Алекс Хилл

Танцуй со мной в темноте

Глава 1

Алекс Хилл

Художественное оформление Янины Клыга

В дизайне внутреннего блока использованы элементы оформления:

Используется по лицензии от Shutterstock.com

* * *

Посвящается… мне.

Справилась на морально-волевых.

Так держать.

Плейлист:

Hate Me If You Must – Azizi Gibson

По камушку – Settlers

Сначала – Green Heart

Слишком быстро – Дворецкая

Ничего не изменится (Slowed) – Кирилл Мойтон

Завяжи мне глаза – rozalia

Космос – Скриптонит

Рушу – Elvira T

Без тебя невозможно – Nebozhitel

К тебе – Z1Y1X1

Танцуй со мной в темноте Old version – SMOGWIN

POV Аня

«Все, что ты не меняешь, ты выбираешь». Так мне сказал один знакомый черт, который сначала прикидывался другом, затем парнем, а в итоге бросил и сбежал туда, где теплее. Хотелось бы пошутить про ад, но, вероятно, Никита просто вернулся на юг. На прощание он оставил мне внушительную дыру в груди и кожаную куртку. Особая забота Никиты во всей красе – выпотрошить и прикрыть, чтобы не продуло. А еще мне перешел черный огонь, который в нашу последнюю встречу я ошибочно приняла за свой собственный. Наивная. Это пламяегопринципов,егонесгибаемой воли, непоколебимости в решениях и уверенности в себе: всем этим Никита извращенно-любезно поделился со мной. Прошло уже больше двух месяцев с тех пор, как он уехал, оборвав все контакты, и я до сих пор не разобралась, что именно чувствую к нему. Чего больше: влюбленной ненависти или же ненавистной любви? Но важнее всего другое – благодарность, она уж точно искренняя и чистая. Как бы там ни было, Никита многому меня научил: заставил открыть глаза и смело взглянуть в лицо страху, помог найти опору, чтобы снова встать на ноги, показал и доказал, что я могу быть той, кем сама решу. Не задаром, разумеется, – сделки с представителями преисподней всегда чего-то стоят. Я заплатила сполна, отдав на растерзание собственное сердце. Жалею ли? Ничуть. Черный огонь греет меня до сих пор и без присутствия хозяина. Он со мной и уже действительномой. Я постепенно учусь управлять этой силой, намереваясь изменить все то, что больше мне не подходит.

– Аня, еще долго? – ворчливо спрашивает мама.

Туго завязываю очередной мусорный мешок и осматриваю крошечную спальню, что хранит воспоминания о детстве и школьных годах. Меня тошнит от этой комнаты, от этой квартиры и города. После окончания второго семестра было всего два варианта: вернуться к родителям на летние каникулы и потратить время впустую или найти работу с жильем, чтобы без крайней необходимости не появляться в родном клоповнике. Я остановилась на втором.

– Нет, – сухо отвечаю я матери и встаю, отряхивая пыльные ладони. – Почти закончила.

– Давай скорее, мы так на автобус опоздаем, – недовольно цедит она и оставляет меня одну посреди хлама, который когда-то был моей жизнью.

Еще раз критически оглядываю спальню: узкая кровать, застеленная фиолетовым покрывалом с прожженным следом от плойки, письменный стол, обклеенный стикерами с персонажами мультфильмов, книжный стеллаж, где сиротливо лежат лишь несколько томиков русской классики. Бо́льшую часть книг из моей коллекции пришлось продать, чтобы организовать подобие финансовой подушки, но это ничего, как только встану на ноги, начну собирать заново. Уверившись, что ничего не забыла, хватаю пару набитых до отказа сумок и выхожу в коридор. Отец рассеянно топчется у входной двери, мать суетливо поглядывает на часы.

– Вам необязательно ехать со мной, – в который раз повторяю я.

– Конечно обязательно, – раздраженно отмахивается мать. – Думаешь, сняла квартиру и сразу взрослая стала? А вдруг это мошенники какие-то?

– Это не мошенники.

– Да что ты? Я должна поверить тебе на слово?

– Я же сама буду платить за эту квартиру.

– А кредит на учебу тоже будешь сама платить?! Одевать себя, обувать? – выплевывает она, лишая меня возможности продолжить спор.

– Мы идем или нет? – отчужденно вздыхает отец.

– Идем! – грохочет мать.

Она распахивает дверь и переступает порог, отец выходит следом. Тащусь за ними, натужно пыхтя и сжимая ручки тяжелых сумок. Родительская поддержка и помощь, конечно, бесценны.

Два с половиной часа пути в душном автобусе по автотрассе мимо зеленых полей, и вот мы уже в другом городе. Двадцать минут в такси от вокзала до тихого двора многоэтажных кирпичных домов. Недолгая поездка в тесном лифте на шестой этаж, звонок в дверь. На пороге квартиры появляется улыбчивый светловолосый парень и приветливо выдает:

– Здравствуйте! Прошу, проходите, осматривайтесь.

Он отступает, пропуская нас внутрь. Родители расхаживают по небольшой студии, задают арендодателю вопросы, на которые тот бойко и четко отвечает. Квартира принадлежит его родственнику, который давно переехал в столицу, здесь нет насекомых и другой живности, приятные соседи, рабочая техника, приличная мебель. Мать остается довольна допросом и молча наблюдает, как я подписываю договор аренды и отдаю деньги за первый и последний месяцы проживания.

– Если ко мне больше нет вопросов, то я пойду, – щебечет арендодатель и передает мне комплект ключей. – Добро пожаловать домой, Аня. Будут какие-то проблемы, не стесняйся обращаться ко мне.

– Спасибо, Василий. Обязательно, – отвечаю я, не без труда сдерживая ироничную ухмылку из-за нашего небольшого представления.

Я решила не посвящать родителей в некоторые детали своих жизненных перемен. Например, умолчала о том, что эта квартира принадлежит отнюдь не незнакомцу, а приятелю моего хорошего друга. Вряд ли мать оценила бы общение с парнем на десять лет старше и точно не поверила бы в его безобидность, а так мы все получаем то, чего хотим. Родители – подтверждение безусловности их контроля надо мной, а я – послабление поводка, чтобы чуть позже, когда буду готова, сорваться с него насовсем.

– Анастасия Григорьевна, Валерий Михайлович, – почтительно кивает на прощание Вася и удаляется, остановившись у двери на мгновение, чтобы хитренько подмигнуть мне.

Прячу довольную улыбку, опустив голову. Мать постукивает пальцами по столешнице и критично резюмирует:

– Недурно. Да, Валер? Первая квартира, где жили мы, была, кажется, вдвое меньше.

– Угу, – безразлично отзывается отец.

– Даже странно, что арендная плата такая низкая, – похоже, хозяин не слишком нуждается в деньгах. Везет же людям! Некоторые всю жизнь горбатятся на

Ни я, ни отец никак не реагируем на завистливые рассуждения матери. Мы слышали их столько раз – не сосчитать. Она обожает такие разговоры, особенно под вино: всем вокруг хорошо, и только на ее долю выпало немыслимое количество испытаний. Непослушный ребенок и непутевый муж в том числе. И это она еще не знает, что аренда для меня ограничивается оплатой коммунальных платежей и поддержанием чистоты, а взнос за проживание Вася вернет при первой встрече.

– Ну что, Аня, поздравляю. – В голосе матери ни капли радости, лишь сухой треск нервов. – Только это не значит, что ты теперь можешь делать все что вздумается. Мы согласились, чтобы ты могла устроиться на работу и снять с нас часть трат на тебя, а не вернуться к гулянкам. Если я узнаю…

– Не узнаешь, – обрываю я пренебрежительно и тут же исправляюсь: – Нечего будет узнавать. Я собираюсь усердно работать, сдать оставшиеся экзамены и прилежно готовиться к новому семестру. Это все.

Она прищуривается, осыпая меня колючками недоверия, но они сгорают, так и не коснувшись кожи. Эти люди, что сидят сейчас со мной за одним столом, подарили мне жизнь, воспитали, как могли, и вырастили, но я сама не знаю, как отношусь к ним. Часть меня, маленькая и хрупкая, все еще видит авторитетных взрослых, ждет тепла, заботы и защиты, нуждается в одобрении. Но другая, собранная из болезненного опыта, злобы и разочарований, наблюдает перед собой лишь мутные помехи, лишенные ценности, но не выгоды. Я до сих пор изображаю примерную дочь только по одной причине – мне нужно время, чтобы как следует подготовиться к самостоятельной жизни: набраться опыта и заработать денег.

– Надеюсь, что так, – холодно произносит мать. – Хоть раз хотелось бы рассказать о тебе с гордостью. Официантка в детском кафе, конечно, не самая престижная должность, но лучше, чем ничего.

Слова хлестче пощечины. Продолжаю смотреть в глаза матери, которые никогда не видели меня полностью, лишь мельком, и сдержанно киваю, подтверждая еще одну ложь. Нет никакого детского кафе, а работать я собираюсь совсем не официанткой, хотя по специфике довольно близко.

– Нам пора. Обратный автобус через полчаса, – объявляет отец, которому, очевидно, плевать на происходящее. Он, как глухой и слепой пес, не лает, не охраняет, просто существует в каком-то своем мире, дожидаясь очередной кормежки.

– Я провожу! – С энтузиазмом вскакиваю на ноги, и как только закрываю за родителями дверь, с облегчением выдыхаю.

Наконец-то я одна. И я дома.

Разворачиваюсь, делаю несколько неспешных шагов к центру комнаты. Яркое летнее солнце бьет в окна, заливая все вокруг золотистым свечением. Взгляд медленно скользит по предметам интерьера: большой шкаф, комод, двуспальная кровать, узкий стол в зоне кухни, кофемашина, пепельница на подоконнике. Кожа покрывается мурашками, в груди ощутимо жжет. Надо бы разложить вещи, навести немного уюта, и станет полегче. Теперь это моя квартира, никакой нечисти, только я и драгоценные воспоминания, приносящие одновременно и радость, и печаль.

Через несколько часов, когда сумки пустеют, а мышцы спины ноют, сталкиваюсь с последней дилеммой. Сжимаю мягкую кожу куртки, подношу воротник к носу и глубоко вдыхаю, прикрыв глаза. Аромат сигаретного дыма, парфюма и летнего дождя отправляет в эмоциональный нокаут мгновенно, а соблазн повесить куртку Никиты на крючок у двери слишком велик. Восхитительная иллюзия, будто он где-то неподалеку, ушел решать свои демонические дела и совсем скоро вернется. Ко мне. К нам. Надеваю куртку, подхожу к открытому окну и нащупываю в кармане пачку сигарет и зажигалку. Достаю их, закуриваю, глядя вдаль. Интересно, о чем думал Никита, сидя здесь ночами? Разрабатывал свои хитрые планы, просчитывал манипулятивные ходы? А может, мечтал? Он вообще на это способен? Есть ли у него желания? Что там может быть, помимо безграничного запаса коньяка и освобождения от уголовной ответственности? Где он живет теперь? Чем занят? Вспоминает ли обо мне? В горле першит от дыма, но я делаю еще одну затяжку, а затем снова и снова до тех пор, пока табак не сгорает до фильтра. Тушу окурок в пепельнице, убираю пачку сигарет, где осталась всего пара штук, и зажигалку обратно в карман. Снимаю куртку и запираю ее в шкафу вместе с десятками вопросов, что адресованы тому, кто ушел из моей жизни, но прочно закрепился в мыслях.

Вибрирует телефон, брошенный на столе. Иду к нему, имя на экране вызывает взволнованную улыбку.

– Слушаю, товарищ начальник! – отвечаю я на звонок.

– Очень смешно, – бурчит Максим. – Ты там еще не передумала?

– Никак нет! Готова к труду и обороне!

– Всем бы твой энтузиазм.

– Могу поделиться.

– Вряд ли мне это поможет, – напряженно вздыхает он. – Официальное открытие через неделю, но уже послезавтра начинаем работать в техническом режиме. Хочешь первую смену?

– Спрашиваешь еще, – радостно отвечаю я.

– Дневную или ночную?

* * *

Теплый июльский вечер окутывает сквер сладкими ароматами цветов. Мы с Васей сидим на скамейке рядом с огромной яркой клумбой, болтаем и едим мороженое. За последний месяц из-за работы времени на дружеские встречи у меня почти не было, вдобавок Вася на две недели уезжал в отпуск на побережье. Новостей у обоих накопилось немало, и мы все трещим и трещим, не замечая ничего вокруг, но тут меня отвлекает пиликнувший телефон.

– Извини, – говорю я и читаю сообщение от Иры, которая просит подменить ее сегодня.

– Аня-а-а, – неодобрительно тянет Вася, заглядывая в экран. – Какого рожна ты соглашаешься?

– Мне не трудно, да и деньги не лишние.

– Сколько смен подряд ты уже отработала?

– Эта будет четвертой, – отвечаю я беспечно и читаю бурные благодарности от коллеги.

– А сколько выходных у тебя было в этом месяце? – продолжает допытываться Вася.

– Мм… два, вроде.

– Думаешь, это нормально?

– Вась, не начинай, – отмахиваюсь я. – Все в полном порядке.

– Нет, не в порядке. Тебе нужно отдохнуть, – серьезно заявляет он. – А этой неженке передай, что примы пляшут даже во время месячных. Пусть запихнет тампон поглубже, выпьет обезбол и топает на работу.

– Посмотрела бы я, как здорово помогают тампоны и обезболивающие, если раз в месяц тебе ломали бы нос, а кровотечение не останавливалось всю следующую неделю.

– Ладно, не руби мне голову, кровавая королева. Месячные – отстой, не спорю, но у тебя свидание через два часа, – напоминает Вася и засовывает в рот фруктовый лед на палочке почти целиком. – Иви ты забыва?

– Выплюнь, шпагоглотатель, мозги замерзнут. – Я иронично ухмыляюсь. – Ничего я не забыла, просто придется перенести встречу.

– Опять?! – Вася угрожающе тычет в меня деревянной палочкой, которая, к

– Кто сказал?

– Солнце, хватит мучить парня. Недоступность привлекает, но с этим лучше не заигрываться.

– Никто его не мучает. И уж точно не держит. Если что-то не нравится, то…

– Ты! Ты ему нравишься! – строго перебивает Вася. – Кто бы еще в здравом уме терпел такое количество прокатов? Может, стоит уже дать ему шанс? У вас там полный комплект сотрудников, почему пашешь только ты?

Отворачиваюсь, недовольно засопев, и едва не давлю в руке вафельный рожок. Не люблю, когда Вася такой. За последние четыре месяца мы с ним по-настоящему сдружились, и разница в возрасте ничуть не мешает нам общаться на равных. Но иногда из-за образа несуразного парнишки, который получил от меня ласковое прозвище Василий Ясно Хренушка, выглядывает рассудительный и серьезный Василий Иванович Тышкевич и принимается отчитывать меня со всей строгостью.

– Потому что ребята просили их подменить, а мне все равно нечем больше заняться, – оправдываюсь я.

– Серьезно? А этот Матвей для тебя шутка какая-то?

–Этот Матвей,– язвительно передразниваю, – просто знакомый. То, что он пару раз позвал меня гулять, еще ничего не значит.

– Пару?

– Немного больше двух.

– Ага, совсем немного. Раз пять или шесть.

– Вася, отстань!

– А то, что он приходит почти на каждую смену и сидит с тобой до ее окончания, подвозит домой и все такое?

– Ну вот видишь, мы общаемся. В чем проблема?!

– Не строй из себя дурочку, а из меня дурака. Мы оба знаем, в чем… точнее,в кому нас проблема.

Молчу, Вася подсаживается еще немного ближе и заговаривает куда более степенно:

– Солнце, не стоит ждать его. Гиблое дело.

– Думаешь, я не запомнила за предыдущие триста раз, когда ты это говорил?

– Мало запомнить, нужно понять и принять.

– Я поняла.

– А приняла?

Поглядываю на Васю, в его глазах все, что одновременно греет и рвет мне сердце: сочувствие и поддержка, а еще уверенность в том, что он прав. Как бы сильно мне ни хотелось удержать то, что нас когда-то связывало с Никитой, нить уже оборвана и сожжена дотла с одной из сторон.

– Не уверена, что уже готова к новым отношениям, – сознаюсь я смущенно. – Матвей неплохой, но что-то… что-то не так…

– Сложно пересесть с «харлея» на трехколесный велосипед, – с пониманием кивает Вася. – Солнце, ты же знаешь, мне начхать на этого Матвея. Хочешь играться с ним? Пожалуйста. Решишь использовать и послать? Окей. Но я не могу смотреть на то, как ты упахиваешься, лишь бы больше ничего не видеть и не чувствовать. Работа – это хорошо, тебе она нравится, у тебя там все получается. Я безумно горжусь, но отдых тоже важен. Жизнь, она в другом, понимаешь? Должно быть что-то еще: маленькие радости, безделье, время только для тебя и беззаботного веселья. Подумай об этом, ладно?

Вася вглядывается мне в глаза, и я невольно расслабляю плечи, выходя из оборонительной позиции.

– Знаешь, ты был бы отличной матерью.

Он игриво выгибает брови и говорит уже в своей привычной клоунской манере:

– Одно слово, пупсик, и я буду кем угодно!

Тычу в загорелую щеку подтаявшим фисташковым пломбиром, рассмеявшись. Вася собирает мороженое пальцами, облизывает их, причмокивая, и тянется к моему рожку.

– Как вкусно! Вот это да! Ну-ка дай еще!

– Облезешь! – кричу я, уворачиваясь.

– Не жадничай, засранка! Я бы с тобой поделился!

– Не стала бы я брать в рот то, что уже побывало в твоем!

Доедаю мороженое в несколько укусов, набив полный рот. Щеки мигом стягивает от холода, глаза наливаются слезами. Вася сокрушенно ругается, не стесняясь в выражениях, а я смеюсь до икоты и судорог в животе. Если в моей жизни и остались радости, то дружба с этим чудом точно одна из них.

К половине седьмого я добираюсь до работы. Взгляд по привычке тянется к вывеске, губ касается тоскливая улыбка. «Бешеная свинка» уже совсем не та: вместо неказистой неоновой поросячьей морды над заведением красуется модная хрюшка в темных очках вместе с хлестким названием Bad pig[1]. И это только малая часть изменений. Караоке было продано еще в конце весны, и вместе с новым владельцем пришел новый формат работы и обслуживания. Теперь днем это мясной ресторан, а ночью караоке-бар, но уже не такой гадюшный, как раньше. Персонал выходит в две смены: с одиннадцати дня до семи вечера и с семи вечера до трех утра. Некоторые из работников остались, но новичков гораздо больше: администраторы зала, повара, официанты, бармены, музыканты, охранники. Только ребрендинг и косметический ремонт не заставят меня забыть, каким это место было раньше, как много оно для меня значило и значит до сих пор.

Я все еще чувствую здесь Никиту. Ощущаю пристальный взгляд из темноты, находясь за стойкой бара, слышу недовольное ворчание в ругательствах повара Радика и смех в шутках охранника Дениса. Вспоминаю о нем, когда смотрю на собранного и ответственного Максима, получившего должность управляющего, или когда диджей Женя ставит треки, которые Никита Сергеевич окрестил приемлемыми. Он просочился в каждого из нас, оставил след. Теперь я понимаю, почему так много людей считают Никиту другом без очевидной взаимности. Он грубый, резкий, циничный, от него не дождешься сюсюканья или душевной поддержки, но если он может что-то исправить или помочь, то сделает это, не дожидаясь просьб и не задавая вопросов. Вася, возможно, прав, говоря о том, что мне стоит отпустить Никиту и жить своей жизнью, а не копировать его, но дело в том, что я не могу, да и не хочу. Все, что у меня сейчас есть, появилось благодаря ему. Я смогла загадать его, но не разгадать, зато он сделал это со мной в два счета: вывернул наизнанку, очистил от грязи, испачкавшись сам, и исчез. Не знаю, наказание это или освобождение, но представить, что ничего не было, выше моих сил. И если все, что я могу, – это помнить или забыть, то, не раздумывая, выбираю первое.

Захожу в переулок и спешу к служебному входу, у которого натыкаюсь на удивленную гримасу здоровяка Дениса.

– Привет, кнопка. А ты здесь каким судьбами? Разве у тебя не выходной?

– Привет. Был да сплыл. Я сегодня Иру подменяю.

– Опять?

– Дэн, давай только ты не начинай, – отвечаю я, досадливо прицокнув, и шагаю к двери, но охранник неожиданно преграждает мне путь. – Это еще что? Паспорт показать?

– А Максим в курсе замены?

– Думаю, Ира его предупредила. А что?

– Да так… – подозрительно задумчиво отзывается Денис. – Ты зайди к нему на

– Ладно, – соглашаюсь я и дружески интересуюсь: – У тебя все нормально?

– Да-да, все отлично, – бодро кивает он.

– Пройти-то дашь?

– Угу. Заходи.

Охранник отступает в сторону, нырнув рукой в карман черных брюк, и достает мобильный. Денис кажется неоправданно напряженным, хотя у него жена вторым беременна, волнений наверняка в избытке. Спускаюсь по лестнице в цокольное помещение, в нос мигом бьет запах еды, слышится брань Радика, муштрующего своих поварят. Надо будет чаек успокоительный заварить всей компании, но сначала стоит переодеться. Заскакиваю в каморку для персонала и натягиваю рабочую форму: черная рубашка с золотистой вышивкой, что повторяет логотип заведения, узкие укороченные брючки и кеды на высокой подошве, которые помогают мне не выглядеть лилипутом за барной стойкой. Перед выходом смотрю в зеркало у двери, поправляя растрепанные волосы. Смена их черного цвета далась нелегко, – повезло, что лысой не осталась после четырех кислотных смывок. И все-таки Вася прекрасный колорист. Пусть бо́льшую часть волос пришлось срезать и теперь они едва ли достают до плеч, но отливают теплым карамельным оттенком, а не болотной зеленцой. Провожу пальцами под глазами, смахивая крошки туши, и, оставшись довольной обликом, отправляюсь на ковер к начальнику, только у двери в кабинет привычно медлю. Каждый раз, когда подхожу сюда, в мыслях только одно – что, если я войду и увижу Никиту, вальяжно сидящего за столом? Сигарета в зубах, взъерошенные темные волосы, порочный взгляд, холодная отрешенность на чертовски красивом лице. Он наверняка сказал бы какую-нибудь пошлую гадость, а я начала бы взбешенно заикаться в поисках достойного ответа.Мечты-мечты…Что-то сегодня воспоминаний даже больше, чем обычно. Полнолуние, что ли? Пора переключаться с сентиментального режима в рабочий.

Тяну за ручку двери, переступаю порог и с ходу заявляю:

– Работник месяца – Анна Никитина – прибыла!

– Что? – озадаченно вопрошает Максим, отрываясь от компьютера. – У тебя выходной.

– Теперь он у Иры. – Развожу руками и весело улыбаюсь. – Разрешите приступить…

– Не разрешаю, – строго обрывает Максим, стягивая с носа очки для компьютера. – Ты сейчас же идешь домой.

– А за бар кто встанет? Ты? – Мой тон тоже становится серьезнее.

– Надо будет, встану.

– Но…

– Аня, я не шучу, ты сегодня не работаешь. И чтобы это был последний раз, когда вы самостоятельно тасуете смены. Ясно?

Глупо хлопаю ресницами, не ожидав такого враждебного приема. Мы с Максимом в хороших отношениях – не то чтобы в дружеских, но точно в приятельских. Когда я пришла на собеседование, он принял меня более чем радушно: поручился за неопытную девчонку, отстажировал, научил всему, что я сейчас знаю относительно барменского ремесла, и ни разу не обидел ни словом, ни делом. Я прекрасно знаю, как он волновался перед открытием, как старается сейчас, и не стала бы просто так сомневаться в его авторитете, но ситуация до крайности глупая.

– Тебе Вася настучал, да? Или Дэн? – Подступаю к столу, злобно сощурившись.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Тогда что это за показательное выступление? Иры сегодня не будет, а я здесь и готова к смене.

– Ты не можешь работать за всех барменов. У вас есть согласованный график.

– Хорошо, я тебя услышала, впредь мы будем придерживаться графика, а все замены только с твоего одобрения. Теперь я могу идти?

– Можешь. Домой, – настойчиво повторяет он.

Оскорбленно вспыхиваю. Впервые вижу, чтобы сотруднику, который хочет работать, не позволяли это делать.

– Только если ты меня уволишь, – произношу мрачно-серьезно.

– Аня…

– Давай, – подначиваю я, не повышая голоса, но звучит он более чем уверенно, – всего одно слово, и я уйду.

– Слушай, я же о тебе беспокоюсь. Не хочу, чтобы ты выгорела вот так сразу.

– О-о-о, как мило, – тяну иронично и для пущего эффекта выпячиваю нижнюю губу. – Спасибо большое, но я вообще-то в состоянии позаботиться о себе. Мне нужны деньги, нужен опыт и стаж, и ты, как никто, должен понимать, почему я беру все смены, которые могу.

Он нервно втягивает носом воздух и качает головой. За время стажировки мы немало узнали о трудностях жизни друг друга. У Максима куча долгов и требовательная невеста, которая ждет свадьбу мечты. Он, наверное, даже в более уязвимом положении, чем я, но это не дает ему права определять мой предел выносливости.

– Я поставлю тебе эту смену как отработанную, – предлагает Максим.

– Подачки мне не нужны, – отрезаю я и, круто развернувшись, шагаю к двери.

– Куда ты?

– За бар. Дай знать, если все-таки решишь уволить, а я пока сменю ребят.

– Аня…

– Что? – Оглядываюсь, прижимая подбородок к плечу. – Прямо сейчас заявление написать?

– Ты такая же невыносимая, как… – Максим осекается, так и не договорив, но мы оба знаем, с кем он собирался меня сравнить. И в данном случае это скорее комплимент.

Продолжаю сверлить начальника упрямым взглядом, давая понять, что не отступлю и не приму особого отношения.

– Ладно, иди работай, – нехотя сдается он.

– Кофе принести? – спрашиваю уже не так агрессивно.

– Не откажусь, – приглушенно отзывается он и берет в руки телефон, принимаясь бегло набирать кому-то сообщение.

Ну точно полнолуние, у всех крыша едет. Максим, наверное, снова с Наташей поссорился, вот и рычит, бедолага. А невеста у него, если откровенно, та еще сука. Она заходила к нам пару раз, – самомнение выше стратосферы, замашки царицы, а говор как у избалованной десятилетки. Не представляю, что нашел в ней Максим, помимо милого личика и тела порнозвезды, но если вспомнить, в кого я сама влюблялась, судить уже как-то лицемерно.

Выхожу в основной зал, присматриваясь к гостям. Людей за столиками немного, за баром и вовсе никого. По четвергам обычно так и бывает, основной наплыв приходится на пятницу и выходные, но раз на раз не приходится. Ловлю приветливую улыбку Жени, стоящего за диджейским пультом, и прохожу за стойку, где уже лениво вертится мой сегодняшний напарник – Никита. Черт прозвал его «клубничным», я же зову просто Ник. Вместо приветствия протягиваю ему кулак, получаю легкий тычок по костяшкам и раздражающее удивление на миловидном лице.

– Если ты сейчас скажешь, что мне нужен выходной, клянусь, я изобью тебя мадлером[2] до полусмерти, – предупреждаю грозно.

– Понял, – кивает он. – И я рад тебя видеть, Аня.

Натянуто улыбаюсь и отхожу к кофемашине, чтобы приготовить американо для Максима. Ник становится рядом, очевидно намереваясь завести разговор, но не знает, как начать, поэтому без конца поправляет длинную русую челку. И зачем только отрастил? Не похож ведь ни капли. Да и все его попытки вести себя дерзко и нагло выглядят совсем неубедительно.

– Что с Ирой? – наконец-то спрашивает

– Я ее съела. – Едко ухмыляюсь, тыча пальцем в кнопку кофемашины.

Аппарат гудит, черный кофе льется в чашку, а напарник нервно напрягает челюсти.

– Ну говори уже, – подталкиваю я, хотя примерно догадываюсь, в чем дело.

В нашу прошлую совместную смену Ник с каких-то чудес решил за мной приударить. И я-то думала, что это просто рабочие шутки, поэтому не обращала особого внимания, но когда он попытался поцеловать меня в комнате для персонала, стало уже не до смеха.

– Ты все еще злишься?

– А ты все еще хочешь пофлиртовать со мной? – задаю свой вопрос.

– Одного твоего удара хватило, чтобы понять – больше не стоит.

– Вот и славненько, – елейно отзываюсь я, добавляю кипяток в эспрессо и вручаю чашку напарнику. – Отнеси Максу, пожалуйста.

– Это значит, мир?

– Мир, – сухо соглашаюсь и боковым зрением замечаю гостя у бара.

Спешу к мужчине, чтобы принять заказ, наливаю виски в бокал и с доброй улыбкой ставлю на стойку. Чуть погодя выходит чек на четыре мохито, потом еще один – сет авторских настоек. Рабочая рутина затягивает, в голове крутятся технологические карты напитков[3], сосредоточенность выкручивается на максимум. После обновления в барной карте теперь более пятидесяти позиций, двадцать пять из них – коктейли, начиная с классики и заканчивая лютым авангардом, о котором я сама никогда бы не додумалась. И все-таки в этом что-то есть, какая-то особая магия с элементами творчества и актерского мастерства. Я пока не слишком хороша и во многом уступаю коллегам, ведь практического опыта у них куда больше, но прикладываю все силы, чтобы поскорее наверстать. Важно не просто готовить напитки и улыбаться всем подряд, – сервис в деталях: замечать настроение гостей, оценивать их финансовые возможности, увлекать и заинтересовывать, помогать расслабляться, веселить, подбадривать. Почти цирковое представление – одна ошибка, и тебе откусит голову пьяный тигр.

После полуночи гостей становится больше. Музыка звучит громче, освещение тускнеет. Больше никакого цветного неона, только теплое сияние бра, торшеров и хрустальных люстр. Вульгарные кожаные диваны и крупные столы тоже исчезли, теперь на их месте велюровые кресла на резных ножках и деревянные круглые столики, а ВИП-зона для больших компаний скрыта кованым ограждением в готическом стиле. Перед баром появляется наша певчая птичка Рита и просит приготовить чай. Бодро киваю и достаю банку с травяным сбором, как вдруг Ник забирает ее у меня.

– Давай я сделаю, – предлагает он.

– Она замужем, – напоминаю я о семейном положении Риты.

– Знаю, Аня, просто тут пришел кое-кто.

Оглядываюсь и вижу знакомую клетчатую рубашку, лучезарную улыбку и заинтересованный блеск светлых глаз.

– Значит, теперь тебе нравятся пай-мальчики? – говорит напарник рядом с моим ухом, очень плохо, но стараясь копировать манеру разговора Никиты.

Как же меня это достало. Я все понимаю, подражание – высшая степень восхищения, но разве этот пацан вообще знает Никиту? Я вот знаю. И могу изобразить его куда лучше.

– Тебя ебать не должно, кто мне нравится, если это не ты, – отвечаю хлестко, покосившись на Ника. – Еще вопросы?

– Фига себе! Прямо один в один! – пораженно произносит он. – Дашь пару уроков?

– У тебя все равно не получится, – небрежно бросаю я и направляюсь к знакомому, что последние три недели очень активно набивается мне в друзья. По крайней мере, он так говорит. – Неожиданно! – повышаю голос, остановившись перед Матвеем.

– Если гора не идет к Магомеду, значит, Магомед лох! – весело выдает он.

– Гора работает! И она извинилась!

– Да все в порядке! Я просто мимо проезжал и подумал – зайду, поздороваюсь!

«Ага, как и в прошлые семь раз», – язвительно отвечаю про себя.

На самом деле Матвей приятный парень: смешливый, забавный, симпатичный, неглупый. Мы одногодки, учимся в одном универе, но на разных специальностях. Нам есть о чем поболтать, и мне в большинстве случаев комфортно общаться с ним, но… есть это чертово «но», с которым я еще не разобралась.

– Ну привет, Магомед! Давай угощу тебя! Чай, кофе, лимонад?! Или ты сегодня не за рулем?!

– А к чему из этого прилагается беседа с очаровательным барменом?!

– Надо у него спросить!

Матвей смеется, а я улыбаюсь, сама затрудняясь определить, насколько это искренне. Барная стойка, хочешь или нет, меняет тебя, – оказавшись по другую сторону от гостевых стульев, ты всегда немного притворяешься.

– Лимонад! – озвучивает Матвей.

– Малина и лайм или груша и финики?

– Малина!

– Пару минут! – обещаю я и приступаю к делу.

Тут же приходит заказ на два коктейля. Готовлю сперва их и собираюсь поставить на край бара, чтобы не задерживать официантов. Разворачиваюсь, делаю шаг и вздрагиваю, точно стукнувшись об электрическое поле. Стаканы выскальзывают из рук, падают под ноги, разлетаясь осколками и пачкая кеды, но я продолжаю смотреть ровно перед собой. У подножия лестницы стоит он, мой самый жуткий кошмар и самая желанная фантазия. На лице привычная скука, длинная темная челка прикрывает лоб, простая черная футболка и джинсы подчеркивают стройную высокую фигуру. Внимание черта, что, бесспорно, приковано ко мне, пронзает толстыми крюками кожу: ни вдохнуть, ни выдохнуть. Я так долго ждала этого момента, мечтала о нем, но сейчас понятия не имею, как себя вести. Кто мы теперь: знакомые, бывшие любовники, друзья, враги? Не знаю, не могу вспомнить, и как бы ни было стыдно признавать, мне снова до дрожи страшно. А глаза у страха темно-карие.

Никита медлит еще пару мгновений, словно нарочно издеваясь, и неспешно приближается, неся с собой ленивую уверенность и мешок пренебрежения, которым варварски оглушает меня уже в следующую секунду.

– Поздравляю с приобретением. – Его голос легко заглушает музыку и шум.

– Что? – глупо уточняю я.

– Ты только что купила два коктейля вместе с бокалами, – недовольно поясняет он. – Убирай и переделывай, гости ждут.

Никита уходит в сторону кабинета, а я бросаюсь к шкафчику, где хранится инвентарь для уборки, чтобы не выглядеть еще тупее. Сметаю осколки в совок щеткой, но по ощущениям будто слизываю языком. За эти четыре месяца я придумала себе очень удобную сказочку, где свято верила в наше счастливое воссоединение. Надеялась так отчаянно, что умудрилась забыть – Никита далеко не принц, да и я не принцесса. Дура. Обычная влюбленная дура, которой только что напомнили –монстры остаются монстрами, кобели – кобелями, а черти… Черти не способны на любовь.Все закончилось, и теперь для Никиты я не больше чем любая из девчонок, с которыми он спал или игрался, гребаное доброе дело, что он успешно завершил и без каких-либо сожалений вычеркнул из дьявольского списка.

Глава 2

POV Никита

Свет фар озаряет темные ворота, за которыми виднеется бордовая крыша большого двухэтажного дома. Верчу телефон в пальцах правой руки, в левой зажата сигарета: это уже шестая, и она совершенно безвкусна. Выдыхаю дым, раздраженно скривившись. Сколько бы я ни сидел в машине, вряд ли смогу как следует подготовиться, лучше уже покончить с этим поскорее. Набираю сообщение, отправляю и выхожу на улицу. Поздний летний вечер оседает липкой пленкой на коже, слабый ветер треплет ветви и листья ореха, у которого мне знаком каждый сук и ветка. Раньше он неплохо выручал меня – помогал не оставаться голодным надолго, когда плодоносил. Опираюсь о бампер машины, делаю последнюю крепкую затяжку, глотая дым, и стреляю окурком в сторону, попав в неказистого вида кустарник. Не могу избавиться от мысли, что был бы охрененно рад увидеть, как все здесь запылает, но я, к сожалению, не за этим. Со двора доносится шорох тихих шагов, скрипит железная калитка. Стискиваю зубы, глядя вниз. Перед глазами появляются женские ступни, обутые в пыльные резиновые тапки на несколько размеров больше, чем нужно.

– Здравствуй, Никита. – Ее усталый голос все еще полон болезненной нежности.

– Все собрала? – сухо спрашиваю я, вытянув руку.

– Все, что ты просил.

В мою ладонь опускается край пухлой папки, перехватываю ее покрепче и распахиваю водительскую дверь.

– Может, зайдешь ненадолго? Выпьем чаю или просто… поговорим.

Ее гостеприимное предложение не вызывает у меня ничего, кроме брезгливой ухмылки. Забираюсь в машину, негромко пробормотав:

– Я дам знать, когда будут новости.

– Никита, я… мне так…

Закрываю дверь, заглушая сбивчивое лепетание. Бросаю папку на пассажирское сиденье, сдаю назад, отъезжая от двора, и уношусь прочь. Подальше от женщины, что совершила немыслимое количество ошибок, одна из которых, возможно самая большая, – я.

Покидаю город своего безобразного детства и отправляюсь в более приятное место, прогнав по проселочной дороге. Расул ожидаемо встречает у ворот, пропускает меня на территорию базы отдыха и семенит к машине. Получаю от дядьки крепкое рукопожатие и хлопок по плечу.

– Как добрался, Никитка?

– Как видишь, целым и невредимым, – отвечаю я, разжимая пальцы, а вот Расул не торопится меня отпускать: впивается цепким взглядом и пытается уловить настроение.

Когда несколько дней назад мне позвонил Марат, чтобы сообщить о неожиданной гостье, пришедшей на порог со слезливой просьбой о помощи, я был готов забить на все большущий болт и не вмешиваться, только кое-что не позволило – чувство долга. Не перед этой женщиной, совсем нет, а перед братьями Джоновичами. Они и так сделали для меня слишком много, чтобы вешать на них еще иэто.

– Голодный? – интересуется Расул.

– Нет. Я в душ и поеду, еще есть дела. Беседка моя не заперта?

– Открыта. Ключи внутри, а постельное и полотенца в комоде.

– Спасибо, старичок, – говорю я и разворачиваюсь.

– Никита! – напряженно окликает он. – Если нужна…

– Все под контролем, – обрываю серьезно и направляюсь к пруду, сам не слишком уверенный в том, о чем говорю. Контроль возможен в случае, когда за результат отвечает кто-то один, а у меня в уравнении слишком много нестабильных переменных.

Прохожу под стеклянный купол, стягиваю пропитавшуюся потом футболку и швыряю ее на диван. Достаю телефон из кармана, от количества уведомлений рябит в глазах, а двое суток почти без сна дают о себе знать легким гулом в висках. Позже все посмотрю, сейчас стоит наведаться к одному знакомому и стрясти должок. Заодно проветрюсь и гляну, как хорошо бывшие подопечные справляются без меня.

Прохладный душ дарит немного бодрости, а поездка по ночной трассе поднимает настроение. За последние четыре месяца у меня было не так много поводов, чтобы вот так просто покататься. Работы в гостинично-развлекательном комплексе жопой жуй, туристический сезон в самом разгаре. Гостей валом, персонал безбожно косячит, но Михалыч в восторге, да и мне в целом тоже нравится. Режим лютый, все как привык. Пролетаю центр города и сворачиваю на одну из улиц, полную баров и клубов. Не без труда нахожу место для парковки и смотрю на преобразившуюся вывеску «Бешеной свинки», которая стала «Плохой». Не могу сказать, что сильно скучал, но ностальгия ощущается приятной щекоткой. Здесь было весело.

Перехожу дорогу, у входа в заведение меня встречает Димон и едва не выпрыгивает из штанов.

– Да ладно! – кричит фейсер. – Я думал, Дэн меня разводит!

– Здорово, боец, – хмыкаю я, пожимая протянутую ладонь. – А сам он где?

– Отошел.

– Ясно. Я тогда позже выйду, покурим. А пока зайду на поклон к нашему большому начальнику.

– Ждем! – резво отзывается Димон, и я не могу сдержать короткий смешок.

Немногие могут так искренне радоваться встрече со мной, кое-кто уж точно взбесился бы, но сегодня не ее смена. Спускаюсь в подвал, притормозив у подножия лестницы, чтобы оценить ремонт и атмосферу. Лучше, чем я думал, но не так хорошо, как могло быть, если бы новая владелица не горела желанием открыть заведение поскорее. Взгляд скользит дальше к барной стойке, и тут окружение меркнет, оставляя во внимании лишь белое пятно, которое не омрачает даже черная рабочая форма. Тело реагирует мгновенно, напрягается каждая мышца, каждая вена и нерв. Вижу ее мельком, и этого достаточно, чтобы намертво приколотить меня к месту.

А она изменилась, хотя прошло всего ничего, и дело не в прическе и прочей визуальной мишуре. Мой взгляд становится еще резче, выхватывает каждую деталь: как Аня несет себя, как двигается, говорит, улыбается. Вот она отвечает что-то моему «клубничному тезке», и тот дергается, точно от пощечины. Неплохо. Затем Аня подходит к типу за баром, принимает у него заказ и отворачивается, собирая сразу несколько напитков. И это лучший момент, чтобы проскользнуть незамеченным. Да, сейчас, еще пару секунд, правда они пролетают катастрофически быстро. Аня замечает меня и замирает, роняя только что приготовленные коктейли. Смотрю в глаза Никитиной, и мой больной и вечно голодный зверь, сожравший сердце, пытается скинуть цепи, в которые пришлось заковать его в начале весны.

«Сиди на месте. Мы здесь не за этим», – мысленно приказываю я, но не могу лишить себя удовольствия посмотреть на Аню поближе, раз уже все равно так дебильно спалился.

Неспешно подхожу к барной стойке, не отпуская взволнованные темно-голубые глаза, и не верю.Ну ты-то куда, малышка? Не смотри на меня так, не смей.Ей стоило бы швырнуть эти стаканы мне в голову или, еще лучше, сделать вид, что она меня не узнала. Откуда этот изумленный восторг в дрожащих ресницах? К чему эта бесячая улыбка слабости в

– Поздравляю с приобретением, – заявляю небрежно.

– Что? – недоуменно переспрашивает Аня.

Ну же, малышка, очнись. Мармеладные клыки выпали, вместо них должны были вырасти настоящие. Покажи зубки, не давай мне повода для сомнений.

– Ты только что купила два коктейля вместе с бокалами, – поясняю раздраженно, и дело не только в реакции Ани, но и в моей. – Убирай и переделывай, гости ждут.

Ухожу, не оглядываясь, и знакомой дорогой быстро добираюсь до своего бывшего пристанища. Распахиваю дверь и тут же набрасываюсь на Макса:

– Нос, глаз или ухо?

– Чего? – морщится он, нервно заерзав в кресле.

– Всечь тебе куда? Даю право выбора, не чужие же люди.

– Клим…

– Какого хрена Никитина здесь делает? – задаю вопрос, что гремит у меня в голове, будто пушечный выстрел.

– Вышла на замену, я же отправил тебе сообщение.

– А домой ее отправить ты не додумался?

– Да?! – истерично вскрикивает Макс. – Ну иди и сам с ней поспорь, раз такой умный! Попробуй заставить делать то, чего она не хочет! От кого вообще она переняла эти невыносимые замашки, как думаешь?!

Поглядываю на закрытую дверь. Значит, Аня и правда больше не дает себя в обиду? Рад это слышать, только моя кандидатура – все еще идиотский выбор в качестве примера для подражания. Ладно, плевать, я все равно ненадолго. Снова поворачиваюсь к Максиму, который по-прежнему выглядит как младенец в офисном прикиде, только теперь что-то уж слишком изможденный.

– А ты чего такой грустный? – спрашиваю на порядок уравновешеннее и сажусь на один из стульев рядом со столом. – Хер сосал невкусный?

– Ты издеваться приехал? – обиженно вздыхает Макс.

– Как удержаться, если ты такая легкая мишень?

– Иди в жопу!

– У-у-у… голос прорезался?

Вступаем в борьбу взглядов, Кислый держится довольно долго, но все-таки уступает. Отворачивается, закатив глаза, и проводит пятерней по светлой макушке, ероша короткие волосы. Мне даже спрашивать ничего не нужно, я точно знаю, что на работе все в порядке, зарплатой его не обидели, а значит – снова эти сраные сердечные дела.

– Выпьем? – предлагаю я.

– Ты вроде по делу заглянул, – недоверчиво подмечает Макс.

– Коньяк никогда не лишний.

Максим кивает и встает из-за стола. Рассеянно оглядывается, моргает пару раз, а затем спрашивает:

– Выйдем в зал?

– Вышли бы, если ты бы там гранату без чеки не бросил.

– Ты что, боишься? – Он насмешливо выгибает брови.

Смотрю на него снизу вверх, откинувшись на спинку стула. Вообще-то я и правда боюсь… боюсь, что не смогу сдержаться. Эта хрень всегда получалась у меня хуже всего. Хочешь – делай. Нравится – бери. Надоело – уходи. Правильно это или нет, я сам определял, сам себе разрешал и позволял, и только на Ане все свелось к ублюдскому «отпусти», потому что так было правильно конкретно для нее.

– Я из-за нее чуть двоих не замочил, – проговариваю обманчиво-весело. – Будешь третьим?

– Она по тебе скучает. – Макс бесстрашно тычет горящей палкой прямо в полный злых пчел улей. Мелкий романтичный псих.

– Какая прелесть.

– Клим…

– Кислый, не трать воздух, лучше тащи коньяк.

– И мы поговорим по душам?

– Мы выпьем, – поправляю я. – А если ты снимешь свои яйца с шеи и вернешь на законное место, то и поговорим, но о чем-то менее сопливом и более интересном.

– Ну да, – хмыкает он. – Души-то у тебя нет.

– Как оригинально. В девчачьем паблике вычитал?

– Я по тебе вообще не скучал, – ворчит он, шагая к двери.

– Ты разбиваешь мне сердце, Кислый, а ведь у меня и его нет! – насмешливо кричу ему вслед.

Как и ожидалось, коньяк любую дрянную ситуацию делает вполне терпимой. В последнее время это единственное, что меня хоть немного расслабляет. Макс хвастливо повествует, как идут дела в «испортившейся хрюшке», и расспрашивает про гостиничный комплекс в горах, куда не смог поехать из-за своей суки-невесты. Обмениваемся новыми трешевыми историями, вспоминаем старые, говнимся на гостей, персонал и поставщиков. Через час, когда бутылка пустеет почти наполовину, а мой собеседник прилично пьянеет, звучит тот самый вопрос, из-за которого, собственно, я и приехал.

– Так что у тебя за дело, Клим?

– Вертел я такие дела, – отзываюсь устало, наливаю себе еще порцию «успокоительного» и тут же выпиваю, только кость в горле никуда не девается. До сих пор не могу поверить, что собираюсь в это влезть. – Ты как-то говорил, что у тебя в родственниках юрист есть. Я ничего не путаю?

– Двоюродный брат – адвокат, – подтверждает Максим и усиленно пытается вернуть на покрасневшую морду вменяемый вид. – У тебя что, проблемы? Гриша специализируется на гражданском праве, а не на уголовном, но у него наверняка есть знакомые.

– Гражданское подойдет, – отвечаю я, пропуская мимо ушей то, что Кислый всерьез считает меня возможным уголовником. Хотя кто его обвинит? Да и вряд ли он такой один. – Сможешь организовать мне встречу?

– Да, но насколько я знаю, он сейчас не в городе. Завтра наберу и все уточню. Насыпешь немного конкретики, чтобы я мог его подготовить?

– Наследство.

– Ох черт, Клим… – Макс огорченно качает головой. – Соболезную.

– И я тебе.

– В смысле? У меня никто не… не умер.

– А мозг?

Максим досадливо цокает, отвернувшись, а я поднимаюсь из-за стола, презрительно поглядывая на потолок, где висит датчик дыма. Кабинет – одно из немногих помещений, которых не коснулся ремонт, но эту херню они зачем-то починили.

– Он реально работает, – в очередной раз напоминает Макс. – Любопытно, как много бабок ты отстегивал только ради того, чтобы курить здесь?

– Ты лучше свои бабки считай, а не мои. Сколько обычно это занимает? Две секунды? Три?

Максим молчит, но сомнений в том, что я уже взбесил его до предела, нет. Пора прощаться, его и так дома мозгоебка ждет. С силой бью ладонью по столу, Кислый содрогается, напрягая шею и плечи, округляет глаза и сжимает кулаки. Реакция все еще есть.

– Ну я пойду, – сообщаю мирно, – спасибо за гостеприимство.

– Вот на фига так делать? – тяжко выдыхает он, растирая ладонью грудную клетку.

– Чтобы ты не расслаблялся.

– Расслабишься тут.

– Буду ждать звонка, Кислый, – прощаюсь я и покидаю кабинет.

Зал уже плешивый, и это неудивительно: четверг, время близится к закрытию. Занято всего пять столов, а у бара три калеки и тип в клетчатой рубашке, напротив которого пристроилась Аня. Она улыбается ему, что-то увлеченно рассказывая, и я чувствую, как зверь внутри скалится и рычит, подначивая разорвать ушлепка на части. Из пасти вылетает хриплое и злобное:«Мое. Это мое. Забери, укради, присвой, спрячь. Что хочешь делай, только верни ее мне».Резко сворачиваю

Огибаю караоке, выхожу к дороге, прикидывая, в какой бар стоит отправиться, как вдруг слышу знакомый гогот. У главного входа в «свинку» стоят Димон и Дэн, последний вопросительно разводит руками, завидев меня.

– Ты что, сбежать решил?!

– Хотел вас поберечь, – хмыкаю я, приближаясь к парням. – Но раз сами напрашиваетесь…

Завязывается разговор, дымят сигареты. Дэн делится новостью о скором пополнении в семье, Димон понтуется новой знакомой и ее подружкой, которые ждут его в гости после смены. Заманчиво.

– Ну что, поедешь? Гульнем, как раньше, – лукаво щурится он.

– Да, погнали, – соглашаюсь, не раздумывая.

– Тогда я сейчас позвоню и предупрежу.

Димон отступает в сторону, а Дэн укоризненно фыркает.

– Не завидуй, – глумливо говорю я.

– Было бы чему, – парирует он и смотрит чуточку пристальнее. – Так непривычно снова видеть тебя здесь. Ты надолго?

– Уже выгоняешь?

– Неприятности ходят за тобой по пятам, Клим, а у нас тут теперь все прилично.

– Боишься, что я натворю дел, которые никто не сможет исправить?

– Знаю, что натворишь. – И стоит ему это произнести, как из караоке выходит Аня, а за ней тащится радостный клетчатый.

– Где ты припарковался? – спрашивает она.

– Чуть дальше, – отвечает он и кивает как раз в мою сторону.

Аня поворачивается, и я уже готов к новому общему приступу адского ступора, только малышка легким шагом направляется мимо. Разочарование бьет точно под дых, перед лицом что-то щелкает и слепит на секунду: забрало падает, тело движется рефлекторно. Цепляю плечом клетчатого, и он возмущенно вскрикивает, пошатнувшись:

– Эй, осторожнее!

Смотрю на него, но не произношу ни слова, жду более четкой реакции. Стоит хоть посмотреть, что он из себя представляет. Кого Никитина выбрала вместо меня?

– Матвей, поехали, – зовет Аня и хватает клетчатого за руку.

Ее пальцы на его запястье – еще один хук. Какая же мразотная драка, ударов не видно, оттого и не защититься, да и ответить мне особо нечем. Ну почти… По венам растекается лава, на лицо выползает улыбка. Аня тянет дружка за собой, все еще не глядя на меня, и следующий выпад уже за мной.

– Хуйло клетчатое! – говорю громко и считаю про себя: три… два…

Парень, резво крутанувшись, несется на меня. Выпячивает грудь колесом и задирает нос, зашипев:

– Что ты сказал?!

Минус ему. Даже два. В таких ситуациях нужно бить, а не разговаривать. Где Аня его взяла, у церкви подобрала или у школы добродетели? Слабак и сыкло.Браво, Аня, отличный выбор!

– Проблемы со слухом? – Опускаю голову, чтобы оказаться с оппонентом лицом к лицу.

– А у тебя… – он позорно сглатывает, помедлив, – с манерами?

Смех дерет горло, но я терплю, иначе не смогу остановиться. Да передо мной гребаный парламентер! Скукотища. Собираюсь уже хорошенько приписать ему прямо с головы, но между нами влезает Аня, расталкивая в стороны. И если клетчатого ей удается сдвинуть с места, то меня, разумеется, нет.

– Хорош! – твердо заявляет она, но я теперь могу думать лишь о том, что ее правая ладонь прижата к моей груди. Рука холодная и хрупкая, правда есть ощущение, что она без труда может проломить мне ребра.

Аня приподнимает подбородок, и наши взгляды встречаются. В ее глазах шторм в океане, не меньше.

– Да, Никита, ты крутой. Покрасовался, молодец, возьми с полки пирожок. Мы все помним, на что ты способен, не обязательно так надрываться, – проговаривает она с гордым и уверенным пренебрежением.

– А вот это было хорошо, – киваю я.

– Я знаю, – дерзко бросает Аня и глазом не моргнув.

Затягиваю внутренние цепи, только это бесполезно. Зверь меня не слушается, ждет команды от нее. Предатель!

– Вы что, знакомы? – подает голос клетчатый, и я жалею, что не успел его ушатать. Он там сдохнуть не хочет? Было бы кстати.

Аня задумывается над вопросом. С интересом наблюдаю, как меняются эмоции на ее лице. Что она скажет? Как представит своему вафельному хахалю? Я заинтригован.

– Это… – Шторм вдруг стихает, вода в океане успокаивается и покрывается коркой льда. Аня убирает руку с моей груди, почти невесомо скользнув пальцами по животу, и отступает к клетчатому. – Мой друг.

Ее ответ хуже внезапной атаки битой со спины. Я ожидал чего угодно: знакомый, бывший, черт, в конце концов. Какой я ей друг?!

– Друг хороший, но как человек так себе экземпляр, – смешливо дополняет Аня, словно прочитав мои мысли. – Не думаю, что вам стоит знакомиться, Матвей.

– Клим, я договорился! Нас ждут! – кричит позади Димон, и это вообще не вовремя. Еще один кандидат на дырку в башке.

– Как замечательно, у всех свои дела. Хорошего вечера, Никита, была рада повидаться, – приторно-сладко улыбается Аня и хватает клетчатого под руку. – Матвей, поехали, я очень устала.

Они уходят, и все, что мне остается, так это смотреть им вслед. Клетчатый открывает Ане дверь серебристой иномарки, но прежде чем сесть, малышка бросает в меня еще один убийственно прямой взгляд. В ушах стоит свист призрачного тонкого клинка, цепи разрублены в миг, и зверь слышит четкую команду ласкового голоса, ее голоса:«Взять!» Хлопок двери. Еще один. Рев мотора. Машина отъезжает и скрывается за ближайшим поворотом.

На плечо опускается горячая ладонь, и я слышу рядом довольный голос Дэна:

– Дать закурить?

– Странно, что ты не вмешался, – размышляю я вслух.

Охранник протягивает мне открытую пачку сигарет, дожидается, пока я возьму одну, и чиркает зажигалкой у лица. Затем закуривает сам и выдыхает дым, широко улыбаясь.

– А я на нее поставил, – наконец отвечает он, – и не прогадал.

– Что я пропустил?

– Заткнись, – рявкаю на Димона и обращаюсь к Дэну: – Поясни-ка.

– Что пояснить? Что кнопка тебя уделала, причем твоими же методами? – смеется он. – Неужели сам не заметил? Она никого тебе не напомнила? Это же ты, только симпатичнее.

«А то я, блять, не догадался, кого она изображает», – злюсь мысленно.

– Совсем не похоже, – отмахиваюсь вслух.

– Очень даже похоже, – настойчиво спорит Дэн.

– И часто она так?

Он неопределенно пожимает плечами, и можно

– Пока.

– Клим! – зовет Димон. – А как же девчонки?!

– Обе твои! Развлекайся!

Глава 3

POV Аня

Дорога неспешно уводит прочь из квартала сомнительных развлечений, кондиционер нагоняет в автомобильный салон прохладный воздух. Незаметно перевожу дыхание, правая ладонь горит, словно я сунула ее в костер несколько минут назад, а сердце колотится с запредельной скоростью. Оно уже отвыкло от таких нагрузок, да и я подзабыла, каково это: чувствовать на себе сжимающий горло взгляд, слышать пугающий, хриплый голос, от которого слабеют мышцы и разжижается мозг. Никита и правда здесь, выпрыгнул из преисподней, чтобы заняться своим любимым делом – кошмарить всех вокруг.

– Это действительно твой друг? – недоверчиво уточняет Матвей, ведя машину с особой осторожностью, ведь родители не обрадуются халатному отношению сына к дорогому подарку.

– Угу, – отзываюсь я и отворачиваюсь к окну, за которым проплывают городские огни.

– Жуткий тип.

– Есть такое. – Тихонько усмехаюсь, ничуть не удивившись подобному выводу.

Те, кто встречает Никиту впервые, могут сделать лишь один вывод – псих, и они не ошибутся. Только я видела куда больше, чем эта устрашающая оболочка, – по крайней мере, мне все еще хочется в это верить. Никита всегда был слишком сложным для понимания, непригодным для дрессировки и манипуляций, непредсказуемым и резким в словах и поступках, но его принцип «делаю что хочу» – подсказка, пусть и невнятная. К чему именно была эта сценка у выхода? Какова цель? Проверка моей прочности из праздного любопытства? Издевка с желанием потешить непомерное эго? Похоже на Никиту, но кое-что не сходится. Пожелай он унизить меня или вывести из себя Матвея, добился бы своего в два счета. У Никиты достаточно аргументов, чтобы стереть мою самооценку в пыль и, без сомнений, хватает дури для драки на пустом месте, но нет, он отступил и отпустил. Зачем? Откуда эта постановочная щедрость? Совсем не его стиль. Еще несколько месяцев назад я, наверное, обрадовалась бы такой красивой и безоговорочной победе, даже возгордилась бы собственной крутостью, ведь у меня совсем неплохо получилось поставить Никиту на место, но случившееся не больше чем фарс. Я знаю это, слышу внутренний рокот: «Не обольщайся, малышка, мы не закончили». Волнение рассыпает мурашки по коже, и я отвечаю миражу, рожденному из порочного помешательства:«На это и был расчет, чертила. Мне тоже есть что тебе сказать».

– И давно ты с ним знакома? Почему я не видел его раньше? Он вообще местный? Сколько ему лет? – спрашивает Матвей, отвлекая меня от внутреннего диалога.

Матвей очень любознательный – хочет все знать, сыплет вопросами как из пулемета. Иногда это умиляет, иногда утомляет, но в заинтересованности и есть суть общения. Поворачиваюсь влево, встретив ясный бесхитростный взгляд. Густые пшеничные волосы и крупный вздернутый нос делают Матвея похожим на милого домовенка. Простого, безопасного, не скрывающего ни чувств, ни эмоций.

– Ты и родителей моих не видел, но это не значит, что их нет, – иронично отвечаю я.

– Ха-ха, а вот и мастерица ухода от ответов, – подтрунивает он. – Я же серьезно. Просто он… как бы это… Странный. Уж точно не похож на того, с кем стоит дружить.

– И этотыговоришь о странностях?

– Хочешь сказать, я тоже чем-то отличаюсь? – Матвей забавно кривляется, выпучив глаза.

– Ты считаешь конфеты «Эм-энд-Эмс» в пачке каждый раз, прежде чем съесть их!

– Мне просто любопытно! – оправдывается он, рассмеявшись. – Ну а ты тогда… ты-ы-ы… Знаешь слова всех песен Скриптонита и ищешь в них смысл! Разве это не странно?

– Эй! В них есть смысл!

– Серьезно? «Сука – это враг, конский – друг…»[4] – цитирует Матвей. – Что это вообще значит?

– Отвянь! – хихикаю я, легонько шлепнув его по плечу. – Сойдемся на том, что все мы немного сумасшедшие, просто сходим с ума по-разному.

– Идет, – весело соглашается Матвей, а после заговаривает тише, будто признается в страшной тайне: – Я вот, например, схожу с ума из-за того, что одна девушка без конца переносит наши свидания.

Неловкая пауза сопровождается гулом мотора и шорохом колес. Автомобиль сворачивает во двор многоэтажных домов и останавливается у подъезда.

– Аня… – зовет Матвей, заглушив двигатель, что значит, продолжения разговора не избежать. – Я не хочу давить, не хочу надоедать. Мне нравится проводить с тобой время даже на работе, но было бы прикольно пообщаться и в других ролях, не только как бармен и посетитель.

– Да, я понимаю.

– Тогда что скажешь насчет завтра? – В его интонации столько уязвимой надежды, что мне становится немного совестно. Я чувствую его симпатию, и, несмотря на громкие заявления, она отнюдь не дружеская.

– Матвей, я…

– Не надо. Я уже понял, что ты сейчас не настроена на отношения, и готов держать дистанцию столько, сколько будет нужно.

– Вопрос в том, нужно ли это тебе?

Он нежно улыбается, глядя мне в глаза, и смущенно произносит:

– Я же здесь. И я ничего не прошу, кроме крошечного шанса, чтобы мы могли узнать друг друга получше.

Отвожу взгляд, задумавшись. Сколько останется от симпатии Матвея, если он действительно узнает меня лучше? Смогу ли я доверять ему так же, как… Вдох встает поперек горла, мысль не закончить, все слишком неоднозначно и запутанно, а еще я действительно вымоталась за последние дни.

– Слушай, я жутко устала, еле глаза держу открытыми. Мы можем обсудить это позже?

– Да, конечно. Прости.

Матвей выходит из машины, огибает ее и открывает пассажирскую дверь, протянув мне руку. Касаюсь его ладони, ощутив опору и тепло пальцев. Красивый жест от понимающего и внимательного парня, не лишенного доброго чувства юмора и светлого очарования. Что еще нужно? Чего желать? Матвей дает мне пространство для маневра, дает время, чтобы принять решение, а не пытается продавить собственное. Небо и земля по сравнению с прошлым опытом, только есть жирный нюанс – я слишком хорошо знаю, как талантливо люди могут притворяться хорошими и как долго они готовы водить тебя за нос, чтобы получить то, чего хотят. Мой уровень доверия к миру уже давно покоится на дне Марианской впадины, приходится быть осторожной.

Мягкий хлопок двери подталкивает к прощанию. Матвей замирает в трогательном ожидании, ведь я так и не ответила на вопрос о планах

– Во сколько завтра встречаемся? – интересуюсь я.

Матвей, довольно встрепенувшись, делает небольшой шаг вперед. Его глаза блестят, отражая свет уличных фонарей, на щеках проступает едва заметный румянец.

– Если заеду к шести, успеешь выспаться?

– Постараюсь.

– Супер! – искристо улыбается он и разводит руки, чтобы в следующий миг крепко меня обнять.

Невольно задерживаю дыхание и похлопываю Матвея по спине. Бегут секунды, а меж лопаток стекает холодок. Это не первые наши объятия, но я все равно не могу привыкнуть к такому тесному контакту, поэтому и предпочитаю общение через барную стойку. Удобно, конечно, но и там не получится прятаться вечно.

– Спасибо, что подвез, – говорю, отстраняясь, и нервно сцепляю пальцы в замок.

– Всегда рад! – бойко отвечает Матвей и чуть ли не вприпрыжку спешит к водительской двери, распахивает ее и смотрит на меня поверх крыши машины. – Спокойной ночи, сучка! – выдает он сиплым голосом, подражая манере любимого мною артиста.

– Больше никогда так не делай! – наказываю я, сдерживая смех.

– Не похоже?

– Не идет!

– Ладно. – Матвей дурашливо закатывает глаза, все-таки заставляя меня улыбнуться. – Увидимся завтра, Аня!

– До завтра! – прощаюсь добродушно.

Направляюсь к подъезду, скованность в плечах и напряжение в позвонках отчего-то не проходят. Позади урчит мотор, шуршит асфальт. Останавливаюсь у двери и оглядываюсь, но не затем, чтобы проводить взглядом машину Матвея. Осматриваю двор, окутанный мраком летней ночи. Ничего и никого подозрительного: темные кроны деревьев, фонари у детской площадки, машины на парковке. Наверное, просто показалось.

Поднимаюсь на шестой этаж, вхожу в студию, запираю дверь и кладу связку ключей на этажерку. Тяжкий вздох срывается с губ, и я сбрасываю с себя невидимые, но невероятно тяжелые латы, которые приходится таскать везде, кроме этой квартиры. Душу охватывает привычная домашняя печаль, опасения и разочарования гудят в тишине. Обстановка, что еще сегодня утром дарила ощущение безопасности, давит со всех сторон и ядовито нашептывает:«Он здесь. Он здесь. Он здесь».

Да, все так. А что толку? Память – хитрая дрянь. С течением времени она оставляет яркими и четкими только хорошие моменты, а плохие размывает и искажает. Психологическая защита, внутренний гипноз. Мне было приятно думать о Никите, скучать по нему и дням, что мы провели вместе, но, увидев его воочию, я вспомнила все остальное. Как мучилась догадками, изводила себя домыслами и теориями. Пыталась играть на равных, не зная правил, и каждый раз позорно проигрывала. Как старалась понять его, соответствовать, впечатлить. И вот он вернулся, но… Разве что-то изменилось? Если только в моих мечтах, там-то все по классике – и жили они долго, любили сильно, горели ярко и спасали друг друга до самой смерти. «Влажные фантазии», – сказал бы Никита, и я не смогла бы поспорить. Он все тот же, черт-одиночка, у которого один путь, его собственный, а я уже не настолько наивна, чтобы пытаться его изменить. И все-таки… все-таки есть кое-что, что мне хотелось бы сказать Никите лично.

Подхожу к шкафу, открываю дверцу и провожу пальцами по мягкой коже куртки, чуть наклонившись, чтобы вдохнуть уже едва уловимый аромат парфюма. Интересно, оценил ли Никита мою браваду? Получилось ли выторговать немного его времени? Надеюсь, что да. Последний взгляд был полон пылающего обещания, и я готова подождать еще немного, чтобы наконец-то встретиться лицом к лицу. Забираюсь в карман куртки, достаю пачку сигарет и зажигалку. Прихватив телефон из сумки, иду к окну в кухонной зоне, открываю обе створки и залезаю на подоконник. Включаю любимый плейлист, первая песня режет по живому и тут же прижигает раны: SMOGWIN, «Танцуй со мной в темноте». Взгляд по привычке тянется к небу, луна где-то спряталась, звезд не видно, но меня это не расстраивает. Я больше не верю в мистическую силу небесных светил, желания они точно не исполняют, их роль иная. Звезды – не созидатели, а указатели. Они подсвечивают, направляют и подсказывают, чего именно тебе не хватает, помогают разглядеть за туманными выдумками истинные мечты.

Закуриваю, упершись затылком в оконную раму, и тут коротко вибрирует телефон. Беру его, ожидая увидеть пожелания сладких снов от Матвея, но сообщение отправлено с незнакомого номера.

ХХХ:

Выкинь немедленно

Смотрю в экран, буквы пляшут, как на дискотеке. Следующее послание не заставляет себя ждать, и оно же все проясняет.

ХХХ:

Я сейчас поднимусь

и потушу ее о твой язык

Перевожу взгляд на сигарету, зажатую между пальцами, и испуганно сглатываю. Я, конечно, хотела встретиться с Никитой и поговорить, но не так и уж точно не здесь. И хватило же наглости заявиться! Хотя чего это я? Подобного добра у него в избытке. Мышцы шеи ноют в желании повернуться и взглянуть во двор, но я не решаюсь.

Аня:

Вы ошиблись номером

ХХХ:

Нет, малышка, не ошибся.

Выбрасывай. Живо!

Не могу сдержать злобной усмешки, он неисправим. Делаю еще одну горькую затяжку из чистой вредности и набираю ответ, тарабаня пальцами по экрану.

Аня:

Ты, по ходу, берега попутал, Никит.

Выключай повелителя мира, со мной

это больше не прокатит. И не трать время,

я принимаю поклонников только в

рабочие часы под присмотром охраны.

ХХХ:

#07 56

На улице хлопает дверь машины, и я вздрагиваю, все еще уставившись на код от домофона. Верный код, стоит заметить. Все-таки выглядываю из окна, Никита широким, уверенным шагом приближается к подъезду. Паника безжалостно бьет по нервным окончаниям, сигарета выскальзывает из пальцев и летит вниз, но я стараюсь вернуть себе собранность и спокойствие. Даже если Никита войдет в дом, дальше ему не пробиться. Он псих, но не терминатор, дверь с петель не снимет.

ХХХ:

Аня, ты сменила замки, когда въехала?

Серьезная заявочка. Вскакиваю, оставив телефон на подоконнике, и оглядываюсь. Все должно быть не так, совсем не так! Снова правила Никиты бьют мои! Это нечестно, несправедливо, но чего еще ожидать от любимчика дьявола? Подбегаю к входной двери, кошусь на хлипкую этажерку, затем на шкаф:

– Аня, это я. Твой друг пришел, открывай, – насмешливо говорит Никита.

Маньяк рогатый, еще и издевается. Злобно фыркаю, глядя на поблескивающую связку ключей, и тут до меня доходит – будь у Никиты ключ, он бы уже вошел, а не дразнился. К чему этот спектакль? Пытается взять меня на понт?

– Я знаю, ты там, малышка. Учти, если войду сам, как гость вести себя не буду.

Да гонит он! Нет у него ни фига! Стискиваю зубы и показываю фак запертой двери, мысленно завопив:«Выкуси, умник! Можешь хоть до утра там проторчать!»

Слышится тихий скрежет, ключ проникает в замочную скважину. Нервы лопаются, точно тонкие струны, издавая жуткий дребезжащий звук.

– Не смей, – цежу я, наблюдая, как медленно опускается дверная ручка.

– Попробуй останови. – Никита демонстративно медленно переступает порог. – И ты вообще-то сама меня позвала.

– Не было такого.

– Было, – настойчиво парирует он и закрывает за собой дверь. – Только радушием здесь что-то не пахнет. Разве так встречаютхорошихдрузей?

– Ты действительно не вернул ключи хозяину? – пораженно спрашиваю я.

Никита прячет их в карман и небрежно дергает плечом, проходя мимо меня вглубь комнаты.

– Миленько тут у тебя. Кактусы, книжки, занавески новые…

Прикрываю глаза, глубоко вдохнув. Нужно выставить его, и поскорее, пока еще есть такая возможность. Разворачиваюсь, ступая следом за гостем, но близко не подхожу. От грехов стоит держаться подальше, а Никита Сергеевич у нас яркое их воплощение. Всех семерых! Он забирает пачку сигарет с подоконника, сминает ее и выбрасывает в окно.

– Еще раз увижу…

– У тебя нет прав отчитывать меня! – обрываю грубо.

– Конечно есть. – Никита пронзает меня острым, непоколебимым взглядом. – Ты не будешь курить. Точка.

– Это не тебе решать.

– Уже решил.

– Ну удачи, – бросаю я, показательно складывая руки на груди.

Никита прищуривается, уголок его рта немного изгибается в подобии улыбки, а полумрак, царящий в студии, делает ее еще более пугающей, чем обычно, и привлекательной, к сожалению, тоже. Видеть его в караоке, одно дело, но в этой квартире, вот так близко, таким тошнотворно моим – это выстрел в упор. И я сама виновата, даже не подумала, что помимо стыда и совести Никита не обременен еще и терпением. Стал бы он ждать пару дней, чтобы щелкнуть меня по носу. Ну да, конечно. Идиотка!

– Аня, ты же знаешь, я предупреждаю всего один раз. Увижу снова и отобью желание брать в рот всякую гадость навсегда.

Двусмысленность фразы отзывается тупой болью где-то внутри, но я не ведусь на провокацию. Лениво склоняю голову и растягиваю губы в слащавой ухмылке, прежде чем спросить:

– А на камеру снимешь?

Никита еле заметно приподнимает бровь, и это не что иное, как внутренние овации. Ну хоть что-то приятное.

– У тебя и правда стало получаться куда лучше, – резюмирует он, придирчиво оглядывая кухню, и открывает дверцу верхнего шкафчика. – А где кофемашина?

– Эй! – Подхожу к столу, возмущенно топая. – Ты ничего не забыл?

– За пряниками не успел заехать, в следующий раз исправлюсь.

– Какими на хрен пряниками, Никита?! Оставь ключи и вали! Ты здесь больше не живешь!

– Вот она. – Он открывает нижний шкафчик, куда я убрала кофемашину, и бесцеремонно копошится там. – А капсул не осталось?

– Ты что, оглох?!

– Ладно, чай тоже подойдет. Ты будешь?

Он бросает пару шелестящих пакетиков на столешницу, наполняет чайник, возвращает его в подставку и жмет на кнопку. Затем достает чашки, сахарницу, заглядывает в холодильник. И правда, чего стесняться, если уверен, что все в этом мире принадлежит исключительно великому тебе? Трещит закипающая вода, точно так же во мне бурлит ярость.

– Я не буду пить чай, и ты тоже, – заявляю строго, бегло выключаю чайник и возвращаюсь назад к краю стола, чтобы не нарушать дистанцию.

Никита разворачивается, опираясь поясницей о кухонную тумбу, устало вздыхает и смотрит на мои руки, сжимающие столешницу. Расстояние между нами пульсирует от напряжения, будто атомы воздуха становятся физически ощутимыми. Плохо дело. Очень плохо. Несмотря на факты, сказать, что мы сейчас на моей территории, нельзя, да и хозяйкой положения меня не назовешь.

– Тебе жалко крашеной воды дляхорошего друга? – иронично интересуется Никита.

–Хорошие друзья, – произношу с нажимом, – не приходят без приглашения в четыре утра.

– Приглашение я получил.

– Неправда!

– Аня, прекращай, – укоризненно отрезает он. – Хороший друг, блять; еще бы ангелом-хранителем назвала. Ты хотела привлечь мое внимание, ну вот я здесь, слушаю тебя очень внимательно.

– Какая честь, – отзываюсь безрадостно, ведь мой гениальный план был раскрыт и пущен в пешую прогулку по девятому кругу. Придется импровизировать. – А не объяснишь мне сначала, ты-то чего распетушился там у караоке, не внимание ли привлекал?

– Было любопытно, что у тебя за новый хер, – беспечно отвечает Никита. – Могла бы, кстати, и получше найти. Я ставил на тезку.

– После тебя кто угодно – прекрасный принц.

Никита расслабленно смеется, прикрыв ладонью глаза и взлохматив челку. Дыхание перехватывает, и я крепче цепляюсь за стол, чтобы удержать себя на месте. Этот смех, улыбка, длинные пальцы, вены на запястьях и предплечьях. Эта горячая, тяжелая энергетика, заполняющая собой все пространство. Когда я умру, высшим сущностям придется провести не одно заседание, чтобы решить, в какую копилку забрать это воспоминание: райскую или адскую, будет оно истязать меня или же лечить? Я и сама не знаю, ведь так ужасно и прекрасно одновременно мне может быть только с одним человеком. Он и мой рай, и мой ад.

– Я сейчас лопну от гордости, – продолжает веселиться Никита.

– Не в моей квартире, пожалуйста.

– Купишь свою, тогда и предъявляй, – ловко отбивается он, вновь став неприступно-холодным. – Аня, прибереги свои новые финты для других, я все еще жду того, за чем ты меня позвала. Хочешь, чтобы ушел, говори.

– Черт и его вонючие сделки, – бормочу я, опустив голову.

– Все как ты любишь, – мрачно подмечает Никита.

Неправда. Это он так любит, а не я, но деваться некуда. Вскидываю подбородок, Никита выразительно смотрит на меня, как бы намекая,

– Спасибо, – произношу решительно, – вот что я хотела тебе сказать.

Не моргаю, не дышу. Никита тоже замирает, лишь глаза немного округляются, а между бровей появляется удивленная морщинка.

– Что, не ожидал? Прискакал подтянуть меня за слова о дружбе, а ведь я действительно так считаю, несмотря на то что чаще всего ты ведешь себя как распоследний мудак. Ты очень… – Грудь горит, легкие словно в ядовитом дыму. Черное пламя вблизи источника его силы душит изнутри, но я продолжаю: – Ты помог мне. Правда помог. И я благодарна за все, что ты сделал. Речь сейчас не о Вове и Сергее, обо мне. То обещание, сделка. Помнишь?Справишься со мной и уж точно никого бояться больше не сможешь.Все так, сработало, жить стало легче, принимать решения тоже, менять что-то, выбирать. Единственное, чего я до сих пор не понимаю, – зачем ты сбежал? Почему нельзя было попрощаться? Не по-человечески, так хоть по-демонически, но живьем. Неужели так испугался влюбленной девочки? Боялся, что я начну преследовать тебя, донимать звонками, сообщениями, слезно умолять вернуться? Согласна, такая вероятность была, но ты мог хотя бы попытаться объяснить, что отношения тебе не нужны, я не нужна, а не оставлять меня тонуть в догадках и неопределенности, переслушивая твою прощальную аудиозапись до тех пор, пока не начало тошнить от нее. Не такая уж я и дура, Никита, смогла бы принять отказ.

– Впечатляет, – сухо кивает он.

Вглядываюсь в его лицо, что так похоже на гипсовую маску. Как я и думала, для Никиты мои слова ничего не значат, а в его поступках не было никакого тайного смысла. Сделал, потому что мог. В этом весь он, чистые порывы без объяснения причин. Но я все равно рада, что выговорилась, мне это было нужно. Моя собственная точка.

– А дальше-то что? – вдруг задает неожиданный вопрос Никита.

– Ничего, – отвечаю растерянно.

– То есть про дружбу ты все-таки соврала?

Недоуменно подвисаю. Никита все требовательно смотрит, но ответа не дожидается: отталкивается от кухонной тумбы, подходит к столу и упирается руками в край, наклонившись ко мне.

– Что такое, Аня? Сама ведь предложила. Передумала? Или так, для красного словца добавила? Чтобы я прям королем мудаков выглядел, а ты нежной, несчастной, обиженной девочкой с доброй и чистой душой.

Раздраженно поджимаю губы, покачав головой. Выглядел? Да он чистокровный мудак.

– Ну вот и испарилась твоя дружеская благодарность, – издевательски-ласково говорит Никита. – А гонору-то было.

– Ничего не испарилось, – спорю со всей серьезностью. – Ты реально считаешь, что я не узнаю эту манипуляцию? Не пойму, что ты делаешь?

– А что я делаю?

– Пытаешься напомнить, какая ты сволочь.

– И как оно?

– Да как обычно. Неистово бесит, но не то чтобы сильно удивляет или пугает. И я об этом не забывала, Никита. Никогда.

– Даже так? – В его тон просачивается темная заинтересованность. – Значит, и правда другом меня считаешь?

Запахи туалетной воды, сигарет и алкоголя кружат голову. Хочется податься ближе, вдохнуть глубже, чтобы уловить нотки летнего дождя. Держусь как могу, но Никита не облегчает мне задачу. Он смотрит на мои губы из-под полуприкрытых век, затем неспешно возвращается к глазам. Дьявольский гипноз, порабощение на клеточном уровне, и сила притяжения теперь работает в одну-единственную сторону – к нему. По венам растекается тепло, сердечный ритм учащается, и я ощущаю то, чего Никита лишил меня, когда уехал, – завораживающий азарт от контакта с кем-то.

– Считаю, – подтверждаю я.

– А секс входит в наш дружеский контракт?

Ступни немеют, пальцы на руках сводит, скулы заливает легкий жар. Пытается смутить меня? Говна ему на лопате, пусть придумает что-то новенькое.

– Тебе что, секса не хватает? – спрашиваю, театрально огорчившись. – Сочувствую.

– А тебе хватает? Этот клетчатый дятел хоть что-то умеет?

– Хочешь обсудить личную жизнь?

– Если ты этого хочешь, моя маленькая подружка, – почти шепчет Никита, и порочные искорки пощипывают кожу на моих руках и груди. – Кто, как не я, сможет тебя понять?

Ладно, в этих игрищах он все еще хорош, признаю. Выпрямляю спину и отступаю от стола, напустив на себя скучающий вид:

– Обойдусь. Но для тебя могу достать номер Марины. Помнишь ее? Блондиночка в розовой помаде. Думаю, она с удовольствием поболтает на эту тему и даже подружку возьмет, если попросишь. Втроем веселее.

– Надо же, – скалится Никита, чуть сгорбившись, и смотрит на меня не иначе как на добычу. – Вот это забота.

– Обращайся, дружище.

– Обязательно, малышка. Может, все-таки чаю? Ты какая-то дерганая.

– В другой раз, время уже позднее даже для дружеских посиделок.

– Так ты по мне скучала? А я-то думал, мы не разлей вода, две половинки единого целого. – Его насмешка, замаскированная притворной обидой, кажется удивительно сладкой. Дело в формулировке, она слишком желанна для моей романтичной души.

– Скучала, но не настолько. – В зволнованно усмехаюсь, убеждаясь в том, каксильномне его не хватало и какмалов моей жизни было настоящих эмоций. Вася не ошибся, после гонок на «харлее» трехколесный велосипед совсем не впечатляет, только вероятность убиться в первом случае девяносто девять из ста, риск слишком велик. Что я вообще вытворяю? – Никита, тебе…

Он выпрямляется, без труда лишив меня голоса, и я бездумно делаю шаг назад. Никита этого не упускает, как и не упускает возможности припереть меня к стенке, сократив дистанцию до расстояния в пару кулаков.

– Врешь ты все еще фигово.

– Не все сразу, – сипло отзываюсь я, вжав голову в плечи. – Ты не… не мог бы отойти?

– Сама как думаешь? – Его белоснежная улыбка сверкает перед глазами.

– Мог бы, но не будешь.

– Верно, – довольно соглашается Никита. – Как же еще мне включить эти восторженные заикания?

– Самолюбие тешишь? Это низко даже для тебя.

– Я просто пытаюсь понять, сколько правды в том, что ты мне тут затираешь. С виду все круто, тебе даже идет, только… Что на деле, малышка? Живешьв моейквартире, работаешьв моемкараоке, общаешьсяс моимипацанами…

– Дышутвоимвоздухом, хожу потвоейземле подтвоим женебом, – саркастично дополняю я, и Никита тихо усмехается, отчего живот стягивает, а бедра звенят от напряжения. Нельзя его веселить, обычно это погано заканчивается. – Не обольщайся, Никита, это просто стечение обстоятельств.

– Правда? И ты совсем не мечтаешь стать Клименко, а, Анечка Никитина? – дразняще продолжает он. – Не думаешь, что если будешь похожа на меня, мы снова…

– Нет! – перебиваю сурово. – Я переболела, можешь не стараться меня подловить. Никаких иллюзий насчетнася не питаю, бегать за тобой тоже не собираюсь. И на твоем месте я бы не разбрасывалась людьми,

– На моем месте ты и трех секунд бы не продержалась. И кто сказал, что мне вообще кто-то нужен?

– Один черт как-то проронил: «Друзья нужны всем».

– И ты ему поверила?

Замолкаю, Никита отводит взгляд, но не отступает, давая возможность посмотреть на него поближе. Растрепанные волосы, что стали немного длиннее, темные круги под глазами, как печати бессонных ночей, опущенные уголки сухих губ. Выглядит дерьмово, если честно. Он вообще в порядке?

– Может, о тебе поговорим? – осторожно спрашиваю я. – Как там в аду? Как Люцифер поживает?

– В аду жаришка. Люцик в добром здравии, привет тебе передавал, – монотонно отвечает Никита.

– А ты сам как?

– Лучше всех, – желчно хмыкает он, вновь приперев меня к стенке волной демонической энергии, но я все равно замечаю в потемках то, что обезоруживает вмиг, – смертельную усталость и непонятную печаль, что совершенно чужда этому облику.

