая, как выкрутиться из этой ситуации, они не успели опомниться, как оказались перекинутыми через плечи незаметно подскочивших

Столик Ашрафа чуть не помер от экстаза. Сам Ашраф повалился на шезлонг и задрыгал ногами, как психованный младенец.

Ланка вынырнула первая. Милка же, бухнувшись в воду, испытала ужас. Показалось, что на талии железные брикеты, которые так и тянут вниз. Попытка дайвинга осталась в мозгах болезненным комплексом страха резкого погружения под воду. Кроме того, тушь попала сразу в оба глаза, не давая возможности глянуть хотя бы где свет, на который можно целенаправленно грести, слабо двигая руками и ногами. Милка перепугалась, хаотично забарахталась, пару раз втемяшилась головой в стенки бассейна, окончательно потеряв возможность соображать, и обреченно затихла, пока какая-то внешняя сила не вытащила ее наверх.

Стасику, как истинному рыцарю, пришлось, не теряя времени, бухаться в бассейн скоропостижно и при всей амуниции, потому что из воды виднелась только Милкина задница, что медленно кружила возле островка с пальмами в течении долгих секунд. После счастливого спасения, Милка посидела минуту на кромке бассейна, как Аленушка на известной картине Васнецова, потом до нее резко дошло, что случилось, и она впала в сильнейшую истерику, изрыгая что-то гневное в сторону немецкой компании:

— Ы-ы-ы, са-а-а-а-э-э-эм… э-э-э-па-ну-у-у-ы-э-э-э, да?! Ы-ы-ы-ы…

Незадачливые шутники-туристы приносили свои извинения, оправдывались тем, что не могли представить таких последствий этой шутки, и указывали на генератора идеи Ашрафа. Тот, в свою очередь, орал про нормальность таких шуток на морском курорте. Стасик орал на Ашрафа. Мухаммед и Ебейд разнимали друзей и орали просто так. Мила самозабвенно крыла нечленораздельными матюгами всех сразу. Лана, всю жизнь тихая до безобразия, наверное, материлась про себя.

Нонна и Ирина, что устали ждать, когда принесут кассеты, вышли из дискотеки и сразу поняли, что произошло неладное. Подруги детства не могли ничего сообщить, оба другана-секьюрити были заняты выяснением отношений, немцы тупо твердили «Сорри!». Ирина пыталась достучаться до Стасика, но тот рьяно отмахивался и на повышенных тонах что-то доказывал тому немцу, который восхищался русским балетом, а Нонна, завидя в толпе дрыгающего ногами Ашрафа, сразу поняла, что без него тут не обошлось. Лидер коллектива пришла в ярость и, молча вручив свой пакет с концертными принадлежности кому-то из зевак, стартанула как Карл Льюис, прыгнула как Бубка и в стиле Жан-Клод Ван-Дамма залепила Психу ногой в грудь. От такого неожиданного, коварного нападения Ашраф, махая всеми конечностями и, как офигевший соловей, выводя руладу «А-а-а-и-и-и-х», молниеносно отправился в полет, который бесславно закончился смачным шлепком в бассейн. Нонка вложила столько силы в удар, что сама забалансировала на краю бассейна. Толпа зааплодировала, кто-то прокричал «Браво!», Стасик согнулся и заржал, повизгивая и держась за за рукав Ебейда, сам Ебейд, так же как и Мухаммед, стучал челюстью о зеленое ковровое покрытие.

— Надо его проучить! Мордень начистить или еще что… — бурчала Мила, переодеваясь в сухое.

— Темную! — предложила Лана.

— Если действовать, то цивилизованно, — покачала головой Иринка, не соглашаясь с подругами детства, — через Тарека, например.

Нонна задумчиво теребила сережку в ухе:

— Это точно. К нему сейчас в комнату не пробраться: фрамугу заколотил, дверь закрывает, бутылки пустые к ней подвешивает…

— Боится, значит, уважает!

— Очень уж он счастлив, что диджеем стал. Престиж, понимаете ли… — продолжала думать вслух Ирина. — Надо его в реаниматоры вернуть. Нонк, займись!

— А что? И займусь…

***

— Мистер Тарек! Мы такие несчастные! — Нонна изобразила какие, и Тарек переменился в лице:

— Скажи мне! В чем проблема? Я разберусь! Я решу! Я…

— Может, жаловаться и некрасивое занятие, но диджей Ашраф нас достал! Он — никудышный работник! Вчера все выступление нам испортил… Я даже плакала потом. Обидно: стараешься, стараешься, ночей не спишь…

— И это вся проблема? — расслабился Тарек.

Через три дня в лобби отеля вошел молодой человек. Он был модно одет, на лице сияли солнцезащитные очки «Police», на голове завязана бандана, в правой руке — кофр «Samsonite», в левой — журнал «Newsweek». Строго следя за белманами, что еле ворочали огромный черный ящик, молодой человек командовал:

— Осторожно! Там моя фонотека! Аккуратнее!

— Бабы! Диджей! — воскликнула Милка с радостью в глазах.

Нонна облизнула губы:

— Какой хорошенький… Минутку! Стойте здесь! — и подефилировала к прибывшему. После приветствия он галантно поцеловал ей руку и Нонна расцвела.

— Итак! — восторженно сказала она, вернувшись к коллективу. — Зовут Майкл. Двадцать шесть лет. Гороскоп — Лев. Не женат. Родом из Каира. Православной религии. Знает Толстого и Достоевского!

— Знает лично? — хихикнула Иринка.

— Дура! Образованный, не мусульманин, красавец да и просто мачо! Это ж находка!

Ирина опять хихикнула:

— Конечно, дорогая! Ты первая увидела, ты первая заметила. За-би-рай! Не думаю, что мы будем возражать. Ибо разочаровались в этой половине человечества. Правда, девочки?

Псих бесился, но никуда не денешься: пришлось бегать по пляжу с волейбольными мячами, как и раньше. Николь уже навечно, как думали девочки, поселилась в «Солнечном береге». По всем, даже скромным, подсчетам она сидела здесь уже месяц. Все нормальные туристы приезжали на период от недели до двух. Слухов о том, что они с Ашрафом будут регистрировать свои отношения, не было. Псих, прячась и перебегая от куста к кусту, навещал ее бунгало почти каждую ночь. Девочки слышали, как в одно и то же время осторожно хлопала дверь и видели в окно ванной комнаты крадущегося к выходу Психа. «Свой человек» Мухаммед позволял ему беспрепятственно шастать по ночам, чем подвергал себя опасности быть уволенным. Именно из-за участия Мухаммеда в этих ночных вылазках сорвался блестящий план Нонки, которая в очередной раз задумала припахать к решению проблем Тарека. Сам Мухаммед дальновидно предполагал, что если поссорится с Психом, тот доложит о прекрасных отношениях между секьюрити и русскими девушками, что не очень хорошо для всех, вовлеченных в конфликт. Руки оскорбленных чесались, желая сделать бяку обидчику, устроить вендетту и показать «кузькину мать», но пока пришлось удовлетвориться только Майклом на месте диджея.

— Что же делать? Как его достать? — думали, горящие местью сердца.

— Ничего. Вот если б ситуация сложилась подходящая… — говорила, как ни странно, самая спокойная Ирина. — Самим создавать не надо. Не наше это дело — наказывать.

— Ничего себе! — возмущались все, а Милка добавляла:

— Меня еще никто шлюхой и проституткой не называл! Ладно бы за дело, а то чиста, как слеза! Почти девственница!

— И в бассейн так подло не подговаривал бросать! — вставляла Ланка. — Чего мы ему сделали, чтобы так ненавидеть?

Самая безразличная к судьбе

— Да ничего, Лан. Завидно ему, что Мудя в Германию рванул. Что, он недостоин, что ли? Ты еще со своим мягким характером пообещала, что ждать будешь. Я понимаю, что ты сказала так, чтобы отстал. Но я-то не пообещала. Опять Мудику повезло больше. Псих — типичный закомплексованный и завистливый дурак.

— Ух! Как я зол, как я зол! — скрипела зубами Мила. — Мы ему еще покажем! Он может закрыть свою дверь на засов, нанять бодигарда, купить двустволку и постоянно носить бронетрусы, но ему не уйти от правосудия!

Именно Милка больше всех горела желанием отомстить за свою поруганную честь, а также за честь подруг, и ежедневно следила за Ашрафскими передвижениями, как зоркий орел следит за петляющим у подножия горы зайцем. И однажды ей повезло…

— Девки!!! Родные!!! — она забежала в комнату с лицом, на котором читалось высшее знание. — Он забыл закрыть дверь!!! Я толкнула на всякий случай, а она… хоп! И открылась! Сам, зараза, в комнате. Дрыхнет. Забегался по пляжам, собака…

— Есть ли у нас план? — сразу же активизировалась Нонка.

Милкин генератор давно родил план мщения, чем она и поделилась не медля.

Псих спал глубоким сном, открыв рот и разметавшись по кровати отнюдь не в бронетрусах.

— То, что доктор прописал! — прошептала Мила и достала из лифчика супероружие мести — ярко-красную помаду фабрики «Свобода».

Через пятнадцать минут объект был недвусмысленно разрисован женскими губками, имитирующими страстные поцелуи. Лицо, шея, грудь и даже бедра сияли следами, подтверждающими недавнее бурное сексуальное действо.

Вернувшись в комнату, Милка заговорщицки прошептала:

— Нонк, беги искать Стасика!

Та вернулась на удивление быстро, еле сдерживаясь, чтобы не заржать, как конь.

— Ну? — спросил «генерал» посыльного. — Сделала?

— А то! Сказала, что видела секьюрити, вызывающего врача в корпус контрактников. Поинтересовалась, зачем, и тот ответил, что Ашрафу плохо. Опять перманентный синдром диареи, насморка и угревой сыпи, температура, удушье и косоглазие. Изобразила вселенскую скорбь, участие, выдала, что надо предупредить Николь. Мало ли… Вдруг что-то серьезное? Мы, конечно, злы на него, но тут вопрос жизни и смерти.

— Молодец! Пошли занимать места в первом ряду!

Ждать пришлось недолго. Фрау Николь примчалась быстрее ветра. За ней семенил успокаивающий взволнованную женщину Стасик. Она нервно забарабанила в дверь. Стасик помог нервно барабанить. Барабанили они до тех пор, пока на пороге не возник сонный Псих, весь в следах любовных игрищ.

— О-о-о-о! Какой сюрприз! — Ашраф изобразил голливудскую улыбку и тут же получил прямой хук в челюсть. Взволнованная слабая женщина неожиданно выбросила вперед кулачище размером с арбуз, что глубоко впечатался в счастливую физию Психа, смешав в кучу нос, шлепающие приветствие губы и радостные от сюрприза глаза.

— Что случилось, шатци? — тупо спросил Ашраф, но Николь еще одним выверенным, страстным ударом ноги в область изумруда с сапфирами, куда она вложила всю неземную любовь, согнула Психа в позицию вопросительного знака.

Стасик нервно грыз свой кулак, с диким ужасом зыркая глазами то на Николь, то на Ашрафа, прислонившегося к стене и хватающего ртом воздух.

— Вот это женщина! — пропела Нонка.

— Жестоко.

— Бабы, мы суки…

— Суки, — подтвердила Ирина. — Зато теперь ни одна сволочь не вякнет, что нам нечего предложить…

СКАЗКА О НАСТОЯЩЕМ ПРИНЦЕ И ГОЛУБОЙ СОБАКЕ

— Майкл, а ты где учился? — спросила Нонна, подсаживаясь ближе. — «Войну и мир» читал да про «тварь дрожащую» наслышан…

— В Каирском университете, на факультете литературы. А что?

