Статья о любви

Пролог

Елена Анохина

Статья о любви

В жизни Алика было три незыблемых закона, прочнее любого уголовного кодекса.

Первый закон: если что-то можно взять силой — это нужно взять силой. Зачем просить, если можно потребовать? Зачем договариваться, если можно прижать к стенке и услышать заветное «ладно, по рукам»? Сила была его родным языком, языком без лишних слов и двусмысленностей.

Второй закон: если сила не срабатывает, значит, не хватило денег. Деньги были универсальным переводчиком на все остальные языки мира. Они переводили «нет» в «да», «ненавижу» в «терплю», а «убирайся» в «проходи, присаживайся, будем дружить». Пачка хрустящих купюр решала вопросы быстрее, чем самый изощренный аргумент.

Третий закон: женщины — это красивое, приятное и временное дополнение к первым двум законам. Они вешались на шею, заглядывали в глаза, терпели его характер и сидели на том самом кожаном диване в его кабинете над автомойкой, пока он решал «важные дела». Они были как дорогие часы на стене — показатель статуса, не более того. Он не ухаживал. Он появлялся. И этого обычно было достаточно.

Эти законы были для него таким же фундаментом мироздания, как закон всемирного тяготения. Брось яблоко — оно упадет. Покажи пачку денег — получишь результат. Появись рядом с женщиной — она растает.

До того самого дня.

До того дня, когда он, Альберт «Алик» Крутов, 37 лет от роду, человек, которого боялись владельцы полуночных клубов и уважали поставщики ненастоящего капучино, чье слово на рынке недвижимости значило больше, чем подпись нотариуса, встал посреди шикарной юридической конторы, пахнущей деньгами и страхом, и ощутил себя абсолютно голым.

Не перед следователем с погонами. Не перед конкурентом с обрезом. Перед ней.

Перед женщиной в темно-синем платье, которая посмотрела на него не взглядом добычи, оценивающей хищника. Не взглядом бухгалтера, подсчитывающего потенциальный доход. Она посмотрела на него так, как смотрят на неудачно поставленный предмет мебели, о который постоянно спотыкаются.

И в этот миг его личный уголовный кодекс дал сбой. Трехсотый пункт, статья «Любовь». Дело, которое ему предстояло вести без малейшего представления о доказательствах, свидетелях и, что хуже всего, — без понятия, кто в этом зале суда является судьей, а кто — подсудимым.

Вся его жизнь делилась на «до» и «после». До — это были разборки в гаражах и простые правила. После — началась эпоха растерянности, учебников по этикету, сожженных на сковородке уток и абсолютной, всепоглощающей паники при виде единственного существа на планете, которое было ему…

Не по зубам.

Глава 1: Статья 228 (Удар молнии)

Воздух в приемной пахло деньгами. Не теми пахучими, хрустящими купюрами из-под банковских лент, которыми Алик расплачивался в детстве за мороженое в парке Горького. Нет. Здесь пахло деньгами тихими, стерильными, вшитыми в дорогую шерсть итальянских ковров, впыленными в стены цвета бежевого молчания и втертыми в глянец идеально круглого стола из красного дерева, за которым сидела девушка с настолько неестественно гладким лбом, что казалось, она вот-вот лопнет от внутреннего напряжения, как переспелый помидор.

— Меня зовут Анастасия, я ассистент партнера. Господин Смирнов будет к вам через пятнадцать минут. Не желаете ли кофе? — выдавила она, глядя куда-то в район его галстука, словно боялась, что, если встретится с ним глазами, ее гладкий лоб тут же покроется паутиной морщин.

Алик лениво потянулся, заведя руки за голову. Его мышцы приятно ныли после утренней тренировки, а малиновый пиджак от Brioni мягко потрескивал по швам. Он поймал себя на том, что рассматривает собственную туфлю — черный лак Gucci, в котором, как в глянцевом озере, отражалась потолочная люстра в виде спутника.

«Кофе, — усмехнулся он про себя. — Тут за десять штук зеленых в час аренду берут, а они кофе предлагают. Как в столовке».

— Эспрессо. Двойной. Без сахара. И чтобы не из капсулы этой вашей долбанной, — буркнул он, наблюдая, как ассистентка вздрагивает и замирает над планшетом, будто он не про кофе, а про гранату попросил.

Рядом, у двери, как два уставших от долгой дороги медведя, замерли Гриша и Серый. Гриша, его правая рука, угрюмо изучал огнетушитель в нише, явно прикидывая, как его можно использовать не по назначению. Серый, поменьше и поюрче, нервно перебирал пальцами, привыкшими к более ощутимым предметам, чем воздух в этой стерильной коробке.

Алик чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег из мутной, но живой воды его родного офиса — помещения над автомойкой, где пахло резиной, сигаретным дымом и влажными деньгами, где постоянно звенел телефон, ругались мужики и гремел старый чайник. Здесь же было тихо. Так тихо, что слышалось, как где-то за стеной жужжит принтер, печатая очередной километр юридической белиберды для какого-нибудь олигарха.

Они ждали того самого Смирнова, партнера фирмы. Его бизнес-партнер, глупый как пробка, влез в какую-то авантюру с недвижимостью и теперь был должен Смирнову за «юридическое сопровождение» сумму с шестью нулями. Смирнов, вместо того чтобы позвонить Алику и решить все по-хорошему, как делалось последние пятнадцать лет, начал давить — звонить, угрожать, намекать на какие-то последствия. Это было неуважение. Алик терпеть не мог, когда его не уважали. Он приехал лично, чтобы это уважение вернуть. Вручить конверт с пачкой евро и посмотреть, как умный юрист с Harvard Business Review на столе станет вдруг очень сговорчивым и почтительным.

Дверь вглубь офиса открылась, и вышел молодой человек в очках и с идеально уложенной челкой.

— Господин Смирнов примет вас сейчас, — сказал он, и Алику снова показалось, что он слышит не голос, а шелест стодолларовых купюр.

Алик лениво поднялся, поправил пиджак. Гриша и Серый инстинктивно выпрямились, приняв свои коронные позы «охранников-невидимок», которые на самом деле кричали «мы тут самые главные после нашего шефа».

И в этот момент вошла она.

Дверь из коридора открылась, пропуская сначала струю свежего воздуха, пахнущего городом, холодным кофе и чем-то еще… неуловимым. Цитрусовым? А потом вошла она.

Алик замер на полпути к двери в кабинет Смирнова.

Это была не ассистентка. И не курьер. Она несла под мышкой кожаную папку, потрепанную и явно любимую, в отличие от глянцевых папок ассистентки. На ней был не строгий костюм-тройка, а темно-синее платье-футляр, подчеркивающее стройную, но не худосочную фигуру. Волосы, цвета спелой пшеницы, были собраны в небрежный, но идеальный узел на затылке, от которого так и веяло спокойной, уверенной силой. Ей было за тридцать, это

Она шла, не глядя по сторонам, уткнувшись в бумаги в папке, на ходу поправляя очки в тонкой металлической оправе, съехавшие на кончик носа.

И вот тут Гриша, желая, видимо, обозначить присутствие босса и придать событию веса, сделал шаг вперед, перегородив ей дорогу к стойке администратора своим двухметровым, стодвадцатикилограммовым телом.

— Подождите, — буркнул он своим низким, похожим на скрежет камней, басом.

Она подняла глаза.

Алик увидел, что они серые. Чистого, холодного зимнего утра цвета. И в них не было ни капли страха. Ни капли смущения. Была лишь легкая, мгновенная деловая досада, как если бы на пути к принтеру ей встретился не вовремя поставленный стул.

— Вы перекрываете проход, — сказала она. Голос был ровным, спокойным, без тени подобострастия. Констатация факта. — И нарушаете правила офиса. Проходы должны быть свободны согласно противопожарному регламенту.

Гриша опешил. Он привык, что от его баса и размера люди либо шарахаются, либо начинают заискивать. Здесь же был третий, совершенно немыслимый вариант — его просто… проигнорировали как досадную помеху. Он растерянно посмотрел на Алика.

А Алик не мог оторвать от нее взгляда. Внутри у него вдруг заиграла музыка. Не та, что крутят в его клубах — тяжелый московский рэп. А та, что гремела из всех окон в его детстве — латина «Маргарита». Где-то глубоко в подсознании зазвучали маракасы и томный голос: «Маргари-и-ита, ты меня не люби-и-ишь…» Он даже головой качнул в такт несуществующему ритму.

Она, не дождавшись реакции Гриши, просто обошла его, как обходят неудачно поставленный цветочный горшок, и подошла к стойке.

— Настя, добрый день. Документы по делу «Северный ветер». Все подписано, нужно отсканировать и отправить клиенту до конца дня.

— Елена Сергеевна, конечно, я… — засуетилась ассистентка, сгребая папку.

Елена Сергеевна. Имя ударило Алика прямо в солнечное сплетение. Простое. Твердое. Как камень. Елена. Не Лена, не Алена. Елена.

Он наблюдал, как она повернулась к нему. Вернее, даже не к нему, а в его сторону. Ее взгляд скользнул по его малиновому пиджаку, задержался на лице на долю секунды — без оценки, без интереса, просто фиксация объекта в пространстве — и тут же ушел в сторону.

И в эту долю секунды с Аликом случилось странное. Весь его организм, годами настроенный на агрессию, на доминирование, на «решание вопросов», дал сбой. Мозг, обычно выдававший лишь два варианта реакции — «наехать» или «проигнорировать», — вдруг предложил третий, абсолютно абсурдный. Он захотел… поправить галстук. И втянуть живот. И сразу же спросить у Гриши: «Я нормально выгляжу? А? Нормально?»

Адреналин, который должен был бы выброситься в кровь перед «разборкой», выбросился сейчас. Но он был другого свойства. Он не злил, не заставлял сжимать кулаки. Он заставлял сердце биться часто-часто, как у воробья, застрявшего в ладонях. В висках застучало. «Обалдеть, — пронеслось в голове у Алика. — Щас инфаркт схвачу. В дорогущей итальянской рубашке. Непорядок».

— Елена Сергеевна, — вдруг выдавил он, и собственный голос показался ему каким-то сиплым, чужим.

Она снова посмотрела на него. Теперь уже с легким, едва уловимым вопросом во взгляде.

— А… вас к Смирнову? — спросил он, чувствуя себя полнейшим идиотом. Конечно, она не к Смирнову, она к стойке с документами подошла.

— Нет, — ответила она просто. И после секундной паузы, словно из вежливости, добавила: — Я работаю в другом отделе. Гражданское право.

— А… — Алик кивнул, будто это была очень важная информация. Его внутренний голос, обычно такой бойкий, орал на него: «Ты че несешь, дебил?! Гражданское право! Спросил бы, замужем она!» Но язык был парализован.

Она кивнула вежливо-отстраненно и пошла прочь. Ее каблуки мерно стучали по паркету, отбивая ритм, под который его сердце пыталось бешено подстроиться.

Он провожал ее взглядом, пока дверь не закрылась за ней.

Воздух снова застыл. Тишина оглушала. Гриша с Серым переглядывались, не понимая, что происходит. Ассистентка замерла с папкой в руках, боясь пошевелиться.

Из-за двери кабинета вышел наконец сам Смирнов — седой, подтянутый, в идеальном костюме и с натренированной улыбкой дипломата.

— Альберт, прошу прощения за задержку! Заходите, — он широким жестом пригласил в кабинет.

Алик медленно повернулся к нему. Внутри все еще бушевал ураган. В ушах все еще играла «Маргарита». Он посмотрел на Смирнова, на его дорогой кабинет, на конверт с евро в кармане Гриши. Вся эта «разборка», вся эта возня с долгами и демонстрацией силы вдруг показалась ему невероятно мелкой, глупой и пошлой. Детской игрой в песочнице, где он пытался быть королем замка из грязи.

Он ткнул пальцем в сторону закрывшейся двери.

— Это кто? — спросил он Смирнова, и в его голосе не было ни угрозы, ни давления. Был лишь неподдельный, животный интерес.

Смирнов смущенно улыбнулся.

— Это? Это Елена, наш юрист. Почему вы спрашиваете? Она что-то сделала?

Алик медленно выдохнул. Он посмотрел на конверт в руках Гриши, потом на Смирнова, потом снова в ту сторону, где только что была Она.

— Нет, — сказал Алик, и в его голове уже созревал новый, совершенно гениальный и безумный план. — Она ничего не сделала. Но щас сделает.

Он развернулся и пошел к выходу.

— Куда? Альберт? А насчет долга?.. — растерянно пробормотал Смирнов.

— Спиши ему долг, — бросил через плечо Алик. — Сочтемся.

Он вышел в коридор, оставив в приемной трех обалдевших мужчин и одну перепуганную ассистентку. Он не знал, как ухаживать. Он не знал, с чего начать. Он знал только одно: эта женщина, Елена Сергеевна, гражданский юрист, была ему не по зубам.

И это делало ее единственной вещью на свете, которую он захотел по-настоящему.

Глава 2: Статья 159 (Мошенничество против самого себя)

Лексикон Алика не изобиловал словом «метафизический». Если бы его спросили, что это значит, он бы, нахмурившись, предположил, что-то про физкультуру или, в крайнем случае, про физику. Но именно это слово, сам того не зная, лучше всего описывало его текущее состояние.

Он чувствовал себя так, будто его лишили козырей, туза с рукава и даже крапленых карт, оставив одного за зеленым сукном с дырявой колодой и требованием сыграть в покер на достоинство. А достоинства, как ему вдруг с ужасом показалось, и не было. Вернее, оно было, но какое-то не то. Неправильное. Не для этой игры.

Его кабинет над автомойкой «Хромой конь» был

Обычно этот запах бодрил его, как стопка дорогого виски. Сегодня он казался ему затхлым и пошлым.

Алик метался по кабинету, его малиновый пиджак, сброшенный на спинку кресла, лежал как яркое, укоряющее пятно. Он чувствовал себя голым. Уязвимым. И это после одной лишь встречи с женщиной, которая даже не запомнила его лица!

— Гриша! — рявкнул он, останавливаясь посреди комнаты и упираясь кулаками в стеклянную столешницу.

Дверь мгновенно распахнулась, впуская его верного оруженосца. Гриша вошел, огляделся, как бык перед корридой, оценивая обстановку на предмет угроз.

— Шеф? Че там было у юристов? Разобрались? — спросил он, понизив голос до конспиративного шепота. — Смирнов понял все? Надо еще к нему заехать, постучать по столу, чтоб неповадно было?

Алик махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи.

— Забей. Неважно. Есть дело поважнее.

Гриша насторожился. Его мозг, работавший в двух режимах — «бить» и «охранять» — начал лихорадочно перебирать варианты. Кого надо «наехать»? На какой склад? Кого «прижать»?

— Кого? — спросил он лаконично.

— Ту… женщину. Юриста. Которая там была, — Алик не смог назвать ее по имени вслух. Оно казалось ему слишком священным, слишком хрупким для этого прокуренного кабинета.

Гриша поморщил лоб, заставляя извилины шевелиться.

— А… эта… что с бумагами? Которая Григория отчитала? — в его голосе прозвучала легкая обида. Его отчитали. А его, Гришу, последний раз отчитывала только мама в детстве за съеденную без спроса банку варенья.

— Она не отчитала, она… про противопожарный регламент сказала, — почему-то защитил ее Алик. — Так вот. Мне на нее досье. Полное. Все, что есть. Кто, откуда, с кем спит, сколько стоит, какие тараканы, кто родители, какой хомячок был в детстве… Все! Чтоб к вечеру было на столе.

Гриша медленно кивнул. Это была понятная задача. Из разряда «найти и предоставить». Его мозг с облегчением переключился на знакомую схему.

— Понял, шеф. Компромат ищем. Щас кину ребятам, к вечеру будет все. От машины до последнего секса. — Он уже разворачивался, чтобы идти исполнять, как вдруг Алик его остановил.

— Стой! Не… не компромат. То есть… не только компромат. Вообще все. Просто… информацию.

Гриша снова обернулся, в его глазах читалось недоумение. «Информация» без цели — это было нонсенсом. Информация всегда была для дела: для шантажа, для давления, для вербовки.

— Для чего информация? — уточнил он, чувствуя, что теряет почву под ногами.

— Для… — Алик замялся. Он и сам не знал, для чего. Для того, чтобы просто знать о ней? Чтобы эти знания, как кирпичики, легли в фундамент того неясного, щемящего чувства, которое поселилось у него в груди? Сказать это Грише было все равно что признаться в том, что он разучился драться. — Для общего развития! — выпалил он наконец. — Иди делай!

Гриша, окончательно сбитый с толку, кивнул и вышел, оставив Алика наедине с его метафизической тревогой.

Оставшись один, Алик попытался вернуться к рутине. Он взял пачку денег, которую принес Серый за «крышу» местного ночного клуба. Обычно пересчет купюр успокаивал его, как других — вязание. Сегодня бумага казалась шершавой и безжизненной. Цифры не складывались в голове. Вместо суммы ущерба от проваленной сделки он видел ее глаза. Серые, ясные, бездонные.

Он отшвырнул пачку и принялся расхаживать по кабинету, строя воздушные замки. Может, подкараулить ее у выхода? Но что сказать? «Здрасьте, я тот парень в малиновом пиджаке, давайте встречаться»? Сомнительно. Может, заказать ее фирме какие-нибудь услуги? Но он был чист перед законом. Ну, почти чист. И потом, с ним бы работал какой-нибудь зануда-корпорат, а не она.

Мысли путались, сценарии казались идиотскими. Он ловил себя на том, что репетирует перед зеркалом какую-то фразу, а потом сплевывает и отворачивается, потому что звучало это фальшиво и глупо.

К вечеру терпение лопнуло. Он снова вызвал Гришу.

— Ну что? Готово?

Гриша вошел с одним-единственным листом бумаги формата А4. На его обычно каменном лице читалась растерянность, граничащая со страхом.

— Шеф… — он протянул листок. — Это все.

Алик с надеждой выхватил бумагу. Он ожидал увидеть толстую папку с фотографиями, выписками из банков, расшифровками переговоров, свидетельствами соседей. То, с чем он привык работать.

Но на листе был всего лишь сухой текст, набранный безобидным шрифтом Times New Roman.

СПРАВКА

на Смирнову Елену Сергеевну, 35 лет.

Образование:

МГУ им. М.В. Ломоносова, юрфак, красный диплом.

Семейное положение:

разведена (брак расторгнут 4 года назад, бывший муж — Петров И.О., сотрудник банка). Детей нет.

Место работы:

Юридическая фирма «Вердикт и Партнеры», старший юрист отдела гражданского права.

Доход:

ориентировочно 200–250 тыс. руб./мес. + бонусы. Ипотека, выплачивается исправно. Автомобиль: Volkswagen Golf, 2015 г.в.

Жилье:

2-комн. квартира в районе м. Проспект Мира, приобретенная в ипотеку.

Хобби:

верховая езда (клуб «Аллюр»), чтение (классическая литература, исторические романы), бег по утрам (Лосиный остров).

Судимости:

нет. В базах МВД не значится. Жалоб от соседей не поступало.

Вывод:

социально благополучна. Криминальных связей не имеет. Компромат отсутствует.

Алик смотрел на этот текст, и у него медленно, но, верно, начинала закипать кровь. Он перечитал его дважды, тщетно пытаясь найти между строк хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. Хоть намек на слабость, грешок, страстишку. Все было чисто, стерильно и… скучно до зубного скрежета.

— Это что такое? — тихо спросил он, и в его тишине было куда больше угрозы, чем в крике.

Гриша поежился.

— Шеф, я сам в шоке. Ребята копались, копались… Мужа бывшего опросили — тот чуть не заплакал, говорит: «Лена идеальная была, я сам козел, не сберег». Соседи — все хором говорят «тихая, культурная, музыку не включает, мусор вовремя выносит». В банках — один кредит, ипотека. Машину сама купила, в кредит же. На работу ездит, с работы — домой или на конюшню. Девушка-то… золотая, — Гриша даже развел руками, демонстрируя свое поражение.

— Какая нахрен золотая?! — взорвался наконец Алик, сминая злополучный листок в комок и швыряя его в стену. — Я не про это спрашивал! Где связи? Где любовники? Где поездки на Бали за счет кого-то? Где хоть какая-то грязь! Нафига мне это всё? Что мне с этой информацией делать? Прийти к ней и сказать: «О, слышал, у тебя

Он тяжело дышал, чувствуя, как паника, холодная и липкая, подбирается к горлу. Он был мастером по работе со слабостями. Жадность, похоть, страх, тщеславие — это были его инструменты. Он знал, как надавить, чтобы получить нужный результат.

Но что делать с человеком, у которого, судя по всему, не было слабостей? Чья жизнь была выстроена, как крепость, с ровными стенами добродетели и высокими башнями принципов? Штурмовать ее в лоб? Он интуитивно понимал, что это бесполезно. Такие, как она, не сдаются.

Гриша молча стоял, понимая, что любое слово сейчас может стать последней каплей.

— Может, цветы ей заказать? — робко предложил он после паузы. — Огромный букет. Чтоб вся работа завидела.

Алик посмотрел на него как на идиота.

— Ты хочешь, чтобы она вызвала полицию? Или, что хуже, чтобы вся ее работа ржала? Нет, — он снова принялся ходить по кабинету. — Нет, это не работает. Это не ее метод.

Он остановился и посмотрел на смятый листок на полу. Его взгляд упал на строчку «Хобби: верховая езда (клуб «Аллюр»)».

В его голове, как искра, мелькнула мысль. Слабость. Не слабость в плохом смысле, а… интерес. Страсть. Дверь в ее крепость.

— Гриша, — сказал он, и в его голосе впервые за весь день прозвучала уверенность. — Найди мне этого коня.

— Какого коня? — не понял Гриша.

— Того, на котором она ездит! Купи его! — скомандовал Алик, чувствуя, как возвращается в свою стихию. Действие. Покупка. Решение вопроса деньгами.

Гриша заморгал.

— Шеф… а может, не коня? Может, абонемент в этот клуб? А то конь — он жрет, гадит… За ним ухаживать надо.

— Ты эксперт по коням сейчас? — прищурился Алик. — Я сказал — купи коня! Самого дорогого и красивого в этом клубе! И оформи на нее. Анонимно. Пусть думает, что тайный поклонник.

Гриша, явно сомневаясь в адекватности начальника, но не смея перечить, кивнул и поплелся к выходу, уже представляя, как он будет объяснять ребятам новую задачу.

Алик остался один. Он подошел к окну, за которым уже зажигались вечерние огни. Он представил, как Елена получает в подарок дорогого скакуна. Ее удивление. Ее радость. Ее благодарность. Может, она даже догадается, кто это сделал? Может, это станет тем самым ключом?

Он чувствовал себя стратегом, разрабатывающим гениальный план. Он не понимал, что его «гениальный план» был наст жестокого, неуклюжего ухаживания, который мог прийти в голову только человеку, привыкшему, что любую проблему можно решить чековой книжкой. Он покупал не коня. Он покупал билет на ее территорию. И даже не догадывался, что этот билет мог оказаться невзаимным.

Но пока он этого не знал. И потому на его лице впервые за этот долгий день появилась улыбка. Он снова был Аликом. Тот, кто берет то, что хочет. Даже если для этого приходится покупать целую лошадь.

Глава 3: Статья 119 (Угроза убийством... цветам)

Мысль о покупке коня витала в воздухе кабинета над «Хромым конем» еще пару дней, обрастая нелепыми подробностями. Гриша, сокрушенно морщась, докладывал о «проблемах логистического характера» и «вопросах содержания животного в неспециализированном помещении», на что Алик хмурил брови и требовал «решить вопросы».

Но пока конь пребывал в стадии теоретической проработки, нетерпение Алика росло, как финансовые пирамиды в лихие девяностые. Сидеть сложа руки и ждать — это было не в его правилах. Ему требовалось действие. Результат. Видимый и осязаемый, как пачка купюр. Идея, пришедшая ему в голову утром третьего дня, казалась ему гениальной в своей простоте.

Цветы. Банально? Да. Избито? Еще как. Но это был классический ход, проверенный временем. Все женщины любят цветы. Все. Даже эта, с ее ледяным взглядом и противопожарным регламентом. Не может не любить. Это против природы.

Сказано — сделано. Отвергнув робкое предложение Гриши «купить нормальный букет, как у людей, с ромашками там», Алик сел в свой бронированный Mercedes и лично направился в самый пафосный цветочный салон города, тот, что располагался в первом этаже отеля, где ночь в стандартном номере стоила как его месячная зарплата среднего менеджера.

Салон пах не цветами, а деньгами. Деньгами, которые очень старались казаться утонченными. Воздух был густым от смешения ароматов сотен экзотических растений, и каждый лепесток, казалось, шептал: «Я очень дорогой».

— Мне цветы, — заявил Алик, подойдя к стойке, за которой стояла худая девица с таким количеством косметики на лице, что ее настоящие черты угадывались с трудом.

— Конечно, сэр, — девица вспыхнула искусственной улыбкой, оценивающим взглядом измерив его малиновый пиджак и массивные часы. — Для какого случая?

— Для… женщины, — с трудом выдавил Алик. Сказать «для ухаживаний» или «чтобы понравиться» язык не поворачивался.

— Понятно. Романтический повод? — уточнила девушка, и в ее глазах загорелись огоньки комиссии.

— Ага, — кивнул Алик, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он чувствовал себя так, будто заказывал не букет, а орудие для особо изощренного убийства.

Через пятнадцать минут мучительного выбора, в ходе которого Алик отверг все «скучные» и «мелкие» варианты, указав пальцем на самый большой, самый вычурный и самый дорогой букет в салоне, он вышел на улицу, неся в руках нечто, напоминавшее флористический памятник самому себе.

Это были тридцать семь алых роз (он настоял на этой цифре, потому что ему было тридцать семь лет, и это казалось ему глубокомысленным символом). Каждая роза была размером с детскую голову. Их стебли были обернуты в золотую фольгу и перевязаны лентой цвета его пиджака. Но главным «украшением» стал финальный штрих, который Алик счел верхом элегантности и роскоши: по его просьбе флористка щедро обсыпала бутоны золотым глиттером. Букет сверкал на солнце так ослепительно, что прохожие щурились, а один голубь, пролетая мимо, врезался в фонарный столб.

Гриша, ожидавший у машины, ахнул.

— Шеф, это… мощно.

— Молчи, — буркнул Алик, с трудом умещая этот цветочный монумент на заднем сиденье. — Вези к ее офису. Ко времени, когда она заканчивает.

Он высадился за полчаса до конца рабочего дня, заняв позицию у выхода из невысокого, но импозантного бизнес-центра, где располагалась фирма «Вердикт и Партнеры». Он стоял, прислонившись к стене, с этим сияющим золотом и алым цветом снопом в руках, и пытался придать своему лицу томное и романтическое выражение. Получалось, как обычно, скорее угрожающе-озабоченное. Он выглядел как киллер, который заказал свою жертву, но забыл, как она выглядит, и теперь ждал подсказки.

Люди, выходившие из офиса, бросали на него странные взгляды. Девушки

И вот она появилась.

Она вышла не одна, а с коллегой, такой же подтянутой женщиной в строгом костюме. Они о чем-то оживленно беседовали, Елена улыбалась, и эта улыбка делала ее лицо не просто красивым, а одухотворенным. Алик замер, чувствуя, как у него перехватывает дыхание. Он сделал шаг вперед, загораживая ей дорогу.

— Елена Сергеевна, — произнес он, и его голос, обычно такой уверенный и грубый, прозвучал сипло и неестественно.

Она прервала разговор и подняла на него глаза. Увидев его, а потом этот сияющий кошмар в его руках, она не смутилась, не обрадовалась, не испугалась. В ее серых глазах мелькнуло лишь мгновенное удивление, которое тут же сменилось… весельем. Легкой, едва уловимой усмешкой. Ее подруга замерла с открытым ртом, пытаясь понять, что происходит.

— Здравствуйте, — вежливо сказала Елена. Ее взгляд скользнул по букету, и Алику показалось, что она чуть заметнее поджала губы, чтобы не рассмеяться.

— Это… вам, — Алик протянул ей охапку цветов. Движение получилось резким, почти агрессивным, как будто он тыкал в нее дулом автомата. Несколько золотых блесток осыпалось на тротуар.

Елена не торопилась брать букет. Она посмотрела на него, потом на Алика, потом снова на букет.

— Боже мой, — сказала она с абсолютно невозмутимым лицом. — Какая… впечатляющая композиция. Прямо как у Казановы из районного ДК на восьмое марта.

Ее подруга фыркнула и тут же сделала вид, что поправляет прядь волос.

Алик не понял сарказма. Он воспринял это как чистую монету.

— Да, самые дорогие, — с гордостью подтвердил он. — Тридцать семь штук. По числу…

— По числу статей Уголовного кодекса, которые вы, судя по внешнему виду, регулярно нарушаете? — вежливо поинтересовалась Елена, перебивая его.

На этот раз ее подруга откровенно рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

Алик почувствовал, как земля уходит из-под ног. Разговор развивался не по плану. В его сценарии она должна была всплеснуть руками, растрогаться, может быть даже обнять его. А она стояла и остроумничала.

— Я… хотел вам сделать приятное, — пробормотал он, чувствуя себя полным идиотом.

— Это очень мило, — сказала Елена, и в ее голосе не было ни капли милости. Это было холодное, отточенное лезвие вежливости. — Но, к сожалению, я вынуждена отказаться.

— Почему? — вырвалось у Алика. Он был готов услышать что угодно, но не отказ.

— Во-первых, у меня аллергия на розы. Сильнейшая. — Она чисто по-актерски провела пальцем по кончику носа. — А, во-вторых, на блестки. Так что, если я приму этот… щедрый дар, мне придется потратить ваши деньги не на восхищение моей персоной, а на антигистаминные препараты. Не самый романтичный финал вечера, согласитесь?

Она посмотрела на него с убийственной, ледяной вежливостью. Алик стоял, не в силах вымолвить ни слова. Его разум отказывался обрабатывать происходящее. Аллергия? На блестки? Это что, вообще бывает?

В этот момент к тротуару подъехало такси. Елена сделала легкий, изящный жест рукой.

— Мое. Спасибо еще раз за… жест доброй воли. Было очень оригинально.

И прежде, чем он успел что-то сказать, она открыла дверь, скользнула внутрь и захлопнула ее. Такси тронулось и растворилось в вечернем потоке.

Алик остался стоять на тротуаре с огромным, безвкусным, сверкающим букетом в руках. Рядом с ним замерла ее коллега, все еще пытаясь сохранять невозмутимость.

— Эй, — обернулся к ней Алик, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. — Может, вам отдать? Все равно девать некуда.

Женщина посмотрела на него, потом на букет, и на ее лице появилась гримаса, словно он предложил ей подержать сумку с мусором.

— О, нет, — сказала она с сладкой, ядовитой улыбкой. — У меня тоже аллергия. На китч. Прощайте.

Она развернулась и зашагала прочь, оставив его в гордом одиночестве.

Алик постоял еще минуту, чувствуя, как жгучий стыд медленно поднимается от шеи к щекам. Он посмотрел на букет. Эти надутые, шипящие, усыпанные дурацким золотом розы вдруг показались ему не символом роскоши, а воплощением его собственной нелепости. Он потратил кучу денег, чтобы купить самое дорогое и броское, а она посмеялась над ним и уехала.

Словно на автомате, он дошел до ближайшего мусорного бака. Металлическая урна с надписью «Для мусора» показалась ему самым ехидным комментарием ко всему произошедшему. Он занес над ней букет, постоял секунду, а затем с силой швырнул его внутрь. Алые головы роз с хрустом смялись о дно бака, золотой глиттер облачком поднялся в воздух и медленно осел на асфальт.

Он повернулся и пошел к своей машине, где его ждал бледный от напряжения Гриша.

— Шеф? Как прошло? — робко спросил Гриша, видя его каменное лицо.

Алик молча сел в машину, хлопнул дверью и уставился в окно. Прошло несколько минут.

— Гриша.

— Да, шеф?

— Этот конь… которого мы покупаем.

— Да, шеф?

— Обсыпать его блестками нельзя. Понял?

— Так точно, шеф. Никаких блесток.

Машина тронулась, увозя Алика прочь от места его самого сокрушительного поражения. Поражения, которое нанесла ему не другая банда, не силовики, а одна-единственная женщина с прекрасным чувством юмора и аллергией на розы. И на него.

Глава 4: Статья 158 (Кража... внимания)

Мысль о коне, лишенном блесток, все еще витала в кабинете над «Хромым конем», но после фиаско с букетом Алик впал в кратковременную кому. Два дня он не выходил, отменял встречи и ходил по кабинету, как раненый медведь по клетке, мысленно переигрывая тот унизительный эпизод у офисного здания. Каждая фраза Елены, каждый оттенок ее голоса, каждый взгляд вспоминались с болезненной четкостью и обрастали новыми, еще более едкими интерпретациями.

Его мужская гордость была растоптана, отброшена и выброшена в мусорный бак вместе с тридцатью семью розами. Но, как и любой уважающий себя бандит, Алик не умел долго лежать на диване в позе умирающего лебедя. Он умел делать две вещи: бить и анализировать провалы, чтобы бить точнее в следующий раз.

«Сила не работает, — бормотал он, глядя на свое отражение в темном экране выключенного телевизора. — Деньги не работают. Подарки не работают. Что работает?»

Ответа не было. Его жизненный опыт не предоставлял вариантов. Он никогда не сталкивался с женщиной, которую нельзя было купить, напугать или впечатлить размахом.

В отчаянии он снова полез в интернет. Запросы «как познакомиться с девушкой если ты не умеешь», «как понравиться женщине юристу» и «что делать если подарил цветы, а она их выбросила» выдавали кучу бесполезного советия: «будь собой», «прояви чувство юмора», «найди общие интересы».

«Будь собой» — это провальный вариант, это он уже понял.

«Прояви чувство юмора»

«Найди общие интересы» — его интересы: счет денег, выбор новых часов и «разборки»; ее интересы: лошади и классическая литература. Мосты были сожжены еще до постройки.

И тогда его взгляд упал на другой совет, который показался ему более практичным: «случайная встреча». «Женщины любят знаки судьбы, — вещал какой-то пикапер-гуру с зализанными волосами на YouTube. — Создайте ситуацию, где вы встретитесь как старые знакомые, но в новом, неформальном контексте».

Это отозвалось в душе Алика. Контекст! Да, это то, чего ему не хватало в прошлый раз. Официальная встреча у здания ее офиса была против него. Нужна была неформальная. Случайная. Романтическая.

Идея созрела быстро. Кофейня. Та самая, что напротив ее офиса. Он видел ее в тот день — модная, стеклянная, с ароматом свежих круассанов и жареных зерен. Идеальное место для случайной встречи.

План был прост и гениален: подкараулить ее, когда она пойдет за кофе, «случайно» столкнуться, извиниться, предложить купить ей кофе в качестве компенсации и завязать легкую, непринужденную беседу.

День Икс.

Алик, наученный горьким опытом, одел что-то менее кричащее — темно-синие джинсы и черную водолазку под дорогой, но неброской кожаной курткой. Пиджак малиновый остался в машине. Он чувствовал себя голым без своего яркого «панциря», но надо было соответствовать намеченному плану.

Кофейня «КофеБум» встретила его звоном колокольчика на двери и густым, пьянящим ароматом. Внутри было светло, просторно и полно народу: студенты с ноутбуками, офисные работники в перерыве, пара девушек, оживленно о чем-то болтающих. Алик почувствовал себя пришельцем. Он привык быть хозяином положения на своей территории, а здесь он был просто одним из многих.

Он занял столик у окна с видом на вход в офисное здание, заказал эспрессо и начал ждать. Ожидание затянулось. Его эспрессо закончился. Чтобы не вызывать подозрений, он заказал второй. Потом третий. К пятой чашке крепкого как мазут эспрессо его начало потряхивать. Сердце колотилось, как воробей в клетке, руки слегка дрожали. Он чувствовал себя так, будто принял десять доз адреналина подряд.

Чтобы скрыть нервозность, он начал… строить глазки бариста. Молодой человек с бородой и в шикарном фартуке, за прилавком, ловко управлявшийся с кофемашиной, несколько раз ловил на себе его пристальный, нервный взгляд и смущенно отводил глаза. Алик не хотел ему ничего такого, он просто не знал, куда деть взгляд, а смотреть в окно уже тошнило.

— Сэр, с вами все в порядке? — наконец не выдержал бариста, подходя к его столику. — Вы уже шестую чашку эспрессо заказываете. Может, вам стакан воды? Или вызвать врача?

— Я в порядке! — рявкнул Алик, отчего бариста вздрогнул. — Сижу, жду. Дело есть. Не видишь, что ли?

Бариста увидел. Увидел и поспешил ретироваться.

И вот, когда Алик уже готов был сдаться и уйти, его сердце, и без того заведенное до предела, совершило очередной кульбит. В дверь кофейни вошла Она.

Не в деловом платье, а в темных джинсах, свободной белой рубашке и с кожаным рюкзаком за спиной. Волосы были распущены и лежали на плечах золотистой волной. Она выглядела… проще. Моложе. И от этого еще невыносимее желаннее.

Алик замер. Весь его гениальный план, все заученные фразы вылетели из головы. В мозгу зазвучала сирена и панический вопль: «КДО! КДО!» (Кодекс Действий Олега).

Он вскочил со стула, как по команде «подъем!», забыв, что его ноги уже час не двигались и были как ватные. Цель была — «случайно» оказаться у стойки одновременно с ней.

Но его тело, перегруженное кофеином и нервным напряжением, подвело его. Он сделал слишком резкое движение. Его локоть задел стоящую на столе чашку с остатками шестого эспрессо.

Все произошло в замедленной съемке. Фарфоровая чашка с элегантным логотипом полетела на пол, но прежде, чем разбиться, успела опрокинуться и выплеснуть темно-коричневое содержимое прямо на его светлую, дорогую, кожаную куртку. Горячая жидкость моментально впиталась, оставив на груди и животе огромное, уродливое, расползающееся пятно.

Звяканье разбитой чашки заставило всех обернуться. В кофейне на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только шипением кофемашины.

Алик стоял посреди всеобщего внимания, смотря на гигантское коричневое пятно на себе, чувствуя жгучий стыд и жар на своей коже. Он был абсолютно, беспросветно нелеп.

И тут он увидел, что Елена смотрит на него. Ее взгляд был не осуждающим, не насмешливым. В нем читалось легкое любопытство и… понимание? Нет, не может быть.

Она не стала отворачиваться или делать вид, что не заметила. Она спокойно подошла к стойке, взяла несколько бумажных салфеток из диспенсера и приблизилась к нему.

Алик замер, не в силах пошевелиться. Он чувствовал ее легкий, едва уловимый аромат — не духи, что-то свежее, цитрусовое. Он видел, как она смотрит на пятно с профессиональным, оценивающим взглядом реставратора, оценивающего масштаб катастрофы.

— Кажется, у вас небольшая авария, — произнесла она своим ровным, мелодичным голосом. Она протянула ему салфетки.

Алик машинально взял их, его пальцы едва слушались.

— Я… это… — он пытался что-то сказать, извиниться, пошутить, но язык был как деревянный.

Елена внимательно посмотрела на пятно, потом на его растерянное лицо, и в уголках ее губ заплясала та самая, едва уловимая, убийственная усмешка.

— Вам, я смотрю, пора не на кофе, а в химчистку, — сказала она абсолютно серьезно, но в ее глазах плескалось самое настоящее веселье. — Удачи в борьбе с последствиями.

И прежде, чем он успел найти в себе дар речи, она мягко отстранилась, повернулась к бариста и сказала своей обычной, деловой интонацией:

— Капучино на вынос, пожалуйста. И с собой стакан воды для этого джентльмена. Он, кажется, перебрал с кофеином.

Бариста, с трудом сдерживая хохот, кивнул.

Алик стоял с бумажными салфетками в руках, с огромным пятном на груди, и смотрел, как она спокойно оплачивает свой капучино, не глядя на него. Она получила свой стаканчик, кивнула ему на прощание — коротко, вежливо, без всякого интереса — и вышла из кофейни, оставив его одного в центре всеобщего внимания.

Он медленно опустился на стул, сжав в кулаке бесполезные салфетки. Бариста поднес ему стакан воды.

— Бесплатно, сэр. Вам правда нехорошо?

Алик взял стакан и залпом выпил воду. Она была холодной и горькой, как его поражение.

Он снова облажался. Он снова был посмешищем. Но на этот раз, сквозь жгучую волну стыда, он почувствовал что-то еще. Не злость. Не ярость. Нечто новое.

Он поймал себя на том, что вспоминает не свое унижение, а ее лицо. Ее голос. Ее фразу. «Вам, я смотрю, пора не на кофе, а

И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, он тихо хмыкнул.

Это же было… смешно. Чертовски смешно. Она его, матерого бандита, отправила в химчистку. Как какого-то несмышленого щенка.

Он поднял глаза и увидел свое отражение в стекле витрины — помятое, испачканное кофе, жалкое. И впервые за долгое время Алик усмехнулся своему отражению. Не злобно, а с горькой иронией.

Она была не просто красивой и недоступной. Она была остроумной. И это делало ее еще страшнее. И еще притягательнее.

Он достал телефон и набрал Гришу.

— Шеф? Как встреча? — тут же ответил тот.

— Никак, — хрипло сказал Алик. — Гриша, срочное дело.

— Слушаю, шеф. Кого найти? Кого прижать?

— Никого. Найди мне лучшую химчистку в городе. Срочно. И… — он запнулся. — И спроси, берут ли они кофе.

Глава 5: Статья 167 (Умышленное уничтожение репутации)

Химчистка, куда его отвез перепуганный Гриша, справилась с пятном на удивление быстро. Специалист, пожилой мужчина с грустными глазами, осмотрел куртку, вздохнул и произнес сакральную фразу: «Берём. Но кофе — это сложно. Очень сложно». Через два часа куртка вернулась к Алику в идеальном состоянии, пахнущая не кофеином и стыдом, а каким-то химическим альпийским лугом. Это была маленькая победа. Но победа над вещью, а не над проблемой.