Коротко выдыхаю, пальцы рук расслабляются, лопатки плотнее прижимаются к стене. Никита медленно скользит взглядом по моему лицу, ниже к шее и груди, моргает раз, другой. В комнате, кажется, становится еще темнее, из динамика моего мобильного звучит лирический трек Скриптонита, один из любимых. Строчки песни подталкивают к страшным мыслям, что черпают силы и сумасбродство в еще более ужасных желаниях. Обнять, прижаться так крепко, чтобы стало больно обоим, укусить со всей силы, чтобы Никита не смог сдержать голос, попросить его остаться, умолять больше не бросать меня.

– От тебя пахнет алкоголем, – говорю я, чтобы хоть чем-то отвлечься.

– Потому что я пил, – отвечает Никита, не прекращая меня разглядывать. – Ты похудела.

– Спасибо.

– Это не комплимент. Сколько часов в сутки ты спишь?

– Достаточно.

– Для чего? Для нервного срыва?

– Тут и тебя одного хватит.

– Мне стыдно.

– Это вряд ли. Ты, кстати, тоже не похож на бодрячка.

– Ну так ночь на дворе.

Наши голоса звучат так глухо, фразы точно карты, опускающиеся на стол друг за другом. Мы с Никитой бросаем их, но не смотрим ни на масть, ни на номинал. Игра без победителя, без цели, кроме желания, чтобы она продолжалась. Опасная забава, по крайней мере для этой встречи.

– Вот именно, Никита, ночь. Тебе не пора? Вроде планы были, как я поняла.

– Выгоняешь?

– Да, – подтверждаю я, ведь одна крошечная искра может стать фатальной.

– И даже не предложишь остаться? Вдруг мне спать негде. А как же дружеская забота?

– В нашем случае это лишнее.

– Почему? – искушающе игриво уточняет Никита. – Потому что он все еще особый? Или потому что клетчатый не одобрит?

Дрожь пронзает кожу, и это мой предел. Собираю последние крохи воли и заявляю:

– Мне не нужно ничье разрешение!

– И правда немного похоже на меня, – криво улыбается Никита и протягивает руку, хватает прядь моих волос, крутит ее в пальцах. – Малышка, ты ведь понимаешь, что это не подействует? Твоя фамилия все еще проигрывает моей.

– Понимаю, – шепчу, совершенно точно проиграв эту битву.

– Хорошо, – выдыхает он, пощекотав мою щеку мягкой кисточкой волос, и наконец отходит.

Всепоглощающая слабость едва не валит на пол, словно Никита держал меня в тисках все это время, а ведь он ни разу даже не прикоснулся. Поглядываю на него из-под ресниц. Желание броситься ему на шею выкручивает суставы и вот-вот намеревается начать ломать кости, и только отрешенность на суровом лице, что напоминает колючую проволоку под напряжением, останавливает. Никита прячет руки в карманы джинсов и кивает на стену позади:

– Это, кстати, мое любимое место в этой квартире. Знаешь почему?

Конечно, знаю, с этого места началось мое падение, лучшая и худшая ночь в жизни. С ним. И никаких компромиссов, крайности и только. Или ненавидеть, или любить. Или кусать, или целовать. Или яростно кричать до хрипа, или молчать в благоговейном бессилии.

– Ну все, хватит, – шепчу я зажмурившись. – Перестань.

– А скулила, что переболела.

– Я-я-я… я стараюсь.

– Вижу. И ты молодец, Аня, просто умница. Старайся и дальше.

Горько хмыкаю, уронив голову, и слышу шорох удаляющихся шагов.

– Обнимешь на прощание? – Голос Никиты доносится со стороны входной двери.

Не двигаюсь с места, даже смотреть не хочу, как он уходит. В носу щиплет, глаза наливаются слезами.

– Оставь ключи, – прошу чуть дрогнувшим голосом с глупой надеждой, что он не заметит, но это маловероятно. Никита ведь именно за этим и приходил, показать, как я все еще слаба.

Ответом на просьбу становится глухой хлопок двери, а следом щелчок замка. Неудивительно, Никита никого не слушает, и я не исключение, никогда им не была. Бреду к открытому окну, музыкант заканчивает трек, задавая очень хороший вопрос –навсегда ли это?Надеюсь, нет, иначе и представить страшно, что со мной будет. Хватаю телефон и отправляю сообщение тому, кто сможет понять меня, ведь огненная бездна, полная чертей и пороков, снова манит со страшной силой.

Диагноз без изменений. Лечение в виде разбитого сердца не дало положительных результатов.

Глава 4

POV Аня

Утреннее солнце скрыто за темными плотными тучами, из-за чего в студии царит серый полумрак. На кухонном столе пара чашек с теплым чаем, тарелка с недоеденным омлетом, а напротив сидит друг, который молчит вот уже две минуты после окончания моей исповеди.

– Вась, может, уже скажешь что-нибудь.

– Ты с ума сошла? – ошарашено произносит он.

– Что-то менее очевидное, – прошу я, неловко поморщившись.

– Зачем, Аня? Ну зачем?

– Я просто хотела поговорить. Сказать спасибо и-и-и…

– Ну так написала бы открытку! – порывисто перебивает Вася, пронзив вилкой пышный омлет. – Я поймал бы для тебя самого жирного голубя, и мы вместе отправили бы его в путь, нафаршировав фейерверками!

– Ты это прекращай, я тебя зоозащитникам сдам.

– А я тебя в психушку! – грозит он и мигом меняется в лице, показывая сожаление и беспокойство. – Солнце, это было глупо. Нашла кого дразнить.

– Да, я уже поняла. – Понуро киваю и делаю пару глотков сладкого чая, уставившись в пустоту.

Встреча с Никитой до сих пор не отпускает. Я так и не смогла уснуть после его ухода. Наматывала круги по комнате, гоняла бесполезные мысли, а они гонялись за мной.

– Вась, я знаю, что у нас с ним ничего не будет.

– Чувствую, сейчас прозвучит говенное «но».

– Но, – подтверждаю я, – делать вид, что ничего и не было, не получится. Это было. И для меня это важно. Никита же общается с тобой, Максом, Дэном. Я не претендую на роль особенной, всего лишь хочу так же. Не шарахаться, не

Вася выпускает вилку из рук, прижимает пальцы к вискам и усиленно их массирует, словно мои слова причиняют ему физический дискомфорт.

– Да брось, – хмуро говорю я. – Неужели это так плохо? Почему вам можно, а мне нет?

– У тебя не тот набор гениталий.

– Хочешь сказать, дело в отсутствии у меня члена?

– Дело в том, что ты все еще в него влюблена, – серьезно заявляет Вася и тут же дополняет, – в Клима, не в член. Я, конечно, нередко слышал, что там у него все ой как хорошо, только… Аня, он всего лишь первый, ему не обязательно становиться единственным и неповторимым. Поверь, есть и парни получше, и члены посимпатичнее. На фига тебе этот зубодробительный аттракцион?

Поджимаю губы, обиженно запыхтев. Я прекрасно понимаю, что Вася желает мне добра. Поменяй нас местами, я бы, наверное, тоже принялась его отговаривать, только мы оба на своих местах. Вася доедает омлет, допивает чай и вновь поднимает на меня полный сомнений взгляд.

– Он не нужен мне как парень, – заверяю я.

– Дружба с бывшими – мастурбация на былое счастье.

– И что? Это тоже приятно.

– А чего-то настоящего тебе бы не хотелось?

– Одно другому не мешает.

Вася тяжело вздыхает, а я прижимаю сухие ладони к лицу и растираю кожу. Это не спор с другом, скорее с самой собой. Вася озвучивает все то, что я и так знаю, но часть меня, та, что очарована тьмой, неустанно противоречит другой, убеждает и подстегивает.«Все получится, мы сможем. Улыбнуться при встрече, пошутить, поболтать. Нам не обязательно его забывать и отпускать. Он останется с нами, не целиком, но хоть частью».

– Ты за этим меня позвала? Хочешь, чтобы я тебя поддержал, сказал – да, вперед, солнце, вы обязательно станете лучшими друзьяшками, а потом он прозреет, поймет, как ты прекрасна, и станет твоим навсегда?!

Стыдливо прикусываю нижнюю губу. Все это звучит омерзительно жалко и, хуже всего, правдиво.

– Аня, я готов поддерживать тебя в чем угодно. Серьезно. Хочешь стать космонавтом? Кайф! Пупок проколоть? Супер! Решишь сменить религию, попробовать вегетарианство, записать рэп-альбом? Я тут как тут, стану плечом, носовым платком и бейсбольной битой. Но если дело касается Клима… Мы знакомы не первый год, и я до сих пор не могу с уверенностью сказать, что понимаю его. Есть разница – брататься с ним по-пацански, видеться при случае, балагурить и…

– Но ты же сам говорил, что никогда не видел Никиту таким счастливым, как со мной. – Друг уже собирается раскрыть рот, но я не позволяю, пытаясь убедить его, и себя заодно. – Вась, я знаю, какой он. Считает близость и серьезные отношения ловушкой для дебилов, но в остальном… Никита защищал меня, заботился, слушал. Чаще насмехался, конечно, но он хотел знать, что я на самом деле думаю. Ему было не наплевать.

– Даже если так. Все это не отменяет того факта, что он циничная и антиромантичная скотина.

– Может быть. Нам досталось не так много времени вместе, но знаешь… тогда, в те пару недель мы… – Подбородок постыдно подрагивает, ком вырастает в горле, но он не останавливает меня, лишь заставляет исправиться. – Я была счастлива.

– Солнце… – расстроенно зовет Вася, и я позволяю ему увидеть свою уязвимость, не стирая слез и не пряча взгляд.

– Это правда. Я была очень счастлива. Разговоры, сериалы, поездки, завтраки, ужины. Мы общались; может, со стороны это не походило на идиллию из мелодрамы, когда вы заканчиваете друг за другом фразы и долго смотрите в глаза, не в силах оторваться, но у нас был коннект. Вась, он и сейчас есть. И мне жаль терять его из-за какого-то дерьма, подкинутого двумя дегенератами. Никита, вероятно, никогда этого не признает, но он одинок. Паршивое чувство, верно? Нам ли не знать. Поэтому я хочу остаться одной из тех, кто принимает Никиту, кому не все равно на то, что с ним, как он вообще. У меня нет причин ненавидеть его по-настоящему, нет причин отталкивать. Ну не любит он меня. Ладно. Не стать нам красивой парочкой со светлым будущим. Хорошо. Но я не буду от него открещиваться и вычеркивать из своей жизни. Если он этого хочет, пожалуйста, держать не стану, но я сама этого не хочу. Я от него не отказываюсь!

– Клим тебя не заслуживает. – Взгляд Васи смягчается, на губах появляется нежная улыбка. – Ты слишком хороша, а он этого никогда не оценит.

– И пусть. Я делаю это не для оценки или похвалы. Это мой выбор.

– Ты правда его любишь, – подводит итог Вася.

– Звучит как приговор.

– Любовь всегда приговор, ведь твое сердце теперь в руках другого человека. И ты не можешь угадать или предсказать, как именно он с ним поступит.

– Вдруг вернет?

– Клим-то? – Вася скептически приподнимает светлую бровь.

– Один раз же получилось, я сама вдогонку его бросила.

– И о чем это говорит?

Обмениваемся слабыми улыбками. На лице Васи мелькает забытая печаль, которую оставила после себя его большая любовь. Я немного знаю об этой истории, но того, что слышала, достаточно для понимания – было невероятно больно.

– Ладно, моя смелая воительница, – веселее говорит Вася, сбросив морок воспоминаний, – и каков план?

– Эмм… – тяну задумчиво, – да вообще-то никакого. Ты сам знал, что Никита приехал?

– Не-а. Он обычно не предупреждает, просто…

– …Выпрыгивает, как черт из табакерки, – заканчиваю я и растерянно пожимаю плечами. – Я не стану ничего делать. Будь что будет.

– Херня будет, – недовольно бурчит Вася.

– Если тебе полегчает, то у меня сегодня свидание с Матвеем. И я даже не планирую его отменять, – говорю вычурно радостно, чтобы немного задобрить друга.

– Мне полегчает, если ты сегодня трахнешь Матвея! И лучше не один раз, чтобы уж наверняка!

– Вася! – вскрикиваю с осуждением.

– Что?! Гормоны не обманешь! Пока в тебе не побывает новый мужик, права на тело остаются у предыдущего!

– Фу! Что ты несешь?!

– Физиология, солнце, – ничуть не смутившись, продолжает Вася и поглядывает на экран мобильного. – Мне уже пора на работу, первая запись на десять.

– Конечно, беги. Спасибо, что зашел.

– Спасибо, что живая.

– Да не сделал бы он мне ничего.

Поднимаюсь из-за стола, а в голове шумит волнующий рокот:

«Ничего, кроме того, чего ты сама не захотела бы. А хотела ты меня, малышка. Поспорим, что я прав?»

Провожаю Васю до двери, игнорирую назойливое воображение. Друг легонько обнимает меня на прощание, поблагодарив за завтрак, и наказывает, уже стоя за порогом:

– Хотя бы пососись с Матвеем! Не меньше двадцати минут!

Закатываю глаза и хлопаю

Торопливо толкаю дверь подъезда, врываясь в душный ранний вечер. Воздух разбавлен ароматом летнего дождя, но вокруг сухо, если и льет, то где-то неподалеку. Ассоциация мгновенна и беспощадна, чувствую себя покрытой вуалью теплых капель, обездвиженной хваткой сильных рук и смущенной взглядом карих глаз. Как же много стало Никиты за последние сутки, и я уже не знаю, кто виноват больше: сам черт или моя идиотская мечтательность, вышедшая из-под контроля?

– Аня! – зовет Матвей и приветливо улыбается, ожидая меня у машины.

Шагаю ближе, рассматривая своего спутника: волосы аккуратно уложены, на щеках ни намека на щетину, тонкая рубашка в бело-голубую клетку освежает вид, светлые джинсы и белоснежные кеды дополняют образ. Он тщательно подготовился, чего нельзя сказать обо мне. Я проснулась минут тридцать назад и все, что успела, так это принять душ, замазать красные пятна на лице корректором и надеть первое, что выпало из шкафа: простую свободную футболку и джинсовые бермуды.

– Отлично выглядишь, – льстиво говорит Матвей и разводит руки, приглашая меня в объятия.

– Спасибо, – отвечаю скованно и делаю еще один небольшой шаг вперед.

Ладони Матвея опускаются на мои лопатки. Касаюсь носом воротника рубашки, что пропитан ароматом перечного парфюма, и едва сдерживаюсь, чтобы не расчихаться. Парень явно перестарался: даже учитывая то, что мы назвали эту встречу свиданием, не стоило так духариться. Осторожно отстраняюсь и вдыхаю уличный воздух, желая поскорее прочистить нос, а Матвей открывает пассажирскую дверь автомобиля.

– Прошу, – говорит он, галантно взмахнув рукой.

Что-то мне не хочется оставаться с этим благоухающим цветочком в замкнутом пространстве. Смотрю выше на свинцовое небо и предлагаю задумчиво:

– Может, прогуляемся пешком?

– А если дождь?

– Тебя водичка пугает?

– Еще чего! Я бесстрашен! – с шутливым пафосом заявляет Матвей и гордо дергает подбородком.

Порывисто усмехаюсь, но не из-за того, что прозвучавшие слова кажутся забавными, а потому что знаю человека, который мог бы действительно так сказать, и никто бы не усомнился.

«Прочь! Прочь из моей головы, сатанинское отродье! Хотя бы на время свидания оставь меня в покое!»– возмущаюсь я мысленно, пытаясь выкорчевать из себя ядовитый сорняк, выросший под кожей.

Мне необходимо попробовать что-то нормальное, приземленное. Дать шанс Матвею и, что еще важнее, себе. Статус «первый» у Никиты влияет слишком сильно, в сравнении с ним все остальное тускнеет и уменьшается до ничтожности. Но что, если не сравнивать? Не пытаться повторить и воссоздать? Может, с другим будет не так уж и плохо, тогда наша дружба с Никитой станет чуть более жизнеспособна. И вот это уже звучит как план.

– Значит, вперед! – воодушевленно говорю я.

Матвей закрывает машину и протягивает мне руку:

– Есть какие-то пожелания по маршруту?

– Эмм… да не особо… – лепечу я, глядя на его ладонь.

Матвей понимает намек, но не подает вида, прячет руку за спину и продолжает так же жизнерадостно:

– Я хотел показать одно местечко. Как у тебя с современным искусством?

– Никогда подобным не увлекалась.

– Тогда устроим первое касание.

– Окей, веди, – соглашаюсь я, и мы плечом к плечу движемся к выходу со двора, а где-то вдалеке раздается глухой громовой раскат.

По пути к площади городского Дома культуры Матвей успевает рассказать мне десяток историй о том, как родители с детства пытались привить ему любовь к искусству и истории. Особенно впечатляет поход на выставку отклонений в развитии человека и животных, представленную экспозицией из Кунсткамеры.

– Сколько, говоришь, тебе было? – уточняю я.

– Восемь, – отвечает Матвей, комично скорчившись.

– И как оно?

– Как сказать? Я был в ужасе. Куча колб и стеклянных цилиндров с частями тел, органами и зародышами, мутации которых несовместимы с жизнью.

– Дрянь какая.

– Да уж, я потом несколько дней от кошмаров просыпался.

– Родители тебя прямо баловали, – иронично хмыкаю я.

– На самом деле жаловаться не на что, – без обиняков говорит Матвей. – Помимо этого были и интересные выставки, например, о жизни африканских народов или подводном мире. Моя мама любит культурные мероприятия: спектакли, балет, кино, а папа большой баскетбольный фанат. Для них валяться на диване в выходные сродни самоубийству, поэтому если мы не занимались двором или огородом, то часто выезжали из поселка, чтобы увидеть что-то новое. Сейчас, после переезда сюда, мне этого даже не хватает.

Его тоска по семейному досугу трогательна, но вместе с этим я чувствую еще и кислое отвращение, что заливает в меня детская зависть. Не представляю, что должно случиться, чтобы я соскучилась по своим родителям.

– Поэтому теперь ты ищешь жертв среди сверстников и таскаешь их по музеям? – продолжаю разговор в небрежной, дружеской манере.

– Ты меня раскусила! – смеется Матвей. – Но уже поздно, я все равно не отстану! В следующий раз и вовсе планирую заманить тебя в театр!

– Это уже чересчур! – Я по-актерски округляю глаза и мотаю головой.

– Почему? Ты же любишь литературу, выберем постановку по произведению, которое тебе нравится.

– Вряд ли у нас такое ставят.

– Какоетакое?

Отвожу взгляд, поправляя волосы. Как признаться, что вместо классики и легкого романтического фэнтези последние несколько месяцев я читаю исключительно дарк-романы? Как принять, что помимо тихого ужаса от этих историй в мыслях довольно безболезненно появляется признание – я совсем не против подобной любви, только бы взаимной и с одним конкретным парнем. На грани, досуха, без остатка. С затуманенным рассудком в самом центре безумия.

– У-у-у… – заискивающе тянет Матвей и игриво толкает меня плечом, – там что-то горячее и запретное, да? Так и знал.

– В каком это смысле? – Я поворачиваю голову, заметив на себе очарованный и немного липкий взгляд.

– Есть в тебе что-то… – проговаривает Матвей, понизив голос, – притягательное и необычное. Какая-то темная тайна.

«Ага, и у этой тайны есть имя, – воображаемая насмешливая хрипотца щекочет уши. –Которое ты, кстати, вряд ли когда-нибудь забудешь, ведь оно спрятано в твоей фамилии».

– Хотелось бы мне ее разгадать, – продолжает Матвей, но от напористого флирта меня спасает крупная вывеска рядом с фасадом Дома культуры.

– «Галерея света»? – читаю я вслух. – Нам сюда?

– Да, – кивает

Современное искусство оказывается не таким уж и скучным, как я представляла. Прогуливаемся по залам с аудиовизуальными инсталляциями, где можем не только наблюдать и рассматривать световые картины под приятную музыку, но и управлять ими. Каждый шаг и движение сопровождаются изменениями формы и оттенков, огромный калейдоскоп и вовсе приводит меня в дикий восторг. Хожу по зеркальному тоннелю взад-вперед, завороженно глядя на вытекающие друг из друга узоры. Так удивительно воочию созерцать, как все, что ты делаешь, приводит в движение окружающее пространство. Как оно откликается на твои решения. Но стоит остановиться, замереть, и свет гаснет, а из отражения на тебя смотрит лишь собственный лик. Растерянный и запутавшийся.

– Могу сделать фото, – слышу голос Матвея, что стоит у входа в тоннель, – или видео. Будет красиво, выложишь потом в соцсетях.

– Не нужно, я их не веду.

– Как так?! – пораженно вскрикивает он. – А я все думал, почему не могу найти твою страницу ни в одной из них. Аня, ты что, прячешься от кого-то? Скрываешься? Проходишь программу защиты свидетелей?

Матвей входит в тоннель, стены вспыхивают яркими геометрическими фигурами, что тут же приходят в движение и переливаются всеми цветами радуги до тех пор, пока мы не оказываемся рядом. Светло-голубые глаза бесхитростно вглядываются в мои, аромат парфюма уже не так раздражает.

– А что, если так? – спрашиваю с кокетливым вызовом и немного склоняю голову.

– И правда девушка-загадка, – произносит Матвей чуть тише, словно боится спугнуть мой благосклонный настрой. – Люблю загадки. Я в них хорош.

– Мой дед тоже их очень любил. Кажется, у него были загадки на все случаи жизни. – Воспоминания о добрых старичках заставляют меня расслабиться еще больше. – Когда мне удавалось без подсказок разгадать хоть одну, я получала в награду карамельную конфету с жидкой начинкой, которые бабушка хранила на верхней полке кухонного шкафа.

– Очень мило. Может, загадаешь и мне какую-нибудь?

– Конфет с собой нет.

– Конфет и не надо.

Взгляд Матвея опускается к моим губам, стены тоннеля гаснут, оставляя нас в окружении темных зеркал и стекол. Момент довольно романтичный, но я не уверена…

– В щеку, – дополняет Матвей, – по-дружески, ничего криминального.

Знал бы он, чем иногда заканчиваются такие дружеские игры, взял бы назад слова об отсутствии криминала. Пульс немного учащается, глубоко вдыхаю, перебирая в памяти дедушкины загадки. В голову не приходит ничего, помимо самых простых и очевидных, но задачу облегчать не хочется.

– Не живое, но растет. Не дышит, но нуждается в воздухе, – наконец говорю я.

– Мм, – напряженно тянет Матвей, – дай-ка подумать.

Проходит секунда, другая. Не могу избавиться от нарастающего волнения. Не хочу слышать верный ответ.

– Растет из-за воздуха. Может, воздушный шарик?

– Неплохо, но неправильно. Это огонь.

– Воздушный шарик тоже подходит. Разве нет?

– Нет, – безапелляционно заявляю я, хлопнув Матвея по плечу. – Шарик не то чтобы нуждается в воздухе, а вот огонь – да. Вопрос был в этом.

Шагаю к выходу из тоннеля, который тут же загорается ярко-алым, возвращая меня к тому, о ком я безуспешно стараюсь не думать. Обычный огонь и правда погибает без кислорода, но я знаю один особенный, который пылает сам по себе. Дьявол! Как же сильно я ненавижу Никиту за то, что все еще по уши влюблена.

После выставки Матвей предлагает поужинать, и я не отказываюсь, действительно проголодавшись. Бредем через зеленый сквер, обсуждая увиденное и по-доброму подкалывая друг друга, как вдруг неподалеку раздается знакомый властный оклик:

– Никитина!

К нам приближается женская компания во главе со старостой моей группы Ларисой. Ее обычно молочная кожа выглядит чуть покрасневшей, на открытых плечах видны белые следы от лямок купальника, волосы убраны в высокий пучок. А и без того смуглые Света и Вера вовсе похожи на две шоколадки, на шеях которых красуются парные фенечки из цветных бусин.

– Девчонки! – радостно восклицаю я. – Вы уже вернулись?

– У нас же студенческий фестиваль на следующей неделе. Ты что, забыла? – журит меня Лариса и заключает в крепкие объятия.

– Зачем ей помнить, если она все равно не участвует? – хихикает Света, тоже приветственно меня обнимает, а после передает в руки Веры.

– Здравствуйте, девочки, – говорит Матвей с вежливым официозом.

– И тебе привет, Пустовитый, – цедит староста, не скрывая хмурого взгляда на нашу парочку. – Не знала, что вы двое общаетесь.

– Недавно познакомились.

– Значит, Аня еще не поняла, что ты за тип.

– Можешь просветить ее позже.

– Обязательно, – елейно обещает Лариса, и Матвей язвительно хмыкает.

Как-то это не похоже на них обоих, столько желчи, но я не акцентирую внимания и включаюсь в беседу с подругами. После сессии девчонки, как и многие студенты, разъехались по родительским домам, только активисты даже летом не отдыхают. Лариса вписалась в организацию культурного фестиваля, Вера занимается какой-то научной работой и проходит практику в местном центре социальной защиты, а Светке нужно следить за котами.

– Кстати, на следующих выходных, после закрытия фестиваля, мы едем на озеро, – говорит Лариса. – Тебя я тоже записала.

– Что? Зачем? – спрашиваю я, встрепенувшись.

– Потому что это весело. Ну знаешь, песни под гитару, танцы, сосиски на костре. Твой новый друг тоже там будет. Да, Пустовитый?

Поглядываю на Матвея, который пронзительно смотрит на старосту и обманчиво-приторно отвечает:

– Да, Лара. После того как мои ребята соберут все призовые места, мы поедем праздновать.

– Поглядим, что вы там соберете, – надменно произносит она и обращается ко мне: – Ладно, не будем вас задерживать. Заходи в наш чатик хоть иногда, мы уже совсем тебя потеряли.

– Хорошо, – киваю я и прощаюсь с девочками, не упустив убийственных переглядок между Ларисой и Матвеем и хитрых смешков Веры и Светы.

Похоже, все тут знают то, чего не знаю я. Продолжаем путь вдвоем с Матвеем, сопротивляясь порывам разбушевавшегося ветра. Над соседним зданием мерцает молния, отчего мой спутник заметно дергается.

– Боишься грозы? А недавно бесстрашным прикидывался.

– Просто не люблю, – холоднее обычного отвечает Матвей, и есть вероятность, что погода тут совсем ни при чем.

– Что вы с Ларисой не поделили? – решаю все-таки уточнить причину такой враждебности между ним и старостой.

– Заметила?

– Вы не то чтобы скрываетесь. Лара многих не жалует, но твою фамилию произносит особенно…

– Да, как будто сейчас блеванет. – Его тон становится еще резче. – Мы с ней в одном классе учились, вплоть до одиннадцатого.

– Первая любовь?

– Первый соперник, – бегло поправляет Матвей. – Но ей так и не удалось меня обскакать ни по оценкам, ни в остальном. Я был лучшим в параллели.

– Зазнайка! – едко бросаю я.

– Эй! А

– Угадай.

– Наверняка кем-то вроде королевы школы.

– Так безбожно льстить не обязательно.

– Ну вряд ли отличницей, да?

– Прогульщицей и дебоширкой.

– Правда? – недоверчиво интересуется Матвей.

– Что, не похожа?

– Даже не знаю, в универе обычно ты такая спокойная.

– Ты видел меня на учебе?

– Я давно тебя приметил, Аня, но все не знал, как подойти, – признается он, вновь приняв облик милого мальчишки. – Да и слух один ходил…

Мои тело и мысли переходят в режим боевой готовности, а в голос просачиваются стальные нотки:

– Какой слух?

– О том, что ты встречаешься с каким-то мутным мужиком.

Шагаю молча, не спеша подтверждать или опровергать сказанное. Это не самая страшная сплетня обо мне, и все равно неприятно. Личная жизнь никогда не оправдывает своего названия, окружающие так и норовят всунуть носы в сокровенное просто ради развлечения.

– Не тот ли это друг, которого мы встретили вчера? – задает следующий вопрос Матвей.

Снова не отвечаю, продолжая смотреть под ноги на потертую тротуарную плитку, а небо над головой становится еще тяжелее.

– Аня, я всего лишь хочу понять…

– Понять что? Сколько у меня было мутных мужиков?

– Тебя, – говорит Матвей, пытаясь поймать своим щенячьим взглядом мой.

В вышине дребезжит громовой залп, волосы хлещут по лицу. Весь прикол в том, что мне совершенно не нужно, чтобы Матвей меня понимал, и абсолютно начхать на то, что он обо мне думает. Отворачиваюсь и осматриваю улицу в поисках ближайшего кафе.

– Скоро ливанет, – резюмирую я, ускоряя шаг. – Давай уже зайдем куда-нибудь.

Неловкость, появившаяся между мной и Матвеем, плохо влияет на аппетит. Отказываюсь от предложения заказать пиццу на двоих и останавливаю выбор на салате с уткой и апельсинами и холодном американо. В зале кафе почти нет свободных мест, не одни мы испугались приближающегося дождя, но мое внимание привлекает лишь одна пара гостей, устроившихся в уголке. Парень и девушка сидят рядом, он обнимает ее за плечи и что-то нашептывает на ухо, заставляя краснеть и смеяться. Нескольких секунд достаточно, чтобы увериться, – они влюблены, поглощены друг другом, погружены в общую историю, где правят чувства и эмоции. Интересно, какую цену они заплатили за свое счастье? Или еще заплатят? В последнее время я все чаще задумываюсь о том, что Никита был прав: у всего есть стоимость, и у некоторых вещей она куда выше, чем три шоколадки. Иногда приходится расплачиваться принципами и ожиданиями, почти всегда в торговом ходу время. Ну а в любовных делах чаще всего приходится идти ва-банк: сердце, душа, тело, мысли, сон, покой. Отдаешь все, слепо надеясь, что не прогадал. Гарантий почти нет, кроме разве что одной: при любом исходе ты получишь опыт. Ценно, конечно, только немногие умеют им пользоваться. В основном его закидывают подальше, как мелкие безделушки, что выдают в качестве утешительных призов в будках беспроигрышной лотереи.

– Я тебя чем-то обидел? – спрашивает Матвей.

– Нет, – отвечаю я, мотнув головой, и не могу сдержать разочарованной ухмылки. Ничего не выйдет. Общаясь с ним, я не выиграю, не закрою дыру в груди, не заполню пустоту. Все бессмысленно. – Слушай, я хотела сказать…

– Что я все испортил, – понуро кивает он. – Ань, знаешь, у меня той осенью тоже было непростое расставание. Мы встречались недолго, всего три месяца, но, когда все закончилось, я морально почти сдох. Вообще ничего не хотелось, никого видеть, ни с кем говорить, а новые отношения казались и вовсе невозможными.

– Это ты к чему?

– К тому, что я могу тебя понять. И уж точно не собираюсь осуждать или обижаться.

Официант приносит наш заказ, прервав воодушевляющую речь, и расставляет блюда и напитки на столе. Небольшая пицца выглядит маняще: румяный бортик, блестящий сыр, россыпь оливок.

– Может, все-таки съешь кусочек? – предлагает Матвей.

– У нас ничего не получится, – произношу я, хватая край горячего теста.

– Ты про дружбу?

– Дружить со мной ты не хочешь.

– Но я согласен и на это, – твердо заявляет он.

– Почему? Зачем тратить время?

Я подозрительно прищуриваюсь. Матвей мнется, уставившись в свою пустую тарелку.

– Ничего я не трачу. Разве сегодня было так плохо?

Что-то в его ответе коробит, но я никак не пойму, что именно. А стрелка отвечающего вновь направлена на меня.

– Нет, не было, но…

– Тогда об остальном не парься, – перебивает он и тоже берет себе кусок пиццы.

Следующие несколько минут мы просто едим, сохраняя безопасное молчание, но, как только Матвей расправляется с пиццей, тут же идет в новую атаку. Накидывает темы для разговоров, вспоминает какие-то истории, пытается шутить. И чем дольше это длится, тем глупее я себя чувствую. Что мешает ему просто принять отказ? Зачем так надрываться? Уверена, найдется немало девчонок, которые будут рады провести с ним время. На фига ему я? Какой смысл?

«Мелкая лицемерка», – звучит в ушах голос воображаемого черта, и я замечаю, как от входящего звонка светится экран моего мобильного.

– Это с работы. – Поднимаю телефон, глядя на имя контакта.

– Ответь, – говорит Матвей.

Немного медлю, прежде чем коснуться зеленой кнопки. Интуиция заботливо протягивает доспехи спокойствию. Плохой знак.

– Алло. – Прижимаю телефон к уху.

– Привет, Ань. Не отвлекаю? – спрашивает Максим беззаботно весело, и в этом уже слышится фальшь.

– Что случилось?

– Ничего. Я просто… мм… А ты где сейчас?

– Какая разница? – цежу строго, не желая размазывать сопли. – Макс, в чем дело? Ты не стал бы звонить просто так.

– Ни в чем. Все хорошо.

– Да ну? И чего ты тогда хочешь? Похвастаться?

Из динамика на фоне слышится нервный бубнеж, но слов не разобрать, а после короткого шуршания раздается голос Васи:

– Дай я сам! Привет, солнце! Как свидание? Губы еще не стерли?

Ненадолго подвисаю, не ожидав услышать друга. Что он вообще делает рядом с Максимом, если из точек соприкосновения у них есть лишь одна?

– Ва-а-ась… – с нажимом зову я, внутри все холодеет.

– Ладно-ладно, только не пугайся и не психуй, – щебечет он гнусаво. – Ты ведь еще не дома?

– Еще нет.

– Хорошо. Просто отлично. Лучше там и не появляйся.

– С чего бы? Тебя что, опять по голове ударили?

– И не только по голове, – развязно хохочет он.

– Ты пьян, да? – Прикрываю глаза, недовольно качая головой. – Еще же и девяти нет.

– Это не важно, главное, не суйся домой. Матвей там не хочет тебя приютить на пару дней? Как раз наладите более близкий контакт. Скажи, мышей травят. Уверен, он не откажет.

Смотрю на Матвея, который невинно хлопает ресницами, ожидая, пока я закончу разговор, а сама связываю ниточки. Макс и Вася вместе, первый

– Я сейчас приеду, – высекаю сурово.

– Что? Куда?

– В караоке. Вы ведь там.

– Нет! Не надо тебе сюда…

Бросаю трубку и забираюсь рукой в карман шорт, нащупывая несколько бумажных купюр. Опускаю деньги на стол и поднимаюсь:

– Мне нужно идти.

– Что-то серьезное? – участливо спрашивает Матвей.

– Пока не знаю.

– Во-первых, – он тоже встает, берет мои деньги, вкладывает обратно в руку и достает квадратный кожаный кошелек, – я угощаю. А во-вторых, могу пойти с тобой.

– Это может быть небезопасно, – предупреждаю я.

– Тем более, – настойчиво парирует Матвей.

– Небезопаснодля тебя. Тот слух обо мне – правда, я действительно раньше встречалась с очень мутным мужиком.

Сверлим друг друга взглядами несколько мгновений. Матвей расплачивается по счету и обходит стол:

– На такси или пешком?

– Ты серьезно? – раздраженно фыркаю я.

– «Не убивай меня, Иванушка. Вдруг пригожусь», – цитирует Матвей строчку из русских сказок.

У меня нет времени с ним сюсюкаться. Хочет поиграть в телохранителя, пусть играет.

– Поедем на такси, – бросаю я и разворачиваюсь.

Глава 5

POV Аня

По дороге в караоке умудряюсь исколоть ногтями ладони так, что на обеих проступают красные отметины в виде полумесяцев. Такси наконец-то сбавляет скорость, и я открываю дверь еще до полной остановки, не обращая внимания на моросящую сырость. Ступаю на тротуар и широким шагом направляюсь к Диме, который стоит у входа в «Плохую свинку».

– Привет, укротительница. Ты опоздала, веселье закончилось, – угрюмо говорит охранник.

– Насколько все паршиво?

– А ты спустись и посмотри.

– Он там?

– Уже нет. – Дима открывает дверь и произносит, глядя выше моего плеча. – Мы закрыты по техническим причинам. Приносим извинения за неудобства и будем рады видеть вас…

– Это со мной. – Я оборачиваюсь, хватая за запястье растерянного Матвея, и веду вниз по лестнице.

Входим в зал. Картина маслом. Верхний свет включен, Зинаида Витальевна моет пол, рядом полное битой посуды ведро. За барной стойкой ко мне спиной сидит сгорбленный Вася и медленно водит полупустым стаканом по столешнице, а перед ним Максим с окровавленной ватой, торчащей из носа.

– Что тут?.. – Нарастающая паника истончает мой голос.

– Что-что? – Вася оборачивается: его нижняя губа треснула ровно посередине, левый глаз покраснел и опух, щеки покрыты свежими синяками. – Приходил наш Никитошка, поиграли мы немножко.

Перевожу взгляд на управляющего, ожидая более вменяемых объяснений, но вместо этого слышу бесячее:

– Аня, тебе лучше…

– Хер ты угадал! – Кровь мигом вскипает, и я решительно шагаю вперед, намереваясь узнать подробности. – Выкладывайте!

Максим с сомнением поглядывает на Матвея, затем возвращает внимание мне. Подступаю еще немного ближе к бару и нетерпеливо складываю руки поверх столешницы.

– Ты когда-нибудь видела Клима пьяным? – вздыхает управляющий, понизив голос.

– Я-я-я… – Роюсь в памяти, но не нахожу ничего похожего. При мне Никита мог выпить, но никогда не напивался. – Нет. Наверное, нет.

– Ну, вот это – последствия. – Максим обводит рукой зал и осторожно касается кончиками пальцев переносицы, болезненно зашипев.

– Он превращается в синего Халка, – подхватывает Вася. – Никита злой! Никита крушить! Никита бить! А-а-а… Ррр… У-у-у…

– Не смешно, – обрываю строго. – Где он сейчас?

– Да кто его знает? – Максим обескураженно пожимает плечами.

– Он сел пьяный за руль? И вы его отпустили?

– Думаешь, он у нас разрешения спрашивал?

– Это же Клим, – с отвращением выплевывает Вася и опрокидывает в себя странного цвета напиток. – Попробуй только скажи что-то поперек. Навтыкал тут всем колов в задницу, прихватил пару бутылок и свалил в закат.

– Просто так навтыкал?

– Все ищешь ему оправдания? Хочешь быть его другом? Посмотри, чем это оборачивается. Надеешься, онтебяпощадит? – Снисходительный оскал Васи, лицо которого похоже на свежий бифштекс, отзывается тупой болью в солнечном сплетении. – Прости, солнце, на самом деле это я во всем виноват.

– О чем ты?

– Я пытался защитить тебя, спасти твое свидание, но облажался. Брось меня и беги. Я уже повержен. Бро-о-о-сь… – обессиленно тянет он, вытянув тощую руку в мою сторону, и его взгляд плывет все больше.

Сколько же он успел в себя залить? Закодировать бы этого гуляку к хренам собачьим, у него что ни попойка, то синяки да ссадины. Под градусом выводить людей из себя у Васи получается даже лучше, чем челки стричь, а парикмахер-то он от Бога. В моей голове просыпается рой пчел-убийц, и каждая норовит ужалить побольнее. Куда рванул Никита? За что именно накинулся на друзей?

– Вась, может, объяснишь подробнее? Что ты ему наговорил?

– Все это пустое, солнце. О! Пустое, как этот стакан! – хмыкает он и толкает стекляшку в руки Макса. – Налей-ка еще, братишка. Мой стакан всегда должен быть полон.

Жалобно смотрю на Максима, как на единственного человека в трезвом уме, но тот качает головой, намекая, что сам не в курсе всей ситуации:

– Я выбежал, когда все уже случилось. Удар случайно схватил, пытался Клима от Васи оттащить, вот и прилетело затылком.

– Выглядит все равно плохо. Где персонал? Тебе нельзя стоять сегодня за баром.

– Все здесь, я их просто на перекур отпустил. Не переживай, работать есть кому.

Вася получает назад виски, смешанный со сливочным ликером, выпивает залпом и прикладывает край стакана к заплывшему глазу, обиженно замычав:

– Мм… А бьет он все так же безжалостно. Злобный ублюдок. И почему я так не могу? Хоть бы раз ему вмазать.

Беспокойство за состояние друга перевешивает смятение, и я ласково касаюсь напряженного плеча Васи.

– Давай я вызову такси и отвезу тебя домой. Пить уже хватит, а лицо стоит поскорее льдом обложить.

– О-о-о, солнце, ты беспокоишься за меня? Не стоит, бывало и хуже, – посмеивается он, болтаясь из стороны в сторону. – И я уже позвонил кому надо, меня скоро заберут. Ты, кстати, поедешь с нами. Домой правда нельзя, он ведь придет и за тобой.

– С чего ты взял?

– Яичками чувствую.

Сглатываю, ощутив в этом дебильном обещании очевидное и пугающее предостережение, и всматриваюсь в трещинки и древесные узоры барной стойки. Я должна бояться Никиту? Серьезно? После всего, через что мы прошли? Стискиваю зубы и горячо выдыхаю через нос. Ну уж нет, это я за ним приду и разрешения спрашивать ни у кого не стану. Особенно у того, кто все это заварил, и неважно, какими благими были его намерения.

– Я не собираюсь домой, – киваю назад на Матвея, присутствие которого и впрямь кстати.

– Аня…

– Все будет хорошо, мы просто еще погуляем, – заверяю

– Дождик, дождик, лей, лей, лей, на меня и на друзей, – напевает Вася, сползая со стула, и я подхватываю его под руку. – На друзей по зернышку, а на Клима, эту мрачную скотину, весь, сука, годовой запас…

– Рифма потерялась, – подмечаю я.

– Да и хер бы с ней, – тяжело вздыхает Вася. – Ань, я правда хотел как лучше.

– Да, я знаю. Ты – мой герой, – соглашаюсь я, ведь говорить с ним сейчас совершенно без толку.

Передав Васю в доверенные руки и распрощавшись с Максимом, мы с Матвеем забираемся на заднее сиденье такси. Вопреки обещанию, я сразу называю водителю свой адрес. Если Вася действительно прав, а я надеюсь, что это так, не стоит заставлять Никиту ждать. Я и сама не хочу, нужно во всем разобраться. Вечерняя тьма захватывает город, превращая улицы в темные тоннели, и никакой надежды на то, что в конце ждет свет. Не страшно, я и в темноте неплохо ориентируюсь. Опыт был.

– Не объяснишь, что вообще происходит? – впервые за последние полчаса заговаривает Матвей.

– Нет, – сухо отвечаю я, следя за тем, как капли дождя на боковом стекле поглощают друг друга.

– Аня, если я могу…

– Ты уже помог.

– Чем?

– Тем, что не мешал.

– Слушай… – начинает он озадаченно, но я обрываю его, резко повернув голову.

– Что? Не по зубам загадка?

Матвей замирает, обиженно потупившись, а я предупреждаю водителя о повороте во двор. Машина останавливается у подъезда. Выбираюсь наружу и вскидываю голову, ища за пеленой мелкого, противного дождя свое окно.

– Твою ж мать! – Сквозь шорох разбивающихся о землю капель слышится злобный рык, в котором я не сразу узнаю голос Матвея. – Какого черта!

Оглядываюсь, Матвей наматывает круги возле своей машины, сокрушаясь крепкими выражениями и держась за голову. Со стороны водителя на лобовом стекле блестит внушительная вмятина, расходящаяся в стороны лучами мелких трещин, и вместо того чтобы удивиться или испугаться, я едва сдерживаю истерический смех. Я точно знаю, какой черт здесь побывал. Стоит подумать, что Никита уже в конец выжил из ума, так он доказывает, что до конца еще далеко. Бесконечность не имеет пределов, а бесконечность безумия еще и способна заметно расти.

– У вас тут есть камеры? Охрана? Консьерж? – резко спрашивает Матвей.

Мотаю головой, и он распахивает переднюю дверь, в очередной раз грязно выругавшись. На языке вертятся слова извинений и сожалений, но я так их и не произношу. Просто смотрю, как парень, так старательно пытавшийся убедить меня в своей бескорыстной симпатии, садится за руль и уезжает, больше ни разу не взглянув в мою сторону. Это худшее свидание из всех возможных. Думаю, оно станет первым и последним, и меня, если честно, это никак не огорчает. Легко любить что-то хорошее, красивое, незатейливое и пушистое. А вы попробуйте любить уродство, попробуйте увидеть душу за отметинами травм и лохмотьями грехов. Что Вася сказал Никите? Что вывело его из себя? Да он заводится с полтычка, и все-таки без действительно важной для него причины не стал бы… не стал…

Вхожу в подъезд и вызываю лифт. Миную этажи, мысли гудят все тем же ядовитым роем. Если дело во мне, значит, между нами еще что-то есть. Это «что-то» потеряло и без того условную форму и теперь совсем непонятно на вид, никак не описуемо, но чувствуется там внутри, бережливо сохраненное и надежно укрытое от чужих глаз.

Вхожу в квартиру, кладу ключи на этажерку и включаю свет. Кожа покрывается крупными мурашками, взгляд мечется по пустой постели и кухне. Никого. Все так, как и было. Ни следа. Подхожу к окну, которое оставила открытым, чтобы проветрить, и обнимаю себя за плечи. Прохладный ветерок бьет в лицо, осыпает каплями нос и щеки. Знакомый запах наполняет легкие, и на глаза наворачиваются слезы. От обиды. От переживаний и злости. От разочарования. От очередной поездки на смертельном аттракционе под летним дождем.

«И куда ты делся, Никита? Что еще натворил или только собираешься?»

Он же гоняет как сумасшедший. А что, если… вдруг… Поддавшись порыву, достаю телефон и набираю номер, с которого Никита вчера присылал сообщения.

Абонент недоступен.

– Кто бы сомневался, – цежу я, вглядываясь в даль, где собираются самые темные тучи.

Есть одно место, где я могу найти его. Шансы невелики, но это единственная догадка. Здравый смысл мигом ударяется в панику:«Нет! Не смей! Даже не думай!»Душа сладострастно шепчет:«Найдем его. Давай найдем. Скорее». Гордость скептически помалкивает, а злость ухмыляется и добавляет щепотку ярости:«Найдем его и устроим трепку. Кто-то же должен». Страх, что трясется в углу, тихо бормочет:«Если он сам нам ничего не устроит».

«Завалитесь!»– истошный мысленный вопль усмиряет внутренние противоречия.

Закрываю окно, топаю к двери, решив не переодевать влажную футболку, ведь она все равно промокнет, и хватаю сумку. Времени подумать, что сделать и сказать, будет достаточно по пути, успею с собой договориться. Главное – удостовериться, что с Никитой все нормально.

За городом бушует ливень, разгоняемый во все стороны злым ветром. Таксист нервно сжимает руль, ведя машину по проселочной дороге среди темных полей, и, вероятно, жалеет, что согласился везти меня фиг знает куда, но… Мы почти на месте. Вижу высокие кованые ворота в свете фар, нервы затягиваются в крепкие узлы. Я так и не придумала достойного оправдания для появления здесь, все кажется инфантильным и неправдоподобным, и все равно отказаться от желания увидеть Никиту не получается.

– Подождете минут десять? – прошу я водителя.

– Десять минут, не больше. Если дорогу размоет, на трассу не выедем, – недовольно отвечает он. – И оплату вперед.

Передаю деньги, прячу телефон в сумку и оставляю ее на заднем сиденье, чтобы не промочить. Распахиваю дверь, на голову мигом обрушивается ярость непогоды. Бегу к калитке, на столбе которой под козырьком закреплена камера наружного наблюдения, растерянно притормаживаю и размышляю. Стоит помахать в объектив, позвать кого-то или просто войти? Калитка вдруг открывается, в лицо ударяет свет фонарика.

– Добрый вечер, – настороженно произносит коренастый мужчина, одетый в дождевик. – Чем могу помочь?

– Здравствуйте, Расул Джонович! – Напрягаю голосовые связки, чтобы перекричать шум дождя. – Вы, наверное, меня не помните…

– Почему же? Прекрасно помню, дорогая, Никита сюда гостей не часто привозит.

– Его я и ищу.

Расул Джонович всматривается в мое лицо, а я стираю костяшками влагу со лба и щек, стараясь придать себе более пристойный вид.

– Никита здесь, но… не в лучшем расположении

– Разве это не его обычное состояние? – спрашиваю с дурным облегчением. – Я ненадолго, нужно кое-что передать, и все.

Хозяин базы отдыха оглядывается, опустив фонарик и тяжело вздохнув, а затем отступает с прохода:

– Он в беседке. И я буду отрицать, что пустил тебя. Скажу, влезла через забор.

– Договорились!

Ноги скользят по мокрой гальке. Выхватываю взглядом в свете фонарей криво припаркованную дьявольскую тачку и ужасаюсь. Вся в грязи, вместо колес темные комья, будто Никита прямо по полям сюда гнал. Танки грязи не боятся, да? Ненормальный. Добираюсь до пирса, промокнув до нитки, делаю первый шаг на узкую деревянную конструкцию, и уверенность покидает меня, трусливо бросаясь в пруд. Может, не стоит? Никита цел. Я узнала то, что хотела. Или нет? Колени подрагивают на втором и третьем шагах, четвертый и пятый тоже полны скованности, а вот шестой дается легче, словно что-то подхватывает, тянет вперед, ведет и приглашает.

Вхожу в беседку и застываю в полумраке на пороге, ощущая, как капли сползают по коже. Обнаженный по пояс Никита лежит на диване, упершись затылком в подлокотник, и безмятежно курит. В расслабленной вытянутой руке стакан с янтарной жидкостью, на столе рядом бутылка коньяка. Секундный взгляд; как тонкая, но глубокая царапина, струйка дыма вылетает из жестокого рта, и это вся реакция, которую я получаю.

– Хорошо себя чувствуешь? – цежу, стуча зубами. – Просто отлично! Поднял всех на уши, поколотил друзей, разгромил караоке, испортил чужую машину и доволен собой, да? Как ты можешь вообще?!

Оранжевый огонек сигареты становится ярче. Никита, затянувшись, выдыхает дым в потолок и бормочет, не глядя на меня:

– Еще одна блаженная в себя поверила.

Оскорбленно вздрагиваю. Никита лениво приподнимается, усаживаясь, тушит сигарету в хрустальной пепельнице и делает внушительный глоток коньяка, все еще избегая прямого контакта со мной.

– Все сказала? Если да, то чеши отсюда, – устрашающе хрипло произносит он.

От обиды щиплет в носу, руки сжимаются в кулаки. В кого Никита меня превращает?! В кого я сама себя превращаю, помешавшись на нем?! Жалкая, скудоумная идиотка. И так каждый раз, а ведь он даже не старается. В кедах хлюпает вода, пока я стремительно приближаюсь к дивану. Выхватываю стакан и ядовито заявляю:

– Сделала не все.

Опрокидываю в себя горько-сладкий коньяк и с размаха швыряю стакан об пол, разбив его ровно на две части. Никита недолго смотрит на осколки и медленно поднимает голову, взирая на меня исподлобья:

– Полегчало?

– Немного.

– Теперь беги.

Угроза явная, и у меня нет ни малейшего повода в ней сомневаться, но с полным поражением я не уйду. Заберу утешительный приз. Хватаю со стола бутылку, крутанувшись на месте, и пулей вылетаю из беседки. Адреналин сдавливает позвонок за позвонком, что значит, черт идет следом. Оборачиваюсь на бегу, Никита ступает на пирс, готовый броситься в погоню. Уже собираюсь показать свое коронное складывание фигур из пальцев, как подошва кед скользит по мокрым деревяшкам. В попытке поймать равновесие дергаюсь влево, чем только усугубляю ситуацию, и лечу прямиком в темную воду. Зажмуриваюсь от неожиданного удара и погружаюсь с головой, выпустив из рук бутылку. Гадство! Ну почему мне так не везет?! А может, у Никиты проявились новые демонические способности и это он меня телекинезом столкнул? Я бы не удивилась… Паника дезориентирует, брызги, темнота и дождь лишают остроты зрения. Я неплохо умею плавать, но только тогда, когда чувствую дно, а здесь на него нет и намека. Не понимаю, где верх, а где низ, не могу всплыть, совсем растерявшись. Пульс шумит в ушах, легкие судорожно сжимаются, и тут крепкая хватка горячих рук обжигает предплечье.

Выныриваю на поверхность, отфыркиваясь и тяжело дыша. Никита прижимает меня к себе одной рукой, а второй держится за перекладину под пирсом. Мокрые ресницы опущены, дьявольский взгляд прикован к моим губам, а нос практически касается кончика моего. Слышится шумный вдох, будто Никита втягивает меня в себя целиком и полностью. И вот она… Вспышка! Гнев и мощь черного огня, которому плевать и на дождь, и пруд. Он разгорается, не оставляя сомнений в том, что его власть абсолютна. Издалека слышится автомобильный гудок, и Никита приглушенно спрашивает:

– На чем ты приехала?

– На… на такси.

– Это оно?

– Да, ждет у ворот. – С трудом сглатываю, глаза жжет, но это все мелочи по сравнению с тем, как близко я снова оказалась к краю пропасти. Слишком близко.

– Уезжай, – хрипит Никита, вопреки сказанному прижимая меня еще крепче.

– Хорошо, – отвечаю я, задыхаясь от жара, которым, без сомнений, мы охвачены оба.

– Хорошо, – повторяет Никита.

– Тогда тебе… тебе нужно меня отпустить.

– Угу…

Тихое согласие прошибает волной дрожи, только действия Никиты вновь противоречат словам. Он напрягает руку, подталкивая меня вверх, наклоняет голову и проводит влажными губами по щеке, спускаясь к подбородку. Целует шею. Еще раз и еще. Невесомые касания сменяются более настойчивыми, в ход идут язык и зубы.

Удовольствие на грани боли. Непомерное счастье в шаге от расстрельной стены. И я исчезаю. Растворяюсь, рассыпаюсь холодными мурашками от его прикосновений. Дыхание критически учащается, пульс зашкаливает, бедра напрягаются. Теперь уже все равно, не помню, что было до, плевать, что будет после, когда он такой.Ядовитый. Искушающий. Умопомрачительный.Никита медленно подбирается к моим губам, дразнит, едва касаясь. Это сводит с ума, ломает и рвет на части, заставляя желать большего. Царапаю его плечи, шею, затылок. Сжимаю голову в руках и притягиваю ближе. Не позволю себе ни о чем просить, но готова поддаться. Поцелуй. Сколько их мне снилось, о скольких я мечтала. Захлебнуться в болезненном предвкушении и возродиться, купаясь в удовольствии. С Никитой это всегда полет и падение, на луну и в чистилище. Что-то захватывающее и смертельно опасное. Я хочу этого. Так сильно его хочу. И могу получить прямо сейчас, еще чуть-чуть, жалкие миллиметры…

Еще один громкий автомобильный гудок сотрясает пространство и призывает вернуться в реальность. Мысли проясняются всего на долю секунды, но этого достаточно, чтобы осознать, какую непомерную глупость я только что чуть не совершила.

– Все, хватит, – прошу я, резко отклонившись, – отпусти.

Никита послушно убирает руку. Соскальзываю, едва снова не уйдя с головой под воду, но успеваю вовремя ухватиться за дрожащие от беззвучного смеха плечи. Ну какой же козел! Машина сигналит снова, протяжный и неприятный звук намекает, что терпение водителя на исходе, как и мои оплаченные десять минут.

– Мне нужно…

– Берег в той стороне, – кивает Никита мне за спину.

Вглядываюсь в едва различимую линию суши, а после смотрю на черта, что легко удерживает

– Не хочешь плыть? Тогда ты знаешь, что придется сделать. Попроси, Аня. Тебе всего лишь нужно попросить. – Безумие играет с его интонацией, и я только сейчас понимаю, как сильно он пьян. Этот взгляд с поволокой, обезоруживающий и пугающий. Драконить его было определенно тупой идеей, но и умных у меня за всю жизнь было не так уж много.

– Никита, – сбивчиво произношу я, губы дрожат, – не мог бы ты… помочь мне вылезти?

– Есть такая вероятность.

– Так помоги.

– А чем будешь платить?

– Куплю тебе шоколадный торт!

Черты его лица смягчаются, довольная улыбка искривляет линию рта, но уже через миг все это исчезает. Будто мне почудилось, будто я снова вижу то, чего нет, но чего бы мне очень хотелось. Нашу связь, наш больной, никому не понятный коннект.

– Я тебя подсажу, а ты схватишься за мост, – сухо командует Никита и, не дожидаясь ответа, выталкивает меня из воды.

Упираюсь животом в край пирса, не без труда, но все-таки поднимаюсь на ноги. Ветер пронзает кожу холодом, прихватив в союзники хлещущий дождь. Правая голень саднит, за ребрами неприятно тянет, но я живая, и на том спасибо. Никита ловко подтягивается на руках и выпрямляется рядом со мной, глядя с очевидным вызовом, что так и кричит: «Ну же, беги отсюда! Чего ты ждешь?!» Оглушающий раскат грома вторит удару моего размякшего сердца. Вопреки всем рациональным причинам, я совсем не хочу уезжать, не хочу отходить от него ни на шаг. Я была пришита к нему, кожа к коже, и проколы все еще не затянулись. Если бы он только мог… если бы сам попросил меня остаться…

За спиной раздаются шлепающие шаги. Оборачиваюсь, сощурившись от света фонарика.

– Не лучшая погода для ночных купаний, – строго резюмирует Расул Джонович и протягивает мне сумку. – Твоя карета отчалила, дорогая.

Сжимаю кожаный тонкий ремешок, с ужасом округлив глаза. Вот что значит бойтесь своих желаний.

– Сейчас сюда вряд ли кто-то поедет, я и сам не рискну выезжать, – звучит мой приговор. – Могу устроить тебя в одной из свободных комнат гостевого домика.

– Я-я-я, – мямлю несмело, покосившись на Никиту.

– Сама решай, – безразлично бросает он.

Вот и весь ответ, точно унизительный щелбан. И разве могло быть иначе?

– Да, – обращаюсь к Расулу, – я была бы очень благо…

Слова застревают в горле из-за неожиданного рывка. Никита, закинув меня на плечо, вышагивает к беседке.

– Спасибо за беспокойство, старичок, но мы сами справимся! Доброй ночи! – кричит он прежде, чем распахнуть дверь.

Оказываюсь на своих двоих уже внутри. Волосы мокрыми прядями облепили лицо, с одежды ожидаемо капает.

– Сколько же с тобой мороки, я в ахере, – бурчит Никита, стягивая с меня футболку. – И чего дома не сиделось со своим прекрасным сопливым принцем, а? Соскучилась по острым ощущениям?

Его пальцы мгновенно справляются с пуговицей и молнией на моих шортах. Тяжелая ткань падает к щиколоткам, и Никита присаживается на корточки. Он снимает с меня кеды, носки, помогает избавиться от шорт, и я совсем не сопротивляюсь: поднимаю одну ногу, затем вторую, опираясь на крепкое плечо. Остаюсь в одном тонком белье, что просвечивает из-за влаги, но ни смущение, ни волнение не тревожат. Ни капли. Ничуть.

– Хоть бы повозмущалась ради приличия, – говорит Никита, выпрямляясь, и закидывает мокрые вещи за деревянную перегородку, которая скрывает туалет и душевой поддон.

– А в этом есть смысл? – уточняю я, поежившись.

– Теперь мы этого не узнаем, – вздыхает он и набрасывает мне на голову полотенце, а после с силой шлепает по бедру.

– Ай! Больно же!

– Зато бесплатно. Вытирайся и трусы снимай, а то застудишься.

– Сам снимай! – заявляю я, взбешенная таким снисходительно-пренебрежительным отношением. – У тебя это лучше получается, опыт-то богатый!

– Следи за базаром.

– А то что?!

– А то я трахну тебя прямо сейчас, а потом найду и грохну твоего вафельного харя! – повышает он голос. Слова – разрывные пули. Взгляд – огонь на поражение. – Такого исхода ты хочешь? Если нет, лучше заткнись! Что у вас всех сегодня, день добровольной самоликвидации?! Или божественное благословение на дополнительную жизнь получили и теперь эту не жалко?!

Замолкаю и промакиваю волосы и кожу полотенцем, затем оборачиваюсь в него и снимаю белье. Никита за это время тоже раздевается догола и принимается отжимать наши вещи, а я так и стою рядом с деревянной перегородкой, не зная, что делать дальше.

– Чего застыла? Присаживайся, располагайся, чувствуй себя как дома, – уничижительно говорит он.

– На хрена ты вообще меня сюда притащил, если теперь так бесишься? Я могла бы…

– Не могла, – обрывает Никита и выхватывает белье из моей руки. – Ты хотела остаться со мной. Хотела быть здесь. Аня, когда ты уже перестанешь так бездарно пиздеть?! Хотя бы себе, мне-то все равно не получается! Есть чем крыть?!

Открываю рот, но аргументов для спора примерно ноль целых ноль десятых. Никита достает из-за угла раскладную сушилку для одежды и направляется к одной из дальних стен стеклянного купола, а я следую за ним лишь взглядом. От вида обнаженного мускулистого тела немного кружится голова, в груди немеет. Никита устанавливает сушилку, бросает комок одежды поверх, после достает из спортивной сумки, что стоит на комоде, боксеры и натягивает их.

– Дай сюда полотенце, – говорит Никита чуть спокойнее, вытянув руку в мою сторону.

Только я не могу пошевелиться, даже дышать получается с трудом, а на глаза наворачиваются слезы. Что я наделала? Кем в очередной раз себя выставила?

– Долго мне ждать? – требовательно произносит Никита.

– Зря я приехала.

– Да, – подтверждает он и глазом не моргнув, смотрит еще пару мгновений и вдруг добавляет: – Но я рад тебя видеть.

Короткая фраза, всего несколько слов, но именно они сметают все преграды, покруче, чем буря снаружи. Он это серьезно? Или снова издевается? Не знаю, не понимаю. Врать у Никиты получается точно лучше, чем у меня.

– Пять минут назад ты меня выпроваживал, – напоминаю я.

– Разве?

– Никита… – проговариваю обескураженно.

– Полотенце, Аня, – повторяет он, нетерпеливо встряхнув ладонью, и я делаю несколько несмелых шагов к нему.

– А взамен ты мне что-нибудь выдашь?

– Пиздюля подойдут? – Ирония без гнетущей дерзости и колкости меняет атмосферу. Это просто шутка в нашем обычном стиле.

– Хотелось бы что-нибудь из одежды. – Слабая улыбка подрагивает на моих губах.

Никита достает из ящика комода тонкий плед и бросает мне. Накидываю его на плечи, прикрывшись, и швыряю в ответ полотенце.

– Сядь уже. И ноги укутай, – звучит новый приказ, но я не двигаюсь с места.

Наблюдаю, как Никита аккуратно развешивает нашу одежду. Рассматриваю мускулистую

«Нельзя. Он под запретом. Этот парень не для тебя», – умоляюще шепчет внутренний голос.

«Но он мой!»– спорю я.

«Он сам от тебя отказался. Бросил».

«Сейчас он здесь».

«И ты ему совершенно не нужна».

«Зато он мне нужен».

Глава 6

POV Аня

Осколки разбитого стакана убраны, большинство роллетных жалюзи опущено. Ливень немного стихает и теперь легонько стучит по куполу, внутри которого накал страстей тоже, похоже, улегся. Мы с Никитой сидим на диване, устроившись друг напротив друга: я, завернувшись в тонкий мягкий плед, расслабленно обмякаю, он распечатывает бутылку коньяка и пьет прямо из горла.

– А ты запасливый, – подмечаю неловко, ведь именно по моей вине была утеряна предыдущая бутылка. – Поделишься?

– Он не холодный, – предупреждает Никита.

– Отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Вытягиваю руку, Никита передает бутылку мне и кладет локоть поверх спинки дивана, подпирая висок пальцами. Делаю небольшой глоток, приложив стеклянное горлышко к губам. Язык и горло обжигает, а после в груди разливается приятное тепло. Я помню этот вкус, знаю этот коньяк. Тот самый, что я пила в ночь нашей первой близости. Никита смотрит на меня из-под полуприкрытых век, смотрит так же, как и тогда. Пронзительно, волнующе, гипнотически-волшебно. Это восхитительная казнь, и я сама пришла к палачу, питая ничтожную надежду на спасение и исцеление.

– Вот объясни мне, – заговаривает Никита, пьяно растягивая слова, – какого рожна ты примчалась сюда проверять мои нервы на прочность, если у тебя должно быть лучшее в жизни свидание?

– Откуда ты?..

– Птичка одна накукарекала.

Догадываюсь, о ком из пернатых речь. Постукиваю пальцами по стеклу бутылки, и Никита выгибает брови, намекая, что все еще ждет ответ. Ничего, потерпит. У меня тоже есть вопросы.

– Ты из-за этого избил Васю?

– Что? – морщится Никита.

– Не прикидывайся, я его видела. Обнять и плакать.

– Ну и обнимала бы. Я-то здесь при чем?

– При том, что он твой друг! Как ты мог с ним так обойтись, что бы он там тебе ни наговорил?

– Да? – Никита зловеще улыбается и забирает у меня бутылку. – Друг, значит? Ну конечно, когда это удобно, я всем друг. Если надо решить проблемы, дать денег в долг, помочь с работой, жильем. Если нужно разобраться с какой-нибудь гопотой или ахеревшими мажорчиками. Вот тут, разумеется, Никита очень даже полезен, и мой характер никого не смущает, а в остальное время я просто знакомый псих, заслуживающий только порицания и осуждения. Хочешь знать, за что я отмудохал Васю? За то же, что и другие его пиздят, – он не знает, когда нужно заткнуться, не видит чужих берегов, а свои защитить не в состоянии. И если ты, моя маленькая покровительница убогих, считаешь, что знаешь его достаточно хорошо, то прекрасно понимаешь, о чем я. Когда лаешь на бешеную собаку без намордника, хули удивляться, что она тебя покусала? Мм?

Не нахожусь с ответом, но Никита его и не ждет. Продолжает с еще большим презрением:

– Или что там еще? Хочешь об ответственности поговорить? Тоже меня повоспитывать? Я, в отличие от многих, несу эту долбанную ответственность за все, что делаю или говорю. Не прикидываюсь тем, кем не являюсь, не терплю того, что мне не нравится. И представляешь, могу за себя постоять, за любое свое мнение или действие. И я буду делать это теми методами, которые мне подходят. Я не скрываю своей сути, Аня, не вижу смысла, мне чужое одобрение до звезды. А если кого-то это не устраивает, то рядом с собой я никого не держу.

Опускаю голову, переваривая услышанное. По обыкновению жестоко, но откровенно.

– А Матвей, он здесь при чем? Ему-то за что прилетело?

– За собачье имя, – выплевывает Никита и заливает желчь коньяком.

– А если серьезно?

– Серьезно. Оно и правда собачье. Ты не замечала?

– Никита-а-а… – устало тяну я, понимая, что мы теряем нить разговора.

– Что? – переспрашивает он, откидывая еще влажные волосы со лба, и пытливо щурится. – Так ты из-за него? Приехала предъявить вместо своего ушлепка? А он где, остался дома борщ варить? И как, вкусный?

– Ну что ты несешь?

– А что такое? Завалилась тут, отбираешь мой коньяк, отчитываешь, за пацанов впрягаешься? Может, еще и стрелку мне забьешь? Выйдем один на один? Я тебе даже поблажку сделаю за тупую смелость, буду драться с закрытыми глазами и связанными за спиной руками.

– Не собираюсь я с тобой драться! – психованно отмахиваюсь я.

– Тогда что ты здесь делаешь?! – раздраженно грохочет Никита.

От глубокого злобного дыхания мои плечи и грудь рвано поднимаются и опадают. Никита подносит бутылку ко рту, намереваясь выпить еще, но я ее отнимаю.

– Если ты сейчас ее разобьешь… – грозит он сурово.

– Не планировала, – отвечаю я и пью, чуть зажмурившись на втором глотке, но все равно делаю еще парочку контрольных. Мне нужен допинг или анестезия, даже не знаю, что сейчас важнее. Передаю коньяк обратно, шумно выдохнув, и смотрю в темно-карие, жгучие глаза. – Я здесь, потому что не могла позволить другу пить в одиночку. Решила, компания тебе не помешает.

– Опять ты про эту дружескую хероту, – качает он головой.

– Не одобряешь?

– А сама?

Слова застревают в горле; Никита, на удивление, тоже больше ничего не говорит. Подмена понятий, поиск причин, тревога перед последствиями. Все это там, за пределами нашего маленького убежища, где хочется быть хотя бы немного честнее.

– Мне бы этого хотелось, – признаюсь сквозь волнение и добавляю для убедительности тихое и надрывно-искреннее: – Очень.

Щеки вспыхивают стыдливым жаром, коньяк все больше расслабляет тело. Никита опасно долго смотрит в пустоту, а затем его взгляд фокусируется на моем лице. Могу предположить, что он обдумывает какое-то решение, но в чем его суть, даже представить боюсь.

– Ладно. Рассказывай тогда. – Никита вытягивает правую ногу, укладывая ее рядом с моим бедром, и вальяжно откидывается на подлокотник дивана. – Какие новости? Как справляешься с ролью бармена?

Оторопело хлопаю ресницами, неуютно поерзав на месте. Это какая-то уловка? Проверка?

– Аня, ну что опять? Дружеская беседа, все как заказывала. Вытаскивай кочергу из задницы и включайся.

– Эмм… да все нормально. Макс меня обучил, так что…

– Уже

– Нет.

– Значит, плохо обучил, – пренебрежительно хмыкает Никита.

– Если бы ты не сбежал, мог бы тоже поучаствовать в моем становлении, – парирую я.

– Аня, я вообще не пустил бы тебя за бар. Разве что в том случае, если сам стал бы первым и единственным гостем.

Дьявольский флирт застает врасплох, и Никита, заметив это, распутно посмеивается. Чертила вонючая. Нравится ему стебаться надо мной?

– Тогда хорошо, что ты свалил, – бурчу недовольно.

– Надо же. Светлая мысль? Поразительно.

– Ты издеваешься? – спрашиваю, ощетинившись. – Это ни фига не дружеская беседа, ты просто меня кошмаришь. Зачем ты вообще вернулся?

– Это не важно.

– А что тогда важно?

– То, чтос тобойя пересекаться не собирался, – говорит он с безукоризненной серьезностью.

Моя нижняя губа подрагивает, и я отворачиваюсь, прижимая подбородок к плечу. Воспоминания льются на голову, смывают придуманную спесь и обнажают позорное клеймо, которое стало еще крупнее. Ну конечно, кому нужна такая… с таким прошлым… То, что Никита по-своему защитил меня и даже отомстил, еще не значит, что он не считает виноватой и меня. Это самое ужасное, самое страшное. То, о чем я старалась вообще не думать. Было легче верить, что во всем виноват сам Никита, его свободолюбие, дурной характер и пристрастие к греховным развлечениям. Я так не хотела признавать, что дело во мне. Что ему попросту неприятно и стыдно быть с такой, как я. Он ведь все знает, смотрел то отвратительное видео. Сам без труда меня окрутил, лишь подтвердив, что я… «Маленькая шлюшка, чьи наивные чувства никому не нужны», – внутренний голос приобретает интонацию того, кто втянул меня во все это. Призрачный Сергей смеется посреди моего подсознания: хохочет и захлебывается восторгом, потому что добился того, чего хотел. Забрал надежду на хоть какое-то мало-мальски светлое будущее с тем, кого я хотела бы не только загадать, но и понять, узнать, полюбить еще сильнее.

– Настолько я тебе противна? – спрашиваю едва слышно.

– Противна?

– Я так и сказала, – иронизирую в неубедительных попытках сохранить хоть немного достоинства. – Скажи уже правду, Никита. Прямо и без увиливаний. Хуже не будет. Куда уж хуже? – Мой хриплый смешок перетекает в жалкий всхлип.

– Аня… – глухо зовет он и садится ближе, – ты, похоже, совсем не отстреливаешь, что происходит.

– Так объясни мне. – Это уже не просьба, мольба. – Объясни, почему ты не выгнал меня сейчас? Почему мы сидим здесь? Почему ты вообще со мной говоришь? К чему это все? Снова твое гребаное доброе дело? Грехи замаливаешь за мой счет?

Поворачиваю голову, слезы катятся по щекам и шее. Губы Никиты сжимаются в жесткую тонкую линию, короткий вздох раздувает ноздри.

– Я скоро уеду, – мрачно объявляет он. – И все снова станет как было.

– И это ответ?

– Да.

– Браво, Никит, очень информативно. – Я подтягиваю одеяло и вытираю лицо, заходясь истерическим хихиканьем, виной которому служит то ли чертов коньяк, то ли нервное перевозбуждение. – Говоришь, станет как было, да? Супер, спасибо. Это как раз то, что нужно. Как было. Никак.

– О чем это ты?

– Ни о чем. Забудь. Какая разница, как живет твоя сломанная игрушка?

– Что ты сказала? – грозно спрашивает он.

– То, на что у тебя яиц не хватает. А ведь они точно были, я помню, – все с тем же дурным весельем отвечаю я, показывая собственную неприглядную изнанку, потому что скрываться уже незачем. – Я все поняла, Никит. Тебе мерзко, это ясно и даже неудивительно, но… но… Благодаря тебе я хотя бы могу больше не бояться, что о моем позоре узнает кто-то еще. Вот за это большущее спасибо. Ты станешь последним, кто видит меня такой. Последним, кто знает, как я испорчена. И однажды я уеду отсюда так далеко, как только смогу, и забуду обо всем этом.

Никита молчит, сжимая горлышко бутылки с такой силой, что белеют костяшки. Мое горло тоже сковано, но не руками, а страхом и стыдом. Грудь горит от боли, которой, кажется, нет конца, но я улыбаюсь.

– Кроме тебя. О тебе не стану, не хочу. Ты не одобряешь моего подражания, но я… ты… – Мысли мутнеют, и все же я не прекращаю попыток высказаться, пока есть такая возможность. – Боже, да ты скотина космического масштаба, это неоспоримый факт, зато ничто не может тебе помешать, ничто не сбивает с ног. Я тоже так хочу. Когда-нибудь. Так же уверенно и расчетливо, смело и дерзко. Это меня восхищает в тебе больше всего. Эта стойкость. И эта сила.

Никита напрягает челюсти, мышцы бугрятся на мучительно красивом лице. Вид поразительно забавный, будто я только что отлупила его, а не осыпала комплиментами.

– Мог бы хоть капельку обрадоваться похвале, – дергано усмехаюсь, чтобы заполнить тишину, но Никита вместо этого жадно прикладывается к бутылке и заглатывает коньяк с такой скоростью, будто пьет обычную воду. Грубо выхватываю бутылку, вскрикивая: – Эй! Ты до отключки упиться собрался?! Мне оставь!

– Для отключки мне нужен ящик, – хрипло произносит Никита, утирая губы тыльной стороной ладони. – Аня, что ты, блять, вообще городишь?

– А что тебе непонятно? Что я все еще в тебя…

– Заткнись! – рявкает он.

– Стремно? Понимаю, – киваю я и тоже делаю несколько крупных глотков из бутылки, что опустела уже больше чем наполовину. – Кто хочет себе в поклонницы мелкую шлюшку, верно? Только придурок, а ты у нас не…

– Я сказал – рот закрой! И больше не смей так говорить о себе!

– Коне-е-е-чно, – тяну я весело. Все происходящее отчего-то начинает казаться дико смешным: леденящий гнев Никиты, моя позорная истерика. Не знаю, что это, моральный откат или коньячный прилив, и в целом плевать. Хуже правда некуда, с этого дна не постучат. – Больше никому не скажу. Честное блядское!

– Никитина, ты в край ебанулась?!

– Есть такая вероятность.

– Хватит меня пародировать! И дай сюда бутылку!

– Не-а! – Я вскакиваю на ноги прямо на диване, упираясь ступнями в мягкую обивку, запрокидываю голову и заливаю в горло обжигающее пойло в надежде, что оно выжжет или хотя бы притупит чувства никчемности и отвращения, заполнившие меня изнутри.

– Прекращай! – командует Никита, схватившись за край пледа, который и без того еле держится.

– А ты не жадничай! – дразнюсь я.

– Сядь! – Никита дергает рукой, но вместо моего возвращения получает лишь упавший бесформенной кучкой плед.

Перелезаю через спинку дивана и оказываюсь на полу, заходясь смехом из-за того, что немного коньяка проливается на пол. Никита взбешенно разворачивается. Похоже, мне сейчас точно прилетит.

– Все-все, забирай, – протягиваю ему бутылку.

И он забирает ее вместе с весельем, потому что порочный взгляд

– Я пойду, – произношу, разворачиваясь, и нетвердым шагом добираюсь до сушилки с вещами.

– Куда? – гремит за спиной недовольный голос, а через пару мгновений снова, но уже ближе: – Рыб кормить или волков?

– Кому больше повезет.

Никита прижимается ко мне со спины и перехватывает руки, не давая схватить футболку.

– Никуда ты, пойдешь.

– Я не могу… не могу больше находиться рядом с тобой.

– Да ты просто мастерица переобуваний в воздухе. – Он обхватывает меня моими же руками, надевая эксклюзивную смирительную рубашку. – То цепляешься, то прогоняешь. То дружить хочешь, то сбегаешь. Ты хоть с чем-то можешь определиться? Хоть в чем-то уверена?

Откидываю голову на его плечо и закрываю глаза:

– Меня сейчас стошнит.

POV Никита

И где, интересно, я так проебался? Как мы вообще до этого докатились? Аня, сидящая на полу крохотной уборной, в очередной раз склоняется над унитазом, а я, подобрав ее волосы, удерживаю дурную голову в руках, чтобы не нырнула слишком глубоко.

– Никита… выйди уже отсюда, – сипло выдавливает Аня и содрогается от нового рвотного позыва.

– Блюй молча, – говорю я, массируя ее затылок большими пальцами. Только бы печень не выплюнула, остальное переживем.

Еще парочка заходов, и желудок переводчицы коньяка наконец пустеет. Аня захлопывает крышку унитаза, тянется слабой рукой к кнопке слива, но реакция у меня сейчас явно лучше, хоть и выпил я втрое, а то и вчетверо больше. Спускаю воду, Аня обессиленно приваливается к стене, подтягивает колени, обхватывает их руками и прячет лицо.

– Пожалуйста, уйди, – тихо скулит она, еще больше сжимаясь в комочек.

– Ты в курсе, что есть способы детокса и поприятнее?

– Никита… оставь меня хоть на минуту…

– Я тебя на четыре месяца оставил, и вот что вышло.

– Никто тебя не просил.

– Возвращаться?

– Уезжать! – кричит она дикой кошкой и закашливается.

Стискиваю челюсти и проглатываю крутящуюся на языке фразу: «вообще-то ты и просила», – потому что в животе появляется неприятное тянущее ощущение. Но это не тошнота, нет. Хуже, гораздо хуже. Это жалость, и она притупляет все рациональное, оставляя лишь гребаное эмоциональное.

– Я принесу тебе воды. Из крана не пей, иначе мы до утра здесь с тобой просидим. Поняла?

– Угу.

Выхожу из-за перегородки, в висках болезненным давлением скапливается нервное напряжение, жилы пульсируют в шее. Гроза вновь набирает обороты, дождь жестоко барабанит по стеклам. А ведь я рассчитывал хоть остаток вечера провести спокойно, после концерта без заявки, но с упоительным желанием главного артиста отправиться на тот свет. Вася сегодня прямо превзошел себя: такого уровня лицемерия и высокомерия, замаскированного под добродетель, я не видел очень давно. Добираюсь до кухонного островка. Беру кружку, достаю бутылку воды и вздыхаю, поглядывая на коньяк, стоящий на столе. Вот он, мой единственный верный друг, но придется отложить наши посиделки на другой день. Беру из комода комплект постельного белья, раскладываю диван, вытащив подушки из нижнего ящика, и готовлю больничную койку для пострадавшей. У меня не то чтобы слов не хватает, даже зла уже не хватает, а я от его недостатка никогда не страдал. Классно у Никитиной все, просто шикарно. Никаких проблем и переживаний, распрекрасная жизнь, в которой для меня нет места, а роль всего одна – кусок дерьма, недостойный внимания. Примерно это втирал мне Вася, и ладно бы раз сказать, ну два… Нет, он кудахтал и кудахтал, расходясь все больше, пока мое терпение не лопнуло. А что в итоге? Аня здесь, у меня. Пришла сама, я вообще ни при чем, и уходить тоже сама отказалась. Варианты были, выбор был, и она его сделала.

«Настолько я тебе противна?»– вспоминается вопрос, от которого у меня даже сейчас белеет перед глазами, как от взрыва светошумовой.

Откуда вообще взялась подобная муть? Аня придумала или услышала от кого-то? А как же ее впечатляющее:«Я буду жить счастливо! Катись в ад, Никита! Я тебя ненавижу! Ты мне не нужен!»? Где это все?!

Слышу звук льющейся воды. Хватаю кружку и бутылку с водой и направляюсь к героине сегодняшнего вечера, проигравшей бой крепкому спиртному. Она умывается, скрючившись над душевым поддоном. Сажусь на унитаз, наливаю в кружку воду, добавляю зубную пасту и взбалтываю.

– Держи, – протягиваю импровизированный ополаскиватель для рта, – прополощи, но не глотай.

Аня делает что велено, а я рассматриваю белеющий в потемках силуэт. Выступающие лопатки, бугры позвонков. Похудела она знатно, мне не нравится. Взгляд ползет ниже, ладони жжет от желания обхватить талию и усадить эту голую задницу на колени. Только атмосфера у нас не совсем подходящая, а грань такая тонкая, что уже едва различима. Что мне с ней делать? Как будет лучше? Почему я вообще должен об этом думать, если все вокруг твердят, что я ей ни хрена не нужен?!

Аня разворачивается и выпрямляется, только голова все еще виновато опущена, а плечи сгорблены. Нашкодившее дитя, выпороть бы, да рука не поднимется. Не в таком ключе. Забираю у нее кружку, наполняю чистой водой и возвращаю:

– Пей маленькими глотками.

И снова слушается молча. Похвально, и все-таки больше настораживает. Вдруг она силы копит, чтобы еще какую-нибудь хрень выкинуть. Я уже не уверен, что выдержу.

– Полегчало?

– Угу, – мычит она, печально кивнув.

– Тогда пора спать.

– Я могу…

– Даже, блять, не смей, – мотаю головой, поднимаясь, беру Аню за руку и веду к дивану. – Укладывайся.

– А ты?

– На полу лягу, – елейно отвечаю я, отчего она недоверчиво морщится. – Рядом. Не в первый раз же, чего прикидываться святошами? Или ты о другом переживаешь? Думаешь, стану к тебе приставать? Ты ведь уже час голая передо мной ходишь, и ничего, держусь.

– Да, спасибо, что не хочешь меня. Это жуть как приятно, – ядовито ухмыляется Аня.

– Да как у тебя это получается, а?

– Что именно? Понимать тебя с полуслова? Я же научилась. Ты забыл?

– Да нет, малышка, совсем разучилась, – отзываюсь угрюмо, потому что и сам уже туго соображаю. Это все какой-то бред, вообще не сходится с тем, что я слышал об Ане за последние месяцы, не похоже на то, чего я от нее ожидал.

Она прижимает пальцы

– Никита, я правда могу поспать… мм… в машине, например.

– А на потолке можешь? – сухо интересуюсь я, чувствуя, как близко подбираюсь к точке кипения.

– Я же… я просто…

– Тебя силой уложить?

– Меня только что наизнанку вывернуло! – повышает она голос, всплеснув руками.

– И что теперь?! – вызверяюсь в ответ.

В бешенстве таращимся друг на друга. Как много залпов у этой гранаты? За сегодня она успела взорваться столько раз, что у меня скоро может начаться посттравматический припадок. Я в секунде от того, чтобы самому уйти спать в машину. Аня заметно трясется, а отвратительная уязвимость тлеет в ее распахнутых глазах. Когда же это закончится? Какого хрена вообще началось? Подступаю ближе, подхватив с края дивана плед, и укутываю хрупкие плечи.

