Сплошная непредсказуемость

Глава первая

Райан Кендалл

Сплошная непредсказуемость

Информация

Это художественное произведение. Имена, персонажи, организации, места, события и происшествия либо являются плодом воображения автора, либо используются вымышленно.

Любительский перевод выполнен Elaine Books.

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его на просторах интернета. Просьба, после ознакомительного чтения удалить его с вашего устройства.

Строго 18+.

Примечание автора

Привет! Прежде всего, спасибо, что взялись за книгу«Сплошная непредсказуемость»! Я очень рада поделиться с вами историей Крю и Эмми. Она давно крутилась у меня в голове, и я не торопилась, давая персонажам раскрыться.

В этой книге есть душа, страсть, юмор и сварливый, изголодавшийся по прикосновениям агент ФБР, который не знает, как впустить людей в свою жизнь. Книга также затрагивает темы психического здоровья — в частности, тревожности и обсессивно-компульсивного расстройства. Хотя я не эксперт, у меня есть близкие люди, которые живут с этими проблемами, и я подошла к этой истории с осторожностью. Путь Крю не в том, чтобы «исправить» себя. Он в том, чтобы найти того, кто полюбит его таким, какой он есть.

Спасибо, что читаете, и я надеюсь, что вы так же сильно, как и я, влюбитесь в эти две катастрофы.

С любовью и благодарностью,

Кендалл.

СИТУАЦИЯ

Крю

У меня есть распорядок.

Просыпаюсь в пять утра. Бегу пять километров по тихим улицам Далласа, пока остальной город только пытается вытащить себя из кровати — или все семь, если нужно убежать от собственных мыслей. В шесть часов я дома. Далее душ. Яичница из четырех яиц и протеиновый коктейль на миндальном молоке.

Работа, на которой я ловлю плохих парней. Ну или пытаюсь, во всяком случае.

Полуторачасовая тренировка в зале после смены, чтобы выгрузить из головы эти самые мысли о плохих парнях. Дорога домой. Снова душ. Ужин. Сон.

На следующий день все повторяется. И на следующий. И дальше по кругу.

Кто-то скажет, что это скучно. Мой психотерапевт называет это механизмом психологической защиты, что является вежливым способом сказать, что ваш мозг устроен иначе и таким образом вы защищаете его от сбоев.

Я же называю это выживанием.

Потребовалось два года терапии и восемь месяцев подбора препаратов, чтобы прийти к этому. Два года я учился понимать, что особенности работы моего мозга — это не недостаток. Просто так уж я устроен. И вот теперь я наконец нащупал баланс — хрупкое, с трудом достигнутое равновесие, которое целиком зависит от того, останется ли все вокруг неизменным.

Вот почему любой сбой в рутине — любая трещина в фундаменте — мгновенно отправляет мой мозг в свободное падение. А значит, такие дни, как сегодня, когда ходят слухи, — это последнее, что мне нужно.

Тренажерный зал в региональном отделении ФБР в шесть вечера практически пуст: большинство сотрудников дневной смены уже уехали к семьям. К своей нормальной жизни. К золотистым ретриверам и барбекю на заднем дворе. Я как раз навешиваю блины на штангу для жима лежа, когда мой напарник Фостер с глухим стуком роняет спортивную сумку на пол.

— Я думал, ты сегодня пропустишь, — говорит он.

— Когда это я что-то пропускал?

— Справедливо. — Он разминает плечи. Со своими ста девяноста пятью сантиметрами роста он полностью загораживает зеркало. — Твое постоянство даже пугает.

Я не говорю ему, что это постоянство — единственное, что отделяет меня от бездны. Что стоит мне пропустить хотя бы одну тренировку, как я начну забивать и на все остальное, и весь мой тщательно выстроенный карточный домик рухнет.

Я лишь хмыкаю и заканчиваю навешивать блины.

У блочного тренажера возится новичок. Кажется, Джош. Только из Куантико, чертовски энергичный, в глазах тот блеск, который говорит, что он еще ничего не видел. Фостер машет ему, и Джош бежит к нам так, словно ему подарили щенка.

— Агент Дженсен! — Он буквально светится от восторга. — Это такая честь! В смысле, познакомиться с вами. Все только и говорят, что о захвате в Меридиане. О разгроме картеля. О том, что вы никогда не ломаетесь под давлением.

Я молча смотрю на него.

Пауза затягивается. Фостер и не думает его выручать.

— Нам на занятиях показывали ваши результаты по тактической подготовке, — не унимается Джош. — Вы прямо как машина.

Машина.

Это слово въедается под кожу и тяжелым грузом оседает в груди. В армии обо мне говорили точно так же. Незадолго до того, как все пошло наперекосяк. Незадолго до того, как я перестал быть машиной и превратился в нечто сломанное.

— Не верь всему, что слышишь, — чеканю я без единой эмоции. — Половина из этого — сказки.

— А вторая половина?

— Засекречена.

Я начинаю первый подход. Знакомый ритм помогает заглушить шум в голове. Подъем. Опускание. Вдох. Мозг хочет напомнить мне обо всех возможных неприятностях, которые могут произойти сегодня, хочет перечислить все беды, поджидающие за каждым углом, но я сосредотачиваюсь на жжении в мышцах. На тяжести в руках. На том, что я могу контролировать.

— Итак, Дженсен. — Фостер берется за гантели, разглядывая меня в зеркале с тем самым выражением лица, которое появляется у него перед тем, как выдать какую-нибудь ерунду. — Слышал что-нибудь про вакансию в Анкоридже?

Пальцы сильнее сжимают гриф штанги.

— Нет.

— Поговаривают, тебя пророчат на эту должность. Руководящий пост. Новая спецгруппа.

— Это просто слухи.

— Дэниелс расспрашивал о тебе. — Фостер откладывает гантели. — Если точнее, о твоих, цитирую, «связях с местным сообществом». Хотел узнать, встречаешься ли ты с кем-то.

Я возвращаю штангу на стойку с гораздо большей силой, чем рассчитывал.

— Какая ему разница?

— Да потому что тебя хотят перевести, гений! А человека без корней сорвать с места куда проще.

Корни.

Это слово отдается эхом в голове. Из «корней» у меня только кот, который пришел по пожарной лестнице и наотрез отказался уходить, вереница бывших сожителей, квартира, которую я не могу потянуть в одиночку, и выверенный распорядок дня, на составление которого ушли годы и который придется выстраивать с нуля в случае переезда.

Не слишком-то похоже на образец стабильности.

— Дженсен! — доносится голос с другого конца зала, и мой позвоночник автоматически выпрямляется. В дверях стоит лейтенант Дэниелс, поседевший и с непроницаемым лицом. —

Он исчезает прежде, чем я успеваю ответить.

Мы с Фостером переглядываемся.

— Я же говорил, — тихо произносит он.

Я беру полотенце, бутылку с водой и телефон. Проверяю, все ли на месте. Проверяю еще раз. Руки не дрожат — я научил их быть твердыми, — но внутри меня нет и намека на спокойствие.

В кабинете Дэниелса слабо пахнет кофе. На столе расставлены семейные фотографии — жена, четверо детей, золотистый ретривер. Обычная жизнь. Обычные привязанности.

Должно быть, это приятно.

— Садись, Дженсен.

Я сажусь.

— Сколько ты уже в далласском отделении?

— Шесть лет, сэр.

— Шесть лет. Отличный послужной список. Куча поощрений. Один из лучших тактических умов, с кем мне приходилось работать. — Он откидывается на спинку кресла, и я буквально кожей чувствую приближающееся «но». — Именно поэтому я рекомендую тебя в оперативную группу в Анкоридже.

Вот оно.

Эти слова словно бьют в грудь, но я сохраняю непроницаемое выражение лица.

Спокойствие. Никогда не позволяй им увидеть, как ты катишься по наклонной.

— В Анкоридж, сэр?

— Это повышение, Дженсен. Руководящая должность. Возглавишь группу тактического реагирования Северного дивизиона. — Он улыбается так, будто вручает мне подарок. — Это честь. Ты должен быть в восторге.

Никакого восторга я не испытываю.

На самом деле я просто сижу в этом кожаном кресле, изображая полноценного взрослого, и наблюдаю, как в режиме реального времени рушится моя тщательно выстроенная жизнь.

Анкоридж, Аляска. Три тысячи километров от всего, что я создал. От моей квартиры — первого места, которое по-настоящему принадлежит мне. От доктора Рейес, которая потратила последние несколько лет на то, чтобы помочь мне разработать стратегии, позволяющие оставаться дееспособным. От психиатра, который наконец-то подобрал мне правильные препараты после восьми месяцев проб и ошибок.

Новый город. Новые врачи. Новый распорядок. Все новое.

Мой мозг начинает привычно прокручивать одну и ту же мысль: «Придется искать нового терапевта. Начинать все сначала. Объяснять про приемные семьи, службу, комиссование. Они не поймут. Они никогда не понимают».

Я впиваюсь ногтем большого пальца в ладонь.

Сфокусируйся.

— Это… неожиданно, сэр.

— Я знаю, что перемены — не самая твоя любимая вещь, — мягко говорит Дэниелс, и от этого становится только хуже. — Но это шанс, который выпадает раз в жизни.

Перемены — не самая любимая вещь.

Можно выразиться и так. А можно иначе: из-за перемен мой мозг начинает убеждать меня, будто все выстроенное мной вот-вот рухнет, и единственный способ выжить — контролировать каждую переменную вокруг. А это невозможно, из-за чего я всегда нахожусь в одном шаге от катастрофы.

— Каковы сроки? — Мой голос звучит ровно. Уже хоть что-то.

— Месяца два на завершение дел здесь. Окончательный перевод — к лету. — Он делает паузу. — Если, конечно, у тебя нет веских причин остаться?

Вопрос зависает в воздухе.

Веских причин. Он имеет в виду отношения. Семью. Связи с городским сообществом, которые не ограничиваются тактическими инструктажами и материалами дел.

У меня нет ничего из того, что обычно есть у людей моего возраста. Мои самые стабильные отношения — это абонемент в тренажерный зал.

— Я подумаю над этим, сэр.

Дэниелс кивает, хотя по его лицу видно, что он рассчитывал на больший энтузиазм.

— Долго не думай. Такие предложения быстро разбирают.

Дорога домой превращается в размытое пятно из стоп-сигналов и бешеных мыслей.

Мозг всю дорогу прокручивает сценарии, один хуже другого. Я соглашаюсь на перевод, ломаю все, что создал, и зарабатываю нервный срыв на Аляске, потому что тревожность — та еще сука, а что, если я не справлюсь со стрессом? Я отказываюсь от перевода, получаю клеймо не командного игрока и наблюдаю, как загибается моя карьера, пока все шепчутся о парне, который не потянул повышение.

Хорошего варианта нет. Есть только разные способы минимизировать ущерб.

Квартира встречает меня точно в таком виде, в каком я оставил ее утром. Подушки на диване выровнены. Пульт на журнальном столике лежит под строго определенным углом. Кухня безупречно чиста, каждая вещь на своем месте.

Идеально. Под контролем. Пусто.

Из спальни выходит Мерфи. Его рыжая шерстка поблескивает в вечернем свете, когда он вьется у моих ног. Это здоровенный полосатый кот с висячим ухом и торчащим клыком, из-за чего он смахивает на маленькую пушистую горгулью. Я нашел его на пожарной лестнице два года назад. Трижды увозил в приют. И трижды он снова появлялся под дверью, точно призрак, пока я наконец не сдался и не оставил его себе.

Я назвал его Мерфи. В честь закона Мерфи: если какая-то неприятность может случиться, она обязательно случится.

История моей жизни.

— Ты единственный, кто до сих пор от меня не сбежал, — говорю я ему.

Он мяукает. Перевожу: «Покорми меня, ты, эмоционально недоступная катастрофа».

Что ж, справедливо.

Я открываю баночку дорогого влажного корма — единственного, который он соглашается есть, естественно, — и наблюдаю, как он набрасывается на еду. Затем стою на кухне и чувствую, как подкатывает паника.

Аляска через два месяца.

Руки начинают дрожать. Я прижимаю ладони к столешнице, считаю до четырех, выдыхаю. Снова считаю до четырех.

Не помогает.

Я иду в ванную и включаю душ на максимум. Горячая вода немного отвлекает. Пар заполняет тесное помещение, я прижимаюсь лбом к прохладному кафелю и пытаюсь дышать.

Вот о чем вам не расскажут, если у вас такой же мозг, как у меня. Дело не только в распорядке дня, проверках и подсчетах. Дело в истощении от ежедневной борьбы с собственным разумом. В постоянной настороженности перед мыслями, которые пытаются утянуть вас на дно.

Иногда я побеждаю. Иногда просто выживаю.

Сегодняшний день очень похож на второй вариант.

——

Стук в дверь раздается около восьми. Три четких удара.

Взглянув в глазок, я убеждаюсь, что это Фостер.

Я открываю дверь. В руках у него упаковка из шести банок пива.

— Слышал про Аляску.

— Новости быстро расходятся.

— Новости расходятся мгновенно, когда речь идет о том, что ты бросаешь меня ради тундры. — Он приподнимает пиво. — Вот, я принес припасы.

Я отступаю, впуская его, хотя сам не пью. В холодильнике у меня всегда лежит ровно шесть банок пива как раз для таких случаев, потому что Фостер часто приходит без предупреждения, и это кажется практичным.

Он плюхается на мой диван и открывает одну банку, а я сажусь в кресло напротив. Мерфи тут же забирается к нему на колени.

Предатель.

— Итак, — Фостер чешет Мерфи за ухом. — Анкоридж.

— Анкоридж.

— Дэниелс считает это честью.

— Объективно говоря, это действительно так.

Он делает долгий глоток пива.

— Но

— Нет.

Фостер медленно кивает. Он не спрашивает «почему». Не заставляет объяснять. Он уже знает про мою тревожность и ОКР. Он один из трех человек в мире, кому это известно.

— Что ты ему сказал?

— Что подумаю. — Я смотрю в потолок. — Он спросил, есть ли у меня веские причины остаться.

— И?

— И у меня их нет. Во всяком случае, таких, которые имели бы значение для Бюро. — Я обвожу жестом квартиру — безупречную, организованную, безжизненную. — Завышенная ипотека. Кот, который меня терпит. И послужной список из сожителей, каждого из которых я выжил меньше чем за шестьдесят дней.

— Семь сожителей, — вставляет Фостер. — За восемнадцать месяцев.

— Спасибо, что ведешь счет.

— А что случилось с последним? С бухгалтером?

— Он взял мою кружку.

Фостер пристально смотрит на меня.

— Мою именную кружку. На ней было написано!

— Крю…

— Дело не в кружке! — Слова вылетают резче, чем я планировал. — Дело в… когда кто-то двигает мои вещи, когда кто-то нарушает порядок, который я выстраивал, мой мозг сразу рисует худший сценарий. Одна передвинутая кружка превращается в«что еще они трогали», это переходитв «они не уважают мое пространство», а потом — в«все равно все в конце концов уходят, так зачем вообще стараться».

Я замолкаю. Обычно я столько не говорю. Обычно я никому не позволяю заглядывать за фасад.

Фостер некоторое время молчит.

— Звучит изматывающе.

— Так и есть.

Снова пауза. Мерфи нежится на коленях Фостера, мурлыча во весь голос.

— Знаешь, что тебе нужно? — наконец выдает Фостер.

— Машина времени? Другие мозги? Пересадка личности?

— Девушка.

Я смотрю на него. Это слово крутится у меня в голове, но никак не может закрепиться.

— Подумай сам. — Он подается вперед, сгоняя Мерфи. — Дэниелсу нужны веские причины, чтобы оставить тебя здесь. Связи с городским сообществом. Что может быть весомее серьезных отношений? Ты говоришь ему, что у тебя есть девушка, человек, с которым ты строишь жизнь, и ты перестаешь быть одиночкой-трудоголиком без привязанностей. Ты превращаешься в парня с корнями.

— У меня нет девушки.

Он изгибает бровь.

— Так заведи.

— Фостер. — Я сдавливаю переносицу пальцами. — Я сожителя не могу удержать дольше двух месяцев. Думаешь, я смогу потянуть отношения?

— Ты ведь все равно ищешь нового сожителя, верно? — Он откидывается назад, и выражение его лица меняется. — Найди ту, которая согласится сыграть роль. Фальшивую девушку. Проблема решена.

Слова зависают в воздухе.

Фальшивая девушка.

— Ты шутишь.

— Разумеется, я шучу. — Он машет рукой. — Это бред. Забудь, что я сказал.

Но я уже не могу забыть.

Мой мозг, который обычно работает против меня, неожиданно переключается в нужное русло, обдумывая идею со всех сторон. Фальшивая девушка. Кто-то, кто мог бы изображать мою пару на рабочих мероприятиях. Кто-то, кого Дэниелс может увидеть и одобрить. Кто-то, кому от меня тоже что-то нужно — например, сниженная арендная плата и безопасное жилье.

Это безумие. Это манипуляция. Это именно та форма эмоционально отстраненного соглашения, которую я, возможно, реально способен вытянуть.

— Крю. — Фостер смотрит на меня. — Я прямо вижу, как у тебя шестеренки крутятся. Это была шутка!

— Точно?

— Ты не можешь фиктивно встречаться с соседкой по квартире просто для того, чтобы избежать перевода! Это не план, это сюжет из плохого фильма.

— Почему нет?

— Потому что… — Он аж заикается. — Потому что это безумие? Тебе пришлось бы найти кого-то, кто согласился бы на это, а потом притворяться, что у вас отношения, а для этого нужны человеческое тепло и эмоциональная открытость. Ни то, ни другое не является твоей сильной стороной.

Я игнорирую выпад. Он прав. Я понятия не имею, как устроены проявления теплоты и эмоций в отношениях.

— У меня завтра собеседование с новой кандидаткой.

Фостер стонет и закрывает лицо руками.

— Ты ведь не всерьез.

Я приподнимаю одно плечо.

— Я взвешиваю варианты.

— Ты ведь впишешь это в договор аренды, да? — Это не вопрос. — Какой-нибудь пункт про фиктивные отношения. Ты оформишь это официально.

Я молчу.

— Крю. — Фостер долго смотрит на меня. Затем берет пиво, допивает до дна и тянется за следующим. — Я буду жалеть об этом разговоре до конца своих дней, да?

Возможно.

Но впервые с тех пор, как Дэниелс сбросил на меня эту бомбу, я чувствую что-то помимо паники.

Это план. Нелепый. Непродуманный. И почти наверняка обреченный на провал.

Но это переменная, которую я могу контролировать.

И прямо сейчас это, возможно, единственное, что меня спасет.

Глава вторая

СОБЕСЕДОВАНИЕ

Крю

Спустя три дня и четыре катастрофы я начинаю думать, что идея Фостера с фиктивной девушкой — это, пожалуй, единственный выход.

Катастрофа номер один заявилась на двадцать минут позже, от нее несло травкой, и она спросила, «как я отношусь к тусовкам». У Катастрофы номер два была домашняя змея. Не мелкий ужик, а двухметровый удав по кличке Принцесса, который, по ее словам, был «очень дружелюбным» и «просто иногда убегал».

Катастрофа номер три казалась перспективной, пока не обмолвилась, что ее парень будет ночевать у нас «почти каждый день», и спросила, нет ли у меня с этим проблем. У меня были с этим проблемы.

Катастрофой номер четыре оказался тип по имени Кевин, который весь разговор чавкал жвачкой с открытым ртом и говорил через слово «братан».

Так что, когда в четверг в два часа дня раздается стук в дверь — это мое последнее запланированное собеседование, — я не жду ничего хорошего.

Я открываю дверь.

Девушка на пороге находится в эпицентре локального апокалипсиса. Она пытается удержать сумку-шопер, сумочку, телефон и пластиковый контейнер, и прямо у меня на глазах ключи выскальзывают у нее из пальцев и с грохотом падают на пол.

А еще она красивая.

Это первое, что я замечаю, прежде чем в полной мере осознать царящий вокруг хаос: медово-русые волосы, выбившиеся из небрежного пучка, торчащие под странными углами заколки, яркие карие глаза с золотистыми искорками и изгибы тела, которые не скрывает платье в цветочек.

Затем она открывает рот, и вся красота тонет под лавиной слов.

— О боже, мне так жаль, это так… подождите! — Она приседает, чтобы поднять ключи, и контейнер чуть не летит следом. Она прижимает его к груди, выпрямляется и сдувает прядь волос с лица. — Привет! Я Эмми. Эмми Маршалл. Я по поводу комнаты. Знаю, я сейчас выгляжу как ходячая катастрофа, но обещаю, обычно я не… ладно, нет, это вранье, я практически всегда такая, но клянусь, я отличная соседка

Она замолкает. Делает вдох. Ее щеки заливает румянец.

— Я пеку, когда нервничаю, — говорит она, тыча контейнером мне чуть ли не в нос. — Печенье с шоколадной крошкой. Знаю, странно приносить еду на собеседование, но во мне было столько нервной энергии, и моя подруга Сэйди сказала просто дать ей выход, так что… Вот.

Я смотрю на печенье. Потом на нее.

Она низкого роста — около метра шестидесяти пяти, может быть, — с аппетитными формами, веснушками и ореховыми глазами, которые смотрят на меня с таким видом, будто она реально боится, что я сейчас захлопну дверь у нее перед носом.

Эта девушка — чистый хаос. Абсолютный хаос.

— Э-э, проходи, — слышу я собственный голос.

Ее лицо моментально озаряется.

— Правда? Ох, слава богу, а я уж испугалась, что с печеньем переборщила. Брат сказал, что это чересчур и просил вести себя нормально, но я подумала: а что вообще такое «нормально», понимаешь? Так что я все равно напекла с перепугу, потому что всегда так делаю, когда паникую, и… — Эмми проходит внутрь, не замолкая ни на секунду, и оглядывает квартиру. — Вау. Здесь… так чисто!

— Это проблема?

— Нет! Нет, что ты, это здорово! Я обожаю чистоту. Я не неряха какая-нибудь. Я просто… — Она неопределенно машет рукой на себя. — Хаотичная. Но в разумных пределах. В смысле, у моего бардака есть система. Для остальных она не имеет смысла, но я-то все понимаю!

Я понятия не имею, что это значит, но указываю рукой на диван.

— Присаживайся.

Она садится и тут же поднимается обратно.

— Мне разуться? Я даже не спросила! Извини, это так грубо. Надо было сразу спросить.

— Все в порядке.

— Ты уверен? Потому что я запросто могу…

— Все в порядке, — повторяю я, и, видимо, что-то в моем тоне заставляет ее наконец сесть на место.

Я занимаю кресло напротив и достаю планшет с подготовленными вопросами. Сорок семь вопросов, разбитых по категориям: образ жизни, распорядок дня, финансовая стабильность, стиль разрешения конфликтов.

— Итак, — начинаю я, — твой рабочий статус?

— О, э-э, самозанятая. Я автор кулинарных книг. — Эмми заправляет выбившуюся прядь за ухо. — Написала уже две книги, сейчас работаю над третьей. Дедлайн через два месяца, поэтому мне очень нужно стабильное жилье. На последнем месте у меня все как-то… развалилось.

Я делаю пометку.

— Как именно развалилось?

— Парень моей соседки по квартире въехал к нам без предупреждения. Просто появился в один прекрасный день со всеми своими вещами и превратил нашу гостиную в личную качалку. Везде железо, спортивные снаряды, протеиновый порошок на каждой поверхности! Он постоянно звал меня «крошка» и спрашивал, не нужна ли мне помощь. — Она морщит носик. — Я не хотела, чтобы он мне помогал.

— И ты съехала.

— Да. К счастью, аренда все равно заканчивалась, и вот уже три недели я ночую на диване у подруги. Все нормально, Сэйди супер, но работать там невозможно. Квартирка крошечная, и она работает по ночам, так что днем мне приходится вести себя тихо. Я не могу тестировать рецепты, потому что ее кухня — это, по сути, плита и мини-холодильник. — Эмми подается вперед, взглянув на меня с предельной искренностью. — Мне правда очень нужно, чтобы здесь все получилось. Я буду соблюдать любые твои правила, клянусь! Я умею следовать правилам. В основном. Когда о них помню.

Она явно неорганизованна. Слишком много говорит, слишком суетится, наверняка оставляет посуду в раковине и забывает запереть дверь. Все это может стать для меня огромной проблемой.

Но вместе с тем она… настоящая. Никакой наигранности, никакого расчета. Только широко распахнутые глаза, румянец на щеках и тревожная энергия, которая кажется на удивление… безобидной.

Я снова смотрю в планшет.

— Какой у тебя рабочий график?

— Гибкий. Я работаю из дома, тестировать рецепты обычно заканчиваю во второй половине дня — надеюсь, ты не против? Обещаю, ничего слишком вонючего готовить не буду. Ну, за исключением того случая, когда я экспериментировала с ферментированным кимчи и вся квартира пропахла… — Она ловит мое выражение лица. — Знаешь что, проехали! Никакого кимчи. — Эмми улыбается, словно это решение доставило ей удовольствие.

— Ты жаворонок или сова?

— Жаворонок! Определенно жаворонок. Обычно встаю в семь, иногда раньше, если поймаю вдохновение. — Она замирает. — Это… хорошо?

Это неплохо. Я встаю в пять. Наш график может даже совпасть.

— Гости? — спрашиваю я.

— Ко мне иногда может приходить подруга Сэйди. Ну и моя семья довольно шумная — мама любит приносить еду, а мой брат Гэвин очень заботливый, так что он, наверное, захочет осмотреть квартиру, чтобы убедиться, что ты не серийный убийца или что-то в этом роде.

Я приподнимаю бровь.

— Спасибо?

— А ты? Чем ты занимаешься?

— Я работаю в ФБР. Тактическое подразделение.

Перемена происходит мгновенно. Ее плечи опускаются, напряжение улетучивается.

— О! Оу, точно. На самом деле именно поэтому я вообще рискнула прийти сегодня. Моя подруга… парень Сэйди знает кого-то из ваших сослуживцев. Кажется, его зовут Джош? Он обмолвился, что освободилась комната, и когда Сэйди сказала мне, что ты из ФБР, мне стало гораздо спокойнее. Я никогда раньше не жила с парнем, но зная, что ты… ну, из органов… — Эмми выдыхает. — Не знаю. Так кажется безопаснее.

Пазл складывается.

Она доверяет властям. Верит, что значок что-то значит, что я один из хороших парней. И ей так сильно нужно было найти жилье, что она пришла с печеньем, дрожащими руками и нулевым умением блефовать.

Это может сработать.

— Так, э-э. — Эмми заправляет прядь за ухо. — Аренда. Ты называл цифру по телефону, но я просто хочу убедиться, что правильно все поняла.

— Тысяча двести долларов в месяц. Коммунальные услуги включены.

Ее глаза на секунду округляются, прежде чем она возвращает себе контроль над мимикой.

— Тысяча двести.

— Какая-то проблема?

— Нет. Нет, это… — Она смеется, но в смехе проскальзывает нервная нотка. — Честно говоря, это предел моих финансовых возможностей. Ну, почти предел. Но это все равно в разы лучше всего, что я нашла в этом районе. — Она пожимает плечами, и на ее лице снова появляется лучезарная улыбка. — Мне просто нужно, знаешь ли, дописать эту кулинарную книгу, чтобы издатель перевел остаток аванса. Ничего особенного. Просто все мое финансовое будущее зависит от того, смогу ли я сделать бефстроганов сексуальным.

— А ты сможешь?

— Спроси меня через два месяца, когда я либо сдам рукопись, либо окончательно сойду с ума. — Она говорит это легко, как шутку, но что-то в

Отлично. Ей это нужно. Это рычаг давления.

Эта мысль непрошено всплывает в моей голове, но я отгоняю ее и продолжаю задавать вопросы. Привычки в уборке, терпимость к шуму, отношение к конфликтам. На все она отвечает с той же хаотичной искренностью, периодически уходя в рассуждения о своей книге, семье или неспособности сохранить жизнь комнатным растениям.

К концу собеседования у меня складывается четкая картина.

Эмми Маршалл безалаберна, но не неряшлива. Дружелюбна — пожалуй, даже чересчур. Отчаянно нуждается в стабильности. И она ровно из тех девушек, которых парни приводят домой знакомить с мамой. Из тех, кто органично впишется в рабочий ужин и очарует всех вокруг, даже не пытаясь…

Дэниелс посмотрит на нее и подумает: «Наконец-то Дженсен нашел ту, которая способна его вытерпеть».

Это может сработать. Это реально может сработать.

Я встаю.

— Дай мне минуту. Я принесу договор совместного проживания.

— Что, прости?

— Соглашение, которое я составил. Обычные формальности. Там прописаны ожидания, обязанности и правила дома. — Я уже иду к себе в кабинет. — Я быстро.

В кабинете я закрываю дверь и открываю файл на ноутбуке. Семнадцать страниц. Правила соблюдения тишины, график уборки, регламент приема гостей. Учтена любая случайность, сформулировано каждое требование.

Я смотрю на документ.

Затем кликаю мышкой, чтобы добавить новый раздел.

Раздел 7: Дополнительные договоренности.

Пальцы бегают по клавиатуре. Обязанности девушки. Минимальные требования. Срок действия соглашения. Присутствие на рабочих мероприятиях. Активность в соцсетях. Правдоподобное проявление чувств на людях.

Я замираю, курсор мигает.

Тысяча двести долларов — потолок ее бюджета. Она сама сказала: все ее финансовое будущее завязано на дедлайне книги. Если она подпишет договор и обнаружит пункт о фиктивных отношениях позже, то почувствует себя в ловушке.

Так и будет. Но все же.

Я прокручиваю документ вверх к разделу об оплате и меняю цифру.

Девятьсот пятьдесят долларов в месяц.

Это не чувство вины. Это стратегия. Более низкая плата означает, что она с большей вероятностью останется и с большей вероятностью пойдет навстречу.

Я прячу «раздел 7» на пятнадцатой странице, между графиком уборки и порядком подачи заявок на ремонт. Легко пропустить, если читать по диагонали.

А Эмми будет читать именно так. Все читают по диагонали.

Совесть подает голос — тихий, раздражающе похожий на доктор Рейес: «Это манипуляция. Ты пользуешься ее безысходностью».

Я заглушаю его.

Это выживание. Ей нужно жилье, мне нужна причина остаться в Далласе. Скидка на аренду уравновешивает чаши весов. Все честно.

Я распечатываю документ, подравниваю стопку страниц и возвращаюсь в гостиную.

Эмми сидит на диване, Мерфи у нее на коленях. Этот кот — мой кот, тот самый, который шипит на незнакомцев и однажды пустил кровь доставщику, — мурчит как трактор, пока она чешет его за ушами. У него ушли месяцы на то, чтобы привыкнуть к Фостеру. Да черт возьми, ему потребовались месяцы, чтобы привыкнуть ко мне!

— Надеюсь, ты не против, — говорит она, увидев меня. — Он просто запрыгнул сюда и начал об меня тереться, а я не хотела быть грубой…

— Обычно он так не делает.

— Как не делает?

— Не любит людей.

Эмми смотрит на Мерфи, который теперь мнет ее бедро лапами, прижмурившись от удовольствия.

— Серьезно? А со мной он кажется очень даже милым.

Предатель.

Я протягиваю ей соглашение.

— Стандартный договор аренды. Не торопись, почитай.

— Ого. Ничего себе… — Она листает первые страницы, изумленно приподнимая брови. — Обстоятельно.

— Я предпочитаю четко обозначать ожидания.

— Нет, я понимаю. На самом деле я даже благодарна. У моей прежней соседки по квартире вообще никаких правил не было, и посмотри, чем все закончилось. — Она продолжает листать, проглядывая заголовки. Соблюдение тишины. Использование кухни. Общие зоны. — Все так структурировано. Ты, должно быть, суперсистемный человек.

— Вроде того.

На третьей странице она замирает, нахмурившись.

— Подожди. Тут написано девятьсот пятьдесят долларов в месяц.

— Да.

— Ты говорили тысяча двести. — Ее брови мило сдвигаются к переносице.

— Я скорректировал сумму.

Ее глаза подозрительно сужаются.

— Почему?

Потому что я собираюсь обманом заставить тебя изображать мою девушку, и мне нужно как-то спать по ночам.

— Ты упомянула, что у тебя дедлайн. Я подумал, что сниженная аренда поможет снять часть напряжения.

Эмми долго смотрит на меня, словно ищет подвох.

— То есть ты просто… даешь мне скидку в двести пятьдесят долларов? По доброте душевной?

— Э-э, мне показалось, это будет по-человечески.

Теперь она улыбается, и напряжение покидает ее плечи.

— Спасибо. Это… правда очень мило с твоей стороны.

Благодарность в ее голосе заставляет мой желудок сжаться. Я игнорирую это чувство.

— Не благодари пока. Ты еще не дочитала до конца.

Она смеется, решив, что я шучу, и продолжает листать. На десятой странице скорость чтения замедляется. К двенадцатой она уже едва скользит взглядом по строчкам. А на четырнадцатой просто перелистывает в самый конец.

— Значит, мне нужно расписаться здесь?

Сердце неприятно щемит в груди.

— Если тебя устраивают условия.

— Ну, вроде все разумно. Часы тишины, график уборки, никаких посторонних без предупреждения… — Она достает из сумки ручку — с фиолетовыми чернилами, ну конечно же, — и ставит размашистую подпись. — Готово. Теперь все официально.

Она возвращает мне бумаги и улыбается.

Я беру документ и опускаю взгляд на ее подпись. Эмми Маршалл, выведенная витиеватым, жизнерадостным почерком прямо над строкой, которая относит ее к разделу 7, подразделу С, пункту 3.

Пункту о фиктивных отношениях.

— Добро пожаловать в квартиру, — произношу я.

Она расцветает.

— Все будет просто отлично. Я прямо чувствую.

Я складываю договор и убираю его в заготовленный конверт.

— Когда ты планируешь въехать?

— В эти выходные не слишком рано? Я понимаю, что это быстро, но диван у Сэйди сказывается на моей спине. Мне очень нужно обустроить кухню, чтобы снова начать тестировать рецепты, и…

— Выходные подойдут.

— Правда? — Ее лицо снова озаряется, и что-то в груди сжимается так, что мне совсем не хочется это анализировать. — О боже, спасибо! Ты не пожалеешь, обещаю. Я буду лучшей соседкой по квартире в твоей жизни.

Эмми встает, едва не скинув Мерфи, и протягивает мне руку.

Я пожимаю ее. Ладонь у нее теплая и мягкая, и она задерживает мою руку в своей чуть дольше, чем нужно, прежде чем отпустить.

— До субботы, — говорит Эмми, собирая свои вещи в том же хаотичном вихре, в каком и появилась: сумка-шоппер, сумочка, телефон, ключи. Она уже наполовину вышла за дверь, когда резко оборачивается. — О, печенье! Возьми. Считай это, э-э, подарком, — произносит она и исчезает.

Подарком.Это слово застревает

Я могу по пальцам одной руки пересчитать подарки, которые получил за всю свою жизнь: открытки на день рождения от социальных работников, которые неправильно написали мое имя, и бейсбольную перчатку из секонд-хенда в одном из детских домов. Была еще миссис Плэкетт в шестой приемной семье — она старалась. Связала мне свитер на Рождество, но у меня не хватило духу сказать ей, что от шерсти у меня сыпь. Я просто запихал его в самый дальний угол шкафа. Меня все равно перевели через три недели.

Я смотрю на контейнер.

Он все еще теплый.

Мерфи мяукает у закрытой двери с явным выражением обиды на морде.

Я стою в своей гостиной с подписанным договором, который Эмми даже не прочитала, и жду, когда накатит чувство вины.

Чего не происходит.

Вместо этого накатывает кое-что похуже: воспоминание о ее улыбке, о прядях медовых волос, обрамлявших ее лицо, о том, как она смотрела на меня, словно я тот, с кем она в безопасности.

Это просто деловое соглашение,— напоминаю я себе. —Ничего больше.

Но убирая договор в кабинет и начиная готовиться к субботе, я никак не могу избавиться от чувства, что только что запустил процесс, который буду не в силах проконтролировать.

Глава третья

ДЕНЬ ЗАСЕЛЕНИЯ

Эмми

Все мои вещи умещаются ровно в шесть коробок. Шесть. И это все.

Большая часть мебели принадлежала моей бывшей соседке, так что в квартиру Крю Дженсена я переезжаю с парочкой чемоданов одежды, кухонной утварью, упаковкой постельного белья, тремя комнатными растениями, которые твердо намерена не засушить, и коробкой книг, перечитанных уже по два раза.

Сначала я заезжаю на парковку, нахожу свободное место и какое-то время сижу в машине, глядя на здание через лобовое стекло.

Все в порядке. Все в полном порядке.

Минуту спустя на соседнее место с урчанием паркуется внедорожник Гэвина. Брат выбирается наружу, обходит машину сзади и просто… замирает. Внимательно изучая горку вещей.

— И это все? — Он переводит взгляд с коробок на меня. — Эм, это выглядит жалко.

— Это минимализм.

— Это удручающе.

— Я предпочитаю думать об этом как о начале с чистого листа. — Я отстегиваю ремень безопасности и стараюсь излучать оптимизм, которого на самом деле не ощущаю. — К тому же комната с мебелью. Мне нужно лишь добавить уюта.

На лице Гэвина застыло выражение «Серьезного старшего брата» — то самое, с которым он не расстается с тех пор, как я сообщила, что переезжаю к парню, с которым познакомилась два дня назад.

— Мне все еще это не нравится, — произносит он.

— Ты говорил это. Несколько раз.

— Потому что это стоит повторить. — Он поворачивается ко мне. — Ты не знаешь этого парня, Эм. Ты видела его всего один раз. В течение часа.

— Он из ФБР, Гэв.

— И что? Агенты ФБР тоже могут быть психами. Психами с наручниками.

— Он не псих. Он просто… — Я подбираю подходящее слово. — Собранный. Но в хорошем смысле. У него есть семнадцатистраничный договор об арене. С разделителями.

Гэвин ошеломленно смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

— И это должно меня успокоить?

— Гэв, он организованный. Ответственный. Полная противоположность Брэду и его империи протеинового порошка.

Упоминание кошмарного ухажера моей бывшей соседки срабатывает. Челюсти Гэвина сжимаются, но он подхватывает две коробки, водрузив одну на другую.

— Ладно. Но я поднимаюсь с тобой. И если у меня возникнет хоть малейшее подозрение…

— Ты превратишь его жизнь в ад. Я знаю. — Я беру чемодан и бедром захлопываю дверь машины. — Ты очень грозный. Я приняла к сведению.

Поездка в лифте на десятый этаж проходит в напряжении. Гэвин непрерывно хрустит костяшками пальцев — он делает так только при сильном волнении, — а я твержу себе, что все пройдет отлично. Даже замечательно. Крю показался мне приятным. Ну, не то чтобы прямо приятным. Скорее… компетентным. Надежным. Он из тех людей, у которых точно есть огнетушитель и которые знают, где находится распределительный щиток.

Именно это мне сейчас и нужно. Компетентность. Стабильность. Кто-то, кто не позволит своему парню превратить мою гостиную в зал для кроссфита.

Дверь квартиры 10Б отворяется до того, как я успеваю постучать.

И на пороге появляется Крю.

Я и забыла, насколько он высокий. Или вытеснила это из памяти, потому что сейчас, стоя перед ним с коробкой кухонных приборов в руках, мне приходится задирать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. В нем не меньше 190 см роста, а плечи настолько широкие, что перекрывают весь дверной проем. Темные волосы коротко подстрижены. Стальные серые глаза, которые, кажется, подмечают абсолютно все и сразу.

На нем простая черная футболка и джинсы, и я стараюсь не обращать внимания на то, как ткань обтягивает его грудь. Стараюсь, но безуспешно, потому что… вау. Этот мужчина сложен так, словно ради забавы жмет от груди автомобили.

— Привет, — говорю я, как всегда красноречиво.

— Привет. — Его взгляд перемещается на Гэвина у меня за спиной, и выражение лица слегка меняется. В челюсти появляется едва заметное напряжение. — Ты, должно быть, брат.

— Гэвин. — Брат делает шаг вперед, расправляя плечи и выпячивая грудь, чтобы казаться больше. Рядом с настоящим гигантом это выглядит не слишком убедительно, но за старание стоит поставить плюс. — А ты незнакомец, к которому въезжает моя сестра.

— Крю Дженсен. — Он протягивает руку. Гэвин пожимает ее, и я наблюдаю за этой чисто мужской дуэлью рукопожатий, в которой оба явно сжимают пальцы слишком сильно. — Заходите. Я помогу с коробками.

Следующий час превращается в практику неловких светских бесед и таскания тяжестей. Гэвин устраивает Крю настоящий допрос о его работе, прошлом и «намерениях» — хотя какие еще намерения? Я его соседка, а не девушка, — пока Крю отвечает короткими, отрывистыми фразами, не выдающими абсолютно ничего.

Святые угодники, ну и напряженная обстановка, Бэтмен!

Мне удается узнать, что Крю работает в ФБР шесть лет, до этого служил в армии, а эту квартиру купил три года назад. И все. Это все что он рассказал, и Гэвин явно расстроен тем, что у него нет компромата.

Моя комната находится в конце коридора, и едва толкнув дверь, я сразу понимаю, почему арендная плата оказалась снижена.

Здесь… пустовато.

Белые стены, бежевое ковровое покрытие, одно окно с простыми жалюзи, кровать с белым наматрасником, единственная тумбочка и лампа. Больше ничего. Ни картин, ни ярких красок, ни единого намека на то, что здесь когда-либо жил живой человек.

— Тут очень, э-э… — Я пытаюсь найти

— Чисто, — подхватывает Гэвин. — Стерильно. Как в больничной палате.

В дверном проеме возникает Крю.

— Я предпочитаю простоту.

— Простота — это еще мягко сказано, — бубню я под нос, хотя в голове уже вижу потенциал.

Гирлянды с теплым светом вдоль потолка, бабушкино лоскутное одеяло на кровати, растения на подоконнике — если, конечно, я не убью их, — и мой яркий персидский ковер, чтобы перекрыть этот тоскливый ковролин.

— С этим можно работать, — произношу я скорее сама для себя.

Гэвин помогает мне занести последние коробки, а затем отводит Крю в коридор. Ему кажется, что он действует незаметно. Как бы не так.

— Эй. Надо поговорить.

Я наблюдаю за ними из дверного проема, делая вид, что раскладываю книги. Гэвин стоит, скрестив руки на груди и вздернув подбородок, всем своим видом демонстрируя, что настроен решительно. Крю просто стоит с непроницаемым выражением лица.

— Если причинишь моей сестре боль, — произносит Гэвин тихим, угрожающим голосом, — я превращу твою жизнь в ад. Мы поняли друг друга?

Повисает пауза.

Затем Крю отрывисто чеканит: — Предельно.

И все. Одно единственное слово. Никаких оправданий, никакого позерства. Просто сухое принятие к сведению.

Гэвин слегка теряется от отсутствия отпора. Он сдержанно кивает, поворачивается и замечает, что я разглядываю их.

— Я пойду. — Он подходит и обнимает меня, сжимая до хруста в ребрах. — Ты уверена, Эм? Жить с парнем, которого только что встретила?

— Мы это уже проходили, Гэв. Я буквально в полной безопасности.

— Я не об этом… — Он вздыхает. — Просто позвони мне, если хоть что-то покажется подозрительным, хорошо? Что угодно.

— Обязательно.

Он бросает на Крю последний взгляд — нечто среднее между предупреждением и неохотным смирением — и уходит.

Без тревожной энергии Гэвина квартира ощущается совсем по-другому. Тише. Может, спокойнее.

Крю стоит у кухонной стойки, убрав руки в карманы.

— Не буду мешать обустраиваться.

— Спасибо. — Я мешкаю. — И спасибо за то, что… э-э, не врезал моему брату. Я знаю, он иногда перегибает палку.

На лице Крю что-то мелькает. Почти улыбка, но все же не она.

— Он заботится о тебе. За это нельзя винить.

А потом он исчезает в своей комнате, и я остаюсь наедине с шестью коробками и пустой спальней.

Пора превратить это место в свой дом.

——

Три часа спустя спальня приобретает мой характер.

Гирлянды, развешанные по потолку, заливают все вокруг теплым, радостным светом. На кровати — лоскутное одеяло моей бабушки, сшитое из мягкого хлопка. На подоконнике — растения: сансевиерия и суккулент, которого я назвала Гарольдом. На тумбочке — стопка книг, потому что я еще не разобралась с книжными полками. Персидский ковер приглушенных розовых и мятных оттенков смягчает пол.

Не идеально. Но это мое.

Я отступаю на шаг, чтобы полюбоваться своей работой, и чуть не спотыкаюсь о коробку, которую еще не распаковала. В моем стиле.

— Ты, э-э…

Я резко разворачиваюсь. В дверях стоит Крю, и выражение его лица не поддается расшифровке. Он медленно скользит взглядом по комнате — огни, буйство красок, организованный хаос, который я создала, — и я готова поклясться, что его левый глаз на секунду дергается.

— Перебор? — спрашиваю я.

— Нет. — Слово звучит немного сдавленно. — Просто… этого много.

— Это плохо?

Он молчит секунду, продолжая рассматривать обстановку.

— Это непривычно.

Я не могу понять, комплимент это или критика, поэтому просто улыбаюсь.

— Непривычно — это ведь хорошо? Не дает заскучать.

Крю ничего не отвечает. Лишь сдержанно кивает и снова исчезает.

Ну и ладно.

Остаток дня я провожу, распаковывая свои кухонные принадлежности, которые на самом деле и есть самое важное. Мой стационарный миксер. Моя коллекция деревянных ложек, каждая из которых отполирована до блеска за годы использования. Чугунная сковорода, которую подарила мне мама, когда я выпустила свою первую кулинарную книгу. Коробка с бабушкиными рецептами, скрепленная скотчем и надеждой.

К тому моменту, как я заканчиваю, солнце клонится к закату, а я дико голодна.

Сначала я завариваю чай. Делаю глоток и ставлю кружку на стол, а сама заглядываю в холодильник, чтобы посмотреть, с чем мне предстоит работать.

Ответ: почти ни с чем. Холодильник Крю организован до ужаса идеально — все в прозрачных контейнерах, этикетками наружу, строго по категориям, — но в основном это протеиновые коктейли, яйца и овощи, выглядящие так, будто в их жизни никогда не было радости. Придется это исправить.

Мои скромные покупки, сделанные сегодня днем, лежат на нижней полке и кажутся здесь неуместными: сливочное масло, сливки, кусок пармезана, немного свежей зелени. Все самое необходимое, чтобы продержаться до тех пор, пока я не смогу нормально закупиться.

Сейчас я достаю привезенную с собой пасту и принимаюсь за дело. Чеснок отправляется на сковороду, наполняя кухню аппетитным ароматом и шкворчанием. Пармезан, масло, всплеск вина. В кастрюле бурлит вода для пасты, пар уходит под потолок.

Вот моя стихия. Готовить. Творить. Кормить людей.

— Аппетитно пахнет.

Я поворачиваюсь и вижу Крю, опирающегося на стойку со скрещенными на груди руками. Он переоделся в другую черную футболку — у него вообще есть другие цвета? — а его волосы слегка влажные, будто он только что из душа.

Я стараюсь об этом не думать.

— Паста, — говорю я. — Ничего сложного, просто сообразила на скорую руку. Будешь?

— Нет, спасибо. У меня есть… — Он неопределенно машет рукой в сторону холодильника.

— Твои протеиновые коктейли?

— В них есть все необходимое. С точки зрения питательности.

Я наблюдаю, как он достает одну из этих унылых бутылочек с готовой смесью, и у меня сердце кровью обливается.

— Это не еда. Это наказание.

— Это эффективно.

— Это удручающе. — Я помешиваю соус, стараясь не осуждать, но у меня не получается. — Когда ты в последний раз нормально ел? Ну, так, чтобы сесть, насладиться вкусом, а не просто заправить организм калориями?

Крю молчит, что само по себе становится ответом.

— Так, нет. — Я наставляю на него деревянную ложку. — Категорически нет. Сегодня ты ешь нормальную еду. Это не обсуждается.

— У меня режим…

— Твой режим переживет одну тарелку пасты. — Я уже тянусь за второй пиалой. — Садись. Считай это упражнением на сплочение для соседей по квартире.

Он смотрит на меня так, будто я предложила вместе ограбить банк.

Но после долгой паузы все же выдвигает стул и садится.

Победа.

Я раскладываю пасту — пенне под простым соусом «альфредо», щепотка перца, пару листочков базилика сверху — и ставлю тарелку перед ним. Затем беру свою пиалу и сажусь напротив. Это едва ли не самое любимое мое блюдо, я готовлю его постоянно. Всего четыре ингредиента, а

— Ешь, — приказываю я.

Крю берет вилку с таким видом, словно она может его укусить. Пробует. Медленно жует.

И в этот момент на его лице что-то меняется.

Едва заметно — лишь глаза чуть расширяются да расслабляются желваки, — но я успеваю перехватить этот момент. Он съедает еще порцию. За ней еще одну.

— Это… — Он замолкает, словно подбирая нужное слово. — Вкусно.

— Я знаю. — Я расплываюсь в улыбке. — Я же профессионал.

Минуту мы едим в тишине, и я ловлю себя на том, что разглядываю его через стол. Четкую линию челюсти. Шрам, рассекающий бровь, расспросить о котором не хватает дерзости.

Его сложно назвать красивым в классическом понимании. Черты лица слишком резкие, суровые. Но в нем есть нечто такое, от чего невозможно отвести взгляд. Напор. Мощная энергетика. Эта его точеная челюсть и накачанные мышцы.

А еще у него просто невероятные предплечья. Обычно я не обращаю внимания на это, но то, как Крю сжимает вилку, поражает мое воображение.

Соберись, Эмми.

— Слушай, — выдыхаю я, отчаянно нуждаясь в разговоре, чтобы отвлечься. — Могу я кое-что спросить?

Он поднимает взгляд. Настороженный.

— Смотря что.

— У тебя, э-э… — Я накалываю пасты на вилку, неожиданно занервничав. — У тебя есть девушка? Спрашиваю просто для того, чтобы знать, стоит ли мне ждать гостей или вроде того.

Он давится пастой, и ему приходится схватиться за стакан с водой, чтобы прийти в себя. Когда Крю наконец поднимает на меня глаза, на его лице застыла смесь шока и замешательства.

— Нет, — произносит он. — Девушки нет.

— Оу. — Я хлопаю ресницами. — Хм.

— Что?

— Ничего, просто… — Я неопределенно машу рукой в его сторону. В сторону всего его облика. — Я удивлена, только и всего.

Он хмурится.

— Почему?

О боже. Зачем я вообще это начала?

— Ну потому что ты, э-э… Сам понимаешь. — Я снова взмахиваю рукой, на этот раз более хаотично, будто это может хоть что-то объяснить. — Ты — это ты.

Он приподнимает темную бровь.

— Без понятия, что это значит.

— Это значит, что ты… — Я делаю вдох. Просто скажи это. Будь нормальной. — Ты просто прелесть. Высокий, угрюмый, мускулистый… Я к тому, что женщины, наверное, мечтают залезть на тебя, как на дерево, и я просто говорю, что если бы я была свободна и искала кого-то, хотя я не ищу, то есть я свободна, но не ищу, я просто… — Я запихиваю в рот пасту. — Не бери в голову. Я больше ничего не скажу.

Наступает долгая, мучительная тишина.

Крю смотрит на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Его уши… они что, розовеют?

— Как на дерево, — медленно повторяет он.

— Пожалуйста, забудь, что я это сказала.

— Залезть на меня, как на дерево.

— Немедленно. Забудь немедленно. — Я совершенно точно покраснела. Все лицо горит. — Прости. Я просто иногда говорю не подумав. Слова сами срываются с языка. Это проблема.

Еще какое-то время Крю молчит. Затем откашливается, опускает взгляд на тарелку и произносит: — Это правда очень вкусно.

Смена темы принята. С благодарностью.

Мы заканчиваем ужинать в неловком молчании, и я уже складываю посуду в раковину, как вдруг вспоминаю.

— Черт. Мой чай.

Я уверена, что кружка так и стоит на стойке, где я бросила ее час назад. Уже остывшая, забытая, оставляющая липкий след на граните.

Но когда я тянусь к ней, кружки там нет.

Я оборачиваюсь и вижу, что Крю моет ее в раковине.

— Тебе не обязательно было это делать, — говорю я.

— Все нормально.

— Я собиралась забрать ее. Просто забыла из-за всей этой распаковки вещей и прочего…

— Все в порядке, — повторяет он, но в его голосе проскальзывает едва уловимое напряжение.

Оу.

Я вспоминаю семнадцатистраничный договор об аренде. Разделители, систематизированные по темам. То, как его холодильник смахивает на идеальную доску из «Пинтереста» с заготовками еды.

Забытая на стойке кружка, должно быть, сводила его с ума.

— Извини, — произношу я. — Я исправлюсь. Я знаю, что могу быть, эм, рассеянной.

Крю вытирает кружку насухо, аккуратно ставит ее в шкафчик и поворачивается ко мне.

— Нам обоим нужно привыкнуть.

Это очень великодушно с его стороны, учитывая, что я почти уверена: он хотел помыть эту кружку, как только я ее поставила.

Где-то в глубине коридора раздается громкое мяуканье, и из-за угла вылетает рыжее пятно.

— Мерфи!

Полосатый кот бежит ко мне так, словно ждал этого момента весь день: Одно ухо у него свисает набок, из-под губы торчит единственный клык. Он тут же принимается виться у моих ног, громко мурлыча.

— Привет, маленький, — сюсюкаю я, присаживаясь на корточки, чтобы почесать его за ушами. — Скучал по мне? А я по тебе скучала. Ты такой красавец. Да, ты самый красивый.

Мерфи мурчит как трактор и трется мордой о мое колено.

— Он так обычно не делает.

Я поднимаю взгляд. Крю стоит на кухне, скрестив руки на груди, и наблюдает за нами с выражением на лице, которое я могу описать только как «предательство».

— Как не делает?

— Вот так. Он ненавидит всех.

— А меня он не ненавидит. — Мерфи плюхается на спину, подставляя брюшко, и у меня вырывается восхищенный вздох. — Боже мой, он показывает мне пузико! Крю, ты видишь? Он подставил животик!

— Этот кот живет у меня два года. Он ни разу так не делал.

Я чешу Мерфи пузо, и тот заводит свою песню еще громче.

— Может, тебе просто стоит заслужить его доверие?

Крю издает звук, похожий на фырканье.

— Я его кормлю. Я дал ему дом. Я вожу его к ветеринару.

— Отношения — это не бартер. — Я в последний раз поглаживаю Мерфи и поднимаюсь на ноги. — Нельзя просто ставить галочки в пунктах и ждать взамен любви.

На лице Крю снова что-то мелькает — появляется и исчезает прежде, чем я успеваю понять, что именно.

— Пойду поработаю, — произносит он. — Если что-то понадобится, дай знать.

И скрывается в своей комнате, тихо щелкнув дверью.

Я опускаю взгляд на Мерфи, который уже с невозмутимым видом умывается на полу, будто ничего не произошло.

— Твой папочка немного вспыльчивый, да?

Мерфи выдает сдержанное «мяу».

— Ага. — Я беру бутылку воды и направляюсь к себе. — Я тоже заметила.

Моя спальня переливается теплым светом гирлянд. Бабушкино лоскутное одеяло приятно мягкое, когда я устраиваюсь на свою первую ночь в новом доме.

Здесь довольно тихо. Странно. Все звуки чужие — гул незнакомого холодильника, скрип половиц, к которому я еще не привыкла.

Но в животе у меня вкусная паста, рядом на кровати устроился и урчит кот, а в соседней комнате

Я вспоминаю его лицо, когда он попробовал пасту. Эту едва заметную трещину в его броне. Вспоминаю, как покраснели его уши, когда я фактически прямым текстом назвала его красавчиком.

Вспоминаю, как он вымыл мою кружку, хотя его никто не просил, пусть ожидание и далось ему нелегко.

Крю Дженсен — головоломка. Острые углы и тотальный контроль, под которыми скрывается нечто более мягкое, нечто, что он мало кому позволяет увидеть.

И мне хочется это увидеть.

Что, вероятнее всего, ужасная идея, учитывая, что мы соседи по квартире, а я только что подписала семнадцатистраничный договор, который совершенно точно стоило прочесть внимательнее.

Но это проблема для Эмми из будущего.

А Эмми из настоящего истощена, сыта углеводами и готова впервые за три недели выспаться на нормальной кровати.

Я натягиваю одеяло до самого подбородка и закрываю глаза.

Завтра я начну разбираться со своей новой жизнью.

А сегодня просто порадуюсь, что она у меня есть.

Глава четвертая

БЕССОННИЦА

Крю

Я не могу уснуть. Не то чтобы это было чем-то необычным. Мы с бессонницей — давние друзья, из тех кто терпеть друг друга не могут, но вечно пересекаются на одних и тех же вечеринках. Обычно по ночам я лежу и мысленно прокручиваю материалы рабочих дел, считаю от тысячи в обратном порядке или делаю дыхательную гимнастику, которой меня научил доктор Рейес.

Сегодня ничего из этого не работает.

Стоит мне закрыть глаза, я вижу ее.

Эмми стоит на моей кухне с деревянной ложкой в руке, наставляя ее на меня, точно оружие. То, как она произнесла «это не обсуждается», будто реально рассчитывала, что я подчинюсь. И то, как я подчинился, что, пожалуй, пугает больше всего.

Сегодня вечером я ел пасту. Углеводы. Сыр. То, что категорически не входит в мой рацион. И это было настолько вкусно, что я чуть не застонал вслух.

Я переворачиваюсь на бок и кулаком взбиваю подушку. Не помогает.

Теперь я думаю о том, как Эмми улыбнулась, когда я первый раз погрузил пасту в рот. Будто выиграла в какую-то игру. Будто заставить меня поесть было для нее грандиозной победой.

Полагаю, так оно и было. Никому не удавалось сбить меня с привычного распорядка на протяжении долгих лет.

Я думаю о том, как она рассмеялась, когда Мерфи подставил ей свое брюхо. Как просияло ее лицо, а ореховые глаза налились теплым светом.

И о том, как от нее пахло: ванилью и чем-то цитрусовым — должно быть, от какого-нибудь средства для волос. Этот аромат накрыл меня, когда она потянулась через стол за пармезаном, и я замер, затаив дыхание, как идиот.

«Залезть на тебя, как на дерево».

Я прижимаю основания ладоней к глазам.

Она назвала меня прелестным. Сказала, что женщины наверняка хотят…

Нет. Не буду об этом.

Но мое тело, судя по всему, уже на этом сосредоточилось, потому что я наполовину возбужден, и этого точно не должно было произойти. Я не собираюсь лежать здесь и думать о своей соседке — ни в каком контексте, где есть слово «залезть».

Я пытаюсь думать о бейсболе. О налоговых декларациях. О том разе, когда Фостер заставил меня смотреть четырехчасовой документальный фильм про строительство мостов.

Ничего не помогает.

Теперь в памяти всплывает изгиб ее бедер, когда Эмми присела погладить Мерфи. Полоска кожи между майкой и поясом шорт, когда она тянулась за стаканом на верхнюю полку.

Я настолько помешался на контроле, режиме и раскладывании всего по полочкам, что совсем забыл, каково это — хотеть чего-то. Кого-то.

Сколько времени прошло с тех пор, как у меня был секс?

Я прикидываю в уме. Восемь месяцев? Девять? Была одна женщина, с которой я познакомился в баре, — секс на одну ночь, быстрый и ни к чему не обязывающий. А до этого был еще год воздержания. Я не завожу отношений. Не стремлюсь к близости. Не подпускаю людей достаточно близко, чтобы они увидели, какой я на самом деле. Так проще. И всегда было проще.

Моя рука опускается вниз, прежде чем я успеваю ее остановить, и я прижимаю ладонь к члену через шорты. Просто надавливаю. Ровно настолько, чтобы снять напряжение.

Нет.

Я отдергиваю руку и прячу ее под голову.

Это безумие. Эмми здесь всего один день — меньше двенадцати часов. А я лежу в постели, как подросток, и переживаю из-за того, что она мне улыбается и готовит пасту.

Я сбрасываю одеяло и сажусь. Бред какой-то.

Нужно заняться делом. Хоть чем-то. Выкинуть этот мусор из головы, пока я окончательно не свихнулся.

Договор.

Ей нужен ее экземпляр для отчетности. Вполне весомый повод постучать в ее дверь в… я смотрю на экран телефона — 21:58. Абсолютно адекватно. Важные юридические документы не должны ждать до утра.

Я поднимаюсь с кровати, подхватываю конверт со стола и шагаю по коридору до того, как разум успевает меня отговорить.

Стучу. Три коротких, чеканных удара.

Пауза. Шорох. Дверь распахивается.

И мой мозг отказывает.

На ней пижамные шорты. Крошечные — из тех, что едва ли вообще можно назвать одеждой, — обнажающие бесконечно длинные ноги, хотя в ней от силы метр шестьдесят роста. Майка тонкая настолько, что просвечивают очертания…не смотри туда. Волосы распущены и хаотичными волнами падают на плечи.

Но добивает меня не это.

А очки для чтения в толстой фиолетовой оправе, съехавшие на кончик носа. И высокие домашние носки, спустившиеся гармошкой и абсолютно не подходящие друг к другу: один натянут до икры, другой сбился на щиколотке.

Без понятия, почему это выглядит настолько сексуально.

Но это так.

— Крю? — Эмми хлопает ресницами, и я вижу, как ее взгляд соскальзывает с моего лица на грудь и замирает там.

Точно. Я без футболки.

Совсем из головы вылетело.

Ее рот слегка приоткрываются. Щеки краснеют. И долгое время ни один из нас не произносит ни слова. Я просто смотрю, как она разглядывает мою широкую мускулистую грудь, покрытую темными волосками.

Я должен заговорить. Я должен отдать ей конверт и уйти. Должен сделать буквально что угодно, лишь бы не стоять здесь как изваяние и не смотреть, как двигается ее горло, когда она сглатывает.

— Я, э-э… — Она с видимым усилием переводит взгляд с моей груди на мои глаза. — Привет?

— Договор, — выдавливаю я. Голос звучит сипло. Я прочищаю горло и пробую снова. — Договор аренды. Твой экземпляр. Для

Я протягиваю ей конверт, пожалуй, чуть резче, чем требовалось.

Эмми забирает его, едва-едва задевая своими пальцами мои. Но этого оказывается достаточно, чтобы по руке прошел разряд тока.

— Понятно. — Она прижимает конверт к груди. — Спасибо. Это очень… э-э, официальный подход.

— У тебя должен быть свой экземпляр.

— Да-да, конечно. Важные юридические документы. — Она кивает, затем, кажется, соображает, что снова разглядывает мою грудь, и резко переводит взгляд на стену за моей спиной. — Так… Тебе еще что-то нужно или…?

Да. Мне нужен ледяной душ и, желательно, лоботомия.

— Нет, — отрезаю я. — Это все. Доброй ночи.

— Спокойной ночи.

Ни один из нас не двигается.

Очки на ее носу слегка съехали. Мне хочется протянуть руку и поправить их. Хочется подхватить ее на руки и почувствовать, как эти ноги — вместе со носками — обхватывают меня за талию. Мне хочется проделать кучу вещей, о которых я и думать не должен.

— Ну… ладно. — Она отступает в глубину комнаты. — До завтра?

— Да. До завтра.

Дверь закрывается.

Я стою в коридоре целых тридцать секунд, тупо уставившись на рисунок древесины, прежде чем заставляю себя шагнуть обратно в спальню.

Все под контролем. Все в порядке.

Я полностью держу себя в руках.

——

Я практически не сплю.

К пяти утра я сдаюсь и перестаю пытаться уснуть. Утренние дела я делаю на автопилоте: пробежка, душ, бритье, протеиновый коктейль, который после вчерашней пасты на вкус как картон, — и к семи я уже в отделе.

В это время в зале никого нет, так что я целый час истязаю себя с отягощениями, пытаясь выжечь из головы все, что там творится.

Бесполезно.

К девяти утра я сижу за столом, делая вид, будто изучаю папки с делами, пока мозг на бесконечном повторе прокручивает образ Эмми в этих крошечных шортиках и растянутых носках. То, как она пожирала глазами мою грудь, словно хотела…

— Дженсен.

Я поднимаю голову. В дверях кабинета стоит лейтенант Дэниелс с чашкой кофе в руке. Выражение его лица не предвещает ничего хорошего.

— Сэр.

— Пройдемся.

Это не просьба.

Я иду за ним по коридору к его кабинету, ощущая, как привычный липкий ком тревоги сжимается в животе. Дэниелс прикрывает дверь и кивком указывает мне на стул.

— Итак, — начинает он, усаживаясь в кресло. — Ты обдумал предложение по Аляске?

Я надеялся, что у меня будет больше времени — хотя бы несколько недель, чтобы понять, как с этим справиться. Но Дэниелс никогда не отличался терпением, и, судя по всему, судьба тоже.

— Обдумал, сэр, — произношу я взвешенно. — И я благодарен за предложенную возможность. Но не могу принять перевод.

Его брови взмывают вверх.

— Не можешь?

— У меня здесь обязательства. — Слова звучат гладко и отточено. — Под этим я имею в виду, что состою в серьезных отношениях.

Повисает оглушительная тишина. Дэниелс смотрит на меня так, будто я только что признался, что подрабатываю профессиональным клоуном.

— В отношениях.

— Именно так, сэр.

— Ты. Крю Дженсен. Состоишь в отношениях.

— Так точно.

Он откидывается на спинку кресла, въедливо изучая меня взглядом, с которым обычно допрашивает подозреваемых.

— С каких пор?

— Это… э-э, началось недавно. Но все серьезно. — В памяти всплывает улыбка Эмми, тепло ее глаз, когда она смотрит на этого чертова кота, и то, как она назвала меня прелестным — легко, буднично, как очевидный факт. — Она… она замечательная. Она заставляет меня есть пасту.

Последняя фраза слетает с губ до того, как я успеваю прикусить язык.

Дэниелс хлопает глазами.

— Пасту? — переспрашивает он.

— Она пишет кулинарные книги и готовит. — Я несу какую-то чушь, чего обычно не делаю, но, видимо, Эмми Маршалл каким-то образом повлияла на мой мозг. — Она милая. Добрая. Из тех людей, кто приносит печенье на первую встречу, потому что готовка помогает ей справляться со стрессом.

Дэниелс долго молчит. Затем его лицо медленно расплывается в ухмылке.

— Ну и ну. Дженсен наконец-то нашел ту, которая способна его терпеть.

Облегчение, накрывающее меня, кажется почти унизительным.

— Так точно, сэр.

— Я бы хотел с ней познакомиться.

Ну вот и все. Приехали.

— Разумеется, — слышу я собственный голос. — Я все устрою.

— Благотворительный вечер на следующей неделе. Ты приведешь ее?

Благотворительный вечер. Триста человек, смокинги, весь отдел с супругами и вторыми половинками. Мероприятие из тех, что я обычно избегаю любой ценой.

— Так точно, сэр.

— Отлично. — Он кивает с искренним удовлетворением. — И еще, Дженсен. Поговори с ней про Аляску. Кто знает, может, приключение — это именно то, что вам двоим нужно. Чистый лист, новый город, совместное будущее. — Он разводит руками. — Подумай об этом.

Я киваю, поднимаюсь и почти дохожу до двери, когда он окликает меня снова.

— Дженсен.

Я оборачиваюсь.

— Я рад за тебя, — произносит он. — Ты заслужил немного счастья.

Слова бьют больнее, чем следовало бы. Я снова киваю, не доверяя собственному голосу, и выхожу в коридор.

У моего стола уже поджидает Фостер, кто бы сомневался.

— Выглядишь так, будто только что проглотил гранату, — замечает он. — Что стряслось?

— Дэниелс хочет познакомиться с моей девушкой.

— С кем? — Стаканчик с кофе замирает на полпути ко рту Фостера. — С каких пор у тебя появилась девушка?

— С тех самых пор, как я ему об этом сказал. Только что. Чтобы отмазаться от Аляски.

Он медленно опускает стаканчик.

— Так, притормози. Ты соврал Дэниелсу, что у тебя есть девушка?

— Не совсем. — Я провожу рукой по лицу. — Помнишь свою идею с фальшивой девушкой? С соседкой по квартире?

— Ту, над которой я шутил? Которую ты совершенно точно не должен был воплощать в жизнь?

— Я нашел соседку. Она въехала вчера.

Фостер смотрит на меня, словно у меня выросла вторая голова.

— И?

— И я, возможно… добавил пункт в договор аренды. Пункт о фиктивных отношениях. Где прописаны условия нашего подставного романа.

Повисает долгая пауза.

— Ты зафиксировал это на бумаге, — медленно произносит он.

— На тот момент это казалось практичным.

— И она согласилась?

Я молчу.

Глаза Фостера округляются.

— Она не знает.

— Она прочитала договор по диагонали и подписала, не читая.

— Она… — Он замолкает, прижимая кулак к губам. Его плечи начинают подрагивать. — Черт, история становится все интереснее!

— Это не смешно.

— Это очень смешно! — Фостер уже хохочет в голос. — Ты обманом заманил бедную девушку в фиктивные отношения, а теперь Дэниелс жаждет с ней познакомиться?

— На благотворительном вечере. На следующих выходных.

Фостера накрывает окончательно. Ему приходится вцепиться в край моего стола, чтобы не упасть.

— Это лучшее, что случалось со мной за

— Рад, что моя гибель тебя так забавляет.

— Гибель? — Он утирает слезы. — Скажи лучше: жестокое убийство. Когда она узнает, она прикончит тебя. Медленно. Тем, что окажется под рукой на кухне.

— Она автор кулинарных книг. У нее много кухонной утвари.

Это заявление вызывает у Фостера новый приступ хохота.

— Ты обязан ей сказать.

— Я знаю.

— Прямо сегодня. Ты должен выложить ей все сегодня.

— Я знаю.

Я представляю лицо Эмми, когда она дойдет до седьмого раздела этого договора. Предательство. Ярость. То, как она, наверное, швырнет в меня чем-нибудь. Честно говоря, я это заслужил.

Фостер хлопает меня по плечу.

— Приятно было познакомиться, Дженсен.

Остаток дня я пытаюсь сообразить, как сообщить своей новой соседке, что она случайно согласилась стать моей фиктивной девушкой, что через неделю ей предстоит знакомство с моим начальником, и что, кстати, он считает, что нам стоит вместе переехать на Аляску.

К моменту выхода из офиса плана у меня так и нет.

Но время вышло.

Дома меня ждет Эмми Маршалл, которая, скорее всего, готовит что-то божественно пахнущее и понятия не имеет, что ее жизнь вот-вот станет куда сложнее.

Осталось только придумать, как признаться во всем и не быть убитым в процессе.

Глава пятая

ОТКРОВЕНИЕ

Эмми

Экран ноутбука издевается надо мной уже сорок пять минут.

«Глава седьмая: Утешительная еда для души», — мигает курсор.

А под ним? Ничего. Сплошное белое пространство и ноль вдохновения.

Я переписывала первый абзац шесть раз. Шесть раз удаляла его. Заварила чашку чая, забыла о нем и обнаружила его остывшим час спустя. Классика.

Кулинарную книгу нужно сдать через два месяца. «Готовим для своего человека (даже если он ворчит)» — название казалось милым и коммерчески успешным, когда я его предлагала, но теперь мне кажется, что Вселенная зло шутит надо мной, ведь я переехала к самому ворчливому человеку на свете.

Не то чтобы Крю был моим человеком. Очевидно. Он мой сосед по квартире. Который случайно оказался ворчуном. И красавцем. И разгуливает без футболки в десять вечера, как будто это абсолютно нормальное занятие.

Сосредоточься, Эмми.

Мне нужно, чтобы эта книга выстрелила. Не только ради карьеры, не только чтобы доказать Гэвину и родителям, что я могу справляться со взрослой жизнью без постоянных кризисов, но и потому, что баланс моего банковского счета застрял на цифре, от которой мне хочется плакать каждый раз, когда я его проверяю.

Аванса от издателя хватило на залог и первый месяц аренды здесь. Если я не сдам рукопись вовремя, то не получу вторую половину гонорара. И не смогу доказать никому — включая саму себя, — что вся эта затея «следуй за своей мечтой» не была грандиозной ошибкой.

Никакого давления, совсем.

Мой телефон вибрирует. Я бросаю взгляд на экран.

Мама.

Я подумываю проигнорировать звонок. Я люблю свою мать, но у нее есть шестое чувство звонить ровно в тот момент, когда я пытаюсь быть продуктивной. Она словно знает.

Телефон продолжает вибрировать.

Я отвечаю: — Привет, мам.

— Эмми! Как на новом месте? Как спалось? В районе безопасно? Твой отец поискал на одном из этих сайтов с криминальными картами, и его беспокоит взлом машины в трех кварталах отсюда, но я сказала ему, что это просто городская жизнь…

— Мам. Выдохни.

Она шумно вдыхает.

— Прости. Я просто волнуюсь. Ты же меня знаешь.

Знаю. Линда Маршалл беспокоилась о своих детях еще до нашего рождения, и останавливаться она не собирается.

— Квартира отличная, — говорю я ей. — Очень милая. Идеально чистая. Мой сосед, эм… — Я ищу слово, которое не было бы пугающе горячим или сбивающим с толку своей напряженностью. — Тихий.

— Тихий — это хорошо! Тихий означает, что ты можешь писать. Как продвигается книга?

Я смотрю на свой пустой экран.

— Отлично. Слова так и льются.

— Это чудесно, милая. Мы с отцом так тобой гордимся. Три кулинарные книги! Наша маленькая девочка — публикуемый автор.

