Святой

Глава 1

Матильда Мартел

Святой

Лука

Клуб «SEVENTY-SECOND FLOOR» существует в шепоте, а не в Google Maps. Я сижу один в его святилище, отделанном темными панелями, где даже воздух кажется дорогим, и наблюдаю, как мой стакан с виски оставляет влажный след на полированном красном дереве. За панорамными окнами сверкает линия горизонта Манхэттена — королевство света и тени, где я проложил себе место в обоих мирах.

Когда входит Данте Серпико, комната словно сжимается. Он движется с просчитанной грацией человека, которому никогда не приходилось никуда и ни за кем спешить. Он держится с уверенной властностью того, кто видел, как люди поднимались и падали по его слову. Его черные с проседью волосы безупречны, костюм от Brioni сидит на его фигуре идеально. Улыбка политика маскирует глаза хищника.

— Лука, — приветствует он меня, голос звучит как теплый гравий. — Давно не виделись.

Я встаю, чтобы обняться, чувствуя легкую дрожь в его рукопожатии, которую скрывает власть. Глава Пяти Семейств не встречается с кем попало в полночь.

— Я ценю, что вы нашли время, — говорю я ему, когда мы устраиваемся в кожаных креслах, которые, вероятно, стоят дороже, чем большинство машин.

Его телохранители незаметно занимают позиции у двери и, кажется, исчезают, несмотря на свои габариты. Данте отмахивается от формальностей, как от дыма.

— Для Равелло? Всегда. — Его улыбка углубляет морщинки вокруг глаз. — Твой отец гордился бы тем, что ты построил. Гарвардское образование, легальная империя бизнеса и... — он делает неопределенный жест, — другие успешные начинания.

Я не трачу время на любезности.

— Мне нужно одолжение.

Брови Данте слегка приподнимаются, пока он наливает себе на два пальца тридцатилетнего Macallan, стоящего между нами.

— Ты заслужил право просить. Ситуация в Чайна-тауне в прошлом году... — Он не заканчивает и не нужно. Мы оба помним тела, зачистку, как я сохранил его имя безупречным, пока мое впитывало шепот.

— Это касается Нико и Катерины.

Его глаза становятся острее.

— Ах. Молодожены.

— Романо и Бенетти шумят. Они считают, что Катерина предала их, выйдя замуж за человека не из семей. Особенно за бывшего священника. Общественность верит, что они погибли при пожаре в церкви Святого Франциска, но они подозревают, что это прикрытие.

Данте помешивает виски, лед звенит о хрусталь.

— Священник, влюбившийся в принцессу мафии? Должно быть, Бог смеется.

Я усмехаюсь, сохраняя самообладание, несмотря на серьезность.

— Смеется или нет, я не позволю им тронуть Нико. Он моя семья.

— Больше, чем семья, — замечает Данте. — Брат, которого ты выбрал, а не получил по праву рождения.

Я подаюсь вперед.

— Мне нужно ваше слово, что они будут под полной защитой.

Данте изучает меня долгим взглядом, огни города играют на его лице.

— Считай, что все сделано. Никто их не тронет, не ответив перед всеми Пятью Семьями. — Он ставит стакан с окончательностью. — Но это не все, что нам нужно обсудить сегодня вечером, не так ли?

Я поднимаю бровь, хотя точно знаю, куда он клонит.

— Твоя предвыборная кампания за пост мэра. — Улыбка Данте становится хищной. — Семьи единодушно поддерживают. Каждая из них.

— Я тронут их гражданской сознательностью.

Данте смеется, звук похож на скрип дорогой кожи.

— Мы вкладываемся в будущее Нью-Йорка, Лука. И такой человек, как ты, в Грейси-мэншн означает, что наши интересы протянутся дальше, чем когда-либо. — Он подается вперед, понижая голос. — Представь, чего мы сможем достичь, когда один из наших будет подписывать контракты, назначать комиссаров, руководить полицией.

Я встречаю его взгляд твердо.

— Я планирую быть мэром для всех ньюйоркцев.

— Конечно, планируешь, — отвечает Данте, веселье пляшет в его глазах. — И мы поможем тебе стать именно им. Семьи предоставят все, что нужно — финансирование, поддержку СМИ, голоса в нужных округах.

Предложение повисает между нами, тяжелое от невысказанных намеков. Я медленно отпиваю виски, чувствуя, как его жар вторит амбициям, что двигали мной с самого Бруклина.

— Я ценю поддержку, — осторожно говорю я. — Но я сам определяю свое повествование.

Улыбка Данте не дрожит, она лишь углубляется в ту самую, которая завершила тысячу смертельных сделок. Его ухоженные пальцы один раз постукивают по хрустальному стакану.

— Мы бы и не хотели иначе. Мэр-марионетка был бы нам бесполезен. Нам нужен Лука Равелло — человек, который мастерски играет на обеих сторонах так, что Уолл-стрит и набережная пожимают одну и ту же руку, даже не осознавая, что касаются одной и той же крови.

Его слова оседают в пространстве между нами, как дым, неся в себе и обещание, и угрозу. Я потратил годы, строя свою репутацию именно потому, что такие люди, как Данте, уважают силу, а не подчинение.

В тот момент, когда я стану очередной семейной марионеткой с руками, засунутыми мне в спину, я потеряю все, ради чего работал — сверкающую башню с моим именем, написанным золотом, уважение в глазах моей матери, будущее, где я устанавливаю правила, а не просто их исполняю.

— Есть еще кое-что, — говорю я, возвращая разговор на свои условия. Я провожу большим пальцем по резному хрустальному краю своего стакана, ощущая каждую точную грань. — Мне нужны гарантии по ситуации с Торрино.

Выражение лица Данте почти незаметно твердеет — микроскопическое напряжение в уголках рта, вспышка холода в этих угольно-черных глазах.

— Винсент Торрино — проблема, которая со временем решает себя сама. — Его серебряный перстень-печатка ловит янтарный свет, когда он взмахом руки отметает этого человека.

— Не со временем. Сейчас. — Я откидываюсь на маслянисто-мягкую кожу, позволяя бруклинским ноткам просочиться в голос, тщательно гарвардские согласные уступают место чему-то более острому, чему-то, что помнит бетонные площадки и разбитые костяшки. — Он перевозит товар через мои легальные судоходные маршруты без разрешения. Три контейнера только за прошлый месяц. Это привлекает федеральное внимание, которое мне не нужно во время кампании — то самое, которое приходит с прослушкой и фургонами наружного наблюдения, припаркованными у моего штаба.

— Винсент старой закалки. Он не понимает хрупкого баланса, который ты создал. — Данте барабанит пальцами по подлокотнику. — Что ты предлагаешь?

— Разговор. — Я провожу пальцем по краю стакана с виски, наблюдая, как свет играет в янтарной жидкости. — Который ясно даст понять, что мои контейнеры, мои доки, мои манифесты — все это — закрыто для его товара.

— А если Винсент не внемлет голосу разума? — Глаза Данте сужаются, морщинки в их уголках углубляются, как линии разлома в выветренном камне.

Я встречаю его взгляд, не моргая, мое отражение в

— Тогда мы заговорим на языке, который он понимает лучше. На том, что пишется красным и читается на похоронах.

Данте усмехается, поднимая бокал в шуточном тосте.

— Вот это Равелло, которого я помню. В твоем отце была та же сталь под шелком. — Он отпивает глоток, затем ставит стакан с нарочитой осторожностью. — Считай, что вопрос с Торрино улажен. Но Лука... — Его голос падает почти до шепота. — Когда ты будешь сидеть в Сити-холле, помни, кто помог тебя туда посадить.

— Я помню все, Данте. Каждое одолжение, каждый долг, каждое рукопожатие. — Я встаю, поправляя запонки. — Именно это делает меня ценным для вас.

Он тоже встает, протягивая руку.

— За мэра Равелло.

Я пожимаю ее, чувствуя вес десятилетий власти в его хватке.

— За Нью-Йорк.

Когда я иду к лифту, я ловлю свое отражение в темных окнах — человек, балансирующий на лезвии бритвы между двумя мирами, готовый прыгнуть в третий. Город раскинулся подо мной, как шахматная доска, и я только что сделал свой первый ход.

Глава 2

Лили

— Я опаздываю, я так невероятно опаздываю! — бормочу я, лавируя в переполненной толпе на тротуаре, балансируя в одной руке наполовину пролитым латте, а в другой — тремя огромными учебниками. Мой рюкзак расстегнут — конечно же — и из него, как хлебные крошки, тянутся рассыпанные бумаги.

Какой-то бизнесмен в дорогом костюме сверлит меня взглядом, когда я чуть не сталкиваюсь с ним. Я одариваю его самой извиняющейся улыбкой и продолжаю двигаться.

Профессор Мартинес меня убьет. Уже третий раз на этой неделе я опаздываю на Политическую теорию, а сегодня только среда. Папу бы хватил удар, если бы знал. Дочь губернатора Мура вечно опаздывает и вечно растрепана.

Мой телефон жужжит где-то в бездне моей сумки. Я игнорирую его, сосредоточившись на том, чтобы не растянуться на тротуаре, пока бегу последний квартал до Томпсон-холла.

— Придержите дверь! — кричу я парню, входящему в здание. Он оборачивается, видит меня, и его глаза расширяются — вероятно, от вида урагана в человеческом обличье, несущегося на него.

Я влетаю в аудиторию на семь минут позже, с растрепанными волосами и пылающими щеками. Мартинес прерывается на полуслове, вскидывая одну убийственную бровь в мою сторону.

— Мисс Мур. — Голос профессора Мартинеса прорезает лекционный зал, каждый слог острый, как скальпель. — Как любезно с вашей стороны осчастливить нас своим присутствием.

— Извините, — шепчу я, щеки горят, пока я пробираюсь вниз по проходу. Мои ботинки скрипят по полированному полу при каждом шаге, усиливая мое унижение. Я скольжу на свое обычное место рядом с Зои, чьи плечи трясутся от сдерживаемого смеха, темные кудри подпрыгивают, когда она кусает губу.

— Что на этот раз? — шепчет она из-за тетради, зеленые глаза танцуют от веселья, пока я падаю в свое кресло, и древнее дерево протестующе скрипит.

— Проспала. Снова. — Я стягиваю спутанные волосы в небрежный пучок, все еще влажные после моего тридцатисекундного душа. — Потом не могла найти свой студенческий билет. Снова. Перерыла всю комнату в его поисках.

— Лучше, чем на прошлой неделе, когда ты потеряла ключи и тебе пришлось спускаться по пожарной лестнице в том дурацком желтом платье, — бормочет она, от нее пахнет коричной жвачкой.

Я фыркаю, затем быстро маскирую это притворным кашлем, когда стальные глаза Мартинеса сцепляются со мной, как самонаводящиеся ракеты, из-за его очков в проволочной оправе.

После занятий Зои обвивает свою тонкую руку вокруг моей, и мы выходим на залитую октябрьским солнцем кирпичную дорожку во внутреннем дворе. Ее серебряные браслеты звенят о мое запястье.

— Скажи мне, что ты хотя бы помнишь, что мы сегодня вечером встречаемся со всеми в Luciano's на ужин? Там, где красно-белые скатерти в клетку и тот тирамису, который ты практически пожирала в прошлый раз?

Мое лицо, должно быть, сморщилось, как осевшее суфле, потому что она стонет, ее веснушчатый нос морщится от разочарования.

— Лили! Мы планировали это неделями!

— Знаю, знаю! Просто... — Мой телефон снова жужжит, вибрируя о бедро сквозь холщовую сумку. Я погружаю руку в хаотичную бездну, пальцы нащупывают смятые квитанции с выцветшими чернилами, раздавленный мюсли-батончик в наполовину оторванной обертке и что-то липкое, что могло быть клубничным блеском для губ 2021 года, прежде чем наконец сомкнуться вокруг прохладного металлического корпуса. На экране высвечиваются три пропущенных вызова, все с одним и тем же фото контакта — папа, в официальном губернаторском портрете, выглядит представительно и слегка неуютно. — Папа звонит без остановки.

— Губернатор-папочка проверяет? — дразнит Зои, ее глянцевые губы изгибаются в усмешке.

Я закатываю глаза и прижимаю телефон к уху, беззвучно говоря ей «заткнись».

— Привет, пап.

— Лили. — В его голосе слышится та знакомая смесь облегчения и раздражения, тот же тон, который он использует на пресс-конференциях, когда журналисты спрашивают о сокращении бюджета. — Я звонил три раза.

— Я была на занятиях. — Я не упоминаю об опоздании; тереблю болтающуюся нитку на потертом обшлаге джинсов. — Все в порядке?

— Просто проверяю, как там моя любимая девочка. Как тебе Манхэттен?

Я оглядываю оживленный кампус, где студенты валяются на траве под вековыми дубами, постоянный гул городского движения и стройки пульсирует во мне даже здесь. Вдалеке завывает сирена.

— Здесь идеально. Я люблю это место.

— Вот это меня и беспокоит. — Его тяжелый вздох проходит сквозь телефон, как статическое электричество. — Милая, я тут поразмыслил. Может, тебе стоит подумать о переводе в Олбани. Университет там отличный, и ты будешь ближе к дому. Безопаснее. В кампусе те красивые кирпичные здания, которые тебе всегда нравились в детстве.

Я останавливаюсь так внезапно, что Зои чуть не врезается в меня, ее серебряные браслеты звенят, когда она ловит равновесие. Осеннее солнце бликует на экране телефона, который я сжимаю крепче.

— Пап, мы это уже обсуждали. Я не перееду в Олбани.

— После того, что случилось в прошлом месяце... — В его голосе появляется тот отчетливый губернаторский тон, который он использует на пресс-конференциях, когда собирается объявить что-то непопулярное.

— Это была просто попытка ограбления. — Я пинаю упавший кленовый лист, наблюдая, как он шуршит по потрескавшемуся бетону. — Даже ничего не случилось! Парень схватил мою сумку, я закричала, и он убежал, как испуганный голубь.

— В этот раз, — возражает папа, его вздох трещит в динамике. — А в следующий? Манхэттен небезопасен, особенно для такой узнаваемой личности, как ты.

Я зажимаю переносицу, чувствуя начало головной боли, пульсирующей за глазами.

— Меня вряд ли кто узнает. Большинство людей не тратят время на запоминание того, как выглядят губернаторские дети. —

— Лили... — Мое имя в его устах звучит как материализовавшееся беспокойство.

— Пап, пожалуйста. Я люблю здесь учиться. — Я жестом обвожу раскинувшийся вокруг кампус, здания, увитые плющом, море студентов, спешащих между занятиями. — Я завожу друзей, у меня все хорошо с учебой. — Я удобно умалчиваю о своей хронической не пунктуальности, накручивая прядь волос на палец. — Мне нужно сделать это самой, понимаешь? Не как дочери губернатора Мура, а просто... как я.

Тишина длится так долго, что я задаюсь вопросом, не прервалась ли связь.

— Мы с мамой волнуемся, — говорит он наконец, мягче.

— Я знаю. Но у меня все правда хорошо.

Еще одна пауза.

— Хорошо. Но я завтра вечером буду в городе. Планирую выпить в Le Bernardin с Лукой Равелло — он баллотируется в мэры, очень многообещающий кандидат. Я хочу, чтобы ты присоединилась ко мне на ужине, когда мы закончим. Думаю, освобожусь к семи.

Я открываю рот, чтобы возразить — Le Bernardin означает неудобные платья и светскую болтовню о политике — но что-то в его тоне останавливает меня от возражений.

— Ладно, — уступаю я. — Но каблуки я не надену.

Его смех ослабляет что-то в моей груди.

— Договорились. Люблю тебя, милая.

— Я тебя тоже люблю, пап.

Я вешаю трубку и вижу, что Зои смотрит на меня с поднятыми бровями.

— Le Bernardin? Шикарно.

— Это политический ужин. Папа присматривается к какому-то кандидату в мэры. — Я засовываю телефон глубоко в хаотичную бездну своей сумки, где он исчезает среди мятых учебных планов и надкусанных мюсли-батончиков. — Наверное, какой-нибудь древний, скучный мужчина в костюме с жидкими волосами и желтыми зубами, который будет читать мне лекции о регистрации избирателей, попивая восемнадцатилетний скотч.

— Что ж, ты сможешь рассказать нам все о старперском политикане за пиццей с четырьмя сырами в Luciano's сегодня вечером. — Изумрудные глаза Зои сужаются. — На которую ты все еще идешь, верно? Ту, что мы планировали с тех пор, как сдали экзамены?

Я ухмыляюсь и беру ее под руку, чувствуя прохладный металл ее браслетов на своей коже, пока осенние листья хрустят под нашими ботинками.

— Ни за что на свете не пропущу. Но предупреждаю сразу — если я потеряю очередной телефон до того времени, тебе, возможно, придется отправлять спасательный отряд с ищейками и теми маленькими фляжками с бренди.

Направляясь к нашей любимой кофейне, я отгоняю мысли о завтрашнем ужине. Еще один вечер в роли идеальной дочери губернатора Мура. Я переживу его, как и все остальное, с улыбкой и молчаливым отсчетом времени до того момента, когда смогу сбежать обратно в свою восхитительно беспорядочную жизнь.

Глава 3

Лили

— Замри, — командует Зои, орудуя подводкой для глаз с хирургической точностью. — Если только не хочешь выглядеть как енот вместо элегантной женщины.

Я стараюсь не моргать, пока она подводит мне линию роста ресниц на нижнем веке.

— Напомни мне еще раз, зачем я согласилась на это преображение?

— Потому что, — говорит она, отступая, чтобы оценить свою работу, — ты сказала — и я цитирую: «Меня достало, что папа обращается со мной как с двенадцатилетней». Потом ты двадцать минут распиналась о том, что у него до сих пор стоит на заставке телефона та твоя фотка с брекетами и хвостиками.

Я стону, вспоминая ту ужасную фотографию в седьмом классе.

— Он показывал ее премьер-министру Канады в прошлом году.

— Именно. — Зои обходит меня вокруг, ее художественный взгляд критичен. — Если ты хочешь, чтобы он перестал видеть маленькую Лили с разбитыми коленками и начал видеть взрослую Лили, заслуживающую уважения, тебе нужно выглядеть соответственно.

Она права, даже если ненавижу это признавать. Та девушка, которая вчера влетела с опозданием на занятия к профессору Мартинесу, с растрепанными волосами и в кофейных пятнах, не убедит моего отца, что я способна сама принимать решения.

— А теперь платье, — объявляет Зои, с драматическим жестом распахивая дверцы моего шкафа. Она отодвигает в сторону мою коллекцию толстовок и джинсов, роется, пока не извлекает что-то черное и шелковое. — Вот. Оно идеально.

— Это для похорон, — слабо протестую я.

— Это Chanel, Лили. От твоей мамы Chanel, которое она подарила тебе на день рождение. Оно для того, чтобы делать заявление. — Она бросает его в меня. — Надевай.

Платье сидит так, будто сшито для меня — что, в общем-то, так и есть, потому что мама подогнала его по фигуре. Подол заканчивается чуть выше колен, элегантно, без лишних усилий. Я влезаю в черные туфли на каблуке, на которых настояла Зои, слегка пошатываясь.

— Только посмей упасть в Le Bernardin, — предупреждает она, атакуя мои волосы щипцами для завивки. — Светская хроника New York Times устроит праздник. «Дочь губернатора упала лицом в суп из лобстера».

— Спасибо за этот образ. — Я наблюдаю, как она превращает мои обычно непослушные волосы в мягкие волны, обрамляющие лицо. Незнакомка в зеркале выглядит элегантной, собранной — ни капли не похожа на ураган, ворвавшийся вчера на Политическую теорию.

— Готово, — говорит наконец Зои, удовлетворение согревает ее голос. — Теперь ты выглядишь как та, кто заслуживает, чтобы к ней относились серьезно.

Мой телефон пищит от сообщения от папиного водителя: «Внизу, мисс Мур».

— Время выходить, — бормочу я, хватая маленький клатч. — Пожелай мне удачи.

— Удача тебе не нужна, — говорит Зои, поправляя один из локонов. — Просто не отступай. Помни — Олбани — это тюремный срок. Стой на своем.

Черный служебный автомобиль ждет у обочины, его двигатель мягко урчит в прохладном вечернем воздухе. Водитель, Томас, работает на нашу семью много лет. Он приподнимает бровь, увидев меня.

— Мисс Лили, — говорит он, открывая дверь. — Вы прекрасно выглядите сегодня вечером.

— Спасибо, Томас. — Я скольжу на кожаное заднее сиденье, стараясь не помять платье. — Как Анджела? Она уже родила?

Его обветренное лицо расплывается в улыбке.

— На прошлой неделе. Девочка. Семь фунтов, три унции.

— Замечательно! Передай ей мои поздравления.

Пока мы скользим по манхэттенскому трафику, я чувствую вибрацию телефона.

Зои: Повторяй за мной: Я ВЗРОСЛАЯ ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ САМА ДЕЛАЕТ СВОЙ ВЫБОР.

Я улыбаюсь, печатая в ответ:

Я ВЗРОСЛАЯ ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ САМА ДЕЛАЕТ СВОЙ ВЫБОР.

Зои: А Олбани это...?

Я: Душераздирающая воронка, где умирают мечты.

Зои: Вот это моя девочка. А теперь иди и срази его губернаторские носки наповал.

Машина останавливается перед Le Bernardin, его скромный вход освещен мягким светом. Томас подходит, чтобы открыть мне дверь, подавая руку, когда я выхожу. Я делаю глубокий вдох, разглаживая платье.

— Ваш отец уже внутри, мисс Лили, — говорит Томас. —

— Спасибо. — Я расправляю плечи, направляя уверенность элегантной женщины из моего зеркала. Больше никаких хвостиков. Больше никаких брекетов. Больше никаких попыток папы указывать, как мне жить.

Метрдотель сразу узнает меня — опасность быть дочерью политика — и ведет через ресторан с его приглушенными разговорами и хрустальными бокалами. Я замечаю папу за угловым столиком, он сидит спиной ко мне, разговаривая с кем-то, кого я пока не вижу.

— Ваша дочь прибыла, губернатор Мур, — объявляет метрдотель.

Папа оборачивается, его привычная улыбка расползается по лицу. Но именно мужчина, поднимающийся на ноги рядом с ним, приковывает мое внимание — высокий, внушительно широкоплечий, с темными, тронутыми сединой на висках волосами и самыми пронзительными голубыми глазами, которые я когда-либо видела. Он не может быть тем кандидатом в мэры, о котором говорил папа. Он слишком молод, слишком... Притягателен.

— Лили, — папа встает, чтобы поцеловать меня в щеку. — Ты прекрасно выглядишь, милая.

— Спасибо, пап. — Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно и по-взрослому.

— Позволь представить тебе Луку Равелло, — говорит папа, жестом указывая на незнакомца, который теперь возвышается над нами обоими. — Лука, это моя дочь, Лили.

Лука Равелло берет мою протянутую руку, но вместо того, чтобы пожать ее, подносит к губам в жесте, который должен казаться старомодным, но почему-то не кажется. Его глаза не отрываются от моих, и что-то в них — что-то темно-оценивающее — заставляет мою тщательно выстроенную невозмутимость дрогнуть.

— Мисс Мур, — говорит он, его голос — глубокий баритон с едва уловимым бруклинским акцентом, пробивающимся сквозь отточенные манеры. — Ваш отец постоянно говорит о вас, но его описания не отдают вам должного.

— Не возражаешь, если мистер Равелло присоединится к нам за ужином? Мы еще не закончили наш разговор. — Мой отец кажется нехарактерно жаждущим угодить своему другу.

Я качаю головой.

— Нет, конечно, нет. Не возражаю. — Я внезапно рада, что Зои так постаралась с макияжем, потому что чувствую, как жар поднимается по шее. — Мистер Равелло. Насколько я понимаю, вы баллотируетесь в мэры?

Его улыбка медленная, сокрушительная. Один уголок рта поднимается выше другого, открывая вспышку идеально белых зубов на оливковой коже.

— Пожалуйста, зови меня Лука. — Его голос перекатывает мое имя с намеком на хрипотцу под полировкой. — И да, хотя ваш отец заставляет меня побороться за его поддержку.

Папа смеется, привычный звук вдруг кажется резким в этой наэлектризованной атмосфере. Он отодвигает мой стул, ножки мягко скребут по полированному полу. — Не могу же я все слишком упрощать, верно? — Его рука на мгновение ложится мне на плечо, собственнически. — Лили, у Луки есть несколько интереснейших идей по городскому развитию. Я подумал, тебе может быть интересно, учитывая твою учебу.

Садясь, я ловлю взгляд Луки, наблюдающего за мной с тем же напряженным выражением, будто он пытается заглянуть под элегантную внешность и найти настоящую меня. Я расправляю плечи, настроившись проецировать ту уверенность, под которую оделась.

— С удовольствием послушаю, — говорю я, разворачивая хрустящую белую салфетку и аккуратно кладя ее на колени, тяжелый лен холодит голую кожу. Я слегка подаюсь вперед, мое платье от Chanel шелестит дорогой тканью. — Особенно вашу позицию по доступному жилью для студентов. Квартира, которую мы снимаем с Зои, стоит больше, чем ипотека большинства людей, а она едва больше моей детской спальни. Аренда на Манхэттене — просто преступление.

Улыбка Луки становится шире, обнажая идеально белые зубы. Один уголок рта поднимается выше другого, придавая ему хищный вид, который посылает странный электрический трепет от шеи к кончикам пальцев. Его глаза — глубокого синего цвета, как океан в полночь — не отрываются от моих, когда он слегка наклоняется вперед, дорогая ткань его костюма натягивается на широких плечах.

— Я не мог бы согласиться больше, Лили, — говорит он, смакуя мое имя. — На самом деле, у меня есть несколько предложений, которые, я думаю, покажутся вам... интригующими.

Пока он говорит, ресторан вокруг нас словно отступает — звон столового серебра, гул разговоров, даже присутствие отца рядом со мной меркнет, становясь фоновым шумом. Я осознаю с поразительной ясностью, что этот ужин будет совсем не таким, как я ожидала. И впервые я не смотрю на часы и не планирую стратегию ухода, и не отсчитываю минуты до того, как смогу сбежать.

Глава 4

Лука

Я не могу оторвать от нее глаз.

Когда Джексон пригласил меня на ужин, я ожидал таблиц и разговоров о политике, а не этой мертвой хватки, которая теперь сжимает мой самоконтроль. Девушка, сидящая напротив меня, играет со своей жемчужной сережкой, не замечая, как приглушенный свет ресторана играет в ее медово-каштановых волосах, как они мягкими волнами спадают с обнаженных плеч, выступающих из черного платья от Chanel, с вырезом, от которого у мужчины пересохло бы во рту. Ее ногти — короткие, не покрытые лаком и странно невинные — постукивают по хрустальному бокалу, в то время как ее широкие глаза, цвета виски, который я пью дольше, чем она живет на свете, время от времени вспыхивают, встречаясь с моими. Ее присутствие превращает эту рутинную встречу во что-то опасное.

— Туризм вырос на пятнадцать процентов с прошлого квартала, — говорит Джексон, разводя ухоженные руки, будто он лично стоял у входа в JFK с приветственным плакатом для каждого посетителя. — Но нам нужно решить проблемы с пробками в центре города до того, как праздничный сезон обрушится на нас, как товарный поезд.

