Училка для бандита

Глава 1

Училка для бандита

Анна

Телефонный звонок впивается в утреннюю тишину моей крошечной съемной квартирки на окраине города как назойливая безжалостная дрель.

Вздрагиваю, едва не выронив чашку с остывшим чаем. Сердце предательски ухает вниз.

Мама.

Я знаю, что она скажет, еще до того, как прикладываю холодный пластик старенького смартфона к уху. Голос на том конце провода, такой родной и такой измученный, дрожит, слова путаются. Лизе снова хуже. Моей младшей сестренке снова хуже.

Нужна еще одна операция. Срочно. Немедленно. А денег нет. В потрепанном кошельке сиротливо шуршит пара мятых купюр, которых едва хватит на хлеб и молоко, на банковском счете — издевательская пустота. От слова «совсем». Это слово звучит в моей голове похоронным колоколом.

Я обычная учительница русского языка и литературы в самой обычной, ничем не примечательной средней школе.

Зарплата — горькая усмешка судьбы, которой едва хватает, чтобы сводить концы с концами, оплачивать эту крохотную квартиру и покупать только базовые продукты.

Все мои скромные накопления, все, что удалось отложить за несколько лет работы, до последней копейки давно ушли на предыдущие обследования Лизоньки, на оплату бесконечных консультаций столичных светил медицины, которые только многозначительно качали головами и выписывали новые, еще более дорогие, лекарства.

Смотрю на растущую стопку неоплаченных квитанций на кухонном столе — за свет, за воду, за интернет — и отчаяние сжимает горло.

— Я найду, мамочка, обязательно найду, ты слышишь меня? Я все улажу, — говорю преувеличенно бодрым голосом, стараясь, чтобы он не дрожал, чтобы мама не услышала в нем моего собственного страха.

Где я их найду, эти проклятые деньги? Сумма, которую назвали врачи, кажется астрономической.

Ограбить банк? Мысль дикая, абсурдная, но на мгновение кажется единственным вариантом.

Вечером сижу, механически проверяя очередную стопку ученических тетрадей с неуклюжими сочинениями о «лишних людях» и чувствуя себя самой лишней, самой ненужной на этом свете, и вдруг снова звонок.

На этот раз это Света — моя бывшая однокурсница по педагогическому. Фигуристая блондинка, всегда ярко накрашенная, с громким смехом и неиссякаемым оптимизмом, она всегда была немного… авантюрной.

Из тех, кто умеет находить выход из любой, даже самой патовой, ситуации, даже если этот выход не всегда честный или безопасный.

— Анька, привет, подруга! — Ее голос звучит энергично и немного заговорщицки. — Как ты там? Не зачахла еще со своими книжками? Слушай, тут такое дело… Не для слабонервных, конечно — сразу предупреждаю, но… Есть одна работенка. Очень… ну, очень специфическая, понимаешь? Но платят… ну просто очень-очень хорошо! Баснословно, я бы сказала. Как раз то, что тебе сейчас нужно, я так думаю.

Напрягаюсь.

— Что за работа, Свет? Только не говори, что опять твои сомнительные «инвестиции» в какую-нибудь очередную финансовую пирамиду.

— Да нет же, Анюта, что ты! — смеется. — Все гораздо интереснее. И прибыльнее. Нужно, э-э-э, индивидуальные занятия проводить. Частные уроки, так сказать. С одним очень серьезным человеком. Очень важным, очень влиятельным. Он сейчас… скажем так, временно находится в местах не столь отдаленных. Временно изолирован от общества, понимаешь?..

Пауза.

Я чувствую, как холодеют кончики пальцев, а по спине пробегает неприятный озноб.

— …Но он скоро выходит по УДО, и ему для положительной характеристики перед комиссией нужно, чтобы кто-то приличный с ним позанимался. Литература там, культура речи, основы этикета — все такое. Приобщился, так сказать, к прекрасному, показал свое стремление к исправлению.

— В тюрьме?

Мой голос садится до едва слышного испуганного шепота. Картинки из криминальных фильмов, одна страшнее другой, проносятся перед глазами: мрачные сырые коридоры, ржавые решетки, грубые небритые лица заключенных.

— Ну да. Колония, — буднично, словно речь идет о походе в ближайший супермаркет, отвечает Света. — Но ты не бойся, Ань, там все схвачено, безопасность на высшем уровне. Адвокат его все устроит. И деньги, Ань! Такие деньги тебе сейчас ой как нужны! Я же знаю про Лизу — мама твоя мне все рассказала. На операцию хватит с лихвой, еще и на самую лучшую реабилитацию останется, и маме сможешь помочь, чтобы она хоть немного отдохнула.

Я молчу, лихорадочно обдумывая её предложение.

Мне страшно. Дико. Унизительно. Работать с уголовником…

Но перед глазами снова и снова возникает бледное, осунувшееся личико Лизы, её огромные печальные глаза, полные недетской тоски и боли. Ради нее я готова на все.

— Я… я согласна, — шепчу, чувствуя, как предательски быстро и гулко бьется сердце.

Через день я сижу в шикарном просторном офисе в центре города, обставленном дорогой мебелью из темного полированного дерева, обитой кожей. На стенах — картины в массивных рамах, на столе — тяжелые бронзовые безделушки.

Напротив меня в огромном кожаном кресле, больше похожем на трон, вальяжно развалился лощеный адвокат по имени Игорь Борисович Волков.

Дорогой идеально скроенный костюм, белоснежная рубашка, золотые часы на запястье, идеальная укладка волос, капля дорогого парфюма. И цепкий оценивающий взгляд человека, привыкшего добиваться своего.

Он внимательно, почти бесцеремонно, изучает меня с ног до головы, словно я какой-то экзотический товар на невольничьем рынке.

— Анна Викторовна, так? Светлана вас очень и очень рекомендовала. Как исключительно грамотного специалиста и порядочного человека. — Его голос мягкий, вкрадчивый, но с металлическими нотками. — Мой клиент, Дамир Анзорович Алиев, действительно нуждается в ваших профессиональных услугах. Задача на первый взгляд проста, но требует определенного такта и понимания: создать видимость его активного приобщения к культуре и духовным ценностям. Пару раз в неделю, по согласованному графику, будете приезжать в учреждение и проводить с ним занятия. Литература, история, возможно, основы риторики. Ваша положительная характеристика, экспертное мнение о его искренней тяге к знаниям и самосовершенствованию будет очень, повторяю,оченьважна для комиссии по условно-досрочному освобождению. Оплата… скажем так, десять тысяч долларов по завершении вашего небольшого курса.

Десять тысяч долларов…

У меня от такой суммы слегка кружится голова. Сумма, которая еще вчера казалась мне абсолютно нереальной, астрономически недостижимой.

Это и правда реальный шанс для Лизы. Шанс на жизнь, на здоровое детство.

— Я поняла ваши условия, Игорь Борисович, — киваю, изо всех сил стараясь выглядеть спокойным, собранным профессионалом, хотя внутри все дрожит от смеси жгучего страха и какой-то лихорадочно-отчаянной надежды.

— Отлично, просто превосходно! — Волков удовлетворенно улыбается, обнажая идеально белые ровные зубы. Эта улыбка не вызывает доверия, скорее наоборот. — Завтра в десять утра вас будет ждать пропуск на КПП учреждения. Мой помощник свяжется с вами сегодня вечером и сообщит все детали. И помните, Анна Викторовна, — его голос на мгновение становится жестче, — Дамир Анзорович — человек, скажем так, с непростым характером и богатым жизненным опытом. Очень непростой. Поэтому будьте… предельно корректны. И, пожалуйста, не задавайте лишних вопросов. Просто делайте свою работу. Хорошо делайте. И все будет в порядке.

Глава 2

Цербер

Волков опять что-то намудрил! Учителка. Литература…

Искусствоведение для особо опасных. Цирк с дрессированными конями, да и только. Как будто какая-то сраная бумажка от какой-то зачуханной девицы в очках и с вечной указкой в потной ладошке сможет реально повлиять на решение комиссии. Да у меня и без этой показухи все рычаги давно схвачены, все нужные ниточки аккуратно дернуты, все, кому надо, получили свои «аргументы» в хрустящих конвертах.

— Цербер, она придет завтра, — заявил Волков вчера во время нашего короткого свидания через решетку. — Молодая, симпатичная, интеллигентная. Проверенный человек. Просто подыграй немного, ладно? Сделай умное лицо. Пара фраз о высоком, о смысле бытия, задумчивый взгляд в окно… Ну ты понял. Для картинки. Чтобы все выглядело максимально натурально и убедительно для этих кабинетных крыс из комиссии.

Цербер. Так меня здесь называют. За глаза, конечно. Хотя некоторые смельчаки и в лицо рискуют. Да и не только здесь. Это прозвище давно прилипло ко мне, как вторая кожа.

Прозвище, которое заставляет многих нервно сглатывать слюну и учащенно дышать, ощущая неприятный холодок, ползущий вдоль позвоночника. И правильно, черт возьми, делает.

Страх — лучший инструмент управления, самая твердая валюта в моем мире.

Я лениво смотрю в узкое зарешеченное окно своей одиночной камеры. «Люкс», как шутят вертухаи. Привычный до тошноты знакомый пейзаж: серый бетонный забор, увенчанный спиралями колючей проволоки, клочок пасмурного неба.

Еще немного… Совсем немного осталось, и скоро я снова вдохну полной грудью пьяняще-сладкий воздух свободы. И тогда… Тогда я верну себе все до последней копейки, что у меня нагло отняли эти суки. И даже больше. С большими процентами. Возможно, кровью. Я не злопамятный, просто память у меня хорошая.Оченьхорошая.

Эта училка… Забавно. Придет читать мне нудные, как проповедь, нотации о вечном, добром, светлом, о пагубности моего жизненного пути. Ну что ж, посмотрим. Хоть какое-то, пусть убогое, но новое развлечение в этой беспросветной рутине тюремных будней. А то от местных рож уже реально тошнит.

Начальник оперчасти сегодня утром заходил — тоже что-то долго и нудно мямлил про «необходимость демонстрации примерного поведения» перед предстоящей комиссией по УДО. Смотрел на меня с плохо скрываемой застарелой опаской. Как и всегда. Знают, сволочи, что даже здесь, в этих каменных стенах, я решаю многое. Один мой небрежный кивок — и чья-то никчемная жизнь в зоне может круто и очень неприятно измениться. Или оборваться.

Пусть приходит эта училка. Посмотрим, что это за «спасительница заблудших душ». Может, она хоть немного скрасит последние, самые тягучие, дни моего вынужденного «отдыха» от мирской суеты. А если будет слишком назойливой или непроходимо глупой — быстро поставлю на место. Я это умею делать. Очень хорошо умею. Жизнь научила.

Глава 3

Анна

Контрольно-пропускной пункт колонии строгого режима встретил меня атмосферой казенной неприветливости и затаенной угрозы. Высокий серый забор с колючей проволокой поверху, массивные железные ворота, люди в форме с непроницаемыми лицами и усталыми глазами.

Унизительная процедура обыска, когда чужие равнодушные женские руки бесцеремонно ощупывают твое тело, заставляют выворачивать содержимое сумки на металлический стол.

Я сжимаю зубы до скрипа, стараясь сохранить остатки самообладания и не выдать своего волнения. Потом длинные гулкие слабо освещенные коридоры с обшарпанными стенами, выкрашенными в тошнотворный казенный зеленый цвет. От него начинает мутить.

Меня провожают не в привычную для таких мест комнату для свиданий, разделенную толстым мутным стеклом и оборудованную переговорным устройством, а в специальный кабинет, похожий на школьный. «Для создания более неформальной и доверительной обстановки», — пояснил Волков ухмылкой. Эта вызывает еще более сильное беспокойство и плохое предчувствия. Один на один с…такимчеловеком.

Меня встречает хмурый капитан лет сорока, с уставшим невыспавшимся взглядом пустых выцветших глаз.

— Проходите, учительница, — бросает он равнодушно, даже не взглянув на меня. — Цербер… То есть Алиев сейчас подойдет. Ждите здесь. И без фокусов.

Он указывает на неприметную дверь в конце коридора.

Кабинет действительно отдаленно напоминает учебный класс. Старый потертый деревянный стол, два колченогих стула, пыльная, исцарапанная школьная доска на стене.

И, конечно, массивные железные решетки на единственном окне, безжалостно перечеркивающие вид на унылый тюремный двор. Я сажусь на один из стульев — тот, что подальше от двери, — кладу на стол принесенные с собой книги: томик Пушкина, потрепанный экземпляр «Преступления и наказания» Достоевского.

Руки заметно дрожат, и я торопливо прячу их под стол, сцепив пальцы в замок. Дыхание перехватывает от волнения.

Дверь со скрипом открывается, и в кабинет входит он. Дамир Анзорович Алиев.

Цербер.

Я ожидала увидеть грубого, неотесанного громилу с тяжелой челюстью, тупым наглым взглядом и звериными повадками, который всем своим видом излучает угрозу. Но этот мужчина… Он не такой. Он высокий, широкоплечий, но не грузный, не массивный. Под тонкой тканью тюремной робы угадывается мощная тренированная мускулатура.

Движения уверенные, плавные, почти кошачьи, как у хорошо отлаженного смертоносного хищного механизма, знающего свою силу. Короткая стрижка темных, почти черных, волос, открывающая высокий лоб. Резко очерченный волевой подбородок, чуть выступающие скулы. И глаза…

Пронзительные, темные, почти черные глаза смотрят на меня внимательно, изучающе, с какой-то едва заметной ленивой насмешкой. Их взгляд словно скользит по мне, ощупывает, почти раздевает, заставляя чувствовать себя неуютно, беззащитно.

На правой скуле чуть ниже глаза я замечаю тонкий белый шрам, который, как ни странно, добавляет и без того мужественному лицу оттенок дьявольски опасной привлекательности.

Когда мужчина небрежно кладет руки на стол, я замечаю на его сильных предплечьях витиеватые татуировки, выглядывающие из-под закатанных рукавов.

Он даже в робе выглядит… невероятно властным. Как изгнанный король, не утративший своего величия. От него исходит аура силы, уверенности в себе и какой-то первобытной опасности.

— Анна Викторовна, я полагаю?

Голос низкий, глубокий, с едва уловимой, но будоражащей хрипотцой. От этого голоса у меня по спине пробегают колючие мурашки. Невольно ежусь.

— Да. Здравствуйте, Дамир Анзорович.

Стараюсь, чтобы голос не дрожал, чтобы звучал уверенно, по-деловому. Получается из рук вон плохо. Голос предательски срывается на последнем слове.

Он усмехается. Одними уголками губ. Эта усмешка не касается его глаз — они остаются холодными, внимательными и чуть насмешливыми.

— Ну что ж, учительница, — он медленно обходит стол и садится напротив меня. Так близко, что я чувствую легкий запах его тела — терпкий, мужской, с нотками табака. — Чему такому важному и полезному мы будем сегодня с вами учиться? Высокой поэзии, способной растопить лед в сердце закоренелого преступника? Или, может, вы принесли с собой учебник по морали и нравственности для начинающих?

В его голосе сквозит откровенная издевка.

Я сглатываю подступивший к горлу мешающий дышать ком.

— Мы… мы можем начать с русской классики, Дамир Анзорович. С творчества Александра Сергеевича Пушкина, например. Его лирика… она затрагивает вечные темы любви, чести, свободы… — говорю почти шепотом, и краска заливает мои щеки.

— Пу-ушки-ин… — растягивает Дамир Анзорович, и мне кажется, что он вот-вот расхохочется мне в лицо. — Великий и неповторимый. Ну, давайте вашего Пушкина. Удивите меня, Анна Викторовна. Попробуйте. Может, и вправду во мне проснется тяга к прекрасному.

Открываю томик стихов. Руки предательски дрожат, страницы шелестят громко в напряженной тишине.

Этот человек пугает меня. Пугает до дрожи в коленках, до холодного пота на спине. И, необъяснимо, постыдным образом притягивает. Это опасно. Очень-очень опасно. Я должна помнить, зачем я здесь. Только ради Лизы. Только ради денег на её лечение.

Глава 4

Цербер

Учителка. Анна Викторовна. Хрупкая, тонкая, как фарфоровая статуэтка, которую боишься сломать неосторожным движением. Волосы цвета спелой пшеницы собраны в строгий, но немного растрепавшийся на затылке пучок. Большие серые глаза, подернутые легкой дымкой испуга, как у пойманного олененка, смотрят на меня настороженно, но с каким-то упрямым, несломленным огоньком.

