Тринадцатый. Мой любимый номер

Глава 1. Джеки

Верона Виера

Тринадцатый. Мой любимый номер

Переехать с Камчатки, чтобы сидеть на камчатке, на последней парте – ирония судьбы или я лошара? Радует только, что сижу одна и это мой последний класс. Мой отец военный и мы часто мотыляемся по стране. Новый город, новая школа и новые враги – восемнадцать в юбках и шестнадцать в брюках.

Еще классная так нелепо меня представила перед всеми, как дочь полка, будто я единственный ребенок на весь гарнизон, притом, что половина школы – дети военных. И в глазах новых одноклассников я явно не герой, а повод для насмешек. Всего месяц, как началась учеба, а мне охота сбежать. Сменить город, страну и планету.

Отличников никто не любит, считают заучками, тихонями. Хотя по Тихоновой так не скажешь. Даже её фамилия и высокий белобрысый хвост с разноцветными прядями не делают из неё милого пони и не смягчают наглый характер. Мисс Единорог слишком уверена в своей неотразимости. Не думаю, что с ней дружат из-за оценок или фальшивой доброжелательности.

У Тихоновой отец – бизнесмен, мотается по заграницам и только начался учебный год, она уже подкупила одноклассников заморскими жвачками, заколками, магнитами на холодильник.

Тоже мне валюта любви!

Я еще не запомнила всех по именам, но многим дала звучные смешные прозвища. Так проще.

– Псс! Передай в первый ряд, – Иванов, который сидит справа и параллельно, бросает на мою парту скомканный тетрадный лист. Но мне фиолетово, поэтому кидаю ему записку обратно.

Параллельные линии не пересекаются и, как сказал бы мой дед на это: «Слава комсомолу!».

«Иванов, не стоит отрываться от коллектива», – так всегда одергивает его классная, когда нужно проявить инициативу.

«Да, Иванов, не стоит», – в уме соглашаюсь с Анастасией Леонидовной, что непорядок, у всех есть прозвища, а ему не придумала. – «Будешь тринадцатым!».

Глянув на взъерошенные светлые волосы Иванова, я издаю непроизвольный смешок. В ответ получаю осуждающий взгляд.

Тринадцатый!

Нет, не потому что он в журнале под этим номером. Он просто похож на лохматого черта из старого мульта – «Любить всех, ненавидеть себя!». Не знаю, как насчет ненависти, но то, что он всем девчонкам в классе строит свои коричневые, как понос, глазки – это невозможно не заметить.

– Вы же сами сказали, не отрываться от коллектива! Вот я и не отрываюсь! – неделю назад он возразил Анастасии Леонидовне, когда был застукан на перемене в обнимку с Тихоновой у дверей женского туалета.

Столкнулась с ними, выходя.

У нашей классной тоже есть прозвище – Анасасия.

Не знаю, правда ли, но оно – заслуга соседа Тринадцатого по парте, Батона. На самом деле его зовут Глеб и прозвище «Батон» ему придумали до меня. Сперва я предположила, это из-за того, что он немного пухлый, всегда румяный, мягкий по характеру, поэтому Батон. Но, оказалось, всё очень банально – Глеб тире хлеб. Хлеб тире Батон. Но я дам ему своё – Мякушка.

По слухам, когда в прошлом году он пришел первого сентября после каникул с брекетами, вместо Анастасии, назвал классную Анасасией. Сейчас к его зубам ничего не прилипает, зато к нашему руководителю прозвище прилипло как родное.

До окончания уроков ещё бесконечных пять минут.

– Женя. Мирошина, – учитель истории отвлекает меня от наручных часов.

Под пристальные взгляды врагов я встаю с места и жду вопрос.

– Напомни, пожалуйста, какие страны накануне Первой мировой войны входили в Антанту?

– Россия, Франция и…

Специально запинаюсь, чтобы проверить, кто входит в мой союз из этого класса. Но все они молчат с застывшими насмешками на лицах, ждут моего провала.

– Бельгия… – справа раздается шепот Тринадцатого.

И без него знаю…

– Беларусь, – не нужна мне его помощь.

– Ну какая Беларусь, Женя! Валерия, Тихонова!

– Бельгия, Валентина Семёновна! – вскакивает с места мисс Единорог.

– Молодец, Лерочка! – историчка дарит ей улыбку, а при взгляде на меня её улыбка сползает. – Стыдно, Женя. Садись.

«Молодец, Лерочка, скушай разноцветную морковку!»

Равнодушно посмотрев на Тринадцатого, я плюхаюсь за парту.

Звенит звонок и тишину в классе сменяют вопли, крики и блеяние Тихоновой. Вот бы их всех к папе на перевоспитание.

Я складываю рюкзак, а Тринадцатый тулит свой зад на мою парту и внимательно следит за тем, что я делаю. За ним внимательно наблюдает Тихонова.

– У тебя проблемы со слухом? Я же тебе подсказывал, – он берёт ручку со стола и кидает мне в рюкзак. – Ты в военной общаге живешь или у вас своя квартира?

Игнорирую вопрос и, вынув обратно ручку, я кладу её в пенал.

– Зато с дисциплиной у меня – всё ок. Слезь со стола.

Искусственно ему улыбнувшись, я демонстративно застегиваю рюкзак и, закинув лямку на плечо, прощаюсь:

– Пока, Тринадцатый!

– Чего? – слышу его недовольное в спину.

Хихикнув себе под нос, я выхожу из класса под пристальные взгляды свиты мисс Единорога. Спешу домой. Надо успеть прибраться, помыть полы, приготовить ужин и сделать уроки.

«Дисциплина делает из обезьяны человека!» – любимая поговорка отца и не дай Бог не успеешь….

В коридоре тоже хаос, а в параллельных классах своя чертовщина. Уже не первый день меня сносит один тип, видела его много раз на нашем этаже в общаге.

– Смотри, куда идёшь, новинка!

– Смотри, куда гадишь, придурок!

– Чё?

– Через плечо! Увижу, что бросаешь бычки с нашего балкона, я тебя сдам.

– Стукачки долго не живут, – он напирает на ме меня и пристально смотрит в глаза.

– Курильщики дохнут быстрее, – не на ту напал.

– Барсук, отвали от неё, – Тринадцатый кричит за моей спиной.

Закатив на мгновение глаза, я оборачиваюсь и упираюсь взглядом в серую клетку его жилета.

– А то что? – нахал из параллельного сдвигает меня в сторону и они, как два барана, таращатся друг на друга, упираются невидимыми рогами.

– Вечером узнаешь, на ринге.

Какое счастье привалило! Из-за меня будет драка. Сейчас вырвет радугой на зависть мисс Единорожке. Нет времени слушать их препирания, поэтому сбегаю по лестнице и, пробравшись сквозь толпу бесящих младшеклассников, я, наконец, выхожу из школы.

Осень в этом городе тёплая. Утром прохладно, но в полдень почти лето. Перекинув джемпер через

***

Многие мои одногодки мечтают о новых гаджетах, а я об отдельной собственной комнате. Наведя порядок, спешу по коридору на общую кухню с кастрюлей, в которой растительное масло, пачка макарон и фарш в пакете. С маминой моя стряпня, конечно, не сравнится, но мамуля сегодня на дежурстве в больнице, а папу кормить надо. Через пару часов он вернётся с наряда, и макароны по-флотски – самое быстрое в приготовлении блюдо.

Дурацкая плита! Никак не приноровлюсь зажигать газ. То ли неправильно что-то делаю, то ли снова у кого-то выкипел суп и залил единственную нормальную конфорку. Уже пол коробка спичек перевела.

Услышав в коридоре шаги, я выглядываю в надежде на спасение. Это наверняка кто-то из соседей, потому бегу на звук.

– Опять ты! – резко торможу, обнаружив знакомую фигуру.

Парень из параллельного, как шахматный конь, наклоняя голову, пробирается под веревками с бельем к общему балкону.

– А ты что, за мной следишь? – он облокачивается локтями об ограждение и смотрит оценивающим взглядом, задерживаясь на моих пушистых тапках в виде мультяшной морды собаки.

– Конечно! Нефиг здесь коптить! Тут вообще-то бельё сохнет.

– Бельё сохнет или ты по мне? – он выпрямляется, растянув на лице придурковатую улыбку и прячет руку в карман.

– Чего?

– Я спортсмен, и я не курю. Я делаю вид, что курю.

– Зачем?

– Тебе не понять.

– А ты объясни.

– Ладно. Иди сюда.

– Зачем?

– Ты другие слова знаешь? Просто подойди.

Пожимаю плечами и неуверенно шагаю к нему:

– Ты же не решил меня выкинуть с балкона?

– Нет. Об этом я думал минут пять назад. Что ты видишь?

Он поворачивается спиной, когда подхожу. Но я встаю не очень близко, боюсь высоты. Очерчиваю взглядом горизонт и вид с балкона:

– Ничего. Ничего особенного: гаражи, деревья, люди, осень. А ты что, их не видишь?

– Вот именно, ни-че-го. И каждый раз, когда я здесь стою, то вижу только это. Ничего не меняется. Я только убеждаюсь, что надо отсюда валить. Это моя мотивация не застрять здесь навечно, а двигаться вперёд. Вот зачем я здесь стою.

– «От себя не убежишь» – так говорит мой папа. Я столько сменила городов, и поверь мне – везде всё одинаково.

Помедлив, он поворачивается и смотрит на коробок в моих руках:

– Спички жжёшь?

– Людей пытаю!

Наши взгляды встречаются минуты на три. Не уверена, что именно настолько, но то, что надолго – это точно. Я даже разглядела цвет его глаз – они зеленые со всполохами цвета чая. Как будто смотришь на болотную жижу, из которой торчат камыши.

Я не выдерживаю поединок лиц кирпичом, и поэтому наигранно улыбаюсь:

– Раз ты не такой урод, как я о тебе подумала, можешь тогда помочь мне разжечь газ? По-соседски?

Насупившись, он делает мне одолжение:

– Ну, раз я не урод, то идём… посмотрим в чём там дело.

Парень забирает спички и направляется на общую кухню. Я поспеваю за ним.

– Эта? – он указывает на плиту, единственную не заставленную чужими кастрюлями и сковородками.

– Да. Тут работает одна конфорка, большая, но она не зажигается. Мне надо к пяти успеть сварить отцу, а эта зараза…

Пока он тщетно пытается разжечь газ, я качаю помпу с привозной питьевой водой, наливаю в кастрюлю воду.

– Нет, это бесполезно. Что-то не так. Может газ закончился? – наклонившись к конфорке, парень принюхивается. – Странно. Газ есть, – он распрямляется и, хмыкнув, кидает пустой коробок в мусорку. – Дошик ему завари.

– Если б можно было, я бы так и сделала, умник, – выливаю половину воды в общий чайник, а оставшуюся часть в раковину.

– Че, батя строгий?

Киваю и разочарованно вздыхаю:

– Ладно… спасибо тебе за помощь. Придётся потратить карманные, купить что-то в местной столовке и выдать за своё, – улыбаюсь, обнимая кастрюлю, как родную. – Барсук, да?

– Макс.

– Безумный Макс? – хихикнув, всё складываю обратно в кастрюлю. – Спасибо, Макс!

Он в немом вопросе вскидывает брови.

– Что? – пожимаю плечами. – Про безумного – это была шутка. Я же сказала, спасибо!

– Имя-то у тебя есть?

– А! Женя или Джеки. Но Джеки – это уже для друзей.

– Почему?

– Говорю же, для друзей.

Он снова вскидывает брови. Напрашивается в друзья?

– Ладно. Просто однажды отбила подругу от такой, как мисс Единорог.

Понятнее ему не становится.

– Ходила в детстве на каратэ – вот и применила пару дурацких приёмов, разбила одной заносчивой заднице нос, а подруга меня прозвала Джеки Чан. Будут проблемы, обращайся.

– Задница с носом, – сдержав улыбку, Макс издает одиночный хрюк.

Он делает серьезное лицо, будто является сотрудником научной лаборатории, и вывел неизвестный вид:

– Прямо мутант какой-то!

– Да, в каждой школе страны есть своя разновидность.

– А в нашей какая?

– Задница с радужным хвостом.

Макс качает головой, дает понять, что знает, о ком речь.

– О! Жопапони – это исчезающий вид, к ним нужен особый подход.

Прыскаю смехом:

– А мы могли бы подружиться, – оставляю улыбку на губах и барабаню пальцами по кастрюле. – Ладно, сосед. С тобой весело, но мне надо поторопиться.

Кивнув Максу на прощанье, я выхожу в общий коридор и семеню почти в самое начало, к двери своей комнаты.

– Подожди, Жень! – Макс обгоняет и преграждает путь. – Так и быть, выручу тебя.

– Сам сбегаешь в столовку?

– Нет. Предоставлю свою кухню.

С каких таких бумажных пакетов общая кухня на этаже стала его личной? Он указывает в сторону общей лестничной площадки.

– С чего это вдруг?

– Взамен ты придёшь меня поддержать. Вечером, в семь.

Он забирает из моих рук кастрюлю и решительно чешет по коридору. С трудом поспеваю за его размашистым шагом:

– А что, кроме меня поддержать больше некому?

Макс игнорирует вопрос и, открыв дверь, пропускает меня вперёд на лестничную площадку.

– Какие мы джентльмены, – наигранно хлопаю ресницами, как мисс Единорожка, а он в ответ закатывает свои. – И я – не стукачка.

– Верю. Нам на первый.

Я только успела спуститься на три ступеньки, а он уже стоит этажом ниже, альбатрос.

– А где будет бой?

– В нашей

– Директриса что-то про это говорила, – спешу за ним.

– Ты есть в школьном чате?

– Нет. У меня кнопочный телефон. Только для звонков.

Макс цокает:

– Ты ничего не теряешь. Разве что новости, а в остальном – там мусор.

Глава 2. Барсук

Эта девчонка забавная, как её тапки на ногах, но в остальном… Приходится постоянно отвлекаться, чтобы не пялиться на её зад в обтягивающих джинсах, когда она стоит спиной у плиты и, как маленькая ведьма, что-то бормочет над кастрюлей.

Наконец, она меня заметила. Хвала старой газовой плите, которые давно пора меня. Четыре месяца кручусь у Женьки под ногами, сшибаю в коридорах школы, мозолю ей глаза на этаже. Эту чушь про мотивацию на ходу придумал. Просто торчу тут, чтоб лишний раз на неё поглазеть. Сразу приметил, как только она заселилась в нашу общагу в начале лета. Красивая, хоть и скромная – не выпячивает свои прелести глубоким декольте. Хотя воображение у меня развито на пятерку. И то, что Женя её звать, узнал в первый же день у нашего соседа с пятого этажа. Дядь Витька – ходячая энциклопедия и сплетник высшего разряда: кто, как зовут, чей брат-сват – за бесплатной информацией все идут к нему.

Эх… Если бы не режим перед соревнованиями, уже давно присел бы ей на мозг. Тренер говорит, что тренировки, пробежка помогают бороться с бушующими гормонами, отвлекают от пошлых мыслей.

Отвлекают? В восемнадцать? Серьёзно?

Как по мне, то против природы не попрёшь. Я ведь нормальный и, как сказала Женя, не урод. И сегодня решающий бой. Выберут нескольких от нашей школы, кто поедет после Нового года на соревнования в Москву, а это – отличный шанс вырваться отсюда. Себя показать. Ей, в том числе. Хочу стать известным бойцом ММА. Слава, деньги. Куплю мамульке квартиру, а Женьке что захочет, если будет со мной.

– Можешь попробовать? – Женя выглядывает из нашей импровизированной кухни.

Встаю с дивана и вальяжно, на правах хозяина комнат, подхожу.

Мучное она не ест – заигрывает, что ли?

Уже третий раз заставляет пробовать свои макароны и смотрит огромными голубыми глазами, как щенок в предвкушении награды.

– Нормально, – бурчу, прожевав макарошку. – Давай, я воду солью́, а ты зажаривай фарш. Только про лук не забудь.

Забыла и лук, и соль. Повариха!

Странно, что она всему удивляется, вроде не дурочка и, говорит, отличница. Сначала её удивили цифры на двери, что наша комната под номером тринадцать, а когда зашла внутрь, так вообще дар речи потеряла, будто попала в сказку. Говорит, что это её мечта.

Странная мечта.

Да, комнат у нас три и есть импровизированная кухня. Лишние двери мы замуровали, а внутри сделали проёмы.

Но лучше бы квартира!

Когда отец погиб пять лет назад в командировке в Сирии, вместо положенной квартиры, нам разрешили занять пару соседних комнат. Типа на нас очередь внезапно закончилась. Хотя тем, кто в них жил – дали в новостройке. Нет тела – нет дела, то есть квартиры. Суки они все, всё батино руководство – мама так говорила, когда пыталась справиться с потерей отца, утешаясь за бутылкой.

Родоки Иванова были в числе тех, кто получил. Так что у него и батя есть, и квартира – полный боекомплект. Везучий, гад! Но ничего, сегодня я его башку встряхну, как следует, чтоб снова не зарился на моё.

Глянув на довольную Женьку, я беру полотенце и кипящую кастрюлю, несусь с макаронами на общую кухню.

– Все, фарш готов! Можно мешать, – восклицает причина моих эротических фантазий, когда возвращаюсь и ставлю кастрюлю на доску.

Наблюдаю за ней, пока перекладывает ароматную мясную кашу и размешивает. Я бы с ней замутил по-серьезному. Встречался раньше с разными, но все не то. Не знаю, вроде нормальные были, но как видели, что живу в общаге, сливались. А я и не настаивал. Часто прерывал контакты первым. Никогда не привязывался. Мне для опыта, расслабиться на пару раз – да, а им – фиг знает зачем. Спортсменов все любят. Может, из-за тела – сейчас я в отличной форме, не то, что в двенадцать – тогда был толстяком. А потом не стало бати, мамулька с горя запила, Иванов предал, мудак. Нервы, то сё, и решил! А если я в башку себе что-то втемячу – то в сторону меня не уведёшь. Теперь в ней ещё одна цель: Женька, и щипцами никто её не вытянет.

Она мне нравится. Возможно влюбился. Серьезно. И с ней, кажется, у нас найдутся точки соприкосновения. Буду рад, если вечером придёт. Честно! Представляю морду Иванова, когда вместо его имени, она будет кричать моё. И хотелось бы услышать свое имя не только на ринге.

Думай о бое, Барсук! О бое!

– Давай я тебя угощу, в знак благодарности, – закончив перемешивать свой кулинарный шедевр, Женя отрывает меня от раздумий.

– Не! Я уже перекусил, – вру. Пахнет, конечно… сожрал бы полкастрюли. – Неси домой, Джеки.

– Как хочешь! Значит, дружба? – она протягивает руку для рукопожатия.

Смотрю на её ладонь, а потом в глаза:

– Если ты придёшь.

– Я постараюсь, – она несмело улыбается.

Интересно, я вообще в её вкусе, или она как все, под чарами Иванова?

Киваю в знак согласия и жму руку, большим пальцем неосознанно провожу по коже. Гладкая. Женя опускает взгляд и, улыбнувшись, осторожно вытягивает кисть. Чёрт! Кажется, я спалился.

– Тогда до вечера, Макс.

Я киваю и снимаю с крючка кухонное полотенце. Женя накрывает кастрюлю и берется за ручки, а я открываю ей дверь и провожаю взглядом по коридору.

Да-а…. За эту медаль придётся побороться.

Ладно, пятнадцать минут поваляюсь и начну готовиться. Никогда не ем в день боя. Нравится быть голодным и злым.

***

Тридцать подтягиваний на перекладине в проеме, сорок отжиманий, и я прыгаю на месте, чтобы взбодриться.

Чистая форма уже в сумке, шлем и перчатки, вода тоже. Застегиваю.

Мамулька тоже обещала прийти со своим новым, но может и забыть. Она уже полгода у него живёт. Ходит только на школьные собрания. Сюда, в общагу, очень редко. Не любит она это место. Говорит, напоминает об отце. Её новый чел вроде норм. Но я его предупредил – обидит, сразу купол снесу. Я заходил к ним несколько

Надеваю кроссы, беру с вешалки косуху, сумку с пола и выхожу, и тут же охреневаю от счастья, а через мгновение уже нет.

Женька идёт по коридору, но в своих смешных тапочках, и с кислым выражением лица. Закрываю дверь на замок, убираю ключи в карман и, закинув сумку на плечо, иду навстречу.

– Макс, у меня не получится прийти, – она грустно вздыхает, как только подхожу.

– Почему?

– Папа не отпускает меня одну, а мне не с кем. Ещё ни с кем не подружилась.

– А как же я?

Она смотрит непонимающе:

– Что ты?

– Ну я же, теперь, типа друг?

– Да, но… он тебя не знает.

Глянув на часы, решаю, что успею. Начало в семь, но сперва будут драться самые маленькие, потом постарше и мы, старшаки на десерт.

– Значит, пошли, знакомиться!

Женя, как золотая рыбка, шлепает губами:

– Плохая идея.

– А по-моему – отличная! Идём быстрее, а то могу опоздать.

Разворачиваю Женю к выходу и мы спешим по лестнице на третий этаж.

– Отца как зовут?

– Александр.

– А полное? – запыхавшись, останавливаемся на лестничной площадке. Вытаскиваю из неё каждое слово.

– Мирошин Александр Евгеньевич.

Усмехаюсь, глянув на неё:

– Тебя в честь деда что ли назвали?

– Это секретная информация, – она хихикает в ответ.

Наконец, стоим у её двери.

– Он в хорошем настроении? – спрашиваю шепотом, на всякий случай.

– Вроде, да.

– Ну макароны-то понравились? – уточняю, чтобы понять в хорошем насколько.

– Сказал, я молодец – значит, да.

– Тогда зови.

Она не решается открыть дверь, зависнув взглядом на моём лице.

– Давай, – шепчу, подбадривая.

Провернув ручку, Женя толкает дверь. Её батя сидит за столом прямо напротив входа с кружкой в одной руке и планшетом в другой и смотрит на нас исподлобья, даже сердито.

– Пап, я не одна пойду, а с Максом.

– Здрасьте! Я – Макс, – киваю и вытягиваю руку, чтобы пожать, но тот сидит неподвижно.

Взгляд Женькиного отца – тяжёлый, с радиоактивным излучением. Он, как рентген – невидимым лучом просвечивает меня с головы до ног, останавливаясь на отдельных частях тела. От этого чувствую каким-то дефективным.

– Макс учится в параллельном, мы недавно дружим и это у него сегодня бой, – Женька прикрывает меня словесным щитом. – Можно я пойду его поддержать? Я обещала, а ты сам всегда говоришь, что слово надо держать.

– Друг? Не парень? – её отец еще проходится по мне взглядом и встаёт. Он подходит ко мне, но руку не жмёт, бросает на неё надменный взгляд.

Ладно…. Опускаю.

– Так точно, – зачем-то отвечаю, как своему, по привычке. – Пока нет, но…

Женька внезапно пихает меня в бок.

– То есть нет, не парень. Просто друг.

Её отец, кажется, размяк от такой прекрасной новости.

– Спортсмен, значит. Сколько отжимаешься?

– В среднем или как?

– Минимум.

– Сорок. Так вы её отпустите со мной? – наглею, потому что могу опоздать. – Обратно приведу, в целости и сохранности.

Женя стоит, прижавшись к стенке и, кажется, не дышит. Смотрит куда-то в одну точку.

– До скольки? – её отец ещё сомневается.

– В десять точно вернемся.

Уже сам начинаю нервничать от его взгляда и прячу руки в карманы куртки.

Глянув на испуганную Женю, он максимально приближается и шепчет:

– Попробуешь затащить её в койку, я тебя кастрирую.

Александр Евгеньевич явно хотел сказать по-другому, но, видимо, при дочери не стал. Чёрт! Ещё и его придется очаровывать. А эта крепость прочнее Женькиной.

– Понял, не дурак! – рапортую как салага.

– Пошли покурим, – он кивает в сторону двери и, открыв, обращается к Женьке. – А ты собирайся.

Мы выходим в тусклый коридор.

– Вообще-то я не курю, – сжав лямку на плече, семеню за ним и поглядываю на часы.

– Значит, посмотришь.

Александр Евгеньевич достает из кармана трико пачку дешевых сигарет и на ходу закуривает, выпуская кольца дыма в сторону.

Надеюсь, Женька там не будет долго стоять у шкафа и думать, что надеть. Хотя… шкаф у них небольшой, а значит выбора немного. Иначе точно опоздаем.

– Ну, рассказывай, – выйдя на балкон, Женькин батя дует в мою сторону. – Кто такой, откуда?

– Отсюда, с первого этажа. Живу с матерью, отец погиб в Сирии.

Он будто зауважал меня, выпрямляется, смотрит так, словно на плечах моей косухи выросли генеральские звезды.

– А фамилия?

– Барсуков.

– А! – он многозначительно вскидывает бровь, еще чуть-чуть и честь отдаст. – Видел на доске почета.

– Угу… герой посмертно.

– А почему здесь? Квартиру не дают?

Усмехаясь, хочу съязвить, но влетает запыхавшаяся Женька:

– Все, я готова! Скоро семь.

Она почти не смотрит на отца, а зря. Выглядит это очень подозрительно.

Я подаю ему руку и крепко жму.

– В десять, без опозданий, – напоминает он мне и Женьке.

– Так точно! – снова по старой привычке рапортую и мы с моей «подругой» спешим на выход.

Женя в тех же джинсах, в худи с капюшоном, который свисает на спине косухи, как у меня. Почти фэмили-лук.

Мысленно хихикнув, отвожу от неё взгляд. Бежим с Женькой по лестнице.

– Опаздываешь, да? – переживает.

Незаметно растягиваю улыбку.

– Нет, не думаю. Тренер бы уже названивал.

Мы выходим на улицу и напрямик несёмся через парк в сторону школы.

Глава 3. Иванов

Барсук влетает в раздевалку, как ураган, но при этом с очень довольным фэйсом. Он будто уже всё выиграл и пришёл просто размяться.

– Чё такой довольный? – не могу не задеть, так и хочется стереть его счастливую рожу. – Кто-то дал и ты кайфанул? А ей хватило? На ринге-то твой максимум – всего две минуты?!

Да, я провокатор!

– Мне хватит, чтобы начистить твою морду, – он равнодушно отвечает, кинув сумку возле локера.

– Ты спишь, Барсук, если так думаешь, – выплюнув жвачку в фольгу от упаковки, сворачиваю в мелкий шарик и бросаю в него.

Барсук кидается ко мне, а я вскакиваю с лавочки. Он щерится, сжав кулаки, и если бы не тренер, вошедший в раздевалку, то мы

Злой какой-то!

Опять не ел перед боем? Думает, так у него больше шансов. Так у него меньше сил, и мозги хуже работают, а значит, допустит ошибку и в Москву поеду я. Пара-пара-па! Тиранув по подбородку, показываю Барсуку, что ждет его борода, а не поездка.

– Иванов! – тренер влезает в наш поединок самонадеянных взглядов, – на ринге будете письками меряться, а тут вы команда. – А ты Барсуков, живо переодеваться! У вас на все про все полчаса.

Натянув довольную улыбку, что смог задеть соперника, я беру воду и выхожу в зал, посмотреть кто пришел.

Народу собралось!

Одноклассники, школьники из параллельных и помладше классов, родители школьников. Ближе к рингу, по другую сторону от жюри, на лавочке сидит моя группа поддержки девчонок с Тихоновой во главе. Позади Батон со своими дружками со двора. В другом ряду батя с маман и Кирюхой, моим младшим братом. И… Ого! Морошка тоже здесь, то есть Мирошина.

Не то, что она мне нравится, просто интересная. Новенькие всегда интересны. Они для меня как неопознанный летающий объект. Сперва пугают, потом присматриваюсь, типа всё ли у них как у всех: грудь там, задница чтобы были норм. Ну и лицо, чтобы не тупое.

Вообще мне нравятся такие, как Тихонова, которые знают себе цену. Правда, она слишком выпячивает свою красоту. А Морошка нет. Она красивая, но, походу, даже не в курсе этого. Потому что одевается скромно, почти не красится. Но взгляд и улыбка… точнее оскал с её фирменным взглядом. Ух! Будто мажет лицо горчицей –– пробирает до мозга костей. И шевелится от этого не только мозг.

На ринге прыгают те, кто младше на несколько лет. Люди болеют за них. Женька держится как-то стороной от наших одноклассников. Получается, не я один отрываюсь от коллектива. Ну ничего, скоро я выйду. Увидит меня в майке, как начищаю морду Барсуку из параллельного, поплывет и прямо в мой фан-клуб. Ещё не одна девчонка не оставалась равнодушной. Барсуку тоже иногда перепадает, не все любят блондинов, но почему-то его редко кто приходит поддержать. Даже мамка его была от силы раз пять за те пять лет, что он ходит. И сейчас её не вижу. И нет тех девчонок, кто раньше за него болел.

Бедняга! Может дать ему как-нибудь несколько уроков эффектного обольщения? Хотя нет, не дам. Это моя персональная тактика, он сам пусть допетривает.

Тренер хлопает меня по плечу, отвлекает:

– Ты готов? Сейчас Карамян и Алиханов.

Понятно, сперва «Восточный экспресс».

– А потом, ты с Барсуком, то есть с Барсуковым. Иди разминайся! У вас десять минут.

Но лучше бы нас, конечно, разбили на пары по-другому. Смотрю в спины вышедшим парням из параллельного и мысленно желаю им удачи.

Нет, я не боюсь Барсука, хоть соперник он очень достойный, круче этой парочки вместе взятой. Но выиграть у него здесь – так себе победа, а вот если там, в Москве! Обойти его по очкам, взять первенство и вместо него привезти кубок – тогда это была бы победа, так победа! Достойная чемпиона.

Захожу в раздевалку, оставляю бутылку на лавочке.

Барсук растягивает свою рогатку в шпагате на полу. Глянув на меня, он встает и надевает шлем и перчатки. Я тоже. Застегивая, мы оба молчим и пристально смотрим друг другу в глаза, будто предстоящий бой будет насмерть.

– Готовы? – в раздевалку заходит тренер, а следом за ним «восточный экспресс». Алиханову будто двояк влепили – смотрит в пол и слишком дергано снимает перчатки, бросает их на лавочку – значит, продул, и мне придется ехать с Карамяном. Нет, реально, я лучше бы с Барсуком! Я толерантен, вообще пофиг у кого какой цвет кожи и тд, просто Барсук как-то роднее, что ли. Ладно, поздно переигрывать, пора выигрывать.

Мы, будто звезды мирового масштаба, вернее я. Выходим в зал и раздается свист, скандируют мое имя. В основном девчонки, и новенькая даже рот открывает. Надо же, пришла тоже за меня поболеть?

Но каково же мое удивление, когда мы залезли на ринг, и все притихли в ожидании боя.

– Давай, безумный Макс! Порви черта! – женский голос, но из-за надрыва не понимаю чей.

Стоп! Безумный Макс – понятно, Барсук! А я – черт?! Что за… Глянув на довольное лицо Барсука, пока рефери объясняет правила, которые знаем наизусть, я бросаю быстрый взгляд по залу. Тихонова зачем-то докапывается до Морошки и та, оттолкнув ее, сквозь гул кричит с надрывом в нашу сторону:

– Макс, ты лучший, порви его!

Связки порвешь, Морошка!

Теперь понятно, почему его рожа довольная! Значит, нашел к ней рельсы. Ну ничего, быстро с них сойдешь. Вызов принят, Барсук!

Мы расходимся, звучит гонг.

Погнали!

Барсук атакует, наносит апперкот, но я блокирую удар. Атакую сперва ногами: круговой голенью в бедро, прямой, крюк, подсечка. Бью: боковой правой, левой в грудь, в голову. Барсук ловко блокирует, уворачивается, но раз пропустил. Отвечает ногами, атакует: удар сверху, прямой. Блокирую. Он руками – ближний, дальний в грудь, в голову. Отвечаю. Шустрый гад.

Гонг. Расходимся.

Тренер бегает от меня к Барсуку, даëт указания, он говорит я пропускаю. Мы оба пропускаем, но в то же время пока идём на равных. Ещё два раунда по две минуты.

Смотрю на Барсука. Он будто бы не напрягается, сидит с довольным лицом, посматривает в зал. Я тоже. Мирошина вылавливает взгляд Барсука, и по её собственному видно, что переживает. За него, не за меня. А мы ведь должны быть в одной команде. Взгляд на Тихонову. Машет, улыбается. Вскидываю руку, мол, норм.

Время. Встаём.

Гонг.

Ещё два раунда танцев с Барсуком.

Красиво, сука, бьёт. Старается! Но я не пропускаю, наступаю, отвечаю. Две минуты тянутся как десять. Барсук – выносливый засранец, но я тоже не из говна сделан.

В зале гул, свист, моё имя! Морошку даже не слышно. Она лишь во втором перерыве привлекает к себе внимание Тихоновой, что-то выкрикивает.

Третий раунд, решающий.

Удары: руками, ногами, в голову, грудь, по бедрам, голенью. Барсука, мои! Эти две минуты летят, как мгновение.

Ни единой секунды я не теряю зрительный контакт с Барсуком.

Гонг.

И ни секунды после.

Пока судьи считают очки, принимают решение, Морошка пробирается в первый ряд, подбадривает Барсука, что-то ему выкрикивает, не могу разобрать.

Нет! Мы точно бьёмся не за поездку. Мы бьëмся за нее, её внимание. Усмехаюсь от собственных мыслей. Закусило!

Она показывает «класс», но не пойму кому: ему или мне, а может обоим. Тихонова подходит к ней и что-то втирает Морошке на ухо. И судя по лицу, понятно, что это угрозы. Дура. Нахрена?

Судья подзывает рефери, чтобы объявить результат, а я готовлюсь вскидывать в победе руку. Барсук нервничает. Все нервничают. Из-за гула не слышу, что происходит внизу. Тихонова отходит от Морошки и группа поддержки, скандируют моё имя. Лерка орет, как не в себя. Моя девочка! Но Женька тоже не отстаёт. В противовес она болеет за Барсука, и это ужасно бесит!

Наконец, рефери подходит и на моём лице всплывает довольная улыбка, но не надолго. Судья объявляет дополнительный раунд. Зал ликует, ждёт крови. Вот теперь я точно буду драться насмерть. Выложусь по полной.

Расходимся.

Гонг!

Ну держись, Барсук!

Атакую. Удар! Удар! Барсук отвечает. Блокирую. Ногой: нижний, боковой, прямой. Барсук точно взбесился: бьёт без передыха, прицельно, точно, не даёт мне шанс ответить и в глазах такая ярость, будто вспомнил все мои косяки. Каждый его наш удар сопровождается криком, ликованием зала.

А вот хрен тебе!

Отвечаю с тем же рвением. Секунды как мгновения. Удары в голову, в грудь, по ногам. Бью! Не пропускаю! А вот Барсук... Последние секунды. Не вижу что, но что-то в зале его отвлекает. Морошка или что? Не вижу, но не воспользоваться этим не могу. Бью с ноги со всей дури Барсуку в башку.

Бам!

Готовченко!

Пошатнулся.

Нормально так пошатнулся! Но добивать его стал, потому что тот сам, нанося ответный удар, внезапно падает плашмя.

Хех! Мой первый нокаут, епт!

Гонг!

Зал раздаётся ликованием, но через секунды замолкает. Ждёт, когда встанет Барсук. А тот не встаёт, засранец!

Рефери, тренер несутся к Барсуку, а после кричат медику. А я не знаю, радоваться мне или нет. А вдруг я отключил его навечно?

Черт!

Смотрю в зал: Морошка мечется у ринга, сверлит меня презирающим взглядом. Не смотри так, это спорт, детка! Здесь, как в любви – все средства хороши!

Медик ватой тыкает Максу в нос, расстегивают ему шлем.

Фух! Он очухался!

Честно, я нормально так за него очканул. Он встаёт с их помощью и меня подзывает рефери, берёт нас обоих за руки. Барсук не смотрит в глаза, и в зал не смотрит. Скольжу взглядом по залу: смотрю на Морошку, на родителей, на Тихонову, Батона и его дружков, пытаюсь улыбнуться, но внезапно нет сил.

Внезапно и неожиданно!

Рефери вскидывает мою руку.

Я победил, но радости почему-то не чувствую. Только дикая усталость ноет в мышцах.

Барсук шатается, но держится. Сделав всего лишь шаг, чтобы уйти, он снова падает плашмя. Придурок!

Его забирают медики, увозят на скорой. Сотряс у Барсука знатный! Месяц точно проваляется в больничке, я так думаю. А значит, у меня есть возможность переманить Морошку в свой фан-клуб.

Тренер хвалит за бой, говорит про ошибки, но я какого-то чёрта не слушаю, а думаю о Барсуке. А вдруг я сломал ему жизнь? Вдруг ему запретят вообще тренироваться. Этого он точно мне никогда не простит.

Мы были друзьями, когда я жил в общаге. Да, он был пухляш, и всё над ним смеялись, не упускали возможность побуллить. Но Макс парень с характером, отвечал и я помогал. А потом... Сука, он до сих пор считает, что я струсил! А что я мог против кучки старшеклассников? Только сбегать за помощью.

Сбегал, привёл!

Отмудохали его конечно, знатно, но больничку не поехал, дома отлеживался. А сдавать старшеклассников не стал. Но дружба наша – тоже всё!

Смешно! Драться с ними вместе с ним, говорит, я должен был до смерти. Дурак!

А потом он ещё больше закусился, когда батя его погиб, но вместо квартиры им дали нашу комнату и комнату соседей, а мы переехали в новостройку.

Как там у Булгакова… квартирный вопрос испортил людей? В нашем случае – окончательно разрушил дружбу.

Глава 4. Джеки

Из-за мисс Единорога я пропускаю удар Тринадцатого, в прямом и переносном смысле. Жопапони встает передо мной и трясёт своим радужным хвостом, хлещет мне им по лицу, орёт, как дура, болея за Иванова!

И свита её туда же. Закрыли весь обзор и не пускают к рингу. Итог этого флэшмоба – Макс без сознания, а у меня потрясение и шок!

Переживаю за него, как за родного. Будто мы знакомы не несколько часов, а половину моей короткой жизни.

В машину скорой помощи меня не пустили. Макса увезли во вторую городскую, поэтому пришлось звонить маме и она обещала разузнать, что к чему. Уверена, Тринадцатый счастлив, что выиграл.

Я их обоих плохо знаю, и это всего лишь соревнования, но, если честно, мне было страшно за двоих. Они так рьяно вбивали в друг друга кулаки, и вмазывали ногами с такой силой, как будто в раздевалке у них есть запасные.

Да, я поддерживала Макса, потому что обещала, и я – за справедливость! За Иванова, вон, полшколы болеет! А за Макса кто… только я? Ну, может быть, еще тот мужик, который похож на тренера.

Где все?

Где родители, друзья, одноклассники, в конце концов?! Странно и дико для меня!

Мама сказала, что молодой организм способен сделать невозможное, а у Макса обычный сотряс, поэтому быстро поправится. У меня у самой таких парочку было. Нет, конечно, меня не били с вертушки, как Макса, всë было банально: один раз я неудачно упала с велосипеда, а в другой раз – пьяный подзатыльник от отца, попала под горячую руку. И сейчас попасть совсем не хочется: не под руку отца, не к бесноватой толпе одноклассников, которые шумно вываливаются из раздевалки вместе с Ивановым, поэтому спешу домой.

Страшновато, конечно, одной по парку в это время и по темноте. Но деваться некуда. Натягиваю капюшон толстовки и, засунув руки в карманы куртки, я быстрым шагом, пока меня не заметили, выхожу за забор и прямиком через дорогу в парк. В тёмное время наша общага тоже не самое безопасное место на планете, особенно в районе гаражей. Там и выпившие подростки, не только подростки, и не только выпившие.

Знал бы Макс, чем я рискую из-за него! И жизнью и репутацией. Только совсем не охота скреплять нашу дружбу кровью, даже малой. Я не боец. Могу отвесить оплеуху, на крайний случай кинуть всем, что

Оглядываюсь, слыша смех за спиной, и ускоряю шаг, пристраиваюсь позади какой-то пары взрослых.

Голоса и смех расползаются в стороны, и я немного расслабляюсь. Провожаю парочку до развилки, а сама сворачиваю в сторону общаги. Гаражи, как джунгли с дикими зверями. Если повезёт, то не сожрут. И эти звери уже стоят, озвучивают присутствие неприятным ржачем. Замираю в кустах. Пока меня не заметили, продумываю тактику поведения в случае чего, издалека всматриваюсь в наш общий балкон на третьем этаже – отца не видно.

Хреново!

– Женя, подожди!

Тринадцатый, блин! Сейчас он нас обоих потопит! Мысленно обреченно вздыхаю и оборачиваюсь. Он стоит от меня в нескольких шагах.

– Если ты решил мне отомстить и тоже вырубить с вертушки, то сейчас не самый подходящий момент.

Оглядываюсь на звуки голосов за гаражами и громким шёпотом пытаюсь выяснить, зачем он пошёл за мной. Но Иванов почему-то улыбается:

– Вырубить нет, а вот вопросики имеются. Какого хрена ты была не в моей команде? А как же дружный класс и всё такое?

Голоса за спиной заставляют напрячься и встать к нему ближе.

– Ты прямо тут хочешь об этом поговорить? Нас сейчас обоих вырубят. А мне домой надо проскочить. Желательно незаметно.

Из-за угла выруливают парни с бутылками в руках, а я встаю немного за спину Тринадцатому, выглядываю из-за плеча. Эти трое и днём здесь часто отшиваются, будто заняться нечем. Иногда отпускают пошлые шутки.

– Тогда пошли! Я Барсуку обещал доставить тебя в целости и сохранности, вместо него.

Он неожиданно берёт меня за руку и тянет за собой по тропинке. Троица проходит мимо нас, кинув Иванову: «Здоров!». После коротких быстрых рукопожатий с ними, Иванов тянет меня дальше.

– Теперь тебе никто даже слова не скажет. Меня здесь все знают.

– Ты им тоже когда-то навалял?

Я всё ещё держусь за него и, постоянно оглядываясь в спины парней, семеню за ним к общаге.

– Нет. Просто я раньше тоже здесь жил.

Он, как собственник, сжимает мою ладонь и мне это не нравится, поэтому вытягиваю, не вижу смысла держаться. Мы почти у подъезда и я чувствую себя в бóльшей безопасности.

– Я думала, вы с Максом враги.

– Я тоже думал, что вы враги.

Улыбаюсь, вспомнив, как Макс меня выручил:

– Нет, мы с ним сегодня подружились.

– Я заметил, – он всматривается мне в лицо и, неожиданно, протянув руку, стягивает капюшон с моей головы.

– Эй, руки! – не могу сдержать недовольство.

– Глаз твоих не вижу, а я привык смотреть в глаза, – он улыбается своей наглой самонадеянной улыбкой.

– Мне пора! До завтра!

Обхожу Иванова и, открыв скрипучую дверь, ныряю в тёмный подъезд. Черт! Опять кто-то лампочку выкрутил. Просто, капец!

– Вообще-то, я обещал ему до двери. До двери комнаты, и передать тебя лично в руки.

Голос Тринадцатого эхом рассеивает страх, а свет от фонарика указывает мне путь к лестнице. И почему я сама не догадалась включить его на телефоне? Это единственная суперспособность моего кнопочного кирпичика.

– Это плохая идея. Я сама добегу. Но спасибо!

Тоже включаю фонарик и спешу к лестнице. На втором этаже уже есть освещение, а значит, мне нечего бояться. Но Иванов от меня не отстаёт!

– Нет, так не канает, Морошка!

– Кто?

Я резко торможу на середине пролëта и оборачиваюсь. Стоя на ступеньку выше его, буравлю взглядом тусклое лицо.

– Мирошка-Морошка, – он растягивает улыбку до ушей, но тут же оно становится угрюмым. – Приятнее, чем чëрт! Тебе не нравится? А ты, вообще, в курсе, что для пацана кликуха «чёрт» – очень стрëмная?

– В курсе! – довольная, что смогла его задеть, складываю руки на груди. – Просто так было проще донести мотивирующий посыл.

– Поздравляю. Донесла. Всем!

Усмехнувшись в его недовольное лицо, я пожимаю плечами и, пикнув «сорри», я разворачиваюсь и взбегаю по лестнице.

Тринадцатый не отстает:

– А ты отличница, потому что нравится учиться, или потому что нравится быть хорошей девочкой?

Остается последний пролет на мой этаж, и я снова торможу на площадке:

– А ты что, психолог, специалист по женским душам?

– Не психолог, но спец по их растоморшению.

Он выключает фонарик и убирает телефон в задний карман спортивных штанов. Я тоже. Убираю, и уже неторопливо поднимаюсь по последнему пролету:

– Значит, Тихонова – это твоя заслуга?

– Ну, да! Приложил свою руку.

– Только руку? – глянув из-за плеча, неторопливо поднимаюсь.

Тринадцатый обгоняет меня и преграждает путь, стоит на одну ступеньку выше. Его взгляд становится хитрым и хищным. Он хватается одной рукой за обшарпанные перила, а другой упирается в стену, и, нависнув надо мной, не даёт пройти:

– Ты хочешь прям тут об этом поговорить?

Тринадцатый мурлыкает, ищет что-то в моих глазах, изображает обольстителя. Ещё минута и, как в мультах, в радужках его глаз закрутятся гипнотические спирали.

– А ты хочешь прям тут расстаться с жизнью? – внезапный низкий голос отца парализует моё тело.

Папа стоит в дверях общего коридора и, посмотрев на часы, сверлит нас обоих недовольным взглядом:

– Десять. Ноль. Семь.

– Пап….

– Здрасьте! – убрав руки, Иванов поворачивает голову в его сторону и, сглотнув, вытягивается по струнке.

А я, как тревожная лань, не глядя на Тринадцатого, перепрыгиваю ступень через одну и оказываюсь на площадке.

Заикаясь, прощаюсь:

– Пока, Макс… то есть Тринадцатый! Чëрт… – пытаюсь справится с разрушающим чувством тревоги в груди. – То есть не чëрт в смысле Чëрт, а,… – блин, зачем я вообще оправдываюсь?! – Короче, Иванов, пока!

Подойдя к отцу, я на мгновение зажмуриваюсь в ожидании подзатыльника. Но папа, как милостивый государь, не стал меня позорить при однокласснике. Или себя.

– Ну, пока, – слышу неуверенный голос Тринадцатого.

– Ты – стоять! – командует ему отец и поворачивается ко мне: – А ты – марш домой! Чтоб я пришёл, и ты была уже в кровати.

Глянув на Иванова с сочувствием, будто вижу в последний раз, я семеню по тусклому коридору до нашей комнаты. За чужими дверьми голоса соседей, но я вслушиваюсь в другие:

– Упал-отжался! – грозный голос отца на лестничной площадке.

– Чё?... Здесь грязно, и я на это вообще-то не подписывался! – недовольное возмущение Тринадцатого, а потом: – Ладно,

Я прячусь в нашей комнате и, быстро переодевшись в пижаму, убавляю звук на телевизоре. Расправив постель, ложусь на узкую кровать, укрываюсь одеялом по самый подбородок и, отвернувшись к стенке, мучаю краешек пододеяльника, жду появление отца. Лучше притвориться мёртвой, но сейчас может и не прокатить. И тогда все соседи узнают, что я малолетняя шлюха, раз опоздала на семь минут.

Отец заходит, а я почти не дышу. Он выключает свет, и слышу скрип разложенного их с мамой дивана.

– Спокойной ночи, пап! –– говорю тихим-тихим голосом, чтобы проверить, насколько сильно он злится.

Тишина.

Молчание отца – худшее наказание для меня. И для мамы тоже. В маленькой комнате, где живут бок о бок несколько человек, но делают вид, что ты в ней один – всегда мучительно сложно. Когда у меня будет своя комната?

– Макс победил? – отец спрашивает, будто больше не сердится.

– Проиграл. Иванову.

– И ты поэтому пришла с ним? С тем, кто выиграл?

– Нет, не поэтому. Он сам за мной увязался. Вернее, Макс попал в больницу с сотрясением, и поэтому попросил Иванова меня проводить, до самой двери.

– Хороший парень.

– Кто, Иванов?

– Макс.

– Да. Наверное. Не знаю.

– А белобрысый?

– Пап… – не люблю отвечать на такие вопросы. – Они просто мои одноклассники. Оба. Но, если ты продолжишь в том же духе, то я останусь старой девой.

– Женька, я просто фильтр. Отсеиваю слабаков.

– Ясно. Спасибо, пап!

– Угу. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я повторяю за ним тихим шёпотом и закрываю глаза. Хорошо, что папа не злится. Он у меня строгий, но всё равно – я его принцесса. И мне это нравится, когда так, без перегибов.

***

Уверена, англичане любят овсянку, потому что не живут в общаге. Овсянка-пятиминутка – самый быстрый завтрак в полевых условиях, который мы едим почти каждый день. С клубникой, с абрикосами, с черникой. С молоком или без.

Не надо толпиться на общей кухне. Залил кипятком, и готово!

А ещё можно приготовить омлет в микроволновке. Он не такой по вкусу, как в школьной столовой, но тоже вполне.

– Ты будешь овсянку или омлет? – умывшись, спрашиваю отца, который до сих пор лежит в постели и смотрит «Доброе утро на первом».

– Я не буду, дождусь мать. А ты ешь.

– Ладно, я тогда в столовке булкой перебьюсь.

– Опять сухомятка?

– Нет, с чаем.

Папа отвлекается от телевизора и бросает на меня скептический взгляд, не верит моим словам. Мама приходит ближе к десяти и почти сразу ложится спать. Звонить и спрашивать про Макса придется уже в школе.

– Пап, можно я сегодня после школы съезжу к Максу, проведаю? – спрашиваю, набравшись смелости.

Отец теперь смотрит на меня с подозрением.

– Просто вчера, кроме меня, за него никто не болел. А вдруг, и в больницу к нему никто не приедет? Какой я тогда друг, если не поддерживаю в трудную минуту.

Отец сдерживает улыбку и, качнув головой в знак согласия , снова залипает в телевизор.

– Спасибо! И вам с мамой не буду мешать…

– Да, продано! В школу опоздаешь…

Отец бурчит, но на меня не смотрит и краснеет. Мысленно улыбаюсь. Знаю, что родителям тоже охота побыть одним, а со взрослым ребенком, как я, надо быть тем ещё конспиратором. Поэтому, иногда, я сама сливаюсь, гуляю по парку или брожу по магазинам.

Взяв с вешалки куртку, я обуваюсь и, глянув перед выходом в зеркало, ухожу в школу.

***

В классе как всегда шумно, но стоит мне зайти, наступает молчание. Одноклассники, как одичавшие волчата, с презрением смотрят исподлобья.

Удивительно?

Нет!

Страшно?

Еще чего!

Знаем, проходили!

Просто надо быть начеку в плане обидных прозвищ на спине, залитого стула, или еще каких пакостей. Но. Я сижу на камчатке, а значит, в спину и в волосы мне точно ничего не прилетит.

– Ты классом не ошиблась, Мирошина? – Мисс единорожка натягивает на лицо свою искусственную улыбку, когда прохожу мимо ее парты. – Бэшки в соседнем кабинете.

– А ты школу не перепутала с конюшней? Конским навозом несет.

Намекая на то, что она слишком духарится, я морщусь и машу рукой перед носом, не торопясь иду к своей парте.

Девчонки сдерживают улыбки, а парни так не умеют. Или просто на нейтральной стороне.

– Я превращу твой последний год в школе в ад, – она смотрит на меня с такой недовольной рожей, совсем не по-единорожьи!

Демонстративно в ответ снова машу рукой перед носом, намекаю, что навозом воняет еще изо рта. Проверяю свое место. Стул чистый, стол тоже не измазан, значит, травля будет другая.

– Можешь начинать бояться, сучка! – выпучив глаза с нарощенными ресницами, Мисс единорог шипит сквозь смешки остального класса.

– Ууу! – изображаю страх. – А ты кексиками какаешь или облачками?

Смешки больше не сдерживаются. В классе раздается откровенный ржач, но быстро сменяется ликованием – в кабинете появляется Тринадцатый и походкой доктора Ливси, под одобрительные восклицания одноклассников, чешет к своей парте. Садится и победно мне улыбается.

Показушник!

Улыбнись, лучше своей Тихоновой, а то её вот-вот разорвёт от злости, а конфетти с пола собирать непросто.

– Вижу, папе не удалось из тебя выбить самовлюбленность, – наклонившись к его парте, шепчу.

– Это у меня в ДНК, Морошка! Могу поделиться путем слюнообмена.

Он по-идиотски играет бровями и выпячивает губы, в ожидании поцелуя.

– Нет уж, спасибо! А то стану, как Тихонова, и заблюю тут все радугой. А ты, кажется, сегодня дежурный?

Наигранно улыбнувшись Иванову, я выпрямляю спину и поправляю принадлежности на парте. Тихонова смотрит на него, не отрываясь, на щеках не румянец, а пятна.

Первые три урока проходят спокойно. Меня никто не трогает, даже на перемене. В столовой тоже на удивление никто не пристает. Только Тринадцатый пялится постоянно, будто я ему денег должна. Может, Мисс единорог пожаловалась и Принц Чарминг* снизошел до меня и самолично разрабатывает план мести? Видно мало вчера отжимался.

Но я тоже не первый год живу и все это уже проходила. А в каждой школе травля одинакова, только лица разные.

*прим.

Глава 5. Барсук

Мне хреново! Во всех смыслах.

Башка будто не моя, тяжёлая. Больно дышать и думать. Больно даже моргать. Просто факт, я не ною. Уже не тошнит, но кочерыжка кружится при резких движениях.

Я проиграл.

Там внизу, у ринга, толпа обезумевших фанаток Иванова не давали моей единственной… хм… единственной моей фанатке смотреть на решающий бой, как я выигрываю.

Честно, готов был сам всё бросить и кинуться вниз, спасать её от этого стада единорогов.

Короче, походу продул бы при любых обстоятельствах!

Улыбаюсь, как дурак, и, глядя в окно, вспоминаю Женькин взгляд: искренний такой, настоящий. Она кричала моё имя и это было приятно! Даже приятнее, чем недовольная морда Иванова.

Жаль, что номерами с ней не обменялись, так бы написал, спросил, как дошла.

Да… неудобно как-то получилось. Обещал сам, а пришлось просить тренера.

Чет никто не звонит, не спрашивает, как дела. Вдруг, я тут уже копыта откинул? Или рано еще? Завтрак уже был, значит нормально.

Хавчик тут, конечно. У меня и так аппетита нет оттого, что мутит, а глядя на овсянку – нет даже желания попробовать. Зато в палате я один. Спокойно.

За дверью слышатся хохочущие женские голоса и шаркающие шаги. В палату заходит медсестра. Симпатичная, приятная женщина отвлекает меня от вида за окном. Она тянет за собой бандуру на колесах.

– Ну, где тут наш герой? – рассматривая меня, она подкатывает капельницу к койке. – Как себя чувствуешь, рыцарь?

– Пойдёт! Торможу немного…

– Ну, ничего, – расчехляя иглу, она втыкает её в одну из двух перевёрнутых прозрачные бутылок и шутит. – Эта вода – почти живая, воскрешает мëртвых. Поспишь, и после обеда станет лучше. Очухаешься. Как раз ко времени приёма, а то неравнодушные названивают с раннего утра, спрашивают, когда же можно прийти к Барсукову на аудиенцию?

– А кто спрашивал?

Если честно, жду только одно имя, а медсестра перечисляет между делом:

– Мама твоя, тренер звонил, директор школы, – она вставляет иглу мне в катетер на сгибе локтя, настраивает капéль в трубке на неспешную весеннюю. – И одна очень милая, симпатичная, умная девушка.

Она опускает на меня загадочный взгляд и улыбается щемящей моё сердце знакомой улыбкой… Женя. Точно. А я, когда привезли, думал на кого эта медсестра похожа.

– А вы её мама? Здрасьте! – хочу привстать, но игла больно кольнула, аж зашипел, и повело в сторону.

– Лежи, красавчик. Подвиги свои оставь для Женьки, – она указывает на выпирающую черную горошину в стене на кроватью. – Если станет плохо, там кнопка. Дотянешься?

Зажмуриваюсь, и еле заметно киваю, типа соглашаюсь.

– Вот и хорошо. И если не уснёшь и капать закончит, то нажмешь – придут и переставят.

– А… – смотрю на неё, торможу, стесняюсь спросить про Женю, придёт или нет. – А как к вам обращаться?

– Анна Сергеевна.

Почему-то так стало хорошо.

– Очень приятно… – простонав, смотрю на её улыбку сквозь прикрытые веки.

– Вот и водичка подействовала…. Спи, герой.

***

Я проснулся к обеду, даже не заметил, как сняли капельницу. На тумбе уже стоял рассольник из воды, огурцов и пары кубиков картошки; какая-то мазня на тарелке и котлета, куски ржаного и белого хлеба прикрывают стакан с компотом, будто на поминках. Не хватает моего портрета с черным уголком.

Поел только белый хлеб, пожевал корочку и запил тем самым компотом. Аппетит так и не воскрес, а вот я себя чувствую намного лучше. Фокус, правда, плывёт, приходится настраивать.

***

Нетронутую еду уносят, а я достаю из тумбы телефон: от мамы пропущенные не только звонки. В сообщениях она спрашивает, что привезти.

Отвечаю: трикошки, бельё, зарядку для телефона, рыльно-мыльное и воду. Побольше воды! Пить хочется постоянно.

Приёмные часы в шестнадцать, но в дверь кто-то стучит.

– Укольчики, в попку! – озвучивая противным голосом своё появление в дверях, входит медсестра.

В попку?! Разве так говорят?

Черт! Фокусирую взгляд. Плывёт все немного, щурюсь.

Походу молодая. Из-за намордника не видно – симпатичная или нет, натянула по самые глаза. Совсем не хочется светить перед ней своим задом.

Ладно, я же не в пятизвездочном отеле.

Она идёт до меня, а я медленно поворачиваюсь к ней спиной и на бок, чтоб не унесло, задираю покрывало, приспускаю трико и боксёры на ягодице.

– А попка у тебя зачетная!

Твою ж мать!

Женька? Фак!

Резко поворачиваюсь, опускаясь на зад, чтоб его спрятать.

И уносят меня три белых, мать его, коня.

Жмурюсь, пытаюсь сосредоточиться на уплывающем в сторону образе недоюмористки.

– Блин! Макс… Прости, прости, прости. Я хотела пошутить, просто поднять тебе настроение.

Она верещит, суетится, гремит металлической фигнёй в руках, не знает, куда её пристроить. Опускает на тумбу.

Может мёртвым притвориться, проучить засранку?

– Тебя не в честь деда назвали, а в честь Ваганыча, да?

– Ну, правда, прости! Я думала, ты меня сразу узнаешь.

Она стягивает маску с лица, а я фокусируюсь на её офигенской улыбке.

– С тебя макароны по-флотски!

Не могу не улыбнуться в ответ.

– Принято! Только сегодня, прости, я без ничего. Сразу после уроков к тебе рванула.

– Так приёмные же после четырёх. А… точно, у тебя же мама тут работает.

– Уже познакомились?

Киваю, если это можно назвать кивком.

– Мне пришлось построить глазки медбрату-практиканту, и выпросить у него спецодежду. А уточку я стырила с тележки, надо не забыть вернуть.

– Ты прям спецагент, – улыбаюсь.

– Ну рассказывай! Как ты тут?

– Пойдёт. Сказали пару дней подержат, и если будет всё ок – отпустят домой обрастать жиром, потому что постельный режим нарушать нельзя.

– Выспишься! – с завистью в голосе подмечает Женя.

– За всю жизнь вперед, – как-то взгрустнулось от этого факта.

– Ты расстроился, что проиграл? – она смотрит с такой жалостью, будто я умираю.

– Нет. Ни капли. Ну поедет он, ну просрет он там. А я, наоборот, оклемаюсь, приду в форму и после армии рвану покорять мир.

– Ну, папу ты уже покорил. Больше, чем Иванов.

Приятно звучит, но не понял.

– Он не злился, что я слово не сдержал?

– Ты же по уважительной причине. Плюс Иванов успешно выполнил твою задачу.

Вот теперь точно не понял!

– То есть?

– Он

– Вот, урод! – невольно вырывается из моего рта.

– Мой папа? – улыбка сползает с Женькиных губ.

– Нет, конечно. Иванов! Я не его просил проводить, а тренера.

– И, правда, урод, – она растерянным взглядом скользит по моему недовольному фейсу и замолкает.

Иванов будто снова двинул по моей башке.

– Ладно, проехали. Как дела у тебя в классе, не морщат?

– Там, как обычно… намекнули, что я ошиблась кабинетом.

– Вот, суки! Ты потерпи, я выйду и разберусь.

– Спасибо друг, но терпеть – не в моём характере. Не переживай, у меня опыт большой, сама как-нибудь справлюсь.

– Не! Сама не надо. Я че-нибудь придумаю. Номер дай!

– Зачем?

– Писать тебе буду. Нельзя?

Че-то я завелся после новости про Иванова.

– СМСки? – она смеется. – Ты на них разоришься.

– Тогда звонить. Можно?

Она смотрит так растерянно, будто я предложил что-то непристойное.

– Ладно! Давай свой, и я сделаю дозвон.

Диктую номер. Она тыкает тонкими пальцами по кнопкам, а потом звонит, слышно гудки. Сбрасываю и записываю «Джеки».

– Завтра приедешь?

– Если ты хочешь? – она смущается, краснеет.

– Хочу, – хотелось сказать уверенно, но как-то стрёмно промямлил и повторил уже громче. – Очень хочу. Тебя. В смысле видеть. Завтра.

Она долго смотрит в глаза. Смотрит таким мягким, почти ласкающим взглядом. Запросто можно поплыть, и сотряс тут не причем.

– Тогда до завтра. Макс, – Женька неохотно встаёт, всë ещё смотрит и светит улыбкой на моё внезапное урчание в животе. – Завтра приеду с макаронами.

Да похер на макароны! Просто приедь. Соглашаясь, на секунду прикрываю глаза, тяну идиотскую лыбу, а Женька направляется к двери и постоянно оглядывается.

– Макс! – остановившись, она оборачивается, смотрит загадочно в глаза и улыбается. – Ты мне нравишься, Макс. И папе тоже. Пока!

Как только за ней закрывается дверь, я с облегчением выдыхаю в потолок и сползаю с высокой подушки. Распластанный, но довольный, лежу на кровати.

***

Мама приезжает к пяти вечера. Она привозит всё, что просил, и зачем-то рыдает, хотя врач при мне ей объясняет, что со мной всë впорядке.

– Мам, ты чего разрыдалась-то? Я же не умер.

Спрашиваю, когда врач ушёл.

– Представила, что вдруг ты бы умер, а я дура не пришла за тебя поболеть. Прости, пожалуйста! Я больше не пропущу ни одного твоего боя. Обещаю!

Дурная. Я никогда не обижаюсь на неё. Ну забыла и забыла.

– Ма. Я, кажется, влюбился.

Меняю тему, может успокоится.

– Правда? – она вытирает слезы и сразу сияет улыбка на еë лице.

– Правда.

– И что за девочка? Это же девочка?

Чего?

– Мам! Конечно, девочка! Я че когда-то давал повод думать по-другому?!

Охренеть вопросы!

– Нет, но… сейчас такая молодежь. Просто хочу, чтобы ты знал, что я за любой твой выбор.

– Девочка, мам! Красивая, умная девочка!

Теперь обидно впервые!

– Красивая, говоришь?

– Мам, всё, закрыли тему.

Капец! Поделился, блин.

Она берёт меня за руку, просит прощение, а я не могу долго на неё сердится.

– Может к нам переедешь, пока не поправишься? Будешь в зале спать, место есть. Ты же знаешь, мне трудно находиться в этих комнатах.

– Нет, мам. Не беспокойся. Я сам как-нибудь, – улыбаюсь и в ответ сжимаю её руку. – Если так не хочешь заходить, то можешь оставлять мне вкусняшки под дверью.

Смеюсь сквозь головную боль. Она тоже, но только сквозь вновь проступившие слëзы.

– Ты опять, мам! Вот увидишь, я быстро поправлюсь. Если, конечно, ты не будешь меня больше смешить.

Она кладёт голову мне на грудь:

– Максик… Ты самый лучший мужчина на свете. Как твой отец.

Вот зачем? Черт!

Тяжело вздыхаю. Помедлив, касаюсь её головы, провожу ладонью по мягким волосам и, заметив севшего на подоконник воробья, смотрю в окно.

– Ладно, мам. Чеши домой. Там твой Семён, наверное, заждался.

Она приподнимает голову, заглядывая мне в глаза и, обречённо выдохнув, кивает.

– А ты поправляйся, – она поднимается и целует меня, как маленького, в щëку. Ну хоть не в лоб.

– Давай, мам. Темнеет.

– Я завтра позвоню, а послезавтра заеду. Только не вздумай отсюда сбегáть, а то накажу, как взрослого.

– Это как, интересно!

– Буду сюсюкать с тобой при твоих друзьях.

– У меня нет друзей, мам. Твои методы не рабочие.

Смеюсь, хоть и больно.

Мамулька уходит, и её сменяет медсестра. С капельницей и уколами. Она колит, а я улыбаюсь, вспоминаю выходку Женьки.

Актриса, мля!

Глава 6. Иванов

Ненавижу дежурство.

А тут сама судьба соизволила мне помочь. Подружка Тихоновой, Майка Борисова, она же её соседка по парте, неожиданно залипла на Батона. После вчерашнего боя она с ним каким-то чудесным образом раскрошилась по дороге домой. И на радость мне, сегодня она через Лерона попросилась поменяться дежурством.

Слава Батону!

Начало учебного года, а в нашем классе кого-то да тянет к своей противоположности. Лерона магнитит ко мне, а меня со вчерашнего вечера не отпускает Морошка – химией между нами сквозит не по-детски. Типа спутала моё имя с именем Барсука.

Не спутала, а поплыла!

А вот с кликухой, которую она мне прилепила, ничерта не понял. Тринадцатый – что это значит?

Чë к чему, и сбоку бантик!

Явно подкатывает.

Смотрела на меня в подъезде, как на пломбир зимой: когда очень хочется, но боишься заболеть. Да, детка, со мной простуда неизбежна!

Леру, правда, наши смехуечки совсем не возбуждают, но я запретил ей на Женьку кидаться. Дал совет, что-то типа: «Не обращай внимания, Лерон! Ты всё равно самая лучшая!». А то всë мне испортит своими закидонами.

Морошка нужна мне исключительно для дела – Барсука позлить. Поиграю немного с ней в любовь, заодно за чёрта отомщу.

Только не учёл, что у этой крепости есть стража – еë батя, а к нему с конфетами не подкатишь.

Да… тут схемки нужны посложнее!

***

– Ты вообще меня слушаешь?

Толкнув в плечо, Лерка выдергивает меня из мыслей. Сосредоточенно смотрю на нее, пытаюсь

– Да, да… Мирошина сучка, а ты Единорог.

– Ты офигел? Какой я тебе Единорог!

– А ты разве не так сейчас говорила?

Походу мимо… .

– Она меня за глаза так называет. Сам подумай: радуга, кексики, – чуешь намеки?

