Соткана солью

Глава 1

Полина Раевская

Соткана солью

2003 год

– Мам, я дома, – раздаётся из холла голос сына.

Неохотно выныриваю из финансового отчёта и с удивлением обнаруживаю, что уже стемнело.

С ума сойти! А ведь собиралась всего лишь краем глаза пробежаться по основным показателям.

Кажется, дочь права: я окончательно превратилась в трудоголика.

Кому скажи из приятельниц, что меня по-настоящему увлекает контроль плановых показателей, ОПУ, ОДДС и прочие детали управленческого учёта, покрутят у виска.

Им проще списать мою увлеченность и успех на то, что я – несчастная разведенка, которая пытается утопить в работе свое одиночество и боль.

Возможно, поначалу так и было, но сейчас… Я, правда, люблю свое дело, горю им. В нем я обрела, наконец, себя. Собрала по кусочкам.

Развод сильно меня подкосил. Двадцать лет брака – огромный срок, на который положена вся молодость. Обидно до отчаянного воя, что все разрушилось именно тогда, когда уже меньше сил и возможностей для нового старта.

Как говорится, готовила – готовила сани с лета, а тут вдруг получается, что встречать тебе зиму в одиночестве и без саней.

Эти мысли привычно нагоняют тоску. Снимаю очки и перевожу усталый взгляд на открывающийся из французского окна вид.

От сверкающего миллионами огней Лос-Анджелеса, как и всегда, захватывает дух. Сама не замечаю, как выхожу к бассейну. С края холма, на котором стоит особняк, вид еще круче.

Не знаю, сколько понадобится лет, чтобы я привыкла к этой красоте. Пока, по прошествии трех, я все еще в полном восторге.

Прикрываю глаза и подставляю лицо под горячий, порывистый Санта-Ана. В этом году зима особенно теплая, хотя мне, прожившей большую часть своей жизни в Сибири, даже самая холодная здесь кажется жарким летом.

Если я о чем-то и не жалела в своей жизни – так это о переезде сюда. Порой, даже утешала себя циничной мыслью, что этот особняк в традиционном стиле Пасифик-Палисейдс и моя нынешняя жизнь стоили того, чтобы терпеть Долгова и его измены.

А что?

В конце концов, мало, какая женщина из российской глубинки с интересной, но не блистательной внешностью и не семи пядей во лбу становится хозяйкой роскошного особняка за сорок два миллиона долларов в Беверли-Хиллз. И все лишь потому, что однажды влюбилась и родила детей от хваткого, пробивного парнишки, сумевшего своей дерзость, умом и предприимчивостью обеспечить шикарное будущее не только детям, но и внукам с правнуками…

Если рассматривать с точки зрения психологии примитивных инстинктов, то выбрала я самца, что надо.

Настоящего альфу!

Все, что от него требовалось, сделал и даже с лихвой: мамонта забил, всех конкурентов уничтожил, детей защитил, вырастил. И все бы ничего, но по той же психологии такие мужчины всегда полигамны.

Такая вот, понимаешь ли, природа альфа-самца, победителя и прочий подобный бред, которым я долгие годы засоряла себе мозги, пока однажды не случилась она… Любовь всей его гребанной жизни!

И знаете что? Она в пух и прах разбила мой карточный, малодушный домик, доказав, что нет никакой психологически-оправданной херни. Всё просто: тебя либо любят и ценят, либо нет.

И это, пожалуй, больнее всего. Было бы легче, если бы мой бывший муж просто был такой, а не я не смогла стать той женщиной, которую бы он уважал и боялся потерять.

– Мам, ты чего застыла? – раздаётся за спиной голос сына.

Вздрогнув, торопливо смахиваю подступившие вдруг слезы и сама себе дивлюсь.

С чего накатило?! Отболело ведь уже давно.

– Задумалась, сынок. – натянув улыбку, поворачиваюсь. – Пойдем ужинать? Мари приготовила твою любимую пасту.

Дениска кивает и, обнявшись, мы идём в столовую.

– Ну, рассказывай. Как тебе новый клуб, как все прошло? Ты доволен или лучше было остаться в Уайлд Кард? – видя взбудораженное состояние сына, спрашиваю, как только садимся за стол.

Сегодня у Дениса была первая тренировка в одном из известных боксерских клубов, в который не так-то просто попасть, даже будучи сыном олигарха.

Естественно, Дениске не терпится поделиться впечатлениями.

– Мам, ну, конечно, доволен! Это же клуб Глиссона! Все мечтают там тренироваться. Сегодня, знаешь, кто приезжал? Сам «Бум-Бум»!

– Так ты же его уже видел. Вы разве не на его бой с отцом ездили?

– Ну, ты сравнила! Посмотреть бой и получить мастер-класс от легенды – это же вообще…

Не в силах подобрать достойное сравнение, сын жестом показывает, как это запредельно круто, я же едва сдерживаю тяжёлый вздох. Надежда, что он разочаруется и, наконец, бросит этот идиотский спорт, в очередной раз угасла.

Пожалуй, давно надо было смириться с тем, что он планирует связать свою судьбу с боксом, но у меня не получалось.

Каждый раз, когда видела его разбитое лицо после соревнований и то, как у него все болит после спаррингов, сердце обливалось кровью. В такие моменты я ещё сильнее ненавидела Долгова и себя – слабохарактерную курицу, позволившую самодуру реализовывать свои несбывшиеся мечты за счёт ребёнка.

– А ещё там теперь тренируется Красавин, представляешь?! – продолжает меж тем Дениска фонтанировать восторгом.

– Красавин… это кто? – отзываюсь на автомате, все ещё погруженная в свои невесёлые мысли.

– Мам, ну я же тебе рассказывал, – прилетает мне заслуженный упрёк.

Благо, сын на эмоциях, поэтому, не зацикливаясь, продолжает дальше.

– “Красавчик Бо” – один из главных претендентов на чемпионский титул в тяжёлом весе. Ты бы его видела! Там такая мощь, такая скорость! При этом так красиво, чётко все отрабатывает. Мы с папой, когда последний его бой смотрели, такой кайф словили! Папа вообще в лютом восторге. Говорит, Богдан ему его в молодости напоминает: у него такая же была техника. И что, если бы не бросил, то наверняка стал бы чемпионом, а не возился вот с этим вот всем… Ну, знаешь же папу, – Дениска со смешком закатывает глаза, мне же остаётся лишь понимающе хмыкнуть.

Только Долгов может, будучи миллиардером, грустить о том, что ему не пробили голову где-то на ринге за парочку миллионов.

Весь ужин Дениска с упоением рассказывает про своего нового кумира. Я стараюсь ничего не пропустить, дабы больше не выглядеть незаинтересованной. После развода крайне важно уделять детям больше внимания, чтобы они знали и чувствовали, что маме и папе они по-прежнему важны и нужны.

К Долгову касательно этого вопроса у меня нет претензий. Он всегда был заинтересованным отцом и, если ради кого и мог себя в чем-то

Однако, иногда очень хочется, чтобы он был одним из тех воскресных папаш, которые ограничиваются алиментами. И когда Денис, зная моё отношение, заикается о том, чтобы провести с отцом и его новой семьей Рождество, и Новый год, я понимаю, что это и есть тот самый случай.

– Ты туда не поедешь! – отрезаю безапелляционно, чувствуя, как откуда-то из глубины поднимается вся эта желчная, болезненная муть.

– Но почему? Ты все равно будешь занята своим рестиком. Оля уедет отдыхать с друзьями, бабушка с дядей тоже не приедут. А мне что делать? Я снега хочу! Надоела эта жара! – ожидаемо негодует сын.

Наверное, правильная мать должна пересилить себя и сделать все, чтобы её ребёнок был счастлив. Но я не могу. Просто даже физически не могу, меня всю от злости скручивает, стоит только представить, как эта лживая, мелкая дрянь будет улыбаться моему сыну и строить из себя хорошенькую после того, как трахалась с Долговым чуть ли не у нас под носом, наплевав на всякую мораль.

Нет! Ни за что не подпущу ее снова к своим детям! Достаточно того, что моя дочь после таких подруг вообще перестала верить людям. Да и в конце концов, почему я должна лицемерить?

Ну, почему?!

Этот кобель и его сука будут вонзать мне нож в спину, а я корчить из себя понимающую?!

Вот уж хрен! Пусть эгоистично, мелочно, глупо. Плевать! Детям хорошо, когда хорошо их матери. Да и в чем, собственно, проблема?

Общаться с детьми я Долгову не препятствую. Ради бога, сколько душе угодно, я только рада. Но играть с ними и своей новой женушкой в семью – уж извините.

Что за необходимость? Возможности позволяют ему видеть детей на нейтральной территории, так что пусть успокоится и вообще скажет “спасибо” за то, что я пошла навстречу после всего, что он наворотил.

– Денис, по-моему, мы уже это обсуждали. Ещё раз повторяю, ты не поедешь в тот дом! Если соскучился по зиме…

– Я соскучился по отцу! – обрывает сын. Мои нервы натягиваются до предела, но неимоверным усилием воли, спокойно парирую:

– Будут каникулы, и целую неделю проведёшь с ним в Аспене. Осталось совсем немного потерпеть…

– Я не буду ничего терпеть! Это мой отец, а не чужой дядя! И он, и Настя ждут меня на праздники!

– А я сказала, будешь! – повышаю голос, не в силах сдержать гнев. Ненавистное имя действует на меня, как красная тряпка.

Возможно, я слишком многого хочу от четырнадцатилетнего мальчика, который долго не видел отца и истосковался. Но все же, мне кажется, он уже должен понимать, как мне это все неприятно. Однако, последовавший ответ убеждает в обратном.

– Ну, конечно, тебе лишь бы всем все испортить! Только о себе и своих обидах вечно думаешь! Ты даже ко мне на тренировку и соревнования не ездишь из принципа, чтобы отцу что-то доказать. Вот только ему давно до тебя нет дела! – подскакивает он из-за стола и, с грохотом отшвырнув от себя вилку, уходит из столовой.

У меня же чувство, будто придавило тяжеленной плитой. Не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни пошевелиться.

Глава 2

Говорят, что бы ты ни делал для своих детей, в определенном возрасте они упрекнут тебя за это.

Истинная правда.

Всю свою жизнь я посвятила детям и их интересам. Как бы не было тяжело, взяла на себя роль «плохого полицейского», чтобы мои сын и дочь выросли достойными людьми.

Пока папа был праздником, я выполняла всю неблагодарную работу, объясняя, что такое хорошо, а что – плохо.

Сцепив зубы, я поддерживала в Ольке и Дениске светлый образ отца, несмотря на все унижения и боль, что мне пришлось от него вытерпеть, справедливо полагая, что это был мой выбор и дети не виноваты, что я по глупости выбрала им в отцы самодура, балагура и бабника.

И в общем-то, так оно и есть, но иногда, как сейчас, до слез обидно и больно, что никто этого не ценит, более того, даже не замечает.

Расположившись на шезлонге у бассейна, сжимаю в руке бокал с вином и, глядя на ночное небо, едва сдерживаю слезы, в который раз спрашивая тишину, что я не так сделала в этой жизни? За что она меня все время наказывает? Почему, как бы я ни старалась, все равно остаюсь виноватой, брошенной, и несчастной? Ведь, сколько ни отрицай, ни занимайся самообманом, убеждая себя, что все у меня есть, внутри-то пустота.

Счастья нет, да и не было никогда по сути. Так… всплески радости на фоне беспросветной борьбы то за одно, то за другое, а в итоге проигрыш по всем фронтам.

Знаю, в самокопании нет никакого смысла, только маята сплошная, но иногда очень хочется себя пожалеть.

Наверное, дожалелась бы я до поросячьего визга. Уж очень больно оказалось услышать от сына такую отповедь, но позвонила дочь.

– Мам, что у вас случилось? – начала она без предисловий. Что-что, а ходить вокруг да около Олька не любила. Прямая, как рельса.

– А что у нас? У нас все, как всегда, – уже слегка опьянев, пожимаю плечами и, тяжело вздохнув, отставляю бокал. На его дне я точно счастье не найду, да и не стоит лишний раз демонстрировать свою слабость детям. Я уже давно исчерпала лимит, пока жила с их отцом.

– Ага, охотно верю, – продолжает меж тем Олька. – Мне сейчас звонил Денис, он ужасно расстроен. Мам…

– Что? – снова тяжело вздыхаю, решив, что дочь сейчас начнет упрашивать отпустить Дениску к отцу и его новой семье. Однако, Олька, помедлив, осторожно произносит:

– Ты не обижайся на него. Он просто… Знаешь, со временем он все поймет и оценит. Да и сейчас уже понимает, иначе не попросил бы меня позвонить. Я ведь тоже такой была, а потом повзрослела и увидела, что ты для нас всё, а папа… папа он… я знаю, любит, никогда не оставит и будет рядом, но у него всегда была своя жизнь помимо нас. У тебя же вся жизнь в нас и… спасибо тебе за это! Я очень тебя люблю, мам, и ценю все, что ты для нас делала и делаешь. Не расстраивайся, ладно? Просто Дениска скучает.

Я тяжело сглатываю колючий ком и, задрожав, все же даю волю слезам.

Что я там говорила? Счастья нет?

Глупости. Вот оно – самое что ни на есть. В моих прекрасных детях, а остальное все – дурь и

– И я тебя люблю, дочунь, – взяв себя в руки, возвращаюсь к разговору. – Ты как? Все хорошо?

– Да, мамуль, все прекрасно. Жду каникулы, у нас столько планов…

Олька рассказывает, что они с друзьями наметили, а я слышу в ее голосе впервые за последние три года былой энтузиазм, и снова слезы на глаза наворачиваются.

После того, что нам довелось пережить из-за Долговских афер, дочь замкнулась в себе, и я вообще перестала ее узнавать. Она, конечно, старалась делать вид, что все в порядке, но разве материнское сердце обманешь?

Я видела, что от моей неунывающей девочки осталась лишь бледная тень. В один миг жизнерадостная хулиганка и душа компании, полная идей, энергии и задора, превратилась в замкнутую, циничную колючку.

Сказать, что я переживала – не сказать ничего, я просто сходила с ума, не зная, чем помочь и как облегчить то, что съедает ее изнутри. В ход шли попытки поговорить по душам, отвлечь и занять чем-то, а то и воспользоваться услугами психотерапевта, но все было безуспешно.

В итоге пришлось смириться, признав, что перемены в сложившейся ситуации неизбежны, однако я не теряла надежды, что моя девочка еще оттает, сможет преодолеть свою злость и предвзятое отношение к людям. И кажется, я не ошиблась – процесс в самом деле пошел.

После разговора с Олькой у меня на душе становится легко, все обиды и глупости забываются, и я иду к сыну, чтобы зарыть топор войны.

– Спишь? – постучав, заглядываю к нему в комнату.

– Нет.

– Поговорим?

– Давай, – тяжело вздохнув, откладывает Дениска игровую консоль на тумбочку и включает прикроватный светильник.

Я прохожу в комнату и сажусь на краешек кровати, боясь одним неосторожным движением разрушить хрупкое перемирие. Несколько долгих секунд мы смотрим друг на друга. Сыну неловко, да и мне изрядно не по себе. Не знаю, с чего начать и как пойти на уступки, чтобы у Дениски не сложилось впечатление, будто он прав и впредь можно вести себя подобным образом.

– Знаешь, я тут подумала… Пожалуй, тебе и в самом деле нет никакого смысла оставаться здесь на Рождество и Новый год. Поезжай к отцу и проведи хорошо время, пока я занимаюсь делами. А потом перед школой сгоняем на пару дней куда-нибудь отдохнуть. Что скажешь? – я пытаюсь придать голосу энтузиазма, хотя каждое слово дается мне с огромным трудом.

Денис, как ни странно, понимает это и, неловко помявшись, вдруг берет меня за руку.

– Я тоже подумал, – смущаясь, отводит он взгляд, но сразу же собирается с силами и решительно произносит. – В общем, я не поеду. Не хочу оставлять тебя одну, праздник все-таки. Есть же эта примета: как Новый год встретишь – так его и проведешь. Слышала?

Он пытается улыбнуться, но получается с трудом. Все еще по-детски пухлые щеки заливает нервный румянец. Это трогательно и очень ценно. Мало, какой ребенок пересилил бы свою подростковую зажатость и позволил себе немного побыть эмоционально открытым.

Признаться, от своего сына я такого не ожидала, и теперь перехватывает в горле, а глаза снова начинает жечь.

– Слышала, – сглотнув тяжелый ком, тоже давлю улыбку дрожащими губами.

– Ну, вот, – шепчет мой сын, и помедлив, притягивает меня в свои объятия. – Извини меня, мам.

Тронутая до глубины души и потрясенная, не могу сдержать чувств. Со слезами целую моего мальчика в макушку, вдыхая родной запах огненных волос и просто-напросто наслаждаясь такой редкой теперь возможностью – проявить материнскую ласку и нежность.

Все-таки у меня чудесные дети, и мне давно пора отпустить ситуацию с Долговым. Он не стоит того, чтобы из-за него ругаться с кем бы то ни было.

– Я не обижаюсь, сынок, все хорошо, я в порядке. Правда. Если хочешь, поезжай к отцу, я не расстроюсь, – заверяю его, но сын такой же упрямый барашек, как и дочь.

– Это не обсуждается, мам, закрыли тему. Лучше заедь ко мне завтра на тренировку, у нас будут спарринги, посмотришь на меня, а после можно поужинать где-нибудь. Как тебе?

– Ну… Не скажу, что очень хочу видеть, как моему сыну прилетает по голове, но если тебя это порадует…

– Эй, у меня вообще-то хороший уклон.

– О, тогда это в корне меняет дело, – дразнюсь и, предупреждая поток негодования, уточняю. – Во сколько мне подъехать?

– Минут за тридцать до окончания, – буркает Дениска, явно раздумывая отстоять ему свою спортивную честь или махнуть на меня рукой.

– Договорились, – с мягкой улыбкой ставлю точку в его "душевных терзаниях".

Мы еще немного болтаем, а после, поцеловав сына, я ухожу к себе.

Спать ложусь со спокойной душой и довольной улыбкой.

На следующий день, как мы и договорились, я подъезжаю к Денискиному боксерскому клубу за полчаса до окончания тренировки. Припарковавшись, невольно присвистываю: такого скопления люксовых тачек я еще не видела, хотя у моего соседа – известного гольфиста, – нехилый автопарк, но, видимо, боксёры понты любят гораздо больше. Что, наверное, неудивительно.

Если бы моей профессией было перманентно получать по голове и печени, я бы тоже пыталась всеми средствами убедить себя, что гроблю свое здоровье не зря.

В который раз задаюсь вопросом: зачем я позволила сыну заниматься этим дебильным спортом?!

Впрочем, меня особо и не спрашивали. Так что хоть сетуй, хоть не сетуй все равно получишь… Ага, то самое.

Слышала бы моя интеллигентная маман, и икать Долгову неделю. Но что поделать? Заслужил. Двадцать лет рядом с матершинником – не хухры-мухры. Впитываешь настолько, что не сотрёшь потом, не отстираешь. То там выползает, то тут. Иногда это бесит, а иногда, как сейчас, веселит.

Такой повеселевшей я и захожу в клуб Глиссона. Несмотря на то, что на парковке красуются всякие Феррари, Бугатти, Астон Мартины и иже с ними, он похож на подпольную дыру.

Нет, я, конечно, понимаю, что лофт, промышленный стиль и все в таком, созидающем нужную атмосферу, духе, но все равно, как по мне, это чистейшее придурство. С таким же успехом можно просто-напросто заниматься в зачуханном подвале.

В общем, обстановку я не оценила, как и сервис. На входе меня минут десять в довольно грубой форме мурыжат, выясняя, куда я, зачем, к кому и по какому поводу, словно я не мать воспитанника, а одна из этих чокнутых фанаток, которые спят и видят, как бы залезть известному спортсмену в трусы.

Прорваться удается чуть ли не с боем и скандалом, что с одной стороны хорошо: безопасность моего ребенка на уровне, но с другой

Поплутав по коридорам, я, наконец, нахожу нужный зал и сразу же вижу Дениску, готовящегося к спаррингу.

Обрадованная, спешу к рингу. Сын замечает меня и, улыбнувшись, машет рукой в перчатке. Я киваю и, застыв, не зная, что делать дальше, только сейчас осознаю, что на меня устремлены взгляды.

Похоже, надевать короткую юбку в царство потных, разгоряченных мужиков было ошибкой. Но что уж теперь?

Глава 3

Поджав губы и вздернув подбородок, сажусь на ближайшую лавку, стараясь не обращать внимания на усмешки и заинтересованные взгляды. Мне неловко. Хочется одернуть подол, но это было бы нелепо.

В конце концов, на мне вечная классика – твидовый, черт возьми, костюм от Шанель, а не просто розовая финтифлюшка, едва прикрывающая зад! Так что тушеваться абсолютно нет поводов, тем более, перед мальчишками, у которых молоко на губах едва обсохло. Хотя, надо признать, выглядят они далеко не по-мальчишечьи. Все, как на подбор – высоченные, накаченные мужичары.

И как я могла забыть, что тут не только дети занимаются?! Теперь вот дергайся из-за этого, напичканного тестостероном, молодняка.

К счастью, у них быстро пропадает интерес. Стоит мне сконцентрировать все внимание на сыне, как они, весело переговариваясь, возвращаются к тренировке. Мне немного некомфортно, кажется, что смеются надо мной, но я стараюсь сохранять невозмутимость. А, когда Дениска выходит на ринг и вовсе забываю обо всем.

От каждого удара у меня замирает сердце. Сын действительно отлично уклоняется и очень пластичен, но для меня все равно огромное испытание знать, что в любую секунду ему может прилететь.

Слава богу, спарринг длится недолго, и на ринг выходят другие ребята. Дениска идет передохнуть и поболтать со своим спарринг-партнером, я же облегченно выдыхаю и перевожу взгляд в другой конец зала, где тренируются взрослые парни, да так и застываю.

Внутри все сворачивается узлом. Чувство, будто меня отбросило на двадцать лет назад, и я снова завороженной дурочкой стою посреди боксерского зала нашего задрипанного городка, впервые увидев Долгова.

Я тогда потеряла ключи от дома и зашла к брату на тренировку, чтобы он дал свои. Если бы знала, что помимо ключей потеряю еще и голову, и двадцать лет своей жизни, простояла бы несколько часов под дверью до прихода родителей. Но увы.

Все, что крутилось тогда в голове – парня великолепней я еще не встречала и, что мое сердце никогда еще не билось с такой сумасшедшей скоростью.

Сейчас со мной творится точно такая же ерунда. Я не могу оторвать взгляд. Ощущение, будто вижу ожившего призрака.

Тот же рост – метр восемьдесят с лишним, та же мощная фигура, тот же гордый, греческий профиль с характерным упрямым лбом, плавно переходящим в линию носа с едва заметной горбинкой, и даже тот самый чувственный изгиб рта, что всегда будоражил и навевал пошлые мысли.

Вот и сейчас парень мимолетно облизывает губы, а меня ведет. Все-таки не зря говорят, что впечатления юности самые сильные. Чувствую себя собакой Павлова, у которой выделяется слюна на выбитые в подкорке раздражители.

Серьезно! Я бы ни за что не обратила внимание на парня намного моложе меня, если бы не этот привет из прошлого. Из того прошлого, когда я еще не знала, что скрывается за этой невероятной харизмой, агрессивной сексуальностью и таким ярко-выраженным, почти первобытным мужским началом.

Впрочем, зная теперь, что сие комбо не сулит ничего хорошего, я все равно, словно загипнотизированная, продолжаю смотреть. Помимо феноменальной схожести с моим бывшим мужем, там очень даже есть на что.

Бой с тенью этого парня – настоящее искусство. Каждое движение настолько отточено и красиво исполнено, что кажется, будто Мухамед Али подразумевал именно его, сказав свое знаменитое: "Порхай, как бабочка, жаль, как пчела".

Молниеносный, ловкий, напористый. Парень исполнял танец агрессивного, грациозного хищника. Он давил, прессинговал невидимого противника, ни на секунду не останавливаясь, кружа вокруг жертвы и уклоняясь, подобно маятнику. Его бронзовая кожа, словно глянцевая, блестела от пота в тусклом свете ламп, а мышцы казались отлитыми из металла.

Смешно, но меня по-настоящему завораживала их работа, хотя раньше всегда казалось нелепым, если подруги заливались слюнями по красивым мужским телам. Теперь вот сама залипла и никак не могу оторваться.

Жру глазами мощные бицепсы, предплечья, испещренные вздутыми, крупными венами, развитую мускулатуру груди, четко прорисованный пресс, и тонкую полоску темных волос, убегающую под шорты.

Мой взгляд спускается ниже, и до меня только сейчас доходит, что парень прекратил двигаться и стоит в такой позе, будто выставляет себя напоказ.

Тяжело сглотнув, осторожно поднимаю взгляд в надежде, что никто не заметил моего повышенного интереса. Но, похоже, я и везение – вещи несовместимые.

Чуть ли ни угорая в голос, парень возвращает мне любезность и демонстративно оценивает, скользя наглющими глазами по моей груди, ногам, лицу.

Я знаю, что выгляжу хорошо, очень-очень хорошо, но сомневаюсь, что для пацана на пятнадцать, а то и двадцать лет моложе, когда вокруг столько молодых, цветущих девчонок.

От осознания этого становится еще более неловко и стыдно.

Дожилась, называется. На молодняк облизываюсь.

Поспешно отвожу взгляд, делая вид, что просто задумалась, но не тут-то было. Боковым зрением улавливаю движение, а через пару секунд вижу перед собой раскабаневшие от спорта, мускулистые ноги в чёрных боксёрках и шортах.

Сглатываю тяжело, уже зная, кто передо мной, и нацепив маску снежной королевы, медленно поднимаю взгляд.

Смотрю в нахальные, не видящие берегов глаза и снисходительно выгибаю бровь, всем своим видом говоря: «ну, давай, мальчик, удиви меня.»

Он понимающе усмехается и отправляет меня в нокаут небрежным:

– Че, понравился?

Однако, лихо. Я, конечно, ожидала чего-то дерзкого, а тут вообще без лишних расшаркиваний, прямо в лоб и, что уж греха таить, точно в цель.

Чувствую, как к щекам приливает жар, словно мне семнадцать, и я снова та стеснительная дурочка, робеющая от одного взгляда вот такого прожженного, уверенного в своей неотразимости кобеля.

Мальчик явно наслаждается моим смущением, и меня это выводит из себя.

Какого черта я так реагирую?! Взрослая ведь женщина. Да с моим жизненным опытом такими на завтрак закусывают, а я все туда же – в трепетные лани.

Эта мысль веселит и вместе с тем приводит в чувство. Окидываю парня своим фирменным взглядом, от которого поджимались яйца покруче, и холодным, чопорным тоном чеканю по-русски:

– Не ”че”, а “что”, молодой человек.

Однако, этой борзоте хоть бы хны. Ухмыляется, словно ничего другого от меня не ожидал и, самодовольно облизнувшись,

– Понравился.

У меня вырывается ошарашенный смешок. За три года после развода я успела отвыкнуть от мужиков с зашкаливающим ЧСВ, и теперь во все глаза смотрела, как этот мамкин альфач, чуть ли не пританцовывая от собственной невзъебенности, направляется в раздевалку.

Мне становится смешно. Не в силах сдержать улыбку, качаю головой и, глядя ему вслед, бросаю:

– Клоун.

Он, как по команде, замирает, у меня сердце делает кульбит в ожидании ответа, но, махнув какому-то парню рукой и дождавшись, пока он к нему подойдет, мой клоун, как ни в чем не бывало, продолжает свой путь.

Не знаю, услышал он или нет, но я почему-то уверена, что это еще не конец.

И точно…

Выходим с Дениской на парковку и вуаля – встреча на Эльбе.

Наглый взгляд так и жрет, уголок чувственного рта дёргается в едва заметной усмешке, но я заставляю себя не пасовать – смотреть также вызывающе прямо, с досадой признавая – хорош. Преступно хорош. Такому не зазорно сдаться без боя с белым флагом из собственных трусов.

Весь он кликбейтный с ног до головы, одет с иголочки, однако люксовое шмотье не добавляет ему цивилизованности. От него все также исходит энергетика необузданной дикости и чувствуется та первобытная, мужская сила, которая, как магнитом тянет женщин.

Я – не исключение. Снова на мгновение залипаю, и для него это не остается незамеченным. Ухмыльнувшись и приспустив очки, он подмигивает, проходя мимо, и как бы между прочим, бросает Дениске:

– Эй, чемпион, ты сегодня отлично поработал. Так держать.

Дениска, подобно мне, застывает, словно громом пораженный, и смотрит на него во все глаза. Но тот явно привык к подобному вниманию. Спокойно садиться в свой глянцевый Бугатти и, отсалютовав, с довольной ухмылочкой уезжает.

– Офигеть! – резюмирует сын, и я с ним абсолютно согласна, правда, совсем по другой причине и, как выясняется, очень-очень глупой на фоне Денискиной.

– Мам, ты слышала, он меня похвалил?! – восторженно произносит он немного погодя, когда мы садимся в машину.

– Ну, ты действительно показал высший класс, – ничуть не лукавя, отвечаю на автомате, изо всех сил делая вид, что занята ремнем безопасности, однако сын все равно смотрит на меня так, словно я сморозила черте что.

– Мам, это Красавин! И он меня заметил, понимаешь? – поясняет Денис, продолжая смотреть на меня, как на отсталую. Я же мысленно чертыхаюсь.

Снова этот Красавин!

Что ж, теперь понятно. Не то, чтобы на меня производил огромное впечатление звездный статус. Будучи женой олигарха, я много всяких селебрити повидала и могла позволить их себе в качестве развлекательной программы, но одно дело заказывать их на корпоратив, а совсем другое – стать объектом их непонятного интереса.

По коже пробегает холодок и желудок сводит от дурного предчувствия. Я, конечно, отмахиваюсь от него, говоря, что это ничего не значит. Мальчик просто проверил сноровку. Однако, следующие две недели настойчивых взглядов и провокационных, брошенных вскользь фраз при встречи, убеждают меня, что ни хрена подобного.

Мальчик наметил цель. А для таких, как он «вижу цель, не вижу препятствий» – жизненное кредо.

Глава 4

В это утро моя голова напоминает боксерскую грушу, которую нещадно колотили всю ночь. Видок в принципе соответствующий. По-хорошему, пора бы уже выучить главную заповедь женщин, разменявших четвертый десяток: восьмичасовой сон – папа моложавости и красоты, а бессонница – их злая мачеха, но у меня на носу открытие ресторана и хочется, чтобы все было по высшему разряду. В конце концов, свежестью майской розы мне уже все равно не похвастаться, а вот званием лучшего ресторатора Голливуда – еще вполне.

Тем не менее, прохладный душ, патчи и мою двадцати – шаговую процедуру по уходу за кожей из тонеров, золотых масок, алмазных сывороток, массажей, макияжей никто не отменял. Я же не безбожница в самом деле?! А, если уж совсем начистоту, до недавнего времени самый что ни на есть фанатик.

Да и как иначе, когда любовницы моего мужа сплошь модели, актрисы, да художницы с кукольными лицами и ногами от ушей?

Знаю – знаю, что любой адекватный человек скажет про такое «иначе». Все это я слышала тысячу раз в разных вариациях, и сама себе диву даюсь.

Но что поделать, если сначала была по уши влюбленной дурой, которая всегда находила оправдание своей глупости и слабости, а потом дурой равнодушной и циничной, которая слишком много сил вложила в свой проклятый брак, чтобы делить нажитое и менять привычный уклад устроенной по высшему разряду жизни?

Хотя дело ведь было даже не столько в деньгах, сколько в принципах. Безмерно глупых, но сам факт.

Почему я, потратив лучшие годы своей жизни на стирку и глажку рубашек моего мужа-кобеля в занюханной хрущевке, и потеряв кучу нервов из-за всех передряг, махинаций и разборок, в которые он запиливал свои неугомонные рожищи, должна была смиренно отойти в сторонку, списанная в утиль, в то время как какая-то соска прямиком со школьной скамьи пожинала бы плоды моего двадцатилетнего труда, наслаждаясь роскошной жизнью только лишь потому, что свежа и хороша? Разве это справедливо?

Риторический, конечно, вопрос и в корне неверный. Не будь я дурой, спросила бы: «Разве это сделает тебя счастливой?», но в то время весь мой мир сосредоточился на детях, образе степфордской жены и поддержании видимости какой-никакой семьи, а это, надо признать, трудоемкая работа, куча обязанностей и жертв.

О, жертвенность вообще второе имя несчастливой женщины! Ей кажется, если она положит всю себя на алтарь другого человека, то ее будут больше ценить, любить, в ней будут нуждаться, но увы, это так не работает.

Психологически-здоровый партнер просто не в состоянии ответить на жертвы равноценно, они его душат, вызывают чувство вины и злости, поэтому он либо бросает закомплексованную дуру, либо начинает принимать ее пассажи, как должное или попросту использует, а она страдает и отдает еще больше в надежде на благодарность.

В итоге же – бесконечный бег по кругу, пока дура не поймет затертую со всех сторон истину – тебя ценят ровно настолько, насколько ты ценишь сама себя. А это вовсе не про ноготочки с ресничками, новые платьишки и путешествия. Это про интересы, развитие, здоровый эгоизм и четкие границы, за которые ни мужу, ни детям, ни друзьям или кому бы то ни было, нет хода.

И вот, казалось бы, каждая женщина это сто раз слышала и талдычила сама ни единожды, но претворить в жизнь, поменять сбитые зачастую еще в детстве

Смешно, но, пожалуй, мне даже стоит сказать Долгову и его Настеньке «спасибо». Их оно ничуть не оправдывает, но мне от их свинства все-таки больше пользы, чем вреда.

А вообще, какого черта я о них думаю в восемь часов утра?

Проклятые пробки! Все они!

И зачем, спрашивается, я согласилась ездить с подругой в студию йоги?! Могла ведь спокойненько заниматься дома с личным тренером, что я, собственно, и делала шесть лет в нашем захолустном городишке после переезда Нади в Элэй.

– Тебе пора вливаться в местное общество, да и вообще почему бы не возродить старую добрую традицию, раз уж живем, наконец, в одном городе? – увещевала она, и я не нашлась, что возразить, хотя вливаться в какое бы то ни было общество не очень-то хотелось, но от «старой, доброй традиции» отказываться тоже было как-то не комильфо.

Ностальгия.

А традиция началась еще в начале девяностых после нашей с Надькой поездки в Индию, где мы – дремучие, советские девочки, вырвавшись, наконец, на свободу, открыли для себя новую культуру, да вообще целый мир и, казалось, родились заново.

С тех пор йога стала нашим неизменным утренним ритуалом и возможностью хоть немного отвлечься от напряженных будней жен не самых добропорядочных бизнесменов.

Кто-то скажет: “Всем бы такие напряженные будни! Это тебе не на завод в пять утра пиздярить!”.

Согласна, не на завод и не в пять утра. Но, когда трясешься за жизнь своей семьи, становится абсолютно все равно, что на тебе Гуччи и Шанель из последней коллекции, а вид из окна твоего роскошного дома заставляет восхищенно замирать. В такие моменты думаешь только об одном – только бы все остались живы.

Не знаю, какой дурак придумал фразу, что проблемы в лимузине приятней решать, чем в занюханной коммуналке. По мне, чушь собачья. Либо у остряка проблем, как таковых не было, либо это было сказано для красного словца.

Проблемы они и в Африке проблемы, просто масштаб разный, но приятней они от этого отнюдь не становятся. Другое дело, что голодный сытого не поймет, но уж поверьте, мои сытые будни в те лихие годы были далеко не сметана. Каждый день, как по лезвию бритвы.

Долгова давили со всех сторон: и ОПГ- шники, и чинуши, и конкуренты, и прочее зверье в погоне за своим куском.

Сережа, конечно, делал все, чтобы обеспечить нам с детьми безопасность, но от толпы охранников и постоянной проверки машин на наличие детонаторов, спокойнее не становилось. Я уж не говорю про то, сколько нервов я сожгла, думая, вернется ли сегодня мой муж живым и невредимым.

У Надьки вот Славка однажды не вернулся, и самое страшное, шоком это для нас не стало. В то время хоронили более-менее предприимчивых мужиков чуть ли не каждый месяц.

Надя после похорон, взяв сына, сразу же переехала в Лос-Анджелес, а я осталась трястись дальше в надежде, что меня минует чаша сия. И она вроде бы миновала, но как-то так, что легче не стало.

Такие вот размышления бродили в голове всю дорогу до студии. К счастью, тренировка и Монастырская быстро избавили от невеселого сплина.

Что-что, а веселый нрав моей лучшей подруги разводил тучи покруче Аллегровой.

Монастырская вообще была ещё той разводилой-заводилой, но со своими железобетонными принципами и преданностью собаки. Если уж она любила-дружила, то всей своей горячей, порой, жёсткой, скандально-хамоватой, но безгранично доброй душой.

Она единственная из моих подруг, кто всегда далеко и красочно слал Долгова с его ублюдскими подкатами.

А он регулярно «проверял на вшивость» окружающих баб, впрочем, как и они его.

Каждая пыталась отхватить лакомый кусочек с нашего жирного пирога: и если не увести из семьи, так хоть поживиться, чем не жалко.

Когда я была помоложе и понаивнее, бездонность человеческой низости поражала и ранила меня до глубины души. Я плакала и не понимала, как так можно?! Что с этими людьми не так? Что они вообще за люди такие?

Но с каждым новым предательством и подлостью, вопросы с хрустом осыпались мелкой, острой крошкой, оставляя лишь цинизм и равнодушие.

В конце концов, мир больших денег, где мерило человека – его банковский счёт, а полигамность и поиск новых удовольствий – само собой разумеющееся, стал для меня, как и для всех в элитарной тусовке, нормой.

Эта норма, в которой меня все время недостаточно, уронила на самое дно. Но именно оно – каменное, неприветливое, пустое, – стало прочным фундаментом для меня, сотканной из соли, обломков и разочарований. Той меня, что больше не позволит сделать себе больно.

Глава 5

– Мать, ты где летаешь? – врывается в мои беспутные мысли зычный голос подруги, от которого я едва на месте не подскакиваю.

– Ты чего орешь?! – хватаюсь за сердце и судорожно выдыхаю. – Напугала, блин.

– Так не дозовусь никак. Заказывать, что будешь? – кивает она в сторону заждавшегося нас официанта.

– А-а, да… – возвращаюсь взглядом к меню и ищу что-то понятно-привычное. Но где там? Монастырская, как специально, выбрала на сей раз какой-то пафосный до рвоты ресторан азиатской кухни с названиями блюд больше похожими на заклинания из «Гарри Поттера».

Мифический «оякодон», ломающий язык «самгепсаль» и прочая абракадабра без картинок и пояснений. Как ресторатору прикол такой русской рулетки мне не совсем понятен, а вот замысел Монастырской – более чем.

Так уж повелось, что у нас с ней помимо йоги есть еще одна традиция – выбираться после практик хотя бы раз в неделю на совместный завтрак в какое-нибудь новое местечко, где я с завидным постоянством заказываю разные вариации на тему яиц и овощей, а Надька – ворчит, мол, какой смысл ходить в разные рестораны, если заказываешь вечно одно и то же. У меня к ней, если честно, аналогичный вопрос касательно ее однотипных отношений и мужиков, которых она меняет быстрее, чем я успеваю запоминать их имена. Хорошо, что единодушно-поднятый, средний палец вполне удовлетворяет нас обеих в качестве ответа и плевать, что разменяли четвертый десяток. Дружеский фак не имеет возрастных ограничений.

– Ну, что, определилась? – отложив меню, насмешливо вопрошает Монастырская, постукивая винными ноготками и невинно щуря свои хитрющие, татарские глазки.

– Определилась, можешь по лицу прочитать, – язвлю, максимально доходчиво демонстрируя, что я думаю о ее попытках разнообразить мою гастрономическую жизнь.

– Я тоже тебя люблю, – довольно смеется подруга, видимо, решив, что уж сегодня ей удалось пошатнуть устои моего питания. Плохо же она меня знает.

Когда

– Скучная ты.

– Ага, мне говорил мой муженек.

– О, нашла, кого вспомнить с утра-пораньше! Я тебе вообще-то про другое, а ты мне про парнокопытных. Не порти аппетит, а то и так вон кости да кожа, смотреть больно. Ты вообще не ешь что ли? – садится Надя на своего любимого конька, дабы побыстрее закрыть тему с Долговым, зная, что лучше не трогать этот ящик пандоры.

– Ем я, отстань!

– Угу, вижу, ссохлась уже вся, как бабка.

– Сама ты бабка! На меня, между прочим, даже молодняк заглядывается, так что не надо мне тут.

Предвкушающе-удивленное выражение лица Монастырской, однозначно, стоило того, чтобы сообщить эту новость.

– Та-ак, – заинтригованно тянет подруга, едва не потирая руки в ожидании рассказа.

Собственно, на такую реакцию я и рассчитывала, но отчего-то невольно начинаю смущенно улыбаться, как малолетняя девчонка, на которую впервые обратил внимание симпатичный мальчик. И пусть внимание это явно насмешливое, стебное, все равно приятно будоражит и приободряет самооценку. Вот только рассказывать об этом всем как-то смешно и неловко.

– Красавин, Красавин… кто же, кто… – помешивая соломкой смузи, включает Монастырская режим светской львицы после того, как вытрясла из меня все до мельчайших подробностей и продлила мою еженедельную подписку на пакет своих саркастично-ироничных подколов и шуточек.

Чтоб я еще раз посмела козырнуть чем-то эдаким в ее присутствии – да лучше сразу самоубиться каким-нибудь нелепейшим образом.

– Вспомнила, – ликующе щелкает пальцами подруга, словно не очередного сплетника откопала среди своих многочисленных знакомств, а опередила Эндрю Уайлса и доказала теорему Ферма, – есть у меня один знакомый визажист, вхожий в спортивную тусовку. Щас позвоню ему, и он нам за полчаса соберет на этого молодца такое досье, ФБР обзавидуется. С кем спит, что ест, чем дышит – все щас разузнаем, – Монастырская с улыбкой акулы, почуявшей запах крови, тянется к своей “Джеки” от Гуччи, а я диву даюсь.

К чему сей ажиотаж мне не ясно. Нам же по не шестнадцать, в конце концов. Что и озвучиваю лаконичным “Зачем?”.

– Что значит “зачем”? Интересно же.

– Мне нет, – отрезаю холодно, всем своим видом давая понять, что тема закрыта. Но Надьку никаким видом не прошибешь.

– Конечно, – закатив глаза, скептически тянет. – То-то ты аж в деталях мальчика рассмотрела от того, что не интересно.

– Я же сказала, он просто феноменально похож на Долгова и…

– Ой, я тебя умоляю! Да если бы я увидела, кого-то похожего на бывшего, который обрыг мне хуже горькой редьки еще лет пятнадцать назад, я бы бежала сломя голову, крестясь “чур меня, чур!”. Так что не надо заливать. Просто признай, что это твой типаж, вот и цепануло.

Что ж, признаю. Цепануло. Типаж ли, сходство или все разом не так уж и важно. Толку от причинно-следственных связей все равно ни грамма, лишь досада и смута на сердце, а мне это все ни к чему. Да и о чем вообще речь, учитывая разницу в возрасте? Там ведь лет пятнадцать не меньше.

– И что? – стоит мне только заикнуться об этом, сразу же встает в воинственную позу моя боевая Надюшка. Ее медом не корми, дай отстоять сирых и убогих, что она и делает в следующее мгновение, со всей горячностью заявляя. – Да ты фору дашь любой молодухе!

Я ласково смотрю на подругу и с улыбкой делаю глоток зеленого чая, качая головой.

– Не смеши, Надюш. Сексуальность сорокалетних женщин – очередной мыльный пузырь, на котором обогащаются все, кому ни лень. Все эти уловки маркетологов по продвижению в массы идеи факабельности милф бессильны перед законами природы, по которым члены поднимаются, прежде всего, на юных, фертильных Настенек с упругими жопами и фарфоровыми личиками. И тут хоть тресни, доказывая, что и ты ничуть не хуже.

– Господи, да что ты зациклилась на этой Настеньке?! – едва не взвывает Монастырская, с чувством отбрасывая салфетку. – Твой Долгов – примитивнейшее создание.

– А в этом примитивизме, Надь, вся мужская суть. Без купюр, – отрезаю не менее эмоционально, ибо кто бы что ни говорил, а факты – вещь упрямая и ими я, и апеллирую. – Поставь перед мужиком ухоженную меня и восемнадцатилетнюю Дуську из колхоза с сытым, румяным пряником. И я тебе гарантирую, он выберет ее. Похер ему на то, что я ишачу пять раз в неделю в спортзале, по утрам занимаюсь йогой, сижу на одних авокадо с овсянкой, и каждый миллиметр моего тела выхолощен в салоне до совершенства. По-хер! Все это ничто против свежести юной девчушки. Да и не хочу я больше ни фору давать, ни участвовать в этой гонке. Устала, понимаешь. Хочу тихо, с пониманием, уважением и без сравнений. Молоденький мальчик, у которого в голове наверняка сплошные тачки, телки, бабки для этого однозначно не подходит.

– Окей, даже не стану напоминать, что изменял тебе не мальчик, а просто кобель. В конце концов, ты ведь понимаешь, что “тихую гавань” определяет не возраст?

– Но и не мальчик младше почти раза в полтора, – упрямо стою на своем, хоть и согласна с Надей.

– Ладно, убедила, – со смешком поднимает Монастырская ладони вверх, – но что насчет ровесника? Три года прошло, так и будешь дуть на воду?

– Да не дую я на воду, просто работы много. Где я тебе кого возьму, когда я двадцать четыре на семь в офисе?

– Ну, а как же твой инвестор-француз? Ровесник, образованный, обходительный, богатый и харизмой не обделен, разве не идеальный набор? – с многозначительной улыбкой встает на любимые рельсы подруга. Удивительно, как она еще продержалась так долго. Последние полгода, если Монастырская хотя бы раз ни заикнулась об Анри, время встречи потрачено зря.

Конечно, я понимаю, что она просто хочет, чтобы я жила полноценной жизнью, а не топила себя в работе, но иногда ее забота кажется навязчивой. Тем не менее, я не даю волю вспыхнувшему раздражению и в который раз поясняю:

– Идеальный, но он – мой единственный инвестор, и мне совсем не хочется рисковать, мешая работу с личной жизнью.

– Так, если у тебя вся жизнь – работа и дети, может, стоит воспользоваться подвернувшимся шансом и хотя бы попробовать? Я уверена, Анри тоже не из тех, кто мешает личное и работу.

У меня едва не вырывается смешок. Хотела бы я в это верить, но увы. С каждым знаком внимания все больше закрадывается подозрение, что работа – следствие личного и предлог. Это пугает, отталкивает и в то же время заставляет балансировать

Может, я вижу того, чего нет и накручиваю, но в любом случае строить отношения с мужчиной, от которого будет зависеть еще и моя карьера вряд ли хорошее решение, учитывая прошлый опыт.

Я больше не хочу повторять свои ошибки, поэтому стараюсь задуматься о будущем быстрее, чем оно даст мне люлей и причины для депрессии.

Вот только иногда просто “задуматься” слишком мало, чтобы не ступить на скользкую дорожку.

Через несколько дней после встречи с Надей, когда Анри заезжает за мной, чтобы поехать на открытие ресторана какой-то звезды, о котором последние пару месяцев было много разговоров, подаренная роза и скользящий по мне, многозначительный взгляд убеждают меня в этом.

Глава 6

Весь путь до ресторана проходит в беседе. Анри рассказывает о выставке, которую посетил, когда летал к дочери в Париж. Язык у него подвешен, что надо, поэтому рассказ звучит интересно, с юмором и сопутствующими историями. Я смеюсь, и неловкость от подаренной розы постепенно уходит.

В какой-то момент у нас с Анри даже завязывается спор на тему однозначности творчества Левитана и отсутствия у него полета мысли, загадки, и образности.

Не скажу, что прям уж серьезно разбираюсь в искусстве, но интересуюсь, и у меня есть свое мнение, которое, наконец-то, к сорока годам не стесняюсь озвучить. Раньше, даже, если я была в чем-то уверена, все равно чаще всего отмалчивалась, боясь показаться нелепой и недостаточно компитентной. Умение “уверенно ляпать” по заветам героини Муравьевой было мне не дано, но, как оказалось, когда припрет, дано – не дано, научишься.

Создание бизнеса с нуля заставило в срочном порядке осваивать многие вещи и с хрустом преодолевать себя, иначе вряд ли был бы какой-то толк от моей затеи, а хотелось, чтобы был. Хотелось, чтобы хоть что-нибудь, хотя бы раз у меня получилось. Я смертельно нуждалась в отдушине и успехе после тотального провала в роли жены, которой отдала всю свою сознательную жизнь.

Теперь же, когда цель так близка, особенно страшно ошибиться и сделать неверный шаг, поэтому, несмотря на увлекательный разговор, мне не очень комфортно в обществе Анри. Пусть он деликатен и ненавязчив, но женщина всегда чувствует, когда мужчина в ней заинтересован. Этот оценивающий, следующий по пятам, влажный взгляд и “случайные” прикосновения ни с чем не спутать. Будь обстоятельства другими, внимание Анри, возможно, воспламенило бы мое женское самолюбие, но в нынешних я чувствую лишь досаду и давление.

Что делать? Как вообще быть? Мать наверняка бы сказала, что пользоваться, но, благодаря ее настоятельным советам, я теперь не то, что у разбитого корыта, я оно и есть. И сколько ни латай, ни склеивай, чуть что, рассыпаюсь вновь.

Сейчас вот тоже на грани от мысли – а что было первостепенно: интерес ко мне или к моим идеям?Смешно, но впервые хотелось, чтобы меня оценили не как женщину, а как перспективного, надежного бизнес-партнера.

Во время знакомства с Анри, мне показалось, что так оно и было, что я нашла единомышленника, но сейчас сомнения, как оголодавшие гиены, поднимают свои мелкие головешки и глумливо смеются надо мной.

А был ли мальчик или может, мне просто подыграли, чтобы подобраться поближе? Не то, чтобы я считала себя стоящей таких заморочек, но нельзя недооценивать миллиардерские заскоки. Уж кому-кому, а мне о них известно все, и даже больше. Пусть Анри казался человеком скромным и чуждым излишеств, флер таинственности и специфичности вкусов невольно ощущался, хотя не исключено, что в силу национальности, которая прописана генетическим кодом в каждой черте Анри Пате.

Он абсолютно типичный француз, но совершенно не в моем вкусе: высокий, утонченный, черноглазый, с прямым, длинным носом на слегка вытянутом лице, черными, небрежно-уложенными волосами и тонкими губами. Я не любила такой типаж мужчин, но его обаятельная улыбка и манеры очаровали меня с первого взгляда.

Мы познакомились на благотворительном вечере. Молитвами Монастырской я-таки стала вливаться в американское общество богатых и знаменитых. Пришлось непросто, ибо светской я никогда не была, но чтобы без лишнего геморроя строить свой бизнес нужны были связи, так что, сцепив зубы, я старательно улыбалась весь вечер и вела разговоры ни о чем, пока ко мне не подошел Анри и не спас меня от натужных попыток выглядеть своей среди чужих, предложив выпить у бассейна.

Ночь тогда была тихой, звездной, лишь пение цикад периодически нарушало сонную безмятежность. У меня немного кружилась голова от шампанского, но, если я и была пьяна то, только потому, что нашла благодарного слушателя, у которого мои идеи о ресторане для веганов, будущей франшизе и доставке уже готовых обедов здорового питания для людей с разными ограничениями, вызывали отклик и неподдельный интерес.

Анри как-то так сразу загорелся, включился в процесс, заявив, что ему это близко и что инклюзивность питания преступно игнорируется в сфере общепита, а значит мы должны это исправить. Набросав парочку ключевых моментов, мы договорились о сотрудничестве, а потом до утра проговорили обо всем на свете.

Той ночью я впервые по-настоящему гордилась собой и была счастлива от того, что кто-то меня услышал, кто-то воспринял всерьез и кто-то, кроме позвоночника, наконец, готов был поддержать.

Не знаю, возможно, двойного дна и нет, и я зря себя накручиваю. В конце концов, вкладываться в какое-либо предприятие только из-за понравившегося личика – идиотизм, но мужчины, ослеплённые страстью, умом в принципе не блещут. А страсть тут на лицо.

Можно было, конечно, вовсю пользоваться ей, но мне она костью в горле. Не чувствую отклика, лишь раздражение и досаду.

Честно, лучше уж в одиночку со всеми рисками, чем с заевшей мыслью: что первично – яйцо или курица?

Не то, чтобы теперь это имело значение, но меня все равно цепляет, а еще до бешенства злит необходимость учитывать эту проклятую симпатию и балансировать между категоричным “нет”, и наверняка испортящим все “да”.

И почему всегда все так сложно в моей жизни? Почему, когда у людей закрывается одна дверь, вскоре открывается другая, а у меня вечно какое-нибудь окно на седьмом этаже?

Риторический вопрос. Но я правда устала от бесконечного серпантина вместо спокойной трассы. Будто рок какой-то и несмываемое клеймо неудачницы.

Такие вот упаднические, душные

– Все в порядке? – поинтересовался Анри, видимо, заметив перемену моего настроения.

Впрочем, еще бы ему не заметить – смотрит ведь, не отрываясь.

Это смущает и злит еще больше. Так и хочется взять, да расставить все точки над “ё” и будь, что будет. Беда в том, что я прекрасно знаю дальнейший сценарий.

Уязвленное мужское эго – это не только потеря денег, но и возможная месть. У Анри много хороших связей. Парочку звонков туда, сюда, и никаких денег не хватит, чтобы вытащить из колес моей мечты обиженные палки. Пришлось бы звонить Долгову, чтобы он задействовал свое влияние, но я скорее в самом деле выйду из того окна на седьмом этаже, чем попрошу бывшего мужа о помощи. Так что вариант всего один – улыбаться и продолжать балансировать. Балансировать и улыбаться. Что я и делаю, растягивая окаменевшие от раздражения губы.

– Все хорошо, просто думаю, как нам привлечь внимание и так же подогреть интерес к открытию ресторана, – киваю на собравшуюся у входа толпу репортеров и праздных зевак.

– А чего тут думать? Воспользуемся той же методикой и привлечем какую-нибудь медиа-персону, пропагандирующую образ жизни, исключающий все формы жестокости и эксплуатации по отношению к животным.

– Это слишком дорого и не факт, что окупится.

– Как и любая другая реклама, но так мы точно зацепим хотя бы фанатов приглашенной звезды. Лучше подумай, кто там у нас сейчас популяризирует веганство и вегетарианство?

– Стив Джобс, – первое, что приходит на ум. Анри смеется. Красиво так, бархатно, откинув голову на спинку сидения.

– Вариант, конечно, неплохой, но только, если мы вместо сдачи за обед будем раздавать айбуки.

– Надо предложить Джобсу, вдруг он оценит столь креативный подход.

– Я думаю, оценят все, и еще долго после нашего банкротства будут говорить о нас.

– Печально, но зато, можно сказать, реклама со своей задачей справилась.

Мы вновь смеемся, и меня начинает потихонечку отпускать из тисков раздражения.

– Надо все-таки поискать подходящую знаменитость, – настаивает Анри, помогая мне выйти из машины.

Я киваю, понятия не имея, как осуществить эту задачу. В Америке звезды другого масштаба, чем в России и наверняка с таким апломбом, что просто заслать менеджера вряд ли получится. Или может, мне так только кажется в силу навязанного пиетета к Западу.

Поразмыслить над этим, как следует, не получается, щелчки фотоаппаратов и галдеж толпы сбивают с толку и вызывают мгновенный паралич. Столь повышенное внимание пугает, сковывает изнутри, заставляя сердце бешено колотиться и ощущать себя какой-то деревянной, неповоротливой.

Честно говоря, не завидую я селебрити: жить у всех на виду – такое себе удовольствие, хотя, возможно, это просто не по мне, а человек другого склада наоборот кайфует от восхищения толпы и пристального внимания. Каждому, безусловно, свое.

Мне вот – облегченный выдох, стоит только скрыться в забитом под ноль ресторане.

Пока идем к своему столику, я рассматриваю обстановку. На мой вкус, довольно простовато даже для минимализма, но вполне вероятно, меню и подача компенсируют.

Это последняя мысль прежде, чем я натыкаюсь на неприлично-пристальный, вмиг повеселевший взгляд наглых, смешливых глаз. Мне подмигивают и дарят лукавую усмешку, а я едва не спотыкаюсь от моментально вспыхнувшего на коже смущения и захлестнувшего с головой возмущения.

Господи-Боже, какого черта?! – хочется мне застонать в голос.

Какого черта этот мальчишка, во-первых, себе позволяет?! Что за наглость такая, мы даже не знакомы?! А во-вторых, какого черта он делает в этом ресторане?

Нет, я понимаю, что сегодня здесь все сливки, но почему, черт возьми, именно в мою смену? Что за случай такой в высшей степени ебучий?!

Чем глубже мы с Анри проходим в зал, тем привлекательнее кажется идея броситься обратно к выходу, ссылаясь на плохое самочувствие, внезапные дела, ретроградный Меркурий, да что угодно, лишь бы не этот непонятный стресс, от которого внутри все звенит и сердце колотится так, словно сейчас выпрыгнет наружу и рухнет на стол вон к той влюбленной парочке вместо десерта – “Бон аппетит, господа!”.

Господи, ну, почему я так реагирую? Это же нелепость какая-то! Надо срочно взять себя в руки и не позориться. Я просто немного одичала от работы, вот и ведусь на провокации. В этом боксерике ничего такого нет, кроме схожести с Долговым.

Просто дерзкий, наглый мальчишка. Не на что там реагировать, не на что глазеть.

Глава 7

Мантра, конечно, хороша, но на деле по какой-то необъяснимой причине трудновыполнима. Я на физическом уровне чувствую скользящий по мне взгляд. Откровенный, жаркий и настойчивый. Мальчику явно плевать, что я не одна. Он жалит своими бесстыжими глазищами, оставляя фантомные, обжигающие прикосновения на коже, заставляя покрываться мурашками и невыносимо краснеть.

Изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не поежиться и не повернуть голову. Упрямо вздергиваю подбородок и с выражением лица аля “вы у меня Землю арендуете”, вся такая незаинтересованная пытаюсь, как можно скорее, преодолеть расстояние до нашего столика, но не тут-то было.

Тело с каждым шагом, словно начинает жить своей жизнью по каким-то первобытным законам, требующим показать себя во всей красе и грации плавных линий. Чеканить шаг, вбивая шпильки, будто гвозди, в мраморный пол не получается. О, нет! Только медленное скольжение, только томное, текучее покачивание бедер и изящные движения рук, дразняще откидывающие волосы назад, будто шепча: “Смотришь? Нравится то, что видишь? Хочешь себе?”.

Эти мысли будоражат, облизывают с ног до головы давно позабытым, азартным предвкушением и вместе с тем так стыдно становится за себя и смешно, что хочется провалиться под землю или хотя бы на секунду спрятаться от нахального внимания, чтобы перевести дух.

Как назло, Анри усаживает меня лицом к столику Красавина, и я растерянная и поглощенная сбивающими с ног эмоциями, не успеваю сориентироваться.

Впрочем, ничего нового – удача, похоже была на выходном в тот день, когда я появилась на свет, так что улыбаемся и изображаем бурную деятельность: внимательно слушаем и не слышим впечатления Анри о ресторане, киваем головой и вновь осматриваемся.

Вау, какие стены, какой потолок, люди какие – размытые все, пегие, словно кто-то смешал краски на холсте.

К счастью, приносят меню, и есть возможность занять себя чем-то. Буквы сливаются в одно черное, непонятное пятно, как у дислексика. Все, на что меня хватает – попросить Анри сделать выбор за нас обоих и обязательно заказать вино. На трезвую голову вывозить весь этот цирк мне не по силам.

Пытаюсь проанализировать, с чего вдруг такой всплеск

Ну, посмотрела разок… Ладно, может два, но разве это повод? Уверена, с такой фактурной внешностью на него постоянно пялятся, но отдуваюсь почему-то я. Или он со всеми так себя развязно ведет?

Честно, не удивлюсь.

Сидит же вон с девчонкой и еще успевает чего-то там подмигивать. Кобелина. Осознание этого резко отрезвляет и вызывает неприязнь, на волне которой сама не замечаю, как вновь начинаю смотреть.

Мальчик что-то увлеченно рассказывает, жестикулирует, а потом так заразительно смеется, что некоторые люди раздраженно оглядываются на него, но при виде озорной, мальчишеской улыбки, невольно начинают улыбаться сами и, как и я, диву даваться – создает же природа!

Весь его вид – эстетический выстрел в голову. И вот сижу я с дыркой между глаз. Пуля в голове пульсирует одним словом – “опасно”, но я, как приколоченная, все равно смотрю.

Богдан Красавин – не зря Красавин, и дело не в чертах лица и потрясающей фигуре. Парень настолько яркий, раскованный, что свобода и обаяние сочатся из него неудержимым потоком, как и сексуальность. Такая дикая, необузданная, манящая, затмевающая все вокруг настолько, что я даже не сразу понимаю, что меня ловят с поличным.

Вздрагиваю испуганно, но невероятным усилием воли подавляю паническое желание отвернуться, и отвести взгляд. Это выглядело бы слишком жалко и нелепо для взрослой, абсолютно незаинтересованной, уверенной женщины, коей я себя презентую людям.

В конце концов, взрослые, уверенные женщины не поджимают трусливо хвост, а твердо держат удар.

Поэтому глаза в глаза. Упрямо, со злостью загнанного в угол и в то же время с вызовом не признающего это, человека, всем своим видом, будто говоря: “Ну, смотрю, и что? Вот что ты мне сделаешь?”.

Мальчик явно только такой реакции и ждал, приподнимает насмешливо бровь, мол: “А ты уверена, что хочешь узнать?”.

Уголки его рта едва заметно дрожат в намеке на улыбку, но он небрежно слизывает ее, пройдясь кончиком языка по чувственным губам. Этот жест неосознанный, без пошлого умысла, но меня все равно ведет.

Хорошо, что приносят заказ и можно уйти с поля боя достойно. Чего я закусила удила, если честно, не ясно, но имеем то, что имеем.

Сорокалетнюю тетку, залипшую на молодом парнишке.

Бесподобно, что еще сказать? Думаю, самое время выпить.

Осушаю бокал в три глотка, не чувствуя вкуса, и прошу наполнить еще. Анри, если и удивлен, виду не подает, рассказывает что-то о каком-то новом ресторане в Париже, а я продолжаю делать вид, что увлеченно слушаю.

Алкоголь сразу ударяет в мозг чемпионским хуком, и ситуация уже не кажется неприглядной.

Подумаешь, игра в гляделки. В конце концов, смотреть – не трогать, хотя то, что спутница мальчика начинает что-то замечать и периодически оборачиваться, коробит.

Я десятки раз была на ее месте и знаю, каково это.

Становится вдруг противно и стыдно. Что я вообще делаю? Нельзя так себя вести. Мы люди, а не животные. Мало ли к кому влечет, что теперь упасть и начать совокупляться посреди ресторана, наплевав на всех?

Я вообще-то по делу сюда приехала – оценить конкурентов, обсудить несколько возникших идей, а в итоге что?

Анри распинается за двоих, а я методично напиваюсь и плавлюсь от горячего внимания молодого самца. Нормально?

– Надо освежиться, – прервав Анри на полуслове, поднимаюсь из-за стола. Мой инвестор тут же галантно поднимается следом в знак вежливости, и от этого становится еще паршивей. Мужики, которые мне обычно импонируют, вряд ли бы до такого додумались.

И вот думаешь, почему мои вкусы всегда настолько примитивны? Передо мной мужчина – почти идеал, но нет, снова на те же беспардонные грабли.

Спрашивается, и чего тебе дуре великовозрастной неймется, куда тебя несет? Но я на трезвую-то голову не очень понимаю свои порывы, а теперь и вовсе.

В туалет врываюсь на такой скорости, что дверь ударяется об стену. Кто-то явно забыл про стоппер и скоро пожалеет об этом. На стене теперь красуется небольшая вмятина, но меня это мало заботит.

Подхожу к зеркалу и смотрю на свое отражение. С виду все чинно и благородно: каштановое каре волосок к волоску, макияж тоже, будто только из-под кисточек визажиста, единственное, что выдает мое взвинченное состояние – лихорадочный блеск глаз, но за это, пожалуй, спасибо вину.

В общем, ничего критичного. Немного дыхательной гимнастики, пару мазков нюдовой помады и можно будет снова штурмовать этот мир.

Втягиваю с шумом воздух, достаю косметичку и едва не роняю на пол, когда дверь резко открывается и на пороге возникает никто иной, как боксерик собственной персоной.

– Ой, кажется дверью ошибся, – наигранно сокрушается он и в противовес словам вальяжно проходит внутрь, аккуратно прикрывая за собой дверь, отчего у меня глаза на лоб лезут.

– Вышел отсюда! – цежу задрожавшим от возмущенния голосом, но парень и бровью не ведет.

– Сейчас-сейчас, просто хочу убедиться, что все в порядке, а то я, знаешь ли, волновался, вдруг ты решила повеситься со скуки.

– Что? – не веря в происходящее, таращусь на него, как на пришельца, даже не осознавая, что он несет.

– Да ладно, – насмешливо закатывает боксерик глаза. – Твоя заинтересованность в этом ужине явно вышла покурить. У лягушатника на лбу написано "невыносимый душнила". Сколько ты раз кивала невпопад за этот час?

Нет, я, конечно, все понимаю, молодость – наглость, но это уже перебор.

– Пошел вон отсюда, пока я не позвала охрану!

– А-а, понял, тебя игры в “несознанку” вставляют, – снисходительно тянет он гласные.

– Что? Какие еще игры? Что ты несешь? И кто тебе позволил мне “ты”– кать? – я повышаю голос, потому что происходящее пугает, но в то же время щекочет что-то внутри.

– Нравится на “вы”? – будто вообще не слыша меня, парирует этот ненормальный. – Любишь быть “мамочкой”?

Оттолкнувшись от двери и не сводя с меня пронзительного взгляда, он медленным шагом приближается, словно хищник выбравший добычу. Мне же становится душно и не по себе.

– Ты под чем-то? – кажется, догадавшись, в чем дело, выдыхаю настороженно.

– Под чарами горячей мамочки, очевидно, – наклонившись, дразнит он, не скрывая веселья. У меня начинает гореть лицо, сердце

Господи, это кошмар! Это какой-то сюр! Что вообще происходит?

– Послушай, я не знаю, что ты там себе напридумывал, но меня не интересуют клоуны, у которых молоко на губах не обсохло

– А-а, и поэтому ты весь вечер пялишься на меня? Ну-ка, дай посмотрю, – подходит он ко мне вплотную. Я не успеваю среагировать, как оказываюсь в ловушке его рук и сильного, тренированного тела, прижатая к раковине.

– Что ты делаешь? – растерявшись, только и могу выдохнуть, ошарашенно замерев, глядя на его губы в нескольких сантиметрах от моих.

– Развлекаю тебя, я же – клоун, – обжигает он горячим дыханием, заставляя меня задрожать. Секунда, и мир будто замирает, а вместе с ним и мы.

Смотрим друг на друга. Нет, жрем взглядами, будто получив, наконец, карт-бланш. Я пытаюсь найти ответы в темно-синих, горечавковых глазах, но там лишь легкая насмешка и что-то такое слегка искрящееся на дне, совершенно непонятное.

Секунда, две, три… и открывается дверь. Какая-то девушка, смущенно взвизгнув, бормочет смущенное “извините!”, закрывая ее вновь.Я же едва не седею от ужаса.

– Отойди сейчас же! – пытаюсь оттолкнуть эту мускулистую махину от себя, но ему хоть бы хны.

Как ни в чем не бывало, перегнувшись через меня, смотрит в зеркало и дурашливо обводит пальцами вокруг рта, насмешливо резюмируя:

– Ну, вот – никакого молока.

– Да плевать мне! – рычу, не в силах больше выносить эту обжигающую до дрожи близость.

– Да-да, я понял, – снисходительно мурлычет этот стервец и, растянув губы в какой-то сокровенно-мистерейной усмешке, шепчет. – Только в следующий раз, когда мамочке снова будет плевать, пусть собирает информацию не так топорно, лады?

Наверное, если бы взглядом можно было убивать, это наглое чудовище валялось бы сейчас в луже собственной крови.

Видимо, прочитав что-то эдакое в моих глазах, Красавин примирительно поднимает руки и, шало подмигнув, идет к двери. Я же просто-напросто обтекаю, едва дыша от дикого стыда, понимая, что придушу Монастырскую к чертям собачьим с ее гребанными досье и сплетнями.

Глава 8

– Ты хоть представляешь, как я себя чувствовала?! Да мне хотелось сквозь землю провалиться! Позор! Просто позорище! – распыляюсь я уже минут десять по телефону, меряя шагами зону отдыха перед открытым камином из травертина.

По приезде домой я сразу же позвонила Монастырской.

Она, судя по звукам на бэкграунде, была на какой-то вечеринке, но отвертеться от меня даже не пыталась, видимо, поняв, что я сейчас в таком состоянии, что перерою весь Лос-Анджелес, но заставлю ее выслушать все, что думаю о такой дружеской помощи. А думаю я, что ее нужно запретить на законодательном уровне.

– Мало того, он совсем отбитый! – продолжаю возмущаться. – Ворвался в женский туалет, зажал меня возле раковины…

– Пока звучит неплохо, – со смешком вставляет свои пять копеек подруга.

– Надя, это ни фига не смешно! Он глумился. Знаешь, как он меня назвал? Мамочкой! Мамочкой, черт тебя дери! – повышаю голос, едва не пыхча от гнева. Я все еще немного пьяна и, вероятно, излишне эмоциональна, но все равно это не отменяет того факта, что чувствую себя препоганейшим образом.

Мне и в страшном сне не могло присниться, что однажды меня примут за одну из тех старперок-миллиардерш, гоняющихся за молоденькими, звездными мальчиками. И пусть это абсолютно нормальная, я бы даже сказала издревле устоявшаяся модель восхождения на звездный олимп – каждая вторая звезда загорелась, благодаря связи с богатым покровителем или покровительницей – я, лично, себя в роли сахарной мамочки не то, что не видела, я об этом даже не думала никогда. А теперь не знаю, как на это реагировать.

– А, по-моему, “мамочка” – это горячо. С чего ты вообще взяла, что он вкладывает в это какой-то смысл? Может, у мальчика просто кинк на милф, и он на полном серьезе подкатил, – продолжает Монастырская веселиться, отчего я едва не рычу, мысленно отсидев два срока и выйдя на свободу.

– Надь, не беси меня! Я и так на грани.

– Вообще не понимаю, чего ты так реагируешь? Голливуд – не наш Зажопинск. Здесь время – деньги, никто не хочет тратить его, не пойми на кого, поэтому заранее зондируют почву.

– Ты это боксерику объясни, а то он, видать, не в теме, – язвлю, давая понять, что логика немножко хромает, учитывая реакцию мальчика.

– А может, как раз, наоборот – сильно в теме? – не менее язвительно парирует Монастырская, заставляя меня закатить глаза.

– Надь, он – спортсмен, там совсем по-другому карьера строится, чем у моделей, певцов и актеров. Валяние на простынях с правильной тетей или дядей медальку тебе не подарит. Кстати, может, он поэтому и взбеленился, – вдруг доходит до меня, и я замираю напротив апельсинового дерева, еще больше смутившись, представив, каково было парню получить новость, что какая-то богатая тетка наметила его в питомцы. Все-таки спортсмены – гордый народ.

– Ой, я тебя умоляю, – словно услышав мои мысли, кривится Надя. – Взбеленился он… Ты иногда такой наивняк, Лар.

– В смысле? – напрягаюсь слегка, сама не знаю, почему вдруг становится боязно разочароваться.

– Медали эти может никогда в жизни так и не случатся, а красиво жить хочется всегда. – поясняет, как маленькой Монастырская и делает глоток наверняка своей любимой Пина Колады. – Многим главное – засветиться. И если уж не талантом и результатами, так красивым телом или мордой ухватиться за шанс на сытую жизнь. Так что и спортсмены крутятся, как могут: кто частные уроки дает, кто – трусы рекламирует, а кто посимпатичнее – богатеев обхаживает. Красавин твой…

– Он не мой, – почему-то считаю важным уточнить.

– Ага, – пренебрежительно отмахивается Монастырская. – Так вот парень он видный, пока еще только подающий надежды, а не топовая звезда. Уверена, предложения разные поступают. И уж что-что, а нашим сбором досье он точно не удивлен и, уж тем более, не оскорблен. Скорее – мальчик просто прямолинеен, а ты, как всегда, все перевернула с ног на голову. Насколько я помню, в гляделки вы с ним начали играть задолго до моих расследований, так что нет ничего удивительного, что он решил действовать, увидев зеленый свет.

– Значит, по-твоему, он – проститут? – резюмирую мрачно. Честно говоря, лучше уж быть без вины виноватой и получить кучу насмешек, чем глумливое согласие на товарно-денежные отношения.

Тем временем Надька, поперхнувшись коктейлем, начинает хохотать сквозь надсадный кашель.

– Ой, мать, не могу! – заливается она. – Откуда ты че берешь?!

– Ну, по твоей логике так получается. Он же согласился? Согласился.

– Но

– То есть?

– Ну, в позапрошлом году пропадал куда-то на год. Перед этим все пророчили ему чемпионский титул. Так хорошо у него карьера в гору летела, а потом он взял и отменил чемпионский бой, и исчез с радаров. Никто ничего не понял, но неустойку он вроде выплатил, а незаменимых, как известно, нет, так что быстро переключились. Другое дело, что сейчас он, как ни в чем не бывало, встал на прежние рельсы и попер – бой за боем. Надо, конечно, отдать должное его менеджеру, я уж не знаю, как он это провернул, но этот Красавин снова в обойме и очень даже жирно живет: дом в Бель-Эйр за восемь миллионов, Бугатти последней модели – в общем, все, как у любого успешного спортсменюги с хорошими подвязками. А уж, что это за подвязки – большой вопрос, на который, к сожалению, мои птички не ответили. Так что мальчик у нас с загадкой, – многозначительно засиропила Монастырская, с какого-то перепуга решив, что темные тайны должны непременно подстегнуть мой интерес.