Когда она доставала из своей старомодной сумки книгу, я заметил, как дрожат ее тонкие длинные пальцы. Изящные, аристократические, с аккуратно коротко остриженными ногтями без малейшего следа лака.

На безымянном пальце правой руки — простое тоненькое серебряное колечко. Подарок мамы или бабушки? Вряд ли обручальное. Да и взгляд у нее… не замужней женщины. Скорее испуганной девчонки, впервые попавшей в клетку с тигром.

Она начала что-то лепетать своим тихим, немного срывающимся от волнения голосом про этого кудрявого Пушкина, про какие-то там «высокие чувства» и «нравственные искания».

Я почти не слушал сами слова — это школьный бред. Я смотрел на неё, когда она произносила высокопарные книжные фразы, на её губы — чуть припухлые, нежно-розовые, не тронутые помадой.

На то, как она то и дело нервно поправляет очки в тонкой металлической оправе, которые ей и не нужны вовсе — они так, для солидности, для придания себе веса. На легкий, нежный румянец, который проступил на ее бледных щеках, когда она поймала мой откровенный изучающий взгляд. Она покраснела.

Она боится меня. Это очевидно, как дважды два.

Но, к моему удивлению, не заискивает, не лебезит, не пытается понравиться, как большинство из тех, кто попадает в мое поле зрения и от кого мне что-то нужно. Держится. Пытается сохранить лицо, профессиональное достоинство. Это… любопытно. Даже, пожалуй, забавно. Вызывает не раздражение, а какой-то странный, новый для меня интерес.

Она не похожа ни на одну из тех женщин, которые были в моей жизни до этих проклятых стен. Те были яркими, хищными, расчетливыми стервами, всегда знающими, чего хотят, и готовыми идти по головам ради денег, власти, положения или просто острых ощущений. Эта… другая. Какая-то… чистая, что ли, неиспорченная.

Наивная до смешного. Словно не из этого жестокого, прогнившего мира, а из тех самых книжек, которые она так бережно держит в руках.

И какого дьявола ей понадобилась эта работа? За какие такие грехи судьба забросила её сюда, в это кошмарное для нее место? Деньги? Скорее всего.

Всегда, в конечном счете, дело в них, в этих презренных бумажках. Интересно, какова цена её отчаяния? Что заставило эту трепетную лань добровольно войти в клетку к волку?

— …Татьяна ему пишет письмо, — доносится до меня её тихий голос, — обнажая свою душу, свои самые сокровенные, самые тайные чувства и мысли…

— Душу, значит? — перебиваю нарочито громко, чуть наклоняясь вперед через узкий стол, еще больше сокращая и так небольшую дистанцию между нами. Мне нравится наблюдать, как училка инстинктивно напрягается от моей близости, как учащается ее дыхание. — А вы сами-то верите в эту самую душу, Анна Викторовна? В эту мифическую, нематериальную субстанцию, о которой так любят рассуждать поэты и философы?

Она вздрагивает от моего неожиданного вопроса, от такой резкой, грубой смены темы. Смотрит на меня растерянно, широко раскрыв большие серые глаза, как испуганная школьница, которую внезапно вызвали к доске отвечать на каверзный вопрос.

— Да. Я верю, — после небольшой, почти мучительной для нее паузы тихо, но неожиданно твердо отвечает она, и в её голосе, к моему удивлению, появляются стальные нотки.

— И что, по-вашему, она есть у каждого? — криво усмехаюсь, проводя кончиком языка по внутренней стороне щеки. — Даже у-у-у… таких, как я? Убийц, грабителей, насильников, рецидивистов со стажем?

Я специально перечисляю эти страшные для неё слова, внимательно наблюдая за ее реакцией, за тем, как меняется выражение лица.

Она молчит несколько долгих напряженных секунд, взглядом испуганно мечется по моему лицу, по татуировкам на моих руках, словно ищет какой-то ответ, какое-то подтверждение своим мыслям.

Потом неожиданно вскидывает упрямо свой маленький подбородок и так же тихо, но отчетливо и с какой-то детской убежденностью произносит:

— Я верю, Дамир Анзорович, что в каждом человеке изначально есть что-то светлое. Божья искра, если хотите. Иногда это просто очень-очень глубоко спрятано. Под толстыми слоями грязи, боли, обид и совершенных ошибок.

Интересно. Очень, блядь, интересно. Эта девочка еще может меня удивить. Не такая уж она и простушка, какой показалась сначала. В ней есть стержень. Тонкий, но, похоже, стальной.

— Продолжайте про вашу Татьяну, Анна Викторовна, — откидываюсь на скрипучую спинку стула, складывая руки на широкой груди. — Мне становится все более любопытно. Может, и в моей давно прожженной, закопченной душе что-то светлое еще отыщется под вашим чутким и таким профессиональным руководством.

Я наблюдаю за ней, за её смущением, за тем, как она пытается снова сосредоточиться на тексте книги, как дрожат её ресницы. Да, Волков, определенно, самый грамотный адвокат.

Это «культурное просвещение» может оказаться гораздо занимательнее, чем я предполагал. Гораздо занимательнее.

А главное — эти два часа в неделю в обществе этой странной, не от мира сего учителки куда приятнее, чем унылая компания тупых сокамерников или вечно хмурые, осточертевшие физиономии тюремных вертухаев. Да, это может быть интересно.

Глава 5

Анна

Второй визит в колонию дается мне немного легче. По крайней мере, я уже знаю, чего ждать от унизительной процедуры на КПП и гнетущей атмосферы этих бесконечных серых коридоров.

Но сердце все равно стучит чуть быстрее, когда подхожу к двери того самого кабинета. Ладони неприятно потеют, и я незаметно вытираю их о строгую юбку.

Я снова составила неброский образ: темная юбка чуть ниже колена, скромная светлая блузка с высоким воротником, волосы аккуратно собраны в пучок. Максимум деловитости, минимум женственности. Хотя кого я пытаюсь обмануть?

Перед таким мужчиной, как Дамир Алиев, любая женщина, наверное, чувствует себя просто женщиной: слабой, уязвимой и, одновременно с этим, до дрожи в коленях ощущающей его первобытную мужскую силу.

Он уже там. Сидит за столом в той же позе, что и в прошлый раз: слегка откинувшись на спинку стула, руки свободно лежат на столешнице.

Сегодня он выглядит… иначе. Не то чтобы менее опасно, нет. Эта аура хищника, кажется, неотъемлемая часть его натуры. Но во взгляде его темных, почти черных глаз я не вижу вчерашней откровенной насмешки. Скорее какое-то спокойное, внимательное ожидание. И еще что-то, чего я не могу пока определить. Может быть, просто усталость?

— Здравствуйте, Анна Викторовна.

И голос, все такой же низкий и бархатистый, с едва заметной хрипотцой, звучит сегодня ровно, почти нейтрально. Никакой издевки.

— Здравствуйте, Дамир Анзорович, — отвечаю, стараясь, чтобы мой голос тоже звучал спокойно.

Кажется, получается чуть лучше, чем в прошлый раз. Сажусь на стул, достаю из сумки роман Достоевского «Преступление и наказание» и кладу на стол. На этот раз я выбрала произведение посложнее. Мне хочется… не знаю, чего мне хочется. Может быть, понять Дамира Анзоровича лучше? Или просто выполнить работу как можно качественно, чтобы совесть была чиста?

— Федор Михайлович, значит? — он чуть приподнимает он бровь, и в уголке его губ снова мелькает тень той самой усмешки, от которой у меня что-то неприятно сжимается внизу живота. — Решили сразу перейти к тяжелой артиллерии? Не боитесь, что мой неискушенный мозг не выдержит такой нагрузки?

— Я думаю, вы справитесь, Дамир Анзорович, — отвечаю, стараясь не поддаваться на провокацию. — Это одно из величайших произведений мировой литературы, поднимающее очень важные философские и нравственные вопросы.

— Нравственные вопросы… — протягивает он задумчиво, постукивая пальцами по столу. Они длинные, сильные, с ухоженными ногтями. Я невольно засматриваюсь на руки «ученика», на которых под кожей перекатываются мышцы, на темные узоры татуировок, выглядывающие из-под рукавов. — И какие же, например?

Немного теряюсь от его прямого взгляда. Он смотрит на меня так, словно действительно ждет ответа, а не просто издевается.

— Ну… например, вопрос о праве сильной личности. Теория Раскольникова о том, что есть люди «обыкновенные», материал, так сказать, и люди «необыкновенные», которые имеют право… преступать закон, если это необходимо для достижения великой цели.

Он несколько секунд молчит, его взгляд становится жестким, почти непроницаемым.

— А вы, Анна Викторовна, как считаете? Существуют такие… «необыкновенные» люди? Которым дозволено больше, чем остальным серым мышкам?

Вопрос с явным подвохом. Я это чувствую каждой клеточкой тела. Он не просто спрашивает о книге. Он спрашивает обо мне. О моем отношении к нему, к таким, как он.

— Я думаю, — осторожно подбираю слова, стараясь не смотреть ему прямо в глаза слишком долго, потому что его взгляд гипнотизирует, лишает воли, — что перед законом все должны быть равны. И перед Богом тоже, если уж на то пошло. А теории, оправдывающие насилие и преступления, какими бы красивыми словами они ни были прикрыты, это самообман. Путь в никуда.

Я сама удивляюсь собственной смелости. Последние слова звучат даже с каким-то вызовом.

Дамир Анзорович усмехается, но на этот раз горько.

— Закон, Анна Викторовна… Забавная штука. Дышло. Куда повернул, туда и вышло. Особенно — если есть, чем это дышло хорошенько смазать. Или если ты сам и есть этот закон.

Его рука лежит на столе, всего в нескольких сантиметрах от моей, стиснувшей край книги. Я вижу, как напрягаются мышцы на его предплечье, когда он медленно сжимает пальцы в кулак. Татуировки, кажется, извиваются на его коже, словно живые змеи. Меня вдруг обдает жаром, щеки вспыхивают. Я отвожу взгляд.

— Но есть еще и совесть, Дамир Анзорович, — выпаливаю, сама не понимая, откуда во мне эта внезапная отвага.

Наверное, от отчаяния. Или от того, что я слишком много думаю о Раскольникове и его терзаниях.

Дамир Анзорович чуть приподнимает бровь, и в его темных глазах на мгновение вспыхивает какой-то непонятный огонек. Удивление?

— Совесть? Вы и в неё тоже верите? Как в душу, в Бога и в Деда Мороза?

— Да. Верю.

Он долго молчит, не сводя с меня своего пронзительного изучающего взгляда. Мне кажется, я слышу, как гулко и часто стучит мое собственное сердце в оглушающей тишине этого маленького кабинета.

Потом Цербер неожиданно легко, почти по-мальчишески улыбается. Это не холодная, циничная усмешка, а что-то… почти теплое? На одно короткое мгновение его лицо неуловимо меняется, жесткие черты смягчаются, и он выглядит моложе своих лет.

— Вы удивительная женщина, Анна Викторовна. Удивительно наивная — как ребенок, только что научившийся читать по слогам. Но с каким-то несгибаемым стальным стержнем внутри. Парадокс…

От его слов, от этой неожиданной смены тона у меня на мгновение перехватывает дыхание.

Он поднимается со стула, прохаживается по маленькому кабинету, заложив руки за спину. Подходит к окну, смотрит на унылый тюремный двор.

— …Знаете, иногда, сидя в этой серости и безысходности, начинаешь по-настоящему ценить простые обыденные вещи. Искренность, например. Её здесь днем с огнем не сыщешь. Все лгут, притворяются, пытаются урвать свой кусок. А вы… вы как будто с другой планеты. — Он резко поворачивается, и его взгляд снова становится жестким. — Урок окончен на сегодня, Анна Викторовна? Или вы еще хотите поговорить о терзаниях совести Родиона Романовича?

— Да… пожалуй, на сегодня достаточно, — бормочу, поспешно собирая книги.

Чувствую себя совершенно вымотанной, как будто не два часа читала лекцию, а разгружала вагоны. Этот человек вытягивает из меня все силы. И одновременно… дает что-то взамен. Что-то непонятное, тревожное, но сильное.

Когда выхожу из кабинета, то почти физически ощущаю его взгляд на спине. И на этот раз он не столько пугает, сколько… волнует. Странное, незнакомое и очень опасное чувство.

Вечером, проверяя очередную стопку тетрадей, я не могу отделаться от мыслей о нем. О его словах, о его взгляде. «Наивная, как ребенок, но со стальным стержнем». Он действительно так думает? Или это очередная его игра, очередная манипуляция?

Мне звонит мама. Голос у нее еще более расстроенный, чем обычно. Лизе назначили дату операции. Через три недели.

Деньги нужны как можно скорее, чтобы внести предоплату и забронировать место в клинике. Три недели. Такой короткий срок. Мое сердце снова сжимается от страха. Я должна получить эти деньги. Любой ценой. И Дамир Алиев — мой единственный, пусть и такой сомнительный, но шанс.

Глава 6

Цербер

Аня. Да, именно так я стал называть ее про себя. Аня. Звучит как-то… по-домашнему, что ли. Хотя какая она мне, к черту, домашняя?

Она не просто читает мне эти свои заумные книжки, от которых у нормального человека мозги набекрень съедут. Она, сама того не понимая, заставляет что-то там, внутри меня, шевелиться.

Что-то, что я давно считал умершим, выжженным каленым железом, похороненным под толстым слоем цинизма и жестокости. Совесть? Душа? Смешно, ей-богу. Если бы у меня была эта самая совесть, я бы сейчас не сидел здесь, в этой вонючей дыре. И не был бы тем, кто я есть. Цербером.

Но она говорит об этом так… просто. Так искренне, с такой по-детски обезоруживающей верой в глазах.

Как будто действительно верит во всю эту чушь про «светлое начало» и «божью искру». И это, как ни странно, не вызывает у меня привычного раздражения или желания поглумиться. Скорее… какой-то непонятный отклик. Словно давно забытая мелодия, которую вдруг услышал и не можешь выкинуть из головы.

Мне захотелось побольше узнать информации об Ане. В голове не укладывалось, почему такая девушка выбрала работать на зоне…

И я попросил адвоката подготовить отчет.

Волков доложил мне: Ане срочно нужны деньги на операцию для младшей сестры. Очень серьезную операцию, очень дорогую. Поэтому Аня и согласилась на эту работу. Не из-за внезапно проснувшейся любви к педагогике в экстремальных условиях или из-за наивного желания «исправить» меня. Банально — деньги. Все в этом мире крутится вокруг них, проклятых.

Но в ней нет той алчности, какую я привык видеть в людях, особенно в женщинах, которые крутились вокруг меня на воле. Только отчаяние. Глубокое тихое отчаяние. И какая-то внутренняя сила, готовность пойти на все ради спасения близкого человека. Это вызывает… уважение. Да, пожалуй, именно уважение. Редкое для меня чувство.

«Наивная, как ребенок, но со стальным стержнем внутри». Я сам удивился, когда эти слова сорвались у меня с языка. Но это правда. Она не ломается под моим давлением. Боится — это видно невооруженным глазом, — но не ломается. Не прогибается. Держит удар. Не каждая бы смогла.

Сегодня она была особенно бледной, какой-то рассеянной — наверное, расстроили новости из больницы. Я заметил, как она теребила свой дешевый платочек, когда я говорил о законе и совести.

«Что-то случилось, Анна Викторовна?» — спросил я нарочито безразличным, почти скучающим тоном, когда она уже собиралась уходить. Просто чтобы посмотреть на ее реакцию.

Она вздрогнула всем телом, как будто я ее ударил.

«Нет-нет, Дамир Анзорович, все в порядке. Все хорошо. Просто… немного не выспалась, наверное».

Врет. Неумело врет. Я это видел по ее глазам, по тому, как дрогнул ее голос. Девочка совсем не умеет лгать. Еще одно редкое качество в наше время.

— Волков, — говорю во время нашего следующего свидания, когда он снова начинает фактам раскладывать о моих «блестящих перспективах» на УДО. — Узнай все подробности про сестру этой училки. Что за операция, какая клиника, какие врачи, сколько точно нужно денег. Все до мелочей. И чтобы никто, особенно она, не знал, что это я интересуюсь. Понял?

Он смотрит на меня с плохо скрываемым удивлением.

— Дамир, но… зачем тебе это? Какое это имеет отношение к делу?

— Просто выполни мою просьбу. Быстро и тихо.

Он нехотя кивает и начинает что-то записывать в свой дорогой кожаный блокнот.

— Хорошо.