– Не чую, но, если честно, знать как пахнут твои кексики мне совсем неохота, прости! – не могу не подколоть еë.

У Лерона всегда смешное выражение лица, когда говорит про Морошку.

– Да, пошел ты, идиот!

Тихонова забирает из рук моих ключ и прикладывает к магнитному замку. Оттолкнув меня, она заходит в подъезд первой и, ускорив шаг, останавливается у лифта, вызывает.

– Я же пошутил, Лерон! – касаюсь еë плеча – Ну, у тебя понятно, почему такое прозвище.

– По-твоему, я похожа на лошадь?

– Нет. Я думаю, что это из-за разноцветных прядей в волосах, Рэйнбоу Дэш! А вот, с какого перепуга я Тринадцатый – я не догоняю. Тринадцатый, не знаешь, что может значить.

– Что ты – чëрт! Разве не так она орала? – похоже, сильно разозлилась. – Ассоциативный ряд: тринадцать – чертова дюжина – чёрт! Что сложного? Ну или потому, что ты ходишь лохматый, как чëрт.

– Не лохматый, а модный!

– Это для меня ты модный, а она с Камчатки перебралась, Гулаг и все такое. Там все, походу, бритые, а ты лохматый!

Лифт открывается и мы заходим. Задумчиво жму на свой этаж, девятый.

– Разве Гулаг был на Камчатке? Я думал, на Колыме.

– На Колыме, на Камчатке, один фиг – в жопе мира.

– Не скажи, там красиво! Я смотрел, лазил в сети.

– Господи, ты залип на неё что ли? – она резко разворачивается ко мне лицом. – Может, мне домой уйти, а ты посмотришь на виды Камчатки и как-нибудь без меня справишься со своим напряжением?

– Победителей не судят! Ты чего так вскипятилась?

– Бесите вы меня. Оба!

– Мой бешеный единорог!

Наигранно имитируя страсть, рычу, изображаю кошку-льва-тигра, но её не впечатляет. Демонстративно отворачивается.

Лифт останавливается, и как только открываются двери, сразу тяну Лерона к своей. Прижимаю спиной и касаюсь еë губ большим пальцем, обвожу их контур. От неё пахнет клубнично-банановой жвачкой. Наклоняю голову и почти касаюсь её губ своими, как за соседской дверью что падает, слышны шорохи. Опять соседка шпионит.

Наш с Лероном сериал, походу, намного интереснее. Нам есть по восемнадцать, и по идее должно быть пофиг, кто и что подумает, но подъездный ценз в лице семидесятилетней старухи такого не допускает, и считает обязательным выносить чужую личную жизнь на повестку дня. Зависть – коварная штука, особенно, когда своей личной жизни больше нет.

Отстраняюсь и тут же лезу в карман за ключом, а Лерка отскакивает от двери, приглаживая волосы. Хотя, как по мне, они у неё итак слишком прилизаны.

– Ещё раз назовешь меня Единорогом, и останешься без сладкого на месяц, – Лерка цедит мне сквозь зубы, когда пускаю в квартиру.

– Не беспокойся, я не пропаду. Утешусь в объятиях Мирошиной.

– Тупая шутка.

– Это была не шутка! – пусть знает, что на шантаж я не ведусь.

Сама ко мне приклеилась, а я в таких вопросах не могу сопротивляться. Но официально о помолвке мы не объявляли, в любви друг другу не клялись, так что просто гоняем вместе, тремся у всех на виду. И очень близко, когда хата свободна, примерно раз в неделю. Хотелось бы чаще, но дарёному коню…

Блин! Зачем она вообще про коней заговорила?

Сегодня хата свободна, тренировок нет, поэтому у меня джекпот.

– Долго будешь дуться или помочь раздеться? – имею в виду куртку, а у неё в глазах огоньки.

***

– Лерон, харе валяться! Давай, всё, сваливай. Мне за малым надо в сад. Сегодня я ночная няня.

Надеваю штаны и футболку, глядя на довольную Лерку, её растрепанные волосы на подушке.

– Хочешь, я отпрошусь, типа к Майе, а сама останусь с тобой на ночное дежурство?

Предложение, конечно, заманчивое, но у меня другие планы.

– А что я родокам потом скажу? Заставят ещё жениться, а это, извини, в мои планы не входит.

Бросаю ей ее одежду, чтобы время не тянула. Мне реально надо за малым, хочу забрать пораньше.

– А я вообще в твои планы вхожу, Леш, или ты меня просто используешь?

Лера надувает губы и неохотно вылезает из-под одеяла, одевается.

– Смотря, с какой стороны посмотреть!

– Пошёл ты, Иванов! Это был последний раз, понял?!

– Да-да-да! Последний десятый раз… или пятнадцатый. Или двадцатый? Какой, напомни?

– Тринадцатый!

– Видишь!

– Ты – Тринадцатый! То есть Черт! И я ухожу!

Началось….

– Лера, ты сама предложила, я тебя не принуждал, поэтому давай без драмы, а? Чтобы не обидно было, могу проводить, все равно по пути.

– Сама дойду.

Она застёгивает молнию на юбке и выходит из комнаты, а я семеню за ней, подаю куртку.

– Мирошину не трогать, ты обещала, – напоминаю, вдруг забыла.

– А если трону, то что?

Просунув руки в рукава, она смотрит с вызовом в глаза.

– Сказал, не трогать!

Скалюсь в ответ.

– Ладно. Буду пай-девочкой. И это, правда, был последний раз.

– Угу. Пока.

Отдаю в руки ей рюкзак. На выход. Закрываю дверь. Последний, так последний.

***

У малого, как всегда – путь домой через местный магазин, недалеко от остановки. Пять лет, а хитрющий, засранец! Манипулятор со стажем. Я в его возрасте, кажется, был скромнее: что дают, то и ем. А этот нет, вечно выбирает, что-то выпрашивает. Попробовал бы я выбирать, сразу стал бы бездомным.

Стоим уже минуты три в отделе с молочкой напротив холодильника с йогуртами. Выбрать не может, бедняга, с малиной ему хочется или банан с клубникой. Глядя на второй, сразу вспоминаю Лерона. Нет, ссориться с ней нельзя. Мало ли что.

– Кир, короче, берем оба, хорошо?

– Да! – довольно отвечает мелкий, аж подпрыгивает от радости.

– Только маме не проболтайся, – лезу в холодильник. – Если что, ты ел кашу, понял?

– Если для ребенка, то, бери те, что в самом конце – там самые свежие. А если себе – то и просрочка сгодится.

Опа! Замираю с упаковкой в руке, узнав голос Морошки. На ловца и зверь бежит. Кивнув ей, не глядя,

Оборачиваюсь, и с фэйсом немого возмущения, опускаю йогурты в тележку. Морошка стоит без неё и даже без корзины: в ее руках фарш и пачка макарон.

– Фарш из барсука? – усмехнувшись, беру Кира за руку.

– Смешно! – на удивление, она искренне улыбается.

Как-то не догоняю. А где ответная реакция, колкие фразочки, оскал с томным взглядом?

– Хочешь, клади в тележку, – придвигаю к ней ближе.

– Нет, спасибо. Это всё, что я хотела взять. Твой?

Она кивает в сторону мелкого.

– Мой. В смысле брательник, а не…

Не успеваю договорить, как она опускается на корточки перед ним. Да, братан, ты явно помазан, раз уже в твоем возрасте красотки у твоих ног. Я чего-то такого к себе не припомню.

– Как тебя зовут, красавчик?

Красавчик. Красавчик этажом выше, детка.

– Килил! – отвечает братец, сверкая десятью кривыми зубами, или сколько там в его возрасте.

Килил! Хоть бы не позорился….

– Кирилл, – реабилитирую малого.

Глянув на меня, как на дурака, она снова клеит брата:

– А я Женя!

Малой поплыл! Прячется за меня и лыбу давит.

– Ладно, Килил, нам пора!

Тяну его за руку, а Морошка встает.

– Я от Макса только что. Он впорядке. Вот, попросил завтра макароны по-флотски привезти… Это я так, вдруг тебе интересно.

– Вообще-то не очень.

– Ну, ладно.

Зачем мне эта инфа? Что-то я пока не догоняю ее тактику.

– Червей ему накопай, на десерт. Барсуки любят, – усмехаюсь её энтузиазму и берусь за тележку, другой рукой сжимаю Кирюхину ладонь.

– Очень смешно!

А вот теперь отвечает совсем неискренне. Серьезная, как прокурор. Тэк-с, пора включать тепло.

– Хочешь, мы тебя проводим? Все равно по пути.

Женька пожимает плечами.

– Кир, проводим Женю?

– Да! – радостно восклицает мелкий, чем вызывает теплую улыбку на её лице.

Теперь поплыл я.

Даже залип ненадолго.

Расплатившись на кассе самообслуживания, неспешно идем втроем через парк. Естественно, пройти мимо детской площадки у нас не получается. Все карусели Кира. Предлагаю Женьке её крутануть, но она отказывается, говорит, вестибулярный слабый. Окей, записываем.

– Слушай, если я там, вдруг, чё ляпнул когда-то, то я это…

– Любя?

Зависаю. Усмехаюсь:

– Типа того, но не совсем.

Кир решает домой сегодня не идти, и провожать Морошку отказывается напрочь, закатывает истерику, а поджопник дать при Женьке как-то стесняюсь. Не по-пацански это. Потом вырастет и будет до старости припоминать мне свой позор. Дома отхватит: останется без мультов перед сном.

– Ничего страшного. Я сама добегу.

Морошка пожимает плечами и мило улыбается.

– Точно?

Она кивает, берёт с лавочки небольшой пакет со своими покупками, а потом стоит и смотрит, будто не хочет уходить.

– Мы могли бы дружить, – озвучиваю свои мысли.

Женька почему-то смеется, будто чушь ляпнул.

– Дружить телами?

Опа!

– Пока просто, а там…

– Чтобы меня твоя горгулья сожрала?

– Это ты про Лерку что ли?

– Угу.

– У нас с ней ничего серьезного. Это так, если тебе интересно, – подмигиваю, намекая на ее же слова.

– Вообще-то не очень.

Подловила…

– Ладно… как там Барсук поживает? – всё-таки интересно.

Переживал вчера чутка, а то он так быстро отъехал….

Кажется, мой вопрос ее обрадовал.

– Сказал, пару дней подержат, а потом домой. Постельный режим.

– Мм! Будешь ему макароны стряпать?

– Не знаю.

– А вы..

– Немного друзья.

– Это как?

Так интересно стало, что даже про Кира забыл, который остановился и пинает песок, пытаясь раскрутить карусель.

Крутанул.

Заинтриговала прям.

– Пока Тринадцатый!

Загадочно улыбнувшись, она оставляет меня без ответа и сворачивает на дорожку в сторону общаги.

– А что это значит? Тринадцатый…? Женя? Морошка?!

– До завтра, Иванов!

Не оборачиваясь, Женька кричит и вскидывает руку на прощание, а я как идиот, застыл и смотрю ей вслед.

Но вопль Кира заставляет очнуться. Упал мелкий. Зашибись! Теперь до дома тащить не только пакет, но и брата, слушать стоны и дуть на ладошки.

Супернянь!

Глава 7. Джеки

Мама спит, а я делаю письменные уроки. Устную программу я частично прошла летом, когда выдали учебники. Тогда заняться было нечем, поэтому читала в парке на свежем воздухе.

Папа и ещё несколько соседей, его сослуживцев, на общей кухне разбираются с газовой плитой. Если починить не удастся, то многих на ужин ждет лапша быстрого приготовления. А я и не прочь. Но лучше сухой паек. Папа привёз его с учений и тот лежит в шкафу на экстренный случай. Каши там обалденные! Только вот обещанные макароны не смогу приготовить. Хотя, думаю, соседи с других этажей разрешат воспользоваться кухней.

Макс бы точно разрешил. Он сегодня будто ждал, когда приеду, так смотрел на меня, что я немного растерялась. На первый взгляд этот парень кажется мрачным, высокомерным. Но за этой маской скрывается одиночество, а за симпатичной внешностью – дисциплина и решительность, которые покоряют. Когда он направился к отцу, я, честно говоря, впервые почувствовала себя слабой. Но не в смысле уязвимости, а будто могу расслабиться, не воевать, не драться за право быть, почувствовала себя в броне, и никакая сила, ничто, не сможет её пробить, потому что рядом со мной Макс.

Не то, что Тринадцатый. Вся его решимость и поведение кажутся позерством. Хотя, сегодня он меня удивил. Его небрежная забота о своём брате в какой-то момент защекотала моё сердце и заставила улыбаться от умиления. Может, за его маской «солнечного Бога на Земле» тоже что-то скрывается?

Интересно, что?

Мои размышления об этих разных парнях оставляют следы зубов на колпачке ручки. Глянув на спящую маму, невольно улыбаюсь. Сейчас бы как в детстве, в наглую залезть под одеяло и утонуть в её объятиях. Но мне не пять.

Маме Макс тоже понравился. Говорит, интересный и воспитанный молодой человек. Сложив учебники и тетради в рюкзак, я осторожно открываю дверь и выхожу из комнаты. Хочу проверить, как дела у папы, а то урчит в животе, есть охота.

С печкой какая-то беда. Скорее всего пришло время менять, тем более две другие – давно не рабочие. Как я и думала, нам разрешили пользоваться соседскими с других этажей, пока коллегиальное

Решаю маму не будить до папиного прихода. Поэтому беру игровой планшет с прикроватной тумбочки и разваливаюсь на своей кровати, чтобы поиграть в «три в ряд» – единственное развлечение для меня в общаге. Вибрация телефона на столе отвлекает от сложного уровня. Подхожу. Звонят с неизвестного мне номера и, оказывается, с него уже есть несколько пропущенных.

– Алло? – спрашиваю полушёпотом.

– Привет, Морошка! Дошла без происшествий?

Глянув на маму, я выхожу за дверь.

– Откуда у тебя мой номер?

– Знаешь ли, мой язык и не на такое способен.

Он хихикает в трубку.

– Даже знать не хочу!

– А есть те, кому нравится.

– Уверена, ты себе льстишь, Иванов! Зачем звонишь?

– Говорю же, узнать, как дошла.

– Дошла ногами. А ты как-то по-другому ходишь?

Он смеется.

– Тут Кирюха приглашает тебя завтра погулять в парке, часа в четыре. Типа свидание. Я ему сказал, что он не в твоём вкусе, и тебе нравятся постарше, такие, как я, но он настаивает. Что ему передать?

Улыбаюсь в сторону. Это нечестно использовать младшего брата.

– Передай ему, что завтра в это время я не свободна. Завтра у меня свидание с другим.

– А послезавтра?

– А что будет послезавтра, я смогу узнать только завтра.

– А нельзя послезавтра перенести на завтра, а завтра на послезавтра?

Вот упрямый!

– Нет, нельзя. Но ты можешь попросить об этом Мисс единорог. Уверена, она для вас свободна 24/7.

– Как? Мисс единорог?

Он снова смеётся в трубку, причём весьма заразительно, будто слышит такое впервые.

– Ладно, откуда это прозвище, я понимаю. Но откуда моё? Почему Тринадцатый?

– Есть такой старый мультик про чëртика… Любить всех, ненавидеть себя… и ты на него похож.

– Вообще-то себя я люблю больше.

– Ты только внешне на него похож. Такой же лохматый.

– Не лохматый, а модный.

– Странная мода, ходить с гнездом на голове. Ты там поройся, может кого-то найдешь.

Теперь я смеюсь, а он уже нет.

– Там только безграничная харизма. И ты, очевидно, не разбираешься в трендах. В телефоне поройся… .

Уделал, так и быть. Знает, что у меня кнопочный и нет выхода в соцсети.

– Ладно, мистер харизма, могу называть тебя по-другому. Как тебе принц Чарминг? Ты такой же, как он – люблю себя любимого.

– А как насчëт обычных имён? Женя плюс Лёша равно…

– Равно никогда!

– Никогда не говори никогда, дет..

Он произносит эти слова с придыханием в голосе, а я не дослушиваю, отключаюсь, потому что в коридоре появляется папа с пакетом в руках.

– Почему тут стоишь? Мама проснулась?

– Нет. Я вышла, чтобы её не будить. По телефону говорила.

– С кем? С Максом?

– Нет. Одноклассник звонил.

– А… Белобрысый.

– Пап, его Лёша зовут.

– Да хоть Аристарх. Мне он не нравится.

Мне тоже. Наверное.

Папа вручает пакет, а сам идёт на общую кухню вымыть руки.

***

После вкусного ужина, развалившись на родительском диване, мы втроем смотрим сериал. Как всегда про военных или полицейских, папино любимое. Папа обнимает маму, мама меня, а я сжимаю в ладони свой кнопочный кирпичик. Сытые и счастливые следим за сюжетом. Но я скорее – нет. Жду звонка.

На телефон приходит смс. Выбираюсь из маминых объятий и отвожу руку в сторону, чтобы прочесть.

Макс:

«Привет. Я могу позвонить или уже поздно?»

С улыбкой на лице озираюсь на родителей, они увлеченно смотрят кино.

– Пойду умоюсь перед сном, – отвлекая их от просмотра, я встаю с дивана и лезу в шкаф за чистым полотенцем. Захватив с собой щётку и зубную пасту, выхожу из комнаты.

По тусклому коридору я шаркаю в любимых тапочках до душевой, и на ходу набираю Макса, но он сбрасывает и тут же перезванивает. Не знаю почему, но как только слышу его голос, моя улыбка неконтролируемо тянется до ушей.

– Привет, Джеки.

– Привет, Безумный Макс! Как самочувствие?

– Прямо сейчас – намного лучше.

Слышу, как он улыбается, а я и не переставала. Душевая занята, поэтому разворачиваюсь и, стараясь не выходить за границы деревянной доски обшарпанного пола, неторопливо шагаю обратно.

– Может, помимо макарон тебе ещë что-то привезти: щётку, пасту, книги? Могу привезти свою футболку и смешные тапки.

– Спасибо, мама уже всё привезла. Всë, кроме макарон.

– А я всё для них купила, и знаешь кого встретила в магазине?

– Кого?

Голос Макса внезапно меняется, становится тихим.

– Иванова. Он спрашивал про тебя. Я сказала, что тебе намного лучше.

– А что потом?

– Ничего особенного. Немного прогулялись по парку. Он был с младшим братом. Такой милаха!

– Иванов?

Макс так спрашивает, как будто ревнует.

– Нет, конечно. Но и он показал себя с неожиданной стороны. Почему ты так его не любишь?

– А должен?

– Нет. Просто хочу понять. Что-то было в прошлом? Иванов говорил, что раньше жил в нашей общаге.

– Жил, – Макс отвечает неохотно, будто я заставляю его перебирать грязное бельё. – В одной из комнат, которые теперь наши. Мы даже с ним дружили. А потом им дали квартиру, а нам нет.

– Ну, это же странно прекращать дружбу из-за квартиры.

– По-твоему, я завидую?

– Не знаю. Надеюсь, что нет.

– Нет. Это просто одно из стечений обстоятельств. Причина совсем другая.

– Не расскажешь?

– Нет. Не хочу портить себе настроение.

– Ой! – услышав за спиной шорохи, оборачиваюсь. – Макс, мне пора, душевая освободилась.

– Если бы я был Ивановым, то я бы обязательно спросил: «Детка, душ и без меня?»

Макс смешно пародирует одноклассника. Он прав – Иванов вообще не следит за своим языком. Во всех смыслах.

– А ты бы что сказал? – не знаю, зачем я это спрашиваю.

– Хм. Я бы сказал: «Спокойной ночи, Джеки!»

Пропустив выходящих из душевой соседей, я свечусь ярче коридорной лампочки и захожу внутрь.

– И тебе, Макс.

– Ты точно приедешь?

– А ты точно будешь ждать?

– Поправляйся, безумный Макс!

***

Опаздываю в школу. Бегу через парк, перепрыгивая лужи. Ночью был ливень, размыло тропинки вдоль гаражей. Осень надела серость на небо, и на лицах людей стёрла радость.

Влетаю в класс за секунду до звонка, и совершенно забыв проверить стул, плюхаюсь за парту, а на ней лежит шоколадный кексик с запиской «съешь меня».

Перевожу взгляд на Тихонову, которая, озираясь, ехидно улыбается и перешептывается с соседкой по парте.

Это что – что-то вроде чёрной метки? Она действительно думает, что я его съем?

Глянув на Батона, который дрыхнет за партой, перекладываю кекс на место Иванова.

Тихонова заметно напрягается. С её лица сползает улыбка. Она вскакивает с места, но вошедшая в кабинет учительница литературы, говорит всем садиться.

Вслед за ней в класс вбегает запыхавшийся Тринадцатый.

– Иванов, опять опаздываешь! – скучающим тоном, чуть ли не зевая, произносит Маргарита Андреевна.

– Пробки, Маргарита Андреевна!

– Какие пробки, Иванов! Тебе пять минут пешком до школы. Садись.

Растянув улыбку до ушей, Тринадцатый проносится между рядами парт под смешки одноклассников, и паркуется рядом с сонным Батоном. Иванов поднимает кексик, читает записку и, повернувшись ко мне произносит томное «спасибо».

Да, не за что, Иванов! Уверена, тебе понравится. Если он от Тихоновой, то явно волшебный, с каким-нибудь побочным эффектом: слабительной пыльцой, сонным порошком, а, может, со странной начинкой, что-то вроде пластилина.

Скоро узнаем!

Тихонова сама не своя, не сводит взгляд с Иванова, показывает ему пантомимы, скрещивает запястья, намекая, чтоб не ел. Но он почему-то не слушает и, будто специально, ей назло и глядя в глаза, демонстративно смачно откусывает кекс и жуёт с таким наслаждением, словно в жизни ничего вкуснее не ел.

Я еле сдерживаю улыбку, глядя на этот спектакль.

– Лера, – обратив на неё внимание, учительница кладёт мел на место, и отходит от доски. – Вижу ты готова первой выступить перед классом. Прошу!

Маргарита Андреевна садится за свой стол, а Тихонова, тяжело выдохнув, выходит к доске. Повернувшись к нам лицом, и прежде, чем рассказывать, Мисс единорог смотрит на Иванова, как на дурака, а потом крутит пальцем у виска.

Значит точно, волшебные!

По классу проносятся смешки, но учительница тут же пресекает. Иванов в свою очередь, закинув в рот последние крошки и не моргая глядя на Тихонову, ей в ответ демонстративно выдвигает средний палец и чешет им межбровье.

М-да… странная парочка!

Тихонова закатывает на мгновение глаза и начинает рассказывать стихотворение.

Иванов, делая вид, что внимательно слушает, наклоняется в мою сторону со своей фирменной довольной улыбкой:

– Твой кекс бесподобен также, как кекс со мной.

Господи, дай мне сил не засмеяться громко на весь класс.

– Специально для тебя по рецепту Мисс единорога… .

Всё также улыбаясь, Тринадцатый задумчиво сдвигает брови, переваривает не кексик, а мои слова.

– Они волшебные! – добавляю шёпотом, будто произношу тайное заклинание.

– На последней парте, прекратили разговоры! Иванов, ты следующий, – учительница просит Иванова выйти к доске.

Тринадцатый рассказывает стих, улыбаясь и не сводя с меня глаз, а я всё жду, когда же наступит возможный побочный эффект, и не менее интересно – какой?

На перемене Тихонова выталкивает Иванова в коридор и, после звонка, он с растерянным и слегка задумчивым выражением лица садится за парту. На меня вообще не смотрит, и больше не улыбается. Лишь иногда косится, при этом как-то странно кривится, будто его что-то беспокоит.

Стоит учителю химии, нашей классной, зайти в кабинет, как Иванов, хватает учебники, кидает их в рюкзак и спешит к её столу. Он отпрашивается и, краснея, выходит из класса.

На оставшихся уроках Тринадцатый не появляется, а Тихонова больше не активна. Она сидит тихо и прячет лицо за ладонью, будто вообще не готова ни по одному предмету.

М-да! В тактике ведения боя ей явно не хватает практики.

После уроков, наша классная просит остаться ненадолго. Она предлагает каждому поддержать Макса, записать для него видео с пожеланием скорее поправиться, и отправить их в общую группу, созданную в телеграмме специально для него.

Мои слова о том, что у меня кнопочный телефон и я лично сегодня поеду к Максу в четыре часа дня, провоцируют у одноклассников неприкрытые пошлые намеки. Анастасия Леонидовна делает попытку их пресечь, но всё бесполезно.

Ну и ладно!

Пусть думают, что хотят.

Мне параллельно!

***

Папа сегодня на службе, а мама на втором этаже, пока я делаю уроки, по моей просьбе готовит макароны по-флотски, специально для Макса. Ей сегодня к девяти вечера идти на ночное дежурство в больницу, а мне к шестнадцати, в часы приёма.

Мама обматывает контейнер с макаронами фольгой, и ставит их на стол рядом с сумкой. Оценивающе взглянув на мой внешний вид, мама заставляет нарядиться.

– Мам, я вся учухаюсь пока дойду до остановки. После дождя везде слякоть.

– А ты обходными путями.

– Летать я не умею.

– Научишься. Надень, говорю, колготки и платье с сапогами, и моё пальто, а не свою бесформенную куртку.

– Во-первых, зачем мне наряжаться? Он – мой друг, а не парень, и это свидание в больнице, а не в ресторане. Во-вторых, в пальто он всё равно меня не увидит, и в платье – тоже, потому что я буду в халате.

– В халате и в платье – он заметит.

– Мам, я просто хочу Макса морально поддержать, а не зацепить физически.

– Просто. Надень. Платье, – мама снисходительно улыбается, настаивает в своей добровольно-принудительной манере.

Проще сдаться, что я неохотно и делаю.

Рычу. Демонстративно стягиваю с себя джинсы и худи, и снимаю с вешалки платье с цветочным принтом. Мама подарила его на мой день рождения. Шифоновое, оно больше для лета, чем для дождливой осени, но что не сделаешь, лишь бы мама улыбалась.

***

Довольная, красивая, в мамином пальто верблюжьего цвета, и в ботильонах на высоком каблуке, я спешу мимо гаражей в сторону остановки, стараюсь избегать луж и грязи. И не успеваю выйти за пределы нашего двора, как вижу перед собой мальчишек, человек пять. На вид им лет по пятнадцать, может старше. Громко болтая, матерясь, они идут мне навстречу. Тело почему-то напрягается, будто чувствует опасность, потому что они смотрят на меня так, словно неожиданно узнают. А вот я их – впервые вижу. Они явно не из

– Дайте пройти, – наглею и отталкиваю от себя, что их только раззадоривает.

– И куда мы спешим? А в сумке что?

Один из них хватается за лямку и тянет на себя.

– Не твое дело, дайте пройти!

Пытаюсь протиснуться между ними, дергаю сумку к себе, но парни плотно прижимаются к друг другу. Моё сердце колошматит о ребра, кровь пульсирует в висках. Оглядываюсь по сторонам, ищу пути отступления, но кроме как в высокую траву, что торчит из луж и грязи, бежать особо некуда. И, как назло, люди, если и есть, то очень далеко, и вряд ли оттуда они что-то поймут и услышат.

– Дай, сказал, сумку!

Тот, что схватился за ремешок, срывает сумку с плеча и выдергивает из моих рук. Кричу: «Помогите!», но тут же получаю по губам, бьет второй и толкает к третьему, тому что стоит позади меня. Они мотыляют, толкают друг к другу. Сопротивляюсь, отбиваюсь от них, но заметив, как в грязь и лужи сыпятся из сумки мои вещи: телефон, документы, ключи и контейнер с едой – теряю равновесие и падаю на колени, в самую грязь.

А эти придурки, топчут мамино пальто!

Топчут и смеются.

– Вам капец, идиоты! – рычу сквозь слезы, пытаюсь вытянуть подол из-под их грязных ботинков, встать, но не могу.

Во мне даже не страх, а злость, что будь я один на один, то точно бы отбилась, а так.... Не получается! Против девчонок я дралась, и не раз. Но против парней я оказываюсь бессильна. Мама очень расстроится, ее любимое выходное пальто.

– Фу, тут кто-то хрюкает?!

Они мерзко ржут надо мной, пинают грязь. Её холодные брызги, ударяясь о кожу, сползают по щекам. А потом, тот, что забрал мою сумку, швыряет мне её в лицо:

– Это радужный привет, Морошка! – он нагло щерится.

Конопатый такой, курносый, с маленькими, глубоко посаженными глазками.

– Я тебя запомнила! – скалюсь на него, как волчица.

– Глаза лишние?

– Валим, кто-то идёт, – свистит один из тех, кто стоит позади.

Они сбегают, а я рыдаю, глядя в сторону, где тонут мои вещи.

Глава 8. Барсук

Сегодня мне намного лучше. Голова почти не кружится, только если сильно трясти. Но я не болванчик и не болван, чтобы специально ухудшать ситуацию. Хочу домой.

Весь день сдаю анализы, кровь. Томография, капельницы, таблетки, уколы – круговорот белых халатов в моей палате. Врач говорит, что динамика хорошая и, возможно, завтра меня отпустят, чему я очень рад. Вчера вечером ко мне подселили мужика. Кто-то треснул ему по башке, когда он возвращался домой, и сегодня этот контуженный мучает меня то расспросами, то жалобами на свою несчастную жизнь.

Вообще неинтересно.

Зачем ныть, если сам ничего не меняешь?

Директриса устроила флешмоб. В поддержку меня она создала группу в телеге и теперь с обеда в неё пишут все, кому не лень. Показуха! Но пару сообщений от одноклассников я всë-таки глянул. Забавно, что те, кто ещё в пятом классе надо мной издевался, теперь лебезят на камеру и шлют чуть ли не признания в любви.

Женька до сих пор не пришла. Отправил ей смс час назад, но оно не доставлено. Звонил – недоступна. Не знаю, что думать. Ненавижу чувство неопределенности. Когда рёбра, словно капкан, сдавливают грудину, лишают возможности дышать, а я –– дикий зверь, попавший в эту ловушку. Чую опасность и скорую смерть. Часы на стене показывают семь вечера. Еще час и всё. Я умру, если Женька не придёт.

Нет, конечно не в прямом смысле, но буду мучиться в агонии неведения.

Может, её мама сегодня на дежурстве? Как раз к соседу по палате приехала жена и слушать их разговоры совсем не хочется. Пойду спрошу.

Стараясь не делать резких движений, я встаю с кровати и выхожу в коридор. В соседних палатах шум, голоса. Не торопливо шаркаю до поста, где сидит медсестра и что-то пишет за столом.

– Здравствуйте!

– Плохо себя чувствуешь? – Женщина отвлекается от письма и внимательно на меня смотрит.

– Нет, всё хорошо. Просто хотел спросить… Медсестра… Ее зовут Анна Сергеевна Мирошина – скажите, она сегодня будет?

– Анна Сергеевна? Должна. Часам к девяти. Что-то передать?

– Нет, спасибо.

Почему, когда что-то или кого-то очень ждёшь, то время тянется бесконечно, а когда хочется растянуть мгновение, посмаковать каждую секунду – оно проносится мимо со скоростью болида?

Сосед со своими разговорами достал. Не отвлекает, а, наоборот, раздражает. Почти девять, и я весь на взводе. Сообщение так и не доставлено, телефон недоступен.

– Так, рыцари, готовьте попки! – постучав, мама Жени заходит в палату с металлическим разносом.

Наконец! Я улыбаюсь: теперь понятно, почему Женька так сказала в прошлый раз.

– Здравствуйте! – сажусь на кровати, выше поднимаю подушку. – Я вас ждал.

На самом деле очень.

– Меня? – она удивляется, ставит разнос на тумбу соседа, и не глядя на меня, готовит шприц к уколу. – Или Женю?

Анна Сергеевна поворачивается в мою сторону, выпуская из шприца лишний воздух и бросает на меня взгляд, полный загадки.

– Просто она говорила, что придет. С ней всё в порядке?

Анна Сергеевна напряженно вздыхает и, протерев спиртовой салфеткой кожу соседа, всаживает иглу ему в задницу, вливает в него лекарство.

– Уже да.

Не понял! Что значит уже?

Моя очередь. Жду, когда подойдёт, и ещё больше жду пояснений.

– Поворачивайся, – мягким тоном командует она и готовит лекарство.

Послушно выполняю приказ и приспускаю резинку трико. Чувствую резкий запах спирта, холодок касается кожи.

– Что значит уже? – смелею, но тут же стискиваю зубы, когда игла протыкает кожу и лекарство вместе с тянущей болью заполняет мышцу.

Женина мама прижимает к коже салфетку, убирает руку. Я поправляю штаны и переворачиваюсь на спину, волнуясь, жду ответ.

Она смотрит на меня внимательно и совсем не улыбается:

– Напали на неё, когда шла на остановку. Какие-то хулиганы, пять человек.

Она кладет шприц на разнос, а капкан в моей груди с каждым её словом сдавливает сильнее. Так сильно, что приходится сжать кулаки, чтобы сбить напряжение.

– Её изна… – резко выдыхаю, не в силах произнести это слово. – Избили?

Гадаю и, кажется, что мои же слова избивают меня самого,

– Тьфу на тебя, дурачок! – приложив ладонь к области сердца, она восклицает. – Не дай бог!

Не будь у меня сотряс, она бы точно влепила подзатыльник.

– Только напугали и измазали грязью, представляете?

Анна Сергеевна почему-то ищет сочувствие не у меня, а у мужика. Тот сочувствует, но слишком театрально. Он кивает и медсестра переводит взгляд снова на меня.

– Так долго собиралась, макарон тебе наготовила. Красивая вышла из дома, а они… утопили в луже документы, ключи и телефон, подонки, – она задумчиво качает головой. – Поэтому к тебе и не приехала, а предупредить не смогла.

– Я их найду, – говорю твёрдо и злюсь на себя: нахрен мне нужны были эти макароны. – Они подписали себе смертный приговор!

Цежу сквозь зубы, пытаясь справиться с гневом.

– Так, герой! Я вижу, что моя дочь тебе нравится, но я не хочу, чтобы следующее её посещение оказалось посещением твоей могилы! Поэтому – давай-ка без резких движений! Договорились? Тебе противопоказано, – она строжится, вскидывает бровь и буравит меня взглядом. – Мы сами как-нибудь разберёмся.

Стиснув зубы, я делаю вид, что соглашаюсь, киваю, а у самого внутри всё кипит.

– С Женей всё хорошо, просто испугалась немного. Документы мы восстановим, телефон купим. Поэтому, твоя единственная задача – поскорее поправиться. Ты нужен ей. Живой и здоровый.

– У меня не так много друзей, чтобы закрывать глаза на такие вещи, – я делаю над собой усилие и говорю спокойно.

– Друзей? Ну да…. – она вздыхает с улыбкой. – Поправляйся, друг.

Анна Сергеевна берёт с тумбы разнос, а я невольно улыбаюсь, прокручивая в голове её слова.

Я ей нужен….

От этой мысли капкан ослабляет хватку, дарит тепло, щекочет сердце.

– Поправляйтесь, мальчики, – открывая дверь, Женькина мама, оборачивается.

Как только она выходит из палаты, я снимаю телефон с зарядки.

– Симпатичная сестричка, не то, что утром! Да… .

Сосед мечтательно улыбается, глядя на дверь.

– Она замужем, а у вас есть жена, – обрубаю его фантазии.

– Одно другому не мешает.

– А вам, видно, мало дали по башке.

– Да, что ты понимаешь? – он достаёт из ящика тумбы потрепанную книгу и, раскрыв на середине, изображает умника. – Доживёшь до моего возраста, будешь петь по-другому.

Дебил!

Закрываюсь с телефоном в ванной.

Нахожу в контактах номер Иванова. Не помню, когда и по какой причине записал, но видно настал повод позвонить.

Отвечает на вызов со второго раза.

– Если я узнаю, что это твоих рук дело – я тебя размотаю, понял?! – сходу запугиваю, чтобы знал, что я не шучу.

– И тебе доброй ночи, Барсук! Ты там совсем отъехал? Че за предъявы?

– Ты подослал к Женьке пятерых?! Зачем? Она не причём! Это я попросил её прийти и поддержать. Мне предъявить слабо или опять струсил? Наезжайте на меня, а Женьку не трогать, понял?!

Ору на него в трубку.

– Тебе там озверин колят? Ты можешь нормально изъясняться?! Подослал, Женька, струсил, пятерых… ты о чем Барсук? Я не догоняю твой ассоциативный ряд.

Ух ты, мля, новые словечки.

– Ладно. Даю последний шанс признаться. На Женю, сегодня напали пятеро идиотов, изваляли в грязи, утопили вещи. Избили. Ты подослал?

– Ты дебил, Барсук?! Нахрена мне это надо? Я девчонок трахаю, а не бью! И вообще, я сегодня с горшка с утра не слазию, кстати, благодаря твоей Жене!

– Вот именно, Иванов! Моей Жéне! Узнаю, размотаю тебя и весь ваш класс!

– Ты точно не в себе! Во-первых, я не в курсе за эту ситуацию и узнаю только что от тебя, но я выясню кто, что и почему. А во-вторых, с какого хрена она стала твоей? Напомни-ка этот момент.

– Тебя это не касается.

– Ещё как касается, Макс!

– Я тебя предупредил!

– А я тебя услышал, – он усмехается, – но слушать не буду. Поправляйся там, а то достойных соперников нет.

– Пошёл ты!

– И тебе того же!

Отключаюсь. Если завтра не выпишут – сбегу!

Ворочаюсь, не могу уснуть. Как представлю, что Женька одна против пятерых ублюдков, как над ней издеваются, так зубы сводит от злости.

Иванов, вроде, не врёт. Тогда кому хватило наглости? Может, не из-за меня? Может, «залётные» из другого района, а Женька просто встретилась на пути?

Я давно такого не чувствовал: страх потери близкого мне человека.

Когда отец уезжал, я предчувствовал, что он не вернётся. Нет, не так. Я знал. Хотел было броситься, кричать «останься», но нельзя. Долг. И я, вроде как, мелкий, но мужчина. Поэтому всё, что я мог – засунуть предчувствие в свой зад, и, стиснув зубы, стойко смотреть на отца, провожать на тот свет. Невозмутимо запоминать его лицо: строгий взгляд и сдержанную улыбку. А теперь он смотрит на других там, в части, с доски почета.

Сосед храпит, как застрявший перфоратор в бетонной стене. Вставляю наушники, врубаю The chemical brothers, трек Escape 700 – идеально, чтобы выпустить пар на тренировках.

Мне пока нельзя, поэтому, взяв из упаковки две полторашки воды, лёжа жму их как гантели. Сметаю надоедливые мысли.

Не выспался ни хрена. В шесть утра пришла другая медсестра с уколами. Потом завтрак и обход главврача.

– Ну что, Барсуков? Как себя чувствуешь? Голова ещё кружится, тошнота?

Мужчина лет пятидесяти Кавказской внешности стоит рядом с кроватью.

– Нет. Чувствую себя отлично. Меня выпишут?

– Я бы подержал тебя до понедельника, – он задумчиво вглядывается в моё лицо. – Уколы есть кому ставить?

– Да, – без сомнений отвечаю. – Ваша медсестра – моя соседка.

– Это которая?

– Анна Сергеевна.

– А, ну, тогда… ближе к обеду придёт невролог и, если он даст добро, в четыре зайдешь в мой кабинет за выпиской.

– Спасибо!

– Пока не за что.

Главврач переходит к соседу с вопросами, а я, довольный, беру телефон и пишу мамульке.

Мама обещает забрать на машине, но я говорю, что сам, вызову такси.

Невролог даёт добро. Правда, приходится как преступнику, севшему за руль в нетрезвом виде, с закрытыми глазами пройти испытания. Пройтись по линии и указательным пальцем найти кончик носа. Не идеально, не с первой попытки, но всё же сдаю.

Такси тормозит у подъезда нашей старой общаги.

Кивнув знакомому мужику с пятого этажа в ответ на приветственный взмах его руки, я поднимаюсь по ступенькам и захожу в подъезд. Женька, наверное, уже дома. Надеюсь, обрадуется. Хотя… хрен его знает.

Поднимаюсь на свой первый этаж и, встав на лестничной площадке словно на распутьи, смотрю вверх, вслушиваясь в голоса. Женькин не слышно.

Голова от долгого напряжения начинает кружиться. Позже поднимусь, устрою сюрприз.

Глава 9. Иванов

Стою у общаги, жду Морошку. Я ради неё совершил настоящий подвиг – проснулся на час раньше, даже потренировался с утра, а не вечером. Жду, мëрзну. Заходить за ней как-то не хочется… видеться с её батей – вообще не доброе утро! Купил Женьке капучино по дороге, решил проводить в школу, а то мало ли, вдруг опять нападут.

Тихонова клянëтся, что она не причём. Верю. Потому что знает, ещё одна её выходка и всё, расход навечно! Вчера ей такую взбучку устроил, наорал, когда узнал, что кексик был не для меня, и то, что он с секретом. Эффект почувствовал уже на втором уроке.

Морошка, конечно, юмористка! Нет бы его выкинуть – подсунула мне бомбу замедленного действия. Чуть ноги не оторвало. Пипец! Давно такого не испытывал.

Но, браво! Шутку оценил.

Проклинал обеих.

Она вообще в школу собирается? Может, я здесь зря стою?

Беспредел, конечно, пятеро на одну! Да, даже один на одну. Явно «залётные», с промышленного района или с другого. У нас так не положено. Обматерить могут, если девчонка сама нарывается, но бить… не по-пацански!

А если её сильно избили?

Фак! От осознания корёжит всё внутри.

Ладно, поднимусь. Если что, вручу кофе отцу. Шумно на этажах с утра, где-то даже кричат. Так непривычно. Хотя, в нашей панельке с шумкой тоже не лучше.

Стучу. Сперва осторожно, а после сильнее.

Открывает Морошка. Скольжу по ней взглядом: она в коротких шортах и футболке, стоит босая. Почти присвистнул от восторга, но вовремя беру себя в руки. Глаза её сонные и припухшие, как будто ревела. Но синяков не вижу.

– Иванов? Ты что тут делаешь?

Она спрашивает сиплым голосом, а я протягиваю ей стаканчик кофе:

– Доставка хорошего настроения.

Говорю тихо, опасаясь, что дверь распахнется и еë батя спустит меня с лестницы. Но улыбаюсь во все тридцать два. Если помирать, то с улыбкой на лице.

– Ты адресом ошибся, – она ворчит и с подозрением смотрит на стаканчик.

– Родоки спят? – шепчу, а сам прислушиваюсь к шорохам.

– Они ещё на работе. А ты, наверное, к папе? За звездюлями, да? Совесть замучила?

Она сильно переигрывает, изображая на лице сострадание. Актриса, мля! Всовываю в руку ей стаканчик и заталкиваю внутрь, раз предков нет и сама меня не приглашает:

– Вы что с Барсуком, сговорились? – толкаю дверь рукой, закрываю.

– А вы с Тихоновой нет? За кексик отомстил? – она смеётся надо мной. – Браво, Иванов! Ты – настоящий мужчина. Как он, кстати, на вкус? С каким был эффектом?

– С очистительным! – шиплю. Злит её недоверие. – Я вообще не при делах, понятно?! Сам вчера от Барсука узнал.

Сверлю еë недовольным взглядом. Морошка свой опускает на секунду, а потом ставит стаканчик на стол и складывает руки на груди, смотрит в глаза внимательно, будто не верит моим словам.

– Жень, я правда не причем! Поцеловать тебя могу, а бить – никогда. И тем более засылать других это сделать.

С трудом держу оборону. Её прокурорский взгляд: обезоруживает и плавит одновременно. Ещё чуть-чуть и начну исповедоваться в грехах, которые не совершал.

– Я в глаза говорю, Мирошина, если что-то мне не нравится. Так понятнее? – мой последний аргумент. – И тебе сейчас говорю – мне не нравятся твои обвинения.

Чего я вообще перед ней оправдываюсь? В школу пора.

– Ты завтракал? Омлет будешь?

– Чего? Нет, – теряюсь ненадолго от такой смены настроения.

Вообще не понимаю её тактику. Будто кипятком в лицо плеснула. Горит. ПМС что ли, или Венера в Плутоне? Морошка молчит.

– Тебя ждать, алë?! Ты в школу собираешься?

Ещё чуть-чуть и точно опоздаю.

– Нет. Я сегодня прогуливаю, – она несмело улыбается. – Впервые. Прикинь!

– Отличницы ведь никогда не прогуливают! – невольно улыбаюсь в ответ, но она вдруг перестаёт.

– Можешь передать своей отличнице Тихоновой, что я еë не боюсь. Я дома остаюсь по другой причине.

– А Лерка-то тут причём?

Ревнует что ли? Хм.

– Иванов, ты совсем дурак?! Ничего не понимаешь?

Нормально!

Я к ней со всей душой, распинаюсь тут, а она – дурак?

Точно, Венера в Плутоне. Или как там звезды на девчонок влияют… .

– И тебе доброе утро, Мирошина! А теперь, пока!

Фыркнув на неë, разворачиваюсь, открываю дверь.

Тоже мне, королевна!

– Кофе пей! Остывает, – грубо бросаю на прощание и, поправив на плече лямку рюкзака, спешу по коридору к лестнице.

– Лëш!

Морошка кричит вслед и слышу за спиной скрип досок. Надо же! Не Тринадцатый, не чëрт, а Лёш? Магия холода? Ещё немного – и стану любимым.

Хм!

Делаю вид, что не хочу, но останавливаюсь почти у лестничной площадки. Не оборачиваясь, жду, что скажет. Она встаëт передо мной, ëжится от сквозняка и заглядывает в глаза, как тот котяра в сапогах. Сëрфю по телу взглядом. Думал, может босиком, тогда вообще был бы романти́к! По лицу роса, а к тебе босая… но на ногах у ней смешные тапки с мордами собак.

– Прости за кексик, ладно? Я не знала, с чем он. Просто хотела проверить реакцию Тихоновой. Не думала, что ты его съешь.

Она виновато улыбается. Почти растрогался, Морошка. Почти… .

– Ладно, – пожимаю плечами. – Проехали. Подумаешь… зато карму почистил, – усмехаюсь, а она смеётся.

Мне, вот, вчера было не до смеха, но ок, прощаю.

– Хочешь, я зайду вечером? Сходишь со мной на тренировку. Покажу тебе пару приёмчиков самообороны.

– Я к Максу поеду. Не знаю, во

– Нет, спасибо! – усмехнувшись, морщусь. – Он вряд ли мне обрадуется. Так он во френдзоне или как… ?

– Иди на уроки, Иванов! Опаздываешь!

Она отходит в сторону, уступает дорогу.

– А может, я сразу после уроков зайду? Сгоняем в центр, погуляем. Подожду тебя, пока ты будешь радовать потерпевшего, а потом обратно вместе домой, и на треню? А то Барсук мне не простит, если с тобой опять что-то случится. Наорал вчера по телефону. Переживает.

– А ты?

Опа! Вот это вопросики.

– Что я? – пожимаю плечами.

Делаю вид, что туплю. Не собираюсь я перед ней откровенничать. Но Женька смотрит на меня гипнотическим взглядом. Покрасневшие, еë глаза какого-то нереального голубого цвета. Она стоит возле меня, ëжится. Скидываю рюкзак, расстегиваю куртку, распахиваю.

– Ныряй, а то посинела, – предлагаю согреть, но она не соглашается, мотает головой.

– Чего улыбаешься? – давлю лыбу в ответ.

– Иди в школу, Иванов, ты уже опоздал.

Морошка хихикает, разворачивается и, постоянно оглядываясь, скрипит по деревянным доскам в сторону комнаты.

– Так я зайду? – кричу ей в спину.

– Увидимся!

Не понимаю, это да или нет?

Лан, пофиг.

***

На первый урок опоздал. За этот проступок биологичка вызывает меня к доске, просит рассказать о качественных отличиях человека от животных. Тихонова на меня не смотрит, дуется со вчерашнего дня. Я тоже не в настроении.

– А можно я на примере Тихоновой покажу?

– Уу! – класс ликует.

– Тишина! – обрубает Анна Пална. – На картинке покажи, Алексей! Твои познания Тихоновой никому не интересны.

Озираясь по сторонам, Лерон краснеет, как томат.

Улыбаюсь ей, и подмигиваю, но она продолжает корчить из себя «нетакусю».

– Мне очень интересны, Анна Павловна! – усмехаясь, с последней парты кричит Батон, за что Лерка кидает в него ластик, но попадает в голову Алфёровой. А та в отместку кидает в Лерку ручкой, но попадает в Майку.

И пошло, и поехало.

Люблю девчонок! Они умеют из ничего закатить истерику. Начался перекрёстный канцелярский огонь, вопли, маты. К перестрелке присоединяются парни по приколу.

И вот биологичке теперь не до меня. Она пытается всех успокоить, но писклявый голосок никто не слышит. Был бы у неё травмат, уверен, сделала бы предупреждающий в воздух.

А я у доски с улыбкой полного блаженства смотрю на этот балаган. И настроение само поднимается.

– Тихо! – не желая мириться с подорванным авторитетом, неожиданно визжит Анна Пална. – Тихонова, Алферова, сели на место!

Все замирают и садятся за свои парты.

– Иванов ты тоже! Провокатор…. – часто дыша, она резко вскидывает руку в сторону моей парты и пальцем тычет в Батона. – Вы, своим поведением, ничем не отличаетесь от животных! Чтобы быть человеком – ходить на двух ногах недостаточно!

М-да, разозлили хомячка.

– Вам это понятно? – она издаёт контрольный писк.

– Да… .

Мычим всем классом.

Взглядом я делаю Лерон трепанацию черепа. Она чувствует, оборачивается и таращится долго, внимательно, пока не получает замечание от биологички.

На перемене Лерон подкатывает ко мне. Разворачиваюсь к ней, а она садится на место Мирошиной.

– А где твоя соседка, заболела? – её голос наигранно милый. – Какое счастье, правда?!

– А чего ты радуешься? Или это все-таки твоя заслуга? Давай, колись, Лерон.

Она пожимает плечами. Я не понимаю этих инопланетянок. Это да или нет? Прямо сказать нельзя? Чего все такие загадочные, с полунамеками?

– А ты типа за неё впрягаешься?

– Типа да. А что?

– Леш, зачем она тебе?

– А тебе?

– Мне? Мне параллельно. Но мне не нравится, как она на тебя смотрит, и как смотришь на неё ты. Чего тебе не хватает?

Она демонстративно расстегивает верхние пуговицы рубашки. Сглатываю. Смотрю долго и внимательно в глаза, потом с лица опускаю взгляд ниже: на грудь, еë колени. И правда, чего? Анатомия идеальная.

Загрузила.

Тема дня: качественное отличие Лерона от Женьки? Садись, Иванов, ты не готов. Нет достоверных сведений о втором объекте наблюдения.

Лера соблазнительно облизывает губы и вызывающе вскидывает причесанную бровь, отодвигает ткань рубашки.

– Хочешь ко мне сегодня пойдём? Моих днём не будет.

– Не сегодня.

Отстраняюсь и разваливаюсь на стуле. Она провокаторша похлеще меня.

Звенит звонок на урок.

Без Морошки как-то скучно на уроках. Она нет-нет да глянет дерзко, от этого настрой боевой. А так. Даже в столовке поглазеть не на кого. Какая-то стадия пресыщения что ли, не только едой.

Тихонова со своей компашкой косятся на наш столик, о чём-то хихикают. Я отстранённо тыкаю вилкой в макароны, задумчиво пялясь на неё.

Интересно, когда Барсука выпишут, Морошка с кем в столовке будет сидеть: со мной или с ним? Думаю, с ним. Утром даже не скрывала, что его общество важнее. Ну ничего, покидаю пару раз её на мат, поваляемся, побесимся и сразу определится.

А если я на неё залипну? Если у неё найдётся какое-нибудь явное преимущество перед Лероном?

Подмигиваю, когда та оборачивается.

– Чего с тобой? – Батон кидает в меня макарошку.

– Отвали Батон, я не тебе.

– Да, понял, что не мне. Чего вялый, как мой рукав. Лерка бортанула?

Он на мгновение оглядывается на их столик.

– Майка, ты выдел? Прям расцвела. Роза-мимоза.

– Удобряешь? – усмехаюсь.

– Ну да, как ты советовал. Холодно-горячо-холодно. Реально работает.

– Это, если зацепить. А дальше не проворонь вспышку.

– А с Мирошиной что? Майка говорит, Лерка вчера лютовала. Грозилась её закопать. Может закопала, раз та не пришла?

Он ржёт с полным ртом.

– Да всё с ней в порядке. Утром заходил.

– Опа! А чего это ты к ней заходил?

– Да так… .

– Она с Барсуковым мутит, ты в курсе? Сама на весь класс вчера призналась.

– В курсе.

– А-а! Понял. Ну ты стратег!

***

Избавляюсь от Тихоновой, проводив её до подъезда, а сам закидываю рюкзак домой, переодеваюсь в повседневку.

У родителей сегодня выходной, малой в саду.

Подкатываю к бате. Падаю на диван рядом с ним, и усердно пытаюсь уловить сюжет боевика.

– Че смотришь?

Изображаю полную включенность. Он недовольно вздыхает и лениво поворачивает голову:

– Сколько?

– Тыщи три, две.. Пять. Короче, сколько не жалко, – пожимаю плечами.

– Умом надо их покорять и харизмой, а не деньгами.

–

– Видел, и в твоём возрасте подрабатывал. Машины мыл…

– Не по статусу, бать… так дашь или к маме подкатывать?

– Не по статусу… Тоже мне, мажор.

– Я бой выиграл? Выиграл. С малым посидел? Посидел. Там просто девчонка непростая, и батя у неё – тиранозавр. С пустыми руками нельзя.

– Я думал, ты с Леркой.

– И с Леркой.

Отец усмехается:

– Предохраняться не забывай, Ромео! Учись на моих ошибках… ошибка молодости!

– Да, не… там другое.

– Ну-ну… – отец переводит внимание на экран. – В куртке трëшку возьми. И давай, поэкономнее!

– Принято! – довольный вскакиваю с дивана.

– Стой!

Торможу, оборачиваюсь.

– На завтрашний вечер ничего не планируй. Гости придут.

Подумав, соглашаюсь.

***

Несусь на этаж Морошки с двумя букетами: для неё большой, для матери поменьше. Хз, что за цветы, но всё по красоте. Путь к сердцу строгого отца девушки лежит через сердце её матери. Теорема Иванова.

Стою у Женькиной двери. Пригладив волосы, с улыбкой на лице настраиваюсь на успех. Замираю с кулаком в нескольких сантиметрах от дверного полотна, готовлюсь стучать.

– По башке себе постучи!

Фак! Голос Женькиного бати вглубь по коридору. Поворачиваюсь. Он стоит в проёме прачечной, по деловому сложив руки на груди.

Оттолкнувшись от косяка, Женькин отец направляется в мою сторону.

– Здрасьте!

– Здрасьте. Это мне? – он, подойдя, усмехается и смотрит на цветы.

– Нет. Жéне и женé. В смысле, вашей женé, то есть женькиной маме. Так… символически.

– У! Ну, хоть символически.

Он мерит меня взглядом и забирает букет, что побольше.

– А… Ладно… – пожимаю плечами, от волнения сглатывая подступивший ком.

– Давай, стучи. Только тихо, – он разворачивается. – Своей женé я сам подарю.

Отец Женьки скрывается в комнате прачечной.

Пипец, подстава!

Стучу тихо, оглядываясь в его сторону. Открывает Морошка, совсем не при параде. Удивляется, глянув на цветы и выглядывает в коридор, а потом, обернувшись назад, выходит и плотно закрывает дверь.

– Иванов, тебе чего?

Вручаю ей цветы:

– Мы же договорились, что зайду после уроков и погуляем.

– Мы не договаривались, – она шепчет, постоянно озираясь в сторону прачечной комнаты. – Макса сегодня выписывают, поэтому я никуда не поеду. Извини.

– Тогда тем более. Пошли в кафешку или в кино. Куда хочешь?

– Никуда, Иванов. Хочу устроить Максу сюрприз к приезду. Шарики там, торт, раз вчера приехать не получилось.

Ауч! Апперкот под дых.

– Короче, всё ясно! Свидание? – качаю головой, как болванчик, пытаюсь принять облом. – Пока, Мирошина.

Разворачиваюсь и быстрым шагом направляюсь к выходу.

– Леш! – кричит в спину.

Пошла ты…. Не торможу и сбегаю по ступенькам, на ходу достаю телефон, набираю Лерона.

Ответ на вопрос дня: для Лерки я всегда в приоритете.

Глава 10 Джеки

Стою у двери Макса, смотрю на приклеенный к ней металлический номер. Тринадцать.

Невольно вспоминаю Иванова, его лицо, колючий взгляд, когда сказала, что никуда с ним не пойду. Похоже, с сегодняшнего дня мы враги. Не думаю, что Тринадцатый, не привыкший слышать отказы, простит мне мой. Тем более в пользу Макса.

Глянув на красный шарик с белой надписью: «Привет, друг!», я крепче сжимаю золотистую ленту.

Волнуюсь.

Я никогда не дружила с парнями.

Были друзья – парни подруг, но своего собственного парня-друга, никогда не было. Да и просто парня – тоже. И если честно, я не верю в подобную дружбу. Кому-то из нас обязательно захочется большего. Либо обоим, но страх перехода на новый уровень, заставит нас молчать и ждать подходящего момента. А если это я, вдруг, захочу первая?

Зачем я вообще об этом думаю?

Тяжело вздохнув, касаюсь костяшками, стучу в дверь. Слышу отдаленные шаги и, чем они чётче, тем сердце сжимается сильнее. Макс открывает. У него взлохмаченные тëмные волосы, сонный взгляд и заломы от подушки на левой щеке. Без футболки, он в темно-синем трико, которое слегка приспущено и обнажает не только резинку трусов, но и сужение косых мышц живота, которые не заметить невозможно. Неосознанно залипаю на кубиках пресса и чувствую, как шарик в моей руке вот-вот выскользнет из ладони, поэтому, опомнившись, крепко сжимаю ленту.

– С возвращением, – я хотела воскликнуть громко и радостно, но получается промямлить.

Скользя взглядом вверх, я задерживаясь на глазах – зеленых, как болото, и чтобы окончательно не засосало в трясину неловкости, почти впихиваю Максу ленту с шариком в руку. Резко выдохнув, распрямляю спину и растягиваю самую лучезарную улыбку, которую только могу изобразить. Надеюсь, она не похожа на улыбку сумасшедшей. Держусь весело и непринужденно. Только щёки словно окунули в фондю – они горят невыносимо и выдают моё волнение.

А на губах Макса всплывает смущенная улыбка:

– С-с-пасибо. Заходи.

Он отступает в сторону, запуская внутрь, и закрывает за мной дверь. Встав передо мной, Макс поглядывает на шарик.

– Привет, друг, – он читает по слогам и улыбается шире, распахивает свои объятия. – Ну, привет.

Макс ждёт, что кинусь обниматься, но всё, что я могу – смотреть на него, как той-терьер во время запора, и просто выставить перед ним пятерню. На обнимашки с голым парнем я пока не готова.

Прочистив горло, Макс краснеет сильнее шарика. Недолго думая, он рикошетит пятернёй о мою и ослабляет другую ладонь. Шарик мгновенно взлетает к потолку. Ударяясь, он будто слишком высокий человек, случайно оказавшийся в тесной комнате, наклоняет пустую резиновую голову, и белыми буквами смотрит на нас, а мы на него. Очень задумчиво.

– Ты как? – Макс опускает озадаченный взгляд и, насупившись, всматривается в моё лицо, выискивает что-то новое. – Мне твоя мама всё рассказала.

Похоже, ищет синяки. Знаю, мама могла слегка преувеличить.

– Ты их запомнила? Если встретишь случайно, узнаешь?

– Узнаю. Особенно конопатого.

– Хорошо, – он кивает.

– Да я тоже им пару раз звезданула… – и я слегка преувеличиваю. – Пальто мамино жалко, испачкали, а так ерунда. Сам-то как? Голова больше не кружится?

Он застенчиво сует руки в карманы, а лучше бы надел футболку.

– Только, когда ты рядом.

От этих слов мурашки проносятся по спине к затылку так быстро, что я вздрагиваю, и будто снова окунаюсь лицом в кипящее масло.

– Твои родители на работе?

Резко меняю тему и, как тревожная лань, переминаясь с ноги на

– Нет. Мама живет у друга, нового нашла. А отец… он там. – Макс на мгновение поднимает взгляд к потолку, – на том свете.

– Блин, прости. Я не знала.

Вышло как-то бестактно.

– Норм. Это давно было. Проходи. Чай, кофе – будешь? Правда, к ним ничего нет, но я быстро сгоняю в магаз.

– Нет, не надо. Тем более бегать. Разве у тебя не постельный режим?

– Постельный, но я не инвалид.

– Вот, кстати. Не инвалид… Я пришла пригласить тебя к нам на ужин.

Макс вскидывает в вопросе брови, и проводит ладонью по своим волосам.

– Да-да. Поэтому пошли. Мама там наготовила, – опускаю взгляд на кубики и шутливо, по-дружески, добавляю. – Можешь прямо так.

Улыбаюсь во весь рот, чем снова вгоняю Макса в краску.

– Обычно я ужинаю исключительно во фраке, – Макс делает наигранно серьезное лицо. – Но ради тебя могу сделать исключение.

– Я вообще-то пошутила.

У нас соревнование, кто сильнее покраснеет?

– Я вообще-то понял, – усмехнувшись, он уходит в смежную комнату.

Со спины Макс такой же залипательный.

– Тебя подождать? Или ты помнишь номер моей комнаты?

Макс выглядывает.

– Амнезию мне не ставили… Но лучше подожди.

Он снова прячется, а через несколько минут появляется в темно-синих джинсах, в тонком бежевом пуловере, и напрочь сбивает мои внутренние настройки.

До сегодняшнего дня я совсем не замечала, какой Макс симпатичный парень.

Иванов, подвинься!

– Я готов. Готов есть. – Макс улыбается, а я встаю с дивана.

***

– Ну, здорóво, чемпион!

Папа жмёт руку Максу.

– До чемпиона мне, как до Луны, – хмыкает Макс и переводит взгляд на разложенный стол, в центре которого мама зачем-то поставила вазу с моими цветами. – У кого-то день рождения?

– Нет, – папа мельком смотрит на цветы. – Это Женькин парень приходил.

– Он мне не парень, пап! Иванов – просто мой одноклассник. Мы даже не дружим.

– Тогда чего он тут круги наматывает?

Откуда я знаю.

Пожимаю плечами и поглядываю на Макса, которому, видно, тоже неприятен этот разговор.

– Давайте к столу, а то всë остывает, – вмешивается мама.

Я убираю вазу на подоконник, и вместо них мама ставит отварной картофель, а рядом блюдо с жареной курицей. Овощной салат, нарезка уже стоят на столе. Мы садимся.

– Никаких изысков, но должно быть вкусно, – мама окидывает нас всех смущëнным взглядом. – Налетай!

За столом Макс держится уверенно, а я чувствую себя невестой на выданье. Родители нахваливают меня: какая я хорошая хозяйка, мою дотошность в мелочах, которая граничит с маниакальным стремлением к чистоте и порядку. И, как по мне – это совсем не плюс, а психическое расстройство. Так я отвлекаюсь от проблем в школах, которых было в моей жизни аж шесть штук, и все в разных городах. Мой персональный способ успокоить нервы. Учеба – тоже один из них.

Просто не люблю расстраивать родителей, у которых своих проблем предостаточно. Они даже не знают, в какие переделки я попадала, а синяки, разбитые губы – списывали на несвойственную мне неуклюжесть.

Грызу куриную ножку и слушаю, какая я хорошая девочка. Макс, бедняга, развесил уши.

После того, как тарелки опустели, отец уходит на перекур, а мама, собрав в стопку грязную посуду – на общую кухню. Я хочу ей помочь, но мама просит остаться, развлекать гостя.

– Значит, Иванов теперь тут частый гость?

Как только закрывается за мамой дверь, Макс спрашивает с равнодушным выражением лица, но в голосе его прослеживаются странные нотки. Ревнует, что ли?

– Да он, как проводил, так теперь дорогу забыть не может. Но больше не придëт.

– Почему?

– Иванов звал меня прогуляться, а я сказала, что буду ждать тебя и он психанул.

Уголки его губ дрогнули в несмелой улыбке.

– Он тебе нравится? Я так… как друг спрашиваю.

Краснея от собственного вопроса, Макс оправдывается.

– С чего ты так решил?

– Он всем девчонкам нравится.

– Он сам себе нравится, – усмехаюсь.

Не хочу, чтобы Макс понял, что я тоже в фан-клубе Тринадцатого, но только наблюдаю за ним с самого дальнего ряда.

– Ты родителей не слушай, ладно? – перевожу тему. – Они сильно преувеличивают мою святость, – хихикаю.

– Ты тоже заметила, что ужин похож на какое-то сватовство?

Киваю, а Макс улыбается в ответ.

– И в чем они преувеличивают?

– Ну, я не такая чистюля. Иногда мне совершенно пофиг на хаос вокруг. Готовлю тоже так себе.

– Это не проблема. И вообще, лучшие повара – мужчины. А женщины должны вдохновлять на подвиги своей красотой.

– Где ж найти такого супермена?

Издаю смешок, глядя на Макса, а он перестает улыбаться и смотрит на меня внимательно, засасывает в своё болото. Если бы не мама, которая зачем-то стучит перед тем, как войти, Макс бы точно признался, что под кофтой у него спрятан плащ супергероя.

– Ну что, чай?

Мама лезет за тортом в холодильник, который стоит в углу.

– Тебя быстро выписали Макс, – она ставит торт на стол. – Обычно, раньше недели не отпускают.

Она снимает прозрачную крышку с торта и просит меня организовать кипяток.

– Если честно, я немного схитрил. Меня отпустили с условием, что есть кому ставить мне уколы и я сдуру ляпнул, что вы моя соседка и сможете помочь.

– Я-то могу, только работаю часто сутки через сутки, – мама режет торт, а я включаю чайник, который пришлось убрать на подоконник, чтобы освободить больше места на столе. – Но Женька, если что умеет. Ты же поможешь другу?

Замираю с упаковкой чайных пакетиков и, оторопев, оборачиваюсь на обоих.

– Кто? Я?

– Ты. Ты, – смеётся мама. – Чего испугалась? Я же тебя всему научила.

А нам с Максом совсем не смешно.

– Мам, я ставила уколы только пупсам. А Макс на пупса совсем не похож.

Мама окидывает Макса оценивающим взглядом.

– Ничего ты не понимаешь в пупсах, – она смеется громче, а я начинаю подозревать, что они с папой совсем не сок пили, а что-то покрепче. – У всех всë

Макс почему-то молчит. Хоть бы слово возразил. Я думала, после больницы ему не захочется показывать мне свои полупопицы.

Наливаю в кру́жки кипяток и задумчиво наблюдаю, как заварка раскрывает свой цвет. Мои щëки от жара тоже. Какой-то ужин краснолицых.

Вот я влипла!

Беру две кружки и, стараясь не смотреть на Макса, несу к столу, как раз к возвращению папы.

– Там ничего сложного. Раз и всë!