Нет, мне, конечно, любопытно, как мальчик из Подмосковья, воспитанный бабушкой и дедушкой, к двадцати четырем годам уже имеет то, что имеет, но при этом только подбирается к чемпионскому титулу, но темных, тайных делишек я накушалась с Долговым на три жизни вперед.

Спасибо, с меня достаточно!

Копилка под названием “Даже не смотри в ту сторону” пополняется на еще одну причину, вслух же произношу:

– Ну, в любом случае мне это ни к чему.

– А почему все всегда должно быть к чему-то, почему нельзя просто получать удовольствие?

– Потому что я привыкла думать о будущем.

– Я заметила: двадцать лет только и думала, а жизнь-то прошла. Ты пойми, Лар, пока ты концентрируешься на прошлом и будущем, теряешь “сейчас”, – начинает Надька горячиться и сыпать соль на раны.

– А “сейчас” – это что? – раздраженно вопрошаю я, устав от того, что меня вечно кто-то поучает: то мать, то дочь, то подруга, то муж.

– Сейчас – это, прежде всего, выбирать себя, а не чьи-то ожидания и установки. Уж в сорок лет ты себе это можешь позволить.

У меня вырывается горький смешок. Могу ли? Все это звучит, бесспорно, правильно, но стоит только попробовать, как тебя начинают обвинять во всех смертных грехах. Становишься сразу для всех злобной, зажравшейся эгоисткой.

Вот, например, позволь я себе Богдана Красавина, как бы это восприняло общество? Наверняка бы снисходительно насмешничало и прогнозировало скорый разрыв. А вот Долгов и прочие мужики, заимевшие молодуху, в глазах людей, напротив – молодцы и красавчики. И как выбирать себя под таким давлением?

Как вообще выбирать это пресловутое "себя", если всю свою жизнь я провела, показывая разным людям разные, подходящие случаю версии Ларисы?

Где теперь среди этих ложных масок отыскать свое сокровенное, не говоря про то, чтобы выбрать?

Глава 9

После разговора с Надей эмоции как-то разом стихают, и приходит опустошение под руку со смутной, притупленной алкоголем грустью.

Не зная, чем себя занять – для работы уже слишком поздно, а ко сну душа не лежит, – иду на террасу и забираюсь с ногами в садовое кресло, устремляя взгляд вдаль. Говорят, посидеть в бессмысленной тишине иногда полезно.

И вот сижу я, смотрю на море огней у подножия холмов. Город кажется таким огромным и помпезным для маленькой меня. Этому роскошному господину совершенно нет никакого дела до чьих-то печалей и горестей, он сияет так, что боги щурят глаза и отворачиваются, оставляя тебя один на один со своей незначительностью в общем потоке бытия.

Смешно, но, пожалуй, в этом чувстве потерянности есть свой шарм, когда ты не принадлежишь никому и никто не принадлежит тебе. Ни правил, ни ограничений, только вымученный покой и тишина.

Так и засыпаю, убаюканная световым шоу, запахом лаванды и остатками вина в крови.

Утро, будто маньяк неожиданно выскакивает из-за угла, убивая безмятежность заливистой трелью телефона.

Кое-как разлепляю веки и едва сдерживаю стон: тело затекло в позе креветки, виски пульсируют похмельем, да и в целом, состояние, словно по мне проехалась бетоноукладочная машина. Засыпать в кресле на улице, определенно, не лучшее решение, когда тебе сильно за тридцать.

Телефон продолжает трезвонить, безжалостно уничтожая лимит нервных клеток на сегодняшний день, а может и на завтрашний тоже.

Кто такой настырный я уже знаю, так что игнорировать бесполезно – разбудит Дениса, позвонит на пост охраны, а то еще и в полицию доумится. С моей мамочки станется, и вовсе не потому что так сильно волнуется.

О, нет! Просто Людмиле Федоровне должны отвечать сразу же и ни секундой позже. И я бы и рада, чтобы потом не выслушивать поток претензий, но только после хорошей дозы анальгетиков и кофеина.

– Спишь что ли еще? – раздается недовольное, стоит только поднять трубку.

– И тебе привет, мам, – как всегда стараюсь не реагировать, хотя так и хочется сказать: “Ты на часы вообще смотришь? Семь утра!”, но куда там, когда уже запустился режим “примерная дочь”, которая обязана заправить постель до того, как родители зайдут в ее комнату.

– Не успела рот открыть, а уже язвишь матери! – будто читая между строк, обличает мать, заставляя меня мысленно застонать. Началось… Разговор с мамой – это всегда сапер: никогда не знаешь, где наступишь на мину.

– Я просто поздоровалась, мам.

– А то ли я не слышу.

Что тут скажешь? Способность Людмилы Федоровны слышать то, чего нет, возведена в абсолют. И спорить бесполезно.

– Хорошо, пусть так. Что ты хотела?

– То есть, я не могу позвонить дочери не по делу?

Боже, дай мне сил!

– Мам, мне надо собираться, у нас йога с Надей.

– Что она там? – мгновенно переключается мать на новую жертву. – Все так и шастает по мужикам, замуж не вышла?

Я с шумом втягиваю воздух. Спрашивается, какое человеку дело?

– Нет, не вышла, – отвечаю максимально сухо, давая понять, что развивать эту тему не намерена. Но, когда это останавливало мою мать?

– Славка, наверное, в гробу переворачивается, хотя она с молодости посикушкой была.

– Ты действительно хочешь тратить деньги на разговор о моей подруге? – привожу обычно безотказно – действующий аргумент.

Но Людмила Федоровна сегодня явно в ударе. То ли не с той ноги встала, то ли уже успела разругаться с невесткой.

– Не хочу, но приходится, – продолжает она доводить меня до ручки. – Ты же куда ветер –

– Ты еще вспомни, как я в пять лет повторяла за бабулей и пекла куличики из песка.

– Ой, а с возрастом как-будто что-то изменилось! Взять тот же развод: нет, чтобы стрясти с этой образины до последней копейки. Что вы? Все подписала, как миленькая на его условиях. Своей-то головы нет!

– А ты разве позволила хоть раз, чтоб у твоей дочери была своя голова? – все-таки не выдерживаю ядовитый натиск. Слишком это для легкого похмелья и растревоженной с вечера души. Я от разговора с Надькой до сих пор не отошла, а тут еще привалило – не унести.

– Позволила. И что в итоге? – ехидно вопрошает мать. – Вышла замуж за беспредельщика, на кулак намотала сопли и, конечно же, начала проситься к маме…

– А мама так переживала, аж ночами не спала, поэтому взяла, да без лишних разговоров отправила дочу обратно! – не менее ехидно парирую, в очередной раз высказывая свою главную обиду.

– Извините, ты сделала свой выбор! – повышает мать голос и тут же начинает оправдывать себя. – Я тебе говорила, но ты меня не послушала…

– И за это ты решила преподать урок на всю жизнь, чтоб доча знала, как выходить из повиновения, да? – иронизирую с кривой усмешкой, отчего у матери вырывается какой-то возмущенный возглас.

Замечательное, однако, начало дня, Чеховское прямо. Не знаешь, то ли чаю пойти попить, то ли повешаться.

Мать чего-то там распыляется, вспоминает, что отец тогда метил в председатели горисполкома, и мой развод бросал бы тень на репутацию нашей семьи, да и потом, кто вообще с грудным ребенком на руках разводится? И так далее, и тому подобное.

Много еще всего мне прилетает, правда, ничего нового. Все это я уже слышала миллион раз и не знаю, зачем слушаю в миллион первый. После очередного эмоционального всплеска приходит апатия. Да и что сказать в противовес?

Я не обвиняю мать и отца в своих ошибках. Но в тот момент, когда у меня еще была решимость и смелость поставить точку, родители не поддержали, а наоборот задушили инициативу на старте совдеповским: “Вышла замуж – терпи, нечего теперь туда-сюда мотаться!”.

В девятнадцать же без родительской поддержки, будучи в академе, с ребенком на руках, когда в стране бардак и разруха, сложно быть сильной, особенно, когда для надежности добивают старым-добрым: “Ребенку нужна полная семья! Ничего страшного не случилось, главное – не пьет, не бьет, деньги какие-никакие приносит!”.

А потом Долгов стал приносить огромные деньги, подключил к бизнесу моего брата, отца протолкнул на руководящую должность, и веревка обязательств на шее моей гордости затянулась так туго, что однажды свернула ее к чертям. И в какой-то момент не осталось той первой, с легкостью преданной любви, уважения, понимания, интереса – ничего не осталось, лишь задушенная обида, вспыхивающая по временам злость и циничное утешение на банковском счету, что сломала я себя не задешево.

Конечно, мне никто не виноват, я сама упала на самое дно, но я всегда буду помнить, что мать подтолкнула меня к обрыву.

– Все, мам, мне некогда. Чего ты звонишь? – грубо обрываю поток извечных “да ты, да я”, держась из последних сил, чтобы не психануть и не повесить трубку.

Надоело слушать одно и то же. После смерти папы, мать стала совсем невыносимой. В который раз радуюсь, что нахожусь за тысячи километров от нее, хотя она и по телефону умудряется достать.

Несколько секунд она показательно сопит в трубку, недовольная тем, что ее прервали, но, видимо, поняв, что я в шаге от того, чтобы сбросить вызов, переходит к сути звонка:

– Хотела спросить, какие планы на Новый год, может, мне к вам приехать?

Упаси, боже!

– Я занята рестораном, все время в офисе или на стройке, меня не бывает дома, Денис уедет в Аспен на все каникулы.

– И ты отпустила?

Пожалуй, только сейчас, услышав этот звенящий осуждением и негодованием вопрос, я отчетливо понимаю, что поступила правильно, не уподобившись своей матери, которая наверняка выжимала бы все соки из Долгова за счет Дениса.

– Да. А что? – бросаю с вызовом, приготовившись к очередной тираде. Но мать лишь тяжело вздыхает и не без яда резюмирует:

– Ничего. Просто неудивительно, что тебя уделала какая-то соплюха. Ты, как твой отец, бесхребетная мямля!

– Это все? – сглотнув острый, вспарывающий за грудиной ком, уточняю ледяным тоном.

– Да пожалуй…

Дослушивать нет сил, да и желания. Кладу трубку и, рухнув на диван, откидываю гудящую голову на спинку. Слез нет. Да и чего плакать?

Всё так – мямля безхребетная. Но вовсе не потому, что проиграла соплюхе или опустила руки, а потому что, как минимум, позволяю так с собой разговаривать.

Может, действительно, пора начинать, если не выбирать, так хотя бы искать себя?

Глава 10

Дилемма “Что есть я? И как это я выбрать?” живо встает ребром буквально через десять минут, когда начинает звонить будильник, поставленный на семь тридцать.

Втягиваю с шумом воздух и прикрываю отекшие веки.

Еще немножко, еще чуть-чуть – приговариваю мысленно, но раздражающее пиканье все продолжается, а пульсирующая боль в висках даже через анальгетики фантомно напоминает о себе.

Честно, с удовольствием бы забралась с головой под одеяло и проспала весь день, но беда в том, что ответственность – мое второе имя, и если я не выполню поставленные на день задачи, я себя сожру.

И вот как тут выбирать? Как найти приемлемый баланс, когда и то, и другое – часть меня?

Очередные вопросы без ответов.

Посидев еще немного, сверля потолок заспанным, но уже истлевшим взглядом, неимоверным усилием воли настраиваюсь на сегодняшний день и иду готовить сыну завтрак, а после приводить себя в порядок.

От того, что я буду рефлексировать, прячась от мира, ничего не изменится. Ни я, ни моя жизнь.

Да и о чем сокрушаться? О том, что я какая-то не такая по мнению моей матери?

Об этом пусть она сама сокрушается, если когда-нибудь до нее дойдет простая истина, что дети взрастают из почвы, именуемой “родители”.

Что вырастет на яде и перманентной критике? Видимо, что-то такое, вечно в чем-то недостаточное для окружающих людей.

И нет, это не перекладывание ответственности или жалость к себе горемычной, просто в который раз убеждаюсь, что семья – это место, где плохие дела совершаются под эгидой хороших намерений, и намерения эти считаются достаточным оправданием, чтобы не извиняться.

– Мам, ты чего зависла? – возвращает меня в реальность Денис.

– Ой, – спохватившись, начинаю лопаткой перемешивать скрэмбл, который уже полностью схватился и грозил получиться не той текстуры.

Пока готовлю сыну завтрак, что стараюсь делать по возможности, как можно чаще, наверстываю за пропущенный ужин и узнаю последние новости из подростковой жизни сына.

Он не слишком-то стремится поддерживать диалог, выдавливает каждое слово через губу, но мне и этого вполне достаточно. Хмурое, низкотучное утро не особо располагает к общению, да и возраст у Дениса такой, когда от родителей хочется быть, как можно дальше.

Само собой, меня, как и любую мать, сепарация ребенка огорчает, но уже не так, как с Олькой. То ли опыт делает свое дело, то ли просто с возрастом мудреешь, но в любом случае воспринимаешь это уже не столь остро.

Проводив Дениса в школу, упрямо делаю свою двадцатишаговую бьюти-рутину, хоть и понимаю, что это бесполезно. Излишек вина и недостаток сна теперь никаким макияжем не скроешь. Одно радует – за счет отеков кожа разгладилась и выглядит, как налитое яблочко, но ситуацию это не спасает. Пока завариваю очередную – неизвестно, какую по счету, – кружку артериального давления, смотрю на свое отражение в стекле и едва сдерживаю маты.

Шикарная женщина, ничего не скажешь! Красавин увидел бы и, наверное, даже за деньги не согласился бы такое чудо обхаживать.

Эта мысль возвращает меня к вчерашнему разговору. Всю дорогу до студии йоги, мусолю его, продолжая испытывать испанский стыд за произошедшее в туалете, но к нему примешивается еще что-то такое – скребущее изнутри, дискомфортное, не дающее покоя.

К счастью, тренировка здорово отвлекает, а отсутствие на ней Монастырской и вовсе творит чудеса. Мне, конечно, немного скучно без подруги идти на завтрак, но я лучше денек поскучаю, чем опять буду слушать, что я неправильно вижу ситуацию, неправильно эмоционирую, неправильно понимаю парня и вообще неправильно живу.

Увольте! Людмила Федоровна исчерпала лимит моего терпения.

Да и вообще нужно закрыть уже тему.

Найти себя, конечно, стоит, но в кровати двадцатичетырехлетнего парня – как-то уж совсем радикально. И пусть он вызывает во мне… ладно, признаюсь, вызывает страсть! Все же чисто даже для секса он – совсем не вариант. Как минимум, по той простой причине, что Богдан Красавин, как никак, медийная личность, а мне огласка ни к чему.

Надя может жить для себя сколько угодно, у нее дите выросло и встало на ноги, а у меня сын-подросток, переживший тяжелый развод родителей, арест отца, огласку его похождений и переезд в другую страну. Если еще мать начнет выкидывать коленца, тогда вообще тушите свет. Да и выбирать себя, вредя своему ребенку – позиция кукушки. Так что нет и еще раз нет! Закрываем тему окончательно и бесповоротно.

Запала моего хватает буквально на полчаса совещания совета директоров, а потом договориться с собой, как ни стараюсь, не получается. И это в общем-то неудивительно, учитывая, что с собой отношения у меня, мягко говоря, далеки от гармонии, а уровень взаимопонимания и вовсе на нуле. Что-что, а усложнять себе жизнь я умею не хуже суки-судьбы, к которой у меня давно уже парочка вопросов из разряда тех, что задают, ласково держа за шею на весу.

Пока краем уха слушаю выступления финансового отдела, эйчар, отдела управления рисками и стратегического планирования, подкрепленные презентациями и красивыми словами, не могу выкинуть из головы мысль, что оставить все так, как есть с Богданом Красавиным: пошло и совершенно неверно истолковано – выше моих сил.

Наверное, это комплекс хорошей девочки, но быть в глазах этого парня, да и кого бы то ни было, “мамочкой” – невыносимо.

Полночи я взвешиваю все “за” и “против”, нервничаю, не сплю, выпиваю несколько чашек зеленого чая, выхожу на террасу и вновь складываюсь в креветку в кресле – я ведь умею работать над ошибками, и сижу так, пока не начинаю зябнуть.

Уже прохладно, россисто рассветает, когда мой измученный разум, наконец, машет на все рукой и говорит: “Да говори ты уже, что хочешь и с кем хочешь, только дай нормально поспать!”.

И я решаю, что в самом деле поговорю и расставлю все точки над “ё”. В конце концов, вдруг Красавин растреплет все среди парней, и это каким-то образом дойдет до Дениса. Конечно, боксерику не пятнадцать, но слухи – дело такое: никогда не угадаешь, где всплывут, даже, если ты всего лишь пошутил с другом. Так что я должна убедиться, что все под контролем.

Наверное, стоило попросить Сашу – мою личную ассистентку, – договориться о встрече с Красавиным через его менеджера, но тогда бы пришлось объяснять причины, выдумывать предлоги и выглядело бы это, мягко говоря, еще комичнее, чем сейчас, когда я еду к Денису на тренировку, везя в своей Биркин цвета арахисовой пасты маленький, благотворительный чек на развитие клуба и поддержание талантливых ребят, не имеющих возможности платить за лучших тренеров.

Дело, конечно, благое, но, будем честны, является все тем же предлогом, и надо признать, Богдан Красавин обходится недешево. В сущности, он, конечно, не причем, всему виной мои загоны, но с учетом подоплеки так звучит, куда интереснее.

Бесспорно, лучшим вариантом, конечно же, было оставить все, как есть. Однако, лучшее не зря враг хорошего. Утешение слабое и не выдерживающее никакой критики, но уж какое есть.

Думать в тысячный раз о провальности сей затеи – верный способ устроить себе еще парочку бессонных ночей, а я и так уже работать нормально не могу. Недосказанность и чувство незавершенности зудит под кожей, и хоть ты тресни.

Понятие не имею, как буду выкручиваться, если Красавина в клубе не окажется и, тем более, если он там будет.

Как подойти и начать разговор? Как этот разговор вести: в какой форме, тоне, где и к чему?

Вопросы, в попытке ответить на которые, моя решимость в ужасе бежала спонсировать Илона Маска и его идеи полетов на Марс. В итоге все, на что меня хватило – это перемерить весь свой гардероб и с горем пополам решить величайшую задачу всех женщин перед встречей с тем самым мужчиной – какое впечатление она хочет на него произвести?

Исключительно деловое – безапелляционно заявила я, стоя перед зеркалом. Привычная броня придавала немного уверенности, плюс невербально расставляла многие точки, подчеркивая и разницу в возрасте, и в целом, что мы разного поля ягодки.

Совру, если скажу,

Смех, да и только. Кому скажи, покрутят у виска или еще, чего доброго, снисходительно похлопают по плечу, мол, жаль тебя, женщина, столько лет прожила, а ума не нажила. Все так, причем, что бы я ни делала, поэтому, а не пофиг ли уже?

Глава 11

Увы, не пофиг. Сижу минут десять в машине на парковке клуба и раздумываю, не дать ли все-таки деру?

Бугатти Красавина стоит неподалеку и, учитывая наверняка плотный график парня, медлить ни в коем случае нельзя, но… Как же, черт возьми, страшно!

Мне требуется еще минут десять, чтобы, наконец-то, решиться выйти из машины и после пары вдохов-выдохов направиться в клуб, где меня опять мурыжат так, как не мурыжили на допросах по делу Долгова.

Пройдя-таки квест, в кабинет тренера иду, чувствуя себя паленкой, проходящей мимо витрин Луи Виттон.

Ощущение, будто каждый знает, зачем я здесь и смеется надо мной. Хочется сжаться в комок и прошмыгнуть мышкой в тренерскую, чтобы хоть немного перевести дух. Однако, я еще не забыла, чего ради затеяла это позорище.

Забудешь тут, как же…

Решительно вскидываю голову, держу спину максимально прямо и медленно вышагиваю, оглядывая зал якобы неизаитересованным взглядом.

Красавин обнаруживается возле ринга, весело болтающим с каким-то темнокожим парнем. Раскрасневшийся, немного взмыленный после спарринга, он выглядит все так же преступно горячо. Я бы даже сказала, обжигающе. Золотистая от легкого загара кожа лоснится, синие глаза блестят, на острых скулах горит легкий румянец, а темно-русые волосы вьются от влажности и духоты. Такой он весь цветущий, пышущий энергией и молодостью, что глядя на него, хочется всякого: от простого прикосновения до трех детей.

Словно, почувствовав, что на него смотрят, боксерик поворачивается, а я все равно оказываюсь не готова. Сердце спотыкается и делает кувырок под вмиг заострившимся взглядом.

Мальчик слегка прищуривается, уголок рта ползет вверх в ехидной и как будто бы все понимающей усмешке. Мне небрежно салютуют с явным ожиданием ответных действий и надо бы дать понять, что я здесь хоть и “по делу”, но не прочь поговорить, но увы…

К чему эта многоходовочка в обычном домино – неизвестно. Видимо, привычка усложнять себе жизнь сильнее здравого смысла. Не зря говорят, что она – вторая натура.

Фыркнув, будто породистая кобыла при виде тяжеловоза, отворачиваюсь и продолжаю свой путь, мысленно чуть ли не разбивая голову о ближайшую стену: “дура, идиотка, бестолочь!”. Мать мне даже польстила, тут не то, что не своего, вообще никакого ума нет.

Пока мы с тренером и прочим персоналом оформляем по всем правилам мою благотворительную акцию, обдумываю, как исправить ситуацию. В итоге так ни к чему и не придя, просто выхожу опять в зал.

Красавин отрабатывает удары на груше, сосредоточенно чередуя серии быстрых ударов с комбинациями, и я понятия не имею, как привлечь его внимание. Но, видимо, мое присутствие само по себе уже мозолит многим глаз.

Тот же чернокожий парень, что разговаривал с Красавиным до моего позорного бегства, подходит к нему и, хлопнув по плечу, что-то говорит со смешком. Богдан замирает в стойке, готовый к очередному удару и резко оборачивается на меня.

Кровь с размаху бьет в лицо, и я, глядя на веселящегося вовсю темнокожего, вдруг с ужасом осознаю, что, похоже, опоздала. Красавин, кажется, уже все растрепал.

Сглатываю тяжело и едва заметно киваю головой, чтобы подошел.

Теперь уж точно поговорить необходимо.

Мальчик, стремительно пересекающий разделяющее нас расстояние, похож на смерч. У него пружинистая, полная энергии и уверенности в себе, походка. Утерев пот с лица висящим на шее полотенцем, он останавливается в паре шагов от меня и, взяв у подбежавшего парня бутылку воды, начинает жадно пить, не отводя выжидающего взгляда.

– Надо поговорить, – выдавливаю из себя кое-как.

– Говори, – сделав последний, большущий глоток, выдыхает абсолютно не заинтересовано и вытирает припухшие губы тыльной стороной перебинтованной ладони.

– Наедине, – цежу с нажимом, краем глаза отмечая любопытные взгляды.

– Наедине – это без свидетелей или без трусов? – насмешливо уточняет поганец, вновь давая понять, что он обо мне и моих мотивах думает. Это цепляет за живое. Однако, я решаю промолчать, но промолчать с лицом, которое высказывает все быстрее Эминема.

– Ладно, пошли, – вновь посерьезнев и, что-то явно поняв, кивает Красавин. Он на ходу бросает бутылку обратно своему, судя по всему, ассистенту со словами “сейчас вернусь” и ведет меня куда-то.

Через пару минут меня затаскивают в каморку со всяким спортивным инвентарем на стеллажах. Я в шоке оглядываюсь и от возмущения несколько секунд глупо открываю рот. Свет тускло мигает, грозясь ни сегодня – завтра перегореть. Мрак по углам интимно обнимает комнатушку, и это выглядит жутко… волнующе.

– Ты издеваешься? – оторопело изрекаю я, услышав щелчок замка.

– Ты ведь хотела наедине, – индифферентно пожимает плечами Красавин и, облокотившись на стеллаж напротив, провокационно добавляет. – Что бы это ни значило…

Что ж, несмотря на вспыхнувшее бешенство, не могу не согласиться.

Куда может зайти разговор неизвестно: похоже, диапазон от постели до травмпункта не исключен, как бы стыдно не было это признавать даже на крошечную долю секунды.

Молчание затягивается на добрых пару минут. Удушливое, напряженное и вместе с тем томное. Оно кружит голову, смущает и бесит до нервной дрожи.

Я никогда не умела правильно интерпретировать свои чувства, принимать их, выражать. Всегда все каким-то неведомым даже мне самой образом переворачивалось с ног на голову: забота превращалась в упрек, смущение – в гнев, любовь – в раздражение, желание – в холод. Я привыкла обороняться, привыкла быть начеку и прятать себя настоящую, чтобы никто больше не смог задеть и добраться до самого уязвимого, но Богдан Красавин почему-то играюче, с легкостью разбивает наносное, минуя все барьеры. Он забирается прямо под кожу и дергает там что-то своими провокациями.

Вот и сейчас его неотрывный взгляд, полный снисходительного веселья, поднимает со дна моей души мутную взвесь из злости и

К черту! – решаю одномоментно. Никаких оправданий! С какой еще стати я буду что-то доказывать зарвавшемуся щенку? Кто он вообще такой, чтобы судить? Тем более, судить со своей порочной, шкурной колокольни, навешивая ярлыки!

– Все рассмотрела? Или мне покрутиться? – издевательски осведомляется боксерик, заставляя меня задрожать от утихнувшего было бешенства. – Я в принципе не против, но время – деньги, а у меня ещё…

– Сколько? – прерываю очередной поток уничижительной иронии, иначе, клянусь, меня увезут отсюда в наручниках. Руки так и чешутся от жажды насилия, и чтобы занять их, лезу за кошельком – так будет нагляднее.

– Серьезно? – вырывается у щенка смешок. А мне вдруг тоже становится как-то так злорадно от понимания, что мальчик сам дал возможность поставить его на место.

– Ну, время же деньги, – поясняю ехидно, отвечая ему тем же превосходством во взгляде, коим он осыпает меня со встречи в ресторане.

– По-твоему, я это имел…

– Мне плевать, что ты там имел, а что – нет. Сколько? Тысяча, две? Какой у чемпионов поминутный тариф? Давай, не стесняйся, “мамочка” выпишет чек.

На мгновение у Красавина взлетает бровь, но уже в следующее он разражается тихим, бархатным смехом.

– Я тебя не пойму: то строишь из себя нетакуську, то включаешь суку. У тебя месячные?

Вот это он зря. Хочешь довести женщину до убийства – спиши все на красные дни.

– О, дорогой, пытаясь меня понять, рискуешь сломать мозг.

– Ну надо же, со мной разговаривает кубик Рубика, – тянет он насмешливо и, оттолкнувшись от стеллажа, подходит почти вплотную, обдавая терпким запахом разгоряченного физической нагрузкой мужчины. Он не противный, но слишком интимный, личный, слышный даже под слоем отдушек и это в очередной раз смущает. Я не хочу знать запах этого мужчины, не хочу, чтобы он заставлял меня чувствовать себя неловко и возбужденно. Эта близость плавит нервы, коротит и вгоняет в лютый стыд, а боксерик меж тем чувствует себя прекрасно в моем личном пространстве. – Имей в виду, – склонившись надо мной, опаляет он предупреждением, – я пытался его собрать однажды. А потом просто взял молоток, раздробил и собрал в нужном мне порядке.

Что сказать? Верю. Такой и раздробит, и соберёт, и ещё скажет, что стало лучше. Но в том, собственно, и беда. Слишком много в моей жизни было горе-конструкторов. Всё ломали, ломали, ломали… А лучше не становилось, только больнее.

Поэтому больше я никому не позволю. Хватит с меня!

– Какой упрямый мальчик, – тяжело сглотнув под пристальным взглядом, скалюсь с ядовитой издевкой, – смотри, молоток искать не утомись.

– А ты ещё не поняла? – возвращает боксерик издевательски-двусмысленную ухмылку, и выдыхает прямо в губы вкрадчиво. – «Мальчик» и есть молоток.

Я должна бы рассмеяться от столь пафосной ахинеи, но в исполнении мальчика это звучит на восемь оргазмов из десяти. Меня бросает в жар, и становится окончательно очевидно – пора последовать Надиному совету и найти мужика для здоровья. А то совсем кукуха отлетает.

– И почем у нас “молотки” нынче? – бесшумно выдохнув, возвращаю маску язвительной суки.

– Ты щас прикалываешься или реально позвала меня, чтоб обсудить куплю-продажу?

– А что, слишком прямолинейно для вашей звездной тусовки? Или надо было через менеджера?

– Пиздец! – смеется он неверяще и, наконец, отстраняется. Аминь, раунд выигран.

– Чем-то недоволен? – продолжаю давить, нащупав ту самую точку. – Разве в ресторане побежал за мной не сам?

– Ебать, ты догадливая! – парирует Красавин все еще насмешливым тоном, но видно, что желваки так и ходят раздраженно ходуном. Задело мальчика. И следующая фраза это только подтверждает.

– Короче, я сваливаю. На хуй такой базар! Ни поболтать с ней, ни потрахаться бесплатно. Ты людям всем платишь за то, что они на тебя внимание обращают или это конкретно у меня на лбу написано что-то эдакое – лижу за хлеб, трахаюсь за воду? Знаешь, а ты мне сначала даже понравилась, пока не погнала дичь…

– А ты мне сразу показался узколобым спортсменюгой. Впрочем, когда постоянно получаешь по голове, хочешь – не хочешь, приходится мыслить шаблонами, верно?

– Ай, щас вот больно было! – театрально хватается он за сердце и также наигранно щерится, вопрошая. – Че так завелась вдруг? Любишь всем нравиться или снова игра в нетакуську?

Наша перепалка становится все больше похожа на битву двух мужиков, которые сражались за расположение барышни, а в итоге она выбрала вино.

– Психология не твое, малыш, так что угомонись, – решаю, что пора поставить точку в этом бессмысленном противостоянии. – Можешь думать, что хочешь. Главное – языком не трепи – это, собственно, все, что я хотела сказать.

– Мм, вон оно что. Мамочка испугалась, – растягивает Красавин гласные с довольной ухмылкой. – Боишься, что сыночка-корзиночка узнает…

– Слушай сюда, – мгновенно вспыхнув, подаюсь к нему сама, готовая вцепиться в горло, – моего сына даже не смей приплетать, иначе…

– Что? – бросает с вызовом, откинувшись полностью на стеллаж, будто подначивая. – Что ты сделаешь? Выкатишь мне стандартный набор богатенькой сучки, которой отказали? Сломаешь карьеру, челюсть, ноги… что там еще?

– Я тебе ничего не предлагала, чтобы ты отказывал – это, во- первых, а во-вторых, повторяю последний раз, держи свои фантазии при себе и язык тоже!

– Тогда не торчи на меня, как мартовская кошка и твоему пацану не придется выслушивать каждого второго о том, как его мамка просится на член!

Это звучит настолько грубо, мерзко и унизительно, что стоит представить Дениса в эпицентре подобных сплетен, как перед глазами встает пелена животной ярости, разум отключается, и я сама не понимаю, как взмахиваю рукой.

Рывок и вместо жгучего шлепка острая, разрывающая ладонь боль.

Будто со стороны слышу свой крик и, ничего не понимая, с ужасом смотрю на хлынувшую кровь.

Глава 12

Это, однозначно, шок. Перед глазами ненадолго темнеет, и я, словно погружаюсь в какой-то вакуум, где есть только пульсирующая болезненными рывками ладонь и острый, окровавленный штырь на стеллаже.

Что ж, травмы явно стоит ожидать, когда пытаешься врезать профессиональному боксеру, у которого уклон отработан до автоматизма. Спасибо, что в обратную не дал!

– Твою мать! – заставляет меня прийти в себя ошарашенный возглас вынырнувшего откуда-то исподнизу Красавина.

Он подскакивает ко мне с глазищами по пять копеек и, взглянув на мою руку, шокировано открывает рот, но тут же берет себя в руки. У меня же едва родимчик не случается при виде глубокого пореза с широко разошедшейся по краям кожей. Кровь не просто бежит, а заливает пол, сбегая быстрыми, липкими струйками по предплечью, пачкая мои туфли, блузку, да все вокруг.

Задрожав, начинаю панически хватать ртом воздух

Эта мысль вгоняет меня в еще больший ужас, воздуха перестает хватать, а глаза разъедает пеленой слез.

– Тихо – тихо, ничего страшного не случилось, все хорошо, – оценив в мгновение ока ситуацию, подбадривает Красавин, не позволяя мне скатиться в истерику.

Какое, черт возьми, хорошо! У меня ладонь напополам! – хочется мне закричать, но в попытке выдавить из себя хоть слово, начинаю плакать взахлеб, как маленькая девочка.

– Шш, – осторожно обхватив меня за плечи и слегка присев, чтобы быть чуть ниже, настойчиво ловит Красавин мой взгляд и успокаивающе приговаривает, как мантру. – Смотри на меня, детка. Вот так, умница! Дыши. Все в порядке, все хорошо. Просто крови много, а так – ерунда, царапина. Ты же мне веришь? Веришь?

– н-Нет, к-конечно, – выдавливаю сквозь слезы, вызывая у боксерика улыбку. Впервые искреннюю по отношению ко мне, отчего я даже на мгновение забываю о боли.

– Вот и славно! Видишь, ты в норме, – продолжает он всячески отвлекать. – Все отлично. Сейчас пойдем к врачу, и будет вообще заебись. Позволишь, заверну руку в полотенце?

Он быстро распускает боксерские бинты, бросая их куда-то на стеллаж, а затем стягивает с шеи полотенце и застывает, дожидаясь моего кивка.

До меня поздно доходит, что полотенце не первой свежести, но вариантов не так уж много. Идти через весь клуб, заливая его кровью совсем не хочется. И без того уже отличилась.

Соприкосновение раны с фроте заставляет дернуться и зашипеть кошкой от острой боли, тут же сменяющейся ноющей. Всхлипываю и прикусываю нижнюю губу, чтобы вновь не разреветься.

– Шш-ш, я аккуратно, – заметив мои потуги, спешит успокоить Красавин и в самом деле оборачивает полотенце с такой осторожностью, даже бережностью, что вызывает странный трепет.

У Богдана Красавина очень крупные кисти рук, испещренные вздутыми венами, пальцы длинные, но совсем не тонкие, сбитые казанки и широкие ногтевые пластины с необработанными кутикулами.

Это руки, знающие, что такое серьезная физическая нагрузка, умеющие причинять боль, избивать и калечить, поэтому их забота и деликатность как-то особенно впечатляет и выглядит очень красиво.

– Готово, придерживай вот здесь, чтобы не размоталось, – аккуратно берет он мою здоровую руку и осторожно прикладывает к тыльной стороне замотанной в кокон, где болтается свободный край полотенца.

Несколько секунд мы стоим, соединив ладони и смотрим, будто впервые видим друг друга. Во взгляде парня плещется искреннее беспокойство и участие, оно каким-то непостижимым образом смягчает резкие черты лица, делая его таким по-мальчишески открытым, что сжимает что-то внутри сожалением. Ведь теперь я знаю, что там – под маской дерзкого-резкого скрывается кто-то, умеющий сопереживать и быть человечным.

Кто-то, кого мне не суждено по-настоящему узнать.

– Сильно больно? – словно в подтверждение моих размышлений спрашивает мальчик, и это цепляет за живое, потому что это участие временное, вынужденное.

– А ты как думаешь? – огрызаюсь раздраженно и отдергиваю руки, с вспыхнувшим вдруг, ноющим чувством в груди наблюдая, как холодеют горечавковые глаза и что-то меняется в лице: каменеет, покрываясь броней уже привычно-нахального выражения, с каким еще пару минут назад меня поливали дерьмом.

Осознание этого моментально возвращает все на свои места и слава богу! Исчезает риск очароваться, присовокупив к плотскому интересу сердечный. Уж что-что, а этого мне совсем не надо.

– Тогда пойдем, отведу тебя к штатному врачу, – поняв мои вполне однозначные сигналы, резюмирует Красавин, отступая на пару шагов.

– Не нужно, я поеду в больницу. Лишние разговоры мне ни к чему, – тоже возвращаю себе былой образ “гордой и неприступной”.

– Хорошо, я отвезу, – соглашается боксерик без лишних разговоров, только голос его окутан сумрачной напряженностью и взгляд такой, что спорить нет никакого желания, но мои желания касательно этого мальчика нерациональны, так что…

– Ни к чему, сама доеду.

– Я не спрашиваю, – прилетает безапелляционное, жесткое. Не дожидаясь ответа, боксерик бесцеремонно подхватывает мою Биркин и идет к двери. Когда он открывает ее нараспашку, чувствую себя застывшим олененком в свете фар.

Я не готова! Совершенно не готова!

Кажется, будто там сейчас собрался весь клуб и, стоит мне только выйти, начнет тыкать в меня пальцем.

“Поглядите на эту дуру! Мало того, что ничего не решила, так еще и выставила себя агрессивной, неуравновешенной истеричкой!”.

– Пойдем, здесь никого нет, прямо за поворотом запасной выход, – словно услышав копошение моих трусливых мыслей, поторапливает Красавин.

Судорожно вздохнув, киваю и, чтобы не передумать, спешу покинуть этот мини-Вавилон на двоих, где столкновение заблуждений, гордыня и неприятие было возведено в абсолют.

Пока иду, тревожно оглядываюсь по сторонам и пытаюсь хоть как-то привести себя в порядок, но это мартышкин труд. Все туфли в крови, рукав блузки тоже, юбку к счастью не задело, зато, что с макияжем – боюсь даже представить. Рука все также болит и сильно кровоточит, еще чуть-чуть и полотенце начнет протекать, только понимание этого заставляет прикусить язык и не настаивать на такси, да и пустующая парковка не вечна.

Однако, когда Красавин подводит меня к своей Буггати, не могу не возразить, представив реакцию сына, если он увидит, что я бросила здесь свою машину.

Если вернусь на ней, хоть как-то смогу отвертеться и что-то придумать насчет руки.

– Я не буду оставлять машину здесь, мой сын…

– Мой ассистент пригонит ее, куда скажешь, садись, – вновь отрезает Красавин. Обойдя свою серебристую красотку, он открывает передо мной дверь, и лицо у него не иначе, как с яркими субтитрами, ласково-принудительно заявляющее: “не сядешь сама – усажу!”.

Я бы, конечно, поспорила, но боль хорошо усмиряет гордыню. Сцепив зубы от безысходности и раздражения, пытаюсь нырнуть в это издевательство для раненых женщин в юбках и на каблуках под названием “салон спортивного автомобиля”, как лоб обжигает прикосновение мозолистой ладони, останавливая в паре сантиметрах от удара о среднюю стойку крыши.

– Аккуратнее, не хватало еще голову разхерачить, – страхуя для надежности еще и под руку, таки усаживает меня Красавин в свою машину, как ребенка.

– Поехали бы на моей и все было бы нормально. Что это вообще за машина такая: ноги выше головы? – ворчу, лишь бы скрыть затопившее с головой смущение и неловкость. Отпечаток ладони горит на лбу и внутри тоже все горит от мешанины эмоций.

Честно, лучше бы я, правда, расхерачила голову и забыла последний час своей жизни.

К счастью, до больницы добираемся в считанные минуты под какой-то сумасшедший панк-рок. Надо признать, никогда еще нарушение всех мыслимых и немыслимых скоростных режимов не вызывало у меня такого неистового одобрения, и дело вовсе не в

Таком сосредоточенном, серьезном и совсем не однозначном. Бросившим ради неприятной ему тетки все свои дела.

Почему? Я бы очень хотела спросить. Но спросить, значит – заинтересоваться. Заинтересуешься – узнаешь, узнаешь – значит поймешь. А понимать мне ни к чему.

И, когда на порез накладывают швы, я смотрю на будущий шрам, будто перечеркнувший все мои линии жизни, и понимаю, что более яркого знака невозможно получить от судьбы.

Глава 13

Почему-то я была уверена, что боксерик не станет дожидаться меня. Ну, или мне хотелось, чтобы не дожидался. Так было бы всем проще.

Увы, “проще” – явно не случай Богдана Красавина.

Натянув кепку пониже, чтобы никто не узнал, он меряет широкими шагами больничный коридор, что-то бурно обсуждая по телефону, но заметив меня, быстро сворачивает разговор резким:

– Разберись там, я скоро буду.

Он сует мобильный в карман шорт и подходит ко мне.

– Как ты? Как рука?

– Жить буду, – пожимаю плечами и отвожу взгляд. Схлынувшие эмоции оставляют лишь разочарование и досаду. Все так по-детски глупо, что даже уже не смешно.

Грустно.

Грустно, когда в сорок лет пытаешься доказать мальчику на пятнадцать, а то и больше лет младше, что ты не такая и трамвая совсем не ждешь. В принципе, ничего уже не ждешь, вот только все равно волнуешься, как девчонка, и хочешь произвести хорошее впечатление.

Зачем?

Не хочу даже искать ответ. Нет в нем никакого смысла. Лишь стыд и расстройство за себя такую – нелепую, неуместную, глупую.

– Не нужно было дожидаться, – заявляю, как можно индифферентнее, чтобы, наконец, отвадить парня и прекратить проверять свои нервы на прочность, а психику на стрессоустойчивость. Но куда там, когда Лондонский мост уже рухнул?

– Я сам решаю, что мне нужно, а что – нет, – в очередной раз прилетает мне хлесткое, чисто мужицкое, вызывающее, как ни странно, отнюдь не раздражение, а улыбку. Так и хочется подразнить – “да ты же мамкин решала”, но тогда снова коса найдет на камень, а я еще от предыдущего раунда не отошла. Месяца два теперь не отойду, если не больше. Так что спасибо, но глупостей на сегодня, да и вообще достаточно!

– Решай, но я вызову такси, – не долго думая, ставлю точку здесь и сейчас, но не тут-то было.

– Считай, вызвала. “Богдан-такси” – лучшие поездки в городе. Каждый первый заказ – бесплатно, водитель с тупыми шутками идет в подарок, разве не здорово? – паясничает Красавин и, подмигнув, осторожно берет меня за запястье. – Не артачься, ты ведь хотела поговорить.

Мягкий, бархатный тон парализует, а понимание, что мальчик не такой уж и узколобый спортсменюга – что-то явно подметил, – вгоняет в панику. Не знаю, как реагировать и иду привычным путем.

– Мы поговорили, – отрезаю холодно.

– Разве? – уточнение по-прежнему звучит мягко, но в пристальном взгляде так и читается: “Ну, вот кого ты пытаешься обмануть?”.

Честно, сама не знаю, но смысла в разговоре больше не вижу. Его там в общем-то изначально и не было, просто я пошла на поводу у своей слабости, комплексах и, чего уж греха таить, тяге.

Необъяснимой, порочной, несбыточной, но такой, сука, сильной!

Единственное, что действительно стоит прояснить – это возможные слухи и вопрос, касательно Дениса.

Пусть Красавин и сказал, что с его стороны никаких инсинуаций не будет, все же мне надо убедиться.

Так я снова оказываюсь в салоне Бугатти и снова поражаюсь, насколько в ней неудобно.

– Просто нужно приноровиться и немного на ней погонять, тогда станет понятно, в чем прикол этой малышки, – поясняет Богдан и ласково проводит по рулю, будто эта “малышка” живая.

– Приноравливаться за такие деньги?

– Я люблю сложные задачи, – пожимает Красавин плечами и смотрит как-то так со значением, заставляя вновь отвести взгляд.

К счастью, больше никаких откровений не случается, “малышка” плавно срывается с места и мчит нас в Беверли-Хиллз.

Половину пути думаю, как начать-таки тот самый разговор, но так ничего и не придумав, просто рублю, как есть:

– Послушай, я понимаю, что у тебя обо мне сложилось какое-то свое мнение, но я бы не хотела, чтобы оно дошло до моего сына, как и всяческие домыслы насчет сегодняшнего инцидента.

– Не волнуйся. За слухи, конечно, отвечать не возьмусь, но от себя скажу, что ты предложила рекламное сотрудничество с твоим рестораном – вот и обсуждали моменты. Думаю, это вполне логично и приемлемо.

В целом, так оно и есть. План очень даже годный. Меня в нем смущает другое. Нет, не то, что Красавин знает про ресторан и поиски звезды для дня открытия.

Как Надя через свою явно бестолковую пташку нарыла информацию вплоть до размера достоинства, так и люди Красавина не зря едят свой хлеб.

Удивляет сам факт предложения.

– С чего вдруг такое благодушие? – не язвлю, просто спрашиваю и боксёрик, как ни странно, это считывает.

– Рекламные контракты на дороге не валяются, – шутит он, возвращая на лицо привычную усмешку. – Считай, это компенсацией за травму.

Тут бы надо бы остановиться, вопрос худо-бедно решён, но… Гребанное чувство справедливости!

– Ты не виноват, – отзываюсь тихо и, опустив взгляд, начинаю рассматривать все, что на глаза попадется, прекрасно осознавая, что ступаю на хрупкий, только-только схватившийся, лед.

– Я бы поспорил, но какой смысл? В любом случае, твоему мальцу незачем слушать всякий бред. Он не виноват, что его мать…

– Что его мать? – моментально вскидываюсь, будто ужаленная. Меня удивляет, как у этого парня за секунду получается перечеркнуть все не только на моей ладони, но и в душе.

– Как минимум, очень агрессивная женщина, – сглаживает он, явно дразнясь, но мне все равно не по себе от собственных вспышек гнева.

Что вообще со мной происходит?

Я, конечно, не самый спокойный человек, но до рукоприкладства доходила лишь в крайних случаях бессилья. Разве это было оно?

– Извини, не знаю, что на меня нашло, – шепчу едва слышно. Извиняться перед пацаном, наговорившим кучу гадостей – не самая приятная вещь, но и реагировать так – слишком.

Я ожидала насмешек на свое признание, но Красавин вновь удивляет.

– Все правильно на тебя нашло. Я заслужил, погнал херню. Извини, просто…

Я поднимаю взгляд в ожидании чего-то важного, но Красавин, усмехнувшись, качает головой.

– Неважно.

Я хочу возразить, однако вовремя прикусываю язык, заставляя себя смириться, ибо так оно в сущности и есть – неважно.

Важен лишь мой сын, дочь и ресторан. Беда в том, что с двумя из трех пунктов Красавин готов подсобить.

Если так вдуматься, это достойно уважения. Однако, как хорошо, что Бугатти, хоть и не самая удобная машина, но крайне быстрая, и вдуматься, как следует, не хватает времени.

Минуя пост охраны, мы подъезжаем к моему дому, и Красавин, впечатлившись, присвистывает.

– Не слабо.

Стоит, наверное, просто поблагодарить и ретироваться. Но желание разрядить напоследок атмосферу и таки оставить о себе крошечку приятного впечатления, видимо, всегда будет со мной.

– Что, уже жалеешь, что отказался быть содержанцем? – насмешливо бросаю, отстегивая ремень безопасности.

Красавин смеется.

– В точку, – салютует он с усмешкой.

– А все уже, все, – развожу руками, улыбаясь в ответ.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я вновь ощущаю это странное чувство, пробегающих между нами разрядов. Что ни говори и под чем ни маскируй, а напряжение либо есть, либо – его нет. Между нами было. Сейчас и при каждой встрече. Пусть со знаком минус, притаившееся, давящее, набухающее почти до разрыва, но есть. В этой застывшей тишине, в оставшейся недосказанности, в пламени прожигающих друг друга глаз. Бурей, штормом, стихийным бедствием.

– А что так, больше не нравлюсь? – слышу, будто сквозь вату.

– Дорого обходитесь, молодой человек, – беру себя в руки и, как ни в чем не бывало, помахав перебинтованной рукой, покидаю салон. Чувствуя одновременно легкость и необъяснимую горечь.

– Ну, ты кажется можешь себе позволить, – прилетает мне в спину не то шутливое, не то серьезное.

– Могу, но не хочу, – парирую тихо, не оборачиваясь, и спешу скрыться в доме, четко осознавая, что все, как раз-таки, наоборот.

Утро следующего дня начинается ни свет ни заря со звонка курьера.

Кое-как продрав глаза, растрепанная, заспанная, с тканевой маской на лице стою в халате-кимоно и пытаюсь понять происходящее, пока курьеры заносят в дом один букет за другим.

Пионы, ирисы, розы, гортензии, лилии, альстромерии, ромашки и бог знает, что еще начинает благоухать на весь холл, превращая его в подобие цветочного магазина. У меня рябит в глазах от обилия красок. Спросонья сообразить, что за бедный художник чудит получается с трудом.

Слава богу, он оказывается предусмотрительным товарищем и свой “миллион роз” поясняет карточкой с лаконичным: “Не знал, какие ты любишь, поэтому, чтоб наверняка. Выздоравливай! И как насчет примирительного ужина?”.

От понимания, что вся эта цветочная вакханалия дело рук Красавина, меня охватывает такая всеобъемлющая радость, что не могу сдержать улыбку и желание, как дурочке покружиться от умиления и красоты.

Знаю, совершенно глупая реакция для женщины моего возраста, которой уже положено принимать подобные пассажи спокойно, с толикой снисходительной благосклонности. Но мне слишком давно, а может быть и никогда, не дарили цветов просто, чтобы порадовать, а не потому что так положено, так надо.

Можно я хотя бы раз побуду простой, как три рубля, дурочкой и порадуюсь, что кто-то заморочился, чтобы произвести на меня впечатление? Впрочем, не “кто-то”, а он, именно он… Этот дурной, но искренний в проявлении своих эмоций мальчишка.

Пусть начали мы не очень хорошо, но тем, наверное, и слаще ощущается сегодняшнее утро. Психологи наверняка в голос бы прокричали, что это что-то из разряда нездорового, но мне, если честно, пофиг.

Здоровое, нездоровое – все одно: несбыточное, невозможное. Но вот сейчас, в данный конкретный момент безумно приятное.

Выпендрежник! – с улыбкой качаю головой, глядя на красочное, ароматное море.

– Ого, в честь чего цветник? – возвращает меня в мою совсем не красочную реальность ломающийся голос Дениски.

Вздрогнув, будто меня застукали за чем-то постыдным, моментально натягиваю привычную маску сдержанной отстраненности и суетливо поправив халат, безбожно вру собственному сыну второй день подряд:

– Да это строительная фирма прислала извинения, чтобы я поскорее поправлялась. Ну, и совет директоров, менеджеры – в общем, все по чуть-чуть.

Мое вранье и актерская игра не выдерживают никакой критики, но какое счастье, что подростки в четырнадцать слишком зациклены на себе, чтобы обращать внимание на то, что происходит вокруг, а тем более, с родителями. Вот и Денис не заморачивается. Просто кивает и, подняв большой палец вверх, идет на кухню.

Я облегченно выдыхаю и в который раз дивлюсь, насколько все в жизни относительно: в одно мгновение пренебрежение задевает за живое, в другое – становится спасением.

На мой вчерашний рассказ о травме руки на стройплощадке ресторана, сын отреагировал примерно также, разве что палец вверх не поднял и на том спасибо. Такое отношение, конечно, здорово задевает, но, как говорится, нет худа без добра. Было бы куда хуже, начни Денис задавать вопросы, ответов на которые у меня самой нет.

Весь вечер, лежа на кровати под тихое бормотание телевизора, я думала о Богдане Красавине и наметившихся переменах в наших отношениях. С чем это связано? Поменял ли боксерик свое мнение обо мне? Понял ли, что произошло недопонимание и никто не собирался делать ему сомнительные предложения? Или он просто переживает за мальчика-подростка, на которого могут обрушиться грязные сплетни? Последнее кажется маловероятным для плейбоя с самомнением с пожарную каланчу, но вчерашний день с успехом показал и доказал, что Богдан Красавин – нечто большее, чем поверхностный, разгульный образ звездного спортсмена. Он глубже, гораздо глубже. Осознание этого безумно манит. Нас же женщин медом не корми дай только разгадать какие-нибудь тайны, а уж от мужских не удержит ни одна сила. Но я пока держусь.

Это «пока» длится пару утренних часов, которые я посвящаю обычной рутине: приготовлению завтрака сыну, двадцатишаговому бьюти-уходу, йоге с ограниченным комплексом упражнений и завтраку с Надей.

Монастырская все два часа не перестает кудахтать над моей рукой и допытываться подробностей, но я хоть и мастер по танцам на одних и тех же граблях, на сей раз урок-таки выучила.

Извините, но разговор про приглянувшегося мужика чреват причинением такого добра, что не унести. Да и у меня накопились кое-какие свои вопросы: перво-наперво, что за пташку такую Наденька послала собирать информацию, что Красавин взбеленился до тихого бешенства.

Как оказалось, пташка – визажист и по совместительству какой-то посредник в сфере интимных услуг, вроде бы через нее зачастую устраиваются многие встречи очень богатых со знаменитыми, поэтому нет ничего удивительного в том, как Богдан воспринял интерес к своей персоне.

Монастырская, конечно же, начинает божиться, что она думать не думала о такой стороне вопроса, будучи просто в приятельских отношениях с пташкой, а мне хочется побиться головой об стол.

Боже, за что мне это?

Хорошо, что все более –

С этой мыслью еду в офис, слушая какую-то заунывную классику, пока от моего “не можно” не раздается звонок.

Глава 14

Несколько долгих секунд я сижу и слушаю ускоренный стук своего сердца, колеблясь – брать или не брать трубку, но в конце концов, любопытство пересиливает, да и поблагодарить бы не мешало.

– Слушаю, – набравшись-таки смелости, отвечаю на звонок.

– Получила цветы? – без лишних расшаркиваний, переходит Красавин сразу к делу, а у меня от этого глубокого, чуть хрипловатого голоса озноб пробегает по коже.

– Получила, – направляю всю свою Арктику в лаконичный ответ, но боксерику до фонаря.

– А чего не позвонила? – продолжает, как ни в чем не бывало допрос. Меня это слегка бесит.

– А должна была?

– Ну, хотя бы из вежливости.

А вот это справедливо и заслуживает честного признания.

– У меня нет твоего номера.

– Да ну? Неужели твой информатор не продал? – тянет Красавин насмешливо, тут же заставляя пожалеть об искренности.

– Мы возвращаемся к старым качелям? – уточняю настороженно, задумавшись, а так ли все поняла?

– А мы с них сходили? – следует разочаровывающий ответ.

– Я кладу трубку, – предупреждаю, не видя больше смысла в этом разговоре.

– Подожди – подожди! Цветы-то хоть понравились?

– Понравились. Но твое “наверняка” не сработало.

– В смысле?

– Моих любимых там не оказалось.

– Кто бы сомневался. И какие мы любим?

Вопрос явно с издевкой, поэтому отвечать не особо-то и хочется, тем более, что-то такое личное.

– А зачем тебе знать?

– Любопытство, – бросает боксерик коротко и тут же насмешливо добавляет. – Удовлетворишь?

Мне хочется возмутиться и послать его к черту, но это будет выглядеть до смешного по-ханжески.

– Сибирские Огоньки, если тебе это о чем-то говорит, – парирую с надменной прохладцей.

– Говорит, – следует дразнящий смешок. – Все-таки я оказался прав, любишь ты быть нетакуськой.

О, Господи, дай мне сил!

– Я кладу трубку.

И в самом деле кладу, не зная, что тут еще можно сказать.

Ставлю на беззвучный режим и довольная, сама, правда, не знаю, чем иду на очередной совет директоров.

На волне взбудроженного настроения ко мне приходит парочка дельных идей, позже мы обсуждаем их с командой креативщиков. К себе в кабинет возвращаюсь уже ближе к обеду и вижу кучу пропущенных вызовов.

Пометавшись, решаю все-таки перезвонить. Любопытство, чтоб его!

– Что ты хотел? – начинаю также без предисловий.

– Ты в курсе, что твои Огоньки занесены в красную книгу?

– И что? Ты уже слился? А как же любовь к сложным задачам? – сама не понимаю, куда меня несет, но несет.

– Уела, – раздается теплый, кашемировый смех. – Так что насчет примирительного ужина?

– Зачем? – не вижу смысла ходить вокруг да около, но у Красавина иные планы.

– А разве мы не заключаем рекламный контракт?

– Не смеши, у меня веганский ресторан.

– И что? Думаешь, среди спортсменов нет ваших адептов?

Нет, но зачем это все, тем более, если с тех самых качелей мы не спрыгнули?

– Думаю, это лишнее. И вообще мне надо работать…

– Подожди. Давай так, если я подгоню тебе твои Огоньки, то мы пойдем на ужин. Что скажешь?

Что скажу?

Скажу, что мне под сраку лет, но, похоже, юношеский азарт из этой сраки так и не выветрился. Иначе не знаю, как объяснить короткое:

– Дерзай.

– Отлично, готовь платье, детка! – следует самоуверенный ответ, после чего Красавин сбрасывает вызов, а у меня в душе бразильский карнавал начинает свое шествие. Двухэтажные платформы с перемазанными блестками голыми танцорами и танцовщицами весело шелестят перьями под оглушительную музыку предвкушения.

Мне интересно, что мальчик придумает или точнее, как он выкрутится, потому что в это время года достать цветущие Сибирские Огоньки просто невозможно, будь ты хоть трижды звездой, хоть Господом-богом.

За день я перебираю все мыслимые и немыслимые варианты, но так толком ничего и не придумываю.

Домой мчусь на всех парусах, уверенная, что Красавин так просто не сдастся. В конце концов, претендентами на чемпионский титул становятся не за красивые глаза, а за быстроту мышления, упрямство, силу воли, мастерство и прочее-прочее- прочее.

Боксерик обязательно что-нибудь придумает. Но вот что?

Предполагать решение практически невозможных задач – бесполезное занятие, когда не можешь похвастаться ни богатой фантазией, ни творческим подходом к делу. Прикинув так и сяк, понимаю, что скорее сломаю свой рациональный мозг, чем что-то докумекаю.

Впрочем, зачем оно мне надо? Пусть боксерик думает, а я либо удивлюсь, либо… Разочаруюсь, наверное. В конце концов, как бы там ни было, ожидания есть.

Затаенные, нервные, томительные. Они нарастают с каждым днем, пока на исходе четвертого мне не поступает звонок от курьерской службы.

Честно, я уже даже приготовилась к букету цветов, не цветущих в это время года, но Богдан Красавин… Ну, красавчик он, что тут еще скажешь?! Превзошел все мои даже невозможные ожидания.

Двухметровая картина в стиле романтизм с полыхающим полем Огоньков у подножия тайги, будто кадр прямиком из моего детства, когда родители отправляли меня на месяцок погостить к прабабушке, живущей в селе неподалеку от тайги, и я носилась по горящему оранжевым пламенем полю, распустив свои рыжие кудри, пока бабуля не начнет зазывать на ужин, крича на всю деревню: “Огонечик, айда исть!”.

Вспоминая сейчас, с уверенностью могу сказать, это было лучшее время в моей жизни. Смешливое, вкусное и такое свободное, что даже не передать.

А потом, по мере взросления, простецкое “исть” высмеяли и искоренили, кудри безжалостно обкорнали в ровное, волосок к волоску каре, буйный рыжий сменился на степенный каштановый, умерла бабуля, и все в моей жизни стало такое: степенное, чванливое, выхолощенное. Огонечик быстро истлел и забыл, что когда-то вообще горел.

И только сейчас, глядя на знакомый до боли пейзаж, внутри что-то вновь загорается крошечной искоркой и чувством, будто я снова там, где повсюду ненавязчивый аромат разнотравья, ветер в волосах и непередаваемый вкус счастья, от которого расцветает на губах робкая улыбка, а в сердце – щемящая до слез благодарность.

И пусть мальчик даже не догадывается, какой на самом деле бесценный сделал подарок, я всегда теперь буду смотреть и помнить, что он подарил мне кусочек моего детства, кусочек беззаботной меня.

От созерцания картины отвлекает зазвонивший сотовый. Видимо, поговорки не зря придумали. Как говорится, вспомнишь солнце – вот и лучик. Насмешливое “боксерик” на дисплее доказывает это с успехом.

Втянув с шумом воздух, чувствую, как меня слегка начинает мандражить. Мысленно закатываю глаза. Это же надо – трястись от звонка сопляка! Но ничего поделать с собой не могу.

– Слушаю, – отвечаю, собравшись с мыслями и силами, в разговоре с Красавиным они, однозначно понадобятся. Уже проверено.

– Ну, че? Зачет? – как всегда без лишних расшаркиваний, интересуется эта босота по части манер. Качаю головой, а губы сами по себе складываются в улыбку, но признать, что меня очаровывает неотесанность боксерика – да ни за что!

– Не “че”, а “что” – это, во-первых… – начинаю душнить, но меня на подлете нагло подстреливают.

– Ага, ты уже говорила.

– Но тебе, что об стенку горох, верно?

– Ты же не “мамочка”, чтоб меня поучать. Или она все-таки? – лукаво тянет Красавин, грамотно расставляя ловушку.

И вот что тут скажешь? Уделал.

– Зачет, – отвечаю коротко и по всем фронтам, на что прилетает насмешливое:

– Хорошо съезжаешь с темы.

– По-моему, как раз-таки, въезжаю, – отзываюсь с улыбкой, получая, как ни странно, удовольствие от этой незатейливой пикировки с элементами саркастичного флирта.

– Ты прямо фанат риторики, я смотрю.

– А ты что-то против имеешь?

– Я вообще пока еще ничего не имею, – дразняще иронизирует Красавин, заставляя меня покраснеть, как девчонку, особенно, когда недвусленно добавляет. – Так что будь готова к восьми послезавтра, я за тобой заеду.

– А ты не разогнался ли, случаем? – пытаюсь его осадить, в надежде скрыть вспыхнувшее смущение напополам с возмущением, но следующая фраза начисто лишает меня всякой возможности сопротивляться.

– Я и так лет на семь опоздал, надо наверстывать.

– На семь? – смеюсь, не скрывая, что думаю о столь неприкрытой лести, но Красавин в самом деле молоток отбойный.

– На пять? – естественно, как дышит, уточняет он и тут же сокрушенно тянет. – Блин, так и знал, что промахнулся.

– Ой, иди ты! – не выдержав, отмахиваюсь и, господи, лыблюсь во весь рот, будто у нас в самом деле не пятнадцать – семнадцать лет разницы, а всего лишь пять и непонятно, в какую сторону.

Хорошо, что мальчик меня не видит, иначе плакал бы образ “умудренной опытом деловой женщины”.

Не знаю, как у этого парня так получается, но он подобно глобальному потеплению заставляет таять мои арктические льды, угрожая всей душевной инфраструктуре.

Кое-как взяв себя в руки, договариваюсь о встрече уже в ресторане. Не хватало еще, чтобы Денис обнаружил своего кумира у ворот нашего дома, вопросов не оберешься. Красавин, конечно, таким раскладом не очень доволен, но меня это мало волнует. Другое дело – картина. Помявшись, благодарю за нее, и нехотя, признаю, что это даже лучше, чем цветы.

– Рад, что ты оценила, – отбросив шутливый тон, произносит боксерик абсолютно серьезно и в очередной раз разбивает все стереотипы в моей голове, добавляя. – Цветы – это просто цветы, знак внимания, который засохнет и забудется. А картина – зеркало, в нем так или иначе найдешь что-то свое.

Что ж… Никогда бы не подумала, что спортсмен его возраста способен мыслить на темы, выходящие за примитивные рамки “телки-тачки-бабки”.

Знаю, мой снобизм – совершенно ни в какие ворота и, если тут кто и мыслит шаблонами, то это явно не Красавин. Но, как говорится, в своем глазу бревна не видно.

Озадаченная, хочу высказаться и даже извиниться, но, заслышав голос вернувшегося с тренировки сына, наскоро прощаюсь, мысленно обещая себе, оставить на грядущем ужине всякую предвзятость и взглянуть на парня просто, без социально-материальных призм.

Кивнув самой себе, иду на первый этаж, чтобы уделить внимание Денису, но сталкиваюсь с ним на лестнице, да так и застываю под взбешенным, полным ненависти взглядом, от которого внутри все переворачивается и начинает в ужасающем предчувствие дрожать.

– Сынок? Что-то случилось? – спрашиваю осторожно.

– Случилось! Ты случилась! – выплевывает Денис, проносясь мимо. – Вечно только все портишь!

Он вихрем уносится в свою комнату и с оглушительным грохотом закрывает дверь, а я, застыв, с нарастающей паникой понимаю, что все, чего я так боялась, кажется, сбылось.

Меня начинает тошнить и колошматить, как припадочную.

Что делать? Куда бежать? Как объясняться?

Наверное, я бы впала в банальную истерику и наломала еще больше дров, но у меня начинает звонить телефон. Не глядя отвечаю, и слышу голос, который с удовольствием бы еще лет десять не слышала.

– Лара, че у вас там происходит? Мне Денис щас звонил, просил срочно забрать его. Что случилось? – с явной претензией вопрошает мой бывший муж, доводя нервное напряжение до апогея.

Господи, только вот Долгова мне до полной кучи не хватало!

Глава 15

– Ничего не случилось! – огрызаюсь, не в силах придумать что-либо ещё. Да и просто потому, что меня бесит этот осуждающе-обличающий тон.

Что, понимаешь ли, происходит? Смотрите-ка на него – образцовый папаша выискался! Тебе ли вообще рот открывать?!

Нет, я все понимаю: он – отец, он беспокоится, но лучше бы он так переживал, когда со своей Настенькой куролесил.

Конечно, своя рубашка ближе к телу, но как-то уж слишком быстро забылись собственные косяки.

– Ты не можешь без истерик, да? – бросает Долгов в своей типично-снисходительной манере, мол, как же сложно с неадекватной женщиной адекватному мужчине.

Что-что, а газлайтить меня у Сереженьки всегда получалось отменно.

– То есть это я позвонила и начала со старта на повышенных тонах допытываться, что к чему? – саркастично интересуюсь у этого умника, едва сдерживаясь, чтобы не послать по известному маршруту. Выяснять отношения, которые себя изжили еще двадцать лет назад, у меня нет никакого желания, да и сил тоже.

– Боже, – страдальчески вздыхает Долгов, а у меня лицо непроизвольно кривится, стоит только представить выражение наглой морды. Он же продолжает распыляться. – Короче, у меня нет времени. Ты можешь без вот этого цирка объяснить, что с ребенком? Или мне приехать и выяснить все самому?

– Сережа, – доведенная до трясучки, цежу сквозь зубы, – не доводи меня, пожалуйста. Я не знаю, кем ты там себя сейчас позиционируешь в новом браке, но напомню, в нашем ты был папой, который видел детей в лучшем случае на выходных, но чаще, когда они уже спали, либо, когда еще не проснулись. Так что не надо тут корчить из себя не бог весть…

– Я работал! Зарабатывал вам на все, что вы сейчас…

– Я знаю и никогда не забываю! Спасибо тебе за это! Но и ты, будь добр, не забывай, пока ты зарабатывал, с детьми двадцать четыре на семь была я! Я их вырастила, воспитала, разделила с ними все моменты их жизни, поэтому не надо сейчас выставлять меня какой-то левой тетей.

– Я не выставляю, но ребенок позвонил мне и потребовал забрать от… цитирую: “этой позорной мамаши”. Что

Тяжело сглатываю вставший в горле острый ком и, прикрыв динамик, даю себе пару секунд, чтобы справиться с подступившими слезами и ноющей, сжимающей за грудиной, болью.

Чудовищное разочарование и обида в очередной раз разбивает сердце, но кого это волнует? Детям можно все, мать ведь простит и забудет, и плевать, что там у нее в душе творится.

И да, конечно, прощу. Поплачу, пообижаюсь сама с собой, а потом забуду, не требуя ничего взамен. Но это невыносимо больно, сколько ни напоминай себе, что материнство – битва, победить в которой, увы невозможно.

– Ты слышишь, Лар? – доносится нетерпеливый голос Долгова. Вздыхаю тяжело и устало произношу:

– Давай, я перезвоню тебе позже. Сама пока еще ничего не поняла.

– Что значит “не поняла”? Ребенок с нихуя что ли психанул и погнал на тебя? – опять этот требовательный тон.

– Гонор поубавь, Долгов! С Настенькой своей будешь так разговаривать!

– Лара, – вкрадчиво предупреждает он не нарываться, но я сейчас в том состоянии, что в гробу видала его предупреждения.

– Я уже сорок лет Лара, – отрезаю раздраженно. – Если так обеспокоен, позвони сыну, и пусть он сам расскажет, какая ему шлея под хвост вдарила.

– Нормально девки пляшут.

– Нормально! Короче, все, мне идти надо! – ставлю точку в этом бестолковом обмене любезностями. Рассказывать Долгову, в чем корень проблемы, если честно, неловко. Да и почему я, в конце концов, должна? Что я вообще такого сделала?

Поход с Красавиным в подсобку, конечно, выглядит со стороны сомнительно, но я там, в отличие от некоторых, не трахалась под запись на потеху всей стране.

Оправдание, безусловно, в глазах сына сомнительное, но… Впрочем, нет никаких “но”. Бедные наши дети: папа – самодур и маму – единственную константу, – понесло непонятно, куда.

– Все, давай, перезвоню позже, – собираюсь уже сбросить вызов, но Долгов, конечно же, должен оставить последнее слово за собой.

– Ну, конечно, кто бы сомневался, ты же не ты, если с тобой можно выстроить адекватный диалог, – бросает он напоследок, выводя меня окончательно.

– Именно, Сереж, так что иди на хер!

Я-таки сбрасываю вызов и со всей дури швыряю сотовый на диван. Телефон отскакивает и падает с грохотом на пол, но мне абсолютно все равно, я бы тут все к чертям собачьим разнесла, сопровождая погром ором во всю глотку, чтобы хоть ненамного ослабить эту рвущую на части смесь из бешенства, раздражения и чувства тотальной несправедливости. Но, увы, непозволительная роскошь при сыне.

Хорошая мать так себя не ведет. Хорошая мать проглатывает озлобленное “забери меня от этой позорной мамаши”, безжалостно давит, заталкивая на самое дно клокочущую обиду и, утерев без остановки текущие слезы, идет мириться со своим ребенком.

– Сынок, открой, пожалуйста, давай поговорим, – аккуратно постучав в закрытую дверь, прошу, как можно мягче, но в ответ тишина. – Дёничка, я понимаю, ты расстроен и обижен, но поверь, что бы ты ни услышал, это все неправда. Я просто…

Договорить не получается, тишину взрывает тяжелый рок. Ор Тилля Линдеманна проезжается по моим натянутым нервам наждачкой и пробуждает зверя, жаждущего крови.

С удовольствием бы снесла эту проклятую дверь и провела с сыном воспитательную беседу. Никогда не била своих детей, но сейчас кажется, что очень даже зря.

Нет, я все понимаю: зол, возможно, унижен насмешками, но это не повод вести себя с матерью по-свински.

Полночи сижу под дверью в надежде перехватить сына, если он пойдет на кухню, но Денис не выходит. Музыка продолжает горланить на весь дом, а я, перекипев, чувствую лишь опустошение и желание уснуть, и больше не проснуться.

Утро встречаю в оглушающей тишине и одиночестве. Из-за ночной маяты просыпаюсь позже обычного и начинаю, как курица с отрубленной головой, носиться по дому, вспомнив, что у меня сегодня назначено несколько важных встреч.

Невыспавшаяся, наспех собранная, пытаюсь включиться в дела, но мысли все только о том, как решить сложившуюся ситуацию. Наверное, стоит дать Денису время немного переварить ее, а после объясниться, но, когда он вечером сбегает с тренировки, ничего не сказав водителю, понимаю, что тактика провалилась еще на старте.

Само собой, я начинаю паниковать. Обзваниваю всех его друзей, знакомых, их родителей, учителей, тренеров, но все бестолку. Естественно, приходится подключать Долгова и его возможности.

Наоравшись, и обвинив меня во всех смертных грехах, Долгов говорит, что поисковая команда уже готова начать поиск, а сам он вылетает в Лос-Анджелес. Мне от этого, конечно, ни холодно ни жарко, пока мой сын не дома, но все равно хоть немного, но дает надежду.

Вся ночь и почти весь следующий день проходят в отчаянии, и диком страхе. Я мечусь из угла в угол, не в силах сидеть на месте. Исколесив все пляжи и кафе в Беверли-Хиллз, рыдаю до изнеможения, проклиная тот момент, когда взглянула на Богдана Красавина.

Ведь знала! Знала, что добром это не кончится, но все равно пошла на поводу у своих желаний.

Дура, дура, дура! Еще хорошей матерью себя считаешь…

На волне этих мыслей, когда телефон начинает звонить, и на дисплее высвечивается “боксерик”, который наверняка ждет меня в ресторане, со слезами на глазах и тяжелым сердцем блокирую его, не в силах что-либо объяснять. А после вновь плачу, сама уже даже не понимая, отчего. Не то, чтобы я рассчитывала на что-то после этого ужина, но мне было любопытно, я хотела хоть ненадолго понять, каково это – быть интересной тому, кто интересен тебе. Увы, не случилось, не срослось и не срастется больше никогда. Так что не о чем тут плакать. Но я все равно, навзрыд.

Вскоре раздается щелчок входной двери и голос Долгова.

Подорвавшись с пола на кухне, на котором неведомо, каким чудом оказалась, несусь босая, зареванная в холл и едва не падаю от облегчения при виде насупленного, глядящего в пол сына.

– Сынок, – задрожав, бросаюсь к нему, чтобы обнять, но он грубо перехватывает мои руки, отталкивая.

– Не трогай меня! – цедит сквозь зубы, все так же не глядя. И обойдя чуть ли не по дуге, будто я ему противна, идет к лестнице, бросая на ходу отцу, словно меня здесь вовсе нет:

– Я сейчас, пап, захвачу вещи и Насте подарок, и поедем.

По холлу разносится скрип его кед о мрамор, а у меня внутри все цепенеет от пробивающего грудь ощущения очередного предательства.