Проблема же, именуемая Еленой, оставалась нерешенной. Ситуация требовала кардинально новых подходов. Сила — провал. Деньги — провал. Случайность — оглушительный провал. Алик сидел в своем кабинете и в сотый раз прокручивал в голове ее фразу про химчистку. Он снова усмехнулся. Да, черт возьми, это было смешно. Но это был ее юмор. Ее территория. Он же на этой территории был как слон в посудной лавке — неуклюжий, разрушительный и смешной.

Мысль пришла внезапно, как удар током. Если он не знает, как себя вести на ее территории, нужно найти того, кто знает. Наставника. Консультанта. Специалиста.

Гриша, вызванный на ковер, выслушал новый запрос с привычным уже ужасом на лице.

— Шеф, вы хотите… нанять человека, который научит вас… знакомиться с женщинами? — он произнес это так, будто Алик попросил его заказать полет на Марс на личном вертолете.

— Не знакомиться, а ухаживать! — поправил его Алик, чувствуя, как краснеет. — Есть же такие, блин, тренеры. По пикапу. Чтоб научили, как с ними разговаривать, что говорить…

— Шеф, да я… я не в курсе, — растерялся Гриша. — Я обычно просто говорю «ой, какая красивая» и всё…

— Вот! Видишь! — Алик тыкнул в него пальцем. — «Ой, какая красивая»! Это уровень детского сада! Мне нужен… профессор по этим делам. Ищи.

Гриша искал. Через пару часов он держал смартфон в трясущейся руке, зачитал доклад:

— Нашел одного. Зовут Марк. Он же «Марк СедUCTION». Пишет, что «раскроет твой внутренний альфа-потециал» и «научишься соблазнять любую женщину за три минуты». Отзывы есть. Вроде норм.

«Марк СедUCTION». Звучало мощно. По-импортному. Алик, чуть помедлив, кивнул.

— Пусть приезжает. Деньги не проблема.

Марк СедUCTION прибыл в кабинет над «Хромым конем» ровно через час. Его появление было подобно визиту инопланетянина. Он вошел, уверенно раздвинув воздух, пахнущий дорогим парфюмом с нотами чего-то сладкого и дерзкого. На нем были обтягивающие skinny-джинсы, от которых, как казалось Алику, лопнет любая минута, майка с глубоким вырезом, демонстрирующая гладкую, загорелую грудь, и пиджак из какой-то блестящей ткани. Его волосы были уложены сложной конструкцией из геля, а челка падала на один глаз с таким расчетом, что казалось — вот-вот, и он откроет какую-то великую тайну вселенной.

Алик, сидящий за своим массивным столом, почувствовал себя древним динозавром, на которого пришли посмотреть в зоопарке.

— Альберт? — голос у Марка был таким же глянцевым, как его пиджак. — Марк. Очень рад знакомству. Гриша мне всё объяснил. Проблема ясна. Решаема.

Он сел на стул напротив, положив ногу на ногу, и его узкий носок ботинка уставился на Алика как обвиняющий перст.

— Объясняй, — буркнул Алик, чувствуя себя неловко под этим взглядом.

— Всё просто, братан, — начал Марк, щелкая пальцами. — Ты — альфа. Забыл об этом. Твоя проблема — в энергетике. Ты излучаешь не ту вибрацию. Женщины, особенно такие… интеллектуальные породы, — он сказал это словно о собаках, — они считывают это. Ты хочешь от них одобрения. А должен диктовать условия.

— Я и диктую, — хмуро сказал Алик. — Обычно.

— Не те условия, — загадочно улыбнулся Марк. — Речь не о деньгах. Речь о внутренней силе. О нейронной игре. Смотри.

Марк встал и принял позу: одна рука на бедре, подбородок приподнят, взгляд томный и немного отсутствующий.

— Это — поза уверенности. Ты занимаешь пространство. Ты — главный примат в стае. Запомнил?

Алик скептически хмыкнул.

— Я и так пространство занимаю. Или ты не заметил? — он развел руками, указывая на свои плечи.

— Не то пространство! Эфирное! — воскликнул Марк. — Ладно, перейдем к практике. Первое и главное правило — нео-альфа-подхода: negs.

— Негс? — переспросил Алик. — Это как?

— Негативный комплимент! — торжественно провозгласил Марк. — Ты ее не хвалишь. Ты ее слегка унижаешь. Но изящно. С юмором. Чтобы она почувствовала легкий дискомфорт и захотела получить твое одобрение. Например, — Марк снова принял томную позу, — смотришь на нее и говоришь: «Милая кофточка. У моей бабушки была такая же». Понял? Кофточка милая, но бабушка. Уловил сарказм?

Алик смотрел на него, не мигая. В его голове медленно, как жернова, перемалывалась эта информация. Сказать Елене про бабушку? После того как она отшила его с букетом и отправила в химчистку? Это был бы акт самоубийства.

— Идиотский совет, — брякнул он.

— Это работает! — не сдавался Марк. — Проверено! Ладно, дальше. Второе: физический контакт. Ты должен ее касаться. Легко, ненавязчиво. Как бы случайно. Дотронуться до руки, когда смеешься. Поправить прядь волос. Это создает интимность.

Алик мрачно представил, как он пытается «поправить прядь волос» Елене. Он представил свою огромную, неуклюжую лапу, тянущуюся к ее идеальной укладке. Он представил ее взгляд. Холодный, как лед Сибири. И свою руку, отлетающую в сторону вместе с несколькими вырванными прядями.

— Ты хочешь, чтобы мне пальцы сломали? — спросил он голосом, в котором уже зазвенела сталь.

— Расслабься, братан! — Марк, не чувствуя подвоха, весело хлопнул его по плечу. — Ты же альфа! Включи режим «соблазнителя»! Третье: твои фразы-открыватели. Забудь про «привет, как дела». Скучно! Ты должен шокировать. Удивить. Сказать что-то вроде: «Твое платье кричит „посмотри на меня“, а глаза шепчут „спаси меня“». Или «Я видел много женщин, но ты… ты особенная. Как неврологическое заболевание, которое хочется изучать».

Алик медленно поднялся из-за стола. Его лицо стало каменным. Все его тело, вся его сущность, вся его «альфа-самцовость», воспитанная в

— Повтори, — тихо сказал Алик. — Про заболевание.

— Ну, как неврологическое… — Марк, наконец, почувствовал неладное и отступил на шаг.

— Ты, — Алик сделал шаг вперед, и его тень накрыла тренера целиком, — предлагаешь мне подойти к умнейшей женщине, которую я знаю, и сравнить ее с болезнью?

— Это же метафора! — запищал Марк, теряя весь свой лоск. — Это чтобы запомнила!

— Я тебя щас запомню, — пообещал Алик низким, скрипучим голосом. — На всю оставшуюся жизнь.

Он двинулся к Марку. Тот отпрянул к стене, задев плечом дорогие часы. Они с грохотом упали на пол.

— Эй, чувак, расслабься! Я же помогаю! Мы же братишки! Альфы!

Алик взял его за отворот блестящего пиджака. Ткань хрустнула в его кулаке.

— Я тебе сейчас альфа-самца из тебя сделаю. В прямом смысле. Без негсов и вибраций.

Марк СедUCTION затрясся как осиновый лист. Его зализанная челка распалась, и он предстал жалким, перепуганным мальчишкой.

— Отстань! Я уйду! Деньги не нужны! Отстань!

Алик с силой прижал его к стене, склонившись к самому его лицу.

— Слушай сюда, «братан». Твои методы — это дерьмо. Для девочек по вызову и дурочек из клуба. Понял?

— Понял! — выдохнул Марк.

— А теперь, — Алик отпустил его, и тот чуть не рухнул на пол, — свали отсюда. И скажи своему Грише, что, если я еще раз услышу про «нео-альфа-подход», я найду тебя и проверю твою вибрацию на прочность. Молотком.

Марк, не говоря ни слова, подхватил свою сумку и пулей вылетел из кабинета, забыв и о часах, и о своем достоинстве.

Алик стоял, тяжело дыша, и смотрел на захлопнувшуюся дверь. Гнев медленно отступал, оставляя после себя странное, кристально чистое чувство. Озарение.

Этот идиот, со своим глупым пикапом, был последней каплей. Но он помог. Помог понять главное.

Все эти игры, методы, подходы — это не его. Это фальшь. Елена тем и хороша, что она с первого взгляда видит любую фальшь. Она видела ее в его малиновом пиджаке, в его букете, в его неуклюжей «случайности». Она увидела бы ее и в этих дурацких «негсах».

Он подошел к упавшим часам, поднял их и повесил на место. Циферблат был разбит. Стрелки замерли.

Он не будет больше пытаться быть тем, кем он не является. Он не пикапер. Он не романтик. Он — Алик. Грубый, неотесанный, прямолинейный бандит, который привык брать то, что хочет. Но эта женщина… ее нельзя взять штурмом. Ее можно только заслужить. И заслужить можно только будучи собой. Пусть даже этим неуклюжим, постоянно обламывающимся медведем.

Он подошел к книжной полке, где пылились купленные впопыхах учебники по соблазнению, и с силой швырнул их в мусорное ведро.

— Гриша! — крикнул он.

Дверь мгновенно открылась.

— Шеф? Где тот пидор? Щас найду, кости переломаю…

— Не надо, — остановил его Алик. — Он мне помог. Бесплатно. Всё. Тема закрыта. Отставить коня. Отставить цветы. Отставить пикап.

Гриша смотрел на него с немым вопросом.

— А что… делать будем?

— А ничего, — сказал Алик, глядя в разбитый циферблат часов. — Будем учиться. По-настоящему.

Глава 6: Статья 330 (Самоуправство)

Новая философия Алика — «быть собой» — на практике оказалась сложнее, чем представлялось. Сидеть сложа руки и ждать озарения было не в его стиле. «Быть собой» означало действовать. Но как действовать, оставаясь при этом в рамках закона, пусть и не уголовного, а какого-то другого, неписаного, который, как он начинал подозревать, существовал в мире Елены?

Он избрал тактику наблюдения. Не слежки, нет. Это звучало бы слишком жутко. Скорее, стратегического изучения территории противника. Он начал проводить вечера в том самом «КофеБуме», заказывая уже не шесть эспрессо, а один латте и растягивая его на час, уткнувшись в телефон и краем глаза отслеживая вход в офисное здание.

Он узнал ее график. Она уходила с работы почти всегда в семь. Иногда одна, иногда с коллегами. Чаще всего она шла пешком до метро, наслаждаясь вечерним воздухом, иногда — ловила такси. Он изучил ее походку — быструю, уверенную, легкую. Он заметил, что она иногда улыбалась, глядя на сообщения в телефоне, и в эти моменты его сердце совершало странный кульбит, одновременно сладкий и болезненный.

Он чувствовал себя первоклассником, который подглядывает за старшеклассницей, и это чувство было одновременно унизительным и пьянящим.

В один из таких вечеров он стал свидетелем сцены, которая вмиг сожгла все его благие намерения о «ненасильственном» подходе.

Из подъехавшего к офису недорогого, но ухоженного седана вышел мужчина. Лет сорока, в дорогом, но безвкусном пальто, с щеголеватой бородкой и самодовольным выражением лица. Он нес огромный букет. Не такой кричащий, как у Алика, но все же слишком пафосный — белые лилии и орхидеи. Мужчина посмотрел на часы, поправил галстук и замер в ожидающей позе, явно высматривая кого-то.

Алика сквозь стекло кофейни будто током ударило. Ревность, старая, знакомая, звериная, проснулась в нем мгновенно. Кто это? Новый ухажер? Коллега? Бывший муж? Его пальцы сами собой сжались в кулаки.

И вот появилась она. Елена вышла из здания, увидела мужчину, и ее улыбка, которой она улыбалась секунду назад, сменилась на вежливую, но холодную маску. Она что-то сказала ему, явно отказываясь от цветов. Мужчина настойчиво тыкал букетом в ее руки, его ухоженное лицо исказила навязчивая улыбка. Он попытался взять ее под локоть, но она отстранилась с таким видом, словно отстранялась от назойливой мухи. Однако муха не улетала. Он продолжал что-то говорить, загораживая ей дорогу, наклоняясь слишком близко к ее лицу.

Алик уже не думал. Им двигал чистый, неразбавленный инстинкт. Тот самый, что когда-то помогал ему выживать в подворотнях. Угроза. Его женщина. Чужой на ее территории.

Он встал, отбросив свой латте, и вышел на улицу. Его движения были плавными и точными, как у хищника, вышедшего на охоту. Весь его «альфа-потенциал», над которым так глупо изгалялся пикапер, проснулся сам собой — дикий, настоящий, не приправленный гелем для волос и глупыми фразами.

Он подошел сзади, как тень. Мужчина, увлеченный своим преследованием, даже не заметил его.

— …да я просто хочу обсудить одно дело за ужином, Елена, не упрямься…

— Я уже сказала, что занята, Игорь, — голос Елены был ледяным, но в нем уже слышались стальные нотки. — И прошу вас больше не устраивать эти спектакли у моего места работы.

Алик мягко, почти по-дружески, положил свою тяжелую лапу на плечо незнакомца по имени Игорь.

— Друг, — произнес Алик низким, спокойным голосом, в котором не было ни капли

Игорь вздрогнул, обернулся и увидел Алика. Его самоуверенность мгновенно испарилась, сменившись животным страхом. Он увидел не лицо, а скулы, тяжелый подбородок и холодные глаза, смотрящие на него как на мусор.

— А… кто вы? Я… мы разговариваем…

— Разговор окончен, — мягко, но неотвратимо развернул его Алик. — Там, в переулке, акустика лучше. Пойдем.

Он не тащил его, не толкал. Он просто вел, и Игорь, побледневший и внезапно очень послушный, шел рядом, почти на цыпочках. Букет с лилиями упал на асфальт. Алик даже не взглянул на него.

Елена стояла и смотрела им вслед. Ее лицо было невозмутимым, но брови были слегка приподняты от удивления.

Переулок рядом был пустынен и плохо освещен. Прошло меньше минуты. Из переулка вышел один Алик. Он поправил манжет рубашки, затем провел рукой по волосам, возвращая на место выбившуюся прядь. Выражение его лица было спокойным, даже умиротворенным. Он дышал ровно.

Он подошел к Елене, которая все еще стояла на том же месте, глядя на него. В ее глазах он надеялся увидеть облегчение. Может, даже благодарность. Наконец-то он поступил как он, и это сработало! Он защитил ее. Он устранил угрозу. Разве это не то, что должен делать мужчина?

Он остановился перед ней, ожидая.

Елена медленно перевела взгляд с него на вход в переулок, потом снова на него.

— И что, он будет дышать? — спокойно поинтересовалась она.

Алик смущенно хмыкнул.

— Кто? А, он… Да он уже, наверное, такси ловит. До дома. Доехать хочет. Срочно.

Она внимательно посмотрела на него. Ни страха, ни упрека, ни восхищения. Лишь холодный, аналитический интерес, словно она изучала редкий, но неприятный экземпляр.

— Любопытно, — произнесла она. — Вы потратили сколько? Секунд тридцать? На то, чтобы решить вопрос грубой силой. Самый примитивный из всех возможных способов.

Алик почувствовал, как почва уходит из-под ног. Опять. Снова не то.

— Я же… — он попытался найти оправдание. — Он тебе назойлил. Ты была не рада.

— Возможно, — согласилась она. — Но я совершеннолетняя и дееспособная женщина. Я сама в состоянии сказать «нет» и отойти в сторону. Или, в крайнем случае, позвать охрану офисного центра. Это цивилизованный способ. А то, что сделали вы, — это самоуправство. Статья 330 УК РФ, если вам интересно. Вы просто не смогли придумать ничего умнее, чем продемонстрировать мышцы. Как павиан на помойке.

От ее ровного, насмешливого тона его бросило в жар. «Павиан на помойке». Казалось, она всегда находит самые точные и самые обидные слова.

— Я хотел помочь, — пробормотал он, чувствуя себя вдруг глупым и маленьким.

— Вы хотели самоутвердиться, — безжалостно поправила она. — За мой счет. И за его. Это эгоистично и примитивно.

Она посмотрела на него с легким сожалением, как смотрят на нерадивого ученика, который снова провалил тест.

— Знаете, Альберт, — произнесла она его имя впервые, и оно прозвучало у нее как приговор. — Сначала цветы, как для проститутки. Потом кофейный потоп. Теперь мордобой. Вы словно пытаетесь пробить бетонную стену лбом. И каждый раз удивляетесь, что бетон прочнее лба. Подумайте об этом.

С этими словами она повернулась и пошла к стоящему такси, которое как раз подъехало к тротуару. Она села в машину и уехала, не оглянувшись ни разу.

Алик остался стоять один на опустевшем тротуаре. Рядом валялся поверженный букет с лилиями, кто-то уже прошелся по нему ногой. Воздух пах бензином и ее словами. «Павиан на помойке». «Статья 330». «Примитивно».

Он посмотрел на свои руки. Большие, сильные, с оббитыми костяшками. Руки, которые умели делать только одно — ломать и заставлять. Они были бесполезны здесь. Более того, они вредили.

Он поднял взгляд на небо, где зажигались первые звезды. Впервые за долгие годы он почувствовал себя не сильным и грозным, а бесконечно глупым и беспомощным. Она была права. Он — павиан. С мощными клыками, но безмозглый, пытающийся решить сложнейшую в мире задачу единственным известным ему способом.

Он не самоутверждался. Он проваливался. Все глубже и глубже. И самое ужасное было то, что он не видел другого пути. Он не знал, как быть иным.

Ступив ногой в букет, он медленно побрел к своей машине, где его ждал Гриша. Он не видел, как из переулка, придерживаясь за щеку, выполз тот самый Игорь и, озираясь по сторонам, пулей бросился к своему седану.

— Шеф? — встревоженно спросил Гриша, видя его помрачневшее лицо.

— Опять что-то не так?

— Не так, Гриша, — глухо ответил Алик, опускаясь на сиденье. — Все не так. Включай мозги. Где тут у нас… библиотеки?

Глава 7: Статья 319 (Оскорбление представителя власти... офисной)

Библиотека. Для Алика это слово всегда было из той же категории, что и «балет» или «опера» — что-то далекое, пыльное и предназначенное для совершенно другого вида людей. Для тех, кто не знает, что такое по-настоящему пахнет страхом и деньгами.

Но после вечера, закончившегося определением «павиан на помойке», он чувствовал себя припертым к стенке. Фраза «подумайте об этом» висела у него в мозгу назойливым мотивом, который невозможно отключить. Он думал. И единственная мысль, которая пришла ему в голову, была: «А как они, не павианы, думают? Где они этому учатся?»

Ответ пришел сам собой — в книгах. Где же еще?

И вот он стоял на пороге Центральной городской библиотеки имени какого-то Некрасова, чувствуя себя дикарём, забредшим в храм. Он был одет в максимально нейтральное: темные джинсы и черную водолазку, но все равно его мощная фигура, короткая стрижка и привычка смотреть на людей свысока выдавали в нем чужака.

Внутри пахло старыми переплетами, тишиной и легкой пылью. Было тихо, так тихо, что он услышал, как скрипят его собственные кожаные подошвы по паркету. Пожилая женщина за столом спросила его тонким голоском: «Вам помочь, молодой человек?» Он только мотнул головой и прошел дальше, вглубь залов.

Он бродил между стеллажей, смотря на корешки книг. «Философия Канта». «Основы квантовой механики». «История балканских войн». Его взгляд скользил по ним, не цепляясь. Он искал чего-то другого. Чего-то, что объяснило бы ему… ее. Женщин. Как с ними говорить.

В конце концов, он наткнулся на отдел «Психология. Саморазвитие». Здесь было проще. Яркие обложки, громкие названия: «Как стать харизматичным лидером», «Язык телодвижений», «Искусство светского разговора».

Он набрал охапку книг, нашел самый укромный уголок в углу читального зала, забитый какими-то глобусами, и уселся, с трудом втиснув свои широкие плечи между стульев.

Час он провел, листая страницы. Это было мучительно.

Одну фразу он все же выцепил и запомнил, как мантру: «Делайте искренние комплименты. Женщины ценят, когда замечают их уникальность».

Комплимент. Вот оно! Он не умел говорить о погоде или квантовой механике, но сделать комплимент он мог. Ну, то есть, он думал, что мог. Его предыдущие попытки («шикарная женщина», «огонь-баба») в ее исполнении проваливались. Но теперь-то он был вооружен теорией! «Искренний». «Отмечающий уникальность».

Он закрыл книгу с чувством глубокого удовлетворения. План был готов.

На следующий день он снова дежурил у ее офиса, но на сей раз не в кофейне, а у входа в соседнее здание, изображая человека, который ждет кого-то. Нервы были натянуты как струны, но он был полон решимости. Он повторял про себя заученную фразу, отшлифовывая ее в голове.

И вот она вышла. Одна. С телефоном у уха, она о чем-то быстро и деловито говорила: «…да, Михаил Петрович, я внесла правки в пункт 4.2, мы можем подавать…»

Алик подождал, пока она закончит разговор. Он видел, как она положила телефон в сумку и направилась к метро. Его момент настал.

Он сделал несколько быстрых шагов и поравнялся с ней.

— Елена Сергеевна, — начал он, и его голос прозвучал неестественно громко и торжественно.

Она обернулась, узнала его, и на ее лице появилось привычное уже выражение — смесь настороженности и легкого любопытства, словно она наблюдала за продолжающимся социальным экспериментом.

— Альберт, — кивнула она, не замедляя шага. — Снова какие-то проблемы с законом? Или на этот раз вас интересует гражданский кодекс?

— Нет, что вы, — он засеменил рядом с ней, пытаясь попасть в ее ритм. Его огромная фигура выглядела нелепо рядом с ее легкой походкой. — Я тут… подумал.

— Здравствуйте, — вежливо вставила она, глядя прямо перед собой.

— Здравствуйте, — автоматически ответил он и тут же споткнулся о бордюр. — Я хотел сказать… я подумал о том, что вы сказали. Про павиана.

— И к каким выводам пришли? — поинтересовалась она, и в уголке ее рта заплясала та самая опасная искорка.

— К правильным! — поспешно заверил он. — Абсолютно. И я хотел… исправиться. Сказать вам… комплимент. Искренний.

Она замедлила шаг и посмотрела на него с новым интересом. Ее брови поползли вверх.

— О? Это интересно. Продолжайте.

Он ободрился. Она заинтересовалась! Теория работала! Он сделал глубокий вдох, выпрямился во весь свой рост и выпалил заученную фразу, вложив в нее всю свою искренность и весь свой нехитрый эмоциональный опыт:

— Эй, юрист, ты у меня самая красивая! Прям как Катерина из сериала!

Он стоял и сиял. Он сделал это! Он произнес комплимент! Он отметил ее уникальность (красота) и провел параллель с поп-культурой (Катерина из сериала).

Наступила тишина. По лицу Елены пробежала целая гамма эмоций: сначала недоумение, потом попытка понять, не ослышалась ли она, затем медленное, ледяное осознание. Искорка в уголке рта погасла, уступив место тонкой, поджатой линии.

Она остановилась. Полностью. Медленно, как сканер, осмотрела его с ног до головы. Ее взгляд был настолько холодным, что Алику показалось, будто температура вокруг упала на несколько градусов.

— Во-первых, — произнесла она мерно, отчеканивая каждое слово, как статью обвинения, — меня зовут Елена. Не «юрист». Не «эй». И уж тем более не «Катерина». У нас тут не сериал «Бедная Настя», чтобы меня с персонажами путать.

Алик почувствовал, как почва уходит из-под ног. Опять.

— Я же…

— Во-вторых, — она перебила его, подняв указательный палец, — я не «у вас». Я не являюсь и никогда не являлась вашей собственностью, вашим трофеем или чем-то, что можно обозначить местоимением «у меня». Это архаично, сексистски и крайне оскорбительно.

Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только невнятный звук.

— И, в-третьих, — ее голос стал тише, но от этого еще более острым, — прекратите, наконец, этот балаган. Эти жалкие попытки купить меня лошадьми, залить кофе, избить моих назойливых поклонников и теперь вот — сыграть в трогательного недотепу с комплиментами из дешевых сериалов. Это не искренне. Это смешно и глупо. Вы словно обезьяна с гранатой — не знаете, как применить тот ничтожный арсенал, что у вас есть, и поэтому просто швыряетесь им в надежде, что куда-то да попадет.

Она сделала паузу, давая своим словам достичь цели. Алик стоял, опустив голову, как провинившийся школьник. Его уши горели.

— Вы хотите мне понравиться? — спросила она прямо.

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Тогда начните с уважения. А уважение начинается с умения слушать и с попытки понять, кто перед вами. А не с тупого заучивания фраз из книжек по пикапу, которые вы, я вижу, тоже успели изучить.

С этими словами она развернулась и пошла прочь, оставив его одного на тротуаре с ощущением полнейшей, тотальной разрухи внутри.

Он смотрел ей вслед, и в его голове стучало только одно: «Она знает. Она знает про книги. Она все видит насквозь».

Он был абсолютно прозрачен для нее. Как аквариумная рыбка, которая бьется о стекло, думая, что плывет в океан.

Он медленно побрел обратно к своей машине. Его телефон вибрировал. Гриша. Наверное, спрашивать будет как прошло.

Алик выключил телефон. Он не хотел ни с кем говорить. Он хотел забиться в свою берлогу над автомойкой и спрятаться от всего мира. От ее пронзительного взгляда. От ее смертоносного чувства юмора. От ее ужасающей, невыносимой правоты.

Он снова облажался. Снова пытался играть по чужим правилам и снова проиграл вчистую. И теперь он даже не представлял, какие правила были правильными. Кажется, единственным правилом в этой игре была она сама. А ее правила он расшифровать был не в состоянии.

Он подошел к машине, но садиться не стал. Он облокотился на капот, чувствуя холод металла сквозь ткань куртки. В голове звучал ее голос: «Начните с уважения. С умения слушать».

Он закрыл глаза. Как это — слушать? Он привык говорить. Приказывать. Требовать. Слушать было… страшно. Это означало открыться. Показать, что ты чего-то не знаешь. Для Алика это было равносильно капитуляции.

Но другого пути не было. Он это понимал. Либо он научится слушать, либо она так и будет смотреть на него как на обезьяну с гранатой.

Он открыл глаза, завел машину и уехал. Не в свою крепость, а просто ехал по городу, без цели, пытаясь услышать что-то помимо грохота собственных мыслей. Это было самое странное и самое

Глава 8: Статья 228.1 (Незаконное приобретение... знаний)

Слова Елены звенели в ушах Алика, как набат. «Обезьяна с гранатой». «Жалкие попытки». «Балаган». Каждое слово было точным, как удар снайпера, и боль от каждого удара была странной, пронзительной, не физической. Его били и раньше — палками, кастетами, ногами. Но это было привычно. Это была боль, которую можно было перетерпеть, от которой можно было очерстветь. Слова же Елены проникали куда-то глубже, в какую-то незащищенную, детскую часть его души, о существовании которой он даже не подозревал.

Он два дня не выходил из своей берлоги над «Хромым конем». Он отменил все встречи, отключил телефоны и лежал на своем потертом кожаном диване, уставившись в потолок, по которому ползла трещина, напоминающая очертаниями карту несуществующей страны.

Гриша, напуганный до полусмерти, приносил ему еду, которую Алик не трогал, и робко спрашивал: «Шеф, может, доктора? Или того пида… того тренера найти, поговорить?» Алик лишь мотал головой, не отрывая взгляда от трещины.

Он анализировал свое поражение с той же дотошностью, с какой обычно анализировал провальную сделку. Где ошибка? Сила — нет. Деньги — нет. Случайность — нет. Готовые заученные фразы — нет. Он перебрал весь свой арсенал и с ужасом понял, что он пуст. У него не было ни одного рабочего инструмента для завоевания этой женщины.

И тогда его взгляд упал на стопку книг, принесенных из библиотеки. Он так и не открыл их толком. Он схватил первую попавшуюся — «Искусство нравиться людям». Пролистал. Советы казались ему наивными и бессмысленными. «Будьте доброжелательны». «Улыбайтесь». Как он может улыбаться, когда внутри все сжалось в один большой, болезненный комок?

Он швырнул книгу в стену. Она ударилась о стену с глухим стуком и упала на пол, безнадежно распахнутая.

«Начните с уважения. С умения слушать».

Ее слова всплыли снова. Слушать. Но кого слушать? Ее? Она уже все сказала. И ее слова его добили. Слушать нужно было кого-то другого. Того, кто знает, как это — слушать. Кто знает эти странные, неписаные правила ее мира.

Внезапно его осенило. Книги! Но не эти, библиотечные, пахнущие чужими руками и тоской. Его собственные. Новые. Купленные им лично. Как он покупал самое дорогое оружие или самый быстрый автомобиль. Он скупит все. Всю полку! Он изучит вопрос так, как изучал схемы работы конкурентов. С карандашом в руках, с пометками, с планом!

Мысль о действии, о конкретном плане, вернула его к жизни. Он вскочил с дивана, снова почувствовав себя собой — человеком, который ставит цель и достигает ее.

— Гриша! — рявкнул он.

Гриша влетел в кабинет, ожидая наконец-то услышать вменяемый приказ.

— Машину! Сейчас же!

Через полчаса его Mercedes стоял у входа в самый большой книжный магазин города. Алик вошел внутрь, и на него снова пахнуло тем самым, библиотечным запахом знаний, но здесь он был перемешан с ароматом свежей полиграфии и кофе из местной кофейни.

Он знал, что ищет. Он прошел мимо отделов с фантастикой и детективами, уверенно направившись к полкам с табличками «Психология», «Саморазвитие», «Отношения».

И тут его взору открылось море. Море обложек всех цветов радуги, с громкими названиями и подзаголовками, обещающими немедленное решение всех проблем.

Алик закатал рукава своей черной водолазки. Его глаза горели тем же азартом, что и перед крупной скупкой акций. Он был в своей стихии — стихии приобретения.

Он начал снимать с полок все подряд. «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» — берем. «Пять языков любви» — берем. «Мужчины с Марса, женщины с Венеры» — берем, почему нет. «Искусство разговора» — конечно, берем. «Как стать джентльменом за 10 дней» — вот это да! Берем две, одну в подарок Грише.

Он хватал книги стопками, сметая их в тележку, которую ему услужливо подкатил недоумевающий продавец. Тележка заполнялась с угрожающей скоростью.

— Молодой человек, вам помочь? — робко спросила милая девушка-консультант.

— Да, — кивнул Алик, не останавливаясь. — Это у вас все по психологии? А там что? — он ткнул пальцем в соседнюю полку.

— Э… это современная художественная литература…

— Не надо, — отрезал он. — Только нон-фикшн. Только практика.

Через двадцать минут его тележка была завалена под завязку. Он подошел к кассе, вывалив на ленту свою добычу. Кассирша и несколько покупателей смотрели на эту гору книг с открытым ртом.

— Картой, — бросил Алик, не глядя на итоговую сумму. Она его не интересовала.

Он вынес из магазина четыре огромных пакета с книгами. Гриша, помогая загружать их в багажник, с благоговейным ужасом смотрел на это богатство.

— Шеф, вы… э… читать будете?

— Учиться, Гриша, — мрачно ответил Алик. — Грызть гранит науки. Как надо.

Весь остаток дня и весь вечер он просидел в своем кабинете за стеклянным столом. Пакеты с книгами были распакованы, и тома были разложены в строгом порядке. Алик вооружился острым карандашом, горой желтых стикеров и блокнотом с логотипом какой-то нефтяной компании.

Он открыл первую же книгу — «Как стать джентльменом» — и погрузился в чтение с выражением крайней концентрации на лице. Он читал, хмурясь, водил пальцем по строчкам и делал пометки на полях своим корявым, размашистым почерком.

«Джентльмен всегда пропускает даму вперед» — он подчеркнул это и на полях написал: «В дверь? В лифт? КРИТИЧЕСКИ ВАЖНО УТОЧНИТЬ».

«Умейте поддержать светскую беседу о погоде, искусстве, последних новостях» — на полях появилась пометка: «НОВОСТИ: только не криминал. ИСКУССТВО: запомнить имена. Балерины? Художники?».

«Никогда не повышайте голос на женщину» — он обвел это трижды и поставил восклицательный знак.

Он делал выписки в блокнот, составляя нечто вроде плана действий:

Он читал про «пять языков любви» и ломал голову, пытаясь определить, какой из них может быть ее языком. «Слова поощрения»? Вряд ли, его слова она только критиковала. «Подарки»? Тоже мимо. «Время»? «Тактильность»? Он с содроганием представил, как пытается к ней прикоснуться. «Помощь»? Чем он может ей помочь? Он мог помочь «решить вопрос» с надоедливым клиентом, но она, кажется, была против таких методов.

Чем больше он читал, тем больше запутывался. Советы из разных книг противоречили друг другу. Одна советовала быть настойчивым, другая — дать пространство. Одна твердила о важности подарков, другая — о ценности простого общения.

Голова у него шла кругом. Это было сложнее, чем самый запутанный судебный иск. Он чувствовал себя сапером, который пытается разминировать поле, не зная, где мины, и имея на руках десять противоречивых инструкций.

Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза от усталости. На

Он смотрел на эту груду бумаги и понимал, что все это — лишь теория. Красивые картинки из чужой жизни. А ему нужно было спуститься в окопы и применить это на практике. Против самого сильного противника, которого он когда-либо встречал.

Он взял блокнот и на чистой странице крупными буквами вывел:

ОПЕРАЦИЯ «ДЖЕНТЛЬМЕН»

ЦЕЛЬ: ЗАСЛУЖИТЬ УВАЖЕНИЕ.

СПОСОБ: СЛУШАТЬ. ГОВОРИТЬ О ПОГОДЕ. НЕ РУГАТЬСЯ МАТОМ.

Он посмотрел на этот план. Он выглядел смехотворно. Жалко. Никак.

Но другого у него не было. Он потушил свет и ушел спать, оставив книги лежать на столе, как немых свидетелей его отчаянной попытки перестать быть павианом и попробовать стать человеком.

Глава 9: Статья 165 (Причинение имущественного ущерба... своему гардеробу)

Теория без практики была мертва. Алик знал это как никто другой. Можно было сколько угодно изучать схемы отмывания денег по учебникам, но настоящие знания приходили только тогда, когда ты погружался в темные воды офшоров с головой.

Сейчас его офшорами были книги, разложенные на столе, а темными водами — необходимость применить прочитанное. Операция «Джентльмен» требовала не только ментальной, но и физической трансформации. Он понимал, что его малиновый пиджак и джинсы с заниженной талией — это такой же кричащий сигнал «павиана», как и его манеры. Чтобы слушать и говорить о погоде, нужно выглядеть соответствующим образом.

Он стоял перед своим гардеробом, распахнутым настежь, и чувствовал себя так, будто проводил инвентаризацию на складе контрафактного товара. Было много дорогого, броского, откровенно вульгарного. Бархатные костюмы кислотных цветов, рубашки с пайетками, кожаные пальто с шипами, джинсы, расшитые узорами под змеиную кожу. Все это было его бронёй, его униформой, которая кричала о его статусе, его деньгах и его полном пренебрежении к мнению окружающих.

Теперь эта униформа казалась ему постыдной. Как детские каракули на полях серьезного контракта.

— Гриша! — крикнул он.

Гриша появился на пороге, с опаской глядя на разгром в гардеробной.

— Шеф? Опять того тренера искать?

— Нет. Искать… стилиста. Или как там его. Модника. Который одевает людей. Нормально. — Алик с отвращением отшвырнул ногой пару кроссовок с массивными золотыми пряжками.

Через час в кабинете над автомойкой стоял тот самый молодой человек, который когда-то продал Алику малиновый бархатный пиджак. Звали его Артем, и он был похож на трепетную ламу — высокий, худой, с большими испуганными глазами и идеально уложенными волосами.

— Альберт, дорогой! — защебетал он, озираясь по сторонам с видом человека, случайно попавшего в логово маньяка. — Какая честь! Новый образ? Хотите что-то свежее? У меня как раз поступили потрясающие кожаные штаны с принтом «леопард»! Или, может, пиджак из кожи ската? Очень эксклюзивно!

Алик мрачно указал на груду книг на столе.

— Видишь? Джентльмен. Мне нужно выглядеть как джентльмен.

Артем посмотрел на книги, потом на Алика, потом на его гардероб, и его лицо вытянулось.

— Джент… льмен? — переспросил он, как будто Алик попросил его о полете на Луну. — Альберт, милый, но это же… скучно. Вы же человек-праздник! Вам нужен гламур, шик!

— Мне нужно, — Алик подошел к нему вплотную, и его тень снова накрыла жертву, — чтобы ты сделал из меня скучного джентльмена. Понял? Без праздника. Без гламура. Строго. Солидно. Как… — он замялся, вспоминая образы из книг, — как английский лорд. Или банкир.

Артем сглотнул, поняв, что речь идет о его выживании.

— Понял. Строго. Солидно. Лорд-банкир. Без леопарда. — Он с тоской посмотрел на свои творения в гардеробе. — Ну что ж… Поехали в бутики.

Последующие четыре часа стали для Алика новым видом пытки. Он стоял в примерочных самых пафосных бутиков Москвы, пока Артем навешивал на него вещи, которые казались Алику похоронными саванами.

— Это Hugo Boss, классика! — восхищенно говорил Артем, застегивая на Алике пиджак цвета мокрого асфальта.

Алик смотрел на себя в зеркало. Да, пиджак был строгим. Но на его мощных плечах и широкой груди он сидел как на броневике. Он подчеркивал его силу, но делал это как-то угрожающе. Он выглядел не как банкир, а как киллер, которого банкир нанял для особо важного задания.

— Нет, — мрачно сказал Алик. — Давай другого.

Перебрав с десяток брендов, они нашли-таки костюм, который устроил Алика — темно-синий, из супердорогой ткани, которая на ощупь была мягче лепестка розы. Рубашка — белая, без намека на узор. Галстук — темно-бордовый, шелковый.

Алик стоял перед зеркалом в полный рост и критически себя разглядывал. Да, это был джентльмен. Но что-то было не так. Костюм был безупречен, но сидел он в нем неестественно, как медведь, которого нарядили в смирительную рубашку. Он был слишком новым, слишком идеальным, слишком дорогим. Он не скрывал его сущность, а лишь подчеркивал ее, облачая в другую, чужеродную форму.

— Идеально! — захлопал в ладоши Артем. — Вы выглядите как… как…

— Как телохранитель на свадьбе олигарха, — мрачно закончил за него Алик.

— Ну… да! — обрадовался Артем, не поняв сарказма. — Очень солидно! Очень по-богатому!

Алик вздохнул. Лучшего он, видимо, был не достоин. Он расплатился, не глядя на чек, и вышел из бутика в новом обличье.

На следующий день он снова отправился к ее офису. На сей раз он не прятался в кофейне, а стоял в отдалении, пытаясь выглядеть непринужденно. Его новый костюм буквально кричал о своей стоимости, привлекая взгляды прохожих. Он чувствовал себя глупо и жарко, хотя на улице была прохлада.

И вот она вышла. Елена, как всегда, была погружена в мысли, листая документы в папке. Она уже прошла несколько метров, прежде чем заметила его. Она замедлила шаг, ее взгляд скользнул по его новой форме, и на ее лице появилось… ничего. Ни удивления, ни насмешки. Просто легкая усталость.

Алик, вспомнив свой план, сделал шаг навстречу.

— Елена Сергеевна, добрый день.

Она остановилась, закрыв папку.

— Альберт, — кивнула она. Ее взгляд снова оценивающе пробежался по костюму. — Я вижу, вы сменили имидж. Похороны мафиози или маскарад «Кто хочет стать банкиром»?

Алик почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Она снова видела его насквозь.

— Я… подумал, что нужно соответствовать, — пробормотал он, забыв все заученные фразы о погоде.

— Соответствовать чему? — искренне удивилась она. — Окружающей обстановке? Так вокруг офисные центры, а не съемки «Крестного отца». Или, может, вы решили соответствовать мне? — она улыбнулась своей леденящей улыбкой. — Тогда вы промахнулись. Я ношу костюмы, чтобы на меня обращали внимание на судебных заседаниях, а не

Она сделала легкий, едва уловимый жест рукой, имитируя удар.

— Я просто хотел выглядеть… нормально, — сдался он, понимая, что проиграл еще до начала битвы.

— Нормально — это когда человеку удобно в его одежде, — заметила она. — Вам удобно? Вы не выглядите так, будто вам удобно. Вы выглядите так, будто вас заковали в броню из чужих ожиданий. И, если честно, ваш малиновый пиджак хоть и был вопиюще безвкусен, но хоть как-то вам шел. Он был вашим. А это… — она махнула рукой в его сторону, — это просто маскарад. Дорогой, но маскарад.

Она посмотрела на него с легким любопытством.

— Вы что, правда думаете, что дело в пиджаке? Что стоит сменить гардероб, и я упаду в ваши объятия?

Он молчал. Да, он именно так и думал.

— Милый вы мой, — в ее голосе вдруг прозвучала неожиданная нота почти что жалости. — Если бы все было так просто… Носите то, в чем вам комфортно. А лучше всего — перестаньте пытаться произвести впечатление и начните, наконец, быть собой. Как бы ужасно это ни звучало.

Она повернулась и пошла своей дорогой, оставив его стоять в его дорогущем, неудобном, чужом костюме, который вдруг стал казаться ему самым большим идиотским приобретением в жизни.

Он смотрел ей вслед и понимал, что она снова права. Он снова пытался надеть маску. Сначала маску пикапера, потом маску начитанного психолога, теперь маску джентльмена. И все эти маски она срывала с него одним точным движением, как пластырь.

Он медленно побрел к своей машине. Гриша, увидев его новое облачение, вытаращил глаза.

— Шеф, вы… это… на собеседование?

Алик молча сел на пассажирское сиденье, с трудом сгибаясь в новом пиджаке.

— Домой, — хрипло сказал он. — И по дороге заехать в «Хромого коня».

— Зачем, шеф? — удивился Гриша.