Наседает мама своим добровольно-принудительным тоном. Ей бы переговорщиком работать, а не медсестрой в больнице.

– Ага, раз и в нерв.

Волнуясь, я возражаю маме и ставлю одну кружку перед отцом, а вторую Максу. И прежде, чем пойти за второй парой, я поднимаю взгляд на него, а тот в ответ сдержанно улыбается.

– О чем речь? – влезает папа в нашу беседу и двигает к себе тарелку с тортом.

– Макс попросил помочь с уколами, а Женька боится.

– Женек, ты же умеешь? – оборачивается папа в мою сторону.

Какой-то он слишком добрый. Точно не просто сок.

– Я боюсь, – настаиваю на своём, надеясь на Макса – может он меня поддержит.

– А я готов рискнуть, – он пробует торт и, улыбаясь глазами, смотрит в мои.

– Ладно, – пожимаю плечами и растягиваю зловещую улыбку.

Тоже мне, герой! Ещё другом называется. Промахнусь – будет знать.

Я сажусь на своё место и двигаю к маме её чай, а сама украдкой поглядываю на довольное лицо Макса. Чему радуется?

***

Ужин завершается на позитивной ноте и набитым животом. Чувствую, его итог выльется для меня лишними килограммами.

– Спасибо огромное за ужин и компанию, – Макс улыбается нам с мамой, а отцу жмет руку.

– Будет скучно – заходи! – папа кивает ему, а потом обращается ко мне. – Иди, проводи друга.

Нас точно сватают. Если бы перед папой стоял Иванов, уверена, он бы вместо любезностей, дал ему пинка для ускорения. А с Максом папа ведет себя, как наставник или отец. Может он мечтал о таком сыне, а родилась такая я. Скоро начну ревновать.

– Да, я сам дойду… – глянув на меня, улыбается Макс, но переведя взгляд на отца, хмурится, вглядывается в лицо, будто пытается понять, чего от него хотят, а потом неестественно громко добавляет: – А! Ну да… Пфф.

Макс снова смотрит на меня и, подмигнув, кивает в сторону двери.

Что происходит? Я будто стала свидетелем тайного заговора.

– Хо-рошо, – с подозрением глянув на родителей, семеню за Максом, который открывает дверь.

Выйдя в тусклый коридор, мы неторопливо идем к лестничной площадке.

– Ты с папой общаешься телепатически? – хихикнув, спрашиваю Макса.

– Почти, – усмехнувшись, он останавливается передо мной и смотрит тёплым взглядом. – Спасибо, что пригласила. Классно посидели.

– Макс, а ты веришь в дружбу между парнем и девушкой? Просто у меня никогда не было парня-друга. Да и парня тоже. Я даже не знаю, на какие темы можно общаться, что допустимо, а что нет. Обнимашки там и прочая мимимишность.

– Вообще не очень верю, но у меня тоже не было девушек-друзей. И самих друзей тоже нет. Поэтому мы с тобой будем первопроходцами в этом вопросе.

– А просто девушки?

– Были.

– Фух! – радостно выдыхаю. – Значит, у тебя есть опыт. Ну, то есть, ты сможешь если что указать мне, что я веду себя как идиотка и совсем не по-дружески? И вовремя меня остановить – не хочу разрушить нашу дружбу.

Макс задумчиво чешет переносицу и на мгновение прикрывает глаза:

– А если я, вдруг, буду не против этого?

Нервно хихикнув, не знаю, что ответить.

– Я буду стараться, чтобы такого не случилось.

– Как?

– Не знаю… Может, надо исключить обнимашки, поцелуи в щёку, прикосновения?

– А походы в кафе, кино, прогулки по парку?

– Это не криминально, поэтому, думаю, можно.

Макс долго смотрит мне в глаза:

– Ну хоть что-то в нашей дружбе позволительно, – он широко улыбается. – Может, обнимашки всё-таки включим в список дозволенного? Вдруг тебя опять кто-то обидит и мне захочется тебя утешить. Можно?

Подумав, я киваю. Иногда без обнимашек в дружбе никак.

Но несмотря на то, что сейчас ничего не угрожает, Макс внезапно заключает меня в крепкие объятия. Я замираю, боясь пошевелиться, и заверяю себя, что он делает это – исключительно по-дружески.

Глава 11 Барсук

Кажется, я в пролёте. Иванов не теряется, а я… если не пошевелюсь, застряну во френдзоне. Надо Женьку чем-то удивить. Цветы – банально, поход в кино тоже. Может, подарить ей нормальный телефон?

Точно. Сниму со счета, с отцовских денег.

А если она не примет, оскорбится или родители её не так поймут? Батя на порог меня больше не пустит, подумает, что я за что-то извиняюсь. Может, преподнести телефон как старый? Мол, лежал без дела… царапнуть там где-нибудь экран для большей достоверности.

Точняк.

Лезу в интернет, глянуть со скольки по субботам ближайший салон связи. С девяти. Нормально. Потом сразу к ним с уколами и, типа нашёл дома старый мобильник – вручу. План-капкан. И лишний раз увижу Женькину офигенскую улыбку. Только потом придётся задом недельку светить.

М-да… На что только не пойдешь ради любимой женщины.

Завожу будильник и с мыслями о Женьке закрываю глаза. Её улыбка, как солнце на восходе – краснеет всё вокруг. Вернее, я. Не могу на Женю спокойно смотреть – сердце колошматит по ребрам, а я с тем же рвением готов мутузить Иванова, стоит только представить его рядом с ней, расфуфыренного такого и с цветами.

С обнимашками я классно провернул. Мелкими шажками приучу её к себе.

Меня никогда и к кому так сильно не тянуло. Когда умер отец, я много копался в теме «жизнь после смерти», «куда уходит душа» и всё такое. Запутаться, конечно, в этих вероятностях легко, и какая теория верна – я не уверен, потому что оттуда никто никогда не возвращался. Но одна тема меня зацепила. О том, что все люди, которые встречаются в этой жизни, также были с нами и в прошлых. Крутимся в одном колесе. И все они здесь, чтобы помочь пройти определённые уроки.

Для каких таких уроков мне нужен Иванов я пока не догоняю, а вот то, что с Женькой мы встречались в прошлых жизнях

Любишь?

В общем, странное чувство.

***

После шумной пятницы, в субботу с утра наша общага похожа на приют зомбаков. До десяти вряд ли кого-то встретишь, а если встретишь, то будто случайно выжившего.

Выйдя из подъезда, натягиваю капюшон толстовки, запахиваю косуху и, бодро сбежав по ступенькам, прохожу мимо гаражей, и по парку спешу в торговый центр. Испачканное тучами небо прячет солнце и оттого оно не греет и не сушит грязь и лужи вокруг. В парке пахнет сыростью и корой деревьев. Разбросанные под ногами, мокрые листья липнут к подошве кроссовок.

Вдох-выдох. Жадно втягиваю ноздрями прохладный влажный воздух. Выйдя из парка, перехожу дорогу, и мимо многоэтажек с детскими площадками во дворах, я подхожу к ТЦ. Он только открылся, а в супермаркете уже небольшие очереди. В основном мужики. Ясно зачем в такую рань и в субботу.

Взяв тележку, шныряю между стеллажами в поисках того, что с товарами к чаю. Нахожу нужный и беру разные упаковки: обычное печенье и с глазурью, ассорти конфет. В отделе молочки – кефир, масло, сыр для бутеров. В общем, затариваюсь по полной, раз оказался здесь.

Расплатившись на кассе самообслуживания, беру в кофейне напротив латте. Нужный мне банкомат прячется в закутке под лестницей, ведущей на фудкорт. Я снимаю двадцатку, выбрасываю в урну пустой стаканчик, и прямиком в салон связи, который у выхода. Стоя у высокого стеллажа, смотрю на недорогой, но симпатичный современный мобильник. Теперь можно будет не писать Женьке смс-ки, а строчить ей в мессенджер. Выбираю телефон нейтрального серого цвета, чтобы Женя не догадалась, что я купил специально для неё.

– Покажите, – прошу скучающего у стойки менеджера.

Он берёт ключи от стеллажа и лениво ползет до меня.

– Какой интересует?

Парень открывает дверцу и, заметив мой зависший взгляд на бейдже с именем Марина, оправдывается.

– Свой дома забыл.

– Мне пофиг. Вот этот покажите, – указываю на дальний серый.

Парень-Марина снимает с подставки тонкий телефон.

– Сто двадцать восемь гигов памяти, четыре гига оперативы, вотсап, телега, гугл, стандартные приложения. Батарею держит семьдесят два часа.

Он перечисляет фишки.

– Подходит. Беру.

– Защитное наклеить?

– Да, давайте. А чехол девчачий найдётся?

– Там, – менеджер указывает на витрину у стойки, где разные чехлы разложены по цветам и формам: от несерьёзных до классических. – Нижний ряд для этой модели. Выбирай. Те.

Пока он ищет на складе нужную мне модель телефона, я рассматриваю витрину. Выбора чехлов для него немного, да и Женькин вкус мне неизвестен. Но судя по тому, как она одевается, думаю, она выбрала бы обычный девчачий розовый или сиреневый, без всяких мультяшных нашлепок.

– Фиолетовый, – тычу пальцем, когда парень выходит из складского закутка.

– Сейчас в моде салатовый, – он кивает на другой, мерцающий ярко-зеленый.

– Фиолетовый, – настаиваю и достаю из кармана наличку.

Менеджер пожимает плечами и, просунув руку с внутренней стороны витрины, кладёт на столешницу фиолетовый матовый чехол. Парень при мне проверяет мобильник, клеит защитное стекло и, пробив чек, отдает сдачу.

Довольный покупкой, я выхожу из торгового центра и спешу домой через парк, как обычно.

Кажется, если бы я встретил в этом месте какую-нибудь звезду ММА, то это было бы не так удивительно, как встретить Иванова, скачущего на скакалке рядом с уличными тренажерами. Походу тренер жестит перед соревнованиями, потому что тренировка утром и Иванов – это что-то из рода фантастики. Его челка убрана девчачьей резинкой в хвост на темени.

Не боец, а фитоняшка со скакалкой.

Делаю вид, что не замечаю и в том же темпе шагаю мимо, но Иванов перестаёт прыгать и окликает меня запыхавшимся голосом:

– Решил снова стать толстым, Барсук?

Торможу.

– А ты девчонкой? – усмехаюсь, глядя на его хвост.

– Да, – ничуть не стесняясь, бурчит он. – Чтобы понять девчонку, вживаюсь в образ девчонки. Рабочая метода Иванова. Дарю.

Он смеётся, а мне не смешно.

– Хватит подкатывать к Женьке! – рычу на него и подхожу ближе, сверлю взглядом.

– Боишься проиграть?

Иванов в вызове вскидывает бровь и делает шаг ко мне.

– Не боюсь, но и спорить на неё не собираюсь. Просто предупреждаю.

– А если стану, то что? Снова ляжешь в больницу, чтобы она к тебе из жалости моталась? Она просто тебя жалеет, Барсук, а ты принимаешь это за симпатию.

– Да пошёл ты!

– Правда глаза колит?

– Ладно, Иванов. Давай поступим так: я не мешаю тебе, ты не мешаешь мне. Кого Женька не выберет – тот отступает во френдзону, а лучше совсем.

Кажется, моё предложение ему заходит и он довольно щерится:

– Мне тоже тебя жалко, Барсук. Потому что во френдзоне окажешься ты.

– Всё или ничего, Иванов. Ты меня знаешь.

– Знаю, – он протягивает руку для рукопожатия и тянет лыбу до ушей. – Окей. Ты сам предложил.

Не отрываю пристальный взгляд от наглого лица и крепко жму Иванову руку. Очень крепко, что слышится хруст его костяшек. Но этот гад терпит, и также сильно сжимает в ответ.

– Береги руку, а то левой передёргивать придётся, – покрасневший, он ухмыляется.

– Твой статус в соцсетях?

Ослабляю хватку и брезгливо вытираю свою ладонь об его олимпийку. Иванов отпихивает меня от себя, а я довольно улыбаюсь и, сжав ручки пакета, сворачиваю на тротуар.

Слова Иванова цепляют мысли на крючок и наматывают на катушку, путаются с сомнениями, откуда-то возникшей неуверенностью в себе. Жалость – это последнее, что я хотел бы к себе чувствовать от Женьки. Надо было не просить за меня болеть, не просить приехать, а жить как обычно.

Я не боюсь проиграть, но ненавижу это чувство неизбежной потери. Умирать не больно, больно возрождаться: ломать себя пополам, вдоль и поперёк. Не ждать, когда срастётся, а идти вперёд и улыбаться, делать вид, что твоя походка всегда была немного пьяной.

Иванов не знает каково это, поэтому с такой лёгкостью играет чувствами других. Хотел бы я посмотреть на него, когда рухнет на дно.

Этаж оживает, на общей кухне суетятся соседи. Здороваюсь и захожу домой. Меня приветствует слегка поникший Женькин

Жалость. Какое противное слово.

Раскладываю покупки по полкам холодильника, включаю телек – разбавляю одиночество чужими голосами. Тишина с одной стороны успокаивает, а с другой… мне не хватает мамульки, её завтраков на скорую руку, улыбки, материнских поцелуев по утрам.

Распаковав мобильный, прячу коробку в шкаф на всякий случай и в ящике с отцовскими инструментами нахожу мелкую наждачку. Жалко, конечно, портить новый телефон, но иначе, уверен, Женька не возьмёт. Аккуратно, едва касаясь, я прохожусь наждачкой по экрану.

Вроде норм, пойдёт.

Разогретый в микроволновке сэндвич несу к столу, и сдабриваю зеленью: шпинатом, петрушкой и укропом. Заливаю растворимый кофе кипятком, ложку сахара на кружку и, любуясь мобильником для Женьки, завтракаю.

Неожиданно звонит моя классная руководитель. Справляется о самочувствии. Договорились, что зайдёт в понедельник, проведать и позаниматься. Она скидывает задания в мессенджер, просит посмотреть и если что непонятно – звонить и не стесняться просить объяснить. Разберусь. Потом звонит участковый терапевт, мамулькина бывшая подруга – тётя Лена, мама Иванова. Она классная, весëлая, но постоянно пытается нас с Лёхой помирить. Собралась прийти в понедельник, думает, что лежачий. Странно. Разве Иванов не сказал, что я в норме? Говорю ей, что приду сам, на своих ногах.

В общем, понедельник – день прикольный.

Стук в дверь не даёт допить остывший за разговорами кофе. Открываю. На пороге стоит Женя со своей мамой.

– Доброе утро, – улыбаюсь и открываю шире дверь, запускаю неожиданных гостей.

– Готов ножку подволакивать? – Женя коварно улыбается.

– Не пугай парня, – смеётся её мама. – Давай, Макс, быстренько уколим и мне надо по делам.

– Вот, всё готово.

Киваю в сторону мини-кухни на пакет с лекарствами. Их купил в аптеке при больнице, сразу на выходе.

– Женя сказала, что ты один живёшь.

– Да. У мамульки новый муж – она там тусуется, а я здесь. Привыкаю к самостоятельной жизни.

– Не скучно?

– В общаге скучно не бывает.

Женька молчит, слушает, будто не знает, что ещё добавить.

– Так Жень, давай, иди мой руки, – командует Анна Сергеевна. – Ты будешь всë сама делать, я просто проконтролирую.

– Ты же сказала, что… – тушуется Женька.

– Это я, чтобы ты не сбежала.

Женька смотрит так растерянно, будто не мне, а ей будут делать укол. Обречённо вздохнув, глядит на меня, словно прощается навечно.

– Да не бойся, я даже не пикну, – подбадриваю трусишку.

Она лишь улыбается и уходит, а еë мама проходит в комнату.

– Три комнаты? – она удивляется.

– Да. Почти квартира.

– Классно. Нам обещают к концу следующего года. Давно в очереди стоим. Женька быстрее замуж выйдет.

Надеюсь, за меня.

– Теть Ань… Вернее, Анна Сергеевна.

– Ничего-ничего. Можешь звать тётей Аней, – она мило улыбается.

– Тёть Ань, пока Женька не пришла… вы говорили, что еë телефон сломали.

– Да.

– Я нашёл телефон. Вернее не нашёл, а дома убирался и нашёл, – блин, врать вообще никогда не получалось. – В общем, он нормальный, я его почистил, память там. Только экран немного поцарапанный.

Я беру со стола купленный мобильник и кручу в руках, демонстрирую.

– Мы хотели сами на днях купить.

Тетя Аня с сомнением смотрит мне в глаза.

– Зачем тратить деньги, когда есть этот? Он хороший и почти новый. Лучше себе или Женьке что-то красивое купите. То есть, я не хочу сказать, что вы ходите в некрасивом.

Фак. Лучше вообще заткнуться.

Тётя Аня сдерживает улыбку, слушая мои нелепые оправдания.

– Даже не знаю, удобно ли. Пусть Женька сама решает.

Моя муза вранья заходит в комнату.

– Жень, подойди.

Так глупо я себя ещё не чувствовал, а тëтя Аня расплывается в улыбке.

– Тут Макс хочет подарить тебе новый телефон.

– Он почти новый, царапины немного, а так – отличный, современный, – заикаясь, вру.

Женя растерянно смотрит на меня, на телефон в моих руках, на свою маму.

– Зачем?

– Вместо поломанного. Тут ещё чехол – утром ходил за продуктами, купил. Не знал, какой цвет тебе нравится, поэтому взял фиолетовый.

Для большей убедительности повторяю заученные фразы, а сам готов сквозь землю провалиться.

– Мой любимый – цвет лайма.

Чëрт. Надо было послушать менеджера.

Женька так смотрит, будто я предлагаю ей взятку. Чувствую себя идиотом и лицо горит под еë недобрым взглядом.

– Ладно, – тёте Ане, видно, надоела наша игра в гляделки. – Давайте разберёмся с уколами, а потом решим – нужен телефон или нет. А то нам с мужем ещё по делам нужно съездить.

Тётя Аня идёт за угол за лекарствами на нашу импровизированную мини-кухню, а я выдыхаю и, сглотнув, кладу телефон на стол.

– По-твоему, мы совсем нищие? Не можем себе позволить купить новый телефон?

Женька шипит на меня, но я не успеваю вставить слово оправдания – тётя Аня уже за её спиной и Женя натянуто улыбается. Точно всадит мне иглу куда-то мимо. Ладно, сам виноват со своим идиотским подкатом.

Тётя Аня подсказывает, как смешивать лекарства, и Женя всё послушно выполняет, глядя на шпиц, она выпускает лишний воздух. Мысленно настраиваюсь на боль. Приспускаю трико и, придерживая одной рукой, чтобы не упало, другой опираясь о стол. Прохладная салфетка в Женькиной руке касается моей кожи и я зажмуриваюсь, ожидая прокола.

– Ну, давай, как я тебя учила, – слова Женькиной мамы добавляют напряжения.

– Расслабьте мышцы, их бин больной, – хихикает Женька.

Легко сказать, когда укол ставит сердитая девочка, ещё и красивая. Ожидания с реальностью не совпадают – я почти ничего не чувствую. Игла входит плавно и безболезненно, но после – вводимое лекарство расползается болью по мышце. Стойко принимаю свою участь.

– Можешь одеваться, – слышу Женину усмешку.

Салфетка снова касается кожи, и я, перехватив инициативу из нежных рук, прижимаю и быстро натягиваю трико. Переживая позор, поглядываю на свою мучительницу и затягиваю на поясе завязки.

– Молодец. Практика пройдена успешно, – тётя Аня одобрительно кивает Жене. – А насчёт телефона – решай сама, но от подарков обычно не отказываются.

Мама мне подмигивает, а я поддакиваю, натягиваю невинную улыбку и, как дурак, играю бровями. Но Женьку это не впечатляет. Она, будто следователь, щурит недоверчивый взгляд.

– Ты пока думай, а я пошла, – тëтя Аня открывает дверь, а мы всё также с

Как только закрывается дверь, я снова беру телефон:

– Тут куча приложух, не надо писать смс-ки. Но если не хочешь, я его выкину.

Направляюсь к окну, а Женька выхватывает мобильник.

– Ты дурак?! Зачем выкидывать, если почти новый.

Поворачиваюсь с улыбкой до ушей.

– Это временно, пока мне не купят собственный, – она ворчит и с серьёзным выражением лица касается экрана.

– Неси симку, я помогу настроить.

Женька отвлекается от новой игрушки и, кивнув, вручает мне мобильный.

– Пять минут, Турецкий! – она бросает на выходе фразу из фильма.

М-да… Пять минут позора стоят еë офигенский улыбки.

Ставлю греться чайник, пока Женька бегает за симкой, и словно под кайфом, в эйфории, что мне удалось сделать дорогой подарок, дёргаю воздушный шарик – тяну к себе и отпускаю. Снова и снова.

***

Женька пищит от восторга, когда на экране светится надпись «Настройка удачно завершена», и на радостях чмокает меня в щёку. Похоже, она даже не осознаёт, что только что нарушила своё же правило. А потом просит сфотографировать еë для аватарки, да и просто так.

Девчонки!

Тут я и поплыл.

Это какая-то пытка для меня, видеть её во всей красе и не иметь возможности коснуться. Поцеловать такую разную: с улыбкой и серьёзную, когда на камеру строит глазки, выпячивает соблазнительно губы, и даже, когда смешно кривляется.

После фотосессии на фоне штор и стен, она довольная листает галерею, а я не могу отвести глаз от неё – живой, настоящей и чертовски красивой.

– Вот тут вроде неплохо получилось, да?

Она поднимает на меня взгляд, а я свой тут же прячу, изображаю эксперта, смотря на экран.

Неплохо… офигительно!

– Ты очень красивая, – поднимаю задумчивый взгляд на неё.

На Женькиных щеках мгновенно всплывает румянец и от этого вида щемит в груди. Задерживаю дыхание, подавляю желание еë поцеловать, стараюсь не смотреть на губы. Только в глаза.

– Честно? – она, почему-то удивляясь, распахивает глаза.

– А ты разве не знаешь?

– Мне никогда и никто этого не говорил. Если не считать родителей.

Между нами нарастает притяжение, я чувствую, и взгляд мой невольно опускается к губам, но неожиданный и совсем неуместный Женькин вопрос толкает меня в прорубь.

– Как думаешь, Иванов мог бы в меня влюбиться?

– Иванов?

– Да, – на её лице коварная улыбка. – Хочу сыграть с ним по его же правилам. Он же любит играть в чувства.

– Такие игры ни к чему хорошему не приведут.

– Переживаешь за сердце Иванова?

Она реально не понимает, или специально будит во мне ревность?

– За твоё, Жень.

На самом деле за своё. Но Женька смотрит на меня скептически, будто не верит моим словам. Я встаю, и отвожу взгляд в сторону. Боюсь заметить к себе жалость, потому что таким жалким неудачником себя ещё не чувствовал. Даже, когда был толстым.

– Это он будет играть с тобой, а ты будешь думать, что ты. Ты не знаешь, какой Иванов манипулятор.

Она ищет что-то в моих глазах, и тоже встает.

– Знаю. Уже два месяца за ним наблюдаю. Это будет моим научным экспериментом, потом напишу диссертацию на тему «Влияние манипулятора на манипулятора», – она смеётся, а мне не смешно. – Ладно, Макс, расслабься. Просто попробую спустить его с небес на Землю.

Делаю вид, что мне всё равно, изображаю непринужденность.

– Спасибо, за телефон. Как только мне купят, этот я верну.

– Не хочешь вечером пройтись по парку? Мне бегать пока нельзя, но буду рад, если составишь мне компанию в пеших прогулках.

– Прости друг, но сегодня никак. Мы вечером всей семьёй идём в гости, – Женя виновато улыбается, а потом хихикает. – Мой первый выход в свет. Но завтра можно.

– Договорились, – протягиваю руку для рукопожатия.

Глянув на руку, Женька жмёт и тянет за неё к себе. Она прижимается к груди и крепко меня обнимает. Неожиданно. Волна мурашек касается спины.

– Просто хочу понюхать твой парфюм, – утыкаясь носом в мою футболку, она смешно, как слоник хоботом, затягивает воздух. – Ты такой вкусненький!

Женя отстраняется и заражает меня своей невероятной улыбкой. Пора переживать за Иванова, потому что меня, её, казалось бы невинные манипуляции, чертовски заводят.

– Дай телефон на пять сек, – прошу, и выставляю перед ней ладонь.

Помедлив, Женя протягивает, а я открываю галерею и выделяю её самые красивые фото: отправляю их себе и, как ни в чём не бывало, возвращаю телефон.

– Надеюсь, ты не сталкер?! – смущаясь, Женя прячет мобильник в задний карман джинсов.

– Нет, – делаю серьёзное лицо. – Я обычный маньяк, ничего особенного.

Глава 12. Иванов

Наводить порядок в нашей с Киром комнате легко: запихиваешь одежду, игрушки в шкаф, плотно закрываешь дверцы – и всё, чистота! Главное, весь вечер никого к нему не подпускать.

Сегодня я уборщик, аниматор, дворецкий и официант, и всё потому, что вернулся домой поздно ночью. Вчерашний день вывел меня из равновесия. Сперва Морошка выбесила своим отказом. Потом Лерон устроила мне пранк: она выставила меня за дверь, будто я застуканный любовник. Будто не родители внезапно вернулись, а её злой муж, и он – чемпион по боксу.

Надеялся на тренировку, что выбьют из меня всю дурь, но Барсук пока не ходит, а Карамян с Алихановым, сладкая парочка, – не рискнули лезть ко мне злому. Ученые! В итоге я подрался с тенью, отмутузил мешок, послушал рекомендации тренера и, поволок свой упавший дух домой.

Но уже возле подъезда я встретил Глеба с его пацанами и мы забурлились к одному из них на днюху. И там я отвлëкся, забылся и потерялся во времени настолько, что опомнился в три часа ночи. Вообще я не пью, даже пиво, но вчера мне было нужно.

Утром, выгоняя токсины из тела, я встретил Барсука и его наезд вернул меня в привычный строй. Я вспомнил, зачем мне вообще нужна Морошка – не сопли пускать, а позлить его, Макса.

Чем неприступнее крепость, тем слаще победа – разве не так?

Маман ворчит с самого утра и подкидывает всем задания. Итог – отец выгуливает малого, чтоб не путался под ногами и заодно заглянет в магазин, а я ношусь с

Сто проц в моей взрослой жизни никогда не будет ковров.

– Мам, чего мы так выпендриваемся, будто Прокофьевы у нас ни разу не были?

Мама улыбается, нарезая колбасу и лупит по руке, когда хочу стащить ломтик.

– Помимо тёти Тани и дяди Серёжи к нам придëт новый сослуживец отца со своей семьëй. Кстати, их дочь учится с тобой в одной школе, – в маме просыпается материнское чувство и она разрешает взять один ломтик сырокопчëной, но я беру три. – Или в классе, – вспоминая, добавляет мама. – Мирошина Женя в твоём классе или в параллельном?

– Чëрт! Морошка? В моём, – чешу задумчиво репу. – А заранее нельзя было сказать? Я бы сильно подготовится.

– Сильно – это как?

– Постелил бы красную ковровую дорожку, осыпал подъезд лепестками роз, сделал бы пластическую операцию.

Мама смеëтся:

– Так… Алексей, ты бы завязывал морочить девочкам головы. Ты что-то опять натворил? – мама всматривается в моë лицо, ожидая покаяния. Я молчу. – Мне Кирюху надо растить, а не нянчиться с внуками.

– Да какие внуки, мам? С таким батей, как у неё, Мирошина помрёт монахиней. Он – монстрический монстр и, кажется, меня ненавидит.

Досада скрипит на зубах. Почему именно с ним отец решил скорешиться?

– Алексей… – вздыхает мама сквозь улыбку. – Пожалуйста, веди себя сегодня подобающе. Без своих шуточек и приколов.

– Поверь, мам, мне точно будет не до этого.

– А вы с Женей дружите? – мамино лицо становится загадочным.

– Пытаемся, – не думая, отвечаю сухо и выхожу из кухни.

О личном лучше говорить с отцом. У него богатый опыт, поэтому он точно понимает, о чем я. А с мамой – женская солидарность и всë такое, и я бесчувственный дурак.

***

Прокофьевы всегда приходят раньше. У них нет своих детей и потому поклоняются Йоркширу. Но после того, как в позапрошлый раз наш сердобольный Кир накормил эту лохматую щётку чем-то жирным со стола и та обгадила все ковры в нашей квартире, собáкена здесь больше не жалуют.

Не имея тех, кого нужно воспитывать, каждый раз семейство Профьевых раздают родителям дурацкие советы: со мной быть построже, а то меня упустят и не заметят, как подсяду на запрещенку.

Алë! Ничего, что я спортсмен?

С Киром же советуют вести себя помягче, иначе детские травмы – штука затратная. А то, что из него растёт тюфяк и стукач – это никого не парит?

Хотя, я брату не завидую.

Его, как и меня в этом возрасте, заставляют вспоминать детсадовскую программу стихов, навыки счëта, знание азбуки – в общем, всë то, чем не может похвастаться Йоркширокий терьер.

На Кира сегодня с неба киндер-сюрпризы просто так не падают.

Уверен, эта же развлекательная программа ожидает семейство Морошки.

Звонок в дверь отвлекает от зеркала. Полчаса прилизывал волосы, и почти час до этого я гладил брюки и рубашку. Даже галстук нацепил по такому случаю. Но не для Морошки, а для её родителей.

– Я открою, – крикнув, поправляю воротник рубашки и выхожу из комнаты, которая намного ближе к входной двери, чем остальные.

Из зала посмотреть на новеньких вываливаются Прокофьевы, а родители спешат к двери – встречать гостей. Мой внешний вид никого не впечатляет и вижу на лицах родоков недоумение.

Обычно, я никогда не наряжаюсь. Чистые футболка, носки и трико – вот мой костюм на вечеринках взрослых. А этот приобрели на выпускной. Прошлую коллекцию известного бренда мама поймала на маркетплейсе с какой-то сумасшедшей скидкой. Не будь мне восемнадцать, я мог бы сойти за крутого топа. Тащусь сам от себя.

Царь зверей должен быть царственным, даже если его понизили до звания дворецкого, клоуна или мальчика на побегушках.

Пожав плечами, мол, так и планировалось, я делаю грудь колесом и открываю входную дверь. Батя Женьки, да и она сама, явно не ожидали увидеть меня в строгом офисном прикиде, с уложенными волосами и, похоже, вообще застать здесь, потому что сильно удивляются.

С мамой Морошки я лично не знаком, поэтому она единственная в этом семействе, кто искренне рад меня видеть.

– Александр! Здорово! Добро пожаловать! – в неофициальной манере восклицает папа и, пожав руку Женькиному отцу, знакомит всех друг с другом. – Моя супруга Елена; сын Алексей, а там младший – Кирюха. И наши лучшие друзья – Татьяна и Сергей.

Женькины родители здороваются кивком.

– Анна – моя супруга, и дочь Женя.

Развернувшись к ним в три четверти, отец Морошки представляет свою семью. Со сдержанной улыбкой на лице он помогает женé раздеться, раздевается сам и вешает вещи на свободный крючок.

Женька пялится на меня, будто видит впервые. Застыв на месте, она скользит по мне взглядом, задерживается на волосах, а потом спускается к галстуку. Её пухленькие губы, смазанные бледно-розовым блеском, в оттенках которых я не разбираюсь, сопротивляются улыбке. А я с идиотской смущённой, залипаю на голубые глаза. Они накрашены ярче, чем обычно. Чёрные пушистые ресницы, растушеванные коричневые линии у самой их кромки и на веках еле уловимый серебристый блеск –– всë это делает еë глаза огромными, гипнотически манящими, я бы сказал кошачьими. А при искусственном свете коридора, кажется, они искрят, будто в голубом небе играют солнечные блики.

Охренительно красивые глаза.

– Алексей, – отец хлопает меня по плечу и подталкивает к Женьке. – Помоги девочке раздеться.

Девочке…

Не решаюсь сделать и шага, поглядываю на Жениных родителей. Её отец недоверчиво косится на меня.

– Проходите, – улыбается мама и включает для них в ванной свет. – Здесь можно вымыть руки.

Фух. Спасибо, мам, что увела.

Родители Морошки идут с моими в сторону зала, где в дверях давят лыбу Прокофьевы. Смех, приветствия, рукопожатия, но я уже не слежу за ними и переключаюсь на Женю.

– Позвольте ваше пальто, мадемуазель, – дуркую на французский манер.

Она театрально хлопает ресницами. Не Женька, а Жозефина. Встаю за спиной, ожидая, когда мамзель расстёгнется.

Завитые в крупные блестящие пружинки, еë волосы мягкими волнами лежат на плечах. От Жени пахнет чём-то сладким. Вдыхаю, не могу разобрать: жжëным сахаром, а может, карамелью, посыпанной корицей. Аппетитно до урчания в животе. Приходится немного отступить, чтобы не сойти с ума от аромата.

С обеда ничего не ел.

Стараюсь вдыхать неслышно.

– Неожиданно, Иванов, – Женя распахивает пальто, а я стягиваю с еë угловатых плеч, помогаю снять.

– Других версий нет. Я единственный в своем роде, – улыбаюсь, всё равно она не видит. – Единственный и неповторимый, – без лишней скромности сообщаю чуть громче шепота и перекидываю пальто через руку.

Морошка разворачивается и улыбается мягко, по-кошачьи лениво.

Уж лучше бы она оставалась в пальто или пришла в парандже. Она не в джинсах, как обычно, а в облегающем чёрном платье чуть выше колен, и капроновые чёрные колготки на стройных ногах нокаутируют без единого удара.

Разувшись, Женя, как кошка, плавно передвигается в сторону ванной, а я не слышно выдыхаю, пока она меня не видит.

Вот это я влип… . Она пантера на охоте – осторожная и хищная, а я жалкий кролик, мальчик-зайчик в галстуке.

Вау.

***

Отцовские байки про службу в армии веселят не хуже скетчей камеди-клаба. Даже отцу Морошки до меня нет никакого интереса. Он громко и искренне смеётся, что, кажется, давно ждал момента, когда сможет вот так в непринуждённой обстановке вынуть кол из задницы и просто расслабиться.

Только Кир с силу возраста не догоняет, что к чему и нелепо гогочет за компанию.

Женька сидит напротив меня и когда ловлю еë взгляд, она свой не отводит, типа не стесняется – смотрит на меня внимательно и с неподдельным интересом. Ест при этом аккуратно, прям леди из высшего общества. Я же, иногда тушуюсь и, то и дело, роняю изо рта крошки чего-нибудь: хлеба, сыра или колбасы.

– Крошусь от твоей красоты, – оправдываюсь, когда замечает.

– А я думала у тебя просто рот дырявый.

Морошка натянуто улыбается в ответ и делает глоток апельсинового сока. Она деловито промокает губы бумажной салфеткой и, подоткнув еë за тарелку, отвлекается на брата. Кир, не дождавшись внимания взрослых, просит Женьку расчленить ему запечённое куриное филе.

Может тоже попросить? Усмехаюсь в уме.

Она с Киром сюсюкает, скрипит ножом по тарелке и делает вид, что я ей безразличен. Играет в «нетакусю». Я эти женские штучки считываю, как ртутный градусник температуру. Мгновенно.

Заметив, что я не прекращаю пялиться на неё, Морошка оставляет в покое приборы и замирает, её бровь изгибается в немом вопросе.

Смотрим друг на друга не отрываясь, долго и внимательно. О чём молчим, я не знаю, но чётко слышу, как между нами начинают гудеть провода. Но звонкий дзинь батиной вилки о рюмку размыкает невидимую нить и наступает тишина. Отец встаёт и поднимает рюмку, взглядом проверяя у всех ли налито. Просит нас с Морошкой начислить себе ещё сок, раз крепче ничего нельзя.

– Отлично сидим, друзья, – тяжело вздохнув, начинает отец, – но я, как обычно, хочу почтить память своего товарища, друга, спасшего мне жизнь.

Глухой звук двигающихся от стола стульев сбивает тишину. Все встают и мы с Морошкой тоже, взяв свои бокалы с апельсиновым.

– За Барсукова Владимира Николаевича. За героя. Не чокаясь.

Подумав о чём-то своём, отец выпивает, и занюхивает тыльной стороной кисти руки.

Его до сих пор мучает совесть. И пусть Барсук думает, что у меня в семье всё просто на раз два, но он никогда не узнает, через что нам с мамой тоже пришлось пройти. Срывы отца в его послевоенный синдром, бессонница – знатно потрепали беременной Киром маме нервы. Чувство вины за смерть друга отец заливал вином, а потом, когда дали нам квартиру первым, потому что Кир был на подходе, бате пришлось спрятать свою гордость и честь подальше, взять ответственность за свою семью, и себя взять в руки. Так и живём. Но я безмерно благодарен отцу Барсука, что он спас моему старику жизнь.

Один бы я вряд ли вывез. А Барсук он… он не Барсук, а прям Феникс, мать его, какой-то.

Уважаю. Честно.

Наверное, если бы дружили до сих пор, то мы, вдвоём… не знаю… точно изменили бы мир, замутили бы бизнес и стали богатыми.

Иногда ненависть – отличная мотивация, чтобы жить.

Живи, Барсучара!

Владимира Николаевича почтили минутой молчания, а после всё стало, как и прежде. Кир прикопался к Женьке, просит поиграть с ним в бродилку, и под одобрение наших родоков, он тянет Морошку в комнату.

Со скрипом вспоминаю, что бродилку вместе с бардаком я запихнул в шкаф. Если срочно не предложить альтернативу – катастрофический позор неминуем.

Подрываюсь с места и прямиком за ними.

– Сегодня ты совсем не разговорчив, – заметив, что я иду за спиной, Женя оборачивается.

– Боюсь при твоём отце ляпнуть глупость. В классике, знаешь, отжиматься неудобно.

Женя на это хихикает.

– Кир, может, не в бродилку, а во что-то другое? В Мавзолей, например. Мы с Женей будем два Ленина, а ты охранником – стоять за дверью и взрослых не впускать.

Ржу, представив эту картину, а сам вспоминаю, что-где лежит, чтобы меньше позориться.

– Вы спать будете, а я лаботать?

Кирюху мой расклад не устраивает, а Женю очень веселит.

Подойдя к стеллажу с моими наградами, Морошка разглядывает надписи на кубках и медалях.

– Ого! Круто!

– Кия, – подражая мне, Кирюха выписывает ногами и руками подобие ударов.

Усмехаюсь над его выкрутасами и подхожу к Морошке ближе.

– Барсук тебе свои не показывал?

– Нет. Кроме кубиков пресса, других достижений я не видела.

Нифига се! Ещё так буднично говорит.

– Хочешь свои покажу, – хрюкаю и вытягиваю рубашку из брюк, – могу даже дать потрогать.

– Иванов, ты дурак? Что ты делаешь?

– Да я пошутил, – усмехаюсь. – Видела бы ты своё испуганное лицо.

– Иванов…. – протягивает Женька и краснеет, складывая руки на груди.

– Дулак! Лëша дулак! – подхватывает Кир.

Ну, всё. Поздравляю. Теперь малого не заткнуть. Носится по комнате, как поломанный. Приходится влепить ему подзатыльник, чтобы успокоить.

Я думал, Кир разревëтся, как обычно, и побежит стучать, но он лишь обиженно выпячивает нижнюю губу и смотрит на меня, как на врага народа, стесняется реветь при Женьке. Моя школа – нефиг при девчонках показывать слабость.

– Сами иглайте! Я буду мультики смотлеть.

Он театрально закатывает глаза и, нарочно топая, выходит из комнаты.

– Ну всё, пошёл стучать, – вздыхаю, глядя на Женьку.

– Ты заслужил. Детей бить нехорошо.

– А ты, как тётя Таня? Своих детей нет, но раздаëшь советы. Это был обычный воспитательный подзатыльник – даже на статью не тянет.

Падаю на сложенный диван, приглашаю

– У тебя шашки есть? Я бы сыграла в шашки.

– На желания!

Оживляюсь и тут же мысленно составляю свой список: свидания, поцелуи, решить контрольную за меня, выносить за меня неделю мусор.

– Проиграть не боишься?

Морошка с вызовом задирает подбородок и смотрит свысока.

– Вообще нет, потому что я никогда не проигрываю.

Встаю с дивана и подхожу к шкафу, но тут же торможу.

– Можешь выйти ненадолго? Я переоденусь, а заодно достану шашки.

Хитрю, потому светить бардаком в шкафу стремаюсь.

– Странно, но ладно.

– Не, ну можешь остаться и посмотреть стриптиз в моем исполнении. Я даже музычку включу, Жаде какую-нибудь.

Лукаво улыбаюсь, хотя знаю, что она не согласится. На то и расчитано.

– Прибереги свой дешёвый стриптиз для Тихоновой.

Нифига се, дешевый! Да он тянет на люкс: брюки только пятёру стоят без скидки.

– Ладно. Пойду возьму свой телефон, запечатлю потом твоё поражение на память.

– На пейджер?

Усмехаюсь, зная, что у ней старая «печенюшка».

На мой вопрос Женька снова фыркает и выходит из комнаты.

Я открываю шкаф и, придерживая гору вещей, готовую вывалиться на пол, вытягиваю футболку и трико. В другом отделе, среди кучи Кирюхиных игрушек, деревянную шахматную коробку ещё советского производства, досталась нам от деда.

Посмотрим, как ты целуешься, Морошка, потому что проигрывать я не намерен.

Глава 13. Джеки

Давно я не видела родителей такими – весёлыми и беззаботными. Оказывается, тётя Лена тоже врач. Может, теперь в этом городе жизнь мамы выйдет за границы комнаты в общаге? Только бы Тринадцатый не стал тем самым сыном маминой подруги.

Взяв телефон, я направляюсь в зал, чтобы сделать глоток сока, но проходя мимо открытых дверей ещё одной комнаты, замечаю Кирюху. Развалившись на большой кровати, он смотрит «Зверополис».

Постучав, заглядываю:

– Мы в шашки будем играть. Хочешь с нами? Кто выиграет, тот загадывает желание.

– Не хочу, – Кир садится и смотрит на меня, надув щëки. – Лëша опять выиглает, а я получу по жопе. Он елунду загадывает.

– Если мы будем играть с тобой вдвоём, то мы Лёшу победим, и сами надаем ему по жопе.

– Мечтаю об этом весь вечер, Морошка, – вкрадчивый голос Иванова за спиной заставляет вздрогнуть и обернуться.

Опершись ладонью о стену, он нависает надо мной и томным взглядом скользит по телу. Переодетый в светлую футболку с логотипом известного бренда и трико – передо мной самодовольный наглый тип.

Мечтаешь, говоришь?

Ладно, игра начинается. Только пить очень хочется.

Облизав пересохшие губы, изображаю заинтересованность в его словах: с легкой улыбкой на губах, я ласковым взглядом смотрю ему в глаза, потом спускаюсь на губы, после на грудь. Касаюсь, и снова смотрю в глаза. Сердце Тринадцатого под моей ладонью начинает бешено колотиться, а самодовольная ухмылка исчезает. Он почти не дышит, только от редкого сглатывания бугорок его кадыка подëргивается на шее.

Приблизившись к его лицу, произношу с придыханием:

– Мой папа с радостью исполнит твою мечту, – и выравнив голос до обычного, убираю руку. – Пойду попрошу.

Я выныриваю из его ловушки и мягкой кошачьей походкой направляюсь в зал. Надеюсь, всё именно так и выглядит со спины, потому что мои ноги дрожат от волнения, и сердце у самой колотится как сумасшедшее.

– Пс… – слышу за спиной, он догоняет, – это была шутка, если что.

Похоже у кого-то жопка задымилась. Не останавливаюсь и захожу в зал, где сидят взрослые и, судя по наступившей тишине, они могли обсуждать нас.

Неловко улыбнувшись присутствующим, я хватаю стакан и залпом выпиваю остатки сока, сбиваю сушь во рту.

– Жарковато. Захотелось пить, – оправдываюсь, заметив папин удивлённый взгляд, который, задержав на мне, он уводит мимо, за моё плечо.

Тринадцатый, обойдя, тоже тянет руку к своему стакану. Смотрю на его покрасневшее лицо, как жадно он пьёт.

– В шашки играем, – поставив стакан на стол, Иванов одаривает наших родителей довольной улыбкой. – О-очень напряжённая партия. Женя настоящая убийца.

Родители переглядываются.

– Вся в отца, – с неловкой улыбкой подмечает мама, не понимая, как еë слова очень чётко описывают ситуацию. – Женя всегда просчитывает наперёд.

– Да, когда она была маленькой, помню, как-то..

Папа, что-то рассказывает, но я уже не слушаю, а смотрю на руку Иванова, нагло захватившую мою ладонь.

– Идём, я должен отыграться.

Он тянет меня из зала в коридор, а я, как завороженная, плетусь за ним. Уже в коридоре понимаю, что Тринадцатый совсем не об игре в шашки и вытягиваю свою руку.

– Ты проиграешь, Иванов, – рычу на него, глядя в глаза и, уверенная в своей победе, направляюсь в его комнату.

– Играем до трёх желаний, Морошка, – он входит за мной и закрывает дверь. – Готовься исполнять.

***

Играть с Ивановым в шашки – невероятная глупость с моей стороны. В шашках он хорош также, как собой. Я проиграла уже два желания, а за третье мы боремся больше получаса. Гоняем своих дамок по полю и никто из нас не хочет сдаваться. У меня одна дамка и шашка, у него две дамки и две шашки. До второй дамки мне не хватает несколько ходов. Ему же до третьей – всего пару. Я почти проиграла, но сдаваться не хочу.

Мирошины не сдаются!

Скрестив ноги, как султан, Иванов сидит на полу на диванной подушке и сбивает мой настрой хитрющим изучающим взглядом. Я, как гейша, сижу на на декоративной подушке, поджав ноги под себя.

В мессенджер приходят сообщения от Макса, но я не могу ответить, потому что уверена – стоит отвлечься, как Иванов тут же смухлюет и подставит свои шашки так, что мне придётся какую-то съесть. И тогда он без капли сожаления сожрëт мою единственную дамку.

Я пропала.

Ну вот, он съел мою последнюю шашку. Ещё один мой ход дамкой по диагонали и третья шашка Иванова – королева.

Всё. Это фиаско.

Зря родители меня хвалили.

– Сдавайся Женёк, треугольник Иванова.

Треугольник Петрова, дурак… .

– Ни за что! – зеркало его самонадеянную бровь. – Попробуй меня поймай.

От Макса снова сообщение. Глянув мельком, делаю умное лицо и смотрю на доску, не признаю поражение.

– Два желания или три – уже нет особой разницы, – он

– Есть. Будь у меня хоть одно желание, я бы уравняла твои – одно бы отменила.

– Да-а… Жаль, что у тебя его нет.

Иванов издевается. Так и хочется двинуть ему в нос, чтоб не задирал.

– Вот Макс бы мне обязательно уступил, – стираю с его лица нахальную улыбку.

Он задумчиво щурит один глаз и хитро улыбается:

– Жаль, что я не Макс, а то подарил бы тебе телефон новый и подороже, – он снова по-дурацки играет бровями. – Поцелуешь, сдамся.

– Да, жаль, что ты не Макс. Его бы я поцеловала без уговоров. – Стреляю своей дамкой по его шашкам и они разлетаются в стороны. – Какой ты предсказуемый, Иванов. Всë, ничья! Надоело с тобой играть.

– Играть или мне проигрывать?

– Просто дуракам везёт, – бросаю ему скептический взгляд.

– Желания загадывать буду я, поэтому кто в дураках, кажется, очевидно. Всё равно поцелуешь, потому что это моё первое желание.

– Может, ты пойдёшь и папу поцелуешь?

Прыснув в Тринадцатого злобой, хочу подняться с пола, но ноги жутко затекли. Ногами, проколотыми миллионами игл, я, как неуклюжая слониха, наступаю на свои же шашки и, взвыв от боли, падаю снова на колени. Ладонями почувствовав мягкость ковра, я ударяю Иванова лбом по носу.

Теперь от боли вскрикивает он, а я от боли и своей неуклюжести раздаюсь безудержным смехом, завалившись на диванную подушку рядом с ним. Его инициатива меня поймать, сидя со скрещенными ногами, оказалась наказуема. Лёша держится на нос и, кажется, готов меня убить, а мог бы просто увернуться.

– Ещё пять минут назад я хотела двинуть тебе по носу, – задыхаюсь от смеха, не могу остановиться. – Но я, правда, нечаянно. Ноги затекли. Прости, Лëш!

Лёжа на спине, кошусь в его сторону. Иванов теперь тоже смеётся, а мне уже не смешно. Сквозь его пальцы сочится кровь и, капая, алыми пятнами растекается по ткани светлой футболки.

– О, Боже, кровь! – подрываюсь с места.

– Всё нормально… не ссы, Морошка.

Задрав футболку, Иванов прижимает к носу и снимает её через горло. Он встаёт и улыбается мне глазами. Обеспокоенно скольжу по телу взглядом. У Иванова тоже есть кубики пресса, но при таких обстоятельствах меня совсем не впечатляет.

– Ты реально, какая-то убийца….

Хмыкнув, он направляется к двери, но открыть не успевает – её открывает его мама и вскрикивает от ужаса, а за спиной подхватывает моя.

– Что у вас тут происходит?

Наши мамы сверлят нас глазами. К ним присоединяются отцы и семейная пара Прокофьевых.

– Всё нормально. Мы просто так дружим.

Иванов протискивается между ними всеми и спешит в ванную.

– Я нечаянно. Простите! Просто неудачно упала.

Виновато глянув на всех, я опускаюсь и судорожно собираю шашки в коробку. Поднимаю свой телефон и кладу на диван.

– Ну кровь и кровь. Лëхе не впервой, он же боец, – отец Иванова, заплетаясь языком, мне подмигивает. – Пошли выпьем!

Он уводит толпу растерянных взрослых из комнаты, а я, выдохнув, сажусь с телефоном на диван и открываю сообщения от Макса.

Макс:

Как проходит вечер?

Макс:

Молчишь – значит, весело.

Макс:

Я гулял по парку. Хотел побегать, но не рискнул. Теперь смотрю кино.

Отвечаю, хоть от его последнего сообщения прошёл почти час.

Женя:

А я чуть не убила Иванова. Можешь меня встретить? Хочу домой, но не хочу родителям портить веселье.

Макс:

Вы в гостях у Иванова?

Макс:

Скоро буду, собирайся.

На выходе из комнаты врезаюсь в Тринадцатого и он, напором своего тела… полуобнажëнного, капец, тела – напирает на меня и в удивлении вскидывает брови:

– Ты куда? Я думал сыграем на третье желание.

– С тобой играть опасно.

– Со мной? Я жертва, если что.

– А я очень злая, поэтому подвинься.

Опускаю взгляд, стараясь не пялиться на его голый торс.

– А как же моё первое желание? Куда ты собралась?

– Я что, теперь в плену? Попить, пописать, домой – какая тебе разница?

Шиплю на него, скользнув по телу недовольным взглядом.

– Люблю, когда ты смотришь так.

– Как?!

Уже раздражает его напористость. Надо было не только по носу зарядить, но и между ног, на удачу. Чтобы запомнил, что играть со мной во флирт не стоит.

– Как прокурор на подсудимого.

Хмыкнув, он открывает дверцу шкафа. С какого-то фига Иванова накрывает лавина вещей, а из самого него сыпятся отборные маты.

Пользуясь моментом, я сбегаю из комнаты.

***

– Могла бы и нас подождать.

Ворчит папа, оглядываясь на других взрослых: целая делегация собралась посмотреть, как я с позором пытаюсь избежать исполнения желания. И только Киру абсолютно всё равно, он спит.

– Макс точно тебя встретит? – беспокоится мама и обращается к отцу. – Саш, спустись с ней, мало ли. А то буду переживать.

– Встретит мам, – свечу перед ними экраном с сообщением от Макса, что ждёт у подъезда.

– Лëх! – кричит его отец.

Иванов тут же появляется в коридоре. Наверное, разгребал свой бардак и оттого совсем не в курсе, что я уже ухожу.

– Это была просто кровь из носа, зачем вы Женьку выгоняете? – Иванов в своём репертуаре.

Глянув на него уничтожающее, я на мгновение закрываю глаза, набираюсь терпения, чтобы не ляпнуть лишнего.

– Давай, спустись с Женей, – отец Иванова хлопает его по плечу. – Там её Макс Барсуков встречает, заодно передашь от меня привет.

Иванов меняется в лице:

– А сам передать не можешь?

Сдержанно ответив, Тринадцатый таращится на меня, как на предателя.

– Не надо меня провожать. Я сама, спущусь на лифте.

Смотрю на всех с кривой улыбкой на лице. Собрались тут, как будто в последний путь провожают. Может, еще посидим на дорожку?

– Мам, пап, я вам напишу, как буду дома. Не беспокойтесь, ладно?

– Лёша тебя проводит, подожди, – настаивает тётя Лена и буравит Иванова взглядом, намекая, что у него нет выбора.

– Конечно, мам. Я провожу.

Иванов с недовольным лицом снимает с крючка куртку и надевает резиновые тапки, а я, повернувшись к двери, жду, когда откроет.

Пошумев, родители направляются в зал:

– Тшш! Кира разбу́дите, – бормочет тëтя Лена.

Топла взрослых заворачивает в зал, шëпча и хихикая.

Ну вот, теперь нас

– Прошу, – глянув на меня сердито, Иванов открывает дверь и пропускает вперёд.

– Ты можешь просто постоять в подъезде, я сама спущусь.

Жму кнопку лифта и нетерпеливо подëргиваю ногой, жду когда приедет.

– А как же моё желание? – он заглядывает мне в лицо. – Думаешь соскочишь?

– Думаю, ты слишком много на себя берёшь.

Двери лифта открываются и я забегаю в тесную коробку, жму на кнопку первого этажа. Иванов успевает зайти следом. Двери медленно закрываются и, дрогнув, лифт начинает движение. Лëша стоит напротив и смотрит, не отрываясь, в глаза. Я тоже. Между нами искрит не по-детски и, кажется, от вибраций стука моего сердца, спускаясь, трясëтся лифт.

Перевожу взгляд на цифры на табло – всего лишь седьмой этаж.

Шестой.

Пятый.

Почему он так медленно едет?

– Убегаешь, потому что никогда не целовалась?

Насупившись, он несмело улыбается.

Четвертый.

– Почему никогда? Целовалась, – вру, глядя на табло.

Я должна стереть его самодовольную ухмылку.

Третий.

Второй.

– Один поцелуй. В губы. По-взрослому. Можешь даже при Барсуке.– улыбка Иванова становится шире.

Первый!

– Могу при Барсуке, – двери открываются чертовски медленно. – Могу с Барсуком, – увидев в подъезде Макса, надменно вскидываю бровь и, протискиваясь между Ивановым и дверьми, бросаю. – Ты не уточнил с кем!

Макс вытягивается по струнке, увидев меня в дверях лифта. Сделав навстречу несколько шагов на трясущихся от страха ногах, я вешаюсь Максу на шею и касаюсь губ: целую так жадно, так по-взрослому, как видела в фильмах – со всей страстью, на которую могу быть способна. Впервые в жизни!

Или это дикий страх.

Макс без колебаний поддаётся на мою авантюру. Жар его губ с не меньшим напором сбивает моё частое дыхание. Руки скользят по спине, касаются шеи, и запустив волну мурашек, путаются в волосах. Если бы не крепкие объятия Макса, я бы от невыносимой дрожи в ногах рухнула бы на колени.

Как только слышу, что двери закрылись, а лифт тронулся, резко отстраняюсь от Макса. Растерянно смотрю на него и от частого дыхания почти уходит почва из-под ног.

Губы горят и, кажется, припухли.

Макс явно не понял, что это игра. Он смотрит мне в глаза с каким-то трепетом, совсем не по-дружески, и не даёт мне отступить, держит за пояс руками. Уголки его губ дрожат, а я внутри дрожу от ужаса: что я только что натворила?

Как, оказалось, легко всё потерять, всего одним лишь поцелуем: и дружбу и себя. Сейчас расплачусь от собственной глупости.

– Прости, Макс, – неуверенно убираю его руки и делаю шаг назад. Не могу смотреть ему в глаза. Мои слезятся. Солёное чувство вины разъедает мне сердце, и я шепчу дрожащим голосом. – Кажется, я только что всё разрушила.

– Что именно? – Макс берёт мою ладонь.

Заглядывая мне в лицо, он ласково улыбается, а я не могу в ответ так же.

– Всё, – смотрю виновато. – Дружбу. Нас.

Вытягиваю ладонь и, не в силах больше сдерживать слезы, направляюсь к входной двери. Открываю, чувствуя Макса за спиной.

Холодный ветер, хлестнув по лицу, приводит меня в чувства.

Какая я ужасная… ужасная дура!

Глава 14. Барсук

– Жень, ты чего? – встаю перед ней, закрывая от ветра. – Переживаешь за этот поцелуй?

– Так не должно быть. Целоваться с другом – это неправильно. Макс, я тебя использовала, ты не понял?

Женя смотрит виновато влажными блестящими глазами.

– Понял. Когда увидел Иванова. – Улыбаюсь и касаюсь ее холодной щеки. – Это была часть плана?

– Не было никакого плана. Я проиграла ему два желания. Могла три. А он пристал: с тебя поцелуй, с тебя поцелуй… как будто я чемпион по поцелуям. Я и схитрила, потому что он не уточнил, что поцелуй должен быть только с ним. Ещё и в лифте стал подначивать, что я ни разу не целовалась. А я, правда, ни разу. Прости, Макс, что втянула тебя в свою игру. Это неправильно.

– Ну, для «ни разу» было прямо… «Вау!»

– Врёшь.

Женя неожиданно толкает меня в живот.

– Ладно, вру. Это было просто ужасно.

Я кривлюсь, будто проглотил что-то противное, а Женька выпячивает нижнюю губу и, кажется, вот-вот она расплачется.

– Ужасно приятно, Жень. Честно. – Не могу сдержать улыбку, видя её растерянность. – И если тебе нужен тренер по поцелуям, то я готов пересмотреть своё расписание и назначить пару индивидуальных тренировок. Обычно у меня групповые.

Какую-то фигню несу. Всегда так рядом с ней.

– Групповые? Ого. И запись, наверное, на полгода вперед?

Женька хихикает, поглядывая на меня снизу вверх. От её грусти не осталось и следа.

Хотел бы сказать, что я других не замечаю. Только боюсь её спугнуть. Улыбаюсь и отшучиваюсь, как идиот, не способный признаться в чувствах.

– Бери выше. До конца жизни.

Её удивление сменяется загадочной улыбкой, а в глазах вместо слёз сверкает любопытство:

– И кто она?

– Кто?

– Та, для которой ты расписан на всю жизнь.

– Ты не замерзла? Я вот да. Идем домой.

Разворачиваю Женьку в сторону дома и, согнув руку в локте, предлагаю взяться. Помедлив, она просовывает свою руку, а я стараюсь смотреть только вперед, боясь проколоться.

– Я всё равно узнаю, – хихикнув, она прижимается ближе, а я, как партизан, молчу.

Проходим дворы многоэтажек и через парк, не спеша, шагаем к дому.

– Она младше или старше?

Я молчу.

– Из нашей школы или из седьмой?

Я молчу, и улыбаюсь. Интересно, куда приведут её догадки.

– Ну, Макс… я теперь не усну, пока не вычислю твою тайную любовь.

– Любовь на то и тайная, что даже она об этом не знает.

– Значит, всё-таки она есть! И ты молчал? Мы же друзья. Я тебе тут про Иванова рассказываю, а ты мне ничего?

Я торможу.

– Подожди. Про Иванова?

– Ну да.

– Ты же говорила, что он – просто игра. Ты не говорила, что он – твоя тайная любовь.

– Ну не прям любовь… Просто немного нравится. Внешне. Он всем нравится.

Доигралась.

– А я? – не могу не спросить, иначе тоже не усну.

И, кажется, я прокололся. Смотрим друг на друга, будто видим впервые.

– Ты мне тоже нравишься. Но по-другому.

– Не как

– Почему? Как парень. Но больше характером. Мне нравится твой внутренний стержень.

– То есть, я урод?

– Нет, – она мотает головой, не сдерживая улыбку. – Ты красивый. Просто по-другому.

Её взгляд зигзагами бегает по моему лицу, будто ищет изъяны.

– Вы разные. Иванов – он как Солнце, или день. Когда он появляется – вокруг всегда начинается какая-то непонятная суета. А ты… Ты как Луна, Месяц или ночь. Когда появляешься ты – мне всегда становится спокойно, и внутри наступает тишина.

– И что тебе нравится больше?

Женя замирает и долго смотрит в глаза. Ветер треплет ей волосы, а мне охота спрятать её от всего: от ветра и этого глупого солнца, чтобы Иванов никогда не касался её лица, губ, улыбки.

– Как можно сравнивать Солнце и Луну? – смущаясь, произносит тихо Женя. – Вы – две параллельные Вселенные, а я всего лишь корабль, который сбился с пути.

Убираю выбившуюся прядь от еë лица:

– Маленькая подсказка от пилигрима: «Ориентируйся по Месяцу – его видно и днём, и ночью».

Женину еле уловимую улыбку стирает звонок её телефона. Вынув из кармана, она принимает вызов.

– Да, мам? – глядя на меня огромными глазами, отвечает. – Почти. С Максом, конечно. Хорошо. Целую.

Женя прекращает разговор и прячет телефон в карман.

– Говорят, чтобы я их не ждала и ложилась. Они задержатся на пару часиков. Можно не торопиться.

Ветер усилился, стал холоднее. Хаотично хлещет то в спину, то в лицо, гонит нас домой. Оглядевшись, с улыбкой замечаю:

– А я бы поторопился. Так и до соплей недолго.

Хихикнув и шмыгнув носом, Женя соглашается. Она берёт меня под руку и мы ускоряем шаг.

***

Запахи смешались в общем коридоре. Пахнет борщом и жареной картошкой. Редкие соседи наводят вечернюю суету, шныряя из комнат на общую кухню, а кто-то в душевую. В тусклом свете пыльных ламп мы стоим у Женькиной двери, не можем распрощаться. Между нами что-то изменилось. Откровения или этот поцелуй, но мы как будто стали ближе. Стоя друг от друга на расстоянии вытянутой руки, бросаем тени на пол и обшарпанные стены. И вроде пора по домам, но будто, чтобы попрощаться, чего-то не хватает: слова или….

Смыкаю губы. Они обветрились и помнят неумелый поцелуй, оттого покалывает нижняя приятной болью.

Устало оперевшись о косяк, Женя смотрит бегающим взглядом, будто хочет о чем-то спросить, губами изредка хватает воздух. А я неловко улыбаюсь, гляжу на них и молчу, опасаясь ляпнуть лишнего.

– Макс, – она начинает первой, подбирает слова. – Откуда в тебе столько мужества? Жить одному… Я бы так не смогла. – Женя улыбается несмело, будто нечаянно узнала мою тайну. Пожимаю плечами. Не могу же ей сказать, что мне пришлось и вызвать её жалость. – Ты знал, что твой папа спас отца Иванова? Он настоящий герой.

Произносит, наверное, чтоб усилить мою значимость. Я ожидал вопрос на любую другую тему, но только не этот. Даже ждал и думал, что предложит заглянуть к ним на чашку чая, но никак не – заглянуть ко мне в душу.

– Знал. – Сглотнув, киваю. – Иванов рассказал?

– Нет. Его отец. Он за столом предложил всем помянуть героя, стоя и не чокаясь.

Глядя мне в глаза произносит Женя и я вижу, как она волнуется.

– Может, он ещё упомянул, как перетасовали очередь, потому что им квартира оказалось нужнее? – хмыкнув, начинаю заводиться, вспоминая мамулькины слезы и бессмысленную смерть отца.

Женя явно ждала от меня другую реакцию и по лицу замечаю, что жалеет о вопросе:

– Он так молчал, как будто твой отец стоял напротив, – оправдывает его.

Выдыхаю в сторону и выдавливаю из себя, стараясь быть спокойным, но выходит не очень:

– Нам нафиг не упали эти квадратные метры: ни мне, ни маме. Мне и на полу спалось прекрасно. Вообще не понимаю, зачем он туда поехал.

В носу свербит, но я держусь и злюсь на себя, что могу вот-вот разрыдаться как девчонка. Сжимаю кулаки, не знаю куда выпустить злость.

– Наверное, он хотел как лучше, – Женя произносит еле слышно. – Папа говорит, что лучшая смерть для мужчины – умереть в крови, защищая Родину, чем в постели и в старости в своих испражнениях.

– Но умер-то он не за свою, – шиплю куда-то сквозь неё.

Неожиданно Женя отталкивается от стены и, просунув руки мне за пояс, крепко обнимает, а я, оторопев от такой реакции, разжимаю кулаки.

Жалость?

Опять её жалость?

– Не надо Жень, – рычу, размыкая её руки и отстраняюсь. – Не надо.

Внутри всё бурлит от сочувствующего взгляда напротив.

– Что не надо?

Женя хлопает ресницами, будто я её ударил, а она не понимает за что. Я сам до конца не осознаю, почему до сих пор так кроет: тема отца, жалости, то время.

– Не надо меня жалеть. И взглядов этих не надо. И вопросов тоже. Я в норме.

Вру, потому что нет.

– По тебе не видно. Прости, – она смотрит испуганно, а я чувствую, что перегнул, но назад не отмотать.

– И извиняться не надо. Ни за что. Ни за вопросы, ни за поцелуи. Просто знай, что ты мне нравишься. По-настоящему, по-взрослому, по всякому. Но меньше всего я хочу, чтобы ты меня жалела. Лучше никак, чем так.

Женя пятится к двери, опускает голову и, взявшись за ручку, бросает быстрый растерянный взгляд:

– Спокойной ночи, Макс. Спасибо, что проводил.

Она открывает дверь и быстро ныряет в комнату, не дав мне возможность извиниться, пожелать спокойной ночи.

Стою в пустом коридоре. Теряясь в пространстве, смотрю на дверь: не знаю, то ли стучать и извиниться, то ли идти домой. Вывалил на Женю свою правду, вроде бы должно мне стать легче, но неуверенность, что правда ей нужна, лишним грузом опускается на плечи.

Вялым шагом спускаюсь на свой этаж, в пустую трехкомнатную берлогу. Нахрена мне эти квадратные метры?

Шарик, подаренный Женей, тоже приуныл, дрожит на полу от сквозняка. Надпись «друг», сморщившись, смотрит на меня.

Пинаю.

***

После душа заваливаюсь с телефоном на свою кровать, включаю телек, чтоб не так тоскливо. Листаю фотки в галереи и любуюсь Женькой, тону в её глазах небесного цвета. Отматываю назад весь вечер: откровения, поцелуй и растерянный взгляд Иванова.

И как теперь всё исправить?

Сказать, что

Но соврать ей – значит отказаться. А я не хочу!

Не хочу её терять.

И если у меня есть хоть малейший шанс, хоть одна искра в её ко мне чувствах, я вырублю нахрен все деревья в округе, и разожгу такой пионерский, мать его, костер, чтобы грёбанное Солнце от зависти потухло.

Пишу в мессенджер.

Макс:

«Спокойной ночи, Джеки».

Сообщение доставлено, но не прочитано.