— Такая редкость увидеть здесь такого образованного мужчину! Галантного, культурного, модного и, во всех смыслах, приятного интеллектуала. Для меня это просто удача! А то и поговорить-то не с кем…

С появлением Майкла она перестала звонить Али. Появилась новая кандидатура для соблазнения, и она не уставала петь ей дифирамбы, восхищаясь любой лабудой, слетающей с кандидатуриных уст. Майкл общался настороженно, будто Нонка посягала на что-то личное, и очень скоро освоил все потайные места отеля, где бы жаждующая интеллектуального общения леди не смогла его найти. Сдружившись со Стасиком, он часто пережидал Нонкины визиты под его кроватью и даже пару раз, как когда-то Шланг, тушил в Стасиковском шкафу сигареты об ладонь...

Псих, и без того нервный ранее, шлялся по отелю злой, как черт, сияя подарочным бланшем на левой стороне мордени и грозился устроить русским второе нашествие арабского татара-монгола. Николь собрала монатки и на следующий же день выехала в аэропорт, где, дав на лапу пару дойч-марок, благополучно отбыла домой первым классом, не предоставив проигравшему в схватке возможности оправдаться.

Стасика волновал только один вопрос: как девочки могли, пусть даже во имя великой мести, расцеловать Ашрафа во все места?! Как можно дотрагиваться до этого нервнобольного и окончательно офигевшего засранца?! Ахмед тоже ходил по отелю с подарочным синим набором на лице. Только уже от Психа, который по традиции залепил первому, кого увидел по близости, обвинив в измене. Бедный Стасик пострадал ни за что и теперь ненавидел Психа хлеще, чем девочки. Спасибо хоть, что они успокоили, заявив, что просто нарисовали женские губки, а то Стасик перестал бы их уважать.

Остальной персонал отеля только посмеивался, когда Псих рисовал перспективы страшных мстей. Шалуфа вообще предупредил по-дружески, что не стоит так опрометчиво болтать о русских. Джозеф мягко, но твердо советовал сменить место работы, так как данным образом недолго задолбать не только отдельно взятую нацию.

Девочки пытались не обращать на Ашрафа внимания, но «засранца» было слишком много. Нонна несколько раз пыталась заговорить с Тареком на тему «А не выпереть ли вам такого неуравновешенного работника из отеля?», но тот ссылался на то, что Псих — единственный оставшийся в живых аниматор и сначала надо найти замену, а потом пинать под зад.

— Он такой незаменимый? — удивлялась Нонна, смахивая горькую слезу. — Незаменимых нет, мистер Тарек. Ну, может быть, только вы. Без вас никак…

Мистер Тарек смущенно краснел и обещал исправить положение, как только будет возможно.

— Ладно, будем ждать, — вытирала носик Нонка. — А может мы сегодня после шоу в «Ноев ковчег» съездим, а? Сидеть вечерами в отеле становится невыносимо из-за этого урода.

— Дорогая, — замялся постоянный спутник девочек в таких походах, — я сегодня не могу. Работы много.

— Как жаль! — Нонна взяла очередную салфетку со стола. — Может, мы одни?

Но Тарек проявил неожиданную твердость:

— Нет! Ни за что! А если какие-нибудь ненормальные к вам пристанут? Без сопровождения не пущу!

Нонна предложила взять сопровождающим секьюрити Мухаммеда. Тарек добавил Ебейда, а потом, подумав, припахал туда же и Джозефа.

— На всякий случай… — сожалея, что

***

Забитая до отказа танцплощадка сверкала неоновыми огнями. Ритмично мигали разноцветные софиты, а смог, зависший мутным облаком над головами, создавал космические узоры в свете лучей лазера. Толпа танцующих резко дергалась под пищание идола поп-музыки Майкла Джексона. Довольно многочисленная сегодня компания из «Солнечного берега» уселась за столик. Девушки, заказав по бутылке пепси, рванули дрыгаться, а сопровождающие лица, свято выполняя инструкции мистера Тарека, приготовились зорко высматривать «ненормальных», желающих пристать.

— Бабы! Смотрите! — прокричала Лана и кивнула в сторону столика, где с бутылкой «Джека Дэниэлса» притулился бывший, но незабвенный импресарио.

— Нам его не хватало… — буркнула Нонка. — Чего теперь? Здороваться, что ли, идти?

— Думаю, да. Мы же культурные люди, — ответила Ирусик и кокетливо почапала к Ашрафу.

Странное дело… Ашраф обрадовался, пригласил присесть, стал расспрашивать о житье-бытье и вообще повел себя на удивление прилично, вежливо и галантно.

— Чего это с ним? — недоуменно шептала Ирусику на ухо Милка, пока Нонна верещала про новые программы, костюмы, планы на будущее и жаловалась, что без Ашрафа так скучно…

— С ним-то ничего… — Ирина заинтересованно поглядывала на лидера коллектива, — с ней чего?

Нонна и сама удивлялась своей реакции. В уме мелькала мысль, что первоначальный разговор, по результату которого она зависела от импресарио на все сто процентов, не дал расслабиться и не считать любое поползновение со стороны «кредитора» нападением в свой адрес. Ашраф же, отбив Нонну у Медвежонка таким странным образом, никак не мог выкинуть из башки, что не корову купил, и тупо стоял на страже своей собственности, как остолоп. «Если бы все сложилось не так! — думала Нонка. — Но уже вроде поздно. М-да… А почему это поздно? Ха! Сначала с Али разберусь, потом с Майклом, а там…»

— Ашраф, а почему ты наши подписульки тогда отдал? — Милка, наконец, получила возможность задать давно волновавший вопрос.

— Ха-ха-ха, — засмеялся бывший импресарио, — вы думаете, я не знаю, что вы там херню понаписали?

— Откуда? — четверо баб выпучили глаза.

— С паспортами вашими сверил потом. И долго ржал! Я-то думал, что победил, а вы меня прокатили… Как это у вас в России говорят? С ветерком!

— Слава Богу, что не попросил кого-нибудь перевести, что там наподписывали… — шептала Ирусик. — Уссался бы! Тоже с ветерком…

Вся компания сопровождающих переместилась за стол импресарио. Джозеф и Ашраф нашли друг друга и глотали «Джек Дэниэлс», секьюрити принимали участие в жарких дебатах по поводу славной футбольной команды египтян «Эль Ахли» и ее победах неизвестно где и неизвестно над кем, а девочки радовались, что товарищ Ашраф так изменился. Он уже вызвал необъятную любовь своих бывших подопечных, до сегодняшнего вечера ненавидевших его хуже горькой редьки. Нонка даже сподобилась пригласить импресарио на медленный танец. Мила «забила» Ашрафа на второй, Ланка встала в очередь под номером три, а Ирусика галантно вызвал потоптаться под Уитни Хьюстон какой-то седой импозантный дядечка лет сорока, и она любезно согласилась стать последней в очереди к новоявленному другу русского шоу. Но импозантный дядечка протанцевал с Ириной почти до закрытия дискотеки, так и не дав мечте сбыться. Джозеф оккупировал Лану, рассказывая ей о своей бытности студентом. Мухаммед и Ебейд исподтишка, зайдя за широкую колонну, обучали Милку одному безотказному приему каратэ, при котором противник вырубается на минуты две и Мила получает возможность убежать в тихое, безопасное место. Ашраф и Нонна мирно прогутарили о чем-то своем все оставшееся время. Когда диджей «Ноева ковчега» пожелал всем спокойной ночи, новоявленный старый друг любезно предложил подвезти компанию в «Солнечный берег».

— Я совершил глупую ошибку, — сказал он Нонне напоследок. — Не надо было мне лезть в импресарио. Мы бы прекрасно общались, не будь контракта, обязывающего это делать…

— Что это за принц с тобой плясал? — спросили девочки, как только попрощались с Ашрафом, помахавшим из окна отъезжающего «Шевроле», и сопровождающими: секьюрити пошли делать обход, а Джозеф продолжить банкет в кофе-шопе.

— Ребят! Вы не поверите!!! Это сказка! Это удача! — затараторила Иринка. — Зовут Питер Керстен! Из Германии!

— Что-то у меня аллергия на эту страну… — встряла Милка, но Лана ее перебила:

— Это национальное. Ирк, продолжай!

— Этот Питер…

— И имя мне не нравится… — опять пробубнила Мила, — смутно напоминает…

— Ты заткнешься сегодня или нет?! — гаркнули Нонка с Ланой, и «неприятность» оставила свои соображения при себе. На время.

— Он говорит, что иллюзионист. Заливал мне, что у него известнейшее шоу в Германии и там участвовали Сиси Кетч, Дин Рид и еще много мировых знаменитостей. Обещал кассету подарить!

— Пи…дит! — не выдержала Мила, но Иринка не поддержала ее пессимизма:

— А мы проверим! Угадайте с трех раз, где он остановился?

Девочки молчали.

— Отель «Морской рай»!

Нонка сразу активизировалась:

— Может, я схожу, узнаю, наведу мосты…

— Зачем? — глаза Ирусика озорно горели. — Он сам придет к нам на шоу! Завтра! И с кассетой!

— Уау!!!!

— И еще кое-что… — Ирина заговорила тише, — дядечка ищет танцоров для своего шоу!

— Уау!!! Уау!!!

— Надо завтра расстараться. Может, рванем туда работать!

Двадцать раз «Уау!!!»…

Радость и предвкушение прекрасного будущего переполнили сердца, зарядили души оптимизмом, а тела — жаждой деятельности. Девочки обдумали завтрашнюю программу, составив ее из самых удачных своих шедевров, и решили добавить танец «Тело и душа». В связи с этими преобразованиями появилась необходимость записать новую фонограмму. Шоу-группа «Соло» на всех парусах полетела в комнату Майкла.

***

В номере витал сизый дым и как-то странно, сладко пахло… Это Майкл дымил пахучей самокруткой. Рядом пыхтел такой же самокруткой донельзя расслабленный Стасик. С тех пор как приехал новый диджей, он проводил все свое время с другом, перестал пить и не вспоминал о стаях акул.

— Привет, ребята! — хором проскандировали вошедшие, но реакции не последовало: Майкл и Стасик, удобно расположившись на коврике, воодушевленно беседовали на философские темы. Почему-то беседовали не по-арабски, а по-английски.

— Я был нечестен с Ингрид. Произошел бумеранг… — растягивая слова, мямлил Стасик. Получалась почти песня.

— Что такое бумеранг? Палка о двух концах? — так же медленно спрашивал Майкл.

— Хорошая девушка Мила — это настоящий бумеранг. Оружие индейцев.

— А-а-а-а…

— Так-так-так… Это интересно! — проговорила «бумеранг» и осторожно присела на краешек кровати, подперев голову кулачком. За ней побухались все остальные, приготовившись слушать интересные размышления Стасика и Майкла.

— Такова жизнь. Пока ты строишь какие-то планы, она проходит рядом, круша все твои начинания…

Майкл прослезился:

— Ахмед! Ты… Как сказал, а…

— Жизнь! Для чего она нам?… Где смысл?… — тоненькая струйка дыма от самокрутки Стасика витиеватыми загогулинами, кольцами и волнами потянулась к потолку.

— Смысл, брат, загадка… —

— Тайна!.. — кивнул брат головой. — Все-таки Аллах — фантазер…

Майкл согласился:

— Ага. Он умный!.. Всегда придумает что-то этакое… С вывертом…

— Куда?

— В далекую даль… край света… космос…

Шоу-группа «Соло» коллективно скулила. Что до угнездившихся на полу под большим настенным ковром с изображением маски Тутанхамона братьев по разуму, так те не замечали ничего вокруг и сидели, задрав головы к потолку, как будто там огненными чернилами были написаны ответы на все вопросы.

— Мне мой отец говаривал: Аллах наблюдает за тобой всевидящим оком. Живи так, чтоб ему было интересно…

— А мой… — зажмурился Майкл, как будто дым попал в глаз, — так и не успел… насладиться прелестями бытия…

Стасик, медленно вынув откуда-то из под задницы свободную от цигарки руку, по-братски обнял льющего слезы друга и прижал к себе:

— Что случилось, май френд?

— Погиб папаша. Защищал Родину… Ему было всего четырнадцать!!!

Стасик, не сводя взгляда с потолка, протянул ему сопливчик.