Я киваю, бормоча что-то об инфраструктуре, в то время как мое внимание остается прикованным к его дочери, как самонаводящаяся ракета. Лили потягивает свой чай со льдом, капельки конденсата скользят по хрустальному стакану, собираясь лужицей вокруг ее тонких пальцев, оставляя блестящие дорожки на ее фарфоровой коже. Когда она подносит стакан к губам, я заворожен тем, как ее пухлый рот — накрашенный цветом едва спелой клубники — смыкается вокруг черной трубочки, легким втягиванием щек, когда она втягивает жидкость, и ее горло работает в нежном пульсирующем движении под кожей, настолько прозрачной, что я могу проследить голубые вены, пульсирующие под ней.

— Доход от гостиничного налога мог бы профинансировать улучшение инфраструктуры, — предлагаю я, мой голос остается ровным, несмотря на жар, поднимающийся под воротничком. — Моя команда по развитию подготовила предложение, которое балансирует между привлекательностью для туристов и качеством жизни жителей.

Джексон пускается в рассуждения о распределении налогов, его голос затихает до белого шума, когда Лили тянется за колечком кальмара. Ее тонкие пальцы сжимают обжаренное во фритюре колечко, макая его с нарочитой медлительностью в сливочный соус.

Господи Иисусе.

— Что скажешь, Лука? — спрашивает Джексон, прерывая мой непристойный ход мыслей.

— Я думаю, ваша оценка абсолютно верна, — плавно восстанавливаюсь я, уловив из его монолога достаточно, чтобы ответить внятно. — Ответвления метро, безусловно, облегчили бы загруженность района Бродвея.

Лили ерзает на стуле, подаваясь вперед, чтобы взять еще одну закуску. Это движение заставляет ее платье натянуться на груди, черный шелк облегает нежные изгибы под ним, как вторая кожа. Тенистая впадина между ее грудями становится глубже, притягивая мой взгляд, как магнит. Они идеальны — круглые, высокие и, несомненно, упругие под этим шепотом дорогой ткани. Я представляю, каково было бы ощущать их в своих ладонях, теплые и податливые, их тяжесть, наполняющую мои руки, когда ее розовые соски затвердеют под моими большими пальцами, как у нее дыхание перехватит, когда я проведу по ним языком, пробуя ее кожу на вкус, как лучшее шампанское.

Мне прямая дорога в ад.

— Профессор Лили как раз написал интересную статью о городской мобильности, — гордо говорит Джексон, поправляя монограммированные манжеты. — Расскажи Луке об этом, милая.

Она поднимает глаза, захваченная врасплох. Румянец разливается по ее щекам, как акварель по дорогой бумаге, расцветая под кожей. Интересно, спускается ли он ниже по шее, по ключице, до округлостей, едва сдерживаемых черным платьем Chanel.

— Профессор Мартинес считает, что будущее городского транспорта — в приподнятых пешеходных сетях, — говорит она, голос мягкий, но удивительно внятный, ее зубы на мгновение прикусывают нижнюю губу между мыслями. — Это уменьшило бы загруженность на уровне улиц, одновременно создавая новое коммерческое пространство.

— Интересная концепция, — отвечаю я, наклоняясь к ней. — Я бы с удовольствием услышал об этом подробнее как-нибудь.

Ее румянец усиливается. Она возвращается к своему чаю со льдом, используя трубочку, чтобы погонять ломтик лимона по стакану. Этот нервный жест странно умиляет, и я ловлю себя на желании успокоить ее, даже когда фантазирую о том, как заставить ее нервничать совершенно по-другому поводу.

— Лили подумывает о летней стажировке в Олбани, — объявляет Джексон, вращая свой двадцатилетний Macallan, янтарная жидкость ловит свет, как крапинки в глазах его дочери. Его шелковый галстук — республиканский красный — смещается на накрахмаленном воротничке, когда он откидывается на спинку стула, совершенно не замечая электрического тока, бегущего между его дочерью и мной. — Я сказал ей, что это был бы отличный опыт перед выпускным курсом.

Что-то промелькнуло на лице Лили — уголки ее пухлых губ дрогнули, взгляд на мгновение стал жестким, — но она тут же разгладила лицо, как дорогой лосьон. Ее пальцы сжимаются на салфетке под столом, там, где отец не видит. Интересно. У безупречной фарфоровой куклы губернатора появились микротрещины.

— А что ты сама думаешь об Олбани? — спрашиваю я ее напрямую, поворачиваясь к ней корпусом, фактически исключая Джексона из нашего личного пространства.

Она колеблется, ее язык выскальзывает, чтобы увлажнить нижнюю губу. Я слежу за этим движением, как хищник.

— Я рассматриваю все варианты, — наконец говорит она, каждое слово выверено так же точно, как жемчуг на ее тонкой шее.

Дипломатичный ответ. Я восхищаюсь ее сдержанностью, даже когда представляю, как проверяю ее пределы.

— Фонд Равелло тоже предлагает стажировки, — говорю я, скользя своей визитной карточкой по белой скатерти, пока она не касается ее кончиков пальцев. Я смакую то, как Джексон напрягается рядом со мной, его костяшки белеют на стакане. — Наши инициативы по городскому развитию могут совпасть с твоими... интересами.

— Лука, — смеется Джексон, звук хрупкий, как тонкий лед над глубокой водой. Жилка пульсирует у него на виске. — Ты пытаешься переманить мою дочь?

Да, но не в том смысле, в каком ты думаешь.

— Просто предлагаю альтернативы, — плавно отвечаю я. — Разнообразный опыт укрепляет резюме.

Глаза Лили встречаются с моими, между нами проходит безмолвное признание. Она точно понимает, что я делаю — бросаю вызов авторитету ее отца, предлагаю ей выход из его планов. Она делает еще глоток чая, но на этот раз она сохраняет зрительный контакт поверх края стакана.

Мой член напрягается против итальянской ткани, твердая длина мучительно прижата к бедру, как загнанный в клетку зверь. Я ерзаю в кресле, едва уловимое движение посылает восхитительное трение через пах, когда я поправляю себя под хрустящей белой скатертью. До объявления о моей кандидатуре в мэры осталось сорок восемь часов, я сижу напротив губернатора, чья поддержка мне нужна. И все, о чем я могу думать — это вкус кожи его девятнадцатилетней дочери на моем языке, мягкость ее бедер, обвивающих мою талию, ее невинные вздохи, переходящие в отчаянные стоны, когда я буду овладевать каждым дюймом ее нетронутого тела.

Я, черт возьми, просто ходячее клише — могущественный мужчина, жаждущий девушку вдвое моложе себя. Но когда она кусает фаршированный гриб, ее ресницы трепещут на щеках, как темные бабочки. Кончик ее языка ловит крошку трав в уголке рта, и жар прокатывается по мне медленной, опасной волной.

— Утка здесь исключительная, — говорю я ей, позволяя голосу упасть до тембра, который касается ее кожи, как бархат. — Вы пробовали ее раньше?

Она качает головой, движение посылает шепот ее жасминовых духов через стол.

— Я впервые в Le Bernardin.

Впервые. Слова повисают между нами, как спелый плод, ждущий, когда его сорвут. Я представляю ее кожу, порозовевшую под моими руками, ее тело, выгибающееся, когда она открывает для себя ощущения, которых никогда не испытывала.

— Тогда вас ждет угощение, — обещаю я, позволяя взгляду ласкать ложбинку на ее горле, где пульс трепещет, как пойманная птица.

Джексон прочищает горло, возможно, ощутив сдвиг в атмосфере.

— Лука скромничает. Он здесь завсегдатай — знает шеф-повара лично, верно?

— Мы с Эриком знакомы много лет, — подтверждаю я, неохотно возвращая внимание к губернатору. — Буду рад представить вас обоих после ужина.

Когда Джексон снова заводит разговор на политическую тему, я замечаю, что Лили смотрит на меня с новым любопытством. Она более проницательна, чем ее отец, чувствует динамику власти в игре. Когда она тянется за своим стаканом воды, ее пальцы касаются моих в том, что могло бы быть случайностью, но кажется намеренным.

Я играю с

Или, по крайней мере, он бы попытался.

Но когда глаза Лили снова встречаются с моими, задерживаясь на долю секунды дольше, я чувствую это знакомое стеснение в груди, медленное нарастание желания, от которого рациональная мысль размывается по краям.

Некоторый голод не утолить одной лишь властью.

Глава 5

Лили

В тот момент, когда его кончики пальцев — шершавые и теплые — касаются моей голой коленки под хрустящей белой скатертью, электричество бежит от этой единственной точки контакта прямо в самую сердцевину. У меня перехватывает дыхание, когда газированные пузырьки жгут горло. Я крепче сжимаю нежную хрустальную ножку своего стакана с водой, заставляя лицо оставаться безмятежным, пока пульс гремит в ушах. Напротив меня папа бубнит о предстоящем избирательном цикле, абсолютно не замечая пожара, разгорающегося у него под носом.

— Опросы выглядят благоприятно, но нельзя ничего принимать как должное, — говорит мой отец, его золотые запонки ловят свет свечей, когда он с ловкостью режет свой кровавый стейк-рибай. Богатый, металлический запах мяса с кровью доносится через стол, смешиваясь с пьянящим ароматом одеколона Луки. Мысленно делаю заметку позже отчитать папу за чрезмерное потребление красного мяса — его кардиолога хватил бы удар, если бы увидел багровую лужицу, образующуюся на белой фарфоровой тарелке.

Я украдкой бросаю взгляд на Луку Равелло, сидящего напротив меня, его невероятно синие глаза — цвета глубокой океанской воды на восходе — сосредоточены на моем отце с уважительным вниманием. Костюм цвета графит, обтягивает его широкие плечи, ткань слегка натягивается, когда он двигается, намекая на жесткие мышцы под ней. У меня пересыхает во рту, когда я медленно провожу пальцами по его ладони, обводя маленькие круги на его теплой коже, представляя, как эти сильные руки сжимают мои бедра, прижимают мои запястья над головой.

Выражение его лица не меняется, когда он отвечает моему отцу:

— Не могу не согласиться, губернатор. Общественное настроение переменчиво. Моя команда готова увеличить взносы в ваш предвыборный фонд, как мы и обсуждали.

Но под белой скатертью его большой палец гладит чувствительную кожу между моими пальцами, прежде чем захватить мою руку в хватку одновременно собственническую и нежную. Жар разливается внизу живота, распространяясь, как лесной пожар, по венам. Я медленно провожу языком по нижней губе, смакуя терпко-сладкие остатки вишневого соуса, позволяя зубам коснуться пухлой плоти. Его глаза мгновенно темнеют, зрачки расширяются, когда они фиксируются на моем рте с таким сырым голодом, что мои бедра инстинктивно сжимаются под шелковым платьем. На один захватывающий дух момент воздух между нами потрескивает опасной возможностью.

— Еще чаю, Лили? — спросил мой отец, разрушая чары.

— Нет, спасибо, пап. У меня завтра ранняя учебная группа, и мне скоро нужно будет уйти, — отвечаю я, с неохотой убирая руку от Луки.

— Всегда прилежная студентка, — мой отец сияет от гордости.

— Кстати об учебе, — говорю я небрежно, крутя вилку между пальцами. — Я нашла самую идеальную маленькую кофейню недалеко от моей квартиры в Сохо. Mystic Mocha. Там делают невероятный лавандовый латте, который заряжает меня энергией на моих субботних дневных занятиях.

Бровь Луки слегка приподнялась.

— Сохо? Оживленный район для молодой женщины.

— Обожаю это место, — продолжаю я, позволяя голосу задержаться на слове «обожаю», задерживая взгляд на Луке на долю секунды дольше необходимого. — Особенно по субботам, около двух часов дня. — Я провожу указательным пальцем по краю своего стакана с водой, оставляя слабый след на хрустале.

Все еще абсолютно ничего не подозревающий, мой отец смотрит на свои часы, те самые, что его собственный отец подарил ему, когда он выиграл свои первые выборы.

— Уже поздно, милая. Нужно, чтобы Томас отвез тебя домой? На улицах небезопасно для молодой женщины после наступления темноты, даже в твоем районе.

— Я справлюсь, — говорю я, кладя свою льняную салфетку кремового цвета на стол и поднимаясь с нарочитой медлительностью, прогибая спину ровно настолько, чтобы подчеркнуть изгиб там, где талия переходит в бедра. Я опираюсь о стул из красного дерева, молясь, чтобы не споткнуться на туфлях Louboutin, которые надевала всего один раз. — Приложение для вызова такси уже открыто на телефоне.

Я обхожу стол, чтобы обнять отца, вдыхая его знакомый одеколон — отличительную смесь сандалового дерева и бергамота, которую он носит с тех пор, как я была ребенком.

— Спасибо за ужин. Люблю тебя.

Затем я поворачиваюсь к Луке, протягивая руку с грацией, кончики ухоженных пальцев направлены вниз. Его массивная ладонь полностью накрывает мою, мозолистая, но гладкая, посылая электрический ток вверх по руке, оседая теплым медом в груди.

— Было приятно познакомиться, мистер Равелло, — говорю я, мой голос понижается на пол-октавы, каждый слог сочится, как нектар, с моих губ.

— Мне тоже было очень приятно, мисс Мур, — отвечает он, его бруклинский акцент смягчает официальные слова.

Когда я убираю руку, его кончики пальцев задерживаются на моей ладони, посылая восхитительную дрожь вверх по позвоночнику. Я ловлю его взгляд и едва заметно подмигиваю ему, наблюдая, как его челюсть сжимается от едва сдерживаемого желания. Я поворачиваюсь к выходу, чувствуя его голодный взгляд, прожигающий меня, пока ухожу, мое шелковое платье трется о бедра при каждом намеренном шаге.

Должно быть, я сошла с ума, дразня мужчину на девятнадцать лет старше меня — мужчину, чьи властные руки, вероятно, могут сломать меня пополам или довести до экстаза с равным мастерством. Заворачивая за угол, я сжимаю бедра, чтобы унять пульсирующую боль между ними. Мои соски твердеют о кружево бюстгальтера, когда я представляю, как его горячий рот овладевает моим, его вес прижимает меня к атласным простыням. Завтра в кофейне я надену тот розовый кашемировый свитер, который мало что оставляет для воображения. Чтобы ни случилось, я знаю одно наверняка: часы до двух часов будут самыми долгими в моей жизни.

Глава 6

Лука

Я просыпаюсь в темноте, город все еще грезит под темно-синим небом, расчерченным бледно-лиловым обещанием рассвета. Цифровые часы на моей тумбочке показывают 4:30 утра, их красные цифры резко выделяются на фоне теней моей спальни в пентхаусе. Сон был чужд мне в последние часы, ускользая сквозь пальцы, как дым, всякий раз, когда я закрывал глаза. Мой разум остается поглощен мыслями о Лили — этих небесно-голубых глазах

Я встаю, мышцы уже напряжены в предвкушении предстоящего дня. В моем пентхаусе стоит тишина, пока я натягиваю компрессионные шорты и футболку, отводящую влагу и зашнуровываю изготовленные на заказ кроссовки для бега. Рутина механическая, отработанная, но сегодня мои движения кажутся заряженными чем-то новым. Чем-то опасным.

Швейцар кивает, когда я выхожу из здания.

— Утренняя пробежка, мистер Равелло?

— Как всегда, Фред, — отвечаю я, голос все еще хриплый со сна.

Предрассветный воздух ударяет в легкие, острый и очищающий. Центральный парк ждет, темный оазис посреди бетонных джунглей. Мои ноги находят свой ритм на дорожке, постоянная дробь подошвы о тротуар заглушает все, кроме моих мыслей.

Лили Мур. Эти пухлые губы приоткрылись, когда она смеялась, обнажая идеальные зубы, которые, вероятно, обошлись губернатору в целое состояние. Шелковое платье, облегающее еще созревающие изгибы, вздымание ее груди с каждым вздохом рядом со мной. Девятнадцать лет. Гребаных девятнадцать лет, с кожей, цвета сливок, которая так легко покрылась бы синяками под моими руками.

Я увеличиваю темп, мой член твердеет, несмотря на физическую нагрузку. Математика жжет мозг: она вдвое моложе меня плюс еще год. Дочь губернатора. Тот самый запретный плод, вкусив который, заставил бы таких людей, как губернатор, требовать мою голову на пике, мою империю, разобранную по кирпичику, окровавленную, все, что я построил, превращенное в пепел за то, что посмел тронуть то, что не принадлежало мне по праву.

И все же.

То, как ее кончики пальцев — нежные, но намеренные — вырисовывали восьмерки и спиральные созвездия на моей ладони под той накрахмаленной белой скатертью, всего в нескольких дюймах от бдительного взгляда ее отца. Недвусмысленное приглашение в ее медовых словах, произнесенных губами, касающимися края стакана. Mystic Mocha. Два часа. Ее аромат до сих пор преследует меня — мадагаскарская ваниль в слое с жасмином и чем-то исключительно ее, чем-то спелым и запретным — задерживаясь в ноздрях, даже когда капли пота начинают стекать по вискам и впадинам под скулами.

Я бегу еще быстрее, мои Nike колотят по гравийной дорожке, легкие горят, будто я вдохнул огонь, огибая зеркальную гладь водохранилища. Рассвет разбивает темноту, разливаясь над верхушками вековых вязов, раскрашивая небо акварельными разводами лососево-розового и расплавленного золота. Нью-Йорк пробуждается вокруг меня — пар из люков, грохот грузовиков доставки, ранние пташки с бумажными стаканчиками кофе — огромный мегаполис, который я покорил и в ярком свете легальности, и в тенях криминала.

Днем я Лука Равелло, экстраординарный филантроп. Газеты меня обожают — парень из среднего класса из Бруклина, который пробился в Гарвард, построил империю и теперь щедро жертвует тем, кто все еще борется в районах, откуда я сбежал. В прошлом месяце я профинансировал стипендии для пятидесяти детей с моей старой улицы. В прошлом месяце было построено новое крыло детской больницы.

Церемония была приятной — все эти плачущие родители благодарили меня, не зная, что те же руки, которые перерезали ленточку, часом ранее раздавили трахею человеку за обворовывание моей прибыли в Куинсе.

Такова двойственность, которую я отточил. Святой и грешник. Спаситель и разрушитель. Кровавые деньги, которые я отмываю через легальный бизнес, вливаются обратно в сообщество, цикл искупления, который никогда не отмывает меня дочиста, но позволяет функционировать. Сохранять равновесие.

И теперь я обдумываю, не выбросить ли все это ради пары голубых глаз и шелкового платья.

Я срезаю через Strawberry Fields, дыхание контролируемое, несмотря на убийственный темп. Мозаика с надписью IMAGINE смотрит на меня, и я почти смеюсь над иронией. Что бы Джон Леннон сказал о тьме, что живет внутри меня? О том, как я оправдываю насилие, контроль, власть, которой обладаю в подбрюшье этого города? Меня это волнует?

Я представляю лицо Лили, когда она узнает, кто я на самом деле. Что я на самом деле такое. Эти голубые глаза слегка расширяются, пульс заметно учащается в ложбинке горла, но без криков, без отчаянных попыток бегства к двери. Вместо этого ее зрачки расширяются, тьма медленно затмевает голубизну. Она не убегает. Вот что пугает меня больше всего.

Я видел голод в ее глазах прошлой ночью — не просто похоть, но что-то более глубокое, что-то, заставившее ее взгляд встретиться с моим поверх хрусталя и белого льна. Она была хищником, узнающим себе подобного. Признание, возможно, той тьмы, что мы могли разделять, свернувшейся и терпеливой под нашими тщательно выстроенными фасадами.

К тому времени, как я возвращаюсь к Пятой авеню, солнце уже полностью взошло, заливая город золотым светом. Пот пропитал мою футболку, когда я замедляюсь до шага, мое решение кристаллизуется с каждым шагом к моему зданию.

Два часа. Mystic Mocha.

Я буду там.

Фред держит дверь, когда я возвращаюсь, тело гудит от эндорфинов и решимости.

— Хорошая пробежка, сэр?

— Поучительная, — отвечаю я, входя в лифт и нажимая кнопку пентхауса.

Когда двери закрываются, я ловлю свое отражение в полированном металле. Мои глаза — обычно холодный обсидиан — теперь горят хищным блеском, которого я не чувствовал со времен захвата территории Гамбино. Медленная улыбка бороздит мою небритую челюсть. Губернатор Мур сам бы пустил мне пулю между глаз, если бы увидел образы, проносящиеся в моей голове: его дочь с лицом ангела, распростертую на моих шелковых простынях, эти невинные губы, приоткрытые в экстазе, ее фарфоровую кожу, помеченную моими руками.

И у него было бы на это полное гребаное право.

Но с каких это пор делать правильные вещи было моей специальностью?

Я сбрасываю пропитанную потом одежду, оставляя ее влажной кучей на импортном мраморе, и захожу в душ. Обжигающая вода хлещет по напряженным мышцам плеч, каждая татуировка — свидетельство выигранных битв. Пар валит сквозь стеклянную кабинку, превращая ее в исповедальню, где я выстраиваю свой подход. Это не просто завоевание — это расчет допустимых потерь. Лили Мур может оказаться брешью в моих доспехах, точкой давления, которую враги будут эксплуатировать без жалости. Или она может оказаться чем-то совершенно иным. Чем-то, ради чего стоит сжечь свою империю дотла.

Одеваясь в повседневную рубашку на пуговицах и дизайнерские джинсы — ничего слишком очевидного для кофейни — я делаю звонок.

— Мне нужно все, что сможешь найти на Лили Мур, — говорю я Веге, своему самому надежному информационному брокеру, чьи шрамы на руках не помешали проложить путь в каждую защищенную базу данных на Восточном побережье. — Не публичный профиль — мне нужны

Знание — сила, и я никогда не вхожу в ситуацию безоружным.

Часы спустя, скользя на заднее сиденье своего Bentley, маслянисто-мягкие кожаные сиденья прохладны под ладонями, я проверяю свой платиновый Patek Philippe. Полвторого. Файл на Лили из манильской бумаги лежит рядом со мной, на удивление тонкий — едва ли полдюйма толщиной, края четкие и нетронутые. Либо она безупречна, как свежевыпавший снег, либо влияние ее отца вычистило ее цифровой след чище, чем руки хирурга.

— Mystic Mocha в Сохо, — говорю я Доминику, своему водителю с пятнадцатилетним стажем, чью верность я купил особняком из бурого камня для его матери в Куинсе. — И поезжай живописным маршрутом через парк. Мне нужно время.

Когда мы вливаемся в дневной трафик, солнце бликует на хроме и стеклянных башнях, я открываю файл ухоженными пальцами, которые и подписывали чеки на миллионы долларов, и приказывали убивать людей. К тому времени, как мы прибудем, я буду точно знать, во что ввязываюсь.

Или я так думаю.

Глава 7

Лили

— Я не думаю, что тебе нужно мерить третий наряд просто для учебы, Лили, — говорит Зои, прислонившись к дверному косяку моей спальни со скрещенными руками и поднятыми бровями.

Я игнорирую ее, рассматривая свое отражение в зеркале в полный рост. Кашемировый свитер идеально облегает мои изгибы — не слишком откровенно, но определенно не тот мешковатый худи, который я обычно накидываю для занятий. Лосины делают ноги длиннее, а в паре с моими ботинками до щиколотки...

— Ау, Земля вызывает Лили? — Зои машет рукой перед моим лицом. — С каких это пор тебе важно хорошо выглядеть в Mystic Mocha? Ты там практически живешь в пижамных штанах.

— Я просто захотела сегодня выглядеть хорошо, — говорю я, потянувшись за тушью. — Это преступление?

Зои прищуривается, пока ее глаза не превращаются в щелки подозрения, ее инстинкты специалиста по психологии буквально излучаются из нее, как суперсила.

— Ты переодевалась дважды, красишься для учебы и проверяла телефон каждые тридцать секунд за последний час, будто он может отрастить крылья и улететь. — Она драматично падает на мою кровать, заставляя лавандовое пуховое одеяло вздыбиться вокруг нее, как облако, и подпирает подбородок руками. — Я иду с тобой, и это не обсуждается.

У меня екает желудок.

— Вообще-то, я бы сегодня предпочла заниматься одна. Мне нужно сосредоточиться.

— С каких это пор? Мы всегда занимаемся вместе по субботам. — Она садится, пружины матраса скрипят под ее резким движением. Ее темные брови сходятся вместе, и появляется та знакомая вертикальная складка между ними — та, что появляется в период экзаменов. — Ладно, я сяду за другой столик, если у тебя какие-то странные проблемы с концентрацией.

— Нет! — Слово вырывается из моих губ, как пробка из шампанского. Мои руки нервно взлетают к волосам, приглаживая пряди, которые не нуждаются в приглаживании. — То есть, сегодня это не лучшая идея.

Зои скрещивает руки, ее выражение лица твердеет, становясь тем, которое сделало ее президентом нашей команды дебатов на первом курсе — подбородок опущен, глаза сужены до лазерной точки, губы сжаты в тонкую, непреклонную линию.

— Ладно, выкладывай. Что происходит? Почему ты не хочешь, чтобы я там была?

Я кусаю губу, раздумывая, пока не чувствую вкус остатков моего вишневого бальзама. Зои была моей соседкой по комнате почти два года, моей наперсницей во всех студенческих кризисах от проваленных экзаменов по алгебре до полуночных панических атак. Но это кажется другим. Более значительным. Словно линия разлома, открывающаяся под тщательно выстроенным фундаментом моей жизни.

— Я встречаюсь кое с кем, — наконец признаюсь я, вращая кисточку в персиково-розовых румянах и наблюдая, как мягкая пудра поднимается пылью в солнечном свете, льющемся из окна спальни.

— С кем...? — подсказывает Зои, ее голос понижается на октаву, когда она подается вперед, матрас прогибается под ее весом.

— С мужчиной. — Я чувствую, как румянец поднимается, не имеющий ничего общего с макияжем. — С взрослым мужчиной.

Ее глаза расширяются.

— Насколько взрослым?

— Тридцать восемь, — бормочу я, сосредоточенно нанося блеск для губ.

— Тридцать восемь?! — практически визжит Зои. — Он же в два раза старше тебя!

— Не в два раза, — поправляю я ее. — Правда? — Демонстрируя отсутствие математических способностей.

— Кто этот парень? Как ты с ним познакомилась? Он профессор? Потому что это вообще-то против…

— Он друг моего отца, — перебиваю я, наблюдая, как глаза Зои расширяются до тех пор, пока я не вижу золотистые крапинки в ее карих радужках. — Хотя, возможно, точнее будет сказать деловой партнер. Я встретила его на ужине с папой прошлой ночью.

Розовый глянцевый рот Зои открывается, ее блеск для губ ловит свет от моей прикроватной лампы.

— Ты встречаешься с одним из партнеров губернатора — одной из тех акул в костюмах с идеальными зубами и семизначными счетами — за кофе? Твой отец знает?

Я смеюсь, звук выскакивает, как стеклянные шарики по паркету, выше и нервнее, чем я намеревалась.