Я сам, если честно, не до конца понимаю, зачем мне это нужно. Может, просто от скуки, от этой тюремной тоски, когда каждый день похож на предыдущий, как две капли грязной воды. Может, хочу посмотреть, что будет дальше, как училка будет себя вести. А может… Может, эта девчонка с её наивной верой в «светлое будущее» и «добрых людей» действительно что-то во мне зацепила. Что-то такое, что я давно похоронил и забыл.

Церберу не положено иметь слабостей. Слабости — это для лохов и терпил. Но эта Анна… она на слабость. Она что-то другое. Что-то, чего я пока не могу понять, не могу объяснить даже самому себе.

Но я разберусь. Я всегда во всем разбираюсь. Рано или поздно.

Глава 7

Анна

Следующие несколько «уроков» проходят в какой-то странной, почти сюрреалистичной атмосфере. Дамир Анзорович больше не пытается откровенно издеваться или провоцировать меня.

Он внимательно слушает, иногда задает неожиданно глубокие вопросы по текстам, которые мы разбираем, иногда просто молчит, глядя на меня темным, непроницаемым взглядом, от которого у меня по-прежнему бегут мурашки, но теперь к страху примешивается какое-то тревожное волнение.

Мы читаем Чехова, его рассказы о маленьких людях, о тщете человеческих усилий, о поисках смысла жизни. Потом переходим к Булгакову, к его мистическому и трагическому «Мастеру и Маргарите». Я сама предлагаю этот роман, немного опасаясь реакции Дамира Анзоровича. Но он, к удивлению, относится к этой идее с явным интересом.

— «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» — читает он вслух, и его низкий бархатный голос придает этим знакомым строкам новую, пугающую и одновременно завораживающую глубину.

Я смотрю на него, на его сильные руки, держащие книгу, на сосредоточенное лицо, на котором сейчас нет и тени обычной циничной усмешки, и чувствую, как что-то внутри меня тает, ломается, перестраивается.

— Как вы думаете, Анна Викторовна, — спрашивает «ученик», внезапно оторвавшись от чтения и посмотрев мне прямо в глаза, — такая любовь… она действительно существует? Или это просто красивая выдумка писателей, чтобы потешить наивных вроде вас?

Его взгляд такой пронзительный, что кажется — видит меня насквозь, читает мои сокровенные мысли.

— Я верю, что существует, — шепчу, и краска заливает мои щеки.

— Даже здесь? — Дамир Анзорович обводит рукой тесное пространство с решетками на окнах. — Даже в таком мире, как наш? Где правят деньги, сила и предательство?

— Мне кажется, настоящая любовь сильнее всего этого. Она может расцвести где угодно. Даже в аду.

Сама не ожидала от себя таких слов.

Дамир Анзорович долго молчит, глядя на меня, и в его глазах я вижу какую-то странную эмоцию: то ли боль, то ли тоску, то ли что-то еще, чему не могу найти названия. Потом он хмыкает и снова утыкается в книгу.

— Продолжим, пожалуй. Интересно, чем все закончится у вашего Мастера и его ведьмы.

Следующим утром, когда прихожу в больницу навестить Лизу, меня встречает взволнованная, но сияющая мама.

— Анечка, ты не поверишь! — её голос дрожит. — Сегодня звонили сверху! Какой-то… какой-то анонимный благотворитель полностью оплатил операцию Лизоньки! И не только операцию, но и весь курс реабилитации! Представляешь?! Всю сумму! Нам больше не нужно ничего искать!

У меня подкашиваются ноги. Опускаюсь на стул в коридоре, не в силах вымолвить ни слова. Слезы сами собой льются из глаз — слезы облегчения, благодарности, какого-то оглушительного неправдоподобного счастья. Лиза будет жить! Лиза будет здорова!

— Кто это мог быть, мама? — спрашиваю, когда немного прихожу в себя.

— Не знаю, доченька, — мама всхлипывает, обнимая меня. — В клинике сказали, что он пожелал остаться неизвестным. Просто добрый человек. Сказал, что прочитал о нашей беде в интернете, на каком-то форуме, где мы просили о помощи, и решил помочь. Господи, неужели на свете еще остались такие люди?!

Добрый человек. Анонимный благотворитель. Я сижу, как громом пораженная, а в голове навязчиво стучит одна-единственная мысль, от которой становится холодно и страшно. Неужели… неужели это он? Дамир Алиев?

Эта мысль кажется совершенно абсурдной, дикой. Зачем ему это? Ему — жестокому, циничному уголовнику, который презирает все человеческое? Какая ему выгода? Или я ошибаюсь? Может быть, тот «светлый уголок», о котором я так наивно говорила, действительно существует в его душе?

Какое-то непонятное смятение, тревога, почти страх наполняют меня. Если это он, то почему он это сделал? И почему тайно? И что мне теперь делать? Продолжать эти «уроки» как ни в чем не бывало? Делать вид, что я ничего не знаю, ни о чем не догадываюсь?

На следующий «урок» я иду с тяжелым сердцем. Я не знаю, как себя вести, что говорить. Алиев встречает меня как обычно. Спокойный, чуть насмешливый, непроницаемый. Ничем не выдает своего участия в судьбе Лизы. Мы снова читаем Булгакова.

— Рукописи не горят, — произносит он задумчиво, глядя куда-то мимо меня.

И в его голосе мне слышатся какие-то новые, незнакомые нотки.

Я не выдерживаю.

— Дамир Анзорович, я… я хочу вас поблагодарить.

Он медленно поворачивает голову, смотрит на меня темным внимательным взглядом.

— Поблагодарить? За что же это, Анна Викторовна? За то, что я прилежно изучаю с вами русскую классику? Так это вроде бы мне нужно вас благодарить. За ваше терпение.

— Нет… За другое. За мою сестру. За Лизу.

На его лице не дрогнет ни один мускул. Взгляд остается таким же спокойным, почти безразличным.

— Не понимаю, о чем вы, Анна Викторовна. Какое я имею отношение к вашей сестре?

— Я знаю, что это вы, — вырывается у меня почти шепотом. — Что это вы оплатили её операцию. Пожалуйста, не отрицайте.

Он молчит несколько секунд, постукивая пальцами по столу. Потом криво усмехается.

— Даже если и так, Анна Викторовна, какое это имеет значение? Считайте, что это… мой небольшой вклад в развитие отечественной медицины. Или просто… каприз богатого человека, которому некуда девать деньги. Какая разница?

— Но зачем?

Смотрю на него, пытаясь разгадать загадку этого человека, полного таких невероятных противоречий.

Он чуть наклоняет голову, и в его глазах снова появляется тот самый огонь.

— Зачем люди делают добрые дела, Анна Викторовна? Может, чтобы замолить грехи? Может, от скуки? А может, им просто… иногда хочется побыть хорошими. Даже таким, как я. — Он делает паузу, его взгляд становится серьезным. — Просто забудьте об этом, Анна Викторовна. И никому ни слова. Договорились?

— Но я не знаю, как вас благодарить, — волнуюсь, и слезы снова подступают к глазам.

— Лучшая ваша благодарность, — он чуть улыбается, и на этот раз в его улыбке нет цинизма, только какая-то непонятная мне грусть, — это если вы и дальше будете приходить сюда и читать мне умные книжки. И рассказывать о том, что есть на свете что-то, кроме грязи, денег и предательства.

Может, я и вправду чему-нибудь научусь у вас. Например, снова верить людям. Хотя бы некоторым.

Цербер протягивает руку и неожиданно легко, почти невесомо, касается моей щеки, стирая кончиком большого пальца непрошеную слезинку. Его прикосновение теплое, почти нежное.

И от этого простого жеста по всему моему телу пробегает волна обжигающего тока. Я замираю, боюсь пошевелиться, боюсь дышать.

Он тут же отдергивает руку, словно сам испугался своего порыва. Его лицо снова становится непроницаемым.

— Урок окончен, Анна Викторовна. Можете быть свободны.

Выхожу из колонии, как в тумане. Его прикосновение все еще горит на моей щеке. И я понимаю, что что-то необратимо изменилось. Между нами. И во мне самой. Этот опасный человек почему-то становится мне… небезразличен. И это пугает меня больше всего на свете.

Глава 8

Цербер

Конечно, училка догадалась. Я так и думал. И это… меняет дело.

Я видел, как она смотрела на меня сегодня. Уже не со страхом. Ну или не только со страхом. Там было что-то еще. Удивление. Благодарность. И… что-то похожее на интерес? Или мне просто показалось?

«Зачем люди делают добрые дела, Анна Викторовна?»

Хороший вопрос. Я и сам себе его задавал не раз за последние дни. Зачем я это сделал? Не из желания замолить грехи. В эту чушь я не верю. И не от скуки. У меня дел хватает даже здесь, в этих четырех стенах.

Может, потому что я увидел в ее глазах то самое отчаяние, которое когда-то испытывал сам? Когда остался один на один с бедой, когда весь мир против тебя и нет никого, кто бы протянул руку помощи?И ты готов продать душу дьяволу, лишь бы выбраться из этой задницы…

А может… мне просто захотелось сделать что-то хорошее? Просто так. Без всякой выгоды. Впервые за очень много лет. Чтобы доказать самому себе, что я еще не окончательно превратился в того монстра, каким меня считают. И каким я сам себя иногда чувствую.

Когда она говорила «спасибо», у нее дрожал голос, а в глазах стояли слезы. Такие чистые, искренние. Не крокодиловы, как у тех продажных шлюх, которые рыдали у меня на плече, выпрашивая очередную побрякушку. Эти слезы… они что-то зацепили во мне. Что-то очень глубоко.

И когда я коснулся её щеки… Черт, я сам не понял, как это произошло. Рука сама потянулась. Просто хотел стереть эту дурацкую слезинку, а получилось… Как будто током ударило. Ее кожа — такая нежная. И она так испуганно замерла, как пойманная в руку птичка. Я видел, как расширились ее зрачки. И, клянусь, мне захотелось… поцеловать ее. Прямо там, в этом убогом кабинете, под прицелом тюремных камер.

Бред. Полный бред. Цербер и сантименты. Цербер и нежность. Это же смешно.

Я должен держать дистанцию. Должен помнить кто я и кто она. Она — просто инструмент. Инструмент для моего УДО. Приятный, интересный, но всего лишь инструмент.

И когда я выйду отсюда, наши пути разойдутся. Навсегда. Так будет правильно. Для нее же лучше. Мой мир — не для таких, как она. Он ее сломает, раздавит, испачкает. А я… я не хочу этого. Почему-то не хочу.

«Лучшая ваша благодарность, — сказал я ей, — это если вы и дальше будете приходить сюда и читать мне умные книжки».

И это почти правда. Мне действительно хочется, чтобы она приходила. Снова видеть ее испуганные, но честные глаза. Слышать немного дрожащий тихий голос. Чувствовать ее присутствие рядом, едва уловимый запах ее духов — легкий, цветочный, такой неуместный в этих стенах.

Училка что-то меняет во мне. Медленно, незаметно. И мне это, черт возьми, не нравится. Потому что это делает меня… уязвимым. А Цербер не может быть уязвимым.

Комиссия по УДО через две недели. Волков говорит, все на мази, шансы стопроцентные. Характеристика от начальства колонии — идеальная. «Встал на путь исправления, активно участвует в культурной жизни учреждения, проявляет тягу к знаниям». Смех, да и только.

А теперь еще и эта бумажка от «учительницы» добавится. «Продемонстрировал глубокий интерес к русской классической литературе, обладает аналитическим складом ума, способен к эмпатии и нравственной рефлексии». Блядь, какие слова умные знает. Эмпатия. Рефлексия.

Еще несколько «уроков». Еще несколько часов рядом с ней. А потом — свобода. И новая жизнь. В которой для таких, как Анна Викторовна, места быть не должно.

Или… все-таки должно?

Я отгоняю эти мысли. Они разрушительны.

Но когда закрываю глаза, пытаясь уснуть на своей жесткой тюремной койке, снова вижу ее лицо, серые глаза. И чувствую на кончиках пальцев тепло ее нежной кожи.

Черт. Что она со мной делает?

Глава 9

Анна

После того разговора и прикосновения Цербера что-то неуловимо меняется в атмосфере наших «уроков». Исчезает былая напряженность, скованность. Не то чтобы мы становимся друзьями — это слишком абсурдно, учитывая, кто он и кто я, — но между нами возникает какое-то хрупкое, едва ощутимое доверие. Или его подобие.

Алиев все так же внимательно слушает, спорит со мной о героях книг, об их мотивах, о добре и зле, и в этих спорах я иногда вижу проблески его настоящего «я» — не безжалостного заключеного, а человека умного, наблюдательного, с собственным, пусть и искаженным, кодексом чести.

— Как думаете, Анна Викторовна, — спрашивает он, задумчиво глядя в окно, за которым моросит мелкий дождь, — Иешуа действительно простил Пилата? Или это просто красивая сказка для утешения слабых?

— Мне кажется, он простил. Потому что прощение — это не слабость, а сила. Сила подняться над обидой и болью. И дать шанс другому человеку. И себе самому.

— Вы действительно так считаете? Что любого можно простить? Даже… самого страшного предателя?

В его голосе звучат такие нотки затаенной боли, и у меня сжимается сердце. Я понимаю, что этот вопрос для него — не просто отвлеченное рассуждение о литературном герое. Это что-то очень личное.

— Я думаю… да. Если человек искренне раскаивается. И если он готов искупить вину.

Алиев хмыкает и отворачивается.

— Искупить… Легко сказать. Иногда искупление невозможно. Иногда единственное, что остается, это месть.

От этих слов мне становится не по себе. Я снова вижу в его глазах тот холодный безжалостный блеск, который так пугал меня вначале. Цербер никуда не делся. Он просто затаился.

До его комиссии по УДО остается неделя. Волнение нарастает. Не только у него — я это чувствую по его напряженным желвакам, по тому, как он иногда сжимает кулаки, — но и у меня.

Я ловлю себя на мысли, что мне… не все равно, каким будет решение комиссии. Я хочу, чтобы его выпустили. Не потому что от этого зависит получу ли я вторую часть гонорара — на деньги уже все равно, — а потому, что я вижу, что этот мужчина заслуживает второго шанса.

И еще — потому что мне страшно представить, что эти «уроки» закончатся. Что я больше не увижу его, не услышу его голос, не буду спорить с ним о книгах. Эта мысль вызывает какую-то странную сосущую пустоту в груди.

На предпоследнем «уроке» Цербер особенно молчалив и задумчив. Мы почти не говорим о литературе. Он просто сидит, смотрит на меня, и в его взгляде есть что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Анна Викторовна, — говорит он наконец, — спасибо вам.

— За что, Дамир Анзорович? — теряюсь я.

— За все. За то, что вы… были здесь. За то, что вы такая, какая вы есть. Наивная, честная, упрямая. Вы как глоток свежего воздуха в этой затхлой дыре. Вы напомнили мне, что в мире есть что-то еще, кроме грязи и дерьма…

Я не знаю, что ответить. Его слова трогают до глубины души. И одновременно вызывают какую-то необъяснимую тревогу.

— …Когда выйду отсюда, — продолжает Цербер, не сводя с меня глаз, — я найду вас, Анна Викторовна.

Мое сердце пропускает удар.

— Зачем? — шепчу, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Просто… чтобы убедиться, что у вас все в порядке. И чтобы… отдать долг.

— Какой долг, Дамир Анзорович? Вы мне ничего не должны. Наоборот, это я вам…

— Должен, — он мягко, но настойчиво перебивает меня. — У меня есть принцип, Анна Викторовна: я всегда плачу по счетам. Повсемсчетам. И хорошим, и плохим.

Его слова звучат как обещание. И как угроза. Я не знаю, как их расценивать.

Когда ухожу, он задерживает меня у двери.

— Анна… — впервые Алиев называет меня так — без отчества. Легко касается моего локтя, и от этого простого прикосновения по моей коже снова пробегает волна горячего тока. — Берегите себя.

— И вы… Вы тоже, Дамир, — отвечаю, не смея поднять глаза.

Все оставшееся время до комиссии я хожу как на иголках. Пытаюсь убедить себя, что мне все равно. Что как только Алиев выйдет, я получу свои деньги, и наши пути разойдутся навсегда. Так будет правильно. Так будет безопасно.

Но где-то в глубине души я знаю, что это не так. Что этот человек уже оставил слишком глубокий след в моей жизни. И я не уверена, что смогу забыть Цербера.

Глава 10

Цербер

Неделя. Семь гребаных дней до этой сраной комиссии, которые тянутся, как резиновые. Я привык ждать. Вся моя жизнь здесь — это ожидание. Но сейчас оно какое-то… другое. Нервное. Почти нетерпеливое.