Глава 15. Иванов

Есть у меня одна дурацкая привычка – откладывать решение проблем на последний день, час, минуту. Особенно уроки. А теперь весь этот ком разгребаю с обеда. Надо исправить трояк по физике, который получил по самостоятельной работе. Я не дурак и не тупой, только эта физика… электромагнитные волны, протоны, электроны, физика атомного ядра. Физика женского тела – вот тема, в которой я шарю с закрытыми глазами. Да и с открытыми тоже.

У Морошки физика – на пять с плюсом. Как же между нами вчера фонило! Там и протоны, и электроны, а волны так вообще сплелись в замысловатую фенечку. Сразу понял, что эта девчонка ни разу не целовалась. Она краснеет по поводу и без, и от этого в груди разгораются давно потухшие угли.

Женька явно не как все. Она редкий и хрупкий цветок, касаться которого можно только в определенную фазу луны и в подходящих условиях. Но я пока не буду. Попробую другую тактику, выжидательную.

Невольно улыбаюсь, вспоминая испуганный взгляд её ярко-голубых глаз.

Прикол с поцелуем Барсука я оценил. Не сразу, конечно, а когда наступила стадия принятия, где-то часа в три – полчетвëртого ночи. Барсук, я уверен, помимо сотряса словил ещё и сердечный приступ от внезапно свалившегося на него счастья.

Ух, как я сильно разозлился! Стоя в лифте и глядя на то, как они милуются-целуются, я почувствовал себя огромным жуком, угодившим в тесную спичечную коробку. Ревность выбивала рёбра изнутри и, как стая разъяренных быков, разнесла в щепки моё безразличие. От нехватки воздуха хотелось орать. Я мог, конечно, выйти и оторваться на Барсуке, но сделать это – означает признать его победу. Поэтому я просто вернулся домой, закрылся в комнате и рьяно вбивал кулаки в диванную подушку. Сколько она натерпелась. И, выпустив пар, я завалился спать, не раздеваясь. Даже не вышел с гостями попрощаться. Притворившись мёртвым, долго не мог уснуть, пялился в потолок, прокручивая вечер: встречу, аромат, её платье и ноги, улыбку, строгие взгляды и не очень.

Последний раз так мучился в классе пятом. Запал на соседку с четвёртого этажа нашей общаги, Наташку Малиновскую.

Есть такие девчонки, которые в двенадцать выглядят на все пятнадцать. От физики Наташки меня штормило не по-детски: еë выпуклости и преломления света от улыбки ослепляли, туманили мой разум, лишь стоило взглянуть. Я же застрял в своих двенадцать – с невысоким ростом и недалёким умом. А Барсук ещё и в лишних килограммах.

Все свои карманные я тратил на соседку. Наташка с бессовестной улыбкой на лице брала мои шоколадки, чупики, жвачки, а после шла тусоваться к старшеклассникам в соседний двор. Пиво-то нам не продавали.

Дура!

Я следил за ней и сгорал от непонятного в то время мне чувства – ревности. Такой, что от бессилия хотелось выть на Луну.

Мы с Барсуком какую только ерунду не вытворяли, чтобы Наташка меня заметила: писáли на стенах признания в любви; рискуя жизнью, рвали с клумб цветы под самым носом злых бабулек, и сорванные подкладывали их Наташке под дверь; и даже имя еë, однажды, огромными буквами выложили у входа в общагу из фиг знает скольких свечей.

Но эта дура так и не догадалась, что это я, и после школы бежала к Марку Гусеву из одиннадцатого класса. Может, она думала, что это его подвиги? С тех пор, я говорю всë прямо, и ненавижу намёки.

Гусь оказался другом её старшего брата.

Вечно эти девчонки западают на друзей своих старших братьев. Уверен, если бы вместо Кирюхи у мамы родилась какая-нибудь Маруся, я бы прибил Барсука, не дожидаясь, когда сестра вырастет.

Короче, разбила мне сердце эта Наташка, и переехала с родителями в другой город.

Даже Барсуку из-за неё досталось. Нас как-то застукали за актом вандализма. «Гусев ты ЛОШАРА, Наташка моя!» – пока эти слова я огромными буквами небрежно выводил гвоздём на старенькой шестёрке, подаренной ему отцом на восемнадцать, Макс отцовским охотничьим ножом прокалывал шины.

Барсук был толстым и не блистал в марафонах на длинные дистанции, поэтому без особого труда был пойман в десяти метрах от места преступления. Именно тогда он и отхватил от старшеклассников за нас обоих, но меня не сдал.

А после мы разъехались с Барсуком, как колеса дрезины по рельсам. Он думает, что я его предал, не оставшись отдуваться вместе с ним, дурак. Я помощь привёл – разве это предательство?

Теперь движемся рядом, но параллельно.

Шерше ля фам!

Гусев, кстати, после окончания школы вместо армии попал за решётку, и вроде недавно вышел. По слухам, он примкнул к какой-то банде, но на нашем районе я давно его не видел.

***

Смотрю в книгу, читаю параграф уже, кажется, в десятый раз, а в голове как было пусто, так и осталось. Все мысли о Морошке. Красивая она, зараза. Если бы не скромничала, уже давно стояла бы очередь до третьего этажа из таких как Барсуков, Гусев, и прочей, с помутневшим от её красоты рассудком, живности.

Я пока держусь.

Залип, но не настолько, чтобы спрашивать, кто последний. Хотя ревность, дзынь-дзынь – первый звоночек, что я одну ногу опустил на ступеньку.

Беру телефон и открываю мессенджер, увеличиваю профиль Морошки. Чёрт, я опять отвлекаюсь. Как называется такое отклонение, когда ни о ком другом не можешь думать? Гиперфиксация?

Но всё равно Барсук молодец, что подарил ей современный телефон. Пятёрка тебе Макс от меня, хотя, наверное, для себя старался.

Морошка звонит.

Блин. Почуяла, что ли?

Все девчонки инопланетянки – это не опровергнуть.

Принимаю вызов и молчу.

– Алло? – по телефону голос Жени немного другой: тонкий и вкрадчивый, окутывает тело шелковым полотном.

– Алло. – Отвечаю сухо, без всяких шуток.

– Иванов, это точно ты?

– Смотря куда звонишь? Если мне, то я.

– Тебе. Просто ты не язвишь и не шутишь. Начала сомневаться, что говорю с тобой, а не случайно набрала приёмную Кремля.

Она недолго молчит, но после спрашивает:

– Я сейчас не понимаю, ты злишься или не злишься?

Хм… переживает что ли?

– На что?

Делаю вид, что совсем не понимаю, о чем она. Знаю, что речь о поцелуе.

– На вчерашнее.

– А… это. Нет. Должно же Барсуку хоть иногда фартить, – усмехаюсь. – Но всё равно не засчитано. Поэтому с тебя по-прежнему поцелуй, и уточняю, делаю акцент, обвожу красным маркером… поцелуй со мной и только со мной.

Она протяжно выдыхает и молчит, дышит в трубку, как телефонная маньячка.

– Иначе, как ты поймёшь, что мой поцелуй намного круче Барсука? А Барсуки, кстати, сильно слюнявые или наоборот? У них язык шершавый или склизкий, как червяк. У него воняет изо рта? Это я так… вопрос юного натуралиста.

Отвожу трубку от лица, чтобы она не слышала, что ржу как гиена.

– Сам поцелуй барсука, и узнаешь, – недовольно протягивает Женя. – А если ты о Максе, то он целуется, как… как… – она зависает на несколько секунд, – как Аполлон. Божественно!

Усмехаюсь.

– Как ты можешь сравнивать, если до этого ни с кем не целовалась?

– Целовалась!

– Врëшь, – улыбаюсь. – Помидоры не считаются.

– Дурак!

– Все влюблëнные – дураки.

Замолкаю, ляпнув лишнего. Женя тоже, прямо слышу, как стрекочат в ее голове сверчки.

– Долг я не спишу, даже не надейся. Но давить не буду. Сама поцелуешь, когда захочешь. Я терпеливый.

– Если я тебя и поцелую, то только в лоб на прощание.

Смеюсь:

– Штош. Придëтся скоропостижно скончаться.

– Иванов, ты совсем ненормальный – говорить такие вещи?

– Хочешь постучу по дереву? – капец, она наивная.

– По голове себе постучи.

Нравится мне с ней припираться.

– Значит, ты звонишь, чтобы просто услышать мой волшебный крышесносный голос?

– Размечтался.

– Тогда зачем? Какую-то ценную информацию я от тебя пока не услышал, а время – знаешь ли, деньги. Мне ещё физику учить и литературу.

– Как раз по этому поводу я и звоню. Скинь, пожалуйста, домашку и то, что делали в пятницу. Меня же помнишь, не было.

Мычу, делаю вид, что сомневаюсь, стоит или нет.

– И что мне за это будет?

– Плюсик в карму. В аду тебе зачтут.

– А физика говорит, что ни ада, ни рая – не существует.

– Вот заодно и проверишь, – она хихикает.

– Ладно, прогульщица, так и быть, скину. Кстати, завтра по физике тест. У тебя с физикой как?

– Как и с другими предметами – отлично.

– Это хорошо. Может, тогда поможешь ответить на вопрос в тесте. Палыч мне выдал дополнительное задание, чтобы я мог исправить свой трояк, а вопрос очень сложный – рыскал в учебнике, но ничего не нашёл.

– Ладно, – она, нехотя, вздыхает, – давай помогу, раз ты мне помогаешь.

Я зачитываю медленно и с выражением, на ходу меняя фразы и акцентируя внимание на отдельных словах:

«В опыте Резерфорда бóльшая часть альфа-частиц Иванова свободно проникает в сердце Морошки, практически не отклоняясь от прямолинейных траекторий, так как:

а) сердце Морошки имеет малые (по сравнению с сердцем Иванова) размеры

б) сердце Иванова имеет положительный заряд

в) альфа-частицы Иванова имеют бóльшие (по сравнению с ядрами атомов Барсука) размеры

г) электроны Барсука имеют отрицательный заряд».

– Ответов может быть несколько.

Улыбаюсь и жду, что ответит. Взяв ручку, неосознанно вывожу наши имена на бумажном огрызке, калякаю дурацкие сердечки и, заметив, сминаю бумагу, бросаю в ведро под столом.

– Вариант «Д». Альфа-частицы Иванова на самом деле частицы Бета (по сравнению с альфа-частицами Барсука) и движутся по прямолинейной траектории только к мисс Единорог, сердце которой имеет отрицательный заряд.

– Во загнула… сама хоть поняла, что сказала, – я смеюсь её находчивости.

– Я тебе помогла?

– Ну, вообще – да, хоть там и нет такого варианта. Зато теперь я знаю, что я тебе небезразличен.

– На самом деле, мне на тебя плевать. Но я хочу знать второе желание, чтобы придумать как не исполнить.

– Не-е! Второе я приберëг для особого случая. Придёт время – узнаешь, не переживай.

– За интимом обращайся к Тихоновой. Даже не думай мне такое предлагать.

– Фу, Морошка! Что там за пошлости в твоей красивой головушке? Я об этом вообще не думал.

Вру. Но желание совсем о другом.

– А теперь придется, – театрально вздыхаю, – зря ты мне об этом сказала.

Смеюсь.

– Чего молчишь? Сгораешь от стыда?

– Сгораю от желания послать тебя на три весёлых буквы, но воспитание не позволяет, – бурчит она в трубку и включает прокурора. – Домашку мне пришли и сфоткай классные работы, – но делает усилие, изображая вежливость. – Пожалуйста. Я очень жду.

Женька внезапно отключается.

Довольно взъерошив волосы, я растягиваю улыбку до ушей и, развалившись в кресле, кручусь. Всë-таки она в моей фан-зоне, пусть и не признаётся. А Барсук он так… для прикрытия. Шпионка, блин!

Я создаю отдельную группу, где только я и она, и отправляю туда домашку с фотками классных работ.

У нас есть одна группа одноклассников, но Женьке там делать нечего. Группа в основном для учёбы и про досуг вне её, мемы, приколы. Но вряд ли Морошка будет в восторге, узнав, что наши девчонки иногда её обсуждают. А так, из последнего: Лерон опять зазывает в свой дачный особняк на Хэллоуин. Каждый год одно и то же. Я не пью, поэтому мне плевать на это мероприятие, а собирать пьяные тела по углам, да усмирять перебравших – такое себе удовольствие. В общем, я заглядываю в эту группу редко, только поржать.

От Женьки прилетает «спасибо» и вопрос, зачем создал отдельную группу, да ещё и с таким дурацким названием.

«Женя + Лёша = » (часть формулы усиленного магнитного поля)

«Это будет наше секретное магнитное пространство» – отвечаю, прилепив смайлик коварного чёрта.

«Сделаю домашку и удалюсь. До завтра, Иванов».

«Меня зовут Лёша. Лëша-а. Лëша-а-а – уже слышишь эхо в своей голове?».

Она не отвечает. Игнорирует или делает вид, и я, с улыбкой на лице убираю телефон и принимаюсь за уроки. Дурацкая физика.

***

Сложив учебники в рюкзак, я выхожу из комнаты. Кажется, просидел взаперти целую вечность – зад

Родители с утра передвигаются как зомби, и остро реагируют на громкий шум со стороны малого. Вообще не понимаю тему с алкоголем – зачем пить, если потом так мучаешься?

Приношу им литровую пивную кружку воды и забираю шумного Кирюху. Решаю отвести его на вечернюю прогулку, чтобы родители пришли в себя – аспирин им явно не помогает. Батя накидывает мне денег на кафе, если вдруг замерзнем и просит погулять подольше.

Видно и впрямь, чувствуют они себя неважно.

Гуляя с малым в парке, я порывался зайти на стихийный рынок вместо кафе – купить у какой-нибудь бабульки недорогой букет цветов и что-то к чаю по дороге, а потом вместе с Кирюхой забуриться к Морошке. Но, вспомнив неудачный прошлый и позапрошлый опыт, отмёл эту идею. Сегодня малой не прибавит мне очков. Судя по тому батальону стекла, что вынес утром на помойку, родители Женьки страдают не меньше моих.

Мазохисты!

Глава 16. Джеки

Выхожу в школу немного раньше обычного. Хочу заглянуть к Максу, поставить укол и вообще. Вчера я попросила это сделать маму. Не знаю почему, но я испугалось его признаний.

Макс мне нравится, очень – и это пугает не меньше, потому что слишком быстро всё развивается. Как будто этот год не просто последний учебный, а последний в моей жизни и я боюсь ошибиться, прожить его не так. Мне нужно время, чтобы понять, чего я хочу на самом деле. А ещё давит учеба: ОГЭ, ЕГЭ, контрольные. Слишком много всего, отвественности.

Стою у его двери и снова смотрю на цифру «13», но не решаюсь постучать.

Однажды, я читала об одной теории, почему люди подсознательно боятся этого числа, почему эта цифра ассоциируется с чем-то плохим, с катастрофой. По легенде, когда-то у нашей планеты было три луны: Леля, Фатта и Месяц. И оборот Фатты вокруг Земли был тринадцать суток. В те времена существовала Атлантида. На ней жили представители другой цивилизации и у них были технологии – военные и не только. И в какой-то момент, как обычно бывает, кто-то захотел больше власти. Это были жрецы. И было у них мощное оружие – фаш-разрушитель. Оно превосходило современную ядерную бомбу во много раз. Такое же оружие упоминается в Махабхарате, в бою на Курукшетре. Неумелое использование фаш-разрушителя привело к катастрофе. Лазерный луч был направлен не туда и попал в эту самую Фатту. Осколки разлетелись с такой силой, что часть из них проделали на Луне (Месяце) кратеры, а часть крупных осколков упали на Землю и вызвали мощную волну. В легенде говорится, что эта волна три раза обогнула нашу планету, прежде чем успокоиться.

И Фатта осталась в подсознании, в подкорке, как символ неизбежной катастрофы вместе с числом «13». От её названия произошло слово фатальность. Так гласят предания.

Люблю узнавать о прошлом. Изучая легенды, вскрывается генетическая память и ты будто вспоминаешь, что жил в те времена. И Макс для меня сейчас как легенда. Я не узнаю его, как нечто новое, а вспоминаю. Будто была знакома с ним раньше, только не помню когда, в какую эпоху, в какой жизни. И все его переживания отзываются во мне душевной болью, словно я всё это однажды проходила.

Стучу.

На удивление, Макс открывает почти сразу и одетый.

Открыв, он молчит, а потом выдает неуверенное «привет» и запускает внутрь. И я не понимаю по его лицу, он рад меня видеть или нет. На столе стоит кружка и надкусанный бутерброд лежит на тарелке.

– Привет, – выдохнув, сжимаю лямку рюкзака.

– Прости, я…

Синхронно произносим в один голос и застываем от получившегося, но я продолжаю первая:

– Я вчера не пришла и послала маму, – не хочу юлить, поэтому говорю, как есть, – потому что не знала, как к тебе подступиться. И теперь не знаю. Не знаю, что сказать и как правильно выражать сострадание, поддержку, чтобы ты не считал их жалостью, потому что это были не она. В тот момент, я просто почувствовала, что должна тебя обнять. Мне этого сильно хотелось. Вот и всё.

Я смотрю ему прямо в глаза и почему-то на моих снова проступают слёзы.

– Блин. Это ты прости меня. Я виноват, завелся и зачем-то вывалил на тебя все свои комплексы. Мне нужен психолог, да?

Макс опускает виноватый взгляд и ладонями проводит по своим волосам, убирая со лба чёлку. Я невольно улыбаюсь, чувствуя с какой искренностью он это спрашивает, и сожалеет о случившемся.

– Не знаю, как насчет психолога, но я пришла всадить иглу тебе в зад, чтобы ты больше не думал обо мне так плохо.

– Я и не думал думать плохо, – его лицо светлеет от того, что я не злюсь. – Я думал о тебе, что… – он резко выдыхает. – Чёрт. Я просто думал о тебе. Кофе будешь? Правда, он растворимый.

– Нет, спасибо, я завтракала. Сделаю тебе укол и побегу в школу.

– Насчет уколов: я собрался в поликлинику и… сделаю там. Так что освобождаю тебя от почетной должности смотрящего на мой попец.

Макс неловко смеется, но при этом краснеет, как помидор, и я сразу вспоминаю слова Иванова, про поцелуи с ними.

– Кстати, наш участковый – мама Иванова, – Макс пожимает плечами. – Это прям какое-то фаталити. Иванова в моей жизни очень много.

– Да, прямо сюжет для мелодрамы о тяжёлой судьбе, – многозначительно качнув головой, я топчусь на месте и готовлюсь уйти. – Ну, раз помощь тебе не нужна, то я тогда пойду – грызть гранит науки и грызться с мисс Единорог.

Произношу преувеличенно громко последнее слово, потому что уверена, что день будет не лёгким. Я ведь не пришла в пятницу после нападения, а Лера запросто может считать это моим малодушием, и сегодня искать повод меня задеть.

– Подожди меня, я тебя провожу, а потом сразу в поликлинику. Буду просить, чтобы меня выписали и тогда никто не посмеет к тебе приблизиться.

– Я бы на твоëм месте в школу так не спешила, – хихикаю, ни капли не завидуя его рвению.

Но Макс лишь усмехается и, подойдя к столу, отпивает из кружки.

– Нет, я так не могу. Мне нужно немного общества: шума, движухи, тренировок – иначе сойду с ума.

– Мне вот шума хватает в общаге. Кто ты по знаку зодиака? – спрашиваю и снимаю с

– А разве я ещё не пригласил тебя на день рождение?

Он забирает куртку и, надев, щурится, вскинув одну бровь.

– Нет.

– Тогда приглашаю. Первого ноября. Куда ещё не знаю, но всё равно – ты мой почётный гость.

– Странно. Ты какой-то неправильный Скорпион. Насколько я интересовалась, они шуму предпочитают одиночество.

– Значит, я Скорпион во Льве… или кто там ненавидит одиночество?

Прыснув смехом, Макс берёт документы со столешницы. Свернув их в трубочку, он засовывает бумаги во внутренний карман куртки и, вскользь улыбнувшись, открывает дверь.

– Кажется, я уже знаю, что тебе подарить, – я коварно улыбаюсь в ответ.

– Буду рад просто твоему присутствию.

Глянув на него с удивлением, потому что впервые вижу Макса в таком приподнятом настроении, я выхожу из комнаты.

– И сколько тебе стукнет? Тридцать пять?

На его лице всплывает немой вопрос.

– Просто ты слишком серьезный для восемнадцати и совсем не похож на Скорпиона: ты добрый, внимательный, заботливый и, кажется, совсем не злопамятный.

– Кажется? – скептически на меня посмотрев, Макс протяжно выдыхает и соглашается. – Ты права, тебе кажется.

Дзынькнув связкой ключей, он закрывает дверь комнаты и забирает у меня рюкзак.

По дороге до школы мы дурачимся.

Ещё вчера я переживала, что всё разрушила своим поцелуем, а признания Макса в чувствах усилили катастрофу, и волна сомнений фатально прошлась по нам обоим. Наверное, тот вечер был неизбежен. Нам нужно было сбросить лишний груз, снять маски и увидеть нас настоящих.

Не правда, что правду говорить легко и приятно.

Сложно. Несомненно. Но зато сейчас между нами такая лёгкость, будто мы дружим и знаем друг друга лет сто, а может больше.

***

Оставив куртку в гардеробе, я поднимаюсь на второй этаж и, не торопясь, иду в конец коридора, в наш класс.

До звонка ещё пятнадцать минут, но сегодня все, похоже, решили прийти в школу раньше. В коридоре беготня и толкотня – приходится постоянно уворачиваться, чтобы не стать причиной столкновения. Из параллельного класса выглядывает знакомое лицо, видела его на соревнованиях. Парень восточной внешности окликает меня и показывается во весь рост.

– Эй, подожди! Ты же девушка Макса? Барсукова.

– Эм, – останавливаюсь. – Не совсем так…

– Как он?

– Нормально. А почему ты сам не спросишь у него?

– Да мы как-то особо не общаемся.

– Ладно я новенькая в своём классе и ещё не успела найти в нём друзей, но вы же учитесь давно. Почему с Максом никто не дружит?

– Он сам нас сторонится, будто мы отбросы, – фыркнув, парень застенчиво прячет руки в карманы брюк.

– Может, этому есть причина? – пытаюсь найти её на его лице.

– Может была… лет сто назад.

Парень пожимает плечами:

– Ладно, скажи ему, что мы рады, что с ним всё хорошо. Весь наш класс.

– Сам скажи. Могу адрес дать, если нужно.

Хотя я уверена, что все его знают. Странный какой-то – и класс, и этот парень.

– Да не… не надо. Говорю же, просто так спросил.

– Как знаешь.

Кивнув на прощание, я направляюсь в соседний кабинет. Чем ближе я подхожу, тем громче смеющиеся голоса. Но стоит мне переступить порог, как всё прекращается, а присутствующие начинают мекать и бекать, как бараны.

Класс не полный. В нем только свита мисс Единога, и несколько девчонок и парней. Кучкуясь, они сидят в ряду Тихоновой и часть в ряду возле. Блеют не все. Кто-то из одноклассников молчит, смотрит исподлобья и насмешливо улыбается. Одна лишь Алферова сидит отдельно и не участвует в этом празднике Курбан-байрам. Она прячет взгляд в учебнике и делает вид, что очень увлечена. Я замираю возле доски. Сглотнув, пробегаю взглядом по этой компашке и, горделиво вздернув подбородок, иду до своей парты в параллельном ряду.

Я могу, конечно, упрямо пройти мимо них, в их ряду, но, уверена – это была бы спортивная ходьба с препятствием.

Знаем, проходили.

Чувствую взгляды в спину.

Перед тем, как сесть на своё место, я проверяю стул и стол на возможные подставы, и, убедившись, что всё чисто, опускаюсь, оставив рюкзак на соседнем стуле.

Даже лампа дневного света начинает моргать и щёлкать от возникшего напряжения.

– Овца… – слышу женский протяжный голос.

Интересно, сколько она им заплатила, или что пообещала за поддержку? Ищу взглядом того, кто произнес. Это Майка – соседка Леры по парте. Майка-алкоголичка. Не знаю, почему я дала ей такое прозвище, но теперь понимаю, что не зря.

– Мее.. – повторяет она и все подхватывают, а я, сперва хочу покрутить у виска, но это жест никак не отобразит моё настоящее о них мнение. Поэтому, показав им средние пальцы на обеих руках, я отвожу взгляд, который цепляется за доску.

«Мирошина – трусливая овца!» – огромными печатными буквами обведено на несколько раз белым мелом на темно-зеленой доске. Они понимают, что я прочла по тому, как свирепеет моё лицо, и сразу раздается гогот.

Промолчать, значит согласиться, но я не терпила, и не позволю никому меня унижать. До звонка пять минут. Иванов как всегда опаздывает. Не знаю почему, но где-то в глубине души, мне хочется верить, что он сейчас ворвётся в класс и поставит Тихонову на место, заступится за меня. Мне так хочется верить, и совсем не хочется драться.

Класс заполняется и каждый, заходя, смотрит на доску, хихикает, а потом садится на место. Я дожидаюсь, когда свита Тихоновой тоже рассосется и даст доступ к ней. Звенит первый звонок, и пока учитель не вошёл в класс, я вскакиваю, и как долбанный ниндзя, перепрыгивая через подножки и опираясь о парты, добираюсь до мисс Единорог. Я хватаю её сиреневый кардиган со стула и несусь к доске. Гул возрастает, как на кулачных боях! Все ждут битвы, крови, а я, с несвойственным мне остервенением, стираю кофтой надписи на доске. Только не успеваю стереть последнее слово.

– Это дорогая кофта, ты, овца! – визжит Тихонова.

В глазах мутнеет от боли, когда она хватает меня за волосы и тянет назад – хочет вырвать и их, и из рук свою кофту. Я тоже не остаюсь в долгу. Терпя боль, я уворачиваюсь, не даю ей дотянуться и как только оказываюсь к ней лицом, скалюсь, как волчица, а затем, сжав крепко вторую руку в кулак – со

Вскрикнув, Тихонова отскакивает от меня к доске. Округляя до невозможности глаза, она прикрывает нос ладонями, которые мгновенно наполняются кровью и та сочится сквозь желобки запястий, капает ей на белую блузку, на пол. В классе наступает мёртвая тишина. А Тихонова, вместо того, чтобы бежать в туалет, стоит и смотрит взглядом, полным ярости и ненависти.

Моё тело от злости вибрирует и холодеет, будто я не дралась только что, а просидела в морозилке. Воздуха не хватает, и я вдыхаю его ноздрями, как в последний раз. Не зная, куда ещё выместить свою злость, я, зарычав, бросаю в Тихонову кофту, как раз в том момент, как в классе появляется учитель физики.

Валерий Павлович, мужчина за шестьдесят и всегда пахнущий папиросами, остолбенев, оглядывает притихших учеников, а потом резко смотрит на нас обеих: на побледневшую в крови Тихонову и разъяренную меня.

– Лера, чего стоишь? Бегом в медпункт! – грозно командует он. – А ты, Мирошина, со мной к директору.

Окровавленной рукой Тихонова поднимает свою кофту, прижимает к носу и, выбегая из класса, бросает мне, поскуливая:

– Тебе капец, овца!

– Лера! – обрубает её Палыч, и выглянув в коридор, вдогонку кричит. – После медпункта тоже к директору!

Глядя на меня, он тяжело вздыхает и, стараясь не наступать на алые пятна, подходит к своему столу и опускает портфель на столешницу.

Дёргаными движениями рук, я приглаживаю волосы и заправляю блузку, а потом под гробовую тишину стремительным шагом иду к своей парте за салфетками. Стирая на ходу проступившие слезы, заглядываю каждому в глаза. Глеб свои прячет.

– Я сказал к директору, Женя!

Строгий мужской голос физика заставляет вздрогнуть, но я делаю вид, что мне всё равно на его слова и, выкладывая из рюкзака вещи, ищу салфетки. Алферова, которая сидит передо мной, разворачивается и протягивает свою пачку. Киваю ей «спасибо». Я беру пару салфеток и, вытирая ладони, спешу на выход. Но в дверях врезаюсь в Иванова.

– Я что-то пропустил… – растерянно глянув на меня, он отступает.

– Будешь опаздывать – пропустишь свою жизнь, Иванов, – небрежно отвечает ему учитель, а я, смотря себе под ноги, шаркаю по пустому коридору в сторону учительской.

– А чего тут всё в крови? – слышу испуганный голос Иванова.

***

Когда мы подавали документы, директор школы показалась мне милой. Она с радостью приняла меня, глянув в моё личное дело. А теперь, она такой мне не кажется. Тучная, с черными длинными волосинами, кое-где торчащими на подбородке, она похожа на королеву бергенов. Смотрит на меня исподлобья и, молча, тарабанит пальцами по столу. От её пристального изучающего взгляда я вжимаюсь в спинку стула и нервно тереблю край серой клетчатой юбки. Хоть бы меня не посадили – мама этого не переживёт.

Палыч ушёл на урок. Контрольную, видимо, мне придётся пропустить. Звонит стационарный телефон и директриса берет трубку. Строго глядя на меня, она отвечает «ясно». Это короткое слово выбивает воздух из лёгких, потому что мне совсем не ясно: я пропала или всё обошлось?

– Поздравляю тебя, тебе повезло, – высокомерным тоном директриса нагнетает обстановку. – У Лерочки нет перелома, но из-за тебя ей придется как минимум до конца недели просидеть на домашнем обучении.

Лерочка… Откуда столько нежности к её персоне?

С нескрываемым облегчением я на мгновенье прикрываю глаза.

– Ты понимаешь, что ты наделала? Мы теперь проблем не оберёмся. Её отец, он.. он важный для нашей школы человек, а теперь…– Она не договаривает, видимо, опасаясь сказать лишнего. – У тебя, вроде, интеллигентная семья, не пьющие, и учишься на отлично… В чём дело, Евгения?

Шмыгнув носом, я поднимаю на неё глаза:

– Мой папа всегда говорит: «Если драка неизбежна, бей первая» – я просто защищалась.

– Значит, будем воспитывать твоего папу, чтобы не давал таких советов. А если бы ты сломала ей нос? Это же скандал и уголовное дело! Хотя, итак, скандала не избежать, – она протяжно выдыхает и перекладывает бумаги на столе с одного места на другое. – Ты знаешь, кто у неё отец?

Я мотаю головой. Знаю, что бизнесмен, но не понимаю, почему она его так боится.

– Если не хочешь больших проблем, советую сходить к ним домой и извиниться. И завтра жду родителей в школе.

Сглатываю, представив недовольное папино лицо, и боюсь представить, что будет после. Домашним арестом вряд ли обойдется.

– Они не смогут прийти, – частично вру. – Мама на сутках в больнице, а папа уехал на учения…на… до конца недели.

– И что же нам делать?

Сомневаясь моим словам, она хмурится, превращаясь в бергена сильнее.

Пожимаю плечами и, то ли шок отступает, но я не могу справиться с подкатывающими к горлу эмоциями. Моё лицо искажает гримаса мучительного страдания и поток слёз, хлынув, заставляет прятаться за ладонями. Громко всхлипнув, я тщательно выплевываю каждое слово:

– Я просто защищалась. Они не принимают меня. Я просто хочу закончить эту гребанную школу! Я хочу приходить сюда за знаниями, а не учиться выживать.

Глубоко дыша, я убираю от лица ладони. Чувствую себя комком из стянутых в узел мышц и проводов, который поместили на стул, и, содрогаясь, те пытаются выпрямиться и принять естественную для себя форму, но ничего не получается.

Звенит звонок на перемену.

Моя истерика впечатляет директрису. Широко раскрыв глаза, она долго молчит, а потом с неожиданным сочувствием на лице обещает всё уладить, не привлекая родителей и отпускает меня домой.

Пытаюсь успокоиться, но попытки тщетны – поэтому просто киваю вместо благодарности и, услышав звонок на урок, выхожу из кабинета, спешу в туалет, чтобы, пока никто меня не видит, привести себя в порядок.

Глава 17. Барсук

Давно я не заглядывал в отцовский гараж. Странно, что его ещё ни разу не вскрыли, потому что издалека он выглядит как заброшенный: облезла синяя краска с металлических ворот.

Дядь Витька, сосед с пятого этажа, выглядывает из своего бетонного логова и машет. Он военный пенсионер, времени много и потому околачивается здесь постоянно – что-то ремонтирует, копошится в своей старенькой «Дэу». И всегда лезет с непрошенными советами по любому поводу не только к другим соседям, но и ко мне. Я из уважения к возрасту выслушиваю, киваю, и делаю так, как считаю нужным. Но зато он –

Вскинув руку в ответ, я вставляю в узкое отверстие замка длинный металлический ключ с замысловатой резьбой – батя делал его на заказ у местного токаря, аля Кулибина.

Со скрипом открываю металлическую дверь, а потом поддев пару щеколд изнутри – ворота. Машина накрыта брезентовой камуфляжной тканью, на которой осела, кажется, вековая пыль и вокруг пахнет сыростью. Открываю шире, чтобы проветрить и впустить немного света. Нахожу выключатель, но лампочка перегорела. Машина стоит без движения уже почти лет пять и, не смотря на это, мамулька всё равно забрала от неё ключи, опасаясь, что если они будут храниться у меня, то я найду вариант, как впечататься в ближайший фонарь.

Женщины.

Там же всё просто: газ, тормоз и рули куда надо. Чтобы разбиться, надо быть совсем тупым. Отец научил меня водить, хотя я с трудом доставал до педалей. Да я был не только толстым, но ещё не очень-то и высоким в двенадцать лет. Но зато в четырнадцать как пошел в рост, плюс тренировки, и теперь, кажется, в «Митсухе» станет тесно.

Давно не садился.

Батя, как все военные, любил порядок, дисциплину, поэтому всё осталось на своих местах, как и было в последний раз: инструменты разложены аккуратно на самодельных полках, а на крючках на стенах висят лассо из удлинителей, каких-то проводов, и даже пара рабочих курток.

Я бы не заглядывал сюда ещë лет сто, но мама попросила поискать в отцовских вещах документы на машину. Когда он умер, а мамулька натыкаясь на любое воспоминание о нём постоянно ревела, я психанул и выпросил у хозяев магазинчика, что располагался на углу, несколько картонных коробок. Собрал в них всё, что хоть как-то напоминало об отце и сгрузил в гараж, подальше от мокрых маминых глаз, разрывающих мне сердце. Это было как раз после поминок, на годовщину его смерти.

Вглядываюсь в тёмному, в самую глубь. Там в углу стоит старая тумба, на которую я и нагрузил часть коробок, и какая-то из них должна быть с документами, фотками и прочей мелочью.

Может, случайно и засунул туда ПТСку не глядя, раз у себя мамулька не нашла. Говорит, хочет продать, но я ответил, что против. Может, действительно, после днюхи сдам на права и пока не заработаю на крутую свою, буду гонять на отцовской. Или таксовать – не думал об этом. Да мало ли что, с машиной лучше при любом раскладе, если, конечно, там ничего не сгнило.

Аккуратно, чтобы не трясти пылью, сдвигаю тряпку, хочу заглянуть в салон. Сесть бы за руль, окунуться в воспоминания, но нет ключей, поэтому рефлексирую снаружи.

– Решили всё-таки продать? – в гараж заглядывает дядь Витька, отвлекает.

Поворачиваюсь, отряхая пыльные ладони:

– Не знаю, мама всем этим рулит.

– А ты, на права будешь сдавать?

– Возможно. Пока не до этого.

Вскользь улыбаюсь, и задумчиво гляжу на авто.

– Ну а так… как мама, как сам?

– Всё хорошо, дядь Вить, – сдвигаю обратно ткань.

– Ну ладно. Коли что обращайся – вместе поковыряемся под капотом. Совет какой по машине, да и вообще. В общем заглядывай.

– Угу, спасибо.

Я думал, он уже уходит, но старик снова сует нос, куда не просили. Лучше бы малолеток отгонял от гаражей своими советами, чтобы не пили и не нападали на девочек. Когда не надо, он всё замечает. А когда надо, его на улице не встретишь.

– А со светом что, чего в темноте?

– Перегорела, – равнодушно пожимаю плечами, поднимая взгляд на стеклянную помутневшую лампочку в центре потолка.

– Вам бы лампы дневного света по периметру, как у меня, – снова раздает советы. – Сейчас, подожди. Где-то у меня завалялась лампочка Ильича.

Он скрывается из вида, а я достаю из кармана телефон, включаю на нём фонарик и по узкому проходу пробираюсь вглубь к тумбе. Открываю верхнюю коробку, но там отцовские тряпки. От времени ткань потемнела и источает затхлый запах. Надо отнести на помойку.

Убираю коробку на пол и открываю следующую. Тут тоже не то: фоторамки, медали, и отцовские часы, которые были на нём. На обороте крышки гравировка: «За верность долгу». И снова какая-то буря в груди. Резко выдыхаю. Переворачиваю. На стеклянной крышке циферблата трещина. Они больше не ходят, замерли в 12:57 вместе с отцом. Мама так сказала.

Никогда не понимал эту мистику. Как неживой механизм способен поглотить чью-то душу?

Убираю обратно в коробку и открываю следующую: документы, договора на разные услуги, и фотоальбом высыпал старые фотки. На них я с отцом и без, совсем мелкий и постарше, и последние, где толстый – эти точно надо перебрать. Возможно ПТСка где-то здесь.

Беру коробку, иду к выходу, но сосед тут как тут.

– Нашёл. Держи.

Он с лампочкой топчется на месте, не даёт пройти.

– Киньте в коробку, дядь Вить. Я позже поменяю.

***

Захожу в подъезд и, выругавшись, замираю. Опять темнота, хотя, когда выходили с Женькой рано утром было освещение. Недобрым словом вспоминаю соседа, но через секунду отметаю эту мысль. Какой ему резон выкручивать для меня лампочки? Интуитивно плетусь к лестнице на пробивающийся оттуда свет. Окна постоянно кто-то бил, поэтому их давно заколотили. Занесу коробку и возьму нормальный фонарик, вкручу.

Но мне оказалось не до этого. Заворачиваю на свой этаж и вижу Женьку. Бросив рюкзак на пол, она сидит на корточках возле моей двери. Женя поднимается, заметив меня и ждëт, когда подойду. В тусклом свете коридора пытаюсь разглядеть её лицо и прибавляю шаг, почувствовав неладное. Она должна быть в школе и, судя по времени, ещё как минимум четыре урока.

– Что случилось, почему ты не в школе?

Опускаю коробку у её рюкзака и всматриваюсь в лицо: глаза красные, нос тоже.

– Ревела?

Поджав губы, Женя неожиданно всхлипывает и прижимается к моей груди.

– Мне. Нужны. Дружеские обнимаш-ки-и!

Укрываю её распахнутой курткой и крепко обнимаю. Женины всхлипы превращаются в рëв, и почувствовав мокрый нос на футболке, я слышу немой крик. Похоже на истерику. От всхлипов, хрупкое девичье тело потряхивает, но я даю ей время немного успокоиться. Просто обнимаю и молчу, а сам стараюсь не дышать – заглушаю волну еë отчаяния своим показным спокойствием. Хотя внутри меня ураган.

Наверное, это моя участь – утешать женщин в своих объятиях. Почувствовав,

– Тшш. Кто тебя обидел? Только не говори, что снова напали, – усилием воли стараюсь не показывать, что злюсь. – Или дело в Иванове? Тихонова?

Сыплю на неё вопросы.

– Это я, – прерывисто вздохнув, Женя отстраняется и, шмыгает носом, трëт под глазами. – Я подралась с Тихоновой, врезала ей в нос и теперь она не мисс Единорог, а панда.

Невольно хихикаю, но Жене не смешно. Еë губы дрожат и, кажется, одно неверное слово, и она снова разрыдается. Поэтому делаю максимально серьёзное лицо.

– Подумаешь… за дело врезала или так, для профилактики?

Улыбаюсь. Пытаюсь разрядить обстановку.

– Защищалась. Не смогла промолчать.

Теперь мне точно не смешно.

– Значит, за дело. Ты защищалась. Хоть кто-то смог. Ты молодец, что дала ей отпор. Свидетели есть?

Женя молчит, а потом тихо произносит:

– Полно, но они ею куплены. Все. Кажется, все, кроме Алферовой Лены. Но не думаю, что она пойдет против целого класса. – Женя опускает голову. – Можно я часик побуду у тебя, пока родители дома? Мне нельзя попадаться на глаза, особенно папе. Не хочу, чтобы он знал, что я куда-то вляпалась.

– Конечно, можно, Жень, – протяжно выдохнув, я достаю ключи и, поглядывая на неё, открываю дверь. – Оставайся, сколько нужно. Тебе дать салфетки или сходишь умоешься?

– Умоюсь, – грустно улыбнувшись, она снимает куртку, отдает мне, и шмыгнув носом уходит в душевую.

Уверен, что родителям уже сообщили. А если нет, то директриса была не в себе. Такое в нашей школе не остаётся бесследно. У нас с драками жёстко – могут и отчислить. Хотя какая там драка – защищаясь девчонка и дала в нос другой девчонке. Можно замять, что случайно, а свидетелям пригрозить, что за дачу ложных показаний… Не знаю. Надо подумать что.

Снимаю куртку и вешаю вместе с Жениной на крючок, а потом заношу наши вещи: рюкзак и коробку. Беру полотенце и присоединяюсь к моей Валькирии. После гаража руки ужасно грязные.

– Что директриса сказала? – смотрю на Женино мокрое лицо в заляпанное зеркало и, вручив ей полотенце, включаю воду.

– Сказала, что это скандал и уголовное дело. Я разрыдалась и она сжалилась: говорит, попробует всё разрулить без привлечения моих родителей. А потом отпустила домой. И Тихонову тоже.

– И всë?

Перекрываю кран. Женя отдаёт мне полотенце и смотрит внимательно покрасневшими глазами, неуверенно пожимает плечами.

– Ты случайно не знаешь, кто у Тихоновой отец? Какой-то шишка, да? Директриса у меня раз десять спросила: «Ты хоть знаешь, кто её отец?», будто он – сам Господь Бог и меня покарает лично.

– Ну, он не Господь Бог, а скорее сам Дьявол, хоть я и не особо верю во всё это. Вряд ли он что-то сделает тебе лично.

Не хочу пугать Женю раньше времени возможным отчислением. Улыбаюсь, но… Если у Тихоновой действительно очковый эффект, то её отец просто так извинения не проглотит. Уверен, он что-то потребует взамен: либо у школы, либо у Жениных родителей.

Давно слышал от взрослых, что в 2000-х Тихонов был совладельцем казино и нескольких точек с игровыми автоматами, а этот бизнес не обходится без участия криминала. Ещё у него были пара клубов в центре города. Потом казино и автоматы прикрыли, а клубы переформатировали. Сейчас это вполне успешные и дорогие рестораны: один с азиатской, а второй с итальянской кухней. Но, если честно, ничего особенного, смотрел на сайте их меню. Насчёт казино не знаю, но ходят слухи, что подпольно где-то есть, и не только оно: по тем же слухам где-то в городе проводят бои без правил и это его тема. Так ли на самом деле я не знаю – это только слухи. Знаю, что он открыл легальные букмекерские конторы у нас на районе. Может, там делают ставки не только на спорт.

– То есть, мне пора искать телохранителя или покупать оружие? – Округлив глаза в испуге, Женя выдёргивает меня в реальность. – Её отец киллер какой-то или что?

– Ну, какой киллер, Жень! – смеюсь. – Обычный бизнесмен. Максимум, что может – это потребовать у родителей возместить моральный ущерб, а школу – завышать Лерке оценки, чтобы любимая дочь окончила с золотой медалью.

Но мои слова Женю не успокаивают. Еë тревога так и застыла на лице. Снова обнимаю, а она совсем не против, замирает, прижавшись щекой к моей груди и молчит.

– Если директриса пообещала, что всё уладит, то волноваться не о чем. – Я отстраняюсь и заглядываю ей в глаза, убираю прядь русых волос ей за ухо. – Ты же спортсменка, комсомолка и просто красавица.

Цитирую старый любимый мамин фильм и Женя, наконец, смущенно улыбается.

– Раз я такая, как ты говоришь, может, опередить события и самой с ним встретиться? Поговорить, объяснить, что она меня просто достала, и я поставила её на место? А если не поможет, то… так и быть – наступлю на свою гордость и вымолю прощение у этой дуры. Потому что родителей нельзя. Это будет катастрофа.

– Не надо ни у кого и ничего вымаливать! Ты не виновата.

Мы затихаем, потому что в душевую заходит семья соседей из пятой комнаты. Поздоровавшись, они, будто нас нет, окружают раковины и принимаются за водные процедуры.

Беру Женю за руку и увожу в свою комнату.

– А ты вечером пойдешь на тренировку? – она разувается и проходит вглубь.

– И на тренировку и завтра в школу вместе с тобой.

– Тебя выписали?

– Выписали, но я освобожден от нагрузок ещё на неделю.

Женя облокачивается о косяк проема и наблюдает, как я проверяю воду в чайнике. Удостоверившись, что на пару кружек хватит, давлю на кнопку.

– Но я всё равно пойду, – потягаю гантели, позавидую Иванову. Соскучился.

Усмехаюсь, потому что имел в виду тренировки, а вышло, что по Иванову. Женя тоже улыбается. Ну хоть немного развеселил.

– Я пойду с тобой. Хочу записаться и тоже ходить на тренировки.

Женя перестает улыбаться и выглядит серьезно настроенной.

– Зачем тебе это надо?

– Чтобы уметь защищаться. Ты не понимаешь, Макс. Лерка, может, и сделает вид, что всё простила, но потом отомстит. Я тебе не говорила, но это она. Она подолала тех пацанов.

– Ты уверена?

Женя кивает. А вот это теперь интересно.

Женя тяжело вздыхает, обеспокоенно смотрит в глаза:

– А если их будет много, как в прошлый раз. Не отговаривай меня, я должна научиться элементарной самообороне.

– Ты не должна этому учиться – это неправильно, Жень. Если Тихонова замешана, то надо устранять источник зла.

– Как?

– Убедить её, что месть – это бессмысленно и хуже будет только ей.

Чайник вскипел, а я закипаю.

Громко выдохнув, чтобы остыть, я заливаю кипятком пакетик.

– Ты чувствуй себя как дома: пей чай, включай телек, в холодильнике поройся: там сыр, колбаса, на меня не обращай внимание.

Я ставлю кружку на стол, высыпаю в блюдо с вкусняшками ещë конфет и печенья, и приглашаю Женю садиться.

Она кивает и берëт из куртки свой телефон.

– Кстати, как тебе мобильник, не глючит?

– Нет, всё отлично, – но тут же её улыбка сползает с губ. – Чёрт! Папа звонил. Пропущенный.

– Перезвони.

Зажмурившись, Женя протяжно выдыхает в губы трубочкой и открывает глаза:

– Я боюсь. Перезвоню попозже.

Женя, не отрываясь от экрана телефона, садится за стол.

– Он ещë мне написал что-то. Злой, наверное, – простонав, она поднимает на меня задумчивый взгляд. – Можешь, прочесть?

Улыбаюсь и протягиваю ладонь.

– Ладно, давай.

Женя касается пальцем экрана и протягивает мобильный.

Читаю вслух:

«Женька, я уезжаю на три дня, но могу задержаться. И мама на сутках. Будет скучно, разрешаю пригласить в гости Макса, но только без глупостей. – Поднимаю на Женьку глаза, а еë щëки внезапно краснеют. Улыбнувшись про себя, продолжаю: – Хотя Максу я доверяю. Иванову – нет. Поэтому, если решишь поменять Макса на белобрысого, знай, – на этом месте я издаю смешок, – я не одобряю твой выбор. Найдёшь, что поесть – полный холодильник. Будь умницей».

Женя задумчиво округляет глаза и смотрит на меня не отрываясь.

– Вот видишь, ничего страшного. Обычные ЦУ, – с довольной улыбкой на лице возвращаю телефон.

Женька расслабляется и тоже улыбается в ответ.

– Особенно про тебя и Иванова – обычные ЦУ. Угу. Чем ты его очаровал?

Батя фигни не посоветует, даже если он не твой. Внутри меня всё ликует. Неожиданное послание.

– Просто я очаровашка, детка! – театрально изображая мачо, произношу низким хрипящим голосом и смотрю на неё, поигрывая бровями.

Женька кривится и заразительно смеётся:

– Тебе не идёт.

– Правда? Учился у настоящего гуру обольщения – Иванова.

Подмигнув напоследок в стиле Иванова, я включаю Жене телек, и отдаю ей пульт. Потом притаскиваю из коридорчика коробку и, внимательно рассматривая, перекладываю содержимое на пол.

– А что там в коробке?

Я, замешкавшись, быстро собираю фото в одну стопку, прячу во вкладку фотоальбома и откладываю в сторону – не хочу ими светить.

– Да так... Фотки детские, документы – ищу один.

– Фотки?!

Зажигается от любопытства Женя.

– Нет, смотреть не дам… Я там стрёмный и без трусов.

Дурацкая отговорка, но лучше, чем толстый.

– М-м! – она наигранно играет бровями.

– Не покажу, даже не упрашивай. Их надо сжечь.

– Да ладно тебе. У всех есть детские фотки без трусов. Зато в детстве все такие милахи и пухлые булочки.

Она надувает щеки, как хомяк. Я аж поперхнулся от её замечания и, вдохнув пыль из коробки, громко пару раз чихаю. Слышу Женькино «Будь здоров!» и заразительный смех.

– Я своими светить не хочу, – смеюсь в ответ и встаю.

На всякий случай прячу фотоальбом в сервант в соседней комнате. Потом пересмотрю.

Снова опускаюсь на пол и тщательно перебираю документы. Сортирую их на те, что можно выкинуть. Договора точно можно: срок давности, и гарантия давно вышла. Скомканную бумагу отбрасываю в сторону.

Женька увлеченно смотрит какой-то сериал на ТВ, но я не слежу, а ищу ПТС. Она действительно оказалась в коробке. Хорошо, что заламинирована, иначе, могла бы испортиться. Откладываю её на диван, и собираю бумажный мусор в пакет.

– Жень, мне надо к маме сгонять, отдать документы. Можешь со мной, а можешь здесь подождать. Если хочешь, потом погуляем. Сегодня солнечно.

– Нет, Макс, я домой, – она встает, – переоденусь, уроки поучу, может посплю немного. А вечером пойду с тобой на тренировку, можно? Хочу всё-таки записаться. На бокс же ходят девочки?

– На кикбоксинг, – поправляю. – Ходят. Только у них занятия вроде на час раньше.

– Тогда я запишусь, и буду ходить на час раньше тебя.

– Я вижу ты тоже упёртая, да?

– Козероги все такие.

Улыбаясь, она пожимает плечами.

***

Я провожаю Женю домой, а сам, застегнув куртку, спускаясь по лестнице, и набираю Иванова. Он не отвечает. Смотрю на часы – ещë в школе. Должен, по крайней мере, быть, но это Иванов. Сам перезванивает, когда выхожу на улицу.

Принимаю вызов:

– Надо перетереть, когда будешь дома?

– Дома буду часа в два. А что?

– Ясно. Тогда заскочу на обратном.

– Таких важных гостей у нас дома еще не было, – он усмехается. – Набери, как будешь подходить, я чайник поставлю.

– Засунь в задницу свой чай – я по делу, придурок!

Глава 18. Иванов

Надо завязывать с опозданиями.

Глеб мне всё рассказал. Я на него наехал за то, что не разнял и не вступился, а он – му-хрю, вступился бы, но я же с Майкой, а Майка за Лерку.

Шерше ля фам, блин!

Морошку, если честно, понимаю. Сам бы втащил за такое, но это же девчонки – они вообще не должны драться! Даже из-за меня.

М-да… ситуация. Лерон, наверное, не ожидала такого поворота. Столько крови я давно не видел.

Отличницы внезапно отличились, и физику я походу завалил. Тыкал в тесте наугад ответы, потому в голове была каша из представлений о том, как я их разнимаю. А потом отматывал назад, потом ещё на пять минут раньше, и ещё. Концентрация на чëм угодно, но только не на учёбе. Свалил на пару уроков раньше, сказал, что тошнит.

Меня и правда тошнит – от самого себя: развёл гарем, а теперь разрываюсь. Стою пятнадцать минут на развилке в парке, не знаю в какую сторону идти: в общагу или к элитной многоэтажке. Но звонок Барсука определяет мой путь – домой. Сбил мне весь настрой

Тётя Аня рассказала про тот эпизод с нападением, и мама за завтраком устроила мне разговор по душам, всё выведывала: «Тебе нравится Женечка или нет? Такая девочка хорошая – ты так не считаешь?». Я поддакивал, лишь бы отстала. Не люблю, когда лезут ко мне в душу. Пришлось пообещать оберегать такое сокровище от всяких негодяев, а сам тут же облажался.

Лерка, коза, сказал же – не трогать! Придётся перекрыть ей кислород, объявить бойкот и встать на сторону Женьки. Однажды подействовало – от Алферовой в прошлом году Лерон отстала. Правда, в этом она нашла новую жертву и прикрывается ревностью. А ревность тут не причём. Просто у Женьки характер, а остальные прогнулись, купились на её безделушки. Все, кроме Алферовой. Они были подругами, а после каникул их словно подменили, кусались как овчарки. Я заступался, разнимал, и потом что-то произошло такое, что они держат нейтралитет до сих пор, но и не дружат. Лерон нашла себе новую подругу в этом году - Майю.

Я за мир во всём мире, но за справедливый и равноправный мир, а не тот, где всё решается силой. А тем, кто не понимает мою философию – могу и втащить, но за пределами школы, безусловно. У нас с этим строго – мигом вылетишь, как зубы без капы при прямом.*

Захожу в квартиру и скидываю с плеча рюкзак на пол. Дома тишина – идеально! Батя на учениях вместе с Женькиным, мама на работе до вечера, а малой в саду. Везёт ему, никаких забот: ешь, спи, гуляй, не то, что мне сейчас.

Специально сказал Барсуку, что буду дома в два. Настроения и так нет, а Барсук явно придëт не поднимать его, а капать на мозг. Знаю, что скажет: придержи коней… то есть Лерку, пусть отстанет от Морошки – то есть от Женьки.

Ненавижу понедельники.

Переодевшись, отжимаюсь, чтобы зарядиться эндорфинами, потом в душ, чтобы встретить врага бодрым и с улыбкой на лице, будто меня ничего не колышет. Неправда, конечно, но по-другому после разлада мы с Максом не взаимодействуем. Уже привычка делать вид, что нам плевать друг на друга, равно как и на проблемы.

Завалившись с телефоном на диван, я звоню Морошке. Хотел сперва написать в наш чат, но решил – лучше голосом. Она отвечает не сразу и сонная:

– Мы утром не поздоровались, ты как?

Закинув ноги на спинку дивана, лежу головой вниз, чтоб мозги лучше работали.

– Иванов, если ты сейчас вместе с Тихоновой и вы решили пранковать, то идите к чёрту! Оба! Я извиняться не буду, зря звонишь.

– Слышу, что не очень. Я звоню, чтобы выразить солидарность, тебя поддержать. Хотел прийти и пожалеть, даже обнять по-дружески.

– Тихонову пожалей, а лучше – купи ей очки, новые и подороже!

Усмехаюсь.

Характер, капец! Дерзкая.

– Да, ладно, не злись. Я, правда, переживаю. И жалею, что опоздал.

Слышу, как шмыгает носом.

– Снова плачешь?

– Нет, Иванов, я рыдаю!

М-м… любимые язвительные нотки.

– Я представила на мгновенье тебя рыцарем, и теперь плачу от смеха. Рыцарем, который вечно опаздывает – принцессы умерли от старости, драконы от скуки.

Смеюсь.

Она права, рыцарь из меня так себе, никакой дисциплины.

– Иногда опаздывать – полезное свойство. Опоздал на самолет, а он разбился. Разве нет?

– Нет, когда ты нужен.

Пытаясь сесть, я чуть не падаю с дивана – услышать такое от Морошки. Устроившись в итоге на полу, я прислоняюсь спиной к сиденью и спрашиваю осторожно:

– То есть… я всё-таки тебе нужен? – сбиваю волну мурашек, зарываясь рукой в волосах.

– Я про ситуацию в целом, а не про тебя лично, Иванов.

– Эх! Жаль.

Она молчит, дышит в трубку. Я тоже молчу.

– Лёша?

М-м! Лёша?

– Да, Лёша – это я. Наконец-то ты запомнила моё имя.

По дыханию слышу, как она улыбается и, помедлив, спрашивает:

– Кто у Тихоновой отец? Мне стоит его бояться?

– Да ну, брось! Обычный бизнесмен – спонсор нашей школы и всяких мероприятий. Ну, на день учителя накрывает в своих ресторанах поляну с хорошей скидкой. А ещё… ты только не смейся, говорят, он любовник нашей директрисы.

– Любовник Бергена? – она громко восклицает и хихикает в трубку.

– Кого?

– Мультик «Тролли» смотрел?

Я заорал в трубку:

– А ты, я вижу, многим прозвища придумала. Но, вообще, я так… ляпнул, чтоб тебя развеселить, а в итоге смеюсь сам. Нет таких слухов. Просто он из тех, о ком по телеку говорят: «Спонсор нашего показа».

Не вижу, но чувствую, что она снова улыбается и оттого самому становится легче. Смеётся, значит не всё так плохо.

– Лёш, спасибо, что позвонил. Мне это тоже было нужно.

– Да не за…

По внезапным коротким гудкам понимаю, что она прервала разговор. Обреченно вздохнув, я оставляю телефон на полу и снова провожу по волосам. Поднимаюсь и запрыгиваю на диван. Заваливаясь, я вытягиваю ноги, а вместо подушки скрещиваю руки под головой и пялюсь в потолок. Боюсь вздохнуть и выветрить застрявшее в лёгких приятное тепло.

– Морошка, Морошка! Голову мне не морош-ка! Моё сердце заморош-ка. Погибаю от любви.

Задумчиво напеваю себе под нос и после усмехаюсь.

Всё это лирика.

***

Сигнал домофона будит меня также неожиданно, как и то, что я задремал. Подрываюсь с места и бегу открывать. Барсук. Гляжу на часы на стене – два. Точный, как прицел винтовки.

Запускаю, нажав на трубке кнопку, и пока он поднимается, бегу в ванную, чтобы плеснуть в лицо холодной воды, смыть дремоту.

Стою у двери, прислушиваюсь – не открылись ли двери лифта, и подглядываю в глазок. Приехал. Выходит с таким серьезным фэйсом, будто пришёл меня убивать.

Отстраняюсь, жду когда постучит, но открываю не сразу, а как будто он отнял меня от более важных дел, чем его персона.

Барсук не был у нас дома ни разу. Отец приглашал его как-то в гости, но тот всегда находил отговорки. Ясно дело, принципиальный.

Открываю:

– Заходи.

Бросив на меня сканирующий взгляд, Барсук шагает в квартиру.

– Один? – спрашивает и таким же взглядом скользит по стенам,

Усмехаюсь:

– Смотря для чего.

– Для «поговорить».

– Один.

– Ты знаешь, да, что случилось?

Киваю, а он надвигается:

– Вступиться не мог? Или ты под жёстким каблуком – своей девчонке даже слово сказать не можешь?

– Какой из, Барсук?

Усмехаюсь ему в лицо, но этот бешеный хватает за грудки и, прижав меня к стене, буравит взглядом.

– Тихоновой, дебил!

Хватаюсь за его запястья, хочу ослабить, но гад вцепился так крепко, что выход только один – как девчонка ущипнуть его за кожу. Но я не девчонка, позориться не хочу.

– Я опоздал, – рычу на него, – пришёл, когда всё случилось.

Внезапно он убирает руки и заливается смехом так громко и театрально, будто я сказал несусветную чушь.

– Иванов, ты не меняешься, да?! Такой же гавнюк, как в детстве – вечно опаздываешь, когда нужен.

– Ты чë такой злопамятный, а? – аж бесит его принципиальность. – До сих пор, что я не остался мне простить не можешь?

– Представь, да!

Желваки на его скулах играют, губы сжаты в тонкую брезгливую нить – ещё одно неосторожное моё слово и будет махач.

– Ты за этим пришёл, вспомнить прошлое? Давай, вспомним! – скалюсь в ответ. – Я не сбежал, а сбегал за помощью – это раз! Я не виноват, что погиб твой отец, а не мой – это два! Я по гроб жизни благодарен, обязан твоему отцу и тебе, гад, да! Тебе гад, что жив мой – это три! И я, наконец, не виноват, что квартиру дали нам, а не вам, потому что МНЕ НАХРЕН НЕ НУЖНЫ эти квадратные метры, если я потерял друга! Четыре и пять! Доволен, урод?! А?!

Ору на него, и он в ответ. Орём, как два придурка, что вены вздуваются на шеях. Но кто-то, затарабанивший в дверь, внезапно обрывает наши крики.

– Алёшенька, что у вас там происходит? – старческий голос соседки-шпионки слышится за дверью. – Мне вызвать полицию или маме позвонить?

Молчим и смотрим с Барсуком друг на друга, дышим как два бешеных медведя.

– Всё в порядке, баб Кать! Я просто телек так громко смотрю! – кричу соседке.

– А?

– Говорю, всё нормально, телевизор! – глухая такая же, как и любопытная.

Соседка шуршит к себе в квартиру, слышу как хлопает дверь.

Барсук выдыхает. Я тоже, но всё равно начеку.

Злой Барсук – опасный Барсук.

Он снова усмехается, но не пойму – смеется надо мной или это просто нервное.

– Ты думаешь, я злюсь на тебя всё это время, потому что ты сбежал?

Он трёт ладонями лицо и смотрит на меня с какой-то горечью во взгляде, что мне становится не по себе. Рыдающего Барсука я никогда не видел. Он не рыдает, но глаза его внезапно влажные, угрюмые, с какой-то беспросветной тьмой.

И голос тихий, низкий, не его:

– Нет, Иванов, – он мотает головой, пристально глядя в глаза, но я не отвожу, хочу знать правду. Его правду. – Предательство не в этом. Нам было по двенадцать, я был толстый, потерял отца, мать ревела сутками напролет, похороны, поминки… естественно, я озлобленный на весь мир и на тебя в частности – у тебя осталось всё и даже больше. Но вместо того, чтобы поддержать, не отворачиваться, даже если тебя гонят, а просто подождать, когда утихнут мои эмоции – ты примкнул ко всем. Всем тем, кто гнобил меня за полноту, кто насмехался надо мной и ты стал вместе с ними: со всеми моими, твоими одноклассниками. Ты предал меня в один момент, в самый трудный момент моей жизни. Ты просто не хотел ждать, потому что ты всё время, с@ка, опаздывал! – Барсук вытирает скупые слёзы, но взгляд не отводит, а я, остолбенев, готов провалиться сквозь землю. – Вот такой ты друг, Иванов.

– Макс, я… безмозглый был. Имбецил, если хочешь. Я думал, ты тупо завидуешь, поэтому отшивал меня. Я тоже злился на тебя, не понимал почему. А потом…

– Суп с котом!

Невесело усмехаюсь. Он всегда так отвечал мне в детстве.

– Если бы не наши тёрки, то где был бы я, и где был бы ты? Так и лазили бы с тобой по гаражам, искали камыш да стекляшки. Сорян, Макс, реально! Я вообще не догонял, какое дерьмо в твоей жизни творится.

Он долго молчит, смотрит, сверяет показания мои со своими, а потом выдает спокойным голосом:

– Узнай у Тихоновой, что за конопатый, которого она к Женьке послала, и я тогда тебя прощу. Постараюсь.

– Подожди, ты о чём? Лерон сказала, что никого не посылала. Это сто проц.

– Ну, значит, ты тупой настолько, что тебя легко обмануть – просто, как грудь показать… или чем она там тебя зацепила? А я Женьке верю, и если она говорит, что это Тихонова, то так и есть. Так узнаешь или как? Женькина жизнь летит под откос, и ты, вроде как, к этому причастен. Не, могу я, конечно, но я не буду с Леркой нежно.

– Узнаю. Сам.

Барсук соглашается, кивает и разворачивается к двери, ждёт, когда открою. Выпускаю его, и только закрыв за ним дверь, расслабленно выдыхаю.

Охренеть поговорили!

Кровь до сих пор пульсирует в висках и от наших криков ужасно трещит голова.

***

Прежде, чем отправиться к Лерке, я ей звоню – узнать дома ли, одна или нет? Дома, одна. В трубку она пыталась давить на жалость, всхлипывала через слово. Я сухо кинул ей «жди, сейчас приду».

Открыв дверь, Лерон запускает меня в квартиру и кидается в объятия, обнимает и стонет, как раненая. Хотя она, и правда, раненая: распухший нос, отёки возле, синяки под глазами.

Я стою, опустив руки по швам, её не касаюсь и жду, когда успокоится.

– Я же просил тебя её не трогать, – цежу сквозь зубы.

Она внезапно перестаёт стонать и отстраняется от меня, смотрит в глаза своими влажными, припухшими. Растерянно.

– Алло, Лёш! Ты случайно не ослеп? – хмыкает. – Посмотри на моё лицо, что ты видишь?

– Вижу, что на Хэллоуин тебе не нужен грим.

Она явно не ожидала такого ответа, застыв, стоит словно в темноте. Всматривается в меня, будто я прозрачный.

– Это опять твои приколы, да? Я пострадавшая, Лёш, а не она! Это я стою перед тобой с опухшим носом.

– Не гнобила бы никого – ничего бы не было. Я просил!

– Я, по-твоему, должна спокойно смотреть, как ты к ней ласты склеишь, как она пялится на тебя?

– Что за драма, опять, Лерон? Я ничего тебе не обещал, чего ты там себе напридумывала? И с ней потому, что с Барсуком поспорил, а теперь ты всё испортила. Теперь расход с тобой – у нас с ней всё по-настоящему. Ясно?

– А как же я? Я всё? – она не верит моим словам, мечется взглядом по моему лицу.

– Что всё, Лер? Если встречи раз в неделю у меня на хате – это всё,то это всё – всё!Всё кончено. Об учебе думай, а не как отомстить.

– А если я скажу, что я люблю тебя, с седьмого класса, м?

Пипец, влип.

– Лер. Не надо, – устало выдыхаю и, проведя ладонями, снимаю напряжение с лица. – И мести не надо. Это пройдёт. Ты встретишь того самого – единственного и неповторимого.

Она нервно смеется сквозь проступившие слезы, а потом оставляет улыбку на лице. Не обычную, а коварную:

– А знаешь, Иванов, пошел ты к чёрту! – она щерится на меня. – У меня уже есть такой! Ден готов ради меня на всё. Ради меня и отца. И если надо – кому надо и лицо поправит. И тогда я посмотрю, как она будет тебе нравится, со шрамами на морде.

Хватаю ее за горло и прижимаю к стене, рычу на неё, но сразу убираю руку, боюсь перегнуть:

– Какой ещё, нафиг, Дэн?

– Ревнуешь?

– Ты дура? Какой Дэн, спрашиваю?!

Она задирает подбородок и смотрит на меня с презрением:

– Астахов, – цедит мне сквозь зубы, будто плюёт в лицо.

– Ржавый что ли?!

– Не знаю, как вы друг друга называете.

Смеётся.

