Супружеская бизность

Глава 1

Любовь Перуница

Супружеская бизность

Холод

ОСЕННЕЕ ОХЛАЖДЕНИЕ

Она: я не справляюсь

Он: ты меня не видишь

Холодное осеннее утро в этом году выдалось на редкость пасмурным. Туман, словно одеяло, каждое утро накрывал землю, и сегодня не был исключением. Где-то там, за этими стенами, шумела жизнь, а здесь, внутри, царила тишина, нарушаемая лишь моим дыханием и сопением ворочающегося сына.

Несмотря на тепло в спальне, меня изнутри пробирал озноб. Он не снимается ни шерстяными носками, ни кашемировым пледом. По плечам бегали мурашки, а душу сковывала ледяная тоска. Я качала на руках Егора, младшего сына, который ни в какую не хотел проваливаться в глубокий сон. Моя спина ныла от многочасового стояния, а веки слипались.

Егору восемь месяцев, и сейчас у него активно лезут зубы, поэтому я уже третью ночь почти не сплю. От этого мир потерял краски, стал плоским и раздражающим. Звук капающей из крана воды мог довести до истерики, а равномерное дыхание спящего мужа — до бешенства.

Интересно, который час?Эта мысль билась в голове навязчивым ритмом, смешиваясь с ритмом укачивания. Если посмотреть на телефон — свет бросится в глаза и окончательно разгонит сон. Если нет — тревога будет нарастать, отнимая последние силы.

Я вдыхала сладкий, молочный аромат его макушки, и на душе становилось капельку легче. Это как глоток воды в пустыне — не спасает, но дает передышку. Но спать хочется нещадно. Каждой клеткой тела.

Подойдя к окну и потихоньку покачиваясь, я наблюдала за пробуждающейся природой. Птицы начинали перекликаться, туман потихоньку оседал, обнажая промокший, пожелтевший газон. Небо светлело, и солнце посылало первые робкие лучи, которые еще не грели, а лишь подчеркивали унылость пейзажа.

Который час? Имеет ли смысл продолжать укачивать? Может, он уже почти уснул?

Сделав осторожное па, я высвободила одну онемевшую руку, отодвинула тюль и приоткрыла створку. Резкий порыв холодного, свежего воздуха обжег лицо, наполнил легкие остротой. Но мурашки побежали с удвоенной силой. Я резко захлопнула окно и повернулась к мужу.

Андрей мерно посапывал, укутанный в свое отдельное теплое одеяло, отгороженный от меня и моих ночных бдений не только тканью, но и невидимой, прочной стеной в виде крепкого сна. Вот кому сейчас хорошо… В горле встал ком. Мысли понеслись по накатанной колее: а когда в последний раз он вставал к ребенку? Когда я могла позволить себе просто так, не думая ни о чем, выспаться?

Меня одолевала такая тоска, что слезы подступали к горлу. Ощущение, что мы не касались друг друга вечность. Бог с ним, с сексом — его не было в нормальном понимании с тех пор, как я родила четвертого ребенка. Простое, человеческое касание тоже исчезло из моих будней.

Когда мы в последний раз обнимались просто так, не потому что «пора бы»? Целовались не на показ, перед гостями? Держались за руки без повода, просто идя по улице? Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить. В памяти всплывали обрывки: его рука на моей талии на каком-то корпоративе два года назад, быстрый поцелуй в щеку утром перед работой… Все было казенным, обязательным. Не потому что «не могу иначе», а потому что «так надо».

Непреодолимое желание прикоснуться к нему, прямо сейчас, пробить эту стену, смешалось с жгучей усталостью и нервозностью от недосыпа. Рука сама потянулась к нему. Я нежно коснулась его плеча, ощутив под пальцами теплую кожу и твердые мышцы.

Он такой же, как раньше. А я?

Провожу рукой сильнее. Еще увереннее. И вот я уже не глажу, а трясу здорового мужика за плечо.

— Андрей! Андрееей! Я больше не могу, покачай сына, пожалуйста.

В ответ — тишина, прерываемая лишь его ровным дыханием. Он даже не шевельнулся. Бессилие, острое и ядовитое, подступило к горлу.

— Андрей! — я рявкнула, не сдерживая нервного напряжения, что копилось все эти дни, недели, месяцы. В этом крике была вся моя усталость, обида и страх, что я с этим не справлюсь.

Егорка зашевелился, захныкал, испуганный резким звуком. Ну вот, теперь точно не уложишь. Проклятая истерика пульсировала у меня в висках.

Андрей разлепил глаза и, смотря на меня сквозь пелену сна, с неохотой перевернулся на живот, отворачиваясь.

Совсем охренел?— пронеслось у меня в голове, горько и зло.Тебе на нас вообще плевать?

— Подъем!!!

— Боже, родная, — буркнул он сонным, сиплым от сна голосом. — Чего ты так громко?

— Я. Хочу. Спать. — чеканила я, повышая голос сквозь нарастающий плач ребенка.

— Понял, понял, — словно медведь после спячки, Андрей медленно, с неохотой поднялся. Он поправил пижамные штаны, накинул скомканный халат на стуле и, не глядя на меня, на ребенка, ушел из комнаты, притворив за собой дверь.

Прошло, по ощущениям, минут пятнадцать. А может, тридцать. Время в состоянии полного истощения текло иначе. С орущим на руках сыном, чей плач теперь был направлен исключительно на меня, я подошла к двери туалета.

— Андрей!! Ну сколько можно⁈

Ответом мне послушался лишь смыв воды, доносящийся из-за двери. И тогда я все поняла. Он сидел в телефоне. Просто пережидал в туалете, пока я сама не справлюсь. Щелчок, и что-то во мне окончательно сломалось. А я поняла, что сейчас заснуть уже не смогу.

* * *

Спустя час я, спускаясь на кухню, застала картину, которая была точной метафорой нашего брака. Андрей, уткнувшись в экран телефона, одной рукой наливал в чашку воду из фильтра, даже не включив чайник. Он стоял ко мне спиной, полностью погруженный в какой-то свой, отдельный мир. Егор, увидев его, протянул ручонки и захныкал с явной ноткой обиды — он искал отца.

— Ты хотя бы чайник поставил? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло и устало, как у старухи.

Он вздрогнул, оторвался от телефона. Его взгляд был пустым, невыспавшимся, и в нем не было ни капли раскаяния.

— Сейчас, — буркнул он автоматически и, наконец, переведя взгляд на сына, неуверенно потянул к нему руки. — Давай его сюда.

Я отдала. Но какая-то иррациональная, острая жалость к ребенку, которому сейчас не достанется нужного внимания от сонного и неловкого папы, смешалась с диким, животным раздражением.

Прошло буквально три минуты, как Андрей взял на руки сына, и тот захныкал, просясь обратно ко мне. Я видела, как муж начинает раздражаться, злиться.

— Не злись. Я сама, — сказала я, прижимая Егора к себе так, словно

Мы застыли посреди холодной кухни в утренних сумерках — я с ребенком на руках, он с пустой чашкой, между нами — не больше метра пола, которые ощущались как пропасть. И в этот момент до меня дошло с пугающей, обжигающей ясностью.

Это не просто усталость от недосыпа с младенцем. Это — одиночество. Хуже того: это одиночество вдвоем, в одном доме, в одной постели. Это чувство, что ты остаешься один на один с самой тяжелой битвой, а твой главный союзник спит в одной постели с тобой.

— Ладно, — я повернулась, чтобы уйти обратно в нашу спальню. — Иди спать.

Он не стал упрашивать, не спросил «А ты?», не предложил помочь. Не сказал «Я тебя люблю», чтобы растопить лед в моей груди. Просто кивнул с облегчением и пошел назад, в тепло нашей постели, которая уже давно перестала быть нашей.

А я осталась одна на просторах тихого, огромного дома, с комом в груди, который с каждым утренним лучом солнца становился все тяжелее и невыносимее.

Глава 2

Как на войне

Тот короткий промежуток, когда Егор наконец успокоился и даже улыбался, растянулся на целых сорок минут. До этого не успела прилечь, только выпить чай и молча постояла у окна, наблюдая, как солнце пытается пробиться сквозь упрямый осенний туман. Потом в доме началось землетрясение.

Первым, как всегда, поднялся Артем — мой средний сын. Его можно было не слышать, а чувствовать — тяжелый топот, грохот падающего со стула ранца, возня в ванной, словно там не зубы чистят, а дерутся с щеткой и пастой не на жизнь, а на смерть. Потом, словно отголоски, послышались шаги Полины — старшей дочери, и её постоянное сопровождение последнего года — непрекращающееся ворчание. Легкая, танцующая походка Алисы — младшей дочки. Утро начиналось не с кофе, а с нарастающего гула, и я, словно дирижер вышедшего из-под контроля оркестра шмелей, глубоко вздохнула и пошла на кухню.

— Мам, а где мой атлас? — тут же налетел Артем, его волосы торчали в разные стороны, а в глазах читалась паника заученного отличника. — Мне на географию!

— Он у тебя на столе, под футболками, — автоматически ответила я, одной рукой доставая с верхней полки коробку с хлопьями, другой придерживая веселящегося на плече Егора. — Я вчера видела.

Полина уже сидела за столом, уткнувшись в телефон. На ней была черная толстовка, и вся ее поза кричала «не трогайте меня». Алиса, напротив, вихрем влетела на кухню в ярко-розовом платье и сразу начала капризничать:

— Я не буду эти хлопья! Они противные! Я хочу блинчики!

— Блинчики будут в субботу, солнышко, — голос мой звучал ровно, но внутри все закипало снова. — Сейчас ешь, что есть.

В этот момент раздался звонок. Няня, Катерина. Девушке двадцать три года, она замечательно ладит с детьми и очень помогает. Но, очевидно, не сегодня. Голос у нее был виноватый и простуженный.

— Элина Гергиевна, я так простудилась, голова кружится, сегодня никак не смогу…

Я закрыла глаза, прислонившись лбом к холодной дверце холодильника. Мир рушился.

— Ничего, Катя, поправляйтесь.

Повесив трубку, я набрала номер матери. Занято. Свекровь не брала трубку. Отчаянная надежда таяла с каждой секундой. Я оставалась одна на поле боя.

На кухню, пахнущую кофе, вышел Андрей. Безупречный в своем свежеотглаженном костюме. Он поставил на стол портфель и бросил на меня быстрый взгляд.

— Опять не спит? — кивнул он на Егора.

— Спит, но очень беспокойно. Я без сил. Няня не придет — заболела, — выдохнула я. — До бабушек я не дозвонилась.

Он нахмурился, но не от сочувствия, а от досады. Помеха в расписании.

— У меня в восемь встреча с поставщиком щитов, очень важная. Не могу перенести.

— А я в девять должна встретиться с поставщиком лаков, — парировала я. — И тоже не могу. Эта встреча планировалась два месяца!

Мы помолчали, выжидающе смотрели друг другу в глаза. Эта игра в гляделки порядком доставала. Он первый отвел взгляд, скользнул по детям, по мне, и я увидела решение, прежде чем он его озвучил.

— Ты как-нибудь справишься. Договорись с кем-нибудь в салоне. Или срочную няню. Мне пора.

Он налил себе кофе в дорожную термокружку, быстрым движением поцеловал в лоб каждого из детей, даже Полину, которая брезгливо отстранилась, и, бросив на прощание «Удачи», вышел за дверь. Щелчок замка, и я осталась одна. С четырьмя детьми, двум из которых через полчаса в школу, одной в садик, и младенцем на руках.

Последующие минуты слились в хаос. Артем действительно нашел атлас, но не под футболками, а под кроватью, но тут же выяснилось, что Полина забыла дневник в гостиной, а Алиса, оказывается, должна была принести к сегодняшнему дню какой-то особый, кленовый желтый листок, о котором она «забыла» сказать, а я не проверила родительский чат.

— Мам, а ты мне косу заплетешь? — Алисы тыкала мне в бок расческой.

— Нет, солнышко, не сегодня. Сегодня хвостик.

— Не хочу хвостик! Хочу косу! — ее голос взлетел до ультразвука.

Егор, впечатлившись криком, захныкал. В висках застучало.

— ВСЕ! — рявкнула я так, что все трое замолчали и уставились на меня. — ХВОСТИК! ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ ВЫХОДИМ! Артем, надень уже эти ботинки! Полина, ищи свой дневник активнее! Алиса, подберем лист по пути первый попавшийся!

Каким-то чудом мы вышли в гараж. Я усадила Егора в автокресло, усадила детей, втиснула в багажник чей-то рюкзак и сменку и, чувствуя себя водителем школьного автобуса после ночной смены, тронулась с места.

Сначала в школу с уклоном английского на одном конце города — Полина и Артем. Потом в центр в коммерческий садик — Алиса. Потом, уже в другой конец центра в студию. В пробках. С плачущим на заднем сиденье Егором, которому надоело сидеть в кресле.

Глядя на часы, я понимала, что встреча с поставщиком лаков, если и не сорвана, то безнадежно испорчена. Я опоздаю минимум на двадцать минут. В голове крутилась одна мысль: «На кого оставить Егора?»

Припарковавшись у своего салона, дернула ручку входной двери. У стойки администратора стояла Маша, администратор, с идеальной улыбкой, которая чуть не дрогнула при виде меня. Я стояла на пороге, растрепанная, с ноющим ребенком на руках, в помятой домашней кофте, которая в следах детского пюре.

— Маша, — начала я, и голос мой предательски дрогнул. — У меня ЧП. Няня не пришла… Не могла бы ты… посидеть с ним в моем кабинете, пока я проведу встречу? Хотя бы полчаса.

Она посмотрела на меня, потом на Егора, потом

— Конечно, Элина Георгиевна, — сказала она, все же найдя в себе профессиональную выдержку. — Только, может, переоденьте его? Он немного… протекает.

Я посмотрела вниз. На моем животе и рукаве расплылось мокрое желтое пятно. Это Победа. Абсолютная и безоговорочная. Я проиграла это утро.

Глава 3

Королева в мятой короне

Дверь в мой кабинет закрылась, отсекая суету салона и недоуменный взгляд Маши. Я прислонилась спиной к прохладной поверхности, зажмурилась и несколько секунд просто дышала, пытаясь заглушить вой сирены в собственной голове. Егор, переключившись на Машу, и удовлетворенный чистым подгузником совсем перестал плакать. Они сидели на диване и играли с резинками для волос, брелками, в общем всем, что умудрилась найти наша администратор в своей сумочке.

Медленно, словно робот с разряженными батарейками, я подошла к небольшому шкафу. Здесь висело мое второе «я» — безупречные брюки, шелковая блузка, запасные каблуки. Мой символ контроля и порядка. Я сбросила с себя помятую домашнюю кофту со штанами и облачилась в доспехи. Нанесла макияж, скрывающий синяки под глазами, расчесала взлохмаченное каре. В отражении стояла Элина Сереброва — владелица самой успешной студии маникюра и подологии в городе. Только отражение не знало, что королева сегодня едва держится на троне.

Выходя из кабинета, я бросила Маше короткое: «Предупреди, если он заплачет и не сможет успокоиться», — и направилась в переговорную, где меня ждал представитель производителя лаков, Аркадий Ковалев.

Каждый раз, когда я выхожу из своего кабинета и прохожу мимо своих мастеров, мое сердце оживает. Девушки трудятся, оборудование работает. Эстетика, красота, мастерство, взаимное уважение клиентов и персонала — это то, что я хотела достичь и достигла! Даже в такие суматошные, тяжелые дни, осознание своей силы как создателя и управленца дают мне силы.

Войдя в переговорную, которую мы часто использовали для лекций, я расплылась в отрепетированной до автоматизма улыбке.

— Аркадий Давыдович, мои извинения за задержку! Непредвиденные обстоятельства.

Он встал, галантно поцеловал руку. Его восхищенный взгляд скользнул по моему внешнему виду, по уверенной осанке.

— Элина, вы, как всегда, потрясающе выглядите! — воскликнул он. — И ваша студия… это храм красоты! Мне рассказывали, но видеть своими глазами… Вы невероятно сильная женщина, чтобы создавать такое.

Сильная. Да. Именно такой я и должна быть.

Мы обсуждали новые коллекции, текстуры, тренды. Образцы, ценники, сроки производства. Я выбивала для нас лучшие условия по срокам и способам оплаты, параллельно шутила, парировала его комплименты. Мои жесты были точны, голос — ровен и убедителен. А где-то на задворках сознания, словно назойливый москит, жужжала мысль: «Егор. Что с Егором? Хочет спать, может есть? Плачет?»

Я чувствовала себя мошенницей. Внутри — разбитая, пахнущая молоком и слезами женщина, снаружи — железная леди, которой восхищается бизнесмен. Этот контраст был настолько резок, что начинало тошнить.

Когда Ковалев наконец ушел, осыпая меня комплиментами и обещая прислать лучшие образцы, я снова закрылась в кабинете. Маска упала вместе с улыбкой. Я стояла, глядя в окно на серый город, и чувствовала, как по щекам катятся предательские слезы. От усталости. От этого дурацкого, невыносимого контраста. Маша все видела.

— Элина, вы как?

Молча помотав головой, я смахнула слезы. Надо было звонить. Снова. Я набрала маму.

— Мам, ты не могла бы…

— Доченька, я на даче, у нас тут водопровод лопнул, мужики сантехники что-то накрутили… Ты уж как-нибудь сама.

Свекровь.

— Леночка, я на массаже, записалась за месяц! А потом у меня встреча с подругами. Ты же знаешь, у Андрюши дел невпроворот, надо ему помогать со связями…

Обе отказали. Звонить и срочно искать няню, не поднялась рука. Я не могу доверить незнакомому человеку без подготовки и проверки своего ребенка. Я медленно опустила телефон. Руки дрожали. Я подошла к кофемашине, насыпала двойную порцию, не дожидаясь, пока он полностью приготовится, и сделала первый обжигающий глоток. Горькая жидкость не придала сил, лишь подстегнула нервы.

Решено. Рабочий день закончен. Я собрала разбросанные по дивану вещи Егора и свои, бережно взяла его на руки из рук Маши. Он улыбался кряхтел и сонно тер глаза, уткнувшись носом в мою новую, дорогую блузку, оставляя следы соплей и слюней. Проходя по студии, я ловила на себе взгляды сотрудниц и клиенток. «Смотрите, — казалось, говорили их глаза, — как она все успевает. И бизнес, и ребенок. Восхитительно».

Если бы они знали.

Я уже выходила на улицу, неся Егора, как вдруг телефон завибрировал с особой, назойливой настойчивостью. Не звонок. Напоминание.

«ПРАЗДНИК ОСЕНИ в садике Алисы. 12:30. СРОЧНО!!!»

Ледяная волна накатила на меня с головой. Двенадцать тридцать. Сейчас без пятнадцати час. Я опаздывала на праздник собственной дочери.

Паника, острая и слепая, сжала горло. Я быстро усадила Егора, психуя из за перекрученных ремней автокресла, сама рухнула за руль, запустила двигатель.

— Держись, Алиса, мама уже едет, — прошептала я, лихорадочно выруливая на улицу и пытаясь проложить в навигаторе самый быстрый маршрут.

Одной рукой я держала руль, другой — пыталась дозвониться до Андрея. Он должен быть где-то рядом. Он должен помочь. Хотя бы морально.

«Абонент временно недоступен».

Снова.

«Абонент временно недоступен».

Ещё раз.

«Абонент временно недоступен».

Я с силой швырнула телефон на пассажирское сиденье. Предательски выступили слезы, застилая взгляд. Я смахивала их тыльной стороной ладони, проклиная все на свете: пробки, этот дурацкий праздник, няню, бабушек. Себя. Его.

Я мчалась по городу, нарушая все правила, с плачущим от тряски Егором на заднем сиденье, с размазанной тушью и одним единственным желанием — оказаться не здесь, не в этой сумасшедшей гонке, а в тихой, темной комнате, где можно, наконец, уснуть. И чтобы никто не требовал от меня быть сильной.

Глава 4

Убежище в дереве

Стоило входной двери нашего семейного гнезда захлопнуться за мной, как я почувствовал две эмоции, сменяющие одна другую. Во-первых, жуткое облегчение, что вырвался от упреков, душных замечаний и выразительных требовательных взглядов. Во-вторых, чувство вины от того, что испытываю эмоции из первого пункта.

Но я могу и должен переключаться.

Сев в свою машину, воплощаю маленький ритуал — выкидываю из головы все, что не связано с работой. Семью тоже. Эта маленькая минутка концентрации позволила мне достичь за эти годы небывалых высот.

Дорога до офиса прошла легко. Как раз за тридцать минут до часа пик. Идеальный момент

— Таня, какой у меня список задач.

Ещё один маленький ритуал перед работой: проверить все задачи, чтобы настроиться на них.

Роботизированный приятный женский голос бодро начала декламировать мои планы на сегодня:

— Здравствуйте, Андрей. Сегодня у вас: встреча с поставщиком щитов, собеседование нового дизайнера, встреча с бухгалтером, также…

Голосовой ассистент прервалась на полуслове от внезапного звонка.

— Серебров слушает.

— Здорова, Андрюха. Как ты? Сто лет не виделись, не слышались. — В трубке прозвучал знакомый раскатистый, словно гром, голос моего школьного друга Тимофея. — Давно тебя не видно на тусовках клуба.

— Да сам понимаешь, работа, жена, дети, дом… — перечисляя все причины моего отсутствия на праздных мероприятиях бизнес-клуба, самому стало грустно.

— Нда, крепко тебя Элина держит за яй…

— Выражения подбирай — грубости я никому в адрес близких не позволю, даже шутя, даже старому другу.

— Понял, понял. Я чего, в общем-то, звоню. Собираемся с мужиками на день отца в баньке оттопыриться, коньячок, бильярд, сауна, может ещё утех каких найдем. М? Тряхнем?

— Ну можно, подумаю, отпишусь. — затея мне не нравилась, но я так давно никуда не ходил.

— Подумай, подумай. А то, видишь ли, жена, дети — они у всех. А жизнь своя личная, она не только вокруг семьи.

С этими словами друг отключился, а я в раздумьях и на автопилоте не заметил, как оказался у нашего офиса.

* * *

Свинцовая усталость после встречи с поставщиком медленно наваливалась на меня, но меня ждали ещё важные дела.

Синхронно моей мысли в кабинет робко постучались.

— Войдите.

В кабинет заглянула молодая, очень привлекательная девушка. Мелированная коса с витиеватым плетением спадала с плеча на грудь. Молодую и пышную грудь. В стильном, но простом костюме. Да на такой фигуре любой костюм будет выглядеть, как наряд для порнофильма. Что-то меня ведет… мысленно отсчитываю, когда в последний раз я испытывал удовлетворение. Все эти рукоблудия наедине с собой не считаются.

Тем временем соискательница закрыла за собой дверь, продемонстрировав мне и обратную сторону своей шикарной фигуры. Да… Она явно любит зал и не пренебрегает приседаниями с хорошей нагрузкой. Опять понесло…

Ерзая, аккуратно поправляю ширинку.

— Проходите, присаживайтесь. Виктория. — Взял со стола подготовленное резюме. — Итак, возраст 27, опыт 3 года, маловато…

— Я быстро учусь. И у меня много сертификатов о пройденных курсах и…

— Ваши сертификаты ничего не стоят без вашего портфолио. Есть что показать? — Я оглядывал её сумку, руки в поисках какой-нибудь папки, тубуса, макетов. Но она достала планшет. Как же я забыл, что у нас двадцать первый век, а не вот это все.

Девушка бодро включила планшет и показывала свои работы, весьма ловко и уверенно переключая слои в программе-редакторе, дабы показать. Работать она умеет не только с фантазией и вкусом, но и отлично ладит с программами. Именно такими, какими мы пользуемся на рынке. Редко какая компания по производству мебели их внедряет, но мы в этом передовики.

Я увидел достаточно. — Решение мной было уже принято, но что-то меня всё-таки смущало. Одна деталь, которую я никак не мог уловить.

— Я принята?

— С испытательным сроком. Условия работы все видели? К командировкам готовы?

— Да. — лаконично ответив, Виктория поправила косу.

— Хорошо. Пройдите в бухгалтерию. Там вам выдадут все дальнейшие инструкции. Приступаете со следующей недели.

Девушка вышла уверенной походкой, покачивая красивыми бедрами, обтянутыми брюками, подчеркивающими ягодицы. Нда, надо как-то налаживать сексуальную жизнь. Иначе плохо будет…

Решив всю бюрократическую волокиту, я глянул на часы — полдень. Есть хотелось, и я, выключив телефон, оставил его в шкафу.

Когда ты предприниматель, есть одна вещь, которую ты не можешь доверить никому. У каждого это что-то свое, приносящее удовольствие. У меня это работа с деревом. Экспериментальные образцы.

Конференц-зал и кабинет с их гладкими столами, папками и бесконечными разговорами о маркетинге, поставках и логистике были чужой территорией. А здесь, в цеху, пахло деревом, лаком и счастьем. Я выключаю телефон, спускаясь сюда на час-другой. Это моя медитация, дающая огромный ресурс.

Я зашел в свою небольшую раздевалку, сбросил сорочку, прилипшую к спине, и дорогие брюки. Надел старые, пропитанные запахом древесной пыли джинсы и простую хлопковую футболку. Дыхание сразу стало глубже. Здесь мне не нужно было быть Андреем Серебровым, успешным владельцем бизнеса. Здесь можно было быть просто Андреем.

Перед тем как надеть защитные очки, я на секунду задержался у зеркала. И снова увидел седину в бороде. Не одну-две волоска для солидности, а настоящую проседь, резко контрастирующую с темными волосами. Когда она успела проступить так явно? Я провел рукой по щеке, ощущая шершавую кожу. Время, черт возьми.

Отвернувшись от зеркала, я подошел к стеллажу, где хранились заготовки. Пальцы сами нашли нужную доску — массив ореха. Отличный сорт. Идеальный аромат.

И память, яркая и безжалостная, как вспышка, накрыла меня.

Мы стоим на складе у моего первого поставщика. Мне двадцать пять, Элине — двадцать три. У нас нет ни денег, ни клиентов, только безумная идея и куча долгов. Она в простых джинсах и кедах, волосы собраны в небрежный хвост, но глаза горят так, что затмевают все вокруг.

— Андрей, смотри! — она тянет меня за руку к стопке досок. — Это же оно!

— Что? — не понимаю я.

— Наше дерево! — она смеется, и этот звук звенит в ушах. — Орех. Он теплый. Дорогой. И с характером. Как мы.

Она прижимается щекой к шершавой поверхности, закрывает глаза. — Он пахнет… будущим.

Мы тогда купили один единственный массив. На первую выставочную кухню. Мы сами шлифовали его ночами, споря о каждом изгибе, засиживались до рассвета. Мы пахли лаком и кофе, и засыпали прямо здесь, в цеху, на стружках, в обнимку…

Где та девушка? Куда подевался тот парень, готовый ради ее улыбки свернуть горы?

Сейчас наша спальня по утрам — это поле молчаливой войны. Ее взгляд, то пустой и уставший, то требовательный и жесткий, скользит по мне, не задерживаясь. А я просто ухожу. Как сегодня. Оставил ее одну с четырьмя детьми, с нытьем, с кашей, с его бессонными ночами. Словно бегу с поля боя, прикрываясь «очень важной встречей». Бегу от упреков, скандалов и не понимая, что я с этим всем могу сделать.

Я резко развернулся к верстаку, включил шлифовальную машину. Навязчивый вой заполнил цех, заглушив голоса в голове. Я водил диском по дереву, снимая тонкую стружку, чувствуя, как под пальцами рождается идеальная, бархатистая гладь.

Здесь все было просто. Была задача. Было

Я работал с яростью, сжигая стыд и растерянность. Здесь, среди опилок и лаков, я все еще был королем. Но какая это была жалкая корона, если в собственном доме я чувствовал себя неудачником и чужаком.

Я остановился, выключил машину. В наступившей тишине звон стоял в ушах. Я провел ладонью по обработанной поверхности. Идеально. Абсолютно гладко.

Жаль, что жизнь не кусок ореха. Ее трещины простой шлифовкой не вылечишь.

Глава 5

Не питать ложных надежд

Взъерошенная, нервная, взведенная как ядерная боеголовка, я готова была взорваться на тысячи мелких осколков. Влетая в актовый зал с сыном, на руках, я застала картину: ребятня в хороводе танцевала со своими мамами и папами. Кто-то снимал происходящее на смартфоны.

Алиса — в простом платье вместо нарядного, без бантиков, с глазами на мокром месте — озиралась по сторонам в поисках меня или отца. Не находила.

Я пробиралась ближе, чтобы быть заметнее. Сын тем временem громко агукал, привлекая всеобщее внимание.

Дочка, поймав мой взгляд, на секунду просияла, но тут же отвернулась, и ее лицо исказилось новой, еще более горькой обидой.

Неудивительно. Я бы тоже расстроилась. Обещали прийти оба родителя, а явился только один, да и то под занавес. Есть от чего чувствовать себя преданной. И теперь непонятно, как это исправить, как вернуть ее доверие.

После праздника я ждала ее в раздевалке. Когда она вышла — все с теми же слегка опухшими, красными глазами, — я по первому порыву ринулась к ней. Но Алиса отвернулась, молча прошла к своему шкафчику и начала одеваться.

— Солнышко, прости меня, пожалуйста. Я очень виновата. Я опоздала на твой утренник, — тихо сказала я. — Но ты же видишь, день сегодня выдался очень сумбурный. Все пошло наперекосяк. Я могу как-то исправить это?

Ребенок посмотрел на меня не по-детски сурово. Откуда у нее этот жесткий взгляд?

— Знаешь, мама, — нарочито деловым тоном, явно кого-то копируя, начала она, — я вообче-то не пливыкла питать ложных надежд отнасительно обещаний, католые мне дают.

От такого делового и серьезного детского спича я впала в ступор.

— Мы сейчас, — тем временем продолжала дочка, — пойдем в пиццелию. И ты купишь мне большую пиццу. Потом мы поедем за блатом и сестлой. И все вместе поедем домой. А вечелом, пелед сном, у нас с тобой будет сельезный лазгавол.

Тут до меня дошло. Этот взгляд, эта интонация, эти манеры… Моя младшая дочь копировала меня. Я словно смотрела в кривое зеркало. Она делала это неуклюже, коверкая слова, но это была я — та, какой она меня видела в подобные моменты. Это стало для меня горьким открытием: вот как я иногда выгляжу в ее глазах.

* * *

В кафе, уплетая пиццу за обе щеки, Алиса быстро оттаяла. Ее плохое настроение растворилось без следа, сменясь восторгом от запрещенной еды и желанием поделиться впечатлениями.

— А ты знаешь, там еще была такая класавица-плинцесса! — говорила она, размахивая куском пиццы.

— Какая принцесса?

— Плинцесса Осень! У нее такая колона из листьев! Обалдеть! А потом мы еще ходили с листочками, котолые плинесли…

Ах, вот для чего нужны были те самые кленовые листья.

— Мы ходили с листочками и клужились вокруг нее, и танцевали, а потом все плилепили их на одну большую доску. Этот танец у нас получился осенний, большой и класивый. Поедставляешь?

Я слушала ее радостный лепет, и на секунду поймала себя на ощущении хрупкой идиллии. И на легкой грусти — оттого, что мой муж не сидит сейчас рядом, не держит меня за руку и не слушает этот восторженный рассказ.

И словно в ответ на эту мысчь, в сумке зажужжал телефон. Достаю. На экране — его лицо на аватаре. Рука замерла. Стоит ли брать? Смогу ли говорить с ним спокойно после всего? Не сорвусь ли снова?

Словно читая мои мысли, моя маленькая принцесса наклонилась ко мне и заговорщицким тоном прошептала:

— Папа ведь не плишел? Давай на него вместе обидимся.

Я вздохнула, глядя в ее серьезные глаза.

— Знаешь, Алиса… а давай.

От запретной пиццы и веселья в кафе не осталось и следа. Ощущение вины не отпускало меня ни на секунду. Предстояло забрать старших из школ, и часы безжалостно напоминали, что я уже опаздываю.

— Мама, а можно мы купим тот толт? С клубничкой! — Алиса тыкала пальцем в витрину кондитерской, мимо которой мы бежали к машине.

— Нет, солнышко, нельзя. Мы спешим.

— Но ты же купила пиццу! — ее голос снова начал капризно ползти вверх.

— Потому что я опоздала на твой праздник! — рявкнула я, и тут же пожалела. Егор на руках вздрогнул, а в глазах Алисы снова блеснули слезы. Прекрасно. Просто прекрасно. Я не только плохая мать, но и монстр.

Дальше был ад пробок, нервный бег по мокрому асфальту от одной школы к другой и молчаливые, полные упрека взгляды Полины и Артема, которых я забрала одними из последних.

— Можно, я к Саше? — бросила Полина, едва усевшись в машину.

— Нет.

— Но у нас проект!

— У нас дома есть интернет. И принтер. И все, что нужно.

— Кроме нормального настроения, — пробормотала она себе под нос, уткнувшись в телефон.

Я сделала вид, что не расслышала. У меня не было сил на еще один спор.

Дома началась вторая часть марафона. Разбросанные рюкзаки, гора грязной посуды в раковине, которую я не успела утром загрузить в посудомойку, и вечный вопрос «Мааам, что есть поесть?».

— Сами сделайте себе бутерброды, — выдавила я, пробираясь с Егором в спальню. Младший сын, наконец, начал клевать носом, и во мне загорелась слабая, но такая желанная надежда — поспать хоть двадцать минут.

Я уложила его в нашу с Андреем кровать, прилегла рядом, закрыла глаза. Блаженная тишина. Тяжесть в веках. Тело начало медленно погружаться в долгожданное забытье.

И тут за дверью раздался оглушительный грохот, следом — душераздирающий рев Алисы и яростный крик Артема: «Она сама полезла!»

Надежда, хрупкая, как стеклышко, разбилась вместе с чем-то на кухне. Я лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как по щеке скатывается горячая слеза бессилия. Просто встать и пойти разнимать их не было сил. Абсолютно.

Через несколько минут в дверь просунулась встревоженная физиономия Артема.

— Мам, мы тут… немного подрались. Алиса плачет.

— Я слышу, — тихо ответила я, не открывая глаз. —

Он что-то пробормотал и удалился. Шум за дверью поутих, сменившись приглушенными переговорами. Они пытались справиться без меня. И у них получалось.

Это осознание не принесло облегчения. Лишь новую, острую боль. Они учатся обходиться без меня. Потому что я не справляюсь. Потому что моих сил не хватает на всех.

Мысли медленно расползались, превращаясь в обрывки: «надо заказать продукты… Артему к стоматологу… тот отчет для…» Веки налились свинцом, наконец сомкнулись. Сознание провалилось в липкую, тревожную дрему, где я продолжала бежать по бесконечным школьным коридорам, а чей-то плач все не умолкал.

Меня вырвало оттуда резко, чужой рукой на плече. Я вздрогнула, сердце заколотилось в паническом ритме.

— Эля. Ты что тут в темноте?

Голос Андрея. Грубоватый от усталости, но с ноткой беспокойства. Я с трудом разлепила веки. В спальне было темно, только полоска света из прихожей падала на его фигуру. Егор мирно посапывал рядом.

— Уснула, — прохрипела я, с трудом отличая сон от яви. В горле першило, все тело ломило, словно я не лежала, а таскала мешки с цементом.

— Я вижу. На кухне… похоже, битва была.

Он говорил что-то еще, но слова тонули в вате, в которой превратился мой мозг. Я сглотнула, пытаясь вернуть сознание в настоящее.

Я кивнула, с трудом оторвав голову от подушки. Тело было ватным, будто после тяжелой болезни. Осторожно, чтобы не разбудить Егора, сползла с кровати и поплелась за Андреем на кухню.

В гостиной, вопреки его словам, было не так уж тихо. Из-за двери Полины доносились приглушенные аккорды мрачной музыки, у Артема стреляли в компьютерной игре, а из комнаты Алисы — голоса мультфильма. Андрей, проходя, резко распахнул ее дверь.

— Алиса, ты что не слышала? Выключи планшет с мультиками! Артем, немедленно выключай игру и садись за уроки! Сейчас же!

Его голос, привыкший командовать на фабрике, прокатился по дому громовым раскатом. Наступила мгновенная, звенящая тишина, после которой послышалось недовольное ворчание, но звуки действительно стихли.

На кухне царил хаос. Следы «битвы» — крошки, капли варенья, недоеденный бутерброд на столе. Андрей, хмурясь, залил водой пакетики в чашках, даже не вскипятив полноценно чайник. Он поставил передо мной чашку с мутной, тепловатой жидкостью.

Я обхватила чашку ладонями, пытаясь поймать ее скудное тепло. Смотрела на него через стол. На его усталое, отстраненное лицо. И тишина за стенами, которую он так грубо выстроил, давила на уши сильнее любого шума.

— Вообще-то она нас ждала, — наконец сорвалось у меня, голос прозвучал сипло и тихо. — На утреннике. Оглядывалась, искала. А я влетела, когда все уже заканчивалось. С опозданием на сорок минут. Одна.

Я сделала глоток невкусного чая. Он обжег горло, но внутри оставалась та же ледяная пустота.

— А утром, — продолжила я, и мой голос набирал силу, — когда я одна металась между четырьмя детьми, няней, которая не пришла, и звонками в студию… где ты был, Андрей? На «очень важной» встрече? Ты даже не обернулся, когда уходил. Просто бросил «удачи» и сбежал. Как всегда.

Я говорила ровно, но каждое слово было как зазубренный гвоздь, который я вытаскивала из себя, испытывая и боль, и странное облегчение.

— Ты представляешь, каково это? Обещать ребенку праздник, а потом видеть, как у нее на глазах рушится вера в меня? И в тебя тоже? Потому что ты тоже обещал.

Он молчал, глядя в свою чашку. Его пальцы медленно сжимались и разжимались.

— Мы превратились для тебя в обузу, Андрей? — прошептала я. — В проблему, от которой ты уходишь на работу? В семь тридцать утра?

Андрей тяжело вздохнул, его пальцы сомкнулись вокруг чашки.

— Хорошо. Хорошо, я понял. С Алисой я завтра поговорю. Объясню, — он сказал это так, будто речь шла о срочном звонке клиенту, а не о душевной ране дочери.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Объяснит. Как он собирается «объяснить» свое отсутствие шестилетнемуребенку?

— А насчет утра… — он отпил глоток чая и поморщился, то ли от вкуса, то ли от темы. — Эля, я не виноват, что няня заболела. И не я устанавливаю время встреч с поставщиками. У меня деловые договоренности. Ты хочешь, чтобы я все бросил и сидел дома? Бизнес сам себя не сделает.

Он говорил ровно, логично, выстраивая непробиваемую стену из фактов. И за этой стеной было удобно прятаться от простой истины: его семье было плохо, и ему следовало быть рядом.

— Ты думаешь, мне легко? — его голос на мгновение сорвался, выдав напряжение. — Тащить на себе все это? Цех, кредиты, ответственность за сотрудников? А когда я прихожу домой, меня встречают упреками…

Я перестала его слушать. Слово «упреки» стало той последней каплей, что переполнила чашу. Он не слышал ничего. Не слышал боли в моем голосе, не видел усталости, с которой я еле сидела напротив. Он видел только проблему, которую нужно решить: поговорить с дочерью, перечислить свои аргументы.

В спальне раздался плач Егора.

Я отодвинула чашку с недопитым чаем.

— Не надо, — тихо прервала я его. — Не продолжай. Мне все понятно. Больше на твой счет я не буду питать ложных надежд.

Я поднялась на ватных ногах. Мне было физически больно слушать эту отстраненную логику, эту бесконечную защитную речь. В его мире все было просто: дела, договоренности, решения. В моем — плачущая дочь, хаос и чувство, что я медленно тону, а мой муж на берегу кричит мне список причин, почему он не может бросить спасательный круг.

— Я пойду, — сказала я, не глядя на него, и вышла из кухни.

Оставив его одного с его важными делами, его правильными словами и двумя остывающими чашками чая, в которых плавало все, что мы не смогли друг другу сказать.

Глава 6

Тень сомнения и заточение

Я остыла. Не в смысле чувств, а в плане негативных эмоций, которые улеглись. Катя вернулась с больничного спустя 4 дня, и жизнь начала налаживаться. Более того, даже стала играть новыми красками. А всего-то и нужно было вернуть мне хотя бы полночи сна и часик дневного сна сверху — как вишенку на торте.

Сегодняшний день, совсем непохож на обычную рутину, ошеломлял сюрпризами. Няня приехала пораньше, и даже помогла с завтраком. Дети без напоминаний собрались в школы, а в студии не случилось ни одного пожара. К вечеру я даже почувствовала подобие спокойствия, разбирая папки с документами на кухне, пока Алиса рисовала рядом.

От Андрея пришло сообщение, что приедет пораньше. Это безумно согревало

Возможно, не все потеряно. Возможно, тот разговор все же задел мужа за живое? Ведь не могут чувства проходить бесследно, а быт, словно кислота, разъедать все взаимоотношения.

Проводив Катю с Егором погулять, я имела твердое намерение, провести немного, хоть капельку времени с Андреем, как муж и жена. Порадовать его.

Сегодня состоялась презентация новой коллекции мебели у партнеров Андрея. Он должен был показать новые образцы. Я машинально взяла телефон, чтобы проверить новости, и большой пост об этом событии тут же всплыл в ленте.

«Блестящая презентация! Благодарим Андрея Сереброва за плодотворное сотрудничество и нестандартные решения!» — гласил заголовок. Под ним — серия фотографий: Андрей в своем лучшем костюме, с деловым, но довольным выражением лица, Андрей, обсуждающий чертежи. И потом… Это что ещё за…? Андрей, стоящий рядом с очень привлекательной девушкой. Мельком пробежалась по подписям фотографий. Новый дизайнер? Вот это поворот!

Девушка была ослепительна. Идеальный каскад светлых, стильно окрашенных волос. Безупречный покрой делового платья, подчеркивал стройную спортивную фигуру. И улыбка — открытая, направленная прямо на него. Но не это впилось в меня острой занозой.

Он улыбался в ответ.

Это была не та сдержанная, дежурная улыбка, которую он держал в запасе для клиентов и деловых партнеров. А широкая, с легкими лучиками морщинок у глаз. Я так давно её не не видела в свой адрес… и не вспомнила бы, когда видела в последний раз.

Укол был стремительным и точным, прямо под ребра. Ревность. Он дарил тепло и свет улыбки кому-то другому. На публику, в соцсетях, на работе — неважно. Факт оставался фактом: где-то там он мог быть увлеченным, сияющим, живым человеком. А домой, уж извините, возвращался лишь его уставший двойник.

Я резко потушила экран, словно могла стереть увиденное и отложила телефон. В горле встал ком. Все романтичное настроение как рукой сняло. Недавние слова о «деловых договоренностях» и «ответственности» зазвучали по-новому, горько и язвительно. Да, у него была важная работа. И, видимо, очень приятные рабочие моменты.

Вскоре послышался звук ключа в замке. Он вернулся. Я не повернулась, делая вид, что полностью поглощена мытьем чашки в раковине.

— Всем привет, — его басистый голос донесся из прихожей. Обычный. Усталый. Впрочем, как обычно.

Он прошел на кухню, потрепал Алису по волосам, подошел ко мне и, как всегда, поцеловал в щеку. Мимо. Быстро. Движение, отточенное годами до автоматизма.

— Как день? — спросил он, открывая холодильник.

— Нормально, — ответила я, глядя в окно на темнеющее небо. — А у тебя? Презентация прошла успешно?

— Да, неплохо. Виктория молодцом, блестяще представила наши общие наработки.

«Виктория» — внутри себя произнесла это имя, коверкая и гримасничая словно ребенок.

— Мам, а можно я поиграю на твоем телефоне? — спросила Алиса, разрывая тягостную тишину.

— Конечно, солнышко, — мой голос прозвучал неестественно высоко. Я встала, чтобы налить себе воды, но руки слегка дрожали.

— Я очень за вас рада, — отчеканила я каждое слово, вкладывая в свой тон весь яд, который имею по этому делу.Ну же! Спроси меня? Ведь ты же слышишь, что что-то не так?

Он кивнул, уже уткнувшись в экран телефона, и вышел из кухни, что-то бормоча о срочном письме.

А я осталась стоять у раковины. Класс… Напрямую если подойду и начну предъявлять, буду же как дура?«Извини, дорогой, но так улыбаться ты должен только для меня?»Бред. Или, может:«Эй, милый, а ты там со своей крашенной дизайнершей не изменяешь мне?».Всё это выглядело чересчур.

Но мои размышления были нарушены Алисой.

— Мама, мама… — Алиса бежала ко мне с широко распахнутыми глазами. — Там бабушка звонит, говолит, что Полина в ментовке. Зовет тебя к телефону.

Это что, шутка такая? Какая ещё ментовка?

Словно находясь в каком-то сне беру телефон, откуда на меня из динамиков сразу льется истеричный поток ругательств.

— Совсем с ума посходили, трубку не берете! Бедная девочка там совсем одна! Довели ребенка! — Свекровь была импульсивной, эмоциональной, часто паникующей на ровном месте женщиной. Но на сей раз мне не показалось беспочвенной её истерика, которая уже начинала потихоньку передаваться мне.

— Клара Павловна, добрый день. Расскажите, пожалуйста, спокойно, что случилось?

Но эта женщина и не думала успокаиваться.

— Что случилось? Что случилось? Я тебе расскажу, что случилось! Дочь твоя где, а? Я тебя спрашиваю, где Полиночка? Совсем в свои бизнесы заигрались, ребенка забросили! Она в ментовке, её за какое-то хулиганство приняли! Дозвониться до вас не может! Один недоступен, вторая все время занята! Вот зачем вам дорогущие телефоны, если вы по ним даже не говорите?

— Погодите, как это в ментовке? Она пошла к подруге, проект делать.

— Ага, щас! В ментовке! Я к ней уже приехала, но мне не отдают! Говорят, только официальные опекуны или родители могут забрать! Живо езжайте сюда!

— Хорошо, хорошо, скажите адрес!

— Наумовская двадцать четыре. Всё, срочно вас жду!

С этими словами она бросила трубку.

Моя полина в полиции, в участковом пункте. За хулиганство. Моя Полина? Девочка, которая вечно молчит и в тетрадях пишет грустные стихи? В полиции?

Только тонкий напуганный голос Алисы, которая стояла рядом и наверняка все слышала, вывел меня из ступора.

— Мама, а что такое ментовка?

Но я не стала ей отвечать, ведь нужно срочно торопиться!

— Андрей, — громко крикнула на весь дом — собирайся скорее, нам срочно нужно в полицию.

Глава 7

Испытание

Мы летим на машине в участок как на пожар, хотя, казалось бы, что еще может случиться? Мама не даст Полину в обиду, она в ней души не чает.

Элина отвернулась к окну. Не разговаривает со мной, не смотрит на меня, даже за руку не держит, как раньше. А у самой руки трясутся, дышит неровно. Ни слова не сказала с тех пор, как мы, отдав все необходимые указания Екатерине, полетели вызволять дочку.

Я понимаю, что ей страшно, непонятно, но какого хрена она молчит, а?

Ну давай, Серебров, предъяви жене в стрессовой ситуации за то, что она молчит. Гениально.

А может, я не хочу, чтобы она молчала? Может, мне нужно, чтобы она сейчас выплеснула все на меня? Потому что лучше на меня, чем на дочь, которая и так варится в хрен знает каких эмоциях.

Только собрался с мыслями что-то сказать, она, словно читая их, поворачивается ко мне.

Бляха. Вроде помнил об этом, но не связал в голове последствия.

— Я не готова слушать от неё нравоучения, — Элина проговорила это почти сквозь зубы. И мне сейчас очень сложно понять, про что эта злость и зажатость. В какой момент она сдетонирует?

— Не будет нравоучений. Ты, главное, на дочь не срывайся. Попробуй сейчас выдохнуть.

Её глаза зло сузились, но говорить она ничего не стала. Надеюсь, прислушается к голосу разума.

Когда мы подошли к участку, на пороге уже слышался визг.

— Она вам что, преступница⁈ Выпустите немедленно, она же несовершеннолетняя! Не имеете права её удерживать!

— Женщина, успокойтесь. Вы, даже если и бабушка, то никак не опекун, ребенка отдать не могу, — явно утомленный дежурный продолжал работать с бумагами, пока над его душой махала руками и причитала мать. — А будете устраивать шум и беспорядок, то я вас к вашей же внучке и посажу.

— Да как вы смеете? Вы знаете, кто мой сын? — Да, она обожает козырять статусами, хоть никаких статусов у нее и нет.

— Нет, но очень жду знакомства. А вот и они.