— Хороший ты мужик, Ахмед… — просморкавшись, сказал Майкл. — Я тебя уже люблю…

— Я тебя тоже. Расскажи мне о своем отце. Ведь смерть выбирает достойных…

— Это слишком тяжело. У меня есть и другие достойные предки… — Майкл медленно повернул голову к Стасику. — Посмотри на меня, друг…

Стасик так же медленно развернулся к Майклу:

— Что?

— Ничего не замечаешь?

На возвышенном лице друга проползли несколько чувственных выражений: стыд, неловкость и безрезультатная работа мысли. Майкл закопошился, как метеор, который лет пять как продырявил в земле воронку и зарос там мхом, и где-то через минут десять, пока девочки, грызя подушки, старались не смеяться в голос, оказался сидящим спиной к стене, где висел ковер с Тутанхамоном.

— А сейчас видно?…

— Что?

Майкл медленно поднял глаза, как будто хотел передвинуть их на затылок. Стасик повторил маневр.

— Ну?

— Ты смотри на меня и на него…

— На кого?

— На стену…

— Ну?

Пауза затягивалась.

— Мы ж с ним одно лицо!!! — не выдержал Майкл. — Тутанхамон — мой сто раз прадед!!!..

— Нонк, это судьба! — еле выговорила шепотом Иринка. — Хватай своего потомка!

— Ети-и-и-ить… — только и смогла пропеть Нонка, красная от переполняющих чувств.

Стасик молчал, застыв в неестественной позе с радостно открытым ртом, где клубился дым от последней затяжки. Майкл медленно притянул голову друга к своей голове и уперся лбом в его лоб:

— Ты мне не веришь? А меня в Каирский музей вызывали… эти… антрупологи… Слепки черепа… Линейкой голову меряли и проводили эту… гинеколо… генитало…генеалогическую экспертизу… Во!

Стасик, наконец, закрыл рот и промычал:

— Ну-у-у…

— Сказали: точно он! Потомок… По материнской линии…

— Чтоб дом мой сгорел… — восхитился друг.

— До чего эти идиоты довели страну!!! — с надрывом проголосил Майкл и полез за Стасиковским сопливчиком.

— Какие идиоты?

— Я — правитель Верхнего и Нижнего Египта! Я — фараон! Они узурпировали власть!..

— Кто? — вякнул Стасик, положив свою тяжелую голову на плечо фараона, и сладко зачмокал.

— Идиоты… Только тсссс! Это государственная тайна!..

— По-моему, нам пора, — здраво рассудила узкоглазая от смеха Ирина, когда друзья уснули на полу, обнявшись. — Завтра фонограмму запишем…

Все потянулись на выход и тихонько прикрыли дверь, все еще хихикая и вытирая слезы. А по дороге домой Нонна картинно заламывала руки и пребывала в сильнейшем расстройстве:

— Ну почему я такая невезучая?! Вроде нормальный был мальчик…

***

— Девочки! Оно тут! — Иринка задернула портьеру, откуда только что осмотрела зал на предмет появления Питера Керстена. — Ты Потомка предупредила, что все должно быть без сучка и задоринки?

— Конечно, — отрапортовала Мила Иринке. — Даже пригрозила, что публично будем звать Тутанхамоном, да еще и объяснять почему, если напортачит!

— Сама не напортачь, чудо в перьях! — засмеялась Ирина, поправив съехавшее на бок боа на Милкиных плечах. Но «ходячая катастрофа» все же напортачила…

Сцена с зеркальным задником ограждалась от зала двумя толстыми колоннами, расположенными по бокам. Сразу за колоннами паркет заканчивался и начинался красный палас дискотечного зала. В центре зала оборудовали нечто типа ложи для важных персон: большой стол и вокруг него широкий круглый кожаный диван с высокой спинкой. За диваном было небольшое свободное пространство и приступочка, где на верхотуре стояли остальные столы и кресла. Иринка решила воспользоваться проходом между ложей и приступочкой: в танце «Тело и душа» они с Милой обходили зал во время проигрыша, кое-где задерживались, прогибались или приседали перед каким-нибудь столиком в выпад. Гости сразу оживлялись, хлопали, щелкали фотоаппаратами. Возвращались девушки на сцену поворотами с разных сторон прохода и встречались «тело» и «душа» уже на самой сцене, вращаясь и переплетая руки…

Ирина почти вернулась после проходки, как услышала какой-то шлепок и всеобщий тревожный «Ах!». Остановившись в элегантной позе, ожидая слияния в экстазе, она увидела, что ее «тело» лежит в традиционной Милкиной позе «ноги рогаткой» рядом с колонной.

Слепая обворожительная недотепа в черном сногсшибательном суарэ возвращалась поворотами на сцену. Не то в ее глазах потемнело, не то там всегда было темно и раньше ей везло больше, но толстую колонну Милка не заметила и с одухотворенным лицом впечаталась в серый мрамор. Ее как-то странно отбросило назад и во всем великолепии из гипюра, шифона и чешского стекла она распласталась на полу, изобразив ногами латинскую буку «V», то бишь «Виктори»… Народ испуганно ахнул.

Именно этот момент и увидела Иринка, стоящая на сцене, как одинокий, раскидистый саксаул в пустыне.

— Ну, коза… — переодевшись, зловеще проговорила она, собравшаяся выходить на переговоры с Питером Керстеном. — Если из-за тебя этот факир нас не возьмет…

Мила вжалась в стул и всхлипнула.

— Бабы, спрячьте ее от меня! Порву ведь, как Тузик грелку, — Ирина поглядела в зеркало. — Ну… Ни пуха нам, ни пера!

— К черту! — хором ответили девочки и Иринка выскочила в зал.

…Они сидели в комнатах уже часа два, давно смыли макияж, приняли душ, погадали на картах раз двести, а Иринки все не было и не было. Мила сунула задолбанные карты в коробку и с грустью в голосе молвила:

— Чего-то долго не идет наш парламентер…

— Если ей отказывают, столько не прокалякаешь, — поддержала разговор самая опытная в таких делах Нонна. — Так долго можно обсуждать только контракт или… Или у этого Питера к Иринке другой интерес.

Лана вздохнула:

— Куда же без этого интереса? Все на нем и строится.

— Ты умнеешь прямо на глазах! — захохотала было Нонка, но тут в комнату, размахивая видеокассетой с изображением Питера Керстена на фоне кордебалета в перьях, влетела возбужденная донельзя Иринка.

— Бабы! Целуйте меня! Обнимайте меня! Носите меня на руках! Через месяц-полтора он возвращается с контрактом!!!

— Я думаю, что он — серьезный человек, — говорила Иринка, пока девочки по очереди разглядывали кассету. — Сразу сказал, что наша программа в том виде, который сейчас есть, ему не нужна, и наметил несколько номеров, что удачно впишутся в его шоу. И еще ему надо будет ассистировать. Ну… Шляпу там волшебную подать, в ящик залезть, а потом эффектно появиться где-нибудь на трапеции…

— Нормально! — соглашались девочки. — Самое главное — не продешевить, когда он контракт привезет.

Они начали мечтать, как поедут в Германию… Потом заключат контракт где-нибудь еще… Посмотрят мир… Заработают денег…

— Совсем забыла! — прервала Иринка совместные грезы.

Питер, кроме поиска людей для своей программы, обязался помочь своему старому другу, который содержит ночной клуб во Франкфурте. Познакомившись с Иринкой, так удачно решившей одну из задач, Питер спросил, не знает ли она хорошо двигающихся, пластичных мальчиков, желающих поработать в Германии танцорами.

— Ну, и где у нас танцоры-мальчики? — удивленно вскинула брови Нонка.

Ирина озорно подмигнула:

— Найдем!

***

— Стасик! Дорогой! Бриллиантовый! — умоляла Ирусик. — Ты же понимаешь, что нас он слушать не будет! У нас же война!!!

— Тем более! — дулся Стасик. — Нечего ему такие выгодные предложения делать!

Нонка уже не выдерживала:

— Ахмед! Ты нам друг?!

Они уговаривали Стасика поговорить с Психом по поводу поездки в Германию без малого два часа. Сначала Стасик обиделся: почему такие перспективы не для него? Он бы тоже поехал… И танцует он лучше, чем Псих.

— Ахмед, ну приглянулся Псих Питеру! Тебя-то он не видел!

— Пусть завтра посмотрит! Я в дискотеке так ему станцую!!!

— Да погоди! Он сейчас только одного взять может, но мы тебя обязательно пристроим! У нас же будет контракт! Ты будешь следующий! — обещали девочки. Стасик нервно барабанил пальцами по столу и молчал, как последняя зараза.

— Короче… Если ты нам в этом деле поможешь, Питер будет здесь через месяц и я лично скажу, что без тебя никуда не поеду. Идет? — нетерпеливо спрашивала Нонна.

Ахмед, наконец, согласился и нехотя поковылял сообщать радостные новости Психу.

— Только не говори, что это мы тебе сказали про контракт! — напутствовала Ирусик. — И предупреди, что подписать надо быстро, а то желающих пруд пруди.

Буквально на следующий день, вытаращив глаза от суммы, проставленной на последней странице, Псих с довольной мордой живенько черканул в бумагах Питера Керстена свою закорючку и был на вершине блаженства от того, что вытащил счастливый билет. Стасик делал благодушно-злое лицо и завидовал, постоянно напоминая девочкам, что он — следующий. Девочки утвердительно кивали головами:

— Конечно, дорогой наш! Мы тебя отправим… потом… Если захочешь…

Псих воспрял духом, задирал нос до небес и, не таясь, посылал работу аниматора на член генерального менеджера:

— Хотите увольнять? Увольняйте! Я и сам давно собирался…

Питер заказал ему билет на тот же рейс, каким летел сам, и пришел попрощаться. Он был благодарен Иринке за содействие и надеялся на продолжение сотрудничества:

— Как приеду, сразу позвоню по поводу наших дел. Но вы тут и про друга моего не забывайте… Один мальчик хорошо, но через месяц понадобится еще.

Нонка с превосходством глянула на Стасика, что тоже вышел провожать Питера и Ашрафа в путь. Тот довольно показал ей большой палец.

— Ну, что ж… Вот мои телефоны, звоните! — пожал Питер девочкам руки.

Псих тоже попрощался:

— Счастливо оставаться! — с противненькой рожей пропел он.

— Попутного ветра в зад! — так же противненько промурлыкали девочки вслед удаляющемуся в аэропорт такси, в котором сидели радостный Ашраф, тыкая в окно средний палец, и Питер, прощально махавший рукой.

Стасик негодующе сплюнул:

— Какое он говно! Вы ему помогли, а он еще и факи показывает! Правда, он не знает, что это вы…

Рядом стоящая Иринка улыбнулась во всю ширь:

— Хорошо, что не знает. Нам благодарности не надо.

— Как это не надо?! Вы ему такой контракт! Ночной клуб! Германия! Знай себе танцуй, как в дискотеке, и греби деньги!!! — рьяно возражал Стасик, недоуменно поглядывая то на Иринку, то на Нонку, что ржали в голос:

— Ага! Такой контракт! Такой контракт! Ночной клуб «Блау хунд»!

— Слава богу, что не «Голубая устрица»!

— Все одно! Все будут счастливы, что к ним приехал такой феномен с размером до Каира…

— Его изумруд с алмазами там никому не нужен, — закатывалась Милка, — замудохается вазелин покупать!

Стасикова челюсть больно шлепнула хозяина по ногам, а когда он ее подобрал и смысл вырисовался в голове яснее некуда, руки сжались в кулаки, а глаза яростно засверкали:

— М-меня т-туда же хотели?

— Ты же сам просил!

— Рвался даже!

— Обижался! — кричали девочки, перескакивая через кустики, оградки и стулья по дороге домой. За ними, горя чувством мести, гнался разъяренный Стасик.