– Подарок Насте, – повторяю надломленным шепотом и, всхлипнув, киваю самой себе, начиная едко смеяться сквозь слезы, не обращая никакого внимания на застывшего рядом Долгова, неловко чешущего свою, пререкроенную пластическими хирургами,

– Слушай, я понимаю, это не дело: и побег этот его, и… поведение в целом. Я с ним поговорю, просто сейчас… – начал было Долгов оправдывать сыночку, но я жестом останавливаю.

– Где он был? – оборвав смех, грубо смахиваю слезы. Не хватало еще, чтобы Сереженька меня утешал.

– В компьютерном клубе.

– Чудесно, – хмыкаю и не в силах держать даже эту, пошедшую глубокими трещинами, маску, заканчиваю разговор. – Ладно, везите подарок Насте и ни о чем не беспокойтесь, а я пойду…

Разворачиваюсь, чтобы скрыться в кабинете и дать волю своей боли, но Долгов перехватывает меня.

– Лар, я понимаю, это пиздец, – осторожно удерживает он меня за плечи и заглядывает в глаза. Я же смотрю в это чужое лицо, и вдруг понимаю, что по отношению к нему не осталось ничего.

– Не понимаешь, Сережа, – шепчу, едва шевеля дрожащими губами. Слезы быстрыми дорожками бегут по опухшему лицу, но мне уже все равно. – Тебя никогда не наказывали и не меняли на получше, когда ты становился неудобным.

– Он просто подросток-максималист, – пытается Долгов успокоить меня, но это так нелепо.

– Нет, – качаю головой с мертвой усмешкой на губах. – Он просто сын своего отца.

У Долгова меняется лицо, но, как ни странно, он не сдается в своих попытках оказать мне поддержку.

– Ты же знаешь, что это не так. Просто ему нужно время. Он успокоится, и все будет хорошо. Вот увидишь. Принял же Настю…

Я хмыкаю. В этом-то, собственно, и вся соль. Папу и любые его косяки мы принимаем, а стоит только маме неправильно дыхнуть – наказываем. Как хорошая мать я, наверное, должна смириться с этим, но у меня не получается.

Глава 16

Ночь проходит под грифом “безразличие”. Я сижу на полу в холле, прислонившись к стене, смотрю на поле Огоньков и чувствую тотальное опустошение. Только слезы все текут и текут степенными дорожками по щекам.

О чем они? Я уж и сама не знаю. Вина, обида, возмущение – все выгорело сразу. Осталось лишь мутное, колкое и немногое ироничное на дне, когда оглядываешься назад и осознаешь себя тем усатым Родионом – Рудольфом, у которого жизнь как-то так по-дурацки прошла. И вроде бы, как у всех, но совершенно бессмысленно.

Чет все пыжилась-пыжилась, всю себя направо-налево раздарила, а в итоге сижу тут одна-одинешенька и сопли на кулак наматываю. Зато тот же Долгов столько в этой жизни дерьма навертел, столько согрешил, но счастливый вон. Цветет и пахнет.

Не то, чтобы я ему зла желала. Отнюдь. Просто задумываюсь об устройстве этого мира: бумерангах всяких, справедливости, морали, добре…

Может и нет ничего этого? Может, кто похитрее, да предприимчивее специально придумали все эти рамки, чтобы на дурачках, вроде меня, ездить?

Нет, я, конечно, тоже не без греха и червоточин. Было бы смешно с моим бэкграундом корчить вдруг мадам в белом пальто, но для своих детей вывернуться наизнанку, наступить себе на горло и сломать его с хрустом – казалось вполне нормальным делом, даже обязательным. А в итоге что? Папа – молодец, а мама – убери руки.

И нет, я не требую медаль за свое материнство, не бью себя в грудь. Понимаю, что у Дениса переходный возраст, и мнение окружающих, вся эта репутационно-кастовая ерунда крайне важна, понимаю, что наш с Долговым грязный, в высшей степени некрасивый развод и сопутствующие события очень сильно подорвали сыну психику, отсюда и реакция на малейшее колебание в устоявшейся жизни, и уверенности в единственном оплоте спокойствия – маме. Но одно дело вспылить: обвинить не бог весь в чем, игнорировать, сбежать из дома, а другое – прицельно, с особой жестокостью наказать, ударив по-больному и обесценив меня, как мать.

Я ведь знаю, что Денис специально позвонил отцу, специально сказал про этот чертов подарок Насте, который наверняка вместе с подарками для всех остальных выбирала Оля, но сам факт!

Ему хотелось уколоть и показать мне, что меня можно заменить, если я не буду удобной.

Надо признать, действенный способ. В первое мгновение меня охватил привычный страх – вновь потерять, не удержать, вновь оказаться недостаточно хорошей, вновь испытать это невыносимое чувство собственной неполноценности. Моя готовность помириться с сыном, как всегда, не знала границ. А потом, когда дверь за ним с Долговым захлопнулась, и на подъездной дорожке затих мягкий шорох шин, пришло понимание, что я вновь на те же грабли. И такая усталость накатила, что стало вдруг совершенно все равно, будет ли Денису у отца лучше – хуже, виновата ли я – не виновата, хорошая мать – плохая, правильно, что отпустила – неправильно…

Плевать! Надоело все. Просто надоело!

Возможно, во мне говорит обида и, услышав кто-то со стороны, осудил бы за такое. Но кто-то со стороны вряд ли знает, каково это всегда быть любящим, но никогда любимым. Каково строить мечты, планы, нанизывая на тонкую нить бусины из сплошных “если”, чтобы по итогу завязать их на собственном горле.

Поэтому к черту! К черту все и всех!

С этими мыслями выключаю разрывающийся телефон. Кому там и что нужно, мне совершенно не интересно. Все, чего я хочу – это хотя бы на восемь часов выпилиться из этого мира.

После двух рюмок коньяка у меня это получается с блеском. Вымотанная отрубаюсь под утро сразу же, стоит только коснуться головой подушки, и сплю сном младенца.

Как оказалось, недолго. Ближе к обеду, перепробовав все мыслимые и немыслимые способы, Монастырская попадает на территорию дома и будит меня отборнейшим матом.

– Ну, ты даешь, конечно! Напугала нас с Ольгой, она уже готова была вылетать. Всю ночь тебе звонила, вся извелась, с утра пораньше меня подняла. И вот я тут кружу, никак вашу охрану умаслить не могу. Но потом Оля им позвонила, предоставила по факсу все документы – такой дурдом! Я говорю им, что могло что-то случиться, а им хоть бы хны…

– Ну, правильно. Это вы с ничего панику развели, уже и поспать нельзя, – хриплю в попытках продрать заплывшие от слез глаза и иду в ванную.

– Ага, с ничего! То-то у тебя видок – краше в гроб кладут. Позвони, кстати, Оле. Она там бедная места себе не находит, что ты, да как ты…

– Позвоню. Иди кофе пока приготовь, – бросаю раздраженно и прежде, чем Надя успевает возмутиться, захлопываю дверь.

Мне, конечно, отрадно, что обо мне беспокоятся, но все же создавать столько шума на ровном месте – пожалуй, чересчур. Я пережила достаточно

Контрастный душ и маска для лица немного выправляют ситуацию, но стоит кое-как собраться с силами и включить телефон, как меня саваном накрывает бесчисленное количество пропущенных звонков и сообщений от Долгова, матери, брата, дочери, Нади, ассистентки и Красавина.

Желудок начинает скручивать узлом, а руки дрожать. Первые четыре чата даже не открываю. И так знаю, что там сплошные упреки, и уже заранее чувствую себя виноватой. Мне стыдно, что им пришлось поволноваться, и в то же время зло берет.

Может, еще извиняться начать перед всеми?! Ах, простите, что заставила обратить на себя внимание и создала неудобства. Как это я так – взяла да позволила себе проявить лишнии эмоции?!

Вообще не понимаю, в чем проблема. Разве я давала когда-то повод считать меня неуравновешенной истеричкой с суицидальными наклонностями? Ну, бред же полный!

В очередной раз посылаю всех к черту и удаляю чаты, не читая.

Однако, на непрочитанных сообщениях от Красавина замираю с неприятно-занывшим сердцем. Просто отмахнуться не получается, ибо здесь я, как ни крути, виновата. Повела себя эгоистично и ребячески. Ведь могла все объяснить, и парень не ждал бы, как дурак, в ресторане, строча одно сообщение за другим, а их тут прилично.

Первый порыв – удалить, как страшный сон, не жечь и без того напалмом сожженные нервы. Но это неправильно и малодушно. В конце концов, меня никто не тянул за язык, когда я соглашалась на ужин, надо нести ответственность.

Покусав губы, выдыхаю, как перед прыжком в ледяную прорубь и первое, что вижу:

“Все в порядке? Я, конечно, понимаю, женщине положено опаздывать, но на двадцать семь минут…”

У меня в горле встает острый ком и стыд расцветает в груди, подобно яблоням в мае. Представляю, как он ждет меня за столиком, переживает, звонит каждые десять минут, а я сижу на полу и туплю в картину, слишком погруженная в свою боль, чтобы подумать о ком-то еще, и от этого так горько, особенно, когда читаю следующие, пропитанные насквозь волнением, смс:

“Что-то случилось? Ты в порядке?”

“Ответь, я волнуюсь!”

“Слушай, я не шучу, я реально переживаю! Ответь!”

С каждым новым сообщением, Красавин начинает заводиться и предпоследнее повергает меня просто в ужас.

“Короче, я сейчас еду к тебе! Надеюсь, у тебя ничего серьезного не случилось, но, если это так, тебе лучше спрятаться, иначе я за себя не отвечаю!”

О, боже! Неужели он приезжал?

Только сейчас вспоминаю, что звонила охрана и спрашивала что-то про гостей, а я сказала никого не пускать и, не дослушав, повесила трубку. Читая последнее смс, едва не стону в голос, желая провалиться сквозь землю.

“Ты серьезно??? Ебануться! Не знаю, че у тебя в голове, но это полный пиздец! Спасибо, конечно, за качели. Прокатила от души, но у нас явно разные цености!”

Что ж, он прав на все двести, как минимум потому, что у меня ценности с двумя “н”, а у него – с одной. Но отчего тогда так зудит под кожей и хочется перезвонить, извиниться и все исправить?

Наверное, во мне говорит впитанная с молоком матери привычка все делать, как положено. Но не это ли “как положено” привело меня к сегодняшней неутешительной реальности?

Возможно, я мешаю мух с котлетами, но, в любом случае, последний раз, когда я пошла на поводу у своей зудящей потребности доказать, что мнение обо мне составлено неверно, закончился травмой и еще большим недопониманием.

И вроде бы аргумент весомый, чтобы закрыть тему навсегда, ведь, можно сказать, сама судьба благоволит поставить точку. Только вот, глядя на пока еще воспаленный, розовый рубец посреди ладони, потребность доказывать меньше отнюдь не становится.

Измерив спальню вдоль и поперек нервными шагами, искусав губы в кровь, решаюсь-таки набрать боксерика и…

Понятия не имею, что дальше, ведь никакого “дальше” с Богданом Красавиным не может быть, а сказать: “Ты извини, у меня тут форс-мажор приключился, но поскольку ужинать нам с тобой нет никакого смысла, я позвонила просто, чтобы ты окончательно убедился, что у меня не все дома!” – идиотизм чистейшей воды.

С таким лютым бредом в загашнике, лучше все оставить, как оно есть. И будто соглашаясь со мной, в ответ раздаются короткие гудки то ли сброса вызова, то ли блокировки номера – черт его разберет.

Ясно одно – Богдан Красавин решил больше не париться на мой счет. И я его в общем-то понимаю, но все равно испытываю необъяснимое разочарование и грусть по тому, что могло случиться, да не случилось. И пусть разум твердит, что все к лучшему. Пресловутое “лучшее” пока лишь горчит.

Повздыхав, посетовав на свою бестолковую судьбинушку, перезваниваю сначала ассистентке, дабы решить все насущные, рабочие вопросы, а после родне.

Как оказалось, никто там шибко не переживал, кроме дочери, просто удивились-возмутились, как это я не на связи, когда им нужно.

Мать с братом педалировали тему своего визита на Новогодние праздники, отчего я вновь открестилась. Долгов снова толкнул утешительные речи и заверил, что поговорит с Денисом, но меня это не особо успокоило. Мой сын так и не удосужился мне позвонить и обсудить происходящее, значит – не чувствовал ни вины, ни какого-либо беспокойства, а это более, чем показательно и вряд ли решаемо разговорами.

Звонок дочери ощущался, как что-то для галочки с ее стороны. Нет, она, безусловно, переживала за меня, за брата, но как-то так, не особо вникая, видимо, решив, что камень преткновения все тот же – каникулы с отцом. И это вроде бы немного неприятно, и в то же время – действительно, к лучшему. Не представляю, как бы объясняла Ольке слухи или что там обо мне с Красавиным, учитывая ее травмирующий опыт после обнародования отношений Долгова с его Настенькой.

В общем, все быстро утихомирилось и разрешилось, будто и не было, только у меня на душе неподъемная тяжесть. Давит так сильно, так убийственно, что хочется сорваться и бежать, сделать что-нибудь, выпрыгнуть из собственной кожи, только бы вырваться из этих стальных тисков.

– Прохода, долго тебя звать? – врывается в мой мысленный вакуум голос Монастырской, застывшей в дверях.

Смотрю на нее – невыспавшуюся, немного недовольную, ворчливую, похожую на нахохлившуюся птичку, и сердце сжимается от безграничной благодарности.

Я благодарна, что подруга здесь, благодарна, что заботится, беспокоится, недовольничает, ругается на меня. Благодарна, что она рядом именно тогда, когда

Ее присутствие сейчас ощущается, как пришитый не по размеру лоскут кожи, хоть немного прикрывший рану и возможность сыпать на голое мясо соль.

Глава 17

– Все в порядке? – хмурится она, видимо, что-то прочитав по моему лицу.

Сглотнув подступившие слезы, киваю и машу телефоном.

– Обзвонила родню.

– А-а. Ну, тогда может, кофе с коньячком? – понимающе тянет.

Я по привычке хочу ответить, что так не положено, ведь только -только проснулась, а потом думаю – а почему, собственно, нет?

Через полчаса кофе с коньячком сменяется просто коньячком, и меня вдруг прорывает.

Я вываливаю на подругу все, что накипело за последние недели. Рассказываю про мать и ее очередные упреки, про Анри и его недо-ухаживания, про Красавина – все в мельчайших подробностях, про скандал с сыном и про то, как теперь себя чувствую.

Надя слушает, не перебивая, подливает только коньяк и жестом призывает пить.

Я пью, но не пьянею, лишь злюсь с каждой рюмкой все больше и больше. На себя, на жизнь, на родителей, на всех вокруг.

– Вот, что я вечно неправильно делаю? – вопрошаю в слезах. Монастырская тяжело вздыхает и опрокидывает в себя остатки коньяка в рюмке.

– Да нет никаких “правильно” и “неправильно” в этой жизни, Ларис, – морщась, выдыхает она, взглядом ища, чем закусить. – Это же не учебник, в конце которого все ответы. Что для тебя самой лучше – то и нужно выбирать.

– А если на другой чаше весов дети?

– В каком смысле дети? – отставив со стуком рюмку, устремляет Монастырская вспыхнувший протестом взгляд. – Их эгоизм, капризы и уверенность, что родители им должны и обязаны? Так извините, это вопрос границ. И если их нет, самое время устанавливать. Да, тяжело, да, будут скандалы, непонимание. Но ты сама свою семейку расповадила, отсюда и проблемы. И они не решатся, Лар, пока ты не поймешь, что безграничная любовь к кому бы то ни было, хороша только на бумаге, а в жизни – верный путь к вот таким срывам. Мы ведь все люди, а люди по своей природе эгоистичны, как ни крути. И этот эгоизм так или иначе свое требует, даже, если ты его ногами забиваешь в угоду, бог знает чему. Почему же ты до этого никак не допрешь?

– Ну, вот такая я – непонимучая! – развожу руками с горьким смешком и тянусь к бутылке, чтобы снова наполнить рюмки.

– А тебя это будто бы и устраивает, – бросает Монастырская едко и прямо в цель. Потому что отрицать бессмысленно.

Устраивало. По разным причинам, но устраивало, а теперь пришло ощущение, будто внутри сидит вольный зверь, который сам себя загнал в ловушку и не знает, как выбраться.

– Да, – соглашаюсь вслух, – так спокойнее.

– Кораблю тоже в порту спокойнее, – парирует язвительно Монастырская, только я не очень понимаю мысль.

– И?

– И все блин! – взрывается она, как всегда слишком яростно воспринимая мое тугодумство и жизненную позицию. – На хрена он в порту-то стоять будет? Для других целей строили.

– Мы про какие корабли сейчас говорим? – допетрив, наконец, уточняю не менее иронично. – Про новые, только с завода? Ну, так к столетней разваливающейся лодке это вряд ли относится. Ей бы по уму, в порту стоять и не отсвечивать, пока она прямо в море на доски не развалилась.

– Лара, сорок лет – жизнь только начинается! Начни ее уже, наконец, не в парадигме “правильно – неправильно”, а банально “хочу – не хочу”! Просто, господи-боже-блядь, попробуй! Заблокируй мать, если не хочешь с ней разговаривать, Анри этого пошли, позвони своему мальчику и извинись, раз хочется!

– Он меня заблокировал, – отрезаю безапелляционно.

– И что? Долго его выцепить что ли? Щас позвоним, узнаем, где он тусит по… че там у нас за день недели? – пьяно икнув, решительно берется за телефон Монастырская.

К счастью, мне еще хватает трезвости, чтобы понимать провальность идеи.

– Спасибо, конечно, но мне уже хватило твоего “щас позвоним”. Повторять ошибку я не намерена.

– Ну и зря! Ошибки, между прочим, недооценены человечеством. Знаешь, как много открытий и неожиданных поворотов случается по ошибке? Да и в конце концов, что ты теряешь?

Я бы сказала, но Надя приблизилась к тому состоянию, когда аргументов против ее правоты быть не может.

Смешно, но мне требуется еще полдня коньячных посиделок, пьяного вечернего шопинга и абсолютно невменяемого посещения спа-салона с диким хохотом и бутылками шампанского наперевес, чтобы прийти к тому же выводу.

Что я теряю? Слухи уже пошли, сын обиделся, жизнь то ли началась, то ли закончилась, а вот зуд под кожей никак.

– А давай это… позвоним твоему знакомому, – предлагаю, когда мы пьяные, но красивые и ухоженные идем к такси из спа-салона.

– Дозрела, – одобрительно хмыкает Надька, расплываясь чеширским котом, и достает телефон.

Через пять минут мы едем в какой-то модный клуб, где боксерик отдыхает с друзьями.

Честно, я сама от себя в ахере, но разомлевший от алкоголя мозг говорит, мол, все нормально. Умница, отличная задумка, ты такая креативная, Лариса, продолжай!

– Как я выгляжу? – спрашиваю, стоит нам выйти из такси и ступить на красную дорожку перед сверкающим разноцветными огнями входом в небольшой, но судя по замысловатой архитектуре и огромной очереди, пафосный, ночной клуб.

Надя обводит меня мутным взглядом.

– Как та, кого хочется раздеть, – резюмирует она, вызывая у меня недоумение.

Это сейчас комплимент был или неутешительный вывод на фоне столпившегося молодняка?

Цветущий, фонтанирующий неуемной энергией, сексуальностью и раскрепощенностью, он здорово подрывает вспыхнувшую по синей грусти уверенность.

Девчонки, несмотря на довольно прохладную ночь, максимально-откровенно одеты. Если все эти прозрачные платья, топы с отсутствующим бельем под ними, короткие юбки, шорты, а то и просто какие-то трусы, вообще можно назвать одеждой.

Мое короткое, абсолютно-закрытое, бандажное платье винного цвета от Селин с коротким рукавом, пусть и подчеркивает все достоинства фигуры, по здешним меркам явно слишком строгое, а уж в сочетании с кожаным плащом в пол и вовсе не формат.

Само собой, это начинает нервировать и угнетать, но спасибо алкоголю не так сильно, чтобы развернуться и, поджав хвост, уехать домой.

Вот еще! В конце концов, все не настолько критично. Да и вообще, в сорок лет трясти сиськами и жопой на потеху обдолбанной толпе – извините, но я еще в своем уме.

Приободренная мысленной бравадой, вздергиваю подбородок и вышагиваю следом за Надей на своих лабутенах, изо всех сил стараясь ловить баланс. Ведет меня нещадно. Удивительно,

Пока пробираемся сквозь толпу, кто-то возмущается, но Надя плевать хотела на чьи-то возгласы, прет, как танк. Благодаря ее связям с богемой, нас на входе не мурыжат, пропускают без проблем и заминок, сразу же провожая в ВИП-зал.

С непривычки все кажется чрезмерным: грохочущая музыка, ослепляющие огни стробоскопов, беснующаяся толпа.

Я слегка теряюсь, пока мы вливаемся в бушующее эйфорией, танцующее море, но Надя тут же берет меня за руку и ведет к бару. Мы заказываем пару шотов текилы и занимаем места у барной стойки.

Первые десять минут чувствую себя не в своей тарелке. Кажется, будто все смотрят на меня и думают: “Тетя, что ты тут забыла? Разве тебе не пора заботиться о восьмичасовом сне в надежде не заиметь с утра новые морщины?”.

Знаю, глупости, но я давно не выбиралась в подобные места и теперь все кажется чуждым, а я сама – неуместной. От неловкости начинаю невпопад смеяться и корчить из себя увлеченную ничего не значащими репликами Нади.

К счастью, текила быстро расправляется со скованностью и прочим бредом в моей голове. Кровь снова начинает закипать, голова приятно кружиться, а настроение подниматься до отметки “море по колено”.

Меня больше не смущает ни громкая музыка, ни окутывающая, будто облако, разноцветная дымка, ни откровенно проявляющие свои желания люди, трущиеся друг о друга плавными, страстными движениями имитируя секс. Напротив, я проникаюсь, погружаюсь в эту атмосферу и мне становится очень даже комфортно.

Расслабившись, томно растекаюсь по барному стулу, прогибаясь кошкой и откидываясь на спинку, выставляя свои натренированные, загорелые ноги напоказ.

Попивая очередной коктейль медленно обвожу зал плывущим взглядом и замечаю заинтересованные в ответ, а еще – что возрастной, звездной публики здесь тоже с лихвой хватает. Женщин моего возраста и старше – пруд пруди, а уж мужиков, вышедших на охоту за свежим мясцом, вообще не сосчитать.

Правда, Красавина я так и не нахожу среди мелькающих тут и там красивых, высоких спортивного вида парней. Это, конечно, вызывает досаду, но, подумав, решаю, что, даже, если с объяснениями не выгорит, просто проведу хорошо время.

– Порядок? – спрашивает Надя, пританцовывая на стуле. Я согласно киваю и салютую бокалом. Подруга отвечает тем же и опрокидывает в себя остатки своего коктейля.

– Пойдем танцевать, – махнув бармену, чтобы повторил, сползает она со стула.

– Попозже, допью сначала, – чувствуя, что еще не дошла до нужной кондиции, отсылаю ее покорять танцпол в одиночку. Но надолго Монастырская одна не задерживается, вскоре уже зажигает с каким-то латиносом мафиозного вида, у которого разве что слюна не начинает капать, глядя на нее. Впрочем, ничего удивительного, Надя у меня женщина роскошная: знойная брюнетка с пышными формами, правильными чертами лица и повадками королевы.

Понаблюдав за ней немного, перевожу взгляд чуть в сторону, и стробоскоп, наконец, выхватывает знакомый профиль неподалеку.

Сердце пропускает удар, а в следующую секунду проваливается в желудок.

За столик боксерика вереницей возвращаются молоденькие, раскрасневшиеся от танцев девочки модельной внешности – все, как на подбор высокие, стройные, с длинными волосами и соблазнительными фигурками.

Миленькая блондиночка лет восемнадцати со смехом падает на колени Красавину, а он – сучонок, – и не против. Подмигнув, протягивает ей свой бокал и продолжает разговор с сидящим рядом парнем.

У меня же все внутри стягивает горящим яростью лассо.

Вот ведь козел! Вчера, значит, меня на свидание звал, а сегодня уже с моделями отжигает. Муденыш!

Понятно, что никто никому ничего не обещал, и ужин, как свидание, не позиционировал, но есть вещи негласные. И то, что у нас взаимный интерес и тяга – было понятно без слов.

Понятно-то, понятно, но, видимо, настолько мимолетно, что вполне заменяемо.

И снова думаешь – что со мной не так? Почему каждый хотя бы раз в жизни чувствовал себя исключительным для кого-то, а я даже для своих собственных детей стать не смогла, не то, что для какого-то мужика.

Запиваю горечь приторно-сладким “Дайкири” и ловлю на себе пронзительный, полыхающий взгляд. Там явно злость напополам с претензией. Что ж, взаимно, мальчик!

Дергаю уголком рта в стервозной ухмылке и салютую бокалом, выпуская на волю изломанную, подкостную тварь вместо планируемых извинений.

Пошел ты, сученыш! Таким, как ты, полезно немножечко щелкнуть по раздутому эго!

Глава 18

Допив коктейль, прерываю зрительный контакт, а то еще чуть-чуть и не удержусь от какой-нибудь глупости.

Поздно. Развернувшись к барной стойке, делаю все в точности да наоборот, подхватывая приготовленный для Нади коктейль.

А чего добру пропадать? Монастырская еще натанцуется нескоро, мне же надо себя чем-то занять. Внутри нестерпимо клокочет и уязвлено дрожит, так что анестезия не помешает.

Мысленно кивнув самой себе, опустошаю в несколько глотков бокал, и море уже не по колено, море – во мне.

Бушующее, игривое, непредсказуемое… Оно цунами сносит остатки моего разума и несет обломками на танцпол. Перед глазами плывет, кружится и все то злое, недолюбленное, обиженное лезет наружу едкой улыбкой и дергаными движениями под электро-хаус. Пытаюсь вспомнить свое танцевальное прошлое, но оно плывет где-то рядом на расстоянии вытянутой руки, и я никак не могу до него дотянуться.

Да ну и черт с ним!

Просто вливаюсь в общий ритм и бездумно двигаюсь, подхваченная удушливо-жаркой, невменяемой толпой.

Чужие локти, ягодицы, торсы трутся как-то так аккуратно, ничуть не мешая. Разномастные отдушки парфюма, смешанного с сигаретным дымом, запахом травки и алкоголя пеленают в кокон транса и чего-то такого жаждущего. Рядом со мной пара целуется так самозабвенно, возбуждающе-красиво, что тело начинает гореть, сочится возбуждением, а сердце ускорять свой ритм.

Прикрываю глаза и позволяю морю мягко укачивать, волновать, текуче скользя и омывая, топя с головой. В какой-то момент выпадаю из реальности, а потом чувствую крепкое, прижавшееся почти вплотную, тело и обжигающие ладони на талии.

Рефлекторно, первая мысль – оттолкнуть, а потом думаю – зачем?

Зачем быть избирательной, выделять кого-то, наделять уникальным статусом, а потом страдать от собственных неоправданных ожиданий?

Это ведь просто танец, просто обмен энергией и до смешного простой способ ощутить себя желанной.

Примитивно – да. Но, честно, плевать!

Вон люди не парятся: не пришла на свидание – найду другую, нарушаешь правила хороших матерей – заменю мачехой. Все просто и не нужно драматизировать.

В очередной раз мысленно согласившись с собой, кладу руки поверх мужских на своей талии и прогибаюсь

Мужчина, не медля, притягивает меня настолько близко, что впечатывает в собственное тело. Горячие руки начинают хаотично скользить по мне в такт музыки, приятно подогревая кровь и сладко отзываясь внизу живота. Я трусь о пах мужчины. Дразняще, бесстыже, с каждым движением все развратнее и пошлее, чувствуя ягодицами, что мои действия не остаются без ответа. Мужчина тяжело, сперто дыша, ведет носом вдоль линии моей шеи, пуская по позвоночнику змейку бенгальских огней.

Боже, я и забыла, как приятны бывают прикосновения!

Однако, скользящая под подол платья ладонь вырывает из томного забытья.

Отстранившись слегка, разворачиваюсь в пышущих жаром, стальных объятиях и встречаюсь с масляным взглядом невысокого, смуглого парня. На вид ему от двадцати до тридцати, но в моем состоянии меня это мало волнует. Симпатичный и ладно.

– Привет, – улыбается он белозубо, сверкая алмазными грилзами на клыках. Рэпер, видимо, какой-то, – проносится далекая мысль и тут же гаснет.

– Привет, – улыбаюсь в ответ, укладывая руки ему на шею. Меня ведет, манит.

– Классно танцуешь, – выдыхает он в губы, притягивая меня снова к себе вплотную.

– На танец это вряд ли похоже, – иронизирую, знойно глядя в полыхающие похотью глаза, когда его руки сползают с талии на ягодицы.

– Конечно, нет. Я бы с тобой по-другому потанцевал, – недвусмысленно облизывается он и, коснувшись губами моей щеки, выдыхает. – Уединимся, крошка?

Мне становится смешно и в то же время любопытно. У меня никогда не было случайного секса, а последние три года вообще никакого. Может, стоит попробовать для разнообразия?

Пока раздумываю, парень уже тащит меня куда-то и, когда до меня начинает доходить, мы оказываемся в темном коридоре, ведущем то ли в уборные, то ли в какие-то отдельные кабинки.

Только собираюсь возмутиться, как с другой стороны меня перехватывает за плечо чья-то ледяная рука и резко дергает на себя, отчего я теряю равновесие и врезаюсь в каменный торс.

На мгновение темнеет в глазах, голова кружится, в ушах шумит. Вдыхаю знакомый отрезвляюще-бодрый запах каких-то цитрусов и хвои, и слышу, будто сквозь вакуум звенящий бешенством голос Красавина:

– Съебался отсюда нахуй!

Наверное, я бы все-таки возмутилась, но ответ моего партнера по танцам моментально сделал из него несостоявшегося партнера по всему остальному.

– Чувак, че за херня? Твоя что ли телка?

Телкой меня даже в бандитские девяностые не называли.

– Я непонятно говорю или че, блядь? – рычит меж тем боксерик и, видимо, этого хватает, чтобы смугляш решил поискать танцы попроще.

Стоит ему скрыться, как Красавин стиснув пальцы крепче на моем плече, даже не взглянув на меня, ведет туда же, куда, видимо, тащил смугляш – в туалет.

Охренению моему нет предела. Адреналин со всей дури бьет в кровь, и тут же вспыхивает утихшая было ярость.

– Какого черта? Отпустил сейчас же!

– Да что ты?! – встряхнув, словно тряпичную куклу, вталкивает он меня в ближайшую кабинку и, вжав в стену, сверлит диким, озверевшим взглядом. – Разве ты не хотела перепихнуться в зассаном туалете?

– И? Твое какое дело вообще? Или ты на замену рвешься? Ну, давай, снимай штаны, мне без разницы, – отвечаю не менее яростно, вспоминая, что там в зале сидит миленькая блондиночка, которую он стопроцентно втрахивал бы через пару часов в кровать. Так с какого ко мне могут быть какие-то претензии?

Впрочем, незачем искать логику там, где уже господствует женская обида на брудершафт выпивающая с мужской гордостью.

– Рвусь засадить пьяной мамочке? – раздается тем временем едкий смешок. – По-твоему, я страдаю дефицитом обдолбанных шкур? – прилетает следом хлесткое, презрительное, накрывающее меня красной пеленой ярости.

– А разве ты не стоишь сейчас и не пыхтишь ей в лицо, вместо того, чтобы поить коктельчиком свою девочку? – дрожа от злости, цежу сквозь зубы с ядовитой улыбкой, но она тут же стаивает – липко и мерзко при виде расплывающегося довольства на наглой роже.

– Ревнуешь? – ухмыляется боксерик, обжигая горячим, мятным дыханием. По коже пробегает дрожь, ноги подкашиваются, но я до конца отыгрываю роль.

– Ревную сопляка, который сдулся после одного неудавшегося ужина? – приподняв бровь, растягиваю губы в усмешке и фыркаю прямо ему в лицо. – Нет, радуюсь, что не пришла.

У него начинают ходить желваки, взгляд становится волчьим, жаждущим крови.

– А-а вот, как это называется, – тянет он, оскалившись, – я думал, блядством.

– О, ну конечно, когда мужик снимает кого-то на ночь – это нормально, а стоит женщине заявить о своих желаниях, так сразу выползает махровое морализаторство и незабвенное “блядь”.

– А ты типа сейчас с членом во рту и прочих отверстиях собиралась отстаивать права женщин?

– Пошел ты! – не выдержав-таки, толкаю его в грудь. – Кто ты такой, чтобы меня стыдить?

– Никто! – отбивает он спокойно. – Всего лишь дурачок, пригласивший на свидание женщину, которая готова со старта заглотнуть любой сподручный член.

Что ж, эта самоирония ударила больнее всего.

– Так вот в чем проблема. Мальчик обиделся, что не стал особенным, – жалю со всей дури, содрогаясь от унижения, из последних сил сохраняя образ, но боксерик уже все понял.

– У “мальчика” нет проблем, а вот у “мамочки”, похоже, серьёзные, раз она готова в невменозе стирать коленки на загаженном полу.

– Не твоё собачье дело! Ты меня даже не знаешь.

– Вот именно, но тебя это не особо волнует, верно, тебе же "без разницы"? – добивает он, поднимая во мне такую бурю, что я снова не понимаю, как это происходит: рука – та самая, – взлетает, но ее тут же резко перехватывают за запястье.

Красавин бескомпромиссно пришпиливает ладнонь к стене тыльной стороной и тут же обхватывает другой рукой мое лицо, сдавливая щеки, заставляя рот открыться, как у рыбы, а тело – задрожать от страха и совершенно необъяснимого вожделения.

– Отпусти меня сейчас же, щенок! – шиплю, забившись в попытках отвоевать себе свободы, но они тут же безжалостно пресекаются, словно неудобные реформы еще до этапа всенародного голосования.

– Щенок? – цедит боксерик и сдавливает мои щеки сильнее. У него совершенно невменяемый взгляд, когда он наклоняется и ощутимо кусает меня за нижнюю губу, шепча под мой вскрик. – Я этот твой пиздливый рот…

– Ты совсем боль… – договорить не получается, боксерик впивается в мои губы с разрушительной мощью девятого вала, переворачивающего корабли и вместе с кораблями мое сердце, зашедшееся в ужасе и восторге.

Красавин наваливается на меня всем весом, распластав по стене, и целует напористо, дико, жадно обсасывая мои оттопыренные губы и без церемоний толкаясь языком, проскальзывая сразу внутрь, отчего по телу пробегает сладкая дрожь.

Дернувшись от нахлынувшего, острого возбуждения, мычу в поцелуй,

– Как тебе щенок? Достоин суки?

Глава 19

Что на такое можно ответить?

Понятие не имею. Мой одурманенный алкоголем и возмущением мозг считает, что врезать-таки по роже – лучший вариант.

Человек я упорный, когда дело касается ошибок.Смотрю в нахальные, синие глаза, на эти влажные, припухшие от поцелуев губы, кривящиеся в глумливой усмешке, и рука сама взлетает. Вот только боксерик, рефлекторно дернувшись, чтобы уклониться, замирает на месте и позволяет залепить себе пощечину.

Звонкий шлепок оглушает. От неожиданности даже слегка трезвею и с ужасом наблюдаю, как на впалой щеке маком расцветает след от моей ладони.

О, Господи! – проносится где-то на периферии сознания, когда горечавковые глаза загораются лихорадочным блеском, а в уголке рта появляется кровь.

Красавин демонстративно медленно, выверено-небрежным движением проводит большим пальцем по нижней губе и, мельком взглянув на маленький, кровавый след, усмехается.

Ну, все, Лара, ты попала! – мысленно заказываю себе панихиду, но боксерик, видимо, не будет собой, если не удивит.

– Полегчало? – спрашивает он спокойно, будто ничего не произошло, но истерически бьющаяся на виске венка дает понять, что спокойствием там и не пахнет. Парень сдерживается изо всех сил.

– Отойди, – выдавливаю хрипло, понимая, что больше не выдерживаю ни этой колюче-острой близости, ни сжигающего нервы напряжения, ни этого борзого мальчишку.

Слишком он для меня. Просто слишком. Особенно, когда в своей нахальной манере выдает:

– Отойду, но сначала ответишь на вопрос.

Охренеть, заявочки!

– Ты мне еще условия буде…

– Ш-ш, – приложив указательный палец к моим губам, качает он головой, а меня от прикосновения пробивает дрожью и в то же время бешенством.

– Убери свои…

– Может, тебя по-другому заткнуть? – уточняет он все так же спокойно, будто разговаривает с ребенком и тут же насмешливо добавляет. – Специально напрашиваешься, да?

– Пошел ты! – отталкиваю его руку от своих губ и пытаюсь вырваться из плена, но безуспешно. Будь я трезвее, выслушала бы вопрос и попыталась решить эту ситуацию как-то адекватно, но…

– Да что ты ко мне привязался?! Отпусти! Что тебе от меня надо?

– Я же сказал! Один вопрос.

– Ну, валяй! – выбившись из сил, сдаюсь и замираю на том же месте. Перед глазами плывет, кожа горит, а растравленное возбуждением тело, неудовлетворенно ноет. Мне плохо, так плохо, что нет ни на что больше сил.

– Почему вчера не пришла? – звучит неожиданно.

Я удивленно вскидываю бровь и теряюсь в этом серьезном, вдумчивом взгляде, словно парню действительно важно знать, важно понять, да просто важно.

Пожалуй, это самый подходящий момент, чтобы сделать то, зачем я сюда приехала. Но в крови у меня, бог знает, сколько промилле, а в зале боксерика ждет вполне прекрасная замена. Поэтому гордость встает комом в горле и вопреки мольбам адекватной Ларисы, с вызовом бросает:

– Не захотела.

– Не захотела, – хмыкнув, повторяет мальчишка и насмешливо заключает. – Но зачем-то выцепила меня и приехала сюда.

Мне хочется огрызнуться, что он много о себе мнит, и просто так совпало, но даже в моем нынешнем состоянии, это звучит крайне по-детски.

– Затем, чтобы убедиться, что все сделала правильно. Не люблю, знаешь ли, щенков, а уж кобелей и подавно, – чеканю накипевшее, с особым удовольствием наблюдая, как меняется выражение лица боксерика.

– В этом значит все дело, – тянет он с таким видом, будто блондинка в зале -ерунда какая-то.

– Дело в ценностях. Они, кстати, пишутся с двумя “н”, но таким, как ты это вряд ли о чем-то говорит, – взбесившись еще больше, выплевываю, горя лишь желанием уйти.

– Ты меня не знаешь.

– Я узнала достаточно, так что отойди, – ставлю точку в этой бессмысленной эпопеи, уверенная, правда, что мне не позволят. Но сюрприз – позволяют.

Красавин несколько долгих секунд вглядывается в меня серьезным, пронзительным взглядом, а потом резко отталкивается от стены и пропускает к двери. Так просто и так до глупого обидно.

Видимо, противоречивое желание уйти, чтобы догнали и не отпускали никогда, в женщине неискоренимо. И плевать, что здесь явно не та женщина и не для того мужчины, все равно горько. Ибо невольно всплывает – а буду ли я когда-то той хоть для кого-то? Будет ли хоть кто-то когда-нибудь для меня?

Страшные вопросы для одинокой, сорокалетней разведенки, когда общество столетиями продает счастье исключительно в обертке для двоих. Хорошо, что состояние не то, чтобы предаваться философским измышлениям. Тут бы из туалета выйти с гордо поднятой головой ровным шагом, чтобы не занесло в ближайшую стену.

Получается с трудом, но тем не менее, кое-как добираюсь до зала. От стробоскопов голова начинает кружиться еще сильнее, ориентация в пространстве потеряна напрочь. С каждой минутой меня развозит все сильнее, и я уже ничего не понимаю.

Надо отсюда выбираться – мигает красной лампочкой в голове, но как это сделать – вопрос на миллион.

Ищу плывущим взглядом Монастырскую. Все мигает, кружится, и меня начинает тошнить, поэтому оставляю эту затею. И тут меня осеняет, что можно же позвонить. Однако, сумочки при себе не обнаруживаю. Напрягаю память, где ее в последний раз видела, но тщетно. Единственный логичный маршрут – до туалета.

Плыву я до него корабликом, попавшим в шторм. Мотает из стороны в сторону так, что тошнит и я даже забываю, зачем вернулась.

Сумка! – всплывает какая-то разумная мысль, да так и тонет под гнетом неудачи. Покружив в туалете, возле бара и стойки администратора, выползаю на улицу. И жадно глотаю свежий, прохладный воздух. Мысли немного прочищаются, тошнота отступает и меня начинает знобить.

Плащ остался в гардеробе клуба, сумка похерена, Надя – бог знает где. Ощущение, будто мне снова семнадцать, и все через жопу. Становится смешно, и я смеюсь. Пьяно, истерично, до слез. Господи, это же надо умудриться!

Мелькает мысль предложить таксисту свой “гвоздик” от Тиффани, но за такие деньги меня должны отвезти не в Беверли – Хиллз, а прямиком в мое семнадцатилетнее прошлое. Но с этим я и без таксистов отлично справляюсь, так что очередная идея отметается, других же, увы, не возникает.

Постояв немного, бестолково поозиравшись, понимаю, что это контрпродуктивно и решаю идти.

Куда? Зачем? Черт его знает! Мне слишком плохо, а так хотя бы не тошнит.

Обхватив себя за плечи, бреду,

То и дело возле меня тормозят машины, кто-то что-то предлагает, куда-то зовет, пытается знакомиться. Я лишь крепче обнимаю себя и бездумно киваю, не обращая ни на кого внимания.

Вот и сейчас мельком замечаю затормозивший джип и иду себе дальше, пока на пути не встает знакомая, высокая фигура в черном. Боксерик окидывает таким взглядом, что меня начинает еще сильнее колошматить. Более позорной ситуации сложно придумать, но я стараюсь не подавать вида.

– Что? – бросаю вызывающе, мол, не видишь у меня тут променад, но стучащие, не попадающие друг на друга зубы крошат мой спектакль в труху.

Боксерик, разве что глаза не закатывая, втягивает с шумом воздух, а потом снимает с себя кожаную куртку и накидывает на мои озябшие плечи, окутывая своим ароматом и долгожданным теплом.

– Садись в машину, – распоряжается устало. Я бы возмутилась, но это слишком глупо в моем положении, да и внутри что-то вспыхивает идиотской, довольной искоркой того самого, неизбывного: “уйти, чтобы догнали и не отпускали”.

Глава 20

Я просыпаюсь, а точнее восстаю из мертвых с дичайшей болью в висках и поднимающейся к горлу тошнотой. Мычу страдальчески и, тяжело сглотнув, неимоверным усилием воли приоткрываю один глаз, оглядывая незнакомое пространство.

Господи-боже, только этого не хватало!

Спальня явно мужская: панорамные окна не до конца зашторены темно-серыми блэкаут в цвет валяющегося неподалеку покрывала, да и весь интерьер выполнен в той же цветовой гамме, что довольно типично для холостяцкой берлоги. Вот только, что в ней делаю я?

Подорвавшись, отчего голова начинает нестерпимо кружиться, обнаруживаю на другой половине кровати мужское тело. Скольжу ошарашенным взглядом по темно-русому затылку и мускулистым плечам вразлет с узнаваемой вязью татуировок, и просто выпадаю в осадок.

Мамочки, что я натворила?

Тошнота подступает к горлу, и я лихорадочно мечусь в поисках двери. Все сливается в одно серое полотно, и ни черта не понятно. Если дизайнер ставил своей целью создать комнату – квест, то справился на “ура”.

Каким-то неведомым чудом замечаю металлическую ручку в стене и несусь к ней на всех порах. К счастью, это ванная, иначе боксерика ждал бы сюрприз. Познакомился бы с моим нутром, так сказать, поближе, если еще нет… Хотя, судя по трусам и огромной мужской футболке на мне, все-таки нет.

На волне этой благословенной мысли выворачивает меня наизнанку с непередаваемым облегчением. Снова и снова, и снова…

Никогда больше не буду пить! – приношу избитую клятву всех перепивших, глядя в зеркало.

Мда, вот уж совсем не мечта. Какой-нибудь шустрый агент мог бы смело предложить мне контракт на рекламу вытрезвителей по всей стране. Надо срочно сматываться, пока Красавин не проснулся и не схватил инсульт своей крепкой, мускулистой жопки. От вида страдающей с похмелья, сорокалетней женщины сжаться и не разжаться может, что угодно.

Умывшись и приведя себя хоть в какое-то подобие человека, на цыпочках с колотящимся сердцем крадусь в спальню.

Богдан, обняв подушку, крепко спит на животе, слегка приоткрыв рот. Смешной такой, совсем мальчишка сейчас, но безумно красивый мальчишка, многогранный и, как оказалось, не по годам мудрый… Во всяком случае, уж точно мудрее меня.

Перед мысленным взором проносится прошедшая ночь, и хоть смейся, хоть плачь, все одно – стыдобища лютая. Теперь звание “позорная мамаша” оправдано на двести, а то и тысяча процентов.

После пьяной прогулки по незнакомым кварталам Элэй, в тепле машины меня развезло так, что выносите святых.

Поначалу я барагозила черте что, продолжая цепляться за образ суки-стервы, а потом сама устала и, когда прозвучал все тот же вопрос “Почему не пришла?”, подумала – подумала, да и выложила все, как есть. Про сына, истерику и опустошение.

А потом, как понесло, понесло… и про молодость, которой не было, и про брак с Долговым: измены эти, предательства, развод, про детей, мать, ресторан – да про все.

Я говорила и говорила, изливала душу, а боксерик, остановив машину и облокотившись на руль, абсолютно невозмутимо слушал мою истерику, только и успевая стирать слезы с моих щек, словно участливый взрослый, которому маленькая девочка жалуется, как ее обижали всем двором.

Я даже не замечала, что плачу. А, заметив, неловко рассмеялась.

– Видишь, какая “мамочка”, – резюмировала иронично. – “Мамочка”, которой нужен “папочка”.

– Такой расклад мне больше по душе, – усмехнувшись, отозвался Красавин.

– Да ладно, – отмахнувшись, смущенно стерла слезы и зашмыгала носом.

– Я серьезно.

Неловко угукнув, опустила взгляд и уткнулась лицом в воротник куртки, пытаясь хоть немного скрыться от пристального внимания.

Так боксерик смотрел, будто видел насквозь и то ли смеялся про себя, то ли умилялся – черт его разберет, мне что так неловко, что эдак.

– Ты прости за этот концерт, да и вообще… – выдавила еле слышно, чтобы уж как-то прервать затянувшуюся паузу. – Продинамила сначала, еще и ударила…

– Я сам позволил.

– Да, но… А кстати, зачем? – осенило вдруг, ведь действительно позволил.

Красавин хмыкнул, мол, много ты понимаешь и коротко бросил:

– Любопытно стало.

– Любопытно? – забыв про смущение, взглянула на него недоуменно.

– Как поведешь себя, когда накатит чувство вины, – улыбнулся краешком губ, так шкодно и в то же время красиво, что я на мгновение залипла, как дурочка.

– Хитро, – вновь порозовев, осознала замысел и подивилась. – Разбираешься в психологии?

– А кто в ней щас не разбирается?

– Резонно, – согласилась с усмешкой. Что ни говори, а сейчас каждый второй – кухонный психолог с готовым на всё ответом и уверенным “я вас научу, как жить” наперевес. – Надеюсь, ты не из этих – “проработанных”? – спросила насмешливо.

Вы не подумайте, я уважаю психологию, но не когда это все извращается и каждый талдычит одно и то же, как попугай, а по факту просто-напросто прогоняет всех через свои требования, границы, субъективность. В чем тут “проработанность”? По мне, так очередная эгоистичная зацикленность на себе, зашлифованная красивыми понятиями.

– Нет, пока еще не причастился, – понимающе ухмыльнулся Красавин меж тем, – но как спортсмену надо знать основы, чтоб читать противника, а не просто пиздеть про темки.

– Мм, – протянула задумчиво. – И как? Прочитал?

– Прочитал, – такой же, тянущий гласные, многозначительный ответ и взгляд – дразнящий, забирающийся под кожу мурашками.

– И что? – смутившись, уточнила раздраженно, не в силах сохранять невозмутимость. Не будь я пьяна, вряд ли стала бы настаивать и так себя открыто вести, но, как говорится, нет худа без добра.

– Что-что… Послушал, подумал и решил тебя “случайно” найти, – иронизирует боксерик.

– Зачем?

– Чтобы убедиться, что

– По-твоему, в этом есть что-то правильное? – интересуюсь, имея в виду все происходящее между нами.

– Но что-то же есть, – прошелестело со значением, которое нельзя было оспорить.

Что-то есть – да, но… Мое “но” так и осталось невысказанным. Прохладная ладонь коснулась щеки, заставляя поднять взгляд и утонуть в ласковой синеве все понимающих глаз.

– Не грузись, Капустка.

– Капустка? – вырвался у меня ошарашенный смешок. Так меня точно еще не называли.

– Ну, мы ведь даже не познакомились толком, а у тебя то тридцать три слоя, то славянский хмур со старта. Улыбнись, расслабься немного.

И я улыбнулась, потому что невозможно иначе.

– Лариса меня зовут, – выдохнула, краснея от нелепости и какой-то витающей в воздухе интимности всего происходящего.

– Лариса, – повторил Красавин и, медленно приблизившись, давая возможность отпрянуть, поцеловал в уголок губ. Нежно. Настолько нежно, что я готова была заплакать. Никто никогда не высказывал мне такой нежности – никто никогда не причинял мне такой странной, щемящей боли.

– Богдан. Щенка зовут Богдан и ему приятно, наконец, познакомиться. Уверен, как и тебе, – прошептал он, спускаясь губами к шее, но не целуя. Водя носом, реально щенком, вдыхая мой запах так дико, по-животному до мурашек, до дрожи, до забытья.

Я поплыла мгновенно, неловкость сгорела в огне вспыхнувшего вновь желания, кровь закипела, и остатки трезвости сварились всмятку. Захотелось, чтобы снова поцеловал, как в туалете: грубо, как суку. Чтобы зажал, схватил, перевернул к себе спиной, стянул трусы и взял без ласки, и лишних движений. По-звериному измял всю, изодрал. До крика, до стонов и хрипов. Потому что да, приятно, приятно, приятно…

Но ведь не должно!

Глава 21

Это была последняя здравая мысль, дальнейшее помнится смутно. Впрочем, лучше бы вообще не помнилось. Развезло меня окончательно, и несла я полную “дичь”, как любит говорить мой сын.

Просила не останавливаться, чуть ли не лезла парню в штаны, умоляя взять меня, пока он деликатно отбивался и что-то пытался втолковать. Но куда там? Почувствовав себя в надежных руках, женщина пошла вразнос. А когда не получилось, обиделась.

Взбесившись, я попыталась выйти из машины на полном ходу, но мне не позволили. Жаль. Не пришлось бы сейчас сгорать со стыда, вспоминая, как я несколько минут еще показательно дула губы.

Господи, дула губы! Я! Вот это кринж!

Как Красавин затаскивал пьяное, жаждущее приключений и секса тело в дом, а потом раздевал и укладывал в постель, я, слава богу, не помню. Помню только, что комната точно была другой, а как я оказалась здесь – в одной постели с боксериком, – даже знать не хочу, и без того едва дышу от позора, преисполнившись одним-единственным желанием – бежать, бежать, бежать…

Взглянув напоследок на моего героя, чувствую, как кровь приливает к щекам, а по телу так и не потушенный пожар расползается, будто бы с отмщением.

Что ни говори, Богдан Красавин – одаренный во всех смыслах молодой человек. Одни губы вон чего стоят. У парней вообще таких губ быть не должно: пухлых, четко-очерченных, ярко-вишневых, красивой, изогнутой формы. Смотришь на них и думаешь, какую-то девку явно обделили, когда раздавали божественные ништяки.

Да вот хоть бы и меня. Но мне не привыкать, поэтому, чтобы не нарушать естественный порядок вещей в судьбинушке вечно-обделенной, отвожу взгляд. Хотеть такого мужчину сам боженька велел, но позволить себе – совсем другой коленкор. Невозможный в моем случае.

Одного-то раза уже много. Нельзя мне так. Я себя знаю: просто, налегке, без обязательств Лариса Прохода не умеет, а цепляться, как животное, от себя не отпускать, исходить на бессмысленную ревность, отталкивать и тянуть назад снова… Нет, не хочу больше. Устала.

С Боданом же иначе не получится. Такой он… настолько… влюбиться будет легче, чем поскользнуться на льду и заработать сотрясение. А у меня и так с головой, судя по последним выходкам, не порядок. Так что ноги в руки и вперед.

Новорожденным ягненком прыгаю на носочках по комнате, собирая свое барахло: платье, туфли и боже, сумочку-то похерила вместе с плащом, идиотка!

Дурея с самой себя, несусь на первый этаж, молясь всем богам обнаружить где-нибудь в доме стационарный телефон до того, как боксерик проснется. Подколов, выяснения отношений, разговоров и просто даже насмешливого взгляда я не вынесу. Но, когда удача была моей союзницей?

Заскочив на кухню, на ходу натягивая платье, обнаруживаю вальяжно-попивающего кофе, лысого мужика в костюме с двумя телефонами наперевес и женщину, готовящую завтрак.

Они при виде меня даже бровью не ведут, продолжают заниматься своими делами, я же застываю парализованная ужасом и сконфуженная до такой степени, что не могу ни звука из себя выдавить. Стою, хлопаю ресницами, как дура и мечтаю быть мышью, чтоб шмыгнуть в ближайшую щель или сразу склеить ласты от разрыва сердечка.

Чувствую себя школьницей, которую спалили родители парня за непотребствами у него в комнате. Был у меня с Долговым прецедент, потом смеялись, конечно, напару с его матерью, но в моменте вообще ни фига смешного.

– Доброе утро, – выдавливаю, наконец, взяв себя в руки. Звук моего осипшего голоса проходится наждачкой по натянутым нервам, отчего едва не морщусь. Женщина, однако, смысла сдерживаться не видит, окидывает меня довольно говорящим взглядом и, разве что не фыркнув, возвращается к готовке.

Задетая, вспыхиваю моментально и уже хочу высказать все, что думаю об охеревших людях в целом и обслуге в частности, но тут мужчина подает голос.

– Спит? – бросает он в типичной, бесцеремонной манере человека, который видел всякое, а уж картины, подобно нынешней, видимо, и вовсе через день.

И я все понимаю: боксерик молод, горяч, богат и имеет звездный статус, вопросов к его беспорядочным связям нет, хоть и мало приятного. Но что у людей с воспитанием, где элементарная вежливость? И опять же, почему боксерику в глазах этой парочки блядовать можно, а вот те, с кем он блядует – сразу предаются анафеме. Что это за мораль такая избирательная? Что вообще с этим миром? Куда ни плюнь – сплошные двойные стандарты!

И я бы высказалась, ибо достало, но у меня голова раскалывается, и время поджимает. Словно в подтверждение, лысик, так и не дождавшись ответа, смотрит на настенные часы и будто сам себе бормочит под нос:

– Надо будить его скоро. Ладно… пока подпишем NDA.

Поднявшись из-за стола, он достает из папки соглашение о неразглашении и протягивает мне. У меня взлетают брови, и становится как-то совсем тошно.

Стиснув зубы, вскидываю подбородок и включаю свой привычный режим холодной, высокомерной стервы.

– Пришлёте моему адвокату, он ознакомится, составит ответное соглашение, и тогда подпишем.

Выражение лица этого лысого придурка стоило того, чтобы закусить удила. Такая потешно-возмущенная мина.

– Я, конечно, извиняюсь… – едко начинает он, но я не менее едко обрываю:

– Не утруждайтесь, лучше вызовите мне такси, я опаздываю.

Оказывается, эта жирная харя может стать еще потешнее и даже изменить форму из круга в вытянутый овал.

– Ты, наверное, что-то не допоняла, дорогуша, – тянет он ядовито, включая акулу, почуявшую кровь, но я этих дельцов уже выучила. Одному богу известно, сколько мне приходится бодаться с такими кадрами из-за ресторана, так что запугать меня не получится.

– Это ты, видимо, что-то недопонял. Я тебе не дорогуша, чтобы ты так со мной разговаривал!

– Неужели? И с кем же честь имею?

– Спросишь у своего подопечного, всего доброго! – поняв, что никакого такси не дождусь, как и телефона, разворачиваюсь, чтобы просто уже уйти побыстрее из этого дурдома. Но не успеваю и шагу сделать, как лысый с небывалой для своей комплекции прытью, хватает меня за руку.

– Не так быстро. Скандала нам еще не хватало…

– Какого еще скандала? – брезгливо выдернув руку, замираю, недоуменно вздернув бровь.

– Такого, дорогуша! У него так-то официально отношения с Айрой, если ты запамятовала.

Что? – все внутри меня ухает с огромной высоты, разбиваясь в труху.

– Айрой? – повторяю тупо.

– Именно, милая такая блондиночка, – поясняет с довольной ухмылкой, заметив мое замешательство и тут же любезно добавляет. – Так что лучше через черный ход и желательно после подписания NDA, мы же не хотим отбиваться от взбешенных фанатов певички, да?

Я цепенею, с ужасом представив, что будет, если нас с боксериком засняли прошлой ночью. Это вам не слухи внутри клуба, это полный, тотальный пиздец! Меня, всю мою семью линчуют без суда и следствия, и будут правы: изменять милым блондиночкам с пьяными старперками – за гранью понимания.

Что с этим парнем не так? Что ему вообще от меня понадобилось? Все перепробовал и стало скучно?

Боже, и я ему еще душу изливала?! Уже даже записала в герои. Знатно же он, наверное, ночью повеселился. Мудак! Кобелина помойная!

На волне охватившей меня злости, негодования и досады, подписываю NDA и соглашаюсь на снисходительно-предложенную машину с водителем. Гордость, конечно, кипит, рвется изо всех сил наружу, но приоритетнее убраться поскорее из дома боксерика, чем пытаться что-то доказать людям с мышлением бабки на завалинке.

Конечно, желание поставить на место нестерпимо, с удовольствием посодействовала бы увольнению обоих, чтоб неповадно было рожи кривить, но многовато усилий ради тех, кого я вижу в первый и последний раз.

Надька бы наверняка сказала не зарекаться, но я для себя все решила еще час назад и теперь только убедилась в правильности этого решения.

Пусть по здравому размышлению боксерик мне ничего не должен, но все же эта недомолвка о многом говорит, даже, если “официальные отношения” всего лишь пиара ради. Хотя, судя по тому, как по-хозяйски блондиночка упала боксерику на колени, полезное там явно практикуют с приятным без обязательств. И черт бы с ними, я не осуждаю, люди вправе выстраивать какие угодно отношения, если их обоих это устраивает, только меня пусть не трогают. Я чертовски устала от геометрии в своей личной жизни. Хочу просто и без затей. Уже даже не прошу по-особенному и волшебно, но можно хотя бы чистоплотно и честно? Разве это так много?

Риторический вопрос. Никого не волнуют, чужие просьбы и желания. Люди просто гнут свою линию и втягивают в ненужные проблемы. И вот это злит больше всего.

Я ведь почти поверила, что в парне есть что-то человеческое, что-то искреннее, неиспорченное, на деле же – эгоизм и, похоже, желание разнообразить свой привычный рацион. Других причин не нахожу.

Зачем, в конце концов, такому парню, похожему на взрыв, на вспышку сверхновой, может быть нужна довольно скучная, замкнутая, застегнутая на все пуговицы, холодная женщина среднего возраста?

Спортивный интерес? Может, даже спор какой-нибудь?

Глава 22

Подъезжая к дому, я себе клятвенно обещаю, что Богдан Красавин со мной больше не повторится. Хватит с меня хаоса! Всего ничего знаю этого мальчишку, а уже в травмпункте побывала, по туалетам и подсобкам поныкалась, до невминоза напилась, потеряла сумку, плащ, расположение сына и вишенкой на торте – едва не залетела в новости какой-нибудь желтой газетенки. Да у меня за десять последних лет событий меньше, чем за последние пару дней.

Будь я помоложе, может, это и выглядело бы весело, но в сорок смахивает на серьезный кризис. Стать одной их тех жалких теток, съехавших с катушек в попытке запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда – упаси, боже! У меня бизнес, взрослые дети, я не имею право делать из себя посмешище. А именно посмешищем я вчера и была.

Стыд и унижение вновь накрывают с головой, заставляя сжаться от воспоминаний о прошедшей ночи. Такая я в них жалкая, такая нелепая. Неудивительно, что боксерик послал разошедшуюся спьяну тетю-мотю с ее убогими потугами в сексуальность. Разнообразие разнообразием, а благотворительность – это уже совсем другое дело, не каждый сдюжит.

Сейчас бы посмеяться над собой, но не смешно это. Больно и грустно.

Как ни крути, от одиночества и собственной отверженности устаешь. Вопреки всему хочется тепла, хочется нежности, хочется любить, заботиться, как прабабушка когда-то учила: открыто, честно, чутко. Но, когда думаешь о моментах своей открытости миру, мечтаешь лишь об одном – прекратить существовать, потому что выворачиваешься наизнанку, выворачиваешься и каждый раз оказываешься совершенно беспомощен перед чужой беспечной жестокостью. Тебя легкомысленно разбивают на запчасти, а ты потом путаешь их местами в попытке воссоздать себя заново и живешь несуразным Франкенштейном, выстроившим вокруг крепость из обломков своей жизни и себя самого. А если только попытаешься с этим что-то сделать, ослабить контроль, как хрясь, и плюс тысяча новых кирпичиков к личной китайской стене, словно удар указкой по голове от раздраженного учителя, задолбавшегося повторять: “Быть постоянно начеку – лучшее решение”.

И оно действительно лучшее, но разрушительно-утомительное. И ничего с этим не поделаешь, раз другого не дано, раз по-другому просто не умеешь. Только смириться.

Звоню своей ассистентке, чтобы обсудить расписание и неотложные вопросы. Их за прошедшие два дня накопилась куча. Пообещав приехать в офис через час, набираю Монастырской.

Та отвечает далеко не с первого раза и таким жутким голосом, что мой на фоне этого пропитого скрежета кажется еще звоночком.

– Господи, ты жива? – не могу сдержать укоризны, хоть сама недалеко уехала. Но мне простительно, я раз в столетие выдаю коленца, а у Монастырской что ни неделя, то загул.

– Нет, затрахана до смерти, – с довольным, но звучащим крайне вульгарно, смешком хрипит Надька.

– Ну, рада за тебя. Все нормально?

– Угу. Ты как? Нашла своего красавчика?

– Нашла.

– О. И что? – тут же оживляется она, чем неимоверно бесит.

Не хочется признавать, но права мама: одни мужики на уме. Хоть бы озаботилась тем, что притащила подругу в клуб и бросила одну. Но зачем? Лариса же у нас ответственная, всегда держит руку на пульсе, с ней ничего не может случиться, кроме самоедства. И оно безусловно так, но раз в тысячелетие и палка стреляет.

Однако, высказывать это все нет никакого смысла. Такая уж Надька. Хорошо, что с этой ее стороной я встречаюсь раз в то самое тысячелетие. Волнует же меня сейчас другое.

– Почему ты не сказала, что у него отношения с какой-то певицей?

– О, Господи, да какие там отношения?! Обычный договорняк. Ее валяет какой-то политик, вот и прикрывают бреши, чтоб без палева, а мальчику пиар не лишний – типичная история, в тусовке это все знают.

Она говорит об этом так равнодушно и легко, будто о ерунде какой-то, а меня аж трясти начинает. Как у людей все так просто? Живут одним моментом и хоть ссы в глаза – все божья роса, плевать на последствия.

– В тусовке-то может и знают, а я вот ни сном ни духом. А если бы случился скандал? – чуть ли не рычу от раздражения, а Надька только сильнее подливает в его огонь масло.

– Если бы да кабы. Ну, и случился бы и что? Поговорили недельку, да и забыли.

– Надя, у меня сын-подросток! – взбесившись окончательно, повышаю голос.

– Не ори! – огрызается Монастырская и грубо добавляет. – Твоему сыну, как раз, не помешало бы встряхнуться, чтоб хоть по делу концерты устраивал.

– Знаешь че?! Иди на хер! Без тебе разберусь, что моему сыну помешало бы, а что – нет! – сбрасываю звонок и еще полчаса бегаю взад-вперед, не в силах утихомирить рвущий меня на части гнев.

Я все понимаю, Монастырская волнуется за меня, переживает и хочет, как лучше. Но указывать мне, как воспитывать моего ребенка и как к нему относиться – это уже перебор! Извините, этого я никому не позволю!

Однако, хоть я и считаю себя правой, ссора с подругой выбивает из колеи, вызывая дискомфорт и желание перезвонить, чтобы как-то разрешить конфликт. Но я все-таки сдерживаю себя.

Весь день проходит на нервах и повышенных голосах. Точнее – моего голоса на сотрудников. Я понимаю, что веду себя, как сука и надо быть снисходительнее к людям, и их косякам, но, определенно, не сегодня.

Приехавший на совещание Анри, замечает мое состояние и после недолгих уговоров, вытягивает на ужин.

Как ни странно, ему удается отвлечь меня от проблем, и мы хорошо проводим время за легкими разговорами об искусстве, книгах, забавных историях из жизни и набросках меню для нашего ресторана.

Время пролетает так быстро и незаметно, что даже не хочется расходиться. По дороге домой под веселый рассказ Анри о его поездке в Китай, меня окончательно отпускает, я вновь влезаю в свою привычную кожу, обретаю под ногами почву и становится так спокойно, что вдруг думаю, а может, все-таки стоит присмотреться, попробовать, чтоб не штормило и не тянуло на глупости?

Смотрю на Анри, на его сдержанную, благодушную улыбку, морщинки вокруг глаз и седину у висков, и идея "попробовать" отталкивает все меньше и меньше.

Словно почувствовав, какое направление приняли мои мысли, Анри, припарковавшись у ворот моего дома, поворачивается ко мне и, наконец, решается озвучить то, что давно витает в воздухе:

– Лори, я не хотел тебя раньше обременять своей симпатией, ты явно была не готова. Но сегодня мне показалось, что между нами что-то изменилось. Я прав?

Тяжело сглотнув, неуверенно киваю. Ответить отрицательно – испортить вечер, а я так устала от нескончаемого негатива. Да и, в конце концов, сколько можно быть одной? Пусть Анри не мой типаж, но разве это имеет значение в моем возрасте? Куда важнее, что этот мужчина выглядит, как правильный выбор адекватной женщины, ищущей свою тихую гавань.

А риски… Где их нет? С финансовыми, по крайней мере, довольно просто справиться. Поэтому, поразмыслив немного, соглашаюсь-таки на свидание и на прощание позволяю поцеловать себя.

Анри, как всегда, деликатен, легонечко прикасается губами к щеке. Модная, оформленная щетина щекочет кожу, отчего я невольно улыбаюсь, а потом едва не подпрыгиваю на месте, когда с моей стороны раздается требовательный стук в окно.

Вздрогнув, резко оборачиваюсь и падаю без страховки в горящую бездну, сдерживаемой ярости боксерика.

Раз, два, три… отсчитываю лихорадочные удары сердца, готовясь к чему угодно, но не к тому, что дверь с моей стороны откроется, и боксерик явно с дичайшим усилием возьмет свое бешенство под контроль.

– Привет, а я тебе уже заждался, – растянув губы во что-то среднее между улыбкой и оскалом, протягивает он мне руку, чтобы помочь выйти, всем своим видом говоря: “давай, если не хочешь сцен”. А я не то, что сцен не хочу, мне тупо страшно. Словно сделала что-то не то, словно у Красавина есть право вот так прожигать меня полыхающим взглядом и играть желваками.

– Это твой сын? – голос Анри за спиной звучит, как последний гвоздь в крышку моего гроба под названием “стыд-позор”.

Боже! Чувствую, как щеки заливает румянцем, чтобы в следующую секунду мертвенно побелеть.

– Вау, вот это манеры! Ты точно француз, мужик? – засмеявшись, беспардонно отвечает Красавин вместо меня, а мне хочется заорать дурниной. Никогда еще я не мечтала о телепорте так неистово. Даже сегодняшнее утро не идет ни в какое сравнение.

– Простите? – пригнувшись, хмуро вглядывается Анри в темноту позади меня, выдав, видимо весь свой максимум русского языка.

– Хуите, – отрезает боксерик и также по-русски говорит мне. – Выходи, пока этот дятел тебя в мои бабки не записал.

– Что? – меж тем возмущенно тянет Анри, и я понимаю, что надо что-то

– Анри, прости, пожалуйста! – повернувшись к нему, с приклеенной улыбкой спешу отвлечь и предотвратить назревающий скандал. – Я совсем забыла, что у меня встреча. Такой замечательный вечер получился, и просто вылетело из головы…

– Лори, ну что ты…

– Я позвоню тебе и договоримся о встрече. Прости, пожалуйста, что так все в спешке, но у меня у сына проблемы на тренировке и… в общем, мне пора, я и так заставила человека ждать. Прости! – тараторю на немыслимой скорости и выскакиваю из машины, боясь, как бы боксерик еще чего не выдал.

Анри выглядит озадаченным и явно что-то хочет сказать, и явно не только мне, но я не даю шанса: захлопываю дверь машины и с самой предупредительной из своего арсенала улыбкой машу рукой.

Уезжай, уезжай, уезжай, черт возьми! – повторяю, словно мантру и выдыхаю с облегчением, когда он заводит машину.

Глава 23

– Ты! – стоит ей только скрыться за поворотом, набрасываюсь на Красавина с рыком, пихая в каменную грудь. – Что ты здесь забыл?

– Как минимум, отдать тебе сумку и плащ, а вот что ты забыла рядом с этим долбоящером после ночи со мной, расскажи-ка! – схватив меня за руку и дернув на себя, цедит, хищно сощурившись.

Впечатываюсь с размаха в его подавляюще-сильное, мускулистое тело, и замираю, не дыша.

Глаза в глаза, прерывистое дыхание на коже и обжигающее прикосновение ладони к спине, и все – меня плавит изнутри, пробивает дрожью и горячечным желанием, а вместе с ним и стыдом.

Дура, он ведь мальчишка! Его даже с твоим сыном путают! – мысленно даю себе отрезвляющих лещей.

– Не твое щенячье дело! – дернувшись, пытаюсь вырваться, а главное – скрыть свое взбудораженное состояние, но боксерик впечатывает в себя еще крепче и, наклонившись, остервенело впивается зубами мне в щеку.

Сжавшись, вскрикиваю от шока, и Красавин сразу же разжимает зубы, зализывая укус, ей богу, как собака, отчего по коже пробегает табун колких мурашек. Это мерзко и в то же время настолько остро, что возбуждение царапает даже кости.

– Гав, блядь! – выдыхает боксерик и смотрит своими дикими, горечавковыми глазами с застывшей в горных хребтах свирепой грозой. – Рискни еще раз назвать щенком, и вся округа узнает, как тебе охуенно под ним, окажешься на четвереньках посреди вон той полянки.

Он кивает на пятачок у подъездной дорожки, а я, представив развратную картину, где меня ставят на колени и дерут на виду у всех соседей, тяжело сглатываю. Если десять часов назад мне думалось, что это все слишком для меня, то теперь не могу думать вообще, только огрызаться, как загнанное в угол животное.

– Да кем ты себя мнишь?

– Только тем, Капустка, кого ты умоляла трахнуть тебя. Рассказать, как ты выпрашива…

– Заткнись! Замолчи! – накрыв его бесстыжий рот ладонью, шиплю дикой, вздыбленной от смущения и стыда кошкой, но этому паршивцу все нипочем. Целует с звучным чмоком мою ладонь и, глядя в глаза с поддевающим баловством, проводит языком вдоль покрытого зеленкой шрама, заставляя все внутри ухнуть с огромной высоты.

– Ты совсем? – брезгливо одергиваю руку и вытираю о его белую футболку от Кельвин Кляйн, оставляя зеленоватые следы, но Красавин только расплывается в самодовольной ухмылке и паясничает:

– Чтоб не болело. Говорят, у собак лечебная слюна.

И вот как с этим мальчишкой разговаривать? Он подобно бурной, горной реке в паводок. Ни границ, ни берегов, зато напора через край. Топит, сносит, захлестывает, только и успевай отплевываться, и дышать.

– Что тебе от меня надо? Что ты привязался? – не выдерживая больше, вопрошаю чуть ли не отчаянно.

– Я же сказал, привез сумку с плащом, ты их в клубе вообще-то оставила. Пришлось попыхтеть, чтобы отдали.

– Как трогательно.

– Жопа твоя трогательная.

Он опускает ладонь с талии на ягодицу и бесцеремонно сжимает, будто оценивая или нарываясь.

– Мало тебе по роже вчера зарядила? Убери руки! Свою певичку будешь лапать! – рычу, забившись в сопротивлении со всей вспыхнувшей вновь яростью.

– Вот мы и подошли к корню проблемы. Ревнуешь?

– Не смеши.

– А я – да, – даже не сбив дыхание, пресекает он мои потуги и ошарашенную разворачивает к себе спиной, пеленая меня моими собственными руками.

Несколько долгих секунд мы стоим, замерев в этих странных объятиях. Я пытаюсь осознать сказанное, но это что-то на совершенно незнакомом.

Никто никогда не ревновал меня, никто не вдыхал запах моих волос так жадно и не хотел меня лишь потому, что я рядом. А боксерик почему-то хочет, абрис его желания, упирающийся мне в зад, чувствуется очень и очень хорошо. Он жестко и безапелляционно ломает все сомнения и скептицизм, и я не знаю, что с этим делать.

Я не умею быть желанной, не умею быть той, которую ревнуют, которую предпочитают кому-либо. Только женой, матерью, начальником и подругой, но не женщиной, которую хотят.

– Зачем ты побежала к лягушатнику? – шепчет Красавин, зарываясь лицом в мои волосы. – Испугалась и решила отмотать назад, как было?