Мы вошли с Элиной. Я искал глазами дочь, которая, к моему удивлению, сидела не за решеткой, а преспокойно устроилась на стульчике у стеночки. Как всегда, натянула капюшон черной толстовки так, что лица почти не видно.

Но что-то меня смутило в этой комнате. Вернее, кто-то.

Помимо двух пар глаз — дежурного и матери, — на нас уставилась еще одна пара. Они принадлежали женщине в сером, видавшем виды строгом костюме. Взгляд из-под толстых линз очков не сулил ничего хорошего.

— Добрый день. Мы по вопросу Полины Серебровой. Я отец. Это мать, — указал я жестом на Элину.

— Добрый, добрый. Присаживайтесь.

Элина села к Поле и хотела было обнять ее, но та взбрыкнула, отчего Элина рвано вздохнула, готовая сорваться на рыдание.

Я присел на рядом стоящий стул. Пожал руку.

— Итак, ваша дочь, Полина Андреевна Сереброва, была поймана с поличным на краже в торговом центре. Оказала сопротивление охране. Отказалась подписывать составленный акт. Оклеветала сотрудников магазина, назвав, цитирую: «ебнутой монашкой». Наврала правоохранительным органам при попытке установить личность. У нас есть записи с камер видеонаблюдения, показания свидетелей и акт от представителей магазина. Также при девушке не было обнаружено документа, удостоверяющего личность. Что ж так плохо дочь воспитываете?

Ощущение, что даже лысина у меня запотела. Бросив рассерженный взгляд на Полину, которой, походу, вообще было пофиг на происходящее, я усиленно думал, как нам из этого выкручиваться.

— Будем воспитывать строже, — сказал я, повысив голос, чтобы Полина хорошенько услышала и поняла, во что вляпалась. — Какое наказание по закону нам грозит, товарищ майор?

— Ну, — лениво начал майор. — Девушке уже есть четырнадцать лет, но кража по факту не состоялась, при этом кража мелкая, до тысячи рублей.

Рука-лицо. Ну что ей могло понадобиться? Чего у нее нет такого, что захотелось украсть?

— А можно узнать, что она украла?

Лицо полицейского приобрело более живой вид, на лице появилась едкая улыбочка.

— Презервативы и Киндер.

Всё! Я в осадке!

— Ну, дочь! — Элина чуть не плачет! Щеки горят от стыда, могу ее понять.

— Ой, господи! Горе-родители! Совсем ребенка запустили, как сорняк. Она и растет, как придется! Небось еще и это… Ой, плохо, корвалол нужен! Я же говорила, что все эти ваши бизнесы — не дело? Женщина должна дома быть! С детьми! — Мать громко высказывала все в сторону Элины.

— Мама, перестань! И без тебя тошно… Так, так. Давайте все выдохнем. Мама, будешь стенать — выйдешь отсюда, — рычу я, пытаясь прекратить ее вздохи. — Так что с наказанием?

— Ну что, что. Ставим на учет. С представителем по делам несовершеннолетних уже пообщались. Дальше суд решать будет, если администрация ТЦ напишет заявление о краже. Будем пристально наблюдать, на случай, если ваш ребенок еще раз захочет… развлечься, — гаденькая улыбка так бесит, что хочется стереть ее с его лица. Сильнее. Аж кулаки чешутся. — И еще момент. Ваша дочь самостоятельно позвонила в службу опеки.

— В смысле?

В этот момент женщина строгого вида, до этого не издававшая ни звука, словно ее и не было в помещении, поднялась и подошла к столу дежурного.

— К нам поступило обращение от вашей дочери о том, что она попала в полицию. Что родители ее не хотят забирать, и она не нужна в семье. Подвергается эмоциональному прессингу. Обстановка в семье неблагополучная.

Ой бля… Ну, Полина!

Тем временем представитель опеки продолжала:

— Мы вынуждены были приехать для проведения обследования по данному делу. Моя задача — зафиксировать факты и результаты наблюдения за вашей семьей. С Полиной мы уже поговорили.

— А вы, собственно, кто? — голос подала Элина. Ее явно «вспенивает» не меньше, чем меня.

Женщина достала удостоверение.

— Звонарева Элеонора Марковна, специалист органов опеки и попечительства вашего района. Мы получили информацию от вашей дочери, а также из органов внутренних дел.

Я ошеломлен. Нет. Я, блядь, в шоке. Какой-то кошмарный сон. Сюр.

Стараюсь сохранить невозмутимый вид.

— Так. И что теперь? Как нам дочь забрать? Нам штраф положен или что?

— Штраф будет, если напишут заявление о краже. Но привод мы зафиксировали. Дело в подразделение по делам несовершеннолетних подали. Протокол доставления составили, личный досмотр провели. Остальное вам специалист из опеки расскажет. Приедет следователь по делу — проведет допрос. Мне с вас только подписи в протоколе, журнале, документы, подтверждающие личность, и свободны.

Я выразительно смотрю на специалистку в ожидании, что она расскажет что-то шокирующее. Но вперед выступает Элина.

— Правильно ли я поняла, что вы говорили с моим несовершеннолетним ребенком без присутствия родителей и без нашего ведома? — Видно, как жена нервничает, как на виске бьется вена, а лицо красное.

— Во-первых, я уведомила вашу бабушку. Во-вторых, ваше участие при разговоре с ребенком — это ваше право, а не обязанность. В-третьих, я по профессии педагог-психолог. Этого мне более чем достаточно для проведения беседы, — женщина говорила сухо, профессионально, без единой эмоции на лице. — Дело все равно возбудят, хотите вы этого или нет. Инспектор ПДН подключился. На учет поставим. Но самое главное — теперь мы будем приходить к вам, проверять условия жизни ваших детей. Также понадобятся характеристики из садов и школ.

Больше с нами не разговаривали. Да и бесполезно. Люди системы — такие же заложники бюрократии. Стучать в человечность бессмысленно.

Дочь с нами говорить отказывалась. Мы так и сидели вчетвером у кабинетов. Выгнать мать из участка было невозможно. Она уперлась рогом.

Спустя часа два ожидания приехал следователь и,

Допрос — как вишенка на торте унижения, состоящего из бесконечных разговоров, досмотров, вопросов и бумаг, — прошел минут за пятнадцать. Полину особо не расспрашивали. Женщина из опеки присутствовала. Благо, мне не приходилось ни на что отвечать, да и Полина держалась молодцом, говорила спокойно и ровно. На нас не оглядывалась — хороший знак. А вот то, что дамочка из опеки что-то неустанно вписывала в заметки на телефоне, меня совсем не радовало.

Единственный, кому это все было тяжело переваривать, — Элина. Она неровно дышала, беспрестанно вытирала подступающие слезы. Для нее, успешной на всех фронтах женщины, было сложно принять эту ситуацию.

Наш позор закончился, и мы прошли к машине. Надо было закинуть маму домой.

Неловкое молчание в машине. Воздух — как желе, густой. Каждый хотел высказаться, но не позволял себе лишнего телодвижения. Терпели.

Наконец мы приехали к дому матери. Она, поджав губы, смотрела на меня долго и строго, лишь изредка переводя взгляд на Элину и Полину.

— Нда, приключение вы себе нажили. Не справляетесь.

— Недоразумение, разрулим.

— Нет, сын, — она перебила меня резко и уже готовилась вынести вердикт. — Не справляетесь. Ты подумал, что сейчас с остальными детьми будет? Вам нужна помощь. Я сегодня соберу необходимое и перееду к вам.

— Тормози, мам. Не надо. Сами, — моя мама и жена терпят друг друга. Иногда улыбаются. Но жить под одной крышей? Не-е-ет…

— Ты посмотри! Жена в истерике у тебя! Она себя сейчас сыну должна отдавать, а не бизнесам. Вот кто виноват, что Поленьке внимания не достает? А ведь период такой сложный! Всё! Точка! Переезд.

— Завтра об этом поговорим. Пока, — поцеловав в щеку, проводил ее до подъезда.

Когда дверь захлопнулась за ее спиной, мне резко стало легче.

Сев обратно в машину, вижу, что мои девочки дружно дремлют. Я спокойно выдыхаю. На сегодня испытание пройдено.

Глава 8

Ресурс иссяк

Утро. Я отменила все встречи в студии, отменила школу для Полины. Сегодня нам предстоит тяжелый день — продираться через тернии, выяснять отношения и бегать по инстанциям. Да мне такое в самом кошмарном сне не могло присниться!

Полина сидит нахохлившись перед миской хлопьев с молоком, медленно водя ложкой по кругу, но не ест.

— Полина, — сажусь напротив дочери, стараясь заглянуть ей в глаза. — Давай поговорим?

— А есть о чем? — ее голос плоский, без эмоций.

— Ну, может, ты хочешь что-то обсудить? Рассказать?

— Нет.

Лицо непроницаемое. В такие моменты она вылитый отец. Вот так просто — «нет». Ребенок заперся, и я, если честно, понятия не имею, что с этим делать.

— Окей, не хочешь говорить — послушай, — слова подбираются тяжело. — Я понимаю, что ты у меня умная девочка. И все мы иногда ошибаемся. Я хочу, чтобы ты знала: я и папа тебя очень любим. Несмотря ни на что. Ты наша дочь, и я всегда готова тебя выслушать и поддержать…

— Ты ошибаешься, — она прерывает мой монолог резко. Глаза наполняются слезами. — Вы меня не любите! Вам вообще нет до меня дела!

— Полина, как ты можешь так говорить?..

— А как еще? — она резко встает, опрокидывая стул. — Вы только и делаете, что работаете! Папа вечно на своих кухнях, а ты — в своем салоне! Алису водите на утренники, Артему помогаете с уроками, Егорку нянчите! А я что? Я вам не нужна! Я вообще есть для вас?

— Это неправда! — пытаюсь я возразить, но она не слушает.

— Вчера ты даже не заметили, что я ушла! А когда вы меня заметили? Только в полиции! Потому что я опозорила вашу идеальную семью! Вам бы просто сделать вид, что ничего не случилось, и забыть!

— Мы волновались! Я не спала всю ночь!

— Да? А папа спал! — выкрикивает она. — И ты бы тоже спала, если бы не этот скандал! Вам важно только то, что про вас подумают другие! А что я чувствую — всем плевать!

Ее слова бьют точно в цель. В этом есть доля правды — болезненной, неприятной правды, которую я сама старалась не замечать. Мне действительно вжано, что подумают другие, я действительно переживаю о нашем статусе. Но она перегибает, сгущает краски, не желая видеть ничего, кроме своей боли.

В этот момент раздается резкий, настойчивый звонок в дверь. Сердце замирает. Обмениваюсь с дочерью встречным взглядом — в ее глазах тот же вопрос. Подхожу к двери, смотрю в глазок. И замираю.

На пороге — свекровь. И не с пустыми руками — рядом стоит средних размеров чемодан.

Открываю. Клара Павловна с порога заявляет:

— Еле добралась до вас! На самом раннем автобусе прикатила, между прочим! Я предупреждала, все переезжаю к вам на время. Пока вы тут со своими делами разбираетесь, с детьми надо заниматься. Я поживу с вами. Помогу.

У меня подкашиваются ноги. Это кошмар наяву.

— Клара Павловна, сейчас не самое подходящее время… У нас сегодня…

— Какая разница, когда? — она переступает порог без приглашения. — Ребенок на учете в полиции! А ты на работу собиралась! Безобразие!

Я лихорадочно достаю телефон, набираю Андрею. Он сбрасывает. Еще раз — снова сброс. Отправляю сообщение: «СРОЧНО ПЕРЕЗВОНИ! ТВОЯ МАТЬ ПРИЕХАЛА С ЧЕМОДАНОМ!». В ответ — тишина.

— Мама, — пытаюсь взять себя в руки, — нам сегодня нужно к психологу, потом к инспектору ПДН со справками… Мы не можем…

— Идите! — машет рукой свекровь. — А я тут приберусь, обед приготовлю. И с Егоркой посижу. Вы же все равно няню наняли, пусть отдыхает сегодня, деньги сэкономим.

В ее тоне — непоколебимая уверенность. Спорить бесполезно, времени нет.

— Хорошо, — сдаюсь я. — Оставайтесь. Катя, няня, должна быть к одиннадцати, она знает расписание детей. Егор ещё спит в кроватке. Мы… мы поехали.

* * *

В машине царит гробовое молчание. Полина уткнулась в телефон, я пытаюсь собраться с мыслями. Первый визит — к детскому психологу, к которому нас направили из опеки.

В приемной пахнет кофе и спокойствием, которое мне сейчас недоступно. Пока Полина за дверью кабинета, я пытаюсь урегулировать вопросы в студии через телефон. Голос у меня напряженный, я срываюсь на администратора, потом извиняюсь. Просматриваю уведомления в мессенджере — ни одного сообщения от Андрея. Ни одного! Я набираю его номер в пятый раз. Опять идет на гудки, а потом сбрасывается. В ярости я чуть не швыряю телефон в стену.

Проходит почти час. Дверь наконец открывается. Психолог, женщина лет сорока с мягким, но внимательным взглядом,

— Расскажите, как вы сами оцениваете ситуацию? — начинает она.

— Ситуация, конечно, неприятная, — начинаю я ровным голосом. — Но, я уверена, мы ее разрешим. Полина — умный ребенок, просто сейчас сложный возраст. Мы, конечно, много работаем, но стараемся уделять детям внимание…

Но женщина смотрит на меня так, словно в глазах у нее встроен рентген.

— А как вы? — мягко перебивает она.

— Я? Со мной все в порядке. Я справляюсь.

Она ненадолго замолкает, давая тишине сделать свою работу.

— Знаете, Полина много говорила не столько о воровстве, сколько об одиночестве. О том, что чувствует себя невидимой. Что ее папа живет на работе, а мама… мама, по ее словам, «как робот, который никогда не ломается».

От этих слов во мне что-то обрывается. Комок подкатывает к горлу. Я отчаянно глотаю его, отводя взгляд.

— Я… я просто делаю то, что должна, — мой голос вдруг срывается и становится тише. — Если я сломаюсь, все рухнет. Бизнес, дети, дом…

— А кто позволяет себе позволить это вам? — спрашивает она еще тише.

И этот простой вопрос становится последним метким ударом, от которого мой крепкий фасад крошится кирпич за кирпичом. Наверное, не такой уж и крепкий. Я отворачиваюсь к окну, но предательская слеза уже катится по щеке. Я смахиваю ее с яростью, злясь на свою слабость.

— Простите.

— Не за что просить прощения. Выдерживать такое напряжение — нечеловечески трудно.

Мы еще несколько минут говорим, и каждая ее фраза, лишенная осуждения, заставляет какую-то часть моей брони трескаться и осыпаться.

— Мне кажется, корень проблемы не только в Полине. Она — симптом системной семейной усталости. Я настоятельно рекомендую вам вдвоем с мужем прийти на парный сеанс. И вам лично тоже нужна регулярная поддержка. Видно, что вы берете на себя неподъемный груз. Так нельзя. Рано или поздно ресурс иссякнет.

«Ресурс иссякнет». Эти слова звучат как приговор. Она права. Я уже иссякаю. Я киваю, не в силах говорить, и выхожу из кабинета.

* * *

Следующая остановка — инспекция по делам несовершеннолетних. Мы сидим в сером кабинете, заполняя бесконечные бумаги. Воздух спертый, пахнет пылью и тоской. Полина, нахохлившись, уткнулась в телефон, а я с трудом могу сосредоточиться на анкете.

И тут зазвонил мой телефон. Няня, Катя. Обычно спокойная и жизнерадостная, сейчас она рыдала в трубку так, что я с трудом разбирала слова.

— Элина, вы меня, конечно, извините, но… я… я так не могу…

— Катя, что случилось? Успокойся, дыши глубже.

— Ваша… ваша свекровь… — всхлипывала она. — Она меня выгнала! Сказала, чтобы я убиралась и больше не смела приходить! Обозвала меня… шлюхой! Сказала, что я «подливаю масло в огонь» и кручу роман с Андреем Геннадьевичем!

У меня похолодело внутри. Комната на миг поплыла перед глазами.

— Она набросилась на меня из-за продуктов! — продолжала Катя, захлебываясь слезами. — Я купила Егору йогурт и яблочное пюре, пока мы гуляли… а она начала кричать, что я транжирю ваши деньги, что я специально его неправильно кормлю! И как он одет! Что он замерзнет! Он был в комбинезоне, на улице плюс десять!

Истерика, которую я так тщательно сдерживала, с новой силой подкатила к горлу. Меня трясло от ярости и бессилия. Я чувствовала, как по щекам текут слезы, и тут же смахивала их тыльной стороной ладони.

— Катя… — мой голос дрожал. — Иди домой. Успокойся. Я во всем разберусь. За сегодняшний день я тебе оплачу вдвойне. Прости, ради бога.

Я положила трубку, закрыла глаза и сделала несколько глубоких, судорожных вдохов, пытаясь проглотить этот новый ком отчаяния.

— Мам, ты чего? — тихо спросила Полина, впервые за сегодня глядя на меня не с вызовом, а с неподдельной тревогой.

— Ничего, солнышко, все нормально, — выдохнула я, с силой сжимая ручку в пальцах. — Просто… рабочий момент.

Но ничего нормального не было. Мой тыл, последний оплот хоть какого-то порядка, был разрушен. Я дописала последнюю строчку в анкете и оставалось только ждать, но нас принимают быстро. Я молча протягиваю справку и анкету. Инспектор, женщина с усталым лицом, бегло просматривает ее.

— Психолог отмечает высокий уровень тревожности и чувство покинутости у ребенка. Рекомендует семейную терапию. Это к вам, родителям, вопрос, — говорит она, глядя на меня поверх очков.

Такие спокойно произнесенные слова, но ощущаются как пощечина. Я просто киваю. У меня нет сил даже на этот разговор. Конечно, они все правы.

* * *

Следующая остановка — школа Артема. Подъезжаем как раз к окончанию уроков. Его классный руководитель, Людмила Сергеевна, увидев меня, делает многообещающий жест.

— Элина Генриховна, как раз вас поджидаю. Артем сегодня за домашнюю работу по математике получил «два». Совершенно не был готов. Вы дома не проверяете, как он учится? У вас, конечно, свои дела, но ребенок запущен.

Ещё «удар». Она говорит это громко, на глазах у других родителей. Артем стоит рядом, потупившись, ярко-красный. Я чувствую, как жжет щеки. Еще один провал. Еще одно публичное доказательство, что я не справляюсь.

— Спасибо, я поговорю с сыном дома, — выдавливаю я и забираю сына.

* * *

Финальный аккорд — садик Алисы. Воспитательница встречает нас с выражением лица, которое я уже научилась узнавать. Что-то и тут случилось.

— Элина Генриховна, Алиса сегодня подралась с девочкой из группы. Из-за игрушки. У той царапина. Мы, конечно, все уладили, но поговорите с дочкой, пожалуйста.

Алиса, увидев меня, бросается обниматься, сияя. Она даже не понимает тяжести всех этих событий. А я смотрю на нее, на Артема, на Полину, которая стоит поодаль, и чувствую, как во мне не осталось ничего.

Ресурс иссяк. Окончательно и бесповоротно.

Мы садимся в машину. Я не завожу мотор, просто сижу, уставившись в одну точку. Сложила руки на руле и просто положила на них голову. Дети притихли, чувствуя грозовое напряжение.

— Все, — тихо говорю я. — На сегодня все. Поехали домой.

Домой, где ждет свекровь. Где нет мужа. Где меня ждет очередная битва, на которую у меня больше нет сил.

Я завожу машину. В глазах — пустота. Я просто робот, который выполняет последнюю заложенную программу: доставить детей по указанному адресу. А что будет дальше — понятия не имею.

Глава 9

Скорая помощь

Дурдом продолжается, и я от него успешно сбегаю.

Сегодня у меня больше энергии. Я отвезла Егора Кате — благо, она, милая, согласилась вернуться после вчерашнего кошмара. Развезла детей по школам и, забив болт на причитания Клары Павловны, уехала на работу.

Да. В салоне хорошо. У меня горят глаза

День спокойный, настроение рабочее. Но чего-то не хватает. Ах да. Ощущения безопасности. Оно покинуло меня дома, а сюда я сбежала от свекрови, которая за пару дней «наведения порядков» заставила меня усомниться, была ли я вообще хозяйкой в собственном доме.

И все же, несмотря на кипящую сегодня энергию, усталость прошлых дней четко отразилась на моем внешнем виде. Об этом недвусмысленно намекают и зеркало, и мои мастера, с которыми я проводила планерку, и даже бухгалтер, заехавшая подать документы и заодно сделать маникюр.

Собираясь за детьми и домой, я мысленно себя настраивала… на что, сама не знала. Состояние достаточно биполярное. То я готова воевать за территорию с мужем и свекровью, то мечтаю откинуть все и посвятить себя только детям.

Остатки ресурса слишком ценны, чтобы не отдать их им.

А еще была одна навязчивая, заманчивая мысль. На душевном подъеме так хотелось порадовать мужа. Приехать без приглашения, как раньше, пообедать вместе, поцеловать… Может, угнать его домой по-тихому, будто мы не сами себе хозяева на работе? А может, запереться в его кабинете и…

Витая в этих облаках, я спускалась со второго этажа студии, где расположены дополнительные помещения и несколько рабочих столов. Не рассчитав шаг, оступилась и чуть не полетела вниз. Но крепкие мужские руки вовремя подхватили меня, не дав феерично шлепнуться на лестницу.

Незнакомец интеллигентной внешности, в очках, светлом кардигане поверх рубашки и современных джинсах, крепко держал меня за талию и очень внимательно смотрел в глаза.

Сердце неистово забилось. Так непривычно и странно — ощущать кого-то из мужчин так близко. Паника и неловкость заставили кровь прилить к щекам.

— Простите! Я не смотрела куда иду! — попыталась я вырваться, но он мягко, но уверенно помог мне встать на ноги, не отпуская сразу.

— Ничего страшного, — его голос был спокойным и приятным. — Главное, что не ушиблись. Вы Элина, владелица студии? Я Марк, записывался на консультацию по проблемам стоп. Кажется, немного рано пришел.

Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. И в этот момент я поймала себя на мысли, что это первый искренний, спокойный и доброжелательный взгляд, направленный на меня за последние… сколько уже дней? Неделю? Месяц?

И это было одновременно и приятно, и пугающе.

— Да, я Элина, — ответила я, наконец отступив на шаг и поправив блузку. — Проходите, пожалуйста, в зону ожидания, мастер скоро подойдет, а администратор предложит вам напиток.

— Это, конечно прекрасно, но я бы хотел пообщаться с вами. Найдется у вас время?

— Тогда предлагаю пройти в мой кабинет.

Он кивнул, и мы пошли по коридору. Я чувствовала его спокойное присутствие за спиной — не давящее, но заметное.

— Впечатляющее место вы создали, — раздался его голос, пока я наливала воду. — Здесь особая атмосфера. Чувствуется, что это не просто бизнес.

Его слова снова попали в самую точку.

— Спасибо, — я села за стол. — Вы хотели обсудить…

— Меня зовут Марк, — мягко перебил он, снова представляясь. — И, если честно, я уже прочитал журнал с вашим интервью. Вдохновился и принял решение, во что бы то ни стало познакомиться с вами. Мне стало интересно, что движет человеком, который вкладывает в дело не только деньги, но и сердце.

Я замерла, удивленная таким поворотом. После бесконечных разговоров о проблемах, детях и отношениях его вопрос прозвучал как глоток свежего воздуха.

— Движет… — задумалась я. — Желание создать пространство, где люди могут позволить себе быть собой. Где мастер — это художник, а клиент — желанный гость, а не «источник дохода».

Мы проговорили очень долго. О философии бизнеса, о балансе между жесткостью и эмпатией, о том, как не растерять себя в погоне за прибылью. Даже пришлось перенести визит к подологу, так мы были увлечены беседой. И в какой-то момент он снова посмотрел на меня поверх очков.

— Знаете, а ведь по вам видно, как сильно вы горите своим делом. Но также видно, что пламя требует много топлива. Вы сами не забываете подзаряжаться?

Этот простой вопрос застал меня врасплох. Я смотрела на него, и вдруг все притворство, вся броня, за которой я пряталась, растворились.

— Если честно… нет, — тихо призналась я. — Не забываю. Просто… иногда не успеваю. Семья, дети, дом…

— Самые сильные костры часто горят, обжигая сами себя, — сказал он, и в его взгляде не было ни капли осуждения. — Позвольте тогда дать вам совет не как психолог, а как человек. Сегодня, когда заберете детей, попробуйте не решать их проблемы. Просто побудьте с ними. Без телефона, без списков дел. Иногда это заряжает лучше любых медитаций.

Он встал, оставив на столе свою визитку.

— Спасибо за беседу. И помните: чтобы вдохновлять других, нужно сначала не исчерпать себя до дна. Если захотите продолжить разговор — всегда к вашим услугам.

Марк вышел, а я осталась сидеть, держа в руках его визитку. Голубая, матовая с белым тиснением. Очень лаконичная и стильная. На лицевой стороне «Марк Красов. Психолог. Ваша скорая помощь в трудную минуту». На обратной стороне контакты, сайты, qr код.

Я прокручивала его слова в тишине, наедине с собой.

Впервые за долгое время разговор не был о проблемах. Он был о чем-то светлом, о том, что когда-то зажигало меня. И в этом было странное облегчение. Это очаровывало.

Я перевела взгляд на окно, за которым уже спускались сумерки. Пора было за детьми. И впервые за многие дни мысль о возвращении домой не вызывала чувства тяжести. Может быть, сегодня вечером мы и правда просто посидим вместе. Без войн и выяснений отношений.

Глава 10

Так себе долг

Круговорот дел захлестнул меня с новой силой. И я правда хотел бы побыть сейчас с семьей, разрулить. С дочерью поговорить. Элину обнять…

Боже, по ощущениям, я не говорил нормально со старшенькой пару лет. Осознание такое больно ранит.

Мама тоже не доставляет радости. Элина от неё в тихом ужасе. А мне и это разрулить некогда.

Но ведь правда? Кто, если не любимая бабушка поможет с внуками, если родители

Добивает картинку Виктория. Она проявляет ко мне повышенный интерес. Это чувствуется во взглядах, касаний невзначай, тоне её голоса. И, как любой нормальный мужик, я все вижу и реагирую. Но я же не мудак?

Вот опять, зашла ко мне в мастерскую показывая очередную задумку для подрядчика с крупным контрактом.

— Смотри, Андрей. Если здесь добавим вставку из эпоксидной смолы под изумрудный оттенок, то это дерево заиграет роскошью и лоском. — Она разложила распечатки дизайна на столе передо мной, наклонилась красиво отклячив шикарную задницу.

— Ну да. Что-то есть. Вика, а у тебя никого нет?

— В каком смысле? — Она начала наматывать прядь на палец, аки невинная школьница. Это ей не шло.

— Муж, парень, жених может быть?

— А, не. Мне очень нравится один мужчина, но он, увы, недоступен. — С наигранным предыханием. — Если б он как то намекнул, что все возможно…

— Бывает так. Не все, что мы хотим исполняется. К тому же, вокруг полно мужчин.

— Настоящих крайне мало.

А тем временем возбуждение вдаривает в голову, и быстро закончив в мастерской я сбегаю домой, по пути заехав за букетом.

Хочется Элину. Ласковых рук, нежностей, поцелуев. Хочется чувствовать тепло и нежность её тела, касаться…

Дом встретил меня неестественной, гулкой тишиной. В гостиной сидела Элина, перебирая какие-то бумаги. Она подняла на меня взгляд — потухший, задумчивый и слегка уставший.

— Привет, — сказала она без интонации.

Я протянул ей букет. Она взяла его, машинально понюхала.

— Красивые. Спасибо.

— Соскучился по тебе, — тихо сказал я, не в силах подобрать других слов. Подошел ближе, притянул ее к себе и поцеловал. Ее губы были мягкими, нежными, словно лепестки, но как у робота, словно она выполняла давно заученное движение.

— Дети на улице, мама с Егором гуляет, — прошептала она, чуть отстранившись. В ее глазах не было особых эмоций. Это было холодно. Надо растопить.

— Ммм, какой джекпот. Это шанс, пойдем в спальню? Хочу тебя, — мои губы скользнули по ее щеке. — Только ты и я. Прямо сейчас.

Она кивнула, и вроде бы радоваться, но что-то не так.

— Хорошо.

Мы прошли в нашу комнату. Я щелкнул замком. Одежда слетела на пол быстро, лишь шелестом нарушая гробовую тишину. Ее тело было знакомым до боли, но когда я прикоснулся к нему, она вздрогнула, словно от холода. Ее взгляд был устремлен куда-то поверх моего плеча, в пустоту. Она отвечала на ласки, но это были заученные, автоматические движения. Ни шепота, ни огня в глазах, ни того, что раньше заставляло нас терять голову.

Близость случилась быстро, почти механически. Два тела, выполнявшие ритуал, смысл которого давно утрачен. Когда все закончилось, она тут же отвернулась и поднялась с кровати, надевая белье и домашний костюм.

В прихожей послышался шум от детей.

— Мне нужно проверить детей, — сказала она ровным голосом, и вышла из спальни.

Я остался лежать, глядя в потолок. Мы были так близки физически и так бесконечно далеки друг от друга. Если супружеский долг теперь такой, то не надо мне его отдавать. Я не хочу его брать таким.

Выходя из спальни после неудачного акта любви, я застал картину, от которой свело скулы. Мама с Егором на руках, расхаживала по кухне и громко расставляла тарелки:

— Вот, прибралась немного, пока вы там это… отдыхали. А то у Линочки, я смотрю, руки доходят только до своих бумажек.

Элина молча разливала суп, глядя в кастрюлю с таким видом, будто надеялась в нем исчезнуть.

Ужин начался в гнетущей тишине. Полина, нахохлившись, ковыряла вилкой в тарелке. Алиса и Артем шикаличь и препирались под столом. Даже Егорка, восседая в детском стульчике для кормления, нервно озерался.

— Суп-то сегодня жидковат, — вздохнула мама. — И лавровый листок забыли. Ты же это не любишь, Андрюша.

— Мне нормально, — я специально сделал глоток супа. — Вполне вкусный суп.

Мама на секунду замолчала, оценивая мой ответ, но быстро нашлась:

— Это ты из вежливости. Линочка, ты бы хоть соль на стол поставила. Хозяйка должна следить.

— О! Зато Вы у нас, Клара Павловна, свет в оконце! Что бы мы делали? А между прочим много соли — вредно для организма!

Элина потянулась за солонкой и поставила ее с гулким стуком об стол. Рука у нее дрожала.

— Мам, хватит, — сказал я тверже. — Элина прекрасно справляется. И соль кому нужно, каждый сам себе достанет или попросит.

Наступила пауза. Мама смотрела на меня с удивлением и обидой. Внутри у меня все сжималось — с одной стороны, я знал, что она хочет как лучше, с другой — видел, как ее слова ранят Элину.

— Что значит «хватит»? — обиделась мама. — У детей уроки не сделаны, по дому бардак… И главное — внимание ребенку не уделяется! Полинка, кушай лучше, а то как тростинка.

Полина резко отодвинула тарелку.

— Я пошла.

— Полина, сядь, — на этот раз мой голос прозвучал увереннее. — Мы все устали. Давай просто поужинаем вместе, как семья.

— Это семья? — фыркнула она и вышла из кухни.

Жена молча встала и пошла за Полиной.

— Элина, куда ты? — возмутилась Клара Павловна. — Сидела бы лучше с мужем! Сама придет.

— Мама, — я прервал ее. — Хватит. Она идет к нашей дочери. Это правильно.

Мама смотрела на меня с таким разочарованием, что у меня заныло под ложечкой. «Предатель», — словно говорил ее взгляд. А где-то в глубине шевелилась мысль: «А может, она и правда просто пытается помочь?»

Через несколько минут Элина вернулась. Ее лицо было каменным.

— Она не хочет разговаривать.

Я подошел к ней и положил руку на плечо.

— Ничего. Давай просто поужинаем.

Мама молча встала и начала убирать со стола, демонстративно гремя тарелками. А я задавался вопросом о меньшем и большем зле для жизни своей семьи.

Глава 11

Зыбучие пески

Целый день что-то шло не так. Сначала позвонили из «Стил-Групп» — готовы были подписать договор на три кухни для своего нового офиса, а сегодня ни с того ни с сего отказались. Менеджер что-то мямлил про «пересмотр бюджета», но я-то знал этот тон. Вежливая отговорка.

Потом пришло письмо от старых клиентов, Семеновых. Заказывали у нас кухню пять лет назад, хотели теперь для загородного дома. Внезапно — «передумали, спасибо». Уже второй срыв за неделю. Неспроста. Чувствовалось, как почва уходит из-под ног, и это раздражало куда больше, чем сами финансовые потери. Я привык, что все под контролем и работает без дополнительных усилий.

Дверь

— Андрей, есть минутка? Есть новости, которые поднимут вам настроение.

Она вошла, плавно обойдя стол, и встала рядом, так что я почувствовал легкий шлейф ее парфюма. Навязчивый, цветочный. Элина пахла иначе — чем-то домашним, нежным, родным.

— Смотрите, — она положила планшет передо мной, наклонившись так, что ее волосы почти касались моей руки. А губы слишком близко к моему лицу. — «Северный ветер», крупный холдинг. Им нужна полная комплектация кухонными блоками для десяти филиалов. Десяти, Андрей! Это тот проект, о котором мы мечтали.

Проект и правда был серьезный. Контракт, который мог бы покрыть все текущие потери и вывести компанию на новый уровень. Но глядя на цифры, я чувствовал не энтузиазм, а тяжесть. Еще больше работы. Даже слишком. Это означало еще больше вечеров в офисе. Еще больше отдаления от дома.

— Вика, это отлично, но цифры нужно перепроверить, — я отодвинул планшет. — И сроки очень сжатые.

— Я знаю, — она положила руку мне на плечо. Легко, ненадолго. — Но мы справимся. Вместе. Я готова работать над этим проектом сутками. Только скажите слово.

Ее пальцы слегка сжали мою мышцу. Прикосновение было быстрым, но намеренным. Это очень заманчиво — взять и ответить на её недвусмысленные намеки и посмотреть, к чему нас это могло бы привести. И часть меня, уставшая от домашних ссор и молчаливых упреков, откликалась на это. Но…

— Хорошо, — я откинулся на спинку кресла, увеличивая дистанцию. — Подготовьте подробную смету. К понедельнику.

Ее улыбка стала еще шире.

— Будет сделано. Не сомневайтесь ни во мне, ни в нас.

Уходить не спешила. Виктория стояла, переминаясь с ноги на ногу и покусывая губы.

— Что-то ещё?

— Да. Кое-что есть. Я немного беспокоюсь. — Такой неуверенный вид, скорее наигранный, чем натуральный, точно давал понять, что я сейчас услышу какой-то подкат.

— О чем же?

— Вы так напряжены… Могу ли я вам как то помочь? Может разгрузить вас? Расслабить… Ну… Чтобы вы могли максимально сконцентрироваться на проекте.

— Спасибо, Вика. Ваша лучшая возможность помочь мне — делать хорошо свою работу. На этом все

Она вышла, оставив в воздухе запах своей уверенности и дорогих духов. А в голове эхом раздавалось её двусмысленное высказывание.

Я сидел и думал о том, что «Северный ветер» может принести не только прибыль, но и окончательный шторм в мою и без того трещащую по швам личную жизнь.

* * *

Вечером я заставил себя прийти домой пораньше. Дом встретил меня привычным хаосом. Мама что-то доказывала Элине на кухне, Алиса и Артем бегали по коридору. Я прошел мимо, к комнате Полины.

Дверь была приоткрыта. Она сидела за столом, в наушниках, уставившись в монитор. Я постучал.

— Полина, можно?

Она не обернулась. Я подошел ближе, положил руку ей на плечо. Она вздрогнула и сняла наушник, но не глядя на меня.

— Как дела? — спросил я, чувствуя себя идиотом. Ритуальный вопрос, который никого ни к чему не обязывает.

— Нормально.

— Уроки сделала?

— Да. — Буркнула недовольно дочь, не глядя на меня.

— Может, сходим куда? В кино? Или просто погуляем? Ты раньше любила гулять со мной. — я пытался поймать ее взгляд, но она упорно смотрела в экран.

— Не хочу. У меня дела.

— Какие дела? — в голосе прозвучало раздражение, которого я не сдержал.

Она, наконец, повернулась ко мне. Ее лицо было каменным.

— Учеба. Проект. Или ты хочешь, чтобы меня снова в полицию забрали, раз мне больше нечем заняться? Чего тебе надо?

Нда, такое «общение» с дочерью ни к чему не приведет. Только усугубит.

Слова про полицию ударили больнее, чем отказ клиентов. Я видел в ее глазах усталость и разочарование. Но абсолютно не понимал, чем заслужил его.

— Полина, я просто хочу поговорить.

— А я — нет. — Точка. Вердикт.

Она снова надела наушники. Разговор был окончен.

Я стоял посреди ее комнаты, чувствуя себя абсолютно чужим. Чужим в доме, который построил своими руками. Чужим для дочери, ради которой, как я себе внушал, и крутил это бизнес-колесо.

Заходя в кухню, я поймал на себе взгляд Элины. Она молча смотрела на меня, и в ее глазах я прочитал то же самое, что только что видел у Полины: «Мы теряем тебя. И ты теряешь нас».

Ощущение зыбучих песков, которые меня глубоко затягивают.

Глава 12

Армагеддон

«Ну всё не так уж и плохо, правда? Я жива, здорова. Мои дети живы и здоровы. Это пройдёт. Всё пройдёт», — примерно такие фразы я повторяю вот уже три дня в своей голове каждое утро, пока лежу с закрытыми глазами в постели.

«Я же должна себя любить», «Всё наладится, и будет хорошо» — очередной самообман? Нет, просто если я повторяю что-то такое жизнеутверждающее, мне становится сильно легче и проще воспринимать этот мир с его обстоятельствами.

Сегодня много дел, и я снова должна бороться за своих детей. Каждая мать ведь это делает, правда? Борется за свою семью, но никто этого не видит и не ценит.

А ведь утро и правда неплохое выдаётся! Егор всё ещё спит, и я даже могу тихонечко проскользнуть в туалет, сделать привычную рутину.

Да! Решено!

Никакой армагеддон не пошатнёт мою психику! Сегодня всё будет хорошо.

Накинув халат на свободную пижаму, я аккуратно выползаю в кухню-столовую, где уже суетятся Полина и Артём.

— Доброе утро, дети! Отец уже уехал?

— Да, мама, — недовольно буркнула Полина. — Только что вышел. Просил передать, что сегодня ему кто-то звонил, но из-за бубнежа Артёма я ничего не разобрала. Вы сами там как-нибудь разберитесь. Ок?

— А я что? — встрял Артём обиженным голосом. — Я повторял теорию по геометрии. Сегодня грозились к доске вызвать.

— Ладно, ладно, разберёмся.

Иду в комнату к Алисе, которая ну ни в какую не хочет просыпаться. Тормошу и зацеловываю, пока доча не начинает открывать свои глазки. Пока растормошила и помогаю одеться, слышу, как свекровь что-то выговаривает детям.

На кухне картина маслом!

Разлитое молоко, крошки. Посуда разбросана. Дети стоят, виновато потупив взгляд, пока Клара Павловна выговаривает за какое-то прегрешение, хотя я совсем не вижу, за что ругать.

— Что здесь происходит? Вы за что моих детей отчитываете?

Алиса пытается прошмыгнуть мимо своей бабушки к холодильнику.

— А ты куда? — хватает её за локоть. — Опять за колбасой для бутербродов⁉ Хватит! Я сварила геркулесовую кашу — всем садиться

— Мама, при всём уважении, Алиса завтракает в саду, старшие кашу не любят. И я не люблю. Мы такое не едим.

— А надо бы любить. Иначе никакого здоровья не будет! А не любят потому, что мою кашу не пробовали. Вот сейчас попробуют и полюбят. Ещё добавки попросят. Привыкли дрянью питаться. Андрюша поэтому тоже и не завтракает дома, потому что вкусной еды нет.

От перехода на личности меня взрывает, но при детях я рычать не решаюсь. Лучше выговаривать тет-а-тет.

И, как назло, в комнате плачет Егорка. Я должна срочно подорваться к нему.

— Дети, ешьте, что считаете нужным. Клара Павловна, мы обсудим вашу кашу позже, когда дети разъедутся по школам и садам. — Я пытаюсь сохранить свой тон более деловым и спокойным. Эмоции при детях ни к чему хорошему не приведут.

— Вы что? Да я старалась, готовила! Впозаранку встала ради вас, чтобы внучата кушали свежую кашу, были здоровы. Эля! Да они же травятся, — обводит рукой стол, морщась, — этой химией. У всех через одного гастриты и язвы!

Она шла за мной в мою комнату и продолжала причитать. Её не остановила ни прикрытая перед её носом дверь моей спальни, ни кормление сына. Ни то, что я переодевалась.

— … Чего вы добились? Дети совсем распущены. Учатся плохо. Гадость всякую едят. Бизнес она строит. Нужно больше времени дому, детям, главное, мужу уделять. Что ты за женщина? Зачем ты рожала, если на няню спихиваешь? Посмотри на дом, кругом бардак…

Каждое утверждение било точно по болевым точкам. Да, я не кайфую от темы истинной женщины, хозяйки дома. Да, у меня амбиции и стремление к самореализации. Да, я не эталонная хозяйка и много не успеваю. Я всё это знаю. И совесть от этого моя нечиста, но жить иначе не могу. Такова природа. Такова я.

А все идеалы, что транслируются извне, мне чужды. Умом я понимаю, что невозможно быть во всём успешной. Невозможно все роли вести на пятёрку. Но я пытаюсь. Каждый долбанный день я пытаюсь соединить в себе всё.

Но слышать эти предъявы — это всё равно больно.

Руки трясутся, я чувствую, как удушающие слёзы подкатывают к горлу, создавая тугой комок. Обида душит.

Звонок в дверь, как спасательный круг, и я все силы бросаю, чтобы до него доплыть.

На пороге Катя. Я впускаю её.

— А она что здесь делает? Я тебе велела не появляться в этом доме!

— Клара Павловна! Стоп! Катя — мой человек. Дом тоже мой. Дети тоже мои. Хватит, прошу вас уйти.

Недовольно цокнув языком, свекровь прошла на кухню и начала греметь утварью.

Благо, дети почувствовали всю атмосферу и поспешно ретировались. Благо, Катя сейчас устойчивее меня и может развести детей…

Закрывая дверь за детьми, оставаясь с Егором на руках, я чувствовала, как по лицу бегут слёзы. Почему я, сильная женщина, успешная бизнес-леди, мать четверых детей, сейчас всё это слушаю? Почему меня это ранит?

Я молча вошла на кухню и усадила Егора.

— Плохо выглядишь, Эля. Немудрено, что твой муж на других засматривается.

Всё.

Меня прорвало, словно плотину. Злые слова, смешанные с обидой и яростью, которые роились в моей голове, вылились в рыдания. Младший сын также заплакал, мгновенно считав весь мой настрой.

— Эля, да ты что? Уж и слова сказать нельзя. Ну поправимо же… — Резко перепугавшаяся и переменившаяся свекровь начала меня как-то неловко успокаивать. — Да научу я тебя готовить, помогу с детьми, нормально всё будет.

Но я уже не разбирала. Истерика накрыла меня словно лавина. Ни вздохнуть, ни остановиться. Никаких шансов на вменяемый ответ.

Клара Павловна торопливо, держа в руках плачущего Егора, что-то пытается мне вручить. Стакан с янтарной жидкостью. Пахнет какими-то растениями и самогонкой.

— Пей, пей. Успокоительное на травах. Очень хорошее. Мне подруга с Алтая привезла. Давай, а потом поспишь. Я приберусь и с внуком погуляю часик, пока ты отсыпаешься. Всё нормально. Пей, Эля.

Махом опрокинув жидкость, закидываю следом стакан воды. Иначе бы вообще стошнило. Ощущение, что мне налили какой-то сивухи с ароматом сена. Но то ли действительно лекарство хорошее, то ли вода подействовала, но я смогла начать успокаиваться, и мои рыдания взахлёб прекратились так же внезапно, как и начались.

— А теперь иди, полежи.

И я, как зомби, плетусь в кровать. Спорить нет сил. Лишь умом понимаю, что мы поговорим. Всё решим. Свекровь просто так заботится. Мы расставим границы.

С этими мыслями, стоило голове коснуться подушки, меня вырубает.

А просыпаюсь я от настойчивого звонка в домофон дома. Голова — чугун. Кого принесло? Сколько я проспала? Почему от меня так воняет?

Открыв двери на автомате, стою, пребывая в шоке. Передо мной представительница опеки с ещё двумя людьми.

— Элина Георгиевна, добрый день, — Звонарева Эльвира Марковна, специалист из органов опеки, с которой мы уже встречались, осмотрела меня с брезгливостью во взгляде, сморщив нос. Вторая женщина что-то сразу начала записывать. — Мы предупреждали вашего мужа о визите с целью проверки условий жизни детей.

Глава 13

Не то, чем кажется

Я не была к этому готова. Слова застревали в горле, образуя безмолвный комок отчаяния.

Как все не вовремя! От меня разило, как от пропитой алкашки, хотя я лишь приняла лекарство. Мне осталось молча кивать, наблюдая, как в протоколе складывается искаженная картина нашей жизни — непостижимо тяжело.

Мне страшно. Я прекрасно понимаю, как выглядит дом — и как выгляжу я. Даже если бы закричала: «Подождите! Это не то, чем кажется!» — вряд ли бы меня услышали. Их задача — зафиксировать «объективную» картину, а не вникать в обстоятельства.

Что видит комиссия? Женщину с опухшим сонным лицом и запахом алкоголя, беспорядок, грязь на кухне. Им, кажется, этого мало. Шквал вопросов сыплется на меня, как на допросе. Формальных, не оставляющих возможности объясниться.

— Пройдемся по безопасности, — голос Звонаревой режет слух. — Розетки без заглушек.

— Но дети знают, что нельзя туда лезть!

— Грудничок тоже «знает»? — ее взгляд буравит меня.

— Я за ним слежу! Он всегда под присмотром!

— Да? И где он сейчас?

— С бабушкой…

— А вы здесь…? — она многозначительно оглядывает меня.

— Отсыпалась после бессонной ночи.

Цокнув языком, Звонарева проходит на кухню.

— Отметьте: острые углы стола не защищены, травмоопасно. А это что?

Она указывает на переполненную раковину, проводит пальцем по столешнице. Предательская муха, только что влетевшая в окно, усаживается прямо в оставленную на столе тарелку с кашей.

— Антисанитария, — констатирует инспектор. — До паразитов недалеко.

Они

— Чем это пахнет? — внезапно спрашивает Звонарева.

Я пытаюсь принюхаться, но чувствую лишь запах пригоревшей каши.

— Свекровь варила завтрак.

— Да? И где же она?

— Свекровь или каша? Если каша — съели, — бессовестно вру я, понимая, как это звучит.

— Запишите: в холодильнике минимум продуктов, зато обнаружена бутылка с непонятной жидкостью, похожей на алкоголь.

— Это не алкоголь! — пытаюсь возразить я. — Это успокоительное на травах! Подарок свекрови…

— Ну да, конечно, «успокоительное», — скептически хмыкает она. — Не стыдно среди бела дня «успокаиваться»?

Черт. Как донести до них, что я не алкоголичка?

— Я вообще-то не пью! У нас грудное вскармливание!

После этих слов комиссия синхронно поднимает брови. Кажется, я только усугубила положение.

— У вас очень жарко, — замечает вторая женщина, семенящая за начальницей. — Вентиляция не работает? Строились с нарушениями?

— Попробуйте снять пальто, — срывается у меня.

— А вот хамить не надо!

Они проходят мимо с брезгливыми лицами. Меня корежит от бессилия, но скандалить нельзя — запишут как «невменяемую». Терплю из последних сил.

— Ванная комната… приемлемо, — диктует Звонарева, и я уже почти готова выдохнуть, когда она резко поворачивается ко мне. — А где в данный момент находятся ваши несовершеннолетние дети?

Вопрос застает врасплох, хоть и ответ мне известен.

— Старшие… в школе и саду. Поехали с няней. Младший… с бабушкой на прогулке.

— С няней? — бровь Элеоноры Марковны поползла вверх. — То есть, в момент нашего визита ни один из ваших четверых детей не находится под вашим непосредственным присмотром? И с кем именно из них мы можем пообщаться? Назовите контакты няни и бабушки.

Я замираю. Контакты Кати у меня в телефоне, но звонок ей сейчас — это подписание себе приговора. Она явно не в том состоянии, чтобы внятно общаться с опекой после утреннего скандала. А Клара Павловна… Бог знает, что она наговорит.