— Боже, нет. И это не совсем свидание. — Мои пальцы так сильно накручивают прядь волос, что почти больно. — Я просто... возможно, немного пофлиртовала с ним на ужине. Я сказала ему, что иногда занимаюсь в Mystic Mocha, и упомянула, что буду там сегодня в два.

— Значит, ты надеешься, что он придет, — медленно говорит Зои. — И что? Вы будете вместе учить алгебру?

Я убираю прядь волос за ухо, избегая пронзительного взгляда Зои в позолоченном зеркале туалетного столика.

— Он красивый, Зо. Безумно красив. Эти обсидиановые глаза под идеально очерченными бровями, острая линия челюсти, которой можно резать стекло. — Я вздрагиваю, мурашки бегут по голым рукам, когда вспоминаю, как эти голубые глаза скользнули от моих накрашенных губ к ложбинке на горле, затем ниже, задержавшись на скромном вырезе декольте моего черного платья. — Когда он смотрел на меня, это было как прикосновение, хотя он и пальцем меня не тронул. Я никогда не чувствовала ничего подобного.

— Лили... — Голос Зои понижается на октаву, появляется та знакомая складка между бровями.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — говорю я, поворачиваясь на мягком пуфике перед зеркалом, чтобы посмотреть на нее прямо, мои колени касаются мягкой ткани моего пухового одеяла. — Но я не ребенок. Я устала быть идеальной дочерью губернатора Мура, девственной принцессой, с которой все носятся, будто она из венецианского стекла. — Я поднимаю подбородок, чувствуя, как жар вызова согревает щеки. — Может, пора разбить эту иллюзию.

— Твою В-карточку? — Зои выглядит ужаснувшейся. — Ты хочешь потерять девственность с каким-то случайным стариком,

— Он не случайный, и он не работает с моим отцом, — протестую я. — Его зовут Лука Равелло. Он управляет тем огромным фондом, который построил новое крыло детской больницы. И он не старый, он... опытный. — Я чувствую, как щеки нагреваются. — То, как его пальцы касались моих под столом... Зои, клянусь, мое тело просто горело.

Зои вскакивает на ноги, ее потертая толстовка NYU собирается складками на локтях, когда она вскидывает руки. Послеполуденное солнце, льющееся в окно общежития, ловит тревогу в ее широко раскрытых глазах.

— Лили, ты ничего не знаешь об этом мужчине. Что, если он опасен?

Я закатываю глаза так сильно, что почти вижу изнанку черепа, с резким щелчком закручивая колпачок туши.

— Он филантроп, который учился в Гарварде и жертвует миллионы детским больницам. Его фото буквально было на обложке New York Magazine в прошлом месяце. Что в нем опасного?

— Такие мужчины — влиятельные, взрослые, в идеальных костюмах и с улыбками — они охотятся на таких молоденьких девушек, как ты. — Она подается вперед, ее голос падает до резкого шепота, будто кто-то может нас подслушать. — Ты буквально идешь прямиком в хрестоматийную хищническую ситуацию из моих учебных материалов по курсу психологии 301!

— Мы говорим о Mystic Mocha в два часа дня, а не о тайном свидании в подворотне, — говорю я, взглянув на телефон. 1:40 смотрит на меня в ответ. — Мне нужно выходить, если я хочу занять приличный столик.

Зои блокирует дверной проем, скрестив руки.

— Вот как мы поступим: либо я сижу за соседним столиком — абсолютно не мешая тебе — либо я последую за тобой и устрою сцену. — Ее плечи слегка опускаются. — Я просто не хочу, чтобы ты пострадала, Лил.

Я медленно выдыхаю, признавая непоколебимую силу передо мной.

— Без разницы. Пошли, если хочешь. Но держись подальше, никакой слежки, и если между нами все накалится, ты исчезаешь. Поняла?

— Я дам тебе пространство, — неохотно соглашается она. — Но перцовый баллончик оставлю под рукой.

Двадцать минут спустя мы входим в Mystic Mocha, богатый аромат свежесмолотых зерен окутывает нас. Мое сердце колотится так сильно, что я уверена, все его слышат. Я осматриваю кафе, стараясь выглядеть непринужденно, но Луки пока нет.

— Я займу тот угловой столик, — говорю я Зои, кивая на уютное место, частично скрытое книжным шкафом.

— А я буду вон там, — говорит она, указывая на столик, откуда меня хорошо видно, но достаточно далеко, чтобы обеспечить уединение. — Напиши, если понадобится экстренный выход. Одно сообщение, и я придумаю кризис с соседкой по комнате.

Я закатываю глаза, но благодарно сжимаю ее руку.

— Спасибо. А теперь постарайся быть невидимой.

Я устраиваюсь за столиком, раскладывая учебники и записи в художественном беспорядке, демонстрирующем подготовку. Проверяю отражение в камере телефона, убираю прядь волос за ухо и пытаюсь успокоить бешено бьющийся пульс.

Колокольчик над дверью звенит, и я поднимаю глаза.

И вот он.

Лука Равелло входит в кафе, будто он здесь хозяин, гул голосов стихает, головы поворачиваются. Шесть футов три дюйма сырой мужской энергии, упакованной в рубашку цвета графит на пуговицах, облегающую торс, рукава закатаны, обнажая загорелые предплечья, испещренные венами. Его темные волосы, художественно растрепанные, с этими благородными седыми висками, заставляют мои пальцы гореть желанием прикоснуться к ним. Аромат его одеколона — сандал и что-то опасное, мужественное — достигает меня раньше, чем он сам.

Его синие глаза встречаются с моими через всю комнату, зрачки слегка расширяются. Медленная улыбка изгибает его полные губы, та, что обещает грех и удовлетворение в равной мере. Температура в комнате поднимается на десять градусов.

У меня пересыхает во рту, восхитительная дрожь пробегает по позвоночнику и скапливается внизу живота. Во что же я ввязалась?

Глава 8

Лука

Я вижу ее в тот момент, когда переступаю порог.

Колокольчик надо мной звенит, объявляя о моем приходе, но я едва замечаю это. Мое внимание приковано к Лили Мур, устроившейся в углу за столиком с книгами, разложенными вокруг нее, как реквизит в пьесе, в которой, как мы оба знаем, она играет роль. Кашемировый свитер, который на ней, облегает ее изгибы так, что у меня текут слюнки. Розовый. Мягкий. Как она сама.

Она поднимает глаза, эти невинные голубые глаза расширяются, когда встречаются с моими, глаза, что никогда не видели самых темных аппетитов мужчины. Румянец расцветает на ее щеках, как пролитое вино на шелке — Боже, она так чертовски юна — и я чувствую, как мой член дергается за ширинкой. Мои пальцы чешутся сжать эту нежную челюсть, раздвинуть эти девственные губы и завладеть тем, что ни один мужчина еще не пробовал на вкус. То, что я должен контролировать.

Но не буду.

Я двигаюсь по кафе с легкостью, осознавая взгляды, следящие за мной. Я привык к этому. То, как люди смотрят, как разговоры затихают, когда я вхожу в комнату. У власти есть присутствие, которое невозможно скрыть, какой бы ни была одежда или обстановка.

Ее аромат ударяет мне в ноздри, когда я приближаюсь — ваниль и что-то цветочное, от чего у меня текут слюнки, будто я могу проглотить ее одним укусом. Она нервно убирает прядь темных волос за ухо, движение натягивает свитер на ее груди. Жемчужная сережка ловит свет — дорогая, со вкусом, папочкина идеальная маленькая принцесса, которую еще никто не осквернил по-настоящему. Пока еще.

— Это место занято? — спрашиваю я, мой голос падает на октаву, хотя мы оба знаем, что я сяду независимо от ее ответа. Я хочу увидеть эти голубые глаза вблизи, когда они расширятся от страха. Или желания.

— Нет, — выдыхает она, сдвигая учебники, чтобы освободить больше места. — То есть, оно твое, если хочешь.

Я скольжу на стул напротив нее, наблюдая, как пульс заметно трепещет в основании ее горла. То место, куда я хотел бы прижаться губами, чувствовать, как ее жизненная сила бьется под моим языком.

— Алгебра? — Я киваю на ее учебник. — Помню эти времена.

— Не мой любимый предмет, — признается она с легкой улыбкой. — Но обязательный.

Мы погружаемся в короткое молчание. Впервые за многие годы я не знаю, что сказать дальше. Эта девушка — этот подросток — каким-то образом умудрилась обезоружить меня всего лишь розовым свитером и широко раскрытыми глазами.

Я слегка подаюсь вперед, кожа моего стула поскрипывает подо мной, и понижаю голос до рокота, который не разнесется за пределы нашего интимного пузыря.

— Скажи мне кое-что, Лили. Ты всегда флиртуешь с

Ее щеки вспыхивают малиновым на фоне сливочной кожи, румянец распространяется вниз по тонкой шее, как акварель по дорогой бумаге. Но ее глаза — эти огромные синие озера — танцуют с несомненным озорством под длинными ресницами. Смешок срывается с ее губ — Боже, смешок, как сахарная вата — и она тоже наклоняется, копируя мою позу, пока я не могу сосчитать светлые веснушки, припудрившие ее нос, почувствовать запах жасмина в ее шампуне.

— Нет, — шепчет она, ее дыхание теплое возле моей челюсти, голос медовый и заговорщический, будто она делится восхитительным секретом. Ее зубы на мгновение прикусывают нижнюю губу. — Для тебя я сделала исключение.

Мой член твердеет, упираясь в бедро, мучительно напрягаясь против дорогой итальянской ткани от ее неожиданной смелости. У миловидной студентки в розовом кашемире есть клыки, и, Боже, я хочу почувствовать, как они впиваются в мою кожу.

— Почему я? — спрашиваю я, голос грубее, чем намеревался. — Что сделало меня достойным исключения?

Она пожимает одним нежным плечом, движение заставляет свитер слегка сползти, открывая созвездие веснушек на ключице, которое я тут же хочу исследовать языком.

— Ты не смотрел на меня просто как на дочь губернатора. Все остальные относятся ко мне так, будто я из стекла, или, что хуже, будто я просто продолжение моего отца. — Ее глаза встречаются с моими, зрачки расширяются. — Ты смотрел на меня так, будто хотел проглотить меня целиком.

И я хочу. Я хочу раздвинуть эти девственные бедра и пировать, пока она не закричит мое имя, пока этот безупречный образ, который пестовал ее отец, не будет разбит вдребезги. Не политический реквизит, не папина невинная принцесса, а женщина, извивающаяся подо мной, помеченная как моя так, что уничтожило бы нас обоих.

— А ты? — спрашиваю я, перенаправляя разговор, как акула, кружащая к свежей добыче. — Расскажи мне о Лили Мур, когда она не идеальная дочь на политических мероприятиях. Чем ты занимаешься в свободное время?

Она теребит ручку, крутя ее между тонкими пальцами, серебряный наконечник ловит свет кафе при каждом вращении. Ее зубы касаются нижней губы, оставляя ее на мгновение бескровной, прежде чем она снова розовеет.

— Учусь, в основном. Тусуюсь с соседкой по комнате. — Пауза повисает между нами, как нежный хрусталь. — Звучит скучно, когда произношу это вслух.

— Звучит, — соглашаюсь я, мой голос — темный рокот, не утруждая себя смягчением правды сахарной глазурью, которую предложили бы другие мужчины. Ее васильково-голубые глаза слегка расширяются от моей прямоты, зрачки расширяются, пока не остается лишь тонкое кольцо цвета. — Думаю, нам нужно это изменить.

— Нам? — эхом отзывается она, ее голос застревает на слове, как шелк, цепляющийся за грубые руки. Румянец ползет вверх по шее, окрашивая эту нежную кожу, которую я хочу отметить зубами.

— Если только ты не предпочитаешь и дальше жить в своем пузыре. — Я откидываюсь назад, создавая пространство между нами. Тест. Движение натягивает мою рубашку на груди, и ее глаза опускаются, чтобы проследить за этим, задерживаясь там, где ткань натягивается на мышцах.

Она тут же подается вперед, снова сокращая расстояние, ее грудь прижимается к краю стола.

— Нет. Я хочу... — Она ловит себя, понижает голос до шепота, который ощущается как язык у моего уха. — Что ты имеешь в виду?

Я улыбаюсь, медленно и намеренно, позволяя ей увидеть хищника под отполированной внешностью.

— Как насчет ужина? Завтра вечером. Я знаю место, где никто не узнает дочь губернатора. — Мои глаза опускаются к ее рту, наблюдая, как она бессознательно облизывает губы розовым кончиком языка.

Ее глаза обегают кафе, и я следую за ее взглядом к девушке, сидящей в одиночестве за дальним столиком, делающей вид, что не смотрит на нас. Соседка по комнате, полагаю. Играет в телохранителя, пока Лили играет с огнем, не подозревая, как основательно я планирую ее сжечь.

— Мне придется солгать о том, куда я иду, — говорит Лили, поворачиваясь ко мне, ее зубы впиваются в пухлую нижнюю губу, оставляя едва заметный след.

— Да, — соглашаюсь я, мой голос — низкий, обернутый в бархат клинок. — Придется.

Мгновение растягивается между нами, электрическое и опасное, как оголенный провод в воде. Я вижу битву, разворачивающуюся на ее выразительном лице — послушная дочь губернатора воюет с женщиной, жаждущей вкусить запретный плод. Ее зрачки расширяются, пока эти васильково-голубые глаза не становятся почти черными, ее грудь вздымается и опускается от неглубоких вдохов под этим безупречным кашемиром.

— Семь часов, — говорю я, принимая решение за нее, наблюдая, как ее плечи расслабляются от того, что выбор снят. Я достаю телефон, матово-черный чехол резко контрастирует с моими загорелыми пальцами. — Дай мне свой номер.

Она диктует его без колебаний, каждая цифра слетает с ее губ, как обещание, и я отправляю ей сообщение, чтобы у нее был мой. Ее телефон вибрирует на потертом деревянном столе между нами, экран загорается моим именем.

— У меня встреча, — говорю я, вставая в полный рост, возвышаясь над ее хрупкой фигурой. Ложь, но мне нужно оставить ее жаждущей большего, представляющей, что будет дальше. — Я заберу тебя завтра. Не у твоего дома — слишком много глаз. Напиши мне какое-нибудь место поблизости.

Она кивает, выглядя ошеломленной.

Я наклоняюсь, мои губы касаются нежной раковины ее уха, вдыхая пьянящий аромат жасмина и невинности.

— Надень что-нибудь красивое, — бормочу я, мой голос — темное обещание против ее раскрасневшейся кожи. — Не розовое. Что-то, что покажет, что ты прячешь под этим кашемиром.

Я выпрямляюсь и ухожу, не оглядываясь, чувствуя, как ее голодный взгляд прожигает меня, как клеймо. Ее соседка по комнате уже движется к ней, без сомнения, готовая предупредить ее о волке, которого она пригласила на пир. Слишком поздно. Линия, которую я пересек, начерчена не на песке — она высечена в камне, неизменная, как грех.

Дочь губернатора Мура. Девятнадцать лет. Девственница с припухшими от поцелуев губами и глазами, умоляющими о развращении.

Моя для взятия, для разрушения, для пересоздания.

Это осложнение, которое может уничтожить все, что я построил, риск, от которого моя кровь поет от опасности. Но, выходя в прохладный вечерний воздух, мой член все еще твердый и упирается в бедро, я понимаю, что мне плевать на последствия. Я хочу раскрыть ее, как спелый плод, и попробовать то, чего ни один мужчина еще не пробовал.

Завтрашний день не может наступить достаточно скоро.

Глава 9

Лили

Я смотрю на свое отражение в зеркале в полный рост, едва

— Черт возьми, — шепчу я, поворачиваясь, чтобы увидеть, как ткань облегает мою попку. Я купила это платье вчера спонтанно, зайдя в бутик, где никто не узнает дочь губернатора, расплатившись наличными, чтобы это не появилось в выписке по кредитной карте.

Моя соседка по комнате Зои назвала бы это предсмертным желанием. Папа, вероятно, приказал бы убить Луку. Эта мысль посылает запретный трепет.

Я прыскаю духами на запястья и шею, чем-то более тяжелым и чувственным, чем мой обычный легкий цветочный аромат. Продавщица назвала их «соблазн в бутылочке» и подмигнула, когда я покраснела. Теперь я понимаю, почему. Запах темный и насыщенный, как виски с ванилью, с оттенком чего-то опасно взрослого.

Мои пальцы слегка дрожат, когда я застегиваю ремешки новых туфель на шпильке — четыре дюйма опасной высоты, к которой я не привыкла. Я пошатываюсь, когда встаю, делаю несколько пробных шагов по комнате. Если я собираюсь играть в эту игру с таким мужчиной, как Лука Равелло, я отказываюсь делать все наполовину.

Воспоминание о нем в кафе вчера накатывает волнами — как он возвышался надо мной, его присутствие заполняло комнату, как дым, одновременно удушающее и пьянящее. Как его голос упал, когда он сказал мне надеть то, что покажет, что я прячу. Голод в его глазах, который должен был испугать меня, но вместо этого заставил что-то жидкое и горячее собраться между бедер.

Я хватаю телефон, чтобы проверить время. Без четверти семь. Зои думает, что я в библиотеке, ложь, которая была кислой на языке, но сорвалась достаточно легко. Я печатаю быстрое сообщение Луке.

Я: Можешь встретить меня у церкви Святого Августина на Лафайетт? В 7:15?

Его ответ приходит почти мгновенно, заставляя мое сердце подпрыгнуть к горлу.

Лука: Я буду ждать, малышка.

Малышка. Простое слово, от которого подкашиваются колени. Я никогда не была чьей-то малышкой — для отца я «милая», для матери — «дорогая», для всех остальных — «мисс Мур». Но малышка... это совсем другое. То, от чего я сжимаю бедра, против внезапной боли.

Я наношу последний слой помады — красной, смелой, непохожей на тот бледно-розовый блеск, который обычно ношу — и хватаю маленький клатч. Ключи, удостоверение личности, сто долларов наличными и тюбик помады. Вот все, что я беру с собой в мир Луки Равелло сегодня вечером.

Коридор, к счастью, пуст, когда я выскальзываю, каблуки цокают по линолеуму. Я иду черным ходом, избегая главного холла, где кто-то сможет меня увидеть и запомнить. Дочь губернатора не носит платья, которые едва прикрывают задницу, или туфли на каблуках, от которых ноги кажутся длиной в милю. Дочь губернатора не ускользает тайком на встречи с мужчинами вдвое старше себя, которые смотрят на нее так, будто хотят поглотить целиком.

Но сегодня вечером я не дочь губернатора. Сегодня вечером я просто Лили — женщина, следующая зову чего-то темного и голодного, что жило во мне годами, чего-то, на что я никогда не смела обращать внимание, пока не увидела тоже самое в глазах Луки.

Ночной воздух целует мои голые плечи и скользит между бедер, как прохладный шелк, вызывая мурашки, которые покалывают при каждом торопливом шаге. Я вжимаюсь в тени между уличными фонарями, далекий бас из ночного клуба пульсирует в ритм с моим грохочущим сердцем. Мои соски твердеют под тонкой тканью платья — от холода или от предвкушения, уже не могу сказать. Каждая проезжающая машина заставляет меня вздрагивать, фары грозят выставить напоказ эту версию меня самой: губы, припухшие от нервного покусывания, зрачки, расширенные от желания, аромат соблазнительных духов, смешанный с мускусом моего собственного возбуждения.

Церковь Святого Августина появляется в поле зрения, ее каменный фасад освещен на фоне темнеющего неба. И там, прислонившись к элегантной черной машине, которая, вероятно, стоит больше, чем все мое образование, стоит Лука. Даже издалека я чувствую вес его взгляда, когда он останавливается на мне, скользя вниз по моему телу, как физическое прикосновение.

Я на мгновение спотыкаюсь, каблук застревает в трещине на тротуаре. Пульс бьется в горле, когда нахлынывают воспоминания — его силуэт на приеме у отца, бокал с шампанским, свисающий с длинных пальцев, его взгляд, скользящий по мне, как теплый мед. В то же время голоса политиков затихают до белого шума вокруг нас. Это безумие. Но вместо того чтобы отступить, мои ноги несут меня вперед, каждый шаг более намеренный, чем предыдущий, ткань моего платья шепчет о бедра, когда я двигаюсь к нему, как компас, находящий север.

Когда я подхожу ближе, ночной воздух скользит между нами, донося до него мой аромат. Его челюсть сжимается, ноздри слегка раздуваются, когда он вдыхает. Его взгляд путешествует от моих лодыжек вверх по ногам, задерживаясь на подоле платья, затем поднимается выше туда, где ткань облегает мои бедра, талию, округлости груди.

— Лили, — говорит он, когда я достигаю его, мое имя, как темный мед на его языке. Он стоит так близко, что я чувствую жар, исходящий от его тела, хотя он не касается меня. Его дыхание касается моего уха. — Ты выглядишь... неожиданно.

— В хорошем смысле или в плохом? — спрашиваю я, пытаясь изобразить уверенность, несмотря на дрожь в голосе.

Его рот задерживается возле моего виска, достаточно близко, чтобы я почти могла почувствовать вкус виски в его дыхании.

— Восхитительно неожиданно. — Он открывает пассажирскую дверь, его пальцы касаются моих, когда он берет меня за руку. — Последний шанс уйти.

Я встречаю его взгляд, находя смелость в жаре, который вижу там.

— Я здесь, разве нет?

— Верно. — Он жестом указывает на открытую дверь. — Садись, малышка. Ночь только начинается.

Я скольжу на кожаное сиденье, платье задирается на бедрах, когда я это делаю. Я не одергиваю его и не пропускаю того, как его глаза следят за движением, прежде чем он закрывает дверь. Мое сердце колотится о ребра, когда он обходит машину к месту водителя, каждый инстинкт кричит, что я совершаю ошибку.

Но когда он скользит рядом со мной, наполняя машину своим присутствием и этим пьянящим ароматом дорогого одеколона и сырой мужественности, мне становится все равно. Какими бы ни были последствия этой ночи — а последствия будут, я не настолько наивна, чтобы

Глава 10

Лука

Я подаю знак своему водителю легким кивком, наблюдая, как он отводит глаза от ног Лили, закрывая за нами дверь. Умный человек. Bentley мягко урчит, и я нажимаю кнопку, чтобы поднять перегородку, обеспечивающую уединение.

— Планы меняются, — говорю я ей, мой голос грубее, чем предполагалось. — Мы не едем в ресторан.

Приглушенное внутреннее освещение ловит ее губы — Боже, эта красная помада меня убивает — когда она поворачивается ко мне.

— Тогда куда мы едем?

— Ко мне, — говорю я, наблюдая и оценивая ее реакцию. — Шеф-повар готовит для нас ужин.

Тень неуверенности мелькает на ее лице, быстро сменяясь чем-то более смелым.

— К тебе? Как... самонадеянно.

Я смеюсь, звук низко звучит в горле.

— Я самонадеянный человек, малышка.

Она ерзает на сиденье, движение заставляет платье задраться еще выше. Мои пальцы чешутся коснуться обнаженной кожи ее бедра, но я крепко держу руки на своей стороне сиденья, пока.

— Ты не такая, как я ожидал, — признаюсь я, наблюдая, как огни города играют на ее лице.

— А чего ты ожидал? Идеальной маленькой принцессы губернатора?

— Что-то вроде того. — Я протягиваю руку через пространство между нами, не чтобы коснуться ее, а чтобы отрегулировать температуру. Близость заставляет ее дыхание перехватить. — Вместо этого я получаю женщину, которая покупает каблуки для соблазнения и носит платье, которое буквально умоляет, чтобы его сорвали.

Ее щеки краснеют, но она не отводит взгляд.

— Может, я устала быть той, кого все ожидают.

— А как ты думаешь, чего ожидаю я, Лили?

— Не знаю. — Она облизывает губы, жест бессознательный и от этого еще более эротичный. — Но мне любопытно узнать.

Машина сворачивает на Парк-авеню, и она придвигается ближе ко мне на кожаном сиденье. Намеренно или нет, но движение заставляет ее бедро прижаться к моему. Я чувствую жар ее тела через свои брюки, и требуется каждая унция контроля, чтобы не положить руку на эту гладкую кожу.

— Достаточно любопытно, чтобы подняться в мой пентхаус с мужчиной, которого твой отец пристрелил бы на месте, если бы знал его намерения?

Она смотрит на меня сквозь длинные ресницы.

— Каковы ваши намерения, мистер Равелло?

Я наклоняюсь, достаточно близко, чтобы почувствовать этот пьянящий аромат духов, смешанный с чем-то исключительно ее.

— Нехорошие, малышка. Совершенно нехорошие.

Мы едем в тишине несколько кварталов, напряжение между нами сгущается с каждой минутой. Она теперь нервничает, то скрещивает, то распрямляет ноги, ее пальцы играют с подолом платья. Невинная нервозность жеста контрастирует с греховным платьем, сводя меня с ума.

— Прекрати, — тихо приказываю я.

Ее рука замирает.

— Прекратить что?

— Играть с платьем. Ты заставляешь меня думать о том, что под ним.

Ее глаза расширяются, зрачки увеличиваются, пока почти не поглощают голубизну.

— Может, в этом и суть.

Господи Иисусе. Эта девушка станет моей погибелью.

Когда мы прибываем к моему зданию, я не жду, пока водитель откроет дверь. Я выхожу и протягиваю ей руку, наблюдая, как она колеблется лишь мгновение, прежде чем вложить свою маленькую руку в мою. Швейцар уважительно кивает, когда мы входим, его глаза тщательно отведены от ног Лили.

В частном лифте я стою позади нее, достаточно близко, чтобы она чувствовала мое дыхание на своей шее, но не касаясь ее. Пока. Она вздрагивает, и я вижу, как мурашки бегут по ее обнаженной коже.

— Холодно? — спрашиваю я, прекрасно зная, что не температура заставляет ее дрожать.

— Нет, — шепчет она, и в одном этом слове заключены миры.

Лифт открывается прямо в мой пентхаус, и я вознагражден ее резким вдохом, когда она видит панорамные окна, открывающие вид на линию горизонта Манхэттена. Огни города простираются под нами, как ковер из звезд.

— Это... невероятно, — говорит она, шагая вперед.

— Вид отсюда лучше, — говорю я ей, мои глаза никогда не покидают ее силуэт на фоне городских огней.

Я наблюдаю, как она замечает обеденный стол, накрытый на двоих, свечи уже зажжены, бутылка шампанского охлаждается в ведерке со льдом. Шеф-повар Марсель появляется из кухни, уважительно кивая.

— Все готово, как вы просили, мистер Равелло.

— Спасибо, Марсель. Мы сами себя обслужим.

Он незаметно исчезает, и я слышу, как двери лифта закрываются за ним. Теперь мы одни.

— Ты это спланировал, — говорит Лили, поворачиваясь ко мне лицом. — Еще до того, как я согласилась встретиться.

Я двигаюсь к ней, останавливаясь прямо перед прикосновением.

— Я не оставляю дела на волю случая, малышка. Не тогда, когда хочу чего-то так сильно, как хочу тебя.

Я отодвигаю ее стул, наблюдая, как она садится, платье задирается на бедрах. Я наливаю шампанское в ее бокал, мои пальцы касаются ее, когда я передаю его.