Волков работает, каждый день приносит какие-то «обнадеживающие новости». Начальство колонии рассыпается в комплиментах моему «примерному поведению» и «искреннему раскаянию». Характеристики от психолога, от оперчасти — все как под копирку, хоть сейчас на доску почета вешай. Если бы они знали, о чем я думаю на самом деле, когда изображаю эту «тягу к исправлению».

Аня тоже нервничает. Я это вижу по тому, как она теребит в руках свою ручку, когда мы «занимаемся».

По тому, как вздрагивает от каждого резкого звука. По тому, как украдкой смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю. В её глазах — смесь страха, любопытства и чего-то, что я не могу — или не хочу? — пока называть.

«Когда выйду отсюда, я найду вас, Анна Викторовна».

Зачем я это сказал? Сам не знаю. Просто сорвалось с языка. Может, хотел посмотреть на ее реакцию. А может… я действительно хотел ее найти. Убедиться, что она не исчезнет из моей жизни, как только переступлю порог этой тюрьмы.

Она боится меня. И правильно делает. Я не тот человек, с которым такой чистой, светлой девочке стоит связывать жизнь. Мой мир — это грязь, кровь, предательство. Я могу утащить Аню за собой на самое дно. А я этого не хочу.

Но, черт возьми, я не хочу ее отпускать. Парадокс.

«У меня есть принцип, Анна Викторовна: я всегда плачу по счетам».

И это правда. За добро я плачу добром. За зло… ну, тут возможны варианты. И этой девчонке я должен. Должен за то, что она, сама того не ведая, вернула мне что-то, что я давно считал потерянным. Веру? Надежду? Или просто… желание жить. Не существовать, перемалывая дни в этой каменной клетке, а именно жить. Чувствовать.

Когда она случайно касается моей руки, передавая книгу, или когда ее плечо на мгновение прижимается к моему, если она наклоняется, чтобы показать что-то в тексте. Каждый раз — как удар током.

Я чувствую ее тепло и едва уловимый запах — что-то свежее, цветочное, невинное. И мне приходится прилагать все силы, чтобы не схватить ее, не прижать к себе, не вдохнуть этот запах полной грудью. Чтобы не…

Блядь. Эта училка сведет меня с ума.

Последний «урок». Завтра комиссия. Я знаю, что все будет нормально. Волков — настоящий профи. Один из самых высокооплачиваемых адвокатов в стране. Но у меня все равно какая-то тревога внутри. И не только из-за комиссии. Из-за неё. Из-за Ани.

Она сегодня какая-то особенно тихая, бледная. Мы сидим молча. Книги лежат на столе нетронутыми. Говорить не о чем. Или, наоборот, слишком о многом.

— Знаете, Анна, — нарушаю тишину, и мой голос звучит как-то хрипло, непривычно. — Я никогда никого не благодарил. Не умею. И не люблю. Но вам… вам я хочу сказать спасибо. По-настоящему. За то, что вы… вытащили меня из той ямы, в которой я сидел. Не из этой каменной, — я обвожу рукой камеру, — а из той, что была у меня внутри. В душе, как вы любите говорить.

Она поднимает на меня свои огромные серые глаза, и в них блестят слезы.

— Дамир…

— Не надо, — резко обрываю ее. — Никаких сантиментов. Просто знайте это. И еще одно. Что бы ни случилось завтра, как бы ни сложилась моя жизнь там, на воле… я никогда вас не забуду. И никому не позволю вас обидеть. Слышите? Никому.

Я встаю, подхожу к ней. Она сидит и не шевелится, испуганная птичка. Наклоняюсь, беру ее руку. Ее пальцы холодные. Подношу их к губам и легко, почти невесомо, целую тыльную сторону. Кожа у нее нежная, как лепесток розы. И пахнет… ею.

— Это… это вам спасибо, Дамир. За все, — шепчет Аня, и слеза все-таки скатывается по ее щеке.

Я не выдерживаю. Провожу пальцем по мокрой щеке, стирая слезу. Потом моя рука сама собой ложится ей на затылок, пальцы зарываются в мягкие, шелковистые волосы. Притягиваю училку к себе. Медленно, давая ей возможность отстраниться, если она захочет. Но она не отстраняется. Только замирает и перестает дышать.

И я целую ее.

Сначала осторожно, пробуя ее губы — мягкие, чуть соленые от слез. Потом — глубже, настойчивее, вкладывая в поцелуй все, что накопилось во мне за эти недели. Голод. Жажду. Нежность, о существовании которой я и сам не подозревал. И какую-то отчаянную, почти болезненную потребность в ней — Аньке.

Она отвечает. Неумело, робко, но отвечает. Ее руки ложатся мне на плечи, потом обвивают мою шею. Она прижимается ко мне всем телом, и я чувствую, как колотится ее сердце, как дрожит тело.

Пространство сужается до этой маленькой комнаты, до ее губ, до ее запаха, до этого сумасшедшего запретного поцелуя.

Я забываю обо всем — о тюрьме, о комиссии, о своем прошлом, о своем будущем. Есть только она. Только сейчас.

Отрываюсь от ее губ, когда воздуха уже не хватает. Мы оба тяжело дышим. Она смотрит на меня широко раскрытыми испуганными, но в то же время сияющими глазами. Ее губы припухли, покраснели. Она невероятно красива в этот момент.

— Дамир… — снова шепчет училка, и в ее голосе — целая гамма чувств: страх, смятение, удивление. И… желание?

Я всегда жил по кодексу. Простому и понятному, как удар кастета. Мой мир — это грязь, кровь и предательство. Здесь нет места чистоте, нет места свету. Это закон выживания. И я, Цербер, стою на страже ворот этого ада, потому что я и есть его порождение.

Когда появилась она, Аня, первая моя мысль, мой инстинкт был — оттолкнуть. Спрятать. Вышвырнуть ее обратно в ее нормальный правильный мир, пока мой не затянул девчонку, не измазал своей сажей. Я был в этом уверен. И повторял это себе как мантру каждую ночь в этой камере: «Отпусти ее. Это единственное правильное, что ты можешь для нее сделать». Благородство ублюдка, не иначе. Я верил в этот принцип. Был ему верен.

Но потом начались эти… уроки.

Я думал, что мой мир — это четыре бетонные стены и звон стали. Но как же я ошибался. Все это время она не входила в мой мир. Она приносила свой. Прямо сюда… в мою клетку.

Каждый день Аня приходила и сантиметр за сантиметром отвоевывала территорию у моей тьмы. Ее голос вытеснял из головы эхо выстрелов. Запах ее волос перебивал въевшийся запах тюремной баланды.

Она смотрит на меня не как на зверя, не как на Цербера. Она смотрит на человека. И этот взгляд… он оказался страшнее любого ножа под ребрами. Он разоружает.

Принципы? К черту принципы. Они работают, пока на кону не стоит твоя душа. А моя душа сейчас стоит напротив.

— Я не смогу тебя отпустить, Аня, — говорю хрипло, глядя ей прямо в глаза. — Никогда. Слышишь? Никогда.

И я знаю, что это не просто слова. Это обещание. Которое Цербер намерен сдержать. Даже если для этого придется перевернуть мир.

Глава 11

Анна

Я не помню, как выхожу из колонии. Ноги ватные, в ушах гул, а поцелуй все еще горит на губах.

«Я не смогу тебя отпустить, Аня. Никогда».

Эти слова звучат в голове снова и снова, как навязчивая мелодия, вызывают одновременно и сладкий трепет, и леденящий ужас.

Что это? Минутная слабость? Жестокая игра? Или… или что-то настоящее? Я не знаю. Я боюсь даже думать об этом. Я — скромная учительница, и он — Дамир Алиев, Цербер, уголовник. Между нами — пропасть. Огромная, непреодолимая.

И все же… этот поцелуй. Он такой… настоящий. Такой отчаянный. Такой голодный. И я отвечала на него. Я, никогда в жизни не позволявшая себе ничего подобного, отвечала на поцелуй человека, которого должна бояться и презирать.

Следующий день — день комиссии — тянется бесконечно. Я не нахожу себе места. Пытаюсь отвлечься работой, проверкой тетрадей, но буквы расплываются перед глазами, мысли путаются. Я то и дело поглядываю на телефон, ожидая звонка от Волкова. Он обещал сообщить, как только все станет известно.

Мама, видя мое состояние, пытается расспрашивать, что случилось, но я отмахиваюсь, ссылаясь на усталость. Как я могу рассказать? Как объяснить то, что происходит со мной? Я этого сама не понимаю.

К вечеру, когда я уже почти отчаиваюсь, телефон наконец звонит. Хватаю его дрожащими руками. Голос Волкова на том конце провода спокоен, даже немного вальяжен.

— Анна Викторовна, добрый вечер. Спешу вас обрадовать: комиссия приняла положительное решение. Дамир Анзорович освобожден, и час назад покинул стены учреждения.

Освобожден. Он на свободе.

Я бормочу какие-то слова благодарности — не помню какие. Кладу трубку. И только тогда понимаю, что сижу на полу посреди маленькой кухни, а по щекам текут слезы. Слезы облегчения? Радости? Или страха? Сама не знаю.

Цербер на свободе. И он сказал, что найдет меня.

Я получаю гонорар на следующий день. Волков присылает курьера с конвертом. Деньги. Большие деньги. Я должна радоваться. Но радость какая-то… приглушенная. Перемешанная с тревогой.

Проходит неделя. Две. Никаких известий от Цербера. Я начинаю думать, что он просто забыл обо мне. Что тот поцелуй, те слова — это был просто эмоциональный всплеск перед выходом на свободу. И, наверное, так лучше. Безопаснее. Я пытаюсь убедить себя в этом. Возвращаюсь к своей обычной жизни. Школа, Лиза, мама. Все идет своим чередом. Лизонька потихоньку поправляется, начинает улыбаться. Кажется, все налаживается.

Но каждую ночь мне снитсяон. Егоглаза.Егоруки.Егопоцелуй. Я просыпаюсь в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем.

А в один дождливый вечер, когда возвращаюсь домой из школы, у подъезда меня ждет черный блестящий джип. Такой же, на каком меня когда-то возили в колонию. Сердце ухает вниз.

Из машины выходит Дамир…

Он одет не в тюремную робу, а в дорогой темный костюм, идеально сидящий на его мощной фигуре. Белоснежная рубашка, галстук. Он выглядит… иначе. Еще более властным. Еще более опасным. И невероятно притягательным.

Он просто стоит и смотрит на меня. И в его взгляде я вижу все то же — голод, нежность и какую-то дьявольскую решимость.

— Здравствуй, Аня, — его голос, все тот же низкий, бархатный, заставляет меня вздрогнуть.

— Дамир… — шепчу, не в силах сдвинуться с места.

— Я же обещал, что найду тебя.

Глава 12

Цербер

Свобода. Какое, блядь, сладкое слово. Воздух. Он на воле другой — пахнет не хлоркой и баландой, а дождем, прелой листвой, выхлопными газами большого города. Жизнью пахнет.

Волков встретил меня у ворот. Я молча сел в черный «Гелендваген». Первым делом — в баню. Смыть с себя эту тюремную грязь, этот запах несвободы. Потом — нормальная одежда. И пожрать по-человечески.

Дел невпроворот. Вернуть контроль над бизнесом, который за время моей отсидки некоторые «партнеры» попытались подмять под себя. Встретиться с нужными людьми, расставить точки над i. Напомнить кое-кому, что Цербер не забыл старых долгов. Ни хороших, ни плохих. Ни своих, ни чужих.

Но сквозь всю эту суету, деловые встречи, разборки, звонки, одна мысль не дает покоя.

Аня.

Я дал ей время. Неделю. Две. Пусть немного остынет. Пусть вернется к своей привычной жизни. Пусть подумает.

Хотя о чем тут думать? Я все решил за нас двоих в тот самый момент, когда поцеловал ее в том убогом кабинете.

Она моя. Точка.

Найти училку было несложно. Адрес, место работы — Волков предоставил всю информацию еще до моего выхода. Я мог бы просто позвонить. Но это было бы слишком банально. Я хотел ее увидеть. Увидеть ее реакцию, когда поймет, что я не шутил. Что я действительно пришел за ней.

Я жду Аню у подъезда старенькой пятиэтажки. Моросит дождь. Холодно. Но мне плевать. Я вижу ее. Она идет — маленькая хрупкая фигурка под большим зонтом. В скромном пальто, с сумкой через плечо. Такая… настоящая. Такая не похожая на тех кукол, которые окружали меня раньше.

Она увидела меня и замерла. Как испуганный олененок, который внезапно наткнулся на волка. В ее огромных серых глазах — страх, удивление и что-то еще… Что-то, что заставило мое сердце пропустить удар.

«Здравствуй, Аня».

Она шепчет мое имя, и ее голос дрожит. Я вижу, как она борется с собой. Как ее пугает мое появление. И как, черт возьми, ее тянет ко мне. Я это чувствую кожей.

— Я же обещал, что найду тебя. — Подхожу к ней, беру за руку. — Поехали, Ань. Нам нужно поговорить.

Открываю перед ней дверь машины. Аня колеблется мгновение, потом покорно садится на заднее сиденье. Я устраиваюсь рядом. Водитель трогает машину с места.

Мы едем молча. Я смотрю на училку. На ее профиль, на длинные ресницы, на капли дождя на ее волосах. Она напряжена.

— Куда мы едем? — спрашивает.

— Ко мне.

Она вздрагивает, смотрит на меня испуганно.

— Зачем?

— Затем, Аня, что я так решил. И потому что ты тоже этого хочешь. Хоть и боишься себе в этом признаться.

Краска заливает ее щеки. Она отворачивается, смотрит в окно, за которым мелькают огни вечернего города.

Моя квартира. Пентхаус в центре города. Огромные окна с панорамным видом. Роскошь, к которой я привык. И которая, знаю, шокирует училку.

Она останавливается посреди огромной гостиной, растерянно оглядываясь. Как Алиса, попавшая в страну чудес. Или в логово дракона.

— Это твой дом? — шепчет она.

— Теперь — наш, — заявляю, подходя к ней со спины.

Кладу руки ей на плечи, и она снова напрягается. Я наклоняюсь, вдыхаю аромат ее волос. Тот самый — легкий, цветочный. Он сводит меня с ума.

— Дамир, я… не понимаю…

— Все ты понимаешь, Аня, — разворачиваю ее к себе, заглядываю в глаза. — Я хочу, чтобы ты была со мной. Здесь. Всегда.

— Но… мы не можем… Мы такие разные… Твой мир… он… он пугает меня…

— Я защищу тебя, Аня, — говорю тихо, но твердо. — Никто и ничто тебе не угрожает, пока ты со мной. Я знаю, что мой мир другой. Но я не хочу больше ни дня проводить без тебя. Я слишком долго был один. Слишком долго жил в темноте. А ты… Ты мой свет, Аня. Понимаешь?

Вижу, как в ней борются страх и… что-то еще. Надежда? Доверие?

— Мне нужно подумать, Дамир.

— Думай, — улыбаюсь. — Но не слишком долго. — Беру её руку, подношу к губам. — Останься сегодня, Аня. Просто поговорим. Узнаем друг друга лучше. Без решеток. Без надзирателей. Просто ты и я.

Она смотрит на меня огромными испуганными глазами. И я вижу, как в них медленно, очень медленно тает лед.

— Хорошо, — шепчет она. — Останусь.

И я понимаю, что это — только начало. Начало чего-то большого, сложного, опасного. Но, черт возьми, такого желанного.

Глава 13

Анна

Я остаюсь. Не знаю, что заставляет меня это сделать. Страх? Любопытство? Или то необъяснимое сумасшедшее притяжение, которое я испытываю к Церберу?

Его квартира… это другой мир. Мир роскоши, о которой я и мечтать не могу. Огромные комнаты, дорогая мебель, произведения искусства на стенах. И этот вид из панорамных окон… Весь город лежит у моих ног, сияя миллионами огней. Это красиво.

Да и Цербер… другой. Не такой, как в колонии. Более расслабленный, уверенный. Но та же власть во взгляде, та же скрытая сила в каждом движении. И та же опасность, как невидимое излучение.

Мы ужинаем в огромной столовой за длинным столом, который мог бы вместить человек двадцать. Еду приносит молчаливая женщина в униформе — его домработница, как я понимаю. Изысканные блюда, дорогое вино. Я чувствую себя не в своей тарелке.

Цербер говорит мало. Больше смотрит на меня. И от его взгляда мне становится то жарко, то холодно. Я пытаюсь разрядить тишину, рассказываю что-то о школе, о Лизе. Он слушает внимательно, иногда задает вопросы. Но я чувствую, что все это — лишь прелюдия. Что главное впереди.