– Понятия не имею, с каких пор ты меня в чистоплюйные неженки записала. – Крепче сжимаю края пледа под сморщенным от напряжения подбородком и наклоняюсь ближе к ее лицу. – Не представляю, в каких далеких чертогах разума откопала всю ту шелуху про неприязнь и брезгливость, но сейчас попробуй просто подумать, вдруг получится. Чем раньше ты заснешь, тем легче будет завтрашний день, и…

– Не будет, – опустошенно шепчет она, не дав мне договорить, и, дернувшись, забирается на диван.

Аня сразу отползает подальше, сворачивается калачиком и упирается лбом в спинку дивана. Смотрю еще несколько секунд, беззвучно выпускаю воздух из легких и, схватив пачку сигарет, отхожу к дальнему приоткрытому окну. Закуриваю, затем еще одну. На третьей сигарете дождь резко прекращается, будто кто-то насильно его выключает, и в этой поразительной тишине я слышу яростное рычание внутреннего зверя. Он не просто зол, он в ярости, потому что то, что он решил защищать, разбито еще больше, чем прежде. Вот где я проебался. Это случилось не сегодня и даже не вчера. Еще в марте, когда поверил, что Никитиной без меня будет лучше.

Открываю окно шире, приглашая ночную прохладу. Навожу порядок в беседке, умываюсь, ставлю кружку с водой на стол у дивана и ложусь рядом с Аней. Она вздрагивает и резко оглядывается, проснувшись.

– Тихо, – произношу приглушенно, – это я.

Аня испуганно осматривает мое лицо, переворачивается и продолжает смотреть, не моргая и едва дыша. Не знаю, сколько мы так лежим: пару минут или веков, но все сводится к одному, неутешительному и неотвратимому.

– Пить хочешь? – спрашиваю я, заметив, как Аня беззвучно смыкает и размыкает губы, и тянусь за кружкой.

Аня жадно глотает воду, прикрыв глаза. Возвращаю пустую кружку на стол и маню пальцем замешкавшуюся в потемках Никитину:

– Иди ко мне.

Никаких пререканий, ни капли сопротивления. Она укладывает тонкую подушку на мое левое плечо и устраивается под боком. Обнимаю малышку одной рукой, второй хватаю ее за бедро и закидываю на себя ногу. Щека прижимается к еще немного влажным волосам, губы касаются горячего лба. Делаю глубокий вдох, и Аня тихонько всхлипывает, не оставляя сомнений в том, что почему-то все еще нуждается во мне.

– Какая же ты все-таки дура. – Я крепче стискиваю ее в объятиях.

– Замолчи, – просит она, потираясь мокрым носом о мою грудь. – Просто заткнись, а я попробую представить, что ты не такой уж и козел. И что ты больше не собираешься меня бросать.

Из пасти внутреннего зверя вырывается уже не рычание, скорее довольное урчание, и я сдаюсь ему, разрешаю желать ее, позволяю сожрать целиком и вернуть себе каждый кусочек. Подчиняюсь дурману интимной близости оголенных чувств и закрываю глаза. Я скучал по ней. По этой тишине, теплу, мягкости и запаху кожи. По ощущению мерзопакостного покоя и отравляющей безмятежности. И причина всему этому проста – Аня Никитина снова в моих руках. Снова моя.

Как только встает солнце, в беседке становится душно. Выпутываюсь из сетей сна, еще несколько минут уходит на то, чтобы выбраться из цепкой хватки Ани, которая, к счастью, спит достаточно крепко, чтобы не заметить моего побега. Мне необходимо прийти в себя прежде, чем мы продолжим то, что началось вчера. Нужно все обдумать. Включаю вентилятор, чтобы разогнать застоявшийся воздух, надеваю шорты и ставлю бутылку воды на стол поближе к краю. Уже предвкушаю, какую истерику закатит эта мелкая пьянчуга после всего, что натворила и наговорила. Выхожу на улицу, делаю несколько шагов по мосту и ныряю в пруд. Вода прохладная, но этого недостаточно, чтобы взбодриться. «Когда в голове бардак, нет ничего лучше, чем работа руками», – любил приговаривать Марат, заставляя меня перебирать детали и инструменты в его гараже. Тогда это казалось наказанием, теперь же я понимаю, что он был прав.

Выхожу из воды и перегоняю машину, ключи от которой бросил вчера в замке зажигания, на дальний берег. Тачка выглядит так, словно я ей вчера все поля перепахал. Собственно, почти так и было, даже ливень сильно не улучшил ситуацию. Заглядываю в неказистый сарай, где Расул хранит приблуды для ухода за территорией, и нахожу там ведро, моющее средство, тряпки и длинный шланг с насосом. Где-то через час, когда я уже приступаю к финальной полировке корпуса автомобиля, ко мне в перевалочку топает Расул, неся в руках две большие глиняные чашки.

– Доброе утро, – говорит он, вручая мне одну из них.

– И тебе, – вздыхаю я и тут же делаю пару глотков крепкого кофе.

– Устраняешь последствия вчерашней бури? – кивает дядька на машину.

– Угу, – хмуро мычу я.

– Как там наша гостья?

– Пока живая.

– Смелая девочка.

– Тупость часто со смелостью путают.

Расул добродушно усмехается, глядя на пруд в сторону беседки.

– Ты вот, Никитка, вымахал уже, дай бог, а от повадок своих голопузых никак не избавишься. Стоит чему-то пойти не так, как ты рассчитывал, сразу колючки превращаются в копья.

– Вообще не понимаю, о чем ты.

– Конечно, понимаешь. Тут все невооруженным глазом видно, да и за тобой я не первый день наблюдаю. Знаешь, сынок, – мягким, но не лишенным нравоучительных ноток тоном заговаривает дядька, – нет ничего важнее и ценнее, чем любящая тебя женщина.

– Ей до женщины еще…

– Когда-нибудь она ею станет, – перебивает он, вцепившись в меня со всей серьезностью. – И если повезет, позволит тебе быть рядом.

– Мне обязательно это слушать? – надрывно вздыхаю я.

– Только если ты уже достаточно поумнел, чтобы понять – советы старших не всегда чепуха. В конце концов, наш жизненный опыт реальнее, чем ваши максималистские подростковые выдумки.

Швыряю тряпку на капот, приваливаюсь к нему бедром и взмахиваю рукой, позволяя Расулу продолжить. Он ведь все равно не заткнется.

– Вы

– Что сказала?

– Что любит.

– Думаешь, мне раньше девки про любовь не затирали?

– А она? – настойчиво спрашивает он. – Или ты из тех идиотов, кто считает, что все женщины одинаковые?

Моя нижняя челюсть ходит ходуном, и Расул смеется.

– Значит, не сказала.

Вспоминаю вчерашнюю пьяную истерику Ани. Вообще-то был один момент…

– Я это и так знаю, – отвечаю Расулу, нахмурившись.

Он неторопливо отпивает кофе и снисходительно качает головой:

– Все-таки ты еще не дорос до таких разговоров. Смущаешься и пыжишься, как школьник.

– Может, я просто не создан для этого.

– Для чего именно? Для семьи? Для счастья? Для любви? Не ты должен быть создан для них, а сам их создавать. Да, это требует усилий. Никто и не говорил, что будет легко. Необходима зрелость мыслей, твердость намерений и смелость, чтобы быть честным в своих желаниях и потребностях.

Внимание само собой устремляется к беседке, где сейчас спит и мое желание, и моя потребность.

– Выдержишь еще один совет? – насмешливо интересуется дядька. – Тебе кажется, ты все о себе знаешь, но на самом деле бо́льшая часть из этого придумана тобой же. Мы живем не внутри своей головы, а в сердцах и глазах близких людей. Вот где мы настоящие. Какой ты там, в ее глазах? Нравится этот образ?

Раздраженно цокаю, но молчу только из уважения к Расулу и его жене Инге, которая умерла от болезни уже больше трех лет назад. У них была действительно крепкая семья, а отношения походили на космический симбиоз с обоюдным поклонением. И все равно, даже если в словах Расула есть смысл, чем это должно помочь мне? Намекает, что следует измениться, стать лучше, мягче, чище, добрее? Это то же самое, что лить в стакан виски в надежде утолить жажду. Если тебе нужна вода, бери воду. Нехер продукты переводить.

– И ты, как всегда, сразу в сопротивление. Может, уже хватит только себя защищать? Ты действительно еще не вырос из этого? Не пора ли оглядеться и направить эту энергию в другое русло? Долг каждого настоящего мужчины – оберегать свою женщину. От всего: окружения, обстоятельств, от нее самой и, что самое главное, от себя.

– Ну, тогда все и правда просто, – желчно хмыкаю я, – мне стоит поскорее свалить с ее горизонта и не мешать жить.

– Ты так ничего и не понял. Можешь думать о себе что угодно, важно не это, а то, что думает о тебе она.

«Я тоже так хочу. Когда-нибудь. Так же уверенно и расчетливо, смело и дерзко. Это меня восхищает в тебе больше всего…– мысленно воспроизвожу одно излияние Ани, а затем следующее: –Я попробую представить, что ты не такой уж и козел. Что ты больше не собираешься меня бросать».

– И еще, – продолжает капать мне на мозг Расул, – реши сразу, на что ты готов ради нее. Если там только воздух и неуверенность, оставь ее тому, кто не станет сомневаться.

– Ты меня злишь, – мрачно озвучиваю я.

– Я знаю, – довольно отзывается дядька. – Но что ты сделаешь? Поколотишь старика?

Если бы. Этот старик меня тут на дне пруда и похоронит, посмей я поднять на него руку. Допиваю кофе и вновь хватаю тряпку, продолжая тереть лобовое стекло. Ане всего девятнадцать, она еще десять раз переобуется, поменяется, повзрослеет в конце концов. И что тогда? Как быстро она поймет, что принцы действительно выгоднее чертей?

– Для начала… – произношу, покосившись на Расула, – я готов приготовить ей завтрак.

– Неплохо, – одобрительно отзывается он. – Заканчивай тут и дуй на кухню. Бампер, кстати, весь в разводах.

Глава 7

POV Никита

Время близится к полудню, но грунтовая дорога еще не просохла для резвой езды, что мне вообще-то только на руку. Аня с момента пробуждения не сказала ни слова. Молча съела кашу и выпила чай, никак не отреагировав на шутку, что ее желудок пока не готов к твердой пище. Уже традиционное заявление о том, что я сжег ее одежду, тоже осталось без внимания, и даже коронная фраза «я просто отвезу тебя домой» не заставила малышку взбодриться. Решила наказать меня игнором или дело в чем-то другом? Жалеет о вчерашнем? Стыдится? Боится?

– Так и будешь молчать? – спрашиваю я, удерживая руль одной рукой, а вторую держу на рычаге коробки передач, хотя с удовольствием бы погладил острую коленку, покачивающуюся на кочках.

– А ты так и будешь ехать со скоростью умирающей улитки? – ворчливо отзывается Аня.

– Я никуда не тороплюсь.

– Впервые в жизни!

Усмехаюсь, снижая скорость до минимума. Теперь мы не едем, катимся по инерции. Аня выдерживает паузу еще секунд тридцать и, наконец, действительно просыпается.

– Вот ты не можешь по-нормальному, да? – злобно выпаливает она.

– Как и ты, малышка. Мы оба не жалуем этот способ решения проблем.

– Никаких проблем у нас нет!

– Думаешь?

– Чего ты хочешь, Никита? Покаяния? Расписки о согласии на запрет о моем к тебе приближении? Чего ты добиваешься?!

– Аня, я прекрасно тебя слышу, не обязательно так орать.

– Ответь на вопрос! – рявкает она.

Все-таки не нужно было позволять ей спать так долго, – чем больше сил, тем она громче.

– Мм… – тяну я, объезжая здоровенную лужу, и плавно давлю на газ, – думаю, теперь мне придется добиватьсятебя.

– Что? – глухо переспрашивает Аня, растеряв запал.

Так-то лучше.

– Не волнуйся, начнем мы с самого начала. По классике. С дружбы.

– Ты-ы-ы… ты больной?

– Я больной? А кто вчера говорил, что хочет этого?

– Это коньяк говорил.

– А позавчера?

Поворачиваюсь к Ане, выражение ее лица бесценно – смесь дикого ужаса, непонимания, недоверия и… предвкушения, которое она старательно пытается спрятать за ожесточившимися чертами.

– Я передумала, – заявляет Аня сурово, и ей определенно идет эта сталь в голосе. Она все еще недостаточно закалена, но это только пока.

Чувствую увесистый удар за ребрами, непроизвольная улыбка растягивает губы.«Привет, сердце. Развлекаешься?»

– Я тоже, – заявляю, не скрывая будоражащего азарта.

– Ты опять? Снова мозги мне пудришь? Не надоело еще? – хмурится Аня. – Хочу. Не хочу. Буду. Не буду. Собираюсь. Разбираюсь. Знаешь что, Никита? Ничего не выйдет, я в твои игры больше не играю. Что бы ты там ни задумал, как бы ни назвал, мне неинтересно.

Ее уверенность воспламеняет воздух, грудь прошибает от жара. Еще вчера она утверждала обратное, и самое забавное: что тогда, что сейчас она, похоже, верит в то, о чем говорит. Я могу потерять

– Это больше не игра. Все серьезно.

– И я должна тебе верить? – саркастично хмыкает Аня.

– Помнится, ты обещала никогда не сомневаться во мне.

– Это было до того, как я узнала, что ты постоянно мне врал!

Бью по тормозам. Аня покачивается от резкой остановки, но, быстро оправившись, смело встречает мой прямой взгляд.

– Правду тебе сказать?

– А ты на это способен?

Стискиваю зубы. Бесит Никитина меня все еще филигранно, талант не пропьешь, но, справедливости ради, говорит она по фактам.

– Ты вообще не должна была узнать о том, что происходит. Я собирался раз и навсегда разобраться с тем дерьмом, и на этом все.

– Что все? Что было бы дальше, Никита? – Аня смотрит пристальнее, а обида звенит в ее голосе. – Ты не бросил бы меня? Три «ха-ха» два раза. Все еще за дуру безмозглую меня держишь?

– Я действовал по ситуации, – объясняю раздраженно. – Решил прислушаться к окружающим, поступить правильно, и все равно мудак.

– Потому что это твоя суть!

– Не заводи меня, – грожу предупреждающе.

– Я вообще тебя не трогала, ты сам это начал!

– А ты не догадываешься, из-за чего?! – я тоже повышаю тон.

– Понятия не имею, я не психиатр! – выплевывает она ядовито.

– Ты сейчас точно договоришься…

– И что? Что ты мне сделаешь? Ударишь?! – Аня вызывающе вытягивает шею и сверкает взглядом.

Мышцы моего лица расслабляются, и я разочарованно вздыхаю. Она так ни хрена и не поняла, ничему не научилась, кроме как притворяться. Все ее перемены – мираж. Образ, поведение – та же маска, просто выкрашенная в другой цвет, а броня уже не бумажная, скорее картонная, и все равно слабая.

– Вижу, общение с Васей тоже не прошло даром. Вот это все, – обвожу пальцем в воздухе контур ее лица, – работает только в том случае, если ты действительно можешь за себя постоять. У Васи, насколько я знаю, ни разу так и не получилось, а ведь технически он мужик. Ты-то куда?

Аня пристыженно поджимает губы и откидывается на спинку кресла, уставившись на дорогу:

– Мы поедем или нет?

– Аня, тебе самой вообще как в чужих шкурах? Комфортно? В свою вернуться не пробовала? – спрашиваю я, игнорируя ее вопрос.

– Своя меня тем более не защищает.

Оставшаяся часть пути проходит в напряженном молчании. Аня делает вид, что меня не существует, а я все пытаюсь ответить на последний вопрос Расула – на что ты готов ради нее? Ответ-то есть, но хорош он или плох, будет зависеть от Ани. Въезжаю во двор многоэтажных домов, залитый ярким солнцем, бликующим в лужах, и паркуюсь недалеко от подъезда. Аня тут же дергает за ручку двери пару раз. Безрезультатно, я об этом позаботился, пока мыл машину.

– Защита от детей, – подсказываю я.

– А от чертей такой нет?

– Тебе лучше знать.

– Никита, ну зачем это все? Чего ты хочешь?

Аня оборачивается, и я сокращаю дистанцию между нами, опираясь на подлокотник. Я уже определился, чего хочу, теперь нужно понять, чего на самом деле хочет она. Аня все время путается в показаниях, сама с собой договориться не может, а со мной тем более. Придется пустить в ход старый и добрый метод, мою любимую манипуляцию – иллюзию выбора. Пусть забирает видимость контроля себе, почувствует себя главной. Насколько я помню, ей это нравится.

– Сейчас или вообще? – уточняю я, подбираясь еще немного ближе.

– От меня. Чего ты хочешь от меня?

– Если скажу, выполнишь?

– Сначала мне нужно это услышать, – куда тише отзывается Аня, взволнованно заправляя волосы за уши.

– Ну, например, – опускаю взгляд к ее губам, – я хочу тебя поцеловать.

– Ни за что, – слабо шепчет она, прикрыв глаза, чем выдает себя с потрохами.

– Ты ведь и сама не против.

– Неправда.

– От пиздоболов не скроешься.

Аня распахивает ресницы. Синева напротив полна растерянности и какого-то только ей понятного стыда крайней степени бесячести. Хрень полная, совсем никуда не годится. Я же знаю, там есть больше, есть все, что нужно. Аня умеет быть сильной, смелой, пылкой и уверенной. И я хочу, чтобы рядом со мной она чувствовала себя именно так, но не из нужды и страха, не для мишуры или самозащиты. Склоняю голову, размышляя. Наверное, у меня получилось бы дожать ее прямо сейчас, присвоить себе и убедить, что так и должно быть, но это не то. Мне нужна не капитуляция, а выбор, тот, в котором она не станет сомневаться, сможет лишь гордиться. Но сможет ли? Подхожу ли я для подобного? Способ проверить один. Вот это будет настоящий карнавал безумия, но… Чем черт не шутит, верно? А шутить я люблю, хоть и не все понимают мой юмор.

– Чему ты улыбаешься? – настороженно спрашивает Аня. – Что ты там еще придумал?

– Скоро увидишь, – говорю я, выхожу из машины и открываю пассажирскую дверь снаружи.

Аня продолжает сидеть неподвижно, с ужасом глядя на меня снизу вверх. Ее светлая, почти прозрачная кожа покрывается легким румянцем, губы приоткрываются на коротком вдохе, волосы треплет легкий ветер. Сердце вновь напоминает о своем присутствии, зверь восторженно бьет мощным хвостом. Ане больше не придется себя защищать, и все же, если она и впрямь хочет быть со мной, нужно окрепнуть. Я все еще остаюсь тем, кем был всегда.

– Выплевывайся, дорогая.

– Никита… – начинает Аня обеспокоенно, но я беру ее за руку, заставляя замолчать, и отвожу на пару шагов от машины.

– Я все исправлю, малышка, – обещаю серьезно, – и ты мне поможешь.

– О чем ты?

Целую теплую, порозовевшую щеку, возвращаюсь за руль и уезжаю как можно скорее. Я и так держался слишком долго. Еще одна стычка, еще одна провокация со стороны Никитиной, и

Выбираю тихую кофейню подальше от центра города и устраиваюсь с ноутбуком на летней террасе в тени уродских полосатых зонтов. Воздух вокруг густой и горячий, но я переношу жару куда лучше, чем сухой холод кондиционеров. Первым делом отправляю запрос на поиск одного человечка Тохе, а после разбираю накопившиеся рабочие письма: отправляю барные и кухонные заявки поставщикам, собираю отчет для Михалыча. Рутина привычно затягивает, даже не замечаю, как проходит несколько часов.

– Могу я предложить вам что-то еще? – раздается рядом благожелательный голос официантки.

– Американо со льдом и стакан воды, – отвечаю я, не поднимая головы.

– У нас неплохое обеденное ме…

Вскидываю подбородок, и девушка запинается, встретившись со мной взглядом. У меня нет привычки мучить обслуживающий персонал, если я не их начальник, и все же затупков я не терплю.

– Я слушаю.

– Эмм… у нас… – мямлит она. – Прости. Ты меня не помнишь, да?

– А должен?

– Ну-у-у… мы с тобой пересекались как-то…

Судя по ее суетливому взгляду, пересекались мы в постели. И чего она хочет? Повторения? Продолжения? Еще пару дней назад я, возможно, не отказался бы, но не сегодня.

– Мне зеленый салат и картошку с мясом в любом виде, – бросаю небрежно и возвращаю внимание монитору.

– Поняла, – печально отзывается девушка.

Отправляю очередное письмо и, оставшись один, прикрываю крышку ноутбука. Разминаю плечи, спину и смотрю на тихую улочку. За всю свою осознанную жизнь я повстречал немало разных людей, каждый со своими приколами и мировоззрением, и каждый хотел от меня что-то получить. У общения всегда есть цель, оно не бывает безвозмездным и бескорыстным. Берешь – отдавай. Отдаешь – получи, ну или отними, если не хотят платить. Я понял это еще лет в десять, а после только убеждался. Все эти красивые слова – дружба, преданность, близость – все равно сводятся к одному: взаимная выгода, – а когда ее нет, нет и интереса. Всем что-то нужно, кому-то больше, кому-то меньше: время, внимание, удовольствие, статус, поддержка, бабки, советы, помощь. Люди пользуются друг другом, и только тупицы пытаются это отрицать, накидывая пуха на свою дорожку, чтобы ступать было мягче. Гребаные неженки в белом пальто. Я нужен Ане, это понятно. Она наверняка оправдывается чувствами, любовью и прочей херотой и считает, что только этого и будет достаточно. Ни хуя не будет. Чтобы все сработало, а не закончилось через пару недель или месяцев очередным: «Я тебя ненавижу, Никита! Возвращайся к братьям своим чертям!» – нам придется выяснить, что именно каждый искренне хочет получить от другого. И узнать, сможем ли мы оба обеспечить выгодный обмен.

Звонит телефон, и я тут же принимаю вызов.

– Нашел?

– Обижаешь, Клим. По номеру машины я тебе кого угодно найду. Уже скинул телефон, почту и ссылки на страницы в соцсетях.

– Красавчик, – ухмыляюсь я, открывая на ноутбуке входящее письмо, и перехожу по одной из ссылок.

С фотографии профиля на меня смотрит веселый типчик в клетчатой рубашке – Матвей Пустовитый. Имя собачье, а фамилия лоховская.Аня, ну ты даешь. Куда вообще смотрела?Может, у него, конечно, вместо члена волшебная палочка, но я уверен, моя палка все равно круче.

– Этот бедолага хоть выживет? – посмеивается Тоха.

– От него будет зависеть.

– Что он тебе сделал?

– Ему просто не подфартило. Сколько я должен за хлопоты?

– Клим, ну ты чего? Это я тебе все еще должен.

– Ты уже давно отплатил.

– Это вряд ли. Катька все еще о тебе спрашивает иногда.

Вспоминаю его младшую сестру, которая лет шесть назад влипла в одну дебильную историю. Мы тогда с Тохой все стройки облазили, еле успели.

– Как у нее дела?

– Хорошо. В медицинский колледж в том году поступила.

– Не новая секта, и ладно.

– Это точно, – напряженно вздыхает Тоха. – Ты сам как? Снова в городе?

– Да, приехал ненадолго.

– Дела или проблемы?

– Комбо.

– Если нужно будет…

– Я знаю, Тох.

– Ты заезжай, если что. Я, как всегда, на точке.

– Конечно. Ты тоже обращайся.

– Да мне пока никто так не насолил, чтобы помощи у тебя просить.

– Пока, шутник.

– Бывай, бандюга.

Официантка приносит обед, но в диалог со мной больше вступить не пытается. Понятливая, это похвально, заработала себе на чай. Быстро закидываю топливо, отправляю сообщение Матвею с коротким заявлением, которое он вряд ли сможет проигнорировать: «Я знаю, кто разбил твою тачку», – и возвращаюсь к работе. Проходит еще несколько часов, небо заволакивает оранжевой дымкой, и я наконец-то закрываю ноутбук. С основной частью дел покончено, взгляд тянется к телефону. Там во входящих висит один диалог, который я никак не могу уговорить себя посмотреть, а на заднем сиденье машины все еще валяется папка с документами, куда я тоже не заглядывал. Даже касаться ее не хочу, надежда только на брата Макса. Главное, чтобы тот неожиданно всплывший кусок дерьма протянул еще немного и не сдох раньше времени.

Расплачиваюсь по счету, оставив достойные чаевые, и направляюсь к машине. По пути меня настигает еще один телефонный звонок, имя на экране заставляет брезгливо прицокнуть. Сажусь за руль, завожу мотор и открываю все окна, чтобы выгнать из салона скопившийся жар, и только после жму на зеленую кнопку смартфона.

– Чего тебе? – грубо спрашиваю я.

– Не хочешь извиниться?

– И в мыслях не было.

– Тогда и я не буду.

– Вась, ты вчера не наговорился? Еще раз выхватить хочешь?

– Не надо меня пугать, Клим. Ты мою рожу видел? Я сейчас сам кого хочешь заставлю обоссаться, – цедит он.

– Значит, стоит сказать мне спасибо.

– Я бы послал тебя, но вижу, ты и так оттуда.

– Ага, частенько там бываю. Давай уже рожай, ты ведь не в остроумии попрактиковаться звонишь.

– Я не могу дозвониться до Ани. – Он мгновенно меняет тон разговора. – Не знаешь, где она?

– Днем была дома.

– То есть ты все-таки…

– Слушай меня, дружок, – теперь и я заговариваю серьезно, – не тебе решать эти вопросы. У тебя нет права голоса. Ты понял? Посмотри на свою жизнь и оцени, можешь ли ты вообще раздавать советы другим.

– Думаешь, я жалею о сказанном вчера? Я и на трезвую тебе то же самое повторю. Да, я сам косячник, но по отношению к Ане у меня, в отличие от тебя, нет никакого шкурного интереса. Я могу быть для нее нормальным другом, позаботиться, поддержать, когда нужно. А что

– Я дам ей все, что попросит, – отвечаю без раздумий, а мысленно добавляю:«Когда научится просить прямо и честно».

– А если она попросит тебя срыгнуть с ее пути?

– Ну вот и увидим.

Вася замолкает на пару секунд, а после опасливо спрашивает:

– Чего ты такой спокойный? Что вчера еще произошло?

– Спроси у своей подружки.

– Что ты сделал, Клим? – с нажимом спрашивает он, но я отвлекаюсь на вибрацию мобильного.

Бегло смотрю на всплывшее окно с сообщением от Матвея, который хочет со мной встретиться. План вырисовывается все четче.

– Пока ничего, – задумчиво отзываюсь я, раскручивая мысленно дальнейшие шаги. – Ты сможешь в понедельник выходной взять?

– Что? Зачем? – уточняет Вася.

– Поедем нашей большой и дружной компанией… мм… на шашлыки. Нам ведь нужно всем помириться.

– Клим, какого…

– Можешь не ехать, я не заставляю, но ты точно пожалеешь, что пропустил такое веселье.

– Я в любом случае на стороне Ани, не на твоей.

– Да пожалуйста, защитник сраный. Увидимся в понедельник, – прощаюсь я и бросаю трубку.

Набираю ответное сообщение Матвею, договариваясь о времени встречи, и читаю еще одно, но уже от другого отправителя.

Элеонора Бэд Пиг:

Никита, добрый вечер. Нет ли

у тебя на примете хорошего

управляющего, которого ты

мог бы порекомендовать?

Это что еще за новости?

POV Аня

Голова гудит так, словно я ею камни крошила, а желудок неприятно липнет к позвоночнику. Лежу в постели, глядя в потолок, подсвеченный лучами вечернего солнца, из уголков глаз по вискам катятся слезы. Ну когда же это прекратится? Я проплакала больше часа, после того как вернулась домой, потом уснула, совсем обессилев, и вот опять. Стоило открыть глаза, все по новой. Черт в своем репертуаре, бьет мощно и в самое слабое место. Мне было тяжело в отсутствие Никиты, но я правда думала, что справляюсь, потихоньку восстанавливаюсь и обретаю себя, а на деле… Я все еще понятия не имею, что из себя представляю. Кучка комплексов и страхов, а поверх нелепые стикеры с чертами характеров других людей. А это прощание Никиты, его странное обещание. Что он собрался исправлять? Как именно? Снова исчезнет? Испарится? Вчерашняя ночь точно бредовый сон. Крики, признания, нервная дрожь, алкогольное опьянение. Грубый осуждающий голос, сильные руки, прижимающие меня к горячему телу. Что все это значит? Зачем он это сделал? Пожалел бедняжку? Пытался минимизировать возможный ущерб? Своими действиями я лишь подтвердила: побег был единственным правильным решением. Я не смогла бы отпустить Никиту, не приняла бы отказ. Стала бы искать пути обратно, умоляла и унижалась. Он спас меня и от этого, и себя тоже спас от лишнего геморроя.

Глубоко вдыхаю, стараясь успокоиться, подползаю к краю кровати и поднимаю с пола телефон, вытащив шнур зарядного устройства. Часы показывают начало шестого, от количества оповещений брови ползут на лоб. Почти двадцать пропущенных звонков от Васи, три от матери, пара сообщений в чате с университетскими подругами и одно от Максима. Последнее я и открываю, потому что с остальными желания общаться нет совсем.

Босс:

Привет. Знаю, что после прошлого раза

некрасиво просить тебя, но Андрюха

с кишечкой слег, и мне совсем некем его

заменить. Сможешь выйти сегодня

вечером, а с воскресенья по вторник

у тебя будут полноценные выходные?

Соглашаюсь мгновенно. Это уж точно лучше, чем валяться дома и жалеть себя. Вскакиваю с постели и приступаю к сборам: душ, укладка, макияж. Не хочу выглядеть так же плохо, как себя чувствую. Время поджимает, поэтому вместо того, чтобы как обычно пройтись пешком, я вызываю такси, а устроившись на заднем сиденье, получаю еще одно новое сообщение.

Василий Ясно Хренушка:

Солнце, даже если ты сейчас не хочешь

говорить со мной, молю, дай знать, что ты

хотя бы в порядке.

Крепче сжимаю телефон. Вася, конечно, поспособствовал тому, что случилось вчера, и все же его вины куда меньше, чем моей.

Аня:

Я в норме. Как ты себя чувствуешь?

Василий Ясно Хренушка:

Как пуховик, над которым надругалась стая чихуахуа,

а потом слепая старушка решила постирать его

в кипятке на двух тысячах оборотов.

Выгляжу, кстати, примерно так же.

Аня:

Мне очень жаль.

Василий Ясно Хренушка:

Не стоит, поделом мне. Слушай, я знаю, что

Клим к тебе все-таки приезжал. Может, ты

лучше у меня поживешь какое-то время?

Заботливое предложение друга кажется по-дурацки забавным. Опытным путем выявлено, что не меня надо защищать и прятать от Никиты, а наоборот.

Аня:

Вообще-то это я к нему приезжала.

Василий Ясно Хренушка:

Даже так?

Он тебя трахнул?

Вопрос вызывает приступ моральной тошноты, во рту отвратительно вяжет, а глупая обида теснится в груди. Не на Васю, нет, наше общение с самого начала было довольно откровенным. Мне горько оттого, что Никита больше не хочет меня. Такое обыденное для черта желание и то исчезло.

Аня:

И не пытался.

Василий Ясно Хренушка:

Значит, дело и правда приняло серьезный

оборот. Солнце, ты не обязана меня слушать,

но я все равно дам дружеский совет.

Не сдавайся ему так просто и не соглашайся

на меньшее из того, что тебе нужно.

Аня:

Ты о чем вообще?

Василий Ясно Хренушка:

О том, что эта зверюга, похоже, собирается

все переиграть. Для тебя наверняка эта

новость покажется классной, но подумай хорошенько,

кем ты хочешь быть рядом

с ним: легкой победой или желанным

призом, ради которого пришлось попотеть?

Не снижай свою цену только из-за его симпатичной

мордашки и феромонов, пусть по-настоящему

постарается хоть раз в жизни!

Прижимаю пальцы ко лбу от прострела острой боли. Моя цена так и не поднималась выше трех шоколадок, да и вообще… Что Вася такое несет? Может, у него сотрясение?

Василий Ясно Хренушка:

У тебя есть дилдо или вибратор?

Аня:

Это здесь каким боком?

Василий Ясно Хренушка:

Таким, что тебе нужна подстраховка.

Голодная до ласки девушка

простая добыча.

Перечитываю текст последних сообщений, так и не понимая, чего Вася пытается добиться, до тех пор, пока на экране не появляется обескураживающая картинка.

Аня:

Зачем ты мне резиновую

дубинку прислал?

Василий Ясно Хренушка:

Перебор? Можешь написать свои

пожелания, будет тебе ранний подарок

на день рождения. Цвет? Размер?

Количество режимов?

Аня:

Мне эта шайтан-машинка не нужна.

Василий Ясно Хренушка:

Конечно, нужна. Может, что-то такое?

*фото*

Аня:

Меч Дарта Вейдера?

Василий Ясно Хренушка:

Меч у него красный. Значит, хочешь

красный? Найдем. Сможешь назвать

его Дарт Вибрейдер

Заливаюсь тихим хохотом, ощущая, как напряжение покидает тело. Все-таки иногда самые идиотские вещи в мире тоже могут быть полезными. Например, просто подурачиться с другом, не строя из себя железную леди.

Василий Ясно Хренушка:

А вообще, чтобы не страдать и не скучать,

заглядывай хоть иногда на сайты для расширения кругозора.

Например, горячие парни. рф Если не зайдет,

можно и по классике – жаришка. ру

или трахи-тибидохи. нет

Аня:

Иди ты… в жопу. ру

Некогда мне тут рукоблудничать,

Вась, я уже почти на работе

Василий Ясно Хренушка:

Ты сегодня в ночную? Хочешь, я приеду?

Аня:

Боюсь, из-за твоих фонарей в зале

будет слишком светло. Не волнуйся,

за баром у меня полно ножей

и бутылок, там я точно в безопасности.

Василий Ясно Хренушка:

Судя по тому, что я слышал сегодня

от Клима, ты нигде не в безопасности.

Аня:

Да о чем ты, черт возьми?!

Василий Ясно Хренушка:

Он хочет тебя вернуть.

Аня:

Ты что-то не так понял.

Он меня не хочет.

Никак. Ни в каком виде.

Василий Ясно Хренушка:

Аня, попытался бы я как-то все объяснить,

но сам ни фига толком не понимаю.

Просто будь настороже и, если что, сразу

звони мне. Хорошо?

Аня:

Ладно. Ты тоже больше не лезь на рожон .

Электронный разговор с Васей оставляет после себя мутный осадок из противоречивых чувств, но разбираться некогда, я уже на месте. Обхожу караоке и спускаюсь в подвал через служебный вход. Здороваюсь с коллегами, переодеваюсь в рабочую форму и, пока еще есть время до начала смены, иду в кабинет управляющего. Ребята сказали, сегодня аванс выдают. Лучшая часть работы – получать за нее плату.

– Тук-тук, – говорю я, толкая дверь. – Можно? Поговаривают, ты тут добычей делишься?

– Да, проходи, – вымученно улыбается Максим. Его несвежая белая рубашка небрежно расстегнута под воротником, кожа лица сероватая, нос припухший, глаза и вовсе какие-то блеклые. – Спасибо, что выручила. Потом три выходных, как и договаривались.

– Ерунда, – отмахиваюсь я, внимательнее приглядываясь к начальнику. – Ты что-то плохо выглядишь.

– Не выспался просто.

– Тебе бы и самому на выходные сходить, – отзываюсь неодобрительно и шагаю ближе к столу, на котором царит необычайный хаос.

– Да, как раз собираюсь. Распишись в ведомости, – просит Максим, опуская передо мной бланк и рядом несколько крупных купюр.

Беру ручку, оставляю автограф и забираю деньги, как вдруг замечаю, что поверх одной из бумажных стопок лежит заявление, датированное сегодняшним числом и подписанное Максимом.

– А это что? – Хватаю листок и тут же его лишаюсь, но первую строчку успеваю прочесть. – Ты увольняешься?

Максим, перевернув, опускает заявление на стол.

– Почему? – обескураженно спрашиваю я.

– Не справляюсь с нагрузкой.

– Но как же… но…

– Может, бармен я и неплохой, а вот управляющий…

– Неправда! – заявляю твердо. – Ты отличный управляющий! Уж точно лучше, чем…

– Чем кто? – звучит за спиной грубый голос. Помяни черта.

Макс напряженно таращится в сторону выхода. Я не решаюсь оглядываться, а вот за ответом в карман не лезу:

– Чем ты!

– Ну спасибо, малышка, не ожидал такого бурного восхищения, – саркастично выплевывает Никита. – А ты, сучонок, готовь жопу, но уясни сразу… Я в любом случае запрещаю тебе увольняться!

Звучит грохот закрывшейся двери и приближающиеся шаги. Максим звонко цокает и обращается ко мне:

– Аня, приступай к смене, пожалуйста.

Молча киваю, решив не вмешиваться, чтобы не накалять и без того напряженную обстановку. Разворачиваюсь и утыкаюсь носом в воротник черной футболки. Делаю шаг влево, Никита тоже. Вправо, и опять он меня зеркалит.

– Дай пройти, – хмуро произношу я.

– А поздороваться?

– Виделись уже.

– И что?

Приподнимаю подбородок, карие глаза пристально смотрят в мои. Вдыхаю головокружительный запах парфюма, смешанного с потом, и меня размазывает еще быстрее. Кажется, я поняла, к чему вел Вася. Гормоны, сексуальный голод. Может, мне и правда нужен вибратор? Самый большой, чтобы забить им Никиту до смерти.

– Привет. – Мой голос садится, звучит глубже, будто с придыханием.

Никита коротко улыбается и кивает:

– Теперь можешь идти. Я скоро подойду, проверю, как ты там справляешься.

– Голову себе проверь, – фыркаю я и выскакиваю из кабинета.

Закрываю за собой дверь, но далеко не отхожу. Прикладываю ухо к щели и затихаю.

– Ты знатно ее бесишь, – говорит Максим.

– Это не новость, а вот то, что ты себя подставляешь, – даже очень.

– Я все решил.

– Хер ты угадал! Если у тебя тут какой-то затык, мог просто позвонить мне!

– Я не вывожу…

– Вывезешь! – гремит Никита. – Тебе нужно хотя бы год здесь отработать для стажа, а потом…

– Уже не нужно, – спорит Макс.

– И как это понимать? Барменом ты на свадьбу лет через пять заработаешь, а твоей суке-невесте светят колечки с горным хрусталем вместо брюликов.

– Ни хера ей больше не светит! Она меня бросила! – громко объявляет Максим, и я испуганно отшатываюсь.

Бросила? Кто? Наташа? В заднем кармане брюк вибрирует телефон. Сообщение от Леши, моего сегодняшнего напарника, он просит скорее присоединиться к нему за баром. Еще разок поглядываю на кабинет, где продолжается разговор на повышенных тонах. Хотелось бы узнать подробности, но придется унять любопытство. Надеюсь, Никита все же сможет переубедить Максима. Будет жаль, если он испоганит себе карьеру из-за проблем в личной жизни.

Спешу на рабочее место. Лешка пулей проносится мимо и скрывается за служебной дверью. Что-то у меня дурное предчувствие, будто кто-то колет в затылок крошечными вилами и

– Лех, ты как? – спрашиваю я, уже почуяв неладное.

– Да как-то не очень.

– А вы с Андрюхой, случайно, вчера не вместе тусили?

– Вместе, – кивает он и хватает салфетку, чтобы вытереть блестящий лоб. – На озеро ездили.

– Ты прикалываешься? – Я отхожу от него на пару шагов, потому что после вчерашней ночи мне не хотелось бы снова обнимать унитаз. – Если у него кишечка, то и у тебя тоже. И ты нам эту палочку-рыгалочку принес?

– Еще час назад со мной все было нормально.

– Слышал про инкубационный период?

– Это что-то с цыплятами связано?

– С котятами! – грозно бросаю я. – Дуй домой! Сейчас же!

– Не могу. Мы Андрюхе еле замену нашли.

– А если ты на кого-то из гостей блеванешь?

– У меня с другой стороны проблема, – смущенно отвечает Леша.

– А, ну это меняет дело!

– Правда?

– Конечно нет! Это же общепит, Лех, мы тут с продуктами работаем! Ты совсем идиот?!

– Но…

– Я все улажу, – заверяю серьезно. – Просто иди домой. И не говори ни с кем, ничего и никого не трогай. Понял?

Он прикладывает руку к животу и поглядывает в зал. На терминале светится несколько заказов, ползет чековая лента.

– Ты одна не справишься, – говорит напарник, и даже если он прав, все равно немного обидно. Не такая уж я и криворучка.

– Будем считать, это мое боевое крещение.

– Ань… – Он чуть приседает и горбится, так и не закончив фразу. – Ладно, зайду к Максу, отпрошусь.

– Не стоит, – осекаю я, понимая, что Максиму вообще не до этого. – Я сама все передам.

– А если…

– Вали уже! – отмахиваюсь я и хватаю чек с заказами.

Первый час кажется не таким уж плохим, я даже на пару минут горжусь собой, но чем дальше, тем сложнее. Вечер набирает обороты, количество гостей растет вместе с отметкой моего напряжения. Точно ли я справлюсь? Буду ли успевать, когда набьется полный танцпол?

– Ко мне кто-нибудь подойдет?! – раздается крик с дальнего края барной стойки.

Пальцы вздрагивают, но я все-таки попадаю веточками мяты в мохито, выставляю коктейли на поднос официанта и бегу на зов. Никита сидит на угловом стуле, подперев подбородок кулаком. Перевожу дыхание и выдаю заготовленное:

– Что для вас?

– Где второй? – Никита перебивает мой вопрос своим. – Я здесь минут пятнадцать, долговато для перекура.

– Если вы еще не определились, я подойду чуть позже.

– Где второй?! – повторяет он громче.

Сокрушенно выдыхаю, глядя на беспорядок, царящий на рабочей поверхности:

– Дома. У него кишечная инфекция.

– Замена есть?

– Девушка! – слышится женский вопль.

Смотрю на Никиту и медленно мотаю головой. Я уже в мыле, а ведь это еще даже не настоящая запара.

– Помощь нужна? – спрашивает он.

– Я еще столько не зарабатываю, чтобы с тобой расплатиться, – отвечаю обреченно.

– Девушка-а-а! – снова зовет гостья.

Перехожу левее, принимаю заказ и разворачиваюсь, чтобы снять с полки бутылку джина, как рядом уже опускается нужной формы бокал.

– О цене позже договоримся. – Заискивающий тон прошибает, точно легкий удар электрошокером.

Поворачиваю голову, дьявольская полуулыбка расплывается перед глазами. Мы с Никитой вдвоем за баром, как коллеги, как напарники. Варианта два: либо караоке сегодня сгорит к чертям и отсюда вынесут как минимум один труп, либо это будет самая лучшая и полезная смена за все время, что я здесь работаю.

Глава 8

POV Аня

Стоит ли говорить, что с появлением Никиты атмосфера кардинально меняется? Он включается в работу мгновенно: набрасывает лик весельчака, разгребает скопившиеся заказы, собирает новые, прибирает бар, успевает болтать с гостями и раздавать мне мелкие указания и поручения, которые ощущаются как глумливые подзатыльники. Разница в навыках у нас, конечно, колоссальная, и с каждой новой минутой я чувствую себя все ничтожнее.

– Щеки сдуй, – говорит Никита, ткнув пальцем в ямочку под моей скулой, – и налей три текилы.

Он ловко разрезает лайм, готовит блюдце с солью. Я беру стопки и бутылку, но тут же получаю шлепок по пальцам.

– Рюмки из морозилки.

– Их там нет, – оправдываюсь я.

– Уже есть. – Никита наклоняется и открывает морозильную камеру. – И всегда должны быть.

Отступаю на полшага и смотрю, как на заледеневших стопках появляется искристая соленая дорожка, как ровно наливается текила даже без мерника. Никита выкладывает поверх рюмок идеально одинаковые дольки лайма и кивает в сторону.

– Отнеси.

Вручаю заказ гостям и отворачиваюсь от зала. Такой бестолковой я не чувствовала себя даже в первые дни стажировки, наоборот, тогда мне казалось, что было бы круто когда-нибудь встать в тандем с Никитой. И вот он здесь, вытирает руки ветошью и выбрасывает ее в мусорное ведро, неутешительно глядя на меня.

– Ну давай! – дерзко бросаю я. – Скажи, что мне здесь не место!

– Будь у меня полномочия, уволил бы еще полчаса назад, – грубо подтверждает он и отходит к терминалу, чтобы взять новый заказ. Смотрит на чек и протягивает его мне. – Но может, вместо того чтобы пыжиться и сопли размазывать, покажешь уже, чему научилась?

Читаю название одного из авторских коктейлей – «Горько!». Рецепт несложный: джин, шампанское, цитрусовый сок, главное в пропорциях не ошибиться. Принимаю вызов, быстро собираю все необходимое и приступаю к приготовлению.

– Грейпфрутовый, – говорит Никита, пристроившись рядом.

Открываю коробку апельсинового сока, не обращая внимания на замечание.

– Я же сказал, грейпфрутовый!

– Его нет! – нервно отзываюсь я.

– Сделай фреш!

– Фруктов тоже нет!

– Значит, коктейль должен быть в стоп-листе!

– Это авторский коктейль! Откуда тебе вообще знать, что там должно быть?!

– А кто, думаешь, автор?!

Удивленно хлопаю ресницами, остолбенев. Никита забирает у меня сок, наливает его в отдельный стакан, добавляет «Кампари» и немного мятного экстракта. Затем окунает трубочку, мешает и зажимает верхний край, чтобы попробовать пару капель из барменской пипетки. Еще несколько секунд, и коктейль почти готов. В завершение Никита срезает с апельсина полоску цедры, опаляет ее горелкой и сжимает, разбрызгивая цитрусовое масло на верхний край бокала.

– Готово. – Никита взмахивает рукой, как бы намекая, что я могу передать его шедевр официанту, но я обиженно отворачиваюсь.

– Сам неси!

Он выставляет бокал на барную стойку, возвращается ко мне и упирается ладонью в рабочую поверхность, воинственно заговорив:

– И к чему эти дешевые понты, Аня? Мы теряем время, а это эмоция гостя. Не хочешь работать, вали домой.

– Давай лучше

– О таком просить меня и не надо, а помогаю я сейчас не только тебе. В течение пары часов здесь будет владелица. Макс уже дел наворотил, пиздюк ранимый, теперь еще ты решила маслица подлить, гребаная Аннушка. Не умеешь быть командным игроком? Тогда тебе и правда нечего здесь делать.

Облизываю губы, чувство собственной бесполезности давит на затылок с ощутимой силой, мешая поднять взгляд. Все это глупое ребячество, но и Никита не облегчает мне задачу своими повелительными замашками.

– Мы не команда, ты просто мной помыкаешь.

– У кого пульт, тот и батя, – хлестко заявляет он. – Ты знаешь, как организовать рабочий процесс? Знаешь, в каком порядке лучше готовить заказы? А может, знаешь всю рецептуру на зубок? Нет? Тогда в чем спор?

Да какой тут спор? Его многолетний опыт против мизерного моего? Я действительно могу уйти прямо сейчас, и Никита ничего не потеряет, а вот я без него точно все запорю.

– Аня, – с задавленным раздражением произносит он, – мы могли бы неплохо провести время, если бы кое-кто не брыкался тупо из вредности. Ты так не думаешь?

– Барное меню действительно ты сделал? – спрашиваю недоверчиво.

– И не только, весь ребрендинг мой.

Вскидываю подбородок. Никита поглядывает в сторону зала, затем возвращает внимание мне.

– Что тебя так удивляет? – небрежно уточняет он. – Это не первое мое меню, даже не первое заведение, в открытии которого я непосредственно поучаствовал.

Слова встают поперек горла. Вглядываюсь в лицо напротив, и с ужасом осознаю, как мало на самом деле знаю о Никите вне зоны наших постоянных разборок. О его делах, обязанностях и обязательствах, о семье, прошлом. Фантики, одни лишь фантики. Самое смешное, я ведь особо не старалась, была слишком занята самокопанием, внутренним противостоянием и развешиванием ярлыков.

Призывный голос одного из гостей пробивается сквозь танцевальную музыку. Никита оставляет меня подумать о своем поведении и выполняет мою работу с присущей только ему демонической виртуозностью. Слежу за тем, как он легко и быстро готовит напитки, не задумываясь, не медля ни одного лишнего мгновения. Хотелось бы сказать, что это талант, но дело не в божественном благословении. Это умение, на которое ушли годы и, уверена, немало сил и терпения. Вот где он потратил весь пожизненный запас последнего.

Подступаю ближе и собираю барный инвентарь, чтобы вымыть, но прежде чем отойти к раковине, спрашиваю Никиту:

– Поучишь меня?

– Ух ты. Думал, уже не попросишь.

– Передумай. У нас обоих это хорошо получается.

Никита едва заметно щурится, уголки его рта приподнимаются.

– Тогда проси как следует.

Вот же адская, патлатая вонючка! Ни за что не упустит возможности поиздеваться! Набираю в грудь побольше воздуха и торжественно объявляю:

– О, великий Никита Сергеевич, не соблаговолите ли вы спуститься с костяного трона и поведать мне тайные знания барменского ремесла?!

– Так ты теперь замяукала? Ладно, малышка, я научу, мне не жалко. Только есть два важных правила, – предупреждает он, заметно повеселев.

– И какие? – уточняю я, совсем не разделяя его хорошего настроения.

– Первое – не ныть, – говорит он, и я киваю, сдерживая порывистый вздох. – Второе… вообще не ныть! Справишься?

– Если ты попробуешь быть со мной чуть мягче.

– Тебе нужен учитель-импотент?

– Ты понял, о чем я, – говорю серьезно.

– А ты понимаешь, что это точно уже не будет бесплатным?

– И сколько килограммов шоколада ты хочешь?

– Смотря сколько ты весишь. – Он критически оглядывает меня, по всей видимости пытаясь прикинуть возможную цифру.

– При чем здесь это?

Никита наклоняется и говорит мне на ухо, защекотав кожу горячим дыханием:

– Притом что хочу янешоколадки.

Мурашки ползут вниз по шее к груди. Никита смазано проводит губами по моей щеке и появляется перед лицом, глядя в глаза.

– Раз уж мы договорились…

– А мы договорились? – перебиваю куда смелее.

– Я буду таким же милым и мягким, как новорожденные ежики, – обольстительно улыбается он, разворачивает меня к гостям и шлепает по заднице. – Теперь за работу!

Как бы сильно порой мне ни хотелось придушить Никиту собственными руками, его советы и замечания бьют точно в цель. Этот чертила ни в чем не промахивается. Никогда! Слушаюсь его беспрекословно, подхватываю, когда зовет, впитываю информацию, и уже через какой-то час или около того мы и впрямь смахиваем на настоящую команду. Так легко и слаженно я еще ни с кем не работала. Поразительно и одновременно печально, ведь моей заслуги здесь всего ничего. Никита и правда хороший командир, крутит и вертит, как хочет. Будь на моем месте шимпанзе, и та наверняка бы справилась, но должна же я хоть в чем-то быть лучше обезьянки.

– Ты сказал – эмоция гостя, – говорю я, загружая новую партию пивных бокалов в морозилку. – Что это значит?

– То и значит. – Никита снисходительно косится на меня, разливая пиво. – Вкусно у всех, бухло и музыка тоже есть везде. Люди приходят на людей, приходят за эмоциями. Как к ним относятся, как общаются, какие впечатления и воспоминания они унесут с собой. Вот в чем весь прикол. Атмосфера и обслуживание важнее, чем ровная картошка фри и дорогая водка.

– Поэтому ты за баром милашка-очаровашка?

– А ты поэтому кошачьи глазки нарисовала и пуговки на рубашке до конца не застегнула?

Никита откровенно заглядывается на мою грудь, и будь это кто-то другой, кто угодно, я бы возмутилась и оскорбилась, но с ним… когда он так смотрит… С искрами неоправданной ревности, с необузданным собственничеством и неподдельным желанием. Это только будоражит и возбуждает, а еще путает все сильнее. Чему мне верить? Кому? Себе точно нельзя, Никите с его хитрыми и только ему одному понятными планами и подавно. Но что остается? Куда деваться, если я не в состоянии ни сама оторваться, ни как следует оттолкнуть?

– Твой клиент. – Никита переводит взгляд на барную стойку, но прежде, чем я успеваю отойти, хватает меня за воротник и застегивает пуговицу. – Попросит номер, смело шли на хрен.

– Это запрещено регламентом.

– Я твой регламент.

Хочется поспорить, но Никита отправляет меня к рослому мужчине. Встречаю сальный блеск в уже мутных от алкоголя глазах и с энтузиазмом слушаю заказ на один из классических коктейлей, потому что именно он получается у меня практически идеально. Принимаю оплату банковской картой, аккуратно и уверенно выкладываю в стопку слои из трех ликеров, затем ставлю перед гостем и эффектно поджигаю. Надеюсь, Никита смотрит. Может, я наконец-то дождусь хоть одного доброго слова от маэстро? Мужчина наклоняется, но слишком медлит, прежде чем потянуться к краю трубочки. Пластик плавится, неловкое движение толстых

– Что за хрень?! Переделай!

Проглатывая разочарование из-за неудавшегося шоу, тянусь за терминалом и кладу его перед мужчиной:

– Оплатите, и я сделаю новый.

– С каких херов?! Это же ты виновата!

– Моей вины здесь нет.

– Конечно есть, мокрощелка ты тупая! Я сказал…

В барную стойку втыкается нож, прямо между пальцами недовольного гостя. Никита крепко сжимает рукоять, стоя за моей спиной, а мужик ошарашенно смотрит вниз.

– Ты че?! Оху…

Рядом с первым ножом втыкается второй, поменьше.

– Вызывайте управляющего! – яростно кричит мужик.

– Могу только скорую.

– Ты сегодня здесь последний день работаешь! Понял?!

– Я здесь и не работаю. – Никита наклоняется вперед, вытаскивает лезвие ножа из столешницы и направляет его в сторону крупного мужского носа. – А если ты не хочешь жить сегодня последний день, лучше вали, пока прошу по-хорошему.

Мужик угрюмо морщится, мечет взглядом молнии, но со стула все-таки слезает.

– Ты об этом пожалеешь! – не слишком уверенно выплевывает гость, опасливо отступая от бара, а затем разворачивается и уходит, извергая ругательства, что тонут в шуме голосов и музыки.

– Совсем обезумел?! Что ты творишь?! – шиплю я, толкая Никиту бедром. Забираю нож из напряженной руки, с трудом вытаскиваю второй, прячу их и тру ладонью столешницу, безрезультатно пытаясь замести следы. – А если бы ты плохо прицелился?!

– Я не целился, – цедит Никита.

– Знаешь, пока тебя не было, таких ситуаций вообще не возникало. Я бы все разрулила, не обязательно было…

– Что? Защищать тебя?

Оборачиваюсь, запрокинув голову. Никита обнимает меня правой рукой поперек живота, прижимает к себе, и воздух вокруг нас будто воспламеняется. Гипсовая маска становится тоньше, высыхает, вот-вот осыплется. Кажется, я сейчас должна услышать то, что все изменит, но слов нет, только взгляд. Он утверждает и убеждает в том, в чем сложно признаться, а поверить еще труднее. Вижу во тьме карих глаз свое крошечное отражение, и исчезает вообще все: полный зал караоке, музыка, гомон, желтый свет. Весь мир обращается в ничего не значащий пепел, остаемся только мы и огонь. И уже не разобрать чей, в ком его больше, но он точно сильнее, чем принципы и обиды, могущественнее страха и контроля, потому что иррационально безопасен для нас обоих. Я так по этому скучала, но даже сейчас, когда Никита рядом, чувство потери не отпускает. Я не могу удержать его, не могу понять. Просто не знаю как и не знаю, сколько еще выдержу в этой безвестности.

– А это что такое?! – Властные нотки высокого женского голоса бесцеремонно развеивают момент. – Никита, ты вчера мне тут бедлам устроил, а сегодня персонал соблазняешь?! Как это понимать?! Почему ты вообще за стойкой?!

Неловко дергаюсь в сторону, но Никита лишь крепче стискивает меня в объятиях. За бар усаживается яркая и ухоженная женщина, истинный возраст которой знают только ее косметолог и юрист.

– Что тут понимать, Эль? – беспечно отвечает Никита. – Здесь я, потому что отрабатываю свой вчерашний косяк, а насчет персонала… Не будь жадиной, тебе мальчики, мне девочки. Все честно.

Пухлые губы Элеоноры Геннадьевны расплываются в улыбке, черты лица смягчаются, а взгляд, обрамленный мерцающей дымкой дорогих теней для век, становится еще более томным.

– Сделай мне кофе, – приказывает она, стрельнув в меня мимолетным дротиком внимания.

– Я сам, – говорит Никита. – Аня займется менее важными гостями.

Его рука переползает на мой бок и легонько толкает в сторону. Отхожу и в каком-то странном замешательстве возвращаюсь к своим должностным обязанностям, потому что не знаю, как еще реагировать. С одной стороны, Никита прикрыл меня перед начальством, а с другой… Они с Элеонорой так оживленно беседуют, так беззаботно хихикают, что складывается впечатление о неоднозначности их отношений. Неужели между ними что-то было, помимо рабочих моментов? Чем дольше наблюдаю, тем яростнее во мне бурлит ревность. Причем не обычная, ошпаривающая как кипяток и заставляющая вопить что-то вроде «Отвали, курица, он мой!», а другая. Та, что ощущается как удавка с шипами вовнутрь, она медленно затягивается на шее и удерживает тебя на месте. Я совершенно ничего не могу сделать: ни помешать им ворковать, ни заявить прав на Никиту, воткнув нож в барную стойку. Все, что доступно, – ждать, пока они закончат, но никто никуда не торопится. Элеонора грациозно восседает на стуле, расправив плечи и изящно удерживая чашку кофе длинными тонкими пальцами, на которых сверкает не одно ювелирное изделие. Никита стоит перед ней, упершись локтями в столешницу, и увлеченно ведет разговор совершенно точно на равных, без его фирменного снисхождения или пренебрежения. И можно было бы списать все на статус и возраст, ведь Элеонора должна быть старше Никиты лет на десять, а то и больше, но для него это не показатель и не повод, чтобы выказывать уважение. Чем-то она его заслужила.

Сильнейший удар по самооценке заставляет отвернуться к дальней рабочей поверхности. Я и раньше видела Никиту с девушками, но они были совсем иного сорта, та же Марина, к примеру. С ней я хоть как-то могла потягаться, мы обе студентки без каких-либо регалий за спиной, скорее даже наоборот, проблемные, а тут… Уверенная, знающая себе цену, привлекательная женщина, владелица бизнеса, и бог знает что еще за козыри есть у нее в кармане. Да, ему бы определенно такая подошла.

– Справляешься? – Кожу спины обдает жаром, подбородок давит на плечо.

– Вполне, – отвечаю я, пихнув Никиту локтем. – Не прижимайся.

– С чего бы? – Он вытягивает руки по обе стороны от меня и помогает украшать белковую пену на коктейлях ферментированными цветами.

– С того, что это не нравится Элеоноре, а у нее есть все полномочия, чтобы меня уволить.

– И только? – усмехается Никита.

– А этого мало?!

– Да как бы насрать, если честно. Главное, что это нравится нам обоим. И никто тебя не уволит. Не при мне, по крайней мере.

– Ну конечно, ты же здесь на особом счету, – едко произношу я, хватаю бокалы и несу их на выдачу.

Никита шагает следом, так близко, будто приклеенный. Осматриваю гостей в надежде улизнуть к кому-нибудь, но все при напитках и при делах: разговаривают с соседями, смотрят на танцпол в поисках приключений или наслаждаются пением Риты, которая начинает караоке-программу своим коронным исполнением песни Бьянки «Музыка». Никита закидывает руку мне на плечи и наклоняется, чтобы я могла хорошо его слышать:

– В чем дело? Устала? Можешь сходить на перерыв.

– Я в норме.

– Тогда почему опять надулась? Голодная? Иди поешь.

– Где Элеонора? – спрашиваю я, чтобы перевести тему. Не нужна мне его лживая забота.

– Отправилась к Максу, – сердито отвечает Никита. – Надеюсь, он

– Он плакал?

– Конечно, я же ему два пальца сломал.

– Что?! – Так резко вскидываю подбородок, что хрустят верхние позвонки.

– Шучу. Только один, – игриво исправляет Никита.

Закатываю глаза. Его шутки веселят только одного человека, и нетрудно догадаться, кого именно. Никита едва заметно улыбается, лишь подтверждая мои мысли, и крепче сжимает мое плечо под протяжный крик нашей певчей птички о том, что наступила ночь. Сколько там еще до конца смены? Где-то около четырех часов? Даже не знаю, как к этому относиться. Слишком мало или слишком много? Наверное, просто «слишком» будет самым точным определением.

– Думаешь, Максим действительно уволится? – спрашиваю я с искренним беспокойством.

– Если так, то я и правда ему что-нибудь сломаю.

– Это ты пропихнул его на пост, да?

– Типа того, – отстраненно кивает Никита.

– Через постель? – вылетает изо рта раньше, чем я успеваю подумать.

– Что? – Никита впивается в меня недоуменным взглядом, и вместо того, чтобы отступить, я решаю идти в атаку.

– Говорю, вы с Элеонорой здорово смотритесь!

– Так вот в чем дело. Аня, к ней ревновать меня точно не стоит. Я не в ее вкусе, – смеется он, вмиг меня обезоружив и одновременно дико взбесив.

Смешно ему? Ну да, я же клоунесса местного разлива. Да пошел он! Если надо, буду драться голыми руками, точнее чистыми эмоциями.

– Серьезно? А смотрела она так, словно точно знает, каков ты на вкус.

– Она замужем. И у нее, если не ошибаюсь, трое детей.

– Как будто для тебя это проблема.

Никита все больше заливается хохотом, и я, не сдержавшись, спрашиваю напрямую:

– Ты с ней спал?!

– Нет, – мотает он головой, но лукавая улыбка намекает, что в ответе может скрываться обман, замаскированный под правду.

Хрена с два! Я уже зашла слишком далеко, чтобы сворачивать. Не нравится ему формулировка? Спрошу точнее.

– А трахал ее?!

– Полегче, малышка. Ты о начальнице говоришь.

– Да плевать мне! Секс у вас был?!

Никиту уже так распирает от веселья, что он жмурится и морщит нос. Это поражение. Чистейшее и унизительное. Я хотела добиться правды, а в итоге только себя подставила. Пытаюсь высвободиться из хватки, а заодно и из интеллектуальной ловушки, но Никита поднимает руку и сгибает ее в локте, обхватив мою шею. Утыкается носом в висок и хрипло выдыхает:

– Вообще-то она тоже не в моем вкусе.

– Значит, фиговый у тебя вкус, – бормочу я.

– Ага, козявка одна испортила. Так нередко бывает, попробуешь какую-нибудь гадость, которую всю жизнь стороной обходил, а она оказывается так хороша, что потом хочется еще и еще.

Затихаю, скашивая взгляд влево. Это обо мне, что ли? Или он и других козявок пробовал?

– Аня, ты же понимаешь, о чем я? Наверняка и у тебя так было. С оливками или сыром с плесенью.

Было, и еще как, только не с едой. Если я гадость Никиты, то он определенно моя. Замечаю вскинутую руку в танцующих лучах света, и это ровно то, что сейчас нужно. Передышка. Дистанция. Неужели и тут Вася не ошибся, когда сказал, что Никита… что он решил…

– Гость ждет, – произношу я, с трудом собравшись обратно в подобие бармена.

– Угу, – мычит Никита, легонько потираясь носом о мои волосы, и наконец-то отпускает.

Следующие пару часов похожи на безумную карусель: от стойки к бутылкам, от стаканов к ящику со льдом, затем обратно к стойке. И так по кругу бок о бок с чертом, который делает аттракцион еще более опасным. Каждый его взгляд, касание невзначай, мимоходом брошенная подколка, порочная ухмылка – все это мизерными дозами, но отравляет меня. И от этого яда притупляется разум, а тело, наоборот, становится все чувствительнее.

Справившись с очередной волной заказов, отхожу в дальний угол бара, завожу ладони за спину и опираюсь о рабочую поверхность. Ноги гудят жутко, да и голова тоже. Народ уже успел хорошенько накидаться, чтобы без стыда горланить в микрофон. Через пару секунд ко мне присоединяется Никита, и я уже готовлюсь к перебранке, но вместо этого чувствую лишь прохладную ладонь на задней поверхности шеи, которая массажными движениями спускается к плечам.

– Иди передохни.

– Я не устала.

– Твои спина и поясница с этим не согласны. Не надо мне ничего доказывать, я уже все увидел.

– И что ты там увидел?

– Братишка! – раздается громкий крик. – Я тебя обыскался!

Никита оборачивается, и его пальцы, разминающие мне плечо, нервно сокращаются. Я тоже напрягаюсь, но не от боли, а потому что вид у зовущего парня какой-то не слишком приятный: яйцевидная башка, маленькие глаза, которых почти не видно из-за прищура, неестественно широкая улыбка.

– Потом расскажу, – отвечает мне Никита, и я по тону понимаю, что заявившийся далеко не друг. – Аня, сейчас ты пойдешь на кухню, возьмешь стаффовской еды и посидишь немного в каморке. Договорились?

Звучит не просто заманчиво, а почти волшебно, но мне что-то совсем не хочется его оставлять. Злой Никита всегда напоминал адского добермана, и сейчас, несмотря на обманчиво невозмутимый вид, нутром чую, что передо мной очень-очень злой зверь. Он все требовательней смотрит на меня, хотя мысленно как будто уже не здесь. Срабатывает внутренний инстинкт, я молча киваю и без пререканий покидаю бар. Оказываюсь в коридоре рядом с окном выдачи блюд и растерянно оглядываюсь. Может, воображение разыгралось?

– Проголодалась? – спрашивает один из поварят, смачно зевая.

– Нет, спасибо. Выйду подышу, – говорю я, неловко улыбнувшись, и шагаю вперед, набирая предупредительное сообщение Дэну. Если Никита сорвется, я ничем не помогу, охрана будет полезнее.

Денис отвечает сразу, приняв информацию к сведению, и я замечаю оповещение о сообщении от Матвея, но не открываю его. Поднимаюсь по лестнице и толкаю дверь. На заднем дворе пусто, со стороны улицы доносится пьяный гогот. Сажусь на низкую скамейку, вытягиваю ноги и, опираясь на руки, запрокидываю голову. Небо после вчерашнего ливня чистое и ясное, светит круглая луна, тускло мерцают звезды. Два дня. Никита здесь всего два дня, а мир уже кувырком. Масштаб поражения, конечно, впечатляет, и чем дальше, тем сложнее. Как все закончится в этот раз? Как обернется? Даже если дать нам еще один шанс, позволить себе снова поверить, что это возможно, то я не согласна банально возвращаться к тому, что было. Я хотела бы по-настоящему знать, кто такой Никита Клименко, понимать его, а не просто делать вид, что понимаю, лишь бы он был доволен.

Смотрю и смотрю ввысь, наслаждаясь успокаивающим дуновением легкого ветерка, как вдруг на глаза попадается тонкая полоска света. Шумно выдыхаю, как от тычка под ребра, и наклоняюсь

Загадываю чертово желание, не изменив ни буквы.

Глава 9

POV Никита

Мне было шесть, когда мать вышла замуж и мы переехали из комнаты социального общежития в большой двухэтажный дом за городом. Там у меня появилась отдельная спальня с мягкой кроватью, теликом на полстены и ящиком детского пластмассового говна всех цветов радуги. А еще человек, вознамерившийся воспитать меня по своему образу и подобию. Я смутно помню то время, поначалу вроде все было не так плохо. Уж точно лучше, чем до этого, когда на ужин была только крупа, из развлечений голубиные бои за окном, а мать где-то пропадала неделями, оставляя меня на попечение соседей или вовсе одного. Правда, цену этих чудесных перемен я узнал позже.

Николай был местным бизнесменом, владел сетью стоматологий и частными медицинскими центрами, как в нашем городе, так и за его пределами. Партнеров у него было немало, и все как на подбор такие же мрази с криминальным прошлым, как и он сам. В доме Николая часто было полно народу, он любил собирать гостей и хвастаться образом примерного семьянина, но как только все расходились, слетали и маски. Глаза матери не просыхали по несколько дней, а ее крики и хрипы с каждым разом становились все жалостливее и тише. Какое-то время я ждал, что она войдет в мою комнату, возьмет за руку и скажет, что мы уходим, но вскоре перестал. После подобных инцидентов на матери всегда появлялась новая цацка или на кухню привозили навороченную технику, мне тоже перепадало: машинка на пульте управления, игровая приставка, торт. Мать продала себя всю без остатка, а я, разумеется, шел в комплекте.

«Никита, ты просто еще не понимаешь, – объясняла она. Блеклые глаза смотрели будто сквозь меня, вокруг сухих губ зияли синяки. –Коля любит нас, очень любит, но у него… трудный период. Он злится не на нас с тобой. Он хороший человек, ты же знаешь. Только посмотри, какую приставку он купил тебе недавно».

Я и правда не понимал, чувствовал лютое несогласие. Приставка была расколочена в два счета, и тем же вечером я заработал свое первое серьезное сотрясение, после которого все стало еще хуже. Помимо рукоприкладства и криков, появились другие наказания. Николай мог запереть меня в кладовке на несколько дней, не пускать в дом, когда на улице мороз или град. Морил голодом, истязал многочасовыми нравоучительными лекциями о жизни, заставлял смотреть на то, чего детям лучше не видеть, и не чурался пугать, что если хоть кто-то узнает, то и я, и мать окажемся зарыты в ближайшей посадке. Так детское отчаянное сопротивление столкнулось с яростью и жестокостью беспринципной свиньи и сломалось. Я перестал бороться, просто потому, что не мог победить в одиночку, а соратников не было. Что бы ни происходило, что бы он с нами ни делал, мать всегда, при любых обстоятельствах, становилась на его сторону: оправдывала, защищала, ублажала и стелилась, в какой-то момент совсем потеряв для меня человеческое обличье. Так мы и жили: пленник, тихо ненавидящий всех вокруг, слепая заложница, влюбленная в преступника и извращенца, и он сам, ведущий двойную жизнь.

Когда мне исполнилось девять, к нам впервые на новогодние праздники приехал Глеб – сын Николая от первого брака, которому на тот момент было почти пятнадцать. Николай пребывал в экстазе, разыгрывая перед сыном спектакль – дружная счастливая семья, и через полгода Глеб приехал на летние каникулы, превратив свои визиты в традицию. И все бы ничего, но пока Николай в присутствии родного отпрыска изображал любящего папашу, сам Глеб занимал его место. Он терпеть меня не мог. Унижал, задирал, обвинял в том, что я забрал у него что-то важное и ценное. Его место. Ох, блять, если бы я только мог с ним поменяться. Если бы он знал, как ему повезло, что его мать оказалась куда умнее и сильнее моей и успела свалить до того, как у Николая совсем сорвало колпак. Но Глеб не знал и вряд ли поверил бы, попытайся я объяснить, поэтому в один из его очередных приездов пришлось продемонстрировать, чему меня научил его распрекрасный, щедрый и заботливый отец.

Мы вдвоем сидели на заднем дворе, ждали, когда соберутся гости и начнется праздник в честь семнадцатилетия Глеба. Он был рыхлым прыщавым подростком, громким на слова, но тихим на действия, а я двенадцатилетним щуплым пацаном, для которого драки уже стали обычным делом, как и боль. И самое главное, я тогда уже почти не чувствовал страха, если у него не было лица Николая. Глеб зарядил свою обычную шарманку о моей ущербности, говорил и говорил, но как только я встал, он заткнулся. У него не оставалось выбора. Я сломал ему нос, выбил зуб, вывихнул плечо, сам оставшись почти невредимым до поры до времени. Через десять минут Николай выбил мне три зуба. Повезло, что челюсть не сломал. Тот день рождения Глеба мы праздновали в больнице. Всей семьей, но в разных палатах. Мать, с которой я уже почти не разговаривал, потому что ее инертное состояние больше походило на невменяемый транс, сидела у моей койки и лепетала:

«Никита, видишь, как Коля заботится о тебе. Это лучшая клиника в городе. Не волнуйся, все будет хорошо. Боль скоро уйдет».

А я и не волновался. И боли не чувствовал. Ничего не чувствовал. Думал лишь о том, что когда-нибудь этот урод постареет и подряхлеет, а я, наоборот, стану старше, крепче и, возможно, совсем перестану бояться чего-либо. И в этом случае уже сам отправлю Николая в больницу с пробитой башкой, без зубов и языка, со сломанными костями и вспоротым животом. Я помню, как улыбался, глядя в потолок сквозь слезы и глотая кровь, ведь эта мысль впервые за очень долгое время сделала меня по-настоящему счастливым.

* * *

В мужике за баром вижу уже совсем не подростка, скорее молодую версию Николая. Те же полукруглые залысины, вытянутая форма головы, оттопыренные уши, только ростом Глеб ниже, да и в плечах уже.

– Найти тебя было непросто, Никитка. Ни номера телефона, ни адреса. – Глеб надменно скалится и барабанит пальцами по столешнице. – Благо добрые люди подсказали, где ты можешь ошиваться.

– Как ты разговариваешь со старшим братом?

Продолжаю прямо смотреть на него, не моргая, и Глеб вычурно ухмыляется.

– Ладно, опустим детали нашего родства. Я пришел предупредить. Вздумаешь помешать мне забрать все то, что мое по праву, и твоя шлюха-мать вообще ни копейки не получит!

– Как интересно, – скучающе отвечаю я. – Все сказал?

– В целом да.

Киваю и широко улыбаюсь, ведь Глеб еще одна причина, по которой я решил вмешаться во всю эту хероту. Именно он вынудил мать обратиться к Марату, заявив, что собирается оспорить в суде завещание Николая, по которому сыночку достанется лишь пара крошек от внушительного пирога. Жадный, мелочный говнюк.

– Тогда моя очередь, Глебушка. Я объясню тебе, как все будет на самом деле. Она получит все, что у него есть, как законная жена. И как та, что последние восемь лет просидела рядом с этим овощем. Ты ведь даже не навещал его ни разу. Я прав?

– А сам-то?

– Я ни на что и не претендую.

– Расскажи мне сказки.

– Да запросто. Золушка станет вдовствующей королевой, а принц пойдет грустно дрочить в одиночестве на воспоминания об утерянном богатстве.

Глеб меняется в лице: веселье прячется в складках морщин, глаза злобно сужаются.

– Значит, увидимся в суде.

– Если ты сможешь до него дойти.

– Угрожаешь?

– А ты рассчитывал на что-то другое? Мм, братишка?

– Ты ни капли не изменился. Все тот же бешеный зверек, – цедит он.

– Так и есть. И, если придется, я разорву тебя пополам, – обещаю без шуток.

– Снова выставив это как несчастный случай? – парирует Глеб, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Даже не думаю что-то отвечать, просто склоняю голову и продолжаю безразлично смотреть в глаза Глеба. Он сдается через три секунды и отворачивается: левый угол его рта дрожит от нервного тика, кончик носа подергивается, как у испуганного зайца. Думаю, теперь он точно понимает, что зря пришел сюда. Зря угрожал матери, понадеявшись на ее моральное истощение и беспомощность. Ни хрена он не получит. Мать пожертвовала многим ради этих бабок: собой, мной, здоровьем, нормальной жизнью. Так пусть уже заберет свой чертов приз. Она его заслужила. Может, он наконец-то сделает ее счастливой, а если и нет, то хоть позволит провести остаток дней не на улице.

– Мы могли бы договориться, – напряженно произносит Глеб. – Разделить все честно.

– Я уже разделил.

– Ты-ы-ы… – с отвращением тянет он. – Да кем ты себя возомнил, сын дешевой шалавы?!

– Когда твой батя испустит последний вздох, она станет очень даже дорогой, – весело отвечаю я.

– Я тебя урою! Клянусь богом! – яростно выпаливает Глеб, и его покатые плечи приподнимаются.

Не отвожу взгляда, не отстраняюсь. Обхватываю рокс из толстого стекла под барной стойкой, приготовившись разбить его о тупую башку, как внимание Глеба вдруг смещается в одну сторону, затем в другую. Он отталкивается от столешницы и говорит:

– Дам тебе время еще разок все обдумать. По-братски.

Сыкло позорное. Знает ведь, что я отделаю его в два счета.

– По-братски можешь на хер сходить.

– Не усложняй всем нам жизнь. – Глеб пытается изобразить угрожающий тон, но звучит все еще убого.

– Только ради этого я сам и живу. – Иронично усмехаюсь, и во взгляде напротив мелькает что-то смутно знакомое. Так же на меня смотрел его отец в моменты, когда ему уже что-то не нравилось, но вокруг было слишком много людей, чтобы расправиться со мной сразу. Только Глеб не Николай, всего лишь носитель его ДНК.

– Ты пожалеешь, Никита.

Как же часто я это слышу, и как же редко сказанное оправдывается. Глеб разворачивается, и я крепче сжимаю рокс. Желание швырнуть его в удаляющийся затылок уже почти толкает к действию, но между лопаток вдруг чувствуется нежное прикосновение теплой ладони, а вокруг правого запястья оборачиваются тонкие пальцы.

– Твоя очередь идти на перерыв, – говорит Аня, заставляя меня опустить стакан.

Мышцы расслабляются. Внимание сосредотачивается в том месте, где она меня касается. Оглядываюсь, взволнованный, но нарочито серьезный вид Никитиной кажется по-дурацки милым.

– Сходи на перекур, – настаивает она. – Похоже, разговор был душным, тебе стоит проветриться.

Командирша проснулась, ты посмотри. Оцениваю обстановку в зале: до закрытия уже меньше часа, но людей все еще немало.

– Десять минут я как-нибудь без тебя переживу, – язвительно подмечает Аня, и мне не совсем нравится, как это звучит.

– Всего десять?

– Могу и дольше, если надо.

– А сама как хочешь?

Она хмурится, задумавшись, а после взвинченно тараторит:

– Никак! Иди уже кури и возвращайся скорее! Ты еще не всем хитростям меня обучил!

– Это значит, ты не хочешь оставаться без меня надолго?

– Это значит, что ты… ты…

Разворачиваюсь, прервав восторженные заикания, и обхватываю талию Ани одной рукой. Больше, чем курить, мне хочется только поцеловать ее. Завладеть губами, языком, всем телом, каждой мыслью и чувством. Может, к черту все эти планы и шаги? Может, просто забрать ее себе, и все? Она не откажет, не сможет. Я вижу это, читаю в замутненных ожиданием глазах, но безобразная картинка неожиданно врывается в мысли. Мать валяется в ногах Николая, вымаливая прощение за то, в чем вряд ли виновата, а он с наслаждением слушает ее, ни капли не сомневаясь, что владеет ею целиком и полностью. Туман фантазии искривляет воспоминание, меняя образы на другие. Это худший из исходов, но вполне возможный, ведь помимо всего дерьма даже между Николаем и моей матерью было что-то больше больной одержимости. То, из чего эта самая одержимость выросла. А эти два психа вырастили меня.

– Три минуты, – сообщаю я Ане и поспешно выхожу из-за барной стойки.

POV Аня

Небольшой группой работников, что задержались для уборки зала и закрытия смены, выходим из переулка к дороге и прощаемся. Достаю из кармана телефон, чтобы вызвать такси, но он исчезает из рук даже быстрее, чем предполагаю. Никита Сергеевич становится предсказуемым.

– Кислый, тебя подвезти? – спрашивает он, блокируя экран моего мобильного.

– Нет, спасибо. Я прогуляюсь.

– Уверен?

– Да, – отзывается Максим, состояние и настроение которого явно оставляют желать лучшего. – Давай только документы заберу. Попрошу маму передать их Грише в понедельник, раз уж мы в отъезде будем.

Шагаю рядом с парнями к дьявольской тачке, припаркованной на другой стороне улицы, и безуспешно пытаюсь отнять у Никиты телефон.

– А меня ты ни о чем не спросишь?

– А надо?

– Хотелось бы… – бормочу я, но Никита уже не слушает.

Он достает с заднего сиденья внушительную папку, вручает ее Максиму и крепко пожимает его руку.

– До понедельника, Кислый.

– Зато я уверен. Не повредит уж точно.

Максим поглядывает на меня то ли смущенно, то ли виновато, затем снова смотрит на Никиту и коротко кивает.

– Ладно, до понедельника, – бросает он, уходя.

Досадливо смотрю ему вслед. Кем бы ни была его Наташа, она точно дрянь. Я не знаю деталей, но знаю, что Максим разве что не дышал ради нее. Поворачиваюсь к Никите, уже распахнувшему для меня переднюю пассажирскую дверь, и волнения о самочувствии управляющего развеиваются. У меня тут свои тараканы не травлены. Весь вид Никиты, по обыкновению, кричит, что все будет ровно так, как он уже решил, и это больше неоспоримый факт, чем возможный вариант, но… Я тоже кое-что решила. Никита определенно что-то задумал, очередную игру, где без сомнений выйдет абсолютным победителем. Что ж, пусть так, я совсем не против его победы. Она может быть и моей тоже, если я сама поставлю на него. Все дело в подходе. Я больше не хочу соревноваться или сражаться, не хочу ничего доказывать, раздувая себя как воздушный шар. Появление Никиты ощутимо меня пошатнуло, и все-таки я уже не та затравленная дурочка, какой была в день нашей первой встречи. Пожалуй, стоит прислушаться к Васе. Если Никита и впрямь собрался меня вернуть, то я буду болеть за него, но задачу облегчать не стану.

– Ань, у меня есть тысяча и один способ, чтобы усадить тебя в тачку. Но может, мы обойдемся без этого? День был долгим. Не находишь? – рассудительно-надменно говорит он.

– Нахожу, – соглашаюсь, устало вздохнув.

– Тогда садись.

– Скажи пароль.

Никита на мгновение сводит брови к переносице, склоняет голову и криво ухмыляется.

– Что это? Кнопка храбрости?

– Она самая, – твердо киваю я.

– Рад, что ты снова ее отыскала, – насмешливо отвечает Никита и включает демоническое очарование. – Аня, я просто…

– Не то. Этот пароль уже устарел.

Ветер подхватывает темную челку, брови Никиты на миг удивленно приподнимаются. Моим главным заблуждением последних месяцев было желание отмотать назад, туда, где мы еще не расстались, но сегодня я поняла, что это не имеет смысла. Там не было правды, не было опоры и ясности, только эмоции и мои фантазии – очень шаткая и ненадежная конструкция. Чтобы получить новый результат, необходимо предпринимать новые действия, а значит, больше никаких тайн, никаких масок и никакой мишуры. Я хочу быть с ним, хочу, чтобы он был со мной, и для этого ему придется подпустить меня так близко, как только возможно, в противном случае ничего не выйдет.

– И какой у нас новый? – с интересом спрашивает Никита.

– Не знаю, – отвечаю беспечно. – Я еще не придумала.

– Как же тогда я должен его назвать?

– Предложи свой вариант. Вдруг мне понравится.

Никита смеется, глядя куда-то в сторону и покачивая дверь правой рукой, а потом смотрит на меня. От демонического магнетизма дрожат поджилки и на миг спирает дыхание. Любая его фраза будет верной. То, что он вообще подкинулся на мою идею, и есть пароль.

– Поехали позавтракаем, – произносит Никита, вплетая в интонацию греховные нити соблазнения и очарования. – Мы сегодня хорошо поработали, стоит восполнить силы.