– Испугалась? Что ты несешь?

– Конечно, испугалась, Капустка, – продолжает он тихо, будто не слыша меня. – Я ведь знаю, что под всеми этими хрустящими листиками, скрывается славная, хорошая до тошноты девочка. Мамина отличница, привыкшая все делать правильно и теперь страдающая от того, что захотела чего-то не укладывающегося в эти самые правила. Скажешь нет?

Не скажу. Ничего не скажу, ибо точно в цель.

– Еще недавно я была у тебя “мамочкой”, – не могу не съязвить.

– Я был идиотом. Не разобрался в ситуации, – ничуть не смутившись, пожимает боксерик плечами.

– Был? – хмыкаю ядовито. Красавин смеется.

– Вот за это ты мне и нравишься.

– Вот поэтому ты и идиот. Нормальным парням должны нравиться их ровесницы, а ты либо зажрался, либо у тебя какие-то девиации, что в любом случае мне не инте…

– Девиации? Торчать на красивую женщину – это девиация? – повысив голос, разворачивает он меня к себе лицом и смотрит, как на умалишенную. – Капустка, ты в себе?

– Я в себе, так что убери руки! Уже сто раз тебе говорила, но так и быть повторю – кобели, вруны и сосунки идут мимо!

– Пусть идут, я причем?

– Думаю, ты знаешь ответ, а если нет, то у меня нет лекарства от тупизма! – отрезаю раздраженно и вырвавшись, наконец, спешу к своему дому, но Красавин, хоть и не прикасается больше, не отстает.

– Серьезно? Тебе достаточно трепа какого-то левого мужика, чтобы сделать выводы?

– А что, твой менеджер врет? – доведенная до точки кипения, резко останавливаюсь и хлещу гневным взглядом в ожидании очередных оправдательных

– Мой менеджер еще тот гондон, но туго знает свое дело и выкручивает все так, как удобно для моей карьеры.

– О, и что же он там выкрутил, просвети меня, пожалуйста, а то ночами спать не смогу? Хотя, знаешь, не утруждайся, мне плевать, какие там у вас отношения с этой певичкой. Изменяешь ты ей или нет. Ты поставил меня и мою семью под удар – этого достаточно! – выплевываю все свое негодование и горечь пустых ожиданий, зная, что сейчас боксерик опустит глаза, начнет мямлить оправдания, и для меня все кончится окончательно и бесповоротно.

Но, если Богдан Красавин и не оправдывал ожидания, то только худшие.

– Я не ставил тебя под удар! – цедит он спокойно, хоть и явно сдерживаясь.

Зачем? Черт его знает. Лично я бы давно послала замороченную тетку с кучей претензий, а он упрямый – гнет свою линию.

– Мой контракт с Айрой истек за неделю до того, как я ждал тебя в ресторане. Мне предложили сразу продлить, но я отказался, думал, у нас с тобой что-нибудь выгорит, а потом ты меня бортанула, я разозлился и… – он усмехается, отводя-таки взгляд, отчего все внутри меня сжимается в подступающем разочаровании, но звучит лишь очередной смешок, – короче, психанул я и согласился подписать новый контракт. Вчера ночью нас с Айрой должны были “заметить” журналисты, выходящими из клуба, утром пиар-отдел оценил бы реакцию фанатов на возобновление отношений, а сегодня вечером мы бы подписали контракт, поэтому дядя Сэми решил, что это дело решенное. Но я отказался еще ночью, объяснился с Айрой, а потом поехал за тобой. И чтобы без рисков, подождал, пока ты дойдешь до соседнего квартала. Так что извини, Капустка, но сделать из меня дерьмо у тебя не получится.

Он с кривой улыбкой разводит руками, а у меня на сердце становится легко-легко и невольно начинают цвести буйные сады радости, скандируя: “не разочаровал, не обманул!”.

Напротив, оказался ровно таким, каким виделось до встречи с менеджером, а может, даже лучше. Однако, из вредности все равно снисходительно тяну:

– И ты думаешь, я поверю на слово?

Приподнимаю бровь в ожидании взрыва и абсолютно обоснованного “иди ты на хер, задолбала!”. Но, видимо, у парня настойка пустырника вместо крови течет по венам, иначе и не объяснишь его смех, хотя вполне возможно, истерический.

– Как знал, что без пруфов к тебе соваться не стоит, – отсмеявшись, резюмирует Красавин, качая головой. – Ну, пошли. Буду доказывать.

Он кивает в сторону своей машины, и приходит моя очередь смеяться.

Ошарашенно. Неверяще.

– В смысле?

– В коромысле. Пошли, – Богдан берет меня за руку и ведет к своему джипу, пока я пытаюсь совладать с шоком. Сказать, что боксерик меня уделал – не сказать ничего.

Поразил, удивил и, что уж скрывать, очаровал.

Как ни крути, приятно, когда мужчина так заморачивается ради тебя. А уж Красавин заморочился по-полной, вручив мне потерявший силу, как он и сказал, неделю назад договор, следом за ним не подписанный новый и журнал недельной давности с заметкой о расставании.

Это смешно, нелепо, по-детски, но тем не менее, работает. Меня окончательно отпускает из тисков предубеждения, а от нахлынувшего смущения хочется провалиться под землю.

И как только у этого поганца так получается: в один момент плясать на могиле моих последних нервных клеток, а в другой быть настолько всепонимающим и будто бы знающим меня, как никто?

Даже не сомневаюсь, однажды он станет чемпионом мира. С такой бульдожьей хваткой и упорством просто-напросто не проигрывают.

И словно в подтверждение, забрав обратно свои “пруфы”, наверняка с подвохом иронично уточняет:

– Убедилась?

– Ну, допустим, – неохотно цежу, а сама едва сдерживаю улыбку.

Признать свою очевидную неправоту?

Умею, но практикую так себе – через губу. Однако, Красавина это не смущает от слова “совсем”.

– Отлично, – показательно хлопает он в ладоши и заявляет. – Тогда поехали, ты мне торчишь ужин, а за вчерашнее и весь сегодняшний сюр, не меньше пяти.

У меня аж рот открывается от такого поворота. Вот это мальчик разошелся!

– Угу. Сейчас, подожди только, крем принесу, а то лицо треснет, – язвлю чисто для острастки, прекрасно понимая, что отвертеться вряд ли получится.

– Ну надо же, вчера ты за мое лицо не сильно переживала, а мне между прочим, до сих пор больно, – не менее язвительно парирует Красавин и оттопыривает нижнюю губу, демонстрируя довольно приличную ссадину.

Я бы могла, конечно, включить суку-стерву и сказать, что сам виноват, но не получается, да и не хочется.

Не с ним. Не сегодня.

– Это запрещенный прием.

– С тобой другие не работают.

– Ну, спасибо, – неосознанно вдруг дую губы и тут же себя одергиваю, но Богдан, кажется, замечает и с улыбкой открывает передо мной дверь джипа.

– Садись.

– Куда? Поздно уже, мне на работу рано, да и я поужинала. Давай, завтра. Я освобожусь где-то…

– Не-не-не, Капустка, за дятла меня держишь? Тебе теперь веры нет, так что садись и не ломайся, как уцененный карандаш, ты мне должна. А ждать, как придурок, я больше не собираюсь. На одни и те же грабли – не моя тема.

У меня вырывается ошарашенно-возмущенный смешок, но что возразить не знаю и просто сдаюсь, хоть и понимаю, что неправильно это.

Ни к чему. Что нам строить? Высотку на ножках и колючей проволоки? Фундамент зыбкий, строители – идиоты, бюджет потратили на бесконечное сутяжничество.

Тем не менее, сажусь в машину. Хотя бы один вечер ведь можно позволить себе без плана, без мыслей о будущем, детях и всех вокруг?

Что, в конце концов, случится такого непоправимого, если я хотя бы разок побуду здесь и сейчас, и отвечу чем-то, кроме агрессии на столь стойкую, бескомпромиссную борьбу за мое внимание и время?

Что-то! Непременно что-то! Воет интуиция сереной. И я, конечно, успокаиваю себя… Не ломиться же прочь из машины, как ненормальной, но все равно не могу не пробурчать, когда Богдан занимает водительское кресло:

– Не понимаю, зачем это нужно.

– Затем, что ты нравишься мне, а я – тебе. И даже не спорь! – заводит он двигатель.

– Не все в жизни зависит от “нравится или не нравится”, – не спорю, но не высказать свои сомнения – выше моих сил.

– Ну, вот и обсудим, посмотрим, – примирительно кивает Красавин и тянется к магнитоле, спрашивая. – Какая музыка нравится?

– Музыка? – растерянно повторяю от неожиданности. Такой простой вопрос, а я в смятении.

– Ну, да, музыка. Только не надо вот этот богемный пиздеж про классику и прочую

Так ведь проще и безопасней. Никто не осудит твой выбор. Классика – это проверенный вариант и стопроцентно хороший вкус, в отличие от Ласкового мая или Мадонны, в любви к которым почему-то стыдно признаться даже сейчас.

– Я не знаю, мне все равно, – сконфузившись, отмахиваюсь раздраженно, но Богдан лишь усмехается.

– Ладно, я листаю, а ты – останавливаешь на понравившемся, идет?

– Идет, – выдыхаю тихо, делая над собой усилие. Я не знаю, почему мне так неловко, но своими незамысловатыми вопросами Богдан Красавин, будто слой за слоем снимает с пресловутой капустки листы.

Через две радиостанции, словно по заказу, обнаруживается незабвенный “Vogue”, и я прошу оставить. Богдан, молча, без подколов и прочих ремарок добавляет громкость, а затем и скорость.

Мы несемся по вечернему Лос-Анджелесу, и Мадонна, словно поет для меня, обо мне:

“Когда ничего не ладится, ты жаждешь стать лучше той, кем ты являешься сегодня.

Я знаю, где бы ты могла найти спасительное убежище – оно называется танцпол…

Давай, танцуй Вог…”

Песня быстро заканчивается, мы снова играем в ту же рулетку с радиостанциями, и постепенно я расслабляюсь, хотя назойливая мысль, что надо бы что-то сказать, о чем-то поговорить нет-нет, да всплывает на поверхность вместе со страхом показаться скучной, неинтересной. Но стоит взглянуть на расслабленного Богдана, качающего головой в такт музыки, понимаю, что есть моменты, когда нет надобности заполнять паузы, нужно просто получать удовольствие от атмосферы, поездки, и молчания рядом с человеком, которому комфортно молчать рядом с тобой.

И я пытаюсь, правда пытаюсь побороть свои страхи и комплексы, но все равно не выдерживаю и, убавив громкость, спрашиваю:

– Куда мы едем?

– На пляж, – коротко отвечает Богдан, вызывая у меня удивление.

– Зачем?

– Будем наверстывать все, что ты упустила.

Я моментально краснею, ибо отсылка к вчерашнему нытью и истерике – очевидна и это последнее, что мне хотелось бы слышать. Но кто виноват?

– Нас могут увидеть и не так понять, – пытаюсь скрыть очередную неловкость за вполне насущной проблемой.

– Я не настолько популярен в отрыве от Айры, так что главное – чтобы ты поняла все правильно.

Глава 24

Что я должна понять?

На кой успешному, красивому парню немолодая, потрепанная жизнью, душная женщина, когда вокруг столько цветущих, веселых девчонок?

Нет, не пойму. Ни правильно, никак.

Конечно, вкусы и предпочтения у всех разные, но, по-мне, такие – максимально странные, заставляющие скептически поднимать брови и настороженно всматриваться, вспоминая Надькины рассказы про загадочное исчезновение Красавина на год и довольно высокое материальное положение явно еще не соответствующее доходу за спортивные достижения.

Да, он на слуху. Да, очень сильно интригует и подает надежды. Да, с ним крутят какую-то рекламу. Но за бой там вряд ли дают больше миллиона долларов с учетом спонсорских контрактов, трансляций, мерча и прочей рекламной фигни.

Не исключено, что у него есть свой бизнес, но когда ему им заниматься, если все силы брошены на чемпионский титул?

В общем, сплошные загадки, которые разгадать безусловно хочется. Женщина я или кто? Но зачем, если это все одноразовая акция?

– О чем задумалась? – впервые за последние минут десять нарушает Красавин тишину.

– Да ни о чем, просто удивлена, что ты молчишь всю дорогу, – отзываюсь уклончиво, но ничуть не вру. Я действительно удивлена. На свиданиях, если это, конечно, оно, люди, обычно, стараются либо узнать, как можно больше друг о друге, либо рассказать о себе любимом, а тут ни тебе избитых фраз типа “Расскажи о себе”, ни затертых вопросов ни о чем, лишь бы заполнить неловкую паузу. Мчимся, молча под музыку, словно уже тысячу лет знакомы, и самое странно, что даже мне в какой-то момент становится вполне комфортно.

– Даю тебе время освоиться, привыкнуть, – следует в очередной раз поражающий меня ответ.

Спрашивается, кто из нас здесь старше?

– Санта – Моника? – так и не придумав, что сказать, замечаю знакомый каждому, кто хотя бы раз смотрел голливудский фильм, пирс с огромным колесом обозрения.

– Ты только поняла?

– Задумалась просто. Но тебе не кажется, что это довольно клишированное место? Я думала, ты придумаешь что-то пооригинальнее, – не могу не наморщить свой богатенький, избалованный носик.

– А ты в этом клишированном месте-то хоть раз была, оригинальная моя? – припарковавшись, иронично интересуется Богдан и смотрит насмешливо, прекрасно зная ответ. Однако спелая дымка яблоневого румянца расходится по мои щекам не от очередного щелчка по богатенькому, избалованному носу, а от этого пусть и издевательского, но все же “моя”.

– Я не люблю скопление народа и всю эту туристическую суету, – насупившись, пытаюсь сохранить лицо, хотя это абсолютнейшая правда.

– Капустка, декабрь на дворе, какие туристы? Посмотри, на парковке мест сколько, для Санта-Моники это что-то небывалое.

Хочу съязвить, но вовремя торможу себя, понимая, что иначе буду выглядеть точно, как бабка Красавина. Но из машины все равно выхожу с недовольной моськой и ежусь от прохладного, тихоокеанского ветра.

– Я вообще-то на каблуках, – демонстрирую свои черные мюли на пяти сантиметровых “рюмочках” от Маноло Бланик. Да и вообще мой темно-синий, деловой костюм в полоску от Вивьен Вествуд для прогулок по пляжу вряд ли годится, даже если декольте приталенного пиджака довольно откровенно, а юбка с игривым разрезом от бедра.

– Не ворчи, неженка, на руках тебя понесу, если боишься ножки замарать, – ничуть не впечатлившись, отмахивается Богдан и, натянув на кепку капюшон толстовки, протягивает мне руку.

Представив, как мы коллоритно будем смотреться рядом, едва не озвучиваю очередное “фи”, но тут же мысленно себя одергиваю: “ Да Господи- Боже, прекрати! Даже для тебя это запредельный уровень душноты!”.

И казалось бы, с чего? А вот поди, разберись. Как уже говорила, мое умение выражать собственные эмоции можно смело использовать в качестве пособия “как делать не надо”, плюс, наверное, что-то еще такое подсознательное вылазит: боязливое, оборонительное, готовое найти сто одну причину, чтобы оставаться отстраненной.

И я вроде бы уже дала себе зарок, что продолжения не будет, а все равно ершусь, шиплю и упираюсь пугливой кошкой, которую того и гляди искупают. Хотя может, оно и к лучшему: боксерик быстрее поймет, с кем имеет дело и, наконец, забьет на свои непонятные хотелки.

– Ну, пошли, – игнорирую его руку, понимая, что с таким настроем вряд ли из прогулки выйдет что-то

Это только на пьяную голову и в лихорадке эмоций все всегда легко, а вот так – сплошная неловкость. И почему нельзя быть вечно пьяным?

Словно в ответ на мои мысли Богдан ухмыляется и, неожиданно подойдя вплотную, заключает мое оторопевшее лицо в ладони.

– Вредина, – шепчет он с улыбкой и, на миг замерев в миллиметре от моих губ, проводит по ним кончиком языка, отчего перехватывает дыхание и, сердце, будто перестает биться.

Растерявшись, не знаю, что сказать, сделать. Глупо хлопаю ресницами и возмущенно открываю рот, не в силах осознать такую беспардонность. Долгов не в счет, он был мужем и многие его выходки воспринимались через призму супружества. Боксерик же чужой, а все равно плевать хотел на личные границы.

Наклонившись, целует. Медленно, вплетая пальцы в мои спутанные бризом волосы, ласково гладя затылок и мой язык своим, заставляя поплыть.

Поцелуй Красавина на сей раз другой. Не тот, что укус и ожог, не выстрел злости, не взмах клинка задетого самолюбия. Нет. Настоящая нежность, патока, бархат, томление, от которого все мое показное недовольство и спесь рассыпаются в пыль.

Ее сразу же уносит в океан, и я не выдерживаю, отвечаю: толкаюсь навстречу языком и едва сдерживаю стон от прошибающего насквозь томительно-сладкого удовольствия, чувствуя мимолетную улыбку на пухлых губах, которые тут же жадно втягивают мой язык и начинают ритмично посасывать.

Задрожав, хватаюсь за широкие плечи, боясь упасть, голова кружится и меня слегка ведет, но сильные руки тут же обхватывают за талию и прижимают к себе так плотно, так крепко, что бросает в жар и из перехватившего спазмом горла рвется что-то неконтролируемое.

Собственный стон режет слух, и становится так стыдно, что я тушуюсь. Пытаюсь сомкнуть губы, отстраниться, но Богдан не позволяет. Подхватывает меня, отчего я теряю мюли и, спустя пару шагов, впечатав в дверцу машины, целует глубже, лижет губы, с оттяжкой всасывая, местами задевая зубами и тут же проходясь по этому месту языком. Горячие ладони сползают на ягодицы и с силой сжимают, гладят, мнут. Так нагло, развязно, собственнически. Красавин вплавливает меня в свое разгоряченное, возбужденное тело и глухо мычит, показывая, что это нормально, что ему тоже нравится, что он тоже хочет.

И все… мой разум окончательное плывет. С новой жаждой сама вновь толкаюсь языком в мятно-сладкий рот и прижимаюсь еще крепче, буквально висну на напряженной шее, потираясь о крепкий стояк. Вульгарно, бесстыже, настойчиво. Потому что тоже хочу. Хочу дико, нестерпимо, как никогда.

Богдан хрипло стонет, посылая по телу горячую судорогу, что тягучей волной возбуждения разливается между ног. Я судорожно втягиваю воздух. Все во мне горит, полыхает пожарищем. Красавин отрывается от моих губ, соскальзывая на шею. Ласкает ее вздохом, взглядом, языком, слизывая бегущие по коже мурашки наслаждения, горячая ладонь обжигает бедро в вырезе юбке и медленно поднимается туда, где уже все готово и влажно ждет. Я задыхаюсь, растекаясь по двери джипа, словно растопленный мед по горячей ложке.

– Надо остановиться, – слышу, будто сквозь вату горячий шепот. – Я пиздец, как хочу тебя, Капустка, но ты ведь у меня славная девочка, да? С тобой так нельзя.

Я качаю головой, сама не зная, то ли соглашаясь, то ли нет. Красавин смотрит жадным, потемневшим до черноты взглядом и меня ломает от жажды большего. Тянусь сама к зацелованным губам, на которых баючится бесноватая улыбка, и мы снова целуемся, как сорвавшиеся с цепи. Мокро, глубоко сплетаясь языками, пока мой жакет не оказывается расстегнутым и пышущее вожделением тело ни пронизывает холодным ветром, вызывая лихорадочную дрожь.

Всхлипываю, и Богдан замедлив поцелуй, с чмоком и тянущейся ниточкой слюны, которую он тут же слизывает, отрывается от моих губ.

– Пойдем, – выдыхает он хрипло, загнанно дыша и, взяв меня за руку, ведет куда-то на пляж, а не на пирс, как собирался ранее. Я же, будто пристукнутая, иду следом абсолютно безропотно. Босая, растрепанная, забывшая враз обо всех “но”, пока Красавин не начинает раздеваться прямо на ходу.

– Ты что творишь? – оглянувшись на сидящих неподалеку людей, спрашиваю ошарашенно, когда он бросает кепку и толстовку на песок, а следом стягивает футболку и штаны, являя миру свое идеальное, выпестанное годами тренировок, тело и откровенный, натянувший белые боксеры, стояк.

– Пойду, охлажусь. Или охладюсь? – задумавшись на мгновение, тут же отмахивается Богдан едва слышным “пофиг” и, ни капли не смущаясь своего состояния, предлагает. – Хочешь со мной?

Он смотрит насмешливо, выставляя себя напоказ, вынуждая смущаться за двоих, полыхать топлено-клубничным румянцем, отводя глаза и поджимая зацелованные губы.

– Декабрь, – возвращаю недавнее напоминание ломким, как пересохшее от жары сено, голосом.

– Вода все равно теплая.

Я мотаю головой, молясь всем богам, чтобы боксерик поскорее скрылся. Люди ведь смотрят!

– Ладно, не ходи. А то снимешь свою броню и я тебя точно трахну, – звучит настолько самоуверенно, что не съязвить “Да кто тебе позволит?” – просто грех, но в том и соль, что “славная девочка” уже чуть не согрешила и теперь в шоке от самой себя.

Что это вообще было? Куда меня понесло? Почему рядом с этим мальчишкой напрочь отказывают тормоза? Будто мне снова пятнадцать, когда Огонечик еще горел и мечтал.

Словно читая мои мысли, Красавин продолжает дразниться:

– Или ты все-таки готова заняться любовью с самым горячим парнем Санта-Моники?

Это звучит настолько забавно и как-то так по-свойски нелепо, что невольно вырывается смешок, и все то неосознанно-стыдное, накатившее после поцелуя, выпускает из своих тисков.

– Я-то готова, а ты почему его не привел? – собрав свои размякшие мозги, утираю нос нахалу и, наконец, обретаю почву под ногами, вползая змейкой в привычно-ироничную шкурку под рокочущий смех Красавина, обращающий на себя взгляды.

– Иди уже, – цежу сквозь зубы, сгорая от неловкости.

Боксерик хмыкает, но ничего не говорит, салютует со смешком и трусцой бежит к океану.

– Юху, – по-мальчишески-задорно бросается он навстречу разбушевавшемуся, бородатому прибою и, вынырнув где-то позади первой волны, сильными, быстрыми движениями плывет вглубь океана кролем. Волны сегодня большие, накатывают одна за другой, но Красавин не позволяет себя отбросить, умело подныривает в самый последний момент, за секунду до того, как водяной, гигантский вал с белым гребнем обрушится на него оглушающей стеной, отчего сердце замирает и хочется прокричать: “Что ты творишь, идиот, чего выжидаешь?!”. Ведь, если волна рухнет сверху, мало не покажется. Ладно, просто оглушит, но если шарахнет об дно, костей не соберешь, а то и шею сломаешь. Сколько таких смельчаков по незнанию и глупости становились инвалидами?

Однако, это явно не

Сама не замечаю, как стиснув руки, подхожу к самому краю берега, чувствуя холодные, лижущие прикосновения бурлящей пены.

Глава 25

– Доиграется, ох, доиграется! – качает головой проходящая мимо пара с собакой, но вместе с тем восхищенно замирает рядом со мной, любуясь представлением боксерика.

– Пловец? – спрашивает женщина. Я качаю головой.

Нет, идиот, выпендрежник!

– Хорош, такие волны не каждый профессионал сдюжит, но пишется зря, – заключает мужчина, и они идут дальше, а я так и стою, не дыша. Волны внутри меня не меньше, чем те, что так и норовят размозжить о песчаное дно поганца. Возмущенные, взволнованные, но, как ни крути, восхищенные.

Что ни говори, а по-женски приятно, когда на тебя хотят произвести впечатление. А то, что Красавин действительно по-мальчишески рисуется, показывая во всей красе свою удаль, ловкость и смелость, нет сомнений.

Дурной, лихой, дикий, завораживающий, как огонь.

Понятие не имею, что он нашел во мне, но сейчас все эти мысли отходят на второй план. Хочется с застенчивой улыбкой пятнадцатилетней Ларисы любоваться и ждать момента, когда можно будет отвесить хорошего леща за глупую безбашенность.

Но, когда Богдан начинает плыть обратно, мастерски подхватывая волны, моя единственная мысль – замерзнет ведь, дурак. Свежий пассат так и продувает насквозь.

Бегу за небрежно брошенной толстовкой, а потом навстречу этому счастливому дурню, выходящему из пены подобно божеству.

Высокий, идеально сложенный с сильными, мускулистыми ногами и руками, крепким торсом с четко-прорисованным прессом, массивными грудными мышцами и широченными плечами он притягивает взгляды тех немногочисленных, отдыхающих на пляже людей. И хотя Лос-Анджелес собрал в себе весь цвет человечества, все равно не каждый день встретишь такой образец мужественности и идеальных пропорций. Само собой, будут смотреть, что вызывают у меня глухое раздражение.

– Надевай скорее, простынешь ведь. Что ты вообще устроил? Дурак! Замерз весь, – подскочив, ворчливо кутаю его в толстовку, а он трясется, как припадочный и довольно лыбится во весь рот.

– А ты меня поцелуй, и я согреюсь, – стуча зубами, прижимает к себе за талию, обдавая холодными, солеными каплями, дорожками ползущими под жакет.

– Фу, – ежусь, скривившись от набежавших, будто насекомые, мурашек.

– Гав, – дурашливо клацает Красавин зубами и, подхватив на руки, кружит, заставляя вцепиться в него мертвой хваткой.

– Дурак! Я же не в том смысле, – вскрикиваю, засмеявшись. – Поставь меня на место, ненормальный, люди смотрят.

– Пусть смотрят и завидуют, – остановившись, выдыхает, дрожа от холода.

– Чему?

– Как чему? Тому, что какого-то продрогшего пса целует такая роскошная женщина, – говорит так серьезно и основательно, что даже не хочется иронично закатывать глаза, особенно, когда шепчет. – Поцелует ведь?

И вот как ему отказать?

Смотрю в поблескивающие веселым вызовом глаза, на подрагивающие, синеватые губы и искорка, затлевшая тем утром, перенесшим меня в мое огненное детство, начинает разгораться сильнее, согревая теплом и давно позабытым чувством – безбашенности и желания быть по-девчоночьи игривой, и цветущей под этим неожиданно-выглянувшим, жарким солнцем восхищения посреди бесконечных, снежных бурь.

Возможно, это и есть то самое “здесь и сейчас”, но не думая ни о чем, загипнотизированная, покоренная ярчайшим мужским началом и невероятной харизмой, просто кладу ладонь на холодную, как лед, слегка колючую щеку и изогнувшись немыслимым образом, аккуратно припадаю к расплывающемуся в плутоватой улыбке красивому рту.

Всасываю по-очереди ледяные губы, а после со всей накопившейся, никому ненужной и так, и не отданной страстью толкаю язык глубже, сплетаясь с перехватывающим инициативу языком Красавина.

Он шумно дышит чуть заложенным носом, сжимая меня до хруста в ребрах и ласкает, ласкает, ласкает…

– Капустка, ты хочешь меня на второй охладительный круг отправить? – оторвавшись, хрипит, уткнувшись ледяным носом мне в щеку, а сам трясется весь и от этого вспыхнувшее было смущение теряется под гнетом обеспокоенности.

– Тебе нужно в тепло и горячий чай, иначе заболеешь.

– Угу. В машине есть сменная одежда.

– Ну, так пошли, только опусти меня, пожалуйста.

– А чем тебе на руках у меня плохо?

– Ты холодный и мокрый – мало приятного.

– Ну, надо же, какая неженка.

– Не нравится – не держу.

– И сразу в дыбошки, – со смешком опускает он меня на песок. – Не пыли, малышка, нравишься. Пиздецки нравишься.

Он заводит прядь волос мне за ушко и наклоняется, чтобы вновь поцеловать, но Лариса уже отвоевала у Огонечка рупор.

– Никакая я тебе не малышка! Не надо меня путать со своими девочками, – огрызаюсь больше от смущения, чем негодования, хотя и оно тоже присутствует. Все эти детки, малышки, зайки – такая пошлость.

– Ни с кем я тебе не путаю. Просто ты малюсенькая, хотя гонору, как у откормленной туши. Сколько ты весишь?

– Достаточно, чтобы выслушивать чью-то критику.

– Где ты тут критику увидала? Просто спросил. Угомонись, Капустка. Этой псинке и твои косточки, и сочный стейк от тебя зайдет, главное – корми почаще, – он шало подмигивает и, не дожидаясь ответа, берет меня за руку, и ведет к машине, следя, чтобы я за ним поспевала. И мой метр шестьдесят восемь в принципе позволяет идти вровень, но в остальном ни черта я не поспеваю.

Путаюсь, мечусь, рвусь на части и не понимаю, почему рядом с этим парнем перестаю быть собой, откуда вообще вся эта экспрессия, кокетливость и девчоночья глупость лезет? Я ведь не такая.

Или такая? И у меня просто не было возможности себя такую узнать?

Пока Богдан переодевается, я пытаюсь привести себя в порядок: отыскать мюли и хоть немного обрести душевное равновесие, но все похерено, о чем и сетую.

Красавин, натянув очередное тотал блэк рванье: какие-то широченные карго и оверсайз футболку с бомбером, обещает купить мне новые.

– Это лимитированная коллекция. И мне они нравились.

– Понял-принял. Будем искать.

– Сейчас? – вылупив на него глаза, смотрю, как на умственно отсталого.

– Нет, конечно, – смеется он. – Тут, если ушлые парни из Вениса орудовали, их теперь днем с огнем не выцепишь, но у меня есть парочку знакомых, так что не переживай, найдем твои подкрадули. А пока пошли, погуляем на пирсе.

– Босиком?

– Богдан-такси всегда в твоем полном распоряжении, – вытягивает он руки.

– Нет, уж спасибо, – открещиваюсь, представив, как это будет выглядеть.

– Тогда давай так, – присев, начинает он расшнуровывать кроссовки и, сняв их вместе с носками, забрасывает в багажник. –

Спорить – бессмысленно, поэтому лишь тяжело вздыхаю.

– Не вздыхай, тебе понравится, – вновь взяв меня за руку, ведет уже в сторону пирса. И надо бы ее высвободить, начать соблюдать дистанцию, ведь мы не пара и несколько спонтанных поцелуев ничего не меняют, но шагать босиком в неуместном костюме за руку с Богданом Красавиным не то, что ни страшно, а кажется абсолютно нормальным.

Глава 26

В самом начале пирса, сверкающего всеми цветами радуги и кишащего даже уже почти ночью огромным количеством народа, недалеко от дорожного знака “Трасса 66” мы покупаем сланцы: я оранжевые, Богдан – синие.

– Смотри, как символично, – указывая на дорожный знак, отмечает он. Я недоуменно приподнимаю бровь и Богдан поясняет. – Трасса шестьдесят шесть – мать дорог, символ американской мечты и прочей, вбитой в головы людей, шаблонной туфты. Она здесь заканчивается. Как думаешь, может, ты не просто так переобулась тут вместе со мной?

Он подмигивает, но, заметив что-то вдалеке, тут же возвращается в свое привычное амплуа балагуристого нахала. Однако, меня уже не проведешь.

В который раз убеждаюсь, Красавин явно глубже, чем кажется на первый взгляд, и это интригует, манит и куда сильнее, чем вся телесность между нами. Но додумать не успеваю, Богдан тянет меня к автомату предсказаний с бородатым оракулом под названием “Zoltar”.

– О, щас проверим, прав я или нет, – воодушевившись, достает Красавин доллар и протягивает мне. – Давай, Капустка, испытай судьбу.

– Думаешь, я поверю в эту чушь? – спрашиваю чисто из вредности.

– Ну, поверишь – не поверишь, а настроение задаст точно.

Что ж, зерно истины в этом определенно есть, да и интересно, что уж скрывать. Каким бы скептично-настроенным человеком я не была, все эти эзотерические материи будоражат и меня.

Всунув купюру, слушаю целую кучу стандартных пожеланий добра, удачи и счастья, а после на довольно аутентичного дизайна бумаге под папирус мне выпадает предсказание с тремя счастливыми числами: двадцать четыре, шестнадцать и два.

Что это значит – не ясно, но предсказание звучит, как и предполагалось, довольно клишированно и вместе с тем очень в тему:

“Не бойся, что не получится, бойся лишь не попробовать”.

Усмехнувшись, перечитываю несколько раз и думаю, а почему бы, в конце концов, и нет? Хотя бы сегодняшний вечер провести без сомнений, лишних думок и серьезности. Задача, конечно, не из легких, но мне ведь советуют пробовать. Так что самое время начать.

– Ну, что там? – интересуется Красавин.

– Все тебе расскажи, – пряча листочек в кармашек жакета, отзываюсь с загадочной улыбкой. – Твоя очередь.

– А мне не надо, я и так знаю, что будет.

– Вот как?! Не знала, что ты по выходным подрабатываешь вместо этого автомата. И что же будет, Красолтар?

– Все, что я захочу, Капустка, – не сводя с меня пронзительно-вожделеющего взгляда, заявляет он самоуверенно, и меня бросает в жар.

Рассмеяться бы, съязвить, но что-то внутри расцветает такое: томное, предвкушающе-игривое.

– Что ж, тогда тебе придется захотеть чай с имбирем, потому что мы идем его пить, – растягиваю губы в слегка дразнящей улыбке и направляюсь в ближайший ресторан. – Надеюсь, он у них тут есть.

– Не знаю, насчет чая с имбирем, а вот хот-дог с тонной горчицы точно должен быть, – чуть ли не облизываясь, догоняет он меня и вновь берет за руку. Но я уже даже мысленно не сопротивляюсь. Точнее – пробую не сопротивляться.

– Серьезно? Ты ешь эту дрянь? – не могу не скривиться. Это же столько всяких трансжиров, усилителей вкуса, консервантов – просто жуть.

– Эй, кто еще из нас критик?! – возмущенно тянет Красавин.

– Я не критикую…

– Да ну?

– Ладно, критикую, но потому что это вредно. Ты же спортсмен, должен знать!

– Вредно не вредно, я ебашу в зале по шестнадцать часов, так что пью и ем, что хочу, – отрезает Богдан и открывает передо мной дверь ресторана.

– Это работает, пока ты молодой, а потом аукнется. Ты разве не слышал “твое тело – твой храм”?

– Ну, значит он построен для богов фастфуда, и сейчас, как раз, час молитвы, так что прикрой ротик, детка, ты не уважаешь чужую религию, а это преследуется по закону. Хочешь, чтобы тебя наказали? – усаживая меня за столик, произносит он последнюю фразу мне на ухо, понижая голос, отчего по коже пробегает сладкий озноб.

– Попробуй, будет интересно взглянуть, – бросаю с шутливо-кокетливым вызовом вместо привычного возмущения, решая подхватить эту двусмысленную волну.

– Мм, какой поворот. Как насчет сочного, толстого хот-дога в твой маленький, едкий ротик? – склонившись надо мной, Богдан мягко касается моей нижней губы и, пристально следя за реакцией, с нажимом проводит, слегка проникая в рот.

Я чувствую солоноватый привкус, и от промелькнувших образов выделяется вязкая слюна, которую я с трудом сглатываю под алчным, потемневшим взглядом. Почему я это позволяю – черт его знает. Видимо, пробую.

Хорошо, что к нам подходит официант, а то неизвестно, до чего бы я допробовалась. Рядом с Красавиным я себе и реакциям своего взбесившегося тела не хозяйка.

Меню, слава богу, здорово отвлекает и градус напряжения падает до отметки – можно дышать.

Заказываю себе и Богдану чай с имбирем и медом, и на этом для себя ставлю точку, но какое там?

Красавин добавляет в заказ несколько хот-догов, пару салатов, картошку-фри и каким-то неведомым чудом вынуждает меня все это пробовать, исключая сосиски.

– Страшный ты человек, – спустя час откидываюсь с тяжелым, грузным вздохом на спинку кресла, мечтая расстегнуть жакет и пояс юбки. Я уже и не вспомню, когда так наедалась.

– Зато хоть поела по-человечески, – хмыкает Красавин и допивая чай, чуть ли не стонет. – Вкусно, еще бы облепихи в чай и было бы вообще кайеф.

– О, сто лет ее не ела!

– Если хочешь, позвоню бабуле, передаст на днях. Она наверняка кучу наморозила.

– Бабушка у тебя в России осталась? – впервые коснувшись личного, не могу сдержать любопытства.

– Ну, да, а куда ей уже в восемьдесят лет переезжать? Да и без матери она не поедет.

– А мама…? – осторожно ступаю явно на тонкий лед, судя по языку тела: переменившееся вмиг лицо и напряженно-застывшую позу.

– А мама болеет, – признается ровно, но, все равно видно, что ему некомфортно.

– Извини…

– Да нет, нормально, я привык. Она уже пятнадцать лет болеет, просто не хочу сейчас об этом. Как-нибудь в другой раз, ладно?

– Ладно, – соглашаюсь, хоть и знаю, что другого раза себе не позволю. – Что у нас там дальше по плану? – спрашиваю с преувеличенным

– Никакого плана, экспромт и еще раз экспромт! – объявляет Богдан, подхватывая мою неловкую инициативу.

После мы идем гулять, покупаем по стакану кофе, любуемся звездами, слушаем шум прибоя, болтаем о России, Америке, о том, чего не хватает и что наоборот радует, спорим, с чем лучше окрошка и сходимся на том, что вообще ее не любим, в отличие от пирогов с картошкой. Каким-то очередным, чудесным образом я расслабляюсь и открываюсь настолько, что обещаю испечь как-нибудь, меня тут же ловят на слове, и только спустя какое-то время понимаю, что ляпнула, но поздно. Как говорится, слово не воробей.

Время пролетает, как один миг. Интересный, насыщенный, яркий на эмоции и впечатления, которые мне еще только предстоит переварить.

Рассвет встречаем на колесе обозрения. Несмотря на сонливость, апельсиново-красный горизонт и сверкающий багрянцем океан, поражает даже мой искушенный взор.

Привалившись к сильному плечу, молчаливо смотрю, как загорается новый день и жалею, что пора возвращаться в привычную жизнь, к привычной себе.

– Тебе понравилось? – крепче сжав меня в своих объятиях, выдыхает Богдан тихо куда-то в макушку. Мне хочется притвориться спящей и ничего не отвечать. Но думаю, Красавин заслуживает честности.

– Понравилось, но это ничего не меняет, – тяжело вздохнув, нехотя отстраняюсь и поджав губы, отвожу взгляд.

– Все уже изменилось, и ты это знаешь не хуже меня, – раздается мягко, но в то же время безапелляционно.

Поднимаю взгляд и не нахожу слов. В глазах Богдана горит непрошибаемая решимость. Решимость того, кого жизнь еще не сбивала основательно с ног и не топталась по нему грязными ботинками.

Сила, страсть и упорство, которые наверняка вели его вперед и помогали добиваться всего, чего бы он ни захотел, сейчас явно сосредоточились на мне, и тормоза в комплект Богдана Красавина не входили.

Глава 27

После двух ночей, проведенных с Богданом, проснуться спустя еще две и понять, что он так и не перезвонил, и ничего не сделал, хотя обещал – как-то… странно, глухо, пусто. Будто привычная жизнь стала чужой, а сверкающий огнями Лос-Анджелес внезапно потух. И вроде бы что и требовалось доказать, выдыхаем, как говорится, но на душе так злостно, мрачно, сажнево.

Ученые со своим “для формирования привычки нужен двадцать один день”, шах и мат. Двух, видимо, вполне достаточно, иначе не знаю, чем еще можно объяснить эту грусть-тоску.

Самолюбием?

Так сама ведь сказала, что все – финита, вот парень взял и послушался. Может, понял, что со мной скучно. Может, решил, что игра не стоит свеч. А может, все изначально было по приколу. Вот только, зачем тогда обещал, что от своего не отступит? Я ведь – наивная душа, – поверила и теперь как-то досадно. Что совсем неудивительно: Богдан Красавин подобно падающей звезде, проносясь мимо, ослепил на мгновение и заставил желать несбыточного.

Лежу теперь в ванной, утопая в лавандовой пене, смотрю на смятое предсказание в руке, на числа двадцать четыре, шестнадцать, два, и думаю, что они могли бы значить, и как бы сложилось, если бы все-таки попробовала по-настоящему, а не просто пригубила.

Перед глазами мелькает наша ночь: дурацкие шутки, разговоры обо всем взахлеб, прикосновения горячих рук, поцелуи со вкусом имбирного чая и пылающий рассвет в крепких, сильных объятиях с запахом надвигающейся драмы, скандалов и разочарований. Ибо точно знаю, все это волшебство продлилось бы от силы пару недель, пока я представляю сложную задачу и сопротивляюсь, а потом что?

Цель достигнута, зарубка на кровати поставлена, пелена интереса спадает и перед глазами уже не тот манкий, незакрытый по каким-то причинам, гештальт, что привиделся в эндорфинной горячке, а замороченная женщина не первой свежести с заколотой ботоксом носогубкой, мезонитями под глазами, с едва-заметным, но все же целлюлитом на заднице, который уже не поддается никакому спортзалу и диете, и небольшими растяжками на животе после двух беременностей.

Глядя на себя в зеркало, даже начинаю радоваться, что Богдан не позвонил.

Интересно, разденься я, “торчал” бы он на “красивую женщину”? Что-то сильно сомневаюсь и хотя понимаю, что в вопросах желания зачастую физическая привлекательность не всегда первостепенна, все же раздеться перед полубогом простой смертной да еще не самой красивой – убийственно.

Я бы точно не смогла, каждую минуту бы смущалась, зажималась, лежала деревом, как это бывало с Долговым, и думала бы о тех юных, красивых девочках под стать Красавину, с которыми он обычно спит.

Возможно, именно сейчас, в эту самую минуту и спит, втрахивает какую-нибудь модель в любую поверхность, а то и на весу, пока я, как идиотка, вспоминаю, рефлексирую и что-то там решаю.

А что? Обязательств у него ни перед кем нет. А даже, если бы и были, кому они когда мешали?

Каким бы обходительным, настойчивым и в каком-то смысле джентльменом Красавин не показался, все же он – мальчик звездный, привыкший не отказывать себе в желаниях. Тестостерон там на запредельном уровне, учитывая род деятельности, и надо как-то тушить эту бесконечную агрессию, так что секс явно регулярный и беспорядочный.

От этой мысли изнутри выползает знакомая, пекущая, словно желчь горло, спутница всей моей жизни – ревность. На ее волне беру телефон и, убедившись, что звонка от Красавина так и нет, блокирую его. Все равно бы так и сделала, так что плевать.

Однако, походив взад – вперед и несколько раз разблокировав, а потом снова заблокировав боксерика, понимаю, что не плевать.

Кровь кипит, руки чешутся, а в груди что-то нарастает подобно лавине, требуя выхода.

Не выдержав, решаю позвонить под предлогом “где мои мюли?”, но в ответ ровные гудки, а потом и вовсе унизительное “абонент выключен или…”.

Тяжело сглатываю и чувство, будто мать снова влепила мне затрещину в школьном коридоре на глазах у одноклассников за то, что получила тройку за диктант.

Запредельный стыд и желание сжаться до микроскопических размеров, чтобы это уязвленное, больное, однажды уже растоптанное тоже сжалось и не заставляло лихорадочно гореть, кусая губы.

В надежде как-то переключиться, звоню сыну, но только еще больше расстравливаю душу, ибо песня повторяется – абонент не абонент.

Разозлившись, мечусь по комнате и не знаю, куда себя приткнуть. Взглядом натыкаюсь на букет белых кустовых роз от Анри, которые он прислал на утро после нашей встречи и моего возвращения со свидания с Красавиным.

Предсказуемо, банально, но понятно с вполне однозначной припиской-напоминанием об обещанном свидании.

Конечно, обещать – не значит жениться, но я чувствую себя обязанной, а нынешнее уязвленное состояние и вовсе требует сделать

Знаю, это по-сучье – снова использовать Анри, как заместительную терапию, но, как показал последний вечер, у нее вполне есть шансы стать чем-то настоящим. Пусть не сразу, без огня и какой-то сильной вовлеченности, надрыва, но оно даже к лучшему.

В конце концов, любовь не всегда случается с первого, а порой, и со второго взгляда. Это долгий, стадийный процесс, который вполне мог бы начаться с банальной поездки на выставку. Пусть пока это просто желание переключиться, но кто знает, во что оно выльется?

Главное сейчас – сменить фокус, выкинуть мысли о Красавине, а то время идет, а боксерик из головы не уходит. Напротив, он уже там ремонт делает и кресло-качалку покупает, чтобы мерно покачиваясь в нем, с язвительной усмешкой наблюдать за моими метаниями, приведшими меня в итоге к простейшей мысли: надо успокоиться и не на кипящую голову принимать какие-либо решения.

Думаю, мой психолог, если бы он у меня был, поаплодировал бы моей осознанности. Я же к концу рабочего дня едва не вешаюсь, чувствуя себя по-прежнему какой-то раздавленной и выкинутой на обочину за ненадобностью, словно отработанный материал, ибо это слишком жестоко, когда тебя сначала заставляют чувствовать себя особенной, осыпают вниманием, чуть ли не преследуют, а потом одномоментно приравнивают к ничего незначащей толпе.

Знакомое до боли чувство, от которого хочется поскорее избавиться и забыть, как страшный сон. Но как?

Не придумав ничего лучше, выбираю самый безопасный и разумный вариант – лечу первым же рейсом к Ольке в Нью-Йорк.

Уж с кем – с кем, а с дочерью унывать не приходиться. Правда, свалившись ей, как снег на голову, сразу понимаю, что совсем не вовремя.

Оля на какой-то вечеринке и обещает встретиться утром, без лишних расшаркиваний дав понять, чтобы я ночевала в отеле. И все… вот и весь разговор, и радостная встреча. Стою, как идиотка, посреди Кеннеди и, думаю, может, купить билет обратно, и такая злость берет.

Нет, я, конечно, сама виновата, что так внезапно сорвалась и внесла смуту в жизнь дочери, но я бы так с матерью себя никогда не повела. Пожертвовала бы разок тусовкой ради человека, который меня родил и воспитал. Хотя, возможно, именно в этом моя проблема.

Усмехнувшись зло сквозь слезы, даже не замечаю, как приезжаю на Манхэттен. Бреду по сверкающему рождественской атрибутикой Нью-Йорку, вдыхаю морозный воздух и думаю, зачем живу, ради чего? Никому не нужная, везде лишняя, отверженная…

Знаю, жалеть себя глупо, но все мои “умные” решения не принесли мне никакой радости и счастья, так что хочу и буду жалеть, злиться, ругаться.

Сейчас бы с удовольствием кого-нибудь послала, но в том и соль – некого.

Словно в ответ на мои желания, приходит смс с незнакомого номера от Красавина, и стоит только прочитать текст, как все мое растравленное, уязвленное вскипает и лезет наружу.

На вопрос, что я делаю в Нью-Йорке и с кем я там, отвечаю с особым удовольствием.

"С любовником на свидании."

Обрушившаяся тут же серия звонков вызывает у меня злорадную улыбку и удовлетворение. Самолюбие боксерика явно задето, а мое – торжествует.

"С каким еще блядь любовником? Возьми трубку!" – пишет Красавин капсом, крича на меня через экран, а мне с каждой прочитанной буквой становится легче и веселее.

"Постоянным. Ты же не думал, что особенный?"

"Это шутка какая-то?"

"Ну, если тебе смешно, то пусть будет шуткой"

"Знаешь что?! Пошла ты нахуй со своими выкрутасами! Нравится быть престарелой шлюхой? Вперед, не мои заботы!"

Вот оно, то самое, чего я ждала с самого начала.

Нет, злость и бешенство вполне понятны и объяснимы, но это "престарелая" бьет наотмашь, заставляя смеяться сквозь хлынувшие слезы посреди праздничной суматохи и витающей в воздухе романтики.

Такая вот она у меня – горькая и соленая-соленая.

Глава 28

Плакать в сердце Нью-Йорка да еще в предпраздничные дни – неминуемо привлечь к себе внимание на грани осуждения.

Люди смотрят недоуменно, будто не понимая, как можно посреди всего этого мигающего великолепия разводить сырость, тем более, взрослой женщине в кашемировом пальто от Шанель.

О чем вообще могут быть слезы человека, одетого в чью-то годовую зарплату?

Проходящих мимо это явно раздражает и вызывает неприятие, словно я своим видом порчу праздничное настроение. А я бы и рада не портить ни настроение, ни собственную жизнь, но увы. Не могу, не получается.

О том, собственно, и слезы. О себе – проблемной, замороченной, вечно во всем сомневающейся, отталкивающей всех вокруг, но все равно, будучи забитой страхами в уголок собственного, измученного мирка, лелеющей маленькую надежду, что кто-то останется рядом, продирется-таки сквозь тернии к тому израненному, жалкому человеку, спрятанному за семью замками под слоями холода, злости, язвительности и скептицизма.

Безусловно, мы все чего-то ждем от отношений с людьми, но я никого ни в чем не виню: ни дочь, ни сына, ни боксерика. Все про себя знаю. Знаю, что сама, все сама – этими тонкими, заледеневшими ручками и змеинным языком. Не зря, видимо, родилась в год дракона. Чуть что изрыгаю огонь, сжигая все без разбору, а потом корю себя, жалею, но толку-то?

Никакого, только слезы и неприкаянность.

И вроде бы одной спокойнее, безопаснее. Того ведь и добивалась, отпугивая и отталкивая любого, кто мало-мальски рискнет сунуться ближе, чем на метр, но внутри все кровоточит и болит, ноет незавершенностью и извечным “а что если бы не…?”. Но это то же самое, что пытаться представить жизнь без ментальных войн, проблем и сложностей. Какими бы цветами мы могли расцвести?

А кто теперь скажет?

Мы – такие, какими нас сделала жизнь, окружающие нас люди и, возможно, выстраившиеся в определенный ряд планеты.

Мои явно перепутали ряд с зигзагом, который облюбовал ретроградный Меркурий и гоняет теперь по нему, словно на скейте, захлебываясь восторгом.

Сейчас бы, не думая ни о чем, просто бродить по городу, наслаждаться снегом, предпраздничной суетой, проникаться Рождеством и радоваться жизни, но беда в том, что мое счастье всегда было в ком-то и в чем-то, кроме меня самой.

Очередной телефонный звонок возвращает из недр переживаний в реальную жизнь. Смотрю на дисплей, номер снова неизвестный. Наверняка опять боксерик. Либо не договорил, либо хочет извиниться.

Но какой мне резон разбираться в чужих мотивах и чувствах? Тут на саму себя-то ресурсов не хватает. Да

Понятно, что ситуации бывают разные, и оскорбление брошено на эмоциях, но ведь с явным желанием задеть побольнее, а это уже звоночек…

Самое смешное, как бы сейчас ни хорохорилась, ответить все равно хочется и именно потому что все застыло на такой уродской ноте, что места себе не нахожу. Какое-то дурацкое ощущение, словно, если еще раз поговорю с боксериком, то станет легче. Стягивающий под ребрами узел развяжется, и я снова смогу дышать, и все снова станет, как раньше, даже, если на подкорке тикает “престарелая шлюха”, “престарелая шлюха”…

И вот думаешь, ну, как можно быть такой? Сначала сама спровоцировала парня показать свои худшие стороны, потом получила то, чем себя пугала и стопорила. Казалось бы, самое время успокоиться, перелистнуть страницу и идти дальше, но нет. Не-ет!

Лариса Прохода отвечает на звонок.

Только вместо боксерика слышу голос его менеджера, и от дурного предчувствия аж физически простреливает, как от удара локтем об угол.

– Лариса?

– д-Да.

– Это Сэмюэль Ли Рой. Мы уже с вами…

– Да, я помню, – отрезаю не в силах выслушивать эти расшаркивания, когда сердце начинает колотиться, как припадочное. Мед лысого придурка очень сомнителен на вкус, да и я уверена на все сто, он бы просто так не позвонил. – Что случилось? Что с Богданом?

– Я бы сам хотел знать, что случилось, что он с температурой под сорок решил сорваться в Нью-Йорк и в итоге попал в аварию…

– О, Господи! Он в порядке?

– А вы, как думаете?! – не скрывая раздражения и злости, выплевывает этот мудак. – Он три ночи сгорал в лихорадке, у него пневмония, температура до сих пор держится, а он срывается и едет в аэропорт в состоянии, когда еле на ногах стоит. У него просран бой, горят рекламные контракты, мать чудит, но вместо того, чтобы поскорее выздоравливать и спокойно решать проблемы, мы рвемся какого-то черта в Нью-Йорк к Ларисе Проходе! Даже сейчас он меня вызвал, чтобы побыстрее замять инцидент и полететь к вам. И я, конечно, понимаю, вы думаете – а я причем, но поверьте, если Богдан Красавин что-то решил, он умрет, но сделает. Сейчас это происходит в буквальном смысле. Не сомневайтесь, даже больной, он вас из-под земли достанет, и тогда откреститься уже не получится.

Что ж, я и не сомневаюсь. Однако, откреститься уже не получается. Беспокойство за этого дурного, бахвалистого мальчишку сжигает напрочь обиду и все то надуманное, что я крутила в своей голове на протяжении двух дней. Чувствую себя малолетней истеричкой, которая не смогла прикинуть варианты и выбрала самый драматичный. Пиздострадания и драматургия наше все, как говорится. Становится за себя и свою логику стыдно.

Пока Богдан боролся с болезнью, я думала черте что. И ведь даже в голову не пришла столь простая и закономерная мысль, хоть и знала, что купание в декабре добром не кончится. Какой бы теплой вода не казалась, это черт возьми, Тихий океан и промозглый ветрище! Но теперь уж что? Теперь только в очередной раз сожалеть и пристыженно кусать губы.

Что-что, а давить на мое чувство вины у Сэмюэля Ли Роя получается отменно, хотя он вряд ли об этом догадывается, иначе не переходил бы к другой, более жёсткой тактике.

– Я знаю, у вас в Нью-Йорке дочь, учится в университете… – заставляя меня напрячься, начинает он вкрадчиво, возвращаясь к медовому голоску. – После всего через что ей пришлось пройти, новый скандал вряд ли пойдет на пользу. А скандал в состоянии Богдана вполне вероятен: контролирует и соображает он сейчас плохо, поэтому…

– Где он? – не в силах спокойно слушать эти плохо завуалированные угрозы, цежу сквозь зубы.

– Оформляет штраф, так что пока у нас есть время, чтобы подготовить речь, которая его успокоит.

От столь бесцеремонного заявления у меня разве что глаза на лоб не лезут. Богдан определенно не соврал, когда сказал, что “дядя Сэми” туго знает свое дело.

Ему нужно поставить свою скаковую лошадку на ноги? Он ее поставит! И ему плевать на методы. Впрочем, на методы вообще плевать, когда есть связи. А у дяди Сэми, судя по вальяжно-покровительственному тону и стремительной карьере Богдана, они очень даже серьезные.

Я бы, конечно, могла, апеллируя своими деньгами, послать его. Но мы оба знаем, что связи в некоторых моментах решают больше, чем деньги. Особенно, когда это деньги “пустые”, не подкрепленные бизнесом или статусом.

Для элитной тусовки я просто очередной Гэтсби, с которым станут считаться, только, если за мой счет можно будет хорошо гулять, в остальном, кто бы что ни думал, общество богатых очень щепетильно и избирательно. Чтобы стать своим, нужно иметь хоть какой-то статус: светская львица, знаменитость, бизнесмен, политик, гений, аристократия. Та же Надя с меньшим состоянием, чем я, куда более вхожа во все эти круги.

Пожалуй, самое время начать жалеть о том, что не послушала подругу и не стала ничего предпринимать в этом направлении. С каким бы удовольствием я сейчас послала бы дядю Сэми с его “речью”. А впрочем, я и посылаю, заявляя, что никаких речей не будет, я просто приеду. И дело, как ни странно, отнюдь не в угрожающих намеках, а просто не могу иначе.

Волнуюсь, переживаю и чувствую себя страшно виноватой, “престарелой” дурой, которая не успокоится, пока не убедится, что все в порядке. Богдан Красавин здоров и все также "торчит" на меня, как на красивую женщину, а не "престарелую шлюху".

Глава 29

– Ну, и к чему весь этот цирк? – нарушаю порядком затянувшееся молчание, хотя мне смерть, как неловко.

В аэропорту меня встретил ассистент Красавина, представившись Томми, проводил в огромный Эскалейд с водителем, охраной, медсестрой и, конечно же, дядей Сэми.

При виде меня вся команда чуть ли не перекрестилась и поспешила занять свои места в третьем ряду, кроме дяди Сэми, севшего к водителю, я же упала во второй ряд напротив Красавина. Говорить при всем честном народе было не по себе, да и честно, первые пару минут я не находила слов.

Смотрела в бледное, осунувшееся лицо с горящими лихорадочным блеском глазами, и все внутри сжималось.

Взмокший, трясущийся от температуры и надрывных приступов кашля, Красавин вызывал у меня острое чувство вины и нестерпимое желание обнять его крепко- крепко и ругать, ругать, ругать идиота такого.

Ну, куда это годится? Вместо того, чтобы лечиться, поехал встречать в аэропорт и сидит

Эскалейд мчит нас по предрассветному Лос-Анджелесу, сонная команда Богдана, привалившись каждый к своему окну, пытается заснуть. Один дядя Сэми, нет – нет, да обернется явно с желанием что-то сказать, но наткнувшись на предупреждающий взгляд Богдана, поджимает губы и, чуть ли ни пыхтя, вновь отворачивается. Это напрягает и сильно.

Честно, я вообще не понимаю, что здесь делаю, куда еду и зачем. По уму нужно было выспаться, привести себя в порядок и уж потом встретиться. Но какой там ум, когда в груди все клокочет, сгорая от нетерпения, беспокойства и чего-то такого необъяснимо сильного, рвущегося наружу странными порывами. Может, это последствия бессонной ночи или эмоциональной встряски, но вот я здесь: сижу, смотрю, как виновато опускается доселе пристальный взгляд и жду хоть какой-то ответ, отчетливо понимая, что как таковой обиды нет, только чисто женское удовлетворение этим негласным раскаянием и вредное желание припомнить хорошенько “престарелую”, да ни один раз.

– Так и будешь молчать? Что ты устроил вообще? – повторяю вопрос, стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить сидящую позади троицу.

– А ты? – прилетает мне в обратную, отчего невольно выгибаю бровь.

– По-твоему, я вылетела первым рейсом, чтобы выслушивать претензии?

– Но ты вылетела, хотя вроде как на свидании была, – звучит не то уличающе, не то насмешливо, что заставляет стыд и возмущение разлиться по щекам, но я не даю им волю.

– Ну, престарелые шлюхи иногда так делают, ты не знал? – поддеваю, едко усмехнувшись.

Богдан вновь отводит взгляд и тяжело сглатывает, морщась от боли.

– Я облажался, – понуро хрипит он. – Знаю, что сильно обидел тебя, задел… Прости, я просто долбоеб с тупой, детской привычкой чуть что мочить в ответ. Это уже на автомате – бить по-больному. Хреновое оправдание, знаю, но…

Он заходится новым приступом кашля. Таким надсадным, лающим, что весь скрючивается в кресле, краснея от удушья и покрываясь испариной. Глядя на него, внутри все обмирает от сочувствия и паники. Я не знаю, чем помочь, кроме, как закрыть неприятную тему и не позволять ему напрягать связки, чтобы не раздражал лишний раз дыхательные пути.

– Не знаю, что еще сказать… – отдышавшись, продолжает он. – Херню сморозил, потому что ревновал. Ты же такая…

Он с кривой усмешкой обессиленно взмахивает руками, обводя мой силуэт, а я взволнованно застываю и едва сдерживаюсь, чтобы тоже глазки в пол не сделать, когда он подбирает слова.

– Недосягаемая, непонятная, жутко вредная, интригующая и охуенно красивая… Как тебя не ревновать?

Он смотрит так, словно я – лучшее, что случалось с ним в жизни, и мне хочется спрятаться.

Краснею до ужаса и не могу слова выдавить из себя. Это все, конечно, приятно, но в то же время смущает. Никто никогда не говорил мне ничего подобного и, уж тем более, не совершал ради меня такие глупости. Сложно воспринимать происходящее всерьез, тем более, когда вокруг столько свидетелей. Украдкой кошусь на заднее сидение. Вроде спят, но мне все равно жутко неловко. Дядя Сэми явно греет уши, попивая свой капучино. Зря я, конечно, затеяла этот разговор.

– Может, поговорим позже? Тебе нужен покой.

– Все, что мне нужно – это, чтобы ты не загонялась по поводу сказанной мной херни. Это полный бред, я просто мудак. Разозлился и еще весь этот дурдом… дядя Сэми чуть ли волосы на жопе не рвет, мама чудит, контракты эти… Блядь, опять херню несу! Прости…

Он вновь заходится кашлем, на сей раз приступ длится дольше, и приводит всех в волнение.

– Да все нормально, отстаньте! – раздраженно отталкивает Богдан руку ассистента, протягивающего воду. – Так… на чем я остановился?

– На том, что мы поговорим, когда тебе станет лучше, – отрезаю я, прекрасно понимая, что у него совсем не то состояние, чтобы выяснять какие-либо отношения. Да и что уже выяснять? Мы оба хороши, а Красавин хорош настолько, что на него даже злиться не получается. Но, как верно заметил, лысый придурок, если Богдан что-то решил, он умрет, но на своем настоит.

– М-м, – тянет, качая головой. – Тогда уже поздно будет. Накрутишь, навертишь, на свидания опять пойдешь или любовников выдумаешь…

О, Боже, он все понял!

– Никуда я не пойду, – бормочу, отворачиваясь к окну от хоть и расфокусированного, но проницательного взгляда.

– Обещаешь? – звучит мягко, с легкой насмешкой, а мне так стыдно. Божечки!

Хочу огрызнуться, но, обернувшись, тут же прикусываю язык. Ощущение, будто за пару минут Богдану стало еще хуже: взмокший, с лихорадочным румянцем и подрагивающими губами, он едва держится на сидении, чтобы не сползти. Не могу удержаться и прикладываю руку к его лбу.

Горит огнем, но я сохраняю видимость спокойствия. Паника тут явно ни к чему.

– Обещаю, если будешь лечиться и беречь себя.

– Без тебя не буду, – прилетает мне заплетающееся, сонное, но явно прекрасно осознающее, куда надо давить.

– Это манипуляция, если что.

– Угу, она самая. Как говорится, все средства хороши…

– На войне или в любви?

– А по твоему?

– По-моему, рановато – это во-первых, а во-вторых, с чего ты взял, что я поведусь?

– Ты же прилетела первым рейсом.

Шах и мат. Я хмыкаю, но признать, что волновалась, переживала и хотела увидеть – ни за что.

– Твой дядя Сэми мне угрожал.

– Отлично, значит ты остаешься, – отзывается Богдан со слабой усмешкой на бескровных губах, видимо решив, что я шучу.

Накалять обстановку и лишний раз беспокоить, определенно, не время, поэтому снова хмыкаю.

Дядя Сэми слегка поворачивает голову, давая понять, что все слышит, но мне как-то по барабану. Церемониться с ним я точно не собираюсь, а вот придумать ответочку – очень даже.

– Бо, ты уверен, что хочешь лечиться на дому? Все-таки в больнице было бы спокойнее, – подает голос этот мудень.

– Кому спокойнее? – осведомляется Богдан раздраженно.

– Всем, – совершенно невозмутимо отзывается Ли Рой, профессионально пропуская мимо ушей неприятные нотки, – вдруг тебе станет хуже и…

– И ты приедешь, и привезешь врача. Я не буду торчать в больнице, в детстве належался. К тому же ты сам знаешь, огласка сейчас ни к чему.

– Хорошо, но…

– Все, закрыли тему, – заходясь кашлем, грубо отрезает Красавин.

– Как скажешь, – покладисто соглашается дядя Сэми, вызывая у меня изумление. Разве это не его обязанность – наставлять подопечного на путь истинный и предотвращать всякие глупости?

Впрочем, наставлять человека, надрывающего бронхи и скрючевшегося в три погибели – идиотская затея.

Вскоре мы въезжаем на территорию дома, все начинают суетиться, а я не знаю, что мне делать: вызывать такси и ехать домой или что? Зачем я вообще

– Останешься у меня? – отогнав охранника, протягивает мне Богдан руку, помогая выйти. Его качает и трясет на ветру, но он все равно из последних сил держится. Стойкий, упрямый, несгибаемый.

– Зачем? – вырывается однако прежде, чем успеваю подумать, потому что все мое женское, кокетливое невольно откликается на это мужское, непреклонное, готовое на подвиги.

– Пижамная вечеринка, – звучит шутливый ответ и посеревшее лицо озаряет мальчишеская улыбка, словно яркое солнце пасмурный день. Я невольно улыбаюсь в ответ и понимаю, что, несмотря на абсурд, отказать не могу, да и не хочу, если честно, иначе умру от беспокойства.

– Пошли уже, трясет, как припадочного, – бросаю сварливо. Ну, не умею я сдаваться красиво, что теперь?

– Это типа “да”? – словно в ответ на мой вопрос, продолжает Красавин добиваться полнейшей капитуляции.

– Это типа “шевели ногами”.

– Волнуешься за меня?

– Приходится, – тяжело вздохнув, подхватываю его под руку и веду к дому.

– Да ладно, я тебе нравлюсь, – продолжает он дразниться, явно довольный собой, что все вышло, как хотел.

– Не нравишься, – отрезаю, ничуть не лукавя, потому что его севший, каркающий голос звучит жутко.

– Нравлюсь, – стоит он на своем и приводит железобетонный аргумент. – Щеночки всем нравятся.

Глава 30

Оказавшись в гостевой комнате с футболкой и штанами Красавина в руке, замираю перед окном с панорамным видом на раскинувшийся под Бель-Эйр Лос-Анджелес, и меня вновь начинают одолевать сомнения.

Что я здесь забыла? Зачем? Это вообще нормально ночевать у мужчины, с которым даже отношений как таковых нет? И зачем мне здесь вообще ночевать-дневать? Что я делаю, для чего?

Наверное, на волне этих метаний я бы уехала домой, но раздается звонок от Оли. Глянув на время, понимаю, что в Нью-Йорке утро в самом разгаре.

Не зная, как объяснить свои выкрутасы, сбрасываю вызов и, прикусив губу, начинаю взволнованно мерять шагами комнату, пытаясь придумать хоть что-то, но бессонная ночь сказывается на воображении не лучшим образом.

“Мам, ты спишь еще? Я до 14ч свободна, приезжай ко мне или давай сходим куда-нибудь на завтрак” – приходит сообщение от дочери, и меня в очередной раз неприятно царапает уточнение, что на меня готовы выделить строго определенное время и ни минутой больше, словно я не мама, а так – знакомая какая-то, и то не слишком близкая.

И я, конечно, все понимаю: у дочери свои дела-заботы, и видимся мы не раз в десятилетие, и позволить себе можем прилететь в любую минуту, но все равно со своими чувствами ничего не могу поделать, поэтому холодно отвечаю:

“Я уже дома, увидимся в другой раз”

“Ты обиделась что ли?”

“Нет. Просто планы изменились”

Возможно, стоило добавить что-то из привычного арсенала “все в порядке, все хорошо, извини, прости, просто вот так и эдак”, но, честно, нет сил. Да и по логике дочери, можно ведь особо не заморачиваться, верно?

Неверно. Не можно. Уж точно не матери.

“Какие еще планы? Так и скажи, что обиделась. Зачем ты вообще приезжала? С бабушки что ли пример берешь? Ну, извини, что не бросилась к тебе по первому зову, как это сделала бы ты. У меня в отличие от тебя своя жизнь есть!” – приходит отрезвляюще-ошеломляющая отповедь, на которую я смотрю несколько долгих секунд немигающим взглядом и пытаюсь понять, что дочь так задело. По-моему, я ничего такого не сделала, чтобы реагировать столь агрессивно. Ни в чем не обвинила, ничего не потребовала. Или то, что не стала привычно удобненькой и не успокоила совесть дочери стандартными фразами, так сильно выбило ее из колеи?

Ну, извините, жизни своей может у меня и нет, а вот чувства, настроение – все-таки имеются. Я тоже человек, а не робот с неизменными настройками.

И будто в подтверждение с каждой секундой завожусь все больше и больше, чувствуя злость, обиду и какой-то необъяснимый стыд за свою отсутствующую жизнь. На волне этих эмоций пишу сообщение. Пусть и вру, но поставить дочь на место не помешает, к тому же гордость требует показать, что я не такая жалкая, как кажется со стороны.

“Что за истерика на ровном месте? К твоему сведению, своя жизнь у матери тоже есть. Я была на свидании, думала, что останемся в Нью-Йорке, но у моего спутника возникли дела, и мы решили вернуться обратно. Так что прежде, чем выкатывать претензии, сначала надо разобраться в ситуации и вообще не имей привычки кидаться на людей – это, как раз, больше похоже на бабушкины замашки.”

Стоит только отправить сообщение, как тут же начинаю жалеть. И зачем, спрашивается, повторяю ту же чушь, что и Красавину? Теперь ведь вопросов не оберешься.

И точно…

“Извини, я просто думала, ты обиделась(((”

Отлично, логика еще хлеще, чем у меня: не хотела тебя обидеть и поэтому решила обидеть наверняка. Что тут скажешь? От осинки, видимо, не родятся апельсинки. Дочь, тем временем, продолжает забрасывать смс:

“Ты не говорила, что у тебя кто-то появился. И кто это?”

Втягиваю с шумом воздух и едва не стону в голос, но теперь уж поздно. Назвался груздем – полезай в кузов.

“Мой инвестор” – отвечаю неопределенно, вынужденная продолжать свой спектакль. В конце концов, всегда можно будет сказать, что ничего не вышло.

“Это из-за него Дёнька вспылил?”

А вот это уже опасная территория, поэтому, сославшись на работу, спешу свернуть разговор. Олька, конечно же, недовольна и пишет, что мы еще обсудим эту тему, но мне главное, что не сейчас. Голова варит с трудом и в целом нужно успокоиться, да и как-то подготовиться к вопросам, которые непременно последуют, раз уж сочинила историю.

Прощаюсь с дочерью хоть и на вполне миролюбивой ноте с заверениями, что никто ни на кого не в обиде, а все равно с неприятным, липким осадком.

Это “у меня в отличие от тебя есть своя жизнь!” цепляет, как и вынужденное вранье. Может, перед дочерью и удалось сохранить маску, и какое-никакое достоинство, а по факту своей жизни у меня действительно нет. Точнее она есть, но требующая унизительных выдумок, чтобы не выглядеть совсем уж унылой, вымученной, закованной в жесткие рамки. И так от этого становится невыносимо душно и тошно, что хочется что-то сделать, пусть даже назло, вопреки, но сделать.

Уж очень неприятно, когда все знакомые смотрят и видят перед собой нечто предсказуемо-скучное, прочитанное на сто рядов и нуждающееся во внимании, которое каждый так и норовит презентовать, как сверхценность и благотворительность для несчастной меня.

Надоело!

Знаю, что наверняка пожалею, но

Взвинченная решительно иду в душ, а после, отгоняя сомнения, ложусь в хрустящую, пахнущую цитрусовым кондиционером, постель, уверенная, что не усну. Но стоит шторам блэкаут с шелестом проехаться по электрокарнизу, погружая комнату в кромешную темноту, засыпаю сразу же.

Сплю без снов, глубоко, безмятежно, комфортно, пока не раздается откуда-то издалека стук в дверь. На автомате, почему-то решив, что это клининг, бросаю сонно:

– Войдите.

– Капустка, ты спишь что ли еще? – слышу удивленно-хрипящий, но все равно узнаваемый голос боксерика, выдергивающий меня из сна, как та жуткая дверь первый молочный зуб.

Подорвавшись, непонимающе оглядываюсь и, рефлекторно нащупав кнопку светильника, включаю его.

Мягкий свет слепит, и мне требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть. Прищурившись, приподнимаюсь на локтях, наблюдая, как Красавин, держа перед собой какие-то коробки, бесцеремонно проходит в комнату. Мозг спросонья работает заторможенно, поэтому мысль, что надо бы возмутиться и выгнать наглеца взашей, приходит с сильным опозданием.

– Вау, – замерев в изножье кровати, тянет Богдан с восторженной улыбкой ребенка, увидевшего деда Мороза. – Да ты у нас кудряшка, оказывается!

С ужасом застываю статуей самой себе и едва сдерживаюсь, чтобы со смачным матом не нырнуть викторианской девстрвенницей под одеяло.

Голову-то после душа так и не высушила, а с моей вьющейся, непослушной гривой это катастрофа под названием “домовёнок Кузя”. Представив его в ворохе одеял ненакрашенного, отекшего с синяками под глазами, хочется перекреститься, причитая, как бабуля любила: “Батюшки, страсти-то какие!”, но я, лишь вспыхнув агитационным плакатом СССР, рычу:

– Выйди!

И сама же подрываюсь с кровати. Благо, футболка длинная и прикрывает задницу, пока я пылающим факелом спешу в ванную, чувствуя жалящий ноги все фиксирующий взгляд.

– То войди, то выйди… ты уж определись, Капустка, а то я сочту за намек, – несется мне вслед вместе с тихим смехом, который тут же сменяется надрывным кашлем.

Так тебе и надо! – парирую мысленно, захлопнув дверь ванной, хотя в глубине души радуюсь: на первый взгляд, боксерик выглядит, куда лучше, чем утром. Видимо, дорогущие антибиотики начали действовать. Что ж, хоть какая-то хорошая новость.

Не глядя в зеркало, сразу же иду по-новой мыть голову, а после привожу себя в порядок и вытягиваю феном все это вьющееся безобразие, из-за которого в школе к классической Ларисе – крысе прибился нелепый “барбараш”, а в юности тупые песенки по типу “Кудри вьются, кудри вьются, кудри вьются у блядей, почему они не вьются у порядочных людей?”.

