Связанная с ним

Глава 1

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!

Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Спасибо.

Т/К: Forgotten books | vk: Forgotten books

Перевод выполнен при помощи искусственного интеллектаGemini.

Он очень старался адаптировать текст для русскоязычных читателей, сохранить уникальный авторский стиль, оригинальную атмосферу и глубину персонажей.

Но, это не точно =)

СВЯЗАННАЯ С НИМ

БЕЛЛЬ АВРОРА

Аннотация:

Выбрала бы я этого мужчину в мужья?

Никогда.

Я скорее бы умерла.

Свадьбы и похороны

Виттория

Было лишь два способа заставить «сделанных» людей прекратить вражду хотя бы на день: пригласить их на свадьбу или заставить присутствовать на похоронах.

— Пять минут до начала, — раздалось от дверного проема. Женщина средних лет, которую я видела впервые, заглянула в комнату, стараясь загородить меня от любопытных глаз прохожих.

Я едва заметно кивнула, хотя живот скрутило от яростного протеста. Женщина посмотрела на меня, затем на сестру, которая вальяжно развалилась в кресле, уткнувшись в телефон. Я заметила, как по лицу незнакомки скользнуло легкое неодобрение, когда она окинула взглядом Винченцу. Чуть нахмуренные брови говорили о том, что ей не по душе холодное, беспечное поведение моей сестры перед лицом такой катастрофы.

Увы, она и половины не знала.

Женщина одарила меня слабой улыбкой, от которой веяло жалостью. Её сочувствие было добрым жестом, но у меня не было сил ответить тем же. Не сегодня.

Дверь тихо закрылась, и щелчок защелки прозвучал пугающе окончательно. Кажется, именно в этот момент я осознала, что всё происходит на самом деле. Я закрыла глаза в безмолвной молитве, надеясь, что высшие силы услышат меня, умоляя божество, которое, возможно, даже не существовало, вмешаться.

Пожалуйста, Боже. Боги. Богини. Идолы. Духи. Кто угодно. Пожалуйста.

Я медленно и долго выдохнула, глядя в зеркало в полный рост. Руки тряслись, а тревога, подобно петле, затянулась на горле, удушая с каждой секундой. Я начала обмахиваться ладонями, боясь упасть в обморок.

Я не хочу этого делать.

Онемевшие ноги привели меня к окну. Взглянув на улицу, я побледнела. Машины были припаркованы в два, а то и в три ряда. Церковь, которую он выбрал, была совсем небольшой, и я гадала, как здесь вообще все поместятся.

Казалось, у этой трагедии — этой катастрофы — будут живые зрители.

О Боже. Я не могу.

Язык словно распух, когда я прижала ладонь к груди и прохрипела: — Энца, мне кажется, я не смогу.

Винченца, не обращая внимания на моё состояние и продолжая листать телефон, фыркнула:

— Конечно, сможешь.

— Нет, — тихо начала я, мотая головой. — Нет. — По мере того как начиналась гипервентиляция, мой протест стал прерывистым и громким. — Нет. Нет. Нет. Я не могу.

Предвидя паническую атаку, Винченца наконец отложила телефон и встала. Я металась по комнате, когда она схватила меня за дрожащие плечи, заставила замереть, заглянула в глаза и сказала:

— Мы это обсуждали.

Я знала, что обсуждали, но это было вчера, и это были просто слова. Сегодня всё было иначе.

Сегодня это стало реальностью.

Её твердая, отстраненная манера поведения говорила о многом. Она не собиралась освобождать меня от этого бремени.

Меня накрыла смесь эмоций: обида, ужас, гнев. Но больше всего — страх.

В двадцать один год я была слишком взрослой, чтобы реветь из-за того, что всё идет не по-моему, но вот мы здесь. Мои губы дрожали, я сдерживала слезы, умоляя её:

— Я не хочу этого делать, Энца. Пожалуйста, не заставляй меня.

— Ох, Вики, не плачь, — проворковала она, притягивая меня в свои теплые объятия. Она крепко обняла меня, нежно прижимая мою голову к себе. Я вцепилась пальцами в её пиджак, уткнувшись носом в плечо, вдыхая сладкий аромат её темных, золотисто-каштановых волос. Она дала мне минуту передышки, прежде чем отстраниться, посмотреть прямо в глаза и сказать: — Я знаю, что ты этого не хочешь. Я сама этого для тебя не хочу. — Она внимательно посмотрела на меня, стерла слёзы, а затем её красивые соболиные глаза стали такими холодными, что меня пробрало до дрожи. — Но нужно приносить жертвы.

Легко говорить, когда жертва не ты.

Я открыла рот, чтобы возразить, но прежде чем успела, в дверь настойчиво постучали. Мы с сестрой обернулись, и когда он вошел в комнату, он мельком взглянул на Винченцу, и его губы скривились в отвращении.

— Серьезно, Энца? Костюм? Черный костюм? — протянул наш дядя, Комо Веро, совершенно не впечатленный её выходкой. — Что, черт возьми, с тобой не так? Это свадьба твоей сестры.

Винченца беспечно пожала плечами:

— Именно поэтому я выбрала наряд, подходящий для траура.

Его лицо исказилось, он заерзал, нервно поправляя галстук.

— На кону слишком многое. Пожалуйста, ради всего святого, не испорть это для своей сестры.

— И в мыслях не было, дядя, — ответила она.

— Мы поговорим об этом позже. И не думай... — Очевидно, он увидел меня, но осознал это лишь со второго взгляда. Замерев, он осмотрел меня, и на его лице появилась улыбка с оттенком грусти. — О, милая. Ты выглядишь прекрасно. — Дядя Комо повернулся к Винченце: — Разве она не прекрасна?

— Безусловно, — ответила она, направляясь к бару и поднимая стакан с бурбоном.

Улыбка Комо стала шире:

— Все взгляды будут прикованы к тебе, дорогая. Ну правда, как они смогут отвести взгляд?

Я знала, он пытается сделать так, чтобы я почувствовала себя обычной невестой в день свадьбы, но все мы понимали: это совсем не обычная свадьба.

Сестра одарила меня лукавой улыбкой.

— В этом и план.

Когда она подмигнула мне с видом заговорщицы, желудок сжался так, что я подумала, будто меня сейчас вывернет. Сердце бешено колотилось. Я не хотела этого делать.

Затем он произнес слова, которых

— Пора.

Время не ждало. Мы просто стояли, глядя друг на друга, пока сестра не подошла к бару за потрясающим букетом. Она принесла его мне и, впервые с тех пор, как моя свобода была продана, посмотрела на меня с чем-то отдаленно напоминающим сожаление.

Она была старше меня на семь лет и всегда была моим защитником.

Всегда, до сегодняшнего дня.

И не было защиты от того, что ждало меня снаружи.

— Послушай, — начала она. — Там ты можешь растеряться. Поэтому я хочу, чтобы ты... — Она вложила букет в мои обмякшие ладони, сжимая мои пальцы вокруг него, — думай о папе. — Винченца накрыла мои руки своими, и теперь мы держали цветы вместе. — Я знаю, это тяжело. Просто хочу сказать, что я очень горжусь тобой и очень тебя люблю.

Для непосвященного уха это были просто слова сестринской любви. Но я услышала в них настоящий смысл. Это было прощание.

Как бы я ни пыталась, я не могла придумать ни единого способа выбраться из этой ситуации. Мне некуда было бежать. У них были ресурсы и возможности перевернуть каждый камень в каждом уголке планеты, пока меня не найдут. Побег был бессмысленен.

Значит, это конец.

Горло сжалось. Я попыталась заговорить, но не смогла, поэтому просто кивнула.

Вместе с сестрой мы прошли по длинному коридору ко входу в церковь. Орган заиграл нежную музыку. Я видела, как кузины, которых я попросила быть подружками невесты, прошли к алтарю, а за ними — моя сестра в роли фрейлины. Как только они встали напротив трех статных мужчин со стороны жениха, музыка стихла, церковь погрузилась в тишину. Пришла моя очередь.

Дядя Комо аккуратно опустил мою вуаль, положил мою маленькую ладонь на свой локоть и нежно похлопал по ней, пока мы занимали место в центре.

Моё сердце пропустило удар, когда я увидела своего будущего мужа, ожидающего меня спиной.

Зазвучали первые ноты Канона Пахельбеля. Скамьи скрипнули, ткани зашуршали — вся церковь обернулась на меня. Когда дядя двинулся вперед, я последовала за ним, чувствуя, как сердце подступило к горлу. Я вцепилась в его руку так сильно, что могла поранить. Чем ближе мы были к алтарю, тем сильнее становилось желание бежать.

Я не должна была смотреть, но мужчина, за которого меня выдавали, был высок. Его фигура была крепкой, бедра — узкими, а костюм — идеально подогнанным. Его темные волосы напоминали мои собственные, и когда он наконец повернулся ко мне лицом, я едва не вскрикнула.

Я никогда не видела его раньше. Живот скрутило, сердце забилось неровно, пока я разглядывала его сквозь дымку вуали.

Он был старше, чем я предполагала, и выглядел таким же измученным, как и я, но стоял с достоинством, ожидая свою невесту. Ожидая меня. Его тяжелые брови слегка опустились, когда я приблизилась. Полные губы сжались. Сильная челюсть напряглась, и только из-за того, что я была так близко, я увидела, как его плечи опустились, когда он шумно выдохнул.

Я остановилась дальше, чем следовало. Потребовалось мягкое подталкивание дяди, чтобы я пошла вперед. Мой жених сделал шаг навстречу, но я отшатнулась.

Забавно, но выражение его лица не изменилось, но я поняла: он улыбался мне.

И тут со мной что-то случилось. Тепло, которого я никогда не чувствовала раньше, разлилось внутри. В горле пересохло. Без преувеличения, это был самый красивый мужчина из всех, что я видела. И внутри всё оборвалось.

Нет.

Всё это неправильно. Всё это чувствовалось неправильно.

Это было не так, как должно было быть.

Дядя взял мой сжатый кулак, чтобы передать меня моему новому хозяину. Незнакомец внимательно наблюдал за мной. Я смотрела в испуге. И в ту секунду, когда мои холодные костяшки коснулись его теплой руки, меня словно ударило током. Я отпрянула, вцепившись в букет мертвой хваткой.

— Виттория, — сделал замечание дядя Комо. — Ты должна взять Этторе за руку.

— Простите... — начала я, но оправдания прервал голос Этторе. Он был глубоким и насыщенным, как теплый растопленный горький шоколад.

— Всё в порядке.

Священник смотрел на меня с недовольством, но по кивку Этторе церемония началась. Священник проповедовал о доверии и верности, а я внутри умирала.

Ты попадешь в ад, Вики.

Церемония тянулась бесконечно. И наконец наступил момент, которого я так боялась. Священник кивнул сестре. Она вышла вперед и осторожно подняла вуаль с моего лица. Должно быть, я была мертвенно-бледной, потому что Винченца прошептала: «Дыши. Думай о папе и просто дыши».

Я кивнула. Когда я повернулась к мужчине рядом, он тихо усмехнулся моей неспособности расстаться с букетом.

Моё тело горело. Шея пылала, щеки горели, когда священник начал:

— Этторе Скала, берешь ли ты эту женщину, Витторию Веро, в законные жены, оберегать и любить её с этого дня, в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

Он не колебался ни секунды:

— Да.

Я сузила глаза, когда священник обратился ко мне:

— Виттория Веро, берешь ли ты этого мужчину, Этторе Скала, в законные мужья...

Там, где он был уверен, моё нежелание было очевидным. Я застыла.

После долгой паузы священник подсказал:

— Виттория? — но я оставалась неподвижной.

— Сейчас, — прошипела сестра сзади. — Делай это сейчас.

В рядах послышался ропот. Мой жених нахмурился, а у меня в голове вдруг прояснилось, и я прошептала:

— Ради папы.

— Ну так что? — Священник давно потерял терпение. — Берешь ты этого мужчину в мужья или нет?

Время словно замедлилось. Я уронила букет, сжимая то, что было спрятано внутри. Сердце болело, когда я подняла дрожащую руку, направила пистолет на своего «избранника» и твердо произнесла:

— Я лучше умру.

Я нажала на курок, стреляя в Этторе Скалу в упор. Он едва шелохнулся, когда пуля пронзила его плоть. Кровь сочилась сквозь пальцы, и только когда он поморщился, я вспомнила, что ещё не закончила.

Я оглянулась на сестру. Её глаза были безумны, она победно скалилась, глядя на Этторе. Наши взгляды встретились, и её улыбка угасла. Винченца коротко кивнула,

До новой встречи, сестра.

Я развернулась к гостям, подняла пистолет и направила его на себя.

Раздался выстрел, и мир погрузился во тьму.

Глава 2

Глубокое сожаление

Виттория

За долю секунды до того, как я нажала на курок во второй раз, меня грубо толкнули. Пистолет выстрелил, но пуля ушла в потолок, а не в намеченную цель — мой собственный череп. Дыхание перехватило, когда я с силой рухнула на холодный мраморный пол; перед глазами всё поплыло, а затем замелькали искры. Задыхаясь, я судорожно глотала воздух, чувствуя, как на меня навалилось что-то тяжелое и массивное, прижимая к земле. Когда зрение сфокусировалось, я тут же пожалела об этом: передо мной было лицо Этторе Скалы, искаженное благородной яростью. Он перехватил мое предплечье, легко поднял его и с силой ударил мою руку о пол. Я с ужасом наблюдала, как пистолет скользит по мрамору и застревает под церковной скамьей.

Сердце колотилось, когда до меня дошло осознание реальности.

Этторе Скала был еще жив. К моему глубокому сожалению, я тоже.

Планы были сорваны. Я искала сестру среди хаоса, но вокруг суетилось слишком много людей, чтобы я могла её разглядеть. Мой взгляд скользил по залу. Наша свадебная процессия была в полном беспорядке. Подружки невесты сбились в кучу, напуганные до смерти, а один из шаферов держал моего дядю Комо за рубашку, крича прямо ему в лицо так яростно, что слюна брызгала на моего перепуганного дядю. Живот скрутило от боли, а дыхание замедлилось, когда я осознала, что семья Скала превосходит мою численностью в десять раз. Но среди шума и гама один звук показался мне чуждым.

Плач.

Я оглянулась на звук жалобных рыданий, пока не нашла их источник. И мое сердце замерло.

Двое маленьких мальчиков и маленькая девочка отчаянно сопротивлялись членам семьи, которые удерживали их, оберегая. От меня. И от того, как они смотрели на меня...

Кислота в желудке закипела, и чувство вины накрыло с головой. Казалось, меня сейчас вырвет. Да, на моих руках была кровь, но я не была монстром.

В ушах звенело. То, что они кричали, доносилось до меня обрывками. Но в момент прояснения я увидела, как девочка тянется к нам и кричит в панике: «Папа!»

Что?

Я моргала в замешательстве, продолжая делать это даже после того, как Этторе Скала повернул голову к детям и спокойно произнес: «Я в порядке». Затем он посмотрел на мальчиков и повторил: «Всё хорошо, парни. Папа в порядке».

Что? Они только что... Он не был... Нет. Они не были...

Это ударило меня с силой кирпича по виску.

О нет.

Нет.

Нет, нет, нет. Черт.

Это плохо. Где Винченца?

Я заерзала, пытаясь выбраться из захвата этого человека, но он резко повернул голову ко мне, его хватка на моем запястье усилилась, и я вздрогнула от боли, понимая, что он имеет полное право применять такую силу.

Холодная ярость затемнила его взгляд, и теперь, когда у меня было время подумать, я поняла, как сильно облажалась.

Я знала, что для него это ничего не значит, но я должна была это сказать.

— Прости, — прошептала я с искренним страхом в глазах. Мой взгляд скользнул по детям и остановился на сочащейся ране на его плече, и я повторила слова, отчаянно и дрожа:

— Прости.

Его брови сошлись на переносице, челюсть сжалась. Когда он встал, то без церемоний рывком поднял меня, поставив на дрожащие ноги. Я посмотрела вниз: пол плыл и изгибался, пока я боролась с желанием потерять сознание. Кровь моего жениха украшала мое безупречно белое платье, и это было символично. Моя чистота была осквернена, и платье теперь отражало это.

Этторе повернулся к хаотично мечущейся толпе и поднял руку, требуя тишины. Потребовалось мгновение, но весь зал мгновенно погрузился в жуткую тишину, если не считать приглушенных всхлипов его детей.

Моего дядю все еще держали. Я хотела сказать им отпустить его, но знала, что сейчас не в том положении, чтобы выдвигать требования. Не сейчас. Взгляд дяди Комо встретился с моим, и выражение предательства, которое было на его лице, окончательно меня раздавило. Я хотела пойти к нему. Когда я дернула рукой, Этторе удержал меня, и когда он заговорил, я замерла, не в силах поверить услышанному.

Мой жених звучал с обезоруживающим обаянием:

— Да, что ж, теперь, когда моя невеста выпустила пар, думаю, пора перестать валять дурака и пожениться.

— Что? — выдавила я, но я была не единственной, кто озвучил этот вопрос.

Неужели он говорит серьезно?

— Тор, — недоверчиво произнес человек рядом с нами, которого я приняла за шафера.

Этторе просто отмахнулся.

— Отец Фрэнсис, прошу вас.

Священник перевел взгляд с одного на другого, колеблясь, прежде чем прочистить горло и объяснить:

— Сын мой, мне жаль, но мы не можем продолжать, если прозвучало возражение. Это священные правила, и я обязан их соблюдать.

Челюсть Этторе напряглась. Он одарил священника убийственным взглядом и холодно произнес:

— Возражения не было.

Священник посмотрел на меня:

— Но...

— Моя невеста пошутила. — Священник взглянул на его плечо, откуда сочилась кровь, и Этторе поправил, — Безвкусная шутка. — Затем он перевел на меня ледяной взгляд. — Разве нет, дорогая?

В тот момент, когда я открыла рот, чтобы возразить, Этторе Скала наклонился ко мне и прошептал:

— Один мой кивок, и эта церковь будет украшена внутренностями твоей семьи. Я выпотрошу каждого из них, уделив особое внимание твоей сестре и дяде. Очень хорошо подумай о том, какими будут твои следующие слова.

Были люди, которые блефуют, и люди, которые этого не делают.

Я не была азартным игроком, но в тот момент я бы поставила на кон всё, что у меня есть, что Этторе Скала не из тех, кто блефует.

Люди Скалы были наготове, руки спрятаны в пиджаки, только и ждали команды. Я еще раз поискала сестру, но никого не нашла.

Где она?

Дядя смотрел на меня с ошеломленным недоверием, пока я молчала. А затем появилось нечто новое. Разочарование омрачило его черты.

— Ну так что, мисс Веро? Это всё, что было? — Он взглянул на Этторе, задавая нелепый вопрос: — Шутка?

Дядя Комо никогда раньше не разочаровывался во мне. Никогда.

То, как он смотрел на меня... Я не могла этого вынести.

Я встретилась глазами с дядей и произнесла слова без чувств:

— Да. Шутка.

Церковь дружно выдохнула с облегчением.

Священник выглядел слегка успокоенным:

— Тогда, продолжим?

Мой кивок был слабым, но это не имело значения. Церемония возобновилась, и на этот раз, когда отец Фрэнсис спросил меня: «Виттория Веро, берешь ли ты этого мужчину, Этторе Скала, в законные мужья...», я ответила тихо, зная, что эти слова почти наверняка меня погубят.

— Да.

Истекая кровью из плеча, Этторе неподвижно стоял с каменным лицом на протяжении всей церемонии. Кольца были обменяны, клятвы произнесены, а я старалась не вздрагивать каждый раз, когда он проходил мимо.

Церемония подошла к концу: «Вы дали и приняли кольцо как символ своих обещаний. Властью, данной мне государством и церковью, объявляю вас мужем и женой. Вы можете...» — отец Фрэнсис нервно замялся на последней части, — «...поцеловать невесту».

Вот и всё. Момент, когда Этторе Скала отомстит.

Где он, несомненно, накажет и унизит меня за неуважение, которое я проявила. И правда, кто может его винить?

Я зажмурилась, ожидая того, что должно было произойти .

Я стояла напряженно, ожидая выговора. Я не ожидала, что меня поцелуют, причем нежно.

Мои глаза распахнулись, когда муж обхватил мое лицо ладонями и углубил сладкий поцелуй на глазах у наших семей и Бога. Я бы солгала, если бы сказала, что это не было настолько приятно, что внутри у меня все сжалось в тугой узел.

Я позволила ему целовать меня столько, сколько он хотел, и когда он отстранился, наши взгляды встретились. В его выражении читалось недоверие. В моем — сожаление. После того как мы поставили подписи в регистре, Этторе взял меня за руку и крепко держал, уводя прочь от гостей в длинный коридор, соединяющий церковь с банкетным залом.

Я вытянула шею, чтобы найти дядю, но вместо этого увидела сестру, прячущуюся в тенях; горечь искажала её лицо.

Глава 3

Кровавый кошмар

Виттория

Я едва поспевала за его широким шагом, пару раз споткнувшись, пока муж тащил меня обратно в комнату, где я готовилась к церемонии. Захлопнув за нами дверь, он отпустил меня, и я медленно отступила, пока не уперлась спиной в стену. Так я и замерла.

Воздух был пропитан тяжелым напряжением. Этторе подошел к зеркалу в полный рост и поморщился, осторожно снимая пиджак. Белая рубашка с одной стороны пропиталась красным. Расстегивая пуговицы, он заговорил:

— Не волнуйся, жена. Это всего лишь царапина. — Его смертоносные карие глаза встретились с моими в отражении зеркала. — Я поправлюсь.

Это обещание прозвучало как угроза.

У меня сжалось сердце, я съежилась и опустила подбородок, прячась от его обвиняющего взгляда.

Дверь открылась, и в комнату один за другим вошли трое мужчин. Я узнала в них шафера и свидетелей. Один из них держал то, что я приняла за большой металлический ящик с инструментами, но когда он опустился на колени и распахнул его, я увидела, что это медицинские принадлежности.

— Садись, — приказал Этторе один из мужчин, и тот послушно сел. Осмотрев рану, он пробормотал: «Ничего страшного, задеты только мягкие ткани ». Затем он повернулся ко мне, приподнял брови и недоверчиво спросил:

— Как ты могла промахнуться? Ты же в футе от него стояла.

— Тино! — рыкнул Этторе, предупреждая его.

Тино лишь пожал плечами:

— Что? Я просто спрашиваю.

Второй свидетель улыбнулся, хихикнул, а затем расхохотался в голос, согнувшись пополам и хватаясь за живот.

Этторе был не впечатлен:

— Тебе здесь что-то кажется смешным, Сандро?

Сандро, явно не понимая, когда стоит остановиться, просто кивнул и продолжил смеяться. Он переводил взгляд с одного на другого, посмеиваясь:

— Ну и свадьба, скажу я вам.

Этторе бросил на него гневный взгляд. Я рискнула взглянуть на третьего мужчину в комнате и обнаружила, что он сверлит меня пустым, но пылающим взглядом. По спине побежали мурашки, а живот болезненно скрутило.

Тино позвал его:

— Даниэле, иди придержи рану.

Шафер подошел, не сводя с меня глаз, и, остановившись перед мужем, спросил:

— Тебе нужно что-то прикусить?

Этторе раздраженно цыкнул:

— Просто делай свое дело.

Любопытство заставило меня наблюдать с противоположного конца комнаты. Сандро взял марлю и пропитал её йодом.

— Будет щипать, как черт.

— И так щиплет невыносимо. Делай, — приказал Этторе, сжав челюсти.

Муж прошипел, когда Тино начал очищать рану. Словно почувствовав мой взгляд, он поднял на меня свой обжигающий взор. Мы встретились глазами, и пока Тино велел Даниэле плотно прижать края раны, он приложил к ней какой-то металлический инструмент, пробормотал: «Держись» — и начал ставить скобы. Выражение лица Этторе исказилось, он обнажал зубы при каждом щелчке степлера. Но не отрывал от меня глаз, а я не могла отвести свои.

Рану перевязали. Когда муж собрался надеть окровавленную рубашку обратно, Сандро остановил его:

— Что ты делаешь? Возьми мою рубашку, Тор.

Но Этторе просто снова натянул пропитанную кровью одежду, медленно застегивая пуговицы и не сводя с меня глаз. — Нет. — И как раз когда остальные свидетели собрались спорить, он поднял руку, призывая к тишине. — А теперь, прошу прощения. Мне нужно переговорить со своей очаровательной супругой.

О нет.

То, как скрежетал его голос, не предвещало вопроса о том, что я предпочитаю на ужин — курицу или рыбу.

Мужчины вышли, и мне оставалось только смотреть им вслед.

Пожалуйста, не оставляйте меня с ним наедине.

Перед тем как закрыть дверь, Тино бросил на меня быстрый взгляд и прошептал:

— Удачи.

Тишина затянулась, пока Этторе не взял свой пиджак и небрежно не подошел ко мне. Он

— Пожалуйста.

Это была ловушка. Я чувствовала её за версту, и всё же, спустя долгий момент, взяла его. Он развернулся. Я держала пиджак раскрытым, пока он осторожно просовывал раненую руку в рукав.

— Есть женщины, которые аплодировали бы тебе за то, что ты только что сделала. Некоторые даже сказали бы, что твоя... экстремальная реакция была оправдана. — Вторая рука скользнула в рукав. — Я скажу только одно.

Он развернулся так быстро, что я не успела среагировать. Моя голова глухо ударилась о стену, когда его рука сомкнулась на моем горле. Приблизившись вплотную, он прошипел сквозь зубы:

— В следующий раз, когда будешь стрелять в меня, убедись, что убьешь. Потому что я не остановлюсь, пока твой гниющий труп не будет зарыт под кучей навоза в моем дворе.

Я хватала ртом воздух, слабо отбиваясь и царапая его руку. Но Этторе Скалу было не сдвинуть.

— Я могу заставить тебя исчезнуть. Никто никогда не найдет тебя. Ты слышишь меня?

С широко открытыми глазами, задыхаясь, я могла лишь кивнуть. Он прищурился:

— Тебе страшно?

Я снова кивнула, но зрение начало меркнуть.

— Конечно, страшно. Это хорошо. Очень хорошо. Так и должно быть.

Он изучал мое покрасневшее лицо еще мгновение, а затем я вдруг повалилась на пол. Я вдохнула так резко, что горло обожгло, и начала задыхаться и кашлять. Слюна текла по подбородку. Переносица горела, глаза слезились. Я всхлипнула в ужасе.

Этторе же вернулся к зеркалу. Поправил пиджак, затем запонки, бесстрастно глядя на меня через стекло. — А теперь, — начал он. — Нас ждут. — Его черты лица потемнели. — Я дам тебе минуту. Ты приведешь себя в порядок и выйдешь с улыбкой, или, клянусь Богом, я вырежу её у тебя на лице. Ты меня понимаешь?

Я поднесла руку к горящему горлу, тяжело дыша. Мой кивок был слабым.

— Хорошо, — бросил он безразлично. Он попытался поправить плечо, поморщился и добавил: — Надеюсь, ты добилась того, чего хотела, Виттория.

Он направился к выходу. Мои испуганные глаза провожали его до самой двери, где он остановился, с отвращением окинул меня взглядом и тихо, ледяным тоном добавил: — В той комнате были мои дети.

Холодная ярость в его голосе... Я не думала, что мне может стать еще хуже, но после этих слов я была раздавлена окончательно.

Оставшись одна, я свернулась калачиком на полу, обхватив колени руками. Не знаю, сколько прошло времени, пока дверь не открылась и в комнату не проскользнула Винченца, ведя себя так, будто ничего не произошло.

— Ты знала, что у него дети, — прохрипела я, едва сдерживая слезы. — Ты знала, что они будут там.

Я знала, что моя сестра холодна, но не осознавала масштабов, пока она не подошла к зеркалу, не подкрасила губы и не произнесла: — Ой, подумаешь. И что?

Что?

Кто этот человек?

Мне стало дурно от её ответа. Я начала видеть сестру в другом свете, и это было пугающе.

— Ты оставила бы их сиротами?

Едва я это сказала, как пожалела. Её реакция была предсказуемой:

— Ты издеваешься? — она вспыхнула, развернулась ко мне и рявкнула:

— Это он сделал нас сиротами!

Живот скрутило. Я отвела взгляд. Не хотелось спорить.

Наступила долгая пауза, а затем она вздохнула:

— Слушай. Всё пошло не по плану. Было грязно. Но, подумав, я поняла, что это всё еще может сработать на нас.

О Боже. Нет. Пожалуйста, оставь меня в покое.

Конечно, вслух я лишь устало спросила:

— Как?

— Ты будешь шпионить за ним. Его приходы и уходы. С кем он ведет дела. Всё. А потом будешь докладывать мне. — Она продолжала: — Мы всё еще можем лишить его жизни. Просто сделаем это иначе. Мы можем уничтожить его, Вики. Отнять всё, что он любит, пока он не станет таким же несчастным, как мы.

Говори за себя, сестра.

А что, если я не хочу этого? Мне нужна была только тихая жизнь. Я хотела, чтобы Энца увидела, во что превращает её эта ненависть. Я не хотела стать такой, как она — холодной и расчетливой. У меня еще теплился огонек в сердце, но, к несчастью, он лишь согревал мою сестру.

Внезапно выражение лица Винченцы изменилось, на губах появилась кошачья ухмылка.

— Что такое?

Я почувствовала лед в её венах, когда она объяснила:

— Твой муж никогда не обретет покоя с тобой в качестве жены. После сегодняшнего он всегда будет спать вполглаза, не зная, когда ждать следующей атаки. — она довольно оскалилась. — Это будет пыткой.

Сестра помогла мне встать, разгладила окровавленное платье, взяла за руку и потащила к зеркалу. Каким контрастом было мое отражение по сравнению с тем, что было час назад! Волосы — спутанный ком, под глазами потекла тушь, помада размазана. Платье в складках, шов на плече разошелся, а на шее...

Крупные фиолетовые отпечатки пальцев охватывали мою шею.

Винченца вздохнула:

— Ты не можешь выйти в таком виде. — она попыталась привести меня в порядок, переплела волосы и поправила макияж, но когда потянулась к синякам на шее, я отвела её руку.

— Оставь.

Она посмотрела на меня с любопытством:

— Как знаешь.

К сожалению, платье было не спасти. Мы прикололи разошедшийся шов, но темно-красные пятна никуда не делись. И вот, с сестрой под руку, мы вышли из безопасной комнаты и остановились перед дверями банкетного зала.

Винченца обернулась:

— Готова?

Нет. Я никогда не буду готова. Всё должно было быть иначе. И теперь я застряла, расхлебывая последствия своих собственных действий.

— Готова, — сказала я без энтузиазма.

Двери открылись. Двести пар глаз одновременно повернулись к нам, и ни в одном из них не было радости. Если не считать фоновой итальянской музыки, это была самая мрачная свадебная церемония в истории. Никто не разговаривал и не смеялся. Все сидели

Было особенно больно, когда дядя Комо встал, бросил льняную салфетку на стол и стремительно ушел в противоположную сторону. Даже с сестрой рядом я поняла: я совершенно одна.

Мы подошли к столу молодоженов. Сердце забилось чаще, когда Этторе встал и обошел стол, чтобы встретить нас. Остановился он только тогда, когда мы оказались нос к носу. Теперь я заметила то, чего не видела раньше. Он возвышался надо мной, заставляя чувствовать себя крошечной и ничтожной. В его карих глазах проглядывал лесной оттенок. И он был достаточно мускулистым, чтобы сбить меня с ног одним движением.

Этторе выглядел так, будто готов был сделать именно это.

Я никогда не умела скрывать эмоции, поэтому знала: сейчас он видит девушку, которая до смерти его боится. Он вздохнул и протянул мне руку. Я в панике посмотрела на сестру. Без капли сочувствия к моему состоянию она передала меня этому... этому зверю. Наши руки соприкоснулись, и я побледнела. Его ладонь охбватила мою, и я боролась с желанием начать часто дышать . Когда он повел нас к стульям, я едва не уперлась пятками в пол. Но вместо этого поступила так, как от меня ожидали.

Как послушная девочка, я подчинилась.

Этторе помог мне сесть, пододвинул стул и занял место слева. Винченца села справа. И так мы просидели в молчании, казалось, несколько часов.

В какой-то момент к нашему столу подошел мужчина с камерой, улыбаясь. Я заметила, как муж напрягся, превратившись в статую. Я выпрямилась, как положено, и как раз в тот момент, когда фотограф собирался сделать снимок, Этторе встал так резко, что стул с грохотом отъехал назад, привлекая внимание всего зала.

Фотограф замер под его диким, яростным взглядом. Он всё понял, поднял руки в примирительном жесте и отступил.

Вскоре к столу подошел дядя Комо. Я встрепенулась, готовая поговорить с ним, но он остановил меня жестким взглядом, требующим молчания.

Дядя заговорил, но не со мной. Он посмотрел на мужа: — Я знаю, что вы о нас думаете. Я сам шокирован тем, что здесь произошло. Это не та девушка, которую я воспитал. Я не могу извиниться достаточно перед вами и вашей семьей. Я не был частью этого предательства, и мне больно это говорить... — он посмотрел на меня с тяжелым разочарованием, — ...но я не узнаю эту девушку.

И всё. В этот момент мое сердце раскололось надвое.

В ушах звенело, я с трудом дышала от боли.

Когда он добавил: «Теперь она принадлежит вам. Делайте, что должны. Я умываю руки. Она для меня умерла», осколки моего сердца превратились в пыль.

Пульс замедлился. Каждый вдох обжигал легкие. Когда дядя Комо ушел, даже не взглянув на меня, горло сдавило от слез. Секунды тянулись, зрение затуманилось. Не желая, чтобы Этторе видел мои слезы, я повернулась к нему спиной, когда упали первые капли.

Не знаю, как он понял, но краем глаза я заметила что-то белое. Между его пальцев свисала льняная салфетка. Благодарная и пристыженная, я взяла её и украдкой вытерла глаза.

Напряжение в зале достигло предела. Люди из его клана смотрели на моих сородичей так, будто ждали малейшего повода для драки. Когда один из людей Скалы поднялся с яростным лицом, сжав кулаки, Этторе встал.

Он протянул мне руку, и после всего пережитого у меня, кажется, просто не осталось сил сопротивляться — я приняла её без слов. Он поднял меня, и вместе мы пошли к пустому танцполу. Живот скрутило, когда он притянул меня к себе, положил жесткую руку на талию и начал покачиваться из стороны в сторону.

Музыка заиграла не сразу, но когда зазвучало вступление Фрэнка Синатры«The best is yet to come», я готова была провалиться сквозь землю. Это какая-то злая шутка, да? Кто одобрил эту песню?

Мы, в окровавленной свадебной одежде, медленно танцевали под сомнительным молчанием гостей.

Прошла минута, другая. Вина грызла изнутри. Я подняла взгляд, и он посмотрел на меня. Я не собиралась говорить, но слова вырвались сами собой:

— Я не знала, что у тебя есть дети.

Его холодные глаза сузились:

— Вот как?

Я робко покачала головой. Стоило остановиться, но я спросила:

— Где они?

Он вел безупречно. Хотя говорил спокойно, в его голосе слышалась гневная нотка: — После случившегося я не счел безопасным оставлять их здесь. Их дед увез их домой.

Я не могла скрыть стыда. Ответ был лишь шепотом:

— Это справедливо.

Во время танца Этторе взглянул на мою шею:

— У тебя кожа чувствительная, синяки остаются быстро.

Может, мне показалось, но я уловила в его тоне нотку вины. Хотя синяки появились лишь потому, что он жестоко меня душил.

— Не особо, — ответила я сухо.

Его губы сжались, я опустила лицо, и последовало неловкое молчание. Чем дольше мы танцевали, тем менее пугающим казалось прикосновение мужа. У нас был тяжелый день. Я подозревала, что мы оба перегружены и частично оцепенели.

Вдруг раздался громкий крик. Мы повернулись и увидели две группы мужчин, стоящих слишком близко друг к другу. Дядя пытался успокоить их, но скоро они уже орали друг другу в лицо.

Моя рука сжала лацкан пиджака Этторе, я начала задыхаться, продолжая медленно танцевать. Я посмотрела на мужа, наблюдающего за грядущим хаосом. Почему он не останавливает это?

Я открыла рот, чтобы предложить ему вмешаться, но он опередил меня. Я была ошеломлена, когда он небрежно бросил:

— Поцелуй меня.

Глаза расширились:

— Что?

Он выглядел раздраженным:

— Наши семьи сегодня много пережили, не находишь?

Да, и это мягко сказано.

— Здесь есть только два человека, способные разрядить напряжение, — продолжил он. — Так что поцелуй меня так, как жена должна целовать мужа.

Сердце пропустило удар:

— Я-я-я не знаю, как жена должна целовать мужа.

Его глаза потемнели, но там таилось что-то еще. Желание.

— Ты разберешься.

Крики становились громче, но я видела только его.

Ну, ладно. Попробую.

Я нервно коснулась его ремня. Его пресс напрягся под моими пальцами. Я придвинулась ближе, прижимаясь

Колени дрожали. Я встала на цыпочки. Наши взгляды встретились, я помедлила, сократила расстояние и прижалась холодными губами к его теплому рту.

Поцелуй был мягким, нежным и долгим. Никакой страсти. Просто смиренное проявление гармонии там, где должна была быть вражда.

Я чувствовала, как напряжение вокруг сменилось недоумением, а затем холодной растерянностью.

Я тоже в шоке.

Когда я собралась отстраниться, длинные пальцы Этторе впились мне в бедро. Я охнула ему в губы, но он не отпустил. Убедившись, что я никуда не денусь, он смягчил хватку, погладив большим пальцем пострадавшее место. Затем его рука скользнула вокруг моей талии, притягивая всё ближе, пока наши тела не слились в одно.

Второй рукой он крепко держал мою, зажатую между нами. А потом Этторе углубил поцелуй. Наши носы соприкоснулись, и я невольно прильнула к нему. Он издал вздох, перешедший в стон. Мой пульс забился в горле и... не только там.

Когда муж закончил поцелуй, я крепко вцепилась в его воротник и потянула обратно, прошептав в оцепенении:

— Нет.

Этторе Скала уступил, и наши рты слились снова. Мы целовались дерзко, на глазах у всех. Это было горячо, как в кино. Это было электризующе, и когда он прижал твердую длину своего мужского достоинства к моему бедру, я всхлипнула.

О черт.

Меня никогда так не целовали. Я не знала, что такие поцелуи существуют.

Я хотела больше. Я хотела почувствовать его язык. Я хотела его руку между своих ног. Я хотела раздеть его здесь и сейчас, а потом оседлать...

Заклинание разрушилось, когда кто-то радостно закричал. Мы отстранились, и я уставилась на него ошеломленными глазами.

Боже мой.

Я едва не запрыгнула на мужа прямо перед почетными гостями. Мое красное от стыда лицо, должно быть, позабавило окружающих, потому что раздался смех, потом аплодисменты, и вскоре напряжение в зале испарилось — наши семьи начали нам аплодировать.

— Ох, — было единственное, что я смогла выдавить, прежде чем почувствовала, как тело Этторе содрогнулось от беззвучного смеха.

Сгорая от стыда за свою реакцию на этого мужчину, я посмотрела на него и увидела улыбку — такую слабую, что, возможно, мне показалось.

Я никогда не была настолько близка с мужчиной, чтобы делить такие моменты. Но когда он отпустил мою руку, приложил большой палец к моим пульсирующим, опухшим губам и нежно вытер размазанную помаду, этот интимный жест вызвал во мне странную перемену.

Частичка моего разбитого сердца начала исцеляться. В тот момент я подумала, что, учитывая все обстоятельства, могло быть и хуже.

Да, этот брак навсегда будет иметь жестокие корни, но если мы оба постараемся, если будем его лелеять, он может превратиться в нечто сильное. В нечто прекрасное.

Типично, что в тот самый момент, когда я нашла крупицу надежды в этой невозможной ситуации, в голове прозвучал пугающе восторженный голос сестры:

—Мы можем уничтожить его, Вики.

Словно признаваясь в вине, я поискала её взглядом за столом. Она сидела, пристально наблюдая за мной, и я почувствовала, как её взгляд пронзает меня насквозь. Она подняла бокал, потягивая бурбон. Любой другой увидел бы в её поведении обычную усталость. Но я знала правду.

Винченца была в ярости.

Одна пара присоединилась к нам на танцполе, потом другая, и вскоре банкет ожил. Да, наши семьи никогда не будут доверять друг другу, но определенное уважение пришлось проявить.

Я рискнула взглянуть на Этторе. Зловеще красивый мужчина.

Не только я почувствовала перемену — мы обменялись понимающим взглядом, став серьезными. Эта свадьба была меньшей из наших проблем. В конце концов, нам придется уйти и жить вместе. Этторе теперь должен жить с женщиной, которая попыталась совершить убийство-самоубийство в церкви, а у меня — муж, который...

Нет. Об этом больно даже думать.

Такие браки, как наш, обычны в этих кругах. Я не питала иллюзий, что мы станем чем-то большим, чем просто «сожители для приличия». Между нами не будет любви, а то, что я совершила сегодня, означало и отсутствие доверия.

Я знала, что от меня требуется. Быть видимой, но не слышимой. В нормальных обстоятельствах я бы родила Этторе детей, но, как я узнала, у него их уже трое. Он будет свободен заводить любовниц, сколько захочет, лишь бы скрытно, а я буду заперта в тюрьме, которой станет его дом, одна и одинокая.

Жаль, что всё сложилось иначе, но я всё же считала себя везучей.

В конце концов, не каждый может выстрелить в боссаMalocchioи остаться в живых, чтобы рассказать об этом.

Глава 4

Важность традиций

Виттория

После нашего поцелуя вечер принял другой оборот. Знакомые звуки болтовни и шумного смеха эхом разносились по залу. Люди пили и танцевали, а я зевала, прикрывая рот ладонью.

Я не знала, сколько было времени, но чувствовала, что было достаточно поздно, когда к нам подошла красивая женщина. Она присела между наших стульев и сказала:

— Ладно, вы двое. Вы справились. И поверьте, были моменты, когда я думала, что вы не сможете, так что... Молодцы. — Тут я поняла, что это та самая женщина, которая предупреждала меня за пять минут до начала церемонии. — Теперь осталось только разбить вазу. После этого можете уезжать.

Мой голос прозвучал изможденно:

— Разбить вазу?

Женщина моргнула:

— Вы не знали? Вы вдвоем держите вазу, а потом бросаете её на пол, разбивая вдребезги. Количество осколков на полу — это количество лет, которые вы проведете вместе.

Сердце подпрыгнуло.

Я выпрямилась, посмотрела на них и сказала:

— О, нам не обязательно это делать. Правда?

Лицо женщины вытянулось:

— Это традиция.

Боже, я хоть что-нибудь могу сделать правильно? Я тут же пошла на попятную:

—

— Это так, — сказала она воодушевленно. С любящей улыбкой глядя на Этторе, она наклонилась и поцеловала его в щеку, стирая пальцами остатки помады. — Я горжусь тобой.

Этторе лишь хмыкнул, улыбка женщины стала шире, прежде чем она встала и упорхнула. Меньше чем через минуту она вернулась с маленькой вазой в руках. Взяв микрофон, она попросила нас встать, и мы подчинились. Я остро ощущала, как рука Этторе обжигает поясницу, пока мы стояли в центре. Она объявила, что пора, вложила вазу мне в руку и отступила на безопасное расстояние, ожидая чуда.

Это была не моя традиция, поэтому я посмотрела на мужа за указаниями. Его рука с поясницы скользнула на бедро, когда он подошел ближе. Я подняла вазу, ожидая. Его рука присоединилась к моей, крепко сжимая сосуд.

Гости начали медленно хлопать. Аплодисменты нарастали. Раздались одобрительные возгласы. А потом начался настоящий шум. Мужчины топали ногами. Ладони хлопали по столам. Звенели столовые приборы. Слышались пронзительные свисты. И когда это ободрение стало оглушительным, я не смогла сдержать слабую улыбку, коснувшуюся губ.

— На счет три, — пробормотал он и начал считать: — Раз, два, три.

Мы одновременно швырнули стеклянную вазу на пол изо всех сил. Я ждала звона разбитого стекла, но с шоком наблюдала, как ваза подскочила, упала между нами и осталась совершенно невредимой.

О Боже.

Сердце замерло.

Серьезно?

Рев стих, сменившись тошнотворной тишиной. Я не могла не заметить одинокий, торжествующий смех. Как я могла не узнать его — это был смех моей сестры.

Это было официально. Вселенная издевалась над нами. Что касается дурных знамений, это было предельно ясно. Ноль осколков означало ноль лет вместе.

Я должна была ликовать, и все же я стояла там, чувствуя себя слегка оскорбленной. Быстрый взгляд на женщину-организатора заставил мой желудок сжаться — она была явно опустошена.

Тишина затянулась. Я взглянула на мужа и обнаружила, что он уже смотрит на меня. Его выражение было нечитаемым, но я чувствовала легкое разочарование. Не раздумывая, я вложила свою руку в его и крепко сжала. Я не отводила от него взгляда, когда подняла ногу в туфле на каблуке, прицелилась и с силой опустила её на вазу.

Звон разбивающегося стекла наполнил воздух. Я провернула подошву, демонстративно раздавливая его еще тщательнее.

Это не была моя традиция. Не было никакой уверенности в том, сколько лет суждено прожить в браке. Но я уважала этот жест. Людям нужна надежда. Без неё мы ничто.

Пальцы Этторе сжались на моей ладони. Мы стояли молча, но я чувствовала, что сказано было многое, особенно когда мой муж осторожно поднял свою большую ногу и наступил на уже треснувшее стекло перед нами, создавая еще больше осколков.

Я прикусила губу, чтобы скрыть улыбку.

Прошло мгновение, потом другое, и я не знаю, кто начал аплодировать, но знала одно. Судьба пошла к черту, мы сами создали свою судьбу.

Мой взгляд был прикован к мужчине рядом, сердце бешено колотилось.

Я почувствовала это задолго до того, как он двинулся.

О Боже.

Мне это было нужно.

Я жаждала этого.

Я отчаянно хотела снова вкусить его.

Когда он опустил лицо, я встала на цыпочки, встречая его на полпути. Он застонал мне в губы, вдыхая меня. Я выдохнула в его рот, выдыхая его. Я обхватила его грубую щеку и присосалась к нижней губе. Рука на пояснице опустилась ниже, и у меня начало пульсировать там, где не должно было пульсировать на публике.

Что в этом мужчине было такого, что заставляло меня желать его до безумия?

Некоторые говорят, что напряжение — это электрическая прелюдия.

Мы целовались, пока у обоих не перехватило дыхание, пока мы не одурели. Пока прелюдии стало недостаточно.