Отхожу от неё на пару шагов. Теперь точно всё.

– Какая же ты дура, Лерка! – бросаю ей в лицо и направляюсь прочь из квартиры.

– Беги, спасай свою Мирошину, может успеешь, – она смеётся мне в спину, а я открываю дверь.

– Пошла ты! – произношу, не оборачиваясь, и хлопаю за собою дверью.

– Твоя Женечка тоже пойдет, вылетит из школы, завтра же! – кричит за ней, а я стою, перевариваю её слова. – Папа уже там, пишет заявление! Беги, Иванов!

Стараясь не слушать её рёв за дверью, я спускаюсь по лестнице, не на лифте, и набираю Барсука. Он сразу берёт трубку:

– Я знаю, кто это, – палю без всяких предысторий.

– Кто?

– Я сам его найду, разберусь, но… там отец Тихоновой, и он сейчас в школе, пишет заявление.

– Чёрт! – он резко выдыхает в трубку. – Почему из-за тебя в моей жизни постоянно какая-то хрень происходит, Иванов?

– Давай на тренировке обсудим?

Отключаюсь и сбегаю по лестнице.

Глава 19. Джеки

Разговоры с Ивановым меня немного развеселили и успокоили. А вот Макс пришёл какой-то напряжённый. Когда вернулся от своей мамы, он забежал проверить всё ли со мной впорядке и я, чтобы он не чувствовал себя одиноким, по-дружески пригласила к себе делать вместе уроки.

Мы сидим за нашим квадратным кухонным столом. Раздвигать его не стали, а просто нагромоздили стопку учебников и тетрадей на табурет, и, не обращая внимания на едва уловимые голоса в телевизоре, решаем сложные задачи из методички по подготовке к ЕГЭ. Несколько раз я ловлю Макса на подглядывании за мной, но он тут же переводит сосредоточенность на мне в свою тетрадь, изображает вселенскую задумчивость. Это вызывает у меня неконтролируемую улыбку и я сама, отвлекаясь от сложного примера, частенько подглядываю за ним.

Он такой красивый, когда серьёзный, и кажется мне невероятно мудрым со сдвинутыми к переносице бровями. Как будто прожил не семнадцать лет, а несколько эпох сменились на его глазах, – и это завораживает.

– Вот тут, не пойму. Вроде по формуле решаю, а ответ не сходится.

Неожиданно Макс придвигается ближе вместе с тетрадкой и я, встрепенувшись, убираю погрызанную ручку ото рта, усердно ищу в его решении ошибку. Я нахожу её не сразу, потому что Макс меня сбивает своим вниманием. Его лицо так близко от моего, но он смотрит не в тетрадь, а подперев рукой подбородок – на меня. Я чувствую его взгляд, но не слышу дыхания, и не решаюсь проверить, понять почему.

Мы иногда касаемся друг друга плечами и каждый раз я замираю, сама забываю дышать, пытаясь сосредоточиться на мелком почерке Макса.

Наконец, я нахожу ошибку и, глубоко вздохнув, хочу сказать об этом, поэтому поворачиваю голову в его сторону. Макс убирает руку от своего лица и смотрит пристально в мои глаза, потом на губы, а я на его. Макс сглатывает, и я, вдруг испугавшись собственных мыслей, мгновенно опускаю взгляд в тетрадь.

От волнения закладывает уши и собственный голос приглушенным эхом звучит в голове.

– Ты здесь… Ты просто не те значения подставил. – Приходится прочистить горло, чтобы меня стало слышно. – Ты же вот, решил здесь, что игрек равен минус тринадцати с половиной, а сам тут зачем-то подставил значение икс. Тут икс и тут иск, – указываю пальцем на ошибку, – а надо игрек. Поэтому не сходится.

Говорю кому-то невидимому, а не Максу, стесняюсь смотреть в его сторону, потому что жжение на моих щеках, выдаёт меня с потрохами.

– М-м. Вот тут? – Макс пальцем тычет наугад совсем в другую строчку, потому что до сих пор глядит не в пример, а на меня.

Не сдерживая свою улыбку, я накрываю кисть Макса ладонью, зажимаю, и сдвигаю на пару строчек ниже так, что его указательный палец смотрит прямо на ошибку.

– Тут, – произношу тихо и поворачиваюсь к нему, а сердце эхом отдается в груди «тут-тут», «тут-тут».

Хочу убрать руку, но Макс ловит мою ладонь и, глядя мне в глаза, мгновенно просовывает пальцы меж моих и крепко сцепляет в замок. Я замираю глядя на него, а Макс сверху накрывает второй ладонью и медленно подносит к своим губам. Коснувшись ими у большого пальца, он убирает одну руку, а той, что крепко держит, касается тыльной стороной моей ладони гладко выбритой щеки. Прижимая к ней, он смотрит в мои глаза с невероятной нежностью, а в моих от

– Глупости, – голос разума вырывается из меня с еле слышимым шепотом. – Макс… кажется, мы можем наделать глупости.

Будто опомнившись, он резко отпускает мою руку и встает. Макс закрывает тетрадь не глядя на меня, кладет поверх неё другие, потом все учебники и, чрезмерно суетясь, собирает канцелярские товары в тряпичный пенал. И когда на столе становится аккуратно – он, наконец, смотрит на меня.

– Кажется, я пойду. Зайду вечером на тренировку.

Всё, что я могу – просто кивать в ответ и смотреть куда-то в пустоту. Меня пугает то, что я чувствую: в груди, к нему. То, что моя рука помнит его прикосновения, и мысли о них отзываются мурашками по телу.

– В шесть тридцать. Я зайду в шесть тридцать.

Я снова киваю и молча наблюдаю, как Макс, забрав свои вещи со стола, уносит частичку меня из этой комнаты.

***

Мама звонит почти сразу, как уходит Макс. Она расспрашивает о моих делах, уроках, школе, но я не хочу её расстраивать. Знаю, если всё расскажу, она не сможет думать о работе, будет переживать. У нас с ней очень доверительные отношения. Такие, что многие вещи знает только она. Папа до сих пор не ведает, что случилось в прошлый четверг и это к лучшему. Ему на работе хватает забот и у нас негласное правило – дома папа отдыхает душой. Он наш единственный защитник, которого стараемся оберегать там, где возможно. Дома – мы его крепость.

Единственное, о чём я рассказываю маме сегодня – то, что тоже хочу ходить на кикбоксинг, как Макс. И мама, как Макс, заверяет меня, что это мне не нужно. Что я должна быть женственной настолько, чтобы любой, даже самый грубый мужчина, боялся причинить мне вред. Чтобы ему было стыдно даже за мысли об этом.

А как же грубые женщины?

Иногда, мама кажется мне наивной. Наверное, это потому, что она встретила папу почти в моем возрасте и сразу влюбилась, поэтому не встречала плохих мужчин, а с женщинами только дружила.

Папа старше мамы на четыре года. Они познакомились, когда он после армии остался служить по контракту. Говорит, не смогла устоять, когда увидела его в парадной форме на девятое мая. А потом они встретились случайно в парке и больше не расставались. Мама всегда говорит, что рядом с папой она, как за каменной стеной, а всё его окружение – настоящие офицеры.

Благородные олени – так их с почтением называет мама, потому что к ней всегда относились с уважением.

Еще бы!

Попробуй при папе вести себя по-другому. Отжимания в грязном подъезде – самый лайтовый вариант последствий проявления неуважения.

Я в тот раз ненавязчиво маме намекнула, что сейчас олени, которые меня окружают – имеют совсем другой вес.

***

Сегодня с собой можно ничего не брать – так сказал Макс днём.

До того, как….

Скорее всего, тренер просто меня запишет, попросит принести справку, что мне можно заниматься этим спортом, и стандартный набор документов. Но я на всякий случай надеваю под джинсы лосины, а под футболку оверсайз – кроп-топ.

Накинув куртку, я поглядываю на наручные часы. Почти шесть тридцать, а Макса нет. Может, он стоит под дверью и не решается постучать? Может, как и мне, ему стыдно за наши несвершившиеся глупости, о которых предупреждал папа?

А если бы не предупреждал, смогла бы я нажать на стоп?

Нет.

А с Ивановым?

Да.

А если бы он вёл себя также, как Макс – смотрел бы не нагло, а нежно, и проявлял знаки внимания не дерзко, а осторожно? Смогла бы?

Нет. Наверное, нет.

Кажется, я запуталась.

Вздохнув, достаю из кармана ключи, а телефон, наоборот, прячу.

Я решаю сама сделать шаг навстречу, то есть спуститься и подождать Макса, если он опаздывает. Постараюсь вести себя, как обычно, чтобы мелкая трещина, разделяющая нас не превратилась в пропасть. Построю мост и сама проложу к Максу дорогу.

Телевизор выключен, окно закрыто – можно идти.

Открываю дверь. Стукнув перед уходом по выключателю, я делаю шаг в тусклый коридор и громко вскрикиваю от неожиданности. Передо мной внезапно возникает фигура парня в черном капюшоне, бросающим тени на лицо, от этого не сразу понимаю, кто передо мной.

– Морошка, ты чего?

Услышав знакомый голос, резко выдыхаю и прижимаю ладонь к области сердца.

Кто-то выглядывает из общей кухни и спрашивает, всё ли впорядке. Киваю, а сама не уверена. А вдруг его Тихонова послала сделать мне какую-то пакость? Решаю опередить события и со злости толкаю Иванова в грудь.

– Ты вообще нормальный?! Ты меня до чёртиков напугал. Что ты тут делаешь?

Пошатнувшись, он с довольной улыбкой на лице стягивает капюшон.

– Тебя караулю. Макс попросил отвести тебя к тренеру.

Не веря его словам, я разворачиваюсь к двери и закрываю на ключ, а потом недоверчивым взглядом сверлю Иванова.

– Макс попросил? Тебя? Не Барсук, а Макс?

– Угу, он самый. Приколись! Кажется, мы стали находить с ним общия язык.

– Я тебе не верю, – направляясь в сторону лестницы, я прячу ключи в карман и достаю телефон – хочу проверить пропущенные вызовы, но ничего нет, а Иванов плетется за мной.

– Можешь не звонить. Он, скорее всего, недоступен.

Но я всё равно набираю номер Макса.

Правда, недоступен.

Я резко торможу и разворачиваюсь. Иванов врезается в меня, а я, напирая на него, сыплю вопросы:

– Где Макс? Что вы с ним сделали?

– Полегче! – он поднимает руки, сдаваясь, и улыбается во весь ровный ряд зубов. – Кто мы, Жень?

– Ты с Тихоновой! Ты тоже в нос захотел?

Сжимаю кулаки, готовая наброситься, но этот наглец вместо ответа, обхватывает меня и резким рывком прижимает к себе, смотрит в глаза и больше не улыбается.

– А мы с ней всё.

– Что всё? Отпусти, – цежу, задрав подбородок.

– Разошлись.

– И что мне делать с этой информацией? Пожалеть тебя? Отпусти, сказала.

Толкаюсь, пытаюсь вырваться, но Иванов прижимает к себе ещё ближе.

– Для начала успокоиться.

– Я буду спокойна, когда скажешь, где Макс.

– С ним. Всё. Впорядке.

Иванов чеканит каждое слово и ослабляет хватку, а потом и вовсе убирает руки.

– У твоего Макса возникли срочные дела, сказал, позже подскочит в спортзал, а тебя отвести.

– Он не мо… – Осекаюсь. Хотела сказать, что не мой,

Усмехнувшись, Иванов вздыхает и, кратко пожав плечами, смотрит внимательно в глаза.

– Значит, не настолько, если доверил тебя.

Или думает, что я не хочу его видеть….

– Может, уже пойдем, а то опоздаем? Вообще-то тренировка – это единственное место, куда я не опаздываю.

Иванов улыбается, а я не знаю – домой идти или поверить ему.

– Я серьезно, Жень. Наш тренер – тот ещё тиранозавр, похлеще твоего отца. Опоздаю на минуту и он накинет сотку отжиманий. На кулаках. Вприпрыжку. С хлопками.

Он умоляя взглядом смотрит на меня.

– Ладно, пошли.

Иванов растягивает коварную улыбку и машет в сторону лестницы, как будто я не знаю путь.

– Погнали, моя пантера.

Фыркнув на него, я стремительным шагом выхожу на лестничную площадку.

– И я не твоя! – сбегаю по ступенькам так быстро, что Иванов еле поспевает за мной.

– Угу. Это пока.

– И папа у меня – нормальный!

– По сравнению с тренером, он у тебя – душка!

Темень на цокольном этаже заставляет меня остановиться.

– Ступай осторожно, принцесса. Я загасил всех драконов, поэтому есть вероятность о них споткнуться.

Смеясь, Иванов включает фонарик на телефоне.

– А мог просто лампочку вкрутить… тоже мне рыцарь стола и табуретки. Рыцарь-опоздун.

Хихикнув в ответ, я направляюсь к выходу по освещенному фонариком пути.

– Так это не мой замок, а барсучья нора. Пусть он и вкручивает.

– Иванов, – цокнув, я протягиваю его фамилию и выхожу на свежий воздух.

– Может тебе какие-то витаминки попить? А то никак моё имя не запомнишь, – он останавливается рядом и улыбается в мою сторону. – Лëша я, Лë-ша. Ладно, так и быть, тебе я разрешаю называть меня ласково – Лёшик.

Не успеваю парировать, потому что Иванов, внезапный как понос. Он обхватывает меня руками, и словно мешок картошки закидывает на плечо. Под мои вопли и протесты Тринадцатый сбегает по ступенькам крыльца и, сделав ещë несколько шагов, ставит меня на ноги.

– Опаздываем, моя пантера. Шевели лапками.

Я только сумела обозвать его дураком, как он тут же берëт меня за руку и тянет в сторону парка, прибавляя шаг.

– Иванов, мы ещë не пришли, а ты меня уже замучил!

Запыхавшись, постанываю глядя ему в спину. В ответ он лишь смеëтся. А на подходе к парку ускоряется и переходит на бег.

– Обычная разминка перед тренировкой.

Потянув к себе, чтобы поравнялась, Иванов отпускает руку и поглядывает на меня с улыбкой.

– Догоняй, пантера!

Он, как бешеная антилопа уносится вперëд, и мне приходится поднажать. Может, нафиг эти тренировки? Если это их обычные нагрузки, то я явно полудохлик – не протяну и часа.

***

Как Макс и говорил, тренер меня просто записал и сказал приходить, как будут готовы справка и копии документов, а также выдал заявление и согласие для родителей.

Тренировки оказались бесплатные, потому что спонсор всего этого… отец Тихоновой. Странно, почему Макс и Лёша об этом умолчали. Ну и ладно, мне же лучше – ещë один аргумент для родителей в мою пользу.

Сижу на лавочке и наблюдаю, как Иванов отжимается за опоздание всего на три минуты. Нет, мы пришли вовремя, но пока рыцарь переодевался, он опоздал. И мне немного стыдно, что из-за меня. Но Иванова это, похоже, не парит, а наоборот, забавляет. Каждый раз отрываясь от пола во время отжиманий, он смотрит на меня и подмигивает. Или это нервный тик напал на него? Его волосы мокрые, пот стекает со лба, но он всё равно мне улыбается сквозь резкие выдохи.

Дурилка картонная.

– Не отвлекайся, Иванов, – проходя мимо, тренер его отсекает. – Женя, ну-ка, иди сюда!

Он зовет меня и я, скинув уличную обувь, оставляю куртку и документы на скамейке, а сама в носках скольжу до них.

– Может мне раздеться?

Воодушевленно спрашиваю, имея в виду джинсы и футболку, чтобы остаться в лосинах и топе. Не знаю для чего тренер позвал, но подумала, что он мне предложит тоже поотжиматься, так сказать, проверит мою выносливость. Но оказалось – это проверка на выносливость Иванова.

– Если ты разденешься, он вообще забудет зачем сюда пришёл, – усмехается тренер.

Озвучив последний отжим, Иванов тяжело дышит и ложится на спину. Он снова мне подмигивает, хотя видно, что выдохся. И глядя на него, мокрого с головы до ног, мне начинается казаться, что это не нервный тик, а азбука Морзе с сигналом SOS.

– Рано расслабился, Иванов, в планку на кулаках две минуты, а ты, Женя, садись сверху.

– Пипец, – недовольно протягивает Иванов. – Я же сдохну.

– Три минуты, – строго глянув, тренер меняет ему условия. – Нечего о глупостях думать во время тренировки.

Тренер уходит, а Иванов, высунув язык на бок, корчит из себя трупа.

Смеюсь, отвернувшись в сторону.

– Подожди, Глупость, – Иванов дотягивается до моего носка, привлекает внимание. – Я немного передохну и продолжим мой ад.

Я согласно киваю, а он встает и, неторопливо передвигаясь, берëт из упаковки у скамейки пол литровую бутылку воды. Не отходя, он залпом выпивает и пустую, как меткий баскетболист, бросает в урну-бак у выхода из спортзала.

Всё понятно, просто выпендривается.

Довольный своим попаданием, Лëша подходит, игриво вздёрнув бровь.

– Иванов, – кричит ему тренер, отвлекаясь от парней из параллельного класса. – Я сказал, в планку!

– Всё-всё, тренер! Пять сек!

– Не пять сек, а три минуты! Уже с половиной!

Опускаясь на пол, Иванов ворчит себе что-то под нос. Он опирается кулаками, вытягивает ноги, выпрямляя спину, и ждет, когда сяду.

Я не решаюсь, потому что мне становится его жалко.

– Принцесса, садись на коня.

– Как принцесса? – смеюсь и не знаю с какой стороны подступиться.

– Как кто-нибудь. Просто сядь, а то мне легко.

Он врёт, потому что руки его и ноги уже дрожат, футболка мокрая от пота и мне совершенно не хочется им пропахнуть.

Иванов в школе, Иванов на тренировке, его пот на одежде – слишком много станет Иванова в моей жизни.

– Может мне газетку постелить? – брезгливо спрашиваю, делая вид, что сажусь.

Снизу, наверное, выглядит не очень мой оттопыренный зад.

Иванов внезапно прыскает смехом и, сдавшись, падает на пол как раз в тот момент, когда я почти села. В итоге придавливаю

– Короче, три! – задыхаясь, выпаливает Иванов и, переворачивается на спину. Мы смотрим друг на друга и гогочем, как два болвана.

– Тренер ваш, правда, тиранозавр, – чтобы тот не услышал, я сквозь смех громко шепчу Лёшке.

– А я что говорил….– устало выдыхает Иванов.

– Я вижу, вам весело? – невесело улыбается Макс, показав лицо над нашими головами.

– Макс…. – опьянëнная хорошим настроением, я растекаюсь в улыбке и тяну к нему руки.

Глава 20. Барсук

После тренировки, Иванов позвал нас в кафешку. Мол, угощает, и есть повод – отметить наше с ним перемирие. Если бы не Женя, я бы отказался. Но она восприняла его новость с такой радостью, будто давно этого ждала.

Это перемирие слишком зыбкое, чтобы праздновать, потому что нéчего. Он хоть и узнал у Тихоновой, кто напал на Женю, но это ничего не меняет – Ржавый никуда не делся и надо быть начеку. Иванов говорит, что знает, где его найти, и найдёт, и даже сам разберётся, в чём я тоже сомневаюсь.

Ржавый – его бывший одноклассник. Ходил с нами на тренировку, поэтому махается не хуже Иванова. Проучился Ржавый до девятого класса, учился так себе, и не был паинькой. Главный зачинщик разного вида буллинга надо мной и другими в младших классах. Нападал всегда исподтишка. Один раз я ему втащил, когда уже заматерел в ближнем бое и стал на голову выше. Больше он ко мне не лез. А в девятом классе, по сравнению со мной, он остался невысоким, коренастым гавнюком с канапушками на морде. Оттого и кличка – Ржавый, потому что эти канапушки, как пятна ржавчины, проявляли на лице его гнилую натуру. Его поведение можно списать на окружение, семью, в которой рос этот сорняк общества, но только тогда, в детстве. А сейчас – каким надо быть идиотом в восемнадцать лет, чтобы впятером напасть на одну беззащитную девчонку?

Есть подозрение, что только влюбленным идиотом.

С Леркой он тёрся весь девятый класс. Любит она выпендрежников не меньше, чем выпендриваться сама. А тот и поплыл – богатая девочка обратила внимание на нищего, не только душой, парня.

И когда в том же году его родителей лишили родительских прав за асоциальный образ жизни, бабушка забрала его к себе в другой район, а директриса перекрестилась. И потом она объявила школу – территорией свободной от драк. Кто хочет – добро пожаловать в секцию, там и выясняйте, кто сильнее, но только в шлемах и в перчатках.

Отец Тихоновой неожиданно поддержал инициативу, взяв на себя зарплату тренера, обустройства спортзала и прочей лабуды со своими эмблемами. В общем, стал спонсором не только секции, но и всех соревнований. Только как рестораны и кикбоксинг сочетаются – мне непонятно, но видимо у него не было выбора, а может это связано с теми слухами о подпольных боях. Рекламировать ставки ему запретили на общем родительском собрании.

Не знаю, как сложилась судьба Ржавого после ухода, но в спортзале он тоже больше не появлялся.

Всë равно я облажался. Дважды. Тихонова не успел выцепить у школы. Когда я пришел, он уже свинтил, сел в свою тонированную тачку прямо под моим носом. Но ни у одной из его букмекерских контор она не засветилась. Зря караулил.

Скорее всего, тогда он уехал в какой-то из своих ресторанов и я отправился Женьке – решил, что нужно вылавливать Тихонова вечером у дома. И с Женькой тоже облажался. Испортил всё своей нерешительностью. Надо быть, как Иванов – шутом, а не хмурым философом.

Смотрю на Иванова, улыбаюсь его шуткам, но каждый раз, когда над ними смеётся Женя, глядя ему в глаза искренне и беззаботно – внутри меня что-то умирает.

Вид не подаю, стараюсь не смотреть на неё часто, не душить своим вниманием. Она тоже избегает прямого контакта, будто причиняю ей боль, а этого мне хочется меньше всего на свете. И тот порыв еë в спортзале был мимолетным. Но я успел его урвать. Спешил, как ужаленный. Попросить Иванова отвести её к тренеру – было всё равно, что поднести лезвие к моему горлу его же руками. Нет уже доверия, но есть надежда, что не чиркнет, когда я безоружный. Просто выбора не было. Некого больше просить.

Сразу от Женьки рванул к дому Тихоновой, на ходу прокручивая свой факап в голове. А как ещё сказать то, что словами сложно?

В каком-то фильме слышал такую фразу, что любовь – это желание касаться. Если этого желания нет, то любви тоже. Ты не будешь касаться того, кто тебе неприятен. Надеюсь, я правильно уловил смысл этих слов.

Отца Лерки я прождал у подземной парковки, надеясь, что тот, как законопослушный гражданин с шести до семи вернётся, и я поймаю его возле дома.

Но в подземную парковку, проверить, меня не пустили. Закономерно, я ведь там не живу. А попытаться стоило. Я спросил у охраны, заезжала ли чёрная бэха с такими-то номерами, чем вызвал лишь подозрение. Охранник засыпал меня вопросами: кто такой, зачем да почему, что вынюхиваю и что в спортивной сумке.

Промолчав, как партизан, я глянул на камеру у въезда, и поспешил на тренировку.

Может, охранник расскажет Тихонову, покажет по камерам моë лицо, и наш спонсор сам меня найдёт, спросит, что хотел.

Я прятаться не собираюсь.

В кафе шумно, в основном молодежь. Иванов заказал пиццу на всех, себе бургер с двойной котлетой, оправдываясь, что тренер сегодня был беспощадным от слова бес и адская тренировка растопила не только его жир, но и на нём же прожарилось его мясо.

– Надеюсь, с девочками он помягче, – обреченно вздыхает Женя, глянув на меня.

– Не уверен, – пожимаю плечами.

– Не, в этом определенно есть плюсы, что ты будешь ходить, – смягчает Иванов.

И я знаю какие. Мы оба знаем. Вскинув бровь, сверлю взглядом Иванова, на что он зеркалит меня и добавляет:

– Тело подтянется, будешь знать куда бить, чтобы не было синяков, – он откусывает бургер и бубнит с полным ртом. – Насчёт тела я наврал – оно у тебя и так…

– Заткнись.

Обрубаю и смотрю на реакцию Жени. Но она лишь как-то странно мне улыбается.

– Что? – запивая колой, он округляет глаза. – Просто хотел

– Просто хочу сказать, что у тебя со рта всё сыпется!

Отворачиваюсь и недовольным взглядом скольжу по сидящим.

– Это он снова от меня крошится, – смеётся Женька. – Да, Иванов?

– Ты меня чувствуешь, моя пантера.

Он довольно улыбается, откусывает снова и жуёт, собирая крошки на поднос.

Господи, если он сейчас не заткнëтся, то я запихаю этот бургер ему в глотку, и буду клацать по его челюсти пока не проглотит. Что за «пантера», да ещë и «моя»?

Пинаю его под столом.

Он пинает в ответ, и будто не при делах светит своим эмалированным фаянсом во рту. Аппетита вообще нет.

Гляжу на эту смеющуюся парочку, улыбаюсь, когда Женька смотрит на меня.

– Макс, ты почти не притронулся, – она замечает, что один раз откусанный мною кусок так и лежит на тарелке.

– У меня режим. Фаст-фуд не ем, – сухо отвечаю и перевожу строгий взгляд на Иванова.

Пусть только попробует пошутить на эту тему, всеку без предупреждения. Но Иванов всё понял. Хмыкнув, он молчит.

– Какие планы на каникулы? – наконец, вытирает он рот салфеткой.

– Я не знаю, особо никаких, – Женя пожимает плечами и смотрит на меня.

– Я тоже. Может, гараж разгребу, хочу выкинуть всë ненужное.

– Могу помочь, с Киром на пару. По-любому заставят с ним сидеть.

– Я могу с ним посидеть, а вы спокойно наведёте порядок.

Оживляется Женя и Иванов вместе с ней.

– Там порядок, просто надо перебрать коробки с отцовскими вещами.

Улыбки сползают с их лиц.

– Да, ладно, чего закисли? Я не за этим сказал, чтобы вы тут изображали похоронные лица. Просто факт.

– Да, батя у Макса был…

Снова сверлю его взглядом.

– Классный был, в общем.

Иванов сглатывает, опускает взгляд в свой недопитый стакан и через трубочку громко затягивает остатки колы.

– Раз планов у тебя никаких, приглашаю на днюху, – говорю Иванову, потому что Женьку уже пригласил.

Он поднимает осторожный взгляд и зависает с трубочкой во рту.

– Когда – хоть это-то помнишь?

Покосившись на Женьку, он отставляет стакан.

– Ты серьёзно?

– Да. Серьёзно.

– Прям реально?

Киваю, глянув на Женино счастливое лицо.

Счастливый Иванов тарабанит ладонями по столу и вскакивает с места. Он набрасывается на меня, как корги при виде мяча. Если б у него был хвост, то вилял бы, отвечаю.

– Отвали, придурок! – отмахиваюсь от его обнимашек, – Ты слишком красив, чтобы обниматься с тобой в общественных местах.

Озираясь по сторонам, ворчу и отталкиваю его от себя.

– Да я тебя готов расцеловать, бро! Это мой бро, ясно!

Этот ненормальный кричит на весь зал, но всем пофиг.

– Да, сядь ты! – одëргиваю его. – Ща сглазишь.

На мгновение закрываю глаза, чтоб развидеть его щенячий восторг.

– Тьфу, тьфу, тьфу, – он зачем-то стучит костяшками по столу и садится на место. – А че дарить-то?

Схватив зубами трубочку, он залипает на свои крошки на подносе и это не способно сдержать мою улыбку.

Женя тоже улыбается, вскидывает бровь и многозначительно мне кивает, показывает класс.

Я просто хочу врага держать к себе ближе, а не то, что она, возможно, подумала. Друзьями, как раньше, мы больше никогда с Ивановым не будем. Я точно не смогу, если выбор будет сделан не в мою пользу.

Свалю в другой город.

– Может, уже пойдём? Завтра в школу, если вы забыли.

Обращаюсь к обоим и они кивают, встают следом.

***

Иванов сворачивает домой – слава Богу без поцелуев, а мы с Женей в свою сторону.

– Знаешь, Макс, не смотря на поганое утро и странный день – вечер классный.

– Странный день? – переспрашиваю, пропуская Женю вперёд по узкой тропинке мимо гаражей.

– Я хотела сказать…

Она оборачивается на секунду.

– Я понял, что ты хотела сказать.

– А я боюсь, что ты опять неправильно понял.

Она внезапно останавливается и, развернувшись, преграждает путь.

– Всë это… слишком быстро, понимаешь? Быстро и ново для меня. Плюс папины слова. А ещё: Тихонова, контрольные, экзамены… важный год, понимаешь?

Киваю.

– Для меня тоже. Только экзамены тут не причем.

Она протяжно выдыхает, подбирает слова, говорит вкрадчиво и осторожно:

– Просто… не торопи меня, ладно? Я ценю то, что ты рядом, когда мне это нужно. Поддерживаешь, и я готова делать тоже самое. Но… я хочу сама понять, что я чувствую. Понять это в спокойном состоянии, а не когда на меня давят внешние обстоятельства.

Помедлив, киваю.

– Я понял.

Разглядывая моë лицо, Женя несмело улыбается.

Понял.

Понял, что она просто не может выбрать.

До комнаты Жени поднимаемся молча.

– Если страшно одной, можешь заночевать у меня, – знаю, что откажет, но не могу не предложить. – Место есть. Могу выделить бывшую комнату Иванова.

Шучу, но шутка Женьке не нравится.

– Мне не страшно – я уже привыкла. Лучше посплю в своей, на своей кровати. До завтра?

– Спокойной ночи, Джеки.

– Давно ты так меня не называл.

Она несмело улыбается и достаёт ключи из кармана, вставляет в замок и открывает дверь.

– Женя – как-то привычнее. Роднее что ли.

– А почему вы поссорились?

Женя замирает и, глядя в глаза, ждёт ответ.

– Спроси у него, пусть он сам расскажет. Если захочет.

Задумавшись, она кивает.

– А вот возьму и спрошу. Но я всё равно рада, что вы помирились. Честно-честно. И ты молодец, что сделал этот шаг, – она пятится назад. – Пока, мужчина моей мечты!

Женя произносит эти слова также легко и внезапно, как ныряет в свою комнату и, загадочно улыбнувшись, закрывает перед моим носом дверь.

Вот так.

Просто.

Всего парой слов, она содрала с меня броню, расковыряла спину и выпустила мои крылья.

Я не спускался на свой этаж как обычно.

Я летел!

Летел, как поехавший мозгами пегас и очнулся у своей двери.

Не торопи… .

Не буду… .

Глава 21. Иванов

Залетаю счастливый.

– Я дома!

– Как раз к ужину, мой руки! – кричит мама.

Вообще поздновато для ужина, но, видимо, у мамы раньше сесть не вышло. Или меня не дождалась.

Скидываю кроссы, вешаю куртку и с грязной формой спешу в ванную. Загружаю стирку, и под звуки крутящегося барабана, я умываюсь.

Стакан холодной воды, выпитый залпом, немного остужает моë тело, в котором эмоции лезут через край.

– Чего такой довольный? – подозрительно улыбаясь, мама разглядывает моë лицо. – Накладывай, пока не остыло.

– Не мам, я в кафешке бургер заточил, – стараясь не подавать вид, что этому счастлив безмерно,я гляжу на содержимое их тарелок.

Овощное рагу…

– Почему Лёше можно всё, а мне только это? – Кир недовольно косится на маму, а потом на меня.

– Потому что ты букву «Р» не выговариваешь.

Отвесив ему лёгкий подзатыльник… так, по касательной, просто прическу поправить, я падаю рядом на свободный стул.

– Алексей! – мама пресекает мои подколы.

Она недовольно хмурится в мою сторону и бегает взглядом от меня к мелкому:

– Нет, Кирюш. Это потому, что нашему Лëше плевать на дисциплину. Разве тренер не запрещает вам есть всякую дрянь?

– Запрещает, но сегодня у меня праздник: я расстался с Леркой и помирился с Максом.

Улыбаюсь во все тридцать два, откинувшись на спинку. Мама перестает есть и придвигается ближе. Ожидая подробности, она оставляет вилку в тарелке, но я упрямо молчу и создаю интригу. Помедлив, она театрально добавляет:

– И правда, очень хорошие новости.

Мама искусственно улыбается, не дождавшись развернутого ответа, и принимается за еду.

– Лера мне твоя никогда не нравилась. Я думала, она тебя хоть по учёбе подтянет, раз отличница, но ты, наоборот, скатился. Особенно по физике.

– Нормально у меня всё с учёбой, мам. Мне, как будущему крутому юристу, физика вообще не понадобится, и к тому же ещё целый год впереди. А вот Морошка, то есть Женька – отличный мотиватор по всем фронтам.

– Правда? – Мама поднимает на меня любопытный взгляд и делает загадочное лицо. – Значит, Женя тебе очень нравится?

Вообще-то я не так сказал…. Но оправдываться бесполезно. Уверен, в своих мечтах она уже заботливая свекровь.

– И мне Женя нлавится! – брезгливо скривившись, Кир кладет в рот кусок вареной моркови.

Бедняга жуёт и без аппетита ковыряет остатки рагу. Кабачки и морковь у него разложены на две разные кучки, а остальное Кир доедает с лицом святого мученика. Мелкий оттягивает момент, как может, и я его прекрасно понимаю. Я тоже кабачки не люблю, поэтому мысленно радуюсь, что сегодня нашелся повод заглянуть в кафешку.

– Так в итоге ты был вместе с ней, с Женей? Или с Максом?

– С обоими.

– То есть, не свидание?

Разочарование в её голосе звучит как неутешительный диагноз.

– Ну….смотря с какой стороны посмотреть.

– Ничего не понимаю. Ты можешь по-нормальному мне рассказать, что у вас? Симпатия или, может, дело пахнет любовью?

Мама ищет в моих глазах повод для сплетен на работе.

Дело пахнет пи-се-цом!

Заметив, что всем не до него, Кирюха смывается из-за стола к раковине. Дзынькнув тарелкой о металлическое дно, он убегает из кухни, крикнув маме на прощание: «Спасибо, было не очень вкусно!».

Вот так, просто, мой брательник бросает меня на растерзание этой любопытной и заботливой женщине.

Кажется, мне тоже пора….

– Мам, ты терапевт, а не семейный психолог. На личные темы – откровений от меня не жди.

Мама разочарованно вздыхает:

– С вами, мальчишками, вообще не посекретничать. Норм, Ок, Лады, – она, пародируя мои жесты, изображает пальцами кавычки. – И ни одного развёрнутого ответа. Сиди и сама всё додумывай. А я же додумаю, Лёш, поэтому лучше сам. Дава-ай, рассказы-вай.

Она пропевает последние слова.

– Мам, – неохотно протягиваю. – Что бы ты не придумала – всё будет правда.

Я встаю из-за стола и с улыбкой на лице, хваля себя мысленно, что не раскололся, касаюсь маминого плеча в надежде на понимание.

– Ладно. Иди уже, – она ворчит. – Уроки?

– Перед сном устные повторю, а так всë готово.

Целую её в щеку.

– И в душ сходи, пожалуйста, от тебя котиками пахнет.

Усмехнувшись в уме, что слава Богу не конями, я скольжу носками по линолеуму в нашу с Киром комнату.

***

Малой вовсю сопит, а я разглядываю фотки Лерки и Морошки, сравниваю натуру. И слова Лерки, как баг в новой созданной мною программе, перекрывают любые всплывающие мысли.

«Люблю тебя с седьмого класса…»

Офигеть!

Я вообще не замечал.

Просто Лерка в какой-то момент внезапно повзрослела – лето, короткие юбки, топы с глубоким вырезом, и распущенные волосы до туда, откуда растут её стройные ноги. И в это лето я поплыл, а она урвала Вип пакет – всего меня, как просмотр любимого сериала. Я был не против получить от неё высокий рейтинг. Я настолько привык к вниманию и обожанию в глазах девчонок, что оказался не способен разглядеть в Леркиных что-то большее.

Нам с ней реально вместе было классно, хоть и недолго. Она, как никто другой, любит мои шутки и всегда над ними смеётся. А ревность её – местами забавляет, тешит моё самолюбие.

Ржавый готов ради неё на всё. Пфф!

Откуда он вообще нарисовался? Неужели они общаются до сих пор? Но она и отца к нему прилепила. Странно.

Да, Лерка встречалась с ним в девятом классе и, возможно, только, чтобы привлечь моё внимание.

А что потом?

И где теперь искать этого Ржавого? Столько вопросов и ни одного стоящего ответа.

Не падать же ей в ноги, умоляя не мстить. После моих слов, не удивлюсь, что Лерка и меня кому-нибудь закажет. Барсук говорил, что батя её – не простой чел, а с тёмным прошлым. И если она ему проболтается о нас, ещё и приукрасит, то мне тогда точно придется ходить и оглядываться на пару с Морошкой.

А приукрасить из мести Лерон может.

Запросто.

С Ржавым в этом плане – они две перчатки пара.

Ладно, поспрашиваю завтра у парней – может, кто знает, где он сейчас тусуется. Если отсвечивает, то в армию точно не забрали.

А не узнаю, где он – придётся ловить на живца: драконить Лерку, чтоб ей окончательно крышу снесло. Тогда она совершит ошибку.

Главное, не проморгать вспышку. Женьку жалко, но это ради неё же. Проучить надо Ржавого, чтобы на такое больше не

Не по-пацански.

Вообще не по-пацански!

Ни одни чувства не стоят чужих унижений.

Всё должно решаться через рот – то есть словами, дипломатия и всё такое.

***

Проснулся я со стойким ощущением взяться за ум и не опаздывать, поэтому встаю раньше всех. На улице уже неделю как не май, а пробирающий насквозь почти ноябрьский ветер. Выходить на улицу лишний раз неохота. Поэтому пробежку заменяю отжиманиями. Но мышцы на руках ноют после вчерашнего и, вместо минимальных сорока, я с трудом жму десять. Не знаю, смогу ли вообще держать сегодня ручку, разве только что Женькину. Хм!

Хочется показать этой пантере свою симпатию как-то по-особому, по-барсучьему что ли. Без резких движений. Прямые подкаты Морошка не воспринимает – не та планета.

Вздохнув, я пытаюсь вспомнить, что там батя обычно дарит маме. А если провинится – что-то особое?

Хех, себя!

Смутившись от собственных мыслей, я будто оказываюсь в детстве и нечаянно врываюсь в нашу комнату в общаге, застаю их на самом интересном моменте. Оттого сильно жмурюсь, стираю нелепые воспоминания, и интуитивно клацаю по кнопке чайника.

***

До звонка полчаса, а я уже всех входящих в кабинет одноклассников удивляю не только своим присутствием, но и тем, что сижу на месте Морошки.

– Классный волосатый пиджак, – заботливо отряхиваю перед собой спину Алферовой.

Она поворачивается и стреляет в меня снисходительной улыбкой:

– Кот линяет. Трётся всё время, где не просят – прямо как ты.

– Да я без всяких… Женьку жду – вот и заметил. Могу обратно вернуть.

Недовольно фыркнув, Алфёрова отворачивается. Раньше ей нравились мои знаки внимания. Странно. Замечаю в дверях Батона и машу ему рукой. Глеб лениво улыбаясь, перемещает своё сонное тело в ряду между партами, цепляясь лямкой рюкзака за уголки и оттого тормозит ещё больше. Он бросает рюкзак на свой стул, а тело его приземляется рядом со мной, за парту Морошки.

– Значит, это правда, – он сонным взглядом скользит по моему лицу и шепчет. – До Нового года не мог подождать, когда я Майку уломаю? Бро, ты разрушил все мои планы на Хеллоуин. Ты и Мирошина, будь она неладна.

Сложив на парте руки, Глеб опускает на них голову и зевает всё также сонно глядя на меня.

– А я тут причем?

– Я думал, ты мне друг… А теперь из-за тебя Майка не хочет со мной встречаться. Говорит, уболтаю тебя вновь с Леркой сойтись, тогда она подумает.

– Извини друг, но в этом я бессилен. Дружба дружбой, а юбки врозь. У меня новый интерес.

– Я заметил. То есть, ты здесь навечно поселился?

– Не знаю, как примет меня. У нас ещë это, как еë, стадия притирки. Приручаю дикую кошечку. Мьяу.

Изображаю матёрого котана. Батон усмехается, а Алфёрова навостряет уши. Она, повернувшись, бросает мне такой взгляд, будто я тупица. В ответ округляю глаза, намекая, что здесь ей ловить нечего и тогда она отворачивается.

– Ты её приручишь, а я одичаю от одиночества, – продолжает стонать Батон.

– Так сядь с Майкой, пока Лерона нет.

Батона словно маслом намазали.

Озарение будит его моментально и я не успеваю моргнуть, как рюкзак и тело Глеба уже покоится за партой Лерки. Войдя в кабинет, Майка не очень рада такому событию, но оборону держит недолго. В классе становится шумно, а Женьки всё нет. Надеюсь, не проспала, а то ей придётся не только физику пересдавать.

О! Вот она, моя пантера. Чувствует меня, кошечка.

Появившись в классе с улыбкой на лице, Морошка вызывает всеобщее недовольство.

– А ну-ка заткнулись все! – заглушаю голоса своим криком и, улыбаясь Жене, указываю ей на королевское место рядом с собой.

Окинув всех высокомерным взглядом, Морошка подходит и, положив рюкзак на парту, достает из него тетрадь, учебник и пенал.

– Иванов, тебя что, на поворотах заносит? Какого фига ты сидишь за моей партой, м?

Сарказм в её тоне только добавляет градус восхищения ею. Она садится.

– Просто территорию пометил, – мурлыкаю, подперев ладонью подбородок, и смотрю на неё как на сонную богиню.

На её помятом красивом личике всплывает застенчивая улыбка:

– Стесняюсь спросить, как… надул в штаны?

Она опускает убийственный взгляд на мой пах и я мысленно приказываю себе не реагировать: «Стоять! Вернее, лежать, блин!»

– Нет, – таинственно улыбаюсь. – Просто все теперь знают, что мы с Леркой расстались и…

– И-и-и? – улыбка сползает с её губ и Морошка вытягивается по струнке, смотрит своим прокурорским взглядом.

– И-и-и… что мы с тобой теперь вместе, – перехожу на заговорщический шепот.

– Что? Ты офигел? – она неожиданно кричит на весь кабинет, вгоняя меня в дикий восторг. – С какого это…?

Но Морошка не успевает договорить – в класс влетает наша математичка.

– Всем доброе утро! Надеюсь, вы готовы к сегодняшней контрольной? – Она окидывает нас оценивающим взглядом, прикидывает все ли на месте и опускает стопку тетрадей и учебник на свой стол. – Так, Иванов! Если ты думаешь, что знания передаются воздушно-капельным путём, то хочу тебя расстроить. Нет. Это так не работает. Поэтому будь добр!

– Бобр добр, курва… – Глеб как всегда.

Математичка вздыхает на его примечание:

– И ты, Глебушка, тоже – с Ивановым прошу сесть за свою парту.

– Глебушка…

По кабинету проносятся громкие смешки, на что Батон дико краснеет и, грустно глянув на Майку, семенит до нашей парты. Мне приходится тоже встать.

– Свинина Григорьевна… – чуть не крикнул, оговорившись. – Антонина Григорьевна, можно я сделаю объявление, пока не прозвенел звонок? – Громче выкрикиваю, поглядываю на Женьку.

Она, видимо услышала мой оговор, поэтому прикрыв лицо ладонями, тихо в них похрюкивает. Улыбаюсь.

– Давай, только быстро, – разрешает математичка.

Пока она пишет задание на доске, подглядывая в учебник, я выхожу на всеобщее обозрение.

– Кто еще раз хоть пикнет, сикнет в сторону Жени Мирошиной, того самолично размотаю! У меня всё!

– Спасибо, Иванов, можешь садиться. Все. Всё. Услышали. Да, ребята?

Продолжая увлеченно выводить цифры мелом на доске, Антонина Григорьевна даже не оборачивается и по рядам вновь проносятся смешки. Она пропустила мимо ушей мои слова, будто я только что не угрожал, а поделился своим математическим открытием. Женя, прикрыв щеки ладонями, благодарно мне улыбается.

– Кроме тебя, она никому не нужна, – пищит Майка, поймав мой угрожающий взгляд.

– Так,

Глянув на неё из-под очков, математичка переключается на другую сторону доски, вырисовывая задания для второго варианта, а Майка послушно выполняет просьбу.

Подходя к нашим с Морошкой партам, она с усмешкой на лице комментирует, как Женька опускает телефон в коробку.

– Что, родоки, наконец, денег заработали и купили тебе новый телефон?

– Представь себе, – Женька не тушуется и тихо добавляет: «Майка-алкоголичка».

Не глядя на нас с Глебом, та поворачивает в нашу сторону коробку и машинально ставит к нам её на стол, а сама смахивает с парты Женьки пенал. Открытый, из него разлетаются ручки, карандаши.

– Упс, я нечаянно, прости…. – она нарочито изображает досаду. – Рука соскользнула.

Это она, конечно, зря…

– Сейчас моя рука соскользнет в твой длинный крючковатый нос, – шипит на неё Женька и вскакивает с места.

Я тоже, протискиваясь между ними. В кабинете царит тишина, только слышно, как учительница скребет мелом по доске и, стукнув о неё ставит последнюю точку.

– Так, девочки… расходимся, – буравлю Майку взглядом.

– Что там у вас опять происходит, – математичка обращает внимание на наше столпотворение.

– Ничего, Антонина Григорьевна, – Майка берёт коробку со стола и под сигнал звонка на урок проходит по ряду.

Переглянувшись, мы с Морошкой опускаемся и собираем канцелярские товары. В моменты неожиданных касаний Женя замирает, и смотрит на меня распахнутыми голубыми глазам. От этого взгляда моё небо – переворачивается.

– Спасибо, – она произносит еле слышно, когда последний карандаш оказывается в пенале. Я улыбаюсь в ответ и мы встаём, чуть не стукаясь лбами.

– Вообще-то уже начался урок. Тишина в классе! Женя, Мирошина, пока я не забыла, – окликает её математичка. – На перемене загляни к директору.

Тяжело выдохнув, Женька поникшая садится за парту. А Майка, опустив коробку на учительский стол, направляется к своему. С ехидной улыбкой на лице она на себе показывает Морошке перерезанное горло.

Вот, дура – на себе нельзя.

– Ты её угомони, а то я попробую, – угрожающим шепотом обращаюсь к Батону.

Стиснув зубы, он кивает, а потом добавляет:

– Это всё из-за тебя, придурок.

В ответ пихаю локтем его в бок и гляжу на Женьку – теперь я в ответе за ту, кто меня приручил.

Глава 22. Джеки

Я решаю контрольную за десять минут до звонка на перемену, а Иванов тужится над тетрадкой, прикусив уголок губы. Он такой смешной, когда серьёзный. Будто не задачку решает, а пытается взглядом поджечь бумагу, но суперспособностей не хватает.

Пишу ему записку:

«Забери, пожалуйста, мой телефон. Я уже всë и хочу раньше сдаться директору. Если она меня съест, скажи родителям, что я их люблю. Тебя и Макса тоже.

PS: Это была шутка если что, но телефон забери, а то Майка-алкоголичка его пропьёт».

Глянув на задумчивого Иванова, я поднимаю руку.

– Антонина Григорьевна, я всё. Можно я выйду?

– Всё? – математичка отрывается от проверки тетрадей и, спустив очки на кончик носа, смотрит на меня исподлобья. – Ладно. Неси, я посмотрю.

Кладу записку перед носом Тринадцатого и с тетрадкой спешу к учительнице. Бегло глянув на мои каракули, она вскользь мне улыбается и закрывает, откладывает тетрадь в сторону.

– Я к директору, можно?

Услышав шуршание в среднем ряду, она переводит туда строгий взгляд, а потом на меня.

– Да, Женя, иди. Ребята, ускоряемся и закругляемся. У вас осталось семь минут.

Уже возле двери смотрю в сторону Иванова, прочëл он или нет. Он быстро показывает пальцами «Ок» и я вывожу губами «спасибо», выхожу в непривычно тихий коридор.

Дверь в кабинете рядом открыта и, проходя мимо, я слышу голос Макса. У них сейчас история. Он отвечает на вопрос уверенно, а значит, не просто так сидел дома.

Улыбаюсь тому, какой он молодец.

Вдоль коридора много открытых дверей, но та, что впереди и в самом конце – закрыта, и чем ближе я, тем сильнее возрастает неконтролируемая паника. Вдыхаемый воздух кажется горячим, обжигает лёгкие, хотя при этом я чувствую озноб, а ноги будто в кандалах, не хотят идти. Но я ступаю с ощущением безысходности момента. Будто за дверью директора сидит Пифия, которая предскажет мне дальнейшую неотвратимую судьбу.

Мне не страшно перейти в другую школу. Мне страшно увидеть разочарование на лицах моих родителей.

Стучу прежде, чем войти и застать врасплох не Пифию, а секретаря. Имени её я не помню. Она пьёт чай и чуть ли не давится при виде меня. Прокашлявшись, секретарь краснеет то ли от гнева, то ли от того, что печенье попало не в то горло.

– Стучаться родители не учили?

– Я стучала.

– Значит тихо. Чего тебе?

– Мне сказали зайти к директору. Я Женя Мирошина.

– Да хоть Папа Римский. Онлайн совещание у неë. Сядь и жди.

Она указывает на стулья вдоль стены и, сделав ещё глоток из кружки, сосредоточенно смотрит в монитор. Наверное, пасьянс очень сложный, потому что выражение её лица словно у министра иностранных дел и от её взгляда зависит судьба всей планеты.

Звенит звонок на перемену. Голоса за дверью разрывают тишину писком, визгом и криками. Наконец, директриса распахивает свою дверь и, заметив меня, приглашает зайти.

– Ну что, Евгения. У меня для тебя относительно хорошие новости.

Я сажусь за стол напротив неё и внимательно слушаю.

– Мне стоило немалых усилий, чтобы убедить отца Лерочки не выносить этот инцидент за пределы школы. Но, надеюсь, ты понимаешь, что это до ещë одного подобного случая, поэтому я настоятельно рекомендую тебе всë-таки подружиться с Лерой, или избегать подобных конфликтов.

– Но..

– Без «но», – она придвигает ко мне чистый лист бумаги и ручку. – Пиши объяснительную и иди на уроки.

Стиснув зубы, я соглашаюсь..

– Не забудь в конце добавить, что очень раскаиваешься в содеянном.

И хотя я не капельки не раскаиваюсь, но это лучше, чем если бы здесь сидели родители.

Звонок на урок звенит раньше, чем я заканчиваю писать.

– Эта неделя предпоследняя в четверти. Постарайся не пропускать контрольные.

Протягиваю объяснительную, и кладу ручку рядом с папками на стол. Директриса даёт короткое напутствие, делая вид, что читает всë, что я написала.

– Я могу идти? – спрашиваю, вдруг она ещë не всё сказала.

– Иди.

Я разворачиваюсь в сторону

Иванов, заметив меня, спрыгивает с подоконника и они оба с не менее серьёзными лицами ждут, когда я подойду.

– Вы почему не на уроках? – строгим учительским голосом интересуюсь.

– Мы это… переживаем.

Иванов кротко пожимает плечами и делает шаг навстречу, но Макс его опережает.

– Ну что? – он всматривается в моё лицо.

Я опускаю взгляд, изображая вселенскую печаль.

– Да ну нафиг! – не выдерживает Макс, – я сейчас с ней поговорю.

Он решительно меня обходит, не дав возразить.

– Макс, – оборачиваюсь, зову, чтобы остановился. – Я пошутила.

Он тормозит и стремительным шагом возвращается ко мне, заключает в объятия. Я обнимаю в ответ и улыбаюсь его внезапному, но очень приятному порыву.

За спиной слышу облегчëнный возглас Иванова:

– Ну и шуточки у тебя Морошка. Я аж поседел, видишь?

Но я не вижу. Макс меня не отпускает, поэтому бубню в сторону:

– Меня оставили до первого проступка. Всë хорошо!

– Я рад, очень рад, – шепчет Макс, но всё равно не отпускает.

Слышу, как часто стучит его сердце и, чтобы успокоить, прижимаюсь сильнее.

– Э, может отпустишь уже? – ворчит Максу за моей спиной Тринадцатый.

Терпеливо выдохнув, Макс убирает руки, а я с идиотской улыбкой на лице смотрю ему в глаза.

– Иванов, Мирошина, Барсуков – вы почему не на уроках? Живо по своим кабинетам.

Из дверей десятого класса выглядывает наша Анасасия и мы втроëм, хихикнув, расползаемся в стороны.

Макс сворачивает в свой кабинет, а мы с Ивановым в наш.

– И часто вы так обнимаетесь? – Тринадцатый косится на меня прежде, чем открыть.

Я лишь загадочно улыбаюсь и стучу костяшками по двери. Продолжая сверлить меня взглядом, Лёша распахивает дверь и строгий взгляд историни стирает мою улыбку.

– И где вас носит сладкая парочка, м? Урок уже как десять минут начался.

– Мы были у директора, простите за опоздание.

Мямлю в наше оправдание, стараясь не смотреть на Иванова. Пусть немного помучается.

Недоверчиво глянув на нас обоих, историчка стоит у доски и указкой стучит по ладони.

– Ладно, садитесь. Продолжаем.

Плюхаюсь за парту и, стараясь не шуметь, я достаю из рюкзака тетрадь и учебник по истории. Иванов делает то же самое, и как бы невзначай задевает своей рукой, а потом внимательно смотрит мне в глаза, ищет в них что-то.

– Что? – распахнув их, спрашиваю шепотом.

Не понимаю, чего он от меня хочет. Иванов снова лезет в рюкзак и кладёт телефон на край моего стола, а потом делает вид, что внимательно слушает учителя.

Я тоже. Только боковым зрением замечаю, как он часто на меня отвлекается. И вижу, что остальные одноклассники то и дело отвлекаются на нас.

Мы – ещё один повод для сплетен.

На следующую перемену не выхожу и готовлюсь к сочинению по литературе. Иванов выходит из кабинета. Глянув ему в спину, я листаю книгу в поисках своих заметок.

На телефон приходит сообщение от Макса.

Макс:

Не выйдешь на перемену?

Джеки:

Готовлюсь к сочинению, прости.

Макс:

Ладно. Точно всё впорядке? Никто больше не лезет?

Джеки:

Майка иногда вякает, но это ерунда. Всë супер.

Джеки:

И ты тоже.

Он что-то печатает в ответ, но потом стирает, потому что три точки вверху то горят, то затихают. Улыбаюсь и в ожидании его ответа пролистываю страницы, бегло читаю заметки.

Макс ничего в итоге не ответил и звенит звонок на урок. Иванов, садясь за парту, неожиданно для меня кладёт на раскрытые страницы моей книги цветок фиалки, посыпает мне сердце нежными лепестками.

Поднимаю взгляд на него, а Тринадцатый, будто ничего необычного не происходит, уверенно садится за свою парту.

Наглый воришка!

Урок пролетает стремительно.

Батон тянет со сдачей тетради и учительница литературы нетерпеливо ждёт его у наших парт с протянутой рукой.

– Глеб, сдавай уже тетрадь, меня ждут в другом классе. Перед смертью не надышишься, – торопит его учитель.

– Всё! – поставив последнюю точку, он протягивает руку с тетрадью и учитель спешит прочь.

Скривившись, Глеб чешет затылок и смотрит с грустью в сторону Майи.

– Трояк влепит… полюбас.

– Будто ты расстроишься, – усмехается Иванов.

– Конечно я расстроюсь, – он тяжко вздыхает. – Ладно. Пойду искать утешение у моей майской розы.

Он встаёт и, порыскав в кармане, достаёт жвачку. Закидывая подушечку в рот, Глеб семенит к парте Борисовой.

В классе как всегда шумно.

Выходить считаю бессмысленным, поэтому я готовлюсь к следующему уроку, меняю тетради. Но цветок оставляю.

– Тебе не говорили, что воровать не хорошо?

Разглядывая, кручу пальцами фиалку, а потом поворачиваюсь к Иванову.

– Не нравится – выкинь, – он с вызовом вскидывает бровь, не отрываясь взглядом от моих глаз.

– Нравится. Спасибо.

В кабинете появляется Макс, привлекая всеобщее внимание. Моё в том числе, и я от неожиданности прячу цветок в ладони.

– Минуту внимания!

Его не сразу слушают, и Макс, повторяя, повышает голос.

– Барсук, ты заблудился? – смеётся кто-то из парней.

– Сейчас ты заблудишься! – обрубает его Макс.

Я напрягаюсь и поглядываю на реакцию Иванова.

– Короче, недоумки! Если кто-то из вас хоть слово вякнет в сторону Жени Мирошиной – размотаю!

Блин, Макс…

– Где-то мы это уже слышали… – хихикает кто-то из свиты Мисс Единорога.

– Как Лëха тебя с вертушки? – издёвка от Глеба в сторону Макса бьёт меня под дых.

– Тебя именно так, придурок!

Вижу как он сжимает кулаки и я встаю, мотаю Максу головой, что не надо. Но он выставляет мне ладонь, показывая, что всё отлично и мне незачем переживать.

Только Иванов никак не реагирует, будто так и ждёт, когда Макс сорвётся.

– Ты опоздал Барсуков, – заступается за Глеба Борисова. – Иванов нам уже озвучил свои и твои требования.

По классу проносятся смешки.

Макс, краснея, буравит Иванова взглядом и не менее строгий бросает на меня.

– Значит, вдвоëм вас размотаем, чего неясно! – кричит ей Иванов.

– Какая прелесть!

– Рот свой с мылом помой, идиотка! – обрывает Макс, и делает шаг в её сторону.

– Базар свой фильтруй! – заводится Глеб и встаёт, готовый наброситься.

Я спешу к Максу, Иванов следом, несётся по ряду, в котором стоит Глеб.

– Так, спокойно! – Тринадцатый протискивается между ними.

Я же, встав рядом с Максом и схватив его за руку, крепко сжимаю, а на коварную парочку бросаю угрожающий взгляд.

Звонок на урок эхом отдаётся в ушах.

Силком тяну Макса из кабинета, но только учитель биологии, появившись в дверях, помогает его сдвинуть с места.

– А что у вас тут происходит? – писклявый голос биологички сбивает всеобщее напряжение.

– Любовь, Анна Павловна! У нас происходит любовь, – наигранно мечтательным тоном произносит Майка и оставляет на лице ухмылку.

– Барсуков? – биологичка не улавливая её слова, хлопает ресницами в нашу сторону. – Кажется, ты перепутал классы.

– Я провожу, – не дожидаясь ответа от учителя, я вывожу Макса из кабинета и закрываю за нами дверь.

В коридоре стоит такая тишина, что кажется слышно, как стены отражают глухой стук наших сердец.

– Макс, – я прижимаюсь к стене и смотрю на него тревожным взглядом, задрав голову. – Зачем ты у…

Но я не успеваю договорить.

Макс, обхватив ладонями мои горячие щëки, наклоняется и примыкает к губам в нетерпеливом жадном поцелуе. Отвечаю как могу, но воздуха не хватает. Отстраняюсь, немного сползая по стене – нас могут увидеть. Макс делает шаг назад, но в его взгляде нет ни капли сожаления. Сглатываю, заставляя сердце замедлиться.

Не говоря мне ни слова, он разворачивается к своему кабинету. Смотрю Максу в спину, пряча за пальцами припухшие губы. Он открывает дверь, и грустно улыбнувшись мне напоследок, скрывается за ней.

Слышу возмущение математички, но Макс молчит.

Поддавшись дрожи в ногах, я сползаю по стене, обнимаю колени и, положив на них голову, сижу на полу уставившись в невидимую точку. Вообще не хочу возвращаться в класс: смотреть всем в глаза, или прятать их. И прятать от всех губы.

Облизываю, стирая ощущения.

Сегодня утро словно карусель: Макс, Иванов, Макс, Иванов, Макс…, – их лица проносятся перед глазами. Бесконечная карусель незнакомых мне чувств в этом здании, в школе – в месте, где их быть не должно.

И где моя остановка?

Открывающаяся дверь заставляет вздрогнуть и я подрываюсь с места, поправляю юбку.

– Я тебя потеряла. Всё хорошо?

Анна Павловна выглядывает, а я, стараясь не смотреть на неё, киваю и ныряю в кабинет, спешу к своей парте.

Смешки проносятся по рядам, но о чëм я не слышу.

Я вообще ничего не слышу. Только вижу Иванова. Его взгляд кричит и бьëт очень больно в грудь, прямо в область сердца.

И нам не смешно.

Вообще.

Ни капли.

***

Оставшиеся три урока проходят мимо меня. Как и то, что Иванов сидит на расстоянии вытянутой руки. Я будто под его прицелом – одно неверное движение и прозвучит выстрел. С трудом дождавшись звонка, я закидываю свои принадлежности в рюкзак и спешу на выход. Несусь по коридору, не обращая внимание на зовущий меня голос Макса, кричащий голос Иванова и шум вокруг. Сбегаю по ступенькам на первый этаж и, заскочив в гардеробную, хватаю куртку и мчусь на выход, на свежий воздух.

Ветер хлещет по лицу, обжигает холодом спину, и я на ходу, перебегая дорогу, кое-как просовываю руки в рукава, накидываю капюшон. Бегу по парку в сторону дома с рюкзаком на плече, и совсем не чувствую его тяжесть. Только тяжесть в груди и чувство вины за отсутствие выбора. Бегу так быстро, опасаясь что Макс и Иванов меня вот-вот догонят и потребуют сделать его немедленно. И только ступив на тропинку у гаражей я оборачиваюсь, решаюсь проверить, и тут же в кого-то врезаюсь.

Хочу повернуться, чтобы извиниться, но чья-то мясистая рука закрывает мне рот, а другая рывком прижимает к себе и волочит к гаражам, в просвет, в узкую щель между ними. Рюкзак сползает с плеча и я, не успев ухватить, чувствую, как он падает на землю.

Пытаюсь кричать, но голос у лица шипит на меня «заткнись». А я не слушаю, потому что мне кажется, что вдалеке, сквозь лысые ветки кустарников, я вижу фигуры Макса и Иванова. Или я просто хочу их увидеть.

Узкий проход не дает мне развернуться и этот кто-то вжимает меня щекой в шершавую бетонную стену. Краем глаза вижу, что он не один, и две фигуры у выхода бросают тени.

– Ты снял? – знакомый голос за спиной спрашивает кого-то из них.

– Снял, давай быстрее, кажется кто-то идёт.

Его «кто-то идёт» придает мне немного смелости и я открываю рот, чтобы крикнуть, но рука, схватив за капюшон, резко дергает на себя, а потом также резко, но больно впечатывает мою голову в стену.

Внезапный шелчок у лица демонстрирует в руке узкое и небольшое лезвие ножа.

– Удачно я заглянул, да? И ты без охраны и я очень злой. Сейчас немного порисуем и досвидос.

– Ржавый, заканчивай и валим! – кричит один тех кто на страже.

Холодное лезвие, надавливая, касается моей щеки и я сильно жмурюсь, стараясь не дышать, готовлюсь к боли.

– Ржавый, сука, уйди от неё! – голос Макса или мне показалось, потому что он настолько яростный и страшный.

А после глухой звук, и холод отступает от щеки. Чувствую, как у ног, проползая мимо, меня касается огромная змея. В ужасе от своих ощущений, я открываю глаза – это Макс оттаскивает от меня за ноги конопатого, в его руке нож и я по инерции наступаю на неё с такой силой, что конопатый вскрикивает, а Макс рывком выдергивает его наружу. Нож остаётся лежать и я пинаю его в листву.

– Отвали тварь, – конопатый отбивается ногой от Макса, а Иванов за его спиной от тех двоих.

Пячусь назад, в глубь этой щели. Чем дальше я ступаю, тем становится теснее. Забиваюсь в угол и мне приходится сесть, спрятаться в темноте. Духота и застоявшийся запах мочи вперемешку с сырой гниющей листвой вызывает тошноту, и нечем дышать.

А там, на свету – только тени и крики, голоса которых я не могу различить.

И что я скажу маме?

Глава 23. Барсук

Лежачего не бьют.

Да, не бьют, если это не Ржавый. Выдёргиваю его из щели и тащу несколько метров – подальше от Жени. Перевернув на живот, я заламываю ему руку, скручиваю еë так, чтобы он не смог пошевелиться и сверху придавливаю коленом. Другим упираюсь в позвоночник, а руками давлю на голову. Его щека мокнет в подтаявшей на осеннем солнце слякоти, но этот гад лыбится. Хотя – это скорее оскал, чем добродушная улыбка.

– Э, куда…? – слышу смех Иванова, после того, как он пинает под зад убегающего подельника Ржавого. Другой слинял почти сразу. – А как же последний танец?

– Что, бросили тебя твои дружки?

Скалюсь в конопатую морду, но тот лишь хрипит и довольно улыбается. Заряжаю ему в челюсть, стираю наглую ухмылку. Закашлявшись, он сплёвывает кровь и, двигая челюстью, водит языком по дëснам.

– Ты, кажется, мне зуб выбил, придурок… – простонав, он морщится, косится на меня.

– Я тебе башку снесу, если на ней будет хоть одна царапинка, – сильнее давлю на него коленями. – Лëх, проверь, как там Женька, а лучше выведи еë из этого дерьма.

– Чёрт, я так разошёлся, что забыл про Морошку. Ща! – он стирает запястьем с губы кровь и, проходя, останавливается возле нас. – Ну ты и гандон, Ржавый! – пнув его по ноге и сплюнув у лица, Иванов спешит к гаражам, зовёт Женю.

– А ты молодец, Барсук… не признал тебя сразу. Где твои щëчки, пузико?

Сюсюкнув, он снова сплевывает кровь, а я хватаюсь за его отросшие волосы на макушке и вжимаю голову в грязь.

– Заткнись!

– Может, один на один махнемся, раз стал таким смелым, м? Вспомним твоë жирное прошлое.

Мне с трудом хватает терпения, чтобы слушать это дерьмо, а не схватить камень и размозжить его тупую башку.

– Когда отсидишь, позвони – обязательно вспомним, – наклонившись шиплю на него. – Кидаться на девчонку втроем-впятером – это же надо быть дохрена смелым, да, Ржавый?!

Где входы в гаражи, по другую сторону, слышны мужские голоса и это, похоже, придаëт Дэну смелости, потому что он слишком нагло начинает себя вести и это раздражает сильнее.

– Так я всë равно не сяду, Барсук. Меня отмажут.

– Кто? Бабка твоя? Не смеши.

– Бабка моя – крутая, порчу если надо наведëт, – он усмехается, – только есть люди посерьёзнее, которым я очень нужен – живым и на свободе.

– Да никому ты не нужен, Дэн…. Даже своим родокам.

Он щерится на меня. Я задел за живое и, вероятно, единственное живое, что трогает его гнилое сердце.

Наконец Иванов выводит Женю, опустив руки ей на плечи. Она пронзает меня огромными испуганными глазами, на щеке небольшой порез и вокруг него запекшаяся размазанная кровь. Немного, но мне этого вида достаточно, чтобы задрать голову Ржавого и втащить ему в ухо, а потом несколько раз ткнуть мордой в грязь. Женя вскрикивает, а Иванов меня тормозит.