После ужина мы переходим в гостиную. Он включает тихую музыку, наливает нам еще вина.

Мы сидим на роскошном кожаном диване на некотором расстоянии друг от друга, но я ощущаю Дамира каждой клеточкой своего тела. Напряжение такое, что его можно резать ножом.

— Ты боишься меня, Аня? — спрашивает вдруг Дамир тихо, почти интимно.

— Да, — честно отвечаю. — Немного.

— Почему?

— Потому что ты… другой. Не такой, как все, кого я знаю. Твой мир… опасен. И я не знаю, есть ли мне в нем место.

Цербер усмехается.

— А если я скажу, что я создам для тебя место? Место, где тебе будет безопасно. Где тебя никто не обидит.

— Я не знаю, Дамир… Это все так… быстро. Так неожиданно.

Он двигается ко мне ближе. Теперь я чувствую его запах, тепло его тела. И сердце бьется чаще.

— Я не привык ждать, Аня. Если я чего-то хочу — я это получаю. А я хочу тебя. Хочу так, как никогда никого не хотел. — Берет меня за руку. — Дай мне шанс, Аня. Дай нам шанс. Я знаю: я не идеал. У меня темное прошлое и, возможно, не самое светлое будущее. Но с тобой… с тобой я хочу попробовать. Хочу быть другим. Лучше.

Его слова звучат так искренне. Смотрю ему в глаза и в их глубине вижу… тоску. Одиночество. И какую-то отчаянную надежду.

— Я… я боюсь, Дамир, — шепчу. — Боюсь, что ты разобьешь мне сердце. Что я не смогу соответствовать.

— Глупая. — Он улыбается, и на этот раз его улыбка нежная, почти беззащитная. — Ты уже всему соответствуешь. Ты — это ты. И именно такой ты мне нужна.

Он наклоняется, и я замираю, ожидая поцелуя. Но он просто касается губами моего лба. Легко, почти невесомо.

— Я не буду торопить тебя. Я дам тебе время. Столько, сколько нужно. Но знай одно: я не отступлю. — Он встает. — Пойдем покажу твою комнату. Ты, наверное, устала.

— Мою комнату? — теряюсь.

— Да. Ты же остаешься, — он усмехается. — Или ты думала, я отпущу тебя сегодня домой?

В его голосе нет угрозы. Только уверенность. И какая-то игривая нежность.

Он провожает меня в просторную спальню, обставленную со вкусом. С большой кроватью под шелковым покрывалом, с отдельной ванной комнатой.

— Располагайся. Чувствуй себя как дома. Если что-то понадобится, я в соседней комнате.

Цербер стоит на пороге, глядя на меня. Потом кивает и выходит, тихо прикрывая за собой дверь. Я остаюсь одна. В огромной роскошной комнате. В его доме. В его мире. Подхожу к окну. Город внизу сияет, как россыпь драгоценных камней. Красиво.

Мне страшно. Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю одно: моя жизнь уже никогда не будет прежней. Цербер вошел в нее. И не собирается уходить.

Глава 14

Дамир

Этой же ночью

Стою у ее двери, как мальчишка. Борюсь с желанием войти, лечь рядом, просто почувствовать ее тепло, ее дыхание. Но я обещал не торопить. Дать время. Не спугнуть. Эта девочка слишком много для меня значит, чтобы рисковать всем из-за минутного порыва.

Я вхожу тихо, как тень.

Училка спит. Или делает вид. Ресницы чуть подрагивают. Губы слегка приоткрыты. Такая беззащитная. Такая желанная. Осторожно поправляю одеяло, касаюсь щеки. Кожа — бархат. И этот её запах… Сводит меня с ума. Я заставляю себя уйти. Скриплю зубами от напряжения. Это, блядь, сложнее, чем отсидеть в тюрьме срок.

Утром просыпаюсь раньше обычного — не спится. Мысли об Ане не дают покоя. Я хочу, чтобы ее первый день в моем доме был… особенным. Чтобы она почувствовала себя не пленницей, а… королевой. Хоть и понимаю, что к такой роли она не привыкла.

Я распоряжаюсь насчет завтрака. Свежие фрукты, круассаны, ее любимый зеленый чай — запомнил это из наших разговоров в колонии. Мелочь, а приятно.

Когда она выходит из комнаты — немного сонная, растерянная, в шелковом халате, который я купил для нее, — у меня на мгновение перехватывает дыхание. Без строгого учительского костюма, без очков, с распущенными светлыми волосами она выглядит такой юной, такой нежной. И такой… моей.

— Доброе утро, Аня, — стараюсь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, хотя я взбудоражен.

— Доброе… Дамир, — краснеет она, опускает глаза.

Мы завтракаем на террасе, с которой открывается потрясающий вид на утренний город. Я вижу, как Анька украдкой любуется этим видом, как блестят её глаза.

— Нравится? — спрашиваю.

— Очень красиво, — шепчет.

Я хочу показать ей свой мир. Не тот, из которого я только что вышел — мир грязи, насилия и предательства. А другой — который я построил для себя. Мир силы, власти, роскоши. И я хочу, чтобы она поняла, что этот мир теперь может быть и ее. Если она захочет.

После завтрака говорю, что мы едем по магазинам.

— Зачем? — удивляется она.

— Затем, Аня, — усмехаюсь, — что тебе нужна новая красивая одежда. А не эти твои учительские балахоны. Все женщины любят наряжаться.

Я говорю это беззлобно, но Аня все равно смущается.

— Но у меня есть все необходимое.

— Не спорь, — мягко беру её за руку. — Просто доверься. Сегодня я твой личный стилист. И кредитная карта.

Она смотрит на меня с сомнением, но едет.

Это, хм, забавный опыт — водить училку по самым дорогим бутикам города, наблюдать, как она теряется среди шелков, кашемира и бриллиантов, как продавщицы мерят ее оценивающими взглядами, а потом лебезят передо мной. Я вижу, что Ане неуютно.

— Дамир, это слишком дорого. Я не могу… — шепчет она, когда я выбираю для нее очередное платье от известного дизайнера.

— Можешь, Аня, — возражаю твердо. — Ты можешь все, что захочешь. Ты заслуживаешь самого лучшего. Просто привыкай.

Я покупаю ей все: платья, костюмы, обувь, белье. Красивое, дорогое, сексуальное. Я вижу, как она меняется, когда примеряет эти вещи. Как расправляются ее плечи, как появляется блеск в глазах. Как из скромной училки она превращается… в богиню. Вмоюбогиню.

Она сопротивляется, но я настойчив. Я хочу, чтобы она увидела себямоимиглазами. Чтобы поняла, какая она красивая, какая желанная.

Вечером, когда мы возвращаемся домой, ее комната завалена коробками и пакетами. Аня смотрит на все это с растерянностью и каким-то детским восторгом.

— Я никогда в жизни не видела столько красивых вещей…

— Привыкай, Аня. — Подхожу к ней, обнимаю за талию. — Теперь так будет всегда. Если останешься со мной.

Она поднимает на меня взгляд серых глаз. В них уже нет страха. Только какое-то пьянящее ожидание.

— А если… Если я не смогу?

— Сможешь. — Я наклоняюсь, касаюсь губами ее виска. — Мы все сможем. Вместе.

Она дрожит в моих руках, ее дыхание учащается.

— Дамир…

— Молчи, Аня, — я прижимаю палец к её губам. — Просто почувствуй.

Я целую ее.

Не так, как в тюрьме. Не отчаянно, не голодно. А нежно. Медленно. Я вкладываю в этот поцелуй всю нежность, которая во мне накопилась. Я хочу, чтобы Аня поняла: я не только хищник, не только Цербер — я могу быть и другим. Для нее.

Она отвечает. Так же нежно. Так же трепетно. Ее руки ложатся на мои плечи, потом обвивают шею. Аня прижимается ко мне, и я чувствую, как ее тело тает в моих объятиях.

Подхватываю Аню на руки. Легкая, как перышко. Она ахает, но не пугается. Обнимает ногами поясницу, прижимается еще теснее.

Я несу ее в свою спальню.

Глава 15

Анна

Он несет меня на руках, как будто я самая большая драгоценность в мире. Мое сердце колотится где-то в горле, дыхание сбивается. Я чувствую его сильные руки, его горячее дыхание на шее. И я больше не боюсь. Все мои страхи и сомнения растворяются, исчезают. Остается только это всепоглощающее пьянящее чувство.

Желание.

Цербер прижимает меня к себе еще крепче, впаивая пальца в мою попу, когда перешагивает порог своей спальни. Она просторная, строгая, мужская. Темные тона, минимум мебели. И огромная кровать посреди комнаты. Цербер осторожно опускает меня на шелковые простыни.

— Маленькая моя, я быстро в душ и вернусь, — жарко шепчет мне на ухо.

И уходит. Лежу, боясь пошевелиться на шелковых простынях. Воздух вокруг меня пропитан Цербером. Его запах на подушке, на одеяле, в самой атмосфере комнаты: терпкий сложный букет из дорогого сандалового парфюма, свежести чистого тела и чего-то еще — глубинного, первобытного, что принадлежит только ему. Запах хищника. Запах мужчины. Каждая клеточка моего тела натянута в ожидании. Я слушаю.

Минуты растягиваются в бесконечность.

Сначала доносится лишь приглушенный гул ночного города, но потом я слышу другой звук — тихий щелчок двери ванной комнаты. Сердце пропускает удар и тут же пускается вскачь, отчаянно стуча по ребрам.

Я слышу шаги — мягкие шаги человека, привыкшего двигаться тихо, как тень. Он не идет, он скользит по толстому ворсу ковра.

Матрас прогибается, и волна тепла окутывает меня еще до того, каконприкасается. Цербер только что из душа, от него исходит пар, пахнет гелем с нотками мяты и можжевельника и все тем же, его собственным, сводящим с ума запахом.

Я чувствую, как Дамир ложится позади, идеально подстраиваясь под изгибы моего тела, словно мы две части одного целого. Его рука, сильная, тяжелая и уверенная, опускается на мою талию, и он одним плавным движением притягивает меня к себе, прижимая мою спину к своей широкой твердой груди. Моя голова оказывается у него на плече.

Его влажные и горячие губы касаются моей лопатки, оставляя обжигающий след, от которого по всей спине разбегаются мурашки.

— Не спишь, учительница?

Его голос — низкий бархатный рокот прямо у моего уха. Вибрация голоса проходит сквозь меня, заставляя трепетать.

Я не могу говорить. Слова застревают в горле. Лишь молча качаю головой, и этого ему достаточно. Чуть шершавые от старых мозолей и едва заметных шрамов пальцы начинают медленно поглаживать меня, скользят с талии на бедро, лениво очерчивая каждый изгиб, изучая мое тело. Затем ладонь возвращается выше, накрывает мой живот.

Задерживаю дыхание. Это прикосновение такое собственническое, такое интимное. Большим пальцем неторопливо поглаживает кожу под ребрами, и мое тело реагирует прежде, чем разум успевает что-то понять. Я выгибаюсь, желая большего.

Цербер поворачивает меня к себе. Одним плавным сильным, но не грубым движением. Теперь я лежу лицом к нему, наши тела почти соприкасаются, между нами лишь несколько миллиметров наэлектризованного воздуха.

В полумраке его глаза кажутся бездонными черными озерами, на дне которых тлеют угли. Он смотрит на меня. Не просто смотрит — впитывает меня взглядом, изучает, запоминает. В этом взгляде нет похоти в ее низменном проявлении, в нем есть голод. Голод обладания, голод познания, голод, который, как я понимаю с пьянящим ужасом, я сама же в нем и разожгла.

— Я соскучился, — шепчет он.

И эти простые слова звучат как самое сокровенное признание, вырвавшееся из самой глубины его сложной души. Это не просто слова. Это констатация факта.

Цербер наклоняется и целует меня. И этот поцелуй стирает все, что было до него. Он непохож на робкие прикосновения или нежные исследования. Он — заявление о правах. Властный, требовательный, глубокий, почти яростный в своей нежности.

Язык вторгается в мой рот, исследуя, пробуя, подчиняя, сливаясь с моим неистово и первобытно. Я отвечаю, забыв о всяком страхе и стеснении, которые еще недавно были моей второй кожей.

Я цепляюсь за могучие плечи, мои пальцы зарываются во влажные после душа жесткие волосы. Я отвечаю на его напор своим, на его голод — своим, внезапно проснувшимся, неутолимым.

Его руки не остаются в покое. Одна продолжает гладить мою спину, спускается ниже, к пояснице, сжимает ягодицу, прижимая меня все плотнее, так что я чувствую рельеф мускулистого твердого тела. Другая скользит вниз по изгибу бедра к внутренней, самой чувствительной его стороне.

Прикосновения точные, уверенные. Дамир знает, куда нажать, где погладить, чтобы заставить мою кожу гореть, а кровь — оглушительно стучать в висках.

Цербер отрывается от моих губ, лишь когда нам обоим уже не хватает воздуха. Тяжело дыша, покрывает поцелуями мое лицо, подбородок, спускается к шее.

Я откидываю голову назад, давая полный доступ. Изо рта вырывается сдавленный стон, когда его губы находят чувствительную точку за ухом, спускаются к ключицам, целуя каждую косточку, а затем его рот находит мой затвердевший от возбуждения под тонкой тканью ночной рубашки сосок. Цербер дразнит его языком через шелк, а затем, с тихим рычанием оттягивает ткань зубами, обнажая грудь.

Меня пронзает волна острого, почти болезненного удовольствия. Сжимаю пальцы на плечах Дамира. Ногти, наверное, оставляют на его коже красные полумесяцы, но Церберу, кажется, все равно.

— Моя, — рычит он, и это звучит как приговор, как клеймо, как самое сладкое на свете обещание.

— Твоя, — выдыхаю, и в этот момент это самая абсолютная и неоспоримая правда.

Цербер приподнимается и накрывает меня собой. Я чувствую себя под ним маленькой и хрупкой, но не напуганной. Защищенной. Вижу его напряженное лицо, сведенные скулы, капельку пота, стекающую по виску. Он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде — вся его темная, дикая, необузданная страсть, и вся она направлена на меня одну.

Одним движением он избавляет меня от ночной рубашки. Когда остаюсь обнаженной, смущаюсь, пытаюсь прикрыться. Но он мягко убирает мои руки.

— Не надо. Ты прекрасна. Ты совершенна.

Он смотрит на меня так, как будто я произведение искусства. С восхищением, с обожанием. И я… верю ему. Впервые чувствую себя красивой. Желанной.

Дамир кладет руки на мои согнутые колени и раздвигает их в стороны. Ложится, устраиваясь между ними. Приспускает боксеры. Закусываю губу, когда чувствую его твердую горячую пульсирующую плоть, мазнувшую по моим складочкам. Но Цербер не торопится. Он дразнит, касаясь меня лишь головкой, заставляя извиваться от нетерпения.

— Как же я хочу тебя… — рычит мне в губы. — Я не причиню тебе боли, Аня. Никогда. Только удовольствие. Обещаю.

Проталкивает руку между наших тел. Раздвигает пальцами мои складки и входит в меня, заполняет миллиметр за миллиметром, туго, плотно. Влагалище сочится от возбуждения и податливо принимает его член, растягиваясь. С моих губ срывается вздох предвкушения. Цербер замирает, давая привыкнуть к его размеру, к его присутствию внутри меня.

— Анечка…

Он произносит мое имя так, как никто и никогда не произносил. В его голосе хрипотца, страсть и что-то еще… Почти благоговение. Как будто мое имя — это молитва на его губах.

И начинает двигаться. Сначала медленно, глубоко, словно впечатывая себя в меня, заявляя свои права на самую мою суть. Задает тягучий ритм, от которого мир сужается до этой комнаты, до этой кровати, до ощущений, которые он мне дарит.

На каждый его толчок волна удовольствия поднимается из самой глубины моего существа, грозя захлестнуть, потопить в себе. Я обвиваю торс Дамира ногами, притягивая еще к себе еще ближе, чтобы между нами не осталось ни миллиметра проклятого воздуха, чтобы мы стали единым целым, единым дышащим стонущим существом.

Ритм становится быстрее, яростнее, отчаяннее. Движения уже не плавные, а резкие, глубокие, полные первобытной силы. Цербер больше не сдерживается. Его дыхание срывается, он шепчет что-то неразборчивое, какие-то грязные, нежные слова, которые разжигают пожар во мне.

Я больше не могу сдерживать стоны, они вырываются из моей груди, смешиваясь с его гортанными звуками. Я полностью в его власти, я отдалась ему. Мир вокруг перестает существовать, есть только его мускулы, напрягающиеся под моими ладонями, его запах, его жар, его сила.