И не то, чтобы я к сорока годам не изросла этот комплекс, просто, чтобы эти проклятые кудри выглядели удобоваримо, а не взрывом на макаронной фабрике, нужно постоянно укладываться, а это простите, время, которого у меня никогда не было. То тысяча кружков – только и успевай носиться, то гиперактивные дети с мужем, которому “подайте-принесите” и непременно в ту же секунду, то свой бизнес, поэтому выпрямить, выгладить, собрать в тугой пучок – стало лучшим решением, а со временем привычкой, которая, как известно, вторая натура.

Вот и сейчас за неимением любимых средств просто собираю все в хвостик и, пощипывая щеки, пытаюсь придать своему лицу хоть какую-то свежесть. Увы и ах. Отражение блеклой, измученной тетки краше не становится. Лишь некогда нелюбимые веснушки на щеках и носу, придают лицу немного живости и озорства.

Повздыхав, накидываю халат и собравшись с силами выхожу в комнату. Без привычной брони из макияжа, костюма и каблуков чувствую себя маленькой, неуклюжей и очень-очень неуверенной. Особенно, когда слышу звучное цоканье Богдана, расположившегося в кресле напротив кровати.

– Ну вот, такую красоту… спрятала, – то, что он хотел сказать “испортила” и ежу понятно.

– Я сама знаю, что меня портит, а что – нет! – садясь на кровать, отрезаю жестко, на что Красавин тут же вскидывает руки в примирительном жесте.

– Не злись, Капустка, тебя ничего не может испортить, просто твои кудряшки очень милые и тебе невероятно идут, поэтому нет смысла так стремительно их прятать.

– Я не прячу…

– Угу, я понял.

Смутившись, опускаю взгляд. Все так неловко.

– Ну? И почему ты не в постели? – включаю строгость, чтобы как-то справиться со смущением.

– Приглашаешь?

Глава 31

Господи, какое ребячество?!

Закатываю глаза и пытаюсь не улыбнуться, ибо игривость боксёрка, облачённая в сиплый голос выпивохи со стажем, слишком комична.

– Вижу, ты идешь на поправку, – иронизирую, закинув ногу на ногу, изо всех сил борясь с неловкостью.

– Твое присутствие исцеляет, – сводит Красавин мои попытки на «нет» и прикусывает изнутри нижнюю губу, тоже сдерживая улыбку, прекрасно осознавая эффект.

– Неужели, – хмыкаю, не зная, что ещё сказать.

Игривый, подначивающий взгляд нагло скользит по моим ногам: лодыжкам, коленям, бёдрам. Не пропуская ни единого сантиметра проходится по талии и поднимается к груди, заставляя меня покрыться мурашками и едва сдерживать желание свернуться в незабвенную креветку.

– Все рассмотрел?

– А надо?

У меня вырывается смешок. И как прикажете разговаривать с этим непрошибаемым?

– Как себя чувствуешь? – решаю сойти с опасных рельсов.

– Голодно.

И снова этот блядский прищур бэд-боя: насмешливо-игривый и в то же время действительно голодный, от которого по позвоночнику ползет сладкая змейка мурашек, а внутри начинает мелко-мелко подрагивать. Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не выдать себя и продолжать сидеть ровно, не зажимаясь робкой девственницей.

– Если ты думаешь, что эти примитивные приемчики работают, то спешу тебя разочаровать.

– Не работают? – наигранно сокрушается Красавин и тут же заходится кашлем. Он по-прежнему надрывный, но уже не такой продолжительный. – Черт! – морщится Богдан, выдыхая с хрипом, когда приступ отступает. – Надо, значит, переходить к тяжелой артиллерии.

До меня не сразу доходит, что имеется в виду. Я просто смотрю беспокойно и едва держусь, чтобы не вызвать врача. Только, когда Красавин, взяв обувные коробки, подходит ко мне и садится на корточки у моих ног, понимание обрушивается шестибальным цунами, и утихнувшее было по-девчоночьи нелепое волнение вновь вспыхивает с новой, удвоенной силой. Я застываю женой Лота, осязая каждой клеточкой своего существа это мощное, мужское присутствие, давящее своей сильной, напористой энергетикой. Смотрю на широкие, мускулистые плечи, чуть прикрытые майкой-борцовкой, на венистые предплечья, большие кисти рук, и сглатываю. Тяжело. Вязко. И да, черт побери, голодно!

– Что ты… – выдыхаю едва слышно, чувствуя головокружащий, терпкий запах, смешанный со свежестью геля для душа.

– Угадаешь? – облизнув свои порнушные губы, тихонько предлагает Красавин, кивнув на коробки. Он лукаво заглядывает мне в глаза, а меня ведет. Вспоминаю его жадные поцелуи-укусы, прикосновения горячих,

– Разве я похожа на тот автомат предсказаний? Это вроде ты у нас подрабатываешь по выходным, – продолжаю цепляться за маску язвительной суки, потому что иначе… Иначе просто-напросто поплыву, а этого делать никак нельзя.

– Вредина, – насмешливо журит Красавин и, не заостряя более внимание на мое фырканье, достаёт из коробки мюли – те самые лимитированные от Маноло Бланик, – и не новые, а именно мои с узнаваемой царапинкой на каблуке, что впечатляет меня куда сильнее, чем, если бы Богдан перекупил какие-то рандомные.

Это ведь надо заморочиться по-полной: прошерстить камеры наблюдения на пляже, найти человека и хорошо, если повезет, и он ещё ничего не продал, иначе ищи потом свищи кому-куда. Понятно, что все это сделано за счёт определенных связей, но связи-связями, а быть кому-то должным только ради того, чтобы выполнить обещание, данное какой-то замороченной, перманентно динамящей, женщине – это дорогого стоит.

Неужто я и правда так сильно нравлюсь? Или Красавин настолько упрямый в достижении целей?

Интересный вопрос.

Однако, как бы там ни было, поступок впечатляет. Сильно, приятно, неизгладимо, до глупой улыбки и внутреннего, восторженного визга принцессы, ради которой забрались в башню, победив дракона. И пусть масштаб не тот. В конце концов, герцоги и принцы больше не летают в бурю, не спасают жизни. В современных реалиях вообще по-большей части нет чрезвычайных событий, эпичности, требующей исключительных поступков и становящейся предпосылкой для невероятной романтической истории – все посредственно и уныло, но, тем не менее, мужчина по-прежнему способен поразить женщину. И не надо тут интриг, состряпанных на коленке, мнимых подвигов, достаточно – сдержать обещание. Это то, что, как говорится, исконно "по-мужски". И оно манит, необъяснимо восхищает, зажигая что-то такое теплое, мягкое внутри, похожее на новорожденного олененка, которого загонять в привычные оковы просто кощунственно.

– Они? – спрашивает меж тем Богдан, пристально следя за моей реакцией, чем невероятно смущает, ибо губы живут своей жизнью, расплываясь в довольной, искренней улыбке. Слишком искренней, десневой, которую я всю жизнь стеснялась и считала ужасной.

– Как ты их нашел? – спешу спросить, чтобы хоть как-то взять эмоции под контроль.

– Как обещал, так и нашел, – следует уклончивый, но вместе с тем исчерпывающий ответ, от которого дурацкая улыбка продолжает цвести садами Семирамиды.

– А там что? – киваю на коробку с надписью Джимми Чу и не знаю, куда себя деть от пристального, чувственного взгляда. От него жарко и томно, будто вместо крови по венам течет горячая патока.

Красавин, ничего не говоря, открывает коробку и достает еще одни мюли: ярко-оранжевые, плетеные с открытым, квадратным носом и удобным каблучком – невероятно стильные, хорошенькие, похожие на игрушку. И пусть я не ношу ничего ярких цветов, кроме красной помады, мне все равно безумно нравится.

– Побудешь для меня Золушкой? – видимо, оценив очень даже положительную реакцию, протягивает Красавин руку к моей ноге.

– А ты потянешь роль принца? – не задумываясь, вкладываю ступню в горячую ладонь и только потом понимаю, какой вид открывается Красавину, стоит закинутой на ногу ноге соскользнуть с нее, размыкая импровизированный замок. И да, Богдан тут же скользит своим бесстыжим взглядом мне между ног и показательно, с ленцой, и вызовом облизывает губы, бросая меня в огненную лаву возбуждения и стыда.

Однако, всякое смущение отходит на второй план, стоит только ему тихонько пророкотать:

– Сдался тебе этот принц, Капустка. Разве он сидел бы услужливым псом у твоих ног и делал вот так?

Горячие губы чувственно касаются колена, пока ладони, нежно поглаживая ступню, аккуратно надевают мюли, а после медленно скользят вверх, одаривая чувственной лаской.

Никогда бы не подумала, что ноги могут быть эрогенной зоной.

У меня перехватывает дыхание, по коже пробегает озноб, а следом обжигающий жар красавинского дыхания. Втягиваю судорожно воздух и смотрю, будто зачарованная в сумеречные, загорающиеся желанием, словно ночное небо звездами, глаза.

– Думаешь, принц хотел бы вылизать тебя всю до скрипа, – продолжает Богдан нашептывать и, не отрывая вожделеющего взгляда, чувственно расцеловывать мои колени, бедра, попутно оглаживая их. Слегка раздвинув, Красавин медленно ведет языком влажную дорожку по внутренней стороне бедра вверх, заставляя голову идти кругом, а тело – изнывать, требовать.

Сама не понимаю, как мои дрожащие пальцы вплелись в густые, волнистые волосы и сжались. Осознаю, только услышав чувственно – хриплое:

– Правильно, детка, требуй больше.

Но даже оно меня не отрезвляет. Продолжаю сжимать волосы, не в силах что-либо сказать или сделать, кроме, как раздвинуть бедра шире и молиться всем богам, хотя нет, одному, стоящему передо мной на коленях, чтобы он не останавливался.

Но, когда боги меня слышали и были ко мне милосердны?

Глава 32

– Ебаный кашель! – хрипит Красавин.

Его скручивает сильный приступ, который явно долго сдерживался и который теперь брал свое в полной мере.

Резко отстранившись, Богдан едва не выплевывает легкие, что выглядит ужасно и быстро возвращает в реальность.

Смотрю растерянно, и мне ничего не остается, кроме, как согласиться с ранее сказанным и им же утешиться: ну, хоть кто-то здесь ебаный.

Честно, самой себе диву даюсь. С чего вдруг такая бурная реакция?

Недотрах сказывается или Красавин настолько хорош?

Впрочем, оба варианта вызывают вопросы, ибо я не тот человек, что легко воспламеняется. Более того, до недавнего времени даже считала себя фригидной.

С бывшим мужем по большей части секс был для меня механическим и неловким.

В юности, когда я еще горела чувствами к Долгову, у меня возникало желание близости: нежной, доверчивой, чувственной, но Сереже было не до чувств, он был молод, горяч, на постоянном адреналине и хотел трахаться: жестко, пошло и разнообразно.

В силу молодости ему не хватало ни терпения, ни такта, ни пожалуй, желания, чтобы меня раскрепостить, подготовить, в итоге я смущалась, зажималась, он – разочаровывался и шел искать удовольствие на стороне, вынуждая меня долгое время ощущать себя неполноценной, пока чувства окончательно себя не изжили, и я не обросла броней, решив, что, наверное, равнодушна к сексу или просто Долгов не тот человек.

И вроде бы логичное объяснение, но с другой стороны – вон Наде вообще по барабану тот или нет, главное, чтобы член был, а что за мужик на нем болтается – вещь второстепенная. Монастырская свое все равно получит.

Увы, я почему-то так не могу и не могла никогда. Не могла реагировать просто на мужскую красоту, флирт и ничего не обязывающие ухаживания, не могла просто хотеть секса. Всегда, казалось,

Какой смысл?

Удовольствие я вряд ли получу, а просто для здоровья… тоже как-то странно. Я даже не мастурбировала никогда.

Теперь же, с Красавиным то ли все совпало, то ли… Даже не знаю, с чего вдруг, но хочу. Примитивно, пошло, по-животному, до сбивающегося с ритма сердца и постыдно влажных трусиков. Хочу, чтобы трогал, целовал, вылизывал, хочу сама трогать, ласкать, целовать, пробовать. Хочу его член: узнать на вкус, обласкать, облизать, ощутить глубоко-глубоко внутри себя. И плевать, что вероятно, как всегда, не кончу. В одном я уверена на все сто – стонать под Богданом Красавиным я буду, не потому что так принято и вроде бы надо, чтобы мужичок не ущемился, а потому что мне будет хорошо.

Хорошо, как минимум, на ментальном уровне. Ибо он первый мужчина, которого я захотела. Действительно захотела: грязно, по-взрослому, телом.

Своим худеньким, закованным в жесткие рамки диет и спорта, и как следствие, с пониженным гормональным фоном, но все равно жаждущим телом, истосковавшимся по настоящей, мужской ласке и просто по мужчине, который не станет сравнивать и захочет именно меня, а не просто справить нужду, по мужчине, которого у меня никогда не было и, как я думала, уже не будет.

Но вот он, прямо передо мной, а я сижу, смотрю на него и боюсь до ужаса этого совершенно неясного притяжения, своих диких, примитивных желаний и того, что они идут вразрез голосу разума. Голосу, который с каждой встречей, а то и минутой становится все тише и тише.

К чему это приведет? Понятие не имею, знаю лишь одно – если бы Богдана не скрутило, я бы позволила ему зайти настолько далеко, насколько он сам бы захотел и будь, что будет.

Пусть даже, проснувшись с ним в одной постели, меня накроет паникой и самоуничижением, потому что мое мышление, мои настройки не умеют просто, без “а дальше-то что?”. Я наверняка начну загоняться, ведь переспать с местным фак-боем – сомнительный успех, одноразовое достижение, а надо ведь, чтоб, если не навсегда, так хотя быть первой в списки экстренных вызовов, меня ведь учили работать на перспективу, а какие перспективы с парнем на пятнадцать лет младше?

Вот-вот, смех да и только, но именно сейчас почему-то все это кажется таким далеким, таким незначительным.

Единственное, что стоит внимания – это неугасающая нужда, похожая на ломку, когда изнутри потряхивает и не знаешь, как сесть, встать, лечь, чтобы унять этот, прости господи, зуд.

Дожилась – называется: в сорок годочков шарахнуло, будто мне снова пятнадцать. Хотя чему удивляться? В пятнадцать меня не шарашило, я мечтала о возвышенных вещах и еще долго продолжала мечтать, даже встретив Долгова. Не было у меня по отношению к нему дрожащих коленок и мокрых трусов, я им любовалась, восхищалась, хотела его не столько телом, сколько своей наивной душой, чтоб только я и он единым целым, Долгов же тупо, как озабоченный придурок залипал на “охуенных сиськах”, не в силах поверить, что у худышек может быть четвертый размер.

Господи, как же мне было стыдно в наш первый раз, когда он выдал, что это самая “пиздатая грудь”, какую он видел!

Я тогда хотела провалиться сквозь землю в целом, и от этой фразы в частности. Для девочки, которой мать постоянно талдычила о колхозной отцовской породе и титьках доярок-поярок, придурошный восторг любимого парня стал шоком. Но спасибо Сереже за то, что сам не ведая того, каждый раз отвешивая вульгарные комплименты моей груди, потихонечку избавлял меня от многолетнего комплекса, методично взрощенного моей плоскогрудой мамой. И хотя с возрастом пышная грудь не перестала быть проклятьем, которое сутулило спину и делало невозможными многие вещи, все же я стала относиться к ней даже с некой гордостью.

Правда, после двух вскормленных детей, редукционную маммопластику все равно пришлось сделать, ибо вид грудь имела уже далеко не тот горячий, что в юности. Да и вообще все уже давно не такое, как в юности, но глядя на кричащие мюли на своих ногах, впервые проскальзывает мысль – а может и не надо, как в юности, может надо просто шагать по этой жизни ярко и наслаждаться этим?

Ответ и решение, конечно же, не приходят в одночасье, но я обещаю себе подумать над ними. И думаю, а не улепетываю, сверкая новыми мюлями, когда Красавин восстанавливает дыхание и, откинувшись спиной на корпус кровати, с шумом выдыхает.

– Дать тебе воды? – спрашиваю тихо и, не сдержавшись, приглаживаю растрепавшиеся темно-русые волосы. Однако, дело вовсе не в моей несколько обсессивно-компульсивной любви к порядку, а просто потому что хочется коснуться, хочется проявить заботу и даже нежность.

Волосы Богдана невероятно мягкие, приятные наошупь. Вспоминаю, как грубо цеплялась за них всего пару минут назад и становится не по себе.

Вспыхнув, торопливо поднимаюсь, чтобы налить воды и как-то справиться с нахлынувшим стыдом, но Красавин останавливает меня за запястье, и аккуратно притянув к себе, легонько касается губами местечка, где пульс слышен отчетливее всего, а теперь и вовсе зашкаливает.

– Извини за облом, Капустка, – выдыхает Богдан с ласковой насмешкой, будто читает меня, как открытую книгу. Это смущает и, само собой, бесит.

– Не волнуйся, я не слишком расстроилась, – парирую слегка язвительно, чисто для острастки, на что Красавин понимающе ухмыляется и дразнит:

– Но и не обрадовалась.

Резонно, но вслух продолжаю корчить незаинтересованность.

– Ну, я не настолько жестока, чтобы радоваться чьим-то мученьям.

Красавин усмехается и окидывает меня игривым взглядом, поглаживая запястье, отчего кожа начинает гореть.

– А что насчет ужина с мучеником? Это попадает в предел “не настолько жестока”?

– Скорее – в “настолько обнаглевший”, – парирую чопорно, делая шаг назад и аккуратно высвобождая руку из плена горячих, длинных пальцев. Так легче дышится и соображается.

– По-моему, это лучший тандем для жареной картошки при свечах, – следует невозмутимый ответ. – Что скажешь?

Я бы сказала “да”, тем более, когда Красавин так смотрит, что все внутри меня улыбается той спрятанной от всех десневой улыбкой. Но уже почти первый час ночи, а вбитые с детства правила не так просто искоренить одним желанием и сопутствующим настроением, да и в моем возрасте нужно думать о фигуре.

– Поздновато уже для чего-либо при свечах, во всяком случае, мне, – отвечаю сухо, но с нескрываемым вздохом сожаления.

– Кто тебе эту чушь сказал?! – приподнимает Богдан бровь.

– Время, – лаконично киваю на часы. Красавин, фыркнув, поднимается с пола

– В Москве утро в разгаре, так что мы идем завтракать.

– Вообще-то биоритмы… – пытаюсь я поумничать, но меня просто берут за руку и выводят из комнаты.

– Вообще-то ты недавно проснулась, Капустка, так что не ебет! – отрезает Богдан и почему-то вдруг спорить не хочется.

Хочется улыбаться, как дуре от стремительной скорости спуска по лестнице и смеяться, тем более, что действительно есть над чем – чуть ли не бежать на кухню в белом халате и оранжевых мюлях есть жареную картошку – это нелепо и вместе с тем так ново, что не идет ни в какое сравнение со всеми этими изысканными ресторанами, в которых мне довелось побывать.

И пусть это неправильно, вредно и глупо, но… Нет, если честно, никаких “но”. Мне просто хочется. Хочется и все!

Глава 33

Быть русской женщиной – значит непременно сунуть свой нос туда, куда тебя не просят и, конечно же, не позволить больному мужику готовить.

Хоть Богдан и очень шустро орудует ножом, чистя картошку, при этом не оставляя от нее одни воспоминания, все же смотреть, как его нет-нет да скрутит на пару минут, не хватает никаких нервов, тем более, что я знаю секрет хрустящей картошечки без литров подсолнечного масла, о чем у нас, конечно же, завязывается спор.

– Капустка, я знаю толк в жареной картошке, тут без херовой тучи масла никак, да и вообще все эти ПП-шные штуки-дрюки, где угодно, но не на моей кухне! – заявляет Красавин, прижав меня к столешнице в попытках отобрать бутылку масла, которую я упрямо прячу за спиной уже добрую минуту.

Конечно, если бы Богдан захотел, он бы уже давно изловчился, но так ведь куда пикантнее и веселее, когда игриво глаза в глаза, дразняще обжигая губы друг друга прерывистым дыханием, с вызовом вжимаясь телами, давая в полной мере прочувствовать все то сдерживаемое, томящееся уже ни одну неделю и искрящееся пузырьками шампанского между нами, которое того и гляди рванет.

Облизнув пересохшие вмиг губы, замечаю, как дергается острый, выступающий кадык и едва сдерживаюсь, чтобы не впиться в него голодной вампиршей, оставляя пошлую метку.

О чем мы там говорили?

– О том, в каком количестве масла жарить картошку? – раздается насмешливый ответ, заставляющий меня вспыхнуть и таки собрать мысли в кучу, а то завидовать овощу как-то совсем не комильфо.

– Правильное питание тут вообще не причем.

– А что тогда причем? – тянет Богдан с лукавой усмешкой, которую мне безумно хочется стереть.

Интересно, если бы я сейчас взяла, да поцеловала его, он бы сильно прифигел?

Хотелось бы мне на это посмотреть, но увы, смелости не хватает, поэтому просто продолжаю быть привычной Ларисой: сухой, лаконичной, сдержанной.

– Отойди и увидишь, – пытаюсь сдвинуть эту машину для убийств хотя бы на миллиметр от себя, но безрезультатно, Богдан специально еще сильнее напирает, нараспев шепча:

– А что я за это получу?

Сейчас бы включить кокетливую кошечку и чего-нибудь промурлыкать двусмысленное, но механизм от долгого, а точнее – полного бездействия заржавел еще до использования, поэтому на поверхность, как всегда, выползает ироничная змеюка-падлюка.

– Хрустящую картошечку с минимум холестерина, очевидно, – отбривает она со снисходительной усмешкой, мол, это я так флиртую, если что, ты не подумай. И самое забавное, Красавин и не думает, смеется тихонько, да смотрит так, будто все прекрасно понял и даже оценил.

– Ну, это само собой, – как ни в чем не бывало, продолжает он наш незатейливый флирт. – А что-то посущественнее?

– А что-то посущественнее будет, когда выздоровеешь, – сама даже не осознаю, как кошечка все-таки просыпается. И это явно удивляет не только меня. У Красавина даже бровь слегка взлетает. А у меня внутри все сжимается в ожидании какого-нибудь уничижительного подкола, от которого я наверняка засмущаюсь, но Богдан лишь расплывается в довольной усмешке и, медленно отходя к кухонному острову, тычет пальцем позади себя, предупреждая:

– Я запомнил, Капустка, и если что, у меня там камера.

Я хмыкаю и тихонечко выдыхаю, сползая со столешницы. Стойко выдерживать близость влажной мечты любой адекватной женщины, не позволяя ногам разъезжаться в стороны – задачка не из легких, как оказывается. Если у Монастырской так с каждым встречным, то ноль процентов осуждения, плюс сто понимания.

Мысли о подруге навевают тоску. Как бы там ни было, но я скучаю: по ее энергии, юмору, уверенности, свободе и даже непрошеным советам. Возможно, по ним сейчас в особенности, ибо мне очень нужно услышать, что я не совершаю ошибку, потакая своим постыдным желаниям, а просто… Живу, наверное. Впервые живу, а не отрабатываю план на пятилетку.

– Ну, так в чем секрет? – возвращает меня Богдан в реальность. Встрепенувшись, надеваю фартук и попутно рассказываю бабулин лайфхак, заключавшийся в том, чтобы дать лишней воде выйти из картошки. Для этого ее надо нарезать, выложить на бумажное полотенце и, посолив, подождать прежде, чем начать жарить, что я и делаю.

Постепенно разговор перетекает на семью, мое детство у бабули в деревне и любовь к Огонькам.

Вспомнив про категоричное нежелание Богдана лежать в больнице, спрашиваю про причину.

– Да я просто в раннем детстве хиленький был: то бронхит, то гайморит, то дизентерия, вечно мать со мной лет до пяти по больницам таскалась. А потом подрос, и отец вспомнил, что у него есть сын, ну и взялся за меня, – Богдан с кривой ухмылкой делает глоток чая с лимоном и медом. Я же чувствую, что за этим кроется серьезная история, но как спросить и не показаться навязчивой, не знаю. Сам же Богдан просто отмахивается. – В общем, належался, натерпелся и больше не хочу.

– Я думала, у тебя неполная семья, – все-таки не могу сдержать любопытство.

– Ну так и есть, – отзывается Красавин невозмутимо, чем еще больше разжигает мой интерес.

– Не хочешь рассказать или эта тема для тебя табу? – прощупываю осторожно почву. Я не уверена, как Богдан отнесется к моей настойчивости, мы все-таки не близки, но отступить уже не могу.

– Да никакая она не табу, – поморщившись, отмахивается Красавин, – просто скулить не люблю, а если начну это дерьмо ворошить, покажется, будто жалюсь.

– Все настолько плохо?

– Смотря с чем сравнивать, – пожимает Богдан плечами с таким видом, будто мы говорим не о его явно непростом прошлом, а о погоде на ближайшую неделю.

– Ну, если тебе неприятно это рассказывать, то…

– Да нечего там рассказывать. Все, как у всех на самом деле. Мать – домохозяйка, отец – тренер по боксу. Как боксер ни

Богдан невесело усмехается своим воспоминаниям, а у меня чуть ли волосы дыбом не встают. Вот тебе и “все, как у всех”.

Дать ребенку под дых – у меня это в голове не укладывается. Это как вообще? Богдан меж тем продолжает:

– В общем, бокс стал для меня настоящим адом. Я боялся боли, папаша злился, срывался еще больше, и это был замкнутый круг.

– А мама что?

– А что мама? – вскидывает напряженный взгляд, явно готовый отстаивать свою мать. – Получала пиздячек от профессионального боксера, и психика пошла по одному месту, а потом, когда папаша закрутил шашни с ее подругой, окончательно слетела с катушек. Развод и вовсе добил. Теперь каждую осень-весну обострение, и никакие даже самые лучшие препараты не помогают. Чудит, потом лежит в диспансере пару недель, потом возвращается домой, живет пару месяцев нормально, потом опять все по кругу. Отец тогда воспользовался ее нестабильным состоянием и, чтобы не платить алименты, отсудил права на опеку. До тринадцати лет я жил с ним и его шаболдой. А потом бабушка с дедушкой, наконец-то, с ним договорились, да и я такую веселую жизнь устроил его новой семейке, что они посчитали за счастье от меня избавиться. Вот, собственно, и вся история, – разводит Богдан руками и растягивает губы в наигранной улыбке, а я уже и сама не рада, что настояла на разговоре, ибо стоит только представить, что он умолчал и всю эту “веселую жизнь” с папашей-тираном, и чужой теткой, как в дрожь ужаса бросает, а вопросов вспыхивает еще больше, чем прежде.

Как он все это пережил? Как вернулся к ненавистному спорту? Как преодолел страх и смог достичь такого ошеломительного успеха? Как вообще у него получается вот так, несмотря на бэкграунд, легко, с улыбкой, вопреки?

И ведь это не маска, не напускное, он действительно такой… Будто все невзгоды с него, как с гуся вода.

– Эй, Капустка, ну ты чего загрузилась? Все давно уже прошло и забылось. Вон смотри, щас картошка сгорит.

Спохватившись, бросаюсь к шкварчащей сковороде, но все равно не могу отделаться от ступора.

Я ведь даже подумать не могла, что за развеселым фасадом все настолько сложно и серьезно. Теперь не по себе за те свои мысли, будто боксерик слишком молод и еще горя не знает, не падал никогда, когда там, оказывается, и падал, и вставал, и горе не просто знает, а отвечает на него улыбкой, победами и несгибаемой волей, не позволившей ни то, что сломаться, а отколоться даже мало-мальскому кусочку.

Цельный, сильный, настоящий. Мужчина, а никакой не мальчик. А вот я, как ребенок, ей богу, до сих пор мыслю шаблонами и от этого как-то неловко.

Глава 34

– Давай-ка, я лучше сам, – цокает с досадой Богдан и забирает у меня деревянную лопаточку, когда я в очередной раз впадаю в ступор от накативших размышлений. Перед глазами стоит маленький мальчишка, которого бьют и не просто бьют, а по-мужицки – кулаками и куда придется.

– Ну, что такое? – вздыхает Богдан, заключив мое лицо в ладони и, видимо, что-то углядев на дне глаз, тут же сокрушается. – Так и знал, что не надо рассказывать. Слушай, мое детство – это…

– Это кошмар, просто кошмар! – вспыхиваю возмущенная явной попыткой приуменьшить проблему. – У меня в голове не укладывается, как так вообще можно с ребенком!

Не находя слов, взмахиваю руками и отхожу от плиты, а то того и гляди взорвусь, особенно, когда Богдан продолжает сводить все в “подумаешь, ерунда какая”.

– Было и прошло. Вырос ведь, сытый, чистый, здоровый, ну, получал пиздов, но …

– Не делай из меня дурочку, я прекрасно могу представить, что ты умолчал. Если не хочешь об этом говорить – не говори, но не надо оправдывать жестокое обращение и абьюз. Это ненормально!

Я ожидала, что Красавин начнет спорить и доказывать, что все не так, но, улыбнувшись, он бросает на меня теплый-претеплый взгляд и спокойно произносит:

– Я и не оправдываю. И нормальным не считаю, но зацикливаться не хочу. Я и так потратил на это дерьмо все свое детство и юность. Оно чуть не утянуло меня на самое дно. Я так злился… Ты не представляешь, как я злился. Меня рвало на части от ярости и бессилия. Я ненавидел весь мир и готов был его уничтожить, но по итогу уничтожал только себя. Мой протест и мои выходки назло вылились в банальное бродяжничество, и всякую дичь. К тринадцати годам я перепробовал все, что только может перепробовать подросток с нулем в кармане. Я курил, пил, воровал, дрался… К тому времени страх трансформировался в непроходящую агрессию, да и к боли я привык, поэтому не было ни дня, чтобы я кого-нибудь не измочалил. На меня постоянно жаловались, папашу таскали по инспекторам и прочим инстанциям. Я пропускал школу, на тренировки ходил через раз – это был ад. Просто ебаный ад! Иногда я сбегал к бабушке с дедушкой в Подмосковье, но папаня вечно возвращал меня обратно, и все начиналось по-новой, пока ему не надоело, – Красавин невесело хмыкает, а я только сейчас вспоминаю, что надо дышать. В груди щемит, и я не знаю, что сказать. Благо, Богдан продолжает. – Знаешь, многие, когда рассказывают про свою жизнь, говорят, что херня, которая с ними приключилась, сделала их теми, кто они есть сейчас, но в моем случае это не так. Она меня едва не замордовала. Я бы стопроцентно сдох от какого-нибудь бутирата или бормотухи, или меня просто-напросто прирезали бы где-нибудь в подворотне, как бешеную псину – вот и все, что она бы со мной сделала, если бы не бабушка с дедушкой. Только благодаря им я тот, кто я есть сейчас. Они помогли мне найти свой путь, направили мою агрессию в нужное русло: на победы, а не деструкцию. Да, мотивацией было утереть нос отцу, но силы я черпал не из злости, а из любви и понимания, которыми меня окружили дедушка и бабушка. Они… – он

Он отворачивается к плите, а я смотрю на широкий разворот плеч и понимаю, что до дрожи и сжимающего сердца хочу обнять этого гордого, сильного мальчика, который ничего не забыл, но стойко и упрямо не позволил себе сломаться.

Шаг, второй…

Я даже не задумываюсь, что делаю и какую черту пересекаю. Просто прижимаюсь всей собой к напряженной спине, обхватываю крепкий торс и, уткнувшись носом между лопатками с мощными, хорошо развитыми, трапециевидными мышцами, жалею того ребенка, что видел столько боли от человека, который должен быть главной опорой и защитой.

Богдан на мгновение замирает, а потом кладет теплые руки на мои, сцепленные в замок на его поясе, и нежно поглаживая, иронизирует:

– Ну, хоть какая-то польза от этого дерьма. Если бы знал, Капустка, что ты падка на слезливые истории, поплакался бы сразу.

– Да ну тебя! – смутившись, хочу отстраниться, но Красавин не позволяет.

– Все-все, молчу, давай постоим так чуть-чуть. Какие у тебя крохотные ладошки.

– Это просто ты большой, – выдаю, не подумав, и, конечно же, мне тут же прилетает насмешливое:

– О, да, детка, я большой. Проверить хочешь?

Я закатываю глаза. Богдан сдвигает мою руку до резинки сидящих на бедрах шорт и все, приплыли. Иронии, как не бывало. Чувствую ладонью его подрагивающий, каменный пресс, жар его тела и меня бросает в сладкую дрожь от внезапно нахлынувшего ощущения интимности происходящего, однако я не пасую. Смущаюсь только, как девочка, но звучу вполне себе скучающей, пресыщенной стервой:

– Ну, и чего замер? Продолжай, вдруг там и время не на что тратить.

У Богдана вырывается смешок. Засмеявшись, он поворачивается и дразняще тянет:

– Ая-яй, а такой приличной казалась. И где теперь скромная Капустка, м? – он смотрит мне в глаза с тем разгорающимся, первобытным огнем, который не спутаешь ни с каким другим и, проведя костяшками пальцев по моей щеке, проникновенно шепчет севшим голосом. – Что, нечего сказать?

– Ну, почему же, – отвечаю также едва слышно, завороженная этим обоюдным, катасторофически пьянящим влечением, разлившемся подобно нефти в океане, уничтожающим всякую мало-мальски разумную мысль, иначе не объяснить последовавшую, кокетливую остроту в моем исполнении. – Будем считать, что я только что почтила ее скоропостижную смерть минутой молчания.

Богдан, засмеявшись, обхватывает мое лицо и наклоняется, чтобы поцеловать, но в миллиметре от губ замирает.

– Блядь, эта пневмония!

Он с шумом втягивает воздух и, тяжело сглотнув, проводит большим пальцем по моим губам, который я тут же прикусываю и, глядя в потемневшие глаза, провожу по солоноватой подушечке языком, чувствуя, как во мне под этим алчущим, вспыхнувшим взглядом просыпается что-то такое незнакомое, дерзкое, жаждущее.

Надавив, Богдан проталкивает палец чуть глубже мне в рот, и я позволяю. Обхватываю его губами и начинаю медленно посасывать, лаская языком и продолжая пристально смотреть в глаза.

Я не знаю, почему из меня лезет эта пошлость, но она лезет, сочится из каждой поры и требует свое: соблазнять, дразнить, бросать вызов и доводить до предела, чтобы дышал вот так прерывисто, едва сдерживая желание, жрал дикими глазами и шептал хрипло:

– Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя на этом столе?

– А ты сможешь? – бросаю насмешливо, с пошлым хлюпом выпустив его палец изо рта.

– Хочешь поспорить? – грубо растирает он слюну по моему рту, но меня это заводит еще больше. Однако, несмотря на то, что мои трусики явно насквозь, спорить не хочу. Знаю, что теперь его даже пневмония не остановит. Но мне не хочется, чтобы наш первый секс был через силу и наскоро с мыслями, когда там очередной приступ.

Хочу, что как говорится, с чувством, с толком, с расстановкой. И хочу настолько, что запретить себе уже вряд ли получится.

Глава 35

– А если я влюблюсь?

– Ну, и влюбись, – бросает в своей привычной, беспечной манере Монастырская и, откинувшись на бортик джакузи, продолжает. – Все так говорят, как будто это легко – восхищаться кем-то.

Я хмыкаю и делаю глоток травяного чая.

В том, собственно, и беда: Богданом Красавиным восхищаться не составляет особых сложностей. Я, конечно, натура не влюбчивая, но и до секса вроде мне особого дела никогда не было, а теперь только о нем и думаю, так что с Красавиным не угадаешь. С ним вообще все мои настройки слетают в ноль, и это пугает.

Я хоть и почти решилась на “загул” – словами моей маменьки, – но стоит только остаться одной, как вновь выползает миллион сомнений, думок, опасений. Вспоминается сразу и разница в возрасте и то, что Красавин – медийная личность, и просто красивый, богатый парень, залезть в штаны которому норовит прорва голодных, молоденьких девочек. И хоть ты тресни, мне с ними не тягаться ни упругостью кожи, ни девчачьим задором. Оно, может, и ни к чему, у Красавина явно свои

Я думаю о нем, пока стою в пробках по пути в офис, на совещаниях совета директоров, на стройке, на обедах с представителями администрации города, на встречах с юристами, маркетологами и бизнес-консультантами. Думаю, думаю, думаю, пока не приходит какое-нибудь милое, шутливое смс или доставка очередной прелестной ерунды или вкусностей от Богдана.

И все! Счастливая улыбка, которую не сдержать и не скрыть, горящие предвкушением глаза, весна в душе и обязательная, ежевечерняя поездка в Бель-Эйр, где меня ждали ужин, море смеха, флирт, неугасающее, растущее в геометрической прогрессии вожделение и разговоры обо всем на свете.

Поначалу они неловкие, больше похожие на допрос. После той ночи в клубе мне было стыдно говорить о себе. Да и что сказать, когда вывалила всю свою подноготную?

– Ты вывалила кучу дерьма, которая с тобой случилась, а дерьмо оно и в Африке дерьмо, никто из него не вылазил чистым, так что это не показатель. Все мы плохие в чьей-то истории. Но я хочу узнать ту, в которой есть что-то помимо мужа и детей. В которой есть ты, просто ты: что любишь, что нравится, о чем мечтаешь, чему радуешься… – заявил тогда Богдан, в который раз поражая меня и приводя в замешательство.

Хотелось по привычке откреститься загадочным и вполне правдивым “я не умею говорить о себе”, но Красавин смог найти подход к той моей стеснительной, ранимой стороне, скрытой за колючей стеной язвительности и холода. Потихонечку-помаленечку я раскрываюсь, отогреваясь в огне искренней заинтересованности и неподдельного внимания.

Раньше, если меня и слушали, то только в ожидании своей очереди заговорить, а теперь я чувствую, что все по-настоящему, по-особенному. Это подкупает, окрыляя и даря такое неописуемое чувство, что меня, порой, просто несет, а то и вовсе сносит.

Куда? Зачем? Я сама уже не понимаю. Примирение с Монастырской в этой связи, как никогда, кстати.

Будто почувствовав, что я в очередном раздрае, она позвонила вчера, и мы договорились встретиться в спа. Извинений и каких-то признаний не было, да они и не нужны. Я знаю, что Надя просто переживает за меня и хочет, чтобы я меньше расстраивалась.

В конце концов, защищать близких даже от них самих – это нормально, как и ссориться. Ровно и тихо бывает только у тех, кому нет ни до кого и ни до чего дела, но это не наша с Надькой история.

И ссоримся, и спорим, и шлем друг дружку куда подальше, но неизменно миримся, скучаем и чуть что мчимся по первому зову. Вот и Надька примчалась, стоило Красавину, хоть и не до конца выздоровев, улететь на съемки рекламы для какого-то спортивного бренда, рекламный контракт с которым дядя Сэми урвал чуть ли не с кровавым боем.

Когда их самолет взлетел, меня накрыло. Страхами, переживаниями и неуверенностью. Мне нужен был взгляд со стороны, нужно было выговориться, все обсудить, разложить по полочкам и получить совет. Вот только рассказав все, я вдруг отчетливо поняла, что советам не тягаться с надеждами, мы спрашиваем мнения, но ждем одобрения.

Я тоже ждала, несмотря на все “но”, и Монастырская меня не подвела, заявив на все мои опасения по поводу разницы в возрасте:

– Ну, если он – “мальчишка”, то ты – черно-белая раскраска, а никакая не похотливая тетя, просто позволь ему воспользоваться карандашами и фломастерами, и увидишь, как жизнь заиграет всеми красками.

– Всеми бы не хотелось, – отзываюсь скептически.

– Ну, знаешь, – фыркает Надя, – эмоциональную емкость тоже нужно прокачивать, а для этого нужна амплитуда – от грусти до смеха, от боли до наслаждения. Постоянное пребывание в одной тональности делает жизнь невыносимой и серой, даже если это сплошное счастье. Знаешь, как мне скучно? Хоть вешайся или на допинг приседай, а у тебя вон страсти какие… Кайфуй, Ларунь. Мы же уже бабы бывалые, чего ты все боишься? Просто не строй грандиозных планов, не жди чудес, бери то, что хочется и все. Ну, не понравиться – пошлешь, делов-то.

Монастырская уходит на массаж, а я, вернувшись в хамам, растекаюсь по мраморному лежаку и думаю: а в самом деле? Если не погружаться, просто заниматься сексом, соблюдать эмоциональную дистанцию, встречаться тайно, за закрытыми дверьми, как сейчас, быть осторожными и помнить, что это ненадолго, то почему бы и не дать волю своему взбесившемуся либидо?

Может, настало время пользоваться, а не быть использованной, получать удовольствие и думать о себе? В конце концов, у каждой женщины должно быть в жизни хотя бы одно маленькое приключение. В любом случае, вытирать об себя ноги я больше никому не позволю, а значит – бояться нечего.

Воодушевленная этими установками, беру телефон и сама пишу Красавину.

“Как Нью-Йорк?”

“Сносно. Мы были в той кофейне, что ты посоветовала…” – прилетает мне многозначительный ответ, но я уже знаю, что за ним последует.

“И как?” – уточняю насмешливо.

“Пиздец! Самый мерзкий капучино в жизни дяди Сэми!”

Я смеюсь, радуясь, что шалость удалась.

“Мне тоже не понравилось, решила поделиться))”

“Капустка, ты – стерва. Я слушал его нытье целый час!!”

“Бедняжка”

“Ты ответишь мне за это!”

“Посмотрим))”

“О, нет, детка, ты ответишь, даже не сомневайся!”

От мелькнувших перед мысленным взором перспектив, становится томно и жарко. Хорошо, что Богдану нужно на какую-то встречу, и он сворачивает разговор, иначе это могло дойти до секса по переписке.

Монастырская возвращается, как раз, когда мы прощаемся, и с улыбкой констатирует, стоит мне отложить телефон:

– Цветешь, мать.

Усмехнувшись, молчаливо соглашаюсь и мечтательно прикрываю глаза. Правда, счастье мое длится недолго. Приходит смс от Анри, и я едва не стону в голос. Вернувшись из очередной поездки, он стал по-настоящему настойчивым, и это серьезно напрягало.

– Вот что мне с ним делать? – вопрошаю страдальчески, не надеясь впрочем на ответ, однако Монастырская удивляет.

– Ну, сведи меня с ним, посмотрю, что за фрукт. Глядишь, переключу на себя.

– Серьезно? – приподняв голову, смотрю изумленно.

– Миллиардеры на дороге не валяются, – пожимает Надя плечами и, зачерпнув воду из курны, медленно, красуясь, ополаскивает свое роскошное тело, глядя на которое, я думаю, что у Анри просто нет шансов. И такой восторг изнутри поднимается, что хочется, пританцовывая, пищать. В голове тут же начинается круговорот идей, как ненавязчиво свести подругу с французиком.

Лучшим вариантом было бы пригласить Анри к себе на день рождения, но до него еще далеко, да и я не планировала посторонних. Или может, поужинать с ним и якобы встретить Надю в

– Так, нам надо придумать план, – решаю не откладывать в долгий ящик, и Монастырская подхватывает мой энтузиазм, в который раз доказывая, что лучше подруги просто не бывает.

Глава 36

– Заеду за тобой через часик, нормально будет? – спрашивает Богдан, позвонив мне сразу по возвращению в Элэй.

Я сижу в своем офисе в Вествуде, обложенная кипой документов на подпись, смотрю с высоты пятнадцатого этажа на кишащий студентами бульвар и прихожу в ужас от мысли, сколько внимания привлечет появление Красавина.

Как бы он ни отрицал, а узнаваемость у него среди молодежи и, уж тем более, фанатов бокса есть и хорошая. Попасть в их фокус – последнее, что мне нужно. Однако, в очередной раз талдычить об огласке, душнить и портить радость предстоящей встречи совершенно не хочется.

Я ведь ждала этого звонка. После того раза пару дней назад сама я больше не звонила. Боялась показаться навязчивой, чувствуя себя при этом школьницей, которой неловко писать первой: вдруг тогда парень решит, что ее интерес больше, чем его.

Насколько это близко к истине, понятие не имею, но я не намерена раскрывать заведомо проигрышную карту. Тем более, когда Красавина так закрутили дела, что он едва успевал послать пару коротких смс.

Знаю, это до невозможности глупо и по-детски, но что я могу сделать? Себя в один миг не переделаешь. Вот и скучаю тихо, радуюсь, молча и отвечаю уклончиво:

– Не нужно заезжать, я на машине, просто скажи, куда подъехать.

– Это сюрприз, так что не обсуждается. Машину твою отгонит мой ассистент, просто дашь ему ключи.

Черт! И вот как тут казаться милой и без загонов?

Видимо, только предпринимая еще парочку безрезультатных попыток, чтобы в конечном счете услышать недоуменное:

– Ло, в чем дело?

Мысленно выругнувшись и чувствуя себя заведомо виноватой, невольно огрызаюсь:

– Я ведь уже говорила, что не хочу огласки. Тут полно студентов, туристов и…

– Окей, я понял, не заводись, – тормозит меня Богдан и с шумом втягивает воздух, явно призывая себя к спокойствию. – Сейчас скину адрес, приезжай. Тут никого не будет, так что не волнуйся.

Он говорит ровно, а мне кажется, что энтузиазма в голосе стало на порядок меньше, и от этого все внутри сжимается.

В аэропорт Боба Хоупа в Бербанке мчусь, гонимая лишь одним желанием – загладить вину и как-то исправить испорченное настроение. Я совершенно не думаю, что меня ждет и куда мы, судя по всему, полетим. Мне просто хочется увидеть Богдана и…

Застыть истуканом, не поднимая глаз, пока он уверенно преодолевает расстояние между нами. Внутри все искрит, трепещет от предвкушения и осознания, насколько я соскучилась. Мне хочется, как в тех фильмах побежать навстречу, броситься на шею, смеясь и целуясь, но что-то, как всегда, не дает. Сковывает по рукам и ногам, отчего лицо приобретает еще более постное, чопорное выражение.

Господи, ну почему ты такая деревянная? Ну, улыбнись хотя бы, покажи, что рада! – силюсь растормошить себя, мысленно коря, как это делал всегда Долгов, называя мумией с эмоциональным диапазоном зубочистки. Но увы, будто блок какой-то стоит. Ни взломать, ни подобрать пароль. Только поджимать еще сильнее губы и трещать по швам от марсианского шторма внутри зубочистки.

– Ну, привет, вредина, – улыбается Красавин, без лишних расшаркиваний заключая мое лицо в свои мазолистые от штанги и турников ладони. Он по традиции весь в черном, безразмерном, поглощает меня, словно туча луч света и одним своим присутствием сводит все мои переживания в ноль. Я смотрю в эти лукавые, смешливые глаза, в которых нет ни грамма осуждения или раздражения, и меня как-то разом отпускает из тисков скованности и отчуждения.

– Привет, – выдыхаю с улыбкой, которая без всяких усилий расцветает подобно цветку в весеннем тепле. – Как ты?

– Как Спящая Красавица: жду – не дождусь свой поцелуй.

Раскрасневшись, смеюсь, но все равно приподнимаюсь на носочки и легонько касаюсь подрагивающих в улыбке губ. Вплетаю пальцы в короткий ежик на затылке и льну всей собой.

Пусть я не привыкла проявлять инициативу, но сейчас хочется. Хочется втягивать заполняющий собой все пространство сочный, по-пацански дерзкий запах чего-то хвойно-цитрусового. Хочется медленно, играючи касаться языком приоткрытых в ожидании губ, посасывать их по очереди, ощущая сладковатый холодок мяты и растекающееся по телу густое, обжигающее, как горячий воск, томление.

Втянув с шумом воздух, углубляю поцелуй и едва сдерживаю стон от ответного влажного толчка. Богдан сгребает меня в охапку, чуть присаживаясь. Предплечьями подхватывает под ягодицы и приподнимает, отклонившись назад, отчего я успеваю лишь громко выдохнуть, прежде чем Красавин жадно сминает мой рот мокрым, глубоким поцелуем, от которого голова идет кругом, а тело начинает гореть, воспламеняемое искрами удовольствия.

В эту секунду я забываю обо всем. Есть только наши сплетающиеся языки, пошлые чмоки, одно рваное дыхание на двоих и дикая потребность быть ближе, от которой хочется скулить в сильных руках, алчно вжимающих меня в натренированное, мощное тело, под которое я бы без раздумий легла сейчас. Но я лишь стекаю по нему, проезжаясь животом по уже возбужденному члену, от чего меня прошибает высоковольтным разрядом, а низ живота стягивает горячим жгутом. Одна мысль, что Богдан так сильно хочет меня, жаждет и уже готов, доводит до сумасшествия и безбожно мокрых трусиков.

Кончики туфель касаются асфальта, но я не чувствую опоры под дрожащими ногами, теряюсь за глубокими поцелуями, напористыми толчками языка и бесцеремонно-скользящими по моему телу горячими ладонями. Мне так хорошо…

Так невыносимо, до дрожи хорошо, что я бы не останавливалась, но проклятого воздуха не хватает, и постепенно поцелуй из остервенело-неистового становится тягуче-медленным, прерывистым.

Богдан скользит губами по шее, проходится по ней широким мазком языка, вызывая у меня мурашки, и мычит от удовольствия, бесстыдно потираясь эрекцией о мой живот и тиская меня за задницу.

– Соскучилась по своему щеночку, Капустка? – по-тигриному бархатисто урчит он, не сводя с меня дразнящего, заволоченного туманом вожделения взглядом. Я хмыкаю, не видя смысла что-либо отвечать. Это “своему” растекается теплым, мягким елеем внутри. Необъяснимо приятным и вместе с тем явно ничего не значащим.

Наверное, другая женщина как-то поддержала бы атмосферу, пококетничала бы, но я слишком смущена и… я – это я: зажатая, закомплексованная зубочистка.

Честно, мне до сих пор не верится что так вообще бывает. Что страсть может быть настолько сильной, что в самом деле затыкает голос разума и превращает человека в нечто настолько нуждающееся, бесстыжее, ведомое одними инстинктами. Даже сейчас

– Что мы тут делаем?

Богдан усмехается, прекрасно поняв мой маневр, но ничего не говорит. Просто протягивает руку и ведет меня на взлетную площадку со словами “обретать свободу”. Я вздергиваю бровь, а потом вижу вертолет и пилота, и мне тут же хочется отстегнуть насмешливую ремарку о клише, но пилот вдруг представляется профессиональным инструктором, который проведет тридцатиминутный инструктаж перед спаренным полетом, и насмешки, как не бывало.

Представив себя за штурвалом высоко в небе, начинаю с ужасом отнекиваться. Я же, черт возьми, уроню этот вертолет! Но Богдану Красавину по боку все аргументы, давит своими, и хоть ты тресни! Вообще с настолько подвешенным языком стоило бы пойти в политику, а не в спорт. Заболтать боксерик умеет так, что я сама не понимаю, как оказываюсь-таки за штурвалом. Внутри все дрожит от ужаса, меня бросает то в жар, то в холод, а пульс того и гляди пошлет к черту все референсные значения, и то, что Красавин прошел обучение в авиационной школе, и получил свидетельство пилота, меня ничуть не успокаивает.

Мандражит, как припадочную, а стоит только завести двигатель, как сердце и вовсе обрывается. Хочу дать заднюю, попросить остановиться, но мы взлетаем. С глазами по пять копеек впиваюсь напряженным, дрожащими пальцами в штурвал и, наверное, первые минут пятнадцать не дышу. Слушаю грохот своего одичавшего сердца, но спокойный голос Богдана, подсказывающий, что и как нужно делать приводит в чувство. Вскоре и вовсе понимаю, что ничего сложного нет, когда тебя страхует профессиональный пилот и, собственно, делает основную работу. Постепенно меня отпускает из адреналиновых тисков, и на смену приходит откат.

Я смотрю на пылающий в сумерках Лос-Анджелес, лазурь побережья, и от восторга дух захватывает. Неконтролируемый смех рвется из меня наружу, когда мы взмываем к облакам, и я не могу держать в себе эту эйфорию. Смеюсь, радуюсь и таки да, ощущаю это дикое, неописуемое чувство свободы.

– Отпустило? – перекрикивая шум, спрашивает Богдан с улыбкой. Не подозревая подвоха, киваю и тут же слышу задорное. – Тогда повеселимся немного.

В каком смысле «повеселимся»? – мгновенно насторожившись, хочу спросить вслух, но не успеваю.

Вертолёт начинает набирать еще большую высоту, а потом резко уходить в пируэт. Ощущение падения заставляет мои надпочечники выбросить ударную порцию адреналина. У меня обрывается сердце и, не контролируя уже ни черта, я просто- напросто визжу, зажмурившись, как маленькая девочка и бросив рычаг управления на произвол судьбы.

Красавин заливисто хохочет от восторга, а я, дрожа и вспоминая все известные мне молитвы, обещаю, что убью его, если, конечно, он не превратит нас всмятку раньше.

К счастью, спустя минут десять-пятнадцать смертельных трюков, мы все-таки живые приземляемся на каком-то уединенном пляже в колыбели из скал, и я, едва переведя дух, гневно срываю с себя наушники.

– Ты! – бросаюсь на Красавина, перегнувшись через центральную консоль, но Богдан, конечно же, уклоняется и со смехом выскакивает из кабины управления.

Мне с непривычки требуется куда больше времени, чтобы разобраться с ремнем безопасности, дверью и банально не порвать юбку, выпрыгивая следом. Задачка – та еще, но она распаляет еще сильнее мое негодование и желание получить сатисфакцию за сожженные напрочь нервы. Не думая ни о чем, скидываю туфли, задираю юбку и несусь по песку бешеной фурией. Хохот Красавина и дразнящие маневры только подстегивает мою жажду крови.

Богдан бегает в полсилы, крутится юлой вокруг меня, провоцируя и подстегивая, а я ведусь, как дура. Адреналин все еще кипит в крови, жаждет выхода, и остановить эти нелепые салочки не представляется возможным, хоть на задворках разума и маячит здравая мысль, что пытаться догнать профессионального спортсмена – занятие, неизбежно обреченное на провал.

Впрочем, вся моя жизнь – череда бесполезных усилий. Но сейчас они, как ни странно, увенчались неожиданным успехом: ветер надув парашютом широченную футболку Красавина, позволил ухватиться за нее. Дернув со всей силы, отчего ворот трещит по швам, валю-таки поганца на песок.

Удивленно – недоуменное лицо заставляет меня чуть ли победно не завизжать, но злость сильнее.

– Сволочь! Ты вообще понимаешь, как я испугалась! У меня чуть сердце не разорвалось! – забыв о всякой субординации и то, что насилие не лучший способ взаимодействия с людьми, выплескиваю весь накопившийся стресс, колоча Красавина, куда придется, на что этот дурак выставляет блок руками и заливисто хохочет в своей глухой защите.

Не выдержав, пытаюсь разомкнуть его руки, но в итоге, потеряв бдительность, получаю аккуратную подсечку и рывок. Вскрикнув, падаю, но подхваченная, мягко приземляюсь на крепкое тело.

Красавин сразу же пеленает меня руками и ногами, как буйно-помешанную и довольно лыбится, глядя мне в глаза.

– Пусти! – чуть ли не рычу, представив, насколько нелепо это выглядит со стороны.

– Чтоб ты вторую руку располосовала? – насмешливо интересуется. – Прости, Капустка, но твои вспышки агрессии добром не заканчиваются. Так что полежи, передохни, целее будешь.

– Я тебе сейчас так передохну! – продолжаю дергаться в агонии от пережитых ощущений, но Богдан словно удав опутывает мое ерзающее, сопротивляющееся тело, а потом и вовсе, перевернувшись, подминает под себя.

И все – приплыли. Внутри будто тумблер переключается. Застываю раскрасневшаяся, растрепанная и дышу прерывисто, ощущая себя испуганной ланью, начинающей осознавать, где она, кто и что творит…

– Шш, – будто услышав мою зарождающуюся панику, рокочет Красавин, гипнотизируя меня пристальным взглядом, от которого все то, кипяще-бурлящее под кожей обжигающей волной окатывает меня изнутри так и не нашедшим выхода желанием.

Я смотрю в красивое лицо, чувствую тяжесть и необузданную мощь молодого, полного энергии мужчины, и все внутри меня начинает дрожать, влажно откликаться и хотеть. Дико, бездумно и нестерпимо. Томящаяся уже которую неделю похоть, будто безжалостный коллектор бьет со всей дури в голову, требуя свое. Оно, помноженное на пережитый страх, не оставляет мне шансов.

Притягиваю Красавина за затылок и впиваюсь грубым поцелуем, шепча:

– Сволочь.

Глава 37

Сволочь нагло усмехается мне в губы и углубляет поцелуй, мокро сплетая наши языки, наваливаясь на меня всем весом своего пышущего жаром и вожделением, мускулистого тела, отчего удовольствие разливается сладостью и колет маленькими иголочками между ног.

Я хочу. Так сильно хочу Богдана в себе, что невольно выгибаюсь навстречу его моментально твердеющему паху. То, как быстро он возбуждается без всяких стимуляций до ужаса льстит и тешит мое женское самолюбие, хоть я и понимаю, что дело отнюдь не во мне. Просто Красавин молод, здоров и в силу профессиональной деятельности тестостерон сочится у него из каждой поры,

– Раздвинь ножки, детка, – выдыхает хрипло Богдан, отрываясь от моего зацелованного, горящего рта и, не дожидаясь, когда я осознаю сказанное, нетерпеливо втискивает колено между моих бедер и, подхватив меня под ягодицы, врезается эрекцией прямо туда, где все для него готово и пульсируя, влажно ждет.

От накатившего удовольствия темнеет в глазах и хочется скулить, пошло выпрашивая еще.

Очередной толчок, спрятанного под тканью спортивок члена обжигает сладкой волной новой блажи и служит источником взаимного мычания, которое мы топим в диком, неистовом поцелуе. Красавин вылизывает мой рот с таким упоением и кайфом, что я едва успеваю отвечать. Сосу его язык, лижу губы, кусаю и задыхаюсь от наслаждения, отчетливо чувствуя контур головки члена, скользящего по моими мокрым насквозь трусикам. От этой стимуляции, все тело горит, ломает. Это так ново, остро и в то же время изматывающе, что сама не понимаю, как из горла рвется протяжный, мучительный стон.

– Вот так, да, детка, не сдерживайся, покажи, как тебе хорошо со мной, – поощряет Богдан и скользит кончиком языка вниз, к горлу, прихватывает слегка кожу зубами, вызывая дрожь и озноб.

Я впиваюсь ногтями в мускулистые плечи, явно оставляя вульгарные следы, как впечатлительная малолетка, но ничего не могу с собой сделать, кажется, если не выпущу на свободу это дикое, звериное, меня просто-напросто разорвет.

Красавин на это лишь усмехается и порхающими мазками языка скользит вниз к ключицам. Нетерпеливо дернув пуговицы жакета, он спускает бретели моего шелкового топа и тут же припадает ртом к груди: лижет соски, сосет, прикусывает, а меня просто выгибает от экстаза.

Грудь всегда была моей слабостью. Вот только раньше прикосновения к ней ощущались скорее болезненной щекоткой, нежели чем-то приятным, теперь же абсолютно неконтролируемым кайфом, рвущимся из меня вздохами и бессвязным шепотом. Я мечусь по песку, с широко разведенными ногами, вся нараспашку, сочащаяся, порнографически распахнутая перед Красавиным, подставляющаяся под медленные фрикции его мощных бедер и трущаяся о каменный член, будто мартовская кошка, желающая лишь одного – ощутить его в себе. Однако, когда Богдан, оторвавшись от моей груди, сдвигает кружево трусиков в бок, я не сразу понимаю, что последует, пока он не спускается поцелуями ниже и не проводит языком от пупка к лобку. Несмотря на свое разнеженное, совершенно невменяемое состояние, реагирую мгновенно, сдвигая дрожащие колени.

– Не надо.

Богдан всклоченный, распаленный с припухшими губами и пьяным взглядом, смотрит несколько секунд непонимающе, а потом предпринимает попытку добиться своего, целуя мои ноги и аккуратно пытаясь их раздвинуть.

– Я же сказала, – цежу раздраженная не столько бесцеремонностью, сколько собственной неуклепистостью.

– Капустка, я пиздец, как хочу тебя вылизать…

– Нет!

– Просто поласкаю языком…

– Не сегодня, Богдан.

– Почему? Стесняешься?

Мне хочется взвыть. Что же ты такой дотошно-настойчивый?!

Дело не в том, что я стесняюсь, просто, чтобы чувствовать себя более -менее комфортно с мужчиной, мне нужно быть уверенной, что все идеально, а после целого дня в офисе, не приняв перед сексом душ, нет-нет, да лезут в голову сомнения.

Не дождавшись от меня ответа, Красавин приходит к собственным выводам.

– Капустка, ты, оказывается, такая недотрога у меня. Если бы не знал, что в разводе, решил, что до меня у тебя никого не было, – насмешливо резюмирует он и, подавшись вперёд, обхватывает мое лицо рукой, сжимает щеки и напористо целует мои сложенные в трубочку губы, таки преодолевая сопротивление и разводя коленочки.

Я мычу в поцелуй, но Красавину хоть бы хны. Прерывается на мгновение и шелестит развязно:

– Шш, только пальцами, легонечко, как девочку. Ты же хочешь… течешь вся…

Он касается меня между ног и начинает медленно поглаживать, пуская по венам жидкий огонь сладкого томления и нарастающего с каждым движением пальцев, удовольствия.

И все, все возражения сходят на нет. Я безмолвно открываю рот, иссушаю его немыми стонами, глядя в голодные, потемневшие от вожделения глаза. Богдан сорвано дышит и маниакально следит за мной, продолжая сжимать мои щеки, что с одной стороны смущает, а с другой – возбуждает до предела, ибо вот так открыто наслаждаться сексом перед мужчиной и разделять с ним свою животную, неконтролируемое суть, ощущается куда интимнее, чем сам секс.

– Хорошо, моей девочке? – мурлычит Богдан, скользя кончиком носа по скуле, с шумом вдыхая мой запах. – Вкусно пахнешь и на вкус тоже наверняка вкусная. Я бы с удовольствием трахнул тебя языком, детка. Нежно-нежно… Или ты хочешь грубо? Как ты хочешь, Капустка?

Он продолжает еще что-то нашептывать, но я слышу лишь пошлые, хлюпающие звуки ласкающих меня пальцев. Богдан начинает ускорять темп и слегка проникать в меня на одну фалангу, отчего я окончательно теряю себя и начинаю протяжно постанывать, сама насаживаясь на указательный и средний пальцы. Меня кроет, как никогда. И все становится по боку, кроме подступающего лавиной оргазма. Красавин жадно целует меня и выдыхает прямо в рот:

– Давай, детка, покажи, как тебе охуенно со своим Щеночком.

И внутри меня обрываются незримые тросы, отправляя в сумасшедший, эйфорический полет, от которого я припадочно дрожу и плачу, не в силах осознать происходящее. Мне хорошо, впервые так примитивно на физическом уровне хорошо и от этого становится хорошо и ментально. Потому что я впервые кончила не от того, что придумала в своей голове сценарий и своего идеального мужика, которого приятно представить вместо того, который перетрахал все, что движется, но так и не смог удовлетворить собственную жену, а благодаря тому, которого действительно захотела и который, забыв о себе, сделал все, чтобы мне было с ним в кайф.

Кстати об этом…

– А ты? – выдыхаю хрипло, не до конца еще придя в себя, когда Богдан подхватывает меня на руки и несет к вертолету.

– А что я? Перебьюсь, перед боем полезно. Или хочешь предложить свою помощь и поработать ротиком или ручкой? – дразнится он, но поскольку у меня совершенно нет сил даже ворочать языком, не то, что показушно негодовать, просто выдаю:

– Ну, я могла бы.

И я действительно могла бы. Более того, мне даже хочется: коснуться, приласкать, сделать нуждающимся. Честно, я ожидала, чего угодно на свое предложение, но уж точно не то, что прозвучало в ответ.

– Значит ли это, что ты согласна на отношения

Что? – моментально прихожу в чувство.

Как у Красавина вообще одно из другого вытекает? Да и в целом…

– А тебе нужны отношения?

– А ты разве из тех, кто трахается просто так?

Что ж, резонно, конечно, но опять же мне не дает покоя уже набивший оскомину вопрос.

– Зачем тебе я?

Богдан, усмехнувшись, качает головой, будто говоря: “Женщина, ты неисправима!”, но вслух в своей снисходительно – покровительственной манере произносит:

– Затем, чтобы, носить тебя на руках, говорить о всякой херне, целовать твой маленький, ядовитый ротик, кормить картошечкой, трахать, как девочку-целочку, и любоваться твоими веснушками. Этого мало?

У меня внутри начинает легонечко трепетать, щеки розовеют, в горле встает ком, а на языке крутится: “Не мало. Но достаточно ли?”. Конечно, не попробовав, не узнаешь, но вот отношения…

Какие у нас могут быть отношения?

Глава 38

– Итак, что мы делаем? Может, что-то новенькое? Как говорится: новый мужик – новая причёска? – играя своими татуажными бровями на полном, чернокожем лице, предлагает Мамочка Доу – один из самых востребованных стилистов в Элэй и просто крутая тетка, попасть в списки клиентов которой, мне посчастливилось только благодаря Надюше.

– Кто тебе сказал, что у меня новый мужик? – мгновенно напрягаюсь.

Только слухов мне не хватало. Хоть мамочка Доу и была своим в доску человеком: стилистом-колористом, подругой и психологом в одном лице, у которой все было строго и конфиденциально, через ее огромные ручищи с ярким маникюром и короткими, похожими на сосиски пальцами, проходит большая часть светской тусовки, и сплетни она знает из первых уст.

– Рыжуля, мне ничего говорить не надо. У тебя на лице все написано. Такие горящие огнём глаза и сытую мордаху, помолодевшую лет на десять никакими инъекциями не наколдуешь, кроме животворящих от толкового мужика.

Она подмигивает, а я не могу не улыбнуться, с удивлением признавая – счастье решает.

За неделю «отношений» с Красавиным поспала я в общей сложности часов двенадцать, съела столько, сколько не съедала за месяц, про тренировки вообще забыла, но, тем не менее, каждый второй не забывает упомянуть, что я похорошела.

Глядя на своё отражение, перемен, если честно, не вижу, но со стороны, как известно, виднее.

– Ну, да, появился кое-кто… – признаюсь нехотя, безбожно краснея.

Не знаю почему, но мне неловко. Как будто стоит озвучить, и все сразу узнают, с кем у меня отношения, и какая у нас разница в возрасте.

Мамочка Доу, конечно, не осудила бы. Напротив, она так и советовала, когда с горем пополам разговорила и узнала в общих красках мою ситуацию. Но я не готова обсуждать наши «отношения» с Красавиным, да и огласки боюсь в достаточной мере, чтобы быть беспечной и болтать о происходящем налево и направо.

Впрочем, болтать пока особо и не о чем. За прошедшую неделю виделись мы в основном ночью.

Выздоровев, Богдану нужно было наверстывать. Горело куча контрактов, Красавин мотался на съёмки и по каким-то шоу, на носу был важный бой, и Богдан усиленно к нему готовился, подогревая интерес публики и тренируясь, как сумасшедший. Тем не менее, каждый вечер ждал меня в каком-нибудь уединенном месте, одетый подобно агенту 007 во все чёрное, безликое, с натянутой низко кепкой. Видно было, что ему вся эта конспирация претит, но он ничего не говорил.

Я же в этой скрытности наоборот находила своеобразную романтику, будто у нас есть что-то, чего нет ни у кого вообще.

Знаю, такие мысли больше подходят малолетке, чем сорокалетней женщине, но у нас вообще все как-то так складывается – по-подростковому: пикники под звездами, самые последние ряды в кинопаркинге, прогулки за ручку, разговоры обо всем, море поцелуев и сумасшедшие ласки на заднем сидении авто.

Смешно, но за неделю с Красавиным у меня больше оргазмов, чем за всю мою сексуальную жизнь. Не знаю, с чем это связано, ничего сверх он не делает, но рядом с ним меня просто разматывает в сопли, голова отключается, все мысли сгорают в диком огне безудержного «хочу» и ничего не остаётся, кроме потребности: сильнее, глубже, быстрее и плевать, что красные дни решили напомнить о себе раньше времени.

Конечно, «плевать» стало не сразу, махровое «стыд-срам» по отношению к обычной физиологии, само собой, вылезло, и я не знала, что делать. Планы-то после полётов были серьёзные: перейти, скажем так, во взрослую категорию и показать, что дело вовсе не в том, что я скромняшка-стесняшка, а просто готова не была, но, видимо, не зря говорят, хочешь рассмешить Бога – расскажи Ему о своих планах.

Он там наверху наверняка ухохотался, наблюдая за моими метаниями, пока я решала, как же мне выйти из положения красиво, чтоб не прослыть в очередной раз недотрогой и в то же время не раскрыть «постыдный» факт. Мотало меня от «придумать что-то не настолько интимное» до «сославшись на работу, отложить встречи до конца цикла». Но поняв, насколько это тупо и по-детски, аж захотелось покрутить самой себе у виска. Быть настолько замороченной – это уже ни в какие ворота.

В итоге неимоверным усилием воли я таки пошла на очередное свидание и, когда поцелуи стали переходить во что-то более серьезное, сказала все, как есть, на что получила абсолютно непринужденное “не проблема, детка”. И для Красавина в самом деле оказалось не проблемой запрет на секс.

Он целовал меня до головокружения, вылизывал мою шею, сосал грудь, отвешивая знакомые до боли комплименты, что поначалу триггерили, а после стали заводить еще больше, напрочь отключая мой разум и все страхи. Мне становилось плевать, что мы на какой-то парковке, что я на кучу лет старше, что на мне костюм и чулки. Я, как безбашенная студентка седлала Красавина на заднем сидении и терлась дикой, нуждающейся кошкой, проезжаясь промежностью по вздыбленной ширинке, доводя нас до состояния неконтролируемой жажды, после которой вся моя шея цвела, подобно маковому полю, а бедра и ягодицы хранили отпечатки пальцев Красавина в попытках сдержаться. Глядя на них утром, я приходила в ужас, сразу начинались думки, сомнения и желание все прекратить, ибо эта потеря контроля пугала до чертиков, и в то же время манила, подсаживала на себя, как на чистый колумбийский. Поэтому вечером я все равно, хоть и оглядываясь по сторонам, садилась в машину Богдана, и все повторялось снова только еще развязнее, еще безудержнее под пошлый, томный шепот, все более громкие стоны и взаимный оргазм.

Зачем эти пубертатные тисканья Красавину, когда вокруг столько согласных на все молодух? Черт

Что в таком человеке, как я, может нравиться? Это же сплошной геморрой! Допускаю неприступность, как вызов, но и та пала, так что наши встречи явно теперь ненадолго. Богдану наскучит. Не может не наскучить. Я рядом с ним, словно неподвижный камень на берегу несущейся реки. Мне никогда не угнаться и не удержаться рядом, только упасть на дно и больше не всплыть. Поэтому, не считая еще десятка причин, я ответила ему отказом прийти сегодня на бой и на предложение Мамочки Доу тоже.

Мимолетный роман не повод сходить с ума и изменять многолетним привычкам.

– Ну, и зря, я бы подобрала твой божественный медный, и ты смогла бы вернуться к себе родненькой, – сокрушается Мамочка, царапая что-то внутри этой, будто нарочно подобранной фразой. Однако, разбить лагерь археологических раскопок, выуживая из недр души окаменевшие чувства и переживания, не позволяет, меняя тему.

Позже мне пишет Богдан:

“Не передумала?”

“К сожалению, нет. Я бы очень хотела тебя поддержать, но для меня это стресс. Да и не хочу светиться, прости!” – стараюсь я всеми силами смягчить отказ, приводя вполне себе значимые аргументы и добавляя вдогонку:

“Уверена, ты победишь!”

“А если нет? Утешительный приз полагается?)”

“Хочешь сказать, я гожусь лишь, как утешение?”

“Заметь, ты сама это сказала. А вообще мне бежать уже надо, Капустка. Целую, позвоню, как выиграю свой долгожданный приз))”

“Мастерски сливаешься)) И приз не такой уж долгожданный – всего неделя”

“Для кого-то может и “всего”, а для моей руки – “уже”))”

Улыбнувшись, пишу прощальное смс с пожеланием удачи и таки обещанием приза. В конце концов, самой нетерпится. Мамочка Доу отмечает мою довольную моську и немного посмеивается, но мне слишком хорошо. Быть желанной – прекрасно, даже, если причины не внушают доверия.

Однако звонок Анри, с которым мне всю неделю благодаря ассистентки успешно удавалось не пересекаться, возвращает с небес. И это так бесит, что решаю больше не тянуть кота за причинное место, а претворить в жизнь наш с Надей план, тем более, что Красавин сегодня занят будет до ночи, значит время есть.

Поговорив немного о делах, приглашаю французика на ужин, а потом жалуюсь Мамочке Доу на свое щекотливое положение, пока она окрашивает мои рыжие корни в привычный каштановый.

Ближе к вечеру начинает нарастать волнение. Я смотрю на часы, до боя минут десять, и меня начинает потряхивать от страха.

А вдруг что-то случится: сотрясение, переломы, разрывы? Ведь это не шутки.

Не выдержав, включаю телевизор и немного выдыхаю. Ринг еще пустой, за кадром заливается соловьем ведущий, под стрекотание которого начинаю собираться на ужин.

Уже одетая стою в дверях, когда объявляют выход Красавина.

Все внутри обмирает при виде него в царском образе: с короной на голове времен Ивана Грозного и в красной, парчовой шубе на голое тело, он выглядит запредельно горячо, будто слепок всех влажных, женских фантазий. Моих в том числе.

Я смотрю и не верю, что этот мужчина, смотрящий на всех свысока, сидел на коленях у моих ног. В это мгновение он совершенно не похож на того парня. Взгляд – скипетр и держава, усмешка дерзкая, вызывающая и уверенная походка победителя.