— Выбросить этот дурацкий костюм, — мрачно ответил Алик. — И достать мой малиновый пиджак. Он хоть честный.

Глава 10: Статья 116 (Побои... по самооценке)

Возвращение в малиновый пиджак было подобно возвращению домой после долгой и неудачной командировки. Ткань, знакомая до каждой клеточки, лежала на плечах как влитая. Он не пытался ничего скрывать, не пытался казаться другим. Это было его второе, пусть и кричащее, но все же привычное обличие.

Слова Елены «носите то, в чем вам комфортно» он воспринял не как совет, а как единственно верное руководство к действию. Если ей не нравятся его попытки казаться другим, значит, нужно быть собой на все сто. А собой он был человеком размашистым, не признающим полумер. Если уж романтический ужин — то самый лучший. Если уж свидание — то такое, которое она запомнит навсегда.

Мысль пришла ему в голову с громом оркестровой меди: он закажет весь ресторан. Да! Вот оно! Роскошь, но не та, что пытается прикинуться сдержанностью, а настоящая, честная, его роскошь. Пустое помещение, живая музыка, внимание только ей одной. Это будет грандиозно. Это затмит все его предыдущие провалы.

Он поручил Грише найти «самый пафосный ресторан в городе, где можно все выкупить». Гриша, счастливый, что шеф снова говорит внятным ему языком — языком денег, — справился за час. Ресторан «Лебединое озеро» на Патриках, три мишленовские звезды, французская кухня, швейцарцы у входа. Идеально.

Бронирование столика на двоих на вечер пятницы было невозможно. Бронирование всего ресторана на вечер пятницы стоило как небольшой автомобиль. Алик, не моргнув глазом, перевел деньги.

Оставался самый сложный этап — приглашение. Он тщательно готовился, репетировал перед зеркалом. Он не стал звонить — боялся, что она бросит трубку. Он подкараулил ее у выхода из офиса, стараясь выглядеть максимально непринужденно в своем малиновом великолепии.

— Елена Сергеевна, — начал он, блокируя ей путь к метро.

Она вздохнула, увидев его. В ее взгляде читалась усталая покорность судьбе, словно он был неизбежным стихийным бедствием, которое периодически обрушивается на ее жизнь.

— Альберт. Снова что-то разбили? Или кого-то?

— Нет, — он сделал глубокий вдох. — Я хочу пригласить вас на ужин. В ресторан. Завтра. В восемь.

Она смотрела на него, ожидая подвоха.

— Вы хотите обсудить моего бывшего ухажера? Или, может, получить консультацию по поводу порчи имущества в кофейне? В остальном я не вижу повода для наших совместных трапез.

— Без повода, — честно сказал Алик. — Просто ужин. Как… два человека.

Она изучала его лицо, ища следы лжи или манипуляции.

— И какой ресторан удостоился такой чести? — спросила она с едва уловимой насмешкой.

— «Лебединое озеро», — с гордостью выпалил он.

Елена подняла брови. Это было дорого. Очень дорого. Слишком дорого для спонтанного ужина «без повода».

— И вы уверены, что там будет свободный столик в пятницу вечером?

— Столик будет, — уверенно сказал Алик, не в силах скрыть самодовольную улыбку.

Она помолчала, явно взвешивая все за и против. Любопытство, похоже, перевесило.

— Хорошо, — неожиданно согласилась она. — Я зайду после работы. Но только на один бокал вина. У меня планы.

Алик едва не подпрыгнул от восторга. Она согласилась! План сработал!

Вечер пятницы. Ресторан «Лебединое озеро» был воплощением изысканной роскоши. Высокие потолки с лепниной, хрустальные люстры, белоснежные скатерти, море пространства и тишины. И абсолютно пусто. Ни одного посетителя, кроме него.

Алик стоял посреди этого великолепия, чувствуя себя не хозяином положения, а экспонатом в музее современного искусства под названием «Китч в своей среде». Он был одет в свой лучший — то есть самый яркий — малиновый бархатный пиджак, черную шелковую рубашку и новые, жутко тесные лакированные туфли. Он пах дорогим парфюмом и нервным потом.

Ровно в восемь дверь открылась, и появилась Елена. Она была в своем рабочем платье-футляре, с сумкой через плечо, явно собираясь после «бокала вина» отправиться по своим делам.

Она переступила порог и замерла. Ее взгляд скользнул по пустым столикам, по замершему в ожидании оркестру из трех человек в смокингах, по смущенному Алику, красующемуся в центре зала как малиновый маяк.

На ее лице не было ни восторга, ни испуга. Было лишь медленное, постепенное понимание абсурдности происходящего. Она медленно вошла внутрь, ее каблуки гулко стучали по паркету в звенящей тишине.

— Добрый вечер, — сказала она. Ее голос прозвучал невероятно громко в этой пустоте.

— Добрый… — попытался парировать Алик, но его голос сорвался на писк. Он прокашлялся. — Прошу. Ваш столик.

Он подвел ее к единственному накрытому столику в центре зала. С неестественной галантностью он отодвинул для нее стул. Елена села, положив сумку на колени, и огляделась.

— Интересно, — произнесла она. — Ресторан объявил банкротство,

— Я подумал, что будет… романтичнее, — пробормотал Алик, садясь напротив. Его стул противно скрипнул.

— Романтичнее, чем что? Чем общение с другими людьми? — поинтересовалась она. — Я, конечно, ценю уединение, но обычно для него хватает туалетной комнаты. Здесь же масштабы, достойные императора. Или особо опасного преступника, которого изолировали от общества.

Оркестр, получивший от Алика заранее указание «играть что-нибудь романтическое», неуверенно заиграл «Yesterday» The Beatles. Звуки скрипки жалобно поплыли под потолком, многократно усиливая неловкость момента.

Подошел официант с видом человека, участвующего в заложнике. Он преподнес им меню, больше похожее на художественный альбом.

— Шеф-повар рекомендует… — начал он заученную речь.

— Мне, пожалуйста, бокал совиньон блан, — вежливо прервала его Елена. — И карпаччо из тунца. Спасибо.

Алик, растерянно тыча пальцем в меню, пробормотал:

— Мне то же самое. И… вина всего этого. — Он махнул рукой в сторону винной карты.

Официант удалился. Наступила тишина. Музыкальный квартет перешел на «My Heart Will Go On». Звучало это зловеще.

Алик отчаянно пытался вспомнить что-нибудь из книг. «Задавайте открытые вопросы!»

— Как… дела? — выдавил он.

Елена посмотрела на него поверх бокала с водой, который ей только что принесли.

— Неплохо. А у вас? Как успехи в освоении светской беседы? Уже определились, в какую дверь даму пропускать вперед?

Он сглотнул. «Искренний интерес!»

— А вы… часто тут бываете? — спросил он, чувствуя, как по лбу струится пот.

— В опустевшем ресторане под аккомпанемент саундтрека к «Титанику»? Нет, первый раз. Опыт, надо сказать, уникальный.

Он понял, что тонет. Он пытался вести легкую беседу, а она вела его прямиком на айсберг. Он сидел и молчал, сжав в кулаке край скатерти.

Внезапно в тишине раздался резкий, пронзительный звук. Вибрация его телефона в кармане пиджака. Алик вздрогнул, как от выстрела. Он судорожно полез в карман, чтобы отключить его.

Но не успел. Раздался еще один звонок. Потом еще один. Его рабочий телефон, который он по глупости забыл отдать Грише, взрывался сообщениями и вызовами. В тихом зале это звучало как сирена воздушной тревоги.

Елена подняла брови.

— У вас там, в кармане, маленький рой пчел? Или это такой современный аккомпанемент?

Алик, красный от стыда, вытащил телефон и попытался его заглушить. В этот момент раздался звонок от Гриши. Алик машинально ответил, забыв, где находится.

— Да?! — рявкнул он в трубку.

В тишине был слышен испуганный голос Гриши:

— Шеф! Ты где? Тут братва вся собралась, ждет! По поводу того парохода с электроникой! Все нервничают, ругаются! Говорят, без тебя не начнут!

Алик закрыл глаза, молясь, чтобы земля поглотила его.

— Я… я занят, — прошипел он в трубку.

— Чем занят-то?! — не унимался Гриша. — Мы тут все дело застопорили! Мужики волнуются!

— Я… на свидании! — отчаянно прошептал Алик, отвернувшись от Елены.

В трубке наступила мертвая тишина, а затем раздался оглушительный хохот нескольких мужских голосов.

— В натуре?! — завопил Гриша. — Ну ты даешь, шеф! Ладно, не отвлекаем! Удачи! Действуй! — И связь прервалась.

Алик медленно опустил телефон на колени. Он не смел поднять взгляд на Елену. Он сидел, уставившись в свою тарелку с карпаччо, которое вдруг стало напоминать ему окровавленные лоскуты его собственной репутации.

Он услышал легкий звук. Он поднял глаза. Елена сидела, прикрыв рот рукой, но ее плечи мелко дрожали. Она… смеялась. Беззвучно, сдерживаясь из последних сил, но смеялась.

— Извините, — выдохнула она, и в ее глазах стояли слезы — слезы смеха. — Это… это было прекрасно. «Братва ждет». Это новый код для «мама зовет ужинать»? Вы хоть представляете, как это звучит в данном антураже?

Она отпила глоток вина, все еще покачивая головой.

— Знаете, Альберт, это самое искреннее, что было за весь вечер. Наконец-то я увидела проблеск настоящей вашей жизни. Братва, пароходы с электроникой… Это гораздо интереснее, чем заученные фразы и этот… — она обвела рукой пустой зал, — этот мавзолей романтики.

Она допила вино и отодвинула тарелку.

— Спасибо за бокал вина и за незабываемое представление. Но мне правда пора. Удачи с пароходом. И передайте братве, что я не одобряю контрабанду, но восхищаюсь их преданностью руководителю.

Она встала, взяла свою сумку и пошла к выходу, оставив его одного в огромном пустом зале под печальные звуки «Love Story» в исполнении струнного квартета.

Алик сидел, не двигаясь. Он не чувствовал ни злости, ни стыда. Только полную, абсолютную опустошенность. Он устроил самый дорогой, самый грандиозный провал в своей жизни. И единственное, что вызвало в ней искреннюю эмоцию, — это звонок его подручного о контрабандной электронике.

Он медленно поднялся, сунул в руку скрипачу пачку купюр и вышел на улицу. Холодный воздух обжег его разгоряченное лицо.

Он достал телефон и набрал Гришу.

— Шеф? Ну что? Как оно? — тут же ответил тот.

— Собирай братву, — глухо сказал Алик. — Едем разгружать тот пароход.

— Ура! — обрадовался Гриша. — А… а насчет свидания?

— Забудь, — бросил Алик и бросил трубку.

Ему нужно было сделать что-то простое. Понятное. То, что он умел. Что-то, где не нужно было говорить о погоде и где его малиновый пиджак был бы к месту.

Глава 11: Статья 125 (Оставление в опасности)

Разгрузка парохода с «электроникой» — на деле ящиками с последней моделью айфонов, «потерявшими» накладные, — прошла как всегда: ночь, туман, портовые грузчики с молчаливой эффективностью и Алик, наблюдающий за процессом, закутавшись в кожаную куртку. Рутинная, почти медитативная работа. Именно то, что ему было нужно после фиаско в ресторане. Здесь он был королем. Здесь его слово было законом, а его молчание — знаком силы, а не слабости.

К утру дело было сделано. Он отправил Гришу с ребятами отмечать, а сам, смертельно уставший, но довольный предсказуемостью бытия, сел за руль и поехал к себе. Маршрут его лежал через тихий, престижный район, где жила она. Он даже не осознавал, что свернул на ее улицу, — ноги сами повезли машину по знакомому пути. Он просто хотел быть немного ближе, проехать мимо ее дома, как лунатик, тянущийся к свету.

И вот он увидел ее. Она шла по почти безлюдной утренней улице, в спортивном костюме, с наушниками в ушах, возвращаясь с пробежки. Свежий ветерок развевал ее распущенные волосы. Она была прекрасна в этой естественной, энергичной простоте. Алик замедлил ход, просто наблюдая, чувствуя странное умиротворение.

Идиллия длилась недолго. Из-за угла внезапно вынырнули двое молодых парней в подтянутых капюшонах. Они были быстры и агрессивны. Один перегородил ей дорогу, второй схватил ее за сумку — неброскую, но

Сердце Алика остановилось, а затем забилось с такой силой, что его бронированный Mercedes, казалось, затрясся. Кровь ударила в виски, зрачки расширились. Весь его организм, все его существо, каждая клетка, выдрессированная годами уличных драк и насилия, взревело одним-единственным примитивным инстинктом: АТАКА.

Его рука уже потянулась к ручке двери. Он видел, как лицо Елены исказилось не страхом, а яростью. Он уже представлял, как врежется в этих ублюдков, как его кулаки встретятся с их ребрами, как они будут корчиться на асфальте…

И тут в его голове, как стоп-кран, щелкнула фраза. Не его фраза. Чужая, вычитанная в одной из дурацких книг по «осознанным отношениям». Она всплыла перед глазами кристально четко, будто ее напечатали на его сетчатке: «На первых этапах взаимодействия категорически избегайте проявления агрессии и доминантного поведения. Это блокирует возможность выстраивания здоровой коммуникации».

Его мозг, перегруженный адреналином и новыми знаниями, дал сбой. Возник конфликт операционных систем. Древняя, проверенная «АликОС» требовала немедленно крушить и ломать. Новая, сырая «ДжентльменОС» выдавала фатальную ошибку: «НЕ ПРОЯВЛЯЙ АГРЕССИЮ. ЭТО НЕЗДОРОВО».

Рука замерла на ручке. Нога, готовая ударить по педали газа, онемела. Он застыл, парализованный этим внутренним противоречием. Он видел происходящее, как в замедленной съемке, но его тело отказывалось подчиняться базовым инстинктам. «Не проявляй агрессию… Не проявляй… Здоровая коммуникация…» — стучало в висках.

Тем временем на тротуаре разворачивалась драма. Елена не стала кричать или плакать. Она уперлась ногой в асфальт, рванула сумку на себя и в тот момент, когда один из грабителей потянул ее к себе, резко ослабила давление. Парень, не ожидавший такого маневра, отлетел на шаг, потеряв равновесие. Второй попытался схватить ее за руку.

И тут Елена продемонстрировала мастер-класс по уличной самообороне от умной женщины. Она не стала бить кулаком — ее хрупкие кости против его черепа были бесполезны. Она действовала с холодной, расчетливой эффективностью. Резким движением она сняла с плеча свою сумку — не обычную дамскую сумочку, а увесистую кожаную котомку с твердой квадратной пряжкой — и со всей силы, с разворота, треснула ею по голове ближайшего грабителя.

Прозвучал глухой, костяной щелчок. Парень ахнул, зажмурился и отшатнулся, хватаясь за висок. Из его носа брызнула кровь. Его напарник на секунду опешил. Этой секунды хватило Елене. Она не стала добивать первого и убегать. Она сделала шаг вперед, к второму, занося сумку для нового удара. Ее лицо было спокойным и страшным в своей холодной решимости.

— Ну что, мальчики? — проговорила она ровным, ледяным голосом. — Хотите продолжить? У меня там еще парочка тяжелых юридических кодексов лежит, могу и ими приложить.

Ее взгляд, прямой и яростный, был направлен не на грабителей, а… сквозь лобовое стекло, прямо на Алика. Она увидела его. Увидела его застывшую машину. Увидела его беспомощную фигуру за рулем.

Этого было достаточно. Двое парней, оглушенные и морально подавленные яростью своей жертвы и ее странной угрозой насчет кодексов, отступили. Плюнув и бросив пару матерных слов, они развернулись и побежали прочь, потирая ушибленные части тела.

Елена не побежала за ними. Она не расплакалась. Она просто тяжело дышала, поправила волосы, осмотрела свою сумку на предмет повреждений и повесила ее обратно на плечо. Затем она медленно повернулась и пошла к машине Алика.

Он сидел, не двигаясь, все еще парализованный. Его пальцы белыми судорогами впились в руль. Он чувствовал себя не существом, а пустотой. Позорным, жалким ничто.

Она подошла к его окну и посмотрела на него. Не сквозь стекло, а прямо в глаза. В ее взгляде не было ни страха, ни благодарности, ни даже упрека. Было нечто гораздо более страшное — холодное, безразличное презрение.

Она не стала стучать в стекло или что-то говорить. Она просто постояла секунду, давая ему прочувствовать весь вес этого взгляда, а затем повернулась и пошла своей дорогой, не оглядываясь. Ее прямая спина и уверенная походка говорили красноречивее любых слов: «Мне не нужна твоя помощь. Я и сама прекрасно справляюсь».

Только когда она скрылась за поворотом, Алик смог пошевелиться. Он с силой ударил ладонью по рулю. Раз, другой, третий. Кожаный обод болезненно врезался в его пальцы.

— ААААРГХ! — его крик, глухой, звериный, застрял в закрытой машине.

Он чувствовал себя кастрированным. Оскопленным. Не мужчиной. Даже не павианом. Ничем. Книги, эти дурацкие, проклятые книги, выхолостили его, лишили единственного, что у него всегда получалось — действовать решительно и силой.

Он завел машину и рванул с места, с визгом шин выезжая на пустынную улицу. Он мчался без цели, давя на газ, пытаясь заглушить внутреннюю боль бешенной скоростью.

Он представил, что было бы, если бы он действовал как обычно. Эти двое ублюдков уже бы лежали в реанимации. А она… она смотрела бы на него не с презрением, а… как? Со страхом? С благодарностью? Сейчас он даже не мог этого представить.

Он свернул в какой-то переулок, резко затормозил и снова ударил по рулю.

Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на руль.

Он достал телефон. Его пальцы дрожали. Он нашел в памяти номер того самого пикапера, Марка СедUCTION, и набрал его.

Трубку взяли не сразу.

— Алло? — голос Марка звучал настороженно.

— Это я, — просипел Алик.

В трубке воцарилась мертвая тишина.

— Слушай сюда, ублюдок, — голос Алика был низким и злым, как скрежет железа. — Твои книжки… эта вся хрень про «непроявление агрессии»… Это пиздец полный. Понял?

— Ч-что случилось? — испуганно спросил Марк.

— Молчи! — рявкнул Алик. — Ты знаешь, что я сейчас чувствую? Я чувствую себя импотентом! По твоей вине! Из-за твоих долбаных советов!

Он бросил телефон на пассажирское сиденье. Он не хотел больше слышать ничьих советов. Никогда.

Он смотрел в потолок машины, и в голове у него проносились обрывки мыслей. Она била сумкой по головам. Он сидел и смотрел. Она защищалась. Он бездействовал. Она была сильной. Он был слабым.

И самое ужасное было в том, что он не знал, как исправить эту ситуацию. Вернуться к старому себе? Но она презирала того, старого. Продолжать пытаться быть «джентльменом»? Но это приводило к таким вот катастрофам.

Он загнал себя в ловушку. В тупик. И единственным выходом из него ему виделся только один — нажать на газ и врезаться в стену. Но он не сделал и этого.

Он просто сидел в своей дорогой, разбитой изнутри и снаружи машине, и впервые в жизни чувствовал себя абсолютно, беспросветно бесполезным.

Глава 12: Статья 130 (Оскорбление чувств...

Два дня Алик провел в состоянии кататонического ступора. Он не отвечал на звонки Гриши, не выходил из своей квартиры — роскошных, безвкусных апартаментов с панорамными окнами и золотыми унитазами, которые он теперь ненавидел. Он лежал на огромной кровати и смотрел в потолок, переживая момент своей позорной слабости снова и снова, как заевшую пластинку.

Он — Алик, которого боялись все, от уличных задир до матерых авторитетов, — застыл и позволил женщине, которая ему нравилась, самой отбиваться от какой-то шпаны. Его мужское самолюбие было не просто ранено, оно было растоптано, размазано по асфальту ее сумкой с пряжкой.

Гнев на самого себя был всепоглощающим. Он швырял дорогие вазы в стены, рвал на себе рубашки, но ничто не могло заглушить внутренний вой. Он пытался злиться на нее — за что? За то, что она сильная? За то, что не повела себя как «нормальная» женщина и не забилась в истерике в угол? Это было глупо, и он это понимал.

Книги по психологии, валявшиеся на полу, вызывали у него теперь физическую тошноту. Он пнул одну из них ногой, и она, жалко шлепнувшись, раскрылась на главе «Как справиться с чувством вины». Он фыркнул с презрением. Никакие книжные советы не могли справиться с этим чувством. Оно было огромным, жирным и реальным.

И тогда, сквозь туман ярости и самобичевания, прорвалась простая, примитивная мысль. Не книжная. Его собственная. Если он виноват — он должен извиниться. Не пытаться оправдаться, не дарить подарки, а просто прийти и сказать: «Извини. Я облажался».

Мысль была настолько чужеродной для его вселенной, где все решалось силой или деньгами, что на мгновение его даже осенило. Это был поступок. Честный. Без масок. Без пиджаков-джентльменов и заученных фраз. Просто извинение.

Но просто так прийти с пустыми руками? Нельзя. Это же не «братве», которой можно кинуть пачку денег за сорванную сделку. Нужен был… знак. Белый флаг. Что-то, что показывало бы его капитуляцию и чистоту намерений.

Торт. Сладкое. Женщины любят сладкое. Все книги и все люди в один голос твердили это. И не какой-то там пафосный десерт из ресторана, а что-то простое, классическое. «Захер». Да, он слышал это название. Что-то австрийское, шоколадное.

Он помчался в самый известный кондитерский магазин города и купил самый большой торт «Захер» в витрине. Он был упакован в нарядную коробку с лентой.

Теперь оставалось самое сложное — слова. «Извини» — это было понятно. Но как это обставить? Как показать, что он не просто извиняется за тот конкретный случай, а… кается? Во всем. В своих тупых попытках, в своем бездействии.

И тут его мозг, искавший высокие материи, выудил из глубин памяти обрывок стихотворения. Еще со школы. Пушкин. Что-то очень красивое и печальное про любовь. Он смутно помнил, что там были строчки, идеально подходящие к ситуации: про какое-то безнадежное чувство и желание счастья.

Он сел в машину, поставил торт на пассажирское сидение и стал гуглить на телефоне: «Пушкин стихотворение я вас любил». Он нашел его. «Я вас любил: любовь еще, быть может…». Он прочитал его несколько раз, пытаясь запомнить. Строчки путались, слова казались старомодными и сложными. Но он чувствовал — это то, что нужно. Это произведет впечатление. Покажет его тонкую, ранимую натуру.

Он повторил стихотворение вслух несколько раз, коверкая ударения, и поехал к ее дому.

Стоя у ее двери, он снова почувствовал приступ паники. Рука с тортом дрожала. Он глубоко вздохнул и нажал на кнопку звонка.

Прошла вечность. Наконец дверь открылась. Елена была в домашней одежде — простых спортивных штанах и футболке. Волосы были собраны в небрежный хвост. На лице не было ни косметики, ни привычной насмешливой маски. Она выглядела усталой и… обычной. От этого ему стало еще страшнее.

Увидев его, ее брови лишь чуть приподнялись в немом вопросе.

— Альберт? — произнесла она. — Вы заблудились? Портовый район в другой стороне города.

— Я… к вам, — брякнул он, протягивая вперед коробку с тортом, как щит. — Это… мне. В смысле, вам. В знак… извинения.

Она посмотрела на коробку, потом на его помятое, несчастное лицо.

— Вы извиняетесь за то, что купили самый клишированный торт в мире, или за что-то еще? — поинтересовалась она, не беря коробку.

— За то… на улице. Я… я не помог. Я должен был помочь, а я… — он замолчал, не в силах подобрать слова.

— Застыли как вкопанный и наблюдали за представлением? — помогла она ему. — Да, это было довольно забавно. Если бы не было так грустно.

Она вздохнула и отступила от двери.

— Ладно, заходите. Раз уж дошли до торта «Захер», значит, дело серьезное.

Он зашел в ее квартиру. Она была такой, какой он себе ее и представлял — чистой, минималистской, с книжными полками до потолка, несколькими дорогими, но простыми предметами мебели и полным отсутствием всякого хлама. Пахло кофе и чем-то свежим, как после дождя.

— Ставьте торт на кухню, — сказала она, направляясь к электрическому чайнику. — Будете чай?

— Да… нет… то есть, да, — растерялся Алик, неуклюже размещая коробку на столе.

Он стоял посреди ее кухни, чувствуя себя слоном в посудной лавке, и понимал, что настает его звездный час. Нужно было сказать заученное стихотворение. Сейчас или никогда.

— Елена Сергеевна, — начал он торжественно, выпрямляясь во весь свой рост. — Я хочу не просто извиниться. Я хочу объяснить… свои чувства. Они… они не такие, как все думают. Они… возвышенные.

Она повернулась к нему, скрестив руки на груди, с легким любопытством.

— Возвышенные? Прямо как ваш пиджак?

Он проигнорировал шпильку. Он должен был сделать это красиво. Он закрыл глаза, чтобы лучше вспомнить, и начал декламировать своим низким, хриплым голосом, совершенно не подходящим для поэзии:

— Я вас любил… любовь еще, быть может…

Он запнулся, забыв следующую строчку. В голове была пустота. Паника. Он вспомнил только общий смысл — что-то про «то робостью, то ревностью томим» и что он желает ей быть счастливой с другим.

— Я вас любил… — он снова начал, отчаянно пытаясь скомпоновать обрывки в голове, — а вы… не очень…

Он произнес это с такой трагической пафосностью, с таким надрывом, будто это была кульминация шекспировской трагедии, а не его собственное, скомканное изложение.

Воцарилась тишина. Алик боялся открыть глаза. Он понимал, что сказал полную чушь и все испортил.

И вдруг он услышал звук. Тихий, сдержанный. Он приоткрыл один глаз.

Елена… улыбалась. Не своей язвительной или холодной улыбкой, а самой что ни на есть настоящей, широкой, искренней улыбкой. От нее даже глаза

— Боже мой, — выдохнула она, все еще улыбаясь. — «Я вас любил, а вы не очень»? Это новый перевод Пушкина? Или ваша собственная редакция? Должна сказать, куда более честная, чем оригинал.

Она рассмеялась. Негромко, но именно рассмеялась.

— Вы знаете, Альберт, это, наверное, самое искреннее признание, которое я когда-либо слышала. Без прикрас, без ложной романтики. Прямо в лоб. «Я вас любил, а вы не очень». Это гениально. Это надо высекать на граните.

Он стоял, красный как рак, не зная, радоваться ему тому, что она наконец-то улыбнулась ему по-настоящему, или провалиться сквозь землю от стыда.

— Я перепутал, — пробормотал он. — Там не так.

— Да нет, так гораздо лучше, — она подошла к столу и открыла коробку с тортом. — Ну что ж, раз уж вы так страдаете от моей «неоченьности», придется заесть это горе австрийским шоколадом. Садитесь, будьте как дома. Только, ради бога, больше без поэзии. А то я сейчас тоже что-нибудь сочиню в том же духе. Например, «Я вас любила, как несварение желудка — долго и мучительно».

Она сказала это беззлобно, даже по-доброму. Она разрезала торт, налила чай в две простые глиняные кружки и села напротив него.

Алик сидел, ошеломленный. Его чудовищный, позорный провал обернулся… чем-то иным. Не победой, нет. Но каким-то шагом вперед. Сквозь его толстую шкуру наконец-то пробилось что-то настоящее. И она это увидела. И оценила.

Он взял вилку и молча принялся за торт. Он был чертовски вкусным. И этот момент — нелепый, неловкий, смешной — был самым настоящим за все время их странного знакомства. И он понял, пусть и на мгновение, что быть собой, даже таким дураком, — это единственная стратегия, которая с ней работала.

Глава 13: Статья 306 (Заведомо ложный донос... на кота)

Торт был съеден. Чай выпит. Алик ушел из ее квартиры с ощущением, что побывал в параллельной вселенной, где законы физики и, что важнее, законы межличностных отношений действуют иначе. Он не был принят с распростертыми объятиями, но и не был выставлен за дверь. Он просто… сидел на ее кухне и ел торт. И она улыбалась. Ему. Его дурацкой путанице в стихах.

Этот вечер стал для него маленьким, хрупким трофеем. Он не тыкал в него пальцем, боясь сглазить, а бережно хранил в памяти, перебирая как драгоценность: ее улыбка, ее смех, ее кружка вместо хрустального бокала.

Но трофей нужно было развивать. Оставлять все как есть — значило позволить времени затянуть этот прорыв паутиной забвения. Он не мог просто так прийти к ней снова. Нужен был повод. Предлог. И на этот раз не громкий, не пафосный, а тихий, незаметный, человеческий.

Идея пришла сама собой, когда он сидел в своем кабинете и смотрел на телефон. Мессенджер. Все нормальные люди общаются через мессенджеры. Легко, непринужденно. Он видел, как его ребята переписываются с девчонками — шлют смешные картинки, голосовушки, болтают ни о чем.

Но что он мог ей написать? «Привет»? Слишком банально. «Как дела?» — слишком глупо. «Хочу тебя» — слишком прямо и грубо.

Он снова почувствовал себя беспомощным. Его взгляд упал на подоконник. На нем, греясь на солнышке, развалился огромный рыжий кот — дворовый боец, которого Гриша как-то принес с улицы, подобранного после драки. Кот был независим, суров и приходил только поесть и поспать. Звали его просто — Бандит.

И тут в голове Алика, как искра, вспыхнула гениальная, идиотская, прекрасная идея. Юрист. Она же юрист. Ей можно задать юридический вопрос! Ложный, конечно, но вопрос. Это будет естественно, профессионально и не будет выглядеть как попытка флирта.

Он схватил телефон, нашел ее номер (он давно был у него, добытый все тем же Гришей) и с замиранием сердца написал первое сообщение. Его пальцы, привыкшие набирать угрозы или односложные приказы, дрожали.

Алик:

Здравствуйте, Елена Сергеевна. Это Альберт. У меня к вам, можно сказать, профессиональный вопрос.

Он замер, ожидая. Минуту, две. Ответа не было. Он уже начал проклинать себя за идиотизм, как вдруг телефон завибрировал.

Елена:

Здравствуйте. Я вас слушаю. Но если это о способах утилизации контрабандной электроники, я пас.

Он фыркнул. Она снова была в своей роли. Остроумной, колкой, но… ответила же!

Алик:

Нет, что вы. Вопрос из области гражданского права.

Елена:

Ок.

Он сделал глубокий вдох и выпалил заготовленную ложь.

Алик:

У меня на балкон повадился ходить чужой кот. Крупный, рыжий, наглый. Ест мою колбасу, спит на моем кресле. Я его прогоняю, а он на меня шипит. Какие у меня права? Могу ли я предъявить претензию его владельцу? Или хотя бы на него самого? Например, за незаконное проникновение и порчу имущества.

Он отправил сообщение и зажмурился, ожидая либо полного игнора, либо убийственного сарказма.

Прошло пять мучительных минут. Он уже видел ее ухмылку и сообщение вроде: «Вызывайте спецназ, статья «Захват заложника-кота»».

Но пришел другой ответ. Длинный. Серьезный.

Елена:

Гражданский кодекс, статья 210. Бремя содержания своего имущества несет собственник. Если кот нанес ущерб вашему имуществу (порвал когтями кресло, например), вы вправе требовать возмещения от его владельца. Но вы должны доказать, что ущерб нанес именно этот кот, и доказать стоимость ущерба.

Алик уставился на экран. Она… всерьез ввязалась в эту аферу? Он не поверил своим глазам.

Елена:

Что касается «незаконного проникновения» — это не уголовная статья. Кот не является субъектом права. Вы можете обратиться к хозяевам с претензией о ненадлежащем содержании животного, если оно представляет опасность или причиняет неудобства. Но для начала советую просто поговорить с соседями. Возможно, кот просто ищет приключений.

Он читал и не мог поверить. Она давала ему настоящую юридическую консультацию! По поводу кота! Он лихорадочно стал сочинять ответ, чтобы поддержать беседу.

Алик:

С соседями сложно. Кот выглядит как беспризорник. Боевой, с рваным ухом. Как бывший зэк.

Елена:

Тогда это животное без владельца. Согласно закону об ответственном обращении с животными, вы можете… но это долго. Проще купить ему корм и наслаждаться обществом свободной личности. Или вызвать службу отлова, но это негуманно.

Алик:

Он мою колбасу ворует! Докторскую!

Елена:

Докторская — не самый полезный продукт для кота. Купите ему паштет. Или вискас. Сэкономите на колбасе и избежите судебных издержек по делу «Альберт против Рыжего Беспредельщика».

Алик фыркнул. Она шутила. С ним. В переписке. Это был беспрецедентный успех.

Алик:

То есть, вы предлагаю мне подкупить преступника?

Елена:

Я предлагаю вам проявить здравый смысл. Иногда миска корма решает проблемы лучше, чем исковое заявление. Юридическая жизнь.

Он сидел и глупо улыбался своему телефону. Они переписывались. Он чувствовал себя подростком, который получил ответ от симпатичной одноклассницы.

Алик:

Понял. Попробую договориться с ним на уровне паштета. Спасибо за консультацию. Как мне вас отблагодарить?

Он написал это и тут же замер. Слишком прямо? Слишком навязчиво?

Ответ пришел почти сразу.

Елена:

Очередной тортик принесете? Только, пожалуйста, без Пушкина. Мой желудок и мои литературные чувства не выдержат повторного удара.

Он рассмеялся вслух. Громко. Так, что Бандит на подоконнике открыл один глаз и презрительно посмотрел на него.

Алик:

Обещаю. Только торт. И может быть вискас для вашего нового клиента.

Елена:

И на том спасибо. Удачи в переговорах с мафиози. Если что — обращайтесь.

На этом разговор закончился. Алик откинулся на спинку кресла и смотрел на потолок. В груди у него было тепло и необычно легко. Он не облажался. Он не сказал ничего глупого. Он даже пошутил, и она ответила тем же.

Он выглянул на балкон. Бандит сладко потягивался, грациозно изгибая спину.

— Слышь, ты, — сказал ему Алик. — Рыжий беспредельщик. Ты мне за колбасу ответишь. Паштетом.

Кот зевнул, показав острые клыки, и продолжил нежиться на солнце.

Алик взял телефон и набрал Гришу.

— Шеф? Оружие? Наркота? — тут же ответил тот.

— Нет. Вискас. Самый лучший. И… паштет. И чтоб много.

В трубке повисло молчание.

— Шеф… вы там в порядке? — озабоченно спросил Гриша.

— Никогда не был так в порядке, — искренне сказал Алик и положил трубку.

Он встал, подошел к балконной двери и посмотрел на кота. Тот приоткрыл один глаз, словно говоря: «Ну что, договорились?»

Алик улыбнулся. Впервые его ложь, его «заведомо ложный донос» на кота, принес ему не проблемы, а настоящую, крошечную победу. Он нашел мостик. Хрупкий, смешной, но мостик. И он не собирался его рушить. Он собирался закидать того, по ту сторону, паштетом и тортами, пока мостик не превратится в прочный мост.

Пусть даже для этого пришлось бы вести долгие и сложные переговоры с рыжим беспредельщиком, оккупировавшим его балкон и его мысли.

Глава 14: Статья 178 (Принуждение к сделке... душевной)

Воздух в конюшне клуба «Аллюр» был густым и многослойным. Он состоял из терпкого аромата свежего сена, сладковатой нотки овса, едкого духа навоза и чего-то еще — здорового, животного, настоящего. Запах пота лошадей, кожи и древесины. Для Алика, чьи ноздри привыкли к вони бензина, сигарет и страха, это пахло другой планетой. Планетой, на которой правила она.

Он стоял посреди этого царства, чувствуя себя чужим на роскошном пикнике. Его малиновый пиджак, верный спутник всех провалов, сегодня казался особенно кричащим и неуместным на фоне благородной, сдержанной эстетики конного клуба. Рядом постукивал копытом о каменный пол его новый «аргумент» — гнедой жеребец по кличке Цезарь. Конь был огромен, мускулист, и его темная, блестящая шкура переливалась под светом люминесцентных ламп. Он стоил как небольшая квартира в спальном районе, и Алик был уверен, что эта покупка затмит все предыдущие попытки впечатлить Елену. Цезарь фыркнул, выпуская облачко пара, и посмотрел на Алика умным, немного высокомерным взглядом, будто оценивая стоимость его пиджака и находя ее недостаточной.

— Ну что, красавец, — буркнул Алик, неуверенно похлопывая коня по шее. — Ты тут главный у них, да? Ну щас она придет, обалдеет. Скажет: «Алик, да ты же конный магнат!» И все дела.

Цезарь в ответ тряхнул гривой, и Алик отпрянул, боясь получить по лицу упругим хвостом.

Мысль о коне, некогда отброшенная как идиотская, вернулась в его голову после успеха с кошачьей перепиской. Если паштет и юридический абсурд сработали, то настоящий, живой, дышащий конь должен был сразить ее наповал. Он не просто купил абонемент, как робко предлагал Гриша. Он купил самого дорогого, самого породистого скакуна в клубе. И теперь он был его законным владельцем. По крайней мере, на бумаге, которую ему вручил сияющий от суммы чека администратор.

Дверь в конюшню скрипнула. Алик выпрямился, пытаясь придать своему лицу выражение томной небрежности, будто он проводит здесь каждые выходные.

Вошла Елена. Но не в привычном деловом платье, а в обтягивающих бежевых бриджах, высоких сапогах и простой футболке. Волосы были убраны под незамысловатую сеточку. Без макияжа, в легком слое пыли и пота, она выглядела... проще. Реальнее. И от этого еще неотразимее. В руках она несла седло, и движение ее было уверенным, привычным.

Ее взгляд скользнул по Алику, задержался на малиновом пиджаке, и в уголках ее губ заплясала знакомая искорка насмешки. Но потом ее глаза перешли на Цезаря, и все выражение ее лица изменилось. Легкая улыбка исчезла, сменившись сначала недоумением, затем — мгновенной, профессиональной оценкой и, наконец, — ледяной, все сметающей на своем пути яростью.

— Альберт, — произнесла она ровным, низким голосом, в котором не было ни капли приветствия. — Это что такое?

Алик расплылся в самодовольной улыбке. Вот оно! Она потрясена! Она в шоке от его щедрости и могущества!

— А это, Елена Сергеевна, мой новый друг. Цезарь. Красавец, правда? Я подумал, раз уж вы тут катаетесь, а я... тоже решил приобщиться к спорту. Так сказать, общие интересы найти. Решил прокатиться. А вас заодно и пригласить. Вместе веселее!

Он произнес это с напором, но внутри все сжалось в комок. Ее взгляд был не таким, как он ожидал. В нем не было восторга. Было нечто обратное.

Она медленно, не сводя с него глаз, как змея с кролика, повесила седло на ближайшую перекладину и подошла к Цезарю. Она не смотрела на Алика, ее все внимание было приковано к лошади. Она мягко положила руку на его шею, что-то тихо прошептала, и конь, секунду назад напряженный, расслабился, уперев морду ей в плечо.

— Откуда он у тебя? — спросила она, и в ее голосе прозвучала сталь.

— Купил, — с гордостью ответил Алик. — Сегодня утром. Самого лучшего, как ты и... как я и хотел.

— Самого лучшего, — повторила она без всякой интонации. — И что ты собираешься на нем делать?

— Ну... кататься. С тобой. Я ж говорю.

Елена медленно обвела взглядом конюшню, потом снова посмотрела на Алика. Ее глаза были холоднее зимнего утра.

— Ты купил чистокровного арабского жеребца, — начала она мерно, отчеканивая каждое слово, — с нервной системой, тоньше паутинки. Его готовили для выставок и селекционной работы, а не для прогулок по лесу. Его стоимость примерно сопоставима с твоим бронированным

Алик почувствовал, как почва уходит из-под ног. Опять. Снова не то.

— Я... я же не один. С инструктором. Или с тобой. Ты же опытная.

— Опытная, — она кивнула, и в ее кивке была смертельная угроза. — Именно поэтому я сейчас испытываю жгучее желание приложить тебя этим самым опытом по твоей малиновой голове.

Цезарь, почуяв напряжение, беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Послушай, — Елена сделала шаг к Алику, и он инстинктивно отступил. — Ты только что совершил акт вопиющей жестокости. Не преднамеренной, от глупости. Но от этого не менее вопиющий.

— Я же купил его! — попытался защититься Алик. — Он теперь в тепле, сыт! Я для него все сделаю!

— Ты купил вещь! — ее голос сорвался на повышение, и несколько лошадей в денниках встревоженно подняли головы. — Ты купил живое, дышащее, чувствующее существо, не потрудившись узнать о нем ничего! Ты знаешь, чем его кормить? Как за ним ухаживать? Сколько часов в день он должен двигаться? Какие у него прививки? Какие у него слабые места? Что его пугает? Что он любит?

Алик молчал. Его рот был приоткрыт. Он смотрел на нее, на эту разъяренную, прекрасную фурию, и не мог вымолвить ни слова. Он видел не юриста, читающего нотацию. Он видел жрицу, защищающую своего бога.

— Нет, не знаешь, — ответила она за него. — Ты знаешь, как покупать. Это твой единственный язык. Но лошадь — не ночной клуб, ее нельзя «крышевать». Ей нельзя приказать. Ее нельзя купить и поставить в угол, как эти твои дурацкие часы. Ей нужно служить. Ее нужно понимать. Ей нужно отдавать всего себя, каждый день, без выходных. Это не хобби, Альберт. Это ответственность. Это долг. Это любовь.

Она говорила еще час. Возможно, больше. Алик потерял счет времени. Она водила его по конюшне, показывая других лошадей — старых, молодых, с травмами, с характером. Рассказывала о породах, о темпераментах, о правильной амуниции, о том, как чистить копыта, как распознать колики, почему нельзя подходить к лошади сзади и почему сахар — это не лакомство, а яд.

Он слушал. Не перебивая. Не пытаясь парировать шуткой или деньгами. Он просто слушал, открыв рот, впитывая каждое слово. Он видел ее совсем другой — не холодной и насмешливой, а страстной, увлеченной, бесконечно компетентной. Это была ее территория не только физически, но и духовно. И он, со своим чеком и малиновым пиджаком, снова был тут дикарем с дубиной.

И странное дело — ему не было стыдно. Вернее, было, но этот стыд был другого свойства. Он не жёг, а согревал. Он был похож на стыд ученика, который наконец-то осознал, как много он не знает, и у которого появился шанс это исправить.

—...поэтому, — подвела она итог, стоя рядом с Цезарем, который уже дремал, уперевшись головой ей в плечо, — если ты хоть каплю в нем не разбираешься, садиться на него — все равно что давать младенцу управлять твоим мерседесом на скорости двести. Ты его покалечишь. Или он тебя. Или вы друг друга. Понял?

Алик кивнул. Медленно, серьезно.

— Понял.

Она посмотрела на него, и ярость в ее глазах наконец уступила место усталому недоумению.

— И зачем тебе это все? Зачем этот цирк? Этот конь? Ты же в жизни на лошади не сидел.

Он глубоко вздохнул, глядя на Цезаря, а не на нее. Сказать правду? Быть собой?

— Хотел... чтобы было о чем поговорить. Кроме котов и законов. — Он помолчал. — И чтобы ты на меня так не смотрела.

— Как? — удивилась она.

— Как на павиана на помойке. — Он рискнул посмотреть на нее. — Получается, теперь ты на меня смотришь как на павиана в конюшне. Прогресс, да?

На ее лице снова появилось то выражение, которое он видел у себя на кухне — смесь изумления, раздражения и какой-то странной, почти нежной жалости.

— Боже мой, — выдохнула она. — Ты неисправим.

— Надеюсь, что нет, — честно сказал он.

Она покачала головой, погладила Цезаря по шее и повернулась к выходу.

— И что теперь с ним делать? — спросил Алик, кивая на коня.

— Учиться, — бросила она через плечо. — С понедельника. С шести утра. Без опозданий. Начнем с того, как правильно чистить лошадь. И, Альберт...

— Да? — он подскочил.

— Придешь в малиновом пиджаке — закопаю тебя в навозе. Придешь пьяный — тоже. Понял?

— Так точно, — сказал он, и его лицо расплылось в такой идиотской, счастливой улыбке, что Цезарь фыркнул и отошел от него подальше.

Она ушла. Алик остался один в конюшне с самым дорогим и бесполезным приобретением в своей жизни. Он подошел к Цезарю, посмотрел в его умные, темные глаза.

— Ну что, красавец, — тихо сказал он. — Слышал? С понедельника учиться будем. Ты уж меня не подведи. А то она нас обоих в навозе закопает.

Конь тряхнул гривой, будто соглашаясь. Алик осторожно, как ей и показывали, протянул руку и коснулся его шеи. Шкура была теплой, живой, бархатистой. Он стоял так несколько минут, слушая дыхание животного и тихий скрип балок над головой.

Он снова все испортил. Снова поступил как идиот. Купил живую душу, чтобы произвести впечатление. Но впервые его идиотский поступок привел его не к мусорному баку с розами и не к пустому ресторану. Он привел его сюда. К этому запаху, к этому тихому ржанию в денниках, к этому обещанию в шесть утра.

Он не купил себе путь к ее сердцу. Он купил себе билет в ее мир. И билет этот, как выяснилось, нужно было не предъявлять, а отрабатывать. Каждый день. С метлой и скребком в руках.

И самое невероятное было в том, что ему этого захотелось. Сильнее, чем купить очередной ночной клуб или пароход с электроникой.

Он вышел из конюшни на свежий воздух. Вечерело. Он достал телефон.

— Гриша.

— Шеф? Как конь? Все по зубам? — тут же ответил Гриша.

— Не совсем. Слушай сюда. Найди мне... — он запнулся, — книгу. Какую-нибудь. Про лошадей. Как за ними ухаживать. И... э... форму. Такую, чтобы не малиновую. Нормальную. Для верховой езды.

В трубке повисло долгое, ошарашенное молчание.

— Шеф... — наконец выдавил Гриша. — Ты в порядке? Может, доктора?

— Шесть утра, понедельник, конюшня «Аллюр», — отчеканил Алик. — Без опозданий. И без малинового. Понял?

— Так точно, — голос Гриши выражал полнейшую сдачу и принятие новой, безумной реальности.

Алик положил трубку и посмотрел на заходящее солнце. Оно окрашивало крыши конюшен в золотой цвет. В голове у него стучала одна-единственная мысль:

Впервые его главной проблемой была не угроза конкурентов или невыплаченный долг, а необходимость к шести утра понедельника научиться правильно орудовать скребницей. И это было страшнее любой разборки. И... интереснее.

Глава 15: Статья 203 (Превышение полномочий... личного обаяния)

Воздух в его же собственном кабинете над «Хромым конем» внезапно стал для Алика чужим и душным. Он привык, что здесь пахнет властью, страхом и деньгами — терпкой, знакомой смесью, которая бодрила, как крепкий кофе. Теперь же он ощущал лишь запах старой пыли на стеллажах с часами, легкий аромат автомобильной химии, поднимающийся с мойки этажом ниже, и… чего-то затхлого. Затхлого и устаревшего, будто он зашел в музей своей же былой жизни.

На стеклянном столе, рядом с пачкой хрустящих евро, лежала потрепанная книга — «Мастер и Маргарита». Корешок был уже измят его неуклюжими пальцами. Он не просто ее читал — он продирался сквозь текст, как танк через заросли, хмурясь над непонятными метафорами и мысленно ругая Булгакова на чем свет стоит. «Кто этот кот? Почему он говорит? При чем тут Понтий Пилат?» — бушевал его внутренний монолог. Но он честно пытался. Потому что она обмолвилась вчера в конюшне, разговаривая с тренером: «Ну, прям как у Булгакова, только вместо кота — этот рыжий бандит Альберта». Алик ухватился за эту фразу как утопающий за соломинку. Общее культурное поле. Мостик.

Он уткнулся в книгу, водил пальцем по строчкам, шепча губами. «В час жаркого весеннего заката...» — бормотал он, чувствуя, как веки предательски слипаются. Внезапно его собственный голос, грубый и не в лад с поэтичностью текста, разбудил его. Он тряхнул головой, словно отгоняя муху, и снова принялся за чтение. В этот момент дверь в кабинет с грохотом распахнулась.

На пороге стояли трое. Его «деловые партнеры», а по совместительству — кореш из 90-х, Вадим, по кличке «Доктор» (потому что в свое время «лечил» проблемы монтировкой), толстый, вспотевший Семен, он же «Сёма-Питон», и вечно нервный, щуплый Лёха — «Бухгалтер». Они ввалились в кабинет без стука, как всегда, распространяя вокруг себя ауру одеколона, дорогого табака и непроветренного прошлого.

— Алик! Братан! — прогремел Доктор, разваливаясь на кожаном диване, который скрипнул под его весом. — Где пропадаешь, а? Мы тут по тебе соскучились! Дело есть, серьезное!

Алик медленно поднял глаза от книги. Его взгляд был мутным, отрешенным. Он еще был там, в Москве 30-х годов, на Патриарших прудах, и эти трое в своих кричащих пиджаках (изумрудный, золотой, ультрамариновый) казались ему пришельцами из какой-то другой, более грубой и глупой реальности.

— Дело, — повторил он безразлично.

— Да, дело! — подхватил Сёма-Питон, тыча пухлым пальцем в стол. — Тот склад с табаком в Люберцах. Хозяева никак не понимают, что аренду пора бы и повысить. Надо съездить, поговорить. По-хорошему. — Он многозначительно хрустнул костяшками пальцев.

— По-хорошему, — снова безжизненно повторил Алик. Его взгляд упал на книгу. «Аннушка уже купила подсолнечное масло...» — пронеслось в голове. Какое масло? Почему это важно?

Лёха-Бухгалтер, щурясь, скользнул взглядом по столу и увидел книгу. Его брови поползли вверх.

— Ты что это, Альберт? Читаешь? — в его голосе прозвучало неподдельное изумление, будто он увидел, как Алик жует стекло.

Доктор и Сёма перевели взгляды на книгу. Наступила секундная пауза, а затем кабинет взорвался хриплым, грубым хохотом.

— Ой, блин, не могу! — давился слезами Доктор. — Алик! Да ты чего? «Мастер и Маргарита»? Ты что, на досуг решил культурно обогатиться? Алик, ты же последний раз книгу в руках держал, когда в школе дневник подделывал!

Сёма-Питон пустил слезу от смеха, тыча пальцем в Алика:

— Смотрите на него! Ты уж тогда Льва Толстого почитай! «Война и мир»! Там про войну, тебе понравится! А то про какую-то Маргариту... Ты ж баб таких по клубам на раз разводишь!

Алик сидел неподвижно. Всего пару недель назад любой такой смешок в его адрес закончился бы как минимум перевернутым столом и парой выбитых зубов. Его ярость была бы мгновенной, ослепляющей и неоспоримой. Но сейчас... Сейчас он чувствовал не ярость. Он чувствовал... усталость. И легкое, брезгливое отвращение. Эти люди, их хохот, их убогие шутки — все это казалось ему таким примитивным, таким безнадежно тупым. Как обезьянки, кривляющиеся в клетке.

— Ты чего примолк, братан? — не унимался Доктор, вытирая слезы. — Альберт, да ты не обижайся! Мы же по-дружески! Просто ты сам посмотри на себя! Раньше — дела, разборки, бабы... А теперь что? Книжки? Кони? Мы слышали, ты там в конюшне подрабатываешь! Штаны свои в навозе мажешь? Да ты с катушек съехал, дружище!

Слово «дружище» прозвучало особенно ядовито.

Алик медленно поднялся из-за стола. Его мощная фигура по-прежнему заполняла собой пространство, но энергия от него исходила уже иная — не взрывная, а тяжелая, давящая. Он посмотрел на каждого из них по очереди. Его взгляд был спокоен и пуст.

— Выдохлись? — тихо спросил он. Его голос был низким, без привычной металлической нотки угрозы.

Хохот стих. Троица замерла, чувствуя, что что-то пошло не так. Ожидаемой вспышки гнева не последовало. Последовало нечто более странное и пугающее.

— Я серьезно, Алик, — попытался вернуть все в привычное русло Сёма. — Какое дело? Едем? Ребят уже гружу в машину, по пути заедем, «по-хорошему» поговорим...

— Не, — коротко сказал Алик.

В кабинете повисло недоуменное молчание.

— Как это «не»? — нахмурился Доктор. — Там же бабло! Большое бабло!

— У меня другие планы, — ответил Алик и потянулся за книгой. Он взял ее, аккуратно положил закладку на страницу и закрыл.

— Какие еще планы? — фыркнул Лёха. — Нового коня купить? Или, может, в оперу собрался?

Алик посмотрел на него. Прямо в глаза. И вдруг на его обычно хмуром и сосредоточенном лице появилось что-то совершенно новое — легкая, почти незаметная улыбка. Горькая, усталая и до невозможности их добивающая.

— Нет, — сказал он с непередаваемой интонацией. — Сегодня я читаю Булгакова.

Он произнес это так просто и естественно, будто говорил «сегодня я еду стрелять по бандитам». В его голосе не было вызова, не было желания эпатировать. Была лишь констатация факта. Факта, который для его гостей был страшнее любого оскорбления.

Трое застыли с открытыми ртами. Они смотрели на него, на книгу в его руке, на эту непонятную, спокойную улыбку, и в их глазах читалось полнейшее, абсолютное смятение. Их мир, построенный на силе, деньгах и простых понятиях, дал трещину. Их лидер, их эталон «крутости», их Алик — стоял перед ними и говорил, что будет читать книгу. И они

Алик не стал ждать их реакции. Он прошел мимо них, к вешалке, снял свой пиджак (на сей раз — темно-синий, почти сдержанный) и накинул его на плечи.

— Гриша отвезет вас, — сказал он, уже направляясь к выходу. — По-хорошему. Без меня.

— Ты куда? — бросил ему вдогонку Доктор, и в его голосе впервые зазвучала не злость, а неподдельная, почти детская растерянность.

Алик остановился у двери, обернулся. Его лицо снова было серьезным.

— Домой. Читать.

И он вышел, оставив в кабинете троих обалдевших мужчин, пачку нетронутых денег и гробовую тишину, нарушаемую лишь гулом автомойки этажом ниже.

Он шел по коридору, и его плечи сами собой распрямились. На душе было странно — и пусто, и легко одновременно. Он только что совершил нечто, чего не делал никогда — не поддался на провокацию, не полез в драку, не стал доказывать свою силу. Он просто ушел. Потому что его ждал Булгаков. И потому что их мир больше не был его миром.

Он вышел на улицу, глотнул прохладного вечернего воздуха. Доставал телефон, чтобы вызвать такси, как вдруг его взгляд упал на противоположную сторону улицы. Возле дорогого кофейного бутика стояла она. Елена. С двумя подругами, они о чем-то смеялись, держа в руках стаканчики с кофе.

И тут же, из-за угла, появились они. Его «друзья». Доктор, Сёма и Лёха. Они вышли из его офиса, все еще красные, злые и растерянные. Они что-то горячо обсуждали, жестикулируя. Их пути должны были пересечься. Доктор, не смотря по сторонам, шел прямо на Елену, погруженный в свой гнев.

Алик замер. Старая, знакомая адреналиновая волна накатила на него. Инстинкт кричал: «Беги! Защищай! Врежь ему!». Но он сжал кулаки и остался на месте. Он видел, как Елена, заметившая разъяренного здоровяка, идущего на нее, лишь слегка отступила в сторону, ее улыбка не пропала, а лишь сменилась вежливой настороженностью. Она что-то сказала подругам, и ее взгляд скользнул по Доктору без тени страха, с той самой, знакомой Алику, холодной оценкой «неудачно поставленного предмета мебели».

Доктор, проходя мимо, что-то буркнул себе под нос и даже не посмотрел на них. Его мозг был перегружен непониманием происходящего с Аликом. Он прошел, как слепой буйвол, даже не заметив, кого чуть не снес с тротуара.

Елена проводила его кратким, оценивающим взглядом, пожала плечами и снова засмеялась чьей-то шутке.

Алик выдохнул. Все обошлось. Его миры не столкнулись. Он остался в тени, не замеченный ни теми, ни другими.

Он видел, как она смеется. Как ее лицо освещено вечерним солнцем. Как она живет своей жизнью, полной книг, лошадей, работы и друзей — жизнью, в которой для его старой банды нет и не может быть места.

И вдруг его осенило. Он понял, что его уход из кабинета — это был не просто уход от дурацкой разборки. Это был куда более важный, стратегический маневр. Он начал покидать свой старый мир. По одному шагу. Сначала — отказался от насилия. Потом — проигнорировал насмешки. Теперь — физически ушел.

Но куда он придет? Примет ли его ее мир? Поймет ли она, какой ценой ему дается каждый шаг? И самое главное — хватит ли у него сил не оглянуться назад, когда его бывшие «друзья», опомнившись, решат, что он сошел с ума окончательно, и попытаются вернуть «братка» в строй силой?

Он посмотрел на ее смеющееся лицо, потом на спины удаляющихся Доктора и компании, и холодная, знакомая тревога сжала его горло. Его старый мир не отпустит его так просто. Он всегда был собственностью банды. А собственность принято возвращать. Особенно если она вдруг возомнила себя свободной и начала читать Булгакова.

Глава 16: Статья 315 (Неисполнение приговора... сердца)

Утро понедельника началось для Алика не со скрежета скребницы по боку Цезаря, а с оглушительного звона в собственной голове. Прошлая неделя, завершившаяся побегом от собственной банды и погружением в «Мастера и Маргариту», оставила после себя чувство сюрреалистического похмелья. Он не пил, но голова раскалывалась от переизбытка новой, непосильной для его мозга информации: кони, Булгаков, необходимость быть «нормальным».

Он сидел в своем кабинете, уставившись в страницу книги, где какой-то кот разливал масло и рассуждал о первопричинах, и чувствовал себя полнейшим идиотом. Зачем все это? Чтобы она перестала смотреть на него как на мебель? Она все равно смотрела. Может, уже и не как на мебель, а как на очень навязчивое, кричаще одетое домашнее животное, которое постоянно гадит в тапки, но уже немного привыкло.

Его спасли вибрация телефона и имя на экране. Елена. Не текстом, а звонком. Сердце Алика совершило кульбит, отчаянно пытаясь выпрыгнуть из грудной клетки и приземлиться прямиком в потные ладони.

— Алло? — его голос прозвучал сипло, как будто он и правда всю ночь пил.

— Альберт, доброе утро, — ее голос был ровным, деловым, но без привычной ледяной стали. — У меня к вам небольшой, неформальный вопрос.

— Я слушаю, — Алик выпрямился, отшвырнув книгу так, что она шлепнулась о диван.

— Моя подруга, — начала Елена, и Алик уже мысленно похвалил Гришу — тот нашел актрису получше, чем в прошлый раз, — у нее возникла проблема. Не серьезная, но неприятная. Сосед сверху затопил ее квартиру. Отказывается возмещать ущерб, хамит. Обычная бытовуха. Я, конечно, могла бы ей помочь официально, но это долго, нервно... Вы же, как я понимаю, специалист по... быстрому решению вопросов с неадекватными гражданами.

Алик почувствовал прилив гордости. Да! Наконец-то он нужен! Не как ученик, не как объект для насмешек, а как эксперт. Как профессионал в своем деле. Его стихия.

— Вопрос решаемый, — стараясь придать голосу уверенную, но не грубую интонацию, произнес он. — Без проблем. Адресок киньте.

— Она стесняется, — голос Елены прозвучал чуть мягче. — Но я сказала, что вы человек... влиятельный. Она будет у меня в офисе сегодня около пяти. Может, заедете? Обсудите на месте? Я как бы случайно представлю вас своим знакомым. Не официально, конечно.

Алик чуть не провалился сквозь стул от восторга. Она приглашает его к себе! В офис! И представляет как своего знакомого! Это был не просто шаг, это был гигантский прыжок через пропасть.

— Будет сделано, — брякнул он, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Ровно в пять.

Он положил трубку и замер, глядя в одну точку. План сработал. Идеально. Гриша гений. Он сейчас же поднял трубку и набрал верного оруженосца.

— Гриша! Тот сосед, которого мы наняли для сцены затопления...

— Понял, шеф, — голос Гриши звучал счастливо. — Устроим спектакль. А потом мы его «убедим»?

— Нет! — рявкнул Алик. — Потом я его «убежу» при ней. Красиво. Цивилизованно. Как джентльмен. Иди.

Он положил трубку и принялся метаться по кабинету, выбирая образ. Малиновый пиджак — нет, слишком агрессивно. Новый синий костюм — слишком пафосно, как телохранитель. В итоге он остановился на темных джинсах, черной водолазке и кожаной куртке без кричащих деталей. Золотые часы снял, оставил простые, стальные. Получилось почти что по-человечески.

Ровно в пять он вошел в знакомую приемную юридической фирмы «Вердикт и Партнеры». Воздух по-прежнему пах деньгами и страхом, но сегодня он чувствовал себя чуть менее чужим. Ассистентка с натянутым лбом узнала его и беспомощно заморгала, но он лишь кивнул ей и прошел прямо вглубь офиса, к кабинету Елены.

Дверь была приоткрыта. Он постучал и вошел.

Елена сидела за своим столом, заваленным папками. Рядом, на стуле, сидела немолодая, скромно одетая женщина с красными, заплаканными глазами — «подруга», нанятая Гришей. Алик мысленно поставил ему премию — выглядела она абсолютно правдоподобно.

— Альберт, вовремя, — Елена подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то... сложное. Не то чтобы радость, но некая смесь любопытства и усталой покорности судьбе. — Это Анна Викторовна. Та самая подруга.

— Очень приятно, — Алик кивнул женщине, стараясь сделать свое лицо не угрожающим, а участливым. Получилось, как обычно, довольно зловеще. Анна Викторовна екнула и отодвинулась.

Он выслушал ее заученный, дрожащий рассказ о злобном соседе, о воде, льющейся с потолка, о испорченном антикварном комоде (Гриша явно перестарался с деталями). Алик кивал, делая серьезное лицо.

— Ясно. Хамло редкое, — резюмировал он, когда она закончила. — Не переживайте. Я с ним поговорю. По-соседски.

— Только, пожалуйста, без скандалов, — вмешалась Елена, и в ее глазах Алик прочитал немой вопрос: «Ты же не покалечишь его, правда?»

— Какие скандалы, — отмахнулся он. — Я человек мирный. Словами. Только словами.

В этот момент его телефон, лежавший на столе, завибрировал. На экране всплыло сообщение от Гриши: «Актёр на месте. Орёт про «сама виновата». Можно начинать».

Алик поднялся.

— Щас, я вернусь. Пойду, познакомлюсь с этим... гражданином.

Он вышел в коридор, оставив дверь приоткрытой, и прошелся до кулера с водой, делая вид, что звонит. Через минуту он вернулся. Его лицо было спокойным.

— Все. Решен вопрос.

Анна Викторовна (актриса) смотрела на него с подобострастным страхом. Елена — с плохо скрываемым скепсисом.

— Что... что значит «решён»? — спросила она. — Вы же даже не виделись с ним.

— Поговорил по телефону, — соврал Алик. — Объяснил ему гражданско-правовые аспекты ситуации. Осознал свою неправоту. Готов компенсировать ущерб. В двойном размере. И еще коробку конфет в придачу. Извиняется.

В кабинете повисло ошеломленное молчание. Даже нанятая актриса не знала, как реагировать на такую оперативность.

— Вы... объяснили... гражданско-правовые аспекты? — медленно, по слогам, переспросила Елена. Ее взгляд был пристальным, сканирующим.

— Ну да, — Алик почувствовал, что поплыл, но назад пути не было. — Он же не юрист. Человек простой. Объяснил ему про статью 1064 ГК, про обязанность возместить вред... Он все понял. Прозрел, так сказать.

Он стоял, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он только что процитировал номер статьи Гражданского кодекса. Он, Алик, который последний раз кодекс видел, когда им по голове били. Елена смотрела на него так, будто он только что на латыни прочитал молитву.

— Ну... — наконец выдохнула она. — Это... впечатляет. Спасибо, Альберт.

— Не за что, — он сделал вид, что смутился. — Обращайтесь.

Анна Викторовна, опомнившись, начала сыпать благодарностями, собирать свою сумку и ретироваться, оставив их одних.

В кабинете стало тихо. Алик переминался с ноги на ногу, чувствуя себя на сцене после удачно сыгранного спектакля, но не зная, что делать с аплодисментами.

— Кофе? — неожиданно предложила Елена. Она смотрела в окно, избегая его взгляда. — В знак благодарности. В нашей столовой, правда, не «Лебединое озеро», но эспрессо варят сносно.

Алика будто током ударило. Она сама! Предлагает! Кофе! Его гениальный, безумный, дурацкий план сработал на все сто!

— Да, — он выдавил из себя, боясь сфальшивить. — С удовольствием.

Они сидели за столиком в углу корпоративной столовой. Пахло не деньгами, как в приемной, а дешевым растворимым кофе, плюшками из микроволновки и легкой тоской к концу рабочего дня. Алик чувствовал себя не в своей тарелке, но старался этого не показывать. Он держал чашку с эспрессо так осторожно, будто это была граната без чеки.

— Спасибо еще раз, — сказала Елена, помешивая ложечкой в своем латте. — Честно говоря, я не ожидала, что вы... решите вопрос так... дипломатично.

— А я многогранная личность, — брякнул Алик и тут же укусил себя за язык. Идиот.

Она улыбнулась своей кривой, язвительной улыбкой.

— Это мы уже поняли. И кони, и коты, и Гражданский кодекс. Вы прямо человек-оркестр. Правда, оркестр немного расстроенный, но все же.

Он понял, что это шутка, и заставил себя хмыкнуть. Наступила пауза. Висящая, неловкая. Нужно было говорить что-то. Что-то умное. Не про разборки, не про деньги. В голове застучало: «Культура! Книги! Булгаков!»

— Я тут... — начал он, очищая горло, — книгу одну читаю.

Елена подняла на него глаза, в них снова вспыхнул интерес.

— Да? Какую?

— Серьезную, — он сделал серьезное лицо. — Про любовь. И... мистику такую. «Темные аллеи».

Он выпалил название, которое крутилось у него в голове уже несколько дней, путая с «Мастером и Маргаритой». Где-то он слышал, что это что-то про любовь. И про аллеи. Романтично.

Елена замерла с чашкой на полпути ко рту. Ее брови медленно поползли вверх.

— «Темные аллеи»? Ивана Бунина?

— Ага, — кивнул Алик, чувствуя, что попал в точку. — Этот. Там про то, как... любовь она вечная. И аллеи там темные. Глубокая вещь.

Он сиял. Он говорил о книгах! Он был почти интеллигентом!

Елена медленно поставила чашку на блюдце. Звук был звенящим в тишине столовой.

— Глубокая, — повторила она без всякой интонации. — А вам... какая новелла из этого цикла больше всего запомнилась? Их там, на минуточку, несколько десятков.

Алик почувствовал, как под майкой выступил холодный пот. Новелла? Цикл? Он думал, это один большой роман, как у Донцовой.

— Ну... — он замялся, отчаянно пытаясь вспомнить хоть что-то из краткого содержания, которое он глянул в интернете. — Про эту... барышню. И гусара. Ну, вы знаете. Глубоко.

— «Холодная осень»? — подсказала Елена, и в ее глазах заплясали чертики. — Или, может, «Чистый понедельник»? Там тоже барышня и не совсем гусар.

— Да нет, там именно гусар! — уперся Алик,

Он замолчал, поняв, что выдает полную ахинею. Елена смотрела на него не мигая. Ее лицо было непроницаемым. Затем она наклонилась чуть вперед и тихо, так, чтобы не слышали за соседним столиком, спросила:

— Альберт. А вы «Темные аллеи» вообще открывали? Или просто где-то услышали красивое название и решили блеснуть?

Он сидел, как парализованный. Его чашка с эспрессо вдруг показалась ему тяжелой, как гиря. Он хотел солгать, сказать «конечно, читал!», но ее взгляд, острый, насмешливый и всевидящий, просверливал его насквозь.

— Я... — он сглотнул. — Я перепутал. Это не Бунин. Это... Булгаков.

— Булгаков, — безжалостно повторила она. — У Булгакова есть «Темные аллеи»? Это новое слово в булгаковедении. Или вы имеете в виду «Мастера и Маргариту»? Где, насколько я помню, аллеи в основном в парке на Патриарших, и они, вроде бы, не темные, а вполне обычные.

Он молчал. Жарко ему было. Невыносимо жарко. Его новая, серая водолазка вдруг стала колючей и тесной.

— Альберт, — ее голос снова стал мягким, почти жалостливым. — Зачем? Ну зачем это вот все? Подставная подруга с затоплением? Заучивание фамилий писателей? Вы потратили кучу времени, денег, нервов на этот... этот спектакль. Чтобы я пригласила вас на кофе? Так мог бы просто позвонить и сказать: «Елена, давайте выпьем кофе». Я бы, возможно, даже согласилась. После торта с Пушкиным и лошади в подарок мне уже не страшно.

Он смотрел на нее, и внутри у него все обрушилось. Его гениальный план, его победа, его «дипломатия» — все рассыпалось в прах за две минуты. Она снова все видела. Все знала.

— Я думал... — он попытался найти слова, но нашел только пустоту. — Я думал, нужно быть... умным. Начитанным.

— Быть собой — недостаточно? — спросила она, и в ее голосе не было насмешки. Была усталость. — Ну, тем, кто вы есть. Грубым, прямым, неуклюжим, но... честным. Тот вечер с тортом был в тысячу раз лучше, чем этот дурацкий спектакль с Буниным, которого вы не читали.

Он поднял на нее глаза. В ее взгляде он снова увидел не презрение, а то самое странное, непонятное участие, которое обжигало сильнее любой насмешки.

— Я не знаю, как быть собой, — хрипло признался он. — Тот, кем я был... он вам не нравится. А другим я не умею.

— Может, не пытаться быть другим, а просто... стать немного лучше? — предложила она. — Не читать Бунина, чтобы блеснуть, а прочитать одну книгу, потому что тебе правда интересно, о чем она. Не покупать лошадь, чтобы впечатлить, а прийти в конюшню и спросить, чем можно помочь. Не организовывать затопления, а просто... предложить помочь, если видишь, что человек в беде. Это же проще.

Он смотрел на нее, и ее слова падали в тишину его души, как камни в пустой колодец. Проще? Для него ничего не было сложнее.

— Ладно, — она отпила последний глоток латте и поднялась. — Спасибо за кофе. И за помощь Анне Викторовне. Передайте вашему... «актеру», что он сыграл великолепно. Право же, вы могли бы снимать криминальные комедии. У вас талант.

Она улыбнулась, взяла свою сумку и пошла к выходу из столовой. Он сидел, не в силах пошевелиться, и смотрел ей вслед.

И тут его взгляд упал на окно. На улице, напротив офисного центра, стоял знакомый черный внедорожник. И за рулем сидел Гриша. Но не один. На пассажирском сиденье, откинувшись назад, сидел Доктор. Его лицо, грубое и недовольное, было повернуто к зданию. Он что-то говорил Грише, и его палец тыкал в сторону окон столовой. Гриша сидел с каменным лицом, глядя прямо перед собой, но по его сгорбленным плечам было видно — ему не поздоровилось.

Ледяная волна страха, старого, знакомого, окатила Алика с головой. Его старый мир не просто ждал его за порогом. Он уже здесь. Он следил. И он явно был недоволен тем, что увидел. Их «братан» не на разборке, не на сходке, а в пафосной юрконторе, пьет кофе с какой-то юристкой и обсуждает Бунина.

Елена уже почти вышла из столовой, когда он нашел в себе силы крикнуть ей вдогонку, забыв обо всем:

— Елена!

Она обернулась на пороге.

— Я... я прочту. Правда прочту. И «Аллеи», и «Мастера»... — он выпалил это, чувствуя себя последним идиотом.

Она покачала головой, но в этот раз ее улыбка показалась ему чуть менее горькой.

— Начните с «Мастера». Там хоть кот есть. Вам будет проще.

И она ушла.

Алик остался сидеть один за столиком, глядя на две чашки — его полную и ее пустую. Провал. Полнейший и окончательный. Но почему-то на этот раз на дне этой пустоты не было отчаяния. Была лишь холодная, четкая уверенность в двух вещах.

Первое: ему срочно нужно было дочитать эту чертову книгу про кота и Пилата.

И второе, куда более страшное: его бывшие друзья уже здесь. И в их глазах он был уже не своим. Он был предателем. Перебежчиком. И они пришли выяснить, что, черт возьми, происходит с их главным «решалой», который вдруг начал читать книги и пить кофе с врагами.

Он вышел на улицу, но к машине Гриши не пошел. Он видел, как Доктор, заметив его, что-то крикнул и начал вылезать из внедорожника. Лицо его было перекошено злобой.

Алик развернулся и быстрым шагом пошел в противоположную сторону, глухой боковой улицей. У него не было плана. Не было слов для оправдания. Было только одно инстинктивное желание — бежать. Бежать от своего прошлого, которое настигало его здесь, у порога ее мира. Бежать к единственному месту, где, как ему сейчас казалось, его не достанут ни бандиты, ни насмешки, ни его собственная нелепость.

К конюшне. К Цезарю. К шести утра и скребнице, которая вдруг показалась ему единственным якорем в этом безумном, рушащемся мире.

Глава 17: Статья 119 (Угроза... стать нормальным)

Воздух в кабинете над «Хромым конем» был густым и спертым, как в зале суда перед вынесением приговора. Пахло старым страхом, потом и дорогим табаком, который сейчас горчил на языке. Алик стоял перед своим стеклянным столом, за которым сидели трое его самых проверенных людей: Гриша, угрюмый и верный как бульдог; Серый, юркий и пронырливый; и медлительный, тучный Семен, отвечающий за «логистику» — то есть за все склады и перевозки сомнительного товара.

Они смотрели на него с привычным ожиданием. Ждали плана наезда, схемы отмыва, разбора полетов после вчерашнего провала с «табачным складом». Ждали старого

Алик сделал глубокий вдох, чувствуя, как на него давит вес их взглядов, вес этого кабинета, вес всей его предыдущей жизни. Он посмотрел на свою руку, лежащую на столе. Большая, с оббитыми костяшками, она казалась ему сейчас чужой — инструментом, которым он больше не знал, как пользоваться.

— Братья, — начал он, и его голос, обычно уверенный и грубый, прозвучал сипло и непривычно тихо. — У меня к вам разговор. Важный.

Гриша насторожился, его бычьи глаза сузились. Серый перестал крутить в руках зажигалку. Семен перестал жевать воображаемую жвачку.

— Мы слушаем, шеф, — проскрипел Гриша. — Кого накрываем?

— Никого, — Алик провел рукой по лицу, словно стирая с него старую маску. — Я... я завязываю.

В кабинете повисла тишина, настолько гробовая, что стало слышно, как этажом ниже кто-то моет машину, и вода с шипением бьет по металлу.

— Завязываешь? — первым опомнился Серый. — С чем? С курением? Так ты и не курил толком.

— Со старыми делами, — четко, глядя им прямо в глаза, сказал Алик. — Со складом. С табаком. С электроникой. Со всей этой... лабудой. Я выхожу из игры.

Трое мужчин переглянулись. Семен неуверенно хмыкнул:

— Шеф, ты это... на недельку? Отдохнуть хочешь? Да без проблем! Мы тут сами разберемся, а ты съезди на Бали, баб там поразвлекай...

— Нет, — перебил его Алик. Его голос набрал силу, в нем зазвенела сталь, но не та, что раньше — не сталь заточки, а сталь решимости. — Не на неделю. Не на месяц. Навсегда. Я завязываю. Точка.

Гриша медленно поднялся с кресла. Его двухметровая тушка заслонила собой половину кабинета.

— Шеф, — его низкий бас дрогнул. — Ты в порядке? Тебя вчера что, по голове там стукнули? Или... — он смерил Алика тяжелым взглядом, — тебя подменили? Надо врача вызвать?

— Врач мне не нужен, — Алик даже усмехнулся. — У меня, можно сказать, прозрение было. Я понял, что вся эта наша жизнь — это песочница. А я там пытался быть королем грязи.

Серый с Семеном переглянулись снова. Фраза «король грязи» явно выходила за рамки их понятийного аппарата.

— Алик, братан, — начал Гриша, подбирая слова с трудом, как будто таскал мешки с цементом. — Мы же все вместе поднимали это дело. С гаража! Помнишь, как мы с тобой первых рэкетиров отжимали? Как ты мне тогда сказал? «Сила и бабло, Гриш, больше нам ничего не надо!» А теперь что? Тебе чего, бабла не хватает? Так мы щас новый пароход с айфонами разгрузим, ты себе остров купишь!

— Не в бабле дело, — Алик покачал головой. — Просто... надоело. Надоело быть павианом на помойке.

В кабинете снова воцарилась тишина. Слово «павиан» повисло в воздухе, как нелепый и опасный зверь.

— Кто это тебе такое сказал? — тихо, но с угрозой спросил Гриша. Его кулаки сжались. — Эта... юристка твоя? Эта, с конями? Она тебе мозги промыла? Так мы щас к ней заедем, «по-хорошему» поговорим...

— Гриша! — голос Алика прорвался как хлыст, заставив всех вздрогнуть. — Тронешь ее — умрешь. Понял? Это не обсуждается. Это мое личное дело.

— Какое нахрен личное дело?! — взорвался наконец Гриша. — Ты наш шеф! Ты наша голова! А теперь ты нам заявляешь, что будешь книжки читать и по конюшням шляться? А мы что? Мы на что жить будем? На пенсию? Или тоже пойдем к Булгакову в подмастерья?

— Дело не закроется, — попытался успокоить их Алик. — Оно ваше. Рулите сами. Деньги делите, как хотите. Я свою долю забирать не буду. Мне хватит.

— Да не в деньгах дело! — вдруг рявкнул Серый, вскакивая. — Ты нам как брат! А ты нас предаешь! Из-за какой-то кисы с папкой!

Алик посмотрел на них — на этих грубых, верных, ограниченных идиотов, которые были его семьей, его армией, его тюрьмой. И впервые он не увидел в них силу. Он увидел якоря, которые тянут его на дно.

— Я не предаю, — сказал он тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Я просто... вырастаю из этих штанов. Они мне стали малы. И узки. И душат.

Он подошел к Грише, который стоял, тяжело дыша, с покрасневшим лицом.

— Ты мой друг, Гриша. Самый верный. Но мой путь теперь лежит в другую сторону. И я по нему пойду. С тобой или без.

Гриша смотрел на него, и в его глазах плескалась целая буря эмоций — обида, злость, недоумение и какая-то щемящая, почти детская растерянность.

— И что я ей скажу? — хрипло спросил он. — Ребятам? Что наш шеф сошел с ума из-за бабы? Что он теперь будет цветочки нюхать?

— Скажешь, что он нашел дело поинтереснее, — с горькой улыбкой ответил Алик. — Скажешь, что он учится быть человеком. А это, оказывается, самая сложная работа на свете.

Он повернулся и пошел к выходу, оставляя их в полной прострации. Его рука уже лежала на ручке двери, когда раздался голос Гриши:

— А если... если тебе понадобится помощь? Не с книгами... а по-настоящему. Ты позвонишь?

Алик остановился, не оборачиваясь.

— Если понадобится — да. Но вряд ли. В моем новом мире решают вопросы не силой, Гриша. Там, наверное, другими методами.

— Какими? — со смесью надежды и отвращения спросил Гриша.

— Не знаю, — честно признался Алик. — Но я научусь.

И он вышел, хлопнув дверью. Он оставлял позади не просто бизнес. Он оставлял часть себя. Того старого, грубого, простого Алика, который был королем в своем болоте. Ему было страшно. Невыносимо страшно. Но впервые этот страх был смешан не с яростью, а с чем-то новым — с хрупкой, дрожащей надеждой.

А за дверью три взрослых, видавших виды мужчины, сидели в полной тишине, пытаясь осмыслить, что только что их босс, Альберт «Алик» Крутов, объявил им, что уходит на пенсию... в мир книг, лошадей и романтики. И самое ужасное было то, что он выглядел при этом абсолютно серьезно.

— Ну что, — первым нарушил молчание Серый. — Теперь что, будем «Мастера и Маргариту» аудиокнигой слушать вместо сводок с рынка?

Гриша мрачно посмотрел на него.

— Заткнись. Надо понять, что за дурь в голову шефу стукнула.

Глава 18: Статья 112 (Умышленное причинение вреда здоровью... репутации мафиози)

Идея сходить в кино родилась у Елены. Спустя неделю после капитуляции в кабинете, за тортом «Захер» и разговором о Бунине, который не Бунин, она прислала ему сообщение с убийственной простотой: «В кино сегодня? Идет тот самый французский комедийный альманах, про который все говорят. Без коней, без затоплений, без гражданского кодекса. 20:00, «Каро Фильм» на

Алик, получив сообщение, уронил телефон в чашку с холодным кофе. Он вытащил аппарат, тщательно вытер, перечитал текст еще раз, позвонил Грише и рявкнул: «Срочно найди мне все про французский альманах! Кто такой этот Француз и почему он снял ночь?» Гриша, наученный горьким опытом, через десять минут прислал ссылку на рецензию и краткое содержание. Алик, хмурясь, продирался через слова «ироничная сатира» и «тонкая игра актеров», чувствуя себя сапером на минном поле высокой культуры.

Он явился за полчаса. Не в малиновом пиджаке, а в темно-сером свитере и джинсах, которые Артем-стилист с тоской в голосе назвал «капсульной базой для начинающего джентльмена». Он нервно переминался с ноги на ногу у входа в кинотеатр, держа в потной ладони два билета, купленных на самом лучшем ряду (Гриша посоветовал: «Шеф, всегда бери середину зала, чтоб обзор был и звук хороший»).

И вот она появилась. В простых узких джинсах, кроссовках и объемном свитере, из-под которого выбивались пряди волос цвета спелой пшеницы. Без папки, без строгого взгляда — просто женщина, пришедшая в кино.

— Вовремя, — улыбнулась она, подходя. — Я уже боялась, вы застряли на разгрузке очередного парохода с духовными ценностями.

— Да нет, что вы, — пробормотал Алик, суя ей в руки билет. — Я тут... уже. И альманах этот изучил. Вроде смешно.

Она взяла билет, ее пальцы слегка коснулись его ладони. От этого прикосновения у него по спине пробежали мурашки, как от удара током.

— Не надо было изучать, — заметила она, направляясь к кассе. — Надо просто смотреть и смеяться. Или не смеяться. Как пойдет. Идемте за попкорном? Или вы из тех, кто на сеанс проносит домашние котлеты?

— Я... попкорн могу, — сдался Алик, чувствуя, как попадает в очередную ловушку. Он ненавидел попкорн. Эти пенопластовые шарики, липкие пальцы и идиотский хруст в самые тихие моменты фильма.

Они взяли огромное ведро попкорна («На двоих! Экономия!» — почти выдохнула Елена, и Алик снова почувствовал себя инопланетянином) и прошли в зал. Было темно, пахло нафталином и сладкой ватой. Алик, как штурман, повел ее к своим «идеальным» местам в центре, по пути чуть не опрокинув ведро с колой на какого-то подростка.

Уселись. Погас свет. Пошел трейлер. Алик сидел, вытянувшись в струнку, как на параде, и старался дышать тише. Он поглядывал на Елену краем глаза. Она удобно устроилась в кресле, достав попкорн. Он пытался сделать то же самое, но его пальцы снова подвели его — он упустил горсть шариков, и они с тихим шелестом рассыпались по его джинсам и на пол.

— Расслабьтесь, — шепнула она, не глядя на него. — Это не допрос в прокуратуре. Можно даже ноги на соседнее кресло закинуть. Если очень хочется.

— Я в порядке, — просипел он и сгреб с коленей попкорн, пытаясь незаметно выбросить его под кресло.

Начался фильм. Люди вокруг смеялись. Алик напряженно вслушивался в быструю французскую речь, читал субтитры и не понимал юмора. Какой-то мужчина в пиджаке бегал от женщины с сумкой... это было смешно? Он покосился на Елену. Она улыбалась. Значит, смешно. Он издал что-то среднее между кашлем и смешком. Получилось жутко.

И вот в самый забавный, по мнению зала, момент, когда на экране герой падал в фонтан, сзади раздался громкий, сиплый шепот:

— Бля, ну ты глянь! Точно он! Алик! Братан!

Алик замер. Ледяная волна знакомого ужаса окатила его с головой. Он медленно, как в кошмаре, повернул голову. С ряда позади на него смотрел детина в спортивном костюме «Адидас», с бритым черепом и бычьей шеей. Лицо было расплывшимся в пьяной, радостной ухмылке.

— Алик, родной! — чуть не крикнул детина, нарушая тишину зала. Несколько зрителей обернулись с неодобрительными шиканьями. — Какая встреча-то, а? Ты чо, в кино? Серьезно? Я думал, ты только в банях да на стрелках время проводишь!

Алик почувствовал, как по его спине струится холодный пот. Он пытался сделать вид, что не слышит, уткнувшись в экран, но ухмыляющаяся рожа уже нависла над его креслом, распространяя запах дешевого пива и чеснока.

— Ты меня не узнал, што ль? Санька! С Автозаводской! Помнишь, как мы в девяносто восьмом том чеха с камаза сгружали? А ты нам тогда по стольнику на брата кинул! Легендарно!

Елена медленно повернула голову. Ее взгляд скользнул по лицу Сашки, потом перешел на Алика. В ее глазах читалось не испуг, а самое настоящее, неподдельное любопытство, как у ученого, наблюдающего за редким видом обезьяны в естественной среде обитания.

Алик молился, чтобы кресло поглотило его целиком. Он сделал слабую попытку отмахнуться:

— Ты ошибся, дружище, — прохрипел он, стараясь говорить как можно тише. — Не тот человек.

— Да брось, я тебя в толпе узнаю! — радостно воскликнул Санька, хлопая его по плечу так, что Алик чуть не клюнул носом в ведро с попкорном. — Альберт Крутов! Король Люберец! Чо скромничаешь-то? Баба новая? — Он подмигнул Елене, та сделала вид, что поправляет прядь волос. — Красивая! Молодца! А мы тут с братвой комедию смотрим, культурно становимся! Как ты, значит!

В зале зашикали громче. Какой-то смельчак крикнул: «Мужик, ты у нас один в кинотеатре?» Санька на мгновение отвлекся, обернувшись что-то огрызнуться, и Алик воспользовался паузой. Он наклонился к Елене и прошептал с смертной тоской в голосе:

— Извините. Это... старый знакомый. Немного не в себе.

— Я вижу, — так же тихо ответила она. Ее глаза блестели в полумраке. — «Король Люберец». Звучит солидно. Прямо как титул из средневековья. У вас там, в Люберцах, замки есть? Или хотя бы рвы с крокодилами?

— Елена, пожалуйста... — взмолился он.

В этот момент Санька, закончив словесную перепалку с залом, снова обрушился на него:

— Алик, да ладно тебе, не стесняйся! Делов-то! Дай номерок свой, а? Я как раз с одним челом спорю, ты мне авторитетом будешь! Он не верит, что я с самим Крутовым в одном кино сидел!

Алик понял, что отступать некуда. Он медленно поднялся с кресла, обернулся к Саньке и посмотрел на него тем взглядом, от которого у владельцев ночных клубов холодели пятки. Взглядом, не обещающим ничего хорошего.

— Саш, — тихо, но очень четко сказал Алик. В его голосе не было ни ярости, ни угрозы. Была лишь ледяная, абсолютная уверенность. — Ты сейчас развернешься и пойдешь на свое место. И будешь сидеть тихо. Как мышь. А после сеанса я с тобой поговорю. Отдельно. На улице. Понял?

Эффект был мгновенным. Пьяная ухмылка сползла с лица Сашки, сменившись сначала недоумением, а затем — щенячьим, животным страхом. Он вспомнил, кто перед ним. Вспомнил не «братана», а того, кого

— Алик, я ж не... — залепетал он, отступая. — Я просто обрадовался...

— Понял? — повторил Алик, не повышая голоса.

— Так точно, — просипел Санька и пулей рванул к своему ряду, по пути наступив на ноги как минимум трем людям.

Алик медленно опустился в кресло. В зале воцарилась блаженная тишина, нарушаемая лишь французской речью с экрана. Он не смотрел на Елену. Он смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Они слегка дрожали.

Прошла минута. Две. Он чувствовал ее взгляд на себе.

— Ну что, — наконец произнесла она своим ровным, мелодичным голосом. — Продолжаем культурно становиться? Или вам уже надо выходить на улицу для продолжения беседы о кинематографе?

Он рискнул посмотреть на нее. Она смотрела на экран, но в уголках ее губ играла та самая, непереносимая, убийственная усмешка.

— Я... извините, — пробормотал он. — Это больше не повторится.

— Жаль, — сказала она, беря очередную горсть попкорна. — А то я уже начала составлять в уме список вопросов для вашего друга Сашки. Про рвы, крокодилов и систему феодальной зависимости в Люберцах. Очень интересный исторический материал.

Он смотрел на ее профиль, освещенный мерцанием экрана, и чувствовал, как внутри у него что-то переворачивается. Не стыд. Не злость. Нечто новое. Облегчение. Она не убежала. Не посмотрела на него с презрением. Она... подшучивала. Над ним. Над этой идиотской ситуацией. Она приняла это. Как часть его.

— Он все врет, — хрипло сказал Алик. — Крокодилов нет. Только питбули.

— Ну, уже что-то, — кивнула Елена, не отрываясь от экрана. — А теперь заткнитесь и смотрите кино. Герой вот-вот упадет в фонтан во второй раз. Постарайтесь посмеяться как все нормальные люди. Без угроз расправы.

Он послушно повернулся к экрану. И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, он рассмеялся. Не над героем. Над собой. Над этим нелепым, жутким, удивительным вечером. Его смех, поначалу тихий и неуверенный, стал громче. Елена посмотрела на него, и ее улыбка стала шире, настоящей.

— Ну вот, — сказала она. — Прогресс налицо. Теперь вы не только король Люберец, но и человек, который смеется в кино. Почти как цивилизованный.

Он смеялся до слез, давясь попкорном и своим прошлым, которое сидело сзади и тряслось от страха. И понимал, что ни один выигранный тендер, ни одна успешная разборка не дарили ему такого чувства — чувства, что он, Альберт Крутов, только что прошел через огонь, воду и медные трубы и вышел сухим из воды. Пусть и пахнущей пивом и чесноком.

А после сеанса они вышли через черный ход. На всякий случай.

Глава 19: Статья 159.3 (Мошенничество с использованием... кулинарных навыков)

Мысль о кулинарном подвиге посетила Алика в три часа ночи, когда он, вместо того чтобы подсчитывать недельную выручку с автомоек, листал на своем планшете фотографии Елены в Instagram. Вернее, одну-единственную фотографию, сделанную два месяца назад: она улыбалась над тарелкой с чем-то хрустящим и золотистым в каком-то уютном ресторанчике. Подпись гласила: «Настоящая утка по-пекински — это почти что медитация».

Слово «медитация» Алик пропустил мимо ушей, как и все эзотерическое. А вот словосочетание «утка по-пекински» засело в мозгу, как заноза. Это был шанс. Не купить, не заказать, а сделать. Своими руками. Показать, что он не только силой и деньгами умеет решать вопросы, но и… чем-то еще. Чем-то домашним, душевным, романтическим.

Казалось бы, логичнее было начать с яичницы или, на худой конец, спагетти. Но Алик не искал легких путей. Если покорять — то сразу Эверест. Если утку — то непременно по-пекински.

Утро началось с того, что Гриша, вызванный на боевой пост, с изумлением наблюдал, как его шеф в дорогом шелковом халате поверх пижамы расхаживает по шикарной, но абсолютно стерильной кухне своего пентхауса, тыкая пальцем в экран планшета с рецептом.

— Гриша, слушай сюда! — скомандовал Алик, лицо которого выражало концентрацию сапера на минном поле. — Мне нужна утка. Молодая. Чтобы кожа была как… как у того жокея в конюшне, помнишь? Тонкая, но прочная.

Гриша, моргая, кивнул, мысленно представляя, как он будет объяснять мяснику на рынке потребность в коже, похожей на жокейскую.

Через час на мраморной столешнице красовалась тушка утки, купленная, судя по всему, с запасом на целую пекинскую столовую. Рядом высились горы имбиря, пучки зеленого лука, бутылки соевого соуса и странные склянки с иероглифами, которые Гриша нашел в элитном супермаркете, руководствуясь принципом «бери все, на чем есть китайские рожи».

— Шеф, а может, шефа нанять? — робко предложил Гриша, наблюдая, как Алик с видом первобытного охотника, впервые увидевшего огонь, тычет в утку кухонным термометром. — Есть же такие, которые на дом приезжают, все приготовят…

— Молчи! — отрезал Алик. — Это должен быть мой личный триумф! Читай, что дальше. «Натереть кожу солью и пяточным сиропом».

— Может, медовым? — уточнил Гриша, вглядываясь в мелкий шрифт.

— Написано «пяточный» — значит, пяточный! Ищи!

Гриша отправился в аптеку за сиропом от кашля, а Алик принялся натирать утку солью с таким усердием, будто зачищал ствол автомата. Процесс напоминал не кулинарию, а некое сакральное действо. Он расставил склянки, как алхимик зелья, и засунул утку в духовку, предварительно включив ее на максимальную температуру — «чтобы наверняка схватилось».

Прошло минут двадцать. По кухне пополз дымок, сначала аппетитный, потом все более едкий.

— Шеф, — забеспокоился Гриша, — а вроде должно пахнуть приятно? А тут как на свалке шин паленых.

— Это карамелизация! — с непоколебимой уверенностью заявил Алик, тыкая в планшет. — Там написано: «до золотисто-коричневой корочки». Щас как раз дойдет.

Еще через пять минут из духовки повалил густой черный дым. Сработала пожарная сигнализация — умная система в пентхаусе, которую Алик когда-то установил для пафоса. Начался оглушительный рев. Гриша бросился открывать окна, мощная вытяжка была бессильна перед угольным пепелищем, которое еще недавно было уткой.

— Бля! — рявкнул Алик, хватая прихватку и распахивая дверцу духовки. Оттуда вырвался столб пламени — вспыхнул вытопившийся жир. Алик отпрыгнул, задев локтем бутылку с соевым соусом. Та с грохотом разбилась о пол, добавив в хаос липкие коричневые брызги.

В этот момент на его телефоне, лежавшем на столе, зазвонил видео-звонок. Елена. Видимо, она была в списке избранных в умном доме, и система, фиксируя «чрезвычайную ситуацию», сама отправила ей уведомление.

Алик, ослепленный дымом, машинально тыкнул в экран, приняв вызов. На дисплее возникло ее лицо — спокойное, с легкой улыбкой.

— Альберт, у меня сработало уведомление, что у вас… — она замолчала, ее глаза расширились, пытаясь осознать картину. Кадр с фронтальной камеры показывал Алика: лицо в саже, шелковый халат забрызган соевым соусом, за его спиной клубился черный дым, а

Наступила секундная пауза. Алик видел, как ее брови поползли вверх, губы задрожали, а затем… Она рассмеялась. Не сдержанно, не язвительно, а так, как он никогда не слышал — громко, заразительно, до слез. Она смеялась, закрывая лицо рукой, ее плечи тряслись.

— Алик… — она пыталась говорить, захлебываясь смехом. — Что… что ты там делаешь? Готовишь или проводишь террористическую атаку на собственную кухню?

Он стоял, чувствуя себя полнейшим идиотом, но странное дело — ее смех не злил его. Он был настолько искренним, таким настоящим, что сквозь стыд пробивалось что-то теплое.

— Я… это… утка по-пекински, — пробормотал он, разводя руками и оставляя сажные полосы на халате.

— По-пекински? — она снова залилась смехом. — Боюсь, в Пекине такой способ приготовления не одобрят! У них там с пожарной безопасностью строго! Ой, я не могу… Гриша, ты там в порядке? Ты больше на пожарного похож, чем на шеф-повара!

Гриша, услышав своё имя, обернулся к камере с огнетушителем в руках и несчастным видом. Это вызвало у Елены новую волну хохота.

Внезапно с улицы донесся звук сирены. Подъехала пожарная машина, вызванная умной системой.

— О, подмога прибыла! — сквозь смех произнесла Елена. — Ладно, Альберт, не отвлекайся, принимай бой. Только, пожалуйста, не взорви дом. Он, кажется, застрахован, но моральный ущерб пожарным ты вряд ли возместишь.

Она послала ему воздушный поцелуй, все еще смеясь, и положила трубку.

Алик стоял посреди задымленной, залитой соусом и пеной от огнетушителя кухни, слушая, как внизу грохочут пожарные, и смотрел на черный экран телефона. Его грандиозный план обернулся очередным фарсом. Он снова был посмешищем.

Но почему-то на этот раз он не чувствовал привычного жгучего стыда. В ушах еще стоял ее смех — не обидный, а какой-то… счастливый. Он посмотрел на Гришу, который, отдышавшись, с ужасом взирал на разруху.

— Шеф… прости… не справился…

Алик медленно подошел к нему, хлопнул его по плечу, оставив сажную ладонь на белой футболке.

— Ничего, Гриша. Не справились… зато весело было, да?

Гриша смотрел на него, не понимая. Весело? После визита пожарных?

Алик вздохнул и посмотрел на почерневшую тушку в духовке.

— Ладно… В следующий раз начнем с омлета.

Глава 20: Статья 110 (Доведение до самоубийства... своего прошлого)

Воздух в роскошных апартаментах Алика, от которого он так мечтал сбежать к конюшне или к потрепанному томику Булгакова, снова пах старыми грехами. И духами. Дешевыми, сладкими, с выраженным алкогольным шлейфом. Духами Кати.

Катя стояла посреди гостиной, похожая на разъяренную райскую птицу, попавшую в клетку из чистого золота. На ней было короткое платье-футляр кислотно-розового цвета, которое кричало громче, чем она сама. Ее каблуки-шпильки оставляли на паркете следы, похожие на шрамы.

— Алик! Я не уйду, пока ты не выслушаешь! — ее голос, пронзительный и знакомый до боли, резал слух. — Ты что, думал, я так просто отстану? Мы же были семьей! Практически!

Алик стоял у своего же собственного бара, чувствуя себя не хозяином, а заложником. Его новый, серый свитер, купленный для «нормальной» жизни, казался ему сейчас глупым маскарадом. В руке он сжимал телефон, как спасательный круг.

— Катя, ты же все сама поняла тогда, — попытался он вставить слово, но его голос прозвучал устало и безнадежно. — Мы разошлись. Год назад. У тебя новый бойфренд, я слышал, какой-то футболист.

— Футболист! — фыркнула она, размахивая руками так, что чуть не снесла дорогую вазу. — Он по мячу пинает, а ты... ты был мужчиной! С характером! С деньгами! А этот... этот мальчишка только и может, что в ворота мячи пинать! Мне скучно, Алик! Вернись! Купи мне ту самую шубу, из-за которой мы тогда поругались! Я прошу!

Алик с тоской посмотрел на потолок, будто взывая к небесам. Он вспомнил ту самую ссору. Катя требовала шубу из рыжей норки, потому что у «той стервы из соседнего подъезда» была точно такая же. Он тогда, уставший после тяжелого дня, в сердцах швырнул в стену пачку денег и сказал: «На, купи себе десять шуб и отстань». Она не отстала. Скандал длился три дня, пока он не выставил ее за дверь с чемоданом, набитым дизайнерскими вещами.

И вот она снова здесь. Как призрак его безвкусного, но такого простого прошлого.

— Кать, нет никакой шубы, — устало сказал он. — И нет нас. Пойми. Я... я другой стал.

— Другой? — она подошла к нему вплотную и тыкнула наманикюренным пальцем ему в грудь. — Ты всегда будешь тем самым Аликом, который может купить все, что захочет! И я хочу, чтобы ты захотел меня!

В этот самый адский момент его телефон зазвонил. Мелодия, обычная и ничем не примечательная, прозвучала для него как гимн спасения. На экране горело имя: «Елена».

У Алика перехватило дыхание. Сердце заколотилось так, что он почувствовал его в висках. Он поднял палец, пытаясь изобразить «секундочку» и отойти в сторону, но Катя была неумолима.

— Кто это?! — насторожилась она, пытаясь заглянуть в экран. — Это она? Та, про которую все шепчутся? Юристка-синий чулок, которая тебя заставила книги читать?

— Катя, помолчи! — прошипел Алик, отворачиваясь, и нажал на зеленую кнопку. — Алло? Елена?

Голос в трубке был спокойным, ровным, как поверхность горного озера после его личного урагана.

— Альберт, добрый вечер. Я по поводу завтрашнего визита к Цезарю. Ветеринар будет в восемь, вы сможете? Или перенести?

Алик, чувствуя на себе горящий взгляд Кати, пытался сделать свой голос максимально естественным и деловым.

— Да, да, конечно, в восемь. Я буду. Без проблем. Как он? Ничего, что мы его вчера немного перегрузили на тренировке?

— С Цезарем все в порядке, — в голосе Елены послышалась легкая улыбка. — А вот с вами, судя по голосу, что-то не так. Вы запыхались. Бегали?

В этот момент Катя, не выдержав игнорирования, решила взять ситуацию в свои руки.

— АЛИК! КТО ЭТО?! — завопила она так, что, казалось, задрожали стекла. — ОПЯТЬ ЭТА ЛОШАДИНАЯ ФРЕЙЛИНА?! СКАЖИ ЕЙ, ЧТО ТЫ ЗАНЯТ!

В трубке наступила мертвая тишина. Алику показалось, что он слышит, как по ту сторону провода замерло даже дыхание. Его собственное сердце ушло в пятки и забилось где-то под паркетом.

— Э-это... — он попытался что-то сказать, но язык не повиновался. — Это телевизор! — выпалил он первое, что пришло в голову. — Передача такая... криминальная. «Петровка, 38». Там всегда орут.

Он стоял, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. Катя, услышав про «Петровку», на секунду притихла, но потом ее осенило.

— Какой телевизор?! — с новой силой заорала

Паника достигла апогея. Алик действовал на чистом животном инстинкте. Он бросил телефон на диван, схватил Катю за руку и, не слушая ее воплей, потащил через всю гостиную к огромной, во всю стену, гардеробной комнате.

— Алик, что ты делаешь?! Отпусти! Я не хочу в шкаф! У меня клаустрофобия! — визжала она, цепляясь каблуками за ковер.

— Тихо! — рявкнул он, одним движением распахнув дверь и буквально втолкнув ее внутрь, в темноту, пахнущую кожей и нафталином. — Сиди и не шевелись!

— Я тебе всю одежду перегрызу! — донеслось из-за двери, но Алик уже захлопнул ее, повернул ключ и, тяжело дыша, прислонился лбом к прохладной деревянной поверхности.

Он стоял так несколько секунд, пытаясь прийти в себя, а потом пулей рванул к дивану, где лежал телефон.

— Елена? Вы все еще на линии? — выдохнул он, пытаясь скрыть одышку.

Пауза затянулась. Он боялся услышать гудки.

— Да, — наконец ответил ее голос. Он был ровным, но в нем появились стальные нотки, которые Алик научился различать. — Альберт, у вас там очень... экспрессивный телевизор. С функцией личного оскорбления.

— Это... — он сглотнул ком в горле. — Помехи. Эфирные помехи. Вы знаете, в новых домах...

— Альберт, — она перебила его, и ее голос стал мягким, почти сочувственным, отчего стало еще хуже. — Вы сейчас похожи на того самого кота с вашего балкона, который попал в мусорный бак и пытается сделать вид, что так и было задумано. Перестаньте.

Он молчал. Слова застряли в горле. Из гардеробной доносились приглушенные, но вполне различимые удары по двери и ругань.

— Ладно, — вздохнула Елена. — Не буду мешать вашему... просмотру. Цезаря осмотрим без вас. Всего доброго.

— Елена, подождите! — взмолился он. — Я могу все объяснить!

Но было поздно. В трубке послышались короткие гудки. Он стоял с телефоном в руке, слушая их, как похоронный марш. Тишину нарушал только стук из гардеробной и голос Кати: — Алик! Я тут задохнусь!

Алик медленно опустился на диван, закрыл лицо руками и тихо, но очень отчетливо прошептал самому себе:

— Все. Конец. Абсолютный и бесповоротный.

Он знал, что никакие объяснения теперь не помогут. Он снова был тем самым Аликом — тем, кто прячет бывших любовниц в гардеробе и врет про телевизор. И между этим Аликом и миром Елены лежала пропасть, которую не заполнить ни книгами, ни лошадьми, ни самыми искренними намерениями.

Он сидел и слушал, как его прошлое ломится из шкафа, а будущее молча кладет трубку. И это было самым страшным приговором в его жизни.

Глава 21: Статья 129 (Клевета... на самого себя)

Воздух в ее квартире снова пах кофе и тишиной, но на сей раз тишина была иного свойства — тяжелой, наэлектризованной, словно перед грозой. Алик стоял посреди гостиной, чувствуя себя не слоном в посудной лавке, а преступником на месте преступления, готовым добровольно сдать все улики.

Он пришел без торта, без цветов, без дурацких заученных фраз из книг. Только в своей старой, привычной кожаной куртке, в которой ему было хоть и неуютно перед ней, но зато по-честному. Его руки, засунутые в карманы, были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Елена сидела в кресле, попивая чай, и смотрела на него с тем самым аналитическим спокойствием, которое сводило его с ума. Она ждала.

«Так, — пронеслось в голове у Алика. — Сказать все. Как на духу. Без прикрас. И пусть будет, что будет. Лучше смертный приговор, чем эта казнь неопределенностью».

Он вытащил руки из карманов, разжал кулаки и глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть в ледяную воду.

— Елена Сергеевна, — начал он, и голос его прозвучал хрипло, но твердо. — Я больше не могу. Не могу эти клоунады строить, не могу притворяться тем, кем не являюсь.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, выстраивая обвинительную речь против самого себя.

— Я — бандит. Не «бизнесмен», не «решалo», не «хозяин автомойки». Я — бандит. Старый, грязный из девяностых. Я начинал с рэкета ларьков в Люберцах. Отжимал, бил, ломал. Мои первые деньги — это слезы каких-то несчастных таджиков, у которых я забирал последнее. Потом пошли покрупнее дела. Ночные клубы, контрабанда, откаты. Я не строил бизнес, я его отнимал. Не договаривался — давил. У меня нет ни одного честного рубля. Все в крови. В моей или в чужой — неважно.

Он говорил ровно, без пафоса, глядя куда-то в пространство за ее плечом, не в силах встретиться с ее взглядом.

— У меня нет образования. Я школу еле закончил. Не читал Бунина, не читал Булгакова, и «Темные аллеи» для меня — это место, где мы с Гришей когда-то скрывались от мусоров после неудачной стрелки. Я не знаю, как говорить о погоде, не знаю, какой вилкой есть рыбу. Я знаю, как сломать челюсть человеку, который тебе перечил. Знаю, как отмыть деньги через три офшора. Знаю, как заставить любого дерьмеца из мэрии плясать под мою дудку. Вот кто я. Альберт Крутов. Король грязи, павиан на помойке. Все, что вы во мне видели — букеты, кони, попытки читать — это был фарс. Жалкая попытка натянуть на свое уродливое тело чужой, красивый костюм.

Он закончил и наконец посмотрел на нее, готовый увидеть в ее глазах ужас, отвращение, ледяное презрение. Он ждал, что она встанет и укажет ему на дверь. Он заслужил это.

Елена не двигалась. Она спокойно допила свой чай, поставила чашку на стол и скрестила руки на груди.

— Я знаю, — произнесла она просто.

Алик заморгал, будто его ослепили.

— Что? — не понял он.

— Я сказала, я знаю. Всё, что вы сейчас перечислили. И про рэкет ларьков, и про контрабанду, и про челюсти. Я проверила вас после нашей первой встречи в приемной.

Алик стоял, не в силах пошевелиться. Его мозг отказывался обрабатывать информацию.

— Как... проверяла? — выдавил он.

— Я же юрист, Альберт, — она чуть улыбнулась. — И работаю в фирме, которая обслуживает в том числе и очень крупный, и очень сомнительный бизнес. У нас есть свои источники. Достаточно было вашего имени и номера автомобиля, чтобы к вечеру того же дня у меня на столе лежало досье на вас. Не такое убогое, как то, что вам принес ваш Гриша, а настоящее. С фотографиями, расшифровками переговоров, выписками со счетов. Я знала, кто вы, еще до того, как вы подарили мне тот ужасающий букет с блестками.

Он смотрел на нее, и земля уходила из-под его

— И... — он сглотнул ком в горле. — И что? Вы просто наблюдали за этим цирком? За тем, как я пытаюсь из шкуры вон вылезти, чтобы вам понравиться? Вам было смешно?

— Сначала — да, — честно призналась она. — Было смешно. И немного жалко. Как жалко щенка, который пытается поймать свой хвост. Потом... стало интересно. Я наблюдала, как вы, человек, который привык решать все силой и деньгами, вдруг столкнулся с проблемой, которую нельзя решить ни тем, ни другим. Вы были как инопланетянин, пытающийся освоить наши земные правила. Это был уникальный социальный эксперимент.

— Эксперимент, — с горькой усмешкой повторил он. — А я-то думал...

— Что вы влюбились? — она закончила за него. Ее взгляд стал серьезнее. — Это было видно. И это было... трогательно. В своей ужасающей, неуклюжей, абсолютно искренней манере. Вы не умели ухаживать, зато вы умели хотеть. По-настоящему. И это читалось в каждом вашем жесте, в каждой провальной попытке быть «джентльменом».

Она встала и подошла к нему. Ее серые глаза смотрели прямо на него, без насмешки, но и без жалости.

— Вы сейчас пришли ко мне и сказали правду. Ту самую, грязную и неудобную. И знаете, Альберт, этот ваш поступок — самый романтичный из всех, что вы совершили. Потому что он потребовал от вас куда больше мужества, чем покупка коня или аренда ресторана. Вы рискнули быть собой. И проиграть все.

— Я и проиграл, — хрипло сказал он. — Теперь вы меня презираете.

— Нет, — покачала головой Елена. — Теперь я вас уважаю. Потому что только очень сильный человек способен признать свое уродство. Слабые прячут его под масками. Вы свою маску сняли. Добровольно. Передо мной. Это дорогого стоит.

Она стояла так близко, что он чувствовал ее легкий цитрусовый аромат. Его сердце колотилось где-то в горле.

— Так что теперь? — прошептал он. — Куда мне идти?

— А куда вы хотите? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— Я хочу... — он замялся, подбирая слова, не книжные, а свои собственные. — Я хочу быть там, где вы. Пусть даже я буду там тем самым павианом. Но... своим.

Уголки ее губ дрогнули в легкой, почти нежной улыбке.

— Ну что ж, — сказала она. — Тогда для начала можете помочь мне помыть чашки. А потом, если не передумаете, мы можем попробовать посмотреть тот французский альманах еще раз. Только на этот раз — у меня дома. Без ваших друзей с Автозаводской.

Она повернулась и пошла на кухню, оставив его стоять посреди комнаты с ощущением, что земная ось только что сместилась. Он не был прощен. Он был принят. Со всем своим грязным прошлым, со своей неуклюжестью, со своей честностью. Это было страшнее и прекраснее, чем все его победы и все его поражения, вместе взятые.

Он медленно, как во сне, поплелся за ней на кухню. К мытью чашек. К новому, непредсказуемому, самому сложному и самому желанному делу в своей жизни.

Глава 22: Статья 105 (Убийство... старых привычек)

Кабинет над «Хромым конем» снова стал его склепом. Воздух, который он когда-то вдыхал с упоением, теперь казался ему трупным. Алик метался по комнате, как раненый зверь, его тяжелые шаги оглушительно грохотали по кафельному полу. В ушах стоял оглушительный звон — звон собственной глупости.

«Проверка». Это слово жгло ему мозг, как раскаленное железо. Он, Альберт Крутов, стал подопытным кроликом. Испытуемым образцом. Елена не видела в нем мужчину, она изучала его, как биолог изучает редкий, деструктивный вид бактерий. «Интересный социальный эксперимент», — сказала она, глядя на него тем ледяным, аналитическим взглядом, после того как он, дурак, признался ей в чувствах, вывалил к ногам свою изодранную в клочья душу.

Ярость была всепоглощающей. Она выжигала все остальное — и ту дурацкую надежду, что теплилась где-то глубоко, и тот стыд за свое прошлое, и нелепую нежность, что прорывалась сквозь его грубую корку. Он снова был тем, кем и должен был быть — зверем в клетке. Зверем, которого дразнили, а теперь отшвырнули палку.

«Бросить. Бросить все к чертовой матери. Свалить. На Бали, на Гоа, куда угодно. Забыть. Забыть ее серые глаза, ее улыбку, ее смех, который резал его, как нож, и одновременно был самым желанным звуком на свете».

Он схватил со стола первую попавшуюся вещь — дорогую хрустальную пепельницу — и со всей силы швырнул ее в стену. Осколки с мелодичным, издевательским звоном разлетелись по всему кабинету.

— ГРИША! — проревел он так, что, казалось, содрогнулись стекла в окнах.

Дверь распахнулась мгновенно. Гриша стоял на пороге, его лицо было маской готовности к любой команде — от «грузим автоматы» до «заказываем торт».

— Шеф? Кого найти? Кого прижать? — его голос был низким и верным, как стук отбойного молотка.

— Никого! — рявкнул Алик, тыча пальцем в грудь самому себе. — Меня! Вези меня в аэропорт! Сейчас же! Бронируй билет. Куда угодно. На край света!

Гриша заморгал, его мозговая шестеренка, привыкшая к простым алгоритмам, заскрипела.

— Шеф… а дело? Пароход с… э… духовными ценностями? Ребята?

— Нах...й дело! Нах...й пароход! Нах...й ребят! — Алик снова заходил по кабинету. — Все завтра сгорит! Все! Я уезжаю. Навсегда. Понял?

— Так точно, — кивнул Гриша, хотя в его глазах читалось полное непонимание. — Щас позвоню, куплю остров. Или виллу. В Италии.

— Да пох...й! — крикнул Алик, хватая со стула свою кожаную куртку. — Вези в аэропорт! Шереметьево! Прямо сейчас!

Он вылетел из кабинета, снося на своем пути стул. Гриша, тяжело дыша, бросился за ним. Они влетели в лифт, выехали на улицу, ввалились в Mercedes. Гриша завел мотор.

— В аэропорт, шеф? — переспросил он, все еще надеясь, что это какая-то новая, очень сложная метафора для «поехать на стрелку».

— В аэропорт! — подтвердил Алик, откинувшись на сиденье и сжав кулаки так, что побелели костяшки.

Машина тронулась. Алик смотрел в окно на мелькающие огни ночной Москвы. Этот город, который он когда-то считал своей вотчиной, теперь казался ему чужой и враждебной планетой. Планетой, на которой правит Она. И он, как последний лузер, бежит с нее, поджав хвост.

«Правильно. Сила. Деньги. Простота. Вот что работает. Все остальное — слабость. А слабых бьют».

Машина выехала на Ленинградский проспект. До аэропорта — рукой подать. Алик уже представлял, как он пройдет через контроль, как сядет в самолет, как взлетит и навсегда оставит позади этот кошмар с юристками, конями и книжками.

И вдруг он рявкнул:

— Сворачивай!

Гриша вздрогнул

— Шеф? Аэропорт прямо, тут не надо сворачивать…

— Я сказал, СВОРАЧИВАЙ! — заорал Алик. — Налево! На МКАД!

— Куда ехать-то? — растерялся Гриша.

Алик сидел, тяжело дыша. Весь его организм, каждая клетка, требовала действия. Не бегства. Агрессии. Выплеска. Ему нужно было бить, крушить, ломать. Но бить было некого. Крушить — нечего. Ломать… себя было уже поздно.

И тогда в его голове, как спасительный якорь, возник образ. Не ее. Другой. Большой, темный, с умными глазами и строптивым нравом.

— В конюшню, — проскрипел он. — В «Аллюр». Быстро.

Гриша, окончательно сбитый с толку, но привыкший подчиняться, развернул машину и рванул в обратную сторону.

Конюшня в ночи была пустынна и безмолвна. Дежурный конюх, увидев входящего Алика с помрачневшим лицом, лишь кивнул и поспешил ретироваться. Алик прошел по центральному проходу, его шаги гулко отдавались под высокими сводами. Лошади в денниках встревоженно зафыркали, почуяв запах чужой, неукротимой ярости.

Он подошел к деннику Цезаря. Гнедой жеребец стоял, отставив одно заднее копыто, и смотрел на него свысока, будто говоря: «Опять ты? И в каком это разе?»

— Что, красавец? — сипло проговорил Алик, отпирая дверцу. — Скучал? Щас пообщаемся.

Он нашел скребницу, щетки, скребок для копыт. Весь этот арсенал, который она ему показывала с таким терпением. Он схватил скребницу и с силой, достойной зачистки броневика, провел ею по боку лошади.

Цезарь вздрогнул, фыркнул и отступил, прижимая уши.

— Стоять! — рявкнул Алик, дергая его за недоуздок. — Не рыпайся! Я тебя, блин, вычищу до блеска! До зеркального!

Он впился в работу. Это был не уход. Это был акт насилия. Насилия над грязью, над шерстью, над собственным бессилием. Он тер, скоблил, чистил, вымещая на молчаливом животном всю свою злость, обиду, боль и отчаяние. Пот струился с его лица, смешиваясь с пылью и конской шерстью. Спина ныла, руки затекали, но он не останавливался. Каждое движение было проклятием в адрес Елены, в адрес самого себя, в адрес этого несправедливого мира, где нельзя было просто взять то, что хочешь.

— На, получай! — бормотал он, с силой вычищая гриву. — Чистый? Чистый, блин, а? Теперь ты доволен? А? Я тебе всю эту дрянь выскоблю! Всю! Чтобы ни одной соринки не осталось!

Цезарь сначала сопротивлялся, нервно переступал, пытался отойти, но потом, почувствовав, что физической угрозы нет, смирился. Он стоял, тяжело вздыхая, и лишь изредка поводил ушами, слушая бессвязные рулады своего мучителя.

Час. Два. Алик не знал, сколько времени прошло. Ярость постепенно начала выдыхаться, сменяясь физической усталостью. Его движения стали медленнее, не такими резкими. Он уже не скоблил, а проводил щеткой по боку лошади, чувствуя под щетиной упругие, сильные мускулы. Запах пота, кожи и сена перестал казаться ему чужим. Он стал просто фоном. Ритмичное постукивание копыта о пол, тяжелое дыхание животного, тихий скрип балок — все это успокаивало, как монотонная медитация.

Он дошел до копыт. Взяв в руки бабку, он осторожно, как она учила, поднял ногу лошади. Цезарь доверчиво отдал ему свою тяжелую, покрытую прочным рогом ногу. Алик взял крючок и начал вычищать грязь из стрелки. Делал он это уже без злости, сосредоточенно, вкладываясь в каждое движение.

И вдруг, в этой тишине, его осенило. Он убивал. Но не старые привычки. Он убивал свою ярость. Свою гордыню. Свое желание все контролировать и брать силой. Он вымещал ее на этом бессловесном существе, а оно… прощало. Принимало. И своим молчаливым спокойствием помогало ему справиться с демонами.

Он опустил ногу лошади, выпрямился и отступил на шаг. Цезарь был чист. Блестел, как новенький. Его шкура отливала темным бархатом в свете одинокой лампочки.

Алик тяжело дышал, опираясь руками о колени. Он был измотан до предела — и физически, и морально. Но внутри было пусто и… спокойно. Ярость ушла, оставив после себя лишь горькое, кристально чистое понимание.

Он посмотрел на Цезаря. Тот повернул к нему голову и фыркнул, будто говоря: «Ну и придурок.»

— Да, — тихо сказал Алик в ответ. — Я придурок.

Он погладил лошадь по шее — уже не с яростью, а с какой-то странной, нежностью.

— Прости, брат. На тебе не надо было срываться.

Он вышел из денника, защелкнул дверцу и побрел к выходу, чувствуя себя выжатым, как лимон. Он не уехал. Не сбежал. Он просто… почистил лошадь. И в этом был какой-то дикий, идиотский, но все же смысл.

Гриша ждал его у машины, куря в стороне.

— Шеф? В аэропорт? — робко спросил он, увидев его помятое, запыленное, но странно умиротворенное лицо.

— Домой, Гриша, — тихо сказал Алик, садясь в машину. — Просто домой.

Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. Битва была проиграна. Война — еще нет. И самым страшным и самым удивительным было то, что он, черт возьми, еще не знал, хочет ли он эту войну выиграть. Или, может быть, он наконец-то понял, что это не война, а нечто совершенно другое, для чего у него до сих пор не было названия.

Глава 23: Статья 106 (Убийство, совершенное в состоянии аффекта... влюбленности)

Ночь для Алика выдалась беспокойной и странной. Он ворочался на своем огромном, слишком мягком матрасе, в котором тонул, как в пуху. Сны были обрывистыми и тревожными: то он пытался надеть на Цезаря не седло, а свой старый малиновый пиджак, и тот не сходился на лошадиной спине; то Елена в судейской мантии заставляла его сдавать экзамен по «Мастеру и Маргарите», а у него вместо ручки в руке была скребница для копыт.

Он проснулся затемно, в пять утра, с ощущением, будто не спал вовсе. Но это была не привычная усталость от ночных «разборок» или пересчета денег. Это было нервное, лихорадочное ожидание. В голове стучала одна навязчивая мысль: «Конюшня. Шесть утра. Скребница».

Обычный его подъем сопровождался бы парой крепких слов, чашкой обжигающего эспрессо и просмотром криминальных сводок на телефоне. Сегодня же он просто лежал и смотрел в потолок, слушая, как за окном просыпается город. Впервые за много лет ему не надо было никому доказывать свою силу, не надо было «решать вопросы». Нужно было просто прийти и почистить лошадь. Это было одновременно пугающе и блаженно.

Он встал, не включив яркий свет, и в полумраке квартиры, пахнущей дорогим парфюмом и одиночеством, собрался. Надел простые джинсы и темную футболку — свою новую, странную униформу. На полпути к двери его взгляд зацепился за дверцу гардероба, за которой, как ему почудилось, укоризненно молчал его малиновый пиджак. Он не стал его

Конюшня в утренние часы была другим миром. Воздух, холодный и чистый, пах не просто сеном, а самой сутью утра — свежестью, росой, жизнью. Тишину нарушало лишь сонное пофыркивание лошадей, да скрип половиц под его шагами. Цезарь, узнав его, лениво повернул голову и протяжно, с ноткой скепсиса, зафырчал.

— Что, красавец, не веришь, что я снова приперся? — тихо буркнул Алик, отпирая дверь денника. — Я и сам не верю.

Он взял скребницу и щетку. Движения еще не были доведены до автоматизма, но уже не были и той пародией на работу, какой были в первый раз. Он водил щеткой по могучей гнедой спине, чувствуя под щетиной упругие, играющие мышцы. Это действовало медитативно. Мысли, еще недавно метавшиеся как перепуганные птицы, понемногу утихали, уступая место ритму: круговые движения, короткие взмахи, ровное дыхание животного.

Именно в этот момент, когда он, сосредоточенно наклонившись, вычищал спутанную гриву, он снова почувствовал ее присутствие. Не услышал, а почувствовал — кожей спины, изменившейся плотностью воздуха.

Он медленно выпрямился и обернулся.

Елена стояла у входа в денник. В тонком свитере и джинсах, с ветровкой, накинутой на плечи. В руках она держала два бумажных стаканчика, от которых поднимался легкий, соблазнительный пар. На ее лице не было ни насмешки, ни привычной деловой маски. Была легкая, почти застенчивая улыбка.

— Утренний кофе, — сказала она, протягивая ему один из стаканчиков. Ее голос в утренней тишине конюшни звучал особенно мягко. — Я подумала... вы, наверное, не позавтракали. А с Цезарем натощак работать — то еще удовольствие.

Алик взял стаканчик. Пальцы их снова едва коснулись. На сей раз он не отдернул руку.

— Спасибо, — он был тронут до глубины души этим простым жестом. Больше, чем любым дорогим подарком, который он сам когда-либо делал. — Я... да, не позавтракал.

— Я знала, — она сделала небольшой глоток из своего стаканчика, глядя на Цезаря. — Вы хорошо справляетесь. Грива уже выглядит менее... трагично.

— Стараюсь, — он ответил просто, и в этом не было ни капли бравады.

Они постояли молча, попивая кофе. Первые лучи солнца пробивались в конюшню, золотя пылинки, танцующие в воздухе.

— Елена Сергеевна, — кивнул он. — К нерабочему времени заглянули? Контрольная проверка? Цезарь накормлен, напоен, вычищен. Я учусь.

— Вижу, — она сделала шаг внутрь денника. Цезарь протянул к ней морду, и она автоматически почесала ему переносицу. — И, надо признать, делаете успехи. От него уже не пахнет дорогим парфюмом и отчаянием. Пахнет лошадью. Это хороший запах.

Она помолчала, глядя, как последний луч солнца играет в гриве жеребца.

— Я... собственно, к вам, Альберт.

Он насторожился.

— Я слушаю, — сказал он, откладывая крючок в сторону.

— Я должна извиниться, — выдохнула она, наконец посмотрев ему прямо в глаза. И в ее взгляде не было ни насмешки, ни привычной стальной брони. Была... усталость от собственной неправоты. — За тот спектакль с подругой Анной Викторовной. За затопление. Это было низко. Подло. И абсолютно нечестно по отношению к вам.

Алик замер. Он был готов ко всему — к новым насмешкам, к ледяному отчуждению, к очередному уроку жизни. Но не к этому. Не к капитуляции.

— Я... — он растерянно мотнул головой. — Да ладно... ерунда. Я же сам все организовал. Самого себя обманул, получается. Дурак.

— Нет, — она резко отрицательно качнула головой. — Дура — это я. Я с самого начала вела себя с вами как... как следователь с особо опасным рецидивистом. Я выстраивала схемы, искала слабые места, проверяла на прочность. Я видела малиновый пиджак, слышала ваши «разборки» и поставила на вас клеймо. «Дикарь. Павиан. Недочеловек». И все мои действия были направлены на то, чтобы это клеймо оправдать.

Она отвернулась, проводя ладонью по шее Цезаря.

— А вы... вы взяли и начали ломать этот шаблон. Своим дурацким, неуклюжим, абсолютно искренним образом. Покупали коней, цитировали Пушкина, читали Бунина, которого не читали... Вы лезли из кожи вон, чтобы казаться тем, кем не являетесь. А я сидела и злорадствовала: «Ага, вот же он, настоящий! Не получится у него!» Но сегодня, глядя на вас здесь... — она обвела рукой денник, — я поняла, что была неправа. Не в том, что вы неуклюжи. А в том, что не увидела самого главного.

— Чего? — тихо спросил Алик, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

— Того, что вы учитесь, — ее голос дрогнул. — По-настоящему. Не для галочки, не для меня. Для себя. Вы не пытаетесь казаться джентльменом. Вы пытаетесь им... стать. И это... — она снова посмотрела на него, и в ее серых глазах стояла неподдельная, жгучая искренность, — это чертовски мужественно. Гораздо мужественнее, чем избить кого-то в переулке. Переломить себя — вот самая сложная битва.

Он стоял, не в силах вымолвить ни слова. Ее слова падали на благодатную почву его израненной, но все еще живой души. Они жгли и исцеляли одновременно.

— Я не святой, — хрипло сказал он наконец. — Я и сейчас порой думаю по-старому. Вижу проблему — кулаки чешутся. Старые друзья... они не отпустят так просто. Этот Санька из кино — это цветочки. Мне еще отвечать за старые дела придется. Я не рыцарь на белом коне.

— А кто сказал, что я рыцаря искала? — она улыбнулась, и это была не язвительная, а теплая, почти нежная улыбка. — Рыцари скучны. А вы... вы непредсказуемы. Вы как стихийное бедствие, которое вдруг решило выучить таблицу умножения. Это гораздо интереснее.

Он рассмеялся. Коротко, искренне. Впервые в ее присутствии.

— Ну, таблицу умножения я вроде знаю. А вот с Булгаковым, если честно, пока туговато. Кот этот... Бегемот... он жулик, но симпатичный жулик.

— С него и начинали многие, — парировала Елена. — Главное — начать.

Они стояли в сгущающихся сумерках конюшни, и тишина вокруг была не неловкой, а насыщенной, значимой. Цезарь, почувствовав, что внимание с него переключилось, фыркнул и отошел к кормушке.

— Значит, как есть? — тихо спросил Алик, делая шаг навстречу. — Грубый, неуклюжий, бывший бандит с малиновым пиджаком в прошлом и... конюх-любитель в настоящем?

— Да, — так же тихо ответила она, не отводя взгляда. — Как есть. А я — занудная юристка с комплексом бога и манией все проверять и контролировать. Но, кажется, готовая признать, что некоторые вещи... лучше просто принимать. Без проверок.

Он протянул руку, не для рукопожатия, а просто коснулся ее пальцев, лежащих на деревянной перегородке. Это был нежный, почти робкий жест.

— Я, наверное, еще накосячу, — предупредил он. — Не специально. По привычке.

— А я, наверное, еще буду вас отчитывать, — призналась она, позволив своим пальцам остаться под его прикосновением. —

— А кнут? — с наигранной опаской спросил Алик.

— О, у меня целый арсенал, — ее глаза снова хищно блеснули, но теперь в этом блеске была доля игры. — От Гражданского кодекса до лекций о правильном седловке. Готовьтесь.

— Я готов, — сказал он, и это была чистая правда.

Они вышли из конюшни вместе, в наступающий день. Он не держал ее за руку, она не брала его под локоть. Между ними оставалось сантиметров тридцать, но эти сантиметры больше не были пропастью. Они были мостом. Хрупким, новым, но уже прочным.

— Так что, — нарушил молчание Алик, останавливаясь у ее машины. — Завтра в шесть утра? Чистить Цезаря?

— В шесть, — кивнула она, открывая дверь. — И без опозданий. И, Альберт...

— Да?

— Малиновый пиджак... он вам все-таки идет. В качестве акцентного элемента. Не чаще раза в месяц.

Он снова рассмеялся, глядя, как ее машина скрывается за забором конюшни. В груди было тепло и непривычно спокойно. Он не победил. Он не завоевал. Он просто нашел общий язык с противником, и оказалось, что противник этот — самый интересный союзник из всех возможных.

И самое главное — ему больше не нужно было притворяться. Ему нужно было просто становиться лучше. Ради себя. И, возможно, ради того, чтобы однажды услышать ее смех не как насмешку, а как награду.

Глава 24: Статья 107 (Убийство, совершенное при превышении пределов обороны... своего эго)

Эпоха «Великого Перемирия» с собственной бандой длилась ровно две недели. Две недели, в течение которых Алик чувствовал себя перебежчиком, который выпрыгнул из окна тонущего корабля и неуверенно плывет к далекому, туманному берегу под названием «Нормальная Жизнь». Берег состоял из шести утра в конюшне (Цезарь, после месяца тренировок, перестал фыркать при его виде и даже позволял чистить свое великолепное крупа), вечеров с книгой (Булгаков, наконец-то, начал понемногу раскрываться, особенно эпизоды с котом Бегемотом) и редких, осторожных встреч с Еленой.

Они больше не были «свиданиями» в его понимании. Это были прогулки, чашечки кофе, один поход в музей современного искусства, где Алик, хмурясь, простоял десять минут перед черным квадратом, пытаясь понять, «где тут подвох и за что бабло платили». Елена смеялась, и ее смех больше не был лезвием. Он был... теплым. Почти что дружеским. И это сводило его с ума сильнее любой насмешки. Дружба была для него новой, неизведанной территорией, куда более опасной, чем вражеский район.

Именно в эту хрупкую идиллию, как броневик в витрину бутика, ворвалось прошлое. Не его, а ее.

Они были в той самой кофейне «КофеБум», где когда-то случился кофейный потоп. Алик, наученный горьким опытом, заказал один латте и сидел, сжимая кружку, будто это был руль в последнем повороте перед пропастью. Елена рассказывала о сложном судебном процессе.

«...и вот этот свидетель, — говорила она, оживленно жестикулируя, — начинает нести такую околесицу, что судья аж очки протер. Я смотрю на него и понимаю: человек просто запутался в своих же показаниях, потому что боится. Пришлось задать пару наводящих вопросов, и все встало на свои места...»

Алик слушал, завороженный. Он любил, когда она говорила о работе. В эти моменты она была похожа на полководца, разрабатывающего блестящую стратегию. Его телефон, лежавший на столе, тихо завибрировал. Он машинально взглянул на экран. Сообщение от Гриши.

Гриша:

Шеф. Тот тип, бывший муж вашей барышни. Петров. Вышел на него.

Алик почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он не поручал Грише ничего подобного. После их последнего тяжелого разговора он попросил оставить все старые дела в покое.

Алик:

Я тебя не просил.

Гриша:

Так точно. Но информация сама пришла. От ребят, которые по банкам шерстят. Говорят, мужик засветился. Какие-то делишки у него нечистые, с откатами. Долги у него приличные. И, шеф, главное — он барышню вашу вроде как донимает. Звонит, пишет. Ноет, блин. Просит вернуться. Слабак.

Алик поднял глаза на Елену. Она уже закончила рассказ и смотрела на него с легким вопросом.

— Что-то случилось? — спросила она. — У вас лицо стало... ну, как тогда, когда вы в первый раз Цезаря увидели. Готовы были или убежать, или съесть его.

— Ничего, — буркнул Алик, откладывая телефон. — Дела... бывшие.

— Надеюсь, не связанные с пароходами? — улыбнулась она.

— Нет. Хуже.

Он не знал, что делать с этой информацией. С одной стороны, жгучее, первобытное желание — найти этого Петрова, прижать к стенке и объяснить, что значит «донимать» его Елену. С другой — ее ледяной голос в памяти: «Павиан на помойке». «Самоуправство». Он сглотнул комок в горле. Он не будет ничего делать. Он изменился.

Но Гриша, похоже, думал иначе. Верный оруженосец, лишенный своего господина, похоже, решил, что его миссия — защищать интересы шефа на всех фронтах, даже если сам шеф объявил нейтралитет.

Вечером того же дня, когда Алик пытался освоить азы приготовления пасты на своей сияющей новой кухне (еще одна точка входа в «нормальную жизнь»), дверной звонок прозвучал как выстрел. На пороге стоял Гриша. Его огромная фигура заполнила весь проем. Лицо было озарено не столько улыбкой, сколько выражением торжествующей готовности.

— Шеф, — брякнул он, переступая с ноги на ногу. — Я тут. С отчетом.

— Я же сказал, не надо, — вздохнул Алик, отступая и впуская его.

— Да я не по делам, — Гриша прошел в гостиную, с любопытством оглядывая стерильный интерьер. — Я по личному. По барышне вашей.

Алик почувствовал, как у него похолодели руки.

— Гриша...

— Так вот, шеф, — Гриша обернулся к нему, сложив руки на груди, как древний гладиатор. — Нехорошо это. Она ж наша теперь, получается. А этот... Петров... мучает ее. Я считаю, наш долг — вмешаться. По-мужски.

— Гриша, — Алик подошел к нему вплотную, пытаясь вернуть себе хоть каплю былой авторитарности. — Тронешь его — уволю. Серьезно. На пенсию отправлю. В деревню. Коз пасти.

Гриша поморщился, но не сдался.

— Да я и не трогать. Я поговорить. По-хорошему. Объяснить ему, что так с нашими женщинами не поступают. Чтоб отстал. Цивилизованно.

Алик смотрел на него с отчаянием. Слово «цивилизованно» в устах Гриши звучало зловещее, чем прямое обещание «переломать кости».

— Никаких разговоров! Понял? Забудь. Как будто ничего не было.

Гриша тяжело вздохнул, демонстрируя всю глубину своего непонимания.

— Как скажете, шеф. — Он развернулся и поплелся к выходу, но на пороге обернулся. — А вы, шеф, не волнуйтесь. Я все по-тихому. Он даже не поймет, кто с ним беседовал.

— ГРИША!

Но дверь

Катастрофа случилась три дня спустя. Елена сама позвонила ему. В ее голосе не было гнева. Было нечто худшее — ледяное, безразличное разочарование.

— Альберт. Мой бывший муж сегодня не пришел на работу. Когда он, наконец, ответил на звонки, он был... своеобразно настроен. Он передал тебе и твоему «представителю» большой привет и спросил, не пора ли ему заказывать катафалк. Объясни, что это было?

Алик закрыл глаза. Внутри у него все рухнуло.

— Елена, я не...

— Он сказал, что к нему подошел «большой человек, похожий на медведя в дешевом костюме», назвал его «барышню нашу» и предложил «решить все вопросы полюбовно», пока его шеф «не вышел на связь». Цитата: «Шеф у нас человек серьезный, но справедливый. Если вы сами не уйдетe в тень, он поможет. У него для таких случаев отдельная статья припасена». Это что, Альберт? Новая редакция Уголовного кодекса от Крутова? Статья «О недостойном поведении бывших мужей»?

Он стоял с телефоном у уха и молчал. Слова застревали в горле комьями ваты. Он представлял эту сцену: Гриша, перегородив дорогу какому-то офисному хлюпику Петрову, с искренним, почти братским участием предлагающий ему «решить вопрос» и ненароком упоминающий, что у шефа «отдельная статья припасена». Для Гриши это была высшая степень дипломатии. Для любого нормального человека — откровенная угроза убийством.

— Я... я не поручал ему этого, — наконец выдавил он. — Он сам...

— Я так и поняла, — перебила она. Ее голос был усталым. — Это делает ситуацию еще хуже. Ты не контролируешь своих людей. Твой «стиль», твоя «жизнь» — они, как паутина, тянутся за тобой. Ты думал, что, объявив о своей отставке, ты стал другим? Нет. Ты просто генерал, бросивший свою армию. Но армия-то никуда не делась. И она по-прежнему воюет. Твоим именем.

— Я поговорю с Гришей, — хрипло сказал Алик. — Он больше не...

— Говори или не говори — уже не важно, — сказала она. — Важно то, что ты не можешь просто так выйти из игры. Твои методы, твои «понятия» — они въелись в тебя слишком глубоко. И самое ужасное, что даже когда ты пытаешься сделать что-то хорошее, это оборачивается угрозой. Ты пытался защитить меня? В своем уродливом, кривом понимании — да. Но ты снова все испортил. Ты превысил пределы обороны, Альберт. Пределы здравого смысла. И самое страшное — ты оборонялся от призрака. От своего же прошлого. И чуть не убил им мое настоящее.

Она положила трубку. Алик долго стоял с телефоном у уха, слушая короткие гудки. Потом медленно опустил руку. Он подошел к окну, глядя на ночной город. Где-то там был Гриша, довольный собой, уверенный, что верой и правдой послужил своему шефу. Где-то там был перепуганный Петров. И где-то там была она. Елена. И расстояние между ним и ей снова стало измеряться не шагами, не километрами, а целыми вселенными. Вселенными, полными его же собственных, неубиваемых призраков.

Он повернулся и с такой силой швырнул телефон в стену, что тот разлетелся на мелкие черные осколки. Тишина в квартире стала абсолютной. Он стоял один, посреди своего нового, чистого, бездушного мира, и понимал, что самый опасный враг, от которого ему нужно было защищаться, сидел не в теле какого-то Петрова, а глубоко внутри него самого. И против этого врага у него не было ни одной, даже самой дурацкой, статьи.

Глава 25: Статья 108 (Убийство при превышении мер... заботы)

Тишина после разговора с Еленой длилась трое суток. Три дня Алик провел в своем логове, не отвечая на звонки и изводя Гришу многочасовыми монологами о «тонких материях» и «невидимых границах», от которых тот седел на глазах. Верный оруженосец, в конце концов, в отчаянии спросил: «Шеф, так бить этого Петрова или нет? Я уже сомневаюсь!». Алик в ответ зарычал так, что Гриша отступил к самой двери.

Озарение пришло, как и все озарения Алика, — с размахом и криком. Он стоял под душем, и вдруг его осенило: он все делал неправильно! Он либо ломался через колено, как с конем и букетом, либо бездействовал, как с тем грабителем. Но есть же золотая середина! Забота! Настоящая, мужская, нежная забота! Он же не просил, не требовал, не угрожал. Он — заботился. Это было гениально.

И операция «Нежность» была запущена с той же продуманностью, с какой он когда-то планировал рейдерские захваты.

На следующее утро курьер в белых перчатках доставил в офис Елены не огромный букет, а изящную коробку от лучшего кондитера города. Внутри лежали три идеальных эклера и воздушный торт «Медовик» порционно, с запиской, выведенной корявым почерком Алика: «Чтобы мозги работали. А.».

Елена, удивленно подняв брови, отправила смс: «Спасибо. Очень мило. Но ты что, мой диетолог?»

Алик:

Нет. Я твой... поддержка. Ешь.

Час спустя в офисе появился бармен из того самого «КофеБума» с термосом фирменного латте и пирожным-макарун. Елена смотрела на это нашествие съедобных даров с нарастающим недоумением. Ее коллеги уже начали поглядывать на нее с завистью.

Вечером, когда она вышла из офиса, у тротуара стоял не таксист, а сам Алик за рулем своего, на этот раз приглушенно-черного, Mercedes. Он вышел, открыл перед ней пассажирскую дверь и произнес с торжественной серьезностью:

— Садись. Отвезу. Устала, наверное.

— Альберт, у меня свои планы, — попыталась возразить она.

— Все планы отменяются. Ты устала, — заявил он, как непреложную истину. — Нужно поесть. Я знаю место.

Он привез ее не в «Лебединое озеро», а в уютную грузинскую хинкальную с дымящимися самоварами и запахом специй. Он заказал полстола еды, постоянно подкладывая ей на тарелку: «Ешь, ты худющая», «Этот соус попробуй, силы прибавит», «А это для иммунитета».

Елена, вначале сопротивляясь, в конце концов сдалась и даже расслабилась. Было... приятно. Странно, но приятно. Он не строил из себя утонченного эстета, не сыпал заученными фразами. Он просто заботился. Пусть и так, будто готовил ее к армрестлингу, а не к ужину.

— Спасибо, — сказала она искренне, отодвигая тарелку. — Было вкусно. Но, Альберт, ты можешь не встречать меня с работы каждый день. Я взрослый человек, я доберусь сама.

— Не вопрос, — кивнул он, но на следующий день снова был на посту.

Подарки стали более изысканными. Вместо кричащих безделушек он, посоветовавшись с тем самым испуганным Артемом, прислал ей мягкий кашемировый плед «для чтения на диване» и дорогую ручку, «чтобы приятнее законы писать». Он звонил ей

Сначала Елена умилялась. Потом — начала уставать. Его забота, лишенная тонкости, была похожа на объятия медведя — теплые, но удушающие.

Кульминация наступила в дождливый четверг. У Елены был аврал, она засиделась в офисе допоздна, забыв предупредить своего назойливого благодетеля. Выйдя на улицу под проливной дождь, она обнаружила, что ее ждет не только его машина, но и сам Алик с огромным зонтом, с лицом, полным трагической тревоги.

— Ты где была?! — рявкнул он, подбегая к ней и накрывая зонтом. — Я тут час жду! Думал, ты под машину попала! Или этот Петров опять...

— Альберт, дыши, — прервала она его, останавливаясь под струями дождя. — Просто дыши. Я работала. У меня, если ты не забыл, есть работа. Сложная, ответственная. Иногда она заканчивается не в шесть вечера.

— Но ты должна есть! И отдыхать! — в его голосе звучала неподдельная боль. — Я волнуюсь!

Она посмотрела на него — мокрого, растерянного, сжимающего в своей лапище зонт с таким видом, будто это был щит, защищающий ее от всего мира. И ее сердце сжалось от странной смеси раздражения и нежности.

— Слушай, — тихо сказала она, положив руку ему на рукав. — Я ценю это. Правда. Никто... никто так обо мне не заботился. Никто не ждал меня с зонтом под дождем. Это трогательно до слез. Но...

Она сделала паузу, подбирая слова.

— Но ты убиваешь меня этой заботой. Ты не оставляешь мне пространства, чтобы просто... дышать. Я чувствую себя как в аквариуме. Очень комфортном, очень безопасном, но без кислорода. Ты превышаешь меру, Альберт. Ты так боишься сделать что-то не так, что не даешь мне просто жить.

Он смотрел на нее, и в его глазах читалось полнейшее непонимание. Как так? Он все делал правильно! Он не дарил малиновых роз, не цитировал Бунина, не угрожал ее бывшим. Он заботился! Это же безошибочный ход!

— Я... я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо, — хрипло проговорил он.

— У меня все хорошо, — улыбнулась она, и в ее улыбке была усталая ласка. — И будет еще лучше, если ты перестанешь душить меня своей опекой. Дай мне иногда самой захотеть есть. Или промокнуть под дождем. Или... соскучиться по тебе.

Последняя фраза повисла в воздухе, заставив Алика вздрогнуть.

Соскучиться?

Это была новая концепция.

— То есть... не звонить тебе вечером? — осторожно переспросил он, как ученик, пытающийся уловить суть сложной теоремы.

— Можно звонить. Но не с допросом «ты поела?», а чтобы просто спросить, как прошел день. И не каждый день встречать с работы. Два раза в неделю — достаточно. Договорились?

Он медленно кивнул, переваривая информацию. Его стратегия снова дала сбой, но на этот раз поражение пахло не стыдом, а надеждой.

— Договорились, — сказал он. — А... зонт возьмешь? Дождь-то сильный.

Она рассмеялась, чистым, звонким смехом, который растворился в шуме ливня.

— Нет, спасибо. Иногда хочется почувствовать дождь на коже. Это... освежает.

И она, повернувшись, пошла по мокрому тротуару к станции метро, оставив его стоять одного с огромным зонтом и новой, невероятно сложной задачей: научиться любить, не захватывая в плен. И самое страшное — ему снова этого захотелось.

Глава 26: Статья 109 (Причинение смерти по неосторожности... их отношениям)

Перемирие, заключенное под дождем, было хрупким, как старинный фарфор. Алик изо всех сил старался «дышать свободнее». Он сократил звонки до одного в день, и вместо «ты поела?» спрашивал «как ты?», с трудом выдерживая паузу в ожидании ответа. Он не дежурил у ее офиса каждый вечер, а лишь иногда, «случайно» оказываясь в том же районе, заходил в «КофеБум» и ждал, не появится ли она. Это была сложнейшая стратегическая игра, где ему приходилось подавлять инстинкты хищника и учиться быть… наблюдателем.

Именно в «КофеБуме» он стал свидетелем сцены, которая всколыхнула в нем все его застарелые рефлексы. Елена сидела за столиком с коллегой, молодым человеком в очках по имени Артем. Разговор, судя по их лицам, был напряженным.

— Он просто невыносим, — слышал Алик взволнованный голос Артема. — Постоянно перебивает на летучках, присваивает себе мои идеи по делу «Северный ветер». А сегодня я случайно услышал, как он говорит Смирнову, что я «не справляюсь с нагрузкой»!

— Успокойся, Артем, — голос Елены был спокоен и ободряющ. — Это всего лишь слова. Мы соберем факты, подготовим встречу с партнерами. Не нужно поддаваться на провокации.

— Но он же меня затопчет! — почти взвыл Артем. — У него связи, он старше!

— У нас есть закон и факты. Это сильнее связей.

Алик сидел, как на иголках. Враг. Конкретный, осязаемый. Какой-то подлец травит ее коллегу, а значит, косвенно — задевает и ее. Руки сами собой сжались в кулаки. Но он помнил ее слова. «Не лезь. Дыши».

Вечером того же дня, когда он провожал Елену до метро, он осторожно, будто ощупывая минное поле, спросил:

— А этот твой коллега… Артем? У него там проблемы?

Елена насторожилась, как кошка.

— Откуда ты знаешь?

— Я… случайно слышал в кофейне.

— А, — она выдохнула. — Да, есть один неприятный тип, Константин Викторович. Старший юрист. Интриган. Но, Альберт, — она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза, — это мой мир. Мои правила. Мы разберемся с этим по-рабочему. Юридически. Понял?

Он кивнул, глядя на нее с обожанием. Она была так сильна в своей правоте. Так прекрасна.

— Понял. Никакого самоуправства.

— Именно. Обещаешь?

— Обещаю.

И он обещал. Искренне. Но пока он шел домой, его мозг, годами настроенный на «решение вопросов», уже работал. Он не будет трогать этого Константина. Ни в коем случае. Но он может… помочь. Незаметно. Создать благоприятные условия. Как удобрение для растения. Никто же не видит, как действует удобрение.

На следующий день Гриша, получив новую, сбивчивую задачу, долго чесал затылок.

— Шеф, то есть… его бить нельзя?

— НЕТ! — взревел Алик. — Никакого мордобоя! Никаких угроз! Нужно… создать ему невыносимые условия. Чтобы он сам ушел. Как-то так.

Гриша поморщился, заставляя извилины шевелиться.

— Невыносимые… — пробормотал он. — А… дискредитировать его можно? Без криминала.

— Можно! — обрадовался Алик. — Вот! Дискредитировать! Только тихо. Как мышь.

Через два дня старший юрист Константин Викторович, зайдя утром в свой кабинет, обнаружил, что с его компьютера были удалены все файлы по делу «Северный ветер» (которые, по странному стечению обстоятельств, чудесно восстановились через час, но работа встала). Затем его дорогой кожаный портфель был найден в туалете, залитый несмываемыми чернилами. А вечером его новая, шикарная машина была заблокирована на парковке офиса двумя непонятно

Никаких угроз. Никаких звонков. Просто стечение обстоятельств. Работа профессионалов.

В понедельник Константин Викторович, бледный и нервный, заявил о своем уходе по «семейным обстоятельствам». Артем сиял. В отделе царило ликование.

Алик, довольный собой, как кот, съевший сметану, ждал Елену у ее дома с скромным букетиком полевых цветов. Он представлял, как она улыбнется, скажет: «Какой кошмар, тот тип сам уволился! Какое счастье!».

Она вышла из подъезда с каменным лицом. Увидев его, она не улыбнулась. Ее глаза были холоднее зимнего неба.

— Здравствуй, — сказала она без интонации.

— Привет! — он протянул ей цветы. — Слышал, у вас в офисе проблемы разрешились. Этот… Константин ушел.

— Да, — она взяла цветы, не глядя на них. — Ушел. Интересно, знаешь ли ты, что перед уходом он успел отозвать три важных допуска к тендерам, которые я готовила полгода? И что теперь мне придется все начинать с нуля? И что отдел потерял из-за его панического бегства несколько сотен тысяч?

Алик почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Но… но он же травил твоего друга! Он же подлец!

— Я не спорю, что он был неприятной личностью! — ее голос зазвенел, как сталь. — Но мы могли бы решить это цивилизованно! Переговорить, оказать давление, добиться его перевода! А теперь что? Он сбежал, как крыса, и наделал делов перед уходом! И знаешь, что я думаю? Я думаю, что это твоих рук дело.

— Я… я просто помог, — пробормотал Алик, чувствуя, как краснеет. — Создал условия.

— Ты НЕ ПОМОГ! — она крикнула, и в ее крике была такая боль и ярость, что он отшатнулся. — Ты ВЛЕЗ! Ты снова, как слон в посудной лавке, прошелся по моей жизни! Ты думал, я не пойму? «Создал условия»? Это ты его машину грузовиками заблокировал? Это ты ему портфель испортил?

Он молчал. Это было равносильно признанию.

— Я тебя просила, Альберт! Я тебя УМОЛЯЛА не лезть! Я говорила: «Мой мир, мои правила!». А ты что сделал? Ты снова принес в мой мир свои бандитские «понятия»! Ты меня не уважаешь! Тебе плевать на мою профессию, на мои принципы! Тебе важно только одно — продемонстрировать свою силу! Решить вопрос по-своему!

— Но я же помог! — взорвался наконец и он, чувствуя, как закипает обида. — Этот ублюдок травил людей! А я его убрал! Чисто! Без крови! Ты должна быть благодарна!

— БЛАГОДАРНА? — она смотрела на него с таким презрением, что ему стало физически больно. — Ты ничего не понял. Абсолютно ничего. Речь не о том, хороший он или плохой. Речь о том, что ты перешел черту. Мою черту. Ты не видишь во мне равного партнера. Ты видишь хрупкую беззащитную вещь, которую нужно защищать твоими дубинами. Ты не причинил смерти по неосторожности этому подлецу, Альберт. Ты едва не убил то, что начиналось между нами. И самое ужасное, что ты даже не понимаешь, в чем провинился.

С этими словами она швырнула букет полевых цветов ему в ноги. Яркие лепестки рассыпались по асфальту.

— Не звони. Не пиши. Я не могу на тебя смотреть.

Она развернулась и ушла в подъезд, оставив его одного на опустевшей улице с разбитым сердцем и охапкой никчемных, растоптанных цветов. Он стоял и смотрел на захлопнувшуюся дверь, и впервые за долгое время по его щеке скатилась единственная, соленая и горькая слеза. Он все сделал правильно. Он помог. Убрал негодяя. Почему же она не видит, что он был прав? Почему его помощь всегда оборачивается ядом? Он не понимал. И от этого непонимания внутри рождалась пустота, страшнее любой вражеской пули.

Глава 27: Статья 30 (Приготовление к преступлению... и его раскрытию)

Воздух в кабинете над «Хромым конем», лишенный своего привычного обитателя, пропитался не просто пылью и тоской, а чем-то новым — злобой. Концентрированной, старой, как прокисший самогон. Доктор, Сёма-Питон и Лёха-Бухгалтер сидели за тем самым стеклянным столом Алика, но чувствовали себя не хозяевами, а сквоттерами, захватившими чужой храм и не знавшими, что с ним делать.

— Не могу я больше это терпеть! — Доктор с силой швырнул окурок в пепельницу в форме черепа. — Он нам тут про «путь дзена» лопочет, а сам с этой своей юристкой по кинотеатрам шляется! «Король Люберец»! Слышали, что этот алкаш Санька вчера в бане трепал? Теперь пол-Москвы ржет!

— Дела наши просели, — хмуро констатировал Лёха, листая отчет. — Без Алика никто по-серьезному договариваться не хочет. Думают, мы беззубые стали. А этот «павиан», как она его обозвала, коней чистит и книжки читает!

— Так может быть, ему просто баба мозги запудрила? — Сёма-Питон развел жирными руками. — Найдем компромат на нее — и припугнем. Вернется братан в стаю, как миленький.

— А ты думал, мы идиоты? — Доктор злобно усмехнулся. — Я уже того… специалиста нашел. Частного детектива. Пусть покопается. Умные они все, эти юристки, но и грешок у каждой найдется. Не бывает святых! Особенно в Москве.

Частный детектив по имени Артур оказался человеком, сильно разочарованным в жизни. Он был похож на мокрого борзого — длинный, костлявый, с печальными глазами и вечно подтекающим носом. Его офис располагался в полуподвале на окраине и пах плесенью, дешевым кофе и несбывшимися надеждами.

— Задание ясное, — монотонно бубнил он, записывая в блокнот криво выведенные Доктором данные. — Смирнова Елена Сергеевна. Юрист. Найти компромат. Любой. Связи, любовники, взятки, невымытая посуда… Стандартный набор.

— Денег не жалеть! — рявкнул Доктор, шлепая на стол толстую пачку купюр. — Но чтоб анонимно! И быстро!

Артур взял деньги без всякого энтузиазма, словно это был не гонорар, а очередная порция разочарования.

Тем временем, в конюшне клуба «Аллюр» разворачивалась своя драма. Алик, облаченный в немыслимый до этого зрелища комбинезон для чистки лошадей, сражался с колтуном в гриве Цезаря. Получалось у него, как всегда, — примерно, как у слона с вышивкой крестиком.

— Да не дергай ты его так! — раздался за его спиной голос Елены. Она стояла, скрестив руки, и наблюдала за его мучениями с выражением, средним между отчаянием и весельем. — Ты же ему не долги выбиваешь, а гриву расчесываешь. Представь, что это волосы… ну, не знаю… очень дорогой и капризной модели.

— У моделей, я слышал, волосы не пахнут потом и не скидывают на тебя клещей, — проворчал Алик, но ослабил хватку.

Цезарь, почувствовав послабление, благосклонно вздохнул.

— Прогресс, — констатировала Елена, подходя ближе. — Всего месяц назад он бы тебя за попытку прикоснуться к его величеству уже оттоптал. А сегодня ты ему колтуны разбираешь. Прямо Цирцея какая-то в образе бандита.

— Я не бандит, — автоматически поправил он, концентрируясь

Она рассмеялась. Искренне, громко. Этот звук все еще заставлял его сердце биться чаще.

— Боже мой, Альберт, ты уже и до философии добрался? Скоро Канта цитировать начнешь.

— Кант — это который с бородой? — уточнил Алик, стараясь сохранять серьезность. — Нет, до него я еще не дочитал. Пока с Булгаковым разбираюсь. Тот кот, он, оказывается, не просто так…

В этот момент в конюшню, запыхавшись, вбежал Гриша. Его лицо было бледным, а глаза бегали.

— Шеф! Срочно надо! — выпалил он и, увидев Елену, смущенно замолчал.

— Гриша, — вздохнул Алик, откладывая гребешок. — Мы же договорились — на территории конюшни ты меня не шефом, а… кем-то вроде младшего конюха зовешь.

— Да не до коней сейчас! — прошипел Гриша, нервно оглядываясь. — Дело! Твое… личное.

Елена подняла бровь.

— Опять пароход с духовными ценностями застрял? Или кот-беспредельщик подал на вас в суд?

— Гриша, — голос Алика стал тише, но в нем появились стальные нотки. — Говори при Елене Сергеевне. У нее, как у юриста, на вранье детектор встроен. Все равно раскусит.

Гриша помялся, потер ладонью стриженый затылок.

— Доктор… и компания… — начал он неохотно. — Они там… ну… против вас ополчились. Решили, что вы из-за ба… из-за Елены Сергеевны с катушек съехали. И наняли какого-то сыскаря. Компромат на нее искать.

В конюшне наступила тишина, нарушаемая лишь довольным похрюкиванием Цезаря, наконец-то избавленного от колтуна.

Алик медленно выпрямился. В его глазах вспыхнул тот самый, старый, дикий огонь. Он повернулся к Елене.

— Ты слышала? — спросил он тихо.

— Да, — ответила она с невозмутимостью, которая могла бы остановить танковую колонну. — Слышала. «Ополчились». Звучит эпически. Прямо как в плохом сериале. И что вы теперь собираетесь делать, Альберт? Пойти и «поговорить»? Устроить «разборку»? Вернуться в свою песочницу и снова стать королем грязи?

Ее слова обожгли его, но не вызвали привычного взрыва. Он посмотрел на свои руки — в них все еще был зажат гребешок с выдернутыми волосками из гривы Цезаря. Он посмотрел на Гришу — верного, глупого, напуганного. Он посмотрел на нее — спокойную, ясную, непоколебимую.

— Нет, — тихо сказал Алик. — Я не вернусь.

Он повернулся к Грише.

— Ты знаешь, кто этот детектив?

— Артур какой-то… Фамилию не помню. Контора его в Бибирево, в подвале. Доктор хвастался, что он «всегда находит грязь».

— Хорошо, — Алик кивнул. Он чувствовал странное спокойствие. Принятие решения. — Гриша, садись в машину. Едем.

— Куда? — обрадовался Гриша, привычно ожидая приказа «наехать».

— В Бибирево. К детективу.

— Ура! — Гриша уже развернулся, потирая руки.

— Стой! — голос Алика снова остановил его. — Без «ура». Без кулаков. Без угроз. Едем… поговорить. По-человечески.

Гриша замер с открытым ртом, пытаясь переварить эту информацию. «Поговорить. По-человечески.» Это было страшнее, чем приказ поджечь офис.

Алик повернулся к Елене.

— Извини за беспокойство. И… не волнуйся. Я решу этот вопрос. Цивилизованно.

Она смотрела на него с тем самым сложным выражением, в котором читалось и недоверие, и удивление, и капля надежды.

— Любопытно, — произнесла она. — Это будет зрелище поинтереснее французского альманаха. Только, Альберт… — она сделала шаг вперед. — Если вы решите его «цивилизованно» запугать, как того соседа, это уже будет статья 119. Угроза убийством или причинением тяжкого вреда. И я вас буду защищать с гораздо меньшим энтузиазмом, чем Цезаря от вашего гребешка.

Алик усмехнулся. Горько.

— Не будет угроз. Обещаю.

Через сорок минут его Mercedes стоял у убогого полуподвального окошка с вывеской «Агентство «Феникс». Расследование любой сложности». Гриша нервно ерзал на месте водителя.

— Шеф, может, я все-таки зайду с тобой? А то он, этот сыскарь, вдруг псина неуправляемая…

— Сиди здесь, — приказал Алик и вышел из машины.

Он вошел в контору. Артур сидел за компьютером и с аппетитом хлебал лапшу из пакета. Увидев Алика, он поперхнулся, и тонкая полоска лапши повисла у него на подбородке.

— Я вас не звал, гражданин начальник, — прохрипел он, отодвигаясь от стола. — У меня все анонимно.

Алик молча закрыл дверь, подошел к столу и сел на стул напротив. Он не выглядел угрожающе. Он выглядел… уставшим.

— Артур, да? — спокойно начал Алик. — Я насчет заказа. На Смирнову Елену Сергеевну.

— Я… я ничем не могу помочь, — детектив попытался сохранить достоинство, но его руки дрожали. — Клиентская тайна.

— Я знаю, кто твой клиент, — Алик махнул рукой. — И знаю, сколько он тебе заплатил. Я предлагаю сделку.

Артур сглотнул.

— Какую?

— Ты идешь к Доктору и говоришь, что не нашел ничего. Ни-че-го. Что женщина — святая. Работа-дом-конюшня. Налоги платит, кота кормит, книги читает. Компромата ноль. Понял?

— А… а зачем? — не понял Артур.

— Это не твое дело. Ты просто идешь и говоришь. А я тебе плачу в три раза больше, чем он. Наличными. И мы с тобой больше не знакомы.

Алик достал из внутреннего кармана куртки толстый конверт и положил его на стол. Артур смотрел на конверт, потом на Алика, потом снова на конверт. В его печальных глазах зажегся огонек жадности.

— А если… если они сами начнут копать? — рискнул он спросить.

— Это уже моя проблема, — встал Алик. — Итак, договорились?

— Договорились, — быстро сказал Артур, хватая конверт. — Святая. Ничего нет. Работа-дом-конюшня.

Алик кивнул и вышел из конторы, оставив детектива считать деньги и утирать лапшу с подбородка.

Вернувшись в машину, он увидел вопросительный взгляд Гриши.

— Все, — сказал Алик. — Вопрос решен.

— Забашляли? — уточнил Гриша.

— Забашляли, — подтвердил Алик. — Цивилизованно.

Он смотрел в окно на проплывающие улицы. Он только что совершил типичное для своего старого «я» действие — решил вопрос деньгами. Но цель была иной. Он не покупал компромат. Он покупал ее покой. Ее неприкосновенность. И в этом была разница. Может быть, небольшая. Может быть, только для него. Но она была.

Он достал телефон и написал Елене: «Вопрос с детективом закрыт. Компромата нет. Я же говорил — вы святая. P.S. Цезарь великолепен».

Через минуту пришел ответ: «Святые не ходят на французские комедии с королями Люберец. И не держат в тайне пароходы с электроникой. Но спасибо. P.S. Он великолепен, когда его не дергают за гриву».

Алик усмехнулся. Он не купил ее доверие. Он его… заработал. Чуть-чуть. И это было дороже любого парохода.

Глава 28: Статья 228.2 (Нарушение правил оборота... чувств)

Воздух в кабинете над «Хромым конем» снова пахнет старой пылью и разочарованием. Доктор, Сёма и Лёха сидят, уставившись на тощую папку, которую только что швырнул на стол Артур-детектив. Выражение его лица еще более отвращенно, чем обычно.

— Ну? — рычит Доктор. — Где компромат? Где скелеты в шкафу? Где любовники-олигархи?

Артур вздыхает

— Скелетов нет. Шкаф, если он у нее есть, наверное, забит юридическими кодексами и ветеринарными справочниками. Олигархов тоже не обнаружено. Жизнь этой женщины можно использовать как эталон скучности для налоговой инспекции.

— Не может быть! — не верит Сёма. — Все бабы одинаковые! Должна же быть хоть одна афера! Невыплаченный кредит? Прогул работы? Хотя бы парковка на месте для инвалидов!

— Работает без прогулов. Налоги платит исправно. На парковке не была замечена, — монотонно перечисляет Артур, заглядывая в свои записи. — Машина — Фольксваген Гольф, застрахован, ТО пройдено. Квартира — ипотека, выплачивается. Хобби — лошади и бег. Никаких клубов, никаких вечеринок, никаких подозрительных связей. Даже кота, судя по всему, нет.

— Значит, ты просто хреновый сыщик! — вскакивает Доктор, багровея.

— Я хороший сыщик, — парирует Артур с ледяным спокойствием. — И именно поэтому я нашел кое-что. Не компромат. Но… интересное.

Он достает из папки несколько распечатанных фотографий и кладет их на стол. На них — Елена. Но не та, которую они видели. Не уверенная в себе юристка в строгом костюме. На снимках она выглядит уставшей до изнеможения. Она выходит из провинциальной больницы где-то в Подмосковье, ссутулившись, с синяками под глазами. На одной фотографии она за рулем своей машины, и ее плечи вздрагивают — явно от сдержанных рыданий.

— Что это? — хмурится Лёха.

— Это, — говорит Артур, — ее отец. Сергей Иванович Смирнов. Инсульт два года назад. Лежачий, требует постоянного ухода. Живет в Звенигороде, в обычной хрущевке. Она ездит к нему каждые выходные. Иногда среди недели, если есть возможность. Платная сиделка, лекарства, процедуры… Все за ее счет. И все втайне. На работе никто не знает. Друзья, думаю, тоже.

В кабинете повисает тишина. Даже Доктор на мгновение теряет дар речи.

— И… и что? — первым оправляется Сёма. — Больной папаша? И что нам с этого?

— Это не компромат, — пожимает плечами Артур. — Это… биография. Она не святая. Она просто очень уставший и очень сильный человек. Который тащит на себе все это, не прося помощи и не жалуясь. Мне, как сыщику, это даже нравится. Редкая порода.

Он собирает свои бумаги, получает от ошеломленного Лёхи оставшуюся часть гонорара и уходит, оставив троицу в полном недоумении.

В это же самое время Алик пытается освоить новую для себя науку — приготовление ужина. Его роскошная, но безвкусная кухня с золотыми ручками и мраморными столешницами стала полем боя. На столе лежат обгорелые трупы котлет, а в раковине — следы химической атаки на кастрюлю.

— Блин, — бормочет он, сдирая пригоревший сыр со сковороды. — Кажется, проще было тот склад в Люберцах отжать, чем этот омлет сделать.

Раздается звонок в дверь. Алик, вытирая руки о некогда дорогие джинсы, открывает. На пороге — Гриша. Его лицо выражает крайнюю степень смятения.

— Шеф, — начинает он, не заходя внутрь. — Тот сыскарь… Артур… Он, оказывается, не остановился.

Алик настораживается.

— Что значит «не остановился»? Я же ему заплатил, чтобы он забил.

— Он забил. Доктору он ничего не отдал. Но… он мне вот это передал. Сказал: «Передай своему шефу. Пусть знает, с кем имеет дело».

Гриша протягивает Алику тот самый тонкий файл с фотографиями и краткой справкой про отца Елены.

Алик медленно, словно боясь обжечься, берет папку. Он отходит к дивану, садится и начинает листать. Сначала он просто смотрит на фотографии. На ее усталое, неузнаваемое лицо. На больницу. Потом читает справку. Про инсульт. Про уход. Про тайну.

Он читает все это один раз. Потом второй. Его лицо становится каменным. Внутри же все переворачивается.

Он всегда видел в ней силу. Но он представлял ее себе как нечто данное от природы, как скалу, о которую разбиваются волны. Ее уверенность, ее насмешки, ее непробиваемость — все это казалось ему ее сущностью.

А теперь он увидел, из чего эта скала сложена. Из долга. Из боли. Из одиночества. Она не просто сильная. Она — героиня. Каждый день своей жизни. И она никому об этом не рассказывает. Не использует это для манипуляций, не ищет жалости. Просто молча тащит свой крест.

— Шеф? — робко окликает его Гриша. — Ты как?

Алик поднимает на него глаза. В них нет ни гнева, ни ярости. В них — огромная, неподдельная боль. И стыд.

— Я… я такой дурак, Гриша, — хрипло говорит он. — Такой грёбаный, слепой дурак.

— Чего? Она же чиста, как слеза! — не понимает Гриша. — Компромата-то нет!

— Именно поэтому! — Алик с силой бьет кулаком по мягкой спинке дивана. — Я пытался купить ее цветами, конем, дурацкими ужинами… Я пытался произвести впечатление, как павлин… А она… она каждый божий день сражается. За жизнь своего отца. И мне даже в голову не пришло спросить: «Елена, а как ты? Тяжело тебе?»

Он вскакивает и начинает метаться по комнате, сжимая в руке злополучную папку.

— Я думал, я такой крутой, весь из себя переродившийся… А я просто играл в благородство. А она живет им. Молча.

Он останавливается перед Гришей, и его взгляд становится решительным.

— Гриша. Срочно. Найди мне лучшего невролога в стране. Лучшего реабилитолога. Всех, кто может помочь при последствиях инсульта. И чтоб никто не знал. Абсолютно.

— Понял, шеф! — Гриша, наконец увидев знакомый блеск в глазах начальника, оживляется. — Щас кину ребят, к вечеру будет список!

— И Гриша… — Алик кладет ему руку на плечо. — Это не для того, чтобы произвести впечатление. Понял? Это… потому что надо.

Гриша смотрит на него с немым вопросом, но кивает. Для него мир все больше переворачивался с ног на голову.

Оставшись один, Алик подходит к окну. Город сияет внизу миллионами огней. Он смотрит на него и не видит ни врагов, ни возможностей для заработка. Он видит где-то там, на темной окраине, хрущевку, в которой лежит больной старик, и женщину, которая, стиснув зубы, несет за него ответственность.

Он достает телефон. Его палец замирает над ее номером. Что он может сказать? «Я знаю твою тайну»? Это будет звучать как шантаж. «Чем я могу помочь?» — слишком пафосно и фальшиво.

Вместо этого он набирает короткое сообщение. Самое простое и честное, на что он способен в этот момент.

Алик:

Елена, добрый вечер. Как вы?

Ответ приходит не сразу. Минут через десять.

Елена:

Вечер вполне добрый. А вы? Не разгружаете очередной пароход с омлетами? Судя по молчанию, ваш кулинарный эксперимент прошел с детонацией.

Он читает ее сообщение и чувствует, как комок подкатывает к горлу. Она шутит. В тот самый момент, когда, как он теперь знает, у

Алик:

Детонация была, но не критическая. Просто подумал о вас. И… если что, я рядом.

Он отправляет это и зажмуривается. Глупо. Дурацки, по-детски глупо.

Проходит еще минута.

Елена:

Спасибо. Это… неожиданно. Но приятно. Спокойной ночи, Альберт.

Он смотрит на эти два слова — «Спокойной ночи, Альберт». В них нет ни сарказма, ни насмешки. В них есть капля того самого тепла, которое он так безнадежно искал все эти месяцы.

Он не купил его. Не заслужил подвигами. Он просто… наконец-то увидел ее. Настоящую. И тайное знание о ее слабости сделало ее в его глазах в тысячу раз сильнее. И в тысячу раз более желанной.

Он положил телефон. Завтра он начнет действовать. Найдет врачей, организует помощь. Тихо, без лишних слов. Но сейчас он просто стоял у окна, чувствуя, как в его душе происходит странный, болезненный и необходимый оборот. Он больше не хотел завоевывать Елену. Он хотел быть тем, у кого хватит сил и мудрости просто быть рядом. Даже если для этого придется научиться не только чистить лошадей, но и молча разделять чужую боль.

Глава 29: Статья 285 (Злоупотребление доверием... чтобы помочь)

Неделя, прошедшая после того, как Гриша вручил ему злополучную папку, стала для Алика временем странной, тихой одержимости. Его кабинет над «Хромым конем», и без того потерявший свой боевой дух, теперь и вовсе напоминал штаб-квартиру параноика-благотворителя. Стеклянная столешница была завалена не пачками денег, а распечатками, медицинскими справочниками и списками врачей с мировыми именами.

Гриша, исполнявший роль связного между старым и новым миром Алика, метался как угорелый.

— Шеф, профессор Семёнов, как ты и велел, лучший по постинсультной реабилитации! — он шлепал на стол визитку. — Но он ж, как кинозвезда, расписан на год вперед! Прием — только через фонд какой-то, взнос сто штук баксов, и то очередь!

— Не взнос, а благотворительное пожертвование, — мрачно поправлял Алик, не отрываясь от изучения статьи про кинезиотерапию. — И не очередь, а лист ожидания. И найди способ этот лист... сократить.

— Понял, шеф. Сократить, — Гриша делал пометку в своем блокноте, где рядом с «наехать на склад» теперь соседствовало «узнать про логопеда-афазиолога».

— И клинику. Не ту, где ковры и хрусталь, как у нас в ресторане было. А где реально лечат. С современным оборудованием. И чтоб палаты не как в тюрьме.

— Есть клиника «НейроПрогресс» на Рублевке. Там и аппараты такие, которые... как в «Звездных войнах»... и персонал... — Гриша замолкал, понимая, что погружается в термины, которые ему были так же понятны, как санскрит.

Алик кивал, его лицо было сосредоточенным. Он чувствовал себя стратегом, готовящим самую важную операцию в своей жизни. Операцию, в которой нельзя было применять ни силу, ни деньги в их прямом, грубом значении. Нужно было не купить, а организовать. Не запугать, а договориться. Это было сложнее, чем любая разборка.

Мысль о том, чтобы просто прийти к Елене и сказать: «Давай я помогу», даже не возникала. Он слышал в памяти ее слова: «Я совершеннолетняя и дееспособная женщина. Я сама в состоянии...» Гордость. Независимость. Он уважал их в ней слишком сильно, чтобы вломиться в ее крепость с криком «Я здесь, чтобы спасти тебя!». Это было бы очередным актом эгоизма, демонстрацией своего превосходства. Нет, он должен был сделать это так, чтобы ее крепость даже не дрогнула. Чтобы помощь пришла как бы сама собой, словно провидение, на которое она имела полное право.

Идея оформить все анонимно пришла сама собой. Это был единственный способ. Пусть думает, что это страховка сработала, или внезапно проявившаяся совесть у государства, или помощь благотворительного фонда. Что угодно.

Через десять дней все было готово. Профессор Семёнов, чей график оказался «внезапно» расчищен благодаря щедрому пожертвованию в фонд его научных исследований, был готов принять пациента. В клинике «НейроПрогресс» была готова палата, оснащенная всем необходимым, включая место для сиделки. Оставалось самое сложное — организовать «случайность».

В пятницу вечером Алик, сидя в своем кабинете, уставился в телефон. Предстоял самый нервный звонок в его жизни. Он набрал номер Артура-детектива.

— Алло, — раздался унылый голос.

— Артур. Это Крутов.

В трубке послышался вздох, словно Артур ожидал этого звонка и боялся его.

— Слушаю вас.

— Мне нужна еще одна услуга. Не слежка. Информационная.

— Я уже все, что мог, нашел.

— Не нашли. Мне нужен номер телефона участкового врача в Звенигороде, который ведет Смирнова Сергея Ивановича. И его фамилия.

Артур помолчал.

— Вы хотите... на врача выйти? Это уже пахнет...

— Это пахнет еще одним толстым конвертом, который ты получишь, просто сделав пару звонков, — жестко прервал его Алик. — Никаких угроз. Никакого насилия. Просто информация.

Через час нужные данные были у него. Алик сделал глубокий вдох и набрал номер. Ему ответила усталая женщина.

— Алло, терапевтическое отделение, врач Миронова.

— Здравствуйте, Анна Петровна, — сказал Алик, стараясь придать голосу официальные, но вежливые нотки. — Говорит менеджер благотворительного фонда «Второе дыхание». По поводу пациента Смирнова Сергея Ивановича.

Он выдал заранее придуманную легенду, сочиненную им в содружестве с Гришей, чье воображение ограничивалось криминальными сериалами. Фонд, занимающийся помощью перенесшим инсульт, проводил лотерею среди пациентов из регионов. Смирнов С.И. выиграл полный курс реабилитации в московской клинике. Все расходы — перевозка, лечение, проживание — за счет фонда.

— Да вы что? — в голосе врача прозвучало недоверие, смешанное с надеждой. — Сергей Иванович... он у нас давно. Дочь у него молодец, все тянет, но... вы понимаете. А такое лечение ему бы очень помогло!

— Понимаю, — голос Алика дрогнул. Он быстро взял себя в руки. — Нам нужно связаться с дочерью, Еленой Сергеевной, чтобы согласовать детали. Но мы бы не хотели ее преждевременно волновать, если вдруг что-то сорвется. Не могли бы вы сами ей сообщить эту новость? Как бы от своего лица? Скажите, что пробили для него квоту, или... нашли спонсора. Не важно. Главное — уговорить ее согласиться.

Анна Петровна немного помялась, но энтузиазм пересилил.

— Хорошо, я ей позвоню. Она в субботу обычно приезжает. Я ее уговорю! Это же такой шанс!

Алик положил трубку. Руки у него дрожали. Он только что совершил аферу. Мелкое, благое мошенничество. Но сердце колотилось так, будто он снова шел на вооруженное ограбление.

Суббота стала для него днем судного ожидания. Он отменил все дела, не поехал в конюшню, боясь пропустить звонок. Он просто ходил по своему пустому кабинету, представляя себе, как Елена получает тот самый звонок. Поверит ли она? Согласится ли?

Вечером его телефон наконец завибрировал. Не

— Ну? — сдавленно спросил Алик.

— Все, шеф, — голос Гриши звучал приглушенно, будто он прятался в кустах. — Машина скорой, специальная, приехала. Середина дня. Елена Сергеевна вышла с ними, помогала отца грузить. Лицо у нее было... странное. Не то чтобы радостное, а... ошарашенное. Потом она на своей машине поехала следом. В Москву.

Алик выдохнул. Получилось. Первая часть плана сработала.

На следующее утро он стоял в холле клиники «НейроПрогресс», замаскированный под посетителя. Он надел темные очки и нахлобучил кепку, чувствуя себя идиотом, но иного выхода не было. Он должен был видеть.

Он увидел, как подъехала ее машина. Как она вышла, ее лицо было бледным, но собранным. Она помогла медперсоналу выкатить носилки с отцом — немолодым, осунувшимся мужчиной с парализованной половиной лица, но с ясными, внимательными глазами. Алик сжал кулаки. Он увидел то, что хотел увидеть — в глазах Елены, когда она окинула взглядом чистую, современную палату, мелькнула не надежда — на это он не смел рассчитывать, — но легкое, едва заметное ослабление той чудовищной напряженности, что была ее обычным состоянием.

Он простоял там еще час, наблюдая, как врачи осматривают отца, как Елена разговаривает с профессором Семёновым. Она кивала, ее поза была по-прежнему прямой, но плечи, казалось, распрямились на миллиметр.

Он уже собирался уходить, чувствуя странную смесь гордости и стыда, как вдруг его взгляд упал на один из мониторов у поста медсестер. На нем была камера наблюдения из палаты Смирнова. И в этот момент Елена, стоя у окна, отвернувшись от отца, который, видимо, уснул, вдруг подняла руку и быстро, смахнула что-то с лица. Быстрое, сдержанное движение. Смахнула слезу.

Алика будто током ударило. Он видел ее сметенной в кафе, униженной у мусорного бака с букетом, злой, насмешливой, холодной. Но он никогда не видел ее плачущей. Эта одна, украдкой смахнутая слеза стоила всех ее колкостей и отказов. Она означала, что броня дала трещину. Что гигантская тяжесть на ее плечах хоть на крошечную долю стала легче.

Он развернулся и почти побежал к выходу, чувствуя, что его собственное дыхание перехватывает. Он сделал это. Он, Алик, грубый, неотесанный бандит, сумел сделать что-то по-настоящему хорошее. Не для показухи, не для получения выгоды. А просто потому, что не мог иначе.

Он вышел на улицу, глотнул холодного воздуха и сел в свою машину. Он не поехал ни к «Хромому коню», ни домой. Он поехал в конюшню. Ему нужно было быть рядом с Цезарем, с этим простым, честным миром, где все понятно: накорми, почисти, не делай резких движений.

Прошло три дня. Алик не писал и не звонил Елене. Он дал ей время. Он сам метался между конюшней и своим кабинетом, проверяя через Гришу, все ли в порядке в клинике. Все было хорошо. Профессор Семёнов был доволен пациентом, отмечал «большой потенциал для реабилитации».

Вечером третьего дня его телефон, наконец, взорвался. На экране горело имя: «Елена».

Сердце Алика ушло в пятки. Он взял трубку, стараясь дышать ровно.

— Алло?

— Альберт. — Ее голос был ровным, но в нем чувствовалась какая-то новая, незнакомая вибрация. — Ты где?

— Я... в конюшне. Цезарю гриву чешу.

— Останься там. Я подъезжаю.

Она положила трубку. Алик замер. Она ехала к нему. В конюшню. В его убежище. И тон ее голоса не предвещал ничего хорошего. Она все поняла.

Через двадцать минут он услышал стук ее каблуков по бетонному полу. Она вошла в конюшню, остановившись в проходе. На ней был тот самый темно-синий костюм, в котором он увидел ее в первый раз. Но сейчас она выглядела иначе. Не холодной и собранной, а... собранной, как пружина. В ее глазах горел холодный огонь.

Цезарь, почуяв напряжение, беспокойно заерзал в деннике.

— Ну что, Альберт, — начала она без предисловий, ее голос резал тишину, как лезвие. — Поздравляю. Ты превзошел сам себя.

Он опустил гребешок, медленно повернулся к ней.

— Я не понимаю.

— Не понимаешь? — она сделала несколько шагов вперед. — Сначала цветы, как для путаны. Потом конь, как для султанши. Потом дурацкий ужин, как для герцогини. А теперь... а теперь ты решил поиграть в благого гения? В анонимного благотворителя? Это новая тактика? Сломить не грубой силой, а добротой?

— Елена, — попытался он остановить ее, но она была неумолима.

— Ты знаешь, что самое отвратительное? — ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Я поверила. Я, юрист, который каждый день видит ложь и манипуляции, я повелась на эту дурацкую сказку про внезапную квоту и участкового врача-альтруиста! Я была так счастлива... — она выдохнула это слово с такой горечью, что Алику стало физически больно. — Так чертовски счастлива, что у папы появился шанс! А потом я начала звонить, проверять. Этот «фонд» зарегистрирован три дня назад. На подставную фирму. Профессор Семёнов... его гонорар за месяц работы здесь превышает мой годовой доход. И как-то слишком вовремя твой частный детектив перестал копать под меня и вдруг начал подсовывать Грише информацию о врачах.

Она подошла к нему вплотную. Ее глаза были сухими и страшными.

— Ты проник в самую большую мою боль, Альберт. Ты воспользовался ей. Ты купил не просто услуги врачей. Ты купил мою надежду. И ты сделал это тайком, как последний вор. Потому что знал, что я никогда не приму эту помощь от тебя. Потому что ты боишься моего «нет». Так ведь?

Алик стоял, опустив голову. Все ее слова были правдой. Горькой, неудобной, но правдой. Он пытался сделать как лучше, а получилось... как всегда. Он снова все испортил.

— Да, — тихо сказал он. — Я знал, что ты не примешь. Я боялся.

— Почему? — в ее голосе прозвучало настоящее недоумение. — Почему нельзя было просто... просто предложить? Сказать: «Елена, я знаю про отца. Дай мне помочь». Да, я бы, скорее всего, отказалась. Но это был бы честный отказ. А так... так ты поставил меня в положение, где я должна быть благодарна своему тайному благодетелю! Где я в неоплатном долгу! Ты думал об этом?

— Я думал только о тебе! — вырвалось у него, и он поднял на нее глаза. В его взгляде была вся его боль, все его отчаяние. — Я видел эти фотографии! Я видел, как ты плачешь в машине! Я не мог просто сидеть сложа руки! Я не мог! Да, я поступил как идиот. Я поступил как барин, который кидает милостыню, боясь увидеть глаза нищего. Но я не из злого умысла! Я... я просто не знал,

Он замолчал, тяжело дыша. Его признание повисло в воздухе между ними, смешавшись с запахом сена и лошадиного пота.

Елена смотрела на него. Гнев в ее глазах постепенно уступал место чему-то более сложному. Она видела, что он не лжет. Видела его растерянность, его искреннюю, неуклюжую попытку сделать хорошо.

— Моя гордость... — она медленно повторила эти слова. — Ты прав. Она мне дорого стоит. Иногда, может быть, слишком дорого.

Она отвернулась, провела рукой по шее Цезаря, который тревожно фыркнул.

— Знаешь, что отец сказал сегодня утром? — тихо произнесла она. — После первой процедуры. Он сказал: «Лена, кажется, я смогу пошевелить пальцами». Он не говорил этого два года.

Она обернулась к Алику. В ее глазах стояли слезы, но она не смахнула их.

— Так что спасибо. За папу. Но больше никогда. Слышишь? Никогда не делай так со мной снова. Если хочешь что-то сделать — спроси. Даже если я отправлю тебя к черту. Потому что ложь... даже самая красивая и благая... она отравляет все. Даже благодарность.

Алик кивнул. Он понял. Понял все.

— Хорошо, — прошептал он. — Больше никогда.

Она постояла еще мгновение, глядя на него, потом резко повернулась и пошла к выходу. На пороге она остановилась.

— Завтра у отца занятие в бассейне. В два часа. Он... он боится воды. Если бы с ним был кто-то... сильный. Не врач. А просто... человек. Чтобы он не боялся.

Сказав это, она вышла, не оглянувшись.

Алик остался один в конюшне. Он медленно опустился на опрокинутое ведро и провел рукой по лицу. Это было не прощение. Это было перемирие. Хрупкое, зыбкое, но перемирие. И предложение. Не помочь деньгами или связями. А помочь собой. Своей силой. Как человек человеку.

Он посмотрел на Цезаря.

— Слышал, красавец? Завтра мне в бассейн. Не в малиновом пиджаке. И, кажется, без блесток.

Конь фыркнул, будто одобрительно. Впервые за долгое время Алик почувствовал, что он на правильном пути. Пути, на котором не было статей Уголовного кодекса, но были куда более сложные законы — законы доверия и человеческого сердца.

Глава 30: Статья 161 (Грабеж... ее одиночества)

Конюшня «Аллюр» в субботу днем была особенным местом. Тишина здесь была не пустой, а насыщенной: мягкое сопение лошадей, ритмичное пощелкивание языком старого конюха, чистящего амуницию в дальнем углу, далекий смех кого-то с манежа. Это был храм спокойствия, и Алик, стоя у денника Цезаря, чувствовал себя одновременно и прихожанином, и грешником, вымаливающим прощение.

Он пришел на два часа раньше. Не из-за пунктуальности, а потому что не мог сидеть на месте. После их последнего разговора, после того «перемирия», в его душе установился хрупкий, почти невыносимый мир. Словно после урагана, когда солнце только выглянуло, но ты еще боишься, что с неба посыплются обломки.

Он не готовился к встрече. Не репетировал фразы, не строил планы. Просто ждал. И чистил Цезаря. Снова и снова, пока шкура жеребца не стала напоминать черный бархат.

— Успокойся уже, — пробормотал он коню, больше для самого себя. — Ты чистый, как стеклышко. Чище моего послужного списка.

Цезарь фыркнул, будто говоря: «Отстань, нервный, мне спать хочется».

И вот он увидел ее. Она шла не от парковки, а из глубины конюшни, видимо, уже заезжала к своему коню. На ней были поношенные джинсы, заправленные в сапоги, и просторная серая кофта. Волосы были собраны в небрежный хвост, и на лице не было и следа косметики. Она выглядела... обычной. И от этого еще прекраснее.

Они смотрели друг на друга через проход. Никто не спешил заговорить первым. Прежней неловкости не было. Было нечто новое — тяжелое, но честное молчание двух людей, которые слишком много сказали друг другу и теперь не знали, с чего начать.

Первой двинулась она. Не к нему, а к Цезарю. Подошла, погладила его по шее, что-то тихо прошептала. Конь благосклонно уперся носом в ее плечо.

— Он сегодня сияет, — наконец произнесла она, не глядя на Алика. — Прямо как новенький «Мерседес» после полировки. Ты что, всю ночь его скребницей мучил?

— Немного, — хрипло признался он. — Нервы.

Она кивнула, все еще глядя на лошадь.

— У папы сегодня утром было занятие с логопедом. Он сказал «ча-ша». Одно слово. Но он сказал.

Она произнесла это так просто, но Алик услышал за этими словами целую симфонию эмоций — боль, надежду, усталость, гордость.

— Это... здорово, — сказал он, понимая, что любые слова будут нелепыми.

— Да, — коротко согласилась она. И повернулась к нему. Ее лицо было уставшим, но спокойным. — Пойдем. Он ждет.

Они молча доехали до клиники. Алик сидел за рулем, сжимая баранку так, будто от этого зависела его жизнь. Она смотрела в окно. Но это молчание было уже иным. Оно не резало, не ранило. Оно было общим.

В бассейне пахло хлоркой и страхом. Не ее страхом. Страхом Сергея Ивановича. Он сидел в инвалидном кресле на краю небольшого бассейна, куда его только что поместили с помощью двух санитаров. Его лицо, все еще перекошенное, выражало паническое упрямство. Реабилитолог, молодая девушка, уговаривала его расслабиться.

— Сергей Иванович, вода теплая, она вас будет держать. Вам не нужно напрягаться.

Старик мотал головой, его единственная рабочая рука с такой силой впивалась в подлокотник кресла, что костяшки побелели.

Елена сделала шаг вперед, ее лицо стало профессионально-спокойным, но Алик увидел, как дрогнула ее рука.

— Пап, все хорошо. Я тут.

Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое — та же самая ярость против собственной беспомощности, что он когда-то видел у его дочери.

В этот момент Алик, не сказав ни слова, подошел к креслу. Он не смотрел на Елену, не спрашивал разрешения. Он просто опустился на корточки рядом с Сергеем Ивановичем, оказавшись с ним на одном уровне.

— Сергей Иванович, — сказал он своим низким, глуховатым голосом. — Меня зовут Альберт. Я... друг Елены.

Старик удивленно посмотрел на него. Алик не был похож на «друзей» его дочери. Тех, что в костюмах и с дипломатами.

— Вижу, вы не любите воду, — продолжал Алик, совершенно серьезно. — Я вас понимаю. Я тоже не люблю. Особенно когда в ней моют машины. Но тут, я слышал, дело другое. Говорят, она тут... лечебная.

Он говорил медленно, просто, без заискивания. Как говорил бы со старым товарищем на стройке или в гараже.

— Вот видите тот поручень? — Алик ткнул пальцем в сторону. — Я тут постою с этой стороны.

Он сказал это с такой простой, мужской уверенностью, что Сергей Иванович на секунду перестал дрожать. Он посмотрел на Алика, потом на дочь, которая стояла, затаив дыхание, и медленно, очень медленно, кивнул.

Процедура длилась двадцать минут. Алик не отходил ни на шаг. Он не лез с советами, не пытался помочь санитарам. Он просто был там. Крепкий, неподвижный, как скала. И Елена видела, как по мере того, как отец начинал потихоньку двигать ногой в воде, его взгляд все чаще искал Алика. Искал и находил опору.

Когда все закончилось и Сергея Ивановича, уставшего, но довольного, увезли в палату, они остались вдвоем в пустом зале с бассейном. Зеркальная вода успокаивалась, отражая светлые потолки.

Елена стояла, прислонившись к стене, и смотрела на воду. Алик стоял в паре шагов от нее.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Он... он тебя слушался. Обычно он только меня слушается. И то не всегда.

— Он боец, — просто сказал Алик. — Как ты.

Она закрыла глаза и провела рукой по лицу. И в этот момент он увидел, как по ее щеке скатывается слеза. Одна. Потом вторая. Она не рыдала. Она просто плакала. Тихо, почти беззвучно, от огромной, накопленной за годы усталости и от неожиданного, такого хрупкого облегчения.

Алик не двинулся с места. Он не бросился ее обнимать, не пытался утешить словами. Он понял, что это не та боль, которую нужно останавливать. Ее нужно было просто... пережить. Дать ей выйти.

Он медленно подошел и осторожно, давая ей время отстраниться, взял ее руку. Его большая, шершавая ладонь закрыла ее тонкие, холодные пальцы.

Она вздрогнула, но не отдернула руку. Наоборот, ее пальцы слабо сжались вокруг его. Это был не страстный порыв, не романтический жест. Это была необходимость. Жажда человеческого тепла, контакта, поддержки.

Они стояли так несколько минут. Он держал ее руку, а она плакала. Без стыда, без оправданий. Впервые за долгие годы она позволяла кому-то видеть себя безоружной.

Когда слезы иссякли, она вытерла лицо тыльной стороной свободной руки и подняла на него глаза. Они были красными, опухшими, но невероятно ясными.

— Извини, — прошептала она.

— Не извиняйся, — так же тихо ответил он. — Никогда не извиняйся за это.

Он все еще держал ее руку. И она не спешила ее забирать.

— Я не умею так, — сказал он, глядя на их сплетенные пальцы. — Как в тех книжках, что я читал. Не умею говорить красивые слова, не умею угадывать мысли. Я привык все решать силой или деньгами. А тут... тут это не работает.

Она молча слушала, и в ее глазах не было насмешки. Было понимание.

— Но я научусь, — он посмотрел на нее, и в его взгляде была вся его решимость, вся его неуклюжая, упрямая надежда. — Я научусь. Для тебя. Если ты дашь мне время.

Елена смотрела на него, на этого большого, громоздкого мужчину, который стоял перед ней, держа ее руку, как хрустальную вазу, и признавался в своей некомпетентности так же прямо и честно, как когда-то требовал долги.

Она не ответила. Вместо этого она сделала шаг вперед и положила свою голову ему на грудь.

Это было так неожиданно, что он на секунду застыл. Ее дыхание было теплым сквозь ткань. Она просто стояла, прижавшись к нему, и он чувствовал, как медленно уходит напряжение из ее спины.

Он осторожно, почти с благоговением, обнял ее. Не сжимая, не пытаясь прижать к себе. Просто заключил в свои сильные руки, создав кокон, защиту от всего мира.

— Ты и так многому научился, — тихо сказала она в его грудь. — Ты научился просто держать меня за руку. И молчать. Это... это гораздо ценнее любых красивых слов.

Они стояли так, в тихом зале с бассейном, и ничего больше не было нужно. Никаких объяснений, никаких клятв, никаких планов на будущее. Был только этот миг. Мир, украденный у одиночества. Грабеж, совершенный с нежностью.

Алик чувствовал, как ее дыхание выравнивается, как ее тело становится тяжелее, расслабляясь. Он гладил ее спину одной рукой, большими, неуклюжими движениями, боясь сделать больно.

— Знаешь, — прошептала она, и ее голос был сонным, — когда ты вот так молчишь... ты почти идеален.

Он усмехнулся, и смех его был тихим, грудным.

— Тогда я буду молчать чаще.

— Не перегибай палку, — она отстранилась, и в ее глазах снова появилась знакомая искорка. — Мне еще нужно над кем-то подшучивать. А ты мой единственный стабильный источник вдохновения.

— Все для тебя, — с пафосом сказал он, и она фыркнула.

Она посмотрела на их руки, все еще сплетенные, и медленно высвободила свою.

— Мне нужно к папе. Его скоро будут кормить.

— Я подожду. Отвезу тебя домой.

Она кивнула. Не «да», не «спасибо». Просто кивнула, приняв его присутствие в своей жизни как нечто само собой разумеющееся.

Когда она ушла в палату, Алик остался один. Он подошел к краю бассейна и посмотрел на свое отражение в воде. Оно колыхалось, расплывалось, но он видел в нем не старого себя, а какого-то другого человека. Человека, который может не решать проблемы, а просто быть рядом. Который может молчать и держать за руку.

Он достал телефон и набрал Гришу.

— Шеф? — тот ответил мгновенно.

— Гриша, отмени все, что есть на вечер.

— Понял. Кого-то находим? Кого-то прижимаем?

— Нет. Иди домой. К семье. Или... куда хочешь. Просто побудь... с кем-то. Не один.

В трубке повисло долгое, ошарашенное молчание.

— Шеф... ты в порядке? — наконец выдавил Гриша.

— Никогда не был так в порядке, — честно сказал Алик и положил трубку.

Он стоял у бассейна и ждал. Он украл у нее одиночество. И впервые в жизни понял, что есть вещи, которые можно отбирать, не совершая преступления. А совершая чудо.

Глава 31: Статья 162 (Разбой... на ее сердце)

Воздух в кабинете над «Хромым конем» снова был густым и спертым, но на этот раз пахло не тоской, а чем-то знакомым, старым и опасным — предчувствием большого денежного дела. Доктор, Сёма и Лёха, сидевшие напротив Алика, излучали подобострастное, почти сладкое дружелюбие, которое всегда предвещало аферу.

— Братан, ты просто не представляешь, какой это куш! — Доктор развел руками, его лицо сияло. — Настоящий, последний пароход! Не айфоны, не табак — комплектующие для хай-тек. Штука в десять раз чище и прибыльнее! Контракт уже почти готов, ребята на том конце ждут только твоего кивка. Они тебя уважают,

Алик сидел, откинувшись в кресле, и молча слушал. Его лицо было невозмутимым, но внутри все сжималось в знакомый, боевой комок. Этот «последний пароход» пах не деньгами, а крысой. Слишком все было гладко. Слишком громко пели.

— И почему они сразу не вышли на меня? — спокойно спросил Алик, вертя в пальцах дорогую ручку. — Если все так чисто и прибыльно.

— Да ты же был... занят, — вступил Лёха-Бухгалтер, нервно поправляя очки. — Своими делами. А тут сроки горят. Мы же не хотели тебя отвлекать по пустякам. Но сейчас... сейчас без тебя крыша поедет. Нужен твой авторитет. Твоя репутация.

— Моя репутация, — повторил Алик без интонации. Он посмотрел на Гришу, который стоял у стены, как обычно, но сегодня его каменное лицо выражало легкую озабоченность. Их взгляды встретились на секунду. Гриша едва заметно мотнул головой: «Не нравится мне это, шеф».

— Ну так что, Алик? — подал голос Сёма-Питон, потирая пухлые ладони. — Даем добро? Ребята уже в порту, грузят последние контейнеры. Отмашка — и через сутки мы все в шоколаде. Ты же не хочешь подвести своих? Ведь это дело — как старые, добрые времена!

В «старые, добрые времена» Алик бы уже звонил в банк, отгружал наличку и отправлял Гришу с ребятами «присматривать» за сделкой. Но сейчас он смотрел на этих троих и видел не партнеров, а трех голодных шакалов, пришедших к старому, вышедшему на пенсию льву, чтобы выманить у него последние резервы, заманив запахом былой добычи.

Его телефон завибрировал. На экране загорелось имя: «Елена». Сердце Алика совершило странный кульбит — одновременно сладкий и тревожный. Он поднял палец, прерывая Доктора на полуслове.

— Да? — сказал он в трубку, и его голос сам собой стал мягче.

— Альберт, — ее голос звучал уставшим, но спокойным. — Ты где?

— На работе. Решаю один вопрос.

— Папа сегодня пытался сам держать ложку. Почти получилось. — В ее голосе прозвучала та самая, редкая нота легкой, почти счастливой усталости, ради которой он был готов на все.

— Это отлично, — искренне сказал он. — Я... я скоро освобожусь. Может, заеду?

— Заезжай. Только, пожалуйста, без торта. От последнего у меня до сих пор изжога.

Она положила трубку. Алик опустил телефон и посмотрел на троицу. Их лица выражали плохо скрываемое раздражение. Их отвлекали от «дела века» из-за какого-то звонка.

И в этот момент в голове Алика что-то щелкнуло. Резко и окончательно. Он увидел пропасть. С одной стороны — этот душный кабинет, пахнущий старым страхом и жадностью, эти лица, на которых он уже читал будущее предательство. С другой — ее голос, сказавший «заезжай». Хрупкий, только что родившийся мир, в котором он учился быть человеком.

— Нет, — четко и громко сказал Алик.

В кабинете повисло ошеломленное молчание.

— Как... нет? — не понял Доктор. — Алик, братан, ты вдумайся! Десять миллионов чистыми! За одну ночь!

— Я сказал — нет, — повторил Алик, поднимаясь из-за стола. Его тень снова, как в старые времена, накрыла их. — Я в этом деле не участвую. И вам не советую.

— Ты чего, обалдел окончательно? — взорвался Сёма. — Из-за какой-то юристки ты готов кинуть своих? Мы же все для тебя! Мы тут все держали, пока ты по конюшням шлялся!

— Вы ничего для меня не держали, — холодно парировал Алик. — Вы держали для своего кармана. И сейчас пришли, чтобы этот карман набить, используя мое имя в последний раз. Как приманку. Я не знаю, что вы там задумали, но пахнет это дерьмом. И я в этом вонючем дерьме пачкаться не буду.

Он посмотрел на них по очереди, и в его взгляде не было ни злости, ни сожаления. Было лишь окончательное, бесповоротное решение.

— Наше партнерство закончено. Вы мне не братья. Вы мне — никто. Убирайтесь из моего кабинета.

Доктор, багровея, вскочил.

— Да ты знаешь, что ты делаешь? Ты нас кидаешь! На ровном месте!

— Нет, — тихо сказал Алик. — Это вы меня давно кинули. Просто я раньше этого не замечал.

Он повернулся к Грише.

— Гриша, проводи господ. И передай ребятам — кто пойдет на эту сделку, тот идет против меня. И мы с ними очень серьезно поговорим.

Гриша, с облегчением сделал шаг вперед, и его двухметровая туша стала неоспоримым аргументом. Доктор, Сёма и Лёха, бормоча проклятия, попятились к выходу. В дверях Доктор обернулся, его лицо исказила злоба.

— Ты пожалеешь об этом, Алик. Клянусь, ты еще поползешь к нам на коленях. Или... или твоя умная юристка поползет. Удачи ей в суде защищать тебя, когда на тебя повесят контрабанду и неуплату налогов. Мы же знаем все твои схемы.

Дверь захлопнулась. В кабинете воцарилась тишина. Алик тяжело опустился в кресло. Он знал, что это не конец. Это было только начало войны.

Вечер в квартире Елены был таким, о каком Алик раньше не мог и мечтать. Они не говорили о высоком. Они мыли посуду после ужина — он смотрел, как она аккуратно ставит тарелки в сушку, а она ворчала, что он плохо смывает пену. Потом пили чай на кухне, и она рассказывала о глупом споре двух адвокатов в суде, а он смеялся своим грудным, раскатистым смехом. Он чувствовал себя на своем месте. Впервые в жизни.

Его телефон, лежавший на столе, снова завибрировал. На этот раз звонил Гриша. Алик, извинившись, вышел в коридор.

— Шеф, — голос Гриши был сдавленным, паническим. — Все плохо. Они не остановились. Сделали все на твое имя. Договора, переговоры... все. И груз... шеф, там не комплектующие. Там оружие. Стволы. Партия из Восточной Европы. И сейчас на таможне уже идет обыск. Все шито-белыми нитками, но все ведет к тебе. И... и к фирме Елены Сергеевны.

Ледяная волна прокатилась по спине Алика.

— К ее фирме? Как?

— Они подсунули фиктивные документы, что она консультировала сделку. Какую-то липовую юридическую экспертизу. Ее имя тоже в бумагах.

Алик прислонился лбом к прохладной стене. Он все понял. Это был не просто развод на деньги. Это была месть. Они хотели не просто его кинуть. Они хотели уничтожить его новый мир. Поставить его перед выбором: либо сесть в тюрьму самому, либо втянуть в это ее.

— Шеф, что делать? — в голосе Гриши слышались слезы. — Менты уже едут к тебе. И, наверное, к ней.

Алик закрыл глаза. Перед ним стояла та самая бетонная стена, о которой она говорила. И он снова видел только один способ — биться о нее лбом. Но теперь это значило разбить и ее жизнь.

— Гриша, слушай сюда. Ты берешь всех наших верных ребят

— Понял! — Гриша ожил, получив приказ, который понимал. — А ты?

— А я... — Алик обернулся и посмотрел в приоткрытую дверь на кухню. Елена стояла у раковины, вытирая кружку, и что-то напевала себе под нос. — Я буду решать вопрос. Цивилизованно.

Он положил трубку и вошел на кухню. Лицо его было спокойным, но она, почувствовав что-то, сразу обернулась.

— Что-то случилось?

— Елена, — он подошел к ней и взял ее за руки. Его ладони были холодными. — Мне нужна твоя помощь. Как юриста. Прямо сейчас.

Он видел, как ее глаза стали профессионально-внимательными. Она отложила полотенце.

— Говори.

Он рассказал все. Кратко, без прикрас. Про пароход, про подставу, про оружие, про то, что ее имя втянули в это.

Она слушала, не перебивая. Ее лицо становилось все более каменным.

— Идиоты, — произнесла она, когда он закончил. — Полнейшие, беспросветные идиоты. И ты в том числе, что связался с ними.

— Я знаю, — смиренно согласился он.

— Ты понимаешь, что тебе грозит? — ее голос был ледяным. — Статья 222. Незаконный оборот оружия. Крупный размер. Это до восьми лет. И меня... меня могут отстранить от практики. Как минимум.

— Я понимаю. И я сделаю все, чтобы тебя в это не втянули. Я все возьму на себя.

— Не смей! — ее глаза вспыхнули. — Это глупо и бесполезно! Они подставили нас обоих! Твои признания ничего не изменят!

В этот момент внизу, под окнами, раздался резкий звук тормозов. Не одна машина, а несколько. Алик подошел к окну. Внизу стояли три служебные машины без опознавательных знаков. Из них выходили люди в штатском, но с осанкой, не оставляющей сомнений в их профессии.

— Они здесь, — тихо сказал он.

Елена подошла к нему, посмотрела вниз. Ее лицо было белым, но руки не дрожали.

— Хорошо, — сказала она, и в ее голосе снова зазвучала та самая, непобедимая сталь. — Значит, работаем.

Она повернулась к нему и взяла его за лицо руками, заставляя посмотреть на себя.

— Слушай меня внимательно, Альберт. Ты не говоришь ни слова. Ни одного. Ни при обыске, ни по дороге, ни на первом допросе. Ты понял меня? Ты — немой как рыба. Все вопросы — ко мне. Я твой адвокат.

— Но они же тебя...

— Я твой адвокат! — повторила она, и в ее глазах горел огонь, который он видел, когда она отбивалась сумкой от грабителей. — Они подумали, что могут разбойно напасть на твою жизнь? На мою репутацию? Посмотрим, у кого крепче нервы. Они имеют дело не с бандитом Крутовым. Они имеют дело с Еленой Смирновой. И это... это гораздо страшнее.

В дверь постучали. Тяжело, настойчиво.

Алик смотрел на нее, на эту хрупкую, несгибаемую женщину, которая в самый страшный момент его жизни не оттолкнула его, а встала на его защиту. И он понял, что они сейчас совершают самое большое ограбление в их жизни. Они грабят саму судьбу, вырывая друг друга из лап.

— Я молчу, — кивнул он.

— И доверяешь мне?

— Больше чем кому-либо.

Она коротко кивнула, поправила прядь волос и пошла открывать дверь. Ее осанка была безупречной. Алик остался стоять посреди кухни. Он не боялся тюрьмы. Он боялся только одного — подвести ее. Но, глядя на ее прямую спину, он вдруг понял, что это невозможно. Потому что они теперь были вместе. И против них был весь мир.

Глава 32: Статья 210 (Организация преступного сообщества... против него самого)

Следственный изолятор пах тем, чего Алик не боялся, но что презирал всей душой — безысходностью. Не страх смерти, не боль, а именно эта серая, прогнившая насквозь безнадега, въевшаяся в штукатурку, в металл коек, в глаза задержанных. Он сидел на жестком матрасе в камере и смотрел в стену, но видел не ее, а ее лицо. Лицо Елены, когда они увозили его.

Она не плакала. Не кричала. Она стояла, прямая как штык, и ее взгляд был тяжелым и ясным. «Молчи и доверься», — сказала она ему, и он кивнул. И теперь он молчал. Прошло уже 48 часов. Допросы сменялись одно другим. Следователь, молодой, амбициозный капитан с брезгливым выражением лица, методично выкладывал перед ним факты.

— Крутов, давайте не будем тянуть время. Все на поверхности. Договора на ваше имя. Переговоры, где фигурирует ваш голос. Финансовые транши с ваших счетов. И главное — груз. Пятьсот единиц стрелкового оружия. Это не айфоны, Альберт. Это статья 222.1. До десяти лет. Ваши партнеры, Доктор и компания, уже дают показания. Они утверждают, что вы — организатор.

Алик молчал. Он смотрел в стол, сжимая кулаки под столешницей. Самое страшное было не это. Самое страшное пришло позже.

— И еще один интересный момент, — следователь с наслаждением протянул папку. — Юридическая фирма «Вердикт и Партнеры». А именно — старший юрист Елена Смирнова. Согласно документам, она предоставляла юридическое сопровождение этой сделки. Подписывала экспертизы. Ее подпись стоит здесь, и здесь.

Алик поднял глаза. Взгляд его был пустым.

— Она ни при чем.

— А, заговорил! — следователь ухмыльнулся. — Ну, конечно, ни при чем. Просто ее подпись волшебным образом оказалась на документах к оружейной сделке. Она, по ее словам, ничего не знала. Но факты — вещь упрямая. Ее карьера закончена. Как минимум. А если мы докажем осведомленность... ну, вы понимаете. Соучастие.

В тот момент Алику впервые за долгие годы захотелось не бить, а плакать. От бессилия. Он, который всегда все контролировал, теперь не мог защитить единственного человека, который был ему дорог. Он втянул ее в свое болото. Его прошлое, как удушливый смрад, накрыло и ее.

Его свидание с адвокатом было следующим ударом. Но не тем, которого он ожидал. В комнату для свиданий вошла не пожилая, дорогая акула адвокатуры, которую он просил нанять Гришу. Вошла она. Елена. В строгом темном костюме, с дипломатом в руке. Лицо — маска профессионального спокойствия, но он увидел темные круги под глазами и тонкую, напряженную линию губ.

Они сидели друг напротив друга, разделенные стеклом. Она первая взяла трубку.

— Молчишь? — спросила она, и в углу ее глаза дрогнула та самая, знакомая искорка.

— Как рыба, — хрипло ответил он.

— Умница. Следователь Савельев — карьерист. Он хочет громкое дело. Он будет давить.

— Елена... твоя подпись... — он не мог вымолвить больше.

— Поддельная, — отрезала она. — Очень качественная, но поддельная. Я уже подала ходатайство о почерковедческой экспертизе. Но это время. А время сейчас —

Она положила дипломат на стол, открыла его. Внутри лежали аккуратно подшитые папки.

— Я сейчас твой адвокат. Забудь, кто я для тебя. Ты — мой клиент. И мы будем работать. Ты мне все расскажешь. С самого начала. Про Доктора, про этот «пароход», про все их старые схемы. Все, что может быть связано с этим делом.

Он смотрел на нее, и сердце разрывалось на части. Она была в своей стихии. Собранная, острая, блестящая. И он был тем, кто поставил ее на грань краха.

— Я не могу, — прошептал он. — Я не могу тянуть тебя на дно.

— Ты уже тянешь, — безжалостно сказала она. — И единственный способ выплыть — плыть вместе. Теперь слушай меня внимательно. Они хотят повесить на тебя организацию преступного сообщества. Статья 210. Это уже не десять лет. Это до двадцати. Они хотят сломать тебя. Но у них есть слабое место.

— Какое? — он не видел никаких слабых мест. Все было против него.

— Они — идиоты, — произнесла она с ледяным презрением. — Доктор, Сёма, Лёха. Они жадные и трусливые. Они думали, что подставят тебя, а сами выйдут сухими из воды. Но они оставили следы. Много следов. Они так спешили, что наделали ошибок. И Гриша... твой Гриша... он задержал их в порту. У оперативников есть их показания, данные в первые часы. Они путаются, противоречат друг другу. Савельев пытается это склеить, но швы трещат.

Она говорила быстро, четко, ее глаза горели. Она была прекрасна в этой своей ярости. Как амазонка, вышедшая на войну.

— Но, чтобы это использовать, мне нужны твои показания, Альберт. Все, что ты знаешь. Каждая мелочь. Ты должен довериться мне. Как в бассейне с папой. Помнишь?

Он смотрел на нее через стекло, на ее тонкие пальцы, сжимающие трубку, на ее упрямый подбородок, и чувствовал, как что-то внутри него ломается и перестраивается. Страх отступал, уступая место странному, холодному спокойствию. Она была его скалой. Его единственным шансом.

И он начал говорить. Медленно, сначала с трудом, подбирая слова. Потом все быстрее. Он рассказывал ей все. Про старые дела, про схемы отмывания, про связи Доктора в таможне, про аферы Лёхи с бухгалтерией. Он выворачивал перед ней свою грязную душу, свою преступную жизнь. И она слушала. Не перебивая. Только изредка задавая уточняющие вопросы. Ее лицо оставалось невозмутимым, но он видел, как иногда она закусывает губу, слыша о особенно темных делишках.

Свидание закончилось слишком быстро.

— Хорошо, — она закрыла дипломат. — Этого пока хватит. Я буду готовить ходатайства. О фальсификации доказательств, о провокации взятки, о недопустимости доказательств. Мы будем давить на их ошибки. Савельев не ожидает такой атаки.

Она встала, собралась уходить, но потом остановилась и снова взяла трубку.

— И, Альберт... — ее голос вдруг смягчился, потерял адвокатскую остроту. — Держись. Я... мы... мы вытащим тебя отсюда. Обещаю.

Она ушла. Алик остался сидеть, глядя на пустой стул за стеклом. Он чувствовал себя опустошенным, но... чистым. Впервые в жизни он был абсолютно честен с кем-то. И этот кто-то не отвернулся от него.

Следующие дни превратились в кошмар наяву. Допросы, очные ставки. На одной из них он увидел Доктора. Тот сидел, отворачиваясь, его лицо было серым и испуганным.

— Он организатор! — тыча пальцем в Алика, визжал Доктор. — Это все его идея! Мы просто исполнители!

Алик молчал, глядя на него. И в его молчании была такая сила, такая ледяная презрительность, что Доктор в конце концов сник и замолчал.

Елена была рядом на каждом допросе. Она сидела рядом, делала пометки, и ее вопросы к следователю были отточенными, как лезвия.

— Капитан Савельев, вы утверждаете, что мой подзащитный лично принимал груз? На основании чего? Показаний вот этого человека? — она кивала на Доктора. — Показаний, которые он уже менял три раза? И где вещественные доказательства? Видео? Фото? Или только слова этих... господ, которые, судя по их финансовой истории, сами не прочь поживиться за чужой счет?

Савельев злился, терял хладнокровие. Он не ожидал такого мощного, грамотного отпора.

Но давление нарастало. Новость о деле просочилась в прессу. «Король Люберец» и «юристка-любовница» — таблоиды смаковали историю. Алика перевели в камеру повыше категории. Режим ужесточили. Несколько его верных ребят тоже сидели, и Алик знал, что им грозит не меньше.

Однажды ночью, когда в камере было тихо и только слышалось тяжелое дыхание сокамерника, Алик лежал на своей койке и смотрел в потолок. Отчаяние, с которым он боролся все это время, накрыло его с головой. Он представлял себе десять, пятнадцать, двадцать лет в таких стенах. Он представлял себе Елену, опозоренную, без карьеры, возможно, тоже на скамье подсудимых. Из-за него. Всего из-за него.

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он был готов на все, чтобы вытащить ее из этого. Даже на сделку с правосудием. Даже на признание во всем, лишь бы ее оставили в покое.

На следующем свидании он сказал ей об этом. Она слушала, и ее лицо стало каменным.

— Ты с ума сошел? — ее шепот был громче крика. — Это именно то, чего они хотят! Ты признаешься — и они получают готовое дело. А меня все равно не оставят в покое! Я уже в этом замешана! Единственный наш шанс — бороться!

— Но я не могу смотреть, как ты страдаешь из-за меня! — его голос сорвался. — Я должен был защитить тебя! А я тебя втянул в это дерьмо!

— Ты думаешь, я не знала, кто ты? — она посмотрела на него прямо, и в ее глазах не было упрека. Была только усталая правда. — Я всегда знала. Я видела твои малиновые пиджаки, твоих Гриш, твои деньги. Я знала, откуда они. Я просто... я просто надеялась, что тот человек, которого я вижу сейчас, сильнее того, кем ты был.

Она положила руку на стекло, как будто пытаясь дотронуться до него.

— Так не подведи меня сейчас. Не сдавайся. Дай мне возможность выиграть это дело. Для нас обоих.

Он смотрел на ее руку на стекле, на тонкие пальцы, и его охватила такая волна нежности и боли, что он едва мог дышать.

— Хорошо, — прошептал он. — Я не сдамся.

Вернувшись в камеру, он получил неожиданную весть. К нему пришел адвокат. Не Елена. Пожилой, дорого одетый мужчина с умными, усталыми глазами.

— Меня наняли ваши... бывшие партнеры, — сказал адвокат, когда они остались одни. — Они просят передать вам предложение.

Алик насторожился.

— Какое?

— Они понимают, что дело принимает плохой оборот. Для всех. Они готовы изменить показания. Сказать, что действовали по

Алик слушал, и внутри у него все замирало. Это был выход. Грязный, унизительный, но выход. Для нее.

— А что взамен? — спросил он.

— Вы берете всю основную вину на себя. Признаете организацию. Но без отягчающих. Они... они дают гарантии, что о ней больше никто не вспомнит.

Адвокат посмотрел на него с любопытством.

— Они сказали, что вы не откажетесь. Ради нее.

Алик сидел неподвижно. Перед ним была развязка. Спасти ее, пожертвовав собой. Именно так и должен был поступить настоящий мужчина. Он всегда решал вопросы ценой себя. Это был его мир. Мир жертв и разменов.

Но он вспомнил ее глаза. «Не подведи меня. Дай мне возможность выиграть».

Он поднял голову и посмотрел на адвоката.

— Передай им, — сказал он тихо, но очень четко, — что я не нуждаюсь в их грязных сделках. И что, если они тронут хотя бы волос на ее голове, я найду способ дотянуться до них даже отсюда. И то, что я с ними сделаю, будет куда страшнее любой тюрьмы.

Адвокат побледнел, собрал бумаги и быстро ретировался.

Алик остался один. Он только что сжег последний мост. Последний шанс на спасение. Теперь у них был только один путь — вперед, сквозь тернии следствия и суда. И он шел по этому пути с ней. Рука об руку. И впервые за все время, проведенное в СИЗО, он почувствовал не отчаяние, а странную, злую уверенность. Они с ней против всего мира. И это было страшнее, чем любая статья Уголовного кодекса. И... прекраснее.

Глава 33: Статья 291 (Дача взятки... но уже нет)

СИЗО-5, известный как «Водник», был местом, где время не текло, а струилось густой, чёрной смолой, прилипая к стенам и душам заключённых. Для Алика эти дни слились в однородную массу из серых допросов, безвкусной баланды и тягостного ожидания. Ожидания приговора, который, как он всё больше убеждался, был неминуем.

Его единственным якорем, лучом света в этом царстве безнадёжности, были её посещения. Каждый раз, входя в комнату для свиданий, она приносила с собой запах другого мира — свежего воздуха, свободы и дорогих духов, которые теперь пахли для него не роскошью, а жизнью.

Но сегодня её лицо было другим. Обычно собранное и острое, как лезвие, сейчас оно выражало тревожную озабоченность. Она отложила дипломат, взяла трубку и, не дав ему сказать ни слова, выпалила:

— У Савельева есть новый свидетель. Мелкий чиновник из портовой администрации. Он готов показать, что лично передавал тебе конверт за «решение вопросов» с этим злополучным пароходом.

Алик почувствовал, как у него похолодели руки. Это была ложь, но очень умело вплетённая в общую канву. Ещё один гвоздь в крышку его гроба.

— У нас есть опровержения? — хрипло спросил он.

— Я работаю над этим. Но это время, Альберт. А время работает против нас. Савельев торопится передать дело в суд. Он чувствует, что швы начинают расходиться, и хочет поскорее всё зашить.

Она помолчала, глядя на него с непривычной неуверенностью.

— Есть... есть ещё один вариант.

Он насторожился. Тон её голоса изменился.

— Какой?

— Ко мне подошёл... посредник. Не от Доктора. От... других людей. Связи Савельева. Предлагают решить вопрос.

Алик понял. Старый, добрый, проверенный способ. Единственный язык, который он знал до неё. Язык денег.

— Сколько? — односложно спросил он.

— Сумма... астрономическая. Но ты можешь её собрать. Продав часть активов. Они гарантируют, что свидетель исчезнет, а дело развалится. Тебя выпустят под подписку. В крайнем случае — условный срок.

Он смотрел на неё, и в его душе закипела знакомая, грязная надежда. Выход. Грязный, вонючий, но выход. Он снова сможет дышать. Снова сможет видеть её не здесь, за стеклом, а там, на воле. Он сможет защитить её.

— Согласен, — быстро сказал он. — Скажи им — согласен.

Он уже мысленно составлял список — что продать, что заложить. Его кабинет, часы, может быть, даже долю в «Хромом коне». Он был готов на всё.

— Альберт, — её голос прозвучал тихо, но чётко, остановив его бег мыслей. — Подумай.

— О чём думать? — он не понимал. — Это же выход! Я выйду! Мы... мы сможем быть вместе!

— На каких условиях? — её глаза стали твёрдыми. — Ты выйдешь, заплатив взятку. Ты снова станешь тем, кем был. Человеком, который решает проблемы деньгами. Ты будешь обязан этим людям. Они войдут в твою жизнь навсегда. И в мою. Ты действительно хочешь этого?

— Я хочу быть свободным! Рядом с тобой! — его голос сорвался. — Я не могу сидеть здесь и смотреть, как ты рушишь свою карьеру, пытаясь вытащить меня! Лучше уж я заплачу! Это же всего лишь деньги!

— Нет! — она ударила ладонью по столу, и звук громко отозвался в комнате. — Это не «всего лишь деньги»! Это — принцип! Ты же хотел всё начать с чистого листа, помнишь? Ты читал книги, чистил лошадей, учился молчать и держать меня за руку! Ты менялся! Чистый лист начинается с ответственности, Альберт! С того, что ты отвечаешь за свои поступки! Не деньгами! А своей свободой, своей честью, своим временем!

Она говорила с такой страстью, что он отпрянул.

— Если ты заплатишь, — продолжала она, её глаза блестели, — то всё, чего мы добились, всё, чему ты научился — всё это будет ложью. Очередной маскарад. Под маской джентльмена снова окажется бандит, который просто нашёл новый способ «решать вопросы». И я... — её голос дрогнул, — я не смогу быть с таким человеком. Потому что я полюбила не его. Я полюбила того, кто был готов ради меня стать другим. Даже если это больно. Даже если это долго.

Он смотрел на неё, и её слова падали, как удары молота, раскалывая его старую, устоявшуюся вселенную. Он думал о свободе как о возможности вернуться к старой жизни, но без тюрьмы. Она же говорила о свободе от старой жизни. Полностью.

— Ты предлагаешь мне сесть в тюрьму? — с трудом выговорил он. — На десять, пятнадцать лет? И называешь это «чистым листом»?

— Я предлагаю тебе остаться человеком, которым ты стал! — воскликнула она. — Да, это будет трудно. Очень трудно. Но ты выйдешь оттуда чистым. По-настоящему. Без долгов перед кем бы то ни было. Ты будешь свободен от своего прошлого. А я... — она сделала паузу, и слёзы, наконец, вырвались наружу, потекли по её щекам, но она

Он замер. Всё внутри него застыло. Он слышал её слова. «Я буду ждать тебя». Это было страшнее и прекраснее любого обещания свободы. Это была не надежда на побег. Это была надежда на искупление.

Он вспомнил, как она стояла в бассейне, доверяя ему своего отца. Как она плакала у него на груди, позволив себе быть слабой. Как она сражалась за него в кабинетах следователей, не боясь испачкать свою безупречную репутацию. Она верила в него. В того человека, которым он мог бы стать.

А что предлагал старый путь? Выйти, заплатив. И что потом? Жить в вечном страхе разоблачения? Быть обязанным теневым фигурам? Вернуться к Докторам и Сёмам, но уже на их условиях? И самое главное — увидеть разочарование в её глазах. Потерять её уважение. Ту самую хрупкую, драгоценную вещь, которую он с таким трудом заслужил.

Он медленно поднял голову и посмотрел на неё. На её мокрое от слёз, но непокорённое лицо.

— Ты права, — тихо сказал он. Его голос был спокоен. Впервые за многие недели — абсолютно спокоен. — Это будет чистый лист. Пусть и исписанный тюремными годами.

Он взял трубку и набрал номер помощника. Тот ответил сразу.

— Шеф? — в его голосе была надежда. Он, наверное, уже знал о предложении.

— Слушай сюда. Никаких денег никому не переводить. Ни копейки. Понял?

В трубке повисло гробовое молчание.

— Шеф... но они же...

— Я сказал — нет! — голос Алика прозвучал твёрдо, без тени сомнения.

— Мы будем бороться. Чисто. По закону. Как учит Елена Сергеевна. И если придётся садиться... значит, так тому и быть.

Он положил трубку и посмотрел на Елену. Она смотрела на него, и слёзы текли по её лицу, но теперь это были слёзы облегчения и гордости.

— Глупый, упрямый, прекрасный человек, — прошептала она.

— Ты сама меня таким сделала, — он попытался улыбнуться, но получилось криво. — Значит, будем бороться. До конца.

— До конца, — кивнула она.

В этот момент дверь в комнату свиданий открылась, и вошёл конвоир.

— Время, Смирнова.

Она встала, собрала свои бумаги. На пороге обернулась.

— Альберт... я... я подала ещё одно ходатайство. О твоем переводе под домашний арест. В связи с твоим... сотрудничеством со следствием и состоянием здоровья. Шансы мизерные, но я попробую.

Она ушла. Алик остался сидеть. Решение было принято. Самый тяжёлый выбор в его жизни. Он выбрал не лёгкий путь к свободе, а трудный путь к себе. И к ней.

Вернувшись в камеру, он лёг на свою койку и смотрел в потолок. Страх никуда не делся. Но теперь он был другого свойства. Это был не страх тюрьмы, а страх не оправдать её доверия. Страх не выдержать и сломаться. Но вместе со страхом пришла и странная сила. Сила человека, который знает, за что он борется.

Через несколько дней произошло невероятное. Начальник СИЗО лично вызвал его и сообщил, что суд удовлетворил ходатайство защиты. Его переводят под домашний арест. Охрану и наблюдение обеспечивает частное охранное предприятие, оплаченное из его же средств — на это Елена нашла лазейку в законе.

Когда он, в сопровождении конвоя, вышел на улицу, его ослепило солнце. Он сделал глоток холодного зимнего воздуха, и ему показалось, что он никогда не дышал так полной грудью.

У ворот его ждала машина. И она. Она стояла, прислонившись к своему «Фольксвагену», и ждала. Он подошёл к ней. Они молча смотрели друг на друга.

— Ну что, — наконец сказала она, — готов к домашнему аресту? Условия спартанские: моя квартира, мои правила, и никаких тебе малиновых пиджаков.

— Самое страшное наказание, — он попытался шутить, но голос снова подвёл его.

Она открыла дверь пассажира.

— Поехали домой, Альберт.

Он сел в машину, и когда она тронулась, он посмотрел на неё. Она вела машину, и на её лице была та самая, редкая, спокойная улыбка. Он не купил свою свободу. Он заслужил её. И это была самая большая победа в его жизни. Победа над самим собой. И начало новой, пусть и самой сложной, главы его жизни. Главы, в которой он был просто человеком. Человеком, которого ждали дома.

Глава 34: Статья 33 (Соучастие... в спасении)

Кабинет Елены в «Вердикт и Партнеры» теперь напоминал не рабочее место успешного юриста, а штаб-квартиру полевого командира в осажденной крепости. Стеллажи, некогда аккуратно заставленные юридическими кодексами, теперь были завалены папками с грифом «Уголовное дело №…». На столе, оттеснив дорогой компьютер, царила гигантская маркерная доска, испещренная стрелками, именами, датами и статьями УК. В воздухе витал запах крепкого кофе, бессонных ночей и белой горячки судебного процесса.

Алик, находясь под домашним арестом, был прикован к ее квартире электронным браслетом. Но его разум и воля были здесь, в этом кабинете, в каждой строчке, которую она изучала. Он сидел на подоконнике, единственном свободном месте, и смотрел, как она работает. Это был гипнотизирующий и одновременно душераздирающий спектакль.

Она могла часами сидеть неподвижно, уставившись в одну точку, а затем вдруг вскакивала, как ужаленная, и начинала лихорадочно что-то писать на доске, бормоча себе под нос: «Нет, стоп, момент передачи груза… а где акт приема-передачи? Его нет! Савельев его не приобщил к делу! Или приобщил? Гриша, проверь том 3, листы 145–150!»

Гриша, исполнявший роль курьера, секретаря и силового подспорья, пулей вылетал из кабинета и мчался в архив.

— Она совсем с катушек слетает? — как-то раз тихо спросил он Алика, пока Елена, наклонившись над столом, что-то яростно подчеркивала. — Третий день почти не спит. Только кофе пьет и эти бумаги жует.

— Она сражается, — просто ответил Алик, и в его голосе была безграничная гордость и щемящая боль. — И у нас нет права ее подвести.

Елена использовала все свое знание системы, все ее изъяны и бюрократические дыры. Она атаковала не по существу обвинения — там все было сшито крепко, хоть и белыми нитками. Она атаковала по процедуре. Она выискивала малейшие процессуальные нарушения, превращая дело следователя Савельева из громкого обвинения в образец следственной некомпетентности и предвзятости.

Однажды вечером, когда они втроем — она, Алик и Гриша — разбирали очередную папку, она издала странный, сдавленный звук, похожий на торжествующий рык.

— Нашла, — прошептала она, и ее глаза горели как у охотника, загнавшего зверя. — Смотрите.

Она ткнула пальцем в протокол допроса того самого портового чиновника, который якобы брал у Алика взятку.

— Здесь, в вопросах Савельева, есть наводка. Прямая. Он не спрашивает: «Брали ли вы деньги?» Он говорит:

Она схватила маркер и с силой зачеркнула на доске имя чиновника.

— Один свидетель — меньше.

Алик смотрел на нее, и ему казалось, что он влюбляется в нее заново с каждой такой победой. Она была гением. Хладнокровным, безжалостным тактиком, который бил врага его же оружием.

Но главная битва была впереди — в суде. Предварительные слушания стали для Алика новым видом пытки. Сидеть на скамье подсудимых и слушать, как тебя называют «организатором преступного сообщества», было унизительно. Но хуже всего было видеть, как Елена, его Елена, стояла там, в своей строгой адвокатском мантии, и парировала каждое слово прокурора.

Прокурор, немолодой, уставший мужчина, явно не горевший желанием вести это дело, но вынужденный подчиняться, говорил общими фразами: «…сплоченная группа лиц… четкое распределение ролей…».

И вот слово предоставили защите. Елена встала. Ее голос был чистым и звонким, он заполнил собой весь зал.

— Уважаемый суд, — начала она, — государственный обвинитель говорит о «сплоченной группе». Но где доказательства этой сплоченности? Я изучала материалы дела. И я вижу не группу, а трех испуганных людей, которые, спасая свои шкуры, пытаются переложить вину на того, кто когда-то был их лидером. Они путаются в показаниях, меняют их, и следователь Савельев, вместо того чтобы разобраться в этих противоречиях, наоборот, старательно их замазывает. Позвольте вам продемонстрировать.

И она пошла в атаку. Она не защищала Алика. Она атаковала дело. Она выстроила свою защиту так, что из закоренелого преступника Алик постепенно превращался в жертву. Жертву обстоятельств, жертву несправедливой системы и жертву предательства своих же людей.

— Господин Доктор, на первом допросе вы утверждали, что Крутов лично присутствовал при разгрузке парохода. Но вот распечатка ваших телефонных звонков в тот день. Вы звонили ему из ресторана за сто километров от порта. Обсуждали, если я правильно понимаю, доставку суши. Это что, новый вид телепортации?

В зале послышался сдержанный смешок. Судья, суровый мужчина с седыми бакенбардами, скрыл улыбку, потирая переносицу.

— Господин Лёха-Бухгалтер, вы предоставили следствию финансовые отчеты, якобы подтверждающие причастность моего подзащитного. Но ваша же подпись на этих отчетах, как установила почерковедческая экспертиза, является подделкой. Причем, весьма неумелой. Кто же тогда настоящий бухгалтер этого «преступного сообщества»? Призрак?

Она брала каждый «железобетонный» аргумент обвинения и превращала его в решето. Она играла на противоречиях между показаниями Доктора, Сёмы и Лёхи, выставляя их не просто лжецами, а неумелыми клоунами.

— Уважаемый суд, — в конце своего выступления она подошла к скамье подсудимых и положила руку на плечо Алика. Ее голос смягчился. — Перед вами сидит не монстр, не вор в законе. Перед вами человек, который, возможно, и совершал в прошлом ошибки. Но этот человек уже давно встал на другой путь. Он отошел от дел. Он пытался жить честно. И именно это стало причиной того, что его бывшие компаньоны решили его подставить. Они посчитали его слабым. Они думали, что он не сможет дать отпор. Они ошиблись.

Она посмотрела прямо на судью.

— Они не учли одного. Они не учли, что у него есть я. И я не позволю осудить невиновного человека только потому, что следователю Савельеву нужна красивая строчка в отчете.

В зале повисла тишина. Даже прокурор перестал перебирать бумаги. Алик сидел, не в силах пошевелиться. Он смотрел на нее, на эту хрупкую женщину в мантии, которая одним усилием воли разворачивала лавину обвинения вспять. Он чувствовал тепло ее руки на своем плече, и это тепло было сильнее любого страха.

Судья удалился в совещательную комнату. Минуты тянулись как часы. Алик и Елена сидели рядом на скамье подсудимых. Он молча взял ее руку. Она не отняла ее. Ее пальцы были ледяными.

— Что бы ни случилось, — тихо сказал он, — спасибо тебе. За все.

— Еще не вечер, — она попыталась улыбнуться, но получилось напряженно. — Мы еще поборемся.

Вернувшийся судья имел невозмутимый вид. Он сел на свое место, откашлялся.

— Суд, выслушав стороны и изучив материалы дела, приходит к следующему заключению.

Алик замер, перестав дышать.

— В действиях подсудимого Крутова А.А. усматриваются признаки состава преступления, предусмотренного статьей 222 Уголовного кодекса. Однако, учитывая существенные процессуальные нарушения, допущенные в ходе предварительного следствия, а также противоречивость и недостоверность показаний основных свидетелей обвинения, суд считает невозможным дальнейшее рассмотрение данного дела в настоящем порядке.

Елена так сильно сжала руку Алика, что ему стало больно.

— Уголовное дело в отношении Крутова А.А. по обвинению в организации преступного сообщества прекращению не подлежит, — продолжал судья, и сердце Алика снова упало. — Однако, оно подлежит возвращению прокурору для устранения допущенных нарушений и переквалификации. Мера пресечения в виде домашнего ареста сохраняется.

Судья ударил молотком. Все было кончено. На сегодня.

Это была не победа. Это было не поражение. Это была отсрочка. Но для Алика это было всем. Его не осудили по самой страшной статье. Лавина была остановлена.

В коридоре суда он стоял, все еще не веря происходящему. Елена, сбросив мантию, говорила с прокурором, что-то доказывая ему, ее лицо снова было сосредоточенным и острым.

К ним подошел Гриша. Его лицо сияло.

— Шеф! Елена Сергеевна! Вы видели? Вы видели их рожи? Они там все, как мыши, по норам попрятались! Доктор аж зеленый стал!

Алик не слушал. Он смотрел на Елену. Она закончила разговор и подошла к нему. Выглядела она смертельно уставшей, но в ее глазах горел огонь.

— Ну что, — сказала она, — живем дальше. Теперь будем готовиться к новому раунду. Савельев не успокоится.

— Пусть пытается, — Алик взял ее за руку. Впервые за долгие месяцы он чувствовал не страх, а уверенность. — У меня есть ты. Мой гениальный соучастник.

Она усмехнулась, и в этот момент это была не усмешка юриста, а простая, счастливая женская улыбка.

— Соучастие в спасении, статья 33. Самая лучшая статья в моей практике. Поехали домой. Я умираю от голода. И если ты сейчас не приготовишь мне хоть какой-нибудь, пусть даже самый ужасный, ужин, я сама напишу на тебя заявление в полицию. За моральный ущерб.

Они вышли из здания суда на холодный зимний воздух. Алик глотнул его полной грудью. Он был не свободен. На нем все еще висел домашний арест, и впереди была новая битва. Но он стоял рядом с ней. И она только что доказала ему и всему миру, что даже самая непробиваемая система может пасть перед

Глава 35: Статья 75 (Деятельное раскаяние... и полное помилование сердцем)

Заседание было коротким, как выстрел, и таким же оглушающим. Казалось, сама судьба, устав от многомесячного противостояния, решила поставить точку одним резким движением пера.

Прокурор, измотанный и явно уже не горевший желанием доводить до конца это провальное дело, говорил вяло, ссылаясь на «деятельное раскаяние подсудимого» и «полное возмещение ущерба» — имея в виду те самые, изъятые при обыске у Доктора и компании средства, которые Елена с присущей ей изворотливостью сумела юридически оформить как добровольную компенсацию государству.

Судья, тот самый, с седыми бакенбардами, за все это время впервые взглянул на Алика не как на элемент преступного мира, а как на человека.

— Подсудимый, встаньте, — его голос гулко прозвучал в напряженной тишине зала.

Алик поднялся. Его ладони были влажными, спина — прямой. Рядом, касаясь плечом, встала Елена. Ее присутствие было таким же осязаемым, как стена за его спиной.

— Учитывая характер совершенного деяния, данные о личности подсудимого, его раскаяние, возмещение ущерба, а также ходатайство потерпевшей стороны... — судья сделал театральную паузу, и Алику показалось, что сердце его сейчас выпрыгнет из груди и упадет на протертый ковер зала суда, — суд считает возможным назначить наказание, не связанное с лишением свободы.

Слово «лишение» прозвучало для Алика как хлопок дверью тюремной камеры, которую он только что избежал.

— Назначить Крутову Альберту Альбертовичу наказание в виде трех лет лишения свободы условно, с испытательным сроком на два года.

Молоток ударил. Тихо, но для Алика этот звук был громче любого взрыва. Он стоял, не двигаясь, пытаясь осмыслить. Условно. Он не идет в тюрьму. Он свободен. По-настоящему свободен.

Елена тихо выдохнула, и все напряжение последних месяцев вырвалось из нее в этом одном, сдавленном звуке. Она закрыла глаза на секунду, а когда открыла, в них стояли слезы. Но это были слезы победы.

Из зала суда его выпроводили через боковой выход, избегая журналистов. Он вышел на засыпанную снегом улицу. Воздух, холодный и влажный, обжег ему легкие. Он стоял на ступенях, глотая эту свободу большими глотками, и не знал, что делать дальше. Куда идти? Кто он теперь?

И тогда он увидел ее. Она стояла у подножья лестницы, прислонившись к своему «Фольксвагену», и ждала. Не в адвокатском костюме, а в темно-синем пальто. В руках она дергала за поводок огромного рыжего Бандита, который, увидев Алика, радостно рванул с поводка и, подпрыгнув, чуть не сбил его с ног.

— Ну что, — сказала Елена, подходя ближе. Ее голос был ровным, но в уголках губ играла та самая, невыносимая, прекрасная усмешка. — Трудный подросток, получивший условный срок за хулиганство. Поедем домой? Только предупреждаю, ужин готовишь ты. У тебя, как ни странно, стало лучше получаться. После пятой попытки.

Он смотрел на нее, на этого рыжего безумного кота, танцующего вокруг его ног, на ее улыбку, и слова застревали у него в горле. Все, что он хотел сказать — «спасибо», «я люблю тебя», «я не знаю, как это благодарить» — казалось таким мелким и незначительным перед величием этого момента.

Он не нашел слов. Вместо этого он сделал шаг, закрыв расстояние между ними, взял ее лицо в свои большие, все еще дрожащие от волнения руки и поцеловал.

Это был не страстный, отчаянный поцелуй, каким он мог бы быть. Это был медленный, нежный, бесконечно благодарный поцелуй. Поцелуй человека, который нашел свой дом после долгого и страшного путешествия.

Она не отстранилась. Наоборот, ее руки поднялись и обняли его за шею, пальцы вцепились в воротник его пиджака — того самого, малинового, который он надел сегодня в знак того, что больше не боится быть собой.

Из-за угла здания суда, нарушая идиллию, раздался приглушенный, но радостный гогот. Высунулись три знакомые физиономии — Гриша, Серый и еще пара верных ребят. Гриша, не скрывая ухмылки, делал им большие пальцы вверх, а Серый, смущенно отворачиваясь, что-то снимал на телефон.

— Эй, шеф! — проревел Гриша. — Так держать! Только на людях-то приличнее можно!

Елена, не отрываясь от поцелуя, подняла руку и показала ему кулак. Гриша радостно захохотал.

Алик наконец оторвался, прижал ее лоб к своей груди. Он чувствовал, как она смеется, ее тело мелко вздрагивало.

— Идиоты, — прошептала она ему в грудь.

— Мои идиоты, — поправил он, и его собственный смех, громкий и свободный, наконец вырвался наружу.

Он посмотрел на Гришу, на его сияющее, глупое и самое верное в мире лицо.

— Гриша! — крикнул Алик.

— Шеф? — тот вытянулся по стойке «смирно».

— Разгони эту пьянь. И... и спасибо. За все.

Гриша кивнул, его лицо стало серьезным, почти торжественным.

— Всегда, шеф. — Он развернулся и, бормоча что-то, стал оттеснять своих любопытствующих подчиненных. «Пошли, пошли, не мешайте боссу личную жизнь налаживать...»

Алик снова посмотрел на Елену. Бандит, уставший от непонятных ему людских эмоций, уселся на снег и начал вылизывать свою лапу.

— Ну что, — сказала она, поправляя воротник его пиджака. — Определился с меню? Предупреждаю, я сегодня хочу что-то сложное. С соусом. И чтобы без твоих фирменных подгорелых краев.

— Любое пожелание, мадам, — с пафосом сказал он, открывая перед ней дверь машины. — Я теперь человек поднадзорный. Должен вести себя образцово.

— О, Господи, — закатила она глаза, усаживаясь на водительское м— Только не начинай снова. Лучше будь собой. Необразцовым, неуклюжим и... моим.

Он сел на пассажирское сиденье, Бандит запрыгнул ему на колени, мурлыча, как трактор. Елена завела мотор.

— Так куда едем? — спросила она. — Домой? Или, может, снова в «Лебединое озеро»? Только я предупреждаю, в этот раз я хочу, чтобы там были другие люди. Хотя бы официант.

— Домой, — твердо сказал Алик, глядя на нее. — Но сначала заедем в конюшню. Нужно проведать Цезаря. А то он, наверное, думает, что я его бросил.

Она улыбнулась, тронулась с места, и они поехали. Мимо серых стен суда, мимо его прошлой жизни, мимо всего, что было раньше. Он сидел, гладил мурлыкающего кота на коленях и смотрел на ее профиль, на ее руки на руле, и понимал, что его приговор — этот условный срок — был на самом деле не наказанием, а помилованием. Помилованием, которое подарила ему она. Его строгий и прекрасный судья, его адвокат, его единственное оправдание.

Он был свободен. Не от системы, не от электронного браслета, который скоро снимут. Он был свободен от самого себя. От того Алика, который думал, что сила и деньги правят миром. Теперь он знал, что миром правят вот

— Я люблю тебя, — тихо сказал он, глядя в лобовое стекло.

Она на секунду отвела взгляд от дороги, посмотрела на него. В ее глазах не было ни насмешки, ни удивления. Только глубокое, бездонное понимание.

— Я знаю, — ответила она так же тихо. — Теперь придумай, как ты будешь готовить этот свой соус. И чтобы без блесток.

Они ехали домой. А впереди у них была целая жизнь. Совершенно новая, непредсказуемая, порой трудная, но их жизнь. И это был самый главный приговор, который он когда-либо получал. И самый справедливый.

Эпилог

Прошло три года.

Воздух в кофейне «Хромой конь» пах теперь не резиной, страхом и сигаретным дымом, а свежемолотым кофе, корицей и сладкой сдобой. На месте бывшего кабинета Алика располагалось открытое пространство с кирпичными стенами, деревянными столами и уютными диванчиками. Здесь собирались студенты, фрилансеры с ноутбуками и мамы с колясками. Бывшая автомойка этажом ниже теперь работала как современный эко-сервис, но название, ставшее уже городской легендой, решено было оставить.

Алик, стоя за стойкой, с профессиональным видом взбивал молоко для капучино. На нем был не малиновый пиджак, а простой темный фартук с вышитым логотипом — стилизованным под абстракцию лошадиной головы. Рядом, на высоком стульчике, сидела маленькая девочка лет двух с копной темных кудрей и серыми, невероятно серьезными глазами — вылитая мать. Она старательно доедала крошечный круассан, испачкав себе щеки в шоколаде.

— Анна, — строго сказал Алик, подавая клиенту кофе, — договор был — съедаешь без крошек, получаешь ягодный смузи. Смотри, какая антисанитария.

Девочка посмотрела на него с упреком, явно унаследованным от Елены, и ткнула пальчиком в его фартук.

— Папа, сам пятно.

Он рассмеялся и потер ее нос, оставив на нем белое пятно от молочной пены.

— Ну, ты у меня вся в маму. Критиканша.

Дверь кофейни открылась, впуская поток холодного осеннего воздуха. На пороге стоял Гриша. Он был все таким же громадным, но в его облике что-то изменилось. Лицо стало спокойнее, а в руках он держал не привычную папку, а яркий, розовый рюкзачок в виде пони.

— Мое почтение, директор, — козырнул он Алику, его бычий глаз подмигнул Анне. — Привез подкрепление. Как и приказывали.

Алик улыбнулся. Гриша, после всей истории с делом, ушел от старых дел. Он теперь возглавлял службу безопасности небольшой, но процветающей логистической компании, принадлежавшей Алику. Легальной компании.

— Спасибо, Гриша. Положи на столик у окна.

— Так точно.

Гриша аккуратно, будто бомбу, поставил рюкзачок на указанное место и удалился, кивнув на прощание паре студенток, которые с любопытством на него поглядывали.

Алик посмотрел на часы. Скоро должна была прийти Елена. Она сейчас была на пике карьеры. После громкого дела Крутова ее имя стало синонимом непобедимого адвоката. Ее приглашали в крупные федеральные фирмы, но она отказалась, основав собственную практику. Специализировалась на сложных, почти безнадежных уголовных делах. Говорила, что у нее накопился уникальный опыт «работы с трудными подростками».

Испытательный срок Алика закончился. Последние проверки инспекции прошли образцово. Он был примерным условно-осужденным. Он посещал все отметки, не нарушал режим и даже… вел кружок по иппотерапии для трудных подростков в том самом клубе «Аллюр». Ирония судьбы была столь изящна, что Елена месяц не могла перестать над этим смеяться.

Он вышел из-за стойки, подошел к Анне и взял ее на руки. Она обняла его за шею, уткнулась личиком в плечо.

— Устала, принцесса?

— Нет, — буркнула она ему в плечо. — Жду маму.

И словно по заказу, дверь снова открылась. Вошла Елена. На ней было элегантное пальто, в руке — дипломат. Она выглядела уставшей, но счастливой. Ее взгляд сразу нашел их.

— Ну, мои бандиты, — сказала она, подходя и целуя Алика в щеку, а потом дочь — в макушку. — Как успехи? Капучино не подгорел? Круассаны не контрабандные?

— Все легально, — с улыбкой ответил Алик. — Даже смузи для привередливой клиентки заказан из сертифицированных ягод.

Анна протянула к матери руки, и Елена взяла ее, прижимая к себе.

— Выиграла? — спросил Алик.

— Полный оправдательный, — в ее глазах блеснуло знакомое торжество. — Следователь пытался давить, но… я напомнила ему о важности процессуальных норм. Как в одном старом деле.

Они стояли втроем посреди шумной, пахнущей кофеином кофейни — бывший бандит, гениальный адвокат и их маленькая, упрямая дочь. Это была картина, которую Алик не мог себе представить даже в самых смелых мечтах несколько лет назад.

Позже, когда Анну забрала няня, а кофейня закрылась, они сидели за столиком у окна, глядя на зажигающиеся вечерние огни города.

— Гриша сегодня рюкзак привез, — сказал Алик. — Розовый. С пони.

— Боже, — Елена закатила глаза, но улыбка выдавала ее. — Надеюсь, это не намек на то, что пора покупать ей настоящего.

— Цезарю будет скучно одному, — парировал Алик.

Он помолчал, глядя на ее руку, лежавшую на столе. Он взял ее в свою.

— Спасибо тебе, — сказал он очень тихо.

— За что на этот раз? За то, что не дала тебе купить свободу? Или за то, что заставила учиться готовить?

— За все. За то, что ты увидела во мне того, кем я мог бы стать. И не отпустила, пока я им не стал.

Она переплела свои пальцы с его.

— Я просто дала тебе шанс. А ты его взял. Это была твоя заслуга.

Он покачал головой.

— Нет. Это была наша заслуга. Статья 33. Соучастие.

Она рассмеялась, и звук ее смеха был самым дорогим, что он имел в этой жизни.

За окном начинался дождь. Город жил своей шумной, суетливой жизнью. Где-то там, в его темных переулках, все еще решали вопросы силой и деньгами. Но здесь, в теплом свете кофейни «Хромой конь», бывший король грязи и его прекрасный, несгибаемый адвокат нашли свое королевство. Маленькое, уютное, пахнущее кофе и счастьем. И это королевство было прочнее любой крепости, потому что его стены были построены не из страха и денег, а из любви, доверия и той самой, единственной в мире, статьи — статьи о помиловании сердцем.

Отец Елены окончательно поправился после тяжелой болезни. Алик, к удивлению всего семейства, оказался не только грозным «решалой», но и терпеливым сиделкой, способным и укол поставить по расписанию, и выслушать неторопливые рассуждения о Смутном времени, кивая с видом знатока.

Алик посмотрел на Елену, на ее спокойное лицо, отражавшееся в темном стекле, и понял, что его личный Уголовный кодекс навсегда остался в прошлом. Теперь у него был только