Облизываю губы, сохраняя молчание, чтобы и Никита немного потомился в ожидании, – правда, больше чем уверена, все и так видно по моему лицу. Пароль принят. Доступ разрешен. Шагаю вперед и сажусь в пассажирское кресло. Никита закрывает дверь, занимает место водителя и возвращает мне телефон, бросив его на колени. Урчит мотор, тихонько завывает ветер, врываясь в приоткрытые щели окон. Расслабленно растекаюсь по сиденью, глядя на светлеющее небо и проносящиеся мимо фасады домов, и интересуюсь:

– Ты это серьезно?

– О чем именно? – уточняет Никита.

– О том, что мы хорошо поработали.

– Хочешь, чтобы я еще тебя похвалил?

– Только если действительно так считаешь.

– А ты считаешь меня лицемером?

– Скорее хитровыдуманным вруном! – беззлобно бросаю я.

В ответ тишина. Приходится все-таки повернуть голову, чтобы подстегнуть Никиту. Он поглядывает вправо, одной рукой держит руль, а указательным пальцем второй легонько тычет мне в щеку.

– Было неплохо.

– И все? – Я хватаю Никиту за руку, намекая на более развернутый ответ.

– Не самая худшая смена в моей жизни и не самый худший напарник, – говорит он и забирает инициативу, укладывая мою ладонь на свое бедро, как делал это раньше.

Его рука прижимает мою, тепло проникает в кожу и распространяется по всему телу, точно мягкий седативный препарат.

– Расскажи, – прошу я, упираясь затылком в подголовник. – Про худшего напарника.

– Там ничего интересного. Тупица есть тупица.

– Парень или девушка?

– Хочешь подробностей?

– Дружескую беседу, – поправляю смешливо. – Давай, Клим, включайся. Ты ведь сам на этом настаивал.

Никита скептически дергает бровью и переключает передачу, разгоняясь все сильнее. Вибрация ударяет в поясницу, за ребрами становится тесно. Черт! По скоростной езде я тоже немного скучала.

– Ее звали Лена, – контрастно размеренно заговаривает Никита. – Вместо рук переваренные спагетти, обе ноги левые, а мозгов как у ракушки. Мы работали в баре у бассейна комплекса загородного отдыха. Она портила все, к чему прикасалась, даже классический лимонад не могла собрать без косяков, а еще беспрерывно болтала. Чаще всего я отправлял ее выполнять несуществующие поручения, чтобы под ногами не путалась.

– Несуществующие?

– Угу. Принести голубой лед из ресторана, найти Всякого Федота Яковича, покормить выдуманную беременную кошку. Она с этой фигней могла полдня носиться по территории, задалбывая остальной персонал.

– Это жестоко.

– Налог на тупость.

– Она была красивой?

– Обычной, – отмахивается Никита, но я ему не верю.

– Как же ее тогда на работу приняли?

– Мутила с диджеем, который кентовался с одним из менеджеров.

– И что было дальше? Ее уволили?

– Сама ушла.

– Из-за тебя?

– С чего ты это взяла? – Никита искоса смотрит на меня.

– Маткой чувствую.

Он шумно выдыхает через нос, очевидно сдерживая смех, и выжимает педаль газа. Автомобиль несется по пустым улицам спящего города, раннее летнее утро дарит чувства иллюзорных свободы и легкости.

– Что ты сделал, Никита? Ни за что не поверю в твою благочестивую терпимость.

– Расслабился, – уклончиво отвечает он, чем лишь сильнее дразнит мое любопытство.

– А конкретнее.

– Правда хочешь услышать?

– Хочу услышать правду, – дерзко исправляю я.

– Она отсосала мне в одной из гостевых беседок, это попало на камеру видеонаблюдения и вскоре дошло до ее диджея.

Отдергиваю руку, словно ошпарившись. Машина постепенно замедляется, слышится мрачный рокот:

– Ну вот и как мне с тобой дружить?

– Ты это подстроил?

– В каком смысле? Соблазнил ли я ее нарочно или заставил силой?

Во рту становится сухо, язык неприятно липнет к небу. Никита останавливается на просторной

– Инициатива была ее, я просто хотел, чтобы она заткнулась хоть ненадолго, – без капли сожалений или раскаяния объясняет он.

– Ясно, – сухо произношу я.

– Осуждаешь меня или ревнуешь?

Хороший вопрос. То, что Никита никогда не был пай-мальчиком, понятно, но насколько он плох, я всерьез и не задумывалась. Его сила, которая порой так меня восхищает, питается чужими глупостью, слабостью, наивностью. И это пугает, потому что она могла сожрать и меня или еще может в будущем.

– Сравниваешь меня с ними?

– Нет. – Резво мотаю головой, без труда догадавшись, о ком именно он говорит.

– Может, и стоит.

Мои глаза округляются, а Никита остается так же спокоен и собран. Выжидает, наблюдает и дает мне время подумать. Только это ни к чему. Вероятно, я и правда не слишком хорошо его знаю, и все-таки…

– Ты, конечно, психованный, но принципиальный. Разница между тобой и этими моральными уродами точно есть.

– О-о-о, ты научилась видеть полутона? А как же черно-белый мир?

– Посерел. – Мой голос становится настороженным, а пульс взволнованно разгоняется.

– А что, если я еще в процессе становления, Аня? Что, если серый все-таки станет черным?

Он же не всерьез? Это какая-то проверка? Провокация?

– Значит, отправим тебя в дурдом, – медленно отвечаю я.

Никита не реагирует на шутку, становится еще серьезнее.

– И я могу в этом на тебя положиться?

– В чем именно?

– В том, что ты меня туда отправишь или еще куда-нибудь подальше: в тюрьму, в могилу.

Я непонимающе моргаю, так часто, будто ловлю короткое замыкание телесных импульсов.

– Можешь не отвечать прямо сейчас. Миссия ответственная, подумай хорошенько.

Никита выбирается из машины, оставляя меня в полнейшем замешательстве. Полушутка? Полуправда? Что это был за разговор? Легкий стук по стеклу заставляет испуганно вздрогнуть. Никита наклоняется и заглядывает в приоткрытое окно:

– Сосиски или бекон?

– Бекон, – сипло отвечаю я.

На сковороде шкворчит бекон, гудит кофемашина, а за окнами сияет предрассветное небо. Сижу за столом, подперев щеки руками, Никита хозяйничает на кухне. Через несколько минут передо мной опускается тарелка с яичницей и свежими овощами, следом чашка кофе с корицей и сливками.

– Спасибо, – тихо произношу я.

– На здоровье, – говорит Никита, занимая рядом стоящий стул.

Смотрю на завтрак, но ком в горле перебивает аппетит. Разговор, случившийся в машине, все не выходит из головы, а ощущение тревожной шаткости нагнетает обстановку.

– Ешь, – командует Никита, глядя на меня поверх чашки.

– Ты остановился у Расула на базе? – спрашиваю, неторопливо поднимая вилку.

– Да.

– Почему?

– А почему нет?

– У тебя отпуск? – задаю следующий вопрос.

– Отгул.

– То есть ты…

– Аня, поешь сначала, а потом уже допрос устраивай, – строго бросает Никита.

Раздраженно прикрываю глаза и накалываю на вилку кусочек томата. Кладу в рот, жую, глотаю, и желудок болезненно сжимается, ведь в нем уже почти сутки не было ничего, кроме воды. Съедаю все до последней крошки, утоляя физический голод, но от морального все так же настойчиво тянет под ложечкой. Отставляю пустую тарелку и прямо смотрю на Никиту, лениво жующего тост.

– Где ты сейчас работаешь?

– Везде.

– В каком смысле?

– В прямом. Моя работа всегда со мной.

– Я серьезно.

– Я тоже.

Цепляемся взглядами, и, несмотря на усталость, меня немного потряхивает от раздражения.

– Ты сказал, что скоро уедешь, – напоминаю я.

– Так и есть, – сухо подтверждает Никита.

– Когда?

– Что, уже не терпится? – глумливо хмыкает он.

– Ты можешь ответить?!

– Могу.

– Так ответь!

– Когда закончу здесь все дела.

– Что за дела?

– Это тебе знать не обязательно.

Горячо выдыхаю, мотнув головой. Никита встает из-за стола, собирает посуду и относит ее в раковину. Шумит льющаяся вода, а во мне шипит злость, словно разъедающая изнутри кислота.

– Оставь, – говорю с нажимом, – я сама все вымою, а ты можешь идти. По делам, по бабам. Куда хочешь!

Никита не обращает внимания на мои слова, продолжая промывать тарелки. Терплю еще какое-то время, вспоминая все, что произошло за сегодня.«Думаю, теперь мне придется добиваться тебя». «Не соглашайся на меньшее». «Что, если серый все-таки станет черным?»Вскакиваю с места, хлопнув ладонью по столу:

– Я сказала…

– Успокойся, – угрюмо обрывает Никита.

– Успокоиться?! Ты шутишь?!

– Чего ты опять завелась?

– А сам не догадываешься? Что вообще происходит, Никита?! Ты не отвечаешь нормально ни на один мой вопрос!

– Недавно на один ответил, – бросает он, выключая воду, и нервно встряхивает руками над раковиной.

– А-а-а, ну конечно. Рассказывать о том, как ты с кем-то когда-то трахался, это мы можем, а об остальном…

– О каком остальном?! – Он разворачивается, жахнув по мне волной недовольства, но я практически ничего не чувствую.

В животе бурлит гнев, пузырится и комкается, поднимаясь все выше и выше. Мы это уже проходили. Если он и дальше собирается держать меня на расстоянии вытянутой руки, пусть лучше сразу катится.

– Знаешь, Никита, я все время пытаюсь что-то вытащить из тебя, но только сейчас понимаю, – сумасшедшая улыбка отчаяния на грани боли растягивает мои губы, – ты просто пустой. Зато, получается, ты снова прав, ведь все, что я к тебе… все, что я…

Воздуха не хватает. Вспышка гневливой энергии покидает тело, оставляя опустошенной и меня. В кого я вообще влюблена? Во что? В оболочку? В придуманный мной образ?

– Неужели это так трудно? Неужели я не заслуживаю хоть немного… немного доверия? – бормочу сбивчиво.

– Я работаю у Михалыча на базе в горах, – произносит Никита и подступает ближе. – Сюда приехал, потому что намечается веселенькая дележка имущества.

Опасливо приподнимаю подбородок, распахнув глаза. Никита нависает надо мной тучей сдерживаемого негодования, мучительно тяжелой и опасно наэлектризованной.

– Чьего имущества? – тихо уточняю я.

– Мужа моей матери. Он скоро должен коньки отбросить, а его сын собирается оспаривать завещание через суд.

– Это он приходил сегодня в бар?

Никита молча кивает.

– Ты будешь с ним судиться?

– Не я. Меня нет в завещании, но я собираюсь проследить, чтобы все было справедливо.

– Та папка, что ты передал Максу?..

– Его брат – адвокат, – снова кивает Никита, в глазах которого за темной усталостью прячется нечто жуткое.

Отчим умирает, мать и сводный брат планируют судиться. Никита никогда не говорил о семье. Ни разу. И что-то мне подсказывает – вряд ли там безобидная история о родственных связях.

– Полегчало? – едко спрашивает он и обходит меня.

Стою, не шелохнувшись, в ожидании хлопка двери, но вместо этого слышу скрип матраса. Оглядываюсь. Никита, раздевшись до трусов, уже лежит в кровати.

– Ты спросила, почему я остановился у Расула. – Он выдерживает паузу, приставив призрачное лезвие прямо

– Я ее арендовала.

– Угу, бесплатно арендовала, – мычит Никита, укладываясь на живот и обнимая мою подушку. – А у кого, думаешь, ты ее арендовала? У родственника Васиного друга? Или что он там наплел, лишь бы тебе комфортнее было?

– Я же… – Пораженно оглядываюсь по сторонам, не в силах поверить. – Я видела документы на право собственности…

– А пробила их?

Опускаю голову, вытаращившись в пустоту. Да быть не может! Я-то думала, что мне просто повезло. Что это я молодец, ищу пути и не упускаю возможности, а это он. Все он!

– А в «свинью»? Туда меня тоже из-за тебя взяли?

– Лучше туда, чем в другой блядушник.

Не знаю, что сказать. Никита в очередной раз разрушил мой карточный домик суждений и ожиданий.

– Ну как? Теперь довольна? Хорошо себя чувствуешь?

Вообще нет. Ужасно. А Никита все продолжает.

– Аня, тебе не кажется, что есть вещи, которые лучше не знать? И это не про недоверие, а банально, блять, про заботу, чтобы ты не забивала себе голову всякой херней, с которой я могу разобраться и сам.

Противопоставить нечего, не могу подобрать достойных аргументов.

– И да, всегда пожалуйста, – желчно выплевывает он.

Затравленно поглядываю на кровать, но Никита уже закрыл глаза. Экран его телефона, брошенного на столе, загорается, и я уже тянусь, чтобы подсмотреть, но останавливаюсь. Забота в неведении – чушь, но и шпионаж не имеет ничего общего с близостью. Мы с Никитой снова по разные стороны глубокой бездны, на дне которой покоятся обломки хрустального моста.

На слабых ногах шагаю в ванную, умываюсь и переодеваюсь в пижаму. В мыслях такой раздрай, даже хуже, чем было, а новая информация совсем ничего не проясняет. Возвращаюсь в комнату и ложусь на край постели, отвернувшись к ближней стене. Чувствую себя и обиженной, и виноватой одновременно. А еще одинокой, будто мне снова шесть и я поссорилась с мамой, которая в сердцах кричала о моей неблагодарности, бессовестности и никчемности. Может, она права? Может, я действительно ни на что не способна? Ни выстроить нормальные отношения, ни позаботиться о себе, ни постоять за себя…

Шорох за спиной заставляет насторожиться и притихнуть, но пристальный взгляд с каждой секундой все сильнее и сильнее жжет затылок.

– Я съеду сегодня же, – произношу едва слышно.

Тяжелая рука оборачивается вокруг талии. Никита рывком перекидывает меня через себя, и вот мы уже лежим ровно посередине кровати, плотно прижавшись друг к другу.

– Никто тебя не выгоняет, – ворчит он, подтягивая для меня одну из подушек, и крепче обнимает со спины.

Боль пронзает между лопаток, точно тонкой парализующей иглой, но сразу после приходит оно… ядовитое облегчение и спокойствие, от которого внутри все затихает. Ну почему? Почему рядом с ним всегда так? Сложно, непонятно, невыносимо и вместе с этим так… так… по-хорошему пусто и тепло.

– Никита, – приглушенно зову я.

– Да, малышка.

– Пока хоть на одном из нас трусы, мы все еще друзья?

– Именно так.

– Тогда ладно, – выдыхаю я, накрываю его ладонь, лежащую у меня под грудью, своей, и закрываю глаза, позволяя себе нырнуть в глубокий сон. На сегодня предел уже достигнут.

Глава 10

POV Аня

Щекотка за ухом от шумного дыхания выдергивает из дремоты, неожиданный укус в шею будоражит, а после слышится тихое сладострастное мычание и хриплый шепот: «Тише-тише. Это же я». Плавные и смелые движения ладоней по обнаженной коже утягивают все дальше и дальше за грань приличия. Гладят, сжимают, щиплют и ласкают. Мои бедра напрягаются до внутреннего звона, дыхание учащается от подступающей мольбы, но она не нужна. Он все и так знает. Абсолютно все. Легкий тычок в плечо заставляет повернуться на живот, гремит грубый приказ: «Приподнимись!» Шлепок, толчок, мой гортанный стон. Жжение в коленях, слабость в руках и дрожь внизу живота от ощущения наполненности. Хочется оглянуться, увидеть лицо, но ускорившийся темп толкает вперед. Опускаюсь на локти, роняю голову. Глубокий вдох, прострел в нервных окончаниях. На губах тлеет имя, но произнести его не получается, словно вместе с рассудком я потеряла и голос. Тяжелое тело прижимает меня к матрасу, нос зарывается в волосы на моем затылке, и звучит восхитительное признание: «Я скучал, малышка. Как же я по тебе скучал…»

Распахиваю глаза. Кожа в мурашках, скомканное одеяло зажато между ног, а за спиной холодящая сердце пустота. Сон. Всего лишь сон. Осматриваю тихую студию в плену вечернего солнца: ни одежды, ни обуви, ни самого Никиты. Кто бы сомневался… Плюхаюсь обратно на постель, разочарованно вздохнув. Неудовлетворенность выкручивает ступни, внутренние мышцы требовательно сжимаются. Нет, это уже слишком, я не стану этого делать из-за какого-то дурацкого сна. Переворачиваюсь на другой бок, нос утыкается в подушку, на которой спал Никита. Один крошечный вдох заставляет блаженно закатить глаза и сделать следующий, а затем еще. Долбанный черт и его адские феромоны! «Пока в тебе не побывал другой мужик, права на тело остаются у предыдущего», – вспоминаются слова Васи. Проблема в том, что никакой «другой» даже не рассматривается. Даю себе немного времени, чтобы остыть, но животное желание не собирается отпускать. Оно утробно рычит, настаивает, вынуждает. Сгибаю ногу в колене и запускаю руку под резинку пижамных шорт. Сдаться фантазии, а не ее реальному прототипу кажется куда более безопасным вариантом, учитывая, что этот самый прототип все еще недостижим для понимания. Ненавижу его! Как же я его…

«Да-да, малышка, так я и поверил. Ненавидь меня уже чуточку быстрее. Ты ведь близко, не тормози», – отвечает порочный мираж.

Остатки сна как протоптанная дорожка к вершине горы. Самый быстрый и прямой путь в кромешной темноте ночи без луны и звезд. И эта ночь такая жаркая и жгучая, словно невидимое солнце находится всего в паре сантиметров от меня и следует по пятам, подгоняя. Заглушаю стоны, вжавшись лицом в подушку. Запястье покалывает, пальцы ног поджимаются, и через несколько секунд, сделав эмоциональное сальто, я расслабленно обмякаю. Стоит признать, становится действительно легче: из головы выветривается греховный туман, а отсутствие Никиты в радиусе поражения уже не расстраивает, а скорее обещает мирный и спокойный вечер. Приму душ, приготовлю ужин, почитаю что-нибудь или посмотрю…

Раздается щелчок замка, затем еще один. Сердце мечется в грудной клетке, убегая от искрящегося заряда тока, и я резко сажусь в постели, укрывшись одеялом по пояс. Таращусь на входную дверь, что распахивается от увесистого пинка, и на пороге

– Выспалась?

– Ты охренел?! Кто тебе разрешил вваливаться сюда как к себе домой?! – грозно вопрошаю я.

– Я думал, мы уже прояснили, чей это дом.

– Пока я здесь живу, мой! Будь добр хотя бы стучать! А если бы я тут… – запинаюсь, получив ментальную оплеуху. Мои широко раскрытые глаза жжет от сухости, а волосы на голове шевелятся от ужаса и стыда.

– Ты тут что? – спрашивает Никита, приглядываясь ко мне внимательнее. – Чем таким особенным ты могла бы заниматься, чтобы меня удивить?

Войди он на полминуты раньше, сам бы все понял. Никита ненадолго задумывается и шагает вперед, склонив голову вбок, а после все так же, не моргая, смотрит уже исподлобья. Дикий зверь, вышедший на охоту и приметивший цель. Нет. Нет же? Он не догадается. Не сможет! Прижимаю подбородок к груди, порывисто втянув носом воздух.

– А чего это мы глазки прячем? Ну-ка посмотри на меня, – урчаще-довольно просит Никита и присаживается на край кровати, склонившись в сторону, чтобы заглянуть мне в лицо. – Ах ты маленькая шалунья…

– Что ты несешь? – шиплю я и собираюсь сбежать, но Никита преграждает путь: упирается ладонями по обе стороны от моих бедер, придавив одеялом к кровати.

– Аня, ты знала, почему красная помада считается символом сексуальности? Потому что она имитирует яркий цвет губ при возбуждении, когда кровь приливает к слизистой.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не втянуть губы в рот, а Никита тянется еще ближе.

– Так чем, говоришь, ты тут занималась? – заискивающе спрашивает он.

– Ничем. Я только проснулась.

– Правда? И что же тебе такого снилось? Мм? Или кто? Что за молоде́ц тебятакзавел?

– Ничеготакогомне не снилось, не выдумывай.

– А если я сейчас проверю? Голову готов сложить на отсечение, ты и там вся красная и мокрая. – Он опускает взгляд, и я невольно прижимаю колени друг к другу.

– Даже не думай, – произношу сурово.

– Почему? Я мог бы помочь, расслабить тебя. По-дружески, разумеется, только руками. Тебе даже раздеваться полностью не обязательно, хотя для нас это…

– Не нуждаюсь, – отрезаю я.

– Да-а-а? А по-моему, даже очень. Когда у тебя был последний оргазм, малышка?

– Недавно! – заявляю почти с гордостью, ведь это чистейшая правда, и она бьет точно в яблочко.

– Я его недооценил, – уже не так весело говорит Никита.

– Кого?

– Пса твоего! – недовольно бросает он и встает с кровати.

О ком речь? О Матвее? Никита решил, что мы спим?! Впрочем, сейчас это не важно, главное – этот возмутительно-провокационный диалог окончен. Наверное, это будет первый случай в истории, когда мастурбация спасла чье-то достоинство. Никита принимается перетаскивать пакеты на кухню, и я, нарочно с ним разминувшись, проскальзываю в ванную. Смотрю на свое отражение в зеркале над раковиной, пытаясь понять… Неужели все так очевидно? Губы действительно чуть полнее и ярче, чем обычно, на щеках румянец, глаза немного опухшие, волосы всклокоченные. Вроде не такой уж необычный вид после пробуждения. Даже не самый ужасный, бывало куда страшнее.

Легонько тряхнув головой, включаю холодную воду, привожу себя в порядок и выбираюсь из укрытия. Никита стоит в зоне кухни без футболки и орудует огромным ножом. Мышцы его плеч и лопаток резво перекатываются, от количества шрамов меня все еще бросает в дрожь. Чистый эротический триллер.

– Что это? – настороженно спрашиваю я, подступая ближе.

– Мясо, – хлестко отвечает Никита, разрезая алый внушительный ломоть с белой сеткой прожилок.

– И чье оно?

– Я представляю, что собачье, но продавец божился, что это была веселая хрюшка по имени Фрося.

– Фрося? – иронично повторяю я, глядя на заваленный продуктами стол: овощи, несколько видов колбас и сыров, фрукты, в числе которых и гигантская спелая клубника. – Какого… Что это вообще… – Слова не складываются, поэтому я немного повышаю тон для убедительности. – Может, объяснишь?!

– Что тебе объяснить? Что свиней растят, а потом едят? – Никита лениво оглядывается.

– Объясни, к чьим поминкам мы тут готовимся?!

– Зависит от того, как ты будешь себя вести.

– Никита… – злобно цежу я.

– Да, Аня, я здесь. И нож, если что, у меня, поэтому не советую так бычиться. Ты спросонья просто невыносима. Что, прекрасный принц во сне плохо тебя трахнул? Поэтому такая нервная?

– Я сейчас тебя сама… – Не могу закончить фразу, дернувшись, как от легкого удара током.

– Ну, договаривай. – Никита опускает нож на разделочную доску и разворачивается полностью.

Оранжевое солнце подсвечивает его торс, на груди и животе блестят мелкие красные капли. Возвращаю взгляд к суровому лицу, и дьявольский гипноз срабатывает моментально. Шумно вздыхаю, выпуская скопившийся гнев, и расслабленно опускаю плечи. Какие тут принцы, когда рядом исчадие ада, занимающее все мысли?

– Никит, нам обязательно цапаться?

– Ты мне скажи.

Шагаю к нему, прихватив со стола полотенце, и стираю брызги крови со смуглой кожи.

– Вылитый маньяк-психопат.

– Стараюсь соответствовать образу, который ты мне придумала.

– Может, хватит?

Поглядываю на него снизу вверх и замечаю слабую, почти нежную улыбку.

– О-о-о, смена тактики? Продолжай, – благосклонно кивает Никита.

– Расскажи, к чему весь этот балаган? Пожалуйста, – прошу ласково.

– Разве приспешники тебе еще не донесли?

– О ком ты?

– Вася, например, – куда спокойнее говорит Никита, но сразу же возвращает в голос пренебрежительные колючки, – или щенок этот плешивый в мелкую клеточку.

– Матвей? – уточняю обеспокоенно.

– Угу. Он ведь тоже едет завтра с нами на шашлыки.

– Шашлыки?

– Это когда собирается компания друзей и жарит мясо на углях. Ну или того, кто больше всех выбесил, – насмешливо поясняет Никита, только мне вообще не весело.

– Компания друзей? – уточняю скептически.

– А что тебе не нравится? Мы все развеемся, пообщаемся, повеселимся. Максу нужно встряхнуться, Васе вымолить у меня прощение, а тебе… определиться.

– С чем?

– С кем, – поправляет Никита.

– Ты и правда не можешь по-нормальному, – мотаю я головой.

– Впервые слышу это слово. Наверняка что-то скучное.

Комкаю полотенце в руках и покусываю нижнюю губу в тщетных попытках структурировать мысли и собрать все догадки. Никита как будто держит вынужденную дистанцию, нарочно замедляет действия и растягивает время. Зачем? Хочет что-то показать мне, а не рассказать? Или сам надеется что-то увидеть?

– Выглядишь так, будто пытаешься разгадать тайну создания Вселенной, – ухмыляется Никита. – Аня, я тебе уже все свои карты выдал. Что еще ты пытаешься просчитать? Ищешь подвох? Он перед тобой.

– Знаю. Я хочу понять твою истинную цель. В прошлый раз тебе нужно было достать видео для Сергея, именно поэтому ты со мной так носился…

– Только поначалу, – без раздумий дополняет Никита. – Но ты права, цель всегда есть.

– Вижу, наконец дошло, – подмечает Никита. – Может, займемся уже подготовкой к завтрашней поездке? У меня не так много свободного времени, от помощи не откажусь.

– Ладно. – Я оглядываюсь на ломящийся от еды стол. – И что мне делать?

– Для начала почисти лук.

– Думаешь, я еще недостаточно слез пролила из-за тебя?

– Я не прошу его резать, только почистить.

– Хорошо. Но я тогда включу свой плейлист.

– Ты торгуешься со мной? – спрашивает Никита, нахмурившись.

– Пытаюсь договориться, – сообщаю деловито, позаимствовав его манеру речи. – Полезный навык, не находишь?

Никита снисходительно цокает, а после это перерастает в приглушенный, раскатистый смех.

– Ну вот что ты ржешь? – Я игриво бью его полотенцем по груди и отхожу к столу в поисках лука. – Похоже ведь!

– Похоже-похоже, – все еще посмеивается он. – Включай уже свою конченую музыку.

– Нормальная у меня музыка!

– Дичь лютая, а вот футболка… ничего. «Смирительная рубашка должна соответствовать размеру безумия», – читает Никита надпись на моей спине.

Эта пижама – подарок Васи на новоселье. Подарок со смыслом.

– Тебе тоже нужна такая, – говорю я, ненадолго задержав внимание на клубнике, и хватаю пакет со слезоточивыми гранатами – только размером с цирковой шатер!

– Если найдешь…

– Обязательно подарю в день лучшего друга!

– Существует такой праздник?

– У нас каждый день… праздник, – вымученно фыркаю я.

Никита маринует мясо, картошку и грибы. Я же занимаюсь нарезками и закусками под его чутким руководством и под звуки своих любимых треков. Вчерашняя смена в баре дает свои плоды, и работа в команде теперь складывается куда лучше. Попутно мы болтаем, – ничего особенного, просто базовый треп, и все же это скорее шаг вперед, чем назад. Часа через полтора холодильник уже едва закрывается, солнце прячется за крышами домов. Уличный воздух обогащается вечерней свежестью, дышать становится легче и приятнее. Никита заканчивает мыть посуду. Я сижу на подоконнике, чиркая зажигалкой.

– А мы не можем просто все обсудить? – спрашиваю серьезно.

– Пока еще нечего обсуждать, – безапелляционно заявляет Никита.

– Да ну?

– Ну да. – Он вытирает руки и смотрит на наручные часы. – Выезжаем завтра в десять. Не проспи.

– Ты не останешься?

– Смеешься? Еще одну дружескую ночевку с невинными обнимашками я точно не вынесу.

Смотрю ему в глаза и вижу все, что мне так нравится. Вызов, смелость, уверенность, заявление –ты все еще моя. Я ведь не шизофреничка, не настолько глупая и помешанная, чтобы ошибаться и в этом. Из динамика телефона льется мелодия, звучат знакомые слова уже не в первый раз. Никита подходит к окну, останавливается напротив меня и повторяет их, точно заклинание:

– Представь, что мы не знакомы.

– А ты? Ты сможешь представить, что не знаешь, как меня… что со мной…

– Это не имеет значения, – жестко отрезает он.

– Что тогда имеет?

– Сама реши. Ты ведь обещала, что будешь делать только так – определять, кто ты. Вот и покажи. Не мою копию, не Васину. Себя мне покажи.

– Что, если… если тебе не понравится?

– Такого варианта нет. – И вновь ответ без промедления, без раздумий и попытки увильнуть.

Живительное тепло пробуждает во мне надежду, и я чувствую что-то еще. Слабое, едва уловимое, но бушующе-жаждущее себя проявить.

– Значит, это что-то вроде попытки начать все заново?

– Попытка все исправить, – подтверждает Никита.

Отворачиваюсь, ловя взглядом лучи заходящего солнца. Звучит многообещающе, но совершенно нереально. То, что с нами случилось, никуда не денется и никогда не забудется. Никита легонько касается моей щеки, заставляя вернуть внимание ему.

– Будет весело, – обещает он.

– Только тебе, – спорю я.

– Брось. Если немного расслабишься, то и тебе тоже.

Не могу сдержать тихой усмешки, скользя взглядом по обнаженному торсу вниз до пупка.

– Что-то похожее ты сказал мне перед тем, как лишить девственности. – Вскидываю подбородок, и Никита угрожающе дергает желваками. – Видишь? С чистого листа никак не получится.

– Ты жалеешь об этом?

Молча качаю головой.

– Тогда что? Хочешь, чтобы я ушел? Оставил тебя в покое?

– А ты оставишь? – В моих словах так и сквозит обратное –не делай этого.

Рука Никиты сползает по моей щеке к шее, обхватывает ее и чуть сжимает. Хватаюсь за запястье, но не для того, чтобы оттолкнуть, просто тоже хочу его коснуться.

– Меня можно заставить, – нехотя произносит он.

– Нельзя, – опровергаю мгновенно.

– Один раз у тебя получилось.

– И я все еще ненавижу тебя за это.

Никита молчит, и я тоже. Говорит только музыка, напоминает о танцах в темноте. Наших танцах, где он вел, а я велась. Снимаю руку со своей шеи без какого-либо сопротивления. Никита отступает, забрав у меня зажигалку, и бросает:

– Увидимся завтра, Аня. Очень надеюсь, что все получится, потому что мне пиздец как надоело дружить с тобой.

– Всего три дня прошло.

– Это на три больше, чем мне бы хотелось.

Смотрю, как он одевается. Легкие щелчки разносятся по всему телу, словно где-то внутри идет перенастройка, возвращаются детальки, что были когда-то утеряны или сломаны. И меня вдруг осеняет: Никита делал это не раз и не два. Вонючий чертила! Это же его классический краш-тест! Никита экономит наше время, создает экстремальные условия, где сразу будет все видно и понятно. Подход. Нужно поскорее найти подход. Выбрать, кто я для него, кем хочу быть и кем он будет меня видеть.

Никита направляется к двери. Спрыгиваю с подоконника, бросаясь следом за гостем из преисподней, и первая хватаюсь за ручку двери.

– Я провожу. – Мой голос подрагивает то ли от адреналина, то ли от воодушевления.

Толкаю дверь, но не собираюсь выпускать Никиту так просто. Хватаю его за плечо, чуть развернув, приподнимаюсь на носки и кусаю за щеку, которая тут же напрягается: не от боли, от улыбки. Мне даже видеть ее не нужно, чтобы знать, какой ангельской красотой она сияет.

– Хорошего вечера, любимый друг, – шепчу Никите на ухо. – Предохраняйся, ладно? Я все еще не хочу навещать тебя в венерологии.

Опускаюсь на пятки, отстранившись, и провожу рукой по левой стороне твердой груди, что вздымается на глубоком вдохе.

– Я тебя дождусь, – выдыхает Никита, пожирая меня взглядом, полным не просто одобрения, там гораздо больше. Потом кивает в сторону и сладко произносит: – Съешь клубнику сегодня. Она только для тебя.

Поворачиваюсь к столу, в центре которого стоит пиала с

– Почему раньше не предложил?

– А почему ты не попросила? Или просто не взяла? Колбасу трескала и не скулила, а тут… Аня, ты все твердишь, что со мной невозможно сложно, хотя знаешь самый главный фокус. Когда просишь прямо и честно – получаешь. Не хочешь просить, но точно знаешь, что это твое, тебе это нужно, – бери сама и никого не спрашивай.

Все еще смотрю на ягоды, переваривая информацию, как легкий поцелуй касается уголка губ. Слишком быстро, не успеваю отреагировать. Никита покидает квартиру, закрывает дверь и запирает ее снаружи. Прижимаю пальцы к губам, глубоко вдохнув. Наверное, хорошо, что Никита ушел, потому что сейчас я без всяких сомнений попросила бы его только об одном – остаться. Может, он поэтому и ушел? А может, и уехал тогда тоже?

Возвращаюсь к окну и провожаю взглядом дьявольскую тачку. Беру со стола телефон, а в другую руку самую крупную клубнику. Один укус, и я еще не в раю, но очень близко. Ягода мясистая и сладкая, все как люблю. Съедаю еще несколько, просматривая оповещения и уведомления, которые пропустила. Мать снова звонила пару раз, но я даже не задумываюсь о том, чтобы набрать ее номер. Добираюсь до сообщения от Матвея, игнорируемое со вчерашнего вечера, и читаю любопытное послание.

Матвей:

Привет, Аня. Мне жаль, что у нас все так

некрасиво закончилось. Я разозлился из-за

машины, ты тоже была на нервах. Надеюсь,

мы еще можем все уладить и ты примешь

мои извинения. Твой друг Никита очень

выручил меня и заодно позвал с вами

на шашлыки в понедельник. Ты ведь

не против?

«Мой друг Никита» в своем репертуаре. А чему удивляться, когда манипулировать учил сам Люцифер? Выбрасываю очередной зеленый хвостик в тарелку и беру еще одну клубнику. Я могла бы поберечь Матвея, запретив ему ехать, но… Пальцы уже порхают по кнопкам клавиатуры на дисплее.

Аня:

Привет. Я все понимаю и

не злюсь. Увидимся завтра.

День обещает быть адски жарким. Воздух раскален с самого утра, даже открытые окна и сквозняк не спасают ситуацию. Вывернув шкаф в попытках отыскать что-нибудь подходящее по погоде и случаю, натыкаюсь на одну вещицу, которую не надевала с лета десятого класса. Поднимаю за тонкие бретельки молочно-белый шифоновый комбинезон с короткими расклешенными шортами и придирчиво его осматриваю. Не слишком ли откровенно? Как у меня только смелости хватало носить что-то подобное? Отшвыриваю комбинезон и останавливаюсь на куда более скромном образе. Натягиваю серую футболку, затягиваю потуже ремень на черных шортах, которые раньше были любимыми джинсами, и оцениваю свое отражение в зеркале на дверце шкафа. Если бы не грудь, и не скажешь, что девчонка. Завязываю нижний край футболки на узел, немного оголив живот и подчеркнув талию, но не уверена, что становится лучше. Досадливо вздохнув, проверяю время на телефоне – без четверти десять, в модницу играть уже некогда.

Запихиваю вещи обратно в шкаф, расчесываю волосы, еще немного влажные после утреннего душа, приглаживаю пальцами брови. На губы наношу гигиенический бальзам, на нос и щеки – крем от солнца. Украшать себя макияжем в такую жару все равно нет смысла, да и тот, кого мне нужно впечатлить, никогда не был падок на мишуру. Беру черные очки и красную кепку, бросаю в сумку, где уже сложены необходимые вещи, зарядку для телефона и застегиваю замок как раз в тот момент, когда раздается стук в дверь. Не могу удержаться от удивленной гримасы. Никита что, постучать удосужился? Игра в незнакомцев уже началась? Подхожу к двери и открываю ее, увидев на пороге совсем не того, кого ожидала.

– Привет, – добродушно говорит Матвей, неловко замявшись на пороге. – Грузчиков вызывала?

– Привет. – Киваю с доброжелательной улыбкой и отступаю, чтобы освободить проход.

Только первым в квартиру входит не Матвей, а Никита, вынырнув словно из ниоткуда, и молча направляется на кухню.

– Солнце мое ясное, дай лучик, но не сожги мне задницу! – верещит Вася, ввалившись следом, и крепко меня обнимает. – Ну как ты? Держишься?

– Да, все хорошо, – отвечаю я, хлопая его по спине.

– Если что, твоя палочка-выручалочка уже в пути.

– Моя… кто?

– Ну-у-у, красный меч.

– Вася! – прикрикиваю я, отдернувшись.

– Понял-понял, слишком много свидетелей. – Он игриво сжимает мои ладони. – Не волнуйся, это останется между нами. Просто знай, я уже все заказал.

– Лучше бы тональник себе заказал, – печально произношу я, глядя на пятнистое лицо друга.

– Разбирайте пакеты! – Приказной тон Никиты точно удар хлыстом.

Матвей и Вася, одновременно вздрогнув, направляются в кухонную зону, оставив меня у двери, но одиночество не длится долго. Лицо накрывает тень, Никита наклоняется ближе и ударяет лбом по моей макушке.

– Наряд отвратный, – тихо произносит он и перехватывает пакеты одной рукой, освободив вторую. Дергает за узел на моей футболке, развязав его, и ворчливо комментирует: – Слишком много кожи.

– Да что ты? А сам куда рукава от футболки дел?

Разглядываю его вид: майка с узким горлом открывает сильные жилистые руки, лицо гладко выбрито, заметно каждую родинку и шрам, но есть еще кое-что… что-то ощутимо изменилось. Волосы! Он подстригся! Прическа не стала другой, темная челка все еще скрывает лоб и лезет в глаза, но выглядит свежее и аккуратнее. Не одна я, похоже, хотела внимания.

– Не забудь запереть мою квартиру, – говорит Никита громко, когда к нам уже приближаются Матвей и Вася, и выходит первым.

Кошусь на парней: Вася бросает в меня многозначительный взгляд – «я предупреждал», Матвей снова неловко топчется на месте. Да знаю я, что легко не будет. Все знаю.

– Идите, я проверю, не забыла ли чего, и спущусь следом, – говорю нарочито задорно.

Закрываю дверь за парнями и резво шагаю к шкафу. Достаю из кучи вещей комбинезон, быстро переодеваюсь, не давая себе и шанса передумать, а в завершение еще и снимаю лифчик. У комбинезона на груди плотная подкладка, ничего просвечивать не будет, зато продуваться даже очень. Хватаю сумку, надеваю на голову очки, вместо ободка для волос, и спускаюсь во двор. Да помогут мне все силы надземного и подземного миров!

У подъезда стоят три машины: черная дьявольская, серебристая Матвея и золотистая «двенашка» охранника Димы. Вокруг толпятся ребята: большинство из них я знаю или видела, мы работаем на одной улице, и только пару девушек совсем не признаю. И это мой предыдущий наряд открывал слишком много кожи? А этих кукол Никита не заметил?! Ультракороткие шорты, спортивные топы, боевой

– Всем привет! – громко произношу я, привлекая внимание, и получаю ответные приветственные жесты и выкрики.

– Аня, знакомься! – торжественно объявляет Дима. – Это Катя и Регина, мои хорошие подруги.

– Очень приятно, – отзывается длинноногая Катя и кокетливо пихает Диму локтем. Тут все понятно, уже спят, но еще не встречаются. Дима у нас местный мастер интрижек. Высокий, крупный, с густой аккуратной бородой и большими озорными глазами цвета морской глубины. Не чета Никите Сергеевичу, конечно, но лучший в своей весовой категории.

– Рада знакомству, Аня, – подключается Регина, но на меня не смотрит, ее вниманием владеет другой объект.

Зеленые глаза девушки восхищенно блестят. Она едва заметно облизывает пухлые губы, тронутые нюдовой помадой, и отводит каштановую прядь от лица для лучшего обзора.

– Взаимно, – говорю я, проследив за ее взглядом, и едва сдерживаюсь, чтобы не зарычать.

Никита, склонившись над багажником, укладывает пакеты, затем поднимает руки, с силой хлопает тяжелой крышкой и оборачивается к нам. Солнечные лучи становятся горячее, порыв ветра треплет легкую ткань комбинезона, в ушах гремит волнующий рокот: «Это что еще такое?! А чего не купальник?!» – но сам Никита молчит.

– Рассаживайтесь по машинам! – наконец командует он.

– Слышали папочку?! – дурашливо вопит Вася. – Давайте поживее, пока он ремень не достал! Рука у него тяжелая!

– Ага, – бросает Никита, направляясь к водительской двери. – И ты, как никто, об этом знаешь.

– В следующий раз я тебя уделаю!

– В следующий раз я тебя убью!

Грызутся как две собаки: доберман и переболевший рахитом той-терьер. Вася уже собирается снова открыть рот, но я затыкаю его, прижав ладонь к губам друга.

– Может, поедем? – предлагаю миролюбиво. – Для драк еще рановато.

– Хорошая идея, – кивает Никита. – Кто хочет прокатиться с ветерком?

– Не я, – бормочет Вася, стягивая мою ладонь с лица. – Я даже ссать с тобой рядом не встану, понял?! Злыдня писюкатая! Страдай!

– Сейчас заплачу, – брезгливо кривится Никита и смотрит на Максима, стоящего чуть в стороне. – Кислый, ты как?

– С удовольствием. Если мы разобьемся, я даже не расстроюсь.

– Такого подарка от меня не жди. Кто еще смелый?

Парочка парней ступают к машине, а в меня впивается тьма, оплетая руки и ноги прохладной дымкой. Никита ждет моего решения, но открыто не приглашает, и это, если честно, жутко обидно. Будто я наравне с остальными. Будто ему не так уж и важно, кто поедет с ним рядом.Этоон имел в виду, когда просил представить, что мы не знакомы? Хочет, чтобы я переняла инициативу? Не жирно ли?!

– Солнце, зачем рисковать? – слышу рядом ласковый голос Васи. – Мы прекрасно прокатимся с Матвеем, а если тебе нужен ветерок, то я обещаю дуть на тебя изо всех сил.

– Я добавил в плейлист твои любимые песни, – подключается к агитационной кампании Матвей.

Поворачиваюсь к нему. Виноватые светлые глаза полны вымученной надежды, и мне становится совестно. Немного, совсем чуть-чуть. Он сам принял это предложение, хотя в прошлую встречу я довольно четко дала понять, что между нами ничего не будет. И все-таки мне на руку, что он здесь. Никита всегда был в более выигрышной позиции, был нужен мне больше, чем я ему. Так пусть увидит, что кроме него есть еще люди, которым я могу быть небезразлична. Пусть действительно постарается, а не просто разрешит мне вернуться и улечься калачиком у его ног.

– Я поеду с вами, – отвечаю парням и обхожу машину Матвея.

Под ногами точно раскаленные угли, это Никита поджигает подо мной землю, но мне все равно. Даже если сейчас разверзнется асфальт и повыпрыгивают все братья черти, я не поведусь на провокацию!

– А даму возьмете?! – Голос Регины воспринимается как ультразвук. – Я тоже люблю быструю езду!

– Запрыгивай, – с легкостью соглашается Никита.

– Вперед можно?

– Как хочешь.

Нервный тик сползает по лбу, заставляя веки затрепетать, но прежде чем скрыться в прохладном салоне автомобиля, я все-таки поднимаю голову. Никита смотрит на меня в упор поверх крыш машин, сжимая край черной двери. Его взгляд – пулеметная очередь, но это ничего. У меня гранатомет!

– Не забудь пристегнуться, Регина! – предупреждаю дружелюбно. – Никита не самый аккуратный водитель!

Он улыбается, демонически горячо и азартно, а затем по-свойски обращается к Матвею:

– Эй, Мот! Давай наперегонки, а?!

– Нет! – протестую я.

– Я не тебя спросил!

– Да я… я не… – мямлит Матвей.

– Не ссы! – подначивает его Никита. – Я даже дам тебе фору, можешь первым выехать со двора.

– Лучше поберегу тачку.

– Ну конечно, тачка – это же так важно.

Никита садится в машину, выпустив контрольный выстрел с беззвучным снисходительным посылом:«Он? Серьезно, Аня? Его ты выбрала?!»Забираюсь на пассажирское кресло, позади устраивается Вася и ободряюще похлопывает меня по плечу.

– Ты умница, – приглушенно говорит он.

– Разве? – иронично хмыкаю я.

– Конечно. И выглядишь потрясающе! Клим первый не выдержит, вот увидишь. Главное, чтобы ваши мнимые половинки пережили игру в «кто кого переревнует».

– О чем речь? – спрашивает Матвей, занимая место водителя.

Рядом с Васей усаживаются еще двое парней, хлопают двери.

– Ничего важного, – отмахиваюсь я. – Ты, кстати, так и не рассказал… Каким чудом вы с Никитой пересеклись?

– А-а-а… – живо тянет Матвей. – Он написал мне, сказал, что видел, как разбили лобовое.

– Правда? – переспрашиваю с вычурным удивлением, но Матвей, кажется, этого не замечает.

– Ага. Он в тот день к тебе приезжал, хотел какой-то переходник забрать или что-то такое. Тут малые камнями в голубей кидались, вот мне и прилетело. Никита узнал машину, запомнил номер еще тогда у караоке и решил сообщить. А еще он дал мне контакт хорошего мастера. Вчера уже все заменили, даже скидку сделали.

– Ну какой молодец… – мрачно проговариваю я, вспоминая вмятину на лобовом стекле, которую вряд ли смог бы оставить ребенок.

– Да! Отличный парень, хоть так и не скажешь на первый взгляд, – смеется Матвей.

– Все так, наш Никитка – небесный дар, – гаденько хихикает Вася.

Пристегиваю ремень безопасности, глядя через чистейшее новенькое стекло. С улицы доносится рев мотора, визг шин и звонкий женский писк. Черная иномарка вылетает со двора, оставив облака пыли, а наша машина мягко сдвигается с места. Отворачиваюсь к боковому окну, прикрыв глаза от уродливой и какой-то животной злости. Я вообще уже не хочу никуда ехать, не хочу ни с чем и ни с кем играть. Единственное, что мне нужно, – это Никита. Неужели и правда придется его отбивать

– Аня, все в порядке? – участливо спрашивает Матвей.

– Все замечательно! – язвительно выплевываю я и тянусь к магнитофону, чтобы включить музыку.

Глава 11

POV Никита

Наша компания легко умещается в тени деревянной беседки и нескольких пышных ив, растущих рядом с большим двухэтажным коттеджем. Из портативной колонки играет дебильная музыка, неподалеку поблескивает гладкая поверхность пруда. Бо́льшая часть ребят болтает и потягивает пиво, самые активные, получив от меня указания, разбирают продукты и занимаются подготовкой мангала, чтобы пожарить сосиски для хот-догов на обед. Я же сижу вместе с потухшим Максом на дальних шезлонгах и наблюдаю со стороны за той, кто действительно меня волнует, но нарочно держится поодаль. Как только все закончится, клянусь, я сожгу ее гребаный сарафан.

– Не легче уже подойти к ней? – спрашивает Макс, успевший залить в себя две или три бутылки светлого нефильтрованного.

– Ты тоже это слышал? – монотонно произношу я.

– Что слышал?

– Кто-то херню несет.

Макс надменно фыркает и делает еще несколько глотков пива. Я бы и сам с удовольствием к бутылке приложился, но тогда, как и сказала Аня, весело будет только мне.

– Этот Матвей хоть в курсе, куда вписался? – задает еще один глупый вопрос Макс.

– Даже если нет – его проблемы.

– Да? А выглядит так, будто проблемы у тебя, а не у него.

– Кислый, ты сейчас на особом счету, но не ахуевай. Моя доброта не безгранична.

– Ты сказал – доброта?

Искоса поглядываю на Максима, и он тут же бормочет:

– Ладно, не быкуй. Я просто… не знаю, забей. И правда херню несу.

– А я о чем. – Утвердительно киваю и вновь смотрю на Аню.

Она весело хохочет над очередной ересью, которая беспрерывно льется изо рта Васи. Матвей, все это время болтающийся рядом, непринужденно похлопывает ее по предплечью. Мой живот нервно напрягается, жаркий воздух забивает легкие. Внутренний зверь, ощетинившись, скребет передней лапой и готовится к прыжку, но я держу его на новой короткой цепи, куда крепче предыдущей. Эту цепь сможет снять только Аня. Если захочет, конечно. И если цепь действительно выдержит, ведь с каждой минутой я уже сам в этом сомневаюсь. Вася забирается на скамейку, фальшиво подпевая словам звучащего трека, принимается размахивать руками, вилять бедрами и пытаться затащить к себе Аню.

– Давай, солнце! Это же наша песня! Эй, диджей! Прибавь-ка звук!

– Нет! Вася, отстань! – заливисто смеется Аня, убегая от патлатого безобразия. Ветер развевает ее волосы, подкидывает край юбки, которая, похоже, оказывается шортами, но мне от этого не легче.

На хера я вообще все это придумал? Ах да, для наглядности выбора. Аня останавливается, оказавшись довольно близко и встретившись со мной взглядом. Жду, что она уже нарушит обет молчания и незамечания, но нет: воинственно хмурится и бегло возвращается к беседке. Какая же блевань… Смотрю малышке вслед, как вдруг обзор закрывают стройные загорелые ноги. Лениво приподнимаю голову, глядя на пиявку, прицепившуюся еще с утра и упорно продолжающую докучать.

– Никита, а как здесь водичка? Чистая? Купаться можно? – щебечет Регина.

– Можно прямо с разбега, – киваю в сторону берега.

– А там глубоко? Я не слишком хорошо умею…

– Слушай, мне насрать, – обрываю грубо. – Иди кого-нибудь другого облизывай, здесь до хера свободных пацанов. У меня все равно на тебя не встанет, не старайся.

– Я-я-я… – Она задыхается от негодования, по щекам расползаются красные пятна. – Да пошел ты!

– Ага. Гуляй, – небрежно бросаю ей в спину.

– Вот ты… даже слов не хватает, – с осуждением бормочет Макс.

– Жаль ее? Ну так беги, утешай. Заодно от своих страдашек отвлечешься.

– Да что ты понимаешь вообще?! – ершится Макс.

– А что тут понимать? – Я резко поворачиваюсь к нему, и он испугано сглатывает. – Вы все считаете себя такими невообразимо сложными, хрупкими, стеклянными произведениями искусства, забывая, что сами делаете это с собой. Тебе больно, Кислый. Ты думаешь, это конец всего, всей твоей жизни и что теперь так будет всегда. Хочешь захлебнуться в этом дерьме? Валяй! Нет? Прекрати себя жалеть! Тебя еще не раз бросит какая-нибудь сука, это же твой типаж. Не раз турнут с работы, не раз дадут по роже, не раз произойдет еще какая-нибудь херота. И что теперь, обосраться? Ходить и скулить? Может, стоит выбрать вариант поинтереснее, поприятнее? Разве тебе не хочется ничего сделать? Для себя, не для нее. Ты со своими сопливыми пузырями ей уже на хрен не нужен. Учись расставлять приоритеты, в которых учитываются твои потребности, а не только чужие.

– Если ты такой умный, – без обиняков произносит Макс, – хули сидишь тут и тупо смотришь, как твоя девчонка резвится с другими?

– Потому что я учусь ровно обратному, – цежу раздраженно и замечаю, как Аня, что-то озлобленно гаркнув Васе, заходит в коттедж.

– И как оно?

– Залупа полная, – подвожу итог и встаю с шезлонга.

Направляюсь к заднему крыльцу. На пути рисуется Вася и преграждает мне дорогу. Вот уж точно любитель потанцевать на граблях.

– Хочешь попробовать меня остановить? – угрожающе спрашиваю я.

Он недовольно поджимает губы, недолго борется с собой и все-таки сдается, молча отступая. Верный выбор, я сейчас трезв, а значит, удары будут куда точнее. Искоса поглядываю на Матвея, который непонимающе хлопает глазенками, и не могу удержаться от громкого:

– Сидеть!

Дергаю дверь и прохожу на кухню. Аня стоит перед раковиной и моет зелень под проточной водой. Серьезная дама, ничего не скажешь. Тихо подбираюсь ближе, подмечая, как Аня напрягает плечи и сводит лопатки. А ведь она даже не оглянулась, чтобы проверить, кто вошел следом. Вот это реакция.

– Не выжимай, а встряхивай, – подсказываю я. – Если прикидываешься, что занята чем-то полезным, так хоть делай это как следует.

Аня разворачивается и взмахивает пучком петрушки, осыпая меня мелкими каплями воды:

– Вот так?!

Сучка мелкая! Она у меня доиграется! Делаю пару порывистых шагов вперед и прижимаю Аню к кухонному островку, поймав в ловушку.

– Никита, какого?…

– Мне нужно вымыть руки.

Подставляю ладони под ледяную воду. Нос Ани практически касается моей шеи, кожу обдает ревностным шипением:

– Чтобы подружку лапать было приятнее?

– А я уже могу тебя полапать?

– При чем здесь я? Иди развлекайся с той, которую сюда привез!

Аня пытается отпихнуть меня, ткнув кулаком в живот, но это бесполезно, потому что я взбешенно каменею. Она и правда это сказала? Мне не послышалось? Стряхиваю воду с рук, хватаю Аню за шею, поддев большим пальцем подбородок, и тянусь к лицу.

– Я предложил тебе поехать со мной, ты

– Ты всем предложил! – истерично вопит она, едва заметно поежившись от холодных капель, стекающих по ключицам.

– Тебе в том числе, но ты выбрала песомобиль! – Я тоже повышаю голос.

– Если бы ты хотел, чтобы я поехала с тобой, никакого выбора вообще не было бы!

– То есть стоило силой тебя в тачку усадить и не спрашивать?

– Может, и стоило! – выпаливает она и взволнованно вздрагивает, будто сказала куда больше, чем собиралась.

Ненадолго подвисаю, план трещит по швам. Это какая-то новая степень дебилизма. Я же для нее это делаю, не для себя. А ей, оказывается, ничего и не нужно.Бери меня, Никита, я вся твоя?Она совсем долбанулась?!

– Регина там не заскучает? – ядовито цедит Аня, но я не дам ей перевести стрелки.

– То есть ты хочешь сказать, я могу делать все, что мне заблагорассудится?

– А разве ты не всегда так поступаешь?

– И тебя это устраивает?

Аня медлит с ответом, чем злит меня еще больше.

– Я тебе сейчас расскажу, чего мне на самом деле хочется, – свирепо произношу я, давая волю рукам: провожу ладонями по груди, коротко сжимая мягкую кожу, обхватываю талию, легонько встряхнув, очерчиваю изгиб бедер и забираюсь под край шорт, схватив за задницу.

– Очевидно, вытереть об меня руки, а потом и ноги.

– Тебе не помешает немного остыть. – Сильнее стискиваю ее ягодицы, и Аня сдавленно охает. – Для начала я хотел бы нагнуть тебя над столом и отшлепать так, чтобы кожа горела еще пару часов. Потом выйти и сломать все четыре лапы твоему питомцу, а затем… Утащить тебя в беседку и не выпускать следующие несколько дней или вообще никогда. Ну как? Заманчивая перспектива?

– Отпусти, – причитает Аня, слабо вырываясь и размахивая пучком петрушки.

– А что такое? Теперь тебе нужна свобода воли?

– Никита…

– Что «Никита»?! – хлестко обрываю я. – Ты ахеренно устроилась, моя дорогая.Я ничего не решаю, ничего не выбираю. Если все нормально, то все нормально. А если нет, то это Никита виноват, я ни при чем.Очень удобно. Роль несчастной жертвы вообще суперкомфортная штука, да? Сиди себе, ножками мотыляй и слезы в ладошки собирай. Где клыки, Аня?! Где хоть что-то?!

– Тебе легко говорить! – обижено бросает она. – Ты можешь в любой момент подойти ко мне и заявить, что я твоя. Потому что это так, и ты это знаешь, ведь как бы я ни пыталась, скрыть не получается. А что знаю я? Ни хрена! Вообще ничего! Ты ведь никогда не объясняешься! Кто я для тебя, Никита?! Бывшая, подружка, заводная игрушка?! Я не могу просто взять и усесться в твою машину или к тебе на колени, не могу ткнуть в глаз Регине, чтобы она на тебя не таращилась! Не могу ни о чем заявить, ни о каких правах, ведь у меня их по факту нет!

– А ты пробовала? – спрашиваю мрачно-серьезно. – Хоть раз. Хоть что-то из того, о чем говоришь.

– Зачем? Чтобы ты еще больше надо мной издевался?

– Я над тобой издеваюсь? Аня, я мог бы еще вчера все решить. Заявил бы на тебя такие права, что никто не докопался бы, а ты не успела и пиликнуть. И наплел бы все, что ты хочешь услышать: про чувства, про «никогда такого не было», про «навсегда вместе». Думаешь, я не в курсе, как это делается? Вспомни наш прошлый раз. Хочешь еще раз так же? Мне в целом похер, можно, но давай подумаем вместе… Как быстро мне надоест безвольная амеба под боком, а тебе – тиран, который все решает сам, потому что ты не в состоянии?

Аня морщит нос и втягивает в рот нижнюю губу. Сейчас разревется? Класс! Вот и поговорили…

– Малышка, я прекрасно знаю, что ты сильнее, чем зачем-то прикидываешься. Четыре месяца назад ты мне это показала. Сейчас-то что случилось?

– Не знаю, – сокрушенно отзывается она. – Может, я и тогда притворялась.

– Выглядело довольно убедительно.

– Я старалась, – всхлипывает Аня.

– Послушай меня, вся эта дичь вокруг не для того, чтобы тебя испытывать или как-то проверять. Она для того, чтобы ты четко понимала возможные направления, видела варианты. Хочешь попроще и помягче, вафельные обещания и радугу из жопы, ты знаешь, к кому нужно идти. А если хочешь на меня права заявить, так заяви уже. Дай повод. Дай причину не сомневаться в том, что тебе это действительно нужно, потому что пока все выглядит как трусливая попытка уйти от реальности и ответственности. Я-то возьму ее на себя, нехер срать, только вряд ли тебе по-настоящему понравится такая опция в данной комплектации. Ты ведь понимаешь, о чем я?

Молчание Ани отсчитывает секунды, шум бегущей из крана воды еще больше накаляет обстановку. Мои пальцы оживают сами собой, поглаживая нежную кожу, а пушистая петрушка щекочет подбородок. Аня сильнее прижимает ладони к моей груди, но не отталкивает, наоборот, подается ближе и долго смотрит в глаза. Она ищет что-то, хочет зацепиться, поймать равновесие, спрятаться. Не выйдет. Я немного слукавил, сказав, что все это не испытание. Оно, и еще какое, но не только для Ани. Для меня подобное тоже в новинку, и стреляю я по большей части наугад. Неудивительно, что Аня жаждет безопасности. Она такая не одна. Правда, все это выдумки тревожных слабаков, потому что любые решения, действия и отношения – это добровольный риск. И я готов. К последствиям, к переменам, к мозгоклюйству и даже к поражению, но если Ане нужны воздушные гарантии при нулевом КПД, она уже проиграла. И я вместе с ней.

– Никита, почему ты… – расстроенно шепчет Аня, – почему ты до сих пор ни разу меня не поцеловал?

Порывисто усмехаюсь. Интересно, я доживу до момента, когда ее лобные доли полностью сформируются?

– Тебя сейчасэтоинтересует?

– Пока да.

– Жду, когда попросишь, – отвечаю прямо.

– Тогда прошу сейчас, – произносит она и добавляет тихое, но пронзительное: – Пожалуйста.

Опускаю взгляд к ее губам, наклонившись, но замираю в паре сантиметров от цели. Чего она так трусит? Почему не может решиться на активные действия? Что ее все время тормозит? Такого карт-бланша относительно меня еще ни у кого не было, но Аня никак не разберется, как им воспользоваться.

– А сама не хочешь попробовать?

– Хочу, чтобы ты… – выдыхает она, и я больше не в силах терпеть.

Выхватываю петрушку и швыряю в раковину, беру лицо Ани в ладони и наконец-то целую ее. Тяжелая цепь падает со звонким лязгом. Сердце неистово грохочет за ребрами.

– Рот открой, – командую я, потому что губы Ани слишком напряжены.

Она

– Никита! Стой, погоди… Вода! Слышишь? Да остановись ты!

Аня сжимает мою голову в ладонях, оттолкнув, и отворачивается, глядя на наполненную до верха раковину. Закрываю кран, немного воды все-таки переливается через край, и Аня отскакивает, вырвавшись из моих рук. Вытаскиваю петрушку, забившую слив, и швыряю в сторону. Аня затравленно жмется к столу и выглядит так, будто я вынудил ее.

– Ты меня попросила.

– Я помню, – подтверждает она. – Хотела убедиться…

– В чем?

– В том, что я действительно от тебя без ума, но… Этого мало, Никита. Я не уверена, что оправдаю твои ожидания, как и не уверена, что ты сможешь оправдать мои.

Это не совсем то заявление, на которое я рассчитывал, но зато предельно искреннее. Остываю в момент и взмахиваю рукой в направлении задней двери, чувствуя, как от сопротивления скрипят сухожилия:

– Если ты действительно так считаешь, то тебя ждут там.

Аня не торопится уходить, уставившись в пол. Подхожу к ней, поправляю тонкую бретельку, слетевшую с плеча, и делаю то, что терпеть не могу, – объясняю:

– Я думал, сегодня мы сыграем заодно, а не друг против друга. Но куда там? Да, малышка? Ты могла сесть в мою машину без какого-либо разрешения. Хоть за руль, хоть на крышу, хоть куда. Ты, блять, живешь в моей квартире, это ни на что тебя не наталкивает? Могла сказать мне, что не хочешь попутчиков, и никто бы с нами не поехал. Ладно, не важно, добрались, и на том спасибо. Но что дальше? Ты могла поговорить со мной, забраться на колени, на шею, на голову. Но нет, стратегия была иной. Ты хотела, чтобы я бесился, ревновал. Окей. Я бесился и ревновал. Если ты не заметила, сегодня я вообще делал только то, что ты для нас выбирала. Именно ты рулила процессом, а гандон все равно я. Круто. Зачет, Никитина! Зато в глазах своих друзей станешь звездой, не забудь похвастаться. Вася точно будет в восторге, он ведь это одобрил. Я угадал?

Не жду ответа, потому что не сомневаюсь в своей правоте. Выхожу из кухни первым через противоположную дверь и, миновав прихожую, оказываюсь на главном крыльце. Закуриваю и скрываюсь в тени арки, оплетенной зеленым плющом. Горячий, влажный воздух смешивается с горьким дымом, но во рту все еще чувствуется вкус недавних поцелуев. Докурив одну сигарету, достаю следующую. Делаю несколько неспешных затяжек, смотрю на свою машину и забираюсь в карман, ухватив ключи. Может, легче отмотать все? Свалить и забыть? Громкий высокий крик, точно пуля в затылок, останавливает размышления.

Ее голос. Кричала Аня.

Возвращаюсь на задний двор, сканируя взглядом пространство. Аня, скрючившись, стоит под молодым вишневым деревом у клумбы с цветами, а рядом суетится Матвей, то ли оправдываясь, то ли извиняясь. Значит, виноват. Следовательно…Земля тебе пухом, Матвей.Подлетаю к ним и без раздумий бью ублюдка по лицу. Он валится в клумбу, и я, наклоняясь, заношу руку еще для одного удара, но истеричная хватка дергает назад.

– Никита! Совсем ополоумел?! – верещит Аня. – Научись сначала спрашивать, что случилось, а потом уже людей бить!

– Хули тут спрашивать? Ты ревешь, а у него на морде написано «всеки мне».

– Я ничего не сделал. Там… там просто… на цветке… – бубнит Матвей, прижав ладонь к щеке.

– Что он там тявкает? Я не понимаю по-собачьи. – С мотрю на Аню, которая странно держит левую руку, вытянув растопыренную ладонь.

– Меня укусила пчела.

Хватаю ее за запястье и присматриваюсь. Кончик безымянного пальца покраснел, чуть ближе к ногтю сияет светлая блямба с четкой сердцевиной.

– Жала нет, – говорю я.

– Я его выкусила.

– Зубами?!

– На автомате, – оправдывается Аня. – Сразу выплюнула.

– У тебя же аллергия! Твою мать… Вася! – зову я. – Тащи водку из морозилки и салфетки! У кого-то есть шнурок или резинка для волос?!

– Ты… ты запомнил? – пораженно спрашивает Аня.

– Историю о том, как тебя пчела в щеку укусила и ты чуть не откинулась из-за отека? Да, представь себе, запомнил! Довольно полезная информация, не находишь?!

Не смотрю по сторонам, сдавливая подушечку пальца Ани, чтобы яд не разошелся дальше. Кто-то протягивает толстую нитку, и я сразу оборачиваю палец ниже укуса и туго затягиваю. После выхватываю бутылку, лью на рану и протягиваю водку Никитиной:

– Полощи рот!

– Что?

– Яд в жале, ты его выкусила, – припоминаю я. – Полощи рот!

Аня делает глоток, гоняет водку между щек, скривившись, и выплевывает.

– Еще раз! – приказываю я.

Она делает это снова, и я вручаю ей сок, который принес Макс, а сам оборачиваю палец салфеткой и прижимаю к нему ледяную бутылку:

– Теперь в больницу.

– Я с вами! – гавкает Матвей, поднявшийся на ноги.

– Только в багажнике!

– Что?

– Собаки в моей машине катаются только в багажнике! – вызверяюсь я.

– Никита! – одергивает меня Аня.

– Что?! Я заявляю на тебя права! Смотри, это не так уж и трудно! – Поворачиваюсь к Матвею. – Еще раз к ней подкатишь, и я не только тачку разобью, но и тебе кабину снесу, не восстановят. Понял?!

Матвей раздувается: ноздри – парашюты, глаза – аквалангическая маска.

– Не слышу ответа. – Я вытягиваю шею, а он, напротив, вжимает голову в плечи. – Сойдет. Еще у кого-то есть вопросы? Вася?!

– До хера! – вычурно выпаливает он.

– Тогда говори сейчас, и я подброшу тебя до реанимации, или молчи вечно в добром здравии.

Он смотрит на Аню, и я обнимаю ее за плечи без какого-либо протеста. Она даже жмется ко мне сильнее, чем нужно. И какие тут могут быть вопросы? Взволнованный взгляд Васи переходит с нее на меня, немного ожесточается, но это скорее просьба, чем угроза, – «Позаботься о ней». Как будто я

– Поехали, – говорю спокойнее, уводя малышку за собой, и причитаю: – Пять минут, Аня… я выпустил тебя из виду на пять минут…

– Ничему тебя жизнь не учит, – хнычет она.

– Ты – ходячее несчастье.

– А ты – псих-террорист.

– Да уж… – нервно усмехаюсь, – ахеренная парочка.

– Ты правда так думаешь? – уточняет она с дурной, но такой приятной надеждой.

– А ты – нет?

– Хотелось бы верить, – смеется Аня сквозь слезы.

Осознание приходит так же мгновенно, как жалит пчела, – я не могу от нее избавиться, не в силах сбежать. Даже если вытащить жало, яд уже в крови. Он принадлежит мне или я ему, уже неважно. Я готов сгореть в этой агонии, только бы Аня осталась рядом. Без условий, условностей, правил… Без ебаных ожиданий! Наклоняю голову и с каким-то необъяснимым внутренним порывом целую тыльную сторону ладони, что вжимает холодную бутылку водки в мою ключицу.

– Ты едешь не в ту сторону, – подмечает Аня после продолжительного молчания, стоит только грунтовой дороге смениться асфальтом.

– Родина тебя полечит, – говорю я, прибавляя скорость, и несусь в направлении города, где мы оба выросли. – Туда ближе, и есть клиника прямо на въезде.

Стоит мне это сказать, как ледяной ток пробегает по кистям и предплечьям. Давненько я не был там, а ведь раньше числился привилегированным постоянным клиентом. Та клиника принадлежит Николаю, но сейчас это не имеет значения, состояние Ани важнее. Немного поворачиваю голову, она сидит ссутулившись и стирает слезы с кончика носа и подбородка правой, здоровой рукой.

– Потерпи еще немного, – приговариваю я. – Будь самураем.

– Это не… не из-за укуса… – сбивчиво лопочет она. – Прости меня, Никит… Ты был таким отстраненным, что я… подумала…

– Ты чего? Все-таки глотнула водки или это побочка от пчелиного яда?

Она морщится еще сильнее, слезы омывают и без того блестящее лицо. Протягиваю руку, опускаю ладонь на макушку и поглаживаю по растрепанным волосам, успокаивая.

– Все нормально. Слышишь? Все в порядке.

– Нет, не в порядке, – слабо протестует она. – Ничего не получается. Я не смогу… не смогу дать то, что ты хочешь.

Аня ударяется в хлюпающие рыдания, и я втягиваю воздух сквозь сжатые зубы. Уже не помню, кто из братьев Джоновичей мне это сказал, да и я тогда не воспринял эти слова всерьез. «Люди остаются одинокими и несчастными по двум причинам: первая – считают окружающих достаточно умными для понимания человеческой сути без объяснений, вторая – считают их слишком глупыми, чтобы что-то объяснять». По итогу: никто и никому ничего не объясняет, и понимания нет вовсе. Мы заперты внутри своих маленьких мирков, самолично прогоняя всех и каждого с порога, или же, наоборот, надеемся, что кто-то отыщет к нам тайный путь без подсказок и карт. И все это вместо того, что открыть дверь и пригласить войти.

– А ты прям знаешь, чего я хочу? – спрашиваю с кислой иронией. – Аня, у меня действительно есть к тебе несколько непростых просьб. Послушай, а потом уже решай. Договорились?

Она затихает, боязливо поглядывая на меня. Возвращаю руку на руль и сжимаю его чуть крепче.

– Если происходящее выходит за твои рамки, не терпи, не прощай и не мирись. Не можешь принять – не принимай. Не хочешь что-то делать – не делай. Говори прямо, требуй, спорь, доказывай. Не подстраивайся под меня и не ломайся. Все, что отвергается, отвергай. Это не слабость, не малодушие, это та самая защита и безопасность, которых ты так жаждешь.

– Но я хочу быть с тобой, – всхлипывает она. – Только отношения строятся на компромиссах, а ты даже слова такого не знаешь.

– Какая-то марка подгузников?

– Не смешно, Никита! Вот видишь, в чем все дело! Ты просишь о том, что только оттолкнет тебя от меня!

– Да на хрена бы тогда я об этом просил?! – снова распаляюсь. – Хотел бы свалить, уже давно свалил бы! Хотел бы чего-то другого, нашел бы другое! Но я здесь, Аня! И я пытаюсь о тебе позаботиться, потому что хочу только тебя! А ты хер проссышь, чего хочешь! То «уйди от меня», то «почему ты уехал»! То «не решай за меня», то «какого черта ты опять меня не спросил»! Я все время должен угадывать, что там у тебя в этой мелкой истеричной башке! Думаешь, мне с тобой легче, чем тебе со мной?! Хер ты угадала! Но в отличие от тебя, я хотя бы что-то пытаюсь сделать, а ты мне совсем не помогаешь!

– Потому что ты меня не подпускаешь! – визжит она. – Держишь на расстоянии, ничего не рассказываешь, ничем не делишься! Стоит о чем-то спросить, как ты мигом переводишь тему! Все рычишь из-за моей нечестности, а сам! Что я о тебе знаю, Никита, кроме того, что ты хитрый обаятельный черт?! Ну вот что?! Ты хочешь, чтобы я вслепую шла за тобой и не спотыкалась? Я пойду! Пойду! Но чью руку я держу, мне нужно знать, потому что угадывать, что творится в твоей мрачно-психованной черепушке, тоже, знаешь ли, не цветочки собирать!

– Ну да… насобиралась уже с блохастыми…

– Вот опять! Ты переводишь тему!

– Не перевожу. Я тебя услышал. Надеюсь, и ты меня тоже.

Аня шумно выдыхает и уходит в себя. Какое-то время едем молча, и вскоре впереди виднеется знакомая заправка и здания заброшенного промышленного комплекса.

– Ненавижу это место, – озлобленно говорит Аня.

– Да. Я тоже, – соглашаюсь не раздумывая.

Еще через несколько минут я влетаю на парковку перед медицинским центром и, выматерившись на криво стоящие машины, нахожу свободное место рядом с блестящей от новизны малолитражкой отвратительного салатового цвета. Выбираюсь на улицу, Аня следом.

– Бутылку оставь, алкашка, – усмехаюсь я и подхожу к ней ближе. – От тебя и так спиртом за версту несет.

Аня швыряет бутылку на кресло и от души хлопает дверью.

– Полегчало? – уточняю я, обнимая ее за шею, и веду к главному входу.

– Нет.

– Тогда мы сейчас тебя подлатаем, и еще раз попробуешь.

– Ха-ха, Никита. Очень смешно.

– Так улыбнись. С самого утра сама себя накрутила и меня заодно вздрочила.

– Дашь повод улыбнуться, улыбнусь.

Распахиваю дверь и подталкиваю вперед Аню:

– Пизды бы тебе дать…

– Себе оставь, у меня уже есть! – отзывается она, заставляя меня самого разулыбаться.

– Та, что у тебя, – моя!

– Мечтай!

– Малышка, давай доссоримся позже, – предлагаю я. – У нас есть дела поважнее.

– Согласна, – серьезно кивает Аня.

Просторный холл встречает прохладой и едва уловимым запахом антисептиков. В зоне ожидания всего два посетителя, а из трех стоек регистратуры работает лишь одна. Останавливаюсь перед высоким столом, молодая женщина

– Здравствуйте. К какому врачу вы записаны?

– Добрый день, – вежливо говорю я, – мы не записаны, но у нас пчелиный укус и аллергия.

Она неторопливо рассматривает Аню и щелкает компьютерной мышкой, уставившись в монитор.

– К сожалению, все врачи сейчас ведут прием. Присядьте в зоне ожидания.

– Вы, наверное, не расслышали. У девушки аллергия, ее нужно осмотреть немедленно.

– Аллерголог сейчас занят.

– Значит, вы его сейчас освободите.

– Молодой человек… – недовольно шипит женщина, – еще раз повторяю, как только врач освободится, я вас приглашу. Или поезжайте в приемный покой.

– Никита, – Аня дергает меня за край майки, – давай просто зайдем в аптеку.

Цепляюсь взглядом за цветное пятно на столе рядом с мобильным телефоном в ярко-зеленом чехле. Брелок на ключах в виде крошечной машинки, что точь-в-точь повторяет ту, рядом с которой я припарковался, рисует на моем лице довольный оскал.

– Хорошая у вас машина. Цвет такой… интересный. Новая? – Женщина непонимающе хлопает густо накрашенными ресницами, а я продолжаю: – Жаль, сгорит скоро. Проверьте страховку.

– Вы… вы мне угрожаете?! – сердито вопрошает женщина.

– Именно так. – Смотрю на нее в упор. – До свидания.

Хватаю Аню под локоть и уверенно шагаю к выходу. Три… Два…

– Молодые люди!

Оглядываюсь. Женщина выходит из-за стола, нервно скривив рот.

– Следуйте за мной, – говорит она, провожает нас до одного из кабинетов и, заглянув внутрь, приглашающе открывает дверь шире. – Проходите.

Отпускаю Аню, и она скрывается внутри, бросив на меня одновременно и осуждающий, и восхищенный взгляд.

– У вас ужасные методы заботы о своей девушке, – резюмирует сотрудница клиники.

– Зато действенные.

– Даже не знаю, повезло ей или не очень.

– Она пока тоже не определилась.

– Вам все равно придется заплатить за прием.

– Без проблем.

Покончив с формальностями, занимаю одно из кресел в зоне ожидания и скучающе разглядываю знакомую обстановку, потому что на телевизоре висит потрепанный лист с надписью «не работает». Раньше здесь было полно посетителей, что и предполагало звание лучшей клиники города. Потолки, кстати, казались выше, а коридоры длиннее, но это скорее обусловлено тем, что я сам был ниже и меньше. Сейчас же это место будто на последнем издыхании, в кулере нет воды, персонала особо не видно, даже яркий солнечный свет с трудом пробивается сквозь пыльные стекла окон. Неужели бизнес Николая просел без хозяина? Чем занимаются его хваленые партнеры? Почесываю лоб, желая выскрести из головы эти мысли, и смотрю в сторону коридора, из которого должна появиться Аня. Ну чего так долго? Ей же там не ампутируют палец? Замечаю на себе внимательный взгляд регистраторши с наледью опасения. Боится, что я достану ствол или гранату? Держит руку на тревожной кнопке? Даже жаль, что у меня ничего такого с собой нет. Хоть развлекся бы.

– Никита? – Приглушенный волнением голос проносится по холлу, и тревога включается прямо внутри меня. – Никита! – звучит уже увереннее, почти радостно.

Следом раздается глухой стук каблуков, и ритм этих осторожных шагов до жути мне знаком. Шея немеет: не повернуться, не отвернуться. Поднимаюсь с кресла, но не могу уйти. Это тот уровень слабости, который мне крайне противен, правда где-то очень глубоко я признаю, что был бы рад ослепнуть в эту же секунду. Был бы счастлив никогда не видеть ее и вообще забыть, как выглядит. Забыть, что она существует.

– Здравствуй, мама, – произношу отрешенно, впервые за много лет глядя прямо на нее. В прошлую встречу этого удалось избежать, но тут уже не отвертеться.

Сухая, бледная, тощая. Когда-то густые и блестящие темные волосы собраны в простой пучок на макушке вместо локонов, которые она всегда носила, ведь Коленьке они нравились. Нет Коленьки, нет и локонов. Нет Коленьки, и ее самой почти не осталось. Морщины оплели паутиной лицо и шею, но самое кошмарное – глаза, полные гнетущей скорби, вины и совершенно инертного, гадкого слабоумия.

– Здравствуй, сынок. Я-я-я… я-я-я… – мямлит она, не в силах подобрать слов, и крупные слезы скользят по ее впалым щекам.

Я видел все это десятки, а может, и тысячи раз. Рыдания, крики, истерики, мольбы и нездоровое бормотание о том, что ничего страшного не происходит, а наказания заслуженны. Я все детство наблюдал, как она медленно исчезает каждый день, по собственной воле раз за разом запаивая кандалы на своих руках и ногах. И тогда мне было жаль. Я пытался понять ее, хотел помочь, спасти…

– Слышал, Глеб приехал, – говорю я, вспомнив, почему я вообще вернулся.

– Да. Он приходил к Коле в больницу. Хотел поговорить.

– Коля здесь?

– Нет-нет, – торопливо отвечает мать, едва не задыхаясь, и трясется, как от озноба. – Он в центральной областной, там лучше врачи и есть все необходимое оборудование.

– И как они поговорили? – задаю следующий вопрос, ощущая, что и меня начинает ощутимо колотить.

– Да как-как… Коля никого толком не узнает, даже меня с трудом. И не помнит практически ничего. Врачи… – Мать говорит все тише, все слабее, будто вот-вот упадет в обморок. – Они ничего не могут сделать, счет идет на дни. То, что он очнулся, уже чудо.

Вспышка адской боли разрывает каждый атом, просачивается в каждый шрам, что оставил мне этот ублюдок. Чудо, блять… Ни фига, пробуждение Николая и рядом не стояло с тем, что женщина, которую он истязал и унижал больше десяти лет, все еще готова ради него на все. Готова отдать свою жизнь за него или уже отдала, ведь передо мной ходячий безвольный труп.

– С Глебом больше не разговаривай и в дом его не пускай. На днях я встречусь с адвокатом, а потом познакомлю его с тобой.

– Спасибо, сынок. Спасибо тебе большое, правда. Не представляю, что бы я делала. Когда Глеб начал говорить о суде, я так растерялась. Миша… Дядя Миша Стрелецкий, – уточняет она, но это не обязательно, я хорошо помню этого ушлого любителя покера и анекдотов, – он помогал мне все это время: с оплатами больничных счетов, документами по предприятиям, но вот уже почти полгода, как Коля очнулся, он совсем не выходит на связь. Будто сквозь землю провалился. На мне так много всего, Никита, а борьба за жизнь твоего отца отнимает столько сил. Понимаешь?

В висках что-то неприятно клацает, гнев острыми когтями раздирает грудную клетку. Я даже не знаю, как все это назвать. Какой диагноз ей поставить.

– Может, ты хотел бы его навестить? – с оторванным от реальности упоением спрашивает мать. – Коленька будет рад. Он ведь так тебя любил, как родного. И он обязательно простит тебя, сынок. Да, я в этом

– Замолчи, – обрываю я. – Ни слова больше.

– Никита! – раздается звонкий голос со стороны.

Мать тут же поворачивает голову, и мне инстинктивно хочется закрыть собой Аню. Не стоит ей знакомиться с этой психушкой. Достаю из кармана ключи от машины, бросаю, и Аня ловко ловит связку правой рукой. Моя девочка. А все скулит, что ничего не получается. Мы уже почти команда. Все еще херовая, но команда.

– Подожди меня в машине, пожалуйста, – прошу я, отметив, как Аня удивленно дергает бровями на «волшебном» слове.

Она ничего не произносит, лишь коротко кивает, прежде чем уйти. Поразительная покорность. Вероятно, позже мне придется за нее заплатить, но сейчас это лучшее, что Аня могла бы для меня сделать. Пожалуй, стоит рассмотреть предложение внести в свой личный словарь слово «компромисс».

– Твоя девушка? – спрашивает мать, провожая Аню взглядом. – Красивая.

– Одобрение излишне.

– Знаю, – слабо улыбается она, по-детски опустив взгляд. – Ты… ты меня ненавидишь, да?

– Нет, – честно отвечаю я, потому что определение ненависти не вмещает все то, что я испытываю по отношению к этой женщине. – Но надеюсь, ты сможешь понять и принять – мы не семья, твой Коленька мне не отец и тогда не было никакого несчастного случая. Их вообще не было, ни одной случайности. Вы делали свой выбор, я – свой.

– Мария Константиновна! – К нам приближается молодая медсестра. – Анализы готовы, Петр Георгиевич ждет вас.

– Да, сейчас подойду, – отвечает мать и снова смотрит мне в глаза с ужасающей нежностью и гордостью, что отвергаются мной в тот же миг. Затем ее лицо как-то странно преображается, будто она выходит из транса, а возможно, наоборот, погружается глубже. Голос звучит не так забито, взгляд становится острее. – Ты так вырос, Никита. Избавился от моего проклятия, стал хорошим человеком.

– Хорошим человеком? – Нервный смех слетает с моих губ, щекотка ползет по горлу от несуразности и дурости происходящего. Психиатры по нам не плакали бы, а сразу стрелялись. Широкая улыбка появляется на моем лице, приглядываюсь к матери и решаю поговорить на понятном ей языке. – Я, может, больше и не проклят, мама, но только потому, что сам стал проклятием. Коленька точно гордился бы мной. Так ему и передай. Ну, или я сам, нам ведь с ним в соседних котлах гореть. Да и тебе тоже уже зарезервировано местечко неподалеку.

Она испуганно округляет глаза, глубоко вдохнув. Узнала, кого я изобразил? Ну еще бы, ведь это не то чтобы пародия.

– Я свяжусь с тобой, когда договорюсь о встрече с адвокатом, – сообщаю напоследок.