— За неожиданные удовольствия, — произношу я тост, чокаясь своим бокалом с ее.

На протяжении всего ужина она рассказывает мне о своей учебе — литература и политология, комбинация, заставляющая меня улыбнуться. Она умнее, чем ее отец о ней думает, увлечена писателями, о которых я никогда не слышал, и политическими теориями, которые мне хочется обсуждать, просто чтобы увидеть огонь в ее глазах.

— Почему ты хочешь стать мэром? — внезапно спрашивает она, застав меня врасплох.

Я обдумываю ложь, выдачу ей версии, которую скармливаю репортерам, но что-то в этих голубых глазах заставляет меня хотеть дать ей частичку правды.

— Власть, — отвечаю я честно. — Контроль. Способность формировать этот город так, как я считаю нужным.

— Не чтобы помогать людям? — Она поднимает бровь.

— Это удобный побочный эффект. — Я отпиваю глоток вина. — Я вырос без ничего, наблюдая, как люди у власти решают, кому есть, а кому голодать. Я рано решил, что лучше буду тем, кто принимает эти решения.

Она медленно кивает.

— По крайней мере, ты честен в этом.

— Я честен во многих вещах, Лили. Особенно в том, чего хочу.

Ее ступня касается моей под столом, и я не уверен, случайно ли это, пока это не повторяется снова, на этот раз более намеренно. Я поднимаю бровь в ответ на ее смелость, и она одаривает меня невинной улыбкой, которая не вяжется с порочным нажимом ее ступни на мою икру.

— Расскажи о том, как ты рос в Бруклине, — говорит она, делая еще глоток шампанского. Ее помада оставляет идеальный отпечаток на бокале.

Я делюсь историями, которые редко кому рассказываю — о том, как мы с Нико попадали в неприятности, как мой отец работал на трех работах, о стипендии,

Когда мы заканчиваем с основным блюдом, я встаю и подхожу к ее стороне стола. Ее глаза следят за мной, широкие и неуверенные, но полные жара.

— Встань, — тихо говорю я ей.

Она подчиняется, ее грудь быстро вздымается и опускается с каждым вздохом.

— А теперь сядь на стол. Прямо сюда. — Я хлопаю по полированной поверхности перед своим стулом.

Она колеблется лишь мгновение, прежде чем усесться на край стола, ее платье задирается до самых бедер. Я снова сажусь, устраиваясь между ее ног.

— Что ты делаешь? — шепчет она, хотя, думаю, она точно знает, что я делаю.

— Я готов к десерту. — Я кладу руки ей на колени. — Раздвинь для меня ноги, малышка.

Она сглатывает, но делает, как я прошу, ее бедра медленно раздвигаются. Я скольжу руками вверх под ее платье, находя тонкий шелк ее трусиков. Одним быстрым движением я срываю их, ткань легко поддается в моих руках.

Вид ее голой киски, розовой и набухшей, блестящей, как мед в свете свечей, почти разрушает мой контроль. Ее нежные складки блестят от возбуждения, умоляя о моем прикосновении, моем языке, моем члене. Я голодно облизываю губы, поднимая взгляд, чтобы увидеть, как она смотрит на меня сквозь отяжелевшие веки, ее идеальная грудь вздымается и опускается с каждым прерывистым вздохом.

— Черт, ты абсолютно мокрая, — рычу я, проводя большим пальцем по ее скользкому жару, покрывая его ее сладким нектаром. — Все эти соки только для меня, малышка?

Она кивает, всхлип срывается с ее приоткрытых губ, когда я обвожу ее набухший клитор с намеренной, мучительной точностью, чувствуя, как он пульсирует под моим прикосновением.

— Скажи мне, Лили. Скажи, что эта красивая розовая киска течет для меня.

— Только для тебя, — выдыхает она, когда я усиливаю давление, ее бедра толкаются навстречу моей руке. — О Боже, пожалуйста...

— Пожалуйста, что? — Я наклоняюсь вперед, мое дыхание горячее на ее внутренней стороне бедра, вдыхая пьянящий аромат ее возбуждения. — Скажи точно, что тебе нужно, малышка.

— Пожалуйста... попробуй меня на вкус. — Слова вырываются прерывистым шепотом, от которого кровь приливает к моему уже мучительно твердому члену. Ее бедра дрожат, когда она раздвигает их шире, полностью отдаваясь.

У меня было бесчисленное множество женщин, но ни одна не действовала на меня так, как эта невинная девушка, умоляющая о моем рте, ее влажное возбуждение блестит в тусклом свете. Я прижимаюсь губами к ее внутренней стороне бедра, оставляя дорожку горячих, глубоких поцелуев, направляясь к ее набухшему центру.

— Раз ты так мило попросила, — бормочу я ей в кожу, — думаю, я съем свой десерт сейчас.

Глава 11

Лука

Я раздвигаю ее ноги шире, ее бедра дрожат под моими ладонями, и зарываюсь лицом между ними. Первый вкус на моем языке — не похож ни на что, что я испытывал раньше — сладкий и терпкий, нежный, но сильный. Я стону в ее плоть, вибрация заставляет ее ахнуть.

— О Боже, — скулит она, ее пальцы путаются в моих волосах.

Я не тороплюсь, пожирая ее, исследуя каждую блестящую розовую складочку языком, прежде чем сосредоточиться на ее набухшем клиторе. Ее бедра дико толкаются навстречу моему рту, но я прижимаю ее с силой, от которой останутся синяки, мои пальцы впиваются в мягкую плоть ее бедер. Теперь я владею ее удовольствием. Я прижимаю язык к пульсирующей связке нервов, применяя безжалостное давление, от которого она извивается и умоляет на столе из красного дерева.

— Лука, — она тяжело дышит, ее голос срывается, — это так... о Боже... я не могу...

Я погружаю язык глубоко в ее текущий центр, пробуя на вкус ее медовые стеночки, когда они жадно сжимаются вокруг меня. Грязные влажные звуки моего рта на ее киске наполняют комнату. Она такая отзывчивая, такая чертовски идеальная — ее соки покрывают мои губы и подбородок. Я чередую движения языка и присасывание набухшей жемчужины между губ, чувствуя, как ее бедра начинают дрожать у моего лица. Когда я ввожу два толстых пальца в ее скользкий жар, одновременно быстро дразня языком ее клитор, она разрывается на части.

— Я кончаю, — вскрикивает она, ее спина выгибается над полированным красным деревом, бедра сжимаются вокруг моей головы, как тиски, в то время как ее шелковые стеночки пульсируют вокруг моего голодного рта, заливая меня своим медовым нектаром.

Я не останавливаюсь. Я пожираю ее на протяжении каждой пульсирующей волны, мои пальцы безжалостно сгибаются в этой набухшей киске, превращая ее стоны в отчаянные, разбитые рыдания. Ее сущность становится насыщеннее, более пьянящей — плотская амброзия, покрывающая мой язык и стекающая по подбородку, когда я наслаждаюсь ею, как последней трапезой перед смертью.

— Слишком много, — выдыхает она, ее нежные пальцы слабо толкают мои влажные от пота волосы, ее бедра дрожат, прижимаясь к моим заросшим щетиной щекам. Я рычу глубоко и первобытно в ее блестящую, набухшую плоть, мой язык прижимается к ее набухшему клитору, прежде чем я сосу эту чувствительную жемчужину между зубов с новой решимостью, ощущая вызывающий привыкание привкус ее возбуждения, покрывающий мои губы.

— Еще один, — приказываю я, мое горячее дыхание обжигает ее дрожащие, залитые влагой складочки, когда я снова ввожу два пальца в ее нежный жар, чувствуя, как ее стеночки отчаянно сжимаются вокруг вторжения. — Подари мне еще один, малышка. Я хочу снова почувствовать, как эта сладкая маленькая киска кончает на мой язык, пока я трахаю тебя пальцами, пока ты не зарыдаешь мое имя.

Ее второй оргазм бьет сильнее первого, все ее тело сотрясается, когда она кричит мое имя. Я чувствую, как ее киска сжимается вокруг моих пальцев, ее соки покрывают мой подбородок. Это самая красивая гребаная вещь, которую я когда-либо видел — идеальная дочь губернатора Мура, разрывающаяся на части на моем обеденном столе.

Когда ее дрожь стихает, я медленно поднимаюсь, вытирая рот тыльной стороной ладони. Ее грудь вздымается, когда она пытается отдышаться, ее глаза затуманены удовольствием.

— Тебя когда-нибудь трахали, Лили? — спрашиваю я, мой голос — гортанный рык, вырывающийся из горла, как гравий. Мой член болезненно пульсирует за ширинкой от одной мысли.

Она качает головой, эти невинные глаза опущены, в то время как малиновый цвет заливает ее щеки, как пролитое вино.

— Нет, — шепчет она, один-единственный слог дрожит между нами. — Я... я девственница.

Это признание бьет меня, как удар чистого адреналина прямо в вены. Кровь ревет в ушах, когда первобытная собственническая жилка захлестывает меня. Эта нетронутая,

— А твой рот? — спрашиваю я, уже расстегивая ремень. — Мужчина когда-нибудь вставлял свой член в этот красивый ротик?

— Нет, — шепчет она, глаза прикованы к моим рукам, когда я расстегиваю брюки. — Никогда.

Я освобождаю свой член, твердый как сталь и пульсирующий от желания. Ее глаза расширяются при виде его, толстого и с венами, головка уже блестит от предэякулята.

— Боже, — выдыхает она, приподнимаясь на локтях.

— Думаешь, справишься со мной, малышка? — спрашиваю я, медленно поглаживая себя.

Она облизывает губы, посылая еще один импульс крови к моему уже мучительно твердому члену.

— Я хочу попробовать.

Я помогаю ей слезть со стола, усаживая ее на колени перед собой. Ее красные губы слегка приоткрываются, когда она смотрит на мой член, теперь на уровне ее лица. Я провожу большим пальцем по ее нижней губе.

— Откройся для меня, — инструктирую я, направляя ее подбородок рукой. — Вот так. Начни с головки. Пользуйся языком.

Сначала она нерешительна, ее язык выскальзывает, чтобы облизать головку моего члена. Ощущение ее горячего, влажного языка на моей чувствительной плоти едва не подкашивает мои колени.

— Умница, — подбадриваю я ее, запуская пальцы в ее волосы. — Теперь возьми немного глубже.

Она открывается шире, беря головку в рот, ее глаза прикованы к моим, когда она сосет. Вид невинной дочери губернатора Мура на коленях, красные губы, растянутые вокруг моего члена, почти достаточен, чтобы я кончил прямо сейчас.

— Черт, — шиплю я, когда она берет меня глубже, ее неопытность очевидна, но энтузиазм компенсирует это. — Вот так, детка. Помогай рукой.

Она обхватывает мою толстую длину своими нежными пальцами, ее прохладная ладонь резко контрастирует с бархатным жаром рта. Для девственницы она быстро учится — втягивая щеки и обводя языком мою набухшую головку каждый раз, когда отстраняется. Ее невинные глаза не отрываются от моих, широкие и слегка влажные, когда она берет меня глубже с каждым движением головы.

— У тебя врожденный талант, — рычу я, сжимая в кулаке ее шелковистые волосы. — Посмотри на себя, драгоценная дочь губернатора, на коленях с моим членом, растягивающим эти красивые губки. — Грубые слова заставляют ее застонать, вибрация распространяется по моей длине и исторгает дикий звук из моей груди.

Теперь я грубо направляю ее голову, ее слюна стекает по моей длине, пока я трахаю ее нетерпеливый рот. Когда чувствую, что яйца сжимаются, я отстраняю ее от моего пульсирующего члена, ее вишнево-красные губки издают грязный, влажный чмокающий звук, отпуская меня, соединяясь с моей блестящей головкой ниточкой слюны.

— Встань, — приказываю я, помогая ей подняться на ноги. — Я хочу видеть тебя всю.

Я тянусь к ней за спину, чтобы расстегнуть платье, звук расходящихся металлических зубцов, ощущается как шепот греха. Ткань скользит по ее дрожащему телу, собираясь у ее обутых в туфли на шпильке ног. Она стоит передо мной, как шедевр эпохи Возрождения — изгибы цвета слоновой кости и нежные впадинки. Ее идеальная грудь подрагивает с каждым прерывистым вздохом, розовые соски затвердели и тянутся ко мне, умоляя о горячей, влажной тюрьме моего рта.

— Ты чертовски идеальна, — рычу я, мой голос — первобытный рокот, когда я снова поднимаю ее на стол, полированное красное дерево прохладное на ее разгоряченной коже. — Я заставлю тебя кончить на моих пальцах еще раз, прежде чем утащу тебя в свою постель и разорву эту девственную киску своим членом.

Ее глаза темнеют до полуночи, зрачки расширены от плотского голода, когда я погружаю два толстых пальца в ее влажное, набухшее лоно. Ее внутренние стеночки жадно сжимаются вокруг меня, шелковые тиски, пропитанные нектаром.

— Да, — стонет она, ее бедра распахиваются, как врата рая, обнажая ее блестящее розовое сокровище. — Пожалуйста, Лука. Мне это так нужно.

Пока я веду ее к очередному сокрушительному оргазму, мой большой палец обводит ее пульсирующий клитор с безжалостной точностью, я знаю с абсолютной уверенностью, что к утру Лили Мур — драгоценная, нетронутая дочь губернатора — будет полностью, бесповоротно испорчена для любого другого мужчины. Свидетельство моих притязаний будет выгравировано на ее внутренних бедрах, и ее отец никогда, ни за что не простит никого из нас.

Глава 12

Лили

Я стою перед ним, совершенно обнаженная, мое тело все еще покалывает от интимного акта, который мы только что разделили. Мои губы чувствуются припухшими, колени слабыми, когда я пытаюсь выровнять дыхание. Вкус его все еще на моем языке — соль, мускус и чистая мужественность.

Глаза Луки пожирают меня, темные от голода и чего-то собственнического, от чего у меня переворачивается желудок. Без предупреждения он подхватывает меня на руки, прижимая к своей широкой груди, будто я ничего не вешу. Я ахаю, инстинктивно обвивая руками его шею, чувствуя твердое тепло его тела на своей голой коже.

— Куда мы идем? — шепчу я, хотя уже знаю.

— В спальню, — рычит он, его голос вибрирует сквозь меня. — Я не буду трахать тебя в первый раз на своем обеденном столе.

Он несет меня через свой пентхаус, каждый целенаправленный шаг приближает нас к тому, чего я жаждала с того момента, как впервые увидела его. Когда мы добираемся до его спальни, я окидываю взглядом огромное пространство — все из темного дерева и оттенков графита, мужественное и внушительное, как сам мужчина. Центральный элемент — огромная кровать с черными шелковыми простынями, выглядящими греховно мягкими.

Лука осторожно укладывает меня, прохладный шелк — шок для моей разгоряченной кожи. Я смотрю, завороженная, когда он начинает раздеваться. Его движения неторопливы, намеренны, будто он точно знает, что предвкушение делает со мной. Сначала рубашка, открывающая эту великолепную грудь и скульптурный пресс. Затем брюки и боксеры одним плавным движением, оставляя его великолепно обнаженным.

У меня перехватывает дыхание. Он красив — все твердые линии и перекатывающиеся мышцы, его член толстый и тяжелый между ног. Даже после того, как он был у меня во рту, видеть его таким, полностью обнаженным и возбужденным, заставляет мою сердцевину сжиматься в равной степени от страха и отчаянной потребности.

Он забирается на кровать с хищной грацией, его мощное тело движется надо мной, не касаясь. Матрас прогибается под его весом, когда он устраивается сверху, его руки замыкают клетку вокруг меня.

— Ты хоть

Я качаю головой, кусая нижнюю губу, когда жар собирается между бедер.

— Сначала, — говорит он, опуская лицо, пока его губы не касаются моего уха, — я попробую на вкус каждый дюйм этого идеального тела. Я буду сосать эти красивые соски, пока ты не начнешь умолять меня остановиться. — Его рука обхватывает мою грудь, большой палец проводит по чувствительному пику. — Затем я раздвину эти бедра и снова трахну эту сладкую маленькую киску, пока ты не будешь выкрикивать мое имя.

— Правда? — шепчу я, желая услышать больше.

Его улыбка — чистый грех.

— Я собираюсь лишить тебя девственности, малышка. Дюйм за дюймом, я растяну эту тугую маленькую киску своим членом, пока не войду так глубоко, что ты будешь чувствовать меня в горле.

Я скулю, извиваясь под ним.

— Расскажи еще, — умоляю я, шокируя себя своей смелостью. — Как ты это сделаешь?

— Такая жадная к деталям, — усмехается он, звук темный и насыщенный. — Я начну медленно, просто головка, давящая на твой вход, позволяя тебе прочувствовать, какой я толстый. Потом с каждым толчком я буду входить немного глубже, наблюдая за твоим лицом, когда ты впервые примешь меня. — Его рука скользит вниз по моему животу. — Но сначала я хочу кое-что увидеть.

Он двигается рядом со мной, его глаза горят, впиваясь в мои.

— Раздвинь ноги, Лили. Я хочу посмотреть, как ты трогаешь себя.

Жар заливает мои щеки. Несмотря на все, что мы уже сделали, это кажется более интимным.

— Я-я не знаю, смогу ли, — запинаюсь я.

— Сможешь, — твердо говорит он, его тон не терпит возражений. — Покажи мне, как ты доставляешь себе удовольствие, когда одна в своей постели, думая о прикосновениях мужчины.

Мой румянец усиливается, но повелительная нотка в его голосе посылает трепет по всему телу. Медленно я раздвигаю дрожащие бедра, открывая свое самое интимное место его голодному взгляду. Я колеблюсь, моя рука зависает над животом.

— Не стесняйся, — уговаривает он, его голос мягче, но не менее настойчивый. — Потрогай эту красивую киску для меня.

Сделав глубокий вдох, я скольжу рукой между ног, ахая от того, насколько я влажная. Мои пальцы скользят по влажным складочкам, находя чувствительный пучок нервов наверху.

— Вот так, — хвалит Лука, его глаза прикованы к движению моей руки. — Обведи свой клитор. Вот так.

Я делаю, как он велит, мои пальцы движутся медленными, намеренными кругами. Удовольствие нарастает внизу живота, пока я наблюдаю, как он следит за мной, его член пульсирует с каждым ударом сердца.

— А теперь введи палец внутрь, — приказывает он, его голос хриплый от сдержанности.

Я ввожу один палец в свой вход и стону от ощущения. Это ничто по сравнению с тем, что будет с ним, но то, как он смотрит на меня — будто я самая эротичная вещь, которую он когда-либо видел — заставляет чувствовать себя невероятно сильной.

— Добавь еще один, — рычит он, и я подчиняюсь, скуля, когда растягиваю себя двумя пальцами.

— Умница, — хвалит он, слова посылают импульс удовольствия прямо в сердцевину. — Трахай себя этими красивыми пальчиками, пока я смотрю.

Я двигаю пальцами внутрь и наружу, другой рукой обводя клитор со все возрастающей скоростью. Двойная стимуляция, в сочетании с горящим взглядом Луки, быстро толкает меня к краю.

— Ты такая красивая, — бормочет он, его рука теперь гладит его внушительную длину. — Невинная дочь губернатора трахает пальцами свою девственную киску для такого мужчины, как я. Что бы папочка подумал, если бы мог видеть тебя сейчас?

От запретности его слов у меня сносит крышу.

— Лука, — выдыхаю я, чувствуя, как давление нарастает. — Я сейчас…

— Кончи для меня, малышка, — требует он. — Позволь мне увидеть, как ты разрываешься на части на своих собственных пальцах, прежде чем я испорчу тебя для любого другого мужчины.

Мой оргазм обрушивается на меня с ошеломляющей интенсивностью, моя спина выгибается над кроватью, когда я кричу его имя. Волна за волной удовольствия накрывает меня, мои внутренние стеночки сжимаются вокруг моих пальцев.

Прежде чем я успеваю прийти в себя, Лука уже между моих бедер, пристраивая толстую головку своего члена у моего входа. Наши глаза встречаются, когда он слегка подается вперед, ровно настолько, чтобы я почувствовала растяжение.

— Я буду трахать тебя, пока ты не влюбишься в мой член, — обещает он, его голос — первобытный рык, от которого дрожь пробегает по мне. — Каждый раз, когда ты закроешь глаза, ты будешь чувствовать меня внутри себя. Ты никогда не захочешь другого мужчину.

Он толкается вперед медленно, давление нарастает, когда мое тело пытается приспособиться к его размеру. Есть боль, острая и жгучая, но также и полнота, которая заставляет меня чувствовать себя завершенной так, как я никогда не знала, что мне нужно.

— Дыши, детка, — инструктирует он, его челюсть сжата от усилия сдерживаться. — Расслабься и впусти меня.

Я заставляю себя делать глубокие вдохи, приказывая своему телу уступить ему. Дюйм за мучительным дюймом, он погружается глубже, растягивая меня за пределы того, что я считала возможным. Когда он встречает сопротивление — физическое доказательство моей невинности — его глаза темнеют.

— Будет больно, — предупреждает он, его голос напряжен. — Но обещаю, дальше будет лучше.

Я киваю, готовясь.

— Я доверяю тебе, — шепчу я, и что-то вспыхивает в его глазах — удивление, возможно, или что-то более глубокое.

Одним могучим толчком он прорывает мой барьер, погружаясь до самого основания. Я вскрикиваю, слезы наворачиваются на глаза, когда острая боль пронзает меня. Лука замирает, позволяя мне привыкнуть к вторжению, его большой палец осторожно вытирает слезу, скатившуюся по моей щеке.

— Худшее позади, — бормочет он, прижимаясь нежными поцелуями к моему лицу. — Ты так хорошо приняла меня, малышка. Так чертовски идеально.

Мы остаемся так долгие мгновения, соединенные самым интимным образом, пока боль не начинает утихать, сменяясь чувством наполненности и растущей потребностью в трении. Я двигаю бедрами, ахая от ощущения.

— Готова? — спрашивает Лука, вглядываясь в мое лицо.

Я киваю, не в силах произнести ни слова.

Он медленно отстраняется, прежде чем толкнуться обратно, устанавливая нежный ритм, который постепенно нарастает. Боль трансформируется в удовольствие, каждый толчок посылает искры ощущений через мое тело.

— Такая тугая, — стонет он, его мощное тело движется надо мной, вены выступают на предплечьях, когда он опирается на руки. — Такая чертовски идеальная и влажная. Скажи мне, каково это, Лили. Скажи, каково — чувствовать мой член, растягивающий эту девственную киску.

— Полная, — выдыхаю я, цепляясь за его широкие плечи, чувствуя, как мышцы перекатываются под кончиками пальцев с

Его темп увеличивается, его бедра сталкиваются с моими с растущей скоростью, непристойный звук шлепков плоти наполняет комнату. Одна рука скользит между нами, обводя мой набухший, чувствительный клитор, и двойная стимуляция заставляет меня вскрикнуть, когда электричество пронзает мою сердцевину.

— Вот так, — подбадривает он, его голос напряжен, пот капает с его лба на мою вздымающуюся грудь. — Прими меня всего. Почувствуй каждый толстый дюйм. Ты создана для моего члена, малышка. Создана, чтобы тебя трахали без защиты, пока ты не истечешь моей спермой.

Его грязные слова посылают новый поток влаги между нами, мое возбуждение покрывает внутреннюю сторону бедер, когда он вбивается в меня без оглядки, каркас кровати протестующе скрипит. Я чувствую, как еще один оргазм нарастает глубоко внутри, сильнее всех предыдущих, угрожая разорвать меня на части.

— Лука, — стону я, впиваясь ногтями в его покрытую потом спину достаточно сильно, чтобы оставить багровые следы. — Я сейчас кончу... не могу сдерживаться...

— Кончи на мой толстый член, — приказывает он, его мощные толчки становятся дикими и отчаянными. — Я хочу чувствовать, как эта девственная киска сжимает меня, как тиски, когда ты взорвешься.

Его грязное требование зажигает что-то первобытное во мне. Мое зрение затуманивается по краям, когда моя кульминация взрывается, мое тело сотрясается под его мускулистой фигурой. Я кричу его имя, пока горло не начинает саднить, каждый импульс экстаза сильнее предыдущего, мои влажные внутренние стеночки сжимаются и разжимаются вокруг его массивной длины, как голодный рот.

С диким, звериным рыком, от которого я вздрагиваю, он врезается в меня в последний раз, так глубоко, что клянусь, чувствую его в своей утробе. Его толстый член пульсирует против моих чувствительных стенок, когда горячие струи его освобождения, заливают меня, отмечая мои самые интимные глубины. Ощущение того, что он полностью овладел мной — заполнил, растянул и подчинил себе, — восхитительно непристойно, и мое тело инстинктивно выгибается, чтобы принять его еще глубже.

Когда мы лежим переплетенные, потные и удовлетворенные, я осознаю с поразительной ясностью, что Лука Равелло действительно испортил меня для других мужчин. И самая ужасающая часть? Мне все равно. Абсолютно.

Глава 13

Лука

Я просыпаюсь, вздрагивая, первые лучи рассвета просачиваются сквозь жалюзи моей спальни. На мгновение я дезориентирован, мой разум все еще затуманен сном. Затем я чувствую теплое тело, прижатое ко мне, и все возвращается.

Лили. Дочь Джексона. В моей постели.

Я медленно поворачиваю голову, рассматривая ее спящую форму. Она выглядит невероятно юной и уязвимой сейчас, ее темные волосы разметались по моей подушке, ее лицо безмятежно во сне. Укол чего-то — вины, возможно — скручивается в животе.Какого хрена я натворил?Ей девятнадцать. Дочь губернатора Мура. Запретная во всех разумных смыслах.

Но потом она ворочается во сне, простыня соскальзывает, открывая идеальный изгиб ее груди, и все рациональные мысли покидают меня. Ее соски все еще розовые от моего внимания прошлой ночью, и вид заставляет мой член мгновенно затвердеть.

Я потерян. Полностью и абсолютно потерян.

Будто почувствовав мой взгляд, ее глаза распахиваются, смятение уступает место узнаванию, а затем застенчивой улыбке, которая делает с моей грудью то, что я не хочу слишком пристально исследовать.

— Доброе утро, — шепчет она, ее голос хриплый со сна.

Я не отвечаю словами. Вместо этого я притягиваю ее в свои объятия, овладевая ее ртом в глубоком поцелуе, от которого она тает в моих руках. Она на вкус, как невинность и грех, комбинация, которая быстро становится моей личной дозой героина.

— Лука, — выдыхает она в мои губы, ее тело инстинктивно выгибается навстречу моему.

Я сажусь, прислонившись к изголовью кровати, притягивая ее с собой, пока она не оказывается верхом, ее колени по обе стороны от моих бедер. Глаза Лили расширяются, когда она чувствует мою твердую длину, прижатую к ее центру.

— Возьми меня, — приказываю я, мой голос хриплый от желания.

Она кусает нижнюю губу — жест, от которого я быстро становлюсь одержимым — и медленно опускается на мой член. Ощущение ее тугого жара, охватывающего меня, дюйм за дюймом, почти заставляет меня потерять контроль. Она слегка морщится, все еще чувствительная после прошлой ночи, но не останавливается, пока я полностью не оказываюсь внутри нее.