Голос Этторе проскрежетал:

— Мы уходим.

Я мечтательно кивнула.

Крепко сжимая мою руку, Этторе чуть ли не волоком потащил меня к заднему выходу, к ожидавшему лимузину, открыл дверь и втолкнул внутрь. Я споткнулась, ползая на дрожащих ногах, чтобы освободить ему место.

Этторе вошел, закрыл дверь, и машина сразу тронулась. Он откинулся на спинку, широко расставив ноги, провел рукой по волосам, прежде чем опустить обжигающий взгляд на меня, дергая за галстук. Он сорвал его, и его встревоженное рычание «Конфиденциальность» должно было меня напугать, но то, как сжалась моя киска, говорило об обратном. Когда перегородка между нами и водителем поднялась, он сузил глаза и дернул подбородком, и я сразу же поползла между его раздвинутых ног. Я не ждала указаний. Я знала, чего хочу. Мои неуклюжие пальцы возились с его ремнем, пока он расстегивал пуговицы рубашки.

Раньше у меня не было времени рассмотреть его, но в тот момент, когда он распахнул рубашку, мои пальцы замерли. Глядя на его тело, поцелованное солнцем, я хотела только одного — провести пальцами по каждой впадине и линии мускулистой груди. В отличие от немногих парней, с которыми я имела дело, у него была легкая дорожка волос на груди, которая тянулась вниз, мимо пупка, еще дальше, куда-то в гораздо более интересное место.

Господи.

Вне всякого сомнения.

Это было тело настоящего мужчины.

Лишь когда мой взгляд скользнул по покрасневшей повязке на его плече, я ощутила короткий укол вины.

Этторе не понравилась моя внезапная перемена настроения. Нетерпеливый, он слегка отшвырнул мои руки и потянулся к своему ремню, быстро расстегивая его. Ловкие пальцы опустили молнию. Он развел полы черных брюк, залез внутрь и вытащил его. Его толстый, угрожающе выглядящий член вырвался на свободу, и мои губы приоткрылись.

У меня потекли слюнки при одном виде его. Словно прочитав мои мысли, он погладил меня по макушке, пропустил волосы между пальцами и слегка дернул, заставив меня вскрикнуть.

Держа меня за волосы, он потянул достаточно сильно, чтобы я вытянула шею, обнажая горло, а затем прислонился своим лбом к моему:

— Ты сказала, что тебе жаль. Ты это имела в виду?

Мое лицо исказилось:

— Да. Мне жаль.

Его лицо потемнело. Губы скривились. Затем он прижал приоткрытые губы к моему горлу и прошептал:

— Докажи.

Резким движением я подалась вперед, склоняясь над его пульсирующим членом. Я опустила лицо, пока головка его члена не коснулась моих губ. Я широко открыла рот, скользнула по нему и начала сосать.

Это было странно. Его кожа была горячей, но гладкой. Он был на вкус чистым, но слегка соленым. Тихий звук женского удовлетворения вырвался у меня, когда я быстро пристрастилась к нему, притираясь к его паху, как истосковавшаяся нимфоманка.

Он издал шипящий вдох, когда я начала двигать головой, вбирая в себя столько, сколько могла. Его брови опустились, губы сжались, когда он внимательно наблюдал, как я отчаянно сосала его член на заднем сиденье лимузина в нашу катастрофическую брачную ночь. На коленях, с маленькой рукой, обхватившей его толстую длину, я слегка дергала, пытаясь взять его целиком, но давилась, пока нити слюны не покрыли его напряженный, твердый как скала член.

Моему мужу, похоже, это понравилось, потому что, пока я пыхтела и задыхалась, отчаянно стараясь вздохнуть, он качнул бедрами, заталкивая больше себя мне в горло, пока мое лицо не покраснело от удушья.

Я приняла его. Осмелюсь сказать, часть меня даже наслаждалась тем, что меня используют таким образом. И когда он отстранился, а я сидела там, разинув рот и хватая ртом воздух, он поднял меня на дрожащих ногах, залез под платье, стянул трусики и усадил себе на колени. Мои колени были по бокам его бедер, тут было не до скромности — он задрал мою юбку и нашел мою плачущую киску. Взяв свой член в руку, он провел головкой по моим влажным складкам, и когда убедился, что я готова не меньше него, он направил нас и взял мои бедра в свои большие ладони. Я положила одну руку ему на живот, а другую на здоровое плечо. Затем, когда кончик его члена коснулся моего нуждающегося отверстия, он посмотрел мне прямо в глаза и пробормотал: — Тебе придется умолять куда старательнее.

Он потянул меня вниз, одновременно подбрасывая бедра вверх. Он заполнил меня так, как никогда раньше, и я вскрикнула от шока, тяжело дыша, оседая на него и прижимаясь лбом к его лбу. А потом он начал трахать меня. Его бедра двигались безжалостно, и я могла только скулить, как сучка в течке, и держаться за него.

Он был зол, я это чувствовала. Ему это было нужно, и я дала ему это как компенсацию.

Его рука нырнула под юбку. Грубо он схватил меня там, где ягодицы встречаются с бедром, и сжал так сильно, что я поморщилась. Непристойные звуки секса, влажное хлюпанье и хлопки кожи о кожу эхом разносились по тенистому пространству, и когда я закрыла глаза, лёгкий шлепок заставил меня вздрогнуть.

Его глаза впились в мои. Он говорил сквозь зубы:

— Не смей, черт возьми, закрывать глаза. Я не позволю тебе воображать, что я кто-то другой. Я хочу, чтобы ты видела всё. Видела меня. Смотрела, что я с тобой делаю. Ненавидела меня за это.

Моя киска затрепетала, а затем запульсировала. Этторе Скала трахал меня, как шлюху в переулке за баром, и мне это нравилось.

Его дикие глаза буравили мои, пока его бедра врезались в меня самым грубым образом.

Шлепок. — Ты действительно, —шлепок, — должна была, —шлепок, — убить меня,topolina(мышка). —Шлепок, шлепок, шлепок.

О Боже. Это было так горячо. Что со мной не так?

Чем грубее он становился, тем приятнее это было. Голова шла кругом.

Его хриплый голос прорезал этот лихорадочный сон:

— Ты принадлежишь мне, Виттория. Теперь я владею тобой. Я могу делать с тобой что хочу, и никому не будет дела. Ты же понимаешь, что это значит, правда? — Он сделал паузу для драматического эффекта, и, ненавижу это признавать, но, возможно, это сработало, когда я услышала его ледяные слова: — Ты попала.

Этторе припечатал грубый поцелуй к моим губам, пустил в ход зубы и укусил меня. Удерживал меня так, пока неистово входил в мое нежное тело. Ослабев, я давила на его грудь и стонала, жаждая чего-то, что назревало внутри.

Он мрачно рассмеялся, потянув меня за бедра вниз, пока основание его члена не коснулось моей больной, измученной киски. Мои губы приоткрылись, а взгляд стал отсутствующим. Я была растянута до предела, полна им. Затем он сжал мои бедра в своих огромных ладонях и начал двигаться вперед-назад, перетаскивая меня по своим коленям, и я была вынуждена двигаться на нем.

Я громко застонала:

— О Боже.

—Тсс, — он поднял руку, проводя пальцами по моей щеке. — Нет, детка. Не надо. Не молись сейчас. Ты правда хочешь, чтобы Он видел тебя такой? — Его пальцы сжали мой подбородок, удерживая, пока он наказывал меня еще одним жестоким и сокрушительным поцелуем. — Принимаешь это по-жесткому, как маленькая хорошая шлюшка?

Я не могла ничего с этим поделать. Моя киска сжалась вокруг него. Я с трепетом наблюдала, как он закрыл глаза, подняв голову к небесам с мученическим выражением. Его губы приоткрылись, глаза подернулись дымкой, иИисус Христос, я была уверена: Этторе Скала — самый красивый мужчина в мире.

Он использовал меня, холодно, безжалостно. И я хотела, чтобы он использовал меня.

Этторе отпустил мое бедро и сунул руку между моих ног. Будучи опытным мужчиной, он легко нашел мой клитор и начал очерчивать его подушечкой большого пальца. Мой живот натянулся, пока я терлась о него в поисках кусочка рая. Он надавил сильнее, и я стала тереться быстрее. Я чувствовала себя странно. Легкость в голове, но в остальном теле — тяжесть. Разряды электричества бегали вверх и вниз по позвоночнику. Мое дыхание стало тяжелым, а потом я начала задыхаться. Всё туже и туже моя киска сжималась вокруг него, а он наблюдал за мной, всматриваясь в лицо. Он тер быстрее, и я почувствовала, как падаю. Дыхание сбилось, зрение затуманилось, спина напряглась, а затем я сорвалась со скалы.

Я застонала, а потом всхлипнула, достигнув разрядки.

Этторе резко застонал, когда моя киска яростно запульсировала вокруг его члена. Он терся о меня, растягивая мой оргазм, а я впилась ногтями в его здоровое плечо. Затем внезапно я почувствовала, как он замер. Он издал рваный вздох, когда его член начал дергаться, извергая семя в меня. Влажное тепло покрыло мои внутренности, прежде чем начало вытекать, стекая между наших ног.

Его хватка смягчилась. Движения замедлились, а затем прекратились. И тогда мы вместе тяжело дышали. Мы оставались так долго, пока дыхание не выровнялось, а тела не обмякли. Этторе хлопнул меня по бедру, и я поняла намек. Я вяло слезла с него и без сил упала на сиденье рядом.

Мгновенно он посмотрел вниз, и когда увидел свой полуэрегированный член, мои щеки вспыхнули от унижения.

Мои глаза расширились, когда он заморгал, тяжело дыша после оргазма. Прошло мгновение, минута, две, а затем он посмотрел на свои испачканные пальцы, повернулся ко мне с нахмуренными бровями и обвинением в глазах, задав неловкий вопрос, который, я знала, должен был прозвучать:

— Ты была девственницей?

Глава 5

Ходячий ангел

Виттория

— Ты не подумала мне сказать? — пробормотал Этторе себе под нос, так близко к моему уху, что я ощутила жар его дыхания и услышала в голосе нескрываемую ярость. — Не посчитала, что это что-то, о чем мне следует знать?

Его слова повисли в воздухе, пока я сидела посреди салона. Челюсть болезненно напряглась, я сжала свободную руку в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Увидев свое отражение в зеркале во весь рост, я внутренне съежилась. Мои длинные каштановые волосы больше не лежали изящными волнами, а спутались — то ли от насилия, то ли от секса. Естественно пухлые губы теперь были красными, ушибленными и припухшими. На щеках и подбородке красовалось раздражение от его щетины. А тот самый незнакомец, который только что трахал меня на заднем сиденье лимузина, теперь требовал ответов, которые я не знала, как дать.

После того как Этторе задал этот унизительный вопрос, лимузин к моему счастью остановился у отеля, и водитель вежливо постучал в перегородку. Этторе глухо зарычал, прежде чем привести себя в порядок и застегнуть брюки. Он открыл дверь и вышел. Я попыталась последовать за ним, но замерла, когда его большая рука потянулась обратно в салон. Он протянул её мне, и после секундного колебания я приняла помощь — хотя бы потому, что я была без трусиков и надеялась выйти из машины с достоинством, не демонстрируя свои прелести.

Он сжал мою руку, и первым моим порывом было вырваться. От этого движения он обернулся и посмотрел на меня так, что я сразу поняла: сейчас не время для борьбы. Мы шли, и я не могла не заметить, что он держит мою руку на удивление нежно для человека, который только что угрожал мне смертью, яростно вдалбливая в меня так, что едва не разорвал пополам.

Он больше не был внутри меня, но я всё еще чувствовала его. Моё нутро пульсировало, будто умоляя вернуться.

Мы привлекали внимание. Я знала это, потому что по пути к стойке регистрации каждый встречный останавливался и пялился на нас. А разве можно их винить?

Макияж размазан. Платье порвано. Пола рубашки Этторе выбилась из-под пояса брюк. Галстук висел на шее, бутоньерка сломалась, и белая роза болталась на одной ниточке. В одной руке я несла туфли на каблуках. Не говоря уже о том, что мы оба были в крови.

Я бы тоже пялилась.

Мы выглядели как ходячее место преступления.

Консьерж стоял с расширенными от ужаса глазами, ожидая, пока мы подойдем. Мне следовало догадаться, что он отвезет меня туда, где знают его имя. Но это было очевидно: в этом городе было мало мест, где не знали, кто он такой.

Мы подошли к стойке, и консьерж произнесла:

— Добрый вечер, мистер Скала. Вам нужна медицинская помощь?

Твердое «нет» было единственным ответом, но его челюсть была сжата до белизны, и я видела, что он испытывает боль.

Консьерж, видимо, достаточно часто имела с ним дело, чтобы лишь кивнуть:

— Хорошо, — и начать печатать. Вскоре она положила на стойку две ключ-карты: —Люкс готов для вас. Если что-то понадобится, пожалуйста, не стесняйтесь.

— Я никогда не стесняюсь, — пророкотал он в ответ, схватил карты, положил руку мне на поясницу и повел к лифту.

Тишина была желанной, но я боялась, что она продлится недолго. Когда двери открылись на 14-м этаже, я заметила, что здесь всего одна дверь. Интересно, где остальные комнаты? Я хотела спросить, но не хотела выглядеть глупо. Честно говоря, я никогда раньше не была в отелях. Никогда не выезжала за пределы штата. Дальше всего от дома я спала у дяди Комо, в четырех кварталах от нашего дома.

Мой отец был излишне опекающим. Когда он умер, я думала, что обрету свободу. К несчастью, я не учла, что уровень опеки моей сестры намного превосходит отцовский.

То, что я оставалась девственницей в двадцать один год, было исключительно заслугой сестры — она не позволяла мне встречаться с парнями. И, как послушная девочка, я подчинялась.

Я всегда подчинялась.

И много хорошего тебе это принесло?

Ядовитая мысль обожгла меня.

Еще бы.

Этторе вставил карту в замок. Красный свет сменился зеленым. Он потянул ручку, распахнул дверь и встал рядом. Я замешкалась. Он раздраженно потер переносицу:

— Виттория, в меня сегодня стреляли, и я потерял немало крови. Я грязный, и я чертовски устал. Уверен, ты согласишься, — он поднял голову, и в его глазах вспыхнул гнев, когда он заговорил сквозь зубы, — что я был терпелив с тобой так, как не выдержал бы даже святой. Так что марш в комнату, нам нужно поговорить.

Чувство вины испарилось, когда он окинул меня взглядом и добавил:

— И если ты думаешь, что я буду нести тебя через порог, ты чертовски ошибаешься.

Мы встретились глазами, когда я вошла в номер. Я знала, что он имеет полное право злиться. Но это не значит, что мне должно это нравиться.

Этторе вставил запасную карту в слот, и, как по волшебству,

Это был не номер. Это были апартаменты — роскошные, впечатляющие, обставленные с невероятным вкусом, словно страница из журнала о недвижимости.

Большая гостиная переходила в другие помещения. С первого взгляда было ясно, что спален как минимум две. Широкий балкон, высокие потолки, кухня с блестящими столешницами, где стояло ведерко со льдом и бутылка шампанского. Я больше всего хотела изучить уютный уголок для чтения, но замерла, ожидая атаки, которая, я была уверена, последует.

Винченца предупреждала меня об Этторе Скале. Он жестокий, кровожадный человек, который не остановится ни перед чем, пока семья Веро не будет уничтожена. Как же она разочаровалась бы, увидев меня сейчас. Узнав, что я позволила этому монстру прикоснуться ко мне. И узнав, что мне это понравилось...

Я тяжело сглотнула и отвела взгляд. Под платьем я невольно сжала ноги, вспоминая недавнее. «Слабая», — сказала бы она. «Жалкая. Позор».

Пока я истязала себя, Этторе прошел мимо меня к бару и налил себе стакан виски. Я с изумлением смотрела, как он залпом осушил его и поставил стакан на стойку с легким стуком. Началась дуэль взглядов.

Его густые брови были нахмурены, он явно вел внутреннюю битву, как и я. Молчание затянулось. Он наверняка ждал, что я смущусь и заговорю первой, но я по натуре тихая. Я редко повышала голос, а в редких случаях, когда это случалось, быстро извинялась. Дома главной была Винченца.

А я была... ну

... Жаль, что я вообще существую.

Этторе налил еще один, на этот раз более умеренную порцию. Поднес бокал к губам и неохотно спросил: — Сколько тебе лет? — прежде чем выпить.

Я прочистила больное горло, неловко переминаясь с ноги на ногу, и попыталась избежать его черного пронзающего взгляда.

— Двадцать один.

Этторе закрыл глаза, опустил голову и провел рукой по лицу, пробормотав:

—Черт возьми.

Я заставила себя сделать шаг назад, но тело не слушалось.

— Прости. — Я не имела в виду, что мне действительно жаль. Это была просто привычка извиняться, когда обстановка накалялась. Я привыкла брать вину на себя, даже в том, что не могла контролировать.

Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, отказываясь смотреть на меня.

— Я знал, что ты молода, но не думал, что настолько. — Его лицо исказилось от боли, он дотронулся до повязки на плече, прошипев: — Раньше, в лимузине...

О Боже, нет.

Сердце забилось чаще, щеки вспыхнули, и я выдавила:

— Я не хочу об этом говорить.

Пожалуйста, не заставляй меня об этом говорить.

Этторе выпрямился, и хотя, уверенна, он не хотел выглядеть угрожающе, я внезапно обрела способность двигаться и отступила еще на шаг. Его выразительные глаза впились в меня: — Как и ты, я боялся этого дня. Утром я отвез своих плачущих детей к их деду, обещая, что всё будет хорошо. Что я женюсь на хорошей женщине.

Трепет пронзил мою грудь, горло сжалось так, что я подумала, что больше никогда не смогу вдохнуть. Зачем он мне это рассказывает?

— Я пришел в церковь, и мне всё еще было не по себе. Орган заиграл, я не мог даже обернуться. Ужас приковал меня к месту. — Я непроизвольно сделала крошечный шаг вперед, потому что знала это чувство. — А потом настало время. Я ненавидел это. Я был зол и полон обиды. Но потом я обернулся, — он опустил взгляд, и голос стал тише, — и увидел тебя.

То, как он это сказал... У меня по рукам побежали мурашки. Этторе налил себе еще виски. — Красивая, — подумал я. — Боже, она красивая. Ходячий ангел.

Нет. Нет, нет, нет.

Стыд угрожал задушить меня. Одно доброе слово от этого зверя — и внутри меня разлилось тепло, что было оскорблением для всей моей семьи.

Может, Винченца права. Может, я слабая.

Или, может, ты тоже что-то почувствовала.

Он поднял бокал:

— Такая крошечная. Ты выглядела испуганной, и каким-то образом это заставило мой ужас отступить. Ты отстранилась от моего прикосновения, и я нашел это чертовски очаровательным. Всю церемонию я думал: «Знаешь что, из этого может что-то выйти». Фату сняли, я увидел твое лицо. Черт. Это буквально сбило меня с ног. Слово «красивая» кажется слишком маленьким. У меня даже нет слова, чтобы описать это. Мои чувства ошеломляют.

У меня во рту пересохло. Сожаление заставило сердце биться в болезненном ритме. Зачем он это делает? Он ведь знает, что я и так достаточно мучаю себя.

Мои колени почти подогнулись, когда он облизнул губы:

— А когда пришло время сказать «согласен», я сказал это, и я имел это в виду.

Хватит.

Остановись.

Я знаю, к чему это идет. Я знаю, чем заканчивается эта история, и не хочу её слышать.

— Этторе...

Но он проигнорировал мою мольбу. — А потом настала её очередь. Я знал, что она сделает правильную вещь. В конце концов, я очень важный человек. Человек, который дал обещание своим детям. Эта девушка не сделает меня лжецом.

Вина, позор, стыд... этого было слишком много. Было так унизительно, что мои губы начали дрожать, и я почувствовала обжигающие слезы.

— Этторе, пожалуйста...

— Ты знаешь, что случилось дальше. — Он запрокинул голову и залпом допил виски. — Ты посмотрела на меня, — пробормотал он. — Ты посмотрела мне прямо в глаза, когда она выстрелила.

Черт. Он звучал таким побежденным. Не знаю, почему это имело для меня значение, но по какой-то причине имело. Я могла выдержать его гнев. Его ярость. Но это горькое разочарование съедало меня изнутри.

Он указал на меня пальцем, имитируя выстрел:

—Бах. — Я отвела взгляд и зажмурилась, страдая от того, что он заставляет нас переживать этот ужасный момент снова. — Цель поражена. Прямо на глазах у моих детей. — Его лицо исказилось, он размахнулся и швырнул стакан в стену со всей силы. Звук разбитого стекла заставил меня вздрогнуть от страха. Когда я снова открыла горящие глаза, его поза была жесткой, лицо покраснело, а жилы на шее вздулись, когда он прорычал: —Прямо на глазах у моих чертовых детей!

Я

—Пожалуйста. Мне так жаль!

И это была правда. Да поможет мне Бог, это была правда. Я не хотела, чтобы всё так вышло.

Я не заметила, как он поранился, пока кровь не начала капать с его среднего пальца на плитку. Безразлично схватив льняную салфетку, он обернул её вокруг руки:

— Эти дети хорошие, и им пришлось нелегко. Они уже потеряли маму. Им не нужна была травма — видеть, как их папа едва не умирает у них на глазах. А ты... — он посмотрел на меня с такой ненавистью, что это ощущалось как физический удар. — Ты мерзкая маленькая сука. Ты забрала у меня сегодня больше, чем я когда-либо позволял кому-либо забирать. Я был настолько очарован тобой, что не видел угрозы, а должен был. Ты преподала мне урок сегодня. Твоя ядовитая красота — это оружие, на которое я больше не попадусь.

Я опустила подбородок и молча плакала. Мое сердце болело, словно разрываясь на части, которые невозможно восстановить. Хуже стало, когда он добавил бесстрастно:

— Ты опозорила меня сегодня. Сделала посмешищем. Люди умирали за меньшее. Только из-за твоего нежного возраста, из-за твоего детского наивного поведения я сохранил тебе жизнь. Но я дам тебе обещание прямо сейчас. В следующий раз, когда ты облажаешься, я не буду тебя ранить. — Его выражение осталось непроницаемым. — Я вырежу всю твою семью и заставлю тебя смотреть. Думаешь, я блефую? Попробуй,topolina.

Я подняла на него свои слезящиеся глаза и увидела лишь холод.

— А теперь. Я иду в душ, чтобы смыть с себя всё, что к тебе относится, потом я выкурю сигарету, чтобы унять боль, а после этого позвоню отцу, чтобы узнать, как дети. А ты, Виттория Скала, свободна делать всё, что черт возьми хочешь, пока ты находишься в этом номере и держишься от меня подальше.

Глава 6

Злая маленькая мышка

Этторе

Я стоял обнаженный, с меня стекала вода, перед раковиной в ванной. Вокруг вились клубы пара, затуманивая зеркало. Сердце колотилось в груди, пока я не сводил тяжелого взгляда с незаживающей пулевой раны прямо над грудиной. Я поднял руку и ощупал покрасневшую область вокруг, шипя сквозь зубы, когда задел особенно чувствительное место.

Сантиметром ниже.

Кровь в моих венах словно превратилась в лед.

Будь рана всего на дюйм ниже — и ничто бы меня не спасло.

Я сжал челюсти так сильно, что запульсировало в висках. Я видел, как в такт учащенному сердцебиению дергается жилка на горле. Глаза вспыхнули, когда в сознании пронеслась мысль о том, что могло бы случиться.

Губы искривились в отвращении при мысли о ней, плачущей в соседней комнате. Её слезы не трогали меня: несмотря на случившееся сегодня, я не был глупым человеком. Она плакала не от искреннего раскаяния. Она плакала, потому что её отвратительный план провалился, и теперь ей, как взрослой, приходится сталкиваться с последствиями.

— Злая маленькая мышка.

Покачав головой, я схватил полотенце с полки и вытерся. Я старался не мочить рану, но избежать случайных капель воды было невозможно. Мои движения стали осторожными, когда я провел по ране, но даже от легкого касания меня пронзила острая боль. С раздражением я заметил, как между скобами, стягивающими края, появилась капля крови. Одна капля быстро превратилась в две, а затем тонкая струйка поползла вниз по моему телу. В этот невероятно утомительный день это было всё, что я мог вынести.

Я горько рассмеялся, качая головой и прижимая полотенце к сочащемуся порезу.

— О-о, ну ты и мерзкая дрянь.

Конечно, мне на шею повесили «бомбу замедленного действия».

До сегодняшнего дня я не знал Витторию Веро. К несчастью, у меня было сомнительное удовольствие неоднократно общаться с её сестрой Винченцой. Корни наших семей переплелись глубоко. Это было нечто большее, чем просто солидное партнерство. Дружба моего отца с Ренато Веро длилась десятилетиями, и когда его убили, Винченца и Виттория остались сиротами. Они были не единственными, кто ощутил эту потерю. Если бы я не знал своего отца так хорошо, было бы самонадеянно полагать, что смерть Ренато стала причиной его досрочного ухода из нашего бизнеса. Я никогда не спрашивал об этом напрямую, но после той трагедии отца окутала тяжелая печаль. С тех пор он стал другим.

Именно отец предложил мне взять в жены одну из сестер Веро.

Я не потрудился скрыть своего пренебрежения к этой идее. Я уже был женат однажды. Отцу потребовались месяцы мягких уговоров, чтобы склонить меня на свою сторону. Он называл это искуплением. Я не считал, что для искупления нужны столь радикальные меры — если честно, я вообще не считал, что искупление требуется, — но вот я здесь, венчанный перед Богом с двадцатиоднолетней сумасшедшей.

— Надо было предвидеть, — пробормотал я себе под нос, разочарованный в самом себе.

Да. Надо было. Но в тот момент, когда я увидел её, я ослеп. Я не мог видеть ничего, кроме её красоты. В ней было что-то особенное. Её вечно широко распахнутые оленьи глаза были самого красивого оттенка карего цвета, который я когда-либо видел. Волосы — длинные и густые, ниспадающие волнами на хрупкую линию спины. Она была маленькой, но мягкой. У неё были бедра, а задница — полная, но упругая. Я не мог оторвать от неё рук, пока она терлась своей горячей, влажной киской о мой член, стремясь к разрядке.

Именно тогда я вспомнил, что она была девственницей, и взял её слишком грубо. Возможно, я должен был чувствовать вину. Нормальный мужчина, может, и почувствовал бы.

Я — нет.

Мысль о том, чтобы взять её снова, заставив страдать, превратила мой полувялый член в полустоячий. Я был её мужем. Она принадлежала мне. Не более чем живая игрушка для мужских забав.

Я мог бы выйти из этой комнаты, заставить её встать на колени, приказать открыть рот и вогнать свой член ей прямо в горло. Мог бы схватить за руку, перегнуть через подлокотник дивана, плюнуть на её вторую, нетронутую дырочку и войти туда, не заботясь о том, приятно ей или нет. Я мог бы брать её снова и снова, трахать до красноты, скручивать в самые унизительные позы, кусать её гладкую кожу, пока она не покроется синяками, как и мое уязвленное эго,

Я мог бы это сделать, если бы пожелал.

Я повернул голову и взглянул на закрытую дверь ванной. В тот момент я был достаточно зол, чтобы рассматривать такой вариант.

Послушай себя.

И в ту же секунду мой член опал вместе с яростью.

— Черт, — сказал я, выходя из ванной в спальню. Бросил окровавленное полотенце, перерыл сумку, найдя черные хлопковые штаны от пижамы. Не стал надевать нижнее белье, просто натянул штаны, сменил повязку на ране, взял телефон и набрал номер, стоя у окна и глядя на свой город.

Боже. Она же просто чертова девчонка.

Виттория была просто ребенком. Конечно, юридически она взрослая, но если быть беспристрастным, я видел лишь молодую, глупую девчонку, которая совершила идиотский, безрассудный поступок и теперь сжималась где-то в люксе, боясь за свою жизнь.

Я не пойду к ней. Она не заслуживает утешения, и уж точно не я буду тем, кто его даст. У поступков есть последствия. Сегодняшний день стал уроком для моей юной невесты.

Некоторые вещи невозможно исправить.

Как только отец ответил, он не стал тратить время на любезности:

— Ты где?

— В отеле.

— Виттория с тобой?

— Да.

Нунцио Скала не из тех, кто колеблется, но сейчас он замешкался:

— Она еще дышит?

Отличное доверие, пап.

— Когда я оставил её двадцать минут назад, да.

На том конце я услышал, как отец облегченно вздохнул:

— Хорошо. Это хорошо.

Действительно ли хорошо? Я постарался не обижаться.

— Ты, кажется, не слишком беспокоишься о своем сыночке.

— Это было лишь поверхностное ранение, — всё, что он ответил.

Да, поверхностное, но это не значит, что оно не болит как ад.

— Я звонил не ради этого. Как Элла? Мальчики в порядке?

— Я накормил их сладким, разрешил допоздна смотреть кино. Около часа назад они вырубились. Не хватило духу будить, укрыл одеялом, так и оставил на полу в гостиной.

— Хорошо. — По крайней мере, об этом голова не болит. Однако я с неохотой спросил: — А Элла?

— Э-э... — я услышал шорох, словно отец отходил от телефона. Я понял, что угадал, когда он понизил голос: — Ну, сначала она требовала, чтобы мы отвезли её обратно. Разозлилась, когда мы отказались. Потом сменила тактику и, милая как ангел, попросила позвонить тебе. Я сказал, что ты позвонишь, когда сможешь. Она вылетела из комнаты, хлопнула несколькими дверями, и теперь она со мной не разговаривает.

А, да. Я усмехнулся, потому что папа хорошо знал, что такое «опыт Эллы». Как только я рассмеялся, в сердце кольнуло острой болью, улыбка сползла с лица, и внезапно это перестало казаться смешным.

Бедный ребенок. После потери матери она стала другим человеком. За свои двенадцать коротких лет моя дочь пережила больше потрясений, чем большинство взрослых. Это несправедливо. Если бы я мог забрать эту боль и переложить на себя, я бы сделал это. Увы, мир так не работает.

Я знаю, люди желают добра, когда говорят: «Не волнуйся, это сделает её сильнее». Может, они и правы. Это сделало её сильнее, но ей не должно было приходиться становиться таковой. Она ребенок. Ей не нужна сила. Ей нужна защита.

— Она не спит?

Отец хмыкнул:

— А как ты думаешь?

— Дай её.

— Хорошо. Сейчас найду.

Это заняло секунду. Я услышал, как он постучал в дверь, прежде чем сказать:

— Элла? Папа на проводе, милая.

Быстрые шаги, легкая возня, и я не смог сдержать улыбку, когда она сердито потребовала:

— Папа?

Моя улыбка растянулась:

— Элла Белла, уже поздно. Что ты не спишь? Ты в порядке?

Услышав мой голос, она потеряла всю свою дерзость, голос дрогнул:

— Я в порядке. Когда ты приедешь за мной?

Внутри я заколебался, зная, что это не тот ответ, который она хочет услышать. Внешне я сохранил голос твердым и спокойным:

— Завтра, малышка.

Её дыхание стало частым:

— Ты можешь приехать сейчас? Я хочу быть с тобой.

Я закрыл глаза и взмолился о силе:

— Нет. Я не могу приехать сейчас, Элла. Но завтра увидимся, хорошо?

Раздался высокий всхлип, а затем глухой удар. Когда звуки стали далекими, я сложил два и два. Она уронила телефон. Бросила меня. В тот момент я стал просто ещё одним человеком, который её подвел.

Её громкие рыдания сломали меня. Элла спорила как взрослая женщина, но плакала как маленькая девочка.

Она так и не вернулась, чтобы пожелать мне спокойной ночи. Вместо этого мы с отцом быстро попрощались, он пошел разбираться с Эллой, а я сел на кровать, прислонившись спиной к изголовью, и задумался о том, что действительно важно.

О защите моей семьи от новой угрозы.

После долгой бессонной ночи наконец забрезжил рассвет, и решение было принято.

Глава 7

Позорное шествие

Виттория

Я не сомкнула глаз всю ночь. Стоило мне задремать, как я просыпалась от резкого толчка, сердце бешено колотилось, словно меня ударило током. Напряжение в челюсти перешло на виски, и я чувствовала, как под ушами начинает пульсировать мигрень.

Как бы мне ни было больно, я отказывалась покидать спальню, в которой решила спрятаться еще вечером. Я не собиралась выходить в поисках обезболивающего. Если бы Этторе нашел меня и спросил, зачем мне таблетки, он бы бросил взгляд на свое раненое плечо, усмехнулся бы над моим «драгоценным» состоянием, и это унижение раздавило бы меня.

Было чуть больше восьми утра, когда мой мочевой пузырь потребовал облегчения. Я бесшумно подошла к двери, прижалась к ней ухом, вслушиваясь в звуки снаружи. Но было тихо.

Беглый взгляд в коридор, в сторону спальни Этторе, показал, что его дверь закрыта. Осмелев, я схватила подол платья, чтобы оно не развалилось, и босиком прокралась в туалет. Быстро сделала свои дела, помыла руки и собралась проскользнуть обратно, но замерла, услышав приглушенные голоса из комнаты мужа.

Любопытство взяло верх, и я осталась в «нейтральной зоне» — на кухне, совмещенной с гостиной. К этому моменту голова раскалывалась, а желудок тошнило. Я налила себе стакан воды, медленно потягивая его, а когда этого оказалось недостаточно, тихонько обшарила кухонные ящики, пока не нашла аспирин. Я знала, что он едва притупит мою мигрень, но приняла его — что-то лучше, чем ничего.

Я присела на край дивана, ожидая появления Этторе.

Он был важной персоной. Будучи одновременно печально известным капо и отцом-одиночкой, он ценил свое время, которое было расписано по минутам. А я была лишь препятствием, с которым ему теперь приходилось считаться.

Может, он говорил с детьми, а может, занимался минимизацией ущерба. История о том, как Этторе Скалу подстрелили у алтаря его нежелающая невеста, наверняка уже разошлась повсюду. В животе сжалось от беспокойства — мне было ужасно совестно из-за этого.

На диване было так уютно, что веки отяжелели, и только я начала проваливаться в сон, как вздрогнула от резкого звука — дверь спальни распахнулась. Этторе вышел, выглядя безупречно одетым, выспавшимся и до чертиков раздраженным. Он возился с левой запонкой, защелкивая её на месте. Его уверенная походка дрогнула лишь тогда, когда он заметил меня, и я поняла почему.

Он был чист, выбрит, после душа и выглядел чертовски сексуально. Я же, напротив, выглядела как разогретое дерьмо в трех вариациях.

Я видела, что его бесит задавать этот вопрос:

— Почему ты всё еще в этом? — Он застегнул вторую запонку и добавил: — После того бардака, который ты устроила вчера, меньшее, что ты можешь сделать - это не опоздать на обед к моему отцу. Иди в душ и переоденься.

За ночь от синяков на шее голос стал хриплым. Я сглотнула через боль и тихо произнесла:

— Я не могу.

— Что значит «не можешь»? Где твоя сумка?

С каждым новым вопросом я съеживалась всё сильнее. Я не хотела говорить, но когда такой человек, как Этторе, задает вопрос, ты отвечаешь.

— Я... не собирала её, — прозвучал мой неохотный ответ.

Утро начиналось относительно спокойно. Я знала, что буду скучать по этому ощущению через пару секунд, когда разразится буря.

— Почему ты не...?

Три, два, один.

Его лицо помрачнело, он замер.

Ну вот и всё.

Вздох, вырвавшийся из него, был исполнен смертельной усталости. Затем он медленно кивнул, издав злой смешок:

— Потому что ты никогда не планировала пережить церемонию. Зачем собирать сумку? Тебе не нужно чистое белье, когда ты мертва, верно?

Динь-динь-динь. Дайте человеку приз.

— Верно, — ответила я так тихо, что это был едва слышный шепот.

— Иисус Христос, — произнес он, прежде чем прикусить язык, но не нужно было быть гением, чтобы закончить фразу. Если угадывать, то остаток его высказывания звучал примерно как: «Ты, Виттория Веро, невообразимая сука, и меня от тебя тошнит».

После всего, что сестра наговорила мне об этом мужчине, я ожидала, что зверь нападет. Она внушила мне, что даже малейшее неповиновение закончится избиением. Поэтому я была удивлена, когда вместо того, чтобы разорвать меня в клочья — что, давайте честно, я бы заслужила — Этторе просто закрыл глаза и поднял руку, чтобы помассировать виски. Я видела, как его челюсть напрягается и расслабляется, снова и снова, и мне пришлось впиться пальцами в плюшевый ковер под ногами, чтобы удержаться и не подойти к нему. Я знала, что это неразумно, особенно после того, как он четко приказал мне держаться от него подальше. Но у меня возникло странное ощущение: покалывание в затылке — мне не нравилось видеть его в таком состоянии. И еще более безрассудное желание — коснуться его и утешить.

Мое сердце ныло, когда он ослабил бдительность и показал, насколько он устал. Он открыл глаза, окинул меня взглядом и спокойно произнес:

— Я позвоню вниз, тебе пришлют новую одежду. Иди в душ, Виттория. Мы опоздаем.

Что?

Озадаченная, но благодарная, я поняла кое-что, кивнув в ответ, и поспешила в ванную выполнить его просьбу.

Этторе Скала вполне мог быть моим худшим кошмаром, но это были не поступки монстра.

Этторе водил Aston Martin. Признаться, удивил меня не бренд, а модель. Я ожидала увидеть что-то изящное и спортивное, но когда подъехал черный внедорожник, я была уверена, что они подали не ту машину. Однако он взял ключи и шагнул вперед. Открыл пассажирскую дверь и протянул мне руку. Я посмотрела на его открытую ладонь и, медленно выдохнув, вложила свою. Его пальцы сомкнулись на моих, и пока я усаживалась, я увидела, как Этторе взглянул на мое предплечье. К счастью, он не стал вслух упоминать, что у меня «мурашки». Ему и не нужно было — мы оба их видели. Он закрыл за мной дверь и обошел машину со стороны водителя. Стоило мне бросить взгляд на заднее сиденье, как до меня дошло.

Разумеется, эта машина идеально ему подходила.

Два детских кресла на заднем сиденье вызвали на моих губах тень улыбки, которая мгновенно сменилась выражением чистого ужаса.

Вчера я не была готова стать женой.

Сегодня я стала мачехой.

Кажется, в хаосе вчерашнего дня я забыла об этой маленькой детали.

— О черт, — прошептала я, округлив глаза, когда Этторе сел в машину.

После душа я обнаружила, что меня ждет потрясающее черное платье-миди с юбкой-карандаш и белой отделкой. Это было не то, что я выбрала бы сама, но должна признать: белые пуговицы, идущие от левой стороны талии вниз к бедру, выглядели абсолютно сногсшибательно. Слева от платья лежали два бумажных пакета, а на полу перед ними — бежевая обувная коробка с какой-то надписью сверху.

Беглый осмотр пакетов показал расческу, базовый набор косметики в идеальных оттенках, черное кружевное бра и подходящие трусики. Чашечки лифчика были настолько низкими, что я сомневалась, прикроют ли они мои соски. Я почти отказалась надевать это вызывающее белье, но, поняв, что выбора нет, надела его и...

Я выглядела хорошо. Фигура была почти слишком пышной для этого наряда, но моя мягкость проступала именно там, где нужно. К тому же, это придало мне уверенности. Я чувствовала себя сексуальной.

Кто бы мог подумать?

Был момент, когда я подняла платье, будучи уверенной, что оно будет слишком тесным, но юбка легко скользнула по моим полным бедрам. Я открыла коробку на полу и ахнула: черные лодочки внутри были прекрасны. Я без труда надела

Размышлять было некогда. Я расчесала волосы, использовала дорожный лак, чтобы укротить непослушные пряди. Нанесла легкий слой тонального крема, густо накрасила ресницы, и когда я снова посмотрела в зеркало, то едва узнала себя. Если не считать темно-фиолетовых синяков на шее, я выглядела статусно, источая богатство.

Теперь, в машине, мы с Этторе не обменялись ни словом, но пока я смотрела вперед, боковым зрением видела, что он бросает на меня взгляды чаще, чем это было благоразумно. Осознание того, что я завладела его вниманием, вызывало жар в местах, где его быть не должно было. Я нетерпеливо заерзала на сиденье. Покраснев, я отвернулась, когда поймала его на том, как он пытается поправить жесткий бугорок в паху.

Сексуальное напряжение росло, наполняя салон машины до удушья, и в какой-то момент я выпалила:

— Спасибо за платье. — Он посмотрел на меня с нахмуренными бровями, и я добавила: — Оно красивое.

Когда он не ответил сразу, желудок скрутило, и я уставилась в окно. Но тут он пророкотал:

— Тебе идет. Эти слова прочертили путь от пульса на моей шее, через твердые бугорки сосков, ниже, до самого клитора, и я была вынуждена сжать ноги, чтобы унять тупую пульсацию.

Во рту пересохло, как в Сахаре, но вежливость требовала ответа. Мой голос прозвучал более хрипло, чем я хотела:

— Ты выглядишь красивым.

Опять же, он либо тянул с ответом, либо не планировал его давать вовсе. Но когда я рискнула взглянуть на него, то увидела, что он сжимает руль так сильно, что костяшки побелели. Челюсть была стальной, а ноздри раздувались.

На секунду у меня перехватило дыхание. Я не понимала. Что я такого сказала, чтобы привести его в такую ярость? По привычке я открыла рот, чтобы извиниться, но он прорычал:

— Ты чувствуешь боль?

Я растерялась:

— Э-э...

Его глаза впились в мои, и на секунду он показался мне таким неуравновешенным, что я отпрянула. Затем он грубо уточнил:

— Твоя киска, Виттория.

О Боже. Ну и вопрос.

— Тебе больно?

Моя шея вспыхнула от неловкости. Я слегка кивнула, и голос дрогнул, когда я призналась:

— Немного.

Злая ухмылка, тронувшая его губы, испугала меня. Сердце забилось чаще, когда он мрачно усмехнулся и пообещал:

— Надеюсь, у тебя высокий болевой порог, потому что позже, когда я закончу с тобой, будет болеть гораздо сильнее. Ты будешь ныть от этого. Ты будешь чувствовать меня внутри себя еще несколько дней.

Это не было тем нежным ухаживанием, к которому я привыкла. На самом деле, это была холодная, неприкрытая угроза. Я не должна была этого хотеть.

Почему я этого хочу?

Потому что твоя пассивная натура жаждет угодить мужу.

Потому что ты хочешь, чтобы тебя использовали снова.

Потому что ты знаешь, что он сделает так, чтобы эта боль приносила удовольствие.

Пальцы ныли, желая потянуться к нему, притянуть ближе, поцеловать его капризные губы и забыть обо всей этой глупости. Всё, что я могла сделать — это схватиться обеими руками за ремень безопасности, чтобы остановить себя. Я гадала, как долго продлится этот обед.

Надеюсь, не слишком долго.

Глава 8

Собаки и другие животные

Виттория

Обед прошел примерно так неловко, как я и предполагала.

Машина замедлила ход, когда мы въехали в тупик с двумя рядами внушительных домов, но мы направлялись к возвышающемуся особняку в конце улицы. Этторе даже не притормозил. Он заехал прямо на подъездную дорожку и припарковался рядом с «Мерседес-Бенц» цвета шампанского.

Он заглушил мотор, но никто из нас не спешил выходить. Казалось, он обдумывал, что сказать, и, честно говоря, я не ждала от него большего, чем он предложил: «Мой отец захочет поговорить, потом ты познакомишься с моими детьми. После этого мы поздороваемся с остальными и покончим с этим. Не жди многого. Они не станут к тебе тянуться. Но это моя семья, и я ожидаю, что ты будешь вежлива и почтительна».

Меня слегка задело, что он счел нужным читать мне нотации.

— Конечно, — ответила я, послушная, как ягненок.

Он одарил меня последним взглядом, не спеша осмотрев с головы до ног, прежде чем открыть дверь.

— Пошли.

Нервничая до чертиков, я выбралась наружу и спрыгнула на землю, разглаживая платье. На дрожащих ногах я направилась к нему. Мы встретились лицом к лицу. Я взглянула на него из-под ресниц, а он смотрел на меня сверху вниз. А затем он протянул руку. Я тут же взяла её, и когда он сомкнул пальцы вокруг моих, я сжала их в ответ.

Должна признаться, ягненку гораздо безопаснее входить в логово льва вместе с самим королем джунглей.

Вместо того чтобы подойти к парадной двери, Этторе повел нас вокруг дома к боковой калитке. Он открыл её, и я последовала за ним по узкой дорожке. Мы достигли заднего двора, и Этторе провел нас к тыльной стороне дома. Я слышала голоса внутри, но вместо того, чтобы войти через раздвижную дверь, он подвел нас ко второму входу. Он открыл дверь медленно, тихо, и, оказавшись внутри, заглянул в коридор, убеждаясь, что мы одни. Его странное поведение ясно давало понять, что он пока не хочет, чтобы нас видели.

Мы шли по коридору, пока путь не преградила массивная, богато украшенная красного дерева дверь. Не дожидаясь ответа, Этторе положил руку на латунную ручку и толкнул, пропуская нас внутрь.

Как только мой взгляд упал на отца Этторе, я испытала странное чувство дежавю. Пожилой мужчина стоял в центре кабинета, заложив руки за спину, явно поджидая нас.

Этторе подвел меня вперед, затем отпустил мою руку и отошел. Я испуганно обернулась, и, убедившись, что он недалеко, выдохнула и снова посмотрела на главу семьи Скала.

В тот момент, когда он улыбнулся, камень свалился с моих плеч. Он шагнул ко мне и, в жесте отеческой заботы, которого мне так не хватало после смерти отца, взял обе мои руки в свои и крепко сжал.

— Здравствуй, Виттория.

Горло сжало.

— Здравствуйте, — ответила я с опаской.

— Я Нунцио. Вчера у нас не было возможности пообщаться.

Я издала неловкий смешок.

— Моя вина, уверена.

Его улыбка стала шире, прежде чем он перевел взгляд с

— Раз уж вы оба стоите на ногах и дышите, полагаю, вы пришли к взаимопониманию. Да?

Тишина была красноречивее слов. Наконец, Этторе безразлично произнес:

— Мы работаем над этим.

Нунцио похлопал меня по руке.

— Это хорошо. Очень зрело с вашей стороны. Я впечатлен. — Я не знала, что сказать, когда старик добавил: — Надеюсь, мой сын хорошо к тебе относится.

Не знаю, почему, но это меня задело. Защитное желание вступиться за мужа вспыхнуло где-то глубоко внутри.

— Он был настоящим джентльменом.