— Я… не помню наизусть, — неуверенно говорю я. — В телефоне…

— Не помните контактов людей, с которыми оставили своих детей? — Звонарева обменивается красноречивыми взглядами с коллегами. — Это… интересно. Отметьте, — она обращается к своей помощнице, — отсутствие прямого контакта с детьми в учебное время, невозможность предоставить координаты ответственных лиц.

В этот момент раздается щелчок открывающейся двери. На пороге — Андрей. Его взгляд мгновенно сканирует ситуацию: комиссия, мой помятый вид, гнетущая атмосфера.

— Элеонора Марковна, — кивает он, стараясь сохранить деловой тон, но я вижу, как напряглись его плечи.

— Андрей Викторович, как раз кстати. Не могли бы вы предоставить нам контакты лиц, с которыми в данный момент находятся ваши дети? Ваша супруга затрудняется это сделать.

Андрей на секунду замирает. Я вижу, как в его глазах мелькает паника, тот самый страх, который гложет и меня. Он не оправдывается, не пытается что-то выдумать. Вместо этого он молча подходит ко мне и берет мою дрожащую руку в свою. Его ладонь теплая, твердая, на момент успокаивает, но эта поддержка кажется такой хрупкой против каменных лиц комиссии.

— Контакты я предоставлю позже, — говорит он ровно. — Сейчас они не под рукой.

Звонарева смотрит на наши сплетенные пальцы, и на ее лице появляется что-то похожее на брезгливость.

— Как удобно, — произносит она сухо. — Что ж, мы составили достаточно полную картину. Нарушения налицо: условия, не отвечающие требованиям безопасности, антисанитария, оставление детей без надлежащего присмотра, — ее взгляд скользит по мне, — и, как вишенка на торте, состояние алкогольного опьянения законного представителя, явно не способного нести ответственность. Ознакомитесь с актом в установленные сроки.

Она кладет на стол несколько листов и, не прощаясь, выходит вместе со своей свитой. Дверь закрывается с тихим щелчком.

Тишина, которая воцаряется в прихожей, оглушает. Андрей все еще держит мою руку.

— Как ты? — тихо спрашивает он. — Как все это… прошло?

Его голос, полный искренней тревоги, становится последней каплей, которая переполняет чашу моего терпения. Вся ярость, весь ужас, вся унизительная беспомощность, которые я сдерживала все это время, вырываются наружу.

Я резко выдергиваю руку.

— Как прошло? — мой голос срывается на крик. — Ты серьезно спрашиваешь? Они сейчас составляют документы, чтобы забрать наших детей! Они считают меня алкашкой и ненормальной! А ты спрашиваешь, «как прошло»? Где ты был, Андрей? Где ты был все это время, пока твоя мать сводила меня с ума? Пока я одна тащила на себе все это?

Слезы душат меня, но я не могу остановиться.

— Ты приезжаешь, когда все уже кончено! Берешь за руку, как будто это что-то меняет! Это ничего не меняет! Они видели беспорядок, они видели меня… а тебя они не видели все эти месяцы, когда ты сбегал на работу, к своей дизайнерше, партнерам, куда угодно, только не домой!

Я задыхаюсь, опираясь о стену. Андрей стоит передо мной, бледный, с глазами, полными боли и злости. Но сейчас это ничего не значит — уже слишком поздно для слов, для объятий, для поддержки.

Слишком поздно, чтобы остановить ту машину, которую мы сами и запустили своим равнодушием друг к другу.

Глава 14

Топливо, которого нет

В один момент может так случиться, что в тебя больше не верят. Все, что ты делаешь, воспринимается либо как должное, либо как недостаточное. Это обижает. Бьет по самолюбию. Задевает меня как мужчину.

Для меня топливо в отношениях — это похвала. Восхищенные взгляды жены и детей. С Элиной всегда было объективно трудно их получить, а сейчас ситуация диаметрально противоположна. Что бы я ни делал — всё плохо. Это вымораживает во мне всякую любовь к дому и жене. Вот дерево такого с тобой не сделает. Но оно и не обнимет, не поцелует, не скажет, как сильно любит.

Сейчас и дома этого нет.

Мне хочется привести доводы, продавить свои аргументы. Но какой смысл? Моя женщина плачет. Она не внемлет моим словам. Бьется в истерике. Я ее такой уязвимой даже во время родов не видел.

Как она не понимает? Сейчас самое важное — выйти из этого дерьма. Вправить мозги Полинке, улучшить дела дома…

Разве я ничего не делаю? Я вот здесь, пришел, как смог. Разве я мог выгнать представителей крупного завода из Москвы? Она не понимает моих приоритетов. Эгоистично себя ведет.

Здравый голос шепчет: она ради детей, ради семьи старается. А разве я делаю не то же самое? Но если мы оба правы, значит, где-то мы также и ошибаемся вместе? Или правда у каждого своя?

— Тебе нужна помощь. Я могу тебе помочь?

— О, ты вспомнил, что ты муж и отец? — ее

— Не придумывай то, чего нет. Она тоже хочет как лучше. Что мама делает не так? Какие у тебя претензии?

Элина только открыла рот, как щелкнул замок. В дверь вкатывает коляску с Егоркой моя мать.

Сын плачет. Мама пытается его успокоить, качая коляску так, будто это аттракцион. Аж самому за него страшно стало.

— Ради бога! Не нужно его так трясти! — Элина, моментально переключившись, выхватывает сына из коляски, прижимая к себе.

— А что такое? Почему он не успокаивается? Приучили к рукам! Избаловали! А я отдуваться должна. Нет, милые мои, у меня спина больная, я тяжести не могу поднимать.

— Так может, вам пойти домой, спину полечить? — жена бросила на меня многозначительный взгляд и прошла в спальню.

Понимаю — с матерью разбираться придется самому. Благо, молчать она не умеет.

— Знаешь, сынок, твоя Эля очень капризна. Я и кашу детям приготовила, и с Егором погуляла. А ей всё не так. Дети, вон, колбасу из холодильника таскают. Это ж не еда!

Ну вот, понеслось. Остается только слушать.

— И вообще, Андрюша, я тебе давно твержу: женщина должна сидеть дома. Детьми заниматься, бытом.

— Мама, видь уже края! Я тебя предупреждаю…

— Нет, сынок, это я тебя предупреждаю. Если так пойдет дальше, вы точно разведетесь, а страдать-то дети будут! — она яростно машет кулаком, но тут же оседает на стул, хватаясь за сердце. — Ох, дай водички… Все из-за вас нервничаю, нервничаю! А вы ничерта не цените!

И как ее после этого выгнать? Как что-то выговаривать?

Тем временем из спальни выходит Элина — судя по всему, легко уложила сына. Стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает за этой картиной.

— Мама, а может, вам все-таки домой? Там и тонометр под рукой, и дети не доставляют хлопот, да и лекарства от сердца все на месте. — Слова Элины звучат язвительно, но чертовски правдиво. И, не скрою, мне бы тоже хотелось выдворить матушку, как бы сильно я ее ни любил. Так легче дышится.

— Вот еще! И бросить детей на вас, бестолковых? Дети же страдают, пока вы в крутых бизнесменов играетесь! А таблетки у меня всегда с собой, я без них никуда.

— Разумеется, всё своё ношу с собой. И самовар, и пряники, — недовольно бурчит Элина так, что слышу только я.

— Что?

— Ничего, — громче отвечает она. — Милый, могу я тебя, такого бесценного, украсть на минуточку?

Мы проходим в комнату Полины, и Элина притворяет дверь.

— Так, Серебров. С этим надо что-то решать! Твоя мать меня сегодня подставила по полной программе! Она налила мне какой-то бодяги, от которой я выглядела как алкоголичка и пахла соответствующе. На самом деле я просто ревела все утро, а она под предлогом успокоительного влила в меня какую-то настойку.

Да, запашок так себе. А я-то думал, от матери тянет.

— Она старается помочь. Просто нужно объяснить ей, как это делать правильно, чтобы помогало лично тебе. Мешает она тебе, а разгребать должен я?

— Да! Она твоя мать! Но мне не нужна ее помощь! Мне нужен ты! Отец моих детей.

— Что-то я сегодня не увидел радости и благодарности за то, что пришел пораньше тебя выручать. — Я начинал закипать.

— Погоди. Ты знал, что они придут⁈

Элина почти кричит. Руки у нее трясутся, ноздри подрагивают.

— Знал. Но время они сказали неправильное, пришли на два часа раньше. Я подзадержался. Поставщик…

— А сказать мне ты не мог? СМС написать сложно? Я уже сыта твоими встречами и поставщиками! Ты где угодно, только не дома.

— Я передал через Полину.

— Это невозможно… Ты меня не слышишь. — Хватаясь за голову и закрывая глаза, Элина сползает по стене на корточки.

Мы сидим так минут десять, наверное. Я жду, когда ее дыхание и мысли выровняются. Как и мое сердцебиение. С Элиной можно договариваться, и мы обязательно попробуем. Но вместо этого…

— Завтра нам нужно явиться в опеку, — по-деловому, устало перечисляет она. — Со всеми справками: от педиатра, психолога, учителя, воспитателя. Катя отпросилась, с твоей мамой я связываться не хочу. Одна не вывезу. Если и завтра тебя не будет…

— Я буду.

Я сказал это твердо. Я хочу дать ей эту заботу несмотря ни на что.

Она подняла на меня взгляд. В ее глазах не было надежды, лишь усталость.

— Обещаешь?

— Обещаю, — подтвердил я. — В девять утра развезем детей и пойдем по инстанциям.

Элина медленно поднялась, опираясь на стену.

— Хорошо. А пока — выведи ее отсюда. Пожалуйста. Я не могу. Я физически не могу сегодня больше выносить эту женщину. Пойми меня правильно, пожалуйста.

Я кивнул. Это было конкретное, понятное дело. То, что я могу сделать прямо сейчас.

— Ладно. Приведу в чувства и отправлю домой на такси.

— Не забудь про её таблетки, — сухо добавила она, уже поворачиваясь к двери. — И скажи, что я завтра позвоню. Чтобы обсудить… график посещения внуков. Когда у нас всё наладится.

Вернувшись на кухню, я застал мать за написанием чего-то важного на салфетке. Она даже не обратила внимание на то, что я зашел.

— Андрюша, смотри, я тут написала…

— Мам, — я мягко забрал у нее ручку. — Спасибо. Но сегодня — хватит. Собирайся, я вызываю тебе такси. Отвезу домой.

— Что⁈ Да как ты можешь так с матерью⁈ Я же помочь хочу!

— Твоя помощь сейчас делает только хуже, — сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало четко. — Искренне верю, что ты хочешь как лучше. Но получается как всегда. Элина на грани. Я — тоже. Нам нужно время, чтобы разобраться в себе. Без советов. Без критики.

Она смотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на боль и осознание.

— Я же… для вас…

— Знаю, мам. И поэтому прошу: дай нам сейчас самим справиться. Пожалуйста. Позвоню тебе завтра. Мы поговорим. А сегодня — отдыхай.

Такси приехало быстро. Проводив мать до машины, я вернулся в дом.

— Уехала, — сказал я.

— Спасибо.

Мы стояли в нескольких метрах друг от друга, разделенные обеденным столом. Я подошел к ней, хотел обнять, но она сама повернулась ко мне и сделав шаг, ткнулась лбом мне в шею.

— Я так устала… — По надрывному шепоту понятно, что говорит искренне.

— Знаю, любимая. Я тоже. Еще чуть-чуть. Мы справимся.

Осталось только придумать, где взять топливо, которого у нас нет.

Глава 15

Срок

— Иди, поспи.

Стоило двери в

Сон состоял из вихрей фраз: «мы всё исправим», «обещаю», «я буду». Слова звенели в ушах, но сердце, привыкшее к разочарованиям, отказывалось им верить. Оно просто ныло — усталое и обожжённое.

Проснулась, встала и подошла к окну. На улице уже сгущались вечерние сумерки, зажигались фонари. Видно было, как муж приехал с детьми, высадил их и, взяв Егора, направился к дому.

Дети шумно разговаривали, но на душе от этого стало тепло и спокойно.

Андрей смог. Сделал выбор. Им можно гордиться.

Анализируя события дня, невольно задумалась: какая ирония — чтобы спасти наш дом, ему пришлось разобрать одну из самых древних и прочных своих конструкций — союз с матерью, построенный на чувстве вины и долга.

От этого осознания нахлынуло странное облегчение, смешанное с новой тревогой. Теперь предстояло остаться один на один со всем этим хаосом. Без буфера в виде свекрови, на которого можно было свалить вину. Без внешнего врага, отвлекающего от внутреннего развала. Было страшно.

На кухне царил всё тот же хаос — немые свидетели утреннего кошмара. Грязная посуда, крошки, пустая бутылка от той злосчастной настойки.

Медленно подошла к раковине, включила воду. Горячая струя обожгла пальцы — ощущение почти приятное, возвращающее в реальность.

Начала мыть тарелки. Механически, не думая. Вода, пена, блеск фарфора. Простой, понятный ритуал очищения. С каждой вымытой чашкой внутри что-то отпускало. Я не пытаюсь навести идеальный порядок. Просто делаю то, что можно, здесь и сейчас.

Потом зашла к детям. Полина лежит на кровати в наушниках, но не спит. Артём что-то конструирует из Lego. Алиса, уже в пижаме, раскладывает карточки с животными.

— Мам, а бабушка уехала насовсем? — спросила Алиса, поднимая глаза.

— Насовсем, солнышко, — прозвучал ответ, пока сажусь на край её кровати.

— А папа теперь будет чаще дома? — в голосе послышалась детская, невысказанная тревога, так хорошо знакомая. — Он в машине так сказал.

— Да, — прозвучало твёрже, чем чувствовалось внутри. — Папа будет дома. Он… нам нужен.

Полина сняла один наушник.

— И что теперь? Опека опять придёт?

— Не знаю, — пришлось честно признаться. — Но теперь справляться будем вместе. Все. И ты тоже. Нам нужна твоя помощь, Поля.

Она что-то пробормотала, но не отказалась. Уже что-то.

Вернулась на кухню, услышав звук игрушки из гостиной. Андрей выглядел таким же уставшим как и я.

Стояли в полумраке, разделённые баррикадой из чистых тарелок на сушилке.

— Всё нормально? — спросил он тихо.

— Пока держимся.

Он кивнул, прошёл к холодильнику, достал воду. Выпил прямо из бутылки. Егор на его руках тут же потянулся и ловко перебрался ко мне.

— Завтра с утра позвоню адвокату. И психологу. Нам нужно… системное решение.

«Системное решение». Звучало так по-его, по-андреевски. Не эмоции, а план. Раньше бы это разозлило. Сейчас… было просто тихо.

— Хорошо, — последовал ответ. — Подумаю тоже, что могу сделать со своей стороны.

— Эля… — он начал и запнулся. — Спасибо. Что ты… всё ещё здесь.

Ответа не последовало. Пришлось отвернуться, чтобы он не увидел наворачивающихся слёз.

* * *

Утро началось не с хаоса, а с сосредоточенной синхронности. Как два солдата перед решающим сражением, выполнили утренний ритуал: разбудили и накормили старших, помогли Алисе собраться, Катя забрала Егора сразу после завтрака. Никаких упрёков, никаких споров — только чёткие действия и короткие фразы: «Передай, пожалуйста», «Я займусь этим».

Когда детей развезли, молча сидели в машине. нужен настрой, но слова никак не шли.

Первая остановка — школа Полины. Классный руководитель и завуч по воспитательной работе, уже в курсе ситуации, приняли в кабинете завуча. Характеристика оказалась сухой, но справедливой: «Девочка способная, но замкнутая, в последнее время успеваемость снизилась, были конфликты». Слушали, кивая, и ловили себя на мысли, что впервые с супругом сидим на такой встрече вместе. Андрей задавал вопросы о программе, а меня интересовала психологическая помощь в школе.

Потом — сад Алисы. Воспитательница говорила о её общительности, но упомянула и недавнюю драку. «Девочка очень чувствительная к атмосфере в семье», — мягко добавила она, и мне захотелось провалиться сквозь землю. Андрей молча положил руку на колено — жест поддержки, которого не было годами.

Последней была гимназия Артёма. Учительница похвалила его изобретательский ум, но пожаловалась на рассеянность и забывчивость домашних заданий. Каждое слово ложилось новым грузом.

С папкой, полной этих безрадостных, но честных документов, мы поехали в опеку.

Долгое ожидание в очереди. Рядом сидели такие же люди. Вот только с разницей. Справа — опухшая женщина, явно пьяная, с отталкивающим видом и запахом. Слева — мужчина с жуткой ссадиной на щеке, будто после драки, в мятых, видавших виды вещах.

Как тут оказалась я, предприниматель, женщина образованная, в одном ряду с малоимущими и страдающими алкоголизмом?

Наконец нас вызвали.

Кабинет Элеоноры Марковны Звонарёвой встретил серостью и холодом. Она просмотрела характеристики, не меняя выражения лица.

— Ситуация, — начала она, откладывая последний лист, — не терпит отлагательств. Дети демонстрируют признаки психологического неблагополучия, напрямую связанного с обстановкой в семье. Условия проживания, зафиксированные вчера, недопустимы.

Андрей хотел что-то сказать, но она подняла руку.

— Даём вам срок. До начала декабря. Три месяца.

Воздух вырвался из лёгких, словно от удара. Три месяца.

— В течение этого времени, — продолжила она, глядя то на одного, то на другого, — вы должны:

· Полностью устранить все нарушения в квартире, касающиеся безопасности и чистоты помещения.

· Предоставить положительные характеристики из учебных заведений, отражающие стабилизацию поведения и успеваемости детей.

· Регулярно посещать семейного психолога и предоставлять отчёты о динамике.

· Обеспечить стабильность финансового положения семьи.

Она сделала паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.

— Если по истечении трёх месяцев комиссия не увидит кардинальных положительных изменений, вопрос будет передан в суд с ходатайством об ограничении вас в родительских правах и помещении детей в государственные учреждения.

В кабинете повисла мёртвая тишина. Слышался только бешеный стук собственного сердца. «Государственные учреждения». Полина, Артём, Алиса, Егор… в приюте?

Андрей сидел неподвижно, челюсть плотно сжата. По виску пульсировала жилка.

— Мы всё исправим, — прозвучал его голос, низкий, но твёрдый. — Вы получите всё, что требуется.

— Посмотрим, — сухо ответила Звонарёва. — Моё дело — обеспечить безопасность ваших же детей.

Вышли на улицу. Сентябрьское солнце светило беспощадно ярко, контрастируя с внутренним мраком. Стояли у подъезда, и я ждала, что Андрей снова уйдёт. Сбежит

Но он повернулся.

— Поехали домой, — сказал просто. — Составим список. Помесячный план. Каждую неделю — отчёт. Беру на себя безопасность и финансы. Ты — психолог и школа. Вместе — порядок в доме.

Я смотрела на него, и впервые за многие месяцы в его глазах не было бегства. Была решимость, с которой он брался за сложнейший заказ. Только теперь этим «проектом» была их семья. И срок сдачи — три месяца. До зимы.

Глава 16

Не до шуток

Элина сидит напротив меня с белым листком. Вид у неё настолько серьёзный, что я изо всех сил пытаюсь не засмеяться в голос. Очень хочется поюморить по-чёрному, смахнуть это скорбное выражение с её лица.

— Ну как? Бизнес-план писать будем?

— По-твоему это шутка, что ли? У нас вообще-то детей могут отнять! Нужен перечень действий, благодаря которому нам удастся этого избежать, постараться везде подстелить соломку. — Нда, тут, похоже, нужно что-то большее, чем просто юмор.

— Дорогая, выдохни. Мне тоже не до шуток, но никто их не заберёт, у более худших семей не забирают. Я консультировался.

Но как бы я ни старался её переубедить, ничего не выходит.

— Прецедент есть! Ситуация нездоровая, и виноваты в этом мы. Нам это и разруливать.

Я выставил руки в примирительном жесте и отступил мысленно.

— Что ты предлагаешь?

Она ждала этого, готовилась. Поток перечислений полился как из рога изобилия. Что-что, а моя жена — мастер на идеи, чем бы кого нагрузить. И в салоне так же, и дома. Больше всех, разумеется, влетает мне.

— Во-первых, ты должен больше проводить времени с семьёй! Во-вторых, мне нужна твоя помощь с детьми! Я устала тащить всё на себе. В-третьих, нужно, чтобы помощница чаще к нам приходила — я не успеваю. Мы ведь можем это себе позволить?

Часто люди думают, что если ты предприниматель, то у тебя денег — куры не клюют. Ты каждый день можешь есть в кафе и ресторанах, покупаешь дорогие шмотки, на юг ездишь как во второй дом. А вот нет. Чтобы соответствовать этим фантазиям, нужно делать чистой прибыли не один миллион, а на это способно, дай бог, процентов десять всех предпринимателей.

И сейчас, со снижением прибыли в бизнесе, я чувствую, что пояса надо затягивать. Вот только теперь, когда денежный поток мог бы восполнить другие ресурсы, мы должны на него рассчитывать меньше. Вселенская несправедливость.

Но Элина — предприниматель, с ней нужно быть честным. Она поймёт.

— Сейчас мы сможем себе это позволить, только если урежем другие расходы, — ровно ответил я. Теперь жду реакцию.

— Что-то не так? Ты мне что-то не договариваешь? — Элина наклонилась вперёд, её взгляд стал пристальным, почти подозрительным.

Вот она, развилка. Солгать, отшутиться или выложить правду, которая ударит по её последней опоре — уверенности в завтрашнем дне.

— У нас проблемы с несколькими ключевыми контрактами, — начал я, глядя не на неё, а на белый лист перед ней. — Два клиента отказались на этапе подписания. Ещё один, старый, ушёл к конкурентам. Прибыль в этом месяце будет значительно ниже.

Она молчала секунду, две, три. Потом медленно отодвинула листок.

— И давно? Почему ты не сказал?

— Не хотел грузить, пока ты и так под прессом. Думал, решу.

— «Думал, решу», — повторила она без интонации, и в этих словах прозвучала вся наша история. Мои «решу» и её одиночество в ожидании. — И что теперь? Урезать расходы — это как? Продать машину? Перестать платить за кружки детям? Отказаться от няни?

Её голос начал повышаться, в нём зазвенела знакомая, опасная нота паники, смешанной с гневом.

— В первую очередь — мои расходы. Я отменяю обновление оборудования в цеху. Свои… инвестиции. — Я не стал говорить слово «зарплата». — Мы можем временно сократить няню до двух-трёх дней в неделю. На остальном пока не сэкономишь.

— На остальном? На детях, значит, экономить не будем, слава богу! — она резко встала и начала мерить комнату шагами. — А я, значит, должна буду взвалить на себя ещё больше? Когда я уже и так не справляюсь? Ты видишь, что происходит? Дом разваливается, дети страдают, опека на пороге, а ты… ты просто приносишь плохие новости и предлагаешь мне «взять на себя»! Это твое решение? Ты даже проблему скрывал!

— Я не скрывал, я пытался её решить! — моё терпение лопнуло, я тоже поднялся. — Ты хочешь, чтобы я каждый вечер приходил и отчитывался, как на работе? «Дорогая, сегодня убыток десять тысяч, завтра, возможно, двадцать»? Это поможет?

— Да! — крикнула она, повернувшись ко мне. — Это называется доверие и общая ответственность! А не «я герой, всё решу, а ты сиди и жди, когда принесут результат»! Мы не на твоём заводе, мы в семье! Или ты уже и тут видишь только подчинённых?

Её слова ударили точно в цель. Я сглотнул, пытаясь сдержать ответную волну ярости. Но сам факт того, что вместо диалога я вновь выслушиваю претензии неимоверно злит.

— Хорошо. Хорошо, Элина. Ты права. Довольна? Я не поделился. Ошибся. Но сейчас мы не о моих ошибках, а о том, как выжить. Вместе.

Она остановилась, тяжело дыша, и снова уставилась на тот злополучный листок.

— Ты говорил о психологе, — выдавила она наконец. — Может, и правда пора? Не только мне одной. Нам. Чтобы научиться… так не разговаривать.

Это было здравое предложение. Я бы даже сказал — констатация факта. Последняя соломинка.

— Согласен, — кивнул я. — Найдём семейного. Запишемся.

— И время. Я отметила «больше проводить времени с семьёй». Не как гость. Как отец. Как муж. Хотя бы… — она замялась, подбирая что-то минимальное, невероятное. — Хотя бы два ужина в неделю. Вместе. Без телефонов. И суббота. Половина субботы — с детьми. Всеми. Не «забегу на час».

А это уже не план, а самый настоящий ультиматум. И впервые за долгое время он звучал не как претензия, а как условие выживания. Нашего общего выживания.

— Ладно, — сказал я. — Два ужина. Суббота. Психолог.

Она кивнула, села обратно и медленно, с какой-то обречённой решимостью, написала на чистом листе три пункта:

1. Семейный психолог.

2. Совместные ужины (вт, чт).

3. Суббота — семья.

Потом отодвинула листок ко мне, как договор о перемирии, который ещё предстоит выполнить. И который мог разорваться в любой момент от первого же неверного слова.

— Завтра как раз суббота? Может сразу запланируем? — Элина пристально и с надеждой посмотрела мне в глаза.

— А давай! Знаешь, мы давно не были в парке. Съездим с детьми? Обещают

— Да, это будет отличное время препровождения с целью единения нас как семьи.

Глава 17

Неидеальный день

Солнце светит, птицы поют.

День обещает быть идеальным.

Я повторяю это про себя как мантру, стоя у плиты и пытаясь одной рукой помешать яичницу, а другой — поймать ложку с тыквенным пюре, которую Егор с размаху швырнул мне на светлую новую, только сегодня надетую блузку. Отлично. Первое пятно. Надо будет переодеться.

Завтрак — это всё ещё поле боя. Но не все сразу? Верно?

Дети кушают. Я наслаждаюсь мгновением спокойствия, пью кофе.

— Зачем мне это? — Полина, в своей вечной черной толстовке, буравит меня взглядом. — Парки, качели… Это для мелких. Я не хочу быть вашей живой декорацией для фото «идеальной семьи».

— Поля, мы просто погуляем. Все вместе, — голос мой звучит слишком весело и оптимистично даже для моих ушей.

— Вместе? — она фыркает. — Папа уже третий раз за завтраком вышел «срочный звонок принять». Какое вместе?

Артем и Алиса, напротив, в предвкушении. Артем строит планы, как будет гонять на роликах, Алиса уже трижды переспросила, купим ли мы ей «то самое розовое мороженое в вафельном стаканчике с блестками». Егор, измазанный пюре, гулит и бьет ладошкой по столику, довольный всеобщим ажиотажем.

Андрей появляется в дверях, уже одетый. На лице — выражение человека, мысленно уже решающего производственную проблему. На нем просто свитер и джинсы. Я уже отвыкла видеть его без костюма.

— Так, все готовы? Садимся по машинам. Я беру Артема и Алису. Эля, ты — с Полей и Егором.

Отличный момент для диалога по душам,— подумала я наивно, усаживаясь за руль.

Полина молча уставилась в окно. Тишина в машине была тяжелой и напряженной.

— Поля… — начала я, сворачивая на проспект. — Я знаю, тебе не хочется. Но давай попробуем? Мы с отцом правда стараемся для вас.

— Для нас? Скорее для опеки! — она бросила на меня быстрый, колючий взгляд. — Вы же не для себя это затеяли. Вы для них. Чтобы бумажку красивую получить. «Посмотрите, какие мы молодцы, в парк съездили».

— Это не так, — слабо возразила я, но она была права. На девяносто процентов права. Оставшиеся десять процентов — это крошечная, глупая надежда, что может, и правда, поможет. Сработает. Станет лучше.

— Ага, конечно, — она снова отвернулась к окну.

Не вышло. Диалог по душам закончился, не успев начаться.

В парке было по-осеннему прекрасно и людно. Мы нашли Андрея с ребятами у центрального фонтана, и тут же, словно по злому режиссерскому замыслу, из-за спины у фонтана возникла фигура в знакомом клетчатом пальто.

Клара Павловна с сумкой-тележкой и сияющей улыбкой шла нам навстречу.

— Андрюша! Элечка! Внучата! Какая встреча! Я тут за лекарствами в аптеку шла, думала, воздухом подышу… А вы целым составом!

У меня внутри что-то упало и разбилось. Солнце померкло. Андрей замер с каменным лицом.

— Мама, ты как…

— Да так, гуляю! Шла за лекарствами в аптеку и решила пройти через парк, в такой чудесный день! Ой, Егорушка, иди к бабуле! — она уже тянула руки к сыну в коляске.

Прогулка начала медленно, но неотвратимо превращаться в сюрреалистический кошмар. Клара Павловна пристроилась к нам и повела экскурсию: «А вот здесь мы с Андрюшей в детстве кормили уточек! А здесь он с дерева упал, помнишь, сынок? Шрам на коленке остался!» Андрей молча кивал, все чаще поглядывая на телефон. Виктория? Работа? Не важно. Факт в том, что его здесь нет.

Если бы это были все беды, происходящие с нами сейчас…

Пока я отвлеклась, пытаясь отцепить Алису от ларька с жуткими светящимися надувными мечами, Егор, сидевший у меня на руках, задумчиво и основательно обкакался. Так основательно, что теплая влага проступила через подгузник, флисовый комбинезон прямо на мой бежевый спортивный костюм. На бедре расплылось желто-коричневое пятно размером с блюдце.

— Ой, — только и смогла выдохнуть Клара Павловна. — Ну надо же, как некстати.

Я, пунцово-красная от стыда и ярости, ринулась искать туалет с комнатой матери и ребенка.

— Поля, побудь с бабушкой, я быстро!

— Ага, — бросила она, даже не отрывая взгляд от телефона.

Комната матери и ребенка оказалась на другом конце парка. Пока я бежала, прижимая к себе «ароматного» сына и чувствуя, как пятно на бедре жжет кожу, мне звонит Андрей.

— Где ты? Алиса плачет, хочет карусель, а я не могу с тремя детьми и мамой разорваться…

— Меняю памперс! Через десять минут!

— Быстрее нельзя? — и бросил трубку.

Класс! Отличная поддержка, спасибо, милый!

В душной кабинке, балансируя с орущим Егором на пеленальном столике, я пыталась оттереть влажными салфетками следы жизнедеятельности сына. Пятно стало бледнее, но превратилось просто в огромное и мокрое. Ситуация стала только хуже. Я выглядела так, будто обмочилась. Прекрасно.

Выбежав обратно к фонтану, я не обнаружила там ни Полины, ни свекрови. Только Андрея, который качал на одной руке ревущую Алису, а другой пытался удержать Артема, рвавшегося на ролики.

— Где Полина⁈

— Мама пошла с ней к палатке с орешками… Или нет… Кажется, Поля куда-то сама…

Я стала названивать дочери. Она не берет трубку. В голове стучит паника. В огромном парке, в этой толчее… Но вроде девочка большая, сейчас найдемся.

— А что с Алисой? — на ходу спрашиваю я.

Пока мы метались, пытаясь высмотреть в толпе черную толстовку, Алиса продолжала всхлипывать, уткнувшись в шею отца. Замечаю разбитую в кровь коленку.

— Бежала на карусель. Споткнулась, — пожимает плечами. Рана, конечно, не серьезная. Но обработать было бы неплохо. Рядом смиренно идет и недовольно фырчит Артем.

— Мама, ну мааам, ну давай уже на роллердром. Ну мааам, — продолжает конючить.

— Подожди, дорогой. Найдем Полину, бабушку, купим Алисе мороженое и сразу на роллердром.

Мороженое найдено — одной задачей меньше. И только я, даже в этой непростой обстановке, смогла немного выдохнуть, как нашёлся гвоздик для крышечки моего гроба. Как там было? *Дорогой дневник. Мне не описать ту боль и унижение, которое я испытываю весь этот грёбаный день!*

Элеонора Марковна Звонарева стоит в строгом пальто прямо на нашем пути. Увидела нас, сделала несколько заметных шагов в нашу сторону. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моему мокрому, заляпанному бедру, по рыдающей Алисе, по Андрею с лицом, выражавшим желание оказаться где угодно, но не здесь, по дёргающему меня за руку Артему.

— Серебровы, какая неожиданная встреча, — произнесла она без тени улыбки. — Семейный променад?

— Да, — выдохнул Андрей, прижимая к себе Алису, которая ревела теперь еще громче.

— Прекрасно. А где ваша старшая

— Она… с бабушкой, — солгала я, и голос мой дрогнул.

Звонарева медленно, как бы между делом, повернула голову и указала подбородком в сторону дальней аллеи, где под скульптурой какого-то оленя толпилась группа подростков.

— Не ваша ли это девочка в черной кофте? В компании, которая, если я не ошибаюсь, распивает что-то из бутылок в темных пакетах?

Ледяная волна накрыла меня с головой. Я вгляделась. Да, это Полина. Стоит, прислонившись к постаменту, рядом с двумя парнями и девицей с синими волосами. Один из парней протягивает ей ту самую бутылку в пакете.

— Нет, это… не она… — поспешно пробормотала я, но было уже поздно.

Андрей, побледнев, резко шагнул вперед.

— Я сейчас…

— Не стоит, Андрей Геннадьевич, — голос Звонаревой был тихим и оттого еще более угрожающим. — Резкие движения могут спровоцировать конфликт. Или побег. Я просто фиксирую. Суббота, день семейного отдыха… Старшая дочь в асоциальной компании с алкоголем. Младшие дети в состоянии стресса. Родители… — её взгляд ещё раз презрительно скользнул по моему костюму, — очевидно, не контролируют ситуацию. Очень показательно. Продолжайте вашу прогулку.

В этот момент Алиса, которую Андрей на секунду поставил на землю, дёрнулась, и её обещанное розовое мороженое с блёстками выпало из вафельного стаканчика и шлёпнулось прямо на полуботинок инспектору.

Звонарева остановилась, посмотрела на розовую кляксу на своей уже нечистой обуви, потом на нас. На её лице не дрогнул ни один мускул.

— Добавлю «нарушение общественного порядка», — тихо сказала она, доставая влажные салфетки, вытерла ботинок и пошла дальше, оставляя за собой след из розовых капель.

Мы стояли, парализованные. Артем первый выдохнул:

— Вау… Это как в очень плохой комедии…

Алиса заревела с новой силой, требуя мороженое и «на ручки». Егор, напуганный криком, присоединился к ней. Андрей, не говоря ни слова, развернулся и быстрыми шагами пошел в сторону Полины. По его спине было видно — сейчас будет сцена.

И, как удачно, подходит Клара Павловна с пакетом карамельных орешков, протягивает их Артему. Боже, только пару месяцев назад лечили зубы за баснословные деньги в платной стоматологии! Но сил, чтобы с ней спорить, увы нет.

Хочется немного сдохнуть, а ведь прошел всего лишь час от нашей прогулки. Смотрю на перепалку Андрея и Полины. Слушаю двух орущих детей, с вонючим пятном на бедре, с ощущением полного, абсолютного, оглушительного провала. Ловлю дзен. Солнце по-прежнему светит, птицы по-прежнему поют. Но день уже совсем нельзя назвать идеальным.

Глава 18

Тонкий лед

Ранним утром лужи на осенних улицах уже покрываются тонкой корочкой. Холодает и подмораживает. Тонкий лед хрустит под ногами, и сейчас хотелось бы не идти по своим взрослым делам, а как ребенок прыгать по недолужам, замачивая ботинки, и побоку на мнение окружающих.

Но нет, Элиночка, ты взрослая тетя, многодетная мама, предприниматель! Держишь спину прямо, как завещала матушка, и вперед, вперед, вперед!

Двор современного бизнес-комплекса «Башни Альянса» выглядит очень ухоженно и помпезно. Это символ амбиций, статуса и высоких технологий, гармонично вписанный в городскую композицию зданий. Место, где не работают, а создают будущее. И делают это стильно, дорого и публично.

Офиса Андрея, как и моего салона, здесь нет. Решили, что нецелесообразно. Но я мечтаю, что когда-нибудь мы сможем расшириться и сделать здесь нашу точку…

Мечты, мечты. А пока я просто иду на сессию к Марку.

После той провальной, абсурдной прогулки в парке, после разбора полетов на повышенных тонах с Полиной, я чувствую себя разбитой. Андрей просто самоустранился — ушел в свой цех, в молчание, в телефон.

И вот я стою, переминаясь с ноги на ногу у кабинета психолога. Сердце колотится не от страха, а от странного смятения. Что-то внутри настойчиво подталкивает развернуться и уйти. Просто уйти. Вернуться в свой салон, или к детям, в общем — в свой контролируемый хаос. Родной и знакомый.

Но ноги не слушаются. Мои намерения сильны. Я стучу.

Дверь открывается. Он на пороге — в мягком свитере, открытой позе с добродушной улыбкой.

— Элина. Заходите. Я рад, что вы пришли. — Здоровается, принимая мое пальто. — Выбирайте комфортное место, настраивайтесь и начнем. Может чаю? На улице сегодня необычно прохладно.

Кабинет наполнен светом от панорамных окон. При этом бежевые тона интерьера в сочетании с деревянной мебелью создают уют и тепло.

Рука Марка указывает на несколько вариантов, где бы я могла расположиться: Мягкая софа из букле с парой подушек-валиков, глубокое коричневое бархатное кресло, простой стул с мягкой сидушкой. Мы уже начинаем психоанализ, товарищ психолог?

Я выбираю глубокое кресло, хочется чувствовать себя защищенной в незнакомом пространстве.

— Да, чай был бы кстати. — Потираю руки с целью согреть пальцы, перчатки я забыла в машине.

Он быстро щелкнул клавишей стильного термопода и устраивается прямо напротив меня. В руках тут же оказывается записная книжка и ручка.

— Итак, прежде чем мы начнем, я бы хотел проговорить с тобой некоторые организационные нюансы. Не против, что я сразу на ты?

— Нет. Что за нюансы? — Соврала, мне немного некомфортно с малознакомым человеком сразу сближаться? Но может это необходимо?

— Ходила ли ты ранее к психологу, на личную терапию? Спрашиваю для того, чтобы понять, на каком ты примерно уровне.

— Хм, уровне? Ну я читаю много книг по психологии. Для работы полезно, и с сотрудниками взаимодействую. Лично ходила, но все как то не то.

— Отлично. Ты планируешь один раз пообщаться или курсом? — Внимательный взгляд сканирует меня, исследует. Глаза оценивающе пробегаются по моим рукам, глазам, плечам. Я понимаю, что он делает

— Не решила.

— Хорошо. Какой у тебя запрос?

Здесь я немного теряюсь. Не имею в голове формулировки. Зачем я здесь? Что меня сюда привело? Что заставило меня встать очень рано, заранее созвониться с няней и вызвать её в воскресенье в семь утра?

Но внутренняя боль и усталость уже нашли выход, выливаясь в нескончаемый поток слов и даже слез.

Я начала изливать душу с истории про субботний ад, про пятно на штанах, про мороженое на ботинке инспектора, про Полину с бутылкой в пакете, про свекровь. Про ощущение, что я — худшая мать на свете и что все мои усилия — жалкий, убогий фарс. Говорю срывающимся голосом, давя ком в горле. А он сидит напротив, слегка наклонившись, и слушает. Редко черкая что-то ручкой, но глаз почти не сводит. Так слушает, как не слушал меня, кажется, никто и никогда. Его взгляд не осуждает, не дает советов. Он просто

— Я вижу, ты испытываешь невыносимую нагрузку, Элина, — говорит он наконец, когда я выдыхаюсь. — Ты пытаешься быть идеальной сразу во всех ролях: мать, жена, бизнес-леди, хозяйка. Но идеальным может быть только образ. Живой человек — нет. И в этом его прелесть.

— Но я терплю крах во всем! — выдыхаю я.

— Нет. Ты терпишь крах в попытке соответствовать чужим ожиданиям. Опеки, свекрови, общества, даже мужа. А где в этом списке Элина? Её ожидания от самой себя? Её желания?

Он подходит к маленькому столику, наливает из керамического чайника в такую же кружку заварку. Аромат имбиря и лимона наполняет воздух.

— Ты достойна жить по зову сердца, — продолжает он, передавая мне чашку. Наши пальцы соприкасаются. На мгновение дольше, чем нужно. Его прикосновение теплое, сухое, намеренное. — Ты достойна отринуть всё, что заставляет тебя грустить, давит, заставляет чувствовать себя неудачницей. Иногда для спасения цветка нужно безжалостно обрезать засохшие ветви.

Психолог садится обратно, и его слова текут, проникают в меня, словно инородная вязкая субстанция. От этих слов хочется и сбежать и принять их одновременно. Как можно отринуть все, что заставляет грустить? Детей? Мужа? Не искать компромисс?

И ведь это — именно то, что моя израненная душа жаждет услышать. Полное и безоговорочное оправдание. Не «ты виновата», а «ты — жертва». Это соблазнительный побег. Откинуться в это кресло и позволить кому-то сильному и понимающему наконец-то сказать: «Ты права. Они все не правы. Ты должна быть счастлива. Просто сбрось все это».

И он позволяет себе… чуть больше. Когда речь заходит о том, как я перестала чувствовать себя женщиной, он внимательно смотрит на меня и мягко говорит:

— Это сложно представить. Ты излучаешь невероятную энергию и притягательность. Даже сейчас, уставшая, измотанная. Это редкий дар.

Мне становится жарко. Это комплимент, далеко выходящий за рамки терапевтической поддержки. И часть меня расцветает от этих слов. Меня заметили. Увидели не мать, не хозяйку, а женщину. Принимают и восхищаются.

Время кончается. Я встаю, всё ещё в лёгком опьянении от его слов и собственного отчаяния.

— Спасибо, Марк. Этот визит дал мне пищу для размышлений.

— Всегда рад быть твоей тихой гаванью, — улыбается он и тоже поднимается. — Пиши, если захочешь встречаться на регулярной основе. Тебе явно не хватает безопасного места.

Он провожает меня к двери и, прощаясь, берет мои руки в свои. Не рукопожатие. Именно берет, обхватывая ладонями. Держит.

— Помни, Элина, твое счастье — в твоих руках. Иногда нужна смелость, чтобы взять его.

— Спасибо, — шепчу я, выскальзывая из его касания.

На улице холодный воздух бьет в лицо, и замешательство накрывает с новой силой. Такой резкий контраст с теплом его кабинета, горячего чая, уютной обстановки.

Но на фоне контраста я теперь вижу, Марк переходит границы. Я чувствую это кожей. Границы между специалистом и… кем? Поклонником? Искушением? И это смущает, щекочет где-то в глубине, вызывает тревожный звонок. Но это же и есть то самое «заметил, принял». Противоречие разрывает меня на части.

Мне нужно прийти в себя. Осмотреться. Встать на твердую почву. И ноги сами несут меня туда, где почва под ногами действительно твердая и знакомая. В мой салон.

Здесь меня ждет планерка. Моя территория. Мои правила. Здесь я не неудачливая мать, а Элина Георгиевна, владелица и вдохновительница. Здесь я могу снова наполниться силой, которая недавно вытекла из меня, как вода через решето.

Я иду по залу, киваю мастерам, ловлю на себе их взгляды — уважительные, профессиональные. Здесь меня оценивают по-другому. По тому, как я руковожу, какую атмосферу создаю. Здесь я на высоте.

«Ты достойна жить по зову сердца», — эхом отзывается в голове.

Я глубоко вдыхаю знакомый, бодрящий воздух салона. Что, если мое сердце — здесь? За столиком администратора, в этом кресле мастера, в графиках и отчетах, что приносят удовлетворение? А не там, в хаосе дома, в бесконечной войне без победителей?

Я иду на планерку, и внутри бушует буря. С одной стороны — сладкий, опасный шепот Марка, предлагающий сбросить оковы. С другой — холодный, отчетливый взгляд Звонаревой, напоминающий об ответственности. А посередине — я. Элина, которая больше не знает, кто она и чего хочет на самом деле.

И, вроде, здесь, в салоне, где я чувствую себя уверенно, меня, вдруг, не покидает ощущение, что тонкий лед вот вот хрустнет под ногами.

Глава 19

Скользкая дорожка

Офис. Тишина. Давящая тишина. Мне душно и давит со всех сторон обязательствами и ответственностью. И это совсем не про работу.

Я откинулся в кресле и смотрю в потолок, но вижу не белый натяжной, а основание бронзового оленя в парке. И Полину рядом с ним с бутылкой алкоголя в пакете. И ту женщину из опеки, с её ледяными глазами и блокнотом. Ошарашенная Элина и жужжащая на ухо мать дополняют и без того отвратительную картину.

Злость. Она вибрирует во мне низкой, неспетой нотой. На кого я злюсь? На Полину? За то, что выставила нас идиотами на всеобщее обозрение? На Элину? За её запачканный костюм, за панику в глазах, за обреченность, которая заражает всех? Или на себя? За то, что в самый нужный момент я стоял как болван, не зная, то ли бежать к дочери, то ли успокаивать орущих мелких, то ли оправдываться перед инспектором.

Хуже всего — чувство полного провала. Я привык задачи решать. При этом решать успешно. Берешь чертеж, материал, инструмент — и делаешь. Здесь же нет чертежа. Только хаос. И как обидно, что каждый мой шаг, кажется, только усугубляет трещины в нашей семье, в отношениях с женой.

В дверь тихо стучат.

— Войдите.

Виктория входит не как подчиненная — легко, почти невесомо, держа в руках планшет. Ослепительно улыбается, и взгляд такой, будто она ждала нашу встречу весь день.

Надо будет с ней поговорить о субординации, хотя грани, по которым она балансирует во взаимодействии со мной настолько тонкие, что почти незримые. Предъявить по существу мне ей не за что. Но границы нарушаются. Я чувствую, а она это понимает. Женская тонкая игра.

Не будь она классным специалистом — уволил бы нахрен и не задумывался. Но нет. Все не так просто. А сейчас, с конкурсным проектом так тем более, коней на переправе не меняют.

На дизайнере шикарный деловой костюм, который облегает фигуру так, что отвести взгляд — задача не из простых. Я отвожу. Прилагаю немало усилий для

— Андрей, я закончила первые эскизы по конкурсному проекту «Северный ветер». Хочу показать.

— Давай.

Она подходит, ставит планшет на стол передо мной и наклоняется, чтобы прокручивать изображения. Легкий шлейф её духов — сладких, утонченных, дорогих бьет в нос. Я даже с точностью могу сказать, где именно она ими брызгала, настолько она близко ко мне.

Этот аромат кружит немного голову ностальгией по временам, когда все было проще, детей не было, а с женой было взаимопонимание и кураж.

— Смотрите. Мы берем за основу массив ясеня, но делаем фрезеровку под старинное дерево. А здесь, по фасадам, вставки из матового коричневого стекла с подсветкой. Это создает эффект…

Она говорит, а я смотрю на эскизы. Они блестящие. По-настоящему хороши. Чувствуется, как она с душой делала каждую деталь, как вкладывала в проект весь свой огонь. Этого очень не хватало в моем цеху уже который месяц. Она ловит новые тренды, смело комбинирует материалы. Это именно то, что может помочь выиграть тендер.

— … и это будет не просто кухня. Это арт-объект. Думаю, комиссия на конкурсе будет в восторге. Разумеется, если мы сможем все грамотно преподнести, и не будет никаких проволочек с выставочным образцом.

Я поднимаю на неё взгляд. Она смотрит на меня в упор, и в её глазах азарт, ожидание, вызов, страсть. У меня создается впечатление, что я сейчас смотрю порно с её непосредственным участием на этой самой кухне. И я в главной роли.

Да как она это делает?

Самое обидное, что ее невербальный месседж очень хорошо работает и находит отклик не только в теле, но и голове. В штанах заметно становится теснее, а в голове сменяются одна за другой неприличные картинки.

В горле пересохло.

— Вика, это… отлично. Серьёзно. Очень сильная работа.

Её лицо озаряет улыбка — широкая, победная, такую улыбку всегда приятно видеть на лицах своих сотрудников. И своём собственном.

— Спасибо! Я так рада, что вам нравится.

Она выпрямляется, и её рука нечаянно касается моего плеча. Легко, будто случайно. Я замираю. Напрягаюсь.

— Вы сегодня выглядите очень уставшим, — говорит она тише, и её голос теряет деловые нотки. — Напряжение просто витает в воздухе. Позвольте немного вольности?

Я вздыхаю, потираю переносицу. Шрам на коленке, который показывала мать в парке, будто ноет.

— Семейные дела. Ничего особенного…

Но не успеваю закончить эту короткую фразу, как она обходит меня сзади и кладет руки мне на трапецию.

— Не верю. Плечи каменные. Это от затяжного стресса. У вас отсюда и головные боли. — Начинает мягко продавливать мои плечи. Нежно, но уверенно. Она почти профессионально разминает мышцы. Перехватываю её пальцы своими.