Я чувствую, как приближается пик. Напряжение внизу живота нарастает, превращаясь в тугой вибрирующий узел. Мое тело натягивается, как струна, еще немного, еще один толчок, еще чуть-чуть…

И вот волна наслаждения накрывает меня, ослепляет вспышками белого света под закрытыми веками. Мир взрывается, рассыпается на миллион сияющих осколков. Я выкриваю имя Дамира, или мне только кажется, что кричу. И в этот же момент чувствую, как он с глухим, почти звериным рыком изливается в меня, содрогаясь всем телом в моих объятиях.

Цербер тяжело падает на меня, и я обнимаю его, не желая отпускать ни на секунду. Мы лежим так долго. Тишина в комнате кажется оглушительной.

В какой-то момент Цербер приподнимается на локте, убирает с моего лица влажные пряди волос.

— Всю жизнь тебя ждал, — целует меня в висок, в щеку, в уголок губ. Нежно, трепетно, благодарно.

Даже после секса Цербер не уходит. И не отворачивается к стене. Он засыпает, переместившись на бок и притянув меня к себе, устроив мою голову у себя на груди и укрыв нас обоих одеялом. Лежу в кольце его сильных рук, слушая мерное биение его сердца под своим ухом.

Впервые в жизни чувствую себя в абсолютной несокрушимой безопасности. Здесь, в его мире. В логове монстра, которое внезапно стало моим самым надежным убежищем. Моим раем. И засыпая, я понимаю одну простую вещь: он может быть Цербером для всего мира, но для меня он — мой Дамир. Мой мужчина. Мой.

Глава 16

Анна

Первые дни нашей совместной жизни похожи на странный пьянящий сон. Я просыпаюсь в объятиях Цербера на огромной кровати, в его роскошной спальне, и не могу поверить, что все это происходит со мной. Я — Аня, скромная учительница — теперь… кто я теперь? Любовница криминального авторитета? Его женщина? Его свет, как он говорит?

Цербер окружает меня заботой и вниманием, о которых я и мечтать не могу. Каждое утро — завтрак на террасе, свежие цветы в вазе, нежные поцелуи. Днем он часто уезжает по своим «делам» — я стараюсь не спрашивать, по каким именно, инстинктивно чувствуя, что мне лучше это не знать. Но вечером он всегда возвращается ко мне.

Мы ужинаем, иногда в тишине его огромного дома, иногда в дорогих ресторанах. Я чувствую на себе любопытные, а порой и откровенно завистливые взгляды других женщин, и это… непривычно. И немного приятно, если быть честной с самой собой.

Цербер продолжает баловать меня подарками. Новые наряды, украшения, духи. Я сначала пыталась отказаться, говорила, что мне ничего не нужно, что это слишком. Но Цербер только смеялся и говорил: «Привыкай, Аня. Моя женщина должна выглядеть как королева». И в его голосе было столько нежности и власти, что я сдалась.

Но не все так безоблачно.

Его мир пугает меня. Иногда к Дамиру приезжают странные мрачные люди с холодными глазами и суровыми лицами. Они говорят тихо о чем-то, и я чувствую, как Дамир меняется в их присутствии. Он снова становится тем бандитом, которого я видела в колонии — жестким, властным, опасным. Я стараюсь не попадаться им на глаза, прячусь в своей комнате. А потом, когда они уезжают, он снова становится моим Дамиром — нежным, заботливым, страстным.

Я вижу, как он борется с собой. Как прошлое тянет его назад, в тот мир, из которого он так хочет вырваться. И я понимаю, что моя любовь — это, возможно, единственный якорь, который удерживает его от этого.

Наши ночи наполнены страстью, нежностью, безумием. Цербер открывает для меня новые грани удовольствия. Он неутомим, изобретателен, нежен и груб одновременно. Он любит меня так, как будто я единственная женщина на свете. И я отвечаю ему тем же. Я отдаюсь ему вся, без остатка, забывая о своих страхах и сомнениях. Я люблю его. Да, я люблю этого опасного, сложного, противоречивого человека. Люблю так, как никогда никого не любила.

Вечером, расположившись на роскошном кожаном диване в гостиной, я все-таки решаюсь спросить Цербера о его прошлом. О том, как он стал… таким.

Он долго молчит, смотрит куда-то в пустоту. Потом рассказывает. Коротко, сжато, без лишних эмоций. О трудном детстве в неблагополучном районе, о первой драке, о первой ходке. О предательстве друзей, о жестокости системы. О том, как научился выживать в мире, где прав тот, кто сильнее. Где нет места слабости и сантиментам.

Я слушаю его, и сердце сжимается от боли и сострадания.

— Но теперь все по-другому, Дамир, — говорю, взяв его руку. — Теперь у тебя есть я. И я не предам. Я не оставлю.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу такую боль и тоску, что хочется обнять его, защитить от всего мира.

— Ты действительно так думаешь? — спрашивает он тихо.

— Я знаю это, Дамир.

И он верит мне. Я это вижу.

Но его прошлое не отпускает его так легко. Следующим вечером, когда мы возвращаемся из ресторана, у подъезда нас ждут. Две машины перегораживают дорогу. Из них выходят несколько человек. Я узнаю некоторых из тех, кто приезжал к Дамиру раньше. Но на этот раз они выглядят… враждебно.

— Дамир Анзорович, — говорит один из них — высокий, худой, с неприятной ухмылкой на лице. — А мы вас заждались. Поговорить надо.

Я чувствую, как Дамир напрягается. Его рука, держащая мою, сжимается так, что становится больно.

— О чем говорить, Вадим? — голос Дамира спокойный, но в нем…

— Хотелось бы обсудить пару моментов. — В голосе Вадима звучат стальные нотки.

— Мы все уже обсудили.

— Не все, Дамир Анзорович, не все. Есть некоторые… разногласия. По поводу вашего… возвращения в бизнес. Некоторые считают, что вы слишком много на себя берете. Что вы забыли, кто вам помог… когда-то.

Я вижу, как мрачнеет лицо Дамира. Как опасно блестят его глаза.

— Я никому ничего не должен, Вадим. И я сам решаю, что мне делать. А теперь — убирайтесь с дороги. У меня… дела.

Вадим усмехается еще шире, его взгляд впивается в меня.

— Дела, значит? Красивая у тебя девочка, Дамир. Жаль будет, если с ней что-нибудь… случится. Случайно, конечно.

В этот момент я вижу, как просыпается Цербер. Глаза Дамира сужаются, превращаются в две ледяные щелки. Он медленно отпускает мою руку.

— Если ты, сука, хоть пальцем ее тронешь, — в его голосе столько концентрированной угрозы, что у меня холодеет кровь, — я тебя на куски порву. Собственными руками. Ты меня понял?

Вадим и его люди отступают на шаг. Ухмылка сползает с лица Вадима. Он явно не ожидал такой реакции.

— Спокойно, Дамир Анзорович, спокойно. Что вы так заводитесь? Я же просто пошутил.

— Я не люблю такие шутки. И тебе советую — не шути так больше. Никогда. А теперь — проваливайте.

Они уезжают. Молча. Быстро.

Дамир поворачивается ко мне.

— Дамир, ты… ты в порядке? — прижимаюсь к нему, касаюсь его руки.

Он обнимает меня. Так крепко, что я едва могу дышать, словно боится, что исчезну.

— Прости, Аня. Прости, что ты это видишь. Прости, что втянул тебя во все это.

— Не извиняйся, — жмусь к нему всем телом. — Я с тобой. Что бы ни случилось.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу такую любовь и сокрушительную нежность, что у меня перехватывает дыхание.

— Я люблю тебя, Аня, — шепчет он. — Больше всего на свете.

— И я тебя люблю, Дамир.

Глава 17

Дамир

Ночь. Тихо. Лишь тихий гул холодильника и мое дыхание нарушают эту идеальную тишину.

Стою, прислонившись плечом к дверному косяку, и просто смотрю. Смотрю на Аню. Она в кухне у плиты. Заваривает травяной чай, судя по аромату мяты и ромашки, который начинает медленно расползаться по воздуху. На Ане моя серая футболка, которая на ее хрупкой фигуре висит, как платье, и короткие шорты, открывающие стройные ноги.

Она босиком, и я с каким-то глупым первобытным умилением смотрю на ее маленькие ступни на холодном мраморном полу. Аня напевает себе под нос какую-то простую незамысловатую мелодию и слегка покачивает в такт бедрами.

Она не знает, что я здесь. Не знает, что я наблюдаю за ней уже несколько минут, впитывая каждый ее жест, каждый поворот головы, каждую мягкую линию ее тела. В этот момент она не скромная учительница и не женщина криминального авторитета.

Она просто Аня. Моя Аня. И это зрелище — ее расслабленность, ее умиротворенность в моем логове — действует на меня сильнее любого афродизиака. Она приручила это место. Она приручила меня. Это место, которое всегда было для меня лишь крепостью, с ее появлением начал превращаться в нечто иное.

В дом.

Отталкиваюсь от косяка и бесшумно иду к ней. Аня замечает меня, лишь когда оказываюсь прямо за ее спиной. Она вздрагивает, но не от испуга, а от неожиданности, и оборачивается. Ее взгляд теплеет, когда смотрит на меня, на губах появляется легкая вопросительная улыбка.

— Напугал… — шепчет, но в ее голосе нет и намека на страх, только игривая укоризна.

— Я не старался прятаться, — мой голос звучит ниже обычного, почти рычит.

Кладу руки ей на талию, притягивая ее спиной к своей груди. Утыкаюсь носом в ее волосы, вдыхая их аромат — что-то цветочное, сладкое, чистое. Запах моей женщины.

Аня откидывает голову мне на плечо. Мы стоим так несколько мгновений, глядя на мерцающие огни ночного города за панорамным окном. Спокойствие. Уют. То, чего я никогда не знал и не искал. То, что она принесла с собой, как самый драгоценный дар.

Но под этим спокойствием внутри меня уже начинает разгораться огонь. Медленный, тягучий, голодный. Я слишком долго был один. Слишком долго жил в мире, где нет места нежности. Аня — мой личный оазис, и я не могу напиться.

Разворачиваю Аню лицом к себе. Улыбка все еще играет на ее губах, но в глазах уже появляется понимание. Она видит голод в моем взгляде. И, к моему вечному восторгу, не отступает. Наоборот, в ее зрачках тоже зажигаются ответные искорки. Она — мой идеальный партнер.

— Чай остынет, — говорит срывающимся шепотом.

— К черту чай.

Целую Аню. Сначала нежно, пробуя ее губы, сминая их, дразня языком. Аня отвечает сразу, без малейшего колебания, обнимая за шею и зарываясь пальцами в волосы на затылке. Поцелуй становится глубже, требовательнее.

Язык вторгается в ее рот, исследуя, подчиняя, переплетаясь с ее языком. Я отрываюсь от губ, чтобы покрыть поцелуями ее шею, ключицы, спускаясь все ниже. Аня стонет, запрокидывая голову, давая мне полный доступ. Ее стоны — музыка для моей души, подтверждение того, что она хочет меня так же сильно, как я ее.

Мой взгляд падает на кухонный остров в центре комнаты. Холодный, черный, отполированный до зеркального блеска гранит. И в голове рождается внезапная мысль. Подхватываю Аню на руки. Она вскрикивает от неожиданности и крепче обнимает меня за шею.

— Дамир! Что ты делаешь?

Я не отвечаю. Я несу ее к острову и одним плавным движением сажаю на столешницу. Холодный камень касается ее разгоряченной кожи, и Аня вздрагивает, ее глаза расширяются от удивления и предвкушения. Она сидит, возвышаясь надо мной, как королева на троне. Моя королева.

Я встаю между ее ног, кладя руки ей на колени. Смотрю на нее снизу вверх. И начинаю медленно, сантиметр за сантиметром, стаскивать с нее свою футболку.

Аня приподнимает руки, помогая мне. Ткань скользит по ее телу, и вот Аня уже сидит передо мной в одном бюстгальтере. Простое белое кружево... которое сводит меня с ума. Но я не тороплюсь. Я любуюсь Аней, запоминая каждую линию, каждый изгиб.

— Ты прекрасна, — шепчу, и это самая чистая правда, которую я когда-либо говорил.

Нахожу застежку на ее спине. Легкий щелчок, и кружево распадается, обнажая ее грудь. Идеальная. Небольшая, упругая, с напряженными потемневшими сосками. Наклоняюсь и провожу языком по ложбинке между грудей, затем захватываю губами один сосок. Аня выгибается навстречу, ее пальцы впиваются в мои плечи. Ласкаю грудь языком, губами, зубами, слушая, как дыхание Ани становится прерывистым, а стоны — все громче.

Опускаю ладони к ее шортам. Расстегиваю пуговицу, тяну молнию вниз. Аня приподнимает бедра, и я стягиваю с нее шорты вместе с тонкой полоской кружевного белья. Теперь она полностью обнажена. Сидит передо мной на холодном граните беззащитная, открытая. Аня пытается свести колени, и я вижу румянец смущения на ее щеках.

— Не надо. Не прячься от меня. — Мой голос тверд, но в нем нет приказа, только просьба. — Никогда.

Я опускаюсь перед ней на колени. Она пораженно выдыхает. Да, Цербер на коленях. Для всего мира это немыслимо. Но перед ней я не Цербер. Я просто мужчина, который любит свою женщину до безумия, до дрожи в руках. Беру ее стопу, целую изящную лодыжку.

Поднимаюсь поцелуями выше, по ее голени, к нежной коже под коленкой. Я чувствую, как Аня дрожит всем телом. Добираюсь до ее бедер, целуя бархатную кожу с внутренней стороны. Она откидывает голову назад, упираясь ладонями в столешницу, ее грудь тяжело вздымается. Она полностью в моей власти. И я собираюсь подарить ей такое наслаждение, что она забудет собственное имя.

Жарко облизываю Аню между ног. Она вскрикивает, когда впервые касаюсь клитора. Этот крик — как выстрел, запускающий цепную реакцию в моем теле. Ласкаю, дразню, доводя до исступления. Чувствую, как нарастает ее возбуждение, как напрягается тело. Ее стоны уже не сдержанные — они громкие, отчаянные, они наполняют собой всю кухню. Аня зарывается пальцами в мои волосы, тянет меня ближе.

Двигает бедрами в такт моим ласкам. Я чувствую приближение ее пика, и это заводит меня еще сильнее. Ускоряю ритм, наблюдая, как Аня прогибается в пояснице. Даю ей несколько секунд, чтобы прийти в себя, и поднимаюсь. Она смотрит на меня затуманенным взглядом. В ее глазах — благодарность, страсть и безграничное доверие.

Теперь моя очередь. Быстро, почти грубо, избавляюсь от одежды. В несколько движений. Мое тело, покрытое татуировками, моя сила, мое желание — все это принадлежит ей.

Снова встаю между ее ног. Она сама раздвигает их шире. Кладу руки на ее бедра, притягивая к самому краю стола. Наклоняюсь и смотрю ей прямо в глаза.

— Смотри на меня, милая…

И я вхожу в нее. Одним мощным плавным движением. До самого основания.

— Ах, Дамир…

Внутри нее невероятно горячо, влажно и узко. Идеально. Я чувствую, как ее мышцы сжимаются, принимая меня. Замираю на мгновение, давая нам обоим насладиться этим моментом единения.

Начинаю двигаться. Медленно, глубоко, задавая ритм. Я не хочу спешить. Я хочу запомнить каждую секунду, каждое ощущение. Я смотрю в ее глаза, вижу, как в них разгорается предвкушение удовольствия. Аня гладит мою спину, плечи, ее ногти оставляют на коже горячие следы. Она моя. В эту секунду она принадлежит мне так же полно, как и я ей.

Ускоряю темп. Движения становятся резче, первобытнее. Я забываю, кто я. Я просто мужчина, который берет свою женщину. Яростно, страстно, с той нежностью, на которую только способно мое черствое сердце. Звук наших тел, эхом отдающийся от стен, ее стоны, мое тяжелое дыхание — все это сливается в одну дикую прекрасную симфонию.

Аня снова приближается к разрядке. Ее тело дрожит, она цепляется за меня, как за спасательный круг. Ее удовольствие подхлестывает меня, толкает к краю. Вижу, как ее глаза закатываются, она кричит мое имя, и в этот самый миг я позволяю себе взорваться. С глухим гортанным рыком изливаюсь в нее, отдавая ей всего себя без остатка. Волна чистого ослепительного наслаждения накрывает меня с головой.