Нунцио хмыкнул, прежде чем потянуться, чтобы осторожно коснуться синяков на моей шее. Его улыбка исчезла, он повернулся к сыну и медленно, с расстановкой произнес:

— Да. Я вижу.

Ну, черт.

Нунцио выпустил мою руку.

— Я так рад, что всё уладилось. Знаю, остальная семья просто умирает от желания познакомиться с тобой.

Это заявление прозвучало слишком зловеще на мой вкус.

— Я тоже горю желанием познакомиться с ними.

— Уверен, что так. Добро пожаловать в семью, милочка.

С этими словами Этторе положил руку мне на бедро и повел наружу. Чем ближе мы подходили к противоположному концу коридора, тем громче становились голоса и тем сильнее сжималось сердце. Этторе не раздумывая шагнул в гущу людей. Как только нас заметили, все разом замолчали и уставились на нас. Я узнала нескольких человек. Там были шаферы Этторе, а также та женщина средних лет, которая провожала меня до момента, когда я разбила вазу. По крайней мере, она выглядела счастливой нас видеть. Она радостно улыбнулась и направилась навстречу, когда два молниеносных размытых пятна с силой врезались в Этторе.

— Папочка!

Он громко застонал, прежде чем опуститься на колени, чтобы подхватить две свои миниатюрные копии, и впервые с момента нашей официальной встречи вчера я увидела, как выглядит искренняя улыбка Этторе Скалы.

Зависть поглотила меня целиком. Что бы я отдала за то, чтобы он улыбнулся мне так же.

Он поцеловал их обоих в макушки, а затем крепко обнял. Они ответили ему тем же, и я не упустила из виду, как дернулась его челюсть от боли, когда они сжали его слишком сильно. Должно быть, это была агония, но он даже не поморщился.

Один мальчик сказал:

— Пап, нам разрешили не спать.

Второй добавил:

— И посмотреть фильм.

— Мы уснули прямо на полу.

— И нонно сказал, что нам не обязательно идти в душ, если не хотим.

А потом они заговорили одновременно:

— Потому что мы все равно будем вонять, как старая пара спортивных носков, когда папа вернется.

Этторе тихо рассмеялся.

— Правда? Мило с его стороны убедиться, что вы двое будете пахнуть как старые носки. — Он начал их щекотать, и они громко захихикали.

Вся эта сцена заставила мое сердце трепетать. Я подумала, что он, должно быть, хороший отец. Иначе и быть не могло, если они так радовались его возвращению.

— Я хочу познакомить вас кое с кем, хорошо? — Он опустил их на пол, взял за руки и развернул ко мне. Конечно, они узнали меня и наблюдали с осторожностью, как смотрят на змею. — Виттория, это мои мальчики.

Я была полна решимости на этот раз начать правильно. Я присела на корточки на их уровне, стараясь выглядеть как можно безобиднее, и нежно улыбнулась.

— Привет. Я Виттория.

Они не спешили с ответом, но я сохраняла улыбку. Как и предупреждал Этторе, они не прониклись ко мне симпатией. И как раз когда молчание стало неловким, Этторе твердо произнес:

— Мальчики, не будьте грубыми.

Первый мальчик осторожно ответил:

— Я Адриан.

Второй пробормотал:

— Я Доменик.

Они казались милыми.

— Очень приятно познакомиться, — это всё, что я успела сказать, прежде чем кто-то метнулся вперед, загородив их от меня. Моя улыбка померкла, когда маленькая девочка — та самая, которую я видела кричащей «папа» — начала сверлить меня взглядом. Я прочистила горло, пытаясь исправить то, что натворила. — О, привет. Я Ви...

Я не успела закончить, потому что девочка замахнулась и со всей силы влепила мне пощечину. Удар был впечатляющим. Я была так ошеломлена, что покачнулась и неуклюже рухнула на задницу, прижав пальцы к пульсирующей щеке.

В воздухе повисли вздохи шока и громкий мужской смех. То немногое, что осталось от моего эго, было растерто в пыль и развеяно ветром.

Я могла бы сказать многое об Этторе. Мои предположения о нем были глубоки, и большинство из них были нелестными. Было бы вполне оправдано, если бы он рассмеялся вместе с остальными. Но он этого не сделал. Не думаю, что когда-нибудь забуду, как вместо того, чтобы злорадствовать над гневом своего ребенка, он отпустил мальчиков и рявкнул:

—Эй!— на дочь, схватив её за предплечье и развернув к себе. — Что это за чертовщина была?

Девочка кипела:

— Ты не должен был приводить её сюда. Я не хочу, чтобы она здесь была.

— Это не способ решать проблемы. Не позволяй гневу брать верх, — сказал он, как будто не он сам душил меня еще вчера. — Ты не такой человек. Ты лучше. А теперь давай попробуем снова.

Я оставалась сидеть на полу, пока он отпустил дочь, чтобы помочь мне встать. Он удивил меня, коснувшись покрасневшего места, куда пришелся удар, и его губы сжались, когда он посмотрел на дочь тяжелым взглядом и произнес:

— Элла, это Виттория. Моя жена. Твоя мачеха.

Губа Эллы скривилась в точно такой же ухмылке, как у отца, и когда она открыла рот, чтобы, несомненно, высказать всё, что думает, Этторе пробормотал:

— Тебе лучше очень тщательно обдумать то, что ты скажешь дальше. Лагерь черлидеров в следующем месяце, и я полагаю, ты хочешь туда поехать.

Её глаза сузились, глядя сначала на него, а потом на меня. Казалось, ей стоило огромных усилий произнести со смертельным спокойствием:

— Здравствуй, Виттория. Я Элла.

Она выглядела злой, но внутри неё бурлила печаль. Мне было жаль девочку. Неправильно видеть, как её наказывают за неуклюжую попытку защитить семью.

— Приятно познакомиться, Элла. Красивое имя.

Она окинула меня полным отвращения взглядом и усмехнулась:

— Моя мама меня назвала, — после чего скрестила руки на

Милая женщина с вечера нашла, что сейчас самый подходящий момент прочистить горло и объявить как можно более жизнерадостно:

— Ладно. Думаю, здесь мы разобрались. Почему бы вам всем не занять места, а мы принесем остатки еды.

Как только Этторе двинулся к столу, нас остановила стена из взрослых мужчин. Единственный, кто открыто улыбался, сразу попытался разрядить обстановку шуткой:

— Я не знал, что нам разрешен один удар. Теперь я буду помягче, но остерегайся Даниэле. У него крутой хук, и я знаю, он мечтает проверить его на тебе.

— Сандро, — вздохнул Этторе, явно не находя шутку смешной.

— Что? О, да ладно. Это была шутка, — отозвался Сандро. — Расслабься, Тор.

Этторе проигнорировал его и перешел к представлениям:

— Виттория, возможно, ты помнишь моих шаферов. Улыбающийся идиот — это Сандро.

Он протянул мне руку, и я осторожно пожала её.

— Посередине — Сантино.

— Тино, — поправил он, тоже протянув руку. Мы пожали друг другу руки лишь на мгновение.

— А это мой брат, Даниэле.

Оу-оу. Его брат. Неудивительно, что он выглядел так, будто хотел вцепиться мне в горло и разорвать на куски.

Даниэле не протянул руку и не поздоровался. Он просто стоял там, глядя на меня так, будто я была не более чем помехой. Назойливая муха, летающая у него над головой, которую хочется прихлопнуть посильнее.

Затем Этторе повернулся к кухне, где Нунцио пробовал что-то из большой кастрюли.

— С моим папой ты познакомилась. Женщина, которая режет хлеб, — Эмилия.

— Это моя жена, — радостно вставил Сандро.

— Мою сестру Джаду ты вспомнишь по приему, — продолжил Этторе.Ох.Та милая улыбающаяся женщина — еще одна сестра. По крайней мере, хоть кто-то из них был на моей стороне. — Сэмми, муж Джады, он... не вижу его, но он где-то здесь.

Джада добавила:

— Он скоро будет. Он в погребе режет прошутто.

— А их дочь, моя племянница, Никки... — Этторе огляделся. — Где Никки?

Джада издала задумчивый звук, но отвела взгляд, осторожно объясняя:

— Мы решили, что ей лучше не приходить сегодня. Она улетела этим утром.

Этторе нахмурился, отодвигая для меня стул.

— Почему?

Все остальные расселись, пока Джада мялась.

— Ну, после того, что случилось вчера, — я поняла, что она пытается быть дипломатичной, — она была немного... зла.

Из-за наших спин донеслось более прямое объяснение:

— Она ходила к дядям в поисках пистолета. — Высокий, крепкий мужчина поставил на стол блюдо с тонко нарезанным прошутто и проволоне, вытер руку о брюки, затем взял мою без спроса и один раз тряхнул её. — Как дела? Я Сэмми.

— Привет, — вежливо ответила я.

Брови Этторе поползли вверх от удивления:

— Она ходила искать пистолет?

Ну, отлично. Теперь у меня на лбу мишень.

Не знаю, что на меня нашло, но с детьми, которые были в безопасности в соседней комнате, я не смогла удержаться, чтобы не прочистить горло и не пробормотать:

— Ну, если ей всё еще нужен, скажите, что я знаю одного парня.

И, боги ада, тишина, последовавшая за моей очень неудачной шуткой, была жестокой.

Моя шея горела, щеки пылали, и я уже собиралась извиниться, когда Нунцио Скала начал посмеиваться. Сандро последовал его примеру. Затем Сэмми и Тино присоединились. Джада не смеялась, но её глаза сияли. И вскоре весь стол — кроме Даниэле — хохотал.

Сдерживая желание вырвать, я встретилась взглядом с Этторе и беззвучно прошептала: «Прости».

Он долго и растерянно смотрел на меня, словно не мог разгадать. А затем, к моему шоку, я увидела, как его глаза потеплели, а губы дернулись. Видимо, мои извинения были приняты, потому что он потянулся через стол, взял бутылку красного вина и налил немного в мой пустой бокал.

Даниэле заговорил поверх края своего бокала:

— Притормози, Тор. Она хоть достаточно взрослая, чтобы пить?

Эти слова повисли в воздухе. Они были призваны смутить нас обоих. Но Этторе не выглядел смущенным, когда, перестав наливать, легко ответил:

— Едва-едва.

Даниэле был явно раздосадован тем, что его выстрел не достиг цели. Я осторожно наблюдала за ним, и по тому, как он смотрел на меня, было ясно: между нами будет вражда до тех пор, пока один из нас не окажется мертвым в холодной земле. Поэтому я была ошеломлена, когда Джада с улыбкой взяла мою тарелку, но её остановил Даниэле.

— Дай сюда, — сказал он. — Я сам.

Этот поступок привлек внимание Этторе, и когда он выпрямился, напряженный и готовый к действию, я почувствовала, как напряглась рядом с ним. Даниэле не спешил, нагружая мою тарелку пастой, жареным мясом и салатами. Когда места на тарелке не осталось, он обошел стол, но вместо того чтобы передать её мне, пошел дальше. Моя спина выпрямилась, и я поняла, что дело плохо, когда он прошел мимо стола, не сводя с меня ледяного взгляда. Я чувствовала, как тело Этторе напряглось, его взгляд следовал за каждым шагом брата.

Я же не смела даже пошевелиться.

Сердцебиение участилось.

Разговор за столом стих, и теперь всё внимание было приковано к Даниэле. Не колеблясь ни секунды, он открыл раздвижную дверь, поднял тарелку и швырнул её на задний двор. Она приземлилась с грохотом, который заставил меня вздрогнуть. Казалось, будучи вполне довольным собой, Даниэле прокрался обратно за стол, сел, посмотрел мне прямо в глаза и холодно произнес:

— Собаки не едят в доме.

Кровь ударила в уши, когда тишина вытянула воздух из комнаты.

Мой тесть повернулся к сыну, качая головой. Было ясно, что он стыдится поступка младшего. Все остальные сидели в неловком молчании. Что-то подсказывало мне, что нужно многое, чтобы вывести Сандро из себя, но даже он перестал улыбаться. Когда Джада встала, чтобы принести другую тарелку, Этторе поднялся, и все замерли.

Я опустила голову, чтобы скрыть раскрасневшееся лицо.

Этторе двигался медленно, наклонившись над столом. Тяжелый взгляд Даниэле встретился со взглядом брата, и нам оставалось только смотреть, как Этторе взял тарелку Даниэле и бережно поставил её на место, где только что была моя. Джада поспешила наполнить мою новую тарелку, и все

Все, кроме Даниэле.

Глава 9

Хладнокровный убийца

Виттория

— Открывай. — Джада широко улыбнулась, пока я моргала, глядя на большую квадратную коробку у меня в руках.

Обед закончился так же неловко, как и начался: Этторе выволок брата за шиворот, напряженно о чем-то с ним поговорил, а затем вернулся в одиночестве, объявив: «Даниэле только что вспомнил, что у него есть важное дело».

Это заставило Тино, Сандро и Эмилию засобираться домой, и вскоре остались только самые близкие родственники.

Когда Джада исчезла в соседней комнате и вернулась с белой коробкой, она взглянула на брата и начала: «Я знаю, ты говорил, что не хочешь подарков, поэтому я уважаю твои желания и купила один для невесты».

Странно тронутая этим жестом, я позволила легкой улыбке тронуть уголок губ и начала развязывать серебряную ленту. Я подняла крышку и отодвинула защитную бумагу, но моя улыбка погасла, когда я увидела, что внутри.

Свадебный альбом.

— Как мило, — произнесла я, вынимая его из коробки и кладя на колени. — Спасибо, Джада. Мне очень нравится.

Но горло сдавило, когда я обменялась многозначительным взглядом с мужем. Печаль навалилась на мои плечи, когда я осознала, что у нас нет ни одной фотографии с того дня. Ни одного воспоминания, кроме шрама, который останется у Этторе чуть ниже ключицы.

Легкие горели, и внезапно стало трудно дышать. Должно быть, я сильно побледнела, потому что она положила руку мне на предплечье и обеспокоенно спросила:

— Ты в порядке?

— Джиа, — Этторе постарался бережно отнестись к чувствам сестры, — у нас нет фотографий, чтобы вставить их туда.

— Оу, — пробормотала она с сожалением, прежде чем её осенило. — У меня есть несколько. Я сделала пару во время церемонии. Вот. — Джада достала телефон и начала листать. Найдя то, что искала, она протянула его мне. — Видишь?

Моё сердце замерло при виде фотографии.

Снимок был сделан из центра прохода в церкви, через мгновение после того, как подняли мою фату и мы впервые повернулись друг к другу. Я смотрела на Этторе так, будто он был единственным мужчиной во вселенной, а он глядел на меня так, словно никогда больше не сможет смотреть на кого-то другого.

Это было одновременно прекрасно и душераздирающе.

Пульс участился, руки задрожали.

Это могло бы стать началом, которого мы заслуживали. Началом чудесной жизни. Обожающая жена и преданный муж.

Моё дыхание сбилось.

Это было прекрасно, и я всё разрушила.

Через несколько мгновений после этого фото случилась катастрофа, и в моей голове до сих пор эхом отдавался выстрел.

Паника охватила меня, и я вскочила так быстро, что альбом с грохотом упал на пол. Лоб покрылся испариной, в глазах помутилось. Я начала задыхаться. Этторе и Джада в мгновение ока оказались рядом. Я металась из стороны в сторону, тряся рукой и тяжело дыша:

— Я не могу дышать.

— Всё хорошо, — сказала Джада, обняв меня за талию и удерживая на ногах. — Я рядом. — Я почти ничего не видела, когда она скомандовала мужу: — Тор, принесёшь Виттории стакан холодной воды? — А мне прошептала: — Тише, милая. Идем со мной. Тебе нужно немного свежего воздуха и покоя.

Она отвела меня в комнату, соединенную с задней частью дома, усадила на кушетку и открыла окна. Как только прохладный бриз коснулся моего лица, я почувствовала, что снова могу дышать. Я не видела Этторе, но, должно быть, это он принес воду, потому что Джада поднесла её к моим губам, помогая обхватить стакан пальцами. Она твердо приказала:

— Пей.

Я подняла стакан дрожащими руками и неровно сделала глоток, жадно заглатывая воду, так что капли потекли по подбородку на колени. Желудок отозвался на ледяную воду, но через минуту мне стало легче.

Что-то коснулось моего лба. Я открыла глаза: Джада вытирала моё вспотевшее лицо тканью. Мне было неловко, но я была благодарна. Мои губы слиплись, когда я прошептала:

— Спасибо.

— Не за что. — Она печально улыбнулась. Прошло несколько минут, и я почувствовала себя лучше. Когда я села, перестав дрожать, она сказала: — Знаешь, это может прозвучать странно, ведь кажется, что мы только познакомились, но я знаю тебя. На самом деле, я знаю тебя довольно давно. Не знаю, помнишь ли ты, но я приходила к вам домой с отцом. Я играла с тобой и твоей сестрой, пока они обсуждали дела.

Что?

Недоумение отразилось на моем лице.

— Прости. Я не помню.

Улыбка Джады стала робкой, и она вздохнула:

— Ты пыталась заплетать мне косы, но, прости, у тебя это плохо получалось. Я всегда уходила с запутанными прядями, но, несмотря на это, всегда уходила с улыбкой. Однажды я подарила тебе кое-что своё. Итальянский браслет с шармами.

Узнавание пришло внезапно, и я медленно ахнула.

— О Боже. — Я часто заморгала. — Я помню тебя.

У меня до сих пор был этот браслет, но до этого момента я не помнила, как он у меня появился.

Она мило рассмеялась:

— Вот именно. Твой отец был хорошим другом моего папы. Кстати, папа Нунцио отчитал нас всех перед церемонией. Предупредил, чтобы мы относились к тебе хорошо, иначе... Я знаю, что видеть эти синяки на твоей шее для него пытка. Особенно зная, что это сделал Этторе.

Стыд заставил меня опустить глаза.

— Я заслужила.

Я была удивлена, когда она ответила:

— Конечно, заслужила, но Нунцио не так воспитывал своих сыновей. Он учил их защищать своих женщин, даже когда они иррациональны. — Она закатила глаза. —Особеннов такие моменты.

Она не пыталась заставить меня чувствовать себя хуже, но её сострадание вызывало во мне чувство глубочайшего позора.

— Я должна извиниться перед вашей семьей.

— Нет, не должна, — сказала она, и её спокойный тон заставил меня в изумлении вскинуть голову. — Видишь ли, может, из-за нашей общей истории или того, что я немного знаю о твоей жизни, я безоговорочно уверена: это мы должны извиниться перед тобой.

Горло тут же перехватило.

Я была не готова к тому, что Джада скажет дальше:

— И я просто

Это стало последней каплей.

Грудь болезненно сжалась, лицо исказилось, я опустила подбородок, и теплые слезы потекли по щекам, пока я тихо рыдала. Джада пододвинулась ближе, осторожно обняла меня, прижимая к себе, пока я плакала от стыда, отчаяния и сожаления одновременно.

Как кто-то мог проявить ко мне хоть каплю доброты после моих немыслимых поступков — я не понимала. И она была не просто добра, она утешала меня. То, чего не предложила моя собственная сестра за всё это ужасное время.

Теперь я мало в чем была уверена, но в тот момент никто не смог бы убедить меня в обратном:

Моя золовка была ангелом.

Этторе

Вся эта ситуация с каждой минутой становилась всё более утомительной.

Как только я ввел Витторию в дом отца, я почувствовал, как что-то жжет изнутри. То, что я чувствовал крайне редко. Сожаление накрыло меня, словно тень.

Я был самонадеян и думал, что, поставив свою новую жену в положение, где она окружена, загнана в угол, словно зверь, я увижу, как она дрогнет. И она дрогнула. Но я не планировал своей собственной реакции на её дискомфорт.

Представить её отцу было обязанностью. Когда он сказал мне, что собирается показать, кем на самом деле является Виттория Веро, я приветствовал это. Я был уверен, что именно он увидит её истинное лицо. Но затем он устроил ей западню. Дал ей идеальную возможность опозорить меня.

Каким же сюрпризом оказался мой маленький цветок. Да, её лепестки были хрупкими и измятыми, но под этой прекрасной внешностью она скрывала шипы. И когда она, не дрогнув, посмотрела отцу в глаза и легко солгала о том, как я с ней обращаюсь, наступил короткий миг — резкий укол у меня в затылке, — когда неуверенность промелькнула как предостережение.

Я списал то, что она сделала, на инстинкт самосохранения.

Знакомство с моими детьми было проверкой. Мальчики — это была разминка. Но Элла стоила половины оценки.

Знал ли я, что моя дочь физически нападет на эту женщину?

Нет, но у меня были подозрения.

Наслаждался ли я этим?

Только мгновение.

Видеть, как её ударили и как она упала, поверженная ребенком — моим ребенком, — должно было принести мне то болезненное чувство удовлетворения, которое испытал бы любой подонок. Я предсказывал, что она сорвется. Я хотел, чтобы она сорвалась. Я жаждал этого. Тогда я мог бы повернуться к отцу и молча торжествовать. Но моя покорная Виттория приняла этот удар, даже не вздрогнув. Словно это было нормально. Ожидаемо.

И я обнаружил, что мне это не нравится.

Это заставило меня задаваться вопросами, и это мне понравилось еще меньше.

К сожалению, я был слишком поглощен этой внутренней дилеммой, чтобы предвидеть, как мой брат планирует унизить мою юную жену. По тому взгляду, который он бросил на меня, вынося её еду через заднюю дверь, я был уверен, что он думал, будто мне это понравится. Но, опять же, именно её реакция обеспокоила меня.

Я внимательно наблюдал, как её пальцы судорожно вцепились в бедра, ткань юбки неловко сбилась под столом. Виттория сохраняла бесстрастное лицо, пока члены моей семьи разрывали её на части.

И внезапно это показалось мне неправильным. Как бить дохлую лошадь.

Последней каплей стало видеть, как кровь отлила от её хорошенького лица, когда нахлынули воспоминания о том, что произошло накануне. Она пыталась держаться, но никто не может быть настолько сильным. Её тело дрожало, лоб покрылся испариной, а потом я увидел, как она начала терять контроль.

Её боль. Её унижение. Её паника.

Я не получал от этого удовольствия. Ни капли.

Неохотно мне пришлось взглянуть правде в глаза. Это не было поведением хладнокровного убийцы.

Пока я обдумывал, что это значит, я подарил ей час с моей сестрой, зная, что Джада способна успокоить даже самые беспокойные души. Но у неё был только час. Беглый взгляд на тяжелые серебряные часы на моем запястье говорил, что мы и так уже слишком затянули.

При иных обстоятельствах всё могло бы сложиться иначе.

Я не просил разрешения, когда речь шла о том, что принадлежало мне, поэтому не стал стучать, а просто положил руку на ручку и вошел. Обе женщины обернулись, чтобы посмотреть на меня. Я сказал себе, что мне всё равно, что к щекам Виттории вернулся румянец, но облегчение, которое я почувствовал в животе, говорило об обратном.

— Идем, Виттория. Нам пора.

Она встала без колебаний, остановившись лишь для того, чтобы поблагодарить и обнять мою сестру, а затем подошла ко мне, покорно встав рядом, ожидая указаний.

Черт возьми. Она никогда не поймет, что её пассивная природа со мной делает.

Мой член радостно дернулся в штанах.

Мы попрощались, и когда я обошел машину, открывая дверь и протягивая Виттории руку, она сделала что-то… странное. Её выражение смягчилось, она вложила свою маленькую ладонь в мою, а когда села, прошептала сердечное, хоть и прерывистое «спасибо».

Её благодарность за сущий пустяк была тревожной и, честно говоря, вывела меня из себя.

Кто, черт возьми, обращался с моей женой так плохо, что открытие двери машины стало для неё каким-то великим жестом?

Я не знал, но когда найду их, убью.

Я принесу ей их головы на пиках в знак своей преданности, похороню их в тени её печали и сплету ей корону из полуночных цветов, которые прорастут там.

Моя кровь закипела. Я захлопнул дверцу машины сильнее, чем ожидал, и моя ярость росла, пока я не обернулся и не увидел

Она сделала шаг вперед, когда я направился к ней, встретив меня на полпути, и её глаза были полны горя. Она заговорила тихо, чтобы Виттория не услышала её мольбу:

— Не делай этого. Она просто запутавшаяся девочка. Она не плохой человек, Тор. Ты ведь видишь это, правда? Я знаю, что видишь. — Моя сестра заглянула мне за спину, отыскивая жену. А потом она нежно взяла меня за руку и сжала её, умоляя: — Пожалуйста. Как твоя сестраимать, я прошу тебя — не делай этого. Пожалуйста, не делай этого.

Думаю, в глубине души она знала, что моего решения не изменить, но ей нужно было сказать самой себе, что она попыталась.

Мои руки поднялись, чтобы обхватить её плечи. Я опустил губы к её лбу и нежно поцеловал. Затем я отстранился, посмотрел на неё сверху вниз и с сожалением произнес:

— Я должен.

Глава 10

Нортпорт

Виттория

Выезд с подъездной дорожки без детей Этторе стал для меня первым сигналом того, что что-то не так. Этот маленький тревожный звоночек не умолкал всю дорогу.

Куда бы мы ни ехали, это было гораздо дальше, чем я предполагала. Я засекла двадцать минут, потом тридцать, а когда прошел час, я тревожно сидела в кресле, представляя самое худшее.

Первый дорожный знак, который мы проехали, гласил: Форт-Салонга, а следующий — Нортпорт.

Это был жилой район, но как только я выглянула в окно и увидела вдалеке мерцающую воду, я побледнела.

Ничего хорошего. Совершенно ничего хорошего.

Да. В тот момент я была уверена в этом, и у меня внутри всё оборвалось.

Этторе привез меня сюда, чтобы убить.

Ужас в желудке скручивался и переворачивался, пока мне не стало дурно, но внешне я оставалась спокойной. Если этому суждено случиться — так тому и быть. Ничто из того, что я могла сказать или сделать, не изменило бы ситуации.

В этом мире око за око — самая распространенная форма возмездия, и у меня было предчувствие, что когда Этторе прицелится и нажмет на курок, он не промахнется.

В тот момент у меня было много сожалений, но самым большим из них было то, что я не попрощалась с сестрой.

Винченца была... сложной. Она была строгой, суровой и неумолимой. Часто она могла быть неосознанно жестокой. Но она делала всё, что могла, с разбитым сердцем и таким же разбитым разумом. Хотя она не всегда давала мне то, в чем я нуждалась — например, любящую семью с доброй и ласковой сестрой, — я должна была ценить то, как тяжело ей пришлось.

Она была там в ту ночь. Когда это случилось. И Винченца видела, как всё разворачивалось.

Безвременная смерть нашего отца была выжжена в её мозгу, и я до сих пор чувствовала запах горелой плоти, когда находилась рядом с ней.

Существовали противоречивые отчеты о том, что произошло в ту ночь, но один факт никогда не подвергался сомнению: кто нажал на курок. Я взглянула на поразительного мужчину, которого взяла в мужья, и мое сердце кричало, желая узнать почему.

Почему он это сделал?

Он не казался совсем уж неразумным человеком. Но пёстрые синяки, опоясывающие мое горло, говорили об обратном.

Смерть нашего отца была облаком, которое следовало за нами повсюду. Я это видела. В тот день, в церкви, многие из его людей смотрели на меня как на отребье. Словно я была ниже грязи. Их глаза пылали немым вопросом: как я могла? Как я могла выйти замуж за человека, который убил моего отца?

Словно у меня был выбор.

Погруженная в свои мысли, я не заметила, как машина замедлила ход. Куда бы он меня ни привез, мы прибыли. Этторе припарковался на подъездной дорожке к потрясающему особняку у воды, заглушил мотор и вышел. Я посмотрела на огромный дом колониальном стиле. В нем было не меньше 1700 квадратных футов, а сама территория, на первый взгляд, занимала пару акров. Я никогда раньше не видела столько фронтонов на одной крыше. Экстерьер поражал своей утонченной красотой. Сложная каменная кладка стен, множество окон разного размера, выкрашенных в белый цвет, безупречный газон. Дом выглядел настолько первозданным, что мне стало жаль, что вскоре он будет запятнан моей кровью.

Я была настолько очарована домом, что вздрогнула, когда дверь рядом со мной внезапно открылась. Этторе стоял там, терпеливо ожидая, и когда он сделал то, что, я знала, он сделает, я тихо вздохнула и взяла его протянутую руку.

Мое сердце пропустило удар, когда его теплые пальцы сжали мои. Это что-то значило, верно? Должно было. Я никогда раньше не испытывала такого влияния со стороны мужчины. Так взволнована в его присутствии, парила от одного прикосновения. Мне хотелось бы иметь больше времени, чтобы исследовать эти некомфортные, но осязаемые чувства, потому что они стоили того, чтобы их изучить.

Серьезно, сердце? Из всех мужчин именно этот?

Мой мозг издал горький смешок и прошептал: «Карма — та еще стерва».

Я осознавала, насколько же всё запущено, раз я готова сойти в могилу тихо и послушно просто потому, что он этого хочет, а я желаю ему угодить.

Поэтому, когда мы начали наш страшный спуск к тому, что, я была уверена, станет моим последним пристанищем, вы можете понять мое замешательство, когда Этторе открыл входную дверь, впустил нас внутрь, отпустил мою руку, кивнул и пророкотал:

— Идем. Проведу тебе быстрый тур.

Он остановился, окинув меня взглядом, с желанием, пылающим в его глазах:

—Закончим в главной спальне.

Эм. Что он только что сказал?

Я не посмела потянуться к огоньку надежды, который вспыхнул во мне.

Что он имел в виду?

Он пошел дальше, и я последовала за ним. Конечно, я последовала. Я была его питомцем. Покорная. Послушная. И — боже, помоги мне — я хотела быть хорошей для него. В тот момент, когда этот назойливый уголек надежды разгорелся во что-то большее, я мысленно отругала себя. Винченца предупреждала меня о моей наивности. Как оказалось, это было предупреждение, к которому стоило прислушаться.

Что с тобой такое, идешь за этим парнем, как потерянный щенок?

Я не знала. Не знала.

Что со мной происходит?

Не забудь — идеально подходящие друг другу.

Этторе указывал на комнаты вокруг нас, но я не слышала ни слова. Я была слишком поглощена его ртом. Таким угрюмым. Таким сердитым. Мне хотелось поцеловать его, стерев эту гримасу. Мои губы коснулись бы его, и он забыл бы обо всем остальном. Как по волшебству, его беды исчезли бы, и он полюбил бы меня. Дай мне шанс, и я знала, что буду хорошей женой.

Мне просто нужно было доказать это.

Мы поднялись по лестнице. Мой слух прояснился, когда он указал на определенные комнаты: «Здесь живут мальчики. А Элла — в конце коридора». Мое дыхание стало прерывистым, когда он замер перед комнатой в конце коридора, медленно повернулся ко мне и грубо произнес:

—Ты ведь знаешь, что это за комната, правда?

Я знала. Последняя в его списке. Это была хозяйская спальня.

Мои щеки вспыхнули розовым, я отвела взгляд и слегка кивнула.

— Хорошо, — ответил он, делая шаг ко мне. Оттесняя меня. — Раньше я спрашивал, не болит ли у тебя тело. Это было просто любопытство. Ты же знаешь, что ничто не остановит меня от того, чтобы взять тебя снова, верно?

Мой желудок скрутило. Он вышел из-под контроля, когда он сжал мой подбородок большим и указательным пальцами и приподнял, пока его губы не оказались в шепоте от моих, и сказал:

— Ты никогда не бываешь слишком измотана для меня, не так ли?

Мои нервы были на пределе. Когда я не ответила, он подвигал моим подбородком из стороны в сторону, и я покачала головой.

— Когда я захочу тебя, я тебя возьму. Разве не так, жена?

Затем он подвигал моим подбородком вверх-вниз, медленно. Он играл со мной. Я так сильно хотела поцелуя. Я потянулась к нему, но он остановился в дюйме от цели. Медленная ухмылка тронула уголки его губ, довольный моим неприкрытым желанием.

— Идеально.

Все еще глядя на меня, он потянулся назад и открыл дверь, отступив назад и обнажив безупречную спальню. В доме дяди я спала на скромной, одинокой кровати размера «queen-size». Передо мной теперь стояла кровать размера «California King» (183 × 213 см) с состаренным черным деревянным каркасом, одеялом без единой складки и плюшевыми подушками, которые умоляли, чтобы на них поспали. Открытая дверь гардеробной показывала, что она больше, чем ванная комната в моем старом доме. Оформлено со вкусом. Это было всё, о чем можно только мечтать, и — даст Бог — я смогу делить это с Этторе Скала.

Я была так очарована, что не услышала, как Этторе подошел сзади, пока его грудь не прижалась к моей спине, а моя задница не прижалась к его сильным бёдрам. Я с трудом дышала, понимая, что будет дальше. Я чувствовала его довольную улыбку, когда он опустил губы к раковине моего уха и прошептал:

—Я слышу, как бьется твое сердце.

Мои ноги подкосились, когда резким толчком он повалил меня на колени. Мои руки распластались на полу, волосы упали на лицо, он медленно обошел меня и заговорил:

—Мы собираемся поиграть в маленькую игру. Для меня это будет весело. Для тебя? Ну, всё зависит от того, насколько ты хороша. Я сделаю заявление, — он присел передо мной, его рука сжала мою шею достаточно сильно, чтобы вызвать дискомфорт, и он заставил меня поднять голову, прорычав:

—А ты ответишь мне ровно то, что я хочу услышать.

Свободной рукой он убрал волосы с моего лица, глядя мне прямо в глаза, когда начал игру. Без капли эмоций он произнес строгое:

—Ты моя.

Униженная, я встретила его холодный взгляд и неохотно пробормотала:

—Я твоя.

Глаза Этторе прищурились от удовлетворения.

—Ты принадлежишь мне.

Еще тише. Мои губы дрожали.

—Я принадлежу тебе.

Ему не понравилось, что я ответила тише. Я знала это, потому что он действовал быстро: одна рука сомкнулась вокруг шеи, другая схватила за затылок, он слегка встряхнул меня, требуя:

— Скажи, что я владею тобой.

Мои глаза закрылись, когда он толкнул меня. Мое дыхание сбилось, я жалко проскулила:

—Ты владеешь мной.

— До самой смерти и после.

Его дикие глаза сверкнули от моего колебания. Его губы скривились, когда он прогремел:

—Скажи это.

Тяжело дыша носом, я сделала вызывающую паузу, прежде чем сломаться. Моя челюсть болела, когда я произнесла дрожащие слова:

—До самой смерти и после.

Его глаза закрылись в экстазе, и он издал глубокий, чисто мужской звук в горле. Моя киска заныла в предвкушении. Без предупреждения Этторе встал, рывком подняв меня. Мое тело дернулось, когда он с силой рванул молнию на моем платье, грубо сдирая его с меня. И когда я осталась стоять в кружевном белье и черных туфлях, я скрестила руки на груди, пытаясь прикрыться.

Я услышала это за миллисекунду до того, как почувствовала. Сильный шлепок по заднице заставил меня зашипеть от боли.

Этторе щелкнул языком.

—Глупая девочка.

Мои ягодицы зло пульсировали, и я сжала кулаки по бокам, чтобы не сорваться. Он заметил это, конечно, и угрожающе рассмеялся:

— О, сделай это. Я, черт возьми, бросаю тебе вызов. Давай, покажи мне.

Я заставила себя успокоиться, и он, казалось, был разочарован.

— Нет? — хмыкнул он. — Это не весело.

Твердой рукой между лопаток меня подтолкнули вперед. Я споткнулась о кровать, потеряв каблук, и когда увидела Этторе, быстро приближающегося ко мне, я сделала глупость.

Я попыталась уползти на четвереньках.

Он ухмыльнулся, бросившись вперед и легко поймав меня за лодыжку.

— Куда это ты собралась?

Легкого рывка было достаточно, чтобы поймать меня. Я была дурой, что чувствовала себя одновременно в ужасе и в возбуждении. Я тяжело дышала, когда он положил тяжелую ладонь мне на середину спины, прижимая к кровати, пока моя задница оставалась высоко в воздухе. Когда я почувствовала, как он щелкнул резинкой моих трусиков, я дернулась, но это было лишь для вида.

—Посмотрите на это. Подарок для меня, так красиво упакованный. Посмотрим, что внутри.

Я начинала понимать, что ему нравится. Я снова дернулась, когда он

— О, детка. Тебе не стоило этого делать.

Мои щеки пылали.

Конечно, он не собирался…

Внезапно мои глаза закатились, рот открылся, пальцы на ногах поджались, когда Этторе прижал язык и лизнул меня от полоски до самой щели. Он лизнул раз, два, а затем погрузил язык внутрь, исследуя, пробуя на вкус, и я покинула этот мир.

Смерть от наслаждения — неплохой способ уйти.

Я не заметила, как он отпустил меня, пока его руки не охватили мою задницу, разминая обе ягодицы, пока он ел мою киску. Я тихо застонала, в ужасе осознав, что мне это действительно нравится. А он… Боже мой, звуки, которые он издавал.

Он рычал, как голодный зверь, а я была поглощена как его желанная добыча.

Я оглянулась, и у меня внутри всё упало. Было что-то по своей сути грязное в том, чтобы быть обнаженной таким образом, почти полностью без одежды, пока он оставался полностью одетым, беря то, что хотел.

Эта мысль заставила меня дернуться против него.

Это понравилось моему мужу. Я знала это, потому что он вытащил язык достаточно, чтобы прорычать:

— Если хочешь кончить, ты будешь трахать мой рот.

Я хотела кончить. Я жаждала этого больше всего на свете. Я хотела, чтобы это наполнило его рот. Я хотела, чтобы он попробовал это. Я была хорошей девочкой.

Для него я буду тем, кем он захочет.

Я дернулась, подаваясь назад. Я делала это снова и снова, и каждый раз, когда я это делала, язык Этторе лизал меня внизу, задевая клитор. Я боролась за это. О Боже, я воевала за кусочек рая. А потом я начала издавать беспокойные звуки, бросаясь назад на него, трахая его лицо. Влажные, чавкающие звуки отскакивали от стен. Мой клитор начал набухать, разгорячённая киска сжалась, и желудок напрягся, когда я почувствовала приближение. Он сосал мои опухшие губы, постанывая от удовольствия. Все мое тело напряглось, и из меня вырвался низкий стон. Этторе причмокивал мою влажную дырочку, словно я была редким деликатесом, и в тот момент я доверилась ему.

Еще.

Чуть-чуть еще.

Пожалуйста.

Моя голова откинулась назад, глаза затрепетали, и я тяжело дышала без стыда.

Вот так.

Этот тяжелый вдох превратился в короткие, высокие крики чистого блаженства. Этторе сжал мою задницу так сильно, что я знала — останутся синяки. А потом, внезапно, это ударило меня, как чертов товарный поезд. Резкий крик, вырвавшийся из меня, содрал горло изнутри. Мое тело напряглось, когда я сотрясалась в оргазме. А Этторе выпил его с низким стоном удовлетворения.

Муж позволил мне упасть на кровать. Я жадно ловила воздух, отходя от затянувшегося удовольствия. Где-то позади себя я услышала шелест одежды, и прежде чем я успела вернуться в реальность, Этторе перевернул меня, рывком притянул вперед, поднял мои ноги, прицелился и вошел. Мое лицо исказилось от боли. Слабый крик вырвался из меня, когда его толстый член растянул мою раздраженную, нежную киску, но когда посмотрела на него, я забыла обо всем дискомфорте, потому что Этторе был голым.

Ослепительно голым.

Его тело было чем-то из выставки изобразительного искусства. Мускулистый и сильный, он был живой скульптурой, которую я должна была боготворить. С яростным выражением лица он прикусил нижнюю губу, когда входил и выходил, трахая меня безжалостно. Все мое тело сотрясалось от каждого толчка.

Ему это нравилось.

Ему нравилось еще больше, когда он схватил мой бюстгальтер и резко дернул, обнажая скромную грудь. И затем он двигался с еще большим рвением, просто чтобы наблюдать, как она подпрыгивает. Он сжал одну мягкую грудь, сильно ущипнув сосок. Мое напряженное тело сжалось вокруг него, и Этторе зашипел:

— Смотри, как быстро она подчиняется. Она такая хорошая, отзывается на каждое мое прикосновение.

Он схватил мое бедро, вонзив ногти в нежную кожу, не отрывая взгляда от места, где наши тела соединились.

— Каждый раз, когда я выхожу, она пытается втянуть меня обратно. Ты видишь это? Ты чувствуешь это?

Он посмотрел на меня:

— Знаешь, что это значит?

Я покачала головой, и Этторе замер внутри меня по самые яйца, выпустив ногу и схватив меня за щеки грубыми руками, притянув лица близко, где он заставил мое сердце замереть.

— Она влюблена.

Как бы глупо это ни было, я подумала, что он может быть прав.

Он отпустил меня, и моя голова упала на матрас. Он трахал меня медленнее, с большим контролем, и хотя я хотела еще одного оргазма, я была слишком измотана, чтобы даже пытаться достичь его. Вместо этого я внимательно наблюдала за ним. Я не была готова к тому, когда он внезапно рывком закинул мои ноги себе на плечи, наклонившись в талии, возвышаясь надо мной — новый угол делал всё более тугим, что, в свою очередь, заставляло меня чувствовать себя более заполненной. Мои губы приоткрылись, и когда я бессознательно сжала киску, Этторе невольно дернулся в меня. Его лоб покрылся испариной, когда он прорычал:

— Иисус. Черт. Детка, ты такая чертовски тугая. Сделай это снова.

Я сделала. Мое тело обволокло его, туго, как перчатка, и он громко застонал.

— Ты принимаешь противозачаточные?

— Нет, — выдохнула я прерывисто.

— Хорошо, — было всё, что он сказал, входя в меня сильнее и быстрее, подталкивая меня выше на кровать. Его кожа громко шлепала по моей. Его взгляд стал туманным, он тяжело дышал носом, а затем пробормотал: — Ты хочешь мою сперму, не так ли?

— Хочу, — вскрикнула я и удивилась, обнаружив, что имею в виду именно это.

— Моя маленькая шлюшка хочет, чтобы её киску заполнили.

— Да.

— Сейчас, — прохрипел он, прежде чем толкнуться вперед и замереть внутри моей ноющей, изнасилованной киски. Его голос стал напряженным, когда он приказал: — Прими это, сука.

Его член начал пульсировать внутри моей растянутой дырочки. Его лицо исказилось словно от боли, когда, всплеск за всплеском, он кончал внутри меня. Он стонал, его тело стало жестким. Я чувствовала, как влага вытекает из меня и стекает вниз, покрывая мою попку.

Этторе сбросил мои ноги и упал вперед, навалившись на меня. Он

Он принял мое прикосновение. На самом деле, я могла бы поклясться, что он приветствовал его.

Мы оставались так долгое время. А когда напряжение спало, Этторе поднял голову из пространства между моей грудью и сонно моргнул. И это был первый раз, когда я видела его без тени многолетнего напряжения на лице. Мой желудок сжался. Без него он выглядел моложе. Свободнее.

Не сдержавшись, я придвинула лицо к его, нежно провела носом по его носу, а затем нежно поцеловала его в губы. Поначалу он не ответил. Думаю, он был удивлен внезапным проявлением нежности. Но затем он обхватил меня рукой и перевернулся, увлекая с собой. Теперь, нависшие над его высоким телом, наши поцелуи стали медленными, но страстными. Он обвился руками вокруг меня, а я впилась в его губы, пока он тянулся вниз, чтобы сжать мои ягодицы.

Я парила от чувств, которые он вызывал. Все в моей жизни относились ко мне так, словно я слабая. Но не Этторе. Он вытолкнул меня далеко за пределы моей зоны комфорта, зная, что я достаточно сильна, чтобы принять то, что он дает. И как раз перед тем, как я сделала бы глупость вроде признания в вечной любви, внезапно меня оттолкнули обратно на матрас.

Я почувствовала потерю немедленно. Моя киска ныла, и наши смешанные соки вытекали из меня, как слезы скорби. Я моргнула, глядя на внезапную разлуку, и тихо нахмурилась, наблюдая, как он, голый и гордый, небрежно идет к куче одежды и начинает одеваться.

Тишина была долгой и смертельной. Я не могла вынести её ни секунды больше, поэтому заполнила её вопросом, который хотела задать с тех пор, как впервые увидела его.

— Сколько тебе лет? — прозвучал нерешительный вопрос.

Он натянул брюки, застегнул пуговицу и молнию, затем резко ответил:

— Тридцать семь.

О. Вау. Ну ладно.

Он былнамногостарше, чем я думала.

Я не знала, что еще сказать. Похоже, разговор тоже не был коньком Этторе, потому что, накинув рубашку и обувшись, он взял пиджак и галстук и направился к открытому дверному проему.

Я не могла скрыть, как упало мое выражение лица и как тяжело оборвалось всё внутри.

Ошеломленная, я встала на дрожащие ноги и вцепилась в край одеяла, натягивая его на себя, пока бросилась следовать за ним. Я остановилась на трех четвертях лестницы, наблюдая за ним в фойе, и, должно быть, звучала жалко, когда тихо и взволнованно спросила:

— Куда ты уходишь?

Он даже не взглянул на меня, закончив застегивать рубашку, и сказал бесстрастно:

— Слушай, мне пора. Одежду найдешь в комоде, кухня заполнена.

Что?

Я была ошарашена, когда он закончил словами:

— Располагайся как дома, — прежде чем открыть входную дверь, выйти и закрыть её за собой с твердым щелчком.

Онемевшая, я споткнулась в соседнюю комнату и наблюдала через окно, как он садится в свой внедорожник, заводит двигатель и выезжает с подъездной дорожки. Мое сердце сжалось, когда он уехал без колебаний.

А я-то беспокоилась о том, что будет дальше. Общее пространство. Условия сна. Быть чьей-то женой и мачехой трем детям.

Как оказалось, беспокоиться было незачем.

Глава 11

Золотая клетка

Виттория

Этторе не вернулся ни в ту ночь, ни на следующий день, ни через день после этого. Возможно, я была глупо наивна, но спустя неделю до меня наконец дошло, и мое сердце ушло в пятки.

Он вообще не собирался возвращаться.

Этторе бросил меня.

Я начала собирать небольшую сумку. Мне было не по себе от мысли, что я заберу слишком много вещей из гардероба, набитого одеждой, которая мне не принадлежала. Да, я была уверена, что всё это было куплено для меня, так как вещи были моего размера и всё еще с бирками, но всё равно. Этторе, может, и был моим мужем, но теперь мне всё стало ясно. Он не собирался принимать меня как жену. По крайней мере, не в традиционном смысле.