— Виктория, не надо.

— Расслабьтесь, Андрей. Это просто помощь коллеги, — её голос звучит прямо над моим ухом, настойчиво и мягко. — Вы же помогли мне взяв на работу. Позвольте и мне.

Её руки сильные, знающие, где искать зажимы. И черт возьми, это помогает. Напряжение, сжавшее череп, понемногу отступает. Это приятно.

Это просто. Никаких упреков, сложных эмоций, детских слез. Просто решение проблемы: есть напряжение — убрать массажем. Есть задача — сделать блестящий проект.

Внутри что-то протестует. Кричит, что это скользкая дорожка. Что она переходит границы. Что я должен встать, вежливо отстраниться, сказать «спасибо, достаточно».

Но тело, уставшее до костей, тело, которое только что было полем битвы в парке, не слушается. Оно хочет этой простоты. Хочет этой лёгкости и наслаждения, мягких прикосновений. Хочет, чтобы кто-то сильный и уверенный на время взял управление на себя, позволив просто закрыть глаза.

Виктория чувствует мою капитуляцию. Её пальцы скользят к основанию шеи, движение становится чуть медленнее, чуть интимнее.

— Вам нужно отдыхать хотя бы иногда, — шепчет она. — Позволять себе быть не только боссом, но и просто мужчиной.

И в этот момент махнуть на всё рукой, отпустить ситуацию, кажется таким простым решением. Самый прямой путь.

Перестать бороться с ветряными мельницами дома, где каждый твой шаг — заранее ошибка. И погрузиться в этот понятный, красивый, взрослый мир, где всё получается. Где ты — король. Где тебя ценят, слушают, восхищаются. Где касания не требуют ничего взамен, кроме молчаливого согласия.

Я открываю глаза. Встречаю в темном стекле окна своё отражение — усталое, с тенью слабости, которую она сейчас так ловко нашла и использует.

И медленно, с усилием, отводя её руки, поднимаюсь с кресла.

— Спасибо, Вика. Действительно стало легче. Впредь попрошу больше так не делать. Эскизы — супер. Доработай расчёт по смете. К завтрашнему утру.

Я говорю это ровным, начальственным тоном. Возвращаю дистанцию. Её улыбка на миг меркнет, но тут же возвращается — профессиональная, покорная.

— Конечно, Андрей. Будет сделано.

Она берёт планшет и выходит. Я остаюсь один. Шея действительно болит меньше. Но внутри теперь гложет стыд от секундной слабости и горькое понимание: простое решение почти всегда оказывается ловушкой. А правильный путь — тот, что ведёт через парк с бронзовым оленем, через слёзы дочери и упрёки жены, — кажется сейчас непроходимым.

Глава 20

Ловушка сознания

Как человек решает свои проблемы? Как борется за место под солнцем?

Относительно себя могу сказать: самое логичное — это собрать волю в кулак, подумать, принять решение, поставить цель, разбить на маленькие задачи и вуаля. Но если бы все было именно так просто, легко и непринужденно, проблем бы не было ни у кого, разве что у ленивых.

И в этот момент люди, стремящиеся всем сердцем решить свои проблемы, сталкиваются с внешними факторами и заявляют: «Беда не приходит одна». Раньше я бы посмеялась, но сейчас…

Момент, когда обрушивается всё разом, в одно мгновение, может случиться у каждого. Случился и у меня. Корона падает. Созданный образ успешной на всех фронтах женщины не стирается в пыль. Нет. Он становится местами уродливым, ты его не принимаешь. Сама на себя смотреть не можешь.

И на этом фоне сложных внутренних чувств, разлада с мужем, жести с опекой всегда случаются не просто маленькие «бытовые» неприятности. Наверняка, тебя за поворотом поджидает еще один маленький, но такой болючий пиздец.

Беда не приходит одна, верно?

Стандартное утро, кухня — все еще поле битвы. Но сегодня оно приправлено моей злостью на Андрея. Я злюсь при детях, не сдерживаю себя, потому что устала!

— Да какого черта, Андрей⁈ Какая, нахрен, командировка? Вот сейчас это прямо принципиально? — Кричу, размахивая руками, уже не стесняюсь в выражениях при детях, потому что морально истощена. — Ехать в столицу, чтобы посмотреть выставку поставщиков древесины? У тебя

— Психолога переназначим на пораньше. С Катей я договорился. Ничего страшного не случится, ты передергиваешь. — Он оборачивается на детей, которые в три пары глаз уставились на нас; один Егор, в силу возраста, увлечен размазыванием пюре по столешнице.

— На пораньше? — Прикидываю в голове числа, считаю. — То есть моя работа, моя студия не в счет? Твои дела важнее? Ну спасибо!

— Я не это сказал! — Видно, как Андрей начинает закипать. — Да в чем проблема сходить пораньше?

Но я не могу ему сказать, что есть другой… психолог. Что посещение психологов через день очень негативно может сказаться. Буду гнуть свою линию.

— В том, что дело не только в тебе и во мне. Мы связаны детьми! Их расписание также диктует нам темп жизни. Есть договоренности. В конце концов, у твоего сына соревнование на эти даты выпадает. — Вру бессовестно, но хоть как-то я должна удержать его дома. — Ты небось с дизайнершей своей едешь!

— Да причем тут она, вообще? Виктория — хороший специалист. Она работает и делает всё, чтобы компания вышла на новый уровень.

— Ну да, ну да, конечно. А что еще на новый уровень вышло? Может, ваши отношения? — срываюсь в очередной раз на крик.

Все вырывается наружу: неуверенность, ревность, одиночество. Истерика берет шефство. Слезы застилают глаза.

— Элина, прекрати, пожалуйста. Я обещаю тебе. — Берет мои руки в свои и прижимает к губам. — Я клянусь тебе, слышишь? Как со всем разберемся — уедем отдыхать. Хочешь?

— Хочууу…

Утыкаюсь в его шею, инстинктивно ища защиты и укрытия.

Чувствую, как злость и обида немного отпускают.

* * *

Моя студия. Мой храм красоты и порядка.

Перевариваю эмоциональное утро, из-за которого, несмотря на скинутое напряжение, наваливается усталость. Егора взяла с собой, и часто, вместо того чтобы заниматься своими вопросами, опускаюсь на коврик, чтобы поиграть с сыном.

Может, взять подушку и подремать?

Громкий стук в дверь не дает и шанса на воплощение этой скромной шалости.

— Элина Георгиевна, у нас тут небольшая проблема с аппаратом для стерилизации, — подходит Маша, мой администратор. Лицо у неё озабоченное, но глаза живые, задорные. Вот. Человек работает, реализуется. А сама проблема понятная и решаемая. И мозг уже думает.

— Что случилось?

— Температура не держится. Мастера переживают.

— В моем стеллаже папка с гарантийными документами на аппаратуру. Вызови сервис. Пока используйте старый, но рабочий, и увеличь время обработки в сухожаре. Составь акт с фото и видео.

Маша, самый мой верный помощник. Быстро и качественно выполняет указания. Хорошая девочка. У неё нет детей, зато есть идеальный маникюр и любовь к моему салону. Иногда я ей завидую. Её легкости, свободе… Как-то она говорила мне, что планирует с мужем детей…

— Эля, привет! — Ко мне подлетает Лена, лучший мастер по сложному дизайну. Глаза горят. Видно, что-то классное придумала, оттого торопится делиться. — Смотри, что я нарисовала для новогоднего предложения! Френч, но с градиентом сумеречного неба и вкраплениями, как снежинки!

Она суёт мне под нос планшет, показывает различные варианты дизайнов. На экране — действительно, маленькое произведение искусства, изображенное на ногтевой пластине.

— Лен, это потрясающе, — говорю я. Меня действительно радует факт проявления креатива и инициативы среди моих мастеров. — Проработаем три варианта по ценообразованию: премиум, стандарт и «снежинку» как отдельную опцию.

Мы обсуждаем детали. Я вовлекаюсь. Всего на несколько минут, наконец, мой мозг занят не страхом за семью, а дизайнами и маржинальностью. Ох, это сладкое забвение…

Но его хватает ненадолго. Как только Лена отходит, мысли возвращаются. Буравят виски, выжигают сознание огнем. Не остается ничего, кроме злости от поездки Андрея.

Три дня… Как же я? Как же дети? Как же наш план?

Краем сознания отмечаю, как руки достают телефон из кармана пиджака с лишь одной целью…

Мне так важно услышать, что мои претензии справедливы, что я не пустое место.

Я ведь всё понимаю, вижу, что он сбегает. В красивый, важный, взрослый мир, где его ценят. Где рядом будет красивая Виктория с её блестящими идеями и другие важные люди, говорящие о своем деле с блеском в глазах, а не ведущие унылые беседы о подгузниках и школьных оценках.

А я останусь здесь. С четырьмя детьми, с висящим над головой дамокловым мечом опеки и с этим леденящим чувством, что наш «спасительный» семейный план рухнул, не успев начаться. Одни лишь пустые слова.

И теперь, среди гомона салона, это чувство вымораживает меня изнутри. Оно гудит в ушах, заглушая звонки, жужжание аппаратов и смех клиенток.

Он улетает с ней. А ты остаешься.

И никакие его заверения не убеждают в обратном.

И тут же, как назло, в память врывается другое. Светлый и теплый кабинет Марка. Вкусный чай с бергамотом. Его спокойный голос: «Вы достойны жить по зову сердца». Его прикосновение к рукам. Кружащая голову смесь принятия и чего-то запретного.

Сейчас, в ярком свете кабинета, среди атмосферы своего успешного дела, это кажется бредом. Игрой на моей уязвимости. Опасной игрой.

Но почему же тогда, когда я закрываю глаза, мне так иррационально хочется снова оказаться там? Чтобы кто-то снова посмотрел на меня не как на провалившуюся мать или деловую партнершу, а просто как на женщину. Чтобы сказал: «Ты не одна. Ты заслуживаешь заботы».

— Элина Георгиевна, с вами всё в порядке? Вы очень грустны…

Я вздрагиваю. Передо мной снова Маша, с папкой в руках. В её взгляде — неподдельная тревога.

— Всё хорошо, Маш. Просто устала. Что там?

— Отчёт по квартальной выручке. И клиентка просит лично вас. Напомню, это Свиридова Ольга Семёновна, у неё сложный случай с вросшей ногтевой пластиной, она доверяет только вам.

Я делаю глубокий вдох. Выдыхаю. Собираю себя по кусочкам. Прячу дрожь в руках в карманы своего пиджака. Натыкаюсь на кусочек гладкого картона.

— Приготовь мне рабочий стол и зайди принять Егора. Я подойду через пять минут.

Пока иду к рабочему столику, ловлю в огромном зеркале своё отражение: идеальный каре, безупречный макияж, дорогой костюм. Железная леди. Владелица бизнеса. А хочется, чтобы как в аффирмации на зеркале: «Стань для себя самой нежной заботой».

И никто не видит, что внутри этой леди — пустота и паника. Что её муж через день улетит в другой город с молодой дизайнершей. Что её семья висит на волоске. И что единственное тёплое, неосуждающее место, которое она сейчас может представить, — это кабинет мужчины,

Нет. Я не пойду к Марку. Нельзя. Это ловушка. Я должна держаться здесь. За свой салон. За детей. Всё остальное — предательство. Слабость.

Но когда я выхожу с инструментами к клиентке, на задворках сознания в мессенджер приходит сообщение. И в воображении я уже набираю сообщение с просьбой о встрече. Просто чтобы услышать голос, который говорит, что я достойна большего.

Глава 21

Больше не верит

За ужином — затишье перед бурей. Вилки звонко стучат о тарелки. Алиса ковыряется в картошке. Полина, уткнувшись в телефон под столом, делает вид, что её здесь нет. Артём что-то строит из горошин. Элина сидит напротив меня, и от неё волнами исходит бешенство. Вижу, как она старается не смотреть на меня, пока нарезает котлету для Егора с такой силой и остервенением, словно потрошит курицу. Ну, или меня. Уж не знаю, что у неё сейчас на уме, но явно ничего доброго в мой адрес.

Я понимаю, почему она злится. Из-за командировки. По мнению жены, я убегаю. Элина прямо так не сказала, но я всё читаю по сжатым в линию губам, взгляду с укором, крепко сжатых кулаках. Я пробовал говорить с ней утром, но вместо компромисса и логичного решения получил истерику. Теперь вот терплю бойкот.

Но ведь работать надо. Командировка — это тоже важная часть работы. Там нужен именно я, потому что договоры заключаются лично, а не с помощником. Почему она этого не понимает?

— Пап, а динозавры ведь вымерли из-за метеорита или потому что у них Wi-Fi не было? — внезапно прерывает молчание Артём, подняв на меня глаза.

Я моргаю. Мой мозг, загруженный завтрашними планами, списком контактов московских партнёров и сметой проекта, с трудом переключается.

— Что?

— Без интернета же скучно. Могли и с тоски умереть, — серьёзно рассуждает сын, выдавая глупую шутку, от которой я не могу удержаться от короткого смешка. Это как глоток свежего воздуха среди дыма. Элина зло смотрит на нас обоих — в её взгляде смесь раздражения и усталости.

Потом Артём, отставляя вилку, смотрит попеременно то на меня, то на Элину и задаёт вопрос, от которого моё сердце ёкает.

— Вы до свадьбы тоже всегда в молчанку играли за ужином? Или это какая-то семейная традиция миллениалов?

— Тупица, разве не видно, что они стоят на грани развода? — ядовито вставляет Полина, не отрываясь от телефона.

— Полина!

Да ну пиздец! Наши дети лучше разбираются в наших отношениях, чем мы сами.

Зато Элина теперь на меня смотрит волком в упор. Обстановка накаляется. Даже Полина отвлекается от своего смартфона. Артём застыл с вилкой на полпути ко рту.

Алиса, с влажными от слез глазами, растерянно переводит взгляд с меня на Элину.

— Это правда?

Нужно срочно что-то сказать. Сгладить ситуацию. Объяснить.

— Нет, солнышко, мы не собираемся разводиться. — Предупреждающе смотрю на старшую дочь. — Полина была неправа. Раньше мы говорили гораздо больше, смеялись вместе. Просто сейчас все заняты делами, перегружены работой. Завтра я уезжаю, а мама очень устала.

— Угу, — пренебрежительно бурчит Полина себе под нос, вновь углубляясь в телефон. В этом «угу» заключен целый трактат о нашем лицемерии.

И я осознаю, что настало время важнейшего разговора. Прямо сейчас или никогда.

— Кстати, Элина, насчёт моей командировки… — начинаю я аккуратно, положив нож и вилку. — Договорился с мамой, она поживёт у нас. Пока меня не будет.

Эффект мгновенный, как взрыв бомбы. Элина демонстративно швыряет столовые приборы и прикрывает лицо руками. Я вижу, как она изо всех сил старается сделать глубокий вдох, чтобы не сорваться.

— Зачем ты это сделал? Почему не обсудил заранее?

— Она хочет помочь, Эля. И она действительно жалеет о случившемся. Мы не вправе лишать её возможности общаться с внуками.

— Ты не вправе, — поправляет она, используя холодный тон. — Я как раз очень даже.

— Это неправильно, — твёрдо возражаю я. — Она их бабушка. Ей важно видеть своих внуков. С Катей теперь будет совсем другое поведение, мы это обсудили.

Элина резко отодвигает тарелку. Похоже, аппетит пропал окончательно. Она продолжает неподвижно сидеть, глядя на меня, и в её глазах читается глубочайшее разочарование, от чего мне хочется исчезнуть куда-нибудь подальше.

— Ты опять всё решил сам. Ни о чём не спросил. Поставил перед фактом. Может, мне твоя помощь вовсе не нужна?

— Я ищу выход! — срываюсь я, но тут же снижаю громкость голоса, заметив испуганный взгляд Алисы. — Нам не остаётся другого выхода. Ты сама часто говоришь, как тебе трудно справляться одной. Вот я нашёл способ. Моя мать — тоже наша семья.

— Семья, которая разрушает нашу собственную! — шипит она тихонько, стараясь не привлекать внимания детей.

— Больше не будет, — уверяю я её. — Клянусь.

Наступила пауза. Сидим друг напротив друга, словно два чужих человека, сверлящих друг друга взглядом!

Что, чёрт возьми, происходит⁈ Нашёл решение — ей не нравится! Работаю — ей не нравится! Чёрт побери, что же мне тогда вообще делать, чтобы стать приемлемым в этом проклятом доме⁈

Злость вытеснила разум. Однако разговор не закончен.

— Дети, вы поели? — интересуюсь скорее формально. — Полина, присмотришь за Егоркой минут пятнадцать? Мне и маме нужно обсудить кое-что вдвоём.

— Лаааадно. — Ленно протягивает старшая дочь, беря малыша на руки. Пойдемте, мелочь мульты включу вм, чтобы не слышать лишнего.

Дети неторопливо, озираясь выходят из кухни, оставив грязную посуду. Меня охватывает усталость, нет сил ругать их за беспорядок.

Мы остаёмся одни. Я мою посуду, она протирает стол. Все движения резки, нервозны.

— Эля, — обращаюсь я, когда прекращается шум воды. — Насчёт психолога. Пришлось отложить встречу из-за предстоящей поездки. Но клянусь тебе, мы обязательно пойдём вместе. И никаких переносов больше не будет. Психолог станет нашим главным приоритетом.

Она останавливается, продолжая стоять ко мне спиной, судорожно сжимая мокрую тряпку.

— Приоритет, — горько повторяет она, поворачиваясь медленно лицом ко мне, которое выражает тотальное отчаяние. — Андрей…

— Да?

Она приближается вплотную, настолько близко, что я ощущаю аромат её шампуня и едва ощутимую дрожь рук.

— Я смогу поверить твоим словам лишь тогда, когда твои обещания начнут исполняться. А сейчас, пока что, доверия нет. Твои слова пусты.

Это словно удар пощёчиной. Только больнее. После настоящей пощёчины хотя бы не так больно сердцу.

Элина отворачивается и отходит к окну.

— У меня ужасное предчувствие, — шепчет она, не смотря на меня. — По поводу твоей поездки. Прошу тебя, не уезжай.

Её голос слегка дрожит. Чувствуется, насколько сильно она волнуется. Поклясться готов, что увижу следы слёз на любимом лице. Элина сейчас

Подхожу сзади, обнимаю и прижимаю её ладони к своим рукам. Они ледяные.

— Ничего страшного не произойдёт. Вернусь через три дня. Всё восстановим. И поход к психологу, и всё остальное. Обещаю.

Глава 22

Границы, которых нет

Раннее утро. Тишина после бури. Андрей уехал на рассвете, даже не разбудив меня. Просто пустое место на его половине кровати и тишина во всем доме. Хорошо хоть, что поцеловал на прощание в щеку. Мне даже не хватило сил на обиду, от этого я тоже устала.

Собрала детей, упаковала, как посылку, чтобы передать няне из рук в руки. Артем, Полина, Алиса — все с рюкзаками и вопросами в глазах. Не могу на них ответить, но разговор с детьми серьёзный назревает, иначе они сами напридумывают то, чего нет. А ведь их ещё к психологу вести…

Моя верная Катя, забрала их на своей машине. Я видела, как она бросила на меня тревожный взгляд в дверном проеме, но я просто кивнула: «Справлюсь».

Теперь нужно дождаться достопочтимую свекровь. Стою в прихожей, держа на руке куртку Егора, и пытаюсь собраться с мыслями. Аккумулировать последние остатки дипломатии и твердости. Я должна встретить её. Вежливо, но недвусмысленно сказать, что помощь не нужна. Что мы справимся сами. Что её визиты сейчас неуместны. Надо только подобрать правильные слова. Не оскорбить. Но отстоять свою территорию. Свою семью. Боже, как же это сложно, когда ты без ресурса.

Как назло, мать Андрея опаздывает. Я уже почти готова выезжать с Егором в студию, уже беру ключи, чтобы выйти из дома и планирую встретить её у ворот, как за приоткрытой дверью раздаются быстрые, уверенные шаги по отмостке. Сердце ёкает.

Дверь открывается без звонка. И вот она, в своём клетчатом пальто, с сумкой, полной, как я подозреваю, «полезных» вещей и продуктов «как надо».

— Элечка! Здравствуй! Ох, и намучилась я в дороге, к вам не доберешься! Где мои внучата? — Она заглядывает за меня в пустую прихожую, и её лицо меняется. Но внимание переключается на младшего, и маска добродушия снова на ней. Берет на руки прямо не раздеваясь.

— Клара Павловна, доброе утро. Дети уже уехали с няней. Всё по расписанию. — Говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но твердо.

— Как уехали? А я тогда зачем приехала? Я хотела с ними позавтракать, проводить!

— Они уже позавтракали. Им нужно в школу и сад. Мы всё обсудили с Андреем, — я делаю шаг, блокируя ей проход дальше в дом. — И, знаете, я хотела с вами поговорить. Ваша помощь, конечно, очень ценна, но сейчас нам нужно справляться самим. Как семье. Чтобы наладить контакт с детьми, с опекой. Ваше присутствие, как бы помягче выразиться, оно немного сбивает настрой.

Она замирает. Её глаза, такие же, как у Андрея, но жестче, сужаются. Егор, чувствуя неладное начинает ерзать и тянуть ко мне руки.

— Что это значит, «сбивает настрой»? Я что, мешаю?

— Не в том смысле, что мешаете, — я чувствую, как моя твердость начинает таять под её взглядом. — Просто сейчас очень хрупкий момент. Дети должны видеть, что мы с Андреем — команда. Что мы сами всё решаем. Ваше вмешательство, даже из лучших побуждений сейчас создает лишнее напряжение.

— Лишнее напряжение? — она повышает голос на полтона. Это уже не вежливость. Скандала не избежать. — Я создаю напряжение? Я, которая ночей не спала, пока вы тут по своим студиям разъезжали? Я, которая всегда готова примчаться и помочь? Это ты, Элина, создаешь напряжение в семье своими амбициями! Дом запущен, дети как сорняки, а ты — о ноготках и деньгах думаешь!

Я чувствую, как горячая волна поднимается от шеи к лицу. Границы, которые я пыталась выстроить, рушатся под натиском злости, наглости, агрессии.

— Это мой дом, мои дети, моя жизнь! — вырывается у меня, и голос срывается. — И я решаю, как нам жить! Не вы!

— Твой дом? — она делает шаг вперед, и мне приходится отступить. Она входит в прихожую, и её присутствие заполняет всё пространство. — Твой дом, который я не раз помогала спасать от бардака? Твои дети, которых я нянчила, пока ты строила свою «жизнь и карьеру»? Да я жизнь прожила, деточка! Здесь нет ничего «твоего»!

Фраза-каток, сметающая любое моё право на собственный опыт, на ошибки, на свой путь размазывает меня окончательно! Хватит!

Если эта женщина не хочет по-хорошему, будет по плохому!

— Прошу вас уйти! Видеть детей будете только в моем присутствии или в присутствии Андрея. Я пыталась говорить с вами нормально! — Кричу я, уже не сдерживаясь. Егор на руках свекрови вздрагивает и начинает хныкать. Забираю сына.

— Да если бы не я, то так Полинка и осталась гнить в СИЗО! И вас бы это ничему не научило! Кто, по твоему, сказал ей, куда звонить⁈ А⁈ Да если бы я не подсказала Полине позвонить в опеку, чтобы вас встряхнуть, вы бы так и не взялись за ум! Все в свой бизнес играетесь, а на детей вам плевать! И горе-мамаша так бы и не спохватилась, что детей надо воспитывать и учить! Я знаю, как лучше! И тебя научу, как с семьей нужно обходиться!

Мир пошатнулся, мне дурно. Вот вроде не чужой человек, а организовал такую подставу. Она совсем не понимает, что будет?

— Что? — мой голос — просто шелест. — Что вы сказали?

Она на секунду замолкает, понимая, что сорвалось. Но отступать не в её правилах. Женщина выпрямляется, уверенная в своей правоте.

— Я сказала, что надо было вас встряхнуть! Ребенок тонул, а вы его не замечали! Кто-то же должен был о нёй подумать!

— Вы подсказали ей? Позвонить в опеку? — Я медленно произношу каждое слово, чувствуя, как внутри всё превращается в лёд. — Это вы всё это устроили?

— Не «устроила»! Направила! Чтобы вы опомнились!

Всё встаёт на свои места. Паника Полины. Её звонок. Внезапный интерес опеки. Это не спонтанный бунт подростка. Самая настоящая диверсия, спланированная её бабушкой.

— Ваше «лучше» привело нас в опеку! Из-за ваших советов, вашего давления моя семья под угрозой! Всех детей могут забрать, потому что вы сунули нос не в свое дело.

— Из-за меня? — её лицо искажается обидой и гневом. — Ах, из-за меня! Может, тогда скажешь, что это я Полинке велела воровать и хамить охране? Это я вам нервы трепала, чтобы вы на детей внимания не обращали?

— А вот Андрей меня поддержал!

Бум! Меня оглушает взрывом в грудной клетке от предательства мужа против своей семьи.

Я не помню, что говорю дальше. Кажется, что-то про «предательство», про «больше никогда». Вижу, как её лицо багровеет, слышу её ответные крики: «Неблагодарная! Я для вас всё!». Егор плачет навзрыд.

Я не могу больше. Разворачиваюсь, беру ключи, автокресло, и, не глядя на неё, выхожу из дома. Захлопываю дверь. Клара Павловна бежит за мной следом, что то кричит в спину.

Закрываюсь от всего мира в машине, прижимая к себе рыдающего сына.

Руки трясутся так, что я едва могу вставить ключ в замок зажигания. В глазах стоит белая пелена от ярости и бессилия.

Она всё это устроила. Она сознательно нанесла удар по нашей семье. И Андрей все знал, все одобрил и принял. Он позвал её сюда. Какая ирония.

Я смотрю в зеркало заднего вида на красное, испуганное личико Егора. И понимаю, что только что границы были не просто нарушены. Их взорвали. И теперь я не знаю, что делать с этой войной на два фронта. С опекой — снаружи. И с семьёй — изнутри.

Глава 23

Все рушится

Москва. Экспо-Центр. Торгово-промышленная выставка «Мебель-2030». Я брожу по бесконечным павильонам, а внутри стремительно растёт раздражение, накапливается словно снежный ком. Всё, что я вижу, порождает только тотальное разочарование. Половина рекламных стендов — показуха, пустышки. Принципиально новые образцы — переработка старого под дорогую музыку. Ни одной сто́ящей идеи, не одного материала, от которого бы ёкнуло сердце, как раньше. Я трачу время, которого у меня нет, на эту светскую тусовку под видом бизнеса. Элина была права, что не хотела отпускать меня. И теперь я чувствую себя виноватым перед ней и детьми.

Виктория, обычно заряженная как батарейка, сегодня ходит притихшая и даже отговаривает меня под конец дня идти в часть зала с газлифтами для дверей, мол, здесь нечем вдохновляться.

Именно в этот момент ко мне подходит Сергей Малахов. Молодой конкурент. Недавно на рынке, но уже с громкими, дерзкими проектами. Говорят, у него серьёзные покровители. Он улыбается дружелюбно, но в глазах — сталь.

— Андрей, привет! Рад видеть.

— Сергей. — Киваю, стараясь не показать, как меня бесит его показная лёгкость и панибратство.

— Смотрю вашу активность. Заявку на конкурс «Северный ветер» подали. Сильная работа.

— Спасибо, — бормочу я, уже готовый отойти.

— Да, концепт интересный, — он слегка наклоняется, понижая голос. — Прямо очень знакомый. Буквально на днях видел почти такую же. У одной дизайн-студии из Питера. Их заявка появилась, интересное дело, на пару дней раньше вашей. Странное совпадение, правда? Как будто кто-то идею подглядел.

У меня леденеет всё внутри. Кровь отливает от лица.

— Что ты хочешь сказать?

— Да ничего, — он отводит взгляд, делая вид, что рассматривает соседний стенд. — Просто будьте осторожны, старина. Конкурс масштабный, серьёзный. А похожие работы комиссия сразу отсекает, как плагиат, без разбирательств. Неприятно будет.

Он хлопает меня по плечу и растворяется в толпе, оставив меня с каменной глыбой в сердце.

Твою мать! Только в плагиате меня не обвиняли! Мысли несутся, обжигая: утечка данных? Кто-то проявил небрежность? Или что-то хуже? Корпоративная измена?

Пытаюсь звонить Петру, своему заму, который здесь же, на выставке. Занято. В голове стучит одна мысль: надо проверить всё, прямо сейчас. Но здесь вибрирует телефон. Мама.

Я замираю. После вечернего разбора полётов с Элей, который закончился её «плохим предчувствием», я не хочу этого разговора. Совсем. Но отключать тоже нельзя. Как никак она помогает нам с детьми.

— Алло, мам.

— Андрюша, наконец-то! — Её голос с порога полон обиды и напряжения. — Ты представляешь, что здесь происходит? Твоя жена меня просто выгнала! Выгнала, как собаку! Я приехала помочь, а она с порога начала хамить, кричать, что я всем мешаю! Это благодарность?

Я закрываю глаза. Голова раскалывается.

Конечно, обвинения в стороны Элины не всегда беспочвенны. И, скорее всего, жена попыталась урезонить матушку, решить всё сама. Выкатить яйца. Но чтобы выгнать как собаку? Что-то здесь нечисто. Но мне некогда в этом дерьме копаться. Позже.

— Мама, я не могу сейчас. Мы потом поговорим.

— Как не можешь? Ты должен ей сказать! Она не имеет права так со мной обращаться! Я же всё для вас это делаю! Я жизнь положила! И для Полинки старалась, чтобы вы, наконец, глаза открыли!

В её голосе знакомая смесь манипуляций и непоколебимой уверенности в своей правоте. Но сейчас это невыносимо. Словно борешься с ветряными мельницами.

— Мама, хватит. Я перезвоню вечером.

— Андрей, ты меня слушай…

Я вешаю трубку. Просто вешаю. И отключаю звук. Мне нужен воздух. Нужно думать. О работе. О том, что сейчас поведал Малахов.

Но мысль о неизбежном крахе в семье, о том, что прямо в эту минуту я теряю самое дорогое и родное в своей жизни, разрывает меня на части. Не даёт покоя.

Пытаюсь написать Элине. «Как ты? Как дела?» Отправляю. Сообщение не доставляется. Странно. Пробую позвонить — идут гудки, а потом сбрасывает. Пытаюсь через мессенджер — вижу, что она в сети, но ответа нет.

Тревога начинает сновать под рёбрами. Не было никогда, чтобы моя жена игнорировала, не отвечала. Я пишу Полине: «Привет, как вы там?». Тишина в ответ. Ни галочки «доставлено».

Ощущение, будто я нахожусь в центре тихого, надвигающегося урагана. В Москве кипит ненужная выставка, кто-то ворует мои идеи, а там, дома, моя семья молча уходит в штопор, отрезая все связи. И я ничего не могу сделать. Ни-че-го.

* * *

Перед тем как спуститься на ужин, получаю сообщение от Виктории. Она просит зайти к ней в номер — показать свежие намётки, которые она всё же сделала на основе сегодняшнего анализа поставщиков, и обсудить ситуацию с Малаховым. Мне тоже не терпится обмозговать данную проблему.

Поднимаюсь к ней на этаж. Стучу в номер 814. Внутри слышатся лёгкие шаги.

— Открыто!

Я толкаю дверь и замираю на пороге.

Свет приглушён. На большой кровати, прямо на белоснежных простынях, лежит Виктория. На ней короткий красный пеньюар из шёлка с чёрной кружевной отстрочкой. Рядом на тумбочке — открытая бутылка вина и два пустых бокала.

Она опирается на локоть, её улыбка максимально соблазняющая. Медленная, томная, полная обещаний, о которых мы никогда не договаривались. Волосы распущены. Тонкая бретель соскальзывает с голого плеча, почти открывая взору пышную грудь.

— Заходи, Андрей. Не стой в дверях. Я бы многое хотела

Не дышу. В ушах — только нарастающий гул. Ловушка, которая захлопывается со всех сторон сразу. Работа. Семья. И вот это. Простое, пошлое, безотказное «решение», которое в один миг может разрушить всё, что ещё держится на честном слове.

План в голове появляется мгновенно.

Под похотливым взглядом прохожу внутрь номера, захлопываю за собой дверь, отсекая сложный и правильный мир.

Глава 24

Сделал выбор

Дверь за моей спиной захлопывается с оглушительным щелчком. Делаю шаг внутрь, встаю перед кроватью. В воздухе витает аромат её парфюма.

— Как интересно. И что же конкретно ты хочешь обсудить?

— Тебя. Меня. Нас, — голос звучит томно, с придыханием.

Словно пёрышко, легко и непринуждённо, Виктория встаёт с кровати. Берёт бутылку и разливает вино по бокалам. Один подаёт мне.

— Андрей. Знаешь, как только я тебя увидела, я сразу поняла: ты тот самый мужчина. Сильный, дерзкий. Который не боится трудностей. Но имеет лишь один недостаток. — Томно улыбается, делает глоток вина.

— И какой же?

— Семья.

Она отставляет бокал на столик позади меня, обходит, и её пальцы касаются моего галстука.

— Они не могут дать тебе того, что могу дать я.

— И что же это?

— Свободу. Лёгкость. — Ловкие пальцы ослабляют узел, расстёгивают несколько верхних пуговиц рубашки. Полные губы касаются плеча. Меня передёргивает — не от желания, а от острого, ясного понимания спектакля. И сейчас я должен подыграть.

Её вид, обстановка — всё это так притягательно и маняще, но…

Наклоняюсь к её уху, отвожу прядь густых волос.

— Предлагаешь мне себя? — Пальцами провожу по линии челюсти, приподнимаю её подбородок. Смотрю прямо в глаза.

— Ложись.

— О, строгий начальник изволил поиграть? — Ухмыляется, но медленно отступает к кровати.

— Да, мы с тобой немного поиграем, Вика. Здесь только мы. И никаких правил.

— Я так долго этого хотела…

— Ты действительно этого хочешь? Понимаешь, на что идёшь? Я могу быть грубым.

Её глубокий вдох, смешанный с приторно-возбуждённым стоном, — красноречивее любых слов. Она играет роль, которую, как ей кажется, я хочу видеть.

Подхожу вплотную, мягко, но решительно подталкиваю её на кровать, заставляя отползти глубже в кровать. Срываю с себя галстук и, движением на грани грубости, перехватываю тонкое запястье. Привязываю к стойке кровати. Мои губы — в сантиметре от её, дыхание смешалось, когда моя рука скользит ко второму запястью. Молниеносным движением обматываю руку прочным кушаком от халата и затягиваю узел на другой стойке.

Я фактически верхом на ней. Вика всё позволяет.

— Я, Виктория, из тех мужчин, которые стелют мягко, но спать жёстко. И трахаются так же — жёстко, и со всей отдачей. А ещё я очень и очень голоден…

— О, я это вижу, чувствую твою необузданную сексуальную энергию…

По её коже бегут мурашки, дыхание учащается. Вика прикрывает глаза и поджимает ноги. На обнажившемся бедре замечаю широкую кружевную полоску чулок. В других обстоятельствах это возбудило бы. Сейчас — лишь подтверждает продуманность ловушки.

Резким движением хватаю за лодыжку, пальцами прохожу по внутренней стороне бедра, почти до самой промежности. Только почти. Стаскиваю чулок с ноги. Привязываю её лодыжку к ножке кровати тонкой тканью. Со второй ногой проделываю то же самое.

Отстраняюсь, осматриваю результат своих действий, до конца не понимая, чего именно хочу добиться в результате.

Дизайнерша выжидающе смотрит на меня, без стеснения. Распятая на кровати, светит почти обнажёнными интимными местами, которые лишь номинально прикрыты прозрачным бельём. Даже приятно, что для моего «развлечения» так старались.

Чего-то не хватает.

Её взгляд всё ещё слишком дерзкий, слишком читающий. Нужно убрать это преимущество.

В углу комнаты замечаю небрежно брошенную сумку, на поверхности лежит шёлковая маска для сна.

— Что ты делаешь?

— Хочу максимально усилить все твои ощущения, — говорю я и надеваю на её глаза повязку.

Отлично. Теперь можно не притворяться и начать настоящую игру!

— Ну что, Вика. Теперь, когда ты готова слушать, мы поговорим. — Я резко меняю интонацию с заигрывающей на жёсткую, угрожающую.

Девушка дёргает запястьями, чувствуя смену настроения.

— Андрей! Ты что творишь? Это не смешно! Развяжи меня немедленно! — её томный грудной голос сменился на визгливый, полный паники.

— Конечно, конечно. Какие могут быть шутки? — сажусь в кресло рядом с окном, глядя на её беспомощную фигуру. — Я включаю видеозапись. Поза у тебя откровенная, горячая, и если ты не хочешь, чтобы этот ролик с соответствующими хештегами утёк на все известные ресурсы с клубничкой, то тебе сто́ит быть предельно откровенной. В противном случае игры будут интереснее, видео будет более пикантным, и, клянусь богом, аудитория будет исчисляться миллионами.

— Скотина! Ты не посмеешь!

— Итак, давай начистоту. О твоих настоящих работодателях. О том, что они хотят от меня. И о той роковой ошибке, которую ты совершила, решив, что я стану твоей лёгкой мишенью.

— Отпусти меня сейчас же!

— Кричи громче. Пусть кто-нибудь придёт, посмотрит на это представление…

— Мудак!

— Твой босс — Воганов?

Девушка вырывается, извивается, визжит. Но, сто́ит отметить, звукоизоляция здесь отличная. Никто не придёт.

— Знаешь, у меня не так много времени, чтобы слушать твои поросячьи визги, — говорю я, когда её вопли стихают, переходя в рыдания. — Я хочу домой. К жене и детям. Так что, кто под меня копает?

— Да! Это Воганов! Ты перешёл дорогу его партнёру! Мне поручили сливать твоих клиентов, демпинговать цены, утопить репутацию и провалить конкурс! Больше я ничего не знаю!

В этот момент я с трудом сдерживаюсь, чтобы не дать ей пощёчину. Но гнев сейчас — плохой советчик. Есть те, кто стоит за ней.

Срываю с неё маску. Её глаза полны ненависти и страха.

— Ты просто тупая жадная сука. — Стальным голосом цежу ей сквозь зубы прямо в лицо. — Орудие в руках больших дядь. Пешка. Радуйся, что я тебя не распял здесь. Или не поручил это грязное, но приятное дельце кому-нибудь другому.

Подумав секунду, подхожу к туалетному столику.

— Что ты делаешь? — Девка дёргается, разгадав мои намерения.

На столе — графический планшет, ноутбук, смартфон. А в открытом шкафу, среди одежды, — слабый отблеск линзы.

— Тварь! Ты вела съёмку? Для кого этот компромат? Для шантажа? Чтобы я был послушным щенком, а иначе — слив жене?

Молчание — лучший ответ.

— Отлично. Ну а теперь мы поменялись ролями. Это… — Показываю на набор техники. — перейдёт в моё личное пользование и не отдам, пока ты не придёшь, чтобы слить всю информацию. — Взмахиваю своим телефоном в сторону камеры. — Ты же не хочешь прославиться?

— Я уже всё тебе сказала, мудила!

— Я так не думаю, поэтому в понедельник буду

Уже повернувшись к выходу, слышу её сдавленный крик:

— Стой! Как я освобожусь⁈

— Позвони кому-нибудь.

— Там в контактах, на быстром наборе. Эдуард.

Хмыкаю, делаю на её же телефоне откровенный снимок и отправляю по указанному номеру с подробным адресом и номером гостиницы.

— Молись, чтобы он был на связи.

— Ты крупно пожалеешь о том, что сделал.

— Я сделал правильный выбор, всего-то. В отличие от тебя. Счастливо оставаться. Надеюсь, тебе понравился такой «жёсткий трах».

* * *

Поздний ужин в ресторане отеля должен был стать разрядкой после событий в номере Виктории. Но я сижу как на иголках. Прошло всего два часа после продуктивного «разговора». Пётр что-то болтает о тенденциях, я киваю не слыша. Виктория, напротив, — странно сосредоточена, пьёт вино, почти не ужинает. Её нога под столом нервно подёргивается.

— Викуля, ты в порядке? — Пётр, как всегда, очень внимателен к нашему дизайнеру. — Выглядишь уставшей.

— В павильоне было душно, устала. — бросает она, не отрывая взгляда от меня.

Вика смотрит мне прямо в глаза, пытаясь передать откровенный месседж, который я никак не хочу прочесть.

Я не кретин. После массажа в моём кабинете и всех этих «реверансов» в мою сторону, выставка — отличная возможность для шпионки открыто показать свои намерения. Но я притворялся тупым и якобы ничего не замечал. Как и сейчас не замечаю искрящей угрозы в глазах. Что может заставить меня передумать?

— Иди в номер, отдыхай. Завтра вам отдуваться вдвоём. Я уеду сегодня, — говорю я ровно.

Она вздрагивает, настороженно вздёргивает бровь.

— Что так?

— Ребёнок заболел, — беззастенчиво вру с каменным лицом. — Элина просит приехать, помочь. Семья — мой приоритет. Мой окончательный выбор.

— Ну да, ну да, конечно, — её губы искривляются в подобие улыбки. В недовольно сверкающих глазах читается обиженная женщина.

Ну ещё бы. Я очень жёстко её «трахнул». Мне никогда не приходилось так поступать с женщинами. Но сейчас я даже не испытываю чувство вины ни за свои слова, ни за свои действия.

Я люблю свою жену. Мне дорога моя семья. И ни одна юбка не сто́ит того, чтобы променять это, ради сомнительных разрядок.

И кризис, через который мы с Элиной проходим, я уверен, временная трудность. Мы во всём разберёмся. И сейчас, как будто, я не в пропасть лечу, а набираю высоту.

Складываю приборы, кидаю купюру на стол.

— Ладно, коллеги. Хорошего вечера. Я откланяюсь. У меня рейс. Виктория… — девушка вздрагивает при звуке своего имени. — В понедельник буду ждать. Все явки-пароли. Как и условились.

Не дожидаясь ответа, удаляюсь. Спиной чувствую, как её взгляд прожигает во мне дыру. Но это уже не имеет значения. Я сделал выбор. И теперь лечу не в пропасть, а на взлёт, домой.

Глава 25

Опаленная

— Я просто хочу уточнить ситуацию. — Марк делает паузу, листая свои заметки. — Вы считаете, что ваш муж и свекровь сговорились наказать вас и для этого предложили вашей старшей дочери, пока она была в полицейском участке, позвонить в опеку?

— Всё так. — По моим щекам текут слёзы, я истощена. У меня нет сил быть в студии, сон стал отвратительным, почти исчез. Кусок в горло не лезет.

Уже четыре дня с момента разговора со свекровью. Я живу отдельно, снимаю посуточно квартиру и живу с детьми. Изредка звоню Катерине, чтобы она помогла и при этом не выдавала моего местонахождения Андрею. Он, конечно же, звонил. Много-много раз.

Я не беру трубку. Я не готова говорить и слышать тот бред, где всё переворачивается с ног на голову и я снова оказываюсь виноватой, истеричкой, которая сама себе всё напридумывала.

— Вы уверены, что ваш муж в курсе этого сценария, который вам поведала Клара Павловна? Или, может быть, он тоже заложник ситуации?

— Что вы хотите этим сказать, Марк?

— Я сейчас накидаю, как выглядит ситуация со стороны, и как её вижу я. Смотрите: Клара Павловна — взрослый человек, очевидно, старой закалки. Она «причиняет» добро так, как умеет это делать. В том, что она помогает, у неё нет никаких сомнений. Но её методы, мягко говоря, специфичны.

— Да не может быть человек настолько тупым, чтобы заявить в опеку на своих же внуков! Она что, по-вашему, не понимает, что дети могут оказаться в приюте благодаря такой «помощи»? Это абсурд… — Мои эмоциональные качели от бессильных слёз снова поднимаются к неконтролируемой ярости, и я опять останавливаю себя на крике. Выдыхаю.

— Если бы не мой опыт, я бы тоже так сказал. Но все мы раненые, каждый со своими неврозами. И самое важное — ей этот метод помог однажды выжить. Как вы думаете, ваша свекровь могла приврать?

— В каком смысле?

— Ну, сказать, что ваш муж её поддерживает, хотя тот на самом деле не поддерживает её вовсе. Или, что ещё примечательнее, не знает её плана. Представьте: она решила, что лучше знает, как вас «проучить», и действовала в одиночку. А Андрею потом преподнесла это как свершившийся факт. Или вообще убедила его, что это Полина сама додумалась. Вы допускаете такой вариант?

Я перевариваю эту мысль. Она горькая, болезненная, словно но-шпа, но, на удивление, где-то глубоко внутри немного отпускает спазм. И даже Марк видит перемену.

— Что вы чувствуете?

Закрываю глаза, прислушиваясь к себе.

— Облегчение… чуть-чуть. Но всё равно больно. — Прижимаю руку к грудной клетке. — И страшно. А вдруг вы ошибаетесь?

— Я не ошибаюсь в одном: вам сейчас нужно не гадать, а говорить. С ним. Лично. Без посредников. Вы имеете право знать правду, а не додумывать её в одиночестве. И ещё — вы имеете право на усталость, на злость, на слёзы. Но не на саморазрушение. Вы нужны своим детям. Не идеальная, не железная, а живая. Слышите?

Я киваю, вытирая слёзы. Внутри всё ещё пожар, но появился крошечный просвет.

— Спасибо, Марк. Я попробую.

* * *

Выхожу из его кабинета и еду домой. В нашу съёмную квартиру, которая пока не пахнет домом. Но там меня ждут дети. И это единственное, что держит меня на плаву.

Катя встречает меня в прихожей с виноватым лицом.

— Элина Георгиевна, они немного расшалились, но я всё убрала, ужин приготовила…

— Спасибо, Кать. Иди, я дальше сама.

Она уходит, а я захожу в комнату. Артем сражается с динозаврами на ковре, Алиса рисует за

— Всем привет, — говорю я, и голос звучит устало, но мирно.

— Мама, привет! — Алиса бросается обниматься, перепачканная фломастерами. Артем машет рукой, увлечённый битвой. Егор подползает и хватает меня за ногу, довольно гуля. Только Полина не двигается.

Я грею ужин. Простой, быстрый. Дети едят, шумят, обсуждают свои дела. Я почти выдыхаю, когда Полина подходит ко мне и садится рядом.

— Мам.

— Да?

— Мне надо к друзьям. Ненадолго. И я хочу домой. В нашу настоящую квартиру. За вещами и вообще. Я не хочу здесь жить, понимаешь? Тут всё чужое.

Я молчу, продолжая резать овощи для салата.

— И ещё, — она мнётся, но продолжает, — почему ты такая упёртая? Папа звонит, ты не берёшь трубку. Он, может, не виноват ни в чём. А ты просто взяла и уехала. Мы тут как беженцы.

— Полина, это сложно. Я не могу сейчас…

— Ты никогда не можешь! — её голос срывается. — Вечно у тебя сложно, вечно проблемы, вечно мы чего-то ждём! А я хочу в свою комнату! К своим вещам! К нормальной жизни!

— Поля, пожалуйста, не сейчас…

— А когда⁈ Когда мы опять в полицию попадём? Или в детдом? Ты думаешь только о себе!

Она выбегает из кухни, хлопнув дверью. Я застываю с ножом в руке, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Опять. Опять я плохая. Опять не справляюсь.

— Мам, а можно я положу фломастеры в этот ящик? — Алиса тычет пальцем в кухонный уголок, где хранятся кастрюли и крышки.

— Да, конечно, солнышко, — рассеянно отвечаю я, всё ещё думая о словах Полины.

Алиса подбегает к уголку, поднимает тяжёлую крышку-сиденье, чтобы засунуть фломастеры в пустую кастрюлю. В этот момент Егор, который только научился вставать у опоры, подползает к ней и тянется ручонкой к ярким фломастерам. Он хочет поиграть. Он не понимает опасности.

Я вижу это краем глаза. Вижу, как его маленькая рука проскальзывает под поднятую крышку. Как Алиса, ничего не замечая, отпускает её.

— НЕТ! — кричу я, бросаясь вперёд.

Но поздно.

Гулкий удар дсп. И следом — душераздирающий, нечеловеческий вопль Егора. Он заходится криком, выгибаясь, его личико мгновенно становится красным, рот распахнут в беззвучном сначала, а потом оглушительном плаче.

— Аааа! — Алиса отскакивает, глядя на свои руки, на брата, и тоже начинает реветь. — Я нечаянно! Я не хотела! Мамочка, я нечаянно!

Я подхватываю Егора на руки. Его ручка безвольно висит, на запястье — багровый, стремительно опухающий след. Он орёт так, что у меня закладывает уши. У самой внутри всё обрывается. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле.