— Вот так, — хвалю я, сжимая ее бедра, чтобы направлять ее движения. — Оседлай меня, малышка. Покажи мне, как сильно ты хочешь этот член.

Она начинает двигаться, сначала нерешительно, затем с растущей уверенностью, когда удовольствие пересиливает дискомфорт. Ее грудь подпрыгивает с каждым движением, гипнотическое зрелище, заставляющее меня тянуться вверх, чтобы сжать их, пощипывая ее соски пальцами.

— Ты такая чертовски красивая, — рычу я, толкаясь вверх навстречу ее движениям вниз. — Такая идеальная. Такая хорошая девочка, принимаешь меня так глубоко.

Ее темп ускоряется, дыхание становится тяжелым, когда она гонится за своим удовольствием. Я крепко сжимаю ее талию, вбиваясь в нее с нарастающей силой, наблюдая, как ее лицо искажается от экстаза.

— Лили, — говорю я, слова слетают с губ прежде, чем я могу их остановить. — Я хочу, чтобы ты сегодня поехала домой, собрала вещи и вернулась сюда.

Она замирает на мне, ее глаза распахиваются в шоке.

— Что? Я не могу этого сделать.

— Можешь, — настаиваю я, продолжая толкаться в нее, затрудняя ей концентрацию. — И сделаешь.

— Лука, у меня учеба, мой отец…

Я не даю ей закончить. Одним быстрым движением я переворачиваю ее на спину, закидывая ее лодыжки себе на плечи. Новая позиция позволяет мне проникать в нее еще глубже, и я вбиваюсь в нее с карающей силой, от которой она вскрикивает.

— Это не просьба, — говорю я ей, выделяя каждое слово жестоким толчком. — Теперь ты моя. Никто — ни твой отец, никто другой — не разлучит нас.

Ее глаза темнеют от моих слов, ее киска сжимается вокруг меня. Маленькая проказница возбуждена моим доминированием, идеей полностью принадлежать.

— Но мой отец... — слабо протестует она, даже когда ее бедра поднимаются навстречу моим толчкам.

— Твой отец, — рычу я, опуская руку между нами, чтобы обвести большим пальцем ее клитор, — не имеет права голоса в этом вопросе. Больше нет.

Сочетание моих слов и моего прикосновения толкает ее через край. Она кончает с криком, ее спина выгибается над кроватью, когда поток влаги пропитывает мой член и простыни под нами. Я никогда не видел ничего красивее, чем Лили Мур, распадающаяся на части, кончая вокруг моего члена, пока я продолжаю безжалостно вбиваться в нее.

— Господи Иисусе, — бормочу

Ее глаза, затуманенные удовольствием, встречаются с моими, и она кивает, принимая свою судьбу — принимая меня — с покорностью, такой прекрасной.

Я вонзаюсь в нее в последний раз, мое освобождение разрывает меня с интенсивностью, которая оставляет меня временно слепым. Я изливаюсь глубоко внутри нее, помечая ее как свою самым первобытным способом.

Падая рядом с ней, притягивая ее покрытое потом тело к себе, я знаю, что пересек черту, которую никогда не смогу пересечь обратно. Я взял дочь губернатора, заявил на нее права как на свою собственную, и у меня нет намерения отпускать ее.

Последствия будут суровыми. Мур придет за мной со всем, что у него есть, когда обнаружит, что я наделал. Но когда я смотрю на раскрасневшееся лицо Лили, ее губы припухли от моих поцелуев, я понимаю, что мне плевать. Пусть приходит. Я сталкивался и с худшими шансами и выходил победителем.

— Когда? — мягко спрашивает она, ее пальцы вырисовывают узоры на моей груди.

— Сегодня, — отвечаю я, не оставляя места для споров. — Поезжай домой, собери что нужно и вернись ко мне к вечеру.

Она колеблется, и я вижу войну, бушующую в ней — долг перед семьей против притяжения между нами, которое уже слишком сильно, чтобы отрицать.

— А как же учеба? Мои друзья? Моя жизнь? — спрашивает она, но в ее тоне слышна обреченность. Она уже знает, что сделает, как я скажу.

Я беру ее лицо в ладони, заставляя встретиться со мной взглядом.

— Ты можешь продолжать образование. Я не пытаюсь запереть тебя в клетку, Лили. Но ты будешь жить здесь, со мной. Твоя безопасность теперь мой приоритет.

— Моя безопасность? — эхом отзывается она, смятение омрачает ее черты. — Что ты имеешь в виду?

Дерьмо. Я сказал слишком много. Она все еще понятия не имеет, кто я на самом деле, что я делаю. Она знает публичную версию Луки Равелло — успешный бизнесмен, филантроп — не человека, который железной рукой контролирует половину криминальных предприятий города.

— Мир может быть опасным местом, — осторожно говорю я. — Особенно для кого-то, связанного со мной.

Ее лоб морщится.

— Связанного с тобой? Мы едва знаем друг друга.

Я смеюсь, звук резкий даже для моих ушей.

— После прошлой ночи, после того, что мы только что сделали, ты думаешь, мы едва знаем друг друга? Я был внутри тебя всеми возможными способами, Лили. Я попробовал на вкус каждый дюйм твоего тела. Я заставлял тебя кончать так сильно, что ты, блядь, залила мой член. Это создает связь.

Она краснеет, но не отступает.

— Это секс, Лука. Отличный секс, невероятный секс, но все еще просто секс. Это не значит, что ты можешь перевернуть всю мою жизнь.

Я сажусь, притягивая ее с собой, мои руки сжимают ее предплечья, возможно, слишком сильно.

— Это перестало быть "просто сексом" в тот момент, когда я решил, что ты моя. И поверь мне, малышка, я не принимаю это решение легкомысленно.

Страх мелькает в ее глазах, быстро сменяясь вызовом.

— А что, если я скажу нет? Что, если я выйду за эту дверь и никогда не вернусь?

Что-то темное и собственническое поднимается во мне, сторона меня самого, которую я всегда тщательно контролировал. Но Лили Мур умеет срывать мой контроль, оставляя меня сырым и открытым.

— Ты этого не сделаешь, — говорю я с абсолютной уверенностью. — Но если бы ты попыталась... — Я делаю паузу, тщательно подбирая следующие слова. — Скажем так, я бы тебя нашел. И я был бы недоволен.

Она вздрагивает, и я не могу сказать, от страха это или от возбуждения. Вероятно, и то и другое. Грань между ними часто размыта, особенно в отношениях, подобных тем, что я выстраиваю с ней.

— Кто ты? — шепчет она, изучая мое лицо, будто видит меня ясно впервые. — Кто вы на самом деле, Лука Равелло?

Я обдумываю ложь, скормить ей какую-нибудь малую версию правды. Но что-то подсказывает мне, что Лили Мур нуждается в честности от меня, даже если это опасно. Даже если это заставит ее бежать.

— Я человек, который будет защищать тебя, лелеять тебя и трахать до беспамятства, пока ты моя, — говорю я ей, обводя большим пальцем изгиб ее челюсти. — А еще я человек, с которым твой отец ведет дела уже много лет, хотя и не такого рода дела, о которых пишут в светской хронике.

Ее глаза расширяются, когда приходит понимание.

— Вы... вы связаны. Организованная преступность. Ты об этом говоришь, да?

Я не подтверждаю и не отрицаю, но моего молчания достаточно.

К моему удивлению, она не отстраняется. Вместо этого она прижимается, касаясь своими губами моих в поцелуе, более нежном, чем все, что были у нас раньше.

— Я вернусь сегодня вечером, — говорит она, отстраняясь. — Но мне нужно знать, во что я ввязываюсь, Лука. Всю правду, а не кусочки.

Я киваю, облегчение накрывает меня.

— Тогда сегодня вечером. Я расскажу тебе все, что нужно знать.

Она выскальзывает из постели, собирая разбросанную по полу одежду. Я смотрю, как она одевается, запоминая каждое движение, каждый изгиб ее тела. Когда она заканчивает, она поворачивается ко мне, выглядя удивительно собранной для женщины, которая только что согласилась переехать к мужчине, которого едва знает.

— Если я не вернусь к полуночи, — говорит она, ее голос ровный, — не ищи меня. Это будет значить, что я сделала свой выбор.

Я встаю с кровати, не утруждая себя прикрытием наготы, и подхожу к ней. Взяв ее лицо в ладони, я целую ее с собственничеством, не оставляющим сомнений в моих намерениях.

— Ты вернешься, — говорю я в ее губы. — Ты уже моя, Лили Мур. Ты просто еще не до конца это осознаешь.

Она уходит без лишних слов, мягкий щелчок двери моего пентхауса — единственное указание на то, что ее нет. Я стою у окна, наблюдая, как она появляется на улице внизу, ловит такси с уверенностью коренной жительницы Нью-Йорка.

Когда такси отъезжает, унося ее обратно в мир ее отца, я тянусь к телефону. Нужно сделать приготовления, организовать охрану. Если Лили будет жить со мной, я должен обеспечить ее защиту в любое время.

Потому что, как только губернатор Мур обнаружит, что его драгоценная дочь — моя, разразится настоящий ад. И будь я проклят, если позволю чему-то случиться с тем, что мое.

Глава 14

Лили

Я вваливаюсь в свою квартиру,

— Черт возьми, ты жива! — Зои появляется из кухни с кружкой кофе в руке. Ее глаза расширяются, когда она рассматривает меня. — Ты выглядишь... основательно оттраханной. Ты грязная, грязная девчонка, Лили Мур.

Я не могу не рассмеяться, хотя смех выходит каким-то задыхающимся.

— Можно и так сказать.

— Подробности. Сейчас. — Она хватает меня за руку и тащит к нашему маленькому дивану. — Ты исчезаешь без единого слова и не ночуешь дома. Я уже собиралась звонить в полицию.

— Я была с Лукой, — говорю я, не в силах сдержать улыбку, расползающуюся по лицу. — И... это было невероятно.

— Я так и знала! — упрекает Зои. — Не могу поверить, что ты отдала свой В-карточку мужчине вдвое старше тебя. Кто ты и что ты сделала с моей здравомыслящей подругой? — Она замолкает на мгновение, затем прищуривается. — Он был хорош?

Хорош — это не то слово. Я закрываю глаза, воспоминания накрывают меня. Рот Луки между моих бедер. Его голос в моем ухе, говорящий, что я его. Вес его тела, вдавливающий меня в матрас. То, как он, казалось, точно знал, что мне нужно, еще до того, как я сама это понимала.

— Ау, Лили! — Зои машет рукой перед моим лицом. — Настолько хорошо, да?

— Ты понятия не имеешь, — бормочу я, жар приливает к щекам. — Он хочет, чтобы я переехала к нему.

Зои давится кофе.

— Извини, что? После одной ночи?

— Я знаю, это звучит безумно.

— Это не звучит безумно, Лили.Это безумие. Ты едва знаешь этого парня!

Я встаю, внезапно почувствовав беспокойство.

— Я пойду приму душ.

В ванной я ловлю свое отражение в зеркале и замираю. Мои губы припухли, шея усеяна едва заметными синяками. Я выгляжу... помеченной. Эта мысль посылает дрожь по позвоночнику, не имеющую ничего общего со страхом.

Под горячими струями душа я пытаюсь осмыслить происходящее со мной. Одна ночь с Лукой Равелло — и я рассматриваю возможность перевернуть всю свою жизнь. Переехать к нему. Стать его... кем? Девушкой? Любовницей? Собственностью?

Последнее слово должно было бы меня встревожить, но вместо этого оно посылает пульс тепла прямо в сердцевину. То, как он смотрел на меня, касался меня, говорил со мной — будто я драгоценна, но при этом полностью в его власти — пробудило во мне то, о существовании чего я и не подозревала.

Я никогда не была покорной. Ни разу. Я дочь губернатора Джексона Мура. Меня воспитывали независимой, с сильной волей, чтобы я никогда никому не позволяла диктовать мне выбор. Но с Лукой все, чего я хочу — это сдаться. Отдать ему все, о чем он просит, и даже больше.

К тому времени, как я выхожу из душа, мысли в голове несутся галопом. Я оборачиваюсь полотенцем и направляюсь в спальню, где начинаю вытаскивать одежду из шкафа.

— Ты серьезно собираешь вещи? — спрашивает Зои с порога, на ее лице написано неверие.

— Не знаю, — признаюсь я, падая на кровать. — Часть меня думает, что я буду безумной, если вернусь к нему.

— А другая часть?

— Чувствует, что была бы безумной, если бы не вернулась.

Зои садится рядом со мной, ее выражение лица смягчается.

— Лили, я никогда не видела тебя такой из-за парня. Что в нем такого особенного?

Я пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить.

— Дело не только в сексе, хотя он был... сногсшибательный. Дело в том, как он смотрел на меня. Будто мог видеть меня насквозь, прямо в душу. Будто знал меня лучше, чем я себя сама.

— Это называется похотью, милая.

Я качаю головой.

— Нет, это больше. Когда я с ним, я чувствую себя... в безопасности. Под защитой. Будто со мной никогда не может случиться ничего плохого.

— После одной ночи?

— Я знаю, как это звучит. — Я встаю, возобновляя сборы с меньшей уверенностью. — Но между нами что-то есть, Зои. Что-то, чего я не могу объяснить.

— Он говорил что-нибудь о том, чем занимается? Кроме того, что он богат и сексуален?

Я замираю, загадочные слова Луки эхом отдаются в голове.Человек, с которым твой отец ведет дела уже много лет, хотя и не такого рода дела, о которых пишут в светской хронике.

— У него есть фонд, и он занимается благотворительностью, но он также намекнул, что вовлечен во что-то... не совсем законное, — осторожно говорю я.

Глаза Зои расширяются.

— Во что? Наркотики? Оружие? О боже, он что, в мафии или типа того?

Вопрос попадает слишком близко к истине. Я помню, как его глаза затвердели, когда он говорил о защите меня, абсолютную власть в его голосе, когда он сказал, что я его.

— Я точно не знаю, — признаюсь я. — Он сказал, что расскажет мне все сегодня вечером.

— Сегодня вечером? Значит, ты все-таки собираешься вернуться?

Я снова сажусь, ноги внезапно становятся ватными.

— Я сказала ему, что вернусь. Но теперь я не так уверена.

— Лили, подумай об этом. Твой отец — губернатор. Если этот парень замешан в чем-то незаконном, а ты будешь жить с ним, скандал может разрушить карьеру твоего отца.

Она права, конечно. Политические оппоненты моего отца устроили бы праздник, если бы обнаружили, что его дочь связана с кем-то из организованной преступности. Не говоря уже о том, что это сделает с моей матерью и братьями.

Но даже когда эти мысли проносятся в голове, все, что я вижу — это лицо Луки, чувствую его руки на своем теле, слышу его голос в ушах. Я уже влюбляюсь в него. Сильно и быстро, так, что это пугает меня.

— Мне нужно время, — говорю я наконец. — Время все обдумать.

Я тянусь к телефону, мое сердце колотится, когда я печатаю сообщение Луке:

Прошлая ночь была невероятной. Ты невероятный. Но я не могу просто так переехать к тебе. Пока нет. Мне нужно время, чтобы во всем разобраться. Надеюсь, ты понимаешь.

Мой палец зависает над кнопкой отправки, как мне кажется, на целую вечность. Затем, сделав глубокий вдох, я нажимаю ее.

Ответ приходит почти мгновенно:

У тебя время до полуночи, Лили. Ни минутой больше. После этого я приду за тобой сам.

Дрожь пробегает по мне — часть страха, часть возбуждения. Он не из тех мужчин, что принимают отказ. Мужчина,

И помоги мне Боже, я хочу дать ему это.

— Лили? — Голос Зои прорывается сквозь мои мысли. — Что он сказал?

Я блокирую экран телефона, не желая, чтобы она видела его сообщение.

— Он дает мне время подумать.

Это не совсем ложь, но далеко от полной правды. Лука не дает мне время — он ставит ультиматум. И самая ужасающая часть — как сильно я хочу подчиниться ему.

— Хорошо, — говорит Зои с облегчением. — Возьми столько времени, сколько нужно. Узнай его получше, прежде чем принимать какие-то серьезные решения.

Я киваю, но мысли уже несутся вперед. К полуночи. К Луке, который придет за мной, если я не приду к нему. К тому, что это будет значить — для меня, для моей семьи, для всего, что я, как мне казалось, знала о себе.

Я смотрю на часы. Четырнадцать часов до полуночи. Четырнадцать часов, чтобы решить, слушаться разума или сердца. Выбрать между жизнью, которую я всегда знала, и мужчиной, который всего за одну ночь заставил меня подвергнуть сомнению все.

Я не смогу решить сегодня. Вместо того чтобы паковаться к Луке, я запихиваю свои любимые кашемировые свитера и разношенные до мягкости джинсы в свою кожаную сумку для путешествий на выходные. Мои пальцы дрожат, когда я звоню маме, чей певучий голос оживляется при упоминании о визите. В своей типичной манере она не допытывается — просто обещает свежеиспеченное печенье с корицей, то самое, из-за которого Albany Times сделало о ней статью прошлым Рождеством.

В считанные минуты она организует элегантный черный автомобиль, чтобы забрать меня. Два часа на север по извилистым дорогам долины Гудзон, мимо позолоченных осенью деревьев и колониальных поместий, и вот она, резиденция губернатора — крепость с белыми колоннами, где опасные руки Луки Равелло не могут до меня дотянуться, пока я принимаю решение.

Глава 15

Лука

Я проверяю свои часы в десятый раз за столько же минут, их тяжесть давит на запястье. Полночь наступила и прошла шесть часов назад, а Лили все еще не приехала. Мои сообщения — двадцать семь штук — остаются без ответа, мои звонки идут сразу на голосовую почту после одного пустого гудка. Линия горизонта Манхэттена за моим окном сменилась с непроглядной черноты на туманный лилово-серый цвет предрассветного неба, огни города расплываются сквозь дождь, стекающий по стеклу. Каждый проходящий час питает ярость, растущую внутри меня, живую тварь с зубами и когтями, скребущую по ребрам, как зверь, пытающийся вырваться на свободу.

— Хватит, — рычу я, слово эхом разносится в пустом офисе, когда я со всей силы бью кулаком по столу из красного дерева и отталкиваю кресло с такой силой, что оставляю вмятину в стене позади. Я хватаю ключи из серебряной чаши, где они лежат, эмблема Ferrari ловит свет, когда мои пальцы сжимаются вокруг них.

Дорога до ее квартиры занимает пятнадцать минут. Я мог бы послать одного из своих людей, но это личное дело. Когда что-то принадлежит Луке Равелло, он забирает это сам.

Коридор за ее дверью тих, если не считать электрического гула дешевых люминесцентных ламп, заливающих все желтым светом, превращающим выцветший бежевый ковер в цвет засохшей рвоты. Я стучу один раз, костяшки пальцев ударяют по пустотелой древесине с силой, достаточной, чтобы задребезжали латунные цифры — 413 — ввинченные в облупившийся шпон. Звук эхом разносится по пустому коридору, как выстрел.

Дверь распахивается, открывая взгляду ее соседку по комнате — Зои, если я правильно помню — одетую в огромные спортивные штаны NYU и выцветшую майку на лямках, облегающую ее стройную фигуру. Ее темные волосы небрежно собраны на макушке, а глаза — голубые с янтарными крапинками — расширяются, как у загнанного зверька, при виде меня, стоящего на пороге в этот несусветный час.

— Мистер Равелло, верно? — говорит она, ее голос выше обычного, пальцы нервно крутят серебряное кольцо на большом пальце. — Я не ожидала вас.

— Где она? — спрашиваю я, сохраняя голос ровным, даже приятным, хотя каждый мускул в моем теле напряжен до предела.

Зои переминается с ноги на ногу.

— Лили здесь нет. Она, эм, попросила передать вам, что будет в Олбани всю неделю. Навещает родителей.

Олбани. Резиденция губернатора. Единственное гребаное место в этом штате, где мое влияние ограничено рвом из полиции штата и политической волокитой.

Я выдавливаю улыбку, ту, что очаровала бесчисленных женщин и запугала столько же мужчин. Мои губы растягиваются, но глаза остаются холодными, как лед.

— Понятно. Какая неудача. Я надеялся сделать ей сюрприз.

— Она уехала довольно внезапно, — отвечает Зои, ее пальцы теперь быстрее крутят серебряное кольцо, плечи слегка сутулятся под тонким хлопком майки. — Семейные дела, наверное.

— Конечно. — Я киваю, склоняя голову с озабоченностью, идеальная картина разочарованного парня. — Когда будете говорить с ней, пожалуйста, передайте, что я звонил. Скажите, что надеюсь, она хорошо проводит время с семьей.

Облегчение заливает лицо Зои, ее напряженные плечи опускаются на целый дюйм, цвет возвращается к костяшкам пальцев.

— Конечно, я передам.

— Спасибо. — Я поворачиваюсь, чтобы уйти, затем останавливаюсь, мои итальянские кожаные туфли бесшумно разворачиваются на выцветшем коридорном ковре. — Еще кое-что — она случайно не говорила, когда вернется?

— В конце недели, кажется? Она не уточняла. — Глаза Зои стреляют влево — жест, который я использовал в сотнях переговоров.

Я снова киваю, мышцы челюсти напрягаются под моей тщательно поддерживаемой пятичасовой тенью.

— Что ж, передавайте ей от меня наилучшие пожелания.

Как только двери лифта закрываются с тонким звоном, я со всей силы бью кулаком по стене из щеточного металла, оставляя вмятину размером с грейпфрут. Кровь сочится из разбитых костяшек, багровые капли забрызгивают полированный пол, как рубины. Острая боль, пронзающая руку, ничуть не успокаивает белый огонь ярости, бушующий за ребрами, угрожающий испепелить мой тщательно выстроенный контроль.

Олбани. Она сбежала в гребаный Олбани.

В уединении своей машины я позволяю маске полностью соскользнуть. Я сжимаю руль так сильно, что костяшки белеют, дыша сквозь стиснутые зубы. Она думает, что может сбежать от меня? После того, что между нами было? После того, как я открылся ей так, как не открывался ни с кем другим?

— Черт возьми! — Я бью ладонью по приборной панели.

Она сама пригласила меня в свой мир. Она сама ко мне клеилась — не наоборот. Это она смотрела на меня этими невинными голубыми глазами, она прижималась своим идеальным телом ко мне, она умоляла меня взять ее. А теперь бежит в папин особняк,

Я завожу двигатель, шины визжат, когда я отъезжаю от тротуара. Дорога обратно в пентхаус — размытая пелена ярости и планов, возникающих и распадающихся. Губернатор Мур может быть неприкасаемым в некоторых кругах, но у каждого есть слабое место.

А слабое место Джексона Мура сейчас прячется за его охраной.

К тому времени, как я добираюсь до своего здания, я достаточно успокоился, чтобы мыслить ясно. Штурм губернаторской резиденции был бы самоубийством, и личным, и профессиональным. Нет, здесь нужна тонкость. Стратегия.

Я делаю один звонок, пока лифт поднимается в пентхаус.

— Найди мне все о графике губернатора на следующую неделю, — говорю я Доминику, своему самому доверенному лейтенанту. — Публичные выступления, частные встречи, семейные выезды — все. Я хочу знать, где он будет, с кем он будет, и насколько серьезной будет охрана.

— Босс, мы выступаем против Мура? — Доминик звучит удивленно, и не без причины. У губернатора и у меня много лет были взаимовыгодные отношения.

— Нет, — твердо говорю я. — Это личное. Его дочь с ним.

Пауза.

— Та студентка? С которой вы...

— Да, — перебиваю я. — Просто достань мне информацию.

Я заканчиваю звонок и наливаю себе три пальца скотча, без льда. Янтарная жидкость приятно обжигает, когда я проглатываю ее залпом. Поставив стакан, я подхожу к окну, из которого открывается вид на город — мой город.

Я построил империю расчетом и контролем. Я никогда не терял самообладания в деловых переговорах, никогда не позволял эмоциям затуманивать рассудок. До сих пор. До нее.

Одна ночь с Лили Мур — и я готов рискнуть всем, что построил. Готов начать войну с ее отцом, если это то, что потребуется, чтобы вернуть ее.

Мой телефон вибрирует от входящего сообщения. Я ожидаю, что это от Доминика, но вместо этого вижу на экране ее имя. Пульс учащается, когда я открываю его.

Лили: Прости, что уехала вот так. Мне нужно было пространство, чтобы подумать. Пожалуйста, не злись.

Не злись? Я смеюсь, звук резкий в тишине моей квартиры. Она просит о невозможном.

Я печатаю три разных ответа, удаляя каждый, прежде чем наконец остановиться на:

Я: У тебя время до пятницы, Лили. Потом я приду за тобой, и даже твой отец не сможет удержать тебя от меня.

Я нажимаю «отправить», прежде чем успеваю передумать. Пусть знает, с кем имеет дело. Пусть проведет неделю, думая обо мне, желая меня, так же, как я буду думать о ней.

Мой телефон снова вибрирует почти мгновенно.

Лили: Не угрожай мне, Лука. Я не одна из твоих сотрудниц.

Огонь в ее ответе заставляет меня улыбнуться, несмотря на гнев. Вот это моя девочка — свирепый маленький котенок, который думает, что у нее есть когти.

Я: Это не угроза, малышка. Это обещание. Пятница. Будь готова.

Я бросаю телефон на диван и наливаю еще выпить. Четыре дня. Я могу дать ей четыре дня на игру в независимость, на попытки убедить себя, что ей не нужно то, что я предлагаю. Но в пятницу Лили Мур будет там, где ей и место — в моей постели, в моих руках, под моей защитой.

И на этот раз я ее не отпущу.

Глава 16

Лили

Я просыпаюсь с толчком адреналина, мое тело покрыто потом, сердце колотится о ребра, будто пытается вырваться. Фрагменты сна все еще цепляются за меня — руки Луки на моей коже, его губы на шее, его голос — темный шепот в моем ухе. Я сжимаю бедра, смущаясь того, насколько я влажная просто от сна о нем.

— Боже, — шепчу я в тишину своей детской спальни. Резиденция губернатора безмолвствует вокруг меня, плотные шторы блокируют утренний свет. Я тянусь к телефону на тумбочке, мои пальцы зависают над именем Луки. Его последнее сообщение смотрит на меня в ответ.

Лука: Это не угроза, малышка. Это обещание. Пятница. Будь готова.

Дрожь пробегает по мне, не имеющая ничего общего с кондиционером. Часть меня хочет написать ему, сказать, что я скучаю по нему, что мне жаль, что я сбежала. Другая часть — рациональная — знает, что мне было нужно это пространство. Нужно было отстраниться от его интенсивности, его собственничества, его способности заставить меня забыть, кто я есть.

Я откладываю телефон, ничего не напечатав. Еще четыре дня. Четыре дня, чтобы понять, чего я хочу.

Ванная комната, примыкающая к моей комнате, полностью мраморная, с золотой фурнитурой — таково представление моего отца о роскоши. Я пускаю воду настолько горячую, насколько могу вытерпеть, наливаю лавандовую соль для ванны, наполняющую комнату ароматным паром. Когда я погружаюсь в воду, я закрываю глаза и сразу же вижу лицо Луки — пронзительные голубые глаза, эту понимающую усмешку. Моя рука скользит между ног прежде, чем я успеваю себя остановить.