До этого момента я даже не пыталась уйти. Это было жалко, но я ждала. Ждала возвращения Этторе. Я убеждала себя, что он вернется, но он оставил меня здесь без телефона, а когда я попыталась воспользоваться стационарным аппаратом на кухне, в трубке не было гудка. Я не могла никому позвонить, а даже если бы и смогла, то не знала точно, где нахожусь. Поэтому я целыми днями ходила взад-вперед. Я убирала в и без того чистом доме. Я читала книги из библиотеки, не воспринимая ни слова. Я смотрела телевизор с открытыми глазами, но ровным счетом ничего не понимала. Я готовила, но аппетита почти не было, поэтому ела только тогда, когда мое тело начинало громко протестовать. Я спала в хозяйской спальне, крепко зажмурившись, с барабанящим в ушах сердцебиением.

Я механически выполняла действия, имитирующие жизнь. И все равно ждала.

С каждым днем, проведенным в одиночестве, моя тревога росла. На седьмой день, когда я проснулась, чувствуя себя совершенно разбитой, до меня с мучительной ясностью дошло: мой муж не вернется.

Это было больно. Господи, как же это было больно.

В то утро я плакала. Я свернулась калачиком под накрахмаленными простынями, накрылась с головой и рыдала часами. Эти слезы преследовали меня по всему дому большую часть дня, пока я слонялась из комнаты в комнату, не зная, куда деть себя. Они текли из моих глаз без разрешения, оставляя дорожки на щеках, даже когда у меня больше не было сил плакать. Печаль утихла, тело онемело, но слезы всё равно продолжали литься.

Я ненавидела себя за это проявление слабости. Я была благодарна за то, что рядом никого не было, чтобы стать свидетелем того, как разбивается мое мягкое сердце.

В голове крутился один вопрос.

Что мне теперь делать?

За всю свою жизнь я редко принимала хоть какое-то решение самостоятельно. Сестра командовала почти каждым аспектом моего существования. С кем я виделась и как одевалась.

Она была единственным, что я знала.

Поэтому я взяла то немногое, что могла, и решила вернуться домой.

Винченца, конечно, будет злорадствовать. Она исказит всё так, как ей выгодно. Что великий и ужасный Этторе Скала, капо синдиката «Малоккьо», до того испугался своей молодой жены, что был вынужден увезти её за час езды и бросить, как собаку, на пустынном углу улицы из страха перед тем, что она сделает с ним дальше.

Не имело значения, что она скажет. Я знала правду.

Этторе вовсе не испугался. Он был просто чертовски взбешен и решил проучить меня. Это не имело никакого отношения к истории нашей семьи — это было связано только со мной. Но Винченца присвоит эту победу себе, и я позволю ей это, потому что, если я и была чем-то, так это покорностью.

Я не должна была чувствовать себя такой преданной. Не знаю, почему я так себя чувствовала. Я стреляла в этого человека с намерением убить. Неужели я правда думала, что два дня секса смогут завоевать его расположение? Что он простит меня за восторженный минет?

Господи.

Мое лицо исказилось, и я начала швырять вещи в сумку сильнее, чем планировала.

В конце концов, только потому, что я изменила свое мнение и совершила самую глупую, безрассудную вещь, которую только мог совершить человек в моем положении, он мне ничем не был обязан. И то, что я, возможно, начала испытывать противоречивые чувства к этому монстру, не означало, что он ответит мне тем же.

Внезапно я начала запихивать вещи в сумку грубо, сжатыми кулаками и стиснутыми зубами. А затем, совершенно внезапно, кое-что, о чем я даже не думала, прокралось мне в голову, и я замерла, даже не моргая.

Мой дядя отрекся от меня. Открыто. Публично.

Давление в голове вызвало пульсацию в висках.

А это означало...

Мой желудок сжался, когда я произнесла слова вслух:

—У меня больше нет дома.

Не знаю, сколько я так простояла, не двигаясь и едва дыша. Но как только вся серьезность моего положения стала очевидна, я почувствовала, как к горлу подступает еще одна эмоция.

С глухим рычанием я высоко подняла расческу, что была у меня в руке, и опустила её на мягкое содержимое сумки, снова и снова, пока подавленная ярость не просочилась сквозь мои поры и не утихла. Задыхаясь от изнеможения, я провела рукой по своим длинным волосам, поправляя их тонкими пальцами, и посмотрела в зеркало, обнаружив, что мои щеки раскраснелись, а душа разбита. И на одно короткое мгновение я возненавидела свою семью.

Всё, что я делала, я делала для них, через силу, по воле Винченцы. Я принесла себя в жертву на алтаре, которому даже не поклонялась. И где она теперь?

Где моя сестра?

Сердце ныло, а глаза горели. Я закрыла их и попыталась выровнять дыхание.

Всё было напрасно, и это стоило мне всего.

Я не хотела этого. Я хотела быть свободной, но это было менее вероятно, чем то, что Этторе вернется за мной. Мой инстинкт выживания был сильнее моего эго. Так было всегда. И ко мне медленно пришло осознание всей ситуации.

У меня больше никого не было. Несмотря на наше прошлое, на обстоятельства, у меня не было других вариантов. Иррациональная часть меня требовала быть с мужем. Мне нужны были деньги и поддержка. Мне нужен был дом.

Слова были лишь робким шепотом в моей голове.

Он нам нужен.

Пробыв с ним всего два коротких дня, Этторе показал мне, что я не так хрупка, как меня заставляли верить. Он подтолкнул меня к тому, чтобы увидеть, насколько сильной я могу быть. Я так долго была онемевшей, что забыла, каково это — чувствовать. Я отчаянно жаждала этого, жаждала его. Страсти, голода и ярости в равной мере. Он вернул мне то, о существовании чего я даже не подозревала.

Себя.

Я даже не поняла, что снова плачу, пока не почувствовала, как влага стекает по шее. Я вытерла глаза, взяла сумку, слегка встряхнула её и застегнула на молнию.

Это несправедливо. Он уже так много у меня забрал. Отца, семью, а теперь — мое сердце. Не было никакого смысла хотеть, чтобы он вернулся.

Добравшись до фойе, я с тоской огляделась, прежде чем направиться к входной двери. Я закинула сумку на плечо, положила руку на ручку, распахнула дверь и сделала один шаг вперед, прежде чем мое сердце подпрыгнуло к горлу, и я громко ахнула от испуга.

Я попятилась, когда массивная фигура повернулась ко мне. С широко раскрытыми глазами и в шоке я оглядела его. Он был одет в облегающую черную футболку, черные брюки карго и поношенные черные ботинки. Черная кожаная кобура, перекинутая через левое плечо, соединялась с поясом, и мое сердце замерло, когда я увидела, что он носит не один, не два, а три открытых пистолета.

И пока я смотрела на него с бешено колотящимся сердцем и открытым ртом, он посмотрел на меня свысока. Он выглядел как итальянец. И звучал так же, когда спросил: «Вам что-то нужно, миссис Скала?»

Во рту пересохло. Язык прилип к небу, когда я запнулась:

— Я-я... э-э... - я покачала головой, — Нет.

Он твердо кивнул:

— Хорошо, - а затем добавил непреклонно: — Мне нужно, чтобы вы отошли.

Я тяжело сглотнула, отступая назад, пока он не остался доволен. Его суровое лицо не дрогнуло, когда он потянулся в дом, схватил своей огромной ладонью дверную ручку и медленно потянул дверь на себя, создавая между нами барьер — запирая меня внутри, но не пуская его самого.

Челюсть казалась одеревеневшей и тяжелой, ноги сами собой двинулись с места, и вот я уже у черного хода. Я увидела тень еще одной высокой фигуры, стоящей прямо снаружи, и сменила направление, направляясь к двери, ведущей

Как и другие, он был готов к войне, и когда он развернулся ко мне, он выглядел таким же невозмутимым, когда произнес:

— Мне не нужны неприятности. - он демонстративно положил руку на кобуру с пистолетом на поясе: — Отойдите от двери.

Да во имя Божье?..

Мне стало дурно, когда я тихо отступила на безопасное расстояние.

Громила закрыл дверь, и постепенно кусочки этого запутанного пазла начали складываться в единую картину. Когда последний фрагмент встал на место, я апатично побрела к дивану, ошеломленная и дезориентированная, и безвольно опустилась на него, позволив сумке соскользнуть с плеча и упасть на пол с глухим стуком. Я моргнула и повернула голову, глядя на охраняемую входную дверь, и нахмурилась.

Я не могла в это поверить. Или, может быть, могла. Как бы там ни было, с моих губ сорвалось одно единственное яростное слово:

— Ублюдок.

Этторе не бросал меня.

Голова пульсировала, а грудь сжалась от осознания.

Он сделал меня своей чертовой пленницей.

Этторе

Я наблюдал через мониторы, как она слоняется без дела, бесцельно бродя по коридорам дома. Она не принимала душ и не переодевалась уже три дня. Её волосы оставались непричесанными, и каждую ночь она спала не более нескольких часов. Она была беспокойна, но, что важнее, я видел, что она была печальна. Моя жена выглядела жалко.

При виде этого издалека мои челюсти сжались.

Почему мне было не всё равно — бог весть.

Рана под плечом всё еще ныла. Она постоянно отдавала тупой болью — напоминание о том, что сделанного уже не воротишь. Я принял необходимые меры.

Было бы глупо говорить, что я скучаю по ней. Поэтому я не осмеливался произносить эти слова.

Не вслух.

Моя сестра не сказала мне больше пары слов с того дня, как я увез Витторию. Разочарование Джады ранило. Я, конечно, никогда не показывал этого, потому что нежно любил сестру. Даниэле же... не было дня с тех пор, как Витторию перевезли, чтобы он не вел себя как высокомерный придурок. Мне хотелось врезать брату прямо в его чертов рот. Я бы получил от этого удовольствие, но выставлять свои эмоции напоказ — значит подставиться под жесткую критику, а на такой риск я пойти не мог.

Моя должность капо требовала хладнокровия и здравого рассудка.

К сожалению, всякий раз, когда дело касалось моей молодой жены, я терял рациональность.

Я до сих пор чувствовал её сладкий аромат. Вкус её кожи всё еще задерживался на моем языке. Я чувствовал, как она плотно обвивала мое тело. Наблюдать за ней через экран было пыткой. Ей никогда не понять, что этот тюремный срок — наказание, от которого страдал и я сам.

В этот момент я смотрел, как она стоит у камина в гостиной. Она осторожно подняла рамку с фотографией, где были я и мои дети. То, как она нежными кончиками пальцев проводила по моему лицу, заставило мой желудок сжаться от яростного желания защитить её. И всё же я почувствовал, как грудь наполнилась гордостью.

Было приятно осознавать, что она так привязалась ко мне за столь короткое время. Это было дико наивно, но всё же приятно. Но ничто не доставило мне большего удовольствия, чем отказ её сестре на пороге моего дома.

Винченца, эта дерзкая сука, явилась ко мне всего через несколько дней после свадьбы. «Я хочу видеть свою сестру», — потребовала она, как будто имела на это право.

Я посмотрел на неё свысока и остался невозмутим, когда безразлично объявил: «Боюсь, Виттории сейчас нет дома».

Она моргнула, сбитая с толку, затем её лицо помрачнело, а руки сжались в кулаки. «Что ты с ней сделал?»

Я усмехнулся про себя, когда её гнев вспыхнул. «То, что я делаю со своей женой, вас не касается, Винченца. Она принадлежит мне и телом, и по праву имени. Отдыхает ли она после долгого дня, принимая мой член, — её глаза вспыхнули, и я упивался этим, — или я сбросил её тело с чертова утеса, — на секунду её выражение лица дрогнуло, — это не ваше собачье дело. Больше нет».

По личному опыту я знал, что старшая сестра Веро — пороховая бочка. Достаточно одной искры, чтобы эта бомба взорвалась. Я видел, что она хочет вонзить в меня зубы и пировать моей плотью, пока ничего не останется, потому что дурная кровь часто портится. Однако Винченца знала, что меня лучше не испытывать. Я уже отнял у неё отца, и если она не будет осторожна, её сестру ждет та же участь.

«Ладно», — процедила она, сделав шаг назад. Её внезапная перемена в поведении насторожила меня. «Просто небольшое напоминание... прежде чем стать Скала, она была Веро, и она всегда будет моей сестрой».

Я внимательно наблюдал за ней, когда она уходила, и после того, как она исчезла, в нашем разговоре что-то показалось мне неправильным. Где-то под её яростью я заметил еще одну затаившуюся эмоцию.

Ликование.

И это было тревожно, независимо от того, считал ли я Винченцу угрозой или нет.

Глава 12

Наблюдение

Этторе

Мой мобильный телефон стал продолжением моей руки.

Виттория стремительно превращалась в мое любимое реалити-шоу, и я был достаточно честен с самим собой, чтобы признать: я по уши погряз в этой одержимости. Я наблюдал за ней при любой возможности. Между работой и детьми у меня было не так много свободного времени, но я всё равно находил способ следить за тем, как моя жена проживает свои дни. Меня до зуда тянуло быть рядом, и, к моему сожалению, это был единственный способ.

Мог ли я выкроить время, чтобы навестить её?

Конечно, но сил, чтобы снова оставить её, у меня не было. Поэтому я просто наблюдал.

Прошло четыре недели, а она до сих пор не догадалась, что за ней следят. Первые десять дней были тяжелыми. Она не делала ничего, кроме как бродила из комнаты в комнату в оцепенении, борясь с депрессией. Я ожидал, что это

Она проснулась, отбросила одеяло и пошатываясь пошла в ванную. Я переключил камеры и наблюдал, как она уперлась руками в края раковины, пристально всмотрелась в собственное отражение и глубоко нахмурилась. Даже с опухшими глазами и спутанными волосами она оставалась самым красивым созданием, когда-либо ступавшим по этой земле. Тряхнув головой, словно разочаровавшись в себе, она начала раздеваться. Мои брови сошлись к переносице, когда она встала обнаженной, разглядывая свое отражение.

Прошло меньше месяца, но стресс явно отразился на её теле.

Её мягкие изгибы стали гораздо утонченнее. Живот впал, а под небольшой грудью с обеих сторон появились выступы, которые, как я быстро понял, были верхушками её выступающих ребер.

Мне не понравилось то, что я увидел, но, опять же, ей самой — тоже. Губы Виттории сжались в тонкую линию, она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Она шагнула к душевой кабине, повернула краны, и тут я раздраженно выдохнул: комната наполнилась паром, и видеть что-либо стало сложнее.

Кто-то сказал бы, что это морально неправильно — наблюдать за тем, как моя пленница принимает душ, особенно когда она не знает, что за ней следят, но мне было плевать. Она уже однажды пыталась покончить с собой. С чего бы мне знать, что она не выкинет этот фокус снова?

Она была моей, а я защищал свое.

На тринадцатый день Виттория выработала режим. Она принимала душ по утрам, одевалась в купленные мной вещи, съедала небольшой завтрак, а затем брала книгу до самого обеда. На обед она выбирала яблоко или банан, затем переодевалась в нечто более свободное и переходила в гостиную, где включала смарт-ТВ и запускала онлайн-занятие по йоге. Следующие сорок пять минут она гнулась и растягивалась так, что мои брюки становились опасно тесными в паху. После йоги она немного смотрела телевизор, а затем следовало её ежедневное исследование дома. К пяти часам вечера она готовила себе ужин. Сегодня в меню были спагетти «альо-э-ольо» с щедрой порцией свевжетанатертого пармезана.

Только вчера Виттория обнаружила, что «умный» холодильник на кухне позволяет добавлять продукты в список покупок. Мне было приятно видеть, что она им пользуется. Последними в списке были помидоры, огурцы, хлеб на закваске и шоколадное мороженое. И это было хорошо. Мне нравилось смотреть, как она ест.

К семнадцатому дню она стала больше похожа на саму себя, и когда её истинная натура начала проявляться, я впервые стал свидетелем этого. Особенно когда после того, как кружка выскользнула у неё из рук в раковину и разбилась, она отпрыгнула и воскликнула: «Иик».

Она реально это сказала. Она не просто издала звук испуга. Она, черт возьми, сказала это.

«Иик».

Вы можете себе представить?

Ого.

Становилось всё менее вероятно, что эта женщина — тот хладнокровный убийца, за которого она себя выдавала. Еще менее вероятно, когда на двадцатый день я откинулся в своем офисном кресле, наблюдая, как она смотрит из окна спальни на задний двор. С решительным выражением концентрации на лице она скрестила руки на груди и замерла, словно статуя. Хотя на записи это было не видно, я знал, на чем она сосредоточена. Она взглянула на безупречный бассейн и издала задумчивый звук.

Казалось, немного раздраженная, она двинулась с места, присев на край кровати. Виттория редко говорила сама с собой, и когда это случалось, я не всегда мог разобрать слова, но это я услышал четко:

— Что бы сделала Винченца?

Мои брови мгновенно сошлись к переносице.

Так-так. Это определенно привлекло мое внимание.

Что она затеяла?

Единственное место, где парни не установили камеру, была гардеробная. Я мог видеть внутреннее пространство, но только под углом, и когда Виттория исчезла из виду, желудок скрутило от того, насколько мне это не понравилось. Челюсть сжалась, пока она мелькала туда-сюда, и я смог наконец вздохнуть с облегчением, когда она вышла в черном цельном купальнике. Теперь я мог расслабиться, понимая, к чему всё идет.

Парни получили строгие инструкции. Виттории ни при каких обстоятельствах не разрешалось покидать дом. Было интересно посмотреть, как она это провернет.

Перед выходом из спальни она присела перед туалетным столиком с беспокойным выражением лица. Она медленно выдохнула, собирая длинные шелковистые волосы на макушке и завязывая их в высокий хвост. Взгляд на свое отражение заставил её схватиться за живот и поморщиться. Я наблюдал, как она борется с нервами. Она натянула огромные солнцезащитные очки, снова встала, взяла полотенце, и не было сомнений, как она встревожена — тяжелое дыхание выдавало её, — прежде чем сунула ноги в золотистые вьетнамки. По пути она схватила полотенце, и когда я переключил камеры, чтобы проследить за ней, я был впечатлен тем, как быстро она подняла подбородок и нацепила совершенно фальшивую маску высокомерия.

«Будь Винченцей», — пробормотала она себе под нос, приближаясь к задней двери. — «Будь Винченцей. Будь Винченцей. Ты — Винченца». — Она положила руку на дверную ручку. — «Вперед».

Затем она распахнула её, уставившись на Марко, одного из моих самых крупных и верных парней, и высокомерно объявила:

— Я иду плавать.

Марко моргнул, глядя на неё сверху вниз:

— Да, не думаю.

Мои брови поползли вверх, когда она с самодовольством произнесла:

— Твоя работа сейчас — не думать, не так ли? Уйди с дороги. Я иду плавать.

— Слушай сюда... — начал Марко, но она оборвала его холодным:

— Нет, это ты слушай. Ты знаешь, кто я? Ты знаешь, почему ты здесь? Уверена, слухи уже разошлись, что я сделала со своим мужем в день нашей свадьбы. — Её выражение лица было пугающе спокойным, когда она твердо заявила: — Я выстрелила в него. В упор. В церкви, полной наших близких. — Её глаза сузились, глядя на моего друга детства: — Этторе что-то значит для меня. А ты — нет. Так как ты думаешь, что я сделаю с тобой? — Она приподняла бровь: — Ты действительно хочешь со мной связываться?

Был момент, когда даже я был ошарашен. Вы только послушайте эту дерзкую сучку?

Почему мне показалось, что эта маленькая сценка — это так горячо?

Это была «гляделка» — долгая и мучительная. Когда стало совершенно ясно, что Виттория не отступит, челюсть Марко сжалась, он приложил палец к гарнитуре, нажал

Пришел сигнал. Я нажал кнопку в приложении и произнес в телефон громко и ясно:

— Пусть идет, но не спускайте с неё глаз.

Марко убрал палец от гарнитуры и выдавил улыбку, которая не дошла до глаз:

— Наслаждайтесь купанием, миссис Скала.

С гордо поднятой головой Виттория прошла мимо, а Марко двинулся следом. Она положила вещи на шезлонг, подошла к краю бассейна и, не колеблясь, нырнула. Она полчаса нарезала круги по бассейну под орлиным взором Марко, а закончив, выбралась наружу, тяжело дыша, посидела на стуле, вытираясь, прежде чем собрать вещи и повернуть обратно к дому.

Снова Марко сопровождал эту маленькую женщину, пока она не оказалась в безопасности внутри.

В тот момент, когда она вошла в дом, маска спала. Её уверенное поведение улетучилось, а тело обмякло. Она прислонилась спиной к двери, прижала дрожащую руку к груди, тяжело дыша с выражением неверия на лице. А затем из её горла вырвался пузырек смеха. Она закрыла глаза и тихо рассмеялась, произнеся:

— О боже. О боже. — Смех продолжался. — Не могу поверить, что это сработало.

Это был первый раз, когда я услышал его, и я не мог не заметить, какой у неё красивый смех.

На моих губах расплылась слабая улыбка. Ах, Господи. Я чувствовал себя идиотом. Почему я улыбаюсь?

Потому что моя жена чертовски очаровательна.

Так и есть. На самом деле так. Жду не дождусь, что она выкинет завтра.

На двадцать третий день всё началось. Она снова вошла в образ, замаршировала вниз и распахнула входную дверь. Когда Иван повернулся к ней, она посмотрела ему прямо в глаза и потребовала:

— Ты передашь от меня сообщение. Я хочу поговорить с мужем. — Прежде чем он успел ответить, дверь захлопнулась у него перед носом, и я увидел, как выражение лица Виттории стало беспокойным.

Двадцать четвертый, двадцать пятый и двадцать шестой дни были точно такими же, только её требование поговорить со мной становилось всё более гневным с каждым разом.

К чуть более позднему, двадцать седьмому дню её дух сломился. В этот раз, когда она выкрикивала приказ связать её со мной, я не мог не заметить, как дрожали её губы. Когда она захлопнула дверь и сползла по ней вниз, её тело ударилось об пол, и она разразилась тихими рыданиями. Моя грудь ныла, когда она опустила лоб на свои подогнутые колени, сжала руки в кулаки и начала слабо бить себя по голове, снова и снова.

И вопреки тому, что думали другие, я не всегда был козлом. Эта часть меня всё еще была где-то там. Докопаться до неё обычно было довольно сложно. Но не с Витторией. Её печаль взывала к тому, что осталось от моей почерневшей души.

Внутренняя война продолжалась. Мое первоначальное желание заставить её заплатить за свои преступления было с лихвой перевешено потребностью защищать и оберегать её.

Когда я наблюдал, как её тело съеживается, мои пальцы нервно сжали телефон.

Значит, она хочет поговорить.

Я вышел из приложения для слежки, положил телефон экраном вниз и откинулся на спинку кресла, размышляя.

Её слез было недостаточно, чтобы склонить меня на её сторону.

Эту беседу ей придется заслужить.

Глава 13

Мы истекаем кровью вместе

Виттория

Одна. Всего одна попытка.

Одна единственная попытка побега — и мои привилегии на передвижение по территории были немедленно аннулированы. Звук дрели и скрежет металла, доносящийся со всех углов дома, больно ударили по моему настроению. Я бросила быстрый взгляд на окно слева: от одного вида этих «улучшений» меня передернуло от отвращения.

Ну вот, доигралась.

Если раньше я считала себя пленницей, то теперь я официально превратилась в зверя в клетке. Решетки на каждом окне напоминали мне об этом каждую секунду.

Что еще хуже, Этторе прислал своего брата, чтобы разобраться с этим. И если бы мне пришлось увидеть его самодовольную ухмылку еще хоть раз... Я стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть. Когда Даниэле обходил каждое окно, с силой дергая решетку, проверяя её на прочность, колющая боль за глазом подсказала мне, что я на грани мигрени.

Слушайте, был ли мой план побега лучшей идеей в мире?

Некоторые назвали бы его изобретательным.

Я, к сожалению, к таким людям не отношусь.

Будем честны: как только я оказалась в подполье, у меня тут же случилась паническая атака. Я плохо переношу тесные пространства. Хуже того, я запуталась в лабиринтах, и, что постыднее всего, не смогла найти выход. Мне потребовалось время на раздумья, но в итоге пришлось звать на помощь. Как котенка, которого спасают с дерева, — Марко, который был в три раза больше меня, к слову, — отправили внутрь за мной. И когда я увидела, как он ползет ко мне с яростным выражением лица, я начала пятиться назад.

Его рык«Не двигайся!»способен парализовать кого угодно.

Мои щеки горели, а горло перехватило от стыда. Особенно когда он развернул нас так, что я оказалась на коленях перед ним, и он направил меня обратно к люку, толкая в спину рукой, лежащей на моем бедре, — потому что мои ноги превратились в желе и наотрез отказывались работать.

Как только я увидела свет, пробивающийся через маленькое прямоугольное отверстие, я рванула к нему. Когда я выглянула наружу, там стоял Иван, сверля меня тяжелым взглядом. Я чувствовала, как толстый слой грязи и пыли покрывает мое тело. Кожа чесалась, и я невольно закашлялась. Он протянул руку — я ухватилась за нее, и он вытянул меня наружу. Марко выбрался следом, и я оказалась зажата между двумя очень злыми головорезами, которые смотрели на меня так, будто я — их главная проблема в жизни.

Аналогично.

Иван приложил палец к гарнитуре:

— Мы её взяли.

Марко опустил глаза, слушая инструкции, и кивнул:

— Да. Не беспокойся об этом. Она никуда не денется.

Но я не могла сосредоточиться ни на чем, кроме того, кто был на другом конце провода.

— Это он? — я подалась к Марко. Он отпрянул, когда я почти закричала ему в ухо: — Нам нужно поговорить!

— Нет, она не ранена, — Марко окинул меня взглядом, его губа скривилась. — Просто

— Боже... — выдохнула я, обезумев от бессилия, и с досадой провела обеими руками по лицу. Смех, вырвавшийся из меня, был чистым бредом, и хотя я смотрела в глаза Марко, я была уверена — он понимает, кому адресовано мое сообщение. — Я поняла. Ты злишься. Но я не могу изменить то, что случилось. Я твоя жена, а ты ведешь себя как дерьмовый муж, Тор. Я не прошу о многом. Что мне нужно сделать?

Я стояла, тяжело дыша, глядя в глаза Марко, умоляя хотя бы об уступке.

Марко остался непреклонен, но через мгновение потянулся к своей гарнитуре. Он снял её, и у меня сердце пропустило удар, когда он протянул её мне. Я дрожащими руками взяла её, медленно поднесла к уху, и раздался голос:

— Каждый раз, когда я начинаю верить, что всё налаживается, ты делаешь что-то, что возвращает нас к самому началу.

Звук его бархатистого тембра вызвал у меня мурашки по всему телу.

— Чего ты хочешь, Виттория?

Чего я хочу?

Я хочу выбраться. Выбраться из этой красивой, прославленной тюрьмы.

Мои губы задрожали, голос жалко сорвался, когда я с горечью обвинила его:

— Ты бросил меня.

— А ты разбила мне сердце, — отрезал он, и у меня скрутило живот от того, как легко он это признал. — Так что, думаю, мы в расчете.

Мое лицо исказилось, я опустила подбородок, плечи мелко затряслись, когда из глаз хлынули слезы. В тот момент я была убеждена: мы никогда не преодолеем это. Я заговорила сквозь рыдания:

— Тебе стоило убить меня.

Мое сердце разбилось окончательно, когда он согласился:

— Ты права. Мне стоило это сделать.

Я кивнула самой себе, шмыгнула носом и прошептала:

— Еще не поздно.

Этторе молчал целую вечность, но когда заговорил, я услышала в его голосе обиду:

— Как же легко для тебя было бы это сделать. Ты бы оставила меня мучиться с воспоминаниями о тебе, пока сама ушла бы от этой жизни. Нет. Если мне суждено страдать в этом существовании, то и ты будешь.

То, что он сказал дальше, было пропитанно льдом и яростью:

— В этой семье мы истекаем кровью вместе.

Эти последние слова отозвались во мне глубоким эхом, но если Этторе имел в виду семейную любовь и верность, то я восприняла их как угрозу. И я подумала о своей сестре.

В нашей семье мы не «истекали кровью вместе» — если Винченца начинала кровоточить, она без колебаний приставляла лезвие к моей плоти, чтобы пустить мою кровь точно так же. Мне стало ужасно — по-настоящему ужасно — от того, что это время вдали от неё было в чем-то приятным.

Я старалась не думать о том, чего она потребует от меня, если я когда-нибудь выберусь отсюда.

Я не хотела об этом думать.

Теперь, когда Даниэле возился с последним окном, прямо у кухни, я знала, что это мой единственный шанс поговорить с ним. Я встала с дивана, подошла к холодильнику и налила стакан воды. Я прислонилась к столешнице, прижала прохладный край стакана к губам и спросила:

— Как он? — прежде чем сделать глоток ледяной воды.

Даниэле не удостоил меня взглядом, продолжая устанавливать решетки снаружи. Он был отстраненным, насколько это вообще возможно, когда небрежно бросил:

— Он в порядке. Он отлично. Он занят делами на улицах и воспитанием своих детей. — Мое молчание заставило его мельком взглянуть на меня, прежде чем добавить: — Что? Ты думала, он будет убит горем? Пожалуйста. Ты была не более чем помехой на его радаре. Не льсти себе, милочка.

Я поставила стакан:

— Я не намекала, что он в отчаянии или что-то в этом роде.

Он просверлил отверстие, и когда закончил, пробормотал:

— Так что именно ты хочешь знать? — Другая сторона была закреплена, и пронзительный визг дрели был невыносим. — О-о, я понял тебя. — Снова та же ухмылка, и он поднял бровь. — Его постель не остыла, если ты к этому клонишь.

Вот как.

Онемение разлилось по груди.

Этторе — взрослый мужчина. Чисто сексуальный самец. Я ожидала, что он будет ждать? Ждать чего? Он ненавидел меня.

Пока я переживала начало нервного срыва, вежливость заставила меня спросить:

— А дети?

— Даже не помнят твоего имени, — бесстрастно ответил он.

Я понимала, что он делает. Даниэле пытался причинить мне боль, и ему это удавалось.

— Хорошо, — сказала я с каменным лицом, что было довольно трудно сделать, когда внутри всё плавилось.

Моё бегство в главную спальню было стремительным. Не знаю, как долго я там просидела на краю кровати, но опустилась тьма и поглотила меня целиком. Я услышала тяжелые шаги, приближающиеся к комнате, но не обратила на них внимания. Только когда зажегся свет, я подняла голову с колен, часто заморгала, привыкая к яркости, и увидела Марко, стоящего в открытом дверном проеме.

Я крепче обхватила колени руками и следила за ним взглядом, пока он входил в комнату, потянувшись к своей гарнитуре. Я не знала, что он задумал, но внимательно наблюдала, как он снял черный приемник с пояса и демонстративно положил устройство на туалетный столик. Затем он присел на изящный табурет, который, по идее, не должен был выдержать его массивную фигуру.

Он посмотрел, как я тихо раскачиваюсь, и сказал:

— Я слышал, что он сказал тебе. Наверное, мне не стоит вмешиваться, но ты должна знать — верить всему, что говорит Даниэле, не стоит.

Я долго молчала. Голос был хриплым, когда я спросила:

— Значит, он лжет?

— Не знаю, лжет ли он, но я точно знаю, что он ненавидит тебя и скажет всё что угодно, лишь бы тебе было больно.

Спасибо, Марко.

Я боролась с паникой, которая требовала выхода, и тихо проговорила:

— Я не знаю, как всё исправить.

— Ты не сможешь, — твердо ответил он.

Мой голос дрогнул:

— Должен же быть способ. — Я раскачивалась всё сильнее, вперед-назад, шепча: — Должен быть.

И тут терпение Марко лопнуло:

— Иисус Христос, Виттория! Думаю, я достаточно долго наблюдал, чтобы понять: ты не убийца. Но, черт возьми, будь разумной! Ты понимаешь, как тебе повезло

Часть меня понимала. Но это не отменяло того факта, что одиночество убивало меня. Наверное, я звучала жалко, когда призналась:

— Мне так одиноко.

Марко не проникся сочувствием. Он уперся локтями в колени, подавшись ко мне:

— Ты сидишь в роскоши, живешь в позолоченной клетке. Ты не в цепях. Тебя не морят голодом и не бьют. Ты ведешь полунормальную жизнь. Ты видишь, как твое отношение может выглядеть как неблагодарность?

Мои ресницы были влажными, когда я попыталась сесть прямо:

— Если я ему не нужна — хорошо. Я уйду. Я уеду и никогда не вернусь.

Но Марко покачал головой:

— Этого не случится. — Он помолчал секунду, и с того места, где я сидела, казалось, будто он очень напряженно думает над тем, что сказать дальше. — Все отвечают перед кем-то. Ты ведь знаешь это, верно? Все, даже Этторе Скала. И когда они потребовали крови, когда они требовали твоей головы, он отказался её отдать.

Мои плечи поникли.

Он отказался?

Мрачное выражение застыло на его лице:

— Спроси себя: почему? — Я спрашивала себя, но ответа не было. — Послушай, ему нужно время. Каким отцом он был бы, если бы позволил тебе войти в свой дом, к своим детям, после того как...

— О Боже, я бы никогда не причинила вреда нашим детям! — слова вырвались так быстро, что я сама не сразу осознала, что сказала, но Марко услышал. И что бы он ни услышал, его лицо немного смягчилось.

Когда Марко встал и взял приемник, я поспешила задать последний вопрос, прежде чем он включит его обратно. Я знала ответ еще до того, как спросила:

— Он наблюдает за мной, да?

Марко бросил на меня понимающий взгляд:

— Как ты думаешь?

Конечно, наблюдает. Думаю, я знала это уже давно. В конце концов, зеркала редко гудят и жужжат.

Когда Марко собрался уходить, он замер в дверном проеме:

— Я давно знаю Этторе. Когда я спросил его, какая ты, он сказал, что ты глупая маленькая девочка. — Не то чтобы это было совсем неправдой, но... больно. — Еще он сказал, что ты самое красивое создание, которое он когда-либо видел. — Окей, уже менее больно. — Отчасти я гадаю, не потому ли он держит тебя здесь, что не хочет ни с кем делить. — Я задумалась об этом, когда он добавил: — Послушай, он мудак. Если ты поставишь себя в положение, где тебя будут унижать, это доставит ему огромное удовольствие. Сделай такой грандиозный жест, чтобы он не смог его игнорировать. Но будь готова, может потребоваться несколько попыток, прежде чем он ответит.

Он дважды хлопнул по деревянному косяку, потянулся за спину, поправляя приемник, вставил гарнитуру и выразительно поднял брови, оставляя меня одну обдумывать свои слова.

Спустя некоторое время я сделала тихое открытие. Гнев и слезы ни к чему не привели.

Мне нужно сменить тактику.

Марко

Вмешиваться в дела — не то, за что мне платили, но, черт возьми, я не мог остановиться. На то была причина: Этторе Скала был моим лучшим другом, и он доверял мне безоговорочно. Поэтому, выйдя наружу и тихо прикрыв за собой входную дверь, я приложил палец к гарнитуре и зажал кнопку:

— Я знаю, что ты слушаешь, Тор. Ты всегда слушаешь. Ты ведь всё это слышал?

Он был там. Ему потребовалась секунда, чтобы ответить, и когда он это сделал, я услышал именно то, на что рассчитывал. Я услышал мужчину, который сомневался в себе:

— Слышал.

Хорошо.

Я бы никогда не причинила вреда нашим детям.

Черт, лучше я бы и не подстроил. Я не планировал, что она скажет именно эти слова, но надеялся, что это хоть немного разрядит обстановку между ними. Кто-то мог спросить меня, на чьей я стороне — Скала или Веро. Но ответ всегда оставался прежним.

Я был на стороне Этторе.

Он был моим лучшим другом, и после всего, через что ему пришлось пройти, он заслужил счастье.

И, может быть... просто может быть... мягкосердечная Виттория станет той, кто сможет ему его дать.

Глава 14

У каждого есть что-то свое

Виттория

Трудно вести переговоры, не имея козыря в рукаве, но у каждого есть что-то ценное.

Мой живот напрягся, когда я вышла из гардеробной в длинном шелковистом халате кремового цвета. Ткань приятно ощущалась на коже, лаская ноги при каждом шаге, словно нежные пальцы. Подойдя к кровати, я посмотрела на неё сверху вниз, крепко сжимая полы халата, а затем закрыла глаза, сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

У каждого есть что-то свое.

Может, Марко был прав. Может, нет способа исправить то, что я разрушила. Но у меня всё еще было то, чего желал Этторе.

Я.

В ту ночь в отеле он назвал мою «токсичную красоту» оружием, и так уж вышло, что именно сейчас мне оно было нужно.

Я ослабила руки, и полы халата разошлись, обнажая мой мягкий живот и небольшой темный треугольник волос внизу. Мне нужно было привлечь его внимание, а слова не работали. Я слегка повела плечами, и гладкий материал соскользнул вниз, к бедрам, обнажая грудь. Я позволила халату упасть на пол. Ткань скомкалась у моих ног, и я осталась стоять совершенно нагая, открытая ему в мягком свете лампы.

Смотрит ли он на меня?

Я откинула одеяло и забралась на простыни, легла, чувствуя, как сердце гулко бьется в горле. Я моргнула и сглотнула, нервы скрутили живот так сильно, что закружилась голова. Но это было неважно.

Я сделаю это.

Он не пришел, когда я позвала его. Возможно, если он услышит свое имя на моих губах, пока я касаюсь себя, он передумает.

По крайней мере, я на это надеялась.

— Пожалуйста, смотри, — прошептала я, перенося руки с боков на живот. Кончики пальцев едва касались кожи, медленно описывая круги. Я закрыла глаза и позволила голове утонуть в мягкой подушке, пока руки осторожно исследовали тело.

Это был не первый раз, когда я мастурбировала, но я никогда не делала этого так открыто.

И когда моя прохладная рука скользнула вверх, по груди, сосок почти болезненно затвердел, заставляя губы приоткрыться, а лицо — расслабиться.

Честно говоря, я планировала это как спектакль, чтобы показать Этторе то, что, как мне казалось, он хочет видеть. Но сейчас, когда в напряженном животе разливалось возбуждение, я почти не думала о том, что за мной наблюдают. Когда я раздвинула ноги и рука скользнула между ними, я коснулась своего лона и издала дрожащий вздох. Бессознательно я развела ноги еще шире, погружая средний палец в тепло, проводя им вдоль разреза, вверх и вниз — сначала медленно, свободной рукой легонько пощипывая сосок.

Я вспомнила последний раз, когда мы были вместе, здесь, в этой комнате. В памяти всплыл запах его одеколона. Его первобытное состояние. Как муж бросил меня на кровать, высоко поднял мои бедра и ласкал меня так, словно это доставляло ему абсолютное наслаждение. Я никогда не чувствовала себя такой желанной. Этторе поклонялся мне так, что я чувствовала себя одновременно неловко и невыносимо востребованной.

Когда пальцы коснулись входа, я почувствовала, что он влажный, и прикусила нижнюю губу достаточно сильно, чтобы стало больно. Я заставила пальцы двигаться быстрее и выдохнула:

— О, да.

Клитор начал набухать, и когда я представила момент, как Этторе входит в меня — тот самый миг проникновения, — мои бедра дернулись вверх, а пальцы ног впились в простыни. Я погрузила пальцы внутрь, туда-сюда — жалкая имитация того, как грубо Этторе занимался со мной сексом. Из горла вырвался долгий, жадный стон:

— Господи, да, Тор. Трахни меня.

Это было так непристойно — то, как он брал меня.

Этторе не просил разрешения. Ему это было не нужно, потому что я принадлежала ему.

Мое дыхание стало прерывистым и сбивчивым, когда я провела по клитору. Я погрузилась в себя глубже, собирая влагу и используя её как смазку, и отчаянный стон сорвался с губ, потому что это было чертовски приятно. Я была близка, но недостаточно. Пальцы сжали сосок так сильно, что я зашипела от боли, но для клитора это ощутилось как жадный, властный укус.

Это больше не было шоу.

— Пожалуйста, Тор. Не останавливайся.

Я чередовала ласки внутри своей горячей, жаждущей плоти с круговыми движениями пальцев вокруг клитора. Мое тело начало напрягаться. Я дернула себя за сосок, до боли, и беспокойно заерзала от чистого разочарования.

— Вот так, — мой голос даже не звучал как мой собственный. — Не останавливайся. О, Боже, не останавливайся. Я так близко. — Я быстро провела пальцами по клитору, громко дыша, постанывая короткими рывками. — Не останавливайся, малыш. Трахни меня сильнее. — Мои ноги вытянулись. Я почувствовала, что оргазм приближается, и нетерпеливо простонала: — Пожалуйста. Мне это нужно. Мне нужен ты. — Всё внутри сжалось. Анус сократился, узкое отверстие завибрировало, а пальцы работали на пределе, стимулируя узел нервов, жаждавший внимания. Я отчаянно хотела этого, и как раз в тот момент, когда я подумала, что оргазм не придет, мои глаза распахнулись, спина выгнулась дугой, и хриплый крик сорвался с губ. Тело онемело, голова пошла кругом, а лоно сжалось и разжалось — снова и снова — в самом мощном оргазме, который я когда-либо дарила себе сама.

Как быстро он нахлынул, так же быстро начал отступать, оставляя меня растекаться лужицей в центре кровати. Мое тело обмякло, я тихо пыхтела, издавая мягкие звуки женского удовлетворения, потирая ногами простыни, пока сердцебиение не вернулось в норму, а чувствительность не вернулась ко мне.

Я села на матрасе, сонно моргая. Спустя время я встала, пошла в ванную и привела себя в порядок. Помыла руки, выключила кран и долго размышляла, прежде чем взглянуть прямо в свое отражение и робко произнести:

— Это мог быть ты.

Это мог быть ты.

Но тебя здесь нет.

Я чувствовала себя глупо. Это маленькое шоу могло быть напрасным. Не было никакой гарантии, что он смотрит. Но когда я вернулась в кровать и нырнула под одеяло, мое тело чувствовало себя легче, чем за последние недели. Я уснула с мыслью, что сделаю это снова завтра — если не для Этторе, то для себя.

В конце концов, я всего лишь человек.

Я проснулась с новым настроем.

Может, дело было в том восхитительном оргазме, который я подарила себе сама, а может — в том, что Марко дал мне твердое подтверждение: Этторе наблюдает за мной. Но когда утром я выскользнула из постели и направилась в ванную, я включила душ и произнесла вслух, доставая свежее полотенце из-под раковины:

— Доброе утро. Я бы сказала «хорошего дня», но я всё еще злюсь на тебя, так что скажу лишь: желаю тебе такого дня, какого ты заслуживаешь, дорогой муж.

Я послала воздушный поцелуй зеркалу и с кокетливой улыбкой шагнула в душ.

После обеда, когда я была на середине занятия йогой — переходила из позы ребенка в позу кошки, — я глубоко выдохнула, растягивая спину, и пробормотала:

— Зачем я вообще трачу время на свою гибкость?

Я перешла в позу коровы, выпятив ягодицы и подняв голову.

— Знаешь, я могу придумать пару вещей, которые ты мог бы со мной сделать в этой позе. Даже три, если подключить воображение.

Прошел еще один одинокий ужин. Я разложила по тарелкам обжаренный лосось и рис с чесноком, добавив гору зелени на пару, а затем уселась в одиночестве за стойкой. Я отрезала маленький кусочек рыбы и положила в рот — лицо смягчилось от удовольствия. Набрав ложку риса, я проговорила с набитым ртом:

— А я неплохо готовлю. В смысле, не все мои блюда — шедевры, но этому я бы поставила твердую восьмерку.

Кусочек простой, безвкусной зелени заставил меня скорректировать оценку.

— Ладно, семерку.

У моих односторонних разговоров появился странный побочный эффект.

Особое чувство близости. Умиротворения.

Когда я сидела на диване с бокалом вина наполовину пустым, просматривая очередное реалити-шоу, я внезапно потеряла концентрацию. Я огляделась по сторонам, гадая, где в этой комнате спрятана камера. И прошептала едва слышно:

— Интересно, был ли у тебя хороший день?

Скорее всего, он даже не слушал.

Но я надеялась, что

Когда я открыла входную дверь и Марко повернулся ко мне лицом, я подняла обе кружки с кофе в жесте капитуляции, выглядя слегка виноватой:

— Я подумала, если принесу тебе кофе, ты, возможно, позволишь мне посидеть на крыльце, пока мы будем его пить.

Марко посмотрел на меня свысока, и я стушевалась, выпалив:

— Я также хотела извиниться за то, как я с тобой обращалась. Ты просто делаешь свою работу, и было несправедливо с моей стороны так разговаривать с тобой в ту первую неделю. — Я на мгновение потеряла нить мыслей, добавив: — Мой отец был бы так разочарован. Он не так меня воспитывал. — Я моргнула, возвращаясь в реальность, нахмурилась и искренне добавила: — Прости меня, Марко.

После мгновения мучительной тишины Марко протянул руку и осторожно забрал у меня кружку:

— Можешь посидеть, но если попытаешься сбежать, я не буду церемониться, когда поймаю.

На моих губах расплылась медленная улыбка. Босиком я вышла на крыльцо и с радостью опустилась на первую ступеньку, купаясь в лучах солнца. Я закрыла глаза и подставила лицо нежному теплу, признавшись:

— Я не великий бегун. Мои «выдающиеся части тела» слишком сильно прыгают, а координации у меня ноль. Ты в безопасности от сегодняшней игры в догонялки.

Я удивленно посмотрела на него, когда он фыркнул от смеха. Я снова повернулась к солнцу и, достаточно подзарядив свою душу, не открывая глаз, спросила:

— Ты говорил с ним?

— Да, как раз сегодня утром.

Волоски у меня на затылке встали дыбом:

— О? — Пульс застучал в висках, но я постаралась, чтобы голос звучал безразлично. — Как он звучал?

— Устало.

Это заставило меня открыть глаза:

— Правда?

— Да, он устал. Почему ты удивлена? Между детьми, работой и тем бардаком, в который ты себя втянула, у него нет времени даже почесаться. — Моё лицо вытянулось, и чувство вины тяжело легло в желудок. Марко отпил кофе, бросив на меня понимающий взгляд: — Я вижу, у тебя что-то на уме. Давай, выкладывай.

Я сжимала кружку обеими руками, пока жар не начал жечь ладони:

— Моя сестра... — Часть меня не хотела знать ответ. — Она спрашивала обо мне?

Суровое выражение лица Марко смягчилось лишь на мгновение, когда он подтвердил мои подозрения:

— Думаю, один раз.

Один раз.

Вау. Я пыталась не чувствовать себя преданной, но это было сложно.