— Тише, тише, мой хороший, мама здесь, — бормочу я, но голос не слушается, срывается на визг. — Полина! Артем! Быстро сюда!

Они прибегают. Полина бледнеет, увидев брата. Артем замирает с открытым ртом.

— Быстро ищи платный травмопункт! — ору я Полине, прижимая к себе орущего Егора и пытаясь рассмотреть, насколько серьёзна травма. Рука опухает на глазах, малюсенькое запястье кажется неестественным. — Артем, тащи полотенце и лед! Бегом!

Полина хватает телефон, трясущимися пальцами водит по экрану. Я качаю Егора, а слёзы уже текут по моим щекам, смешиваясь с его слезами. Рядом заходится в истерике Алиса, её громкий плач вторит брату.

— Всё хорошо, всё хорошо, — повторяю я как заведённая, но это ложь. Ничего не хорошо. Я чуть не убила своего ребёнка. Отвлеклась на ссору. На свои проблемы.

И именно в этот момент в дверь раздается громкий стук.

Глава 26

Оправдания

Андрей стоял на пороге съёмной квартиры, не решаясь переступить порог. Взгляд метался от моего взъерошенного вида, к Егору и к его опухшей сильно руке. А я уже готова получать разнос, ведь внутри я уже обозвала себя всеми матерными словами, которые только могут прийти в голову в экстренной ситуации.

И злюсь я даже не на себя или на Андрея, мысль, что это он во всём виноват мелькала в сознании. «Это из-за него мы сюда переехали. Это он нас довёл! Если бы не его план с его вездесующей нос мамашей…» — Внутренние демоны распаляют меня, подначивают сорваться. Но…

— Документы с собой? Срочно едем в платный травмпункт. — Холодный рассудительный голос мужа отрезвляет. Не даёт пощёчину, не задаёт вопросов. Просто проходит мимо меня, быстро собирает детей. И вот мы уже мчимся по вечернему проспекту в ближайшую больницу…

Его сидит на моих руках, даже плакать уже перестал. То и дело пытаюсь приложить к руке замороженную фасоль, заботливо завёрнутую Артёмом в кухонное полотенце. Но малыш то и дело отдёргивает руку, и от болезненных ощущений то и дело начинает плакать.

В салоне автомобиля тихо и напряжённо. Каждый чувствует гнетущую обстановку. Вот-вот и взорвётся.

Я должна что-то сказать? Как-то отреагировать на его появление? Хотелось бы, наверное, но будто физически онемела. Не могу даже заставить себя посмотреть на него.

Несмотря на, казалось бы, рациональные мысли, которые подкинул мне сегодня Марк, я не могу избавиться от назойливой мысли, что я оказалась в тылу врага. Что меня предал самый близкий в жизни человек.

— Мам. — Полина выдёргивает меня из мысленных метаний. — Мне кажется, у нас проблемы.

— У нас абсолютно точно проблемы — с горькой усмешкой добавляет Андрей.

— Да я не про то! Хотя и про это тоже. — Она подносит смартфон ближе к лицу, а второй рукой смахивает надоедливые пряди с лица. — Я подумала, поискала и нашла статью, касательно дел опеки. Здесь сказано, что травмпункты, так или иначе, передают информацию в органы опеки, если у них есть основание предполагать неадекватность родителей, опасность для ребёнка…

— Ну это же ерунда — Нервно усмехаюсь. — Мы же не маргиналы какие. У всех, быть может, просто перелом…

— Здесь сказано, что перелом является причиной обратиться с заявлением в органы опеки. Короче, ведите себя нормально, не дёргайтесь.

— Это ты нам говоришь⁈

— Ой, не нуди, мам.

В больницу приехали быстро. Но даже несмотря на выбор платной больницы, очередь была. Пришлось ждать.

Сумерки сгущались над городом. Тем временем старшие дети маячат перед глазами, доводя до белого каления, ноют о том, как им скучно.

Андрей вернулся с двумя стаканчиками кофе из автомата — для меня и себя. Подсел ко мне.

— Ну и чего ты от меня бегаешь? Нам вроде как нужно поговорить

— Не нужно.

— Бога ради! Элина! — Рявкает муж на весь коридор так, что на нас оборачиваются люди из очереди. Но тут же сменяет тон. — Я

— Тщщщ… Не надо орать на меня. Мне твои непонятки до лампочки, и то, как ты со мной поступил… Это низко, Андрей! После стольких лет, совместных детей и проектов, ты своим поступком меня втоптал в грязь.

Лицо, которое я так любила, накрыла тень. Он отвёл взгляд. И я вижу в этих глазах осознание вины.

— Эля, любимая, что ты не узнала или уви…

Но он не успевает договорить. Из кабинета показывается медсестра с медицинской картой.

— Серебровы.

Мы подскакиваем оба и влетаем в кабинет травматолога-ортопеда.

Осмотреть руку Егора становится той ещё задачей, мальчик плачет, вырывается. И в этот момент я рада, что именно Андрей здесь, помогает мне его держать. Всегда кажется, что медперсонал немного грубее и жёстче, чем того требует ситуация.

— Так, холод приложили — это хорошо. Сейчас вы, — Молодой врач показывает на меня с Егором — пойдёте на рентген, а мы с вами — показывает на мужа — поговорим, и вы мне подробно все расскажете.

— Это вряд ли. Я не присутствовал при травме.

— Тогда принимайте ребёнка, а я поговорю с вашей супругой.

Но передать Егора на руки Андрею не представляется возможным. Малыш тут же начинает истошно вопить, и маленькое личико заливают слёзы.

— А можно, мы вместе походим с сыном? Видите, он очень боится, потребуется помощь.

— Ладно. — Выписывает направление на следующий кабинет. — Жду вас здесь.

С мужем больше не разговариваю. После рентгена сидим и ждём, когда подготовят изображение. Егор успокоился на руках, устал плакать, только всхлипывает и сосёт кулачок. Свободной рукой я машинально глажу его по голове, чувствуя, как нервная дрожь всё ещё пробегает по телу.

Андрей сидит рядом, напряжённый, как струна. Я чувствую его взгляд, но не поворачиваюсь. В голове — каша из обвинений, слов Марка, страха за сына и дурацкого ожидания.

— Элина, нам так или иначе придется говорить — тихо начинает он. — Я не знаю, что там тебе наговорила мать, не понимаю в чём произошёл конфликт. Я вообще узнал о том, что у нас проблема, только когда застал пустой дом. Ты мне веришь?

Молчу. Слишком больно. Слишком много всего.

— Я приехал из командировки на день раньше. звонил, писал, караулил. Сегодня узнал от Кати, где вы. И сразу сюда. Мне и так веселья с Викторией хватило. Хапнул адреналина…₽

— Виктория? — я резко поворачиваюсь. — Ты сейчас о ней вспомнил?

— Я пытаюсь объяснить, что моя семья — важнее всего. Я там, в Москве, сделал выбор. Окончательный.

— Сделал он выбор… — шиплю я, но договорить не успеваю — из кабинета выходит медсестра:

— Проходите.

В кабинете травматолог-ортопед, парень в очках, уже смотрит снимок на мониторе. Он хмурится, постукивает карандашом по столу. У меня сердце уходит в пятки.

— Ну что там? — не выдерживаю я.

— Сейчас посмотрим. — Он увеличивает изображение, щурится. — Рассказывайте, как это произошло.

— Дочь… старшая дочь подняла крышку кухонного уголка, а младший, Егор, в этот момент просунул руку. Она не заметила и опустила. — Голос срывается. — Я была рядом, но не успела.

Врач кивает, продолжая изучать снимок.

— Сколько детей всего?

— Четверо, — отвечает Андрей. — Старшей пятнадцать, потом двенадцать, шесть и вот, Егор, год.

— Много, — без осуждения, просто констатирует врач. — А вы где были в момент травмы?

— Я готовила ужин. Отвлеклась на разговор с дочерью. Это моя вина, — выпаливаю я, готовая к любым обвинениям.

Врач снимает очки, смотрит на меня устало, но без подозрения.

— С детьми такое бывает. Хорошо, что быстро среагировали и привезли. Смотрите: перелома нет, только сильный ушиб и небольшое растяжение связок. Возможно, микротрещина, но на снимке не видно. Отёк ещё будет держаться пару дней, потом спадёт. Руку нужно фиксировать.

Он подходит к Егору, который снова начинает хныкать, но уже спокойнее. Ловко накладывает мягкую фиксирующую повязку объясняя:

— Три дня не мочить, наблюдайте за отёком. Если посинение усилится, или ребёнок будет беспокойным, приходите на повторный приём. Но, думаю, обойдётся.

— Спасибо, доктор, — выдыхает Андрей.

Я прижимаю к себе сына, чувствуя, как отпускает спазм в груди. Живой. Целый. Просто ушиб.

Мы выходим в коридор. Старших детей нет на месте.

— Полина! Артём! Алиса! — зову я, оглядывая пустой холл. Никого.

— Может, вышли на улицу? — Андрей уже быстрым шагом направляется к выходу.

Я бегу за ним, прижимая Егора. В висках стучит.

Только что отпустивший спазм в груди возвращается с новой силой.

Выскакиваем на крыльцо, торопливо накинув куртки. Вечерний воздух бьёт в лицо. На парковке — никого. Вокруг больницы — тёмные кусты, редкие прохожие. Где же вы⁈

Глава 27

Найденыши

Мы объездили все ближайшие улицы. Каждый закоулок, каждую арку, где могут прятаться подростки. Я выскакиваю из машины на каждом перекрёстке, хватаю прохожих за руки, показываю фотографии детей в телефоне. Люди смотрят с недоумением, кто-то сочувственно качает головой, кто-то просто отворачивается.

— Вы не видели этих детей? Девочка в розовом берете, мальчик в синей куртке, старшая — в чёрном…

Никто не видел.

Телефон Полины по-прежнему недоступен. Я набираю номер раз за разом, и каждый раз механический голос сообщает, что абонент временно вне зоны доступа. Внутри всё сжимается от ужаса. Одинадцать вечера. Где они могут быть? Что с ними?

Андрей мечется рядом, его лицо осунулось, глаза дикие. Мы не разговариваем — некогда. Только короткие фразы: «Я туда», «Ты здесь смотри», «Звони, если что». При этом маленький Егор как эстафета, то на руках у меня, то у мужа.

Город накрыло холодной тьмой. Фонари горят тускло, словно нехотя. Мысль о том, что дети где-то одни в этой темноте, выжигает изнутри.

— Торговый центр! — кричит Андрей, когда мы проезжаем мимо подсвеченной витрины. — Они могли пойти туда. Там тепло, там работает фуд-корт до одиннадцати.

Врываемся в опустевший ТЦ. Эскалаторы остановлены, только дежурный свет горит в холле. Андрей бежит к стойке администрации, а я к охраннику, который скучает у входа.

— Молодой человек, пожалуйста! — Я почти падаю перед ним, хватая за рукав формы. — Вы не видели здесь троих детей? Две девочки и мальчик, все разного возраста. Маленькая девочка в ярко-розовом берете, она такая заметная!

Охранник смотрит на меня сонными глазами, потом медленно качает головой.

— Никого не видел. Мы закрылись час назад. Всех посетителей вывели.

— А подростки? Могли спрятаться? Задержаться где-нибудь?

— Нет, гражданка. У нас сигнализация, датчики

Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Андрей возвращается от стойки с таким же пустым лицом — там тоже ничего.

— Эля, надо звонить в полицию. Затем по больницам, привлекать поисковые службы, волонтеров…

— Но нам нельзя в полицию! Ты понимаешь? Опека, это дело быстро возьмет в оборот! Они всё повесят на нас!

— А если с ними что-то случилось⁈ — срывается он. — Если их украли, если они попали под машину? Что тогда будет? Хватит уже заботиться о том, как мы выглядим в глазах посторонних!

Я молчу. Он прав. Но страх парализует.

Мы выходим на улицу. Андрей уже набирает 112, когда мой телефон взрывается вибрацией. Незнакомый номер.

— Алло! Алло!

— Элина Сереброва? — усталый мужской голос. — Дежурный отделения полиции. Ваши найденыши у нас. Приезжайте.

Я не помню, как мы доехали. Кажется, Андрей вёл машину, а я сидела, вцепившись в Егора, и смотрела в одну точку. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу.

Опять эти стены. Опять эта серость, отвратительный запах грязных туалетов и нечистоплотных людей из обезьянника… Меня трясёт, когда мы входим. Тот же самый дежурный — лейтенант со скучающим лицом, поднимает на нас глаза и криво усмехается, покачиваясь на стуле.

— Явление Христа народу, — бормочет он себе под нос. — Серебровы, значит. Опять?

Он кивает в сторону скамейки, где сидят наши дети. Полина, нахохлившись, спрятала лицо в капюшон. Артем смотрит в пол. Алиса, зареванная, в том самом розовом берете, сжимает в руках какую-то потрёпанную коробку.

Я бросаюсь к ним, обнимаю всех сразу, целую мокрые щёки Алисы, глажу Артема по голове, пытаюсь заглянуть в лицо Полине. Она отворачивается, но я чувствую, как она дрожит.

— Живы… живы, здоровы… — шепчу я, и слёзы текут сами собой.

— Живы-то живы, — лейтенант встаёт, подходит к нам, заложив руки за спину. — А вот с вами, родители, будем разбираться. Дети без сопровождения в позднее время, бродяжничество, по сути. Патруль забрал их в ТЦ, когда они уже после закрытия пытались через служебный вход пролезть в кинозал. Хорошо хоть охрана вызвала нас, а не сама разбиралась.

Я поднимаюсь на ноги, вытирая слёзы.

— Мы искали их. Мы объездили всё…

— Искать надо было раньше, — отрезает он. — И вообще, у вас уже дело в опеке. Я помню. Та еще семейка. Теперь этот привод туда же уйдёт. И вот это… — Он кивает на руку Егора в повязке. Моё сердце судорожно сжимается. — зафиксирую в протоколе.

— Это был несчастный случай. Мы только из травмпункта. Ушиб — вот выписки. — Отчаянно машу сумкой.

— Разберутся, — лейтенант машет рукой. — Подписывайте протокол, забирайте детей и свободны, пока что. Но имейте в виду: в опеку я сообщу. Так что готовьтесь.

Мы выходим на улицу уже далеко за полночь. Город спит. Мы стоим на крыльце участка, и силы оставляют меня. Я прижимаю к себе Егора, который умудрился уснуть прямо у меня на руках, несмотря на всю эту свистопляску.

— Зачем? — тихо спрашиваю я, глядя на детей. — Зачем вы ушли? Вы хоть понимаете, что мы пережили?

Полина поднимает на меня глаза. В них — боль, усталость испуг. Как ни странно, я не вижу вызова и обычной подростковой непримиримости.

— Мы хотели вас помирить, — шепчет она.

— Что?

— Я копила деньги на подарок. Думала, если мы купим что-то красивое, вы с папой перестанете ругаться. А эти двое… — она кивает на Артема и Алису, — увязались. Мы в ТЦ пошли, хотели выбрать, потом мелкие потянули меня на мультфильм. А потом нас охранники… и полиция в итоге…

Я смотрю на неё и не верю своим ушам. Моя вечно угрюмая, колючая Полина, которая, как я думала, ненавидит весь белый свет, копила деньги, чтобы подарком помирить родителей?

— Поля, родная моя… — голос срывается.

— Просто вы всё орёте и орёте, — её голос дрожит. — И папы нет, и ты злая. Мы думали, если подарим что-то, вы вспомните, что любите друг друга. Глупо, да?

Я прижимаю её к себе, свободной рукой, вместе с Егором, и мы стоим так втроём — я, Полина и спящий малыш. Рядом Андрей обнимает Артема и Алису. Никто не плачет. Мы просто стоим, впитав эту ночь, этот страх, эту боль и эту странную, горькую нежность.

— Домой, — говорит Андрей тихо. — Поехали домой.

Я киваю. Сил нет спорить. Да и не хочу. Внутри — только пустота и странное чувство, что мы всё ещё семья. Разбитая, искалеченная, но семья.

Мы садимся в машину. Дети засыпают почти мгновенно, прижавшись друг к другу на заднем сиденье. Андрей ведёт медленно, осторожно. А я смотрю в окно на пустые улицы и думаю о том, как близко мы были к краю. И о том, что нас удержали наши дети.

Глава 28

Последнее предупреждение

Утро какое-то странное, слишком тихо.

Обычно по утрам дом гудит — кто-то кричит, кто-то ищет носки, Артём хлопает дверями, Алиса спорит с Полиной из-за девчачьих штучек. Сегодня все двигаются осторожно, будто боятся что-то задеть.

Я стою у окна с кружкой кофе и смотрю во двор. Кофе уже давно остыл, но я всё равно держу кружку в руках — просто чтобы чем-то занять пальцы.

Элина возится у плиты.

Полина сидит за столом и медленно размешивает кашу. Не ест — просто гоняет ложкой по тарелке.

— Ешь нормально, — говорит Элина.

Голос у неё усталый. Несмотря на относительно спокойную ночь, напряжение, испытанное накануне, сказывается.

Старшая дочь пожимает плечами.

— Я ем.

Никто не смотрит друг на друга.

События вчерашней ночи всё ещё подвешены в воздухе. Полиция, вопросы, травма, дети, которые смотрят на нас так, будто мы должны объяснить, что происходит с их жизнью. А мы и сами не знаем ни черта.

Телефон на столе начинает вибрировать.

Жена смотрит на экран и сразу понимает, кто это.

Осторожно берёт трубку.

— Да… Понятно… Хорошо.

Кладёт телефон и несколько секунд молчит. Но я уже знаю. Я ждал их звонка.

— Опека?

Она кивает.

— Нам нужно быть сегодня в одиннадцать. — Пожимает плечами. — Быстро они, однако, когда не надо…

Полина поднимает голову.

— Меня тоже вызвали?

— Нет, — говорю я слишком резко. — Тебя никто никуда не вызывает.

Полина снова смотрит в тарелку.

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение на всё сразу: ситуацию, себя, дом, который окончательно перестал быть семейным гнездом.

* * *

Кабинет опеки я помню, мы уже были здесь. Тогда всё казалось формальностью, чем-то далёким. Это всё было не про нас. Думал пронесёт, думал

Сейчас — нет.

Каким я был дураком, что не отнёсся с полной серьёзностью ситуации.

Инспектор сидит за столом и листает папку.

— Проходите.

Мы садимся напротив.

Звонарёва не торопится говорить. Перелистывает бумаги, делает какие-то пометки.

Я чувствую, как Элина рядом едва заметно перебирает руками ткань брюк на бедре. Она так делает, когда нервничает.

Наконец, инспектор поднимает глаза.

— Ситуация у вас сложная.

Я киваю.

— Мы понимаем.

Она смотрит на меня внимательно.

— Правда, понимаете?

Я ничего не отвечаю.

Эльвира Марковна кладёт перед нами несколько листов.

— Первое обращение: кража и вызывающее поведение. Второе происшествие: дети разгуливают в позднее время по торговому центру без сопровождения. Жалоба из школы на регулярные драки и неуспеваемость. Мне продолжать? Перечислять можно долго…

Она говорит спокойно, без эмоций, но от этого только хуже.

— Это была глупость. Они просто пошли подождать в соседний торговый центр, хотели отвлечься от больничных стен, пока мы были с младшим сыном в травмопункте.

Инспектор качает головой.

— Их нашли сотрудники полиции! Одних после 22:00! Это очень строгий проступок, и вопросы здесь только к вам.

В кабинете становится тихо.

Я пытаюсь держать голос ровным.

— Мы разберёмся с этим.

Звонарёва смотрит на меня несколько секунд.

— Вам нужно не разбираться. Ситуация выходит из-под контроля, и если ранее и можно было отделаться парой проверок, то сейчас уже мы вынуждены принять более серьёзные меры. — Она закрывает папку. — Ваше дело находится на контроле у комиссии.

Элина поднимает голову.

— Что это значит?

Инспектор отвечает сразу.

— Это значит, что при обнаружении дополнительных происшествий материалы будут переданы в суд.

Я сначала даже не понимаю.

— В суд?

— Да.

Элина спрашивает тихо:

— И что тогда?

Инспектор смотрит на неё прямо.

— Тогда суд будет решать вопрос об ограничении или лишении вас родительских прав.

То, что нам озвучивают тяжело осознать.

Я чувствую, как в груди что-то холодеет и в то же время всё клокочет от гнева.

— Подождите, — говорю я. — Наши дети живут в нормальной семье, в нормальных условиях. Это какой-то бред, мы же не наркоманы или алкоголики!

— Тем не менее — отвечает она спокойно, разводя руки. — Но сейчас мы видим системную проблему. Решать её вам. Или продолжать пребывать в своих иллюзиях о том, что всё в порядке.

Я смотрю на папку на её столе.

Элина говорит:

— Мы всё исправим, только скажите нам, как можно улучшить ситуацию. Я на всё готова!

Инспектор вздыхает.

— Какая интересная формулировка… — Стреляет в меня взглядом. — Я очень рассчитываю на то, что вы оба проявите сознательность. Поверьте, мне не доставляет удовольствие изымать детей из семей. — Она снова открывает папку и делает запись. — Мы снова осмотрим ваш дом, на предмет устранения замечаний. Получим характеристику от вашего семейного психолога. Также запросим справки из школы и сада. Будет всё хорошо — обойдёмся предупреждением. Будет серьёзный инцидент — передаём дело в суд.

Я спрашиваю:

— Что считается серьёзным?

Она отвечает коротко:

— Всё.

Мне вдруг хочется засмеяться от абсурдности. Но я не смеюсь, не до шуток, просто киваю.

— Понятно.

Она закрывает папку.

— Тогда работайте над ситуацией.

Разговор закончен.

* * *

Когда мы выходим на улицу, холодный осенний воздух бьёт в лицо.

Люди идут мимо, разговаривают, кто-то смеётся. У них обычный день.

Я стою на ступеньках и смотрю на дорогу.

Элина рядом молчит. Потом тихо говорит, прикоснувшись к рукаву куртки:

— Андрей…

Я поворачиваюсь. Жена смотрит на меня так, будто боится услышать ответ.

— Они правда могут забрать детей?

Я несколько секунд ничего не говорю. Думаю. Мне бы хотелось обнадёжить любимую женщину: сказать — нет, убедить, что это всё формальности. Но Звонарёва права — этим я только подпитаю наши иллюзии.

Но я не могу. Мы должны посмотреть правде в лицо.

— Не знаю, — говорю я.

Она закрывает глаза. Я вижу, как у неё дрожат пальцы, а в уголках глаз копится слеза.

— Но мы узнаем. Найдём адвокатов и со всем справимся. Послушай, Элина, — Беру её лицо в руки. — я никому не позволю забрать наших детей.

Глава 29

Виноваты

К вечеру того же дня дом снова наполняется звуками, но это уже не та обычная домашняя возня, от которой устаёшь и раздражаешься. Тишина почти зловещая, этакое затишье перед бурей. Катерина привозит детей из школы и садика, помогает Алисе снять куртку, шапку, по привычке спрашивает, не нужно ли ещё что-то сделать, но по лицу Элины, наверное, понимает, что лучше исчезнуть быстро и незаметно.

— Я тогда пойду, — говорит она тихо. — Если что, на связи.

— Спасибо, Катя, — отвечает Элина.

Я стою в прихожей, принимаю у Артёма рюкзак, и он вдруг так испуганно на меня смотрит, будто я не отец ему, а директор школы, к которому вызвали после драки. Полина проходит мимо нас молча, скидывает ботинки так, что один улетает под банкетку, и сразу идёт к лестнице.

— Стоять, — громко рявкаю я, не в силах сдерживать эмоции.

Она оборачивается медленно, с таким лицом, от которого у меня в последнее время внутри всё сводит. Слишком взрослым для четырнадцати лет лицом, слишком колючим.

— Мы вечером поговорим, — добавляю уже спокойнее. — Все вместе.

— О чём ещё? — бросает она. — Мало сегодня поговорили?

— Полина, — тихо, но жёстко говорит Элина. — Не начинай.

— А я не начинаю. Это вы всё время начинаете.

Она уходит наверх, и по её походке видно — ждёт, чтобы её остановили. Но у меня нет сейчас ресурса на словесные перепалки через лестницу. Артём вжимает голову в плечи, Алиса смотрит то на меня, то на мать, и я понимаю, что этот разговор нельзя откладывать до ночи. Если отложим — расползётся, как всё у нас расползается. Сначала в мелочь, потом в катастрофу.

— Сначала ужин, — говорю я. — Потом сядем и поговорим.

Никто не спорит.

Это тоже нехороший знак.

* * *

За ужином почти неслышно звона ложек. Даже Егор, как назло, сидит в своём стуле тихо, только ковыряет кукурузу, жуя по одному кусочку, и временами недовольно мычит. Обычно Алиса рассказывает что-нибудь про садик, Артём гремит стаканом, Полина сидит в телефоне и получает замечания. Сегодня все едят как в гостях у чужих людей.

Элина ставит на стол чайник и поворачивается ко мне.

— Может пора? — спрашивает вполголоса.

— Да.

Я сам не знаю, почему от одного этого короткого слова во рту становится горько.

Когда дети заканчивают есть, я прошу:

— Давайте все немного соберёмся с мыслями, есть пара моментов, которые нам нужно обсудить. Это займёт пять

— На десять, — мрачно говорит Полина, вставая со стула.

— Хоть на пятнадцать, — отвечаю. — Сядь уже.

Я прокашливаюсь, хотя горло у меня не болит.

— Давайте без вранья и без истерик. Нам надо понять, что вообще произошло вчера. И зачем.

— Всё уже произошло, — тихо говорит Полина. — Поздно понимать.

— Непоздно, — резко отвечаю я. — Пока вы дома, а мы ваши родители, непоздно.

Она поворачивается ко мне.

— А надолго мы дома?

Элина дёргается, как от пощёчины.

— Поля, не надо.

— А что не надо? — Полина вдруг вспыхивает, заводится с полуоборота, как сухая трава от искры. — Что именно не надо? Не говорить правду? Не замечать, что вы друг с другом не разговариваете? Что мама всё время плачет или орёт, а папа вечно где-то не здесь? Что бабушка твердит про опеку, полиция нас уже знает в лицо, а вы всё делаете вид, что это просто тяжёлый период?

— Полина, — говорю я медленно. — Следи за тоном.

— А ты следи за семьёй, пап.

В комнате становится очень тихо. Даже Алиса перестаёт возиться с зайцем и смотрит на сестру круглыми глазами.

У Элины белеют пальцы на столе.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — шепчет она.

— Нет, мам, это вы не понимаете. Вам кажется, что если проблему не озвучивать, то мы тоже ничего не видим. А мы видим. Всё.

Я хочу ответить, жёстко, сразу, осадить. Как отец. Как взрослый. Но в её голосе столько не подростковой наглости, а какой-то измученной правоты, что слова застревают.

Элина первой не выдерживает.

— Мы не забыли про вас. И проблемы обговариваем.

— Правда? — Полина усмехается. — Тогда почему я всё время чувствую, что мешаю? Почему Артём постоянно виноват во всём? Почему Алиса уже шёпотом спрашивает, опять ли вы будете ругаться ночью? Почему, когда нас забрали в участок, бабушке было страшнее, чем вам?

— Прекрати, это неправда. — выдыхаю я.

— Нет, не прекращу. Вы хотели честно? Давайте честно. Вы оба разрушили дом. А теперь делаете вид, что это мы плохие.

Элина закрывает лицо ладонью. Не рыдает, не всхлипывает — просто сидит так несколько секунд, как человек, которого ударили под дых. Я чувствую, как во мне поднимается злость. Не на Полину даже. На эту ситуацию, где ребёнок говорит вещи, которые в нормальной семье вообще не должны жить у него в голове. А также понимаю, что это не её мысли. Спасибо маме — она отлично промыла мозги не ребёнку.

— Хорошо, — говорю я. — Мы услышали твою версию. Теперь моя очередь услышать вас всех. Кто предложил ехать в торговый центр?

Никто не отвечает, а Артём так низко опускает голову, что подбородок почти упирается в грудь.

Я сразу всё понимаю.

— Артём?

Он шмыгает носом.

— Я.

Элина медленно поворачивается к нему.

— Ты?

Он кивает, не поднимая глаз.

— Это была не Полина, — бормочет он. — Я предложил.

Полина сразу вскидывается.

— Не ври, я согласилась.

— Потом согласилась! — срывается Артём. — А предложил я!

Он вдруг краснеет весь — шею, уши, даже веки. И в этом своём отчаянном стыде выглядит таким маленьким, что у меня внутри что-то ломается.

— Ну и зачем? — тихо спрашиваю я.

Он молчит.

— Артём, — уже мягче говорит Элина. — Посмотри на меня.

Он поднимает глаза, и я вижу в них такую панику, будто мы сейчас решаем его судьбу, оставлять его в семье или нет.

— Я не хотел… — начинает он и сглатывает. — Я не хотел, чтобы в полицию. Я просто думал…

Он запинается.

— Что ты думал? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня, потом на мать.

— Что если мы придумаем способ, как вас помирить, найдём подарок, подстроим вам сюрприз, то вы помиритесь, и всё станет как раньше.

Элина тихо ахает и прижимает ладонь ко рту. Алиса начинает моргать часто-часто, а потом подползает ближе к матери, цепляется за её руку.

— А потом мы подумали, что вы надолго, и решили зайти в кинозал, так как он работает допоздна, а торговый центр уже закрывался. Я не хотел, чтобы всё так, — шепчет Артём. — Вы же всё время отдельно. Даже когда дома оба, всё равно отдельно. А я подумал, если выгорит, вы опять будете вместе.

Он уже не договаривает, потому что голос у него ломается.

Полина отворачивается и яростно трёт глаза кулаком, будто ей просто что-то попало.

У меня в груди разливается тяжёлое ощущение стыда. Это не дети устроили катастрофу. Это мы довели до того, что ребёнок решил спасать нас побегом в торговый центр.

Элина поднимается первой. Осторожно, будто боится спугнуть дичь на охоте. Подходит к Артёму и присаживается перед ним на корточки.

— Сынок…

Он сразу начинает плакать — негромко, не в голос, а как-то сдержанно и от этого ещё страшнее. Плечи ходят ходуном.

— Я не хотел, мам, правда. Я хотел как лучше.

На этих словах я невольно смотрю в сторону окна и почему-то думаю о собственной матери. О том, сколько беды можно натворить с этим прокля́тым «как лучше».

Жена обнимает Артёма, прижимает его к себе, гладит по голове.

— Я знаю. Знаю, мой хороший.

Полина встаёт и, не глядя ни на кого, выходит из комнаты.

— Полина! — окликаю я.

— Отстань! — бросает она с лестницы. — Я сейчас не могу.

И хлопает дверью комнаты.

Алиса тоже начинает скулить просто потому, что все вокруг слишком напряжённые. Я беру её к себе на колени, она утыкается мне в шею горячим лбом.

— Мы что, теперь все в тюрьму пойдём? — шепчет она.

— Нет, — говорю я сразу. — Нет, солнышко.

— А в детдом?

— Нет, — повторяю я, и сам слышу, как глухо звучит мой голос. — Никто никуда не пойдёт.

Элина поднимает на меня глаза. В них вопрос, страх, усталость и ещё что-то, чему я сейчас не могу подобрать название. Может, надежда. Может, просьба не врать детям, если сам не уверен.

Я смотрю на Артёма.

Он вытирает лицо рукавом, пытается успокоиться, но дышит всё равно рвано. И вдруг говорит почти шёпотом:

— А вы разводитесь из-за меня?

Вот оно. Вот тот вопрос, который, наверное, висел в этом доме уже давно, просто никто не решался произнести его вслух.

Элина закрывает глаза. Я вижу, как у неё дрожат ресницы.

А я понимаю, что должен ответить первым. Максимально правдоподобно, а главное, правильно. Так, чтобы он поверил. Даже если я не знаю ответа на этот вопрос.

Только правильных слов у меня нет.

— Нет, — говорю я наконец. — Не из-за тебя.

— А из-за кого? — шмыгает носом Артём.

Я тру ладонью подбородок, чувствуя, как неприятно колется

— Из-за нас, — отвечаю я честно. — Потому что мы с мамой долго делали вид, что всё нормально, когда уже было ненормально. Но вы в этом не виноваты. Ни ты. Ни Полина. Ни Алиса. Никто.

Элина тихо добавляет:

— И Егор тоже.

Артём смотрит то на неё, то на меня, будто проверяет, не врём ли.

— Точно?

— Точно, — говорю я.

Это единственное, в чём я сейчас уверен абсолютно.

Он кивает, но облегчения на его лице нет. Только тотальная усталость. Слишком тяжёлые эмоции он сейчас переживает для восьмилетнего мальчишки.

Я поднимаюсь и ставлю Алису на пол.

— Так. Значит, слушайте меня все.

Надеюсь, что Полина это тоже услышит. Ну или младшие ей скажут.

— Мы с мамой сами разберёмся со своими проблемами. Это не ваша работа. Не ваша обязанность. Никого спасать, мирить, проверять, подталкивать к действиям не нужно. Вы — дети. Ваша задача — учиться, отдыхать и слушаться старших. Поняли?

Артём кивает. Алиса тоже.

Сверху не доносится ни звука.

Элина выпрямляется, вытирает глаза и уже более твёрдо говорит:

— И если вам страшно, плохо, непонятно — вы говорите нам. Не бабушке, не подружкам, не кому-то ещё. Нам. Даже если мы злые, уставшие, занятые. Всё равно нам. Мы постараемся помочь и поговорить с вами.

— А если вы опять будете ругаться? — спрашивает Алиса.

— Значит, будем учиться ругаться так, чтобы не задевать вас.

Тишина в комнате становится другой. Как будто потихоньку напряжение отступает.

Я поднимаюсь наверх к Полине сам. Стучу.

— Открой.

— Не хочу.

— А я хочу, — говорю я. — Открой, пожалуйста.

Через пару секунд дверь всё-таки приоткрывается. Полина стоит с красными глазами и злым лицом, как будто злость — единственное, что не даёт ей расплакаться снова.

— Чего?

— Ничего особенного. Хотел сказать, что ты тоже ни в чём не виновата.

Она усмехается криво.

— Смешно.

— Нет. Не смешно. Мы тебя любим. Ты для нас важна. И если нужен разговор — приходи к нам.

Я стою в дверях не заходя. Даю ей пространство, как советовал когда-то какой-то умный психолог, фамилию которого я не помню.

— Ты не обязана быть взрослой раньше времени, Поль.

— А кто-то обязан? — тут же огрызается она.

— Я, например.

Она фыркает, но уже не так зло.

— Поздновато спохватился.

— Согласен.

Мы молчим.

Потом она тихо говорит, почти в сторону:

— Когда Артём предложил, я подумала, что если нас не станет рядом, вы заметите.

— Ты права. Заметили, мы это всегда замечаем. — отвечаю я. — Но прошу, больше так не надо. Пожалуйста.

Она кивает, едва заметно.

Я спускаюсь и застаю Элину на кухне. Она стоит у раковины с сыном на руках, смотрит в темноту за окном. Не моет ничего, не двигается — просто стоит.

Я подхожу, встаю рядом.

— Уснули?

— Почти. Артём с Алисой в нашей комнате. Сказали, боятся одни.

— Пусть будут.

Она кивает.

Пару секунд мы молчим. Забираю сына к себе на руки.

Потом Элина тихо говорит:

— Я не знала, что всё настолько плохо.

Я тоже смотрю в окно. Там отражаемся мы — бледные, уставшие, чужие и всё-таки пока ещё рядом.

— Я тоже, — отвечаю честно.

Интерлюдия

Клара Павловна

Я просыпаюсь раньше будильника.

Старость — она такая. Организм считает, что спать больше шести часов — это уже излишество.

За окном серое утро. На кухне тихо, только холодильник урчит, как старый кот. Я сажусь на край кровати, натягиваю халат и несколько секунд просто сижу, собираясь с мыслями.

Сегодня придёт Эльвира, и я очень надеюсь, что в хорошем настроении. У меня к ней разговор.

Встаю и иду на кухню.

Первым делом ставлю сковородку на плиту, слегка закусывая бутербродом. Картошку надо пожарить нормально — не эту их новомодную, с оливковым маслом и розмарином, а по-человечески. На подсолнечном, с луком. Чтобы хрустела.

Пока масло греется, я достаю из холодильника банку огурцов. Огурцы у меня хорошие. Мариновала сама ещё в августе. С чесноком, укропом и смородиновым листом.

— Ну что, Кларочка, — говорю я себе под нос, — будем задабривать.

Картошка шипит на сковороде, запах сразу становится домашний, да такой, что слюна идёт. Я даже на секунду успокаиваюсь. Будто всё как раньше: сын вот-вот придёт из школы, и мы пообедаем вместе, а не вот это всё.

Я открываю шкафчик и достаю бутылку.

Клюквенная настойка, ещё покойный Серебров делал. Последняя бутылочка осталась.

Настойка у меня крепкая, но мягко идёт, от неё легко захмелеть. Эльвира её уважает.

— Ну что, подруга, — бормочу я, ставя рюмки на стол, — будем разговаривать, да проблемы перетирать.

Звонок в дверь раздаётся ровно в десять.

Я вытираю руки о полотенце и иду открывать.

Звонарёва Эльвира стоит на пороге в сером пальто, с папкой под мышкой. Волосы, как всегда, аккуратно уложены в пучок. Только лицо какое-то уставшее.

С Эльвирой мы дружим с незапамятных времён, когда ещё работали на одном предприятии. Хоть она и моложе на десяток лет, мы сразу сошлись характерами.

— Проходи, — говорю я.

— Здравствуй, Клара.

Она снимает пальто, оглядывает коридор.

— Давно у тебя не была.

— Так, ты всё по чужим квартирам ходишь, — усмехаюсь я. — На подругу времени нет.

Горькая усмешка — недобрый знак.

Мы идём на кухню.

Эльвира сразу замечает стол.

— Ого. Да ты что, Клара! Небось всё утро у плиты торчала.

— Ничего особенного, — отмахиваюсь я. — Картошка, огурчики… и вот.

Я показываю на бутылку.

Эльвира качает головой.

— Ты меня задобрить решила?

— А что, нельзя?

Она садится.

Я накладываю картошку на тарелки.

Некоторое время мы молчим. Она ест медленно, аккуратно, как всегда. Я, наоборот, ковыряю вилкой и всё думаю, как начать.

Подруга первая нарушает тишину.

— Вчера у меня твой сын с невесткой были.

Я киваю.

— Были.

— Тяжело им.

— Знаю.

Я наливаю настойку. Рюмки звякают о стол.

— За встречу, — говорю.

Мы чокаемся.

Настойка тёплая, клюква чуть кислит. Эльвира ставит рюмку на стол.

— Так зачем ты меня позвала, Клара? Не просто же покушать, да былые деньки вспомнить? Выкладывай.

Я вздыхаю.

— Поговорить хочу о детях сына.

— Мы вчера с ними обо всём говорили.

— Это не разговор был. Это официальщина.

Она смотрит на меня внимательно.

— Тогда говори.

Я долго молчу. Картошка остывает, а я всё никак не могу подобрать правильные слова.

— Я же не думала, что всё так повернётся.

Эльвира ничего не отвечает.

— Я хотела… — начинаю и сбиваюсь. — Я хотела их немножечко встряхнуть.

— Каким образом?

— Ну как… — я машу рукой. — Позвонить тебе. Чтобы вы пришли. Посмотрели. Поговорили.

Женщина тихо спрашивает:

— И?

— И

Она медленно отодвигает тарелку.

— Клара.

— Что?

— Ты правда думала, что опека работает как страшилка?

Я чувствую, как начинает подниматься раздражение.

— Ну а как ещё? Раньше же так и было. Пришли, поговорили, галочку поставили, и всё.

Эльвира смотрит на меня долго.

— Раньше было раньше.

— А теперь что?

Она вздыхает.

— Теперь всё фиксируется. Каждое обращение и каждое происшествие. Всё необходимо доводить до конца.

— Подожди… — говорю я медленно. — Ты хочешь сказать…

Она перебивает:

— Я хочу сказать, что процесс уже запущен и будет доведён до логического завершения.

Я пытаюсь усмехнуться.

— Да ладно тебе. Что там за процесс. Ну бардак у них, ну приберутся. Оценки поправят, не наркоманы же какие!

— Вполне себе рядовой процесс. — Она смотрит прямо на меня. — Будем заново собирать все характеристики, делать проверки. Если ситуация не изменится, материалы будут переданы в суд.

У меня на секунду немеют пальцы.

— В суд?

— Да.

— Эльвира, ты серьёзно сейчас?

Она спокойно, даже безразлично кивает.

Я вдруг вспоминаю вчерашний голос Андрея. Потерянный, подавленный, фактически растоптанный.

Пока я пребываю в прострации, подруга тихо говорит:

— Клара, ты понимаешь, что может быть дальше?

Я хрипло отвечаю:

— Нет.

Она произносит буднично:

— Суд может ограничить или лишить родительских прав.

Мне кажется, что я ослышалась.

— Ты что несёшь?

— Я объясняю процедуру.

— Да какая процедура! — я стучу ладонью по столу. — Это мои внуки!

Эльвира смотрит на меня устало.

— Именно поэтому я тебе это и говорю.

Я чувствую, как в груди начинает давить.

— Подожди… — говорю я. — Но это же можно остановить? Сказать, что это была ошибка. Проставить задним числом, что они исправились, и всё стало хорошо.

Эльвира задумчиво откусывает хрустящий маринованный огурчик и качает головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что дело уже зарегистрировано.

Я смотрю на бутылку настойки и вижу в ней своё искривлённое отражение.

— Эльвира, что же делать…

В ответ тишина.

— Я же не хотела… — слова застревают. — Я хотела как лучше. Я их очень люблю.

Она тихо отвечает:

— Так, обычно и бывает.

Я закрываю глаза. В голове только одна мысль.

Господи. Что я натворила.

Глава 30

Попытка починить

Я не люблю такие места.

Кабинеты, где всё нарочно устроено так, чтобы человек расслабился, но не до конца. Бежевые стены. Две одинаковые лампы с мягким светом. Низкий столик с салфетками. Стулья не слишком удобные и не слишком неудобные — как будто рассчитанные ровно на то, чтобы ты сидел и не забывал: пришёл сюда не жить, а работать — выворачивать душу.

На стене — абстракция в серо-голубых тонах. На подоконнике — толстый фикус в белом горшке. И кружка с карандашами. Зачем семейному психологу карандаши, я не знаю. Может, чтобы люди, которым нечего сказать, крутили их в руках и не смотрели друг другу в глаза.

Я как раз сегодня такая.

Сижу на краю кресла, сцепив пальцы, и чувствую, как влажнеют ладони. Андрей рядом, в другом кресле. Прямой, собранный, как на совещании. Даже здесь умудряется сидеть с таким лицом, будто сейчас ему предложат подписать договор на поставку фурнитуры.

Смешно. Мы и правда пришли сюда как на деловую встречу.

Семейный психолог, назначенный опекой — женщина лет сорока пяти, спокойная, аккуратно одетая, без улыбки и без показной мягкости. Это мне в ней нравится. Она не пытается получить, завоевать расположение. Просто смотрит то на меня, то на Андрея и даёт нам прочувствовать атмосферу, пожить в ней чуть дольше, чем мне комфортно.

— Итак, — наконец говорит она. — Вы откладывали эту встречу давно. Почему всё-таки пришли сейчас?

Я открываю рот, но Андрей опережает.

— Потому что обстоятельства изменились.

У него даже здесь формулировки как из деловых переговоров.

Психолог чуть наклоняет голову.

— Какие именно?

— Нам дали последнее предупреждение органы опеки, — отвечает он. — Ситуация стала критической.

— А до этого не была критической?

Я боковым зрением вижу, как у Андрея напрягается челюсть.

— Была, — говорю я. — И мы честно хотели прийти. Но определённые дела не отпускали.

— Приоритеты изменились?

Это вопрос без нажима, но у меня почему-то сразу начинает першить в горле, а воздуха будто не хватает.

— Да, — отвечаю я. — Видимо, да.

Психолог кивает.

— Хорошо. Тогда я задам вам очень простой вопрос. Когда вы в последний раз были не просто рядом, а вместе, как муж и жена?

Я почти смеюсь. Я ожидала разбора наших отношений, что мы будем обсуждать наши проблемы…

Вместе. Что это вообще такое? Я уже и забыла. И, как назло, на ум ничего не идёт. Что значит вместе? Не в одной машине. Не на одной кухне. Не в одной спальне спина к спине. А вместе. Оказывается, действительно давно…

Андрей говорит первым:

— Это странный вопрос.

— Почему?

— Потому что мы и так вместе. У нас общий дом, дети, быт, обязательства.

Психолог смотрит на него спокойно.

— Это всё я знаю. Но это не ответ на мой вопрос.

Он замолкает.

Я опускаю взгляд на свои руки. На безымянном пальце тонкое кольцо. Раньше я его почти не чувствовала. Теперь иногда хочется снять. Просто потому, что оно будто напоминает о каком-то браке, который был у других людей с другой семьёй, проблемами и взаимоотношениями.

— Я не помню, — поворачиваюсь к мужу. — совсем не помню время, когда мы были вместе. Словно это было не с нами.

Напряжённая тишина, а психолог не торопится меня спасать.

— А вы? — спрашивает она у Андрея.

Он отводит взгляд в сторону окна.

— Не знаю. И вообще, я удивлён, что ты так легко обесцениваешь нашу совместную жизнь.

— Совсем никаких идей? — Женщина буравит мужа взглядом.

— Ну почему. Знаю. Просто не понимаю, как это сейчас поможет.

Меня эта фраза почему-то мгновенно выводит из себя.

— Конечно, — говорю я. — У тебя всё, что не даёт немедленного результата, сразу бесполезно.

Андрей поворачивается ко мне.

— Эля, давай без этого.

— Без чего? Без правды?

— Без театра.

Я чувствую, как во мне что-то закипает. Вот он, наш старый добрый способ разговаривать: едва только касается живого — сразу атака, защита, атака. Язвительные фразы и сарказм — наше всё.

— Театр — это у тебя, Андрей. Когда нужно изображать хорошего мужа на людях, заботливого отца, серьёзного человека, который «всё держит под контролем».

— Я и держу.

— Правда? — я поворачиваюсь к психологу. — Простите, можно я отвечу на ваш вопрос честно? В последний раз я

Андрей медленно выдыхает через нос.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— То есть это я один виноват?

— Я этого не говорила.

— Зато ты это очень любишь подразумевать.

Психолог вмешивается впервые с того момента, как начался этот обмен ударами.

— Давайте попробуем не обвинять, а говорить о собственных ощущениях.

— Я и говорю, — отвечаю я, не отрывая взгляда от Андрея. — Я ощущаю себя одинокой очень давно.

Он усмехается — коротко, неверяще.

— Одинокой?

— Да, одинокой! Представь себе! Когда я ночами не сплю с ребёнком, а ты отворачиваешься к стенке — я одинокая. Когда ты уходишь утром, потому что у тебя встреча, а у меня четверо детей, больная няня и сорванный день — я одинокая. Когда нашу дочь забирают в полицию, а я уже не знаю, за что хвататься первой, — я одинокая.

— А я, значит, в санатории всё это время был? — его голос становится ниже. — Это ты так видишь?

— Я вижу только то, что ты всегда где-то вне семьи. Даже когда дома.

— Потому что дома невозможно находиться!

Слова вылетают так резко, что я на секунду просто замолкаю. Кажется, Андрей сам не ожидал, что скажет это вслух.

Психолог не двигается. Только переводит взгляд с него на меня и обратно.

— Почему невозможно? — спрашивает она спокойно.

Он сначала молчит. Потом проводит ладонью по лицу, будто хочет стереть с него усталость.

— Потому что я прихожу домой и сразу становлюсь виноватым. Чего не коснись — везде упрёк. Что ребёнок плачет — виноват. Что Полина хамит — виноват. Что Элина не спит, что у неё срывается работа, что мать лезет, что денег не хватает, что дети нервные — всё это почему-то всегда в итоге про меня.

— Потому что ты исчезаешь! — не выдерживаю я. — Ты уходишь в работу, как в нору, и сидишь там, пока здесь всё не взорвётся!

— А куда мне ещё уходить? — он резко поворачивается ко мне. — Куда, Эль? Домой? В этот бесконечный шум, претензии и взгляд, от которого хочется сразу развернуться и уехать обратно? Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как на человека, который всё испортил одним своим существованием.

У меня обжигает щёки.

— Потому что ты не рядом!