Я представляю, что это его пальцы касаются меня, его голос приказывает мне кончить для него. Проходит немного времени, и я прикусываю губу, чтобы не закричать, мое тело напрягается, а затем расслабляется волнами удовольствия, оставляя меня бездыханной.

— Глупо, — бормочу я потом, погружаясь глубже в остывающую воду. — Так глупо.

Я не могу продолжать в том же духе. Не могу позволить ему поглощать мои мысли. Он опасен — не только из-за того, кто он, но и из-за того, что он заставляет меня чувствовать. Будто я сделаю все, чтобы он продолжал смотреть на меня так же.

К тому времени, как я одеваюсь и спускаюсь вниз, я почти убедила себя, что переболела им.

Мама уже за завтраком, газета разложена рядом с ее тарелкой с нетронутым тостом. Она поднимает глаза, когда я вхожу, ее улыбка слегка теплеет по краям.

— А вот и ты, дорогая. Я уже начала думать, что ты проспишь весь день.

— Извини, — бормочу я, скользя на стул напротив нее. — Плохо спала.

Она изучает меня поверх своей кофейной чашки, ее глаза — такие же голубые, как у меня — не упускают ничего.

— Ты выглядишь уставшей. Ты все еще не собираешься сказать мне, почему вдруг решила приехать посреди семестра?

Я пожимаю плечами, сосредоточившись на намазывании масла на кусок тоста, который мне не нужен.

— Просто соскучилась по дому.

— Ммм. — Она не верит мне — мы обе это знаем — но не настаивает. Вместо этого она складывает газету и откладывает ее в сторону. — Что ж, раз уж ты здесь, я подумала, мы могли бы заняться чем-нибудь вместе. Только, девочки.

— Например? — спрашиваю

— В городе открылся новый спа-салон Serene Waters. Говорят, довольно необычный. Очень эксклюзивный, очень... погружающий, как они это называют. — Она подается вперед, воодушевляясь. — Они подстраивают весь опыт под тебя на основе анкеты, которую заполняешь заранее. Ароматерапия, звукотерапия, массаж, полный комплекс.

— Звучит неплохо, — признаю я. День, посвященный уходу за собой, может быть именно тем, что нужно, чтобы проветрить голову.

— Я уже забронировала место на сегодня после обеда. У твоего отца весь день встречи, а мальчики все еще в школе, так что время идеальное.

Я киваю, выдавливая улыбку.

— Конечно, мам. Я бы хотела.

Только после того, как я согласилась, меня поражает мысль, как ушат ледяной воды. Лука знает каждое элитное заведение в штате. Его деловые интересы касаются всего. Что, если спа-салон принадлежит ему? Что, если он там?

Мой желудок скручивает от смеси страха и предвкушения, физическая боль распространяется по животу, заставляя кончики пальцев покалывать. Часть меня — большая, чем мне хочется признавать — надеется, что он будет там. Надеется, что он увидит меня, припрет к какой-нибудь стене, пропахшей эвкалиптом, его одеколон окутает меня, когда он будет требовать объяснений своим низким, хриплым голосом. Другая часть знает, что встреча с ним сведет на нет всю мою решимость, как сахар, растворяющийся в горячем кофе.

— Лили? Ты в порядке? Ты очень побледнела.

Я возвращаюсь к реальности, заставляя себя улыбнуться.

— Все хорошо. Просто... думаю о кое-чем из университета. Во сколько мы выезжаем?

— В два часа. Надень что-нибудь удобное. — Она встает, сжимая мое плечо, проходя мимо. — Это будет хорошо для нас обеих. Ты в последнее время выглядишь так, будто несешь на плечах весь мир.

Если бы она только знала.

Я механически доедаю завтрак, мысли несутся галопом. Стоит ли отменить? Придумать отговорку? Или встретиться с возможностью увидеть его снова, за четыре дня до его самодельного дедлайна?

В конечном счете любопытство побеждает. Я следую за матерью наверх, чтобы собраться, мое сердце трепещет, как пойманная птица в груди, ее крылья бьются о ребра с каждым шагом по полированной мраморной лестнице.

В конце концов, каковы шансы, что он вообще там будет? Нью-Йорк — большой штат с восемью миллионами отвлекающих факторов, а Лука Равелло — занятой человек с империей, которой нужно управлять, и городским советом, который нужно очаровывать.

По крайней мере, я говорю себе это, переодеваясь в угольно-серые леггинсы и кашемировый свитер цвета морской пены, который спадает с одного плеча. Мои пальцы зависают над телефоном на туалетном столике, слегка дрожа, зудя от желания написать ему, услышать темный мед его голоса, почувствовать, как подушечки его мозолистых пальцев снова вычерчивают огненный след по моему позвоночнику.

Всего четыре дня. Я могу сопротивляться ему так долго — даже если каждая клетка моего тела кричит об обратном.

Глава 17

Лука

Я со всей силы бью кулаком по рулю своего Ferrari, заслужив обеспокоенные взгляды прохожих, пока стою на красном свете. Три дня. Три гребаных дня, а она все еще бежит от меня.От нас.

Загорается зеленый, и я ускоряюсь сильнее, чем нужно, двигатель рычит в ответ на мое разочарование. Олбани не был частью плана. Лили должна была быть в Манхэттене, где я мог бы присматривать за ней, где мое влияние раскинулось, как паутина, по всему городу. Но маленькая проказница сбежала в папин особняк, думая, что расстояние ослабит мою решимость.

Она еще не понимает. Расстояние только делает меня более решительным.

Я подъезжаю к уютному дому Нико в Вудстоке. Это временно, но все же далеко от его прежнего жилья в церкви Святого Франциска. Женитьба изменила моего старейшего друга так, как я никогда не ожидал. Оставил священство ради любви — концепция, которая заставила бы меня смеяться месяц назад. Теперь? Я не так уверен.

Нико открывает дверь прежде, чем я успеваю постучать, его выражение лица меняется с приветливого на обеспокоенное, когда он видит мое мрачное лицо.

— Все так плохо, да? — спрашивает он, отступая в сторону, чтобы впустить меня.

— Хуже, — хмыкаю я, проходя мимо него в теплую, пропахшую специями гостиную. Пространство теперь выглядит обжитым, женские штрихи смягчают углы прежнего существования Нико.

— Катерина на приеме поблизости, — говорит он, отвечая на мой незаданный вопрос. — Мы здесь одни.

Он указывает на кожаный диван, но я слишком взвинчен, чтобы сидеть. Вместо этого я меряю шагами его гостиную, руки сжимаются и разжимаются по бокам.

— Она сбежала, — наконец говорю я, слова жгут горло, как кислота. — В Олбани. В гребаный особняк своего отца.

Брови Нико слегка поднимаются.

— Дочь губернатора? Это из-за нее ты на взводе?

Я резко поворачиваюсь к нему, готовый взорваться, но понимание в его глазах сдувает мой гнев. Он единственный человек в мире, который может смотреть на меня так без последствий.

— Ее зовут Лили, — говорю я, уже мягче. — И да, она дочь Джексона Мура.

Нико тихо присвистывает.

— Ты не делаешь ничего наполовину, да?

— Никогда не делал. — Я наконец падаю на его диван, проводя рукой по волосам. — Она... другая, Нико. Умная. Жесткая. Видит насквозь через мой фасад.

— И красивая, полагаю.

Я закрываю глаза, видя ее лицо — поразительные голубые глаза, пухлый рот, который дрожит, когда я касаюсь ее.

— Как никто и никогда.

Когда я открываю глаза, Нико смотрит на меня с выражением, которое я не могу точно определить. Что-то между удивлением и беспокойством.

— Что? — требую я ответа.

— Я знаю тебя с тех пор, как мы воровали шоколадки из магазина старика Руссо, Лука. Я никогда не видел тебя таким из-за женщины.

— Я не... — начинаю протестовать, но потом замолкаю. Какой смысл лгать Нико? — Ладно. Да. Я чертовски одержим ею. Не могу есть, не могу спать. Я хочу ее под собой, надо мной, рядом. Я хочу, чтобы она была в безопасности. Под защитой. Моей.

Нико садится в кресло напротив меня, наклоняясь вперед, опираясь локтями на колени.

— И она сбежала от тебя. Почему?

Вопрос бьет по нерву.

— Потому что я слишком сильно надавил. Потому что она молодая и пугливая и не понимает, чем мы могли бы быть друг для друга.

— Или потому что ты напугал ее, — тихо предполагает Нико.

Я сверлю его взглядом, но он не морщится. Никогда не морщился. Даже в детстве Нико был единственным, кто стоял на своем, когда я злился.

— Думаешь, я не знаю, как обращаться с женщиной? — усмехаюсь я.

— Я думаю, ты знаешь, как обращаться с деловыми партнерами, врагами

Я начинаю спорить, потом закрываю рот. Он не ошибается.

— Не забывай, я отталкивал Катерину, — говорит Нико после паузы.

Это привлекает мое внимание.

— Я знаю. Помню.

Он улыбается, той личной, удовлетворенной улыбкой, которой я никогда раньше у него не видел.

— Я не хотел подвергать ее опасности и не хотел оставлять священство. Ее отец не хотел терять свой козырь и закопал бы меня, если бы не ты.

— Я сделал то, что сделал бы любой друг, — уверяю я его. Нико никогда не нужно меня благодарить.

— Что ж, я рад, что ты мой друг, а не враг, — Нико хлопает меня по руке и садится.

— Как ты заставил ее полюбить тебя? Я думал, что держу Лили в руках, а она ушла.

— Не угрозами и не попытками контролировать ее, — многозначительно говорит Нико. — Если твоей Лили нужно пространство, значит, ты должен дать ей его.

— У меня нет такого терпения, — рычу я.

— Тогда ты не любишь ее, — просто говорит Нико. — Ты просто хочешь обладать ею.

Слова бьют меня, как физический удар.

— Это не... я не... — Я пытаюсь сформулировать глубину своих чувств к Лили. Это больше, чем обладание, больше, чем желание. Это потребность защищать ее, видеть ее улыбку, делать ее счастливой.

— Любовь требует терпения, Лука. И нежности. — Голос Нико смягчается. — Ты не можешь заставить Лили полюбить тебя так же, как ты заставляешь остальной мир подчиняться твоей воле. Чем сильнее ты давишь, тем дальше она убежит.

Я снова закрываю глаза, представляя лицо Лили в последний раз, когда видел ее — смесь желания и страха в этих голубых глазах. Я напугал ее. Осознание лежит свинцом в желудке.

— Тогда что мне делать? — спрашиваю я, вопрос непривычен на моем языке. Я никогда не прошу совета. Никогда. Но ради Лили...

— Ухаживай за ней, — просто говорит Нико. — Покажи ей мужчину под маской власти. Того, кто заботится о своем сообществе, кто присматривает за своими людьми. Того Луку, который был со мной ночи напролет, когда моя мать умирала.

Я отворачиваюсь, мне неловко от его оценки моего характера.

— Тот Лука сейчас похоронен довольно глубоко.

— Не так глубоко, как ты думаешь. — Нико встает, подходит к шкафчику, где хранит спиртное. Он наливает два пальца скотча в хрустальные стаканы и протягивает один мне. — Она дочь губернатора, Лука. Ее всю жизнь окружали власть и политика. Покажи ей вместо этого что-то настоящее.

Я вращаю янтарную жидкость, обдумывая его слова. Мысль о том, чтобы быть уязвимым, показать Лили те части себя, которые я держал под замком десятилетиями, заставляет мою кожу ползти. Но альтернатива — потерять ее — хуже.

— Я уже сказал ей, что приду за ней в пятницу, — признаюсь я.

Нико поднимает бровь.

— Сказал или пригрозил?

Я не отвечаю, и этого достаточно.

— Напиши ей, — предлагает он. — Скажи, что хотел бы увидеть ее, но поймешь, если ей нужно больше времени. Передай инициативу ей.

— А если она откажет?

— Тогда ты уважаешь ее выбор, — твердо говорит Нико. — И попробуешь снова. Нежно.

Я осушаю скотч одним обжигающим глотком, жар распространяется по груди.

— Это не мой стиль.

— Может, твоему стилю нужно обновление, — возражает Нико с легкой улыбкой.

— Я попробую. Но ничего не обещаю. Эта девчонка слишком сводит меня с ума, чтобы мыслить здраво.

Я остаюсь еще на час, слушая советы Нико, позволяя его спокойной уверенности унять мое беспокойство. К тому времени, как я ухожу, солнце садится над Бруклином, отбрасывая длинные тени на улицы, застроенные особняками из бурого камня.

В своей машине я достаю телефон и смотрю на имя Лили в контактах. Мои большие пальцы зависают над экраном, обдумывая, что сказать. Наконец, я печатаю:

Я: Я скучаю по тебе, малышка. Я постараюсь быть терпеливым.

Я нажимаю «отправить», прежде чем успеваю передумать, затем бросаю телефон на пассажирское сиденье. Это самое неуверенное чувство, которое я испытывал за многие годы, это ожидание, это незнание.

Потому что Нико прав — то, что я чувствую к ней, больше, чем обладание. Это то, что я не позволял себе чувствовать с детства, то, в чем убедил себя, что это слабость.

Любовь. И это пугает меня больше, чем любой враг, с которым я когда-либо сталкивался.

Глава 18

Лили

— А как насчет мальчика Уинслоу? Он сейчас в Колумбийской школе права, знаешь ли, — говорит тетя Олив, деликатно разрезая свою семгу, будто препарирование моей личной жизни требует такой же точности.

Я ковыряюсь в салате, размышляя, скольких еще завидных холостяков они попытаются убедить меня рассматривать, прежде чем этот обед милосердно закончится. Мы сидим в любимом ресторане моей матери в Олбани, в элитном заведении, где официанты держатся на почтительном расстоянии, появляясь в тот момент, когда нужно наполнить стакан водой.

— Или Тимоти Брэдфорд, — добавляет моя мать, ее идеальный маникюр постукивает по бокалу с вином. — Его семья только что пожертвовала средства на новое крыло детской больницы. Очень щедрые люди.

— Я не заинтересована в Тимоти Брэдфорде, — говорю я, стараясь убрать резкость из голоса. — Или в мальчике Уинслоу. Или в любых других сыновьях папиных партнеров по гольфу.

Моя мать и тетя Олив обмениваются взглядом, который я видела тысячу раз — взгляд «Лили снова капризничает», от которого я чувствую себя двенадцатилетней, а не женщиной на пороге двадцатилетия.

— Дорогая, мы просто предлагаем тебе чаще выходить в свет, — говорит мама, ее голос медово-сладкий. — Ты уже несколько дней ходишь по дому сама не своя.

Потому что я прячусь от мужчины, от которого мое тело горит, а мысли несутся вскачь, — думаю я, но не говорю.

— Я не сама не своя, — протестую я вместо этого. — Я просто... беру время подумать.

Тетя Олив тянется погладить меня по руке.

— О чем, дорогая? Об учебе? Потому что твоя мать говорит, что ты была довольно отстраненной с тех пор, как приехала домой.

Я отпиваю глоток воды, выигрывая время. Эти две женщины, так похожи со своими идеальными прическами и проницательными глазами, всегда умели вытягивать из меня информацию с ужасающей эффективностью.

— Вообще-то, — слышу я собственный голос прежде, чем успеваю остановиться, — я встретила кое-кого.

Их головы синхронно вскидываются, как у сурикатов, заметивших хищника.

— Встретила? — Голос моей матери поднимается от интереса. — Кто он? Почему ты не упоминала о нем раньше?

Я сразу жалею, что открыла эту дверь.

— Это...

— Расскажи, — подначивает тетя Олив, подаваясь вперед с нескрываемым любопытством.

Я тереблю салфетку.

— Он немного старше.

— Насколько старше? — Глаза моей матери слегка сужаются.

— Достаточно, чтобы быть состоявшимся. Успешным. — Я тщательно подбираю слова. — Он очень... интенсивный. Красивый. Богатый.

— Что ж, звучит не так уж плохо, — говорит тетя Олив, выглядя облегченной. — Как его зовут? Из какой он семьи?

— Я бы предпочла пока не говорить. — Я откусываю еще кусочек салата, медленно жуя. — Я все еще разбираюсь. Это не серьезно... пока.

Ложь горчит на языке. Что бы ни происходило между мной и Лукой, это кажется более серьезным, чем все, что я когда-либо испытывала.

— Он из хорошей семьи? — настаивает мать. — Кто-то, кого мы знаем?

— Вы могли о нем слышать, — признаю я. — Но, пожалуйста, можем мы пока оставить это? Я обещаю, что расскажу вам все, когда буду готова.

Мой телефон жужжит в сумочке, спасая меня от дальнейшего допроса.

— Извините, — бормочу я, благодарная за прерывание.

Я достаю телефон, и мое сердце замирает, когда я вижу на экране имя Луки. Три новых сообщения.

Лука: Я скучаю по тебе, малышка. Я постараюсь быть терпеливым.

Лука: Но ненадолго.

Лука: Если ты не готова, я могу дать тебе еще несколько дней. Просто скажи, что тебе нужно.

Мои пальцы зависают над экраном, разрываясь от противоречий. Интенсивность моих чувств к нему пугает меня. Это не только физическое — хотя, Боже, мое тело откликается на него так, будто всю жизнь ждало его прикосновений. Дело в том, как он смотрит на меня, будто видит во мне те части, которые никто другой никогда не замечал.

Но он опасен. Я не настолько наивна, чтобы считать слухи о его связях полностью сфабрикованными. У моего отца случился бы сердечный приступ, если бы он узнал, что я даже разговариваю с Лукой Равелло, не говоря уже о том, чтобы обдумывать... что? Отношения? Связь?

Я быстро печатаю в ответ:

Мне нужно больше, чем несколько дней. Моя семья никогда не одобрит нас, и я не могу просто следовать эмоциям, не обдумав все как следует.

Я отправляю, прежде чем успеваю передумать, затем поднимаю глаза и вижу, что мать и тетя смотрят на меня с одинаковыми понимающими улыбками.

— Просто друг, — говорю я, убирая телефон обратно в сумочку.

— Друг, из-за которого ты так краснеешь? — Тетя Олив поднимает бровь. — Я надеюсь, что это таинственный взрослый мужчина.

— Олив, перестань дразнить ее, — говорит мать, хотя ее глаза сверкают тем же любопытством. — Лили расскажет нам, когда будет готова.

Появляется официант, чтобы убрать тарелки, и я рада минутному отвлечению. Когда он уходит, мать тянется через стол, чтобы взять меня за руку.

— Я забронировала сеанс массажа на этот вечер, — объявляет она. — В том спа-салоне, который тебе понравился. В прошлый раз ты так и не успела сходить.

У меня сердце падает. Все, чего я хочу — это вернуться в дом и провалиться в глубокий сон, чтобы забыть о мыслях, роящихся в голове. Но надежда в глазах матери делает отказ невозможным.

— Звучит неплохо, — говорю я, изображая улыбку, которую не чувствую.

Мой телефон снова жужжит в сумочке, и требуется каждая унция силы воли, чтобы не проверить его немедленно. Это Лука? Он зол? Разочарован? Мысль о том или другом заставляет мою грудь болеть так, как я не хочу слишком пристально исследовать.

Когда мы выходим из ресторана, я краду момент, чтобы взглянуть на телефон, пока мать оплачивает счет.

Лука: Я не понимаю, малышка. Я знаю, ты чувствуешь то же, что и я. Ты не можешь убежать от этого, как бы ни старалась.

Дрожь пробегает по мне, не имеющая ничего общего с осенним холодом. Потому что я верю ему. Лука Равелло — человек, который получает то, что хочет, и по причинам, которые я все еще не могу полностью понять, он хочет меня.

Вопрос в том: достаточно ли я смела, чтобы захотеть его в ответ?

— Готова, дорогая? — Моя мать появляется рядом, беря меня под руку. — Спа-салон ждет.

Я киваю, снова натягивая улыбку, пока мы идем к ее машине. Вес сообщения Луки тяжело лежит в моем сознании, обещание и угроза одновременно.

Я никуда не денусь.

Часть меня желает, чтобы он исчез. Было бы намного проще, если бы он сдался, переключился на кого-то менее сложного, на ту, чей отец не собирается становиться его политическим врагом.

Но другая часть — та, что просыпается бездыханной от снов о его руках, его рте, его голосе — эта часть эгоистично, отчаянно рада, что он ждет.

Потому что глубоко внутри я знаю: это лишь вопрос времени, когда я перестану бежать.

Глава 19

Лука

Мой телефон вибрирует в кармане, и я отвечаю, не глядя.

— Равелло.

— Босс, это Фрэнк. Мы отслеживаем девушку Мур, как вы просили. — Его голос низкий, профессиональный. — Она только что вышла из ресторана с матерью. Они направляются в спа-салон Serene Waters в Олбани.

Я сажусь прямее в кожаном кресле, отодвигая контракт, который просматривал.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Слышал, как они говорили о массаже. У них запись на два часа.

Я проверяю часы. Сейчас час дня.

— Не спускай с них глаз. Я выезжаю.

Я заканчиваю звонок и хватаю пиджак, мысли уже несутся вперед. Это та возможность, которой я ждал. Лили думает, что может убежать от этой связи между нами, но она скоро узнает, насколько настойчивым я могу быть.

Через несколько минут я уже в своем Bentley, мчусь в Олбани из Вудстока. Шоссе размывается за окном, когда я превышаю скорость, звоня знакомому полицейскому, который у меня в кармане, чтобы убедиться, что никто не попытается меня остановить.

Serene Waters — элитный, сдержанный... и владелица должна мне столько услуг, что не счесть. Я паркуюсь на зарезервированных местах, не заботясь о том, имею ли я на это право, и вхожу через парадную дверь ровно в 1:55.

Администраторша — молодая, блондинка, мгновенно смущенная — поднимает глаза с улыбкой.

— Добро пожаловать в Serene Waters. У вас запись?

— Мне нужно поговорить с владелицей. Сейчас. — Мой тон не оставляет места для споров.

— Боюсь, мисс Уинтерс с клиентом…

— Мне плевать, хоть с гребаным Папой Римским. Приведи ее. Сейчас.

Глаза девушки расширяются, и она убегает. Две минуты спустя женщина лет пятидесяти с безупречными седыми волосами приближается, профессиональная улыбка крепко держится на месте.

— Мистер Равелло, — говорит она, немедленно узнавая меня. — Какая неожиданность. Чем я могу

— У Лили Мур запись на массаж. Какая комната?

Ее улыбка становится неуверенной.

— Боюсь, я не могу…

Я подхожу ближе, понижая голос.

— Позвольте мне внести ясность, мисс Уинтерс. Игорные долги вашего мужа моей организации достаточно значительны, чтобы я мог купить это место трижды. Так что вы либо скажете мне, какая комната, и проследите, чтобы массажистка туда не пришла, либо я могу сделать звонок, который гарантирует, что завтра у вас не будет бизнеса.

Краска сходит с ее лица.

— Комната семь. По коридору, последняя дверь налево. Массажистка уже там.

— Тогда вызовите ее. Убедитесь, что она меня не выдаст.

Она быстро кивает.

— Конечно, мистер Равелло.

Я следую ее указаниям, нахожу небольшую раздевалку, где могу переодеться. Я раздеваюсь до боксеров, оборачиваю полотенце вокруг талии, затем хватаю бутылку массажного масла с ближайшей полки. Быстрый взгляд в зеркало подтверждает, что я выгляжу соответственно — или достаточно близко для того, что я задумал.

Возле комнаты семь я останавливаюсь, прислушиваясь. Внутри играет тихая медитативная музыка. Я тихо стучу.

— Войдите, — раздается голос Лили.

Я вхожу и вижу комнату, тускло освещенную свечами, воздух тяжелый от запаха лаванды и сандала. Лили лежит лицом вниз на массажном столе, простыня накинута на нижнюю половину, ее обнаженная спина открыта. Ее лицо повернуто от меня, уткнувшись в мягкую подставку для лица.

Мой член немедленно твердеет при виде ее гладкой кожи и нежного изгиба позвоночника. Я беззвучно закрываю за собой дверь, ставя бутылку масла на подогреватель.

— Я сейчас к вам подойду, — говорю я, делая голос выше обычного, ровно настолько, чтобы замаскировать его.

Она мычит в ответ, совершенно не подозревая.

Я согреваю масло между ладонями, затем кладу руки ей на плечи. Она на мгновение напрягается от прикосновения, затем расслабляется с тихим вздохом.

— Боже, как хорошо, — шепчет она, когда я начинаю разминать напряжение в ее мышцах.

Я молчу, продвигаясь вниз по ее спине твердыми, намеренными движениями. Ее кожа, как шелк под моими пальцами, и я должен заставлять себя сохранять видимость профессионализма — пока.

— У вас сильные руки, — замечает она, и я сдерживаю улыбку, продолжая свои действия.

Я опускаюсь ниже, мои пальцы обводят изгиб там, где спина переходит в ягодицы. Простыня покрывает ее, но я медленно, намеренно отодвигаю ее, открывая идеальную округлость ее зада. Когда она не протестует, я становлюсь смелее, массируя обеими руками упругие половинки ее попки.

Она издает легкий звук — удивление, возможно, но не возражение. Восприняв это как поощрение, я возвращаюсь вверх по ее телу, мои руки скользят по ее бокам, намеренно касаясь внешних округлостей груди.

Ее дыхание меняется, становится тяжелее.

— Это... это не обычный…

Она поворачивает голову, оглядываясь через плечо, и наши глаза встречаются. Ее голубые глаза расширяются от шока, губы приоткрываются во вздохе.

— Лука!

Я прижимаю палец к губам.

— Тсс, малышка. Позволь мне позаботиться о тебе.

— Что ты... как ты... — Ее голос — панический шепот, но она не кричит, не зовет на помощь.

— Я говорил тебе, что никуда не денусь. — Я продолжаю массаж, мои руки теперь двигаются более целенаправленно. — Я говорил тебе, что от того, что между нами нельзя убежать.

Ее глаза все еще широки, в них борьба.

— Моя мать в соседней комнате!

— Тогда я предлагаю тебе вести себя тихо. — Я развязываю полотенце, позволяя ему упасть на пол. Ее взгляд скользит по моему телу, задерживаясь на моем очевидном возбуждении, упирающемся в боксеры.

— Лука, мы не можем…

— Можем. И будем. — Я снова провожу руками по ее бокам. — Если только ты не скажешь мне остановиться. Ты хочешь, чтобы я остановился, Лили?

Она кусает губу, колеблясь. Затем, почти незаметно, она качает головой.

— Перевернись, — тихо приказываю я.

Дрожащими руками она подчиняется, прижимая простыню к груди, переворачиваясь на спину. Я осторожно разжимаю ее пальцы, отодвигая простыню, чтобы открыть ее идеальную грудь, плоский живот, кружевные трусики, которые все еще на ней.

— Так красиво, — бормочу я, наливая еще масла в ладони. Я начинаю снова с плеч, продвигаясь вниз к груди. Ее соски твердеют под моими прикосновениями, и она слегка выгибается, тихий стон срывается с губ.

— Тихо, помнишь? — напоминаю я, обводя соски большими пальцами.

Она кивает, кусая губу сильнее, пока я продолжаю исследовать ее тело. Когда я добираюсь до пояса ее трусиков, я поднимаю взгляд, встречаясь с ней глазами. Желание, которое я там вижу, соответствует моему.

Я запускаю пальцы в кружево и медленно стягиваю его вниз по ее ногам, открывая подстриженные темные завитки между ее бедер. Она уже влажная, ее возбуждение очевидно.

— Раздвинь для меня ноги, малышка.

Ее бедра раздвигаются нерешительно, затем шире под действием моих рук. Я опускаюсь на колени между ними, мое лицо на уровне ее киски.

— Лука, — шепчет она, полупредупреждение, полупросьба.

Я отвечаю, опуская рот к ее центру, пробуя ее на вкус впервые за несколько дней. Она ахает, ее руки летят к моим волосам, не отталкивая меня, а притягивая ближе. Ее вкус пьянит — сладкий, мускусный и исключительно ее.

Я работаю с ней языком, находя чувствительный пучок нервов, от которого она извивается. Ее бедра напрягаются вокруг моей головы, когда я нежно сосу ее клитор, затем языком вырисовываю узоры, из-за которых она борется, чтобы оставаться тихой.

— О Боже, — шепчет она, ее голос напряжен. — Лука, я не могу…

Я ввожу палец внутрь нее, затем два, чувствуя, насколько она тугая вокруг меня. Мне потребуются месяцы, растягивая эту киску, прежде чем она перестанет ощущаться как гребаная девственница.

Ее дыхание становится более прерывистым, когда я работаю с ней и ртом, и пальцами, сгибая их, чтобы найти то место, от которого ее спина выгибается над столом. Я чувствую, что она близко, ее внутренние стеночки сжимаются вокруг моих пальцев.

— Вот так, малышка, — бормочу я в ее влажную плоть. — Кончи для меня. Дай мне попробовать тебя.

Она кончает с приглушенным криком, рука прижата ко рту, ее тело дрожит подо мной. Я не останавливаюсь, продлевая ее удовольствие, пока она не начинает дрожать, слабо толкая меня в плечи.

— Слишком много, — выдыхает она. — Я не могу... слишком чувствительно.

Я поднимаюсь, вытирая рот тыльной стороной ладони, глядя на ее раскрасневшееся лицо, ее отяжелевшие глаза. Она никогда не выглядела красивее, чем сейчас, отмеченная удовольствием, которое я ей подарил.

— Это только начало, — говорю я ей, мой голос хриплый от желания. — Ты думаешь, тебе нужно время? Хорошо. Но не говори мне, что ты не хочешь этого — не хочешь меня.

Она смотрит на

— Я никогда не говорила, что не хочу тебя, — шепчет она. — Я сказала, что это сложно.

Я наклоняюсь, захватывая ее рот глубоким поцелуем, позволяя ей почувствовать вкус себя на моих губах.

— Жизнь сложна, малышка. Но это… — я беру ее руку и прижимаю к своей твердой длине — это просто.

Стук в дверь заставляет нас обоих замереть.

— Лили? — Голос ее матери доносится из коридора. — Ты почти закончила? У нас процедуры для лица через пятнадцать минут.

Не моргнув глазом, Лили кричит в ответ.

— Я увеличила время массажа, мам, и отменила процедуру для лица. Я присоединюсь позже.

Вот это моя девочка.

Глава 20

Лука

Я стягиваю свои боксеры, мой член выскакивает наружу, твердый и готовый. То, как она смотрит на него — голодно, отчаянно — заставляет меня пульсировать.

— Открой рот, — приказываю я, поглаживая себя. — Покажи мне, как сильно ты скучала.

Лили облизывает губы, глаза прикованы к моему члену. Она приподнимается на локтях, ее рот послушно открывается. Я сжимаю основание и направляю головку между ее губ, постанывая, когда ее теплый рот поглощает меня.

— Вот так, малышка, — бормочу я, наблюдая, как она берет меня глубже. — Покажи мне, кому принадлежит этот красивый ротик.

Она стонет вокруг моей длины, вибрация посылает удовольствие сквозь меня. С удивительной ловкостью она переворачивается на живот, поднимаясь на четвереньки, ни на мгновение не позволяя моему члену выскользнуть изо рта. Теперь на идеальной высоте, она начинает сосать меня с новым энтузиазмом, ее голова двигается вверх-вниз, беря меня глубже с каждым разом.

— Черт, — шиплю я, когда она втягивает щеки, создавая вакуум, от которого мои колени почти подкашиваются.

Она слегка давится, когда я упираюсь в ее горло, но вместо того, чтобы отстраниться, она подается вперед, слезы наворачиваются на уголки глаз, когда она заставляет себя взять меня глубже. Вид ее, борющейся, чтобы вместить мой размер, только делает меня тверже.

Она отстраняется ровно настолько, чтобы лизнуть нижнюю сторону моей длины, затем опускает язык, обводя им мои яйца с неожиданной жадностью. Когда она втягивает одно в рот, я должен ухватиться за край массажного стола, чтобы устоять на ногах.

— Черт возьми, — рычу я, чувствуя знакомое сжатие, сигнализирующее, что я слишком близко. — Хватит.

Я отрываю ее от себя, ее губы издают непристойный чмокающий звук, отпуская меня. Она выглядит ошеломленной, ее подбородок влажен от слюны, глаза затуманены похотью.

— Повернись, — приказываю я, уже располагая ее. — Мне нужно быть внутри тебя.

Я подвожу ее к краю стола, широко раздвигая ее бедра. Она мокрая насквозь, ее киска блестит в тусклом свете. Я провожу головкой члена по ее складочкам, покрывая себя ее возбуждением.

— Пожалуйста, — скулит она, выгибая спину, пытаясь заставить меня войти.

Я толкаюсь в нее одним жестким толчком, погружая свой пульсирующий член до самого основания в ее тугой, бархатный жар. Она вскрикивает — слишком громко — ее спина выгибается над столом, когда ее влажные стеночки сжимаются вокруг меня. Я быстро закрываю ее рот ладонью, чувствуя ее горячее дыхание на своей руке.

— Тихо, — напоминаю я, начиная двигаться медленными, намеренными толчками, от которых ее глаза закатываются. — Если только не хочешь, чтобы твоя мать услышала, как хорошо я трахаю ее маленькую девочку, как сильно ты мокнешь, когда я растягиваю эту красивую киску своим членом.

Ее глаза расширяются над моей рукой, но я чувствую, как ее шелковые стеночки сжимаются и трепещут вокруг моей пульсирующей длины от моих грязных слов. Я устанавливаю карающий ритм, мои бедра врезаются в ее мягкие бедра, вбиваясь в ее влажный жар с достаточной силой, чтобы стол скрипел и стонал под нами. Ее приглушенные всхлипы вибрируют о мою ладонь, пока я трахаю ее, наблюдая, как ее идеальная грудь подпрыгивает с каждым диким толчком, заявляя права на то, что мое.

Я наклоняюсь, мои губы касаются нежной раковины ее уха, мое горячее дыхание заставляет ее вздрагивать.

— Я собираюсь поговорить с твоим отцом, — шепчу я между жестокими толчками, от которых ее киска сжимает меня, как тиски. — Скажу ему, что забираю тебя с собой на Манхэттен, чтобы я мог трахать тебя на каждой поверхности в моем пентхаусе и портить тебя для любого другого мужчины.

Она издает приглушенный звук протеста в мою ладонь, но я заглушаю его особенно глубоким толчком, от которого ее глаза закатываются, ее тугие, влажные стеночки сжимаются вокруг моего пульсирующего члена, как тиски.

— Я не уеду из города без тебя, — продолжаю я, мой голос низкий и опасный, когда я трусь о ее набухший клитор с каждым карающим толчком. — Ты меня поняла? Это не обсуждается.

Я прижимаюсь губами к ее губам, мой язык вторгается в нее так же, как мой член заявляет на нее права, проглатывая ее отчаянные всхлипы, пока я продолжаю вбиваться в ее влажный жар. Когда я отстраняюсь, ее губы вишнево-красные и припухшие, тонкая ниточка слюны все еще соединяет нас, ее дыхание срывается на короткие, прерывистые вздохи, заставляющие ее идеальную грудь подпрыгивать с каждым выдохом.

— Скажи мне, кому ты принадлежишь, — требую я, замедляя темп, чтобы выделить каждое слово глубоким толчком, от которого она ахает, ее внутренние стенки сжимаются вокруг меня, как шелковые тиски.

— Тебе, — шепчет она, ее пальцы впиваются полумесяцами в мои покрытые потом плечи, ее зрачки расширены от желания.

— Громче, — рычу я, мой голос хриплый, как гравий. — Скажи мне, что эта тугая, текущая киска принадлежит мне.

— Моя киска принадлежит тебе, — говорит она, ее голос теперь сильнее, увереннее, румянец распространяется от щек до ложбинки на горле.

Я тянусь, чтобы сжать ее грудь, чувствуя ее идеальный вес в ладони, прежде чем зажать ее розовый сосок между пальцами, пока он не затвердеет.

— И эта идеальная грудь?

— Твоя, — выдыхает она, выгибаясь навстречу моему прикосновению, голова откинута, открывая уязвимый изгиб шеи. — Она твоя, Лука.

— Все, — настаиваю я, вбиваясь в нее сильнее. — Твоя попка, твой рот, твое сердце — все мое.

— Все твое, — соглашается она, ее глаза прикованы к моим, и в них что-то вроде капитуляции.

Я замедляю темп до мучительного, медленного, протягивая набухшую головку члена по ее шелковым стеночкам, наблюдая, как она извивается подо мной, пока я держу ее на лезвии удовольствия.

— Ты знаешь, чего это может мне стоить? — рычу я, мой голос густой от похоти. — Моей гребаной репутации, гонки за пост мэра — всего, что я построил этими руками.

Ее лицо искажается, эти невинные глаза затуманиваются виной, но

— Так что у тебя больше нет выбора, малышка, — хриплю я, мой член пульсирует внутри ее расплавленного жара. — Ты выйдешь за меня замуж. Ты будешь носить мое кольцо, возьмешь мою фамилию и сделаешь из меня честного человека, пока я буду каждую ночь портить эту сладкую киску.

Ее припухшие от поцелуев губы приоткрываются в шоке, зрачки расширяются, пока глаза не становятся почти черными от желания. Прежде чем она успевает произнести слово, я врезаюсь в нее с жестокой силой, ее влажный вход уступает моему вторжению, пока я вбиваю ее в стол. Каждый дикий толчок исторгает бездыханный стон из ее горла, ее идеальная грудь подпрыгивает от ударов.

— Скажи это, — приказываю я, мои пальцы впиваются в мягкую плоть ее бедер достаточно сильно, чтобы оставить следы. — Умоляй меня надеть кольцо на твой палец, пока я наполняю твою тугую маленькую киску.

— Да, — выдыхает она, ее спина выгибается над столом, когда ее внутренние стенки сжимаются. — О боже, да — я выйду за тебя, Лука!

Она распадается подо мной — ее глаза закатываются, бедра дрожат. То, что происходит дальше, заставляет мой член мучительно пульсировать: внезапный поток горячего, скользкого возбуждения извергается из ее центра, пропитывая мою длину и яйца, забрызгивая мой живот и стекая вниз, собираясь лужей на полу между нами. Первобытный запах ее освобождения наполняет воздух, когда она кончает, ее тело полностью сдается мне. Вид ее — заявленной, отмеченной и абсолютно испорченной — толкает меня опасно близко к краю.

— Я люблю тебя, — признаюсь я, слова вырваны из меня, когда я чувствую приближение собственного освобождения. — Скажи это в ответ. Скажи, что любишь меня.

Ее глаза встречаются с моими, слезы текут по вискам, пока удовольствие продолжает сотрясать ее тело.

— Я люблю тебя, Лука, — шепчет она, и я верю ей.

Этого достаточно, чтобы отправить меня через край. С последним толчком я погружаюсь глубоко в нее, мой член пульсирует, когда я наполняю ее своей спермой. На мгновение мы оба застываем в экстазе, наши тела соединены самым первобытным способом.

Когда я прихожу в себя после пика, реальность начинает просачиваться обратно. Я только что заявил права на дочь губернатора — и сказал ей, что женюсь на ней. Одних политических последствий достаточно, не говоря уже о том факте, что ее отец понятия не имеет, что мы вообще встречались.

Но, глядя на ее раскрасневшееся лицо, ее глаза, все еще затуманенные удовольствием и чем-то более глубоким, я знаю, что имел в виду каждое слово. С последствиями разберусь позже.

Я убираю прядь волос с ее лба, мой большой палец обводит изгиб ее припухших губ.

— Я имел в виду то, что сказал, — тихо говорю я ей, мой член все еще подергивается внутри нее. — Абсолютно все.

Она улыбается, смесь застенчивости и удовлетворения, ее внутренние стенки сжимают меня в остаточных спазмах.

— Я тоже.

Резкий стук в дверь разрушает момент.

— Лили? — Это снова ее мать, голос звучит нетерпеливо. — Нам действительно пора. Твой отец ждет нас к ужину в шесть.

Я медленно выхожу из нее, мы оба ахаем от чувствительности. Моя сперма вытекает из ее растерзанной киски густыми струйками, собираясь под ней на столе и отмечая ее как мою самым примитивным способом.

— Я сейчас выйду, мам! — кричит Лили, ее голос замечательно ровный, несмотря на непристойный вид ее основательно оттраханного тела. — Просто одеваюсь!

Мы слышим удаляющиеся шаги, и Лили смотрит на меня, паника начинает заменять послевкусие, ее соски все еще твердые пики на раскрасневшейся коже.

— Что нам теперь делать? — шепчет она.

Я хватаю полотенце, осторожно вытирая ее, прежде чем заняться собой.

— Теперь мы выясним, как сказать твоему отцу, что его дочь станет миссис Равелло.

Глава 21

Лили

Странное молчание мамы пронизывает машину, когда мы едем обратно в резиденцию губернатора. Я смотрю в окно, мои бедра все еще липкие под юбкой, мое тело гудит от воспоминаний о прикосновениях Луки. Палец, на который наденут обручальное кольцо, чувствуется странно голым, ожидающим.

— Лили, ты вообще меня слушаешь? — Голос мамы прорывается сквозь мои мысли.

— Прости, что? — я моргаю, понимая, что она говорила все это время.

Она вздыхает тем особенным вздохом, который приберегает для случаев, когда я ее разочаровала.

— Я сказала, твой отец пригласил несколько важных людей на ужин сегодня вечером. Тебе нужно выглядеть презентабельно.

— Конечно, — бормочу я, но мысли в другом месте.

Замужем. За Лукой Равелло. Слово отскакивает в моем черепе, как шарик для пинбола, зажигая разные эмоции с каждым рикошетом. Ужас. Возбуждение. Неверие. Желание.

Мы знакомы чуть больше недели. Это полное безумие. Такой импульсивный шаг, от которого мой осторожный, расчетливый отец лишился бы рассудка. И все же...

Машина въезжает в ворота особняка, и паника сжимает грудь. Как я должна просидеть весь ужин, зная, что грядет? Зная, что Лука — властный, опасный, пьянящий Лука — появится и изменит все?

— Лили, ты раскраснелась. Ты хорошо себя чувствуешь? — Мама прижимает тыльную сторону ладони к моему лбу, когда мы входим в дом.

— Все хорошо, — вру я. — Просто устала от спа.

— Хорошо, иди освежись. Ужин через час.

Я убегаю в свою спальню, запирая за собой дверь. Мои руки дрожат, когда я снимаю одежду, морщась от нежных мест, где пальцы Луки впивались в мою кожу. Я должна быть в ужасе от того, как быстро все произошло, от того, насколько полностью я сдалась мужчине, которого едва знаю. Мужчине с опасными связями за его благодетельной репутацией.

Вместо этого я уже снова жажду его.

Горячий поток душа ударяет по коже, и я закрываю глаза, мгновенно переносясь обратно в спа-салон. Я почти чувствую широкую грудь Луки, прижатую к моей спине, его зубы, касающиеся моей мочки уха, когда он шепчет грязные обещания. Моя рука скользит между ног, находя себя все еще набухшей и чувствительной.

Я поворачиваюсь лицом к лейке и регулирую насадку на пульсирующую струю. Вода ударяет по моему набухшему, ноющему клитору с идеальным давлением, и я ахаю, опираясь одной рукой о кафель. Другая рука скользит вверх, чтобы сжать сосок, представляя, что вместо этого там зубы Луки. Я двигаю бедрами навстречу струе, бесстыдная и жадная до освобождения.

— Вот так, малышка, — слышу я его голос в голове так же ясно, как если бы он был здесь. — Покажи мне, как сильно ты возбуждаешься, думая о том, чтобы быть на коленях для меня.

Я

Но мысль о том, чтобы отступить, никогда больше не чувствовать рук Луки на себе, вызывает у меня физическое недомогание. Я никогда не хотела ничего — никого — так, как хочу его. Он будто перепрограммировал мое тело, мой мозг, саму мою душу жаждать его.

Я одеваюсь с необычной тщательностью, выбирая темно-синее платье, которое облегает мои изгибы, не будучи слишком откровенным. Ткань кажется прохладной на моей все еще разгоряченной коже, пока я наношу макияж, пытаясь скрыть искусанный любовью вид, кричащий «основательно оттрахана».

Мое отражение смотрит на меня, глаза слишком яркие, губы все еще слегка припухшие от поцелуев Луки. Я выгляжу как-то иначе. Заявленной.

Звучит гонг к ужину, и мой желудок подпрыгивает. Я бросаю последний взгляд в зеркало, убирая прядь волос за ухо.

— Ты справишься, — шепчу я себе. — Просто веди себя нормально, пока он не придет.

Большая лестница кажется длиной в милю, когда я спускаюсь, рука скользит по полированным перилам. Я слышу раскатистый смех отца из столовой, звон дорогого хрусталя. Еще один политический ужин в резиденции губернатора. Только сегодня вечером все изменится.

— А вот и она! — раздается голос папы, когда я вхожу. Он пересекает комнату, чтобы поцеловать меня в щеку, от него пахнет виски. — Моя красивая девочка. Как прошел день в спа с матерью?

— Поучительно, — выдавливаю я, избегая взгляда мамы.

— Ты прекрасно выглядишь, дорогая, — говорит он, направляя меня к столу, где уже сидят несколько мужчин в костюмах. — Иди познакомься с сенатором Брэдшоу и его главой администрации.

Я механически пожимаю руки, улыбаясь и кивая в нужные моменты, пока мысли несутся вперед. Когда придет Лука? Что он скажет? Как отреагирует мой отец?

— Лили, сенатор только что спрашивал о твоей учебе, — напоминает папа, его рука слишком сильно сжимает мое плечо.

— О, я…

Звенит дверной звонок, прерывая меня. Каждый нерв в моем теле наэлектризовывается. Он здесь.

Папа хмурится.

— Мы ждем кого-то еще, Джилл?

Мама выглядит так же озадаченно.

— Насколько я знаю, нет.

В дверях появляется дворецкий.

— Сэр, здесь мистер Лука Равелло, он хочет видеть вас. Говорит, это срочно.

Выражение лица моего отца мгновенно меняется с раздраженного на заинтригованное. Лука Равелло не наносит светских визитов, особенно в час ужина. Его присутствие означает дела — обычно того рода, которые связаны с крупными пожертвованиями на кампанию.

— Проводите его, Филлипс, — говорит папа, поправляя галстук. — Господа, для меня это неожиданное удовольствие. Равелло — один из самых выдающихся бизнесменов и филантропов нашего штата.

Я не могу дышать. Мои руки так сильно дрожат, что приходится сжать их на коленях. Комната слегка наклоняется, когда приближаются шаги.

И вот он здесь, заполняя дверной проем своим внушительным ростом, пронзительные голубые глаза сразу же находят мои через всю комнату. На нем идеально черный костюм, который делает его еще более сокрушительно красивым, чем я запомнила. Уголок его рта приподнимается в той тайной улыбке, предназначенной только для меня.

— Губернатор Мур, — говорит Лука, его глубокий голос посылает дрожь по моему позвоночнику. — Простите за вторжение. Я бы не пришел, если бы это не было важно.

Папа встает, протягивая руку.

— Равелло! Всегда рад. Присоединитесь к ужину?

— Спасибо, но я не задержусь надолго, — отвечает Лука, его взгляд снова мелькает ко мне. — Мне просто нужно несколько минут вашего времени.

— Конечно, конечно. Мы можем пройти в мой кабинет.

Мое сердце колотится так сильно, что я уверена, все его слышат. Вот оно. Момент, когда все меняется.

— Вообще-то, — гладко говорит Лука, — то, что я хочу обсудить, касается и вашей дочери.

Брови моего отца взлетают вверх.

— Лили?

Я встаю на дрожащих ногах, чувствуя, как каждый в комнате обращает на меня внимание. Мама выглядит озадаченной, папа подозрительным, а гости за ужином буквально смакуют неожиданную драму, разворачивающуюся перед ними.

— Да, — слышу я свой голос, удивительно ровный. — Думаю, я должна участвовать в этом разговоре.

Папа прищуривается, взгляд мечется между Лукой и мной. Впервые я вижу проблеск осознания в его выражении лица.

— Тогда мой кабинет. Сейчас.

Когда я следую за ними из столовой, моя мать хватает меня за запястье, ее ногти впиваются в кожу.

— Что ты наделала? — шипит она.

Я встречаю ее взгляд, внезапно чувствуя себя сильнее.

— Кое-что для себя, впервые.

Я вырываюсь и иду к своему будущему, напуганная, но уверенная. Что бы ни случилось дальше, пути назад нет. Я выбрала Луку Равелло — или, возможно, он выбрал меня — и помоги Боже любому, кто попытается встать на нашем пути.

Глава 22

Лука

Я вхожу в кабинет губернатора Мура, в воздухе висит запах кожи и сигарного дыма. Я бывал в этой комнате бесчисленное количество раз на протяжении многих лет, обсуждая сделки, которые были выгодны нам обоим. Но сегодня вечером все иначе. Сегодня я здесь не по делам — по крайней мере, не по тем, к которым он привык.

Лили следует за нами, ее темно-синее платье облегает изгибы, которые я уже запомнил своими руками и губами. Ее вид заставляет мою кровь закипать. Моя. Скоро все будут знать об этом.

— Закрой дверь, — говорю я ей, мой голос тихий, но властный.

Она подчиняется без колебаний, и взгляд доверия в ее глазах почти сводит меня с ума. У нее уже есть надо мной такая власть. Это одновременно пугает и опьяняет.

Губернатор Мур устраивается за своим массивным дубовым столом, уже потянувшись к хрустальному графину с бурбоном. Его рука слегка дрожит. Хорошо. Он должен нервничать.

— Что это значит, Равелло? — спрашивает он, пытаясь говорить властно. — У меня званый ужин.

Я остаюсь стоять, расположившись рядом с Лили. Достаточно близко, чтобы прикоснуться к ней, но пока я воздерживаюсь.

— Буду откровенен, Джексон, — говорю я, отбрасывая формальности. — Я влюблен в вашу дочь.

Губернатор замирает, стакан на полпути к губам. — Прости?

— Я влюблен в Лили, — повторяю я, мой голос тверд. — И я намерен жениться на ней.

Стакан с грохотом опускается на стол, бурбон выплескивается через край. — Какого черта ты несешь? — Его лицо заливается уродливым румянцем. — Это шутка, да?

— Это не шутка, пап, — говорит Лили, ее голос тихий, но решительный.

Глаза Джексона вылезают из орбит, когда он переводит взгляд с меня на нее. — Как... когда... — Он резко встает, тыча в меня пальцем. — Держись подальше от

— Мне почти двадцать, — вмешивается Лили, вздернув подбородок.

— А ему под сорок! — ревет Джексон. — Господи Иисусе, Лили, он вдвое старше тебя!

Я сохраняю спокойствие, наблюдая за тем, как он теряет самообладание. Вспыльчивость всегда была его слабостью. Из-за нее он становится небрежным.

— Я взрослая женщина, — говорит Лили, подходя ближе ко мне. — Я могу выбирать, кого любить.

— Любовь? — Джексон выплевывает это слово, словно яд. — Ты ничего не знаешь об этом человеке. О том, чем он занимается, кем он является на самом деле.

Я обвиваю рукой талию Лили, собственнический жест, от которого лицо Джексона еще больше темнеет.

— Убери от нее руки, — рычит он, выходя из-за стола.

— Я бы не советовал, — предупреждаю я, мой голос понижается до той спокойной интонации, которая заставляет мужчин колебаться. — Вы забываете о своем положении, Губернатор.

Он останавливается на полпути, неуверенность мелькает на его лице.

— Мое положение? — повторяет он, но в его голосе уже меньше убежденности.

Я встречаю его взгляд, позволяя тишине затянуться, пока она не становится неловкой. — Нужно ли мне напоминать вам, сколько именно вы мне должны? Сколько проблем я помог вам устранить за эти годы?

Его глаза метнулись к Лили, потом обратно ко мне. — Только не при ней.

— О чем он говорит, пап? — спрашивает Лили, глядя на нас.

Я легонько сжимаю ее бедро. — Всему свое время, малышка. Скоро ты будешь знать все.

Плечи Джексона слегка опускаются, борьба уходит из него, когда осознание приходит. Я держу его мертвой хваткой, и мы оба это знаем.

— Ты не можешь так поступить, — говорит он, но это звучит скорее как мольба, чем как требование.

— Я уже поступил, — парирую я. — Я забираю Лили с собой сегодня вечером в Нью-Йорк. В твоих же интересах смириться с этим.

— Сегодня вечером? — заикается Джексон. — Там же гости…

— Придумай оправдание, — перебиваю я его. — Скажи им что хочешь. Но пойми вот что... — Я делаю шаг к нему, наслаждаясь тем, как он отшатывается. — Лили теперь моя. Чем быстрее ты это примешь, тем легче будет для всех.

— Лука, — шепчет Лили, слегка потянув меня за рукав. — Что именно тебе должен мой отец?

Я поворачиваюсь к ней, убирая прядь волос с ее лица. Ее невинность все еще присутствует, несмотря на все, что мы делали вместе. Это часть того, что привлекает меня в ней — чистота, которую я потерял давным-давно.

— У нас с твоим отцом сложная история, — говорю я ей, тщательно подбирая слова. — История, которая обеспечила его политический успех.

— Ты мне угрожаешь, — говорит Джексон, вновь обретая голос.

Я улыбаюсь, одними зубами. — Я просто напоминаю тебе о реальности. Я хранил твои секреты годами, Губернатор. Я финансировал кампании. Я устранял... препятствия. Все, что я прошу взамен — твое благословение на брак с твоей дочерью.

— А если я откажусь? — бросает он вызов, последняя, отчаянная попытка.

Я тихо смеюсь. — Ты не откажешься.

Лили смотрит на меня по-другому, любопытство смешано с чем-то еще — пробуждающимся пониманием того, кто я на самом деле. Это было неизбежно. Лучше, чтобы она начала понимать сейчас, на моих условиях.

— Собери сумку, — мягко говорю я ей. — Только самое необходимое. Я куплю тебе все остальное, что нужно будет в городе.

Она колеблется, взглянув на отца. Я вижу борьбу в ее глазах, но есть там и кое-что еще — возбуждение. Трепет от выбора неизведанного вместо безопасного и предсказуемого.

— Иди, Лили, — подбадриваю я. — Нам с твоим отцом нужно обсудить еще кое-какие детали.

После мгновения колебания она кивает и выскальзывает из комнаты, закрывая за собой дверь.

Как только мы остаемся одни, Джексон падает в свое кресло. — Она моя единственная дочь, Лука.

— И я буду соответствующим образом ею дорожить, — отвечаю я, наливая себе выпить из его графина. — Но не ошибайся — теперь она моя. Чем быстрее ты это примешь, тем глаже пройдет этот переход.

— Ты монстр, — шепчет он.

Я потягиваю бурбон, смакуя его жгучесть. — Возможно. Но я монстр, который удерживал тебя у власти. Который сделал тебя богатым сверх твоих посредственных талантов. Который убрал врагов, о существовании которых ты даже не подозревал. — Я ставлю стакан. — А теперь я монстр, который станет твоим зятем.

Джексон смотрит на меня, поражение написано на его чертах. — Что ты хочешь, чтобы я сказал Джилл? Прессе?

— Правду, — просто говорю я. — Что твоя дочь влюбилась в уважаемого бизнесмена и филантропа. Что вы не могли бы быть счастливее по поводу этого союза. — Я поправляю манжеты. — Мы официально объявим о помолвке на следующей неделе. Я ожидаю, что ты и Джилл придете на вечеринку и будете выглядеть счастливыми.

Он тупо кивает, уже подсчитывая, как провернуть это в свою пользу. Политики, если не сказать большего, умеют приспосабливаться.

— И еще кое-что, — добавляю я, направляясь к двери. — Если ты когда-нибудь попытаешься настроить Лили против меня или вмешаешься в наши отношения, наше соглашение будет расторгнуто. И я позабочусь о том, чтобы все узнали, что их Губернатор представляет из себя на самом деле. — Я останавливаюсь, положив руку на дверную ручку. — Мы поняли друг друга?

— Абсолютно, — бормочет он.

Я выхожу обратно в коридор и вижу Лили, которая ждет, сжимая в руках небольшую дорожную сумку. Ее глаза широко раскрыты, они ищут в моих ответы.

— Готова? — спрашиваю я, предлагая ей руку.

Она берет меня под руку, ее хватка крепкая. — Что ты ему сказал?

— Напомнил ему, что счастье бывает в разных формах, — гладко отвечаю я, ведя ее к парадной двери. — И что твое счастье — самое главное.

Это не совсем ложь. Ее счастье действительно важно для меня — больше, чем я ожидал. Но ей не нужно знать все прямо сейчас. Будет время для этого, для того, чтобы она поняла в полной мере, кто я и что я делаю.

Пока достаточно того, что она идет со мной добровольно, вступая в мой мир с этими доверчивыми голубыми глазами и жаждущим телом. Я буду развращать ее медленно, осторожно, пока она не станет такой же частью моей тьмы, как и я сам.

Появляется дворецкий с ее пальто, его лицо тщательно бесстрастно. Прислуга всегда знает больше, чем показывает. Я помогаю Лили надеть пальто, мои пальцы задерживаются на ее затылке.

— А как же гости за ужином? — тихо спрашивает она.

— Они не важны, — говорю я ей, направляя к двери. — Теперь не важно ничего, кроме нас.

Когда мы выходим на улицу, в прохладный ночной воздух, я чувствую, как она дрожит рядом со мной —

— Ты уверена в этом? — спрашиваю я ее, останавливаясь перед тем, как спуститься. Это единственный момент сомнения, который я себе позволю. Единственный шанс, который я дам ей отступить.

Она смотрит на меня снизу-вверх, эти голубые глаза отражают огни особняка. — Я уверена в тебе, — просто говорит она.

Этого достаточно. Более чем достаточно.

Я веду ее вниз по ступеням к ожидающей машине, в Нью-Йорк, к жизни, которую я для нас спланировал. Позади нас особняк Губернатора светится богатством и властью — властью, которую помог построить я, властью, которую я могу так же легко уничтожить.

Но сегодня ночь не разрушения. Сегодня ночь обладания. Ночь, когда я заявляю права на то, что принадлежит мне.

И Лили Мур, с ее невинными глазами и жаждущим телом, определенно принадлежит мне.

Глава 23

Лили

Два месяца спустя

Я никогда не думала, что выйду замуж за мужчину, способного заставить целый зал нью-йоркской элиты затаить дыхание, но когда я вхожу в большой бальный зал отеля «Плаза» под руку с Лукой, происходит именно это. Триста лиц одновременно поворачиваются к нам, бокалы с шампанским застывают на полпути к приоткрытым губам, бриллианты сверкают под хрустальными люстрами, висящими над нами, словно застывший фейерверк. Пространство затихает на мгновение, прежде чем взорваться аплодисментами, эхо которых отражается от позолоченного потолка.

— Мэр и Первая леди Равелло! — объявляет кто-то откуда-то из-за струнного квартета, и этот титул скользит по моей коже, как прохладный шелк, чуждый, волнующий и пугающий одновременно, словно платье от кутюр с ценником, который я предпочла бы не видеть.

Рука Луки собственнически сжимает мою талию, пальцы распластаны по расшитому бисером лифу, его возвышающаяся на метр девяносто фигура заставляет меня чувствовать себя фарфоровой куклой, несмотря на двадцатифунтовый шлейф из расшитого стразами атласа, тянущийся за мной. Его теплые и твердые губы касаются мочки моего уха, его одеколон — сандал и что-то более темное — окутывает меня, когда он шепчет:

— Ты выглядишь потрясающе, Миссис Равелло.

То, как он произносит мое новое имя, посылает дрожь по моему позвоночнику, напоминая обо всех обещаниях, прошептанных между простыней.

Мои родители подходят первыми, их натренированные политические улыбки прочно заняли свои места — те же выражения, которые они надевают для предвыборных фото и благотворительных гала-вечеров. Духи моей матери от Chanel окутывают меня, когда она обнимает меня руками, которые слегка дрожат у расшитого бисером лифа моего платья.

— Поздравляю, милая, — говорит она, ее голос слишком звонкий, словно хрусталь, по которому ударили слишком сильно. Когда она отстраняется, я замечаю страх, мелькнувший за ее идеально накрашенными ресницами глазами — тот же страх, который я замечала с тех пор, как Лука надел мне на палец семикаратный бриллиант.

Мой отец, губернатор Нью-Йорка, пожимает руку Луке, его костяшки побелели на фоне покрытой пигментными пятнами кожи. — Береги мою маленькую девочку. — Это звучит скорее как мольба, чем как строгое предупреждение, которым должно было быть, его голос едва слышен из-за струнного квартета.

— Своей жизнью, — отвечает Лука своим глубоким голосом с ноткой, от которой мой отец отступает назад, его начищенные итальянские лоферы скрипят по мраморному полу.

Я окидываю взглядом зал, замечая пару, задержавшуюся у цветочных композиций в стиле Моне. Волосы женщины, когда-то иссиня-черные, теперь каскадом ниспадают медово-светлыми волнами ниже плеч, а некогда аккуратная, коротко подстриженная борода мужчины отросла в густые рыжеватые заросли, скрывающие половину лица. Но эти глаза — ее, цвета янтаря, его, цвета неба — я узнала бы их в любой жизни. Нико и Катерина. Мое сердце готово выпрыгнуть из груди от осознания, что они пересекли океан и рисковали быть обнаруженными, чтобы быть здесь, когда газетные заголовки и полицейские отчеты до сих пор объявляют их жертвами того пожара в церкви три месяца назад. Их присутствие, этот опасный подарок, будет значить для Луки все.

Взгляд Нико встречается с моим лишь на мгновение, прежде чем он двумя пальцами касается локтя Катерины. Он едва заметно кивает мне — тайное рукопожатие сообщников — прежде чем они растворяются в море черных смокингов и платьев драгоценных тонов. Средиземноморское солнце поцеловало их кожу, сделав ее золотистой, и в их замаскированных чертах появилось какое-то новое умиротворение, которого я не видела в те лихорадочные ночи планирования их побега.

— Поздравляю, Миссис Равелло. — Высокий, мощного телосложения мужчина с седыми волосами подходит, в сопровождении четверых других. Я узнаю их теперь — главы пяти семейств, хотя притворяюсь, что не понимаю значения. Они слегка склоняют головы перед Лукой, почтение, к которому я все еще привыкаю.

— Спасибо, что пришли, Дон Серпико, — гладко говорит Лука, его бруклинский акцент полностью исчез, сменившись отточенными тонами, которые он использует на публике.

Я чувствую, как чьи-то глаза следят за каждым нашим движением, пока мы обходим гостей. Два месяца назад я была всего лишь дочерью губернатора, предлагавшей себя харизматичному бизнесмену, который жертвовал на кампанию моего отца. Теперь я замужем за самым молодым мэром Нью-Йорка за последние десятилетия — мужчиной, который требует уважения и от пентхаусов, и от улиц.

— Пора начинать, — Зои появляется рядом со мной, забирая мой букет из рук. — Первый танец через две минуты. Не споткнись.

Оркестр начинает медленную мелодию, когда Лука ведет меня в центр бального зала. Его огромная рука поглощает мою, его рост метр девяносто пять заставляет меня чувствовать себя куклой, когда он притягивает меня ближе к себе.

— Ты хоть представляешь, как ты красива? — бормочет он, его сапфировые глаза темнеют до полуночной синевы, пожирая каждый дюйм меня, от глубокого выреза, открывающего округлости моей груди, до изгиба талии, куда впиваются его собственнические пальцы. — Каждый мужчина в этом зале представляет себе, что я буду делать с тобой сегодня ночью, и каждый из них знает, что никогда не попробует того, что принадлежит мне.

Я прижимаюсь к нему ближе, чувствуя твердость его груди. — Я твоя, — соглашаюсь я, все еще удивляясь тому, насколько искренне я это говорю.

Его губы снова касаются моего уха, его голос понижается до рычания, которое слышу только я. — Когда мы уедем отсюда, я разорву на тебе это платье зубами. Затем я раскрою тебя на наших свадебных простынях и буду пожирать тебя, пока ты не промокнешь насквозь и не начнешь кричать мое имя... и это еще до того, как я дам тебе то, что тебе действительно нужно.

Жар приливает к моим щекам и ниже, намного ниже. — Лука, —

Его смех вибрирует в груди. — Пока, детка. Пока.

Его рука скользит ниже по моей спине, опускаясь чуть ниже приличий, пока музыка льется вокруг нас. Взгляд трехсот пар глаз, устремленный на нас, должен заставить меня стесняться, но все, на чем я могу сосредоточиться — это жар, исходящий от тела Луки, пьянящий аромат, исходящий от него, то, как его глаза не отрываются от моих.

Без предупреждения он низко наклоняет меня, легко поддерживая мой вес одной мощной рукой. Прежде чем я успеваю перевести дыхание, его губы захватывают мои в поцелуе, слишком интимном для нашей чопорной аудитории. Я слышу несколько вздохов, щелчки камер, но я тону в нем, в нас, в этом моменте, который кажется одновременно представлением и самой сокровенной исповедью.

Когда он поднимает меня обратно, у меня кружится голова, я цепляюсь за его широкие плечи.

— Не могу дождаться, когда ты останешься только моей, — шепчет он, его губы касаются чувствительного места чуть ниже моего уха. Его голос — жидкий бархат, темный и опасный. — Сначала я переверну тебя, раздвину эти красивые ножки и попробую каждый дюйм тебя. — Его большой палец выводит круги на моей пояснице. — Я заставлю тебя кончить своим языком, пальцами, снова и снова, пока ты не начнешь рыдать, выкрикивая мое имя. — Мое дыхание перехватывает, и я слегка спотыкаюсь. Его рука сжимается вокруг меня сильнее, удерживая равновесие, пока мы продолжаем покачиваться.

— Затем я перегну тебя через нашу кровать, пока ты все еще будешь в этом платье, задрав его выше бедер, и возьму тебя сзади, пока ты не начнешь умолять меня позволить тебе кончить. — Жар разливается по моему телу, собираясь между бедер. Я уверена, что мое лицо, должно быть, пунцовое, но я не могу отвести взгляд от его глаз, темных от обещания.

— После этого, — продолжает он, его голос становится еще ниже, — я возьму тебя так, как ты никогда не представляла. Во всех позах. Я заявлю права на каждую частичку тебя, детка. К утру не останется ни одного дюйма твоего тела, который не знал бы, кому ты принадлежишь.

— Лука, — выдыхаю я, едва в силах вымолвить слова. — Все смотрят.

Его улыбка хищная, посылающая дрожь по моей спине. — Пусть смотрят. Пусть видят, как сильно я хочу свою жену. — Его интонация на слове «жена» заставляет мое сердце биться чаще. — Пусть гадают, что я шепчу, отчего ты так мило краснеешь.

Музыка меняется, и другие пары начинают присоединяться к нам на танцполе. Мой отец приближается с моей матерью, готовый к традиционному танцу отца с дочерью, но Лука держит меня крепче.

— Еще минуту, — говорит он им, тоном, не терпящим возражений. Даже губернатор Нью-Йорка не спорит с ним.

Он притягивает меня ближе, его массивная фигура полностью обволакивает меня. — А когда я наконец закончу с тобой, когда ты будешь думать, что уже не сможешь вынести больше удовольствия, я буду держать тебя в своих объятиях и начну все сначала. — Его губы касаются моего виска. — Это мое обещание тебе, Миссис Равелло. На эту ночь и на всю нашу жизнь.

Когда он наконец отпускает меня в ожидающие руки отца, я дрожу, все мое тело — оголенный провод предвкушения. Поверх плеча отца я вижу, как глаза Луки следят за каждым моим движением, темные от собственничества и обещания.

Мой отец неловко откашливается. — Ты выглядишь счастливой, Лили, — говорит он напряженным голосом. — Я надеюсь... надеюсь, он хорошо к тебе относится.

Я улыбаюсь, зная, что мой отец никогда не сможет понять выбор, который я сделала, мужчину, которого я выбрала. — Так и есть, пап. Так, как ты и представить не можешь.

Прием продолжается в вихре тостов с шампанским и разрезания торта, первых танцев и речей. На протяжении всего этого Лука держит меня близко, его руки всегда находят повод прикоснуться ко мне — талия, поясница, шея. Каждое прикосновение — напоминание, обещание того, что ждет нас, когда мы наконец сбежим от этой сверкающей толпы.

К тому времени, как мы готовы уехать, я практически вибрирую от потребности, пьяна от предвкушения больше, чем от шампанского. Когда Лука ведет меня к выходу, рис и лепестки роз дождем сыплются вокруг нас, я замечаю Нико и Катерину, выскальзывающих через боковую дверь, их маскировка не пострадала.

— Они сделали это, — шепчу я Луке.

Его пальцы сжимаются вокруг моих. — Семья всегда помогает, — отвечает он, и в этих четырех словах я слышу все, что он никогда не говорил вслух: что теперь я — семья, что я пересекла порог, за которым нет возврата, что я принадлежу этому миру теней, власти и смертельной преданности.

И, видит Бог, я не хочу по-другому.

Эпилог

Лука

Три года спустя

Я стою у окна в нашей спальне в пентхаусе, ослабляю галстук и смотрю, как городские огни мерцают на горизонте Манхэттена. Моя империя выросла так, что даже я не мог предсказать это три года назад — как легальный бизнес, так и другие предприятия, которые гарантируют, что Нью-Йорк остается под моим твердым контролем.

— Он наконец-то уснул? — Спрашиваю я, не оборачиваясь, чувствуя присутствие Лили еще до того, как она входит в нашу спальню.

— Спит, как младенец, — отвечает она, в ее голосе все еще слышится то прерывистое дыхание, которое сводит меня с ума. — Какое-то время он боролся, но даже маленький Нико не может устоять перед сказкой от своего папы на ночь.

Когда я поворачиваюсь, от ее вида у меня перехватывает дыхание. Три года брака, один ребенок, но она красивее, чем когда-либо. С тех пор как родился наш сын, ее тело округлилось во всех нужных местах — более полные груди, более широкие бедра, мягкость ее изгибов, которая только заставляет меня желать ее еще больше.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорю я ей, пересекая комнату тремя большими шагами. — Завтра твоя выпускная церемония. Молодая миссис Равелло наконец-то получает диплом.

Она улыбается мне той самой улыбкой, которая пленила меня с первого момента, как я ее увидел. — Я не устала, — шепчет она, ее пальцы уже расстегивают пуговицы на моей рубашке. — И ты тоже.

Я хватаю ее за запястья, останавливая движения. — Чего ты хочешь, малышка?

Ее глаза темнеют от желания. — Ты знаешь, чего я хочу.

— Скажи это, — приказываю я, мой голос понижается до тона, которым я пользуюсь только с ней, в нашей спальне. — Скажи мне точно, что тебе нужно.

Ее язык высовывается, чтобы облизать губы. —

Без предупреждения я поднимаю ее и бросаю на нашу кровать. Она подпрыгивает, ее ночная рубашка задирается, открывая, что под ней ничего нет. Прошло три года, а она все еще точно знает, как свести меня с ума.

— Перевернись, — рычу я. — На руки и колени.

Она немедленно подчиняется, становясь на четвереньки и оглядываясь на меня через плечо своими невинными голубыми глазами, за которыми скрывается порочная душа. Я быстро сбрасываю одежду, мой член уже болезненно затвердел, когда я забираюсь на кровать позади нее.

Я провожу руками по идеальным округлостям ее задницы, сжимая достаточно сильно, чтобы оставить следы. — Ты думала об этом весь день, не так ли?

— Да, — признается она, отталкиваясь от моего прикосновения.

Я тянусь к бутылочке со смазкой на нашем прикроватном столике, дорогой, которая согревает при соприкосновении. Я щедро покрываю ею пальце, наблюдая, как ее идеальная попка дрожит в предвкушении, когда я прижимаю один палец к запретному, сморщенному входу. Она стонет — звук, в котором есть наполовину капитуляция, наполовину отчаяние, — втягивая голову в плечи, когда я прорываюсь сквозь тугое кольцо мышц, чувствуя, как первоначальное сопротивление ее тела превращается в голодное принятие.

— Посмотри на эту маленькую жадную дырочку, проглатывающую мой палец, — бормочу я хриплым от вожделения голосом, когда добавляю второй толстый палец, растягивая ее нежные ткани с нарочитым терпением, несмотря на первобытное желание грубо заявить на нее права. — Ты всегда так чертовски жаждешь меня. Твоя маленькая упругая попка практически умоляет, чтобы ее наполнили.

К тому времени, как я погружаю три пальца глубоко в нее, сжимая их ножницами, чтобы подготовить ее к тому, что грядет, она задыхается, как будто пробежала марафон, умоляет ломаными слогами, которые едва складываются в слова, все ее тело яростно дрожит от необузданного желания. Я убираю пальцы с мучительной медлительностью, наслаждаясь тем, как ее дырочка отчаянно сжимается вокруг пустоты. Я смазываю свой пульсирующий член большим количеством смазки, прижимая набухшую фиолетовую головку к ее блестящему входу, дразня ее неглубокими, мучительными толчками, которые едва проникают в ее изголодавшийся вход.

— Пожалуйста, — хнычет она, ее голос срывается от отчаяния, когда она пытается насадиться на мой член, — Мне нужно, чтобы ты полностью заполнил меня.

Я хватаю густую прядь ее шелковистых волос, откидывая ее голову назад, пока ее позвоночник не выгибается дугой, когда я двигаюсь вперед одним диким, собственническим толчком, который пронзает ее полностью. Растянутый край ее запретного входа отчаянно цепляется за мой ствол, когда я погружаюсь по самые яйца в ее обжигающий, бархатный жар. Ее первобытный крик — наполовину агония, наполовину экстаз — эхом разносится по нашей спальне, и я молча благодарю Бога за звукоизоляцию военного уровня, которую я установил, когда мы объявили этот пентхаус нашим убежищем греха.

— Тебе это нравится? — Я рычу, сильнее сжимая ее волосы. — Обожаешь брать мой член в свою тугую маленькую попку, пока весь Манхэттен думает, что жена мэра порядочная леди.

— Да, — выдыхает она, ее внутренние мышцы сжимаются вокруг меня, когда наступает ее первый оргазм. — Только для тебя. Всегда только для тебя. — Я чувствую, как влага заливает мою руку, когда она достигает оргазма, ее тело конвульсирует вокруг моего члена. Вид того, как она кончает, сводит меня с ума, и я увеличиваю темп, трахая ее через оргазм и сразу в следующий.

— Вот и все, малышка, — хвалю я ее, мои пальцы неустанно ласкают ее клитор. — Дай мне еще. Покажи мне, как сильно тебе нравится, когда мой член заполняет твою задницу.

Она яростно бьется в конвульсиях подо мной, все ее тело сжимается, когда второй, более разрушительный оргазм охватывает ее, как лесной пожар. Ее крик — грубый и первобытный — эхом отражается от стен, когда скользкое возбуждение разливается между ее дрожащих бедер, пропитывая мою руку и заливая египетский хлопок под нами своим сладким нектаром.

— Посмотри на это промокшее месиво, — рычу я, мой голос понижается до опасного тона, насыщенного диким голодом. — Моя идеальная женушка, брызжущая фонтаном, пока я растягиваю эту тугую запретную дырочку. Такая грязная, отчаянная шлюха для меня. Ты знаешь, что случается с ненасытными девушками, которые мочат наши простыни за тысячу долларов?

Она хнычет — прерывистый, умоляющий звук — ее набухшая киска заметно сжимается вокруг пустоты, когда она выгибает спину еще больше, молча умоляя.

— Плохим девочкам ставят отметины на их красивых задницах, — говорю я ей, с громким шлепком опуская руку на ее дрожащую плоть. Резкий звук соприкосновения кожи с кожей смешивается с ее гортанным стоном, когда на ее бледной щеке расцветает сердитый алый отпечаток руки, словно клеймо собственника.

Без подсказки она опускается на локти, выставляя свою задницу еще выше, предлагая себя для моего наказания. Это зрелище почти сводит меня с ума.

Я чередую шлепки и толчки, наблюдая, как на ее алебастровой коже расцветают алые отпечатки ладоней, пока я с безжалостной точностью погружаюсь в ее запретный вход. Непристойный звук шлепков плоти о плоть смешивается с ее отчаянными всхлипываниями. После пятого шлепка она яростно бьется в конвульсиях, ее шелковистые внутренние стенки сжимаются вокруг моей пульсирующей длины, как расплавленные тиски, доя меня с такой жадной интенсивностью, что мне приходится стиснуть зубы от всепоглощающего удовольствия.

— Я собираюсь наполнить эту узкую маленькую дырочку, — рычу я ей в ухо, чувствуя, как мои яйца напрягаются, когда жидкий огонь разливается у основания позвоночника. — Собираюсь пометить тебя изнутри, пока моя сперма не потечет по этим идеальным бедрам.

— Пожалуйста, — умоляет она, ее голос похож на грубый, прерывистый шепот из-за того, что она выкрикивала мое имя. — Наполни меня, Лука. Сделай меня своей.

Я впиваюсь пальцами в мягкую плоть ее бедер достаточно сильно, чтобы оставить синяки, жестокие напоминания о нашей страсти, и вонзаюсь в нее с карающей силой. Влажные, непристойные звуки ее возбуждения обволакивают мой член, когда я заявляю права на то, что принадлежит мне. Когда моя кульминация прорывается сквозь меня, это происходит с первобытным ревом, который напугал бы кого угодно, кроме нее, мое горячее семя извергается сильными импульсами, которые окрашивают ее внутренности моей спермой, когда она разбивается подо мной, дрожащая и совершенно разрушенная.

Я спускаюсь вслед за ней, накрывая ее хрупкое тело своим гораздо большим телом, покрывая благоговейными поцелуями созвездие отметин, которые я оставил на ее плечах и чувствительном затылке, пока мы оба пытаемся восстановить дыхание.

Она поворачивает голову, чтобы встретиться со мной взглядом, ее улыбка мягкая и удовлетворенная. — Я тоже тебя люблю.

Я перекатываю нас на бок, прижимая ее к себе, мои руки блуждают по ее изгибам. — Завтра у тебя важный день, — напоминаю я ей, целуя в висок. — Наконец-то заканчиваешь университет после того, как взяла отпуск ради нашего сына.

— Ммм, — соглашается она, прижимаясь спиной к моей груди. — Не могу поверить, что это наконец происходит.

— Я горжусь тобой, — говорю я ей, подразумевая под этим больше, чем она может себе представить. Моя жена, которая могла бы быть просто трофеем на моей руке, настояла на том, чтобы завершить свое образование и стать кем-то еще, кроме миссис Равелло. Это одна из бесчисленных причин, по которым я ее обожаю.

Моя рука опускается вниз и ложится на ее плоский живот, и я чувствую, как у нее перехватывает дыхание. — Завтра, после твоей выпускной вечеринки, — шепчу я ей на ухо, — ты снова будешь моей. Я собираюсь вложить в тебя еще одного ребенка.

Она поворачивается в моих объятиях, ее глаза широко раскрыты. — Правда? Хочешь еще?

— Я хочу завести с тобой дюжину, — признаюсь я, удивляясь правде своих слов. — Хочу снова увидеть тебя с моим ребенком. Хочу подарить Нико братьев и сестер.

Ее лучезарная улыбка освещает комнату, когда она прижимается своими губами к моим. — Я тоже этого хочу.

Когда она засыпает в моих объятиях, я ловлю себя на том, что размышляю о том, насколько сильно изменилась моя жизнь. От мальчика из Бруклина, у которого не было ничего, кроме амбиций, до самого могущественного мужчины в Нью-Йорке, с прекрасной женой, сыном и наследием, которое растет с каждым днем.

Завтра я увижу, как моя Лили пройдет по сцене, чтобы получить диплом. Я устрою торжество в честь жены мэра Равелло. А потом я привезу ее домой и выполню свое обещание расширить нашу семью.

Три года назад я и представить себе не мог, насколько идеальной будет эта жизнь. Насколько полно она удовлетворит меня всеми возможными способами.

Я в последний раз целую ее волосы, прежде чем позволяю сну овладеть мной, уже мечтая о завтрашнем дне и всех завтрашних событиях, которые последуют.

Об авторе

Матильда — девушка из Техаса, влюбленная в парня из Филадельфии, которая любит писать непристойные книги о двух людях, которые влюбляются друг в друга и попадают в «Грязное, смешное и бесконечное счастье».

Я живу в Остине со своим мужем, двумя сумасшедшими чихуахуа и еще более сумасшедшим котом. И я провожу большую часть своего дня, сочиняя грязные романтические книжки о пожилых мужчинах, которые влюбляются в молодых женщин и выставляют себя дураками, пытаясь завоевать их сердца.

Мне нравится, чтобы мой герой был успешным, милым, обходительным, утонченным и добрым — а потом я хочу, чтобы он потерял все свое самообладание и власть, когда встречает героиню. Я хочу, чтобы он превратился в неуклюжего идиота, когда увидит девушку своей мечты, и в подростка в мужском теле, пытающегося завоевать ее.