Хоть Красавина и окружила плотным кольцом собственная команда, и лезущие чуть ли не в лицо фанаты, он не сбивается ни на шаг, заставляя толпу одной своей мощной энергетикой расступаться перед ним, как Красное море перед Моисеем. От этого бросает в дрожь и трепет. Я зависаю, не дыша, и не сразу замечаю идущую рядом какую-то известную рэпершу в ультракоротких шортах и корсете, стилизованных под образ Богдана. Она что-то там читает дерзкое под гул толпы, прижимаясь своим сочным, молодым телом к Красавину.

И все бы ничего, но когда они заходят на ринг, и Богдан проходит в свой угол, она бросает микрофон и, поклонившись, с чувством целует его руку, давая понять, кто тут ставит на колени.

Красавин весело усмехнувшись, покровительственно проводит большим пальцем по ее щеке и похлопав, игриво подмигивает, касаясь ее нижней губы, как часто касается моей. У меня внутри все каменеет. А когда рэперша, поднявшись, обнимает его и, целуя в шею, что-то шепчет, на что он кивает головой и целует в ответ, я с холодной усмешкой убеждаюсь, почему “отношения” нам заказаны.

Глава 39

Весь ужин я сижу, как на иголках. Надя, привычно опаздывает, и приходится изо всех сил удерживать беседу в нейтральном русле.

Получается у меня из рук вон плохо, ибо мысли все там – на залитом софитами и вспышками фотокамер ринге, где мне в очередной раз было показано, что я не особенная, не важная, легкозаменяемая, одна из…

И нет, я не дурочка, не наивняк, понимаю, что в такой сфере имидж, образ, шоу, в конце концов, основа основ, но даже у этой основы есть грань. Грань, которую Красавин явно умышленно пересёк своим небрежным мазком по губам рэперши. И я бы хотела ошибиться, мол, он без задней мысли. Но интуиция уверяет в обратном. Посыл есть и он однозначный – можешь не приходить, детка, я не сильно расстроился.

Понятно, что Богдана задело, обидело, он ведь живой человек, импульсивный к тому же, молодой, у которого тоже есть эго.

Эго, которое я постоянно жалю. Само собой, никаких нервов не хватит вечно быть в принятии и понимании. Негатив накапливается, и хочется лупануть в ответ, чтоб тоже ощущалось, свербело и дергало.

И оно дёргает да так сильно, что перед глазами как не репите кадры с этой рэпершей только уже в деталях. И эти детали явно не в мою пользу: упругое, смуглое тело мексиканочки, пышущее молодостью и здоровым аппетитом без идиотских загонов, раскованность в каждом движении и обещание во взгляде.

Я не хочу думать, о чем они там с Красавиным договорились, но не думать не могу.

В груди печёт, сжигает нервы напалмом и травит удушливым, едким дымом предположений.

Я представляю, как Красавин касается этой девочки, ласкает ее, как меня, целует и наверняка думает, какой он дурак! Ведь столько времяни потратил на какую-то иссохшуюся невротичку и ее придурь. Понятно, что я накручиваю, но легче от этого понимания не становится, только мучительно стыдно, и в то же время зло берет.

Зло, прежде всего, на себя! За то, что прошла всего неделя, а я уже

Что именно? Я и сама не знаю, ведь по сути смысла в этом никакого, маята одна.

К счастью, приезжает Монастырская, и мне удаётся ненадолго отвлечься от переживаний.

Сваха из меня получается вполне себе годная, тем более, что хвалить и восхищаться Надюжкой сам боженька велел, но Анри оказывается крепким орешком.

Монастырская, как только не изгаляется в попытках заинтриговать его, и высечь искру, а тому хоть бы хны, улыбается вежливо, продолжая оказывать знаки внимания исключительно мне. И тут бы порадоваться: наконец-то, нашелся мужчина, выбирающий исключительно меня, но мне от этого лишь горше.

Когда очередная попытка Монастырской выйти на более тесный контакт оборачивается неудачей, и Надя жестами показывает, что умывает руки, я едва обречено не взываю. Хорошо, что звонит телефон, и у меня появляется причина ненадолго покинуть столик.

Спешу в туалет, не глядя, отвечая на звонок. Меня тут же оглушает грохот музыки, смеха и разных голосов.

– Капустка, ты здесь? Уже знаешь, что твой Щеночек победил? – перекрикивая всю эту жуткую какофонию, хвастается Красавин и тут же кричит кому-то со смехом. – Да подожди ты, дай переговорю. Ло? Ты слышишь?

– Слышу. Рада за тебя, – выдавливаю кое-как, не в силах справиться с подступившей, удушливой желчью. Она обжигает нутро и давит в труху обрушившееся облегчение от того, что Красавин, судя по голосу, в порядке и полон энергии, и сил. Полон настолько, что наверняка и на “договорённости” хватит после боя.

Эта мысль вспыхивает непроизвольно, я пытаюсь ее нивелировать, забить разумными доводами, но, будто в противовес Красавин сообщает:

– Детка, не слышу ни хрена. Тут вечеринка в честь победы. Я бы с удовольствием свинтил к тебе, но сама понимаешь…

О, да! Более, чем понимаю, – проносится едкая мысль, однако я не хочу выставлять себя задетой и излишне заинтересованной, да и портить Красавину триумф ни к чему, поэтому вслух бросаю максимально нейтральное:

– Не проблема. Развлекайся.

– Ты не хочешь приехать?

– Зачем? – прорывается все-таки горькое, обиженное, привыкшее быть на вторых ролях, но не смирившееся с этим.

– Поздравить меня, например, – отзывается Красавин непонимающе и вместе с тем язвительно. Меня же едва не разрывает от желания высказать все, что я думаю об исполненной “шоу-программе”, но это унизительно снова быть той, что ревнует, бесится и переживает, пока мужчина в ус не дует и развлекается с явным ощущением “а че такова?”.

– Думаю, тебя есть кому поздравить, – не удержавшись, все-таки отпускаю шпильку, и она попадает точно в цель.

– Мне щас показалось или это предъява? – насторожившись, вкрадчиво интересуется Красавин.

Что на это ответить? Правду нет смысла, а врать и выдумывать – утомительно.

– Нет никаких предъяв, развлекайся. Я все равно сейчас занята, – стараюсь звучать не натужно, но эта сверхзадача.

– И чем же ты занята ночью? – голос у Богдана окончательно начинает звенеть металлическими нотами, музыка на бэкграунде становится тише, а раздражение и негодование во мне растут в геометрической прогрессии.

– Мне показалось или это предъява? – возвращаю ответ.

У Красавина вырывается смешок, а мне вот вообще не смешно. Под кожей зудит, закипает от злости и обиды, требуя выхода, но я не могу дать им волю и в очередной раз расписаться в своей глупости, и бессилии.

– И все-таки: что за планы? – продолжает Богдан допытываться, и хотя я, и не должна держать перед ним отчет, мне все же проще отчеканить:

– Ужин с подругой.

Не то, чтобы я боялась упоминать Анри или чувствовала себя виноватой за неожиданный вояж, просто мне не хочется накалять обстановку, а она однозначно накалится.

Красавин вряд ли проглотит то, что я не пришла на бой, потому что выбрала ужин с другим мужчиной, и причины тут будут не важны. Главное, как оно выглядит со стороны. Не очень на самом деле, если смотреть глазами Красавинам, поэтому маленькая недосказанность точно лишней не будет. Так мне казалось, когда я завершала разговор.

Кто же знал, что она аукнется буквально через час, стоит Анри подвезти меня к крыльцу моего дома, на котором меня уже ожидают…

С ужасом смотрю на огонек сигареты, мелькающий в темноте, и перестаю слушать укоризненные разглагольствования Анри на тему навязчивых, нечистоплотных женщин, которых не останавливает даже присутствие подруги рядом.

Я бы непременно высказала, что думаю о навязчивых мужиках, которых не останавливает отсутствие какого-либо интереса со стороны женщины, но страх ледяными щупальцами сдавливает горло, и мысли начинают лихорадочно метаться, скандируя один – единственный вопрос: “ Что делать?”.

Кроме затертого “лучшая защита – нападение” ничего на ум не приходит. Анри паркуется на подъездной дорожке, неподалеку от террасы и подается ко мне явно, чтобы в очередной раз чмокнуть в щеку, но я шарахаюсь в сторону.

Сейчас только драконить Красавина еще сильнее не хватало, да и новый имидж Анри приводит в дрожь. Ненавижу усы у мужиков. Зачем он только их сделал? С легкой небритостью было куда лучше, а теперь просто жуть. Мы с Надькой разве что под столом не валялись весь вечер, угарая.

Ну вот, собственно и доугаралась.

Кое-как пролепетав что-то в духе “извините-простите”, скомкано прощаюсь и несусь навстречу “огоньку”, молясь всем богам, чтобы не случилось очередное “хуите”, а то и чего похлеще.

Красавин – парень импульсивный, – вполне может выкинуть что-то из ряда вон. Дядя Сэми, конечно, потом порешает, но мне не хочется проблем. Тем более, проблем из-за моего обмана. И нет, мне не жаль, я не сделала ничего дурного, а с учетом мексиканочки и вовсе могу себе позволить, но снова стать причиной срыва контрактов и боев, увольте.

– Что ты здесь делаешь? – чеканя шаг, бросаю раздраженно. В конце концов, сколько можно использовать свои связи и врываться на частную территорию!

– Что я здесь делаю? – отбрасывая окурок, вкрадчиво интересуется Красавин и поднявшись с этих дворовых кортов, пружинистой походкой идет навстречу. – Да вот, все пытаюсь подружку твою рассмотреть, но что-то никак.

Он подходит вплотную, обдавая меня запахом сигаретного дыма, алкоголя и бешенства, и мне совершенно не нравится эта смесь.

– Послушай… – хочу все объяснить, чтобы как-то снизить градус напряжения и разрешить ситуацию мирным путем, хотя меня, если честно, ломает это делать. Гордость и обида требуют свое. И, к сожалению, получают…

– Нет, это ты послушай! – обрывает меня взбешенный Красавин, угрожающе нависнув надо мной и сверля разъяренный взглядом. – Ты охуела? Я, блядь,

От этого пренебрежительного тона и последней фразы, в груди все сжимается, Перед мысленным взором снова на повторе мексиканочка и скользящий по ее губам палец самодовольного Красавина, и все – забрало падает. Знакомая, даже привычная боль моментально, на рефлексе трансформируется в злость, кривящую губы в ядовитой усмешке.

– А что такое? Хуйню должна глотать только я? – язвлю, задрожав от вспыхнувшей ярости и многолетней, накопленной обиды.

– Что?

– То! Не нравится? Задела твое самолюбие?

Да, меня несет. Красавин в общем-то не виноват, что мне столько лет изменяли, но он виноват в том, что я снова ощутила это горькое, мерзкое чувство собственной незначительности, неважности, когда об тебя вытирают ноги, даже не скрываясь.

– Ты гонишь щас или че, я не пойму? Ты мне, сука…

– Я тебе не сука, щенок! – толкнув его в грудь, повышаю голос, но Богдан тут же перехватывает мои руки, резко разворачивает к себе спиной и, толкнув к перилам террасы, нагибает над ними. – Что ты творишь? – задохнувшись от возмущения, вырывается у меня доведенное до точки кипения, когда он, прижавшись пахом к моей заднице, заламывает мне руки, сцепив за спиной и удерживает за шею в согнутом положении, будто арестантку.

– Я тебе говорил уже, – опаляет горячим дыханием, склонившись надо мной и прижимая всем весом к деревянным перилам, отчего меня пробивает жаром, болью и еще большей яростью. – Еще раз услышу “щенок” в таком контексте, и ты сотрешь коленочки на своем газончике под щенком! Поставить тебя раком перед твоим трусливым долбоебом?

Глава 40

Он вплетает пальцы в мои волосы и сжав, вздергивает вверх, заставляя посмотреть в сторону все еще не уехавшего и чего -то высматривающего Анри. Я же с ужасом пытаюсь представить, как наша поза и вообще все происходящее выглядит со стороны. Если бы не темнота и вьющийся по веранде плющ, наверное, ужасно и дико.

– Смотри, стоит и выжидает. Наверное, когда тебя изнасилуют или убьют, – прислонившись щекой к моей щеке, шепчет Богдан с презрительной усмешкой. – Тебя вставляют такие убогие мужички, детка? Такое ты не стыдишься показывать людям?

Этот вопрос с явной нотой уязвленности откликается во мне удивлением. Я ведь даже думать не думала, что его – этого самоуверенного, борзого мальчишку, прекрасно-осознающего, что он десять из десяти, – могут посещать такие мысли, и что он так интерпретирует мое желание не светиться.

На мгновение вспыхивает чувство вины и желание все объяснить, но Красавин крепче сжимает пальцы, и боль становиться ощутимой.

– Убери руки, мне больно! – шиплю кошкой и показательно дергаюсь, пока ребрами не проезжаюсь о край перил. Это действительно больно, и я невольно всхлипываю.

– А мне приятно? – повысив голос, парирует Красавин, но выпускает из своих стальных тисков, позволяя разогнуться. А меня такое зло берет. Развернувшись, на эмоциях, даже не вспомнив о былых ошибках, взмахиваю рукой, чтобы выплеснуть все накопившееся негодование, но сталкиваюсь с жестким блоком, от которого руку от запястья до локтя прошивает кипятком боли.

Ахнув, хватаюсь за запястье и с едва сдерживаемыми слезами начинаю баюкать.

– Блядь! – сокрушенно выдыхает Богдан и тянется к моей руке. – Дай посмотрю, сильно больно?

– Пошел ты! Уберись! – чуть ли не рычу, отталкивая его от себя.

– Я не специально, это просто по привы…

– Да-да, по привычке! А дальше что? По привычке ударишь меня? – срываюсь окончательно. Мне больно, обидно. Я унижена и чувствую себя обманутой.

– Я никогда не ударю женщину! – цедит Красавин, но меня уже несет.

– Ты только что схватил меня за волосы! – чеканю, задыхаясь от прожигающей насквозь злости и сама не понимаю, как бросаю едко. – Что, папашкин пример все-таки заразителен?

Богдан бледнеет, вскидывает ошеломленный взгляд, открывает рот, но тут же закрывает, стискивая зубы и тяжело сглатывая. Он смотрит на меня пристально, с чем-то таким жгучим, пронзительным на дне горечавковых глаз, что я не выдерживаю, отвожу свой и жалею, безумно жалею, что не смогла удержать язык, ударив по больному. И как-то враз буря в груди стихает.

Ревность эта проклятая, злость, обида – все. Все становится неважным, только его молчаливая боль и потухшие, разочарованные глаза.

И так мне делается тошно, так невыносимо от самой себя. Хочу извиниться, все рассказать, но слова комом встают в горле.

Глаза в глаза, я тону, захлебываюсь в горькой, но почти уже родной синеве, и вдруг понимаю, никто никогда на меня не смотрел так – с какой-то затаенной лаской и снисхождением к дурости: ни мать, ни отец, ни муж, ни дети. Никто, никогда! И вряд ли еще когда-нибудь посмотрит.

– Лара, ты забыла сумочку, – разрывает звенящую тишину между нами голос Анри. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Французик стоит в нескольких метрах, будто не решаясь подойти. И не поймешь, то ли выдерживает этикет, то ли боится. Правда, последовавший вопрос в миг развеивает сомнения.

– У тебя все хорошо? На всякий случай я вызвал полицию.

– Ну, надо же пудель после неудачного груминга обеспокоиться изволил. Долго же ты яйца в кучу собирал, – насмешливо бросает Красавин, отчего у Анри вытягивается лицо, и он в самом деле становится похожим на пуделя. У меня вырывается истеричный смешок, а Анри, всматриваясь в полумрак, где стоит Красавин, возмущенно тянет:

– А ты еще кто такой?

– Ее внук.

– Что? – нахмурившись, делает Анри шаг вперед.

– Долбоеб, – втягивая с шумом воздух, резюмирует Богдан по-русски.

– Веди себя нормально! – осаживаю из страха, что начнется потасовка, чем заслуживаю острый, яростный взгляд.

– Я тебе не пиздюк, чтоб ты мне здесь указывала. Скажи “спасибо”, что еще не снес твоему французику башку!

– Прекрати! У нас с ним ничего нет и не было, – признаюсь, понимая, что угроза вполне реальна, а драка – последнее, что всем тут нужно.

– Был сочный пиздеж! А я этого терпеть не могу! – выплевывает Красавин и смотрит на меня с отвращением, что задевает, провоцирует. Невыплеснутый яд стекает по глотке вниз, выжигая нутро, и я не могу молчать:

– Ну, прости, что не начала в наглую лапать его на твоих глазах, а решила хотя бы пощадить твои чувства.

– Что? Что ты несешь! – нахмурившись, пытается Красавин осознать сказанное, что доводит меня до точки кипения. Ведь он даже не понимает! Просто, мать его, считает в порядке вещей весь этот флирт и ласкушки с левыми бабами!

– Я, конечно, дико извиняюсь, – не позволяя мне разразиться очередной гневной тирадой, встревает Анри, не скрывая возмущения. – Но я не понимаю русский

Он почти швыряет мне мою “Леди Диор” и разворачивается, чтобы уйти. А меня в дрожь ужаса бросает, стоит представить последствия, да и просто от того, как это все некрасиво, глупо и стыдно.

Не думая ни о чем, бросаюсь следом, зовя его по имени, а позади слышу ошарашенный, едкий смешок:

– Охренеть!

А потом Красавин ушел. Точнее они оба. Я не помню, что говорила Анри, как пыталась все объяснить, успокоить. Это имело значение лишь до той поры, пока Богдан не прошел мимо нас и не направился вниз по холму. Внутри меня все сжалось, и стало нечем дышать. Я смотрела ему вслед и просто-напросто крошилась. Все во мне рвалось за ним: догнать, удержать и шептать, как молитву, чтобы не уходил, ибо знала, если каждый сейчас пойдет своей дорогой, то все…

Да что там? Я свою даже не найду. Мне некуда, не к кому, никак. Только прозябать одной, находя утешение в работе. И так страшно становится, так пусто…

Анри уезжает в непонятном настроении и настрои, но мне уже плевать. Сажусь на затоптанное крыльцо прямо в белоснежном костюме от Луи Виттон, скидываю туфли и смотрю на пустую подъездную дорожку. Глаза печет, а ком, вставший в горле еще во время ссоры только нарастает. Режет изнутри, прорываясь горячими слезами, быстро превращающимися в громкие, надсадные рыдания, отдающиеся эхом по всей округе.

Я вспоминаю наши с Богданом встречи: его шутки, комплименты, подарки, прикосновения, ласки. Его безграничное терпение, то, как он упорно, но мягко добивался меня, покорял, приручал к себе, а теперь… Что мне делать теперь без его утренних смс, без его подколов, бархатного смеха и надежных рук, без него всего такого… настолько… что кажется, будто и не бывает таких?

Как впихивать себя в рамки покинутой, заброшенной планеты? Ведь все, как Богдан и сказал однажды, уже изменилось. Одна я, как была дура, так ею и остаюсь.

Вот чего, спрашивается, сижу? Встань, догони, останови, наплюй ты на гордость свою! Столько лет ведь на неё плевала, но, видимо, в том и суть…

Мутная такая, осколочная, глупая очень, жалкая суть. Не преодолеешь ее, не сотрёшь, вылазит, когда не надо и портит все вокруг.

И вот что мне с собой сделать?

Словно в ответ раздаётся нужный до дрожи голос:

– Ну, вот что мне с тобой сделать, а?

Вскидываю взгляд, и внутри все ухает с размаху от облегчения и какой-то необъяснимой боли.

По дрожащим губам ползёт ломаная улыбка, а рыдания ещё сильнее сотрясают мое тщедушное тело.

Вернулся! Вернулся мой мальчик.

– Богдаша… – всхлипываю, протягивая ему руку. Он ее тут же нежно берет и, помогая мне встать, притягивает в свои крепкие, уже родные объятия, где меня пробивает до дрожи, до неконтролируемого воя.

– Богдаша, Бодечка, мой мальчик… – шепчу, словно в бреду, цепляясь за него, как за спасательный круг и лихорадочно покрывая поцелуями его лицо, шею, руки.

Если бы поцелуями можно было все замолить, вымолить, я бы стёрла губы.

– Шш, не плачь, дроля, не плачь, милая. Я здесь, я с тобой. Твой, только твой. Неужели ты этого не понимаешь, не видишь? – вопрошает мой красивый, Богом данный, мальчик.

– Прости, – выдавливаю сквозь надрывный плач. – Прости меня, пожалуйста! Я… просто… Я не знаю… Я просто увидела тебя с этой… и… все… Я – дура, знаю, но я просто…

– Нет, Капустка, нет. Это я – дурак, не подумал. Привык за годы в тусовке, что это ничего ни для кого не значит и… Прости! Прости меня! Я знаю, что для тебя все иначе, но дай мне шанс, дроля. Я не обижу больше, я все сделаю, чтобы ты была счастлива. Только дай его нам, поверь мне хотя бы чуточку. Я же… я дышать не могу, с ума по тебе схожу. Никого для меня не стало, только ты… Ты, ты, ты… Везде ты. Ревную тебя, как придурок, хочу неистово и не знаю, что мне сделать, чтобы растопить твой лед. Ну, что мне сделать, дроля? Я и так уже всех послал, чтобы к тебе… с тобой… Я не знаю, что еще надо. Я не принц, но если хочешь, буду! Кем угодно буду для тебя…

Я накрываю его красивый рот ладонью и качаю головой, не в силах выдавить ни звука, слишком это для меня. Он – слишком. Такой искренний, безумно красивый снаружи и нутром, сумасшедший в своей страсти, в своем стремлении, упрямый, ласковый, дурной, невероятный. И если, кем ему и быть, так только собой, потому что таких, как он загадывают у неба, о таких, как он, мечтают, в таких, как он уже давно не верят.

Я уж точно не верила, и теперь не знаю, за что он со мной случился.

Внутри под ребрами цветут буйные сады, затапливая ароматом сладкого счастья и полынной горечи от понимания, что вот он – тот самый, единственный мужчина во всем мире, который смог бы унять мою неутихающую боль и тоску по несбыточному, надо только позволить. Сделать над собой усилие и позволить.

И я делаю: целую моего мальчика с отчаянием тысяч, оставшихся на Титанике, и плачу еще сильнее. От радости, от благодарности, от разливающейся, будто радуга по надломленным небесам, легкости в душе, от того, что нашелся такой замечательный и свой, что кто-то там наверху дал мне эту возможность прочувствовать, каково это – сдаваться, не ломая себя через колено.

Глава 41

У моей капитуляции вкус соли, мятной жвачки и сигаретного дыма. Это вкусно. Безумно вкусно.

Богдан обхватывает мое лицо руками и отвечает на поцелуй. Я сосу скользнувший мне в рот язык, толкаюсь своим ему навстречу, обволакиваю, ласкаю и шмыгаю заложенным носом, пытаясь вдохнуть терпкий запах мужчины, что продрался сквозь тернии туда, куда никому не было хода: к моему ранимому, нежному, что теперь боязливо трепетало его именем. Пока еще шепотом, но уже звало, требовало его себе, если не целиком, то хотя бы физически. Ощутить кожей, дыханием, всем своим организмом, который сейчас исступленно работал, качая кровь, вырабатывая гормоны и все мои секреты, чтобы петь оду этому мужчине, повторяя одержимо: “Хочу, хочу, хочу”. Сильно и глубоко внутри, чтобы хотя бы на полчаса забыть обо всех “но” и просто принадлежать ему, зная, что это не от скуки и за неимением вариантов получше, а потому что взаимно. Чертовски,

Эта взаимность сочится из нас рваными вздохами, мокрыми, исступленными поцелуями и лихорадочно скользящими руками.

– Хочу свой приз, – шепчет Богдан, оторвавшись от меня на мгновение. Он загнанно дышит. Разгоряченный, пышущий жаром желания, с плывущим, алчным взглядом, которым он скользит по мне, наполняя мое тело сладкой истомой и дрожью.

Не выдерживаю даже секунды без его близости, тянусь к нему и снова целую, дышу им. Вжимаюсь всей собой, выгибаюсь дугой ему навстречу, уже готовому, твердому, жаждущему. Зарываюсь пальцами в его волосы на затылке, откидываю голову на стену позади, позволяя вылизывать мою шею, и бесстыже трусь самодовольной кошкой, которую так неистово хотят.

– Ключи, дроля, – выдыхает Красавин, прикусывая мою шею, запуская фейерверк мурашек по коже и наверняка оставляя на ней свой след, но меня это только сильнее заводит. Пусть пометит снаружи, внутри, везде оставит свой автограф, ибо я устала быть ничейной.

Снова целую его, жадно, дико, вместе с тем пробираясь холодными пальцами под его толстовку и футболку, оглаживаю горячий, мускулистый торс: рельефные грудные мышцы, твердые кубики пресса. Красавин весь, как из стали: несгибаемый, жесткий, гладкий. Никакой поросли даже там. Обнаруживаю это с удивлением, стоит только скользнуть рукой под резинку его трусов и обхватить каменный член.

Как и весь Красавин, он большой, горячий, идеальный. Рот моментально наполняется слюной, и я понимаю, что хочу попробовать его на вкус. Хочу встать перед моим чемпионом на колени, как та мексиканочка и показать, как сильно я раскаиваюсь, как сожалею. Но Богдан не позволяет даже приласкать его.

– Нет, детка, нет. Я так кончу или трахну тебя прямо тут, – уткнувшись мне в шею, стонет, перехватывая мою руку, медленно скользящую вверх-вниз.

– Ну, и трахни, поставь на тот газончик, как хотел, – осмелев от желания, бросаю хрипло и дразняще провожу большим пальцем по уздечке. Красавин страдальчески мычит, отчего меня прошибает разрядом удовольствия, между ног становится так сладко и горячо, что трусики наверняка промокают насквозь.

– Заманчиво, детка, но нет, твои сладкие стоны только для моих ушей. Так что давай ключи.

Пока Богдан копошится с замком, я вся изнемогаю. Смотрю на его мощную фигуру в этом оверсайз шмотье, и просто схожу с ума, пуская слюни, как маленькая фанючка при виде своего кумира.

Это смешно и нелепо – так на грани озабоченности хотеть мужика, но, как говорится, не мы такие… Я вообще до Красавина никого никогда не хотела. Бывали, конечно гормональные всплески, но с Богданом все инстинкты выкручиваются на максимум, взбудораженные не только на физическом, но и психологическом уровне. Он для меня не просто слепок всех влажных фантазий, а тот от кого бабочки-дуры, будто взбесившиеся, бьются под кожей, срывают дыхание, пульс, затмевая остатки разума.

Поэтому стоит нам оказаться в прихожей, как я сама, наощупь в темноте, тянусь к нему. Обхватываю впалые щеки ладонями и ловлю сбитое дыхание, покрываясь колкими мурашками. Притихший на мгновение пожар, разгорается с новой силой и, не в силах его сдерживать, встаю на носочки, жадно впиваясь в сочные, красивые губы.

Богдан, обхватив мой затылок, сразу же толкается языком мне в рот, вылизывая его мокро, голодно, заставляя дуреть и плыть мозгами. Выгибаюсь навстречу, потому что хочется ближе, хочется чувствовать Красавина всей собой.

Мы двигаемся куда-то, не переставая целоваться.

– Давай, включим свет, – шелестит томной хрипотцой Богдан, спускаясь поцелуями на шею.

– Зачем? – выдыхаю, дрожа от легкой щекотки удовольствия.

– Хочу видеть твои глаза и шептать тебе, как они прекрасны, – прилетает насмешливый ответ. И понятно, что Красавин шутит, дурачится, но меня это ужасно смущает.

– Напиши мне потом поэму, а трахай без вот этого вот.

– Не ворчи, стесняшка. Я не хочу трахать, хочу любить.

Что на это можно ответить? Понятия не имею. Верить в столь пафосную чушь – смешно, да я и не верю, но по венам все равно разливается млечный путь, наполняя тело звездной пылью легкости и предвкушения чего-то долгожданного.

Оно захлестывает, пьянит…

Богдан снимает с меня пиджак, приспускает бретели шелкового топа и алчно припадает к груди. Обхватывает ее ладонями и, будто взвешивая, склоняется и лижет мгновенно напрягшиеся соски, бормоча между делом:

– Охуенные…

“Сиськи” – на сто процентов уверена, что в продолжении должна быть эта вульгарщина, но я просто-напросто распадаюсь в красавинских руках, под его жарким, ненасытным ртом, что становится совершенно все равно. Только бы не останавливался, только бы вот так посасывал, нежно лаская языком мою грудь, пуская разряды тока в кровь, бьющую с размаха между ног яростным, безоговорочным желанием. Желанием касаться, зарываться в короткие волосы на затылке, скользить ладонями под футболкой и кофтой, которые вскоре снимаю, точнее срываю с Красавина, не в состоянии больше терпеть.

У него такие широкие, мускулистые плечи, мощные грудные мышцы… Красивый. Просто неописуемо красивый даже тактильно.

А я? – мелькает запоздало где-то на задворках сознания. Но всякое сомнение безжалостно давит умелый язык, вынуждающий меня всхлипывать и тихонько поскуливать от растекающейся магмой истомы.

Я и не знала, что от стимуляции груди может быть настолько хорошо. Богдан продолжает ласкать ее, не забывая оглаживать ягодицы, сжимать их собственнически, властно, на грани грубости, будто повторяя, как заклинание: “Моя, моя, моя…”

Это будоражит и лелеет мое женское самолюбие. Меня никто никогда так не желал, и от одной только этой мысли становлюсь постыдно-влажной, между ног отчаянно пульсирует и просит.

Будто в ответ с меня слетает юбка, и я сама не понимаю, как оказываюсь голой, разгоряченной задницей на холодном дереве комода, на мгновение приводящим в реальность.

Меня мурашит, и хочется возмутиться, но я забываю, как дышать, стоит Красавину втиснуться мне между ног и, оперевшись на зеркало позади меня, глубоко поцеловать, попутно сдвигая мои влажные трусики в бок и касаясь кончиками пальцев сосредоточения моего желания.

Влажное скольжение, я крупно вздрагиваю и меня прошивает насквозь острым удовольствием, отзывающимся неконтролируемым, протяжным стоном.

– Вот так, – с довольной усмешкой, одобрительно тянет Богдан, а меня трясет. Из горла рвутся пошлые, дикие звуки.

Я мычу Красавину в рот, пока он удерживает меня за горло, мокро обсасывая мой язык и лаская меня пальцами между ног.

Нехватка дыхания, лихорадочная дрожь, истома, граничащая с экстазом. С каждой секундой возбуждение становится все сильнее и сильнее, кажется, еще чуть и эта сладкая пытка кончится, но я не хочу. Мне мало Красавина, его пальцев, нужно больше, сильнее, глубже.

Скольжу по обнаженному, крепкому торсу подрагивающими ладонями, забираюсь рукой в трусы, обхватываю каменный член и получаю, долгожданный, хриплый стон, отдающийся во всем теле сладкой судорогой.

– Я так кончу, детка, – поясняет он.

– И что? – не понимаю ни слова.

– Не хочу так. Заебался спускать в трусы, хочу в тебя. Ты ведь позволишь? – он мажет языком по моим губам и, толкнувшись мне в рот, сладко сплетается с моим, проникая в меня двумя пальцами и проглатывая мой сладострастный стон.

В эту минуту, зарывшись пальцами ему в волосы на затылке и посасывая его язык, я готова позволить ему, что угодно, только бы он продолжал и не останавливался.

Поэтому, когда позади щелкнул обнаруженный Красавиным светильник, я даже не дернулась заласканная и поплывшая, зажмурила только защипавшие с непривычки глаза и, выгнувшись, насадилась на уже ставшие привычными за последнюю неделю пальцы.

А вот Красавин смотрел, жрал меня взглядом, будто не мог налюбоваться.

– Прекрати, – выстанываю ему в губы, задыхаясь от нехватки кислорода и душащего смущения.

– Не могу, ты пиздецки красивая, дроля, – урчит он и, широко лизнув мою шею, показательно прикусывает тонкую кожу, внимательно следя, как я покрываюсь мурашками наслаждения и стону в изнеможении. Мне приятно, безумно приятно от слов даже больше, чем от трахающих меня пальцев.

Привычная Лариса могла бы, конечно, поспорить и сказать, что все это лесть, неправда, но под этим маниакально вожделеющим, горящим однозначным “хочу тебя” взглядом, совершенно нет желания.

Я впервые чувствую себя по-настоящему желанной и действительно привлекательной. Это наполняет смелостью и, когда Богдан начинает спускаться поцелуями ниже: по шее, груди, животу, я не зажимаюсь. Откидываюсь на зеркало позади себя, развожу ноги шире, и позволяю ему провести носом по моим промокшим насквозь, сдвинутым в бок трусикам. Богдан, пристально глядя в мои помутневшие от возбуждения глаза, медленно проводит языком между моих ног, и все, я окончательно теряю себя, распахнув рот от невыносимого кайфа.

Красавин лижет меня в такт движущихся во мне пальцев, а я смотрю на поле огоньков позади него и сгораю в нем, вновь наполняясь тем чувством свободы, полета и счастья, когда ветер трепал мои рыжие кудри, а я бежала среди бескрайнего, огненного поля, собирая платьем оранжевую пыльцу, не зная ни забот, ни страха.

Мне до слез хорошо. Дрожу, скулю, всхлипываю и, лихорадочно дрожа, кончаю, растекаясь тягучим медом по комоду и стене.

Глава 42

Мурашки покрывают меня волна за волной. Руки Богдана везде: гладят успокаивающе, ласкают, нежат, язык по-прежнему между моих ног, лижет на грани с невыносимым – так медленно, ласково, сладко.

Мной в самом деле наслаждаются, а не просто трахают. И от этого глаза еще больше наполняются слезами, а внутри что-то ширится, растет, будто дрожжевое тесто в раскаленной, маленькой кадке, ползущее наружу.

Мне хотелось подарить не меньшее удовольствие. Да что там? Всю себя, даже, если это вновь никому не сдалось.

– Ты так и останешься там? – отдышавшись, приподнимаюсь на локте и ласково поправляю волнистые, темно-русые волосы, что в полнейшем беспорядке после моих лихорадочных попыток удержаться хоть за что-то в этом мире.

– Я бы здесь жил, – лениво облизывая опухшие, блестящие от слюны и моей смазки губы, ласково, будто и правда щенок, трется Богдан щекой о мое бедро. Он вновь проводит языком, слизывая мои соки, расцеловывает до самых кончиков пальцев внутреннюю поверхность ног, но не с целью повторно возбудить, а из желания занежить. И это так…

Не выдерживаю, притягиваю его к себе и целую со всей страстью, и благодарностью, хоть и не понимаю, как он может выносить этот странный, специфический вкус, оставшийся на его губах.

Я бы смутилась, но сейчас не время, да и какое это имеет значение? Сейчас важен лишь мой мальчик, забывший о себе, чтобы мне было хорошо. Время отдавать долг, точнее приз, хоть и весьма сомнительный, по моему мнению.

Оторвавшись от Богдана, сползаю с комода на ватные, подкашивающиеся ноги, едва удерживая их от того, чтобы не подкосились. Лизнув саднящие губы, подарившие мне звезды, разворачиваюсь лицом к зеркалу и недвусмысленно прогибаюсь кошкой.

– Хочу тебя в себе, – потеревшись о изнывающий от желания член, шепчу, глядя через зеркало в полыхающие огнем глаза.

Богдан усмехается краешком губ и, ничего не говоря, приспускает штаны с трусами, высвобождая горячее нетерпение.

Характерный шелест фольги… и, уткнувшись лицом мне во влажный затылок, втягивая с шумом запах моих волос, Красавин, слегка качнув бедрами, проводит горячей головкой по ягодицам.

Он дразнит меня, имитируя проникновение, трется, размазывая мои секреты. И возбуждая меня вновь, тяжело дышит от нетерпения.

– Пожалуйста, – прошу, толкаясь навстречу и, извернувшись, притягиваю его за затылок, чтобы поцеловать.

Богдан отвечает, неспешно направляя в меня член. Чуть протолкнув головку, стонет вместе со мной и замирает.

– М-м, как в тебе классно, – выдыхает сорвано, покрывая поцелуями мое лицо: губы, щеки, нос, уголки глаз, собирая слезы. – Все нормально?

Киваю торопливо. Я хочу его безумно, всего, целиком и в то же время с восторгом принимаю то, что он не просто нагнул меня над комодом и отымел, как предполагалось, а слушает мое тело, заботится, нежничает, как с девочкой, даже сейчас, когда дрожит от желания вставить до конца и оттрахать меня с тем огнем, что плещется на дне его глаз.

– Долго не продержусь, Капустка, – предупреждает он и толкается сильнее, обхватив мои бедра и входя до конца, хрипло, протяжно постанывая. Меня будто разряд за разрядом пронзает наслаждение, и я стону в ответ.

Сейчас мне совершенно все равно “долго-недолго”, главное – он во мне и ему хорошо.

Сосу его язык и подмахиваю задом навстречу проникающему члену.

Богдан – большой мальчик и у меня слишком давно не было мужчины, поэтому это даже слегка больно, словно меня снова лишают девственности, но мне все равно. Я хочу еще, сильнее, глубже, и Красавин, будто читая мои мысли, срывается на быстрый, жесткий темп, наполняя мое тело и мысли экстазом, с приоткрытым от кайфа ртом.

Пожалуй, более сексуальную картину для женщины сложно представить, чем сгорающий с ней от удовольствия мужчина.

Сбитое дыхание рот в рот, причмокивания, стоны и характерные шлепки бедер о задницу в безжалостном темпе, сопровождаемые хлюпающими звуками – в этом ноль романтики, но наслаждения столько, сколько не было за весь вместе взятый секс в моей жизни. Ибо в члене в очередной раз убеждаюсь, помимо длины и толщины,

Богдан Красавин – тот самый единорог среди сильного пола и, глядя на него, делающего последние рывки перед оргазмом, меня накрывает от одной лишь мысли, что он сейчас кончит в меня.

Крупно задрожав, заломив брови от остроты нахлынувшего удовольствия, я распадаюсь на миллионы маленьких, захлебывающихся восторгом Ларис, меня скручивает, будто в диком припадке, я дрожу, плачу и едва не сползаю на пол, но Богдан крепче сжимает меня в своих объятиях и, глубоко толкнувшись напоследок, протяжно выдыхает оргазменный стон, зарывшись лицом мне в волосы и изливаясь внутри меня в презерватив, а я на волне нахлынувших инстинктов жалею, что не в меня без всяких преград, ибо от таких мужиков, однозначно, надо рожать.

Усмехнувшись бродящим в голове глупостям, наконец, выдыхаю и встречаюсь в зеркале с вопросительным взглядом. Хочу ответить, что это я так – о своем, но Богдан уже интерпретирует по-своему.

– Дай мне минутку и все сделаю нормально, помедленнее будем, лады? А то разогнался. Просто в тебе так охуенно, заводишь меня дико.

Он с чувством целует меня в щеку, крепко сжимая в объятиях, а я просто хлопаю ресницами, едва сдерживая желание сказать: “Милый, твое “не нормально” – лучшее, что со мной случалось в этой жизни, пощади бедную женщину, пожалуйста. Не дай ей окончательно разочароваться в двадцатилетней, спущенной в унитаз, личной жизни”.

Увы, дает. Так дает, что я срываю голос и во время очередного оргазма заливаю кровать сквиртом объемом с Байкал.

Так стыдно и неловко мне еще никогда не было. Происходящее походило на шок, срыв, лихорадку. Будто сместились полюса, и пришли в движение глубоки воды. Землетрясение. Взрыв!

Однако, разрушенная к утру под ноль, я смотрела на засыпающего Богдана, вела кончиками пальцев по его шее, касаясь изгиба челюсти, рассматривая детально его красивое лицо, и думала, что может, это все-таки не катастрофа? Не разрушительное события, а обновляющее?

В любом случае, я заслужила это – хоть раз побыть сытой, удовлетворенной, желанной, красивой, даже, если нет ни грамма уверенности в завтрашнем совместном дне и при взгляде на красоту, молодость этого мальчика все, что осталось от моего сердца, мучительно тянет в груди пониманием – это временно.

– Чем грузишься, дроля? – приоткрыв один глаз, сонно бормочет Богдан. Утомился бедненький, хотя я не лучше, но мне, по крайней мере, не нужно было кого-то профессионально отмутузить на потеху миллионной толпе.

– Что такое “дроля”? – не видя смысла рассказывать о своих очередных, сомнительных думках, спрашиваю то, что всю ночь не давало покоя.

Богдан хмыкает и, окончательно проснувшись, приподнимается на локтях.

– Не скажу пока, а то испугаешься, – парирует он с усмешкой.

Я заинтригованно приподнимаю бровь и открываю рот, чтобы-таки докопаться до истины, но Красавин меня опережает.

– Давай лучше обсудим планы на Новый год.

– А что, есть предложения?

– Есть, – звучит очередной абсолютно неинформативный ответ.

– И-и?

– Пусть будет сюрприз.

Он с загадочной улыбкой тянется ко мне и чувственно целует, шепча почти умоляюще:

– Соглашайся, Капустка, обещаю, тебе понравится.

И я не знаю, какой черт меня дергает. Голова идет кругом от хаотичных, бессвязных мыслей. Они, как каша, попробуй разбери, но все, как одна с неоновой, розовой подсветкой и четкой уверенностью: если Богдан Красавин обещает – значит, так и будет, поэтому я соглашаюсь.

Глава 43

– Все нормально? – беспокойно присматривается ко мне Богдан, пока я вдыхаю морозный воздух, замерев на последней ступеньке трапа частного джета.

Мне хочется усмехнуться, в который раз дивясь, как он умудряется читать меня, словно открытую книгу.

Нормально ли все? – тот же вопрос я задавала себе весь полет до Москвы.

Нормально ли бросить дела в самый разгар и полететь в гости к родным мужчины, с которым я кроме секса ничего не планирую? Мы с ним вообще одинаково понимаем происходящее между нами?

Еще неделю назад я была уверена, что да. Тайные, короткие свидания в забитом в край графике, сумасшедший секс, где урвем, и бесконечные смс без вопросов “где, с кем, когда”, наслаждаясь тем, что есть, не требуя ничего сверх, а теперь вот мы в Москве, едем знакомиться с бабушкой.

Для чего? Зачем?

– Затем, что я хочу встретить Новый год со своими дорогими женщинами. Мне разорваться? Не вижу причин выбирать, – было мне ответом. – В чем вообще проблема? Тебя это ни к чему не обязывает. В загс я тебя на следующий день не потащу. Чего ты опять боишься?

Резонно, но только на словах, на деле оно так не работает. В реальных отношениях: там, где один делает шаг, а второй стоит на месте – создается дистанция. Потому что, как бы Богдан сейчас не пытался играть в непринужденность, по итогу все равно будет ждать ответных действий, а я не готова, более того, не хочу и не собираюсь.

От одной мысли познакомить его с родными: детьми, матерью, знакомыми, в дрожь ужаса бросает.

Я стыжусь. Стыжусь, в первую очередь, себя. Стоит представить все эти смешки, шепотки и осуждение… Ведь каждый, да даже я сама уверена, это все ненадолго, несерьезно, исключительно плотское.

В то же время меня злят вбитые социумом установки, будто женщине стыдно хотеть молодого мужчину, тогда, как мужики могут позволить себе, кого угодно. Но у меня нет столько смелости, чтобы идти наперекор обществу, поэтому лучше на старте пресекать все эти ненужные попытки перейти на тот уровень, когда эта смелость понадобится.

Опять же на словах все правильно и последовательно, а на деле – кивнув, мол, все прекрасно, иду к ожидающему нас майбаху, а все потому что портить настроение под Новый год не хочется, да и решила же жить для себя, думать о себе, вот живу. В конце концов, Богдан мальчик взрослый: раз говорит, что ни к чему такие поездки не обязывают, значит пусть ничего и не ждет.

– Дим, ты опять это корыто притараканил, – пожав руку, первое, что бросает Красавин вышедшему навстречу напамаженному мужичонке лет тридцати.

– Богдан Юрьевич, ну Федерация бокса очень настаивала. Как откажешь? Они же не отстанут, – неловко поджав губы, разводит этот Дима руками, на что Богдан, скривившись, цедит:

– Жополизы ебаные. Лучше бы деньги в талантливых пацанов вкладывали, а не засуживали по прихоти уродов.

В этом прорывается столько личного, что теперь уже я бросаю обеспокоенный взгляд, вопросительно приподнимая бровь, но Богдан не замечает, зато Дима дает исчерпывающий ответ.

– Они очень сожалеют, Богдан Юрьевич, поэтому прошу, – он открывает перед нами двери, а

– Дима, я не пойму, ты у нас теперь на Федерацию бокса работаешь или че? Где мой Астон?

– Богдан Юрьевич, я просто подумал…

– Не надо думать, Дима, тебе платят не за это. Чтоб через десять минут тут был мой Астон, а Федерации можешь передать мой большой и крепкий привет. Я их сожаления на нем вертел. Все, давай, шевели булками.

Дима чуть ли не кланяется и с улыбкой, как в рекламе беспроцентного кредита, обещает все сделать в лучшем виде.

– Подождем немножко, Капустка, ладно? – протягивая мне руку, ведет меня Богдан обратно в самолет.

– Что за история? – сняв шубу, спрашиваю, пока Красавин распоряжается о чае.

– Да так… – пытается он отмахнуться, но я продолжаю сверлить настойчивым взглядом, на что получаю тяжелый вздох и сухой, максимально сжатый рассказ. – За полтора года тренировок после того, как вернулся в спорт, я выиграл все турниры и должен был защитить КМС, но папашу аж разрывало от злости, что без него достиг таких результатов, и в течении года он делал все, чтобы я не выиграл первенство России. Кое-какие подвязки у него были в Федерации, так что меня постоянно засуживали и не давали возможность двигаться дальше.

– И как ты справился? – замерев в шоке, смотрю я во все глаза на Красавина, не в силах осознать, что родные отцы бывают такими… Я даже слов не подберу.

– Мне помогли, – уклончиво отзывается Богдан и благодарит бортпроводницу за чай. Я же в который раз поражаюсь ресурсам этого мальчишки. Столько у него сил! Я сама давно бы упала и сдалась в той точке, которая для Богдана просто очередная ступень наверх.

– Ты очень сильный, знаешь? – не могу скрыть накрывшее в очередной раз с головой восхищение. Богдан ухмыляется и качает головой.

– Мне просто везло. Хорошие люди попадались на пути.

– Быть везучим – тоже талант, не каждому дано умение этим пользоваться, так что не преуменьшай свой вклад. Скромность – не твое.

– А что мое? – подавшись ко мне, игриво уточняет он с улыбкой, которую я тут же отзеркаливаю.

– Все, что захочешь, насколько я помню, – шепчу насмешливо, в ответ получаю легкий поцелуй и дразнящее:

– Тогда уединимся ненадолго?

– Хочешь, чтобы я поехала знакомиться с твоей бабушкой с метлой на голове? Что она подумает?

– Подумает, какой внучек молодец, раз дроля у него такая довольная, румяная и лохматая.

– Не смешно. Она наверняка будет в ужасе. Может, я лучше поеду в отель, а ты потом приедешь? Зачем расстраивать старого человека да еще под Новый год? Я ей все равно не понравлюсь, просто потому что я старше тебя почти вдвое, – все-таки не выдержав, вываливаю все свои страхи, но Красавин, как всегда и бровью не ведет.

– Какое счастье, что ты не с ней в отношениях, а со мной, – ничего не отрицая и не пытаясь убедить меня в обратном, просто напоминает он. – Не знаю, как тебе, а лично мне все нравится, я всем доволен. Так причем тут третьи лица?

– Но ведь это все равно важно, иначе ты бы не привез меня знакомиться, – взываю к логике.

– Повторюсь, я привез тебя, потому что не хочу разрываться и выбирать. Да, это эгоистично, но я не вижу никакой проблемы даже, если ты кому -то там не понравишься. Ты нравишься мне – точка. Кому не нравится, дорога на хуй всегда без пробок. Но чисто для справки: моя бабуля – адекватный человек, ее не особо волнует, кто с кем спит, главное – чтобы все выспались, так что прекращай грузиться, Капустка.

– Вот скажи мне, как у тебя все так получается?

– Как?

– Как будто весь мир по плечу.

– Я же говорю, везучий, – он подмигивает с улыбкой и притягивает меня для очередного поцелуя, а после шепчет. – Послушай сюда, я не знаю, почему должен говорить очевидные вещи, но: тебе не о чем переживать. Ты красивая, с хорошим чувством юмора, воспитанная, умная… конечно, когда не гонишь дичь…

У меня вырывается смущенный смешок, Богдан же продолжает:

– Ты строишь свой бизнес, воспитала двоих детей, стояла по правую руку мужика, который заработал миллиарды, а это тоже, я считаю, заявочка: иметь хороший тыл – важно, как ни крути, и он это, как бы ни обесценивал тебя на протяжении двадцати лет, понимает, иначе не оставил бы тебе эти миллиарды. Я не знаю, что ты видишь, когда смотришь в зеркало, но я вижу женщину, за которую нужно рвать жопу и, поверь, это понимают каждый, кто смотрит на тебя. Кому-то это нужно, кому-то нет, кому-то ты будешь нравиться, кому-то нет – это нормально. Ты не долларовая купюра, ты – человек, личность со своей непростой историей. И никто не вправе натягивать на эту историю свой комфорт и характер – это все пустое бульканье в воде. Так почему оно должно быть важнее того, что могло бы порадовать тебя и сделать счастливой?

Опустив взгляд, пожимаю плечами, ибо у меня нет ответа. Сколько ни живу, не могу его найти, и сейчас не нахожу. Но зато под этим выжидающим и все понимающим взглядом обнаруживаю в себе, если не протест всему и всем, то хотя бы крупицу смелости, чтобы-таки выйти из самолета и поехать знакомиться с женщиной, что воспитала столь потрясающего мужчину.

Меня трусит, как перед госэкзаменом, стоит Бодану припарковать свой изумрудный Астон Мартин у высокого кирпичного забора добротного, двухэтажного, украшенного гирляндами, дома. На этой неказистой улочке, он, конечно, выделяется, что не может ни удивлять.

Состояние Богдана, учитывая один автопарк, явно позволяет купить своей семье более премиальное жилье в элитном районе, но… Говорю же, Красавин читает меня словно открытую книгу и уже в следующую секунду отвечает на все мои невысказанные вопросы.

– Пойдем, Капустка, покажу тебе дом моего детства. Я знаю, ты недоумеваешь, но дед своими руками здесь все построил, и для бабули это память, так что она ни в какую не соглашается переезжать. На ремонт-то ее четыре года с боем уламывал. Один раз, не спрашивая, прислал рабочих, так ни этим бедолагам, ни мне потом мало не показалось. Летали тут у нее по двору всей бригадой.

Я смеюсь, а потом вижу эту легендарную во всех смыслах женщину, ковыляющую к нам с тростью, но даже с ней ее рост не менее метра восьмидесяти с лишним впечатляет.

У меня внутри все скручивает в нервный, огненный жгут, и я вновь начинаю дико волноваться, а еще глупо, наивно надеяться, что может быть хотя бы сейчас

Никому не интересно, хорошая ты или плохая, если ты – “разведенка с прицепом”, которая к тому же намного старше твоей дорогой деточки. Я сама мать, я знаю…

Но все равно, как дура тужу щеки, улыбаюсь лучезарно, переминаясь с ноги на ногу, пока Богдан на всех парах летит к своей бабуле и, подхатив ее на руки, кружит.

– Бодька, ты что творишь?! Меня же так инфаркт трахнет, – кричит она, хохоча.

– Ну, хоть кто-то, ба, – заявляет этот негодник, и, поставив ее обратно, протягивает костыль, которым тут же огребает.

– Паразит! Бабушке такое говорит!

– Какая ты бабушка? Смотри, какой огонь, – хохочет он, уворачиваясь от костыля.

– Бесстыдник! Совсем там в своей Америке охамел.

– Ой-ой, не кудахтай, иди поцелуемся лучше, – он притягивает ее в свои объятия и с нежной улыбкой расцеловывает в морщинистые, залитые слезами счастья щеки, отчего моя натужная смягчается и становится по-настоящему искренней, ибо по-другому на этих двоих, полных любви и заботы, невозможно смотреть.

Правда, когда бабушка с внуком разрывают объятия, и их горящие взгляды устремляются в мою сторону, я вновь застываю соляным столпом, желая провалиться сквозь землю, стоит Красавину самодовольно выдать:

– Видала, какая у меня дроля?

Глава 44

– Видала, – иронизирует бабуля, а у меня внутри все обмирает, чтобы в следующее мгновение ухнуть с огромной высоты облегчением. – Хороша. Для такого оболтуса так и вовсе. Ты бы хоть свои размахайки рядом с такой женщиной постеснялся носить.

– Ай, не бухти, – отмахивается Красавин и, подмигнув мне, протягивает руку, за которую я цепляюсь, как за спасательный круг.

– Лариса, – подойдя, представляюсь севшим от волнения голосом и с вежливой улыбкой протягиваю руку для рукопожатия, будто на переговорах. Бабуля смотрит на нее несколько секунд недоуменно, Богдан явно старается не заржать, а я краснею, как помидор. – Извините! По привычке просто…

– Да будет тебе, милая! Не волнуйся так, ты же наша, – она ласково приободряет меня с теплой, материнской улыбкой, представляется Верой Варламовной, а я с трудом дышу из-за вставшего в горле колючего, острого кома. Это “ты же наша” что-то задевает внутри, и хочется плакать. Никто никогда не принимал меня вот так, безоговорочно. Всегда только с условиями, всегда нужно было подстроиться, приладиться, извернуться немыслимым образом, а тут…

Понятно, что вежливость, но такая не наигранная, лучистая, от которой как-то разом отпускает из тисков страха и неловкости.

Вера Варламовна, приобняв меня за плечи, ведет к дому, пока Богдан загоняет машину в гараж. По дороге она рассказывает, как в семидесятых они с “Юрочкой” приобрели землю и, как совместными усилиями облагораживали ее.

– На развод не подавали? – шучу я, вспоминая наши с Долговым ремонты. Вера Варламова смеется.

– О, всякое, конечно, было, милая, но знаешь, в конечном счете, настоящая любовь так и приходит – в совместном деле. Все эти свидания, романтика киношная – это все, конечно, хорошо, но человек и его чувства проверяются только, когда рука об руку. Сразу понятно, кто из какого теста, и тогда либо влюбляешься окончательно и бесповоротно, либо разочаровываешься. Мне повезло, Юрочка был тем, в кого невозможно было не влюбиться. Настоящий мужчина в лучшем смысле этого слова, – со слезами и полной любви улыбкой делится она воспоминаниями. Я улыбаюсь в ответ и не могу не признать:

– Значит, внук весь в дедушку.

Вера Варламовна хмыкает, не скрывая гордости, и заводит меня в дом.

Застолье с селедкой под шубой, вишневой наливкой, запеченной уткой и разговорами обо всем быстро сближает, и расслабляет окончательно.

Вера Варламовна вспоминает, каким Богдан был в детстве неугомонным ребенком, рассказывает про его шалости и разные смешные истории, не забывает спросить о моей жизни, после поведать о своей: о работе в школе, о первом несчастливом и бездетном браке, о том, что после развода в сорок лет уже думала, что все – жизнь закончилась, а потом встретила Юрочку и поняла, что она только-только началась.

Ее история и вишневая наливка наполняют меня надеждой, и пьяным позитивом.

Все кажется таким простым и понятным, а мой красивый мальчик таким родным, моим и бесконечно нужным.

Сама даже не осознаю, как засматриваюсь и смелею настолько, что не стесняясь Веры Варламовной, касаюсь его щеки ладонью и погладив с ласковой, понятной только моему пьяному сознанию улыбкой, легонечко касаюсь губами его губ.

– Развезло тебя, Капустка, – насмешливо шелестит Богдан, притянув меня в свои объятия. Я устраиваюсь у него на груди, вдыхаю запах его парфюма и мурчу что-то невнятное. Богдан целует меня в висок и продолжает насмешничать.

– Бабуль, ты нам потом с собой своей настойки дай. Она у тебя какой-то чудотворный эффект оказывает на несговорчивых женщин.

Вера Варламовна смеётся и что-то весело отвечает, а я смотрю, как дверь в кухню открывается рывком и на пороге с радостной улыбкой замирает юная девчушка восточной внешности.

Правда, при виде меня улыбка мгновенно стаивает с ее миловидного лица, огромные глаза прищуриваются, обдают крепким морозцем, и я, даже будучи под шафе, сразу все-все понимаю. Девочки влюблена. Давно и сильно.

И у меня, как говорится, сто процентов понимания, ноль – осуждения. Однако, откуда-то изнутри поднимается эта знакомая до боли соперническая, желчная муть.

– Лаличка, детка, проходи, – будто специально, подливает масло в мой ревностный огонь Вера Варламовна и начинает суетиться при виде гостьи, да с таким теплом и лаской, что я сразу чувствую разницу. Вот, где “ты же наша”, а я так… сбоку-припеку.

– Баб Вер, да сидите, я просто поздороваться с Боней. И мама спрашивала, прийти ей завтра, помочь? – отзывается Лаличка звонким, робким колокольчиком, скашивая глазки в сторону "Бони", мать ее.

– Нет, золотце, мы справимся, – заверяет Вера Варламовна, а Богдан поднимается из-за стола и с улыбкой разводит руки в стороны, отчего девчонка вновь расцветает розой и мчится в раскрытые для нее объятия на всех парах.

– Привет, малёк! Совсем уже большая стала, – приобняв, добродушно похлопывает Красавин девочку, точнее девушку, явно уже не школьницу, по спине. Она же виснет на нем, наплевав на все приличия: утыкается носом в шею, чуть ли не с шумом втягивая в себя его запах и ластиться своим налитым, цветущим телом, едва не крича мне взглядом: “мой, не отдам!”.

И я бы, и рада проявить насмешливую снисходительность, но однажды уже недооценила такую соплю. Понятно, что Богдан не Долгов, но мужики в целом и общем, народ ненадежный, и даже самые лучшие могут стать “жертвами”

Та, выпустив Красавина из своих цепких лапок, чтобы пожать мне руку, которую на сей раз протягиваю уже не по ошибке, а специально, смотрит на меня, как на врага народа, но мне как-то даже весело становится. Хотя чисто по-человечески, мне девочку жаль. Невзаимная влюбленность – это всегда больно, а еще в такого, как Богдан – больно втройне.

Возвращаясь из туалета, слышу в прихожей шорох пуховика и робкий голосок с той особой, медовой интонацией, предназначенной исключительно для любимого мужика.

– Я приготовила тебе небольшой подарок. Во сколько можно будет зайти? Ты ведь завтра еще будешь здесь?

– Завтра много дел, малек, не могу сказать. Сама знаешь, нужно к матери, еще у меня расписание: благотворительные визиты в школы всякие, деловые встречи, пацанов еще своих поздравить надо, тренера… В общем, набери ближе к вечеру, договоримся. У тебя же есть мой номер.

Я едва не присвистываю. Насколько все близко-тесно…

– Хорошо. До завтра. И… Спасибо тебе еще раз за все! Я не знаю, как бы мы без тебя…

– Брось. Это вам с мамой спасибо, присматриваете за моими.

Они вновь обнимаются, Красавин что-то шепчет, отчего девчонка тихонько смеется, а я чувствую кислый, желчный привкус на языке и себя чужой, лишней, сколько ни повторяю, что мне нет дела на “до” или “после”. Здесь и сейчас Красавин со мной, а большего и не надо, большего у нас быть и не может.

Тем не менее, выхожу в прихожую, когда дверь за Лаличкой закрывается и не могу не съязвить:

– Какие трепетные отношения…

Богдан несколько секунд смотрит на меня немигающе, а после у него вырывается неверящий смешок.

– Капустка, ты прикалываешься? Она мне, как младшая сестренка…

– А Лаличка в курсе ваших братско-сестринских отношений? А то мне показалось еще чуть-чуть, и начнет благодарить на коленях.

– И? – медленно подойдя ко мне и, оперевшись обеими руками на стену позади, спокойно интересуется Богдан, склонившись надо мной и заглядывая в мое порозовевшее от вишневки и неловкости лицо.

– Что “и”? Это типа норма? – растерявшись, начинаю нервничать. Меня сбивает с толку его спокойствие, и то, что он зажал меня между стеной и своим горячим, сильным телом. Под градусом все воспринимается острее, физическая близость в особенности.

– Это типа, я тут причем? – выдыхает Красавин хрипло, не отрывая от меня загоревшегося взгляда, от которого внутри все начинает трепетать и стягивать в сладкий, горячий узел. – Разве я должен быть в ответе за чьи-то чувства и действия?

– Нет, но…

– Нет никаких “но”, дроля, есть только ты. Чувствуешь? – он берет мою руку и прижимает к своему напряженному паху, отчего меня будто изнутри мягко облизывает горячая волна и слегка ведет, наполняя возбуждением.

– Может, тебя так заводит “благодарность”? – шепчу уже просто из вредности и желания подразнить.

– Нет, детка, меня вставляют ревнивые претензии моей пьяной стервы. Так и хочется развернуть к стене и выебать, чтобы сорвала голос и больше не смогла ни слова сказать, – выдыхает он мне в губы.

Хочу съязвить, но Богдан кладет ладонь мне на горло и, слегка надавив, отчего я приоткрываю рот, затыкает его глубоким поцелуем, сразу толкаясь языком внутрь. Меня охватывает судорожная дрожь, дыхание перехватывает, а по венам будто горячая патока струится, наполняя все тело желанием почувствовать Красавина внутри.Он вжимается всем телом, давая в полной мере ощутить, насколько взаимно мое желание.

Втягиваю с шумом воздух, Богдан обсасывает мои губы и трется, мыча мне в рот, медленно, чувственно трахая его языком. Я безбожно теку, цепляюсь за широкие плечи, но даже пьяная не забываю про бабушку. И когда Красавин начинает скользить ладонью по моей ноге, задирая юбку, напоминаю и ему.

– С ума сошел?! Нас бабушка ждет.

– Пару минут подождет, – не останавливаясь, добирается он до моих трусиков и сразу же сдвигает их в бок.

– Тебе хватит пару минут? – перехватываю его руку, но он тут же впивается в мою шею, легонько кусая, заставляя меня покрыться мурашками. Судорожно втягиваю воздух, разжимая пальцы.

– Мне с тобой в любом случае будет мало, а тебе вполне, течешь уже вся, – шепчет он и касается меня между ног, начиная медленно поглаживать, точно зная, как меня ласкать, чтобы я мгновенно улетела.

И я улетаю. Откинув голову на стену, прикусываю губу, чтобы не застонать, приподнимаюсь на носочках, сама не зная, чего хочу больше: чтобы продолжал или прекратил.

– Перестань, Богдаш, – прорывается все-таки голос разума прерывистым вздохом. – Как мы будем бабушке в глаза смотреть?

– С торжеством. Они меня с дедом достали своими охами-вздохами и скрипами кровати. Уж не знаю, что там за секс в семьдесят, но заебывало страшно.

Это признания мгновенно вырывается меня из неги.

– Боже! – не могу сдержать ошарашенный смешок, представив себе “секс в семьдесят”.

Богдан хмыкает и, чмокнув меня, торопливо ведет в спальню, где тут же прижимает к двери и продолжает начатое, целует остервенело глубоко, мокро, снова лезет под юбку, но я не позволяю, зная, что тихим наш секс, однозначно, не будет, а тогда я не то, что с торжеством, вообще никак не смогу смотреть Вере Варламовной в глаза. Поэтому меняю нас местами, толкнув Красавина к двери и опускаюсь перед ним на колени, как давно уже хотела… Попробовать его на вкус, доставить ему удовольствие и просто хотя бы ненадолго побыть покорной ему без лишних думок, страхов и всяких “а если”. От одной этой мысли, покрываюсь мурашками и тяжело сглатываю.

Хочу. Так сильно хочу…

Смотрю в полыхающие похотью глаза и быстро расстегиваю ширинку, приспускаю штаны с трусами и не кокетничая языком, не подзадоривая и не дразня, сразу же беру в рот.

Мой мальчик с шумом втягивает воздух и мычит, откинув голову на дверь, и меня будто насквозь прошибает наслаждением от одной лишь мысли, что ему хорошо.

Расслабляю горло и начинаю усердно сосать. Я давно не практиковалась, но видимо, это как велосипед – не разучишься, хотя взять полностью тяжело, но я стараюсь. Втягиваю щеки, ласкаю языком и наплевав на эстетику, жадно сосу. Слюна течет по подбородку, звуки совершенно однозначные, но мне уже плевать, я едва не взрываюсь от возбуждения, когда Богдан зарывшись пальцами в мои волосы, начинает меня направлять и стонет в голос, наплевав на все приличия. А я теку, схожу с ума просто от того, что ему так хорошо со мной.

Я хотела бы быть

Буквально через пару минут Богдан напрягается в предвкушении разрядки и почти грубо сжав мои волосы, начинает входить сам: быстро, резко, глубоко, не жалея и не скромничая. Он громко стонет, вдалбливаясь в мой рот, трахая, как нравится и хочется, и это, как ни странно, не вызывает у меня отторжения, напротив – заводит до предела, особенно, когда Красавин рывком въезжает членом, заставляя меня взять его полностью и кончает, хрипло выдыхая мат вперемешку с моим именем, пока я глотаю его семя, дурея от необъяснимого удовольствия.

Красавин на вкус горький, как и вся моя жизнь, но мне все равно нравится, мне все равно хорошо.

Стоя перед ним на коленях я, как никогда, чувствую себя женщиной: привлекательной, желанной и обладающей той самой властью, когда у мужчины просто-напросто плывут мозги, разум и он весь. Это льстит, поднимает самооценку и наполняет торжеством. Банальным, женским торжеством, которого я никогда до этого не знала. И это так… приятно.

Божечки, как же это приятно!

Глава 45

– Все-таки нужно было ехать в отель, – еле ворочая языком, резюмирую, обесиленно раскинувшись поперёк кровати. Влажная, всклоченная, залюбленная до дрожащих ног и сорванного голоса, абсолютно потерявшая всякий стыд, лежу и думаю, как вообще докатилась до жизни такой.

Видимо, пить мне ни в коем случае нельзя, по крайней мере, рядом с Красавиным, иначе пиши «пропало».

Пропала Лариса Прохода. По другому объяснить этот марафон секса, я просто не в состоянии. Мы будто сорвались с цепи после всех этих встреч украдкой. Целовались, как дикие, ласкались и с ума сходили от возможности не думать о времени, и просто наслаждаться друг другом.

Богдан брал меня снова и снова, и снова, едва давая прийти в себя. Я пыталась быть тихой: закусывала ребро ладони, наволочку, утыкалась лицом в подушку и просила Красавина закрыть мне рот, но даже зажимая его ладонью, он делал все, чтобы слышать мои неконтролируемые стоны.

Как я вообще все это позволила, чем думала и как теперь Вере Варламовной в глаза смотреть? Вопросы без ответов. Хотя Богдан заверяет, что бабуля сняла на ночь слуховой аппарат и ни черта не слышала, но мне в любом случае стыдно.

– Стыдно, кому видно, дроля, – сонно бросает Красавин затертую до дыр присказку и, притянув меня в свои объятия, выдыхает. – Спи, любому понятно, что ты прибитая морозцем капустка, даже, если тебе слегка помяли листики.

От столь закрученных сравнительных оборотов меня пробирает смех. Уткнувшись Красавину в грудь, ещё долго лежу, смотрю с улыбкой на загорающийся за окном рассвет, слушаю мерный стук сердца моего мальчика, и чувствую небывалую гармонию. Весь мир отходит на второй план: все проблемы, препоны, «если да кабы», остаётся только здесь и сейчас, и оно такое уютное, тихое, простое, как в тех моих юных грезах о любви и одном-единственном.

Стоило бы насторожиться, ибо понесло меня явно не туда, но я засыпаю.

А утром не в силах проснуться и, совсем забыв, что лучше бы после ночного представления поехать с Богданом по разным благотворительным акциям, отпускаю его одного. Только к обеду, когда приходит время выползти из комнаты, ибо мочевой пузырь уже просто не выдерживает, понимаю, какой совершила промах.

Проклятый джетлаг!

Потратив ещё час на душ, собираюсь с силами и таки выползаю на кухню, где уже вовсю кипит жизнь, судя по звукам готовки и традиционному Иван Васильевичу по телевизору. Я до последнего надеюсь на упомянутый Богданом слуховой аппарат, но весёлые искорки в глазах Веры Варламовной ни с чем не спутать.

– Как спалось? – насмешливо спрашивает она, раскатывая тесто.

Я краснею, как дура, и помявшись, все же выдавливаю:

– Извините.

– Да будет тебе, Лариса, дело молодое, я все понимаю, – отмахивается Вера Варламовна, а я не могу не возразить.

– Ну, я то уже далеко не молода.

Вера Варламовна аж замирает, вперившись в меня строгим взглядом.

– Молода и ещё как, вся жизнь впереди! – чеканит она, чуть ли не присовокупив к словам скалку. – Да и я не возраст имела в виду, а отношения. Они всегда на начальных этапах возвращают в юность.

– Вас они не… смущают? – сев за стол, задаю самый животрепещущий вопрос, сама, правда, не знаю, зачем. Ведь ответ мне известен, однако, Вера Варламовна делает удивленное лицо.

– А почему они должны меня смущать? Богдан уже состоявшийся мужчина, если его выбор делает его счастливым, то почему меня это должно не устраивать?

– Но у вас ведь были какие-то представления о его избраннице? – продолжаю стоять на своем, просто потому что как мать не могу понять ее позицию. Вон та же Лаличка куда более подходящая Красавину партия.

– Конечно, были, – отложив скалку, поднимается Вера Варламовна из-за стола и, прихрамывая, идёт мыть руки, – но им пришёл конец, когда Богдану исполнилось семнадцать. В тот год умер мой Юрочка, это был страшный удар по всем фронтам. Мы, считай остались без кормильца. Моя пенсия и Лизоньки – сущие копейки. А Богдан, как раз, начал достигать в спорте хороших результатов, нужны были деньги, но где их взять? Вот пацан и начал хвататься за любую подработку, а там уж стало и не до спорта, и не до учебы, уставал, как собака. Я хотела идти полы мыть, чтоб хоть как-то облегчить, но он не позволил. А потом смотрю, график выравнился, и деньги появились. Я, само собой, спрашивать. Он что-то как-то невнятно отвечал. В итоге же оказалось, что ещё на похоронах дедушки он получил визитку от Юрочкиной работодательницы. Дедушка наш был водителем у очень состоятельной женщины. Я тогда не сообразила, почему она в обход меня Боде какие-то предложения делала, а потом картинка стала вырисовываться, – Вера Варламовна ,тяжело вздохнув, поджала губы, а у меня внутри все похолодело от неприглядности той ситуации. – Само собой, я и возмущалась, и лезла, и была против, но что толку? – продолжает Вера Варламовна, отбросив полотенце. – Богдан уверял, что между ними ничего «такого» нет, и продолжал «работать»: в итоге, конечно же, совершил кучу ошибок, пережил трагедию, и огромный стресс, но все сделал по-своему. Сейчас, конечно, можно о многом сожалеть,

Что произошло? Кто эта женщина? Что вообще имеется в виду под «трагедией»?

Однако, наполнив две кружки чаем, Вера Варламовна, будто читая мои мысли, говорит:

– Я не буду вдаваться в детали, милая, хоть и вижу, что ты сгораешь от любопытства, но, это не моя личная жизнь и не мои тайны. Захочет, Богдан сам тебе расскажет. Скажу одно – это были очень странные отношения, болезненные и неравные по всем фронтам… Она его, однозначно, любила. Смотрела, как на воплощение мечты, хотя хоть убей, не понимаю. Это сейчас – да, а тогда… Совсем ведь мальчишкой был. Дурной, глупый еще, зажатый, с одними амбициями и желанием утереть нос всему и всем наперевес… но вот любила, что-то в нем видела уже тогда, вдохновлялась им. А он… – Вера Варламовна ставит передо мной кружку с душистым чаем и тяжело вздыхает. – Сложно сказать. Я так и не поняла, что между ними происходило. Однозначно, он ей благодарен был за все, но в то же время играла тогда в Бодьке гордость, самолюбие, гормоны. Нервы он ей мотал страшно… Вообще я мало, что знаю, он не рассказывал никогда, а спрашивать о таком как-то не хочется, но, учитывая конец, неправильно все: вечно на надрыве каком-то, непонимании, драме и долге…

Она замолкает, а я пытаюсь переварить услышанное.

Картина вырисовывает не самая красивая, я бы даже сказала уродливая.

Красивый, талантливый мальчик с проблемным прошлым, и свалившейся ответственностью на юные плечи, и богатая, взрослая тетка… Вроде бы банальная история, но сколько всего за ней может быть скрыто… Теперь понятно, почему в начале нашего знакомства, Красавин был так взбешен от одной мысли о "сахарной мамочке".

Само собой, мне теперь хочется многое спросить, узнать, но Вера Варламовна продолжает:

– Как бы там не было, одно я уяснила: если мой внук что-то решил, то хоть ты тресни – набьёт свои собственные шишки и не спросит никого. Да и я, милая, прожила достаточно, многое повидала: и войну, и перестройку, и людей всяких. И знаешь, по-разному можно жить и с кем-угодно найти своё счастье. Не зависит оно от возраста, социального положения, равенств и чьего-то одобрения. Только от самих людей, что это счастье друг в друге видят. В конце концов, жизнь одна и прожить ее стоит, ни на кого не оборачиваясь. Так что живите, пока вам хорошо вместе и никого не спрашивайте.

Она ставит передо мной разные закуски к завтраку, а я не знаю, что сказать. Хотела бы я никого не спрашивать, но ведь они сами спросят…

– Давай кушай, милая, а то худенькая совсем, в чем только душа держится, – Вера Варламовна ласково проводит по моему плечу и садится напротив. От этой заботы, внутри все сжимается. Вспоминаю мою бабулю, и улыбка расцветает на губах, а в горле встает ком.

– Спасибо, безумно вкусно, сто лет драники не ела,– едва не мычу от удовольствия, жуя их со сметаной.

Хрустящие, острые, масляные – они такие вкусные, особенно, после столь насыщенной ночи, что о том, насколько это вредно думаю в последнюю очередь.