— А ты рядом? — почти срывается он. — Ты сама давно не рядом! Ты либо уставшая, либо злая, либо плачешь, либо разговариваешь со мной через губу, будто я уже заранее во всём виноват! Ты хочешь, чтобы я был мягким, нежным, понимающим, но при этом я должен тянуть бизнес, который сыпется, тащить долги, мать, детей и ещё угадывать, в каком ты сегодня состоянии, чтобы случайно не сказать не то слово!

Я смотрю на него и не узнаю́.

Всё это где-то давно уже жило между нами. Просто не было сказано таким голосом и словами через рот. Не было выдрано наружу.

— Я не прошу угадывать, — говорю я уже тише. — Я прошу быть рядом.

— А я рядом! — он вдруг подаётся вперёд. — Я, чёрт возьми, всё это время рядом! Просто рядом не так, как тебе хочется! Я зарабатываю, решаю, вытягиваю, закрываю! Я, как могу, держу всё это на себе!

— Всё это, это что? — я уже почти шепчу. — Или только то, что удобно держать руками?

Он резко встаёт.

Так резко, что я вздрагиваю.

Кресло чуть отъезжает назад. Психолог поднимает на него взгляд, но ничего не говорит.

Андрей смотрит куда-то поверх нас, в стену, в окно, в воздух — куда угодно, только не на меня.

— Я не могу больше это слушать, — говорит он глухо. — Опять одно и то же. Как будто я здесь единственный урод, который всё разрушил.

— Андрей, вас никто не считает уродом, — спокойно произносит психолог. — Сядьте, пожалуйста.

Он коротко, зло усмехается.

— Нет. Если это всё, чтобы я в очередной раз выслушал, какой я плохой муж, то спасибо. Я это и дома прекрасно слышу.

— Никто не говорит, что вы плохой муж, — отвечает она.

— Да? А я именно это и слышу. Каждый день.

Он хватает с подлокотника куртку.

Всё во мне будто замерло от этого внезапного срыва.

— Андрей, — снова говорит психолог. — Побег из разговора не решит проблему.

Но он уже вылетает из кабинета прочь, громко хлопнув дверью, отчего я снова подскакиваю.

В кабинете остаёмся я, психолог, фикус, карандаши в кружке и мой стыд за несдержанные эмоции мужа. За себя. За всё это жалкое безобразие, которое называется нашей семейной жизнью.

Я не замечаю, как начинаю плакать. Сначала просто щиплет глаза, потом по щекам вдруг текут горячие слёзы, и я никак не могу это остановить. Даже злости на себя нет. Только неотъемлемая накопленная усталость.

Психолог подаёт мне салфетки.

— Спасибо, — говорю я хрипло.

Мы молчим некоторое время. Она не торопится говорить утешительные банальности, и я за это ей благодарна.

Потом она спрашивает:

— Скажите, вы правда считаете мужа своим врагом?

Я смотрю на неё сквозь влажную пелену.

— Нет.

— А ведёте себя так, будто да. Каждое слово направлено на то, чтобы добить его.

Я медленно вытираю лицо.

— Я не знаю, как ещё.

— Верю. Часто люди оказываются в точке, когда то, что работало раньше, уже не работает, а по-новому ещё не умеют. — Она складывает руки на коленях. — Но то, что я сейчас увидела, не похоже на равнодушие.

Я коротко смеюсь сквозь слёзы.

— А на что похоже? На катастрофу?

— На двух очень уставших людей, которые разучились говорить о своих чувствах.

Эта фраза почему-то сразу попадает куда-то глубоко.

— Он постоянно уходит, — шепчу я.

— Да. Потому что, судя по всему, не умеет оставаться в контакте, когда ему страшно и больно.

Я моргаю.

Это не то, что говорит Марк.

Марк обычно говорит иначе. Что мужчина выбирает удобство. Что бегство — это тоже выбор. Что если женщина долго остаётся недолюбленной, значит, рядом с ней не тот человек.

А здесь… здесь вдруг всё менее удобно и более болезненно.

— Вы хотите сказать, что он неравнодушен? — спрашиваю я.

— Равнодушные мужчины так не срываются.

Я опускаю взгляд.

— Тогда

Психолог отвечает не сразу.

— Потому что больно, скорее всего, и ему тоже.

Я мну мокрую салфетку в пальцах, пытаясь принять слова сидящей напротив женщины.

— И что с этим делать?

— Для начала перестать мериться, кому хуже. У вас не соревнование. — Спокойный голос, без сюсюканья, вкрадчиво доносит до моего сознания информацию. — Вы не в конкурсе на самое мощные страдания, Элина. Ни вы, ни он. Пока каждый из вас доказывает, что именно его рана глубже, семья будет разваливаться дальше.

Мне хочется спорить. Защищаться. Сказать, что она не жила в моей шкуре, не качала по ночам Егора, не срывалась на детей, не глотала обиду, пока муж уходил «решать важные вопросы». Но вместо этого я вдруг вспоминаю Андрея минуту назад — чужого, яростного, почти растерянного. И впервые за долгое время думаю не о том, как сильно мне плохо рядом с ним, а о том, как, возможно, плохо ему рядом со мной.

От этой мысли не становится легче. И снова непрошенные слёзы застилают глаза. Но что-то в этой мысли есть.

— А если уже поздно? — спрашиваю я.

Психолог смотрит на меня прямо.

— Поздно будет, когда вам обоим станет всё равно. Пока вам больно — ещё не поздно.

Я сижу и слушаю, как в коридоре кто-то проходит мимо кабинета. Скрипит дверь, чьи-то шаги, приглушённый голос администратора. Обычная жизнь. А у меня внутри будто сдвигается какая-то плита, под которой давно всё гнило.

— Это не очень похоже на то, что мне обычно говорят, — признаю́сь я.

Она слегка приподнимает брови.

— А что вам обычно говорят и кто?

Я запинаюсь. Слишком личное, стыдное. Но потом всё-таки отвечаю:

— Что я имею право выбрать себя. — Про Марка умалчиваю.

— Это правда, — спокойно говорит она. — Только вопрос в том, от чего именно вы отказываетесь, выбирая себя. От насилия? От унижения? От опасности? Или от живого, сложного, тяжёлого брака, в котором два человека запутались и устали?

Я молчу.

— Это разные вещи, — добавляет она. — Сейчас вам как никогда нужно взглянуть на всю историю со стороны взрослого, здраво рассуждающего. Что делает человек, когда устал? Отдыхает. Не взваливает на себя всю ответственность мира, за себя и за того парня. Что происходит с людьми, если у них есть друг к другу вопросы? Разговаривают. Не обвиняют, не защищаются. Говорят о своих чувствах, недодумывая за другого человека.

Потому что Марк никогда не разделяет. У него всё звучит яснее, проще, удобнее. Словно есть я — жертва усталости и недолюбленности, и есть выход — шаг в сторону от боли. А здесь боль не отменяется шагом в сторону. Здесь она просто является на свет, чтобы можно было рассмотреть её со всех сторон.

— Мне нужно подумать, — говорю я наконец.

— Да, — кивает она. — Только не о том, кто прав. А о том, хотите ли вы с мужем ещё что-то строить. Не спасать из чувства долга, не чинить ради детей, не изображать ради приличия. А строить. Если да — тогда работать придётся обоим.

Я встаю медленно, чувствуя ватные ноги.

— Спасибо.

— За что?

Я смотрю на неё.

— За то, что не сделали из него чудовище.

Она чуть улыбается — впервые за весь сеанс.

— И из вас тоже.

Когда я выхожу на улицу, Андрей сидит в машине. Руки на руле, лоб упёрт в ладони, взгляд в пол. Куртка рядом. У него вид человека, который сам не очень понимает, что именно сейчас сделал.

Он поднимает голову, когда слышит шаги.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд.

— Всё? — спрашивает он.

— Да.

Он встаёт.

— Поехали?

Я киваю. Этот сеанс не принёс мне боли или облегчения. Скорее и то и то сразу. А ещё уйму вопросов.

Глава 31

Опасные мысли

Я сижу в машине у бизнес-центра «Башни Альянса» и уже минут пять не могу заставить себя выйти.

На лобовом стекле медленно расползаются капли. Мерзкая морось, которая висит в воздухе с самого утра, делает всё вокруг серым и размытым. Под такую погоду хорошо лежать дома под пледом с чашечкой какао и уютным детективом. Но так уж сложилось, что некогда трепетно любимый дом сейчас не вызывает желания уютно проводить время. Дома дети, уроки, ужин, вечно недовольная Полина, Артём и Алиса с тревожными глазами, вечно требующий внимания Егор. И молчаливый Андрей. Особенно Андрей.

Я глушу двигатель и остаюсь сидеть в ступоре ещё на пару минут.

После вчерашнего сеанса у семейного психолога внутри всё до сих пор неприятно ноет. Кажется, стало только хуже, неудобнее. Наоборот. Та женщина взяла и перевернула всё с ног на голову. Я ждала слов, что я права, понимания на словах «я устала», подтверждения, что Андрей — бездушный трудоголик, который прячет голову в песок, пока я тону. Вместо этого она сказала, что мы оба тонем. Что мы меряемся болью. Что пока нам не всё равно — ещё не поздно.

Очень красивые слова и очень неудобные.

С ними домой не возвращаются. С ними спать не ложатся рядом с человеком, который минуту назад так смотрел на тебя, будто ты и есть источник всех его несчастий.

А вот с Марком проще.

От этой мысли мне становится неприятно. Но я всё равно выхожу из машины, поднимаюсь по мокрым ступеням, открываю дверь и иду по знакомому коридору. Здесь всё уже привычно: приглушённый свет, тишина, запах кофе и ванили.

Телефон вибрирует напоминанием о том, что Марк ждёт меня.

Конечно, ждёт.

Подхожу к его кабинету, и на секунду, пока ещё не взялась за ручку двери, мне хочется развернуться и уйти. Просто уехать. Сбежать. Прочь отсюда домой, к детям, к посуде в раковине, к разложенным на столе тетрадям, к жизни, где всё хоть и трещит, но хотя бы настоящее.

Но я открываю дверь. Потому что я должна убедиться в правоте своих мыслей. И если всё так, то поставить жирную точку в этом вопросе. В первую очередь для себя.

Марк поднимается мне навстречу.

— Элина. Добрый день.

У него такой голос и манера разговора, которые всегда звучат так, будто в мире нет ничего важнее твоих слов. Негромкий, нетихий, просто очень внимательный. И глаза — тёплые, сосредоточенные. В его кабинете всегда чуть теплее, чем в коридоре, и кресло мягче, и плед на подлокотнике лежит так, будто здесь, правда, кто-то может расплакаться и его укроют.

— Проходите. Не торопитесь, позаботьтесь о себе, если

Я сажусь, расправляю юбку на коленях. Только сейчас замечаю, что пришла в том же свитере, что и была вчера. Прекрасно. Настолько уставшая, что даже не помню, что надела утром.

— Вы плохо спали, — утверждает Марк, садясь напротив.

Просто пожимаю плечами с ироничной улыбкой. Можно подумать, последний год мне хоть раз доводилось нормально поспать.

Он чуть улыбается. Не так чтобы стало неловко, а так, будто понимает шутку и то, что за ней прячется.

— Какой у вас сегодня запрос?

— Мы с мужем были у семейного терапевта, назначенного опекой.

— Как прошёл сеанс?

Вот оно.

Я отвожу взгляд в сторону окна.

— Нормально.

— Только нормально?

— А как ещё? — я пожимаю плечами. — Мы пришли, поговорили, Андрей психанул и ушёл. Очень продуктивно.

Марк не торопится что-то записывать. Он вообще редко сразу что-то пишет. Сначала даёт мне выговориться, и в этом есть своя опасность: рядом с ним очень быстро хочется говорить больше, чем собиралась.

— Что именно вас задело сильнее всего? Его уход? Или то, что он сказал?

Я молчу.

Потом всё-таки отвечаю:

— Наверное, то, что он сказал.

— Например?

— Что дома невозможно находиться. Что я всё время делаю его виноватым. Что он тоже… — я ищу слово и не нахожу. — Что ему тоже плохо.

Марк наклоняет голову.

— И это вас удивило?

— Нет. Наверное, нет. Но мне всё время приходится помнить, что ему плохо. А кто, простите, будет помнить, что плохо мне?

Очередной кивок. Исключительное и безоговорочное принятие.

— Вот. Это важная точка.

Я опускаю глаза.

— Какая ещё точка?

— Та, в которой вы опять стираете себя. Даже сейчас. Вы рассказываете о сеансе, который по идее должен был быть и про вас тоже, и первым делом начинаете объяснять чувства мужа. Как будто ваша задача — постоянно помнить о чужой боли, а ваша собственная где-то в конце списка.

Я невольно вспоминаю вчерашнюю женщину-психолога. Она говорила совсем иначе. Жёстче. Честнее, наверное. Но от Марка легче дышать. И это уже само по себе подозрительно.

— Она сказала, что мы оба тонем, — говорю я, не глядя на него.

— Кто?

— Семейный психолог.

Марк впервые за весь разговор меняется в лице. Не сильно, но я замечаю. Чуть плотнее сжимаются губы, чуть холоднее становится взгляд.

— И как вам эта мысль?

— Не знаю. Вроде правильная. А вроде…

— А вроде снова делает вас ответственной не только за себя, но и за взрослого мужчину рядом с вами.

Я поднимаю на него глаза.

— Вы специально так формулируете?

— Я специально возвращаю вас к реальности. Вы устали, Элина. Вы на грани. Ваши дети в кризисе. У вас проблемы с опекой. Муж эмоционально недоступен бо́льшую часть времени. И в этой ситуации вам предлагают думать о том, как, наверное, непросто ему. Я не говорю, что ему легко. Я говорю, что вы не обязаны сгорать, чтобы это компенсировать.

Он произносит это спокойно, без нажима. Но слова ложатся куда-то очень глубоко, в то место, где я давно уже боюсь признаться себе, насколько мне хочется хоть раз не быть взрослой, не быть сильной, не быть той, которая всё удерживает.

— Я не хочу сгорать, — тихо говорю я.

— Тогда не горите.

— Это так просто звучит.

— А сложным это делаете не вы, а ваша привычка всегда выбирать не себя.

Я нервно усмехаюсь.

— Вы говорите так, будто я эгоисткой должна стать.

— Нет. Я говорю о границах. О праве на кислород. Женщина, которая не спит ночами, работает, держит дом, детей, мужа и ещё пытается выглядеть собранной, имеет право однажды сказать: «Мне плохо. Я так больше не могу».

— Я говорю это почти каждый день.

— И что в ответ?

Я молчу, потому что в ответ обычно всё одно и то же. Андрей хмурится, раздражается, обещает что-то, потом уезжает, задерживается, уходит в телефон, в работу, в мастерскую, куда угодно, только не туда, где я живу со своей правдой.

— Вот именно, — мягко говорит Марк. — Вас не слышат.

Сжимаю пальцы, чтобы не расплакаться так рано.

— Иногда мне кажется, что я стала плохой матерью.

— Почему?

— Потому что всё время злая. Уставшая. Потому что мне хочется тишины больше, чем объятий. Потому что когда дети начинают одновременно что-то требовать, у меня внутри только одна мысль — исчезнуть на час. Или на сутки. Или на неделю.

Я жду привычного: «Это нормально», «вы выгорели», «вы не виноваты». Но Марк говорит иначе.

— А в какой момент времени вы стали такой?

Я медленно поднимаю голову, не веря своим ушам

— Что?

— С кем рядом вы перестали чувствовать себя живой женщиной, а стали функцией? Мамой. Организатором. Диспетчером. Скорой помощью. С кем рядом вы утратили ощущение себя?

У меня сразу перед глазами муж. Андрей последних лет — это всегда занятый, всё время мысленно где-то ещё, всегда уставший, всегда как будто чуть в стороне. Андрей, который не замечает, когда я стригусь. Андрей, который считает, что если в доме есть деньги, значит, всё хорошо. Андрей, который ночью переворачивается на другой бок, пока я качаю ребёнка.

— Я не знаю, — вру я.

Жду, когда психолог начнёт меня ловить на враньё, но тот лишь слегка прищуривается.

— Знаете, иногда я думаю, что, если бы мы не были женаты, я бы не выбрала его снова, — говорю я наконец и сама пугаюсь своих слов.

Вот оно. Сказано вслух.

В кабинете становится как будто тише.

— Это важная мысль, — произносит Марк.

— Это ужасная мысль.

— Почему?

— Потому что мы не просто пара. У нас дети. Дом. Бизнесы. Жизнь.

— Это всё решаемые вопросы. Я спрашиваю про суть. Если бы всего этого не было, вы бы остались рядом с этим человеком?

Я чувствую, как по спине ползёт холодок. Очень хочется сказать «да», быстро, уверенно, чтобы само́й не услышать, как ненадёжно это будет звучать. Но я не могу.

— Не знаю.

Он чуть подаётся вперёд.

— Элина, вы имеете право на жизнь без постоянного чувства вины.

Эта фраза попадает в меня так точно, что я на секунду перестаю дышать.

Чувство вины. За всё. За то, что устаю. За то, что раздражаюсь на детей. За то, что не хочу секса. За то, что хочу тишины. За то, что иногда смотрю на мужа и не чувствую ничего, кроме обиды. За то, что иногда, наоборот, так отчаянно хочется к нему прижаться, что само́й противно от своей слабости.

— А если это не вина, а ответственность? — спрашиваю я, больше чтобы зацепиться хоть за что-то.

— Не путайте одно с другим. Ответственность — это

— А дети?

— Дети не должны быть аргументом за существование, в которой вы медленно умираете.

Я опускаю взгляд на свои колени.

Марк говорит это так спокойно, так ясно, так складно, что в какой-то момент всё начинает выстраиваться в очень соблазнительную линию. Вот я. Вот моя усталость. Вот мои годы, в которых я уже почти не чувствую себя женщиной. Вот мужчина рядом, который, возможно, сам давно ушёл из брака, просто не оформил это на бумаге. И вот выход — страшный, но прямой. Не бороться за то, что разваливается. Не склеивать трещины. Не умолять услышать. Просто уйти.

Я вздрагиваю от собственной мысли.

Выйти. Развод.

Раньше это слово всегда было где-то далеко. Не про нас. Про других. Про тех, кто не выдержал, не сумел, не захотел. Даже когда мы с Андреем ругались так, что стены дрожали, мысль о разводе всё равно жила где-то за стеклом. Как угроза, как страшилка, как последняя черта, до которой нормальные люди не доходят.

А сейчас она впервые приходит иначе. Словно мы говорим не о конце семейных отношений, а о чём-то будничном, как сходить с детьми на ёлку.

— Вы сейчас испугались, — говорит Марк.

— Так заметно?

— Просто увидел по лицу и ваш язык тела это очень ярко продемонстрировал. — Он делает паузу прокашливаясь. — Что именно вас испугало?

Я долго молчу. Потом всё же отвечаю честно:

— То, что я… кажется, впервые допускаю развод не как катастрофу. А как выход из этой ситуации. Неужели это действительно может помочь нам всем?

— Это не значит, что вы обязаны разводиться, — говорит он мягко. — Это значит, что ваша психика начинает искать способ выжить.

От этих слов на глаза тут же наворачиваются слёзы.

— Я не хочу быть женщиной, которая разрушила семью. Но и выживать всё время…

— А вы уверены, что это будете именно вы? — спрашивает он негромко. — Семью разрушает не тот, кто однажды говорит «хватит». Семью разрушает длительное отсутствие близости, диалога, безопасности, уважения. И, судя по тому, что вы рассказываете, этот процесс идёт давно.

Я вытираю слёзы ладонью. Нехорошо, по-детски, но просить салфетки иррационально не хочется.

— Вы всё так формулируете, что мне сразу становится легче. И от этого мне потом страшно.

— Почему?

— Потому что как будто вы даёте мне разрешение.

Он отвечает не сразу.

— Я не даю вам разрешение. Я напоминаю, что вы уже взрослый человек и имеете право выбирать.

И опять это звучит так правильно, так гладко, что где-то на краю сознания что-то всё же царапается. Та женщина вчера говорила не про выбор лёгкого пути, а про строительство, если ещё есть что строить. Про то, что пока больно — непоздно. У Марка всё иначе. У него боль — уже почти доказательство того, что надо уходить.

Но мне сейчас так хочется, чтобы кто-то, наконец, встал на мою сторону без оговорок, что я цепляюсь именно за это.

— А если я уйду и потом пойму, что ошиблась?

— Тогда это будет ваша ошибка, с которой вы будете жить. Возможно исправлять. А не годы медленного самоуничтожения из страха сделать неверный шаг.

Я закрываю лицо ладонями и несколько секунд так сижу.

За окном орёт сигнализация машины, где-то в коридоре открывается дверь, слышны шаги. Мир продолжает своё движение, как ни в чём не бывало, а у меня внутри уже почти оформляется мысль, которую ещё вчера я бы оттолкнула с ужасом.

Я могу развестись.

Не должна. Не обязана. Не хочу. Но могу.

Страшно.

Когда я выхожу от Марка, небо уже совсем тёмное. Ветер гоняет по парковке мокрые листья. Я сажусь в машину и долго не завожу двигатель.

Руки лежат на руле. Холодные.

В голове крутится одно и то же, словно заевшая пластинка. «Вы имеете право на жизнь без постоянного чувства вины». «Семью разрушает не тот, кто говорит 'хватит». «Развод может быть не катастрофой, а выходом».

Я смотрю на своё отражение в чёрном стекле. Усталое лицо. Тени под глазами. Губы сжаты слишком жёстко.

Интересно, какой я стану, если перестану всё это терпеть? Легче ли будет дышать? Смогу ли я, наконец, спать? Исчезнет ли этот постоянный ком в груди, если однажды мы с Андреем просто перестанем мучить друг друга?

А дети?

Полина, наверное, только усмехнётся и скажет, что давно было пора. Артём будет винить себя. Алиса будет плакать и спрашивать, у кого останется её зайка, если она поедет с мамой, а потом к папе. Егор пока ничего не поймёт, но однажды тоже узнает, что его родители не смогли.

Я резко завожу машину.

На светофоре зачем-то тянусь к телефону. Палец зависает над именем Андрея. Я представляю, как он сейчас где-нибудь у себя, в кабинете или в цеху, уставший, злой, с этой своей вечной складкой между бровей. И меня вдруг пронзает странная мысль: а что если он тоже уже всё внутри решил, просто молчит?

Что если мы оба держимся не за брак, а за привычку быть рядом?

Мысль тошнотворная. Но я еду домой.

Потому что дома дети. Уроки. Ужин. Жизнь, которая пока ещё существует и никуда не пропала. И всё же, пока я стою на очередном светофоре и смотрю, как красный свет дрожит в лужах, я впервые позволяю себе додумать до конца.

Если так будет продолжаться, я уйду. Не сегодня. Может, даже не завтра. Но уйду.

Глава 32

Цена репутации

Утро начинается не с кофе, а с плохих, я бы даже сказал, крайне отвратительных новостей. Я понимаю это ещё до того, как вхожу в кабинет.

В офисе слишком тихо. Ассистентка смотрит на меня так, будто не знает, здороваться или сразу говорить всё начистоту.

— Доброе утро? — говорю я, вопрошающей интонацией подталкивая к разговору.

— Доброе… — она заминается. — Андрей Геннадьевич, вам уже звонили из «Форест мебель».

Я снимаю пальто.

— И?

— Они приостановили заказ.

Ну конечно. Я киваю, будто это мелочь. Если руководитель выдаёт панику, то как сохранять самообладание подчинённым? Поэтому держим лицо, несмотря на все кирпичи, которые в нас летят.

— Понятно.

Но внутри мозга запускается аналитический механизм. «Форест мебель» — один из самых крупных постоянных заказчиков за последние два года. Если и они отваливаются — это уже не просто слухи. Запускается эффект от слитой Викторией информацией. Вроде и готовился к этому морально, но сейчас понимаю, к такому подготовиться

Закрываю дверь кабинета и на секунду останавливаюсь посреди комнаты.

На столе как раз лежит папка с эскизами проекта, который мы готовили, доводили до ума. Именно он сейчас красуется на конкурсном сайте под логотипом конкурентов, благодаря чем мы выглядим весьма и весьма бледно. Те же решения, планировка, даже цвета не удосужилась поменять.

Я медленно провожу рукой по столу.

— Красивая работа, — говорю сам себе.

Телефон вибрирует.

Юрист.

— Слушаю.

— Андрей Геннадьевич, мы уже в переговорке. Ждём вас.

— Сейчас подойду.

* * *

В переговорной сидят двое.

Юрист — Глеб, худой, аккуратный, вечно с папкой документов и потеющими ладонями.

И Игорь — финансовый управляющий. Он у нас недавно, но уже успел узнать все слабые места компании. Ценный кадр.

Но сейчас, познав предательство в бизнесе, начинаешь видеть подвох в каждом, кто находится рядом с тобой, так и до охоты на ведьм недалеко…

На столе разложены бумаги.

Это плохой знак. Хорошие новости никогда не требуют столько документов.

— Давайте сразу к делу, господа.

Глеб кивает.

— Мы подготовили претензию по делу о промышленном шпионаже.

— Хорошо.

— Но есть нюанс.

Изучающе наблюдаю, как он слегка дрожащими руками от волнения протирает очки. Значит, это он гонец, несущий дурные вести.

— Какой?

Он перелистывает папку.

— Доказательная база пока слабая.

— У нас есть видео.

— Есть. Но я проконсультировался с прокурором. Видео, где вы связывали Викторию, а потом, кхм, допрашивали, если можно так выразиться, нельзя брать в качестве доказательства. Её показания даны под давлением, суд их не будет принимать во внимание.

Я чувствую, как меня начинает раздражать этот спокойный юридический тон.

— Сучка всё сказала на камеру, внутреннее расследование с айти специалистом подтвердило, что ещё вам нужно?

— Это доказывает доступ к информации. Но не факт передачи.

— Она работает у конкурентов.

— Работала. Сейчас официально — нет.

Я тихо выдыхаю, но внутри бушует буря.

Игорь вмешивается:

— Даже если мы выиграем суд, это минимум четыре-шесть месяцев.

— Минимум?

— Скорее больше.

Я смотрю на него.

— И?

Он поворачивает ко мне планшет. Я прекрасно понимаю, что передо мной отчёт по движению денежных средств, а вот следующая вкладка — отчёт PnL*. За последний квартал наблюдается медленная, но неумолимая динамика спада доходности.

*PnL — отчёт о прибылях и убытках за определённый промежуток времени

Ячейки таблицы словно кровью заливали, так там много красного.

— Смотрите, — говорит он спокойно. — За последние две недели мы потеряли четыре крупных заказа.

— Из-за слухов про то, что мы занимаемся плагиатом?

— Да.

Глеб добавляет:

— Конкуренты активно распространяют информацию, что проект изначально принадлежал им.

— Прекрасно.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Продолжайте.

Игорь листает дальше.

— Кассовый разрыв на сегодня — тридцать четыре миллиона.

Я не сразу реагирую. Не сразу осознаю размер суммы.

— Сколько?

— Тридцать четыре.

Он показывает строку.

— Просроченные обязательства — одиннадцать миллионов.

Я чувствую, как в висках начинает стучать.

— Это временно.

— Да, — спокойно говорит он. — Но если ничего не изменится, через месяц поставщики остановят отгрузки.

— Что вы предлагаете?

— Нам нужно закрыть хотя бы половину просрочки. Так, у нас будет немного времени, чтобы найти новых клиентов или убедить старых вернуться.

— Откуда я по-вашему в мгновение ока возьму такую сумму? Кредиты сейчас предпринимателям дают неохотно.

Он пожимает плечами.

— Любой ликвидный актив. Может, квартира, машина…

Я понимаю раньше, чем он договаривает.

— Нет.

— Андрей Геннадьевич, это даст компании два месяца.

— Нет.

Глеб осторожно вмешивается:

— Это может позволить дожить до суда и исполнения решения.

В голове крутится одна и та же мысль.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

— Какие ещё варианты? — спрашиваю.

Молчание — это и есть ответ.

Подхожу к окну.

Во дворе рабочие курят у грузовика. Обычный день. Люди смеются, кто-то ругается по телефону.

Никто не знает, что через пару месяцев в случае неудачи здесь может всё пойти с молотка, и ворота закроются для всех, кто так долго здесь работал.

— Если мы продадим машину, — тихо говорит Игорь, — это около четырёх миллионов.

Продать машину Элины. Подарок на её день рождения. Именно эта машина была для неё чем-то вроде мерила успеха. Я помню тот вечер, когда преподносил столь дорогой подарок. Ресторан, дети, как она сначала не поверила, что это правда.

— Это нерешение проблем, — препираюсь, хотя сам понимаю, что других вариантов особо нет.

— Это необходимая отсрочка, которая, возможно, спасёт компанию от банкротства.

Не комментирую.

— Нам нужна отсрочка, — добавляет он.

— Хорошо.

Оба смотрят на меня в ожидании решения.

— Продаём.

* * *

Домой я возвращаюсь поздно, потому что как мог, оттягивал этот момент, благо дел накопилось за время командировки и беготни за женой прилично.

На кухне горит свет. Элина стоит у плиты, такая домашняя и нежная, даже уютная. Помешивает что-то в кастрюле. Узнаю́ знакомые терпкие ноты сырного крем-супа, отчего, даже несмотря на сытость, рот вмиг наполнился слюной. В ушах любимой наушники, смотрит какое-то видео по воспитанию детей.

Подхожу сзади и позволяю себе маленькую шалость в виде нежностей. Прямо как раньше заточаю в мягкие объятия, провожу носом по шее. Жена вмиг напрягается, становится жёсткой. Даже рука замирает на полу движении.

Окей, не трогаю. Быстро отстраняюсь, чтобы она могла ко мне повернуться.

— Ты поздно.

— Да.

Я снимаю куртку.

Несколько секунд мы молчим.

— Как день? — спрашивает она.

— Нормально.

Она смотрит внимательнее. За столько лет мы привыкли считывать друг друга вдоль и поперёк, и, естественно, от неё уже не утаить кота в мешке.

— Врёшь.

Конечно, вру. Но как преподнести новости о продаже машины — ума не приложу.

— Есть определённые сложности на работе.

Она выключает плиту и, повернувшись ко мне в полный оборот, скрещивает руки на груди.

— Андрей. Что происходит?

Я поднимаю глаза.

— Ну а что я могу тебе сказать? Не хочу тебя грузить.

Внезапно её обуревает вспышка истерики и гнева. Подбородок трясётся, руки бьёт мелкая дрожь, на глазах проступают слёзы.

— Сколько можно? Ты знаешь, я здесь только потому, что хочу спасти детей. Мне твоих тайн и заговоров по горло хватает. Я так больше не могу!

Я подхожу к столу.

Сажусь.

— Не можешь, это в смысле развод?

Тишина повисает глухая, внутри вакуум, словно у меня из груди выбили весь воздух. Но Элина только разводит руками.

— Я так устала, то, что происходит раз от раза это предательство. И с Викторией, и с матерью твоей, сейчас опять чего-то недоговариваешь. Что происходит? Когда ты решил стать моим врагом?

Ей слили видео с командировки? Наверняка обрезанное! А при чём здесь мать?

Элина смотрит на меня так, будто пытается понять, шучу ли я.

— Подожди-ка. Чью машину ты собираешься продавать?

— Твою.

Словно дикий зверь, мечущийся из стороны в сторону, Элина начинает шагами мерить кухню.

— Это шутка?

— Нет.

— Почему?

Я тру лоб.

— У компании проблемы. Мы влетели на промышленный шпионаж. Теперь вот… — Развожу руками. — Нужно закрыть долговые обязательства, иначе полностью обанкротимся.

— Я даже не знаю, что сказать. — Опалив меня взглядом, как прокажённого, продолжает метаться. — Насколько много нужно денег?

Я не хочу говорить цифры. Но говорю.

— И моя машина спасёт ситуацию?

— Нет. Не совсем. Это даст нам время на суд и получение компенсации… По крайней мере, не остановит процесс.

Она долго молчит.

Я бы хотел сейчас ей сказать больше, объяснить всё досконально. Но сам не могу пошевелить языком. Всё внутри рвётся на части от озвученного страшного слова, которое я не позволял себе озвучивать долгое время. Развод.

Где я был, когда всё рушилось, как мы пришли к этому?

Тихий шёпот вырывает меня из мысленных страданий.

— Хорошо.

Я поднимаю голову.

— Просто… хорошо?

Она пожимает плечами.

— Если надо — продавай.

И всё? Я заслужил криков, истерики, хоть какой-нибудь реакции? Но буря миновала, не успев разойтись. Выжженное пепелище — вот результат нашей любви, вот к чему мы пришли.

— Эля…

— Я пойду проверю уроки у детей.

— Мы ещё недоговорили.

Она смотрит на меня спокойно.

— А о чём говорить? Я всё сказала, ты всё понял.

Но не успел я возразить, как она ушла. А я так ничего и не понял. В чём меня обвиняют?

Глава 33

Опасная близость

Я не помню, как доезжаю до Марка. Стоило с утра приехать Кате и забрать Егора, а Андрею забрать детей в школы и сад, как руки сами нашли телефон и набрали заветный номер.

Серьёзно. Это какое-то помешательство.

Помню только, как выхожу из дома после разговора с Андреем, когда внутри всё так стянуто, будто у меня под рёбрами затянули проволоку. Помню, как на автомате надеваю пальто, не попадаю рукой в рукав с первого раза, злюсь на себя, на вешалку, на этот дом, на кухню.

Помню, как в машине долго не могу вставить ключ в зажигание, хотя руки у меня вроде бы не дрожат. А всё остальное — сплошная мутная полоса из светофоров, грязного снега по обочинам и ощущения, что если я сейчас не приеду туда, где меня поймут, я просто разревусь посреди дороги.

Тот факт, что я не попала в ДТП самое настоящее чудо.

На улице так промозгло и холодно, что стоило мне выйти из автомобиля, как ветер пробрал до костей. Только сейчас замечаю, что забыла шарф и перчатки, а полы пальто распахнуты.

У Марка в кабинете тепло.

Тепло не столько физически, сколько психологически, как бывает в местах, где никто не орёт, не хлопает дверьми, не спрашивает, где второй носок, почему не загружена посудомойка и кто сегодня забирает Алису.

Я сажусь в кресло и только тогда понимаю, что весь путь до него у меня болели зубы — так сильно я стискивала челюсти.

Марк смотрит на меня внимательно.

— Что-то случилось? Ваш визит сегодня очень необычен. Было слышно, что вы очень взволнованы.

— Он решил продать мою машину, — говорю я.

Глупо. Из всего, что можно было сказать, начинаю именно с этого.

Марк чуть хмурится.

— Без вашего согласия?

— Не в этом дело.

— А в чём?

— А я уже не знаю, в чём. В машине? Не в машине? В том, что у него фирма на грани банкротства? В том, что он мне это сказал так, будто сообщает, что нужно купить хлеб? Или в том, что я даже скандалить нормально не смогла?

Марк молчит, давая мне договорить. Бесит его способность не перебивать ровно настолько, чтобы ты сама начала разбирать себя на части.

— Я сижу, смотрю на него и понимаю, что надо бы разозлиться, — говорю я, глядя в пол. — А у меня внутри вообще ничего. Будто всё уже выгорело. Он говорит: «Нужно продать машину». Я спрашиваю: «Зачем?» Он говорит: «Чтобы выиграть время». И всё. И я даже не спрашиваю, а сколько у нас времени, а почему до этого дошло, а почему он всё скрывал. Просто говорю: «Хорошо».

— И это вас пугает?

Я поднимаю голову.

— А разве нет причин?

— Почему?

— Потому что это моя жизнь. Моя машина. Мои нервы. А я сижу и реагирую так, будто речь о соседях.

Он кивает.

— Я вижу, как вам плохо, вы истощены…

Я устало прикрываю глаза.

— Вы всегда так говорите, будто это не моя вина.

— А вы очень хотите, чтобы я подтвердил, что это ваша вина?

— Я не знаю чего хочу.

— Знаете. Вы хотите, чтобы вас кто-то наконец не обвинил.

Он говорит это так спокойно, что мне сразу хочется плакать и спорить одновременно.

— Он не обвинял меня.

— Прямо — нет. Но вы всё равно вышли из этого разговора виноватой. Я вижу это по вам. Зачем вы берёте на себя вину? За что?

Я молчу, потому что это правда. Даже сейчас внутри скребёт одно и то же: может, я недостаточно поддержала, может, надо было сесть рядом, спросить, что с фирмой, а не уходить к детям, бросив через плечо: «хорошо». Может, он действительно тонет, а я в этот момент обиделась из-за машины, как какая-нибудь дура, цепляющаяся за красивую игрушку, когда рушится бизнес.

Умом-то всё понимаю, особенно сейчас, раскладывая всё по полочкам, но сердцем…

— Я всё время кручу это в голове, — говорю я наконец. — Ему плохо. Он, правда, в ужасной ситуации. И в то же время мне тоже плохо. И как будто вечно нужно выбирать, чья боль сейчас главнее.

— Не нужно.

— В семье обычно нужно. Один страдает, второй поддерживает.

Марк чуть подаётся вперёд.

— Нет. В нездоровой системе — да. Там всегда кто-то должен отменить себя ради другого. В нормальной — нет.

Опять эти его слова. Нездоровая. Система. Нормальная. Как будто у нашей жизни есть простые определения, которые можно разложить по папкам. Но именно из-за этой его ясности рядом с ним становится легче дышать. Не потому, что он обязательно прав. А потому что не заставляет меня таскать на себе ещё и сомнение в собственной адекватности.

— Позавчера семейный психолог, навязанный опекой, сказала, что мы меряемся болью, — выговариваю я. — Что пока каждому

Марк откидывается на спинку кресла.

— И что вы почувствовали, когда это услышали?

— Сначала злость. Потом… не знаю. Стыд, наверное. Потом жалость к Андрею. Потом опять злость. Это как качели.

— А к себе?

Я не сразу отвечаю.

— А к себе как будто нельзя.

— Вот именно. Вам к себе нельзя. Всё можно мужу. Детям. Свекрови. Даже опеке, кажется, можно. А вам нельзя ни злиться, ни уставать, ни хотеть тишины, ни защищать своё пространство. Даже собственную реакцию на продажу машины вы уже успели осудить.

— Я не осуждаю.

— Осуждаете.

Я провожу ладонью по лбу.

— Может быть.

— Скажите честно, — произносит Марк тихо. — Если бы завтра всё исчезло — фирма Андрея, дом, обязательства, страх за мнение окружающих, — вы бы остались с ним?

Вопрос врезается в моё сознание так, что я даже впадаю в ступор. Я уже слышала что-то похожее. Не прямым текстом. Это проскальзывало между строк как лейтмотив. И каждый раз мне становится всё труднее отвечать.

— Не знаю, — говорю я.

— Правда, не знаете или боитесь признаться?

Я медленно поднимаю на него глаза.

Он смотрит прямо. Не давит. Не торопит. Просто оставляет эту неудобную правду между нами на подумать.

— Иногда мне кажется, что я уже ушла, — шепчу я. — Просто ещё живу в этом доме.

Я сама не ожидала, что это скажу вслух.

— Это очень честно, — говорит он наконец. — Вы на верном пути, ведь нужно большое мужество, чтобы признаться.

Руки снова дрожат, а слёзы наполняют глаза. Опускаю взгляд, чтобы избежать зрительного контакта.

— Я устала быть плохой для всех сразу, — говорю я. — Для детей — потому что ору. Для Андрея — потому что вечно недовольная. Для его матери — потому что «не так» веду дом. Для себя — потому что всё это допустила. Иногда мне кажется, что если я просто однажды выйду за дверь и не вернусь до вечера, всем станет легче.

— А вам?

Я отвечаю слишком быстро:

— Да.

Он замечает это. Конечно, замечает.

— Тогда почему вы всё ещё там?

— Дети.

— Только?

Я открываю рот и закрываю.

Потому что дети — да. Но не только. Есть ещё дом, привычка, страх, что я окажусь плохой женщиной из тех, о которых шепчутся за спиной. Есть ещё Андрей, который иногда вдруг смотрит на меня так, как будто ещё помнит, что я не функция. Есть ещё надежда — жалкая, упрямая, уже почти неприличная в моём положении.

— Я не знаю, — говорю я опять.

— Знаете, — мягко повторяет Марк. — Вы просто не разрешаете себе это проговорить.

Он встаёт, подходит к стеллажу за моей спиной и наливает мне воды. Когда возвращается, ставит стакан и пачку сухих платков на столик так близко к моим пальцам, что наши руки почти касаются друг друга.

Почти.

Именно это «почти» я чувствую кожей так отчётливо, что у меня на секунду пересыхает во рту.

— Выпейте.

Я беру стакан.

— Спасибо.

— Вы не обязаны жить в постоянном чувстве вины, Элина.

Опять эта фраза. Она уже почти въелась под кожу.

Я делаю глоток воды и вдруг очень остро понимаю, как сильно хочу, чтобы кто-то не просто сказал это, а взял и снял с меня всё разом: вину, усталость, страх, бесконечную необходимость держаться.

Марк сидит напротив, но сегодня он как будто ближе. Может, это я сама сдвинулась внутрь этой дистанции. Может, потому, что дома от меня осталась одна оболочка.

— Иногда мне кажется, что вы единственный человек, рядом с которым мне не нужно оправдываться, — говорю я и тут же жалею.

Он не улыбается. Не делает вид, что не понял. Просто смотрит на меня очень мягко и, кажется, ещё внимательнее.

— Вы не должны оправдываться за то, что вам больно.

У меня срывается вздох. И именно в этот момент всё идёт не туда.

Не резко. Не театрально. Не как в дешёвых фильмах, где музыка, страсть и чужие руки сразу на талии. Нет.

Просто я ставлю стакан. Он накрывает мою ладонь своей на секунду. Лёгкое, прикосновение почти по-дружески.

И мне вместо того, чтобы отдёрнуть руку, хочется сделать ровно обратное — закрыть глаза и остаться в этом касании ещё немного.

Это так мало.

И так опасно.

Я поднимаю на него глаза.

Его лицо близко. Не физически ещё — эмоционально. Настолько, что воздух между нами становится тёплым, плотным.

— Элина…

И мы делаем то, чего не должны. Не он. Я.

Я подаюсь вперёд и касаюсь губами его щеки — неуверенно, неловко, почти как в бреду.

Ощущение колючей щетины на губах и тепло от его более уверенного прикосновения сразу ставит мир на свои места.

Этого не должно было случиться.

— Простите.

Кровь приливает к лицу так, будто меня сейчас поймали на месте преступления.

Марк тоже замирает. Не отшатывается, не хватает меня за руку, не говорит ничего такого, что сделало бы ситуацию однозначнее. Просто смотрит.

Я уже вскакиваю.

Сумка цепляется за подлокотник кресла, я дёргаю её слишком резко, чуть не роняю.

— Это ужасно. Я не должна была вообще сюда…

— Вы сейчас в сильном напряжении.

— Да при чём здесь напряжение? — шепчу я с отчаянием. — Я пришла к психологу и полезла к нему, как… как…

Слово не находится, и это, наверное, к лучшему.

Марк медленно встаёт.

— Вы не «полезли». Вы перепутали поддержку и близость. Это бывает в уязвимом состоянии.

Мне бы успокоиться от этих слов.

Но становится только стыднее.

Потому что он говорит правильно. Профессионально. Чисто. А я на его фоне — чужая, спутанная, жалкая.

— Я пойду, — говорю, не глядя на него.

— Элина.

— Нет.

Я всё-таки смотрю в его глаза. Один раз.

И в этот момент впервые замечаю: в его взгляде есть не только профессиональное внимание. Есть что-то человеческое. Тёплое. Может быть, слишком нежное. Именно это меня и добивает. Потому что, если бы он сейчас был только врачом, мне было бы проще ненавидеть себя.

Я выхожу почти бегом, сбивая дыхание, не дожидаясь ни администратора, ни лифта. На улице холодно и сыро. Воздух бьёт в лицо, как пощёчина.

В машине я сажусь, закрываю дверь и сижу так несколько минут, уставившись на собственные руки.

Я поцеловала его.

Пусть в щёку. Пусть мимолётно. Пусть на грани, где ещё можно сделать вид, что ничего не было. Но я то знаю, что было. И знаю ещё кое-что страшнее: в ту секунду мне было не противно, не неловко, не неправильно. Мне было хорошо.

Я завожу машину

На семейную терапию мы записаны через полтора часа. Я могла бы отменить. Соврать, что ребёнок заболел, что пробки, что не успеваю. Всё что угодно.

Но я еду.

Не потому, что такая правильная.

А потому что мне нужно срочно увидеть что-то другое. Другую картинку. Другой голос. Иначе я утону в том, что только что случилось, и останусь там навсегда.

Но нужно обязательно доделать одну важную вещь.

Этого не должно больше повториться никогда. Я не такая. Я люблю мужа, люблю свою семью. Предательский голос в голове с насмешкой переспрашивает: «Любишь? Ну-ну»

Отогнав от себя всё постороннее и пугающее, беру в руки телефон:

Элина: Простите. Больше я не приду. Не стану вас беспокоить.

Отправить и блок. Фух.

* * *

В кабинете семейного психолога всё такое же бежевое, чистое и слишком спокойное.

Андрей уже сидит в кресле. Когда я вхожу, поднимает на меня глаза.

— Всё нормально?

Первое, что хочется сделать, — рассмеяться. Нормально? Да у меня внутри как будто кто-то разбил банку со ртутью, и теперь всё дрожит и рассыпается мелкими шариками.

— Да, — отвечаю я. — Всё нормально.

Он смотрит ещё секунду, будто не верит, но ничего не говорит.

Психолог замечает нас обоих и сразу чувствует напряжение. У неё это на лице не написано, но я уже узнаю́ этот её внимательный способ не лезть с вопросом раньше времени.

— Сегодня я бы хотела поговорить с вами не о конфликтах, — говорит она, когда мы садимся. — А о том, как каждый из вас понимает ответственность в браке.

Меня почти передёргивает. Ответственность. Да это слово дня. Сговорились вы там все, что ли?

Андрей сразу подбирается.

— В каком смысле?

— В прямом. За что вы отвечаете как муж? За что вы отвечаете как жена? Где заканчивается забота и начинается контроль? Где заканчивается поддержка и начинается самоуничтожение?

Я смотрю на неё слишком пристально. Кажется, она замечает.

— Элина? — мягко спрашивает она. — Давайте вы первая. С чего бы вы начали?

Я сглатываю.

— С того, что я уже плохо понимаю, за что вообще отвечаю, а за что нет.

— Например?

— Например, если мужу плохо, я должна его поддерживать? Или сначала себя? Если детям страшно, я должна держаться любой ценой? Или имею право не выдерживать? Если брак трещит, я должна его спасать? Или могу признать, что устала и больше не могу тянуть в одиночку все процессы?

Психолог не пугается этого потока. Наоборот, кивает, как будто я, наконец, дошла до важного.

— Хороший вопрос. А как вы сами на него сейчас отвечаете?

Я молчу. Потому что полчаса назад Марк ответил бы за меня очень красиво и очень уверенно. А здесь мне почему-то хочется сказать иначе.

— Не знаю.

— А вы? — спрашивает она у Андрея.

Он хмурится.

— Я всегда считал, что отвечаю за безопасность семьи. За деньги. За дом. За то, чтобы у детей всё было.

— А за близость?

Он не сразу понимает.

— В каком смысле?

— В прямом. За то, чтобы между вами и женой оставался контакт. Чтобы вы не превращались в людей, которые только делят быт и тревогу.

Он отводит взгляд.

— Наверное… тоже должен.

— Должен или хотите?

Тишина.

Я смотрю на Андрея и вдруг понимаю, что он сейчас, как и я, не знает, какой ответ будет честным. Неправильным — честным. Правильные слова и действия давно ушли из наших отношений.

— Хочу, — говорит он наконец. — Но не понимаю как.

Моё сердце сжимается от этой искренней подачи. Я ведь ждала совсем другого ответа.

Психолог складывает руки на коленях.

— Знаете, в чём разница между ответственностью и виной?

Ни я, ни Андрей не отвечаем.

— Ответственность помогает действовать. Вина парализует. Если вы строите брак из вины, вы вечно либо терпите, либо требуете расплаты. Если из ответственности — вы признаёте свой вклад в происходящее и начинаете менять то, что можете.

Я слышу эти слова и словно физически чувствую, как они цепляются за то, что ещё час назад говорил Марк. Как две несовместимые ткани трутся друг о друга у меня в голове.

Там — «вы имеете право уйти».

Здесь — «что вы готовы менять».

Там — «не спасайте то, что вас разрушает».

Здесь — «ответственность не равна самоуничтожению».

Я не понимаю, кому верить. И самое страшное — верить хочется обоим.

— Элина, — зовёт меня психолог. — Вы сейчас очень далеко.

Я вздрагиваю.

— Простите.

— Не извиняйтесь. Скажите, что происходит.