Около восьми лет назад

На кухонном столе пара бутылок шампанского, тарелка с недоеденными фруктами и два бокала с отпечатками губной помады, в которых золотится вечернее солнце. Со второго этажа доносится гулкий женский смех и визг. Можно было бы представить, что это к матери пришла одна из подруг, да вот только… Их у нее нет, а она сама наверняка сейчас сидит в бане на заднем дворе, чтобы не слышать, как муж трахает очередную пару шлюх. Обычный день в нашем доме. Поднимаюсь по лестнице, намереваясь как можно скорее переодеться и свалить отсюда, но дверь в хозяйскую спальню открыта настежь, и мне не удается проскочить незамеченным.

– Это ты, малой?!

– Да! – отвечаю незамедлительно, ведь иначе нельзя.

– Зайди-ка!

Глубоко вдыхаю, сглатываю вязкую слюну и вхожу в комнату. На постели лежит полуголый Николай, по обе стороны девушки в нижнем белье, на пару лет старше меня самого. Руки сжимаются в кулаки, но я прячу их за спиной, чтобы не давать лишний повод. На вечер были планы, пацаны ждут. Не стоит подставляться.

– Ну че, Никитка? Я сегодня добрый. Выбирай! Эту? – Николай шлепает девицу по заднице. – Или эту? – Еще один шлепок.

– Обойдусь, – цежу сквозь зубы.

– Да ладно тебе, мамка не заругает. Она сама наказана, – развязно хохочет отчим, и к нему пьяным дуэтом присоединяются пассии.

Перевожу взгляд с одной девчонки на другую, у обеих на лицах появляются игривые, призывные ухмылки. От отвращения стягивает живот, вздуваются вены на руках и шее, а подбородок нервно дергается вверх. Над кроватью висит ублюдский семейный портрет, как из прошлого века, – одна из издевок Николая. Он сам по центру: высокий, статный, в черном костюме. Слева я: гладко причесанный, розовощекий, в белой рубашке и галстуке. А справа мать: в подвенечном платье и со счастливой улыбкой, которой в реальности не существует.

– Давай, малой, – подначивает Николай, – выбирай уже. Батька твой не жадный.

Огонь течет по венам вместо крови. В легких нет воздуха – ядовитый газ, туманящий мысли.

– Мне девки бесплатно дают, – выплевываю я и выхожу из спальни.

Торопливо шагаю в противоположный конец коридора, залетаю в свою комнату и тут же хватаю рюкзак. Похоже, снова придется перекантоваться у Серого или пожить в гараже Джоновича. Если, конечно, я смогу выйти отсюда. Слышится грохот за спиной – дверь врезается в стену.

– Что ты сказал? Ты! Выблядок!

Оборачиваюсь и то ли от скачка адреналина, то ли от вспышки критической ярости вижу отчима словно анимацию в замедленной съемке, а вот мозг работает в скоростном режиме, прокручивая воспоминания. Боль сломанных костей и хрящей, кровь во рту, гул в висках, холодный пол кладовки, материнские крики. Я не знаю, как выглядит ад, существует ли он, но это место и человек, что живет здесь, могли бы быть его частью. Крупный кулак приближается к моему лицу; правда, впервые за долгие годы я не столбенею, а доверяюсь инстинкту, отточенному за пределами ненавистного мною высокого забора. Дергаюсь в сторону, уходя от удара, и бью сам. Вспышка удивления в глазах Николая бесценна, но коротка. Он проводит языком по внутренней стороне щеки, приподнимает угол тонкого рта, ухмыляясь, и жестокое безумство накладывает на него свой мрачный отпечаток. Теперь я точно не выйду на своих двоих.

– Ух ты… – выдыхает Николай, неторопливо приближаясь. – А щенок-то подрос, только нюх потерял. Я слышал, что о тебе говорят, Никитка, достойная смена мне растет. А давай проверим. Выясним, кто тут хозяин…

Больше права на ошибку у меня нет, начинается мясо. Николай в три раза крупнее и больше похож на психованного быка, чем на человека. Он хватает меня за грудки и швыряет в сторону. Налетаю на комод, собираясь сразу броситься в ответную атаку, но не успеваю. Николай бьет локтем по моей скуле, кулаком в живот, а затем свирепо встряхивает, заставляя приложиться затылком о стену до треска в черепе.

– Ну же! – вопит он, нанося все новые и новые удары. – Нападай, малой! Или что

Его сумасшедшие крики закладывают уши, и я теряюсь. Руки безвольно повисают по швам, ноги обессиленно подкашиваются.

– И это все? А гонору-то было… – Николай тяжело дышит, сжимая толстыми пальцами мою шею. – Так что ты там говорил? Девки тебе охотно дают? Интересно, чем ты их берешь? Мордахой? А может, прической этой говнистой? Сейчас мы ее поправим. Я покажу, как должен выглядеть настоящий мужик.

Перед лицом появляется блеск лезвия ножниц, лба касается прохладный тупой металл. Стискиваю зубы, чувствуя, как Николай вспарывает мне кожу, и не издаю ни звука. Не хочется его радовать. Глаза застилает красная густая пелена, хватка на горле становится все крепче.

– А может, все-таки стоит убить тебя? А-а? Это проще простого, Никита. Ты-ы-ы… неблагодарный, как и твоя мать. Сколько вас ни воспитывай, сколько ни учи…

Теряю связь с реальностью, задыхаясь, как вдруг они действительно уходят: боль и страх. Ничего не остается. Ни меня, ни этого дома, ни зверя, развлекающегося со своей добычей. Так хорошо, спокойно, тихо. Падаю в спасительное забвение в надежде, что все закончится поскорее, но крошечная искорка вдруг озаряет мысли.Мама.Она же останется с ним один на один до последнего вздоха, только… Цепляюсь рукой за запястье Николая и с трудом разлепляю ресницы. Кошмар передо мной скалится, с наслаждением наблюдая за мучениями, и я вдруг понимаю, что последний вздох не обязательно должен принадлежать матери. Сознание рвется, распадается на равные части, и одна из них, та, в которой черной жижей скопились жестокие наставления, поглощает вторую и переваривает без остатка. «Не думай, не анализируй, не договаривайся и ни о чем не проси. Побеждает не тот, кто сильнее, не тот, кто прав, а тот, кто ничего не боится: ни боли, ни последствий».

Не знаю, откуда берутся силы. Бесстрашие пьянит. Умереть, убить – все одинаково безразлично и одинаково желанно. Следующие минуты точно в бреду: вспышки недолгой ясности на острие неистовства сменяются урывками решимости и щиплющего восторга, когда получается достать Николая или уйти от его кулака. Потасовка гоняет нас по комнате, закручивая в воронку хаоса. Николай заливается безумным смехом, становясь ко мне лицом и разводя руки в стороны. Ему нравится эта игра, и мне теперь тоже, ведь он слишком упивается могуществом. Кажется, я даже сам улыбаюсь, когда взгляд цепляется за открытое окно. Точно за спиной Николая.

Вот он.

Выход.

Одним быстрым прыжком. Одним сильным и точным толчком. Без сомнений. Без анализа. Без жалости и колебаний. Раз! И половина туловища уже снаружи. Два! Присаживаюсь, обхватив ноги, и выпихиваю тушу из окна. Все проблемы исчезают за несколько секунд быстрого полета. Упираюсь ладонями в подоконник, глядя вниз на задний двор. Алая лужица растекается на серой бетонной отмостке, крупное мужское тело выглядит как бесформенная груда мяса. Поднимаю взгляд выше. Небо. Чистое, ясное, ярко-синее. Теплый весенний ветер успокаивающе касается лица, и я делаю глубокий вдох сквозь агонию травм и ран. Все закончилось. Все наконец-то закончилось. Что бы ни было дальше, ничто не пугает и не волнует. Так вот о чем говорил Николай. Страх и правда можно отвергнуть, и вместе с ним исчезает еще кое-что, но… Плевать! Разве теперь это важно? Я победил. Я нас спас.

Из окна неподалеку раздается дикий девичий визг, а следом родной голос, полный ужаса, от которого дребезжат барабанные перепонки:

– Коля! Нет! Коля-я-я! Что ты наделал, Никита?! Что ты наделал?!

Глава 12

POV Аня

Сердечный ритм сбоит от зашкаливающего адреналина, вой ветра свербит в ушах. Не смотрю ни на приборную панель, ни вперед на дорогу, потому что и так знаю: мы несемся по трассе с запредельной скоростью, а маневры Никиты по обгону соседних автомобилей – смертельный риск.

Никита… С каждым разом я открываю для себя все новые и новые грани его безумного характера. Там, в клинике, когда я вышла из кабинета и увидела Никиту рядом с какой-то женщиной, поняла сразу – что-то не так. Он не выглядел испуганным или злым, но эмоции, бушевавшие в нем, обладали разрушительной силой. Словно Никита весь с головы до ног увешан взрывчаткой с запущенным таймером, на котором оставалось крайне мало времени, поэтому он меня и выпроводил. Кто была та женщина? Знакомая? Одна из сотрудниц больницы? Никита упомянул, что его отчим при смерти. Может, речь шла о нем? Осторожно поглядываю в сторону водительского кресла, но там только пустая оболочка. Без души. Без чувств. Без контроля.

Крутой поворот выводит нас на грунтовую дорогу, и я едва успеваю схватиться за ручку на двери. Несемся дальше мимо полей подсолнечника, как машина вдруг подпрыгивает на кочке и кренится вбок, зацепив покатую обочину. Дергаюсь от резкой остановки, мотор глохнет.

– Ты нас точно когда-нибудь угробишь, – шумно выдыхаю я, отстегивая ремень безопасности, врезавшийся в грудь.

Молчание настораживает, и я поворачиваю голову влево. Никита таращится на меня так, будто забыл о моем существовании. Еще немного, и с его губ могло бы сорваться удивленное «Что ты здесь делаешь?», но вместо этого он толкает дверь и выбирается наружу. Сижу неподвижно несколько секунд и тоже выхожу на улицу.

– Сейчас поедем, – хрипло бросает Никита, зажав в зубах сигарету.

– Куда? На тот свет? – спрашиваю я, обходя машину.

Никита крепко затягивается, отвернувшись, медленно выдыхает дым и произносит с его обычной бесцветной рассудительностью:

– Здесь уже недалеко. Хочешь, я позвоню, и за тобой приедет Матвей?

– Даже не начинай. – Я трясу головой и подхожу к нему вплотную. – Ты гонишь меня? Опять?!

– Предлагаю варианты.

– Нет тут никаких вариантов!

Я выхватываю сигарету из его пальцев, делаю затяжку и выпускаю дым, запрокинув голову.

– Аня…

– Заткнись! – Бросаю окурок на землю, топчу его ногой и приваливаюсь к Никите всем телом, прижав к крылу автомобиля.

Горячая ладонь тут же опускается на мою поясницу, темный взгляд направлен сверху вниз. Солнце нещадно печет макушку, шелестят листья подсолнухов под натиском ветра. Поднимаю правую руку и обхватываю затылок Никиты, принуждая его прижаться своим лбом к моему. Впитываю невидимую тревогу, пропускаю через себя бушующие волны сдерживаемой тьмы. Он сильный. Очень сильный, но у всего есть цена. Чем он заплатил? Что ему пришлось отдать? Вопросов немерено, и каждый хочется озвучить поскорее, чтобы узнать ответ, но я по своему опыту знаю – существуют вещи, которыми не хочешь делиться ни с кем. И вот он, настоящий выбор:

– Ты реально псих, – тихо произношу я, – а меня следует поселить с тобой в соседней палате, потому что я и сама не лучше.

– Я никому не скажу, что ты чокнутая, если и ты пообещаешь молчать.

– Договорились.

Тянусь к его губам и целую первой, самозабвенно и смело заявляя о правах. Оказывается, это действительно просто. Желания ведут, а ты за ними только поспевай. Рассыпаюсь на песчинки в каждом откровенном касании и восстанавливаюсь в коротких перерывах шумного дыхания. Это первый поцелуй после нашей долгой разлуки, который не пропитан сомнениями и не омрачен спорами. Танец чистых огненных энергий: его золотисто-черная и моя, еще не определившаяся с цветом, мерцающая и желтым, и красным, и серовато-белым. Ничего. Я научусь, найду себя и его постараюсь не упустить. Объятия становятся все крепче, поцелуи порывистей. И мне больше не нужно слов, не нужно подтверждений и доказательств, что Никита скучал не меньше, чем я. Летний зной окутывает со всех сторон, подогревая распутные желания. Губы сползают на шею Никиты, язык скользит по солоноватой коже, руки забираются под майку. Мне хочется искусать его, съесть, облизать. Я не знаю, что это. Не могу поймать ни единой здравой мысли, а те, что получается, неимоверно постыдные, но такие захватывающие. Никита хаотично и жадно блуждает по моим чувствительным местам. Ощущаю его возбуждение, и сама уже почти лужица.

– Эй-эй… Не знал, что мечтаешь о сексе в подсолнухах, – волнующе страстно произносит Никита.

– Почему нет? – хихикаю я, водя кончиками пальцев за резинкой его шорт. – Пчела уже была, можно и на муравейник сесть.

Приглушенный хриплый смех пробивает до мурашек, и я очарованно улыбаюсь, принимая все более откровенные ласки. Никита разворачивает меня и обнимает со спины, обхватывая мое левое запястье.

– Как рука? – серьезно спрашивает он.

– М-м-м… – мычу я, упираясь затылком в его плечо, потому что укус волнует сейчас меньше всего. – Нормально. Мне поставили укол, дали мазь. Все обошлось, уже и не болит почти.

– Хорошо.

– Каким чудом ты узнал о машине той тетки?

– По брелоку на ключах с мини-копией. Еще бы регистрационный номер прицепила.

– Ну прямо Шерлок Холмс.

– А ты тогда кто? Глупый Ватсон?

– Эй! Он не глупый. Без него Шерлок совсем свихнулся бы. Ватсон – его совесть. Ты смотрел сериал? Он даже круче, чем книги.

– Видел пару кусков по телику, – отзывается Никита, прижимая меня к себе еще немного крепче.

Легонько двигаю бедрами и прикрываю глаза, поддавшись дурману близости.

– В машине есть презервативы?

– Мы не будем трахаться в машине.

– Почему?

– Жарко и места мало.

– А-а-а… Так ты теперь у нас дитя комфорта? – Я разворачиваюсь обратно, прижимаясь животом к его паху. – А со стояком твоим что делать?

– Ничего. Сейчас ты меня взбесишь, и все само пройдет, – беззлобно отвечает Никита, но меня это не утешает и тем более не устраивает.

– Ты… ты меня не хочешь?

– А похоже?

– Тогда что это за глупый целибат? Еще одна проверка?

Никита отводит взгляд, напряженно задумавшись, и наконец выдает:

– Не для тебя.

– Я не понимаю…

– Аня, давай вернемся на базу. Мне нужно утрясти пару вопросов с твоим парнем, тебе – поесть, а потом…

– Каким еще парнем?

– Ну, блохастым этим.

– Никита, – проговариваю строго, – мы с Матвеем не встречаемся.

– Что? – недоуменно вопрошает он.

– Что слышал.

– Вася, сучий потрах… – цедит Никита, взбешенно прикрыв глаза. – Я его утоплю.

– Не надо. – Устало склоняю голову, упершись лбом в плечо Никиты. – Он всего лишь пытался меня защитить.

– У него это, очевидно, не получилось.

– Куда там, когда речь о тебе.

– Это восхищение?

– С серединки на половинку, – отвечаю я, понимая, сколько дерьма мы натворили. – Так значит, ты сдерживался из-за того, что я якобы в отношениях?

– Не хотел добавлять к твоим самодельным ярлыкам для самобичевания еще и изменницу.

– Какая забота.

– О чем и речь.

Тон нашего разговора становится тише и ровнее. Так звучит искренность.

– Никита, я… – Облизываю губы, стараясь сформулировать вопрос поточнее. – Я тебе дорога́?

– Учитывая все: сколько времени и сил я убил, сколько нервных клеток сжег… – неторопливо отзывается он. – Ты, Анечка Никитина, уже, блять, бесценна.

Заглушаю радостный смешок, прижавшись лицом к его ключице. Страстное влечение сменяется на нежную тягу, ласковую и шелковую. Это больше, чем гормоны и эмоциональное помешательство. Это влюбленность, и она не может быть неправильной.

– Слушай, может, просто поедем домой? – предлагаю я.

– Боишься, что все снова пойдет наперекосяк? – уточняет Никита.

– Боюсь все испортить.

– Нестрашно, я исправлю, – непоколебимо заявляет он, но как бы сильно меня ни впечатляли его уверенные порывы, за ним тоже полно косяков. В вопросах отношений мы оба далеки от идеала.

– А если это будешь ты?

– Тогда тебе придется подхватить. Попробуешь?

– Мм… – тяну задумчиво и поднимаю голову, хитро сощурившись. – Если ты поцелуешь меня еще раз.

– Вот как? – Он лукаво улыбается. – Предлагаешь мне сделку?

– У нас эта стратегия всегда работала лучше прочего.

Подъезжаем к коттеджу и переглядываемся с Никитой. Секса ни в машине, ни в подсолнухах так и не случилось, но то, что мы там делали, не назовешь невинными шалостями. Смущение пощипывает щеки, губы все еще горят, а бедра подрагивают. Никита и сам не лучше, взъерошенный и раскаленный, как адский котел. И есть в этом что-то бесноватое и привлекательное.

– Трусишь? – спрашивает Никита, и я легонько качаю головой. – Тогда вперед.

Проходим через дом, по очереди посетив уборную, чтобы привести себя в относительный порядок, а после появляемся на заднем дворе. Ребята сидят в беседке за большим накрытым столом. Вася вытаскивает изо рта хот-дог, вскакивает, едва не перевернув пару стаканов, и бросается ко мне:

– Солнце мое! – заводится он, точно пароходная сирена. – Слава всем богам! О великий Ра, спасибо! Спасибо, что вернул мою Анечку целой и невредимой!

– Вася, – отзываюсь сквозь смех, удерживая его за плечи. По мутному взгляду и алым щекам понятно – уже успел хорошенько налакаться. – Успокойся, это была всего лишь пчела…

– Да при чем здесь насекомые?! Ты уехала с этой зверюгой! – Он сурово кивает на Никиту. Сурово, по версии Васи, разумеется, – на самом деле его моська и кузнечика не напугала бы.

– Вась, что-то твои синяки уже потускнели. Давай новые нарисуем, – обманчиво-дружелюбно предлагает Никита.

– А ты мне тут не угрожай! Рисователь фигов! Хоть бы сообщение

– И поэтому нажрался?

– Не, нажрался просто так. Мы же на отдыхе.

Укорительно цокаю и ловлю на себе любопытные липкие взгляды, а один из них и вовсе ощущается как плевок. Гематома на скуле Матвея выглядит неутешительно, и я уже собираюсь попросить его о разговоре наедине, чтобы объясниться и извиниться, но меня перебивает властное:

– Мот! Думаю, нам есть что обсудить.

Никита спускается с крыльца и направляется к столу. Матвей пытается встать, но тяжелая ладонь ложится на его плечо, удерживая на месте.

– Сиди, тут все свои, – говорит Никита, бегло покосившись на меня. – Тебе нужны объяснения?

– Да я вроде как все уже понял, – затравленно отзывается Матвей.

– Здорово. А предъявить мне что-то хочешь?

– Не-нет.

– Класс. Значит, без обид, да? – Никита протягивает Матвею руку, и тот приподнимается, чтобы ее пожать.

– Получается, вы снова вместе? – спрашивает Вася.

– Получается, что так, – киваю я.

– Боже… – Он закатывает глаза. – Мне нужно выпить еще. Я готов обблевать весь берег. Дважды!

– Вася! – одергиваю его я, а он тычет пальцем мне в грудь.

– Знаешь что, девочка моя?!

– Да где ты был, когда я была девочкой?! – бросаю грубо, не желая слушать очередную порцию нравоучений, и добавляю куда тише: – Все вокруг такие умные, точно знают, как лучше, как правильно… Достало. Можно мне хоть немного порадоваться?!

Вася грустно опускает взгляд и произносит так же тихо:

– Прости…

– Никитина! Иди есть!

Выглядываю из-за плеча Васи, Никита ждет меня у свободного места за столом. Направляюсь к нему, как за спиной вдруг раздается торжественное:

– Так выпьем же за воссоединение этой сумасшедшей парочки! Пусть в этот раз все сложится как надо, или пусть они умрут в один день, потому что еще одних подобных разборок я могу не пережить!

Маньячно-медленно оглядываюсь. Вася уже держит в руке стакан и лыбится во все тридцать два:

– Что?! Это от всей души!

Ребята сдавленно хихикают и чокаются, вняв этому идиотскому тосту. Никита тянет меня за руку, усаживает за стол и сам мостится рядом.

– Точно не хочешь, чтобы я его утопил? – без намека на шутку уточняет он, опуская передо мной тарелку с хот-догом и щедро поливая его кетчупом.

– Он наш друг, – напоминаю я. – Их и без того немного.

– Дай знать, если передумаешь.

– Ладно.

Беру теплую булочку и с большим удовольствием откусываю внушительный кусок, как вдруг у уха раздается тихий рокот:

– Кстати… А ведь я присутствовал в моменте, когда ты стала женщиной.

– Нашел чем гордиться, – бормочу я.

Он тихонько усмехается, стирает соус с уголка моих губ большим пальцем, облизывает его и тянется за еще одним хот-догом. Скрываю довольную улыбку, пережевывая булку, и встречаюсь взглядом с Васей, наблюдающим за нами с противоположного края стола. Он снисходительно усмехается и по-актерски смахивает невидимые слезы умиления, а я шутливо показываю ему средний палец.

Уже через несколько минут все забывают о нашем небольшом инциденте. Настроение становится легким, как воздушный шарик, и мы перебрасываем его друг другу за столом, рассказывая забавные истории, прикалываясь и беззаботно смеясь. Титул главной заводной звездочки, конечно же, достается Василию Ясно Хренушке. Рот у него не закрывается практически никогда, он пляшет, зазывает всех каждые полчаса купаться в пруду, учит парней своему фирменному «би-е-е-е-а-а-чь» и травит тысячу и одну байку про различные курьезные ситуации. Большинство звучит действительно смешно, но некоторые точно стоит рассказать психологу. Помимо нас с Никитой образовывается еще одна очевидная парочка – Дима и Катя, которые не отлипают друг от друга, а вот обиженки Регина и Матвей поначалу куксятся, но вскоре тоже вливаются в общую тусовку. Спасибо коньяку за это. Так и проходит день в шуме громкой музыки и голосов, в дыму костра и плеске воды. И мне хорошо. Так хорошо, что даже не верится. Никита всегда где-то неподалеку, но чаще рядом. Раздает указания, отпускает колкие комментарии вслух и пошлые шутки только мне на ухо. И он касается меня, постоянно, не упускает ни единой возможности: щека, шея, плечо, рука, колено. Все это ненавязчиво и невзначай, без подтекста, скорее с желанием удостовериться в моем присутствии. Я уже успела забыть, какой он тактильный, но счастлива вспомнить.

Когда солнце окончательно садится, а от шашлыка, получившего исключительно восторженные отзывы, остается лишь пара кусочков, наш псевдогениальный генератор идей придумывает новую забаву – купание голышом. Вася раздевается неподалеку от беседки и несется к берегу, сверкая пятой точкой. Остальные идею с обнаженкой отвергают, а вот окунуться только рады. За столом остаемся только я, Никита и Максим. Последний хоть и старался все это время не выпадать из общего балагана, невооруженным глазом видно, что о веселье речи не идет.

– Твой выход, малышка, – шепчет Никита, потирая мое плечо и прижимаясь губами к виску. – Ты как-то упоминала, что нормальным людям помогают душные разговоры, вот и займись.

– Ты имел в виду душевные?

– Лучше бы я сейчас тебя имел. – Он кусает меня за щеку, поднимается и обращается к Максу, ковыряющему этикетку на бутылке коньяка: – Я скоро вернусь. Кислый, головой за нее отвечаешь. Никаких заплывов без одежды, пока меня нет.

– Да, шеф, – пьяно хмыкает Максим.

– Ты за ним тоже приглядывай. – Это уже адресовано мне. – Не дай Васе склонить его на темную сторону.

– Да, шеф, – с ласковой игривостью отзываюсь я.

Никита отворачивается и уходит, но я успеваю заметить его довольную улыбку. Мамочки… Видеть его так долго в хорошем настроении – настоящее чудо, а знать, что это я поспособствовала, – причина для гордости.

– Рад за вас, – говорит Максим, но в его голосе больше боли, чем чего бы то ни было.

– Еще рано, но спасибо, – отвечаю, неловко потупившись. – Ты сам как?

– Клим тебе рассказал?

– Я подслушала ваш разговор в кабинете.

Максим кивает без намека на упрек и наливает себе коньяка. Мне тоже предлагает, но я отрицательно качаю головой.

– Мне все еще не верится, что это взаправду. Что это действительно конец, – отстраненно произносит Максим.

– Может, и нет, – предполагаю я, на что он лишь горько усмехается, схватившись за стакан. – Ты вообще хочешь говорить об этом? Если что, я не стану лезть в душу насильно.

– Да не знаю я, что говорить. С трудом осознаю, что происходит. Мы же собирались пожениться, Ань. Не просто говорили об этом или фантазировали, прямо планировали. Я не стал поступать в универ, чтобы сразу устроиться на работу и мы могли съехаться жить вместе. Батрачил сутками, закрывал все ее потребности и хотелки. И это

В его словах ни грамма фальши, ни червоточины обиды, только пресное и мутное разочарование. И не в ней, не в этой Наташе, а в себе. Мысленно перебираю слова поддержки, но не нахожу ничего по-настоящему утешительного. Все эти: «не переживай», «отпусти», «дальше будет лучше», «все наладится, забудется» – сейчас бессмысленны.

– А она? Она тебе помогала? Поддерживала?

– Трудно сказать. – Максим оцепенело смотрит в пустоту. – Раньше казалось, что да. Сейчас – уже не знаю. Я никогда подобного от нее и не требовал. Мы ведь любили друг друга, и я верил, что этого будет достаточно. Прикинь, как объебался.

– Здесь нет твоей вины…

– Есть, – перебивает он. – Я был слишком самонадеян. Наташа не скрывала своих аппетитов, и я прекрасно знал, в какой семье и обстановке она выросла, к чему привыкла.

– Ты оправдываешь ее эгоизм и потребительское отношение?

– И тебя это удивляет? – с очевидным намеком спрашивает Максим, и я сконфуженно потираю нос. – Прости. Я не пытался тебя задеть.

– И не задел. Ты прав. Большинство глупостей совершаются из-за…

– Любви, – заканчивает он, понимающе кивнув, и добавляет: – Или из-за желания быть любимым кем-то. Знаешь, Ань, что я понял несколько дней назад… Когда она в очередной раз перечисляла мои слабости и недостатки, озвучивала список претензий, который при всем желании я никак не мог уменьшить. Мало денег. Мало внимания. Мало комфорта, радости, перспектив. Выше головы и правда не прыгнуть. Люди – не пластилин. Да, можно изменить что-то, скорректировать, подправить, развить, но база и основа важны. Это как пилить себе кости, чтобы стать меньше, компактнее, удобнее. Или, наоборот, навешивать на себя какую-нибудь хрень, чтобы казаться больше, мощнее, весомее. Любовь – никакая не панацея, если вы не принимаете саму суть друг друга. В самом начале отношений это кажется неважным, глупым и слишком замороченным. Химия, страсть, дурные мечтания: все это туманит взгляд на будущее, но потом выясняется, что мечтали вы о совсем разных вещах. И кого-то из вас даже нет в этих фантазиях, там только образ, собранный из нужных качеств. Без имени, без лица, без права на ошибку или слабость.

– О чем мечтал ты?

– О семье. Вот такой, как из учебника. Жена, дети, собака, совместный быт, планы. О доме, не строении, а месте, где меня уважают, где мной гордятся, ждут, верят. И не просто так, по факту наличия, я был готов работать для этого. Я старался, Аня. Пиздец как старался.

– А она? – тихонько спрашиваю, потому что в носу свербит от огорчения и сочувствия.

– А она не готова ждать, – отвечает Максим и опрокидывает в себя еще порцию коньяка. – Ей нужно сейчас. Нужен просто не я.

– Значит, она просто сука! – заявляю жестко и хватаю бутылку.

Наливаю себе немного, Максу тоже обновляю. Он слабо улыбается и чокается краешком своего пластикового стакана с моим.

– Как раз мой типаж, – безрадостно признает он.

– Понимаю, – кисло хмыкаю я и предлагаю тост: – За дурной вкус?

Улыбка на лице Максима становится светлее и мягче, в глазах появляется живой огонек. Пьем и одновременно возвращаем стаканчики на стол. С берега доносится веселый гул, где-то в кустах стрекочет сверчок, мошкара суетливо мечется в свете лампочек и фонарей.

– Спасибо, Ань, – вдруг серьезно благодарит Максим.

– За что?

– За то, что не осуждаешь. Не пытаешься объяснить, что не надо было так надрываться. Что стоило закончить все раньше.

– Я не в том положении, чтобы судить или раздавать советы. У меня опыта в отношениях примерно ноль.

– И ты сразу выбрала уровень хард? – по-доброму подтрунивает он.

– Ну, уровень моего интеллекта, очевидно, под вопросом, – вычурно вздыхаю я.

– Брось, – смеется Максим. – Глупышкой тебя не назовешь.

– Да? Я знаю человека, который зовет меня дурой постоянно.

– Уверен, он это любя, – отмахивается Максим, еще немного повеселев.

Чувствую себя тем самым клоуном, который нарочно падает и бьет себя бутафорским молотком по голове, чтобы рассмешить зрителей, но эта роль ничуть не смущает. Я хочу подбодрить Максима, хотя бы немного, и если для этого нужно обнажить собственные недостатки, мне не жалко.

– Ну конечно, со всей любовью к великому себе. Ты знал, что Никита всех считает тупыми? Мне кажется, даже если бросить его в комнату, полную нобелевских лауреатов, и они не впечатлят. Они будут кричать: «Мы ученые!» А Никита им в ответ: «Ученые – в говне моченые!»

– Я бы на это посмотрел.

– Пожалей людей науки.

На этот раз хохочем в унисон, и разговор уже не кажется таким гнетущим.

– Знаешь, Ань… – задумчиво заговаривает Максим, выразительно глядя мне в глаза сквозь пелену алкогольного опьянения и душевных терзаний. – Я ставлю на вас. На вас обоих.

– В каком смысле?

– Мне кажется, у вас с Климом все должно получиться. Не знаю, откуда это ощущение, оно просто есть. Но если я ошибаюсь, то… – Взгляд Максима смещается чуть в сторону, а после возвращается к моему лицу. – Я теперь свободный…

– И почти безголовый, – раздается позади.

Оглядываюсь на Никиту, что скрыт в тени крыльца.

– Как долго ты подслушивал? – возмущенно спрашиваю я.

– Достаточно.

Никита подходит к столу и садится рядом со мной, откинувшись на спинку стула и угрожающе сложив руки на груди. Максим прячет глаза, опустив голову, но его плечи все еще подрагивают от беззвучного смеха.

– Наверное, пойду окунусь, – выдавливает он и упирается руками в стол, чтобы встать.

– Предатель, – фыркаю я.

– Не обессудь, Ань. У тебя шансов выжить тут явно больше, чем у меня. – Максим пошатываясь отходит от стола и запинается об один из стульев. – Не упал! – резюмирует он, едва удержав равновесие.

– Кислый, давай ты лучше спать пойдешь. Не хочу с утра доставать из пруда твой труп.

– Я в норме.

– Это не вопрос для обсуждения, – отрезает Никита. – Но если ты так хочешь, я могу вырубить тебя прямо здесь.

Максим медленно моргает, покривившись. Он, похоже, опьянел больше, чем предполагал сам, и в данном случае я полностью согласна с Никитой – плавать в таком состоянии не стоит.

– Ладно, – сдается Максим и нетвердым шагом бредет к задней двери коттеджа. – Спокойной вам ночи.

– И тебе, – произношу я, дожидаюсь, пока Макс взберется на крыльцо, и смотрю на Никиту. – Ты слышал весь разговор?

– Только финал.

– И что думаешь?

– Нобелевские лауреаты и правда не моя компания, – небрежно бросает он.

– Я не об этом. О нас.

– А что

Смотрим с Никитой друг на друга: он с колючим недовольством, а я… не знаю, просто смотрю. За сегодня многое прояснилось, но сомнений и опасений не убавилось. Мы снова вместе, но… Что это значит для него? А для меня? Что, если Макс ошибается? Вдруг мы закончим так же, как он и его невеста? Не сможем принять друг друга, и никакая любовь не спасет от эмоциональной неудовлетворенности и разделяющей нас дистанции, которая чувствуется еще слишком явно.

– Тебе нужны обещания, – раздраженно произносит Никита. –Это все навсегда. Мы никогда не расстанемся.Два самых лживых и паскудных слова: «навсегда» и «никогда». Те, кто слишком часто их используют, первыми же и сыпятся.

– Мне нужна правда, – поправляю я.

– Нет, не она, – спорит он. – Правда никому не нужна. Только в том случае, если попадает под ожидания, во всех остальных она бесполезна. Белый шум. Да и где правда, Аня? Сегодня она одна, завтра другая. Ты, моя мастерица по переобуваниям, за собой этих метаний не замечала? Я вот все время. Ты хочешь уверенности, поролоновой безопасности и больничной стерильности. Так не будет. И не потому, что со мной что-то не так, хотя объективно я точно не леденец на палочке. Нет ни хрена постоянного. Разве что ток, только он молодец, но разрушь источник питания, и его не станет.

Я недоверчиво морщусь, но Никиту это не смущает.

– Что? Я не нобелевский лауреат, но физику в школе учил, – поясняет он и продолжает все с тем же устало-нравоучительным тоном: – Обстоятельства, среда, другие люди, ты, я. Все будет влиять. Не проси меня лгать тебе, это не поможет. А если у тебя не хватает смелости проверить, что у нас получится, то и я не помогу.

Подпираю потяжелевшую голову кулаком, поставив локоть на стол. День был таким долгим и богатым на события, что думать уже физически трудно.

– Ты как будто оставляешь себе лазейки для отступления, чтобы при любом раскладе сказать: я ничего не обещал.

– Как же тебе нравится мне голову ебать, – глухо бормочет Никита. – Я не верю в обещания, Аня. И тебе не советую.

– А в любовь веришь? В отношения? Что мы вообще собираемся строить?

– Диснейленд, блять! – хлестко произносит он. – Аня, я с тобой. Здесь. Сейчас. Что тебе еще нужно?

– Знать, что будет завтра, – отвечаю ему в тон.

– Ну вот завтра и увидим. Разве нет? Ты так рассуждаешь, будто от меня одного все зависит. Существует ахулиард причин, из-за которых все полетит к чертям, и одной из них можешь стать ты, твое решение.

– Этого не будет.

– Ты этого не знаешь. И я не знаю.

Чувствую, как у меня закипает мозг, как уровень раздражения Никиты подбирается к критической отметке, но не могу остановиться.

– А если и так? Если я все разрушу? Что ты сделаешь? Ничего? Снова развернешься и уйдешь, уедешь, сменишь номер телефона?

Никита молчит, и я поднимаю на него взгляд. Кажется, он готов последовать моим словам прямо сейчас, и меня это жутко пугает, а заодно приводит в чувства. Поднимаюсь со стула, несмело подхожу к Никите, медлю пару мгновений и все же забираюсь к нему на колени. Мои руки опускаются на твердые плечи, Никита легонько приобнимает меня за талию. Теперь ему не сбежать, и мне тоже.

– Мне страшно, – признаюсь я, выпуская наружу уязвимость. – Трудно поверить, что ты действительно этого хочешь. После того… – Дыхание трусливо перехватывает. – После всего.

– Тогда зачем, по-твоему, я все это делаю?

– Не знаю. Тебе ведь не нужны причины, достаточно только желания. Может, просто развлекаешься, убиваешь время.

– О да, безудержное веселье. Я в восторге, – саркастично бросает он.

– Никита, разве ты меня не осуждаешь? Не винишь? – Тема острая, болезненная. Она колет изнутри, режет и истязает, не позволяя замолчать. – То, что тогда случилось, я не смогу исправить. Никогда. Ты понимаешь?

– То, что случилось, никак тебя не определяет, – серьезно заявляет он, но этого мало.

– Когда ты посмотрел мое видео? – задаю следующий вопрос.

– Ты правда хочешь об этом поговорить?

– Я устала гадать. Ответь, пожалуйста. До или после того, как мы переспали?

– После, – коротко произносит Никита сквозь ощутимый внутренний протест.

– Насколько после?

– Тем же утром.

– Расскажи мне, – прошу я, и он говорит.

Сухо прыгает по верхушкам фактов, но рисует полную картину нашего знакомства и последствий, которая заставляет виски загудеть. Правила в этой игре менялись даже чаще, чем я предполагала. И не все из них придуманы чертом.

– Довольна? – спрашивает Никита, который теперь и сам выглядит выжатым и высушенным.

Мои руки соскальзывают с его плеч, мышцы лица сводит от гримасы разочарования. Если бы я сразу ему все рассказала, еще тогда, когда мы приехали сюда в первый раз. Нет! Если бы я не была такой идиоткой, не познакомилась бы с Вовой и Сергеем…

– Перестань. – Никита обхватывает мое лицо, большой палец почти невесомо поглаживает шрам у брови. – Все в прошлом, Аня. Я еще раз повторю, это никак тебя не определяет и не будет. Для меня так точно.

– Это обещание?

– Это правда.

Зажмуриваюсь и не придумываю ничего лучше, не нахожу ни единого варианта, кроме как поцеловать его. Ответный импульс бьет незамедлительно: Никита набрасывается на мои губы, запускает пальцы в волосы. Не знаю, на какое количество времени мы улетаем, но так же, как и раньше, его яд спасает меня и очищает: от дурных мыслей, от тревог, от переживаний. И я пускаю его внутривенно. Становлюсь той, кем хочу быть.

– Может, уже свалим отсюда? Я знаю место поприятнее, – бормочет Никита вблизи от моих губ.

Я уже готова позволить Никите утащить меня куда угодно, хоть в ад на поклон к Люциферу, но есть идея поинтереснее. Весь день я была проблемой, и не только сегодня. Именно я была испытанием для Никиты, и лично для меня он справился на ура. Пора бы и мне постараться.

– Вася занял нам с ним комнату наверху, – отвечаю я, отстраняясь и глядя на окна второго этажа.

– Ты собираешься спать с Васей?

– В соседних кроватях.

– Меняне этоволнует.

– Никита, – я опускаю подбородок, поглядывая на него из-под ресниц.

– О-о-о, – тянет он, распутно закатив глаза. – Режим кошечки? Ну давай.

– Мы же только познакомились, – произношу со скромной улыбкой. – Ты очень мне нравишься, но спать с тобой вот так сразу… это уже слишком.

– Лихо, – смеется он. – Только вообще неубедительно.

– Мы увидимся завтра, – сладко обещаю я.

Никита глубоко вдыхает, качая головой, и выдыхает, пристально глядя на меня. Бегут секунды, и он вдруг убирает

Глава 13

POV Аня

Выхожу из коттеджа через главную дверь за пять минут до полуночи. Прислушиваюсь к голосам на заднем дворе, среди которых нет того самого, и ступаю на мощеную дорожку, ведущую к берегу. Кожа после целого дня на солнце и долгого горячего душа чувствительно откликается на прикосновения ночного воздуха, звездное небо над головой придает сил. Прохожу мимо беседок и в одной из них замечаю пару темных силуэтов, сливающихся в один. Клетчатая рубашка, перекинутая через низкое деревянное ограждение, подсказывает, кто именно там развлекается. Беззвучно хмыкнув, проскальзываю мимо и добираюсь до моста, где на дальнем краю под стеклянным куполом мягко сияет желтый свет. Бесстрашно шагаю по деревянным доскам, точно мотылек, завороженный прекрасной опасностью, следую зову желаний. Открываю дверь, переступаю порог и встречаю парализующий темный взгляд.

– Ты долго, – объявляет Никита.

Он сидит в кресле рядом с разложенным диваном, вытягивает руку, берет пульт и жмет на кнопки, поочередно опуская жалюзи на боковых гранях, превращая беседку в уединенное убежище. Теперь за нами смогут наблюдать только небесные светила. Делаю шаг вперед, затем еще и еще. Останавливаюсь в полуметре от кресла и смело заявляю:

– Я могла бы вообще не приходить.

Никита, на котором из одежды остались одни шорты, иронично дергает бровью и небрежно швыряет пульт на стол, отодвинутый к стене.

– Ну, во-первых, очевидно, что не могла. – Никита поднимает левую руку, глядя на часы. – А во-вторых, уже две минуты как завтра, я бы и сам за тобой пришел.

– Знаю, – довольно отвечаю я.

– У меня только один вопрос, Аня… – Он критически рассматривает мой внешний вид. – Где сарафан? Я весь день думал о том, как сниму его с тебя.

Сжимаю в кулаках края длинной пижамной футболки, покачиваясь на пятках:

– Я решила надеть чистую одежду.

– Поверь, чистота интересует меня меньше всего.

Сердцебиение ускоряется, кожа зудит в предвкушении прикосновений. Подхожу еще немного ближе. Никита собирается подняться, но я толкаю его назад, упершись ладонью в твердую грудь.

– Дай я поведу.

Он показывает белые ровные зубы и раскидывает руки, как бы одобряя и приглашая.

– Дерзай, малышка.

Не отрывая взгляда от порочной тьмы, которая, как ни странно, придает еще больше смелости, забираюсь Никите на колени. Оказываемся лицом к лицу, и я мягко касаюсь его шеи, чувствуя кончиками пальцев влажные волосы на затылке.

– Ты плавал в пруду?

– Принимал душ, – отвечает Никита, забираясь под мою футболку и поглаживая спину, что тут же покрывается мурашками. – Мы можем поплавать позже, если захочешь. Если останутся силы…

Покачиваюсь, прижимаясь еще теснее, и тянусь к лицу. Дыхания сталкиваются, взгляды сцепляются. Это будто сон, но куда лучше, ведь все реально. Я могу чувствовать Никиту, могу слышать голос, вдыхать запах. Больше никаких изнуряющих фантазий.

– Я-я… – шепчу, прикрыв глаза, – так по тебе скучала, Никит. Каждый день.

Откровенное признание выпускает наружу сдерживаемые чувства. Целый батальон, который снес бы что и кого угодно, а навстречу несется еще один. В два раза мощнее. Наш поцелуй – обоюдное принятие, объявление новой войны и одновременно полнейшая капитуляция. Продолжаю откровенный танец на коленях у Никиты, извиваюсь в его руках, таю на губах. Я словно прогуливаюсь босиком по краю обрыва, из глубины которого поднимается мучительный жар. В мягкой щекочущей траве попадаются то колючие сухие ветки, то острые камешки: они впиваются в кожу, заставляют тихонько мычать и выдыхать ругательства. Но я продолжаю движение. Дальше и дальше. Все быстрее и увереннее, подгоняемая пьянящим предвкушением, готовясь в любой момент упасть и сгореть заживо.

– Малышка, сбавь обороты, – сбивчиво произносит Никита, спускаясь отрывистыми поцелуями по моей шее и удерживая за бедра.

– Не хочу. – Запрокидываю голову, предоставляя больше простора его губам.

– Вот как ты замяукала? – Зубы смыкаются на коже. Никита приподнимает бедра, выбивая из меня громкий стон. – Так лучше. Я уже и забыл, какая ты… – удовлетворенно произносит он и целует место укуса с нежной жадностью.

Немного отстраняюсь и заглядываю в темные глаза, не то умоляя, не то заклиная:

– Так вспоминай.

Никита медленно моргает, дернув желваками, поднимается со мной на руках и ставит на ноги.

– Давай все-таки я поведу. – Подчиняющая хрипотца напоминает треск тока, от которого дрожат поджилки. – Пущу тебя за штурвал чуть позже, если захочешь.

– Просьба и обещание? Что такое, Никита Сергеевич? Так сильно яйца гудят?

– Разговорчики! – хлестко осекает он.

– Да, капитан, – хихикаю я, замечая веселый блеск в золотисто-карей радужке.

– Повернись, – звучит приказ, и я мигом слушаюсь. – Руки вверх.

– А пушка у тебя есть?

– Есть кое-что покруче.

Никита толкается мне в ягодицы. Вскидываю руки, покачнувшись на ослабевших ногах, и прикусываю нижнюю губу, чтобы сдержать голос. Волнующая вибрация тонет в животе, вызывая приятную, дразнящую пульсацию.

– Не шевелись, – предупреждает Никита, задирая мою футболку.

Киваю, взволнованно сглотнув, и уже в следующий миг остаюсь полуобнаженной.

– Не слышу ответа. – Теплое дыхание спускается вниз по позвоночнику, ловкие пальцы хватаются за резинку шорт.

– Я кивнула, – озвучиваю сипло, чувствуя, как ткань скользит по бедрам.

– Мне отсюда не видно, – усмехается Никита, усаживаясь за моей спиной и роняя мои шорты и белье на пол.

Переступаю с ноги на ногу, горячие ладони помогают удерживать равновесие. Дергаюсь от легкой щекотки, а затем получаю увесистый шлепок.

– Ай!

– Это тебе за вчера. – Никита шлепает снова чуть слабее: – И за позавчера… А это…

Шире распахиваю глаза, хватая ртом воздух. На правой ягодице горит укус, который тут же стирает успокаивающий поцелуй.

– На будущее, – говорит Никита и утягивает меня на диван, чтобы продолжить искушающую прелюдию.

Все ближе к грани, все глубже в бездну. За пределами времени, в эпицентре восхитительных, бесконтрольных ощущений. Сижу, прижавшись спиной к груди Никиты, затылок покоится на его плече, мутный взгляд направлен сквозь стеклянный потолок. Даже если все звезды упали бы прямо сейчас, я не обратила бы внимания. Руки на мне жадные, пальцы во мне напористые. Ресницы трепещут, колени дрожат, ступни немеют.

– Хватит уже на звезды таращиться, – раздается насмешливый рокот. – Здесь тоже красиво. Посмотри.

И я смотрю. Тихие ноющие стоны удовольствия слетают с моих приоткрытых губ, Никита становится еще настойчивее.

– Нравится? – спрашивает он.

– А тебе?

– Тупой вопрос. – В его голосе чувствуется игривая улыбка, и я сама сладострастно улыбаюсь, но лишь на мгновение, ведь в следующее уже перестаю себя контролировать.

Дыхание рвется на

– Умница, – приговаривает Никита, поглаживая меня с большей нежностью.

Его похвала как клубничный джем. Разворачиваюсь, чтобы поймать любимые губы и почувствовать этот сладкий вкус на языке.

– Я хочу тебя, Никит. Очень хочу…

Голодный, необузданный взгляд пронзает меня насквозь. Кровь быстрее бежит по венам, разгоняемая бешеным стуком сердца. Хитрый оскал появляется на губах Никиты. Он ныряет рукой в карман шорт, достает презерватив и кладет на диван.

– И я весь твой, малышка.

Брошенная невзначай фраза прошибает неожиданным холодом.

«Ложь! Ложь! Очередная ложь!– гремит в ушах внутренний голос. –Все временно. Принадлежность только в пределах постели. Ты что, так ничему и не научилась?!»

Неосознанно отстраняюсь и чудом сдерживаюсь, чтобы не прикрыть наготу. Я не хочу это слышать. Не хочу знать, но вой не утихает.

– В чем дело? – хмуро спрашивает Никита.

– Ни в чем, – мотаю головой, стараясь поскорее отмахнуться от навязчивых мыслей.

– Нет уж, давай выкладывай.

– Все нормаль…

– Аня, – грозно обрывает он, – мы это уже проходили.

Недавняя легкость сменяется угнетающей вязкостью. Злюсь на саму себя и стыдливо опускаю нос.

– Я слушаю, – уже не так враждебно, но не без давления говорит Никита.

– Все правда в порядке, просто… Не надо меня дразнить, – бормочу я. – Ты – не мой. Не бросайся словами.

– О как? И откуда выводы?

Поглядываю на Никиту из-под ресниц, тяжесть в груди все растет. Моя внутренняя опора все еще собрана из соплей и палок, а рядом с ним это непростительная слабость. Я могу одурачить кого угодно, даже себя, но не его. Только не его.

– Ты говоришь это под влиянием момента, не всерьез. Лучше не стоит, – как можно беспечнее объясняю я.

– А что для тебя всерьез? Поводок, наручники, документы на право собственности?

– Не перекручивай.

Никита раздраженно поджимает губы. Мне и самой тошно от собственной закомплексованности, но я ничего не могу с этим поделать. Долбаные клыки все еще мармеладные. Я стараюсь, правда стараюсь. Кусаю, вгрызаюсь, что есть мочи, но так и не могу по-настоящему отхватить ни части желаемого.

– Хочешь, чтобы я был только твоим? – Вопрос бьет по лбу своей прямотой.

– Хочу, – так же честно сознаюсь я.

– Так забери, – серьезно говорит Никита. – Присвой себе. Что тут сложного? Не сомневайся сама и никому не позволяй.

– Так только ты можешь.

– Для этого не нужно быть мной. Аня, неужели ты думаешь, что я мог бы называть тебя своей без твоего согласия? Разве это заявление стоило бы чего-то? Дешевые, вафельные понты, – брезгливо выплевывает он.

Напрягаю лоб, усиленно размышляя. Под таким углом я на ситуацию не смотрела. Наверное, Никита прав, только это мало что меняет. У него есть мое согласие, бесспорно. А что у меня? Слепая вера, немая надежда, глухая любовь? Так себе набор.

Никита обхватывает мое правое запястье, тянет и вжимает ладонь в свою шею. Карие глаза выжидающе наблюдают, губы шепчут:

– Ну же, смелее. Ты еще ни черта не сделала, только ноешь из-за мнимого поражения. – Сжимаю пальцы на его горле, рука вниз от плеча становится тяжелее, мышцы каменеют от напряжения. – Во-о-о-т, другое дело. Хватит трусить, Аня, это давно не про тебя.

Никита роняет свою руку на диван, теперь я держу его сама. Крепко, почти жестоко, но он не сопротивляется, не защищается и не мешает. Ждет, умерив гордость и подарив мне немного власти, которая порывом бесноватого ветра раздувает пламя. То самое. Черное. Его. Мое. Наше. Внутренний голос затихает, вместо него трещат сухие ветки ненадежной опоры, за которыми скрыты тонкие, но прочные стальные пруты. Я забыла о них, точнее, меня вынудили забыть, но теперь… Это не ошибка, это шанс. Металл в огне закаляется, так же будет и со мной.

Уголки моих губ подрагивают в какой-то сумасшедшей улыбке. Давлю сильнее и грубо прижимаю Никиту к спинке дивана. Он откидывает голову, глядя на меня из-под полуприкрытых век. Даже в таком положении он остается в главенствующей позиции, но его молчаливое согласие ненадолго поменяться местами – все, что мне нужно. Раздеваю Никиту, оставляю метки, отпечатки. Все, как он учил: присваиваю, заявляю, отнимаю у всех, не оставляю выбора даже ему. Хотя в этом, похоже, нет необходимости. Никита умело подыгрывает мне, позволяет все, даже поощряет своим удивительным смирением на грани экстаза. Замираем полностью обнаженные лицом к лицу. Я сверху, сильные руки Никиты стискивают мою талию. Сердцебиение ведет отсчет до взрыва, но мы, очевидно, оба настроены растянуть этот момент. Насладиться и насытиться.

– Скажи еще раз, – требую я. – Скажи, что ты мой.

– Лучше покажу, – ухмыляется Никита и, дернув меня вниз, прижимается к губам, глотая высокий вскрик. – Теперь сама. Держи штурвал крепче, малышка.

– Я постараюсь, – отзываюсь, закатив глаза, и раскачиваюсь на волнах удовольствия.

Меняю угол, темп. Исследую ощущения, перебираю эмоции. Быстро и плавно. Жестко, а после нежно. Шторм, штиль, рябь, бурное волнение. Изматываю себя, подбираясь к пределу, но не тону, потому что…

– Больше не могу. Теперь ты, – прошу, задыхаясь.

Мигом оказываюсь на спине. Поцелуи, укусы, щипки и шлепки: все смешивается в один невообразимый коктейль, который обжигает внутренности и разом ударяет в голову. Вес тела Никиты, его влажная кожа, терпкий запах, смешанный с летней ночью. Я люблю все это, каждую деталь, каждый миг. Никита целует меня в очередной раз, когда я выгибаюсь от переизбытка ощущений, и мы парим вместе. Где-то там за пределами этой уродской реальности. Над городами, морями и горами. Где-то, где нас двоих более чем достаточно и нет ничего важнее, чем шепот…

– Повтори, – прошу я, не слишком доверяя слуху.

– Охеренная, – говорит Никита, тяжело дыша.

– Нет. Полностью.

– У тебя и во время оргазма уши закладывает?

– Есть немного. Нечестно разговаривать со мной в такой момент.

– Я сказал, – он наклоняет голову, глядя на меня с неуемным голодом, – моя охеренная девочка. Есть возражения?

– Нет, но есть вопрос.

– Опять разговоры? – изможденно вздыхает он.

Обхватываю его за шею, не давая сдвинуться с места.

– Сколько у нас презервативов?

– Хочешь еще? – пытливо прищуривается Никита и перекатывается на спину, заваливая меня на себя. – Все-таки пес был настолько плох?

– Мне провести сравнительный анализ прямо сейчас? – Я немного приподнимаюсь, опершись на руки.

– Если хочешь, чтобы он сдох, можешь попробовать.

– Ты ревнуешь, – подмечаю, недоуменно поморщившись.

– Тебя это удивляет?

– Никита, я с ним не спала. Мы даже не целовались. – Выражение его лица непередаваемо. – А это удивляет тебя? Слушай…

– Я знаю. Как и знаю, что ты точно не хранил верность мне…

– Ну почему же? – Он лукаво дергает бровями.

– В жизни не поверю, что ты не трахался несколько месяцев из-за великих чувств, существование которых презираешь.

– А-а-а, ты об этом.

– Что значит –об этом?У тебя есть какое-то личное определение верности?

– Были кое-какие мысли.

– Дай угадаю. Если не запомнил имя, считай – подрочил?

– Во-первых, – он сжимает мои щеки пальцами, – выплюнь цинизм, это моя фишка.

– А во-вторых? – бубню я.

– Во-вторых, все это…

– …Уже не важно, – заканчиваю вместо Никиты и наклоняюсь, чтобы сорвать еще один поцелуй с улыбающихся губ.

Может, в теории Никиты о неопределенности завтрашнего дня есть смысл? Может, не так уж и плохо жить в настоящем моменте? Особенно если этот момент делает тебя счастливым.

POV Никита

Потягиваюсь, щурясь от ярких солнечных лучей. Мышцы гудят, как после силовой тренировки, зато голова свежая и ничем не замутненная. Денек вчера выдался мозгодробительным, но оно того стоило. Определенно. Открываю глаза, поворачиваясь к соседней подушке. Рядом никого. Куда подевалась эта ненасытная мелочь? Поднимаюсь с дивана, беру со стола телефон и просматриваю уведомления и оповещения, большинство из которых – сообщения от матери, написанные ранним утром будто в истеричном припадке, а последний текст и вовсе вызывает ощутимую дурноту.

ХХХ:

Никита, я люблю тебя. Ты же знаешь, как

нужен мне и важен. Давай встретимся

еще раз, поговорим. Прошу тебя. Умоляю!

Нам обоим это необходимо. Я буду ждать,

сколько скажешь, только не отказывайся

от меня снова, не бросай. У меня ведь

больше никого нет.

Даже забавно, что в ее понимании это я ее бросил. Смахиваю оповещения, не думая отвечать, и набираю номер Ани. Слушаю гудки и с каждым следующим становлюсь все мрачнее. Где ее носит?!

Бросаю мобильный и отправляюсь в душ, затем одеваюсь и выхожу из беседки под палящее солнце. Сейчас только десять утра, но жара уже точно градусов под тридцать. Быстро добираюсь до коттеджа, где оживших еще совсем немного, но никто из бедолаг Аню не видел. Поднимаюсь на второй этаж и заглядываю в одну из указанных спален, только кроме голожопого Васи, дрыхнущего лицом в подушку, никого больше не нахожу. Вещей Ани тоже нет. Спускаюсь на кухню, прокручивая мысленно вчерашнюю ночь в поисках зацепок, но не припоминаю ничего странного. Когда мы ложились спать, все было в порядке, даже лучше. Звоню Ане еще пару раз, и после второго абонент уже оказывается временно недоступным. Если это шутка, то клоунессу ждет колоссальная порка.

Покидаю коттедж и прыгаю в машину, уже раскалившуюся, как печь. Опускаю все окна и гоню к воротам быстрее, чем следует. По пути замечаю Расула, стригущего кусты. Он тоже видит меня и машет садовыми ножницами, призывая остановиться. Резко жму на тормоз, заминка во времени выводит из себя еще сильнее, но стоит уточнить кое-что.

– Что-то потерял? – спрашивает дядька, отмахиваясь от влетевшей в воздух пыли, и я сразу понимаю – он мной недоволен, и дело не в манере вождения.

– Ты ее видел?

– Видел. Уехала на такси где-то полчаса назад.

Стискиваю челюсти и нервно сжимаю руль. Вот, значит, как? План на сегодня – побег?

– Никита…

– Давай быстрее, Джонович. Выкладывай свои сраные советы, и я поеду, – выпаливаю злобно. – Ну!

– Баранки гну! – рявкает он так, что мне инстинктивно хочется сгруппироваться. Его боевое прошлое так просто не спрячешь. – Тебе сколько лет, Никита?! Что за подростковая истерика?!

Расул скептически качает головой и возвращается к стрижке зелени, грозно щелкая огромными ножницами. Поглядываю на ворота и насильно успокаиваю себя глубоким дыханием.

– Она что-то сказала? – спрашиваю Расула куда уравновешеннее.

– Что-то сказала, – незаинтересованно отзывается он.

– Завязывай, Джонович! Ты-то можешь мне мозг не полоскать?!

– Не могу! У меня две дочери, если ты забыл. Я прекрасно знаю, каково это, успокаивать их после таких, как ты. И если я в силах повлиять на становление хоть одного мужчины или защитить хоть одну девочку, то сделаю это. Нравится тебе или нет.

– Я понятия не имею, что случилось. И я ничего ей не сделал.

– Конечно, сделал. Если твоя девушка плачет, – ничуть не тушуясь, произносит он, – то ты виноват даже тогда, когда не виноват вообще никто!

– Как глубоко. Может, тебе книгу написать? Прямо кладезь житейской мудрости.

– Так и есть. А ты кладезь сам знаешь чего!

– Догадываюсь. Так что она сказала?

– Толком ничего. Поздоровалась, поблагодарила и попрощалась с мокрыми глазами и кислой улыбкой. Все еще считаешь себя невиновным?

Во рту неприятно вяжет, за ребрами чешется. Я вообще ничего не понимаю.

– Хочешь, еще кое-что подскажу? Если ты, конечно, в состоянии выслушать, – неприятно учтиво говорит Расул и ответа совсем не ждет. – Самая позорная слабость, Никита, – потерять все то, что действительно важно, стараясь сохранить видимость силы.

– Можно попроще?

– Конечно, – уверенно кивает дядька, – не будь идиотом! Любой дурак может швырять стулья, менять баб, бить себя в грудь и орать, что он крутой мужик. Только мужского в этом ровно ничего. Женщины не слабее нас, они просто честнее. Их эмоции – компас, который указывает направление. И задаешь это направление ты! Поэтому, если вы идете куда-то не туда, виноват тоже… – Он взмахивает сухой мозолистой ладонью, намекая, что я сам должен закончить фразу.

– Да понял я, – бросаю грубо, не желая больше участвовать в этом дурацком воспитательном представлении. Вот уж не думал, что вообще буду выслушивать подобное.

– Надеюсь, что так, – цедит Расул. – Поезжай уже. Чего ждешь, пока она там нарыдается в одиночестве? Она тебе сейчас не только все семь смертных грехов припишет, но и новые придумает. Женская фантазия, знаешь ли, способна на многое.

А вот в этом я не сомневаюсь. Иногда она способна даже реальность параллельную создать, где ее муж, сын и она сама – хорошие люди. Давлю на газ и выезжаю с базы. Разгоняю машину до предела и вместе с этим усиленно думаю. Ночью я был уверен, что с направлением мы с Аней успешно определились. Что еще ей нужно? Расписку накалякать и у нотариуса заверить? Полиграф пройти? Я знаю, что у Ани большие проблемы с доверием, это не новость. Даже в какой-то мере могу понять, отчего ее так мотает из стороны в сторону, но чтобы настолько… Вот так! Ни с хера! Расул сказал, слабость – это глупое желание

Сигареты кончаются. Полевой пейзаж сменяется городским. Паркуюсь во дворе многоквартирных домов, поднимаюсь на шестой этаж и несусь к нужной двери. Тычу в поцарапанную замочную скважину ключом, но он не входит и наполовину. Аня вставила свой изнутри? Какая умница. Где не надо, так котелок варит будь здоров.

– Аня! – зову я, тарабаня в дверь. – Открывай!

Ответа нет, и я втягиваю носом душный воздух, не без труда контролируя поднимающуюся изнутри ярость.

– Аня, открой, и мы поговорим, – прошу почти ласково.

– Наговорились уже! – слышится из квартиры едкий голосок. Ну хоть контакт есть, и на том спасибо.

– Ты не хочешь хотя бы объяснить, в чем дело?

– Нет! Я вообще не хочу видеть тебя! Никогда! Дай мне пару часов, чтобы собрать вещи, и ты тоже больше меня не увидишь!

Таращусь перед собой. И как, прикажете, мне на это реагировать? Как договариваться, если ее гребаный компас показывает хер пойми куда?!

– Последний шанс, – предупреждаю я.

– Катись к чертям, Никита! Они наверняка соскучились по младшему братику!

Отступив на полшага, нервно перебираю пальцами и оглядываюсь по сторонам. Я в любом случае войду, осталось только понять – как сделать это максимально быстро. Грязно-бордовая дверь в конце коридора привлекает внимание, широким шагом направляюсь к ней и настойчиво стучу.

– О! Здорово, Никитка! – На пороге появляется седобородый мужичок предпенсионного возраста. – Давненько тебя не было.

– Здравствуй, дядь Леш. Да я недавно приехал. Слушай, у меня замок заклинило. Не одолжишь дрель?

– М-м-м… – задумчиво тянет он. – Там же теперь девочка вроде живет. Нет?

– Так это моя девочка. Анечка, – отвечаю елейно и для убедительности еще и мечтательно улыбаюсь. – Она ключ изнутри вставила, а вытащить не может.

– Ох уж эти старые замки, – с пониманием кивает сосед и разворачивается, неряшливо подтягивая треники. – Сейчас принесу.

– И удлинитель! – прошу вдогонку.

Получив все необходимое, возвращаюсь к своей квартире. Приходится повозиться, чтобы высверлить личинку, но много времени это не занимает. Вскрываю замок и возвращаю инструменты соседу, от души поблагодарив. Он крепко жмет мне руку, и я ступаю обратно, приготовившись ловить беглянку на выходе, но из студии ни шороха. Аня ведь там в окно не вылезла? Не хотелось бы снова ее в больницу везти. Прохожу внутрь, повсюду бардак: на полу валяются вещи, дверцы шкафов распахнуты. Вот где подростковая истерика высшей степени идиотизма. Никитина сидит на кровати, скрестив ноги по-турецки и сложив руки на груди, и отнюдь не плачет. Она в бешенстве. Щеки красные, волосы всклокоченные, глаза безумные.

– Ты просто непостижимый ублюдок, – шипит Аня в режиме дикой кошки, способной в любой момент выцарапать мне глаза. Похвальное преображение, я бы даже погордился, если бы обстоятельства были иными.

– Обоснуй-ка, – коротко отвечаю я, приближаясь к кровати.

– Что тебе обосновать? Наступил новый день, Никита. Никто никому ничего не обещал. Твои же приколы. Чем ты недоволен?

– Так это месть? Ты меня наказываешь? – Я останавливаюсь, нависая над Аней.

Она злобно прыскает со смеху, дернув подбородком вверх:

– Хотелось бы, но ты же не чувствуешь ни хрена!

Ее зрачки такие огромные, что почти перекрывают темно-голубую радужку, а оставленные мной засосы и укусы на шее, груди и плечах словно горят ало-фиолетовым изнутри. Тут уже не просто кнопка храбрости, а целый пульт: слабоумие, отвага, гнев, неистовство. Этого она тоже у меня набралась? Что-то я сомневаюсь.

– Что тебе надо, а, Никита? Откуда столько свободного времени в твоем плотном расписании?

– Аня, ты хоть претензию конкретизируй. Я не могу с тобой сраться, пока не понимаю – из-за чего.

– Какие претензии? Что ты? Побойся бога, чертила! – Слышу знакомые интонации, но они уже не совсем мои. Это Аня, настоящая, без всей этой трусливой блевотни. – Наоборот, я освобождаю тебя от всех моих претензий. Иди лучше той второй мозги промывай. Или первой. Не знаю, сколько дур ты насобирал в свою секту с идеологией «здесь и сейчас» и под какими мы там номерами.

– Что… ты… вообще несешь?! – отрывисто спрашиваю я, теряя терпение.

– Да ладно?! Ты еще не читал сообщения? Девушка там ждет, переживает, в любви клянется. Ответь скорее, вдруг и она прозреет. Совсем без поклонниц останешься, загрустишь.

Пытаюсь разобраться в этой ереси, сверяясь с фактами, а Аня все продолжает, уже откровенно путая берега:

– Я понимала, что ты способен на жуткие вещи, но чтобытаклюдьми манипулировать… Хуже досуга не придумаешь. Ты коллекционер, что ли? Разбитые сердца собираешь? Тебе доставляет это удовольствие, да? Чужие страдания по великому Никите Сергеевичу.

Достаю телефон из кармана и открываю список входящих сообщений.

– Да, все верно. Я видела то любовное послание. Ты бы пароль поставил, что ли. И для протокола, это вышло случайно, я всего лишь хотела время посмотреть. Но мне в любом случае не стыдно. Ясно?! Даже хорошо, что я узнала сейчас, а не позже. Ведь подобное сообщение могло бы быть и от меня, а так низко падать, знаешь, что-то перехотелось.

Будь на месте Никитиной сейчас любая другая, уже бежала бы по коридору, роняя тапки, но… это она. Это, сука, она. Ревность делает ее жесточайше невыносимой.

– Ты все прочитала? – спрашиваю я, пролистав к началу диалога.

– В каком смысле?

– В прямом.

– Да мне и так хватило…

– А мозгов разобраться не хватило?! На! – Швыряю телефон на кровать, и Аня косится на него, как на ядовитую змею, что вот-вот укусит. – Дура у меня всего одна. Угадай кто? Лезешь в переписки, читай их полностью.

– Нет, спасибо, – брезгливо хмыкает Аня. – Не хочу вторгаться в твою личную…

– Читай, я сказал! – критически повышаю голос, не удержавшись, и Аня роняет свой призрачный пульт, рассыпая кнопки.

На ее лице появляется тень сомнения, затем суетливая паника. Судорожный вздох слетает с пухлых губ, и телефон оказывается в тонких пальцах. Еще через несколько секунд брови приподнимаются, грудная клетка замирает.

– Это… твоя мама? – пораженно спрашивает Аня. – Но почему… почему номер не записан?

– Ну извини, – ехидно отвечаю я. – Не знал, что в этом есть необходимость.

Она опускает голову, прикрыв ладонью глаза, и больше не шевелится. Я тоже обездвижено стою, уставившись в пустоту. Все это какой-то гребаный стыд.

– Тебе звонят, – тихо говорит Аня, протягивая мне телефон.

Я поднимаю трубку и прижимаю смартфон к уху:

– Да, Кислый.

– Привет. Мне Гриша звонил только что, хочет встретиться. Ты уже в городе? Когда сможешь подъехать?

– В течение получаса.

– Тогда скину адрес.

– Ага.

– Все живы и почти здоровы.

– Домой сами доберетесь?

– Конечно.

– Проследи, чтобы порядок навели. Можешь запрячь Васю, он обожает убираться с бодуна.

– Принято. А вы-то куда умотали с утра пораньше? Все нормально?

Смотрю на Аню, в которой от дикой кошки осталась только вздыбленная шерсть, и прощаюсь с Максом, потому что мне нечего ему ответить:

– Пока, Кислый.

Убираю телефон в карман, Аня зажимается еще сильнее. И вот мы снова здесь, в ролях бесчувственного тирана и несчастной жертвы. Я уже и не знаю, что правильно. Ей херово, мне тоже несладко. Может, все и правда бессмысленно? Бесполезно? Может, никому из нас это не нужно и мы где-то банально не сходимся?

Разворачиваюсь к двери, каждый шаг сопровождается внутренним протестом, но я не останавливаюсь и выхожу в коридор. Торможу только у лифта, нажав на кнопку вызова, и слежу, как медленно меняются цифры на табло, отсчитывая этажи. Наконец двери разъезжаются, заношу правую ногу для шага, но не могу его сделать. Тихо ругаюсь, повернув назад. В жопу все это!

Возвращаюсь в захламленную студию, и комок соплей на краю постели выворачивает меня наизнанку. Вот теперь Аня рыдает, так горько, что я чувствую солено-перченый вкус на языке. Иду к ней и сажусь на корточки рядом. Она отрывает ладони от лица, взгляд, полный чувства вины и безысходности, добивает. Теперь я понял, о чем говорил Расул. Беру Аню за руки и прижимаюсь ртом к острым костяшкам, порывисто выдохнув.

– Прости, – всхлипывает она. – Я сама от себя не ожидала. Не знаю, что на меня нашло.

– Может, бес вселился?

– Не смешно. – Аня огорченно шмыгает носом, с ресниц снова капает.

– А могло быть, – безрадостно бросаю я. – Хватит уже реветь. Слышишь меня?

– Я все испортила.

– Только сегодняшнее утро. Хорошо, что завтра будет другое, да?

– Никита…

– Забыли.

– Нет. Ты злишься.

– Да, и у меня есть на то причины. И у тебя были. Тупые, но были. Ситуацию мы решили, так? Давай сделаем вывод. В следующий раз, когда тебе там что-то привидится или покажется, лучше сразу с кулаками на меня кидайся, а не сбегай. Эффект будет тот же, но быстрее. Поняла?

Аня кивает, как собачка на приборной панели машины, а я с надеждой, что она и правда поняла. Нас обоих еще воспитывать и воспитывать.

– Я там замок сломал…

– Да, я заметила.

– Вернусь, поставлю новый, – продолжаю я, пропустив колкость мимо ушей. – До тех пор тебе придется посидеть дома. Справишься?

– Угу.

– Только рыдать запрещено. Я серьезно, Аня, прекращай. Ничего непоправимого не случилось.

– Думаешь?

– Я и так знал, что ты невротичка. А ты знала, что я черт.

– И не поспоришь.

– Еще бы. Мне сейчас нужно встретиться с адвокатом, но я постараюсь закончить поскорее. А ты пока позапихивай вещи обратно, посмотри свои сериалы или порнокнижки почитай. А лучше пожри что-нибудь, у тебя там полный холодильник, щеки совсем впали.

– Да ты прямо мастер утешений. Это максимум?

– Не устраивает?

– Сойдет, – скромно улыбается Аня и действительно расслабляется, чем успокаивает и меня.

– Хорошо. Теперь поцелуй меня.

Аня незамедлительно тянется вперед, касается моих губ и шепчет:

– Доброе утро, Никит.

– Пиздец какое доброе, – ворчу я и целую ее как следует.

Глава 14

POV Аня

Слух улавливает звуки музыки, и, судя по треку, плейлист играет уже второй, а то и третий круг. Ерзаю в постели, растирая заплывшие и опухшие глаза, тянусь к мобильному и заглядываю в экран, первым делом замечая пару пропущенных звонков от матери, а только потом время – начало шестого вечера. Вот это меня вырубило. Впрочем, неудивительно, учитывая события первой половины дня. Я правда не знаю, что из меня вылезло. Возможно, действительно бесы. Когда я увидела сообщение, адресованное Никите, сначала стало жутко больно, затем обидно, а после обуяла такая ярость, какой я не чувствовала, наверное, никогда. И не было ни логики, ни здравого смысла, чистые эмоции, взращенные на поле мучительного прошлого, где обман и предательство – главные удобрения. Переворачиваюсь на бок и невольно задерживаю дыхание, лишившись жужжащих мыслей. За кухонным столом перед открытым ноутбуком сидит Никита, держа в руке ломоть вишневого пирога, который я испекла во время уборки. Уютное чувство ностальгии окутывает душу теплом. Это еще бабушкин рецепт, она сама меня учила. А еще блинам, оладьям, пирожкам, но получался сносно только заливной ягодный пирог. Даже мать иногда его хвалила, а отец мог съесть больше половины за раз. Я пекла его тогда, когда хотела попросить прощения, но не была уверена, что получу его. Никогда не была уверена, что родители вообще понимали значение этого пирога, но и мои слова они никогда не воспринимали всерьез. Поэтому в какой-то момент я перестала извиняться всеми доступными способами.

– Съедобно? – Я сажусь в постели и свешиваю ноги на пол.

– Вполне, – отвечает Никита. – Сама почему не попробовала?

– Он отравлен. Голова еще не кружится?

Никита подносит ломоть ко рту, откусывает громадный кусок и показательно жует, пристально глядя на меня. Ну конечно, какой яд возьмет того, кто по природе ядовит сам. Тихонько усмехнувшись, встаю и ухожу в ванную, чтобы умыться и почистить зубы, а когда возвращаюсь, вижу на столе рядом с ноутбуком тарелку с куском пирога и чашку черного чая с долькой лимона.

– Садись ешь, – говорит Никита, постукивая пальцем по столешнице, и его повелительная манера кажется не такой уж и ужасной. Забота Никиты грубовата, но она неподдельная. Это детали, что не всегда заметны, тонкие моменты внимания, базовые и бытовые, но не менее важные.

Подхожу к столу и опускаюсь на стул. Летний вечер подсматривает в открытые окна, тихо играет музыка. В квартире пахнет сладкой сдобой, кислой вишней и немного сигаретным дымом. Никита продолжает ковыряться в ноутбуке с серьезным видом, я потихоньку разламываю вилкой мягкое тесто и потягиваю чай. Наверное, со стороны мы выглядим как обычная пара обычным вечером, после обычного дня, но стоит вспомнить утро, как пирог перестает казаться аппетитным. Смотрю на Никиту, и через секунду его взгляд находит мой, а после опускается в тарелку.

– И это все?

– Я наелась.

– Тремя крошками?

– Что за повышенный интерес к моему питанию?

– Еда – это топливо. Как ты будешь мне мозг выносить, если без сил останешься?

– Не выгоднее ли тогда морить меня голодом?

– Я похож на долбоеба? – хлестко спрашивает Никита, и я прячу улыбку в сжатых губах, покачав головой. – Тогда ешь. Если жопа обвиснет, начну кормить

– Извращенец!

– Это не я придумал, так в психушках делают, – небрежно вворачивает Никита и вновь возвращает внимание к экрану ноутбука. – Аня, у тебя и так полно закидонов, давай не будем добавлять еще и РПП.

Резонно. Накалываю на вилку кусок побольше, и через несколько минут тарелка пустеет. Съедаю и лимон, выловив его со дна чашки, затем собираю посуду и отношу в раковину, не без удовольствия отметив, что от пирога осталось меньше четверти. Мою тарелки и чашки, вытираю руки и разворачиваюсь, глядя на широкую спину, обтянутую черной футболкой. Никита так близко, но мне отчего-то боязно его касаться. Вчера столько было сказано и сделано, а наша ночь, сияющая ярче звезд и комет, и все равно… Первая кочка, и я тут же свалилась. Если бы Никита послушал меня, если бы взбесился еще сильнее и не стал ничего объяснять, все бы уже закончилось. Делаю шаг, осторожно опускаю ладони на его плечи и сжимаю их. Никита покачивается назад, благосклонно замычав, и я принимаю это за призыв к действию. Разминаю шею и лопатки Никиты, пока он просматривает и исправляет какую-то компьютерную таблицу, и пару минут спустя все-таки спрашиваю:

– Что это?

– Меню на свадебный банкет.

– У кого свадьба?

– Без понятия, но бабла они готовы потратить немерено, и я им в этом помогу.

– Герой, – ухмыляюсь я.

– Еще бы, – высокомерно отвечает Никита, тарабаня по кнопкам клавиатуры.

Ну, вроде бы неплохо. Просто разговор без отягчающих.

– Как прошла встреча с адвокатом? – решаюсь на еще один вопрос.

Мышцы бугрятся под ладонями, и я сдавливаю их крепче, продолжая массировать.

– Все оказалось сложнее, чем я предполагал, – неохотно, но все же отвечает Никита.

– Поделишься?

– Там ничего интересного.

– Я не прошу рассказывать досконально, но хотя бы в общих чертах.

Никита убирает руки с клавиатуры, а я терпеливо жду, заранее решив, что спокойно приму любой поворот событий, но не упущу попытки донести, что мои расспросы не прихоть из любопытства.

– Аня, я не вдаюсь в некоторые подробности не потому, что прикидываюсь загадочным или всерьез что-то скрываю, просто… Это не то, о чем тебе следует думать.

– Я понимаю, но… – Прерываюсь, старательно подбирая слова. – Никита, я в любом случае буду об этом думать, а если чего-то не знаю наверняка, то еще и додумывать. Я задаю тебе столько вопросов не затем, чтобы контролировать или совать нос в каждое твое дело, а затем, чтобы понимать: тебя, твою жизнь, твои планы, что злит, что нравится…

– Последние два пункта закрывает один объект, – отвечает Никита, и я сжимаю его шею обеими руками, догадавшись, о ком он. – Ты полегче с удушениями, малышка, меня это только заводит.

– Ну точно извращенец…

– Тебя ведь тоже это возбуждает. – Никита заводит руки за спину и обнимает меня. – И не пытайся отнекиваться, я своими глазами все видел.

Скольжу ладонями вниз по его груди и опускаю подбородок на макушку. Все-таки перевел тему. Чистый черт. Молчим несколько секунд, как вдруг Никита заговаривает сам:

– Адвокат сказал, дело мутное. Половина документов, что собрала мать об имуществе своего муженька, не то липовые, не то старые. Похоже, один из его партнеров по бизнесу нехило подсуетился, пока этот хрен в коме валялся, и повыводил бабки отовсюду, откуда смог. А мать ничего и не заметила. Да и куда там, – презрительно выплевывает Никита. – Ты, кстати, видела ее вчера в клинике, когда выходила. Только если ты сейчас захочешь обидеться на то, что я вас не познакомил, учти, действовал я в твоих интересах.

Вспоминаю женщину, с которой говорил Никита, его состояние после встречи, а затем и сообщения, что читала утром. Если бы я не знала точно, и не подумала бы, что их писал взрослый человек. Столько разрозненных мыслей, заявлений, странных просьб. Она явно не в себе, но и ситуация непростая – муж умирает, пасынок грозит судом, а у сына даже ее номер в контактах не записан.

– У тебя сложные отношения с родителями? – робко уточняю я.

– С одним, – поразительно спокойно поправляет Никита. – И они вполне себе легкие. Наши жизни больше не пересекаются.

– Но ты ведь приехал, чтобы помочь.

– Проконтролировать, – снова исправляет он. – Если сын ее муженька заграбастает все, идти ей некуда. Как бы там ни было, такого я ей не желаю.

Занятная позиция, но в случае с Никитой как будто уже и ожидаемая.

– А с родным отцом ты общаешься? Или с кем-то еще из родственников?

– Моя мать сирота. Родила рано, об отце никогда не говорила. Сомневаюсь, что она сама знает, кто он. Молодость у нее была, скажем так, бурная.

– А ее муж? Ты сказал, он при смерти, теперь говоришь про кому. Что случилось?

– Выпал из окна восемь лет назад. Получил тяжелую черепно-мозговую, впал в кому и вот несколько месяцев как чудесным образом очнулся и снова умирает, – объясняет Никита так пресно, словно мы говорим не о человеческой жизни, а о пробках на дороге.

– Восемь лет? – изумленно уточняю я.

– Ага. Прямо киношный случай.

– И ничего… ничего нельзя сделать?

– Очень на это надеюсь.

– Вы не ладили?

– Нет, – все так же апатично отвечает он.

Я предполагала, что семья Никиты не может быть сказочной, но реальность, похоже, еще хуже. И это явно только верхушка айсберга. Никита отпускает меня, закрывает крышку ноутбука и тянется за пачкой сигарет. Я отступаю и приваливаюсь бедром к торцу стола.

– Пока достаточно информации? – спрашивает Никита, закуривая, и косится в мою сторону. – Уже хочется утешить меня, пожалеть?

Что-то в его интонации настораживает, и я присматриваюсь внимательнее. Никита совсем не кажется ни печальным, ни уязвленным, ни сердитым, ни насмешливым. Это даже не издевка, он спросил серьезно, но с каким-то одному ему понятным интересом.

– А тебе… – я озадаченно замолкаю, но все-таки заканчиваю вопрос, – тебе это нужно?

Он щурится от дыма, крепко затягиваясь, выдыхает и улыбается. Едва заметно, больше глазами, чем губами. И от этой улыбки мой живот становится каменным, а короткий вдох – удушающим. Никита выглядит… страшно. И не потому что в нем чувствуется угроза, такого я вообще еще никогда не видела. Концентрация сразу нескольких противоречивых эмоций, что порождает собой абсолютное, не человеческое, а подлинно дьявольское равнодушие. И похоже, это он, источник черного пламени. Та самая сила, что меня так восторгает и пленит. Не знаю, в какие недра ада Никите пришлось спуститься, чтобы найти ее. Но, похоже, теперь сострадание, жалость, понимание, принятие и прощение от кого бы то ни было не имеют для Никиты

– Лучше сделай кофе, – просит Никита, продолжая меня гипнотизировать. – Мне еще замок менять.

– Какой кофе ты хочешь? – произношу я чуть севшим голосом.

Уголки рта Никиты приподнимаются, губы приоткрываются, и показываются зубы. Он все улыбается, но теперь по-другому, уже знакомо и понятно, и я наконец-то могу свободно дышать.

– Американо. Двойной.

Киваю и отхожу к кофемашине. Закидываю капсулу, выбираю нужную программу, ставлю большую чашку и жду, пока она наполнится. Сбоку скользит тень, Никита сам забирает кофе и целует меня в щеку, пробормотав:

– Спасибо, малышка.

Реакции тела и разума синхронизируются: полное расслабление, как на облачке глупой нежности. Вопрос, за что именно Никита меня благодарит, вертится на языке, но так и не срывается с него. Оглядываюсь, Никита останавливается у двери и копошится в пакете: достает новый замок, инструменты.

– Может, потом посмотрим сериал, о котором ты говорила? Про Шерлока.

– Можно, – отзываюсь в легком замешательстве, но не хочу позволять этому снова испортить нам вечер.

Надежда есть. Я буду верить в это до последнего. В нас буду верить. Другие варианты мне не нужны.

POV Никита

Сижу в тесной комнатке отдыха для персонала и наблюдаю за тем, как Аня прихорашивается перед началом пятничной вечерней смены: расчесывает волосы, красит губы, поправляет воротник наглухо застегнутой рубашки. Взгляд Ани ловит мой через отражение в зеркале, и брови воинственно сводятся к переносице.

– Доволен собой? Мне теперь только в водолазках ходить! Удалить бы тебе верхние зубы, чтобы кусаться не мог!

– У меня и так половина рта искусственная.

– Что?

– Что слышала.