Обрушиваюсь на Аню, утыкаясь лицом в ее шею, пытаясь унять дрожь во всем теле. Мы замираем, тяжело дыша. Я все еще внутри нее. И я не хочу выходить.

Через несколько минут, когда дыхание немного выравнивается, я нахожу в себе силы. Вынимаю член, но тут же подхватываю на руки уставшую расслабленную Аню. Она обнимает меня ногами и руками, пряча лицо у меня на груди. Несу ее из кухни в спальню. Осторожно укладываю на кровать и ложусь рядом, заключая в свои объятия.

Она что-то бормочет сонно, прижимаясь ко мне еще теснее. Целую ее в макушку.

— Спи, мой свет, — шепчу в тишину.

Лежу, слушая ее мирное дыхание, и впервые за долгие годы чувствую абсолютное всепоглощающее спокойствие. Этот мир жесток и опасен. Но пока она здесь, в моих руках, я знаю, что у меня есть за что бороться. И я буду бороться за нее до последнего вздоха. Потому что она — моя.

На следующий день

Я думал, что прошлое осталось позади. Что я смогу начать новую жизнь. С ней. С Аней. Но прошлое, блядь, имеет привычку возвращаться. В самый неподходящий момент. И бить по самому больному.

Этот ублюдок Вадим — шестерка, которая возомнила себя кем-то, пока я сидел — решил, что может мне указывать. Что может угрожать моей женщине. Моей Ане.

Когда он сказал это… про неё… у меня внутри все оборвалось. Ярость. Холодная, слепая ярость, от которой темнеет в глазах, затмила разум. Я едва сдержался, чтобы не разорвать его на месте. Голыми руками.

Но сдержался. Ради неё. Ради Ани. Она не должна была это видеть. Она не должна была знать эту сторону моей жизни. Но она увидела. И она не испугалась, не отшатнулась. Она просто подошла и обняла меня. И сказала, что любит.

Эта девочка… она сделана из какого-то другого теста. В ней столько силы и света. Она мой ангел-хранитель. Мое спасение.

Я знал, что этот инцидент с Вадимом — только начало. Что меня не оставят в покое. Что будут пытаться вернуть меня в ту грязь, из которой я так хотел выбраться. Или попробуют уничтожить.

И я должен защитить ее. Любой ценой. Даже если для этого придется снова стать Цербером. Безжалостным, беспощадным.

Я усиливаю охрану. Приставляю к Ане двух надежных ребят. Она сначала сопротивляется, говорит, что ей это не нужно, что она не хочет жить, как в тюрьме, но я непреклонен.

— Аня, пойми, — говорю ей. — Это не для меня. Это для тебя. Я не переживу, если с тобой что-нибудь случится. Ты — все, что у меня есть.

И она понимает. Смиряется. Хотя вижу, как ей это не нравится.

Я стараюсь, чтобы она не чувствовала опасности. Чтобы наша жизнь оставалась такой же, как раньше. Полной любви, нежности, страсти. Но я знаю, что это затишье перед бурей.

В обед встречаюсь со своими старыми «коллегами». Даю понять, что я вернулся. И что не собираюсь ни с кем делиться. И что тех, кто встанет у меня на пути, ждет незавидная участь. Многие понимают и отходят в сторону. Но есть и те, кто таит злобу. Кто ждет удобного момента, чтобы нанести удар.

И этот момент настает.

К вечеру, когда Аня у своей сестры — я сам настаиваю, чтобы она ее навещала, чтобы не чувствовала себя совсем оторванной от своей прежней жизни, — мне звонят с незнакомого номера.

— Дамир Анзорович? — голос на том конце провода искажен. — Если хотите снова увидеть свою девочку живой и здоровой, то приезжайте один. Без хвоста. Адрес скину. И помните: одно неверное движение, и… ну вы поняли.

У меня холодеет все внутри. Аня. Они добрались до неё. Несмотря на охрану. Твари…

Я не помню, как добираюсь до указанного места. Это какой-то заброшенный склад на окраине города. Вхожу внутрь. Темно, пахнет сыростью и гнилью.

И я вижу Аню. Она сидит на стуле посреди склада связанная. Рот заклеен скотчем. Глаза полны ужаса.

А рядом с ней… Вадим. И несколько его ублюдков.

— Ну что, Дамир Анзорович, — ухмыляется Вадим, — не ожидали? А мы, вот, решили сделать вам сюрприз. Вы же любите сюрпризы?

— Отпусти ее, Вадим, — говорю спокойно, хотя внутри все кипит. — Возьми меня. Делай со мной, что хочешь. Но ее не трогай.

— О нет, Дамир Анзорович, — качает головой Вадим. — Так неинтересно. Мы хотим, чтобы вы страдали. Чтобы вы смотрели, как страдает ваша… любовь. А потом и до вас доберемся.

Он подходит к Ане, проводит ножом по ее щеке.

И в этот момент Цербер срывается с цепи.

Я не помню, что происходило дальше. Все как в тумане. Ярость. Адреналин. Звуки выстрелов. Крики. Боль.

Когда прихожу в себя, все уже кончено. Вадим и его ублюдки лежат на полу в лужах крови. Я тоже ранен, но это неважно.

Главное — Аня. Она жива. Испугана, но жива.

Я подбегаю к ней, разрезаю веревки, срываю скотч. Она бросается мне на шею, рыдает.

— Дамир… Дамир… я так боялась…

— Все хорошо, Аня, все хорошо, — глажу ее по волосам, целую заплаканное лицо. — Я здесь. Я с тобой. Все кончено.

Глава 18

Анна

Кровь. Запах пороха. Его искаженное от ярости лицо.

Я никогда не забуду тот вечер на заброшенном складе. Я думала, это конец. Что я больше никогда не увижу Дамира, не почувствую его прикосновений. Ужас сковывал каждую клеточку моего тела, когда Вадим приставил нож к моей щеке.

А потом был Цербер. Безжалостный, стремительный, смертоносный. Он двигался, как хищник, как машина для убийства. Звуки выстрелов оглушали, крики боли смешивались с его рычанием. Я зажмурилась, молясь всем богам, чтобы это поскорее закончилось. Чтобы он остался жив.

Когда все стихло, я боялась открыть глаза. Боялась увидеть его мертвым. Но он был жив. Раненый, но живой. И он спас меня. Снова.

Мы не едем в больницу. Вместо этого Дамир звонит кому-то. За нами быстро приезжают его люди. Оказывают Дамиру первую помощь, помогают сесть в машину.

— Напали со спины, как крысы, — зло хрипит Дамир. — В стиле Вадима.

Я лишь киваю. Когда я выходила из дома сестры, казалось, что все под контролем, но неожиданно во дворе появились черные тонированные машины. Они окружили меня со всех сторон. Из салонов стали выходить громилы в балаклавах. Охранники пытались защитить меня, но тех мерзавцев было слишком много. Я бежала, но меня догнали. Надели на голову черный мешок…

Через полчаса, которые кажутся мне вечностью, в квартире Дамира появляется пожилой сурового вида мужчина с непроницаемым лицом и руками хирурга. С собой у него старомодный медицинский саквояж. Мужчина не задает вопросов. Он не смотрит на меня. Он просто молча раскладывает на кухонном столе свои инструменты, и от запаха антисептика у меня начинает кружиться голова.

Я сижу рядом с Дамиром на диване, вцепившись в его здоровую руку, как в спасательный круг. Мужчина работает быстро и сосредоточенно. Вижу, как игла входит в кожу Дамира, как стягиваются края раны.

Я заставляю себя не отводить взгляд, хотя все внутри меня сжимается в тугой болезненный комок. Дамир морщится, но он не издает ни единого звука. Только его пальцы крепче сжимают мою ладонь. Я чувствую его боль через наши сцепленные руки, она течет по мне, как яд, и я молюсь, чтобы это скорее закончилось. Я должна быть сильной для него. Я не заплачу. Не сейчас.

Когда врач уходит, забрав с собой запах лекарств и оставив после себя лишь ватные тампоны с кровью, Дамир долго смотрит на меня. Этот взгляд тяжелее, чем молчание. В его глазах — целый океан боли, вины и такого отчаяния, что у меня перехватывает дыхание.

— Прости меня, — его голос — надтреснутый шепот. — Прости, что втянул тебя в это. Я должен был предвидеть.

Каждое его слово — как удар. Вина, которую он взваливает на себя, кажется мне невыносимой.

— Не вини себя, — высвобождаю свою руку и касаюсь его щеки, поглаживая колючую щетину. — Это не твоя вина. Это… это твой мир. И я знала, на что иду, когда решила быть с тобой.

Хотя, если быть до конца честной с самой собой, я и представить не могла, что все будет настолько страшно. Я думала, что его прошлое осталось в прошлом, но оно, оказывается, живое, как дышащее чудовище, которое в любой момент может ворваться в нашу дверь.

— Ты не должна была это видеть. Ты не должна была это переживать. — Дамир качает головой, его взгляд устремлен куда-то сквозь меня. — Ты заслуживаешь другой жизни. Спокойной. Нормальной.

Нормальная жизнь? Что это такое? Серая безликая рутина, от которой я бежала? Жизнь без него? Нет. Эта мысль страшнее любого склада и любого ножа.

— А ты, Дамир? — спрашиваю я тихо, заглядывая ему в глаза. — Ты заслуживаешь такой жизни?

Он горько усмехается, и эта усмешка ранит меня сильнее, чем крик.

— Я? Я уже давно забыл, что такое нормальная жизнь. Моя жизнь — это война. И, кажется, она никогда не закончится.

— Закончится, Дамир, — говорю с твердостью, которой сама от себя не ожидаю. Беру его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на меня. — Мы сделаем так, чтобы она закончилась. Вместе. Ты слышишь меня? Вместе.

Следующие несколько недель сливаются в один длинный тревожный день. Наш дом превращается в золотую клетку, в неприступную крепость. Дамир почти не выходит. Его люди постоянно дежурят у дверей, в подъезде, во дворе. Я чувствую их присутствие, даже когда их не вижу. Воздух в квартире наэлектризован напряжением.

Дамир сосредоточен, мрачен. Он ходит по комнатам, как тигр в клетке, его телефон разрывается от звонков. Я слышу обрывки его разговоров — короткие приказы, которые заставляют кровь стынуть в жилах. Я понимаю, что он к чему-то готовится.

Но я стараюсь создать островок нормальности в этом океане напряжения. Готовлю ему его любимые блюда, хотя он почти ничего не ест, лишь рассеянно ковыряет вилкой в тарелке. Завариваю чай. И читаю ему вслух. Как когда-то там, в колонии, когда мой голос был единственным, что могло пробиться сквозь его броню. Я читаю ему стихи, рассказы о далеких странах, о любви, о море, о мирах, где нет выстрелов и предательства. Иногда Дамир закрывает глаза и слушает, и тогда морщины на его лбу разглаживаются.

И в эти редкие моменты я вижу не безжалостного Цербера, а моего Дамира. Уставшего, израненного, но моего.

Каждую ночь я засыпаю в его объятиях. Он прижимает меня к себе так крепко, словно боится, что я растворюсь. Я слушаю биение его сердца — сильное, ровное, единственное, что сейчас имеет смысл.

Здесь, в кольце его рук, я в безопасности. Несмотря ни на что. Потому что он рядом. Мой сильный, мой смелый, мой раненый Цербер.

Однажды вечером он отрывается от очередного телефонного разговора, отдает последний приказ и поворачивается ко мне. Выглядит уставшим. Он подходит, садится рядом и берет мои руки в свои.

— Нам нужно уехать, — твердо заявляет. — На время. Пока все не уляжется.

— Куда? — мой голос звучит как эхо в тишине.

— Далеко. Туда, где нас никто не найдет, — смотрит мне в глаза. — Где мы сможем быть… просто вместе. Хотя бы ненадолго.

Я соглашаюсь, не раздумывая. В моем сердце не страх перед неизвестностью, а вспышка слепящей отчаянной радости. Уехать. Просто быть вместе. Эти слова звучат как обещание рая после ада последних недель. Я готова ехать с ним куда угодно. На край света. На другую планету. Лишь бы он был рядом.

Глава 19

Дамир

Я знал, что это еще не конец. Убрав Вадима, я лишь отрубил одну голову гидре. Но у нее есть и другие. И они не простят мне. Они будут мстить. И следующей их целью снова станет Аня. Я не мог этого допустить.

Я должен был исчезнуть. Залечь на дно. Вместе с ней. Хотя бы на время. Пока мои люди в городе не зачистят все хвосты, не вырвут с корнем всю эту гниль.

У меня есть домик в горах. Маленький, уютный, затерянный в лесу. Я купил его давно, еще до отсидки. Мечтал когда-нибудь уехать туда, подальше от всей этой городской суеты, от грязи, от крови. Мечтал… о другой жизни. Но тогда я еще не знал, что эта другая жизнь будет связана с ней. С Аней.

Мы уезжаем ночью. Тайно. Без лишнего звука. Это моя стихия — действовать в тени, не оставляя следов. Двое моих самых верных ребят ведут машину по извилистым горным дорогам.

Знают свое дело. Они провожают нас до точки, которой нет ни на одной карте, а потом молча уезжают, оставив нам внедорожник, полный бак, арсенал, которого хватит на небольшую армию, и запас продуктов на несколько недель. Это все, что нужно для выживания. И для жизни.

Когда мы с Аней остаемся вдвоем, она приоткрывает рот в безмолвном изумлении. Малышка впечатлена пейзажем: дом из сруба темного дерева, уютный дым валит из каменной трубы, большая терраса, нависающая над пропастью.

А вокруг — горы. Величественные, молчаливые, покрытые вековым лесом. Здесь нет ни души. Только мы, тишина и этот чистый пьянящий горный воздух, который хочется пить, как ледяную воду.

— Тут как в сказке, Дамир, — шепчет Аня, прижимаясь ко мне всем телом.

— Это наш маленький рай, — обнимаю ее крепче, вдыхая запах ее волос.

И мы живем здесь. Несколько недель, которые выпадают из времени. Мы вдали от всего мира. Только мы вдвоем. Я, который никогда не жил, а только выживал. И она, которая учит меня дышать.

Мы гуляем по лесу часами, держась за руки. Я, который привык видеть в лесу лишь укрытие или место для засады, теперь учусь различать грибы и ягоды, которые она с восторгом собирает в корзину. Вечерами мы сидим у камина. Огонь отбрасывает танцующие тени на стены, мы пьем терпкое красное вино и разговариваем. Обо всем на свете. О ее мечтах, о книгах, которые она любит, о ее учениках.

И я рассказываю. Выпускаю на волю тех демонов, которых держал на цепи десятилетиями. Рассказываю о своем детстве без детства, об ошибках, за которые заплатил кровью, о ранах, которые не заживают. А она просто слушает. Ее глаза не выражают ни жалости, ни страха. Только глубокое, безграничное понимание. И любовь.

Она не боится меня. Не осуждает. Она принимает меня всего, без остатка. Со всеми моими шрамами — и теми, что на теле, и теми, что кровоточат на душе. И эта ее вера и принятие — бесценны. Это то, что лечит меня лучше любого врача.

Огонь в камине — как живой дышащий зверь. Он пожирает сухие поленья, и в его утробе рождается ослепительное пламя. Языки огня лижут закопченный камень, отбрасывая на бревенчатые стены и потолок длинные танцующие тени.

В комнате пахнет дымом, смолой и уютом.

Аня сидит на полу, на грубой медвежьей шкуре, поджав под себя ноги. На ней только моя белая рубашка, слишком большая для нее, рукава закатаны до локтей. Аня смотрит на огонь, и в ее глазах отражаются его отблески.

Я сижу в кресле позади нее и просто смотрю. Это стало моим любимым занятием — наблюдать за Аней, когда она думает, что я занят своим делом. Потом бесшумно поднимаюсь и подхожу к ней. Опускаюсь на шкуру позади, обнимаю. Аня вздрагивает, но тут же расслабляется. Откидывается спиной на мою грудь, и ее затылок удобно ложится мне на плечо.

— Тебе хорошо? — спрашиваю.

Аня не отвечает, лишь тихо вздыхает и сильнее прижимается ко мне.

Утыкаюсь носом в ее волосы. Они пахнут лесом, дымом и ею. Этот запах кружит мне голову, пробуждает внутри зверя, которого я так долго держал на цепи. Медленно целую ее в шею. Ее кожа — шелк. Аня тихо стонет, и по ее телу пробегает легкая дрожь. Веду губами ниже, по ее плечу. Сдвигаю ворот рубашки, обнажая ее ключицу, и провожу по ней языком.

— Дамир… — шепчет она, и в этом шепоте — и просьба, и разрешение.