Я смотрю на неё, потом на Андрея. Он тоже смотрит — напряжённо, настороженно, будто чувствует, что я сейчас стою где-то на краю, только не понимает, на каком именно.

— Я пытаюсь понять, — говорю медленно, — где заканчивается моя усталость и начинается моя подлость. Где именно я пытаюсь сбросить свою ответственность.

Андрей поворачивается ко мне.

— Что?

Я качаю головой.

— Неважно.

Психолог смотрит очень внимательно.

— Это как раз важно.

Я делаю вдох.

И в этот момент понимаю, что не скажу. Ни про Марка. Ни про эту дурацкую секунду. Ни про то, как приятно мне было рядом с человеком, который просто не заставляет меня чувствовать себя неправильной. Потому что, если я это сейчас открою — рухнет не сеанс, не разговор. Рухну я.

— Иногда мне кажется, что я уже не понимаю, где я хорошая, а где удобная, — говорю вместо правды. — И ещё… я не понимаю, можно ли спасать брак, если внутри уже всё время хочется сбежать.

Психолог отвечает не сразу.

— Спасать брак можно только, если вы остаётесь в нём живой. Не героической, не идеальной, не жертвенной. Живой. Всё остальное — не спасение, а отсрочка катастрофы.

Я смотрю на неё и вдруг понимаю: вот чего нет у Марка. Он всё время говорит только обо мне. Будто семья — это декорация, из которой мне надо выбраться. А здесь меня пугают не тем, что я обязана остаться. А тем, что если останусь мёртвой внутри — ничего не выйдет.

Это сложно. Неприятно. Но правдоподобно.

Когда мы выходим из кабинета, уже темнеет. Андрей идёт рядом молча. В холле свет отражается в стекле, и в этом отражении мы выглядим как нормальная пара. Муж и жена после терапии. Люди, которые, наверное, сейчас поедут домой и будут ужинать, обсуждать детей и думать, что делать дальше.

А у меня внутри всё ещё стоит та секунда в кабинете Марка. Его рука на моей. Моё движение вперёд. И эта другая менее удобная правда, которую я слышу здесь.

Два психолога. Два языка. Две версии того, что со

Я стою между ними, как между двумя дверями, и не знаю, за какой из них я останусь собой.

Глава 34

Новая проверка

Чувствую себя школьником, который плохо подготовился к урокам.

Окольными путями, нам удалось узнать, что именно на сегодня планируется контрольная проверка из опеки. Поэтому мы готовились.

С моей матерью мы так и не разговариваем. Она не звонит, я тоже не звоню. Что тогда случилось между ней и Элиной, я так и не понял. Но сейчас приставать к жене себе дороже.

Увидев машину, припарковавшуюся возле нашего забора, я понимаю, что это они, ещё до звонка в дверь.

Дом утром обычно шумный — дети бегают, кто-то спорит из-за зубной пасты, Алиса ищет свои резинки, Артём где-то теряет тетрадь, Элина на кухне одновременно варит кашу и отвечает на сообщения. В этой, казалось бы, идиллии все на нервах, но, несмотря ни на что, каждый играет свою важную роль.

И вот звучит короткий, я бы даже сказал деловой звонок.

Я в коридоре раньше всех.

Элина выходит из кухни, вытирая руки полотенцем. Мы на секунду смотрим друг на друга, и она подтверждает коротким кивком головы, что понимает всё.

Я открываю дверь.

На пороге стоит Звонарёва в компании полицейского и ещё одной женщины, по всей видимости, также из опеки.

Эльвира Марковна выглядит точно так же, как и в прошлый раз: строгий тёмный плащ сменился таким же невзрачным чёрным пальто, папка в руках, спокойное лицо человека, который привык заходить в чужие дома и видеть там чужие проблемы.

— Доброе утро, — говорит она.

— Доброе, — отвечаю я.

Она делает шаг в квартиру, оглядывает прихожую.

— Мы договаривались о проверке.

— Да, только время заранее вы не сказали, мы бы подготовились. Проходите.

Элина подходит ближе.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, Элина Георгиевна.

Она снимает пальто и сразу достаёт из папки какие-то бумаги. Сделав жест участковому, чтобы тот включил камеру на нагрудном кармане, зачитывает постановление.

— Сегодня плановый визит. Нам нужно посмотреть условия проживания детей и поговорить с вами. Также в ходе проверки мы уделим особое внимание замечаниям, выявленным в прошлый раз.

— Конечно, — говорит Элина.

Я вижу, как она чуть сильнее сжимает полотенце. Понимаю её нервозность. Процедура в целом неприятная, а под камерами ещё и крайне унизительная.

Но мы готовились. У нас всё получится

Дом убран так, будто к нам приезжает не опека, а телевидение. Игрушки разобраны, кухня чистая, постели заправлены. Даже Полина утром без споров убрала комнату, хотя обычно это отдельная война.

Но порядок — это только поверхность, и комиссия во главе со Звонарёвой это знает.

Она идёт в гостиную.

— Дети дома?

— Да, — отвечаю я. — Артём, Егор и Алиса. Полина в школе. У них дежурство, поэтому им велено приехать раньше на занятия.

— Хорошо.

Она садится за стол.

— Позовите, пожалуйста.

Элина уходит в детскую.

Через минуту появляется Артём. За ним Алиса, прижимая к себе своего потрёпанного зайца. Егор у Элины на руках.

Дети сразу замолкают, увидев незнакомую женщину.

Звонарёва улыбается — не широко, но достаточно, чтобы не пугать.

— Привет.

— Здравствуйте, — тихо говорит Артём.

Алиса прячется за маму.

— Как дела в школе? — спрашивает инспектор.

— Нормально.

— А в садике?

Алиса пожимает плечами.

Звонарёва что-то отмечает в блокноте.

Я смотрю на её ручку и понимаю, что каждая такая пометка может потом превратиться в строчку в отчёте.

— Мы можем посмотреть комнаты? — спрашивает она.

— Конечно.

Мы идём наверх.

Она заглядывает в комнату Полины, потом в детскую Артёма и Алисы. Осматривает кровати, столы, полки с игрушками. Не трогает ничего руками, но взгляд у неё цепкий, как у ревизора.

— Чисто, — говорит она.

— Мы стараемся, — отвечает Элина.

Звонарёва делает ещё одну пометку.

Потом мы возвращаемся в гостиную, где также комиссия осматривается. Отдельного внимания заслужила кухня, холодильник. Но, к нашему сожалению, в наш адрес не звучит никаких комментариев, хотя настроение как раз повоевать, оспаривать.

Она садится снова за обеденный стол и смотрит на нас уже более внимательно.

— Скажите, как сейчас обстановка в семье?

Я отвечаю первым.

— Стабильно.

Она чуть приподнимает бровь.

— В каком смысле?

— Мы работаем над ситуацией.

— Это хорошо.

Она листает папку.

— Однако, — говорит она, — должна отметить, что и в этот раз дети сильно взволнованы. С чем это по-вашему связано?

— Это для них стрессовая ситуация, — говорит Элина.

— Безусловно.

Звонарёва делает паузу, что-то пишет в своём блокноте. Я уже начинаю ненавидеть этот блокнот и ручку.

— Но напряжение в семье всё равно чувствуется.

Элина смотрит на неё прямо.

— Мы стараемся.

— Я вижу.

Она закрывает папку.

— Но, к сожалению, на данный момент дело всё ещё находится на контроле.

Я чувствую, как внутри начинает медленно закипать раздражение.

— Мы понимаем.

— Надеюсь.

Она смотрит на меня.

— Следующий этап — судебное рассмотрение.

Элина тихо спрашивает:

— Уже? Что послужило причиной? Дети исправляются, мы ходим к психологу…

— Не обязательно. Но такая вероятность есть.

В комнате становится очень тихо. Даже Егор перестаёт возиться у неё на руках.

Звонарёва медленно переворачивает страницу.

— Кстати.

Она поднимает глаза на меня.

— Я обратила внимание на одну информацию.

Я уже понимаю, о чём речь.

— Какую?

— В реестре транспортных средств зафиксирована продажа автомобиля, оформленного на вас, Элина Сергеевна.

Элина удивлённо смотрит на меня.

— Это имеет отношение к делу? — спрашиваю я.

— Возможно.

Она кладёт ручку на стол.

— Я должна учитывать общую финансовую стабильность семьи.

Вот теперь становится по-настоящему неприятно.

— Это личное решение, — говорю я.

— Безусловно.

Она чуть наклоняется вперёд.

— Но, Андрей Геннадьевич, я также вижу информацию о вашем предприятии.

Я чувствую, как напрягается спина.

— И?

— В открытых источниках появились данные о судебном споре и финансовых трудностях.

Элина медленно поворачивает голову ко мне.

Я стараюсь не смотреть на неё.

— Это рабочий процесс.

— Возможно.

Звонарёва смотрит на меня чуть дольше обычного.

— Но если к семейному кризису добавится финансовая нестабильность… — она делает многозначительную паузу, — это может сильно повлиять на решение суда.

Элина тихо говорит:

— Мы справимся.

— Я искренне надеюсь.

Звонарёва закрывает папку.

— Потому что, если семья одновременно переживает конфликт, стресс у детей и финансовые проблемы, суд может посчитать условия небезопасными.

Слово «небезопасными» звучит особенно холодно.

Артём сидит на диване и внимательно слушает. Я вижу, как он начинает теребить рукав кофты.

Я говорю жёстче, чем хотел:

— Наши дети в безопасности.

Она спокойно кивает.

— Пока — да.

И делает последнюю запись в блокноте.

Потом поднимается.

— На сегодня всё.

Мы провожаем всю коалицию в прихожую. Пока женщины надевают пальто,

Перед тем как выйти, оборачивается.

— Я рекомендую вам максимально стабилизировать ситуацию.

— Мы работаем над этим, — говорю я.

— Работайте быстрее.

Дверь закрывается. Несколько секунд мы стоим в коридоре молча. Потом Элина медленно поворачивается ко мне.

— Что она сказала про бизнес.

Ну, рано или поздно этот разговор должен был состояться…

— Да.

— Насколько всё плохо?

Я смотрю на лестницу, где сидит Артём и делает вид, что не слушает. Потом снова на Элину.

— Плохо.

Она долго смотрит на меня.

— Андрей.

— Что?

— Если всё рухнет…

— Не рухнет.

Глава 35

Разрыв и разоблачение

Вот не люблю эти эмоциональные телепания.

Эля! Соберись, ты же предприниматель! Ты крутая тётка! Мать четверых детей.

Но раз за разом, я то блокирую контакт Марка, то возвращаю из блока. И так по кругу несколько раз.

Мне не нравится, как мы расстались. И, кажется, не хватает логичной точки в нашем диалоге. Но в глубине души я понимаю, что мне бы хотелось получить от него одобрения и на этот поступок.

Бред.

Получить одобрение от мужчины, когда сама целуешь, а потом, внезапно, отталкиваешь и прекращаешь общение.

Сколько раз я пыталась набрать сообщение, стирала его, снова набирала. Целые оды писала, но всё снова стирала. Ну нет у меня слов, чтобы описать, как я сожалею о том, что сделала. Какой испытываю стыд…

Стыд.

Последнюю неделю этот стыд — неотъемлемая часть моей жизни, когда я в студии, на школьном собрании, дома. Всё время меня сопровождает он. Особенно когда смотрю на Андрея.

Накануне вечером, в момент, когда я снова попробовала разблокировать Марка, мне пришло от него сообщение. «Нам точно нужно поговорить. Надеюсь увидеть тебя завтра у себя в кабинете в 10:00». Не ответила, но вместо того, чтобы проводить планёрку с девочками по новым материалам поехала к нему на каршеринге, кляня себя, на чём свет стоит.

Но подъехав на парковку башен, осознаю одну простую вещь. Я больше не могу туда возвращаться.

Телефон лежит на торпеде, экран светится, с его сообщением, и я смотрю на него так минут десять, не меньше. Последний визит к нему прокручивается в голове снова и снова: его рука на моей ладони, мой глупый, почти детский поцелуй в щёку, мой побег. И это липкое чувство стыда, которое не проходит даже после душа.

Простояв на парковке не меньше часа и побившись головой об руль, беру всю волю в кулак.

Элина: Мы больше не можем встречаться.

Он пишет почти сразу.

Марк: Почему?

Я долго думаю, как сформулировать. Слова не слушаются. Всё кажется либо слишком жёстким, либо слишком честным.

В итоге пишу просто:

Элина: Потому что это уже не терапия.

Три точки появляются почти сразу. Потом исчезают. Потом снова появляются.

Марк: Уверена?

Я смотрю на экран и понимаю, что если сейчас начну объяснять — всё снова размоется. Он умеет разговаривать так, что границы растворяются.

Элина: Да. Не пиши мне больше.

Отправляю, ставлю в блок и сразу убираю телефон экраном вниз.

Через несколько секунд приходит последнее сообщение. Но уже на электронную почту.

«Я не хотел причинить тебе вред».

Я не отвечаю.

Сижу за рулём и смотрю в окно на башни, предположительно туда, где должны быть окна его кабинета, пока в груди постепенно укладывается одна простая мысль: это было опасно. Не потому, что Марк — плохой человек. А потому что рядом с ним слишком легко перестать помнить, где заканчивается помощь и начинается что-то другое. То, куда я точно не хочу.

Я беру ключи.

Сегодня мне нужно поехать к Андрею.

Мы вчера так и недоговорили после визита опеки. А ещё я не сказала ему, что думаю о продаже моей машины. И о бизнесе. И о том, что у нас всё катится куда-то, куда я больше не хочу катиться молча. А особенно о его гадком поступке со свекровью!

На парковке возле его офиса почти пусто.

Я поднимаюсь по лестнице и думаю, что сейчас, скорее всего, никого нет. Время обеда, половина сотрудников разъехалась.

В коридоре тихо.

Я прохожу мимо приёмной — там тоже пусто. Ассистентка, видимо, ушла за кофе.

Дверь кабинета Андрея приоткрыта.

Я уже собираюсь постучать, когда слышу внутри шорох. Кто-то быстро печатает на клавиатуре.

Андрей обычно работает в наушниках. Но сейчас я слышу только быстрые, нервные щелчки клавиш. Нехарактерные. С таким же звуком клацают ногти об клавиатуру у Маши — администратора моей студии.

Я осторожно делаю шаг ближе и вижу её.

Виктория сидит за столом Андрея, спиной ко мне. Его ноутбук открыт. Рядом лежит флешка. На экране быстро мелькают папки.

Она копирует файлы.

Твою мать! Вот тебе и дизайнер от бога! Что делать-то? Спугнуть?

Я медленно достаю телефон. Экран загорается. Камера открывается без звука. Делаю шаг в сторону, чтобы было видно и её, и ноутбук.

Виктория не замечает движения за дверью сбоку от неё. Она слишком занята. Папка за папкой перетаскивается на флешку. На экране всплывает окно копирования.

Я снимаю несколько секунд это безобразие, представляя, какой разнос устрой муж, когда увидит причину всех его невзгод. Что-то мне подсказывает, что это именно она «помогла» Андрею с ухудшением дел.

Стараюсь приблизить так, чтобы сделать снимки покрупнее.

Она достаёт телефон, быстро фотографирует экран.

Я продолжаю снимать.

Сердце бьётся где-то в горле, но руки почему-то совершенно спокойные, адреналин захлёстывает и будоражит.

Когда я понимаю, что доказательств достаточно, я нажимаю стоп.

Секунду стою, глядя на её спину, потом решительно толкаю дверь.

— Интересно работаете.

Виктория вздрагивает так резко, что едва не роняет мышку.

Когда она поворачивается, замечаю, насколько сильно кровь отхлынула от её красивого, молодого лица. Ну спустя пару мгновений начинает краснеть

Засуетившись, дизайнерша быстро собирается. Эта девочка умеет держать лицо.

— О. Элина Григорьевна.

Я закрываю дверь, отсекая возможность проскользнуть мимо меня. Очень надеюсь, что муж с минуты на минуту придёт в свой кабинет.

— Не ожидали?

Она улыбается.

— Просто не думала, что вы сегодня здесь. Как ваши дела?

Я медленно прохожу к столу.

Ноутбук всё ещё открыт. Полоса копирования почти дошла до конца.

— Встречный вопрос. А что вы, собственно, делаете в кабинете моего мужа, одна, да ещё и за его компьютером?

Она пожимает плечами.

— Работаю.

— Правда?

Я киваю на флешку.

— Очень интересная форма работы.

Она смотрит на экран, потом на меня.

— Андрей попросил.

— Для тебя, детка, Андрей Георгиевич. — Смеюсь. — Конечно, попросил.

— У нас сейчас

— С его личного ноутбука?

— А что в этом такого?

Я достаю телефон. Показываю экран. На видео — её спина, ноутбук, флешка, папки.

И впервые за весь разговор её улыбка чуть дрогнула, приобретая вид оскала. Лицо мгновенно меняется на враждебное, как и тон голоса.

— И что собираетесь делать с добытым компроматом? Знаете, это незаконно.

— Кража данных тоже незаконна. Я думаю, это будет много кому интересно посмотреть.

— Вы уверены, что это кража?

Я смотрю на неё спокойно.

— Абсолютно.

Она вздыхает, наигранно закатывая глаза.

— Господи, какие громкие слова.

— Как раз кстати для громкой ситуации.

— Вы правда думаете, что разбираетесь в бизнесе мужа?

Фраза бьёт точно. Я чувствую, как внутри поднимается злость. Мне уже надоедает эта клоунесса.

— Я думаю, что вы только что украли информацию. Остальное неважно. Я добьюсь, чтобы вас посадили.

— Я думаю, — спокойно отвечает она, — что вы истеричная жена, которая не понимает, как работает компания.

— А вы, — говорю я тихо, — девушка, которая только что попалась.

Она наклоняет голову.

— Попалась на чём?

— На шпионаже.

— Серьёзно?

Она встаёт.

Мы оказываемся почти на одном уровне. Она выше, чем я ожидала.

— Вы правда думаете, что Андрей будет на вашей стороне?

Я смотрю на неё внимательно.

— А ты думаешь, он будет на твоей?

Она усмехается.

— Он со мной работает.

— Он со мной живёт.

— Это не одно и то же.

— Согласна.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд. Потом она говорит тихо, почти лениво:

— Знаете, что самое смешное?

— Что?

— Он с вами не потому, что любит.

Я не двигаюсь. Сердцебиение сильно учащается. Сейчас она будет бить по больному.

— Он с вами потому что вы его ответственность.

Я чувствую, как в груди что-то болезненно сжимается.

Но вместо того чтобы ответить сразу, я просто нажимаю на экран телефона и снова включаю запись.

— О.

Я смотрю ей прямо в глаза.

— Продолжайте.

На секунду она теряется. Но только на секунду.

— Вы правда хотите это слышать?

— Очень.

Она делает шаг ближе.

— Он устал от вас. От ваших истерик, детей, вечных проблем. Оттого, что дома его ждёт не женщина, а ходячий список претензий.

Я киваю.

— Это всё?

— Нет.

Она улыбается.

— Самое смешное в том, что вы всё равно никуда не уйдёте. Потому что без него вы никто.

Вот теперь я действительно смеюсь.

— Серьёзно?

— Абсолютно.

Я поднимаю телефон чуть выше.

— Спасибо.

Она щурится.

— За что?

— За доказательства.

И именно в этот момент за спиной хлопает дверь.

Глава 36

Кому нужна твоя правда?

Когда я открываю дверь кабинета, первое, что вижу — спину Элины. Она преграждает путь Виктории, которая пыталась её обойти.

Несколько секунд я просто смотрю на них обоих, переваривая увиденную картину.

— Какая встреча, — говорю, наконец. — А что, собственно, здесь происходит?

Виктория оборачивается первой.

— Андрей Геннадьевич… я… эм…

Элина молчит. Я закрываю дверь за собой и прохожу внутрь.

— Что же вы, Виктория, засмущались? В отеле вы были куда сговорчивее… — Не сдерживаюсь от язвы. — Правда, я ждал вас пораньше. Я задал вопрос. Что вы сейчас делаете в моём кабинете?

Виктория уже улыбается своей привычной рабочей улыбкой — чуть напряжённой, но уверенной.

— Эля?

Она поднимает телефон.

— Вот что происходило.

Она нажимает на экран и разворачивает его ко мне. На видео — мой стол, ноутбук. И Виктория, которая копирует папки на флешку. Это именно то, что нужно.

— Ну как? Много скопировала?

— Я искала файл.

— На флешке?

Элина спокойно добавляет:

— А ещё она искала какое-то видео.

Вот здесь уже не могу сдержать улыбку от сюра.

— Кажется, я знаю, какое видео она искала. Мы оба знаем, да, Виктория? Я бы и тебя посвятил, Элина, да боюсь, наша непревзойдённая шпионка не доживёт до суда, который теперь точно состоится.

— Виктория, теперь всю правду о вас узна́ют на всех уровнях.

Она напрягается.

— Да кому нужна эта правда? Всё это — Машет в сторону Элины. — не имеет веса. Вы ничего мне не сделаете!

Девушка зло бросает флешку мне на стол, отчего та, стукнувшись о деревянную столешницу, отскакивает, оставляя после удара некрасивый след. Жаль. Стол был прекрасный. Вылетев из кабинета, хлопает дверью

На секунду в кабинете становится абсолютно тихо.

Элина медленно поворачивает голову ко мне с недоумённым взглядом.

— Что? — Вопросительно поднимаю бровь

— Что это было? О каком видео идёт речь? Что здесь вообще происходит? — Жена явно поражена её реакцией.

— Ты голодна? Я бы слона съел.

* * *

Мы сидим в маленьком вечнозелёном кафе Оазис через два квартала от офиса.

Здесь тихо. Несколько столиков заняты, играет негромкая музыка. Официант приносит меню.

Элина долго листает страницы, но я вижу, что она ничего не читает.

— Ты правда давно знал про Викторию? — спрашивает она.

— Не так давно подтвердил свои подозрения.

— С какого момента?

— С той командировки в Москву. В тот вечер появилось очень много информации для размышлений. Хочешь сама всё увидеть?

Получив утвердительный кивок, включаю на ноутбуке видео, которым меня изначально планировали шантажировать. Показываю Элине. Сам тем временем делаю заказ для нас двоих.

Официант, принимающий заказ, покосился на экран и, выпучив глаза, стыдливо отвёл взгляд. К моему удивлению на лице супруги не проскочило ни одной эмоции.

— Так и знала, что она шлюха.

— А я вот не знал, не прислушался к тебе. Прости меня и за это.

— За что ещё?

Я усмехаюсь.

— Наверное, весь список перечислять слишком долго, но мне бы очень хотелось попросить прощения абсолютно за каждый эпизод. Например, за то, что навязывал свою мать тебе в помощь. Она, кстати, звонила мне в командировке. Я так и не понял, что у вас произошло. А ты в силу обиды была не сильно многословна со мной.

Откидываюсь на спинку стула, в ожидании интереснейшего рассказа про склоки на ровном месте, но то, что я слышу, заставляет отсутствующие на голове волосы встать дыбом.

Элина, не торопясь, рассказывала всё достаточно красочно. И даже если отбросить эмоции, половину диалога и мыслей посчитать додумкой — произошедшее всё равно, всё звучит очень плохо. Не ожидал такого от родной матери.

— Вот так и выяснилось, что в её глазах мы настолько хреновые, что только опека и способна нас вразумить. А теперь вот. — Покорно разводит руками. — Нам разгребать.

— Хм. — Произнося эти слова, лицо Элины дрогнуло. Там явно есть что-то ещё, я чувствую, но не могу уловить. И это меня сильно колет. Но спросить, надавить не решаюсь.

Жена замолкла

Как бы мне ни хотелось дать ей время и тишины, нужно вернуться в точку здесь и сейчас:

— Эля, насчёт мамы…

Она медленно поднимает на меня взгляд, в котором читается ядерная смесь эмоций. Вот-вот и захлестнёт мощной волной.

— Я ничего не знал о её плане, — беру её руку через стол и переплетаю пальцы. — и не поддерживаю это сейчас. Мне больно, что она сделала такое. Мы с ней поговорим, когда будем готовы. Но сначала…

Официант приносит еду, что заставляет нас на секунду прервать разговор

— Я бы очень хотел отдохнуть всё вместе. Пока есть такая возможность. И главное, чтобы ты отдохнула.

Ухмыльнувшись, не отвечает, но потом Элина вдруг говорит:

— Знаешь, что самое странное?

— Что?

— Мы впервые за долгое время разговариваем нормально.

Я смотрю на неё и понимаю, что она права. Без обвинений, криков и старых обид. Простое общение в кафе супругов…

— Может, потому, что сегодня мы были на одной стороне, — говорю я.

Она кивает.

— Может быть.

И в этот момент я вдруг понимаю, как давно мне не хватало именно этого ощущения.

Глава 37

Маме нужно отдыхать

— Я не поеду.

Я говорю это уже третий раз за последние десять минут.

Андрей стоит у окна на кухне, опершись ладонями о подоконник. Он слушает меня молча, как слушают человека, который всё равно скажет ещё пару кругов того же самого, прежде чем остановится. Перед ним лежит письмо с вызовом в суд, для оглашения решения об ограничении нас в родительских правах…

— Эля, — говорит он спокойно. — Ты поедешь.

— С чего ты решил?

— С того, что ты последние несколько месяцев почти не спишь.

— Это нормально. — Пожимаю плечами. — Материнство. Так бывает.

— Это ненормально.

Я скрещиваю руки на груди.

— У нас суд на носу, опека как дамоклов меч. У тебя бизнес трещит. Полина на взводе. Артём винит себя за всё подряд. А ты предлагаешь мне уехать отдыхать?

— Не отдыхать.

Он поворачивается ко мне.

— Выдохнуть. Твои родители несколько месяцев не видели Егорку.

— Сейчас не время выдыхать.

— Именно сейчас и время.

Я раздражённо пыхчу. Бесполезно спорить с мужем, когда он так непреклонен и что-то втемяшил себе в голову.

— Андрей, у меня четверо детей.

— Один ребёнок.

— Что?

— Трое остаются со мной. Егор поедет с тобой.

Я на секунду теряюсь.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Я смотрю на него внимательно, но понимаю, что муж уже всё решил, шутки неуместны.

— А ты справишься?

— Постараюсь.

— Что значит постараешься? Боже, нет, это немыслимо!

Он усмехается.

— Знаешь, иногда мне кажется, что ты думаешь, будто я не умею держать ложку.

— Иногда ты ведёшь себя так, будто не умеешь держать ребёнка.

— Вот и научусь заодно.

Я качаю головой.

— Это плохая идея.

— Это единственная нормальная идея за последние месяцы.

Сделав шаг ко мне, муж вовлекает в свои крепкие тёплые объятия.

— Эля, ты выгорела. — Прижимается ко мне. — Только представь деревенский воздух, выходные, по грибы с мамой сходишь. Ты так давно не выбиралась куда-то помимо срочных важных дел.

В голове действительно, словно калейдоскоп замелькали картинки из детства. На душе сразу стало чуточку уютнее и теплее. Когда-то я девчонкой ездила к бабушке в деревню, а сейчас там живут родители. И несмотря на то что мы помогли им с домом, сделали его более комфортным и современным, в нём и окружающей атмосфере всё равно остался этот вайб замедленного времени, отдыха и уюта.

— Ну нет. Я просто устала.

— Да. Элина, это и есть выгорание. Если не согласишься по-хорошему, я закину тебя на плечо и сам отвезу на перрон.

Я отвожу взгляд.

— Я не могу просто взять и уехать.

— Можешь.

— А если что-то случится?

— Позвонишь.

— А если дети…

— Позвонишь.

Я смотрю на него.

— А если ты…

Он понимает, что я недоговорила. И отвечает тихо, но очень уверенно:

— Я справлюсь. Давай немного поверим в меня? Мне и так страшно, а ты нагнетаешь. Просто поверь.

И я верю, понимаю, что он правда этого хочет. Не потому, что устал от меня. Не потому, что хочет тишины дома. А потому что видит, в каком состоянии я живу последние месяцы.

Я вздыхаю.

— Ты невозможный человек.

— Знаю.

— Когда поезд? — посматриваю на часы.

— Через два часа.

Я резко поднимаю голову.

— Что⁈

Он улыбается чуть виновато.

— Я купил билеты утром.

— Андрей! Так нельзя!

— Если бы я сказал раньше, ты бы отказалась.

Я смотрю на него и понимаю, что он прав. Ужасно бесит.

* * *

На вокзале шумно.

Люди тянут чемоданы, дети бегают между лавками, из динамиков объявляют какие-то поезда абсолютно неразборчивым голосом. Суета вокруг позволяет отвлечься от насущных проблем, словно мы обычная семья, которая провожает маму с младшим сыном на два дня.

Егор спит у меня на руках, уткнувшись носом в куртку. Забинтованная рука, которой он всё время активно старается двигать, аккуратно лежит на моём плече.

За спиной рюкзак со сменным бельём для меня и сына. Впервые за долгое время я решила просто поехать налегке.

Полина стоит рядом и делает вид, что ей вообще всё равно.

— Мам, ты когда вернёшься?

— Через пару дней.

— Точно?

— Точно.

Артём мнётся рядом.

— А если опека придёт?

— Папа разберётся.

Он смотрит на Андрея.

— Правда?

— Правда.

Алиса крепко обнимает меня за талию.

— Ты мне будешь звонить?

— Каждый день.

— И читать сказку?

— Конечно. Но скажу по секрету, папа отлично читает сказки, дашь ему попробовать?

Она слегка кивает и немного успокаивается.

Я смотрю на троих старших детей и вдруг чувствую, как в груди что-то сжимается.

— Я будто на год уезжаю, — говорю тихо.

— Нет, — отвечает Андрей. — Просто на выходные. Всё будет хорошо. Нам всем это на пользу.

Он берёт у меня сумку.

— Пойдём, посадка.

Мы идём по платформе, словно прогуливая по парку. Поезд уже стоит и ждёт своих пассажиров на платформе. Люди торопливо заходят в вагоны, проводница проверяет билеты и паспорта.

Я оборачиваюсь к детям.

— Так. Давайте сюда.

Мы обнимаемся всё сразу смешно и неловко. Одной большой тёплой кучей.

— Не ругайтесь, — говорю я.

— Это ты папе скажи, — бурчит Полина.

Андрей делает вид, что не слышит. Я обнимаю его последним и позволяю себе лёгкий поцелуй в губы.

— Спасибо, это отличный пинок. — говорю тихо.

Я поднимаюсь в вагон, пока Егор всё ещё спит.

Аккуратно переложив его на койку, ставлю сумку на полку и

Моя семья стоит на платформе, выглядывая меня в окнах. Андрей держит Алису за плечи, Артём машет рукой, Полина делает вид, что просто стоит рядом. Младшие с глазами на мокром месте, и глядя на эту картину, как они машут и через силу улыбаются, машу и тоже не сдерживаю одинокую слезу.

Они понимают, что маме нужно отдыхать.

Поезд трогается, оставляя душный суетливый вокзал позади.

Глава 38

Передышка

Когда поезд приезжает, на улице уже совсем темно, хотя поездка заняла всего четыре часа.

Всего четыре часа, который добавили мне пару седых волос. Пока я собирала рюкзак в спешке, не положила ничего кроме одной книги для ребёнка. Я совсем отвыкла от спартанских условий, когда ты ограничен в интернете или в развлечениях. Пришлось что-то покупать у проводницы, чтобы за время в поездке совсем не отъехать кукухой.

Платформа почти пустая. На этой станции выходим только мы. Я выхожу с Егором на руках и сразу вижу родителей. Мама уже суетливо бежит ко мне, протянув руки и не зная, за что хвататься в первую очередь: за внука или пакет с игрушками, которые не поместились в рюкзак.

Отец поодаль машет руками так, будто я приехала из другой страны.

— Эля!

Они обнимают меня так крепко, что Егор, который совсем недавно отрубился от качки, просыпается.

— Ой, Господи, какой вырос! — Причитает мама, сразу забирая его на руки. — Посмотри на него, Жора! Большой, сладкий мальчуган.

Отец подходит, улыбается.

— Ну здравствуй, дочь. — Он обнимает меня одной рукой. — Наконец-то выбралась. Мы уж и не чаяли.

— Ненадолго и только с одним ребёнком.

— Хоть ненадолго.

Мама уже сюсюкает с Егором.

— Боже мой, щёчки какие!

Егор смотрит на неё серьёзно.

— Это бабушка, — объясняю я.

Мама смеётся.

— Узнает ещё.

Отец берёт мой рюкзак.

— Поехали домой. Я весь промёрз на холоде стоять. Эля, я такую настоечку сделал, ваш егерхрейстер…

— Егермастер, папа!

— Один хрен, короче, моя настойка даст сто очков форы! Аромат, закачаешься. И к столу хорошо, и здоровье поправим в этот сезон непогоды, а? — Локтем тычет в бок подмигивая.

Мы идём к машине.

Холодный вечерний ветер сразу заставляет поёжиться. Здесь нет этого бесконечного городского шума, нет спешки, нет ощущения, что всё рушится прямо сейчас. Но и погода в деревенской местности холоднее.

Мама на заднем сиденье играет с Егором.

— Ты посмотри, какой он улыбчивый!

— Он просто выспался, — говорю я.

— Ну и хорошо. Будем играть, да Егорушка? Ладушки-ладушки. — Играет мама с сыном, пока я разместилась на переднем сиденье старенькой нивы. От воздуха тёплой печки в салоне начинает морить. Ехать нам ещё целый час. Глаза слипаются.

Отец смотрит на меня внимательно.

— А ты нет.

Я усмехаюсь.

— Я исправлюсь.

Проснувшись от остановки, снова ёжусь, когда родители вместе с сыном выходят из машины, пробираясь к крыльцу по разъехавшейся от дождей грязи.

Дом родителей пахнет так же, как всегда.

Тёплый тускловатый свет, ковры, чайник на плите, старые фотографии на стенах.

Мама сразу суетится.

— Садись. Я сейчас чай поставлю.

— Мам, не надо.

— Надо.

Отец кладёт дрова в камин. Полгода назад, в наш последний визит, его здесь не было. Только закладные. Мама всегда мечтала о собственном камине, и папе всю их совместную жизнь приходится воплощать её задумки.

— У нас теперь модно так, — говорит он. — Для уюта.

Егор уже сидит у него на коленях и серьёзно разглядывает огонь.

Я опускаюсь на диван с приятным осознаванием момента, что впервые за долгое время не думаю ни о суде, ни об опеке, ни о бизнесе Андрея, ни о том, что завтра может случиться.

Просто сижу и дышу тёплым воздухом с ароматом дерева, свежезаваренным чаем.

Мама присаживается рядом и отдаёт кружку.

— Ну, рассказывай.

Я качаю головой.

— Завтра.

Она смотрит на меня внимательно.

— Устала?

— Очень.

Она мягко улыбается.

— Тогда в баню и спать. О Егорке не беспокойся, он уже смотри, как хорошо с дедом играет.

И действительно, они уже нашли банку с пуговицами и перебирают плоские разноцветные блестящие кружочки, разглядывая каждый.

Я поднимаюсь, направляясь в комнату, где раньше спала только я, а потом и мы вдвоём с Андреем.

В комнате, где я проводила чуть ли не каждое лето, обстановка выглядит совсем несовременной, но всегда остаётся очень уютной, с приятным запахом, несмотря на пыль. На просторной кровати с металлическим каркасом уже застелено свежее постельное, а сверху лежит стопка чистого белья, халат, полотенца. Запах упоительный — всё сушится на свежем воздухе.

Размякшая после бани, еле плету к дому ноги в резиновых сапогах. Звуки чавкающей грязи под моросящий дождь заставляют замереть на улице, чтобы прислушаться к природе. Музыка для уставших ушей.

Забираю у подуставших родителей от неуёмной энергии сына. Укладываю Егора в кровать, ложусь рядом и закрываю глаза, и впервые за много месяцев проваливаюсь в сон почти сразу. Без тревоги. Без мыслей. Без ощущения, что если я сейчас усну, мир развалится.

Отличная передышка!

Глава 39

Отец

Я просыпаюсь раньше будильника.

Странное чувство — будто кто-то тихонько тронул за плечо. Минут пять лежу с открытыми глазами, смотрю в серый потолок и никак не могу понять, что меня разбудило. А потом доходит, что это тишина. В доме стоит такая тишина, что звенит в ушах. И только через несколько секунд до меня доходит: в этой тишине не хватает одного звука. Элины.

Обычно я просыпаюсь оттого, что она возится на кухне, гремит посудой, переговаривается с детьми. А сегодня — ничего. Как будто из привычного, немного хаотичного, но такого родного шума выдернули самую важную ноту.

Я смотрю на часы. Семь утра. Боже, детям же по субботам в школу!

В голове прокручивается вчерашний день: вокзал, её лицо у окна поезда, Алиса, которая махала рукой так долго, что я боялся, она сейчас упадёт с перрона. Элина уехала всего на два дня, но дом сразу стал другим. Опустевшим. Я и не подозревал, как сильно её присутствие меняет всё пространство вокруг.

— Ну что, Серебров, — говорю я себе вполголоса, приподнимаясь на локте. — Теперь ты главный.

С кухни доносится тихий шорох. Кто-то уже там.

Я натягиваю домашние штаны, накидываю кофту и бреду вниз. Деревянные ступеньки привычно поскрипывают под ногами.

Полина стоит у плиты с растрёпанными волосами и в пижаме. Наливает кипяток в кружку, достаёт пакетик чая. Её движения медленные, будто она ещё не проснулась до конца. На столе раскрыта тетрадь, ручка

— Доброе утро, солнышко. Рано встала, — говорю я, прислоняясь к косяку.

— Уроки доделываю, обещали проверить — бросает она, не оборачиваясь, засыпая хлопья в тарелку.

Я подхожу ближе, заглядываю в тетрадь. Алгебра. Какие-то сложные дроби, уравнения. Я даже не помню, когда в последний раз видел школьную тетрадь.

— Помочь? — спрашиваю.

Она, наконец, поворачивается и смотрит на меня так, будто я предложил починить космический корабль голыми руками.

— Ты умеешь? — в её голосе слышится такое искреннее сомнение, что я почти обижаюсь.

— Иногда, — говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало уверенно.

Она пожимает плечами, кивает на тетрадь.

— Тут задача странная. Я уже полчаса сижу.

Налив себе кофе, сажусь рядом. На секунду замираю, вглядываясь в цифры. В голове медленно, как старая машина, просыпаются воспоминания из школьной программы. Дроби, общий знаменатель, умножение… Чёрт, когда я этим занимался в последний раз? Кажется, в девятом классе.

— А, понял, — говорю я минуты через три.

— Правда? — она смотрит с недоверием.

— Наверное.

Я беру ручку и начинаю объяснять на скомканном рядом черновике. Сначала неуверенно, подбирая слова, потом всё быстрее, потому что вспоминается само собой. Полина слушает, хмурится, потом вдруг начинает быстро писать в тетради.

— О, — выдыхает она.

— Что?

— Получилось. — Она отодвигает тетрадь и смотрит на меня почти удивлённо. — Ты правда понял и помог.

— Я же говорил.

Она задумчиво крутит ручку.

— Если честно, я уже и не помню, когда мы с тобой делали уроки.

Я молчу секунду. Честно? Да, пожалуй, это честно хоть и звучит обидно, но я верю, что сказано это не от злого сердца.

— И я не помню. — Признать честно свою неправоту — первый шаг к исправлению.

Она хмыкает, и в этом звуке нет обиды. Скорее какая-то странная, взрослая констатация факта.

В этот момент сверху раздаётся грохот, от которого, кажется, люстра качнулась.

— ПАПА!

Артём что-то явно не может найти. Я уже знаю этот тон — сейчас начнётся.

— Я здесь! — кричу в ответ.

Через секунду он скатывается по лестнице, на ходу натягивая свитер. Волосы торчат в разные стороны, лицо красное, глаза бегают.

— Где мои кроссовки⁈ У нас сегодня физра!

Я спокойно смотрю на него, подбирая фразочки из детства. Ну откуда я могу это знать? Сборами всегда занималась Элина.

— Там, где ты их оставил.

— Я их не оставлял! — он мечется по коридору, заглядывает под диван, за штору, под стол. — Пап, это не смешно! Давай искать.

— Я и не смеюсь.

Демонстративно открываю шкаф в прихожей. Кроссовки стоят аккуратно на полке. Артём замирает.

— А… да.

— И как же они туда попали?

Он мнётся.

— Не знаю.

— Магия, — говорю я, и он недовольно бурчит, но кроссовки убирает в пакет. А потом вдруг поднимает голову и смотрит на меня серьёзно.

— Мама не приехала, да?

— Нет.

— А когда приедет?

— Через пару дней.

Он кивает, обдумывая эту информацию.

— Тогда ты главный.

— Похоже на то.

— Это опасно.

Я усмехаюсь.

— Почему?

— Потому что ты забыл про завтрак.

Я смотрю на часы. Без пятнадцати восемь. Полине в школу к девяти, Артём к половине девятого, Алису везти в сад, и с ней мы уже опоздали! А у нас даже чай не заварен.

— Чёрт, — говорю я. — Точно. Давай, тогда, мужик, помогай. Стругаем на всех бутеры.

Полина усмехается. Но увидев мой недовольный взгляд, осекается и пытается уйти в комнату. Ну нет!

— А куда это ты собралась? Давай за станок, ставь чайник, сделай всем чай, пожалуйста.

Алиса прибегает тоже в пижаме и растрёпанная. Потирает одним кулаком глаз, вторым держит зайца за уши.

— Так, — я хлопаю в ладоши, беру себя в руки. — План такой. Я делаю завтрак, вы собираетесь. Быстро. Алиса, мы уже с тобой опоздали в сад, там сегодня с утра есть что-то особо важное?

— Папа, — дочь закатывает глаза прямо как Элина, вся в мать! — сегодня же суб-бо-та. — Выговаривает малышка, подчёркивая каждый слог. — Садик не работает.

— Значит, одной проблемой меньше. Хорошо, — подгоняю детей как сонных мух — помогай брату и сестре, им-то ехать надо! Я быстро пожарю яиц, для мозгов и мышц всем нужно есть белок!

— А Алисе нужно в театралку к десяти. — Сдаёт Полина младшую с потрохами.

— Ты умеешь готовить? — Артём смотрит на меня с интересом.

— Сейчас и проверим, что я помню с молодости.

На кухне я чувствую себя первооткрывателем. Сковорода нагревается, масло шипит, яйца в руке кажутся опасными. Полина стоит у мойки, наблюдает, но не вмешивается. Только иногда подсказывает:

— Огонь убавь. Соль уже положил? Переверни.

Яичница расползается по сковородке, принимая причудливые формы. Тосты в тостере подгорают — Артём достаёт их раньше времени, и они получаются бледными.

— Пап, — Алиса сидит за столом, болтая ногами, нарезает сыр тупым ножом и смотрит на мои кулинарные подвиги с неподдельным интересом. — Это похоже на пожар.

— Это творческий процесс, — отвечаю я, пытаясь ровно распределить яйцо по сковороде.

— А это что? — она указывает на тарелку.

— Яичница.

— Она странная.

— Она с изюминкой, — нахожусь я. — Авторский рецепт.

Артём осторожно пробует.

— Нормально, есть можно — выносит вердикт.

— Видишь? — говорю я.

Полина тоже пробует, молчит, потом говорит:

— Мамина лучше.

— Безусловно, — соглашаюсь я. — Мамина всегда лучше.

Мы завтракаем медленно, несмотря на всю ситуацию, располагающую к спешке. Этот момент отмечаю для себя в памяти как один из самых счастливых в жизни. Без телефона, который постоянно вибрирует. Без мысли, что через пять минут надо бежать на встречу. Без этого вечного чувства, что я где-то не там. Теперь я точно на месте.

Алиса доедает, вытирает рот рукавом и вдруг спрашивает, глядя на меня серьёзно:

— Пап?

— Да?

— А вы с мамой разъедитесь?

Я замираю. Вилка в руке останавливается на полпути ко рту. Полина и Артём тоже притихли.

— Может, — говорю я осторожно. — Не знаю.

Она смотрит своими большими глазами.

— Я не хочу, чтобы вы расходились. Можно мы останемся здесь и будем жить все вместе?

Вопрос бьёт под дых. Откладываю вилку, наклоняюсь к ней.

— Я не знаю, что будет потом, но обещаю, постараться, чтобы мы остались все вместе.

— Точно-точно?

— Точно. Обещаю. — говорю я твёрже, чем чувствую.

Она молчит, обдумывает. Видно, как она перебирает в голове все страхи, которые мы сами, взрослые, поселили в ней.

— А если нас заберут, ты придёшь за нами?

Сердце неприятно сжимается. Смотрю на неё, её серьёзное, слишком взрослое лицо, и говорю:

— Я вас никогда никому не отдам. Слышишь? Никому.

Она кивает. И этого ей, кажется, достаточно, в отличие

Я смотрю на них троих. На Полину, которая копит деньги, чтобы помирить родителей. На Артёма, который сбега́ет от криков. На Алису, которая боится, что её заберут. Сколько всего они видели. Слышали. Переживали рядом с нами.

— Мы с мамой постараемся, чтобы всё было хорошо, — говорю я.

Мы заканчиваем завтрак. Я смотрю на часы — времени в обрез.

— Так. Школа.

— Я готова, — Полина поднимается, собирает тетради.

— Я тоже! — Алиса спрыгивает со стула, хотя она точно ещё не собрала рюкзак и не переоделась.

— А я нет! — кричит Артём и срывается с места.

Через десять минут мы стоим в прихожей, как в бункере перед атакой. Куртки, рюкзаки, шапки, варежки. Алиса никак не может найти второй варежки, — Артём пытается засунуть обе руки в одну лямку рюкзака.

— Стоп! — командую я. — Все замерли.

Они замирают.

— Полина, помоги Алисе найти варежку. Артём, сними рюкзак, отрегулируй нор

— Но я уже…

— Просто сними и сделай сначала. Мы никуда не убежим.

Они возятся, шуршат, но через пять минут всё готово. Мы выходим на крыльцо. Утро морозное, воздух колючий, но небо чистое.

У машины я открываю двери, помогаю детям сесть. Полина сама заскакивает на переднее сидение.

— Все пристегнулись?

— Да.

— Нет, — говорит Артём.

— Пристегнись.

— А я уже.

— Артём!!! — Ловлю шкодливые глаза в зеркале заднего вида. — Никто не нарушает правила безопасности. — Скашиваю глаза на Полину. Та, заметив серьёзный взгляд, тоже нехотя пристёгивается.

Он вздыхает, но послушно щёлкает ремнём.

В дороге уютная тишина. Развезя старших, иду с Алисой на занятие.

Веду младшую в раздевалку, а там сплошь мамы. Все наряжают своих девочек и мальчиков в чёрную форму. Раскрыв рюкзак, понимаю, что моя дочь заставит меня ещё сегодня покраснеть. Вместо чёрных колготок, чешек и гимнастического купальника в розовом рюкзаке лежала розовая блестящая футболка и такие же розовые легенсы, только чешки нужные.

Смотрю хмуро на дочь.

— Ну а чо такова? Подумаешь, денёк красивой побуду. А то всё чёрное да чёрное.

Сдав младшую в заботливые руки преподавателя, не успеваю убежать, как та меня окрикивает.

— А вы разве не останетесь?

— Да я в машине хотел посидеть, подождать, а что такое?

— Я вообще-то в общем чате писала, сегодня у детей открытый урок и мы приглашаем всех родителей посмотреть и поучаствовать. — С недоумённым взглядом отчитывается преподаватель.

Алиса из-за её ноги посматривает на меня. Ну вот и что с ними делать? Покорно иду смотреть, что у них интересного происходит, предвкушая час смертельной скуки. Но к моему удивлению было весело и занимательно. Я не мог отвести взгляда от своей принцессы и того, как она красиво читает свои реплики.

Когда открытый урок закончился, мы сразу полетели за старшими детьми — они нас уже ждали, уроков сегодня мало.

Забирая Артёма от классной руководительницы, получаю приятные новости о том, что Артём стал лучше справляться, а сегодня так вообще блеснул знаниями. Сразу видна работа родителей над сыном. И как замечательно, что родители быстро реагируют на проблемы своих детей, несмотря ни на что. Я был горд.

Даже Полина порадовала тем, что за домашку, которую мы делали утром, она принесла пятёрку.

На радостях всех везу в пиццерию.

Наевшись пиццы и напившись лимонада, шумной толпой заваливаемся домой.

— Ну что? Выходной? Чем займёмся?

— А давайте соревнование на плойке запустим? — Радостно вопит Артём, уже скидывая ботинки и летя в сторону гостиной.