Поднимаюсь, шагаю к Ане и останавливаюсь за спиной. Теперь в зеркале отражаемся мы оба: видок и правда порнушный. Перед выходом из дома мы немного поспорили о целесообразности работы Ани, и эта стычка оставила немало следов. Указываю пальцем на свою шею, на которой красуется несколько отметин от зубов:

– И вообще, это ты мне что-то за укусы предъявляешь?

– А что такое? – Аня разворачивается, подается ближе, легонько задевая своей грудью мою, и соблазнительно растирает помаду, сомкнув губы. – Думаю, это Климкастрянка, и она заразна. Я вся в таких штуках.

– Так это болезнь?

– Неизлечимая.

– Ты давай не выделывайся, иначе скоро у тебя еще одна болячка появится – «Н.Д.Е.».

– Это еще что?

Тянусь к ее лицу, вглядываясь в ясно-голубые глаза, подведенные черным карандашом.

– Никита. Давай. Еще.

– Никита, давай… – мурчит она и, ткнув меня пальцем в живот, направляется к двери. – Мы уже работать пойдем, раз уж ты сам набился ко мне в напарники!

От души шлепаю Аню по заднице и выхожу из каморки следом. Я действительно попросил Макса отпустить сегодня одного из барменов, чтобы занять его место. Причем совершенно бесплатно. Во-первых, мне хочется немного развлечься и провести время с Аней. А во-вторых, раз уж она вознамерилась стать настоящим барменом, то кто, кроме меня, обучит ее как следует? Никто. Адская стажировка, дубль два.

Смена начинается неплохо. Аня в хорошем настроении: сыплет вопросами, слушает внимательно, делает что говорю, не стесняясь ерничать и кокетничать в процессе. И это радует, мне нравится видеть ее такой заводной и увлеченной. А ей определенно нравится мне себя демонстрировать, открывая все новые и новые грани наших общих возможностей. Мы прощупываем друг друга, примеряем, и это, наверное, самое нормальное, что между нами было. В общем и целом последние пару дней, несмотря на то что вокруг все еще полно шума и бесячей возни, внутри меня стало куда спокойнее и тише. Словно что-то вернулось на место, туда, где должно быть. Аня отработала две дневных смены, я немного разгреб рабочие дела. Ощутимо раздражает лишь одно – никаких подвижек с вопросом матери не предвидится. Я уже свел ее с Гришей, но непонятки с документами сильно тормозят. Нужные ответы есть лишь у Стрелецкого, а этот сукин сын и правда свалил. Я знаю, у кого можно поинтересоваться о его движениях, но не уверен, что стоит заходить так далеко. В понедельник мне придется вернуться на базу к Михалычу, и неизвестно, как скоро получится вырваться сюда снова.

Слежу за тем, как Аня готовит пару коктейлей. Пыжится от сосредоточенности, старательно выкладывает мармеладки пинцетом и, прежде чем передать напитки официанту, показывает их мне.

– Сойдет, – выношу вердикт я.

Аня морщит нос, кривляясь, отходит, а затем возвращается, чтобы прибрать рабочую поверхность. Оценочно оглядываю зал. Думаю, у нас еще есть час или полтора до первой запары. Хорошая ли идея говорить о моем отъезде сейчас? Спокойные беседы все еще получаются через раз, а то и реже.

– Какой твой любимый коктейль? – вдруг спрашивает Аня, пристроившись рядом.

– Угадай.

– Коньяк не считается.

– Тогда никакой.

– Как же ты тогда новые рецепты придумываешь?

– Как и все. Хожу по заведениям, дегустирую, устраиваю проработки, ищу интересные сочетания вкусов, гоняю на чемпионаты.

– Есть чемпионаты барменов? – воодушевленно подбирается Аня.

– Конечно. Следующий вот в августе. Будешь хорошо себя вести, свожу туда и тебя.

– Поеду, еслитыбудешь вести себя хорошо, – надменно парирует она, и я ухмыляюсь, потому что никто из нас на это не способен. – Ты побеждал на этих чемпионатах?

– Пару раз. Последний – два года назад.

– А в прошлом что случилось?

– Зацепился с одним из жюри. Он меня засудил.

– И чем ты ему ответил?

Аня хитро поглядывает на меня, я смотрю на нее. Притяжение между нами крепнет, а перспективы разворачиваются многообещающей картой вероятностей. Не знаю, насколько осознанно Аня это делает, но от ее интереса все меньше веет осуждением. Она будто заранее встает на мою сторону, а не в оппозицию – недурно.

– Он сам постарался. Нажрался в сопли, обблевал все углы, видосы с ним еще несколько месяцев по Интернету гуляли. Вряд ли теперь его еще в жюри пригласят, хотя сеть ресторанов у него неплохая.

– Ты бы тоже хотел открыть что-то свое?

– И открою, – заявляю без колебаний.

– Бар?

– Для начала.

– Круто! Возьмешь меня на работу?

– Ни в жизни! – смеюсь я, мотая головой.

– Скотина вонючая! – шипит Аня, шлепнув меня по плечу, и отходит к стойке, чтобы принять заказ.

Продолжаю следить за Никитиной, находя в этом занятии иррациональное умиротворение. Если откровенно, мне сейчас совершенно лень анализировать, сравнивать, проводить параллели и искать пересечения, что-то планировать или прогнозировать. Все отношения, что были у меня до Ани, девушки, с которыми я проводил время, теряются в закоулках памяти. Внутренний зверь сыто урчит, упав на лапы, и лишь подергивает ушами, чтобы не упустить ничего интересного.

Проходит

– Добрый вечер, дамы! – говорю я, чуть потеснив Аню плечом. – Рад видеть вас снова!

Парочка девчонок комично подвисает, а вот третья, в которой я узнаю хозяйку квартиры, где мы с Аней как-то устроили небольшой эротический спектакль, не тушуется.

– Привет! – говорит она мне и многозначительно косится на Аню, строго поправив очки.

– Эмм… Вы же помните Никиту, да?! – не слишком уверенно произносит малышка.

– Конечно помним!

– И очень даже хорошо!

– Еще бы!

Кажется, подружки меня не жалуют, но это неудивительно. Кто вообще любит бывших своих друзей? И мне-то фиолетово, я с ними дружбу водить не собираюсь, а вот Аня ощутимо нервничает. Ей неловко? Стыдно, что снова сошлась со мной? Или дело в чем-то еще?

– Я помешал?!

– Нет! – отвечает бойкая брюнетка. – Мы тут обсуждали студенческую поездку на озеро в воскресенье!

– Как интересно! – Приобнимаю Аню, ощутив ее заторможенную скованность. Снова мне все разруливать? – А меня пригласите?!

– Легко! Я добавлю в список плюс один для Никитиной, если она согласится!

– Так она, значит, отказывается?! – Поглядываю на Аню, но та смотрит только на подруг.

– Не стоит, Лар! У нас все равно уже были планы!

– Правда?! Это какие?! – уточняю я, и Аня спешно поджимает губы, попавшись на вранье.

– Ладно! Вы тут подумайте, обсудите все, а мы пока попробуем найти столик! – говорит брюнетка, чем заслуживает от меня жирный плюс. Неглупая девочка, знает, когда рот открыть, а когда прикрыть. – Ань, сделаешь нам…

– Три «Розовых Пантеры», – заканчивает малышка вместо подруги, и компания уходит.

Принимаемся готовить напитки, затянувшееся молчание потрескивает напряжением.

– Думай вслух, – подстегиваю я, заметив, что морщина на лбу Ани становится чересчур глубокой.

– Это правда не обязательное мероприятие, – объясняет она и передает мне наполненный шейкер.

– Из-за меня? – Активно трясу рукой, смешивая ингредиенты. – Ты стыдишься? Стесняешься?

– Дело не в этом.

– А в чем тогда? Хочешь поехать одна?

– Я вообще не хочу никуда ехать! – выпаливает Аня.

– Причину мне назови!

– Моего нежелания недостаточно?!

– Настоящую причину, а не отмазку! – бросаю ей в тон.

Аня шумно вздыхает, обмакивая края коктейльных рюмок в розовую сахарную крошку, собирается с мыслями и заговаривает чуть ровнее:

– Вряд ли тебе там будет весело, Никит. А если и будет, то всем остальным – нет. Ты же не любишь такое. И я не хочу насильно тащить тебя туда.

– Начнем с того, что какие-то там «остальные» меня не колышут. – Разливаю по бокалам коктейльную смесь, Аня следом – игристое. – А закончим тем, что если я захочу, то могу быть душой любой компании.

– С чего бы тебе этого хотеть?

– С того, что мне стоит познакомиться с теми, с кем тебе еще три года учиться.

– И зачем?

– Чтобы знать в лицо всех твоих пиздюков. Чтобы они запомнили мое и другим передали – не стоит тянуть к Никитиной свои потные ручонки, если жизнь дорога. – Аня замирает, крепче сжимая бутылку, округляет глаза и молча таращится на меня. – Что? Все еще не улавливаешь суть?

– Ты мне не доверяешь?

– Им, – исправляю сурово и присыпаю напитки пищевой блестящей пудрой. – Я вообще тебя никому не доверил бы. Но вряд ли ты обрадуешься, начни я запирать тебя в квартире, верно? Вот, приходится искать более приемлемую альтернативу.

– Попахивает собственничеством.

– А ты только сейчас его почуяла? А, Никитина? – хмыкаю я. – И что теперь, не нравится аромат?

Аня склоняет голову: лоб гладкий, а в глазах… Не знаю, не могу прочесть реакцию.

– Анют! Можно тебя на минутку?! – раздается со стороны голос диджея.

Аня бегло отворачивается и тут же ступает к нему. Не понял. А со мной она закончить не хочет? Быстро передаю коктейли официанту и присоединяюсь к разговору.

– Рита опаздывает, – хрипит Евгеша, опуская на барную стойку микрофон. – Откроешь программу? У меня горло болит. Выручай.

– Хер теплый изнутри приложи! – рявкаю я. – Проблемы твоего горла не проблемы других сотрудников!

– И я рад вас видеть, Никита Сергеевич…

– Все нормально, Жень, – встревает Аня. – Поставь мне «Мисиду». Я тебе минус пару дней назад скидывала.

– Спасибо! – Евгеша почтительно прижимает ладонь к груди и мигом уносится к пульту.

– Ты мне не ответила, – напоминаю я Ане.

– Не рычи, сейчас отвечу, – лукаво ухмыляется она и хватает микрофон.

– Да ладно?Песней?!

– А что, шпионы тебе не докладывали? Я часто пою, как и все сотрудники зала караоке. Ну, кроме тебя, разумеется. Может, хоть так ты поймешь уже, что именно я к тебе чувствую.

Евгеша заканчивает короткую вступительную речь, из динамиков льется плавная, незнакомая мне мелодия. Аня подносит микрофон к губам, но смотрит не на один из экранов, а точно мне в глаза. Ладно, так уж и быть, послушаем, что она скажет. Песнями со мной еще не скандалили; правда, первая строчка, протянутая сладострастным, обволакивающим голосом, действует точно дротик с афродизиаком. Это никакая не ссора. Мать его, это признание! Ничего мерзопакостнее я еще не видел и не слышал, но, вопреки всему, не могу не улыбаться. Слушаю чувственную романтическую чушь, смотрю на умилительную актерскую игру Ани в режиме обольстительной кошечки, которая без труда вводит меня в состояние дурного анабиоза. Все становится мутным и дымчатым. Все, кроме нее. Кроме той, что открыто, смело и честно заявляет…

Мне нравится

Что ты такой… мой…[5]

Аня игриво пританцовывает, не отпуская меня из голубого омута глаз. Ощущения превращаются в волны, что накатывают и накатывают, набирая силу и высоту. Они врезаются в тело, сотрясают мысли, сбивают дыхание. Стираю дистанцию, увлекаемый очаровательными обещаниями, о которых поет Аня. Она сжимает мою футболку в кулаке на уровне пупка, заканчивая выступление, зал наполняется овациями, а я думаю лишь о том, чтобы закинуть Никитину на плечо, уволочь ее подальше и сделать все, о чем она только что попросила. И даже больше…

– Класс! Ты, как всегда, шикарна, Анют! – выкрикивает Евгеша.

Забираю у Ани микрофон и протягиваю диджею не глядя.

– Съебался!

– Не впечатлило? – весело спрашивает Аня.

Опускаю ладонь на ее поясницу и дергаю на себя:

– А похоже?

– Оу, милый, – вызывающе хихикает она, чем заводит

Хорошая мысль, но сейчас легче барную стойку поджечь, чтобы вытравить отсюда всех зевак, чем оторваться от Ани.

– Идея со связыванием мне понравилась[6]. Попробуем?

– Ты меня или я тебя?

– Как пойдет.

– Только будь осторожен, – повторяет Аня слова из песни.

Малышка и правда неизлечимо больна. Да и я, похоже, тоже.

– Это вряд ли… – Медленно мотаю головой, наклоняясь ниже.

– Никита-а-а… – тянет Аня, пытаясь меня отпихнуть, – мы на работе!

– Угу. И сейчас начнется первое в мире порношоу барменов.

Разворачиваю Аню лицом к залу, подталкивая вперед, прижимаюсь со спины и кусаю ее за ухо. Она смеется, покачивая бедрами. Совсем страх потеряла… Вжимаюсь носом в волосы на ее затылке, вдыхаю крышесносный запах и через силу отступаю, бросив напоследок:

– Три минуты!

– Я буду здесь! – кричит Аня мне вслед, несомненно победив в этой перебранке.

Покидаю бар, прохожу через кухонный коридор и выбираюсь на улицу. Усаживаюсь на низкую скамейку, закуриваю и тупо смотрю сквозь серый дым. Ну вот и все, я становлюсь им, мальчиком-ебланчиком. И самое уморительное – мне глобально похуй: как это выглядит, что будет, зачем и почему. Мне ахеренно. Сложно – жуть, но это не умаляет всего остального.

– Влюбленный волк – уже не хищник, – посмеивается Дэн, проходя сквозь прореху в кустах.

– Ногу тебе прокусить? – ехидно спрашиваю я.

– Да не, не надо, – продолжает веселиться охранник, и я понимаю, что он тоже был в зале только что. – Хорошо, что ты вернулся, Клим. Кнопка без тебя такой не была, совсем с ума сходила.

– А теперь меня сводит.

– Ты и раньше нормальным не был. Переживешь.

– Тоже верно, – без обиняков соглашаюсь я.

– Ну ты это… Готовься, что ли. Знаешь, что моя вчера учудила? Прихожу домой, а она плачет. Не просто хнычет, прям ревет. Спрашиваю – что случилось? Не говорит. Два часа долбался, оказывается, пыль на полках появляется слишком быстро. Прикинь? Пыль!

Беззвучно смеюсь, а вот Денис не сдерживается: ржет так, что воробьи испуганно вылетают из кустов.

– Ну так твоя же беременная, – подмечаю я. – Сегодня придешь, она у тебя луну попросит, чтобы лизнуть. Вдруг вкусная.

– Это херня, – со знанием дела говорит Дэн. – Слышал шутку про краденый шашлык?

– Слышал.

– А про краденый с армянской свадьбы шашлык? Я думал, меня пристрелят, но ребята нормальные оказались, еще и лаваш дали.

– Бедолага, – теперь уже вслух смеюсь я.

– Все мы там будем, – высокопарно произносит он.

– На армянской свадьбе?

– Почти…

Дэн встает, по-товарищески хлопнув меня по плечу, и уходит обратно на пост. Сижу еще несколько секунд, докуриваю сигарету и втаптываю ее в пыльную землю. Любопытно, как будет выглядеть это «там», о котором сказал Денис? Торможу мыслительный процесс, потому что в голову лезут воспоминания о доме за высоким забором. Сплевываю горькую слюну и возвращаюсь в подвал. Пусть лучше мои мысли будут заняты выкрутасами Ани, чем этим дерьмом.

Глава 15

POV Аня

Шум громких разговоров, долбящая музыка, блеск бокалов с яркими коктейлями. Вокруг десятки глаз, но лишь одна пара, пристально следящая за мной, вызывает головокружительный эффект. Никита в своей стихии, лихо кружит по бару, и я готова признать – это мой лучший напарник, лучший командир и наставник. Стоит мне перестать биться в бессмысленных конвульсиях и попытках доказать свою пока еще несуществующую крутизну, как сковывающие путы ослабевают, больше не ограничивают, а скорее поддерживают. Никита точно знает, что делает, и я могу сомневаться в его методах, но никогда – в результате. Даже похабные чертики, что уже свободно прыгают из его головы в мою, озорно нашептывают:«Расслабься. Ничего не бойся. Делай что хочешь и как получается. Он рядом. Он подстрахует и, если нужно, все исправит».Меня заряжает этот план действий, поэтому я перестаю волноваться и попусту напрягаться. Полностью доверяюсь Никите и его указаниям и даже не замечаю, как время переваливает глубоко за полночь, как чековая лента вылетает из терминала и как сумма в кассе набирается такая, какой я еще не видела. А усталости все нет, наоборот, ловлю такой кураж, что могла бы отработать следом еще парочку таких смен.

Успеваю спеть несколько песен, немного поболтать с Ларой и девочками, согласиться на воскресную поездку, а еще узнать кое-что любопытное о своем недавнем знакомом. О Матвее. Оказывается, то печальное расставание, о котором он как-то упоминал, напрямую связано с нашей многоуважаемой старостой. Их напряженные отношения мне не привиделись, и это не просто дань школьному соперничеству. Соревнования между ними действительно были, но после выпускного эти бушующие чувства вдруг переросли в нешуточную страсть. Лариса и Матвей начали встречаться, только долго это не продлилось – расстались в октябре, Матвей не смог вынести того, что его девушка на все имеет свое мнение и во многом может быть лучше, чем он. Лара довольно красочно описывает его капризные истерики по поводу ее успехов, ультиматумы и обещания испортить ей жизнь, а затем рассказывает: в декабре Матвей настойчиво писал Вере, в конце февраля – Свете, и вот летом настала моя очередь. Всех подруг бывшей перебрал, чтобы ей насолить.

– Почему ты раньше мне не сказала?! – Я уже не без труда перекрикиваю мужчин, выбравших пятую песню «Короля и Шута» подряд.

Лариса ударяет указательным пальцем по оправе очков и ложится грудью на барную стойку:

– Если бы ты не игнорировала наш чат, то сказала бы!

– Мой косяк! – признаю я. – Последняя неделя была…

– Да! – не дожидаясь продолжения, выкрикивает староста. – Я так и поняла! Но сейчас-то все хорошо?!

Мышцы на моем лице напрягаются от довольной улыбки, и я активно киваю.

– И это главное! – добродушно говорит Лариса. – Ладненько! Пойдем мы! Мне еще этих двух тусовщиц спать укладывать!

– Уже?!

– А ты посмотри на них!

Вера висит на плече Светы, которая сама едва не засыпает. Аккумуляторы обеих девчонок явно стремятся к нулю.

– У нас неделя тоже была активной, завтра еще закрытие фестиваля в десять утра! – объясняет Лариса.

– Ты ведь утерла Матвею нос?! – с интересом спрашиваю я.

– Ну разумеется! Кстати, откуда у него синяк на роже?! Твой постарался?!

– Было дело!

– Передай ему большущее спасибо!

– Обязательно!

Прощаюсь с подругами. Открывшаяся правда о Матвее неприятно царапает самолюбие. Тоже мне, вселенская обиженка. А ведь так правдоподобно лапочкой прикидывался: отыгрывал заинтересованность, понимание. И как после такого хоть кому-то доверять? Куда ни плюнь, каждый преследует свои корыстные цели, где ты просто

Никита вручает наполненные пивные бокалы паре мужиков и шагает ко мне.

– Нужен перерыв?! – серьезно спрашивает он.

– Нет! Я в норме!

– Тогда чего глаза пучишь, будто придавило?!

Замахиваюсь обеими руками, Никита ловит их и рывком притягивает меня к себе.

– Тебя бы уже чем-нибудь придавило! – выплевываю я, ничуть не смутившись.

– Только если тобой! – заискивающе отзывается он.

Отворачиваюсь, укоризненно прицокнув, хотя идея мне не то чтобы не нравится. По эту сторону бара особо не порезвишься, хочется уже оказаться в более интимной обстановке без необходимости сдерживать эмоциональные порывы. Подаюсь вперед, чувствую, как грудь Никиты поднимается и опадает.

– Чуть больше часа осталось до закрытия. Потерпи, малышка. Я же терплю, – говорит он, отпускает мои руки, мимолетно погладив запястья, и отходит к кассе за новыми заказами.

Легонько встряхиваю волосами, возвращая фокус рабочим обязанностям, и поворачиваюсь к девушке, влезающей на освободившийся барный стул. Яркая помада тут же бросается в глаза, контур слишком ровный для разгара ночи, да и вся гостья выглядит точно с иголочки.

– Что для вас?! – вежливо интересуюсь я.

– Еще не определилась! – лучезарно улыбается она, прикрывшись меню и скосив лисьи глазки в сторону.

– Может, подсказать что-нибудь?!

– Нет! Спасибо!

Понимающе киваю и отвлекаюсь на уборку, как вдруг слышу:

– Молодой человек!

Вскидываю подбородок, лисичка активно подзывает к себе Никиту. Так вот оно что. С заказом не определилась, а с барменом даже очень.

– Чем могу, солнышко?! – обольстительно обращается к гостье Никита.

Ну конечно! С него станется! Не думая ни секунды, хватаю первую попавшуюся тряпку, чтобы создать видимость бурной деятельности, и подбираюсь ближе, навострив уши.

– Хочется чего-нибудь необычного! Слышала, ты можешь все!

– Врут! Я могу куда больше! Какой нужен эффект: полегче или так, чтобы на разрыв?!

– Так, чтобы утром мне было стыдно!

Никита демонстративно задумывается, а девица бессовестно пожирает его взглядом. На вид ей столько же, сколько и мне: восемнадцать-девятнадцать лет. Открытый топ демонстрирует загорелые плечи, тонкий палец с красным ногтем крутит прядь светло-русых волос. Никита опускает локти на стойку, потянувшись к девушке, и заговаривает тем самым низким и хриплым голосом, который легко просачивается сквозь окружающий шум и действует круче любого алкоголя:

– Как насчет «Алисы в стране чудес»? Уверен, тебе понравится.

Яростно сжимаю тряпку, убеждая себя не психовать раньше времени. Это всего лишь рабочий момент, Никита профи, он играет, но тетки за дальним столиком противно тянут: «Угнала тебя! Угнала! Ну и что же тут криминального?!»[7]

– Обещаешь?! – кокетливо уточняет гостья.

– А то! – самоуверенно заявляет Никита, принимает оплату и берется за дело.

Он виртуозно и быстро собирает напиток и приобретает еще одну верную фанатку. Терпение трещит по швам. Чувствую, как лопаются и без того хлипкие нити, как на ладонях искрят электрические разряды, и моя разумная часть машет ручкой на прощание.

– Приятной прогулки, Алиса! – Никита ставит бокал на стойку и придвигает его к девушке.

Она делает глоток, выглядывая из-за широкого обода коктейльной рюмки, и восторженно хлопает ресницами. Ну уж нет, чудесатая, закатай губехи. Глава фан-клуба имени Никиты Сергеевича против новеньких.

– Ух ты! Правда сказочно! И я, кстати, не Алиса, а… – На столешницу опускается заранее заготовленная салфетка с каракулями, но представиться девчонка не успевает, потому что аккурат по центру написанного имени вонзается нож, рукоять которого сжимаю я.

Гостья испуганно отдергивает руку и застывает. Тянусь к ней, сверлю угрожающим взглядом а-ля Клименко и произношу с его же интонацией, вольно используя цитату из книги Кэрролла:

– Куда-нибудь ты обязательно попадешь, Алиса, нужно только достаточно долго идти. Оставь в покое моего Шляпника, иначе узнаешь, кто такие Труляля и Пиздюля. Достаточно сказочно?!

Она моргает раз, второй. Косится на Никиту, но, по всей видимости, не получает нужной реакции, поэтому сползает с барного стула и мирно удаляется, прихватив коктейль. Шумно выдыхаю и дергаю нож, пытаясь вытащить его из столешницы, правда сила ревности оказывается куда больше, чем я могла предположить. Никита отталкивает мою руку, сам вынимает нож, убирает его, затем комкает салфетку и выбрасывает в урну.

– Отличный прицел! – резюмирует он так спокойно, словно вообще ничего не случилось. Снова свои адские антидепрессанты по венам пустил?

– Я не целилась! – заявляю с вызовом, находясь в точно обратном состоянии. Он же знал, что я все слышу и вижу! Знал и все равно… – Если ты сейчас хочешь отчитать меня за глупое подражание и ревность, не трать воздух! Я прекрасно понимаю, это работа и все дела, но смотреть на то, как ты любезничаешь с какими-то левыми девчонками, когда меня вечно качаешь на своих вонючих эмоциональных качелях, не собираюсь! Понравилась эта Алиса?! Можешь попробовать догнать ее, если не боишься, что я всю подставку с ножами тебе в спину запу…

Последнее, что я вижу перед обрушившимся на меня поцелуем, – улыбка, такая же широкая и счастливая, как у безумного Шляпника. Никита круто разворачивает нас, закрывая меня собой от гостей в зале, крепко держит мою голову, и я задыхаюсь под натиском его властных губ. Ноги подкашиваются, приходится вцепиться в каменные предплечья, чтобы не упасть. А Никита все целует меня и целует, так рьяно и жестко, что не понять… Наказывает? Поощряет? Ругает или хвалит?

– Все-все! – Я пытаюсь увернуться, вспомнив, что мы мало того что у всех на виду, так еще и на работе. – Угомонись! Здесь нельзя!

– Мне везде можно! – безапелляционно парирует он и кусает мою нижнюю губу.

– Никита! – взвизгиваю, ткнув его в грудь. – Меня уволят!

– Я только за!

– Зато я против!

– Ты сама меня завела!

– Я ничего не сделала!

– А тебе

– Аналогично! И это… – киваю ему за спину, – мы еще обсудим!

– Тебе придется сидеть голой у меня на коленях!

– Договорились!

Сверлим друг друга взглядами еще пару мгновений. Никита приподнимает уголок рта в демонической ухмылке, и я автоматически повторяю за ним. Я – его отражение. Одобряет он это или нет, тут уже ничего не поделаешь, само собой получается.

– В следующий раз ножи не трогай, еще себе палец отхватишь! Лучше швыряй бутылки, ладно?!

– Ладно! Но ты бы поумерил свое очарование, а то первая бутылка полетит в твою голову!

Никита пренебрежительно дергает бровью, я снова его зеркалю, и мы расходимся по разные стороны бара. Странно, мы сейчас вроде как поссорились, но вместо злости или обиды я чувствую мурчащее удовлетворение. Только что Анечка Никитина заявила во всеуслышание, что великий и ужасный Никита Клименко принадлежит ей. И он не опроверг это. Подтвердил. Оборачиваюсь: Никита стучит указательным пальцем по часам и произносит одними губами «тик-так». Да, я тоже уже жду не дождусь.

Завязываю мусорный мешок, выпрямляюсь и оглядываю пустой зал. Сотрудники ушли еще минут пятнадцать назад, я уже успела переодеться и съесть круассан с лососем, оставленный Радиком, но Никита с Максом так и не показались. Что они там делают вдвоем в кабинете? Деньги считают? Сплетничают? Причиндалами меряются? Направляюсь к кабинету управляющего, толкаю дверь и тут же получаю высокомерное:

– Выйди и зайди нормально!

Тело слушается быстрее, чем мозг обрабатывает информацию, но я все-таки ловлю себя вполоборота и злобно гляжу на Никиту, который вальяжно развалился на диване.

– Смена закончилась, хватит командовать мной. Мы домой поедем или нет?

– Или.

Хмуро поглядываю на Максима. Он встает из-за стола, тихонько посмеиваясь, и бросает Никите связку ключей.

– Только не разнесите здесь все, – просит управляющий. – Хотя… делайте что хотите.

Он покидает кабинет, вяло с нами попрощавшись. Никита раскручивает ключи на указательном пальце, а в его глазах демоны водят хоровод вокруг костра черного пламени.

– Что происходит? – уточняю обеспокоенно.

– Макс все-таки увольняется. Хочет уехать отсюда.

– Может, это и к лучшему, пойдет ему на пользу, но я не об этом спросила.

Никита поднимается с дивана и произносит то, что я не рассчитывала услышать когда-либо из этого грязного рта:

– Мы с тобой идем на свидание.

– Что? Ку-куда?

– Здесь недалеко.

– Ты серьезно? Прямо сейчас?

Он подбирается все ближе, крадет мое дыхание, остановившись в паре сантиметров, и опасно-притягательно вглядывается в глаза:

– Не хочешь?

– Я не… – Оглядываю свои измятые бермуды и серую футболку. – Я не одета и вообще выгляжу как…

– Да плевать, – обрывает Никита. – Кроме меня, тебя все равно никто не увидит.

– А кроме тебя, меня ничье мнение и не волнует, но я не хочу идти с тобой на свидание в костюме чудом выжившего в лесу полурослика.

– Аня, ты меня в костюме активированного угля окрутила, – насмешливо припоминает Никита. – Но если так хочешь принарядиться, то просто разденься. Костюм голой принцессы-ебанессы мой самый любимый.

– А чего это ты такой довольный? – Я подозрительно прищуриваюсь. – Никита, что ты опять придумал?

– У нас с тобой есть один незакрытый гештальт. Пора это исправить.

– О чем ты гово?..

Он подхватывает меня под колени, оборвав на полуслове, несет в зал и ставит у барной стойки с гостевой стороны.

– Хватит уже расспросов. Сейчас сама все увидишь.

Никита отходит к диджейскому пульту. Музыка фоном возвращается в зал, освещение меняется: основной свет гаснет, горят только лампы над баром.

– Садись, малышка. Чего застыла? – говорит Никита и проходит на рабочее место.

– Какого черта ты делаешь? – удивленно отзываюсь я, но на стул все же забираюсь.

– Доказываю, что никто не получает от меня больше, чем ты, моя ревнивая птичка-мозгоклюйка. – Ласковые нотки его хриплого голоса становятся еще обольстительнее вкупе с грубыми словечками. – У них только фантики, Аня, все конфетки твои.

– Ну да. Вот эти со вкусом козявок и грязных носков.

– Ты сама их выбираешь. Есть и другие.

Никита стягивает футболку через голову, отбрасывает ее и делает несколько неспешных шагов вперед. Нечаянно приоткрываю рот, сознание коротит. Этот его вид, здесь за барной стойкой, где я главный и единственный гость, как самый большой клубнично-шоколадный торт на планете.

– Аня, я знаю, что ты мне не доверяешь. Я тебе, к слову, тоже не очень. И мы будем исследовать прочность и честность друг друга еще хер знает сколько, пока у одного из нас или у обоих не кончатся силы или доебки. Я умею прикидываться, притворяться, но это не будет длиться долго и уж тем более никогда не станет правдой.Яне стану другим человеком. Даже ради тебя.

– Об этом я и не прошу.

– А о чем просишь? Что мне, блять, еще сделать, чтобы ты уже перестала сомневаться? На крови поклясться? Глаз себе выколоть в качестве жертвоприношения?

– Конечно нет!

– Тогда что?!

– М-м-м… ну-у-у… – Мой взгляд мечется от его лица к груди и обратно. – Вот на фига ты футболку снял?!

Никита раскатисто и громко смеется, устало трет глаза и вытягивает руку в сторону:

– Надеть обратно?

– Нет! – Резво его останавливаю.

– А вот ты свою лучше сними. Я бы с удовольствием на сиськи посмотрел, это расслабляет. И никаких пререканий, у нас был уговор на обнаженку во время обсуждений.

Действительно был. Дергаю за край футболки, выныриваю из нее, кладу на соседний стул и закрываю ладонью глаза, потому что меня обнаженка вообще не расслабляет, больше дезориентирует.

– Дай мне минутку.

– Хоть две.

Прохладная ладонь впитывает жар лба, мысли немного проясняются. Никита, как всегда, лупит наотмашь. Не извиняется, но старается исправить. Ругает, заставляет делать выводы, принимать не самые простые решения, а потом показывает и доказывает, что я ему совсем небезразлична. Он злится, но заботится. Ненавидит объяснять, но мне объясняет. Бесится и все равно не оставляет одну, если не считать тот роковой единственный раз. И это то, почему, независимо от всех недостатков Никиты, я совершенно точно и неотвратимо в него влюблена. Мы движемся навстречу: криво, медленно, со скрипом и пробуксовками, я еще и падаю постоянно, спотыкаюсь, но этот путь не напрасный, он ведет нас друг к другу. Мне не нужен ни кто-то другой, ни Никита в виде кого-то другого. Отношения под лозунгом «кнут и пряник» не пугают. Да, это

– Никита, – заговариваю вдумчиво, – я не хочу от тебя магических метаморфоз, не настолько я воздушная идиотка. Наверное, мы и правда еще знатно поколупаем друг другу мозги, но даже так я готова.

– Очень мило, малышка, но это все еще не просьба.

– Не бросай меня. – Убираю руку с глаз и продолжаю с критической смелостью, благодаря которой ни голос, ни единый нерв не колеблются. – Я знаю, меня шатает. Дай возможность выровняться. Дай немного времени, чтобы стать сильнее и увереннее. Продолжай направлять, наставлять, учить. Не факт, что я приму и пойму все, что стану точно такой же, как ты, или ровно той, какая тебе нужна, но если… Если я дотянусь до уровня, буду той, кем сможешь гордиться, кого уважать, слышать и слушать, то…

– Аня… – с незнакомой мне интонацией перебивает Никита: слишком тихо, будто сам боится себя услышать, –тымне нужна. Это все. Нет никаких уровней, до которых надо дотягиваться, и критериев, под которые подходить, тоже нет. А даже если и были, давно рассосались. И возможностей у тебя весь набор, любых, каких хочешь. Собирай себя, разбирай, узнавай, переделывай, думай, передумывай… Мне насрать! Меня это не пугает! Сейчас, в данный момент и в обозримом, насколько это возможно, будущем я не собираюсь бросать тебя. Разве это не очевидно? Все с точностью до наоборот. Я хочу увидеть, что там: с тобой, со мной, с нами обоими. И я увижу, сделаю для этого все возможное.

Стоп! Что?! Мне ведь не кажется? Я слышу почти обещание от человека, который не верит в них?

– Но, – строго произносит Никита, не позволяя мне растечься умиленной лужицей, – и у меня есть предел. Я все еще не могу дать тебе никаких гарантий, кроме одной. Если хоть что-то, хоть на чуточку, хоть на долю микрона выйдет за твой предел,тыдолжна меня бросить. Даже если я буду против. А я наверняка буду. Но когда ты попросишь, искренне попросишь меня свалить, я свалю. Вот это я тебе гарантирую.

Мое лицо вытягивается, легкие расширяются, притесняя безумно колотящееся сердце. Это оно, признание, я точно знаю, потому что сомнения сгорают в одночасье. Никита влюблен в меня. Влюблен сильнее, чем я могла бы мечтать, а может, и еще больше. Как по-другому объяснить этот пожирающий, одержимый взгляд, эти невидимые ленты, оплетающие тело, это пламя, лижущее кожу, и этот рокот, звучащий в моих ушах:«Моя. Моя, и только. Вся целиком!»Неужели Вася с его бредовыми заявлениями снова оказался прав? Мы с Никитой в одном положении, в одном состоянии. Моя любовь – это мания. Его – безумие. И при таком раскладе нам будет легче умереть в один день, чем снова расстаться.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – произношу ошарашено, отвечая и Никите, и самой себе.

– Это не ответ.

– Я все поняла, – бессовестно лгу, ведь поняла я только то, что важно для меня.

– Не похоже, – укоризненно говорит Никита.

– Придется поверить на слово.

– Эту опцию ты еще не заслужила.

– Значит, смотри за действиями.

– Так и планировал.

Закидываю ногу на ногу и выпрямляю спину, удобнее усаживаясь на барном стуле. Взгляд Никиты опускается к моей груди, и на холодном лице действительно проступает оттепель умиротворения. Его правда сиськи успокаивают? Хорошо бы только мои.

– А бармен меня сегодня порадует или в меню только душные разговоры? – спрашиваю я чуть веселее. Можно было бы, конечно, перелезть через барную стойку прямо сейчас и броситься голодной кошкой на Никиту, но упускать шанс на специальное обслуживание для меня одной – несусветная глупость.

Никита дергает шеей, двигает плечами, словно сбрасывает с себя напряжение и лишнюю тяжесть, а после упирается руками в стойку, растопырив пальцы, и смотрит на меня исподлобья. Мой чарующий бармен родом из ада.

– Что для тебя приготовить, малышка?

– То, от чего я забуду, что такое скромность и стыд, – отзываюсь, задышав куда глубже. – Сможешь?

– Легко! – объявляет Никита и устраивает для меня настоящее представление.

В мягком свете ламп серебрится барный инвентарь, сияет смуглая кожа, сверкают обоюдные улыбки. На аперитив получаю забористый шот на основе текилы и страстный поцелуй со вкусом соленого лайма. Затем тарелку легких закусок, принесенных с кухни, почти цирковой номер с жонглированием бутылками и коктейль с клубничным пюре, после которого еще один поцелуй через барную стойку совсем развязывает мне язык и отключает тревожность. Мы с Никитой болтаем, шутим, дразнимся. С каждой следующей секундой я чувствую себя все раскованнее, а с каждым новым вдохом Никита становится все жарче и притягательнее. Теперь я точно знаю, что то очарование, которое он использует для работы, и рядом не стоит с тем, на что он способен на самом деле. Темные волосы сексуально взъерошены, мышцы на обнаженном торсе так и хочется пощупать, а карие глаза уже обласкали меня и снаружи, и даже изнутри.

– Что там у нас с показателями скромности? – интересуется Никита, пока я бесстыдно наглаживаю его обнаженные плечо и грудь, наслаждаясь тем, что могу это делать.

– Нужен еще один коктейль. Покрепче.

– Уверена?

– Угу, – флиртующе мычу я.

– Хорошо.

Никита отходит к полкам с бутылками, а я пялюсь на его задницу.

– Не хочешь и штаны снять?

– После тебя, моя дорогая.

– Эй! Гость всегда прав!

– Еще пять с половиной лет тебе это не грозит!

– Почему это?

– Потому что лобные доли формируются к двадцати пяти.

– Что же ты себе постарше не нашел?

– Решил тебя под себя воспитать.

– Слышишь ты, воспитатель!

– С рождения слышу, – смеется он, продолжая собирать нужный реквизит, и я тоже хихикаю, подпирая щеку кулаком.

Несколько секунд спустя Никита возвращается ко мне. Смешивает что-то в шейкере и наполняет ледяную стопку. После ставит перед моим носом креманку на высокой тонкой ножке, поочередно наливает в нее цветные ликеры, закрывает верхним тонким слоем самбуки и вручает мне трубочку.

– Сначала это. – Он указывает на креманку. – Затем это. – Теперь тычет пальцем в стопку.

Послушно киваю, наблюдая, как загорается бамбуковая палочка, а за ней и коктейль: голубоватое пламя завораживающе танцует за стеклом. Никита встряхивает над бокалом металлической баночкой с корицей. Раз. И еще раз. Рассыпаются искры, огонь становится ярче, и с моих губ срывается восторженный вздох.

– Пей! – командует Никита, и я погружаю трубочку в напиток, втягивая щеки. – Теперь запивай!

Хватаю стопку и опрокидываю в себя: вкусы смешиваются, а перепад температур и текстур раскрывает их еще ярче. Облизываю губы, звонко причмокнув, и

– А можно еще?

– Нельзя! – Никита убирает бокалы со стойки и протирает ее. – Ты нужна мне в сознании, у нас есть еще одно важное дело.

– Секс?

– Это второе на очереди.

– Какое тогда первое?

– А ты не припоминаешь? Разговор был на этом самом месте несколько месяцев назад.

Ненадолго задумываюсь, но ничего подобного в голову не идет.

– Ты обещала мне танец на барной стойке, – подсказывает Никита.

– Не обещала! – отрезаю твердо, вспомнив тот день.

– Ну ладно, не обещала. Ты сказала, что мне придется тебя уговаривать.

– Верно. – Удовлетворенно киваю и чувствую, как приятно кружится голова от коктейлей и общей пикантной атмосферы. – Можешь, кстати, начинать.

– Уже начал, – снисходительно говорит Никита и выходит из-за стойки бара.

Разворачиваюсь на стуле, но Никита идет не ко мне, а к диджейскому пульту.

– Раздевайся и залезай на стойку!

– С чего бы? Ты еще ничего не предложил взамен.

– Присмотрись.

Музыка замолкает, половина ламп над баром темнеют. Никита клацает по кнопкам ноутбука и берет в руки один из микрофонов.

– Не-е-е-т, – тяну, широко улыбаясь. – Не верю.

– А зря. Ты реально думаешь, что я столько лет проработал в караоке и ни разу не пел? Так сильно ты еще никогда не ошибалась. Это зрелище, знаешь ли, не для всякой шелупони, но ты ведь и не одна из них.

Тело бьет мелкая дрожь, Никита не сводит с меня глаз, нахально подстегивая. Думает, не смогу? Испугаюсь? Стряхиваю кеды с ног, но все-таки недоверчиво поворачиваюсь к камере видеонаблюдения, что висит над баром.

– Они выключены, я проверил.

Въедливые червяки так и норовят заполнить мысли, позорное клеймо дает о себе знать ощутимым жжением, но я нахожу точку опоры в парне, что стоит в центре зала. В его непоколебимом виде, в колючем, но неосуждающем взгляде. В его принятии меня со всем дерьмом, к которому он и отношения не имеет. В силе его пламени, что однажды разгорелось и во мне.

– Что хоть за песня?

– Сюрприз.

– Лепс?

– Хуже.

Встаю на колени поверх высокого стула, расстегиваю пуговицу на шортах и приспускаю их.

– Продолжай… – говорит Никита в микрофон, и объемный звук из колонок делает его голос физически ощутимым.

Сажусь на барную стойку, вздрогнув от соприкосновения обнаженной кожи ягодиц с прохладным лакированным деревом. Шорты слетают на пол, и я поднимаюсь на дрожащих от волнения ногах, оставшись в одном белье.

– Умница, – со сладким одобрением произносит Никита, вдыхая в меня хмельной и порочный энтузиазм. – Ну, начнем…

Узнаю трек с первой ноты, а когда слышу те самые строчки в исполнении Никиты, то в меня будто стреляют из дробовика, только вместо раздирающей боли каждая клеточка сотрясается от воодушевления и блаженства.

Я выключил свет…[8]

Мышцы оживают, тело движется в тандеме с мелодией, а слова, которые я сама знаю наизусть, обретают совсем иную ценность. Никита хищной поступью направляется к бару, и все, о чем он поет, становится уже не чужим, а нашим: шанс на успех, боль от оков, которые мы стараемся снять. И сейчас нет места стеснению, нет простора для переживаний: мне все равно, как я выгляжу, хорошо ли двигаюсь, удачно ли выбираю ракурс. Это новый уровень обоюдного гипноза, где и я, и Никита полностью отдаемся во власть друг друга. Припев раскрепощает максимально, танцы в темноте еще никогда не были так буквальны и так прекрасны. С замахом поднимаю руки вверх, волны дрожи прокатываются по коже. Чувствую мягкую хватку на щиколотке и опускаю взгляд, едва не задохнувшись от распирающих чувств. Как Никита на меня смотрит… это непередаваемо, немыслимо, невозможно, но черти свидетели – все реально.

Второй куплет. И как бы сильно я уже ни любила этот трек, новая версия от Никиты занимает особое место. Никакой нежности, только обезоруживающая сила, обещающая спокойствие. Никаких уговоров, лишь уверенные заявления, не требующие дебатов. Ни капли мягкости, но именно эта демоническая манера действует на меня умопомрачительно сильно. Наверняка есть множество вещей, которые получаются у Никиты плохо, но артистизм не из их числа. Никита манит меня ладонью, и я опускаюсь на колени, не прекращая танец. Его рука между моих ног. Горю пламенем на кончиках бесстыжих пальцев, читаю мысли по подавляющему взгляду: все как просит. Слышу желанное «навсегда» и запрокидываю голову, прикрыв глаза, чтобы спрятать подступающие слезы абсолютного, ничем не омраченного счастья, но это далеко не конец. Никита помогает мне спуститься, откладывает микрофон и прижимается губами к уху, крепко обнимая. Последний куплет ставит точку в контракте, который уже подписан с обеих сторон. Никита призывает верить ему, и я верю. Верю, как никому больше не смогу.

Темнота сгущается, и танец становится парным. Руки, губы, тела. Музыка вместо постели, страсть вместо простыни и подушек.

– Хочу тебя, – шепчу я.

– Забирай, – отвечает он.

Разрушаем преграды, раздвигаем границы, избавляемся от предрассудков. Теряемся друг в друге, желая забраться глубже и остаться там как можно дольше. Необузданно, живо и дико. Остро, запретно, грязно. Не сдерживая голосов, не ища причин и оправданий. Цепляюсь за стул, приподнимаясь на носки, и жду каждый следующий грубый толчок, умоляя быть еще жестче до тех пор, пока совсем не теряю способность связывать слова и слышать собственные мысли. Поднимаюсь на самый пик хаоса, чтобы там, взяв Никиту за руку, с бесстрашным триумфальным криком броситься вниз.

– Нам за такое премию должны выдать, – хрипит Никита, вжимаясь ртом в мою щеку.

– Думаешь? – обессиленно хмыкаю я, поглаживая ладонями влажную спину, на которой бугрятся мышцы.

Колонки молчат, по залу прокатывается лишь шорох тяжелого дыхания. Никита помогает мне выровняться, натягивает штаны и хватает несколько салфеток из ближайшего диспенсера, чтобы стереть с моего живота следы нашего общего помешательства. О презервативе никто и не подумал.

– С этого момента тебе запрещено петь для кого-либо, кроме меня.

– О, как ты замяукала… – беспечно отзывается Никита, натягивая на меня футболку.

– Я серьезно. Это может стать причиной оргии.

Он порывисто усмехается, садится на корточки и поочередно надевает на мои ноги кеды:

– Не неси ерунды.

– Это не ерунда. Только посмотри, что ты наделал.

– Я наделал? Трахать тебя здесь в планы не входило. Половина вины на тебе.

Он снова вырастает передо мной, сунув в руки шорты, и ожидает ответа, которого нет и не будет. Я не считаю себя виноватой и его тоже не обвиняю. Мне все понравилось. Я бы даже повторила.

– Твою мать… Никитина… – прерывисто выдыхает Никита, словно прочитав мои мысли.

– Что? Это твое воспитание. Наслаждайся.

– Тебя еще пороть и

– Про пряники не забудь, одни кнуты не вдохновляют.

– Не забуду, – твердо кивает он. – Иди приведи себя в порядок, я пока тут все приберу, а потом поедем домой.

– Спать?

– И спать тоже.

Глава 16

POV Никита

Один. Один. Один… Вдавливаю ладони в пол, считая про себя отжимания. Тело уже ощутимо потряхивает, но это еще и близко не предел. Один. Один. Один… Через пару минут слух улавливает шорох. Поднимаю голову и вижу сидящую в постели Аню. Ее сонный взгляд проясняется, губы расплываются в нежной улыбке. Ночью в арсенале угроз Никитиной появилась одна действительно весомая – «я затрахаю тебя до смерти». И речь не про мозг. Сексуальный аппетит у малышки растет не по дням, а по часам, она определенно распробовала плотские утехи. И жаловаться в общем-то не на что, главное, самому теперь вывезти все то, что я в ней откопал.

– Восхищайся вслух, – говорю я и поднимаюсь в стойку на руках, продолжая отжиматься. Делаю упор на пальцы, соскакиваю на кулаки. Еще раз. И еще парочку.

– Какой же ты выпендрежник, – хихикает Аня, – но форма и правда впечатляет. Хотя я все же подозреваю, что твой внешний вид – происки дьявола. Тебе и стараться не нужно, чтобы выглядеть хорошо.

Опускаю ноги на пол и выпрямляюсь, тяжело дыша. Аня подтягивает пододеяльник к груди, ямочки на щеках становятся отчетливее, а пара прядей растрепанных волос на макушке напоминает кривые дьявольские рожки.

– Кто бы говорил, – ухмыляюсь я, подступая к кровати, и дергаю за край пододеяльника.

Лучи полуденного солнца ложатся на светлую кожу, и я заваливаю смеющуюся Аню на спину.

– Ты весь потный! – игриво отбивается она.

– О-о-о… Теперь тебя это смущает?

Немного дурачимся в постели, и без того хорошее настроение становится еще лучше.

– Какие планы на сегодня? – спрашивает Аня, совсем разнежившись в моих объятиях.

– Мм… – тяну я, размышляя. – Сейчас мы поедим, потом я сгоняю помою машину, еще в одно место заскочу, а вечером придумаем что-нибудь вместе. Идет?

– Идет. Кто готовит?

– Я заказал доставку.

Аня прижимается ко мне теснее и чувственно целует в шею. Затем неторопливо выбирается из хватки, сползает с кровати и натягивает пижаму. Смотреть, как Аня одевается, почти так же приятно, как и обратный процесс. Вот это меня размазало, кому расскажи – охереют. Хорошо, что я не трепло.

Раздается увесистый стук в дверь. Уже собираюсь подняться, но Аня меня останавливает:

– Я открою.

Закидываю руки за голову, глядя ей вслед, но вместо того, чтобы забрать еду, Аня пятится от приоткрытой двери.

– Как это понимать?! – звучит властный женский голос.

Дверь распахивается настежь, на пороге двое: разъяренная женщина, сжимающая потрепанную лакированную сумочку, и потухшего вида худощавый мужик. Нетрудно догадаться, что это за парочка, я как-то видел их на фото.

– Анна, ты совсем стыд потеряла?! Трубки не берешь! Не перезваниваешь! – надрывно вопит мать Никитиной и тут замечает меня, вытаращившись во все глаза. – А это еще что?!

Поднимаюсь и направляюсь к незваным гостям. Аня молча пялится в пол, совершенно растерявшись, а вот ее родительница незамедлительно переходит к активным действиям: она замахивается сумкой, и я едва успеваю увести от удара Аню, спрятав ее за своей спиной.

– Женщина, – хмуро произношу я, – угомоните свои таланты.

– Ты вообще рот закрой! И вон отсюда! Бегом!

Тихонько вздыхаю. Так вот откуда у Ани этот изредка проявляющийся командный голос и постоянные бурные истерики.

– Это вряд ли. Тут скорее вы, чем я.

Женщина меняется в лице: вместо возмущения на нем появляется угрожающая ярость.

– Как ты со мной разговариваешь, сосунок? – шипит она. – Валера, вышвырни его отсюда!

– Валера… – Перевожу взгляд на мужика, отсутствующий взгляд которого намекает на то, что он сам бы с удовольствием отсюда убрался. – Не советую раздувать конфликт. Мы еще можем спокойно все обсудить.

– Нечего тут обсуждать! Анна! – кричит мамаша и снова тянет руку к Ане, растопырив морщинистые пальцы. – Сюда иди, дрянь такая! Мы едем домой!

Отступаю еще на полшага. Малышка тоже, прилипнув ко мне. Она все еще ни слова не произносит, – значит, отдуваться придется самому. А ведь так хорошо день начинался…

– Она уже дома. Это ее квартира, она сама ее снимает. Вашей дочери куда больше, чем пятнадцать. Смените тон.

– Да заткнись ты уже! Не собираюсь я с тобой говорить! Значит так, Анна, либо ты сейчас же собираешься и едешь с нами, либо…

– Что? – холодно обрывает Аня, выходя из-за моего плеча, но все еще держится чуть позади. – Что ты сделаешь, мам? Обидишься? Перестанешь окружать заботой и вниманием? А может, лишишь меня ежедневных нотаций и плевков? Какая жалость. И ты еще удивляешься, почему я не брала трубки и не перезванивала последние пару недель? Никогда не думала, что дело и в тебе тоже?

– Ах вот как… – просевшим от клокочущей злобы голосом выдыхает женщина, и ее взгляд становится леденяще-пронизывающим. Она опускает руку с сумкой, расправляет плечи. – Хахаля себе нашла, и снова-здорово. Я так и знала, что ты не исправишься. Что ничего путного из тебя не вырастет. Как была проблемной, так и осталась. Все те слухи, что о тебе ходили, пересуды, разговоры, что таскаешься непонятно с кем и непонятно чем занимаешься, жалобы учителей… Думаешь, мне приятно было все это выслушивать? А?! И что теперь?! После всех твоих слезных обещаний, после того, как мы с отцом сделали для тебя все возможное, чтобы дать нормальную жизнь, ты опять за старое. Я знаю, где ты работаешь. Мне рассказали. Не в детском кафе, а в притоне по ночам! И чем, интересно, ты там занимаешься? Этого тоже оттуда притащила? – Она кивает на меня, но не сводит глаз с дочери. – Надеешься, что это надолго? Да он бросит тебя, как только натрахается! И правильно сделает! С такими шаболдами, как ты, так и нужно! Только к нам плакаться потом не приходи. Надоело. Взрослой стала, самостоятельной? Хорошо. Двадцатого числа каждого месяца я жду от тебя деньги на оплату кредита на твою учебу, от нас ты больше ни копейки не получишь. А если нет, то, клянусь, я сделаю все, чтобы ты вылетела из университета, как пробка из бутылки. Поняла меня?

Поворачиваюсь к Ане: ждать ответа от нее – дело гиблое, все силы брошены на то, чтобы не разрыдаться.

– Я вас понял. – Делаю шаг вправо, полностью закрывая Аню собой. – Денег за этот месяц сейчас отсыпать?

– Как будто они у тебя есть.

– Малышка, дай мои штаны. –

Она отходит к постели, поднимает джинсы с пола и возвращается, но замирает в нескольких шагах. Нашла из-за чего париться. Шагаю к ней, забираюсь в карман и достаю всю наличку, не пересчитывая, будучи уверенным, что там даже больше, чем нужно. Вчера я снял часть зарплаты, чтобы машину на диагностику отогнать и обновить комплектующие, еще Макс вернул один из долгов, да и чаевых мы с Аней нормально нарубили. Но все это ерунда, в данном случае – понты действительно дороже денег. Направляюсь к матери Ани и протягиваю стопку крупных купюр.

– Пришлите Ане всю сумму долга и номер счета, куда перечислить, – произношу ровным тоном и киваю на дверь. – Выход там же, где и вход.

– Тоже мне, защитничек… – презрительно хмыкает мамаша, выхватив деньги, и сдвигает их пальцами, раскрыв веером. Оценив сумму, она приглядывается ко мне внимательнее. – Я тебя насквозь вижу. Такие, как ты, лет через десять у меня в магазине начинают клянчить пиво в долг.

Обращаю внимание на главу семейства Никитиных, встрепенувшегося только при упоминании пива: у него либо жуткое похмелье, либо середина запоя. Больше чем уверен, сюда он пришел только потому, что женушка пообещала после этого бутылочку беленькой.

– Ну, ваш-то избранник совсем другое дело, – ухмыляюсь я.

Мамаша оскорбленно поджимает губы и разворачивается, пробормотав:

– Родила позорище. Идем, Валера.

Муж безропотно слушается. Запираю дверь за родителями Ани и неторопливо оборачиваюсь. Вот пришли-то на пять минут, а говна после себя оставили немерено. Аня так и стоит, скованная страхом, обидой и стыдом. Делаю шаг к ней, но она вдруг срывается с места.

– Пойду в душ, – бросает Аня и тут же скрывается за дверью ванной комнаты.

Ну конечно, рыдать в душе очень удобно: и умылась, и помылась. Качаю головой и иду к окну. Выкусываю сигарету из пачки, закуриваю, глядя, как мать Ани топчет пешеходную дорожку, о чем-то яростно рассуждая, а отец плетется следом. Вскоре они скрываются из виду, и я надеюсь, что мы не встретимся в ближайшее время, потому что вряд ли у меня еще раз получится быть таким вежливым.

Минут через десять наконец-то приходит курьер, но Аня и носа не показывает. Наматываю круги по квартире, стараюсь отвлечься, но чем дольше нет Ани, тем больше меня это бесит. Уж лучше бы она у меня на шее сопли пускала, чем так. Дергаю дверь в ванную комнату, которая оказывается незапертой. Шумит льющаяся вода, под потолком клубится пар. Открываю душевую кабинку, Аня сидит внизу, опустив голову и обхватив колени руками.

– Вареные креветки мы не заказывали, – говорю я, потянувшись к крану, чтобы отрегулировать температуру воды.

– Тебе пора ехать? Нужен душ? Я сейчас выйду. Пару минут.

– Да я сам зайду.

Переступаю низкий порожек и сажусь напротив Ани, привалившись спиной к стене. Жду десять секунд, двадцать, ничего не происходит. Ну какая же срань. И так всегда будет?

– Аня, – зову негромко.

Она немного приподнимает голову, только лица не видно из-за облепивших его мокрых волос.

– Никита, мне очень жаль. Жаль, что тебе пришлось…

– Забей, – перебиваю, потому что я последний человек, о котором стоит волноваться.

– Нет, не могу. Деньги… я все отдам.

– Ага, натурой.

– Не смешно!

– Ладно! – раздраженно повышаю голос. – Но возвращать ничего не нужно. И с остальным я тоже разберусь.

– Нет. Ты вообще не должен был этого видеть, все это выслушивать.

– Брось, было ожидаемо. Будь ты из благополучной и счастливой семьи, вряд ли бы повелась на такого, как я.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ровно то, что сказал.

Аня подвисает, по всей видимости обдумывая услышанное. У меня такое чувство, будто я немощного котенка с улицы подобрал. Он постоянно орет, ссыт по углам и царапается, но выгнать его не могу. А стоит ему свернуться калачиком у меня на груди и замурчать, и вовсе все становится не так уж и плохо.

– Иди сюда.

Повторять не приходится, ждать тоже. Аня протягивает руки, подползает ближе и утыкается носом мне в шею. По подрагивающей спине барабанят теплые капли, и я растираю их ладонями.

– От меня и правда одни проблемы.

– И что?

– Это все, что ты можешь сказать? – кисло усмехается Аня.

– А надо еще? Окей. Мать у тебя та еще высокомерная стерва, батя сраный алкаш. Слушать их не обязательно, верить их словам тоже, а подстраиваться под их ожидания – тем более. В этой сцене виновата не ты. Выбор был, и они выбрали скандал. Я не выставил их сразу только из уважения к тебе, не к ним. Поведи они себя по-другому, все могло бы сложиться иначе, но… Ты сама все видела. А про бабки забудь, даже думать об этом не смей. Я серьезно.

– Но…

– Тема закрыта!

– Знаешь, – мрачно произносит Аня, – я их ненавижу. Обоих. Может, я и правда была ужасным ребенком и выбрала не лучший способ для привлечения родительского внимания, но и они поспособствовали. Если я выросла позорищем, то это и их прокол. Я ведь им так и не рассказала о том, что случилось. Когда я пришла домой вся в слезах и крови после стычки с Сергеем, отец был в отключке, мать работала в ночную, а наутро они даже не спросили, что со мной. Один тупо не заметил, а вторая только брезгливо головой покачала, мол, я сама виновата, заслужила. И все. Это была вся реакция. Больше ничего.

Признание Ани стекает в воронку слива, но оставляет после себя ощутимую тяжесть.

– Никита… – По ранимости в интонации понимаю, сейчас будет тупой вопрос, ответ на который очевиден, но ей нужно его услышать. – Ты правда меня не осуждаешь?

Как же хочется съязвить, выплюнуть что-то привычно-небрежное, но вместо этого я обнимаю Аню крепче, выдохнув короткое:

– Нет.

– Врешь.

– Да с хера ли? Ты творишь кучу всякой дичи, но по большей части она безобидна.

– Ну, в сравнении с тобой так точно.

– А-а-а, то есть я тебя тут успокаиваю, а ты меня хуесосишь? – Впиваюсь пальцами в бока Ани, защекотав ее. – И не стыдно тебе?

– Я пошутила! Пошутила! – смеется она, брыкаясь, и отклоняется, наконец-то глядя мне в глаза. – Прости. Я должна была сама справиться. Хотя бы попытаться себя отстоять.

Мотаю головой, не принимая извинений, потому что они здесь не нужны:

– Ты научишься, а пока можешь мной прикрываться. – Она размыкает губы, но я не хочу слышать никаких возражений или оправданий. – Аня, никем ты не выросла, у тебя в запасе еще куча времени. Может, и родителей

– Черт мне самой нужен, – слабо улыбается она, поглаживая мою шею и плечи, будто пытается убедиться в том, что перед ней не мираж. – Кажется, твой максимум утешений подрос.

– На многое все равно не рассчитывай. Я в секунде от того, чтобы схватиться за ремень.

– А уже все. Мне полегчало.

– Да? Здорово.

– Ага, я вижу, как ты рад, – саркастично хмыкает Аня, но вмиг стирает с лица ехидство. – Спасибо, Никит. И за это, и за то, что заступился.

– На здоровье, – отвечаю, больше скривившись, чем улыбнувшись. – Мы обедать пойдем? Все уже десять раз остыло.

– Да-да, – как-то уж слишком активно отзывается она и поднимается, протягивая мне руку. – Тебе же по деловым делам нужно.

Хлопаю по ладони, встаю сам и сгребаю Аню в охапку, не выпуская из душевой кабины. Ни фига ей не полегчало. Притворяется. Еще и меня выпроваживает. Хочет одна остаться, чтобы страдать и накручивать себя? Что-то мне такой расклад не улыбается.

– Хочешь со мной? – спрашиваю я, утягивая Аню под лейку душа.

– А можно? – с радостной надеждой уточняет она.

– Ты вопрос слышала?

– А ты мой?

– Освоила навык вымораживающих разговоров?

– Училась у лучших.

– Если хочешь, то можно.

– А если нет?

– А если нет, теперь все равно поедешь! – отвечаю дергано, потому что максимум моего терпения вряд ли когда-то изменится.

Аня запрокидывает голову, отфыркиваясь от воды, и лучисто улыбается:

– Хорошо, что я хочу. Да?

– Хорошо, что я это понял еще до того, как спросил.

– Никита…

– Ну что еще?

– Я… я-я-я… – бормочет Аня.

Разворачиваю ее к себе лицом и целую, точно зная, что именно она собиралась сказать. Мне, в отличие от нее, слова не нужны.

POV Аня

Потягиваю безалкогольный клубничный мохито, глядя на проносящиеся мимо зеленые поля под урчание мотора и ненавязчивый дипхаус. День медленно перетекает в ранний вечер, и вопреки ужасной встрече с родителями, я не чувствую себя расстроенной или одинокой. Наоборот, стало гораздо легче от осознания, что я им не нужна и не важна, потому что и они мне тоже. Это не потеря, это приобретенная свобода. Свобода от критики, контроля и ожиданий.

После обеда мы с Никитой поехали на автомойку, потом в магазин автозапчастей. Затем заглянули в торговый центр, чтобы купить пару черных футболок, ведь шестьсот шестидесяти шести уже имеющихся Никите, видите ли, мало. Мне тоже кое-что перепало. Я не смогла пройти мимо белой футболки с изображением забавного чертика на левой стороне груди, а Никита сунул мне в руки еще и легкую светлую юбку длиной чуть выше середины бедра и настоял, чтобы я переоделась в обновки сразу в магазине. Оплатил все, естественно, он. В следующий раз стоит в книжный его затащить, такие покупки доставляют мне удовольствие даже больше, чем шмотки, но не стану пока наглеть слишком сильно. Никита кучу денег на меня сегодня потратил, а любые попытки обсудить этот момент уничтожает в зародыше.

Опускаю взгляд, смуглая ладонь покоится на моем бедре, немного забравшись под край юбки.

– Я что, уже стала содержанкой?

– А тебя это не устраивает?

– Да как-то… неловко.

– Привыкнешь, – отмахивается Никита.

– Но…

– Аня, – обрывает он строго, – не надо строить из себя непонятно кого. Начнешь зарабатывать больше меня, тогда и поговорим.

– И все равно…

– Я сказал – хватит. Прочитай, как я записан у тебя в телефоне, смирись и завались. И лимонад мне дай, пить хочется.

Перехватываю стакан в левую руку и протягиваю его Никите, подняв к лицу, чтобы он мог обхватить губами трубочку, а сама проверяю контакты в телефоне.

– «Повелитель моего тела», – читаю с экрана. – Ты не охренел, повелитель?

– А ты еще не выучила ответ на этот вопрос?

– И когда только успел?

– Все тебе расскажи, – ухмыляется Никита, сжимая мою ногу.

Ставлю стакан в подставку и обхватываю телефон двумя руками.

– Запишешь меня козлом, чертом или свинкой, я тебе татуировку со своим лицом и подписью прямо на жопе набью, – предупреждает Никита.

– Это нечестно, ты никаких нормальных вариантов не оставил, – делано хнычу я, все-таки изменив имя контакта, и убираю телефон в боковой карман двери, заметив, что мы проезжаем поворот к базе Расула. – А куда мы едем?

– На родину. Где твои родители живут: дом или квартира?

– Квартира, – отвечаю, насторожившись.

– Жаль. Многоэтажку поджечь будет сложнее.

– Никита…

– Да шучу я, – совсем не весело произносит он. – Просто потрахаемся у них под окнами. Покажем, какая ты взрослая.

– Никита!

– Что?! – теперь уже смеется он, прибавив газу. – Расслабься, мы к другим старикам. У Расула есть старший брат, у него – автомастерская. Мне надо поменять масло, проверить ходовую и тормоза.

– Тормозов у тебя нет.

– А вот это правда, – довольно соглашается Никита, и его рука ползет выше по моему бедру.

– Эй! – Я сжимаю его ладонь, останавливая. – Ты для этого мне юбку купил?

– Ну да. А для чего еще? – Он легонько щипает меня, а после возвращает руку ближе к колену. – Надень на меня очки, солнце слепит.

– А сам?

– Ты тоже ослепла? Не видишь, руки заняты.

– Рот бы тебе чем-нибудь занять, – ворчу я, но просьбу все равно выполняю.

– Я не против, только не за рулем. Хочешь, остановимся в посадке?

– Пошляк!

– Трусиха! – парирует он. – Угрожаешь, так дожимай!

– Домой вернемся, досуха тебя выжму! – заявляю так пылко, что у самой дрожат поджилки.

– Неплохо, принимается, – кивает Никита, выводя машину на обгон, и везет нас все ближе к ненавистному городу.

Минут через тридцать мы останавливаемся у небольшого дома из красного кирпича, утопающего в зелени деревьев и частично оплетенного плющом. Рядом находится большой гараж с вывеской «Автосервис». Никита знакомит меня со взрослой семейной парой, вышедшей нас встречать. Пышная женщина с добрыми глазами в свободном цветастом платье представляется Наной, а высокий седой мужчина с густыми усами – Маратом Джоновичем.

– Идем, дорогая, напою тебя чаем, пока мальчики с игрушками возятся, – гостеприимно говорит Нана и ведет меня к дому мимо ухоженных клумб.

Медленно ступаю по каменной дорожке и все-таки оглядываюсь на Никиту, который тоже смотрит мне вслед.

– Никуда он не денется! Не переживай! – хохочет Марат, хлопнув по плечу Никиту так, что тот аж покачивается. Сильный мужик, и не только физически, – энергетика, исходящая от него, искрит уверенным авторитетом.

Смущенно отворачиваюсь и поднимаюсь на крыльцо, следую за Наной и прохожу на внушительного размера кухню с овальным столом из темного дерева. Поначалу чувствую себя не в своей тарелке, но хозяйка оказывается

После двух чашек чая мне приходится отлучиться в уборную. Отправляюсь в небольшую комнатку и даже там умиленно улыбаюсь, глядя на ажурные занавески ручной вязки и яркие петуньи в вазоне на подоконнике узкой форточки. Справившись с делами, мою руки и уже собираюсь вернуться на кухню, как вдруг слышу голоса с улицы.

– Не лучшая идея. Стрелецкий не тот, с кого можно безболезненно что-то спросить, – говорит Марат Джонович.

– Тогда она останется ни с чем, – отвечает Никита.

– Послушай, ты уже молодец, что приехал…

– Вот только не надо меня этим говном кормить. Я…

– Никита, – обрывает его Марат Джонович, – давай все-такияс этим разберусь.

– Нет.

– Причина?

– Это не твои проблемы, – холодно произносит Никита. – Мне нужен только телефон Стрелецкого.

– Вот ты как всегда. Легче из корыта гоночный автомобиль собрать, чем уговорить тебя принять помощь. Когда ты уже поймешь? Не чужой ты нам. Не чужой! За квартиру деньги вернул, хотя мы с Расулом сразу тебе сказали, что это подарок…

– Вы отжали этот подарок. И денег там было хер да ни хера.

– Не важно! Ты никогда ни о чем не просишь, а если и просишь, то откупаешься, за все пытаешься заплатить. Так дело не пойдет. Вот кто тебя просил масло покупать? У меня тут что, масла нет?! Или колодок?!

– Не заводись, старичок, давление подскочит. Тебе что, деньги некуда девать? Троих сыновей мало? – иронично выплевывает Никита.

– Мало! Я восемь хотел! – грозно отрезает Марат Джонович. Вот это да, стальной мужик. Мое уважение. – И я люблю своих детей, Никита, но первому, кому бы я позвонил, если мне срочно понадобилась бы помощь…

– Прекращай.

– Все так и есть, сынок. Я тебе доверяю. А ты должен доверять мне.

Сама не понимаю отчего, но у меня сжимается сердце – резко, до жгучей боли. Никита молчит. Марат ждет еще пару секунд и продолжает:

– Я сам попробую связаться со Стрелецким. Не обещаю, но хоть что-то да выясню. Договорились?

– Угу.

– Не слышу, – строго цедит Марат, и я узнаю в этом давящем тоне самого Никиту.

– Договорились, – не слишком охотно, но соглашается он.

– Ну вот и все. Выбрасывай уже окурок. Давай закончим с машиной поскорее, Нана сегодня приготовила твое любимое рагу.

Тихонько выскальзываю из уборной, переваривая услышанное. Нана ждет меня на кухне, нацепив на нос круглые очки и держа в руках планшет.

– Я обещала тебе фото внуков показать, – воодушевленно говорит она. – Если ты еще не передумала, кончено. Их много.

– Фотографий или внуков? – весело отзываюсь я, занимая рядом стоящий стул.

– И того и другого, – усмехается Нана, разворачивая ко мне планшет. – Мне эту штуковину невестка подарила и помогла рассортировать все по папочкам.

Количество детей во всех возможных декорациях и настроениях действительно поражает. Через какое-то время мне даже кажется, что это никогда не закончится, но забавный щебет Наны скрашивает затянувшийся процесс. Правда, я все равно путаюсь в лицах и именах членов этой большой и, несомненно, дружной семьи.

– Кстати, а ведь у меня и Никитина папочка есть. Хочешь взглянуть?

– Спрашиваете еще. – Я взволнованно подбираюсь, ведь теперь мне становится по-настоящему интересно.

– Фотографий мало, от него не допросишься. Он в прошлом году в больницу с переломом ноги попал, так мы только через три месяца узнали. И то потому, что Гарик от кого-то случайно услышал, что Никитка наш на костылях прыгает.

– А что случилось?

– С квадроцикла вылетел. Или как эти маленькие машинки на больших колесах называются? Я ему столько раз говорила, нельзя так жизнью рисковать. Не слушает же! Ох, да кто меня вообще тут слушает? Они с Арамом у нас два самых непутевых гуся. Один от байков своих никак не отлипнет, хотя уже дядька в три раза больше меня, а второй то с парашютом прыгнет, то в горы полезет, то с водопада на лодке надо спуститься. Никита как на моря свои укатил, так и сердце мое места не находит, – причитает Нана и передает мне в руке планшет, который кажется куда тяжелее, чем прежде.

Горы, водопады, экстремальные увлечения. Я и понятия не имела. Жизнь Никиты за пределами нашего округа – темный лес. Мы познакомились здесь и существуем словно в пузыре без времени, движения и роста, но сам Никита давно не отсюда. У него где-то там есть свое место, и даже не одно. А будет ли оно у меня? Будет ли оно рядом с ним?

Просматриваю фото, которых насчитываю всего тринадцать штук. Почти на всех Никита снят издалека на фоне завораживающих природных пейзажей: море, лесная чаща, вершина горы с видом на соседний хребет. Есть пара фото и за стойкой бара, явно сделанных профессиональным фотографом, от которых во рту становится сухо, но последнее производит самый яркий эффект. Такого Никиту я не видела, даже не представляла.

– Да-а-а… – трогательно тянет Нана, заглядывая в экран. – Ему здесь еще и восемнадцати нет. Расул сфотографировал исподтишка.

На снимке худощавый, сгорбленный мальчишка, сидящий поверх строительных лесов на полупустой территории пруда. Никита смотрит куда-то вдаль, повернувшись в профиль и зажав в зубах сигарету. На голове нет привычной густой шевелюры, все сбрито под ноль, а над ухом что-то синеет – похоже на надпись, но букв не разобрать. Это татуировка? На черепе? Так вот почему он сказал, что я никогда ее не увижу.

Экран гаснет, потому что я слишком долго разглядываю фото. Осторожно опускаю планшет на стол, не в силах вынырнуть из мыслей о прошлом Никиты.

– Анечка, – вдруг с материнским трепетом обращается ко мне Нана, – я никогда не вмешиваюсь в личную жизнь детей. Это ваш путь, ваш выбор. Ты хорошая девочка, я это сразу поняла, поэтому просто хочу сказать… – Ее голос начинает дрожать, и я испуганно поворачиваюсь. Нана снимает очки, трет левый заслезившийся глаз и прижимает ладонь к пышной

– Ничего, – утешающе произношу я. – Все в порядке.

– Я не знаю, что там между вами происходит. Чем Никита успел или захотел с тобой поделиться. С мальчиками, да и с мужчинами, которые все равно по большей части застревают где-то в подростковом возрасте: с ними бывает непросто. Со всеми. С любыми. Но Никита… он…

– Да, – говорю я, позволяя ей не подбирать слов, ведь понимаю, что она пытается донести.

– Я желаю ему счастья, Анечка. Бед он уже натерпелся. Столько, сколько и злейшему врагу не пожелаешь. Про таких говорят – ребенок, лишенный тепла, сожжет весь мир, чтобы согреться. И Никитка жжет все. И мир вокруг, и себя самого. Я боюсь, что однажды он все-таки сгорит. Будь ты моей дочкой, наверное, я сказала бы тебе бежать и не оглядываться…

– Я не побегу, – перебиваю, сама от себя не ожидав такой прыти и уверенности, а встретив окутывающий чистой заботой взгляд, еще и решаюсь продолжить: – Мне и самой тепла особо не досталось. Этот огонь, про который вы говорите: он не ранит, он правда греет. Возможно, когда мы оба, и я, и Никита, наконец, согреемся, он утихнет. И больше не придется ничего и никого жечь.

Нана берет мои руки в свои мягкие ладони и бережно сжимает, пытаясь сдержать слезы. От этого жеста у меня тоже щиплет в носу. Мы молчим, но в этой тишине я нахожу какое-то обволакивающее успокоение. Поразительно, как малознакомый человек может обладать таким большим и добрым сердцем, чтобы вместить в него всех без разделения на своих и чужих. Может, с родственниками Никите и не повезло, но близкие люди у него есть. Хорошие люди, которым уж точно не наплевать на его благополучие. Наверное, именно поэтому в Никите такое противоречивое смешение личностных качеств и принципов. Он взял всего понемногу, перекроил под себя и носит, точно защитную экипировку.

– Очень хочется в это верить, моя дорогая, – почти шепчет Нана.

– И мне тоже, – сипло отзываюсь я, легонько стиснув ее руки. Именно такой женской поддержки мне невероятно не хватало. Простодушной, безукоризненной, с искренними волнениями и бескорыстными намерениями, без жестких рамок и четких указаний, как правильно или должно. С верой и надеждой, которые, как я думала, уже не восстанут в моей душе.

– Ты можешь обратиться ко мне в любое время, Анечка. Если что-то будет нужно. Поговорить, спросить, сообщить.

– Хорошо. Давайте я запишу ваш номер. Могу и фото Никиты слать иногда, если хотите.

– Еще бы! – радостно восклицает Нана, берет свой телефон и вручает мне. – Свой номер тоже запиши. И прости еще раз за мягкотелость. Я уже и не думала, что доживу до момента, когда Никита приведет к нам девушку.

– Я что, здесь первая? – уточняю удивленно, вбивая цифры и посылая гудок на свой телефон.

– Первая. И надеюсь, останешься единственной.

– Я постараюсь.

– Он пусть тоже старается.

Вспоминаю весь сегодняшний день и заявляю, ни капли не слукавив в угоду Никите:

– Он старается.

– Вот и славно, – с облегчением произносит Нана и замирает, прислушиваясь. – О! Идут работяги! Как вовремя! Поможешь накрыть на стол?

Глава 17

POV Аня

Отъезжаем от дома из красного кирпича, уже окутанного сумерками. Желудок полон под завязку, на плечах все еще чувствуется тепло прощальных объятий Наны, а в ушах гремит наказ Марата Джоновича – беречь себя и сильно не баловаться. Это был чудесный вечер, завершившийся замечательным ужином. Никита, конечно, был немногословен и частенько отвлекался на телефон, но его уважительное отношение к Гурамовым не подлежит сомнениям.

Поглядываю влево. Никита держит руль одной рукой, а во второй снова мобильный, информация в котором, по всей видимости, не самая радужная.

– Придется еще кое-куда заехать, – звучит мрачное подтверждение догадки.

– Ладно, – отвечаю я, ощутив, как меня прижимает к спинке сиденья от растущей скорости.

Интуиция посылает тревожные звоночки, но я ничего больше не уточняю. Мы движемся к центру города, проносимся по знакомым улицам. Мимо вокзала, администрации, Дворца культуры и старого парка, на площади которого отмечают праздники и устраивают свадебные фотосессии, а потом въезжаем в один из «золотых» районов. Здесь, по местным слухам, живут предприниматели и бизнесмены, но на деле статус у большинства немного иной. За высокими заборами, каждый из которых сто́ит как небольшая квартира, прячутся еще более помпезные дома. Никита сворачивает на одну из широких подъездных дорожек, где уже стоит один темный автомобиль, но не останавливается, сразу сдает назад и разворачивает машину в обратном направлении.

– Аня… – заговаривает Никита, так и не заглушив мотор.

– Я буду здесь.

– Хорошо. Это быстро. – Он шарит рукой по полу у заднего сиденья, достает деревянную биту и выбирается наружу.

Выглядываю в открытое окно, сердце испуганно разгоняется. Никита с ходу сшибает зеркало на чужой машине, несколько раз ударяет по капоту, и по улице разносится вой сигнализации. Из калитки тут же выскакивает парень, чей образ в свете фонаря кажется знакомым – тот самый яйцеголовый, что приходил в караоке на прошлой неделе. Он бросается к Никите, истошно ругаясь, но в последний момент медлит, так и не решаясь подойти вплотную.

– Я хочу просто поговорить!

Никита ничего не отвечает, только замахивается в направлении лобового стекла.

– Стой! Я уезжаю! Уезжаю! Ну ты и псих!

Никита отступает в сторону, указывая битой на водительское место. Яйцеголовый взбешенно фыркает, отключает сигнализацию и молча садится в машину, заводит мотор и отъезжает от двора. Поворачиваю голову, когда чужой автомобиль равняется с нашим, и мы с водителем мимолетно встречаемся взглядами.

– Калитку запри! – раздается командный голос, а затем неприятный металлический лязг.

Никита возвращается за руль, надавив на педаль газа раньше, чем успевает захлопнуть дверь.

– И правда быстро, – пораженно произношу я и тянусь к ремню безопасности, будучи уверенной, что сейчас начнется злобная гонка, но мы больше никуда не спешим.

Никита сворачивает с этой улицы на соседнюю, неторопливо едет все дальше. Вот торговый центр с единственным работающим кинотеатром в городе, школа, при виде которой моя кожа покрывается колючими мурашками.

– Никита… – тихонько зову я, потому что его спокойная манера вождения и молчание напрягают даже больше, чем всплеск эмоций.

– Просто катаемся, – мирно отзывается он.

Похоже, его голова сейчас занята какими-то дьявольскими планами, и я решаю не вмешиваться.

Маршрут ведет к окраине, где находится заброшенный промышленный комплекс по производству соковой продукции. Еще до моего рождения он был градообразующим предприятием, теперь же – пристанище для разного вида сброда, а часть

– Бывала на заброшке? – вдруг спрашивает Никита.

– Пару раз, – отвечаю я.

– На вечеринках «волков»?

– Угу. А ты?

– Тоже, но больше чем пару раз.

– Ты бы им подошел. Если бы поступил в Волковский колледж, мог бы стать королем.

– Не признаю подобного рода иерархии. Детская муть.

– То есть генералом тридцать третьей школы ты тоже не был?

– Мне предлагали, но я отказался. Да и свалил я отсюда до окончания школы.

– У тебя нет аттестата?

– Есть. И диплом о вышке тоже. – Хитрая улыбка появляется на губах Никиты, и он круто выворачивает руль, делая крюк.

Цепляюсь за ручку двери, чтобы меня не болтало по автосалону, дожидаюсь, когда маневр закончится, и поправляю волосы. Никита берет пачку сигарет, достает одну из них зубами, и я щелкаю у его лица зажигалкой прежде, чем он успевает попросить об этом.

– Вот так сервис, – довольно бормочет он.

– Все для тебя, – устало ухмыляюсь я и откидываюсь на спинку кресла.

Теплая ладонь опускается на мое бедро, за окном мелькают редкие огни, и безмятежность просачивается сквозь кожу прямо к нервным окончаниям, отключая напряжение. Мы снова проезжаем по центру города, но с другой стороны: мимо музыкальной школы и двенадцатой гимназии, а затем сворачиваем в переулок и останавливаемся у ржавых задних ворот стадиона, что уже лет десять ждет реконструкции. Никита выключает фары, выходит на улицу и, к моему огромному удивлению, отпирает и распахивает ворота. Заезжаем вовнутрь, паркуемся под пышными елями, за которыми прячется футбольное поле, окруженное раздолбанными трибунами.

– Как ты это сделал?

– Они все еще запирают этот въезд на бутафорский замок.

– В каком смысле?

– В таком, что открывается он с полтычка любым мелким ключом.

Тихонько киваю и оглядываюсь по сторонам. Тускло горит один-единственный фонарь, вокруг никого, только машины сверкают вдалеке, сквозь щели забора.

– Зачем мы здесь? – спрашиваю я.

– А что такое? Страшно? – маньячно интересуется Никита.

– С чего бы? Уединенное, тихое местечко. Почти романтично.

– Тебе вся херня романтичной кажется, – хмыкает он, упираясь затылком в подголовник. – Просто захотелось заехать. Раньше я приходил сюда, когда было паршиво. Сейчас все иначе.

Он склоняет голову, глядя на меня. Сердце замирает, накапливая силу, и бьет в ребра так, что я едва могу вытерпеть.

– Спрашивай, Аня.

– Что… – Мой голос взволнованно подрагивает. – Что спрашивать?

– Что хочешь. Не припомню, чтобы у тебя были проблемы с придумыванием вопросов.

Я нервно облизываю губы и опускаю ресницы. Еще недавно я думала, что мне необходимо полное досье на Никиту здесь и сейчас, но за сегодня уже узнала немало, и это произошло само собой. У нас с ним так быстро все закрутилось, что в прошлый раз, что в этот, но есть вещи, которым требуется время. Мы можем постепенно разгадывать друг друга через принятие, а не через насилие.

– Посмотрим на звезды?

Никита недоверчиво хмурится, а я радостно улыбаюсь, нащупывая вслепую ручку двери.