КАК ПЛУТОВКА ХРАБРОГО ЗАЙЦА СПАЛИЛА

Все наводили марафет. Лана красила ресницы второй час и по ним уже смело можно было пускать трактор: чернозем лежал хорошими жирными пластами. Милу красила Иринка, пытаясь «открыть» подопытной глаза, так как у той появились «мешки» вследствие бессонницы. Чего вертелась всю ночь, как кривое веретено, Мила не могла уразуметь и визажист Иринка, держа в одной руке палитру фирмы «Буржуа», колдовала с тенями для век, делая маленький косметический ремонт на лице «катастрофы». Нонна мазюкала губы.

— До чего же у меня маленький ротик! — с кислой миной вглядываясь в работу рук своих, сказала она. — Такие большие, просто огромные глаза, а губы… Вопиющая непропорциональность!

Девочки переглянулись и промолчали, а Нонна, не дождавшись разубеждений в стиле мистера Тарека, попробовала зайти с другой стороны:

— Вот заработаю денег и сделаю себе пластическую операцию!

— Каким образом зарабатывать будешь? — поинтересовалась Ирина.

— Легко! Хотя бы выйдя замуж за порядочного, знатного мужчину с огромными кучами золота и денег.

— Вперед и с песней! Майкл будет рад. Породнишься с семьей Тутанхамона… — хихикнула Ирусик.

— Все бы тебе ржать… — вздохнула Нонка. — Из всего нашего окружения я вижу только одного нормального. Имя ему — Тарек.

— Ты забыла, как этот нормальный в самый первый раз в дискотеке зажигал? — фыркнула Мила, чем вызвала недовольство визажиста: черная линия

— Я сказала «из нашего окружения», — поправила Нонна и приосанилась:

— Да! Я считаю, что Тарек — единственный адекват. Но он женат, к несчастью…

Ланка, закончив наконец вываливать на глаза все, что было в тюбике с тушью, язвительно хмыкнула:

— Как будто тебя это останавливало раньше.

— Что же теперь делать, если они приобретают жен со скоростью света? С младенчества забивать? — негодующе окрысилась Нонна. — Ну, если не везет? Думала, Майкл — исключение из правил, ан нет! Он — потомок…

— Ты еще калякала, что он ученый и интеллектуал, — добавила Иринка. — Вчера зашел разговор о классической музыке. Знаете, бабы? Узнала много нового… Оказывается оперу «Аида» написал Вильям, понимаете ли, Шекспир! Кроме того, он же у нас автор балета «Щелкунчик» и второго концерта Рахманинова!

— Я ж говорю: не везет мне… — заломила руки Нонка. — Если с нормальной рожей и фигурой, значит, имбецил. Если же умный сначала, потом обязательно выяснится, что он или смертельно женат, или вообще окажется дефектной реинкарнацией…

— Затрахала, Нонк! — не выдержала Иринка и отложила палитру «Буржуа». — Окстись! Мы тут все очень везучие! Я, например. Какая удача мне выпала в лице дефектной реинкарнации царя Ирода ибн Психа! До сих пор, как вспомню, так и содрогнусь…

— А мне? — с улыбкой присоединилась к Ирусику Ланка. — Реинкарнации Тарзана, Бетмена и Черного Плаща нервно курят в углу!

— Черный Мудя!

— Нет! Твой был — Супермудак!

— Бабы! Меня вам не переплюнуть! — стонала Мила, давно забыв, что в очередной раз портит Иринкину работу, размазывая макияж к ушам. — Хе…Хе…Херушка! А потом — половая щетка под носом!!!

— С холодным оружием типа «ятаган»!

— Хватит! — орала Нонка, захлебываясь смехом. — Иначе я переквалифицируюсь в лесбиянки!

— Опа! Вот этого не надо, дорогая! — сделала предупреждающий жест Ирусик. — От тебя не отмахаешься. Ты же у нас с мертвой хваткой, как бульдог!..

«Единственный адекват», с которым девочки собирались в очередной раз навестить «Ноев ковчег», в последнее время осмелел. Шесть месяцев постоянных оглядок на то, что подумают люди, и скрывания истинных чувств, давали о себе знать. Тем более предмет воздыханий крутился рядом, был постоянно на виду, не давая опомниться, продумать ситуацию и хоть как-то взять себя в руки.

Опостылевшая жена находилась в Каире большую часть дней в году. Тарек недоумевал, как они смогли сделать ребенка, встречаясь только по праздникам? Он знал, что его скоропостижно взяли в зятья с целью передать отель в более молодые, энергичные руки, так как тесть страстно желал отдохнуть на склоне лет. Семья самого Тарека, конечно же, нашла такую перспективу очень заманчивой. Быстренько пристроила сына на доходное, престижное место посредством женитьбы и расслабилась, считая, что помогла Тареку поймать птицу удачи за хвост. Спрос нашел предложение, все были довольны и счастливы, волки сыты, овцы целы… Но в любом стаде обязательно заведется блудное животное. Сначала Тарек и сам считал, что ему повезло, жизнь прекрасна, судьба благосклонна… Пока не появилась Нонна, девушка из грез: красива, мила, обаятельна и жизнерадостна. Она интересовала его, завораживала и дразнила.

После нескольких, довольно редких, кстати, супружеских движений в постели жена забеременела и объявила, что ей нужен покой. Потом, после рождения дочки, такая важная раньше величина, как муж, стала вообще номинальной. Да и самому Тареку не казалось, что он много потерял: родным человеком жена никогда не была, секса с ней не хотелось, поговорить не о чем. И тут, как провидение свыше, появилась девушка Нонна, что пробудила дух свободы. Тяготение обязанностями, которые взвалили на Тарека обе семьи, становилось невыносимым. «Я был молод и неопытен! Меня заставили! Нагло обманули! — негодовал он в душе. — Почему я не могу быть счастливым? Я могу! Еще как могу!!!»

На сцене работало хорошо знакомое шоу из города Череповец. Тарек радовался, как ребенок, и не видел никого вокруг, кроме Нонны. Та благосклонно принимала знаки внимания и активно стреляла глазами по сторонам.

— Нонна! Я… В общих чертах… Ты, наверное, знаешь, что я к тебе неравнодушен…

Нонка, навострив уши в сторону поющего про симпатии Тарека, отказалась пойти с подругами на танцплощадку. Те махнули рукой и присоединились к девочкам из Череповца. Они весело о чем-то переговаривались, дергались под ритмы зарубежной эстрады и весело хохотали.

— Я раньше боялся идти дальше. Но сейчас… Я просто не могу больше терпеть! Я люблю вас, Нонна!

Было приятно, тёплая волна удовлетворения прокатилась по телу, согрела душу и повысила самооценку, но этот полноватый трусливый мужчина невысокого роста, имеющий жену с ребенком и лицо пухлого добряка, не ассоциировался с идеальным образом кавалера. «Как сказала бы мама, это не тот уровень…», — подумала девушка из грез. Жалостливо заглядывающий в глаза кандидат не подходил ни по одному критерию, что устанавливаются прагматичным отделом мозга, и ни по одному критерию, что устанавливаются химически-автоматически, когда точно знаешь, что данный индивид сексуален и ты его хочешь без всяких оглядок на меркантильный мозг.

Нонна ответила гордо и с грустью, сложив брови в традиционный «дом»:

— Ах, Тарек! Ты же женат! У тебя ребенок, и он ни в чем не виноват! Как я могу что-то ответить? Я честная девушка и не могу разбивать семью! Ах, я такая несчастная…

Тарек не собирался отступать. Сколько времени потеряно! Он — мужчина! Почему он раз в жизни не может сделать собственный выбор?!

«Я все смогу! Моя любовь придаст мне сил!» — думал он, ведя машину с черепашьей скоростью, используя каждую минуту, чтобы побыть с любимой. Его свободная рука теребила Нонкину ладошку, душа парила, а в сердце давно созрело желание изменить свою жизнь.

Нонка смотрела в окно на звезды: «Созрел, блин… Через полгода…»

Остальные весело хихикали:

— Представляете рожу Психа, когда ему оденут стринги и пнут к столбу задницей вертеть?

— Он там разнесет всю «Голубую собаку»!

— Да прям!

— Захочет выжить в чужой стране — еще и не так раскорячится!

— Контракт-то с неустойкой!

— Ага! Хотя бы месяц, но столб пополирует!

Лана насторожилась:

— А вдруг он там и правда натворит делов? Он же неуравновешенный… Питер нас потом не возьмет за то, что мы ему такого идиота подкинули…

— Скажем, что не знали про его выкрутасы… — сделала невинные глаза Милка. — Мы же не доктора, чтобы с первого взгляда патологию рассмотреть.

Но Лана не успокаивалась:

— А вдруг Псих нас найдет после этой Германии?

— Ну и что? Убьет, что ль?

— Искать он будет Стасика, — хрюкнула Милка, на что Ирусик возразила:

— Стасик не будет хранить тайну, как Космодемьянская, которая Зоя…

— Точно. Заложит ведь своих сестер,

Девочки затихли, обдумывая, а Нонка, очнувшись от своих размышлений, произнесла:

— Надо с ним мириться.

— Подарить что-нибудь!

— Пригласить!

— Выпить! На брудершафт!

На последнем и порешили, уже вылезая из машины. Рядом по-родному сверкал иллюминацией «Солнечный берег».

Девочки, обсуждая план примирения со Стасиком посредством брудершафта, двинулись к своему корпусу. Нонну задержал Тарек. Они остались стоять перед двухэтажной виллой хозяина отеля, где на одной половине с отдельным входом жил сам Тарек, а другая почти все время пустовала в ожидании семьи тестя.

— Дорогая! — сжал Нонкины запястья Тарек. — Я все понимаю… Но скажи только, что ты ко мне не равнодушна!

— Ты женат! Я честная девушка.

— Я знаю, знаю… Обещаю, что придумаю что-нибудь! Мне нужна только твоя поддержка! Чтобы я знал, что ломаю прошлое не просто так… Я же горы сверну ради тебя! Разнесу пирамиду Хеопса по кирпичикам! Скажи, что ты…

Тарек не видел, что на балконе, не включая света, покуривал кальян неожиданно приехавший и мучающийся от бессонницы его дражайший тесть, которого поразило происходящее внизу настолько, что забыл, каким местом этот кальян курится…

— Только один поцелуй! — просил Тарек. — Умоляю!

Нонка чмокнула его в щеку и, вырвавшись из почти сомкнувшегося кольца Тарековских рук, побежала домой, заламывая руки и стеная «Ах!», «Ох!» и «Какой ужас!». Тарек же несколько секунд все еще вытягивал губы, как будто на месте исчезнувшей Нонны осталась какая-то эфимерная субстанция, нечто прекрасное, как дымка утреннего тумана, как проблеск восходящего солнца…

— А ну двигай сюда, варвар! — донеслось до него откуда-то сверху. — Пирамиды, значит, собрался сносить? Я тебе покажу, как это делается…

НЕВЕСЕЛАЯ КАРУСЕЛЬ

— Стасичек! Ну, прости! Если бы мы сказали тебе напрямую, так красиво не получилось бы!

Иринка извинялась и просила прощения в сто двадцать восьмой раз, но Стасик был непреклонен:

— Он теперь точно подумает, что это я такое сообразил и справедливо залепит мне в морду, когда вернется!

— Не переживай так. Может, он и не вернется… Может, ему понравится…

— Ирина!!! — шипел Ахмед. — Ты чего??? Ему так понравится, что он и меня туда пинками погонит за то, что я его подставил!!!

***

Мистер Юсеф любезно предоставил в распоряжение девочек видеомагнитофон из своего офиса и сейчас они, раскрыв рты, просматривали кассету Питера Керстена.

— Смотрите! Смотрите! — восклицала Милка. — Это и правда Дин Рид!!!

Дин грациозно, как заправский наездник, выехал на сцену верхом на коне и Питер, по-дружески хлопая знаменитость по плечу, предложил пройти к волшебным причиндалам, чтобы поиметь удовольствие быть перерезанным. Дин Рид, смеясь, проделывал все, что просил знаменитый иллюзионист, а потом живой и здоровый, собравшись воедино после перепиливания пополам, спел «Гуантанамеро».