– Хорош, Макс, а то захлебнется!

Иванов отталкивает меня от него. Смотрю на Женю, но она отворачивается.

– Жень, это он? – окликаю её.

Схватив одной рукой Ржавого за шею, другой выкручивая руку, тяну его на себя и ставлю на колени. Она с презрением смотрит на него. Но потом смягчается и глядит на меня, кивает.

– Он.

– Вызывай полицию, – ворчу в сторону Иванова.

– Э, какая полиция? – отплëвываясь от грязи, кряхтит Ржавый. – Давай, говорю, сами разберёмся. Один на один, а?

При слове «полиция» Женя бледнеет и, помотав головой, что не надо, поднимает грязный рюкзак, отряхивает его. Иванов тоже берёт у дерева свой – там, где мы их сбросили. Достав мобильный, он закидывает рюкзак на плечо и водит пальцем по экрану.

– Не надо, Макс, полицию… – задумавшись, Женя мямлит, глядя на меня, а потом на Иванова. – Лёш, не надо.

– В смысле не надо, Жень? – привлекаю её внимание к себе, потому что она вот-вот и выхватит мобильник из рук Иванова.

К её испуганному взгляду примешалось сомнение и безысходность. Боится, наверное, расстроить родителей? Расстроить… а если б Ржавый её убил, изнасиловал, да хрен пойми, что у него было на уме – они огорчились бы меньше? С досадой улыбаюсь её слабости. Или глупости….

Неужели это всё сейчас зря?

Так нельзя.

Зло должно быть наказано, иначе оно порождает ещё большее зло. Это всё чушь: прости врага своего, возлюби его, как самого себя – чушь для рабов!

Не могу и не хочу оправдывать Ржавого.

– А хотя, вызывай, Барсук!

Конопатый берёт меня на слабо, как будто что-то заподозрил. Как будто страх в Женькиных глазах, а в моих любовь к ней – решат его судьбу лучшим образом. И заметив мужские фигуры у подъезда общаги: там дядь Витя и ещё пару соседей присматриваются в нашу сторону – Ден окончательно смелеет.

– Ну чё медлишь, Иванов? Вызывай и засекай через сколько меня отпустят.

– Я набираю или нет? – Иванов бегает взглядом от Женьки ко мне.

– Женю отведи, – прошу его, – я скоро.

– Понял. – Иванов кивает. – Капец тебе Ржавый! Злой Барсук – опасный Барсук.

Он что, ему сочувствует?

Иванов берёт Женю за руку и, словно замороженную, тянет в сторону общаги. Женя постоянно оглядывается, распахнутыми в испуге глазами смотрит на меня. Изображаю подобие улыбки, мол, всё будет хорошо и ей не о чем волноваться.

Дождавшись, когда они отойдут на достаточное расстояние, я снова сжимаю шею Ржавого и рывком поднимаю его на ноги, которые хочется ему переломать.

– Кому ты, говоришь, там нужен? Один на один? Ладно. Готовься стать инвалидом, потому что свои руки ты даже в карманы без боли не сунешь. Я для этого очень постараюсь.

– Ты слишком в себя поверил, Барсук, – он снова сплевывает уже не сильно кровавую слюну.

– Где, когда и во сколько?

– Хм… дай подумать. Затон, сегодня в девять. Там склад-ангар, будет открыто. Точно не зассышь?

– Приду. Но при любом исходе ты угомонишь Тихонову и сам в наш район больше не сунешься. Ещё раз тебя увижу, таким ласковым, как сейчас, не буду.

– Ну, это я обещать не могу….

– Тогда я это устрою.

Оттолкнув эту мразь от себя, я плетусь к рюкзаку.

– А сам-то не

– Не-е. Твои похороны я ни за что не пропущу. Зуб за зуб, Барсук!

Жаль, что это просто грязь.

Скривившись, он касается челюсти и пятится в кусты, опасаясь, что снова на него наброшусь.

– Какой же ты гнилой, Ржавый!

Бросаю на него прощальный презирающий взгляд, но он улыбается, словно победил.

– В девять буду ждать, барсучонок!

***

– Надеюсь, ты ему звезданул напоследок? – Иванов ждёт меня у двери подъезда вместе с соседями.

– Порядок, Макс? – дядь Витя протягивает руку, и я, вытерев свою о себя, жму ему и остальным.

– Дядь Вить, если вдруг заметите кого-то постороннего, не из нашей общаги, вызывайте сразу полицию.

– Лëшка мне всё рассказал. Это правда?

Зыркаю на Иванова и, помедлив, киваю, смотрю на всех.

– Отцу Женьки ничего не говорите, я сам скажу при подходящем случае.

– Ну и дела… – вздыхает дед, разглядывая в своих руках бутылку с крепким алкоголем. – Да я теперь каждого подозрительного типа буду допрашивать.

– Просто вызывайте полицию, и всë.

– Мужик, – задумчиво протягивает он, оглядывая меня, с ног до головы, – батя бы тобой гордился.

– Нéчему.

Иванов взглядом кивает на дверь, видимо устал их слушать, а мужики дядь Вите в сторону гаража.

– Ладно, мы пошли… . День сегодня этого, как его…

– Иакова Алфеева, – то ли придумал на ходу, то ли реально такой есть – дядю Витю дополняет сосед с пятого этажа.

– Он самый.

Многозначительно хмыкнув, старик качает головой и они, шумно обсуждая происходящее, спускаются по ступенькам. Мы с Ивановым задумчиво смотрим им вслед.

– Ну что? – Иванов хлопает меня по плечу. – Ты просто так его отпустил?

– Не просто так… – медленно поворачиваю голову в его сторону, не знаю, то ли втащить ему за этот жест, то ли помиловать, но и всю правду сказать не решаюсь. – Взял с него обещание угомонить Лерку, и пригрозил переломать ему ноги, если ещё раз увижу в нашем районе.

– И ты ему поверил? – он усмехается.

Герой, блин!

– Что ты от меня хочешь услышать?

– Ничего, – он осторожно отступает, потому что видит, что я всë никак не успокоюсь. – Ты, конечно, классно ему зарядил, я даже испугался за Ржавого. Думал, отключится. И что дальше будем делать?

– Домашку будем делать… Поэтому иди домой, Иванов, ты мочой воняешь. Сикнул что ли?

Смеюсь, но это скорее нервное, а он подхватывает мои смешки.

– Что, сильно? – Иванов оттягивает куртку и нюхает, а потом брезгливо морщится. – Капец! Как Женька там высидела? Я на минуту зашëл – меня чуть не стошнило!

– Как она?

– Как, как… в шоке походу. Не единой эмоции не выдала. Позже ей наберу.

Я тоже не выдаю эмоций – ни капли ревности, только немного зависти. Иванов – лучший антидепрессант для девчонок. Я так не умею.

***

После душа и лёгкого обеда я прихожу в себя с учебником в руке и лёжа на диване. Ищу попытки сосредоточиться на чëм угодно, но только не на испуганных глазах Женьки и порезе на еë нежной коже. Как вспомню, так лёгкие сворачиваются и больно дышать.

Позвонить ей не решаюсь. Может позже, вечером, перед тем как идти. Услышу её голос. Может, даже в последний раз. Или зайду, глянуть на неё и снова освежить свою ярость к Ржавому. Или не зайду. Еще не знаю.

Не то, чтобы я собрался умирать именно сегодня, но предчувствие меня редко подводит. И сейчас оно говорит, что вероятность вернуться обратно живым – ничтожно мала, а не прийти равносильно трусости. Это всё равно, что выбить себе на лбу слово «ЧМО», но в то же время надо быть идиотом, чтобы поверить Ржавому. Вряд ли будет бой один на один.

Хотя, может и к лучшему, – сдохнуть, чем виновато опускать взгляд перед Женькиным отцом.

Проверяю телефон. От неë нет сообщений. Звоню Иванову.

– Уже соскучился? – его дурацкие шуточки иногда раздражают.

– Ты Женьке звонил?

– Она трубку не берёт. Звонил раз десять, а потом отключила.

Глубоко вздыхаю, разбиваю ком в груди.

– Понятно.

– А ты что, зайти не можешь?

– Не могу… .

– Почему? Ржавый ноги отбил, не ходят?

Он посмеивается в трубку.

– Вообще не смешно. А если б он не щёку… если б в грудь или в живот? У Лерки твоей вообще крыша поехала? Ты не хочешь с ней этот момент обсудить, а?

– Так мы с ней ещё вчера – всё, окончательно.

– То есть рычагов вообще никаких?

– Не, ну мой рычаг её конечно вдохновит… но не думаю, что надолго, потому что я реально к ней всë. Остыл.

– Потому что почему?

Он мычит в трубку, но я всë понял.

– Может, у неё в телефоне есть какая-то переписка с Ржавым, на случай если…?

Хотел сказать, что если меня грохнут, но торможу сам себя.

– Если он не успокоится, и не дай бог попробует снова.

– Как будущий крутой юрист скажу, что если добыто нечестным путём, то могут воспринять только как косвенное доказательство, либо вообще отклонить.

– Не знал, что ты такой душнила, – смеюсь, переваривая его занудное умозаключение. – Крутой юрист? Хех… ты обычный сериальный маньяк, – усмехаюсь.

– Смейся, смейся. Потом будешь просить меня вытащить твой неугомонный зад из какой-нибудь заварушки.

Просить? Его? Да никогда в жизни.

– Сам-то кем планируешь стать? – его насмешливый тон начинает подбешивать.

– Чемпионом ММА, а что?

– То есть моя вертушка тебя не впечатлила? – он наигранно вздыхает в трубку. – Понятно. Мечтаешь стать инвалидом… .

– Всё, отвали, ты мне надоел.

Сбрасываю, не дожидаясь ответа. Сам знаю, что это временный вариант. Не говорить же ему, что мечтаю открыть ресторан для тех, у кого проблемы с весом, стать шеф-поваром. Заработаю и стану, но слушать его шуточки в эту сторону не намерен. Да и нотации от гуру-Иванова – такой себе духовный путь.

***

Семь вечера – пора выдвигаться. Хочу приехать немного раньше, оценить обстановку. На карте смотрел территорию: ангар недалеко от реки, течение там бешеное и часто летом находят утопленников. Только идиоты

Кидаю в рюкзак медикаменты, воду, капу и эластичный бинт для рук, перцовый баллончик, если Ржавый вдруг встретит меня не один. Вряд ли бой будет честным, по правилам, со всей амуницией, и вдруг всё это мне пригодится.

Мысленно настраиваясь на победу, я концентрируюсь на невидимой точке внутри себя, и на автомате надеваю любимую футболку, удобное трико, носки. Такси поймаю на остановке. Знаю парочку мужиков, которые по вечерам бомбят, не желая делить заработок с таксомоторными компаниями. Раз стоят, значит, есть кого возить и меня подбросят.

Проверяю телефон: Женя в сети, но сообщений и пропущенных вызовов нет. Наверное, она общается с Ивановым. Может, это и к лучшему. Тушу возгорание ревности желанием встретить её утром с цветами у двери. А там как пойдет.

Кроссы, куртка и рюкзак на плечо. Открываю дверь и, выключив свет, выхожу в тусклый общий коридор. Голоса, смех, запахи еды, – соседская жизнь кипит. Жадно втягиваю ноздрями ароматы борща и жареной картошки. Даю себе зарок, что когда вернусь, то нажарю огромную сковороду с луком и без угрызения совести съем. Может, даже на пару с Женькой. Да чего там… даже Иванова позову. Отпразднуем. Главное, вернуться.

Закрыв дверь на ключ, спешу к выходу и сбегаю по ступенькам на цокольный, но на последних меня окликает Женькин голос.

Чёрт!

Оборачиваюсь.

Она стоит на лестничной площадке и смотрит на меня сверху, а потом медленно спускается, смешными тапками касаясь ступенек. Женя словно из мультика – нереальная, даже в этом кигуруми то ли енота, то ли барсука. Улыбаюсь, веря, что барсука. Только чем ближе она ко мне оказывается, тем очевидно, что мульт был совсем не смешной. Красная полоска на её левой щеке и мелкие царапины на правой заставляют поёжиться. Нарастающий гнев и ярость я сжимаю в кулаках, которые, будь уверен Ржавый, достанутся тебе!

Женя опускает на них взгляд и её едва уловимая улыбка исчезает. Я же, наоборот, изображая беззаботность, широко улыбаюсь, будто впервые увидел солнце.

– Весёлый костюмчик. Ты далеко?

– Вообще я шла к тебе. А ты куда-то собрался? – она спрашивает осторожно, всматриваясь в мои глаза.

– Я? – как идиот переспрашиваю. – Да так.. хотел прогуляться. Что-то типа пробежки.

По взгляду вижу, что она мне не верит.

– А в рюкзаке что? С ним разве бегать удобно?

– Да.. пфф… – придумываю, что ещё, но её глаза неожиданно становятся влажными и просящими – ласкающими сердце. Такими, что тайфун в моей груди внезапно становится штилем.

– Не ходи, Макс…

Она шепчет тихо, будто заклинание.

– Да… рюкзак это так – хлеб купить, или какой-нибудь фигни.

– Я знаю куда ты, можешь мне не врать – ты не умеешь. Не ходи, пожалуйста. А если у него не один нож, а целый арсенал? А если не ножи, а что-то другое? – Она тараторит, чередуя всхлипы и вытирания носа, а я смотрю на её губы. – Пошли лучше на свидание? Хочешь, я тебя поцелую тысячу раз, но только не ходи… я тебя умоляю!

– Я не могу не пойти, Жень… – хриплю еле слышно и, коснувшись её лба своим, виновато смотрю в глаза. – Я просто сломаю ему руки и вернусь. Но если ты меня поцелуешь, то я вернусь быстрее.

Хитрю, потому что от поцелуя сейчас я бы точно не отказался.

– Если ты такой упрямый, то я тоже буду, – она отстраняется и поднимается на ступеньку выше. – Поцелую, когда вернёшься. А если не вернёшься… – её лицо искажает отчаяние, – то я не буду решать вместо тебя контрольные, даже не надейся! И ты тогда вообще не узнаешь, как я могу целоваться. А я могу! Я тренировалась…. на помидорах.

Её слова переходят во всхлипы и рёв, и она просто сбегает от меня вверх по лестнице, не давая шанса успокоить.

– Жень! – окликаю её, но она не реагирует и я заглядываю в лестничный пролет, на перилах ищу её руку и кричу. – Я вернусь, слышишь?!

Но в ответ я слышу только всхлипы и не пойму, что я чувствую – то ли радость, то ли смятение, но теперь я точно знаю, что вернусь. Ради тысячи поцелуев той, которую очень люблю.

Глава 24. Иванов

Батон через своих приятелей добыл для меня информацию. Родоки Ржавого спились окончательно: то ли какой-то суррогат, то ли пьяная поножовщина – в общем, два года назад он остался злобной сиротой, а мог бы человеком. Квартиру бабка продала за копейки из-за долгов, а потом у неё поехала крыша, какая-то прогрессирующая старческая болезнь, поэтому уже год она живёт в доме-инвалидов. Ржавый ездит к ней раз в неделю.

Сам он давно работает ночным сторожем на одном из складов в Затоне на окраине города, и по слухам этот склад принадлежит отцу Тихоновой, а днём Ржавый – его личный курьер. Леркин батя даже тачку ему подогнал для этих целей. Теперь понятно, почему Лерон сказала, что ради них Дэн готов на всë. Накорми голодного и он перевернёт горы, уничтожит мир за новый кусок хлеба.

– Ты чего такой задумчивый, проблемы в школе?

Мама вытягивает меня из мыслей. Про разбитую губу соврал, что на перемене в меня врезался невнимательный школьник и, видимо, мама Морошки моей ещё не звонила. Так бы точно не поверила и вместо вкусного ужина смаковала бы мои мозги.

– Мне надо позвонить, – оставляю вилку в тарелке и выхожу из-за стола.

– Настолько невкусно? – мамин взгляд бегает от меня к Киру, в надежде услышать правду.

– Шутишь? Очень вкусно, мам, – улыбаюсь глянув на малого. Он с аппетитом уплетает разломленную котлету, кусочки макая в картофельное пюре. – Я быстро звякну, и доем.

– Может, сперва доешь, а потом звякнешь?

Мама ворчит, но я упрям.

– Пять сек, мам, не сердись.

Коснувшись её плеча, я сбегаю из кухни.

– Я не сержусь, – она кричит мне вслед, – я расстроена! Кирюше нравится, а тебе нет!

– Мне всё нравится, мам! Просто надо срочно позвонить!

Захожу в свою комнату и беру телефон со стола, набираю Барсука, хочу рассказать ему про Ржавого, но Макс недоступен.

Я злился

Будь я на месте Барсука, на эмоциях учудил бы что-то подобное. В любви и на войне – все средства хороши? Усмехаюсь собственному маленькому проигрышу и даже немного радуюсь за Макса. Урвал засранец кусочек счастья, нашёл к Женьке подход, и обнимаются как родные. А теперь Барсук ещё и герой в её глазах, спас от злого дракона. Он рыцарь, а я так… его оруженосец. И мне эта перспектива не нравится.

Не нравится, что меня затягивает в круговорот чувств. Я будто варюсь в котле, который Морошка помешивает и, колдуя, сыплет в него разные специи, а ревность и несвойственную мне нежность кидает горстями и совсем не по рецепту. Я слабею рядом с ней.

Смотришь на Женю и умиляешься, как за еë воинственностью прячется невинность. Там в гаражах она казалась мне испуганным котёнком – так и хотелось пригреть за пазухой. Только котёнок дикий и шипит на меня, а я таю. Так странно, потому что такое со мною впервые. Обычно все девчонки для меня доступны. Просто построй им глазки, невинно улыбнись, будто ты не в курсе своей привлекательности – и всё! А тут… Морошка словно заветная мечта, и если Барсук продолжит в том же духе, то останется моей неосуществимой.

Звоню ей. Женя сразу берёт трубку, но просит немного подождать, потому что нужно выйти из комнаты.

– Алло, – голос у неë тихий, но будто немного простывший, она гундосит.

– Ты как, моя пантера?

Улыбаюсь и жду привычных возражений, но вместо этого она… плачет?

– Жень?

– Макс поехал к нему, к конопатому, – она хлюпает носом.

– С чего ты взяла?

– Я видела его… он был с рюкзаком. Сперва отпирался, а потом признался. Сказал просто руки ему сломает и вернётся, – её всхлипы переходят в тихий рëв. – Он его убьëт, Лëш!

– Да ну! Макс ни за что не сядет за убийство. Сказал просто руки переломает, – значит, просто переломает. Не переживай.

– Да не Макс его, а он Макса! Это глупо умирать в восемнадцать….

Она поскуливает в трубку, а я, ещë чуть-чуть, и завою вместе с ней – настолько пробирает её беспокойство и беззащитность, что готов примчаться немедленно и спрятать Морошку от злого и несправедливого мира.

– Ржавый Макса? Не смеши мои перчатки. Барсук – терминатор на минималках.

Смеюсь в попытках разрядить обстановку, но выходит не очень.

– Жень… По-моему ты сильно преувеличиваешь. Никто никого не убьёт. Барсук вообще бессмертный. Он этот, как его… Макс Мак'Барсук.

– А если у этого Ржавого не только ножи, а? Мы же не знаем.

Еë частые всхлипы разрывают мне сердце, и я уже сам начинаю сомневаться в могуществе Барсука.

– Жень, всë, успокойся. Уверяю, если кому и бояться за свою жизнь, так это Ржавому. Ты видела, как Макс его отретушировал?

– Видела. Он его только разозлил. Все вы бессмертные, пока вам не выстрелили в сердце или в голову. А если их там много будет, а он один? Я даже не знаю, куда он пошëл.

Больше не могу слышать её плач.

– Я знаю, где он. Когда Макс ушëл?

– Полчаса назад. Если знаешь, вызови туда полицию.

Полицию надо было раньше… .

– Вызову. Как твоя щека, сильно болит? – отвлекаю её от дурацких мыслей.

– Нормально, небольшой порез. Маме сказала, что я неуклюжая, упала и поранилась о ветку.

– Не плач, Жень. Я всë решу.

Стараюсь говорить тихо, вкрадчиво, чтобы еë успокоить.

– Сам только не едь. Двойные похороны – это слишком.

Или тройные.

– Просто вызови туда полицию, ладно?

– Хорошо, просто вызову полицию, – лукавлю лишь бы успокоить. – А ты отдыхай. Завтра куча тестов и контрольных, и ты мне нужна. Батон не даст списать, даже с ошибками.

Смеюсь и, кажется, слышу, как она, наконец, улыбается.

– Я тебе помогу, только пообещай, что он не умрёт?

– Обещаю.

– И ты тоже.

– И я тоже. Пока.

Прерываю разговор, заметив в проеме маму.

– Что-то случилось? На тебе лица нет.

– Нет мам, всё норм. Только я это… выскочу на пару часиков. Срочные дела.

– Какие такие срочные дела? Уже темно. А как же ужин?

Она недоверчиво скользит по мне взглядом.

– Время детское, мам, и мне восемнадцать. Пару часиков и вернусь, обещаю.

Протиснувшись между ней и проëмом, я хватаю с вешалки куртку, прячу в карман телефон, шнурую кроссы, а сам думаю, что делать.

– Не нравятся мне твои дела… ты куда-то вляпался? Может позвонить отцу?

– Не надо, мам, – выпрямляюсь. – Просто парни с секции позвали побегать толпой. Сама же говоришь, что компания Глеба мне не подходит. Вот! А эти не пьют и не курят – чем не подходящая компания?

Парни с секции… как я сразу о них не подумал?

Мама буравит меня взглядом, сложив руки на груди, но быстро смягчается:

– Когда ты обманываешь, у тебя растёт нос и краснеют губы, будто помадой намазал.

Я машинально поворачиваюсь к зеркалу у выхода, внимательно разглядываю своë лицо.

– Ничего они не краснеют, – тру их, а мама смеётся.

Чëрт, прокололся….

– Мам, – улыбаюсь в ответ, глядя на неё в зеркало, – мне надо. Вернусь, и съем двойную порцию, обещаю.

– Не знаю, что там у тебя случилось на самом деле, но будь, пожалуйста, осторожен.

– Ты лучшая!

Обернувшись, я как в детстве отправляю ей воздушный поцелуй и открываю дверь.

***

В общем чате старшаков нашей секции ищу контакты Карамяна и Алиханова. С остальными я особо не общаюсь, а с «восточным экспрессом», как я их называю, у нас вполне себе приятельские отношения в пределах спортзала. В школе, правда, только здороваемся, но эти двое одноклассники Макса, может в них проснётся желание выручить однопартийца по классу.

На ходу звоню Карамяну. Алиханову звонить не пришлось – оказывается, эта парочка наматывает километры по парку прямо сейчас и на удивление оба сразу соглашаются помочь. Мчу к ним. Удачно я смекнул. Трое мы, может, и не банда, но вместе с Максом нас будет четверо – а это уже команда, причëм не слабая.

Эта парочка ждёт меня

– Короче, сразу скажу – может всё пойти не по плану.

– А какой план? – уточняет Роберт Карамян, потирая кулаки.

– Его нет, – усмехаюсь. – Просто надо вытащить Макса оттуда живым и самим не сдохнуть. Приходим, наводим шум и сматываемся.

– Но звучит как план, – в своей флегматичной манере мямлит Алик Алиханов.

– Сейчас такси только вызову, а то на автобусе добираться с пересадками долго, – ищу в телефоне приложение. – А мы и так кучу времени теряем.

– Зачем такси? – Карамян лезет в карман и, высунув руку, светит перед носом автомобильным брелком с ключами. – Можем на моей.

– Ого! – С завистью смотрю на его руку. – Что за агрегат?

– Мерен. Не мой, конечно, отцовский.

Пикнув сигнализацией, моргает фарами авто и заводится, а мы быстрым шагом идём к нему.

– Ты что, до парка на тачке ездишь? – Усмехаюсь. – Тебе же недалеко.

– После того, как выиграл поездку на соревнования, батя разрешает по вечерам кататься. Набираюсь опыта. Знаешь, как девчонки на тачку ведутся?

– Умом надо брать и харизмой! – смеюсь, повторяя батины слова.

– Харизма – прошлый век, а умом никого не удивишь, – умничает Алик.

– Ладно, согласен, с тачкой беспроигрышный вариант.

Карамян садится за руль, Алиханов рядом, а я на правах провокатора – сзади.

– Молиться надо или норм водишь?

Хлопаю дверью и пристëгиваюсь на всякий случай.

– Нормально. Права недавно получил.

– Купил, – гогочет Алиханов.

– Сам сдал, не гони. Батя просто подстраховал. Адрес какой?

Я диктую и Карамян вводит его в навигатор. Уже вечер, город небольшой, а пробки давно рассосались, поэтому женский голос определяет время пути как полчаса.

Парни тоже пристегиваются.

Сняв с ручника, Роберт сдаёт назад, и вырулив на дорогу, переключает передачу и резко давит на газ. Слишком резко.

От его внезапности вжимаюсь в спинку и хватаюсь за ручку под потолком.

– Ну что, погнали выручать Барсука? Алик врубай нашу.

Ожидая услышать что-то кавказское, я вздыхаю и заранее сочувствую ушам, но Алиханов включает Eminem – Without Me. Неожиданно и только улучшает настрой на удачный исход.

***

Вместо получаса мы на месте минут через сорок пять, потому что светофоры никто специально для нас не отменял.

Бросив машину на неосвещенном участке дороги, воинственно настроенные на победу, мы идём по тропинке вдоль забора. Местность сама по себе неприятная: фонари горят через раз, кругом одни склады и заборы. Трасса, с которой мы свернули находится в километре отсюда. В атмосфере растворяются звуки проносящихся по ней машин, похожие на реактивных пчел. Жизнь там, на ней и за ней – в миллионах огней многоэтажных домов, а здесь тишина, если не считать доходящего эха моторов и шума реки по другую сторону, деревьев почти нет, только редкие кустарники. Дорога с трассы вполне себе сносная – асфальт, хоть и с ямами. Роберт матерился нечасто, по невнимательности поймав несколько колесом.

Парни накинули куртки, потому что похолодало нереально. Земля подмерзла и это радует – крадемся не по грязи. Ветер завихрениями бьёт то в спину, то в лицо и, почти как тренер, заряжает закончить бой побыстрее. Собаки лают где-то вдалеке, похоже нас учуяли. Но за забором, вдоль которого идëм, тишина. И это для нас огромный плюс. Меньше шума и навыки бега, возможно, нам не пригодятся. Странно, что такую огромную территорию ржавый охраняет без собак.

Остановившись, мы прикидываем сможем ли перелезть через трёхметровый забор, и понимаем, что нет. Поэтому ищем дырку, но заметив невысокую фигуру вдалеке, прячемся в тени.

«Восточный экспресс» запросто сливается с забором из-за своей смуглой от природы кожи, а мне приходится накинуть капюшон, чтобы не светить волосами пшеничного цвета.

Подозрительный тип слишком часто озирается, будто за ним идёт слежка, а затем останавливается у ворот и там же, видимо, калитка, потому что дёрнув за ручку, он с лёгкостью её открывает и ныряет на территорию.

– А что, так можно было? – еле слышно усмехается Роберт и мы, переглянувшись, крадемся туда же. Но приходится снова остановиться на тёмном участке. Впереди неожиданно из-за угла появляется ещё пара фигур. Эти крупнее на голову предыдущего, но из-за темноты лиц не разобрать и они в капюшонах. Как члены тайного общества, они тоже постоянно озираются и, подойдя к калитке, также беспрепятственно заходят.

Мы с Алихановым переглядываемся и я киваю, мол, нам точно туда. Карамян хрустит шеей, разминает кулаки и стремительным шагом обгоняет. Я сам, признаться, не ожидал от него такой решительности, поэтому окликаю, торможу.

– Роб, ты куда рванул?

Мы с Аликом едва подпеваем за ним.

– А чего тормозить? Я вообще-то жрать уже хочу, – недовольно шепчет он.

– Сперва надо оценить обстановку, – я протестую его напору. – Думаешь это все, кто пришел?

– Думаю сегодня на ужин долма, а когда долма и я голодный – я злой. И пока я злой, надо этим пользоваться.

– Ты прям, как Барчук, – подмечаю еле слышно.

Алик нас не слушает, а приоткрыв калитку, докладывает обстановку:

– У склада пять человек. Они почему-то не заходят, трутся у входа.

– Так, короче, план такой: вы молчите, говорю я, задвину им кое-что, только-только придумал, и если вдруг всё выходит из-под контроля – гасим их без разбора и вытаскиваем Барсука.

– Так может без конфетно-букетного, и гасим их сразу? – Алиханов не догоняет мою стратегию, но ему и не нужно.

– Я хочу попробовать решить всё через рот.

– Это как? – в испуге округлив глаза, бухтит Карамян, поглядывая на Алика.

– Договориться, – недовольно выдыхаю, – Ты голодный – не только злой, но и тупой?

– Значит так и говори – договориться, а то через рот. Мне твой план только одно напоминает.

Алик на это тихо ржёт, похрюкивая. Начинаю себя проклинать, что не поехал один. Команда идиотов, блин!

– Просто заткнулись и го за мной, – шикаю на них и осторожно открываю калитку.

Нас сперва не замечают, но как только мы подходим ближе, парни перед нами напрягаются. Они переглядываются и я, пока эта кучка недоумков не пришла в себя, включаю метод Иванова, мимикрирую под врага.

– Здоров пацаны, – уверено протягиваю им руку, и те жмут, значит, пока всё

– А вы откуда? Кто такие?

Рассматриваю их насколько возможно: на вид им столько же, сколько и нам – семнадцать-восемнадцать лет, но знакомых лиц не вижу и это хорошо.

– Мы с его старого района. А вы?

– Мы с этого.

Они недоверчиво нас разглядывают.

– Походу Барсук этот слишком крутой, да, раз Дэн столько народу вызвал? Они там?

Указываю на огромные ворота и прямоугольник в них, дверь, за которыми слышны отголоски, похожие на недовольные рыки и ахи.

– Там, – видимо самый старший из парней берёт смелость ответить, – они зарубились на девять часов, но начали, походу, раньше. Дэн успел маякнуть.

– Нам тоже, – оглядываюсь на своих. – Так и чего не заходим, план-то какой? Он нам нихрена толком не объяснил.

За дверью что-то падает и мы всей оравой замираем, прислушиваемся, но потом возобновляются маты – толком не разобрать чей голос звучит.

– Дэн сказал туда не заходить, типа у них махач один на один, но если выйдет этот….

– Барсук?

– Угу. То гасить его толпой до отключки, но чтоб не сдох.

– Нормальный план!

Я делаю вид, что доволен обстановкой и тем, как всё спланировано.

– Так, может, мы сами, без вас его загасим? Тем более мы спортсмены, как Дэн и Барсук, знаем, куда бить, чтоб не сдох.

– Угу, – поддакивает Карамян, сделав равнодушное лицо опасного типа, но пятерня сомневается.

– Роб вообще крутой, – киваю в его сторону, – на соревнования в Москву едет.

– Мы его за пять минут ушатаем, – добавляет Алиханов.

– За три, – поправляет Карамян.

Мысленно усмехаюсь – они оба переоценивает свои силы против Барсука.

Звуки за воротами становятся громче: слышны стоны, но не Макса, грохот и парни перед нами заметно напрягаются.

– Мы так-то тоже не лохи, – выёживается старший.

– А кто спорит. Просто если стукнете не туда – так и присесть можно, лет на пятнадцать. Как будущий крутой юрист говорю.

Они снова переглядываются. Один из них, самый мелкий, протяжно вздыхает:

– Ну, вообще мне надо дома уже быть, иначе кабзда, – он пожимает плечами и светит экраном телефона.

– И Дэн решит, что мы зассали? Не, остаёмся, – чувак рядом с ним неуверенно протестует.

– Не решит. Объясним ему, скажем почему. Вот прям сейчас ему напишу.

Достаю из кармана телефон и, открыв последний контакт, то есть Карамяна, я строчу, озвучивая.

«Дэн, мы подъехали. Твои пацаны чёткие, но мы их отпускаем. Справимся сами».

– Всё, проблем не будет, – нагло смотрю на них, изображаю крутого главаря.

Пятерня недоверчиво косится то на нас, то друг на друга. И за моей спиной слышится хруст костей, оборачиваюсь. Карамян и Алиханов разминают шеи, кулаки, колени – кряхтят, как стариканы.

Не знаю, что именно: грохот внутри ангара с воплями Ржавого и грозные крики с матами на него Барсука, то ли хруст костей перед этим «восточного экспресса», но пятерня принимает решение свалить.

Провожая взглядом, мы молча ждëм, когда они выйдут за калитку.

– Мы не зассали… – чей-то голос из них полушепотом оправдывается за забором.

– Это Дэн зассал… нахрена такую толпу на одного? Его потом отмажут, а нам сидеть? С хрена ли?

– Пусть эти и отвечают, – голоса постепенно отдаляются.

Мы переглядываемся и наш дикий ржач внезапно прерывает громкий вопль Ржавого.

– Ты мне руку сломал, придурок! – доносится его нытьё из ангара, а потом: – Не надо вторую, идиот! А!

– Ладно, живи. Бабку твою жалко.

Голос Макса становится громче и он с ноги открывает дверь. Вся ярость Барсука отражена на его перекошенном от злости лице. Победно размазывая вытекающую из носа кровь по щекам, как боевую раскраску, он вываливается наружу и, видимо, не сразу понимает, кто перед ним стоит. Макс сжимает окровавленные кулаки и надвигается на нас.

– Ну ты красавчик! – снимаю капюшон от греха подальше и, раскинув руки, делаю шаг навстречу.

Прищурившись, Барсук сплевывает в сторону.

– Иванов? – но потом он узнаёт остальных и, кажется, расслабляется, – а вы что тут делаете?

Он оглядывается назад, и мы видим за спиной Барсука Ржавого, который ноет сидя на полу недалеко от входа, и прижимает к груди безжизненную руку. В отличие от Макса, его лицо похоже на отбивную.

– Вообще, мы ставили на Ржавого, но видимо зря, – нервно смеюсь, хотя зрелище совсем не смешное.

– Ты как, Макс, порядок? – Карамян подходит ближе и протягивает ему руку для рукопожатия. Но Барсук светит ему ободранными костяшками и Роб понимающе хлопает его по плечу.

– Лёха нас потянул за собой, тебя спасать, – восклицает Алик.

– От кого? – Макс озирается по сторонам.

Он глазеет, словно мы инопланетяне и, кажется, до конца не верит своему счастью.

Я тоже. Выиграть бой без боя – я молодец!

– Да тут… .

Карамян начинает рассказывать, но я толкаю в плечо.

– Короче, валим или что? – смотрю на всех, а Макс снова оборачивается на Ржавого. – Может, скорую ему вызвать? – нехотя сочувствую конопатому.

– Сам вызовет. Левая рука у него рабочая, – буравит меня взглядом Барсук. – Зайди и посмотри, что за место. А лучше сними его на телефон – пригодится.

Мы с «восточным экспрессом» переглядываемся и, не дожидаясь официального приглашения от Ржавого, заходим внутрь.

Охренеть!

Будто сговорившись, мы втроём присвистываем.

Ангар – нифига не складское помещение, а самая настоящая спортивная арена. В центре стоит ринг, огороженный высокой сеткой, по сторонам возвышаются сидушки, как на стадионе, какая-то вышка, видимо для судьи, а на стенах рекламные баннера ставок и прочей лабуды.

– Валите отсюда! – вопит Ржавый, но я достаю телефон.

– Это то, что я думаю? – спрашиваю, глянув на Макса.

Он кивает, и я включаю камеру.

– Выключи, придурок, – кричит мне Ржавый. – А вы не трогайте ничего! – он орёт на Алика и Роба. – Если где-то засветите – нам всем кабзда, не понимаете?

– А когда ты сюда меня звал, ты думал я не замечу?

Макс подходит к нему и Ржавый затихает, группируется, ожидая удара.

– Думал, – стонет конопатый, – думал, вырублю и ты забудешь, как тебя зовут.

– Сорян, ты просчитался.

– Вызовите скорую… – Ржавый стонет.

– Пусть

Барсук вскидывает в вопросе брови и поднимает с пола рюкзак и достаёт бутылку воды.

– Если выйдешь – забить тебя толпой до полусмерти.

Открывая бутылку и делая жадные глотки, Макс переводит вопрошающий взгляд на Ржавого, но тот свой прячет в сторону.

– Ну ты и гнида!

Барсук бросает в него полупустой бутылкой с такой силой, что промазав, та рикошетит от пола и всё равно задевает грудь и обрызгивает Ржавого.

– Короче, если ещё раз сунешься к Женьке, то видео попадёт в сеть и мне пофиг, что с тобой будет. Понял?!

Ржавый, стиснув зубы, тяжело дышит и буравит исподлобья Макса взглядом.

– Не слышу?! – Барсук орёт на него так злобно, что у меня самого сжимаются внутренности.

– Понял, – сквозь слëзы мямлит Ржавый. – Выложишь – мне, правда, кабзда, слышишь? Меня искать даже никто не станет.

– Сейчас расплачусь, – язвит Барсук. – Условия я озвучил, и если не до конца тупой, значит будешь соблюдать.

– Вылазьте уже! – кричу «восточному экспрессу» и те, гогоча друг над другом спускаются с ринга. – Кто-то хотел долма? Или уже не долма? – с армянским акцентом подтруниваю над Робом.

– Да, надо поторопиться, может успеем на автобус, – шипя от боли, Макс суëт руки в рукава куртки и закидывает рюкзак на плечо. – Мне ещё цветы надо успеть купить.

– Для кого?

Любопытствую, но через секунду понимаю кому. Покосившись на меня, Макс ничего не отвечает и выходит на улицу, жадно вдохнув холодный воздух. Я только улыбаюсь, и выхожу следом. Морошка, если честно, достойна и цветов и конфет, и миллиарда звёзд с этого чёрного неба.

Карамян и Алиханов замыкают нас. Дверь с жестяным грохотом ударяется о ворота ангара.

– Как же жрать охота, – бубнит под нос Роберт, но в этой тишине нам всë слышно.

– Мне тоже… – наконец, улыбается Макс и я поддерживаю. – Если поторопимся, успеем в Мак, хочу жареной картошки. Я угощаю.

Такой счастливой рожи Барсука я с детства не видел.

– А я хочу долма, – грустно с акцентом вздыхает Роб, и мы все начинаем ржать как ненормальные, но он не понимает почему.

– Сейчас пешком пойдете!

Не убирая акцент, ворчит Роберт, и заливаемся сильнее.

Выйдя за калитку, мы втроëм сворачиваем налево, а Барсук по инерции направо, в сторону остановки.

– Э, Барсук, – стопарю его, – Мы вообще-то на тачке.

Я машу ему и Макс, улыбаясь, догоняет, а потом добавляет еле слышно: «спасибо».

Киваю, мол, не за что.

Спасибо Морошке – это всë еë плохое предчувствие. Говорю же – девчонки инопланетянки!

Глава 25. Джеки

Весь ужин мама не сводит с меня глаз, а я с телефона. Каждую минуту проверяю – в сети Макс или нет.

Нет!

И аппетита нет тоже. Уже десятый час, а я застряла в вакууме неведения, и от этого ужасные мысли лезут в голову, перед глазами страшные картинки.

Боюсь за Макса. Очень. Иванов, как назло, тоже не отвечает: позвонил он в полицию или нет? Успели они или нет…? Если бы успели, он бы позвонил? А если не звонит – значит не успели? Может, просто не хочет мне об этом говорить? Уже десять гнёзд накрутила вилкой из спагетти и никак не донесу до рта.

– Жень.

Поднимаю на маму растерянный взгляд. Она обеспокоенно смотрит на меня, отставив пустую тарелку.

– Что с тобой происходит? Ты какая-то рассеянная, ничего не ешь. Днём упала, неудачно. Боюсь представить, если б ветка попала в глаз.

Эта ветка могла попасть куда угодно, мам: и полоснуть по горлу, и вонзиться в живот. Смотрю маме в глаза и не решаюсь открыть рот: и врать не хочу, и расстраивать тоже. Но мама продолжает давить, заставляет покаяться.

– Плачешь целый день… . Как у тебя с месячными, задержки нет?

– Мам! – протестую.

Ещё не хватало мне дурацких подозрений.

– Я как врач спрашиваю, не на что не намекаю. Может, витамины надо какие-то попить… или успокоительное.

– С месячными у меня всё в порядке. Просто день такой. Неудачный.

Мама смягчается и на её лице появляется загадочная улыбка.

– А может, ты просто влюбилась?

Набрав в лёгкие воздуха, задерживаю дыхание, чтобы снова не разрыдаться. И вместо того, чтобы открыться, поделиться, я закрываюсь в собственной раковине и правду выдаю за чушь, а сверху посыпаю сарказмом.

– Да, мам, я влюбилась! Сразу в двоих. Так бывает? И замуж я собираюсь за двоих. И я беременна. Тоже от двоих! Вот такая я стрëмная, мам!

Не в силах больше сдерживать избыток волнения и страха, я хватаю телефон, и в слезах выбегаю из комнаты. Обидеть маму оказалось проще, чем просто попросить её о помощи.

Душевая занята, как назло, а возвращаться в комнату я не хочу. Не смогу смотреть маме в глаза. Боюсь увидеть, что я сильно её обидела. Успокоюсь и вернусь, попрошу прощения.

Проверяю экран – пусто, поэтому убираю телефон в карман-кенгуру. Стирая с щëк противные слëзы, я опускаюсь на корточки и прижимаюсь к холодной стене напротив двери в душевую. Надеюсь, ненадолго.

У соседа из 38 комнаты сегодня день рождения. На кухне ждать не вариант. Гости вместе с именинником постоянно там торчат: что-то греют, что-то режут, что-то открывают. По той же причине занят балкон в прачечной: там весь вечер кто-то курит.

Когда у нас уже будет своя квартира, а у меня своя комната? Вредный внутренний голос кричит «никогда» и слëзы с новой силой, будто прорвало старый ржавый кран, вместе с всхлипами льются бесконечным потоком. Ужасный день, ужасная я, ужасный мир. И Иванов ужасный человек, раз испытывает моё терпение, а Макс так вообще монстр!

Подрываюсь с места и со всей силы несколько раз пинаю дверь, поторапливаю тех, кто за нею. Но никто не отвечает: там продолжает литься вода, а из глаз моих слезы.

Отступаю назад, снова прижимаюсь к холодной стене и бессмысленно смотрю в другой конец коридора. Тусклый свет и влага в глазах рисуют размытый силуэт. Кто-то высокий, прихрамывая на одну ногу, несёт в руках огромный букет цветов, каких различить не могу. Хотя какая мне разница. Не моё дело. Уверенная, что это опоздавший на праздник –

Улыбаюсь тому, какие глупости способно рисовать сознание в стрессе: то похороны, то изувеченные лица, а теперь и такую ерунду. Но фигура становится ближе и я отрываюсь от стены, замираю напротив, и силуэт останавливается тоже.

Между нами шагов пятнадцать, и тридцать пять остановок моего сердца. Может мне, правда, нужно попить витамины, потому что снова ною. Солёные водопады уже неприятно раздражают кожу, щиплет. А нос натëрт, быть может даже стёрла до крови.

Это Макс. Реальный Макс. Живой и настоящий.

В спортивном чёрном костюме.

С цветами в руках.

И даже тусклый свет коридора не способен скрыть его слегка распухший нос, синяк на скуле и счастливую улыбку, на нижней губе которой запекшаяся кровь.

Красивый.

А я, наверное, совсем не очень. Но мне уже всё равно, потому что… потому что он живой!

Или я просто влюбилась.

Макс делает пару шагов ко мне, а я миллион стремительных навстречу. Я могла бы запрыгнуть на него, как в романтических фильмах, где герои, преодолев много трудностей, лет, расстояний, наконец, становятся единым целым, но в этом кигуруми совсем неудобно. Я просто ныряю в раскрытые руки, в омут радости и чувств, тону – в слезах, в объятиях Макса и сразу так спокойно. И его руки тут же прижимают меня к себе. Розы. Перед моим носом розы. Красные. Много. Наверное больше двадцати. И сбитые костяшки на руке, которая их держит. Досадно улыбаюсь и реву без остановки.

– Я думала ты умер! – не подумав, что ему может быть больно, ударяю Макса в бок.

Он, шикнув, задерживает дыхание, а потом протяжно выдыхает и, не сказав ни слова, обнимает меня крепче. Из-за заложенности носа совсем не чувствую аромата цветов.

– Прости, – шепчу, пытаясь успокоиться.

– Ничего. Я в порядке. Умирать не собирался. Но, кажется, могу простудиться. Кофта промокла, а тут сквозняк.

Слышу, как он улыбается и не сразу понимаю, что Макс про мои бесконечные слезы. Отстраняюсь. Он дарит мне цветы. Обнимаю букет, но не нюхаю, как могла бы обычно. Всё равно нос не дышит. Знаю, что аромат невероятный, как и глаза Макса напротив, оторваться от которых я не в силах.

Стоим посреди коридора с застывшими идиотскими улыбками и, не моргая, целуем друг друга взглядом. Соседи, проходя мимо нас, гремят кастрюлями, умиляются какими-то нелепыми фразами, но нам до них нет никакого дела.

Я готова подарить Максу миллион поцелуев, только бы он не оказался видением. Но знаю, поцелуи мои получатся солёные от слëз и отëкший нос не даст дышать спокойно, насладиться моментом, прочувствовать его. И губы Макса… разбитые… как я.

– Я немного не в форме для тысячи поцелуев, но если ты не собрался снова завтра умирать и подождёшь, то…

– Я подожду, – улыбается Макс. – Я тоже немного не в форме. И я пришёл не за поцелуями… телефон на зарядке, а я обещал, что вернусь, не хотел ждать, когда зарядится, и ждать утра, и соскучился, и хотел тебя увидеть… И цветы могут завять до завтра…

Он что-то говорит ещё, но я встаю на носочки, обнимаю свободной рукой его шею и прекращаю бессмысленные оправдания касанием губ в мягком, нежном поцелуе. Хотелось бы в страстном, но именно сейчас я чувствую другое, не страсть.

Его губы горячие, со вкусом мятного пряника.

Частые удары моего сердца сжимают время – превращают секунды в мгновения, а те, ускоряясь, становятся еле уловимыми. И всё происходит настолько быстро, что кажется вокруг лишь пустота.

Пустота и мы.

Отстранившись, я не нахожу ничего лучшего, чем с улыбкой на губах спросить, голодный ли он.

– Нет. Уже не голодный.

Макс провожает меня до комнаты, а я не хочу уходить, рассматриваю его лицо.

– Больно? – касаюсь скулы.

– Ни капли, – он улыбается.

Уверена, он передо мною рисутся. Такой синячище не может не болеть.

– Я рада, что Иванов успел вызвать полицию, – с облегчением выдыхаю. – Но устрою ему взбучку, что не стал меня держать в курсе. Я места себе не находила.

Макс хмурится, будто не понимает о чем я.

– Ладно, не ругайся на него. Он всё равно молодец. – Макс опускает взгляд в пол, будто что-то потерял, а потом, улыбаясь, смотрит на меня исподлобья. – Приглашаю тебя завтра в кино, или куда захочешь? Сразу после школы.

– С такими лицами? – смеюсь. – Подростки, побитые судьбой.

Произношу, как эпиграф в книге.

– Пофиг, если в глазах счастье.

От его слов перехватывает дыхание, но я быстро нахожу возможность пойти.

– Хотя, если кое-где замазать тоналкой, то, может, и ничего. Я согласна.

Смущаясь, я опускаю взгляд на цветы.

– Спасибо. Они очень красивые.

– Как ты.

Макс тянет руку к моей щеке, но останавливается и, вместо прикосновения, его пальцы убирают от лица прядь волос. Он рассматривает рану, потом глаза, а мне хочется снова спрятаться в его объятиях – в них такое спокойствие, сила, и слышится шум прибоя.

Дверь за моей спиной открывается так внезапно, что Макс едва успевает меня поймать. А я, вместо него, цепляюсь мёртвой хваткой в букет, боясь уронить.

Оборачиваюсь.

Мама.

Она застывает в проёме с грязной посудой в руках. Еë брови от удивления ползут вверх и ненадолго прячутся за чëлкой.

– Привет, – слова мамы звучат заторможено и взгляд еë с лица Макса спускается на цветы. – Так вот она какая, вернее какой, причина слëз моей дочери. Вижу, что не напрасная…. Откуда такой красивый, рэмбо? Тоже плохой день и неудачно повстречался с веткой?

– Здрасьте, – опомнившись, Макс меня отпускает и издаёт смешок. – Вроде того.

– Заходи к нам, я посмотрю.

– Не, тёть Аня. Я в норме. Не первый раз встречаюсь с ветками, – уголки его губ подрагивают, но Макс старательно пытается сохранять серьёзное лицо.

– Как знаешь…. Может тогда на чай?

– Спасибо, но уже поздно. Я, наверное, пойду.

– Тогда, спокойной ночи.

Улыбнувшись Максу на прощание, Мама уходит на кухню.

– Меня не надо провожать, – он целует меня в макушку и отступает на пару шагов. – Я напишу тебе перед сном.

Таким счастливым я Макса ни разу не видела. Он улыбается, как сумасшедший, и я не могу не

Мужчина моей мечты.

***

Мама на меня ни капельки не обиделась, и даже не настаивала, чтобы я доела ужин.

Папа приедет завтра, поэтому она разрешила спать с ней на одном диване. Вот так я за один вечер стала очень счастливой: и от того, что как в детстве лежу с мамой в обнимку, и от того, что с Максом всë хорошо, если не считать синяков, и красивые розы на столе погрузили в особое настроение.

Смотрим с мамой романтическую комедию, смеëмся и умиляемся.

– Доча… – она гладит меня по предплечью и на моменте рекламы задаёт вопрос. – Ты правда влюбилась сразу в двоих?

Я медлю с ответом, и приподнявшись на локте, смотрю маме в глаза.

– Да. Но в Макса, кажется, больше.

– А первый, случайно, не…

– Да, это он… Белобрысый, как называет его папа. Рыцарь, который всë время опаздывает.

Улыбаюсь. Но сегодня он успел.

– Это глупо да? Так вообще бывает, что можно влюбиться в два совершенно разных человека.

– Бывает всë, но часто мы одно путаем с другим. Влечение с влюбленностью, а влюблëнность с любовью.

– И как понять, что есть настоящее?

Мама запутала меня сильнее.

– Ответ на этот вопрос знаешь только ты, – мама улыбается. – Он есть в твоём сердце.

Задумавшись, я опускаю голову ей на плечо и мама, поцеловав меня в макушку, снова обнимает. А я уже не слежу за сюжетом – в моей голове они свои. Запутанные и кажутся сложными.

***

Несмотря на покрасневшие и припухшие от вчерашних слëз глаза, лёгкий макияж на моëм лице немного всё исправляет. Макс тоже приложил все усилия, чтобы снять отёк. Говорит, полночи просидел с пельменями на носу, а синяки я утром ему замазала тональным кремом.

Макс долго сопротивлялся, утверждая, что в классе засмеют, но я сумела его уговорить. Не ресницы же ему крашу и не губы. Зато цвет лица немного выровнялся.

Бросив рюкзак у ног, Макс обувается, постоянно на меня поглядывая.

– Нам надо запечатлеть наши потрёпанные лица на память, – хихикнув, достаю из кармана телефон.

– Будем показывать внукам?

– Эм… – теряюсь от его заявления. – Так далеко я ещё не загадывала.

Он поднимается и надевает куртку, а я включаю камеру на фронтал и встаю к нему ближе, ловлю наши лица в объектив. Мы прижимаемся щеками, я улыбаюсь и заставляю Макса тоже улыбнуться, но в момент щелчка камеры он успевает повернуться ко мне. Телефон запечатляет моё счастливое лицо, на которое с нежностью и с восхищением смотрит профиль Макса.

Я замираю, разглядывая то, как получилось и поворачиваюсь к нему. Смотрю в глаза, потом плавно спускаюсь к губам и снова в глаза.

– Почему ты всегда так на меня смотришь?

– Как?

– Как никто другой. Как будто я какая-то особенная.

– Потому что я не могу смотреть на тебя по-другому.

Чувствую, как на моих щеках вспыхивает румянец. А в животе порхают отнюдь не бабочки, а прыгает семейство кроликов. Прыгают так высоко, что их пушистые ушки щекочут моë сердце, сбивают и без того неровное дыхание. От этой приятной щекотки, я улыбаюсь.

– Про помидоры я немного преувеличила, – произношу слишком неуверенно.

– Угу.

Насупившись, Макс пытается быть серьёзным, но у него не получается сдержать улыбку. Сбивая её, он сглатывает, едва заметно облизывает губы и терпеливо смотрит на мои.

Кажется, он ждёт от меня обещанного поцелуя.

– Ну, то есть, это может быть не так, как если бы тебя поцеловала Мерилин Монро, или Дженнифер Лопес… или Моника Беллуччи.

– Старушек я никогда не целовал, – он улыбается шире.

– Я говорю про известных секс-симв…

Усмехнувшись, Макс берёт инициативу на себя, прервав мои размышления.

– Я понял, – он шепчет мне в губы.

Разве с помидорами так целуются?

Разве помидоры чувствуют такое, что чувствую я прямо сейчас?

Макс плотно примыкает к моим губам и кончиками пальцев он едва касается шеи. Толпа мурашек мгновенно ликует на моей спине. Расползаясь по телу приятной волной, они оставляют за собой миллионы импульсов сладкой истомы.

Проникновенный, завораживающий, местами дикий танец наших губ.

Макс будто включает и выключает музыку в моём теле, ищет созвучную мне. Но кроликам плевать – размахивая пушистыми ушами, они радостно пляшут под любую: рок-н-ролл, бачата, ча-ча-ча. Но чувственное танго наших языков заставляет сердце биться чаще, дарит мне непривычное тепло в груди, которое медленно стекает к низу живота.

Секунды тренировок в поцелуях с Максом, и во мне просыпается нечто – побуждающее ответить на касание губ с тем же рвением.

Только Макс внезапно отстраняется.

– Кажется, мы… – часто дыша, он растерянно смотрит в глаза.

– Можем наделать глупости? – сквозь улыбку, я не могу надышаться.

– Опоздать.

Пальцем слегка вздернув мне нос, Макс поднимает наши рюкзаки, а я прячу телефон в карман куртки, и стараясь на него не смотреть, открываю дверь. Внутри меня всё клокочет, и, кажется, сердце от избытка чувств плюхнулось куда-то в желудок, но я стараюсь делать вид, что ничего особенного между нами не происходит.

Хотя чертовски как всё происходит!

Всё изменилось ещё вчера.

И этот номер на дверях, тринадцать – отныне для меня стал самым счастливым.

Всю дорогу до школы Макс не отпускает мою руку, греет пальцы в своей ладони, а в другой несёт рюкзак и второй на плече. Тайком подглядываю за ним – в его голове явно что-то происходит: война или грандиозный план освобождения мира от возможного захвата инопланетянами. Он слишком серьёзно и воинственно шагает по тропе… в школу.

И это не может не вызывать улыбку.

Мой угрюмый рыцарь!

***

Другой рыцарь снова опоздал на урок. Заполошный, Иванов влетает в кабинет, извиняется, беспристрастно глядя учителю физики в глаза. И тот, видимо, настолько привык к его опозданиям, что с не меньшим равнодушием разрешает сесть за парту.

Подойдя, Иванов снова кладет передо мной цветок фиалки. Надо натравить на него завхоза. Шучу. Мне очень приятно, что ради меня он рискует получить шваброй по хребту, но в свете последних событий такие жесты принимать мне кажется неправильным.

Улыбаюсь Иванову, но уже совсем по-другому.

Отстранено.

Я далеко от него, хотя сидим так близко.

След поцелуя Макса на моих губах уже не спрятать. След – моя невидимая метка со статусом «она моя». И это не стереть.

– Ты как, моя пантера? – слегка наклонившись, шепотом и с улыбкой на лице спрашивает Тринадцатый.

– Хорошо. Спасибо, что спас Макса.

– Он мой друг. Стал снова.

Улыбаюсь, потому что искренне рада за их возобновившуюся дружбу. Без неё улыбка Макса была бы не совсем счастливой. А вчера он словно воскрес и оттого выглядел невероятно красивым, даже с синяками.

– Тогда можешь меня так больше не называть?

Прошу Иванова еле слышно, и улыбка исчезает с его губ. Он сглатывает и, прищурившись, ищет в моих глазах правду:

– Почему?

Я застенчиво улыбаюсь, надеясь, что он сам всё поймет. И, кажется, он понял. Досадно улыбнувшись, Тринадцатый качает головой, и, снова сглотнув, выпрямляется на стуле. Леша внимательно слушает учителя или делает вид. Только вместо облегчения я чувствую вину.

Вину за то, что неожиданно счастлива с другим.

– Женя Мирошина, подойди, пожалуйста, – подзывает к себе Палыч и я встаю с места. – Я выдам тебе бланк теста, так как в прошлый раз ты всё пропустила. Лера будет писать послезавтра. И тех, кто хочет исправить оценку по тесту, тоже можете сделать это послезавтра!

Я беру бланк и на обратном пути ловлю тяжелый взгляд Майи Борисовой. Она, как в прошлый раз, незаметно для всех под видом того, что зачесалось, чиркает себе по горлу.

Послезавтра.

Значит, Мисс Единорог выйдет послезавтра. В пятницу. Ну и ладно. Всё равно остаётся неделя до каникул. А там день рождения Макса и мне точно будет не до неё. Даже интересно, как она будет смотреть мне в глаза после выходки конопатого.

Сажусь с тестом за парту и приступаю к решению. На телефоне замечаю непрочитанное сообщение. Оно от Иванова. Сам Тринадцатый сидит с каменным лицом и смотрит то ли на учителя, то ли куда-то в пустоту, но только не на меня. Ноль обычных от него эмоций.

Иванов:

«А как же мои желания, которые ты так и не исполнила? Хотя бы поцелуй я заслужил?»

Я:

«Ты заслуживаешь большего, но уже не со мной».

Он читает и кладет телефон на стол экраном вниз, прячет от любопытного Глеба. Я перевожу внимание на тест, который не такой уж и сложный. Сложнее чувствовать на себе взгляд Лёши. В груди невероятная тяжесть, будто сердце окутано цепью.

Телефон вибрирует новым сообщением, и я отвлекаюсь на него.

Иванов:

«А если мне больше никто не нужен? Только ты».

Набрав в лёгкие воздух, я на мгновенье закрываю глаза, но боюсь посмотреть в его сторону. Боюсь увидеть там нечто большее, чем разочарование. Быть может, если бы Макс не собрался к Ржавому, быть может это признание тогда имело для меня другой смысл. В моем животе порхали бы бабочки или пьяные летучие мыши, или падали звёзды, но никак не камнепад сомнений, что я поступаю правильно.

Мне хочется снова сбежать, но я понимаю – это бессмысленно. Нам нужен только честный разговор и не по телефону.

Глава 26. Барсук

Сегодня я вообще не спал. И дело не в боли. Не мог уснуть от избытка эмоций, чувствовал себя атомной электростанцией, способной осветить весь город. Даже горячий душ в час ночи не смог расслабить. Поспал от силы пару часов, и то просыпался каждые пятнадцать минут, боясь опоздать.

Лежал счастливый и улыбался в потолок. А утром случилась Женя. Нежная и пьянящая. И поцелуи со вкусом клубники. До сих пор не верю. Кажется, я победил – вырвал Женино сердце из рук Иванова. В моих оно бьётся чаще, я чувствую, знаю. Понял по глазам, по слезам из них, по ответу на мои прикосновения.

Улыбаюсь, как ненормальный, провожая её взглядом до кабинета.

Захожу в свой класс и кажется, что все смотрят на меня – заметили тонак или смущают синяки?

Жму руку Карамяну, следом Алиханову.

– Бро, – наклонившись, Алик бормочет и крепче сжимает мою ладонь, отчего я шиплю. Костяшки сбиты. – У тебя блеск на губах. Розовый.

– Чëрт… – машинально тру губы.

– Не благодари, – он улыбается, а я киваю, и уверенным шагом спешу к своей парте в самый конец.

Девчонки хихикают, оглядываясь на меня.

– Утро началось не с кофе…

Оправдаюсь зачем-то. Снова тру губы и смотрю на руку – блестит, зараза, звёздной пылью.

Женька, блин.

Почти на всех уроках я клюю носом, а контрольные решаю на авось. Женя на переменах не выходит, готовится, зубрит, а я использую эти минуты, чтобы вздремнуть. Но на обеде мы снова вместе.

– Проголодалась?

Стоим у раздачи, выбираем, что взять и я касаюсь её руки.

– Немного, – она застенчиво мне улыбается, озираясь по сторонам.

Продвигаюсь ближе:

– Ты меня стесняешься? Из-за синяков? – спрашиваю чуть громче шëпота, потому что в столовой очень шумно.

– Нет, конечно, но не хочется лишний раз чувствовать на себе посторонние взгляды.

Или взгляд Иванова…

Женя торопливо высвобождает руку, как только он подходит. Лëха бесцеремонно протискивается между нами и мне это не нравится. Но, вроде как, после вчерашнего между мной и Ивановым рухнула бетонная стена, поэтому стараюсь не придавать его наглости большое значение. Здороваюсь.

Он взглядом указывает на мой синяк на скуле, изучает лицо.

– М-Да.. Нормально тебя отрихтовали… вчера не так было заметно.

– Женя замазала, но, кажется, выглядит ещё хуже, – отшучиваюсь.

– Не хуже, но бессмысленно. Такое не замажешь.

Так непривычно вновь с ним нормально разговаривать, без всякого сарказма, подколов. Но в то же время будто дежавю. Словно не было ссоры. Странно вообще ощущать такие изменения. И Женя ведёт себя тоже странно – она суетится, не смотрит на Иванова, не реагирует на его шутки, и берёт то, что ближе, хотя могла то, что вкуснее.

– Вместе сядем или вам надо уединиться?

Последнее слово Иванов произносит небрежно, бросая на Женьку быстрый взгляд. Какой – я не вижу, но она тут же ëжится и нетерпеливо постукивает пальцами по разносу, ожидая своей очереди. И я от этого немного напрягаюсь.

Вроде ничего такого, но чувствуется отрицательный заряд. Может шандарахнуть.

– Жень? Ты чего молчишь?

Спрашиваю, обогнав Иванова и встаю перед ней как раз в момент, когда подходит её очередь платить.

– Я

– Вместе посчитайте, – прошу кассира.

Женя округляет глаза, противится моему джентельменскому жесту. Я с картой в руках жду, когда всë посчитают, но краем уха слышу, как Женя ворчит на Иванова:

– Не устраивай цирк, пожалуйста.

– Какой ещё цирк? Всё вообще супер, – глянув на меня, он бурчит в ответ. – Если я неприятен, то могу сесть отдельно.

– Ты можешь сесть, куда хочешь, только язвить при этом мне не обязательно.

Фыркнув на него, Женя берёт разнос и, меня не дожидаясь, отходит. Прикладываю карту и сверлю вопросительным взглядом Иванова, на что он пожимает плечами:

– Венера в Плутоне… или что там у них, инопланетянок?

Стоя посреди столовой, Женя ищет свободные места. Их не так много, а тех, где можно сесть отдельно и втроём – вообще не найти, разве что за одним столом.

– Лëх, Макс!

Громкий свист заставляет всех в столовой на секунды замолчать. Не Роберт Карамян, а Соловей Разбойник. Усмехаюсь, услышав в мимолетной тишине недовольное замечание от математички в его сторону. Она с другими учителями сидит через стол и ворчит, мол, веди себя как подобает, тут столовая, а не уличный базар. В общем, ни капли не толерантное замечание.

Привстав, Алиханов изображает из себя раба лампы. Он складывает ладони в молитве и кланяется их столу.

Раньше я не замечал, какие они придурошные!

Пропуская Иванова, я хватаю разнос и догоняю Женю, которая всë ещё мечется между столами.

– Давай с ними сядем?

Я киваю в сторону Карамяна.

– Вы теперь тоже дружите?

– Мы теперь все дружим, представь: они, я, Иванов, – хмыкаю тому, насколько это удивительно. – Странно, но Ржавый нас сплотил.

Мы с Женей подходим к столу восточной парочки.

– Э, я тоже с вами, – к нам присоединяется Иванов. – Алик, подвинься!

– Ты просишь меня об одолжении, но делаешь это…

– Ой, всё, заткнись! – Иванов явно сегодня встал не с той ноги. – Вчера меня достал с этим, сегодня решил добить?

– У кого-то ПМС? – всë тем же сиплым уставшим голосом под Корлеоне мямлит Алик и двигается к Робу, а тот в торец стола.

Мы с Женей издаем по одиночному хрюку от того, как это смешно звучит.

– У кого-то лишний зуб? – пародируя того же, отвечает Иванов и, глянув на Женю, садится.

Мы с ней переглядываемся и я вспоминаю, что её не представил:

– Жень, это Роберт, а это Алик, – указываю ей на парней, которые в ответ изображают милейших и умнейших созданий – короче, тупо кривляются.

– А я Алексей, или Лëша, но ты же, наверное, не помнишь.

Недовольно покосившись на Женю, Иванов ковыряется в своей тарелке. Так и выпрашивает по морде.

– Очень даже помню. Алексей Иванов, – Женя бросает на него сердитый взгляд, и кивает моим одноклассникам. – Рада познакомиться, мальчики.

– Я, вообще-то, уже мужчина, бреюсь каждый день. – Роберт смешно шевелит мохнатыми бровями.

– Причём весь, – усмехается Алик, за что получает от Роба подзатыльник.

– Сочувствую, – хихикает им Женя, и добавляет: – Всем приятного аппетита!

– Угу… Мало чего приятного.

Иванов снова ворчит и, кажется, я начинаю понимать, в чëм дело. Видимо, Женя его отбрила после поцелуя со мной, но Иванов, как всегда, не умеет проигрывать.

Пинаю его под столом, чтобы не портил настроение, драться мне сегодня вообще не хочется. Иванов поднимает взгляд, потом переводит на Женю и снова на меня. Он смотрит долго, почти не моргая, и одновременно… ест.

Я тоже, но аппетит пропадает.

– Короче, тема есть одна, – встревает Роб, – сегодня в полтретьего можно пару часиков покатать шары в «Барракуде». Батя снял дорожку, но у него там что-то сорвалось. Пойдете? И в бильярд тоже можно – включено.

– О, я люблю бильярд!

Женя неожиданно воодушевляется и смотрит на меня так, будто от меня зависит – может она пойти или нет.

– Я же сказал, пойдём куда захочешь, – улыбаюсь в ответ и касаюсь её руки, которая тут же привлекает внимание Иванова.

– А я пойду за хлебом, – он резко встаёт и оглядывает всех, кроме Жени. – Кому-нибудь ещë взять?

– Мне, – Женя смотрит с вызовом в его глаза. – Мне возьми, пожалуйста.

Их поединок взглядов начинает меня бесить.

Я тоже встаю, пихаю Иванова в сторону выхода:

– Пошли выйдем, поговорим.