Я некоторое время молчала, переваривая эту крупицу информации. Когда острая боль сменилась тупой пульсацией, я медленно заговорила:

— Мне было лет двенадцать, когда я впервые это заметила. До того как умерла мама, когда Винченца была на тренировках или других занятиях, мама брала меня с собой в торговый центр. И каждый раз перед кассой я смотрела на конфеты и умоляла купить мне что-нибудь сладкое. Она почти всегда соглашалась. Но я никогда не могла взять себе что-то, не взяв при этом что-то для сестры. — я нахмурилась. — Помню, как однажды Винченца пришла домой с маленьким белым пакетиком. Она достала оттуда двойное шоколадное мороженое, а я по-детски спросила: «Эй, а для меня ты взяла?», на что она пожала плечами и ответила: «Прости, я не думала о тебе». — У меня защипало в глазах. Я часто заморгала. — Я знаю, это глупо... — Я тихо рассмеялась, чтобы скрыть комок в горле, но почувствовала ужасную печаль, объясняя: — С годами это стало очевиднее. — Я посмотрела в кружку. — Горькая пилюля — осознавать, что ты любишь кого-то больше, чем они когда-либо полюбят тебя.

Марко скривил губы:

— Эта история меня не удивляет. Твоя сестра — один из самых эгоцентричных людей, которых я встречал. Она классическая нарцисска.

Я закатила глаза, но без злости:

— Ну конечно, ты так скажешь. Мы по разные стороны кровавой вражды. И, будем честны, Винченца и Этторе никогда не найдут общий язык. Это сожженный мост, который уже никогда не починить.

Марко кивнул:

— Понимаю, учитывая их историю. Учитывая то, что произошло.

— Да, — выдохнула я. — Винченца ненавидит Этторе.

Горький смешок Марко заставил меня удивленно посмотреть на него. Увидев, что я не шучу, он поднял брови:

— Единственный человек, которого она должна ненавидеть, — это она сама.

Прошу прощения? Мгновение замешательства заставило меня замолчать:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, из-за того, что случилось в ту ночь, — сказал он, как будто это всё объясняло.

То, как он посмотрел на меня в этот момент, вызвало еще одну короткую паузу.

Винченца, может, и была эгоисткой, но в том, что касалось нашего отца, я была на её стороне. Моя сестра имела право злиться. Мы имели право на боль.

Я нахмурилась, пересказывая самую важную часть той болезненной истории:

— Этторе застрелил моего отца. Он убил его. Почему Винченца должна чувствовать что-то, кроме ненависти к нему?

— Из-за того... что она сделала. — Я сидела на ступеньке, глядя на него, и наши лица выражали одинаковое негодование. Через некоторое время на лице Марко отразилось замешательство, и он сказал: — Ты не знаешь?

Я не знала, что именно, но то, как он это сказал, вызвало внутри предчувствие беды. Сердце забилось медленнее. У меня едва хватило сил задать тихий, но пугающий вопрос:

— Знаю что?

Не нужно быть гением, чтобы заметить момент, когда он понял, что сболтнул лишнее. Марко сдал назад. Он встал во весь рост, вручил мне свою полупустую кружку и открыл входную дверь:

— Это семейное дело, и тебе стоит обсудить его с сестрой, когда появится шанс. — Он подтолкнул меня внутрь, но прежде чем закрыть дверь, он помедлил. Он покачал головой, зная, что не должен говорить то, что собирается, но не смог удержаться: — Ты никогда не задумывалась об этом?

— Задумывалась о чем? — прозвучал мой растерянный ответ.

Он облизнул губы и произвел:

— После смерти твоего отца твоя семья потеряла место за главным столом, а Этторе вышел сухим из воды. Не было никакого возмездия. Твой дядя никогда не искал мести. И ты никогда не останавливалась, чтобы подумать почему?

Я слышала эту историю бесчисленное количество раз.

Я с трудом сглотнула, виски начали пульсировать.

Разве нет?

— Этторе презирает Винченцу, — входная дверь скрипнула, закрываясь. И прямо перед тем, как она захлопнулась, Марко добавил: — И есть за что.

Марко был прав. Я никогда по-настоящему об этом не думала.

О Боже.

И теперь я не могла думать ни о чем другом.

Этторе

— Я устала от этого, — произнесла Виттория, глядя в зеркало в ванной и будучи одетой лишь в крошечные темно-синие трусики. Когда она подалась вперед, её животик чуть округлился, и всё, чего мне хотелось — это войти вслед за ней и прикоснуться рукой к этой мягкости. —Я не хочу мыть голову.

— Так не мой, — ответил я, словно мы находились в одной комнате.

—Но она жирная, — грустно призналась она.

— Да кого это волнует, — я сделал глоток черного кофе, мельком взглянув на бумаги, которые игнорировал уже несколько дней. — Собери волосы в пучок.

—Могу простособрать волосы, — задумчиво пробормотала она.

Не оборачиваясь, я указал ручкой на экран телефона:

— Вот именно.

—Или, может быть, — протянула она, —мне стоитихпросто отрезать?

Я выпрямился, забыв о бумагах. Брови сошлись на переносице, и я рявкнул:

— Только попробуй, черт возьми.

Я любил её волосы такими, какими они были. Густые, пышные, блестящие, и они приятно пахли.

—У меня никогда не было короткой стрижки. — Моя очаровательная жена скривилась. —А что, если будет выглядеть странно, и мне придется с этим жить?— Она покачала головой и с раздражением выдохнула: —Забудь. Просто помою.

Я расслабился, откинувшись на спинку стула с чувством облегчения:

— Вот и хорошо.

Когда она зашла в душ, я попытался переделать как можно больше работы, зная, что, как только она выйдет, я снова буду отвлечен. А когда она вышла — восхитительно мокрая и бесстыдно нагая — мой член под брюками дернулся, оживая. Она собрала волосы в полотенце, скрутила его и закинула на голову, оставив на макушке «башню».

— Хотела бы я пойти поплавать, — сказала она себе под нос.

Я покачал головой, подписывая документы:

— Ни единого шанса. Ты под домашним арестом, детка.

Она издала длинный, медленный вздох, который привлек мое внимание. Она положила руки на голый живот и медленно повела ими вверх. Кончики пальцев коснулись сосков, и когда она прикрыла грудь, сжимая её так сильно, что мягкая плоть выпирала между пальцами, я замер, а она рассеянно произнесла:

— Я бы всё отдала за то, чтобы поплавать.

— Ну... — мой член стоял столбом. Я бессознательно накрыл рукой его твердую длину. — Полагаю, я мог бы передумать. Возможно.

Прошло двенадцать дней с тех пор, как Виттория начала этот монолог. Поначалу я был тихо удивлен, но насторожен в отношении её намерений. В тот самый первый день я следил за ней пристальнее, чем обычно. Слышать, как она говорит прямо со мной — без страха, гнева или слез в глазах — было приятным сюрпризом. И так зародилась внутренняя дилемма.

Виттория — та самая женщина, что выпустила в меня пулю. И хотя я технически исцелился, свежий розовый шрам продолжал ныть. Мне не следовало улыбаться её безобидному флирту и детским дразнилкам. И всё же её комментарии по поводу ужина стали одной из моих любимых частей дня.

Она была до ужаса честна в оценке своей стряпни и порой становилась самонадеянной, когда её «победная серия» из вкусных блюд затягивалась дольше двух дней. На третий её быстро приземляли: напоминали, что хотя она готовит неплохо, до мастера ей далеко. Обычно это заканчивалось тем, что она скребла содержимое своего чудовищного творения прямо в мусорку и ела тарелку хлопьев.

В одиночестве её любознательная натура росла, и она часто задавала мне вопросы о себе, о детях и о том, как сильно она хотела бы, чтобы её навестила Джада, если бы я когда-нибудь позволил.

Странно, что она редко упоминала сестру, но, зная Винченцу Веро, я пришел к выводу, что в этом нет ничего удивительного.

Их семейная динамика была своеобразной. Мне казалось любопытным, что после того первого визита Винченца не пыталась узнать, где находится сестра. Будь на месте Виттории Джада, я бы разнес этот чертов дом голыми руками, лишь бы добраться до неё. Мне было трудно понять, как эти двое вообще ладят. Виттория была предана сестре, несмотря на все её недостатки, а Винченца... казалось, она двинулась дальше, ни разу не вспомнив о Виттории.

Мне это не нравилось. Это была полная чушь. Но пока моя жена оставалась в стороне, это было не моё дело.

Чем ближе был вечер, тем сильнее беспокойное нетерпение ворочалось в паху. Я следил за тем, чтобы к одиннадцати тридцати быть в безопасности своей спальни, потому что именно тогда обычно начиналось её представление. Я сидел, прислонившись к изголовью, с простыней, небрежно накинутой на нижнюю часть моего обнаженного тела, с телефоном в руках, ожидая своего приватного шоу.

Я не был готов к той первой ночи. На самом деле, я всё еще был в офисе, когда она раскинулась на кровати, полностью открываясь мне, и коснулась своего сладкого маленького тела. Мой взгляд затуманился, когда она погрузила пальцы в свою красивую розовую киску и потерла набухший бугорок. Мои пальцы впились в телефон с такой силой, что, казалось, я могу сломать его пополам. В благоговении я смотрел, не мигая, впитывая каждую мельчайшую деталь. А потом она выдохнула моё имя, и, черт возьми, у меня потекла смазка. Она держала меня в плену. У меня даже не было шанса запереть дверь, когда я неловко боролся с ремнем, дергал молнию, а затем полез в штаны, вытаскивая член. Не помню, чтобы я когда-нибудь был так возбужден. Я пытался не спешить, водя рукой вверх и вниз по пульсирующей, разгоряченной длине, но в итоге проиграл битву.

Я кончил. Дважды.

Она была невероятна. И пока я сидел там, одурманенный экстазом, со спермой на костяшках пальцев, забрызгавшей мою рубашку, я понял, что она делает, дразня меня. Было

Медленно, день за днем, она ломала мою защиту. Не знаю, сколько еще я смогу выдержать.

В одиннадцать тридцать четыре Виттория вышла из ванной в белых кружевных трусиках и подходящем бралетте (Бралетт — это лёгкий, мягкий бюстгальтер без косточек и жестких фиксирующих вставок)на тонких бретелях. Она подошла к кровати и взобралась на неё, медленно ползя на четвереньках и давая мне отличный обзор на её округлую задницу. Она легла с тихим вздохом, и я внимательно наблюдал, как она положила руки на голый живот. Когда она просунула пальцы под резинку белья, она спросила:

— Ты здесь, малыш?

Это было абсурдно.

Моя жена держала меня в железной хватке. Я был поглощен ею, днем и ночью, и как только я думал, что в безопасности, пока сплю, она проникала в мои сны.

— А где мне еще быть,topolina? — ответил я хрипло, моя рука уже была под простыней, сжимая пульсирующий член. Я провел большим пальцем по капле предэякулята, растирая её по головке.

Никто из нас не продержался долго, но когда мы кончили, мы сделали это вместе. И мне это понравилось.

Мне, черт возьми, этооченьпонравилось.

Глава 15

Элитное шампанское

Виттория

Из всех дней, что я провела в Нортпорте, сегодняшний был однозначно лучшим. Входя на кухню с глупой улыбкой на губах, я поставила коробку на стойку и задалась вопросом: как, черт возьми, мы прошли путь оттогдаксейчасза такой короткий срок?

Всё началось еще вчера вечером. После десяти чувственных ночей, проведенных в изучении собственного тела, я могла с уверенностью сказать, что открыла в себе вещи, которые удивили даже меня. Одно из открытий: мои соски оказались невероятно чувствительными, и я могла кончить, просто играя с ними. Мои губы часто пульсировали, когда я вспоминала голодные поцелуи мужа. И каждый раз, когда я была готова коснуться небес, я представляла себе только одно: выражение лица Этторе в момент, когда он кончал, — именно это всегда сбрасывало меня с обрыва. Кроме того, к настоящему моменту стало совершенно очевидно, что я, по сути, тайный эксгибиционист.

Кто бы мог подумать?

В этой роли было что-то необычайно дерзкое и в то же время странно безопасное. Всю свою жизнь я боялась только одного — быть отвергнутой. Но здесь, в своей спальне, такого шанса не было. Оставалось вопросом, действительно ли за мной наблюдают, но даже если Этторе не смотрел, я всё равно выступала для него. Причем с большим энтузиазмом.

Но вчерашняя ночь превзошла все остальные. Когда шоу закончилось и я лежала с широко открытыми глазами, тяжело дыша и поражаясь тому, как быстро мне удалось пройти путь от начала до конца, я изумленно выдохнула:

— Вау. Это было... — Мой мозг превратился в кашу. — Неожиданно. Сюрприз, но приятный. Это был оргазм высшей пробы. Лучший на данный момент. Прямо как элитное шампанское. — Чувствуя легкое головокружение, я выпалила: — Ого.

А когда я встала и направилась в ванную, чтобы привести себя в порядок, я вымыла руки и подразнила мужа игривым:

— На твоем месте я бы волновалась. — Я подняла влажную руку и пошевелила пальцами перед зеркалом. — С такими пальчиками я начинаю сомневаться, нужен ли ты мне еще.

Поэтому, когда на следующее утро я вынесла Марко чашку кофе с вежливой улыбкой и радостным «Доброе утро», я была слегка ошарашена, когда он взял чашку, но протянул мне дорогой на вид матовый черный пакет. Я осторожно взяла его, спросив: «Что это?» Он был довольно тяжелым.

Марко отпил кофе и легко пожал плечами:

— Без понятия. Привезли рано утром.

Интересно.

Сгорая от любопытства, я села на верхнюю ступеньку и выудила из пакета черную прямоугольную коробку. У неё были золотые петли, а на передней стороне — золотой символ пик с тиснением буквы «А». Когда я поставила коробку и открыла её, внутри, на черном бархате, лежала золотая бутылка. Я тихо спросила:

— Что это?

Марко присвистнул:

—ЭтоArmand de Brignac. — Я непонимающе посмотрела на него. — «Туз пик». — Он пожал плечами. — Брют. — Я вопросительно подняла брови, и он слегка вздохнул, видя мое очевидное невежество. — Шампанское.Дорогоешампанское.

Как только он произнес эти слова, у меня отвисла челюсть. Я подняла роскошную бутылку перед лицом, разглядывая её, и изумленно прошептала:

— Элитное шампанское.

Внутри всё перевернулось.

Ну, кажется, на один вопрос я получила ответ.

Теперь это было неоспоримо: Этторе действительно наблюдал за мной.

На моем лице расплылась медленная улыбка, но брови сошлись к переносице.

Как он это провернул?

Даже находясь в радиомолчании, в полной изоляции, он флиртовал со мной, и довольно успешно.

Я не могла не восхититься.

Марко прищурился, глядя на меня:

— Чувствую, что упускаю важную часть истории. Я вообще хочу знать, в чем дело?

Я покачала головой, но улыбка не исчезла. Я немного смутилась, ответив:

— Это личная шутка.

Марко удивленно поднял брови:

— У вас с Тором теперь есть общие шутки?

Бутылка сверкала на солнце. Внезапно грудь расширилась, и дышать стало так легко.

— Похоже, что так.

Я занесла бутылку в дом, вынула её из коробки и аккуратно поставила в холодильник. Я осторожно закрыла дверцу и выдержала небольшую паузу, прежде чем произнести вслух:

— Я знаю, что заслужила его, но приберегу для того момента, когда ты приедешь в гости.

Моя мягкая улыбка на мгновение увяла. Счастье немного померкло, когда я спросила:

— Ты ведь приедешь, правда?

Сердце словно сжало тисками, и я почувствовала, как моё эго растворяется в лужице у моих ног, когда я почти взмолилась:

— Пожалуйста, приезжай.

Дни шли, и мы приближались к середине апреля. Стоял прекрасный, теплый день.

Я услышала, как открылась входная дверь, когда начала спускаться вниз.

— Марко? — Мои волосы всё еще были влажными после душа. Я провела по ним пальцами, и милое цветочное платье с длинными рукавами прилипло к бедрам, пока я окликала его: — Раз уж ты на кухне, не мог бы ты налить мне чашку? — Все еще

Босиком, в легком настроении, я даже не подняла головы, войдя на кухню, но заметила высокую фигуру у стойки. Не останавливаясь, я проплыла к шкафчику у холодильника, открыла его и вытащила две десертные тарелки.

— Я отрежу тебе кусочек торта. — Я закрыла шкафчик и добавила: — Он шоколадный. Я уверена, что где-то накосячила, поэтому он немного плотноват, но это всё еще торт, так что я бы оценила его на шестерку. Семерку, если ты чувствуешь себя щедрым...

Когда я повернулась и мой взгляд упал на него, дыхание перехватило. Руки бессильно упали, и тарелки полетели вместе с ними. Сердце дрогнуло. Мне потребовалось много времени, чтобы обрести голос, но когда это удалось, я смогла лишь хрипло выдохнуть:

— Привет.

О Боже.

Он был еще красивее, чем я помнила. Этторе стоял высокий, ноги слегка расставлены, руки перед собой, он играл со своим обручальным кольцом.

Он здесь.

У моего мужа был безупречный вкус, и это проявлялось в его стиле. Безупречно одетый в черный приталенный костюм-тройку, он своими тяжелыми взглядом прошелся по мне с головы до ног, и клянусь, я почувствовала это — как нежное прикосновение по всему телу. Когда он начал двигаться, звук каждого выверенного шага заставил мой желудок сжаться. Он стал обходить стойку, и сердцебиение участилось.

Казалось, некоторые вещи не изменились. То, как сильно я на него реагировала, было одной из них.

Он здесь.

Напряжение между нами росло, тарелки со звоном стукнулись в пугающе тихом пространстве, когда я неуклюже поставила их обратно на стойку позади себя. Когда он остановился, небрежно прислонившись к кухонному острову, наблюдая за мной из тени своих глаз, я выдохнула:

— Ты здесь.

И как раз когда он открыл рот, чтобы ответить — наверняка что-то остроумное и едкое, — я не знаю, что на меня нашло. Он, казалось, предвидел мое движение, потому что, когда я бросилась на него, он поймал меня в воздухе без малейших усилий. Я обхватила его шею руками, а ноги заплела вокруг его стройной талии. Он подхватил меня под ягодицы, притягивая вверх, и когда он опустил лицо, я подняла свое. Наши губы встретились в голодном, всепоглощающем поцелуе, который испортил бы для меня любой другой поцелуй в будущем. Мои ладони скользили по его сильным плечам, вверх, мимо шеи, а затем я уже держала его лицо в руках, готовая к войне, если он решит отказать мне в своих губах.

К счастью, этого не произошло. Тем более, когда он простонал мне в рот, и его язык проник внутрь, нежно поглаживая мой.

Моя киска сжалась в предвкушении, и когда он держал меня одной рукой, а другой начал возиться с ремнем, я помогла ему, положив локти на его плечи и поддерживая себя, пока он пытался освободиться. Это заняло больше времени, чем я надеялась, и я отстранилась на секунду, чтобы прошептать прямо в губы:

— Позволь мне помочь.

Рука на моей заднице сжалась, и он собственнически произнес:

— Не вздумай, черт возьми, отстраняться. Ты у меня именно там, где я хочу. — Я услышала звон его ремня, затем опускание молнии. Он слегка подбросил меня на руке, прежде чем запустить пальцы под мое платье. Он сдвинул мои трусики в сторону и громко застонал, когда его ищущие пальцы обнаружили, что я уже мокрая. Я улыбнулась в поцелуй, и когда он прикусил мою нижнюю губу, выражение моего лица стало отрешенным, а бедра подались вперед. Я почувствовала жесткий жар его члена, когда он примерился, а затем он поднял руку к моему подбородку, сжав его пальцами так сильно, что они впились в кожу. Он посмотрел мне глубоко в глаза, дьявольски возбужденный, и прорычал: — Моя малышка всегда готова для меня, не так ли? — Я попыталась кивнуть, несмотря на его хватку, и Этторе был доволен моими стараниями. — А теперь, — сказал он с холодным блеском в глазах, — бери член папочки.

Он начал опускать меня, и когда головка прорвала вход в мою киску, я издала дрожащий вздох. Прошло много времени, и я забыла, какой он толстый. Мы были очень плотно прижаты друг к другу. Частично войдя, я сфокусировала взгляд на его глазах и не отрывала его. Я медленно моргала, пока он проталкивался еще дальше, растягивая меня, и в этой позиции он казался невероятно глубоко.

Это было слишком. Он был слишком.

Он нажал мягким поцелуем на мои расслабленные губы:

— Ты так хорошо справляешься, детка. Еще немного. Ты можешь это принять.

Одним финальным толчком он вошел в меня до самых яиц, и когда я распахнула глаза, обнаружила, что его суровый взгляд немного смягчился. Этторе прижался своим носом к моему, закрыл глаза, и мы долго дышали друг в друга, связанные воедино. В этот момент тишины я чувствовала каждое его движение и пульсацию. Я ожидала, что он будет трахать меня безжалостно, но впервые с момента нашего свадебного поцелуя Этторе был нежен со мной. Он коснулся своими губами моих и целовал меня нежно, снова и снова, прежде чем слегка пососать мою нижнюю губу.

Пульсацию своего пульса я чувствовала повсюду, и, насколько тесно мы были связаны, я знала, что он тоже.

Я позволила ему исследовать мой рот, игриво отстраняясь и улыбаясь в его губы, когда он низко зарычал — явное предупреждение не забирать у него его игрушку. Он оставался прочно внутри меня, пока мы целовались. Я даже не могла найти в себе сил смутиться из-за того, что каждый раз, когда его язык касался моего, моя киска дергалась. Я чувствовала, как из меня сочится влага, просачиваясь между нашими телами.

Он был совершенно разъярен, когда, терзая мои губы, он остановился, чтобы сказать:

— Счастлива теперь? Ты дразнишь и мучаешь меня, а у меня есть предел. Я провел больше времени с рукой на своем члене за последние два месяца, чем за всю свою чертову жизнь. Я всего лишь мужчина, Тори. — Он прикусил мои губы. — Что, черт возьми, ты со мной делаешь? Ты как проклятый наркотик. — Наши рты слились в горячем, влажном поцелуе, который громко чавкнул, когда он отстранился, чтобы признаться: —

Я не была наркотиком. Это был он. И я счастливо улыбнулась, впитывая его, купаясь в этом кайфе.

— Так не останавливайся, — был мой хриплый ответ.

— Я не смог бы, даже если бы попытался.

Сырая честность между нами была освежающей.

Когда он развернул нас, ощущение прохладной дверцы холодильника на моей спине вызвало мурашки по всему телу. Используя поверхность из нержавеющей стали как опору, он наблюдал за моим лицом, медленно выходя и снова входя, и я почувствовала, как электрический ток пробежал по пучку нервов между моими ногами.

Я мечтала об этом неделями. Он был моей самой большой фантазией, воплощенной в жизнь.

Он вытащил и снова вошел, на этот раз сильнее, и я тихо застонала, наслаждаясь тем, как мое тело растягивается, чтобы вместить его. Туда-сюда, снова и снова, набирая обороты, пока Этторе трахал меня медленно, но уверенно, глядя мне в глаза. Постепенно я тонула в желании. И он не останавливался. Он поклонялся мне. Он прижал лицо к моей щеке и выдохнул:

— Ты такая чертовски красивая, что у меня сердце болит.

Святое дерьмо.

Как я могла сопротивляться ему, когда он говорил такие вещи?

Наша короткая история насилия означала, что я сопротивлялась, и я не думаю, что влюбилась в Этторе именно в этот момент, но это было ближе всего к этому чувству. Я никогда не чувствовала себя ближе к человеку, чем прямо сейчас.

Он потребовал от меня:

— Скажи мне, что ты моя.

И я ответила:

— Я твоя.

Он приложил свой лоб к моему виску и прорычал:

— Ты принадлежишь мне.

Разве это когда-либо ставилось под сомнение?

Я не чувствовала ни капли трепета, когда произносила эти слова:

— Я принадлежу тебе.

То, как он вздрогнул, когда наши тела разошлись, а затем снова соединились, подсказало мне, что он тоже принадлежит мне.

— До самой смерти и после.

— Всегда, малыш, — прошептала я в его губы, и в этот раз, когда наши губы соприкоснулись, это чувствовалось глубже, чем похоть. Глубже, чем всё, к чему я привыкла.

Это было похоже на возвращение домой.

Его бедра ускорили темп, и внезапно этого стало недостаточно. Этторе прижался к мне, твердо, пока мое тело не оказалось в ловушке против его. Его торс был вплотную к моему, я чувствовала, как бьется его сердце, и, глядя в его ледяные глаза, я увидела что-то.

Искру тепла. И я присвоила её. Она была моей.

Мой муж трахал меня, всё сильнее и сильнее, и когда я почувствовала, как начинается это восхитительное волнение, я потянулась между нами и коснулась себя. Этторе заметил. Наши лбы встретились, и мы вместе посмотрели вниз. Вид его длинного, толстого члена, входящего в меня, был достаточен, чтобы вызвать спазм, и это заставило Этторе зашипеть, а его бедра — дернуться в такт.

Пока я терла чувствительный бугорок между ног одними пальцами, другие вцепились в материал на его плече, держась из последних сил, пока он вбивался в меня. Мое тело подпрыгивало с каждым толчком, и вскоре моя голова откинулась на холодную дверцу холодильника:

— О, черт.

Моя узкая киска сжалась вокруг него, и он прикусил, а затем засосал мою ключицу:

— Черт, да, малыш. Кончай для меня. Позволь мне почувствовать это, когда накроет.

Я уже висела над обрывом. Не потребовалось много времени, чтобы сорваться вниз.

Мои кончики пальцев твердо нажали на клитор, и когда я сменила круговое вращение на быстрые движения из стороны в сторону, мои глаза закрылись, а нижняя часть живота напряглась. Через секунду мой позвоночник вытянулся, рот открылся, и я громко ахнула, когда это ударило меня.

Мое ядро судорожно пульсировало вокруг него, словно тугая перчатка, доящая его член, и Этторе громко зашипел, вталкиваясь в меня, удерживая себя глубоко внутри. Рука, сжимающая мою челюсть, напряглась, он прижался ртом к моей щеке и с силой притерся ко мне. Будучи так глубоко связаны, он с трудом дышал, и его тихое бормотание: «О, да, малыш. Вот так. Я так горжусь тобой. Ты такая приятная», заставило мои руки обвить его шею, прижимая его ближе и тихо мяукая.

Его дыхание стало тяжелым:

— Скажи мне, что хочешь моего семени.

Я хотела. Больше всего на свете:

— Я хочу его, — выдохнула я.

Этторе застонал:

— Господи.Черт. Я собираюсь наполнить тебя.

— Дай его мне, — взмолилась я.

— Ты такая хорошая девочка.Мояхорошая девочка. — Он нажал коротким поцелуем на мои приоткрытые губы. — Прими его, малыш.

Не прошло и секунды, как его тело стало твердым и непоколебимым, и когда его член начал дергаться и он начал кончать, это длилось так долго, что я подумала, он не сможет остановиться. Его пальцы болезненно сжали меня, когда он потерял контроль. Этторе остался бездыханным, и когда всё наконец закончилось, он издал дребезжащий звук, глубоко вдыхая и громко хрипя. Он держал меня, закрыв глаза, с выражением, которого я никогда раньше не видела на его лице.

Оно было мягким, что смотрелось неестественно на нем.

Без усилий он перенес меня к кухонному острову, посадил на край, затем дернул за юбку, задирая её высоко. Он развел мои ноги, и когда он посмотрел вниз на мою нежную розовую киску, мои щеки вспыхнули. Мой муж открыто смотрел, протянул руку и бесстыдно раздвинул мои губы двумя пальцами.

Я затаила дыхание, пока он наблюдал, как его семя вытекает из моей узкой дырочки, и выражение его лица было выражением чистого мужского удовлетворения.

Мой взгляд опустился. Смущенная, я выдавила слабую улыбку и поддразнила:

— Ты пытаешься сделать меня беременной, дорогой муж?

Это была шутка, поэтому я ожидала смеха. Вместо этого я получила холодный взгляд и что-то в его глазах, подозрительно похожее на вину.

— Погоди, — я посмотрела вниз на густую белую сперму, сочащуюся из меня, затем снова на него. — Ты что, правда?

Глава 16

Нарушения

Виттория

Мое сердце остановилось, когда Этторе просто произнес с той своей раздражающе безразличной интонацией:

— Разве это было бы так плохо?

Я не знаю. Мой мозг временно перестал функционировать.

Он добавил:

— Ты не хочешь детей?

Сердце ушло в пятки.

Тихо и растерянно я ответила сдержанно:

— Мне казалось, у меня их трое.

Его выражение лица не изменилось, но челюсть напряглась, и я не знала, что об этом думать.

— Послушай, может, мы поговорим об этом позже.

Позже?

Я смотрела на него немигающим взглядом, медленно сводя ноги и поправляя платье.

— Нет. Я думаю, мы должны поговорить об этом сейчас.

Прошел напряженный момент.

Он не выглядел довольным, но впервые я не стала потакать его желаниям. Я стояла на своем.

— Хорошо. — Этторе заправил одежду обратно в брюки и говорил прямо во время процесса застегивания молнии и пуговиц: — Между моей семьей и твоей нарастает сильное напряжение. Я думаю, каждое из наших… — он, казалось, подбирал подходящее слово, — наших нарушений было бы прощено, если бы у нас было что-то, что объединило бы нас. Всех нас.

Ясно.

Это было почти шепотом:

— Например, ребенок.

— Никто бы не задал лишних вопросов, если бы я вернул тебя, если бы… — он бросил взгляд на мой живот.

Я задумалась об этом. Этторе представляет меня своей семье и моей собственной, с раздутым животом и его рукой вокруг моей талии. Его семья была бы в восторге, без сомнений. Но моя семья? У меня остался только один человек, который все еще признавал меня, и Винченца бы просто впала в ярость.

Давление в голове усилилось, и язык словно распух, когда я тревожно спросила:

— А что, если этого не случится? — Его губы сжались, и я запаниковала еще сильнее. — Что, если я не забеременею? Тогда что? Что это значит для меня? Я просто застряла здесь навсегда, отбывая этот срок, пока мой муж приходит, чтобы сбросить напряжение, когда ему заблагорассудится?

И этот парень… У него хватило наглости огрызнуться:

— Это несправедливо.

Мои глаза расширились на секунду, прежде чем сузиться, глядя на него:

— Несправедливо? — пробормотала я, а затем медленно повторила: — Несправедливо? — Я подняла брови. — Не думаю. — Я соскочила со стойки и сделала два шага назад, на безопасное расстояние, выплескивая то, что копилось во мне с того самого дня, как меня оставили здесь: — Знаешь, что несправедливо? Несправедливо то, что человек, убивший моего отца, разгуливает на свободе, пока меня держат в заточении за простое царапину. — Еще шаг назад. — Несправедливо умолять о внимании того самого человека и чувствовать такую сильную вину из-за желания быть рядом, пока он использует меня как пешку, манипулируя на каждом шагу, пытаясь зачать ребенка, даже не поговорив со мной об этом.

Что ж, по крайней мере, у него хватило благородства выглядеть пристыженным. Должно быть, я звучала очень разочарованно, когда грустно произнесла:

— Господи. Я человек, Тор.

Его губы сжались в тонкую линию:

— Я в курсе, — был его холодный ответ.

— Тогда, может быть, начнешь относиться ко мне как к человеку?

Прежде чем он успел ответить, я уже уходила, направляясь вверх по лестнице в ванную. Я чувствовала себя такой грязной. Мне нужно было смыть его с себя.

Когда я закончила, я вышла из ванной, завернувшись в полотенце, и обнаружила, что он сидит на краю кровати, глядя на свои руки — вылитый поверженный человек. Я ненавидела то, что при виде его таким мое сердце смягчалось, а потребность подойти к нему делала меня слабой.

Мой голос стал тише, когда я заговорила снова:

— Зачем ты приехал?

Он даже не удостоил меня взглядом:

— Потому что ты позвала. — Казалось, он и сам был сбит с толку этим фактом.

Сердце сжалось от боли. Он выглядел уставшим. Даже уязвимым. И это было то, что я понимала слишком хорошо. С тихим вздохом я подошла и села рядом с ним. Я пододвинулась ближе, пока наши бедра не соприкоснулись. И тогда я посмотрела на него и увидела, что он уже смотрит на меня.

Так много прошло между нами. Так много можно было сказать одним взглядом. Шквал эмоций пронесся туда и обратно — обида, желание, гнев, тоска — и я чувствовала себя настолько подавленной, что не могла удержаться от того, чтобы повернуться, протянуть руку и нежно коснуться его щеки. Он позволил мне притянуть его к себе, и я поняла, что он удивлен нежным поцелуем, который задержался на его губах.

Когда я отстранилась, глаза Этторе сузились от подозрения. И это убило меня.

Как печально, что я не могла даже поцеловать своего мужа без страха недоверия.

Подняв руку, я осторожно коснулась складки между его бровями, разглаживая её, грустно улыбнулась и тихо произнесла:

— Ты хочешь сделать мне ребенка, но не можешь даже принять мои поцелуи, не выискивая скрытых мотивов.

Я увидела это. Тот самый момент, когда он понял, что я права. Выражение лица Этторе стало мрачным:

— Думаю, можно сказать, что у меня проблемы с доверием.

Он сказал это так серьезно, с легким оттенком злости, что после момента напряженной тишины на моих губах появилась улыбка. Мой ответ был смиренным:

— Аналогично.

Сдержанная улыбка, появившаяся на его лице, была прекрасной. Она отозвалась в моей душе, и воздух вокруг нас изменился. Воспользовавшись тем, что настроение стало легче, я накрыла его руку своей и сжала:

— Я хочу домой.

Его пальцы сжались вокруг моих. Он провел большим пальцем по моим костяшкам, и это действие резко контрастировало с жестким словом, которым он ответил:

— Нет.

Глядя на его красивое лицо, на эти губы, которые целовали меня до потери сознания, легко было забыть, что этот человек опасен. Я знала, что лучше не настаивать. Нужно выбирать битвы.

Мое лицо поникло, и я тихо спросила:

— Когда я смогу?

Его: «Когда отбудешь свой срок», — было холодным и отстраненным. Я старалась не показывать, как сильно это ранило, пытаясь отстраниться, но резкий рывок за руку заставил меня оказаться у него на коленях, и тут он взял мое лицо в свои ладони. Он заставил меня посмотреть на него. Его глаза немного смягчились, когда он сказал:

— Просто продолжай вести себя хорошо. Продолжай быть моей хорошей девочкой, ладно?

Я не могла скрыть грусть, когда слегка кивнула. Он тепло поцеловал меня, и,

Когда он ушел поздно той ночью, я чувствовала себя так, словно меня разрывают на части изнутри.

Дни шли. Я скорбела из-за его ухода, но вскоре вернулась к своей привычной рутине. Я делала так, как он просил, и днем играла роль «хорошей девочки», а по ночам вела себя плохо в своей постели, выкрикивая его имя в надежде, что это вернет его ко мне.

Я сбилась со счета дней. Я часто фантазировала о муже. Эти фантазии превращались в сны, и иногда я могла чувствовать его присутствие. Порой казалось, что он был здесь на самом деле. И сегодня ночью мне снился самый чудесный сон. Было уже поздно, когда Этторе вошел в комнату. Он разделся и приподнял простыни. От прохладного ветерка, коснувшегося моего обнаженного тела, по коже побежали мурашки, когда он скользнул в постель позади меня. Мои соски напряглись, когда его теплые руки обвились вокруг меня и легли на мой живот. И когда я начала двигаться навстречу твердой линии его эрекции, он опустил голову и принялся осыпать мягкими поцелуями мое плечо и шею. Я подалась бедрами назад и тихо застонала. Рука, обнимавшая меня за талию, напряглась, когда он коснулся меня там, подушечками пальцев проверяя мою готовность.

— Проснись, Тори.

— Нет, — простонала я.

Зачем мне просыпаться от такого чудесного сна?

Чувствуя себя так, как в тот момент, я не хотела просыпаться никогда. Но когда головка его члена проникла в мое узкое, влажное отверстие, я вздрогнула и проснулась. Я попыталась повернуться, чтобы взглянуть на него, но он удержал меня, крепко обхватив рукой, затем поцеловал место прямо под моим ухом и прошептал: «Всё хорошо. Это я. Я здесь, малыш». Еще один мягкий поцелуй. «Просто позволь мне позаботиться о тебе».

Мое тело расслабилось в его объятиях, а пальцы впились в простыни, когда он вошел в меня — до самого конца, без единой паузы.

Это была ночь медленного, упоительного секса. Осознанного секса. Это не были два человека, использующие друг друга ради разрядки. Это было созидание чего-то большего. Восхищение. Обожание. Называйте это как хотите. Но то, что он был здесь, имело огромное значение. Вместе мы перестраивали всё заново.

Как истинный джентльмен, он убедился, что я кончила, прежде чем излиться внутри меня. Я чувствовала, как быстро бьется его сердце у меня за спиной, и была уверена, что он чувствует мое, когда прижимался губами к месту, где пульсировала вена. В тишине и покое мы черпали силы друг в друге, впитывая тепло партнера. Каждому из нас это было нужно, чтобы напитать наши души.

Наши пальцы переплелись, и я просто обязана была сказать: «Я хочу домой».

Его запоздалый ответ не был таким резким, как в прошлый раз, но его сонное «еще нет» все равно укололо.

Ладно. «Еще нет» — это уже шаг вперед по сравнению с категоричным «нет», пусть и небольшой.

Я должна была ценить те победы, которые мне удавалось одержать. Это был прогресс, а времени у меня было предостаточно.

К моему счастью, терпения у меня было хоть отбавляй.

Прошли недели, и визиты Этторе стали чаще. Каждый раз, когда он заставал меня врасплох, я не могла стереть глупую улыбку с лица. Эта улыбка часто передавалась через наши жадные поцелуи. Да, мы всегда заканчивали обнаженными, в объятиях друг друга, но это был не просто секс. В каком-то смысле все стало довольно обыденно и куда менее суматошно, чем раньше. Он приносил мне цветы, итальянские сладости, а иногда готовил для меня. Поскольку наше время было ограничено, мы всегда старались поддерживать легкие разговоры, пытаясь уйти от тяжести нашего прошлого. Мы открывали бутылку вина и сидели на полу, в темноте, купаясь в лунном свете. Мы болтали о мелочах. О том, что нам нравится, а что нет.

Это было то самое первое свидание, которого у нас никогда не было.

Мы сидели молча, держась за руки. Он прижимал меня к себе, и мое сердце сжималось от боли, когда он прижимался губами к моему виску — просто так, без причины.

Как бы нелепо это ни звучало, мне было страшно видеть его таким, быть здесь с ним таким образом. Было куда легче называть его зверем, когда я верила, что он не человек. Я видела этого мужчину в его худшем проявлении. Но теперь все изменилось. Я узнала, что Этторе может быть нежным, если ты не угрожаешь его жизни. Он был ласков так, что это меня удивляло. И, как и я, он был связан долгом.

Терзаемая противоречиями, я молча разбиралась в своих мыслях и чувствах. И, как оказалось, пришла к шокирующему выводу: несмотря на все то, что мы сделали, чтобы причинить друг другу боль, мы были всем, что у нас осталось. И я была опасно близка к тому, чтобы влюбиться в собственного мужа.

Целуясь, казалось, целую вечность, я отстранилась, чтобы заглянуть прямо в его тяжелый взгляд, когда произнесла слова, которые, как он знал, прозвучат:

— Я хочу домой.

Долгая пауза ответила мне раньше, чем он сам.

Он изучал мое лицо, и когда он потянулся ко мне, я закрыла глаза. Он нежно убрал выбившуюся прядь волос за ухо и наклонился. Он прижал свои теплые, полные губы к моей щеке, позволяя поцелую задержаться. А затем сказал то, от чего мое сердце подпрыгнуло:

— Скоро.

О Боже мой.

Скоро.

Скоро.

Это маленькое слово было огромным контрастом к «Нет» и чуточку лучше, чем «Еще нет». И хотя я старалась изо всех сил не показывать этого, я видела, что он почувствовал мое ликование. Я узнала это наверняка, когда он откинулся назад, плашмя на ковер, закинув руки за голову, посмотрел на потолок и сказал:

— Я хочу, чтобы твой рот был на мне. — У меня все внутри перевернулось, когда его глаза потемнели, и он произнес эти грубые слова вслух: — Соси мой член.

Черт возьми.

Я бы никогда не призналась в этом вслух, но мне нравилось, когда он отдавал мне приказы в таком тоне.

Не знаю, что это говорит обо мне.

Я сделала то, что он

Он трахал мой рот, а затем кончил с содроганием и рыком, и когда он выплеснул свое соленое подношение на мой язык, я жадно проглотила его.

Я была в отчаянии, пытаясь доставить ему удовольствие.

Все менялось. Я чувствовала это.

Поэтому, когда на следующее утро я проснулась, одна, но довольная, я с радостью выпрыгнула из постели. Я почистила зубы, затем скользнула в душ, напевая песню, слова которой забыла. Я быстро оделась, натянув кремовые атласные трусики и подходящий бюстгальтер, прежде чем натянуть на ноги потертые джинсы и застегнуть прозрачную белую блузку. Я собрала волосы в высокий хвост, нанесла гигиеническую помаду на свои распухшие от поцелуев губы, а затем вышла из ванной с маленькой улыбкой, чей срок жизни оказался короче, чем у мухи.

Все ящики были открыты. Все они были пусты. А движение в коридоре привлекло мое внимание. Марко нес два чемодана вниз по лестнице, и я впала в настоящую панику.

Какого черта?

Мое горло сжалось, а колени задрожали. Я подняла руку к стене и прохрипела:

— Что это такое?

Все шло так хорошо. Я не понимала.

Стараясь не свалиться кубарем вниз по лестнице, я крикнула вслед Марко:

— Что происходит? Куда я еду?

Нет.

Он наконец делает это. Ты, чертова дура. Пара поцелуев, и ты повелась.

Нет, нет, нет.

Он сыграл с тобой, а ты в него влюбилась.

Черт. Это происходило. Он наконец избавлялся от меня.

Мои глаза расширились от страха:

— Что я сделала? — Но Марко просто продолжал идти. — Поговори со мной. Что я сделала? — Я смотрела, как он сносит чемоданы в вестибюль, и, не останавливаясь, он двинулся прямо к входной двери. Мое сердце подступило к горлу, и я была на грани слез, когда прокричала дрожащим голосом: — Марко, пожалуйста. Что ясделала?

Не раздумывая, я бросилась вниз по остаткам лестницы и выбежала следом за ним. И когда я увидела, куда Марко несет мои чемоданы, я замерла на месте, босая.

— Откуда столько шума? — Этторе стоял на дорожке, глядя на меня со знающим выражением лица. Одна бровь приподнялась, когда он произнес с притворным безразличием: — Я думал, ты хотела домой.

О Боже мой.

Мое сердце колотилось в груди.

ОБожемой.

Мои губы дрожали, когда я сорвалась с места и побежала к нему. Я прыгнула, и он поймал меня, прижимая к себе. Я обхватила его за талию ногами, закинула руки ему на шею и крепко обняла, громко всхлипывая. Этторе отстранился, чтобы посмотреть на меня. Он взял мое лицо в ладони, приблизил свое к моему и любяще поцеловал сквозь мои слезы. Переполненная эмоциями, я одновременно смеялась и плакала, и когда мы отстранились, Тор свободной рукой нежно вытер влагу с моих щек.

— Готова ехать? — тихо спросил он.

Из меня вырвалось, когда я ответила сквозь всхлип:

— Да.

Мой муж не улыбался открыто, но его глаза улыбались. Как маленького коалу, он нес меня на руках, пока мы шли. Я беззаботно положила голову ему на плечо, пока он подносил меня к пассажирскому сиденью автомобиля. Я позволила ему опустить меня на землю и помочь мне сесть. Он пристегнул меня, закрыл дверь и вернулся на водительское место. Он скользнул внутрь, завел машину и выехал с подъездной дорожки.

И я бросила последний взгляд на свою тюрьму.

Марко стоял на крыльце со скрещенными на груди руками, выглядя как крутой парень. Но я могла бы поклясться, что на его губах играла едва заметная улыбка.

Когда я лениво помахала рукой, он ответил тем же.

И с последним взглядом мне в голову пришла мысль: несмотря на то, что дом был прекрасен, я поклялась прямо тогда, что умру, прежде чем когда-либо вернусь в Нортпорт.

Глава 17

Целая миска дерьма

Этторе

Приходилось признать: наблюдать за тем, как моя двенадцатилетняя дочь «сверлит» взглядом Витторию, пока они сидят на разных концах стола, было весьма занимательно. Мальчишки засиделись ровно настолько, чтобы заново представиться своей мачехе, а потом тут же исчезли. Но Элла… Элла хотела, чтобы Виттория страдала. И начала она с холодного вопроса:

— А где твоя обувь?

Со своего места за кухонным островом я позволил им самим во всем разобраться.

Виттория посмотрела на свои босые ноги и ответила с легким смешком:

— Я торопилась. Кажется, я их оставила позади.

Элла сухо кивнула:

— Понятно. Я просто подумала, судя по тому, как ты одета, ты можешь позволить себе любую пару.

Оу.

Виттория посмотрела на меня широко раскрытыми, хлопающими глазами, а едва заметная ухмылка Эллы подсказала мне, что она добилась именно того, чего хотела.

Моя дочь не собиралась делать этот процесс легким, но пока дело не заходило в крайности, я решил сидеть в сторонке и не вмешиваться. В конце концов, не у меня одного были проблемы с доверием. Элле потребовалось бы нечто большее, чем просто появление в доме молодой жены её отца, чтобы снова начать доверять.

Ее осторожность была оправданна.

У меня было подозрение, что Элла вела бы себя трудно в любом случае, независимо от тех прискорбных событий, что произошли много месяцев назад. Она была предана до самопожертвования, и любила свою мать больше, чем можно выразить словами. Такая преданность означала, что Элла не осмелится сдаться так быстро, потому что посчитает это неуважением к маме.

В тот вечер я пригласил семью, и когда они приехали и увидели Витторию, нервно стоящую в ожидании приветствия, реакция была самой разной.

Джада ахнула, посмотрела на нее, затем на меня, и снова на Витторию. А потом бросилась вперед, чтобы обнять Тори. По удивленному смеху моей жены и её ответному, крепкому объятию было ясно, что они обе счастливы видеть друг друга.

Тем временем отец вошел в дом и поприветствовал внуков поцелуями, объятиями и деньгами, которые незаметно подсовывал им в карманы, когда, как он думал, я не видел. Когда

— Как ты, милая? Поела?

Элла ответила милой улыбкой:

— Я поела.

Эта сладкая улыбка стала язвительной, когда она повернулась ко мне:

— Целую миску дерьма.

Она ушла, и в том, как она это сделала — так похоже на свою мать, — мое сердце сжалось от боли.