Си Си Кетч вообще засунули в какой-то ящик, закрыли дверку, оставив зрителям на обозрение в специальном окошечке только руку с платком, которым она весело махала, и, как кубик Рубика, раздвинули конструкцию на части. Рука в маленьком ящичке, где-то в стороне от других мелких ящичков-кубиков, не прекращала махать платочком.

— Ничего себе! — Лана аж привстала с кровати. — Как он это сделал, интересно? Чудеса…

— Ха! — хмыкнула Нонна. — Какие это чудеса? Я вот тебе тоже могу фокус показать! Перемещение в пространстве!

— Ну? Покажи уж… — заинтересовалась Милка.

— Вставай буквой «Г»! — скомандовала Нонка. — Твое тело окажется в коридоре посредством волшебного пенделя!

Милка послала лидера коллектива туда, куда обычно посылал Ермолаич, а Нонка не успела ответить, так как иллюзион был прерван телефонным звонком. Она долго слушала, менялась в лице, потом нашарила на столе губную помаду и вывела семь цифр на зеркале.

— О’кей… — сказала она напоследок и положила трубку.

Мила и Лана посмотрели на нее с немым вопросом в глазах, и Нонка бухнулась на кровать, обхватив голову руками:

— Бабы! Нам звездец!

***

— Целуйте меня! Обнимайте меня! Носите меня на руках! — повторила цыганочку с входом в жилище радостная Иринка. — Стасик нас простил! Я его добила тем, что Псих даже не читал контракт! Это ошибка Психа, а не Стасика!!!

Девочки почему-то не разделяли радости и сидели как истуканы.

— Вы чего?

— Ирк, сядь! — раздраженно сказала Нонна. — Звонил Тарек…

— Ну и что?

— Из Каира звонил.

— Да хоть с Луны! В чем дело-то?

— Дело в том, что нам завтра покажут иллюзион «Перемещение тел в пространстве посредством волшебного пенделя».

Нонка рассказала, что наблюдал тесть Тарека с балкона и как он на это среагировал. Тарек отправился в ссылку к родне и заодно был обязан приобрести для всей приятной компании русских девушек билеты на самолет. Контракта уже месяц как нет, выгнать, или просто прекратить выступления русского шоу менеджмент отеля имеет полное право. Завтра, благодаря стараниям Тарека их посадят на автобусик с секьюрити, который составит им компанию в дальней дороге и будет обязан проследить, чтобы все бабы сели в самолет. Отель все еще несет за них ответственность и, если разумно предположить, они должны покинуть страну по истечении срока действия контракта.

— Накрылась наша германская гастроль женским половым органом… — обреченно промямлила Ирусик, а Нонка, так страстно переживавшая сии новости пять минут назад, уже села на своего делового конька:

— Через сколько этот Питер к нам с контрактом пожалует? — закурила она и прищурилась, как незабвенный Жеглов.

— Месяц, полтора…

— Даже если и будем возвращаться, мы не сможем быть здесь вовремя… — начала думать Мила, — пока визы, билеты, справки…

— Вы собрались покидать эту благословенную страну?! — выпучила глаза лидер коллектива и как-то нервно захохотала.

— Так же, как и ты… — обиженно фыркнули девочки, но Нонка серьезно заявила:

— Я лично никуда не собираюсь!

— Интересно, как?

— Чего раскисли? Давайте думать! Если мы отсюда уедем, вернуться будет сложно…

***

Нонна нажала на кнопку звонка. Звонок не работал. Тогда они постучали. Русское шоу отеля «Шехерезада» проживало на городской квартире. Узнав эту новость у работников рецепшен, девочки скисли, но нашлись добрые люди, кто подсказал, как добраться до подружек из Череповца.

— Привет! — открыв дверь, удивленно произнесла Света, лидер коллектива. — Входите, девочки…

На голоса из спальни выплыла вторая из череповецкой команды:

— Ой! Какие люди! — обрадовалась Вика.

— А где третья ваша? Лелька где?

— Ольга у нас инвалид. Спит сейчас, — ответила Света Милке. — Вчера на шоу непонятно как вывернула стопу и сломала палец. Полночи с ней по больницам бегали… Так что, извините, мы еще не совсем проснулись, — улыбнулась она.

— Какой кошмар!!! — всплеснула руками Лана. — Как же она так смогла?

— Полы в «Ноевом ковчеге» пластиковые. Просто так невозможно пройти, не то что танцевать.

— Как же вы теперь?

— А

У Нонны опустились руки:

— Так значит, Халеда в городе нет?

— Нет.

Девочки засобирались, но Ирина все же спросила, на всякий случай:

— Он не в Каире сейчас?

— В Алексе. Что случилось?

Они рассказали, что завтра с треском и фанфарами отбывают в Каир и как им не хочется этого делать. Надеялись на Халеда. Может, он смог бы что предложить…

— Если можно его телефон… Хоть бы где…

Вика написала александрийский телефон в блокнотике с боцманом Ромой, и шоу-группа «Соло», поблагодарив и желая скорейшего выздоровления Оле, вывалилась на улицу.

— Что такое не везет и как с этим бороться? — в отчаянии Мила присела на парапет.

— Погоди переживать, — возразила деловая Нонка. — Тарек свой телефон оставил, я на зеркале записала…

Ирина подобрала с дороги камешек и запулила им в сторону неработающего городского фонтана:

— Не забудь в блокнот переписать. Может, и правда чем поможет…

— У нас еще есть Ашраф, теперь уже не говнюк, — продолжала перечислять потенциальных помощников Нонка.

— Он с нами больше не свяжется. Сто пудов.

— По крайней мере, с визами не откажется помочь. Варваре же делал…

— А зачем нам виза?

— Полтора месяца просидеть, дурехи!

С утра Нонку вызвал на ковер мистер Юсеф, сообщил, что был рад работать вместе, всплакнул, высморкался, но контракт закончился месяц назад и больше отель в их услугах не нуждается. Они могут получить причитающиеся им деньги и паковать чемоданы. Спасибо, мы вас не забудем…

Тарек не врал…

***

— Давай, набирай! — Иринке не терпелось и она вместе с Нонкой тыкала пальцем в кнопки телефона.

— Не отвечает! Трубку не берет…

— Пытайся еще! Надо достать этого Буденного. Не на Луне же он!

В дверь постучали. На пороге комнаты материализовались два брата-акробата Стасик и Майкл.

— Мы слышали, что вы уезжаете… — грустно пропели они.

— Уезжаем, уезжаем… — нервно залепетала Ирусик. Ей совсем не хотелось, чтобы кто-то знал кому, и зачем они звонят.

Стасик всхлипнул:

— Нам очень, очень жаль.

— Та-а-а-а-к… — протянула Иринка, — давайте договоримся сразу, что прощание состоится вечером, после шоу. Выезжаем мы где-то в два часа ночи и у нас будет целых три часа. Ждем вас в нашей комнате, ок?

— Нам банго нести?

— Вот этого не надо! — откликнулась сосредоточенная на кнопках телефона Нонка, и Иринка была с ней согласна:

— Стасик! Твоя философия после банго непонятна для наших материалистичных умов. Убей парочку акул, а?

— Хорошо, — согласился Стасик, — будет виски.

— Уау! Мы вас обожаем! Вы — душки, очаровашки и милые зайчики! — протараторила Иринка, выпроваживая друзей.

— Ну? — нетерпеливо обратилась она к Нонке, хлопнув дверью.

— Хрен! — ответила та и бросила трубку на рычат. — Нет его!

— Н-да…

— Будем надеяться, что до нашего отъезда этот неутомимый Буденный закончит махать шашкой на просторах Алекса и вернется домой. К телефону.

***

— Это была шоу-группа «Соло»! — объявил Майкл и включил грустную мелодию «Иглз» «Отель «Калифорния».

Девочки выстроились в одну линию и, отступая к зеркальному заднику, как в замедленной пленке, махали руками. Зрители стали так же медленно махать огоньками зажигалок, которые отражались в многочисленных слезах на лицах шоу-группы из России и их друзей…

Целый час девочки обнимались с персоналом гостиницы, раздавая российские телефоны и обещания вернуться, и когда они наконец дошли до номеров, то увидели еще человек пятнадцать, ожидающих своей очереди попрощаться с русскими девчонками, которые стали им так близки за последние полгода.

— Я даже теперь не понимаю, как ложиться спать, зная, что никто не будет орать или петь в коридоре. Отвык… — сокрушался Шалуфа. — Удачи вам, дорогие мои!

— С кем я теперь буду говорить о Толстом и Достоевском? — горько спрашивал Майкл.

Стасик принял на грудь пятьдесят грамм и плакал навзрыд, предлагая девушкам прощальный презент — свой знаменитый кинжал типа ятагана. Девочки отказывались, мотивируя тем, что Стасик без ножа — уже не Стасик.

Херушка, отрастивший гриву обратно, уверял, что никогда не забудет «цыганочку» и то, что с русскими пить нельзя.

Бармены и официанты горевали, что придется искоренять уже установившуюся привычку — покупать две пачки сигарет вместо одной. Стрелять курево будет некому. Начнется вселенская скука, которая была до появления русских.

Мухаммед тоже переживал, что теперь будет спать на посту от нечего делать, а Ебейд сообщил, что именно он поедет сопровождать девочек в Каир и попрощается с ними в аэропорту. Там же он отдаст им и прощальные подарки, которые давно приготовил и не решался подарить…

Грустный, как никогда, Джозеф просто молчал.

Времени до отъезда оставалось немного и настоящей вечеринки с плясками, песнями и переносом тел не получилось. Первым из номера выплыл Ебейд, который с сожалением предупредил, что всем пора, и ушел за носильщиками багажа. За ним потянулись все провожающие. Девочки еще раз проверили свои чемоданы и осмотрели комнаты на предмет забытых вещей. Последним расцеловался со всеми Джозеф и тоже пошел к выходу, но неожиданно замялся…

— Лана, можно тебя на минуту? — уже из коридора крикнул он.

Она, повесив на плечо маленькую сумочку с документами и косметикой, вышла.

— Я долго молчал, — сказал Джозеф, взяв ее холодные руки в свои горячие ладони, — и молчал бы дальше… Но сейчас я хочу, чтобы ты знала… У тебя есть человек, который всегда тебе будет рад. И всегда тебя будет ждать.

Когда Джозеф скрылся за поворотом, опешившая Лана с удивлением посмотрела на свои ладони, как будто видела их в первый раз. Она так и простояла в коридоре до прихода носильщиков.

— Счастливого пути! — кричали мальчики с рецепшен и бэлманы, махая отъезжающему автобусу с надписью «Солнечный берег» на боковых дверцах. Девочки тоже махали в ответ до тех пор, пока здание отеля не скрылось за поворотом.

***

— Буденный затупил шашку, гоняясь по Александрии, но до дома так и не дошел. Еще и Ебейда с нами послали… — перечисляла Иринка то, что имелось в активе. — У него сплошные инструкции! Ебейд Иваныч точно усадит нас в самолет.

— Завтра — трудный день, — зевнула Нонка. — Давайте хоть поспим.

Она закрыла глаза, дав понять, что ее лично сон уже сморил и продолжать неприятные разговоры не стоит. На самом деле она знала, что заснуть, если и удастся, то явно не в эту ночь. Все планы летели в тартарары. Красавец-Халед вообще не знает, что его ищут. «Ну, найдем мы его… — думала Нонна, — и что дальше? Он видел нас мельком. А вдруг ему не нужны новые группы именно сейчас? Или вообще не нужны?»