Девчонки, к моему изумлению, не отказываются, а радостно принимают вызов брата. Так мы и делимся на две игровые команды.

Пока Артём и Алиса мочат друг друга, сидя на подушках прямо на полу, мы с Полинкой сидим на диване и болеем каждый за свою команду.

Краем глаза замечаю, как она поворачивается ко мне.

— Мамы не хватает, — говорит она вздыхая.

— Знаю, котёнок. Мне тоже.

— Но с тобой тоже ничего, — добавляет она, и в этом «ничего» я слышу гораздо больше, чем просто слабое удовлетворение.

Удовлетворительно кивнув, понимаю: возможно, впервые за долгое время я действительно начинаю быть для них не просто приходящим человеком, который приносит деньги и иногда появляется вечером. Не просто «папа», который часто занят, устал, раздражён. А отцом.

Глава 40

Возвращение

Поезд останавливается мягко, почти незаметно.

Я просыпаюсь оттого, что Егор шевелится у меня на руках и тихо сопит, уткнувшись в подмышку. Половину времени в дороге мы проспали на одной кушетке и, к нашему счастью, в наше купе никого не подселили.

— Мы приехали, — говорю я ему шёпотом, хотя он всё равно не понимает.

Кое-как, вылезая из поезда с маленьким ребёнком и баулом домашних заготовок, с грустью понимаю, как на платформе шумно. Люди выходят, тянут сумки, кто-то спешит, кто-то стоит и оглядывается, будто не может вспомнить, зачем вообще приехал.

Я спускаюсь на перрон и сразу начинаю искать глазами мужа и детей.

Но Андрея я не вижу, зато моё внимание привлекает Катя — наша няня, которая активно машет мне рукой.

— Элина!

Рядом с ней Артём и Алиса, а чуть в стороне стоит Полина, засунув руки в карманы куртки и делая вид, что просто ждёт.

— Мама! — Алиса первая срывается с места.

Я едва успеваю поставить сумку, как она уже обнимает меня за талию.

— Ты приехала!

— Конечно, приехала, зайка.

Артём, тоже подбежав, обнимает, но осторожнее — так, будто проверяет, что я настоящая.

— Ты долго ехала?

— Аж четыре часа.

Полина подходит последней.

— Привет, — говорит она.

— Привет.

Она коротко обнимает меня и сразу делает шаг назад, уворачиваясь от поцелуя в щёчку.

Катя уже тянется к Егору.

— Дайте мне этого сладенького красавца.

Егор смотрит на неё серьёзно, потом вдруг улыбается.

— Ну всё, — смеётся Катя. — Он меня признал.

Я выдыхаю.

— Как вы тут?

— Живы, — говорит Артём.

Полина усмехается.

— Папа готовил и мы выжили, это ли не чудо?

Катя качает головой.

— Я вам больше скажу. — Она смотрит на меня заговорщически. — Андрей ждёт вас дома. А мы всей бригадой пойдём громить мою квартиру.

— В смысле?

— В прямом. Сегодня вечер для вас.

— Катюша…

— Даже не начинайте. Я успела отдохнуть за выходные, набралась сил. Теперь ваша очередь.

Она подталкивает Артёма к выходу с платформы.

— А мы немного потусим у меня до завтрашнего утра. Как раз прикупила новую классную настольную игру.

Алиса подпрыгивает, хлопая в ладоши.

— Правда? Мамочка ну пожалуйста, ну можно?

Ошарашенно смотрю на детей. Полина, пожав плечами, смотрит на

— Это папина идея.

Я не знаю, что сказать.

— Очень надеюсь, что дом останется целым.

— Спасибо за доверие, — фырчу я.

— Всегда пожалуйста.

Она уже ведёт детей к выходу.

Артём машет мне.

— Мам, не спеши!

— Почему?

— Потому что папа нервничает.

Полина толкает его локтем.

— Заткнись.

Я смотрю им вслед и вдруг чувствую, как внутри становится тепло и волнительно одновременно.

* * *

Когда я открываю дверь дома, стараюсь прислушиваться к каждому шороху. Из гостиной доносится тихая музыка.

Я ставлю сумку и рюкзак у стены и снимаю куртку.

— Андрей?

— На кухне.

Я иду туда крадучись на цыпочках.

На столе горят две свечи, а сервировка намекает на праздничный ужин. И это так неожиданно, что я на секунду просто замираю, впитывая в себя атмосферу романтики. Но это не все сюрпризы. В воздухе ощущается мой любимый аромат домашнего аромадиффузора вперемешку с изумительным запахом выпечки, на столешнице стоит ваза с огромным букетом красных роз.

Андрей стоит у плиты.

— Привет, родная

— Привет. У нас какой-то повод? Я забыла про какую-то годовщину? — Спрашиваю, не веря своим глазам.

Мы смотрим друг на друга, несколько секунд.

— Я пытался приготовить что-то сложнее яичницы — улыбается он неловко.

— Смелый человек.

— Не уверен, что получилось.

Я подхожу ближе.

На столе салат, сливочная паста с креветками, бутылка вина. Моего любимого.

— Ты всё это сам сделал?

— Да… Ну почти. Вино и цветы купил.

Я смеюсь.

— Честный ответ.

Он наливает вино в приготовленный бокал и подаёт мне.

— За возвращение.

Мы чокаемся.

Делаю большой неинтеллигентный глоток терпкой жидкости, отчего в груди сразу разливается тепло, а желудок предательски требует выложить на стол абсолютно всё и немедленно приступить к трапезе.

— Кажется, кто-то готов к трапезе, что, не будем терять времени.

Первые минуты за ужином мы говорим о простых вещах — о моих родителях, о том, как Егор вёл себя в поезде, о том, что Полина неожиданно сама сделала уроки.

Но постепенно, с уменьшением количества вина в бутылке, разговор становится чувственнее, а темы глубже и откровеннее. И теплее. На самом деле в доме становится нестерпимо жарко, что волей неволей я уже скинула свой кардиган и мне пьяно-пьяно.

Будто между нами медленно тает лёд.

— Спасибо, что отправил меня к родителям, подышать воздухом и развеяться, — говорю я тихо. — Я и представить не могла, что настолько по ним соскучилась, и по деревне.

Он пожимает плечами.

— Ты выглядела так, будто вот-вот взорвёшься.

— Очень романтично из твоих уст звучит этот комплимент.

— Зато честно.

Мы улыбаемся. Вот таким я его и полюбила. Прямым, честным, открытым, но при этом мягким и романтичным.

Потом он вдруг говорит:

— Я очень скучал.

Я поднимаю глаза.

— Всего два дня меня не было.

— Да? А, казалось, вечность. Так или иначе — мне хватило.

Он протягивает руку через стол, и я почему-то не думаю, просто беру её, ощущая жар от тёплой знакомой ладони.

Мы сидим так несколько секунд. Потом он тихо говорит:

— Пойдём.

— Куда?

— Сюда.

Он тянет меня к себе. Прижимает мою голову к своей груди, и мы просто движемся в такт красивого мелодичного джаза. Движения настолько аккуратные и нежные, будто мы оба боимся спугнуть сей хрупкий момент. Я чувствую его дыхание у виска.

В танце он касается моих волос, шеи, плеча.

Боже, как давно мы не были просто мужчиной и женщиной.

Не родителями. Не людьми, которые решают проблемы.

Просто нами.

Осторожный и лёгкий поцелуй в губы возрождает во мне давно забытые приятные чувства, которые испытываешь только рядом со своим любимым мужчиной. Воспоминания о нашей любви лавиной обрушиваются на меня, сметая весь негатив, что накопился между нами за последние месяцы. Хотя бы на это мгновение.

Прижимаюсь к мужу сильнее, углубляю поцелуй, чувствуя, как в теле возникает давно забытое желание. Близость с мужем всегда для меня была не просто сексом, а показателем качества жизни. И сейчас в его горячих руках я хочу жить с ним, дышать им, любить этого замечательного мужчину.

Гортанный стон срывается с губ Андрея и он, подхватив меня на руки, уносит в спальню.

* * *

Лежу в объятиях мужа и рисую узоры пальчиком на его груди, ловлю этот редкий блаженный момент, когда нам точно никуда не нужно бежать, кому-то из детей помогать. А просто побыть друг с другом. Только родив четверых детей, начинаешь понимать, какая это роскошь.

— Эля.

— М?

— Мне тоже страшно.

Я поворачиваю голову, удивлённая, что это говорит именно мой мужчина. Не верю своим ушам.

— Отчего?

Он долго молчит, собирается с мыслями, подбирая слова. Его лоб то морщится, то снова разглаживается в попытке выразить свои мысли правильно.

— Что мы снова всё разрушим.

Я тихо выдыхаю. Как мне знаком этот страх.

— Мне тоже.

Он смотрит на меня внимательно.

— Правда?

— Да.

Я беру его руку.

— Потому что сейчас… хорошо. Слишком хорошо.

— И?

— И я боюсь, что это ненадолго. Всего лишь вспышка в беспросветной тьме.

Он кивает.

— Я тоже.

Тишина.

Он проводит пальцами по моей ладони. Целует пальчики.

— Давай попробуем не ломать.

Глава 41

Идея

Просыпаюсь рано не потому, что надо. Просто организм уже привык вставать раньше всех. За окном серо — такое вязкое ноябрьское утро, когда небо будто лежит на крышах домов и давит на город сверху.

Я тихо выбираюсь из кровати, стараясь не разбудить сладко спящую Элину.

Редкость. Обычно она просыпается от любого шороха, а сегодня лежит спокойно, чуть повернувшись набок, волосы растрепались по подушке. Лицо во сне мягче, моложе. Без той постоянной складки между бровями, которая появилась у неё за последние месяцы.

Я осторожно прикрываю дверь спальни и иду на кухню.

Чайник гудит, когда я включаю его. Кофе пахнет резко и приятно. Я стою у окна и смотрю на двор, думаю о своём и попутно сооружаю круассан с курочкой, салатиком и лёгким сыром.

Синоптики вчера сказали, что скоро будет первый снег.

Поздновато, если честно. Уже начало ноября. Обычно к этому времени хотя бы раз уже всё припорашивает, а потом снова тает. А сейчас — только мокрый асфальт, голые деревья и этот тяжёлый, влажный воздух.

Я делаю глоток кофе и думаю, что последние месяцы моя жизнь похожа на этот двор.

Как будто всё застыло перед чем-то.

Сзади скрипит дверь.

— Ты опять не спишь.

Я оборачиваюсь.

Элина стоит в дверях, кутаясь в мой тёплый халат. Волосы собраны в небрежный хвост, глаза ещё сонные.

— Я тихо встал, решил позаботиться о своей девочке и сготовить завтрак.

— Ты никогда тихо не встаёшь.

Она подходит ближе и обнимает меня сзади за пояс.

— Ммм, какие ароматы. Ты сварил кофе?

— Да. Тебе с молоком?

Я наливаю ей. Она делает глоток и смотрит в окно.

— Холодно.

— Скоро снег будет.

— Наконец-то. Ммм — мычит от удовольствия, откусив круассан. — Боже, Андрей, ты меня балуешь. Я так и привыкнуть могу. — Хитро улыбается.

— Знаешь, я бы хотел, чтобы ты привыкла к заботе о твоей важной персоне с моей стороны.

— Чем займёмся? — спрашивает Элина, расправившись с последним кусочком.

— Я хотел разобрать старые проекты до приезда детей. С твоей помощью, если ты не против. Нужно что-то запустить параллельно, пока есть хоть какие-то активы.

Она поднимает бровь.

— Очень романтичный план на выходной.

— Зато полезный. И да, дорогая, он может быть романтичным, если правильно его реализовать.

Она улыбается.

— Тогда я с тобой.

Мы переносим ноутбук прямо в кровать. Я открываю старую папку с архивами.

Файлы датируются годами.

— Ого, — говорит Элина. — Ты всё это хранишь?

— Конечно.

— Даже вот это?

Она открывает какой-то древний эскиз.

Я смотрю и смеюсь, потому что на экране высвечивается настолько устаревшие эскизы и форматы, что, кроме как, рука-лицо на них не отреагировать.

— Господи.

— Это кухня?

— Это моя первая попытка самостоятельно нарисовать кухню.

— Она выглядит как шкаф из девяностых.

— Спасибо за поддержку, родная.

Она листает дальше.

— А это помнишь?

Я наклоняюсь ближе.

— Подожди…

И вдруг понимаю.

— Это же наш первый заказ.

Элина улыбается.

— Да.

Файл открывается.

Старый эскиз. Кривой, с какими-то странными цветами, лакированными кричащими фасадами, с ошибками в размерах.

— Господи, — говорю я. — Как нам вообще тогда заплатили?

— Потому что мы были очень убедительные.

— Мы были очень наглые и голодные.

Она смеётся.

— Помнишь ту квартиру?

— Конечно. Очень феерично было в убитой бабушкиной хрущёвке устанавливать этот шедевр.

Поправляю подушку под спиной.

— Ну, та молодёжь хотела кухню за три копейки.

— А ты три часа убеждал парня, что это дизайнерский проект.

— Потому что так и было. Гляди — всё сплошь результат дизайнерской мысли.

— Андрей, ты прикрутил к шкафу рейку из Икеи.

— Это была концепция.

Она смеётся ещё задорнее.

Я смотрю на неё и поражаюсь, как давно мы не вспоминали те времена. Тогда всё было проще. У нас не было фабрики, кредитов, сотрудников, юристов и этой постоянной гонки непонятно зачем.

— Помнишь, как мы начинали? — говорю я.

— Конечно.

— Я рисовал на кухне по ночам и что-то пытался изображать в пиратском автокаде.

— А я искала клиентов и убеждала их, что ты гений, а наши кухни самые передовые. — Задумавшись на мгновение, добавила. — Иногда я сама в это верила.

Я улыбаюсь.

Она перелистывает папки дальше, отстранив мою руку от трекпада.

— Слушай…

— Что?

— А почему мы перестали делать вот такие проекты?

Я смотрю на экран.

Это небольшие модульные кухни. Простые, но очень продуманные. Тогда рынок этих кухонь был крайне мал и маржой в нём фактически не пахло.

— Потому что мы выросли.

— Или потому что ты захотел фабрику.

Я пожимаю плечами. Тогда выбор пал всегда на нишу, где конкурентов меньше, а спрос больше.

Элина некоторое время молчит.

— Знаешь, что странно? Я уверена, что сейчас бы подобный концепт выстрелил. Вокруг кризис, люди беднеют, но кухни покупать не перестают. Квартиры становятся компактнее, и вроде супердорогих решений они позволить себе не могут, но и самую дешёвку из ДСП, которая через год вспучится от воды ставить неинтересно.

И снова она замолкает, повесив в воздухе эту мысль, придавая ей значимость и осязаемость.

— Когда мы занимались проектами вместе, мы были счастливее.

— Потому что у нас не было долгов.

— Нет.

Она качает головой.

— Андрей. А что, если начать снова с такого? Запустить серийное производство? Найти торговые площадки, которые это смогу выкупать и рекламировать.

— Маленькие проекты… Нет, Эля, у меня фабрика, это несерьёзно.

— Я знаю. Но ты представь: быстрое производство, модульные решения. Онлайн-заказы, — продолжает она, загибая пальцы. — Без огромных проектов и долгих переговоров.

ДА, в этом есть смысл.

— Подожди.

Я быстро открываю калькулятор и начинают просчёт «на коленке». Жена в ожидании смотрит, не перебивает

— Если делать стандартные модули… И продавать комплектами… — Пальцы, словно бабочки летают над клавиатурой привычно стуча по цифрам. — Вот. — Показываю ей результат примерной маржи. Цифры впечатляющие.

— Это может работать.

Я начинаю быстро записывать.

— Чёрт. Эля, я так скучал по нашим мозговым штурмам, ты не представляешь.

Элина улыбается.

— Вот именно.

— Мы можем попробовать, — говорю я. — Сегодня же отправлю на просчёт финансисту.

— Можем. Но не сегодня. Это утро ещё наше до прихода детей…

Медленно кинув на меня томный взгляд, Элина закрывает ноутбук и откидывает его в сторону нашей огромной кровати.

Перекинув через меня красивое бедро, усаживается сверху, и, заключив лицо в руки, медленно целует меня в губы.

— Я уверена, что всё получится, но сейчас мне бы очень хотелось, чтобы у нас получилось кое-что другое, приятное и очень полезное…

Глава 42

Новый риск

Утро понедельника начинается не с кофе, а с работы на дому.

На столе ворох бумаг: просчёты от финансиста, бухгалтера, опыт коллег и конкурентов. Вот такой я архаичный, всё что касается дела — предпочитаю работать с чем-то физическим, а не с миллионом вкладок и окон, хоть и без них всё равно никак.

Начинать новый проект с чистого листа, на котором ещё ничего не написано, но уже угадываются очертания чего-то нового, всегда волнительно. Пока не понимаю, как к этому относиться. Мы берём на себя новый риск и новые обязательства, чтобы залатать ошибки прошлого, несмотря на то, что предыдущая занятость почти сожгла наш брак. Но что-то мне подсказывает, что сейчас всё будет иначе.

Я сижу с ноутбуком, блокнотом и тремя кружками — одна с давно остывшим кофе, две уже давно пустые, выпитые залпом, пока голова ещё не проснулась.

За окном тот же серый, промозглый ноябрь, который никак не хочет превращаться в зиму. Синоптики уже который день обещают снег, но город просто мокнет под дождём, ждёт, терпит.

Элина сидит напротив, подтянув ноги под себя на стуле — так, что колени упираются в край стола. Она листает объявления о помещениях на планшете, и я замечаю, как она прикусывает губу сосредоточившись. Это её старая привычка, из тех времён, когда мы начинали. Когда каждый нюанс в новом деле был ставкой, каждый квадратный метр — риском.

Я беру его, вглядываюсь в фотографии. Бывший салон дверей. Первый этаж, большие витринные окна на улицу. Внутри — пустота, белые стены, которые можно наполнить чем-то своим. Ярким и красивым.

Навык насмотренности сразу помогает воображению расставить в голове интерьер по полочкам.

— Сто двадцать квадратов, — комментирует она, вызывающе дёргая бровями.

Я знаю, на что намекает жена. Отличный размер пространства на первое время для того, чтобы закрыть все необходимые нужды. И адрес подходящий, рядом с торговым центром — проходное.

— Аренда?

Не дожидаясь ответа, пролистываю страницу ниже, находя ценник. Уф-уф.

— Это очень оптимистично считать, что мы можем позволить себе эти вложения на первом этапе с неустаканенной финансовой моделью. Да и квадратов, как ни крути, маловато. Если дело пойдёт…

— Ты сам сказал, что надо начинать с малого.

— Да, но не с золотого.

Она перелистывает фотографии, приближает, показывает детали. Я смотрю на пустой зал, на эти большие окна, и уже вижу, как там можно расставить модули. Где сделать зону приветствия, где разместить демонстрационные кухни, где оставить пространство для переговоров.

— Там можно сделать несколько готовых решений, — говорит она. — Маленькие зоны, чтобы человек зашёл и сразу понял, как это будет выглядеть у него дома.

Я тянусь к блокноту, начинаю рисовать. Карандаш быстро скользит по бумаге, вычерчивая прямоугольники, квадраты, линии. Модуль А, модуль Б, проход между ними. Тем временем Элина уже накидывает ещё кучу идей, как обыграть светом и дополнительными уютными штучками будущие проекты.

Я усмехаюсь.

— Ты опять включила маркетолога.

— А ты опять успел включить бухгалтера.

Секунда молчания и одновременный всплеск смеха наполнил кухни, возвращая нас воспоминаниями во время, когда мы делали наш первый проект — мою фабрику. Торговались друг с другом за каждый метр и каждую деталь, а схватки были не на жизнь, а на смерть.

— Ладно, — говорю я, возвращаясь к блокноту, внося пару заметок, которые, признаться честно, и меня тоже зацепили.

Она победно улыбается.

— Спасибо, что признал, мой гений.

Я снова смотрю на набросок. Идея начинает обрастать деталями.

— Слушай, — говорю я. — Если сделать три базовых комплекта…

— Для студий, — подхватывает она.

— Да. Компактные, функциональные. И один для семейной кухни. С возможностью расширения.

Она кивает, быстро записывает что-то в заметках своего телефона.

— И онлайн-конструктор, — вдруг говорит она.

— Это дорого.

— Но это будущее, Андрей. Люди хотят собирать кухню сами, прежде чем к нам прийти. Это экономит время и нам, и им.

В её глазах — та самая уверенность, с которой она когда-то продала первую кухню клиенту, пришедшему просто «посмотреть». Ту, что мы собрали из отбракованных материалов, потому что на нормальные не было денег. Ту, с которой она вышла из нашего общего дела и начала лично своё — студию маникюра.

— Ты скучала по этому, да? — спрашиваю я.

Она задумывается на секунду, крутит ручку в пальцах.

— Очень, — говорит тихо. — Я не думала, что буду, но… да. Очень.

— Я тоже.

* * *

К обеду того же дня мы стоим в том самом помещении из объявления.

Хозяин — лысеющий мужчина лет пятидесяти, в дешёвом костюме и с вечно обеспокоенным лицом — водит нас по пустому залу, рассказывая что-то про коммуникации и соседей. Я почти не слушаю. В помещении, как и всегда, есть пара нюансов. Все мысли о них, ведь благодаря этому можно сбросить цену, либо сделать отсрочку. Это ой как бы нам пригодилось.

Но взгляд притягивают почти панорамные окна. Они огромные. Почти во всю стену. С улицы всё будет видно — каждый модуль, каждый шкаф, каждую деталь. Идеальная привлекающая витрина.

— Арендные каникулы на ремонт помещения дадите?

Он пожимает плечами.

— Ну а что здесь ремонтировать? Всё и так отлично.

Элина тихо шепчет мне на ухо наставляя:

— Не пугай его.

— Я не пугаю, — шепчу в ответ. — Я торгуюсь.

Мы доходим до задней комнаты. Тесноватая, но для склада подойдёт. Хозяин называет цену. Я молчу, делаю вид, что задумался. На самом деле я уже всё решил.

Пока Элина отошла к окнам и снимает на видео всё помещение для нашего дизайнера со своими комментариями, я указываю на косяки помещения арендодателю.

— Вроде основательные причины для арендных каникул или скидки? — с небольшим давлением объясняю ему положение вещей, правда сильно сомневаюсь, что он клюнет.

— Подожди, посоветуюсь с сыном.

Пока тот звонит, ещё раз обхожу зал. Проверяю розетки, вентиляцию, пол. Всё в порядке. Более чем. Потом возвращаюсь к хозяину и называю свою цену. На треть ниже.

Спустя пятнадцать минут жарких споров и торгов мы пожимаем руки.

* * *

Пока мы осматривали помещение, мой телефон разрывался от звонков юриста.

Я включаю громкую связь.

— Привет. Слушаю, ты в эфире.

— Андрей Геннадьевич, добрый день, у нас новости. На этот раз хорошие.

Хорошие новости нам сейчас очень нужны. В подтверждение моим мыслям жена крепко сжимает мою ладонь.

— Суд принял иск, — продолжает юрист. — Дело будет рассматриваться в ближайшие две недели.

— И ещё, — говорит юрист. — Разведка докладывает, что конкуренты начали сыпаться. Ждём возврат части заказчиков.

— В каком смысле?

— У них наплыв заказов после скандала. Клиенты, которые ушли от вас, теперь бегут к ним. Но они не справляются. Просрочки, брак, сорванные сроки.

Я усмехаюсь. Так, часто и заканчивается демпинг и конкурентные войны. Надеюсь, эти твари поработали в минус, в попытках утопить меня и мою фабрику.

— Почти мгновенная карма.

— Это ещё не всё, — в голосе юриста слышится улыбка. — Вчера вышла статья в журнале «Предприимчивые». Про промышленный шпионаж в мебельной отрасли.

Я молчу переваривая.

— И?

— Там упоминается ваша компания, не без нашей подачи, разумеется. Как пострадавшая сторона. Подробно. С цитатами из нашего заявления, пикантными подробностями, при этом тонкие моменты обвинений обошли стороной.

Элина смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— И после публикации нам уже позвонили три старых клиента, — продолжает юрист. — Хотят вернуться, возобновить договор и надеются обойтись без неустоек.

Я откидываюсь на сиденье, закрываю глаза.

— Хорошо. Спасибо.

Мы заканчиваем разговор. В машине несколько секунд тихо. За окном моросит дождь, дворники ритмично скребут по стеклу.

— Скандал в отрасли, — говорит Элина.

— Похоже на то.

— Ты этого хотел?

— Нет, — честно отвечаю я. — Но иногда жизнь делает рекламу лучше любого маркетолога. Просто надо пользоваться моментом.

Усталость и облегчение накатывают почти одновременно.

— Клиенты возвращаются, — говорит она.

— Да.

— Иск приняли.

— Да.

— И мы только что сняли помещение под новый проект.

Утвердительно киваю.

— Новый риск.

Она протягивает мне руку. Ладонь

— Партнёр? — спрашивает она.

Я смотрю на её руку. Тонкие пальцы, обручальное кольцо, которое она не снимала даже в самые тяжёлые дни. Осознание накатывает, словно ударили обухом. У меня есть не просто женщина, с которой можно разделить постель и жизнь. А та, кто смотрит в ту же сторону. Кто готов строить, рисковать, падать и подниматься вместе. Великое счастье.

Я беру её руку. Сжимаю крепко, так, чтобы она чувствовала — я здесь. Я с ней.

— Партнёр.

Глава 43

Семейный подряд

Запах краски въедается в волосы, одежду и даже кожу. Кажется, я теперь буду пахнуть свежевыбеленными стенами до конца жизни. Но это не раздражает. Странно, но даже приятно. Давно забытое чувство ручного труда придаёт воодушевления.

Я стою посреди будущего салона с валиком в руке и смотрю на стену, которая должна быть белой, но пока выглядит подозрительно пятнистой. Краска ложится неровно, валик то скользит, то вязнет, и я начинаю подозревать, что маляр из меня такой же, как из Андрея психолог.

— Мам, ты пропустила угол.

Я оборачиваюсь. Полина стоит на стремянке и красит гораздо аккуратнее меня — ровными, спокойными движениями, будто всю жизнь этим занималась.

— Я ничего не пропустила.

— Пропустила.

— Я дизайнер, — пытаюсь отшутиться я. — Я так вижу.

— Ты мама, а ещё предприниматель — спокойно отвечает она, даже не поворачиваясь. — Это разные профессии.

Я хмыкаю. В её голосе нет язвительности, только спокойная, почти взрослая констатация факта. И почему-то от этого становится тепло.

С другой стороны зала раздаётся грохот, от которого вздрагивают стены.

— Пап! Оно не вставляется!

Я выглядываю из-за стены. Артём сидит на полу рядом с раскрытой коробкой деталей, и в руках у него — ножка от будущего шкафа. Лицо красное, волосы взлохмачены, весь он воплощение праведного негодования восьмилетнего строителя.

Андрей стоит рядом с инструкцией, которая уже напоминает смятый лист после долгих споров.

— Потому что ты пытаешься вставить её вверх ногами.

— Нет.

— Да.

— Нет! — голос Артёма повышается до ноты, которая обещает перерасти в скандал.

Алиса, до этого сосредоточенно сортирующая кисточки на подоконнике, подходит ближе. Она молча забирает деталь из рук брата, рассматривает её секунду, потом переворачивает.

— Я думаю, она должна быть вот так.

Андрей смотрит на неё, потом на Артёма.

— Видишь?

Артём смотрит на сестру с недоверием.

— Это случайно получилось. Тебе просто повезло, мелкая.

— Конечно — конечно, — говорит Алиса с таким видом, будто только что спасла мир и возвращается к кисточкам.

Это не может не веселить. Весь зал сейчас похож на склад строительного хаоса: картонные коробки, банки с краской, инструменты, доски, рулоны плёнки. И среди всего этого — моя семья.

В углу будущего кабинета расстелен большой ковёр. Катя сидит на нём, поджав ноги, и играет с Егором. Сын в свои одиннадцать месяцев уже уверенно пытается покорять мир, и сейчас его цель — деревянный кубик, который он решительно тащит в рот.

— Нет, — Катя мягко, но настойчиво вынимает кубик. — Это не еда.

Егор смотрит на неё с такой глубокой обидой, будто ему только что отказали в самом важном в жизни. Потом снова тянет кубик.

— Господи, — смеётся Катя, — как вы с ним живёте?

— Привыкаешь, — говорю я, наблюдая за этой битвой. — Со временем начинаешь понимать, что съедобное, а что — нет. Но он всё равно проверяет.

Она оглядывается вокруг. Её взгляд скользит по недокрашенным стенам, по горе коробок, по детям, которые носятся с инструментами, по Андрею, который пытается разобраться в чертеже.

— Честно? — вдруг говорит она.

— М?

— Я не думала, что это будет так… по-настоящему.

— В каком смысле?

— В смысле, что вы правда всё сами делаете. Без бригады, без помощников. Я думала, вы наймёте кого-то. Или что это разовая акция. А здесь целый семейный подряд организовался.

— Денег пока в обрез, и так из моего бизнеса вытаскиваем, — признаю́сь я.

— Да я не об этом, — она улыбается, и в её улыбке нет жалости, только что-то тёплое. — Просто давно не видела, чтобы вы с Андреем были такими.

Я понимаю, что она имеет в виду. Мы с ним сейчас не ругаемся. Не молчим, как будто в рот воды набрали, не смотрим сквозь или поверх друг друга. Мы просто делаем дело. Спорим о планировке, обсуждаем материалы, перекидываемся короткими фразами. Как союзники.

Неожиданный звон колокольчика входной двери заставляет поднять голову. От удивления валик выскакивает из руки и смачно приземляется в лоток, обрызгав белой краской и без того грязную меня.

На пороге стоит Клара Павловна.

На ней старое, но аккуратное пальто, в руках — большой пакет. Она выглядит так, будто долго собиралась войти. Стоит на пороге, переминается с ноги на ногу, и в её обычно уверенной фигуре сейчас читается что-то неуверенное, почти детское. Совсем нетипичное для этой женщины.

— Здравствуйте, — говорит она.

В зале сразу становится тихо. Даже Артём перестаёт греметь деталями. Андрей выпрямляется, откладывает инструкцию.

— Привет, мам. А ты чего?

Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Мы не виделись после той истории с опекой и её признания. После того как я выгнала её из нашего дома. Слишком много боли, слишком много слов, которые нельзя вернуть.

Она делает шаг внутрь.

— Я… не помешала?

Катя тихо поднимается с ковра, забирает Егора на руки.

— Я пойду кофе возьму, — шепчет она мне и быстро выходит, оставляя нас одних.

Свекровь стоит посреди зала, оглядываясь вокруг. Её взгляд цепляется окружающую обстановку и детей, которые замерли, наблюдая за ней.

— Это ваш новый проект? — спрашивает она.

— Да, — отвечает Андрей. Голос у него ровный, но я чувствую, как он напряжён.

Она кивает. Молчит. Потом смотрит на меня.

— Элина…

Я молчу. Не потому, что злюсь — злость прошла. Просто не знаю, что сказать.

Она делает ещё один шаг, почти вплотную приблизившись к стремянке, и смотрит снизу вверх. Спускаюсь, так как мне очень неловко так с ней разговаривать.

— Я пришла извиниться.

Клара Павловна ставит пакет на стол. Из него торчат свёртки и доносится запах свежей выпечки — похоже, она принесла еду.

— Я понимаю, что сделала плохо, — говорит она медленно, будто каждое слово приходится вытаскивать из себя с усилием. — Я думала, что делаю правильно. Что если вас немного… припугнуть… вы возьмётесь за детей.

Она смотрит на Андрея, и в её взгляде я вижу то, чего никогда не замечала раньше. Не гордость, не уверенность в своей правоте. Страх. Просто страх.

— Но я не

Муж молчит. Она опускает глаза.

— Когда Эльвира Марковна сказала, что дело может дойти до суда… я впервые поняла, что натворила.

Я вижу, как у неё дрожат пальцы. Она перебирает край пакета, словно ища опору. И это странное чувство — видеть её такой. Не строгой. Не уверенной. А просто пожилой женщиной, которая боится, что разрушила семью сына. Которая пришла просить прощения и не знает, как это делается.

— Я хотела помочь, — тихо говорит она. — А получилось наоборот. Я пойму, если вы не захотите иметь со мной дел. — Глаза свекрови наполняются слезами, голос дрожит.

— Алиса и Артём почти синхронно бросают свои дела и просто обнимаю бабушку. Следом к ним спускается Полина.

— Мам.

Она поднимает глаза.

— Ты правда думала, что это хорошая идея?

— Нет, — шепчет она. — Я не думала сынок и теперь очень виновата перед вами.

Он смотрит на неё долго. Я вижу, как он перебирает в голове все эти месяцы, все ссоры, все ночи, когда мы не спали, думая о детях. А потом он говорит:

— Ладно. С кем не бывает. — Бурчит муж и присоединяется к общим объятиям.

Осталась только я. Глаза щиплет то ли от едучей краски, то ли от слёз.

— Элина? Ты простишь меня?

— Ладно, — повторяю за мужем, я не могу быстро отпустить, нет. Слишком много боли, чтобы простить так легко. Но что-то другое. Готовность двигаться дальше. — Уже всё случилось. Мы здесь. Дети с нами. Значит, всё будет хорошо.

Осознание того, что та злость, которая жила во мне все эти месяцы, куда-то уходит, накрывает достаточно быстро. Не исчезает совсем, но становится тише. Наверное, потому, что сейчас у нас есть что-то другое. Будущее, которое мы строим своими руками. Новое помещение, новые планы. И эта комната, которая постепенно становится нашим общим делом.

— Хотите помочь? — спрашиваю я.

Она моргает не веря.

— Что?

Я беру валик и пару строительных перчаток.

— Мы красим стены. Нам очень не хватает пара рук

Она смотрит на меня, потом на валик, потом снова на меня. В её глазах — удивление, надежда, страх, что она ослышалась.

— Вы… не сердитесь?

Я делаю глубокий вдох. Сержусь. Конечно, сержусь. Но краска всё равно не докрашена, и мы всё равно семья.

— Сердимся, — честно говорю я.

— Но?

— Но скоро открытие, сроки горят, а стены неидеальные.

Андрей усмехается, и я слышу в этом смехе облегчение.

— И шкаф собрать.

Артём поднимает голову:

— Я почти собрал!

— Почти не считается, — говорит Полина, обратно забираясь на стремянку.

По свекрови видно, как постепенно уходит напряжение с её лица.

— Я… могу подержать лестницу.

— Отлично, — говорю я.

Она осторожно подходит к стремянке, на которой стоит Полина, и берётся за перекладину. Пальцы у неё всё ещё дрожат, но она держит крепко.

Через несколько минут в помещении снова шумно. Артём спорит с Андреем из-за шурупов, утверждая, что «сам знает, куда их крутить». Алиса приносит ещё кисточек, хотя мы уже всё испачкали. Полина командует, как настоящий прораб, указывая, где надо докрасить.

Катя возвращается с кофе, останавливается в дверях.

— О, — говорит она, увидев Клару Павловну, которая теперь уже не просто держит лестницу, а пытается оттереть краску с рук Алисы. — Нас стало больше. Теперь семейный подряд в полном комплекте.

Глава 44

Суд

Я почти не помню, как мы доезжаем до здания суда. Мандраж вводит ступор и отключает мозг.

Утро холодное, сырое, и в воздухе, наконец, пахнет заморозком и снегом, который синоптики обещали уже неделю. Небо низкое, серое, будто нависло над городом и ждёт решения вместе с нами. Дворники машины ритмично скребут по стеклу, но от этого размеренного звука на душе не становится спокойнее. Только сильнее раздражает.

Сегодня все в сборе. Даже Катя с нами, выразила желание поддержать нас в этот тяжёлый день, несмотря на свой выходной. Мы идём по ступеням молча. Андрей держит меня за руку.

— Всё будет нормально, — говорит он. Голос спокойный, но я чувствую напряжение в каждом слоге. Будто успокаивает он больше себя, чем меня.

— Да, — киваю я, потому что должна сказать хоть что-то. Но внутри всё равно дрожит. Мелкой, противной дрожью, которая начинается где-то в груди и расходится по рукам, ногам до кончиков пальцев.

В коридоре суда шумно. Люди сидят на металлических лавках, разговаривают, кто-то листает бумаги, кто-то нервно ходит туда-сюда. Чужие судьбы перемешаны в одном длинном, плохо освещённом коридоре. Я смотрю на них и думаю: у каждого своя история, своя боль, свой страх. Мы все здесь, потому что жизнь пошла не так, как планировалось. И от этого не легче.

Наш адвокат подходит почти сразу. Ко всему готовый, папка под мышкой, лицо сосредоточенное.

— Доброе утро.

— Доброе, — отвечает Андрей, пожимая ему руку.

— Не волнуйтесь раньше времени, — говорит адвокат тихо, почти шёпотом. — У нас хорошая позиция. Все документы в порядке, характеристики положительные. Держитесь спокойно. Заседание состоится не в большом зале, а в кабинете отдела опеки с комиссией.

Я киваю, но слова «не волнуйтесь» в таких местах всегда звучат почти издевательски. Как можно не волноваться, когда решается судьба твоих детей? Когда чужие люди будут решать, имеешь ли ты право быть матерью?

Через несколько минут дверь зала открывается, и секретарь выглядывает в коридор:

— Серебровы.

Я чувствую, как пальцы Андрея чуть сильнее сжимают мою ладонь. Мы поднимаемся и идём, ватные ноги совсем не слушаются.

Большой кабинет, напоминающий переговорную. Высокие окна, длинный стол судьи, несколько стульев для свидетелей. Всё кажется слишком официальным, слишком чужим для нашей жизни.

Мы садимся на свободные стулья для участников процесса. Я сжимаю в руках папку с документами, на всякий случай, хотя адвокат сказал, что всё уже подано. Но она мне даёт незримую опору.

Вижу Звонарёву. Эльвира Марковна сидит у стола свидетелей, в руках — знакомая синяя папка. Она выглядит так же спокойно, как всегда, но сегодня её взгляд кажется чуть мягче. Или мне просто хочется так думать.

Судья входит.

Все встают. Я поднимаюсь вместе со всеми, и мне кажется, что сердце сейчас выскочит из груди, разорвёт рёбра, упадёт на этот казённый пол.

— Прошу садиться.

Мы садимся. Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым, но внимательным лицом — открывает папку, листает бумаги.

— Рассматривается дело о проверке условий проживания несовершеннолетних детей в семье Серебровых.

Я слышу собственное имя и вдруг понимаю, что ладони у меня мокрые. Андрей рядом едва заметно сжимает мою руку под столом.

Начинаются

Потом вызывают Звонарёву. Она встаёт, подходит к столу.

— Представьтесь.

— Звонарёва Эльвира Марковна, инспектор органов опеки и попечительства.

Судья кивает.

— Расскажите о результатах проверки.

Звонарёва открывает папку. Я сжимаю пальцы так сильно, что ногти впиваются в ладонь.

— В ходе проверки действительно были выявлены признаки напряжённой семейной обстановки, — говорит она спокойным, ровным голосом.

У меня холодеет спина. Воздух в зале становится плотным, тяжёлым.

— Однако… — Она делает паузу, и эта пауза длится вечность. — Последующие визиты показали положительную динамику.

Я поднимаю голову.

— Родители активно занимаются детьми, — продолжает Звонарёва. — Условия проживания приведены в соответствие с нормами. Дети эмоционально привязаны к обоим родителям, что подтверждено психологическим обследованием.

Я смотрю на неё и не понимаю — это правда происходит? Та же женщина, которая составляла тот страшный акт, которая говорила об «антисанитарии» и «опасности», сейчас говорит о нас совсем другие слова.

— Кроме того, — добавляет она, — были проведены дополнительные беседы с детьми и педагогами. Серьёзных признаков угрозы благополучию детей не выявлено. Школы и детский сад дают положительные характеристики.

Андрей рядом едва заметно выдыхает. Я чувствую, как его плечо расслабляется, прижатое к моему.

Судья задаёт несколько уточняющих вопросов:

— Были ли факты жестокого обращения?

— Нет.

— Есть ли основания для изъятия детей из семьи?

Звонарёва на секунду смотрит на нас. В её взгляде — не холод, не осуждение. Что-то другое. Может быть, усталость. Может быть, что-то похожее на уважение.

— Нет.

Это слово падает так тихо, что я сначала даже не понимаю. Потом до меня доходит.

Нет. Нет оснований. Нет угрозы. Нет.

Судья делает пометку в своих бумагах. Ещё несколько формальных вопросов к Звонарёвой, к нам. Я почти не слышу их. В ушах шумит кровь, перед глазами всё плывёт.

Через несколько минут судья закрывает папку.

— Суд удаляется для принятия решения.

Мы снова встаём. Судья выходит, и зал наполняется шумом. Люди начинают переговариваться, кто-то выходит в коридор. Я поворачиваюсь к Андрею:

— Ты слышал?

— Я всё слышал. Подожди.

Эти десять минут ожидания кажутся вечностью. Я смотрю на окно, за которым медленно кружатся первые снежинки. На людей, которые ждут вместе с нами. На длинный стол судьи. На собственные пальцы, сцепленные с пальцами Андрея. И думаю только об одном: пусть это закончится. Пожалуйста. Пусть это всё закончится. Мы поедем домой. Мы будем все вместе… Словно подтверждая мои слова, Егор на руках у Кати громко расплакался, и они с Кларой Павловной вышли из зала.

Дверь снова открывается.

— Прошу встать.

Мы встаём. Судья садится на своё место, берёт в руки лист с решением.

— Рассмотрев материалы дела, выслушав показания свидетелей, изучив представленные документы, суд постановил…

Слова звучат медленно, официально, будто сквозь вату.

— … учитывая результаты проверок, положительную динамику в семейной обстановке, отсутствие фактов жестокого обращения и пренебрежения нуждами детей…

Я почти не дышу. В груди так тесно, что, кажется, сейчас лопнет.

— … закрыть производство по делу.

На секунду я перестаю понимать. Закрыть? Что значит закрыть?

— Оснований для ограничения или лишения родительских прав не установлено. Дети остаются в семье.

Мир будто возвращается, и планета словно делает сразу несколько оборотов. Звуки, воздух, люди. Я чувствую, как по щекам вдруг текут слёзы. Я даже не заметила, когда начала плакать. Просто вдруг стало невозможно дышать, невозможно стоять, невозможно держать всё это внутри.

Андрей обнимает меня. Крепко, как в тот раз, на вокзале. Как тогда, когда я вернулась.

— Всё, всё, моя хорошая, всё позади — говорит он тихо, и в его голосе я слышу то, что он не говорил вслух все эти месяцы. Страх. И облегчение.

Я утыкаюсь лбом ему в плечо.

— Всё?

— Всё. Поехали вместе домой.

Когда мы выходим из зала, ноги у меня всё ещё дрожат. Но это уже не от страха. Слишком много адреналина, слишком много напряжения, которое наконец-то нашло выход.

Звонарёва стоит в коридоре, разговаривает с кем-то из сотрудников. Заметив нас, она идёт нам навстречу.

— Спасибо большое. — Начинаю диалог первой.

Она качает головой.

— Спасибо себе скажите.

— Почему?

— Потому что вы справились. — Она смотрит на нас обоих, и в её взгляде я вижу что-то, чего не замечала раньше. Не сухость, неформальность. Что-то человеческое. — Я видела много семей. Те, кто не хочет меняться, не меняются. А вы просто сделали работу.

Она помолчала секунду.

— Берегите детей.

— Будем, — говорит Андрей за меня.

Мы выходим из здания суда. На улице холодно, ветер бьёт в лицо.

— Ну что? — спрашивает Андрей. — Куда рванём?

Я смотрю на него. Лицо озаряет уставшая цлыбка, полная теплоты и радости.

— Жить, — говорю я. — Просто жить.

Эпилог

Первый снег

Спустя неделю городская грязь вся замёрзла.

Мы с Андреем и Полей сегодня решили кое-куда съездить. Дочь пока не знает, куда, это будет сюрприз. Но мы с мужем долго собирались с силами, чтобы решиться на этот шаг.

Дома шумно. Катя с детьми приехали после прогулки раньше на час, чем планировалось, и устроили настоящий переполох. Алиса носится по коридору, размахивая чем-то, что она называет «подарком», Артём кричит что-то из кухни. Егор пытается бегать из угла в угол, то к одному ребёнку, то к другому. Полина стоит у окна и смотрит на унылую погоду, прижавшись лбом к холодному стеклу.

Пока я раскладывала к обеду на стол приборы, Андрей обнял меня сзади за талию.

— У меня для тебя тоже есть кое-что, — говорит он.

— Что? — я напрягаюсь, и он это замечает.

— Это не повестка в суд, — усмехается он.

— Тогда уже хорошо.

Он достаёт из заднего кармана джинсов маленький конверт и протягивает мне. Я открываю. Внутри билеты, ваучеры…

Сначала я не понимаю. Читаю название города, даты. Потом доходит.

— Подожди. — Я поднимаю глаза. — Это…

— Путёвки, — говорит он. — На неделю в Испанию. Ты, я, море, солнце и дети, даже Катя едет.

— Андрей. — Голос у меня срывается, на глаза набегают слёзы счастья. — Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Ты готовился заранее.

— Немного, — он пожимает плечами, но я вижу, как ему приятно.

— Мы заслужили передышку. — Вдыхаю поглубже, уже представляя себя на берегу моря или океана.

Я закрываю конверт, прижимаю к груди. В горле комок.

— Спасибо.

— Пока не благодари, — он улыбается. — Нам ещё

* * *

Вечером после обеда, попросив Катю задержаться с детьми, выманиваем Полину покататься под предлогом того самого сюрприза.

Девочка нервничает, дуется, брыкается, но всё-таки садится в машину, по пути выпытывая подробности нашей поездки.

Когда мы оказываемся у ворот приюта, Полина рядом почти подпрыгивает, хотя старается делать вид, что слишком взрослая для таких эмоций. Но нас не обманешь. Собака — её давняя мечта, а мы очень хотели порадовать нашу девочку и дать ей возможность выплеснуть свою любовь и реализацию в мирном русле.

— Вы серьёзно? Это о чём я подумала? — спрашивает она в сотый раз.

— Да, — говорит Андрей.

— Точно?

— Абсолютно.

Сотрудница приюта открывает дверь. На ней тёплый свитер, добрая и усталая улыбка. Увидев нашу коалицию, открывает ворота шире, пропуская нас на территорию приюта.

— Лабрадор, про которого вы спрашивали, здесь. — Ведёт нас к вольеру.

Полина задерживает дыхание.

Из вольера выходит большая золотистая собака. Она останавливается, смотрит на нас внимательными карими глазами, потом осторожно машет хвостом. В её движениях столько надежды и радости… Я сразу понимаю, что она наша!

Полина шепчет:

— Он очень красивый. Можно погладить?

— Конечно, — говорит сотрудница. — Он очень ласковый. — Поворачивается к нам и шёпотом доверительно делится. — Молодой, привитый. Экстренно забрали от тех, кто мог совсем ненадолго передержать. Хозяин просто пропал. А таких взрослых особо не берут.

Полина присаживается рядом с собакой. Та осторожно, будто боясь спугнуть, утыкается носом ей в колени. Полина гладит её по голове, и я вижу, как её плечи расслабляются, как исчезает напряжение, которое жило в ней долгое время.

— Привет, — шепчет она. — Ну что, поехали домой?

Я смотрю на Андрея. Он стоит, засунув руки в карманы куртки, и улыбается. Снег падает ему на плечи, оседает на бороде, и он не стряхивает его.

— Ну что, — говорит он тихо, чтобы слышала только я. — Похоже, у нас снова пополнение.

Я поднимаю голову, ловлю ртом этот холодный воздух, и в этот момент на рукав моего пальто падает первая снежинка. Крупная, пушистая, она лежит на тёмной ткани и не тает.

— Смотри, — говорю я.

Андрей тоже смотрит вверх, щурится, когда снег попадает на ресницы.

— Наконец-то нормальная зима будет, я соскучился по хорошим сугробам, — говорит он.

— Синоптики были правы в кои-то веки, обещая снежную зиму.

— Чудо, — усмехается он.

Полина уже аккуратно ведёт пса за поводок к машине.

— Какое у тебя было имя? Будешь Боней? Ласково от Бонифация. Ты похож на льва… У нас много детей…

Я смотрю на снег, на Полинку и собаку, которая уже пытается лизнуть дочь в лицо.

Да. Боль, страх, ссоры, бессонные ночи, ожидание у дверей суда — всё это теперь просто часть нашей истории. Важная, не главная, но и не последняя.

Первый снег ложится на землю, укрывая старые следы, стирая границы, делая мир чистым и новым.

И вместе с ним начинается другая, новая глава нашей жизни.