Поворачиваю Аню к себе. Она смотрит на меня снизу вверх, ее лицо освещено неровным светом пламени. Глаза потемнели, превратились в два бездонных омута, в которых я готов утонуть. Я целую ее. Глубоко, властно, сминая ее губы, вторгаясь языком в ее рот. Она отвечает с той же отчаянной страстью, ее пальцы впиваются в мои плечи.

Расстегиваю пуговицы на рубашке. Моей рубашке. На ее теле. Одна за другой. Я делаю это медленно, растягивая момент, наблюдая, как под белой тканью открывается ее кожа, светящаяся в отблесках камина, как жидкое золото.

Аня не сопротивляется. Она помогает мне, приподнимаясь, чтобы я мог стянуть с нее рубашку.

Вид ее полностью обнаженного тела сносит крышу. Сидит на темной шкуре, как языческая богиня перед священным огнем. Пламя ласкает ее тело, очерчивая изгибы груди, плоский живот, плавную линию бедер. Она прекрасна. До боли. До спазма в горле.

Я провожу рукой по ее плечу, по руке, вниз, к ее груди. Сосок твердеет от моего прикосновения, и Аня тихо стонет. Наклоняюсь и беру сосок в рот, дразня языком, слегка прикусывая. Аня выгибается, ее пальцы зарываются в мех шкуры, она откидывает голову назад, подставляя горло огню и моим ласкам.

Мои губы и руки блуждают повсюду, заставляя ее дрожать и стонать. Я хочу запомнить каждую родинку, каждый изгиб. Я хочу выжечь память о своих прикосновениях на ее коже.

Аня не остается пассивной. Расстегивает мои джинсы, помогает избавиться от одежды. Ее прохладные пальцы касаются моей горячей кожи, и я с трудом сдерживаю рвущийся из груди рык. Она касается моих шрамов. Не с жалостью или страхом, а с нежностью и принятием. Каждый ее такой жест лечит мою душу.

Мы оба обнажены. Два тела в свете огня. Мое — большое, темное, покрытое картой моей жестокой жизни. И ее — светлое, гладкое, совершенное. Мы — ночь и день, лед и пламя. И только вместе мы обретаем целостность.

Я укладываю ее на спину, на мягкую шкуру. Встаю на колени между ее ног. Аня сама раздвигает их, приглашая меня, ее глаза не отрываются от моих. Она уже влажная, готовая меня принять.

Я вхожу в нее. Медленно, на сантиметр. Аня выдыхает. Я замираю, давая ей привыкнуть. Чувствую, как ее внутренние мышцы сжимаются вокруг меня, обхватывают, принимают.

Начинаю двигаться. Беру ее так, как всегда хотел, — полностью, без остатка, вбивая в нее свою страсть. Аня царапает ногтями мою спину. Малышка хочет того же, что и я — полного забвения, полного растворения друг в друге.

Чувствую, как ее тело напрягается, как приближается ее пик. Это заводит меня еще сильнее. Делаю последний, самый глубокий толчок, и Аня кричит. Не голосом, а всем телом. Ее выгибает дугой, и волна наслаждения сотрясает ее тело. Ее разрядка становится моим спусковым крючком. С глухим гортанным рыком я изливаюсь в нее, падая в белую слепящую бездну.

Выхожу из Ани и тут же прижимаю к себе, укрывая нас обоих пледом. Она сворачивается калачиком у меня на груди, ее дыхание становится ровным и глубоким. Она засыпает.

А я лежу и смотрю на догорающие угли. Слушаю ее дыхание. И понимаю, что за этот момент, за эту женщину, за этот наш маленький рай я убью любого, кто посмеет его отнять.

Наши ночи полны нежности и яростной страсти. Мы любим друг друга так, словно каждый раз — последний. Голодно, отчаянно, исступленно. Я хочу впитать ее в себя, раствориться в ней, стать с ней одним целым, чтобы ни одна сила в мире не смогла нас разделить. Потому что только с ней я чувствую себя живым. По-настоящему живым. Я забываю, кто такой Цербер. Здесь я просто Дамир. Ее Дамир.

Я вижу, как Аня расцветает. Как на ее щеках появляется здоровый румянец. Она много смеется — звонко, заразительно. Она поет какие-то свои незамысловатые песенки, когда готовит нам еду. Она… счастлива. И от ее счастья я сам становлюсь счастливым. Впервые в жизни.

Я почти забываю о том, другом, мире. Но этот мир сам напоминает о себе. Вечером, когда мы сидим на террасе, укутавшись в один плед, и любуемся, как солнце тонет в багровом мареве за горными вершинами, раздается резкий чужеродный звук. Мой спутниковый телефон — единственная нить, связывающая этот рай с адом. Аня вздрагивает. Я отвечаю на звонок. Это мой человек на связи.

— Дамир Анзорович, все чисто, — говорит он без предисловий. — Можете возвращаться. Город ваш.

Я молча отключаюсь. Город мой. Победа. Но она горчит, как поражение. Смотрю на Аню.

— Нам пора домой, Ань.

Она кивает. В ее глазах проскальзывает тень грусти. Но потом она поднимает на меня взгляд, и я вижу в нем не только грусть. Я вижу в нем стальную решимость.

— Я готова, Дамир. Куда бы ты ни пошел, я пойду с тобой.

Глава 20

Анна

После оглушительной тишины и первозданного покоя нашего горного убежища этот шумный, суетливый, вечно спешащий мегаполис кажется чужим, даже враждебным.

Но меня очень радует, что Дамир изменился за эти несколько недель в горах. Я вижу это в каждой его черте. Он стал спокойнее, мягче. Из его глаз ушла та вечная колючая настороженность, та затаенная боль, которая раньше была его второй кожей. Он улыбается чаще настояще, открыто, и у меня замирает сердце. Он даже смеется. Этот низкий грудной смех — самый прекрасный звук на свете. Он счастлив. И я счастлива видеть его таким, счастлива осознавать, что частичка этого счастья — моя заслуга.

Но город… Этот проклятый город снова начинает менять его. Возвращает ему прежнее лицо. Снова появляются эти мрачные молчаливые люди в дорогих костюмах, снова начинаются напряженные разговоры за закрытыми дверями, ночные поездки, из которых он возвращается под утро с запахом пороха и холода на одежде.

Я стараюсь не думать об этом. Отчаянно стараюсь верить, что все будет хорошо. Что он сможет совместить. Свой мир — мир Цербера — и наш мир — мир Дамира и Ани.

И он очень старается. Я вижу это. Дамир окружает меня заботой, такой осязаемой, почти удушающей любовью и нежностью. Дарит мне огромные букеты моих любимых цветов, водит в театры, в лучшие рестораны. Он изо всех сил пытается создать для меня иллюзию нормальной спокойной красивой жизни. Но я вижу, как ему тяжело.

Вижу, как он разрывается между двумя мирами, между двумя своими сущностями. Между Цербером и Дамиром.

А спустя неделю я говорю Дамиру, что хочу вернуться на работу. В школу. Он смотрит на меня с искренним удивлением.

— Зачем? У тебя же есть все. Тебе не нужно работать.

— Нужно, Дамир, — отвечаю я твердо, хотя мое сердце сжимается от его непонимания. — Мне нужно чувствовать себя полезной. Мне нужно что-то свое. Не только ты. Не только твой мир. Мне нужен свой маленький островок нормальности.

Он долго молчит, его взгляд уходит куда-то вглубь себя.

Потом Дамир все-таки кивает.

— Хорошо. Если ты так хочешь, я все устрою.

И он устраивает. Конечно, он все устраивает. Я снова преподаю. Правда, не в своей старой скромной школе, а в элитной частной гимназии, где учатся дети влиятельных людей. Дети его мира. Дамир заботится о моей безопасности. Меня возит на работу и забирает обратно его молчаливый охранник. Но я все равно чувствую себя почти нормальной. Почти.

Это непросто — жить двойной жизнью. Совмещать два таких разных мира. Днем — я Анна Викторовна, строгая, но справедливая учительница русского языка и литературы. Вечером — я просто Аня, любимая женщина Дамира Алиева, Цербера. Но я справляюсь. Ради него. Ради нас. Я учусь лавировать, переключаться, быть разной.

А потом узнаю, что беременна. Две полоски на тесте — и мой мир переворачивается. Я не знаю, как Дамиру об этом сказать. Я до смерти боюсь его реакции. Ребенок… это так неожиданно. И так серьезно. Это меняет абсолютно все. Это якорь, который навсегда привяжет нас друг к другу, к этому миру.

Я говорю Дамиру вечером, когда мы одни, в нашей спальне. Он долго молчит, смотрит на меня каким-то странным непроницаемым взглядом, и мое сердце падает в бездну. Я уже начинаю думать, что он не рад. Что я все разрушила.

Что ребенок — это слабость, которую он не может себе позволить.

А потом он подходит ко мне, медленно опускается на колени, прижимается ухом к моему еще плоскому животу. И я вижу, как по его щеке, по шраму, скатывается слеза. Одна. Мужская. Скупая. Она поражает меня больше, чем крик.

— Это… это правда? — шепчет он, и его голос, голос Цербера, дрожит.

— Правда, Дамир.

Он поднимает на меня глаза. И в них столько света, счастья, благоговения и нежности, столько любви, что у меня перехватывает дыхание. Я тону в этом взгляде.

— Это самый лучший подарок, любимая. Самый лучший. — Его голос срывается. — Я стану отцом. У меня будет ребенок. Наш ребенок.

Он обнимает меня, прижимает к себе так крепко, но в то же время бережно, как будто я сделана из хрусталя. И я понимаю, что все мои страхи были напрасны. Что этот ребенок не разрушит, а свяжет нас еще крепче.

Дамир меняется еще больше после этой новости. Он становится еще более заботливым, еще более нежным. Он разговаривает с ребенком, рассказывает ему что-то на своем языке, поет какие-то свои мужские колыбельные. Он оберегает меня от всего на свете, от малейшего сквозняка, от дурного взгляда. Он хочет, чтобы наш ребенок родился в мире. В любви. В счастье.

И я знаю, что так и будет. Я верю в это всем сердцем.

Эпилог

Анна

5 лет спустя

Пять лет. Иногда кажется, что это была целая жизнь, а иногда — что лишь одно мгновение. Перевожу взгляд с экрана ноутбука, где только что закончился мой онлайн-урок по литературе, на бескрайнюю синеву океана, раскинувшуюся за панорамными окнами нашего дома. Волны лениво накатывают на белоснежный песок, их тихий мерный рокот — саундтрек нашей новой жизни. Нашей спокойной, выстраданной, почти нереальной жизни.

На кромке воды, залитой золотом послеполуденного солнца, резвится наша дочь Юля. Наше маленькое, четырехлетнее чудо с волосами цвета воронова крыла, как у отца, и моими задумчивыми глазами.

Она строит из мокрого песка какой-то затейливый замок, а наш верный золотистый ретривер Арчи преданно кружит вокруг, то пытаясь помочь, то просто укладываясь рядом и кладя свою большую голову на лапы. Глядя на них, я чувствую, как мое сердце переполняет такая тихая всеобъемлющая нежность, так что становится трудно дышать.

Эти моменты — бесценны. Закрываю ноутбук — работа подождет. Выхожу на просторную террасу, где на удобном шезлонге, прикрыв глаза, отдыхает Дамир. Мой муж.

Он больше не Цербер. По крайней мере не тот Цербер, которого я когда-то знала и боялась. Дамир продал все свои «теневые» активы, вышел из игры, громко хлопнув дверью и оставив за спиной руины старого мира. Теперь он владелец крупной международной инвестиционно-консалтинговой компании.

Он все так же ведет войны, но теперь — в сверкающих залах заседаний, его оружие — не пистолет, а острый ум, безупречная стратегия и железная репутация. Он все еще хищник, но теперь охотится на биржевых рынках, а не на темных улицах. Любимый муж построил новую империю, легальную, прочную, и сделал это для нас. Для будущего нашей дочери.

Я часто разговариваю с мамой и Лизой по видеосвязи. Моя сестра превратилась в прекрасную молодую девушку, она учится в университете, встречается с парнем, строит планы. О ее болезни мы давно забыли, как о страшном сне. Она здорова, и это еще одно чудо, за которое я благодарю судьбу каждый день. Иногда мы прилетаем к ним, иногда они к нам. Мама обожает Юлю, и я вижу, как она счастлива, видя меня такой — спокойной, умиротворенной, любимой. Как хорошо, что родные знают Дамира только со светлой его стороны.

Подхожу к мужу и тихо сажусь на край его шезлонга. Он тут же открывает глаза, словно чувствует мое приближение, и его рука находит мою.

— Все, отстрелялась, учительница? — В его голосе звучат теплые, смеющиеся нотки.

— Отстрелялась, — улыбаюсь я. — Смотри, какую крепость наша принцесса строит. Скоро придется рвы копать и охрану выставлять.

Дамир усмехается, и его взгляд, устремленный на дочь, становится невероятно мягким. В эти моменты я вижу не могущественного бизнесмена, а простого мужчину, безгранично любящего своего ребенка.

— Для нее я выкопаю ров до центра Земли и выставлю лучшую в мире охрану.

Мы лежим молча, держась за руки, и смотрим, как Юля, заливисто смеясь, убегает от волны.

Солнце клонится к горизонту, окрашивая небо и воду в немыслимые оттенки розового и оранжевого.

— О чем ты думаешь, когда смотришь на все это, Дамир? — спрашиваю я тихо.

Он долго молчит, перебирая мои пальцы.

— Думаю о том, — наконец произносит он, — что тот парень, которым я был пять, десять лет назад… он бы решил, что это галлюцинация. Он бы не поверил, что такая жизнь возможна. Что можно просто лежать вот так, держать за руку любимую женщину и смотреть, как твой ребенок играет у океана. Без страха, что в следующую секунду раздастся выстрел. — Он поворачивает голову и смотрит мне прямо в глаза. — Спасибо тебе, любимая. За то, что показала мне, что такой мир существует. За то, что привела меня в него.

Слезы подступают к моим глазам, и я крепче сжимаю его руку.

— Мы пришли сюда вместе, Дамир. Ты сражался за этот мир для нас, а я… Я просто верила в тебя. В того Дамира, которого видела только я.

В этот момент я думаю о том, что такое на самом деле семья. В том старом мире, откуда пришел Дамир, семья — это клан, союз, основанный на крови и силе. В моем прежнем простом мире — это традиции, привычки, тихие вечера у телевизора.

Но наша с ним семья — это нечто иное.

Это крепость, которую мы построили сами на руинах наших прошлых жизней. Фундамент этой крепости — не кровь и не привычка, а осознанный выбор. Выбор быть вместе, несмотря ни на что.

Ее стены — это доверие, которое мы выстраивали по кирпичику, учась прощать, говорить и, что самое главное, слышать друг друга.

А крыша нашей крепости — это любовь. Не та слепая наивная влюбленность, а глубокое зрелое чувство, закаленное в огне испытаний, знающее цену каждой мирной минуте.

Семья — это не там, где ты родился. Это там, где ты больше не боишься. Где ты можешь снять броню и показать свои шрамы, зная, что их не осудят, а исцелят поцелуем. Это твой личный безопасный порт в любом жизненном шторме. И я счастлива, что мы смогли построить такой порт для себя и для нашей дочери.

— Мама! Папа! — доносится до нас звонкий голосок Юли.

Она бежит к нам, выставив вперед ладошку, на которой лежит какой-то причудливый идеально гладкий камушек. — Смотрите, какой красивый! Это для тебя, мамочка!

Я беру этот бесценный дар, а Дамир подхватывает ее на руки, сажает себе на грудь и начинает целовать пухлые щечки, вызывая взрывы хохота. Я смотрю на них, на своих самых дорогих людей на фоне заката, и чувствую, как мое сердце замирает от абсолютного кристально-чистого счастья.

Путь к нему был долгим и тернистым. Он был вымощен страхом, болью и слезами. Но я ни секунды не жалею о том, что однажды решилась пройти его. Потому что рядом с этим мужчиной я нашла не просто любовь — я нашла себя. Настоящую себя. Я стала сильнее, мудрее, я научилась ценить каждое мгновение.

Я не укротила Цербера. Это было бы неправдой. Я просто любила его так сильно, что дала ему повод, ради которого ему самому захотелось стать Дамиром. И я счастлива, что я, Анна, просто Анна, оказалась той, кто смог это сделать. Любимая женщина моего мужа. И мама его дочери.

История Игоря Волкова: "Охота на Оксану. Наследство с обременением" https:// /shrt/P9Vt

Благодарю за внимание!