Она вспомнила, что еще и Тарек

Сердце щемило. В голову лезли заготовки оправданий, которые она скажет матери. Не повезло? Она держала синюю птицу за хвост, но уровни были слишком недосягаемы, а критерии вообще на заоблачных высотах? Не смогла разглядеть, что действительно было нужно, а что — нет? Ха! Дело в том, что она-то все разглядела, но ей не хотелось нужного в мамином понимании. Теперь еще и «запасного аэродрома» нет… Нонка слабо вздохнула: «Эх! Робик-Бобик! Как же ты меня подвел…»

Она скосила приоткрытый глаз на Иринку. Та не притворялась: сидела, задумчиво кусая губы и уставившись в окно, как будто могла там что-то увидеть… Чего? Тьму египетскую? «Переживает поди… Никому не хочется так бесславно уезжать. Что в России делать? Начинать все заново? Тьфу…»

«Неужели опять изображать блудную дочь в «Современнике? — Иринке даже стало холодно от такой мысли. Она поежилась. — Ермолаич не будет всепрощающей матерью второй раз. Значит, дорога туда заказана. Рома тоже укажет перстом вдаль…» Иринке было обидно возвращаться домой ни с чем. Что деньги? Они улетучатся в один миг! Куда пристраиваться?

Об Игорьке она не вспоминала. Это бывшее. «Современник» — бывшее. «Кренделя» — бывшее… Настоящее — это то, что они несутся на бешеной скорости в Каир садиться в самолет. Самолет, что перенесет их в будущее, которого вроде и нет. «Стоп! Где-то уже это было…» — остановилась в своих размышлениях Ирина. Она, конечно же, вспомнила…

Казалось бы… Самолет — это просто куча железа и всякой техники. Транспортное средство. Но это не так. Он уносит всякий раз в какую-то неясность, перевозит предвкушения, надежды, ожидания, грусть… «У меня он всегда перевозит слезы. Французы были правы, говоря, что расставаться — значит немножко умереть. Я бы перефразировала: уезжать — немножечко умереть. Завтра точно буду плакать!»…

Ирина кинула взгляд на Нонку: «Этой все ни по чем! Дрыхнет…» Потом посмотрела на Лану. Та тоже спала. Милка же, как и сама Ирина, выискивала что-то за окном.

«Вот и все. Надеялась, что приеду домой, как настоящая леди. Красивая, нарядная, стройная, с деньгами…» — Мила вздохнула и затеребила сережку в ухе. Она сознавала, что уже похудела, похорошела, научилась пользоваться косметикой, постриглась, купила много красивых шмоток. Но на сколько это все? Чем заниматься ей, такой обворожительной, в данный момент? Техникум не закончила. Профессии нет. Тыничкина, как только он их завидит, можно будет снимать на видеокамеру и отправлять в программу «Сам себе режиссер». Первый приз будет его, без балды… Родители, конечно, будут рады. Но сколько ей придется сидеть на их шее? Они сами не богачи и очень надеялись на то, что Мила поможет…

«Почему Нонка такая эгоистка, а? — сердилась Мила. — Она просолировала одна. Надо было держаться вместе. Почему бы ей не посмотреть вокруг себя? Из-за ее бешенства матки или еще чего, науке неизвестного, улетают все. Всех перебаламутила и сама же напортачила! Права Иринка: немецкая гастроль тоже накрылась Нонкиным половым органом».

— Девочки! — вдруг очнулась Лана. — У кого есть мелочь?

— Зачем? — сонно откликнулась лидер.

— Надо бросить в окно! Чтобы вернуться. Примета такая…

— Ты можешь выкинуть все свои доллары и все золото, но если не суждено… — Ирина протянула ей то, что наскребла.

Ланка взяла мелочь, открыла окно и кинула. Монетки быстро покатились по только что политому асфальту, где коряво, вверх ногами, отражалась неоновая вывеска — «Ноев ковчег»…

ОДНА НОГА ЗДЕСЬ, ДРУГАЯ — ТАМ

Утренний Каир… Опять гудение машин, фешенебельные и покосившиеся дома рядом, как иллюстрация неравенства, люди, неспешно бредущие по своим делам, пение муэдзинов и смог, смог, душный смог…

Огромное здание аэропорта встретило кутерьмой и объявлениями на всех языках, чемоданами, баулами, арабами из стран залива в белоснежных галабеях и клетчатых «арафатках» на головах, европейцами, смутно понимающими, куда их зовет гид, уборщиками в синих, грязных комбинезонах, делающих вид, что усердно выметают сор, привинченными к полу желтыми, пластиковыми стульями, где многочисленные отъезжающие оставили свои следы цивилизации: смятые банки пепси, салфетки и шелуху от тыквенных семечек… На табло вылетов призывно мигала оранжевая лампочка, сигнализируя, что рейс в Москву уже регистрируется.

— Это вам, — грустно молвил Ебейд, протягивая какой-то рулон бумаги. Развернув его, девушки увидели настоящие картины: портреты Нонны, Ирины, Милы и Ланы, прекрасные лица среди морских волн, разноцветных рыбок и причудливо извивающихся водорослей, переплетающихся с волосами.

— Я назвал эту серию «Русалки»…

— Кто бы мог подумать, что наш Ебейд — такой талантище!!! — воскликнули девушки и бросились к талантищу обниматься. — Ей-богу! Как будто лица русалок смотрят из глубины моря!!! И все так похожи!!!

— Вы — самое прекрасное, что было в «Солнечном береге»… — смущенно промямлил Ебейд около стойки регистрации на рейс Каир — Москва, последнего рубежа, до которого ему предписывала проводить девочек инструкция. Там же он был обязан отдать билеты, паспорта и проследить, чтобы русское шоу «Соло» зарегистрировалось на рейс.

— Мистер Ебейд! — прижав свой портрет к сердцу, с жаром заговорила Ирина. — Это так волнующе! Мы так тронуты!

Нонна, состроив брови обычным способом, продолжила:

— Вы нам как семья!!! «Солнечный берег» — дом родной!!! Уж и не знаю, как мы вдали от вас…

— Дорогой! Брат!!! Я щас заплачу… — растроганная Милка присела на чемодан и зашмыгала носом. Рядом с ней пристроилась Лана и закрыла лицо руками, подвывая.

— Нет сил это перенести! — заломила руки лидер коллектива. — Ах, Ебейд!

— Девушки! Ну… не надо… — растерявшийся секьюрити сам украдкой смахнул скупую слезу, — на нас смотрят люди…

— Заклинаем, друг! Уходи! — дополняла всеобщий рев Иринка. — Мы все контроли пройдем!

— Не трави душу!

— Как жаль расставаться!

— Это невыносимо!

— Боль утраты…

Ебейд, хлюпая носом, обнял всех, прощально пожал руки и, сгорбившись, поплелся на выход. Ему вслед грустно махали четверо зареванных из русского шоу.

— Шмыгай быстрее отсюда, дорогой… — нетерпеливо шептала Нонка, кокетливо вытирая носик салфеткой. — Не идет, а помирает прям.

— Стоп! — вдруг встрепенулась Милка, — он же паспорта и билеты отдать забыл!!! — и рванула вдогонку за поникшей спиной секьюрити, что удалялась на выход.

Нонка с облегчением смахнула последние слезы:

— Переборщили малость. М-да…

***

— Тарек! Привет! Это мы… — кричала лидер коллектива в трубку телефонного аппарата. — Что?! Никто не улетает, какое «Гуд бай!»?

Ирина стояла рядом, настроив ухо-локатор на голос из трубки. Лана жалобно скулила:

— Девочки! Простите за банальность, но на

— Закрой рот, — приказывала Мила, выглядывая себя в зеркальце. — Ты не одна. Мы все вместе! Не ссать!

— Может, полетим? — не отступала Лана. — У нас же билеты есть. Куда потом без билетов, без визы, без крыши над головой, без работы?

— Забудь про самолет. Мы в него уже не сели, — вынесла Милка приговор, закрыла зеркальце и тоже выставила свое чебурашкино ушко в направлении трубки.

— Забери нас отсюда, Таречек! Чмок-чмок! Что? Хорошо. У входа. Зеленое «Судзуки». Водитель в чалме. Понял! Целуем!

— Куда едем? Кого ждем? — загалдели девочки, но Нонка, проигнорировав всех, набрала еще один номер. Из трубки громко донеслись длинные гудки…

— Мудак! — сказала она в адрес Халеда. — Бабы! Нам надо продержаться в Каире денек.

Иринка задумчиво пропела:

— Как держаться будем? В аэропорту? Что Тарек сказал?

Нонна поведала, что лапочка Тарек предложил поселить их на ночь в каком-нибудь отеле. В дневной программе лапочки — вывоз девочек на пирамиды.

— Такая сложная ситуация, а мы по пирамидам скакать собрались… — недовольно буркнула Мила, но Нонна и Ирина возразили, что сидеть в отеле целый день и упиваться сложной ситуацией — тоже не выход.

Водитель в чалме появился через час. Девочки с облегчением прыгнули в авто, и оно покатило их по столице страны, которую они не захотели покинуть. Все молчали. Шофер «Судзуки» с тряпкой на голове по-английски не знал, девочки не могли высказаться по-арабски, и разговор с водителем не сложился. Болтать между собой никто не хотел… «Судзуки» тащилось по улицам как большая, зеленая черепаха. Армия каирских автомобилей не умещалась на дорогах, ехать было негде, через каждые два метра создавалась пробка. Наконец около какого-то парка в машину запрыгнул радостный Тарек и со словами:

— Я так счастлив, я так рад! — затряс всем руки.

Он трещал, как пулемет, показывал пальцем на достопримечательности, проплывающие за окнами, и заливисто смеялся.

— Мы едем в «Мина Хаус Оберой»! Отель рядом с пирамидами! Там частенько останавливаются высокопоставленные гости. Среди них бывали английская королева и Уинстон Черчилль!

— Ни фига себе! — восхитилась Милка, услышав такое из уст доморощенного гида-Тарека. — И мы туда же…

— Стоп, красавица! — Ирина опустила ошалевшую от известий на землю. — Ты же туда едешь не гостем президентского люкса…

— Хоть «Мина Хаус», хоть «Ритц»… Все равно перед смертью не надышишься… — пессимистично вставила Ланка. — Чует мое сердце, скоро будем мы ночевать на вокзале и просить милостыню…

Отель поразил. Настоящий восточный дворец! Родной образ «Солнечного берега» скукожился и померк. Везде ковры, отделка колонн золотом, подушки на низких софах, как будто из убранства спален султана, полы с затейливым, разноцветным узором, высокие, куполообразные потолки. Четыре челюсти отвисли до персидских ковров:

— Уау… Мистер Тарек…

Тарек, довольно распрямив крылья, вальяжно полетел к рецепции. Вернулся он вместе с белманом в ярко-зеленой чалме, в шароварах с золотой вышивкой и жилетке, где был прикреплен бейджик «Махмуд».

— Вот ваши ключи! — лыбился Тарек. — Заселяйтесь, переодевайтесь и поехали на пирамиды! Полчаса вам хватит?

Номера с кроватями под балдахинами, резной мебелью, вазами фруктов на столиках и, что самое интересное, медными, сверкающими, как золото, биде подняли настроение девочек до точки «Щас спою!».

— Почему я не английская королева? — сокрушалась Милка.

— Не уродилась. Королевами рождаются, дорогая моя… — Нонка уже грызла яблоко из корзинки. — Лучше задайся вопросом, почему ты не Уинстон Черчилль…

***

Величественные груды камней производили неизгладимое впечатление. Эти огромные сооружения придавливали своим весом, чувствовалось, что человек так мал, так слаб и так немощен… Однако, именно человек умудрился создать это чудо. И только человек умеет создавать что-то величественное, глобальное, во имя неизвестно кого или чего, и этими захватывающими дух творениями показывать себе же, как он мелок и ничтожен…

Вокруг, зорко следя за туристами, паслись погонщики верблюдов и лошадей. Тарек предупредил:

— Будьте бдительны! Только засмотритесь, сразу окажетесь на верблюде или лошади. Окажетесь легко, а вот слезать будете долго. Пока не сойдетесь в цене…

Девочки старались соблюдать приказ, но… Первая взлетела на верблюда Иринка. Как? Когда? Не поняла. Какой-то мальчик лет тринадцати, с огромной, замотанной грязной тряпкой головой и в страшного цвета ночной рубашке, кинул Ируську между горбов стоящего в меланхолии верблюда. За ней на второй корабль пустыни плюхнулась с бешеными от неожиданности глазами Нонка. А потом мальчик ловко втиснул Лану и Милу между горбом первого верблюда и Ириной. Тарек махнул рукой и с трудом вскарабкался на «корабль» Нонки сам. Поехали…

Сказать, что ехать на верблюде непривычно, значит не сказать ничего. Корабль пустыни переваливался с боку на бок, и три девушки истошно визжали, как резаные, боясь попадать с него, как кокосы с пальмы. Милка, оказавшаяся впереди, вцепилась в горб, Ланка вцепилась в Милку, а Иринка в обеих сразу, но с каждым верблюжьим шагом качка чуть не скидывала их то влево, то вправо.