– Кушай-кушай, милая, а то Бодя скажет, не кормишь мою дролечку, – приговаривает Вера Варламовна, возвращаясь к раскатыванию теста. Я же чувствую себя маленькой девочкой у бабушки в гостях, когда одно то, что я хорошо покушала – уже повод для счастья и гордости.

– Кстати, а что такое «дроля»? А то Богдан так и не сказал, – спрашиваю спустя какое-то время, вызвавшись помогать лепить манты. Вера Варламовна хмыкает.

– А это архангельский диалект, – поясняет с улыбкой. – Юрочка был из тех краев, вот Бодя от него понабрался этого добра. Дроля – это глупышка, недотепа или любимая. Хотя одно другому не мешает, верно?

Вера Варламовна подмигивает, а мне ничего не остаётся, кроме, как последовать ее примеру и хмыкнуть.

«Любимая» – однозначно, нет, а вот «недотепа» – вполне. По другому ведь и не назовёшь. Пыталась, понимаешь ли, в цинизм: секс и только секс, думая лишь о себе и своём душевном здравие, а в итоге знакомлюсь с семьей Красавина, леплю ему манты, делюсь своей жизнью и, как бы там не было, а все же почему-то глупо хочу, чтобы «дроля» была не только недотепой.

Почему?

Самолюбие, видимо.

Глава 46

Несколько часов пролетают за разговором с Верой Варламовной, как один миг. Мы успеваем налепить кучу мантов, сделать салаты и выпить ни одну рюмочку наливки под забавные истории из жизни и небольшие откровения друг о друге, Богдане: его детстве, родителях, о том, как на протяжении нескольких лет шла борьба за опеку над ним, и что борьба не закончилась, когда, наконец, опеку удалось получить. Папаша так или иначе вставлял палки в колеса.

Слушая все это, я поражалась, насколько люди могут быть гнилыми и мерзкими. И ладно бы причина хоть немного весомая, а тут… просто из самолюбия – кошмар какой-то. Но ужаснее всего, конечно, понимание, каково ребенку осознавать к себе такое отношение отца.

В это мгновение хочется обнять моего сильного мальчика и подарить ему все тепло, и нежность, которых он был лишен. Пусть все давно оставлено в прошлом, раны зажили, обиды истлели от времени, но шрамы-то уже никогда не исчезнут. В этой связи я думаю о той эмоциональной дистанции, которую установила между нами, и становится не по себе, будто я такая же – гнилая.

Вспоминаются эгоистичные бравады на посиделках с Монастырской о том, что впредь буду думать только о себе: своем комфорте и безопасности, дабы не наступить на те же грабли.

И вроде бы вполне здравое решение, но грабли все те же, только с другой стороны – довольно жестокой, наплевательской по отношению к Богдану, его чувствам и порывам. Это ощущается мерзким и несправедливым, хочется что-то исправить, и может быть, стать чуточку теплее, искреннее, открытей…

Наверняка во мне говорит наливка, но я настолько с ней солидарна, что, когда Богдан появляется на пороге с кучей пакетов и охраной во главе с Димочкой за спиной, я расплываюсь в блаженной улыбочке и, облокотившись на стол, маню Красавина к себе. Он быстро сгружает пакеты на кухонный остров, коротко инструктирует касательно содержимого и подходит ко мне.

Пока Вера

– Кто ты? И куда дела мою Капустку-недотрогу? – подначивает он, но я в таком чудесном состоянии, что не ведусь.

– Никуда, она просто соскучилась, – пожимаю плечами.

– Да? И сколько рюмок в этом “соскучилась”?

– Не так уж много, чтобы не запомнить, как мои искренние порывы были высмеяны, – предупреждаю с шутливой угрозой, на удивление ничуть не смущаясь. Видимо, эта наливка в самом деле чудесатая.

– Ну, что ты, дроля? – погладив меня по щеке, выдыхает Богдан насмешливо. – Всего лишь хочу знать, сколько нужно лекарства от твоей вредности.

– Прости, не считала оргазмы, – отзываюсь дразнящим шепотом, глядя ему в глаза. Красавин на несколько секунд застывает, видимо, не ожидая такого ответа, а потом хмыкает с довольной усмешкой и проводит языком по своим губам, явно вспоминая прошедшую ночь.

– Посчитаем? – предлагает он тихонько и, коснувшись поцелуем моего ушка, сокровенно продолжает. – Я полдня только и думал, что оставил тебя одну такую горячую, влажную, растраханную…

От его урчащего, грязного шепота по телу пробегает сладкая дрожь, а между ног все влажно откликается, будто я не себя собрала с трудом в кучу пару часов назад и кое-как доковыляла до ванной воистину “растраханная”.

– Вот именно, – отзываюсь капризно. – Так что продолжайте думать дальше, Богдан Юрьевич.

Мой тон приобретает язвительно-игривый оттенок, а взгляд – кокетливость, того и гляди начну томно ресничками хлопать, как актриса золотого века Голливуда.

Что это вообще и откуда лезет из меня, понятие не имею. На такие пассажи я обычно закатывала глаза, не говоря уже о том, чтобы представить себя в подобной роли. Мне вообще казалось, что я из другого теста, но, видимо, каким бы тесто не было, а кокетливое, девчоночье в нем так или иначе присутствует, и в тепле обязательно подымется, набухнет, и полезет наружу. Да и как иначе? Когда это тепло окутывает с ног до головы ласковым, лукавым взглядом, игривой усмешкой и насмешливым:

– Узнаю мою Капустку. Может еще рюмашку?

– Хуяшку, – произношу одними губами, на что Красавин расплывается в улыбке.

– Это должна быть моя фраза, – легонько коснувшись губами моих губ, замечает он.

– Не знала, что на нее патент. Мне ждать повестки в суд?

– О, непременно, детка, сегодня ночью! – обещает он.

– Сегодня ночью Новый год.

– Вот и надо встретить его, как следует. Знаешь же эту примету: как встретишь – так и проведешь?

– Честно, я не особо хочу, чтобы меня весь год вертели, как хотели. Вдруг это сбудется не в том ключе, где я получаю удовольствие.

Красавин смеется, но, как всегда, находится с ответом.

– Не проблема, дроля, вертеть будешь ты.

Моя очередь смеяться.

– Какие у нас планы? – спрашиваю, с улыбкой наблюдая, как Вера Варламовна гоняет амбалов из охраны и Димочку по всей кухне, распоряжаясь, что достать и куда поставить.

– Посидим немного с бабулей, потом отвезем ее к подружкам, после погуляем по Москве, заглянем на пару вечеринок, потанцуем, а дальше – “суд”. Как тебе? – отзывается Богдан. – Устраивает?

– Вполне, – пожимаю в очередной раз плечами. Сейчас мне абсолютно все равно где, когда, лишь бы с ним.

– Отлично. У меня еще парочка визитов, займет часика три, хочешь со мной? – предлагает он и я, не спрашивая ничего, соглашаюсь.

– Тогда покушаем и в путь, – резюмирует Богдан и садится за стол. А во мне просыпается древний инстинкт – позаботиться о своем мужчине, и я начинаю суетиться вокруг него: расставляю салаты, закуски, включаю мантоварку и приглашаю всех остальных за стол.

Удивительно, прошло всего несколько часов, а я уже чувствую себя здесь настолько свободно, органично, что не смущаюсь заглядывать в шкафы в поисках нужного. Вера Варламовна только поощряет такое поведение и просит быть, как дома. А я себя так и чувствую, невольно сравнивая с визитами к покойной свекрови.

Несмотря на то, что у нас были довольно неплохие отношения, и она часто принимала мою сторону, пытаясь вправить своему сыночку мозги, и привить какие-никакие семейные ценности, но все же в итоге всегда вздыхала с сожалением, глядя на меня, и сетовала, что мы с Долговым друг другу совершенно не подходим. За этим, конечно же, слышалось – ты не подходишь нам в качестве невестки, не та, не такая: не смогла приручить, влюбить, заставить уважать, ценить. Это, безусловно, обижало и заставляло держать дистанцию, да и золовка своей откровенной неприязнью не способствовала близости. По молодости я, конечно, еще упрямо предпринимала попытки вписаться в семью, но дальше дружелюбной вежливости не продвигалась, а потом просто опустились руки.

В конце концов, зачем стараться стать своей, если муж чужой мне человек и принадлежит любой, кто поманит, а родственная поддержка исключительно в рамках выгоды?

Сейчас же все ощущается настолько иначе, что меня переполняет детским восторгом, хотя влияние наливки по-прежнему не исключено.

– Садись уже, хватит крутиться, стол ломится, – останавливает Богдан мое порхание по кухне, когда я задумавшись, даже не замечаю, что уже поставила все, что можно и нельзя.

– Кушай, я уже поела, – поставив перед Красавиным тарелку с мантами, сажусь рядом.

– Еще поешь, – накладывает он мне салат.

– В меня не влезет.

– Детка, ну, я то знаю, что в тебя и не такое влезет, – насмешливо шепчет он и тихонько смеется с того, как я на глазах ошарашенно краснею. Мало того, что пошлость несусветная, так еще и все смотрят с любопытством, о чем мы тут шепчемся.

– Придурок, – шиплю, ткнув его в бок, не зная, куда себя деть.

– Ты так мило краснеешь, дроля, такая сразу сладкая девочка – так бы и съел, – выдыхает он чувственно и кладет ладонь мне на бедро, медленно ведя вверх по внутренней стороне, заставляя меня замереть, будто олененка в свете фар, с колотящимся сердцем и нахлынувшим горячей волной томлением.

– Подавишься, – выдавливаю кое-как и перехватываю наглую руку аккурат за мгновение до того, как она коснется меня в самом сокровенном месте.

– Это будет счастливая смерть, – насмешливо тянет Богдан, все равно поглаживая меня там, где я его остановила.

– Могу организовать? – впиваюсь ногтями в тыльную поверхность его ладони, сверля строгим взглядом, на что Красавин развязно ухмыляется.

– Какая грозная капустка. Так и проситься на член.

От столь кошмарной похабщины, меня обжигает возмущением, но этот медовый, интимный тон с

Скинув обнаглевшую руку, резко поднимаюсь из-за стола и, бросив, что мне нужно собраться, спешу в нашу комнату. Да только не успеваю закрыть дверь, как за мной следом заходит Красавин, без лишних слов заключает мое лицо в ладони и целует так, что почва под ногами обрывается, а перед глазами вспыхивают яркие вспышки, наполняя тело нестерпимо-жарким вожделением.

Глава 47

Богдан остервенело целует меня, кусает губы, вылизывая мой рот языком, заставляя мычать и всхлипывать, попутно сдирая с меня джинсы.

– Что ты творишь? – задыхаясь от желания, пытаюсь воззвать к разуму нас обоих, но меня ведет, а Красавин будто не слышит. Покрывает мою шею поцелуями – укусами и, приспустив, наконец, мои джинсы с трусиками, разворачивает к себе спиной, вынуждая опереться на стену и прогнуться.

– Ты с ума сошел!

– Сошел, не могу терпеть, Капустка, хочу тебя дико, – шепчет Богдан лихорадочно и, быстро проведя членом между моими мокрыми вхлам складочками, размазывает смазку, и без прелюдий входит в меня на всю длину.

Стонем от остроты ощущений и на мгновение замираем, наслаждаясь единением. Втягиваю судорожно воздух, а потом вообще забываю, как дышать, когда Богдан начинает двигаться во мне. Размашисто, с оттяжкой, жестко, не переставая остервенело целовать, глуша мои стоны и всхлипы, сжимая мою шею и бедра до синяков и сладкой боли своими сильными руками.

Это безумие, совершейнейшая дикость, примитивщина, но такая вкусная, что меня просто размазывает от наслаждения, и я перестаю понимать, что либо. Есть только это невыносимое, рвущее на части удовольствие и мой, слетевший с катушек, мужчина, проникающий в меня так глубоко, так сильно, что я ни о чем больше не могу думать, кроме его члена, вбивающегося в меня с этими пошлыми, развратными звуками и обоюдным кайфом.

Потные, задыхающиеся, мы стонем друг другу в губы, Богдан шепчет что-то развратное о том, что ему еще ни с кем не было так хорошо, что он трахал бы меня, не останавливаясь, что у меня “самые охуенные сиськи” и задница, которую он дико хочет опробовать.

– Ты ведь позволишь мне трахнуть тебя в попку, да? – рвано выдыхая мне в щеку, аккуратно проводит он пальцем по анусу и слегка надавливает, вынуждая дернуться. – Шш, все хорошо, детка. Я не буду сейчас… Но позже… Ты ведь позволишь? Да?

Он начинает двигаться быстрее и ласково кружить пальцем вокруг сфинктера, скользя языком по линии челюсти к мочке уха, посасывая ее и нашептывая вновь и вновь, как змей искуситель:

– Я так хочу попробовать тебя всю. Скажешь мне “да”?

Я молчу, Богдан останавливается и, прижав меня еще крепче к себе, прикусывает шею, пуская судорогу наслаждения.

– Молчание – это согласие, детка?

– Да, – выдыхаю смущенно, но вовсе не потому что хочу, чтобы он поскорее продолжил, просто это же Красавин – мой идеальный, красивый мальчик, – как ему отказать, когда хочется отдать всю себя без остатка? Мысль опасная, но мне сейчас так хорошо. Хорошо от того, что во мне именно он, хочет меня и ему классно, поэтому плевать на тревожно звенящий где-то глубоко внутри звоночек. Плевать на все. Сегодня Новый год, я пьяна, и мне все можно.

– Да? – уточняет Богдан снова, продолжая трахать меня, подводя к грани.

– Да, – стону едва слышно, концентрируясь на ощущениях и спустя несколько сильных толчков кончаю, содрагаясь всем телом. Богдан не останавливаясь, продолжает двигаться во мне, срываясь на совершенно безумный темп, а потом резко выходит и со стоном орошает мою задницу прохладными каплями. Меня же это моментально приводит в чувство, ибо с ужасом осознаю, что мы не предохранялись.

– Ты что, забыл про презерватив? – оттолкнув Красавина, моментально натягиваю штаны, даже не удосужившись стереть следы нашей близости и, разворачиваюсь, глядя во все глаза на этого… у меня просто слов нет.

– Ты же начала пить таблетки, – застегивая ремень, отзывается он совершенно спокойно, будто о ерунде какой-то говорим, а не о моем здоровье.

– Ты нормальный вообще? – захлестывает меня бешенством.

– Нормальный, здоровый. Справку предоставить? На прошлой недели, как раз, анализы сдавал. В чем проблема?

– На прошлой недели, – начинаю я истерично хохотать. – А откуда мне знать, чем ты всю эту неделю занимался и с кем? И вообще…

– Что значит вообще? Мне по-твоему, делать больше не хуй, как трахать тебя параллельно с кем-то? – тоже повышает он голос, но тут же осекается, кинув взгляд на дверь.

– Да мне откуда знать, мой бывший муж…

– Я – не твой бывший муж! И если ты этого еще не поняла, то советую тебе башку проверить, – чеканит Красавин, моментально вызверившись. – Ты, блядь, серьезно? Трахаешься со мной, не исключая мысль, что я могу потрахивать кого-то еще? Совсем больная?

Что ж, вопросы у Красавина не в бровь, а в глаз. Загнанная в угол, моментально сдуваюсь и призываю себя к спокойствию. И нет, я, конечно, не думаю, что у Богдана есть кто-то еще помимо меня, но и стопроцентной уверенности нет. Все эти вечеринки, звездная жизнь и просто молодость…

В общем, да, с доверием, определенно, беда, но проблема не в нем, а в границах. Красавин их нарушил, и меня это пугает. Плюс я только-только начала пить противозачаточные таблетки, и есть риски, а мне для полного счастья только незапланированной беременности не хватает в сорок лет. Однако, вслух не озвучиваю эту причину, а просто напоминаю:

– Мы так не договаривались.

Богдан открывает рот явно, чтобы сказать что-то резкое, но в последний момент останавливает себя. Втягивает с шумом воздух, прикусывает губу и несколько секунд молчит, играя желваками, утихомиривая бурю внутри, а потом, тяжело сглотнув, резюмирует:

– Ты права, не договаривались. Извини, я… забылся. Это не оправдание, просто… Неважно, извини! Больше не повторится, – он усмехается, а у меня внутри все сжимает до острой, колючей боли от этой невеселой усмешки и того, что так и не было озвучено. Между нами мгновенно вырастает китайская стена отчужденности, и вся атмосфера праздника растворяется, будто ее и не было.

Богдан бросает холодное “собирайся” и, взяв чистые вещи, уходит в душ, а мне хочется плакать от сожаления.

Ну, почему я вечно все порчу?

Почему не могу быть проще? Какой вообще смысл был в этих разборках, когда все случилось?

В очередной раз провести черту, призвать соблюдать дистанцию, чтобы что? Самой не забываться?

Дура, дура, дура!

В приступе самобичевания выскакиваю в коридор, чтобы хоть что-то исправить и сталкиваюсь лоб в лоб с Лаличкой, отчего какой-то сверток в ее руках падает

– Смотри хоть немножко, куда несешься, тут тебе не твой особняк!

Сказать, что я обалдела от такой отповеди – не сказать ничего.

Что это, мать ее, за выходки?

Нет, я все понимаю, девочка влюблена, девочка страдает, но где элементарная вежливость?

– Извини, конечно, но мы с тобой, по-моему, на “ты” не переходили, – взяв гнев под контроль, осаживаю девчонку в своей ледяной манере.

– А ну да, вы же уже немолодая, извините, просто вы так хорошо сохранились… – тянет издевательски эта сопля с превосходством, знающей цену своей молодости, сучки.

У меня вырывается невольный смешок, ибо в очередной раз вести подобные разговоры мне совсем не улыбается, Настеньки в свое время хватило. Но тем не менее, оставить без внимания такой пассаж – выше моих сил.

– Послушай-ка сюда, дорогуша, я, конечно, все понимаю, но ты выглядишь жалко. Бегать за мужиком, который на тебя чхать хотел – бесполезное занятие, которое ни к чему, кроме унижения и слез не приведет, уж поверь, я знаю, о чем говорю. Все, на что ты можешь рассчитывать – это удачное стечение неблагоприятных обстоятельств в его жизни…

– Ну, я хотя бы на что-то могу рассчитывать, потому что я – семья, а вы – ничего не значащий эпизод, который явно ненадолго.

Хлестко и прямо в цель, но я и не такое слышала.

– Знаю, – растягиваю губы в снисходительной улыбке, хотя внутри все кипит. – Разница в том, что меня все устраивает, это мой выбор, а ты таким похвастаться вряд ли сможешь, так что мне жаль… Я бы пожелала тебе в честь Нового года, чтобы обстоятельства сложились, но для тебя же будет лучше, если ты останешься просто “младшенькой сестренкой”. Поэтому, с Новым годом, девочка, не грусти!

Сверкнув доброжелательной улыбкой, разворачиваюсь и, не обращая внимание на прожигающий спину, полный злости, взгляд, возвращаюсь обратно в спальню, где улыбка оползнем сползает с моего лица, придавливая все наносное неподъемными валунами горечи. И вроде бы, по факту сказала: знаю, понимаю, как обстоят дела, но вот устраивает ли это по-прежнему?

Вопрос, добавляющий еще больше смятения в душе.

Глава 48

“Да боже, долго он там еще?!” – измерив вдоль и поперек комнату, замираю раздраженно у окна. Все эти десять минут я бегала взад-вперед и пыталась понять, что дальше. Катастрофы, конечно, не случилось, но настроение испорчено, и надо как-то это исправлять.

Богдан извинился, теперь моя очередь. Пусть я права в сути своей претензии, но все же то, в какую форму она была облачена – перебор и даже оскорбление. Красавин ни разу не дал мне повода думать, что у него есть другие женщины, а накладывать на него образ Долгова – в корне неправильно и несправедливо, так что надо извиняться.

С этим у меня, конечно, большие беды. Признавать свои ошибки я не то, что не умею, просто получается так топорно и косноязычно, что думаешь, лучше бы молчала дальше. Но сейчас это, определенно, не выход.

Походив еще пару минут, настраиваясь, втягиваю с шумом воздух и иду-таки с повинной. В конце концов, мне так-то тоже нужно в душ и собраться, если предложение поехать вместе еще в силе.

Стремительным шагом направляюсь в ванную, но из зала доносится смех Красавина и голос Лалички, что мгновенно заставляет меня притормозить и обратиться в слух.

Не то, чтобы меня что-то напрягало или вызывало подозрения, Богдан совершенно не заинтересован в соплюхе, как в женщине, да и женщину там не видит, но оставить без внимания происходящее, особенно, после выходки Лалички – извините.

Я из принципа обязана испортить момент этой сопле. Она же там вроде подарок какой-то собиралась дарить – вот и заценим.

Будто благословленная вселенной на сию задумку, на пороге гостиной оказываюсь, аккурат, в тот момент, когда Красавин надевает какой-то зеленый, явно собственноручно-связанный Лаличкой, свитер на голый торс, на который девчонка пялится, чуть ли ни капая слюной.

И я ее, конечно, понимаю: с влажными после душа волосами, в одних спортивных штанах стопроцентно без нижнего белья, судя по абрису крепких ягодиц, Богдан выглядит не просто полуобнаженным, а волнующе, притягательно нагим. Такая дикая сексуальность и красота мужского, тренированного тела, не оставит равнодушной ни одну женщину. Эта сила и мощь будоражит на совершенно примитивнейшем уровне. И я считываю с юного, абсолютно бесстыжего личика все Лаличкины желания, пока она нагло пожирает глазами моего мужчину.

Вот ведь маленькая дрянь!

Меня так бесит ее наглость, что, когда слышу кокетливое “Ну, как?”, столь же бесцеременно вхожу в зал, как она секунду назад пялилась и с елейной улыбкой заявляю:

– Очень мило, правда, рукава коротковаты, но ничего страшного, все равно для Лос-Анджелеса бесполезная вещь.

То, как Лаличка гаснет прямо на глазах выглядит печально и вместе с тем отзывается приятным удовлетворением, правда, длится оно ровно одну секунду, а в следующую, будто удар под дых, раздается холодное:

– Выйди отсюда.

Переведя взгляд на Богдана, едва сдерживаю ошарашенный смешок. Смотрю во все глаза в это побледневшее с ходящими ходуном желваками, непоколебимое лицо, и просто не верю своим глазам.

Он серьезно сейчас вот так при Лаличке взял и выставил меня за дверь?

– Что, прости?

– Ты слышала, не заставляй меня повторять, – прилетает мне очередное жесткое, унизительное. Открываю рот, чтобы сказать что-то резкое, но краем глаза замечаю едва приподнявшиеся в триумфальной усмешке уголки губ Лалички, и тяжело проглатываю все то острое, что крутилось на языке, вспарывая себя изнутри.

Кровь с размаху бьет в лицо, а сжимающая где-то за грудиной боль не дает дышать. Мне не впервой быть униженной, не впервой быть на десятых ролях и той, чьими чувствами можно пренебречь, но я всегда справлялась, ибо это было ожидаемо, а теперь после того, как на протяжении пары месяцев из меня делали “особенную” стать вдруг в одночасье никем – это так… так, что не нахожу слов. Прикусываю только задрожавшую губу и давлюсь смешком с подступающими слезами.

Несколько секунд топчусь на месте, будто жду, что выберут меня, но увы, этого, как и всегда в моей жизни, не происходит, поэтому, молча, будто сомнамбула иду на выход, даже не пытаясь сохранить лицо.

В конце концов, зачем? Кому оно нужно? Кто запомнит его у “ничего не значащего эпизода”? А я именно он, теперь в этом нет сомнений, как и в том, что Лаличка действительно семья, и

Пора бы уже привыкнуть, раньше вроде же как-то получалось смиряться, сцеплять зубы, с непроницаемо-холодной маской проигрывая эту жизнь, а теперь почему-то по-детски плачу и никак не могу остановиться.

Раздеваюсь и встаю под душ, он смывает соленые дорожки с моих щек, а тело все равно сотрясают рыдания. И хотелось бы мне списать на задетое самолюбие, но я точно знаю, что это не только оно.

Если объективно, без лишних эмоций оценить ситуацию, само собой, что у Красавина взыграло чувство справедливости. Как-никак, Лаличка мне ничего не сделала, а я раскритиковала ее подарок в грубой форме и на ровном месте. Не мудрено, что Богдан со своим обостренным комплексом героя встал на сторону бедняжки, но вопрос в том, как он это сделал по отношению ко мне.

Надо признать, максимально унизительно и жестоко. И вот это-то и задевает за живое. Ранит. Так сильно ранит, что я никак не могу успокоиться и провожу в душе, бог знает сколько времени. Мне больно, мне плохо, и я сожалею.

Да, именно сожалею. Это было глупо на глазах Красавина поддаваться собственничеству и пытаться утереть нос девчонке, которой все равно ничего не светит. Но что уж теперь?

Я бы с удовольствием уехала домой, потому что праздник для меня закончился, да и как теперь возвращаться к былому между нами с Красавиным, когда он все перечеркнул?

Ответов, увы, не нахожу, но и не вернуться не могу. Потому что помимо самолюбия, там внутри кровоточит что-то еще: нуждающееся, отчаянно просящее, даже требующее, чтобы все было, как хотя бы десять минут назад, иначе я просто полезу на стены.

Что это за потребность такая, даже анализировать не хочу. Да и незачем, и так все понятно. Но, простите, в какую часть жизни пристроить это “понятно”? Между приступами сомнений, вспышками страха и тотальной неуверенности в себе и людях очень мало остается места для чего-то хрупкого и нежного. Да и нужно ли оно кому?

Десять минут назад, казалось, что да, а теперь…

Теперь меня прожигают тяжелым взглядом, стоит только выйти из душа и столкнуться с Красавиным, ожидающим меня у двери.

– Плакала? – первое, что он произносит и, оттолкнувшись от стены, подходит почти вплотную.

– А ты этого добивался? – перебарывая охвативший меня мандраж, язвлю, не отводя воспаленный, заплаканный взгляд.

– Я ничего не добивался, просто хотел, чтобы ты вела себя нормально, а не как ревнивая сука. У тебя нет для этого никаких поводов, да и прав тоже.

– Вот как? – вздергиваю бровь, кривя рот в едкой усмешке, хотя внутри больно сжимается от этого “права не имеешь”.

– А чему ты удивляешься? – нависнув надо мной, уточняет Богдан с таким равнодушием и холодностью, что мне хочется себя обнять. Я уже отвыкла от него такого – чужого, грубого, бескомпромиссного, – и теперь не знаю, что делать.

– Не должна? – выдыхаю едва слышно.

– Не знаю, ты же у нас устанавливаешь границы, – прилетает мне заслуженный упрек, а следом жесткое. – Вот тебе мои: можешь сколько угодно вываливать своего невменяемого дерьма на меня, но моих близких не смей трогать!

– Твоих близких? – вырывается возмущенно с жирным намеком на Лалечку.

– Да, тех, кем ты быть отказываешься, – чеканит Красавин, ничуть не уступая и не собираясь ни извиняться, ни оправдываться, что отзывается еще большей болью и смятением.

– Так это попытка отыграться? Ты обиделся? – прячу свое уязвленное, раненное за привычной, ядовитой броней.

– Это то, что ты посеяла, дроля, я просто принимаю твои правила, – ответ звучит спокойно, но это “дроля” – как издевка, и мне хочется разреветься от какой-то незримой потери и того, что я все-таки все испортила, доканала и теперь в самом деле получаю то, что заслужила.

– То есть сваливаешь свое мудацкое поведение на меня? – пытаюсь обвинить в газлайте, хотя сама не уверена, что это он. Богдан тяжело вздыхает, будто прося у высших инстанций сил, а потом объявляет:

– Нет, просто сваливаю.

И в самом деле разворачивается, и идет к двери, а меня это настолько обескураживает, что не могу смолчать. Все внутри кипит невысказанное, не успокоенное, неопределенное.

– Вот так просто, даже не извинившись за грубость? – бросаю вслед, сама не зная, чего добиваясь. Но в итоге Богдан замирает, запрокинув голову, вновь втягивает с шумом воздух, а потом, резко развернувшись, пересекает коридор в несколько шагов, и заключив мое ошарашенное лицо в ладони, целует меня, точнее просто впивается до боли в губы и держит так несколько долгих секунд.

– Извини меня, я сорвался, – шепчет иступленно. – Мне жаль, мне очень жаль. Надеюсь, теперь тебе стало легче. Твое самолюбие удовлетворено?

Он смотрит на меня пристально, а я не вижу ничего. Все расплывается, идет выедающей глаза рябью, потому что никакое это не самолюбие, совсем не оно, иначе я бы не разрыдалась позорно, хватаясь за этот проклятый, колючий свитер, как за спасательный жилет.

Глава 49

К хорошему привыкаешь очень быстро – факт, в котором приходится убедиться вновь. Раньше даже самые возмутительные по отношению ко мне вещи не вызывали у меня и толики того, что я испытываю сейчас. Я с едким оскалом принимала все удары, у меня была такая броня из шрамов, что казалось, ничего, связанное с мужчиной, уже не заденет и не выведет меня на эмоции. Но вот я здесь – сижу в спальне перед раскрытым чемоданом и утираю слезы, которые никак не утихают.

Это резкое “выйди отсюда” и звучащее, как приговор “твое самолюбие удовлетворено?” сокрушило меня.

Мужчина, обещавший никогда больше не обижать и изо всех сил старавшийся сдержать это обещание, не сказав ни слова, оставил меня в слезах у двери.

Его “никогда” закончилось сегодня, и это оказалось очень-очень больно, и неожиданно. Я и забыла того дерзкого, грубого парня, что жестко, даже по-мудацки отстаивал свои принципы. Столкнуться с ним теперь, когда я знаю, каким внимательным, ласковым, понимающим он может быть, просто невыносимо.

Сейчас бы включить свое “удовлетворенное самолюбие”, забронировать номер где-нибудь в Рице, а ближе к вечеру улететь домой и встретить этот год, как и все предыдущие, в одиночестве с разбитым сердцем, но какая-то глупая надежда и неизживающее себя “неудобно как-то”, словно пригретая на груди змея, жалит, отравляя ядом нерешительности.

Мне обидно, мне злостно, досадно и вместе с тем страшно. Страшно, что, если сейчас уйду, то Красавин уже не станет возвращать. А без него…

Стоит вспомнить свою жизнь “до”, и хочется завыть. Чувство свободы, искренней радости мелочам,

Но, видимо, как-то придется, ибо все это в любом случае ни к чему, дальше только больнее.

Стерев слезы, настраиваюсь на неудобный разговор с Верой Варламовной, в который раз сетуя, что изначально не настояла на гостинице. Расстраивать старого человека в канун Нового года совершенно не хочется, но и остаться только, чтобы всем вокруг было спокойнее – не выход. Я так делала на протяжении двадцати лет и знаю, что ни к чему доброму не приведет.

Собрав чемодан, оглядываюсь, проверяя, не забыла ли чего и, заметив на стуле черную худи от Валентино, сама не понимаю, зачем-то беру и зарываюсь в нее лицом. Внутри все сжимается, а в горле встает колючий ком, стоит только почувствовать терпкий запах. Запах моей радости, комфорта и безопасности. Глаза начинает жечь, и я тут же раздраженно отбрасываю кофту обратно, втягиваю с шумом воздух и не могу сдержать смешок.

Что вообще творю? Что за дикость?

Покачав головой, с сожалением осматриваюсь вновь, запоминая этот простой, но уютный интерьер в оливково-бежевых тонах с массивной деревянной кроватью в центре, где целых два дня была счастлива.

Потравив себе душу еще пару минут, подхватываю чемодан и выхожу в коридор.

Но не успеваю и шага сделать, как входная дверь открывается рывком и на пороге застывает всклоченный Красавин. Без шапки, в расстегнутой куртке на голый торс, с покрасневшими от мороза щеками и горящим, лихорадочным взглядом, который мгновенно опускается на чемодан. Его лицо тут же бледнеет, приобретая еще более жесткое выражение. У меня внутри все начинает дрожать.

Не успеваю сориентироваться, как Богдан в два счета преодолевает расстояние между нами и, обдав меня морозной свежестью вперемежку с ароматом своего парфюма, забирает из моих вмиг ослабевших рук чемодан.

Глядя, как он, молча, идет с ним обратно в спальню, у меня возмущенно открывается рот, но я так ничего и не произношу. Публичных разборок на сегодня, определенно, достаточно.

Перед глазами тут же вспыхивает сцена в гостинной, и я будто снова стою оплеванная перед торжествующей соплей, и такая ярость накатывает.

– Какого черта? – врываюсь в спальню фурией и, не рассчитав силу, с грохотом захлопываю дверь, но Красавин и бровью не ведет.

Бросив чемодан, застывает посреди спальни и смотрит на меня пристально с чем-то таким надрывным, отчего весь мой запал мгновенно угасает. Смотрю на его сбитые в кровь руки и голый торс под расстегнутой курткой, и не знаю, что сказать.

Я не хочу на это вестись, мне слишком больно, обидно и стыдно за то, что я до сих пор здесь, напротив мужчины, что сравнял меня с чем-то незначительным на глазах маленькой суки, пускающей на него слюни.

Горло снова, будто удавкой стягивает, а глаза разъедает солью. Пытаюсь приклеить обратно, отваливающуюся маску стервы, которой все нипочем, но не получается. Красавин подходит вплотную и, глядя мне в глаза опускается передо мной на колени, чем просто обескураживает.

– Что ты… Ты совсем сдурел? Думаешь, мне нужен этот пафос? Убери от меня руки! Перед малолетними дурами на колени падай, может их это и впечатлит, а ко мне не лезь! – взрываюсь от неловкости и негодования. – Пошел вон!

Я пытаюсь оттолкнуть, но Богдан, будто удав, обвивает мою талию руками и, уткнувшись лбом мне в живот, просто терпит, пока я огрызаюсь, отбиваюсь и всячески выплескиваю свою обиду. В какой-то момент силы оставляют, и я застываю, что-то шипя о напыщенном дерьме для сопливых щеглух, а сама плачу чуть ли не навзрыд. Потому что перед той самой сопливой щеглухой во мне впервые опускаются на колени, впервые сожалеют, впервые просят прощение и пытаются вернуть, а не оставляют наедине со своей обидой, чтобы переварила и угомонилась к утру.

Не в состоянии справиться с противоречиями в собственной душе, закрываю лицо руками и даю себе волю. Выплакиваю обиду, боль, свое желание вернуться в “как прежде” и в то же время неприятие этого.

В какой-то момент чувствую, как Богдан поднимается и заключает меня в свои объятия. Вновь предпринимаю попытку вырваться, но он не позволяет, прижимает ещё сильнее, обдавая жаром своего разгоряченного тела.

– Отпусти, что тебе от меня нужно? – чуть ли не рычу, дергаясь из последних сил.

– Ты. Мне нужна ты, – следует тихий, хриплый ответ, раздраконивающий меня ещё сильнее.

– Зачем? Выставлять за дверь при случае? – таки отталкиваю Красавина и впиваюсь горящим гневом взглядом в его понурое лицо.

Богдан отводит свой и, присев на спинку кровати, устало произносит:

– Прости.

– За что ты извиняешься? Ты же отстаивал справедливость, свои границы! – бросаю едко сквозь слезы.

– Ты – моя граница.

– Да пошел ты к чертовой матери с этой высокопарной дичью! – окончательно взрываюсь от столь явной попытки меня в очередной раз просто “угомонить”. – Думаешь, со мной так можно? Думаешь, я это проглочу? Думаешь, скажешь пару красивых фразочек, и полетели?

– Нет. Просто хочу, чтобы ты поняла: твои сомнения и страхи беспочвенны. Я – не твой муж, я просто… просто твой, – с невеселой усмешкой обрушивает он на меня признание, разводя руки, будто сдаваясь. – Если бы ты не сопротивлялась, не искала в каждом действии подвох…

Богдан замолкает, втягивает с шумом воздух, качая головой, пока я пытаюсь переварить это разбившее всю мою оборону “я просто твой”.

– Знаю, ты ужасно на меня обижена, – продолжает он меж тем. – И мне жаль. Я правда сожалею, что сорвался. Но сначала ты обвиняешь меня на ровном месте в блядстве, потом – то ли ревнуешь, то ли просто отыгрываешься, насмехаясь над бедной девчонкой, само…

– Бедной? – вырывается у меня возмущенный смешок. На что Красавин удивленно вскидывает бровь, но я не собираюсь молчать. – А ты в курсе, что твоя “бедная девчонка” ни с того ни с сего днем набросилась на меня с агрессивным спичем в духе: “ты уже немолода, так что всего лишь ничего не значащий эпизод, который ненадолго в его жизни!”?

– Она так сказала? – изумленно уточняет Богдан, видимо, пребывая в святой уверенности, что его Лаличка – божий одуван.

– Именно. Твоя “бедная девчонка” такая милая, что стерве в моем лице пришлось сильно постараться, чтобы не ответить ей в том же любезном тоне. Уж прости, что не сдержалась, когда она откровенно жрала тебя глазами, но спасибо, что

Я растягиваю губы в ядовитом оскале, только губы трясутся, и слезы вновь медленно расчерчивают на щеках дорожки.

Богдан тяжело сглатывает и опускает взгляд.

– Прости! Я не пытаюсь оправдаться, просто хочу, чтобы ты поняла мое видение этой ситуации, а она выглядела неприглядно, как глумление на волне плохого настроения и злости на меня, а это, как ни крути, несправедливо по отношению к человеку, который не причем, поэтому мне и сорвало планку. Но я не предпочитал ее тебе, я просто не терплю несправедливость и…

– А я несправедливая, – обрываю его, потому что теперь включается, наконец, самолюбие. Самолюбие, требующее быть для своего мужчины той, что вопреки всему и всем, даже, если за вот это обостренное чувство справедливости, принципы и просто за то, что он вот такой – замечательный, я его и… подпустила к себе так близко. – Так что отдай мне чемодан и не терпи.

– Не отдам, – качает он головой с таким спокойствием, будто все уже решено, что меня подстегивает язвить еще больше.

– Что вдруг? Я же сука, стерва и эгоистка со скверным характером.

– Да, – вдруг соглашается он, ошарашивая меня, и безапелляционно припечатывает. – Но ты – моя сука, дроля. И я буду с тобой. Ты, я и твой стервозный, скверный характер.

У меня перехватывает дыхание, и сердце будто проваливается куда-то, потому что нынешнее “дроля” звучит совсем не “недотепой”, и это вызывает очередные слезы, однако, мой стервозный, скверный характер дает о себе знать.

– Как лестно. Только поправочка: я не твоя, Богдаша, и это мне решать, будешь ли ты со мной или нет.

Глава 50

Он усмехается и подходит вплотную. Скользит сверху вниз обжигающе-горящим взглядом и, наклонившись, тихонько заявляет, касаясь губами краешка уха:

– Конечно, ты решаешь, дроля, я просто, как твой мужчина, сделаю так, чтобы это решение совпало с моим.

Меня бросает в сладкую дрожь, но я не подаю вида.

– Неужели? – отзываюсь подначивающим шёпотом и, отзеркалив усмешку, ядовито добавляю. – Уволишь Лаличкину мать и запретишь им появляться в доме бабушки?

На несколько секунд повисает оглушительная тишина. Богдан отстраняется и смотрит на меня пристально с яркими субтитрами : «Ты сейчас серьезно?».

И почему-то это его выражение лица, не осуждающее, но явно неприятно-ошарашенное, делает вызов действительно серьёзным, ибо самолюбие и растоптанная гордость требуют чего-то посущественнее красивых слов.

И да, я знаю, как это звучит и выглядит. Ну и пусть! Я не стану корчить из себя невинную ромашку. Кому не нравится, «чемодан, вокзал, нахуй», как говорится! Я такая – какая я есть.

Будто читая все это на моем лице, у Богдана вырывается смешок, и он неверяще качает головой.

– Дроля, это…

– Несправедливо? – уточняю с сахарной ехидцей, издевательски приподнимая бровь.

– Слишко. Даже для тебя.

Это «даже» задевает за живое, и хочется его оправдать.

– В самый раз, Богдаш, а тебе, если не по карману, так оставайся при своих принципах, я ведь не прошу и не настаиваю, вон даже чемодан собрала.

Кивнув в сторону искомого, расплываюсь в ядовитой ухмылке. Красавин, облизнув свои порнушные губы, прикусывает нижнюю и тоже ухмыляется.

– Хочешь скрутить меня в бараний рог? – спрашивает почти весело.

– Нет, милый, просто задолбалась быть на вторых ролях. Это всего лишь вопрос приоритетов, который требует, как ты это называешь, пруфов.

Несколько долгих секунд Богдан переваривает услышанное, а потом начинает смеяться.

– Детка, ты же понимаешь, как это по-детски?

Я хмыкаю и абсолютно индифферентно пожимаю плечами.

– И что?

Богдан снова смеётся, но это ироничный смех задолбавшегося человека, который явно исчерпал все аргументы и не знает, что ещё сказать. Я бы посочувствовала, потому что знаю, каково это – биться головой об стену, но я устала быть удобной и принимающей, пока об меня вытирают ноги.

– Послушай, Ло…

– Нет, это ты послушай, – мгновенно взрываюсь, поняв, что меня вновь пытаются поставить в нужную позу. – Мне плевать, как это выглядит: жестоко, смешно, глупо или по-детски! – чеканю по слогам, прожигая диким взглядом. – Если мужчина хочет быть со мной, он выбирает меня, даже, если я не права! Такие у меня условия. Принципиальных, добреньких и готовых мной поступиться при случае и без тебя хватает. Сейчас дверь открою, любого с улицы свистну, и разложит мне тут и за справедливость, и за человечность, и за бог знает, что. Так в чем тогда ты мой, если ничем не отличаешься от любого? В чем тогда смысл этого всего, раз оно только на словах? Не тащи меня к своим родственникам, не называй «дролей», не смотри так, будто я что-то значу, раз оно все с оговорками! У меня уже так было, и мне больше не надо. Я хочу честности. Хочу, чтобы меня принимали и выбирали даже, если я – несправедливая сука и ревнивая стерва. А нет, значит засунь себе свои «моя-твой» в…

Красавин не позволяет мне закончить, обхватывает мое лицо руками и вжавшись лбом в мой, смотрит в глаза и выдыхает в губы:

– Боже, какая же ты…

– Какая? – бросаю запальчиво, готовая отстаивать себя до самого конца, даже если внутри все горит от желания сдаться.

– Как судорога: больная, изводящая, – выплевывает Богдан, опаляя губы выдохом, отчего их начинает колоть от дразнящей, настойчивой близости красавинских, но гордость сильнее.

– Так брось, не мучайся.

И он бросает. Прямо на кровать, выбивая из меня дух. Пока я пытаюсь прийти в себя, барахтаясь в пледе и подушках, он скидывает с себя пуховик и, расстегнув джинсы, лезет следом.

У меня глаза на лоб.

– Какого черта ты твор…

– Замолчи! – обрывает он, схватив меня за лодыжку и подтянув к себе. Охренев от таких заявочек, начинаю брыкаться, но он ловко переворачивает меня на живот и наваливается сверху.

– Ты совсем? Что ты себе позволяешь? Кем себя мнишь вообще? – рычу, задыхаясь от тяжести его мощного тела и абсолютной бесполезности моих потуг вырваться.

– Только тем, дроля, кто принимает тебя со всеми твоими невменяемыми заебами, – прижавшись щекой к моей щеке, шепчет он, пришпилив мои руки к кровати. – Так что закрой свой рот и дай мне хотя бы десять минут почувствовать, чего ради

Он по-животному утыкается носом мне в шею и ведёт, с шумом втягивая мой запах, попутно снимая с меня штаны, а я не сопротивляюсь и не обижаюсь, пристукнутая пусть грубым, но однозначным «Будь по-твоему, стерва!».

И пусть, возможно, он ничего так и не скажет Лаличке, мне сейчас достаточно этой голословной уступки и склоненной головы, ибо никто никогда раньше даже на словах этого не делал для меня.

Поэтому позволяю приспустить мои штаны, сдвинуть стринги в бок и без особых прелюдий примитивно трахнуть, выплескивая все накипевшее: негодование, злость и ещё что-то такое – отчаянное, нуждающиеся, отпечатывающееся ожогами где-то глубоко-глубоко под кожей.

В этом нет ничего романтичного, Богдан, вдавив меня всем своим весом в матрас, берет жестко и молчаливо. Он шумно дышит, но несмотря на темп и то, что это по-животному торопливое соитие, меня все равно пьянит то, как он скользит губами по моей щеке, как переплетает наши пальцы и дышит мной так, будто не может надышаться. От этого в груди больно щемит, я задыхаюсь, кожей ощущая чужие нерастраченные чувства, а еще свои: противоречивые, звенящие тонной неозвученной нежности и сожалений.

У меня не было каких-то особых ожиданий от этой поездки и Нового года, мне просто хотелось, чтобы было весело, романтично и уж точно без скандалов, а теперь… Не скажу, что все испорчено, но осадок есть.

Наверное, я могла бы быть мудрее и как-то иначе отыграться на этой Лаличке, не проверяя границы Богдана, не показывая свои самые неприятные стороны, но увы. Если бы, да ка бы.

Лежу теперь, приходя в себя после этой вымученной близости, эмоции схлынули, а недосказанность все равно осталась. Смотрю на наши все еще переплетенные руки, скольжу кончиками пальцев по вздутым, крупным венам, а в горле нарастает колючий ком.

– Ты правда собрался уволить их? – севшим от задушенных стонов, голосом разрываю опустившуюся неподъемной тяжестью тишину.

– А тебе это правда так нужно? – раздается лишенный эмоций ответ.

– Что, если «да»? Разочаруешься во мне? – задаю тот самый вопрос, от которого внутри все сворачивается неприятным жгутом.

Хорошая, славная девочка, привыкшая быть отличницей и следовать нормам, сорвалась с цепи, и как миллионы тихонь до нее, доказала, что поговорка про тихий омут придумана не зря.

– Нет, дроля, не разочаруюсь. Я услышал твою позицию и понимаю причины, – с тяжелым вздохом резюмирует Богдан и поворачивается на бок ко мне лицом, сверля мой профиль задумчивым взглядом.

– И тебе эти причины кажутся достаточным аргументом?

– Ну, я же не дебил с полным отсутствием эмоционального интеллекта.

Я хмыкаю и, взглянув на Карсавина, не могу сдержать улыбку, чувствуя нестерпимое желание коснуться впалой щеки.

Как-то разом пелена отчуждения спадает и кажется, будто мы не виделись год. Оказывается, можно неистово соскучиться за час.

– Ты в курсе, что это звучит довольно двусмысленно? – окончательно стряхнув с себя негатив, дразню Красавина, на что он лишь разводит руками, мол, понимай, как знаешь. Мне ничего не остается, как ткнуть его в бок и попытаться спихнуть с кровати. Между нами завязывается шуточная борьба, заканчивающаяся томными, нежными поцелуями.

Вновь подмяв меня под себя, Богдан всматривается в мое лицо ласковым взглядом и аккуратно очерчивает его кончиками пальцев, отчего внутри все сладко замирает в забытом давно трепете.

– Прости, что заставил тебя сомневаться, – выдыхает мой мальчик, не скрывая сожаления. Я качаю головой и невероятным усилием воли выдавливаю, сглатывая подступившие слезы:

– И ты меня. Не нужно никого увольнять, я просто…

– Я знаю, дроля, все нормально. Это просто притирка, пройдет однажды.

– Да, пройдет, главное – не стереться друг об друга, как об наждачку, – не могу не сыронизировать, Красавин хмыкает и легонечко коснувшись губами моего носа, шепчет:

– Ну, мы ведь попробуем. Вдруг получится, да?

– Да, – соглашаюсь, потому что просто хочется. Надоели бесконечные запреты самой себе, барьеры, ограничения и оговорки. Хочу хотя бы немного пожить, не думая, что там завтра.

– Тогда давай готовиться к празднику, – заключает Богдан, и чмокнув меня напоследок, поднимается с кровати и поднимает меня за собой.

Глава 51

– Сколько уже времени? – спрашивает Богдан, когда мы садимся в машину и отъезжаем от его спортивной альма-матер, в которую сорвались сразу после звонка «Михал Василича» – любимого тренера, наставника и просто хорошего мужика, – сообщившего, что ребята до сих пор ждут и надеятся на визит.

Было видно, что Богдану очень хочется поехать, но в то же время неудобно оставлять меня одну, поэтому я, как изначально и собиралась, поехала с ним и ничуть не пожалела.

Окунуться в чемпионское закулисье оказалось увлекательно, как и увидеть Богдана глазами восторженных подростков, для которых он – кумир и пример такого же простого мальчишки, сумевшего достичь всего того, о чем они пока только могут мечтать.

Надо признать, я под впечатлением. Одно дело, когда вы наедине, и ты видишь человека в отрыве от его социального статуса, другое – когда куча людей: взрослых, подростков и детей смотрят на него с благоговением, обожанием и надеждой хоть ненадолго быть к нему причастными.

Сразу становится не по себе от того, что чьи-то мечты воспринимаются мной не то, чтобы, как должное, скорее – неосознанно. Но глядя на восторженные лица ребят, когда Богдан проводит мини-тренировку и раздает автографы, начинаешь понимать не умозрительно, а по факту масштаб личности рядом с собой и путь, пройденный от вот такого же мальчика с голодными глазами из простого подмосковного, боксерского клуба до звезды мирового уровня и гордости отдельных людей, что позже отчитывались за спонсорские деньги, показывая и новый ремонт, и инвентарь, и чеки с документами, присовокупляя к отчету море историй-воспоминаний о бунтарском юношестве Богдана.

Пока я смеялась и задавала кучу вопросов, Богдан с едва заметной, ностальгической улыбкой бродил по опустевшему залу и мыслями явно был где-то далеко. Скорее всего, там, где нелюдимый, агрессивный подросток, натянув капюшон черной худи и сцепив зубы, пытался проникнуться ненавистным спортом. Глядя на него такого – отрешенно-задумчивого, я представила, как через несколько лет, когда он станет чемпионом мира, в чем я даже не сомневаюсь, я случайно наткнусь на документалку о нем, вернусь в этот момент и буду вспоминать его, нас, время, проведённое вместе…

От этих мыслей начинает щемить в груди и Красавина хочется обнять крепко-крепко, чтобы, как следует, прочувствовать это самое время.

Поэтому, пока Димочка на переднем сидении сверяет, что сегодня еще по расписанию, я прислоняюсь к Богдану сбоку и переплетаю наши пальцы, пока навязанный-таки

– Ребята тебя просто боготворят. Часто навещаешь их? – спрашиваю тихонько, не в силах держать впечатления при себе.

– Нет, времени теперь в обрез. Раньше бывало проводил тренировки, помогал, впрягался в их проблемы. Мы же тут одна семья, считай. Много ребят из неблагополучных семей, так что дерьма у них хватает – вот Михал Василич нянькается, как со мной когда-то, я поддерживаю материально – так и живем… Ребята все это, конечно, знают, понимают, и думаю, благодарны.

– Мне кажется, дело не только в благодарности. Ты для них надежда, что и они однажды так смогут, что талант и упорство – не пустой звук.

Богдан хмыкает, не скрывая иронии.

– Талант и упорство, конечно, не пустой звук, – тяжело вздохнув, поясняет он, – но, к сожалению, далеко не решающий на пути к успеху. А мой пример и вовсе так себе – только по вершкам красивая, чисто – киношная история бедного мальчика, которому не давали возможность проявить себя. Копни глубже, и херня полезет – мальчик окажется не таким уж бедным…

Он морщится и отводит взгляд. Я понимаю, что ему неприятно про это говорить, но не могу удержать язык за зубами.

– Это как-то связано с твоей… эм… первой женщиной? – уточняю с неловкой осторожностью, боясь испортить только-только наладившееся настроение, на что Богдан реагирует напряженным смешком, а потом выдает шокирующее:

– Моя первая «женщина», Капустка, случилась в тринадцать в какой-то заброшке на обоссаном матрасе, где мы, угашенные в ноль, не понимали, кто, что и зачем. Сама понимаешь, я даже не помню, как она выглядела.

Меня пробирает дрожь брезгливости, стоит представить такой первый раз, да и жизнь в целом, но к чему сей шок-контент, я понимаю и переводить фокус внимания не собираюсь.

– Думаю, ты понял, что я имею в виду, – произношу с нажимом, Богдан с шумом втягивает воздух и заметно похолодевшим тоном отвечает:

– Понял, дроля, но обсуждать не хочу. Во всяком случае, в ближайшее время.

– Если ты стыдишься, что был на содержании у взрослой…

– На содержании? – изумленно повышает Богдан голос и, помедлив, начинает громко смеяться, отчего Димочка, оторвавшись от трех своих телефонов, с любопытством оглядывается на нас.

Заметив это, Богдан нажимает на кнопку, поднимая перегородку.

– Детка, я не знаю, что там бабуля тебе наплела, – все еще смеясь, пытается он объясниться, – но это не то, что ты думаешь. И я это говорю не потому, что мне стыдно или еще что-то, просто… В общем, Агриппина была творческим человеком, и то, что между нами происходило, не уложишь в обычные, понятные рамки. Да, она мне очень сильно помогла, и если коротко: все действительно можно свести к банальному «дашь на дашь», но это «дашь» не было примитивным. Возможно, однажды я расскажу, но пока… Без обид, дроля, это слишком личная тема, да и совсем не новогодняя.

Он неловко отводит взгляд, мне же ничего иного не остается, кроме, как кивнуть.

Неприятно, конечно: «слишком личная тема» царапает что-то внутри, дергает за ниточки, но опять же – кто я такая, чтобы лезть в красавинское личное, если сама только и делаю, что оберегаю свое?

Безусловно, меня распирает от любопытства, интригует это жутко-звучащее «была творческим человеком» и в то же время задевает, с каким явным неравнодушием Богдан отзывается об этой женщине, будто прошлое совсем не в прошлом. Мне многое хочется прояснить, но стоит признать, сейчас действительно не время для подобных разговоров, да и границы – наше все.

Хорошо, что мы подъезжаем к приюту для животных, и есть возможность переключиться. Богдан отдает корм, средства ухода и еще кучу пакетов, которые, оказывается, все это время лежали в багажнике, но к самим животным так и не подходит, разговаривает с волонтерами, смотрит издалека и на этом все.

– Я думала, мы их погладим. Брезгуешь? – не могу не поинтересоваться столь странным поведением, как только мы отъезжаем от приюта.

– Я похож на человека, который брезгует подобными вещами? – само собой, возмущается Богдан.

– Конечно, нет, поэтому и удивляюсь. Я думала, мы проведём там кучу времени, пока ты не обнимешь и не расцелуешь каждого питомца, – спешу его успокоить, а то еще не хватало на ровном месте споткнуться. С нас станется.

– Я бы так и сделал, но у меня аллергия.

– А-а, вон оно что.

– Да. В детстве, когда бродяжничал, моей компанией были такие же бродяжные собаки и кошки. Я жалел их, они меня – так и жили, я все норовил притащить кого-нибудь в дом, но папаша каждый раз выставлял меня за дверь вместе с моими друзьями. А потом, не знаю почему, будто по заказу папани, у меня стала проявляться аллергическая реакция. Я, конечно, долгое время упорно продолжал собирать всех сирых и убогих, захлёбывался слезами, соплями, задыхался, но от своих пушистых барбосов отказаться не мог, пока однажды не увезли на скорой. С тех пор вот восполняю свои мечты о пушистом друге, как могу, – с сожалением заключает Богдан, что вызывает у меня грусть и нежность. Представляю его маленьким, брошенным мальчиком в окружении бездомных котов и собак, и хочу подарить весь мир.

Обняв, целую его в щеку, шепча, что он – чудо. Богдан, смутившись, смеётся и целует меня в ответ.

– А что насчёт гипоаллергенных пород? – предлагаю чуть позже.

– Да я чёт даже не подумал о таком варианте, – озадаченно признаётся Богдан и расплывается в улыбке. – Вот я дебил! Представляешь?

– Ну, как бы… – тяну насмешливо, мысленно делая пометку, что надо дарить не ролексы, а гипоаллергенного щенка, – я всегда говорю сыну, что бокс – так себе выбор, если человек хочет остаться в здравом уме.

– Ай, дроля, день прожит зря, если ты не съязвила, да?

– Ну, прости, милый, – смеюсь и вновь целую его.

– Милый дебил – какая прелесть.

– Заметь, я такого не говорила.

– Да-да, я заметил, – иронизирует Богдан и с наигранной обидой уворачивается от моих поползновений.

– Ну, не обижайся, я же пошутила, иди лучше поцелую, – смеясь, шутливо продолжаю канючить, покрывая быстрыми поцелуями его лицо. Богдан для вида ещё немного упирается, а после нежно целует меня в ответ. Постепенно так увлекаемся, что я даже не замечаю, как его руки оказываются у меня под кофтой, а мои – у него в штанах.

– Знаешь, – урчит Богдан томно, покрывая чувственными поцелуями

– Нет уж, одной обиженки нашей паре более, чем достаточно.

– Так мы все-таки пара, дроля? – легонько сжав мой сосок, отчего я едва сдерживаю стон, дразняще выдыхает он.

– Подловил, – подмигнув, признаю с улыбкой и сильнее смыкаю пальцы вокруг его члена. Богдан с шумом втягивает воздух, и мне так это нравится, что, наплевав на приличия, смущение и Димочку с водителем, решаю довести дело до конца.

Глава 52

В дом Веры Варламовной мы заходим растрепанные, взмокшие, но удовлетворённые на все сто и довольно смеющиеся с реакции Димочки.

– Помирились, голубки, – резюмирует Вера Варламовна с одобрительной улыбкой, мы с Богдашей открываем рты, чтобы заверить, что и не ругались вовсе, но она уже распоряжается. – Так, давайте, переодевайтесь, остался всего час.

Обалдев, начинаем суетиться. Ванная, макияж, причёска и ,конечно, наряд.

– Это или это? – показываю вешалку с брюками и кожаным корсетом, и с серебристым, коротким платьем-комбинацией.

– Это, – даже не думая, указывает Богдан на платье. И я в принципе другого ответа и не ждала, но не возмутиться не могу.

– А брюки чем плохи?

– Снимать долго.

Я хмыкаю, но скрыть, что мне приятны такие планы на меня, даже не пытаюсь. В конце концов, быть желанной – прекрасно. Это «прекрасно» наполняет меня лёгкостью и праздничным настроением.

Надев платье и туфли, выхожу к Красавину, у которого разве что оттенок джинс поменялся с тускло-чёрного на чёрный насыщенный.

– Ты, как всегда… лаконичен, – пытаюсь оценить его «праздничный» образ. Богдан смеётся.

– Думаю, твоей красоты хватит на десятерых, дроля. Ты роскошна, – подойдя, касается губами он моей шеи, отчего мурашки бегут по коже. – Добавим ещё немножечко роскоши?

Я недоуменно приподнимаю бровь. Богдан достаёт из кармана футляр от Графф, открывает передо мной и, несмотря на мою искушённость в этом вопросе, сердце всего равно замирает от красоты лежащего на бархатной подложке бриллиантового браслета. Бриллианты крупные, чистые в огранке "принцесса", сверкают всеми цветами радуги.

Заворожённая провожу по ним кончиками пальцев и сглатываю подступившие вдруг слезы, ибо это первое украшение, которое подарено мне, как женщине, которая нравится, а не как женщине, перед которой виноваты.

Помню, Долгов всегда возмущался, что я не прыгаю от счастья и не бросаюсь ему на шею, списывая на мой флегматичный характер и «рыбью» холодность не умение радоваться. Я в принципе тоже такой себя всю жизнь считала, а теперь вот улыбаюсь во весь рот своей дурацкой, десневой улыбкой и с лёгкостью заправской кокетки, заключаю лицо моего мальчика в ладони, и целую с чувством.

– Спасибо, он шикарный, мне безумно нравится! – заверяю со всей искренностью. Богдан, явно смутившись, с улыбкой кивает и надевает мне его на руку. Я подхожу к зеркалу и осматриваю себя с ног до головы.

– Это разъеб, детка, – резюмирует Богдан, вгоняя в краску уже меня. Хотя не согласиться – сложно.

В отражении я вижу сексуальную женщину в струящемся, блестящем платье, подчеркивающим полную грудь красивой формы и стройные, тренированные ноги. Мокрый эффект кудрей придаёт образу модной небрежности, а смоки-айс дерзости, но главное во всем этом, что делает женщину в зеркале по-настоящему сногсшибательной – это ее глаза, сверкающие подобно подаренным бриллиантам.

Честно, никогда не страдала приступами нарциссизма, но сейчас смотрела бы на себя и смотрела.

– Ну, что идём, а то бабуля уже заждалась, – вырывает меня Богдан из пучины самолюбования. В эту минуту, как никогда понимаю фразу: «не жили хорошо – нечего и начинать».

Едва сдержав смешок, беру Красавина под руку, и мы идём встречать Новый год.

Шампанское рекой, селедка про шубой, сверкающая огнями ёлка, президент, толкающий речь на фоне Красной площади и бесконечные тосты за счастье в новом году – застолье милое сердцу каждому русскому человеку. После трёх лет, проведённых заграницей, в особенности.

Без снега с морозом и абсолютно лишенных праздника улиц, а главное – в кругу скучающих людей, которым кто-то что-то должен, организовать праздник в том числе, все так или иначе кажется бутафорией. Нет ощущения волшебства, надежды и веры в лучшее, хоть и елка мигает, и «оливье» на столе, и ты с приклеенной улыбкой тамады давишь из себя веселье, ведь, если сам себе праздник не устроишь – праздника не будет. И по итогу он вроде худо-бедно есть, но какой-то искусственный.

Сейчас же в этой простой, уютной атмосфере, где никто ничего не ждет, а сам источает веселье, все так по-настоящему: и радость, и смех, и разговоры, и нежность и ласка между нами с Богданом, они идут изнутри, а не под градусом.

– Так, Бодя, неси листочки и ручки, обязательно надо написать самое сокровенное желание и поджечь, – объявляет Вера Варламовна, вызывая у меня улыбку и, видимо, очень говорящую. – А чего ты смеёшься? – раздается почти возмущенное. – Я вот что загадывала – все сбылось.

Богдан, весело подмигнув мне, уходит выполнять бабушкино поручение, я же совсем невесело усмехаюсь и, сделав глоток шампанского, признаюсь:

– А у меня ни разу.

– Это потому что ты в чудеса не веришь, – экспертно заявляет уже изрядно захмелевшая Вера Варламовна.

– Выросла, наверное, просто.

– У чудес нет возраста, милая. Так что загадывай и верь, все обязательно сбудется.

Я скептически хмыкаю, но тем не менее, беру листочек с ручкой у Богдана и прошу лишь одного:

«Чтобы не было больно».

Две тысячи четвёртый год встречаю у елки во дворе Веры Варламовны под взрывавшиеся над головой фейверки, звон хрустальных бокалов и наши крики радости, запивая вспыхнувшую разноцветными огоньками надежду шампанским с пеплом.

– С Новым годом, дроля! Не сомневайся, он будет ярким и счастливым, твой щеночек об этом позаботится! – притянув меня в свои объятия, обещает Богдан, и я, как ни странно, верю ему.

Может, виной шампанское, может, на волне радости прет оптимизм, мне, если честно, все равно. Я просто хочу, чтобы ничего не омрачало эту ночь: ни какие-либо сомнения, ни мысли о не позвонивших детях, ни мой неубиваемый скептицизм касательный наших с Богданом отношений.

– С Новым годом, милый! – закинув руки ему на шею, отвечаю на глубокий поцелуй со вкусом счастья и шепчу. – Спасибо, что ты появился в моей жизни. Пусть все твои мечты сбудутся и этот год принесет чемпионский титул. Я бы тоже хотела сказать, что непременно сделаю тебя счастливым, но мы оба знаем, что это не так…

– Детка… – пытается возразить Богдан, но я прикладываю к его губам указательный

– Не спорь, я знаю, что самая замороченная дура, какую только можно найти, но я постараюсь с этим бороться. Обещаю.

Мы вновь целуемся, скрепляя наши мини-клятвы, пока нас не прерывает Вера Варламовна пьяненькими объятиями с пожеланиями оставаться такими же влюбленными и счастливыми.

Мы в очередной раз обещаем…

Посидев еще немного, обмениваемся подарками и разъезжаемся, кто куда. Вера Варламовна к подругам, а мы – идем гулять по роскошной, праздничной Москве. Делаем кучу фотографий, заглядываем на ярмарки и даже на каток, где я никак не могу поймать равновесии и то и дело с хохотом оказываюсь в объятиях Богдана. Он каждый раз целует меня, заверяя, что у меня отлично получается для моего состояния, и это наполняет меня увереностью и счастьем.

Позже мы едем на какую-то вечеринку к знакомым Богдана. Я рассчитываю увидеть спортсменскую тусовку с неизменными, юными моделями и всеми атрибутами успеха.

Буквально в паре метров от двери роскошной квартиры в Хамовниках, меня, несмотря на уже изрядный градус в крови, начинают одолевать сомнения и неловкость, дескать, как я покажусь на глаза всей этой молодой компании такая далеко не юная и вообще…

К счастью, все глупости моментально вылетают из головы, стоит только оказаться внутри квартиры и понять, что публика здесь совершенно разномастная, как в профессиональном плане, так и возрастном. Модели, художники, писатели, актеры, режиссёры, музыканты, спортсмены, бизнесмены – кого только нет и им всем совершенно наплевать, сколько мне лет и как я оказалась с Богданом. Они абсолютно ровно относятся к нашей разнице в возрасте, даже отвешивают мне комплименты и поздравляют Богдана с шикарным выбором. Не знаю, насколько это все искренне, но мне приятно, я чувствую себя интересной, причастной, принятой – такой, какой, собственно и мечтала всегда быть для окружающих меня людей.

Когда понимаю, что здесь ни у кого нет каких-то ожиданий относительно меня, окончательно расслабляюсь, вливаюсь в компанию: включаюсь в разговоры, споры, танцы и какие-то конкурсы типа «крокодила», которые с каждой новой бутылкой шампанского становятся все абсурднее.

В какой-то момент дело доходит даже до молодежного «правда или действие», и я оказываюсь на столе, обязанная станцевать для Красавина что-то сексуальное.

В другое время я, конечно же, застеснялась бы и открестилась, но мне настолько хорошо во всех смыслах, что чувствую себя невероятно раскованной, легкой и дерзкой. Мне хочется показать Богдану, что я тоже умею удивлять, что во мне все еще есть огонь и не только тот яростный, сжигающий все напалмом, но и способный завести, заставить желать не только в силу «вкусовщины», а тотально, потому что это – объективно сексуально.

И следующая фраза Богдана, явно неверящего, что я на такое вообще способна, только подстегивает.

– Детка, ты не обязана и, если не хочешь…

– Хочу, – отзываюсь решительно и даю диджею отмашку, чтобы включал музыку.

Глава 53

– Лаадно, – чуть ли не по слогам тянет Богдан и откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди, явно ожидая типичного кринжа пошедшей вразнос, пьяной женщины, но тем не менее, не пытаясь ее усадить обратно, чтобы не позорила ни себя, ни его. Напротив весь его вид дерзко подбадривает: «Жги, детка, несогласных я заткну». Это вызывает бурю щемящих чувств к нему, главное из которых – радость оттого, что этот мужчина – мой.

Хочется показать, что и я, не пальцем деланная, а вполне себе… Даже, если не соответствую ни по возрасту, ни по талантам, все же кое- что могу.

Спасибо танцевальному кружку, который я упорно, несмотря на материнский запрет, посещала до выпуска из школы. Потом, конечно, жизнь закрутила, и танцевала я исключительно на граблях. Только вот пару лет назад, когда показалось, что вроде бы наступило какое-никакое затишье, пошла на стрип-пластику, потому что захотелось куда-то выплеснуть то спрятанное ото всех, что в пятнадцать подстегивало тайком бегать на танцы, а позже – прорывалось иногда перед зеркалом в минуты одиночества.

«Я знаю, что могу перестать быть тихой, могу побороть застенчивость…» – включает диджей Бритни Спирс откуда-то с середины песни. Я на мгновение теряюсь, застываю на столе испуганным оленёнком в свете фар, но взглянув в настороженные глаза Красавина, явно готового сделать все, чтобы действительно заткнуть любого или просто прекратить это, понимаю, что в меня смелую, сексуальную никто не верит. Да что там? Я и сама не верю, хотя знаю, что могу, но в том и смысл: наше «могу» никому не интересно, ты либо делаешь, либо – нет. Поэтому невероятным усилием воли, затыкаю ненавистный голос, нашептывающий: « Какие тебе танцы, ты же деревянная?!», и, продолжая смотреть Богдану в глаза, делаю первое движение – провожу руками по телу, очерчивая грудь, талию, бедра и едва сдерживаю улыбку, наблюдая за скользящим следом взглядом, в котором просыпается искорка интереса поверх все той же тревожности. Она подстегивает стереть ее напрочь.

«…хочется танцевать, когда я вижу этого парня» – мурчит поп-принцесса, и я с ней солидарна. Меня все ещё сковывают изнутри цепи комплексов и неуверенности, но внешне я демонстрирую обратное, дерзкой, кошачьей походкой, направляясь к Богдану, вколачивая шпильки в деревянную крышку стола. Взмах руками, волна, и встряхнув волосами, замираю в паре сантиметров от края и, даже не обдумывая дальнейшие действия, тело двигается на какой-то мышечной памяти в такт музыке: дерзко, чувственно, сексуально.

Глажу себя, демонстрирую, извиваясь змеей, будто напевая: «Смотри какая, милый. Все ещё думаешь, надо спасать?»

По разгорающемуся в глазах напротив пламени вижу, что нужно, но вовсе не меня. Этот заворожённо-удивлённый взгляд враз плавит все мои оковы, и становится так легко, так хорошо.

На губах сама по себе расцветает улыбка, а в душе торжество женщины, которая не только в своих фантазиях и на словах смогла, а вот так на глазах кучи незнакомых людей, что начинают восторженно улюлюкать, стоит красиво крутанувшись, повернуться к Красавину спиной, отвести ногу чуть в сторону и медленно, демонстрируя потрясающую растяжку, прильнуть к ней всей собой, чтобы уже через секунду, резко взмахнув волосами и прогнувшись в спине, подняться, призывно глядя из-за плеча на Богдана.

Красавин усмехается и облизывает губы, а я, обхватив ладонями ягодицы и будто слегка взвесив их, игриво подмигиваю и жестом зазываю к себе, чтобы окончательно «добить», и все также глядя из-за плеча медленно, выгнувшись посильнее, сесть на продольный шпагат, заставляя всех присутствующих взорваться аплодисментами, а Красавину стечь слегка вниз по стулу с едва слышным:

– Детка, пощади.

Увы, детка

Возбужденная всеобщим восторгом и красавинским голодным «хочу тебя» взглядом, с явным желанием не только трахнуть, но и спрятать ото всех похотливых глаз, полностью отдаюсь танцу. Я больше не пытаюсь соблазнить Богдана, что-то кому-то доказать, я просто кайфую от самой себя, от жизни, от возможности показать ту запертую часть себя, которой впервые за сорок лет дали эфирное время.

Медленно скользя грудью и животом по столу, принимая позу потягивающейся кошечки, я продолжаю смотреть Богдану в глаза и повторять за Бритни Спирс пошлое «я – твоя рабыня», чувствуя при этом каждой клеточкой небывалую свободу, что случилась так просто и внезапно.

Танец заканчиваю, как и положено «рабыне» – смиренно, на коленях. Мне аплодируют, одобрительно свистят и кричат «красотка», «лучшая», «бомба», но все это будто через какой-то вакуум.

Взбудораженная, вылезшая из собственной кожи, но счастливая, кое-как на дрожащих ногах, будто пьяная, иду к поднявшемуся навстречу Богдану и с улыбкой падаю в его надежные, крепкие объятия. Он снимает меня со стола и с чувством, будто помечая «моя», собственнически целует под улюлюканье и смех толпы. Я бы, пожалуй, смутилась, но мне слишком хорошо, да и как ни крути, приятно, что смогла завести своего мужчину.

– Тебе понравилось? – хочу услышать подтверждение.

– А ты не чувствуешь? – притираясь эрекцией к моему животу, иронизирует он.

– Ну, кто тебя знает, да и мы же женщины любим ушами, так что… – развожу руками, кокетливо строя глазки, на что Богдан ласково усмехается.

– Ты бесподобна, дроля, я бы увёл тебя и трахнул в темном уголке.

– Что мешает?

– Не хочу обламывать тебе кайф, развлекайся, – чмокнув меня в нос, усаживает к себе на колени и показывает средний палец все еще подтрунивающим над нами знакомым, кричащим что-то про то, что они могут выйти и оставить нас на парочку минут.

– Короткие дистанции, Дюша, не по моей части, – парирует Красавин и начинает шутливо препирается с этим Дюшей, а я смотрю и не могу сдержать переполняющих меня радости, нежности и восхищения от того, что Богдан так невероятно чувствует меня, понимает и ставит мой комфорт выше своих желаний. Сказать, что это кружит голову и вызывает цунами в душе – не сказать ничего. Прильнув к нему всей собой, не возражаю ни против его коленей вместо стула, ни против блуждающей по моему бедру горячей ладони, то и дело забирающейся под платье, ни против двусмысленных шуток, льющихся на нас водопадом.

Пусть. Меня совсем не смущает быть той, что вызывает неловкость и легкую, замаскированную под шуточные подтрунивания, зависть из-за того, что внезапно могу быть такой, какой другие уже не могут. Боле того, я прекрасно понимаю их насмешки, ибо долгие годы сама была в этом гиенистом лагере, убежденная, что это не зависть, а просто осуждение, и я ни за что бы не хотела оказаться на месте этих идиотов, не понимающих, как и в каком возрасте себя нужно вести. Но вот я здесь – в числе тех самых идиотов, – и мне настолько хорошо, что абсолютно пофиг, что об этом думает условная Лариса. Во всяком случаем мне так казалось, пока мелированный тип напротив, не выдал ядовито, с явной целью поддеть Красавина и поставить в неловкое положение:

– Боня, а ты у нас, оказывается, каблук. Или тебе настолько пофиг?

– В каком смысле? – спокойно отзывается Богдан, но я чувствую, как напрягается его тело, да и густеет атмосфера вокруг.

– Началось, – доносится откуда-то слева с тяжелым вздохом.

– Ну, вот я бы своей женщине никогда бы не позволил светить жопой, – вальяжно развалившись и делая глоток виски, поясняет явный придурок.

Меня так и подмывает сказать, что жопа тут одна и, однозначно, в башке такого парнокопытного, как он, но, судя по закатывающимся глазам окружающих, здесь явно долгая история неприязни и встревать не стоит.

– И? Меня должны волновать твои отношения с твоей женщиной? – насмешливо уточняет Богдан, даже не меняя позы, на что мелированный оскаливается акульей улыбочкой.

– Нет, но ты же понимаешь, как это выглядит?

– Да, как очередная твоя, тупая попытка доебаться, Вадь, – холодно парирует Богдан и снисходительно бросает. – Никак не угомонишься, что отправил тебя в нокаут на второй минуте?

– О, ну, конечно, – наигранно смеется Вадик, явно задетый, – как же ты мог не козырнуть перед своей бабой…

– Вадя, – тянет Богдан предупреждающе, – фильтруй базар, чтобы я не «козырнул» по-полной.

– Видали, как у нашего чемпиона дела решаются, – продолжает провоцировать этот сучонок и нагнетать, явно вынуждая съездить ему по роже.

Глава 54

– Е-мае, Вадя, ты задолбал душнить! Откройте кто-нибудь форточку, – раздается страдальческое все оттуда же – слева.

– Да ладно, дайте человеку высказаться, – с улыбкой отзывается Богдан, хотя видно, что он взбешен. Я сжимаю его руку, чтобы не наделал глупости и он сразу же остывает. Подмигивает мне и продолжает уже спокойнее. – Окей, Вадь, раз тебе так нравится играть в несознанку, чемпион пойдет навстречу людям, которым приходится терпеть этот цирк, и без «козыряния» ответит на твои гнилые предъявы.

– Ну, надо же какое одолжение нам сделали, – язвит Вадя, вызывая у меня желание самой уже встать и «козырнуть» от души по пергидрольной башке, но Богдан, будто почувствовав, тоже успокаивающее целует меня в плечо и легонько сжимает бедро.

– Ага, цени, – отмахивается он. – Значит отвечаю на твой вопрос, Вадь. Если каблук – это мужик, который понимает, что женщина – личность и лет с восемнадцати не нуждается ни в чьем «дозволении» на те или иные действия, то да, я – каблук. Каблук, который считает, что мужик должен самоутверждаться во внешней среде, но никак не в отношениях со свой женщиной. Если мне что-то не понравится, я скажу. А все эти дозволения, разрешения, попытки прогнуть под себя – они от слабости, бездарности и неуверенности в себе. Я согласен, мужик постоянно должен что-то доказывать себе, другим мужикам, миру – такова наша природа. А знаешь, почему? Чтобы однажды его выбрала женщина и дала возможность размножаться – в этом изначально была суть, пока мы за счет грубой силы не насадили идею, что женщина – это такая не особо важная часть мужчины – то некое ребро, то слабый пол, который можно низвести до уровня корыстной, бестолковой немощи, что без мужика в этом мире ничто, а значит ее можно прилаживать, как нам нравится и удобно. Кто-то,

И все, будто в подтверждение начинают хлопать и в очередной раз улюлюкать, я же краснею от смущения и цветущего внутри меня трепета, ибо невероятным здесь был лишь один человек. И я смотрела на него и понимала, что влюблена. Совершенно, бесповоротно, до бабочек-дур в животе, и розовых пони, скачущих по венам. Возможно, это все шампанское, и утром я уйду в отрицание, но сейчас это не имело значения. Все происходящее между нами казалось чудесным. Я хотела Богдана себе. Всего, целиком, без остатка. Целовать его, жить с ним, держать за руку, умереть в один день.

Знаю, чистейшая глупость, форменное безумие и совершенно невозможные мечты, но хотя бы одну ночь в году я ведь могу позволить себе потерю рассудка и здравомыслия?

Все еще танцующая на столе Лариса решает, что могу.

Взглянув в глаза Богдану, нежно зачесываю пальцами его густые, темно-русые волосы назад, открывая высокий лоб. Несколько долгих секунд любуюсь этим совершенным лицом, покрытым россыпью веснушек и не могу сдержать рвущиеся наружу чувства, целую со своей нежностью каждую крохотную темно-коричневую точечку, обвожу кончиками пальцем скулы, спинку носа, и уже хочу прошептать, что он – самый лучший мужчина в моей жизни, что так, как с ним у меня не было никогда и что я похоже…

Но, к сожалению или к счастью, не успеваю даже закончить мысль в своей голове, как снова раздаётся противный голос пергидрольного Вадика поверх ликующей компании, предлагающей выпить за каблуков.

– Ты, как всегда, Бонь, отлизал по высшему разряду сразу всем девкам. Хотя чему удивляться, ты же у нас через баб себе карьеру сделал. Кому как не тебе перед ними на брюхе ползать.

На несколько секунд повисает оглушительная тишина. Все смотрят осуждающе на этого нервно подхихикивающего кретина, видимо, понявшего, наконец, что перешёл все мыслимые и немыслимые границы. Выглядит он сейчас, как типичный, трусливый мужичонка, который сам себя загнал в угол и теперь не знает, как выйти из положения так, чтоб не слишком позорно было.

Богдан тяжело вздыхает, а меня такое зло берет. Какого черта все сидят и молчат на это хамство? Где хозяева дома? Почему не указывают на дверь явно зарвавшемуся придурку?

Оглянувшись, понимаю, что все придется брать в свои руки и, не обращая внимание на попытку Богдана успокоить меня, включаю свое привычное амплуа стервы.

– Слушай, Вадик или как там тебя… ты уже всех тут заколебал. Заткнешься ты сегодня или нет?

– О, мама решила за свою детку…

– Закрой рот, мы уже достаточно наслушались твоего дерьма ! – обрываю я очередной поток яда и усаживаю дернувшегося было Красавина. – На месте хозяев давно бы вышвырнула тебя к чертовой матери, раз не умеешь вести себя в обществе. И кстати, – обращаюсь уже к хозяевам, – вы хоть немного координируйте ситуацию. Почему ваши гости должны встречать Новый год, наблюдая корчи кого-то жалкого мужичонки, которого колбасит от зависти или чего там? Тебя так задевает чужой успех, методы или что? Так иди и отлижи всей Москве, кто тебе мешает? Может, и у тебя получится что-то. А то все такие умные, сидя на диване. Все через постель, понимаешь ли, один ты – сам, своим талантом и трудом. На говно исходишь от несправедливости, а никто не ценит бедняжку. Я, правда, весь вечер пытаюсь понять, как условный кунилингус вдруг отправил тебя такого талантливого и правильного в нокаут на второй минуте, но, видимо, это другое, и нам не понять.

Со стороны раздаются смешки, а у Вадика начинает яростно биться жилка на виске и ходить ходуном желваки, но мне плевать – за что боролся, на то и напоролся, как говорится.

– Я бы тебе кое-что объяснил, – цедит этот придурок звенящим от бешенства голосом, но я тут же прерываю.

– Можешь не утруждаться, мне не интересны убогие разглагольствования неудачника, который не способен элементарно уважать собравшихся вокруг людей и держать свою злобу в узде.

– Знаешь, что…

– Вадик, правда, завязывай уже, надоело. У нас Новый год! – наконец, подает голос хозяин дома и смотрит предупреждающе, на что Вадик, фыркнув, подскакивает из-за стола и, отшвырнув салфетку, уходит куда-то. За ним поднимается его притихшая девушка, неловко тараторит извинения и бежит следом, заставляя меня поморщиться.

Нет, я не осуждаю. Мне ли вообще судить? Просто жаль, когда молодые, красивые девчонки тратят свое лучшее время на уродов, которые не способны ни любить, ни ценить, ни уважать кого-либо, кроме себя.

– Друзья, предлагаю тост за успех и за мир, чтобы в новом году было как можно меньше разногласий! – снова берет слово хозяин квартиры. Все поднимают бокалы, выпивают и потихоньку-помаленьку, начинают возвращаться к прежней атмосфере, разговорам и играм.

– Ты у меня такая грозная львица, дроля, когда злишься, – обняв меня крепче, шепчет Богдан с довольной усмешкой. – Сразу вспомнилось наше знакомство…

Я понимающе хмыкаю и, сделав глоток шампанского, отвечаю:

– Просто терпеть таких мужиков не могу. И хозяин тоже хорош…

Богдан хочет что-то возразить, но тут в диалог встревает, как раз -таки, упомянутый хозяин квартиры.

– Извините, Лариса, что вмешиваюсь. Просто хочу сказать, что согласен с вами, мне нужно было раньше пресечь Вадькины выступления. Это, однозначно, моя вина…

– Да ладно, Степ, все нормально, не переживай, – спешит успокоить Богдан, хотя я совершенно не согласна, что это «нормально». А следующая фраза и вовсе заставляет мои брови взлететь вверх. – Вадя борщит, конечно, но хрен с ним, ему и так несладко.

Хочу спросить, кому вообще легко, но Степан кивает головой и с сожалением отмечает:

– Да, сейчас у него трудное время, плюс выпил, поэтому и несет, а так… неплохой он парень.

– Да гондон он штопанный!

У меня вырывается смешок, а Степан и вовсе заходится смехом.

– Гондон еще тот, но свой ведь, Бонь, – вносит лепту сидящая неподалеку девушка. И что меня поражает, Богдан соглашается лаконичным «свой». Они начинают вспоминать забавные случаи, связанные с горе-Вадиком, а я сижу и пытаюсь понять, как так вообще. С чего вдруг ему столько понимания, доброты и такая огромная скидка с учетом обстоятельств?

Мне это совершенно невдомек. И не потому что Вадик – что-то за гранью нормального, я и сама была на его месте, исходя ядом обиды и злости, но никто никогда не входил в мое положение, никто никогда не сочувствовал, не прощал, не списывал мои эмоциональные всплески на обстоятельства и не проявлял к ним терпимость.

Меня всегда ставили на место, говорили, что я виновата сама в своих проблемах, ставили в пример других, «нормальных людей» в похожих ситуациях, подводя к тому, насколько я плохой человек, что не способна держать в руках свою обиду, боль и злость – в общем, делали все то же самое, что я – абсолютно чужой человек, – сделала по отношению к Вадику.

И вот думаешь, то ли я еще хуже Вадика, раз от родных мне прилетало ноль понимания. То ли мое окружение оставляет желать лучшего.

Глава 55

– Ты чего загрузилась, дроля? – замечает Богдан мою задумчивость и, оторвавшись от разговора со своими знакомыми, обращает на меня обеспокоенный взор.

Я качаю головой, ибо так с ходу и не объяснишь, да и, если честно, не очень-то хочется.

Просто грустно, наверное, что всю жизнь прожила в холодном мире, лишенном душевности и доброты, и сама отнюдь не являюсь добрым человеком.

– Пойдем, потанцуем? – предлагает Богдан и протягивает руку.

Его, как всегда, абсолютно не напрягает, что мы будем единственные посреди зала, пока остальные, разбившись на компании, что-то тихонько обсуждают. Время близится к утру, и кураж идёт на спад: все самые весёлые и пьяные либо уснули, либо уползли обниматься с унитазом, остальные ведут задушевные беседы или тупо сидят и делают вид, что слушают чужой несвязный бубнеж.

Одни мы с Богдашей посреди зала танцуем под «Она будет любима» Maroon 5, хотя танцем это вряд ли назовёшься. Обнявшись, качаемся из стороны в сторону и безмятежно улыбаемся друг другу, как два дурачка.

Прижавшись всей собой, обнимаю моего мальчика ещё крепче, кладу голову на его крепкое, надежное плечо, вдыхаю уже ставший родным древесно-цитрусовый запах с нотками сигаретного дыма и чувствую себя до невозможности умиротворенной и почти счастливой, если бы не мысль.

Почему так не могло быть раньше? Почему Богдан Красавин не случился со мной тогда, когда я еще была наивной, искренней, открытой и умеющей любить без всяких «если и но»? Почему в свои двадцать в новогоднюю ночь я не танцевала с ним – с мужчиной, которому важна и для которого мое спокойствие и радость – приоритет? Почему вместо этого сидела побитая соседкой с годовалой Олькой в СИЗО и пыталась объяснить, как так вышло, что соседка с мужем уехала в реанимацию, пока Долгов чуть ли не ржал, сидя в обезьяннике, довольный собой?

Я не знаю, зачем вспоминаю весь этот дурдом, но, наверное, в Новый год это нормально – переосмыслять свою жизнь, думать о будущем и о прошлом.

Хотя, что о нем думать? Для Долгова все, будто было шуткой, а я – девочка из интеллигентной семьи сгорала от стыда и ужаса. Стырить для меня зимние ботинки у соседки, пока у них дверь была открыта – дикость.

Да, у нас тогда совсем не было денег, как, впрочем, у всей страны, плюс с моими родителями отношения совершенно не складывались и они, отдав нам квартиру бабушки, умыли руки. Долгов крутился, как мог, и я понимала, что не всегда честно, но воровать ботинки, тем более, у соседки, чтобы она буквально сразу же заметила их на мне и кинулась бить, причем, когда я с ребенком на руках – это форменное издевательство и тупость. Конечно, время было такое – голодное, люди зверели, но настолько… Я была в шоке, когда на площадке завязалась драка. Долгов, будучи боксером, понятное дело, сразу же раздал всем на орехи, да так, что пришлось вызывать скорую и милицию, где я и встречала наш первый, семейный Новый год с фингалом под глазом, зато в зимних ботиночках, про которые, конечно, безбожно врала, утверждая, что они мои, и соседи просто сумасшедшие – набросились спьяну, вот моему мужу и пришлось защищать нас.

В общем, я выгораживала этого безбашенного идиота, как могла, и мне даже поверили. Домой нас отпустили ближе к утру, когда Олька раскапризничалась. Долгов веселился по-полной программе, лепетал вместе с Олечкой, подкидывал ее, кружил и фонтанировал собственной удалью, мол, видала, какой я у тебя добытчик, а я шла за ним улыбалась невротично и прятала фингал, чтобы случайные прохожие не подумали, что меня муж колотит. Но случайные-то ничего не подумали, а вот свои… свои подумали, но вместо «собирай сумки и нечего тебе с ним делать», сказали – «а мы тебе говорили».

Конечно, мы потом смеялись с этой ситуации, ведь это действительно были смешочки в сравнении с тем, в какие криминальные схемы Долгов стал залезать позже.

Боже, сколько раз он закладывал -перезакладывал доставшуюся мне от бабушки квартиру – не сосчитать!

До конца жизни буду помнить, как в нее ворвались какие-то ОПГ-шники в поисках Долгова и, схватив меня за волосы, тыкали мне в лицо пистолетом, обещая пустить по кругу, если не скажу, где он есть. А что я могла сказать? Я знать не знала ничего, кроме того, что у меня в соседней комнате спит ребенок и не дай бог проснется. Целый час я сидела на стуле под мерзкими, похотливыми взглядами беспринципных ублюдков и выслушивала в красках, что со мной сделают и как, поскольку мой муж им что-то там должен. Меня трясло, как припадочную и я молилась только об одном, чтобы Оленька проспала до конца этого кошмара. Кто-то наверху, к счастью, услышал меня.

Долгов приехал с бандой таких же головорезов и перебил всю эту беспредельную ватагу прямо на моих глазах, у нас в квартире. Все было вдребезги, в крови, в каких -то перьях.

Через полчаса я сидела посреди разгромленной квартиры с порванной на груди майкой и трясущимися руками собирала осколки, чтобы Оленька ножки не поранила, когда проснется.

Зачем? Я до сих пор так и не поняла. Наверное, дело было в моей квартире, которая и стала его стартовым капиталом, но тогда наивно казалось, что, как бы там ни было, он все-таки любит меня, а то, что шляется, дома по несколько дней не появляется и с какими-то типами мутными водит дружбу – ну, так зарабатывает, как может.

И он действительно зарабатывал. Через несколько лет мы и правда стали жить по-другому: переехали в коттедж, появились крутые машины, охрана, водитель. Но и проблемы стали другими. Например, детонатор под моей машиной, на которой я вожу ребенка в школу, допросы у следователей, мало, чем отличающиеся от угроз ОПГ-шников, но я, как и в двадцать, покрывала Долгова, создавала алиби, и он выходил сухим из воды, поднимаясь еще выше. Чем богаче мы становились, тем врагов становилось все больше, жизнь опаснее.

В начале девяностых вообще творился какой-то лютый кошмар: бесконечные переезды, прятки от конкурентов, погони, предательства разные. Одно такое водителя – крысы стоило мне очень дорого.

Это был очередной период, когда у Долгова в бизнесе было не все гладко, и оставаться дома было небезопасно. В один из вечеров меня с больным ребенком усадили в машину, чтобы отвезти к свекрови в деревню. Испугавшись, я ничего не успела толком собрать, накинула только куртку, и мы помчались. Как назло, у Олечки сильно поднялась температура, и она начала бредить. Нужно было в больницу, но вместо этого водитель, не слушая моих просьб, повез за город, но не в сторону деревни свекрови, а вообще, черт знает, куда. Конечно же, стало понятно, что что-то не так. И снова адреналин по венам, ужас и абсолютное непонимание, что делать, как выбраться из этой ситуации.

Связи нет, не позвонить, выпрыгивать из машины с ребенком – безумие, вдарить водиле по голове, когда он на полной скорости мчит – тоже вариант не лучший. Пришлось импровизировать. Благо, Оля, насмотревшись на отца и во всем ему подражая, имела свой игрушечный пистолетик. Ткнув его в бок водиле, заставила его затормозить на обочине, а после шарахнула со всей дури в висок телефоном. Получилось не слабо, и его вырубило, но надолго ли? Пока бежала по трассе с Олькой на руках, только и думала об этом. Без шапки, без перчаток в двадцатиградусный мороз, с температурящим ребенком и полным отсутствием попуток спасал только адреналин и страх за дочь.

Когда удалось остановить фуру, я едва могла говорить от холода и ужаса, и уже была готова на все, поэтому прокуренное «отсосешь – довезу до больницы», приняла без лишних разговоров. У меня ребенок на руках горел, я сама едва не падала от обморожения, какие уж тут сомнения? Меня даже не поражал цинизм этого дальнобойщика. На моральных уродов к тому моменту я насмотрелась достаточно. Все, что имело значение – мой ребенок, а остальное – сплюнула, утерлась и побежала в больницу, где сама же и слегла с циститом, и жесткой ангиной.

С сорокоградусной температурой не было ни сил, ни, если честно, желания сообщать Долгову, где мы. Эгоистично, мстительно? Знаю. Но пошел он к черту!

За время поисков его знатно тряхануло, поэтому через три дня он чуть ли не на коленях стоял у кровати спящей дочери и на мое едва слышное из-за ангины «я с тобой развожусь», упрямо заявлял «я тебе развод не дам».

– Ой, да прекрати, – морщилась я. Мне даже не было по-женски приятно, просто хотелось его никогда больше не видеть. – Тебе вот я зачем? У тебя же блядей на каждый день недели.

– Бляди это бляди, а ты – моя жена.

Если бы не больное горло, я бы хохотала до слез.

– Рада, что ты вспомнил. А знаешь, что твоя жена, чтобы попасть сюда, отсосала дальнобойщику? – бросаю спокойно, просто, чтобы понимал весь масштаб пиздеца, через который он вынудил меня пройти, но Долгов не взобрался бы на вершину социальной лестницы, если бы не был такой циничной тварюгой.

– Вот поэтому я и не дам тебе развод, – отвечает спокойно. Я недоуменно приподнимаю бровь, а он все так же спокойно поясняет. – Ты – лучшая мать, которую я мог бы желать для своих детей. Родишь мне сына?

От изумления и шока у меня тогда пропал дар речи, и я просто послала его. Но Долгов это Долгов. Если ему что-то взбрело в голову, он добьется. То ли его заело чувство вины, то ли нашлялся вдруг, но он на целых два года заделался примерным семьянином, подбивая меня начать все с чистого листа, обещая, что все теперь будет спокойно, он ведь решил все проблемы. Я, само собой, не верила во что-то связанное с чувствами, у меня их у самой никаких не осталось, просто это было удобно. Не надо ничего делить, менять, скандалить. Впрочем, дело было не только в этом.

Я вдруг подумала, неужели все эти жертвы и ужасы в моей жизни были напрасны? Неужели все так и закончится ничем?

Почему-то тогда я не понимала, что за этим «ничем» могла начаться совершенно другая жизнь, и теперь бы я не глотала слёзы, уткнувшись носом в чёрную футболку Красавина, жалея о попусту растраченных годах и бессмысленности всего, что пришлось пережить.

Зачем? Ну, зачем это нужно было? Чтобы что?

Упасть изломанной в крошево, изодранной, штопаной-перештопаной, озлобленной сукой в объятия искреннего мальчика и выломать ему хребет своим недоверием и страхами, как когда-то выломали мне? Разве это справедливо?

Все, что там внутри ворошкается к нему, оно заковано в черный переплет. И я не знаю, что с этим делать. Кто-то скажет: «быть здесь и сейчас», но проклятое «а надолго ли?» все равно выжирает изнутри и дергает что-то до ноющей боли, до страха, до паники, толкающей в совершенное безумие.

Я снова втягиваю с шумом запах моего, опоздавшего на шестнадцать лет, счастья, вожу кончиком носа по его шее, касаюсь мурашек губами и не могу надышаться. Мне мало, так катострофически мало…

С обреченной безнадежностью циничного доктора ставлю себе диагноз: влюбилась! Снова, с еще большей силой: пылко, пьяно, дурно, до скрежета,

Глава 56

– Молодцы, хорошо поздравили мать с Новым годом! А тебе вот делать-то нечего – срываться и лететь по первому зову, – бухтит Надька, попивая шампанское, пока я готовлю ужин к приезду детей.

– А что я должна была? Сказать: «извините, но мама сейчас отдыхает с любовником»?

– Да хоть бы и так. Что в этом такого? Имеешь полное право! А то, значит, как у них планы – так, мама, давай как-нибудь сама по себе, а как сорвалось – вынь да положь. Знаешь, как это называется?

О, я знаю! Богдан уже просветил ёмким «потреблядство». И не скажу, что я с ним не согласна. Согласна и ещё как. Мне обидно, самолюбие так и подстегивало ткнуть деток носами, словно котят, обоссавших палас, в их недавнее «переночуй в отеле» и «забери меня от этой позорной мамаши», но я на всю жизнь запомнила, как мать отыгрывалась на мне за мои ошибки, и такого для своих детей не хочу, хоть их проблемы в сравнении с моими – сущие пустяки и вполне могут подождать несколько дней.

Каждому человеку нужен дом, двери которого всегда будут для него открыты, где его ждут безоговорочная поддержка и понимание. У моих детей он был, есть и будет в моем лице даже, если они не способны это оценить и понять. Хотя не скрою, помимо этой причины у моего побега – иначе не назовешь, – есть еще одна.

Страх.

Банальный страх, схвативший меня за горло прямо в такси, несшим нас с Красавиным с вечеринки к дому Веры Варламовной. Я смотрела на Богдана такого сонного, утомленного и безумно красивого, и плыла, будто пьяная, подмечая крошечную родинку на кончике носа, шрамик под бровью и на скуле, и то, какие у него по-девчоночьи загнутые, густые ресницы, понимая, что мне пиздец. Самый что ни на есть, потому что желание взять спицы и, как Лаличка, начать вязать свитер, ощущалось вполне реальным.

И хотелось бы все же списать на алкоголь этот сумасшедший трепет, но шампанское уже отыграло свою искристую симфонию в моей крови и отдавалось исключительно легкой болью в висках.

Два месяца назад Красавин был просто привлекательным, месяц назад стал интересным, а сегодня оказался любимым. И как мне быть? Что с этим делать?

Богдан наверняка сказал бы: «Жить счастливо и радоваться, что ты так умеешь». Но в том и соль – не умею. В душе раздрай, в мыслях – черт ногу сломит.

Одно дело просто секс с бонусом в виде приятных свиданий без напряга на иные сферы жизни, а другое – чувства. Куда их приткнуть? Ну, вот куда? Да и взаимно ли?

Красавинское «нравишься ты мне» и, бог знает, что подразумевающее «дроля» не дают никакой конкретики. Ощущения же и поступки… да, говорящие и довольно громко, но не надо забывать, женский мозг так устроен, что способен по штрихам и недомолвкам дорисовать свою собственную сказку, имеющую мало общего с реальностью. Спросить же…

А смысл? Весь он упирается в шестнадцать лет разницы в возрасте. Просто, наверное, нужно время и пространство, чтобы не упасть в свои чувства с головой, ибо разумом-то я все вроде бы понимаю, а на сердце…

На сердце, как ни крути, звонко, радостно, прекрасно. Ведь влюбиться в кого-то, думать о нем, вздыхать – это же счастье само по себе. Настолько забытое, забитое, изничтоженное в моем случае, что теперь весь мир, будто меняется в одночасье, расцветает, окрашивается всеми цветами, искрит, грохочет, и я, как дура, улыбаюсь уже второй день подряд, не в силах сдержать этот рвущийся сквозь толщи сугробов первоцвет. Меня пьянит, ведет, обезоруживает одной улыбкой, прикосновением, взглядом моего мальчика.

Я ведь едва не согласилась остаться с ним после звонка дочери, поздравившей меня с Новым годом и сообщившей, что у Дениски не все гладко с Долговым, и он хотел бы приехать, но ему стыдно звонить мне.

– Вранье, он просто манипулирует, – шептал Богдан по приезде домой, выцеловывая мою шею, попутно раздевая, пока я слушала дочь, предлагающую заехать к отцу, забрать Дениса, и уже вместе прилететь ко мне второго января. – Не соглашайся, пусть учится решать проблемы, а не убегать от них, – продолжал Богдан нашептывать, словно змей искуситель.

И я поддалась: сказала дочери, что перезвоню чуть позже и дам ответ, но отнюдь не потому, что Красавин прав, хотя он действительно прав, а просто… не смогла оторваться, не смогла мгновенно перестроиться и представить, что эта иллюзия нормальных отношений, эта сокрушающая близость, и просто присутствие рядом без спешки и оглядки на время, место и людей вокруг, все это подошло к концу, и пора возвращаться в реальность. В ту реальность, где наши отношения могут быть только под грифом «секретно» и «ненадолго».

Поэтому я цеплялась за убегающие минуты, как утопающий за спасательный круг и отдавалась Богдану, будто в последний раз. Стонала под ним, как ненормальная, метила, будто дорвавшаяся малолетка и выцеловывала каждый сантиметр кожи, запоминая все родинки, шрамы, татуировки и вкус.

В то мгновение для меня не существовало ничего и никого, кроме моего мальчика, и рвущего на части наслаждения быть с ним единым целым. Но этот приступ какого-то необъяснимого отчаяния сошел на «нет» вместе с последними отголосками оргазма.

Богдан, поцеловав меня напоследок, ушел в душ, а я лежала, смотрела на полку с кубками и фото, где подросток с медалью хмуро смотрит в объектив камеры, и понимала, что пока я тут трахалась с его повзрослевшей всего на несколько лет версией, другой подросток – мой сын наверняка переживает и не знает, что ему делать, и так тошно стало от себя.

Я почувствовала себя мамашей из той, всегда мной презираемой, категории: готовой променять детей на член.

Надо ли говорить, что я сразу же перезвонила Оле. Богдан вернулся, аккурат, когда я сообщала, что вылечу первым же рейсом.

– Ты же понимаешь, что творишь полную

– Когда у тебя будут дети… – доставая так и неразобранный чемодан, начала я, но Богдан тут же перебил:

– Я буду понимать, что помимо того, что они – мои дети, они еще и просто люди, из которых нужно вырастить сильных личностей, а не тряпок и нытиков, что будут звонить папочке или мамочке при любой маломальской проблеме.

Это задело. По-настоящему, хоть я и признавала его правоту. Но я также прекрасно понимала, что его мало заботило воспитание моего сына, его волновал только собственный комфорт.

– Послушай, я не хочу ругаться. Мы оба понимаем, что ты сейчас делаешь и… В общем, я просто скажу, и ты либо принимаешь это, либо нам не по пути: мои дети при любых раскладах будут для меня на первом месте, я всегда буду выбирать их интересы, поэтому… извини, – я развела руками, а у самой все внутри дрожало от ужаса быть посланной со своими очередными границами и условиями.

Но Богдан, натянув спортивные штаны, с невеселой усмешкой покачал головой, устало падая в кресло и, молчаливо посверлив меня укоряющим взглядом, как маленькой спокойно ответил:

– Я не претендую на первые места в приоритетах, Ларис, только на здравый смысл. Твой сейчас сожрало ошалелое «яжемать». Я понимаю, ты месяц не видела сына, и тебе хочется воспользоваться случаем, и показать, что с тобой лучше, чем с отцом, но пока вы там ведете свои соревнования, ваш пацан растет и просто пользуется вашим показушничеством…

– Я не показушничаю! Я…

– Я знаю, что ты хорошая мать и уважаю твою позицию касательно детей. Но вот сейчас, – все так же спокойно прервал он поток моего возмущения, – конкретно сейчас ты просто потакаешь херне и даешь своему сыну карт-бланш на дальнейшее свинство по отношению к твоему личному пространству. И я это говорю не только потому что хочу, чтобы ты осталась со мной, но и просто объективно со стороны. Я ведь могу высказать мнение?

Он смотрел на меня выжидающе, и мне по факту нечего было возразить

Может. С ужасом для себя признавала, что может. Хотя еще совсем недавно огрызнулась бы и сказала, что мои дети и отношения с ними – закрытая территория. А сейчас просто отвела взгляд и тихо, с сожалением выдохнула:

– Я уже пообещала. Прости.

Богдан, тяжело вздохнув, поднялся и, подойдя, просто обнял меня.

– Ничего, дроля, компенсируешь в Элэй, – коснувшись губами моего виска, прошептал он. На что я могла лишь с вымученной улыбкой кивнуть.

Весь полет я сидела и думала о том, как все вдруг переменилось. Вчерашняя я, мы, будто остались не только в прошлом году, а в прошлой жизни, и меня это пугало.

Да, я влюбилась. Сначала в ощущение неодиночества, нужности, потом в мужчину рядом, с которым неизменно замерает сердце, вот только я неуверенна, что знаю его по-настоящему.

Все эти рассказы, намеки о его прошлом настораживают и, сколько я не повторяю, что каждый имеет право на свои тайны, и что меня они ни коим образом не должны касаться, все же что-то не дает покоя. Тревожит.

– Найми частного детектива, – предлагает Надюха, когда я делюсь своими переживаниями.

– Сдурела? – поперхнувшись чаем, едва сдерживаю смех. Как придумает – хоть стой, хоть падай.

– А что? В конце концов, так старательно не трут биографию, если там не заляпано отборным дерьмцом. Твоему Красавину, я уже тебе говорила, менеджеры и пиарщики точно хорошо потерли парочку лет, ощущение, будто парень родился, появился и теперь вдруг звезда.

– Ну, не вдруг, уж не надо. У него куча проведенных боев, побед и званий.

– Ладно-ладно, не кипятись. Ты же понимаешь, о чем я? Дыма без огня не бывает. Ты – женщина не просто богатая, а очень богатая. Тебе надо подбирать окружение крайне осторожно. Знаешь, сколько вокруг аферюг среди этих звездуль? О, там только и успевай держать руку на пульсе, иначе сама не заметишь, как отписываешь все свое состояние и выходишь из окна. А что ты так смотришь? Сколько случаев!

– Господи, Надька, ты Агату Кристи что ли перечитала? – закатываю глаза и, засмеявшись, отмахиваюсь. Даже сразу как-то легче становится, и все переживания кажутся глупостью несусветной.

– Если бы там что-то такое было, он бы не отвез меня к своей бабушке и друзьям знакомиться, – привожу железобетонный аргумент и тут же жалею.

– Ты что, познакомилась с его родней? – вытаращив глаза, смотрит на меня Монастырская, как на пришельца.

Черт! Не хотела я об этом рассказывать, ибо отвечать на вопросы, ответов на которые у меня пока нет – мне совсем не улыбалось, но вот эти недоуменно вскинутые брови что-то во мне неприятно цепляют, заставляя оборонительно бросить:

– Ну, да. А что?

Глава 57

Монастырская, застыв, открывает рот, чтобы явно выдать что-то эдакое, но тут же обрывает саму себя:

– Так, стоп! Вот эти дыбошки давай сведем на ноль. Я сейчас просто пытаюсь понять, что происходит.

– А что происходит? – пожимаю плечами невозмутимо, будто я каждый день летаю знакомиться с родственниками мужиков, с которыми у меня якобы «просто секс».

Когда я соглашалась, почему-то все это выглядело в самом деле, как «а что такого?», теперь же под многозначительным взглядом Нади хочется покрутить себе у виска.

Господи, о чем я вообще думала?

– Прохода, – тянет Монастырская с нажимом, продолжая сканировать меня в поисках понятных только ей знаков.

– Ну, что? – не выдержав, вновь ухожу в нападение. Сознаваться, что поплыла от мальчишки – в очередной раз расписаться в собственном идиотизме.

– Ничего, – осушив бокал, качает Надя головой, будто все поняв и тяжело вздохнув, продолжает. – Переживаю просто. Я же тебя знаю: хорохоришься только, а сама-то без кожи. Чуть дунешь и изранишь всю.

– Ну, прям уж, – отмахиваюсь, сглотнув острый ком. – С моим опытом…

– Вот именно. Оно же как: сторонишься, скалишься вся такая прошаренная, а потом херак – и всю себя ковром уложила под чьи-нибудь ноги, и никакой опыт не помогает.

Я хмыкаю и, взяв прихватки, разворачиваюсь к духовке, чтобы проверить мясо, не зная, что сказать.

Хотелось бы уйти в отрицание, но я буквально позавчера проглотила то, что меня унизили на глазах какой-то щеглухи, хотя клялась и божилась, что больше никогда, и ни за что. И пусть мне удалось отстоять себя, и конфликт вроде как решен в мою пользу, но факт остается фактом – я проглотила свое унижение, а не ушла, как должна была и как

К счастью, пустившись в пространные рассуждения о любви, Надя меняет тему, и охватившее меня чувство падения в бездну сходит на «нет».

– Какие планы на день рождения?

– Особо никаких. Сорок лет не празднуют же.

– Надо праздновать! Сорок – самый сок, твой мальчик тому подтверждение, – она играет бровями, я закатываю глаза и начинаю шинковать капусту на салат. Меня напрягает эта тема, но Монастырская, наполнив вновь бокал, продолжает. – Кстати, он будет? Я бы познакомилась.

– Ага, усажу рядом с детьми напротив мамы.

– Хотела бы я на это посмотреть. Федоровну точно удар хватит, – смеётся Надька, я бы тоже посмеялась, если бы не была уверенна на все тысячу процентов, что мою мамочку никакой удар не хватит, напротив – она еще тысячу раз воскреснет, чтобы сгноить меня со свету за такой «позор» и «разврат».

Честно, меня даже реакция детей меньше страшит, чем Людмилы Федоровны, если она, не дай бог, прознает. Что на меня обрушится – уму непостижимо, поэтому ни о каком Богдане на моем дне рождении речи быть не может, да и вообще…

– А что насчет мистера «Пропуск в трусики»? – прыснув, давится Монастырская шампанским, явно уже хорошо окосев.

– Ничего, он на меня после того ужина обижен и разговаривает теперь исключительно по делу.

– Во-от, значит, надо пригласить. Обиженный инвестор – это плохо.

Сказать, что я удивлена – не сказать ничего. Приподнимаю скептически бровь и жду пояснений. Обиженный инвестор – это действительно ничего хорошего, каждая встреча – колоссальное напряжение и часовые пляски с бубном вокруг решения любого маломальского вопроса, однако, сильно сомневаюсь, что Монастырской до этого есть дело, поэтому прекращаю нарезать овощи на салат и устремляю на подругу требовательный взгляд.

– Просто хочу еще раз попробовать взять эту крепость, – таки дает она ответ, – мне кажется, я его недооценила.

– В Лос-Анджелесе мужики перевелись? – иронизирую, возвращаясь к салату.

– Ну, скажем так, у меня незакрытый гештальт. Этот гаденыш задел мое самолюбие.

– Тем, что предпочел меня? – не могу не уточнить.

– Ай, не дури, – морщится Монастырская, ничуть не смутившись. – Ты же видела, он с первой секунды смотрел на меня так, будто ему под нос кучу дерьма навалили. Само собой, мне интересно, что это за реакция такая на красивую женщину. Я вроде бы на тот момент ему еще даже слова не сказала.

От Надькиного праведного негодования становится умилительно и смешно. Восхищаюсь ее уверенностью в собственной неотразимости.

– Ты как в том анекдоте: « – Заинтересуй меня. – Не хочу. – Заинтересовал.»

– Ну, что поделать? Такова наша женская доля – вестись на знаменитое: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей».

– « И тем ее вернее губим средь обольстительных сетей», – напоминаю назидательно.

– А вот это мы еще посмотрим. Ты мне его только пригласи, а там уж я возьму этого лягушатника в оборот. Теперь-то я знаю, с чем придется иметь дело.

Я тяжело вздыхаю, потому что тоже знаю, и мне совсем не хочется в очередной раз вводить Анри в заблуждение, хотя, если расширить круг приглашенных и сделать праздник более светским, то приглашение вполне сойдет за жест вежливости и даже пальмовую ветвь, что совсем не помешало бы. Плюс мама в окружении незнакомых людей поумерила бы свой пыл и не сильно меня доставала бы придирками, нравоучениями и просто нытьем, так что идея с каждым новым доводом приходилась мне все больше по душе, но поскольку впереди еще почти два месяца, торопиться с окончательным решением нет смысла, о чем и сообщаю Монастырской. Ее такой ответ не сильно удовлетворяет, но шампанское не дает грустить.

Посидев еще час и приговорив две бутылки Вдовы Клико, Надя уезжает на такси домой – отсыпаться после бурных праздников, я же, приготовив ужин, иду переодеваться, ибо светить засосами на шее и на груди, однозначно, не стоит. Хорошо, что Надя заметила и, конечно же, извела меня вопросами о размере, технике и общей оценке, а то бы я так и появилась перед детьми во всей отлюбленной по-полной программе красе.

Прежде, чем надеть свободный кашемировый свитер цвета «топленое молоко», смотрю через зеркало на бурые отметины, и меня бросает в сладкую дрожь воспоминаний, как Богдан ласкал меня, как жадно покрывал поцелуями мое тело, словно собственнически подписывая «мое». И все во мне, будто действительно больше мне не принадлежит – рвется к нему, изнывает от тоски и нехватки его взгляда, голоса, запаха, его прикосновений, поцелуев… да всего его. Дикого, лихого, нежного, шутливого, любимого, моего…

Прошли всего сутки, а меня уже ломает. Сама даже не осознаю, как тянусь к телефону, но тут слышу хлопок двери и голоса в холле. Натянув -таки свитер, спешу встречать моих кровиночек.

– Мамочка, с Новым годом! – кричит Олька, взлетая по лестнице мне навстречу и бросаясь в объятия. Я улыбаюсь, поздравляю в ответ и дышу моей девочкой, чувствуя, как грудь распирает от радости и счастья при виде этих горящих глаз и солнечной улыбки.

Покрываю поцелуями щечки-яблочки, веснушчатый носик, маленький лобик, и просто любуюсь со слезами на глазах. Такая она красивая у меня: огненные кудри, синие глаза, пухлые губки, ладная, миниатюрная фигурка и лучистая, бьющая ключом энергия.

– Все хорошо? – заглядываю дочери в глаза, как никто, зная, что за этой жизнерадостностью может скрываться что угодно.

– Пойдет, – отводит она взгляд, я понимающе киваю – обсудим, конечно же, позже. Погладив мою принцессу по щеке, говорю, что ее комната готова и иду приветствовать нерешительно-топчущегося на пороге сына, делающего вид, что что-то ищет в чемодане.

Это и смешно, и в то же время трогательно. Особенно, когда он, замирает, стоит мне подойти, и виновато опускает взгляд, кусая задрожавшие губы.

Тощий, высоченный, все еще угловатый и нескладный с по-детски всклокоченной, рыжей шевелюрой и, видимо, неискоренимой привычкой щелкать от волнения пальцами – такой еще неуверенный в себе, в своем месте в этом мире, ранимый, глупый, травмированный резким распадом семьи, переездом, арестом отца, его «смертью», а потом внезапным появлением спустя три года, и своей новой ролью отнюдь не младшего, обожаемого ребенка, а среднего и исключительно по праздникам. Конечно, это слишком много для неокрепшей психики одиннадцатилетнего ребенка, а теперь – в четырнадцать, когда штормит каждого, само собой, его штормит вдвойне. И у меня внутри все сжимает, и болезненно ноет от того, что не уберегла, не смогла оградить и все еще не могу, раз там – на дне карих глаз плещется что-то такое беззащитное, потерянное.

Какие уж

– Иди сюда, сынок, – сглотнув острый ком в горле, протягиваю к нему руки, и он тут же крепко обнимает меня, стыдливо пряча лицо и свои детские, старательно сдерживаемые, слезы в вороте моего свитера.

Глава 58

Денис не просит прощения, да я его и не жду. Глажу по подрагивающим уже широким, но по-подростковому костлявым плечам, и все без слов понимаю.

Конечно, он сожалеет, конечно, он скучал и, конечно, знает, что только мама примет его любым: грубым, жестоким, несправедливым, капризным, бунтующим. Ведь, где тогда в мире искать понимания, если даже родители обозначают рамки, в которые ты с малых лет должен вписаться? Понятно, что это нормально, но думаю, есть возраст, когда можно немного позволить ребенку показать характер, а не ломать его и делать удобным, что в свое время практиковала моя мать.

– Иди, переодевайся и спускайся на ужин. Позже поговорим, хорошо? – шепчу, смахивая набежавшие слезы и, отстранившись, с улыбкой нежно касаюсь щеки сына, любуясь его смущенным лицом.

Дениска кивает и, подхватив чемоданы – свой и сестры, – спешит на второй этаж. Я знаю, что ему неловко быть настолько эмоционально открытым, поэтому даю передышку.

Пусть придет в себя, успокоится, расслабится и почувствует, наконец, что он дома. Мне в общем-то тоже не помешает, а то до сих пор, будто не здесь, а в Москве – с Богданом.

За ужином мы не обсуждаем ничего серьезного, просто поздравляем друг друга, обмениваемся подарками, делимся планами на грядущий год, вспоминаем забавные, новогодние случаи, когда дети были младше, и как-то спонтанно решаем съездить на недельку в Мексику, отдохнуть, провести время вместе. Пусть у меня совсем нет на это времени, но в конце концов, на Красавина же нашла, значит и на детей найду.

Позже мы переходим в гостиную, включаем фоном «Один дома» и, попивая горячий шоколад, продолжаем болтать. Постепенно беседа приобретает все менее отвлеченный характер, пока, наконец, я не озвучиваю тот самый вопрос:

– Так что у вас произошло? Расскажите?

Денис, потупив взгляд, явно не горит особым желанием, поэтому Олька, с тяжелым вздохом отставив кружку, признается:

– На самом деле ничего особенного, просто Билл оказался придурком, отпускал про меня идиотские шутки на потеху нашим друзьям, и я с ним рассталась за час до Нового года. Меня все осудили, мол, порчу настроение, но я их послала.

Она делает вид, что это ерунда, но я-то знаю, как моя девочка чувствительна и ранима, хоть и скрывает это за маской беспечности и пофигизма, само собой, у меня внутри все вскипает от обиды за нее.

– Мне жаль, родная, – протягиваю ей руку, не зная, как еще выразить свою поддержку. Оля принимает ее с невеселой усмешкой, крепко сжимая в ответ, но на словах продолжает бравировать.

– Да к черту их! Я не собираюсь терпеть чье-то ублюдское отношения только, чтобы другим не портить настрой.

Я киваю, соглашаясь с ее позицией в данном вопросе, хотя не скажу, что Олькина нетерпимость всегда находит во мне отклик. Слишком уж она радикальна, по-детски максималистична, но, если, кого и винить в этом, то только нас с Долговым. Мы стали для дочери примером того, как уступки обесцениваются и превращаются в слабость, которой пользуются. Само собой, теперь для Оли любой компромисс приравнивается к череде унижений и предательств, и выстраивать в такой парадигме отношения с людьми ей крайне затруднительно.

– В общем, я поехала к папе в Хэмптонс, а там у них своя драма…

– Да никакая не драма! – раздраженно перебивает Денис. – Просто у него теперь новая семья, и мы явно там лишние.

– Не говори ерунды! – поморщившись, закатывает Олька глаза. У меня же внутри все холодеет и сжимается в тугой узел, когда Денис с ядовитой усмешкой едко бросает:

– А-а, то есть это ерунда, когда этой мелкой липучке со смехом дозволяется ломать, рвать, поганить мои вещи, лазить в них без спросу, заходить ко мне в комнату, когда ей вздумается, хватать меня за волосы, бить, щипать, обзывать, постоянно, каждые полчаса лезть ко мне и требовать, чтобы я играл с ней, ведь я же приехал, чтобы быть клоуном для принцессы. Другой у меня обязанности быть не может, я должен молчать, иначе какого хрена я тогда приперся, раз не хочу проводить время с младшей сестрой?!

Денис передразнивает манеру Долгова, а меня начинает трясти от нахлынувшего негодования. Какого черта?

– Отец так сказал? – уточняю вкрадчиво.

– Да, так и сказал. Она ведь маленькая, а ты – старший брат и бла-бла-бла. И что? Я не могу проводить свободное время, как хочу? Я не обязан с ней нянчиться, я приехал к отцу, а не к его любимой доченьке и жене!

Из Дениски через край льется обида, ревность и непринятие, и мне больно за него, но в то же время я отчетливо понимаю, что он просто оказался психологически не готов ни к роли старшего брата, ни к тому, что отец теперь не только всецело их с Олей и для них, что его внимание придется делить, и делить не всегда поровну и справедливо.

Собственно, еще и по этой причине я не хотела, чтобы мой сын встречался с Долговым вне их выходных на двоих. Так оставалась бы хоть какая-то иллюзия, что все, как прежде, теперь же снова нужно перестраиваться, сживаться с новым положением вещей, а это сложно и больно, и мне, как матери, очень тяжело за этим наблюдать. Хочется позвонить Долгову, накричать, обвинить, но какой смысл? Моим детям уже не станет легче, все равно придется принимать новую реальность, и моя задача как-то облегчить, обезболить им этот процесс. Вот только как?

– Сынок, послушай, я понимаю, тебе обидно и неприятно, – начинаю подбирать правильные, а главное – убедительные слова. – Но как бы там не было, папа тебя очень любит, ты – его единственный сын…

– Скоро уже буду не единственным, – ухмыляется Дениска криво и поднимается с кресла, бросая напоследок. – Не надо, мам, я все прекрасно понимаю. Знаю, что любит, и мы – его дети, только есть дети, которые просто есть и никуда их не денешь, а есть желанные. Разница чувствуется.

Повисает пропитанная горечью тишина, каждый погружается в свои невеселые мысли. Я думаю, что сказать, как утешить, но не нахожу слов.

– Ладно, пойду прогуляюсь немного, – нарушает Денис наше молчание.

Я на автомате киваю и немигающе смотрю ему вслед, а после перевожу вопросительный взгляд на Олю, пытаясь понять, накрутил

– У них идиллия, – резюмирует с ироничным смешком, – рожать вон еще собрались.

Ну, этого следовало ожидать, поэтому я не удивляюсь, а вот Олькина реакция беспокоит, мне казалось, рана затянулась.

– Я думала, ты простила их, – замечаю осторожно, не зная, как коснуться этой непростой темы. Олька хмыкает.

– Простила, – встав, подходит она к окну и несколько долгих секунд смотрит вдаль, а после заключает. – Но радоваться счастью, которое они построили на нашей боли, не могу. Каждый раз смотрю, вспоминаю, как Настя вешала мне лапшу на уши, нагло еще приезжала к нам домой и так тошно. Моя подруга и мой отец… А я еще с ней обсуждала ее «женатика», переживала за нее – смех, – она смеется, качая головой, только веселого в этом мало. —У меня до сих пор в голове не укладывается, что она с ним спит, рожает от него детей – это же… Мерзость.

Что тут скажешь? Ситуация действительно закачаешься. И ладно я, мне уже было все равно на долговские интрижки, все мои переживания сводились исключительно к дочери, которую, конечно, все это потрясло. Сломало веру в людей, дружбу, да и просто сломало, поэтому я не осуждаю ни ее чувства, ни ее нынешнюю, категоричную философию даже, если она звучит, как приговор моему крошечному шансу на счастье.

– Вообще все эти отношения с большой разницей в возрасте, – продолжает она, – идиотизм и пошлость.

– Почему? – не могу не спросить.

– А какой смысл? Вновь почувствовать себя молодым? Ну, почувствуешь лет пятнадцать, а дальше что? У него не стоит, а ее от него блевать тянет, и здравствуйте измены, расставания?

– А что, обязательно искать кого-то раз и навсегда? Можно же просто наслаждаться моментом.

– Наслаждаться моментом нужно в молодости, а в зрелом возрасте пора уже подходить к жизни с умом и к отношениям тоже, всему свое время. Все эти съехавшие с катушек мужики и бабы с кризисом среднего возраста выглядят просто жалко и убого. Их нелепые попытки запрыгнуть в уходящий вагон молодости – дурость и ограниченность. Я уверена, в каждом возрасте есть своя прелесть, надо просто это видеть и ценить, а не гнаться за тем, что уже давно прошло.

От столь безапелляционной отповеди мне хочется сжаться в комок. Становится не по себе и стыдно.

Неужели со стороны это действительно выглядит жалко и нелепо? Впрочем, какая уже разница, как оно со стороны, если оно так в глазах моей дочери. И не то, чтобы я хотела доказывать обратное или у меня были какие-то планы, просто я не ожидала, что она будет настолько нетерпима.

– Ладно, черт с ними! Лучше расскажи мне про своего инвестора, ты ведь была с ним на Новый год? – резко меняет Оля тему и расплывается в предвкушающей улыбке, а я от неожиданности настолько теряюсь, что не могу ничего толкового выдумать кроме, как кивать головой и неловко рассказывать про Анри, с которым у нас «ничего особо серьезного, просто свидания».

– Мам, ну чего ты стесняешься? – смеется надо мной Олька. – Я считаю, давно пора. И очень за тебя рада, с удовольствием с ним познакомлюсь, если у вас выгорит.

Я отвожу взгляд и, хмыкнув, запиваю горечь остывшим «горячим шоколадом», представляя ее «радость», узнай она правду. Позорище будет несусветное.

К счастью, тема «личная жизнь» быстро сходит на «нет», и мы переключаемся на грядущую поездку в Мексику. Распланировав все, ближе к ночи расходимся по своим комнатам. Готовясь ко сну, вновь смотрю на свою цветущую шею, а после на холодную, пустую постель, слишком большую для меня одной, и такая тоска накатывает, хоть вешайся.

Я скучаю. Нечеловечески просто. Меня так сильно ломает, что хочется сорваться и рвануть обратно в Москву. Просто прижаться к нему всей собой и спрятаться хотя бы еще на денек от всего мира, от всех этих «но» в его решительных, сильных руках. Вот только «но» проворнее и шустрее…

Смотрю на пропущенные вызовы и непрочитанное: «Дроля, ты где? Я скучаю, не могу без тебя уснуть. Перезвони, как освободишься», и радость, вспыхнув на мгновение, сразу же затухает под безжалостным: «Идиотизм и пошлость. Это жалко и убого.». И все… Телефон на «беззвучный», лицо – в подушку, глотая слезы и эти проклятые «но».

Глава 59

– Господь всемогущий! Тебя ветром не снесло, пока шла? – с первой секунды выводит меня из себя Долгов, ожидающий за столиком шумного «Джорджио Бальди» – мекке знаменитостей и лучшей пасты Лос-Анджелеса.

– Увы, – бросив свою карамельную «Багет» от Фенди на соседнее кресло, парирую язвительно, всем своим видом давая понять, в каком я восторге от этой встречи.

– Я серьезно, одни кости и кожа остались, – продолжает Долгов проезжаться по мне цепким взглядом, пока я сажусь напротив и, забросив ногу на ногу, ехидно парирую:

– Главное, что ты у нас цветешь и себе не изменяешь. Наверное, даже, когда помру, мое положение в гробу будешь критиковать.

– Я не критикую, а беспокоюсь. У тебя все в порядке?

– О, избавь меня от этого! – поморщившись, принимаюсь за изучение меню. Смотреть на Долгова выше моих сил. Даже с перекроенным лицом его мимика настолько узнаваема, что хочется закатить глаза.

Нет, я, конечно, все понимаю и даже могу оценить, но манера моего бывшего муженька проявлять заботу просто вымораживает. Чего, в конце концов, он от меня ждет?

Да, я похудела на четыре килограмма за прошедшие две недели, а в купе с загаром кажусь и вовсе тростинкой, но не стану же я вываливать бывшему мужу, что, понимаешь ли, все десять дней отпуска была, как на иголках из-за того, что влюбилась в молодого пацана и теперь не знаю, что с этим всем делать.

Отдалиться, бросить? Моя попытка провалилась с треском, стоило Богдану на следующий день после моего вылета в Мексику вернуться в Лос-Анджелес, в свою привычную, звездную жизнь золотого мальчика: тренировки, шоу, встречи, съемки, тусовки и куча молодых, красивых моделей, актрис, певиц, танцовщиц и просто на все согласных девочек.

Непосредственно рядом с ним эта сторона его жизни не беспокоила меня в таком ключе, да и вообще рядом с ним я всегда ощущала себя королевой, ради внимания которой Красавин готов свернуть горы, но на расстоянии вспоминалось, кто он, а кто – я, и мои сомнения расцветали во всей своей красе, сколько ни повторяла себе, что Богдан не Долгов.

Однако, я также понимала, что пусть он другой, это не мешает ему

И вроде бы, ну и прекрасно – все само решилось бы, как и хотела, но в том и дело, что я перестала понимать, чего хочу. Меня тянуло со страшной силой, хотелось бросить все и быть рядом. Но мое «рядом», ограничивающееся стенами наглухо зашторенной спальни – это все, что я могла предложить, а этого стало так чертовски мало, что меня ломало от безысходности.

Я смотрела на своих повеселевших детей и крошилась, особенно, когда сын, наконец, нашел в себе силы и, переборов смущение, признался одним вечером, что на тренировке про меня был слух, будто я таскалась целых две недели за Красавиным, как долбанная фанатичка, но он якобы мне отказал.

– Один придурок выдал что-то типа: «Передай мамке, что мне через месяц восемнадцать и я не откажу. Всегда хотел попробовать милфу», ну, я и вышел из себя. Бросился на него, дал под дых, разбил ему нос причем об колено, и меня выперли из клуба. Сказали, что это не по правилам и чтобы я больше не появлялся. Было… стремно, поэтому я сорвался тогда. Прости, я не хотел тебя обижать! Знаю, что все это выдумки всяких извращенцев, просто заниматься там было круто, и мне… а ладно, неважно уже, – понурив голову, рассказывал Денис, а у меня все внутри сжималось от вины, стыда и сожаления. Хотелось поехать и разнести этот идиотский клуб к чертям собачьим.

Увы. Было бы это возможно, Долгов наверняка сам бы не оставил камня на камне, но, к сожалению, все не так просто.

Как уже говорила, одного миллиардного состояния бывает недостаточно, чтобы быть своим в некоторых элитарных кругах. Спорт контролируется так называемыми «старыми деньгами» и попасть в это чванливое сборище даже миллиардерам непросто. Возможно, однажды Долгову удастся, но пока помочь Денису можно было лишь через Богдана, а это была настолько хреновая по всем фронтам идея, что от одной мысли начинался нервоз.

Я не хотела просить, не хотела быть обязанной, не хотела, чтобы мир моего материнства пересекался с миром, где я желанная женщина, у которой есть молодой любовник, не хотела, точнее – не могла ради спокойствия моего сын размывать эти границы, а они непременно размоются, если Богдан начнет принимать участие в жизни Дениса, но и смотреть на поникшего сына тоже было тяжело, ведь это моя вина.

В общем, меня мотало из стороны в сторону. Я не могла ни на что решиться: в одно мгновение готова была все прекратить, в другое – сходила с ума от желания увидеть, прикоснуться.

В интернете, в светской хронике попадались упоминания, что Красавина видели то в ресторане в компании других спортсменов и каких-то моделей, то на вечеринке какого-то рэпера, то в клубе с друзьями. Я смотрела на фото папарацци и просто сгорала от ревности, хоть и понимала, что это его жизнь. Жизнь молодого, успешного парня, к которой я должна либо присоединиться, либо пойти к черту со своим строгим распорядком дня, детьми и проблемами. Но у меня не хватало силы воли ни на то, ни на другое. Меня распирало от мыслей о нем: как он, где, с кем, чем занят, что думает. Я хватала телефон, смотрела на некогда насмешливое «Щеночек», звучащее теперь, как «любимый, единственный, мой» и не писала ни строчки, боясь показаться навязчивой, нуждающейся, закормить собой до рвоты, до тошноты, поэтому, как ненормальная ждала его звонков и сообщений, и даже чуть не согласилась, чтобы он прилетел на одну ночь в Мексику, и мы встретились где-нибудь в отеле, но представив, как вру детям, а сама еду трахаться, стало тошно. Меня вообще от стресса тошнило на постоянной основе все десять дней, я изводила себя мыслями, изводила нерешительностью, изводила ревностью, изводила тревогой, изводила любовью.

Пусть она была не первой, но она была настоящей, жаркой, сильной и как никогда, заранее обреченной на провал. Осознавать это было мучительно и невыносимо. Где уж тут хорошеть и толстеть?

Когда по приезде на меня обрушился еще и шквал проблем в ресторане, я была, если честно, даже рада хоть какой-то возможности отвлечься и не рвануть первым делом к Богдану. Его это, конечно, безумно злило и выводило из себя, но я так до сих пор и не решила, как теперь нам выстраивать отношения, ибо, как раньше уже не получится, а как хочется – нельзя.

От всех этих мыслей вновь к горлу подступает тошнота, хотя, наверное, все дело в пасте, которую передо мной ставит официант. Запах черного трюфеля бьет по рецепторам, и я невольно морщусь.

– Что? Выглядит вроде нормально, – нахмурившись, спрашивает Долгов, окинув взглядом мою тарелку. Я качаю головой и делаю глоток воды. Становится немного полегче, и я нехотя принимаюсь за пасту, чтобы не вызывать еще больше ненужных вопросов.

Несколько минут мы сосредоточенно едим, точнее – ест Долгов, а я ковыряю в тарелке, но по старой памяти отдаю должное шефу и поддерживаю Сережин восторг от здешней кухни.

– Как там сын? – наконец, переходит он к сути нашей встречи.

– А ты как думаешь? Ты указал ему на дверь, раз он не отвечает твоим требованиям, – не могу не уколоть, потому что мне обидно за моего ребенка. Долгов морщится и, вытерев рот, не скрывая досады, отбрасывает салфетку на край стола.

– Ты же понимаешь, что он все перевернул с ног на голову?

– То есть ты не указывал ему на дверь и не говорил «нахрен тогда приехал»?

Долгов с шумом втягивает воздух и откидывается на спинку кресла, отводя взгляд, а у меня вырывается едкий смешок – все, как всегда.

– Да, я проебался, признаю, – заявляет мой бывший муженек с таким видом, будто совершил подвиг. – Устроит тебя такой ответ?

– Меня устроит, если ты свое «проебался» будешь держать подальше от моих детей! – чеканю, едва сдерживая бешенство. – Ты уже испоганил им всю психику. Хватит уже! Не можешь себя сдерживать – не лезь!

– Да что ты?! Чтобы мой сын вырос мамкиной корзиночкой? – давя на меня вспыхнувшим взглядом, язвит Долгов и тут же припечатывает. – Ему нужна твердая, мужская рука! А вот эта вот беготня и тетешканье при первой же проблеме только делают из него соплежуя.

– Серьезно? – вырывается у меня чуть ли не хохот. – То есть, когда ты прибегаешь по первому его зову и без объяснений забираешь к себе – это нормально, и ты – хороший родитель, а стоит мне повторить этот

– Не ерничай! Я хотя бы признаю, что был не прав.

– Так давай посчитаем это бесконечное «был не прав» и уже тогда решим, стоит ли вообще опираться на твое экспертное мнение.

– Может, нам тогда обратиться к специалистам, пусть они координирует воспитание нашего ребенка, – это звучит с изрядной долей издевки, но в то же время разумно.

– Ну, психолог бы тут однозначно не помешал, – снижаю градус напряжения.

Долгов явно хочет что-то съязвить, но вовремя замолкает, несколько минут обдумывает предложение, попивая кофе, а потом все-таки соглашается.

– Хорошо, у меня есть знакомый психолог в Нью-Йорке. Она профи.

– Предлагаешь нам кататься несколько раз в неделю из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк?

– Нет, конечно, я договорюсь, чтобы она ездила к вам в удобное для вас время.

Ну, что ж, я бы, конечно, подыскала хорошего психолога здесь, но, если Сереже хочется тратить баснословные деньги – его право.

– Учти, будет период семейных консультаций, потребуется наше присутствие и ни раз, и ни два, а, возможно, регулярно. Если у тебя нет такой…

– Я буду прилетать хоть каждый день, если потребуется! – произносит Долгов с нажимом. – Это мой сын и мне не плевать! Что бы ты там ни думала.

Я не думала, но убедиться лишний раз стоит.

– Хорошо, пусть твой ассистент пришлет мне резюме этого психолога, ознакомлюсь.

Повисает неловкое молчание, так как тема исчерпана, вопрос решен, а между нами слишком много всего, чтобы играть в вежливость и вести праздные беседы, поэтому уже собираюсь откланяться, как Долгов выдает:

– Раз уж мы определились, что нашему сыну нужен психолог, ты не станешь отрицать, что ему сейчас ни к чему лишние встряски.

Сказать, что я оторопела от столь непрозрачного намека – не сказать ничего.

– Что, прости? Я сейчас не ослышалась? – не в силах сдержать негодование, повышаю голос. – Ты, правда, пытаешься меня вразумить? ТЫ?!

– Ничего я не пытаюсь, просто хочу понять, к чему готовиться. Серьезно у тебя или просто… на раз потрахаться?

– С такими вопросами тебе точно следует приготовиться пойти на хрен! – выплевываю безапелляционно и, отбросив салфетку, резко отодвигаю кресло, отчего раздается не самый приятный звук, заставляющий поморщиться тех, кто сидит неподалеку. Но мне, если честно, абсолютно наплевать.

Хватаю сумочку и разворачиваюсь, чтобы уйти, да так и застываю, встретившись с пристально- наблюдающим за всей сценой Богданом, сидящим в паре столов от нас.

Глава 60

Зашибись! Только этого мне не хватало. Втягиваю с шумом воздух, и не здороваясь, и не прощаясь, ухожу. Точнее убегаю. Трусливо, глупо, по-детски, но у меня нет сейчас сил разбираться ни с Долговым, ни тем более, с Красавиным, когда вокруг столько народу, среди которого наверняка есть и журналисты. Пусть я ужасно соскучилась и даже вот так, мельком, рада увидеть моего мальчика, иррациональный страх все же сильнее, отчего голова начинает кружиться, и вновь подступает тошнота.

Садиться за руль в таком состоянии, конечно, не лучшее решение, но ждать такси в час пик – вообще не вариант.

Пристегнувшись, опускаю окна и выруливаю поскорее с парковки, а то мало ли, что там Богдану в голову придет. Со стороны наш с Долговым диалог выглядел довольно колоритно и наверняка вызвал кучу вопросов, да и к последним четырем дням вечной занятости они есть, но я не хочу ничего объяснять, выяснять, хочу просто отдышаться и принять, наконец, взвешенное решение, как быть дальше. Вот только кто бы меня спрашивал…

Не успеваю проехать и пару кварталов, как мне начинают настойчиво сигналить. Первая мысль, что я нарушила по рассеянности правила дорожного движения и сейчас схлопочу штраф, но потом замечаю в зеркале заднего вида красавинскую Буггати, и мысленно рычу, покрывая Богдашечку таким матом, что все зэки мира, услышав, обзавидовались бы.

Вот как знала, что этот ненормальный что-нибудь вычудит!

Кое-как вырвавшись из общего потока, выруливаю в какой-то безлюдный тупичок и только отстегиваю ремень безопасности, как пассажирская дверь спереди открывается, и Богдан, не говоря ни слова, садится рядом. Меня обдает резкими нотками его парфюма и едва сдерживаемой яростью, от которой становится не по себе.

Хочу высказаться насчет этой его выходки, но он обхватывает меня за затылок и, дернув на себя, сминает мои губы в грубом поцелуе, без прелюдий вталкивая язык мне в рот.

Это ни разу не приятно, но меня все равно обжигает возбуждением на уровне каких-то условных рефлексов, словно для моего тела уже аксиома: если этот мужчина касается – значит будет хорошо.

И да, мне хорошо. Хорошо до слез. Чувствовать его вкус, задыхаться от его напора, цепляться дрожащими пальцами за футболку на его широких, напряженных плечах, терпеть эту грубость, принимая, как должное, но все же оттолкнуть, чтобы не понял, насколько я влипла.

– Что ты делаешь? – выдыхаю обессилено.

– Пытаюсь втиснуться в твой график, дроля. Он уже у тебя настолько плотный, что ты даже поздороваться не в состоянии – отстраняясь, язвит Богдан и стирает с губ помаду, бросая вкрадчиво. – Что это вообще было?

– Что именно?

– Не прикидывайся!

– Я не прикидываюсь. Просто не понимаю, чего ты от меня ждал?

Да, веду себя, как сука, но мне стыдно признаться, что настолько струсила, что перестала адекватно мыслить. Казалось, если просто кивну, все сразу все поймут.

– Чего я ждал? Ты, блин, серьезно? – меж тем повышает Богдан голос, отчего у меня озноб пробегает по коже, вызывая желание сжаться в комок, особенно, от последовавших обвинений. – Я, по-твоему, кто? Мальчик по вызову? Захотела потрахаться – позвонила, а потом типа знать не знаешь?

– Я растерялась, ясно! – огрызаюсь, не зная, что еще сказать в свое оправдание. – Я не ожидала тебя там увидеть.

– Конечно, не ожидала, ты же так тщательно шкерилась эти дни.

– Я не «шкерилась», у меня скопилось много дел. Я бы тебе позвонила вечером.

– Ой, правда что ли? Спасибо! Счастье-то какое, она позвонила бы мне вечером! – язвит он, гримасничая. – А ты не думала, что у меня тоже есть желания, потребности?

– Удовлетворяй, я тебя не держу, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановить свой ядовитый язык и зашевелившуюся под кожей ревнивую тварь, готовую укусить любого, кто даже просто дышит ей на больное.

– Вон оно как… Похуй тебе типа, да? – тянет Богдан с пропитанной злостью усмешкой. – Значит, я могу не волноваться, что через неделю ты выдрочишь мне весь мозг, когда я появлюсь на благотворительном ужине с какой-нибудь защеканкой из эскорта?

Он прожигает меня насмешливым взглядом,

– Это твоя работа, – отзываюсь с фальшивым безразличием, глядя в его горящие вызовом глаза.

– Точно! – кривит он губы в подобии улыбки и продолжает давить. – Может, мне тогда в рамках работы завести какой-нибудь пиар-роман? Мне, как раз, предлагают. Буду ее по ресторанам водить, по клубам, а потом к тебе – потрахаться. Как тебе такая идея?

Бесподобная, чтобы сдохнуть от сомнений и ревности, которая от одной перспективы толкает на еще большее упрямство.

– Что ты хочешь от меня услышать? Я уже сказала, я тебя не держу.

– Держишь, сука! – припечатывает он, заставляя внутренне вздрогнуть. – Так держишь, что я на стены лезу. Но тебе по кайфу, да, выламывать мне хребет? Нравится, когда перед тобой на брюхе ползают?

Мне нечего ему ответить. Не нравится. Но что это меняет?

Отвожу взгляд и смотрю перед собой, на что получаю сокрушенный смешок.

– Пиздец, какой-то ебаный бумеранг!

Я непонимающе вскидываю бровь и кошусь на Богдана, но уточнять, что это значит, не решаюсь. Красавин же со стоном откидывается на спинку сидения, запрокидывая голову и тоже несколько долгих минут смотрит в никуда, будто его все настолько задолбало, что уже и слов никаких нет, и вот это по-настоящему пугает. Я боюсь его потерять, но и быть с ним по-настоящему, любить открыто – у меня нет такой смелости. Тем не менее в голове лихорадочно крутятся шестеренки в попытке как-то объяснить все то, что разрывает меня на части, но Богдан опережает.

– Знаешь, я даже не буду спрашивать, какого хрена ты морозилась эти четыре дня и про твои разборки в ресторане тоже. Похуй! Захотелось, пмс, встала не с той ноги – ради бога! Я просто хочу понять, что ты опять накрутила себе за эти две недели?

– С чего ты взял, что я что-то накрутила? – сглотнув колючий ком, отзываюсь насколько можно спокойнее, чтобы не провоцировать. – Мы просто вернулись в реальность – вот и все.

– В какую, мать твою, реальность?

– Ту, в которой ничего не должно было поменяться после этой поездки, – напоминаю его собственные слова, но ответ вполне ожидаемый.

– Не придуривайся! По-твоему, я каждую встречную знакомлю со своей семьей?

– Не знаю. И мне все равно! – огрызаюсь, прекрасно зная, что сама сглупила и дала зеленый свет настаивать на чем-то большем.

– Херню не неси! – поморщившись, бросает Богдан, видя меня насквозь. – Думаешь, я ничего не вижу и не понимаю?

– Я не знаю, что ты видишь и как понимаешь, но в любом случае, это не имеет значения.

– А что тогда имеет?

– Мои дети…

– Блядь, да причем здесь опять твои дети?! – взрывается Красавин, будто это все херня какая-то, не стоящая внимания, что окончательно выводит меня из себя. Ибо мои дети – не херня. И пока он себе это не уяснит, у нас, однозначно, ничего не будет.

– При всем! – припечатываю я, задрожав от гнева. – Не успела я с тобой даже толком познакомиться, как твои дружки уже разнесли слухи, из -за которых мой сын полез в драку, и вылетел из вашего чертового клуба!

– Я решу этот вопрос.

– Решишь, но постфактум. А что потом, когда все узнают? Когда начнут задирать моего сына какой-нибудь гнусью типа: «Эй, дашь мамкин номерок»?

Вспоминая, как Дениска, краснея, пересказывал всю эту историю, меня накрывает ужасным стыдом и безнадегой, но Красавин и бровью не ведет.

– Вот именно, что «когда»! Мало ли, сколько воды утечет до этого «когда». Я же тебе не предлагаю кричать о нас всему миру, нам ведь и так пока хорошо.

– Пока, – киваю со смешком.

– Серьезно? Вот это твой аргумент? – он пристально смотрит на меня, а мне ничего не остается, как вновь усмехнуться.

– Легко рассуждать, когда ничем не рискуешь и не несешь ни за кого ответственность.

– Я не сказал, что это легко. Но, если отказывать себе во всем сейчас, потому что в будущем что-то может не так пойти, как вообще жить? Стоять на месте и не дышать?

– Не надо утрировать, – поморщившись, отмахиваюсь. Я не хочу лезть в такие дебри, но кажется мы уже…

– А ты разве не этим занимаешься? Откуда тебе знать, что там дальше?

– Тут и знать не надо, – не вижу смысла озвучивать само собой разумеющиеся вещи.

– О, ну, конечно, – смеется Богдан наигранно. – Наша песня хороша, начинай сначала. Только, если ты забыла, я напомню, у тебя уже были отношения с гарантиями. Ну, и где они? Где этот твой, по всем фронтам подходящий, мужик? Разве это не он изменял тебе двадцать лет, ни во что не ставил и бросил, когда нашлась помоложе и повеселее?

Мне нечего возразить, все по факту, но не могу не заметить:

– Ты просто не обжигался так сильно.

– Да откуда тебе знать?! – взрывается он еще больше. – Обжигался, не обжигался… в любом случае, все эти правила, ограничения – идиотизм. Сто лет ждать кого-то достойного, а человек возьмет да не вывезет возложенной на него миссии. Что тогда? Как ты, запереть себя на сто замков и по крупицам расточать комплименты с тостами только по праздникам? Поджимать губы, мысленно себя утешая – так-то я щедрый, любвеобильный, но это золотко достанется лучшей из лучших. Да манал я это! Сидеть там, анализировать, прогнозировать, кто достоин, кто заслуживает, каков будет средний чек наших встреч и выгоден ли вклад в относительное будущее. Оправдает ли, стоит ли… К чему воображаемый лимит? Ты же не умрешь, если попробуешь. Тебе ведь хорошо со мной! Хорошо?

Он прожигает меня требовательным взглядом и даже, если бы мне захотелось, я бы не смогла соврать или возразить, потому что хорошо. Хорошо, как никогда и ни с кем, но это значит лишь одно – потом будет очень-очень плохо.

– Блядь, да никто не знает, что будет завтра не то, что потом! Но я знаю, что сегодня! Сегодня – я люблю тебя! Понимаешь? Люблю.

Он с шумом выдыхает и тут же втягивает воздух, будто все это время не дышал, откидывается вновь на спинку сидения и немигающе смотрит прямо перед собой. Я же пытаюсь осознать это яростное признание, на которое так хочется ответить, так хочется, но это все только усложнит.

– Молчишь, как всегда, – раздается обессилено-горькое. – Ну, и молчи!

Он уходит, хлопнув дверью, а я смотрю сквозь слезы на тупик перед собой и отвечаю в пустоту:

– Знал бы ты, как громко я молчу.

Конец 1 части