– Я ещë ем, вообще-то.

Пробуравив меня взглядом, он озирается, но я настаиваю.

– Ладно, пошли.

– Макс! – обеспокоенный взгляд Жени бегает от его лица к моему.

– Мы просто поговорим, – отвечаем синхронно с Ивановым.

– Вот это коннект!

Алик восхищается, и пока отвлекает Женю вопросом про учёбу после школы, мы с Ивановым молча выходим из шумной столовой в не менее шумный коридор. Указываю в сторону туалета, который напротив их с Женей класса. Вероятность, что на большой перемене там пусто – невелика, но всё же там должно быть тише.

Можно было бы просто ему втащить, чтобы привести в чувства, что раньше я так бы и сделал, но при последних обстоятельствах – совсем не в тему. Да и место не то.

В предбаннике, разделяющем мужской и женский туалет пусто. В женский мы не заглядываем из этических соображений, но если дверь в него приоткрыта и смеха чаек не слышно, значит, теоретически там никого. А в мужской заходить пока не стóит – у кого-то сегодня несварение. В большую перемену все обычно тусят в столовой или дымят втихаря на улице, а те, кто помладше – носятся по коридорам.

Решаем с Ивановым остаться на границе двух миров, где более менее тихо и не воняет.

Начинаю разговор без лишнего нагнетания:

– У тебя проблемы? Ты чего к Женьке цепляешься?

– Вообще никаких проблем! Только одна нестыковка… Ты в её глазах теперь рыцарь, а я дерьмо собачье.

Он цепляет меня взглядом и не отводит.

– Вот не надо сейчас изображать обманутого мужа, или влюблённую жертву. Ты обычный игрок.

– Думай, как хочешь.

– Женька теперь со мной, ясно? И если ты забыл о споре, о нашем уговоре, который сам же предположил, напомню – проигравший уходит во френдзону, либо вообще. Учись проигрывать достойно, а не вымещать свою поражение

– Твоей? А где официальное подтверждение?

– Какое тебе нужно подтверждение? Что мы утром сегодня целовались?

– Прям целовались?

Он будто не верит.

– Прям по-настоящему, прикинь, что в школу чуть не опоздали! Можешь спросить у Алика про блеск на моих губах, с которым я нечаянно припëрся.

Сглатываю, вспоминая и держу до конца его взгляд. Он начинает искрить. И я тоже. Морально готовлюсь блокировать возможный удар.

А так всё прекрасно начиналось!

– Ну давай, ударь, раз по другому не умеешь проигрывать.

Иванов дышит, как разъярённый бык, что его лицо наливается кровью и дёргается кадык.

Быстро гляжу на кулаки – они сжаты. И он бы ударил, зуб даю, не меня, так стену, потому что я сделал бы то же самое, чтобы выплеснуть гнев. Но внезапно из женского выходит Ленка Алфëрова и словно сдувает перекаченную грелку, то есть Иванова.

Глянув на нас каким-то скептическим взглядом, она, с телефоном в руках, выходит в шумный коридор.

Иванов, наконец, выдыхает, глядя мне в глаза, но остатки ярости шатают его тело. Он мечется на месте, и снова выдыхает, но уже в потолок.

– Чего ты так нервничаешь, как будто влюбился по самые помидоры? – Меня самого уже начинает штормить от этой мелодрамы.

Он не отвечает, только снова с вызовом смотрит в глаза.

Я тоже.

– Короче, Иванов, если у тебя ещё есть желание дружить со мной дальше, и как раньше, то просто прими этот факт, что с Женькой у нас будет всë серьёзно. Прям со всеми вытекающими, потому что я реально её люблю. Понял? Прими. И успокойся.

Звонок на урок, и сразу вывалившийся из мужского вспотевший чувак, заставляют нас завершить разговор на этой ноте и временно заткнуть носы. А потом и вовсе сбежать в коридор, потому что стоять и нюхать оказалось невыносимо больше, чем выдерживать взгляды друг друга.

– Я подумаю над твоим предложением, – подходя к двери в свой кабинет, бросает мне Иванов. – И с тебя бургер, Барсук, я не поел.

– Обойдешься.

Я тоже остался голодным. Усмехнувшись, мы почти синхронно открываем двери в свои классы.

***

После уроков мы закинули рюкзаки по домам и, встретившись у входа, всей оравой забурились в боулинг-центр. Иванов вроде успокоился, не делает выпады в сторону Женьки и, как всегда, как раньше, рисуется перед ней. Иногда приходится встрять между ними – обнять Женю и тем самым обозначить, напомнить Иванову, что его подкаты на неë не имеют прежней силы. Хотя, до конца я не уверен в еë чувствах ко мне, и поэтому не уверен в себе настолько, что приходится глушить ревность и подкатывающую сонливость третьей чашкой крепкого кофе. Реально боюсь пропустить страйк Иванова в сторону Жени.

Оттого играю так себе, отвлекаюсь на них, и сбитые костяшки не дают играть полноценно. А если у меня получается, то Женька всегда так радуется. Она прыгает на месте, пищит и вешается на шею.

Мне.

И Иванову.

Я закрываю на это глаза, списываю такую импульсивность на еë искреннюю радость и снова запиваю кофе. В таблице я последний, но разве это важно, если главный приз уже мой.

Второй час мы решаем играть в бильярд и тут я уже не отхожу от Женьки ни на шаг. Она просит напомнить правила игры.

Стоя за еë спиной в обнимку, я даю мастер-класс, как держать кий, как бить, направляю Женины руки. Она смущается, потому что в этот момент на лицах всех троих: Иванова, Алиханова и Карамяна застывает идиоткая улыбка. Я бы назвал её завистливой, и это придаёт мне невероятных сил.

Женька играет, как богиня и не потому, что мы все поддаëмся, специально промазывая. А как богиня, потому что с кием она перемещается вокруг стола очень женственно. Как если бы это была тачка, а Женя еë мыла вся в пене и в короткой юбке. Только вместо мокрой маечки, под которой ничего – её искренняя, обескураживающая улыбка, а мы – толпа придурков с гормональным передозом.

***

После игры мы все отправились по домам. Это круто и непривычно, что так сразу, с сегодняшнего дня у меня появились девушка и трое друзей. Иванов, конечно, из всех – «нулевой пациент», но я к нему привыкаю не меньше, чем к своим одноклассникам. Они меня в началке не гнобили, но всегда держались в стороне. Хотя понять их можно – Алику и Роберту доставалось не меньше.

Дети – это злые существа. В определенном возрасте они не прощают несовершенства других и непохожесть на себя, потому что многие взрослые так тоже не умеют.

Женька прыгает вокруг меня по дороге домой.

– Макс, это было лучшее свидание из тех, которых у меня не было! Ты же не расстроился, что мы не пошли в кино, и были не только вдвоëм?

– Нет, – смеюсь. – Если честно, ни капли не расстроился. В кино я бы опозорился перед тобой. Храпел бы на весь зал, потому что вообще нифига сегодня не спал.

– Мы можем пойти и в другой раз, когда ты выспишься.

Я беру её за руку и останавливаю перед собой, смотрю внимательно в глаза.

– У нас же всë по правде? Поэтому твоя «тайная любовь» сегодня не в духе. Ты же со мной не потому, что хочешь заставить его ревновать?

Женя становится внезапно серьëзной и, кажется, очень сердитой.

– Я тебя сейчас ударю! Сильно! Забуду про твои синяки, если ты ещё раз такое спросишь!

– Когда ты сердишься, ты очень красивая, – растекаюсь в улыбке и прижимаю Женьку к себе. – Моя Джеки Чан.

– Вообще-то Джеки Чан такой себе красавец, на любителя.

Она ворчит, уткнувшись носом в мою куртку.

– А ты красивая! Именно так, как я люблю.

Фак! Я что, только что признался ей в любви? Не напрямую… но вдруг поняла?

Отстраняюсь посмотреть на реакцию. Женя улыбается, но так, будто я только что сморозил необычайную глупость и переводит разговор в другое русло:

– Папа уже, наверное, вернулся. Идём? Я так соскучилась по нему.

И я по своему. Тоже.

– Идём… – обречённо вздыхаю и, взяв её за руку, неторопливо шагаем в сторону общаги. – Влетит мне, конечно, от него за эту конопатую ветку.

Женька вырывается и, изображает крутого ниндзя.

– Я тебя защитю… защищу… в общем, не дам в обиду.

Она такая смешная,

– Спасибо, но я сам. Отрапортую, мол, виноват, не доглядел!

Женька хохочет:

– А он тебе – упал-отжался, бестолочь!

– О май гад… . Прям, как мой, – невесело усмехаюсь. – Но знаешь, я бы всë отдал, чтобы ещё раз это услышать.

То ли недосып, то ли до конца не затянулось – пришлось остановиться и отвернуться, чтобы не показать свою секундную слабость. Но тут же, развернувшись с улыбкой на лице, я беру растерянную Женьку за руку:

– Пошли сдаваться, мой красивый Джеки Чан! А то вздремнуть ещё охота, потому что тренер вечером заставит делать то же самое.

Невесело смеюсь, представляя этот марафон отжиманий.

– Знаешь, я тут подумала…. Может, правда… нафиг мне этот ваш кикбоксинг? Пфф… Я же Джеки Чан! И, вообще, у меня чëрный пояс по… по кулинарии.

Женька реально смешная.

– Можешь убить одной котлетой?

От моих предположений, она кричит чайкой:

– Котлетой и борщом, похожим на капустную солянку! О, Боже… .

Она хохочет и я вместе с ней.

Глава 27. Иванов

Когда я пришёл домой, отец уже вернулся. В коридоре лежит его рюкзак, а сам он дрыхнет в спальне. Будить не стал.

В душе простоял полчаса, пытаясь смыть сомнения. Люблю ли я Морошку настолько, чтобы бороться за неё, и вновь, добровольно вычеркнуть из жизни друга?

Люблю ли вообще?

Ревную точно!

Аж зубы сводит.

Еле сдержался, чтоб не врезать Барсуку за слова о поцелуе с Женькой. Накрыло, как представил. И откуда взялась к нему эта нежность в её глазах? Та нежность, с которой мама всегда смотрит на отца.

Что там за поцелуй был у них такой, от которого Женька внезапно поплыла?

Поцелуй с подвыподвертом?

Поцелуй с сальто или с подсечкой?

С чем?

Любит он еë по-настоящему… А я что, так не могу?! Я всё могу: и врезать и любить! Причём сильно.

Игрок….

Да, что он знает обо мне, если я сам о себе нифига не знаю?!

Лежа на диване, я пялился на фото в профиле Морошки, пока не уснул.

От внезапного грохота открываю глаза.

Споткнувшись о мой рюкзак, ураган по имени Кир влетает в комнату:

– Лёша, папа плиехал!

– Я знаю… . Который час?

– Уже ночь.

Протоптав пару кругов, малой выбегает из комнаты, а я смотрю на экран телефона. Вот чëрт, я проспал на тренировку.

И от Барсука пропущенный, минут десять назад.

– Привет, чемпион! – батя появляется в дверях и не заходит. – Почему меня не разбудил?

– У меня к тебе тот же вопрос, бать. На тренировку, похоже, не успею. Проспал.

Встаю, разгоняя ладонями с лица дремоту. Улыбаясь во все тридцать два, я подхожу у отцу и обнимаю его, хлопаю по спине.

Соскучился.

– Ладно, сегодня простительно, – он отстраняется. – Как дела, как в школе?

– Нормально. Как всегда. Я, кстати, с Максом помирился.

– О! Это отличная новость, – отец одобрительно касается моего плеча. – Пошли, мама там ужин приготовила. Праздничный.

– Я сейчас. Максу перезвоню – предупрежу, что не приду на тренировку.

– Давай, только не долго.

Отец уходит на кухню, а я перезваниваю.

Барсук сразу отвечает:

– Скажи тренеру, что я бегу. Проспал, пипец.

Его голос запыханный. Видно правда, бежит.

– Так я тоже, – усмехаюсь. – Только я не бегу. Батя приехал. Я решил, что это отличный повод сегодня пропустить.

– Везёт. Женькин тоже приехал. Ладно. Я, может, на вашей волне к мамульке на обратном забегу. Всё, давай! Скажу, ты приболел.

– Спасибо.

Я, правда, приболел. Только, похоже, душой. Нет аппетита, и настроения тоже.

– Мама старалась. Ешь.

Батя бросает на меня недовольный взгляд, когда зависаю.

– Ем, – жую, а у самого мысли где-то далеко.

Лерку зачем-то вспоминаю. Еë слова про то, что любит. Может, всë-таки есть за что? Может, я не совсем дерьмо?

Родители о чём-то говорят, смеются, но я не понимаю о чëм. Кир тоже заливается. Батя, наверное, опять принёс с учений очередную байку о новобранцах.

– Лëшик, ты какой-то бледный.

Мама тянет руку к моему лбу.

Насупившись, чувствую её горячую ладонь.

– Температуры нет, а выглядишь как-будто заболеваешь.

Заболеваю, мам. Очень.

Смазываю хлебом с тарелки остатки томатного соуса и кусок кладу в рот. Жую и отстранено рисую взглядом на стенах, на лицах Кира и родителей.

Вот!

Опять этот взгляд.

Ловлю это мгновение – особые родительские гляделки, от которых во мне тут же всплывают воспоминания о Морошке. Они больно кромсают сердце на слайсы и запекают их под палящим солнцем.

Отвожу взгляд, и глубоко вздыхаю.

Все вокруг счастливы, а мне впервые чего-то не хватает. Или кого-то… .

– Спасибо! Было очень вкусно, мам.

– На здоровье, сынок. Поставь, пожалуйста, чайник.

С тëплой улыбкой на лице просит мама, а на лице отца взгляд дознавателя. Кивнув маме, я встаю из-за стола и перед тем, как вымыть тарелку, включаю чайник. Кир будто знает, чего я хочу. Он отвлекает родителей дурацкими вопросами, и я, воспользовавшись моментом, ухожу в свою комнату.

Написать?

Не написать?

Сижу с телефоном в руках и напряжённо пялюсь на экран.

«Я просто спрошу, как дела и больше ничего» – убеждаю себя, что должен написать. Провожу пальцем по экрану, тыкаю на мессенджер, ищу контакт Лерона.

Она стёрла всю нашу переписку!

Стëрла эпизод моей жизни, частичку меня.

Вот коза вредная!

Обычно, после ссор, еë гонора хватает на пару часов. Потом она извиняется, подлизывается, закидывает меня хвалебными одами и стикерами из сердечек. И я сдаюсь.

А тут ничего.

Пустота.

Не то, чтобы я хотел помириться – нет. Просто для успокоения хочу ещё раз услышать, что меня хоть кто-то любит. Мне надо знать, что со мной всë в порядке. Но в итоге не пишу. Опасаюсь, что опять заманит в свои сети – не размотаешься.

К чёрту её!

Это же очевидно – мне просто не хватает элементарной физики, обычной силы трения двух тел. А тело Лерона всегда было доступно.

Так, стоп!

Взъерошивая волосы, разгоняю мысли, как надоедливых вшей.

Пробежка – вот, что мне нужно! Загнать мысли в ноги, и уснуть без тех и других. Только этим и спасаюсь в последнее время.

Беру ключи, куртку и заглядываю на кухню.

– Лëшик, садись. Я налила тебе чай.

Мама ставит кружки на стол. В моей уже

– Я позже, мам. Отойду на пару часиков. Побегаю.

Предупреждаю родителей, но мама за своё, включает курочку-наседку:

– Опять на пару часиков? – она замирает у стола и переводит внимательный взгляд на отца. – Что я тебе говорила?

Мама садится на моё место и ждёт от бати каких-то действий.

– А что ты говорила? – я смотрю на обоих и не понимаю, в чëм проблема.

– Поговори с ним, – она добавляет отцу шëпотом, как будто меня здесь нет.

И я тут же жалею о том, что спросил – врать бате бесполезно.

Плетусь за ним в гостиную, в комнату допроса.

– Рассказывай, что там у тебя.

Отец пропускает меня вперед, а сам, как страж, останавливается у дверей и по-деловому складывает руки на груди. Он словно боится, что я сбегу и пристально смотрит в глаза.

– Вообще ничего такого, – взгляд отводить нельзя. – Я реально хочу просто пробежаться. Тренировку ведь пропустил.

Пожимая плечами, оправдываюсь, а он продолжает смотреть.

– Да, честно, пап!

Отец ждёт продолжения.

Резко выдыхаю и признаюсь в причине внезапного желания побега:

– Просто я влюбился – так лучше?

Отец ополаскивает меня скептическим взглядом.

– Ты? Влюбился?

– Что, я не имею права?

– А, может, Лерка от тебя беременна, и ты поэтому такой?

Вот это ассоциативный ряд!

– Бать, ты это… не каркай! – Меня бросает в жар от его причинно-следственных связей. – В девушку Барсука. Влюбился. Так понятнее?

Тяжесть в груди расползается по телу. Я будто только что признался отцу в убийстве. Он зависает, глядя сквозь меня, наверное, мой ответ его совсем не устраивает и он ждал другого. Брови отца ползут вверх и тянут за собой снисходительную улыбку.

– Не переживай, Лёх,– он почему-то усмехается. – В твоём возрасте это нормально. Это не любовь, а обычные гормоны. Иди, правда, побегай. Отпустит.

Я так и собирался сделать, а они устроили допрос с пристрастием. Но насмешка отца над моими чувствами внезапно заполняет обидой по самое горло. Почему все вокруг думают, что я не способен влюбиться? Даже он. Может, я что-то не знаю?

Может, меня не зачали, а выписали на складе тайных военных разработок?

Почему отец видит во мне машину, боевого робота, чувства которому не закладывали. И теперь удивляется, что система внезапно выдаёт ошибку.

– У вас с мамой тоже гормоны шалят? – горечь обиды предательски увлажняет мои глаза. – И спасибо, что разрешил, пап, мне побегать, но мне вообще-то восемнадцать – могу и не спрашивать!

Смотрю на него с вызовом, и жду воспитательных люлей. Последний раз язвил отцу я лет в тринадцать, за что отхватил так, что сбежал из дома. Строго глядя мне в глаза, батя развязывает свои руки.

Ну всё!

Вот сейчас….

Напрягаюсь, готовясь к встречи с тумаком, но…

Он иногда так улыбается…

Убийственно.

– Денег дать?

Зачем мне оплеухи, когда можно треснуть словом – одним словом показать, что я никто!

Сглатываю обиду.

– Не надо. Я просто на пробежку.

Произношу тихо, но уверенно.

Вскинув бровь, отец сканирует моё лицо.

– Ну беги, Форест, беги, – он снисходительно качает головой. – Только телефон включи, а то мать опять полночи спать не будет.

Словами и тяжёлым взглядом отец делает напоследок контрольный выстрел мне в сердце, и уходит. А я стою посреди комнаты и чувствую себя ничтожеством. Он прав – вся семья в сборе, а я собираюсь свалить.

Шмыгнув носом, стираю проступившую влагу под глазами и выхожу из комнаты. Вешаю куртку и ключи на место, и повинуясь судьбе, плетусь ко всем на кухню – пить с тортом чай и улыбаться. Делать вид, что я хороший андроид, обновлëнная версия, и меня не стоит списывать в утиль.

***

Отвожу Кира в сад и на обратном спешу не в школу, а обходными путями неторопливо иду домой. Родители сегодня впервые проспали, поэтому доверили малого мне, а сами второпях убежали на работу.

Контрольных, тестов сегодня нет и я прогуливаю с чистой совестью. Написал нашей классной, что простыл, но завтра пообещал быть в норме. Завтра пропускать нельзя! Выйдет Лерка, и Морошке нужна будет моя моральная поддержка. Вообще я редко прогуливаю, но сегодня мне нужно услышать себя.

Завтрак в полной тишине нарушает сообщение от Жени в наш с ней общий чат.

Женя:

«Привет. Ты сильно опаздываешь, что-то случилось?»

Откладываю бутерброд и, вытерев руки о салфетку, печатаю ответ.

Лёша:

«Ничего. Просто хреново себя чувствую».

Женя:

«Простыл? Или это из-за меня?»

Не знаю, как ответить. И намёки не люблю, и драму не хочу устраивать.

Подумав, пишу ответ.

Лëша:

«Мы можем сегодня встретиться и поговорить? Без свидетелей».

Она отвечает не сразу.

Женя:

«Можем. Я тоже хотела с тобой поговорить. Мне показалось, ты за что-то злишься на меня».

Неужели?

Лëша:

«Где и во сколько?»

Женя:

«В кафе, наверное, будет слишком шумно…. Могу прийти к тебе. Но не сразу после школы, а чуть позже. И если ты пообещаешь, что не будешь ко мне приставать».

Лëша:

«Ты Барсуку говоришь то же самое?»

Женя:

«Его не надо об этом просить. Макс никогда не сделает то, чего я не хочу».

Понятно….

Ну да, он же герой, не то, что я.

Лёша:

«Не бойся, Морошка. Мне не нужно твоë тело. Но от сердца я б не отказался»

Беру смелость написать такое.

Женя:

«А я думала – наоборот»

Улыбаюсь.

Лёша:

«Все так думают».

Допиваю остывший кофе и жду ответ, но она ничего не пишет. Наверное, отругали за переписку на уроке, или вызвали к доске.

Лёша:

«Я буду ждать тебя в парке в три часа, недалеко от гаражей. Придешь?»

Только через двадцать минут Женя отвечает согласием.

***

Стою недалеко от гаражей, караулю Морошку.

Сегодня не ветренно, но морозно. Ещё неделя и может выпасть первый снег – как обычно, на днюху Барсука, плюс-минус пару дней. Надеваю капюшон и, закинув пару подушечек жвачки в рот, прячу руки в карманы. Нос замёрз и ноги. Попрыгав, пинаю листву и радуюсь, как в детстве, эффекту оранжево-коричневого взрыва.

Я мог бы подождать Морошку в их подъезде, но не хочу нарваться на Барсука – объяснять ему, зачем стою, изворачиваться.

Проверяю время на телефоне –

Может, забыла?

А нет, идёт.

Вернее плывёт и тонет в объëмном пуховике.

Вытянувшись по струнке, я нетерпеливо топчусь на месте и, поглядывая на балконы общежития, решаю идти к ней навстречу. Не думал, что когда-нибудь придётся прятаться от Барсука.

Смешно, но хочется сегодня быть серьёзным.

– Привет! Я думала, что ты опоздаешь.

Морошка останавливается передо мной и несмело улыбается.

– А я думал, что ты не придёшь, поэтому вышел пораньше.

– Совсем нелогичный поступок.

Теперь она смеётся и показывает вперёд, намекает пройтись. Неторопливым прогулочным шагом идём с ней по тропинке в парк.

– Ты не похож на их бин больного.

Женька шутливо толкает меня локтем в бок, но я удерживаю равновесие.

– Моя болезнь мало изучена, мною в том числе. «Дефицит душевной ласки» – слышала о такой?

Она улыбается и, глядя под ноги, пинает листву.

– Слышала, но только под другим названием. По-моему, это обычная осенняя хандра, сама иногда такой страдаю.

– Да? А я впервые….

Вздыхаю. Хочется Женьку обнять, взять за руку или, согнув локоть предложить свою, чтобы просунула, прижалась ко мне и согрелась.

Ладно.

Чтобы согрела меня.

– Пошли, кофе возьмём? Угощаю.

– Кофе?

Женя удивляется и, кажется, я понимаю, почему.

– Просто замёрз, – оправдываюсь, – а то ещё подумаешь, что я приглашаю тебя на свидание.

Глянув на еë реакцию, указываю на дорожку, ведущую в сторону остановки, где продают неплохой кофе на вынос.

– Я раньше думала, что свидание с тобой – это всегда что-то грандиозное: с военным оркестром, дорожками из лепестков роз и слëз единорогов, – Женя заразительно смеëтся. – Если учесть, как ты любишь….

Она запинается, подбирая слова.

– Выпендриваться?

– Угу. Поэтому нет – я не думаю, что поход с тобой за кофе – это свидание..

Она поглядывает на меня снизу вверх, вижу боковым зрением, и это выглядит забавно.

– Оп-оп, Морошка, подожди… – обгоняю Женьку и иду спиной, а к ней лицом. – Ты. Представляла. Свидание со мной? Прям фантазировала?

Улыбаюсь, как дурак.

Она молчит – то ли задумалась, то ли испытывает мое терпение, чтобы я умолял мне исповедаться.

– Надеюсь, представляла это в ду́ше?

Задаю наводящие вопросы. Только от собственных фантазий в груди бурлит джакузи.

– Иванов, ты сейчас в человека врежешься.

Женя хихикает, а я оборачиваюсь. И правда. Успеваю увернуться, пропустить парня, и продолжаю идти спиной.

– Направляй меня, – не отрываясь взглядом от её лица, гипнотизирую. – Прям реально представляла?

– Я много чего представляла.

Её слова заставляют остановиться.

– Прям… много? Во всех подробностях?

Быть серьёзным и грустным совсем не получается.

– Если это сделает тебя хоть капельку счастливым, то да.

– Ничего не понимаю, – озираюсь по сторонам. – Это пранк?

– Нет. Я вчера решила, что должна быть честной с тобой.

– А до этого… была нечестной?

– Не совсем… – помедлив, она продолжает. – Я притворялась, что ты мне не нравишься.

Вау!

Я даже внезапно согрелся.

– А сейчас?

– Не притворяюсь.

Зависаю на несколько секунд, и перестаю улыбаться.

– Можешь просто сказать – я нравлюсь тебе или нет, а то я, кажется, немного запутался.

– Нравишься. Очень. Я даже в тебя влюблена.

Вот это поворот!

Не могу заставить себя отвести взгляд от её губ. Мону Лизу что, писали с Морошки? Её улыбка еле уловимая и я перестаю дышать, пытаюсь запомнить, прочувствовать этот момент, поэтому следующий вопрос выходит еле слышным:

– И сейчас?

Женя молчит секунды три или, кажется, вечность.

– А как же Барсук? Вы же… он же…

– В него тоже. Но, кажется, больше.

Вообще ничего не понимаю, и кофе перехотелось.

– Это как?

– Тебя все любят! Все девчонки в классе, хоть и не признаются. Ты всем нравишься, Лёш.

– Ну, это я в курсе… .

– Ты красивый, весёлый, смелый. Иногда чересчур… и даже заботливый. Ты был для меня, как… – она задумчиво смотрит мне в глаза. – Как очень вкусный, но очень дорогой молочный шоколад, который я не могу себе позволить.

Нифига се, сравнение! Мог бы возразить, но мне нравится, поэтому молчу, не перебиваю.

– И вдруг, этот шоколад, то есть ты – оказываешься в моих руках… такой соблазнительный, в красивой упаковке и, я уверена, ты очень вкусный молочный шоколад. Но попробовав, я вдруг понимаю, что горький шоколад люблю значительно больше.

– Горький?

Она застенчиво кивает.

– А горький это… ? – она снова кивает, подтверждая мои мысли. – Не я… угу… я молочный?

Уточняю, на всякий случай, а еë улыбка становится вымученной, и в глазах появляются слëзы.

– Прости, Лëш!

– Почему именно горький? Молочный же вкуснее?

Глубоко вздохнув, будто я задаю тупые вопросы, она поднимает взгляд в небо, и часто моргая, смахивает ресницами влагу из глаз. Капельки тонкими змейками стекают по щекам, и я не могу их не коснуться. Будто вижу такое впервые. Провожу по ним тыльной стороной ладони и стираю. Женя переводит сочувствующий взгляд на меня, и шмыгает носом. Её голос сквозь улыбку немного дрожит:

– Молочный все любят, а горький он… для ценителей.

Сверчки в моей голове в этот момент устраивают внеурочное совещание. Смотрю ей в глаза и не понимаю: как так?

Как за несколько секунд она сделала меня внезапно счастливым, а потом наоборот…

Толкнула бы меня, что ли, чтобы я вновь задышал.

Ладно.

Сглатываю.

Я сам.

Резко выдыхаю и… улыбаюсь во все тридцать два, тщательно перед выходом отбеленных.

– Мы, вроде, шли за кофе, – потеряв ориентир, ищу взглядом остановку. – Нам туда. Там самый вкусный.

Как никогда неунывающий, но заблудившийся в лесу грибник, я гордо указываю направление.

– Лëш….

– Да, нормально всë. Чего ты?

Хотя нифига не нормально и очень даже… больно.

Нагло, не дожидаясь возражений, беру Женьку за руку и тяну в нужную нам сторону.

– Какой будешь? Американо, капуччино?

Крепче сжимаю её ладонь, просто не хочу отпускать.

– Латте.

– Латте…, – зачем-то повторяю. – И я… латте. А мама говорит, что от молока появляются прыщи. Не знаю, зачем тебе эта информация….

Мы почти пришли. Молча. Я до сих пор держу еë за руку и Женька даже не вырывается, а, наоборот, тоже крепко сжимает мою ладонь.

Не хотя, отпускаю.

В киоске очередь. Встаю за последним человеком, а Женя

Кажется, нам больно обоим.

Мне точно!

Дышать.

Жить.

***

Для Жени к кофе я взял плитку молочного шоколада.

Морошка при взгляде на неё немного веселеет, а я… делаю вид, что тоже. Согревшись в киоске, предлагаю ей сесть на лавочку.

Женя одобряет.

– Вообще, я по другому вопросу хотел с тобой встретиться.

Мы находим свободную и ее занимаем.

– А по какому?

Женя протягивает мне полоску шоколада. Откусив, я запиваю обильно кофе и продолжаю свою мысль.

– День рождения Барсука. Вообще не знаю, что дарить. Я его близко знаю только лет пять назад. А тогда он хотел одного – кошку или собаку.

Смеюсь, вспоминая, как он тащил всех в общагу. Но его предки браковали эту живность, а потом мы пристраивали бедолаг в «хорошие руки». В двадцати квадратных метрах, где живут трое людей, место для кошки или собаки было не найти. Теперь я это понимаю.

– Лёша, ты гений! – Морошкин неожиданный восклик, приятно ласкает мои уши. – Мы подарим ему друга!

– Друга?

Удивляюсь. Идея неплохая, но из торта выпрыгивать в бантах я не хочу. Вряд ли Барсуку придётся по душе такая импровизация. Вот Женьке в торте он бы точно обрадовался. И я посмотрел бы на это тоже.

– Да, друга – котёнка или щенка. Или лучше морскую свинку? – она задумчиво отпивает из стаканчика.

– Барсука!

Смеюсь, но Женьке моя идея нравится, она тоже хохочет.

– Может, кролика?

Закатываю глаза, вспоминая свой опыт.

– Не… Кролики эти… потом собирай их шоколадные шарики по всей квартире…– гогочу и рассуждаю. – Собака тоже не подходит, на них надо слишком много времени. Лучше кота или кошку – в общем, котёнка. Они милые, не надо дрессировать. Только кормить, – задумавшись, мечтательно смотрю Женьке в глаза.

– Можно взять уже приученного к лотку, породистого. Сколько интересно они стоят, не знаешь?

– Можно посмотреть. Но ему лучше дворового, чтоб совсем по красоте. Типа доброе дело сделаем.

– Тогда надо брать из приюта. – Женька воодушевлëнно восклицает, глядя мне в глаза. – Точно! Давай в субботу съездим, присмотримся?

– Давай.

Улыбаюсь. Представляю счастливое лицо Барсука. Или не очень счастливое… . Но как, говорится: подарочек – не отдарочек.

Выбросив пустые стаканчики в урну, провожаю Женьку до гаражей, жду, когда зайдёт и только после ухожу.

***

Дома тишина.

На автомате вешаю ключи и куртку на крючок, сворачиваю в свою комнату и, рухнув на диван, зарываюсь лицом в подушку.

Ору.

Громко-громко.

Всë равно меня никто не слышит.

Глава 28. Джеки

У меня. Есть. Парень.

Не вымышленный, а настоящий.

Умный, красивый, высокий, смелый, сильный и немного угрюмый, но за всем этим скрывается огромный плюшевый медведь. И когда Макс рядом, мир вокруг кажется таким же – безопасным. А ещё, оказалось, он очень вкусно готовит.

Вчера вечером Макс устроил у себя дома небольшой романти́к. Пока я делала уроки за нас обоих, он колдовал на своей импровизированной кухне. И вроде бы ничего необычного: паста с помидорами и сыром, салат «Цезарь», но это было так вкусно, что я с трудом отказалась от добавки. Или я просто влюблена в него по самые вкусовые сосочки, и поэтому всë, что делает Макс мне кажется самым-самым.

С ним можно смело говорить о своих мечтах, быть смешной или глупой, грустной, злой, разной.

Быть собой.

Папа одобрил мой выбор, но глянув на наши лица, совсем не поверил в коварность обычных веток. Он позвал Макса на балкон и они долго о чём-то разговаривали.

Макс вернулся сильно покрасневшим.

«Это был обычный мужской разговор», «ничего особенного», «просто я пообещал рубить все ветки до того, как они коснутся твоего лица» – вот все его уклончивые ответы на моë любопытство.

***

Взяв на остановке кофе, мы с Максом пришли в школу за полчаса до первого звонка. Ещë пятнадцать минут, но в коридоре на нашем этаже тихо. Лишь в кабинетах кое-где отдалëнно слышатся голоса. Закинув рюкзаки в свои классы: я спряталась на подоконнике в самом конце коридора, а Макс побежал в гардероб – сдавать куртки, потому что до этого он был закрыт.

Утро кажется идеальным.

Я задумчиво смотрю в окно и делаю последний глоток. На улице ещё темно и горят фонари. Сонные, с рюкзаками на спине, школьники похожи на ленивых муравьёв, за которыми так же лениво ползут их тени. Школа наполняется: визги, топот спешащих шагов по лестнице и по коридору, постепенно заполняют кабинеты. Двигаясь в этой бесноватый массе, Макс заметно выделяется не только ростом, но и уверенным, спокойным, без всякой суеты шагом.

Спрыгиваю с подоконника и, не обращая внимания на своих одноклассников, я иду к нему навстречу. Макс как король, случайно забредший на рынок для простолюдин. Он явно родился не в своей эпохе.

Улыбаюсь, поймав его взгляд, но стесняюсь при всех обнять, проявлять в школе свои чувства. Мне кажется, все смотрят только на нас, и наши одноклассники, как папарацци, ждут непристойного кадра, чтобы потом в школьных чатах перемывать мне косточки, осуждать и завидовать. Только Макс не стесняется, ему всë равно. Он тянется к губам, но я отстраняюсь. Быстро чмокнув его в щеку, я отвожу Макса в сторону.

– Ладно, – он разочарованно вздыхает и поправляет воротничок моей блузки. – Будем делать вид, что мы случайные знакомые.

– Не обижайся. Я просто не хочу пошлых подколов. И Иванов опять будет злиться.

– Иванов переживёт.

Макс бурчит, а Тринадцатый заворачивает в коридор, и словно в подтверждение слов, подходя к нам, пронзает меня равнодушным взглядом. Или это смирение.

Я открылась ему, сбросила с себя каменный мешок, и мне дышать было легче, но недолго. Может, мне показалось, но вчера в его взгляде было что-то новое, и для него самого.

Человек, чувства для которого игра, вдруг стал очень ранимым, и мне пришлось разгребать его из-под завала своих камней – смешить и веселить.

Мы будто поменялись местами.

– Привет, неразлучники. – Иванов приветствует Макса рукопожатием. – Что, меня встречаете?

– Да. Стоим и ждëм твоего благословения, – Макс усмехается, глянув про пробегающих мимо школьников.

– Я не

Он руками выводит перед нами в воздухе огромное сердце.

– Можете поцеловаться, но только не при мне. Смущаете.

– Да, ладно! – восклицает Макс. – С каких это пор ты стал стеснительным.

– Со вчерашних.

Иванов переводит взгляд на меня и удерживает внимание, смотрит пристально в глаза. Но учитель физики, возникший в другом конце коридора, а рядом с ним Тихонова – меня мгновенно отрезвляют.

Она в тëмных очках, без разноцветных прядей и одета во всё чёрное – будто пришла не в школу, а на похороны. Возможно, на мои.

– Нам пора, – взглядом я указываю на них и, быстро чмокнув Макса в щеку, хватаю Иванова за рукав и тяну в сторону кабинета.

Звенит звонок.

Оглянувшись на Макса, виновато ему улыбаюсь, и мы с Ивановым прибавляем шаг.

– Жень, у меня есть просьба.

Уже подходя к классу, Иванов тоже оглядывается.

– Я помню, помочь по физике.

Переступаю порог, а он следом:

– Нет, не эта.

– Тогда напиши.

Мы успеваем сесть за парты в тот момент, когда Палыч и Тихонова появляются в дверях.

Первым делом она смотрит на нас, и только потом садится на своë место. Еë свита сразу оживляется, лебезит перед ней, но Палыч одним взглядом прекращает шушуканье.

– Всем доброе утро! – он опускает портфель на поверхность своего стола и, разговаривая, достаёт из него бумаги, учебник и ручку. – Как и обещал, сегодня вы можете исправить свои оценки, поэтому что? – он окидывает нас всех внимательным взглядом. – Поэтому Борисова раздаёт тесты с оценками, а Иванов – вечный опоздун и дамский угодник, прошу раздать чистые бланки.

Изображая несчастного человека, Иванов нехотя встаёт и направляется к учителю.

– Алексей Палыч, а правда, что методом научного тыка было открыто наслаждение?

Его вопрос вводит физика в ступор, а по классу разносятся смешки.

– Методом научного тыка пальцем в журнал, Иванов, я запросто могу доказать, что в четверти у тебя выходит тройка. Раздавай!

Палыч протягивает ему стопку листков и смотрит в журнал.

Бегая из одного ряда в другой, Майка кладёт листки с оценками на столы. Мой она демонстративно сминает и бросает на пол рядом с партой. Дура! Перед Батоном же она кладёт листок очень медленно и грациозно.

Дожидаюсь, когда Майка отойдëт и поднимаю бумажный комок – распрямляю и разглаживаю прежде, чем положить между страниц в учебник. Пятëрка!

– Алфëрова, Мирошина, Корчагин, Васнецов и Саркисян – освобождаются, у них отлично. Остальные сами решайте, исправлять или нет.

Палыч берёт мел и на доске выводит сегодняшнее число.

– Кто не желает исправлять свои оценки, открывают параграф 17 и самостоятельно повторяют тему «Электромагнитные поля».

Учитель физики стучит мелом на доске название темы.

Иванов быстро справляется с поставленной задачей и садится на место. Он берёт свой листок и недовольно вздыхает:

– Блин, трояк… – Лёша заглядывает в листок Глеба. – Четверка? Нифига се. Ты взятку ему дал.

Батон растекается в улыбке:

– Дурак? Я просто готовился.

– Я тоже готовился… .

– Давай свой тест, я решу, – стараясь быть незаметной, я вытягиваю руку в проход и жду, когда Иванов положит на мою ладонь листок с вопросами.

Но вместо теста Иванов берёт меня за руку и крепко сжимает. Поворачиваю голову к нему и опускаю взгляд. Лёша не позволяет вытянуть руку и, развернувшись ко мне полностью, придвигается на край стула. Глядя мне в глаза, он подносит мою ладонь к своим губам и… .

Целует.

А почему он при этом не встал на колено?

Что за спектакль?

– Ты что делаешь, Иванов? – еле слышно вывожу губами вопрос и озираюсь на учителя, заметил или нет, но физик что-то смотрит в своëм телефоне.

Иванов широко улыбается и шепчет с трудом понятные мне звуки:

– Одыграй. Она мотрит.

Он снова целует руку и размазывает по моему лицу влюбленный взгляд. Только в этот момент я не понимаю – он притворяется или нет. Выглядит слишком естественно.

И как мне подыграть? Упасть в обморок от его очарования?

Оттого, как это выглядит в моём воображении, я издаю смешок, но любопытный взгляд Глеба заставляет принять правила игры.

Я делаю томный взгляд и произношу с придыханием:

– Сегодня была незабываемая ночь!

Глаза Иванова округляются, он сглатывает, а я чувствую на себе не только взгляд Батона.

Кажется, меня услышали все близсидящие.

– Иванов! – от громкого крика Тринадцатый вздрагивает и, наконец, отпускает мою руку, выпрямляется на стуле. – Методом моего научного пинка, ты сейчас полетишь к директору!

Класс раздаётся громким смехом, а я чувствую как от их внимания горят мои щеки.

– Я просто проверяю закон физики: противоположности притягиваются, факт!

– Лучше тройку исправляй, академик. Тишина в классе!

За тёмными очками Тихоновой я не вижу её взгляд, но судя по губам, ей совсем не смешно.

Остальные уроки проходят также. Иванов всячески привлекает к себе внимание и каждый раз, когда его бывшая пассия оборачивается, он изображает влюблëнного в меня дурачка.

На перемену я выхожу всего раз.

– Как там миссис «чёрная вдова», страдает? – Макс провожает её взглядом, когда она со своей свитой идёт в туалет.

– Делает вид, что я умерла, и что Иванова больше не существует.

Про выходки его я умалчиваю.

– Может, до неё дошло, что нет смысла к тебе лезть? Потому что ты не одна, и за тебя есть кому заступиться.

– Может…. Но всё равно это очень подозрительно.

– Затишье перед бурей?

– Надеюсь, что нет.

Я вздыхаю и, как бы невзначай, прижимаюсь к Максу, а хотелось бы обнять и снова спрятаться в его объятиях. Макс доволен и такому вниманию, улыбается.

– Давай, сегодня не пойдём на обед, а после уроков зайдем поесть к моей маме?

Раздумывая над предложением, я зависаю на несколько секунд. Идея очень хорошая, заодно подговорю её на авантюру ко Дню рождения Макса.

– А если я ей не понравлюсь?

– Понравишься! Всё, что нравится мне – ей нравится априори.

Макс легонько щёлкает пальцем по моему кончику носа, и звенит звонок. Хихикнув, он снова нажимает на кончик носа, как на кнопку, и звонок чудесным образом прекращается.

– Вот это суперспособность.

– Буду рада познакомиться с твоей мамой, – улыбнувшись ему в ответ, я спешу в класс.

Тихонова оккупировала

Актëр!

Тихонова лениво встаëт. Она даже не пытается обходить меня стороной. Наоборот, вместо своего ряда, она движется ко мне навстречу. Проходя мимо, Лера демонстративно толкает меня в плечо, мол, подвинься. Я с трудом удерживаю равновесие и чуть ли не падаю на одноклассника, но в ответ успеваю дёрнуть её за конский хвост, чтобы знала, я еë не боюсь.

Иванов заметно напрягается и вскакивает с места, но зря. Тихонова на мой ответный поступок не говорит ни слова – она только фыркает и кривит накрашенные розовые губы. За еë тёмными очками вообще непонятно, о чëм она думает.

Учительница литературы, влетая в кабинет, строгим взглядом разводит нас на свои места. Наступает тишина.

– Ты как? – шепчет Иванов.

– Отлично.

Улыбаюсь ему в ответ и поправляю свои вещи на столе.

Хорошо, что это последний урок и я, наконец, смогу выдохнуть.

Глава 29. Барсук

Закинув рюкзаки домой, мы стоим у маминой двери.

– Подожди. Сейчас, – Женька опускает мою руку, когда тянусь к звонку. Она взъерошивает волосы, потом снова их приглаживает. – Так нормально?

– Всë хорошо, Жень, – смеюсь. – Мама не ест девочек.

– Откуда ты знаешь? Может ест, и поэтому возле тебя никто не крутится. А ты вон какой! Мистер восемь кубиков пресса.

Округляю глаза. Странный титул, но ладно… Вздыхаю, удивляюсь её волнению.

– Жень, ты красивая, умная, моя – уверен, ты ей нравишься заочно.

– Убедил, – Женя резко выдыхает, будто собирается выпить что-то противное. – Жги. То есть, жми!

Я только собираюсь тянуть руку, как она снова меня останавливает:

– Подожди, а к чаю? Мы ничего не взяли к чаю.

Еë испуганные глаза снова вызывают улыбку:

– Я думал, только парни волнуются при знакомстве с родителями… .

Не дожидаясь ещё возражений, быстро давлю пару раз на кнопку звонка и беру Женю за руку на всякий случай, вдруг решит сбежать.

Замки проворачиваются и с каждым щелчком, она крепче сжимает мою ладонь, я бы сказал до боли.

– Расслабься, Жень.

– Ага. Здрасьте! – она мурлыкает, когда в проёме светится лицо моей мамы.

Последний раз еë улыбку – такую искреннюю и радостную, я видел лет шесть назад. Тогда отец, помимо привычных цветов на день рождения, подарил маме поход в спа-салон на целый день. Она вернулась оттуда невероятно расслабленной и счастливой, как будто с курорта.

– Здравствуйте! – мама шире открывает дверь, приглашает зайти. – Так вот ты какая, та самая девочка, в которую влюблён мой мальчик.

– Мам… .

– Наверное. Других девочек я с Максом не видела.

Женя краснеет и растерянно косится на меня, а я, пожав плечами, мол, мамулька ерунду сморозила, закрываю за нами дверь. Помогаю снять куртку, раздеваюсь сам и между делом перевожу разговор в другое русло.

– А где твой Семён, на работе?

– Сеня! – мама кричит в сторону кухни.

– Макс, привет! Я сейчас.

На кухне неожиданно что-то падает, и слышится отборный Семëнов мат – такой, что нам троим становится неловко.

– Хм… пойду гляну, – улыбка мамы становится неестественной, и маской застывает на лице. – Женя, Максик, вы проходите. Сынок, покажи, где у нас что…

– Да, мам.

Мысленно смеюсь, пытаясь представить, что там могло грохнуться. Может, и сам Сеня. Мама буквально сбегает на кухню, а я провожу Женьку по комнатам, которых всего две, но сперва посещаем ванную комнату.

***

Спонсор сегодняшнего обеда – Семëн. Он приготовил плов и, насколько я знаю, – это его фирменное блюдо. Несмотря на русское имя и чисто-славянскую внешность, он родился и до армии прожил в Казахстане. Подозреваю, что пловом Семëн маму и сразил. Или плохим чувством юмора – шутки у него иногда… в общем, в Камеди-клаб его б не взяли. Но мужик он вроде добрый. Обычный нормик.

***

– Мам, ты долго будешь нас разглядывать?

Не выдерживаю её пристального внимания. Семён и мы доедаем, а она почти не притронулась, и с блаженной улыбкой на лице уже минут десять смотрит то на меня, то на Женю.

– Вы такие красивые, так хорошо смотритесь вместе, что я не могу глаз отвести.

Мама мечтательно вздыхает.

Женька-то да, красивая, даже с заживающим порезом на щеке, но про свой фасад я бы поспорил.

– Свет, может, уже расскажем, а то ты ничего не ешь.

Вкрадчивый голос Семëна звучит слишком загадочно, что я немного напрягаюсь и откладываю вилку.

– Да… давай, – мама кивает, повернувшись в его сторону. – Может, лучше ты?

Она такая смешная, когда волнуется, прям как Женька – суетится на ровном месте и я не могу не улыбнуться.

– Макс… ты мне уже почти, как… сын, – видно, что разговор ему тоже даётся непросто. – Эм… хм-хм.

Он прочищает горло, а затем выпаливает:

– Я прошу у тебя руки твоей мамы.

Семён замирает, ожидая ответ. Я тоже, не ожидая такого поворота. Наступает всеобщее неловкое молчание и он поясняет, полагая, наверное, что я тупой или глухой… или немой, потому что вместе с даром речи я внезапно проглотил язык.

– Мы хотим пожениться, и вот так решили, за обедом….

А мама, наоборот, слишком тараторит:

– Мы с Сеней любим друг друга и я… я… Боже, я сейчас расплачусь! Если ты против, то мы подождём… да, Семëн? Подождём, когда ты будешь… не против.

Молчу, гляжу на них, как на иностранцев, речь которых я не могу разобрать. Переглядываюсь с Женей, но она лишь мило улыбается.

Семён покрывает своей ладонью мамину руку в знак поддержки, и с надеждой смотрит на меня, ждёт хоть слова.

Для меня это было ожидаемо, но в каком-то невероятно далёком будущем, лет так через сто, и всё же… Прокашлявшись, отвечаю сперва неуверенно, но мамино чрезмерное волнение заставляет взять себя в руки.

– Я не против, мам. Если ты счастлива… вернее, если вы счастливы вместе, то почему я должен быть против?

Глаза мамы становятся влажными и покрасневшими.

– П-правда, сынок?

– Да, мам, конечно…

Улыбаюсь, хоть и шокирован немного.

Семëн выдыхает облегченное «фух!», но мама у меня слишком сентиментальная и, почувствовав его руку

– Простите меня, я сейчас, – мама бормочет сквозь ладонь и убегает в ванную.

Не люблю, когда она плачет. Даже, если это радость.

Встаю, хочу пойти за ней, успокоить, но Семëн меня останавливает, и я словно наказанный, сажусь обратно. Женя кладёт руку на моё колено и поглаживает, успокаивая, потому я сам начинаю троить.

– Мы уже билеты купили. Будет что-то вроде свадебного путешествия. Едем во Вьетнам на десять дней, послезавтра. Так что, квартира твоя на этот период. Можешь пригласить сюда друзей, затусить на свой день рождения. Или как вы, подростки, говорите? То есть, хочу сказать, мы, к сожалению, не сможем присутствовать – билеты горящие. Понимаешь?

– Угу.

Киваю. У них всё, как обычно.

Семён смотрит за моё плечо:

– Я сейчас, – он встаёт. – Пойду проверю, а то вдруг твоя мама в обморок упала от избытка чувств.

Издав неловкий смешок, как оправдание, Семëн уходит, а я перевожу растерянный взгляд на Женю.

– Макс, ты чего?

Пожимаю плечами:

– Не знаю… кажется, растрогался. Как девчонка.

Женя прижимается к моей руке и, просунув свою, обнимает.

– Я, правда, не против, – шëпотом выдавливаю из себя слова. – Ты же видела, какая она счастливая?

– Да, видела.

– Папа ведь тоже был бы не против, правда?

– Думаю, да. Конечно.

Женя произносит еле слышно и прижимается ко мне сильнее, и я стараюсь улыбаться, вспоминая об отце.

Мама появляется с покрасневшими натëртым глазами, но с искренней улыбкой на лице. Семён тоже. Кажется, своим ответом я их сделал немного счастливыми и оттого, глядя на них, в груди становится тепло и радость разливается по телу. Или просто Женька греет меня своим.

– Это ещë не всё, Максик, – мама продолжает вечер сюрпризов.

– У меня будет братик или сестрёнка?

Делаю предположение. Уже не знаю, что и думать, но, может, именно поэтому они так внезапно решили пожениться?

– Нет, – мама тут же краснеет, как маковое поле, и поглядывает на Семëна. – Мы об этом так скоро не думали….

– Вообще-то думали, хм…, – снова прокашлявшись, он еë поправляет, и запивает свои слова яблочным соком.

– Да… думали…? – мама повторяет за ним, но не понятно – спрашивает или отвечает. – Только я про другое, Максик. Семён, я не могу! Давай сам, а то у меня, сейчас случится сердечный приступ.

Мама снова прячется за ладонями, но недолго. Семён встаёт, и суëт руку в карман джинсов, а после кладёт передо мной… ключи от отцовского автомобиля?!

– Вот, они теперь твои. Но за руль – только, когда сдашь на права.

Шок-контент какой-то!

Не веря своему счастью, смотрю на маму, округлив от удивления глаза.

– Мам, это правда? Теперь она моя?

– Да, – она, наконец, выдыхает, и становится спокойной и расслабленной. – Я всё переоформила на себя: автомобиль, гараж, комнаты и, как только получишь права, я впишу тебя в страховку. Можешь ей пользоваться, когда захочешь, но только, если пообещаешь не разбиться.

– Обещаю, мам! Я сплю, или что? Жень, ущипни, пожалуйста.

Она реально щипает меня за руку, и я стискиваю от резкой боли зубы.

– Это наш подарок тебе на день рождения!

Семён поддакивает маме, обнимает еë и широко мне улыбается. Наверное, моё выражение лица сейчас настолько дурацкое, что по-другому смотреть нельзя.

– Я там подшаманил немного: поменял аккум, масло, фильтры…. В общем, она на ходу. Несколько дней, как шпион, торчал в гараже. Ваш дядя Витя, или как его… чуть не сдал меня в полицию.

Семён искренне смеётся.

– Но, когда? Я же вот, недавно, был в гараже, искал документы.

– Когда ты лежал в больнице. И по утрам, когда ты был в школе.

Мама смотрит на меня таким ласковым взглядом, что если бы не стол как преграда, то я бы взял её на руки и крепко-крепко обнял до хруста косточек.

– Но, там, как будто лет сто никто не заходил.

Удивляюсь, вспоминая пыль на брезенте.

– Мы постарались всë сделать так, чтобы ты не догадался. Машина бодрая, хоть сейчас садись.

– Не сейчас, а когда получит права, – строжится мама. – Женя, пожалуйста, следи за ним.

– Хорошо, – она растекается в улыбке.

– Женька, у меня своя машина!

Восклицаю, не могу до конца поверить в происходящее, беру ключи и, разглядывая, радуюсь, как ребёнок, который впервые видит игрушку.

– Мам, Семëн – спасибо! – улыбаюсь, как сумасшедший. – И я совсем не против, что вы поженитесь.

– Мы уже подали заявление, так что ждите приглашение на свадьбу. Хотя мы просто распишемся, посидим в узком кругу.

Мама, наконец, берёт свою вилку и пробует остывший плов.

Дальше обед переходит в режим колобка. Под хорошее настроение аппетит просыпается у всех.

***

Уже подходя к дому, я не удержался и потащил Женьку в гараж. Открываю ворота. Машина стоит без накидки, но в остальном – всë так, как было в последний раз. Включаю свет, забыв, что лампочка перегорела, но она уже поменяна.

Какая-то магия вне Хогвартса!

– До сих пор не могу поверить, что это теперь наша с тобою машина! – хожу вокруг неё, провожу ладонью по ребру крыши. – Старенькая она, но ничего – заработаю, куплю новую.

– А говорил, что старушки не нравятся.

Женя хихикает и хитро смотрит на меня.

– Такие – нравятся. У тебя, между прочим, только что появилась соперница.

– Я переживу. – Женька смеётся. – Боже, когда ты так загораешься, ты похож на маньяка.

Пожимаю плечами в своё оправдание. Возможно. Подхожу к водительской двери.

– Макс, ты помнишь, что обещал своей маме?

– Я только посижу.

Вставляю ключ в замок двери, поворачиваю – щелчок, и за стеклом выпрыгивает кнопка. Женька с любопытством разглядывает гараж, а я открываю дверь и, отодвинув кресло, сажусь за руль. Глажу его, как нечто удивительное. Оно всё, и правда, для меня кажется таким.

Улыбаюсь Женьке сквозь лобовое стекло и машу ей рукой, чтобы садилась рядом. Я снимаю блокировку с пассажирской стороны, и вытянувшись, дёргаю за ручку. Приглашая, открываю дверь.

Женя не решается. Она топчется на месте, но через мгновение, взвизгнув от радости, садится и мы почти синхронно хлопаем дверями.

В салоне холодно, поэтому вставляю ключ в замок зажигания. Прокашлявшись, машина заводится, чем приводит нас с Женей в ещë больший восторг.

– Работает! – восклицаю, и регулирую кнопку печки, выставляю комфортную температуру.

– А это отверстие для чего? Мини банкомат?

Женя хихикает и указывает на прорезь в старой магнитоле.

– Типа того. Банкомат для старых песен, – смеюсь тому, что раньше она такой не видела. – Давай прокатимся, а?

Умоляю взглядом еë согласиться.

– Макс… . У тебя же прав нет.

– Да я умею, только надо немного вспомнить. И правила знаю.

– А если ГАИ нас остановит?

– Не остановит. Я знаю, где они всегда стоят – мы там не поедем.

Касаюсь её руки и смотрю щенячьим взглядом. Девчонки любят щенков, а я люблю Женьку, и по теории вероятности, она должна клюнуть.

– Покатаемся на окраине, где нет людей, – складываю ладони в мольбе. – Пожалуйста, Жень. Поехали, а… ?

– Ты уверен?

Качаю головой.

Уверен, как никогда, а Женя сомневается – понимаю почему: я без прав, и как вожу она не знает. Но я отлично вожу – это батины слова. Хочу всего лишь ненадолго вернуться в прошлое, вспомнить то ощущение, его голос. Пусть отец часто ворчал на меня, что отвлекаюсь от дороги, но тот восторг от не быстрой езды, и он… рядом.

Просто тупо понастольгировать.

Глупо, я знаю, ленту времени не отмотать. Зато можно перемотать кое-что другое.

– Смотри, что тут есть.

Наклонившись к Женьке, тяну руку к бардачку, открываю. Старые аудиокассеты, словно ждали своего спасения, разлеглись друг на друге и завлекают нас выцветшими обложками.

– Ого! Сундук сокровищ?

– Он самый, – соглашаюсь, и дурацкая улыбка не сползает с моих губ. – Сундук воспоминаний. Какую включим?

Меня скоро разорвёт от избытка положительных эмоций.

– Ну…

Женя суёт руку в бардачок и, глядя на меня, зависает с ладонью над кассетами. Она прищуривается – наверное, настраивает третий глаз и проводит рукой туда-обратно, словно способна почувствовать из них какую-то особую. А потом Женя улыбается и, зажмурясь, вытягивает одну кассету.

– Эту.

Она открывает глаза и, покрутив в руке, отдаёт мне поцарапанную коробку с вкладышем «Супер-дискотека».

Я читаю перечень песен:

– О! Тут первая «Коко-Джамбо»!

– Смешное название.

Женя смеётся, а я достаю кассету из подкассетника и вставляю в магнитолу, перематываю на самое начало. Первые аккорды тут же переносят меня в беззаботное детство. Уже тогда эти песни считались старыми, но я их помню. Помню, как впервые услышал. Мне было лет пять: я на заднем сидении с какими-то взрослыми – друзьями родителей. Мы едем на чью-то дачу. Песня играет громко и все подпевают. Очень весело! Я тоже завываю, хотя с трудом понимаю слова. Мотив невероятно приставучий. «Коко джамбо» – это «Синий трактор» тех времён.

Отец включал эту песню, когда был в хорошем настроении.

«Яяяя коко джамбо, яяяя еее, иë!» – надоедливые звуки бесконечно крутятся в моей голове. Пританцовывая на пассажирском кресле, Женя подпевает, и сдается:

– Ладно, Макс, поехали! – её голос прорывается сквозь громкую музыку, и я убавляю звук.

На её лице застывает широченная улыбка.

– Ты такой красивый, когда счастливый. У тебя даже глаза светятся, как у кота, – она касается моей щеки, а у меня внутри взрыв пиротехники. Голос её становится тихим, – Поцелуй меня.

Сглатываю от неожиданной Жениной просьбы. Смотрю на приоткрытые губы, и будто специально для нас, весёлая песня сменяется на лирическую. Наши лица так близко, а моё сердце, как трусливый зверь в эпицентре салютов – закрытое в клетке рёбер, оно рвётся наружу.

Жарко. Не могу надышаться, или это печка работает на износ, а мы в куртках.

Удерживаю Женино внимание, смотрю в её чистое, голубое небо. Придвигаясь, касаюсь губ сперва осторожно и прикрываю глаза, пробую нежность на вкус.

Невыносимо!

Невыносимо сложно держать себя в руках рядом с ней. Давлю на газ, и целую так страстно, как давно хотел. Зарываюсь пальцами в мягкие волнистые волосы. Ещё минута, и мы разобьёмся.

Прям здесь. В этой машине, при том, что стоим на ручнике.

Стоп! Мысленно шарахаю себя по башке, и резко торможу.

Отстраняюсь.

Облизнув губы, смотрю Жене в глаза и, чтобы оправдаться, остыть, я корчу из себя Иванова. На лице Жени за лёгкой улыбкой скрывается еле заметное разочарование. Я бы продолжил, честно, но всё, что между нами сейчас – должно быть не так.

Не так быстро, и не здесь.

– Пристегнись, детка! – подмигиваю, улыбаюсь.

Опустив смущенный взгляд на свои колени, Женя убирает прядь волос от лица, приглаживает, и, кивнув, натягивает ремень безопасности.

– Обещай, что будешь ехать аккуратно, – она бросает на меня загадочный быстрый взгляд и, прижимаясь спиной к креслу, немного по нему сползает.

– По-другому, когда ты рядом, мне нельзя.

Улыбаюсь сам себе, понимая, что звучит двусмысленно.

Женя кивает и делает музыку громче. Давлю на педаль тормоза, снимаю «митсуху» с ручника.

– Поехали!

Произношу как Гагарин и, глянув на улыбающуюся Женю, переключаю передачу. Машина трогается плавно, а моя пассажирка пищит от восторга.

***

Скорость небольшая, всего 40 км/ч, но мне достаточно, чтобы чувствовать восторг, свободу и Женю рядом. Под старые песни Линды, она любуется осенними пейзажами: кроны деревьев редкими огненными всполохами листвы касаются уставшего неба, а вдалеке мелькают частные дома. В салоне уже тепло и куртки мы отправили на заднее сидение.

Стараюсь не отвлекаться от дороги, просто еду вперёд. Дальше тупик. Это очень старая дорога, с потресканным асфальтом и черными заплатками. Очень давно она вела к конезаводу – он закрылся, когда меня ещё в проекте не было. Потом его кто-то купил, но он так и стоит никому не нужный, врастает в окружение.

– Жень, хочешь порулить?

Отвлекаюсь на неё и съезжаю на обочину, ставлю на парковку.

– Боюсь, – открыв рот, Женя моргает. – А вдруг я педали перепутаю?

– Мы не будем так рисковать. Я буду нажимать за педали, а ты рулить. Руки тоже буду подстраховывать.

– Это как? – она хихикает. – Мне отсюда рулить?

– Нет, так будет неудобно и руки быстро устанут.

Я расстегиваю ремень, отодвигаю кресло и поднимаю руль на максимальный уровень, чтобы мы вдвоем смогли поместиться.

–

– Ты точно не маньяк?

Она с хитрой улыбкой смотрит на свободное пространство, для которого мне пришлось прилично раздвинуть ноги.

Смеюсь – умение садиться на шпагат наконец-то пригодилось мне в быту.

– Ладно…, – Женя неуверенно протягивает.

Она отстёгивает ремень и выходит из машины. Открываю дверь и, опустив ногу на асфальт, даю Жене больше пространства и удобства. Она протискивается в салон, садится в центр. Положив ладони ей на колени, смыкаю бедра, и возвращаю свою ногу на место, закрываю дверь. Мы сидим плотным паровозиком, неловко, но очень интригующе. Мне точно. Прижимаясь к её щеке своей, я объясняю, где-что на панеле, показываю, где-какая педаль: газ-тормоз и автоматическую коробку передач.

Женя почти не дышит, пытается быть серьезной и не хихикать, но выходит слабо – говорит, что я колючий и ей щекотно. Жду, когда успокоится, но сам незаметно поддаюсь на её провокации.

– Жень… возьми себя в руки, пожалуйста. Нам надо доехать во-он до той штуковины, – указываю на огромный бетонный блок вдалеке, означающий тупик. – Просто держи руль прямо, и если будет вести в сторону, плавно выравнивай, хорошо?

– Хорошо, и очень страшно, – она говорит со мной загадочным тоном. – Хотя… кое-что другое… твоё… которое я чувствую прямо сейчас – мне кажется страшнее, и о-очень отвлекает… и будоражит. Спасибо, мистер восемь кубиков, что вы обо мне столь высокого мнения.

Фак!

Она хихикает, а мне уже не смешно – тело не обманешь.

Её прикосновения, аромат волос, голос – я пожалел о своём предложении, как только Женя уселась между моих ног.

– У тебя одни глупости на уме. Не отвлекайся.

Под Женькины смешки, надеваю маску беспристрастности, и беру её руку. Расправив ладонь, опускаю на селектор, свою поверх, и, нажав на тормоз, переключаю рычаг на деление D.

– Держи руль, шумахер, – шепчу ей на ухо.

Женя цепляется в него, как питбуль. Она его так сжимает, что кажется он вот-вот лопнет. И я тоже, но от смеха. Её ответственный подход к делу выглядит очень смешно.

Опускаю ладони поверх Жениных рук, и прошу немного ослабить хватку. Когда она послушно выполняет мою просьбу, только тогда я отпускаю педаль тормоза. Машина начинает движение. Её руками кручу руль от обочины в сторону дороги. Приходится плотнее прижаться к Женьке, чтобы лучше видеть путь, и в случае чего успеть среагировать. Хотя, что может случиться на скорости 3 км/ч? Педали газа я не касаюсь – жду, когда Женя привыкнет.

– О, боже… – она стонет.

– Всё хорошо. Мы едем. И ты молодец.

Я не свожу глаз с пустой дороги.

– Я турбо-улитка! Уху!

Взвизгнув, Женя ёрзает на месте, ищет удобную позу.

И это очень опрометчиво!

– Ладно… – улыбаюсь.

Я всячески стараюсь не зацикливаться на своих ощущениях, и опускаю ногу на газ, давлю еле-еле. Машина ускоряется. Стрелка спидометра медленно ползёт вверх, до 10 км/ч.

– Я Молния Маккуин!

– Не Маккуин, а просто квин. И мы почти приехали.

До тупика осталось метров двадцать. Я отпускаю газ, переставляю стопу на педаль тормоза, и ближе к бетонному блоку плавно давлю, при этом поворачиваю руль. Останавливаю тачку параллельно блоку, перевожу рычаг на P, натягиваю ручник, и глушу мотор.

– Пошли, подышим? – хехекаю. – В пакетик или просто.

– Я сильно гнала? Было страшно?

Женя поворачивается ко мне лицом насколько получается, но даже эти микроскопические движения доставляют страдания.

– Нет. Мы двигались, как надо.

Чёрт, надо выгонять её из салона, иначе всё, что я говорю – кажется мне двусмысленным. Глубоко вздохнув, я открываю дверь и опускаю одну ногу на асфальт:

– Прошу.

– Уфф…

Женя поворачивается в сторону двери, опускает обе ноги, а я на мгновение закрываю глаза, замираю. Она уже на улице, распрямляется, потягивается почти как кошка, при этом издает мучительные стоны.

Боже!

Хватаю наши куртки с заднего сидения и тоже выпрыгиваю на свежий воздух. Накинув Женину куртку ей на плечи, просовываю руки в свою и отхожу подальше, метра на три. Дышу.

– Макс, всё нормально? Голова кружится, или укачало?

Угу, всё вместе!

– Нет, всё норм. Просто ноги затекли.

Кутаясь в свою объемную куртку, Женя прыгает на месте, тоже разминается. Меня отпускает. Для лучшего эффекта я раз двадцать присел, поэтому спокойным и уверенным шагом иду обратно.

– Уже начинает темнеть. Надо возвращаться. И тренировка сегодня.

Пинаю камень под ногами, а Женька отвечает в мою сторону, улыбается:

– Классно покатались.

Внезапно Женя замирает, прислушивается и я вместе с ней.

– Макс, ты это слышишь?

Пожимаю плечами. Что-то слышу, но не понимаю что. Женя идёт на звук, я за ней.

– Жень, осторожно.

Мы пробираемся через засохшую густую поросль. Звук становится громче и похож то ли на плач младенцев, то ли на котят.

– Это котята, Макс, слышишь?!

– Теперь слышу.

Обречëнно вздыхаю и представляю, как под влиянием сердобольной Жени придётся искать для этой мелочи неравнодушных хозяев. Душераздирающий писк приводит нас к дереву, под листвой у которого кто-то спрятал холщовый мешок. Раскапываем и открываем. Трое котят, один из которых, к сожалению уже не дышит, но ещё не начал разлагаться. Я даже немного прослезился.

– Макс, – Женя стонет, глядя на них. – Зачем с ними так…?

– Не знаю. Наверное, не могли их раздать. Мёртвого только не трогай, Жень. И этих тоже.

Раскрываю шире мешок, позволяя обоим выбраться наружу.

По виду им около месяца, может, чуть больше, потому что глаза у них открыты. Пищат, будто их разрывают на части. Один чёрный с белыми пятнами, а другой наоборот, почти белый, но будто макнули ушами и хвостом в чернила.

Симпатичные пушистики!

– Бедняжки, они очень голодные. А у нас с собой нет ничего.

– И что нам теперь с ними делать?

Присев, рассматриваю мелочь, которая ползает возле ног.

– Согреть и накормить, – Женя надувает губки и смотрит на меня сверху, как на единственное спасение для них.

– А что потом… сдадим в приют или будем искать хозяев?

Грусть внезапно исчезает с Женькиного лица и остаётся загадочная улыбка:

– Максик, по-моему, это судьба!

– С чего это?

– Это был, конечно, наш с Ивановым секрет, но мы хотели на день рождения подарить тебе друга – взять

– Чудо чудесное, – обречённо вздыхаю. – Только оно двойное, а я двоих пискунов сразу вряд ли потяну. Ладно!

Решительно снимаю куртку – отдаю Жене, следом идëт пуловер. Забираю куртку и надеваю поверх футболки, а в кофту решаю замотать котят.

– Они просто голодные и замёрзли, бедняжки, – Женя протягивает пуловер и хитро мне улыбается. – Можно одного подарить Иванову. М? Я бы сама забрала, но мне не разрешат.

– О, да! Иванов сильно обрадуется, – подмечаю с сарказмом, представляя его недовольное лицо. – Ладно, забираем обоих?

Женя внезапно раздаётся писком не хуже котят и, прыгая на месте, вешается мне на шею.

– Котят раздавишь, сумасшедшая.

Невесело смеюсь.

Охт-хо!

Что-то мне подсказывает, что я снова сильно пожалею о своём решении. Но что не сделаешь ради любимой девушки. Кутаю мелких в пуловер и отдаю Жене пищащий комок с двумя голодными мордами.

– Иди к машине, а я третьего похороню.

– Максик, ты самый лучший!

– Угу…

Вздыхаю, глядя на бездыханное тельце.

– И придумай сто причин, почему Иванов очень хочет котëнка! – Кричу Женьке вслед.

– Я найду тысячу!

Вот, Иванов, засранец!

Котёнка подарить…

Креативщик хренов!

Глава 30. Иванов

Макс влетает в раздевалку за пять минут до тренировки с улыбкой до ушей. Знаю, когда Барсук злой, то надо опасаться. А когда очень счастливый? Не помню его таким, но думаю, – это ещё хуже.

– Здоров, пацаны!

Его рот вот-вот порвётся.

– Привет!

Переглядываемся с «восточным экспрессом». Макс впопыхах раздевается, переодевается.

– Ты выиграл миллион, чего такой довольный? – не могу не спросить.

– Лучше!

– Женька дала?

Вот нахрена, Алик…

Делаю фэйспалм – чую, что кого-то придётся оттаскивать.

– Ща всеку, понял?!

Барсук бросает в него кроссовок, но Алиханов успевает увернуться.

– А что я такого сказал? – Алик пожимает плечами и пинает кроссовок обратно Барсуку. – Что может быть круче кекса?

– Да много чего, – смеюсь. – Кекс с двумя.

– Вы дебилы озабоченные! Про Женьку либо хорошо, либо не сметь!

– Я не про Женьку, а про кекс вообще, – оправдываюсь.

Версия Алиханова насчёт Женьки меня тоже напрягает: и то, что она не такая, и то, что это с Барсуком.

– Ладно, чего ты? – встревает Роб. – Мы просто хотели за тебя порадоваться.

А я – нет.

Макс больше не улыбается, и сидя на корточках завязывает шнурки, недовольно косится на нас.

– За это я без вас как-нибудь порадуюсь, ясно? – Макс поднимается и лезет в карман куртки: – А вот за тачку разрешаю.

Он светит перед нами автомобильным ключам на брелке.

– Опа! – вскакиваю с лавочки. – Беру слова обратно. Тачки круче кекса.

– Вай, красава! – Карамян одобряет мою мысль. – Что за агрегат?

– Батина старушка.

– Жигулятор, что ли? –– усмехается Алик.

– Если у твоего жига – это не значит, что у других такая. – Фыркает Макс. – Мицубиси Лансер.

– Вы не припухли? Тренировка уже началась… – Тренер влетает в раздевалку и, схватив с локера чью-то вязаную шапку, швыряет в меня. – Или вам особое приглашение нужно?

Мне одному кажется, что он не любит только меня?

– Всё-всё тренер, мы идём.

– Вы не идёте, а бежите… . Двадцать кругов. Быстро!

Тиранозавр!

Не раздумывая, выбегаем из раздевалки. Алиханов, отхватив на бегу подзатыльник, ржёт как придурок.

Оглядываюсь на Макса, который дышит мне в спину.

– Так, а с Женькой у тебя что?

– Тебе нужен подробный отчёт?

– Ясно…

– Что тебе ясно?

Он психует, а меня бесит его скрытность.

– Я думал, мы снова друзья… А ты ведешь себя, как мудак.

– А я думаю, что мои отношения с моей девушкой к дружбе с тобой не имеют никакого отношения. Я же не сую свой нос в твою личную жизнь.

– Пошëл ты, Барсук… Из-за тебя у меня теперь вообще никакой…

– Ща расплачусь. С твоей рожей – быстро найдешь.

– Иди в задницу… Со своей рожей!

Ускоряясь, отрываюсь от него.

Тренер ставит нас в пару отрабатывать удары: барсук бьёт, я принимаю, потом меняемся.

– Ты, может, не в курсе, но Женька тоже ко мне неровно дышит, – бью в лапы правой, левой, правой.

– И что? – он усмехается, блокирует мой новый удар коленом в бедро. – Целуется она всё равно со мной, а не с тобой.

Его довольная улыбка выводит из равновесия. Стиснув зубы, я рьяно вбиваю в лапы джеб, кросс, джеб. Барсук скалится в ответ, потому что мои удары без перерыва его сдвигают с места метра на полтора.

Пот стекает со лбов обоих.

– Поменялись! – кричит тренер.

Не в силах сдерживать злость, я с остервенением отрываю липучки и смотрю ему в глаза. Но это его только раззадоривает.

– Всё равно я ей нравлюсь, понял? – отбросив перчатки, жду, когда наденет свои, и поднимаю лапы.

Прищурившись, Макс всматривается в моë лицо:

– Посмотри мне в глаза и скажи, что ты еë любишь настолько, чтобы послать к чертям весь остальной мир. Сдохнешь за неë? Или твоя любовь ровно столько шагов, сколько до твоей постели?

– Да что ты знаешь обо мне?

– Ровно столько, сколько и ты обо мне – достаточно!

– Ладно, так и быть… я посижу во френдзоне и подожду, когда ты ей наскучишь, потому что ты ужасно душный, Макс.

Толкаю его лапой в плечо, и вижу за спиной Барсука спонсора соревнований и наших горящих задниц – отца Тихоновой с парой каких-то накачанных типов.

– Походу нам кабзда, Барсук.

Снова толкаю его в плечо, привлекая внимание к входу:

– Что ты там говорил про сдохнуть?

Барсук оборачивается.

Тренер жмëт руку Тихонову, и тот, не отрываясь взглядом от нас, садится на лавку и внимательно за нами наблюдает.

– Чëрт. Думаешь по наши души? – Барсук вытирает футболкой пот со лба и надевает вторую перчатку.

– Хватит шушукаться… работаем! – кричит нам тренер и идёт к «восточному экспрессу» и другим парням в противоположную сторону зала.

– Валим, или…?

– Или, – обрубает Барсук и становится в стойку.

Мы будто невесты на выданье – показываем всё, что можем, по очереди выкладываемся

Тренер снова перетирает что-то с Тихоновым, а мы толпой уходим в раздевалку.

Молчим и переодеваемся – ждëм, когда свалят лишние уши, ненужные свидетели предстоящего разговора.

– Что делать будем? – спрашиваю, когда остаёмся одни.

Озадаченно смотрю на Барсука и Алика с Робом.

– А что мы такого сделали? – Карамян не догоняет суть проблемы и, поглядывая на остальных, застëгивает спортивную сумку.

– Мы контору его спалили, вот что. А Макс отмудохал Ржавого – по-твоему мало?

– За дело.

Барсук почувствовал себя бессмертным, или ему после поцелуя с Женькой уже не страшно умирать?

– Не думаю, что твой подвиг его сильно впечатлил.

– Впечатлил, – усмехается Макс. – Так бы не припëрся.

– Может, он просто пришёл посмотреть на тренировку, как готовитесь к соревнованиям. Он – всë-таки спонсор и имеет право знать, в кого вкладывает нечестно заработанные.

– Ага… с двумя качками? Алик, не тупи. Припугнуть пришёл, ясен хрен. Что делать будем, спрашиваю?

– Запись удаляй и всё – мол, наша совесть чиста… – решает Роберт.

– Ага, мы ей не пользуемся… . Ещё идеи есть?

Надеваю куртку и жду предложений.

– Ничего не будем делать, по ситуации будем действовать.

Глянув на меня скептически, Макс кидает грязные вещи в сумку.

– Бить или не бить – вот в чëм вопрос, – Алик в своей флегматичной манере включает клоуна. – Макс прав. Сперва выясним, что хочет, а потом будем паниковать.

– Или отхватим люлей. Пошли уже, а то жрать охота, – добавляет Карамян.

– Пошли, Иванов, хватит пессимиздить, – Макс застегивает куртку. – Мне тоже домой надо, у меня дела.

Спокойствие Барсука меня дико раздражает. Какие у него дела? Посуду не помыл?

– Быстрее отхватим – быстрее пожрем. – Карамян снова с ним соглашается.

– Отличный план. Это ведь план?

Алиханов… .

Недовольно закатываю глаза. Берём свои сумки и на выход.

«Восточный экспресс» учухивает первым, а я торможу Макса у двери.

– Я готов за неë сдохнуть, понял?

Смотрю с вызовом ему в глаза.

– Сегодня никто не умрëт, Иванов – поэтому расслабься!

Усмехнувшись мне в лицо, Барсук снисходительно хлопает меня по плечу, и выходит. Я следом.

***

Тихонова в зале нет. Прощаемся с тренером и я расслабляюсь, но ненадолго, потому что троица ждёт нас на улице, за школьным забором.

Тормозим во всех смыслах.

Тихонов смеряет нас четверых недовольным взглядом, и останавливается на «восточном экспрессе»:

– Вы свободны, – он переводит взгляд на нас. – А вы замерли на месте.

Его церберы окружают нас с Максом, а Роберт и Алик переглядываются, но не двигаются с места.

– Без них мы никуда не уйдём, – борзеет Алик и, вздернув подбородок с вызовом смотрит на Тихонова. – Мы накосячили вместе – и отвечать тоже будем вместе.

Тихонов раздаётся громким смехом, вслед за качками.

Алиханов, блин, умеет разрядить обстановку цитатами из фильмов. И, главное, с таким серьёзным фэйсом всегда произносит. Мы с Максом сдерживаем улыбки, потому что знаем – во всех криминальных фильмах после такого смеха наступает лютый писец.

– Бригада… пхаха! Они мне нравятся.

Он многозначительно кивает своим качкам, становится серьезным и снова нас сканирует. Останавливается на мне и Максе, тычет пальцем.

– Саша Белый и Космос… угадал? – уголок его губ изгибается в ухмылке. – Ладно, Бригада… это всё смехуëчки… Телефон доставай.

Тихонов выставляет передо мной ладонь, ждёт.

– Порча чужого имущества – от двух до пяти, – включаю бесстрашного юриста, хотя поджилки трясутся знатно.

– Ты, придурок, телефон доставай, говорю. Незаконное проникновение на чужую территорию – сколько, умник?

Тихонов разблокирывает свой телефон и светит перед нами экраном с записью наружных камер наблюдения, а потом с территории ангара.

– Ты зачем пацана моего поломал, Космос? – Он смотрит недовольно на Макса, и то ли усмехается, то ли восхищается им, – или как там тебя… Барсук?

– А чтобы ваш пацан по просьбе вашей дочери больше не запугивал толпой мою девушку. Нормальный ответ?

– Хм… не знал. Думал, это показательное выступление. Не за этим меня искал? – он внимательно смотрит на Макса.

– Нет. Он порезал мою девушку. Вместо полиции, я решил всё по-пацански. Или надо было в полицию?

– Он удалил?

Тихонов спрашивает у стоящих над моей душой церберов, а я смотрю на Макса. Тот кивает, мол, удаляй.

– Ща… – недовольно мямлю и снимаю с экрана блокировку.

Только я не успеваю ничего сделать, потому что один из качков выхватывает из рук мобильник и, бросив его на асфальт, со всей дури топчет.

А ничего, что есть облако, тупая башка?

Стиснув зубы, ищу в себе смирение и наблюдаю за этим перфомансом. Батя мне башку оторвёт. Вздохнув, сверлю взглядом Тихонова.

– За моральный ущерб, – в ответ он смотрит на меня с презрением. – Узнаю, что ты снова лапаешь мою дочь, – он указывает на сдохший потресканный мобильник, – вместо него будешь ты. Понял, или надо по-другому объяснить?

– Понял.

Сглатываю, озираясь на парней. Алиханов и Роберт, засунув руки в карманы, стоят с серьëзными лицами и Макс напряжëнно сжимает кулаки.

– Вот, и отлично, – Тихонов прячет свой телефон во внутренний карман пальто, и снова смотрит на Макса. – А ты, Барсук… короче, мне понравилось. Тоже поедешь на соревнования. Только на другие, в Новосибирск на смешанные единоборства, через месяц.

– А если я не хочу?

– Все хотят, и ты хочешь. Не надо было парня моего ломать.

– Сломаю ещё раз, если увижу хоть за километр от неё.

Барсук рычит на Тихонова и теперь мне становится страшно… хотя перед школой нас вряд ли похоронят.

– Не подойдёт, но я бы на твоей месте свой талант не закапывал. Есть в тебе потенциал… космический, – он усмехается и, достав визитку, протягивает Максу. – Сутки на подумать, Космос, и мои ребята из тебя сделают мировую звезду.

Помедлив, Барсук нехотя берёт визитку.

Тихонов довольно улыбается и, кивнув своим овчаркам, направляется к своей тонированной тачке, но тормозит на полпути:

– Да! И то, что вы наснимали – не имеет никакой ценности… шелуха. Об этом месте весь город знает. Я за серьёзный спорт. Так что, Барсук, такие предложения

Тихонов напоследок указательным пальцем тычет по виску и, открыв дверь, садится на заднее сидение, прячется за тонировкой.

Машина уезжает, а мы молча стоим на месте, и смотрим ей вслед.

– Мне нужен антистресс, – поднимаю раздавленный мобильник, кручу в руке. – Срочно.

– А мне пожрать… – задумчиво добавляет Роб.

– А мне посрать... – с не менее задумчивым выражением лица произносит Алик, и мы раздаëмся истерическим смехом. – Да я не про это, придурки! Пофиг на него! Мог бы и мне предложить спонсорскую помощь. Ехать мы тоже должны вместе!

– Алиханов… – смеясь, протягиваем втроем.

– Я тебе магнитик привезу, хочешь? – отстранённо смотрю вдаль.

Алик брезгливо кривится и, хлопнув Роба по спине, машет в сторону дома.

– Домой хочу.

– Пошли…, – Карамян соглашается. – Пока, пацаны.

– Пока, – вздыхаю, глядя им в спину.

Барсук улыбается и закидывает руку мне на плечи, похлопывает сочувствуя:

– Пошли ко мне, бригадир, – он усмехается. – Есть у меня дома отличный антистресс. Спешиали фор ю!

Звучит слишком подозрительно, но мне реально надо проветриться.

– Тортик? – с надеждой смотрю на него.

– Лучше!

Он смеётся, а мне не смешно. Как я теперь без телефона?

– Там половина моей жизни, Барсук…, – простонав, убираю мертвеца в карман и мы неторопливо переходим дорогу.

Глава 31. Джеки

У нас отличные соседи: из 31 комнаты нам отдали лоток, потому что кошки у них давно уже нет, а соседи из 37 поделились парой пачек мягкого корма. Мы с мамой искупали малышей, накормили и теперь они спят, прижавшись друг к другу в коробке из-под обуви. Пуловер мама тоже постирала. Она ушла домой, а я жду Макса у него – пью чай. Пушистики спят у батареи в соседней комнате.

Бедняжки! После мучений, они, наконец, сыты и в тепле.

Оказалось, чёрный котёнок с белыми пятнышками – это мальчик, а беленькая – кошечка.

Слышу в коридоре голос Макса, и он не один. Сделав последний глоток, я стою у двери и встречаю лучшего парня на Земле – моего парня.

Он заходит… с Ивановым. Моë желание встретить Макса, повиснув у него на шее, внезапно пропадает.

Замираю с улыбкой на лице:

– Привет! – машу ладонью.

– О… антистресс! Женька…

Простонав, Иванов тянет ко мне руки, а я не знаю, что делать, поэтому испуганно смотрю на Макса. Он улыбается и пожимает плечами, даёт право самой решить – обнимать в ответ или нет.

Позволяю Иванову заключить себя в объятия, но это скорее тиски, чем невинные обнимашки.

– Мой мобильник убился… .

Театрально хныкая, он кладёт голову мне на плечо, а я с немым вопросом на лице ищу поддержку у Макса.

– Вообще-то, я говорил про другой антистресс, – Макс тянет Иванова за капюшон, но тот вцепился в меня мëртвой хваткой и не отпускает. – Лëха, харе!

– Мне надо ещё минуточку…

– Харе, говорю, отпускай.

– Жадина… – Иванов отстраняется и смотрит на меня с невероятной тоской. – Тогда давайте тортик.

Он снимает куртку и отдаёт Максу.

– А тортика у нас нет… только конфеты.

Делаю сочувствующее выражение лица. Иванов скользит взглядом от меня к Максу:

– У нас? – он застывает на месте. – Вы что, уже живете вместе?!

– Ага, и детей завели… – Макс мне подмигивает.

– Мальчика и девочку, – улыбаюсь ему в ответ.

– А хорошие новости-то будут? Стоп! То есть… ?

– Я сейчас, – смеюсь и, пятясь назад, прячусь в другой комнате.

Малыши ещё спят и я беру коробку под голоса за стеной:

– Вообще ничего не понимаю. Что происходит?

– Терпение…

– Барсук, если ты заманил меня к себе, чтобы разнообразить ваши… хм… даже произносить не хочу… я по классике, понял? Один на один.

Выхожу с коробкой.

Макс делает чай на импровизированной кухне, а Иванов сидит на диване. Его озадаченное выражение лица вызывает улыбку:

– Мальчик или девочка? – спрашиваю, подходя.

А он испуганно смотрит на коробку и вскакивает с места:

– Вообще, я против экспериментов…

Только, когда я подхожу ближе, Иванов замирает и смягчается.

– Игрушечные, что ли? – он касается пальцем белого котёнка и тот, пискнув, открывает голубые глазки. – Хех… живые!

Поглядываю на Макса, намекая на смешную реакцию Тринадцатого. Макс ставит кружки на стол и тоже подходит.

Второй котёнок просыпается, устраивает потягушки, и с любопытством оба смотрят на нас, мяукают и топчатся в коробке. Иванов тут же мотает головой, стирает свою улыбку:

– Не-не-не…, – он отступает от нас, – они милые, не спорю, но папашка из меня вряд ли получится.

– Ты хотел антистресс – вот тебе антистресс. – Макс с ним не согласен. – Двоих я тоже не потяну… один твой.

– А Женя…? – он бросает взгляд на меня. – Это же была твоя идея… я не готов, и, вообще, мне домой пора…

Он не успевает сбежать. Преградив ему путь, я вынимаю беленькую и отдаю коробку с чëрным Максу, а кошечку – кладу Иванову в руки.

Долго и обречённо он смотрит на меня, держит котёнка, который жалобно пищит, прямо как он сам несколько минут назад. А потом опускает взгляд.

– Это девочка, – я подхожу ещë ближе и глажу котёнка в его руках.

Малышка начинает тарахтеть, или это сам Иванов, но в одно мгновение он тает – в прямом смысле. Его глаза становятся влажными от проступивших внезапных слëз.

– Батя меня четвертует.

Шмыгнув носом, Тринадцатый поднимает на меня растерянный взгляд. Его глаза блестят, но он быстро берёт себя в руки, становится серьёзным и, прижимая котёнка к груди, смотрит на Макса.

– Если меня выгонят с ним из дома, то я приду жить к тебе, понял?

Макс улыбается:

– Не выгонят… Твой Кир не позволит, потому что будь я мелким, я бы закатил истерику.

– Про Кира я и не подумал. Есть в нём всë-таки какая-то польза.

Иванов смеётся и тискает малышку, чешет ей за ухом. Котёнок больше не мяукает, а прикрыв глазки, тарахтит в его объятиях.

А чëрненький, наоборот, так и норовит выбраться из коробки.

– Ему надо пи-пи, – хихикаю и указываю Максу на лоток в углу возле входа.

– Э-э, чувак, – смеётся Макс и опускает черныша

Котенок обнюхивает свой туалет и принимается за дело.

– Ну и как зовут это чудо? – Иванов отвлекает меня от Макса.

– Ещё никак, – я пожимаю плечами. – Имена пока не придумала, ждала Макса.

– А это девочка, да?

Глядя на меня, Иванов касается носом её головы.

– Девочка, а тот мальчик. Можешь выбрать любого.

Улыбаюсь, поражаясь тому, насколько Иванов может быть милым.

– Эту хочу. Она красивая, и я назову её Морошка.

Макс переводит терпеливый взгляд на меня и подбирает с пола котенка, который уже успел выбраться из лотка. Кажется, мой парень готов на любые условия, лишь бы Иванов забрал хоть одного малыша.

***

Неделя перед каникулами проходит быстро и очень спокойно. Домашку нам не задают, поэтому после уроков больше свободного времени.

Тихонова меня не цепляет, и я не знаю почему: с Ивановым мы стали чуточку ближе, а каждое утро в классе мы начинаем с бурного обсуждения успехов котят. Только иногда я замечаю еë тоскливый взгляд в сторону Тринадцатого и почему-то мне теперь Леру жалко.

Родители Иванова противились новому члену семьи, но магия истерики Кирюшки помогла принять им финальное решение. И то, с каким энтузиазмом Лëшка рассказывает мне о кошке-Морошке, вызывает в моём сердце кошачье тарахтение.

Почти мурлыкаю от удовольствия, глядя на его счастливое лицо.

За разбитый телефон Лёшу не наказали – обошлись выговором. Только взамен нового, он теперь ходит со своим старым.

– Зато не кнопочный, – стараюсь его подбодрить.

Иванов харахорится, что найдёт ночную работу и купит себе очень крутой мобильный. И я ему верю. Он взрослеет, и не только внешне.

***

На общем вечернем собрании друзей было принято однозначное решение справить день рождения Макса в квартире его родителей – там есть и кухня, и ванная комната – намного удобнее.

Я забрала у него ключи и велела не появляться раньше шести вечера. С Ивановым, Аликом и Робом мы навели в квартире порядок, украсили шарами и флажками. Лешка принёс JBL колонку, Роберт шашлыки, которые самолично нажарил во дворе своего дома, а Алик привел для себя и Карамяна подруг. Иванов отшутился, что ему никого не надо, что он теперь лев, гуляющий сам по себе.

Мы заказали роллы, пиццу, острые крылышки и большой шоколадный торт. А я сделала для Макса его любимый «Цезарь», целый таз.

Девчонки, Олеся и Карина, оказались милыми и с радостью мне помогают накрывать на стол, который мальчики вынесли в зал.

Получилось очень празднично и уютно. И пока Макс не пришёл, я прячусь в ванной комнате, чтобы привести себя в порядок: завиваю волосы, делаю лёгкий макияж и надеваю шифоновое платье – то самое, в котором не доехала до Макса в больницу.

Мама настояла – говорит, в нём я очень женственная и воздушная.

Макс пишет, что уже поднимается, и я заполошная вылетаю из ванной, активирую во всех режим готовности. Только Иванов не сводит с меня глаз и совсем не улыбается, будто не рад меня видеть.

Я выгоняю всех в коридор.

– Леш, ты готов? Как открывается дверь, сразу включай музыку.

Улыбаюсь ему.

– Угу… – он смотрит, насупившись, и я от этого начинаю нервничать.

В зеркало на стене у входа я проверяю как выгляжу: тушь не потекла, ничего нигде не размазалось. Почему он так на меня смотрит, я не понимаю. Мы не ругались, наоборот, слаженно всë делали, он даже помогал мне с салатом – пробовал.

Снова ловлю в зеркале его взгляд и оборачиваюсь, шепчу:

– Леш, что-то случилось?

– Нет…

Иванов отвечает тихо, а шёпот остальных «идёт!» – заставляет меня от него отвернуться, но кожей продолжаю чувствовать взгляд. Опять это ощущение, будто я на распутье. Хотя с чего? Я знаю кто мне нужен и он сейчас…

В дверях!

– С днём рождения!

Макса откидывает звуковой волной обратно в подъезд и мы замолкаем, боясь, что он передумал.

– Просто не привык к такому, – улыбаясь, Макс снова появляется в дверях и мы толпой бросаемся его обнимать.

Только Лëшка стоит в стороне и ждёт, когда всё разойдутся. И мы отходим, даём ему пройти.

– С днём рождения, бро! Будь счастлив!

Забыв про музыку, Лёша заключает Макса в дружеские объятия.

– Блин, я же сегодня диджей!

Иванов отстраняется и лезет в карман джинсов. Проведя небольшие махинации, из колонки раздаётся старая песня Аллегровой.

– Это что за старьё? – смеётся Макс вместе с нами и снимает куртку.

– Какой теперь ты – такая и песня!

Иванов делает громче на припеве и мы все, смеясь, подпеваем.

Алик и Роб знакомят Макса со своими девчонками, хотя по разговорам с ними я выяснила, что они знакомы всего пару дней. Но девчонки не стесняются, ведут себя так, будто давно в нашей компании и одна, которая Олеся, деликатно выведывала у меня сведения об Иванове.

Не то, чтобы я ревную, но считаю, если ты пришла с одним парнем, сталкерить за другим не очень честно.

***

За столом очень весело и вкусная еда.

– Друзья! – Макс прерывает разговоры и встаёт со стаканом сока. – Блин, у меня есть друзья, до сих пор не привыкну, – он задерживается взглядом на Иванове. – Что я хотел сказать…

– Что ты нас любишь? – хохочет Алик.

– Да, чëрт возьми! Вы классные и спасибо, что всё это… – он окидывает взглядом украшенную комнату, – за праздник!

– Это всё Женька – праздник.

Иванов переводит всеобщее внимание на меня, и я мгновенно чувствую на щеках румянец, мотаю головой. Нет, не я одна.

– Да, Жень, – Макс опускает руку мне на плечо. – Спасибо, что ты привнесла в мою жизнь краски.

– Да я тут причëм? – скольжу по всем спущенным взглядом.

– С днём рождения, Макс!

Не дожидаясь, когда я придумаю ещё миллион оправданий, Роберт встаёт и всё за ним, кричат Максу поздравления. Я улыбаюсь тому, насколько это вдохновляет – мужская дружба.

***

Мы едим, пьем, танцуем, в перерывах играем в мафию и другие настолки и в редкие минуты, когда остаёмся с Максом наедине, украдкой целуемся.

Во время настольных игр Иванов не сводит с меня глаз, но прячет взгляд, когда замечают другие, отшучивается.

Алик и Роберт с девчонками уходят в магазин за соком,

– Мама, наверное, – я встаю из-за стола. – Не вздумайте мухлевать! – прищурившись, предупреждаю Иванова.

– А что сразу я? Чуть что, сразу Иванов. Макс, скажи ей.

– Я прослежу, – Макс кидает в него маслиной.

– За собой следи…

Посмеявшись над их перепалкой, я беру телефон, но это не мама. Неизвестный номер светит на экране сообщением: «Счастья тебе, овца!» и стирает мою улыбку. Открываю мессенджер, а там под сообщением видео. Ещё не открыв, я понимаю, что ничего хорошего.

– Мне надо в туалет, – улыбаюсь парням, чтоб не портить Максу праздник, а внутри заполняет тревога.

Выхожу из комнаты и закрываюсь в ванной. Включаю видео: дверь женского туалета приоткрыта, а за ней голоса. Камера, качаясь, украдкой цепляет до боли знакомые фигуры – Макса и Леши. Они говорят на повышенных тонах и каждое их слово вонзается в сердце и разрывает на части.

С трудом держусь, чтоб не расплакаться, слушаю до конца и противлюсь нарастающим эмоциям, но они мощным потоком заполняют нутро отчего тело потрясывает. Оно – как вулкан перед извержением, который готов взорваться в одно мгновение и сжечь всë на своём пути, оставить только пепел.

Прикрыв глаза, я глубоко дышу, но от этого ещё больнее.

Почему именно сейчас, когда я так счастлива?

Ладно.

Пора отдавать долги.

Смотрю на своё отражение. Вытерев проступившие слезы, я поправляю причёску и улыбаюсь.

Этот жизненный урок я ни разу не проходила, но я – отличница, поэтому справлюсь даже с таким.

На автомате захожу в комнату и кладу телефон на стол, с трудом улыбаюсь, но Иванову, а не Максу.

– Жень, всё в порядке? – обеспокоенный голос Макса.

– Да.

Отвечая сухо, я избегаю на него смотреть, и сажусь Иванову на колени. И пока он не успел осознать, что я творю, целую его так страстно, как могла бы Макса. Тринадцатый нехотя отвечает.

– Жень… ты что делаешь?

Слышу ошеломленный голос Макса, и как падает под ним стул. Иванов от этого грохота приходит в себя и легонько меня отталкивает, отстраняется. Огромные карие глаза в ужасе смотрят меня, но потом на Макса и снова на меня.

– Реально! Ты чего творишь, Морошка?!

Я встаю и, облизнув губы, улыбаюсь им обоим:

– Отдаю свой долг!

Стараюсь, чтобы голос не дрожал, но плохо получается и слезы застилают глаза.

– Я думала вы… а вы!

Не могу говорить.

Беру со стола телефон, включаю запись и отдаю онемевшему Максу в руки.

– Забери, он мне больше не нужен. И не провожай меня… больше… никогда!

Пока они смотрят запись, я выхожу из комнаты, прыгаю в ботильоны, и, схватив куртку, касаюсь замка.

– Жень, подожди!

Не успеваю открыть дверь, как Макс рукой вдавливает её обратно. Захлопывает.

– Выпусти, я хочу домой. Я не хочу вас больше видеть!

– Жень, всё было не так! Вернее так, но не так… блин!

– Вы поспорили на меня, Макс! Как не так? Я что вам игрушка? Трофей, кубок? Кто?

– Жень, мы.. Я… да блин, как тебе объяснить?! Всë было по-другому.

– Я думала ты другой, Макс, а ты такой же как все, – Иванов появляется в проёме и я Машу в его сторону, – как он! Просто притворяешься намного лучше…

– Жень… Макс прав… всё было не так. Вернее, он.. у него было не так… а я.. Сперва так, а теперь не так…

Смеюсь:

– Во, объяснение, – стираю слезы, показываю класс, – а как? Затащить меня в постель, а потом поставить моё сердце на полку к остальным своим медалям и кубкам, и любоваться? Показывать другим? Так?

– Нет, Жень! – тревожный голос Макса переходит на крик. – Я люблю тебя, понимаешь?! И просто хотел быть рядом…

– Я тебе не верю. Больше. Ты просто хотел выиграть у него, а потом… . Да, пофиг, что потом… потому что вы оба – проиграли. – Буравлю Макса презирающим взглядом. – Убери руку!

Он свой взгляд не отводит. Дышит, как буйвол… а потом медленно всë-таки еë убирает и опускает взгляд.

Я открываю дверь и выбегаю в подъезд, на ходу надеваю куртку и сквозь слезы, на ощупь, держась за перила, сбегаю по лестнице.

Мамочки… почему же так больно?!

Глава 32. Барсук

Мой мир рухнул в один момент.

Я выбежал за Женей. Бежал, пока не увидел её силуэт, а потом просто шёл позади, опасаясь, что с ней может что-то случиться. Её всхлипы разрывали мне сердце, но я боялся подойти ближе. Понимал, что прямо сейчас, в эту минуту, я не смогу ничего исправить. И только, когда она зашла в подъезд, я остановился.

Как смотреть в глаза еë родителям? Что говорить, если правда выглядит нелепой, а я – эгоистичный дурак?

Я вернулся в квартиру. Алик с Карамяном, поняв, что веселья больше не будет, ушли с девчонками в ночной клуб. Иванов убирает со стола, а я вновь и вновь пересматриваю, точнее, переслушиваю запись.

– Хватит, Макс. Морошка остынет и всё поймёт. И если к тебе действительно хоть что-то есть, то простит и вернётся. Девчонки – они такие. Просто дай ей время и не бегай за ней.

– Отвали. Ты что, блин, коуч по отношениям?

– Нет, но…. Знаешь, что она мне сказала? Что я молочный шоколад, а ты горький. Меня любят всё, а ты для ценителей.

– И что это значит?

Глянув на него, кладу телефон на стол, и запиваю безысходность сладкой газировкой.

– Что любит она тебя – вот что! Поэтому, просто дай ей время переварить твои слова, взвесить плюсы и минусы.

Может, он и прав…

– А если станет ещё хуже?

– Ну… значит, не судьба… а если судьба, то… короче, не верю во всё это, но думаю, всё к лучшему, – он протирает стол. – Давай отнесём.

Я встаю и берусь за углы, он тоже, поднимаем и уносим стол на кухню.

– Как ты пережил, когда Наташка уехала? – вспоминаю его первую любовь, из-за которой меня знатно отмудохали.

– Молча. Просто загрузился по полной. Тренировки, уроки и твоя ненависть постепенно на себя перетянули мои мысли.

– Ясно…

Мы опускаем стол на

– Ты, кстати, будешь звонить Тихонову?

– Не знаю… ещё не думал.

Расставляю стулья и сажусь на один. Опустив локти на стол, я хватаюсь за голову. Хочется выть, но не могу при Иванове.

– Тортик? – Леха изображает подобие улыбки.

– Давай! Если быть стрëмным, то по всем фронтам.

Он открывает холодильник и вынимает большой шоколадный торт, ставит его на стол.

– Подожди… – Иванов ищет что-то на столешнице гарнитура среди расставленной грязной посуды. – Свечку надо задуть.

Усмехаюсь. Моя свечка уже потухла.

Он втыкает в торт две цифры: единицу и восемь, но наоборот, и получается не восемнадцать, а восемьдесят один, и поджигает.

– Вот и стал ты старым, – Лёха смеётся, – уже восемьдесят один год топчешь эту планету. Теперь тебе можно всё – главное, не спалиться.

Мой ответный смех прорывается сквозь отчаяние:

– Какой ты всë-таки придурок, Иванов!

– Да. Без клоунов мир был бы скучным, прямо как ты, Барсук.

Иванов придвигает торт ко мне ближе. У меня только одно желание – чтобы Женька меня простила. Подумав о ней, я задуваю свечи.

– С днём рождения, бро!

– Спасибо.

Мы не стали резать торт на куски, а как в детстве, берëм столовые ложки и кромсаем его со всех сторон. Так кажется вкуснее.

– Тихонов прав, – Иванов бубнит с полным ртом, а я слушаю вполуха. – Не упускай возможность. Я всё равно в конце следующего года брошу. Хватит мне этих кубков: отцу я всё доказал, тебе, кажется, тоже… . И себе. И вообще – я пацепист!

– Кто? – Я чуть не подавился.

– Пацепист… ну те, кто за мир во всём мире.

– Пацифист, может?

– Может. В общем, не моё это всë. Хочу как Тихонов – ходить в галстуке и в пиджаке с белой рубашкой, а такие как ты, отмороженные на всю башку, чтоб меня охраняли. А я буду важным, и решать проблемы через рот.

– Звучит странно, – смеюсь над ним своим полным ртом.

– Зато красиво, ëпт! – он ржëт в ответ. – Блин, сладкий, капец!

***

Я подумал над словами Иванова в плане загрузить голову и тело. Поэтому позвонил Тихонову на следующий день, и согласился. Он сперва, конечно, выпендривался, мол, ты опоздал, сутки прошли ещё неделю назад, но когда я ответил «ладно, нет, так нет», Тихонов запаниковал – наверное, думал, что я буду его упрашивать.

В общем, завтра, то есть в понедельник, моя первая тренировка на новом месте – в крутом бойцовском клубе в центре города. А сейчас я делаю попытку извиниться. Стою с цветами перед Жениной дверью уже минут пять, и трясусь как заяц. Оттуда доносятся голоса и запахи чего-то вкусного – обедают похоже, а я уже сутки не могу смотреть на еду. Надеюсь, еë отец не спустит меня с лестницы.

Настроившись на лучшее, стучу и тут же слышу Женькин голос: «Меня ни для кого нет. Скажите, что я умерла. Вчера».

Ее слова, как горящие угли на ветру, прожигают кофту, грудь, моё сердце, и оно мгновенно сжимается в горошину.

«Женя, нельзя так говорить! Что у вас такого случилось?» – голос её мамы и тут же леденящий душу голос отца: «Сама выйдешь, или мне выйти?»

Женя: «Если я выйду, то только в окно. Отстаньте от меня».

Отец: «Ты как разговариваешь?»

Мнусь с этими цветами, словно случайный свидетель семейных разборок, только причина их во мне. Чувство вины подпирает горло, но я иду в свой страх – снова стучу.

Дверь открывает Женин отец. Взгляд не отвожу, смиренно готов получить от него в нос. Александр Евгеньевич смотрит на меня внимательно, потом на цветы и снова на меня:

– Есть будешь?

Наверное, вид у меня не очень, раз с ходу такие вопросы. Но я, правда, не хочу. Не лезет.

Мотаю головой и высматриваю за его плечом Женю. Она накрылась одеялом с головой, от меня и остального мира.

– Можно с Женей поговорить наедине?

Дурацкий вопрос, потому им придётся выйти из собственной комнаты, если Женька не хочет.

Глубоко вздохнув, он смотрит на жену, потом на меня, раздумывает.

– Нам не о чем с тобой разговаривать. Уходи!

Женька кричит из-под одеяла, бьёт меня каждым словом поддых.

Еë отец пожимает плечами:

– Не сегодня, Макс.

Проглотив досаду, как очень кислый лимон, я протягиваю тёте Ане цветы:

– Женя, я люблю тебя, слышишь?

Смелею и выкрикиваю, но от моих слов она под одеялом сворачивается в комочек.

– Простите, – я виновато шепчу на прощание еë родителям и ухожу, а точнее сбегаю: из общаги, от своих мыслей и от себя. Просто бегу по парку без куртки, запускаю механизм поиска выхода.

***

Неделю до учёбы я тренируюсь каждый день. Видел в клубе Ржавого с гипсом на руке, его завистливый взгляд, но мне плевать. Теперь он знает, что лучше держаться от меня и Жени подальше.

Клуб классный – покруче, чем школьный спортзал и тут всë по-серьëзному. Мне нравится даже то, что мой новый тренер намного жёстче тиранозавра – не минуты продыха, и Женьку поэтому все каникулы не вижу. Домой прихожу разбитый, и просто падаю пластом на диван. Коржик лезет ко мне, трётся, заставляет вставать и находить в себе силы – хотя бы для того, чтобы его накормили. Ночью он тарахтит в ногах, иногда на груди – вытягивает из меня тоску. Пушистый антистресс.

Мама приехала из Вьетнама загорелая и с магнитами. Она очень за меня переживает – думает, что сглазила.

Дурная.

Если кто и сглазил меня, то я сам.

***

Вторая четверть встречает метелью.

Тенью плетусь за любимым силуэтом, окликаю. Женя ускоряется и, как упрямый ледокол, рассекает на пути сугробы.

– Жень, остановись, пожалуйста!

Кричу, но она не реагирует, поэтому тоже прибавляю шаг и обгоняю. Встаю перед ней, раскинув руки.

– Перестань меня преследовать! – В тусклом свете фонарей её глаза искрят от злости.

– Не перестану, пока мы не поговорим.

– О чём?

Усмехнувшись, она пытается меня обойти, но я не даю и прячу от бьющего мне в спину снега.

– О нас.

– Нет больше нас. Есть ты и Иванов – вот с ним и разговаривай, если не с кем.

– Я никогда и ни с кем тебя не обсуждал, ясно?! И другим не позволяю! Ты вообще веришь в любовь с первого взгляда?

– Я больше ни в какую не верю. А теперь, дай пройти, я в школу опоздаю.

Касаясь еë ресниц, снежинки блестят. Я тоже хочу её коснуться.

– Не дам, – скачу перед ней по сугробам. – Я люблю тебя, Жень! По-настоящему! С первой минуты, как тебя увидел! И этот спор – не спор вовсе, а попытка тебя уберечь. Я просто не хотел, чтобы Иванов сделал тебе больно.

– Но больно мне сделал ты, а не он! Очень больно. Больнее, чем порез конопатого. Он уже зажил, а эта рана, – она всхлипывает и смотрит в ещё темное небо, – она… ты не представляешь, насколько она огромная.

– Жень! – тяну к ней руки, хочу обнять, но она отступает. – Ну что мне сделать, чтобы ты меня простила, м?

Ищу в еë глазах ответ, а в них тоска и обида. Смотрим друг на друга, как тогда на балконе – долго. Колючие снежинки бьют по лицу и тают. И в это мгновение я рад, что за ними не видно мои слëзы. Мужчины ведь не плачут. Это просто снег – тает и стекает по щекам.

– Мы с Коржиком сильно по тебе скучаем, Жень.

Говорю напоследок и, вытерев мокрые щëки, я отхожу в сторону, отпускаю.

Помедлив, она делает несколько шагов и оборачивается:

– Я тоже… .

Несмело улыбаясь, боюсь сглазить – её слова звучат, как маленький шанс на прощение.

***

Больше я за Женей не бегал.

Я сказал, что хотел и, как говорит Иванов: «Если это судьба, то всë к лучшему». С ним я тоже вижусь только на переменах. Говорит, Женька его игнорирует, и даже, когда еë родители приходят к ним в гости, она остаётся дома, ссылаясь на плохое самочувствие. Вижу еë только по утрам и после уроков, провожаю, притворяясь тенью. Она знает, что я всегда за спиной.

В остальное время до соревнований у меня плотный график.

Помимо тренировок после школы, вечерами я хожу в автошколу. Так что к концу года, сдам на права. Дома я только сплю и кормлю Коржика. Ну и бывает, что приходится его воспитывать. Этот засранец ободрал все обои. Пришлось срочно искать ему когтеточку и прочие приблуды. Ещё эта шерсть везде – штаны с начесом, рубашки, кофты. Короче, так себе удовольствие. А в детстве казалось, что животные – это очень просто.

***

Завтра уезжаю в Новосиб и еду не один. Со мной тренер, несколько его помощников, менеджер по связям с общественностью, пара врачей и ещё три бойца – представителей клуба. Я мог бы попросить Иванова приглядеть за котом, но почему-то сразу подумал о Жéне. Может, ей ещë нужен антистресс?

Стучу в дверь. Женя открывает и, оглянувшись, выходит в тусклый коридор. Она в своём кигуруми и смешных тапках на босую ногу.

– Привет, – улыбаюсь.

– Привет, – она в ответ нет. – Что-то случилось?

– Да. Нет. Вернее, – как девтсвенник теряюсь от того, насколько она естественно красива. – Я завтра уезжаю.

– Как уезжаешь? И Коржик?

Женя округляет в испуге глаза и, к моей радости, засыпает меня вопросами, а я смотрю на неё, как на маленькое недоразумение и наблюдаю за нарастающей паникой.

– Надолго? Насовсем? Ты совсем?! А учеба? А я? Чего ты молчишь?

– Жень, – улыбаюсь и достаю из заднего кармана джинсов запасные ключи от комнаты, – я всего на четыре дня. Может, чуть дольше. У меня соревнования в Новосибирске и я не хочу просить Иванова – он безответственный. Ты можешь присмотреть за Коржиком?

– А разве соревнования не после Нового года?

– Это у Иванова. Мы теперь в разных секциях. Я лечу в Новосибирск рано утром.

– Но ты ведь вернёшься?

– Угу, – целую взглядом каждую чёрточку её лица и несмело улыбаюсь. Кажется, лед в её сердце тронулся. – Теперь точно, вернусь.

Она берёт ключи и опускает взгляд.

– Хорошо. Я присмотрю.

– Корм есть… и для лотка наполнитель. Он стал такой прикольный, ободрал все обои. Одно радует – в обувь не ссыт.

Опускаю взгляд на ее тапочки и хмыкаю:

– Но как истинный кот, собак он может недолюбливать.

– Дурачок, – хихикнув, она молчит.

–Я?

– Коржик.

Прыснув смехом, молчу, и не знаю, что ещё сказать.

– Я тогда пошёл? – сбиваю неловкое молчание. – Надо успеть собрать вещи, немного поспать.

– Хорошо.

– Угу… – киваю. – Ну, я пошёл….

– Пока, – Женя неуверенно пожимает плечами.

Вздохнув, я поворачиваюсь в сторону выхода, но не успеваю сделать и шага, как Женя меня останавливает.

– Макс!

– Да? – оборачиваюсь и смотрю внимательно в глаза, жду вопроса, но вместо него я слышу пожелание.

– Порви их там всех, Макс Мак’Барсук.

Макс Мак’Барсук?

– Эм-м… Я постараюсь, – хмурюсь сквозь улыбку.

– И голову береги, ладно?

Странная просьба.

– Ладно, – пожимаю плечами.

– Особенно губы… для тысячи поцелуев.

Вскользь улыбнувшись, Женя скрывается за дверью своей комнаты, а я, открыв рот от изумления, стою прибитый. Её слова теплом растекаются по позвоночнику, и снова чувствую, как вырастают крылья за спиной.

Простила?

Глава 33. Джеки

У меня был целый месяц на раздумья: я перематывала воспоминания снова и снова, поступки, взгляды, искала причины Макса ненавидеть, но ни одну не нашла. Улыбаюсь. Его глаза никогда не врут, и поэтому слова о том, что он просто хотел меня уберечь от Тринадцатого – вполне могут быть правдой.

Иванов подбросил телефон в мой рюкзак, но я забрала только сим-карту, а мобильный оставила на его парте с запиской «отдай хозяину». Родители купили мне свой – новый и недорогой.

Парней я уже простила и недавно убрала номера этих интриганов из чёрного списка. Я стараюсь, но плохо получается быть вредной принцессой.

Сегодня четвёртый день, как Макс на соревнованиях, и каждый вечер перед сном я прошу высшие силы помочь ему выиграть. Суббота, восемь утра – в общаге тишина. Родители спят или притворяются, но я уже привела себя в порядок и спешу на первый этаж потискать котёнка.

– Привет, Коржик!

Прохожусь с ним по комнатам и оцениваю масштаб катастрофы: квартира Макса похожа на поле кошачьего боя. В одной комнате он снова смахнул с подоконника горшок с растением, и влажную землю размазал по полу. В другой – лазил грязными лапами по письменному столу, серванту и по матрасу Макса, где, видимо устав, Коржик и заночевал.

Но самое неприятное – он диванную подушку превратил в подушку с бахромой.

М-да….

Какой хозяин, такой и кот – бойцовский.

Включаю чайник, и насыпаю Коржику корм. Пока он ест, я обновляю его лоток, собираю землю обратно в горшок, и наливаю в ведро воду. Вздохнув, завариваю кофе и сажусь за стол, настраиваюсь на работу – предстоит уборка часа на три, не меньше.

– Ты не Коржик, ты Пират! – ворчу на кота. – Ты зачем подушку испортил?

Но Коржик лишь трётся о ноги и тарахтит.

Подлиза!

Тряпка в руке, а я в боеготовности. Смотрю на сервант, по которому прошелся пушистый преступник и оставил земельные отпечатки. Но уже через несколько минут я понимаю, что зря затеяла уборку именно с него. Пузатый фотоальбом, который Макс так старательно от меня прятал, через стекло дразнит меня уголком чёрно-белой фотографии и манит выцветшей обложкой.

Коржик свидетель, я сопротивлялась целую минуту! Боролась с собственным любопытством, но бой оказался не равным – фоток много, а я одна.

И теперь альбом лежит на моих коленях, а в голове звучит эпичная музыка из «Звездных войн»: ту-ду, ту туду-ту-ду….

Прикусив нижнюю губу, я открываю тайну прошлого Макса и замираю. Веером на колени вываливаются фотографии, на которых он… пухлик?

Это точно Макс?

Беру их в руки и перекладываю одну за другой: круглые щëки, пузико и такой же серьëзный взгляд, как и сейчас. И если на ранних фото он радостный малыш или школьник, с отцом, с Ивановым, которого сразу узнаю по улыбке, то на последних, где на вид ему лет двенадцать, Макс почти не улыбается.

Я могу только догадаться почему: в школах не любят пухляков, всегда гнобят и издеваются. И то, каким стал Макс сейчас – скорее всего, следствие прошлого. В груди печёт от осознания того, сколько ему, возможно, пришлось пережить, а следом невероятная гордость, что он не сдался и, не смотря на трудности, Макс стал самым лучшим парнем на планете.

Моим парнем!

Только он пока не знает, что снова мой.

Листая дальше страницы, где фотографии вставлены в прозрачные вкладыши, я натыкаюсь на одну, очень мне знакомую. Я точно помню – это наша фотография, только почему она у Макса?

На ней я и темненький мальчик, мы сидим на берегу моря и из камней строим пирамиды. Мне лет пять, мальчику, кажется, столько же….

Не может быть!

Я бросаю всë и мчусь домой.

Влетаю в комнату, забыв предварительно постучать, и чуть ли не становлюсь свидетельницей родительских нежностей.

– Я ничего не видела, можете дальше целоваться, – бросаю им, прикрыв обзор ладонью, и прямиком направляюсь к шкафу.

– Стучаться надо, – прокашлявшись, ворчит папа.

– Простите, но у меня срочное дело, вопрос жизни и смерти, – распахиваю дверцы шкафа и рыскаю взглядом по полкам. – Мам, а где лежит фотоальбом с моими детскими фотографиями?

– Это срочно? Дай хоть умыться, – недовольно вздыхает мама.

– Я сама, просто скажи где, и я уйду.

– Внизу посмотри. Да, что за срочность?

Слышу, как папа встает с дивана, берёт сигареты и выходит из комнаты.

– Ох, мама, мама…. – вздыхаю и, присев, ищу в коробке свой фотоальбом среди других. – Нашла!

Перелистываю страницы.

Вот она! Вынимаю поблекшую фотографию из файлика.

– Мам, эта фотография – она откуда? Где мы были?

– В Сочи ездили, в военный санаторий. Отдыхать. А что?

– А само фото, откуда?

– Мужчина какой-то, военный, отдыхал с семьёй… И мальчик этот – сын его, насколько помню. Он вас и сфотографировал, и нам потом отдал фотографию.

Задумавшись, Мама улыбается, вспоминает:

– Вы с этим мальчиком были неразлучны. Не помню, как его звали.. но весь санаторий умилялся вашей дружбе.

– Макс! Мам, его звали Макс!

– Может и Макс… Я не помню.

– Нет, мам, это наш Макс! Я только что нашла у него точно такую же фотографию.

– Ты уверена? – мама садится на кровати и подтягивает к горлу одеяло, и недоверчиво смотрит, будто я сумасшедшая.

– Я сейчас… докажу!

Пулей вылетаю из комнаты с фотографией в руках, в дверях чуть не сношу папу.

– Да что с тобой происходит? То ноешь, но носишься… – я слышу за спиной папино недовольство.

– Прости, пап! Я скоро вернусь.

Сбегаю по лестнице, мчусь по коридору и, распахнув двери в комнату Макса, резко торможу. Он стоит посреди комнаты, сумка возле ног, ещë не разделся и по лицу видно, что Макс находится в небольшом шоке от того, на что похожа его квартира.

– Ты уже вернулся?

Макс обводит взглядом грязные полы и диван с лохматой подушкой, на котором лежат фотографии.

– Вижу у вас с Коржиком была вечеринка?

– Он тусил в одиночку, – извиняясь, кривлюсь, будто он сейчас влепит мне подзатыльник. – Прости, я не успела убраться. Думала, ты приедешь завтра, или хотя бы вечером.

– Я тоже думал, но как-то быстро всë закончилось.

Улыбнувшись, Макс опускает взгляд на мою руку, в которой фото. Он тяжело вздыхает и поднимает виноватый взгляд:

– Теперь ты знаешь все мои тайны… – Макс задумчиво качает головой и расстегивает куртку. – Да, Жень… раньше я был толстым.

– Это всё ерунда, Макс. А это фото… вот оно, не ерунда!

Улыбаюсь и подхожу к дивану, беру точно такое же, и демонстрирую в обеих руках одинаковые изображения. Насупившись, Макс подходит ближе, всматривается.

– И что это значит? Прости, плохо спал, поэтому не очень соображаю.

Он пожимает плечами и, вскользь мне улыбнувшись, берёт карточки в свои руки.

– Это моя, – указываю на одну, – или твоя. А это – твоя… или моя. В общем, одна твоя, другая моя. Понимаешь?

– Эм-м, не очень. Я тупой, да? Откуда у тебя такое же фото?

– Ты веришь в судьбу, Макс? Или в неслучайные случайности, в знаки или во что-то

Он поднимает на меня растерянный взгляд:

– Ты хочешь сказать, что у нас одинаковые фотографии… это ты, а это…я? Мы что, знакомы с детства?

– А может и раньше, с прошлых жизней, – говорю еле слышно и внимательно смотрю ему в глаза. Он тоже, будто пытается меня вспомнить. – Разве так бывает, Макс?

– Выходит, что бывает… – он пожимает плечами. – Земля ведь круглая.

Несмело улыбаясь, шепчу:

– Ты меня ещë любишь? Или уже нашёл кого-то в Новосибирске?

– Дурная… Мне никто, кроме тебя не нужен. Ты ещё не поняла?

– Честно-честно?

– Честно-честно.

Макс устало улыбается и раскидывает в стороны руки:

– Иди сюда. Я очень соскучился.

Бросаюсь к нему в объятия и утыкаюсь носом в куртку. От Макса пахнет морозом и счастьем.

– Я тоже тебя люблю, – шепчу и прижимаюсь сильнее. – Мужчина моей мечты.

В его объятиях моё сердце всегда учащается, и прыгает тройное сальто в груди.

***

На уборку у нас уходит почти три часа, а после мы включаем кино, и смотрим телевизор лежа в обнимку на диване. Макс засыпает почти сразу. Развернувшись к нему, я вместо фильма рассматриваю черты его лица, и украдкой целую то в губы, то в кончик носа. Каждое моё касание сопровождается обаятельной сонной улыбкой.

***

Макс занял второе место на соревнованиях, но в моëм сердце он номер один! И этот номер на дверях, тринадцатый, – отныне мой любимый номер!

Эпилог. Иванов

Мама Барсука снова вышла замуж и, как раньше во времена жизни в общаге, она позвала бывших соседей, то есть нас, а также новых – родителей Морошки – отметить это событие, а заодно отпраздновать второе место Макса на соревнованиях.

«Восточный экспресс» тоже тут. Максу оказалось мало моей поддержки. Ну да… орать так как Алик я не умею, и слоновьего аппетита, как у Роба, у меня тоже нет.

Взрослые на кухне, а мы сидим перед телевизором, смотрим запись. Алик бурно комментирует бой, досадно вскрикивает на пару с Женькой, когда Макса роняют на мат.

Морошка и Барсук снова вместе – не отлипают друг от друга, неразлучники.

Прямо пара года!

И пусть я тоскую, глядя на них, таких весёлых и счастливых – вот, что я понял:

«Любовь – это иногда суметь отпустить ту, кого любишь к тому, кого любишь по-братски. Любить – значит, быть счастливым, когда счастлива она. Даже, если не с тобой, а с твоим лучшим другом. Любить – значит, идти своей дорогой, но всегда быть рядом в нужную минуту».

Говорят, Бог любит троицу, а значит, – в третий раз мне точно повезёт.

Я знаю!

Бонусная глава. Барсук.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Эта глава была написана по просьбе фанатов Барсука. Старалась сделать это деликатно, не выходя за рамки 16+. Надеюсь, у меня получилось.

Родители Жени на работе: мама на сутках, отец на учениях и она попросилась ко мне ночевать, а я не могу отказать. Хочу её видеть рядом и не хочу одновременно. Хочу, потому что люблю, а не хочу – потому что это мучительно сложно стараться делать вид, что воспринимаю еë как бро, когда мы наедине, при том, что мы вместе уже несколько месяцев. Даже то, что она расхаживает при мне в брючной пижаме – совсем не делает из Жени безликий для меня объект.

Она сидит на диване, поджав ноги, лопает мороженное и хихикает над смешными эпизодами в очередной романтической комедии, которые смотрю исключительно ради неё. Я больше по боевикам, триллерам.

Сидит так близко, пахнет кремом-брюле и каждый раз, когда пытается остановить свой смех, она невинно утыкается носом в моë плечо, похрюкивая. А я могу лишь поддержать её улыбкой. За сюжетом вообще не слежу. Думаю лишь о том, какими могут быть сладкими от мороженого её губы на вкус. О том, какой может быть её бархатистая кожа под этой нелепой пижамой. Женька явно сидит без лифчика и ведерко холодного мороженого, прижатое руками к груди то и дело выпячивает побочный эффект от таких прикосновений. Хочу быть этим ведерком.

Приходится менять позу, чтобы не спалиться и часто пить холодную газировку в надежде, что отпустит.

Я на войне с самим собой.

– Это так мило… – мечтательно протягивает Женька, когда в финале влюбленные целуется и, вздохнув, она обнимает мою руку.

У них хэппи энд, а у меня факап.

Сердце гоняет кровь против течения и внизу живота образуется грёбаный затор. Смотрю в невидимую точку, пытаюсь сбить возбуждение, но ничего не выходит. Какого чёрта всё так работает – нажимают в одном месте, а выпирает в другом?

Сглатываю, сидя как статуя, боюсь пошевелиться.

– Спать или ещё что-то будем смотреть? – вскакиваю как ошпаренный, ищу повод зачем так подорвался.

Ведëрко!

Беру его и двигаюсь крабиком в сторону кухни.

– Не знаю… А ты что предлагаешь?

Хихикнув на мои странные передвижения, Женька растягивается на диване и издает вздох облегчения от наступившего расслабления мышц. Эротичный вздох. Настолько, что уверен, если врежусь в стену, то проделаю дыру.

«Предлагаю заняться любовью» – хотел было ляпнуть, но молчу. Ещё пару таких вздохов и предлагать не стану, пойду в наступление. Неужели она не понимает, как влияет на меня?

Мне кажется, моё придурковатое выражение лица не заметить невозможно.

Заливаю в себя ещё одну банку колы. Столько этого дерьма я даже в детстве не пил, но уже нихрена не помогает. Спать. Срочно лечь спать и думать об Иванове. Но думать о нём совершенно не хочется, когда Женька так соблазнительно лежит на животе и обнимает подушку вместо меня.

Решаюсь. Пусть лучше зарядит мне пощечину или двинет между ног, и я сразу остыну, успокоюсь, а завтра извинюсь – совру, что берега попутал.

– Макс, ты чего?

Женька медленно садится, потому что я, застыв посреди комнаты, пожираю ее взглядом, как маньяк-диабетик при виде сахарной ваты.

– Макс, тебе плохо, голова кружится? – она обеспокоенно всматривается в моё лицо и осторожно встаёт.

Всё кружится.

Сейчас всё закружится, закрутится и полетит к чертям!

Молчу, боюсь признаться, что больше не могу притворяться. Или признаться? Вообще не понимаю, как поступить. Ладно я, с опытом, но для неё… вдруг для неё это станет шоком и она меня потом возненавидит?

Женя, приоткрыв рот, мгновенно опускает взгляд, словно лезвием

– Макс….

Собираю ткань и стягиваю с неё футболку. Потом свою. Встаю к ней максимально близко, на расстоянии ладони, и упираюсь лбом в её. Не отрываясь, смотрю в глаза, осязаю Женю своей кожей. Она грудью касается меня при каждом вздохе и от этих ощущений я медленно схожу с ума.

– Останови меня, – шепчу ей на выдохе.

– Не хочу.

Спрашиваю еле слышно:

– Меня? – сейчас расплачусь.

– Останавливать…

Точно сейчас расплачусь.

От радости.

Женя прижимает ладонь к моей груди, ведёт вверх. На мгновение прикрываю глаза – хочу запомнить каждую секунду, и повторяю за ней. Одной рукой касаюсь её плоского, но в то же время мягкого живота, поглаживая веду вверх к груди. Женя почти не дышит, только стук ёё сердца под моей ладонью кричит громче взгляда.

– Макс, я…– испуганно, но в то же время с трепетом, она пытается мне сказать то, что знаю – я первый.

Заглушаю её сомнения нежным долгим поцелуем, прижимаю к себе, просунув колено между ног. Женя выдыхает стоном в мои губы, но, сама того не понимая, им вдыхает в меня жизнь.

Осторожно запускаю руку ей под резинку пижамных штанов, в трусики, и касаюсь самой нежной ее части тела. Открываю глаза посмотреть на её реакцию – испуг или наслаждение. Но лучше бы второе. Сосредоточенно прикрытые веки, едва заметная улыбка на губах и мои влажные пальца – сигнал, что всё делаю правильно. Мягко массирую её чувствительную точку и Женя издает протяжный стон моим именем.

Этот звук эффектнее любого стимулятора эмоций. Эйфория волной расползается по телу и я хочу, чтобы она тоже меня потрогала там, чтобы поняла, что я не страшный. Она открывает глаза, когда обхватив запястье, я спускаю её ладонь ниже, под резинку штанов. Смотрю Жене в глаза, почти не моргаю, и запускаю её руку к себе в боксеры..

На Женином лице любопытство и смятение, а я задыхаюсь от еë нерешительных касаний чувствительной кожи. Еще немного и я взорвусь.

Вынув её руку, прижимаю Женю ближе так, что она невольно ёрзает на моем бедре, вздыхает и стонет, и я не могу больше просто слышать этот звук, поэтому подхватываю Женю на руки и, опускаю на диван.

– Ты правда хочешь этого? – я должен ещё раз услышать её согласие, чтобы отпустить тормоза.

Неуверенно улыбаясь, Женя кивает. Я выдыхаю с облегчением, потому что услышать «нет» равносильно выстрелу в голову.

Целую в губы, шею, покрываю поцелуями грудь, и, спускаясь к животу, медленно, при этом не теряя с ней зрительного контакта, я стягиваю с неё штаны вместе с бельем. Любуюсь ей. Невероятно красивая для меня.

– Ты можешь выключить свет? – неловко улыбаясь произносит Женя.

Вот я дебил. Не выключил свет. Конечно, ей неловко. В первый раз кто-то смотрит на её не только обнаженное тело, но, уверен, и душу.

Кивнув, я вскакиваю как метеор, и найдя в кармане спортивной сумки презик, приглушаю свет. Женя прячется под своими руками, и смущаясь смотрит мне в глаза. Осторожно, будто у неё драгонное и хрупкое тело, я убираю Женины руки и прокладываю дорожку из поцелуев к самым потаенным ее местам. Она расслабляется, отпускает страхи вместе со стонами, ласками довожу её дрожи. Улыбаюсь в ответ и под беззвучные блики телека снимаю трико. Латекс заполняет воздух резким запахом клубники.

Я склоняюсь над Женей.

– Попробуй ни о чем не думать. Я сделаю всё сам.

Облизав пересохшие губы, Женя выдыхает и прикрывает глаза, а я дарю ей долгий проникновенный поцелуй, параллельно осторожно проникаю в неё. Слышу, как бешено стучит её сердце, чувствую. Словно раненая птица в клетке – оно бьется, мечется в груди. Опираясь на локти, касаюсь ее волос, глажу отвлекая от болезненных ощущений. А сам еле сдерживаюсь, чтобы не взорваться раньше времени.

Короткими толчками проникая всё глубже, замираю. Даю Жене возможность отдышаться и привыкнуть к новым ощущениям. Смотрю в глаза: огромные, испуганные и блестящие смотрят на меня с надеждой на спасение. Снова провожу ладонью по волосам и неловко улыбаюсь.

– Сейчас может быть немного больно, но если будет очень – ты скажи.

Она кивает как болванчик, и я решаюсь на резкий толчок, как когда-то на прыжок с высоты. Женя вскрикивает, выгнувшись навстречу и я снова замираю, покрываю её лицо, щёки поцелуями сожаления, представив, как ей больно в эту секунду.

– Девочка моя, – шепчу ей в губы. – Прости.

Женя открывает глаза, в них больше нет испуга:

– Все хорошо, Макс. Немного больно, но совсем не смертельно.

Она широко улыбается, пытаясь поддержать, и меня немного отпускает страх всё испортить. Испортить её первый опыт, впечатление.

– Я так тебя люблю, Жень.

В подтверждение слов, я двигаюсь осторожно: словно чертов грабитель, проникший в ювелирный – одно неверное движение и наступлю на невидимый луч, сработает тревога. Женина тревога.

Но как же чертовски сложно держать всё под контролем в такой момент, когда ты два часа до этого сгорал от напряжения, почти не шевелился.

Я двигаюсь быстрее, не отрываясь взглядом от её лица. Мне важно видеть, что она чувствует. Несколько секунд и лицо любимой расслабляется, спадает маска смятения. Она касается ладонями моей груди и прикрывает глаза, а я улавливаю улыбку удовольствия. Расслабляюсь сам, и уже не сдерживаясь, нагнетаю темп. Мы – две горные реки, бурлящим потоком страсти несёмся к наслаждению, и растворяемся в

– И я тебя очень люблю, Макс! – громко выдыхая шепчет Женя сквозь улыбку, влажные, но счастливые глаза смотрят на меня. – Это было так…

Собравшись, слезы тонкой змейкой стекают из уголков её глаз по вискам и я стираю их большими пальцами.

– Плохо? Ужасно? Больно?

От волнения моё сердце ищет выход наружу.

– Космически, – улыбнувшись, Женя тянется к губам, а я к ним навстречу.

Я – корабль, подбитый у берегов безветренной бухты. Подбитый и от этого счастливый. Мой берег теперь всегда со мной – красивый, с голубым чистым небом в глазах.