— Щас навернемся!

— Мама!

— Дайте мне слезть! Дайте срочно мне слезть!

Погонщик только глупо улыбался, задирал большой палец руки вверх и орал «Гуд, май фрэнд!». Потом, решив, что клиентам скучно, что-то сказал Тареку и тот, смеясь, замахал руками.

— Чего этот садист хочет? — спросила Милка.

— Говорит, что сейчас будет показывать верблюжий галоп. О’кей? — услужливо объяснил Тарек, который был довольнее всех, так как терся о девушку своей мечты всеми частями тела уже пятнадцать счастливых минут.

— А ну, снимайте меня отсюда!!! — дико заорала Ирусик. — Эй, ты! Чукча! Халас!!! — от ужасного предчувствия после слова «галоп» она перестала себя контролировать и матюгалась уже по-арабски, используя тот же «Халас!», что значит «Хватит! Достаточно!», заканчивая почерпнутым от Психа «Оммак!», то бишь «Твою мать!». Мила и Лана поддакивали в том же духе, но с меньшей энергией.

Получив от Тарека банкноту большого достоинства, погонщик смилостивился и стал махать руками перед мордой верблюда, призывая животное сесть. Подогнув свои длинные передние ноги, верблюд так завалился вперед, что Мила ощутила его горб у себя в желудке. Сзади наваливались Ланка и Ирка, которые банально и неинтересно тянули первую букву почти всех алфавитов в мире. Милка могла только хрипеть, вспоминая запас Ермолаича:

— Дегенерат вольтанутый! Твою египетскую маму… Твоего египетского папу… И верблядь твою египетскую…

Настал черед задних ног. Корабль резко качнулся назад. Теперь уже Ирусик учуяла горб там, где ему и положено быть, выдав все, что знала, из кладезя народной словесности.

Галантный погонщик, тупо изображая гостеприимную чернозубую улыбку, предложил дамам помощь, но от его грязной в коросте руки девочки отшатнулись. Оказавшись на земле, колотили погонщика всем, что попалось под руку: Милка — дамской сумочкой,

Нонна и Тарек попрыгали со своего «корабля» сами, дабы добавить благодарностей животноводу-бизнесмену. Тот еще долго орал вслед что-то об отношениях со всеми матерьми мира, пока непобежденная компания русских и одного араба гордо маршировала осматривать пирамиду Хеопса.

— Н-да-а-а… Громада… — задрала голову Милка. — А что? И внутрь пускают?

Тарек сморщился и ответил, что пускают, но делать там нечего. Если девочки желают, то могут залезть, а он не пойдет — у него клаустрофобия.

— Конечно, полезем!!! — заверещали остальные, не страдающие фобиями.

Входом назывался выдолбленный в одной из сторон пирамиды широкий лаз, где в полусогнутом состоянии двигалось два потока туристов: один поток — наверх, другой — вниз. Те, кто шел вниз, с интересом разглядывали провалы по бокам, непонятно откуда и куда идущие ходы, загороженные проволочной сеткой, и предвкушали загадочные таинства, что вот-вот откроет им древняя пирамида. Те, кто карабкался наверх, глядели на заинтересованные историей лица спускающихся и откровенно ржали…

Наконец показался светлый квадрат входа в усыпальницу, там, где древние египтяне прятали саркофаг фараона. Туристы с волнением зашли в небольшую комнату с желтыми стенами. Она была пуста, не считая массивного каменного постамента под тот самый саркофаг с фараоновой мумией, что наверняка уже покоилась в каком-нибудь музее, камеры в углу под потолком и солдата египетской армии с родным автоматом Калашникова и бельевой веревкой вместо плечевого, кожаного ремня.

— Упс! — заржала Иринка. — Это мы удачно зашли…

— Ага… Госпожа Нонна, — присоединилась Мила, — перед вами потомок бодигарда фараона! За неимением самого фараона в поле зрения, советую взять хотя бы бодигарда!

Нонка фыркнула в ответ, а Лана заключила:

— Теперь понятно, почему все ржут.

Как только они вылезли на свет Божий, подбежал взволнованный Тарек:

— Ну? Как?

— Это… Это незабываемо, мистер Тарек! — восхитилась Ирусик. — Ты там был?

— Не-а. У меня…

— Мистер! Вы египтянин или кто? Не видеть своей истории, не знать, что за богатства хранят в себе пирамиды!!! Позор!

— Стыдно! — присоединились все. — Взял волю в кулак и полез! Быстро! Мы тебя подождем…

Скача на верблюдах и ползая по каменным блокам пирамид, девочки проголодались, как волки… Тарек, вернувшись с осмотра достопримечательностей внутри пирамиды, надулся и не разговаривал. Решать проблему, где пожрать, пришлось самим, без советов сопровождающего гида. Нонка, узрев портрет седовласого американского дедушки с куриными окорочками, скомандовала понурому водителю «Стоп!».

— Что за ресторация? — спросила Мила, вылезая из машины.

— «Кентакки фрайд чикен»! — гордо возвестила Нонна. — Обожаю эту забегаловку!

Через полчаса, откинувшись в креслице, Иринка прошептала:

— Все… Не могу больше.

Милка согласилась:

— Я тоже. Хотя голодными глазами еще бы больше съела…

Двигаться не хотелось. После обеда в забегаловке под вывеской с изображением американского дедушки-оптимиста всех разморило. Там тихо жужжали кондиционеры. На улице палило солнце. В светлом помещении играла музыка. За дверью гудели машины и бурлила бешеная жизнь странного мегаполиса… Оказаться в конвейере-потоке не улыбалось никому из сыто развалившихся на пластиковых креслах в «Кентакки фрайд чикен».

«Хорошо, что пирамиды посмотрели. Будет, что детям рассказать», — Лана откровенно грустила.

Мила, забыв про диету, продолжала налегать на куриные окорочка: «Когда еще сытно поедим?»

Ирина перебирала в уме возможные пути устройства на работу: «Халеда надо доставать. А чтобы достать Халеда, надо достать Нонку. Пусть сегодня спит с телефоном в обнимку. Должен же этот махатель шашкой появиться дома наконец!»

«Надо покалякать с Тареком на предмет какого-нибудь друга, который гипотетически может занимать высокий пост в отеле. Может, нам повезет?» — думала Нонна, разглядывая осоловелым взглядом круговерть за окном.

— Таречек! Хватит дуться! — жалобно промурлыкала она. — Зато теперь ты знаешь, что у вас внутри пирамиды Хеопса…

Таречек наконец открыл свой рот:

— Я этого никогда не забуду…

— Вот-вот! Это же незабываемо!

***

— Нонночка! Я так счастлив, что ты не уехала! Я снова могу тебя видеть! Я чуть не умер, покупая вам билеты на самолет! — пел восторженный Тарек в номере «Мина Хаус Оберой».

Иринка, смекнув, что поспать здесь не сможет, перебазировалась в комнату Милы и Ланы, оставив Нонку наедине с пылко влюбленным. Нонка пыталась заставить Тарека вспомнить, кто из его окружения сможет поучаствовать в судьбе русского шоу, но тот сводил все ее начинания на тему русского романса «Я встретил вас и все былое…», активно теребил руки любимой в своих руках, придвигал свои ноги к ее коленкам и учащенно дышал около ее уха:

— Хабиби, я так тебя люблю. Я так тебя хочу… Ты для меня — жизнь, воздух, вода и незаходящее солнце…

Любимая сначала сопротивлялась, но потом поняла, что эликсир жизни, то есть сперма, давно бьет фонтаном Тареку в мозг, напрочь отбивая способность сосредотачиваться. В данной ситуации лучше временно плюнуть на то, что она честная девушка, и уже потом, в спокойной и дружеской, именно дружеской, обстановке насесть на него с вечным вопросом.

Она ошибалась. Во-первых, неопытный и до умопомрачения влюбленный Тарек не смог сдержать чувств и взорвался фонтаном эмоций еще до того, как Нонна решила раздеться. Во-вторых, он страшно переживал по этому поводу после, достав Нонку в дружеской обстановке гораздо яростнее, чем до того как… В-третьих, у него не было друзей или знакомых, кроме людей, связанных с ним кровными узами. Следовательно, из-за соображений секретности помочь он не мог. Вся дружная семья была в курсе причин его резкой высылки из «Солнечного берега»…

— Нонна! Я завтра позвоню. Я примчусь на всех парусах! Я свожу вас в Каирский музей! Мы прокатимся на корабле по Нилу!

— Ах, Тарек… — отводила глаза Нонка.

— Дорогая, то, что между нами было, оставило неизгладимый след в моей душе!

Она кивала головой и негодовала: «То, что между нами было… Что же мне так не везет-то, а?»

— Я не могу без тебя, моя принцесса… Жди меня завтра! Твой Ромео придет, как только встанет солнце!

Нонка чуть было не ляпнула, что Ромео плохо кончил, пока Тарек слюняво чмокал любимую в щечку и грустно выплывал за дверь, предварительно смахнув скупую мужскую слезу умиления…

«Один — ноль. Не в нашу пользу. Теперь на очереди Халед. Господи, пусть он, наконец, захочет мирно протянуть ноги дома, в непосредственной близости от тумбочки с телефоном! Сколько можно бродить по Алексу?!»

Трубку долго не брали, а потом Нонка радостно затараторила о том, что группа из «Солнечного берега», временно оказавшаяся не у дел, желает ударно поработать с таким замечательным человеком, как Халед…

— Куда?

— Наше приятное, но вынужденное пребывание в отеле «Мина Хаус», заканчивается! — торжественно объявила она.

— Нонк, иди и шути куда-нибудь в сад…

— Дурехи! — захохотала Нонка и сообщила, что дозвонилась.

Сонный дурман слетел, как осенний лист при шквальном порыве ветра:

— Поезд, самолет, автобус?

— Такси! — лидер коллектива легко выкидывала из шкафа пристроенный на ночлег багаж и командовала:

— Одевайсь! Стройсь!

И уже через пятнадцать минут старенький «Пежо» летело на всех парах в город Александра Великого. Мгла ночи рассеивалась, за окнами мелькали залитые водой поля, солнце уже вставало и освещало дорогу все ярче и ярче.

— И куда мы теперь в Алексе? — возбужденно спросила Мила.

— Пока не знаю. Надо звонить.

— Чего он сказал-то?

— То и сказал: дуйте в Алекс.

— Замечательно, — невесело фыркнула Иринка. — Куда, зачем, почему и для чего? Конспиратор, блин…

— А почему ты его встретить нас не попросила? Действительно, непонятно, что дальше делать… — возмущалась Милка, выгрузившись из такси на площади перед отелем «Санни Алекс» — единственным местом, которое Нонка хорошо знала. Лидер нервным вздохом показала, как ее все задолбали и пошла звонить.

Халед снова умер. Нонка переломала себе все пальцы, набирая заветный номер, но длинные гудки оставались длинными гудками. Они оставили чемоданы под присмотром рецепции отеля «Санни Алекс» и отправились гулять по городу, тормозя у каждого телефонного автомата. Надвигался вечер, ноги налились свинцом, а Буденый упрямо не хотел брать трубку. Стали возникать мысли о ночлеге.

— Нонк, ты же тут работала, должна знать какой-нибудь дешевенький отельчик.

Та, упав духом, с грустью отвечала, что проработав даже двести лет под руководством Хайрата, невозможно узнать название главной улицы, так как из отеля без сопровождения никто не выходил. А с Медвежонком и Ашрафом она гуляла только по ресторациям да магазинам, которые может с удовольствием показать, только устраиваться на ночь все равно придется не там.

— А может, Медведю своему звякнешь? Он точно что-нибудь знает по волнующей теме, — предлагала Мила.

— Помните, когда я в Алекс с Ашрафом ездила? Я же улучила момент и позвонила. Сначала вроде он обрадовался, а потом, когда узнал, что и Ашраф тут, резко заболел желудком…

— Может, ему Ашраф по морде надавал, пока ты в России была?

— Скорее, чего-то оторвал… — не согласилась с Милкой Нонна, — уж больно Медведь безразличный был. Нет. Не надо ему звонить. От него толку, как от известного козла…

— Ну тогда, если ничего не придумаем, пойдем лавки в сквере забивать, — горько пошутила Ирусик. — Кто у нас еще есть?

Лана радостно подпрыгнула:

— Варвара!!!

Все переглянулись, и Нонка зашелестела своей телефонной книжкой.

***

— Девочки! Я так счастлива вас видеть! — Варя даже расплакалась.

— А мы-то как счастливы!!! — вопили девочки. — Рассказывай! Как житье-бытье?

Вилла действительно находилась далековато от Алекса. В ночи было плохо видно, куда их мчит такси. За окном стояла тьма тьмущая и только, если задрать голову, звезды светились мерцающим светом, подмигивая припозднившимся пассажиркам.

— Житье? Нормально. Проходите!

— Твой Мох не будет ругаться, что мы всем скопом завалились на ночь глядя?

— Мохи уже неделю во Франции…

— Уау! Бизнес? — девочки устраивались на многочисленных диванчиках и оглядывались.

Дом сиял золотыми красками. Сделанная под старину мебель с гнутыми ножками, обитая парчой и выкрашенная золотой краской вполне могла быть использована как реквизит для фильмов о Людовике, Короле-Солнце. На стенах висели написанные маслом портреты в золоченых рамах, а по периметру гостиной располагались стройными рядами всяческие комодики, столики, подставки для цветов и мещанской лабуды типа пресловутых слоников, фаянсовых ангелочков и инкрустированных шкатулок для ничего.

— У тебя тут музей… — протянула Мила.

— Хлам всякий, — не согласилась Варвара. — Давно прошу выкинуть эти городушки. Неудобные, жуть! Кроме лубковых статуэток на эти гробы ничего не поставишь. Телевизор выглядит среди них, как монстр с другой планеты.

Нонка обвела взглядом зал:

— Ну и выкини сама. Чего ждать-то?

— Ага… Меня потом убьют. Это же его мебель! Доставшаяся от прадедов…

— Не хозяйка, что ли? Это и твой дом! — возразила Иринка. — Ты жена ему, а не домашнее животное, которой все равно на чем шерсть вылизывать…

Варя горько вздохнула:

— Ох, девочки… Здесь все так сложно. Давайте не будем об этом! У меня сегодня праздник — вы приехали!!!

— Чего Мох во Франции делает? — повернула русло разговора в другую сторону Ирина, но и эта тема была Варе неприятна:

— Да так… — грустно сказала она и неожиданно заплакала.

После секундного замешательства, удивления и шока девочки бросились к хозяйке дома, так радушно приютившей их на ночь.

— Что с тобой? Что случилось? — участливо затараторили они, рассевшись на полу рядом с Варварой, и она, вытирая слезы, повествовала…

У Мохи была еще одна жена. Француженка. Получалось, что Варя уже вторая. Мусульмане имеют полное право жениться на четырех, и виноватым он себя не считал. Кроме того, от первой жены Мохи имел двоих детей: мальчика и девочку, что жили вместе с матерью во Франции. Несколько раз в год он уезжал проведать французскую семью. Варваре говорилось, что бросить их он не имеет права, но оседать в Европе… Он патриот и будет жить только в родной стране, которую любит всем сердцем. Почти так же, как страну, он любит Варвару. Так и метался этот патриот между двумя странами и двумя женщинами, разбивая сердца и той, и другой.

— А если тебе собраться и уехать домой? — проговорила Милка и изобразила паровоз, возбужденно пыхтя «чух-чух».

— Как? — удивилась Варвара. — Паспорт у него в сейфе, деньги все тоже там. Я никуда не могу выйти. Даже продукты привозят на дом и оставляют у ворот. Подудят мне: забери, мол… И еще… беременная я…

— Вот сволочь! — Нонка разозлилась. — Устроил тюрьму, паразит, а сам катается везде, денег не дает и паспорт заховал!

— По-моему, они все сволочи, — заключила Иринка.

Мила возбудилась еще больше и вывалила историю Ланы и Муди. За ней посыпались рассказы о Психе, Ашрафе-говнюке, Али-пидорасе, нервном Херушке, трусе-Тареке, всех мужиках в целом и под конец повествования плакали уже все.

— Куда нам теперь деваться? — спрашивала хлюпающая носом Милка. — Одни в чужой стране…

— Надо в консульство двигать… — грустно предложила Лана, сморкаясь, — они должны помочь улететь.

Нонка резко перестала жаловаться на жизнь:

— Ты чего? С дуба рухнула? Никто никуда не летит!!! — и бросилась к телефону. Халеда не было…

— Он нас просто игнорирует! — предположила Мила.

— Откуда он знает, что именно я звоню?

— Это точно, — печально встряла Иринка, — вот как спустим последние сбережения, тогда и будем метаться. А сейчас что? Сейчас жизнь прекрасна…

Все горько вздохнули, и девичник со слезами в пять ручьев продолжился…

***

— Впервые!!! На сцене шоу-группа из России — «Соло»!!!

Народ гудел, свистел, орал. В толпе мелькали знакомые до боли лица сдержанного Шалуфы, радостно скачущего Стасика, взволнованного Майкла, счастливо улыбающегося Джозефа, ошалевшего Ебейда и многих других.

Они «порвали» зал! Почти семь месяцев сидения в «Солнечном береге» и упорный труд сделали свое дело: премьера удалась!

Халед долго извинялся. Он и подумать не мог, что эти ненормальные рванут в Алекс сразу же после телефонного звонка, рассчитывал, что девушки будут там через день-два.

— Где мы будем работать?

— В «Ноевом ковчеге», — сказал Халед и отключился.

Радости не было предела.

— Я зацелую этого Халеда, когда увижу!!! — орала Милка.

Завывающая «Катюшу» Иринка перестала петь и возразила, весело смеясь:

— Не обещай, чукча! У Халеда усы похлеще, чем у Стасика!

Нонка и Ланка наматывали круги по гостиной, изображая мазурку, Иринка исполняла танец в присядку, а Милка привычно трясла попой во всех направлениях.

Только Варя просто и незатейливо улыбалась, радуясь за подруг:

— Вы опоздаете, ненормальные! Отсюда ехать полтора часа…

— Варваруська! Спасибо тебе за все! — прощались они, обнимая ее и чмокая. — Если Мох Иваныч не проникнется, приезжай к нам! Уж на билет-то мы наскребем…

Она стояла у ворот и махала отъезжающему такси. Четверо слали воздушные поцелуи, призывали жестами прекратить плакать и, сложив руки замком, трясли по обе стороны головы. Они скрылись из виду очень скоро, надолго поселив в Варвариной душе грусть и тоску.

***

…Картина, представшая перед глазами, была достойна кисти художника: красные, как солнце, горы, желтая полоса пустыни, синий аквамарин моря… и ни души… Только мчащийся на запредельной скорости автобусик. Мчащийся туда, где остались брошенные Ланкой монетки.

— Сработала примета! — счастливо улыбались они. — Огромная удача!!!

— Огромная удача!!! — довольно потирал руки Халед и, закатывая глаза к небу, благодарил Аллаха.

Три девушки из Череповца, Света, Вика и Оля, были обречены на отъезд из-за перелома пальца на ноге у последней. Анна, партнер Халеда в Москве, сообщила, что других групп пока нет. Череповецкие не проработали и половины контракта, поэтому Анна не торопилась с заменой. Вот тут-то импресарио и понял, что попал. Если он предложит менеджменту «Шехерезады» ждать, те, скорее всего, за такие хорошие деньги, что платили ему, найдут других желающих. Пробиться туда снова будет невозможно, а «Ноев ковчег» — его основная точка.

Он просидел в депрессии два дня, лихорадочно думая, где взять балет. Объехал Каир и Алекс еще за два дня в поисках свободных шоу-групп, но ему не повезло. Менеджеры «Шехерезады» звонили и нервно спрашивали, когда Халед соизволит вернуться и решить проблему, а бедный импресарио, король без королевства, тупо врал, что группа уже есть и он ждет ее приезда.

И вот, когда отчаявшийся и в мыслях попрощавшийся с «Ноевым ковчегом» Халед нехотя поднял трубку, чтобы послать всех куда подальше, ему улыбнулась удача.

— Работать начнете сегодня же, — распорядился он, когда встретился с девушками группы «Соло». — Пока вас заселят в отелевские номера, а завтра вы переедете на городскую квартиру. Череповец уедет оттуда завтра утром.

— Ой! — всплеснула руками одна из них в сломанных очках. — Жалко девчонок!

— Никто не просил их ломать пальцы! — твердо сказал импресарио. — Размещайтесь! Сегодня у вас премьера!

Девушки с готовностью кивнули головами и первое, что они сделали, завалившись в номера — звонок в «Солнечный берег». Ошалевшие друзья и названные братья шумной гурьбой ввалились в «Ноев ковчег» и обеспечили «соответствующий настрой». Они, бурно реагируя на выступление своих любимиц, завели всех, кто находился в тот день в диско-зале. Преисполненные благодарности и радостных чувств, Нонна, Ирина, Мила и Лана выскочили обниматься со своими родными людьми сразу же после концерта, чем вызвали недоуменные взгляды собравшихся на кастинг «любителей русских шоу» и удивленный оскал самого Халеда.

— Дорогие, — обратилась к друзьям Иринка, подняв свой бокал с пивом, — во многих странах есть обычай: при рождении младенца сажать дерево. Практикуют его в добрых, интеллигентных семьях. Старая традиция основана на поверье, что дерево будет расти вместе с малышом, символизируя его рост, силу, доброту и незыблемость вечных идеалов. Так давайте сделаем первый небольшой глоток за бескрайние пустыни Египта!!! Пусть с ним уйдут обиды, недовольство и раздражение! А потом — мы выпьем до дна… За имеющиеся здесь прекрасные оазисы!!!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Извините, я могу вам помочь?

2

У вас неприятности?

3

Дамы, в чем проблема?

4

Какой у вас номер комнаты?

5

Простите, что беспокою... Но... Мне кажется этой даме нужен доктор.

6

Кто-нибудь говорит по-английски?

7

Быть или не быть?

8

Быть! Быть!

9

Вы говорите по-французки?

10

Вы говорите по-немецки?

11

Дорогие дамы! Тише, пожалуйста!

12

Сообщение генерального менеджера!

13

Подождите!

14

Девушки! Спрашивают русское шоу! Кто-нибудь подойдите сюда!

15

Улыбайтесь! Вы в Египте!

16

Это моя жизнь!

17

Это мой нож! Для моей жены!

18

По-арабски «малыш».

19

Я, я, я, я, что мне делать?

20

Друзья!

21

Я вижу пояс... Красивый...

22

Я был глуп, как осел!

23

Твои глаза сводят меня с ума...

24

Это для меня очень важно.

25

Пожалуйста! Скажи мне, что ты тоже питаешь чувства…

26

Любимая.

27

О, малышка, малышка, это дикий мир…

28

Одна бутылка (араб.) мне (англ.), одна бутылка (араб.) тебе (англ.).

29

Переведи этому алкоголику, пожалуйста (англ.).

30

Я был глуп(а).

31

О! Мой Бог! Почему жизнь — дерьмо?!