– Удивлен? – Хитро хихикаю и выбираюсь наружу. – Идем!

Запрыгиваю на капот, опираюсь на руки и поднимаю взгляд. Ночное небо, как всегда, пленит своей темной глубиной и мистическим мерцанием. Через несколько секунд чувствую руки на талии и немного развожу колени в стороны, подпуская Никиту ближе.

– Помнишь, как ты впервые привез меня на базу Расула?

– Помню. Веселая выдалась ночка.

– Да-а-а… – тяну я, не сводя взгляда с сияющих точек. – Мы тогда увидели падающую звезду, и ты сказал, чтобы я тебя не загадывала.

– Было такое, – подтверждает Никита, поглаживая мою поясницу.

– Но желание я все-таки загадала. Хочешь узнать какое?

– А как же та чушь про «не сбудется»?

– Так оно уже сбылось. – Я опускаю подбородок и кладу руки на плечи Никиты, видя звезды уже не в небе, а в его темно-карих глазах. – Хорошо, что я тебя не послушала.

Он прячет взгляд за опущенными ресницами, напрягает щеки и рот, пытаясь сдержать улыбку, но тщетно. Провожу ладонями вверх по его шее, обхватываю щеки и наклоняюсь вперед. Поцелуй не заставляет себя ждать, и я даже не знаю, кто из нас целует другого первым. Взаимный порыв перетекает в неспешное слияние. Только мы, обоюдные чувства и звезды, которые, что бы ни случилось, навсегда запомнят этот момент и не позволят забыть его нам.

Вскоре Никите, как всегда, становится мало моих губ, поэтому его поцелуи стекают ниже: подбородок, шея, ключицы, а руки шаловливо забираются под одежду. Таю от его наглых касаний и зарываюсь пальцами в густые волосы, задевая уши, как вдруг вспоминаю кое-что любопытное.

– Никита, – зову я.

– Мм?

– У меня все-таки есть вопрос…

Он останавливается и выпрямляется, приподнимая брови в намеке, что внимательно слушает. Потираю кончиками пальцев местечко на его правом виске и спрашиваю:

– Что здесь написано?

– Нана… ну болтушка… – Никита укоризненно качает головой. – Так вот чего ты такая удовлетворенная. Все уже выведала?

– Не все, но кое-что. – Деловито дергаю плечом. – Ты не любишь фотографироваться, вечно влипаешь в неприятности. Увлекаешься экстремальным туризмом, как будто с твоим характером и так экстрима не хватает. А еще ты никому ничего о себе не рассказываешь.

– Ну, в общем и целом…

– Не съезжай с темы, – строго обрываю я. – Что там за татуировка?

– Послание для патологоанатома, – дерзко бросает Никита.

– Что? – Непонимающе хлопаю ресницами, а Никита остается все так же непоколебим. – Какое еще послание?

– Не вскрывать.

Смотрю на него, он – на меня. Проходит пять секунд, десять. Только мультяшных сверчков не хватает для максимальной абсурдности момента. Я все жду, когда Никита скажет, что пошутил, но он лишь заливается хохотом от моей реакции.

– То есть ты серьезно посчитал это хорошей идеей? Набить на черепе – «не вскрывать»?!

– Все еще считаю.

– И ради этого налысо побрился?

– Нет. Налысо меня в больнице побрили, когда башку зашивали.

Легкий ветерок сдувает веселье. Забираюсь пальцами под челку Никиты, нащупывая толстый, длинный шрам.

– Да, – подтверждает Никита.

– Как это случилось?

– Отчим решил в парикмахера поиграть. Перестарался.

Глубоко вдыхаю, но это не помогает потушить злобное пламя. Насилие оставляет не только физические шрамы, но моральные, что еще страшнее, ведь их нельзя замаскировать или зашлифовать. Никто не рождается монстром, никто не приходит в этот мир злым или жестоким. Мы становимся теми, кем нас делает окружение, и если вокруг одна опасность,

– Надеюсь, он мучается, – произношу негромко, но четко.

– Ему точно хуже, чем мне, – так же приглушенно отвечает Никита, и мы вновь, не сговариваясь, тянемся к губам друг друга.

Поздний летний вечер в этом дрянном городе, где живут страхи, обиды и люди, причинявшие боль, вдруг становится самым большим откровением. Мы можем переступить через прошлое. Не забыть, но двигаться дальше. Обхватываю задницу Никиты, рывком притягивая его ближе, и позволяю углубить поцелуй. Возбуждение разливается по телу густой лавой, дурные мысли затихают, а я не могу надышаться запахом летнего дождя, хоть на небе сегодня не было ни облачка.

– А что это тут? – хихикаю я, отстранившись, и вытаскиваю из кармана спортивных штанов Никиты блестящий пакетик, который нащупала пару секунд назад.

– Это презерватив, Аня, – саркастично вздыхает Никита, перехватив мою руку у своего лица. – Мы же не хотим повторять вчерашнюю ошибку?

– Ты их по всем карманам распихал?

– Еще нет, но план примерно такой.

– Не можешь держать себя в руках рядом со мной? – дразняще спрашиваю я.

– Могу, – отзывается Никита мне в тон.

– Но не хочешь.

– Не хочу.

Единственный зажженный фонарь, стоящий неподалеку, мигает пару раз и гаснет, и на моем лице появляется довольная ухмылка.

– Используем его по назначению? – Я легонько покачиваю презервативом перед глазами Никиты.

– Напрашиваешься на секс в машине? – подозрительно щурится он, но я вижу его ликующее предвкушение.

– На машине, – поправляю я, осматриваясь. – Зрителей вроде нет.

– Как же плохо я на тебя влияю…

– Может, в моем случае это неплохо? – размышляю вслух. – Знаешь, кем я была здесь? В этом вонючем лягушатнике. Нелюбимой дочерью. Непутевой ученицей. Безмозглой шлюшкой, жаждущей внимания и одобрения тех, кто сам ни хрена из себя не представляет. Я жила в мире фантиков, все, как ты и говорил. Сама была таким фантиком. До встречи с тобой казалось, что меня сожрали. Во мне и так было немного, а после всего случившегося ни кусочка не осталось, но теперь… – Приподнимаю подбородок, втягивая носом воздух, и выдыхаю с блаженной улыбкой. – Я хочу показать огромный, жирный фак всем, кто считал меня никчемной, жалкой и ущербной. Их мнение больше ничего не значит. Этот город больше ничего не значит, потому что я здесь с тобой. Потому что ты рядом. Ты не делаешь меня хуже, Никита. Ты делаешь меня…мной. Девушкой, что влюблена без памяти. Девушкой, которая чувствует свои желания так ярко, как никогда раньше. Той, которая хочет все конфеты, всех вкусов и видов. Которая наконец-то поняла радость настоящего момента, без привязки к прошлому и опасений за будущее. Первое не изменить, а для второго она готова постараться на пределе возможностей, чтобы сохранить и…

Никита стискивает мою талию и приподнимает, чтобы усадить ближе к краю капота.

– Сколько же ты болтаешь, – говорит он, водя губами по моим.

– Еще скажи, что тебе неприятно это слышать, – ухмыляюсь одурманенно и вздрагиваю от покалывания на внутренней стороне бедер, где ловкие пальцы уже выводят чувственные узоры.

– Этого я не говорил, но можно было сократить до «пошли они».

– Пошли они, – шепотом повторяю я, дергая за шнурок на поясе Никиты.

Он набрасывается на меня с жадной нежностью, с похотливым трепетом и одержимым упоением. Обертка презерватива летит на землю, сладострастное урчание прошибает с головы до пят, заставляя мышцы сжиматься, обволакивая и принимая. Обнимаю Никиту за шею, прижимаясь лбом к его лбу, и покачиваюсь от уверенного толчка. За ним следует еще один и еще в ритме с каждой секундой.

– Классная у меня юбка, да? – выдавливаю сквозь прерывистое дыхание.

– Да, мне тоже нравится, – говорит Никита, навалившись на меня чуть сильнее.

Скрещиваю ноги за его спиной, ловлю ртом воздух, тихонько застонав. Взгляд мечется от любимого лица к звездному небу, расплывающемуся мутным пятном, а обстановка добавляет небывалой остроты. Хочется закончить поскорее в попытке избежать обнаружения, но в это же время процесс слишком увлекает, чтобы думать о скором финале.

– Тише, малышка… тише… Ты же не хочешь с фараонами объясняться.

Напрягаю руки, подтягиваясь выше, и прижимаюсь губами к шее Никиты, чтобы заглушить голос. Чувствую на языке пульс – бешеный, такой же, как и у меня.

– Аня…

– Да? – сбивчиво откликаюсь я.

– Аня…

– Что?

Крепко держусь за покачивающиеся плечи и вглядываюсь в лицо Никиты. Кроме моего имени он больше ничего не произносит, но продолжает повторять его так часто, с таким неуемным желанием, что оно само по себе становится исповедью. Отрывистые поцелуи вторят движениям тел. Хриплые вздохи разлетаются в стороны и растворяются в окружающем мраке. Это не просто секс. И слово «трахаться» здесь совсем неуместно. Возможно, мне в очередной раз хочется оправдать глупый поступок, недостойный приличной девушки, но это лучший момент из всех, что случались с нами. Я ощущаю Никиту всем естеством. Он со мной. Мы по-настоящему вместе. Против всего мира и всех его обитателей, если придется.

Ветер обдувает влажную кожу, ритм слияния сотрясает окружающую нас тихую тьму. Никита вдруг становится спокойнее, но я на грани, поэтому качаю бедрами навстречу, запрещая ему медлить.

– Еще! Пожалуйста!

– Ну хоть где-то как следует просить научилась, – отвечает Никита и дает куда больше, чем я попросила.

Вонзаюсь зубами в кожу на его плече, сдавленно запищав. Он держит меня крепко и властно, и только дрожь в спине выдает момент обоюдной слабости, после которого мы еще на несколько минут остаемся в молчаливых объятиях друг друга.

– И ебали мы этот город, – насмешливо произносит Никита, глубоко дыша и зарывшись носом в мои волосы.

– Буквально, – сладко отзываюсь я. – Отнесешь меня в машину? Кажется, я не чувствую ног.

Он тихонько смеется, чмокнув меня в висок, подтягивает штаны, поправляет на мне белье и юбку, а затем поднимает на руки, как принцессу. И плевать, что мне это определение никак не подходит. Большинство принцесс – дуры, думающие о чем угодно, кроме личного счастья, а я надеюсь в будущем избавиться от этого ярлыка. Я не хочу быть хорошей, умной или правильной. Я хочу быть счастливой. Взгляд тянется ввысь, где мерцает тонкий след упавшей звезды. Как символично. Широкая радостная улыбка отпечатывается на моем лице, потому что просить сейчас не о чем.

– Голову, – предупреждает Никита, опуская меня в пассажирское кресло.

Хлопает дверь, и я беру в руки телефон, чтобы кое-что исправить. Уже не за Никитой, за собой. Наименование контакта, записанного как «Разрушитель моей психики», исчезает, вместо него появляется новое. Никита садится за руль, заводит мотор и заговаривает, комично подражая

– Дорогой дневник… Этот черт только что разложил меня на капоте, и мне очень понравилось. Скорее бы повторить.

– Не угадал.

– Тогда что там такого важного?

– Хочешь взглянуть?

Разворачиваю телефон, свет от экрана падает на невозмутимое лицо Никиты.

– «Я его загадала», – читает он. – Ты так глупо потратила свое желание. Надо было денег просить.

– А ты мне на что? Заработаешь.

– Вот ты и привыкла быть содержанкой.

– К хорошему быстро привыкаешь, – отвечаю деловито. – Мы домой поедем или еще в одно из твоих мест для свиданий заскочим?

– Раскомандовалась, – хмыкает Никита, выкручивая руль.

– Не нравится?

– Нужно привыкнуть. И это не одно из тех мест.

– Да что ты? Мне уже чувствовать себя особенной?

– А ты так себя чувствуешь?

– А ты это планировал?

– Ты этого хотела бы?

– Ты на это рассчитывал?

Переглядываемся с Никитой и, одновременно ухмыльнувшись, отворачиваемся к лобовому стеклу. Покидаем территорию стадиона, а следом и город, который теряет свою угнетающую власть. Темная трасса ведет в направлении настоящего дома, в салоне автомобиля негромко играет музыка.

– Как я записана у тебя в контактах? – спрашиваю с беззаботным любопытством.

– Посмотри, – бросает Никита.

Беру его телефон, ожидая увидеть что-то вроде «малолетней дуры», но упираюсь взглядом в блеклое «Аня Никитина».

– Как-то скучно, – резюмирую я, скривившись.

Никита выхватывает у меня телефон, стучит по экрану и возвращает. Читаю новое наименование, веселее не становится, – «Она меня заебала».

– Очень мило…

– Главное, правдиво.

– Бедненький, – ехидно отвечаю я и стираю два последних слова и добавляю черное сердечко. – Вот так получше. Перепишешь, я тебя ночью налысо побрею и рядом с твоей первой татушкой набью вторую – «там все равно ничего нет».

Никита разражается задорным хохотом, забирает у меня телефон, мельком глянув на экран, и бросает на приборную панель. Переключает передачу и обхватывает рукой мое бедро. Свожу колени вместе, зажимая его ладонь, и расслабленно растекаюсь в кресле. Улыбка все не сходит с моего лица.

Глава 18

POV Никита

Территория вокруг озера принадлежит муниципалитету, поэтому рассчитывать на благоустроенность не приходится. Пляж засыпан желтым песком, в котором можно найти все: от золотой цепочки до неизлечимой болезни, на берегу несколько беседок из говна и палок и деревянный туалет для лучшего слияния с природой. Ах да, еще унылая мангальная зона, где студенты-желторотики жгут куриное мясо, к которому я и за миллион не прикоснулся бы. Я бы вообще не согласился на подобное сборище, но в данном случае это не отдых, а работа в роли недружелюбной половинки одной несносной малявки.

Аня болтается в окружении подруг, пока я наблюдаю со стороны, сидя на скамейке в тени беседки. Утром у нас состоялся разговор о моем отъезде, и информация была принята без соплей и истерик, что уже ни фига себе прогресс. Пусть малышка сегодня развлекается, а я прослежу, чтобы веселье было приличным. В моем понимании, конечно. Все хорошо, что одобрено мной. Все, кроме этого гребаного комбинезона. Аня замечает мой пристальный взгляд и шагает ближе. Сегодня она собрала верхнюю часть волос на макушке, видимо, для лучшей связи с космосом, и отжала у меня пару черных очков, заявив, что они идут к ее прическе. Я не спорил. Ей и правда к лицу.

Малышка поднимает очки с носа на лоб, смело усаживается ко мне на колени и закидывает руки на плечи.

– Сделай моську попроще. Ты всех распугаешь.

– В этом и смысл.

Она закатывает глаза и поглядывает на подруг:

– Мы тут закончили. Девочки предлагают искупаться.

– Ты не полезешь в эту рыгачку. Еще кишечных инфекций нам не хватало.

– Я хотела просто позагорать.

– Это можно.

– Присоединишься? Я намажу тебя кремом от солнца, а ты – меня, – игриво предлагает Аня, как со стороны вдруг доносится знакомый отвратительный смех, словно старый кошак пытается отрыгнуть застрявший в горле шерстяной ком.

Выглядываю из-за плеча Ани, она тоже оборачивается, и ее хватка становится чуть крепче. Володя жмет руки каким-то пацанам, рыжая прилипала ластится к его крупному пузу, что стало еще больше с момента нашей последней встречи. Странно, я думал, от орального секса не беременеют. Парочка замечает нас с Аней и впадает в ступор: на лице Володи появляется испуганная гримаса, рыжая и вовсе таращится так, будто увидела всадников Апокалипсиса.

– Хочешь, уберу их отсюда? – спрашиваю Аню.

– Нет, – размеренно отвечает она. – Я знаю, что он сделал, но не помню этого. А вот он помнит, что сделал ты. Помнит ведь?

– Не сомневайся.

– Тогда ему хуже, чем мне, – цинично произносит она и приветливо вскидывает руку. – Здорово, Володь! Давно не виделись! Как жизнь?!

Вова бледнеет от ужаса, на пухлых щеках проступают бугры от сжавшейся челюсти. Рыжая бурчит что-то нечленораздельное, поспешно утаскивает любимого подальше от беседки, и Аня презрительно хмыкает, провожая их взглядом. Не могу сдержать горделивый оскал. Моя девочка. Так его.

Перебираемся на пляж, и следующие несколько часов проходят в бесцельном валянии на покрывале под палящим солнцем. Вокруг студенческая тусня – «Б» в кубе: бухают, базарят, бесятся. Знакомлюсь с некоторыми ребятами, но не пытаюсь их запомнить. Суть в том, чтобы они запомнили меня и то, кем я прихожусь Никитиной. Мой недавний клетчатый оппонент тоже снует неподалеку, но, поздоровавшись издалека, так и не решается подойти. Самое забавное, боится он, похоже, не меня, а старосту группы Ани – Ларису.

– Принести тебе колы? – спрашивает Аня, погладив меня по спине, в которую она втерла столько крема от солнца, что я теперь неделю буду отмываться.

– Да, давай, – соглашаюсь сонно. Жара так разморила, шевелиться совсем не хочется.

– Девчонки! А вам? Принимаю заказы.

– Я буду пиво.

– Мы тоже!

Аня встает с покрывала, и, как только отходит достаточно далеко, я тут же слышу серьезный тон Ларисы в обращении ко мне:

– Никита, можно вопрос?

– Валяй.

– На этот раз у вас с Аней все серьезно?

– Переживаешь за нее?

– Да, – уверенно заявляет Лариса, чем вызывает искреннее уважение.

– Рад это слышать.

– Ты не ответил.

– Мой ответ аналогичен твоему.

– Рада это слышать, – повторяет она за мной и как ни в чем не бывало возвращается к беседе с подругами.

Классная девка, командный голос отточен, критическое мышление на уровне – хорошая компания для Ани. Точно лучше, чем была до этого. Володя и его рыжая все еще где-то здесь. Смелых из себя строят, но получается только тупых. Наглядное олицетворение фразы «каждой твари по паре».

Проходит еще немного времени, Аня все не возвращается. Приподнимаюсь на руках и оглядываю дальнюю

– Я считала тебя подругой, Аня! Подругой! А ты… из-за тебя…

– Какой, к чертям, подругой, Вика?! Ты последние мозги пробухала?! Или Вова тебя уже и пиздить начал?!

– Это ты мне говоришь? Та, что трахается с психопатом, который невинных людей калечит? Сама-то вон! Синяки тоналкой замазала!

– Это засосы, – не тушуясь, исправляет Аня и сразу идет в новую атаку: – И что ты там сказала про невинных? О Вове речь? Это он-то невинный? Да твой…

– Даже не пытайся, я все знаю. Ты втрескалась в него, а он тебя кинул. Поэтому ты и решила отомстить, завидовала мне, натравила своего больного…

– Слушай сюда, – глухо рычит Аня, теперь ее голос еще больше напоминает мой собственный, – Вова меня изнасиловал, снял это на камеру, а потом шантажировал…

– Брехня! Ты сама на нем висла! – выкрикивает рыжая. – Это ты во всем виновата! Позорная шлю…

Шлепок прерывает речь, рыжая жалостливо всхлипывает и скулит.

– Эй! Какого хера?! – ревет Володя, а значит…

Мой выход.

Выворачиваю из-за угла. Володя несется со стороны параши, но стоит ему заметить меня, как шаги становятся тише. Аня держит сгорбившуюся Вику за волосы и что-то взбешенно цедит, наклонившись к ее лицу, а затем отпихивает прямо в руки парня.

– Она меня ударила, – пьяно хнычет рыжая, прижимая ладонь к щеке, но Володя ничего не предпринимает, ведь за спиной Ани уже стою я.

– Скажи спасибо, что песком не накормила! – выплевывает Никитина.

– Можем это исправить. Нас как раз двое на двое, – добавляю обманчиво весело и обхватываю плечо Ани, отчего ее стойка становится еще увереннее.

– Клим… – опасливо произносит Володя. – Мы же все уладили.

Судя по красным пятнам на роже, он уже успел попробовать паленый коньяк из пятилитровой бутылки. С прилипалой, похоже, тоже поделился. Но это не повод для жалости. Они могли свалить, пока была возможность, сами виноваты.

– Это не тебе решать. Что думаешь, малышка? Мы и правда все уладили?

– Даже не зн-а-аю… – задумчиво тянет Аня. – Вика-то не в курсе всей ситуации. Володь, и не стыдно тебе тайны хранить от любимой?

Взгляд Вовы мечется от ее лица к моему, будто в его крошечном мозгу барахлят нейроны. Он, по всей видимости, никак не может понять, почему слышит меня, когда рот открывает Аня.

– Ты что, не похвастался ей свой шикарной операторской работой? Стольким успел показать, а своей единственной и неповторимой не стал?

– Не успел, – подсказываю я, ведь того видео с Аней больше не существует.

– Какая жалость, – печально отзывается она. – Но ничего, у него еще полно талантов. Я права, Никит?

– Как никогда.

– Да-а-а, он и в роли главного артиста хорош. Это видео хоть успел показать? И как тебе, Викуль? Впечатлило? Надеюсь, ты не словила комплекс неполноценности оттого, что Володенька твой оказался оральных дел мастером.

Вова кривит губы и раздувает ноздри. Он хочет ответить. Очень хочет, но не может. Кишка тонка.

– Чего молчишь, Володь? Тут все свои, – непринужденно продолжает Аня.

– Стесняется, – ухмыляюсь я.

– Ты-ы-ы! – тычет в меня пальцем рыжая. – Мразь! Чтоб ты сдох! Понял?! А ты, потаскуха! Что вообще несешь?!

Вова грубо хватает ее за предплечье, зажимая ладонью рот, и собирается увести. Разбежался!

– А кто вас отпускал? – хлестко спрашиваю я, и им приходится остановиться. Все козыри у нас в руках. – Володь, ты бы и правда объяснил хуйлуше своей, как дела обстоят на самом деле. Базарит она больно много, и все не по делу.

– Клим, – скорбно вздыхает он, опустив голову.

– Что такое, дружочек? – вновь первой включается Аня, говоря все ласковее и вместе с этим безумнее. – Некомфортно тебе? Не нравится, когда шантажируют? Удивительно, да?

– Что ты хочешь от меня, Ань? Чтобы я раскаялся? Извинился?

Рыжая прилипала дергается в последний раз и затихает, обращаясь в слух. Аня отворачивается в сторону, вытянув губы, и хлестко прицокивает.

– Не-а. Извинения мне не нужны, а в твое раскаяние я никогда не поверю. Просто хотела поболтать, не чужие же люди. Жертвы привязываются к своим насильникам. Ты не знал? Я вряд ли тебя забуду, да и ты меня тоже. Но я смогу с этим жить. А ты как? Справляешься?

Моя ладонь, лежащая на плече Ани, горит. Кажется, еще пару секунд, и расплавится кожа. Это потрясающе-страшное чувство, будто я только что своими глазами увидел рождение сверхновой и смог к ней прикоснуться, оставшись в живых.

– Вика, если он тебе так и не сознается, напиши мне. Я, так уж и быть, в честь нашей былой сучьей дружбы скину тебе тот видосик. Поверь, там есть на что посмотреть. Хоть знать будешь, кого целуешь. Вот теперь свободны.

Володя затравленно сглатывает, пот струится по его лбу, как у поросенка на скотобойне. Рыжая ловит мысленный клин, что неудивительно, ведь Аня красиво расставила ловушки для малолетского любопытства. Уже думаю словесно подтолкнуть парочку, но они удаляются сами, загребая лапами песок. Чистая победа. Горжусь.

Аня лениво разворачивается ко мне и морщит нос.

– Хочешь меня отчитать?

– Тебе полегчало? – задаю вопрос наперерез.

– Да не особо. Кошмарить их не так уж весело, как я думала. Зато теперь Вика знатно потрахает Володе голову, да и себе заодно.

– Так и будет, но вряд ли их это разведет.

– Тут ты прав. Его если говном намазать, она оближет.

– Звучит как отличный сиквел. Собрать съемочную команду?

– Нет! – возмущается Аня, хлопнув меня по груди.

– Просто предложил, – отмахиваюсь я, и Аня вдруг сникает: опускает голову и плечи. Вот и погасла моя звездочка. – Эй…

– Все нормально. Я думала, что… – отвечает она подавленно и разочарованно мотает головой. – Такое нельзя ничем перекрыть. А месть ни фига не сладкая.

Ее слова уже не просто царапают – рвут. Больная жалость к этой девочке мутирует и вбирает в себя десятки других чувств. Я и не думал, что кто-то сможет стать для меня настолько важным.

Аня поднимает лицо, с ее губ срывается не то вопрос, не то утверждение:

– Но ты ведь со мной…

Она всматривается мне в глаза уже не в поисках спасательного каната или опоры, а с измученными благодарностью и верой, что приподнимают уголки ее губ в слабой, но такой сладкой улыбке. И в этот момент я понимаю, что построю ей такую опору, навяжу столько канатов, чтобы и землетрясение магнитудой девять

Успеваю только кивнуть в подтверждении ее слов, как в кармане шорт дребезжит телефон.

– Ответь. Вдруг это Люцифер звонит, чтобы сообщить о том, что готов и меня удочерить.

Беззвучно хмыкаю и вглядываюсь в дисплей мобильного, прикрыв его ладонью от солнца. Номер незнаком, набор цифр странный: звонок со стационарного телефона.

– Слушаю.

– Здравствуйте, – звучит вежливый женский голос. – Вас беспокоит Лидия Степановна Рябинина, главный врач отделения интенсивной терапии. Антонова Мария Константиновна ваша мать?

– Верно.

– Как я могу к вам обращаться?

– Давайте ближе к делу.

– Мне жаль это сообщать… – Дальше слушать необязательно, все понятно по тону.

– Адрес больницы, – произношу я и, получив ответ, завершаю звонок.

Аня, топчущаяся рядом, ничего не спрашивает, просто ждет.

– Мне нужно… – начинаю было я.

– Заберу наши вещи и попрощаюсь с девчонками.

– Ты…

– Встретимся у машины, – собранно сообщает она и тут же уходит, давая понять, что оставаться здесь не собирается.

Останавливаюсь у подъезда и поворачиваюсь к Ане, которая хоть и молчала бо́льшую часть дороги, но думала очень даже громко.

– Точно не хочешь, чтобы я поехала с тобой? – уточняет она.

– Я не знаю, сколько времени это займет. Мне будет спокойнее, если ты останешься дома.

– Передумаешь, сразу позвони, и я…

– Хорошо, – соглашаюсь, не дослушав.

Аня распахивает дверь, но мнется перед выходом, а затем резко разворачивается и обхватывает меня, ощутимо дрожа. Наверное, так она хочет выразить поддержку, но мне это не нужно, а вот ей, похоже, да. Обнимаю ее одной рукой, прижимаюсь губами к горячему лбу.

– Мне очень жаль, Никит…

Чувствую фантомную тяжесть на шее, словно Аня вешает на меня невидимый якорь, созданный из ее чувств, желаний и надежд. Боится, что меня унесет? Смоет волной гнева или сожалений?

– Постараюсь вернуться поскорее, – отзываюсь монотонно.

– Я буду ждать тебя дома, – тихо произносит она, глубоко вдыхает и наконец-то выбирается на улицу.

Выезжаю со двора, поглядывая в зеркало заднего вида. Малышка стоит у подъезда до последнего, а ее якорь давит на мою грудную клетку. Увесистый. Только бы и правда удержал.

Пролетаю по городу, оставляю машину на первом свободном парковочном месте и взбегаю по ступеням широкого крыльца одного из зданий медицинского комплекса. Дергаю пластиковую дверь и оказываюсь в холле центральной областной больницы. Футболка липнет к спине, лоб покрыт холодным потом, в ушах белый шум. Направляюсь к стойкам регистрации, на середине пути меня ловит высокая женщина в возрасте, чье сочувствие в тусклых глазах подсказывает – она тот самый врач, от которой поступил звонок.

– Прошу прощения. Вы сын Антоновой?

– Никита, – все-таки представляюсь я, потому что ее обращение что-то надламывает во мне.

– Пройдемте в кабинет, пожалуйста.

– Это не…

– Никита, прошу вас. Лучше поговорить в спокойной обстановке.

Она терпеливо ждет моего ответа. Едва заметно киваю и следую за врачом в светлый холодный кабинет. Занимаю стул перед широким столом напротив окна и тут же отворачиваюсь из-за бьющих по глазам солнечных лучей, проникающих сквозь щели жалюзи. Под потолком гудит кондиционер, из-за которого кожа покрывается колючими мурашками, и я невольно передергиваю плечами.

– Я могу его выключить, – степенно произносит женщина, усаживаясь за стол с противоположной стороны.

– Не нужно. Говорите.

– Напомню, меня зовут Лидия Степановна, я главный врач отделения интенсивной терапии, где наблюдается ваш отец…

Резко поворачиваю голову, и женщина замолкает.

– Он не мой отец.

– Прошу прощения. Отчим.

– Лидия Степановна, – нетерпеливо цежу я, – не могли бы вы…

– Конечно. У вашей матери случился инсульт, второй за последние полгода. Она наблюдалась не у нас и, насколько я знаю, реабилитацией после предыдущего случая пренебрегла…

Мой взгляд цепляется за настенные механические часы. Секундная стрелка дергается, и я чувствую это сквозь череп.

Тик…

«Никита, сынок…»

Так…

«Я люблю тебя, малыш…»

Тик…

«Мы будем жить в большом доме. Тебе там понравится…»

Так…

«Никита, Коля хороший. Ты только слушайся его…»

Тик…

«Что ты наделал? Никита! Что ты наделал?!»

Так…

«Убирайся! Вон из моего дома! Выродок! Как ты мог? За что?!»

– …Кровоизлияние… – Слух улавливает обрывок фразы врача.

– Мне все это неинтересно, – перебиваю я. – Она умерла. Что дальше? Что требуется конкретно от меня?

– Примите мои собо…

– Принимаю.

– Никита, если вы хотите немного побыть…

– Я хочу, чтобы вы объяснили мне порядок действий. – Мой тон становится грубее, но все еще в рамках приличий, учитывая ситуацию.

– Похоронами будете заниматься вы сами?

– А вы видите здесь кого-то еще?

Не знаю, сколько точно проходит времени, но по ощущениям – вечность. Справки, нескончаемые соболезнования и это сраное: «Сын. Сын, сын, сын. Сын!» Солнце давно село, но я так и торчу в тачке рядом с нотариальной конторой, хоть и попрощался с ритуальным агентом уже черт знает когда. На соседнем сиденье ворох непригодившихся копий документов, поверх которых лежит справка о смерти. Вот и все, что осталось от матери: бумажки с печатями из государственных учреждений, подтверждающие существование, и… я, получается.

Осознание неотвратимого приходит внезапно. Удар бетонной плитой должен быть не таким оглушающим. До этого момента я был уверен, что новость о кончине матери меня не тронет, не заденет, даже не всколыхнет ничего. Думал, готов к этому. Верил, что она умерла для меня еще очень давно и все стадии принятия пройдены, но ни хера. Реальность оказалась страшнее, а неоспоримый факт таким едким, что я чувствую, будто некоторые клетки тела отмирают одна за другой. И это не поддается контролю, самоуговорам или рациональному анализу. Даже ненависть, переросшая в закостенелое безразличие к этой женщине, не помогает справиться с выжигающей внутренности горечью.

Спасение было так близко. У матери еще мог быть шанс, пусть не на нормальную жизнь, но хоть на какую-то. Свободную. Ее собственную. Что она успела сделать? Помнила ли хоть один день без страха за следующую секунду? Они вообще у нее были, хорошие дни? Пытаюсь вспомнить улыбку матери, но перед глазами только безобразные гримасы и семейный портрет над кроватью.

Хватаю пачку сигарет, в ней пусто. Щиплю пальцами переносицу до боли, чтобы прийти в себя, но не получаю ничего, кроме онемения и невообразимого чувства вины. Это я. Все из-за меня. Нужно было закончить, добить Николая. Разрубить эти позорные цепи раз и навсегда и тогда… Боль слепит, жжет роговицу глаз. Вспоминаю, как кричала мать, сидя у искалеченного тела. Как

Обхватываю шею, тру затылок, сжимаю. Прикладываю ладонь к груди, снова тру. Дыхание становится частым, прерывистым. Между мясом и кожей словно появляется тонкая, но плотная оболочка неподходящего размера. Мне тесно. Жарко. Затем холодно. Блуждаю среди хаотичных мыслей, каких-то сюрреалистичных, слишком ярких и резких. Путаюсь. Не понимаю, откуда они. Было это на самом деле или же нет. Слышу какой-то голос. Кто-то поет, плачет, шепчет. Успокаивает, умоляет, истязает. Опускаю голову, схватившись за руль. В ушах гремит смех. Не веселый, страшный. Он ломает и пугает, пробирается в каждую щель, заполняет собой, отнимает и калечит. Боль в затылке давит вниз еще сильнее. Не могу дышать. Зажмуриваюсь крепче, пытаюсь сделать вдох, но тело не слушается. Перед глазами цветные блики, за ними образ. Лицо. Уродливое, дикое. Николай. От стоит перед распахнутым окном, улыбается и что-то говорит… что-то…

«Я все равно заберу ее с собой».

Покачиваюсь, прижимаясь спиной к креслу. Хватаю ртом воздух, еще и еще до тех пор, пока дыхание не выравнивается. Моргаю раз, другой, взгляд немного проясняется. Стираю пот с лица и, нащупав ключ в замке зажигания, завожу мотор с четким намерением –я отправлю его за ней.

До больницы еду недолго, даже не замечаю, как оказываюсь на парковке. Поздним вечером здесь полно свободных мест, поэтому останавливаюсь ближе к крыльцу и попутно обдумываю хоть какое-то подобие плана. Первоочередное – попасть в палату к Николаю. Может, для парня, потерявшего мать, сделают исключение во времени визитов? Было бы неплохо. Выхожу из машины и успеваю сделать лишь пару шагов вперед, как за спиной раздается свист. Оборачиваюсь: чуть наискось стоит черная иномарка, на капоте сидит Глеб и отводит сигарету от лица, выдыхая сизый дым.

– Ты опоздал! Их обоих уже готовят к транспортировке в морг! – радостно объявляет он. – Ну представляешь, какой сказочный финал?! И умерли они в один день!

Дергаю шеей, в голове что-то щелкает, похоже на те часы из кабинета врача. Тихо, но отчетливо.

Тик…

Так…

Глеб заливается злорадным хохотом, спрыгивая с капота, и шагает ко мне.

– Слышал, ты уже тут постарался. Похороны, все дела. Не поделишься номером ритуальщика? Можем уложить родителей рядом. Все-таки они были такой красивой парой. Такой счастливой семьей. Кстати, прими мои искренние соболезнования.

Тик-так. Тик. Так.

Звук все громче, Глеб – ближе. Он так сильно похож на отца: рожей, голосом, повадками. И я уже не могу различить, кого именно вижу перед собой, но точно знаю, что хочу с ним сделать.

– Что с тобой, Никитка? Хоть улыбнись. Ты же ненавидел его до усрачки, сам к койке приковал. И не отрицай, мне твой друган все рассказал. Тот, которого ты чуть не придушил из-за девки. Ты, звереныш, никогда не понимал одной простой истины – нельзя срать, где ешь.

Тик. Так.Щелчки ускоряются.Тик-так. Тик-так…

– Ну да ладно, эти козыри мне больше не нужны. Мамки твоей нет, а ты под ногами мешаться не станешь. Тебе из наследства все равно ничего не светит. Думаешь, я не понял, ради чего ты впрягся? Хотел, чтобы тетя Маша все себе захапала, а потом передала тебе. Увы, братишка. Теперь отцовское добро станет только моим.

Тик…

– Жаль, конечно, что я с твоей подружкой не успел познакомиться. Это ведь та же или другая? Мм? Серега сказал, та была лютой дурой, но сосала отлично.

Так…

– В любом случае было бы весело. Кто угодно сбежал бы от тебя, узнав, что ты за перец на самом деле, но это я так… Предупреждаю. – Глеб затягивается сигаретным дымом и стреляет окурком мне за спину.

Тик…

– Ну бывай, братишка. Надеюсь, больше не увидимся.

Так…

За последним щелчком в голове раздается звон, пробегая волной дрожи от ступеней до самой макушки.

Бом! Бом! Бом!

Часы бьют полночь или полдень. Не знаю. Не важно. Они бьют, а значит, и мне пора. Срываюсь с места, хватаю Глеба со спины, обернув руку вокруг его шеи.

– А на похоронах? – тихо спрашиваю я и дергаю на себя что есть сил.

Время вышло.

Контроля больше не существует.

Глава 19

POV Аня

В тревожном ожидании время всегда играет против тебя: чем активнее ты пытаешься его скоротать, тем медленнее оно течет. Я не могу найти себе места, брожу из угла в угол по студии, бесцельно перекладываю вещи и каждую минуту смотрю в телефон. Мама Никиты умерла. И пусть он принял эту новость с дьявольским спокойствием, я не верю, что он и правда ничего не почувствовал. В первую очередь Никита приехал сюда ради матери. Что бы он ни говорил, как бы ни отмахивался – он хотел помочь ей, пытался позаботиться в рамках собственных железобетонных принципов. И даже сейчас он разбирается с последствиями этого ужасного события, организовывает похороны. Его никто не просил, не заставлял. Никто не скажет ему за это спасибо, но он там, где нужен больше всего.

Уже в который раз выглядываю во двор с надеждой увидеть, как черная иномарка сверкнет фарами, услышать рев мотора поблизости, только на улице тихо. Даже слишком. Снимаю блокировку с телефона – новых оповещений нет. Ну где же он? Почему так долго? Все ли в порядке? Открываю список недавних звонков, и в самом низу все еще виднеется строчка с пропущенными. Смотрю на буквы в имени контакта, складывающиеся в такое родное и понятное –мама. Первый человек, которого ты узнаёшь. Первый, кто учит тебя самому важному и основному: говорить, ходить, думать, ориентироваться, чувствовать. Она – твое начало, ты – ее продолжение. Но все это красиво только на словах, реальность же не дает гарантий, предлагает только возможности и выбор. Так кто виноват? Чей выбор стал фатальным: мой или родителей? Есть ли вообще смысл в этом ковыряться или стоит уже принять как данность то, что называться семьей и быть ею – не одно и то же?

Сама не понимаю, зачем именно, но звоню, поддавшись влиянию момента. Несколько длинных гудков, и из динамика звучит испещренный презрением и пренебрежением голос:

– Что?! Все уже? Нагулялась?! А я говорила, он поматросит тебя и бросит!

– И тебе привет, мам, –

– А зачем? Если думаешь, что мы с отцом и в этот раз тебя простим, то ты ошибаешься, мерзавка! – Слова матери сопровождаются гулким эхом, что значит, она на смене в магазине. – Разбирайся со своими проблемами сама! И про кредит не забудь, никто твоего сосунка за язык не тянул! А вздумаешь приползти с подарочком в подоле, я тебе так всыплю, что там же и родишь!

Мать бросает трубку, и я медленно опускаю руку с телефоном. В горле стоит колючий ком обиды, взгляд плывет из-за влажной пелены. Отхожу от окна и сажусь за кухонный стол. Когда я была помладше, частенько после очередной ссоры с матерью представляла, как со мной случается нечто ужасное. Казалось, тогда-то она точно заметит меня, встанет на мою защиту, пожалеет, утешит. А потом это «ужасное» и правда случилось, но ничего из детских фантазий не сбылось. Больше чем уверена, расскажи я матери все, она бы еще сильнее унизила меня, еще больше растоптала. Нельзя починить то, что изначально не работало. Нельзя пить из пустой чашки. Нельзя заставить кого-то любить тебя, даже если эти люди подарили тебе жизнь. В голову лезут гнетущие мысли: о прощании навсегда с теми, с кем ты связан кровными узами, об ошибках, что нельзя исправить, об ответственности за себя и свою жизнь. Погружаюсь все глубже и там, на дне, нахожу захороненные таблички с определениями, которые мне больше никогда не примерить: «гордость семьи», «любимая дочь», «мамина радость», «папина принцесса». Сердце разрывается от младенческого вопля, такого истошного и надрывного, что звенит в ушах. Терплю, принимаю, успокаиваю сама себя и решительно отталкиваюсь от мысленного дна, чтобы сделать рывок и всплыть. И у меня получается. Не без усилий, не без сопротивления, но я на поверхности, а рядом островок, собранный уже только моими руками – моя личная безопасность. Единственное, чего не хватает, так это…

Щелчок дверного замка заставляет выпасть из размышлений и тут же вскочить на ноги. Бросаюсь к двери, на пороге Никита, и от его вида у меня сводит живот, точно от удара.

– Прикинь, малышка, – хрипит Никита, облокачиваясь о дверной косяк, – я все-таки не бессмертный.

– А проверять это было обязательно? – ошарашенно шепчу я.

Он едва стоит, весь растрепанный, пыльный. В уголках губ запекшаяся кровь, костяшки в мясо, колени ободраны.

– Ты меня впустишь или еще полюбуешься?

– Тебе нужно в больницу, – серьезно произношу я, но все-таки отступаю с пути.

– Как раз оттуда. – Никита медленно шаркает внутрь: его ноги едва поднимаются, руки безвольно болтаются, а на указательном пальце одной из них висит целлофановый пакет с логотипом местной сети аптек. – Фиговые сейчас врачи. Подумал, ты справишься лучше.

Закрываю дверь на замок, иду за Никитой и забираю у него пакет. Заглядываю внутрь: антисептики, мази, бинты, обезболивающее. Поднимаю голову, вглядываясь во тьму напротив. Она странная: тусклая, полупрозрачная, словно дымка. Даже она устала. И даже ей иногда необходима помощь.

– Ну что? Станешь моей медсестричкой? – ухмыляется Никита.

– Прекрати делать вид, что это весело, – строго отрезаю я. – Пожалуйста, Никита. Это же я. Передо мной незачем притворяться. Я не разлюблю тебя только из-за того, что ты обычный человек, а не адская машина-убийца.

Тьма становится гуще, взгляд Никиты – резче, и он такой острый, что можно пораниться, но только не мне. Подступаю ближе, разгадав главную загадку черта. Никита не бесчувственный, он просто настолько привык к боли, что уже не реагирует на ее.

– Скажи, что делать, – прошу я. – Как помочь?

– Для начала мне нужно помыться.

– Окей.

– Тащи ножницы.

– Что? Ножницы? – переспрашиваю недоуменно. – За-зачем?

– Всегда мечтал о девушке с челкой, похожей на штрих код.

– Никита!

– Ну ладно, в меня стреляли, нужно выковырять пулю.

– Никита!

– Что? – не повышая тона, но так же хлестко говорит он. – Ну хочешь, мы всем скажем, что это ты меня отпиздила? Тогда тебя будут бояться почти так же, как и меня. Все в выигрыше.

– В каком, к черту, выигрыше?!

– Успокойся, Аня, не надо быть такой серьезной.

– Либо так, либо я сейчас разрыдаюсь. Выбирай.

– Варианта только два?

– В третьем я тебя душу!

– В одежде или без?

– Никита!

– Все-все, угомонись. Я не уверен, что смогу руки поднять нормально, поэтому футболку легче разрезать. Тащи уже ножницы.

Студия пропитана запахом крема от ушибов. Раненый черт неподвижно лежит на спине с правой стороны кровати, а я сижу рядом, все еще ощущая дрожь в пальцах и слезы, скапливающиеся в уголках глаз.

– Хватит хныкать, – ворчит Никита.

– Вдруг у тебя что-то сломано.

– Не сломано.

– Откуда такая уверенность? Ты что, рентген?

– Я знаю, как ощущаются сломанные кости. Это – не они. Просто пара ушибов.

– Пара?!

– Пара, тройка… Какая разница? Заживет, – измученно отмахивается он и закрывает глаза.

Мышцы на его лице немного подрагивают, кадык дергается, а кожа кажется непривычно-бледной. Видеть Никиту таким невыносимо, беспомощность душит. Я, конечно, подлатала его, как смогла, но этого явно недостаточно.

– Тебе еще что-то нужно? – спрашиваю я, приготовившись к любой просьбе. Что угодно, лишь бы ему стало легче.

– Нет, – приглушенно отзывается он.

Собираюсь встать, но стоит немного пошевелиться, как Никита хватает меня за запястье. Его рука сильная и крепкая, что никак не вяжется с общим состоянием.

– Мне ничего не нужно при условии, что ты остаешься здесь.

– Я выключу свет, – объясняюсь вполголоса.

Он разжимает пальцы, и я отхожу к стене. Щелкаю выключателем, погружая студию в темноту, и надеюсь, что она немного подлечит того, кто ее приручил.

– Курить хочу, – говорит Никита. – Там на этажерке должна быть пачка.

Нахожу сигареты, беру пепельницу и возвращаюсь в постель. Осторожно усаживаюсь рядом с Никитой и, подкурив, подношу сигарету к его губам. Вдох. Выдох. Никита не открывает глаз, курит с моих рук, а я беззвучно глотаю слезы.

– Так и знала, что этим все закончится.

– Правда? Даже я не знал. Могла бы и намекнуть.

– Не смешно, Никита.

– По-моему, очень даже, – усмехается он и тут же ругается, болезненно дернувшись.

– Лежи смирно, иначе я тебя в оставшиеся бинты замотаю, чтобы вообще шевелиться не мог.

– Угрожаешь, пользуясь моим состоянием?

– Если бы тебя уже не избили так сильно, я бы еще и отлупила.

– А я бы тебя трахнул, – пылко парирует он, распахнув глаза.

Последняя затяжка, прямой взгляд сквозь дым. Обезоруживающий и окрыляющий.

– Успеешь, – глухо отзываюсь я, тушу сигарету в пепельнице и ставлю ее на подоконник за изголовьем кровати.

Ложусь на бок, прижавшись щекой к подушке. Никита легонько склоняет голову в мою сторону, смотрит

– Удивительно, что ты до сих пор не спросила, – бормочет он.

– О чем?

– О том, с кем я подрался и почему. Вдруг я опять невинного покалечил. Тебя это не волнует?

– Невинных нет, и мне плевать, кто это был. Единственное, я надеюсь, что ему хуже, чем тебе.

Никита коротко хмыкает, дернув уголком рта. Думает, я вру? Зря. Это чистая правда. Никто не волнует меня больше, чем он.

– Это был Глеб, сын харя моей матери. Он толком и не достал меня ни разу, я скорее сам покалечился.

– Какое утешение…

– Да уж, – отзывается Никита и продолжает так же вполголоса: – Мы встретились у больницы. Его папаша тоже сдох.

– Ты серьезно?

– Угу. Вот и сказочке конец.

– И что теперь?

– Ничего. Я оформил доверенность на ритуальщика, он займется всем необходимым относительно матери.

– Когда похороны?

– Думаю, завтра или послезавтра. Предвещая следующий вопрос – нет, я не пойду.

– Поче…

– Потому что похороны нужны живым, а не мертвым. Чтобы проститься, смириться, осознать. Все это я уже сделал.

– А наследство? Суд?

– Больше это меня не касается, но я хотел бы увидеть рожу Глеба, когда он узнает, что у его папаши ни хера нет, кроме долгов. Даже дом в залоге. Восемь лет в коме дорого обошлись.

Никита замолкает, я тоже больше ничего не говорю и ни о чем не спрашиваю. Две смерти в один день. Кто писал эту сказку? Братья Гримм? Стивен Кинг? Проходит еще несколько минут, и когда мне кажется, что Никита уже крепко заснул, он неожиданно открывает глаза.

– Ты всю ночь будешь на меня таращиться?

– Тебе это мешает?

– Сложно расслабиться, когда тебе пытаются раздавить череп силой мысли.

– Я не…

– Шшш, – обрывает Никита. – Иди ко мне поближе.

Приподнимаюсь на локтях и подползаю к нему, нависнув над лицом.

– Ниже, – командует Никита, и я слушаюсь. – Еще ниже…

Мои губы уже касаются его немного сухих губ, но это еще не поцелуй.

– Малышка, тебе не о чем переживать.

– Я переживаю только о тебе.

– Тем более.

– Просить тебя больше так не делать бессмысленно?

– Кто знает. Можешь попробовать.

Вместо слов я выбираю действие. Плавно и осторожно целую верхнюю губу Никиты, затем прихватываю нижнюю. Он мучительно медленно отзывается, принимая ласку, а я пытаюсь передать ему все, что чувствую: бурлящее беспокойство, хаос тревог и кристально чистую нежность, что так смело и красиво расцветает только во тьме. Мне хочется, чтобы он понял, как важен для меня, ценен и необходим. Чтобы не просто услышал, а поверил просьбе, идущей от самого сердца:«Береги себя. Умоляю, береги. Я без тебя не смогу. Не хочу. Я люблю тебя. Так сильно, что не представляю следующий день без твоего присутствия».Обмениваемся дыханием, и это правда похоже на диалог, самый спокойный и уязвимый из всех, что у нас были. Слышу ответы в каждом встречном импульсе. Короткие, но отчетливые.

«Я знаю».

«Я понимаю».

«Я тебя тоже».

POV Никита

Закрываю крышку ноутбука, сидя в потемках за кухонным столом. С воскресного пиздеца прошло уже три дня, и я чувствую себя лучше, как морально, так и физически. Аня оказалась неплохой сиделкой, в меру строгой, в меру ласковой и совершенно точно очаровательной в своем неприкрытом желании позаботиться обо мне. В понедельник она не отходила от меня ни на шаг, во вторник и среду ее выдернули на дневные смены в ресторан, но оба вечера она все так же провела только со мной. Сегодня третья смена, уже ночная. Я тоже собирался поехать, но Аня не позволила даже отвезти ее в караоке. Мой аргумент, заключающийся в том, что если я могу сам надеть футболку, то способен и за руль сесть, был отклонен взрывом шумовой гранаты. Аня так орала, я думал стекла повылетают, поэтому пришлось уступить. В конце концов, дни и для нее были непростыми, пусть проветрится, отдохнет от меня немного, ведь, возможно, это ее последняя смена в «свинке». Я все уже почти подготовил, осталось провернуть пару сделок и получить согласие самой Ани, но это мы отложим на потом. Торопиться некуда, Михалыч одобрил еще неделю отгулов, на базе меня ждут только в следующий понедельник. Смерть близкого родственника, оказывается, уважительная причина, и я без зазрения совести этим воспользовался, чтобы уладить здесь все дела.

Беру в руки телефон. Время близится к полуночи, а значит, пора проверить, как там справляется моя крикливая малявка. Открываю приложение видеонаблюдения. Доступ к камерам «свинки» у меня все еще есть, поэтому я сразу выбираю ту, что над баром. На экране появляется занятная картинка: Аня и хорошо знакомый мне гость несуразной наружности. Набираю сообщение с коротким текстом: «Меня обсуждаете?» – и смотрю, как малышка удивленно вертит головой, показывает экран телефона собеседнику, и только потом, после его подсказки, поворачивается точно к объективу. Тихо посмеиваюсь, потому что Аня теперь трясет рукой с оттопыренным средним пальцем, а Вася шлет воздушные поцелуи. Еще через минуту приходит сообщение.

Она ♥:

Хватит следить за мной, извращенец!

Никита:

Разве тебя это не возбуждает?

Кажется, в названии книжки,

которую ты читаешь, рядом

стоят – любовь и сталкер.

Она ♥:

Это разные вещи!

Никита:

Правда? Тогда я сейчас посмотрю,

чем же мы с этим сталкером отличаемся.

Может, даже возьму что-нибудь

на вооружение…

Она ♥:

Не смей трогать мои книги!

Никита:

Приди и останови меня.

Она ♥:

Я работаю.

Никита:

Твои проблемы.

Она ♥:

Никита, тебе заняться нечем?

Никита:

Именно так. Ты бросила

меня здесь скучать одинокого

и раненого, а сама с Васей

кости мне перемываешь.

Она ♥:

Хочешь, я отправлю Васю к тебе?

Никита:

Нет!

Она ♥:

Тогда не ной .

И я тоже соскучилась♥.

В груди ощущается тихое стрекотание, будто поворот ключа в заводном механизме. Все еще не понимаю, как именно, но Аня ловко и умело умудряется как заводить меня, так и доводить. Иногда и одновременно. Блокирую экран мобильного, не без труда поднимаюсь со стула и обхватываю ребра свободной рукой, грязно выругавшись. Жирный боров по имени Глеб неплохо приложил меня об асфальт,

Сквозь сон доносится шорох, тихо скрипит матрас. Чую свежий аромат геля для душа, смешанный с эксклюзивным дурманом марки «Анечка Никитина», и запах летней ночи. Жду еще секунд тридцать и только потом открываю глаза. Аня сидит посередине постели в одной майке и трусах и, судя по лукавой улыбке, уже что-то задумала. Любопытно…

– И ты меня извращенцем называешь? Кто так откровенно пялится на спящих людей?

– Ты не спал, – дерзко парирует она, и я улавливаю едва заметные пьяные нотки в ее интонации.

– Чем же ты так накидалась, моя дорогая?

– Мм… – игриво тянет Аня, облизывая губы, – клубнично-сливочной настойкой.

– И как? Вкусно было?

– Угу. – Ее хитрый прищур стирает остатки сонливости.

– Не стыдно пить на рабочем месте?

– После часа гостей почти не было. Вася меня уговорил.

– Оправдания отклонены. Штраф тебе, Никитина. Как расплачиваться планируешь?

– А как надо? – Она прячет взгляд за опущенными ресницами и с обманчивой скромностью покусывает нижнюю губу.

Ну все, пошли в ход кошачьи приемчики, против которых так трудно устоять. Маню Аню пальцем. Она опирается на руки, подаваясь ближе, как вдруг замечает книгу.

– Серьезно?! – Аня хватает пухлый том, и ее распутный образ сменяется обыденно-истеричным. Только это ничего не меняет, мне не нужны дополнительные причины для вожделения, одной и единственной достаточно. И я смотрю прямо на нее. – Скажи, что ты это не читал!

– Всего пару страниц осилил, – отзываюсь беспечно. – Он там в ее нижнем белье копался. Я в твоем тоже поковырялся, но ничего интересного не нашел. Надо будет прикупить чего-нибудь этакого. Чулки, например.

– Кто о чем, а лысый о бантике, – хмыкает Аня, убирает книгу в сторону и возвращает внимание мне. В ее глазах вновь вспыхивает порочный азарт, который зажигает и меня тоже. – Никита…

– Да, малышка, – отвечаю я, предвкушая дальнейшее развитие событий.

– Ты сам никогда не просил, а я не решалась… – бормочет Аня. – Есть кое-что, чего мы с тобой еще не пробовали…

Мигом понимаю, куда она клонит, и невольно напрягаюсь. Скользкая дорожка.

– Вася тебя надоумил? – спрашиваю не в попытке пристыдить, наоборот, с желанием сохранить равновесие. У этого лохматого чучела под градусом язык без костей, а голова без мозгов. Вася мог не специально, но натолкнуть Аню на мысли о сверхценности минета в нашей сексуальной жизни.

– Нет. Я сама, – приглушенно отвечает она, и ее уверенность заметно тускнеет. – Но если ты не хочешь, то ничего, я пони…

– Аня, – одергиваю я, пока она нас обоих не загнала в угол своими дурацкими размышлениями. – Я хочу все. Всю тебя целиком. Но мне не нужно, чтобы ты себя заставляла, пытаясь кому-то что-то доказать.

– Я не… не заставляю.

– А кто напился для храбрости?

– Это для настроения, – исправляет она, потупившись.

Приглядываюсь внимательнее. Глаза уже привыкли к темноте, и я вижу все до мельчайших деталей: влажные кончики растрепанных волос, лицо без макияжа с натуральным румянцем, блестящие от слюны губы, мурашки на груди.

– Я тоже хочу тебя целиком, Никит. – Ее нежный шепот как высоковольтный разряд. Аня смущена, но настроена, похоже, решительно. – Инехочу, чтобы что-то или кто-то стоял между нами.

Низ моего живота напрягается, и она этого не упускает. Скашивает взгляд и, помедлив всего секунду, кладет руку поверх моих боксеров, широко улыбаясь:

– Ну, кроме него. Эта штука, надеюсь, будет стоять еще лет двадцать. С передышками, конечно, не постоянно.

– «Эта штука», – иронично повторяю я, и Аня смеется. Хороший знак, серьезность нам ни к чему. Не в этом случае.

– Ну? Что скажешь, Никит?

Тонкие пальцы проходятся по моей длине, гладят, сжимают, надавливают. А что тут сказать? Фокус с увеличением размера малышка освоила очень хорошо, и мое согласие уже в ее руках. Взгляд Ани мечется: она наблюдает за моей реакцией, контролирует свои действия. Ей явно любопытно, интересно, да и мне тоже. Я ничуть не лукавил, говоря, что хочу ее всю. Во всех позах, состояниях, настроениях и местах, которые она одобрит. Но когда Аня запускает пальцы под резинку моих трусов, я хватаю ее за запястье.

– Не торопись.

– Почему? Тебе сейчас все равно нагрузки противопоказаны, а значит…

– Значит, бо́льшую часть работы тебе придется взять на себя, – подхватываю я, – но делать ты будешь только то, что я скажу. Уговор?

Аня кивает, и я легонько тяну ее за руку. Боевой настрой – это, конечно, хорошо, но если что-то пойдет не так, я затрахаюсь ее упокаивать. Вдруг она подавится или укусит меня, растеряется или пожалеет прямо в процессе. Уж лучше сначала я расслаблю ее, а потом уже посмотрим, как пойдет.

– Поцелуй меня.

Аня опускается на пятки и склоняется надо мной, с удовольствием выполняя просьбу. На языке еще остался вкус клубники, мягкие волосы щекочут мое лицо. Запускаю руку между ног Ани, довольно замычав от того, как горячо она выдыхает прямо мне в губы и как сильно она уже возбуждена.

– Когда ты начала думать об этом? – спрашиваю я, потирая пальцами тонкую и влажную ткань.

– Мм… не помню.

– Вспоминай.

Она упирается своим лбом в мой, разводит колени еще немного шире, дышит глубже.

– Это важно?

– Это интересно.

– Ну-у-у… где-то часа два назад.

– Почему? Что тебя к этому привело?

– Подумала о том, что ты здесь один, и захотелось поскорее вернуться, чтобы… – Ее рассказ прерывает тихий стон, стоит мне надавить чуточку сильнее.

– Чтобы что? – уточняю я, перебирая пальцами.

– Побыть с тобой…

– Как-то расплывчато.

– Что ты хочешь услышать, Никита? Что я закрывала смену, прощалась с ребятами и ехала в такси с мыслями о том, что хочу облизать тебя с ног до головы?

– А это так?

– Да-а-а… – сиплый протяжный шепот прошибает насквозь.

Мозги плавятся от отзывчивости и податливости Ани. Чувствительность запредельная, а значит, точно не врет. Сбавляю темп

– Малышка, встань-ка на колени.

Она выпрямляется по левую руку от меня. Сползаю чуть ниже по подушке, подкладываю под голову еще одну и ловлю обескураженный взгляд. Неужели еще не поняла?

– Залезай, – говорю я, обхватив ее ягодицу и дернув на себя.

– Никита, я не…

– Давай-давай, не выделывайся. И майку задери.

– Но…

– Сначала я. Потом ты.

Аня взволнованно вздыхает, но все-таки перекидывает ногу и упирается коленями по обе стороны от моей головы. Скольжу руками вверх по ее бедрам, наслаждаясь мягкостью кожи, и приподнимаю подбородок. Сдвигаю в сторону ненужную преграду, Аня ощутимо застывает.

– Если тебе интересно, вид у меня пиздатый.

– Рада за тебя, – усмехается она, оценив шутку, но легкий испуг в ее голосе все же коробит.

Ну что за чушь? Разве мы это уже не перебороли? Ей совершенно нечего стыдиться, нечего стесняться. Когда я называю ее своей, это не только про обладание или принадлежность, это еще про ощущение полного принятия в любом из ее проявлений. И если Аня пока не понимает, что все это значит, то скоро точно поймет, ведь все, что я делаю, с недавних пор тесно связано именно с ней. Я сам не так давно это осознал, когда словил себя на мыслях о дальнейших планах, в каждом из которых обязательно есть место для нее.

– Малышка, найди там, за что держаться, и опустись пониже.

– А если ты… задохнешься?

– Не должен. Но в случае чего я тебя ущипну. Ладно?

– Угу… – напряженно отвечает она, так и не двигаясь.

– Долго еще ждать?

– Мне как-то неловко. Особенно когда ты говоришь со мной оттуда.

– Ну так заткни мне рот. Всему тебя учить на…

Договорить возможности нет, но язык использовать приходится. Напрягаю пальцы и запястья, помогая Ане держаться на весу, и припадаю ртом к чувствительному месту. Поначалу малышка кажется немного зажатой, чересчур осторожной, но это не длится долго. Вскоре Аня разделяет со мной контроль, подсказывает, направляет. Мы заодно в этом беспределе, он только наш. Слышу, как Ане хорошо, чувствую, как она плавится и дрожит, вцепившись в подоконник. Вот так и нужно, так и должно быть. Я кайфую от нее, она – от себя с моей помощью. Только этого все равно мало. Не хочу отпускать, не хочу останавливаться. Даже если Аня меня задушит, сдохну я с улыбкой. Вжимаю ее в свое лицо, беру грубо и пью жадно. До дна. До последней капли. До потери рассудка.

– Никита… Никита! – почти верещит Аня, подрываясь, и опускает голову между вытянутых рук, глядя на меня сверху вниз.

Ее поплывший взгляд заводит еще сильнее, как и краснющие губы, раскрывающиеся в восхищенном «о».

– Кончила? – уточняю больше для понта, чем всерьез, ведь и так знаю ответ.

– Угу.

– Еще раз хочешь?

– Может, я развернусь? Ствол в рот, хедшот, и все дела…

Аня расплывается в обольстительной улыбке, и клянусь, у меня перехватывает дыхание, чего в подобных ситуациях не было охренеть как давно. Что это вообще такое? Кто это? Моя Аня? Сам получаю выстрел в голову от смелой откровенности и раскрепощенности. Блять, если такой Никитину узнает кто-то еще, даже не представляю, как мы это переживем. Большая вероятность, что никак. Не переживаем, потому что все это: внутренние шаловливые черти, наивные сопливые пузыри, желания, загаданные на падающие звезды… это только для меня.

– Ты еще и песни цитировать умудряешься? – спрашиваю хмуро, потому что произнесенная Аней строчка кажется знакомой, но сам трек вспомнить не могу. Да я и фамилию свою сейчас с трудом назвал бы, зато ее фамилия отскакивает от зубов: – Никитина, я уже в ахере. Ты бы притормозила, один из нас все-таки ранен.

– Не хочу, – радостно отзывается она. – И тебе не нужно будет сильно напрягаться.

– Зато тебе придется, это тяжело. Может, оставим шестьдесят девятую до лучших времен?

Аня задумывается ненадолго и вдруг выдает непоколебимое:

– Нет, сейчас!

Кажется, у меня от радости может треснуть рожа. Аня больше не ждет ни указаний, ни разрешения: раздевается полностью, стаскивает с меня боксеры и занимает новую позицию, чуть замявшись на исходной. Разгон впечатляет, а вот с удержанием скорости все еще беда, но для этого здесь я. Обхватываю ее бедра, не давая больше ни секунды на раздумья, и дергаю вниз. Малышка опускает голову, следуя моему примеру, и это гребаная пулеметная очередь из ощущений, что пробивают каждый нервный узел. Мыслей нет, в голове вакуум. И в жопу технику, навыки, ожидания и предпочтения, я уже в том состоянии, что Ане было бы достаточно просто подышать рядом с членом, чтобы сделать мне приятно. Но делает она больше, гораздо больше, и это в совокупности со всем остальным уже запредельно. Запах, вкус, звуки, вид из полуприкрытых век, ощущение ее мягких губ и языка. Все пять органов чувств задействованы, поэтому открывается шестое. То самое, после которого ты уже не будешь прежним. И я концентрируюсь лишь на нем… на ней… На той, что навела лютый бардак в моей жизни, раскидала приоритеты, разметала цели и перепутала принципы.

Пальцы сжимают кожу до боли в суставах, дышать тяжело, но остановиться нереально: ни мне, ни Ане, вошедшей в кураж. Терпение на исходе, вот-вот, но я не в том положении, чтобы произнести хоть слово, а мой хедшот не заставляет себя ждать. Сокращения мышц, всхлипы, конвульсии перед возрождением и звенящая тишина в несколько секунд. Аня сползает с меня, валится на бок, затем переворачивается на спину. Лежим, как картинки на игральных картах. Вытираю рот и подбородок, второй рукой нащупываю ногу Ани и глажу от колена к щиколотке.

– Есть шестьсот шестьдесят шестая поза?

– Я похож на знатока Камасутры?

– Вообще-то похож.

– Давай мы сначала с первой сотней разберемся.

– Давай.

Улыбка в ее голосе успокаивает меня и заряжает.

Сажусь на постели, лишь немного поморщившись от боли в лопатках и позвоночнике. Аня вскакивает следом, обеспокоенно вытаращившись:

– Что случилось? Что-то болит?

– Нет, просто голова твоя далековато, – отвечаю я и тянусь за поцелуем, только малышка дергается назад.

– Я же только что…

– Ой, блять, Аня! Людоедки меня не пугают! – Обхватываю ее за шею и притягиваю к себе, чтобы впиться поцелуем в припухшие губы.

Глава 20

POV Никита

Паркуюсь у знакомой кирпичной многоэтажки. Послеобеденная июльская жара разогнала жильцов по квартирам, только плешивый рыжий

Уже собираюсь выйти из машины, как на телефон приходит сообщение. Читаю его и коротко усмехаюсь. Я уехал прежде, чем Аня успела выйти из душа, и вот она прислала фото, на котором показывает средний палец экрану моего ноутбука, где красными крупными буквами написано:«Любопытно тебе, да? Везде свой нос всунешь. Уехал по делам, скоро вернусь. Без меня никаких глупостей. Только со мной».Следом прилетает текст.

Она ♥:

Как будешь ехать домой, купи

шоколадного мороженого

Никита:

Ты же в курсе, что это дерьмо?

Она ♥:

Да. Вылитый ты!

Никита:

Готовь жопу, малышка.

Вместо мороженого получишь ремня.

Она ♥:

Обещаешь?

Тихо смеюсь, блокируя экран мобильного. Если честно, возвращаться к теркам с Володей и остальными дебилами тупо лень. Хочется просто послать всех вокруг далеко и надолго и сосредоточиться на действительно важных вещах, только блевотные сюрпризы мне не нужны. Придется проверить, что они там придумали.

Выбираюсь из машины, захожу в подъезд и поднимаюсь на второй этаж. Звоню в дверь, Володя открывает почти сразу и приветствует меня мирным кивком без протянутой руки. Обидно-то как, обосраться. Не снимая обуви, прохожу на кухню. Выглядит она куда опрятнее, чем прежде. Неужто рыжая постаралась?

– Где твоя подружка? – спрашиваю я, рассматривая новенькую сахарницу в виде цветка и подставку с ровным веером белых салфеток.

– Ее здесь нет.

– Поссорились?

Вова молчит, а я сажусь на один из стульев спиной к окну и кладу мобильный на стол. Мои ребра все еще немного ноют, правое плечо побаливает, только Вове знать об этом не обязательно. Хотя его в любом случае ничто не спасет. Он боязливо жмется к кухонным шкафчикам. Старается держать дистанцию? Какая прелесть.

– Чего ты как не родной, Володь? Садись.

– Мне и так…

– Сядь! – рявкаю я.

Он безропотно слушается, только напряженные мышцы на рыхлом лице выдают все его негодование. Здесь что-то нечисто. Скорее бы понять, что именно.

– Ну, – говорю с нажимом, – я слушаю.

– Я-я… – неуверенно тянет он, избегая моего взгляда, – к матери вчера ездил и видел Серого вместе с Глебом.

– И-и?

– Это же ты его так? Глеба. Он будто после мясорубки.

– Тебе-то что? Хочешь собрать подписи для коллективной жалобы?

– Я помочь хочу, – цедит он с клокочущей ненавистью, что противоречит его словам о добрых побуждениях.

– Да ну? – издевательски хмыкаю я. – Мне? В честь чего такая щедрость, интересно?

Володя косится на стену, разделяющую кухню и жилую комнату, сглатывает и наконец-то смотрит мне в глаза:

– Они собираются все рассказать Ане. Поднасрать тебе через нее.

– Что рассказать?

– Все, – многозначительно повторяет он.

– Мм, – тяну задумчиво и встаю. – Слушай, Володь… – Я неспешно шагаю вдоль стола. – Неужели ты серьезно думал, что я на это поведусь?

– Ты уже повелся, – хрипло шепчет он, и в проходе за его спиной появляется еще одна знакомая рожа.

Улыбаюсь и что есть мочи толкаю Володю, обхватив тупую башку ладонью. Он с грохотом валится со стула на пол, а на меня из дверного проема теперь смотрит не только друг детства, но и дуло пистолета.

– Привет, Серег! – весело здороваюсь я. – А в ванной там никто не прячется? Или это все члены клуба униженных? Да опусти ты травмат, не позорься. Чем ты пытаешься меня напугать?

– Тем, что будет больно.

– Правда? Ну стреляй.

Рука, сжимающая пистолет, вздрагивает, и без того воспаленные глаза Сереги наливаются кровью:

– Не надо меня провоцировать, Клим.

– Да что ты говоришь? – снисходительно отзываюсь я. – А иначе? Отпиздите меня? Может, на тот свет отправите? Силенок-то хватит?

Володя поднимается, натужно пыхтя и цепляясь за столешницу. Серега трясется все сильнее, словно под электрошоком. Цирк уродов отдыхает, у меня тут пара безмозглых долбоящеров крайне редкого вида.

– Серег, а ты почему так паршиво выглядишь? За здоровьем совсем не следишь?

– За своим следи, – выплевывает он.

– У меня для этого есть одна милая девочка. Не поверишь, справляется на ура.

Он небрежно фыркает, отчего в уголках его потрескавшихся губ собирается белая слюна. Ну дает. Свернул с кривой тропинки на крутой спуск? Быстро, но туда ему и дорога.

– Ты где пушку-то взял, а? – продолжаю я все тем же забавляющимся тоном. – В «Детском мире»? И чем она стреляет, сахарными шариками?

– Хочешь проверить? – рычит Серега, опуская указательный палец на спусковой крючок.

Поднимаю руки, улыбаюсь еще шире. Перевожу взгляд с Сереги на Володю и обратно, не двигаюсь с места и жду, безмолвно обещая, что если они сейчас где-то проебутся, им обоим несдобровать. Короткая заминка, рука со вздувшимися венами опускается. Кто бы сомневался.

– Дай сюда! – Володя выхватывает пистолет и снова направляет его на меня.

Решимости тут уже больше. Гнев и ярость такие сильные, что ощущаются точно жар от костра. Очень маленького, для лилипутов.

– О-о-о, дубль два. – Я иронично приподнимаю бровь. – Вперед, Володь. Ты же хочешь этого. Подсказать тебе? Целься в глаз!

Для наглядности я округляю глаза, и Вова едва заметно, но покачивается, как от щелбана.

– Смотреть жалко, – разочарованно произношу я. – Это все, что вы для меня приготовили? Тогда я пойду.

– Не-е-е-т, мразота, еще не все, – говорит Вова, взбешенно клацая зубами. – Сначала мы снимем кино! С тобой в главной роли!

– Володя, ебаный твой рот, – приговариваю, посмеиваясь, – я знал, что ты в развитии остановился, но чтобы ты в нем никогда и скорости не набирал…

– Заткнись!

– Заставь меня. Попытайся. Я – не ты. Не встану на колени даже под страхом смерти. Сможешь убить меня? Если да, то погнали, оторвемся на славу. Но если нет… если я выйду отсюда, выползу, то потом приду за вами обоими, и, не сомневайтесь, удар будет в спину, даже не заметите приближения. Я же псих. Вы что, забыли?

Володя хмурится и обеспокоенно переглядывается с Серегой.

– Да-да, Клим, – кисло цедит Серега. – Мы в курсе, на что ты способен. Помним, что ты ни черта не боишься, но есть кое-что…

– Тронете Аню, и я…

– И об этом мы тоже подумали, – перебивает он. – Ты всех уже порядком заебал, если честно. Уехал бы с концами и не возвращался.

– Вас забыл спросить, что мне делать. Серег, ты боевиков пересмотрел? Мы навредим твоей девчонке, если не сделаешь то, что скажем! – пафосно кривляюсь я. – Вы, бандиты! Совсем верх с низом перепутали?! В кого вы играете?! Аня и без меня вам говна на головы накинет, если захочет. Ты, – киваю на Сергея, – получишь сполна за свой длинный язык сам знаешь от кого. А ты, – кивок в сторону Вовы, – станешь порнозвездой. И это уже не говоря о том, что, помимо меня, в окружении Ани теперь полно классных ребят и они с удовольствием вам, утыркам, глаза на жопы натянут. Расклад ясен? Он не в вашу пользу.

– Мы ведь были друзьями, – шумно вздыхает Серега, – но ты, мудила, променял нас на девку.

– И ни о чем не жалею, – довольно отвечаю я.

– Это только пока, – с мерзотным предвкушением обещает Володя.

Присматриваюсь к затупкам внимательнее. Они определенно тянут время, ждут. Для полного комплекта здесь не хватает только Глеба, и я, кажется, догадываюсь почему. Вверх от живота через легкие поднимается бурлящая ярость. Выбить бы из них все дерьмо прямо сейчас, но это не решит проблему, лишь отправит нас на новый круг отмщения. Риск неоправдан, стоит подождать, пока вскроются карты, чтобы точно знать, чем крыть.

Вова достает из кармана широких шорт телефон, смотрит на экран и утвердительно кивает Сереге.

– Знаешь, мы и правда говенно с Анечкой поступили, – злорадно скалится тот, перенимая мою манеру ведения разговора, что значит, их план все еще работает. – И в качестве извинений мы поможем ей избежать новой ошибки. Спасем ее. От тебя. Никому она уже не всралась, а дерьма в этот раз хапнешь ты.

– Вот как? – глухо произношу я, анализируя происходящее.

– Что, не ожидал, Клим? Не только ты хорошо знаешь нас, но и мы тебя. Особенно я.

– Ну-ка… удиви меня, Серег.

– Да легко! Ты – псих-одиночка. Никем не любимый озлобленный звереныш, заработавший условный авторитет только потому, что кидаешься на всех без разбора. Ты почти убил отчима, чуть не свел с ума мать, а по итогу толкнул их обоих в могилы. Вот ты кто – убийца. Все это из-за тебя. Сколько покалеченных и изувеченных ты после себя оставил? А сколько еще их будет? У-у-у… – с маньячным наслаждением тянет Серега. – Да, ты определенно привязался к этой наивной шлюшке. Она нравится тебе, очень нравится, раз уж ты здесь. Наверняка рядом с ней ты еще и героем себя чувствуешь. И это, Клим, твоя главная ошибка, твоя очевидная слабость. Зуб даю, ты ничегошеньки о себе не рассказал. Анечка тебя не знает, не видела твоих скелетов, а мы ей их покажем. Все до единого. Как, думаешь, она отреагирует, когда поймет, что все куда хуже, чем ей казалось? Нас-то, понятно, слушать она не стала бы, но прямо сейчас с ней беседует твой сводный брат, и язык у него ой как подвешен. Глеб рассказывает о своем трудном детстве с безбашенным младшим. В красках описывает твои дикие выходки, как дома, так и на улицах. Шах и мат, Клим! Что ты теперь будешь делать? Начистишь нам морды, чтобы подтвердить свое безумие, или…

– Или, – обрываю я, беру со стола телефон и кладу его в задний карман джинсов. – Где они?

– Мы поедем следом, – грозно сообщает Вова.

– Да на здоровье, – бросаю я, иронично поморщившись.

– Возле ее подъезда, – говорит Серега, и больше мне ничего не нужно.

Направляюсь к выходу. Кровь в венах шипит и пузырится. Нервы сплетаются в цепи и обматываются вокруг разгневанного внутреннего зверя. Нельзя его выпускать. Не сейчас. Не так. Сбегаю по ступеням, толкаю железную дверь и запрыгиваю в раскаленную машину. Бью по газам, вижу в зеркало, как за мной пристраивается ржавая «двенашка» Сереги. Они хотят шоу? Так уж и быть, устроим. Левой рукой держу руль, правой – набираю несколько сообщений подряд. Только бы Аня прочитала их до того, как я приеду. Только бы у нее хватило мозгов все понять правильно.

Уже через несколько минут свист умирающей на горячем асфальте резины пронзает двор. Захлопываю за собой дверь машины и мигом нахожу цель. Аня сидит на скамейке у детской площадки, рядом Глеб, похожий на сырую котлету, а неподалеку топчется рыжая прилипала. Все подготовили, продумали. Ну какие же молодцы, заслужили по подзалупному пирожку. Выдам чуть позже.

Подхожу ближе, Аня поднимается навстречу, сжимая в руке телефон. За спиной слышится топот двух пар ног, следовательно, зрители на местах. Синие глаза растерянно вглядываются в мои, и я безбожно тону, мысленно упрашивая: «Ход твой, малышка. Теперь все зависит от тебя. Покажи, что ты мне доверяешь, понимаешь. Докажи, что мы заодно».

Аня меняется в момент: брови опускаются, губы кривятся в гримасе боли и разочарования.

– Это правда?! – истерично всхлипывает она.

Стискиваю челюсти и киваю.

– И долго ты собирался врать?! Скрывать?!

– Долго, – подтверждаю я.

Она надрывно усмехается, хлопая себя по лбу, проводит ладонью по лицу и смотрит на меня с убийственной уверенностью. Сейчас рванет.

– Знаете что? – шипит Аня и обводит недобрым взглядом остальных. – Вы все меня затрахали! Кто-то даже буквально! Игры, прятки, тайны, подставы, месть! Я в этом дерьме участвовать не собираюсь! Ясно?!

– Аня… – Зову негромко, делая шаг вперед.

– Нет! – орет она. – Не смей! Больше я на это не куплюсь!

Чувствую, как громко и отчаянно начинает колотиться чертово сердце, как зверь внутри панически рвет цепи. Игнорирую сигналы бедствия и подступаю к Ане вплотную, в надежде ощутить привычный отклик ее тела, только вместо этого получаю пощечину. Слабенько, но сам факт.

– Катись к черту, Никита! И вы тоже! Сунетесь ко мне еще хоть раз, предупреждать больше не буду! – Ее угроза не подлежит сомнениям, а решимости хватило бы на маленькую армию.

– Значит, вот как ты решила?

– Да, Никита! Именно так!

Точка и печать поставлены, только подбородок Ани чуть морщится от сдерживаемых слез. Она разворачивается и твердым, резвым шагом идет к подъезду. Никто больше не шевелится, даже я. Молча наблюдаю, как малышка скрывается за дверью, и только потом оцениваю обстановку. Зрители в тихом восторге, с удовольствием наблюдают, как я лишаюсь того, что совсем недавно нашел и ни за что не хотел отпускать. Радость в их глазах играет испанскую мелодию на струнах моего сумасшествия, подкидывая мысли о дальнейших вариантах событий, где каждый следующий кровожаднее предыдущего.

– И где же овации? – спрашиваю мрачно, но ответа нет.

Еще бы. План сработал, они получили ровно то, чего хотели, но бояться не перестали. Правильно, это было бы очень опрометчиво с их стороны. К их же счастью, у меня сейчас есть неотложные дела. Возвращаюсь к машине, но, прежде чем сесть за руль, замечаю, как Аня выглядывает с общего балкона второго этажа. Тихое рычание дребезжит за ребрами. Зверь рвется к ней, потому что давно признал и принял как свою, как нужную, необходимую и важную. Еще секунда, Никитина исчезает из виду. Ушла. Значит, мне тоже больше незачем оставаться. Занавес. Шоу окончено.

POV Аня

Когда месть становится единственной целью в жизни, все остальное обращается в бессмысленность. Это уже и не жизнь вовсе, а игра на выживание, которую пройдут лишь те, кто найдет в себе силы если не простить, то хотя бы отпустить. Верчу в руках телефон, сидя на скамейке у подъезда и смотрю в розовеющее небо. Еще один день подходит к концу. Самый нервный за последние пару недель, хотя еще в прошлое воскресенье казалось, что хуже быть не может. Как же я устала ошибаться.

Внезапный звонок от Вики сегодня днем ввел меня в ступор. Первой мыслью было не отвечать, но я все-таки подняла трубку. Не смогла иначе, зная, на что способен ее Володенька. Испуганный, жалостливый голос Левашовой что-то затронул, напомнил о нашем общении, которое чаще было поверхностным, но иногда и душевным тоже. Мы обе натворили немало глупостей: выбирали не тех, говорили и делали не то, думали не так. Вика попросила о встрече, сказала, что никто, кроме меня, не поймет. Я сжалилась и вышла на улицу, где вместе с Викой меня поджидал яйцеголовый. Это была очередная подстава, коронный номер Левашовой. Я так разозлилась, что была готова кинуться на них обоих с кулаками, а услышав лживое «мы хотим помочь», рассмеялась в голос и все-таки не ушла. Захотела поставить их на место, показать и доказать, что жалеть и спасать надо отнюдь не меня. Глеб общался уважительно, искусно отыгрывал беспокойство, давил на жалость, чему только способствовал его внешний вид – яйцо после пасхального завтрака, фиолетовое и мятое. И вот мой новый небезразличный добрый друг принялся рассказывать о тайнах семьи Антоновых, где главным монстром выступал не кто иной, как мой черт. Глеб говорил и говорил, без передышек и пауз, будто текст был приготовлен заранее. Он называл Никиту психопатом, убийцей, маньяком, животным, убеждал меня в том, что эта его суть никогда не изменится, настаивал, что я в большой опасности, и уговаривал бежать как можно дальше, предлагая помощь и содействие…

Со стороны раздается тарахтящий звук мотора, выдергивающий меня из воспоминаний. Во двор заезжает белая «семерка» с опущенными стеклами и паркуется на одном из ближайших свободных мест. Автомобильный гудок бьет по ушам, заставляя меня нахмуриться, а после из-за водительской двери показывается парень, при виде которого внутри начинается ядерная война. Он небрежно поправляет непослушную каштановую челку, темный порабощающий взгляд, хранящий тысячи чертей, мгновенно находит мой.

– Никитина, ты особого приглашения ждешь?!

Качаю головой и поднимаюсь со скамейки. Шаг, еще один, и я вдруг перехожу на легкий бег, только не от Никиты. Наоборот. К нему, и только. Глеб вместе со всей этой жалкой шайкой просчитались и опоздали. Их концерт ни капли не впечатлил, ведь я уже знала все, что нужно. За последние несколько дней, пока Никита приходил в себя после смерти матери и стычки с Глебом, мы успели обсудить немало волнующих тем, и одна из них касалась детства и семьи. Никита не вдавался в подробности, не пытался смягчить факты или оправдаться. Он сухо и спокойно поделился тем, что ему пришлось пережить, а у меня не возникло и мысли его осуждать. Мне кажется, именно это и лежит в основе наших отношений – принятие. Даже если бы я не была в курсе ситуации с отчимом, все равно не поверила бы Глебу. То, что Никита порой выходит за рамки, для меня не новость, но то, кем его пытался выставить сводный брат, больше похоже на фантазии в стиле де Сада. Никита единственный, кому я могу и хочу верить. Единственный, кем я подлинно восхищаюсь, рядом с кем чувствую себя в полной безопасности. И все это он заслужил. Без обещаний, красивых слов, лишь действиями и поступками, каждый из которых медленно, но верно возвращал мнеменя. Я была разбита, расколота на части, некоторые из которых, казалось, уже не вернуть. Никита не моя половинка, это точно, но только с ним я ощутила себя целой. Он нашел каждый утерянный осколок и отдал его мне, бесстрашно затупив грани о свою кожу, чтобы я не поранилась слишком сильно.