Попс посмотрел на её удаляющуюся фигуру и сказал:

— Эта девчонка… ну и язык у неё. Интересно, в кого она такая? — Но через мгновение он сузил глаза, глядя на меня, и осторожно спросил: — Что ты натворил?

Виттория подала голос из дверного проема:

— Не думаю, что дело в нем, скорее во мне.

Мой отец обернулся, чтобы посмотреть на нее. Его брови медленно поползли вверх, а она улыбнулась той самой медово-сладкой улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание:

— Привет, папа Нунцио.

Отец цокнул языком, покачал головой и упер руки в бока:

— Надо было догадаться.

Столько итальянской драмы в одном маленьком человеке.

Он не подошел к ней. Вместо этого он протянул руки, и это стало ударом под дых, когда она бросилась к нему, чтобы снова почувствовать отцовские объятия — пусть даже это был не её родной отец. Мой папа взял её за руки, крепко сжал их и без колебаний сказал ей:

— Он был чертовым медведем целых несколько месяцев. Четыре дня назад он начал улыбаться, и я гадал, что же изменилось. — Он бросил на меня многозначительный взгляд, который выдавал во мне скрытного засранца. — Теперь я знаю.

Я бы возразил, если бы он не был прав. А когда он обнял Витторию по-отечески, поцеловал в лоб и поприветствовал дома, огромный груз упал с моих плеч. На мгновение стало легко, но эта легкость продлилась недолго. Она сменилась тяжестью в животе, когда я увидел, что Виттория закрыла глаза, а её губы дрожат.

В конечном итоге нам придется поговорить. О Винченце и тех неприятностях, что она создает за Высшим столом. О тихой цене, назначенной за её голову. О том, что случилось с её отцом. Обо всем.

Это был наш новый старт, и мы не собирались строить отношения на шатком фундаменте. Нам нужно было быть твердыми. Мне нужно было, чтобы она была твердой ради меня. И глядя на неё сейчас, когда она сидела рядом с моим отцом, держа его за руку так, будто боялась, что, если отпустит, то проснется от этого отчаянного сна, я убедился: для меня она может стать такой женщиной.

Виттория была стойкой.

Я стал свидетелем этой стойкости, когда мой брат появился с опозданием на два часа, вошел в дом без стука и прошествовал так, будто владел этим чертовым местом. Даниэле дошел до кухни, прошагал своей угрюмой задницей к холодильнику, открыл дверь, засунул голову внутрь и спросил с безразличным видом:

— Ну и какие тут новости?

Он дернул галстук и небрежно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, прежде чем открыть бутылку пива. Крышка звякнула, упав на пол. Он поднес холодную бутылку к губам, запрокинул голову и пил целых десять секунд:

— Есть что пожрать, мужик? Я подыхаю с голоду.

Ну что за человек.

— Ты думаешь о чем-нибудь, кроме еды?

Бутылка болталась у него в пальцах, и он оглянулся с озорной ухмылкой:

— Еда. Бабы. Наркотики. Именно в таком порядке.

Боже.

Иногда я задаюсь вопросом, что не так с моим братом. Должно быть, приятно не беспокоиться о тех элементарных вещах, о которых приходится беспокоиться всем нам. Я всегда был к нему снисходителен. Так что, возможно, это моя вина, что Даниэле стал таким.

— Садись. Давай поговорим.

Он уже понял, что что-то не так. Он внимательно посмотрел на меня и — впервые — прочувствовал атмосферу. Его ухмылка исчезла, поведение изменилось, стало более жестким:

— Ты говори. Я постою.

Хорошо.

— Речь о Виттории.

Его ухмылка вернулась, став темнее, чем когда-либо, и мой брат воспользовался возможностью, чтобы сказать:

— Ты наконец готов её отпустить? — Его глаза налились чернотой. — Потому что я могу сделать это за тебя. Позволь мне сделать это за тебя. Скажи слово, и я прямо сейчас сяду за руль. Подожду, пока она ляжет в постель. Она уснет и — бах — никогда не проснется. Легко. — На мгновение возник вопрос о его вменяемости, особенно когда он добавил: — Или я могу заставить её почувствовать это. Я вытащу её из постели за волосы, свяжу и заставлю кричать. Она уйдет испуганной, плачущей и умоляющей. — Он был слишком уж воодушевлен, наклонившись через стойку. — Что предпочитаешь?

Мне стоило невероятных усилий не наброситься на него. Это была моя жена, о которой он говорил.

Хотя я не мог винить его за бессердечие. Он учился у лучших, а меня они называли бессердечным зверем.

— Не думаю, что это понадобится, — прозвучал её холодный, как камень, ответ. Но когда я обернулся к ней, то увидел, что её пробрало до костей от этого детального плана. Она шагнула на кухню и посмотрела на меня: — Ведь так, муж?

Эта твердость в её голосе. Этот немигающий взгляд. Злой розовый румянец на её щеках.

Черт возьми.

Я не думал, что в ней есть такая сила, и в этот момент я наполнился растущей гордостью.

— Не думаю.

Наступила тишина.

— Какого хрена? — Я напрягся от медленного взгляда брата, скользившего по её мягкому, женственному телу. Даниэле повернулся ко мне с выражением полного замешательства: — Ты привез её домой? Уже?

Я собирался ответить, что сам принимаю решения и не обязан отчитываться перед ним, когда он начал качать головой:

— Нет, нет, нет. Я пас. — Он с грохотом захлопнул холодильник, поставил бутылку так сильно, что пиво перелилось через край, и я увидел, как его глаза наполнились гневом. — К черту все это. — Он ткнул пальцем в сторону Виттории, кипя от ярости: — И к черту тебя.

Где-то во время этой короткой вспышки ярости Виттория притянулась ко мне. Она прижалась боком к моей груди, слепо ища защиты, зная, что я сохраню её в

И,Господи.

Она никогда не узнает, что это со мной сделало.

Это пробудило что-то внутри. Древнее чувство собственнической защиты, которого я никогда прежде не испытывал. Даже с матерью моих детей.

Я поклялся защищать её любой ценой.

Моя маленькая жена, может, и выглядела хрупкой и слабой, но все были настолько поражены её нежной красотой, что забывали заметить: под ней она носит тяжелую броню. Я ненавидел думать о том, почему она была ей нужна. Пожалуй, некоторые вещи лучше оставить в покое, потому что если я узнаю, кто ответственен за то, что моя тихая Виттория нуждается в щите, я заставлю их пожалеть о том, что они сами не создали себе такой же.

Моя должность означала, что у меня есть возможность уничтожать людей, и хотя я редко ею пользовался, это не значит, что я не получал непристойное удовольствие, когда делал это. А мой брат сейчас ходил по очень тонкому льду.

Входная дверь с грохотом захлопнулась, и её тело вздрогнуло от этого удара. Я посмотрел на Витторию и сказал бесстрастно:

— Думаю, ты ему нравишься.

Её челюсть сжалась, и я с трудом сдержал смех, когда она съязвила:

— Ага, примерно так же, как осмотр простаты без смазки.

Моя рука легла вокруг неё. Я притянул её мягкость к своему твердому торсу и прижался губами к её виску:

— Он привыкнет.

По правде говоря, я не знал, привыкнет ли он, но это казалось правильными словами.

— Плохо, что я больше беспокоюсь об Элле, чем о Даниэле? — Это заставило меня рассмеяться. Тихий смешок вырвался до того, как я смог его остановить. И когда она сердито посмотрела на меня, слегка шлепнув по груди с требованием: — Что тут смешного? — я заставил свою улыбку исчезнуть, но глаза не могли скрыть веселья.

— Знаешь, что в Элле такого… — Мое небрежное пожимание плечами сопровождалось холодным добавлением: — Она — дочь своего отца.

И когда лицо Виттории вытянулось, я улыбнулся. Улыбка переросла в усмешку, когда она уныло пробормотала:

— О Боже.

Она стояла, заламывая руки, глядя в никуда, с надутыми губами, и я не смог удержаться. Мои ладони обхватили её лицо, я приподнял ей голову и удерживал на месте, пока приближал свое лицо к её. Поцелуй был мягким, но твердым, и когда она со вздохом прижалась ко мне, я понял: она там, где должна быть.

Дома. Со мной.

Зазвонил дверной звонок, но я отказался отстраниться. Через мгновение я неохотно отстранился, но не раньше, чем поставил еще один поцелуй на её полные розовые губы. А потом я снова стал сама серьезность.

— Из-за тебя и твоих… — я устремил свой непреклонный взгляд в её глаза, — …ночных выходок, — её шея вспыхнула, окрашиваясь в самый красивый оттенок розового, — я был вынужден забросить свои дела. Так что в ближайший час я поднимусь в свой кабинет. — Дверной звонок снова зазвонил, и я повернулся на звук: — А ты пойдешь к двери и встретишь гостя.

Она моргнула:

— К двери? Я? Одна?

Иногда она была такой очаровательной.

— Да, — заверил я её. — Теперь это твой дом, topolina (мышка, итал.). — Я начал отходить. Уже повернувшись к ней спиной, я добавил: — К тому же, этот гость пришел к тебе.

Виттория

В метре от входной двери я не сводила с неё глаз. Дверной звонок прозвенел ещё раз, и я медленно открыла замок, взялась за ручку и распахнула дверь.

Почти сразу же Винченца буквально втиснулась внутрь и прошла, даже не взглянув на меня. Вместо этого она окинула взглядом крепость врага, словно выискивая слабое место.

— Могла бы и поторопиться.

Она сняла пальто и протянула его мне. Я взяла его и стала ждать, когда она обернется и посмотрит на меня. Когда тишина затянулась достаточно долго, она всё-таки обернулась, и я едва не вздрогнула.

Её глаза всегда были такими холодными?

— Хм, — произнесла она, не выказав ни капли беспокойства о том, как я себя чувствую. — А я думала, ты умерла.

«Рада тебя видеть, сестрёнка».

— Ну, как видишь, нет.

Она подняла бровь:

— И вот ты здесь, стоишь в его прекрасном доме, целая и невредимая.

Она демонстративно надула губы и захлопала ресницами, прежде чем издевательски произнести:

— Егообожаемаямаленькая жёнушка.

Что с ней не так? Винченца вела себя так, будто я её предала.

— Я пыталась убить его, Энца. Он мог поступить гораздо хуже, чем просто запереть меня в особняке на несколько месяцев. Я благодарна.

— Что? — Её безрадостный смех прозвучал презрительно. — Только не говори мне, что этот тип тебе действительно нравится?

Нравился. Очень сильно. Но я умела распознавать её эмоции и знала, что она на грани, поэтому мой ответ был менее провокационным:

— Мне нравятся его дети.

Винченца вошла в гостиную и отмахнулась от меня, прежде чем бесцеремонно сесть, вытянув руки вдоль спинки дивана. Хватило же ей наглости говорить то, что она сказала, прямо здесь, в доме Этторе.

— Не волнуйся. У тебя когда-нибудь будут свои дети. А теперь, когда ты вернулась, мы придерживаемся плана.

Моё ошеломленное молчание затянулось.

Люди много болтали о Винченце. Я слышала истории о ней, слухи, в которые никогда по-настоящему не верила, потому что любила её. Но сейчас пелена упала с моих глаз.

Может, они были правы. Может, она сумасшедшая.

— Иметь своих детей… — пробормотала я, глядя в пустоту. — Ты имеешь в виду, после того как сделала этих сиротами?

Она моргнула, глядя на меня:

— Я начинаю задаваться вопросом, на чьей ты стороне, Вики.

На чьей стороне я была?

Я была на стороне мира.

В этот самый момент я посмотрела на свою сестру и была удивлена тем, что обнаружила. Неужели это действительно тот же самый человек, чьего недовольства я так панически боялась? Почему я вообще шла на такие жертвы ради того, чтобы сделать её счастливой, предавая при этом саму себя?

Ошеломляющее осознание нахлынуло на меня.

Мягко говоря, Винченца больше

В голову пришла только одна мысль.

С Этторе я больше не чувствовала себя одинокой.

Стоя в паре метров от неё, я ровным голосом произнесла:

— Мне нужно начинать готовить ужин. Можешь остаться, если хочешь. — И, чтобы расставить все точки над «i», добавила: — Познакомься с детьми.

Она долго смотрела на меня, прежде чем её взгляд стал холодным и смертельно опасным:

— Нет. Не думаю, что я это сделаю.

Я последовала за сестрой к входной двери, где вернула ей пальто, которое так и не выпустила из рук. Она посмотрела на меня иначе — как будто заметила что-то, чего раньше не видела. Напряжение вокруг нас сгустилось до такой степени, что готово было раздавить меня, и прямо перед тем, как уйти, её поведение полностью изменилось. Я нахмурилась: как легко она перевоплощается. На её лице появилась непринужденная улыбка, она подошла ближе и поцеловала меня в щеку. Затем она вложила что-то мне в руку и сжала мои пальцы.

— Просмотри это, хорошо? — Уже выходя, она крикнула: — О, и мне нужно это к утру.

Она села в машину и уехала, приветливо помахав рукой, а я посмотрела на то, что она вложила мне в ладонь.

USB-накопитель казался невыносимо тяжелым, и мои плечи опустились. Она настолько искусно умела добиваться своего, что превратила это в настоящее искусство. Тяжело вздохнув «Черт возьми», я закрыла дверь и принялась за ужин, зная, что сегодня ночью глаз не сомкну.

Этторе

Дела не всегда идут по плану, и иногда час работы превращается в пять, три долгих телефонных разговора и такое количество бумажной волокиты, что ею можно разровнять чертово поле.

Глядя на то, что лежало передо мной, я понял, что запустил дела больше, чем думал изначально.

Когда несколько часов назад Виттория постучала в дверь моего кабинета, я ответил сухое: «Что?», но был мгновенно поставлен на место, когда она распахнула дверь. Она стояла на пороге с легкой улыбкой, а мои два маленьких «террориста» вбежали внутрь — уже искупанные и в пижамах, готовые ко сну.

Я нашел минутку, обнял и поцеловал их обоих, стараясь дать им столько внимания, чтобы они никогда не чувствовали себя обузой. И когда я встал, чтобы отвести их в спальню, мое сердце то ли согрелось, то ли замерло: Виттория шагнула вперед, и мальчишки без колебаний вложили свои руки в её.

— Всё хорошо. Я их отведу.

— Ты даже не знаешь, где их комната.

Почему я сопротивлялся этому? Это же хорошо, правда?

Её простое «Они покажут» заставило мои губы сжаться в тонкую линию. И тут до меня дошло, почему мне стало так не по себе.

После смерти их матери я взял на себя роль и отца, и матери. Я кормил их. Я купал их. Я одевал их и укладывал спать. А теперь я смотрел, как мои сыновья так непринужденно держат за руку практически незнакомого человека. Как будто я больше не нужен. Как будто я совершенно лишний.

Вот уж точно — удар ниже пояса.

Но, глядя на свою молодую жену, я напомнил себе: она просто хочет помочь. У неё был личный опыт жизни с отцом-одиночкой. Она знала, как это тяжело. После смерти её матери отец был единственным, кто у неё остался. И я уверен: как и я, он делал всё возможное, чтобы его маленькая девочка никогда ни в чем не нуждалась.

И когда я взглянул на своих сыновей, в груди стало тесно.

Её отец был единственным, что у неё было, а я отнял это у неё.

Мгновенно почувствовав смирение, я подошел к ней. Она посмотрела на меня снизу вверх, и когда я взглянул на неё, тепло разлилось где-то внутри. Я наклонился и прижался губами к её лбу.

— Спасибо.

В ответ я получил ту самую медово-сладкую улыбку, которую так любил, и все навязчивые мысли внезапно улетучились.

Сейчас, склонившись над столом и уже почти ничего не видя, я бросил взгляд на часы и понял почему: было за два часа ночи. С тяжелым вздохом я встал, оставив пиджак и галстук, и решил прокрасться в кровать к спящей жене.

Только вот спящей жены там не оказалось. Начались поиски. Найти её удалось быстро. Виттория сидела на диване с ноутбуком, который я ей купил, на коленях, и печатала со скоростью света. Она даже не заметила моего приближения. Но больше всего меня удивило то, что она была не одна. На диване напротив неё спала Элла, и, судя по всему, уже довольно давно.

Виттория вздохнула, подняла руки над головой, сцепила пальцы и потянулась. Она покачала головой из стороны в сторону, тихо шипя, когда разминала затекшую шею. Я нахмурился:

— Что ты делаешь?

Она подпрыгнула от испуга, и когда повернулась ко мне, я нашел её сердитый взгляд даже более очаровательным, чем улыбку.

— Боже мой! Не делай так. У меня сердце, как у канарейки. Один сильный испуг — и всё. Утром найдешь меня холодной и безжизненной на дне клетки.

Невольная улыбка тронула мои губы.

Я начинал понимать, что моя жена — та ещё шутница.

Я посмотрел на спящую дочь:

— Почему она не в постели?

Виттория уже вернулась к печатанию:

— Она сказала, что ты обычно разрешаешь ей не спать допоздна и смотреть «Остров любви».

Моё: «Ей двенадцать. Ты позволяешь ей смотреть этот мусор?» — заставило её замереть.

Её широко распахнутые глаза стали еще больше, когда она нервно выдохнула:

— Нет. — Она перевела взгляд с Эллы на меня и прошептала: — Но не спрашивай её об этом, потому что, ну, она меня недолюбливает и скажет, что это я разрешила ей смотреть этот… — она сглотнула, — …мусор, чтобы меня подставить.

Когда мой взгляд упал на кучу фантиков от шоколада на столе, Виттория вжалась в диван и робко пробормотала:

— К тому же, кое-кто разрешил Элле съесть всё это.

Я был близок к тому, чтобы рассмеяться:

— Этот «кое-кто» — ты?

Она покачала головой, но её плечи

— Да.

Черт возьми, я почти не мог сдержаться. Мне нужно было уложить дочь в постель, чтобы потом уложить жену. Я подхватил Эллу на руки и укрыл её, но когда попытался применить тот же трюк с женой, она остановила меня одной рукой на моей груди, продолжая печатать другой:

— Тор, я не могу это оставить. Винченца сказала, что всё должно быть готово к завтрашнему дню.

Прошу прощения?

Я не был уверен, что правильно расслышал.

— Сделать что? — мой вопрос прозвучал резче, чем следовало.

— Ну, ты знаешь, — она пожала плечами, будто это пустяк. — Свести баланс.

Мое лицо помрачнело, и на секунду гнев едва не вырвался наружу. Но один взгляд на мою прекрасную жену заставил меня взять себя в руки. Я успокоился, прежде чем спросить:

— Она заставляет тебя заниматься делами «Веро»? Сводить цифры?

Мой тон, хоть и был ровным, видимо, выдал недовольство, потому что Виттория тут же начала оправдывать сестру:

— Просто я всегда ими занималась, и никто не знает мою систему, так что, полагаю, проще, если…

Я положил руку на крышку ноутбука и надавил. Он медленно закрылся, дав ей время отдернуть пальцы.

То, что я сказал дальше, не подлежало обсуждению:

— Поздно, мы идем спать.

— Но я должна…

Беспокойство в её взгляде, когда она смотрела на блестящий корпус ноутбука, заставило меня сжать челюсти. Что-то в её беспокойстве передалось мне, и я вовсе не собирался рычать на неё, но вышло иначе:

—Они подождут.

Она сжалась, и во мне вскипело сожаление. Я вздохнул и закрыл глаза.

Черт возьми.

Месяцами я наблюдал, как Виттория превращается из недокормленного бутона в изящную, сверкающую белую розу. И тут появляется эта чертова Винченца Веро, эта, мать её, душащая лиана, и мы снова за старое. Я не позволю Энзе высасывать жизнь из моей жены. Не сейчас, когда ей понадобилось столько времени, чтобы обрести её снова.

К черту Винченцу и к черту её манипуляторские игры. Завтра я разберусь с семьей Веро и объясню им, как теперь будут обстоять дела.

Надеюсь, я прозвучал убедительно, когда сказал:

— Я сам им это верну.

Должно быть, убедительно, потому что, когда я попытался подхватить её второй раз, она позволила это сделать, и её рот нашел мою пульсирующую вену, присасываясь и целуя — так мы и дошли до нашей спальни. Её нетерпение превратило то, что должно было быть приятным и уютным возвращением домой, в неистовый секс у столбика кровати: одна её рука была заведена за спину, а другая царапала мое предплечье, пока моя ладонь сжимала её шею.

А после, изможденные, но удовлетворенные, мы задремали, обнявшись. Я гладил её роскошные волосы, а она проводила ногтями по жесткой щетине на моей челюсти. Наши лица были так близко, мы дышали в унисон, не в силах перестать оставлять едва ощутимые поцелуи там, где могли достать. И когда Виттория потерлась щекой о мою шею, сердце гулко стукнуло в груди. Не думаю, что в чертовой вселенной есть что-то более естественное, чем быть здесь, вот так, с ней.

Мне это очень нравилось.

Вместе мы уснули.

Мы спали крепко.

Глава 18

Границы

Этторе

— Тор?

Я старался быть тихим, собираясь в новый день. Очевидно, недостаточно тихим, потому что она сонная моргнула одним глазом, приподнявшись на локте, и сонно спросила:

— Куда ты уходишь?

Её лицо, смягченное сном, заставило меня замереть, просто чтобы налюбоваться им.

Мое сердце выкинуло странную штуку.

Следующий удар оно сделало уже ради неё.

Она выглядела совершенно «аппетитно». Я не удержался, шагнул вперед и сел рядом с ней. Наклонившись, я прижался губами к её оголенному плечу:

— Решить маленькую проблему.

Будто под влиянием навязчивого импульса, моя рука легла ей на бедро и отказалась слушаться, блуждая по мягким изгибам, словно заявляя права на собственность. Но утром у меня не было времени на игры.

— Еще рано. Спи дальше. Я разбужу тебя, когда вернусь. Позавтракаем вместе.

Она была слишком уставшей, чтобы спорить.

— Хорошо, — выдохнула она, сквозь подавленный зевок, и когда её голова снова коснулась подушки, дыхание почти мгновенно выровнялось.

Я наблюдал, как она спит, еще несколько мгновений, прежде чем встать и направиться к машине. Солнце еще не взошло. Я доехал до скромного двухэтажного дома. Сигнализация была самой простой, мне понадобилось меньше семи минут, чтобы её отключить, меньше трех — чтобы найти способ войти, и меньше двух — чтобы найти его: он спал в своей спальне, окутанный темнотой.

Его легкое посапывание подсказало мне, что я его не разбудил, поэтому я занял пустой стул в углу комнаты, переставил его к кровати и опустился на него, положив лодыжку на колено. Я выудил из кармана пиджака свою зажигалку Zippo и начал привычное движение, выработанное еще в подростковом возрасте: щелк-открыть, чирк-загорелась, щелк-закрыть.

Каждый раз, когда появлялся огонек, мягкое пламя отбрасывало тени на его черты лица. Через минуту он заворочался. Сначала медленно, а потом, осознав, что он в комнате не один, в панике подскочил, в тот самый момент, когда я щелкнул зажигалкой, оставив пламя гореть.

Встревоженно он прохрипел:

— Какого черта?

— Доброе утро, Комо.

Щелк-щелк. Щелк-щелк.

Комо Веро потянулся к прикроватной лампе, и когда он включил её, комната залилась теплым светом. Пожилой мужчина моргнул, глядя на меня:

— Скала? — Он выглядел озадаченным. Ну, а кто не был бы? — Что ты здесь делаешь?

Щелк-щелк.

— Нам с тобой нужно немного поговорить.

Щелк-щелк.

— О чем?

Щелк-щелк.

— О границах.

Щелк-щелк. Пауза.

Подушечка моего большого пальца легла на шарнир зажигалки, пока я осознавал иронию только что сказанного. Поняв это, я полез в карман, достал обычную USB-флешку и бросил её в него. Он даже не попытался поймать.

Мой гнев закипал, когда я начал говорить:

— Ты стоишь перед этой девушкой в день её свадьбы, в комнате, полной единственных людей, которые у неё остались в мире, и говоришь ей, что она для тебя мертва. — Я склонил голову набок, не сводя глаз с мужчины. — А теперь ты считаешь приемлемым заставлять её работать? —Щелк-щелк. — Нет. Этому не бывать.

— Какое тебе дело? — у

— Какое мне дело?— Щелк-щелк. Мой взгляд стал тяжелым, скрытым под прищуром. — Это моя жена.

— О, умоляю, — горячо ответил Комо. — Ты не хотел этого брака.

Щелк-щелк. В этом он был прав, но я надеялся, что до него скоро дойдет смысл моих слов.

— Да, что ж, она тоже не хотела, но я — муж, который ей достался. Так что, когда я говорю, что этому дерьму не бывать, значит, ему не бывать.

Тонкий лед, по которому он ходил, стал еще тоньше, когда он попытался оправдаться:

— Виттория всегда это делала.

Щелк-щелк.

— Больше нет.

Мой гнев превратился в расплавленную ярость, когда он сказал:

— Она единственный человек, которому я доверяю вести бухгалтерию.

Следующий щелчок зажигалки заставил пламя танцевать у меня в руке. Мой взгляд потемнел, когда я прорычал:

— И теперь она для тебя мертва.

Впервые с момента моего прихода Комо понял, к чему я клоню, и испугался:

— Послушай себя, Скала. Ты ведешь себя как сумасшедший.

— Сумасшедший? — смех, сорвавшийся с моих губ, был пропитан кислотой. — Ты еще не видел меня сумасшедшим… пока что.

Комо провел рукой по растрепанным волосам. Он посмотрел мне в глаза, признаваясь:

— Послушай, я не имел в виду то, что сказал. Она моя племянница, и я люблю её, но я сказал бы что угодно, чтобы разрядить ситуацию. Сказал бы что угодно, чтобы задобрить тебя.

Он думал, его показное почтение меня задобрит?

Все, что я видел, — это трус, дрожащий под своими простынями.

— Включая то, что ты разбил ей чертово сердце. Верно?

Подбородок Комо опустился, он отвел глаза, и единственное, что заполняло долгую тишину между нами, — это щелканье моей зажигалки.

Затем я подумал о жене и её отчаянной потребности сохранять связь с семьей. Я нашел способ, при котором и семья Веро, и Виттория получили бы желаемое.

— Хорошо, — начал я. — Ты хочешь, чтобы Виттория вела твои книги? Приходи в дом обсудить условия и оплату.

Голова мужчины резко вскинулась в недоумении:

— Что?

Он слышал меня.

—ЕслиВиттория захочет взяться за эту работу, ты будешь платить ей за труд.

У этого мудака хватило наглости сказать:

— Но мы же семья.

Я рассмеялся:

— Да? Забавно, Комо. Очень забавно. — Я быстро посерьезнел. — Ты от неё отрекся. — Я наклонился ближе, и он отпрянул: — Теперь она — моя семья, и когда ты обижаешь моих, я это чувствую. Это как прямое ранение в мою плоть. Моя работа — защищать её, даже от таких кусков дерьма, как ты.

Понимая, что ситуация того требует, он сдался с дрожащим:

— Прости.

Но я не был впечатлен:

— Извиняться нужно не передо мной. — Мой холодный взгляд скользнул по пространству вокруг. — Сегодня вечером. В семь часов. Ты устроишь для нас ужин как для семьи. — Последнее слово прозвучало с нескрываемым презрением. — Я скажу жене, что ты звонил мне иумолялвстретиться с ней. Я скажу это, потому что думаю, её осчастливит вера в то, что ты о ней заботишься. Уверен, она скучает по дому, в котором выросла. Без сомнений, у неё там остались вещи, которые она хотела бы забрать домой. —Щелк-щелк. — Ей не обязательно знать правду, и если она её узнает, — я сузил глаза, глядя на него, — я заставлю тебя страдать. Ты меня слышишь?

Комо Веро внимательно наблюдал за мной:

— Ты ведь действительно заботишься о ней.

Это было утверждение. К тому же, скептическое. Затем он признал поражение:

— Я уже потерял из-за тебя брата. Я не хочу потерять никого больше. — Он вздохнул: — Привози её домой.

В этот момент, с опущенными плечами, он вдруг показался мне каким-то маленьким, и я понял: единственный из Веро, кто был способен достойно занимать место за Высшим столом, — это отец Виттории. Комо слишком слаб для этой роли. А мысли о Винченце на этом месте… от этого бросало в дрожь.

Не сказав больше ни слова, я выпрямился и вышел из его комнаты. Затем я поехал домой и разбудил жену поцелуями, завтраком и хорошими новостями. Её первоначальный шок перерос в тихий смех и широкую улыбку, а затем всё это исчезло. Разбитое сердце, траур и острая тоска прорвались наружу. Я обнимал её, пока она тихо плакала мне в шею, и это было знаком: я поступил правильно, подавив в себе инстинкт уничтожить Комо Веро.

И тогда я понял: я бы сделал что угодно ради такой реакции.

Что угодно, чтобы сделать её счастливой.

Виттория

Ужин прошел лучше, чем я могла надеяться. Как только дядя Комо открыл входную дверь, я не стала медлить и бросилась в его объятия. Когда из глаз брызнули слезы, он прижал меня к себе, положив руку мне на затылок. Я едва расслышала его извинения за шумом в голове, от которого наконец-то стало легче, но правда в том, что даже если бы он не просил прощения, я бы всё равно обняла его.

Комо, может, и не был лучшим примером для подражания, но я не могла просто так забыть, что он для нас сделал.

Он был холостяком без каких-либо обязательств, жил свободной жизнью, когда нас свалили на его плечи. Он принял нас, не раздумывая. Никогда не жаловался. Не обижал. На самом деле, он изменил всю свою жизнь, подстраиваясь под наши нужды. Я не могла обесценивать всё хорошее, что он сделал.

Иногда люди говорят вещи, о которых потом жалеют.

Внезапное воспоминание о той ночи, когда умер отец, бросило тень на мою душу.

Я сама была виновата в подобном.

Конечно, поначалу было немного неловко. Когда Винченца обняла меня, я чувствовала, как она буравит Этторе взглядом в какой-то причудливой попытке доминирования. К счастью, у моего мужа хватило ума не поддаваться на провокацию. К тому же, эта схватка закончилась бы за секунды. Как ротвейлер против чихуахуа: я знала, что Этторе просто ждет, когда Энца перейдет черту, чтобы у него был повод оторвать ей голову.

Он сдерживался ради меня.

Разговор временами был натянутым,

Я не ожидала, что Тор пойдет следом, и слегка смутилась нежно-розового постельного белья и кружевных оборок на кровати с балдахином. Боже правый. Почему у меня до сих пор на полке стоят куклы? Мои щеки густо покраснели, я нервно рассмеялась:

— Наверное, я не так уж стремилась повзрослеть.

Мой муж подошел ближе и попытался меня утешить:

— Это всё равно переоценено.

Знаете, после всего того времени, что мы провели в ссорах в самом начале, казалось, что мы наконец-то преодолели этот перевал, и теперь я считала себя невероятно счастливой, что он у меня есть. Этторе Скала мог быть чертовски пугающим типом, но со мной он был мягким. Мое сердце выбрало его, и я гордилась тем, что ношу его фамилию.

Когда он прижался ко мне сзади, он положил руки мне на бедра и сжал их.

— Полгода назад это сделало бы меня извращенцем. — Я хотела спросить, что именно, но тут он настойчиво прижался ко мне, и мои губы приоткрылись. — Но теперь я просто снисходительный муж.

Он был снисходительным.

Мы провели в моей комнате больше времени, чем планировали, и когда мы с размаху врезались в закрытую дверь, я оторвалась от его губ лишь на мгновение, чтобы прошептать:

— Нам стоит остановиться.

Моя голова склонилась набок, давая ему возможность оставлять влажные поцелуи вдоль моей шеи. Сильная рука Тора скользила по позвоночнику, ниже, пока он не впился пальцами в мою ягодицу. Глаза чуть не закатились от удовольствия, когда он крепко сжал её и просто ответил:

— Нет.

Поэтому, когда некоторое время спустя мы вышли из комнаты, держась за руки, мой тихий смех умолк, стоило мне увидеть сестру, которая наблюдала за моими раскрасневшимися щеками и припухшими губами.

Её губа скривилась:

— Вы там этим занимались? Фу, гадость. Нам только что почистили крыло. Если вы сможете не распускать руки друг на друга хотя бы пять минут, кофе готов. — Она начала уходить. — И помойте свои чертовы руки.

Мы с Тором долго смотрели друг на друга, прежде чем он усмехнулся. Униженная, я уткнулась лицом в его воротник и застонала.

Его голос был полон веселья, когда он спросил:

— Как думаешь, она выглядела ревнивой? — Я особо не заметила. — Как думаешь, она жалеет о своем решении?

Я отстранилась, растерянно хлопая глазами:

— О каком решении?

Он бросил на меня взгляд:

— Ну, ты знаешь. — Но я не знала. — О том, самом главном. — Моё лицо, должно быть, выражало полное непонимание, потому что его взгляд немного сузился. — О браке? — он слегка наклонил голову. — Это о чем-то говорит?

— Я не понимаю, о чем ты.

— Ты не знаешь? — недоверчиво произнес он.

— Что именно не знаю? — рассмеялась я от чистого недоумения.

Он моргнул, и то, что он сказал дальше, вызвало во мне физическую реакцию:

— Что мое предложение руки и сердца предназначалось Винченце, а не тебе.

Сердце сжалось, лицо вытянулось. Я почувствовала, как кровь отхлынула от щек, и сделала маленький шаг назад:

— Что?

Этторе нахмурился, наблюдая, как я отступаю.

— Она отказалась, очевидно. Предложила тебя вместо себя. — О боже. Казалось, моё сердце раскололось надвое, когда он спокойно добавил: — Ты правда не знала?

Глаза начало щипать от осознания масштабов её предательства. Я заморгала, сдерживая слезы. Всё, что я могла — это покачать головой.

Он сделал шаг вперед, но, похоже, понял, что меня лучше не трогать:

— Послушай. Скажу так: мне определенно досталась сестра лучше.

О боже. Я знала, что он считал это комплиментом, но это были худшие слова в такой момент.

— Прошу меня извинить. — Я развернулась и направилась к лестнице.

Я была уже на полпути вниз, когда услышала:

— Виттория, подожди. Малышка…

Сердце колотилось в груди, когда я ворвалась в гостиную и увидела её, грациозно сидящую на краю дивана.

— Это правда? — спросила я.

— Что именно правда?

— Что ты продала меня.

Этторе вошел в комнату, и Винченца безразлично взглянула на него. Комо наблюдал за нами с другой стороны дивана. И, надо отдать Энзе должное: она даже не стала отрицать. Она просто налила кофе и сказала:

— Мы бы просто убили друг друга.

Я стояла там, ошеломленная. Она действительно сделала это. Продала меня, как черствый хлеб.

Моя душа раскололась.

— Чего я стоила, а? — Она посмотрела на меня, совершенно не чувствуя стыда. Тогда я повернулась к мужу и спросила: — Чего я стою?

Никто не ответил. Сердце бешено колотилось, и я закричала:

—Какого черта я стоила?!

Комо протянул руки:

— Вики, прошу.

Но Энца наконец прервала молчание:

— Места за Высшим столом. — Она взяла чашку с кофе и сделала глоток. — Ты никогда не была создана для этой жизни. Ты слишком мягкая. — Она имела в виду «слишком слабая». — Поэтому я использовала тебя. Мой брак с кем-либо был бы пустой тратой моей жизни. Папа растил меня как сына. Я была создана, чтобы сидеть на этом месте. — Она поставила чашку с легким звоном. — Это моя судьба. Так было всегда.

Я была права. У всех была разменная монета. И, как оказалось, я была ею для Винченцы.

В этот момент в памяти всплыл мой разговор с Марко, и я спросила:

— Знаешь, я доверяла твоему руководству с детства. Ты вела, а я следовала — твой верный и преданный подданный. И я знаю, что ты не любишь вопросов, но у меня есть один, и я требую ответа. — На мгновение она озадачилась, словно не могла поверить, что я способна так с ней разговаривать. — Винченца, почему мы потеряли место за Высшим столом и почему тебе понадобилось ставить меня на кон, чтобы вернуть его?

— Ты знаешь, что случилось, — тихо сказала она, бросая яростный взгляд на Тора.

Я покачала головой:

— Я всегда принимала твои слова на веру, потому что верила, что

Её глаза наполнились слезами. Руки сжались в кулаки.

— Он поднял пистолет. Он выстрелил, и мы потеряли отца.

— Но почему? — Я смотрела на них двоих, и у меня болел живот, я отчаянно нуждалась в ответах.— Почему?

— Потому что Этторе Скала — бесчувственный монстр. Он выстрелил в папу и убил его хладнокровно.

Этторе рассмеялся, но в этом не было ничего смешного:

— Как всегда, Винченца, в твоей истории не хватает деталей. Я не поднимал оружие, пока это не стало необходимым.

— Лжец! — моя сестра вскочила, кипя от ярости. — Ты целился и стрелял, чтобы убить!

Этторе нахмурился, глядя на неё. В изнеможении он рявкнул:

— Да, стрелял, но целился я не внего.

Что?

Последовавшая тишина была болезненной. Казалось, я получу ответы только от одного человека, поэтому я повернулась к мужу. Мой голос дрогнул, когда я взмолилась:

— Что случилось? Пожалуйста, расскажи мне. Мне нужно знать. Я никогда не исцелюсь, если не узнаю.

Этторе посмотрел на меня, а затем перевел взгляд на дрожащую от ярости сестру.

— Это была квартальная встреча. Всё шло гладко, пока дело не дошло до места Веро. Обычно говорил твой папа, но в тот день он позволил Винченце говорить за него. Вместо того чтобы придерживаться сценария, твоя сестра решила потребовать больше территорий. И я не знаю, на что она рассчитывала, но все над ней посмеялись, а я был достаточно глуп, чтобы сказать, что она может получить мою территорию, если сможет отвоевать её в бою. Смех стал громким, и я тоже смеялся, потому что то, о чем она просила, было безумием. Она ничего не заслужила. Очевидно, это не то, что она хотела услышать. Смущенная Винченца вышла из себя и сделала глупость. Она вытащила пушку. Смех сразу прекратился. Её предупредили, что это повод для изгнания. Она знала, что облажалась, как только это сделала, но её эго было уязвлено, и её реакция была такой: «Ну что ж, тогда надо сделать так, чтобы это того стоило». Она нажала на курок. Мой последовал за ним. И хотя твоя сестра стреляет так же плохо, как и ты, малышка, моя пуля попала бы в цель… — О боже. Я поняла, что будет дальше, еще до того, как он сказал. — Если бы твой отец не принял на себя пулю, предназначенную ей. Твой папа умер, и место Веро пустовало. До сих пор. — Он искренне посмотрел на меня. — Я бы никогда этого не сделал, если бы меня не спровоцировали.

— Он лжет, — произнесла Винченца. — Он лжет. Я — твоя сестра. — И затем она закричала: — Он лжет! Это была немоя вина!

Это была не её вина. Ничто и никогда не было её виной.

— Я верю тебе, — сказала я.

Лицо Тора смягчилось, когда мои слова достигли его.

— Что? — Винченца была шокирована моим признанием. — Но я же твоя сестра!

— Забавно, что ты это говоришь, — грустно произнесла я. — Ты никогда не относилась ко мне как к сестре.

Я видела, что она ошеломлена моей прямотой.

— Вики, пожалуйста. Всё, что я делала, я делала для нас. Я пожертвовала всем ради этой семьи.

— Включая меня, — сказала я.

Её рот открылся, и впервые на моей памяти она выглядела бессильной.

— Ты знал об этом? — спросила я Комо, и его колебание сказало всё. Я едва могла сдержать разочарование. — Конечно, ты знал.

Тишина затянулась, пока я всё осознавала.

Эмоции в комнате накалялись, и Этторе хотел избежать очередной семейной драмы Веро.

— Думаю, пора уходить.

Он был прав. Было пора, и я сомневалась, что когда-нибудь вернусь сюда. Как ни странно, я не чувствовала грусти. Просто… пустоту.

Я вложила свою руку в его, посмотрела ему в лицо и устало выдохнула:

— Поехали домой.

В ту ночь я оставила свою сестру позади. Это не значило, что я её не любила. Это просто значило, что я достаточно повзрослела, чтобы понять: она никогда не полюбит меня.

Где-то после полуночи я лежала, прижавшись к груди мужа, вслушиваясь в биение его сердца, и как раз в тот момент, когда мне показалось, что оцепенение поглотило меня целиком, он вернул меня к жизни.

— Я бы выбрал тебя, — прошептал он, касаясь губами моих волос, и мягко поцеловал меня в макушку. — Снова и снова.

Мои руки крепче обняли его, и он держал меня, пока я не уснула.

Полагаю, я должна поблагодарить сестру за одно, и только за одно.

Она подарила мне Тора.

Глава 19

Пока смерть не разлучит нас и даже после

Виттория

Было около полудня, когда я заглянула в кабинет Тора под предлогом того, чтобы принести ему кофе, хотя на самом деле мне просто хотелось быть рядом. Я присела на край его стола и наблюдала, как он подносит макиато к губам. В этот момент я нанесла удар:

— Ты не рассказываешь о своей первой жене.

Я не была великим кулинаром, но по поводу своего кофе жалоб не получала. Он поставил маленькую чашку на блюдце:

— Нет, полагаю, не рассказываю.

— Расскажешь мне о ней?

На мгновение мне показалось, что он откажется, но затем он протянул руку, взял меня за икру и начал нежно массировать.

— Её звали Амара. Если коротко: в один день она была здесь, а в следующий — её не стало.

О.

— Она болела?

— Да.

Его руки творили чудеса.

— Мне жаль. Должно быть, это было тяжело.

— Она никогда не была частью моих планов. Как и у нас с тобой: мы оба вступили в брак, зная, что это такое, но у неё был особый дар делать всё как надо. Она была жесткой. Устойчивой. Не боялась ни черта. — Маленькая улыбка тронула его губы. — И упаси бог, если бы ты попыталась обидеть кого-то из наших детей. — Он присвистнул. — Когда она шла в

Я поймала себя на том, что тоже улыбаюсь:

— Она была хорошей матерью.

— Лучшей.

Девочка, ну зачем ты себя мучаешь?

— И ты любил её?

— Очень сильно.

Ай.

Именно тогда я осознала, что ревную. К призраку.

Может, дело было в том, что по всему дому было полно фотографий этого конкретного призрака, или в том, что она была ослепительно хороша, но если быть совсем честной — в том, что их свадебная фотография стояла на каминной полке, а наша рамка оставалась пустой. И каждый раз, когда я проходила мимо неё, во рту появлялся горький привкус.

Я всегда знала, что никогда не буду ничьим первым выбором, но именно сейчас я не могла отделаться от ощущения, что я лишь «второй сорт».

Потерявшись в отвлекающих мыслях, я моргнула, когда начался час откровений, и он спросил:

— Это была твоя сестра, верно?

Мои глаза встретились с его, когда он развил мысль:

— Она хотела моей смерти, она подговорила тебя, а ты согласилась, потому что лучше быть правой рукой дьявола, чем стоять у него на пути.

Сгорая от стыда, я закрыла глаза, отказываясь смотреть на него, когда он вздохнул и добавил:

— У меня были подозрения, но кое-что из того, что она сказала в тот вечер, их подтвердило.

Когда я подалась вперед и чуть не упала ему на колени, лицом к лицу, он не стал мешать мне расстегивать пуговицы его рубашки. Я раздвинула белый шелк, пока шрам не оказался прямо перед моими глазами. Он бледнел и стал нежно-розовым, но сколько бы он ни заживал, я всегда буду помнить ту зияющую рану, из которой хлестала кровь, и осознание того, что это сделала я.

Сердце сжалось. Я наклонилась и мягко коснулась губами напоминания о трагедии, которую едва не спровоцировала.

Это прозвучало едва слышным шепотом:

— Прости меня.

Он судорожно вздохнул, когда я снова и снова медленно целовала шрам в знак извинения. И когда его руки обвились вокруг моей талии, притягивая меня ближе, я балансировала на краю обрыва, пока этот дерзкий мужчина утешал меня за мои собственные ошибки и промахи.

Я сорвалась в пропасть, когда он повернул мою голову в сторону, заставляя смотреть на себя, взглянул прямо в глаза и произнес:

— Если для того, чтобы заслужить тебя, мне нужно было просто принять пулю, то выпусти в меня чертову обойму целиком.

О боже.

Обоже.

Он сказал это так небрежно, словно не только что залез мне в грудь и вырвал сердце.

Мои губы задрожали, а в глазах поплыло. Я не собиралась произносить это вслух, но слова вырвались сами собой:

— Кажется, я в тебя влюблена.

В глазах Тора вспыхнул огонь. Его губы накрыли мои в жестком, требовательном поцелуе, который словно очищал всё вокруг. Со временем поцелуй стал мягче и медленнее, и когда он коротко коснулся моих губ своими, он отстранился ровно настолько, чтобы сказать:

— Давно пора, черт возьми.

Я шмыгнула носом и улыбнулась, прижавшись к его губам, хотя меня била дрожь.

Я никогда раньше не была влюблена. Это было странное смешение тепла и привязанности, нежности и заботы, но в то же время оно было сырым и болезненным. А где-то под всеми этими сверкающими чувствами скрывался холодный, тревожный страх. Потому что я не могла это потерять. Я не могла потерять его.

Не теперь, когда я его только обрела.

Прошли недели, а я не виделась и не разговаривала со своей сестрой. Вместо этого я сосредоточилась на этой семье и обнаружила, что мне нравится быть мачехой. Та пустота, которую я ощущала в день, когда ушла из дома дяди, означала, что внутри меня есть место для чего-то большего — пространство в сердце, которое нужно заполнить, и эти дети заполняли его без всяких усилий.

Даже когда Элла смотрела на меня волком и выходила из комнаты, заставляя меня чувствовать себя куском мусора.

Я смотрела ей вслед, и мой желудок скручивало от боли.

— Что я делаю не так?

Тор читал газету за столом и даже не потрудился посмотреть на меня, когда ответил:

— Похоже, ты раз за разом делаешь что-то, на что она обижается.

— Например?

— Например, дышишь.

Мои губы поползли вниз. Ну и тип, мастер «папиных» шуточек. Он выглядел невероятно довольным собой, когда я схватила кухонную варежку и швырнула в него.

— О, ха-ха, умник нашелся.

Я знала, что будет нелегко. Элла — крепкий орешек. Но я дала себе зарок прямо в ту же минуту.

Я добьюсь её расположения.

На следующее утро я непреднамеренно сделала всё только хуже.

Дети завтракали, и я как раз закончила уборку на кухне, когда мальчишки начали кидаться едой. Тор тут же отреагировал:

— Парни, если будете вести себя как животные, я начну кормить вас из корыта.

Лицо Эдриана сморщилось:

— А что такое корыто?

Тор объяснил:

— Это большая, длинная, грязная штука, из которой едят свиньи. Хотите есть на улице, как свиньи?

Лицо Доменика прояснилось, и он подпрыгнул на стуле:

— Да!

— Ну, что ж, отлично, вы как раз к этому идете, — пробормотал их отец.

На кухне всё сверкало чистотой, когда я решила вставить свои «пять копеек»:

— Парни, вы же знаете, где посудомойка. Пожалуйста, пользуйтесь ею. Клянусь, если кто-то положит хоть одну вилку в раковину, я возьму это кухонное полотенце и удавлюсь на нём.

Ложка Эллы опустилась в миску с легким всплеском и громким звоном. И хотя мальчишки, казалось, не обратили на это особого внимания, напряженная тишина, повисшая со стороны Тора и Эллы, заставила всё внутри меня сжаться. Я осторожно спросила:

— Всё в порядке?

Стул Эллы с визгом отодвинулся, и она выбежала из кухни, оставив завтрак недоеденным.

Я моргнула, глядя на её удаляющуюся фигуру, а затем перевела взгляд на мужа:

— Что я сделала?

Я поняла, что дело плохо, когда он сказал: «Парни, идите наверх». Я дождалась, пока они уйдут, а затем он похлопал по сиденью рядом с собой и

— Садись, малышка. Давай поговорим.

Когда он начал говорить, мой желудок напрягся. В середине рассказа он сжался. А к концу его истории он просто заныл от боли, вместе с моей грудью.

Мой голос был тихим, как перышко:

— Она покончила с собой?

Тор кивнул:

— Мальчики этого не помнят, но именно Элла нашла её.

Моё сердце рухнуло вниз, вслед за желудком.

О, черт. Моя идиотская шутка только что стала триггером для моей падчерицы, и в тот момент я не винила её за ненависть ко мне. Я бы на её месте тоже себя возненавидела.

У меня никак не получалось наладить контакт с Эллой, и я по-настоящему боялась, что мы никогда не найдем общий язык.

Позже, тем же вечером, после тихого ужина, где разговор не клеился, я набралась смелости и тихо постучала в её дверь. Когда она открыла, я была готова к тому, что меня прогонят. Каково же было моё удивление, когда она отступила назад, позволяя мне войти.

— Привет, — нервно произнесла я. — Твой папа забрал мальчиков на тренировку по футболу, а мне немного одиноко в этом огромном доме. Я подумала, может, приготовить горячий шоколад, если хочешь?

Она обдумывала это долгую секунду, прежде чем подняла подбородок и один раз кивнула, всё еще не в силах отбросить подозрительность ко мне:

— Ладно.

Забудьте о плачущих статуях Марии или чипсах в форме лица Иисуса.Этобыло настоящее чудо.

Она последовала за мной на кухню и внимательно наблюдала, как я пытаюсь сварить какао, не устроив при этом пожар. Когда я, наконец, поставила перед ней кружку, она оставалась с серьезным лицом, пока я бросала в неё горсть маршмэллоу. А когда она взяла ложку и начала их топить, я тихо начала:

— Элла, насчет этого утра…

Она прервала меня:

— Это была не очень смешная шутка.

То, как она это сказала — тихо и с такой болью, — заставило меня согласиться:

— Ты права. Это была не шутка. Мне так жаль, милая. Я не знала.

Элла играла с какао, поднимая ложечкой и позволяя напитку стекать обратно в кружку:

— Она тоже любила шутить об этом. А потом она сделала это. — Впервые с тех пор, как я встретила холодную как лед Эллу, она прозвучала как обычная маленькая девочка: — Я до сих пор не знаю почему.

Мне захотелось обнять её, но я не была уверена, что это будет уместно. Поэтому я просто протянула руку и слегка накрыла её свободную ладонь своей. Она позволила себе лишь пару секунд утешения, прежде чем вспомнила, что презирает меня, и когда она отстранилась, я не удивилась.

Элла встала, оставив кружку с горячим шоколадом на столе, и сказала:

— Я устала.

— Хорошо.

Грусть заполнила меня целиком. Не потому, что она хотела сбежать от меня, а потому, что ей было настолько некомфортно со своими собственными чувствами, что это заставляло её спасаться бегством.

— Что ж, спасибо, что составила мне компанию.

Старая Элла проглянула сквозь неё, когда она пожала плечами:

— У меня всё равно не было дел получше.

С каждым шагом вперед мы почему-то откатывались на три шага назад.

Но это не значило, что я перестану пытаться.

— Элла, убери здесь, пожалуйста, — рассеянно попросил Тор.

— Почему я? — пожаловалась она.

Тор просто посмотрел на неё:

— Потому что я тебя попросил. Давай, пожалуйста. У меня сейчас нет сил на эти разборки.

Прошло несколько дней с нашего последнего разговора. С тех пор Элла меня избегала. Наверное, не стоило вмешиваться, но я не смогла удержаться:

— Милый, это мальчишки устроили бардак.

Тор бросил на меня взгляд, а затем посмотрел на часы:

— Я знаю, но…

Не знаю, что на меня нашло, но я перебила его:

— Тогда ты знаешь, что лучший способ вырастить мужчин, уважающих женщин, — это относиться к ним равноправно во всём, в том числе и в уборке за собой.

Его тяжелый вздох подсказал мне, что я перегибаю палку:

— У меня нет на это времени, Тори.

Ничего страшного. У меня есть.

— Позволь мне разобраться. Я покажу им, как это делается. Превращу всё в игру.

Муж посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом:

— Думаешь, сможешь заставить этих маленьких монстров убираться? — он усмехнулся. — Посмотрел бы я на это.

Ну, держись, приятель.

— Вызов принят.

Когда Элла посмотрела на меня, я подмигнула ей, и, когда она отвела взгляд, клянусь, на её губах появилась крошечная улыбка. Едва заметная, но она была.

Было около девяти вечера, когда Тор вошел в дом. Я ждала его в прихожей. Мои волосы были в беспорядке, я была уверена, что выгляжу как человек на грани нервного срыва, а улыбка вышла кривой. Но в гостиной больше не было того хаоса, и когда его взгляд скользнул по чистому, свободному от игрушек полу, глаза Тора сузились от подозрения:

— Это твоих рук дело?

— Нет, — возмущенно пропищала я.

Он вошел в комнату, медленно оглядываясь, прежде чем упереть руки в бока:

— Ты хочешь сказать, что мальчишки,моимальчишки, Адриано и Доменико, эти два ходячих стихийных бедствия… они сделали это?

Моя улыбка стала чуть менее кривой:

— Угу.

— Как?

Как? О боже. Я не могла сказать ему, что была в секунде от того, чтобы сойти с ума. Вместо этого я неровным голосом ответила:

— Терпение и упорство.

В тот же момент прядь волос упала мне на лицо. Он смотрел на меня целую минуту, прежде чем подошел и взял мое лицо в свои ладони. Я знала, что он не вкладывал ничего дурного, когда сказал:

— Мне нравится, когда ты играешь в мамочку.

Я не хотела надуться:

— Я не играю.

Его лицо изменилось, стало задумчивым:

— Нет. Не играешь, правда?

Он притянул меня ближе и поцеловал, и я буквально впитала его в себя. Когда он повел меня наверх, я взглянула на

— Что такое?

Я так боялась его обидеть, что запнулась на полуслове:

— Я просто… я так устала. Не думаю, что у меня есть силы, чтобы…

Увидев выражение его лица, я тут же пошла на попятную:

— Но ты можешь, если тебе нужно. Я просто слишком устала, чтобы…

Какое слово лучше подобрать?

— …участвовать.

Это было неправильное слово. Я не понимала, почему он разозлился, когда прошептал:

— Что ты сейчас сказала?

О черт. Яопятьвсё портила:

— Ты очень темпераментный мужчина и… я твоя жена… тебе должно быть позволено… ну, ты знаешь… когда захочешь.

Тихо и немного испуганно я робко напомнила ему:

— Ты сказал мне никогда не отказывать тебе.

На мгновение он замер. Просто стоял и оценивающе смотрел на меня. Его грозный вид немного смягчился, и он ровно произнес:

— Раздевайся.

Мой желудок сжался от его обманчивого спокойствия. Но он был моим мужем. Это было его право.

Я сделала так, как он просил, и как только я осталась обнаженной, я повернулась к кровати, но он схватил меня за руку и потянул в противоположную сторону. Я растерянно моргала, пока он включал свет в ванной, снимал пиджак и тянулся к рычагу душевой кабины. Горячая вода хлынула из лейки, пока пар не окутал нас со всех сторон. Он отрегулировал температуру, протянул руку, и я, не раздумывая, взяла её.

Он завел меня под струю воды. Вздох облегчения вырвался из моей груди — чистое блаженство.

Я даже не заметила, что он разделся, пока он не оказался за моей спиной. Блаженный вздох перерос в райский стон, когда он поднял руки и начал разминать узлы в моей шее и плечах. Я прижалась к нему, и хотя мои колени дрожали, он удерживал меня, омывая с нежностью и заботой, в которых я даже не подозревала его.

После душа он одел меня, прежде чем одеться самому, и усадил между своих широко расставленных колен. Он расчесывал мои волосы и целовал в шею, пока мои глаза устало закрывались. Я зевнула, когда он откинул одеяло и помог мне лечь. Моя голова коснулась подушки, и я сонно пробормотала:

— Тор?

Матрас прогнулся, когда он занял место рядом:

— Да?

Я была уже наполовину во сне, когда пролепетала:

— Я правда люблю тебя. Ты ведь тоже меня любишь, правда?

В тот момент я провалилась в сон, поэтому не была уверена, что слышала его ответ, но готова была поклясться, что мне приснилось, как он сказал: «Пока смерть не разлучит нас и даже после».

Конечно, это был всего лишь сон. Но, несмотря на это, я уснула с улыбкой.

Глава 20

Как ты это делаешь?

Этторе

Был ранний полдень, а мне уже хотелось придушить этого неуважительного ублюдка — моего младшего брата.

Как обычно, воскресенья были зарезервированы для семьи, и когда отец накрывал стол, ему не нужно было приглашать нас. Мы чувствовали запах приглашения еще на полпути к дому. Вскоре после нашего приезда я увидел мамину темно-синюю эмалированную кастрюлю в белую крапинку, стоящую в центре стола, и уже чувствовал вкус того, что было внутри.

Когда вся семья расселась, Джада открыла кастрюли, и у меня тут же потекли слюнки. Кроличье рагу моей матери стояло с одной стороны от огромного горшка с полентой, а с другой было что-то, чего я не узнал. Но пахло это великолепно.

Пока Виттория накладывала еду мальчикам, я пристально наблюдал за ней. Она наклонилась к ним, спрашивая, чего они хотят. Это вызвало во мне неожиданное чувство. Удовлетворение. Она довольно легко вошла в роль мачехи, что многое говорит о ней, учитывая, что мои дети не всегда вели себя идеально. Впрочем, я делал им скидку. Они пережили то, чего другие дети их возраста просто не могли понять, и собственные потери Виттории находили отклик в их душах.

Я смотрел на свою жену, на её мягкие изгибы, когда она без усилий передвигалась вокруг семейного стола, и часть меня начинала терять терпение, задаваясь вопросом, какого черта всё так затянулось. Она была молода, я был полон страсти, и мы не предохранялись, но каждый месяц у неё приходили месячные.

Мой взгляд упал на её живот с тоской, которая, как я думал, давно прошла.

Желание увидеть её беременной было мучительным. Я хотел, чтобы она округлилась, нося часть меня. Я хотел сына с выразительными глазами моей жены или дочь с её добрым сердцем. Но больше всего я жаждал еще одного ребенка, которого можно было бы баловать.

Её. Моего.

Нашего.

Пока она заботилась о детях, моей работой было заботиться о ней. Я взял её тарелку и начал наполнять её. И почувствовал на себе его взгляд с другого конца стола. Когда я холодно посмотрел на него, Даниэле просто опустил глаза. Пока я держал тарелку жены, он медленно покачал головой, поднял руку и изобразил движение, словно кого-то хлещут кнутом.

Моя челюсть сжалась от намека, что я — подкаблучник. Я сдержался, чтобы не вылить черпак обжигающе горячего соуса ему на колени, только потому, что видел, как здоровье отца угасает, и очередной скандал между братьями не улучшил бы его состояние.

Даниэле был еще молод, у него было время совершать ошибки. Чего он не понимал, так это того, что я свои уже совершил, и чувство вины съедало меня каждый день с момента неожиданной потери моей любимой Амары. За годы, прошедшие после её ухода, я многое понял о себе. Того, чего я не делал. Того, что должен был сделать. Пока Амара держала наш дом, я работал вне его. Часто я возвращался поздно. Некоторые ночи я не возвращался вовсе. Взять на себя эту роль, стать главой этого дома — на это потребовалось время и усилия, и я запустил многие вещи. Людей.

Я понятия не имел, что Амара страдала психически. Как и большинство матерей, она хорошо это скрывала. Но теперь, когда я поставил тарелку перед Витторией, и она заняла свое место, она улыбнулась мне — широко, открыто и с такой любовью.

Критические мысли атаковали меня в самые неподходящие моменты.

Возможно,

Возможно, если бы ты проводил с ней больше времени…

Возможно, если бы ты проявлял больше нежности…

Возможно, если бы ты забирал детей время от времени, чтобы она могла отдохнуть…

Возможно, если бы ты водил её куда-нибудь поесть время от времени…

Возможно, если бы ты относился к ней как к женщине, которой она была, а не только как к матери, которой стала…

Возможно, если бы ты, черт возьми, сам накладывал ей еду…

Под столом тонкая рука Виттории легла на мое колено и сжала его в знак благодарности, и я не смог удержаться, чтобы не наклониться и не коснуться её губ коротким поцелуем. Её глаза расширились от удивления в тот самый момент, когда мой рот коснулся её. Когда я отстранился, она быстро оглядела стол, затем взяла вилку и посмотрела в свою тарелку, но я не пропустил, как её губы смягчились в едва заметной улыбке, а щеки слегка порозовели.

Если бы я сделал хотя бы часть этих вещей, возможно — только возможно — она бы осталась.

Это были ошибки, которых я больше никогда не допущу. Моим единственным сожалением было то, что я не стал тем, кто был нужен Амаре в тот момент, когда она нуждалась в этом. Стыд, живущий внутри меня, никогда не утихнет. Но я поклялся стать лучше, и для Виттории я дал обет быть мужем, которого Амара —как бы стыдно ни было это признавать— никогда не получила.

Некоторые уроки усваиваются тяжело.

И мой брат вот-вот должен был это обнаружить.

Еще до того, как я начал есть, я заметил, что отец пристально наблюдает за Витторией. Когда её губы сомкнулись вокруг вилки, она медленно прожевала, и её глаза закрылись от удовольствия.

— Тебе нравится? — спросил отец.

Виттория кивнула, издав звук чистого наслаждения, который я не слышал от неё вне спальни. Я заерзал на стуле.

— Попробуй другое, — сказал он, и мои глаза сузились, глядя на старика, потому что было очевидно — он что-то затеял.

Виттория с радостью согласилась. Когда она поднесла вторую порцию ко рту — это было похоже на тушеную говядину, — её губы сомкнулись, брови нахмурились в задумчивости, а затем она перестала жевать. Тихий звон вилки о край тарелки показался мне громким, и на секунду показалось, будто ей трудно думать, дышать или глотать.

— Что не так? — спросил я, встревоженный, глядя на отца и обвиняя его: — Что ты сделал?

Виттория оперлась локтями о стол, закрыла глаза и на мгновение прижала ладони ко лбу, покачав головой. Это встревожило меня настолько, что я схватил её вилку, зачерпнул немного тушеного мяса и засунул себе в рот. Чем больше я жевал, тем больше понимал, что это просто рагу. Обычное рагу. Насыщенный томатный соус на вине, кусочки нежной говядины, тимьян и легкая сладость, которую давала палочка корицы, которую я увидел, прислоненную к особенно сочному куску мяса.

Но тут Виттория шмыгнула носом, и я бросил испепеляющий взгляд на отца. Его легкая улыбка говорила мне, что беспокоиться не о чем. Через мгновение Тори потянулась, взяла стакан воды и отпила, запивая то, что было во рту. Когда она встретилась взглядом с отцом, она сдерживала слезы, дрожащим голосом произнеся:

— Это на вкус точно как… — слова словно застряли у неё в горле.

— …у твоего отца, — закончил за неё отец. Она разбито кивнула, и его улыбка стала шире. — Однажды вечером, за бокалом вина, прямо в этой самой комнате, он сказал мне, что лучшее говяжье рагу, которое он когда-либо делал, вышло случайно, и его девочки полюбили его так сильно, что оно стало любимым. Видишь ли, это было вскоре после смерти твоей мамы, и он всё еще осваивал кулинарию. Я спросил его, где он накосячил, а он ответил, что думал, будто семена сельдерея и корица взаимозаменяемы.

Виттория издала всхлипывающий смешок, и все за столом улыбнулись. Все, кроме Даниэле.

Наступил тихий момент, прежде чем улыбка папы Нунцио погасла.

— Хотел бы я вернуть его для тебя, дорогая. Правда. — Сожаление в его голосе было ощутимо, когда он добавил: — Он был моим другом, и мне его очень не хватает.

Моя жена и отец обменялись взглядами взаимной скорби, и я обнял жену за спину в безмолвном знаке поддержки, давая ей минуту, которая была ей нужна. Но вскоре трапеза возобновилась. Легкая беседа потекла снова, и всё стало казаться легче.

Я должен был это предвидеть. Не было ничего, что нравилось бы моему брату больше, чем ставить людей в неловкое положение. Правда в том, что мне это тоже нравилось, но не ценой счастья моей семьи.

— Я не понимаю, — Даниэле смотрел прямо на Витторию, и когда привлек её внимание, сказал: — Как это работает?

— Как что работает? — настороженно ответила она.

Его губы растянулись, но в этой улыбке не было ничего радостного. Если бы мне пришлось как-то это назвать, я бы назвал её насмешливой.

— Я просто не знаю, как ты это делаешь. — Он осмелился перевести взгляд на меня. — Как ты спишь с мужчиной, который убил твоего отца?

Весь стол замолчал, последовала неловкая тишина, которую нарушал лишь легкий стук столовых приборов. Я застрял между желанием вскочить, перемахнуть через стол и выбить из него всё дерьмо, и проверкой того, не слышат ли дети то, что было сказано. Последнее победило, и моя голова резко повернулась к детскому столу, где мальчики болтали, блаженно не осознавая бурю, назревающую рядом с ними, но Элла…

Твою мать.

Элла сидела неестественно прямо, с напряженными плечами, её пальцы вцепились в подлокотники стула; она выглядела обескураженной услышанным и совершенно шокированной. Она тревожно переводила взгляд с Виттории на Даниэле и меня, понимая, что грядёт что-то плохое, и готовясь к этому.

— И я не о сексе, — Даниэле взял бокал вина и взболтал содержимое. — Типа, ты спишь с этим парнем. Ты активно выбираешь заниматься сексом с мужчиной, который нажал на курок. Тем, кто выпустил пулю, оборвавшую жизнь твоего отца. Как ты это делаешь, Виттория? — Его выражение лица стало мрачным. — Как можно пасть так низко?

Лицо Виттории стало серьезным. Она положила

Моя жена отключилась.

—Даниэле, — предупредил отец, в то время как я вскочил так быстро, что мой стул с грохотом ударился об пол.

Я указал на брата жестким пальцем и прорычал:

— Знаешь что? С меня хватит, ты, чертов избалованный, бесполезный кусок дерьма. Я знаю, что тебе нравится тыкать и подначивать, пока не получишь реакцию, и обычно я не ведусь, но сегодня ты надавил не на того человека. Сегодня ты зашел слишком далеко.

Джада попыталась вмешаться, но я поднял руку, добиваясь тишины, которой требовал. Только тогда я посмотрел на этого жалкого ублюдка, вжавшегося в свое кресло, и сказал ему, как обстоят дела.

— Я — чертов наследник, а ты — не более чем запасной. — В этом не было сомнений. Я не собирался играть. Я окинул его брезгливым взглядом. — Посмотри на себя, живешь в лучах славы имени, которое построил отец, пользуешься всеми благами, которые дает власть, которую поддерживаю я. Греешься у огня, — я с силой ткнул себя в грудь и прогремел, —который разжигаю я!

Рядом я почувствовал, как холодная рука Виттории обвилась вокруг моего запястья, и её сломленное «Тор, остановись. Пожалуйста» заставило меня замереть.

Моя грудь вздымалась, расплавленная лава текла по моим венам. Но её мягкая просьба прорезалась сквозь ярость, и всё, что я мог сделать, — это скривить губы, глядя на этого ребячливого мудака. Мой голос прозвучал грубее, чем я намеревался:

— У тебя есть один шанс. И всё. Одно предупреждение. Следующее будет в форме отсутствующей конечности.

Прежде чем сесть, я встретился с ним взглядом и увидел там раскаяние, но мне было плевать. Было слишком поздно, и он зашел слишком далеко.

— Приятно знать, что ты меня прикроешь, как я всегда прикрывал тебя. Гадить на моё счастье, будто я не прошел через ад и не выцарапывал себе путь обратно, будто моя семья не заслуживает чертовой передышки. — Я покачал головой, глядя на него. — С такой семьей и врагов не надо, верно?

Даниэле попытался что-то сказать, но мой твердый взгляд заставил его замолчать. У меня оставалось только одно, что нужно было сказать:

— Если ты еще хоть раз проявишь неуважение к моей жене, я вобью тебя в чертову стену.

И я был серьезен.

С этими словами я поднял свой стул и сел рядом с моей мягкосердечной женой.

Под столом мои руки дрожали.

Трапеза закончилась так же бестолково, как и началась. В тишине и напряжении, от которого воздух буквально искрил. Только после этого я понял, что мне нужно поговорить с дочерью, но, когда я начал искать её, нигде не смог найти. Я дважды проверил каждую комнату, и лишь когда в панике направился на задний двор, я услышал, как она с кем-то разговаривает.

— Почему ты такой злой с Витторией?

Уже по одному его вздоху я понял, с кем она. Даниэле ответил:

— Я не злой. Взрослые так шутят.

Вы только послушайте этого парня!

Я замер, ожидая ответа дочери.

Элла немного подумала, прежде чем сказать:

— Это шутка только тогда, когда смеются все. — Она помолчала секунду. — Меня этому мама научила.

Голос моего брата стал чуть тише:

— Похоже на то, что сказала бы твоя мама.

Когда Элла заговорила снова, я почти не мог поверить своим ушам:

— Она не такая уж плохая, знаешь ли.

Даниэле раздраженно застонал:

— О черт, Элла Белла. А я думал, ты на моей стороне.

— Я не знаю, — ответила Элла. — На самом деле приятно, что в доме появилась еще одна девушка. Она заставила мальчишек перестать трогать мои вещи. Да и папе она нравится.

— Да, — тихо признал он. — Нравится, не правда ли?

— Может быть… — Элла сделала паузу, и когда она заговорила снова, это звучало так, будто она услышала эти слова с новой стороны. Под другим углом. Будто сама себе давала совет: — Может, она бы тебе тоже понравилась, если бы ты дал ей шанс.

Мой брат промолчал, и как раз когда я подумал, что он не собирается отвечать, я услышал:

— Может быть.

Глава 21

Всего лишь люди

Виттория

Элла избегала отца весь остаток дня. Даниэле, проявив благоразумие, тоже держался от него подальше. Джада старалась изо всех сил разрядить обстановку, но ущерб уже был нанесен. Тор и папа Нунцио на какое-то время уединились в кабинете, и я знала, что они обсуждают отнюдь не дела. Им обоим нужно было несколько минут, чтобы не притворяться сильными, а такие мужчины не могут позволить себе такой слабости на глазах у всех. Теперь мы снова были дома. Мальчики спали, а перед нами с Тором стояла тяжелая задача — поговорить с его дочерью о том, что она услышала.

Я предполагала, что Тор займет место во главе стола, но когда я села с одной стороны, он удивил меня, выбрав стул рядом со мной. Элла оказалась напротив нас, и, в свойственной ей манере, она не стала ходить вокруг да около:

— Это правда, то, что сказал дядя Дэнни?

Вопрос был обращен ко мне, поэтому логично было ответить мне.

— Я… — начала я, но осеклась, обдумывая ответ.«Да». «Нет». «Я не знаю». «Это не то, что ты думаешь».Я вопросительно взглянула на Тора.

Как нам подступиться к этому?

Но Тор не стал медлить с ответом дочери. Он произнес твердое:

— Да.

— Что? — Шок Эллы был настолько очевидным, что мне захотелось встать и подойти к ней, но мое место было рядом с мужем. В этом вопросе мы должны были выступать как команда. Единое целое. То, как она покачала головой, не в силах поверить, разрывало сердце, особенно когда она обвинила: — Ты говорил, что ты не из плохих парней. —О, милая… Она выглядела такой преданной. — Я тебе верила.

Я молчала, сторонний наблюдатель, предлагающий безмолвную поддержку человеку, который сначала украл у меня отца, а потом — сердце.

Краем глаза я видела,

— Это был несчастный случай.

Но Элла ему не верила.

— Нет. Нет, я в это не верю. Ты всегда говорил мне, что не целишься, если не готов стрелять. — Она злилась всё сильнее. — Ты говорил, что хорошо стреляешь. — Её голос задрожал. — Что никогда не промахиваешься. — Она нахмурилась, выкрикнув: — Почему ты мне врешь?

Тор закрыл глаза, и я почувствовала, как от него исходит боль, словно разбивающиеся о скалы волны в неспокойном океане.

Настало время говорить, и я сделала это мягко:

— Твой папа не плохой человек, Элла. Он не лжет тебе. Это был несчастный случай. Просто… иногда ситуации бывают сложными. Это как раз такой случай.

Девочка, пережившая так много боли в своей юной жизни, казалась разрываемой на части. Она хотела поверить мне, это было видно, и когда она посмотрела на отца, а затем туда, где моя рука лежала поверх его руки, её лицо исказилось, и она спросила дрожащим голосом:

— Поэтому ты в него стреляла?

Я посмотрела на мужа. Он сжал мои пальцы. Я повернулась к Элле и тихо сказала:

— Да.

Плечи Эллы затряслись, она заплакала. Слезы текли по её лицу, голос сорвался:

— Я ненавидела тебя. — Она вытерла лицо и попробовала снова. — Я ненавидела тебя за то, что ты сделал. — Её дыхание перехватило, когда она уставилась мокрыми ресницами на отца. — Но ты этого заслуживал.

Мое сердце болезненно сжалось при мысли о том, что Тор слышит эти слова от собственной дочери. Я не собиралась сидеть и молчать:

— Это несправедливо, — сказала я ей. — Элла, твой папа и я… мы оба причинили друг другу ужасные вещи. Страшные, отвратительные, очень плохие поступки. Но это не делает нас плохими людьми. Это делает нас людьми.

Её взгляд на отца изменился. Было ясно, что её маленькое сердце разбивается.

— Я не хочу больше ничего слышать. — Она выскользнула из-за стола и попыталась убежать.

Тор оставался безмолвным и неподвижным. Я перевела взгляд с него на неё и в следующее мгновение уже стояла на ногах:

— Элла, стой. Давай поговорим.

— Я не хочу говорить. Ты идиотка, и он тоже.

Она не отделается так легко. Я была у неё на хвосте:

— Можешь говорить обо мне что угодно. Я всё приму и буду молчать, но я прошу тебя послушать меня хоть минуту.

Элла действительно была дочерью своего отца. Она доказала это тем, что единственным её ответом было холодное:

— Нет.

Дело в том, что она была не единственной, кого всё это изменило, и я не знаю, что на меня нашло — может, страх или чистое отчаяние, — но то, что я сказала дальше, заставило её замереть на месте:

— Да, что ж, плевать, милочка, потому что вот как всё было. — Я протянула руку и крепко сжала её за плечи, убеждаясь, что она не вырвется, посмотрела ей прямо в глаза и начала рассказывать историю: — У меня тоже был отец, и я его очень любила. И однажды мы с ним повздорили. У нас была ссора. Большая. В тот день я наговорила ему вещей, которых не имела в виду. Вещей, от которых я зареклась отказаться на следующее утро, после того как мы оба остынем. — Мое горло сжалось. — Но у меня не было шанса, потому что той же ночью он погиб. — Я с трудом произнесла: — Я никогда не смогу извиниться. Я никогда больше не смогу обнять его, или подурачиться с ним, или закатить глаза, видя, каким нелепым он иногда бывал. И, боже помоги мне, — недолгий смешок, сорвавшийся с моих губ, был болезненным, — он былнелепым.

Элла стояла неподвижно, слушая эту трагическую историю.

Моя хватка на её плечах ослабла.

— Теперь я заперта в ментальной тюрьме, зная, что его последними мыслями обо мне был гнев. — Переносицу защипало, и я заморгала, сдерживая слезы. — Поэтому не надо, милая. — Я отпустила её и погладила по волосам. — Не говори вещей, которые, возможно, никогда не сможешь взять обратно. Потому что жить с мыслью о том, что он сердился на меня, когда он уми… — Мои губы дрожали. Я сглотнула и прошептала: — Это пытка.

Элла смотрела на меня, и я не могла отвести взгляд. Мы разделили этот момент. Мы были просто двумя людьми, потерявшими родителя при трагических обстоятельствах. Двумя людьми с общим опытом.

Тонкая нить протянулась от моего сердца к её.

Атмосфера вокруг нас изменилась, и я думаю, именно в тот момент мы стали чуть лучше понимать друг друга.

Я отступила в сторону и положила руку ей на плечо. Хаотичное напряжение охватило и отца, и дочь, и когда Элла приняла решение и бросилась к папе, его высокая фигура уже поднялась со стула. Она бросилась к нему, и его сильные руки подхватили её, как и подобает отцу. Тонкие руки Эллы обвились вокруг его шеи, и Тор был нежен с ней: прижимался губами к её лбу, закрывал глаза и тихо покачивал её из стороны в сторону.

Я поднесла руку к груди. Облегчение заставило меня буквально осесть.

Возможно, в этом мире было не всё в порядке, но в нашем маленьком пузыре мы работали над тем, чтобы сделать завтрашний день лучше вчерашнего.

Позже, в постели, Тор обнимал меня точно так же. Он не мог знать, что произошло в тот день, когда умер мой отец, но, тем не менее, он искупил всё единственным известным ему способом. Мягкими ласками и еще более мягкими словами, прошептанными прямо в ухо. И когда его губы коснулись моих в честном и искреннем извинении, мои собственные приоткрылись и прижались к нему в ответ, принимая его.

Тор внимательно наблюдал за мной. Он легко читал мое лицо и быстро заключил:

— Ты что-то скрываешь.

Я чувствовала себя отлично. В последнее время всё складывалось лучше… ну… лучше, чем когда-либо, по крайней мере для меня. У нас с Тором не было секретов. Всё было пределом откровенности. Мы учились лучше общаться, но он был прав. Я

— Ничего я не скрываю. — Он не сводил с меня глаз через весь стол в переполненном французском ресторане, и я слегка закатила глаза, а затем тихо поправилась: — Это пустяки.

Боже, как же он сегодня потрясающе выглядел. Он отложил свои костюмы в сторону и для нашего свидания выбрал стиль «смарт-кэжуал». Когда он спускался по лестнице в темно-серых брюках, которые сидели на его сильных ногах как влитые, в кашемировом свитере цвета горлицы, облегавшем его мускулистую грудь, и в стильных черных ботинках, поправляя часы — мой центр тяжести переместился куда-то в живот, я едва не проглотила язык.

Мой собственный наряд — брюки из льна с завышенной талией, простая белая блузка и черные лодочки — казался на его фоне скучным. Но когда он взглянул на меня, а потом оглянулся еще раз, замирая в нескольких шагах, его горячий взгляд с одобрением прошелся по моему телу. И всё внутри меня превратилось в расплавленное желе.

Я не могла понять, как ему удается заставить меня чувствовать себя такой красивой, не произнося ни слова.

Это была магия.

— Говори, — скомандовал Тор, потянувшись к ведерку со льдом и доливая мне шампанского.

— Ладно, — вздохнула я с притворной досадой, хотя на самом деле мне очень хотелось поделиться. — Я забирала Эллу с тренировки. Приехала немного раньше, потому что, сам знаешь, я её побаиваюсь. — Тор тихо усмехнулся, и я улыбнулась. — До выхода оставалась минута, я вышла из машины, чтобы подождать её. Когда девчонки вышли, они болтали. Элла увидела меня и сказала: «Это за мной». — Мой желудок слегка сжался, когда я продолжила: — А одна из её подруг спросила: «Кто это?». — Я откашлялась, пытаясь справиться с комом в горле. — Элла шла ко мне и обернулась, сказав: «Это моя мачеха».

Черт. Я была в секунде от того, чтобы разреветься.

Лицо Тора напротив смягчилось.

Я рассмеялась, шмыгнула носом, и мои плечи слегка приподнялись в неловком пожатии.

— Вот и всё.

Когда он улыбнулся мне так, как я всегда мечтала — тепло, с любовью, — мои собственные губы дрогнули, и я закусила нижнюю, чтобы не расплакаться.

Он потянулся через стол и поднял мой бокал и протянул его мне. Я приняла его, он поднял свой, протягивая его мне. Я чувствовала себя немного глупо, когда он настоял на праздновании, но наши бокалы встретились, и этот нежный звон прозвучал как победа. Я задавалась вопросом, почему это так важно, но ответ сидел прямо передо мной.

Мои победы были и его победами.

Наши взгляды встретились, пока мы потягивали дорогое шампанское.

И, конечно, нам еще предстоял долгий путь, но мы не могли не признать, как далеко мы уже зашли.

Каждый раз, когда в моей жизни наступал относительно спокойный период, я всегда могла рассчитывать на то, что случится что-то, что всё испортит. Поэтому, даже купаясь в нашем временном блаженстве, волоски на загривке так до конца и не опускались. И, как и следовало ожидать, вскоре мне напомнили, почему.

Я стояла наверху лестницы, когда услышала их.

Джада тихо разговаривала со своим братом. Я не собиралась подслушивать, но когда услышала, что сказала моя золовка, грудь мгновенно сдавило.

— Ты слышал Роама. Он не шутил. Она сновапереходитчерту, — она сделала акцент на этом слове, — и ты знаешь лучше меня: если она сделает это с Роамом, он всадит предупредительную пулю прямо ей в голову. Тор, ты должен что-то сделать. Она себя погубит.

Мои глаза расширились, я застыла на месте.

Кто?

— Откуда ты вообще об этом знаешь? — раздраженно выдохнул Тор.

Джада помолчала мгновение, прежде чем просто ответить:

— Сэмми.

— Ему не следовало тебе этого говорить, — раздосадованно ответил мой муж.

— Ну, а я рада, что он сказал, — огрызнулась обычно милая Джада. — Что ты собираешься с этим делать, Этторе? — О черт. Она назвала его полным именем. Даже я знала, что это плохой знак. — То, что она творит, — это самоубийство.

Тор, однако, отмахнулся от беспокойства Джады холодным:

— А с чего это моя проблема?

— Ты должен ей сказать.

Тор усмехнулся:

— Вообще-то, нет.

Джада глубоко вздохнула, прежде чем начать снова:

— Она всё-таки её сестра. Ещё есть способ из этого выбраться. Виттория должна знать.

И пазл сложился.

О.

Всё мое тело обмякло от осознания.

О.

Тор понизил голос, переходя на другую тему:

— Нет, Джи. Она счастлива. Ты понимаешь? Онанаконец-тосчастлива. И после моих косяков и её собственных — я больше никому и ничему не позволю коснуться моей жены. Это та головная боль, которая ей не нужна.

Где-то во время его тирады мое сердце превратилось в лужицу, а выражение лица смягчилось. Я любила Этторе Скалу. Искренне, по-настоящему.

— Я сам с этим разберусь. Ей незачем знать.

Но это решение было не ему принимать. И когда я начала спускаться по лестнице, они оба подняли головы, а я спросила:

— Чего мне незачем знать?

Лицо Джады тут же обратилось к брату, но Тор лишь плотно сжал губы, глядя на меня своим непроницаемым взглядом.

Уже чувствуя, как наваливается усталость, я утомленно спросила:

— Что она натворила на этот раз?

Глава 22

Ученики

Виттория

— Дыши, малышка.

Тихие слова достигли меня, и с задержкой я повернулась к мужу, судорожно вдыхая. Он протянул руку и нежно коснулся моей щеки. Я прильнула к его ладони, когда он произнес:

— Я буду стоять на своем. Я не хочу, чтобы ты это делала. — Когда я открыла глаза, он выглядел слегка измотанным, признаваясь: — Я не хочу, чтобы ты была у него на прицеле.

Я повернула голову, глядя на ничем не примечательный склад. Наш лимузин работал на холостом ходу, ожидая выхода, который, как я не была уверена, вообще состоится. Я тоже не хотела здесь быть.

У меня плохо получалось с конфронтацией, а хуже, чем сейчас, быть не могло.

Мои губы приоткрылись в медленном выдохе. Я

— Я должна.

Тор не выглядел довольным. Его челюсть оставалась сжатой, когда он проговорил:

— Я думаю, твоему мягкому сердцу нужно напомнить, что она бы не сделала того же для тебя. Мне не нужно говорить, что она бросила тебя умирать и даже глазом не моргнула. А теперь это дерьмо? — Он помолчал. — Роам — не тот человек, с которым можно шутить. Стоит тебе показать хоть каплю эмоций, он набросится на тебя, как лев на газель, а потом накинется вся его стая. Они будут грызть тебя, пока не останется лишь кровавое пятно на полу, а потом они его вытрут, и будет так, будто тебя никогда не существовало. — Я тяжело сглотнула. Что ж, звучало не очень. — Я видел, как хорошие люди гибли, пытаясь привлечь его внимание. Мне нужно, чтобы ты оставалась холодной, спокойной и собранной. Сможешь сделать это для меня, детка?

О боже. У меня скрутило живот.

Не знаю. Смогу ли?

Я думала о своей жизни до этого момента. О сестре и её манипуляциях, о временах, когда мне стоило высказаться, но я молчала. О том, как она принимала мое молчание за слабость, никогда не заглядывая глубже, не зная, насколько это было изнурительно.

Я молчала не по своей воле. Меня заставили замолчать. Это была разница.

Уголек мужества затеплился внутри. Да, он был мал, но его свет помог ослабить напряжение в груди.

Я была сильнее, чем она когда-либо считала.

— Я смогу.

— Слушай, — он пододвинулся ближе, — ты не одна. Я здесь, прямо рядом с тобой. Как только я почувствую, что ситуация выходит из-под контроля, я вмешаюсь и приму удар на себя. Никто не тронет тебя. Пока я здесь. Понимаешь? — Я хотела сказать «да», но люди, близкие мне, уже подводили меня, и мое колебание выдало меня. — Ты слышишь меня? — Он взял мое лицо в свои ладони и заставил посмотреть на него. Его глаза пылали, когда он слегка встряхнул меня для убедительности. —Никто.

И та нерешительность?

Она исчезла.

Конечно, я верила ему. Это было невозможно, когда он говорил с такой убежденностью.

Я кивнула и тяжело сглотнула. Муж долго пристально смотрел на меня, а затем постучал костяшкой пальца по стеклу лимузина. Дверь открылась, и я машинально взяла протянутую руку. Она вывела меня наружу, и когда я подняла голову и увидела его угрюмое лицо, осматривающее меня, я едва слышно охнула и среагировала инстинктивно.

Марко крякнул, когда мое тело столкнулось с его. Я обняла его за талию, и его легкий смешок отозвался у меня в ухе, когда он неуклюже похлопал меня одной рукой, держа другую по швам.

— Только не говори, что ты правда рада меня видеть?

Когда Тор слегка коснулся моей спины, я отпустила Марко и отступила к высокой фигуре мужа, улыбаясь этому грубому мужлану. Рука Тора скользнула на мою талию, и большой палец мягко погладил бедро.

— Ну, не знаю. Ты ведь не собираешься снова вызволять меня из вентиляции, да?

— Не сегодня, — ровно ответил он, но в глазах плясало веселье.

— Тогда ладно.

И этот засранец прижал обе руки к груди, делая вид, что хлопает ресницами.

Но пока мы оба посмеивались, Тор был не в духе.

— Сосредоточься. — Давление сказывалось на нем. Он был раздражительным всё утро. Марко, заметив напряжение, мгновенно посерьезнел, когда Тор спросил: — Кто внутри?

— Артур, Кэт и Анушка. Машина Страйкера только что подъехала, — Марко проверил часы. — Роам и его парни будут через пару минут, а Винченца любит устраивать шоу, опаздывая.

Я слегка вздохнула. Конечно, любит.

Иногда я задавалась вопросом, действительно ли мы с ней сделаны из одного теста. Внешне — да, но наши личности были настолько разными, что мы могли бы быть с Венеры и Марса.

— Лучше войти, пока он не приехал. — Тор сжал мое бедро, и когда он двинулся, то повел меня за собой. Марко остался ждать у лимузина.

Как только мы переступили порог, я услышала мужской голос с британским акцентом:

— Нуш, если твоя нога еще раз коснется моей, я даже не буду утруждать себя инструментами. Я отгрызу эту чертову конечность. — Затем он прорычал: — Держись от меня подальше.

Когда мой взгляд упал на мужчину, я моргнула: из всех, кого я ожидала увидеть за столом, это был не высокий, гибкий серебряный лис со свежей стрижкой и аккуратной бородой. Он выглядел щеголевато в костюме на заказ, с цепочкой, идущей от центральной пуговицы синего жилета в карман.

И, черт возьми, он былвеликолепен.

Я догадалась, что молодая женщина, с которой он говорил — Нуш, как он её назвал, — была той, кто ответил. Я попыталась скрыть изумление, глядя на неё: она не была похожа на босса мафии. Скорее на тип женщины, которая начнет скандал за то, что ты посмотрел на её парня.

Её длинные, пережженные осветлителем волосы граничили с желтизной, а темные корни проглядывали сквозь отросшие пряди. Нуш сидела за столом, закинув ноги на край. Она носила тональный крем на оттенок светлее её оливковой кожи, глаза были густо подведены кайалом(Кайал (или каял) — это особый, очень мягкий карандаш для макияжа глаз),а ресницы слиплись от туши. Её слишком длинные неоново-оранжевые наращённые ногти постукивали по столу. Ко всему прочему, она была в супер-повседневной спортивной одежде и с отношением, говорящим, что ей на всё плевать. И всё это время она— сосала леденец.

Она вытащила палочку изо рта достаточно, чтобы повернуться к мужчине рядом и сказать:

— Я бы отдала всё, чтобы ты пожевал меня, папочка. — Она резко встала, опустила руку на пах и медленно погладила его. — Вот. Давай покажу, с чего ты можешь начать.

Другая женщина в комнате, однако, была воплощением элегантности. Хорошо одетая, лет шестидесяти, с темными волосами, собранными в гладкий пучок. Она носила шелк и сидела прямо, морщась от слов молодой, и когда заговорила, я услышала легкий испанский акцент:

— Анушка, ты самый низкий сорт мусора, и я ненавижу то, что мы вынуждены делить это пространство четыре раза в год.

Анушка снова села.

—

Вау. Я не могла понять, угрозы это или прелюдия.

В этот момент Тор откашлялся. Внимание переключилось, все глаза уставились на нас.

Артур не терял времени, оглядывая меня с ног до головы, и дьявольская ухмылка растянула его рот.

— Ну-ну. Посмотрите-ка. Ты припрятывал её от нас, Скала.

Анушка тоже оглядела меня, но совсем иначе.

— Ходили слухи, что ты убил её. — Она изобразила, как веревка затягивается вокруг её шеи, и издала удушливый звук.

Каталина цыкнула на них обоих, затем встала и направилась к нам. Она протянула руку, без спроса взяла мои, повернулась к Тору и сказала:

— Я знала, что он этого не сделает. Он не мог. Посмотрите на неё. — Она подняла руку под мой подбородок, приподнимая лицо и осматривая его. — Дорогая, ты прелестна. Твой отец всегда говорил о тебе. Его мягкий маленький ангелочек. Такая жалость, знаешь ли. — Она быстро отпустила меня и задрала нос, добавив: — Эта твоя сестра… — Кэт выразила чувство, которое я понимала слишком хорошо.

Чистое отвращение.

Я еще не успела произнести ни слова. Где-то позади нас послышались шаги, и мужчина в джинсах, сверкающих белых кроссовках и свободной белой футболке прошел прямо мимо Тора. Мой муж поприветствовал его небрежным:

— Страйкер.

Страйкер ответил, подняв руку с жестом дьявола, и подошел к своему месту, тяжело рухнув в кресло с вздохом.

Вот как.

Тор повел меня к столу. Перед нами был только один стул, но битвы за него не было. Не раздумывая, он помог мне сесть на местоМалоккьо, а затем встал позади, положив руки на спинку стула, заявляя права собственности.

— Итак, — британец, которого я определила как Артура из «Армии Пальто», одарил меня игривым взглядом и очаровательно произнес: — Это правда, детка? — Он приподнял бровь. — Ты действительно подстрелила этого бедного ублюдка? В церкви, в день вашей свадьбы? — Я открыла рот, чтобы ответить, но он перебил: — Я спрашиваю только потому, что ты не выглядишь способной обидеть даже муху. — Снова я попыталась ответить, но он был слишком быстр. — Тот момент с пистолетом в букете… — Он издал восхищенный звук и посмотрел на меня с новым уважением. — Хорошая игра, дорогая. Об этом будут говорить еще долгие годы.

Тревога начала копошиться внизу живота.

Я не хотела, чтобы обо мне говорили долгие годы. Я хотела жить тихой жизнью с любящим мужем и милыми детьми. Я устала от этой игры. Устала от кровопролития.

Всё, чего я хотела — это мира.

Совершенно подавленная, я не знала, что сказать, когда Анушка чавкнула леденцом и уставилась на меня. Когда я ответила ей тем же, она окинула меня взглядом и произнесла:

— У тебя вид, будто у тебя токсичная пизда. — Э-э, что? — Один лиз — и он отлетит в космос. — Палочка от леденца торчала изо рта. — Я права, Тор?

Прямой ответ Тора был:

— Заткни свой рот, или я подойду и прибью твою пасть степлером, Нуш.

Её ответ был злобным:

— Я так и знала.

Черт. Всегда так? Неудивительно, что Тор так уставал, имея дело с этими людьми.

Вмешалась Кэт, потом Артур, и все четверо начали перекрикивать друг друга, пока не раздалось эхо каблуков. Повернувшись, я увидела её. Моя сестра вошла в зал с хитрой улыбкой. Она обвела стол взглядом, и только увидев меня, запнулась.

Мое сердце сжалось. Она выглядела как нельзя лучше в своем женственном костюме, но черты лица казались изможденными, и никакое количество консилера не могло скрыть темные круги под глазами.

Остальные замолчали. Артур, казалось, заметил паузу в шаге Винченцы. Он ухмыльнулся, качнувшись в кресле:

— Встреча выпускников, Веро?

Винченца не сводила с меня глаз, приближаясь. Её холодная манера соответствовала голосу:

— Похоже на то. — Когда она села в кресло, которое освободила моя свобода, она посмотрела мне прямо в глаза: — Привет, Вики. Ты хорошо выглядишь.

Я чувствовала многое, и трудно было это сдержать, но я ощутила руку Тора на своем плече, и кувырок в животе замедлился, а затем прекратился. Мое не менее невозмутимое: «Энца. Ты тоже», — должно быть, удивило её, потому что её брови поползли вверх, а улыбка стала почти насмешливой.

А потом — тишина. Мы застыли в гляделках, когда послышались новые шаги. Когда Тор сжал мое плечо, я моргнула и сфокусировалась на вновь прибывших. И серьезно пожалела об этом.

У меня перехватило дыхание. Потому что пятеро мужчин, которые уселись, занимая место во главе стола?

Они были пугающими.

«Ученики», как они себя называли, теперь сидели. Каждая пара глаз, с которой я встретилась, смотрела на меня в ответ.

Как и боялся Этторе… они заметили меня.

Все они были высокими и мускулистыми, но такими разными.

Мужчина с длинными белыми волосами, заплетенными в косу, высокими скулами и холодными, ясными голубыми глазами немигающе смотрел на меня. Его борода тоже была заплетена в одну прямую линию, касаясь груди. На нем был странный жилет из кожаных лоскутов. Кто-то мог сказать, что он выглядит жутко, но мне он казался неземным. Он выглядел так, будто принадлежал горам, снегам, и я не могла объяснить, почему, кроме того, что он сам был как Арктика.

Двое сидели бок о бок, и мне понадобилась секунда, чтобы понять, что они носят одно и то же лицо на разных телах. Они были идентичны, хотя кольца в носу их различали. У одного в каждой ноздре были гвоздики с цепочкой между ними, у другого — пирсинг септума. «Два гвоздика», казалось, интересовались мной. «Септум-Дэн», однако, смотрел на меня как на лающую среди ночи собаку, и он бы с удовольствием заставил меня замолчать, при необходимости пулей.

После минуты тишины самый пугающий мужчина — с длинноватыми коричневыми волосами, падающими на глаза, и широкой рваной улыбкой, вытатуированной чернилами на лице — подался вперед и тихо заговорил на ухо черноволосому мужчине с обсидиановыми глазами, сидевшему по центру. Я сразу поняла, что тот, кому он шептал, был Роам.

Я

На ком-то другом это выглядело бы нелепо. Но на нем?

Я могла легко принять его за альтернативную модель.

Каждый из них кричал об опасности, но один ленивый взгляд зловещего мужчины, сидящего во главе стола в окружении изгоев, заставил мое сердце подскочить к горлу, а кровь — зашуметь в ушах. В ухе сверкало маленькое серебряное кольцо. Он моргнул на меня, тяжелые брови дернулись, и он медленно, расчетливо провел рукой по аккуратно подстриженной бороде. Его голос был глубоким, когда он произнес небрежное:

— Этторе, объясни мне, почему у нас за столом еще одна Веро, когда я едва терплю ту, что есть. — Он не скрывал презрения к моей сестре, когда его взгляд прошелся по ней.

Она ответила тем же.

Тем временем я сидела, как вкопанная, сердце колотилось в груди так сильно, что, я была уверена, они все это видели.

Тор немного рассказал мне об этом человеке. Он даже говорил, что считает Роама другом — настолько другом, насколько может позволить себе такой человек, как Роам. «Ученики» были относительно новой кровью. Все они были частью печально известной фирмы «Сорок Девять», которой правил человек по имени Артем Козак. Он дал парням полную свободу действий в городе, и они почти уничтожили его.

Артем взял верх, набирая людей без разбора, и прославился тем, что создал армию воров. Никто не хотел войны с Артемом, потому что ни у кого не было достаточно сил для сопротивления. Поэтому, когда Артем начал скупать территории по всему Нью-Йорку, остальным оставалось только сидеть и смотреть, как растет его империя.

Он был выдающимся бизнесменом, и его внезапная смерть потрясла преступный мир. Тор рассказал историю о том, как парни, так почитали своего наставника, что на первую годовщину смерти выкопали его и привезли домой. Конечно, это было настолько надуманно и странно, что я просто отказывалась верить, что кто-то может сделать такое. От одной мысли об этом у меня по коже бежали мурашки.

Теперь парни Артема переименовались в «Учеников». Они заняли место, которое он оставил им, и хотя казалось, что Роам — глава стола, мой взгляд притягивало кресло рядом с ним.

Когда-то здесь был король, но теперь непритязательный трон пустовал.

Когда я спросила почему, Тор объяснил, что раз в год каждое место получает право голоса, и, как и все жаждущие власти, они голосуют за себя. Никто не хотел, чтобы один обладал властью над многими, особенно если этим человеком был Роам.

Муж рассказывал слухи о мужчинах, сидящих во главе стола. Что люди говорили, что они сумасшедшие. Что они все встретились в психиатрической лечебнице. И когда я усмехнулась этой мысли, я быстро пришла в себя, потому что Тор не смеялся вместе со мной.

Теперь, глядя на них всех вместе, я тоже больше не смеялась.

— Новое дело, — ответил мой муж человеку, которого называли Королем Демонов.

Роам обдумал это, и когда он откинулся на спинку стула, тот скрипнул. Он был крупным мужчиной. Самым высоким из всех, что я видела.

— Ладно. — Он выглядел равнодушным, проверяя часы. — Это дерьмо стоит мне полдня, а минута моего времени дороже всех вас вместе взятых. Так что, шевелитесь, мать вашу.

Я не могла перестать смотреть на него. Это было глупо и опасно, но я просто не могла иначе. В нем было что-то магнетическое, и хотя обсуждалось новое дело, я почти ничего не слышала. Тем более, когда Роам, казалось, почувствовал мой взгляд и встретил его своим изучающим. Я почувствовала, как шея загорелась, и когда его медленная улыбка обнажила остроконечные клыки, живот сжался, а по спине пробежала дрожь.

Мужчина определенно выглядел так, будто его укус хуже, чем лай.

Я тяжело сглотнула и отвела взгляд. По мере того как каждый за столом высказывал обиды друг на друга или на нарушение границ, вскоре Роам вызвал нас.

— Тор, надеюсь, твое новое дело не затянется.

— Не затянется, — заверил он, и то, что Тор сказал дальше, предназначалось только для моих ушей: — Как репетировали. Ты справишься. Холодная, спокойная, собранная.

Когда я встала и откашлялась, на меня уставились с одинаковым удивлением и замешательством, когда я обратилась к столу:

— Многие из вас знали моего отца. Я знаю, у некоторых из вас были близкие личные отношения с ним, и я думаю, по большей части, он был хорошим человеком. Место, которое он занял, — я указала на место, где теперь сидела сестра, — подходило ему идеально. Он был лоялен и счастлив, и никогда не требовал больше своей доли. — Винченца сверкнула на меня глазами, зная, что это был удар, и он попал точно в цель. — Вокруг имени Веро было много неприятностей, и не без причины. Некоторые сказали бы, что смена руководства была, — я помедлила, произнося это вслух, — разочарованием. — Челюсть Винченцы напряглась, но я продолжила: — Моя сестра не всегда идет в ногу со всеми, но справедливости ради, не думаю, что кто-то мог должным образом заполнить пустоту, которую оставил мой отец. Я знаю, что из нашего имени делают посмешище, и у меня есть просьба, если совет позволит.

Я помедлила. О Господи. Это закончится плохо.

Они внимательно слушали. Я выпрямилась и сказала:

— Это место принадлежит мне так же, как и ей, и, — я взглянула на сестру, надеясь, что она видит извинение в моих глазах, — я хочу заявить на него права.

— Прошу прощения, что, блять? — последовала яростная реакция Винченцы, когда она вскочила с места.

— Сядь, блять, — произнес Роам без особого напора, но ей потребовалась секунда, и сестра подчинилась. Если это не говорило о власти, которой он обладал за этим столом, то ничто не говорило.

Раздался легкий шум, Роам барабанил пальцами по краю стола. Он задумался, и когда заговорил, шум стих:

Сделай вдох. Сохраняй спокойствие. Говори медленно и четко.

Я подняла подбородок и сделала всё, чтобы скрыть эмоции, когда твердо заявила:

— Я была продана за это место. Без меня как оплаты оно никогда не было бы вынесено на совет или восстановлено. Не думаю, что это неразумная просьба — хотеть заявить права на то, за что я заплатила.

Раздался ропот согласия, и Энца огляделась, выглядя немного потрясенной.

— Вики, нет, — произнесла Винченца. — Ты не можешь этого сделать.

Нет? Смотри.

Роам долго смотрел на меня свысока, а затем тихо рассмеялся.

— Какого черта? Мое любопытство на пике, и я хочу посмотреть, как это выйдет. Давайте проголосуем. Артур?

Британец сказал:

— Я знаю, она ужасная заноза в заднице, но она имеет право. Это «против» от меня.

Каталина не колебалась:

— Если у нас должно быть место Веро, я предпочла бы, чтобы это была Веро, от которой мне не хочется выколоть себе глаз. «За».

Страйкер бросил на меня быстрый взгляд, не отрываясь от телефона:

— Конечно. Почему нет?

Анушка взглянула на Винченцу с крошечной улыбкой:

— Ты продала свою кровь — свою сестру — чтобы купить место за столом? — Она рассмеялась: — Холоднокровная сука. — Я была почти уверена, что она скажет «против», когда она удивила меня своим «за». И когда она снова посмотрела на Энзу, в её лице не осталось юмора: — Даже я знаю, что некоторые вещи за пределами дозволенного. Посмотрим, как ты попытаешься отвоевать его обратно, не имея ничего за душой.

Челюсть Винченцы окаменела, она избегала смотреть в глаза другой женщины.

Роам проголосовал сам, и я не была удивлена его бесстрастным «против».

И наконец, из-за моей спины, мой муж, всё еще член совета, сказал:

— За.

Винченца посмотрела на меня, и я услышала боль в её голосе, когда она пробормотала:

— Что ты наделала?

Роам тоже не выглядел слишком счастливым. Он повернулся к человеку рядом с широкой зубастой улыбкой, вытатуированной на лице. Тот слегка пожал плечами, и Роам снова повернулся к столу:

— Большинство «за».

О боже. Мы сделали это. Место было моим.

— Ты неблагодарная ебаная собака, — раздался поразительный крик Винченцы. Она медленно встала, лицо её покраснело, она тяжело дышала, словно в мире не хватало воздуха. — Как ты могла так со мной поступить?

Неважно, что она думала, это было нелегко.

Я чувствовала её боль, ярость и ненависть, которую она направила на меня, и всё же я любила её достаточно, чтобы спасти.

— Я хотела бы попросить…

Роам вздохнул:

— Дай угадаю. Хочешь еще территорий?

— Нет, — ответила я.

— Кредит, может, чтобы помочь запустить кампанию?

— Нет.

Роам улыбнулся, но я видела, что он теряет терпение. Это то, о чем больше всего волновался Тор. Два активных места за этим столом делали нас практически непобедимыми. Это также делало нас ходячей мишенью. Роам знал это и явно был не в восторге.

— Тогда чего ты хочешь, малышка?

Я сделала глубокий вдох.

— Я хочу упразднить место Веро, навсегда.

Ровное выражение его лица подсказало мне, что это не то, что он ожидал услышать, и пока моя сестра вопила:«Что?», Роам просто поднял руку, требуя тишины, и произнес с легким интересом:

— Ладно. Я слушаю.

— Должна ли я обосновать? — мягко спросила я.

— Нет, — Роам прищурился на меня. — Не должна.

— Давайте будем честны, — сказала я столу. — Одним местом меньше за этим столом означает кусок пирога побольше для остальных. Позвольте мне сэкономить ваше драгоценное время. Нам не нужно голосовать. Упраздните это место.

Звучало слишком просто, и Роам не верил.

— А как насчет твоей территории? — он повернулся к Тору. — Не сомневаюсь, ты хочешь, чтобы она досталась твоему мужу.

Но я покачала головой:

— Можете решить между собой, кто её получит. Разделите, оставьте пустым, мне плевать, но я её не хочу.

Позади меня Тор погладил меня по волосам, и я услышала его невысказанные слова:«Я так тобой горжусь».

Винченца, однако, впала в гипервентиляцию:

— Ты не можешь этого сделать! — её кулак ударил по столу, когда она проревела: —Ты не можешь этого сделать!

Роам долго смотрел на меня, нахмурившись, а затем наклонил голову, пытаясь взглянуть под другим углом.

— Вообще-то, можем. — Он фыркнул, подавляя смех, и обратился прямо ко мне: — Ты забавная девчонка, Виттория Веро.

— Скала, — поправила я. Глаза моей сестры блеснули, когда я сказала столу: — Я — Скала.

Легкий выдох удовлетворения моего мужа согрел меня, но кровь застыла в жилах, когда улыбка Роама стала граничить с маниакальной.

— А ведь подумать только, я собирался тебя убить.

Глава 23

Конец

Виттория

Встреча закончилась почти сразу после этого, и, как и ожидалось, моя сестра, спотыкаясь, выбралась вслед за нами.

— Почему? — раздался её отчаянный крик, и я остановилась, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. Ненависть в её глазах горела так ярко, напоминая мерцающее пламя. — Это была единственная вещь, единственное, что у меня было. Я потеряла всё остальное. Почему ты забрала это у меня? — Её голос охрип. —Почему?

Боже правый. Почему она думала, что это произошло? Всё, что потеряла Винченца, было по её собственной вине, и теперь, зная все детали, я давно потеряла к ней сочувствие.

— Я сделала это ради тебя, — я указала большим пальцем назад, на склад. — Ты думала, что они просто так примут тебя обратно? — На моем лице отразилось недоверие. — Ты нарушила правила. Ты напортачила. Они только и ждали возможности убить тебя, Энца.

— О, умоляю, — прорычала она. — И кто же тебе это сказал? — Она смерила взглядом Тора. —

Тор шагнул вперед, угрожающе. — Следи за своим поганым ртом, Винченца. — Я ухватилась за спинку его пиджака, и он остановился. Его челюсть сжалась, и то, что он сказал дальше, доказало, как хорошо он ко мне относится: — У меня есть зуб на тебя, который требует удовлетворения. Удовольствие убить тебя должно было достаться мне, но это причинило бы огромную боль моей жене, и поэтому, к сожалению, — его губы скривились в отвращении, — ты продолжаешь дышать.

Винченца даже не вздрогнула. Она была слишком взвинчена. Её тело дрожало от ярости, и то, что она сказала дальше, было типично для неё, когда она была в бешенстве: — Тобой так легко манипулировать. Всегда было. Если бы ты вылезла из-под его члена достаточно надолго, чтобы начать видеть хоть что-то прямо, ты бы поняла, что он тебя использует.

Я не стала скрывать насмешку. — Как ты использовала меня.

Она процедила сквозь зубы: — Это другое.

Как я могла когда-то думать, что этот человек желает мне добра? — С тобой всегда «другое», не так ли? Потому что потребности Винченцы перевешивают всё остальное. Ты так жаждешь власти, что сделала бы что угодно, чтобы её получить. И именно поэтому у тебя её быть не должно. — Она выглядела безумно, и на мгновение мне стало её жаль. Мой голос смягчился. — Всё кончено, и я тверда в своем решении. Место упразднено. Советую тебе двигаться дальше.

— Как ты? — дрожащим голосом выкрикнула она. — Ты, маленькая дрянь.

Тор дернулся вперед, но моя крепкая хватка не дрогнула. Он позволил мне остановить его. «Позволил» было верным словом, потому что, будем честны: если бы он действительно хотел наброситься на неё, он бы это сделал. У меня по коже побежали мурашки, когда он прорычал: — Следи за своим языком, Энца. Я не буду повторять дважды.

Но она не слышала его угрозы. Её лицо исказилось, когда она обвинила: — Ты уже забыла его, и так легко.

Мое сердце треснуло, разбилось и осыпалось к моим ногам. Как она смеет?

— Господи, Винченца. Ты настолько погрязла в собственном дерьме, что забыла: папа был бы первым, кто сказал, что нет плохих людей, есть только плохой выбор. И… и я знаю, почему ты так отчаянно хочешь отомстить за его смерть.

Выражение лица моей сестры стало серьезным. — О чем ты говоришь?

Печаль, которую я не чувствовала с того дня, когда умер мой отец, нахлынула вновь. — Я знаю, почему ты восприняла это так болезненно. Я знаю, почему тебе нужно, чтобы кто-то другой расплатился за его потерю, — тихо выдохнула я. — Потому что в глубине души ты знаешь, кто здесь настоящий злодей, и не можешь смотреть на неё, когда глядишь в зеркало. — Я думала об этих словах долгое время, но больно было произнести их вслух. — Твой взрывной характер стоил нам отца.

Я поняла, что попала в точку, когда лицо Энзы упало, она закрыла глаза и зашлась в рыданиях. Она качала головой и шептала: — Это не моя вина.

Но это была её вина, и ничто не вернет его обратно, поэтому я решила отложить гнев в сторону и вместо этого сказать: — Всё кончено. Никакого кровопролития. Никаких конфликтов. Никаких противостояний.

Она взглянула на меня с сожалением в глазах. Я посмотрела на неё так же. Мы втроем стояли в долгой, напряженной тишине, и я поняла, что с меня хватит. Хватит с неё. Хватит с этого дерьма. Просто… всё.

Я потянулась к Тору, и он понял, что мне нужно. Он нежно взял меня за пальцы и с легким натяжением повел прочь.

Это чувствовалось как конец главы. Закрытие книги.

Но шаги Винченцы слышались совсем рядом. — Я не остановлюсь.

Рядом со мной я услышала раздраженное бормотание мужа: — Блядь, эта сука не успокоится.

И когда я обернулась, чтобы посмотреть на неё, её заплаканные щеки блестели от слез, и на губах играла едкая, хотя и дрожащая ухмылка. — Что? Думаешь, это закончится только потому, что ты так сказала? — Она не скрывала своего презрения. — Ты такая слабая. Такая жалкая. Надо было догадаться, что ты клюнешь на первого же мужчину, который сунул в тебя свой член. — Мое сердце кольнуло от оскорбления, как бы правдиво оно ни звучало. — Мне никогда не было так стыдно за тебя, как сейчас. Ты, жалкая ничтожество, запомни мои слова. Я никогда не остановлюсь. Он сделал нас сиротами, и я не усну, пока его дети не станут такими же одинокими в этом мире, как мы!

Угроза его детям заставила тело Тора, ставшего маниакальным, напрячься. Его глаза сверкнули, и я знала, что его терпение, по понятным причинам, исчерпано. В тот момент я бы позволила ему расправиться с ней.

Но я была ближе.

Мои собственные глаза сверкнули, и когда внутри меня закипела ярость, я сделала то, чего никогда в жизни не делала. Я рванулась вперед, и когда я схватила её, она вздрогнула от того, как мои ногти впились в плоть её предплечья. Я никогда раньше не слышала свой голос таким, как сейчас: — Хрен ты угадала.

Винченца моргнула, ошеломленная моей решительностью. Я шагнула вперед, вынуждая её отступить. — Не связывайся со мной, Винченца. Это мой муж, и эти прекрасные дети — пусть они и не мои — но, видит Бог, я буду защищать их, как мать. — И тут я вспомнила кое-что, сказанное Тором: — В этой семье мы истекаем кровью вместе. — Резким толчком я отпустила её, и она пошатнулась, прижимая руку к груди и глядя на меня так, будто видела впервые. Её молчание дало мне возможность сказать: — Я должна была сказать тебе это давно, так что слушай внимательно, раз уж у меня наконец хватило смелости сказать это сейчас. Ты в последний раз давила на меня. Мы закончили, Энца. Держись, блядь, подальше от моей семьи.

Ей всегда нужно было последнее слово.

— А иначе что?

Инстинкт самосохранения явно отсутствовал в словаре моей сестры. Устав от борьбы, я глубоко вздохнула и устало закрыла глаза. Мой муж обвил рукой мою талию, вырывая меня из оцепенения. Я посмотрела на

Я не упустила оскорбленный вид на её лице из-за того, что её полностью проигнорировали.

Мой шаг не замедлился, когда я бросила ей через плечо:

— А иначе я убью тебя сама.

И я действительно это имела в виду.

Тор нежно коснулся моей поясницы и держал меня за руку, пока помогал сесть в лимузин. Мой прекрасный муж сел рядом, внимательно наблюдая за мной, держа за руку и легонько проводя большим пальцем по моим костяшкам, пока я пыталась осознать произошедшее.

Назад дороги не было. У меня больше не было корней, которые вели бы меня в родной дом.

Сказать, что мне больно от того, что у меня больше нет семьи, было бы преуменьшением, но это было гораздо менее болезненно, чем я ожидала. Мой взгляд упал на большой мужской палец, ласково поглаживающий мою руку, и осознание пришло само собой.

Всё, что мне было нужно, было здесь.

Моя свободная рука легла на мой трепещущий живот.

Этот ребенок не узнает своих тетю или двоюродного дедушку, или родного дедушку, которого я так сильно любила. Да, я чувствовала себя одинокой в этом мире, но этот ребенок не обязан был быть таким.

Я взглянула на лицо Тора и обнаружила, что он смотрит на меня. Его тревожный взгляд заставил меня мягко улыбнуться в знак того, что всё в порядке. — Я в порядке.

Он отпустил мою руку, прежде чем обнять меня и притянуть к себе. Я упала ему на грудь и слушала каждый размеренный удар его сердца, пока он прижимался губами к моему лбу.

— Я не знаю, как, — прошептал он.

Для человека, который мог одним взглядом испепелить солнце, его порой пугающая открытость поражала меня.

— Я бы не справился.

Боже. Мое сердце купалось в сиянии его обожания, и я не думала, что могла бы любить его сильнее, чем в этот самый момент.

Способность Этторе читать меня и мою уязвимость была непревзойденной.

Я еще не рассказала ему о нашем маленьком прорастающем зернышке, но скоро расскажу. После того как я так долго чувствовала себя задохнувшейся, мне просто хотелось вдохнуть. И с Тором каждая секунда была прохладным глотком свежего воздуха.

Да, он был опасным человеком, но теперь я видела это. Для меня он не был опасен.

Будь то его отчаянная потребность прикасаться ко мне, когда мы рядом, или то, как он не мог удержаться, чтобы не приподнять мой подбородок и не поцеловать до потери дыхания, или, может быть, то, как он окутывал меня своим телом, когда мы лежали в постели, переплетая свои ноги с моими… Он не был мастером красноречия, но его действия говорили громче. Всё, что он делал, давало мне понять: я больше не одна.

Помню, как мне было нелегко, но частью взросления было понимание. Я перестала ждать слов «я люблю тебя», когда поняла, что он говорил мне об этом всё это время — просто не теми словами, к которым я привыкла.

Нуждаясь в утешении, я уткнулась лицом в него, оставляя легкие поцелуи вдоль его щетинистой шеи. Он вытянул шею, давая моему рту лучший доступ, и вскоре он наклонил голову и захватил мои губы своими. Вкус мяты задержался на его языке, а запах его одеколона заставил мои руки потянуться к нему и запутаться в его рубашке. Скоро наши поцелуи стали страстными и жадными. Я едва услышала тихое жужжание поднимающейся перегородки, когда начала стягивать с него одежду, а Тор не стал утруждать себя полным раздеванием. Он вытащил свой пульсирующий член из расстегнутой ширинки, сдвинул мои трусики в сторону и приподнял меня, чтобы я села на него.

Наши глаза встретились, мои пальцы впились в его плечи, когда мое тело растянулось, принимая его, а Тор ласкал мои бедра, когда я приподнималась и снова опускалась, двигаясь медленно, не торопясь, чтобы доставить удовольствие нам обоим.

Он застонал, и я видела, как его голова откинулась назад, когда я сжала его внутри себя.

Я была предана своей вере.

Он был моей церковью. Моим местом поклонения. И я молилась на него, как на Бога.

Конечно, я не думала, что окажусь здесь, но судьба решила, что я именно там, где должна быть.

И когда я сжала воротник его рубашки, мое тело содрогнулось, и я простонала, достигая разрядки. Тор обхватил мою талию и вошел в меня глубже, пока не нашел свою. Мое тело бессильно подалось вперед, наши груди вздымались в унисон, и эта связь граничила с трансцендентностью, когда наши стучащие сердца бились как одно.

Наше начало было грубым, напряженным и жестоким, но представить жизнь без него сейчас было бы настоящим мучением.

Мы были предназначены друг другу.

К счастью, судьба всегда находит способ.

Я не могла стереть глупую улыбку с лица. Я никогда не считала Тора любителем пообниматься, но вот мы здесь. Обнимаемся.

Почему я так нервничала, сообщая Этторе, что он снова станет отцом — одному богу известно. Полагаю, жизнь, в которой меня всегда ставили на последнее место, оставила свой след. Но часть меня знала, что беспокоиться не о чем.

Когда он вышел из ванной, обернутый только полотенцем, с каплями воды, оставшимися после душа, я сидела со скрещенными ногами посреди кровати. Мой взгляд опустился туда, где его талия встречалась с полотенцем, и мой центр сжался, зная, что скрыто под ним. Легкая полоска волос, уходящая вниз, вызывала желание провести по ней уверенным пальцем. Его спинные мышцы напряглись, когда он провел рукой по влажным волосам, и я прикусила губу, потому что это неосознанное движение было таким невероятно сексуальным.

Он был действительно ошеломляющим, и я тихо злорадствовала, зная, что никто больше не видит его таким.

Никто, кроме меня.

Я терпеливо ждала его внимания, и когда наши глаза встретились в зеркале, я улыбнулась.

— Привет.

Его губы дернулись, и он ответил:

— Привет. — Через мгновение он поймал меня на том, что я наблюдаю за ним, и его глаза сузились. — Что ты задумала?

Боже. Как он всегда это делает?

Я что, такая предсказуемая?

— Я тут думала. Мальчики растут, и в конце концов им понадобятся свои комнаты. Что ты думаешь о том, чтобы переселить их из соседней с нашей в две комнаты в конце коридора? Они будут прямо друг напротив друга, так что они не будут чувствовать себя слишком разделенными. Мы могли бы даже купить им рации, пока они не привыкнут спать одни.

Он повернулся ко мне, и его рот сжался в задумчивости:

— Конечно, со временем, но им нравится делить комнату. Нам не нужно спешить.

Эм, вообще-то…

Я сделала гримасу.

— А что, если нужно?

— Спешить? — переспросил он, явно в замешательстве.

Вот оно. Не думай слишком много. Просто прыгай.

Мои плечи слегка приподнялись, а сердце забилось быстрее, когда слова сорвались с моих губ:

— Ну, а куда еще нам ставить детскую кроватку?

Тело Тора замерло. Я подняла белую полоску теста дрожащими пальцами, и секунду он просто смотрел на неё. Смотрел довольно долго, прежде чем перевести взгляд на меня, и когда его нечитаемые глаза встретились с моими, я тяжело сглотнула. Он не выказал никаких чувств по поводу этой новости. Когда он закрыл глаза и опустил голову с долгим вздохом, моё лицо вытянулось, а сердце ухнуло куда-то в пятки.

О-оу.

Он не рад.

Моё сердце остановилось.

Ну, этого я не ожидала.

Прошла минута, вторая, и как раз когда я открыла рот, чтобы сказать бог знает что, он тихо произнес:

— Наконец-то.

Моя голова резко вскинулась.

Одно слово, но оно заставило мое сердце биться снова. В горле пересохло, я глубоко выдохнула с облегчением и прижала руку к груди. Легкий смешок вырвался у меня, но он быстро стих, и я обнаружила, что пятяюсь назад, когда мой великолепный муж двинулся ко мне. Его голодные глаза заставили мои губы приоткрыться, а полотенце упало, когда он поставил колено на край кровати. Он пополз вперед, сильное тело нависло надо мной — голый, как в день своего рождения, — а я лежала, пойманная в ловушку под ним, с розовыми теплыми щеками, хлопая глазами от удивления.

— Как давно ты знаешь? — потребовал он.

— Пару дней, — ответила я.

Он взглянул туда, где моя кофта задралась вверх, обнажая живот.

— Ты уверена?

Почему он звучит так напряженно?

Моя улыбка была теплой, а кивок — легким.

— Три теста говорят, что да.

Его напряженное тело зависло, кадык дернулся, когда он тяжело сглотнул, и затем… чудо.

Жесткие черты его лица смягчились, обычно холодные глаза потеплели, он обхватил рукой мою шею, сжал затылок и приподнял мою голову, опуская свою. Он нежно поцеловал меня, и я выдохнула в его губы. Вскоре поцелуев стало недостаточно, он осторожно раздел меня, опустил свое твердое тело на мое, и хотя это был секс, он не трахал меня. Я чувствовала разницу.

Он поддерживал зрительный контакт, занимаясь со мной любовью, отказываясь позволить мне отвернуться, умоляя меня видеть его, требуя чувствовать его, приказывая понять, как дорога я ему. И я понимала. Мое сердце было наполнено этим.

После этого Тор обвил руками моё обнаженное тело и отказался отпускать, нежно целуя мой живот, пока читал лекцию нашему ребенку:

— А ты будешь хорошо вести себя с мамой. Никакой изжоги, понял? И никакой утренней тошноты тоже. Тебе нужно выучить это дерьмо заранее. Не кусай руку, которая тебя кормит.

Моё тело содрогалось от беззвучного смеха, пока я слегка царапала короткие волосы на его затылке.

Он уткнулся лицом в мой живот и прижался губами к области чуть ниже пупка, с обожанием целуя нас обеих.

И как раз когда я подумала, что не могу обожать его еще сильнее, чем уже обожаю, я влюбилась снова, любя его сегодня больше, чем вчера.

Глава 24

В покое

Этторе

Я был вне себя от счастья из-за нашего ребенка и не мог дождаться, когда расскажу об этом своей семье. Виттория и я договорились не делать официального объявления до двенадцати недель, как рекомендовал наш хороший врач. И когда время приблизилось, я заметил, что Тори охватила нервозность.

— Что не так? — я подошел со спины, положив руки на её еще не заметный животик и прижимаясь всем телом к её спине.

— Ничего, — отрезала она.

Я опустил подбородок ей на макушку и успокаивающе погладил её живот. — Врешь.

Её плечи поникли, она начала что-то говорить, замолчала, а потом снова начала. — Я просто волнуюсь.

— О чем?

Она усмехнулась, нарезая фрукты в миску. — Господи, да о чем угодно, Тор. Как сказать детям? Как сказать твоей семье? — Нож вошел в яблоко с лишним усилием. — Чувствовать себя такой чертовски счастливой и знать, что твой брат найдет способ вывернуть это счастье так, как он всегда делает. — Лезвие с силой ударилось о разделочную доску, когда она тревожно добавила: — Пройдет немного времени, прежде чем моя сестра узнает, и… — Она замолчала, выдохнув дрожащее: — И я не знаю, что она сделает.

Во мне закипало разочарование.

Нет. Мне это не нравилось.

Я протянул руку, забрал у неё нож и отложил его, прежде чем развернуть её к себе. Когда она подняла на меня глаза, то, как её рот скривился в сомнении, было для меня категорическим «нет». Я погладил её по бедру. — Ты мне доверяешь?

Она вздохнула и закатила глаза, маленькая засранка. — Да, — протянула она.

— Ты меня любишь?

И хотя она все еще выглядела раздраженной, её голос смягчился. — Да.

— Ты доверяешь мне в том, что я позабочусь о тебе? Буду оберегать тебя и защищать наших детей?

С этими словами её раздражение улетучилось. Она была так искренна, когда смотрела прямо на мою грудь и легонько тыкала меня в живот. Её голос стал тише: — Конечно, доверяю.

Мои руки поднялись и легли на её хрупкие плечи. Она взглянула на меня, а я заглянул в её глаза. Боже, я задавался вопросом, настанет ли когда-нибудь время, когда её красота перестанет так сильно на меня влиять. — Тогда позволь мне позаботиться обо всем. — Она закрыла глаза так, как делала всегда,

— Я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня, хорошо?

Моя молодая жена пристально посмотрела на меня, зная, что я никогда раньше не просил об одолжении. Её кивка было достаточно.

— Оставайся счастливой и здоровой, и заботься о нашем ребенке. Можешь сделать это для меня?

Её губы выровнялись, а затем растянулись в сладкой улыбке, которая была всем, что мне нужно. Она согревала меня даже в самый сильный холод.

— Хорошо, милый.

Черт возьми. Я обожал, когда она называла меня так.

— Хорошо. А теперь поцелуй меня, — потребовал я.

Тори встала на цыпочки, обвила шею руками, и когда она притянула меня так, что наши лица оказались на одном уровне, она на мгновение посмотрела мне в глаза, прежде чем податься вперед и прижаться теплыми мягкими губами к моим. И когда моя грудь наполнилась чистым, нежным чувством, было почти невозможно поверить, что когда-то я её ненавидел.

Где-то по пути эта женщина, юная и наивная, стала самим воздухом, которым я дышу.

Я обхватил ладонью её щеку и едва касался её сжатых губ, пока она не рассмеялась мягко прямо мне в рот.

Понимала ли она вообще, что я готов сделать для неё всё что угодно? Могла ли она когда-нибудь осознать, что значит для меня?

Моё сердце было повреждено так долго, и Виттория медленно исцеляла его своими сладкими, как мед, губами, легкими дразнилками и широкими улыбками, которые были такими яркими, что затмевали солнце. Каждый раз, когда она целовала меня с нежностью, каждый раз, когда забиралась ко мне на колени просто чтобы быть ближе, когда она стонала моё имя, пока я трахал её и изливался в её узкую, розовую киску, еще одна частичка меня вставала на место.

Я не осознавал, насколько близок был к тому, чтобы окончательно сломаться, пока она не обняла меня и не скрепила своей безусловной любовью.

Она отстранилась от моих игривых губ достаточно, чтобы выдохнуть: — Я люблю тебя. — Как будто я не знал.

Она выражала свою привязанность так открыто, что даже слепой увидел бы это.

— Я знаю, — был мой ответ. Но когда я добавил: — Я тоже тебя люблю, — думаю, я шокировал её до глубины души, потому что она моргнула и покачала головой, как будто ослышалась.

Я дал ей время переварить это.

— Что ты только что сказал? — это прозвучало как шепот.

Я сузил глаза.

— Ты слышала.

Её лицо стало мягким, от чего моё сердце забилось в ритме сбоя.

— Скажи это еще раз.

Иисус Христос.

Ради неё я бы сорвал луну с неба и поставил на её тумбочку как ночник.

Я не чувствовал стыда, будучи уязвимым с этой женщиной. Тори не из тех, кто использовал бы это против меня. Я был уверен в том, что всё, что я отдаю, возвращается мне в десятикратном размере.

Почему я должен был колебаться, когда она сама распахнула свою грудь и вытащила своё кровоточащее сердце, просто чтобы я мог смотреть, как оно бьется для меня?

Моё выражение лица не смягчилось, когда я заговорил. Это было слишком напряженное чувство, чтобы казаться мягким. Я облизнул губы, и это движение заставило её следить за моим ртом, когда я произнес слова во второй раз:

— Я люблю тебя.

Не знаю, чего я ожидал, но я бы не почувствовал себя неловко, даже если бы она разрыдалась от радости.

Моя маленькая жена моргнула и подняла лицо к моему. Я охотно склонил свое. И за мгновение до того, как мои губы коснулись её губ, она вздохнула, посмотрела мне в глаза, похлопала по щеке и сказала:

— Я знаю.

И я замер.

Она ухмыльнулась.

Моя губа дернулась.

Её тело сотрясалось от беззвучного смеха, когда она покачала головой, развернулась и пошла прочь от меня.

Я не сводил глаз с её плавно покачивающихся бедер и восхитительно полной задницы, и когда я остался один на кухне, я нахмурился, почесал подбородок и пробормотал под нос: — А я-то думал, у нас был особенный момент.

Вот тебе и признание.

Через секунду я услышал её голос сверху:

— Ты идешь?

На моих губах расплылась медленная ухмылка. Одним махом я сорвал с себя футболку и направился в спальню с обнаженным торсом. Я взлетел по лестнице и нашел её на коленях в центре кровати, одетую только в нижнее белье.

Черт, она была сногсшибательна. Густые волосы, надутые губы и изгибы, от которых можно потерять голову.

Я закрыл дверь спальни, потратил мгновение, чтобы насладиться видом, а затем двинулся к ней.

— Не раньше, чем ты это сделаешь.

Час был поздний, в доме стояла тишина, а рядом со мной ворочалась во сне моя жена.

Её неосознанное движение ко мне заставляло меня чувствовать то, что такой холодный человек, как я, чувствовать был не должен.

Шрам на моем плече ныл, и, словно она обладала какой-то потусторонней связью с ним, она сонно повернула голову и прижалась к нему легким, как перышко, поцелуем.

Это было крошечное движение. Едва уловимое прикосновение. И все же мне стало трудно дышать.

Только подумать: сердце, которое она почти уничтожила, было тем самым, которое она вернула к жизни.

Это казалось чем-то неестественным, ведь я не был к такому приспособлен, но впервые за долгие годы я обрел покой с этим прекрасным созданием, прижавшимся к моей груди.

Что-то подсказывало мне, что этот покой теперь будет сопровождать нас каждый день.

Эпилог

Принятие

Виттория

Ана капризничала.

Я подбрасывала её на бедре, отчаянно пытаясь приготовить ужин, прежде чем уложить её на дневной сон.

— Ну же, милая, — тихо простонала я, пока она терла свои маленькие глазки. — Мне нужно это доделать. Я думала, тебе нравится наблюдать за мной на кухне.

И, как настоящая актриса, она надула

Конечно, она добилась своего. Как только я взяла её на руки, подняла высоко вверх и широко улыбнулась, её настроение мгновенно переменилось. Беззубая улыбка, которую она мне подарила, была такой чертовски очаровательной, что я не удержалась, прижала её к себе и зацеловала её пухлые щечки тысячу и один раз.

— Господи, помоги мне. Ты даже более требовательная, чем твой отец.

— Серьезно в этом сомневаюсь, — пробормотала Элла, входя на кухню. Она подошла прямо ко мне, забрала Ану из моих рук и с улыбкой посмотрела на нашего «пухлого цыпленка». — Хочешь, я её уложу?

Кто бы мог подумать, что за последний год Элла станет моим спасителем?

Не было сомнений, что Элла обожала свою сестренку, а Ана отвечала ей тем же. Её маленькие ножки подпрыгивали, когда Элла баюкала её, покачиваясь из стороны в сторону. Возможно, это были всё те же послеродовые гормоны, но я часто чувствовала, как к горлу подкатывает ком, наблюдая за ними.

Я уже видела это. Элла станет той сестрой, о которой я так отчаянно мечтала, но которой у меня никогда не было.

И хотя мальчики обожали свою младшую сестру, они были еще маленькими, и Ану интересовали вещи, которые их не привлекали: срыгивание, плач и… «дела» в подгузник.

Иногда ей удавалось делать всё три сразу.

Некоторые назвали бы это талантом, но её братья к таким людям не относились.

Пока я с мягкой улыбкой наблюдала за сестрами, задняя дверь открылась, и вошел он. Я подавила вздох и сказала:

— Тора нет дома.

Но Даниэле лишь ответил:

— Я знаю, — уже направляясь к своей цели.

Когда Элла закатила глаза и протянула ему сестру, Даниэле хлопнул в ладоши, а затем потянулся к своей маленькой куколке. Рот Аны округлился от восторга, а крошечные ручки сжались и разжались, когда самый любимый человек во всем мире взял её на руки.

— Как дела у моего маленького ангелочка?

Когда он улыбался ей, Ана переставала замечать всё вокруг. И хотя мы с Даниэле не всегда ладили, для меня это не имело значения, пока он хорошо обращался с моим ребенком.

По сей день я не знаю, что мой муж сказал своему брату, чтобы тот перестал валять дурака, но когда Этторе отдавал приказ, было разумнее подчиниться.

— У неё газики, — вставила я, видя, что Ана не может сама пожаловаться. Я с интересом наблюдала, как лицо Даниэле вытянулось.

Он грозно посмотрел на её пухлый животик и заговорил с племянницей как истинный «крутой парень»:

— Хочешь, Зио Дэнни разберется с этим, малышка? — Я не могла сдержать улыбку, когда он осторожно ткнул её в выпирающий животик и шутливо предостерег: — Слушай сюда, крошка. — Он указал большим пальцем назад. — Выбирайся оттуда и оставь мою Ану Банану в покое, слышишь? — Он поднял её высоко, придвинулся совсем близко и прорычал прямо в мягкую кожу её живота: — Только попробуй заставить меня вмешаться.

Мой легкий смешок привлек его внимание. Когда он передавал Ану обратно сестре, он ошеломил меня: подошел к кухонному острову, прислонился к нему бедром и дернул подбородком.

— Как ты?

Даже голова Эллы резко вскинулась. Она сузила глаза, глядя на дядю, пока я слегка колебалась:

— Я… в порядке.

Он кивнул, глядя на мою фигуру, и я не думаю, что он хотел, чтобы это прозвучало жутко, когда сказал:

— Ты неплохо восстановилась.

Что, черт возьми, здесь происходит?

Сбитая с толку, я протянула:

— Думаю, да, — но это прозвучало как вопрос.

Он выглядел немного неловко, когда посмотрел на мою грудь и спросил:

— А как… как… — Я моргнула, когда он поднял руки перед грудью и округлил их.

Я сделала дикое предположение:

— Грудное вскармливание?

— Да. — Он хлопнул ладонью по стойке. — Как идет кормление?

Брови Эллы взлетели так высоко, что едва не коснулись линии волос, а мои нахмурились.

— Так, я просто спрошу. Что ты делаешь? — Рот Даниэле скривился, когда я уточнила: — Что это такое?

Он выглядел разочарованным. Когда он потянулся почесать затылок в порыве самосознания, я тут же почувствовала себя виноватой. Особенно когда он пожал плечами и пробормотал:

— Ты моя невестка. А я знаю, что Тор был занят из-за того, что на него навалил Роум, вот я и заглянул узнать, как ты справляешься. — Он выглядел слегка неловко, когда добавил: — Должны же мы заботиться о своих.

Ого.

Это было на самом деле очень мило. Я стояла молча, но странным образом тронутая его беспокойством.

— Оу. — Через мгновение я взяла себя в руки и мягко ответила: — У меня всё хорошо.

— Точно? Потому что я могу помочь, если нужно.

То, как он это сказал — искренне и с готовностью — согрело мое сердце. Моё лицо смягчилось, на нем появилась слабая улыбка.

— Я уверена, но спасибо за предложение. — Впервые с тех пор, как я его знала, я сделала то, на что, как мне казалось, была не способна раньше. Я протянула руку и накрыла его ладонь своей, слегка сжав. — Это очень мило с твоей стороны.

Комплимент заставил его ощетиниться. Он отстранился, но достаточно неспешно, чтобы это не выглядело оскорбительно.

— Да, ну, в этой семье…

Я закончила за него девиз Скала:

— Мы истекаем кровью вместе.

Он замер, и мы обменялись взглядами. Взглядом взаимного понимания. Напряжение между нами немного спало.

Даниэле сказал:

— Точно. — Он постучал костяшками по острову, выпрямился и добавил: — Ну, мой номер у тебя есть. — Он направился к задней двери. — Пользуйся.

Он определенно не старался сделать свои слова трогательными, и всё же я была тронута. Глубоко.

— Хорошо. Я воспользуюсь.

Я помахала ему вслед, когда он ушел, и простояла минуту, размышляя, почему я почувствовала такой сдвиг после всей этой болезненной неприязни. А потом меня осенило.

До этого самого момента я не была полностью принята семьёй Тора.

И с этим осознанием, вместе с уходом Даниэле, я почувствовала, как огромный груз свалился

Я часто разговаривала с Амарой. Всякий раз, когда я убиралась в доме и натыкалась на что-то из её вещей, я старалась обращаться с ними бережно. Моя ревность к призраку первой жены Этторе давно улетучилась, и теперь, живя в её доме и наслаждаясь её семьей, я чувствовала некое родство с этой женщиной, даже несмотря на то, что никогда её не встречала.

Когда мы с Тором ссорились, я жаловалась ей, зная, что она поняла бы мою сторону. Когда дети вели себя плохо, я молилась, чтобы она послала мне сил. А когда мне было особенно тяжело, я просила её о наставлении.

Глядя на фотографии и домашние видео, я чувствовала, будто знаю её, и чем старше становилась Элла, тем больше я видела в ней черты Амары.

— Как думаешь, я бы ей понравилась? — спросила я Тора однажды ночью в постели, проводя пальцами по легкой полоске волос на его груди.

Будучи предельно честным, как и всегда, Тор погладил меня по позвоночнику и покачал головой:

— Нет, детка. Она разорвала бы тебя на куски.

И, возможно, я была не в себе, потому что улыбка, которую я носила, стала ещё шире.

В нашу первую годовщину свадьбы мы с Тором провели тихий вечер дома с детьми, и мы заранее решили, что подарки не нужны. Поэтому, когда Тор преподнес мне сюрприз, я была немного раздосадована. Но когда я открыла неприметный сверток в коричневой бумаге, моё раздражение улетучилось.

Я прижала рамку к груди и почувствовала, как сжалось сердце, а в горле встал ком.

— Как ты узнал?

Мой любящий муж просто ответил:

— Я внимателен.

Я наблюдала, как он подошел к каминной полке и замер, вглядываясь в лицо своей первой жены, и моё сердце сжалось от боли. Тяжело вздохнув, он потянулся, чтобы убрать её свадебное фото и поставить наше вместо него, но я сама сказала:

— Оставь его там.

Я никогда не планировала её заменять. Она была частью этой семьи больше, чем я, и она заслуживала того, чтобы её помнили. У неё всегда будет здесь место.

Тор повернулся ко мне, его брови нахмурились.

— Ты уверена?

— Уверена, — ответила я без малейшего колебания.

Моя улыбка стала мягче, когда Тор подвинул рамку и поставил наше единственное свадебное фото рядом с её, объединяя старое с новым. И когда он вернулся ко мне, обняв своей сильной рукой, мы вместе посмотрели на полку, и я выдохнула с глубоким чувством удовлетворения.

— Ладно, — неохотно произнес Тор. — Может быть, ты бы ей понравилась.

Мой взгляд потеплел, когда я посмотрела на него снизу вверх.

— Я люблю тебя.

Он посмотрел на меня с преданностью.

— До смерти и после неё.

КОНЕЦ