В груди поселяется вина. Ненавижу ей лгать, но я также не справлюсь с тревожными звонками, которые последуют, если я признаюсь, что за последние две недели написала примерно три нормальных абзаца.

— Спасибо, мам.

— Теперь насчет воскресного ужина. Ты же придешь? И приведешь своего соседа? Нам бы очень хотелось с ним познакомиться. Гэвин сказал, что он из ФБР, и это очень впечатляет, но я бы хотела сама убедиться, что он не какой-нибудь…

— Мам, я не приведу соседа на семейный ужин. Это было бы странно.

— Почему странно? Мы кормим людей. Это то, что мы делаем. Он недоедает? Гэвин сказал, что, похоже, он питается только протеиновым порошком.

— Он… — Я делаю паузу. — Откуда Гэвин знает, что он ест?

— Он проверил холодильник, пока ты разбирала вещи. Сказал, что он похоже на унылую лабораторию.

Ну конечно.

— Я подумаю, — отвечаю я. Это мой стандартный ответ, когда я не собираюсь что-то делать, но не хочу спорить. — Мне пора возвращаться к работе.

— Хорошо, милая. Я люблю тебя. Звони, если что-нибудь понадобится. Или даже если не понадобится. Просто звони. Мне приятно слышать твой голос.

— Я тоже тебя люблю, мам.

Я вешаю трубку и снова смотрю на ноутбук.

Утешительная еда для души.

Что вообще такое утешительная еда? Наверное, это еда, благодаря которой вы чувствуете себя в безопасности. Как будто о вас кто-то заботится. Как будто вы дома.

Я вспоминаю прошлый вечер, как изменилось лицо Крю, когда он попробовал пасту. Эту крошечную трещину в его броне, словно он забыл, что еда может приносить удовольствие.

Может быть, в этом и заключается задумка: готовить для людей, которые забыли, как получать удовольствие.

Я начинаю печатать.

Мой телефон снова вибрирует. На этот раз это мой агент, Рэйчел.

— Привет, Рэйч.

— Эмми! Быстрая проверка. Как продвигается рукопись?

— Отлично, — лгу я второй раз за пять минут. — Прямо на глазах обретает форму.

— Замечательно. Потому что я только что поговорила с твоим редактором, и она в полном восторге от этой книги. Думает, что это может стать твоим прорывом. Больше тираж, масштабнее маркетинговая кампания, может быть, даже турне.

У меня все обрывается внутри.

— Турне?

— Пока ничего не подтверждено. Но редактор настроена оптимистично, а значит, черновик должен быть безупречным. Но никакого давления.

— Никакого давления, — слабо отзываюсь я.

— У тебя все получится, Эмми. Я в тебя верю. Скоро созвонимся!

Она вешает трубку до того, как моя паника успевает вырваться наружу.

Турне. Больше тираж. Мой прорыв.

Я смотрю на свои жалкие три абзаца, и мне хочется кричать в подушку.

Сэйди:Как там ситуация с горячим соседом?смайлик с широко раскрытыми глазами

Я:Я пытаюсь РАБОТАТЬ.

Сэйди:Значит, насчет горячего — это да. Рассказывай все.

Я:Рассказывать нечего. Он мой сосед. Вот и все.

Сэйди:Угу. И ты совершенно точно не думала о том, чтобы забраться к нему в кровать и добавить немного огонька?

Я кладу телефон экраном вниз на стол. Я люблю свою подругу, но у нее нет фильтров. Или личных границ. Или здравого смысла.

Мне нужно сосредоточиться. Нужно написать эту книгу, уложиться в дедлайн, получить деньги и не остаться бездомной. Таков план. Это единственный план.

Все остальное — горячий сосед, сбивающее с толку ночное вручение договора и то, как он смотрел на меня, словно хотел что-то сказать, но не находил слов, — отвлекающий фактор, который я не могу себе позволить.

Я хрущу костяшками пальцев, делаю вдох и начинаю печатать.

Утешительная еда — это не рецепты. Это чувства. Тот самый первый кусочек, который говорит вашему телу: здесь вы в безопасности. О вас заботятся. Кто-то приготовил это для вас.

Не идеально, но уже что-то.

Я продолжаю писать.

——

Печенье почти идеально.

Золотисто-коричневые края, мягкая серединка, шоколадная крошка еще тает. Я достаю противень из духовки и глубоко вдыхаю, наслаждаясь маслянисто-сладким ароматом. Это уже четвертая партия за сегодня — я тестирую пропорции коричневого и белого сахара — и, кажется, наконец-то добилась нужного результата.

Тестирование рецептов — единственное, что сегодня идет как надо. Количество написанных слов смехотворно, от оптимизма моего агента меня бросает в дрожь, а обнаженная грудь Крю всплывала в моих мыслях в самые неподходящие моменты весь день.

Но печенье? Печенье безупречно.

Я перекладываю его на решетку для остывания, когда слышу, как открывается входная дверь.

Входит Крю, и что-то не так. Я сразу это понимаю. Его плечи напряжены, челюсть сжата, и от него исходит такая энергия, что воздух в комнате тяжелеет.

— Привет, — говорю я. — Ты в порядке?

Он бросает ключи в тарелку у двери, отстегивает кобуру и кладет ее на высокую полку в прихожей.

— В норме.

Он явно не в норме. Даже я могу это прочитать, хотя знаю его всего около сорока восьми часов.

— Плохой день?

— Что-то вроде того. — Крю бросает взгляд в сторону кухни, его ноздри слегка расширяются. — Чем это пахнет?

— Печеньем с шоколадной крошкой. Партия номер четыре. — Я указываю на решетку. — Хочешь одно? Они обладают терапевтическим эффектом.

Он колеблется, и я буквально вижу внутреннюю борьбу, происходящую за этими серыми глазами — вероятно, он высчитывает калорийность и ее влияние на свой драгоценный график протеиновых коктейлей.

— Нет, спасибо, я пас.

— Да брось, — уговариваю я. — Одно печенье тебя не убьет.

Крю проходит на кухню, берет печенье и крутит его в руке, словно проверяя на наличие дефектов. Затем откусывает.

Он закрывает глаза — всего на секунду, но этого достаточно, чтобы я почувствовала себя неоправданно гордой.

— Вкусно? — спрашиваю я.

— Да.

— Высокая похвала от тебя. — Я ухмыляюсь и поворачиваюсь к ноутбуку, открытому на кухонном столе в окружении карточек с рецептами, мерных стаканчиков и рассыпанной муки, которую мне, наверное, стоит убрать. — Я тестирую для книги. Пытаюсь добиться идеальной текстуры.

Он не отвечает. Когда я бросаю на него взгляд, он стоит посреди кухни, с наполовину съеденным печеньем, и пристально смотрит на меня с выражением, которое я не могу разгадать.

— Что? — спрашиваю я.

Крю делает вдох.

— Эмми. Ты прочитала весь договор о совместной аренде, прежде чем подписать его?

Вопрос застает меня врасплох.

— Хм? Да, конечно.

— Все семнадцать страниц?

Я отрываюсь от ноутбука. Он смотрит на меня с такой напряженностью, что у меня внутри все переворачивается, и не сказать, чтобы в хорошем смысле.

— Ну… я прочитала самое важное?

— Ты читала раздел семь?

— Это были… — Я пытаюсь вспомнить. — Часы тишины, да?

— Это четвертый.

У меня вырывается нервный смешок.

— Ладно, ты ведешь себя странно. Что в седьмом разделе?

Он не отвечает. Просто разворачивается и идет по коридору в свою комнату. Я слышу, как открывается ящик, шуршат бумаги, а затем Крю возвращается, держа в руках знакомую стопку документов.

Договор о совместной аренде. Он дал мне копию вчера вечером, которую я точно куда-то положила, а затем тут же забыла о ней.

Он переворачивает страницы ближе к концу и протягивает мне.

— Раздел семь, подраздел «Б».

Я беру бумаги, пробегаясь глазами по заголовку.

«Дополнительные договоренности».

Ладно, звучит… туманно. Я продолжаю читать.

«Пункт о девушке».

Мои глаза расширяются.

«Арендатор соглашается, что в случае, если Арендодателю потребуется сопровождение для профессиональных или личных социальных обязательств, Арендатор обязуется исполнять роль “девушки” на срок, не превышающий двух (2) месяцев или до достижения цели Арендодателя, в зависимости от того, что наступит раньше».

Я читаю это снова. И снова. Слова не меняются.

Прошу прощения. Какого черта?

Обязанности девушки включают:

Посещение рабочих мероприятий по мере необходимости.

Ответы на телефонные звонки начальника Арендодателя с «соответствующим энтузиазмом любящей девушки».

Публикация как минимум двух (2) совместных фотографий в социальных сетях в месяц.

Демонстрация «правдоподобной привязанности» на публике (держаться за руки, стоять близко друг к другу, смеяться над шутками Арендодателя).

Поддержание видимости «серьезных, долгосрочных отношений».

— ПУНКТ О ДЕВУШКЕ?! — Я вскакиваю на ноги прежде, чем осознаю это, сжимая бумаги в руке. — Ты сумасшедший?

— Это взаимовыгодное соглашение…

— ВЗАИМОВЫГОДНОЕ?! — Мой голос подскакивает октавы на три. — Здесь сказано, что я должна притворяться, что встречаюсь с тобой!

— Только на рабочих мероприятиях и некоторых социальных встречах.

— Я не… этого не может быть… — Я размахиваю бумагами, словно они горят. — ЧТО ВООБЩЕ СЕЙЧАС ПРОИСХОДИТ?

— Ты это подписала.

— Потому что я даже предположить не могла, что в середине будет спрятан секретный пункт о фейковых отношениях!

— Он не секретный. — Его голос звучит раздражающе спокойно. — Он на пятнадцатой странице. Четко прописан.

— КТО ВПИСЫВАЕТ ТАКОЕ В ДОГОВОР ОБ АРЕНДЕ?!

Крю лишь пожимает плечами.

— Тот, кому нужна фальшивая девушка.

Я смотрю на него, сбитая с толку и тяжело дыша. А потом до меня доходит.

— Арендная плата. — Я издаю сдавленный смешок. — Ты снизил арендную плату. Я думала, ты сделал это из доброты, а ты… — Я тычу в него пальцем. — Ты меня умасливал. Как говяжью грудинку.

— Я бы не сказал «умасливал»…

— О боже. О боже.

Между нами повисает молчание, прерываемое лишь мяуканьем Мерфи откуда-то из гостиной, которого совершенно не волнует хаос, разворачивающийся на кухне.

— Ты сейчас

— К сожалению, да.

— Мне нужна минута. — Я поднимаю руку, когда Крю открывает рот, чтобы что-то сказать. — Нет. Тшш. Мне нужно это переварить.

Он все равно начинает что-то говорить, и я делаю единственное, что приходит мне в голову: хватаю печенье с решетки и засовываю ему в рот.

Он моргает, глядя на меня с торчащим изо рта печеньем, и выглядит настолько ошарашенным, что я почти смеюсь, несмотря на свою ярость.

— Жуй, — командую я. — Тихо. Пока я решаю, убить тебя или все-таки выслушать.

Он жует. Тихо.

Я делаю вдох. Затем еще один. Мое сердце колотится, а мысли путаются. Поверить не могу, что подписала контракт, согласившись стать фальшивой девушкой незнакомца, даже не прочитав его.

Хотя нет. Очень даже могу. Это именно та импульсивная ошибка с непрочитанным мелким шрифтом, которую я могла бы совершить.

Гэвин не упустит случая поиздеваться, когда узнает.

— Ладно. — Я отодвигаю стул и тяжело опускаюсь на него. — Объясняй. С самого начала. Зачем тебе так отчаянно нужна фальшивая девушка, что ты вписал это в юридически обязывающий документ?

Крю проглатывает остатки печенья и прислоняется к столешнице, скрестив руки на груди. Долгое мгновение мне кажется, что он не ответит.

Затем он вздыхает, и что-то в его позе меняется — становится мягче, совсем чуть-чуть.

— Мой начальник хочет перевести меня на Аляску.

— На Аляску?

— В Анкоридж. Технически это повышение — возглавить оперативную группу, — но я не могу… — Он замолкает, затем начинает снова: — Я потратил два года на то, чтобы выстроить здесь свою жизнь. Найти врачей, которым доверяю. Подобрать правильное лечение. Установить режим, который поддерживает мою работоспособность.

Я этого не ожидала — части про лечение. И уязвимости в его голосе, когда он это произнес.

— Лечение от чего? — спрашиваю я и тут же спохватываюсь. — Прости, ты не обязан отвечать. Это личное.

— Все в порядке. У меня, э-э, тревожное расстройство. И обсессивно-компульсивное расстройство. — Крю произносит это ровным тоном, словно зачитывает медицинскую карту. — У меня навязчивые мысли — повторяющиеся сценарии наихудшего развития событий. Мой мозг постоянно убеждает меня, что все вот-вот рухнет, и единственный способ этого избежать — контролировать все вокруг.

Я вспоминаю семнадцатистраничный контракт, расставленные по алфавиту специи и то, как он вымыл мою кофейную кружку через двенадцать минут после того, как я ее поставила. Вся его энергия, которую я считал проявлением альфа-самца, на самом деле — это… тревожность и обсессивно-компульсивное расстройство?

— Звучит изматывающе, — тихо говорю я.

— Так и есть. — Теперь он не смотрит на меня, его взгляд устремлен куда-то поверх моего плеча. — Терапия помогает. Таблетки тоже. Но мне потребовалось много времени, чтобы найти то, что работает, и если я перееду на Аляску, мне придется начинать все с нуля. Новые врачи. Новый режим. Часовые пояса, которые собьют мой циркадный ритм. Все новое.

Не задумываясь, я придвигаю к нему тарелку с печеньем. Крю бросает на нее взгляд, затем на меня, и что-то мелькает на его лице — может быть, удивление. Или благодарность.

Он берет еще одно печенье.

— В любом случае, мой друг Фостер предположил, что связей с местным сообществом может быть достаточно, чтобы начальник от меня отстал, — продолжает он. — Серьезные отношения. Корни. То, что усложнит обоснование моего перевода.

— И ты решил… что? Обманом заставить свою соседку по квартире стать твоей фальшивой девушкой?

— В тот момент это казалось логичным.

— Логичным. — Я недоверчиво фыркаю. — Это безумие.

— Ты уже говорила.

— Почему ты не мог просто… не знаю, завести настоящую девушку? На тебя не то чтобы неприятно смотреть. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить, и я чувствую, как вспыхивают щеки. — Я имею в виду… ну, ты понимаешь. Ты высокий. У тебя есть работа. Женщинам такое нравится.

Он ненадолго замолкает.

— Я не завожу отношения.

— Вообще никогда?

— Вообще. — Его глаза на мгновение встречаются с моими.

— Даже в колледже? В старшей школе?

— Нет.

Я не свожу с него глаз.

— У тебя никогда не было девушки.

— Нет.

— Но ты… — Я неопределенно взмахиваю рукой, чувствуя, как горит лицо. — Ну, ты понимаешь. Ты же не девственник.

Уголок его губ дергается, почти складываясь в улыбку.

— У меня был секс, Эмми. Я не монах.

— Точно. Ладно. Буду знать. — Теперь я определенно краснею. — Значит, у тебя был секс, но никогда не было отношений. Почему?

Крю молчит так долго, что я уже не надеюсь услышать ответ. Когда он наконец говорит, его голос звучит более хрипло, чем раньше.

— Я вырос в приемных семьях. Одиннадцать домов, прежде чем я достиг совершеннолетия. Потом пошел в армию, которая дала мне дисциплину, но не особо развила эмоциональный интеллект. — Он отламывает кусочек печенья. — Мне трудно доверять. Я не умею… открываться и подпускать к себе людей. А женщины обычно хотят… большего.

— Значит, у тебя плохо с чувствами? — предполагаю я.

— У меня плохо с тем, чтобы быть человеком, — поправляет Крю, и в этом звучит такая горькая ирония, что у меня сжимается сердце.

Я вспоминаю то, что он сказал ранее. Навязчивые мысли. Наихудшие сценарии. Мозг, который постоянно твердит ему, что все вот-вот рухнет.

Я вспоминаю, как он смотрел на Мерфи прошлым вечером — с чувством предательства от того, что его собственному коту я понравилась больше. Как он стоял в дверях моей комнаты, наблюдая, как я навожу уют, и у него дергался глаз, но он меня не останавливал. Как он вымыл мою кружку, ничего не сказав, тихо справляясь со своим дискомфортом, чтобы мне не пришлось меняться.

Крю Дженсен — это ходячая катастрофа, обернутая в проблемы с контролем, которые, в свою очередь, обернуты в чертовски великолепное тело.

И, судя по всему, теперь я его фальшивая девушка.

Я придвигаю к себе договор и перечитываю седьмой раздел еще раз, на этот раз внимательнее.

Посещение рабочих мероприятий. Ладно, это я могу.

Ответы на звонки с «соответствующим энтузиазмом». Расплывчато, но выполнимо.

Присутствие в соцсетях. Я все равно почти ничего не публикую, так что две фотографии в месяц — не проблема.

Срок действия — два месяца, или пока перевод не отменят.

— Итак, давай проясним, — медленно говорю я. — Тебе нужно, чтобы я пару месяцев притворялась твоей девушкой, появилась на нескольких рабочих мероприятиях, выложила парочку милых фото, и на этом все?

— В общих чертах, да.

— А взамен я получаю…

Крю пожимает плечами.

— Не знаю. А чего ты хочешь?

Я ничего этого не хочу. Вот чего я хочу.

Это безумие. Абсолютное безумие. Мне следует порвать этот контракт,

Но.

Мне нужна эта квартира. Мне нужна стабильность. Арендная плата вписывается в бюджет. И, честно говоря, что-то внутри меня сжимается от грусти за него — большого, мускулистого парня, который, вероятно, за всю свою жизнь так и не познал любви.

А еще то, как он поделился со мной своей историей — приемные семьи, тревожность, терапия — заставляет меня поверить, что Крю редко перед кем-то открывается. И все же он доверился мне. К тому же, он действительно снизил арендную плату по сравнению с тем, что изначально хотел за комнату.

— Хорошо, — слышу я собственный голос.

Его брови ползут вверх от удивления.

— Хорошо?

— Я сделаю это, но при одном условии.

— И каком же?

Я хватаю ручку из беспорядка на столе и открываю чистую страницу в блокноте.

— У меня есть свои собственные правила.

Глава шестая

ПЕРЕГОВОРЫ

Крю

Эмми придвигает к себе блокнот, держа ручку наготове, словно оружие.

— Если мы в это ввязываемся, я хочу добавить «Обязанности парня». Справедливость есть справедливость.

— Обязанности парня, — повторяю я чуждые мне слова.

— У тебя есть целый список того, что я должна делать в качестве твоей фальшивой девушки. Я тоже должна что-то с этого получить. — Она задумчиво постукивает ручкой по губам. Затем выводит на странице блокнота: «Приложение».

— Первое: банки.

— Банки. — Мои брови взлетают вверх.

— Открывать их. Все. Не обсуждается. — Она записывает это витиеватым фиолетовым почерком. — Они всегда закрыты слишком туго, а в моем будущем очень много соуса для пасты. Ты дежурный по банкам.

Я открываю рот, чтобы указать, что она могла бы просто купить открывалку для банок, но что-то подсказывает мне, что дело не в этом. Я и представить не мог, что она станет вести переговоры, но открывать для нее банки — не так уж и трудно.

— Ладно.

— Второе: высокие полки. Ты высокий. Я — нет. Ты достаешь вещи, когда они мне нужны.

Я слегка киваю, обдумывая это.

— Звучит разумно.

— Третье: моя машина иногда издает звуки. Странные звуки. — Эмми неопределенно взмахивает рукой. — Когда это случается, ты смотришь, что там, и говоришь мне, не грозит ли мне смерть.

— Я не механик.

— Тебе не нужно ее чинить. Просто посмотри на нее с серьезным видом и скажи, это действительно проблема или можно еще пару месяцев не обращать внимания.

Я хочу возразить, но, честно говоря, я все равно наверняка буду это делать.

— Хорошо.

— Четвертое: проверка замков. — Ее голос немного меняется, в нем проскальзывает что-то более мягкое. — Иногда по ночам мне бывает тревожно, и мне нужно, чтобы кто-то проверил, все ли заперто. Даже если уже заперто. Даже если это в третий раз.

Я понимаю это лучше, чем она думает.

— Договорились.

— Если у меня неудачное свидание и я напишу тебе SOS, ты позвонишь и скажешь, что у тебя что-то случилось, и я уйду.

Я обдумываю это, и по какой-то причине мысль об Эмми на свидании вызывает у меня дискомфорт.

— Что именно случилось?

— Не знаю, прояви креативность. Квартира горит. Кот заболел. Моей, эм, бабушке нужна срочная операция. — Она делает паузу. — Вообще-то, бабушку лучше не используй. Моя мама как-нибудь узнает, и тогда мне придется объяснять, почему бабуля на самом деле не в больнице.

— Принято.

— Шестое: дегустация. Ты должен пробовать все, что я готовлю. Даже катастрофы. И акцент именно на катастрофах. Иногда все идет не так, и мне нужно, чтобы кто-то все равно это попробовал и сказал, почему у блюда такой грустный вкус.

— Грустный вкус

— Ты поймешь, когда попробуешь. — Она продолжает писать. — Седьмое: честная обратная связь. Даже если это больно. Я не хочу, чтобы ты просто говорил, что все вкусно, из вежливости. Мне нужна реальная критика.

— С этим проблем не будет.

Эмми смотрит на меня и прищуривается.

— Вау. Это было оскорбление?

— Это признание того, что я не из тех, кто приукрашивает действительность.

— О. — Она возвращается к своему списку и затихает, обдумывая. — Восьмое: уроки самообороны.

Вот это застает меня врасплох.

— Самооборона?

Она отмахивается рукой.

— Я давно хотела научиться. Мы с Сэйди обсуждали курсы, но руки так и не дошли. А теперь я живу с оперативником ФБР. — Она пожимает плечами. — Было бы глупо этим не воспользоваться.

Мысль о том, чтобы обучать Эмми самообороне, уводит мой разум туда, куда ему ходить не следует. Близкое расстояние. Физический контакт. Мои руки на ее теле, показывающие, как вырваться из захвата, как перенести вес, как…

— Конечно, — говорю я, обрывая этот ход мыслей. — Я могу это устроить.

— Отлично. — Она улыбается, ярко и тепло, и в моей груди происходит что-то дискомфортное. — Девятое, и это очень важно.

Она что-то пишет, а затем разворачивает блокнот ко мне.

ОБЯЗАТЕЛЬНЫЕ СЕАНСЫ ОБЪЯТИЙ.

Я смотрю на слова и перечитываю их снова. Они не меняются.

— Абсолютно исключено.

— Это не обсуждается.

— Это безумие. — Я отодвигаюсь от стола. — Я не обнимаюсь.

— Теперь обнимаешься. — Эмми скрещивает руки на груди, совершенно невозмутимая моей реакцией. — Если мне придется держать тебя за руку на публике и притворяться влюбленной в тебя, ты можешь прижиматься ко мне раз в неделю.

— Я не… — Я замолкаю, подбирая слова. — Я не из тех, кто любит… тискаться.

Не думаю, что когда-либо раньше вообще произносил слово «тискаться». Ни разу за тридцать лет жизни на этой планете.

— Тогда мы не договорились.

Я жду, пока тишина вокруг нас нарастает.

Эмми не отступает. Я вижу это по упрямой линии ее подбородка, по твердости взгляда. Эмми Маршалл, метр шестьдесят хаоса и теста для печенья, проводит черту из-за объятий.

— Зачем? — наконец спрашиваю я. — Почему для тебя это так важно?

Она откидывается на спинку стула, раздумывая.

— Ты хоть знаешь, как сложно заставить парней просто пообниматься?

— Эм, нет.

— Невозможно. — Она выразительно жестикулирует. — В мире сейчас наблюдается острая нехватка объятий — настоящая эпидемия. Мои подруги постоянно на это жалуются. Все они встречаются с парнями, которые хотят секса, но не могут просто подержать их в объятиях на диване хотя бы десять минут. И ты не можешь попросить о лишних объятиях, чтобы не показаться нуждающейся, прилипчивой или типа того.

Я пытаюсь осмыслить это.

— То есть… женщины хотят обниматься, но не могут об этом попросить?

— Именно. Это целая проблема.

— Звучит контрпродуктивно.

— Добро пожаловать в мир гетеросексуальных знакомств. — Она вскидывает руки. — Но с этим соглашением все равно все ненастоящее. Никаких чувств,

Я все еще мысленно на несколько шагов позади.

— Но почему ты вообще этого хочешь? В чем привлекательность?

Эмми смотрит на меня так, будто я спросил, почему людям нравится дышать.

— Ты серьезно?

— Я пытаюсь понять.

— Это… — Она замолкаю, подбирая слова. — Ладно, тебе когда-нибудь было по-настоящему холодно? Так, что пробирает до костей, а потом ты забираешься под теплое одеяло и все просто… успокаивается?

— Думаю, да.

— Это то же самое, только лучше. Человеческие прикосновения успокаивают. Этому есть научное объяснение: выброс окситоцина, снижение уровня кортизола и все такое. — Она склоняет голову набок. — Воспринимай это как… человеческий «Ксанакс».

Человеческий «Ксанакс»?

Я вспоминаю свой ограниченный опыт объятий: волосы лезут в лицо, не знаешь, куда деть руки, неизбежная неловкая эрекция, когда тело начинает бесконтрольно реагировать. И удушающее ощущение, что на тебя давят чьи-то ожидания.

— Я не понимаю, — признаюсь я, качая головой.

— Крю. — Эмми встает и подходит ко мне, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. — Когда тебя в последний раз кто-то обнимал? В смысле, по-настоящему обнимал?

Я молчу, мозг подвисает, не находя ответа.

— Ладно, когда к тебе в последний раз вообще кто-то прикасался? Не рукопожатие, не случайность, а настоящий, намеренный контакт.

— Я иногда спаррингую с Фостером. Тренировки…

— Нет. — Она качает головой. — Не это. Я имею в виду прикосновения просто так, чтобы сделать… приятно. Нежно. Без скрытых мотивов, без боевой подготовки, без… — Она неопределенно машет рукой. — Просто человеческий контакт. Потому что им этого хотелось. Потому что это было приятно.

В памяти всплывает образ женщины, с которой я познакомился около восьми месяцев назад. Блондинка. Аманда? Андреа? Она сделала мне минет в моей гостиной после ничем не примечательного первого свидания, а через пятнадцать минут я вызвал ей такси. Это считается?

Вероятно, Эмми имеет в виду не это.

— У тебя странное выражение лица. — Она прищуривается, глядя на меня. — О чем ты только что подумал?

— Ни о чем.

— О боже. — Она морщит нос. — Фу. Мерзость. Я имела в виду без сексуального подтекста, Крю. Например, объятие. Настоящее. Когда кто-то перебирает твои волосы. Держит тебя за руку просто так.

Я открываю рот. Закрываю.

Тишина затягивается между нами.

— Не помню, — наконец признаюсь я.

В выражении ее лица что-то появляется. Не жалость — жалости я бы не вынес, — а что-то более мягкое, более печальное.

— Это… — Эмми качает головой. — Это неправильно. Людям нужны прикосновения. Нельзя просто годами обходиться без тактильного контакта и ожидать, что твой мозг будет функционировать нормально.

— Мой мозг нормально функционирует.

Ее губы сжимаются в тонкую линию.

— Ты составил семнадцатистраничный договор о совместной аренде с цветными вкладками.

— Вкладки распределены по темам, а не по цветам.

— Это не имеет значения. — Она подходит ближе, и я борюсь с желанием отступить. — Ты страдаешь от тактильного голода. Это реальная проблема. Но ничего страшного; мы можем это исправить. — Эмми говорит это с абсолютной уверенностью и бодрыми нотками в голосе. — Я отлично обнимаюсь. Спроси кого угодно.

— Я не собираюсь никого расспрашивать о твоих способностях обниматься.

— Ты многое теряешь. — Она стучит по блокноту. — Ну так что? Мы договорились или нет?

Я потею — в буквальном смысле покрываюсь по́том — от одной мысли о том, чтобы сидеть на диване и позволять кому-то быть близко ко мне. Добровольно. Намеренно. И не кому-то…а Эмми… с ее мягкими изгибами и добрыми глазами. Я обезвреживал бомбы с куда более твердыми руками.

Это абсурд. Но мне нужно, чтобы этот уговор работал, а она не уступает ни на шаг.

— Десять минут, — слышу я собственный голос. — Раз в неделю. На диване. В одежде.

— В одежде? — Она смеется, опешив. — Разумеется, в одежде. Я не говорила про объятия голыми. Что за договоренность, по-твоему, мы тут обсуждаем?

Мое лицо вспыхивает.

— Я просто уточнял…

— Крю Дженсен, ты думал, я требую сеансов объятий нагишом? — Ее губы вздрагивают в улыбке.

— Я был педантичен.

— Ты ведешь себя нелепо. — Но теперь Эмми усмехается, и от этого мне кажется, что я тону чуточку меньше. — Тридцать минут.

— Десять.

— Двадцать.

Я удерживаю ее взгляд. Она не отводит глаз. Затем склоняет голову, ожидая моего ответа, и я на мгновение отвлекаюсь на изгиб ее губ. На румянец на щеках. И замечаю, не в первый раз за сегодняшний вечер, что Эмми Маршалл опасно красива. Той самой красотой, которая заставляет мужчин соглашаться на такие вещи, как обязательные объятия.

Судя по всему.

— Ладно, — сдаюсь я. — Двадцать минут. Раз в неделю. В одежде. На диване. И мы никогда не говорим об этом за пределами этой квартиры.

— По рукам. — Она протягивает руку через стол.

Я пожимаю ее. Ее ладонь теплая и маленькая, с мозолями в тех местах, где она сжимает кухонные инструменты. Я замечаю ее розовый лак для ногтей и то, как быстро бьется пульс на запястье.

— Итак. — Она прочищает горло. — Когда нам предстоит демонстрировать фальшивые отношения?

— Будет рабочее мероприятие. Благотворительный гала-вечер.

— Хорошо. Когда?

— Через неделю.

Ее глаза округляются.

— ОДНА НЕДЕЛЯ?!

— Это выполнимо.

— Крю, я даже не знаю твоего второго имени! Или твоего дня рождения! И вообще абсолютно ничего о тебе, кроме того, что ты из ФБР, у тебя есть кот и ты ненавидишь обниматься!

— Я не ненавижу обниматься. Я просто этого не понимаю.

— Не в этом суть! — Теперь она на ногах, меряя шагами крошечную кухню. — Как мы должны убедить твоего начальника, что у нас серьезные отношения, если мы знакомы всего три дня?

— Мы потренируемся.

— Потренируемся в чем?

— В том, чтобы чувствовать себя комфортно друг с другом. В том, чтобы узнать друг друга получше. — Я тоже встаю, потому что мне кажется неправильным сидеть, пока Эмми так нервничает. — Я могу составить, э-э, досье.

— Досье.

— Базовую информацию. Факты друг о друге. Правдоподобную хронологию того, как мы познакомились и как начали встречаться.

Она перестает метаться по кухне и смотрит на меня.

— Ты хочешь составить учебное пособие для наших фальшивых отношений.

— Это проблема?

Долгое мгновение она не отвечает. Затем, медленно, на ее лице расплывается улыбка. Не та яркая, легкая улыбка, к которой я начинаю привыкать, а что-то более теплое. Почти нежное.

— Ты такой странный, — говорит она.

— Я предпочитаю «методичный».

— Еще бы. — Эмми берет блокнот и вырывает страницу с обязанностями парня. — Ладно. У нас есть неделя, чтобы превратить это во что-то правдоподобное. Какой план?

Я смотрю на нее, стоящую передо мной в засыпанном мукой кардигане и с растрепанным пучком

Но впервые это не кажется катастрофой. Это кажется началом чего-то. Может быть, новой главы.

— Завтра, — говорю я. — Начнем завтра. Я составлю досье сегодня вечером.

— Конечно. — Она складывает листок и прячет его в задний карман. — Постарайся включить раздел с забавными фактами. Если кто-нибудь спросит, я хочу знать твой любимый фильм.

— Я не особо смотрю фильмы.

— Крю. — Эмми кладет руку мне на предплечье, и я вздрагиваю — ничего не могу с собой поделать, реакция жестко вшита в мое тело еще до того, как мозг успевает сообразить. Но она не отстраняется. Ее пальцы остаются на месте, теплые и уверенные, и это прикосновение прожигает мой рукав насквозь. — Это самая грустная вещь из всех, что ты когда-либо говорил. А ведь ты рассказывал мне про приемные семьи.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому продолжаю молчать.

Она легонько сжимает мою руку и уходит в свою комнату, оставив меня на кухне с недоеденным печеньем и ощущением тепла от ее прикосновения.

Я опускаю взгляд на договор, все еще разложенный на столе. Раздел семь. Пункт о девушке.

То, что начиналось как продуманное решение бюрократической проблемы, превратилось во что-то совершенно иное — во что-то, что я не могу классифицировать, что-то, что не вписывается в рамки, вокруг которых я выстроил свою жизнь.

Эмми Маршалл — это хаос.

И я только что согласился обнимать ее раз в неделю.

Я провожу рукой по лицу, хватаю еще одно печенье и направляюсь в свою комнату, чтобы составить досье о наших фальшивых отношениях.

Это либо самое умное решение, которое я когда-либо принимал, либо самая большая ошибка в моей жизни.

Вероятно, и то и другое.

Глава седьмая

КИТАЙСКАЯ ЕДА

Эмми

Спустя два часа после того, как мы скрепили сделку рукопожатием, я умираю с голоду.

Действие печенья закончилось, уровень сахара в крови стремительно падает, и мне срочно нужна нормальная еда, иначе я превращусь в крайне неприятного человека.

Я выхожу в гостиную с телефоном в руке и нахожу Крю на диване с открытым ноутбуком. Он переоделся в серые спортивные штаны и белую футболку, и я совершенно не замечаю, как ткань обтягивает его широкие плечи.

Ладно, замечаю. Я же не слепая.

— Я буду заказывать китайскую еду, — объявляю я. — Хочешь что-нибудь?

Он не поднимает глаз.

— Нет, спасибо. Я как раз собирался приготовить куриные грудки.

— Куриные грудки из холодильника?

— Ну да.

— Те грустные, блеклые, серые грудки, которые лежат там уже три дня?

Вот теперь он поднимает взгляд.

— Они не серые.

— Они точно были серыми. И грустными.

Его глаза сужаются.

— Были?

— Я их выбросила.

Последовавшая за этим тишина приносит глубокое удовлетворение.

— Ты выбросила мою курицу.

— Я сделала тебе одолжение. На них же больно было смотреть. Казалось, они потеряли всякий смысл жизни. — Я пролистываю меню в телефоне. — Я беру курицу с грибами, ло-мейн и крабовые рангуны. Закажу побольше, поделимся.

— У меня план питания…

Я отмахиваюсь от него.

— Твой план питания заставлял тебя есть курицу-зомби, поэтому он лишен всех привилегий. — Я подтверждаю заказ прежде, чем Крю успевает возразить. — Еда будет через тридцать минут. Не за что.

Он долго смотрит на меня, и я не могу до конца разобрать выражение его лица. Это что-то среднее между раздражением и… чем-то еще. Чем-то похожим на попытку подавить улыбку.

И он проигрывает эту битву. Совсем чуть-чуть. Уголок его губ дергается вверх на какую-то долю секунды, прежде чем он снова придает лицу бесстрастное выражение.

— Ты очень любишь командовать, — говорит он.

— Я предпочитаю термин «агрессивная забота».

——

Приносят еду, и я раскладываю все на кофейном столике, как на праздничном столе. Крю смотрит на контейнеры с той же настороженностью, с какой смотрел бы на подозрительный пакет.

— Это что? — Он указывает на крабовый рангун.

— Сливочный сыр и крабовое мясо в хрустящем мешочке из теста. Настоящее объедение. Попробуй.

Он берет его, поворачивает, разглядывает, словно проверяя на наличие дефектов. Наконец он откусывает кусочек. Его брови слегка приподнимаются. Но я это замечаю.

— Вкусно?

— Сносно.

Я протягиваю ему палочки.

— Умеешь ими пользоваться?

— Я служил в армии, Эмми. И ел во множестве разных стран.

Точно. Порой я забываю, что он не просто педантичный агент ФБР с разделенным по темам — простите, строго структурированным — договором совместной аренды. Он действительно многое прошел. Побывал в разных местах. И, вероятнее всего, пережил то, о чем обычно не распространяется.

Несколько минут мы едим в уютном молчании, и я наблюдаю, как Крю пробует ло-мейн, затем курицу с грибами. Каждый раз на его лице мелькает легкое удивление, будто он забыл, что у еды может быть иной вкус, кроме сывороточного протеина и практичности.

— Так. — Я откладываю палочки. — Нам нужно пройти этап «узнаем друг друга получше». Для наших фиктивных отношений.

— Верно. — Крю достает телефон. — Я составил список ключевой информации, которой нам следует обменяться.

Кто бы сомневался.

— День рождения? — зачитывает он.

— Двенадцатое октября.

— Мой — третьего февраля. Любимый цвет?

— Розовый. А у тебя?

— У меня нет любимого цвета.

Я смотрю на него.

— У всех есть любимый цвет.

— Не вижу смысла выстраивать цвета по рейтингу.

— Смысл в том, чтобы иметь индивидуальность, Крю.

Его полуулыбка снова мелькает на губах.

— Синий, пожалуй. Если бы пришлось выбирать.

— Синий. Ладно. Уже кое-что. — Я стаскиваю кусочек курицы из его тарелки. — Но это скучно. Давай сделаем игру интереснее.

— Как?

— Более пикантные вопросы. То, что реально раскрывает человека. — Я задумываюсь на секунду. — Самое ужасное свидание в твоей жизни.

Он замирает с палочками у самого рта.

— Я не особо хожу на свидания.

— Хотя бы на одном свидании в жизни ты был. У каждого есть своя история ужасов.

Крю ненадолго замолкает, и я уже думаю, что он уклонится от ответа. Но он вздыхает.

— Была одна девушка. По работе. Несколько лет назад. — Он кладет палочки. — Она пригласила меня на ужин. Я согласился, потому что не знал, как отказаться и не создать неловкость.

— Классическая ошибка. Продолжай.

— Мы пошли в ресторан. Итальянский. Она заказала вино, я — воду. Она спросила про мои увлечения, и я ответил, что у меня их нет.

Я сочувственно морщусь.

— Крю-ю…

— Она спросила, чем я занимаюсь ради удовольствия. Я сказал, что люблю наводить порядок.

— О нет.

— Она спросила, шучу ли я. Я ответил, что нет. Затем

Я зажимаю рот рукой, чтобы не расхохотаться.

— Она ушла? Просто… бросила тебя там?

— Еще и счет на меня повесила.

— Это кошмар. — Теперь я откровенно смеюсь, не в силах сдержаться. — Извини, но это объективно смешно.

— Тогда мне было не до смеха.

— Да, охотно верю. — Я с трудом беру себя в руки. — Ладно, к слову, наведение порядка — вполне нормальное хобби. Просто нужно правильно его преподносить. Назови это, например, дизайном интерьера. Или оптимизацией пространства.

— Оптимизацией пространства.

— Подыграй мне. — Я беру крабовый рангун. — Твоя очередь. Спроси меня о чем-нибудь интересном.

Он задумывается.

— Почему ты одна?

Я едва не давлюсь сливочным сыром.

— Ого. Сразу ударил по больному.

— Ты сама просила что-то интересное.

— Да. — Я делаю глоток воды, выигрывая время. — Не знаю. Я хожу на свидания. Просто это никогда ни во что… не перерастает. Сначала я парням нравлюсь: я веселая, со мной легко общаться, я приношу выпечку. Но потом они узнают меня получше и понимают, что меня… гм, слишком много.

— В каком смысле много?

— Я слишком много болтаю. Я неряшлива. Слишком эмоциональна и плохо это скрываю. — Я пожимаю плечами, стараясь говорить непринужденно. — Мне кажется, парням нужна веселая девчонка с изюминкой ровно до тех пор, пока им не приходится сталкиваться с ней каждый день. А потом это становится слишком утомительным.

Крю ненадолго замолкает, разглядывая меня своими серыми глазами, которые видят слишком многое.

— Похоже, это их проблемы, — произносит он наконец. — А не твои.

В груди расцветает приятное тепло.

— Это… странно мило. Для тебя.

— Я просто констатирую факт. — Он берет еще один крабовый рангун. — Тебя не много. Ты просто… это ты.

Я не знаю, что отвечать на такое, поэтому перевожу тему.

— Список желаний. Назови одну вещь.

— У меня нет списка желаний.

— Так, ты сейчас просто вредничаешь. У каждого есть то, что он хочет сделать до конца жизни.

Крю снова затихает, и я начинаю улавливать этот шаблон. Его молчание — не попытка уйти от ответа, а размышление. Он действительно думает над вопросом, что уже больше, чем делает большинство людей.

— Я бы хотел что-нибудь построить. Домик в лесу, возможно. Своими руками. От начала и до конца. — Он замолкает на секунду, крутя палочки в пальцах. — Я никогда не создавал ничего долговечного.

То, как он произносит это слово —долговечного, — цепляет меня сильнее, чем я ожидала. Словно дело вовсе не в домике.

— Это отличная цель, — говорю я. — Очень по-мужски. В духе брутального лесоруба.

— А у тебя? — спрашивает он. — Какой список желаний.

— О, у меня он огромный! Научиться серфингу. Поехать в Италию и устроить гастрономический тур по Тоскане. Открыть собственную кулинарную школу. — Я загибаю пальцы. — Влюбиться в того, кто посчитает мой хаос достоинством, а не изъяном.

Последнее вырывается прежде, чем я успеваю себя остановить. Это слишком честно. Слишком искренне.

Крю ничего не говорит, но что-то меняется в выражении его лица. На секунду появляется тот редкий мягкий взгляд, который я видела только у него, когда он смотрел на Мерфи, но тут же исчезает.

Я откашливаюсь.

— Печенье с предсказаниями! Мы еще не открывали печенье.

Я бросаю ему одно, и он ловко его ловит. Мы разламываем их одновременно, и я вытягиваю узкую полоску бумаги.

— Что у тебя? — спрашиваю я.

Он читает, и на его лице появляется странное выражение.

—«Скоро расцветут новые отношения. Вы будете благословлены».

Я заливаюсь смехом.

— Ладно, у Вселенной сегодня отличное чувство юмора.

— А у тебя что?

Я опускаю взгляд на свое предсказание.

—«Тебя ждут приключения — скажи “да” неожиданному».

Какое-то время мы сидим в окружении контейнеров из-под еды на вынос и смятых салфеток, держа в руках наши дурацкие предсказания, как будто они что-то значат.

— Что ж, — говорю я. — По крайней мере, печенья полностью за наш план.

——

Мы вместе убираем со стола, и это выглядит странно по-домашнему. Крю моет, я вытираю. Он убирает остатки еды в холодильник этикетками наружу — кто бы сомневался, — пока я протираю столешницу.

— Могу я спросить тебя кое о чем? — говорю я, складывая кухонное полотенце.

— Ты весь вечер только и делаешь, что спрашиваешь.

— Еще один вопрос. Каково тебе было в армии?

Он замирает, держа руки в мыльной воде.

— Строгий порядок. Четкие ожидания. Эта часть мне нравилась.

— А менее приятная часть?

— Были… инциденты. Вещи, о которых я не люблю говорить. — Крю споласкивает последнюю тарелку и ставит ее на сушилку. — Но все было не так уж плохо. Парни, с которыми я служил… мы сблизились. Пожалуй, это было ближе всего к тому, чтобы назвать кого-то друзьями.

— Расскажи тогда что-нибудь хорошее. Веселую историю.

Он вытирает руки и опирается на кухонную стойку. На мгновение мне кажется, что он откажется. Но потом…

— Был один парень. Джосайя, мы звали его Кудряш. Тот еще возмутитель спокойствия. Однажды он убедил весь наш взвод, что на следующее утро приезжает генеральная инспекция.

— А на самом деле?

— Нет. Ему просто хотелось посмотреть, как быстро все в панике начнут драить казарму в два часа ночи. — Губы Крю дергаются. — Двадцать взрослых парней драили унитазы в трусах только потому, что Кудряш не мог упустить шанс подшутить.

Я ухмыляюсь.

— Пожалуйста, скажи, что ему отомстили.

— Кто-то добавил острый соус в его зубную пасту. Он чистил зубы секунд тридцать, прежде чем до него дошло.

— Гениально.

— Он два дня не чувствовал вкуса еды. — Полуулыбка возвращается, и на этот раз задерживается подольше. — Он сказал, оно того стоило.

Я снова смеюсь и понимаю, что таким расслабленным я не видел Крю с тех пор, как переехала сюда. Его напряженная поза смягчилась. Челюсть больше не сводит от постоянного напряжения. Он выглядит почти… нормально. Как человек, у которого когда-то были друзья, который устраивал розыгрыши и жил обычной человеческой жизнью.

— Тебе стоит чаще улыбаться, — говорю я ему. — Тебе идет.

Полуулыбка тут же испаряется, уступая место привычному бесстрастному выражению. Но его уши слегка розовеют, и это я засчитываю как победу.

— Уже поздно, — произносит он. — Пора спать.

— Точно. Впереди тяжелая неделя. Изучить досье. Довести до совершенства фиктивные отношения. — Я направляюсь в коридор, затем останавливаюсь. — Эй, Крю?

Он смотрит на меня.

— Было весело. Этот ужин. Я не ожидала.

Он задерживает на мне взгляд дольше, чем следует.

— Да. Я тоже.

Я сбегаю к себе в комнату, пока не наговорила глупостей, затем закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной.

Ладно.

Значит, возможно, Крю Дженсен — это не просто

Возможно, он из тех, кто втайне любит крабовые рангуны, помнит армейских сослуживцев и едва заметно улыбается, когда рассказывает о розыгрышах. Он из тех, кто говорит фразы вроде «тебя не много, ты просто… это ты», даже не сознавая, как много это значит.

Возможно, идея с фиктивными отношениями окажется не такой уж мучительной, как я думала.

Я переодеваюсь в пижаму, забираюсь под бабушкино лоскутное одеяло и убеждаю себя, что те ощущения у меня в животе просто из-за ло-мейна.

Это точно из-за ло-мейна.

Глава восьмая

СЧАСТЛИВЫЕ ЧАСЫ

Крю

Я не хожу на «счастливые часы» в бары. Никогда этого не делал. Шум, толпа и вынужденное общение после восьми часов пребывания среди людей — это не про меня. Но Фостер всю неделю твердил мне, что надо «вести себя как нормальный человек», а Джош чуть ли не умолял, так что вот он я: сижу в кабинке бара «О'Мэлли», потягиваю содовую, пока они расправляются с кувшином пива.

— Итак. — Фостер пододвигает ко мне телефон по столу экраном вверх. — Хочешь объясниться?

Это «Инстаграм». Аккаунт Эмми. Прямо по центру наша совместная фотография на диване: она прижалась к моему боку и улыбается в камеру, а Мерфи растянулся у нас на коленях, словно мы одна маленькая счастливая семья.

Она выложила ее вчера вечером с подписью:«Киновечер с моим любимым ворчуном. Он делает вид, что ненавидит ромкомы, но я заметила, что он улыбается во время сцены в аэропорту».

Я не знал, что она сделала этот снимок. И я не улыбался на сцене в аэропорту; я поморщился, потому что не мог поверить, что кто-то так быстро прошел контроль безопасности.

— Это для соглашения, — говорю я. — Присутствие в соцсетях. Часть сделки.

— Угу, — ухмыляется Фостер. — Для человека, который притворяется, ты выглядишь очень довольным.

— Я просто терпел.

— Да вы практически обнимались.

— Это были объятия по контракту.

Джош переводит взгляд с меня на него и обратно, словно наблюдает за теннисным матчем.

— Постойте, что? Соглашение? Объятия по контракту? — Его голос взлетает на октаву выше. — У Крю Дженсена есть ДЕВУШКА?

За соседним столиком на нас оглядываются. Отлично.

— Все сложно, — отвечаю я.

— Все смешно, — поправляет Фостер. — Он вставил пункт о фиктивных отношениях в договор совместной аренды, а она подписала его не читая.

У Джоша отвисает челюсть.

— Что ты сделал?

— На тот момент это казалось разумным.

— О-о, это будет потрясающе. — Джош расплывается в улыбке, явно в восторге от услышанного. — Я думал, ты вроде как монах. Все думают, что ты монах.

— Я не монах.

— Ты отшил Рамирес из криминалистической лаборатории. А она горячая штучка.

Телефон вибрирует. Это Эмми.

Эмми:Привет, ты все еще в баре? Сэйди меня продинамила, и мне скучно. Могу я приехать?

Я смотрю на сообщение. Наверное, это плохая идея. Знакомить ее с Фостером и Джошем в неформальной обстановке, где есть алкоголь и неизбежны расспросы…

— Это она? — Фостер вытягивает шею, пытаясь разглядеть мой экран. — Зови ее. Я хочу посмотреть на девушку, у которой хватило смелости согласиться с тобой встречаться.

— Это не…

— Пиши ей. — Он пихает меня ногой под столом. — Давай. Тебе все равно надо тренироваться выглядеть убедительно, так? Считай это тестовым прогоном.

Он прав. И меня это раздражает.

Эмми:Буду через 20 минут,— отвечает она до того, как я успеваю все взвесить. —Займите мне местечко!

Через двадцать три минуты дверь распахивается, и появляется она.

На Эмми джинсы, облегающие ее бедра, и зеленый свитер, от которого ее ореховые глаза кажутся скорее золотистыми. Волосы распущены и спадают на плечи мягкими волнами, а на губах играет та самая улыбка, от которой все ее лицо озаряется светом, словно она искренне рада видеть каждого в этом заведении.

Она замечает наш столик, машет рукой и пробирается сквозь толпу.

Я вижу, как взгляд Фостера скользит по ней. Вниз, затем вверх. Задерживается на секунды дольше, чем следует, на изгибе ее ягодиц в этих джинсах.

В груди вспыхивает что-то обжигающее и мерзкое. Хочется перегнуться через стол и сломать ему нос. Что за безумие. Это все неправда. Она не моя девушка. Фостер может смотреть на кого угодно. Это не имеет значения.

— Привет! — Эмми забирается в кабинку рядом со мной и садится настолько близко, что ее бедро прижимается к моему. От нее пахнет ванилью и чем-то цитрусовым, и мне приходится сознательно удерживать себя, чтобы не податься к ней навстречу. — Извините, что опоздала. Не могла найти парковку.

— Эмми, это Фостер. — Я жестом указываю на противоположную сторону стола. — Мой напарник. И Джош. Новичок.

— Та самая девушка. — Фостер протягивает руку, ухмыляясь. — Я абсолютно ничего о тебе не слышал, что вполне в духе этого парня.

— Это похоже на правду. — Она пожимает его руку, а затем руку Джоша. — Я Эмми. И мне нужно, чтобы вы рассказали мне все постыдные факты, которые знаете об этом парне.

— Сколькими часами ты располагаешь? — спрашивает Фостер со сдавленным смешком.

— В моем распоряжении вся ночь.

— Не подстрекай его, — говорю я.

— Он готовит еду на неделю вперед по воскресеньям, — делится Фостер. — Одинаковые пять блюд. Каждую неделю.

— Я видела эти контейнеры, — ухмыляется Эмми. — С аккуратными наклейками и всем прочим.

— Практичность — это не изъян характера, — бурчу я.

Фостер фыркает. Затем резко и нарочно толкает меня локтем в бок.

Я поворачиваюсь и сердито смотрю на него.

— Что?

Он кивает подбородком в сторону Эмми, а затем на бар. Его брови совершают сложное движение, которое, по его задумке, должно передавать целое предложение.

До меня доходит не сразу.

А.

Напитки. Парни приносят своим девушкам напитки. Точно.

— Эмми. — Я откашливаюсь. — Хочешь чего-нибудь выпить?

— О, да, конечно. — Она поворачивается ко мне, поджав под себя одну ногу. — Значит так: «Маргариту». Но не со льдом фраппе, а с кубиками. Соль по ободку бокала, но только на половину, потому что целиком — это чересчур. И если у них есть мескаль, пусть сделают с ним вместо текилы. О, и попроси «Куантро», а не «Трипл сек». — Она делает паузу. — Хотя постой. У них есть «Тахин»? Для ободка? Было бы круче. Но если нет, тогда просто соль. На половину бокала.

Я разглядываю ее, пока мозг переваривает информацию, и жду, будет ли продолжение.

— На этом все, — сияя, говорит она.

— Мескаль. Лед. Ободок наполовину. Куантро. Возможно, тахин.

— Именно! — Она расплывается в улыбке, будто я только что решил сложное уравнение.

Ответ Эмми едва слышен, но я все равно его улавливаю: — Знаю. И это даже мило.

Я не понимаю, что делать с этой информацией, поэтому просто откладываю ее в памяти и заказываю напиток.

Все нормально. Все в полном порядке.

Бармен одаривает меня выразительным взглядом, когда я передаю заказ, но не спорит. Пока я жду, оглядываюсь на столик. Эмми подалась вперед и что-то вдохновенно рассказывает, активно жестикулируя, а Фостер и Джош смотрят на нее с одинаковыми ухмылками.

Она вписывается. Вот что меня поражает. Она просто… подходит. Словно знает их не пару минут, а много лет. Я же не вписываюсь никуда. Никогда не вписывался. Но стоит Эмми войти в помещение, как она тут же становится его частью.

Я приношу ей коктейль. Она делает глоток и зажмуривается от удовольствия.

— О-о, как вкусно. Ты отлично справился.

— Я просто повторил твои слова.

— И запомнил все до последнего слова. Это впечатляет.

— У меня хорошая память.

— На сложные заказы выпивки?

— На все.

Она на секунду задерживает на мне взгляд, и в ее глазах что-то мелькает. Но тут Фостер громко откашливается, и момент рушится.

— Итак, — говорит он, откидываясь назад. — Благотворительный вечер на этих выходных. Вы готовы?

Эмми выпрямляется.

— О, точно! Я как раз хотела спросить. Какой там дресс-код? Вечерние платья или просто деловой элегантный стиль? Потому что это совершенно разные вещи, и мне нужно понимать, на какое количество пайеток рассчитывать.

— Дресс-код — вечерний официальный, — говорю я. — Формальный

Ее глаза расширяются.

— Мне нужно новое вечернее платье. У тебя есть смокинг?

— Да.

— Какого цвета твой смокинг? Полагаю, черный? Нам нужно подобрать чтобы наряды сочетались? Это не слишком банально? Мне кажется, это банально, но, наверное, так и должно быть у пары?

— Он черный.

— Значит, я могу надеть что угодно?

— В пределах разумного. — Я приподнимаю одну бровь.

— Что значит «в пределах разумного»?

Фостер фыркает.

— Это значит, он не хочет, чтобы ты заявилась в неоновом утягивающем платье.

— Я и не собиралась надевать неон. — Эмми делает паузу. — Наверное.

— Надевай что хочешь, — говорю я, и говорю искренне. Она могла бы прийти хоть в бумажном пакете и все равно оставаться самой интересной девушкой в зале. Хотя, разумеется, ей я этого не скажу.

— Кто там будет? — спрашивает она. — На кого мне нужно произвести впечатление?

— Мой начальник, Дэниелс. Тот самый, который хочет отправить меня на Аляску. — Я делаю глоток содовой. — Его жена тоже будет там. Маргарет. Она… наблюдательна.

— Насколько наблюдательна?

— Она сразу заметит, если мы не будем выглядеть настоящей парой.

Эмми медленно кивает, обдумывая услышанное.

— То есть нам нужно быть… какими? Нежными? Раскованными друг с другом?

— Вроде того.

— Нам стоит потренироваться, — произносит она как бы между прочим, словно предлагает повторить реплики перед пьесой. — До субботы. Привыкнуть, ну сам понимаешь, к прикосновениям.

Фостер давится пивом.

— Не в этом смысле! — уточняет Эмми, заливаясь румянцем. — Я имела в виду держаться за руки. Стоять вплотную. Обычные вещи для пар.

— Понятно, — отвечаю я. — Вещи для пар.

— Мы ведь до этого вообще не контактировали физически, — тараторит она с привычной для нее скоростью, когда нервничает. — А теперь должны изображать любовь перед твоим начальством? На людях? Когда все смотрят и оценивают?

— Мы справимся.

— А если мы будем выглядеть неловко? Что, если они поймут, что это притворство?

— Не поймут.

— Откуда ты знаешь?

На самом деле я не знаю. Я понятия не имею, получится ли у нас. Но она смотрит на меня своими большими ореховыми глазами, тревожно нахмурив лоб, и я слышу собственный голос: — Потому что мы будем тренироваться. Каждый день до самой субботы. К тому моменту, когда мы войдем в зал, прикасаться к тебе станет для меня так же естественно, как дышать.

Слова повисают в воздухе.

Черт. Зачем я это сказал?

Брови Фостера взлетели куда-то к линии роста волос. Джош смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

Щеки Эмми вспыхивают.

— Оу. Ладно. Это, гм… Да. Хороший план.

— Это практичный план, — поправляю я, хотя мой голос звучит более хрипло, чем планировалось.

— Точно. Практичный. — Она делает долгий глоток «Маргариты». — Ужасно практичный.

Фостер снова пихает меня ногой под столом. Когда я перевожу на него взгляд, он беззвучно одними губами произносит:«Ты влип».

И он не ошибается.

Но глядя, как Эмми смеется над какой-то шуткой Джоша, ощущая тепло ее плеча, прижатого к моему, я начинаю думать, что влипнуть — не самое худшее, что может случиться.

Глава девятая

ДЕВИЧНИК

Эмми

— Ладно, начни с самого начала, — Сэйди пододвигает ко мне контейнер с лапшой и поджимает под себя ноги, устраиваясь на диване. — И ничего не упускай. Я хочу знать каждую деталь этой безумной авантюры, в которую ты ввязалась.

Сегодня мы ужинаем у нее — едим пад-тай, — и я, по сути, выкладываю все карты на стол о текущем положении дел в моей жизни.

— Это не так уж и безумно.

— Ты подписала семнадцатистраничный договор, даже не прочитав его, и случайно согласилась стать фальшивой девушкой какого-то парня.

— Когда ты так об этом говоришь…

— По-другому и не скажешь, детка. — Она берет кусочек курицы палочками. — Выкладывай.

И я выкладываю.

Я рассказываю ей о выражении лица Крю, когда он говорил об Аляске, своей терапии и о том, почему не может уехать из Далласа. Делюсь историями о нашем ужине с китайской едой и знакомстве с его друзьями в баре. Затем делаю большой глоток из своего бокала с вином и рассказываю о наших переговорах — о тех обязанностях парня, которые я добавила, включая пункт об обязательных объятиях, от которого Крю выглядел так, будто у него сейчас случится инсульт.

Сэйди усмехается.

— Ты потребовала объятий? В юридическом документе?

— Все честно. Если мне придется держать его за руку на публике, он может пообниматься со мной раз в неделю. — Я накручиваю лапшу на палочки. — Я подумала, раз уж я с кем-то встречаюсь понарошку, то могу извлечь из этого какую-то пользу. В мире настоящий дефицит объятий, Сэйди. И я решаю эту проблему — по одному ворчливому агенту ФБР за раз.

Она фыркает.

— И как он отреагировал?

Я морщу нос.

— Так, будто я предложила вместе ограбить банк. Крю попытался отказаться, а я сказала, что сделка отменяется.

— Сильный ход. — Сэйди качает головой.

— Он хотел десять минут.

— Это самые странные отношения, о которых я когда-либо слышала.

— Это не отношения. Это сделка.

— Конечно, детка. — Сэйди хватает свой телефон и поднимает его. — Я видела фото в «Инстаграме». И у меня есть вопросы. Потому что он выглядел сексуальным, но в то же время каким-то пугающим? Как серийный убийца, который качается.

— Он не серийный убийца.

— Я сказала, который качается. — Подруга пожимает плечами. — Он выглядит так, будто может либо защитить меня от вторжения в дом, либо сам стать этим вторжением.

— Это… на удивление точное описание.

— Ну и какой он? Вблизи. Он, конечно, красавчик. Но чего не видно на фото? Расскажи мне подробности. Вайб. Энергетика.

— Энергетика?

— Ты понимаешь, о чем я. Он напряженный? Задумчивый? От него вкусно пахнет? Это важные вопросы.

Я вспоминаю, как сегодня утром на кухне Крю потянулся через меня, чтобы достать кружку с верхней полки. Его грудь прижалась к моей спине, его рука коснулась моей, я почувствовала его запах — чистое белье и что-то теплое и мужское, вроде кедра или сандалового дерева. Я застыла с силиконовой лопаткой в руке, совершенно беспомощная, он сказал «извини» своим низким голосом, и я забыла, как говорить.

Я чувствую, как теплеют щеки.

— Он, эм… высокий.

— Высокий.

— Очень высокий. Около ста девяноста сантиметров. С такими, эм, широкими плечами. Темными волосами, которые он коротко стрижет. И серыми глазами, которые, кажется, видят тебя насквозь.

— Угу.

— А еще у него шрам на брови, о котором он не хочет говорить. Его челюсть очень… — Я неопределенно жестикулирую. — Очерченная. А предплечья — это вообще что-то нереальное. Когда он закатывает рукава, у него под кожей проступают вены, которые… отвлекают. Я и не знала, что у меня фетиш на предплечья, но, видимо, теперь это так. И я никогда не думала, что вены… — Я прочищаю горло.

Сэйди ухмыляется.

— Значит, он горяч.

— Он… — Я вздыхаю. — Да. Он горяч. Такой рычащий, ворчливый, из тех, кто, наверное, не улыбался с две тысячи девятнадцатого.

— Самый лучший типаж. — Сэйди отставляет лапшу. — Он носит с собой наручники?

— Что?

— Он же из ФБР, верно? Тактическое подразделение? Он носит с собой наручники? У него есть пистолет? Он когда-нибудь валил кого-нибудь на землю?

— Я не… зачем ты об этом спрашиваешь? — Я фыркаю.

— Потому что я живу твоей жизнью через тебя, и мне нужны подробности. — Она поигрывает бровями. — Он когда-нибудь прижимал кого-то к стене? А тебя он прижимал к стене?

— Сэйди.

— Что? Вполне логичный вопрос. Ты живешь с парнем. Всякое бывает.

— Ничего такого не бывает. Все это не по настоящему. Абсолютно все — фальшивка.

— М-гм. — Подруга не выглядит убежденной. — Итак… от одного до десяти, насколько там рельефное тело?

Я вспоминаю Крю, стоящего в дверях в ту первую ночь, с договором в руке, с голым торсом, в серых спортивных штанах и с растерянным выражением лица. Эту легкую россыпь темных волос на его груди. То, как у меня в мозгу произошло короткое замыкание. То, как я пристально разглядывала его кубики пресса, словно в них скрывались ответы на величайшие тайны мироздания.

— Одиннадцать, — признаюсь я. — Может, двенадцать.

Сэйди издает звук, что-то среднее между визгом и кудахтаньем.

— Я так и знала. Знала, что там что-то есть.

— Там ничего нет. Он мой сосед. У нас договоренность.

— Договоренность, которая включает обязательные объятия.

— По расписанию. И чисто клинически. И уж точно без всякой романтики.

— Ты еженедельно обнимаешься с горячим агентом ФБР и говоришь мне, что в этом нет романтической составляющей?

— Именно.

— Эмми. — Она моргает, глядя на меня.

— Что?

— Ты отвратительная лгунья.

Я запихиваю в рот еще порцию лапши, чтобы избежать ответа.

Проблема в том, что Сэйди права. Границы уже начинают стираться, а мы ведь даже не начали наши тренировки с прикосновениями. В баре Крю сказал, что нам нужно привыкнуть друг к другу до гала-вечера — к субботе прикасаться ко мне должно стать для него обычным делом.

То, как он это произнес — низким, серьезным тоном, — заставило мой живот скрутиться в сложный узел.

— Ладно, сменим тему. — Я отставляю контейнер в сторону. — Мне нужно платье.

— Для гала-вечера?

— Да. Дресс-код — вечерний официальный. Платье в пол. А на моем банковском счету примерно ноль долларов, так что я надеялась, вдруг у тебя найдется что-то, что я могла бы одолжить?

Глаза Сэйди загораются. Это ее способ выражать любовь — наряжать кого-то в своем гардеробе, который по размеру примерно как небольшая квартира-студия.

— О, мы обязательно это устроим. — Она уже вскакивает на ноги и тащит меня к своей спальне. — У меня есть варианты. Так много вариантов.

В ее гардеробной царит хаос в лучшем смысле этого слова. Блестки, шелк и бархат развешаны на вешалках, в углу свалена в кучу обувь, а на полке не помещается шкатулка с украшениями. Это полная противоположность минималистичной эстетике Крю, и я сразу чувствую себя как дома.

— Платье в пол, говоришь? — Она уже роется в вешалках. — Какой цвет? Любой? Вам нужно как-то сочетаться?

— Его смокинг черный. Так что… подойдет что угодно?

— Идеально. Значит, я могу нарядить тебя вот в это. — Сэйди вытаскивает темно-изумрудное платье с разрезом сбоку и на тонких бретельках. — Примерь.

Я раздеваюсь и тут же жалею, что съела пад-тай: каждая аппетитная разбухшая лапшинка в моем желудке кажется предательством. Мое отражение не радует: спортивный бюстгальтер цвета пластыря, серые мальчишеские шорты и столько углеводов, что их хватило бы на марафон, который я никогда не пробегу.

— Готова? — спрашивает Сэйди, держа платье.

Мы с моим животиком переглядываемся. Мы не готовы.

— Втяни живот, — командует Сэйди, дергая молнию.

— Втягиваю. — Я задерживаю дыхание так, словно от этого зависит моя жизнь. — Почему ты не остановила меня на втором контейнере?

— Ты заедала стресс. Я же не монстр.

Молния застегивается, хоть и с трудом, и я поворачиваюсь к зеркалу.

О нет.

Ткань просто великолепна — шелковистая, изумрудная, подчеркивающая каждый изгиб моего тела, — но ситуация с нижним бельем катастрофическая. Мой бежевый спортивный лифчик торчит из-под тонких бретелек, а шортики создают такую линию от трусов, которую можно разглядеть из космоса.

— Итак, платью — однозначное «да», — говорит Сэйди. — Бабушкиным панталонам — жесткое «нет».

— Это не бабушкины панталоны. Они удобные.

— Они просвечивают через разрез. Тебе нужны стринги. И один из этих бюстгальтеров-наклеек.

— Ненавижу их. Они вечно отваливаются.

Сэйди лишь пожимает плечами и ухмыляется мне через зеркало.

— Справишься.

Я поворачиваюсь, рассматривая себя с разных ракурсов. Зеленый цвет подчеркивает мои глаза, а разрез приоткрывает

— Твой сосед сойдет с ума, — замечает Сэйди.

— Это не является целью.

— А может, должно бы.

— Сэйди.

— Я просто к слову. — Она поправляет одну из бретелек. — Ты горячая штучка. Он горячий. Вы уже встречаетесь понарошку. Неужели было бы так плохо, если бы все это стало… по-настоящему? — для убедительности она подмигивает.

Я смотрю на свое отражение, вспоминая редкую полуулыбку Крю, то, как он запомнил мой невероятно сложный заказ на выпивку, и тот мягкий взгляд, который появляется у него, когда он говорит о Мерфи, словно не может поверить, что кто-то любит его в ответ.

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Он такой закрытый. Я даже не уверена, способен ли он на настоящие отношения. Он сказал, что у него их никогда не было. Вообще никогда.

— Никогда?

— Никогда. Никаких девушек. Только случайные связи. Он сказал, что не умеет подпускать к себе людей.

Сэйди на мгновение замолкает.

— Но тебя он подпустил.

— Что ты имеешь в виду?

— Он рассказал тебе о терапии. О своей тревожности. О жизни в приемных семьях. — Она встречается со мной взглядом через зеркало. — Это уже что-то, Эм. Он доверил тебе личное.

Я не думала об этом в таком ключе.

— Крю также обманом втянул меня в договор о фиктивных отношениях, — указываю я.

— Верно. Это было сомнительно, — она пожимает плечами, — но в то же время вроде как гениально? В каком-то отчаянном, эмоционально зажатом смысле.

— Ты теперь его защищаешь?

— Я просто хочу сказать, что он явно не силен в чувствах. Но он старается. Может, это что-то да значит. — Она делает шаг назад, еще раз окидывая взглядом платье. — Ладно, это идеальный вариант. Ты наденешь именно его. Возражения не принимаются.

Я снова смотрю на себя. Девушка в зеркале выглядит уверенной и собранной — как та, что может войти в зал, полный федеральных агентов, и притвориться безумно влюбленной в мужчину, которого едва знает.

Думаю, нужно притворяться, пока не получится.

— Могу я спросить тебя кое о чем? — произношу я, поворачиваясь лицом к Сэйди.

— Всегда.

— Как понять, когда что-то становится настоящим? Ну, если ты притворяешься, что испытываешь к кому-то чувства, как понять, когда ты перестаешь притворяться?

Подруга задумывается над этим, прислонившись к дверному косяку гардеробной.

— Думаю… если тебе приходится задавать этот вопрос, вероятно, это уже стало настоящим. Хотя бы чуть-чуть.

Это совсем не тот ответ, на который я надеялась.

— Отлично, — бормочу я. — Ты очень помогла.

— Я стараюсь. — Она широко улыбается. — А теперь снимай это, пока не помяла, и расскажи мне подробнее о тренировках с прикосновениями. Он просто будет держать тебя за руку? Обнимать за плечи? С чем конкретно мы имеем дело?

— Я не знаю. Крю сказал, что мы начнем завтра. Будем постепенно привыкать, чтобы к субботе чувствовать себя комфортно.

— Постепенно привыкать. — Она поигрывает бровями. — Звучит многообещающе.

— Звучит пугающе.

— Иногда это одно и то же. — Сэйди помогает мне расстегнуть платье. — Он тебе нравится, да?

Я выпутываюсь из ткани и тянусь за джинсами, избегая ее взгляда.

— Я не знаю, что чувствую. Прошла всего неделя.

Я думаю о Крю, когда он позволил себе насладиться крабовым рангуном. О Крю, который забыл предложить мне выпить, пока Фостер не пихнул его локтем. О Крю, стоящем в дверях в ночью и протягивающем договор, словно мирное предложение, о том, как его уши порозовели, когда я откровенно разглядывала его грудь.

Он неловкий, напряженный, и у него больше стен, чем у средневековой крепости.

Но в то же время он добр, хотя сам этого не замечает. Честен, и это застает меня врасплох. А когда он смотрит на меня — по-настоящему смотрит, — мне кажется, что он видит во мне что-то такое, чего не видят другие.

— Да, — произношу я наконец. — Возможно, он мне немного нравится.

Улыбка Сэйди становится раздражающе самодовольной.

— Я так и знала.

— Я ухожу.

— Платье забери.

— Я забираю платье и ухожу.

Сэйди идет за мной к двери, помогая нести наряд в портпледе.

— Держи меня в курсе, ладно? Я хочу знать, как пройдут объятия, тренировки с прикосновениями и вообще все.

— Ты живешь моей жизнью через меня.

— Это же очевидно. Моя личная жизнь скучна. А твоя — это готовая романтическая комедия.

Я закидываю портплед на плечо.

— Если это романтическая комедия, то я определенно та самая нелепая главная героиня, которая сводит зрителей с ума своей бестолковостью.

Сэйди усмехается.

— Это самый лучший типаж.

Я отправляюсь домой с одолженным платьем и огромным количеством мыслей, задаваясь вопросом, во что именно я ввязалась — и, возможно, только возможно, я вообще не хочу из этого выпутываться.

Глава десятая

ЭМОЦИИ В ШЕСТОМ РЯДУ

Крю

Я не знаю, как оказался в продуктовом магазине вместе с Эмми Маршалл воскресным утром.

Вообще-то, это неправда. Я прекрасно знаю как. Ей нужны были ингредиенты для рецепта, который она прорабатывала. Мне нужен был протеин и яйца. Она сказала: «С таким же успехом мы можем поехать вместе», словно это была самая логичная вещь на свете, и я не смог придумать причину для отказа.

И вот я толкаю тележку по овощному отделу, пока она щупает авокадо с таким видом, будто выбирает нечто бесценное.

— Вот этот идеальный. — Эмми победоносно поднимает его. — Видишь, как он слегка поддается? Не слишком мягкий, не слишком твердый.

— Это авокадо.

— Это то самое авокадо. Есть разница. — Она кладет его в тележку с такой осторожностью, словно водружает корону на подушку. — Нельзя просто схватить первый попавшийся плод, Крю. Иначе в итоге получишь коричневую кашу или камень, который не созреет и за шесть дней.

— Я в жизни не покупал авокадо.

Она замирает и не сводит с меня глаз.

— Прости, что?

— Я не ем авокадо.

— Ты живешь в Техасе.

— И что?

— А то, что… — Она качает головой. — Мы это исправим. На этой неделе я приготовлю тебе гуакамоле. Настоящий гуакамоле. А не ту дрянь из пластиковой банки.

— Гуакамоле продается в банках?

— К сожалению. — Она передергивает плечами и направляется к помидорам.

Я иду следом с тележкой, наблюдая за ее действиями. Эмми щупает все подряд, нюхает кинзу, рассматривает лаймы на свету и ведет полноценный диалог с самой собой о том, нужен ли ей один халапеньо или два.

— Два, — решает она. — На случай, если один окажется пустышкой.

— Как перец может быть пустышкой?

Не знаю, почему я нахожу это забавным, но это так.

Пожилая женщина тянется мимо нас за сеткой с лимонами, и Эмми сдвигается, чтобы уступить ей место.

— О, это отличный выбор, — говорит Эмми, кивая на сетку в руках женщины. — Я брала такие на прошлой неделе. Очень сочные.

Женщина моргает, а затем улыбается: — Спасибо, дорогая. Вы шеф-повар?

— Автор кулинарных книг. Но у меня еда подгорает чаще, чем хотелось бы признать.

Женщина смеется. Они болтают еще с минуту — о лимонных батончиках, о внучке женщины, которая учится печь, о погоде. К тому моменту, как мы двигаемся дальше, Эмми уже знает, что женщину зовут Дороти, ее внучку — Лили, и она живет в жилом комплексе недалеко от Сидар-Спрингс.

— Ты часто так делаешь, — произношу я.

— Что именно?

— Разговариваешь с незнакомцами.

— Они не незнакомцы. Они просто люди, с которыми я еще не была знакома. — Она берет пучок зеленого лука и придирчиво его осматривает. — Тебе стоит как-нибудь попробовать.

— Я бы предпочел обойтись без этого.

— Удивительно, — улыбаясь произносит Эмми.

Мы продвигаемся по магазину. Она не торопится, и, по какой-то странной причине, я даже не пытаюсь ее подгонять.

Это совсем не похоже на то, как делаю покупки я. У меня есть список. Есть маршрут. Я захожу и выхожу максимум за пятнадцать минут. Яйца, курица, протеин, брокколи — готово.

Эмми же относится к этому как к целому приключению. Она бродит по отделу иностранных продуктов, «просто чтобы посмотреть, что появилось нового». Она останавливается у прилавка с сырами и размышляет над тремя разными видами феты с напряженностью переговорщика по освобождению заложников. Она машет парню-раскладчику так, словно они старые друзья.

— Эй! Тот острый соус уже завезли?

— На следующей неделе, — откликается он. — Я отложу тебе бутылочку.

— Ты лучший!

Она поворачивается ко мне, сияя.

— Ты знаешь всех, кто здесь работает? — спрашиваю я.

— Только самых важных.

Мы оказываемся в ряду с сухими завтраками, где мне абсолютно нечего делать. Но она ищет что-то конкретное — какую-то гранолу с «хорошими кусочками, а не этой пыльной трухой», — а я толкаю тележку.

— Ты вообще завтракаешь? — спрашивает она, скользя взглядом по полкам.

— Протеиновый коктейль. И яйца.

— Это не завтрак. Это топливо.

— Завтрак и есть топливо.

Она кривится.

— Завтрак — самый важный прием пищи за день. Он должен приносить удовольствие. Блинчики. Вафли. По-настоящему хороший омлет. — Эмми находит свою гранолу и бросает ее в тележку. — В эти выходные я приготовлю тебе блинчики.

— Тебе не обязательно…

— С шоколадной крошкой. Это не обсуждается.

Я не спорю. Я уже усвоил, что спорить с ней о еде бессмысленно.

На кассе она заводит беседу с кассиром — уставшей на вид женщиной лет пятидесяти, на бейдже которой написано «Синди». За две минуты Эмми узнает, что Синди на ногах с шести утра, у ее дочери недавно родился ребенок, и она считает дни до своего отпуска в Галвестоне.

— Вы заслужили этот пляж, — произносит Эмми абсолютно искренне. — Вытянете ноги. Будете пить что-нибудь с зонтиком в бокале.

Синди смеется — искренним смехом, который вырывается у нее от неожиданности.

— Вы мне нравитесь.

— Вы мне тоже, — широко улыбается ей Эмми.

Я загружаю пакеты в тележку, пока Эмми расплачивается за свою часть. Она настояла на раздельных чеках — что-то там об учете расходов на создание кулинарной книги.

Когда мы выходим на парковку, светит теплое солнце, а она все еще продолжает говорить — что-то о том, что ей нужно найти рыбный рынок получше, что лосось здесь нормальный, но не превосходный, и что в Форт-Уэрте есть местечко, ради которого стоит проделать этот путь.

На самом деле, я не вслушиваюсь в слова.

Я прислушиваюсь к ее голосу — в то, как он повышается и понижается, как она жестикулирует, как заправляет волосы за ухо, когда задумывается.

Она ловит мой взгляд.

— Что? — спрашивает Эмми, улыбаясь.

— Ничего. — Я открываю машину. — Просто задумался о рыбном рынке.

— Угу. — Она мне не верит. Но и не давит.

Мы загружаем продукты. Она забирается на пассажирское сиденье, уже доставая телефон, чтобы проверить что-то для своего рецепта.

Я на мгновение замираю за рулем — всего на секунду.

Это опасно. Не фиктивные отношения. Не договор. Именно это.

Воскресные утра. Продуктовые магазины. Наблюдать за тем, как Эмми щупает авокадо, заводит дружбу с кассирами и заполняет тишину теплом, о котором я не просил.

Я почти уверен, что фальшивые девушки не должны вызывать подобных чувств.

Что-то очень похожее на панику начинает подступать к горлу.

Я завожу двигатель и выезжаю с парковки до того, как эта паника успеет вырваться наружу.

Глава одиннадцатая

ПЕРВЫЕ ОБЪЯТИЯ

Крю

Эмми уже час крутится на кухне, колдуя над специями и соусами, названия которых я даже не могу выговорить. Вся квартира пахнет чесноком, лимоном и какими-то травами, скорее всего, розмарином. При обычных обстоятельствах я бы уже вертелся возле плиты, ожидая, пока она ткнет мне в лицо деревянной ложкой и потребует что-нибудь попробовать. Но сегодня вечером я сижу на диване, не сводя глаз с экрана ноутбука, хотя на самом деле ничего не вижу.

— Ужин готов, — зовет она.

Я не шевелюсь.

Она появляется на периферии моего зрения, перекинув кухонное полотенце через плечо. Небольшая морщинка между ее бровей выдает беспокойство.

— Эй. Ты в порядке?

— В полном.

— Ты смотришь в этот экран уже сорок минут. И ни разу ничего не пролистал.

Я закрываю ноутбук.

— Я не голоден. — Я делаю долгий, медленный вдох.

Я не знаю, почему вообще решил, что из этого что-то выйдет. В моем понимании хорошее времяпрепровождение — это таскать железо полтора часа, чтобы заглушить мысли. А теперь здесь Эмми со своими ароматическими свечами, неуемной энергией, постоянной готовкой, болтовней и просьбами пообниматься, и я просто… не могу. Сама мысль об этом вызывает у меня панику.

— Крю. — Она произносит мое имя так, словно приводит веский аргумент в споре. — Ты не сможешь выжить на одних протеиновых коктейлях.

— Я же сказал, что не…

— Нет. — Она забирает мой ноутбук и кладет его на журнальный столик, затем берет меня за руку и тянет на себя. Для своих размеров она удивительно сильная. — На кухню. Живо. Ты будешь есть.

Я мог бы сопротивляться. Я вешу в два раза больше нее и обучен рукопашному бою. Но она смотрит на меня своими ореховыми глазами, упрямо

Она раскладывает курицу по тарелкам — с идеальной золотистой корочкой на подушке из запеченных овощей — и ставит одну передо мной. Затем садится напротив, подперев подбородок рукой, и наблюдает.

— Ешь.

Я беру вилку, отрезаю кусочек курицы и пробую.

Это вкусно. Действительно вкусно. Лимон и сливочное масло смешиваются с чем-то, что буквально тает на языке. Мой желудок напоминает, что я, вообще-то, умираю с голоду.

— Видишь? — Эмми улыбается, но улыбка не касается ее глаз. — А теперь рассказывай, что случилось.

— Ничего не случилось.

— Ты произнес от силы слов десять с тех пор, как вернулся домой и даже не возмутился, когда я оставила свою кружку на столешнице. — Она склоняет голову. — Что-то не так.

Интересно, что она так хорошо меня изучила за такое короткое время… Из нее вышел бы отличный федеральный агент.

Я медленно жую, чтобы потянуть время. Правда камнем лежит у меня на сердце, и я не знаю, как от нее избавиться. Я не силен в этом — в разговорах, в попытках объяснить, что творится у меня в голове.

— Гала-вечер уже через несколько дней, — наконец произношу я.

— Я знаю.

— Я говорил, что мы будем репетировать, эм, всякое каждый день до субботы. — Я откладываю вилку. — А сам этого не делал. Избегал.

— Так. — Она произносит это осторожно, словно не понимая, к чему я веду. — Мы можем начать сегодня. Ничего страшного.

— Вообще-то, мне страшно. — Я отодвигаюсь от стола, мне нужно пройтись. — Я сказал Дэниелсу, что у меня есть девушка. Сказал, что у нас все серьезно. А теперь мне придется войти в зал, полный людей, которые меня знают, которые работают со мной годами, и убедить их, что я в отношениях. — Я провожу рукой по лицу. — И я не знаю, как это сделать.

— Сделать что? Мы просто пойдем вместе на вечер. Будем держаться за руки, улыбаться, поддерживать светскую беседу…

— Нет. Вот это. — Я указываю на нас двоих. — Всю эту чепуху с парнем. Я не знаю, как это делать.

Я вздрагиваю, когда Эмми прикасается ко мне, и от мысли, что придется притворяться с ней, меня охватывает тревога. Наверное, на этом приеме я покроюсь нервной сыпью. Черт.

Она молчит какое-то время, наблюдая, как я меряю шагами кухню.

— Ты паникуешь.

— Я смотрю на вещи реально. — Я останавливаюсь у окна, глядя в пустоту. — Может, мне просто согласиться на повышение и уехать на Аляску. Меня все равно здесь ничего не держит.

Когда я оборачиваюсь, улыбка Эмми исчезает.

— Это неправда.

— Да, но какая разница, если я не справлюсь? — Я качаю головой. — У меня есть три дня, чтобы научиться быть чьим-то парнем, а я даже не могу…

— С чего ты взял, что так плох во всех этих делах? — Она встает и подходит ко мне. — Ты ведь даже не пробовал.

Я издаю резкий смешок.

— В том-то и дело. Если бы ты попросила, я мог бы затащить тебя в постель и заставить стонать мое имя уже через десять минут. Но держать тебя за руку? Притворяться влюбленным? — Я встречаюсь с ней взглядом, и что-то в моей груди надламывается. — Прости. Это не мое.

Эмми не вздрагивает и не отводит взгляд.

— Тогда позволь мне показать тебе, — говорит она.

Я замираю.

— Что?

— Позволь мне показать. — Она делает шаг ближе. — Как вести себя в качестве парня. Мы потренируемся.

— Эмми…

— Я серьезно. У меня были парни. Я могу показать, что именно нужно делать. — Она протягивает руку, и ее пальцы обхватывают мои. Я напрягаюсь, но не отстраняюсь, а она не отпускает мою руку. — Пойдем.

— Куда?

— Мы идем обниматься.

Я смотрю на нее, чувствуя, как внутри нарастает легкая паника.

— Прямо сейчас?

— Я планировала подвести к этому постепенно, но думаю, нам обоим это нужно. — Эмми тянет меня за руку в сторону коридора. — Доверься мне.

Я никому не доверяю. В этом-то и проблема. Но все равно иду за ней, мимо кухни, мимо двери моей спальни, к комнате в конце коридора.

К ее комнате.

Я видел ее только из дверного проема: гирлянды, множество декоративных подушек, лоскутное одеяло, которое выглядит так, словно его любили десятилетиями. Но я никогда не заходил внутрь. Кажется, будто я переступаю черту, после которой нет возврата.

Тем не менее, Эмми затягивает меня внутрь.

— Так. — Она осматривает кровать, затем начинает перекладывать подушки. — Снимай обувь. Ложись.

— Эмми…

— Обувь. Снимай.

Я скидываю обувь и стою как идиот, пока она взбивает подушки, поправляет одеяла и сооружает нечто похожее на гнездо посреди своей кровати. Гнездо. Для нас. Чтобы мы там лежали. Вместе.

Все в порядке. Я в порядке. Я зачищал здания с вооруженными стрелками внутри. Я смогу справиться с кроватью, на которой слишком много декоративных подушек.

— Хорошо. Ложись. На спину.

Я опускаюсь на матрас, напряженный как доска. Подушки мягкие. Одеяло пахнет ею — ванилью и какими-то цветами. Мое сердце колотится так, словно я готовлюсь выбить дверь, а не лежу на кровати в окружении подушек с вышитыми цитатами.

Но выбивать двери меня учили. А лежать на кровати, пока красивая девушка устраивается рядом со мной? Такого не было ни в одном руководстве, которое я когда-либо читал.

Эмми забирается следом.

— Подвинься.

Я двигаюсь. Она прижимается к моему боку, а затем…

— Обними меня.

Я поднимаю руку. Движение выходит дерганым, неумелым. Потому что так оно и есть. Когда я в последний раз кого-то так обнимал? Делал ли я это вообще когда-нибудь?

Она прижимается ко мне, и ее голова ложится на изгиб моего плеча, как будто так и было задумано. Как будто это легко. Как будто люди постоянно так делают.

Может быть, и делают. Может, для всех остальных это нормально.

— Руку сюда.

Она направляет мою ладонь, чтобы та легла ей на бедро. Ее кожа теплая сквозь тонкую ткань легинсов, и мой мозг на секунду замыкает. Просто… полная потеря сигнала, попробуйте позже.

— И расслабь плечи. Ты напряжен.

— Я всегда напряжен.

— Я знаю. Поэтому мы это и делаем. — Эмми ерзает, устраиваясь поудобнее, и ее волосы задевают мой подбородок. Они мягкие и пахнут кокосом. Мне хочется зарыться в них лицом.

Очевидно, я этого не делаю.

Но это желание — что-то новое. Или не совсем новое. Просто обычно его легче игнорировать. Обычно оно не прижимается к моему боку, теплое, настоящее и живое, не обращается со мной так, словно

Я не знаю, что с этим делать.

— Вот, это и есть объятия. Видишь? Не так уж и страшно.

Я не знаю, что делать со второй рукой и куда смотреть. Я остро ощущаю каждое прикосновение: ее голова у меня на груди, ее ладонь на моем животе, ее нога, переплетенная с моей.

— Ты все еще напряжен, — бормочет она.

— Дай мне минуту.

Эмми тихо смеется, и я чувствую, как эта вибрация проходит сквозь меня, сквозь мои ребра, сквозь грудную клетку, прямиком в то, что осталось от моего самообладания.

Я должен что-то сказать. Пошутить. Сменить тему. Разрядить обстановку. Но горло перехватило, глаза жжет, и если я сейчас открою рот, честно говоря, не знаю, что из него вырвется.

— Не торопись, — шепчет она. — У нас вся ночь впереди.

Не вся ночь. Мы договорились на двадцать минут.

— Тебе удобно? — спрашивает она. — В таком положении?

— Да.

— Тебе хорошо?

Я обдумываю этот вопрос. Ее вес, прижатый ко мне, почему-то придает мне уверенности. Как якорь. Как будто мне не хватало чего-то, о чем я даже не подозревал.

— Да, — признаюсь я. — Хорошо.

Эмми издает тихий звук удовольствия, и какое-то время мы лежим в тишине. Гирлянды заливают все вокруг теплым светом. Ее дыхание медленное и ровное на моей груди. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы подстроиться под него, позволяя легким наполняться и опустошаться в одном ритме с ее.

— Расскажи мне что-нибудь, — говорит она в конце концов. — О том, каким ты был в детстве.

Этот вопрос застает меня врасплох.

— Например?

— Что угодно. Какое-нибудь воспоминание. — Она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня. — Я хочу узнать тебя.

Мне никто никогда такого не говорил. «Я хочу узнать тебя». Словно я — нечто, что стоит открыть, а не головоломка, которую нужно решить, или проблема, с которой нужно разобраться.

— Был один приемный дом, — слышу я собственный голос. — Номер шесть. Мне было лет одиннадцать. У них была собака — такое пушистое создание абрикосового цвета по кличке Пиклз.

— Пиклз, — повторяет Эмми, и я слышу улыбку в ее голосе.

— Он был старым. Едва двигался. Но каждую ночь забирался ко мне на кровать и спал в ногах. — Я смотрю в потолок, вспоминая. — Мне нельзя было его пускать. У приемных родителей были правила насчет животных в спальнях. Но Пиклзу было плевать на правила, а я не собирался его сдавать.

— Тебе досталось?

— Один раз. Утром они нашли его там и заявили, что я обманул их доверие. — Моя челюсть сжимается. — Через две недели меня перевели.

Эмми молчит. Ее рука находит мою, пальцы переплетаются.

— Мне так жаль, — произносит она. — Это ужасно.

— Это было давно.

— От этого не менее ужасно. — Она сжимает мою руку. — Ты заслуживал лучшего.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому молчу. Просто держу ее за руку и позволяю ее теплу проникать в меня.

— Твоя очередь, — выдавливаю я через минуту. — Расскажи мне что-нибудь.

— Ладно, эм. — Она задумывается. — Когда мне было восемь, я решила сбежать из дома и присоединиться к цирку.

— К цирку.

— Я была настроена очень серьезно. Собрала сумку: закуски, плюшевого слона и один носок. Не знаю, почему только один, но, видимо, это было крайне важно.

Я чувствую, как дергаются уголки моих губ.

— И далеко ты ушла?

— До конца подъездной дорожки. Потом вышла мама с печеньем и спросила, не подождет ли цирк до конца обеда. — Она смеется. — Я согласилась. А потом вообще забыла об этом, потому что печенье было очень вкусным.

— Тебя подкупили выпечкой.

— Слабость всей моей жизни. — Эмми упирается подбородком мне в грудь, чтобы посмотреть на меня. — Моя мама всегда знала, как со мной справиться, даже когда я устраивала истерики.

— И часто это случалось?

— Мне было восемь. Все было поводом для истерики. — В уголках ее глаз появляются морщинки. — Однажды я час проплакала из-за того, что Гэвин съел последнее фруктовое мороженое. Я написала официальную жалобу и подсунула ее под дверь родителей.

— Официальную жалобу? В восемь лет?

— Я была очень развитым ребенком. — Она ухмыляется. — Там было сказано: «Дорогие мама и папа, Гэвин — самый худший брат на свете. Пожалуйста, верните его обратно. С любовью, Эмми. P.S. Нам нужно больше мороженого».

В груди что-то рокочет. Мне требуется секунда, чтобы понять, что я смеюсь — по-настоящему смеюсь, это не та полуухмылка, которую я обычно из себя выдавливаю, а искренний смех, от которого сотрясаются ребра, а в уголках глаз собираются морщинки.

Эмми не сводит с меня глаз, приоткрыв рот.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего. Просто. — Она качает головой, но улыбается. — Тебе стоит делать это чаще.

— Делать что?

— Смеяться. — Она снова опускает голову мне на грудь, прижимаясь ухом к сердцу. — Тебе это идет.

Мы лежим, и минуты тянутся бесконечно. Она кладет голову мне на плечо и рассказывает о том, как в пятнадцать лет чуть не спалила кухню, пытаясь приготовить крем-брюле, о том, как отец учил ее кататься на велосипеде и не отпускал, даже когда она умоляла его об этом, и о воскресных ужинах в доме Маршаллов — шумных, хаотичных и полных любви.

У меня нет таких историй. Мое детство — это лоскутное одеяло из временных комнат, забытых лиц и уроков о том, как ни к кому не привязываться. Но я все равно ей рассказываю.

О детском доме, где я сам научился читать, потому что никому до этого не было дела, о приемном отце, который разрешал помогать ему чинить машины в гараже — единственном взрослом, который относился ко мне так, словно я на что-то способен, и об армии, которая дала мне дисциплину, цель и совершенно новый набор кошмаров.

Эмми слушает все это, не пытается ничего исправить или обесценить, просто держит меня за руку и дает выговориться.

— Крю? — произносит она в конце концов сонным голосом.

— Да?

— Вот что делают парни. — Она зевает, уткнувшись мне в грудь. — Они приходят. Делятся чем-то. И впускают кого-то в свою жизнь.

Я думаю об этом, обо всех стенах, которые воздвиг, о том, как легко было бы не впускать ее, вернуться к своей рутине, своему контролю и идеально организованной жизни.

— Я не очень-то умею впускать людей, — признаюсь я.

— Сейчас у тебя отлично получается.

Разве?

Я смотрю на нее — на эту девушку, которая ворвалась в мою жизнь с печеньем и хаосом и не испугалась моего семнадцатистраничного договора. Она дремлет у меня на груди, раскинув пальцы на моих ребрах, и я чувствую себя абсолютно расслабленно, так,

Возможно, Эмми права. Возможно, именно так и ощущается момент, когда впускаешь кого-то в свою жизнь. И возможно — только возможно — это не обязательно должно быть пугающе.

— Эмми?

— Мм?

— Спасибо.

Она улыбается, не открывая глаз.

— За что?

За объятия. За истории. За то, что не сбежала, когда увидела, кто я есть на самом деле.

— За то, что показала мне все это, — говорю я.

Она сжимает мою руку.

И впервые на моей памяти мне не хочется быть где-либо еще.

Глава двенадцатая

ГАЛА-ВЕЧЕР

Крю

Я проверяю свое отражение в зеркале в прихожей. Смокинг сидит идеально, волосы аккуратно уложены, а запонки — единственная пара, которая у меня есть, — надежно застегнуты.

Я выгляжу как парень, у которого все под контролем.

Забавно, как обманчива внешность.

— Я почти готова! — кричит Эмми из своей комнаты. — Две минуты!

— Не торопись.

Понятия не имею, почему я это сказал. Я никогда такого не говорю. У меня расписание, и опоздание на две минуты означает, что мы попадем в пробку на 75-м шоссе и приедем в 7:04 вместо 7:00, а это значит…

Ее дверь открывается.

И мой мозг перестает работать.

На ней зеленое платье. Глубокий изумрудно-зеленый цвет делает ее глаза похожими на мед в лучах солнца. Платье облегает ее фигуру так, словно сшито специально для нее, шелк струится по бедрам, а разрез сбоку открывает вид на ноги. Ее распущенные волосы мягкими волнами ниспадают на обнаженные плечи, а в ушах поблескивают серьги, которые переливаются на свету, когда она двигается.

Сегодня вечером Эмми не просто красива.

Она сногсшибательна.

— Ну как? — Она делает небольшой оборот, и я смотрю, как ткань движется вместе с ней, облегая во всех нужных местах. — Подойдет? Сэйди одолжила мне это платье, и я не была уверена, не перебор ли это, но она сказала…

— Подойдет. — Мой голос звучит хрипло. Я прочищаю горло. — Ты выглядишь… хорошо.

— Хорошо? — Она приподнимает бровь. — Я втиснулась в утягивающее белье и приклеила грудь к этому платью намертво ради «хорошо»?

— Ты выглядишь великолепно. — Слово срывается с губ прежде, чем я успеваю себя остановить. — Действительно великолепно.

Ее щеки розовеют, и она опускает взгляд, внезапно засмущавшись.

— Спасибо. Ты, эм… ты тоже отлично выглядишь.

Я разглядываю ее. Я знаю, что пялюсь, и не могу остановиться.

— Ой, подожди. — Эмми поворачивается, перекидывая волосы на одно плечо. — Можешь помочь мне с этим? Застежка никак не поддается.

На ее шее тонкая золотая цепочка, расстегнутый замочек болтается на затылке. Она держит два конца вместе и ждет.

Я подхожу ближе.

Мои пальцы задевают заднюю часть ее шеи, когда я перехватываю застежку, и она вздрагивает. Совсем чуть-чуть. Но ровно настолько, чтобы я заметил.

Замочек крошечный и неудобный. Мои руки не созданы для тонкой работы — они созданы для тактического снаряжения, — но мне удается застегнуть его со второй попытки.

— Готово.

Эмми поворачивается ко мне лицом, и теперь мы близко. Достаточно близко, чтобы я почувствовал аромат ее духов — что-то теплое и ванильное — и разглядел золотые крапинки в ее глазах. Похоже, на ней эта, как ее, тушь. Может, еще и подводка. Эмми всегда хороша собой, но сегодня она выглядит роскошно.

— Спасибо, — тихо произносит она.

— Не за что.

Ни один из нас не двигается.

Ее взгляд падает на мои губы всего на секунду, и в груди вспыхивает жар. Я мог бы поцеловать ее прямо сейчас. Мог бы сократить расстояние между нами и узнать, такая ли она сладкая на вкус, как пахнет.

Но все это не по-настоящему. Все до единого слова. И поцелуй заставит переступить черту, после которой я, не уверен, что смогу вернуться.

— Нам пора идти, — говорю я, отступая на шаг. — Пробки.

— Точно. — Она моргает, словно очнувшись от наваждения. — Пробки. Да.

Я хватаю ключи, и мы направляемся к двери.

Это будет долгая ночь.

——

Гала-вечер проходит в отеле «Гейлорд», украшенном хрустальными люстрами, мраморными полами и людьми в дорогих нарядах, которые делают вид, что им комфортно. Я ненавижу такие мероприятия: шум, светские беседы, постоянный спектакль, где нужно притворяться тем, кем я не являюсь.

Но сегодня со мной Эмми.

Она берет меня за руку, когда мы входим в здание, и это прикосновение действует на меня успокаивающе, чего я совсем не ожидал. Ее пальцы теплые, хватка крепкая, и когда я смотрю на нее, она слегка улыбается.

— Ты справишься, — шепчет она. — Просто следуй за мной.

Я не умею следовать за кем-то, но ради нее готов попытаться.

Бальный зал битком набит агентами и их супругами, а также различными городскими чиновниками и спонсорами, которых я смутно узнаю. В углу играет струнный квартет. Официанты курсируют с бокалами шампанского и крошечными закусками, а это значит, что к концу вечера я, скорее всего, останусь голодным.

— О, крабовые котлетки. — Эмми перехватывает две штуки с проплывающего мимо подноса и протягивает одну мне. — Попробуй.

— Я обычно не…

— Попробуй.

Я пробую. Действительно вкусно.

— Видишь? — Она ухмыляется. — Я расширяю твои горизонты.

Я приподнимаю бровь.

— Ты насильно кормишь меня закусками.

— Это одно и то же.

Мы пробираемся сквозь толпу, и я понимаю, что происходит нечто странное. Когда Эмми рядом, я не ощущаю привычного напряжения. Она заполняет паузы, которых я обычно боюсь, расспрашивая людей о них самих, смеясь над их шутками и делая светскую беседу легкой и непринужденной. Все, что мне нужно делать, — это стоять рядом, время от времени кивать и стараться не выглядеть так, словно я предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь.

Это… легко.

Слишком легко.

— Дженсен! — Чья-то рука хлопает меня по плечу, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть своего босса, Дэниелса, стоящего там со своей женой Маргарет. Он в классическом черном смокинге, а она в чем-то синем и элегантном, оба сияют, глядя на нас, словно мы только что объявили о помолвке.

— Сэр. — Я пожимаю ему руку. — Миссис Дэниелс.

— Пожалуйста, зови меня Маргарет. — Она уже смотрит мимо меня на Эмми с ярким любопытством в глазах. — А вы, должно быть, та самая девушка, о которой мы столько слышали.

Столько слышали? Это сильное преувеличение.

— Это я. — Эмми протягивает руку с той теплой, открытой улыбкой, которая заставляет всех моментально ей доверять. — Эмми Маршалл. Очень приятно наконец-то познакомиться с вами обоими.

— Эмми пишет кулинарные книги, — вставляю я, решив, что парень должен сказать нечто подобное.

Лицо Маргарет озаряется.

— Вы автор кулинарных книг?

И вот так просто они находят общий язык.

Эмми рассказывает о своих книгах: о домашней еде, о готовке для тех, кого любишь, о том, как сделать здоровое питание приятным удовольствием, а не наказанием. Маргарет задает десяток вопросов, искренне заинтересованная. Мой босс слушает с удивленным выражением лица, время от времени встревая, чтобы пожаловаться на попытки жены ограничить потребление красного мяса.

— Эмми готовит такую курицу с лимоном, — слышу я собственный голос. — Это, эм… очень вкусно.

Все оборачиваются и смотрят на меня.

Эмми ухмыляется, встретившись со мной взглядом, а Дэниелс и Маргарет переглядываются — так переглядываются женатые пары, когда общаются без слов.

— Вы двое такие очаровательные, — заявляет Маргарет. — Как давно вы вместе?

— Несколько месяцев, — гладко отвечает Эмми. — На самом деле, сначала мы были соседями по квартире. Он дал объявление, я на него откликнулась, и… — Она пожимает плечами, прижимаясь ко мне. — Вот так все и закрутилось.

— Это лучшее решение, которое я когда-либо принимал, — говорю я, с удивлением осознавая, что это правда.

Рука Эмми крепче сжимает мою.

— Что ж, думаю, это нужно отпраздновать, — объявляет Маргарет. — Вы двое должны прийти на ужин в следующие выходные. Я приготовлю свое знаменитое тушеное мясо, а Эмми даст мне пару кулинарных советов.

— О, мы бы не хотели навязываться…

— Глупости. Я настаиваю.

Эмми бросает на меня взгляд, в ее глазах читается вопрос. Мы этого не планировали. Мы не предполагали, что фальшивые отношения выйдут за рамки сегодняшнего вечера, гала-вечера, и перерастут в настоящие социальные обязательства перед моим боссом и его женой.

Но Эмми уже улыбается, уже кивает и уже говорит: — Знаете, а почему бы вам не прийти к нам? Я приготовлю ужин. Я настаиваю.

Маргарет в восторге.

— Ричард, ты слышал? Домашний ужин от профессионального автора кулинарных книг.

— Слышал. — Дэниелс смотрит на меня с выражением, которое я не могу расшифровать. — Похоже, у нас появились планы.

Разговор продолжается — сравниваются расписания, предлагаются даты, обсуждаются предпочтения в вине, — но я застреваю на двух словах.

«К нам».

Она сказала «к нам» так, словно это самая естественная вещь в мире. Словно мы действительно строим что-то вместе, а не играем в притворство.

Остаток вечера сливается в одно размытое пятно. Еще больше светских бесед, еще больше закусок, еще больше руки Эмми в моей руке. Она уговаривает меня попробовать морские гребешки, завернутые в бекон, и какую-то штуку с тунцом на крекере. Я приношу ей бокал из бара — «Маргариту» по ее сложному рецепту, который я уже выучил наизусть, — и она смотрит на меня так, словно я только что вручил ей бриллианты.

— Ты запомнил, — говорит она.

— Я же говорил. У меня хорошая память.

— На заказы напитков?

— На все, что имеет значение.

Она замолкает, в выражении ее лица что-то меняется. Прежде чем я успеваю понять, что именно это значит, рядом со мной появляется Дэниелс.

— Дженсен. На пару слов?

Я иду за ним в более тихий угол бального зала, оставляя Эмми болтать с Маргарет о разнице между французскими и итальянскими кулинарными техниками.

Босс поворачивается ко мне лицом, засунув руки в карманы.

— Должен признать, я не думал, что ты на такое способен.

— Сэр?

— Девушка. Отношения. — Он медленно качает головой. — Я знаю тебя шесть лет, Дженсен. Ты всегда был закрытым. До крайности профессиональным. Я думал, ты умрешь в одиночестве в той самой квартире с тем самым котом, на которого вечно жалуешься.

— Мерфи технически не мой кот.

— Я к тому, что… — Дэниелс делает паузу, бросая взгляд через весь зал на Эмми, которая смеется над чем-то, сказанным Маргарет. — Она идет тебе на пользу. Я это вижу. Сегодня вечером ты другой. Более легкий.

Я не знаю, что на это ответить.

Я нахожу Эмми в толпе и наблюдаю, как она оживленно жестикулирует, пока Маргарет ловит каждое ее слово. Изумрудное платье искрится на свету. Ее улыбка — яркая, искренняя — озаряет все лицо. Она ни в чем не притворяется. Она просто такая и есть — теплая, открытая и невероятно очаровательная. Эмми вошла в зал, полный незнакомцев, и заставила их полюбить себя меньше чем за час.

Она вошла в мою жизнь и сделала то же самое.

Я направляюсь обратно к ней, когда чья-то рука хлопает меня по плечу.

— Так-так-так.

Это Фостер. Конечно.

Он в костюме, с бокалом в руке, ухмыляется так, словно Рождество наступило раньше времени. Его взгляд скользит мимо меня туда, где Эмми болтает с Маргарет.

— Черт возьми, чувак, — произносит он. — Платье просто… вау.

— Фостер.

— Это просто наблюдение. Объективное. — Он делает глоток из своего бокала, продолжая пялиться. — Знаешь, когда Эмми появилась в баре, я подумал: ладно, она милая. Но это? — Он неопределенно машет в ее сторону. — Это совершенно другой уровень.

Я слежу за его взглядом: изумрудный шелк, изгиб талии, то, как озаряется ее лицо, когда она смеется. Он прав. Сегодня она великолепна. Я понял это, как только она вышла из своей спальни и у меня отключился мозг.

И мне не нужно, чтобы Фостер на это указывал.

— Хватит пялиться на нее.

Его губы кривятся в ухмылке.

— Я восхищаюсь. Есть разница.

— Нет.

Он ухмыляется, явно наслаждаясь происходящим.

— Расслабься. Я не собираюсь уводить твою фальшивую девушку. — Пауза. — Если только ты сам этого не захочешь. Потому что если она для тебя слишком хороша…

— Это не так.

— …я с удовольствием избавлю тебя от нее. Знаешь, по-дружески. Окажу услугу.

Моя челюсть сжимается.

— Это не смешно.

— Вообще-то немного смешно. — Фостер снова хлопает меня по плечу. — Да ладно. Пойдем поздороваемся. Я хочу посмотреть, как ты пытаешься вести себя как нормальный парень в присутствии нашего босса.

Прежде чем я успеваю его остановить, он уже направляется к ней.

Эмми поднимает взгляд при нашем приближении, и ее улыбка становится шире, когда она видит меня. Затем она замечает Фостера и машет рукой.

— Эй! Парень с бара.

— Это я. — Фостер ухмыляется. — Хотя я бы предпочел, чтобы меня называли «умопомрачительно красивым напарником по работе», если уж на то пошло.

— Я подумаю. — Она уже смеется, расслабившись в его обществе так, как мне пришлось добиваться днями.

— Знаешь, — говорит Фостер, доставая телефон, — нам стоит обменяться номерами. На случай, если этому… — он указывает большим пальцем в мою сторону, — …когда-нибудь понадобится помощь. Или если тебе нужно будет на кого-то пожаловаться.

— Мне не понадобится помощь, — бормочу я.

Эмми фыркает, уже вбивая свой номер в телефон

— Готово. Используй с умом.

— О, еще как. — Он прячет телефон в карман с довольным видом. — Я буду присылать тебе каждую нелепую историю об этом парне, а их у меня много.

— Я рассчитываю на это.

Теперь они ухмыляются друг другу, и что-то покалывает у меня на затылке. Все в порядке. Мой напарник и моя фальшивая девушка обмениваются номерами, чтобы сблизиться на почве моих недостатков. Именно так я и хотел провести этот вечер.

— Итак. — Фостер подается вперед, понизив голос, словно они заговорщики. — Как продвигается операция «Фальшивая девушка»? Он хоть немного расслабился?

— Совсем чуть-чуть. Вчера вечером Крю позволил мне выбрать фильм.

— Потрясающе.

— Правда? Он пожаловался всего дважды.

Я стою, скрестив руки на груди, пока они обсуждают меня так, словно меня здесь нет.

— Она идет тебе на пользу, — говорит Фостер, наконец-то признав мое существование. — Беру свои слова обратно. Ты прыгнул выше своей головы.

— Спасибо.

— Обращайся. — Он снова поворачивается к Эмми, и выражение его лица меняется. — Слушай. Если когда-нибудь устанешь от него — если надоест эта мрачность или он разучится пользоваться словами…

— Фостер.

— …просто скажи. — Он подмигивает. — Мое предложение в силе.

Эмми смеется.

— Я буду иметь это в виду.

Что-то темное скручивается в животе. Он шутит. Я знаю, что он шутит. В этом весь Фостер — вечно подкалывает и провоцирует, потому что считает это уморительным. Но видеть, как он вторгается в ее личное пространство, видеть, как она улыбается, глядя на него снизу вверх, видеть эту легкость между ними, которой мне никак не удается достичь…

Это совсем не похоже на шутку. Это похоже на угрозу.

— Нам нужно общаться с другими гостями. — Я беру Эмми за локоть. — Дэниелс смотрит.

— Дэниелс разговаривает с мэром, — замечает Фостер.

— Кто-то да смотрит.

— Никто не… — Он замолкает, изучая мое лицо. Его ухмылка становится шире. — О. Я понял, что здесь происходит.

— Ничего не происходит.

— Ты ревнуешь. — Фостер расплывается в улыбке.

— Я не ревную.

— Ты абсолютно точно ревнуешь. — Он в восторге. — Это лучший вечер в моей жизни.

— Прощай, Фостер.

Он отступает, подняв руки.

— Ладно, ладно. Не буду мешать… чему бы это ни было.

Он растворяется в толпе, а я остаюсь с рукой на локте Эмми, и что-то, чему я отказываюсь давать название, горит у меня в груди.

— Ты ведь понимаешь, что он просто дразнит тебя? — Она склоняет голову, изучая меня. — Вся эта тема с «избавить тебя от нее».

— Знаю.

— У тебя был такой вид, будто ты хотел его ударить.

Я не отвечаю. Потому что, да. Хотел. И до сих пор хочу.

Эмми молчит секунду. Затем вкладывает свою руку в мою, переплетая наши пальцы, и сжимает их.

— Для протокола, — тихо произносит она. — Я никуда не уйду.

Я смотрю на наши соединенные руки. На то, как ее пальцы переплетаются с моими, словно так и должно быть.

— Хорошо, — говорю я.

И вкладываю в это больше смысла, чем имею право.

— Думаешь, Дэниелс поверил?

— Да, похоже на то. — Я смотрю на ее губы. Не могу перестать смотреть на них. — Я просто стоял там. Ты очаровала всех.

— Это командная работа. — Эмми все еще улыбается, все еще сияет, и стоит так близко, что я чувствую тепло, исходящее от ее кожи. — Из нас получилась неплохая фальшивая пара.

Фальшивая.

Верно.

Это слово камнем ложится мне на сердце.

Потому что когда она стоит рядом, держа меня за руку, когда я чувствую запах ее духов, когда она улыбается мне так, словно я достоин ее улыбки, — все это не кажется фальшивым. Даже близко.

Я хочу ее поцеловать.

Осознание обрушивается на меня с силой тактического прорыва. Я хочу поцеловать ее, и не напоказ, не ради Дэниелса, не ради кого-то, кто смотрит. Я хочу поцеловать ее, потому что она — Эмми, она красивая, она меня рассмешила, она обнимала меня, пока я рассказывал ей о приемных семьях и обо всем том, что я обычно скрываю.

Я хочу поцеловать ее, потому что рядом с ней я чувствую себя в безопасности и спокойно… и потому что она красива.

— Крю? — Эмми наблюдает за мной, нахмурив брови. — Ты в порядке? Ты как-то странно на меня смотришь.

— Я в порядке. — Я заставляю себя отвести взгляд, сделать вдох, вспомнить, что это всего лишь договор. Контракт. Не более того. — Я просто устал.

— Мы можем уйти, если хочешь. Мы прошлись по залу. Показались на глаза.

— Да. Ты права. — Мой голос звучит странно даже для меня самого. — Поехали домой.

Домой. К нам. Слова, которые не должны ничего значить, но почему-то значат все.

Мы прощаемся: Маргарет обнимает меня, Дэниелс крепко пожимает руку, мы договариваемся подтвердить планы на ужин, а потом садимся в машину и едем, глядя на мелькающие за окном городские огни.

Эмми со стоном скидывает туфли на каблуках.

— Завтра мои ноги будут меня ненавидеть.

— Ты была невероятна сегодня вечером.

Она удивленно смотрит на меня.

— Правда?

— Да. Я бы не справился без тебя.

— Еще как справился бы. — Она подтягивает одну ногу на сиденье, потирая лодыжку. — Просто был бы несчастен все это время.

— Именно.

Эмми смеется, тихо и устало, и прислоняется головой к стеклу.

— На самом деле мне было весело. Твой босс оказался приятнее, чем я ожидала. А Маргарет очень веселая. Ты знал, что она раньше была прокурором? У нее полно интересных историй.

Я слушаю ее, смотрю, как свет уличных фонарей играет на ее лице, и думаю обо всем, что не решаюсь сказать.

Это больше не кажется притворством.

И я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Но я ничего из этого не произношу. Потому что я — Крю Дженсен, и я не умею желать того, что не могу контролировать. А желать Эмми Маршалл — это, кажется, самое опасное, что я когда-либо делал.

Поэтому я просто веду машину.

И жалею, что мне не хватило смелости поцеловать ее.

Глава тринадцатая

ПРАКТИКА

Эмми

Я не могу перестать думать о том, как Крю на меня смотрел.

И дело не в гала-вечере — хотя это тоже было нечто. И даже не в том, как потемнели его глаза, когда я вышла в зеленом платье, и не в том, как он сказал «красивая», словно действительно имел это в виду.

Нет, я думаю о нашей поездке домой. О тишине, которая не была неловкой, но и комфортной ее назвать было нельзя. О том, как он вцепился в руль, словно из последних сил

От чего именно?

Этот вопрос крутится у меня в голове уже два дня. Два дня жизни под одной крышей с парнем, который помог мне застегнуть цепочку, который, казалось, приревновал меня к Фостеру, который едва не поцеловал меня в коридоре, а затем вез домой в полной тишине, будто ничего не произошло.

Мужчины — существа сложные.

А угрюмые, эмоционально скупые агенты ФБР — еще хуже.

Я стою перед зеркалом в ванной, еще наполовину сонная, с зубной щеткой во рту, когда дверь внезапно распахивается.

— Ох…

Крю замирает на пороге.

Он только что закончил утреннюю тренировку, значит, на нем нет футболки. А значит, я пялюсь на его грудь. Снова. Потому что, судя по всему, я совершенно не контролирую себя, когда дело касается его идеального торса.

Но это еще не самое страшное.

Хуже всего то, что на мне только белье и майка. И все. Ни лифчика. Ни штанов. Только хлопковые шортики с клубничками и белая майка, ткань которой определенно слишком тонкая, чтобы хоть что-то скрыть.

Его взгляд опускается. Всего на секунду. А затем резко возвращается к моему лицу, словно он обжегся.

— Извини, — произносит он сдавленным голосом. — Я не… дверь была не заперта.

Я достаю щетку изо рта.

— Забыла закрыть.

— Мне следовало постучать.

Мы оба просто стоим на месте. Он — в дверях, я — у раковины, с пеной от пасты в уголке губ. Его грудь вздымается и опускается немного быстрее обычного.

— Я, пожалуй… — Он неопределенно машет рукой себе за спину.

— Да. Отличная идея.

Крю пятится из ванной и закрывает дверь, а я оседаю на столешницу с бешено колотящимся сердцем.

Все нормально. Абсолютно нормально. Просто двое соседей по квартире случайно увидели друг друга в полураздетом виде. Такое случается сплошь и рядом. Ничего особенного.

Вот только я до сих пор чувствую, куда был устремлен его взгляд. Всего на долю секунды. Как клеймо на моей коже.

Я полощу рот, умываюсь холодной водой и строго смотрю на свое отражение.

— Соберись, Маршалл.

Мое отражение не выглядит убежденным.

——

К вечеру можно с уверенностью сказать, что мы успешно избегали друг друга большую часть дня. Я написала три сносные страницы для кулинарной книги. Он занимался тем, чем обычно занимаются агенты ФБР в свои выходные — наверное, раскладывал носки по плотности ткани или вроде того.

Но мы не можем бегать друг от друга вечно. Ужин с Дэниелсом и Маргарет уже через несколько дней, а мы так толком и не репетировали роль пары.

— Нам нужно обсудить субботу, — говорю я за ужином.

Крю отрывает взгляд от курицы, которую приготовила я и которую он ест без возражений, потому что знает, что для меня нет ничего важнее, чем накормить людей, и сопротивление бесполезно.

— А что с ней?

— Нам нужно попрактиковаться. В том, что касается отношений. — Я гоняю еду по тарелке. — На приеме нам повезло. Но сейчас все иначе. Они придут к нам домой. Будут наблюдать за нами на нашей территории.

— На нашей территории.

— Я так и сказала, верно? — Я чувствую, как начинают гореть щеки. — Я просто имею в виду… они будут ждать, что нам комфортно друг с другом. Что мы ведем себя естественно. А мы все еще какие-то… — я делаю неопределенный жест между нами, — зажатые.

— Я не зажатый.

— Сегодня утром ты пятился из ванной так, будто я держала в руках пистолет.

Его челюсть сжимается.

— На тебе не было штанов.

С моих губ срывается смешок, а на лице Крю появляется смущенное выражение.

Мы смотрим друг на друга через стол. Напряжение, возникшее утром, снова дает о себе знать, и сквозит в каждом слове.

— Слушай, — говорю я, заставляя свой голос звучать ровно. — Мы должны уметь прикасаться друг к другу так, чтобы это не выглядело странно. Рука на пояснице. Обнять за плечи. Обычные вещи.

— Ладно.

— Ладно?

— Я сказал, ладно. — Он откладывает вилку. — Как ты хочешь это сделать?

Я не ожидала, что он так легко согласится. Теперь мне действительно придется что-то придумать.

— Хорошо, эм. — Я поднимаюсь и обхожу стол. — Вставай.

Крю тоже поднимается. Все его сто девяносто сантиметров возвышаются надо мной, пока он смотрит на меня своими серыми глазами, в которых ничего не отражается.

— Положи руку мне на поясницу.

Его рука на секунду зависает в воздухе, прежде чем лечь на изгиб моей спины. Теплая. Большая. Я чувствую каждый отдельный палец сквозь тонкую ткань майки.

Мы стоим близко. Ближе, чем когда-либо с тех пор, как мы обнимались — это было в полумраке моей спальни, когда нас разделяла спасительная дремота. Сейчас все по-другому. Яркий свет на кухне. Мы полностью проснулись. Полностью осознаем, где соприкасаемся.

Его большой палец приходит в движение. Едва заметно. Легкое поглаживание по пояснице, которое может быть как случайным, так и чем-то совершенно иным.

— Что еще? — спрашивает Крю низким голосом.

— Эм. — Мне вдруг становится сложно подбирать слова. — Обнять за плечи. Это классика.

Он подается вперед, его рука скользит вверх, ложась мне на плечо, и он притягивает меня к себе. Теперь я прижата к нему, моя щека почти касается его груди, а его рука ощущается тяжелой и теплой на моих плечах.

От него пахнет мылом, чем-то древесным и чистым бельем, и мне хочется уткнуться носом ему в шею и просто вдыхать его аромат.

Я этого не делаю. Очевидно.

— Так нормально? — спрашивает Крю.

— Да. — Мой голос едва слышен. — Это хорошо.

Мы долго стоим молча. Я слышу ровное биение его сердца. Мое же колотится так, что я надеюсь, он этого не чувствует.

— Эмми.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. Огромная ошибка. Его лицо прямо тут, в нескольких сантиметрах, и он смотрит на меня с выражением, которого я никогда раньше не видела. Мягким. Почти уязвимым. Будто он собирается с духом, чтобы что-то сказать.

— Что?

Его взгляд опускается на мои губы.

У меня перехватывает дыхание.

— Нам стоит… — Крю прочищает горло. — Нам, наверное, стоит попрактиковаться и в остальном.

— В остальном?

— Ну, эм… — Он снова откашливается. — В поцелуях. Если нам придется это сделать. Это должно выглядеть естественно.

Ох.

— Точно. — Мой голос звучит странно. — В этом есть смысл. Для правдоподобности.

— Для правдоподобности, — повторяет он.

Никто из нас не двигается.

— Так мы должны… — Я замолкаю, не зная, как закончить фразу.

Должны поцеловаться прямо сейчас? Внести это в расписание? Или мне просто броситься на него и надеяться на лучшее?

— Мы не обязаны. — Его рука все еще лежит

— Нет, мне… мне комфортно. — Слишком комфортно. В этом-то и проблема. — Это просто практика.

— Именно, — соглашается Крю.

Тишина.

Его большой палец чертит маленький круг на моем плече, и я вздрагиваю.

— Крю.

— Да?

— Ты собираешься меня поцеловать, или мы будем просто об этом разговаривать?

В его выражении лица что-то неуловимо меняется. Мягкость обретает резкие черты, превращаясь во что-то иное — во что-то, от чего у меня сжимается живот, а кожа кажется слишком натянутой.

— Я собираюсь с мыслями.

— Ты обезвреживал бомбы. С поцелуем как-нибудь справишься.

— Бомбы предсказуемы. — Его голос становится ниже. — А ты — нет.

Я не знаю, что на это ответить. Не уверена, что смогла бы связать и пару слов, даже если бы попыталась, потому что он наклоняется ближе, его рука скользит с моего плеча на изгиб талии, и я чувствую его дыхание на своих губах.

— Скажи, если что-то не так, — шепчет он. Затем опускает голову, и его губы касаются моих. Едва ощутимо. Пробуя.

Я резко втягиваю воздух, и Крю отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, проверяя. Убеждаясь, что все в порядке.

— Это было… — начинаю я.

Он целует меня снова. На этот раз жестче. Его рука ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы, и я таю в его объятиях, словно ждала этого всю свою жизнь.

На вкус он как вино и что-то пьяняще-теплое, а когда я приоткрываю губы, в его горле рождается низкий рокот, от которого жар бежит вдоль моего позвоночника. Мои руки находят его грудь, комкают ткань футболки, притягивая его еще ближе, хотя ближе уже некуда.

Это совсем не похоже на тренировку.

Это похоже на то, как будто вы тонете и не хотите выныривать, чтобы глотнуть воздуха.

Другой рукой он обхватывает меня за талию, притягивая к себе, и я ахаю прямо ему в губы. Он заглушает мой вздох, запрокидывает мою голову, чтобы поцелуй стал глубже, и я растворяюсь в нем — полностью, без остатка. Мои губы приоткрываются, его язык касается моего, и по моей коже пробегают искры. Я никогда не испытывала ничего подобного от простого поцелуя. Никогда.

Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, оба тяжело дышим.

Крю прислоняется лбом к моему лбу. Его глаза все еще закрыты. Его рука все еще запуталась в моих волосах, словно он забыл о ней.

— Итак. — Мой голос срывается. — Это было, эм.

— Да.

— Хорошая практика.

Его смех звучит низко и хрипло.

— Да. Хорошая практика.

Мы не двигаемся. Не разрываем объятий. Просто стоим так, вдыхая запах друг друга, притворяясь, что от этого можно вот так запросто уйти.

— Нам, наверное, стоит… — Я не заканчиваю фразу, потому что на самом деле мне не хочется ничего делать, кроме как поцеловать его снова.

— Наверное, — соглашается он.

Никто из нас не двигается.

Его большой палец скользит по моей челюсти, и я неосознанно льну к этому прикосновению. Его глаза следят за моим движением, темные и голодные, и мне кажется, Крю собирается поцеловать меня снова.

Я хочу, чтобы он поцеловал меня снова.

Но тут где-то в квартире громко и требовательно мяукает Мерфи, и чары рассеиваются.

Крю отступает на шаг, закидывает руки за голову и широко расставляет локти. Он долго смотрит в потолок, тяжело дыша. Когда он наконец переводит взгляд на меня, в его лице читается почти беспомощность — он похож на человека, который только что понял, что весь его план рухнул, и не знает, что делать дальше.

Он выглядит таким же разбитым, как и я: раскрасневшийся, с неровным дыханием, словно он только что пробежал марафон, а не поцеловал свою фальшивую девушку.

До конца вечера мы больше не говорим об этом поцелуе.

Но я вспоминаю о нем каждый раз, когда наши руки соприкасаются при загрузке посудомоечной машины. Каждый раз, когда он стоит слишком близко. Каждый раз, когда его взгляд падает на мои губы, словно Крю заново переживает этот момент.

Просто практика, — говорю я себе.

Вот только губы все еще покалывает, сердце колотится как бешеное, и я начинаю думать, что во всем этом нет ничего тренировочного.

— Я пойду спать, — объявляю я, направляясь в коридор.

Рука Крю на моем запястье останавливает меня.

— Думаю, в субботу мы справимся, — тихо говорит он.

— Да?

— Да. — Его рука тянется к моим волосам, пальцы рассеянно перебирают пряди. — У нас уже лучше получается. Прикосновения. Близость.

— М-м.

Он больше ничего не говорит, просто смотрит на меня, а потом опускает руку.

— Спокойной ночи, Эмми.

— Спокойной ночи, Крю.

Глава четырнадцатая

УЖИН С БОССОМ

Крю

В квартире пахнет просто невероятно, и я схожу с ума.

Эмми пропадает на кухне с четырех часов, и в том, что она готовит, явно присутствуют чеснок, сливочное масло и что-то, что запекается в духовке уже целый час. Я дважды предлагал помощь, но оба раза она выгоняла меня с кухни со словами «будь красивым и не путайся под ногами».

И вот он я. Красивый. И не путающийся под ногами. Наблюдаю за тем, как она хозяйничает на моей кухне.

Ну, в каком-то смысле теперь это ее кухня.

На ней простое темно-синее платье, облегающее фигуру во всех правильных местах, волосы частично заколоты, мягкие волны обрамляют лицо. Мне хочется убрать эти локоны с ее лица и прижаться к ее губам.

Вместо этого я делаю долгий глоток из бокала с вином.

— Хватит меня разглядывать, — говорит она, не оборачиваясь.

— Я не разглядываю.

— Ты сверлишь меня взглядом уже двадцать минут.

— Я осуществляю надзор.

Эмми фыркает и с усмешкой оглядываясь через плечо.

— Ты совершенно ничего не делаешь. Иди сюда. Займись чем-нибудь полезным, открой это.

Она протягивает мне бутылку красного вина — какого-то итальянского, название которого я не могу выговорить, — и я вставляю штопор в пробку, пока она проверяет, что там в духовке. Теперь мы так легко взаимодействуем. Два дня назад все казалось неловким. Сейчас это так же естественно, как дышать.

— Они будут здесь через десять минут, — говорю я.

— Знаю.

— Волнуешься?

Эмми выпрямляется, вытирая руки о полотенце.

— Немного. А ты?

— Нет.

— Лжец.

Да. Тут она меня раскусила.

В дверь звонят ровно в шесть вечера. Дэниелс сама пунктуальность. Эмми разглаживает платье, делает глубокий вдох и кивает мне.

— Поехали, — шепчет она.

И я открываю дверь.

Дэниелс в брюках и рубашке на пуговицах — для него это повседневная одежда. Маргарет в струящемся платье с цветочным

— Крю! — Она обнимает меня, не успеваю я опомниться, и я застываю на месте, а Эмми прикрывает рот рукой, чтобы скрыть смешок. — Я так рада тебя видеть. И Эмми… ох, тут пахнет просто божественно. Что ты готовишь?

— Тушеные говяжьи ребрышки с чесночным картофельным пюре и запеченными овощами. — Эмми забирает бутылку вина, провожая их внутрь. — А на десерт — шоколадный фондан, который, я очень надеюсь, не развалится.

— Уверена, он будет идеальным. — Маргарет уже осматривает квартиру, подмечая детали: декоративные подушки на диване, гирлянды, виднеющиеся через открытую дверь комнаты Эмми, кошачий домик в углу, который Эмми купила на прошлой неделе, не спросив разрешения.

Она останавливается у фотографий на книжной полке — тех самых, что Эмми распечатала и вставила в рамки. Мы на благотворительном вечере, фото из инстаграма с киновечера, моя фотография, на которой я хмуро смотрю на Мерфи.

— Какая прелесть, — заявляет Маргарет. — Рич, посмотри. Они просто восхитительны.

Дэниелс бормочет что-то уклончивое, но я замечаю, как слегка изгибаются его губы.

— Предложить вам что-нибудь выпить? — спрашивает Эмми. — У нас есть вино, пиво, газировка…

— От вина не откажусь.

Я иду разливать напитки по бокалам, пока Эмми берет на себя светскую беседу, и меня поражает, насколько естественно все это ощущается. Она расспрашивает Маргарет о ее саде. Маргарет интересуется кулинарной книгой. Уже через пару минут они смеются, обмениваясь историями о кухонных катастрофах и упрямых мужьях.

— Он принципиально не ест ничего зеленого, — говорит Маргарет, указывая большим пальцем на Дэниелса. — Тридцать лет в браке, а этот мужчина до сих пор выковыривает перец отовсюду.

— Крю такой же. Или был таким. — Эмми бросает на меня взгляд. — Я над этим работаю.

— Она насильно скармливает мне овощи, — подтверждаю я.

— Кто-то же должен. — Она похлопывает меня по руке, проходя мимо к плите, и от этого прикосновения по моей груди разливается тепло.

Дэниелс подходит ко мне, пока женщины отвлеклись.

— Ты как-то изменился, — тихо говорит он.

— В каком смысле?

— Стал более расслабленный. Даже счастливый. — Он делает глоток из бокала. — Не думал, что когда-нибудь доживу до этого дня.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому просто киваю.

— Держись за нее, — добавляет он. — Такие девушки дважды не встречаются.

Эти слова бьют сильнее, чем должны были бы, но я делаю все возможное, чтобы задвинуть их куда-нибудь подальше. Такие мужчины, как я — никому не нужные дети из приемных семей, которых в итоге отвергла даже армия, — не остаются с такими женщинами, как Эмми. Это просто факт. Зачем ей сломанный, тревожный мужчина, если она может заполучить любого?

Ужин проходит идеально.

И я не бросаюсь этим словом просто так. Вообще-то, я никогда его не использую. Но ребрышки Эмми буквально тают во рту, пюре сливочное и насыщенное, и даже овощи на вкус такие, что я бы добровольно съел их еще раз.

Маргарет стонет после первого же кусочка.

— О боже мой. Эмми. Это потрясающе.

— Это просто тушеное мясо, — говорит Эмми, раскрасневшись от удовольствия. — Тушится на медленном огне. Любой справится.

— Я с таким не справлюсь, — настаивает Маргарет. — Ричард, мы ее нанимаем. И мне плевать, сколько это будет стоить.

— Вы не можете нанять мою девушку, — говорю я, и это слово срывается с губ так легко, что я едва замечаю это.

Девушку.

Я назвал ее своей девушкой. Без колебаний. Без мысленных кавычек.

Эмми встречается со мной взглядом через стол, и между нами что-то проскальзывает. Удивление, возможно. Или осознание. Как будто мы оба только что заметили, что невольно перешли черту.

— Что ж, — говорит Маргарет, не замечая повисшего напряжения, — по крайней мере, пообещай дать мне рецепт.

— Я поступлю еще лучше, — Эмми достает телефон. — Пришлю вам целую главу, когда книга выйдет. Я упомяну вас в благодарностях.

— Я буду в восторге.

После этого разговор течет непринужденно: Маргарет рассказывает о своей работе прокурором, Дэниелс сухо комментирует, Эмми оживленно повествует о кулинарных неудачах. Я в основном слушаю, изредка вставляя пару слов, но меня не беспокоит молчание. Я не пытаюсь это заполнить. Я просто… присутствую. Мне комфортно.

Вот что значит быть нормальным, — понимаю я. Хм. Кто бы мог подумать?

После ужина Эмми выносит фондан — который не развалился, — и мы перемещаемся в гостиную с кофе и десертом. Маргарет и Дэниелс занимают двухместный диванчик, а мы с Эмми устраиваемся на софе, прижавшись друг к другу, потому что Мерфи оккупировал вторую подушку и наотрез отказывается уходить.

— Твой кот — настоящая катастрофа, — замечает Дэниелс.

— Технически, это не мой кот.

— Он здесь живет. Значит, твой.

Мерфи зевает, потягивается и сворачивается в еще более тугой клубок, явно не задетый обвинениями.

Эмми прислоняется ко мне, прижимаясь плечом к моей руке, и я, не задумываясь, кладу ладонь ей на колено. Ее кожа теплая даже сквозь ткань платья. Она не отстраняется. Наоборот, придвигается еще ближе.

— Итак, — говорит Маргарет, ее глаза горят любопытством, — как вы двое вообще сошлись? Я помню, вы говорили, что сначала были соседями по квартире, но за этим явно кроется нечто большее.

Мы с Эмми переглядываемся.

— Это, эм… — Она издает легкий, чуть нервный смешок. — На самом деле, довольно забавная история.

— Я дал объявление о поиске соседа, — говорю я. — Она откликнулась.

— И?

— И появилась на пороге с печеньем. — Я смотрю на Эмми, вспоминая тот первый день — окружающий ее хаос, то, как она тараторила со скоростью света, уронила ключи и все равно умудрилась меня очаровать. — С шоколадной крошкой. Сказала, что испекла его от стресса.

— Я так нервничала, — признается Эмми. — Крю был таким… напряженным. Все эти вопросы об уровне шума и графиках уборки. Я была уверена, что он мне откажет.

— Но он этого не сделал, — подсказывает Маргарет.

— Не сделал. — Рука Эмми находит мою, наши пальцы переплетаются. — А потом мы просто… начали проводить время вместе. Готовить. Разговаривать. Смотреть фильмы.

— Она заставила меня попробовать китайскую еду, — добавляю я. — И крабовые рангуны.

— Он никогда в жизни не пробовал крабовые рангуны! Можете в это поверить?

Маргарет смеется.

— Охотно верю. До твоего появления этот парень питался протеиновыми коктейлями и грустью.

— Эй, — протестую я, но без особого возмущения.

— Это правда, и ты сам это знаешь. — Эмми сжимает мою руку. — В общем, одно потянуло за собой другое, и… — Она пожимает плечами. — И вот мы здесь.

И вот мы здесь.

Сидим на моем диване, держимся за руки и рассказываем историю, которая наполовину правда, а наполовину — вымысел. Вот только правдивые части кажутся более правдивыми,

Это скорее желания.

Дэниелс и Маргарет уходят около девяти, сытые и довольные, пообещав скоро снова прийти. Маргарет обнимает нас обоих — дважды — и заставляет Эмми пообещать сбросить ей рецепт. Дэниелс пожимает мне руку в дверях и тихо говорит: — Отличная работа, Дженсен. Я серьезно.

Затем они уходят, и мы остаемся одни.

Эмми прислоняется спиной к закрытой двери, с шумом выдыхая.

— Поверить не могу. Мы сделали это.

— Сделали.

— Они купились. Они точно купились. — Она широко, с явным облегчением улыбается. — Мы просто потрясающие. Невероятные. Нам должны дать за это награду.

Я тоже улыбаюсь, вдруг осознаю я. По-настоящему улыбаюсь.

— Это ты была невероятной. Я просто сидел рядом.

— Ты назвал меня своей девушкой. Даже не моргнув глазом. — Эмми отталкивается от двери и идет ко мне. — Это было впечатляюще.

— Это было несложно.

Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить, и Эмми замирает.

Нас разделяют жалкие сантиметры. Я вижу золотые крапинки в ее глазах, слегка приоткрытые губы, быстро вздымающуюся и опускающуюся грудь.

Я хочу ее поцеловать.

Хочу поцеловать так сильно, что у меня трясутся руки.

— Эмми. — Ее имя звучит как молитва. — Скажи мне остановиться.

— Остановиться?

— Перестать так на тебя смотреть. — Я поднимаю руку, убирая прядь волос с ее лица, и она льнет к моему прикосновению. — Желать того, чего я желать не должен.

— А если я не хочу, чтобы ты останавливался?

Вопрос повисает между нами, тяжелый от скрытых в нем возможностей.

Я беру ее лицо в ладони. Она такая нежная. Такая теплая. Я глажу ее по щеке большими пальцами. Ее веки трепещут, она приподнимает подбородок, и я уже совсем близко, еще чуть-чуть, и наконец-то…

Раздается звонок телефона.

Этот звук вдребезги разбивает момент. Мы оба отшатываемся друг от друга, магия рассеивается, и я нащупываю телефон дрожащими руками.

На экране вспыхивает имя Фостера.

— Я должен… — киваю на телефон.

— Да. Нет. Конечно, — Эмми делает шаг назад, затем еще один. Ее щеки горят, дыхание сбивается. — Мне нужно, эм… Убрать… На кухне.

— Эмми…

— Все в порядке. Ответь на звонок. — Она уже отступает, увеличивая дистанцию между нами. — Поговорим позже.

Она скрывается на кухне, а я остаюсь стоять в гостиной с вибрирующим в руке телефоном, гадая, как, черт возьми, мне теперь снова притворяться после такого.

Я принимаю вызов.

— Я надеюсь это что-то важное, — рычу я.

— И тебе привет, — отзывается Фостер. — Я не вовремя?

Я смотрю в сторону кухни, откуда доносятся шум воды и звон посуды. Эмми наводит там порядок.

— Да, — тихо говорю я. — Можно и так сказать.

И самое страшное совсем не то, что мы едва не поцеловались.

Самое страшное то, что теперь я знаю: она тоже этого хотела.

И я понятия не имею, что с этим делать.

Глава пятнадцатая

КУЛИНАРНАЯ ДРАМА

Эмми

Телефон жужжит в восемь утра, на экране имя Рейчел, и я уже знаю, что новости будут не из приятных.

— Привет, Рейч.

— Эмми. Нам нужно поговорить о рукописи.

Я закрываю глаза и делаю вдох.

— Ладно.

— Твой редактор звонила. Она… обеспокоена.

— Чем именно?

— Страницами, которые ты отправила на прошлой неделе. Ей кажется, что чего-то не хватает. — Рейчел делает паузу, и я слышу, как она тщательно подбирает слова. — Она говорит, что технически все хорошо, но эмоционально не цепляет. Текст кажется отстраненным. Словно список ингредиентов и пограммовок без души и истории.

Внутри все обрывается.

— Что это значит? Что она хочет, чтобы я изменила?

— Она хочет, чтобы все ощущалось более личным. Более живым. Книга называется «Готовим для своего человека», и ей нужно чувствовать, что у тебя действительно есть этот человек. Что ты знаешь, каково это — готовить для того, кого любишь.

Я думаю о Крю.

О том, как стояла рядом с ним у плиты, давая ему попробовать соус с деревянной ложки. Как наблюдала за его лицом, когда он ел то, что я приготовила, за этой крошечной вспышкой удивления, словно он забыл, что еда может быть вкусной.

— Я могу все исправить, — говорю я. — Я перепишу.

— У тебя пять недель, Эм. Пять недель до окончательного дедлайна. Если рукопись не будет соответствовать требованиям… — Она замолкает.

— Я знаю. Я все исправлю.

Я вешаю трубку и не свожу глаз с ноутбука, открытого на пустой странице, которая остается пустой уже два часа.

У меня чуть больше месяца, чтобы каким-то образом вдохнуть эмоциональную глубину в кулинарную книгу о еде для любимых, в то время как единственный человек, для которого я готовила, — мой фиктивный парень, который поцеловал меня две ночи назад и с тех пор ни разу об этом не упомянул.

Отлично. Просто великолепно.

——

Когда я прихожу в нашу любимую кофейню, Сэйди уже там. На столе стоят два латте, а по ее лицу видно, что она этого ждала с нетерпением.

— Итак. — Она придвигает ко мне мой напиток. — Выкладывай. Все. Начни с гала-вечера и не упускай ни единой детали.

Я тяжело опускаюсь на стул напротив нее.

— С чего вообще начать?

— С платья. Как Крю отреагировал на платье?

— Он сказал, что я выгляжу прекрасно. — Я обхватываю ладонями теплую чашку. — А потом он помог мне застегнуть цепочку, его пальцы коснулись моей шеи, и я в буквальном смысле задрожала, Сэйди. Как героиня любовного романа. Это было так неловко.

Она ухмыляется.

— Это не неловко. Это химия.

— Это просто неуместно, вот и все.

— Продолжай. Гала-вечер. Как все прошло?

Я рассказываю ей все. То, как Крю весь вечер держал меня за руку, надежный и теплый. Как я вела светские беседы, пока он стоял рядом с пугающим видом, и каким-то образом это сработало.

Маргарет понравились мои истории о еде. Дэниелс кивал в ответ.

— Погоди. — Сэйди поднимает руку. — Его босс купился? В этом же был весь смысл, верно?

Я киваю.

— Кажется, да. Его босс даже приходил к нам на ужин. В нашу квартиру.

Сэйди подается вперед.

— Был ужин с боссом? В вашей квартире? И ты начала не с этого?

— Я подвожу к главному.

— Подводи быстрее.

Я рассказываю ей об ужине. Говяжьи ребрышки, которые получились идеальными. Маргарет, попросившая рецепт. Дэниелс, сказавший Крю, что тот выглядит счастливым. Фотографии на книжной полке, которые заставили всех поверить в нашу ложь.

— Ладно, значит, план сработал, — говорит Сэйди. — В чем проблема?

— Проблема в том, что мы… эм, поцеловались.

— Эмми. — Ее глаза расширяются.

— Мне плевать, чья это была идея. — Она наклоняется так сильно, что оказывается чуть ли не у меня на коленях. — Что произошло?

Я закрываю глаза, вспоминая. То, как Крю смотрел на меня — мягко, почти уязвимо. То, как его большой палец вычерчивал круги на моем бедре, пока мы стояли там, застыв на месте.

— Он спросил, все ли в порядке. И я ответила «да». А потом он будто… продолжал проверять. Словно хотел быть абсолютно уверен, что я этого хочу, прежде чем он…

— Прежде чем что?

— Прежде чем он меня поцелует.

Сэйди издает звук, который даже нельзя назвать словом.

— Все началось медленно. Нежно. Словно он убеждался, что мне это нравится. — Я пристально смотрю на свой кофе, потому что не могу поднять на подругу глаза, пока говорю это. — А потом я, эм… издала стон. И что-то просто… изменилось.

— Как именно?

— Как будто переключили тумблер. В одну секунду все было мягко и осторожно, а в следующую его рука уже погрузилась в мои волосы, и он целовал меня так… — Я качаю головой. — Я даже не знаю, как это описать. Словно он сдерживался и вдруг больше не смог.

— О боже мой. — Она обмахивается рукой, как веером.

— Его рука легла мне на талию, прижимая к себе, а я вцепилась в его футболку и не могла думать ни о чем, кроме того, что хочу еще. Еще больше его, еще больше его поцелуев, еще больше всего, что происходило.

— Эмми. — Голос Сэйди звучит напряженно. — Ты меня убиваешь.

— Когда мы наконец остановились, мы оба были просто… поражены. Тяжело дышали. Крю отступил на шаг, заложил руки за голову и просто стоял там, пожирая меня глазами, словно я что-то в нем сломала.

Сэйди откидывается на спинку стула, переваривая услышанное.

— А потом?

— А потом Мерфи заорал, требуя еды, момент был упущен, и мы просто притворились, что ничего не было. — Я смеюсь, но звук получается пустым. — Мы очень хорошо умеем притворяться, что ничего не произошло.

— Это не может долго длится.

— Я в курсе.

— Тебе нужно с ним поговорить.

— Знаю. — Я допиваю свой латте. — Но вот в чем дело — после ужина с боссом, когда Дэниелс и Маргарет ушли, мы чуть не поцеловались снова, на этот раз по-настоящему, без всяких оправданий о тренировке, но тут позвонил Фостер и…

— Я убью этого Фостера.

— Вставай в очередь.

— Погоди, а кто такой Фостер? — со смехом спрашивает она.

— Его напарник.

Она бросает на меня выразительный взгляд.

— Эм. Парень поцеловал тебя вот так… Не уверена, что это фикция.

Я думаю о Крю с закинутыми за голову руками, о его тяжело вздымающейся груди, о том, как он смотрел на меня, словно я его уничтожила.

Вспоминаю, как он обхватил мое лицо после ужина, так нежно, словно я была величайшей драгоценностью.

— Я знаю, — тихо произношу я. — Это меня и пугает. — Я разглядываю свою чашку из-под кофе. — Но это еще не все, — добавляю я.

— Что может быть еще?

— Моему редактору не понравилась рукопись.

Сэйди моргает, сбитая с толку резкой сменой темы.

— Что?

Пока я погружаюсь в очередную драматическую историю, Сэйди подается вперед и одаривает меня сочувственным взглядом. Да, моя жизнь сейчас — сплошной хаос. И я понятия не имею, как все исправить.

Глава шестнадцатая

СЕМЕЙНЫЙ УЖИН

Крю

Я слышу шум еще до того, как мы сворачиваем на подъездную дорожку: несколько голосов, лай собаки и что-то, доносящееся из динамика внутри, — возможно, кантри.

Я по привычке анализирую возможные угрозы. На подъездной дорожке припаркованы две машины, в четырех из шести окон горит свет.

Эмми сжимает мою руку.

— Ты готов?

Нет.

— Да.

Она открывает входную дверь, и на меня обрушивается шквал звука.

— Мам, мы здесь! — кричит Эмми, затаскивая меня внутрь.

В доме пахнет чесноком и какой-то сладкой выпечкой. На стенах, каминной полке и тумбочках расположены фотографии. Эмми в детстве без нескольких зубов, Эмми в шапочке выпускницы, Эмми, вся в муке, улыбается в камеру.

Целая задокументированная жизнь.

У меня есть только одна фотографии до восемнадцати лет. И даже та была просто вступительным снимком с базовой подготовки в армии — у меня была короткая стрижка и отсутствующее выражение лица.

— Эммелин Роуз Маршалл.

Из кухни появляется женщина, вытирая руки о кухонное полотенце. У нее глаза и улыбка Эмми, но прямо сейчас этой улыбки не видно.

— Привет, мам.

— Не говори мне «привет, мам». — Линда Маршалл скрещивает руки на груди. — Я должна узнавать из социальных сетей, что ты с кем-то встречаешься? Ты не могла взять телефон и позвонить?

— Я говорю тебе сейчас.

— Сейчас — это на три недели позже, чем нужно. — Ее взгляд скользит мимо Эмми ко мне, и любопытство побеждает раздражение. — А ты, должно быть, тот самый таинственный парень.

Я делаю шаг вперед, протягивая руку.

— Крю Дженсен, мэм. Приятно познакомиться.

Она игнорирует мою руку, осматривая меня с ног до головы, словно выискивая недостатки и отмечая слабые места.

Меня оценивали строевые сержанты, психологи ФБР и переговорщики по захвату заложников, пытающиеся считать мои невербальные сигналы.

Но никто из них не был таким пугающим, как Линда Маршалл в фартуке с цветочным узором.

— Сколько тебе лет?

— Тридцать, мэм.

Она кивает — не одобряя и не осуждая, — просто… собирая данные.

— Полная занятость?

— Эм, да. — Я сопротивляюсь желанию вытянуться по стойке смирно. — Я работаю в ФБР.

Ее брови слегка ползут вверх. Не могу понять, хорошо это или плохо.

— Стабильный доход?

— Да, мэм.

— Социальный пакет?

— Полная медицинская страховка, включая стоматологию и офтальмологию.

Она хмыкает и делает небольшой шаг влево, кружа вокруг меня, как акула. Я слежу за ее движениями боковым зрением, потому что именно так и нужно делать, когда кто-то кружит вокруг вас.

— Пенсионные отчисления?

— Работодатель удваивает взносы. — Я прочищаю горло. — Мэм.

— Выпиваешь?

— Редко.

— Куришь?

— Нет, мэм.

— Наркотики?

— Никогда.

Она снова останавливается прямо передо мной, скрестив руки.

— Предыдущие браки? Дети? Незакрытые ордера на арест?

— Нет, нет и нет. Мэм. — Я весь вспотел. Я правда весь вспотел. С террористами мне было проще разговаривать.

— Мам. — Эмми появляется у моего локтя, и я борюсь с желанием вцепиться в ее руку, как в спасательный круг. — Он не соискатель на работу.

— Я просто тщательно все проверяю. — Линда не сводит с меня глаз. — Свое жилье или снимаешь?

— Свое. Квартира с двумя спальнями в престижном районе.

— Кредитный рейтинг?

— Отличный.

Очередное хмыканье. Она склоняет голову, и что-то в

— Каковы твои намерения в отношении моей дочери?

Вопрос прилетает, как граната. И прямо в самое уязвимое место.

Я открываю рот и снова его закрываю. На это нет простого ответа, и что-то во взгляде Линды Маршалл говорит мне, что она это знает.

— Ну, эм… — Я прочищаю горло и пробую еще раз. — Заботиться о ней, мэм.

Тишина тянется целую вечность, будто прошло лет семнадцать. Линда сверлит меня взглядом, словно видит каждую полуправду, каждую формальность и каждое чувство, которому я еще не придумал названия.

Затем на ее лице расплывается широкая улыбка, она обнимает меня, и не успеваю я опомниться, — крепко прижимает к себе.

Я замираю. Полное отключение системы. Руки безвольно повисают вдоль тела, как сломанные конечности.

— О, он мне нравится. — Она говорит с Эмми через мое плечо, продолжая меня стискивать. — Он шесть раз назвал меня мэм. — Линда отпускает меня, похлопав по щеке, словно мне двенадцать лет. — Ты прошел проверку. Ужин почти готов. Роберт в гостиной делает вид, что смотрит матч, но на самом деле ждет возможности устроить тебе допрос. Гэвин где-то здесь, наверное, точит ножи.

Она скрывается обратно на кухне, а я стою там, в состоянии полной контузии.

— Насчет ножей она пошутила, — шепчет Эмми.

— Думаешь?

— В основном да. — Она закусывает губу, стараясь не рассмеяться. — Ты молодец. Очень официально. Очень… «мэм».

— Я запаниковал.

— Я заметила. — Она берет меня за руку и сжимает ее. — Пойдем. Мой отец куда менее напряжный. Он просто спросит о хоккее и будет сверлить тебя осуждающим взглядом.

— Здорово.

— Добро пожаловать в семью Маршаллов.

Гостиная небольшая, но уютная: потертый диван, кресла с откидными спинками и телевизор, висящий над камином, который заставлен фотографиями. Мужчина лет пятидесяти отрывается от просмотра хоккейного матча, на носу у него очки для чтения.

— Пап, это Крю. Крю, это мой папа, Роберт.

Он встает, и я сразу понимаю, что он за человек. Бывший военный, наверное. Или из правоохранительных органов. У него такой взгляд — он оценивает меня, мою осанку, рукопожатие, то, как я держусь.

— Сэр. — Я крепко пожимаю ему руку.

— ФБР, верно? Эмми упоминала.

— Так точно, сэр. Тактическое подразделение в Далласе.

Его брови ползут вверх.

— Тактическое. Это те ребята, которые выбивают двери?

— И это в том числе.

— Он скромничает, — произносит Эмми. — Крю занимается множеством опасных вещей, о которых мне не рассказывает.

Губы Роберта дергаются в подобии улыбки.

— Умный парень. Присаживайся, Крю. Ты смотришь хоккей?

— Когда есть возможность.

— Хорошо. — Он указывает на кресло рядом со своим. — «Старз» проигрывают две шайбы. В защите полный бардак.

И вот так просто я смотрю хоккей с отцом Эмми, пока она мнется в дверях, выглядя довольной и нервной в равной степени.

— Иди помоги матери, — говорит Роберт, не отрывая взгляда от экрана. — У нас все в порядке.

Эмми колеблется.

— Давай, милая. Я его не покусаю.

Она ловит мой взгляд, безмолвно спрашивая, все ли со мной хорошо. Я киваю, и она скрывается в направлении кухни.

Несколько минут мы просто смотрим игру. Я остро ощущаю все вокруг: потертую обивку кресла, семейные фотографии на периферии зрения, обыденность происходящего. Я сижу в гостиной. Смотрю телевизор. С чьим-то отцом.

Я никогда раньше этого не делал — ничего из этого. Это сюрреалистично — из тех вещей, которые вы видите в фильмах и усмехаетесь. Но сейчас мне не до смеха, не тогда, когда это реальная жизнь.

— Итак. — Роберт выключает звук на рекламе. — Эмми сказала, что до Бюро ты служил в армии.

— В сухопутных войсках. Шесть лет.

— Участвовал в боевых действиях?

— Приходилось.

Он медленно кивает, не давя на меня, и я это ценю.

— Мой брат служил. Две командировки в Ирак. Тоже особо об этом не распространялся.

Он включает звук на телевизоре и добавляет, почти между делом: — Ты кажешься надежным парнем, Крю. Я в таких вещах разбираюсь.

Я не знаю, что ответить, поэтому просто киваю.

Затем кто-то в дверях привлекает мое внимание, и в комнату входит Гэвин Маршалл.

Я мельком видел его, когда Эмми переезжала: высокий, сложенный как полузащитник, с такой же защитной энергетикой, как у сторожевого пса. Он замечает меня в отцовском кресле с откидной спинкой, и его лицо становится непроницаемым.

— Дженсен.

— Маршалл.

— Гэвин, будь вежлив, — произносит Роберт.

— Я всегда вежлив. — Он плюхается на диван, не сводя с меня глаз. — Итак. Все еще живешь с моей сестрой.

— Все еще.

— И как успехи?

— Отлично.

— Просто отлично?

— Гэвин. — В голосе Роберта звучит предупреждение.

Гэвин поднимает руки.

— Я просто задаю вопросы. Хочу познакомиться с парнем, который спит в одной квартире с моей младшей сестрой.

— В разных комнатах, — ровным тоном уточняю я.

— Угу.

Напряжение такое, что хоть ножом режь, но я не отвожу взгляд. Я смотрела в глаза вооруженным людям. Брат Эмми меня не пугает.

Ну, не то чтобы сильно пугает.

— Ужин! — зовет Линда из кухни, и я еще никогда в жизни не был так благодарен за еду.

——

За обеденным столом творится хаос.

Блюда передаются туда-сюда. Все говорят одновременно. Линда накладывает еду мне в тарелку быстрее, чем я успеваю ее остановить. Гэвин наблюдает за мной, словно ждет, когда я оступлюсь. Роберт спрашивает о шансах «Старз» в этом сезоне. Рука Эмми находит мое колено под столом и один раз сжимает.

Я тону. Но почему-то это не похоже на утопление. Это похоже на… что-то другое. На что-то, для чего у меня нет названия.

— Итак, Крю. — Линда устраивается на своем месте, наконец закончив обслуживать всех остальных. — Расскажи нам о себе. Эмми была очень скрытной.

— Особо нечего рассказывать.

— Он снова скромничает, — говорит Эмми. — Крю вообще-то супергерой.

— Я не…

— Он обезвреживает бомбы. Спасает заложников. Вышибает двери.

— Это очень упрощенная версия…

— Расскажи им о том случае в банке.

Я бросаю на нее предупреждающий взгляд. Она ухмыляется в ответ, совершенно не раскаиваясь.

— О каком случае в банке? — Линда подается вперед.

Я вздыхаю.

— Это был захват заложников несколько лет назад. Парень с пистолетом, три заложника, стандартные переговоры не привели к результату.

— И что произошло?

— Мы пошли на штурм и нейтрализовали угрозу. — Я пожимаю плечами. — Все отправились по домам.

За столом повисает тишина. Гэвин наклоняется вперед с озадаченным видом.

— Звучит так, будто это пара пустяков, — произносит Роберт.

— Все было не так просто. Но такова наша работа.

— В него стреляли, — добавляет Эмми.

— Эмми.

— Что? Стреляли же. У Крю есть шрам и

Рука Линды взмывает к груди.

— В тебя стреляли?

— Это была просто царапина. Почти не считается.

— Покажи им, — говорит Эмми.

— Я не буду им ничего показывать.

— Он никому не показывает. Я сама видела его всего один раз, да и то случайно.

Гэвин теперь смотрит на меня иначе — менее враждебно, более… оценивающе. Словно он делает в уме какие-то перерасчеты.

— А как насчет автомобильной погони? — подсказывает Эмми. — Расскажи им про автомобильную погоню.

— Было несколько автомобильных погонь.

— Ту, что с вертолетом.

Роберт откладывает вилку.

— Был вертолет?

Я рассказываю им — не о секретных деталях, но достаточно. Рассказываю о неудачной погоне, о подозреваемом, который пытался скрыться на шоссе, и о поддержке с воздуха, которая помогла нам его окружить. Я излагаю все так, как написал бы в отчете: факты, последовательность событий, результат.

Они смотрят на меня, будто я только что сказал, что боролся с медведем.

— Твой парень — крутой, Эм, — наконец произносит Гэвин, и легкая ухмылка трогает его губы.

Эмми сияет — буквально светится от радости, словно гордится мной. Словно я — кто-то, кем можно гордиться.

— Знаю, — отвечает она.

В груди что-то сжимается. Я не знаю, как с этим справиться, поэтому кладу в рот немного картофельного пюре и делаю вид, что все в порядке.

——

После ужина Линда наотрез отказывается позволить мне помочь с уборкой.

— Ты гость. Гости не моют посуду.

— Я не против…

— Иди. — Она указывает в сторону гостиной. — Роберт все равно хотел показать тебе кое-что в гараже. Идите. Налаживайте контакт.

«Кое-что»Роберта — это «Камаро» тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, который он реставрирует последние пять лет. Мы стоим в его гараже в окружении инструментов и автомобильных запчастей, пока он рассказывает мне о каждой модификации, каждой трудности и каждой маленькой победе.

Я мало что смыслю в машинах, но я разбираюсь в проектах — в том, как создавать что-то своими руками, и в том терпении, которое необходимо, чтобы собрать нечто целое.

— Она прекрасна, — говорю я абсолютно искренне.

— Она — та еще заноза в заднице, — отвечает Роберт, но на его губах играет улыбка. — Ты когда-нибудь ремонтировал машины?

— Совсем немного. Но я хотел бы научиться.

Он долго смотрит на меня, а затем кивает, словно я прошел какой-то тест, о сдаче которого даже не подозревал.

— Приезжай в следующее воскресенье. Я научу тебя паре вещей.

— С удовольствием.

Когда мы возвращаемся в дом, Эмми находится на кухне вместе со своей мамой, вытирая тарелки, пока Линда их моет. Они над чем-то смеются, у Эмми на плече висит кухонное полотенце, а на запястье пузырится мыльная пена.

Она поднимает взгляд, когда я вхожу, и улыбается.

В этот момент я понимаю — с ясностью, от которой вышибает дух, — что я хочу этого.

Не только ее. Это. Шумные ужины, семейные фотографии, проекты в гараже и визиты по воскресеньям. Жизнь, полную людей, которые поддерживают друг друга, которые обнимают без предупреждения, накладывают горы еды вам в тарелку и спорят о хоккее.

Я никогда раньше не хотел ничего подобного.

Я не знал, что мне это позволено.

——

Дорога домой проходит в тишине.

Эмми сидит, поджав ноги, прислонившись головой к стеклу и улыбаясь своим мыслям.

— Все прошло отлично, — говорит она.

— Да.

— Моя мама тебя обожает. Она спросила, когда ты вернешься, еще до того, как мы выехали с подъездной дорожки.

— Твой отец позвал меня ремонтировать «Камаро».

Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Правда?

— В следующее воскресенье.

— Крю. — Ее голос звучит мягко. — Он никого не подпускает к этой машине. Это, типа, его святилище.

Я не знаю, что на это ответить.

— А Гэвин сказал, что ты очень крутой. Для него это фактически знак одобрения.

Я почти улыбаюсь. Почти.

Но та брешь, что открылась у меня в груди, становится все шире, и я не знаю, как ее закрыть. Не знаю, хочу ли я этого. И это пугает меня больше, чем все то, с чем я когда-либо сталкивался на заданиях.

Когда мы приезжаем домой, я помогаю Эмми выйти из машины, провожаю до двери и стою в нашей гостиной, пока она снимает туфли и потягивается.

— Это было весело, — говорит она. — Спасибо, что так стойко все выдержал. Знаю, моей семьи бывает многовато.

— Они замечательные.

— Правда? — Эмми пристально смотрит на меня, склонив голову. — Ты в порядке? Ты какой-то тихий.

— Все хорошо. Просто устал. — Я уже пячусь в сторону коридора. — Пойду спать.

— О. Ладно. — Она выглядит сбитой с толку, но не давит. — Спокойной ночи, Крю.

— Спокойной ночи.

Я добираюсь до своей комнаты, закрываю дверь и замираю в темноте. Мои руки дрожат.

Я не знаю, как это делать. Я не знаю, как хотеть того, чего у меня никогда не было. Я не знаю, как быть тем парнем, который приезжает по воскресеньям, ремонтирует машины с чьим-то отцом и получает объятия от чьей-то матери так, словно это в порядке вещей.

Это не я.

Я сажусь на край кровати, обхватываю голову руками и пытаюсь вспомнить, как дышать.

Эмми Маршалл разрушает меня.

И что самое худшее? Я начинаю думать, что сам этого хочу.

Глава семнадцатая

ДЕНЬ У БАССЕЙНА

Крю

В Далласе в марте погода непредсказуема. В один день плюс четыре и льет дождь, а на следующий — под тридцать и солнце, и все дружно сходят с ума.

Сегодня как раз такой день — под тридцать и ни облачка.

— День у бассейна! — объявила Эмми сегодня утром, вбегая на кухню в майке и шортах. — Это случится. Я уже написала Сэйди.

Я оторвался от кофе.

— Я не хожу к бассейну.

— Теперь ходишь. — Она взяла мою кружку, сделала глоток и вернула мне, как будто это было в порядке вещей — словно делить со мной кофе было нашей привычкой. — Бассейн буквально в твоем доме. Ты платишь за него взносы. Ты вообще хоть раз туда спускался?

— Один раз.

— Один раз?

— Я спускался, чтобы проверить, надежен ли замок на калитке.

Она долго смотрела на меня.

— Это самое грустное из всего, что ты когда-либо говорил.

И вот теперь я стою на балконе в плавках, которые мне пришлось доставать из дальнего угла шкафа, и наблюдаю, как Эмми разбивает лагерь у бассейна десятью этажами ниже. У нее с собой полотенца, сумка-холодильник, стопка журналов и столько солнцезащитного крема, что его хватило бы на небольшую армию.

Я справлюсь. Это просто

Мой телефон вибрирует.

Фостер:Слышал, намечается вечеринка у бассейна. Я уже в пути.

Я не приглашал Фостера. Я вообще никого не приглашал. Это должно было быть…

Снова вибрация.

Эмми:Хватит тянуть время, спускайся!! У меня есть закуски:)

Я беру полотенце и направляюсь к лифту.

——

Площадка у бассейна почти пуста: несколько незнакомых мне жильцов, пожилая пара, читающая под зонтиком, и Эмми, растянувшаяся на шезлонге в желтом бикини.

В очень крошечном желтом бикини.

Моему мозгу требуется примерно три секунды, чтобы обработать эту информацию, прежде чем он полностью отключается.

Она лежит на животе, положив голову на скрещенные руки, а завязки бикини расположены у нее на шее и спине. Так много обнаженной кожи — золотистой, загорелой и слегка покрытой веснушками на плечах, изгибе позвоночника и пояснице.

Я забываю, как ходить.

— Крю! — Она поднимает голову и улыбается, подзывая меня рукой. — Ты пришел.

— Да. — Мой голос звучит так, словно я наглотался гравия. — Пришел.

Я заставляю свои ноги двигаться — один шаг за другим.

Не смотри на ее тело. Смотри на лицо. Ее лицо безопасно. Ее лицо…

Она поворачивается на бок, лицом ко мне, и я вдруг вижу переднюю часть бикини, что еще хуже. Гораздо хуже. Потому что теперь я вижу, как плотно прижаты друг к другу ее груди, плоский живот и изгиб бедер.

Синий экран смерти. Полный отказ системы.

— Ты в порядке? — Эмми щурится, глядя на меня. — Выглядишь странно.

— Все хорошо.

Я бросаю полотенце на шезлонг рядом с ней, протягиваю руку назад, берусь за футболку и одним плавным движением стягиваю ее через голову.

Когда я поднимаю взгляд, Эмми наблюдает за мной.

Ее глаза скользят по моей груди, животу и дорожке волос, исчезающей в плавках. Она даже не пытается этого скрыть — просто откровенно изучает меня, слегка приоткрыв рот и сдвинув солнцезащитные очки на макушку. Ее щеки покраснели, и это совершенно не связано с солнцем.

Хорошо. По крайней мере, не я один здесь с трудом держу себя в руках.

Я падаю на шезлонг рядом с ней, радуясь возможности сесть, потому что мои колени перестали нормально функционировать.

— Жарко.

— Всего плюс двадцать шесть или около того.

— У меня горячая кровь.

Она ухмыляется, словно точно знает, что со мной происходит.

— Конечно.

Мне нужно перевести взгляд на что-то другое. На что угодно. Я беру журнал из ее стопки — что-то кулинарное — и делаю вид, что читаю, пока мой пульс медленно приходит в норму.

— Намажешь мне спину?

Я смотрю на Эмми.

— Что?

Она протягивает мне солнцезащитный крем.

— Мою спину. Я не достаю.

Это проверка. Это должно быть какое-то космическое испытание, созданное, чтобы сломить меня.

— Я легко обгораю, — добавляет она. — И мне совсем не хочется завтра быть похожей на вареного лобстера, так что… — Она замолкает в ожидании.

Я беру крем.

Эмми снова переворачивается на живот, и я выдавливаю крем на ладонь совершенно твердыми руками. Абсолютно твердыми. Никакой дрожи.

Я начинаю с ее плеч. Ее кожа теплая и мягкая под моими ладонями, и она издает тихий звук, когда я надавливаю на напряженный узел мышц возле ее шеи.

— Как приятно, — бормочет она.

Я умру прямо здесь, у этого бассейна, втирая солнцезащитный крем в девушку в желтом бикини. Они найдут мое тело, и им придется объяснять моим коллегам, что меня прикончил SPF 30.

Я спускаюсь ниже по ее спине, распределяя крем длинными движениями, стараясь сохранять клинический подход. Профессиональный. Словно я надеваю тактическое снаряжение, а не прикасаюсь к обнаженной коже девушки, которую я целовал и о которой не могу перестать думать, желая поцеловать снова.

Мои большие пальцы задевают ее бока чуть ниже завязок бикини, и она вздрагивает.

— Все нормально? — выдавливаю я.

— Нет. — Ее голос приглушен из-за того, что она уткнулась в руки. — Щекотно.

Я откладываю эту информацию на потом — не то чтобы мне стоило думать о «потом». Мне нужно сосредоточиться на завершении этой задачи и увеличить расстояние между нами на пару метров.

Я добираюсь до ее поясницы. Плавки сидят низко на бедрах, и чуть выше них виднеется полоска более светлой кожи там, где обычно заканчиваются шорты. Я колеблюсь.

— Можешь опуститься ниже, — говорит она. — Я не хочу странных линий от загара.

Меня испытывают. Меня определенно испытывают на прочность.

Я размазываю крем по ее пояснице, мои пальцы задевают край плавок, и Эмми чуть-чуть выгибается навстречу моему прикосновению — едва заметно, но я замечаю.

Я замечаю в ней все.

— Готово. — Мой голос звучит хрипло. Я прочищаю горло. — Все в порядке.

Она переворачивается, и моему взору снова предстает вся эта блестящая кожа, едва прикрытая верхом бикини, и ленивая улыбка на ее лице.

— Спасибо. — Эмми забирает крем, и наши пальцы соприкасаются. — Хочешь, я тобой займусь?

Я давлюсь воздухом.

— Твоей спиной, — уточняет она, теперь уже ухмыляясь. — Намажу солнцезащитным кремом.

— Я в порядке.

— Ты обгоришь.

— Я не обгораю.

— Все обгорают.

— Я рискну.

Она пожимает плечами.

— Как хочешь. Но когда будешь потом плакать в душе, не проси у меня алоэ.

Я откидываюсь на спинку шезлонга и закрываю глаза, пытаясь заставить свое тело подчиниться. Солнце согревает мое лицо. Звуки бассейна — плеск воды, отдаленные разговоры, гудение фильтра — почти умиротворяют.

Я справлюсь. Я могу лежать здесь, как нормальный человек, и не думать о коже Эмми под моими руками.

— Бомбочка!

На меня обрушивается поток воды.

Я вскакиваю на ноги еще до того, как осознаю, что нужно двигаться, мое тело напряжено, я ищу источник угрозы…

Фостер выныривает из бассейна, ухмыляясь как идиот.

— Привет, соседи.

— Какого черта?

— Ты выглядел слишком расслабленным. — Он убирает мокрые волосы с лица. — Меня это пугало.

Эмми смеется, капли воды сверкают на ее коже. Она вытирает лицо тыльной стороной ладони.

— Очень эффектное появление.

— Я стараюсь. — Фостер выбирается из бассейна, с него ручьями стекает вода, и я не упускаю из виду, как взгляд Эмми на секунду скользит по его груди, прежде чем вернуться к лицу.

Я также не упускаю из виду, что Фостер это замечает и его губы растягиваются в ухмылке.

— Отлично выглядишь, Эмми. — Он берет полотенце с моего шезлонга —мое полотенце— и вытирает волосы. — Это бикини… да.

— Фостер. — Мой голос звучит ровно.

— Что? Я делаю комплимент твоей девушке. — Он падает на шезлонг по другую сторону от Эмми, растянувшись так, будто это место принадлежит ему. — Расслабься, Дженсен. Это

— Мне было весело.

— Ты лежал с закрытыми глазами и сжатыми кулаками. — Он указывает на мои руки. — Смотри, ты делаешь это прямо сейчас.

Я заставляю себя разжать пальцы и медленно, глубоко вдохнуть, чтобы успокоиться.

Эмми приподнимается на локтях, весело поглядывая то на меня, то на него.

— Вы двое такие милые.

— Мы не милые, — говорю я.

— Он милый, — поправляет Фостер. — А я брутально красивый.

— Ты придурок.

— Тоже верно. — Он тянется и достает пиво из сумки-холодильника Эмми. — Так, что я пропустил? Было какое-нибудь хорошее сексуальное напряжение до моего прихода?

Эмми фыркает.

— Мы мазались солнцезащитным кремом.

— А-а. — Фостер делает долгий глоток, в его глазах пляшут смешинки. — Классический трюк с кремом. Крю, дружище, я горжусь тобой. Это, по сути, прелюдия.

— Это защита от солнца.

— Это телесный контакт под видом практичности. — Он салютует мне бутылкой. — Старейший трюк.

— Ненавижу тебя.

— Ты обожаешь меня.

Смех Эмми наполняет воздух, и, несмотря на раздражение, у меня в груди что-то оттаивает. Она выглядит счастливой, расслабленной, ее кожа золотится в лучах послеполуденного солнца.

— Я иду плавать, — объявляет она, поднимаясь.

Я смотрю, как она идет к краю бассейна, отмечая про себя, как покачиваются ее бедра и как солнце играет на каплях воды, оставшихся на ее животе после прыжка Фостера.

Большинство женщин входили бы медленно, проверяя температуру воды и беспокоясь о прическе и макияже.

Но не Эмми.

Она поднимает руки, вытаскивает заколку-крабик, удерживающую волосы, и встряхивает головой так, что волосы рассыпаются по спине небрежными волнами. Она бросает заколку на соседний шезлонг, отходит на три шага назад, разбегается и прыгает в бассейн.

Никаких колебаний. Никакого робкого прощупывания воды пальцами ног. Просто прыжок всем телом, от которого вода разлетается во все стороны, оставляя меня сидеть здесь, как идиота, с полуоткрытым ртом.

Она выныривает, смеясь и убирая с лица мокрые волосы. Вода стекает по ее шее и груди, скапливается в ямочке на шее и устремляется ниже.

— Ты пялишься, — тихо говорит Фостер.

— Неправда.

— Дружище, ты пялишься и выглядишь так, будто хочешь съесть ее заживо.

Я отрываю взгляд.

— Заткнись.

— Я просто констатирую факт. — Теперь он смотрит на меня почти с тревогой. — Ты по уши влип, парень.

— Здесь не во что влипать. Это просто договоренность.

— Угу. — Фостер делает еще глоток пива. — Поэтому ты чуть не сломал мне нос на гала-вечере за то, что я с ней флиртовал?

— Я не собирался ломать тебе нос.

— Но хотел. Я видел это в твоих глазах. — Он откидывается назад, скрестив лодыжки. — Знаешь, признавать свои чувства — это нормально. Это тебя не убьет.

— У меня нет…

— Крю! Фостер! — Эмми машет нам из бассейна. — Идите сюда! Вода супер! Очень освежает.

Фостер уже на ногах.

— Кто последний, тот неудачник.

Он ныряет, не успеваю я и слова сказать, и выныривает рядом с Эмми, подняв тучу брызг, от которой она взвизгивает. В ответ она брызгает водой ему в лицо, и вот они уже шутливо борются, смеясь, как дети.

Мне следует присоединиться к ним. Именно так поступают нормальные люди. Они лезут в бассейн, брызгаются и веселятся.

Вместо этого я сижу здесь, наблюдая, как мокрая кожа Эмми блестит на солнце, глядя, как Фостер смешит ее, и тоскуя по тому, чего я желаю больше всего на свете, совершенно не представляя, как к этому подступиться.

— Крю! — Эмми снова машет рукой. — Давай же!

Я встаю и подхожу к краю.

Вода холодит кожу, когда я захожу, и Эмми плывет ко мне с яркой улыбкой.

— Наконец-то. — Она легонько брызгает на меня. — Я уж начала думать, что ты забыл, как веселиться.

— Я умею веселиться.

— Да неужели? Назови хоть одну веселую вещь, которую ты сделал за последний год и которая не была связана с работой.

Я думаю об этом, но в голову ничего не приходит.

— Вот именно. — Теперь она держится на воде прямо передо мной, достаточно близко, чтобы я мог протянуть руку и коснуться ее. — К твоему счастью, я отличный тренер по веселью.

— Вот как?

— Именно. — Эмми подплывает ближе, ее рука ложится мне на плечо, чтобы найти опору. Ее прикосновение обжигает даже в прохладной воде. — Урок первый: перестань так много думать.

— Я не много думаю.

— Ты постоянно думаешь. Я вижу, как это происходит у тебя в голове. — Она постукивает по моему виску влажным пальцем. — Прямо сейчас ты думаешь о шести разных вещах. Я не права?

Она права. Я думаю о ее руке на моем плече, о ее губах, о том, смотрит ли Фостер, о том, как слипаются ее влажные ресницы, и о том, как легко было бы сейчас притянуть ее к себе.

— Видишь? — Она ухмыляется. — У тебя беспокойный мозг. Отпусти это на один день. Просто… будь здесь.

Будь здесь.

Я не знаю, как это делать. Я никогда не знал, как это делать. Мой мозг не отключается; оценка угроз, запасные планы и худшие сценарии крутятся на бесконечном повторе.

Но Эмми смотрит на меня так, будто верит, что я могу научиться.

— Ладно, — слышу я собственный голос. — Я попытаюсь.

— Хорошо. — Она отталкивается от моего плеча и плывет назад, все еще улыбаясь. — Урок второй: водные битвы обязательны.

— Я не участвую в водных битвах.

— Теперь участвуешь.

Она направляет волну воды прямо мне в лицо.

Я отплевываюсь, моргаю, а она уже уплывает, смеясь. Откуда-то слева одобрительно кричит Фостер. Прежде чем я успеваю все проанализировать, я бросаюсь за ней, окатывая ее спину водой и слыша, как она взвизгивает от попадания.

Мы брызгаемся, как дети. Это нелепо. Несолидно.

Где-то между тем моментом, когда я ловлю ее за талию, и тем, когда я погружаю ее под воду, а она цепляется за мои руки со смехом, я понимаю, что мне весело.

По-настоящему, искренне весело.

С людьми, которые хотят быть рядом со мной. В бассейне, за который я платил, но которым никогда не пользовался. Ленивым субботним днем.

Позже мы все возвращаемся на шезлонги и обсыхаем на солнце. В какой-то момент появилась подруга Эмми Сэйди — я даже не заметил когда — и теперь они с Эмми листают журналы, споря о нарядах знаменитостей. Фостер дремлет с бутылкой пива на животе.

Эмми ловит мой взгляд и улыбается — едва заметной, личной улыбкой.

Я улыбаюсь в ответ.

И на один идеальный день я позволяю себе притвориться, что это может быть моей жизнью. Не просто договоренностью.

А чем-то настоящим.

Глава восемнадцатая

ТЕХАССКО-МЕКСИКАНСКАЯ

Эмми

«Ми Косина» в субботний вечер — это настоящий хаос в лучшем смысле этого слова.

Шипение фахитас на чугунной сковородке. Бокалы с «Маргаритой» размером с мою голову. Чипсы и соус кесо, появляющиеся на столе еще до того, как кто-то успевает сделать заказ.

Хостес сажает нас за большой полукруглый стол в задней части зала — меня, Крю, Сэйди и Фостера, который напросился с нами, когда услышал, как я упомянула ужин.

— Обожаю это место, — заявляет Сэйди, уже подавая знак официанту. — Мне срочно нужно «мамбо такси». А лучше два.

— Не торопись, — предупреждаю я ее.

— Сегодня суббота. Я никуда не спешу.

Крю садится на диванчик рядом со мной, его бедро тепло прижимается к моему. От него все еще слабо пахнет хлоркой из бассейна вперемешку с мылом, которым он мылся в душе.

Послеполуденное солнце оставило на нем свой след — на его лице появился золотистый оттенок, от которого он кажется каким-то помолодевшим. Более расслабленным. Меньше похожим на агента ФБР и больше на парня, который провел день, гоняясь за своей фальшивой девушкой по бассейну. Его волосы чуть более растрепаны, чем обычно, словно он не стал их укладывать, а в развороте плеч появилась расслабленность, которую я не привыкла видеть.

День у бассейна пошел ему на пользу. Нам обоим.

Я все еще думаю о том, как он посмотрел на меня, когда я прыгнула в воду. О том, как он гнался за мной по бассейну и поймал за талию, словно это было самым естественным поступком на свете.

— Земля вызывает Эмми.

Я моргаю. Сэйди машет меню у меня перед лицом.

— Что?

— Я спросила, что будешь пить. — Она ухмыляется. — Ты смотрела на своего парня влюбленным взглядом.

— Ничего подобного.

— Абсолютно точно смотрела, — подтверждает Фостер. — Это было отвратительно. Очень мило, но отвратительно.

Я хватаю меню, чтобы скрыть пылающие щеки.

— Мне «Маргариту». Мескаль. Со льдом. Соль на половине кромки бокала…

— «Куантро», а не «Трипл-сек», и поменьше сиропа, — заканчивает за меня Крю.

Все смотрят на него.

— Что? — Он пожимает плечами.

Сэйди беззвучно шевелит губами «о боже мой», глядя на меня через стол. Я пинаю ее под столом.

Но в животе у меня что-то трепещет и теплеет, потому что он все-таки обращает на меня внимание. Он всегда это делал. Он знает, какой кофе я пью, знает, что я терпеть не могу корочку на сэндвичах, знает, что мне нужно ровно две подушки, чтобы спать. Он все замечает, откладывает в своем упорядоченном мозгу, а потом использует эту информацию так непринужденно, словно это пустяк.

Словно запомнить мой сложный заказ на напиток — это не самая романтичная вещь, которую кто-либо когда-либо для меня делал.

Возьми себя в руки, Маршалл.

Появляется официант, и я действительно заказываю свою сложную «Маргариту» — на этот раз со льдом фраппе, а не с кусочками, просто чтобы держать Крю в тонусе. Он заказывает пиво. Фостер берет коктейль под названием «Эль Хефе» с перевернутой мини-бутылочкой «Корониты».

— Выпендрежник, — бормочет Сэйди.

— Это называется культура.

Еду приносят частями: шипящие тарелки с фахитос, огромная миска гуакамоле, приготовленного прямо у вас на глазах, сырные энчиладас в соусе верде. Я накладываю себе полную тарелку и с наслаждением откусываю первый кусочек.

— Черт, как же вкусно. — Я закрываю глаза, наслаждаясь вкусом. — Почему бы нам не делать это почаще?

Когда я открываю глаза, Крю смотрит на меня. В его взгляде есть что-то — что-то горячее, но быстро угасшее, — от чего у меня перехватывает дыхание.

— Потому что кое-кто, — Сэйди указывает на меня вилкой, не замечая искр между нами, — вечно работает над своей кулинарной книгой и не хочет выходить из квартиры.

— Я выхожу из квартиры.

— За продуктами. Это не считается.

— Кстати о кулинарной книге, — говорит Фостер, протягивая руку за новой порцией чипсов. — Как успехи? Ты ведь пишешь о том, как готовить для любимых, верно?

Я чувствую, как Крю рядом со мной слегка напрягается.

— Все, эм, идет хорошо. — Я делаю глоток «Маргариты». — Наконец-то нашла свою концепцию.

— И что это за концепция?

Готовка для угрюмого парня, который притворяется, что не любит хорошую еду. Изучение чьих-то вкусов. Внимание к тому, что им нужно, еще до того, как они сами это поймут.

— Просто… делаю ее более личной, — говорю я. — Пишу на основе собственного опыта.

Сэйди ловит мой взгляд. Она знает. Она единственная, кто знает, что последние две недели я по сути пишу о Крю, что мой редактор наконец перестала присылать обеспокоенные письма, что страницы льются так, как не лились с самого начала работы.

— Ну, Крю определенно стал питаться лучше с тех пор, как ты переехала, — встревает Фостер. — Я никогда раньше не видел, чтобы этот человек добровольно потреблял овощи. А теперь он рассуждает о жареной брюссельской капусте так, будто это какое-то откровение.

— Это и есть откровение, — бормочет Крю. — Если правильно приготовить.

— Видите? — Фостер салютует мне своим нелепым напитком. — Ты изменила его, Маршалл. Это прекрасно.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому просто улыбаюсь и запихиваю в рот еще кусок энчилады.

Но под столом рука Крю находит мое колено. Она просто лежит там, теплая и надежная.

Я не думаю, что он вообще осознает, что делает это.

Ужин растягивается на два часа. Еще напитки. Еще еда. Истории, которых я никогда не слышала о первых днях Крю в Бюро — как он случайно повалил старшего агента во время тренировочного задания, как однажды преследовал подозреваемого на празднике в честь пятнадцатилетия девушки и был вынужден извиняться перед целой семьей.

— Он был очень вежлив, — говорит Фостер. — Сказал «прошу прощения, мэм» бабушке, пока надевал на парня наручники.

— Она дала мне торт, — добавляет Крю. — После этого. Сказала, что у меня хорошие манеры.

Я смеюсь так сильно, что у меня болит живот. Эту его сторону я видела лишь мельком: сдержанный юмор, тихая теплота, способность посмеяться над собой. С друзьями он совсем другой. Более свободный. Более человечный.

И боже, он чертовски красив, когда смеется.

Смех преображает все его лицо — смягчает резкие черты, собирает морщинки в уголках его стальных серых глаз, делает его похожим на человека, который не тратил годы на возведение стен вокруг себя. Я хочу заставлять его так смеяться каждый день. Хочу быть причиной этого смеха.

Опасные мысли, Эмми. Очень опасные мысли.

Но я не могу перестать обращать на них внимание. Не могу перестать замечать, как футболка обтягивает его плечи, когда он тянется за напитком. Как напрягается его

Крю ловит мой пристальный взгляд и приподнимает бровь.

Я быстро отворачиваюсь, чувствуя, как горит лицо, и делаю вид, что очень увлечена остатками энчилады на тарелке.

— Ладно, мне нужен воздух. — Я выбираюсь из-за стола, все еще пытаясь отдышаться после последней истории. — Здесь слишком жарко.

— Я пойду с тобой, — говорит Крю, уже поднимаясь.

Фостер и Сэйди обмениваются взглядами, но я делаю вид, что не замечаю этого.

——

Внутренний дворик ресторана почти пуст — только пара делает селфи в свете гирлянд, да группа женщин со смехом делит один десерт на всех. Крю ведет меня в дальний угол, положив руку мне на поясницу, и я прислоняюсь к кованой ограде, откинув голову назад, чтобы посмотреть на небо.

— В Далласе трудно увидеть звезды, — говорю я. — Слишком много уличного освещения.

— Иногда их можно увидеть с моего балкона. Поздно ночью, когда бо́льшая часть города спит.

Я поворачиваюсь к нему.

— Ты так делаешь? Не спишь по ночам и смотришь на звезды?

— Иногда. Когда не могу уснуть.

— И часто такое бывает?

Крю не отвечает, но легкое напряжение в его челюсти говорит мне все.

Мне хочется протянуть руку и сгладить это напряжение. Хочется прижать большой палец к складке между его бровей и сказать, что ему больше не нужно нести все это бремя в одиночку.

На мгновение мы замолкаем. Из ресторана доносится музыка, в которой много аккордеона и трубы. Весенний воздух теплый, но не жаркий, в нем чувствуется запах мескита и жареного лука.

— Сегодня было весело, — говорю я.

— Да.

— Тебе было весело. Признай это.

Его губы дергаются.

— Я провел время… приемлемо.

— От тебя это звучит почти как восторженный отзыв. — Я толкаю его плечом. — Видишь? Ты способен получать удовольствие от жизни. Просто нужно немного уговоров.

— Немного принуждения.

— Мягкого поощрения.

— Ты столкнула меня в бассейн.

— Тебе это было нужно.

Он смеется — по-настоящему смеется — и от этого звука в моей груди разливается тепло. Мне хочется запечатать его в бутылку. Сохранить в надежном месте. Доставать в мрачные дни и вспоминать, что я заставила Крю Дженсена рассмеяться.

— Эмми.

То, как он произносит мое имя, заставляет меня поднять на него взгляд. Он снова смотрит на меня с тем же выражением лица, что и у бассейна, и на диване, и в десятке других моментов, которые я подмечала и делала вид, что не анализирую.

— Что?

Он не отвечает. Просто продолжает смотреть на меня так, будто пытается что-то понять, словно я — головоломка, которую он никак не может решить.

— Ты пялишься, — шепчу я.

— Знаю.

— Почему?

Крю делает шаг ближе. Достаточно близко, чтобы я могла почувствовать жар, исходящий от его тела, почувствовать запах мыла на его коже и что-то еще, глубже, что является только им самим.

— Я не знаю. — Его голос звучит тихо, хрипло. — Я все пытаюсь остановиться.

Мое сердце колотится.

— И?

— Не могу.

Он обхватывает ладонью мой подбородок, поворачивает мое лицо к себе, и у меня перехватывает дыхание.

— Скажи, что это плохая идея, — бормочет он.

Мне следовало бы. Следовало бы сказать ему остановиться, напомнить, что это все фальшивка, что у нас есть договоренность, и что поцелуи вне тренировочных сценариев определенно не входят в это.

Вместо этого я говорю: — Нет.

Что-то меняется в его взгляде. Смягчается и заостряется одновременно.

А затем Крю целует меня.

Это совершенно не похоже на наш тренировочный поцелуй. Тот был осторожным. Контролируемым. Пробным.

А этот голодный.

Его губы прижимаются к моим с такой уверенностью, что у меня подкашиваются ноги. Одной рукой он зарывается в мои волосы, а другой сжимает мое бедро, словно боится, что я исчезну. Я хватаю его за футболку и притягиваю ближе. Он издает низкий гортанный звук, от которого все мое тело вибрирует.

Он теснит меня назад, пока я не оказываюсь прижатой к перилам, и мне плевать, что мы на публике, плевать, что кто-то может нас увидеть. Все, что меня волнует, это то, как Крю меня целует — глубоко, медленно и основательно, словно запоминает мой вкус, словно он думал об этом несколько недель и, наконец, перестал сопротивляться.

Его язык скользит по моему, и я судорожно вздыхаю, впиваясь пальцами в его плечи. Он отклоняет мою голову назад, меняя угол, и поцелуй из горячего становится обжигающим. Я чувствую это везде — в груди, в животе и ниже.

Когда он наконец отстраняется, мы оба тяжело дышим.

Его лоб прижимается к моему лбу. Его глаза все еще закрыты, его рука все еще бережно держит мое лицо, как нечто драгоценное.

— Это была не тренировка, — выдавливаю я.

— Нет. — Его большой палец гладит мою скулу. — Не она.

Я не знаю, что сказать. Я не знаю, что это значит — для нашей договоренности, для нас, для всего того, что мы так старательно игнорировали.

— Крю…

Дверь за нашей спиной распахивается.

— Вот вы где! — голос Сэйди разрезает момент. — Мы оплатили счет. Вы двое готовы… — Она замолкает. Оценивает нашу позу. То, как рука Крю все еще лежит на моем лице. То, как мои пальцы все еще сжимают его футболку.

По ее лицу медленно расплывается ухмылка.

— Оу. Виновата. Не торопитесь.

— Все нормально. — Крю делает шаг назад, но его рука соскальзывает вниз и перехватывает мою, переплетая наши пальцы. — Мы готовы.

Позади Сэйди появляется Фостер, бросает на нас один взгляд и усмехается.

— Все в порядке?

— Заткнись, — говорит Крю.

— Я ничего не сказал.

— Но подумал.

— Я о многом подумал. — Фостер хлопает его по плечу. — И все мои мысли полны поддержки и ободрения.

— Ненавижу тебя.

— Нет, не ненавидишь.

Поездка домой превращается в пытку.

Сэйди и Фостер сидят спереди, споря о чем-то — я даже не понимаю о чем, их голоса сливаются в фоновый гул из-за шума крови в ушах. Мы с Крю сидим на заднем сиденье и не прикасаемся друг к другу.

Ну, почти не прикасаемся.

Его рука лежит на сиденье между нами. Моя лежит рядом. Наши мизинцы едва соприкасаются — это самое маленькое прикосновение, но почему-то это самое эротичное, что я когда-либо испытывала.

Я продолжаю прокручивать в голове этот поцелуй. То, как он смотрел на меня после, словно я взломала в нем что-то, что он не знает, как закрыть.

Что будет, когда мы вернемся домой?

Мы поговорим об этом? Притворимся, что этого не было? Мы…

Его мизинец

Я цепляю его в ответ. Ответ.

Я чувствую, как Крю выдыхает рядом со мной.

За окном проносятся городские пейзажи — неоновые вывески и фары сливаются в одно размытое пятно, — и я могу думать только о квартире, которая нас ждет. О том, как за нами закроется дверь. О том, что нас будут отделять стены, никто нас не увидит и можно наконец поговорить о том, чего мы избегали неделями.

— Вы какие-то тихие, — произносит Сэйди, оборачиваясь на сиденье. — Оба. Вы в порядке?

— Я просто устала, — выдавливаю я.

— Мм-хмм. — В ее голосе нет уверенности. — Фостер, тебе не кажется, что они слишком тихие?

— Оставь их в покое, Сэйди.

— Я просто говорю…

— А я просто говорю, что, может быть, не стоит допрашивать их в движущемся автомобиле.

Большой палец Крю медленно чертит круг на тыльной стороне моей ладони. Все мое тело ощущается как оголенный провод.

Еще десять минут. Еще десять минут, и мы будем дома, и мне придется решать, что сказать, как себя вести, было ли это разовой оплошностью или началом чего-то, чего ни один из нас не планировал.

Еще десять минут, и все изменится.

Или не изменится ничего.

Честно говоря, я не знаю, что пугает меня больше.

——

Поездка на лифте на десятый этаж занимает примерно семьсот лет.

Фостер и Сэйди попрощались в холле — Фостер бросил на Крю многозначительный взгляд, а Сэйди сдавила меня в объятиях и прошептала «позвони мне завтра и расскажи подробности» — и теперь мы остались вдвоем. Стоим по разные стороны лифта. Не смотрим друг на друга.

Напряжение такое плотное, что его можно резать ножом и подавать с остатками гуакамоле.

Двери раздвигаются. Крю выходит первым, ключи уже у него в руке. Я иду за ним по коридору, глядя на линию его плеч и пытаясь прочесть язык его тела.

Он отпирает дверь и придерживает ее для меня.

Я вхожу.

Мерфи недовольно мяукает с дивана из-за того, что его оставили одного, но ни один из нас не двигается в его сторону.

Дверь со щелчком закрывается за нами.

И мы просто… стоим. В темной квартире. Никто из нас не тянется к выключателю.

— Итак, — говорю я.

— Итак, — произносит Крю.

Снова тишина. Мое сердце бьется так громко, что я уверена, он его слышит.

— Тот поцелуй…

— Нам, наверное, стоит…

Мы оба замолкаем. Мы оба ждем.

— Ты первая, — говорит он.

Я делаю вдох.

— Тот поцелуй. Возле ресторана. Это не было… это не было частью нашей договоренности.

— Нет. Не было.

— И что же это тогда было?

Крю долго молчит. Я едва различаю его лицо в тусклом свете, льющемся из окон, но чувствую тяжесть его взгляда.

— Я не знаю, — наконец произносит он. — Не знаю, что это было. Знаю только, что хотел сделать это несколько недель, и больше не мог себя сдерживать.

У меня перехватывает дыхание.

— Несколько недель?

— Может, и больше.

Я думаю обо всех тех моментах, которые я собирала в копилку. Обо всех взглядах, которые, как мне казалось, я себе выдумала. Обо всех случаях, когда его рука задерживалась на моей спине на секунду дольше положенного.

Значит, это было не только у меня в голове. Крю тоже чувствовал это — это притяжение, этот жар, это напряжение, которое нарастало с самого первого обязательного сеанса объятий.

Но что именно «это»?

Он делает шаг ближе. Затем еще один. Пока не оказывается прямо передо мной, достаточно близко, чтобы я могла до него дотянуться, но я не прикасаюсь.

— Я не знаю, что делаю, — признается он, и звучит это так, будто слова даются ему с трудом. — Этого не было в плане.

— А когда вообще все идет по плану?

Его челюсть сжимается.

— Должно идти. В этом весь смысл наличия плана.

Я чуть не смеюсь. Ну конечно, именно это его и беспокоит — не сами поцелуи, а тот факт, что поцелуи не были прописаны в его договоре о совместном проживании.

— Крю. — Я делаю шаг ближе, сокращая расстояние между нами. — Мы двое взрослых людей, которых тянет друг к другу. Все не должно быть так сложно.

Его глаза темнеют.

— Что ты хочешь этим сказать?

И что же я хочу сказать?

Я хочу сказать, что он великолепен, а я на взводе, и мы живем вместе, и, может быть — только может быть — эта фальшивая сделка должна сопровождаться какими-то реальными бонусами. Без обязательств. Без чувств. Просто… возможность выпустить пар с тем, кому доверяешь.

Люди ведь постоянно так делают, верно?

— Я говорю… — Я тянусь и поправляю его воротник, позволяя пальцам скользнуть по теплой коже его шеи. — Мы и так притворяемся, что встречаемся. Разве будет так уж плохо, если некоторые детали не будут фальшивыми?

Он замирает.

— Ты хочешь добавить физический аспект к нашему соглашению.

— Боже, из твоих уст это звучит так романтично.

— Эмми.

— Я просто говорю. — Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть непринужденно, словно мое сердце не готово выпрыгнуть из груди. — Ты горячий, я не слепая, и нам все равно нужно продать эту легенду твоему боссу. С таким же успехом мы могли бы получить от этого удовольствие.

В его взгляде что-то меняется. Появляется едва сдерживаемый голод.

— Это плохая идея.

— Наверняка.

— Это все усложнит.

— Только если мы сами это позволим. — Я выдерживаю его взгляд. — Мы оба взрослые люди. Мы можем сохранить все в непринужденном ключе. Друзья с фиктивными привилегиями.

Его рука поднимается и замирает возле моего лица, словно он борется сам с собой.

Я подаюсь навстречу его ладони.

Его рука ложится на мою щеку, теплая и уверенная, и я вижу, как рушится остаток его сопротивления.

— Только физически, — говорит Крю. — Ничего больше.

— Ничего больше, — соглашаюсь я.

Скорее всего, это ложь. Где-то глубоко внутри, думаю, мы оба это знаем.

Но прямо сейчас, когда его рука на моем лице, а губы в нескольких сантиметрах от моих, я просто не могу заставить себя волноваться об этом.

— Я хочу снова поцеловать тебя, — произносит он низким, хриплым голосом. — Не для тренировки. Не потому, что кто-то смотрит. Просто потому, что я этого хочу.

— Ладно, — тихо отвечаю я, и мой голос полон желания.

Глава девятнадцатая

НЕИЗВЕДАННОЕ

Крю

— Только физика, — говорю я. — Ничего больше.

— Ничего больше, — соглашается Эмми.

И затем я снова целую ее, потому что могу, потому что она разрешила, потому что если я не поцелую ее прямо сейчас, то реально

На вкус она как мескаль, лайм и что-то сладкое. Ее руки комкают мою футболку, притягивая ближе, и я охотно поддаюсь. С жадностью. Мой мозг — обычно такой шумный, так настойчиво перебирающий все возможные варианты и исходы — блаженно и пугающе затих.

Есть только это. Только она.

Я веду ее спиной вперед, пока она не упирается в кухонную столешницу и не издает тихий стон, от которого мое самообладание дает трещину. Я крепко сжимаю ее бедра, и она выгибается мне навстречу.

— На диван, — выдавливаю я сквозь поцелуй.

Ее глаза темнеют.

— Да.

Я с легкостью подхватываю ее, Эмми обвивает ногами мою талию, и я несу ее через всю квартиру, не отрываясь от ее губ. Выходит неуклюже и неловко, я задеваю ее плечом дверной косяк, бормоча извинения прямо ей в губы, но она лишь смеется и держится крепче.

Я сажусь на диван, а она устраивается у меня на коленях, оседлав меня, и эта новая поза возвышает ее надо мной, заставляя смотреть вниз. Она главная.

Я никогда раньше не позволял никому управлять собой.

— Привет, — шепчет она.

— Привет.

Эмми берет мое лицо в ладони и снова целует. В этот раз мягче. Медленнее. Изучает очертания моего рта, будто в ее распоряжении все время мира. Ее большие пальцы очерчивают мои скулы, челюсть, шрам на брови. Нежно. Так невыносимо нежно.

Я не знаю, что делать с этой нежностью.

Я кладу руки ей на бедра — это безопасная территория, — но Эмми ерзает у меня на коленях, прижимаясь сильнее, и я чувствую жар ее тела сквозь джинсы. Мои пальцы непроизвольно впиваются в нее.

— Так нормально? — мурлычет она мне в губы.

— Угу.

— А так? — Она плавно двигает бедрами, медленно скользя своим центром прямо по растущей выпуклости в моих джинсах.

Я издаю звук, которого никогда раньше не издавал — что-то среднее между стоном и судорожным выдохом, — и чувствую, как она улыбается.

— Приму это за «да».

Она делает это снова. И снова. Задавая ритм, от которого я сжимаю ее бедра так сильно, что могут остаться синяки, а моя голова откидывается на спинку дивана.

— Эмми…

— Знаю. — Она целует мою челюсть, шею. — Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Не думай ни о чем.

Не думать? Легче сказать, чем сделать, когда вся моя жизнь сводилась к размышлениям, анализу, подготовке. Но когда она двигается на мне, когда ее рот обжигает мою шею, думать становится невозможно.

Ее руки скользят вверх по моей груди, по плечам, зарываются в волосы, и я содрогаюсь от этого прикосновения.

— Тебе нравится? — Ее пальцы слегка царапают мою кожу головы.

— Да, — это самое внятное, что я могу выдавить.

Она прижимается сильнее, и я подаюсь навстречу. Трение сводит с ума, но его недостаточно, мне нужно больше, мне нужно…

— Черт, — выдыхаю я. — Эмми, я…

— Я с тобой. — Она страстно целует меня, ее язык скользит по моему, и она продолжает двигаться. Продолжает тереться об меня. Джинсовая ткань между нами — это одновременно и пытка, и спасение.

Ее губы переходят на мою челюсть. На шею. Она находит местечко прямо под кадыком и нежно посасывает, а мои бедра непроизвольно дергаются, сильнее прижимаясь к ней.

— Прости, — выдавливаю я. — Я…

— Не извиняйся. — Она отстраняется, ловит мой взгляд. — Мне нравится осознавать, что я так на тебя влияю.

Влияю.Мягко сказано. Я трещу по швам, а мы оба все еще полностью одеты.

— Можно?.. — Ее пальцы скользят под край моей футболки, и ладони ложатся на мой пресс.

Я киваю, и она тянет ткань вверх. Я помогаю ей снять футболку через голову, а затем она смотрит на меня так, будто заворожена тем, что видит.

— Боже, Крю. — Ее ладони скользят по моей груди, изучая, очерчивая рельеф мышц, россыпь шрамов, о которых я никогда не рассказывал. — Ты…

— Какой?

— Красивый, — говорит Эмми просто, как нечто само собой разумеющееся. Как констатацию факта. Никто раньше меня так не называл.

Она наклоняется и целует мою ключицу. Затем ниже, в самый центр груди. Затем еще ниже, ее губы прокладывают дорожку вдоль грудины.

Я не знаю, куда деть руки. Я кладу их ей на бедра, мягко сжимая, и она довольно мычит.

— Твоя очередь, — говорю я. — Можно я…

— Да. — Эмми уже хватается за свою футболку, стягивая ее через голову прежде, чем я успеваю закончить вопрос.

На ней простой хлопковый бюстгальтер. Светло-голубой. Ничего вычурного. И это самая сексуальная вещь, которую я когда-либо видел.

— Ты пожираешь меня глазами, — шепчет она.

— Знаю.

— Все нормально? То, что я…

— Эмми. — Я беру ее лицо в ладони, заставляя посмотреть мне в глаза. — Ты великолепна. Ты должна это знать.

Она закусывает губу.

— Я знаю, что я не… то есть у меня есть недостатки, и мой живот…

— Идеальный, — заканчиваю я за нее. Затем целую. Жестко. Пытаясь вложить в этот поцелуй все, что не могу сказать словами. Потому что она действительно такая.

Когда я отстраняюсь, она часто дышит.

— А теперь твоя очередь перестать извиняться, — говорю я.

Эмми неуверенно смеется.

— Справедливо.

Я снова целую ее, в этот раз медленнее, и позволяю своим рукам исследовать. Изгиб ее талии. Мягкую округлость бедер. Теплую кожу живота, который она только что критиковала, а я хочу боготворить.

Она снова начинает двигаться, теперь прижимаясь ко мне с большей уверенностью, и я чувствую ее жар даже сквозь два слоя джинсов. Мои руки скользят к ее ягодицам, я прижимаю ее к себе еще крепче, задавая ритм.

— Крю. — Ее голос стал ниже.

Я делал это раньше. Мне знакома механика. Но это никогда не ощущалось так — неистово и нежно одновременно, ее тихие стоны удовольствия перестраивают что-то в моем мозгу.

— Можно мне их снять? — Я касаюсь пояса ее джинсов.

— Да.

Мои руки дрожат, когда я расстегиваю пуговицы. Она замечает — конечно же, замечает — и накрывает мои ладони своими. Потом приподнимается ровно настолько, чтобы стянуть джинсы, а затем снова забирается ко мне на колени в одном белье — светло-голубом, в тон, — и смотрит на меня с таким доверием, что в горле встает ком.

— Ты уверена? — спрашиваю я.

— Крю. — Эмми устраивается на мне, обхватив мои бедра коленями. — Я уверена. Пожалуйста, дотронься до меня.

Я провожу рукой по внутренней стороне ее бедра, наблюдая за выражением ее лица. Ее веки трепещут, закрываясь. Губы приоткрываются.

Когда мои пальцы касаются ее тела под тонким хлопком, она всхлипывает.

— Еще, — выдыхает она. — Пожалуйста.

Я отодвигаю в сторону ее нижнее

— Черт, Эмми.

— Знаю. — Теперь она сжимает мои плечи, цепляясь за них. — Я же говорила — я думала об этом…

— Как долго?

— Несколько недель. — Она вздыхает, когда я нахожу точку, от прикосновения к которой она стонет, и начинаю нежно кружить по ней пальцами.

Я никогда в жизни не был так возбужден. Но дело не во мне — дело в ней, в том, чтобы узнать, что ей нравится, чтобы ей было так же хорошо, как было хорошо мне с тех пор, как она ворвалась в мою жизнь.

— Мне нужно еще, — бормочу я ей в шею.

— Да. — Ее голос срывается.

Я ввожу в нее сначала один палец, потом два, и Эмми стонет, требуя большего. Ее мышцы сжимаются вокруг меня так сильно, что мне приходится закрыть глаза и дышать, чтобы справиться с нахлынувшим возбуждением.

— Хорошо? — выдавливаю я.

— Очень хорошо. Мне так хорошо с тобой. — Теперь она раскачивается в такт движениям моей руки, усиливая ощущения. — Крю, я… я близко…

— Уже?

— Не говори об этом с таким самодовольным видом, — смеется она, задыхаясь. — Ты просто… ты задеваешь нужную… ох…

Я сгибаю пальцы, надавливая на ту самую точку, от которой все ее тело содрогается, и продолжаю двигать большим пальцем ровными кругами.

— Вот так, — говорю я, и собственный голос кажется мне чужим. Низкий. Властный.

— Крю… — Она вскрикивает, сжимая бедрами мою руку, а ее ногти впиваются мне в плечи так сильно, что могут оставить следы. Я помогаю ей справиться с этим, смягчая прикосновения по мере того, как волны удовольствия стихают, и все это время наблюдаю за ее лицом.

Она прекрасна такая. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся и моя.

Не моя. На самом деле нет. Это только физика. В любом случае, это все, на что я гожусь…

Наконец Эмми открывает глаза и улыбается.

— Хорошо?

— Крю. — Она притягивает меня для поцелуя, нежного и сладкого. — Это было… Хорошо — это мягко сказано.

Я все еще болезненно возбужден под ней, но не делаю ни малейшего движения, чтобы как-то это исправить. Это было для нее. Я не жду…

Ее руки находят мой ремень с большей уверенностью, чем я ожидал, и я замираю, стиснув зубы и наблюдая, как она его расстегивает.

— Тебе не обязательно…

— Я знаю, что не обязательно. — Эмми расстегивает пуговицу, опускает молнию. — Я хочу. Если только ты не против?

— Я… — В моем мозгу происходит короткое замыкание, когда ее рука скользит в мои боксеры и обхватывает мой член. — Э-э. Я. Да. Я хочу…

— Слова, Крю. — Теперь она ухмыляется, медленно поглаживая меня. — Используй слова.

— Конечно, я хочу, чтобы ты ко мне прикасалась. — Голос звучит сдавленно. — Я хочу… черт…

Она сжимает руку сильнее, и я теряю способность формулировать предложения.

— Боже, Крю. — Эмми медленно поглаживает мой член, опустив взгляд на свою руку. — Ты… вау.

— Вау?

— Это… — Она прикусывает губу, и на ее лице появляется почти восторженное выражение. — Очень мило.

Я чувствую, как жар ползет по моей шее.

— Эмми.

— Что? Мне дозволено наслаждаться. — Она поворачивает запястье, и мои бедра дергаются. — Просто расслабься. Позволь мне сделать тебе приятно.

Я откидываю голову на спинку дивана, наблюдая за ней сквозь полуприкрытые веки. Она все еще сидит на мне, ее рука между нами работает в таком ритме, который закончит все это до нелепого быстро.

— Эмми… — Это предупреждение.

— Знаю. — Она ускоряется, прокручивая запястье при движении вверх. — Все в порядке. Отпусти себя.

— Я не могу… Я сейчас…

— В этом и суть. — Она целует мою челюсть, шею, то место на шее, от которого я вздрогнул ранее. — Кончи для меня, Крю.

И я это делаю.

Сильнее, чем за последние годы, а может быть, и вообще когда-либо, изливаясь ей на руку со стоном, который я бы не смог сдержать, даже если бы попытался. Она продолжает ласкать меня в этот момент, шепча нежные ободрения мне в кожу, пока я не начинаю дрожать, опустошенный и обмякший под ней.

Какое-то время мы остаемся в таком положении. Ее рука все еще на моем члене. Ее лоб прижат к моему лбу. И мы оба тяжело дышим.

— Итак, — наконец произносит она. — Это случилось.

Я смеюсь — по-настоящему смеюсь, — и это удивляет нас обоих.

— Да. — Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на нее. — Случилось.

Она улыбается. Нежно, тепло и немного самодовольно.

— Я бы сказала, физическая составляющая нашего договора началась удачно.

— Я бы тоже так сказал.

Мне нужно отодвинуться. Привести себя в порядок. Создать между нами дистанцию, пока все это не начало казаться тем, чем не является.

Вместо этого я целую ее в лоб и остаюсь на месте.

Еще на минутку.

Глава двадцатая

ВИНО И ЖАЛОБЫ

Эмми

— Так, давай проясним. — Сэйди доливает мой бокал — для нее третий, для меня второй — и поджимает под себя ноги на диване. — Он поцеловал тебя. То есть, по-настоящему поцеловал. На террасе «Ми Косина», где вас мог увидеть кто угодно.

— Да.

— А потом вы пошли домой.

— Да.

— А потом?

Я делаю очень долгий глоток вина.

— Эммелин Роуз Маршалл. — Глаза Сэйди расширяются. — Что-то случилось. Что-то случилось, и ты скрывала это от меня… — Она проверяет свой телефон. — Три дня! Три дня радиомолчания!

— Я была занята.

— Занята чем? — Она охает. — О боже. Занята кем?

— У нас не было секса.

— Но вы что-то делали.

Я чувствую, как мое лицо заливает румянец, и прячусь за бокалом. Сэйди визжит.

— Я так и знала! Я так и знала! — Она бьет меня по руке декоративной подушкой. — Выкладывай. Сейчас же. Все в мельчайших деталях. Ничего не утаивай.

— Да тут особо и рассказывать нечего.

— У тебя лицо цвета помидора. Тут есть что рассказать.

Я стону и погружаюсь глубже в ее диван. Вот что бывает, когда ваша лучшая подруга читает вас как открытую книгу.

— Ладно. — Я отставляю бокал, потому что для этого мне понадобятся обе руки. — Мы вернулись домой. Возникло… напряжение. Мы обсудили, что нас тянет друг к другу и, возможно, в фальшивых отношениях должны быть реальные привилегии.

— Привилегии, — повторяет Сэйди, ухмыляясь. — Обожаю привилегии. И какие же?

— Эм… физического характера.

— Продолжай.

— Крю понес меня на диван.

— Понес тебя?

— Как пушинку. Просто… — Я делаю загребающий жест. — Подхватил меня. Понес. Сел, усадив меня к себе на колени.

Сэйди обмахивает себя рукой.

— Для такого мне нужно больше вина.

— А потом мы целовались, и это было… Боже, Сэйди, это

— Я сейчас в обморок упаду.

— А потом мы немного потерлись друг о друга…

— На диване? Ты сидела на нем верхом?

— Да.

— В одежде?

— Сначала.

Сэйди буквально взвизгивает.

— Эмми!

— А потом одежда слетела. Кое-какая одежда. Не вся. — Теперь я активно жестикулирую, как всегда делаю, когда смущена. — И он прикасался ко мне, а я к нему, и это было…

— Он был хорош?

— Он был… — Я вспоминаю его пальцы внутри меня, то, как он смотрел на мое лицо, как спрашивал, что мне нужно, будто мое удовольствие было единственным, что имело значение. — Да. Он был хорош. Действительно хорош.

— Насколько хорош?

— Настолько, что все закончилось до нелепого быстро.

— Для тебя или для него?

— Для обоих.

Сэйди пищит и чокается своим бокалом с моим.

— Посмотри-ка на себя! Оттягиваешься со своим фальшивым парнем!

— Это не… — Я делаю еще глоток. — Это только физика. Мы договорились. Никаких чувств, никаких сложностей. Просто… выпускаем пар.

От взгляда Сэйди могло бы скиснуть молоко.

— Что? — спрашиваю я.

— Эмми.

— Что?

— У тебя к нему чувства.

— Ничего подобного.

— Абсолютно точно есть.

— Нет. — Я ставлю бокал слишком резко, расплескав вино. — Это просто влечение. Он сексуальный, мы живем вместе, возникла близость и напряжение, и… это просто физика.

— Угу.

— Так и есть!

— То есть ты хочешь сказать, — медленно произносит Сэйди, — что у тебя был интимный опыт с парнем, с которым ты живешь уже несколько недель, с парнем, который варит тебе кофе, помнит твой сложный коктейль и смотрит на тебя так, словно ты центр его вселенной, и ты ничего не почувствовала?

— Я чувствовала… всякое. Физическое. Оргазмическое.

— Но ничего эмоционального.

— Верно.

Сэйди просто пристально смотрит на меня.

— Перестань так на меня смотреть.

— Как?

— Будто ждешь, когда до меня что-то дойдет.

— Я ничего не жду. — Она отпивает вино, само воплощение невинности. — Я просто сижу здесь. Оказываю поддержку. Слушаю, как моя лучшая подруга лжет самой себе.

— Я не лгу себе.

— Ладно.

— Не лгу. Сэйди, я знаю, чего хочу от жизни. Всегда знала. Брак. Дети. Воскресные ужины, рождественские утренники и кто-то, кто захочет строить все это со мной. Партнер. Семья.

— И?

— И посмотри на Крю. — Я неопределенно взмахиваю рукой, словно он стоит в гостиной Сэйди, а не в нашей квартире, вероятно, перекладывая продукты в кладовой по сроку годности. — Он федеральный агент, который наверняка сортирует носки по цветам. Он вздрагивает, когда к нему прикасаются. У него сменилось семь соседей по квартире, потому что кто-то взял не ту кружку для кофе.

— И что?

— Ты можешь представить, как этот мужчина меняет подгузники в три часа ночи? Развешивает рождественские гирлянды? Стоит у алтаря и говорит кому-то «согласен»? — Я качаю головой. — Потому что я не могу. Буквально не могу себе этого представить.

— Иногда люди удивляют.

— Не настолько. И не он. — Я подтягиваю колени к груди, обхватывая их руками. — С ним… с ним весело сейчас. У него классные мускулы и, как оказалось, очень умелые руки, и я не собираюсь притворяться, что мне это не нравится. Но это все. Большего и быть не может.

— Эмми…

— Я всю жизнь наблюдала за тем, как мои родители любят друг друга. То есть, по-настоящему любят. До отвращения, до смущения, с медленными танцами на кухне. И я хочу того же. Я хочу, чтобы кто-то смотрел на меня так, как мой папа смотрит на маму. Я хочу, чтобы кто-то сам хотел приходить на воскресный ужин, а не чтобы мне приходилось тащить его туда в рамках делового соглашения.

Сэйди на мгновение замолкает.

— Тебе не приходило в голову, что, возможно, Крю тоже хочет всего этого? Что, возможно, под всей этой тактической экипировкой и эмоциональной непробиваемостью скрывается парень, которому просто… страшно?

— Страшно?

— Да. Желать того, чего, по его мнению, он не сможет получить.

Я фыркаю.

— Ты перечитала любовных романов.

— Училась у лучших. — Она пихает меня ногой. — Я просто хочу сказать. Парень без всякой причины снизил тебе аренду. Запомнил, какой кофе ты пьешь. Носит тебя на диван. Не похоже на поведение холодного и бесчувственного человека.

— Это просто… из-за того, что мы рядом. Удобство. Это не значит, что он хочет связать с кем-то жизнь.

— Ты его спрашивала?

— Конечно, нет.

— Почему?

— Потому что… — Я хватаю декоративную подушку и кричу прямо в нее.

Когда я поднимаю голову, Сэйди все еще улыбается этой своей всезнающей улыбкой. Ненавижу эту улыбку. Ненавижу, что она знает меня с первого курса колледжа и видит насквозь любую стену, которую я пытаюсь возвести.

— Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? — спрашиваю я. — Как там Дэйв? Как работа? Как буквально что угодно, кроме моих фальшивых отношений с реальными привилегиями?

— Дэйв в порядке. Работа выматывает. И нет, мы не можем сменить тему. — Она поворачивается ко мне лицом. — Эмми, я видела, как ты встречалась со многими парнями. Я видела, как ты из кожи вон лезла, пытаясь стать такой, какой они хотели тебя видеть. Я видела, как ты отдавала, отдавала и отдавала, пока ничего не осталось.

— Сэйди…

— Я никогда не видела, чтобы ты смотрела на кого-то из них так, как смотришь на Крю.

У меня перехватывает дыхание.

— И как же я на него смотрю?

— Будто он какой-то особенный. Будто он достоин заботы. — Она протягивает руку и сжимает мою ладонь. — Будто, может быть, он тоже заботится о тебе.

Я вспоминаю об обязательном времени для объятий. Об аренде, которую он снизил, не объяснив причину. О том, как он проверяет меня, когда я засиживаюсь допоздна за писательством, как появляется с чаем и не говорит ни слова, просто ставит кружку и исчезает.

— Заботится, — тихо признаюсь я. — В своей странной, ворчливой, зажатой манере. Он заботится обо мне.

— И это тебя пугает.

— До ужаса.

— Почему?

Я не свожу глаз со своего вина, наблюдая, как свет играет в темно-бордовой жидкости.

— Потому что это не по-настоящему. У нас договор с установленным срок действия. А я очень, очень легко путаю потребность во мне с настоящим желанием быть со мной.

Сэйди на мгновение замолкает.

— А что, если бы это могло стать настоящим?

— Не может.

— Почему?

— Потому что Крю не… — Я запинаюсь. Сглатываю. — Потому что все это ради того, чтобы избежать перевода по службе, а не ради меня. Я удобная. Полезная. Это не то же самое, что быть желанной.

— А может, ты и есть желанная.

Я качаю головой

— Пожалуйста, можем мы теперь поговорить о чем-нибудь другом? Расскажи мне про Дэйва. Расскажи про работу. Расскажи про что угодно.

Сэйди вздыхает, но сдается.

— Ладно. Но для протокола заявляю: я считаю, что ты ошибаешься в Крю.

— Принято к сведению.

— И я оставляю за собой право сказать «я же говорила», когда у вас все наладится.

— Принято к сведению.

Она пускается в рассказ о ребенке в больнице, который каким-то образом засунул в ухо детальку «Лего», и я позволяю себе смеяться, позволяю себе расслабиться, позволяю себе сделать вид, будто я уже не влипла по самые уши, гораздо глубже, чем когда-либо планировала.

Но позже, возвращаясь домой на такси, я думаю о том, что подруга сказала.

А что, если бы это могло стать настоящим?

И мне противно от того, как сильно я этого хочу.

Глава двадцать первая

НЕИЗВЕДАННАЯ ТЕРРИТОРИЯ

Крю

С Эмми что-то не так.

Я понимаю это в ту же секунду, как переступаю порог. В квартире тишина — ни музыки, ни стука кастрюль, ни веселого напевания из кухни. Свет приглушен. Мерфи сидит у закрытой двери ее спальни и жалобно мяукает.

— Эмми?

Ответа нет.

Я ставлю сумку, пока в голове один за другим проносятся возможные сценарии. Что-то случилось? Она ранена? Кто-то…

— Эмми. — Я стучу в ее дверь. — Ты в порядке?

Приглушенный стон.

— Я в порядке.

Она явно не в порядке. Я успел изучить ее достаточно хорошо, чтобы понимать, как звучит настоящее «в порядке», и это точно не тот случай.

— Можно войти?

Пауза. Затем: — Да.

Я толкаю дверь и вижу, что она свернулась калачиком в самом центре кровати, завернувшись примерно в семь одеял, хотя в квартире градусов двадцать. Волосы собраны в небрежный пучок. На ней мое худи — когда это она успела его стянуть? — и она прижимает подушку к животу, словно спасательный круг. Я понятия не имею, что случилось, но твердо знаю: сейчас я все исправлю — любой ценой.

— Привет. — Она слабо улыбается мне. — Как работа?

— Что произошло?

— Ничего. Просто… — Она шевелится и морщится. — Женские дела. Все нормально.

Женские дела. Я не сразу понимаю, что она имеет в виду, а потом… ох.

Я абсолютно не представляю, что делать с этой информацией.

— Понятно. — Я стою в дверях как идиот. — Тебе нужно… что-нибудь?

— Все хорошо. Просто пережду. — Она еще сильнее сжимается вокруг подушки. — Извини, что не приготовила ужин. В холодильнике осталась паста, если ты…

— Плевать мне на ужин.

— Крю, я правда в порядке. Это бывает каждый месяц. Мне просто надо… — Она замолкает на полуслове, зажмуривается, и я вижу, как ее лицо искажается от боли, в которой нет ничего «нормального».

— Что помогает? — вопрос звучит куда более требовательно, чем я планировал. — Когда такое происходит. Что помогает?

Эмми непонимающе смотрит на меня.

— Что?

— Тебе больно. Должно же быть что-то, что облегчает боль. Тепло? Лекарства? Что тебе нужно?

— Я… — Она смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова. — Эм. Я уже выпила ибупрофен. И где-то у меня есть грелка, но, кажется, она в коробке, которую я еще не разобрала.

— Где?

— Крю, тебе не обязательно…

— Где коробка?

Она неопределенно указывает в сторону гардеробной.

— Может, там? На ней написано «Кухонные принадлежности», но я точно упаковывала все как попало, так что…

Я уже иду туда, открываю дверь гардеробной и осматриваю стопку коробок, которые она до сих пор не разобрала. «Кухонные принадлежности». Нахожу ее, снимаю и начинаю рыться в беспорядочной куче кухонных полотенец, сломанном тостере и, кажется, целой коллекции необычных лопаточек.

— Ее там может и не быть, — говорит она. — Я правда не помню, куда…

Я поднимаю грелку.

— О. — Эмми почти улыбается. — Ты нашел.

— Куда ее включить?

— У кровати есть розетка, но, Крю, серьезно, не стоит…

Я уже включаю ее в розетку, уже запускаю нагрев, уже несу грелку к ней. Она берет ее с выражением растерянной благодарности на лице, прижимает к животу и вздыхает, ощущая тепло.

— Спасибо.

— Что еще?

— Что?

— Что еще помогает? — Я стою у ее кровати, опустив руки вдоль тела, чувствуя себя бесполезным, абсолютно беспомощным и отчаянно желающим хоть как-то все исправить. — Должно быть что-то еще.

Эмми на мгновение затихает, рассматривая меня с нечитаемым выражением лица.

— Иногда помогает чай. Имбирный, в шкафчике над плитой.

— Понял.

— И в дальнем кухонном ящике есть шоколад. Хороший, а не то пластилиновое дерьмо.

— Понял.

— И иногда… — Она колеблется. — Иногда помогает не быть одной. Но ты не обязан…

— Я сейчас вернусь.

Я иду на кухню, ставлю чайник и нахожу имбирный чай — у нее где-то тысяч девять разных сортов чая, но имбирный лежит в желтой коробке, ее легко заметить. Достаю ее любимую кружку, огромную, с нарисованным котом и надписью «Делаю что хочу».

Пока закипает вода, я стою на кухне и достаю телефон.

«Что помогает при менструальных болях», — ввожу я в строке поиска.

Результатов море. Тепло — так, это уже есть. Питьевой режим. Легкие движения, хотя Эмми явно не собирается двигаться. Магний. Темный шоколад — уже занимаюсь. Уют и эмоциональная поддержка.

Я пристально смотрю на последний пункт.

Уют и эмоциональная поддержка.

Я не свожу глаз с этих слов.

Я оказывал тактическую поддержку при стрельбе в общественных местах. Я обеспечивал материально-техническую поддержку межведомственных операций. Я прикрывал Фостера, когда он решил преследовать подозреваемого в торговом центре в рождественскую суматоху.

Но уют и эмоциональная поддержка? Это вне сферы моих навыков.

Я подумываю написать Фостеру. Он вырос с сестрами. Возможно, он знает, что делать. Но потом я представляю этот разговор: «Слушай, у Эмми месячные, и я не знаю, как помочь», — и уже слышу его хохот. Он же будет напоминать мне об этом до конца дней.

Я снова пишу в интернете.

«Как поддержать девушку во время месячных».

Результаты одновременно полезные и ужасающие. Судя по всему, я должен «признавать ее чувства», «проявлять физическую привязанность, не ожидая ничего взамен» и «просто слушать, не пытаясь ничего исправить».

Не пытаться исправить? Это идет вразрез со всеми моими инстинктами. Какой, к черту, в этом тогда смысл?

Весь смысл как раз в том, что я хочу все исправить.

Листаю дальше. В одной статье советуют «просто быть рядом и быть доступным». В другой рекомендуют «нежные прикосновения, например, погладить по спине или поиграть с ее волосами».

Я в жизни ничьими волосами не играл.

Еще в одной статье написано: «Спросите, что ей

Ладно, вот это я, пожалуй, смогу. В сборе разведданных я хорош.

Закипает чайник. Я наливаю чай, забираю шоколад из ящика и неловко замираю у изножья ее кровати, пока Эмми наблюдает за мной еще более округлившимися глазами.

— Можно…? — Я неловко указываю на свободное место рядом с ней.

— Ты хочешь лечь ко мне в кровать?

— Ты сказала, помогает не быть одной.

— Я не думала, что ты правда… — Она замолкает. Сглатывает. — Да. Ладно. Ты можешь… да.

Я скидываю обувь. Колеблюсь секунду, затем забираюсь на кровать и сажусь, прислонившись к изголовью, прямой как палка, абсолютно не понимая, куда девать руки и ноги.

Эмми смотрит на меня так, будто я только что показал фокус.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего. Просто… — Она качает головой. — Спасибо. За чай. И за грелку. И за… — Она показывает на меня, на кровать, на всю эту ситуацию. — За это.

— Тебе больно.

— Да, но большинство парней просто… не знаю. Оставили бы меня в покое. Сказали бы выпить обезболивающее и потерпеть.

— Это глупо. Тебе явно плохо.

— Это просто спазмы, Крю. Я же не умираю.

— Тебе больно, — говорю я. — Это имеет значение.

Эмми долго смотрит на меня, и на ее глаза наворачиваются слезы. О нет. Не надо… я не хотел…

— Извини. — Она вытирает лицо рукавом моего худи. — Гормоны. Когда я в таком состоянии, я плачу от всего подряд. Вчера я плакала над рекламой. Про бумажные полотенца.

— Все в порядке.

— Это стыдно.

— Вовсе нет. — Я колеблюсь, затем протягиваю руку и убираю прядь волос с ее лица. — Тебе не нужно стесняться меня.

Она сквозь слезы смеется.

— Это ты сейчас так говоришь. Подожди, пока я не начну плакать из-за бумажных полотенец.

— Они были очень впитывающими?

— Невероятно впитывающими, Крю. Они впитали пролитый сок секунды за две. Но я заплакала не поэтому. В рекламе был такой пухленький, счастливый малыш, это он пролил сок, и… — Она прерывисто вздыхает. — И тут я начала думать о том, что тоже хочу так когда-нибудь. Пухлого малыша, устраивающего бардак у меня на кухне. Семью. А потом я начала думать о том, что мне двадцать семь и я одна…

Она плотнее кутается в одеяло.

— А потом я стала думать о том, что даже не могу удержать настоящего парня, и, может, со мной что-то не так, и, может, меня слишком много или слишком мало, или… — Ее голос ломается. — И вот я уже сижу на диване и рыдаю из-за бумажных полотенец, детей и всей своей жизни, и не могу остановиться. Мысль просто… захватила меня. Подмяла под себя весь мой мозг.

В груди что-то сжимается.

— Я знаю, каково это, — тихо говорю я. — Когда мысли захватывают контроль.

Эмми поднимает на меня заплаканные глаза.

— Правда?

— Мой мозг делает это постоянно. Закручивает спираль. Берет какую-то мелочь и превращает в катастрофу. — Я замираю, пытаясь подобрать правильные слова. — Это выматывает.

— Да, — она шмыгает носом. — Еще как.

Мы ненадолго замолкаем. Откуда-то из квартиры мяукает Мерфи, оскорбленный тем, что дверь спальни закрыта.

— Я просто всегда думала, что к этому возрасту у меня все уже сложится, понимаешь? — говорит Эмми. — Мои родители поженились в двадцать три. Мама была беременна Гэвином в двадцать пять. А мне почти двадцать восемь, и самое близкое к отношениям, что у меня есть, — это договорные обязательства с подпунктами — Подпункты проработаны очень тщательно.

Она смеется — неожиданно и со слезами на глазах.

— Это уж точно.

Снова тишина. Она теребит нитку на одеяле, не смотря на меня.

— Крю?

— Да?

— Ты когда-нибудь хотел этого? Детей. Жену. Семью.

Вопрос бьет под дых.

Хочу ли я детей? Я никогда не позволял себе думать об этом. Детям нужна стабильность. Терпение. Умение быть рядом, быть мягким и эмоционально открытым. Детям нужно, чтобы вы не вздрагивали от неожиданных прикосновений, не испытывали потребности проверять замки по четыре раза перед сном и не срывались в пике наихудших сценариев каждый раз, когда что-то идет не по плану.

Детям нужно, чтобы вы были тем человеком, каким я себя никогда не считал. А жена? Ну, может быть. Может, когда-нибудь, но я совершенно не готов быть чьим-то мужем.

— Не знаю, — признаюсь я. — Никогда не думал, что из меня выйдет что-то путное.

— Почему?

— Потому что я… — Я неопределенно указываю на себя. — Это я. Я не особо приспособлен для семейной жизни.

Эмми наклоняет голову, разглядывая меня.

— Ты нашел мою грелку меньше чем за две минуты. Сделал мне чай, хотя я не просила. Ты добровольно сидишь на моей кровати, хотя я знаю, что от этого у тебя в голове, наверное, все зудит, потому что на этот случай нет никаких протоколов.

— Протокола на этот случай точно нет.

— И тем не менее ты здесь. — Она протягивает руку и нежно касается моей ладони.

Эти слова проникают глубоко внутрь, туда, куда я никого не пускаю. Я вспоминаю свое детство — череду приемных семей, нестабильность, неуверенность в том, где я окажусь и с кем буду. Я думаю о том, как яростно защищала бы любого ребенка от подобных переживаний.

— Может быть, — говорю я и с удивлением понимаю, что почти не кривлю душой. — Я никогда толком не позволял себе думать об этом.

— Почему?

— Потому что хотеть чего-то — опасно, — слова вырываются быстрее, чем я успеваю их остановить. — Когда ты чего-то хочешь, это могут отнять. Проще ничего не хотеть.

Эмми долго молчит.

— Это очень грустно, Крю.

— Знаю.

— Ты заслуживаешь того, чтобы чего-то хотеть.

Я смотрю на нее — небрежный пучок, мое украденное худи, еще не высохшие слезы на щеках — и думаю обо всех вещах, которых начал хотеть с тех пор, как она въехала.

— Может быть, — повторяю я.

Эмми сжимает мою руку.

— Иди сюда, — говорю я, и слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их обдумать.

— Что?

— Ты сказала, что тебе помогает, когда ты не одна. И нам все равно нужно обниматься. Так что давай… — Я неловко машу рукой. — Устраивайся поудобнее.

Она двигается медленно, будто ждет, что я передумаю. Но я не передумываю. Я сползаю чуть ниже, поправляю подушки, и вот Эмми уже прижимается к моему боку, держа грелку у живота и положив голову мне на грудь, а моя рука обнимает ее… и…

Это совсем другое.

Это не обязательные объятия с таймером и четкими правилами, куда класть руки. Это она, свернувшаяся калачиком рядом со мной в постели. Ей больно. На ней

Осознание этого должно вызывать панику. Но я подавляю в себе эти чувства.

— Все нормально? — тихо спрашивает она.

— Да. — Не думая, я прижимаюсь губами к ее макушке. — Все нормально.

Некоторое время мы молчим, пока Эмми не спрашивает: — Крю?

— М-м?

— Почему ты так добр ко мне?

Вопрос застает меня врасплох.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду… — Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня. — Этого нет в договоре. Ухаживать за мной, когда я такая отвратительная, когда у меня все болит и я плачу из-за бумажных полотенец. Ты не обязан этого делать.

— Я знаю, что не обязан.

— Так почему делаешь?

Потому что ты заботишься обо мне каждый день, а я не знаю, как сказать «спасибо».

Потому что от мысли о том, что тебе больно, а я ничего с этим не делаю, меня физически тошнит.

Потому что в какой-то момент твой комфорт стал для меня важнее собственного.

Ничего из этого я не говорю. Вместо этого я произношу: — Потому что ты сделала бы для меня то же самое.

Эмми на мгновение затихает. Затем снова прижимается головой к моей груди и шепчет: — Да. Сделала бы.

Мы остаемся так надолго. Грелка тихо гудит. Мерфи мурлычет. Дыхание Эмми постепенно выравнивается, когда напряжение покидает ее тело.

— Крю? — бормочет она сквозь сон.

— Да?

— У тебя отлично получается.

— Что именно?

— Заботиться о людях. — Она зевает. — Тебе стоит делать это чаще.

Я не знаю, что на это ответить. Никто никогда не говорил, что я умею заботиться о людях. Я хорош в тактической оценке. В анализе угроз. В том, чтобы держать эмоции под контролем.

Но это — держать кого-то в объятиях, быть рядом, дарить уют без лишних просьб — это нечто новое.

И самое пугающее — это то, насколько мне это нравится.

— Просто отдыхай, — говорю я ей. — Я буду здесь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Через несколько минут Эмми засыпает, прижимаясь ко мне своим теплым и тяжелым телом.

Мне следовало бы высвободиться. Пойти поужинать. Соблюдать личные границы.

Вместо этого я притягиваю ее ближе и закрываю глаза.

Всего на пару минут.

Глава двадцать вторая

РАЗГОВОР

Крю

В квартире Фостера пахнет сигарами и плохими решениями.

— Ты снова улыбаешься, — Родригес указывает на меня покерной фишкой. — Уже третий раз за вечер. Что с тобой, блядь, такое?

— Я не улыбаюсь.

— Еще как улыбаешься. — Стейли делает ставку, не отрывая взгляда от моего лица. — Это жутко. Прекрати.

— Я никогда не улыбаюсь.

— Именно. — Фостер с набитой рукой раздает карты. — Вот почему так странно, когда ты улыбаешься.

Я придаю лицу нейтральное выражение, но, судя по всему, уже поздно. Все четверо — Фостер, Родригес, Стейли и Джош — смотрят на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

— Это из-за той девушки, да? — спрашивает Джош. — Соседки по квартире. Эмми.

— Это… — Я замолкаю. Собираюсь с мыслями. — Мы просто…

— Если ты еще раз скажешь «взаимовыгодное соглашение», я запущу в тебя этой бутылкой. — Фостер берет свои карты. — Ты сам не свой с тех пор, как она переехала. Признай это.

— Это неправда.

— Ты принес печенье на брифинг на прошлой неделе.

— Она напекла слишком много. Я просто поступил практично.

— Вчера ты напевал в лифте.

— Я не…

— Напевал, Дженсен. На людях. — Родригес качает головой. — Я вообще не знал, что ты умеешь петь.

Я смотрю в свои карты. Пара семерок. Не очень.

— Вы все несете чушь.

— Мы просто наблюдательны. — Стейли бросает пару фишек. — Ну, знаешь, как нас учили. Федеральные агенты и все такое.

— Она идет тебе на пользу, — говорит Фостер, и за его поддразниванием чувствуется искренность. — Что бы там ни происходило — притворство, правда, сложности — она идет тебе на пользу. С ней тебе легче.

Легче.

Я не чувствую этого. Такое ощущение, будто я стою на краю обрыва, наблюдая, как из-под ног осыпается земля, а все остальные почему-то видят человека, наслаждающегося видом.

— Повышаю. — Я подталкиваю фишки в центр стола. — И я такой же, как всегда.

— Ну да, конечно. — Фостер уравнивает мою ставку. — Именно поэтому ты уходил с работы вовремя три дня подряд. Именно поэтому ты пообедал, а не пахал без перерыва. Именно поэтому…

— Мы можем просто играть в карты?

Парни переглядываются. Таким взглядом, который говорит: ладно, пока закроем тему, но разговор еще не окончен.

Игра продолжается. Я выигрываю две раздачи, проигрываю одну, сбрасываю на блефе, который обошелся бы мне в пятьдесят баксов. Обычное дело. Рутина. Мой мозг должен быть сосредоточен на картах, на шансах, на привычном комфорте стратегии и расчетов.

Вместо этого я непрерывно думаю об Эмми.

О том, как она выглядела, свернувшись калачиком в моем худи и рыдая из-за бумажных полотенец, детей и всего, чего она хочет от жизни. О том, как она сказала: «Думаю, из тебя получился бы отличный отец», словно это было очевидно, словно она и помыслить не могла, почему я считаю иначе.

О том, как мне хотелось ей поверить.

Это фальшивка, — напоминаю я себе. —Все это неправда. Она играет роль, и ты тоже, и когда угроза перевода пройдет, все закончится. Она снова станет просто твоей соседкой по квартире — или вовсе съедет, — а ты вернешься к своей рутине.

От этой мысли у меня сжимается сердце.

— Дженсен, — раздается голос Фостера. — Ты в игре или пас?

Я смотрю на свои карты. Я даже не помню, что у меня на руках.

— Пас. — Я сбрасываю карты на стол. — Мне нужно выпить.

Я отодвигаюсь от стола и иду на кухню Фостера. Обычно я не пью. Алкоголь и лекарства от тревожности — плохие союзники, к тому же сама мысль о потере контроля, пусть даже легкой и приятной, всегда заставляла мою кожу покрываться мурашками, так что я редко балую себя.

Сегодня вечером я открываю холодильник Фостера, продвигаюсь мимо воды и хватаю пиво.

Открываю бутылку и делаю большой глоток.

Из-за двери слышно, как они тихо переговариваются. Наверное, обо мне. О том, какой я другой, каким счастливым кажусь.

Они не понимают.

Потому что в какой-то момент я начал что-то чувствовать. Настоящие чувства, которые меня чертовски пугают.

Эмми мне нравится.

Она нравится мне куда сильнее, чем должна бы.

И это катастрофа, готовая грянуть в любой момент, потому что Эмми Маршалл хочет вещей, которые я не могу ей дать.

Она

Я не могу быть таким человеком.

Я сломан, терапия немного помогла, но не исцелила. Я держусь на рутине, лекарствах и тщательно возведенных стенах, которые я построил вокруг всего, что есть мягкого внутри меня.

Эмми заслуживает кого-то цельного. Кого-то, кому не нужно искать в интернете, как оказать эмоциональную поддержку. Кого-то, кто сможет дать ей все, чего она хочет, не сражаясь при этом с собственным мозгом на каждом шагу.

Она заслуживает кого-то, кто не является мной.

— Эй.

Я поворачиваюсь. Фостер стоит, прислонившись к дверному косяку кухни, скрестив руки на груди.

— Ты как?

— В норме.

— Ложь. — Он подходит ближе, понижая голос. — Поговори со мной. Что у тебя происходит в голове?

— Ничего.

— Крю.

Я ставлю пиво. Руки слегка подрагивают. Я прячу их в карманы.

— Я влип, — признаюсь я.

— В каком смысле?

— В смысле Эмми.

Выражение лица Фостера меняется.

— Ты влюбился.

— Я не… — Я замолкаю. Выдыхаю. — Да. Думаю, да.

— И это плохо, потому что…?

— Потому что это фальшивка, Фостер. Все это фальшивка. Она со мной только потому, что я обманом заставил ее подписать договор, и когда вопрос с переводом решится, она уйдет, а я останусь…

Один. Вернусь в пустую квартиру, к чересчур тихим вечерам и рутине, которая раньше казалась безопасностью, а теперь кажется клеткой.

— А ты не думал, — медленно произносит Фостер, — просто сказать ей, что чувствуешь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что она хочет вещей, которые я не могу ей дать. — Слова отдают горечью. — Она хочет семью. Детей. Всю эту домашнюю сказку. А я… — Я указываю на себя. — Посмотри на меня. Я не создан для этого. Я вообще ни для чего из этого не создан.

— Кто это сказал?

— Реальность такова. Тот факт, что у меня никогда не было отношений. Вообще никогда.

— Крю. — Фостер сжимает мое плечо, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть. — Ты уже не тот парень, каким был год назад. Ты даже не тот парень, каким был два месяца назад. Она изменила тебя.

— Ничего она не…

— Ты напевал. В лифте.

— Это ничего не значит.

— Это значит все. — Он сжимает мое плечо и отпускает. — Я знаю тебя три года. Я никогда не видел тебя таким. И да, может, все началось с фикции. Но то, как ты на нее смотришь? То, как ты о ней говоришь? Это не фикция, чувак. Это самое настоящее, что я вообще от тебя видел.

Я не знаю, что ответить.

— Она слишком хороша для меня, — выдавливаю я наконец. — Она — солнечное тепло, а я…

— Угрюмый придурок с золотым сердцем, который слишком напуган, чтобы признать, что заслуживает чего-то хорошего? — Фостер ухмыляется. — Ага. Я заметил.

— Я серьезно.

— Я тоже. — Он ненадолго затихает, разглядывая меня. — Знаешь, почему это так пугает тебя?

— Просвети.

— В ней есть энергетика жены.

Я непонимающе смотрю на него.

— Что?

— Эмми. Она не из тех девушек, с которыми просто… встречаются какое-то время, а потом идут дальше. Она из тех, кого удерживают рядом на всю жизнь. — Он наклоняет голову. — Ты ведь никогда не представлял, как надеваешь кому-то кольцо на палец, верно?

Мое молчание служит исчерпывающим ответом.

— Ну да. — Он медленно кивает. — Я так и думал. — Фостер отступает на шаг, кивая в сторону комнаты. — Пошли доиграем. И, может быть, всего лишь может быть, подумай о том, что ты ошибаешься насчет того, чего заслуживаешь.

Он возвращается к покерному столу.

Я стою на кухне еще минуту, уставившись в пустоту, и гадаю, как, черт возьми, исправить внутри себя то, что сломано на самом глубоком уровне.

Глава двадцать третья

ВСЕМУ СВОЕ МЕСТО

Эмми

— Ладно, хватит. Я больше не могу на это смотреть.

Крю бросает на меня свирепый взгляд поверх разделочной доски, его нож замирает на полпути.

— Я режу лук. Что не так?

— У тебя совершенно неправильная техника. Ты так без пальца останешься.

— Я обезвреживал подозреваемых голыми руками. Думаю, с луком я как-нибудь справлюсь.

— Обезвреживать подозреваемых и шинковать лук — два совершенно разных навыка.

Я оттесняю его бедром в сторону и забираю нож.

— Вот. Смотри. Тебе нужно оставить корень целым, видишь? Затем режешь по горизонтали, потом по вертикали, и потом поперек. Идеальные кубики каждый раз.

Он наблюдает за мной с той напряженностью, которую, вероятно, приберегает для тактических инструктажей.

— А при чем тут корень?

— Он держит все вместе. Не дает луковице развалиться, пока ты режешь.

— Это кажется… излишне сложным.

— Это кулинария, милый. Контролируемый хаос.

Ласковое обращение срывается с моих губ прежде, чем я успеваю себя остановить. Мы оба замираем.

— Я хотела сказать… — начинаю я.

— Все в порядке, — быстро перебивает он. — Это, э-э… все в порядке.

Какое-то время мы просто стоим, и кухня вдруг кажется очень тесной.

— Итак. — Я прочищаю горло. — Ты хочешь научиться это готовить или нет? Потому что мне нужна помощь, если я собираюсь протестировать три рецепта за сегодняшний вечер.

— Я же сказал, что помогу.

Крю забирает нож, ставя руки так, как я ему показала.

— Так что мы там готовим?

— Филе-миньон с соусом из красного вина, картофельное пюре с трюфелями и шоколадное суфле, которое получится либо идеальным, либо обернется полной катастрофой. — Я туже затягиваю фартук. — Это для главы «Кулинария, чтобы впечатлить». Еда для свидания.

— Кажется, это слишком много еды для двоих.

— Дело в самом процессе, а не в количестве. Хотя… — Я усмехаюсь, глядя на него. — Ты точно будешь доедать остатки.

Он издает звук, который можно принять за согласие, и начинает резать. Его техника все еще хромает, но он старается, и от одного только вида того, как Крю Дженсен — заслуженный агент ФБР — старательно шинкует лук, у меня щемит в груди.

Не надо, — говорю я себе. —Не лезь туда.

Слишком поздно. Я лезу туда уже несколько недель.

— Так, лук в кастрюлю для соуса.

Я объясняю ему, что делать дальше: обжарить филе, чтобы получилась идеальная корочка, приготовить соус из красного вина, почистить и отварить картофель до мягкости. Крю следует инструкциям с военной точностью, задает уточняющие вопросы и делает мысленные пометки.

— А у тебя и правда неплохо получается, — говорю я ему.

— Я хорошо следую протоколам.

Пока картошка варится, мы переходим к фокачче. Потому что какой же изысканный ужин со стейком без теплого хлеба, чтобы макать его в соус?

— Тебе нужно его вымесить, — объясняю я, вываливая липкое тесто на присыпанную мукой столешницу. — Размять клейковину. Чтобы тесто стало гладким и эластичным.

— Покажи.

Я показываю: ребром ладони толкаю вперед, складываю, поворачиваю, повторяю. Ритм медитативный, знакомый. Я пеку хлеб с шести лет, стоя на табуретке на кухне у бабушки.

— Твоя очередь.

Крю подходит к тесту так, словно оно может на него напасть. Он давит слишком сильно, и оно прилипает к его ладони.

— Нежнее, — говорю я. — Это не подозреваемый. Тебе не нужно его заламывать.

— Это сложнее, чем кажется. — Его губы кривятся в ироничной усмешке.

— Иди сюда.

Я становлюсь позади него, обхватываю его руками и кладу свои ладони поверх его.

— Вот так. Чувствуешь ритм?

Он замирает.

Я прижимаюсь к его спине, мои руки движутся вместе с его руками, направляя каждое движение. Я чувствую напряжение в его плечах, слышу, как его дыхание становится прерывистым.

— Эмми. — Его голос звучит хрипло.

— Просто почувствуй, — шепчу я. — Надавил, сложил, повернул. Надавил, сложил, повернул.

Мы месим тесто вместе, мое тело движется в такт с его, и это…

Это слишком.

— Кажется, я понял, — говорит Крю через минуту, и я быстро отстраняюсь с пылающим лицом.

— Точно. Да. Хорошо. Ты понял.

Мы не смотрим друг на друга.

Фокачча отправляется в миску подниматься. Филе обжарено и отдыхает, картофельное пюре томится на дальней конфорке. Я начинаю отделять белки от желтков для суфле, остро ощущая, как Крю перемещается по кухне за моей спиной, убирает, расставляет все по местам, стараясь помочь, и от этого у меня щемит сердце.

— Можно тебя кое о чем спросить? — произносит он.

— Конечно.

— Почему кулинария?

Я останавливаюсь с шоколадом в руке.

— Что ты имеешь в виду?

— Почему именно это? Кулинарные книги, рецепты, вот это все. Почему именно готовка?

Это серьезный вопрос. Не пустая болтовня, не поверхностный интерес. Он действительно хочет знать.

— Моя бабушка, — отвечаю я, снова принимаясь за помешивание. — Она меня научила. Каждое воскресенье я приходила к ней, и мы готовили вместе — все, что ей в тот день хотелось. Что угодно. Тамале, тушеное мясо, домашнюю пасту. Она говорила, что еда — это способ показать людям, что ты их любишь.

— Отсюда и идея для книги. Готовить для своего человека.

— Да. — Я улыбаюсь воспоминаниям. — Она часто говорила, что сказать «я люблю тебя» может каждый, но далеко не каждый сможет приготовить тебе еду со вкусом дома. Еда — это любовь, которую можно подержать в руках.

Крю на мгновение замолкает.

— Звучит так, будто она была чудесной.

— Так и было. Она умерла несколько лет назад. Рак. — Я смаргиваю неожиданно подступившие слезы. — Прости. Не знаю, почему я…

— Не извиняйся.

— Я просто иногда по ней скучаю. Особенно когда готовлю. Такое чувство, будто она все еще здесь, понимаешь? Будто я продолжаю делать что-то важное.

Он подходит ближе. Не прикасается, но стоит рядом. Просто присутствует.

— А как насчет тебя? — спрашиваю я, отчаянно желая сменить тему. — В чем твоя страсть? Что ты любишь?

Кажется, этот вопрос застает его врасплох.

— Я не… не уверен, что у меня есть страсть.

— У каждого есть какая-то страсть.

— У меня есть режим. Инструкции. Это не то же самое, что любить что-то.

— А что было раньше? Кем ты хотел стать в детстве?

Снова пауза. В этот раз длиннее.

— У меня не было возможности об этом думать, — наконец произносит он. — Когда тебя перебрасывают из одной приемной семьи в другую, ты не мечтаешь о будущем. Ты просто пытаешься пережить настоящее.

Мое сердце немного сжимается.

— Крю…

— Все нормально. Это было давно. — Он берет кухонное полотенце и складывает его с излишней аккуратностью. — Думаю, именно поэтому мне так нравится порядок. Когда вокруг царит хаос, ты сам создаешь порядок. Обеспечиваешь себе безопасность.

— В этом есть смысл.

— А еще это значит…

Он замолкает и качает головой.

— Что это значит?

— Что со мной сложно. Общаться. Быть рядом. — Он откладывает полотенце. — Я знаю, что со мной непросто, Эмми. Я знаю, что мой характер — это испытание. Эти проверки замков, подсчеты, эта потребность, чтобы все было строго на своих местах. Большинство людей не могут с этим справиться.

— С тобой не так уж и тяжело. Ты просто… требовательный. Нет ничего плохого в том, чтобы точно знать, что тебе нужно.

— Большинство людей с этим бы поспорили.

— Большинство людей — идиоты.

Это вызывает у него смех — настоящий, искренний и теплый. Мне хочется сохранить этот звук в памяти.

— Пойдем. — Я достаю из холодильника две бутылки пива — дорогого крафтового, которое купила на прошлой неделе, — и протягиваю одну ему. — Ужин будет готов только через час. Пойдем посидим.

——

Мы устраиваемся на диване лицом друг к другу, за окном мерцают огни ночного города. Мерфи вклинивается между нами, урча, словно маленький трактор.

— Ладно, — говорю я, поджимая под себя ноги. — Давай сыграем в игру.

— В какую еще игру?

— В вопросы. Мы будем по очереди о чем-нибудь спрашивать. Отвечать нужно честно.

Крю прищуривается.

— Похоже на допрос.

— Это не допрос. Это возможность узнать друг друга. Мы живем вместе уже несколько недель, а я до сих пор так много о тебе не знаю.

— Ты знаешь предостаточно.

— Я знаю, что ты проверяешь замки по четыре раза, что ты любишь яичницу-болтунью и что в глубине души питаешь слабость к Мерфи, хоть и притворяешься, что он тебя раздражает. Я не знаю главного.

— Это и есть главное.

— Я о сокровенном, Крю. Давай. Я начну. — Я делаю глоток пива, раздумывая. — Какое твое самое счастливое воспоминание?

Он долго молчит. Я уже собираюсь сказать, что он может пропустить вопрос, когда он наконец заговаривает.

— Выпускной в тренировочном лагере.

— Правда?

— Это был первый раз, когда я довел дело до конца. Первый раз, когда я стал частью чего-то большего, чем я сам. Я чувствовал такую гордость за себя. — Он ковыряет этикетку на бутылке. — Мой сержант-инструктор пожал мне руку и сказал, что гордится мной. До этого мне никто такого не говорил.

От этой картины у меня разрывается сердце: восемнадцатилетний Крю, совсем один в этом мире, отчаянно хочет, чтобы кто-то им гордился, чтобы кто-то признал, как упорно он трудился, чтобы добиться этого.

— Моя очередь, — тихо произношу я.

— Чего ты боишься больше всего?

Я не ожидала, что он так быстро перейдет к

— Эм. Одиночества, наверное. Остаться одной, когда не для кого готовить, не о ком заботиться. Вся моя семья так привязана друг к другу, мы так близки, и от мысли, что у меня этого не будет… — Я замолкаю и делаю глубокий вдох. — Твой черед. О чем ты никогда никому не рассказывал?

Крю делает большой глоток пива.

— Иногда я разговариваю с Мерфи, когда тебя нет дома. Веду полноценные беседы. Рассказываю ему о своем дне.

Я поджимаю губы, стараясь не улыбнуться.

— Это очаровательно.

— Это жалко.

— Это очаровательно. А Мерфи — отличный слушатель.

— Это так. Абсолютно не осуждающий. — Губы Крю дергаются. — Твоя очередь. Чего бы тебе хотелось, но ты боишься попросить?

Этот вопрос бьет в самое больное место. Я задумываюсь — серьезно задумываюсь.

— Чтобы меня выбрали, — наконец говорю я. — Не просто приняли. Не просто я была удобной. А по-настоящему выбрали, и не кого-то, а именно меня. Со всем моим хаосом, беспорядком и избыточностью. — Я смеюсь, но смех выходит более дрожащим, чем мне хотелось бы. — Это тоже звучит жалко.

— Вовсе нет.

— Какой самый импульсивный поступок ты совершал в своей жизни? — спрашиваю я, уводя наш разговор от этой тяжести в груди.

— Добавил пункт о девушке, пока ты сидела в моей гостиной.

Он даже рассмеялся.

— И это былоимпульсивно? Это был документ на семнадцать страниц с цветовыми закладками!

— Добавление самого пункта было импульсивным. Остальной документ был готов заранее.

Теперь смеюсь я, смеюсь по-настоящему, а Крю улыбается — той редкой, мягкой улыбкой, которая преображает все его лицо, — и я думаю, что так могло бы быть. Так могло бы быть у нас.

Если бы это было по-настоящему.

Мы еще час обмениваемся вопросами. Глупыми: любимый фильм (он выбирает «Крепкий орешек», что неудивительно), худшее свидание в жизни (у меня было с парнем, который привел с собой мать), самый неловкий момент (у него — когда он случайно толкнул не того человека во время тренировки). Серьезными: о чем больше всего жалеешь, что бы ты в себе изменил, какой бы ты хотел видеть свою жизнь через десять лет.

К тому времени, как звенит таймер духовки, мне кажется, что я его знаю. По-настоящему знаю. Парня, скрывающегося за всеми этими стенами, правилами и защитными механизмами.

И он мне нравится. Видит Бог, он мне очень нравится.

——

Ужин проходит идеально.

Стейки получаются настолько нежными, что тают во рту, фокачча — золотистой и воздушной, шоколадное суфле — горячим и насыщенным. Крю ест так, словно в его жизни никогда не было домашней еды — и я с грустью осознаю, что, скорее всего, так оно и есть. Во всяком случае, не такой. Не приготовленной с любовью и вниманием кем-то, кто хотел его накормить. Хотел убедиться, что он чувствует заботу и тепло.

— Это невероятно, — произносит он с набитым фокаччей ртом.

— Правда?

— Это самое вкусное, что я когда-либо ел.

— Ты говоришь так только потому, что сам помогал готовить.

— Я говорю так, потому что это правда. — Он смотрит на меня через стол, и от чего-то в его взгляде у меня перехватывает дыхание. — Спасибо, Эмми.

— За что?

— За это. За… — Крю неопределенно взмахивает рукой. — За все это.

Я не знаю, что ответить, поэтому просто улыбаюсь и краду немного его картофельного пюре.

Позже, когда посуда вымыта, а остатки еды убраны в аккуратно подписанные контейнеры, мы снова оказываемся на диване. По телевизору идет какой-то фильм, который ни один из нас толком не смотрит. Мерфи растянулся на наших коленях, словно пушистый мост.

Я не помню, как уснула.

В одну минуту я смотрю на ползущие по экрану титры, а в следующую — моргаю, просыпаясь в тусклом свете заставки телевизора, моя голова покоится на плече Крю, его рука свободно обнимает меня. Мы сплелись так, что это должно было бы казаться неловким, но это не так.

Мне нужно отодвинуться. Уйти в свою постель. Установить между нами дистанцию, пока это не начало казаться тем, чем не является.

Но вместо этого я закрываю глаза.

Меня будит звук — низкий, гортанный стон, от которого кровь стынет в жилах.

— Крю? — Я сажусь, дезориентированная, сердце бешено колотится. В квартире темно, телевизор выключился сам по себе. — Крю, что…

Он неподвижно лежит рядом со мной, все его мышцы напряжены. Его дыхание прерывистое, поверхностное. А потом он снова издает этот звук — и я понимаю, что это не стон. Это всхлип. Отчаянный, животный, полный первобытного ужаса.

— Крю, проснись. — Я хватаю его за плечи и трясу. — Тебе снится сон. Это просто сон.

Его руки сжаты в кулаки, челюсти стиснуты так сильно, что я слышу скрежет зубов. Он где-то далеко — в каком-то ужасном месте, куда я не могу дотянуться.

— Крю! — Я сжимаю его плечи, встряхивая. — Проснись. Пожалуйста, проснись. Ты в безопасности. Ты дома. Ты…

Его глаза распахиваются. Дыхание сбито, кожа влажная от пота, зрачки расширены до предела.

— Эй. — Я беру его лицо в ладони, заставляя посмотреть на меня. — Это я. Это Эмми. Все хорошо. Ты в своей квартире. Ты в безопасности.

— Эмми? — Его голос дрожит.

— Я здесь. Я рядом.

Он долго смотрит на меня, его грудь тяжело вздымается. А затем что-то внутри него ломается, и он утыкается лбом мне в плечо, все его тело бьет дрожь.

— Прости, — выдавливает он. — Прости, я…

— Не извиняйся. Не смей извиняться. — Я обхватываю его руками, крепко прижимая к себе. — Все хорошо. Я держу тебя. Ты в порядке.

Мы сидим так очень долго. Я обнимаю его. Он позволяет мне его обнимать.

В конце концов, дрожь утихает. Его дыхание выравнивается. Но он не отстраняется, а я его не отпускаю.

— Хочешь поговорить об этом? — тихо спрашиваю я.

— Нет.

— Хорошо.

— Это было… — Крю замолкает и сглатывает. — Спасибо, что разбудила меня.

— Конечно. — Я касаюсь его челюсти, глажу по щеке. — Ты как?

Он коротко кивает.

— Можно мы посидим в обнимку еще несколько минут?

Я улыбаюсь.

— Конечно.

Глава двадцать четвертая

СНЯТО С ПОВЕСТКИ

Крю

— Дженсен. В мой кабинет.

Голос Дэниелса разносится по всему офису, и я вскакиваю со стула прежде, чем успеваю об этом подумать. Фостер бросает на меня вопросительный взгляд из-за своего стола, вскинув брови. Я пожимаю плечами. Без понятия.

Путь до кабинета Дэниелса кажется длиннее обычного. Мой мозг уже прокручивает сценарии — что-то случилось по делу Маркетти? Я упустил что-то в отчетах? Появилась новая оценка угроз, которую я еще

Я стучу по дверному косяку.

— Садись. — Дэниелс указывает на стул напротив своего стола.

Он улыбается, что бывает крайне редко. Дэниелс не улыбается, если только кого-то не повышают или не арестовывают.

Я сажусь.

— Перейду сразу к делу. — Он откидывается в кресле, соединив кончики пальцев домиком. — Вакансия в Анкоридже закрыта.

Я моргаю.

— Сэр?

— Паттерсон согласился. Видимо, ухватился за эту возможность. Семья его жены родом из Фэрбанкса. — Он пренебрежительно машет рукой. — Суть в том, что вопрос снят с повестки. Ты остаешься в Далласе.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы осознать его слова.

Остаюсь в Далласе.

Никакого перевода. Никакого нового города, новых врачей, новых правил. Не нужно начинать все с нуля.

Я должен чувствовать облегчение. Это то, чего я хотел, то, ради чего плел интриги, манипулировал и добавил пункт о девушке в договор с соседкой по квартире. Это победа.

Так почему же в животе такое чувство, будто он залит бетоном?

— Это… хорошие новости, сэр.

— Еще бы. — Дэниелс изучает меня тем самым цепким взглядом, который сделал его одним из лучших следователей в Бюро. — Должен сказать, Дженсен, еще пару месяцев назад я не был в тебе уверен. Ты был натянут как струна. Половина отдела боялась с тобой заговорить.

— Я знаю о своей репутации, сэр.

— Но в последнее время… — Он склоняет голову. — Ты изменился. Стал больше открытым. Меньше похож на парня, который готов оторвать кому-нибудь руку за слишком громкое дыхание.

— Я не…

— Это все та девушка, да? — Его улыбка становится шире. — Эмми.

От того, как ее имя звучит из его уст, у меня в груди что-то сжимается.

— Она… хорошо на меня влияет, — выдавливаю я.

— Еще бы. Фостер говорит, что ты начал уходить с работы вовремя. Ешь нормальную еду. Черт возьми, он сказал, что на прошлой неделе ты напевал в лифте.

Я убью Фостера.

— Суть в том, — продолжает Дэниелс, — что бы она ни делала, это работает. Ты становишься лучшим агентом, когда не работаешь на износ и не злишься. Так что… — Он встает, протягивая руку. — Держись за нее, Дженсен. Это приказ.

Я на автомате пожимаю ему руку.

— Да, сэр.

— А теперь проваливай. Разве тебя дома не ждет девушка?

Я киваю, бормочу что-то подходящее случаю и на автопилоте выхожу из кабинета.

Фостер устраивает мне засаду еще до того, как я добираюсь до своего стола.

— Ну? Что случилось? На тебе лица нет, будто кто-то умер.

— Перевод отменяется.

— Это же здорово! — Он хлопает меня по плечу. — Это же то, чего ты хотел, верно? Ты остаешься. Никакой Аляски. Никаких начинаний с нуля.

— Верно.

— Тогда почему у тебя такой вид, будто тебя сейчас стошнит?

Потому что нашему договору с Эмми конец.

Эта мысль бьет меня словно пуля в грудь. Весь смысл пункта о девушке заключался в том, чтобы убедить Дэниелса, что я пустил здесь корни. Обзавелся связями с местным сообществом. Получил вескую причину остаться.

Теперь я остаюсь. А значит, мне больше не нужна фальшивая девушка.

А значит, мне больше не нужна Эмми.

— Крю. — Голос Фостера теперь звучит обеспокоенно. — Поговори со мной. Что происходит?

— Я должен это закончить.

— Закончить что?

— Наш договор. С Эмми. — Слова на вкус как пепел. — Он должен было продлиться только до тех пор, пока не разрешится ситуация с переводом. Таков был уговор. Раздел 7, подпункт С. Четкая дата окончания.

Фостер пристально смотрит на меня.

— Ты шутишь.

— Мы об этом договорились.

— К черту ваши договоренности. — Он хватает меня за руку, утаскивая в сторону комнаты отдыха, подальше от чужих ушей. — Ты же не собираешься всерьез все с ней закончить из-за какого-то дерьмового пункта, который ты написал еще до того, как узнал ее?

— Это не дерьмовый пункт. Это условия нашего договора.

— Крю. Послушай меня. — Фостер становится прямо передо мной, загораживая дверь. — Я видел, как ты влюбляешься в эту девушку. Я видел, как ты превращаешься в нормального человека из тактического робота с зависимостью от кофе. И теперь ты собираешься выбросить все это на помойку, потому что — что? В бумажках так написано?

— Дело не в бумажках.

— А в чем тогда?

В том, что она заслуживает лучшего.

В том, что я обманом втянул ее в это с самого начала.

В том, что с каждым днем, проведенным с ней, я вязну все глубже, и когда Эмми наконец поймет, что я не тот, кто ей нужен — что я не смогу дать ей семью и будущее, о которых она мечтает, — это меня уничтожит.

Лучше покончить с этим сейчас. На моих условиях. До того, как она узнает правду.

— Дело в том, что так будет правильно, — произношу я.

— Правильно. — Фостер смеется, но в его смехе нет веселья. — Правильно было бы сказать ей о своих чувствах. Правильно было бы дать вам реальный шанс, а не прятаться за договорами и пунктами.

— Она подписалась на фиктивные отношения. Не на настоящие.

— А ты хоть раз спросил, чего хочет она?

Я не отвечаю.

— Крю…

— Мне пора. — Я отстраняю его, направляясь к двери. — Мне нужно… мне нужно поговорить с ней.

— Не делай этого, — доносится мне вслед голос Фостера. — Ты будешь жалеть об этом до конца своей жизни.

Возможно, он прав.

Но я все равно продолжаю идти.

——

Дорога домой занимает двадцать три минуты. Я считаю каждую из них, пытаясь придумать, что сказать Эмми.

Ситуация с переводом разрешилась. Наш договор подошел к своему логическому завершению. Спасибо за твое участие.

Слишком официально.

Я думаю, нам стоит снова стать просто соседями по квартире.

Слишком небрежно.

Я все заканчиваю, потому что влюбляюсь в тебя и до смерти боюсь, что если не остановлю это сейчас, то никогда не оправлюсь, когда ты уйдешь.

Слишком честно.

Я заезжаю на свое парковочное место и долго сижу там, вцепившись руками в руль.

Я смогу это сделать. Я делал вещи и посложнее. Я зачищал здания, полные вооруженных преступников. Я давал показания в федеральном суде. Я пережил одиннадцать приемных семей, увольнение по медицинским показаниям и годы терапии, чтобы заставить свой мозг функционировать как у более-менее нормального человека.

Я смогу порвать со своей фальшивой девушкой.

Даже если в процессе это разорвет на куски меня самого.

Глава двадцать пятая

ПУНКТ О РАСТОРЖЕНИИ ДОГОВОРА

Эмми

Я понимаю, что что-то не так, в ту самую секунду, как Крю входит в дверь.

У него есть свои сигналы. Большинство людей их бы не

Прямо сейчас Крю выглядит как человек, идущий на собственную казнь.

— Эй. — Я откладываю ноутбук — я работала над книгой весь день, и слова лились легче, чем за последние месяцы. — Как прошел день на работе?

— Нормально.

Он не двигается с места в прихожей. Не снимает куртку. Не подходит, чтобы стянуть кусочек того, чем я перекусываю, как он начал делать в последнее время.

— Крю?

— Нам нужно поговорить.

Три слова. Три слова, которые еще никогда в истории человеческого общения не предшествовали ничему хорошему.

— Хорошо. — Я медленно закрываю ноутбук. — Что происходит?

Он все еще не смотрит на меня. Его взгляд устремлен куда-то поверх моего левого плеча, поза напряжена, руки засунуты в карманы.

— Перевод, — произносит он. — Вопрос закрыт. Должность в Анкоридже занял кто-то другой.

— Но это же… — Я расплываюсь в улыбке. — Крю, это замечательно! Ты ведь этого и хотел, верно? Ты остаешься. Надо отпраздновать. Я могу приготовить…

— Эмми.

То, как он произносит мое имя, заставляет меня оцепенеть.

— Наш договор, — продолжает Крю, и его голос звучит неестественно. Глухо. Заученно. — Он должен был действовать только до тех пор, пока не разрешится ситуация с переводом. Таковы были условия.

Улыбка сходит с моего лица.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что ситуация разрешилась. — Он наконец-то встречается со мной взглядом, и в нем нет ничего. Ни тепла, ни мягкости, ни той уязвимости, проблески которой я замечала последние несколько недель. Просто… пустота. — А это значит, что наш договор подошел к своему логическому завершению.

Логическому завершению?

Эти слова эхом отдаются в моей голове, пустые и бездушные.

— И что теперь? — Мой голос звучит тверже, чем я себя чувствую. — Мы просто… расходимся? Снова становимся обычными соседями по квартире?

— Да.

Одно слово. Как будто все так просто. Как будто мы можем просто отмотать назад последние несколько недель и притвориться, что ничего этого не было.

— Пункт о девушке выполнен, — продолжает Крю все тем же глухим, заученным тоном. — Мы можем вернуться к первоначальным условиям аренды. Раздел второй, параграф…

— Не надо. — Слово вырывается резким, надломленным. — Не нужно цитировать мне договор прямо сейчас, Крю.

Он вздрагивает. Вот и отлично.

— Я думала… — Я встаю, чувствуя необходимость двигаться, только не сидеть на месте в такой момент. — Я думала, мы строим что-то настоящее. Все эти недели, ужины, разговоры, прошлая ночь…

— Прошлая ночь была ошибкой.

Ошибкой.

То, как он уснул со мной на диване. То, как позволил мне обнять его после кошмара. То, как рассказал мне вещи, которыми ни с кем не делился.

Его голос ровный. Слишком ровный. Как будто он произносит реплики, которые заучивал по дороге домой.

— С самого начала предполагалось, что это временно. Мы оба знали, на что шли.

Крю долго смотрит на меня, и я вижу это — трещину в броне, внутреннюю борьбу в его глазах. Какая-то часть его хочет взять свои слова обратно, прижать меня к себе, сказать, что ему жаль.

Но затем стены снова воздвигаются.

— Эмми…

— Не надо. — Я поднимаю руку, делая шаг назад. — Ты выразился предельно ясно. Это была деловая сделка, и теперь она завершена. Благодарю за профессионализм, агент Дженсен.

Он снова вздрагивает от этой официальности. Отлично. Надеюсь, ему больно.

Я прохожу мимо него к своей спальне, и он меня не останавливает. Не тянется ко мне. Не говорит ничего из того, что я так отчаянно хочу услышать.

Я закрываю за собой дверь и стою в темноте, ожидая, когда придут слезы.

Их нет. Пока нет.

Я просто чувствую опустошение. Словно меня выскоблили изнутри ложкой, как дыню, не оставив ничего, кроме звенящей пустоты.

По ту сторону двери я слышу шаги Крю. Звук закрывающейся двери его спальни. Квартира погружается в тишину.

Я сползаю по стене и сажусь на пол, подтянув колени к груди и глядя в никуда.

Я думала, мы строим что-то настоящее.

Я думала, он тоже начал это чувствовать — то, как мы подходим друг другу, как квартира становилась настоящим домом, когда мы оба были в ней, то, как он иногда смотрел на меня, словно я была для него величайшей драгоценностью.

Но я была лишь пунктом в договоре. Средством достижения цели.

И теперь цель достигнута.

Мерфи скребется в дверь, жалобно мяукая. Я впускаю его, и он тут же забирается ко мне на колени, прижимаясь пушистой головой к моему подбородку.

— Эй, приятель, — шепчу я.

Он мурлычет.

И, наконец, появляются слезы.

Глава двадцать шестая

ДОМ ПОД РЕМОНТ

Крю

Домик в ужасном состоянии.

Восемьдесят квадратных метров гнилого дерева, разбитых окон и крыши, которая протекает в четырех разных местах. Предыдущий владелец — пожилой мужчина, умерший два года назад, — позволил ему прийти в упадок, и его дети были счастливы избавиться от этого дома за цену, которая должна была бы насторожить.

Но я все равно его купил.

Он находится в трех часах езды от Далласа, затерянный в лесах неподалеку от Брокен-Боу, штат Оклахома. Никакой сотовой связи. Никаких соседей. Ничего, кроме сосен, тишины и постройки, требующей столько работы, что я мог бы потратить следующее десятилетие на ремонт и все равно не закончить.

В этом-то и весь смысл.

Я взмахиваю молотком, вбивая гвоздь в новые доски крыльца, которые сейчас укладываю. Удар отдается в руке резкой, приносящей удовлетворение болью. Замах. Удар. Замах. Удар. Ритм, в котором я могу раствориться.

Прошло пять недель с тех пор, как я все закончил с Эмми.

Пять недель жизни в одной квартире, когда мы расходились в коридоре как чужие. Пять недель ее закрытой двери, раздельных приемов пищи и тишины, такой плотной, что она ощущается как физическое присутствие.

Пять недель наблюдения за тем, как она живет дальше, словно я вообще ничего не значил.

Три дня назад я слышал ее разговор по телефону с Сэйди. Я не подслушивал, просто наливал воду на кухне, а ее дверь была приоткрыта, и голос разносился по коридору.

«Его зовут Рис. Он су-шеф в том новом заведении в Маккинни. Мы идем на свидание в субботу».

Рис. Су-шеф. Тот, кто, вероятно, умеет общаться с людьми,

Я стоял тогда на темной кухне со стаканом воды в руке и чувствовал, как внутри меня что-то надломилось.

Затем я вернулся в свою комнату и начал собирать сумку для поездки в Оклахому.

Замах. Удар. Замах. Удар.

— Знаешь, когда ты сказал, что купил дом, я представлял себе что-то чуть менее… аварийное.

Я поднимаю глаза. Фостер пробирается через заросший двор: в одной руке упаковка пива, в другой — пакет с сэндвичами. На нем джинсы и ботинки, которые выглядят совершенно новыми — вероятно, купленные специально для этой поездки.

— Я говорил тебе, что он требует ремонта.

— Ты сказал, что он требует ремонта. Но ты не упоминал, что он сложится как карточный домик от одного сильного порыва ветра. — Фостер поднимается по наполовину готовым ступеням крыльца и осматривается. — Господи, Крю. Это место — одна сплошная прививка от столбняка, которая только и ждет своего часа.

— У дома крепкий каркас.

— У него есть каркас, и на этом все. Как скелет. Мертвый скелет дома. — Он ставит пиво и сэндвичи. — Пожалуйста, скажи мне, что внутри получше.

— Внутри еще хуже.

Фостер толкает входную дверь и заглядывает внутрь. Я наблюдаю за выражением его лица, пока он осматривается: покоробившиеся половицы, половина из которых прогнила насквозь. Кухня, на которой почти не осталось шкафов. Камин в углу крошится, в оголившейся трубе виднеется птичье гнездо. На потолке, словно синяки, расплываются пятна от воды, в воздухе стоит запах плесени и гниения.

— Это что, дыра в полу?

— Прошлой зимой пробрались еноты. На следующей неделе мне привезут фанеру.

— А кухня?

— Предыдущий владелец разломал шкафы на дрова. Насколько я могу судить.

Фостер поворачивается ко мне, и на его лице читается нечто среднее между ужасом и жалостью.

— Крю. Это не дом под ремонт. Это дом под снос.

— У него крепкий каркас, — повторяю я.

— Ты продолжаешь это повторять, но я не вижу каркаса. Я вижу место преступления.

Я указываю на пиломатериалы.

— Нужно закончить крыльцо. Потом я буду менять окна.

— Сегодня?

— Сегодня только начало.

Фостер качает головой, но берет молоток. Какое-то время мы работаем в тишине — он следует моим указаниям, изредка задавая вопросы о замерах и технике. Он не совсем бесполезен в ручном труде, но явно чувствует себя комфортнее за рабочим столом или в погоне за подозреваемыми, чем выполняя физическую работу.

— Итак, — говорит он наконец. — Хочешь поговорить об этом?

— Нет.

— Отлично. Но мы все равно об этом поговорим. — Фостер криво вбивает гвоздь, чертыхается и вытаскивает его. — Прошло больше месяца, Крю. Выглядишь как дерьмо. Ты почти не спишь — не отрицай, я вижу мешки у тебя под глазами. А теперь ты забрался в такую глушь и строишь дом, как какой-то постапокалиптический отшельник.

— Я его не строю. Я его ремонтирую.

— И это единственное, что ты понял из всего, что я сейчас сказал?

Я откладываю молоток.

— А что ты хочешь, чтобы я сказал, Фостер?

— Я хочу, чтобы ты признал, что совершил ошибку. Я хочу, чтобы ты перестал наказывать себя — и ее — за то, что вовсе не обязательно должно быть кончено.

— Все кончено.

— Потому что ты так решил. — Он полностью поворачивается ко мне. — Эмми не уходила, Крю. Она не просила тебя все заканчивать. Ты сам это сделал. Ты пустил все под откос до того, как у нее появился шанс…

— До того, как у нее появился шанс сделать это самой. — Слова звучат резче, чем я планировал. — Я знаю, чем это заканчивается, Фостер. Я видел этот сценарий десятки раз. Люди сближаются, они видят, что скрывается под поверхностью, и уходят. Все уходят.

— Она не все.

— Тебе-то откуда знать.

— Я знаю, что она смотрела на тебя так, словно ты для нее весь гребаный мир. Я знаю, что она изучила твои привычки, твои заскоки и твои травмы, и она не сбежала. Она осталась.

— Из-за договора.

— Да в задницу этот договор! — Фостер вскидывает руки. — Ты думаешь, она сворачивалась калачиком на том диване вместе с тобой из-за бумажки? Ты думаешь, она обнимала тебя после кошмаров из-за какого-то пункта?

Я ничего не отвечаю. Мне вообще не следовало ему об этом рассказывать.

— Теперь она встречается с другим, — наконец произношу я. — С каким-то шеф-поваром по имени Рис.

Фостер замолкает, играя желваками. Ему есть что еще сказать.

— Она живет дальше. И это хорошо. Так она и должна поступить. — Я снова беру молоток, смотрю на гвоздь, который собирался вбить. — Она заслуживает того, кто сможет дать ей то, чего она хочет. Семью, детей, полноценную жизнь. Она заслуживает того, кто не…

— Не что? Не сломан? — Голос Фостера теперь звучит мягче. — Крю. Мы все сломаны. Это не дисквалифицирующий фактор для любви. Это просто значит быть живым человеком.

— Я не просто сломан. Я… — Я с трудом подбираю слова. — Она хочет воскресные ужины, рождественские утренники и полный дом детей, устраивающих бардак. Она хочет нормальной жизни. Я не могу дать ей нормальную жизнь. Я даже не знаю, как эта нормальность выглядит.

— Значит, ты научишься. Вместе с ней.

— А если не смогу? Что, если я попытаюсь, облажаюсь и сделаю ей еще больнее, чем уже сделал? — Я качаю головой. — По крайней мере, так все чисто. Она может двигаться дальше. Найти кого-то получше.

— Кого-то вроде повара Риса?

Это имя ощущается как нож между ребрами.

— Да, — выдавливаю я. — Кого-то вроде него.

Фостер долго молчит. Затем откладывает молоток и садится на ступеньки крыльца, глядя на деревья.

— Знаешь, что я думаю? — произносит он. — Я думаю, ты так сильно боишься, что тебя бросят, что предпочитаешь уходить первым. Я думаю, ты убедил себя, что это благородно — защитить ее от самого себя, хотя на самом деле это просто трусость.

— Спасибо за поддержку.

— Я здесь не для того, чтобы поддерживать твои херовые решения. Я здесь, чтобы сказать тебе, что ты ведешь себя как полный кретин. — Он бросает на меня взгляд. — Эта девушка — лучшее, что когда-либо с тобой случалось. А ты отпустил ее, потому что слишком боялся узнать, останется ли она.

Эти слова бьют куда-то глубоко, туда, куда я старался не заглядывать.

— Слишком поздно, — отвечаю я. — Эмми уже живет дальше.

— Одно свидание — это не «живет дальше». Одно свидание — это попытка отвлечься от мудака, который разбил ей сердце. — Фостер встает, отряхивая джинсы. — Еще не слишком

Я не отвечаю. Просто смотрю на доски под своими ногами, на вбитые мной гвозди — осязаемое доказательство работы, на которое я могу указать и сказать: это сделал я. Я это починил.

Если бы только все было так просто.

Остаток дня мы работаем в тишине. Крыльцо приобретает форму — доска за доской, гвоздь за гвоздем. Что-то целое, рождающееся из чего-то сломанного.

Какая-то часть меня хочет, чтобы с людьми все было так же просто.

Какая-то часть меня хочет вырвать из себя все прогнившие детали и заменить их чем-то новым, чем-то достойным девушки, в которую я влюбился.

Не потому, что меня кто-то заставил. Не потому, что так было положено по договору.

А потому, что она заслуживала большего, чем тот человек, которым я был. Большего, чем тот человек, которым я все еще являюсь.

Но я не умею быть кем-то другим.

И некоторые вещи, будучи однажды сломанными, невозможно починить с помощью молотка и гвоздей.

——

В ту ночь я лежу на голом полу дома — мебели пока нет, только спальный мешок и фонарь — и смотрю в потолок.

Через окна мне видны звезды. Тысячи звезд, такие яркие и четкие, какими они никогда не бывают в Далласе.

«Иногда их видно с моего балкона», — сказал я ей однажды. —«Поздно ночью, когда большая часть города спит».

Интересно, смотрит ли Эмми сейчас на небо.

Интересно, думает ли она обо мне вообще, или уже заменила меня кем-то, с кем все не так чертовски сложно.

Интересно, знает ли су-шеф Рис, какой кофе она пьет, или то, что она плачет над рекламой бумажных полотенец, или что фальшиво напевает себе под нос, когда тестирует новые рецепты.

Интересно, научится ли он читать ее так, как научился я — каждое изменение настроения, каждую невысказанную потребность.

Интересно, позволит ли она ему.

Мой телефон вибрирует. Я достаю его — связь едва ловит на одно деление — и вижу сообщение от Фостера.

Фостер:Еще не слишком поздно.

Я долго смотрю на эти слова.

Затем откладываю телефон и закрываю глаза.

Но я не сплю.

Глава двадцать седьмая

ПОПЫТКА ЗАБЫТЬСЯ

Эмми

На маминой кухне пахнет воскресеньем, хотя сегодня только суббота — в духовке запекается мясо, на столешнице остывает свежий хлеб, а на плите томится то, что наверняка окажется лучшим супом в моей жизни.

— Итак. — Она ставит передо мной чашку чая и опускается на стул напротив. — Ты меня избегаешь.

— Я тебя не избегаю.

— Эммелин. Ты пропустила два воскресных ужина и ответила ровно на три из сорока семи моих сообщений.

— Ты написала сорок семь сообщений?

— Я волновалась. — Она размешивает чай, не сводя с меня глаз, которые всегда замечали слишком многое. — Что с тобой происходит?

Я обхватываю ладонями теплую кружку. Я неделями со страхом ждала этого разговора.

— Мы с Крю расстались.

Слова повисают в воздухе. Мамина ложка замирает.

— Что?

— Мы больше не вместе. Уже… пару недель.

— Пару недель? — Ее голос срывается на высокие ноты. — И ты говоришь мне об этом только сейчас?

— Я не знала, как… — Я пристально смотрю на стол. — Все сложно.

— Что случилось? Он что-то натворил? Обидел тебя? — В ней просыпается материнский инстинкт защитницы. — Потому что мне плевать, сколько тактических аттестаций он прошел, я поеду в Даллас и…

— Мам. Он ничего не сделал. Правда. Просто… ничего не вышло.

Она долго молчит. Когда я наконец поднимаю на нее глаза, на ее лице больше нет злости. Только разочарование. И почему-то от этого еще хуже.

— Он мне очень нравился, — тихо говорит она.

— Я знаю.

— Твоему отцу он тоже пришелся по душе. А ты ведь знаешь, как он относится к парням, которых ты приводишь в дом.

— Знаю, мам.

— Он был своим, Эмми. Для нашей семьи. Для тебя. — Она медленно качает головой. — Я видела, как он смотрел на тебя за воскресным ужином. Как будто ты была единственным человеком в комнате. Как будто не мог до конца поверить, что ты настоящая.

Мое горло сжимает спазм.

— Мам, пожалуйста…

— Я просто говорю. Такое не так-то легко найти.

— Знаю, что нелегко. — Я делаю глоток чая, по большей части ради того, чтобы просто чем-то занять руки. — Но все кончено. Я пытаюсь жить дальше.

— И как именно?

— Вообще-то, у меня сегодня свидание. Сэйди решила меня свести кое с кем. Его зовут Рис. Он су-шеф.

Мама оживляется, но я вижу, что это напускное.

— О. Что ж. Это… это хорошо, милая. Тебе стоит снова начать ходить на свидания.

— Да.

— Он хороший?

— Сэйди говорит, что да.

— Хорошо. Это хорошо. — Она кивает, но снова принимается размешивать чай, глядя куда-то вдаль. — А что насчет Крю?

— А что насчет него?

— Он… он ни с кем не встречается?

Я едва не смеюсь.

— Нет, мам. Он не из тех, кто ходит по свиданиям.

— Тогда что он делает? Он в порядке?

Вопрос застает меня врасплох. Она спрашивает не из праздного любопытства — она спрашивает, потому что ей действительно не все равно. Потому что Крю сидел за ее обеденным столом, хвалил ее жаркое и терпеливо сносил допросы моего отца о своей службе, и каким-то образом за один-единственный вечер Линда Маршалл решила, что теперь этот парень находится под ее опекой.

— Он купил дом, — отвечаю я. — В Оклахоме. Брокен-Боу. Какая-то развалюха, требующая ремонта, чем он сейчас и занимается.

Мама хмурится.

— Дом?

— Насколько я поняла, он буквально разваливается на части. Крю уезжает туда на выходные и ремонтирует его.

— Один?

— Кажется, иногда с ним ездит его друг Фостер.

Она молчит, переваривая услышанное. Я вижу, как она складывает детали в единую картину — те самые детали, к которым я изо всех сил старалась не присматриваться.

— Этот мальчик убегает, — наконец произносит она.

— Что?

— Покупает дом в какой-то глуши. Проводит все свободное время, пытаясь починить то, что сломано. — Она многозначительно смотрит на меня. — Это значит не жить дальше, Эмми. Это значит прятаться.

— Это больше не моя проблема.

— Разве?

— Мам.

Она поднимает руки в примирительном жесте.

— Я просто говорю. Мужчина не пускается в бега подобным образом, если только не бежит от чего-то по-настоящему важного. — Она тянется через стол и сжимает мою руку. —

— Больше нечего закрывать. Он сам ее захлопнул.

— Двери можно открыть снова.

— Только не эту.

Мама смотрит на меня с невыносимой нежностью во взгляде.

— Посмотрим, милая. Посмотрим.

Я допиваю чай и позволяю ей, как всегда, собрать мне с собой столько еды, что хватило бы прокормить небольшую армию. У порога она обнимает меня крепче обычного.

— Я люблю тебя, — говорит она. — И мне жаль, что тебе так больно.

— Спасибо, мам.

— И если этот су-шеф окажется пустышкой, ничего страшного. Своего человека стоит подождать.

Я не говорю ей о своем страхе — о том, что я уже нашла своего человека и потеряла его.

Матерям не обязательно знать все.

——

— Он милашка, — сказала тогда Сэйди. — Правда, очень милый. И хороший. И эмоционально доступный. Знаешь, все то, чем не был твой фальшивый парень.

— Сэйди…

— Всего одно свидание. Один ужин. Если тебе не понравится, я больше никогда не упомяну его имя.

И вот я здесь. Субботний вечер. Новое модное заведение в Аптауне, где готовят из фермерских продуктов. Сижу напротив Риса, су-шефа, который, объективно говоря, очень милый.

Темные вьющиеся волосы. Теплые карие глаза. Легкая улыбка. Он смеется над моими шутками, задает наводящие вопросы и ни разу не проверил телефон.

Он идеален.

А я не чувствую абсолютно ничего.

— Сэйди сказала, что ты работаешь над кулинарной книгой? — Рис подается вперед с неподдельным интересом. — Это потрясающе. С удовольствием послушал бы.

— Это, эм… — Я гоняю по тарелке кусочек запеченной моркови. — Это книга о том, как готовить для людей, которых любишь. Изучать их вкусы, обращать внимание на то, что им нужно. В таком духе.

— Звучит красиво. Еда как язык любви.

— Да. — Я делаю глоток вина из бокала. — Что-то вроде того.

Он начинает рассказывать о своих студенческих годах в кулинарной школе, о неудачном суфле и вспыльчивом учителе-поваре. Это забавно. Он забавный. Я смеюсь в нужных местах.

Но мои мысли постоянно уплывают.

Крю бы обязательно вставил замечание о том, что суфле — это структурно ненадежное блюдо. Он бы задал три уточняющих вопроса о самой технике приготовления. Сидел бы с предельно серьезным лицом, систематизируя каждую деталь, словно готовясь к тактическому брифингу по французской выпечке.

Прекрати.

— Ты в порядке? — спрашивает Рис. — Ты кажешься немного отстраненной.

— Извини. Выдалась долгая неделя. — Я выдавливаю улыбку. — Расскажи еще о ресторане. Тебе нравится там работать?

Ему нравится. Он рассказывает мне о разрабатываемом им меню, о шеф-поваре, которая взяла его под свое крыло, о его мечте когда-нибудь открыть собственное заведение. Небольшое, без излишеств. Такой ресторанчик по соседству, где все знают тебя по имени.

— Звучит чудесно, — говорю я.

И это правда так. В самом деле. Именно такого парня я и должна была бы хотеть — увлеченного едой, теплого и открытого, того, кто говорит о будущем как о чем-то желанном, а не как о том, что нужно просто пережить.

Так почему же я продолжаю думать о серых глазах и скованной фигуре человека, который совершенно не умеет расслабляться?

— Могу я спросить? — Рис откладывает вилку. — Если что, можешь смело сказать мне не лезть не в свое дело.

— Конечно.

— Ты остыла к нему? Кто бы он ни был.

Я моргаю.

— Что?

— Есть такой взгляд, который появляется у людей, когда они еще не до конца отпустили кого-то. — Рис нежно улыбается, без малейшего упрека. — И он не сходит с твоего лица весь вечер. Я не в обиде — сам когда-то был на твоем месте. Просто решил спросить.

Его прямота застает меня врасплох. Я открываю рот, чтобы все отрицать, чтобы настоять на том, что я в порядке, в полном порядке, что я давно перешагнула через это, и вообще.

Но вслух произношу: — Я не знаю.

Рис медленно кивает.

— Хочешь поговорить об этом?

— Не особо.

— Хорошо. — Он снова берется за вилку. — И к слову, кто бы он ни был, он кретин.

— Ты же его даже не знаешь.

— Я знаю, что он тебя отпустил. — Рис пожимает плечами. — Этого достаточно.

Мы заканчиваем ужин. Он ведет себя очень тактично — не настаивает на втором свидании, не создает неловкости. Когда мы прощаемся у ресторана, он обнимает меня и просит позвонить, если что-то изменится.

— Ты хороший парень, Рис.

— Знаю, — ухмыляется он. — Оттого это и так трагично.

Я смеюсь — искренне, по-настоящему — и смотрю, как он уходит.

Затем еще долго стою на тротуаре на фоне мерцающих вдали огней Далласа и думаю, что, черт возьми, со мной не так.

Рис был идеален. Внимательный. Эмоционально зрелый. Он не вздрагивал, когда я дотрагивалась до его руки. Ему не нужно было искать в интернете инструкции о том, как проявить сочувствие. С ним было легко во всем том, в чем с Крю было тяжело.

И все же весь ужин я только и мечтала оказаться в другом месте.

Телефон вибрирует. Сэйди.

Сэйди:Как все прошло??? Жду подробностей!!

Я изучаю светящийся экран.

Я:Он был великолепен, — печатаю в ответ. —Правда, потрясающий.

Сэйди:И???

Я:И я не готова.

Пауза. А затем:

Сэйди:О, милая. Мне так жаль.

Я:Мне тоже.

Я вызываю такси и еду в квартиру. Нашу квартиру. Квартиру, которая до сих пор пахнет мылом Крю, моей готовкой и чем-то таким, что раньше казалось домом, а теперь ощущается как музей всего того, что я потеряла.

Когда я возвращаюсь, Крю нет. Ничего удивительного — он в своем доме. Там, где может работать руками и не видеть меня.

Я должна бы испытывать облегчение. Гораздо проще, когда его нет, когда мне не нужно притворяться, что я в порядке, не нужно слышать, как он ходит по своей комнате, и бороться с желанием постучать в его дверь.

Но вместо этого я чувствую лишь пустоту.

В дверях меня встречает Мерфи, недовольно мяукая из-за того, что его бросили на весь вечер. Я подхватываю его на руки и несу в свою спальню, зарываясь лицом в его шерсть.

— Я ходила на свидание, — говорю я ему. — С очень милым мужчиной, который подходит по всем пунктам.

Мерфи мурлычет.

— И все, о чем я могла думать, это о твоем глупом, эмоционально зажатом хозяине.

Мурлыканье становится громче.

— Что со мной не так, Мерф? Почему я не могу просто жить дальше?

Кот не отвечает. Просто устраивается у меня

Я достаю телефон и прокручиваю список контактов до имени Крю. Ни одного сообщения с момента нашего разрыва. Теперь мы общаемся с помощью стикеров — пассивно-агрессивных напоминаний о том, что нужно вынести мусор или чья очередь покупать туалетную бумагу.

Мой большой палец зависает над клавиатурой.

Я:Я сегодня была на свидании.

Сама не знаю, зачем хочу ему это сказать. Возможно, чтобы сделать больно. Чтобы проверить, не все ли ему равно. Чтобы добиться хоть какой-то реакции, чего угодно, кроме той вежливой отстраненности, которой он одаривает меня последние несколько недель.

Я стираю слова.

Я:Я скучаю по тебе.

Стираю.

Я:Почему ты сдался и отпустил нас?

Стираю.

Я:Кажется, я люблю тебя и не знаю, как перестать.

Стираю, стираю, стираю.

Я бросаю телефон на тумбочку и сворачиваюсь калачиком на кровати, прижимая к животу теплого Мерфи.

Одно свидание. Этого оказалось достаточно, чтобы осознать то, что я пыталась отрицать последние несколько недель.

Я так и не отпустила Крю Дженсена.

И даже не близка к этому.

И понятия не имею, что теперь со всем этим делать.

Глава двадцать восьмая

РУТИНА

Крю

Я просыпаюсь в пять утра, смотрю в потолок и прислушиваюсь к звукам из комнаты Эмми. Скрип кровати. Тихие шаги босиком в сторону ванной. Приглушенный звук ее голоса, когда она болтает с Мерфи в той милой, нелепой манере, уверенная, что ее никто не слышит.

Потом я иду на пробежку. Шесть километров теперь, а не пять. Восемь, если мысли не отступают. Десять, если, закрыв глаза, я все еще вижу ее лицо.

Этим утром — десять километров.

В такой час улицы пустынны. Только я, тротуар и жестокий ритм моих шагов, впечатывающихся в бетон. Я давлю сильнее, бегу быстрее, пока легкие не начинает обжигать огнем, а ноги не начинают гудеть от боли, пока в моей голове не остается места ни для чего, кроме следующего шага.

Это не работает.

Это никогда не работает.

Дома в шесть пятнадцать. Душ. Четыре яйца, протеиновый коктейль.

Когда я ухожу на работу, Эмми еще спит. Хорошо. Теперь я все рассчитываю именно так — прихожу на работу пораньше, задерживаюсь допоздна, делая все, чтобы наши пути пересекались как можно реже. Стикеры на холодильнике — наше единственное средство связи.

«Купил кофе».

«Твоя почта на столешнице».

Вежливо. Безлико. Словно мы незнакомцы, которым просто довелось делить одну кухню.

Мы и есть незнакомцы. Именно этого я и хотел.

Не знаю только, почему тогда это так похоже на смерть.

——

Работа сливается в одно сплошное пятно.

Я с головой ухожу в материалы дел, тактические оценки — во что угодно, требующее концентрации. Дэниелс замечает, что я торчу на работе дольше всех в команде. Фостер разглядывает меня с тем самым обеспокоенным выражением лица, которого я начал избегать.

— Выглядишь как кусок дерьма, — говорит он во вторник.

— Спасибо.

— Когда ты в последний раз спал больше четырех часов?

— Я нормально сплю.

— Я знаю, что по выходным ты ночуешь в том доме. На полу. Это не сон — это самоистязание.

Я ничего не отвечаю. Мне нечего сказать.

Зал после работы. Девяносто минут. Два часа, если смогу вытянуть. Я тягаю железо до тех пор, пока мышцы не начинает дрожать, пока физически не перестаю справляться с весом, пока не изматываю себя настолько, что, может быть — только может быть — сегодня я смогу закрыть глаза и не увидеть ее лица.

Родригес спрашивает, не готовлюсь ли я к каким-то соревнованиям.

— Просто поддерживаю форму, — отвечаю я.

Но он не выглядит убежденным. Он выглядит обеспокоенным. Они все так выглядят.

——

В пятницу вечером после работы я еду в Оклахому.

Когда я приезжаю, в доме темно. И холодно.

Мне плевать.

Я беру инструменты и принимаюсь за кухонные шкафы, которые собираю сам. Отмерил, отпилил, отшлифовал. Отмерил, отпилил, отшлифовал. Одни и те же движения снова и снова, пока не сдираю кожу на руках в кровь, пока не начинает ломить спину, пока не пробивает три часа ночи, а я все еще не могу перестать думать о ней.

Я забиваю гвоздь под неправильным углом. Доска трескается. Приходится начинать всю деталь заново.

На это мне тоже плевать.

Выходные проходят в тумане из древесной пыли и бессонных ночей. Я чиню перила на крыльце. Вставляю еще два окна. Заделываю дыру в полу, через которую пробрались еноты. К вечеру воскресенья мое тело разбито, руки покрыты кровавыми мозолями, а дом стал чуть меньше напоминать здание, идущее под снос.

Но от всего этого мне не становится ни на грамм легче.

На закате я выезжаю обратно в Даллас, рассчитывая время так, чтобы вернуться, когда Эмми уже ляжет спать. В квартире темно, когда я переступаю порог. И тихо.

Но на холодильнике висит новый стикер.

«Приготовила слишком много пасты. Остатки в синем контейнере, если захочешь».

Я долго изучаю записку.

Ее почерк. Округлый и жизнерадостный, даже сейчас. Даже после всего, что произошло.

Я должен выбросить эту пасту. Должен сохранять дистанцию, которую сам же и установил, стены, которые заново возвел. Я не должен есть то, что она приготовила своими руками, еду, которая напомнит мне о ней, о ее заботе и обо всем, от чего я отказался.

Я ем пасту, стоя в темноте у столешницы, и это самое вкусное из всего, что я пробовал за последние недели, и с каждым укусом я ненавижу себя еще чуточку сильнее.

——

В понедельник цикл повторяется.

Подъем в пять. Десять километров бегом. Яйца, протеиновый коктейль. Работа. Тренажерный зал. Возвращение поздно ночью. Избегание. Повторить.

Во вторник я слышу, как Эмми разговаривает по телефону с Сэйди.

— Он снова пригласил меня. Ужин в субботу.

Я закрываю дверь в свою спальню и включаю воду в душе, чтобы больше ничего не слышать.

В среду я нахожу ее резинку для волос на раковине в ванной. Я должен бы просто убрать ее. Вместо этого я прячу ее в ящик своей тумбочки, как какой-то жалкий сувенир.

В четверг Фостер прижимает меня к стенке после брифинга.

— Так больше не может продолжаться, Крю.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты ходишь, как призрак. Ты едва функционируешь. Загоняешь себя в могилу только потому, что слишком упрям, чтобы признать свою ошибку.

— Я

— Тупой выбор.

— Возможно. — Я собираю свои папки с документами, не глядя на него. — Но дело сделано.

— Все не обязательно должно быть…

— Она встречается с другим, Фостер. Она продолжает жить своей жизнью. И правильно делает.

— А что насчет того, что должен делать ты?

У меня нет на это ответа.

——

В пятницу вечером я загружаю свой пикап, готовясь к очередным выходным в доме, когда слышу, как открывается дверь Эмми.

Я замираю с ключами в руках.

Она принарядилась. Зеленое платье, которого я раньше не видел, волосы рассыпаны по плечам, макияж нанесен так, что ее глаза кажутся еще больше и ярче, чем обычно.

Она прекрасна.

Она собирается на встречу с ним.

— Привет, — тихо говорит Эмми.

— Привет.

Мы стоим в коридоре, в метре друг от друга, но между нами словно пролегла бездонная пропасть.

— Едешь в Оклахому? — спрашивает она.

— Да.

— Снова ремонт?

— Да.

Она медленно кивает.

— А я, эм… Я ухожу.

— Я так и понял.

Что-то мелькает на ее лице. Боль, наверное. Или, может быть, просто неловкость. Я больше не могу читать ее так же легко, как раньше, — или, может, и могу, просто не позволяю себе признать то, что вижу.

— Крю…

— Хорошего вечера, Эмми.

Я разворачиваюсь и выхожу из квартиры до того, как она успеет сказать что-то еще. До того, как я сделаю какую-нибудь глупость — например, скажу, что она потрясающе выглядит. До того, как попрошу ее никуда не уходить. До того, как упаду на колени и буду умолять дать мне еще один шанс, которого я не заслуживаю.

Я закидываю вещи в пикап и выезжаю с парковки, ни разу не оглянувшись.

Но я вижу ее в зеркале заднего вида — она стоит в дверях вестибюля, глядя мне вслед.

Я еду в Оклахому с ее лицом, выжженным на моей сетчатке, и ее именем, засевшим в моей груди, как осколок.

Работа. Зал. Пробежка. Хижина. Повторить.

Такова теперь моя жизнь.

Это то, что я выбрал сам.

Интересно, сколько нужно времени, чтобы перестать любить человека.

Интересно, узнаю ли я это когда-нибудь.

Глава двадцать девятая

ПОМОЩЬ НА ДОРОГЕ

Эмми

Моя машина умирает на углу Лоутон и Четвертой.

И это не медленная, изящная смерть — никаких предупреждающих лампочек, никакого чихания мотора.

Просто… ничего. Секунду назад я ехала, а в следующую уже качусь к обочине с заглохшим двигателем и неприятным ощущением в животе.

Пробую завестись. Щелчок. Еще один. Ничего.

— Давай же, — бормочу я. — Ну давай.

Бесполезно.

Я проверяю телефон. Восемь процентов заряда. Идеально.

Звоню Сэйди. Сразу на автоответчик. Наверное, она на смене.

Затем набираю Гэвина. Четыре гудка, потом автоответчик. Вероятно, он на свидании. Или игнорирует меня. И то и другое одинаково возможно.

Мой большой палец зависает над именем Крю.

Все стало… странным. Мы по-прежнему живем вместе, по-прежнему делим одну кухню, один коридор и один воздух. Но мы не разговариваем. Не по-настоящему. Вежливые кивки по утрам. Осторожная дистанция, когда мы оказываемся в одной комнате, что случается не так уж часто. Два человека, притворяющихся, что не замечают друг друга, притворяющихся, что им не больно.

Мне не стоит ему звонить. Мы не вместе. Он ясно дал это понять.

Но на улице темно, от этого района мурашки бегут по коже, а телефон вот-вот сядет.

Вместо звонка я пишу сообщение. Может, он его не увидит.

Я:Машина сломалась. Угол Лоутон и Четвертой. Звонила Сэйди и Гэвину. Не отвечают. Извини.

Я смотрю на экран, наблюдая, как заряд падает до семи процентов. Затем до шести.

Свет фар заливает мою машину.

Синий «Ниссан» останавливается рядом. Окно опускается, и наружу высовывается парень — лет тридцать, бейсболка, улыбка чуть шире, чем нужно.

— Нужна помощь, милая?

— Нет, спасибо. — Я стараюсь, чтобы голос звучал непринужденно. Спокойно. — Ко мне уже едут.

— Уверена? — Он уже открывает дверь машины и выходит. — Я мог бы взглянуть. Или подвезти куда-нибудь.

— Правда, все в порядке. Думаю, мой парень уже в пути.

Это слово царапает горло.

Парень не уходит. Он прислоняется к своей машине, скрестив руки на груди, и не сводит с меня глаз.

— Тогда я подожду с тобой. Ради твоей безопасности.

Что-то холодное ползет по спине.

Я опускаю взгляд на телефон и быстро печатаю, руки слегка дрожат.

Я:Парень остановился «помочь». Не уходит. Жуткий. Синий «Ниссан», техасские номера, KRV-что-то там. На всякий случай.

Ответ приходит мгновенно.

Крю:Какого черта.

Затем:НЕ садись в эту машину.

И следом:Буду через 12 минут.

Я вцепляюсь в телефон, как в спасательный круг. Парень все еще стоит там, все еще пристально смотрит, все еще улыбается этой чересчур широкой улыбкой.

— Парень едет? — спрашивает он.

— Будет здесь с минуты на минуту.

— Забавно. Ты тут уже давно сидишь.

Сердце бешено колотится. Все еще шесть процентов.

Я не свожу глаз с дороги, надеясь увидеть свет фар. Секунды тянутся мучительно долго.

Затем — наконец-то — рев мотора. Фары прорезают темноту.

Пикап Крю со скрипом тормозит позади «Ниссана».

Он выскакивает из кабины еще до того, как глохнет двигатель, и я никогда не видела, чтобы он так двигался. Собранный. Напряженный как пружина. Опасный. Это не тот Крю, который оставляет стикеры на кофеварке и спорит с Мерфи о личном пространстве.

Это агент Дженсен. Обалдеть.

Парень бросает на него один взгляд — метр девяносто, плечи как стена, а во взгляде обещание жестокой расправы — и внезапно вспоминает, что ему нужно быть в другом месте.

— Мы тут сами разберемся, — говорит Крю.

И это не вопрос.

«Ниссан» срывается с места так резко, что визжат шины.

А потом Крю поворачивается ко мне, и он в ярости.

— Ты в порядке?

— Да. Он просто…

— Синий «Ниссан». Номерной знак. Ты присылала мне улики. — Его голос напряжен. Едва контролируем. — Как будто тебя собирались убить.

— Я просто перестраховалась…

— Я был в двенадцати минутах езды и ни чего не мог с этим поделать.

Я ошарашенно смотрю на него.

Он тяжело дышит. Челюсти сжаты. Руки стиснуты в кулаки по швам.

И на секунду — всего на одну секунду — я вижу что-то скрытое под этой яростью. Что-то обнаженное.

— Крю…

— Садись в машину.

Всю дорогу до дома мы молчим. Его костяшки побелели на руле. Он ни разу на меня не посмотрел.

— Ты злишься, — тихо говорю я.

— Да.

— Я не хотела втягивать

— Я злюсь не поэтому.

Я жду, что он объяснит. Но он молчит. Класс. Просто супер. Вот и поговорили.

Когда мы заезжаем на парковку, Крю глушит мотор, но не двигается с места. Я тоже. Мы просто сидим, и тишина такая плотная, что ей можно подавиться.

— Двенадцать минут, — наконец произносит он. Его голос хриплый. Тихий. — Вот сколько времени мне понадобилось, чтобы добраться туда. Двенадцать минут, за которые могло произойти все, что угодно, а я просто… ехал.

Грудь сжимает от боли. Я хочу потянуться к нему. Дотронуться до его руки. Сказать, что я в порядке, что ничего не случилось, что я прямо здесь.

Но мы больше не вместе. Он сам об этом позаботился.

— Крю…

Он выходит из пикапа прежде, чем я успеваю договорить.

В квартире Мерфи встречает нас у двери возмущенным мяуканьем, путаясь под ногами так, будто пытается сбить с ног обоих.

Крю молча обходит его и исчезает на кухне. Я слышу, как открывается кран. Как наполняется стакан.

Я стою в коридоре, не зная, куда пойти. Моя комната кажется слишком далекой. Гостиная — слишком открытой. Все кажется неправильным.

Мерфи снова мяукает, на этот раз громче, и бодается головой о мою лодыжку.

— Да, — шепчу я, наклоняясь, чтобы почесать его за ушами. — Я тоже не знаю, что делать.

На кухне тишина. Затем слышен звон поставленного на стол стакана.

Я жду шагов. Звука закрывающейся двери. Сигнала о том, что этот разговор — чем бы он ни был — окончен.

Вместо этого я слышу его голос. Тихий. Уставший.

— Курица в холодильнике. Если ты не ела.

Простая, без специй, заранее приготовленная куриная грудка. Боже, храни этого мужчину.

Горло перехватывает.

— Спасибо, Крю.

Он понятия не имеет, как сказать «я рад, что ты в безопасности». Но я все равно это слышу.

Снова тишина. Затем шаги. Дверь его спальни закрывается с тихим щелчком.

Мерфи мяукает.

Я оседаю на пол, прислонившись спиной к стене, и затаскиваю кота на колени. Он терпит это ровно четыре секунды, прежде чем вырваться, но этих четырех секунд мне достаточно.

Я думаю о Крю, который гнал в темноте, наверняка нарушая все мыслимые скоростные ограничения, наверняка до побеления костяшек сжимая руль всю дорогу — ради меня.

Мы не вместе. Он ясно дал это понять.

Но он все равно приехал.

И я не знаю, что с этим делать.

Глава тридцатая

СОСЕДИ ПО КВАРТИРЕ

Эмми

Эта тишина меня убивает.

Не буквальная тишина — в квартире полно звуков. Мерфи мяукает, выпрашивая ужин. Гудит холодильник. Десятью этажами ниже приглушенно шумит далласский трафик. Но пространство между мной и Крю превратилось в нечто огромное, гулкое, заполненное всеми теми словами, которые мы не произносим.

Я так больше не могу.

Поэтому в какой-то совершенно обычный вечер среды, услышав, как в замке поворачиваются его ключи, я делаю глупость.

— Привет, — кричу я из кухни. — Я наготовила слишком много стир-фрая. Будешь?

Крю замирает в прихожей. Я прямо вижу, как он все просчитывает — риски согласия, неловкость отказа. То, как его взгляд метнулся к двери, словно он всерьез подумывает сбежать.

— Ты не обязан, — быстро добавляю я. — Я просто подумала… мы ведь живем вместе. Мы могли бы попытаться вести себя нормально. Или так, что у нас сойдет за нормальность.

Долгая пауза.

— Да, — наконец говорит Крю. — Хорошо.

Он ставит сумку и моет руки в кухонной раковине, пока я раскладываю еду по тарелкам. Его рукава закатаны до локтей, предплечья напрягаются, когда он трет кожу, и мне приходится отвести взгляд, пока я не сделала какую-нибудь глупость — например, не вспомнила, как эти руки ощущались на моем теле. Мы осторожно обходим друг друга, как танцоры, забывшие хореографию. Никаких случайных прикосновений. Никаких столкновений плечами. Выверенная, болезненная дистанция.

Мы садимся за кухонный стол — тот самый стол, за которым мы играли в вопросы, где я учила его взбивать яичные белки, где он смотрел на меня так, будто я стоила того, чтобы на меня смотреть.

Я стараюсь об этом не думать.

— Это вкусно, — говорит Крю после первого куска.

— Спасибо. Это новый рецепт. Я пытаюсь подобрать правильные пропорции соуса для книги.

— Вкусно, — повторяет он, потому что Крю никогда не отличался красноречием.

Несколько минут мы едим в тишине. Мерфи снует между нашими стульями в надежде на подачку.

— Ну, — произношу я, потому что кто-то должен это сделать. — Как продвигаются дела с домом?

Он удивленно поднимает голову.

— Ты хочешь послушать про дом?

— Мы ведь нормальные соседи, так? Нормальные соседи спрашивают друг друга о выходных.

Что-то мелькает в его выражении лица. Он кладет вилку.

— Потихоньку. Закончил веранду. Заменил почти все окна. На кухне все еще катастрофа, но я собираю новые шкафчики.

— Собираешь? В смысле, с нуля?

— Да.

— Я не знала, что ты это умеешь.

— Туториалы на «Ютубе» помогают. — Уголок его губ дергается. Почти улыбка. — Плюс метод проб и ошибок. В основном ошибок.

— И как там внутри сейчас?

— Пока не очень. Нужно перестилать полы. Камин придется восстанавливать практически из ничего. Сантехника работает, но на честном слове. — Он пожимает плечами. — Работы много.

— Похоже на то. — Я наматываю лапшу на вилку. — А почему ты его купил? Домик в Оклахоме — это как-то внезапно.

Крю на мгновение замолкает.

— Мне нужно было чем-то занять руки.

Его честность застает меня врасплох. Я жду, и через секунду он продолжает.

— Когда мысли становятся слишком громкими, помогает физический труд. То, что я могу починить. То, где есть четкие проблемы и четкие решения. — Он смотрит в свою тарелку. — У этого дома много проблем. На то, чтобы исправить все, могут уйти годы.

Годы. Как будто он планирует, что это убежище понадобится ему еще очень долго.

Но я этого не говорю. Вместо этого спрашиваю: — Как там вообще? Ну, сама местность?

— Тихо. Много деревьев. Примерно в полутора километрах есть озеро — я там еще не был, но прошлый хозяин сказал, что там хорошо рыбачить. — Он делает паузу. — Ночью там видно звезды. По-настоящему видно. Никакого светового шума.

— Звучит прекрасно.

— Так и есть.

Снова тишина. Но теперь она мягче. Менее колючая.

— Тебе надо больше есть, — говорю я, кивая на его наполовину полную тарелку. — Ты похудел.

— Я в норме.

— Крю.

— Я в порядке, Эмми.

От того, как он произносит мое имя — устало, нежно, с грустью — у меня щемит в груди.

— Ладно, — тихо соглашаюсь я. — Я уберу остатки в

Он смотрит на меня, и на секунду его стены рушатся. Всего лишь проблеск — появился и тут же исчез.

— Спасибо. За ужин.

— Пожалуйста.

Мы доедаем. Он убирает тарелки прежде, чем я успеваю его остановить, и моет их с той же педантичностью, которую применяет ко всему. Я прислоняюсь к столешнице и наблюдаю за ним, стараясь не вспоминать все те разы, когда мы стояли на этой кухне вместе, смеялись, сталкивались бедрами, когда он таскал куски того, что я готовила. Его рубашка натягивается на плечах, пока он отмывает тарелку, и мои пальцы зудят от воспоминаний о том, как я к нему там прикасалась. О том, что мне вообще было позволено к нему прикасаться.

— Эмми.

— Да?

Крю выключает воду, но не оборачивается.

— Ты… ты в порядке? Вообще?

Вопрос настолько неожиданный, что я не знаю, как ответить.

— Вполне, — отвечаю я. — А ты?

— Я спрашиваю о тебе.

— А я перевожу стрелки. Видимо, теперь мы так общаемся.

Тогда он поворачивается, прислоняясь к раковине и скрестив руки на груди. Защитная поза, которую я так хорошо знаю.

— Тот парень, — говорит он. — С которым ты встречаешься. Он… он хорошо к тебе относится?

Мое сердце пропускает удар.

— Ты знаешь об этом?

— Прости, я случайно услышал твой разговор с Сэйди.

Я могла бы соврать. Могла бы сказать ему, что Рис потрясающий, что у нас все становится серьезно, что я полностью пережила то, что было между нами. Вместо этого я говорю правду.

— Мы не встречаемся. Было только одно свидание. Ничего не вышло.

Что-то меняется в лице Крю. Облегчение? Вина? Я не могу понять.

— Жаль, — говорит он.

— Правда?

Он не отвечает.

Мерфи выбирает именно этот момент, чтобы запрыгнуть на столешницу, и Крю машинально подхватывает его, прижимая кота к груди. Мерфи мурлычет, предатель.

— Уже поздно, — произносит Крю. — Мне пора…

— Да. Мне тоже.

Никто из нас не двигается с места.

— Было здорово, — говорю я. — Поужинать. Поговорить. Побыть наполовину нормальными.

— Да. Согласен.

— Может, повторим как-нибудь. Если захочешь.

Он долго молчит, почесывая Мерфи за ушами.

— Я бы хотел, — наконец говорит он.

— Тогда договорились.

— Договорились.

Снова молчание. Такое, которое раньше было уютным, а теперь просто давит тяжестью всего, о чем мы умалчиваем.

— Спокойной ночи, Эмми.

— Спокойной ночи, Крю.

Он спускает Мерфи на пол и исчезает в своей спальне. Я слышу, как закрывается дверь — без хлопка, просто тихий щелчок — и остаюсь на кухне совершенно одна.

Это не было прорывом. Это не было примирением. Просто два человека, которые когда-то значили друг для друга многое, пытаются понять, как не значить ничего.

Но еще это был совместный ужин. Разговор. Первые настоящие слова за несколько недель, которые мы произнесли вслух, а не написали на стикерах.

Этого недостаточно.

Но, возможно, это начало.

Я домываю посуду, убираю остатки еды в синий контейнер и иду в свою комнату; Мерфи семенит следом за мной.

В ту ночь я засыпаю, думая о доме в Оклахоме, о звездах, которые по-настоящему видно, и о парне, который делает мебель своими руками, потому что это проще, чем чинить то, что сломано у него внутри.

Интересно, знает ли Крю, что я бы помогла ему починить и это.

Если бы он только позволил.

Глава тридцать первая

УЖАСНЫЕ МУЖЧИНЫ

Эмми

— Я просто говорю. — Гэвин накалывает на вилку кусок лосося, выглядя слишком уж довольным собой. — Я с самого начала говорил, что с ним что-то не так.

— Ты этого не говорил.

— Я точно это говорил. Спроси маму. Я сказал: «Этот парень слишком напряженный. Слишком зажатый. Помяни мое слово, это ненадолго».

Я гоняю помидор черри по тарелке. Мы обедаем в нашем обычном месте — выбор Гэвина, какое-то неоправданно дорогое бистро рядом с его офисом, где все носят костюмы и обсуждают квартальные прогнозы.

— Он не был таким уж напряженным, — бормочу я.

— Эм, у парня было семнадцатистраничный договор о совместном проживании. С закладками.

— Вообще-то, это даже впечатляло.

Гэвин откладывает вилку и смотрит на меня взглядом старшего брата.

— Ты его защищаешь.

— Я его не защищаю. Просто говорю, что Крю не был таким плохим, как ты пытаешься его выставить.

— Он тебя бросил.

— Мы на самом деле никогда… — Я замолкаю. Я до сих пор не рассказала Гэвину правду о нашем договоре. Это слишком сложно, слишком неловко, слишком… все. — Все сложно.

— Ничего сложного. Он тебя отпустил. И это делает его идиотом. — Брат пожимает плечами. — Я все равно никогда ему не доверял. Он слишком бесстрастный. Слишком контролирующий. Никогда не знаешь, о чем он думает.

— Кто-то назвал бы это загадочностью.

— А кто-то назвал бы это тревожным звоночком. — Он тянется через стол и сжимает мою руку. — Ты заслуживаешь того, кто действительно будет рядом, Эм. Того, кто умеет общаться, как нормальный человек. А не какого-то робота из ФБР, который относится к эмоциям как к тактической уязвимости.

Мне хочется поспорить. Хочется рассказать ему о том Крю, которого я узнала — о том, кто обнимал меня во время спазмов и кому снились кошмары, кто позволил мне научить его месить хлебное тесто и взбивать яичные белки. О том, кто смеялся так редко, что каждый раз это казалось подарком.

Но какой в этом смысл? Того Крю больше нет. Или, может быть, его никогда и не было.

— Ты прав, — говорю я вместо этого. — Он не был моим человеком.

Гэвин удовлетворенно кивает.

— Ты найдешь кого-нибудь получше. Ты всегда умела постоять за себя.

— Да. — Я выдавливаю улыбку. — Как и всегда.

——

Это свидание — сплошная катастрофа.

Его зовут Брэд. Он работает в маркетинге. С ним меня свела не Сэйди — я нашла его в приложении, что уже должно было стать первым тревожным сигналом.

За двадцать минут я узнаю о Брэде три вещи.

Первое: он думает, что он куда смешнее, чем есть на самом деле.

Второе: у него есть свое мнение обо всем — о моем заказе напитков, о моем выборе профессии, о том, как я держу вилку.

Третье: он не задал мне ни единого вопроса обо мне самой.

— Ну и тогда я сказал своему боссу, — произносит Брэд, размашисто жестикулируя бокалом с вином: «Слушай, Стив, если ты не видишь, какую пользу я приношу команде, это твоя проблема, а не моя». — Он смеется над собственным рассказом. — Видела бы ты лицо Стива, это просто бесценно.

— Ого, — сухо отзываюсь

— Верно. Я так и сказал. — Брэд не замечает моего тона. — В любом случае, хватит о работе. Расскажи что-нибудь интересное о себе.

Наконец-то. Вопрос.

— Я автор кулинарных книг. Сейчас работаю над третьей…

— О, круто, круто. Знаешь, я как-то встречался с шеф-поваром. Она была совершенно безумной. В смысле, не в себе. Она швырнула мне в голову сковородку, когда я сказал, что ризотто пересолено. — Он качает головой. — Женщины и еда, я прав?

Я пристально смотрю на него.

— Точно, — говорю я. — Женщины и еда. Совершенно безумны. Все до единой.

— Очевидно, не ты. — Он подмигивает. — Ты кажешься нормальной.

— Я пойду оплачу счет.

— Что? Мы даже десерт не заказали.

— Завтра рано вставать.

— Завтра суббота.

— У меня на эту субботу очень грандиозные планы.

Я подзываю официанта, плачу за свою половину ужина — Брэд не предлагает закрыть счет, что вполне в его духе — и уношу оттуда ноги так быстро, как только могу.

По дороге домой на такси мы заезжаем в винный магазин. Я покупаю бутылку вина, которая стоит больше, чем вся личность Брэда, и выпиваю половину в лифте.

К тому времени, как я добираюсь до квартиры, я уже изрядно навеселе.

Крю сидит на диване.

Ну конечно. В тот единственный вечер, когда мне нужно спокойно расклеиться, он здесь — не в своем дурацком домике, не работает допоздна, а сидит в гостиной с Мерфи на коленях, а по телевизору идет какой-то документальный фильм про Вторую мировую войну.

— Привет, — говорит он, а затем присматривается внимательнее. — Ты в порядке?

— Просто великолепно. — Я скидываю каблуки, едва не падая при этом. — Фантастически. Живу как в сказке.

— Ты пьяна.

— Я навеселе. Это разные вещи. — Я машу на него бутылкой вина. — Хочешь? Это хорошее вино. Брэд такого не заслуживает.

— Кто такой Брэд?

— Брэд — мудак. — Я падаю на другой конец дивана, поджимая под себя ноги. Мерфи тут же бросает Крю и перебирается ко мне на колени. — Брэд — это причина, по которой женщины становятся лесбиянками.

Губы Крю дергаются.

— Все так плохо?

— Все даже хуже. — Я делаю еще один глоток из бутылки. — Он сказал мне, что женщины, связанные с едой, — сумасшедшие. Он сорок пять минут говорил о себе и задал мне ровно один вопрос, потом перебил меня, чтобы рассказать о своей бывшей, метнувшей ему в голову сковородку.

— У нее был хороший прицел?

— Видимо, нет, раз он до сих пор жив. — Я стону, откидывая голову на подушки. — Мужчины ужасны.

— Я тоже мужчина.

— Я знаю. Ты тоже ужасен. — Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на Крю. — Без обид.

— Какие тут обиды.

Какое-то время мы сидим в тишине. Документальный фильм бубнит на фоне — что-то про день высадки, солдат, штурмующих пляжи, героические жертвы. Наверное, мне стоило бы вникнуть, но я могу думать только о том, как же я устала. Устала от дерьмовых свиданий. Устала пытаться жить дальше. Устала притворяться, что больше не хочу парня, сидящего в метре от меня.

— Можно тебя кое о чем спросить? — произношу я.

— Конечно.

— Почему ты никогда ни с кем не встречался? До меня, я имею в виду. По-настоящему. Без контрактных обязательств с подпунктами.

Крю долго молчит.

— Никогда не видел в этом смысла. — Он ерзает, не сводя глаз с телевизора. — Когда растешь так, как я, учишься не привязываться ни к чему. Люди уходят. Места меняются. Ничто не вечно.

— Из-за приемных семей?

— Да. Из-за приемных семей. — Он говорит это бесстрастно, словно это просто факт, а не трагедия. — Одиннадцать семей за десять лет. Довольно быстро усваиваешь, что если впускаешь людей в душу, то когда они уходят, становится только больнее.

У меня щемит в груди.

— Крю…

— Я говорю это не ради жалости. Я просто… — Он выдыхает. — Вот почему я такой. Почему я не могу… быть тем, кем люди хотят меня видеть.

— А кем, по-твоему, люди хотят тебя видеть?

— Вовлеченным. Открытым. Способным… — Он замолкает и качает головой. — Это не важно.

— Это важно для меня.

Наконец Крю смотрит на меня, и в его выражении лица есть что-то надломленное. Что-то беззащитное.

— Ты заслуживаешь того, кто сможет дать тебе все, Эмми. Семью, будущее, все это. Того, кому не приходится бороться с собственным мозгом просто для того, чтобы функционировать как нормальный человек.

— Можем мы просто… — Я отставляю бутылку вина. — Можем мы не говорить об этом? Можем мы просто… побыть здесь? Одну минуту?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду… — Я смотрю на пустое пространство между нами на диване. — Мы можем пообниматься? Я знаю, это странно, знаю, что мы не… просто у меня был ужасный день, и мне очень нужно…

— Да. — Слово звучит тихо. Хрипло. — Хорошо.

Я не жду, пока Крю передумает. Ползу через диван и прижимаюсь к его боку, утыкаясь головой в то самое место на его плече, которое всегда казалось созданным специально для меня. Его рука медленно, осторожно обвивает меня, словно он прикасается к чему-то хрупкому.

Мы не разговариваем. Документальный фильм продолжает идти. Мерфи устраивается поперек наших ног и мурлычет.

— Эмми.

— М-м?

— Если бы я был способен на это… — Он замолкает. Затем начинает снова. — Если бы я был парнем, способным на любовь, романтику и… подобные вещи. Ты была бы той девушкой, которую я бы выбрал.

По моей щеке скатывается слеза.

— Крю…

— Мне просто нужно было, чтобы ты это знала.

Я зажмуриваюсь, утыкаясь лицом в его плечо, чтобы он не видел, как я плачу.

— Тш-ш, — шепчу я. — Просто обнимай меня. У меня есть еще двенадцать минут.

Он издает какой-то звук — не совсем смех, но очень близко.

— Двенадцать минут?

— Обязательное время для объятий. Таковы были условия.

— Этот договор аннулирован.

— Некоторые пункты действуют вечно. — Я прижимаюсь ближе, вдыхая его запах. — Просто… еще двенадцать минут. Пожалуйста.

Его рука сжимает меня крепче.

— Хорошо, — тихо говорит он. — Еще двенадцать минут.

Мы оба знаем, что это продлится дольше.

И никто из нас не произносит ни слова.

Глава тридцать вторая

НОВОСЕЛЬЕ

Эмми

Я заканчиваю книгу во вторник.

Последнее предложение ложится на страницу, а я просто… смотрю на него.

Двенадцать месяцев работы. Триста сорок две страницы. Кулинарная книга о том, как готовить для людей, которых вы любите, написанная почти целиком о парне, который не знает, что я его люблю.

Ирония судьбы не ускользает от меня.

Я закрываю ноутбук, наливаю себе бокал вина и плачу примерно двадцать минут.

Мерфи наблюдает с кухонного стола, совершенно не впечатленный.

— Я сделала это, Мерф. — Я вытираю лицо тыльной стороной ладони. — Я правда это сделала.

Он зевает.

— Ты прав. Пора праздновать.

Сначала я пишу Сэйди. Потом маме. Потом моему редактору, которая отвечает примерно сорока семью восклицательными знаками и обещанием позвонить завтра.

Я допиваю второй бокал вина, когда в дверях появляется Крю.

Он замирает, оценивая картину — я на диване, тушь размазана, бокал с вином в руке, и я улыбаюсь как идиотка.

— Ты в порядке?

— Я закончила книгу.

В выражении его лица что-то меняется. Смягчается.

— Да?

— Да. Готово. То есть, совсем готово. Я только что отправила ее редактору.

— Эмми, это… — Он ставит сумку, и на секунду мне кажется, что он меня обнимет. Он этого не делает, но порыв был. Я его видела. — Это замечательно. Поздравляю.

— Спасибо. — Я поднимаю бокал. — Я праздную. Очевидно.

— Очевидно. — Уголок его губ дергается. — Ты это заслужила.

Какое-то время мы стоим так, и между нами повисает привычная неловкость. Но под ней кроется что-то еще. Что-то теплое.

— Как там дом? — спрашиваю я, потому что теперь это наша безопасная тема.

— Вообще-то, он готов.

— Подожди, правда? Совсем готов?

— Да. В смысле, мне нужно закончить последнюю отделку на этих выходных. Но он… — Крю пожимает плечами, но я вижу за этим гордость. — В нем можно жить. Наконец-то.

— Крю, это потрясающе!

— Это просто дом.

— Это не просто дом. Он твой. То, что ты построил собственными руками. — Я отставляю бокал, в голове зреет идея. — Тебе нужно устроить новоселье.

— Что устроить?

— Новоселье. Вечеринку. Ты приглашаешь людей, они приносят подарки, ты хвастаешься своей тяжелой работой. — Теперь я уже вовсю увлеклась этой идеей. — Ничего масштабного. Просто на выходные. Фостер, Сэйди, может, еще пара человек. Костер. Маршмэллоу. Будем смотреть на звезды.

— Я не устраиваю вечеринки.

— Это и не должно быть вечеринкой в полном смысле этого слова; это посиделки. Небольшая, уютная встреча людей, которые хотят за тебя порадоваться.

— Звучит как вечеринка.

— Крю. — Я одариваю его своим самым убедительным взглядом — тем, который обычно действует на Мерфи и иногда работает на упрямых агентах ФБР. — Ты потратил месяцы, создавая нечто невероятное. Позволь людям это увидеть. Позволь себе гордиться этим.

Он долго молчит. Я вижу, как он прокручивает в голове возражения, систематизируя все причины, по которым это плохая идея.

— Ладно, — наконец говорит он. — Но только небольшая. И никаких подарков.

— Небольшая, никаких подарков. Поняла.

— И ты отвечаешь за еду.

— Очевидно. — Я улыбаюсь ему. — Будет здорово. Вот увидишь.

Он не выглядит убежденным. Но и не ответил отказом.

Для начала неплохо.

——

Три дня спустя мы отправляемся караваном в Оклахому.

Мы с Сэйди в ее машине — окна опущены, музыка орет, закуски вываливаются с заднего сиденья. Фостер и Крю едут в пикапе Крю, потому что им, видите ли, нужно было «забрать материалы» по пути, что, я почти уверена, является кодовым названием для «избежать трехчасовой поездки в машине с болтливыми девушками».

Дорога прекрасна. Шум и суета Далласа в конце концов сменяются фермерскими угодьями, затем холмами, а потом густыми сосновыми лесами, из-за которых мне кажется, будто я перенеслась в другой мир. К тому моменту, как мы сворачиваем на гравийную дорогу, ведущую к участку Крю, я буквально подпрыгиваю на сиденье.

— Ты нервничаешь, — замечает Сэйди.

— Я в предвкушении.

Она бросает на меня взгляд.

— Это из-за него, да?

— Это потому, что я никогда не видела этот дом. Я слушала о нем неделями, но никогда на самом деле не…

— Эмми.

— Что?

— Когда ты ему расскажешь?

У меня внутри все обрывается.

— Расскажу о чем?

Сэйди смотрит на меня. Тем самым взглядом. Взглядом, которым она одаривала меня неделями каждый раз, когда всплывало имя Крю, каждый раз, когда я уходила от вопроса о своей личной жизни.

— О том, что ты в него влюблена.

— Это не…

— Ты посвятила ему свою кулинарную книгу. Не словами, но мы обе знаем… — Она качает головой. — Эта книга — любовное письмо. Ты это знаешь, я это знаю, и если Крю когда-нибудь ее прочитает, он тоже это поймет.

Я смотрю в окно на мелькающие за ним деревья.

— Неважно, что я чувствую, — тихо говорю я. — Он сделал свой выбор.

— Люди могут делать новый выбор.

— Сэйди…

— Я просто говорю. Выходные в лесу. Его дом. Костры, звездное небо и…

— Мы делим одну комнату. Ты и я. Никаких глупостей.

— Ладно, никаких глупостей. — Она ухмыляется. — Но я оставляю за собой право случайно оставлять вас наедине в стратегически важные моменты.

— Ты просто невыносима.

— Я лучшая, и ты это знаешь.

В поле зрения появляется дом, и я забываю, как дышать.

Он прекрасен.

Не в каком-то деревенском стиле, идеальном для картинок из «Пинтереста». По-настоящему. В стиле Крю. Это настоящий бревенчатый дом: темные сосновые бревна, уложенные друг на друга и скрепленные в углах, зеленая металлическая крыша, каменная труба в центре. Вокруг дома веранда с видом на лес, с креслами-качалками, которые Крю, должно быть, сделал сам.

— Черт возьми, — бормочет Сэйди. — А в этом парне есть что-то неизведанное.

— Да. — Мой голос звучит хрипло. — Так и есть.

——

Эта экскурсия — сущая пытка.

Не потому, что дом не потрясающий — он потрясающий. Каждая комната свидетельствует о заботе, которую Крю в него вложил. Кухонные шкафчики, которые он собрал с нуля, простые и функциональные. Заново отшлифованные полы из теплого медового дуба мягко поскрипывают под нашими ногами. Камин, который он перебрал по кусочкам, теперь служит сердцем небольшой гостиной.

Пытка — это смотреть, как Крю все показывает.

Он не хвастается. Не надувается от гордости и не напрашивается на комплименты. Но в том, как он указывает на детали, объясняет, с какими трудностями столкнулся, и признает ошибки, сделанные в процессе, кроется тихая гордость. Он более оживленный, чем я видела его за последние месяцы. Более вовлеченный.

И боже, как же хорошо он выглядит.

На нем фланелевая рубашка с закатанными рукавами, джинсы, которые сидят так, будто сшиты специально для его тела, и рабочие ботинки, которые действительно повидали работу. Волосы чуть длиннее обычного — у него не было времени подстричься — а на щеках играет румянец от всеобщего внимания.

Крю выглядит так, словно его место именно здесь. Словно это место всегда должно было принадлежать ему.

— Спальня здесь, —

— А где спит Эмми? — спрашивает Фостер, и я готова прибить его за эту невинность в голосе.

— Эмми и Сэйди займут спальню. Ты на диване, а я возьму надувной матрас и лягу наверху, на чердаке.

— Очень благородно с твоей стороны.

Взгляд Крю на секунду встречается с моим, но он тут же отворачивается в сторону.

Мы заканчиваем экскурсию на задней веранде, с которой открывается вид на заросший деревьями склон, ведущий вниз к небольшому ручью. Солнце начинает садиться, окрашивая все в золотые и оранжевые тона.

— Это невероятно, Крю. — Я говорю искренне. — Ты должен гордиться.

— Это просто дом, — произносит он, но на губах почти играет улыбка.

— Это не просто дом. Он твой. Что-то постоянное. То, что никто не сможет отнять. — Прямо как он однажды признался, что всегда этого хотел.

Его челюсть сжимается. Крю тоже это помнит.

— Пойду разожгу костер, — резко говорит он. — Скоро стемнеет.

Он исчезает за углом дома, и Фостер следует за ним с таким многозначительным видом, что мне хочется закричать.

— Очень тонко, — бормочет Сэйди.

— Замолчи.

— Я просто говорю…

— Я столкну тебя в ручей.

Она смеется и уходит внутрь распаковывать вещи, оставляя меня на веранде наедине с закатом, деревьями и воспоминаниями о мужчине, который когда-то сказал, что я была бы той девушкой, которую он бы выбрал, будь он способен желать.

Я думаю, он способен на гораздо большее, чем сам осознает.

Я просто не знаю, как заставить его это увидеть.

——

Вечер разворачивается как в калейдоскопе.

Крю колет дрова для костра, топор взмывает вверх в размеренном ритме, и это делает с моим мозгом такие вещи, которыми я не горжусь. Движение его плеч. Перекат мышц под хлопковой тканью футболки. То, как он делает паузу, чтобы вытереть лоб тыльной стороной ладони, выглядя прямо-таки ожившей фантазией о дровосеке.

Я суечусь на кухне, собирая тарелки с закусками и притворяясь, что не наблюдаю за ним через окно.

Фостер приносит дрова, подшучивая над «фазой горца» у Крю. Сэйди разливает вино и бросает на меня многозначительные взгляды каждый раз, когда Крю проходит мимо.

С наступлением темноты костер с треском оживает, искры взмывают спиралью в усеянное звездами небо.

Мы устраиваемся в походных креслах вокруг костра, на коленях у нас тарелки с сыром и мясом, в бокалах мерцает вино. Здесь уютно. Легко. Почти как раньше, до того, как все усложнилось.

— Итак, Эмми, — говорит Фостер, поскольку он, по-видимому, перенял у Сэйди роль главного провокатора. — Книга закончена. Что дальше?

— Спать примерно тысячу лет. — Я делаю глоток вина. — Потом, наверное, начну думать о четвертой книге. Мой редактор уже спрашивает.

— Есть идеи, о чем она будет?

— Пока нет. Сначала нужно немного пожить. Набрать нового материала.

— Я слышала, Оклахома отлично подходит для вдохновения, — невинно произносит Сэйди. — Весь этот свежий воздух. Дикая природа. Суровая жизнь в бревенчатом доме.

Я пинаю ее под креслом.

— А что насчет тебя, Крю? — спрашивает Фостер. — Дом готов. Какой следующий проект?

Крю смотрит в огонь, его лицо наполовину освещено пламенем.

— Я не думал об этом.

— Да ладно тебе. Что-то же должно быть. Сарай? Беседка? Что-то…

— Я не знаю, Фостер. — Его голос звучит резче обычного. — Может, я просто… наслажусь им какое-то время. Это позволяется?

Тишина. Костер потрескивает.

— Извини, — бормочет Крю. — Долгая была неделя.

— Не бери в голову, чувак. — Фостер прочищает горло. — Кто хочет маршмэллоу?

Напряжение спадает. Сэйди откуда-то достает пакет маршмэллоу, и следующий час мы проводим, поджаривая их над костром, споря о правильной степени обжарки и делаем все более неаккуратные сэндвичи с шоколадом и крекерами.

Крю постепенно расслабляется. Я вижу, как это происходит — напряжение уходит из его плеч, разглаживается складка между бровей. К тому времени, как мы приступаем ко второй порции, он почти улыбается.

— Это была хорошая идея, — тихо признается он, когда Фостер и Сэйди отвлекаются на спор о том, можно ли заменить маршмеллоу на арахисовую пасту.

— Я иногда ем такое.

— Знаю. — Он смотрит на меня сквозь пламя, и у меня перехватывает дыхание. — Спасибо тебе. За то, что подтолкнула. За… все это.

— Не за что.

Между нами пляшут языки пламени. Над головой мерцают звезды. И на одно прекрасное мгновение кажется, что все может быть хорошо.

Но тут Сэйди демонстративно зевает и заявляет, что идет спать, и момент упущен.

——

Я не могу уснуть.

И дело не в незнакомой постели — матрас на удивление удобный, а Сэйди уже тихо похрапывает рядом со мной. И дело не в звуках леса — сверчки, совы и шелест ветвей на самом деле действуют успокаивающе.

Дело в том, что я знаю: Крю прямо по лестнице, на чердаке.

Я лежу так, кажется, целыми часами, глядя в потолок и прокручивая в голове каждый миг этого вечера. То, как он выглядел, когда колол дрова. Гордость в его голосе во время экскурсии. Блики от костра в его глазах, когда он благодарил меня.

«Когда ты ему расскажешь?»

Не знаю. Не знаю, расскажу ли вообще. Не знаю, сделает ли это все лучше, или хуже, или просто еще сложнее, чем уже есть.

Знаю только одно: я люблю его.

И этот дом — это место, которое он построил своими собственными руками, это нечто постоянное, что он создал из ничего — кажется доказательством того, что Крю способен на гораздо большее, чем сам думает.

Жаль только, что он этого не видит.

В конце концов меня одолевает сон. И мне снятся серые глаза, фланелевые рубашки и будущее, которое может никогда не наступить, что ж.

Это между мной и звездами Оклахомы.

Глава тридцать третья

ТОЧКА ПЕРЕЛОМА

Крю

— Ну.

Фостер протягивает мне пиво и садится в деревянное кресло рядом с моим. Костер прогорел до углей, Сэйди и Эмми скрылись в доме минут двадцать назад, и ночь стала тихой, если не считать сверчков и редкого уханья совы.

— Ну, — повторяю я.

— Отличный дом.

— Спасибо.

— Отличная ночь.

— Ага.

— И отличная девушка там, внутри, которая явно все еще в тебя влюблена.

Я делаю большой глоток пива.

— Фостер.

— Что? Я просто констатирую факты. Меня этому учили.

— Тебя учили расследовать федеральные преступления, а не мою личную жизнь.

— Твоя личная жизнь — это федеральное преступление. Преступление против самого себя. — Он вытягивает ноги к затухающему костру. — Когда ты ей

— Скажу что?

Фостер смотрит на меня. Тем самым взглядом. Взглядом, которым он одаривает меня уже несколько месяцев каждый раз, когда всплывает имя Эмми, каждый раз, когда я ухожу от вопроса, почему я выгляжу так, будто не спал неделями.

— Что ты в нее влюблен.

— Я не…

— Ты построил ей кухню.

— Я построил кухню себе.

— Ты построил кухню с огромным окном над раковиной. Поставил плиту на шесть конфорок, хотя сам по кругу ешь одни и те же четыре блюда. — Он качает головой. — Эта кухня для нее.

Стиснув челюсти, я смотрю на тлеющие угли.

— Неважно, что я чувствую, — говорю я наконец. — Я все закончил. Она живет дальше.

— Правда? Потому что я не заметил, чтобы она приехала на эти выходные с парнем.

— Это не значит…

— И я не заметил, чтобы она смотрела на кого-то еще так, как смотрит на тебя.

— Эмми не смотрит на меня как-то по-особенному.

— Чувак. — Фостер смеется, но без всякого веселья. — Она минут пятнадцать не сводила с тебя глаз во дворе, пока ты колол дрова. Я думал, она сейчас вспыхнет.

Я не отвечаю. Не могу. Потому что я тоже это заметил — тяжесть ее взгляда на моей спине, то, как она поспешно отворачивалась, стоило мне оглянуться. Я убеждал себя, что мне показалось. Что я выдаю желаемое за действительное.

— Просто поговори с ней, — произносит Фостер. — Скажи правду. Что самое худшее может случиться?

— Она может сказать «нет».

— А что происходит сейчас? Ты страдаешь. Она страдает. Вы живете в одной квартире, ходите друг вокруг друга, как раненые звери. Чем это лучше попытки все исправить?

Я ставлю пиво резче, чем нужно.

— Ты закончил?

— Пока да. — Он встает, хлопая меня по плечу. — Но подумай об этом. Эти выходные, это место — все может стать новым началом. Если ты позволишь.

Фостер уходит в дом, оставляя меня наедине с костром, звездами и невыносимой тяжестью всего того, о чем я молчу.

——

Я не сплю.

Надувной матрас вполне удобный — мне доводилось спать и на худшем, а дом хорошо держит тепло теперь, когда я заделал все щели. Но каждый раз, закрывая глаза, я вижу Эмми. То, как она выглядела в свете костра. Искренний восторг на ее лице во время экскурсии. Ее тихое «Ты должен гордиться», которое ударило меня куда-то туда, где, как я думал, я уже ничего не чувствую.

Около четырех утра я сдаюсь и выхожу на улицу встречать рассвет.

К тому времени, как остальные просыпаются, я уже сварил кофе, начал готовить завтрак и пробежал пять километров по лесу, чтобы сжечь беспокойную энергию, зудящую под кожей.

Не помогло.

— Доброе утро! — Эмми выходит на веранду, потягиваясь, ее волосы все еще растрепаны после сна. На ней легинсы и объемная футболка, которая так и норовит соскользнуть с одного плеча.

Я отвожу взгляд.

— Кофе готов.

— Ты ангел.

Я не ангел. Я парень, который держится на волоске. Но я все равно наливаю ей чашку и стараюсь не замечать, как она обхватывает ее ладонями, как тихо стонет от удовольствия после первого глотка.

— Я тут подумала, — говорит она. — Ты упоминал, что поблизости есть озеро. Нам стоит прогуляться туда сегодня. Посмотреть.

— Это примерно в полутора километрах отсюда. Тропа немного каменистая и твердая.

— Я справлюсь с этим.

Не думай об этом. Не думай о том, как она справляется с чем-то твердым.

— Конечно, — выдавливаю я. — После завтрака.

——

Эта прогулка — настоящая пытка.

И не в физическом смысле — тропа довольно легкая, петляет через сосновый лес, откуда иногда виднеется ручей внизу. Погода идеальная — прохладная и свежая, такое утро дарит ощущение полноты жизни.

Пытка — это Эмми.

Сегодня она в легинсах, которые сидят на ней как вторая кожа, облегая каждый изгиб, пока она перебирается через камни и древесные корни.

Я иду позади нее.

И умираю.

— Ты там в порядке? — Она оглядывается через плечо, ловя мой пристальный взгляд. Я резко перевожу глаза на ее лицо.

— В порядке. Просто смотрю под ноги.

— Ну-ну. — В ее глазах вспыхивает понимающий огонек, намекающий на то, что я не так незаметен, как мне кажется. — Озеро уже близко?

— Еще метров четыреста.

Эмми снова отворачивается, и мой взгляд тут же падает на ее покачивающиеся бедра. На изгиб ее ягодиц в черном спандексе.

Соберись, Дженсен.

Я сталкивался с вооруженными подозреваемыми с большим хладнокровием, чем сейчас. Я удерживал позицию под огнем, сохранял дисциплину в ситуациях, которые сломали бы большинство людей. И вот он я — теряю контроль, потому что девушка, которую я вижу каждый день, идет передо мной в легинсах.

Не просто девушка. Эмми.

Девушка, которую я месяцами старался не желать. Девушка, которую я оттолкнул, потому что думал, что так будет правильно. Девушка, которая, несмотря ни на что, все еще смотрит на меня так, будто я чего-то стою.

Я больше этого не вынесу.

Что-то вот-вот сломается. Либо мой самоконтроль, либо мой рассудок, и на данный момент я не уверен, что именно предпочел бы потерять.

— Ох, вау. — Эмми останавливается на вершине холма, и я едва не врезаюсь в нее. — Крю, ты только посмотри.

Внизу раскинулось озеро, гладкое, как стекло, в котором отражается утреннее небо. К берегу примыкает небольшой причал — обветшалый, но крепкий, вероятно, сохранившийся с прежних времен. Деревья подступают к самой кромке воды, золотистые, оранжевые и темно-зеленые, и весь этот вид словно сошел с картины.

— Это твое? — выдыхает она.

— Технически, да. Граница участка доходит до воды.

— Здесь прекрасно.

Ты прекрасна, — не говорю я. —Ты прекрасна, а я схожу с ума, и не знаю, сколько еще смогу притворяться, что не хочу тебя.

— Пойдем. — Я начинаю спускаться по склону. — У причала есть место, откуда видно все озеро.

Мы пробираемся вниз по склону, Фостер и Сэйди плетутся позади, их голоса сливаются в далекий гул. Ближе к воде тропа становится круче, земля покрыта опавшими листьями, скрывающими камни.

— Здесь осторожнее, — предупреждаю я. — Тут скольз…

Нога Эмми едет по земле.

Я реагирую инстинктивно — годы тренировок берут верх до того, как мозг успевает осознать происходящее. Я резко протягиваю руку, хватаю ее за талию и прижимаю спиной к своей груди, не давая упасть.

Она ахает. Ее пальцы вцепляются в мое предплечье. И внезапно мы замираем: ее спина прижата ко мне, моя рука обвивает ее талию, мы оба тяжело дышим.

— Ты в порядке? — мой голос звучит хрипло.

— Да. Да, я… — Она не

— Выглядело именно так.

Я должен отпустить. Должен отступить, убедиться, что она твердо стоит на ногах, и продолжить путь по тропе, как ни в чем не бывало.

Я этого не делаю.

Эмми теплая. Я чувствую запах ее шампуня — кажется, кокосовый — и учащенное биение ее пульса в том месте, где моя рука касается ее груди. Ее тело идеально подходит моему.

— Крю. — Ее голос едва слышен.

— Да.

— Можешь уже отпустить.

— Знаю.

— И ты отпустишь?

Нет. Никогда. Я больше никогда не хочу тебя отпускать.

— Эй, вы там в порядке внизу? — доносится сверху голос Фостера.

Чары разрушены. Я отпускаю Эмми, отступая назад так быстро, что сам едва не теряю равновесие.

— В порядке! — кричу я в ответ. — Просто скользкий участок. Будьте осторожны.

Эмми не смотрит на меня, пока мы продолжаем спускаться к причалу. Но я замечаю румянец на ее щеках. То, как слегка дрожат ее руки.

Это из-за меня.

Эта мысль должна бы меня встревожить. Но вместо этого она запускает по моим венам первобытный импульс.

Она тоже все еще это чувствует.

——

Мы проводим час на озере.

Фостер и Сэйди кидают камешки в воду. Эмми фотографирует на телефон озеро, деревья, причал. Я сижу на берегу и пытаюсь вспомнить, как дышать ровно.

Обратный путь проходит тише. На этот раз Эмми идет с Сэйди, они склонили головы друг к другу за разговором, который я не могу расслышать. Наверное, оно и к лучшему. Мне нужна дистанция, чтобы привести мысли в порядок.

Не помогает.

По возвращении в дом мы вливаемся в легкий, привычный ритм. Сэйди и Фостер занимают кресла на веранде. Эмми скрывается на кухне, чтобы заняться обедом. Я загружаю себя колкой дров, хотя у нас их предостаточно.

Замах. Удар. Замах. Удар.

Она тоже все еще это чувствует.

Замах. Удар.

Ты мог бы ей сказать. Ты мог бы просто…

— Крю? — Я оборачиваюсь. Эмми стоит на веранде, обхватив себя руками, несмотря на теплую погоду.

— Обед почти готов. Но я, эм… — Она мнется. — Не мог бы ты помочь мне отодвинуть комод на минутку? Я уронила за него серьгу и не могу достать.

— Конечно.

Я откладываю топор и иду за ней в дом, остро реагируя на каждый шаг, на каждый вдох. Спальня маленькая — места хватает только на двуспальную кровать и комод — и когда я подхожу к тяжелой дубовой мебели, Эмми не отходит.

— С какой стороны?

— С правой. Она упала в угол.

Я берусь за край комода и отодвигаю его от стены, ножки со скрежетом скользят по отполированному полу. Она протискивается в щель и, пригнувшись, начинает искать.

— Вижу… секунду… — Мгновение спустя Эмми выпрямляется, сжимая серьгу в пальцах. — Нашла, — выдыхает она.

Но никто из нас не двигается.

Я зажал ее в ловушку.

Ее спина прижата к комоду, я — перед ней. Запах кокоса и чего-то сладкого.

— Крю. — Ее голос дрожит.

— Эмми.

— Это… нам нужно…

— Знаю.

Она делает шаг вперед, и теперь мы стоим лицом к лицу в узком пространстве между комодом и стеной. В считанных сантиметрах друг от друга.

— Я больше так не могу, — слышу я собственный голос.

— Не можешь что?

— Это. Притворяться. Вести себя так, будто я не… — Я резко выдыхаю. — Каждый раз, когда я вижу тебя, я хочу того, на что не имею права. Каждый раз, когда ты уходишь, мне приходится сдерживать себя, чтобы не пойти следом. Я все закончил, потому что думал, что так будет правильно, но это убивает меня, Эмми. Ты меня убиваешь.

Возможно, это самые длинные предложения, которые она когда-либо от меня слышала. И почему-то я еще не закончил.

— Крю…

— Я знаю, что я не тот, кто тебе нужен. Я знаю, что не могу дать тебе нормальную жизнь. И если ты скажешь мне сейчас уйти, я уйду. — Мои руки дрожат. — Просто скажи слово, и я уйду, и мы больше никогда не будем об этом говорить.

Тишина.

Самая долгая тишина в моей жизни.

А затем Эмми поднимает руки, берет мое лицо в ладони и тянет меня к себе.

Поцелуй начинается мягко. Неуверенно. Как вопрос.

И когда я не отстраняюсь, она отвечает — прижимаясь ближе, ее руки скользят вверх по моей груди и ложатся туда, где бьется сердце. Интересно, чувствует ли она, как бешено оно колотится. Интересно, понимает ли она, что она и есть тому причина.

Эмми целует меня снова, и я забываю каждую причину, по которой держался от нее подальше. Мой мозг — обычно такой громкий, такой настойчивый — полностью замолкает. Есть только она. Тепло ее рта. Тот тихий звук, который она издает, когда я наконец-то отвечаю на ее поцелуй. Это самый тихий момент в моей жизни и самый громкий. Человеческий «Ксанакс».

— Не уходи, — шепчет она между поцелуями. — Не смей уходить.

— Никогда. — Я прижимаюсь лбом к ее лбу, мы оба дрожим. — Больше никогда. Обещаю.

— Ты разбил мне сердце, знаешь ли.

— Знаю. Прости. Мне так жаль.

— Хорошо. — Она целует меня снова, на этот раз нежнее. — Тебе придется многое загладить.

— Скажи как. Я сделаю все, что угодно.

Эмми слегка отстраняется, ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, и то, что я вижу в ее глазах, разрывает мне сердце.

Несмотря на все, через что я заставил ее пройти.

— Просто не бросай меня, — шепчет она. — Не отталкивай меня снова. Даже когда будет тяжело. Даже когда твой мозг прикажет тебе бежать.

— Не буду.

— Обещай мне.

— Обещаю.

Она улыбается — той яркой, красивой улыбкой, по которой я скучал месяцами, — и снова тянет меня к себе.

Когда мы наконец выходим из спальни — раскрасневшиеся, растрепанные, держась за руки, — Фостер бросает на нас один взгляд и радостно вопит: — Мать твою, давно пора!

Сэйди лишь ухмыляется.

— Я рассчитываю быть подружкой невесты. Это не обсуждается.

Но мне все равно. Пусть празднуют. Пусть весь мир знает.

Я закончил убегать.

Я закончил бояться.

Я именно там, где и должен быть.

Глава тридцать четвертая

В ЧЕТЫРЕХ СТЕНАХ

Крю

Обед — это пытка.

И не из-за еды — Эмми приготовила сэндвичи с каким-то модным айоли, и они просто потрясающие. Пытка в том, чтобы сидеть напротив нее за маленьким кухонным столиком, пока Фостер и Сэйди сидят по бокам, и притворяться, что я не хочу утащить ее обратно в спальню и закончить начатое.

Каждый раз, когда Фостер отворачивается, ее нога находит мою под столом. Ее лодыжка касается моей икры. Ее пальцы касаются моей голени. Когда я передаю ей чипсы, ее пальцы задерживаются на моих чуть дольше, чем нужно.

— Итак, — говорит Сэйди, ухмыляясь с невероятно довольным видом. — Вы двое кажетесь… более расслабленными.

— У нас все отлично, — говорит Эмми. Сама невинность.

— Отлично. Ну да. — Сэйди переглядывается с Фостером. — Вы пробыли в той спальне минут двадцать.

— Комод был тяжелым.

— Ну-ну.

Под столом рука Эмми ложится мне на бедро. Я давлюсь сэндвичем.

— Ты там в порядке, Дженсен? — спрашивает Фостер, даже не пытаясь скрыть веселье.

— В порядке, — выдавливаю я. — Не в то горло попало.

Эмми сжимает мое бедро. Я ее убью. Сразу после того, как поцелую снова.

После обеда Фостер предлагает сыграть в карты.

Я бы предложил ему пойти прогуляться к обрыву, но только в мыслях. Вслух я говорю «конечно» как человек, который вовсе не сходит медленно с ума.

Мы играем в покер. Обычно я хорош в покере — умею читать людей, просчитывать шансы, сохранять невозмутимое лицо. Сегодня же я едва могу вспомнить, какая комбинация старше, потому что Эмми сидит рядом, так близко, что наши плечи соприкасаются каждый раз, когда она тянется за картами.

— Повышаю. — Она бросает фишки в центр, затем поворачивается ко мне с этими огромными ореховыми глазами. — Ты в деле?

В каком деле?— хочу спросить я. —В игре? В твоей постели? В твоей жизни?

— Я в деле.

Она улыбается. Это сокрушительно.

Я проигрываю три раздачи подряд.

— Сегодня ты сдаешь позиции, — замечает Фостер. — Интересно, почему.

— Заткнись.

Эмми смеется, и от этого звука у меня щемит в груди. Я скучал по ее смеху. Я скучал по ней всей.

Я сбрасываю карты и резко встаю.

— Мне нужно подышать воздухом.

— Я пойду с тобой, — отзывается Эмми, уже поднимаясь.

— О, даже не сомневаюсь, — бормочет Сэйди, и Эмми бросает ей в голову покерную фишку.

Веранда дарит нам примерно сорок пять секунд уединения.

Я затягиваю Эмми за угол дома, прижимаю к бревенчатой стене и целую так, как хотел весь день. Она тут же тает в моих руках, комкая в кулаках мою фланелевую рубашку, из ее горла вырывается тихий стон.

— Нам нужно остановиться, — выдыхает она мне в губы.

— Знаю.

— Они прямо за дверью.

— Знаю.

— Крю…

Я целую ее снова. На этот раз медленнее. Смакуя. Ее губы мягкие, со вкусом лимонада, который она пила за обедом, и я хочу остаться здесь навсегда.

— Эй, голубки! — доносится с веранды голос Фостера. — Сэйди сдает вам карты, независимо от того, здесь вы или нет!

Эмми роняет голову мне на грудь, смеясь.

— Я убью их обоих.

— Я помогу тебе спрятать тела.

— Договорились.

День тянется мучительно долго.

Мы идем гулять к ручью — все вчетвером, потому что, видимо, нам нельзя оставаться наедине больше тридцати секунд. Я нахожу поводы прикоснуться к Эмми: кладу руку ей на поясницу, когда мы пробираемся по каменистой тропе, поддерживаю за локоть, когда она спотыкается, смахиваю листок с ее волос.

Каждое прикосновение — это искра. Каждое прикосновение заставляет меня желать большего.

К тому времени, как мы возвращаемся в дом, я напряжен до предела.

— Пойду еще наколю дров, — заявляю я.

— Ты уже колол дрова сегодня утром, — замечает Фостер.

— Нам нужно еще.

— У нас хватит на неделю.

— Нам нужно еще.

Эмми ловит мой взгляд, когда я беру топор. То, как она смотрит на меня — наполовину с сочувствием, наполовину с жаром, — совсем не помогает.

Я колю дрова, пока не начинают ныть руки, а рубашка насквозь не пропитывается по́том. Но это ни черта не избавляет от напряжения, свернувшегося внутри.

Ужин проходит еще хуже.

Эмми готовит пасту — что-то с чесноком, помидорами и свежей зеленью, от чего по дому разносится просто невероятный аромат. Она двигается по кухне так, словно это ее место, и я не могу перестать за ней наблюдать. То, как она напевает под нос, помешивая соус. То, как пробует его с деревянной ложки. То, как она наклоняется, чтобы проверить что-то в духовке, и эти джинсы…

— Ты пялишься, — тихо говорит Фостер.

— Я в курсе.

— Это даже как-то жалко.

— Я в курсе и этого.

Он хлопает меня по плечу.

— Держись, приятель.

Мы едим за маленьким столом, сталкиваясь коленями и задевая друг друга локтями. Нога Эмми снова находит мою и больше не отодвигается. Я ем одной рукой, чтобы другую можно было положить на ее бедро, скрытое под столом.

Она ерзает на стуле. Прижимается ногой к моей ладони.

Я делаю очень большой глоток воды.

— Безумно вкусно, — говорит Сэйди. — Эм, ты превзошла саму себя.

— Спасибо. Нашло вдохновение.

Ее взгляд метнулся ко мне. Я снова едва не подавился.

Уборка после ужина — это испытание на выдержку.

Я мою посуду. Эмми вытирает. Каждый раз, когда она тянется мимо меня, чтобы убрать что-то на место, ее тело задевает мое. Каждый раз, когда я передаю ей тарелку, наши пальцы соприкасаются.

— Ты делаешь это специально, — бормочу я.

— Делаю что? — Сама невинность. Даже слишком.

— Сводишь меня с ума.

— Понятия не имею, о чем ты. — Она забирает у меня из рук кастрюлю, ее большой палец скользит по моим костяшкам. — Я просто вытираю посуду.

— Эмми.

— Крю.

Я бросаю взгляд через плечо. Фостер и Сэйди сидят на диване и спорят о том, какой фильм посмотреть. Если я сделаю это быстро…

Я разворачиваю Эмми и целую — быстро и крепко. Она тихо вскрикивает от неожиданности, а затем растворяется в поцелуе, вцепившись влажными руками в мою рубашку.

— Очень незаметно, — шепчет она, когда я отстраняюсь.

— Мне плевать на незаметность.

— Я так и поняла. — Она раскраснелась, дышит тяжело. — Как долго нам еще придется…

— Эй! — кричит Сэйди с дивана. — Мы тут подумали о ночной прогулке. Та тропа, о которой ты упоминал, которая огибает участок? Фостер хочет на нее посмотреть.

— Я хочу? — переспрашивает Фостер, а затем кряхтит, будто кто-то двинул ему локтем. — То есть… да. Хочу. Обожаю ночные прогулки. Очень по-походному.

Мы с Эмми переглядываемся.

— А вам двоим стоит остаться здесь, — продолжает Сэйди, в ее голосе сквозит наигранная невинность. — Кто-то должен следить за огнем. Охранять дом. Убедиться, что не заберутся медведи.

— Здесь нет медведей, — говорю я.

— Лучше перестраховаться. — Она уже на ногах, тащит за собой Фостера. — Нас не будет как минимум час. Развлекайтесь, детишки!

— Очень незаметно, — бормочу я, вторя словам Эмми.

— Не благодарите! — напевает Сэйди,

В доме воцаряется тишина.

Мы с Эмми стоим так, она все еще держит в руке кухонное полотенце, и смотрим друг на друга.

— Ну вот, — говорит она.

— Ну вот.

— Мы одни.

— Одни.

Секунда тишины.

А затем мы бросаемся друг к другу.

Я подсаживаю ее на столешницу, она обвивает ногами мою талию и притягивает меня к себе. Поцелуй голодный, неистовый — все сдерживаемое за весь день желание наконец-то вырывается наружу. Ее руки путаются в моих волосах, дергают за пряди. Мои руки везде — на ее талии, на бедрах, скользят под край ее футболки, чтобы коснуться теплой кожи.

— Я думала об этом весь день, — выдыхает Эмми между поцелуями.

— Весь день?

— Весь месяц. — Она прикусывает мою нижнюю губу, и я стону. — Ты хоть представляешь, как тяжело было жить с тобой, хотеть тебя и притворяться, что я не…

Я снова целую ее просто для того, чтобы заставить замолчать. Просто потому, что могу.

Мы перемещаемся на диван, не разрывая контакта, сплетение конечностей и прерывистых вдохов. Я оказываюсь на спине, она сидит на мне верхом, ее волосы падают вокруг нас, как занавес. Она слегка покачивает бедрами, и мои руки мертвой хваткой сжимаются на ее ногах.

— Эмми…

— Это слишком?

— Скорее недостаточно. — Я притягиваю ее для очередного поцелуя. — Всегда будет недостаточно.

Ее рот приоткрывается под моим, и я пользуюсь этим сполна, пробуя ее на вкус, заново изучая каждый ее изгиб. Она издает звук — наполовину вздох, наполовину всхлип — и двигается на мне так, что мои мысли начинают путаться.

— Погоди. — Я отстраняюсь, тяжело дыша. — Не здесь.

— Что?

— Чердак. Там более… — Я бросаю взгляд на входную дверь. — Уединенно.

Она прослеживает за моим взглядом, затем ухмыляется.

— Веди.

Лестница на чердак не предназначена для двух людей, которым не терпится. Я поднимаюсь первым, она следует за мной, на полпути хватая меня за задницу.

— Эмми.

— Что? Она была прямо перед глазами.

Чердак крошечный — места хватает лишь на надувной матрас и лампу для чтения. Потолок так сильно скошен, что мне приходится пригнуться. Не сказать, чтобы очень романтично.

Она забирается следом и осматривает пространство.

— Уютно.

— Это одно из слов, которым можно это описать.

— Возможно, лучше подойдет слово «интимно». — Она заползает на надувной матрас, и тот так сильно прогибается, что Эмми начинает смеяться. — О, это будет интересно.

Я опускаюсь рядом с ней, матрас проседает и раскачивается под нами, как водяная кровать. Эмми непроизвольно скатывается ко мне, врезаясь в мою грудь. Я переворачиваю нас, пока она не оказывается подо мной, а затем приподнимаюсь на локтях.

— Привет, — шепчу я.

— Привет. — Ее лицо наполнено удивлением и легким весельем.

Что-то отпускает в моей груди. Потому что, конечно же, ей весело. Конечно же, Эмми Маршалл находит радость в неловких поцелуях на скрипучем надувном матрасе на тесном чердаке. Вот какая она. Вот почему я…

— Перестань думать, — бормочет она, снова притягивая меня к себе. — Я прямо отсюда слышу твои мысли.

— Я не…

— Думал. — Она берет мое лицо в ладони, заставляя замереть. — Просто будь здесь. Со мной.

Я шумно выдыхаю, даже не осознавая, что задерживал дыхание.

— Хорошо.

— Хорошо.

На этот раз, целуя ее, я не анализирую. Я просто… чувствую.

Как прогибается под нами матрас, когда я переношу свой вес между ее ног. Как прерывается ее дыхание, когда моя рука скользит под ее футболку. Мягкость ее живота, изгиб талии, кружевной край бюстгальтера под моими пальцами.

— Я скучал по этому, — шепчу я ей в шею.

— Я тоже.

Я покрываю поцелуями ее шею, находя то самое место за ухом, которое заставляет ее ахнуть. Ее спина выгибается над матрасом — отчего вся конструкция снова начинает раскачиваться, — и ее ноги обвивают мои бедра, притягивая меня ближе.

— Крю…

Я толкаюсь навстречу, и мы оба стонем. Трение сводит с ума, слои джинса между нами — этого одновременно и слишком мало, и слишком много.

— Я скучала по тебе, — выдыхает она. — Даже когда ты был рядом, я скучала.

— Знаю. — Я приподнимаюсь, чтобы посмотреть на нее: раскрасневшиеся щеки, припухшие губы, волосы, разметавшиеся по моей подушке. — Я тоже по тебе скучал. Каждый день.

— Не делай так больше. — Ее пальцы очерчивают мою челюсть. — Не отталкивай меня.

— Не буду.

— Даже если станет страшно.

— Даже тогда. — Я перехватываю ее руку и целую в ладонь. — Обещаю.

Эмми снова тянет меня к себе, и на этот раз поцелуй медленнее. Глубже. Из тех поцелуев, что похожи на разговор. Ее руки скользят под мою рубашку, ладони ложатся на спину, и я вздрагиваю от прикосновения.

— Холодно? — шепчет она.

— Наоборот.

Она улыбается сквозь поцелуй.

— Отлично.

Мы лежим так — обмениваясь поцелуями, заново изучая друг друга, а надувной матрас скрипит под нами каждый раз, когда кто-то из нас шевелится. В какой-то момент ее свитер слетает. Моя фланелевая рубашка исчезает. От пояса и выше мы соприкасаемся голой кожей, и чувствовать ее прижатой ко мне — это почти за гранью.

— Нам нужно остановиться, — выдавливаю я. — Они скоро вернутся.

— Знаю.

Никто из нас не двигается.

— Еще пять минут, — говорит она.

— Еще пять минут, — соглашаюсь я.

Они превращаются в десять. Потом в двадцать. В итоге ее голова покоится на моей груди, моя рука обнимает ее, мы оба тяжело дышим и смотрим на скошенный потолок.

— Твой надувной матрас — полный отстой, — говорит Эмми.

— Я в курсе.

— В следующий раз мы используем настоящую кровать.

В следующий раз. Эти слова оседают в моей груди, теплые и светлые.

— Договорились.

Ее пальцы лениво вычерчивают узоры на моем животе, и я чувствую то, чего не ощущал уже много месяцев.

Покой.

— Крю?

— Да?

— Я очень рада, что ты не уехал на Аляску.

Я прижимаю ее ближе, целуя в макушку.

— Я тоже.

——

Вскоре после этого возвращаются Фостер и Сэйди. К тому времени мы уже сидим на разных концах дивана — вполне приличные, хоть и слегка помятые. Губы Эмми припухли. На моей голове настоящая катастрофа. Мы никого не обманываем.

— Как прогулка? — спрашивает Эмми.

— Чудесно. — Сэйди плюхается в кресло с широкой улыбкой. — Медведей не видели?

— Ни единого.

— Какая жалость. — Ее взгляд мечется между нами. — Вы двое выглядите… расслабленными.

— У нас был очень тихий вечер, — бесстрастно говорю я.

Фостер фыркает.

— Ну да, конечно.

Эмми пинает меня под пледом, и мне приходится приложить усилия, чтобы сохранить невозмутимое лицо.

Позже, когда все расходятся спать — Эмми и Сэйди в спальне, Фостер на диване, а я

Мои губы все еще покалывает. Я все еще чувствую запах ее шампуня на своей подушке.

Завтра мы возвращаемся в Даллас. Обратно в квартиру. Обратно в реальную жизнь.

Но теперь все иначе. Что-то изменилось.

Она моя. Или станет моей, если я все не испорчу.

А я ничего не испорчу.

Впервые за долгое время я засыпаю с улыбкой.

Глава тридцать пятая

НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ

Эмми

Дорога назад в Даллас ощущается как пробуждение ото сна.

Еще минуту назад мы были в доме — украденные поцелуи на чердаке, его руки на моей коже, обещание чего-то большего, повисшее между нами. А в следующую мы уже грузим сумки в машины и прощаемся с деревьями, звездами и местом, где все изменилось.

Крю едет с Фостером. Я — с Сэйди. Это разделение кажется намеренным, словно нам обоим нужно пространство, чтобы осмыслить случившееся. Или, возможно, я просто накручиваю себя.

— Ну? — требует Сэйди, прежде чем мы успеваем выехать на шоссе. — Что было после того, как мы уехали?

— Мы поговорили.

— Поговорили.

— И… не только.

— Эмми!

— Ничего серьезного! Просто, — я чувствую, как заливаюсь краской, — целовались. На чердаке. На его ужасном надувном матрасе.

Сэйди визжит так громко, что я едва не вылетаю на встречную полосу: — Я так и знала! Знала, что если оставить вас наедине, это сработает. Фостер торчит мне двадцать баксов.

— Вы делали на нас ставки?

— Очевидно же. Я ставила на то, что вы во всем разберетесь в эти выходные. А он думал, что вы протянете до Рождества. — Она победоносно усмехается. — Ну так что? Вы теперь вместе? Типа, официально?

Я смотрю через лобовое стекло на шоссе.

— Я не знаю.

— Что значит «ты не знаешь»? Ты только что сказала, что вы целовались на чердаке!

— Да. И это было… — Я ищу подходящее слово. — Невероятно. Но мы не обсуждали, что это значит. Кто мы теперь друг другу. И что будет дальше.

— Значит, поговорите об этом, когда вернетесь домой.

— Да. — Я прикусываю нижнюю губу. — Да, поговорим.

Я уверена, что мы поговорим.

——

Вот только мы этого не делаем.

К тому времени, как мы возвращаемся в Даллас, уже поздно. Мы в усталом молчании тащим свои сумки наверх, обходя друг друга в привычной манере соседей по квартире. Но теперь я чувствую что-то новое: от каждого прикосновения плеч, от каждого случайного касания по моей коже пробегают мурашки.

— Я, пожалуй… — Крю кивает в сторону своей комнаты. — Завтра рано вставать.

— Точно. Да. Мне тоже. — Мне не нужно рано вставать. До полудня у меня вообще нет никаких дел. Но я не знаю, что еще сказать.

Мы стоим в коридоре, в трех шагах друг от друга, и никто из нас не двигается.

— Эти выходные были… — Он замолкает, затем начинает снова: — Я рад, что мы…

— Я тоже.

Тишина. Где-то в квартире мяукает Мерфи, недовольный тем, что его игнорируют.

— Спокойной ночи, Эмми.

— Спокойной ночи, Крю.

Я делаю шаг вперед и обнимаю его. На долю секунды он напрягается — старые привычки, — а затем тает, обхватывает меня руками и утыкается лицом в мои волосы.

Мы замираем так на долгое мгновение. Просто держим друг друга в объятиях.

— Спокойной ночи, — снова произносит он, на этот раз тише.

— Спокойной ночи.

Мы отстраняемся друг от друга и расходимся по своим комнатам. По своим кроватям.

Это странно.

Я лежу без сна уже несколько часов, обнимаю Мерфи и смотрю в потолок, прокручивая в голове каждое мгновение этих выходных. Поцелуй у комода. Чердак. То, как Крю смотрел на меня в свете камина.

Мой телефон вибрирует.

Сэйди:Ну??? Вы поговорили???

Я:Мы обнялись и пошли спать.

Сэйди:ЭММИ.

Я:Знаю.

Сэйди:По разным кроватям???

Я:Да.

Сэйди:ЭММИ.

Я:ЗНАЮ.

Я бросаю телефон на тумбочку и натягиваю одеяло на голову.

Завтра. Мы разберемся во всем завтра.

——

Но завтра Крю уходит еще до того, как я просыпаюсь.

Я плетусь на кухню в девять утра, все еще в пижаме, и нахожу записку на стикере, прилепленном к кофеварке.

Ранняя смена. Не хотел тебя будить. — К.

И все. Никаких «поговорим позже». Никаких «выходные были потрясающими». Только его инициал и едва различимый почерк.

Я варю кофе, кормлю Мерфи, убираю его лоток и стараюсь не накручивать себя.

Все в порядке. У него работа. Он занят. Это ничего не значит.

Вот только ощущается это совершенно иначе. Кажется, что между нами снова увеличивается дистанция, снова вырастают стены, возвращается то самое старательное избегание, которое мы оттачивали последние два месяца.

Прекрати, — говорю я себе. —Ты ведешь себя нелепо.

Но тревога гложет меня все утро, пока я принимаю душ, одеваюсь и еду в центр города, чтобы встретиться с моим агентом за обедом.

——

Рэйчел Бойс — настоящее стихийное бедствие, деловая жительница Нью-Йорка, которая приехала в Даллас на неделю ради какого-то романтического конвента, о котором я не имею ни малейшего понятия.

Ей сорок пять, в темных волосах пробивается ранняя седина, всегда в деловом блейзере. Когда три года назад я отправила запрос на издание своей первой кулинарной книги, она была единственным агентом, который ответил, и ответила она громко. Телефонный звонок в 7 утра, ее голос пробился сквозь мою сонную растерянность: «Это хорошо. Это действительно хорошо. Я хочу быть твоим представителем, а я нечасто такое говорю».

Она не лгала. Она редко бросает слова на ветер.

— Выглядишь паршиво, — заявляет Рэйчел, когда я сажусь за столик в техасско-мексиканском ресторане, который она выбирает каждый раз, когда приезжает в город. — Ты вообще спала? Тебе нужен сон. Я не смогу продавать книги зомби.

— Я тоже рада тебя видеть, Рэйчел.

— Я серьезно. У тебя мешки под глазами. — Она подзывает официанта и заказывает чипсы с кесо, даже не взглянув в меню, а затем продолжает нестись как танк, не дав мне и слова вставить. — В любом случае. Нам нужно кое-что обсудить. Издатель в восторге от рукописи. Просто в восторге. Маркетологи уже вовсю ее занимаются.

— Это хорошо.

— Это отлично. Предзаказы идут на ура. — Она подается вперед, постукивая по столу для убедительности. — И им безумно нравится посвящение. «Угрюмому мужчине, который научил меня, что любовь не обязательно должна быть идеальной, чтобы быть настоящей». Очень интригующе. Отлично продается. Они хотят сыграть на этом — добавить завесу

Я ерзаю на стуле.

— В этом нет никакой тайны. Просто это… личное.

— Личное отлично продается, Эмми. Личное — это и есть твой бренд. — Она внимательно меня изучает. — Ну так что? Он существует на самом деле? Этот угрюмый мужчина?

Я чуть не давлюсь водой.

— Это просто золотая жила для маркетинга. — Она взмахом руки останавливает официанта и делает заказ на нас обеих. — А теперь к делу. Нам нужно обсудить книжный тур. Десять городов, начнем с Далласа, это очевидно. Лос-Анджелес. Чикаго. Нью-Йорк. Возможно, Остин — у тебя ведь техасские корни, да? Мы на этом сыграем. Местная девчонка добивается успеха.

— Рэйчел…

— И интервью. Огромное количество интервью. Все захотят поговорить о том, что вдохновило тебя на книгу. О загадочном угрюмом мужчине. — Она подается вперед, в ее глазах вспыхивает блеск: — За этим стоит какая-то история? Что-то пикантное, что мы могли бы использовать?

За этим стоит история?

Я думаю о Крю. О доме в лесу. О том, как мы целовались на надувном матрасе, как я проснулась в одиночестве, не имея ни малейшего понятия о том, что между нами происходит.

— Все сложно, — говорю я.

Она изучает меня поверх кромки бокала с вином.

— Ты кажешься рассеянной, дорогая. Отстраненной. Все в порядке?

— Все отлично.

— Эмми.

Я вздыхаю. Рэйчел знает меня достаточно долго, чтобы раскусить мои попытки увильнуть от ответа.

— Просто… есть один человек. И я не знаю, кто мы друг другу. Я провела с ним выходные, и это было потрясающе, а теперь я вернулась, и не знаю, хочет ли он того же, чего хочу я, и я пытаюсь не превращать это в катастрофу, но…

— Дыши. — Она поднимает руку. — Этот «кто-то» имеет отношение к угрюмому мужчине из твоего посвящения?

— …Возможно.

— И чего именно ты хочешь?

Этот вопрос застает меня врасплох. Потому что я знаю, чего хочу. Всегда знала. Я хочу брака. Хочу детей. Хочу воскресных ужинов, рождественских утр и человека, который будет выбирать меня каждый день.

Я хочу Крю.

Но хотеть чего-то и получить это — две совершенно разные вещи.

— Я хочу, чтобы он был уверен, — тихо произношу я. — Хочу знать, что все это не рухнет в ту же секунду, как возникнут трудности. Он уже оттолкнул меня однажды. Я не смогу пережить это снова.

Она на мгновение замолкает.

— Ты говорила ему об этом?

— Не прямым текстом.

— Пожалуй, тебе стоит это сделать. — Она тянется через стол и похлопывает меня по руке. — Общение, дорогая. Оно полезно не только для книжных сделок.

Приносят еду — салат тако для нее, сырные энчилады для меня, — и Рэйчел плавно возвращается к делам. Даты тура. Интервью. Возможные участия в подкастах. Я ковыряю рис в тарелке, киваю и издаю подходящие звуки, но мои мысли витают совсем в другом месте.

Чего ты хочешь?

Я хочу перестать бояться. Хочу верить, что Крю не сбежит, когда станет страшно.

— …и, конечно, участие в подкастах будет иметь ключевое значение. Эмми? Эмми, ты меня слушаешь?

— Прости. — Я выдавливаю улыбку. — Долгие выходные.

Рэйчел вздыхает, но в ее голосе звучит нежность.

— Иди домой. Поспи. Разберись со своими любовными перипетиями. — Она жестом просит счет. — И позвони мне завтра. Нам предстоит много работы.

——

Я на полпути к дому, когда мой телефон вибрирует. На экране высвечивается имя Крю. Мое сердце пропускает удар.

Крю:Ты свободна сегодня вечером?

Я пристально смотрю на слова, пытаясь расшифровать их смысл. Это нечто непринужденное? Многозначительное? Он собирается сказать мне, что выходные были ошибкой, что мы должны снова стать просто соседями по квартире, что он не готов к…

Выскакивает еще одно сообщение.

Крю:Я хочу пригласить тебя на нормальное свидание.

Затем, через несколько секунд:

Крю:Наше первое. На этот раз по-настоящему.

На моем лице расплывается улыбка прежде, чем я успеваю ее сдержать. Я перечитываю сообщения еще раз. Затем в третий раз.

«На этот раз по-настоящему».

Мои пальцы порхают по клавиатуре.

Я:Да! Заедешь за мной в 7?

Его ответ приходит почти мгновенно.

Крю:Я живу с тобой.

Я:Ладно. Постучи в мою дверь в 7. Сделай это романтичным.

Пауза. Затем:

Крю:Посмотрим, что я смогу сделать.

Я ухмыляюсь как идиотка, заезжая на парковку.

Сегодня вечером у меня свидание. Настоящее свидание. С тем самым угрюмым мужчиной, который научил меня, что любовь не обязательно должна быть идеальной, чтобы быть настоящей.

И впервые за несколько месяцев мне не страшно.

Глава тридцать шестая

ПРОРЫВ

Крю

Кабинет доктора Рейес ничуть не изменился за все те годы, что я сюда хожу.

Тот же бежевый диван. Те же абстрактные картины на стенах, в которых я так ничего и не понял. Та же коробка бумажных салфеток на столике, к которой я ни разу не прикоснулся. Это постоянство раньше успокаивало меня — еще одна вещь, на которую я мог рассчитывать, еще один якорь в мире, который казался вечно нестабильным.

Сегодня это кажется просто знакомым. И этого достаточно.

— Вы кажетесь другим, — замечает доктор Рейес. Она миниатюрная женщина лет пятидесяти, с добрыми глазами и чутьем на ложь, которое может посоперничать с чутьем любого следователя ФБР. — Что-то изменилось.

— Возможно.

— Не хотите объяснить?

Я смотрю на абстрактную картину — синие и золотые завитки, которые могут изображать океан, а могут и вовсе ничего не изображать.

— Сегодня вечером я веду Эмми на свидание.

— Вашу соседку.

— Да.

— Ту самую, с которой вы все оборвали, потому что были убеждены, что испортите ей жизнь.

Я морщусь.

— Не обязательно формулировать это именно так.

— А как бы вы предпочли, чтобы я это сформулировала?

— Не знаю. Менее точно.

Доктор Рейес едва заметно улыбается. Она работает моим психотерапевтом достаточно долго, чтобы оценить мой особый стиль уклонения от ответов.

— Так что же изменилось?

Что изменилось? С чего мне вообще начать?

— Мы ездили в мой дом в лесу, — медленно произношу я. — Тот, что в Оклахоме. Я достроил его, и она уговорила меня устроить новоселье. Приехали друзья. Мы провели выходные вместе, и я… — Я провожу рукой по волосам. — Я больше не мог притворяться. Что не хочу ее. Что я не…

Слово застревает у меня в горле.

— Что вы не… что? — мягко подсказывает доктор Рейес.

— Не влюблен в нее.

Эти слова повисают в воздухе. Я никогда раньше не

— Это серьезный шаг, — говорит доктор Рейес.

— Я знаю.

— И каково это? Произнести это вслух?

Я обдумываю вопрос.

— Чертовски страшно. Но еще… — Я ищу нужное слово. — Правильно. Это кажется правильным.

— А сегодняшнее свидание? На что вы надеетесь?

— На этот раз я хочу сделать все по-человечески. Никаких притворств. Никаких договоренностей. Только я и она, и мы попытаемся понять, может ли это быть по-настоящему.

— А вы верите, что может?

Месяц назад я бы ответил отрицательно. Месяц назад я был убежден, что слишком сломлен, слишком испорчен, слишком фундаментально неспособен быть тем, кто ей нужен. Я бы перечислил все причины, почему у меня не может этого быть — мое ОКР, моя тревожность, мои травмы, моя неспособность подпускать к себе людей.

— Я начинаю верить, — говорю я. — Верить, что это может стать реальностью.

Доктор Рейес медленно кивает.

— Это прогресс, Крю. Значительный прогресс.

— Это не ощущается как прогресс. Это ощущается так, словно я собираюсь прыгнуть со скалы в надежде, что внизу окажется вода.

— Именно так и ощущается уязвимость. Вы всю жизнь возводили стены, чтобы защитить себя. Решение опустить их — решение впустить кого-то — требует смелости.

— Или глупости.

— Иногда они выглядят одинаково. — Она откидывается на спинку кресла. — Могу я поделиться одним наблюдением?

— А я мог бы вас остановить?

— Нет. — Еще одна едва заметная улыбка. — Когда вы впервые пришли ко мне, вы находились в режиме выживания. Каждое решение, каждая рутина, каждые отношения — или их отсутствие — были направлены на минимизацию рисков. На то, чтобы обезопасить вас от той боли, которую вы пережили в детстве.

Я киваю. В этом нет ничего нового. И все же неприятно слышать, как она говорит об этом так прямолинейно. Грустный, одинокий мальчик стал грустным, одиноким мужчиной.

— Но безопасность — это не то же самое, что жизнь, — продолжает доктор Рейес. — И, думаю, где-то по пути вы начали это понимать. Дом, который вы построили. Дружба, которую вы поддерживали. А теперь — Эмми. — Она делает паузу. — Вы больше не просто выживаете, Крю. Вы выбираете жизнь. И это дорогого стоит.

Я смотрю на ковер с комком в горле.

— Страх никуда не исчезнет, — произносит доктор Рейес. — Не полностью. У вас все равно будут моменты, когда мозг будет приказывать вам бежать, защищаться, отталкивать людей до того, как они смогут уйти. Но теперь у вас есть инструменты. Стратегии. И, что еще важнее, у вас есть доказательства того, что вы можете справляться со сложными вещами и выходить победителем.

— Доказательства?

— Ваш дом. Ваша карьера. Два года непрерывной терапии. — Она не сводит с меня глаз. — Вы больше не тот человек, который вошел в этот кабинет, Крю. Вы проделали огромную работу. Вы заслужили право желать чего-то.

Желать чего-то — опасно. Эта старая мысль всплывает автоматически, как рефлекс, как шрам, который так до конца и не зажил.

Но, может быть, доктор Рейес права. Возможно, я так долго защищал себя от потерь, что забыл подумать о том, что могу обрести.

— А что, если я все испорчу? — Вопрос звучит тише, чем я планировал.

— Значит, испортите. Сделаете выводы. И попробуете снова. — Она склоняет голову. — Что бы вы сказали той версии себя, которая в восемнадцать лет покинула систему приемных семей? Тому парню, у которого не было никого и ничего?

Я думаю о том пацане. Злом. Испуганном. Убежденном в том, что его в принципе невозможно любить, что внутри него сломано что-то такое, что уже никогда не починить.

— Я бы сказал ему, что дальше будет лучше, — тихо произношу я. — Что когда-нибудь у него будет своя квартира. Работа, в которой он хорош. И люди, которым на него не плевать. — Я с трудом сглатываю. — Я бы сказал ему, что он не так одинок, как ему кажется.

— А что бы вы сказали ему о любви?

Вопрос попадает куда-то в самую глубь.

— Я бы сказал ему… — Мой голос срывается. Я прочищаю горло и пробую снова. — Я бы сказал ему, что он этого заслуживает. Даже если пока сам в это не верит. Даже если ему понадобится тридцать лет, чтобы понять, как ее принять.

Доктор Рейес на мгновение замолкает. Когда она заговаривает, ее голос звучит мягко: — Так почему вы не можете сказать себе это сейчас?

У меня нет ответа.

Или, возможно, он есть, просто я не готов произнести его вслух. Черт, что-то попало в глаз. Я усиленно моргаю и делаю резкий вдох.

— Крю. — Она подается вперед. — Вы всю жизнь верили, что не достойны того, что есть у других людей. Дома. Семьи. Любви. Но убеждения — это не факты. Это просто истории, которые мы рассказываем сами себе, — а истории можно переписать.

Я думаю об Эмми. О том, как она смотрит на меня, словно я достоин этого взгляда. О том, как она осталась, даже когда я отталкивал ее. О том, как она заставляет меня хотеть стать лучше — не потому, что меня недостаточно, а потому, что заставляет меня поверить в то, что я способен на большее.

— Я хочу ее переписать, — признаюсь я. — Хочу верить, что могу получить все это.

— Тогда начните с этого. Начните с желания. — Доктор Рейес улыбается — на этот раз искренне. — И посмотрим, куда это вас приведет.

Я выхожу из ее кабинета с такой легкостью на душе, какой не испытывал уже несколько месяцев.

Страх все еще на месте — вероятно, он останется со мной навсегда. Сомнения в себе и тревога. Но под всем этим есть кое-что еще. Что-то подозрительно похожее на надежду.

Глава тридцать седьмая

ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ (ПО-НАСТОЯЩЕМУ)

Крю

Я планировал тактические операции с меньшей тщательностью, чем это свидание.

Урок самообороны забронирован — отдельный зал в спортзале Бюро, 19:15. Ради этого мне пришлось попросить Родригеса об одолжении.

Столик на восемь вечера в ресторане с фермерскими продуктами. Эмми как-то упомянула его несколько месяцев назад, когда тестировала рецепты и жаловалась на качество местных ингредиентов. Наверное, она и не помнит, что говорила это. А я помню все.

А после ужина — крыша. Свой обеденный перерыв я потратил на то, чтобы перетаскать туда пледы и подушки, а еще прихватил бутылку вина, о которой пришлось погуглить, чтобы убедиться, что оно хорошее, и

В 18:45 я стою перед зеркалом в ванной и пытаюсь вспомнить, как дышать.

На мне темные джинсы, угольно-серая рубашка на пуговицах, рукава закатаны до локтей. Повседневно, но продуманно. Я побрился. Впервые за несколько месяцев воспользовался одеколоном — купил его много лет назад и никогда не пользовался, потому что на кого мне было производить впечатление?

На Эмми. Я всегда ждал ее.

Мерфи наблюдает за мной из дверного проема, осуждающе подергивая хвостом.

— Только не начинай, — говорю я ему.

Он мяукает.

— Я знаю, что делаю.

Еще одно мяуканье, глубоко скептическое.

— Ты кот. Твое мнение не учитывается.

Он отворачивается и уходит, что само по себе звучит как комментарий.

В 18:56 я стою у двери ее спальни. Рука поднята для стука. Я торчу здесь уже примерно сорок пять секунд.

Просто постучи. Ты штурмовал здания. Давал показания в федеральном суде. Уж в дверь-то ты постучать сможешь.

Я стучу.

— Иду!

Звуки шагов. Приглушенное ругательство. Что-то падает.

Дверь распахивается, и мой мозг отключается.

На Эмми платье. Темно-зеленое, цвета хвои, на тонких бретельках, с вырезом, намекающим на то, что я изо всех сил стараюсь не разглядывать. Волосы распущены, волнистые пряди ложатся на плечи. Минимум макияжа — ровно столько, чтобы глаза казались еще больше, а губы — чуть розовее.

Она прекрасна. Она всегда прекрасна. Но сейчас, зная, что она сделала это ради меня…

А затем до меня доходит.

Платье. Каблуки. Она думает, что мы идем в какое-то приличное место. Куда-то, что соответствует тому, как невероятно она выглядит. А я собрался вести ее в спортзал.

Черт.

— Привет, — говорит Эмми.

— Ты выглядишь… — Я прочищаю горло. — Ты выглядишь невероятно.

— Да? — Она делает поворот, и платье взлетает вокруг ее бедер. — Я сомневалась насчет зеленого, но Сэйди сказала…

— Сэйди была права. — Я провожу рукой по волосам, уже чувствуя себя идиотом, хотя с начала нашего свидания прошло всего десять секунд. — Эмми, я… Кажется, я облажался.

Ее улыбка меркнет.

— В каком смысле?

— Первая часть вечера. Я планировал… — Я выдыхаю. — Мне следовало сказать тебе, что надеть. Я не подумал. Я не занимаюсь таким. Планированием свиданий и… — Сейчас я несу какой-то бред, чего со мной никогда не бывает. — Тебе, наверное, придется переодеться.

— Переодеться? — Она опускает взгляд на свое платье, затем снова смотрит на меня. — Куда мы идем?

— Это должен был быть сюрприз.

— Крю.

— В спортзал. Я забронировал отдельный зал. Хотел научить тебя самообороне — закончить то, что мы начали по договору, но теперь по-настоящему. Затем ужин, а потом… — Я замолкаю. — В моей голове это звучало логично. Отвести тебя в место, которое принадлежит мне, показать эту часть моей жизни. Но на тебе платье и каблуки, ты выглядишь вот так, а я придурок, который понятия не имеет, как проходят свидания.

Я готовлюсь к разочарованию. Раздражению. Может быть, даже злости. Хоть к чему-то.

Вместо этого Эмми смеется.

Не надо мной — вместе со мной. Тепло, удивленно и по-настоящему радостно.

— Ты спланировал урок самообороны для нашего первого свидания?

— Я же говорил, что не знаю, как это делается.

— Крю. — Она подходит ближе и разглаживает ладонями ткань на моей груди. — Это самое типичное для тебя свидание из всех возможных. Мне очень нравится.

— Ты не злишься?

— С чего бы мне злиться? Ты подошел к этому с душой. Захотел разделить что-то со мной. — Эмми приподнимается на носочках и быстро целует меня в челюсть. — Дай мне пять минут переодеться. Кажется, у меня есть легинсы, которые не разрушат твою концентрацию окончательно.

— Ничего не обещаю.

Она ухмыляется и скрывается в своей спальне.

Я остаюсь стоять в коридоре с бешено колотящимся сердцем, пытаясь осознать, что только что произошло. Я облажался и признал, что облажался. А она не сбежала. Не вздохнула с укором. Не посмотрела на меня так, будто со мной слишком много возни.

Она рассмеялась, поцеловала меня и пошла переодеваться в легинсы.

Хм. Может быть, у меня все-таки получится.

——

Через пять минут Эмми появляется в черных легинсах, облегающей майке и кроссовках. Волосы теперь стянуты в хвост, а помада стерта.

В таком виде она почему-то кажется еще красивее. Расслабленная. Настоящая.

— Так лучше? — спрашивает она.

— Ты и до этого выглядела невероятно.

— А сейчас?

Я позволяю взгляду скользнуть по ее телу — изгиб талии, длина ног, обтянутых легинсами.

— А сейчас у меня будут проблемы с концентрацией.

— Отлично. — Она хватает сумочку — на этот раз поменьше — и берет меня под руку. — Пошли учиться драться.

— Защищаться, — поправляю я. — Мы будем учиться защищаться.

— Это одно и то же.

— Вообще-то нет.

Эмми уже тянет меня к двери, и я позволяю ей это, потому что, судя по всему, теперь я так и живу. Позволяю Эмми Маршалл тащить меня туда, куда ей вздумается.

Могу представить себе участь похуже.

——

В этот час спортзал Бюро пуст, в чем, собственно, и заключался смысл.

Эмми осматривается, пока я провожу пропуском, открывая бронированные двери — через стеклянные окна видны тренажерный зал, кардиозона и маты для спарринга.

— Здесь ты тренируешься?

— Почти каждый день, да.

— Здесь очень… по-казенному.

— Это федеральное здание.

— Точно. — Она ухмыляется. — Очень в твоем стиле.

Я веду ее мимо главного зала в отдельную тренировочную комнату, которую забронировал. Она меньше, уютнее — мягкое покрытие на полу, зеркальные стены, несколько тренажеров сдвинуты по углам.

— Ладно. — Эмми поворачивается ко мне, уперев руки в бока. — Какой план? Будешь учить меня драться?

— Я буду учить тебя защищаться. Драка — это нападение. Защита — это возможность спастись. — Я выхожу на середину мата. — Цель не в том, чтобы победить. Цель — увеличить дистанцию, чтобы убежать.

Она присоединяется ко мне, встряхивая руками, будто готовится к бою. Майка слегка задирается, когда она потягивается, обнажая полоску живота. Я заставляю себя сосредоточиться.

— Хорошо, тренер. Что сначала?

— Сначала… — Я встаю перед ней. — Поработаем над освобождением от захватов. Если кто-то схватит тебя сзади, твоим первым инстинктом будет вырываться. Это ошибка.

— Вырываться — это ошибка?

— Сопротивление отнимает энергию и выдает твои дальнейшие действия. Вместо этого… — Я встаю позади нее, небрежно обхватывая ее за талию. — Нужно перенести вес тела вниз, создать пространство для замаха и нанести удар.

Она напрягается, прижавшись ко мне, но не от страха. Я чувствую, как учащается ее дыхание, чувствую тепло ее спины на своей груди.

— Да?

— Это часть урока или ты просто ищешь повод потрогать меня?

— И то, и другое.

Эмми смеется, и напряжение немного спадает.

— Ладно. Показывай, что делать.

Я шаг за шагом прохожу с ней технику — как сместить центр тяжести, вывернуться для создания пространства, ударить локтем назад. Она схватывает на лету и через несколько попыток выполняет прием почти идеально.

— Хорошо. Еще раз.

Мы прогоняем это еще пять раз. Затем я учу ее, как вырвать запястье из захвата, как уйти от удушающего, как использовать вес своего тела против того, кто крупнее.

Каждая техника требует контакта. Мои руки на ее запястьях. Ее тело, прижатое к моему. Прикосновение ее волос к моему лицу, когда она выкручивается из захвата.

К тому времени, когда проходит полчаса, я едва держу себя в руках.

— Так, — говорит Эмми, тяжело дыша. — Думаю, мне нужен перерыв и вода.

— У двери есть кулер со стаканчиками.

Она бесшумно ступает по мату, и я провожаю ее взглядом, следя за покачиванием бедер, за тем, как спортивная одежда облегает ее изгибы. Когда она наклоняется, чтобы наполнить бумажный стаканчик водой, мне приходится отвести глаза.

Соберись, Дженсен.

— Знаешь, — говорит Эмми, возвращаясь ко мне, — когда ты сказал, что приглашаешь меня на свидание, я не ожидала тренировки.

— Это не свидание. Это прелюдия.

— Будет что-то еще?

— Ужин. И то, что после.

— После? — Ее брови ползут вверх. — А что после?

— Увидишь.

Она останавливается передо мной — достаточно близко, чтобы я уловил запах ее шампуня. Кокос. Всегда кокос.

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты очень загадочный, агент Дженсен?

— Пару раз.

Эмми улыбается. Той самой яркой, теплой улыбкой, от которой мне кажется, будто я стою на солнце.

— Еще один прием, — говорю я. — А потом поедем на ужин.

— Какой прием?

— Что делать, если тебя прижали к стене.

У нее перехватывает дыхание.

— Покажи.

Я оттесняю ее назад, пока ее лопатки не встречаются с зеркальной стеной. Мои руки опираются по обе стороны от ее головы, тело близко, но не касается ее.

— В таком положении, — говорю я голосом более низким, чем собирался, — большинство людей паникует. Они упираются в грудь нападающего, пытаясь оттолкнуть его. Это ошибка.

— Почему?

— Потому что это втягивает тебя в силовую борьбу, которую ты, скорее всего, проиграешь. — Я наклоняюсь ближе. — Вместо этого нужно бить по уязвимым местам. Глаза. Горло. Пах.

— Пах. — Она дышит немного прерывисто. — Не знаю, Дженсен. Было бы обидно повредить то, на что у меня могут быть планы позже.

Мой мозг замыкает на целых три секунды.

— Сосредоточься, — выдавливаю я, хотя мой голос опустился на целую октаву.

— Я предельно сосредоточена. — Ее взгляд скользит вниз, затем снова поднимается к моему лицу. — Уж поверь мне.

Я прочищаю горло.

— Цель — отвлечь внимание на секунду, а затем сбежать. — Мой большой палец касается ее подбородка — это не часть урока, просто я не могу сдержаться. — Понимаешь?

— Абсолютно.

Никто из нас не двигается.

— Крю.

— Да?

— Ты собираешься меня поцеловать, или так и будешь болтать о самообороне?

Я ухмыляюсь, а затем целую ее.

Сначала мягко — как вопрос, а не требование. Ее руки поднимаются, комкая мою рубашку, притягивая меня ближе, и вопрос становится ответом. Я впечатываю ее в стену, одна моя рука зарывается в ее волосы, другая ложится на талию.

Эмми выдыхает мне в губы, и этот звук сносит мне крышу.

— Нам нужно… — Я отстраняюсь, тяжело дыша. — Ужин. У нас забронирован столик.

— Точно. — Ее глаза затуманены, губы слегка припухли. — Крю. — Она берет мое лицо в ладони, заставляя посмотреть на нее. — Вези меня на ужин. Но знай, что я буду думать об этом… — Она делает жест между нами, указывая на стену и на все это. — Все время.

— Значит, нас таких двое.

——

Ресторан оказывается именно таким, как я надеялся: уютный, при свечах, с меню, от которого у Эмми загораются глаза. Она заказывает три разные закуски просто на пробу, и в итоге я съедаю половину, потому что она постоянно пододвигает тарелки ко мне. И, похоже, она совсем не злится, что я отвратительно все спланировал, и на этом хорошем ужине она сидит в одежде для спортзала. Хотя атмосфера здесь довольно расслабленная, так что ее одежда не бросается в глаза. Она все равно самая шикарная женщина в этом зале. Я хотел бы сказать ей об этом, уметь говорить милые вещи и быть более… не знаю, просто быть чем-то большим.

— Попробуй буррату. Крю. Просто попробуй. — Эмми стонет, прожевывая кусочек.

Я пробую. Вкусно. Все вкусно. Но в основном я просто разглядываю ее — то, как она закрывает глаза, когда ей попадается что-то потрясающее, как жестикулирует вилкой, объясняя, почему эта паста — идеальное «аль денте», как смеется, когда я признаюсь, что не вижу разницы.

— У тебя плебейский вкус, — заявляет она.

— Знаю.

— Я это исправлю.

— И это я тоже знаю.

Она ухмыляется и ворует кусок с моей тарелки, а я думаю о том, что хочу заниматься этим вечно — сидеть напротив нее в ресторанах, смотреть, как она ест, и слушать, как она рассуждает о еде с тем же энтузиазмом, с которым я провожу тактические брифинги.

После ужина я оплачиваю счет, прежде чем она успевает возмутиться, и вывожу ее на улицу.

— Было потрясающе, — говорит она, беря меня под руку. — Спасибо.

— Вечер еще не закончен.

— Нас еще ждет то самое «после»?

— Нас еще ждет то самое «после».

Я веду ее обратно к нашему зданию, но вместо того чтобы подняться в квартиру, веду к грузовому лифту.

— Куда мы идем?

— Наверх.

Двери лифта открываются на техническом этаже. Я толкаю дверь на крышу, и Эмми ахает.

Сегодня днем я потратил целый час на эту подготовку — расстелил на бетоне пледы, сложил подушки гнездом, повесил вдоль бортика гирлянду, одолженную у миссис Клемсон из 9Б, и поставил бутылку вина охлаждаться в ведерко. Я нажимаю пару кнопок, и из колонки начинает играть что-то тихое и приятное.

— Крю. — Голос Эмми переходит на шепот. — Ты все это сделал?

— Ты говорила, что хочешь посмотреть на звезды. Мы в Далласе, так что условия не идеальные, но в ясную ночь можно разглядеть…

Она целует меня, не дав договорить.

И в этом поцелуе нет нежности. Это жар, голод и все то, что мы так долго сдерживали. Ее руки обвивают мою шею, притягивая меня к себе, и я, не задумываясь, отрываю ее от земли.

— Пледы, — бормочет она мне в губы.

— Что?

— Отнеси меня

И я отношу.

Глава тридцать восьмая

ЗВЕЗДНЫЙ СВЕТ

Эмми

От вида этой крыши у меня перехватывает дыхание.

Не потому, что здесь все обустроено по высшему разряду — вовсе нет. Это крыша нашего дома — обычный бетон и огромные промышленные кондиционеры, выстроенные в ряд в одном из углов. Но Крю превратил ее в декорацию к фильму.

Бетонный пол устелен пледами, достаточно толстыми, чтобы на них было удобно сидеть. Гора подушек образует невероятно уютное гнездышко. Вдоль невысокого парапета развешаны гирлянды, заливающие все вокруг теплым светом. В ведерке охлаждается бутылка вина, а рядом дожидаются два бокала.

А над нами — небо. Даллас не славится звездами — слишком много светового загрязнения, слишком много огней большого города, — но сегодня ясная ночь, и я их вижу. Десятки звезд. А если присмотреться, то, возможно, и сотни.

— Крю. — Мой голос звучит едва громче шепота. — Ты все это сделал?

— Ты сказала, что хочешь посмотреть на звезды. Мы в Далласе, так что вид не идеален, но в ясную ночь можно увидеть…

Я целую его, не дав договорить.

В этом поцелуе нет нежности. В нем лишь жар, голод и все то, что мы так долго сдерживали. Я обвиваю руками его шею, притягивая к себе, и он, не задумываясь, отрывает меня от земли.

— Плед, — шепчу я ему в губы.

— Что?

— Отнеси меня на плед.

И он относит.

Мы опускаемся в гнездо из подушек и пледов, сплетаясь в объятиях, его тело наполовину накрывает мое. Гирлянды отбрасывают тени на его лицо, и он настолько красив, что у меня щемит в груди.

— Это очень хорошее первое свидание.

— Да? — Крю приподнимается на одном локте, глядя на меня сверху вниз. — Даже та часть с тренировкой?

— Особенно с тренировкой. — Я провожу пальцем по его подбородку. — Никто и никогда не устраивал для меня урок самообороны. Это очень романтично.

— Ты издеваешься надо мной.

— Нет. Правда, нет. — Я притягиваю его к себе для еще одного поцелуя, на этот раз мягкого. — Ты хотел научить меня защищаться. Чтобы я была в безопасности. Это… — В горле неожиданно встает ком. — Это в точности то, что сделал бы Крю Дженсен.

Какое-то время он молчит, поглаживая большим пальцем мое бедро.

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — наконец произносит он. — Даже когда меня нет рядом. Я хочу знать, что ты сможешь постоять за себя.

— Я могу постоять за себя.

— Знаю. Но теперь ты еще и сможешь выдавить кому-нибудь глаза, если придется.

Я смеюсь, и Крю улыбается — той редкой, искренней улыбкой, которая преображает все его лицо.

— Вина? — спрашивает он.

— Да, пожалуйста.

Он тянется за бутылкой, а я пользуюсь моментом, чтобы насладиться видом. Разворот его плеч. То, как рубашка натягивается на спине. Предплечья, о которых я фантазировала с того самого дня, как он проводил со мной собеседование со своим нелепым семнадцатистраничным договором.

Крю протягивает мне бокал вина и снова опускается на одеяла рядом со мной. Мы лежим так какое-то время, соприкасаясь плечами, и смотрим в небо.

— Я искал созвездия, — признается он. — Чтобы потом показать их тебе. Но сейчас не могу вспомнить ни одного.

— Ничего страшного. Я тоже не знаю никаких созвездий.

— Не знаешь?

— Я знаю Большую Медведицу. А вон то, кажется, Орион? — Я неопределенно указываю на скопление звезд. — Тот, что с поясом.

— Это… вообще-то, думаю, это самолет.

Я щурюсь. Он прав — огни движутся.

— Что ж, — говорю я. — По крайней мере, мы оба одинаково некомпетентны.

Крю смеется, и я чувствую вибрацию его смеха там, где соприкасаются наши плечи.

— Чего еще ты не умеешь? — спрашивает он. — Мне кажется, я должен составить каталог твоих слабостей.

— В тактических целях?

— Очевидно.

Я задумываюсь.

— Я не умею парковаться параллельно. Вообще никак. Я сдалась. Просто ищу места, где можно проехать насквозь.

Он усмехается.

— На самом деле это пугает.

— Знаю, — соглашаюсь я, делая еще один глоток вина. — Удивляюсь, как у меня до сих пор целы боковые зеркала.

— Что еще? — подсказывает он, разглядывая меня с каким-то мечтательным, полуприкрытым взглядом.

— Я убиваю каждое растение, которое у меня когда-либо было. У меня легкая рука на их уничтожение. Это трагедия, правда, потому что мне нравится сама идея разводить цветы. Просто я не могу сохранить им жизнь.

— А суккулент в твоей комнате?

— О, он пластиковый.

Он снова смеется, его грудь сотрясается под моей щекой.

— А что насчет тебя? — спрашиваю я. — В чем твоя тайная некомпетентность?

— У меня ее нет.

— Лжец.

— Я высококвалифицированный федеральный агент. У нас нет слабостей.

Я приподнимаюсь, чтобы посмотреть на него.

— Крю Дженсен. Назови мне хоть что-то, в чем ты плох.

Он на мгновение замолкает, обдумывая ответ.

— Танцы, — наконец признается он. — Я не умею танцевать. Вообще. У меня нет чувства ритма.

— Совсем?

— Совсем. Как будто мое тело не понимает концепции движения под музыку.

— А ты пробовал?

— Один раз. На корпоративе. Фостер до сих пор мне это припоминает.

— И что случилось?

— Я бы предпочел не говорить.

— Крю.

Он вздыхает.

— Я наступил своей партнерше на ногу так сильно, что ей пришлось ехать в травмпункт. Подозрение на перелом.

Я прикрываю рот рукой.

— О нет.

— Три пальца. Сильный ушиб, не перелом, но все же.

— О боже мой.

— Она отнеслась к этому с большим пониманием. Сказала, что это случайность. Но я видел, как она смотрела на меня потом. — Он с серьезным видом качает головой. — Я представляю угрозу на танцполе, Эмми. Настоящую опасность.

Я смеюсь так сильно, что у меня болит живот.

— Мы никогда не будем танцевать.

— Согласен.

— А что, если на нашей свадьбе будут танцы?

Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить. Я замираю в ужасе. Наша свадьба! Почему я сказала «наша свадьба»? Это же первое свидание. ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ. Отличная выдержка, Эмми.

Но Крю не напрягается. Не отстраняется. Он просто смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочесть.

— Тогда я возьму уроки, — тихо говорит он. — Чтобы не переломать тебе пальцы.

Мое сердце замирает.

— Да?

— Да.

Мы смотрим друг на друга. Мгновение растягивается, отягощенное всем тем, о чем мы молчим.

Я прижимаюсь к нему ближе, прячась под его рукой. Вино согревает меня изнутри, гирлянды светят мягко, а звезды рассыпаны над нами, словно гобелен.

— Мне это нравится, — говорю я.

— Вино?

— Быть с тобой. — Я тихо смеюсь.

Его рука крепче сжимает меня.

Мы погружаемся в комфортную тишину. Город гудит внизу — отдаленный шум машин, случайная сирена, — но здесь, наверху, кажется, будто мы в своем собственном мире. Вдали от всего. В безопасности.

— Эмми.

— Ммм?

— Я не силен в этом.

Я поднимаю на него глаза.

— В чем?

— В словах. В том, чтобы выражать свои мысли. — Крю смотрит в небо, а не на меня, и я вижу, как ему тяжело. — Я так долго не позволял себе чего-то желать. Не позволял себе надеяться. А теперь я хочу… — Он замолкает и сглатывает. — Я хочу всего. С тобой. И это очень пугает меня.

— Крю…

— Но я устал бегать. — Он наконец переводит взгляд на меня, и в его глазах читается откровенность и уязвимость, которой я никогда раньше не видела. — Я устал бояться. Я хочу этого. Я хочу тебя. Не только на сегодня. Не только на эту неделю. Я хочу…

— Все и сразу, — мягко заканчиваю я. — Воскресные ужины, рождественские утра и человека, который будет выбирать тебя каждый день.

— Да. — Его голос звучит хрипло. — Все это.

Я отставляю бокал с вином и сдвигаюсь, устраиваясь верхом на его бедрах, кладу руки ему на грудь, мое лицо в нескольких сантиметрах от его.

— Я тоже этого хочу, — говорю я ему. — Я хотела этого с того самого момента, как ты вручил мне этот нелепый договор на семнадцати страницах.

— Мы ведь только познакомились.

— Что сказать? У меня слабость к эмоционально недоступным мужчинам с проблемами контроля.

Крю издает короткий смешок.

— Повезло мне.

— Очень повезло. — Я наклоняюсь и целую его, нежно и медленно. — Так что теперь?

Какое-то время он молчит, его руки ложатся мне на талию.

— Я хочу… — Он останавливается. Пытается снова. — Черт. Я плох в этом.

— Просто скажи. — Я касаюсь его щеки, поглаживая покрытую щетиной кожу.

Он делает глубокий вдох.

— Я хочу уложить тебя в постель. Я хочу не торопиться с тобой. Я хочу изучить каждый звук, который ты издаешь, и каждое прикосновение, которое тебе нравится. — Его пальцы крепче сжимают мои бедра. — Но я не знаю, как сказать это, чтобы не прозвучать как…

— Как что?

— Как будто меня интересует только одно. Потому что это не так. Я хочу всего. Но прямо сейчас я также очень сильно хочу…

Я не могу сдержать улыбку.

— Я тоже этого хочу.

Ему не нужно повторять дважды. Внезапно Крю встает, подхватывает меня на руки и закидывает на плечо, как настоящий пещерный человек, а затем направляется к выходу, пока я смеюсь и подпрыгиваю на его плече.

Глава тридцать девятая

ДОМ

Крю

Поездка на лифте вниз с крыши занимает примерно семь тысяч лет.

Эмми прижата ко мне, спиной к моей груди, мои руки обвивают ее талию. Я чувствую, как бьется ее сердце сквозь рубашку — или, может быть, это мое сердце. Я уже не понимаю.

Двери открываются. Мы спотыкаемся в коридоре, останавливаясь дважды, потому что я не могу пройти и трех метров, не поцеловав ее. Она смеется мне в губы, когда я вожусь с ключами.

Дверь наконец поддается. Мерфи встречает нас возмущенным мяуканьем, но я едва обращаю на него внимание. Все, что я вижу, — это Эмми на фоне оставленной ею включенной лампы; она смотрит на меня так, словно хочет этого не меньше, чем я.

Она берет меня за руку и пятится к моей спальне, увлекая за собой. Я иду следом, потому что пошел бы за ней куда угодно.

В моей спальне темно, только слабый свет городских огней пробивается сквозь окно. Она останавливается у изножья моей кровати и поворачивается ко мне.

— Что бы ни случилось сегодня, — тихо говорит она, — для меня это не просто физика. Мне нужно, чтобы ты это знал.

— Для меня тоже. — Слова звучат более хрипло, чем я планировал. — Эмми, я не… прошло много времени с тех пор, как я, ну… И я никогда по-настоящему не, эм, не делал этого с кем-то, кто действительно… — Я замолкаю, злясь на собственное неумение формулировать мысли. — С кем-то, кто имеет значение. Ты имеешь значение. Это имеет значение. И я не хочу все испортить.

Она берет мои руки в свои. Они дрожат. Я и не заметил, что они дрожат.

— Мы не будем торопиться, — говорит она. — Будем прислушиваться друг к другу. Если что-то пойдет не так, мы остановимся.

— Хорошо.

— И еще, Крю? — Эмми прижимает мою ладонь к своей груди, прямо над сердцем. — Я доверяю тебе.

Внутри меня что-то надламывается.

Я целую ее.

Ее руки скользят вверх по моей груди и начинают расстегивать пуговицы на рубашке. Когда она стягивает ее с моих плеч, ее ладони ложатся на мою голую кожу, и я вздрагиваю.

— Боже, ты… — Она обводит шрам на моих ребрах, затем еще один возле ключицы. — Ты так красив, Крю. Ты знаешь это?

— Я не…

— Красив. — Она прижимается губами к центру моей груди. — Красив, и даже не замечаешь этого.

Я не знаю, что с этим делать. Поэтому вместо ответа тянусь к краю ее майки и стягиваю ее через голову. Простой черный бюстгальтер. Ничего вычурного. Но все равно идеально.

Она заводит руки за спину и сама расстегивает застежку, позволяя ему упасть.

— Эмми. — Ее имя вырывается сдавленным стоном. — Ты… я не…

Я не свожу с нее глаз, как идиот, словно никогда раньше не видел женщин, и, возможно, так оно и есть. Не такую. Не ту, что смотрит на меня так, как она.

— Дотронься до меня, — шепчет она. — Пожалуйста.

Она выдыхает, выгибаясь навстречу, и я исследую ее руками, губами, изучая каждый изгиб.

— Вот так — да… — Она судорожно вдыхает, когда мои губы скользят по ее груди.

— Да? Тебе это нравится? — Я делаю это снова, и она тихо стонет. — Ты такая отзывчивая. Такая идеальная. Я мог бы прикасаться к тебе вечно, и мне все равно было бы мало.

Я слишком много говорю. Я знаю, что говорю слишком много. Но, кажется, я не могу остановиться, а Эмми, похоже, не против. Каждое слово вырывает у нее новый звук, новую дрожь, новое доказательство того, что она здесь, со мной.

Мы падаем на кровать. Я нависаю над ней, мы оба еще наполовину одеты, и это нужно немедленно исправить. Я вожусь с ее легинсами, пока она атакует мой ремень, и возникает неловкий момент, когда мы оба боремся с тканью и задыхаемся от смеха; это не выглядит изящно, но в

А потом мы остаемся обнаженными.

И она разглядывает меня.

Всего меня.

— О. — Ее глаза слегка расширяются. — Эм. Ничего себе.

— Что?

— Ничего. Просто… — Она закусывает губу, и в ее выражении лица появляется легкая нервозность. — Конечно же, ты крупный. Ты так основательно подходишь ко всему. — Она делает паузу, и на ее губах появляется легкая усмешка. — Даже твое достоинство и то перестаралось.

— Эм. — Мой мозг замыкает. — Это проблема?

— Это полная противоположность проблеме. — Она тянется ко мне, обхватывая пальцами мой член, и мои бедра непроизвольно дергаются. — Просто потребуется некоторое… привыкание.

— Мы можем не торопиться. Мы можем — черт… — Она гладит меня, и мои мысли рассеиваются. — Эмми, если ты продолжишь в том же духе, все закончится до неприличия быстро.

— Мы не можем этого допустить. — Но она не останавливается. Лишь замедляет темп, что превращает удовольствие в настоящую пытку. — Мне нравится видеть тебя таким.

— Каким?

— Потерявшим контроль. — Она поворачивает кисть, и я издаю хриплый стон. — Ты всегда такой сдержанный. Такой точный. Но прямо сейчас ты просто…

— Схожу с ума?

— Да. — Она улыбается, глядя на меня снизу вверх. — Мне это нравится.

Мне нужно вернуть контроль. Мне нужно сосредоточиться на ней, а не на том, как ее рука заставляет меня забыть собственное имя.

— Ляг на спину, — выдавливаю я.

Эмми подчиняется, отпуская меня, и я беру паузу, чтобы просто посмотреть на нее. Раскинувшуюся на моей кровати. В моем пространстве. Ожидающую меня. Я опускаюсь над ней, покрывая поцелуями ее тело. Ее шею. Ее ключицы. Мягкие округлости ее груди. Ее живот, когда она ерзает и пытается втянуть его.

— Не надо, — шепчу я прямо в ее кожу. — Не прячься от меня. Ты идеальна. Каждый сантиметр.

— Крю…

Я целую ниже. И еще ниже. Пока не устраиваюсь между ее бедер, а она не смотрит на меня сверху вниз широко раскрытыми глазами.

— Можно?

— Да. Пожалуйста, да.

Я пробую ее на вкус, и она вскрикивает, зарываясь пальцами в мои волосы. Я изучаю ее и с этой стороны: что заставляет ее судорожно вздыхать, что заставляет ее стонать, что заставляет ее бедра сжиматься вокруг моей головы так, словно она пытается удержать меня там навсегда.

— Прямо там, не останавливайся. Крю, пожалуйста, я…

Я не останавливаюсь. Я довожу ее до оргазма, замедляясь лишь тогда, когда ее начинает бить дрожь, когда ее пальцы расслабляются в моих волосах, а дыхание срывается на прерывистые всхлипы.

— Охренеть, — выдавливает она.

Я медленно целую ее внутреннюю сторону бедра приоткрытыми губами.

— Хорошо?

— Ты меня убил. — Эмми издает тихий смешок. — Иди сюда.

Я ползу обратно вверх по ее телу, и она притягивает меня для поцелуя, ощущая свой вкус на моих губах. Это чувство близости пронзает меня до глубины души.

— Я хочу тебя, — выдыхает она. — Внутри. Сейчас.

— Эмми…

— Сейчас, Крю.

Я тянусь к тумбочке, нащупывая презерватив. Она забирает его у меня, когда мои руки начинают рожать, сама надевает его на меня, и то, как она прикасается ко мне, как заботится обо мне, даже в такой мелочи, кажется почему-то… трогательным. Очень в ее духе.

— Порядок? — спрашиваю я.

Она кивает, полуприкрыв глаза.

Я вхожу в нее медленно, наблюдая за ее лицом. Ее ресницы опускаются. Губы приоткрываются. Она узкая, а я не маленький, и я делаю паузу, чтобы дать ей привыкнуть. Волна удовольствия захлестывает меня от осознания того, что мы стали единым целым.

— Все нормально?

— Более чем нормально. — Эмми обвивает ногами мою талию, притягивая ближе. — Ты идеален.

Сначала я не тороплюсь, наслаждаясь каждым ощущением: тем, как она сжимается вокруг меня, звуками, которые она издает, тем, как ее ногти впиваются мне в плечи.

— Ты ощущаешься просто невероятно, — говорю я ей, потому что не могу не сказать. — Такая узкая. Такая горячая. Я думал об этом — о тебе — так долго. Так сильно тебя хотел. Каждый раз, когда ты проходила мимо меня в квартире, каждый раз, когда улыбалась мне, я хотел…

— Крю. — Ее голос звучит напряженно. — Меньше разговоров. Больше движений.

Я ускоряю темп, и Эмми подстраивается под меня, поднимая бедра навстречу каждому толчку. Мы находим общий ритм, и это хорошо, это так чертовски хорошо, но вдруг…

— Подожди. — Она упирается руками мне в грудь. — Я хочу — мы можем…

— Что? Что тебе нужно?

— Я хочу быть сверху.

Вся кровь в моем теле устремляется вниз.

— Да. — Мой голос становится хриплым. — Да, мы можем это устроить.

Мы переворачиваемся, и она оказывается верхом на мне, опускаясь на меня, и я вижу ее всю: румянец, разливающийся по ее груди, то, как она закусывает губу, начиная двигаться.

Я сжимаю ее бедра, но не направляю ее. Ей не нужны подсказки. Она точно знает, чего хочет, и берет это.

— Эмми, ты… это… я не могу…

— Не можешь что?

— Думать. Я не могу думать. — Она вращает бедрами, и я стону. — Ты такая… черт… ты такая красивая. Посмотри на себя. Берешь то, что хочешь. Ты…

Она улыбается мне сверху вниз, и в ее лице есть что-то властное. Что-то понимающее. Ей нравится это — нравится, что я в ее власти, нравится смотреть, как я распадаюсь на части.

— Скажи мне, — произносит Эмми, упираясь ладонями в мою грудь и продолжая двигаться, — скажи мне, каково это.

— Как все на свете. — Слова срываются прежде, чем я успеваю их остановить. — Как все самое лучшее, чего я когда-либо хотел. Как… Эмми. Я так сильно тебя люблю.

Она замирает.

Черт. Я сказал это. Я просто выпалил это, как полный…

— Что ты сказал?

— Я… — Я тяжело сглатываю. Мы все еще на нашем первом свидании, а я только что признался, что люблю ее. Абсолютный провал для новичка. — Я сказал, что люблю тебя. Я знаю, что, наверное, слишком рано говорить такое, и мы в самом разгаре… это не то, как я планировал… вообще-то у меня не было плана, я просто…

Она целует меня. Эффективно затыкая мне рот.

— Я тоже тебя люблю, — говорит она прямо мне в губы.

— Да?

— Да. — Затем снова начинает двигаться, и мои глаза закатываются. — А теперь перестань болтать и дай мне закончить начатое.

— Слушаюсь, мэм.

Эмми скачет на мне, стремясь к своей разрядке, и я обожаю каждую секунду этого. Когда она кончает, сжимаясь вокруг меня, с моим именем на губах, я срываюсь в бездну следом за ней. Оргазм накрывает меня, как приливная волна — сокрушительный, всепоглощающий, стирающий все мысли, кроме нее.

Мы падаем вместе, потные и задыхающиеся.

— Вау, — произносит она спустя

— Угу.

— Это было…

— Да.

Она слабо смеется, положив голову мне на грудь.

— Нам нужно будет повторить.

— Дай мне десять минут.

— Договорились.

Мерфи запрыгивает на кровать, переступает через сплетение наших ног и устраивается между нашими ступнями с многозначительным мяуканьем.

— Он осуждает нас, — бормочет Эмми.

— Он всегда нас осуждает.

— Справедливое замечание.

Я притягиваю ее ближе, целуя в лоб. Мы лежим в темноте, обнявшись, и я чувствую то, чего не чувствовал так долго, что даже не могу вспомнить.

Умиротворение.

— Крю?

— Ммм?

— Ты серьезно? То, что сказал?

— Какую часть?

— Ту, что про любовь.

Я приподнимаю ее за подбородок, чтобы она посмотрела на меня.

— Я серьезно. Я чувствую это уже какое-то время. Просто не знал, как об этом сказать. Наверное, не стоило так выпаливать. Определенно нужно было сделать это романтичнее. Прости, я знаю, что не заслуживаю тебя.

Ее лицо смягчается.

— Ты заслуживаешь меня, Крю Дженсен. Ты заслуживаешь хорошего. Ты заслуживаешь быть счастливым. — Эмми нежно целует меня. — И я собираюсь потратить столько времени, сколько потребуется, чтобы убедить тебя в этом.

— Сколько потребуется?

— Да, столько, сколько потребуется. — Она снова утыкается мне в грудь. — А теперь набирайся сил. Ты обещал мне второй раунд, и я намерена получить свое.

Я улыбаюсь в темноту, обнимая девушку, которую люблю, и впервые за тридцать лет не чувствую себя сломленным.

Я чувствую себя целым. Цельным.

Глава сороковая

ВОСКРЕСНЫЙ УЖИН

Крю

— Ты нервничаешь, — замечает Эмми, пока мы сидим в машине на подъездной дорожке дома Маршаллов, и ни один из нас не спешит выходить.

— Я не нервничаю.

— Твои руки опять делают это.

Я опускаю взгляд. Она права. Я отстукиваю пальцами по бедру ритм. Я заставляю себя остановиться.

— Ты им уже нравишься, — напоминает она. — Нравился и раньше. Это просто… продолжение.

— Мы расставались. А теперь снова вместе. У них будут вопросы.

— У моей мамы будут вопросы. Папа одобрительно хмыкнет и предложит тебе пиво. Гэвин будет сверлить тебя взглядом примерно пятнадцать минут, а потом успокоится. — Она сжимает мою руку. — Все будет хорошо.

— Ты этого не знаешь.

— Я знаю свою семью. — Эмми наклоняется и целует меня в щеку. — А теперь пошли. Если мы просидим здесь еще немного, мама выйдет на улицу, и это будет куда хуже.

Мы идем по дорожке к входной двери, и не успевает Эмми даже потянуться к ручке, как она распахивается.

— Они здесь! — Линда Маршалл стоит на пороге, уже раскинув руки для объятий. — Роберт! Гэвин! Они здесь!

Сначала она стискивает в объятиях Эмми, а затем поворачивается ко мне с выражением чистого восторга.

— Крю. — Она произносит мое имя так, словно это подарок. — Заходи скорее. Ты выглядишь худым. Ты вообще ешь? Эмми, ты кормишь этого парня?

— Он отлично ест, мам.

— Он выглядит худым. — Линда провожает нас внутрь, придерживая меня за спину, словно боясь, что я могу сбежать. — Я приготовила побольше картофельного пюре. И два пирога. Роберт сказал, что два пирога — это перебор, но я ответила: «Роберт, наша дочь снова привела своего парня, и я испеку столько пирогов, сколько захочу».

— Вам не стоило…

— Тише. — Она похлопывает меня по щеке с пугающей нежностью. — Ты семья. А семье полагается пирог.

Это слово оседает где-то у меня в груди и остается там.Семья.

Ужин проходит в хаосе. В хорошем смысле — таком хаосе, за которым я всегда наблюдал лишь со стороны. Блюда передаются во всех направлениях. Одновременно ведутся три разговора.

Роберт сидит во главе стола и с тихим весельем наблюдает за этим безумием. Гэвин напротив меня, на его лице застыло выражение, нечто среднее между подозрительностью и смирением. Линда рядом с Эмми задает примерно сорок семь вопросов в минуту.

— Значит, вы снова вместе, — говорит Гэвин во время паузы. Это не совсем вопрос.

— Вместе, — подтверждаю я.

— Надолго ли в этот раз?

— Гэвин, — предостерегающе произносит Эмми.

— Что? Я просто спрашиваю. Вы расстались. Теперь вы не расстались. Я хочу убедиться, что все это… — Он неопределенно взмахивает рукой. — Стабильно.

— Все стабильно, — отвечаю я.

— Откуда мне знать?

— Потому что я люблю ее. — Слова слетают с губ легче, чем я ожидал. — И я никуда не уйду.

За столом воцаряется тишина.

— Ох, Эмми. — Линда прижимает руку к груди.

— Мам…

— Роберт, ты это слышал? Он сказал, что любит ее. Прямо здесь, за ужином, на глазах у ростбифа и всего остального.

— Я слышал, Линда.

— Это самое романтичное, что когда-либо происходило в этом доме.

Роберт приподнимает бровь, но не возражает.

Линда обмахивается салфеткой.

— Что ж, я считаю, это чудесно. Просто чудесно. — Она сияет, глядя на меня с яркостью тысячи солнц. — Знаете, я всегда верила, что вы со всем справитесь. Я говорила Роберту: «Этот парень смотрит на нашу дочь так, словно она для него — центр вселенной. Они разберутся». Разве я так не говорила, Роберт?

— Говорила.

— Именно так я и сказала. — Она тянется через стол и похлопывает меня по руке. — Добро пожаловать обратно в семью, Крю. Хотя не то чтобы ты ее по-настоящему покидал.

У меня сжимается горло. Мне удается лишь кивнуть.

Под столом рука Эмми находит мое колено и сжимает его.

Роберт спрашивает о работе, и я выдаю ему отфильтрованную версию — без обсуждения активных дел, просто общие новости. Гэвин устраивает мне допрос по поводу дома после того, как Эмми упоминает место, которое я купил в Брокен-Боу; он хочет знать, сам ли я проводил водопровод, и, кажется, нехотя впечатляется, когда я отвечаю утвердительно.

А затем Линда переходит в наступление.

— Итак. — Она откладывает вилку с решительным видом. — Когда вы подарите мне внуков?

— Мам! — Эмми давится вином.

— А что? Вполне разумный вопрос. Тебе двадцать семь, ты влюблена, у тебя есть парень, который умеет чинить трубы…

— Это не показатель готовности к отцовству.

— Это показатель готовности к владению домом, что является первым шагом. — Линда загибает пальцы. — Шаг второй — брак. Шаг третий — дети. Я просто интересуюсь сроками.

— Никаких сроков нет, — выдавливает Эмми, слегка покраснев.

— Они должны быть. Я не молодею, Эмми. Я хочу быть веселой бабушкой, а не старой бабкой.

— Тебе пятьдесят восемь.

— Вот именно! Часики-то тикают!

Я бросаю взгляд на Эмми, которая выглядит так, словно хочет сквозь землю провалиться. Роберт вдруг проявляет огромный интерес к своему картофельному пюре. Гэвин ухмыляется, уткнувшись в пиво.

— Мы не обсуждали сроки, — осторожно произношу я.

— Но ты хочешь детей? — Линда переключается на меня, сверля цепким взглядом. — Видишь себя отцом в

— Я… — Я вспоминаю свой разговор с доктором Рейес. О желаниях. О том, чтобы быть их достойным. — Да. Когда-нибудь. Хочу.

Лицо Линды озаряется сияющей улыбкой.

— Роберт, ты это слышал?

— Я сижу прямо здесь, Линда.

— Он хочет детей!

— Он сказал «когда-нибудь», — уточняет Роберт.

— «Когда-нибудь» меня вполне устраивает. — Она всплескивает руками. — Ох, это просто чудесно. У вас получатся самые красивые дети. С твоими глазами… — Она указывает на меня. — И ее улыбкой… — Она указывает на Эмми. — Они будут невероятно красивыми.

— Мам, мы можем поговорить буквально о чем угодно другом?

— Ладно-ладно. — Линда отмахивается. — Мы можем не говорить о детях. — Пауза. — Но вы ведь предохраняетесь, верно? Если, конечно, вы не делаете это специально, что тоже нормально…

— Мама.

— Я просто хочу сказать, что, если бы вы захотели ускорить процесс, я бы вас полностью поддержала…

— Мы предохраняемся! — Лицо Эмми приобретает цвет клюквенного соуса. — Боже правый, мам, мы не будем обсуждать контрацепцию за ужином.

— Почему бы и нет? Секс — это естественно. Это прекрасно. Именно так ты и появилась на свет, знаешь ли.

— Мне не нужно об этом напоминать.

Линда задумчиво улыбается.

— У нас с твоим отцом была очень здоровая…

— Ладно. — Гэвин резко встает, отодвинув стул. — Я пойду за пивом. Кому-нибудь еще нужно пиво?

Он сбегает на кухню. Я подумываю последовать за ним.

Линда, ничуть не смутившись, снова поворачивается ко мне.

— Я просто хочу сказать, что, когда придет время, вам двоим не стоит слишком долго тянуть. У Эмми хорошие бедра для вынашивания детей…

— Мам, клянусь богом…

— Это комплимент! Роберт, скажи ей, что это комплимент.

— Это комплимент, — послушно отзывается Роберт, хотя очевидно изо всех сил старается не рассмеяться.

— Видишь? Твой отец согласен. — Линда берет свой бокал. — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, милая. Вы оба. И если это счастье подразумевает парочку внуков, которых я смогу баловать, что ж… — Она пожимает плечами. — Я ни капельки не расстроюсь.

Эмми прячет лицо в ладонях.

— Это какой-то кошмар.

— Это семейный ужин, — поправляет Роберт. — Разница есть. Едва уловимая.

Я обвожу взглядом сидящих за столом: Линда бесстыдно веселится, Роберт тихо посмеивается, Гэвин возвращается с охапкой пивных бутылок и с ошарашенным видом. Он начинает раздавать пиво и протягивает мне две бутылки.

Это хаос. Громкий, сумасшедший и совершенно не знающий границ.

И мне это чертовски нравится.

— Я ценю вашу поддержку, миссис Маршалл, — говорю я.

— Линда. Зови меня Линда. Или мама, если чувствуешь себя достаточно смелым.

— Мам, — предупреждает Эмми.

— Что? Когда-нибудь он официально станет членом нашей семьи. С таким же успехом можно начать прямо сейчас. — Она подмигивает мне. — Никакого давления.

— Совсем никакого давления, — соглашаюсь я, и, как ни странно, говорю это искренне. Я никого не называл мамой с тех пор, как мне исполнилось семь и моя мать умерла. Возможно, мне понадобится время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Но мне это нравится. Сама идея того, что кто-то снова будет обо мне заботиться, особенно если этот кто-то — Линда Маршалл с ее огромным сердцем и полным отсутствием фильтров.

После ужина я помогаю Роберту с посудой, пока остальные перебираются в гостиную. На кухне тихо — только звон тарелок и шум льющейся воды.

— Извини за Линду, — говорит он через некоторое время. — Ее немного заносит.

— Я заметил.

— Она твердит о внуках с тех пор, как Эмми исполнилось двадцать пять. К этому привыкаешь. — Он протягивает мне кастрюлю, чтобы я ее вытер. — Как бы там ни было, я рад, что вы во всем разобрались. Что бы ни произошло между вами раньше — это ваше дело. Главное — куда вы двигаетесь дальше.

— Да, сэр.

— И еще, Крю? — Он поворачивается ко мне, и в его взгляде появляется что-то серьезное. — Я не шутил, когда говорил это раньше. Обидишь мою дочь — я обижу тебя. Но я также имел в виду и вторую часть.

— Какую вторую часть?

— Что мы тебе рады. Что теперь ты часть этой семьи — и будешь ею так долго, как сам захочешь. — Он хлопает меня по плечу. — Так что не облажайся.

— Не облажаюсь, сэр.

— Отлично. — Он возвращается к посуде. — И прекрати называть меня сэр. Просто Роберт. Или папа, если когда-нибудь до этого дозреешь.

У меня в груди все стягивается сложным узлом.

— Роберт, — выдавливаю я.

— Так-то лучше.

Мы домываем посуду в комфортном молчании, и когда я возвращаюсь к Эмми в гостиную, она поднимает на меня взгляд, в котором читается немой вопрос.

— Все в порядке?

— Да. — Я сажусь на диван рядом с ней, и Линда тут же начинает показывать нам фотографии новорожденного соседского внука, жирно намекая, что была бы не прочь пофотографировать своего собственного. — Все отлично.

Эмми прижимается к моему боку.

— Я же говорила, что все пройдет хорошо.

— Твоя мать расспрашивала о наших методах контрацепции, — наклонившись, шепчу я ей на ухо с растерянной ухмылкой.

Эмми борется с улыбкой.

— Она так проявляет любовь.

Я приподнимаю бровь.

— Задавая беспардонные вопросы о наших репродуктивных планах?

— Это агрессивные инвестиции в наше будущее счастье. — Она лукаво улыбается, глядя на меня. — Это одно и то же.

Я качаю головой, но на губах играет улыбка.

Эта семейка просто сумасшедшая.

И все же каким-то образом я хочу быть ее частью вечно.

Позже, когда мы собираемся уходить, Линда заключает меня в объятия, которые длятся примерно три минуты.

— Береги мою девочку, — шепчет она.

— Буду.

— И возвращайтесь поскорее. Не пропадайте. Тебе здесь всегда рады, Крю. Всегда.

— Спасибо, Линда.

Она отстраняется, ее глаза подозрительно блестят.

— А теперь убирайтесь, пока я не расплакалась. Роберт, они уходят!

— Я вижу, Линда.

— Ну так попрощайся!

Появляется Роберт и пожимает мне руку — его хватка крепкая и теплая. Гэвин делает то же самое, но сопровождает это взглядом, который ясно говорит: я слежу за тобой.

А потом мы садимся в пикап и выезжаем с подъездной дорожки, пока Линда с энтузиазмом машет нам с крыльца.

— Ну вот, — произносит Эмми. — Это был семейный ужин.

— Это был семейный ужин.

— Все еще хочешь быть частью этого цирка?

Я бросаю на нее взгляд — на ее улыбку, на растрепанные волосы, на то, как она смотрит на меня, словно я нахожусь именно там, где и должен.

— Да, — отвечаю я. — Очень хочу.

Она тянется и берет меня за руку.

— Хорошо. Потому что я не думаю, что моя мама отпустила бы тебя на этом этапе. Ты застрял с нами, Дженсен.

— Бывают судьбы и похуже.

— Намного хуже.

Я подношу ее руку к губам

Потому что именно такой и должна быть семья, я только начинаю это понимать.

Сумасшедшей. Громкой. И от нее невозможно сбежать.

И она стоит каждой секунды.

Глава сорок первая

ДЕНЬ РЕЛИЗА

Эмми

Очередь огибает квартал.

Я не преувеличиваю. Я вижу ее через витрину книжного магазина — змею из людей, сжимающих в руках экземпляры«Готовим для своего человека», ожидающих в теплом октябрьском воздухе, пока я подпишу их книги.

— Черт возьми, — шепчу я.

— Следи за языком. — Рядом со мной появляется Рейчел с планшетом в руке. Она выглядит слишком спокойной для человека, чей клиент находится на грани нервного срыва. — И перестань пялиться. Это непрофессионально.

— Там так много людей.

— Да. Именно это и происходит, когда твоя книга дебютирует на третьем месте в списке бестселлеров«Нью-Йорк Таймс», и каждый фуд-блогер в Америке только о ней и говорит. — Она отводит меня от витрины. — Итак. У тебя примерно десять минут до того, как мы откроем двери. Нужна вода? Сходить в туалет? Бумажный пакет, чтобы подышать?

— Наверное, все сразу.

— Я принесу воду. С остальным разбирайся сама. — Она скрывается в подсобке, уже печатая что-то в телефоне.

Я делаю вдох. Затем еще один.

Это действительно происходит. После месяцев написания, редактуры, продвижения — после того, как я вложила всю себя в эти страницы — это наконец-то стало реальностью. Книга существует. Люди выстраиваются в очередь, чтобы ее купить. Люди покупают ее.

——

Автограф-сессия начинается в два. Первый час сливается в сплошное пятно — лица, имена и одни и те же вопросы по кругу.

Что вдохновило вас на книгу?

А этот ворчливый мужчина реален?

Можете подписать для моего мужа, он тоже вечно ворчит?

Я улыбаюсь. Раздаю автографы. Позирую для фотографий. У меня сводит руку, я встряхиваю ее и продолжаю.

Около половины четвертого я поднимаю взгляд и вижу в очереди знакомое лицо.

— Мам?

Линда Маршалл сжимает не один, не два, а целых пять экземпляров моей кулинарной книги, и на ее глазах уже наворачиваются слезы.

— Не обращай на меня внимания. — Она отмахивается. — Я просто обычный покупатель. Обычный, невероятно гордый покупатель, который по случайности родил автора этой книги.

— Мам, у тебя уже есть подписанный экземпляр. Я подарила тебе один на прошлой неделе.

— Это для соседей. И моего книжного клуба. И для женщины из химчистки, которая всегда о тебе спрашивает. — Она ставит стопку на стол. — Можешь подписать их «Маминой подруге, с любовью»? Так это звучит и лично, и в то же время универсально.

Я смеюсь, и в глазах начинает щипать.

— Конечно, мам. Все, что захочешь.

Она наклоняется над столом и берет мое лицо в ладони.

— Я так горжусь тобой, милая. Твоя бабушка тоже очень бы гордилась. Ты ведь знаешь это, да?

Теперь я уже точно плачу.

— Мам, нельзя заставлять меня плакать. Мне еще два часа подписывать книги.

— Слезы счастья не считаются. — Она целует меня в лоб, забирает свою стопку книг и отходит в сторону, но перед этим шепчет: — Твой мужчина здесь. Он наблюдает за тобой уже двадцать минут. Это так романтично.

Я поднимаю глаза.

Крю стоит в глубине магазина со скрещенными на груди руками, пытаясь выглядеть непринужденно и с треском проваливая эту затею. На нем темно-серая рубашка, которую я обожаю, та самая, в которой его плечи кажутся немыслимо широкими, и он смотрит на меня с таким выражением, от которого у меня внутри все переворачивается.

Он поднимает руку. Едва заметный взмах. Почти застенчивый.

Я машу в ответ, улыбаясь как идиотка.

— Следующий! — окликает Рэйчел, и я заставляю себя сосредоточиться на женщине передо мной, которая хочет обсудить главу о завтраках.

——

К пяти часам очередь наконец-то редеет.

Я подписала примерно четыреста книг. Моя рука превратилась в сведенную судорогой клешню. Лицо болит от улыбок. Я до безумия хочу в туалет. И я еще никогда не была так счастлива.

— Последняя, — объявляет Рэйчел, и я поднимаю глаза, видя, как ко мне вприпрыжку направляется Сэйди, прижимая к груди книгу.

— Знаю, ты уже подписала мою, — говорит она. — Но мне нужно, чтобы ты кое-что добавила.

— Что добавить?

— Моей лучшей подруге, которая верила в меня всегда, даже когда я рыдала в тесто для печенья в два часа ночи, будучи уверенной, что никогда не закончит эту книгу. — Она широко улыбается. — Вот такую надпись я хочу.

— Как-то очень специфично.

— А еще очень жизненно.

Я со смехом беру книгу и открываю титульный лист. Моя надпись с прошлой недели уже там — «Сэйди, которая помогла мне не сойти с ума. С любовью, Эм» — но ниже я приписываю: «P.S. Рыдания в тесто были неотъемлемой частью моего творческого процесса».

— Идеально. — Подруга обнимает меня через стол. — Я так горжусь тобой, детка. Ты сделала это.

— Я сделала это.

— А теперь… — Она отстраняется, и в ее глазах пляшут озорные искорки. — Полагаю, там ждет очень красивый агент ФБР, чтобы поздравить тебя как следует.

Я смотрю поверх ее плеча. Крю все еще там, все еще не сводит с меня глаз, заставляет мое сердце вытворять глупости.

— Иди, — говорит Сэйди. — Я помогу Рэйчел собраться.

Мне не нужно повторять дважды.

Я иду к нему, и Крю встречает меня на полпути, подхватывая, когда я бросаюсь в его объятия.

— Осторожнее. — Его руки обвиваются вокруг меня, надежные и уверенные. — Теперь ты известная писательница и должна сохранять хоть каплю достоинства.

— Достоинство сильно переоценено. — Я утыкаюсь лицом в его грудь, вдыхая его запах. — Ты пришел.

— Конечно, я пришел.

— Ты ненавидишь толпу.

— Ненавижу. — Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. — Но я люблю тебя. Так что я здесь.

Эти слова каждый раз пробивают меня насквозь. Не думаю, что когда-нибудь устану их слышать.

— Очередь была такой длинной, — говорю я. — Поверить не могу, сколько пришло людей.

— А я могу. — Он заправляет мне прядь волос за ухо. — Твоя книга потрясающая, Эмми. Ты заслужила все это до последней капли.

— Крю…

Он целует меня прежде, чем я успеваю договорить. Мягко и нежно, прямо посреди книжного магазина, на глазах у Рэйчел, Сэйди и моей мамы, которая, как я слышу, где-то позади нас издает одобрительные звуки.

— Я горжусь тобой, — бормочет он в мои губы. — Так чертовски горжусь.

— Правда?

— Правда. — Крю отстраняется, и в его взгляде появляется что-то особенное —

— Сейчас? Мне, наверное, стоит помочь убраться…

— Рэйчел сказала, что они справятся. Я уже спросил. — Он берет меня за руку. — Ты доверяешь мне?

Я смотрю на него — на этого парня, который однажды вручил мне семнадцатистраничный договор о совместном проживании, который на первом свидании учил меня самообороне, который построил дом своими руками, потому что ему нужно было доказать себе, что он способен создать нечто постоянное.

На этого парня, который научил меня тому, что любовь не обязательно должна быть идеальной, чтобы быть настоящей.

— Всегда, — отвечаю я.

——

Он везет нас к своему дому в лесу, сказав, что уже собрал для меня сумку с вещами на ночь и вообще обо всем позаботился.

Когда мы приезжаем, уже поздно. Солнце прячется за деревьями, окрашивая все вокруг в золотые и оранжевые тона. Воздух пахнет хвоей и древесным дымом, а когда я выхожу из пикапа, то слышу, как где-то вдалеке журчит ручей.

— Что мы здесь делаем? — спрашиваю я.

— Я хотел тебе кое-что показать. — Он берет меня за руку и ведет за дом, к склону, спускающемуся к озеру. Света еще достаточно, чтобы безопасно спуститься.

А потом я вижу это.

Пирс — тот самый старый, обветшалый пирс, который был здесь, когда он купил участок, — перестроили. Новые доски, крепкие и гладкие. А на самом его краю, натянутые между двумя столбами, висят гирлянды. Десятки огоньков, мерцающих в угасающем свете.

На причале расстелен плед. Бутылка шампанского. Два бокала.

— Крю. — Мой голос звучит сдавленно. — Что это?

— Я говорил тебе, что хочу построить что-то постоянное. — Он поворачивается ко мне, и его руки слегка дрожат. Я никогда не видела, чтобы у него дрожали руки. — Что-то свое. Что-то, что никто не сможет отнять.

— Дом.

— Нет. Не только дом. — Он сглатывает. — Ты, Эмми. Ты — то, ради чего я все это строил. Ты и есть то постоянное. А дом был просто тренировкой.

Я не могу дышать.

— Я знаю, что не силен в этом. В словах, в эмоциях, в том, чтобы быть человеком, который заслуживает кого-то вроде тебя. — Он лезет в карман. — Но я также знаю, что никогда в жизни не был ни в чем так уверен.

Он достает маленькую бархатную коробочку.

— Крю…

— Тебе не обязательно отвечать прямо сейчас. Если… если ты не готова. Но я хотел, чтобы ты знала… — Он открывает коробочку, и внутри лежит кольцо. Простое. Красивое. Идеальное. — Я хотел, чтобы ты знала: я с тобой до конца. На столько, на сколько ты меня примешь. До конца наших жизней, если ты мне позволишь.

Я плачу. Реву в три ручья, слезы текут по лицу, окончательно уничтожая то, что осталось от моего макияжа.

— Это вопрос? — выдавливаю я.

— Эмми Маршалл. — Он делает вдох. — Ты выйдешь за меня?

Я смотрю на него — на этого красивого, сломленного, невыносимо замечательного парня. На того, кто научил меня, что любовь не требует идеальности. Она требует присутствия — снова и снова, даже когда это чертовски трудно.

— Да, — говорю я. — Да, да, да.

На его лице расцветает улыбка — искренняя, от которой в уголках глаз собираются морщинки, превращая его в кого-то почти мальчишеского. Затем он надевает кольцо мне на палец. Оно садится идеально.

— Откуда ты узнал мой размер?

— Я измерил твой палец, пока ты спала.

— Это жутко.

— Это основательно. — Крю притягивает меня в свои объятия. — Есть разница.

— Правда?

— Наверное.

Я со смехом утыкаюсь ему в грудь, и он сжимает меня крепче. Где-то над нами появляются первые звезды, яркие и ясные, какими они бывают только здесь, вдали от города.

— Я люблю тебя, — говорю я ему.

— И я тебя люблю. — Он целует меня в макушку. — А теперь пошли. Это шампанское само себя не выпьет.

Мы спускаемся к пирсу, держась за руки, и устраиваемся на пледе. Он открывает шампанское — крайне неуклюже, пена льется во все стороны, заставляя нас обоих смеяться, — и наполняет два бокала.

— За твою книгу, — произносит он, поднимая бокал.

— За нас, — парирую я.

— За нас, — соглашается Крю.

Мы пьем. Целуемся. Затем ложимся на плед и смотрим на звезды над головой. Моя голова покоится у него на груди, его рука обнимает меня, а кольцо сверкает на моем пальце при каждом движении. Это бриллиант на гладком золотом ободке. Скромное, идеальное — в точности такое, каким я его себе всегда представляла.

— Крю?

— М-м?

— Моя мама просто сойдет с ума.

Он смеется.

— Знаю. Я попросил у твоего отца разрешения еще в прошлом месяце. Он все это время хранил секрет. Думаю, это далось ему нелегко.

— Ты просил у отца разрешения?

— Я хотел сделать все правильно.

Я приподнимаюсь, чтобы посмотреть на него.

— Ты действительно нечто, Крю Дженсен.

— Я стараюсь. — Он проводит пальцем по моей щеке. — Я очень стараюсь ради тебя.

— Тебе не нужно стараться. Тебе просто нужно быть рядом.

— Я здесь. — Он снова тянет меня вниз, прижимая к своему боку. — И я никуда не уйду.

Мы лежим так очень долго, окутанные друг другом, ночью и будущим, которое раскинулось перед нами.

Оно не идеально. И никогда таким не будет. Мы будем ссориться, преодолевать трудности, и будут дни, когда все покажется невозможным.

Но у нас также будет и это — звездный свет, шампанское и тихая уверенность в том, что мы выбрали друг друга.

И этого достаточно.

Этого более чем достаточно.

Глава сорок вторая

ПРЕРВАННЫЙ

Крю

Я просыпаюсь медленно, чего со мной обычно не бывает. Мои внутренние часы — безжалостная штука. Им плевать на выходные, праздники или на тот факт, что я не спал до двух часов ночи, занимаясь определенными… делами.

Но этим утром все иначе.

Этим утром я выныриваю из сна постепенно. Первое, что я осознаю — это тепло. Такое, которое проникает в самые кости, у которого есть сердцебиение. Второе — запах. Ваниль, кокос и что-то еще, неуловимое, что пахнет просто… ею.

Эмми.

Моя Эмми.

Она прижимается к моей спине, обнимает за талию, уткнувшись лицом между лопаток. Я чувствую ее дыхание сквозь тонкий хлопок футболки — теплое, медленное и ровное. Ее левая рука расслабленно лежит у меня на груди, и на кольцо падает лучик света из окна. Бриллиант скромный — она не хотела ничего большого, сказала, что будет цепляться им обо все на кухне, — но он есть. Настоящий. На ее пальце, потому

Я осторожно переворачиваюсь на спину, стараясь не разбудить ее, но во сне Эмми обладает пространственным восприятием самонаводящейся ракеты. Стоит мне пошевелиться, как она следует за мной — перекатывается на бок, прижимается щекой к моей груди и крепче обнимает меня. Из ее горла вырывается тихий, довольный звук. Едва заметное мычание. Я чувствую, как оно вибрирует на моих ребрах.

Я провожу пальцами по позвоночнику Эмми под ее ночной рубашкой. Вообще-то, это моя старая футболка с эмблемой академии, которую стирали столько раз, что она стала невероятно мягкой. Она сползла с одного плеча, и я чувствую тепло обнаженной кожи под кончиками пальцев.

— Который час? — бормочет Эмми мне в грудь, не открывая глаз.

— Еще рано.

— Насколько рано?

— Неважно. Сегодня суббота.

Один глаз открывается. Ореховый, затуманенный сном, с золотистыми крапинками, приглушенными в утреннем полумраке. Секунду она изучает меня, затем зевает, снова утыкается лицом мне в грудь и обхватывает меня еще крепче.

— Ты теплый. Останься.

— Я никуда не уйду.

— Обещаешь?

— На тебе кольцо, которое говорит о том, что я обещаю, Эм.

Она улыбается, прижимаясь к моей коже. Я чувствую эту улыбку — медленный изгиб губ, движение щеки.

Она приподнимает подбородок, и я знаю, чего она хочет, еще до того, как она попросит. Я подаюсь навстречу, прижимаясь к ее губам в медленном, неторопливом поцелуе.

— Утреннее дыхание, — предупреждает она, отстраняясь на пару сантиметров.

— Плевать.

Она усмехается и позволяет поцеловать себя снова, и на этот раз никто из нас не отстраняется.

В одну секунду поцелуй ленивый и нежный, ее пальцы поглаживают мою грудь, а мой большой палец очерчивает линию ее челюсти. В следующую — ее рука скользит вниз по моему животу, мое дыхание перехватывает где-то под ребрами, и вся ленивость испаряется, словно ее и не было.

Эмми двигается, перекидывая ногу, чтобы оседлать мои бедра, и одеяло собирается вокруг ее талии. Мои руки инстинктивно ложатся на ее бедра. Она теплая после сна, огромная футболка задралась, и под моими ладонями оказывается так много обнаженной кожи, что мой мозг просто… отключается.

Она наклоняется и целует меня глубже, ее язык скользит по моему в медленном ритме, от которого мои пальцы крепче сжимают ее бедра. Я сажусь, удерживая ее на коленях, и смена угла прижимает нас друг к другу так, что мы оба издаем низкий стон. Ее ноги смыкаются на моей талии, руки обвивают шею, и я держу ее так близко, что чувствую, как ее сердце бьется в такт моему.

Я стягиваю футболку через ее голову и отбрасываю куда-то за спину. Под ней ничего нет — только обнаженная кожа, веснушки и медальон, лежащий во впадинке на шее, — и мне приходится на секунду замереть, потому что вид Эмми Маршалл в утреннем свете нашего домика бьет по мне так же, как и всегда.

Как удар кулаком под дых.

— Хватит так пристально смотреть. — Ее щеки розовеют.

— Я не могу. — Я прижимаюсь губами к ее ключице, и она выгибается навстречу с тихим вздохом, который прошивает меня насквозь. Я не тороплюсь. Целую ее плечо. Спускаюсь ниже к ложбинке на груди. Веду губами по изгибу ее груди, отчего ее дыхание сбивается, а пальцы впиваются в мои плечи.

Она тянет за мою футболку, и я стягиваю ее. Ее ладони ложатся мне на грудь, и она скользит по мне руками, словно изучая рельеф — мышцы, шрамы. Все то, что делает меня мной.

Затем Эмми опрокидывает меня на спину, и от выражения ее лица, когда она снова садится на меня верхом, — смесь нежности и решительности, присущая только ей, — у меня учащается пульс.

— Ложись, — говорит она. — Позволь мне.

И я позволяю.

Остальная одежда исчезает медленно. Никакой спешки. Никакой суеты. Только руки Эмми, стягивающие мою резинку вниз, пока она целует мой живот и опускается ниже. Я избавляю ее от белья и тяну обратно к себе, и когда она опускается на меня, мы оба замираем.

Эмми прижимается лбом к моему лбу. Ее глаза закрыты. Губы приоткрыты, и этот тихий звук, который она издает — что-то среднее между судорожным вдохом и стоном, — мой самый любимый звук на планете. Я слышал его уже сотню раз, но он по-прежнему переворачивает все в моей голове.

— Все хорошо?

Она открывает глаза, и ее помутневший взгляд встречается с моим.

— Мне так хорошо с тобой, Крю.

Мои руки ложатся на ее бедра. Не направляя — просто удерживая. Ей не нужно указывать что делать. Никогда не было нужно.

Она начинает двигаться, и весь мир сужается до этого момента. До нее. Вращение ее бедер, медленное и осознанное. То, как она упирается руками мне в грудь. Румянец, разливающийся по ее коже в теплом свете. Я не свожу глаз с ее лица — с того, как трепещут ее ресницы, как она закусывает нижнюю губу, когда ей особенно хорошо, — и думаю в тысячный раз: как, черт возьми, я до этого дожил?

Год назад я выживал на протеиновых коктейлях в тихой квартире, ругался с котом и с ужасом ждал перевода на Аляску. А теперь я в доме, который построил своими руками, в постели, пахнущей нами, с девушкой, которая увидела каждый мой сломанный кусочек и решила остаться.

Я тяну ее на себя и целую, глубоко и медленно, подстраиваясь под заданный ею ритм. Она стонет мне в губы, и этот звук зажигает меня изнутри.

— Да, — выдыхает она, меняя угол. — Прямо там. Не останавливайся.

— И не планировал.

Эмми смеется, и смех переходит в стон, когда я сжимаю ее бедра крепче и подаюсь навстречу на следующем толчке. Темп нарастает так, как это обычно бывает у нас — не безумно, но уверенно, словно мы оба движемся к одной цели и ни один из нас не спешит туда добраться.

Я провожу руками по ее бокам, ребрам, под грудью. Она запрокидывает голову, обнажая шею, и я наклоняюсь, чтобы прижаться к ней губами.

— Крю… — Эмми близка. Я знаю все признаки. Ее бедра сильнее сжимают меня, дыхание становится поверхностным, она хватает мою руку и переплетает наши пальцы, словно ей нужен якорь.

И тут я слышу отчетливый хруст шин по гравию.

Мы оба замираем.

Этот звук здесь ни с чем не спутаешь — на этой дороге нет движения, нет соседей, которые жили бы достаточно близко, чтобы их было слышно. Только длинная грунтовая дорога, ведущая к нашему дому, и теперь раздается звук машины, которая медленно останавливается у

Эмми смотрит на меня. Ее грудь все еще тяжело вздымается, пальцы все так же переплетены с моими.

— Пожалуйста, скажи мне, что это служба доставки.

Я уже сканирую обстановку, мой мозг переключается в режим, который совершенно не сочетается с тем, что сейчас происходит ниже моего пояса. Я наклоняюсь к окну, не выходя из нее — потому что какая-то бредовая часть меня все еще надеется, что кто-то свернул не туда, что это заблудившийся турист, который увидит тупик и сдаст назад по подъездной дорожке. Все еще надеюсь, что мы сможем закончить начатое.

В поле зрения появляется «Бьюик Анклав» цвета шампанского и паркуется позади моего пикапа.

Я знаю эту машину. Знаю ее так же хорошо, как номер своего жетона, потому что каждое воскресенье на протяжении последних шести месяцев она стояла на подъездной дорожке семьи Маршалл.

— Кто там? — напряженно спрашивает Эмми. Она не шевелится. Мы все еще соединены, все еще сплетены, и контраст между тем, где я был десять секунд назад, и тем, где я сейчас, вызывает у меня эмоциональный нокаут.

— Это твои родители.

Секундная тишина.

— Нет.

— Твой отец выходит из машины.

— Нет, не выходит.

— А твоя мама держит в руках форму с запеканкой.

Эмми издает звук, похожий на сдувающийся шарик. Она утыкается лбом мне в плечо, и целых две секунды ни один из нас не делает того, что, как мы оба знаем, нужно сделать.

Потому что дело вот в чем.

Мы по-прежнему очень даже вместе. В смысле, физически. В смысле, я сейчас в ней, и она была в тридцати секундах от оргазма, и я был сразу за ней, а Роберт Маршалл — ее отец — в данный момент разминает ноги на нашей подъездной дорожке, словно только что завершил расслабленную субботнюю поездку.

— Нам нужно… — начинает Эмми.

— Да.

Она поднимается, и это разъединение…

У меня нет для этого слова. «Неправильно» — близко по смыслу. «Преступно» — еще ближе. Все мое тело бунтует, каждое нервное окончание протестует настолько громко, что это заглушает мои тактические инстинкты. Эмми ахает и хватается за мое плечо, ее ноги дрожат, а выражение лица — раскрасневшееся, разочарованное, граничащее с отчаянием — это отражение всего, что чувствую я сам.

— Я была так близко, — говорит она, и ее голос срывается так, словно она вот-вот заплачет. — Так. Близко. Крю, я…

— Я знаю. — Я прижимаюсь лбом к ее лбу, мы оба тяжело дышим. Мои руки лежат на ее бедрах, ее ладони — на моей груди, и мне приходится физически подавлять каждый инстинкт в своем теле, который кричит притянуть ее и закончить начатое. — Я знаю, детка. Я тоже.

Она закрывает глаза. Открывает их. Упрямо сжимает челюсть так, что я счел бы это невероятно привлекательным, если бы не был занят собственным кризисом.

— Сколько у нас времени?

Я прикидываю. Роберт будет разгружаться медленно — он методичен, никуда не спешит. Линда захочет броситься к крыльцу, но последует его примеру и, вероятно, сначала возьмет свои сумки. Может быть, сумку-холодильник и что там еще она собрала, потому что Линда Маршалл никуда не выезжает без запасов провизии.

— Минута. От силы две.

Эмми скатывается с меня и тут же заворачивается в простыню, словно быть голой в нашей собственной спальне внезапно стало опасным. Что, учитывая обстоятельства, так и есть.

Я встаю. Тоже голый. И тоже пытаюсь справиться с, э-э, логистической проблемой, на самостоятельное решение которой потребуется минута, а этой минуты у меня нет.

Нужно охладить мысли. Думай о холодном. Аляска. Документы на перевод. Лейтенант Дэниелс в купальнике.

Последнее срабатывает. Ужасающе, но эффективно.

Эмми роется в комоде, наугад вытаскивая одежду.

— Где мой… Я не могу найти… Крю, где мой бюстгальтер?

— На тебе его не было.

— Вот именно! И он нужен мне прямо сейчас, потому что моя мать обязательно заметит, если я буду без… — Она замолкает на полуслове, рывком открывает другой ящик и вытаскивает спортивный топ. — Сойдет.

Она втискивается в него, затем натягивает легинсы и фланелевую рубашку поверх моей футболки — той самой футболки, которую она стащила и теперь, видимо, считает своей. Она застегивает рубашку криво, но времени говорить об этом нет.

Я натягиваю спортивные штаны и достаю из шкафа чистую футболку. Спешно натягиваю ее через голову.

— Засос, — говорит Эмми, замирая.

— Какой засос?

Она указывает на мою шею. Я дотрагиваюсь до этого места и морщусь — оно чувствительное. Я подхожу к зеркалу над комодом. Вот он. Багровый и разоблачающий, прямо над линией воротника.

— Когда ты успела…

— Прошлой ночью. Во втором раунде. Тогда ты не жаловался.

— Я и сейчас не жалуюсь, просто… твой отец это увидит.

— Это укус жука.

— Эм. — Я приподнимаю бровь.

— Вполне мог бы быть, — кивает она. — Очень агрессивного оклахомского жука.

— Точно. — Оклахомские жуки. Сильно отличаются от техасских.

Через окно я слышу голос Линды, доносящийся с подъездной дорожки, звонкий и безошибочно узнаваемый: — О, Роберт, только посмотри! Вживую он еще милее, чем на фотографиях! Крыльцо — знаешь, Крю сам построил это крыльцо.

Роберт, разгружая багажник.

— Ты мне говорила.

— А работа по дереву! Эмми сказала, что он все сделал своими руками. Своими руками, Роберт. Наш будущий зять.

— Линда. Возможно, нам стоило сначала позвонить.

— Зачем звонить? Это же сюрприз!

Эмми закрывает глаза. Делает глубокий вдох через нос, словно черпая силы из глубочайших резервов терпения.

— Ладно. Спальня. — Она поворачивается и оценивает масштаб катастрофы. Простыни скомканы. Подушка валяется на полу. А еще здесь, вероятно, пахнет сексом. Моя вчерашняя футболка перекинута через изножье кровати, а ее белье свисает с лампы на тумбочке так, что в обычной ситуации меня бы это позабавило.

— У нас нет времени с этим разбираться, — говорю я. — Просто закрой дверь.

— Если моя мать откроет дверь…

— Я закрою ее своим телом.

— Мой герой. — Эмми хватает подушку с пола, швыряет ее на кровать, запихивает мою футболку под каркас и захлопывает дверь, словно опечатывает место преступления.

Мы переходим в главную комнату. Я быстро осматриваюсь — гостиная выглядит нормально. Кухня чистая, это плюс. Я хватаю кофеварку и ставлю вариться кофе, потому что если и есть что-то, что кричит о нормальном субботнем утре, а не о том, что вы только что прервали оргазм своей дочери, — так это кофе.

Входную дверь сотрясают три стука. Затем звучит голос Линды, сладкий как мед: — Эмми-и-и! Сюрприз, милая! Мы привезли бранч!

Эмми смотрит на меня. Я смотрю на нее. Она раскрасневшаяся, с растрепанными волосами, неправильно застегнутой рубашкой

Я, наверное, выгляжу не сильно лучше. Такое чувство, что моя футболка надета наизнанку. Проверяю. Так и есть.

Я срываю ее и выворачиваю. Эмми наблюдает за мной, и на долю секунды ее взгляд скользит вниз по моей груди, а выражение лица становится таким, что сейчас это совершенно не помогает.

— Прекрати, — говорю я.

— Что прекратить?

— Смотреть на меня так, пока твои родители стоят на крыльце. Если бы у меня не было заметного засоса, а твой отец не торчал бы под дверью, мы бы вернулись в ту спальню секунды через три.

Ее щеки темнеют. Она прикусывает губу, и мне приходится физически от нее отвернуться.

— Открой дверь, — говорю я. — Пока я не сделал того, за что меня прикончит бывший футбольный тренер.

Эмми делает вдох, одергивает рубашку и открывает дверь.

Линда Маршалл врывается в наш дом так же, как ураган обрушивается на побережье.

— Ох, только посмотрите на это место! — Она направляется прямиком к Эмми, держа форму с запеканкой в одной руке.

Она хватает Эмми за левую руку, поднося ее к своему лицу, словно оценивает бриллиант на аукционе. Поворачивает ее к свету, издает звук, средний между вздохом и визгом.

— О, милая. — Затем она смотрит на меня остекленевшими глазами — и один раз кивает. — Отличная работа, дорогой. Ты молодец.

Она проходит мимо Эмми, все осматривая.

— Балки! Роберт, посмотри на эти балки. А полы — Эмми, милая, почему ты не рассказала мне об этих полах? Это восстановленное дерево? Это ведь восстановленное дерево, верно? Крю, ты сам стелил полы?

— Да, мэм.

— Прекрасно. Просто прекрасно. — Она ставит запеканку на столешницу и заключает меня в объятия, которые длятся достаточно долго, чтобы я начал задаваться вопросом, не проверяет ли она мою шею.

Проверяет. Она абсолютно точно осматривает мою шею.

Когда она отстраняется, ее взгляд падает на засос. Мгновение. Затем на ее лице расплывается улыбка — из тех улыбок, что скрывают в себе многое, и ничто из этого не является невинным.

— Это был жук, — бормочу я, чувствуя, как шею заливает краской.

Она ничего не говорит. Пока что. Просто хлопает меня по щеке и поворачивается к кухне.

Роберт заходит вслед за ней, держа в руке сумку-холодильник. Он ставит ее, пожимает мне руку. Крепкая хватка, теплый взгляд. Если он и замечает засос или мое слегка безумное выражение лица, ему хватает такта об этом не упоминать.

Роберт Маршалл: святой покровитель умения не лезть не в свое дело.

— Кофе есть? — спрашивает он.

— Могу сварить.

Мы стоим на кухне в комфортном молчании, пока Линда осматривает дом, словно готовит репортаж для журнала, а Эмми ходит за ней, пытаясь увести ее подальше от спальни.

Оказывается, Роберт рассказал Линде о предложении, а Линда Маршалл физически неспособна ждать больше суток, чтобы увидеть кольцо на пальце своей дочери.

— А здесь, должно быть… — Линда тянется к двери спальни.

— Мам! — Эмми материализуется между Линдой и дверной ручкой, словно агент Секретной службы, перехватывающий угрозу. — Там, эм… в той комнате сейчас бардак. Мы еще не заправляли постель.

— Милая, я и раньше видела незаправленные постели.

— Только не эту.

Линда изучает свою дочь. Ее взгляд скользит по неправильно застегнутой рубашке. По румянцу, который еще не до конца сошел. По слегка растрепанным волосам.

Затем она смотрит на меня через всю комнату. На мою шею.

А потом снова на закрытую дверь спальни.

Улыбка возвращается. На этот раз еще шире.

— Роберт, — говорит она, сладким, как пирог с пеканом, голосом. — Почему бы нам не накрыть бранч на крыльце? Такое чудесное утро. Позволим этим двоим закончить… обустраиваться.

Пауза перед словом «обустраиваться» могла бы заполнить целый зал суда.

Роберт подхватывает холодильник.

— Крыльцо — отличная идея. — По пути к выходу он перехватывает мой взгляд и смотрит на меня так, что предельно ясно читается: «Я все понимаю, но давай никогда не будем это обсуждать».

Я едва заметно киваю ему. Взаимопонимание, рожденное в молчании.

Линда замирает у сетчатой двери. Поворачивается. И наносит контрольный выстрел.

— И еще, Эмми?

— Пожалуйста, не надо.

— Рубашка застегнута криво, милая. — Пауза. — И это не укус жука на шее твоего жениха.

Она выходит за дверь, держа в руках форму с запеканкой, и уже кричит Роберту о том, где расставить стулья.

Дверь захлопывается.

Эмми поворачивается ко мне.

Я смотрю на нее.

И она просто… срывается.

Смех начинается тихо — скорее, как хрип, — а затем превращается во что-то громкое, беспомощное и настолько заразительное, что я чувствую, как мои губы дергаются помимо моей воли. Эмми сгибается пополам, одной рукой опираясь на столешницу, а другой зажимая рот, и все ее тело сотрясается от хохота.

— Она поняла, — выдавливает Эмми между вздохами. — Она только взглянула на нас и абсолютно точно…

— Справедливости ради, рубашка была застегнута криво. А еще засос.

— А еще засос. — Она вытирает глаза, все еще улыбаясь. — О боже мой. Моя мать ехала три часа, чтобы устроить нам сюрприз, а мы… — Она неопределенно взмахивает рукой в сторону спальни. — …и я даже не успела…

Эмми обрывает себя на полуслове. Смотрит на меня. Ее выражение лица меняется с веселого на нечто более темное, более сосредоточенное.

— Я не закончила, — говорит она.

— Я в курсе.

— Это будет мучить меня весь бранч.

— Да. — Мой голос звучит грубее, чем я хотел. — Меня тоже.

Она делает шаг ближе. Разглаживает руками мою футболку на груди и приподнимает подбородок.

— В ту же секунду, как они уедут, Дженсен.

— В ту же секунду.

— Это обещание.

— Ты уже носишь мое обещание. — Я перехватываю ее руку и прижимаюсь губами к безымянному пальцу. — А это просто бонус.

Она со смешком выдыхает, с нежностью и теплотой, и поднимается на носочки, чтобы поцеловать меня в челюсть. Затем отстраняется, перестегивает рубашку — на этот раз правильно — и проводит пальцами по волосам.

— Ладно. Бранч. Я справлюсь с бранчем. — Она расчесывает волосы пальцами. — Как я выгляжу?

Как девушка, на которой я собираюсь жениться. Как дом. Как лучшее, что когда-либо случалось со мной. Как та, внутри которой я был три минуты назад, и мне придется держать эту информацию при себе, пока я буду есть киш напротив ее отца.

— Идеально, — говорю я, и это чистая правда.

Эмми прищуривается, словно точно знает, о чем я умолчал, и направляется на крыльцо.

Я делаю вдох. Затем еще один. Потом наливаю две чашки

Крыльцо уже превратилось в сцену из постановки Линды Маршалл.

Она расставила стулья полукругом, разложила запеканку, коробку маффинов, фруктовый салат в контейнере и то, что казалось целой буханкой бананового хлеба, завернутой в фольгу. Роберт сидит, скрестив лодыжки, с кофе в руке, и смотрит на деревья, как человек, который обрел покой и намерен его сохранить.

Утро до одури прекрасное. Октябрь в Брокен-Боу: деревья окрашиваются в янтарные и ржавые тона, где-то внизу журчит ручей, воздух прохладный и чистый, пахнет соснами. Прошлой весной я своими руками построил это крыльцо, отшлифовал и покрыл морилкой каждую доску, и никогда оно не нравилось мне так сильно, как сейчас, когда я смотрю, как Эмми устраивается на стуле рядом со мной, поджав под себя ноги.

— Это просто чудесно, — заявляет Линда, широко раскинув руки. — Какой воздух! Какая тишина! Роберт, нам нужно купить домик в лесу.

— У нас есть дом, Линда.

— Домик в лесу — это другое. Это близость к природе. Это романтично. — Она поигрывает бровями, глядя на меня. — Верно, Крю?

— Это, э-э… Да. — Я делаю очень долгий глоток кофе.

Эмми тянется и сжимает мое колено. Это возвращает к реальности. Мы в этом вместе.

Я накрываю ее руку своей.

Линда раскладывает запеканку и пускается в подробный рассказ о поездке — о пробках на трассе 35, о заправке, где Роберт отказался останавливаться, об аудиокниге, которую она слушает, про женщину, которая ремонтирует фермерский дом и влюбляется в подрядчика.

— Это напомнило мне о вас двоих, — говорит она, сияя. — Ты и подрядчик, и возлюбленный, Крю. Ты очень разносторонний.

— Спасибо?

— Пожалуйста. — Она откусывает маффин. — Итак. Как продвигается планирование свадьбы? Вы уже выбрали дату? Место? Цвета? Думаю, шалфейно-голубой был бы прекрасен. Роберт, как тебе пыльно-голубой?

— Как они сами захотят, Линда.

— Ну, очевидно, что как они сами захотят. Но пыльно-голубой.

Эмми стонет.

— Мам, мы обручены меньше суток.

Она отмахивается.

— Хорошие места бронируют за год, Эмми. За год. Если вы хотите весеннюю свадьбу…

— Мы еще не определились с сезоном.

— Весна. Уж поверь мне. На техасских летних свадьбах слишком жарко. — Линда поворачивается ко мне. — Крю, у тебя есть предпочтения? Сезон? Цвета? Тематика?

— Я… — Я бросаю взгляд на Эмми, которая беззвучно произносит одними губами «спасайся». — Все, что захочет Эмми.

— Умный парень, — одобрительно кивает Линда. — Очень умный. Роберт не был таким умным. Он хотел осеннюю свадьбу, а я — весеннюю, и мы не разговаривали две недели.

— Мы разговаривали, — мягко замечает Роберт.

— Ты говорил в мою сторону, а я молчала в ответ. Это разные вещи.

Эмми прислоняется к моему плечу. Я чувствую, как расслабляется ее тело, как наконец спадает напряжение после нашей безумной суеты. Она переворачивает ладонь и переплетает свои пальцы с моими — точно так же, как она сделала это двадцать минут назад в постели, когда была близка к финалу, когда тянулась ко мне так, словно я был единственной надежной опорой в мире.

Кольцо упирается мне в ладонь.

Я смотрю на Эмми. Она наблюдает за тем, как ее мама спорит с папой о доступности сезонных цветов, на ее губах полуулыбка, утренний свет играет на веснушках, рассыпанных по ее носу, и она чертовски красива — до боли в груди.

Она замечает мой пристальный взгляд. Наклоняет голову. Беззвучно произносит: — Позже.

Я так же беззвучно отвечаю: — Только попробуй меня остановить.

Ее улыбка становится шире. Она снова поворачивается к родителям, а я делаю глоток кофе и смотрю на деревья.

Год назад у меня этого не было. Ничего из этого. Ни дома, ни крыльца, ни девушки, ни кольца на ее пальце, ни ее родителей за моим столом, ни этой легкой, щемящей уверенности в том, что меня любят — громко, несовершенно и без каких-либо условий. Меня любят. И точка.

Я бы сказал тому парню — тому, из приемных семей, который считал себя недостойным любви и вздрагивал от любого прикосновения, — я бы сказал ему, что все это его ждет. Что однажды он будет сидеть на крыльце, которое построил своими руками, пить кофе с семьей, которую выбрал сам, и все это будет хаотично, его будут прерывать на самом интересном месте, но это будет абсолютно, до смешного того стоить.

Он бы мне не поверил. Но это нормально.

Я и сам с трудом в это верю.

Глава сорок третья

ДОМИК

Эмми

Мама обнимает меня на крыльце — кажется, это длится лет сорок пять.

— Позвони мне завтра, — шепчет она мне в волосы. — И пришли фотографии кольца при естественном свете. Снимки с крыльца хороши, но я хочу золотой час. Золотой час, Эмми.

— Золотой час. Поняла.

— И подумай о шалфейно-зеленом! — кричит она, пока папа ведет ее к «Бьюику». — Или о пыльно-голубом! Оба тона прекрасны!

Папа обнимает меня — короче, крепче, и в этом объятии куда больше смысла. Он жмет руку Крю, хлопает его по плечу. Они обмениваются тем самым молчаливым мужским кивком, в котором кроется слов семьсот, что ни один из них никогда не произнесет вслух.

Мы стоим на крыльце и машем, пока «Бьюик» сдает назад по гравийной дорожке. Мама машет из окна так, словно отплывает на «Титанике». Папа сигналит один раз. Деревья поглощают их.

Тишина.

Настоящая, оглушительная тишина, в которой нет абсолютно никого.

Я поворачиваюсь к Крю.

Он поворачивается ко мне.

Мы смотрим друг на друга секунды две, и за эти две секунды его выражение лица меняется с вежливого будущего зятя на кое-что значительно менее вежливое. Его взгляд опускается к моему рту. Затем ниже. Затем снова вверх.

— Внутрь, — произносит он. — Живо.

Мне не нужно повторять дважды.

Мы едва успеваем переступить порог. Его губы накрывают мои до того, как дверь успевает захлопнуться; его руки сжимают мою талию, он ведет меня спиной вперед по дому. Я уже срываю с него футболку — ту самую, которую он в панике надел полтора часа назад, — а он расстегивает пуговицы на моей фланелевой рубашке.

— Кровать, — выдыхаю я ему в губы.

— Слишком далеко.

И он прав. Спальня дальше по коридору и за углом — а это метра четыре лишних. Моя спина врезается в стену рядом с книжным стеллажом — тем самым, что он сделал сам, потому что Крю Дженсен постоянно что-то строит. И прямо сейчас я безумно благодарна его мастерству, потому что мне жизненно необходима надежная опора за спиной.

Мой спортивный бюстгальтер отправляется через голову

— Я думала об этом, — шепчу я между поцелуями, — весь бранч.

— Ты рассуждала о голубых салфетках.

— И под разговорами о пыльно-голубых салфетках я думала о том, как мы займемся этим прямо у этой стены.

Звук, который вырывается из его груди, приносит глубокое удовлетворение.

— Твой отец сидел в шаге от меня, Эмми.

— Знаю. Я монстр. — Я хватаюсь за пояс его брюк. — Сними их.

Крю подчиняется. Я выскальзываю из легинсов. Мы оба голые в коридоре нашего дома в Брокен-Боу, штат Оклахома, в 11:47 субботнего утра, и, честно говоря, я никогда в жизни не чувствовала себя настолько самой собой.

Он подхватывает меня. Я обвиваю ногами его талию, спиной прижимаясь к стене, и наши лбы соприкасаются.

— Ты уверен, что стена нас выдержит? Не хотелось бы пробить гипсокартон и очутиться в гардеробной.

— Я укрепил стойки.

— Кто бы сомневался. — Я ухмыляюсь. — Это так сексуально.

— Прочность конструкции тебя возбуждает?

— Меня возбуждаешь ты. А прочность конструкции — просто приятный бонус. — Я слегка двигаю бедрами. — А теперь, пожалуйста, ради всего святого, закончи то, что начал сегодня утром, пока кто-нибудь еще не приехал. Почтальон. Йети. Мне уже плевать. Если нас снова прервут, я сойду с ума.

Крю входит в меня, и абсолютно все мысли испаряются из моей головы.

Моя голова откидывается на стену. Его пальцы сильнее сжимают мои бедра. Мы оба просто… дышим секунду, привыкая, смакуя момент, а затем он начинает двигаться, и я забываю про голубые салфетки, мамину доску в «Пинтересте» и вообще про все на свете, кроме того, как невероятно ощущать этого мужчину внутри себя.

— Да, — задыхаюсь я. — Именно так. Только не смей останавливаться.

— Даже в мыслях не было.

На этот раз не медленно. Это не ленивый секс субботним утром. Это накопившееся за долгие часы напряжение, испорченный оргазм и невыносимая мука вести светские беседы с родителями, когда все тело орало, требуя утащит этого парня на ближайшую горизонтальную поверхность. Или вертикальную. На любую поверхность.

Крю что-то шепчет мне в шею — обрывки слов, мое имя, — а я запускаю пальцы в его волосы, держусь за него, потому что заданный им ритм неумолим, идеален и ведет меня ровно к той грани, на которой я была сегодня утром, пока этот проклятый «Бьюик» не въехал на нашу дорожку.

— Эм, я… — начинает он. — Я уже близко.

— Я тоже. Не останавливайся. Клянусь, если нас сейчас хоть что-то прервет, я совершу преступление…

Ошибиться невозможно: хруст гравия под колесами.

Нет.

Только не это!

Крю замирает. Мы смотрим друг на друга. Его челюсти сжаты так сильно, что я вижу, как дергается желвак. Почти уверена, что у меня так же дергается глаз.

— Если это снова твоя мама, — очень тихо произносит он, — мы переезжаем на Аляску.

Хлопает автомобильная дверь. Затем другая.

И тут над участком разносится голос Фостера: — ДЖЕНСЕН! ОТКРЫВАЙ! МЫ ПРИВЕЗЛИ ШАМПАНСКОЕ, СУКИН ТЫ СЫН, ОБРУЧИЛСЯ-ТАКИ!

И сразу за ним голос Сэйди: — ЭММИ! Я ТАК РАДА ЗА ТЕБЯ! Я СЕЙЧАС ЗАПЛАЧУ! Я УЖЕ ПЛАЧУ!

Я роняю лоб на плечо Крю.

— Это происходит не со мной.

— Еще как с тобой.

— Крю, я вишу голая на стене, ты внутри меня, а наши лучшие друзья стоят на подъездной дорожке с шампанским.

Он медленно выдыхает через нос. Так он делает всегда, когда пытается отговорить себя от чего-то радикального. Например, от возможного двойного убийства.

Затем он выходит из меня — и звук, который я издаю, далек от пристойного. Это хныканье. Настоящий, жалкий стон всем телом, потому что это уже второй раз за день, и мой организм устраивает настоящий бунт.

— Дважды, — говорю я, когда он опускает меня на пол. Ноги ватные. Я хватаюсь за стеллаж, чтобы не упасть. — Дважды за день. Это абсолютный рекорд. Какое-то ужасное, совершенно несексуальное, проклятое достижение.

— Одевайся.

— Не хочу я одеваться! Я хочу закончить заниматься сексом со своим женихом в нашем домике, пока сюда не нагрянул весь штат Оклахома!

Снова стук в дверь.

— ДЖЕНСЕН! Я вижу твой пикап! Я знаю, что ты там!

Крю, все еще голый, оглядывает комнату в поисках хоть чего-нибудь. Я не понимаю, что он ищет, пока он не снимает со стеллажа папоротник в горшке.

— Ты что делаешь?

Он держит папоротник на уровне талии.

— О боже мой, — шепчу я. — Ты ведь не собираешься открывать дверь, прикрывая свой…

Но он уже идет к выходу. Без футболки, босой, одной рукой сжимая горшок с папоротником, точно фиговый листок перед своим хозяйством. Проходя мимо стола, он подхватывает бумажник.

Я прижимаюсь к стене — все еще голая, все еще пульсирующая от нерастраченного возбуждения, абсолютно безумная — и прислушиваюсь.

Входная дверь открывается.

Наступает пауза, а затем Фостер фыркает: — Чувак. Ты что, голый?

— Вам нужно уйти, — ровным тоном говорит Крю. — Поезжайте в город или еще куда-нибудь.

Фостер, все еще смеясь, говорит: — Мы принесли шампанское…

Крю повторяет: — Валите. В. Город.

Затем я слышу Сэйди: — А Эмми… оу. Оу. Вы что, прямо сейчас…

— Сэйди, — предостерегает Крю.

— Ага. Едем в город, — говорит она с неловким смешком. — Люблю вас обоих. Поздравляю с помолвкой и с… э-э… с этим…

— А что за куст? — спрашивает Фостер.

Я слышу отчетливый звук — похоже, бумажник Крю прилетает кому-то прямо в грудь.

— Обед за мой счет. Не возвращайтесь как минимум час.

Фостер тихо свистит.

— Целый час?

— Лучше два.

Фостер уже хохочет.

— Ну ты и животное. Поздравляю, Дженсен.

Дверь закрывается.

Я слышу, как заводится машина, как шуршат шины по гравию, и как смех Фостера затихает вдали. В окно я успеваю заметить Сэйди на пассажирском сиденье: она машет на себя ладонью и беззвучно произносит губами: «О БОЖЕ МОЙ».

Крю снова появляется в коридоре. Все так же с папоротником в руках. Голый и слегка запыхавшийся. Выражение его лица — нечто среднее между жаждой убийства и отчаянием.

Он ставит папоротник обратно на стеллаж.

Смотрит на меня.

Я стою, прижавшись к стене, голая, скрестив руки на груди и изогнув бровь. Отчасти потому, что хотела увидеть его лицо, когда он вернется, отчасти потому, что мои ноги до сих пор отказываются нормально работать.

— Два часа? — переспрашиваю я. — А ты амбициозен.

— Мне нужно наверстать кучу

— Если по этой дороге проедет еще хоть кто-то, — мурлычу я, — я поставлю ворота.

— Уже в списке дел.

— С замком.

— С замком. — Его губы находят мою шею, и я чувствую его улыбку на своей коже, когда у меня перехватывает дыхание. — Больше никаких помех.

— Никаких помех.

Он подхватывает меня на руки, и я сцепляю ноги у него за спиной, а руками обнимаю за шею. Он несет меня по коридору в гостиную, и я уже жду, что мы снова окажемся у стены, но он проходит мимо.

Он усаживает меня прямо на обеденный стол.

Дерево холодит мою обнаженную кожу, и я делаю глубокий вдох, но тут его губы касаются моих, и мне становится все равно, холодно или нет. Крю целует меня так, словно изголодался по этому, словно последние четыре часа были пустыней, а я — водой, и я притягиваю его к себе за бедра, пока между нами не остается ничего, кроме жара, желания и категорического нежелания, чтобы нас прервали в третий раз.

Затем он укладывает меня на стол, опираясь одной рукой возле моей головы, а второй проводя вверх по моему бедру.

— Ты как? — спрашивает он, глядя на меня сверху вниз. Его голос хриплый и низкий, глаза потемнели, и я никогда, никогда не устану от того, как Крю Дженсен смотрит на меня в такие моменты — будто я единственное в мире, что имеет для него смысл.

— Отлично. — Я ухмыляюсь ему.

Он входит в меня, моя спина выгибается над деревянной столешницей, и я хватаюсь за край стола, потому что мне нужно за что-то держаться. Звук, который вырывается из меня, совсем не милый и не нежный — он дикий, отчаянный, идущий из самых глубин, и от него хватка Крю на моем бедре сжимается так, что по позвоночнику разлетаются искры.

Это безумно, сексуально и слегка сносит крышу — мы оба мчимся к финишу, которого нас лишили уже дважды, и я чувствую это, потому что мое тело уже несколько часов балансирует на грани, и мне почти ничего не нужно, чтобы снова оказаться там.

Крю склоняется надо мной, касаясь губами шеи, ключицы, изгиба груди, а его рука скользит между нами, находя ту самую точку, потому что Крю Дженсен доводит до идеала все, и я имею в виду абсолютно все.

— Да, там, — задыхаюсь я, сжимая его волосы в кулаке. — Не останавливайся, только не смей…

— И не подумаю. Да пусть хоть весь далласский отдел ФБР сюда приедет.

Я смеюсь, но смех тут же переходит в стон, потому что Крю меняет угол, попадая в самое чувствительное место, и у меня темнеет в глазах.

— Эм. — Его голос напряжен, он едва сдерживается. — Давай, кончай, потому что я в тридцати секундах от…

— Я близко, я так близко, еще немного… да!

Оргазм обрушивается на меня, как волна, после того как я целый день сдерживалась. Я наконец-то рассыпаюсь на части, и это настолько мощно, что я выкрикиваю его имя, моя спина изгибается над столом, и я впиваюсь в Крю так сильно, что наверняка оставлю следы. Спустя пару секунд он следует за мной с глухим рыком, который отдается у меня в груди; все его тело натягивается струной, а затем обмякает, когда он опускает лоб мне в ложбинку между грудей.

Мы лежим на обеденном столе и дышим так, будто только что пробежали марафон.

Его щека прижата к моей грудине, а я смотрю на потолочные балки, которые он установил прошлой весной. Мои ноги свисают с края, и это, без сомнения, самая неприличная поза, в которой я когда-либо оказывалась.

И я никогда не была счастливее.

— Мы только что окрестили обеденный стол, — говорю я.

— Угу. — Крю не шевелится. Думаю, он просто не в состоянии.

— Час назад им любовались мои родители.

Он замирает.

— Давай не будем об этом думать.

— Мама поставила форму с запеканкой ровно туда, где сейчас моя задница.

— Эмми. Пожалуйста.

Я смеюсь, сотрясая нас обоих, и Крю издает уткнувшись мне в грудь приглушенный звук — не то стон, не то смех. Его большой палец лениво выводит круги у меня на бедре.

— Крю?

— Хм-м.

— Ты бросил в Фостера свой бумажник.

— Бросил.

— Там же все твои карточки.

— Я в курсе.

— Он же купит какую-нибудь ерунду на твою кредитку. Ты ведь понимаешь?

Пауза.

— Оно того стоило.

Я смеюсь ему в грудь, он обнимает меня крепче, а утреннее солнце медленно скользит по полу дома золотистыми полосами, и я думаю:«Да. Оно совершенно точно того стоило».

Глава сорок четвертая

ДВА ГОДА СПУСТЯ

Крю

В приемной отделения медицины матери и плода в Далласе ровно двенадцать стульев, два старых журнала о грудном вскармливании и акварельный рисунок с изображением аиста, который выглядит немного пугающе.

Я знаю это, потому что пересчитал все дважды.

Рука Эмми лежит в моей руке. Сегодня у нее ровно двадцать недель. Экватор.

Живот теперь настоящий — не та стадия, когда думаешь: она беременна или просто плотно пообедала. Реальный, неоспоримый живот, в котором она растит человека, и который она неосознанно гладит одной рукой.

Вот как сейчас. Левая рука на животе, правая — в моей, ее большой палец вычерчивает круги на костяшке моей руки.

— Ты опять за свое, — говорит она, не отрывая взгляда от телефона.

— О чем ты?

— О твоей привычке сканировать помещение. Будто кто-то собирается взять штурмом приемную гинеколога.

— Я не сканирую. Я наблюдаю.

— Ты сосчитал стулья.

— Двенадцать.

— И выходы?

— Два. Плюс окно в уборной, которое может сгодиться в экстренном случае, но там будет тесновато.

Она поднимает на меня глаза. Эти ореховые омуты, теплые и насмешливые, в них столько всего, от чего у меня до сих пор щемит в груди даже спустя два года брака.

— Мы у врача, Крю. Это не секретный объект.

— Готовность — это стиль жизни, а не разовое мероприятие.

Эмми фыркает и возвращается к телефону. Она пролистывает список имен, который составляет уже несколько недель — общий документ в Google, в котором на данный момент шестьдесят три записи, отмеченные разными цветами (разумеется, ее рукой) и снабженные моими комментариями (плюсы, минусы, историческая значимость и колонка с

Мы еще не знаем пол. Сегодня узнаем. Или не узнаем — Эмми постоянно меняет решение.

— Я хочу знать, — сказала она сегодня утром, стоя перед зеркалом в одной из моих футболок, положив руку на живот.

— Хорошо.

— Вообще-то, нет. Пусть это будет сюрпризом.

— Хорошо.

— Нет, я хочу знать. Точно. Как иначе я смогу спланировать детскую?

— Твоя мама уже все спланировала. Она прислала чертежи.

— Это были предложения, а не чертежи.

— Там были замеры, Эмми. И список материалов. Это чертеж.

Она поцеловала меня и сказала: — Решим, когда приедем на место.

И вот мы здесь. И мне плевать на оба варианта — мальчик, девочка, сюрприз, не сюрприз. Меня волнует лишь то, что последние два визита у Эмми было слегка повышено давление, и что доктор Коли сказала, что «пока не о чем беспокоиться», а я зациклился на слове «пока» на целых три дня.

Я прочитал четыре книги о беременности. Эмми думает, что две. Остальные две спрятаны в моей тумбочке, потому что одна называется «Руководство по выживанию для будущих отцов», а вторая — «Чего ожидать, когда она ждет ребенка, а вы тихо сходите с ума», а мне нужно поддерживать репутацию.

— Дженсен? — В дверях появляется медсестра с планшетом.

Я вскакиваю на ноги быстрее, чем Эмми успевает пошевелиться. Помогаю ей встать — рука на пояснице, уверенное давление, как писали в книге, — и она закатывает глаза, но опирается на меня.

— Я беременна, а не ранена, — бормочет она.

— Ты вынашиваешь моего ребенка. И я буду раздражающе заботливым.

— По крайней мере, ты это осознаешь. — Она улыбается, похлопывая меня по груди.

В смотровой холодно. Я замечаю это сразу. Слишком холодно. Эмми в тонкой сорочке, а она легко мерзнет — Это началось с начала второго триместра.

— Прошу прощения, — обращаюсь я к медсестре. — Здесь можно настроить термостат? Или принести одеяло?

Медсестра моргает.

— Эм. Конечно. Сейчас принесу.

Эмми бросает на меня выразительный взгляд.

— Что? Тебе холодно.

— Я не говорила, что мне холодно.

— У тебя мурашки на руках, и ты потираешь ладони с тех пор, как мы сели.

Она секунду смотрит на меня. Затем выражение ее лица смягчается, становится более расслабленным, она протягивает руку и сжимает мою.

— Ты все замечаешь, — тихо говорит она.

— Всегда замечал. Ты же знаешь.

Медсестра возвращается с одеялом. Я накидываю его Эмми на ноги и сажусь на стул рядом со смотровым столом.

Доктор Коли заходит через несколько минут — женщина лет пятидесяти, излучающая спокойствие.

— Как вы себя чувствуете сегодня? — спрашивает она, просматривая карту.

— Хорошо, — отвечает Эмми. — Устала. Постоянно хочу есть. Изжога просто невыносимая.

— Она просыпается по три раза за ночь, — добавляю я. — Дважды в туалет, один раз из-за судорог в ногах. На этой неделе судороги участились — это нормально для двадцати недель? Я читал, что это может быть дефицит магния.

Доктор Коли улыбается.

— Может быть. Мы проверим ее анализы. Что-то еще?

— На прошлом приеме ее давление было 128 на 82. Это пограничное состояние гипертонии первой стадии. Вы сказали, что это пока не повод для беспокойства, но я хотел бы понять, за каким порогом мы следим и каким будет протокол, если оно начнет расти.

Эмми кладет руку мне на колено.

— Крю.

— Кроме того, у нее были головные боли. Не каждый день, но три раза за эту неделю. В лобной части. Она говорит, что это боли от напряжения, но я хочу исключить все, что связано с давлением.

— Крю.

— И витамины для беременных — в прошлом месяце она сменила бренд, потому что от первых ее тошнило. В новых меньше железа. Стоит ли нам принимать его отдельно?

Доктор Коли разглядывает меня с выражением, которое я не могу до конца прочитать. Что-то среднее между весельем и восхищением.

— Мистер Дженсен, должна сказать: вы один из самых дотошных партнеров, что бывали в моем кабинете.

— У него есть таблица, — сообщает Эмми.

Доктор Коли смеется.

— Давайте посмотрим на вашего ребенка, хорошо?

Она выдавливает гель на живот Эмми, и та морщится — он всегда холодный, она это ненавидит, — и я тянусь к ее руке. Она берет ее не глядя, на автомате. Наши пальцы сплетаются.

Датчик надавливает, экран заполняется помехами, а затем…

Вот оно. Появилась какая-то фигура. Мерцание. Отчетливо виден изгиб головы, тонкая линия позвоночника, быстрое биение сердца, эхом отдающееся в комнате.

— Вот ваш малыш, — говорит доктор Коли. — Размеры в норме. Хорошее сердцебиение — 152 удара. Сильное.

Хватка Эмми на моей руке становится крепче.

Я пристально смотрю на экран. Я уже видел это изображение раньше, на приеме в двенадцать недель, но тогда оно было абстрактным. Пятнышко. Сейчас я могу различить профиль — нос, лоб, что-то похожее на ручку, прижатую к подбородку. Теперь это ребенок.

Мой ребенок.

В моей груди происходит то, для чего у меня нет тактической схемы. Это не тревога, хотя и похоже. Это не страх, хотя он там тоже присутствует. Это нечто большее, чем и то, и другое, нечто, что заполняет все пространство между ребрами и давит изнутри.

— Вы хотите узнать пол? — спрашивает доктор.

Эмми смотрит на меня.

Я смотрю на нее.

— Да, — произносим мы одновременно.

Доктор Коли двигает датчиком, меняет угол. Изображение смещается.

— У вас девочка.

Девочка.

Эмми издает звук — тихий, надломленный, прекрасный звук — и прижимает свободную руку ко рту. По ее щекам уже текут слезы.

Я не плачу. Правда. Я федеральный агент. Меня учили сохранять самообладание в условиях экстремального стресса.

Мое зрение затуманивается.

Ладно, может, я немного и плачу.

— Девочка, — шепчет Эмми, сжимая мою руку так сильно, что хрустят костяшки. — Крю. Девочка.

Я подношу ее руку к губам и прижимаюсь к ее пальцам. Кольцо — ее помолвочное кольцо, теперь рядом с обручальным, — ловит свет от экрана.

— Девочка, — говорю я. Мой голос не похож на мой собственный. Он звучит так, словно принадлежит человеку, который никогда не ожидал оказаться здесь, в этой комнате, глядя на УЗИ своей дочери, пока девушка, которую он любит, плачет от счастья рядом с ним.

Он звучит так, словно принадлежит тому, кто получил все, о чем даже не подозревал, что имеет право мечтать.

Доктор Коли распечатывает для нас снимок и выходит из кабинета, чтобы дать нам минутку. Эмми садится, гель все еще на животе, слезы все еще текут, и она берет мое лицо в ладони.

— Эй, — говорит она. — Ты в порядке?

— Да. — Я накрываю

— Будет. — Она улыбается так широко, что улыбка озаряет все ее лицо. — Она будет вить из тебя веревки.

— Наверное.

— Абсолютно точно.

Я издаю смешок. Он получается сдавленным. Мне плевать.

— Моя мама сойдет с ума от радости, — шепчет она.

— У твоей мамы уже два года как готова доска в «Пинтересте» для детской. Она во всеоружии.

— В лесном стиле.

— Очень со вкусом.

Эмми смеется, а я наклоняюсь вперед и целую ее — нежно, медленно, моя рука лежит на ее животе, там, где растет наша дочь. Сердцебиение все еще эхом отдается в моем мозгу, ровное и сильное.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на Эмми. Внимательно ее рассмотреть. У нее на животе гель, а по щекам размазана тушь.

Она — это все.

— Я люблю тебя, — говорю я. Не потому, что этого требует момент. Просто потому, что это правда, а я потратил слишком много лет, скрывая правду, и больше так делать не собираюсь.

Она прижимается своим лбом к моему.

— И я тебя люблю, агент Дженсен.

За пределами этой комнаты ее мать уже мысленно переделывает дизайн детской. Фостер будет просто невыносим. Мерфи будет в ярости из-за того, что потеряет свое место на кровати.

Я жду всего этого с нетерпением.

Эпилог

Крю

Дом кажется другим, когда Эмми в отъезде. Она как солнечный свет, заполняющий комнату — вы сразу замечаете, когда он исчезает.

Я проверяю телефон. 6:42 утра в Далласе. А значит, 7:42 в Нью-Йорке.

От нее уже есть сообщение:

Эмми:Меня сейчас стошнит. Студия ТАКАЯ ОГРОМНАЯ. Я выгляжу как ненормальная. Я ведь выгляжу как ненормальная?

Затем фотография. Она стоит перед панорамным окном на фоне горизонта Манхэттена, одетая в то самое синее платье, которое примеряла как минимум шесть раз в прошлый вторник, прежде чем я окончательно уселся на кровать и заявил, что она выглядит великолепно во всех нарядах, что привело к целой истории, из-за которой она на двадцать минут опоздала на ужин с Сэйди.

Эмми выглядит потрясающе. Она выглядит так, словно находится именно там, где должна быть.

Я печатаю в ответ:

Крю:Ты выглядишь идеально. Хватит сомневаться в себе. Иди и становись знаменитой.

Три точки. Затем:

Эмми:Я люблю тебя. Обними мою малышку.

Я кладу телефон экраном вниз на столешницу, наливаю себе кофе и стою с минуту на кухне, которая кажется слишком большой без нее.

Мерфи сидит на табурете в углу и осуждающе на меня смотрит.

— Даже не начинай, — говорю я ему.

Он медленно моргает один раз и отводит взгляд.

В 6:45 я иду по коридору в маленькую спальню с желтыми шторами, которые выбрала Эмми, и светящимися в темноте звездами на потолке, которые мы наклеили в субботу днем прошлым летом. Я толкаю дверь.

Клементина уже наполовину проснулась — именно так она всегда и просыпается: постепенно, с подозрением, словно решая, стоит ли возвращение в сознание таких усилий. Ей четыре. У нее медовые волосы Эмми, мои серые глаза и абсолютное нежелание никуда торопиться, которое она, судя по всему, выработала сама.

— Привет, букашка. — Я сажусь на корточки рядом с ее кроватью. — Пора вставать.

Она моргает, глядя на меня, и обдумывает эту информацию.

— Папочка, — говорит она. Очень серьезно.

— Да?

— У тебя сейчас очень важное дело.

Я осматриваю комнату. Ничего явно не случилось.

— Какое же?

Она приподнимает край одеяла и хлопает по узкой полоске матраса, сантиметрах в двадцати, рядом с собой.

— Ты должен меня обнять.

Что-то в моей груди екает. Острое, тихое чувство, похожее на смесь благодарности и недоверия.

Я смотрю на нее. На ее растрепанные волосы, серьезное выражение лица и маленькое желтое одеяло с уточками, которое Линда прислала из какого-то бутика в Остине и без которого Клементина ни разу не засыпала.

— Это и есть мое важное дело? — спрашиваю я.

— Да. — Она снова хлопает по матрасу. — Давай.

Я — агент ФБР ростом метр девяносто три. Но я еще и ее папа, поэтому втискиваюсь в односпальную кровать без лишних раздумий.

Дочь немедленно зарывается в мой бок, прячет голову у меня под подбородком и натягивает одеяло с утками на нас обоих с сосредоточенной решимостью, которая, я абсолютно уверен, досталась ей от меня.

— Так, — заявляет она. — Мне приснился сон.

— Рассказывай.

— Там была лошадка.

— Какая лошадка?

— Фиолетовая. — Она произносит это так, словно это очевидно, будто все уважающие себя лошади — фиолетовые. — И она умела разговаривать.

— И что же она сказала?

Клементина очень тщательно это обдумывает.

— Она сказала… что мы должны съесть блинчики на завтрак.

— Лошадка так и сказала?

— Говорящая фиолетовая лошадка, папочка. — Пауза. — Она была очень умная.

Я прижимаюсь губами к ее макушке и замираю на мгновение. От нее пахнет лавандовым шампунем, которым Эмми моет ей волосы во время купания.

За окном просыпается город. Где-то в Нью-Йорке моя жена вот-вот выйдет на телевизионную площадку, чтобы рассказать о своей кулинарной книге нескольким миллионам людей, и она будет великолепна, а после она напишет мне сорок семь сообщений из-за кулис, как делает это всегда, запыхавшаяся, с чувством облегчения и уже раздумывающая о том, что приготовить на ужин, когда вернется домой.

А здесь говорящая фиолетовая лошадка только что привела убедительный аргумент в пользу блинчиков.

Это моя жизнь.

Я потратил тридцать лет, возводя стены вокруг нее, держа все под контролем, просчитанным и безопасным, в ужасе от мысли, что желать чего-то хорошего — значит потерять это. А потом появилась Эмми Маршалл, подписала семнадцатистраничный договор не читая, и начисто разрушила каждую стену, которую я когда-либо строил. Кирпичик за кирпичиком. Печенье за печеньем. По одному обязательному сеансу объятий за раз.

Никогда не думал, что у меня будет все это. Правда. Я занес это в категорию «не для меня» вместе с оптимизмом и верой в то, что все может закончиться хорошо.

Но вот он я. В слишком маленькой кровати. С дочерью, которую я буду защищать ценой своей жизни.

— Я скучаю по мамочке, — шепчет она в темноту.

— Я тоже, — признаюсь я, притягивая ее поближе. Наверное, сильнее, чем следовало бы. Но Эмми — мой человек. Я чувствую, что мне не хватает половины меня, когда ее нет. — Клем.

— Ммм.

— Еще пять минут. А потом мы встаем и печем блинчики.

Она хлопает меня по руке маленькой ладошкой.

— Хорошо, папочка.

Я закрываю глаза.

Еще пять минут.

(глава относится к середине книги, когда Эмми и Крю еще не встречались по-настоящему)

ТО, С ЧЕМ Я НЕ МОГУ ПОМОЧЬ

Крю

Звук начинается в 9:47 вечера.

Я знаю это, потому что машинально проверяю время, как и все остальное. Тихий, ровный гул. Механический. Доносящийся из-за двери Эмми.

Я откладываю папку с делом.

Что она там делает?

Первая профессиональная мысль: электроинструмент. Последние две недели она говорила о том, чтобы повесить в своей комнате полку, зеркало или какую-то декоративную штуку из интернета, для которой нужен кронштейн. Я сказал, что сделаю это. Она ответила, что справится сама. Я предупредил, что в этом здании металлические стойки каждые сорок сантиметров, и если она хоть раз промахнется, то слижет биту и, скорее всего, вырвет кусок гипсокартона.

Она ответила: — Я сама разберусь.

Я встаю.

Гул продолжается. Ровный. Жужжащий.

Она же поранится.

Гул продолжается.

Я пересекаю коридор и дважды стучу.

— Эмми? Все в порядке?

— Я в норме! — отзывается она. Сразу же. Слишком быстро.

— Что ты делаешь?

Пауза.

— …Ничего.

— Ты явно что-то делаешь. Я же слышу.

— Это… Я просто… — Еще одна пауза. — Я кое с чем разбираюсь.

— С полкой?

— Ага.

Я хмуро смотрю на дверь.

— Эмми, сейчас 9:47 вечера.

— Полкам плевать, который час.

— Давай я помогу.

— Мне не нужна помощь. — В ее голосе слышится паника.

— Ты говорила то же самое про штангу для шторки в ванной, и мне пришлось перекрашивать стену.

— Ладно, но тут другое, у меня все под… — Стук. Глухой звук. — …контролем. У меня все под контролем.

Я опираюсь рукой о дверной косяк. Жужжание прекратилось.

— Ты звучишь так, будто запыхалась.

— Я В ПОРЯДКЕ.

— Ты на стремянке? Потому что если ты на стремянке и тебя никто не подстраховывает…

— Никакой стремянки.

— Тогда на чем ты…

— Крю. — Ее голос доносится сквозь дверь с невероятным, натянутым терпением. — Уверяю тебя, это то, с чем ты не можешь помочь.

— Это невозможно. Я исключительно полезен.

— Только не в этом.

— Испытай меня.

Долгая пауза.

— Это… личный проект.

Я обдумываю это.

— Какой такой личный проект требует электроинструментов в 9:47 вечера?

Последовавшая за этим тишина кажется странной. Долгой. Наконец она снова подает голос.

— А кто говорил про электроинструменты?

— Я слышал жужжание.

— Это… — Эмми замолкает, затем слегка нервно усмехается. — Это был не электроинструмент.

— Тогда что?

Еще одна пауза. На этот раз длиннее.

— Крю, мне нужно, чтобы ты поверил мне, когда я скажу, что этот разговор должен закончиться прямо сейчас.

— Я не понимаю, что происходит.

— Я знаю. — В ее голосе слышится искреннее страдание. — Я знаю, что не понимаешь.

— Тебе больно?

— Я испытываю нечто прямо противоположное боли.

— Тогда почему ты не открываешь дверь?

— Потому что! — Секундная заминка. — Потому что это будет неловко.

— Я видел, как ты за один день дважды въехала задом в один и тот же парковочный автомат.

— Это ДРУГОЕ…

— Я видел, как ты чихнула в собственную пасту. — Я склоняю голову.

— Я болела…

— Я видел, как ты оказалась запертой снаружи квартиры в одном полотенце, Эмми. Дважды. Что может быть более…

— КРЮ. — Ее голос понижается, становясь одновременно сгорающим от стыда и твердым. — Иногда. У женщин. Есть личные вещи. Которые они используют. В личных целях. Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Между нами повисает очень долгая тишина, пока мой мозг отчаянно пытается завестись.

— …О.

— Да.

— Значит, это не полка.

— Это не полка.

— И никакого электроинструмента.

— В традиционном понимании — нет.

— Ясно. — Я делаю шаг назад от двери. Мой голос звучит на удивление ровно для человека, чей мозг только что стерли подчистую. — Я пожалуй… Я просто…

— Ага.

— Вернусь на диван.

— Отличная идея.

— Хорошо поговорили.

— Просто фантастически.

Я отступаю по коридору с тем, что осталось от моего достоинства, а осталось не так уж много. Сажусь на диван. Беру папку с делом. Кладу обратно.

Мгновение спустя из-за ее двери снова раздается гул.

Я снова беру папку. Слова не значат ровным счетом ничего. Это просто набор символов. Я читаю одно и то же предложение четыре раза и усваиваю ноль процентов, потому что мой мозг, очевидно, решил, что сейчас стоит думать ровно об одной вещи, и в обозримом будущем он будет думать исключительно о ней.

Эмми находится по ту сторону этой стены.

С каким-то личным приспособлением…

Я с предельной аккуратностью кладу папку на журнальный столик и смотрю в потолок. Она сказала, что испытывает нечто противоположное боли. Она сказала это так, словно все было очевидно, словно я должен был сразу все понять, а я не понял, потому что стоял там, искренне переживая за несущие стены, а теперь я на этом диване, она в той комнате, и стена между нами не такая уж толстая.

Я осознаю это так четко, как никогда раньше не осознавал наличие стены.

Остановись, — мысленно говорю я себе.

Она твоя соседка по квартире.

Она твоя фальшивая девушка.

Она взрослая женщина с абсолютно приватной личной жизнью, а ты будешь сидеть здесь, читать материалы дела и не думать о…

Гуле.

Я давлю основаниями ладоней на глаза.

Мерфи запрыгивает ко мне, кружится на месте и усаживается прямо на мою папку.

— Не надо, — говорю я ему.

Он медленно моргает один раз и отворачивается.

Спустя еще одну мучительную минуту гул прекращается.

Внезапная тишина почему-то давит еще сильнее.

Я долго смотрю в потолок, уже зная, что сегодня ночью я вряд ли буду спать спокойно.

Благодарности

Во-первых, должна сказать, что было невероятно увлекательно сделать местом действия книги Техас — штат, который я люблю всем сердцем после десяти лет жизни здесь. Было весело писать сцены в Брокен-Боу. Кто знает — тот поймет!

Но боже мой! Эта книга! Она захватила мою жизнь. Мой разум. Мой рацион. Я была одержима Крю и Эмми, и мне нравилось абсолютно все в процессе написания этой истории. Мне нравилось наблюдать, как Крю раскрывается, растет и чувствует себя все более неуютно. А Эмми — это та самая подруга, о которой мечтает каждая из нас. Болтливая, веселая и всегда приходит с печеньем.

Очень надеюсь, что вы полюбили их так же сильно, как и я. Огромное спасибо за то, что выбрали эту книгу и прочитали ее!

Моему мужу Джону и двум моим чудесным сыновьям — вы мое сердце. Спасибо за то, что любили меня посреди всего этого хаоса, терпели мои бесконечные сюжетные хитросплетения и напоминали о том, что действительно важно. Я обожаю

Лучшей команде, о которой только может мечтать автор: спасибо Джейн Дистел, Лорен Абрамо, Алиссе Гарсии и Вирджинии Тези-Кэри за все!

Моим лучшим подругам — спасибо за каждый совместный обед, счастливые часы с бокалом, девичники и комплекты одинаковых пижам. Мне так повезло, что вы присутствуете в каждой главе моей жизни. Вы — мои любимые второстепенные персонажи!

Моим читателям — спасибо, спасибо, спасибо! Вы — причина, по которой существуют эти истории, и я надеюсь, что вы насладились историей угрюмого Крю и солнечной Эмми так же сильно, как и я.

Я безмерно благодарна каждому из вас за то, что присоединились ко мне в этом путешествии. Выпьем за новые истории, за новых героев, в которых можно влюбиться, и за новые книги, которые я смогу разделить с вами. Крепко обнимаю!