Оказавшись рядом, дурным порывом запрыгиваю Никите на руки, обняв за шею. Он подхватывает меня, покачнувшись, приваливается к торцу машины и тихо ругается.

– Извини. Я забыла, что ты еще…

– Я в норме, – отмахивается он и приподнимает подбородок, чтобы легонько чмокнуть меня в губы.

Вечернее солнце подсвечивает карие глаза, добавляя янтарный отлив. Забываюсь на пару мгновений, наслаждаясь теплой близостью, а после вспоминаю, что не могла

– Почему телефон выключен? – спрашиваю сурово.

– Сдох.

– И где ты шатался так долго?

– Коня покупал.

Заглядываю через его плечо. Белый уродец, вышедший с конвейера в лучшем случае лет двадцать назад, навевает тоску.

– А куда делся черный мустанг?

– Оп-па. Так ты на машину повелась?

– Ну не на тебя же.

Никита усмехается и кусает меня в шею, заставляя весело запищать, после опускает на ноги и обнимает за талию. Запрокидываю голову, широко улыбаясь. Он тоже улыбается мне в ответ, но вмиг становится недовольно-строгим.

– Кстати… Пощечина была лишней.

– Ты сам попросил включить истеричку на максимум! – напоминаю я.

– Она у тебя и не выключается.

– Эй! Я круто сыграла! А вот ты мог бы расстроиться и посильнее, теряя любовь всей своей жизни!

– Я был занят тем, что уговаривал себя не раскрошить им хлебальники.

– Ну да. Назови свой диагноз, и я скажу, как тебя зовут, – дразнюсь я, закатив глаза.

– Сказала девочка из соседней палаты, – иронично-ласково парирует он, и больше я терпеть не могу.

Приподнимаясь на носки, обхватываю затылок Никиты и целую, чтобы стереть из памяти те отвратительные несколько минут. Я понимала, что происходящее лишь спектакль, но даже так… Отказываться от Никиты, смотреть, как он снова уходит на радость тем, кого я неистово презираю, было непросто, но необходимо. Незадолго до своего появления вместе с Вовой и Сергеем Никита успел отправить мне несколько сообщений с указаниями.

Я его загадала:

Ты как там, малышка? Надеюсь, Глеб еще дышит. Не спорь с ним, вообще ничего не говори, побереги силы.

Я скоро буду в компании твоих давних знакомых, и мы с тобой устроим шоу.

Включишь истеричку на максимум и дашь ту реакцию, которую они хотят. Брось меня, я подыграю.

Никита меняет нас местами, прижимая меня спиной к машине. Горячий металл кусается, требовательные губы овладевают не только телом, но и мыслями, чувствами, мной целиком. И это прекрасно, одно из любимейших ощущений, когда мир вокруг замирает ради нас двоих.

– Идем домой, – прошу я.

– Нет, сначала прокатимся, – хрипло отзывается он. – Запрыгивай.

С сомнением поглядываю на машину, Никита смеется.

– Давай, принцесса, не обломишься. У нас и так мало времени.

– Мы куда-то опаздываем?

– Да.

– Куда?

– Куда надо. Садись уже!

Обхожу автомобиль и забираюсь внутрь. Никита прыгает за руль, с грохотом захлопывает дверь и вздыхает, наблюдая за тем, как это безуспешно пытаюсь сделать я.

– Сильнее! Это же ВАЗ!

– Да хоть КамАЗ! Она не закрывается!

– Слабачка, – говорит Никита, наклоняется ко мне и одним рывком захлопывает дверь. – Говорю же, есть надо нормально.

– Я нормально ем, – отфыркиваюсь и кручу головой в поисках ремня. – А из систем безопасности здесь только иконы на панели? Сколько вообще выжимает этот пони? Километров сорок?

Разносится обиженное рычание мотора. Машина дергается и вылетает со двора под мой ошарашенный визг.

– Я поняла, Никит! Хватит! Помедленнее-е-е!

– Тебе не угодишь. То быстрее, то медленнее, – отзывается он, сбавляя скорость.

В распахнутые окна задувает теплый ветер, волосы летают перед лицом, а внутри такая приятная тишина, какая бывает лишь в моменты хрустального счастья, где уже нет разрушительного прошлого и еще нет неизвестного будущего. Сбрасываю один из кед, поднимаю ногу, упираясь пяткой в сиденье. Никита обхватывает мое колено, коротко сжимает, и я искоса поглядываю влево. Даже за рулем этой тачки черт все еще выглядит круто. Ему бы кепку козырьком назад, позолоченную цепь толщиной с палец на шею, и вообще полный фарш.

– Расскажешь, к чему эта смена имиджа? Вживаешься в роль проигравшего?

Уголки губ Никиты приподнимаются, и на лице появляется самая обалденная улыбка на свете:

– Когда это я проиграл?

– Ну-у-у… в глазах той компашки все именно так.

– И почему мне должно быть не насрать?

– Не знаю. Мы могли в два счета размотать их…

– Могли, – обрывает он, посерьезнев. – И эта обиженная кучка продолжила бы путаться под ногами, кидаясь говном. Пусть сами его жрут, мне и без того есть чем заняться. – Никита крепче сжимает мою ногу, давая понять, что вдобавок ему еще есть икемзаняться. – Тебя это задевает? То, что они считают себя победителями.

– Некая несправедливость в этом всем и правда присутствует. А тебя действительно это никак не волнует?

– Меня волную только я.

– Только ты?

– И еще – одна малолетка, которая трахает мой мозг чаще, чем член, – с театральной усталостью вздыхает Никита.

– Тебе бы надписи для валентинок придумывать, – саркастично подмечаю я, – романтика так и прет.

– Наслаждайся, – ухмыляется он и сворачивает на улицу, что ведет к административному центру. – Аня, это только временная мера. Необходимо было быстро и эффективно решить проблему, и я ее решил. Рассматривался еще вариант отправить троедурков к Люцику на ковер, но спрятать три трупа – непростая задачка. Хотя я могу попробовать половить их по одному, если ты так хочешь и готова к свиданиям в комнате с решетками следующие лет тридцать. Или сколько там серийникам дают?

– Нет уж, спасибо. Я обойдусь.

– Как скажешь, – беспечно отвечает Никита.

– Что значит временная мера? – интересуюсь я, зацепившись за странную формулировку.

– То и значит. Когда мы отсюда уберемся и ты не будешь попадать под удар, я въебу им так, что больше не встанут.

– О чем это ты? – уточняю, напрягшись.

– Расслабься, выражение больше образное.

– Я не о том. Куда мы должны убраться?

– А ты что, собралась жить здесь до старости?

– Ну-у-у… – неуверенно тяну я. – Нет.

– Ну вот, – твердо говорит Никита, только я все равно ничего не понимаю.

Интуиция подсказывает, я снова о чем-то не знаю. Никита что-то решил, а со мной делиться не торопится.

– Куда мы едем вообще?

– В банк.

– Грабить?

– Не сегодня.

– Никита! Объясни уже нормально! – повышаю тон, поддавшись своей внутренней истеричке.

– Открой бардачок, – ровным тоном проговаривает Никита, внимательно следя за дорогой.

Пальцы отчего-то начинают подрагивать, совсем не слушаются. Вряд ли в бардачке лежат части тел, но все равно отчего-то страшно. Получаю неприятный удар по коленке маленькой дверцей и вынимаю пухлый конверт, внутри которого спрятана внушительная стопка крупных купюр.

– Что это?

– Деньги, познакомьтесь, это – Аня. Аня, это – деньги.

– Хватит острить! Откуда?.. – Рот так и остается открытым, потому что до меня наконец доходит. – Ты продал машину.

– Угу. Позвони матери и уточни, сколько стоит твоя свобода.

– Что?! С ума…

– Без пререканий!

– Никита, но… ты не… не должен…

Сердце заходится в бешеном ритме, мысли и слова путаются. Машина круто поворачивает вправо, резко останавливается, и я ошарашенно таращусь на здание банка.

– В понедельник мне нужно быть на работе, и я хочу, чтобы ты поехала со мной. – Дурманящий яд проникает в кровь вместе с тихим хриплым голосом. – Впереди еще месяц каникул, тебе точно хватит времени обдумать, как быть дальше. Вернуться осенью на учебу, перевестись на заочку или вообще забрать документы и поступить в другой универ. А может, никуда не поступать, пойти работать или на моей шее усесться. Сама выберешь, мне не принципиально. У нас с Михалычем договор на год, до следующей весны, а потом… Не знаю, можем уехать к морю, там всегда полно работы, или в какой-нибудь из крупных городов. Куда потянет, туда и рванем.

– Ты-ы-ы… хочешь, чтобы я… – едва ворочаю языком от зашкаливающих чувств, – чтобы я поехала с тобой?

– Тебя к лору сводить? Что со слухом?

– Со слухом все в порядке, а вот с головой… – На пару секунд прикрываю глаза, собираясь с силами, а после смотрю на того, кто исполняет еще одно из моих заветных желаний, которое я и загадать-то не успела. – Мне показалось, ты только что раскинул план нашего будущего.

– Один из возможных вариантов.

– Где мы вместе, – дополняю я.

– Другие мне не нравятся, – без заминок и ужимок отвечает Никита. – Что скажешь, малышка?

Обескураженно хлопаю ресницами, за ребрами уже не ядерная война, там апокалипсис, в котором погибает все то, что больше недостойно существования.

– Я люблю тебя, – выдаю фразу, что уже давно вертится на языке и еще дольше живет в сердце.

Никита расслабляет руку на моем лице, нежно поддевает указательным пальцем подбородок и подается чуть ближе, понизив тон:

– Я знаю. Теперь звони матери и скажи, что я тебя выкупаю.

– Такое я не могу приня…

– Аня, это шутка. А это, – он щелкает пальцами свободной руки по конверту, – просто бабки. Заработаю еще, на крайняк могу и квартиру продать. Не выдумывай нам проблем.

– Ты – моя единственная проблема! – вскрикиваю я.

– А ты – истеричка! – с нажимом отвечает он.

– И ты собираешься жить с ней!

– Я же больной на всю башку! Каких осмысленных решений ты от меня ждешь?!

Сверлим друг друга взглядами. Искры скачут по салону, рикошетят, вонзаются в кожу, но не ранят, а воодушевляют. Надеюсь, нашего заряда хватит надолго, потому что я собираюсь согласиться на все, что бы он ни предложил. Рискнуть, поставив на кон все, ведь и Никита, похоже, идет ва-банк.

– Ты уверен?

– А ты во мне сомневаешься?

– Конечно, нет.

– Тогда в чем вопрос?

Тянусь к лицу Никиты, ткнув кончиком своего носа в его, и шепчу, прежде чем поцеловать:

– Нет вопросов…

Глава 21

POV Аня

Утро субботы начинается с сонных объятий, крепкого кофе и пасмурного неба. Никита уезжает рано, отправляется в сервис к Марату Джоновичу, чтобы подготовить коня к долгой дороге. Не белого пони, который оказался еще одной временной мерой, а чуть более живого серебристого скакуна, купленного взамен черного мустанга, по которому я, если честно, уже скучаю. Но это все мелочи. Уже завтра мы отправимся за восемьсот километров отсюда, на базу отдыха в горах, где я проведу последний месяц лета рядом с тем, с кем вообще не хотела бы расставаться без крайней необходимости. Мне еще не доводилось выезжать за пределы нашей области, поэтому грядущее приключение немного настораживает. Да и необходимость принять несколько важных решений относительно учебы, работы и дальнейших планов тоже. Но это не заставит меня спрятать голову в песок.

Первым делом принимаюсь за уборку и сбор вещей, после обеда иду в торговый центр, чтобы докупить кое-что из уходовой косметики и необходимых мелочей, а еще приобретаю легкий спортивный костюм, кроссовки, нижнее белье и… черт с ними, чулки! Затем отношу покупки домой и наведываюсь в барбершоп к Васе, где получаю тот самый джедайский подарок на глазах у шестерых бородатых мужиков. Коробка, конечно, завернута в упаковочную бумагу, но от этого не легче, ведь принт на ней состоит исключительно из женских и мужских половых органов. Довольный собой, Вася прощается с коллегами и тащит красную от стыда меня в ближайшее кафе, предлагая перекусить и поболтать тет-а-тет.

– Да ладно тебе, – посмеивается он, выдвигая для меня стул за одним из столов крытой веранды. – Красивая же обертка.

– Очень, – саркастично отзываюсь я, занимая предложенное место, и прячу подарок под стол, устроив коробку на свободном стуле.

Вася усаживается напротив, зовет официанта, и мы делаем заказ. Ветер обдувает кожу, распылители воды над столиками дарят приятную свежесть.

– Ну давай, солнце. Жги! – говорит Вася, потому что я уже успела заинтриговать его упоминанием завтрашней поездки.

И я жгу, рассказывая о событиях вчерашнего дня.

– Не зря говорят – свинья везде грязь найдет! – возмущенно кричит друг, размахивая стаканом карамельного айс-латте с дополнительным секретным ингредиентом.

– Тише ты, – одергиваю его я и смущенно оглядываю других гостей кафе.

– Какое тут «тише»?! Мое сердце однажды точно не выдержит…

– Оно не выдержит, если ты не перестанешь пить кофе с джином посреди белого дня.

– Уже четыре, почти вечер. И сегодня суббота!

– У тебя семь суббот в неделю!

Делаю пару глотков безалкогольного клубничного мохито. Вася натужно сопит, переваривая услышанное, и грозит мне пальцем:

– Не переводи тему. Давай еще раз пробежимся по фактам. То есть наша зверюга-сатанюга пренебрегла собственным эго, чтобы тебя защитить, пожертвовала своей любимой тачкой, чтобы отдать долг твоим родителям, а потом предложила укатить вместе в закат? Я ничего не упустил?

– Нет, – отзываюсь я, все еще сама пребывая в легком замешательстве от того, как это звучит.

– И ты согласилась?

– Да.

– И сказала, что любишь его?

– Все так.

– А он что ответил?

– «Я знаю», – точно цитирую Никиту.

– Герой-романтик, – глумливо прищелкивает языком Вася.

– Еще какой, – беззлобно хмыкаю я, ведь ответное признание Никиты не так важно. У меня нет причин сомневаться в том, что он тоже любит меня.

– Значит, это наша прощальная вечеринка? И мой подарок теперь попадает в категорию «на добрую и долгую память»?

– Получается, что так. Вась, ты же понимаешь, что если Никита найдет его, я тут же тебя сдам? И тогда, вероятнее всего, тебе придется познать всю мощь Дарта Вибрейдера.

– Просто спрячь его получше.

– Думаю, этот девайс мне вообще не пригодится.

– Передумай. Ты еще спасибо мне скажешь. Вдруг Клима вызовут на долгое совещание в преисподнюю или будет какой-то слет мудаков в мудачьем королевстве. У него куча дел, а так ты

– Я буду скучать, Ясно Хренушка.

– И я, солнце. Кто же будет выслушивать мое нытье по поводу неудачных свиданий, без осуждения готовить мои любимые коктейли и смеяться над моими гениальными шутками?

Расстроенно выпячиваю нижнюю губу, Вася за мной повторяет.

– Так, все! Мы прощаемся не навсегда! И телефоны никто не отменял! – напоминаю я и себе, и ему, чтобы снизить градус светлой, но все-таки печали.

– Разумеется! – подхватывает он. – И ты же вернешься к началу учебы, да?

– Да, но… Вообще-то я подумываю перевестись на заочку.

– Вот как?

– Не одобряешь?

– Не то чтобы, – неторопливо отвечает Вася, – но если тебя интересует мое мнение – учебу лучше закончить.

– Так и планирую, просто… – Постукиваю пальцами по влажному от конденсата стакану. В голове столько мыслей, что трудно сосредоточиться на чем-то одном. – Мне не хочется надолго расставаться с Никитой. У нас только все начало налаживаться, и вообще… На самом деле я даже рада возможности уехать отсюда. И чем дальше, тем лучше.

– Эх, любовь-любовь… Я понимаю, о чем ты, солнце. Если все так, это твое желание и решение, то вперед, и ни шагу на месте.

В ясных глазах друга сияет мягкий свет поддержки. Сердце сжимается от радостной благодарности и прохладной тоски. Мне действительно будет не хватать этого чуда. Кто бы мог подумать, что моим первым настоящим другом станет почти тридцатилетний обалдуй?

– Но мы с тобой все равно будем видеться: во время сессий, да и ты сам сможешь приезжать в гости, когда захочешь, – я снова пытаюсь успокоить нас обоих.

– О да-а-а… Клим будет о-о-очень счастлив.

– Потерпит! – заявляю решительно. – Мы же его терпим.

Вася немного щурится, внимательно глядя на меня, а после задумчиво произносит:

– Ты так изменилась с нашей первой встречи.

– В какую из сторон?

– В нужную, – твердо отвечает он.

– А вот ты все тот же, – отзываюсь ласково, – человек-оркестр.

– Только могила уже исправит.

– Но ты не торопись туда. Ладно?

– Конечно. Мне еще на вашей с Климом свадьбе гулять, детей крестить…

– Сдурел? – вопрошаю я, рассмеявшись. – Какая свадьба? Какие дети?

– Я не говорю, чтобы вы уже завтра открыли цех по производству дьяволят Клименко. В будущем. Лет через…

– Триста!

– Сказать тебе нехорошую рифму?

– Себе скажи, – отбиваюсь я, но от мыслей о том, что мы с Никитой когда-нибудь можем стать настоящей семьей, так легко не отмахнуться. Волна трепета проходится по всему телу, а желание отпечатывается звездным светом глубоко внутри.

– Аня, – зовет Вася, и я по тону понимаю, что сейчас он будет говорить не как балагур, а как взрослый человек. – Ты не собираешься рассказать родителям, что уезжаешь? Я знаю, что вы не в лучших отношениях, и все-таки…

– Не вижу в этом смысла. После того как мы перевели деньги, они даже не позвонили. Их, очевидно, не волнует ни мое состояние, ни благополучие, поэтому информация явно будет лишней.

– Ясно. Тогда я буду за них.

– Удочерить меня хочешь? – хихикаю я, только Вася даже не улыбается.

– Хочу, чтобы ты знала: у тебя есть тыл. Есть куда вернуться и к кому обратиться. Я не самый ответственный и надежный человек, но…

– Вась… – обрываю порывисто, и он опять грозит мне пальцем, наказывая выслушать до конца.

– В жизни бывает всякое. Я всем сердцем желаю вам с Климом счастья. Правда! Даже готов признать, что он не самый худший вариант, он заботится о тебе, оберегает, но… если вдруг что-то… Я всегда буду на твоей стороне.

В носу начинает щипать, сердце немного тяжелеет, потому что в нем занимает свое законное место еще один важный человек.

– Спасибо, – шепчу я, растрогавшись. – И я тоже… тоже всегда буду на твоей стороне. Помощница, конечно, из меня такая себе, но, как говорится, чем смогу.

От его теплой благодарной улыбки день становится еще жарче, а через мгновение я слышу то, что становится последней каплей:

– Солнце, я так тобой горжусь.

Опускаю нос, сдерживая слезы. Вася берет мою руку в свои прохладные ладони и крепко сжимает, продолжая говорить:

– Ты справилась. Ты большая умница. И пошли все эти говнюки козе в трещину! Вова, Сергей, Вика, даже твои родители! Ты будешь счастлива, обязательно, и все у тебя будет круто. Не им на зло, нет. Они не заслуживают внимания. Ты будешь счастлива на радость тем, кто по-настоящему тобой дорожит, и главное, самой себе. Я в тебя верю и ничуть не сомневаюсь, что все у тебя получится, потому что ты этого достойна. Помни об этом.

И я запоминаю каждое слово, впитываю, чтобы сохранить и возвращаться к ним при необходимости. Это действительно крайне важно – разрешать себе счастье, выбирать его и учиться создавать даже из темноты и пустоты.

– Ты лучшая и моя самая любимая мачеха-алкоголичка. Без тебя я бы точно не справилась.

– Справилась бы, но было бы не так весело. Ну все, заканчиваем минутку пиздостраданий. – Вася промакивает пальцами глаза и машет ладонями перед лицом. – Я сейчас и сам расплачусь…

– Теперь мне тоже нужен кофе с джином, – всхлипываю я.

– Ни слова больше! – бодро подбирается он и вдруг хитро улыбается. – А знаешь что? Давай-ка устроим настоящую прощальную вечеринку.

Вечер проходит бурно и шумно в компании, которая обогащается присутствием Ларисы, Веры и Светы. Гуляем по городу, иногда заходим в кафе и бары, чтобы пропустить по стаканчику, болтаем, беспрерывно хохочем, а заканчиваем в центральном парке, отрываясь рядом с командой уличных музыкантов. Оттуда же около десяти вечера нас и забирает Никита. Девочки отказываются от предложения их подвезти и уходят, крепко обняв и расцеловав меня на прощание, а вот хорошенько опьяневший Вася с разбега запрыгивает на заднее сиденье новой машины и принимается горланить песни в открытое окно. Никита по дороге недовольно поглядывает то в зеркало заднего вида, то на меня, но сохраняет терпеливое молчание. Снова своих дьявольских антидепрессантов наелся? Очень кстати.

– Ребята, знали бы вы, как сильно я вас люблю! Вот смотрю и чувствую, как мои яички щекочут бабочки! – задорно говорит Вася.

– Если он сейчас не заткнется, я оторву ему все, что болтается, – негромко сообщает мне Никита. Признания в любви – точно не его конек. Не умеет ни принимать, ни сам озвучивать.

– Мы тоже тебя любим! – отвечаю я другу.

– Ты-то понятно! Мы же с тобой как эти… как их… две шмары! Ой, Тамары! – заливается хмельным смехом Вася. – Но знаете что, мои дорогие?! Я

– Где ты верблюда-то возьмешь? – спрашиваю я, поражаясь его дурной фантазии.

– Выращу! Вот прямо завтра и начну!

– Приехали! – объявляет Никита, резко нажав на тормоз. – Выплевывайся, чучело!

– Э-э-э… А куда ты меня привез?

– Домой.

– Мне не надо домой! Я хочу танцева-а-а-ть! Солнце, скажи своему ручному зверю, чтобы…

Никита толкает дверь, выходит из машины и вытаскивает Васю с заднего сиденья, схватив за шиворот.

– Ты с ним поосторожнее! У него два свидания на следующей неделе! – предупреждаю я и наблюдаю, как Никита тащит Васю к подъезду. Там они перебрасываются еще парой фраз, спокойно жмут друг другу руки и расходятся. Фух! Пронесло.

Никита возвращается за руль, и мы едем дальше. Рассматриваю автомобильный салон, ерзаю в кресле. Довольно комфортно, но не сравнится с дьявольской тачкой. Надо бы поскорее найти работу. Не уверена, что сама смогу накопить на машину в ближайшие лет пятнадцать, но и закрывать этот вопрос наглухо не намерена. Никита отдал моим родителям совсем не маленькую сумму, и я хотя бы постараюсь восполнить этот пробел, насколько смогу. Быть содержанкой прикольно, но это не то, чего бы мне на самом деле хотелось.

– Как себя чувствуешь? – вдруг спрашивает Никита, глядя исключительно в лобовое стекло.

– Хорошо. Я не много выпила.

– Я не об этом спрашиваю.

– В остальном все тоже в порядке.

– То есть друзьям не удалось тебя отговорить?

Поворачиваюсь влево. На лице Никиты нет эмоций, руки и плечи расслаблены, но больше он меня не обманет.

– Они и не пытались, – спокойно отвечаю я.

– Врать не обязательно.

– Это правда.

Никита чуть сильнее сжимает руль. Молчит еще пару мгновений, а после я слышу едва ощутимо взволнованное и поразительно волнующее:

– А сама не передумала?

Для него важно мое согласие. Важно настолько, что вопреки своим же правилам и принципам он действительно дает мне выбор, хоть у него в руках и весь набор для искусных манипуляций. Выдерживаю недолгую паузу, чтобы подобрать самые точные слова.

– Было немного грустно прощаться с Васей и девчонками, но с другой стороны, это даже приятно, когда есть с кем прощаться. Кроме тебя. С тобой этот номер не пройдет.

Никита едва заметно приподнимает уголок губ в довольной полуулыбке, прибавляет газ, дернув за рычаг коробки передач, и уже привычно опускает ладонь на мое бедро. А я накрываю ее своей, запечатав новый договор.

Дорога занимает еще несколько минут. Оставляем машину во дворе, поднимаемся в лифте на шестой этаж и заходим в студию, где у порога лежат собранные сумки и пакеты с вещами. В один из них я тут же прячу подарок Васи, теперь завернутый в коричневый крафт, боясь, что Никита начнет расспрашивать про содержимое коробки. Только он, похоже, не собирается, молча идет в душ, и это самое верное решение после целого дня в гараже. Я прохожусь по комнате, проверяя, не забыла ли чего-то важного. Знаю, что еще вернусь, но не могу избавиться от чувства перед точкой невозврата. Все изменится, и я сама это выбираю, решаю и разрешаю. Поразительно окрыляющее чувство, когда наконец-то только моего мнения уже достаточно. Задерживаюсь у распахнутого шкафа, снимаю с вешалки кожаную куртку, и дверь ванной комнаты открывается.

– Все никак не могла вернуть, – улыбаюсь я, вытянув руку в сторону Никиты.

Он шагает ко мне и устало ухмыляется, узнав свою кожанку.

– Думал, ты ее сожгла.

– Это твои приколы.

– Разве ты не во всем мне подражаешь?

– Как видишь, не во всем.

– И хорошо, – кивает он, забирает у меня куртку и кидает ее поверх сумок у двери. – Завтра рано вставать…

– Да, я помню. Ты ложись… – Приподнимаюсь на носки, чтобы поцеловать его в щеку, и шагаю в ванную комнату.

Быстро умывшись и приняв душ, забираюсь в постель. Никита лежит на спине и, не открывая глаз, раскидывает руки в стороны. Приглашение принимается мгновенно, устраиваюсь в его объятиях и ощущаю легкую щекотку в районе макушки.

– Ты все время меня нюхаешь, – тихо хихикаю я.

– Мне нравится, как ты пахнешь, – сонно бормочет он.

– Как?

– Омерзительно приятно. – Никита сжимает меня еще немного крепче, и теперь я вдыхаю аромат его кожи.

– Ты тоже вкусно пахнешь, – признаюсь и не могу остановить себя от поцелуя, уже прижимаясь губами к шее.

– Аня, не дразни меня. Нам нужно поспать.

– Спи. Кто тебе мешает? – Я легонько вожу кончиками пальцев по его груди и спускаюсь к животу.

– Действительно, – хмыкает Никита, поймав мою ладонь, а после опрокидывает на спину, нависнув сверху. – Кто это может быть?

Беру его лицо в ладони. Сердце ускоряется, а с губ срывается необдуманное:

– Ты сам не передумал?

– Вижу цель, не вижу препятствий, – произносит он, а остальные признания звучат уже без слов.

POV Никита

Две недели на базе в горах. Полет нормальный. Аня осваивается быстро, даже слишком: тащится от природы и погоды, знакомится с большей частью персонала и сама рвется в бой, но я против. В этом пока нет необходимости. Сейчас мы с Аней занимаем одни из апартаментов гостиничного комплекса, которые благодаря щедрости Михалыча обходятся мне почти даром, а уже осенью сможем переехать в дачный домик в ближайшем поселке, который я нашел для долгосрочной аренды. Не хоромы, но вполне прилично. Вот тогда я куплю Ане велосипед, и она сможет устроиться в местную кофейню или еще куда-нибудь, где график и загруженность не такие выматывающие, как здесь.

– Какие планы на сегодня? – спрашиваю я, стоя у изножья кровати и застегивая рубашку.

Обнаженная Аня, лишь частично прикрытая простыней, сладко потягивается, широко зевает, прикрыв ладонью рот, и весело щурится, глядя на меня.

– Позавтракаю, почитаю, а потом, наверное, потусуюсь с Ксюшей у бассейна.

– С Ксюшей или Игорем? – называю я имена барменов, с которыми она подружилась.

– Игорь сегодня в ресторане.

– О-о-о… А ты, значит, уже выучила его расписание?

Аня закатывает глаза и поворачивается на бок, обнимая подушку.

– Так ты меня на работу провожаешь? – Тяну Аню за ногу под приглушенный писк и упираюсь руками в матрас.

Теплые руки обхватывают мои плечи. Аня запрокидывает голову, позволяя поцеловать себя в шею, и бормочет:

– Никит, у Игоря есть девушка. А у меня – ты.

– Вот и не забывай об этом.

– Забудешь тут, – хихикает она. – Иди уже. Там снаружи полно народу в хорошем настроении,

– Тут ты права, – отзываюсь я и выпрямляюсь. – Сегодня поужинаем в ресторане, чтобы Игорь сильно по тебе не скучал.

– Ты такой милый, когда ревнуешь.

– Встретимся в семь.

Покидаю апартаменты и выхожу на утренний обход. Территория огромная, а окружение поистине живописное: горы, лес, чуть ниже каменистый берег ледяной реки. В этом масштабе чувствуешь себя совсем мелким и незначительным, но зато свободным, а еще полным сил и неуемного желания забраться как можно выше. Исследовать, узнать, проверить, воплотить. А возможно, дело не совсем в обстановке, еще недавно я себя так здесь не ощущал. Есть вероятность, что на мою мотивацию и амбиции повлияло кое-что еще. Ответственность за Аню, за наше будущее – груз, и довольно тяжелый, но моральные выносливость и сила прокачиваются так же, как и физические. Чем больше вес, тем крепче мышцы.

Проверив персонал, утопаю в ежедневной рутине отчетов, планирования, координирования и телефонных звонков. Днем отправляюсь на ресепшен, ожидая пару будущих молодоженов, свадьба которых пройдет здесь в следующие выходные, но встречаю других знакомых гостей. Компания девушек появляется в холле; невысокая, фигуристая брюнетка, шагающая впереди, расплывается в приветливой улыбке при виде меня.

– Здравствуйте! – говорит она, приближаясь к администраторской стойке, и голубые глаза вглядываются в мои.

– Добрый день. Рады видеть вас снова, – отвечаю я вежливо.

– Спасибо, это взаимно. Нам у вас так понравилось, что не приехать еще раз было просто невозможно.

Намек более чем прозрачный, и во избежание неловких ситуаций приходится тоже заговорить легкими загадками:

– Развлечений у нас здесь немало. Уверен, вы найдете чем заняться из того, чего еще не пробовали. – Замечаю в дверях тех, кого ждал, и обращаюсь ко всем гостьям сразу: – Приятного отдыха, дамы.

Шагаю навстречу будущим молодоженам. На спине ощущается пристальный взгляд, но я не оглядываюсь. Надеюсь, она все поняла, моя способность объяснять очевидное распространяется только на одну занозу.

Голова немного гудит, глаза печет от света монитора ноутбука. Проверяю время на часах – без четверти семь. Пора ужинать. Иду в ресторан и занимаю один из свободных столов у витражной стены с видом на беседки у реки. В зале играет ненавязчивая музыка, горит мягкий желтый свет, имитирующий огонь свечей. Аня приходит минут через десять, и я с одного взгляда понимаю, что она не в духе. Обычно к ужину она наряжается, красится, а тут джинсы, футболка, волосы собраны в хвост, губы поджаты.

– Что случилось?

– Ничего, – отвечает она, занимает стул напротив и хватает меню. – Я буду пасту и красное вино.

Зову официанта, добавляю к блюдам Ани десерт и салат, а себе беру стейк с запеченным картофелем. Игра в молчанку продолжается, и это начинает меня злить.

– Хочешь что-то предъявить мне, предъяви. В твоих тихих обидах нет никакого смысла, пока я не понимаю, на что ты там обиделась.

– Я не обиделась.

– Угу. А щеки надула просто так.

– Зачем ты выложил в Сеть видео Вовы? – Тон Ани становится резче.

– Чисто технически это был не я.

– Чисто технически мог бы и сказать мне об этом.

– Ну вот ты узнала.

– Да! От Васи!

– Ты злишься из-за того, что я не посоветовался или что вообще это сделал?

Видео Володи я отправил Тохе, это он его подрезал, местами замылил, смонтировал и опубликовал так, чтобы удалить было почти невозможно. И это еще не все. О Сереге я тоже позаботился, поделился с братом Макса кое-какими сведениями, а он передал их своим друзьям из специализированных органов. Не то чтобы я сомневался в скором падении бывшего друга, но если можно подтолкнуть, я всегда рад. Обещал же, что приду за ними, но не говорил, что сделаю это лично. И только Глеб остался без моего особого внимания, потому что жизнь и сама неплохо постаралась. Я пробил его через знакомых. Никакого наследства он, разумеется, не получил, вернулся к жене и четверым детям, трое из которых не его, а других трех разных мужиков. Машина в кредит, квартира в ипотеку, работает консультантом в магазине бытовой техники, увлекается азартными играми. Даже если я хотел бы ему поднасрать, не справился бы лучше. А Ане я об этом не сказал, чтобы не напоминать обо всем, что случилось, и не забивать голову ненужной херней.

Она переводит на меня взгляд, острый и вместе с этим испуганный.

– Что, если…

– Никаких «если». У Вовы ничего нет, а его слова теперь вообще и гроша не стоят. Больше тебе скажу, он уже сбежал из города и, что-то мне подсказывает, вряд ли вернется в ближайшие лет десять, а может, и вообще не вернется, если хоть капля серого вещества найдется в его башке.

– А Вика?

– Не знаю. Хочешь, чтобы уточнил?

– Хочу, чтобы все это закончилось.

– И теперь все закончилось, – уверенно говорю я.

Аня тяжело вздыхает, опустив голову. Официант приносит первую часть блюд и напитки. Приступаем к ужину, но беседа не клеится. Аня задает стандартные вопросы, отвечает на мои, а в глаза почти не смотрит. Нервно мнет салфетки, перебирает край скатерти и то и дело жует нижнюю губу вместо макарон. Дело не в Вове, плевать она на него хотела. Тут что-то еще.

– Думай вслух, – подстегиваю я, наблюдая, как малышка залпом допивает второй бокал вина.

– Тебе это не понравится.

– Мне уже не нравится.

Она ставит пустой бокал на стол, стучит по краю пальцем и дожидается, пока напиток обновят. Делает еще один глоток и только после заговаривает:

– Сегодня у бассейна я слышала один отзыв…

– Отзыв на что?

– На тебя. И знаешь, что самое примечательное? – Она смотрит вглубь зала, покачивая запястьем и закручивая вино в воронку. Нетрудно догадаться, куда устремлено ее внимание: я видел их столик, как только вошел. – Девушка эта выглядит больно знакомо. Черные волосы, светлые глаза. Думаю, у нас и размер груди почти одинаковый. Это ты имел в виду, когда говорил о своей особой верности? Так скучал, что трахал баб, похожих на меня?

– Тебя трахать возможности не было.

– Была.

– Аня, это мы…

– Да-да, уже обсуждали. Я помню, – цедит она сквозь зубы. – Я прогнала, ты уехал, чтобы защитить меня от себя. Мы друг друга не поняли, и все такое. Вопрос не в этом.

– А в чем тогда?

– Если меня по каким-то причинам не будет рядом, тебе подойдет кто угодно, лишь бы визуально напоминала?

– Что ты… – брезгливо морщусь я.

– Нет-нет-нет, – перебивает она. – Я пытаюсь разобраться, что для тебя значит верность, Никита, а что ты понимаешь под изменой. У тебя на все свои понятия, а

– Ты считаешь меня дебилом? – спрашиваю я, помрачнев.

– Только если ты все еще считаешь меня дурой.

Аню немного потряхивает от злости и ревности, я и сам на грани. Мы продержались без скандалов целых две недели, и все пошло по одному месту из-за того, что девки не умеют держать язык за зубами.

– Вообще или конкретно сейчас? – уточняю я.

Аня кисло хмыкает и поднимается с места.

– Куда ты собралась?

– Пойду твоих клонов поищу на всякий случай, вдруг у тебя голова заболит, – язвительно бросает она, но сама же себя осекает, ранимо исправляясь: – Я наелась. Спасибо за ужин.

Она уходит, а я так и сижу несколько минут, глядя на недопитое ею вино. За что я должен оправдываться? За секс во время нашего разрыва? За то, что в самом деле хотел ее так сильно, что переспал с кем-то похожим по типажу? Это почти комплимент. Разве нет?

– Ваш десерт, – раздается голос официанта.

– Заверни с собой. Пасту и салат тоже, – бросаю я и выхожу из-за стола, направляясь к бару, чтобы закрыть счет.

Игорь, чья дружелюбная улыбочка раздражает еще сильнее, протягивает мне терминал. Желание начистить бармену пятак растет с каждой секундой, но рядом кто-то неуверенно топчется. Расплачиваюсь банковской картой, прогоняю Игоря, мотнув головой, и поворачиваюсь к виновнице моего испорченного вечера:

– Ты что-то хотела?

– Извиниться, – тихо произносит она. – Я не знала, что ты уже несвободен.

– Теперь знаешь.

– Да, твоя девушка меня просветила. Никита, мне жаль. Правда. Надеюсь, вы с ней…

– Мы с ней разберемся, – обрываю я, потому что не намерен слушать еще и эти сопли, – а тебе бы научиться думать, что и где ты рассказываешь. Даже если бы я был свободен, то не хотел бы, чтобы персонал и другие гости обсасывали подробности моей личной жизни. Хорошего вечера.

Не дожидаюсь ответа, забираю контейнеры с едой у подошедшего официанта и направляюсь в наши с Аней апартаменты. Вхожу в просторную темную комнату, из-под двери ванной сочится тонкая полоска света. Ставлю контейнеры на круглый стол у балконной двери и замечаю порванную бумажную упаковку с рисунками гениталий и открытку.

На случай, если ты решишь устроить зверюге сексуальную голодовку, но не хочешь страдать сама.

С любовью, Вася

Швыряю открытку обратно на стол и шагаю к двери ванной комнаты.

– А вот это уже предательство! – говорю громко, и ответом мне становится тихое жужжание. – Ты серьезно?

Аня меняет режим, отчего звук становится громче. Сжимаю ручку, дергаю, но дверь ожидаемо заперта.

– Открой, я хоть посмотрю.

Жужжание переходит в танцующий режим. Вот сучка мелкая! Иду к кухонному гарнитуру, беру из ящика ложку, возвращаюсь назад и без труда вскрываю замок, провернув механизм с наружной стороны. Распахиваю дверь. Аня полностью одетая сидит на закрытой крышке унитаза, апатично глядя на вибрирующую силиконовую игрушку ярко-красного цвета, которую держит в руке.

– Не знаешь, куда вставлять? – спрашиваю я, приваливаясь плечом к косяку.

– Знаю. Снимай штаны, – отвечает Аня, вновь нажимая на кнопку, и теперь эта хрень вибрирует со скоростью пулеметной очереди.

– Не настолько я накосячил.

– Думаешь?

Аня выключает игрушку и выходит из ванной комнаты, протиснувшись мимо. Я плетусь следом.

– Тебе не надо к работе вернуться? Смены всем позакрывать?

– Я тебе мешаю?

– Да! – заявляет она, круто разворачиваясь, и тычет в меня игрушкой. – Разве незаметно?!

Хватаю за противоположный край эту красную хрень и забираю ее у Ани.

– Ты и правда собираешься засунуть это в себя? Хочешь легкое пробить? Солнечное сплетение пощекотать? Что это за шланг вообще?!

– Это джедайский меч. Не комплексуй, маленький Люк, ты тоже когда-нибудь вырастешь до руководителя армии Галактической Империи.

– Аня… – цежу я, теряя терпение.

– Что? – все так же отстраненно отзывается она и садится на край кровати, опустив голову. Похоже, вино ее уже догнало.

Отбрасываю меч, которым по первой возможности отрублю Васе голову, и сажусь на корточки перед Аней, тихо глотающей слезы.

– Аня, – зову чуть мягче.

– Я знаю, – шепчет она, заламывая пальцы, и я беру ее руки в свои. – Знаю, что не должна на тебя злиться. Что это глупо и истерично. Мы не были вместе, и в каком-то извращенном смысле мне даже льстит то, что ты выбрал кого-то похожего на меня, но все равно… Когда я слушала, как она тебя описывает… мне хотелось взять ее за волосы и…

– Теперь ты понимаешь, что я чувствую, глядя на то, как ты хихикаешь с Игорем по углам.

– Это было всего раз, мы просто болтали. И мне тебя никто не заменит.

– А с чего ты взяла, что кто-то может заменить тебя мне? Я что, стал с ней встречаться? Общаться?

– Откуда мне знать?! – пищит она.

– Так спроси! Эта опция давно разблокирована!

– Ты с ней…

– Нет! Мы не обменивались номерами, почти не разговаривали, а если и говорили, то о какой-то ерунде, я не помню ни слова. Не знаю, откуда она, где работает, даже ее фамилию. Можешь считать меня кем угодно, но это действительно был просто секс. И да, я думал о тебе. Потому что хотел тебя. Потому что скучал. А сейчас ты рядом, и никакие замены, подмены и резиновые игрушки мне не нужны.

Аня кивает, вздыхает и крепче сжимает мои ладони. Давит и давит, нарочно причиняя боль, но если ей так легче, то ладно.

– Никита, на самом деле меня обидело не совсем это.

– Та-а-а-к…

– Это ведь все случайность. То, что мы… мы снова… – Ее голос дрожит, а я совсем не понимаю, куда она клонит. – Ты не собирался возвращаться. Не хотел меня видеть. Если бы тогда я не вышла вместо Иры на смену, мы бы… и ничего бы… Возможно, сейчас ты встречался бы с этой девушкой или с какой-то другой. Или просто жил свою обычную разгульную жизнь счастливого черта. Ты меня не выбирал, все это стечение обстоятельств.

У меня не хватит слов, чтобы описать уровень охеревания. Вот это Никитина завернула, все рекорды заморочек побила.

– То есть ты ревнуешь меня не только к бывшим до тебя интрижкам, но и к придуманным тобой же?

– Ты не понимаешь…

– Не понимаю, – соглашаюсь хмуро. – Ясейчасживу свою лучшую жизнь. Не в данный момент, правда, потому что ты… Ань, ну это ебантизм чистой воды. Как ты до этого дошла? Звезды подсказали? Ветер нашептал? В каком месте я тебя

– А есть такая вероятность? – Пальцы Ани расслабляются, и она отрывает подбородок от груди, чтобы посмотреть на меня.

Кто бы знал, как мне хочется наорать на нее. Встряхнуть, обругать и хлопнуть дверью…

– Есть, – подтверждаю я под взглядом внимательных голубых глаз, которые не спутал бы ни с какими другими.

Подбородок Ани начинает дрожать, с искривленных губ срывается жалостливое:

– Прости.

– Видишь, чего стоят обещания? Ты обещала не сомневаться во мне. И где это все?

– Никита…

– Это не претензия. Просто факт, – сухо сообщаю я, отпуская ее руки, поднимаюсь и проверяю время на наручных часах. – Мне и правда нужно пойти и закрыть ребятам смены. Я принес твой ужин. Доешь.

– Ни…

– Мы не в ссоре, – отвечаю быстрее, чем звучит вопрос, – но сцена показательная. Аня, дальше будет еще больше: людей из прошлого и новых тоже. Будут обстоятельства, ситуации, перемены, сложности. Может, это не я тебя не выбрал, а ты уже пожалела, что подписалась. Подумай лучше об этом, потому что из нас двоих ты та, которая ищет причины, чтобы все похерить. Еще и там, где уже ничего не исправить.

Закуриваю сразу, как выхожу из гостиницы. Сигарета горькая, в груди жжет, но я все равно не ограничиваюсь одной. Следующие несколько часов словно в прострации, движения, реакции, фразы: все в автоматическом режиме. К одиннадцати я возвращаюсь обратно, но не могу заставить себя подняться в апартаменты. Я уже и забыл, как он ощущается. Липкий, скулящий, сковывающий. Страх собственной персоной. Страх потерять, навредить, сломать. И самое отвратительное – оказаться правым в том, что сказал Ане напоследок.

Выбрасываю окурок в урну и вхожу в тихий холл первого этажа гостиницы. Поднимаюсь в лифте на третий этаж и открываю дверь в конце коридора. Свет не горит, в ванной тоже темно. Кровать пуста, на столе нет контейнеров, зато лежит коробка с подарком Васи. Вряд ли Аня сбежала в лес к волкам, но я все равно напрягаюсь. Выглядываю на балкон и вижу в кресле-качалке ноги, на которых надеты мои носки, и край моей кожаной куртки. Не к волкам, так к комарам.

Дергаю дверь и переступаю порог. Из маленькой портативной колонки, что я купил на заправке по дороге сюда, играет Анин сопливый плейлист, а сама она спит, обняв себя руками и спрятав нос под воротником куртки. Лунный свет ложится на ее лицо, показывая покрасневшие и опухшие веки, и в районе сердца ощущается уже знакомый и понятный треск. Оно заводится для нее, а зазвучавший следующим трек – то ли глумливая насмешка, то ли подсказка от сил, в которые я не особо-то верю. Судьба. Бог. Рок.

Еще немного стою неподвижно, а после делаю пару шагов, неторопливо наклоняясь над Аней. Осторожно запускаю одну руку ей за спину, вторую – под колени, чтобы поднять, и приговариваю:

– Спокойно, это я.

Она вздрагивает, а в следующую секунду обнимает меня за шею так крепко, что я чуть не заваливаюсь прямо на нее.

– Тише, – выдавливаю натужно, потому что в кадык упирается плечо Ани.

– Никита…

– Еще немного, и я буду мертвый Никита. Поубавь силу.

– Я ни о чем не пожалела. Я не хочу ничего рушить. И сомневаюсь я не только в тебе, но и в себе. Но я больше не буду. Честно, – тараторит она, продолжая проделывать на мне удушающий захват, а сама дышит часто, будто за нас обоих.

– Хорошо, Аня. Я понял. Все в порядке.

– Еще нет.

Хватка немного ослабевает, ее руки обхватывают мои щеки, и я получаю соленый поцелуй. Отвечаю незамедлительно, забив на кислород, а из колонки звучит:

Я искал в каждом мире лишь тебя…[9]

– Ты мой, Никита. Я тебя не отпускаю. Не отказываюсь. И никому не отдам. Ни бывшим, ни возможно-вероятным.

– Диагноз, Аня…

– Никитина… – шепчет она, оставляя след улыбки на моих губах.

– И с каких чудес ты, Никитина, решила на улице заночевать? – спрашиваю я, наконец-то поймав равновесие.

– Падающие звезды ловила, – смущенно отвечает Аня.

– Поймала?

– Одну.

– Что загадала?

– Скажу, когда сбудется… – Ее трепетный шепот сливается с шорохом лесной листвы.

– Долго ждать?

– Надеюсь, что да.

– Хорошо. – Мой голос тоже становится глуше, потому что ее очередное желание, похоже, снова связано со мной. Как и многие из моих связаны с ней.

– Ты хотел отнести меня в кровать? – спрашивает Аня, включив любимый режим кошечки. – Или с балкона скинуть?

– Первое.

– Тогда я снова сплю.

Она притворно обмякает, закрыв глаза, а я смеюсь, поднимая ее на руки. Еще увидим, кто справится лучше: мы или звезды. Не только они могут исполнять желания.

Эпилог

POV Аня

Летний вечер. Набережная в лучах красного заходящего солнца. Шелест волн, крики чаек, тихая музыка из кафе и ресторанов, голоса прогуливающихся гостей и местных жителей курортного города, который я уже смело могу назвать домом. За последние пять лет немало чего приключилось, многое изменилось, что-то изжило себя, а что-то обновилось.

Самыми трудными были первые полтора года после переезда. Сначала семь месяцев в небольшом поселке среди гор. Поиски себя, своих целей, попытки понять, чем хочу заниматься, притирка с Никитой. Сколько ссор было, скандалов, разборок, но мы оба выжили. Выстроили гибкие границы, наладили быт и досуг, откалибровались и синхронизировались, насколько это возможно. Я немного поработала в местном кафе, выходила как вызывной официант и помощник бармена на крупные мероприятия и банкеты на базе, где работал Никита. Попробовала завести книжный блог, правда быстро сдулась. Встала на лыжи, научилась управлять квадроциклом и отличать съедобные грибы от ядовитых. Никита же прокачал по максимуму свои навыки управленца, завел немало полезных знакомств, подсел на сериалы и чуток расширил свой эмоциональный диапазон благодаря мне. И казалось, все уже хорошо, но в конце весны мы отправились дальше. К морю. В один из крупных прибрежных городов. Тогда мы и не подозревали, как тяжко нам обоим придется.

Следующий год был похож на землетрясение: качало, швыряло, трясло. Три съемные квартиры. Ненормированный рабочий график Никиты, который вписался в развитие сети ресторанов, специализирующихся на морепродуктах. Мое желание стать уверенным барменом и дорасти до менеджера. Десятки бессонных ночей, два отравления мидиями, три – устрицами. Прыжок с парашютом, ночные заплывы на диком пляже в выходные. Шесть драк Никиты с

Землетрясение наконец-то прекратилось, жизненные процессы встали на прочные рельсы. К нам в город приехала еще одна искрящаяся парочка, дни стали веселее. Максим Кисленко, мой бывший начальник и вечный стажер-напарник Никиты, привез сюда молодую беременную жену Еву. Они поселились неподалеку, в соседнем жилом комплексе. Друзья под боком – это всегда хорошо. Я зазывала к нам и Васю, только у этой звездочки свой Млечный Путь. Ясно Хренушка приезжает в гости раз в несколько месяцев, что, несомненно, радует меня и раздражает Никиту, но мы нашли компромисс: когда я, Вася и Ева веселимся, Никита и Макс делают вид, что не знакомы с нами, до первой щекотливой ситуации. А ведь их с течением времени становится все меньше и меньше. Мы с Никитой стали настоящей командой. Доверие усмирило бессмысленные тревоги, поддержка стерла угнетающие страхи, а огонь… Он стал больше декоративным, жжет только при крайней необходимости. Я знаю, что, если Никита приходит домой без настроения, первый час с ним лучше не разговаривать, а потом можно забраться на колени или обнять со спины, и он все расскажет сам. Знаю, что не нужно звонить ему несколько раз подряд, он перезвонит сразу, как освободится и увидит пропущенный. Никита обожает эклеры с вишневой глазурью, но не признаётся вслух, поэтому я приношу их молча и оставляю на кухонном столе, где они никогда не задерживаются. Меня Никита тоже выучил очень хорошо. Если я расстроена, нужен поцелуй. Если в бешенстве – как можно больше поцелуев. Когда на моей прикроватной тумбочке перестает лежать какая-нибудь книга, стоит спросить, чем меня так поразила и впечатлила последняя из прочитанных. А когда я заявляю, что ничего не хочу, то нуждаюсь во внимании и заботе больше всего на свете. И еще несчетное количество мелочей, закрепленных на подкорке, встроенных во внутренний режим каждого из нас.

Напрягаю пальцы, сжимая теплую ладонь Никиты. Он косится в мою сторону и многозначительно ухмыляется. Я не знаю, куда мы идем, а он не говорит. В последний раз мы вот так просто и бесцельно прогуливались по набережной, наверное, после моего возвращения с защиты диплома, который я все-таки получила. Нервная выдалась поездка, впрочем, как все возвращения в родной округ. Тогда я впервые за долгое время попыталась поговорить с матерью, позвонила, чтобы сообщить об окончании университета, но ничего путного не вышло. Мать в очередной раз отмахнулась от меня, что заставило окончательно принять – наша связь утеряна безвозвратно. Вдобавок в один из тех дней я столкнулась с Левашовой, мы не поздоровались, лишь мимолетно пересеклись взглядами, только внешний вид бывшей одноклассницы говорил сам за себя. Вика выглядела не то чтобы плохо, скорее несчастно. Благодаря моим университетским подругам, Ларисе, Вере и Свете, с которыми мы все еще поддерживаем связь, я уже знала, что Левашова, расставшись со своим любимым Володенькой, бросила учебу и выскочила замуж за мужчину по имени Михаил, о котором мало что известно. Не могу сказать, что искренне желала Вике счастья, но уж точно не желала бед. Возможно, именно поэтому наше столкновение после моего неудавшегося разговора с матерью так сильно подкосило. Где-то в глубине души я чувствовала вину за то, что не справилась, не была хорошей дочерью, подругой. И когда по возвращении я призналась в этом Никите, он вытащил меня из дома поближе к морю с заявлением, что пора проветрить голову. И это помогло. Напомнило, что я не обязана быть хорошей для тех, кто никогда не был хорошим для меня. Судьба зависит не только от случайностей, но и от выбора. И мой выбор привел туда, где меня любят, ценят и берегут. Туда, где я сама желаю находиться.

– Присядем? – предлагает Никита, потянув меня к деревянной лавочке с коваными ножками.

Море всегда прекрасно, но два раза в день, на рассвете и закате, величие водной стихии и ее красота становятся недостижимыми. Оранжево-алый диск касается линии горизонта. Такие моменты каждый раз как в первый. Каждый раз как в последний. Но есть еще кое-что, чем я могу с восхищением любоваться вне зависимости от времени суток.

Поворачиваю голову. Не буду лукавить, возраст черта только красит. Никита стал немного крупнее, оброс мясом и мышцами, отчего его грозные выпады стали еще внушительнее. Стиль в одежде тоже немного скорректировался, теперь футболки и спортивные штаны только для активного отдыха и тренировок, а в остальное время Никита Сергеевич предпочитает расслабленную классику: свободные рубашки, легкие брюки. А вот прическа почти не изменилась, если не считать полугодовой сдвиг с отращиванием волос по всей голове. Никогда не забуду, как меня трясло от вида его бороды и усов. Хвала всем богам, мы это пережили, как и мои припадки с экспериментальными цветами волос. Я была рыжей, красной, недолго даже розовой, но теперь все позади. Отрастила свой родной русый цвет и длину

Никита берет мою ладонь в обе руки, опускает на свое колено и перебирает пальцы.

– Ну говори уже, – произношу я, вновь глядя вдаль на блеск водной ряби.

– Что говорить? – насмешливо уточняет он.

– У тебя явно есть новости, раз уж ты выдернул меня с пилатеса.

– Жопой кверху можешь и дома постоять.

– Скоро моя жопа перестанет проходить в двери. Ты понятия не имеешь, как трудно держать себя в форме, когда каждый день находишься в эпицентре повышенной калорийности.

– У тебя с формами все в порядке. Меня устраивает.

– Никита, не отвлекайся, – строго произношу я. – Ты притащил меня сюда в свой первый за две недели выходной не для того, чтобы задницу мою обсуждать. Я слушаю.

Он молчит, поэтому приходится подстегнуть его нетерпеливым взглядом. Смотрим друг на друга. Красноватое сияние заката делает смуглую кожу лица Никиты еще темнее и добавляет дьявольский огонек в радужку карих глаз. Проходит секунда, еще одна. Никита вдруг забирается правой рукой в карман брюк и медлит, едва заметно сощурившись.

– Не старайся, – я снисходительно качаю головой. – Не поведусь.

– Это еще почему?

– Соберись ты сделать мне предложение, я бы об этом знала.

– Маткой почувствовала бы?

– Именно.

Никита достает пачку сигарет и закуривает, повернувшись лицом к пляжу.

– Я продал квартиру.

– Поздравляю, – отвечаю ровным тоном, не очень-то удивившись. Квартира была выставлена на продажу, как только я забрала диплом. Рано или поздно кто-то должен был ее купить.

– Я уволился.

– Поздравляю? – повторяю, но уже не так уверенно.

Никита крепко затягивается, выдыхает дым и оглядывается:

– Я купил это помещение.

Оборачиваюсь. По ту сторону прогулочного бульвара между магазином природной косметики и винной лавкой находится небольшое строение, которое, если мне не изменяет память, за последние пару лет сменило несколько назначений: пивной бар, шашлычная и ресторанчик в пиратском стиле.

– Поздравляю… – неторопливо произношу в третий раз.

Раньше я, скорее всего, возмутилась бы из-за того, что Никита не поделился своими планами раньше, но не сейчас. Я все узнаю́ вовремя.

– Спасибо, – задумчиво отвечает Никита.

– И что это будет? – спрашиваю я, разглядывая отделанный деревянными панелями фасад.

– Гастробар.

– Концепция уже есть?

– Кое-какие наработки.

– А название?

– Мм… – неопределенно тянет он. – Мы с Максом не можем договориться, поэтому предложения принимаются.

– Макс в деле?

– Ага. Он оплачивает ремонт. Точнее, Ева. А еще точнее, ее батя. Круто, когда жена при бабках. – Никита поглядывает на меня, хитро улыбаясь. – Аня, у тебя есть деньги?

Забираюсь в маленькую сумку, перекинутую через плечо, достаю банковскую карту, немного налички и протягиваю Никите.

– Спрячь свои сахарные фантики.

– Почему? Я тоже хочу вложиться.

– Ты уже.

– В каком смысле?

– В таком, что бизнес мы запишем на тебя. Будешь директором.

– Зачем?

– Люблю, когда ты сверху.

– Никита…

Он смеется, раскатисто и мелодично. Выбрасывает окурок в урну, запихивает мои деньги в сумку и берет за руку, помогая подняться.

– Идем, возьмем по кукурузе, и я все тебе расскажу.

* * *

Гастробар откроет свои двери для гостей через неделю, сегодня же у нас закрытая вечеринка. Зал украшен композициями из живых цветов, за столами только знакомые и счастливые лица друзей и близких, а в самом центре семейная пара, чью запоздалую свадьбу мы празднуем. Максим и Ева расписались еще четыре года назад, но времени для торжества все не было. А тут такой отличный повод расслабиться и повеселиться после пяти месяцев ремонта и подготовки к запуску нашего общего проекта под кодовым названием «Загадай». От меня заведению достались только название и подписи в официальных документах, Ева внесла свой вклад, наняв какого-то очумелого дизайнера из столицы, остальным же занимались Никита и Максим. И вышло здорово. Атмосферное и уютное место, в зале много воздуха, теплое дерево столешниц и барной стойки соседствует с холодными металлическими элементами, витражное остекление – с отделкой из натурального камня. Но душа этого всего, конечно, кухонное и барное меню. Первым занимался небезызвестный бренд-шеф, с которым Никита познакомился на прошлой работе, а вторым он сам. Ну и Максим немного помогал, хотя его основными задачами стали набор сотрудников, их стажировка, поиск поставщиков и реклама. Теперь только время покажет, насколько наше общее детище жизнеспособно. Пока можно и выдохнуть.

– Да! Во-о-от такая птичка! – Мира, дочь Максима и Евы, сидит у Никиты на коленях и без умолку щебечет, рассказывая о своих сегодняшних приключениях. Ее пластиковая корона то и дело съезжает, путаясь в белокурых кудряшках. Никита поправляет головной убор, внимательно слушает и даже что-то отвечает. У этих двоих особая связь, временами я даже ревную.

– Пойду к маме! – звонко объявляет Мира, спрыгивает на пол и резво петляет между столами других гостей.

Вася, взявший на себя роль тамады, поднимает очередной тост за молодых и зазывает гостей на импровизированный танцпол. Максим и Ева с дочерью на руках выходят первыми. Кроха смотрит в нашу сторону и машет Никите пухлой ладошкой, привлекая внимание.

– Она от тебя без ума, – резюмирую я.

– Конечно, – отзывается Никита, помахав Мире в ответ. – Я единственный, кто не обращается с ней как с умственно отсталой.

– Ей три с половиной года.

– Уже вполне осознанная личность.

– Обо мне ты никогда так не говорил.

– Ты себя так и не вела.

Пихаю Никиту коленом под столом, делаю глоток шампанского и возвращаю бокал на стол. Из колонок льется песня Сэма Смита Fire On Fire, за окнами поздняя осень, а здесь внутри все пропитано сердечным теплом. И это не заслуга интерьера или освещения, все дело в людях. У каждого из присутствующих своя война, свои демоны, пристрастия, страхи и мечты, но, собираясь вместе, мы можем быть теми, кем являемся на самом деле. В этом и есть суть семьи. И уже не так важно, была ли она дарована при рождении или обретена через какое-то время.

Никита нащупывает мою правую руку и негромко заговаривает, наклонившись к уху:

– Удивительно, что ты за сегодня ни разу не разрыдалась.

– Мы с Евой поспорили, – весело сообщаю я.

– Ну, она-то еще на церемонии проиграла.

– Еще бы. Макс такую речь толкнул.

Клятва Максима в любви и верности на берегу моря никого не оставила равнодушным, я едва сдержалась. Он был таким трогательным и искренним. Еве определенно повезло с мужем, и она уж точно хорошо это понимает, ведь и сама ценит Максима как самое большое сокровище. Наблюдаю за

– Хочешь так же? – вдруг спрашивает Никита.

– Я знаю, что ты не танцуешь, – отвечаю, улыбнувшись. – Только в темноте.

– Речь не о танцах.

– А о чем тогда?

И вот уже Кисленко исчезают из моего фокуса. Все окружение теряет очертания. На моем безымянном пальце ощущается холодок, а я вглядываюсь в любимые черты лица или в лицо черта, если угодно.

– Никита… – шепчу ошарашенно.

– Да, малышка, – ласково отзывается он. – До твоего двадцатипятилетия осталось меньше месяца, – думаю, лобные доли уже достаточно сформировались для серьезных решений.

Опускаю взгляд: кольцо из белого металла увенчано четырехконечной звездой, инкрустированной черными камешками. Кислорода не хватает, сердце трепещет.

– Откуда столько удивления, Аня? Матка-прорицательница в отпуске?

– В обмороке… – едва шевелю губами я.

– Я не слышу ответа.

– Ты его знаешь.

– Знаю, – довольно отзывается Никита и целует меня в щеку, зашептав: – Я планирую выкинуть все презервативы из нашей квартиры.

* * *

В город снова приходит весна. Природа оживает, воздух становится слаще. Болтаю с подругами, стоя у дороги после вечеринки в честь дня рождения Лики, который она решила отметить в сугубо женской компании. Вечер был веселым и немного мистическим благодаря приглашенной гадалке, оставившей после себя неоднозначные впечатления.

– Подбросить тебя? – спрашивает именинница, чей муж уже припарковался неподалеку.

– Нет, спасибо. Никита меня заберет.

– Хорошо.

Прощаюсь с девочками, и через пару минут рядом останавливается черный джип. Забираюсь на пассажирское сиденье и молча застегиваю ремень безопасности.

– Здороваться тебе религия не позволяет? – устало спрашивает Никита.

С открытия «Загадай» не прошло и полугода. Дела идут неплохо, но все еще требуют много внимания, времени и сил. Тянусь к Никите, клюю его в щеку, сбрасываю неудобные туфли с ног и отворачиваюсь к боковому окну.

– Та-а-а-к… – многозначительно тянет Никита. – Ну валяй. Что там у тебя? Что опять натворила?

– Я – ничего. А вот мы – скоро натворим.

– Да? И что же?

– Разведемся.

– Правда? Может, поженимся для начала?

– Поженимся, – подтверждаю я, покачиваясь оттого, что машина набирает скорость. – А потом разведемся.

– И откуда информация?

– От гадалки Ирины.

Никита косится на меня, очевидно сомневаясь в здравомыслии, переводит взгляд на дорогу и воздерживается от дальнейших уточняющих вопросов. Мимо проплывают знакомые городские пейзажи, окутанные ночной пеленой, и я решаю все-таки продолжить рассказ:

– Знаешь, она была поразительно близка к истине. Сказала, все началось с драмы и тайн. Нас свел злой случай и злые люди. Но это не любовь и не судьба, скорее карма или наказание. У меня по отношению к тебе стокгольмский синдром, а ты видишь во мне воплощение женщины, которую когда-то не смог спасти, – пытаешься закрыть гештальт. Совсем скоро пелена с наших глаз спадет и мы увидим то, что ни одному из нас совершенно не нужно. Наши отношения построены на созависимости, а не на чувствах.

– Там гадалка была или интернет-психологиня?

– Таролог тире психолог.

– Суетолог-хуетолог! – рявкает Никита, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. – Аня, давай мы еще и шарлатанам верить начнем. Нам же так скучно живется.

– Но похоже ведь на правду! А статистика разводов…

– Лучше молчи, – обрывает он.

– Я пытаюсь сохранить наш будущий брак!

– Вменяемость бы свою сохранила, – ворчит он. – Ну хочешь, мы распишемся, разведемся, а потом еще раз распишемся, чтобы ты меня этой херней про кармический развод не задалбывала.

– И ты готов дважды на мне жениться?

– Хоть трижды, только бы ересь эту больше не слушать.

Прижимаю пальцы к губам, спрятав улыбку. С ним всегда так: выслушает, фыркает, гавкнет, выберет путь наименьшего сопротивления и ущерба и закроет тему. Одно из лучших качеств Никиты – он не умеет обижаться, не уходит от проблем и конфликтов. Наоборот, он решает все на месте, сразу и по фактам. Это одна из главных причин, благодаря которой наши скандалы и разборки сошли на нет. Никита принимает мои эмоциональность и врожденное мастерство накручивать себя из-за любой ерунды, я же мирюсь с его резкостью и категоричностью. И еще у нас есть одно важное правило: никогда и ни при каких обстоятельствах не бить по болевым точкам друг друга, которые мы оба прекрасно знаем. Такой вот баланс.

Поворачиваем во двор нашего жилого комплекса. Никита паркует машину, выходит на улицу и открывает мне дверь. Подбираю туфли и вытягиваю руки наружу.

– Понеси. Ноги натерла.

Никита без колебаний поднимает меня, заносит в подъезд, затем в лифт и опускает только в прихожей. Роняю туфли на пол и прохожу в кухню-гостиную, зажигая боковую подсветку. За спиной слышатся тихие шаги.

– Аня… – негромко произносит Никита.

– Расслабься, – отвечаю прежде, чем он спросит. – Если бы я всерьез ударилась в эзотерику, ты уже несколько лет пил бы кофе с моей менструальной кровью вместо сиропов.

– Думаю, я бы это заметил.

– Мышьяк же не заметил. Дозировка, конечно, для тебя нужна конская. Никак не подберу.

Оглядываюсь, прижав подбородок к плечу. Никита впивается в меня убийственным взглядом, заставив широко улыбнуться. Я уже давно проверила нашу совместимость всеми возможными методами: ведуньи, таро, матрицы, натальные карты. Каких выводов там только не было, от соулмейтов до кары небесной, но я предпочла верить тому, что знаю лично. Наши отношения действительно с самого начала не вписывались в общепринятые нормы «здоровых». Мы и по отдельности в них не вписывались. Нам с Никитой не повезло, оба были изувечены, каждый по-своему сильно. Наши травмы на многое влияли, рвали, резали и кололи, это факт, и все же мы вместе. Мы счастливы, как благодаря, так и вопреки. Нашими общими стараниями была создана не просто крепкая связь, а нерушимая. Кто-то назовет ее созависимостью, а кто-то целостностью. Кто-то будет кривиться, а кто-то умиляться. Только меня это не волнует. Она только наша, сотканная из индивидуальных договоренностей, компромиссов, смирения, принятия и любви. И никакие незнакомые Ирины со своими пророчествами и психологическими разборами не заставят меня усомниться в том, что я сама выбрала. Самое нездоровое, что можно сделать в отношениях, – позволять вмешиваться в них третьим лицам, которые понятия не имеют, что вы на самом деле думаете, чувствуете, что проживали и о чем грезили.

Отворачиваюсь от Никиты и убираю волосы со спины. Он подходит ближе, расстегивает молнию на платье и помогает его снять.

– Чулки. – Слышу улыбку в его голосе, а следом ощущаю касания теплых губ вниз по шее к плечу.

– Знаешь, какой сегодня день?

– Пятница, – отвечает Никита, накрывая ладонями мою грудь.

– Да-а-а, – выдыхаю я, качнув бедрами назад. – Отличный день для зачатия. Не находишь?

– Уже можно?

– Угу. Вчера

Никита разворачивает меня, схватив за плечи. Приподнимаю подбородок и получаю окрыляющий неспешный поцелуй.

– А чего так слабенько? – смешливо интересуюсь я. – Можем отложить, если ты слишком устал.

– Для такого дела силы найдутся, – уверенно заявляет Никита, схватив меня за шею.

POV Никита

Одна из моих любимых фраз – «У нас полная посадка». А когда она звучит в твоем заведении, то становится еще лучше. Август. Субботний вечер. За баром ни одного свободного стула, в зале за столами – ситуация та же, бронь на эти выходные и следующие почти битком. Ловлю вопросительный взгляд администратора и утвердительно киваю, сообщая, что ухожу. И года не прошло, а я уже могу доверить команде закрыть смену без надзора. Для первого сезона «Загадай» превзошел все ожидания. Если так пойдет и дальше, к следующей весне можно попробовать открыть еще одну точку, а после задуматься о франчайзинге.

Направляюсь к парадной двери, как вдруг мельком замечаю вскинутую пятерню, знакомую рябую рожу и волнистый рыжий чуб. Шагаю к столу. Геворик подскакивает, тянет руку, крепко жмет мою и трясет что есть силы.

– Клим! И правда ты! Обалдеть!

– Здорово, рыжий! – отвечаю бывшему коллеге, с которым мы стояли за одним баром лет семь или восемь назад. – Ты отдышись. Радуешься так, будто я из мертвых восстал.

– Так и есть! Я Павла недавно встретил, чисто случайно. Он и обронил, что ты тут, да еще и бар свой открыл. Я пытался твой номер найти, но ты все так же меняешь их чаще, чем девочек… – В конце сбивчивой речи Геворик поглядывает на свою спутницу в лице его двоюродной сестры.

С ней я тоже знаком. Работали все в том же караоке, она была на четыре года старше и ступеньку выше – менеджер зала. Строгая, властная, эффектная. Многие пытались ее закадрить, лбы об пол расшибали. У меня получилось с первого раза, даже кланяться не пришлось, только яиц в нашей паре было на два больше, чем нужно. И смущало это отнюдь не меня.

– Привет, Никита, – говорит Яна, чьи черные глаза оценочно рассматривают каждую мою деталь. – Хорошо выглядишь.

– Привет, – здороваюсь я и тут же собираюсь прощаться, но Геворик быстрее.

– Садись с нами, Клим! Расскажешь, как ты вообще. Каково быть владельцем целого заведения?!

– Им владеет моя жена. Я просто управляющий.

Лица этой парочки точно стоили продолжения разговора, но на этом все. Пользы от общения не будет, приступами ностальгии я не страдаю, а как сложились их жизни, мне неинтересно. С годами и правда все лучше получается расставлять приоритеты.

– Меня ждут дома. Компанию не составлю, но ужин за счет заведения организую. Хорошего вечера.

Жму уже обмякшую руку Геворика, киваю Яне и, передав одному из официантов указания по поводу счета, выхожу на набережную. Уже представляю, в каком восторге будет Аня, когда я расскажу о том, как только что выставил себя каблуком в ее честь. Вместе посмеемся.

Отправляюсь домой, и уже с порога по плечам проносится электрический треск – дурное предчувствие. Я написал Ане, что уже еду, и обычно в таких случаях она выходит встречать меня, как только слышит хлопок двери, но сейчас в квартире подозрительно тихо. Аня не говорила, что собирается куда-то вечером, цех сегодня тоже не работает. Прохожу в следующую комнату. Телевизор выключен, диван пуст, в кухонной зоне бедлам: столешница в муке, миска с неприкрытым тестом. Брошено, будто впопыхах. Иду в спальню и с облегчением выдыхаю, глядя на комок на краю постели, крепко обнимающий подушку. Тихо закрываю дверь и возвращаюсь на кухню. Собираюсь навести порядок и приготовить ужин, да вот только стоит открыть дверцу шкафа, за которым прячется мусорное ведро, как я настороженно подвисаю. Среди яичной скорлупы виднеется упаковка теста на беременность, но самого теста нет. Холодные мурашки сбегают вниз по шее. Ругаюсь про себя и снова иду в спальню. Тихо сажусь рядом с Аней, чтобы не напугать, и вижу следы печали на ее лице. Снова плакала…

Мы поженились в начале июня. Организацией мероприятия полностью занималась Аня, выиграв у меня в «камень-ножницы-бумага». Может, это и к лучшему, ведь в моем понимании идеальная свадьба – это пара бутылок коньяка, мягкий диван и Аня в одной фате и кружевной набедренной повязке. Наше же торжество прошло в камерной и классической атмосфере: роспись в ЗАГСе, фотосессия на пляже, банкет на двадцать шесть человек на террасе одного элитного отеля. Из развлекательной программы были только караоке и Вася, который поймал букет невесты, за что его потом дружно отпинали девчонки. Братья Джоновичи подарили участок земли под строительство дома, Михалыч прислал больше сотни белых роз и приглашение провести отпуск на его базе в любое время по тарифу «все включено и оплачено». В общем и целом прошло все не так плохо, как я думал, и уже через месяц после смены документов моя Анечка Никитина стала Анной Валерьевной Клименко. Я не настаивал на смене фамилии, это была идея самой Ани. Она сказала, что, став моей женой, и так останется «Никитиной», а вот носить фамилию Клименко – это уже заявочка на нечто большее. Вдобавок матери лучше иметь ту же фамилию, что и ее детям. Дети… Этот вопрос стоит довольно остро в последнее время. Аня подошла к нему со всей серьезностью и осознанностью еще в конце прошлого года: пошла в автошколу, накупила книг про воспитание, записалась на консультацию к врачу, сдала все анализы. Меня тоже заставила, хотя я особо и не сопротивлялся, понимая, что это важно, пусть и «спермограмма» звучит совершенно по-идиотски. Физически мы с Аней в полном порядке, завтра можно в космос отправлять, но на деле же раз в месяц я наблюдаю подобную картину: зареванная Аня и неутешительный вердикт – опять не получилось. И самое отвратительное в том, что я не могу быстро и эффективно на это повлиять. Есть вещи, которые банально нам неподвластны. Единственное, что я способен сделать, так это не оставлять ее один на один с данной ситуацией. За последние пять лет я окончательно убедился в том, что Аня мой единственный и самый верный фанат. Та, кто верит мне и в меня больше, чем я, возможно, того заслуживаю. Существует вероятность, что и в одиночку я добился бы немалого, чувствовал бы себя хорошо, но с Аней и для нее это в разы приятнее.

Наклоняюсь, прижимаясь губами к нежному плечу. Дыхание Ани становится глубже, а после

– Я что, заснула?

– Похоже на то, – отвечаю я и оставляю еще пару поцелуев на ее коже.

– Который час?

– Около восьми.

– Ты рано. Все в порядке?

– Да.

Аня переворачивается на спину, ловит мой взгляд, и ее нижняя губа начинает ранимо подрагивать.

– Я хотела испечь торт.

– Торт? – уточняю удивленно. Когда Аня расстроена, то печет пироги или уродское печенье в виде какашек. А торты она готовит дома только в мой день рождения.

Блестящая пелена появляется на голубых глазах. Аня вытаскивает руку из-под подушки и садится, крепко сжимая тест.

– Малышка… – хрипло произношу я.

Она коротко мотает головой и протягивает тест мне. На крошечном экране одно слово, девять букв и мой микроинфаркт. Возвращаю внимание Ане. Такой красивой, как сейчас, я ее еще никогда не видел. Как и не чувствовал себя таким неповоротливым и тупым.

– Никита… – начинает было Аня, но я обхватываю ее, притягивая в объятия.

Она жмется к моей груди, вытирает мокрый нос о шею и всхлипывает:

– Я испугалась. Представляешь? Я должна была обрадоваться. Я же так этого хотела. Но теперь мне адски страшно. Не знаю, что это… почему…

– Тихо, – я глажу ее по спутанным волосам и спине, – все нормально. Если бы во мне новый человек рос, я бы тоже напрягся.

Аня приглушенно смеется и отклоняется, чтобы оказаться со мной лицом к лицу.

– Ты рад?

– А сама как думаешь?

– Не знаю. У тебя все время морда недовольная, тут не угадаешь.

Моя очередь усмехаться, и вот мы оба уже в лучшем расположении духа.

– Никит, ты считаешь, у нас получится стать хорошими родителями?

– Как минимум мы точно знаем, как выглядят плохие. Если за ними не повторять, то шансы на успех есть.

Аня кивает, прикладывает ладонь к животу и слабо, но трогательно улыбается:

– Вот бы мальчик.

– Почему? – с интересом спрашиваю я.

– Вам проще живется.

– Тебе-то откуда знать?

– От верблюда! – заявляет она серьезно. – Прав и возможностей больше, правил и запретов меньше, а угроза насилия только от дельфинов.

– Чего? – уточняю недоуменно.

– Ты не знал, что дельфины людей насилуют?

– Как-то не было необходимости в данной информации.

– Ну, теперь будешь знать. Поосторожнее со своими утренними купаниями после пробежки.

– Ага, спасибо, – отзываюсь, поморщившись.

Аня вытирает пальцами глаза, убирает волосы за уши, и ее взгляд становится живее и ярче.

– А ты сам кого хочешь? Мальчика или девочку?

– Не принципиально.

– Назовем сына Добрыней?

– Только через мой труп.

– Так и знала! – хохочет Аня.

* * *

За окнами арендованного коттеджа вблизи Алтайских гор валит снег. До Нового года остается всего пара часов. Идея отметить праздник подальше от дома принадлежала Ане и Еве, и мы с Максом легко подкинулись, взяв в качестве нянек для наших детей Васю и его вторую половинку. Отдых нам всем и правда не помешает. Бизнес растет. Несколько дней назад мы с Аней наведывались в третий ресторан нашей сети, который открыли в крупнейшем городе родного округа, и остались очень даже довольны. Есть что отметить, есть чему порадоваться и есть что загадать под бой курантов. Не знаю, что там в этот раз придумает Аня, а вот я точно попрошу встречу с ответственными строителями, потому что дом сам себя не возведет.

Поднимаюсь по деревянной лестнице на третий этаж коттеджа, где располагается одна из спален, и бесшумно прохожу внутрь. На окнах сияет гирлянда теплым светом, Аня устанавливает видеоняню над дорожной люлькой, где спит наш сын. Подхожу ближе, обнимаю жену со спины и смотрю на малого. Пока трудно сказать, на кого Сева похож больше, но цвет глаз точно мой, а пронзительный плач – один в один Аня.

– Идем вниз? – предлагаю я.

– Спущусь позже, – сухо отзывается она.

– Ты плохо себя чувствуешь после перелета?

– Нет.

– Переживаешь за Севу? Хочешь, я с ним посижу.

– Нет. – И снова этот безэмоциональный короткий ответ.

Еще вчера Аня была вне себя от счастья, получив в подарок машину ее малолетской мечты. Я купил ей ту самую марку и модель, что была у меня во времена нашего знакомства, и не то чтобы рассчитывал на ежедневную благодарность до конца наших дней, но хоть недельку могла бы и порадоваться.

– Аня, в чем дело? – хмуро спрашиваю я, утягивая ее подальше от люльки.

– Ни в чем.

– Я похож на идиота?

– Нет, не похож, – цедит она, ощетинившись.

– Тогда говори.

– Не хочу.

Шумно вздыхаю, Аня разворачивается и вскидывает подбородок. Совсем недавно она снова покрасила волосы в темный, не черный, а какой-то там шоколад, но выглядит теперь почти так же, как и в первую нашу встречу. Правда, от той сломанной и зажатой девочки уже совсем ничего не осталось, передо мной уверенная, самодостаточная молодая женщина. Моя женщина. И только взгляд, направленный на меня, все еще хранит юную уязвимость.

– Неприятно, да? – спрашивает Аня. – Когда хочешь что-то услышать, но тебе не говорят. И не потому, что это невообразимо сложно, а просто из вредности.

Догадываюсь, к чему она клонит. Это все Кисленко и Вася, у которых слово «люблю» – междометие.

– Аня, это всего лишь слова.

– Вот именно, всего лишь слова. Никита, мы столько лет вместе, столько всего пережили. Я тебе сына родила! Неужели так трудно хоть раз сказать, что ты любишь меня?

– А ты в этом сомневаешься?

Она закатывает глаза и намеревается выйти из комнаты, но я быстрее. Хватаю ее за руку, прижимаюсь со спины и наклоняюсь к уху.

– Не знал, что для тебя это так важно.

– Не то чтобы прям важно. Я просто хочу это услышать. Сделай мне подарок на Новый год.

– Не могла раньше попросить, я бы машину не покупал.

– Я что, совсем дура? – хмыкает она, и я улыбаюсь.

– Нет. И уже давно.

Обнимаю Аню поперек живота левой рукой, правой – сжимаю ее правую ладонь, нащупав пару колец на безымянном пальце.

– Я люблю тебя, малышка, – произношу, касаясь губами краешка ее уха.

– Сильно? – восторженным шепотом уточняет она.

– Пиздец как сильно.

Аня разворачивается ко мне лицом, закидывает руки на плечи и широко улыбается, заводя мое сердце еще на несколько десятков лет вперед.

– Я знаю. И я тебя тоже.

Благодарности

Эта дилогия долгое время была моей любимой темой для шуток. История, которая никогда не должна была официально выйти на бумаге. Но шутки кончились, ведь сейчас вы держите в руках печатный, завершающий том. И этого не случилось бы без некоторых удивительных личностей.

Начать, пожалуй, стоит с девочек из моей контрольной группы:

Следующие благодарности улетают к моей большой любви, моему чуткому и доброму редактору.Даша, мы с тобой выпустили немало классных проектов, но этот был самым рискованным и неоднозначным. Спасибо, что веришь в меня больше, чем я сама. Спасибо, что всегда остаешься на моей стороне.

Не могу обделить вниманием и самых близких – моих родителей.Это, наверное, пока единственная книга, которую я бы запретила вам читать, но… разве вы меня слушаете? Мамуль, надеюсь, ты довольна завершением истории Никиты и Ани, ведь не припомню, чтобы ты так сильно привязывалась к каким-то другим моим персонажам. Мам, пап, вы ведь все еще мной гордитесь, да? Знаю, что это так, спросила для понта. Спасибо вам, моя уверенность – ваша заслуга. Люблю.

Есть еще один человечек, без которого мое творчество не было бы таким ярким. Моя любимая младшая сестричка – Кира Мори.Кнопочка, ты выслушиваешь все мои идеи в числе первых и превращаешь мои фантазии в реальность, создавая иллюстрации, на которые я не могу наглядеться. Наш семейный творческий тандем – лучшее, что можно было придумать. Люблю сильно.

Ну и последнее, но не по значимости. Благодарность вам, мои чудесные читатели. За то, что верили, надеялись и ждали. За то, что каждую мою историю вы встречаете с теплом и трепетом. Быть ВАШИМ автором – большая гордость. Верю, что мы еще не раз встретимся на страницах моих книг и отлично проведем время вместе.

С любовью,

Алекс Хилл

* * *

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

Плохая свинья (англ.).

Пестик-толкушка для изготавливания коктейлей.

Технологическая карта напитков – это документ, который содержит рецептуру, описание технологического процесса приготовления, требования к качеству, оформлению, подаче, хранению и другим параметрам напитка. Она используется в заведениях общественного питания для обеспечения единообразия приготовления, контроля качества и соблюдения санитарных норм.

Строки из песни «Ага, ну» Скриптонита.

MISIDA – «Это сделал ты» (Прим. авт.).

В словах вышеупомянутой песни есть строчка: «Мои руки связаны».

Строчки из песни «Угонщица» Ирины Аллегровой.

Строчка из песни «Танцуй со мной в темноте» SMOGWIN.

Строчки из песни «Танцуй со мной в темноте» SMOGWIN.

Заведения общественного питания, где акцент делается на общении с посетителями.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге