Сквозь предательство к тебе

Глава 1

Вой сирены вгрызался в мозг, пульсируя где-то на уровне затылка тупой, ноющей болью. Дворники остервенело размазывали по лобовому стеклу грязный осенний дождь. Желтые фонари спального района сливались в одну сплошную, размытую линию.

Я прикрыла глаза, привалившись виском к холодному стеклу служебной «Газели».

Спина не просто болела — она горела огнем. Сутки на ногах. Сутки в этом пропахшем корвалолом, кровью и дешевым спиртом салоне скорой помощи.

— Оксан, ты живая там? — хрипло спросил Михалыч, наш бессменный водитель, лихо выворачивая руль, чтобы объехать припаркованную прямо на повороте легковушку.

— Живая, Михалыч, — выдохнула я, не открывая глаз. — Просто батарейка села.

— Ничего, сейчас на подстанцию вернемся, чайку горячего бахнешь. Может, даже поспать минут сорок удастся, если диспетчерская сжалится.

Сжалится. Как же.

В городе бушевал грипп, бригад катастрофически не хватало, и мы мотались от вызова к вызову, как заведенные. Бабушки с давлением, алкаши с белой горячкой, дети с температурой. Бесконечный конвейер чужой боли, в котором я тонула каждую смену.

Я стянула с рук синие резиновые перчатки, бросила их в желтый пакет для отходов и посмотрела на свои пальцы. Кожа пересохла от антисептика и потрескалась. Ногти коротко острижены — никакого маникюра, никаких колец.

Даже обручального.

Я сняла его еще утром, перед первым вызовом к автоаварии, чтобы не зацепиться и не порвать перчатку. Теперь золотой ободок сидел в нагрудном кармане синей форменной куртки, прямо у сердца.

Я машинально прижала ладонь к карману, нащупывая твердый металл.

Артем. Мой муж. Моя стена, моя любовь, мой… совершенно чужой в последнее время человек.

В груди привычно заныло. Я достала телефон из кармана штанов и разблокировала экран. Ни одного сообщения. Последний раз он писал вчера вечером. Короткое, сухое:«Долетел нормально. В гостинице. Устал, ложусь спать. Не скучай».

И все. Ни смайлика, ни привычного«целую, моя девочка».

В последнее время его словно подменили. Артема повысили в должности полгода назад, и с тех пор его жизнь превратилась в череду бесконечных командировок. Казань, Новосибирск, Питер. Я видела мужа от силы несколько дней в месяц.

И каждый раз, когда он возвращался, между нами словно вырастала невидимая ледяная стена. Он был раздраженным, вечно уставшим, прятал телефон экраном вниз и уходил в другую комнату, когда ему звонили.

— Опять своему ненаглядному пишешь? — усмехнулся Михалыч, заметив, как я гипнотизирую пустой экран чата.

— Да нет, — я поспешно убрала телефон. — Просто время смотрю.

— Эх, Оксанка. Золотая ты девка, работящая. Всю семью на себе тащишь, ипотеку эту проклятую платишь, пока твой по командировкам прохлаждается.

— Он работает, Михалыч, — тихо, но твердо отрезала я, защищая мужа скорее по привычке, чем от чистого сердца. — Для нас старается.

— Ну-ну, — хмыкнул водитель, тормозя у обшарпанного здания нашей подстанции. — Иди грей чайник, мать Тереза.

Я вылезла из машины в промозглую сырость ноябрьской ночи. Ветер тут же забрался под куртку, заставляя поежиться.

Ноги гудели так, словно к ним привязали по пудовой гире. Я поднялась на второй крыльцо, толкнула тяжелую дверь и вошла в теплое, прокуренное помещение подстанции.

Здесь пахло кофе, мокрыми куртками и усталостью.

В комнате отдыха на продавленном диване спал фельдшер со второй бригады, накинув на лицо куртку. Возле стола сидела диспетчер Зинаида Петровна — тучная женщина с ярко накрашенными губами, нервно щелкая мышкой.

— Смирнова! — рявкнула она, заметив меня. — Только не раздевайся.

— Зинаида Петровна, имейте совесть, — взмолилась я, останавливаясь на пороге. — Мы шесть часов без заезда. Я даже в туалет не ходила. Дайте хоть чашку чая выпить!

— Чай потом попьешь, Смирнова. У меня вызов горит! Красный код!

Сон и усталость как рукой сняло. Красный код — это всегда экстренно. Это угроза жизни.

— Что там? — я мгновенно подобралась, профессиональные инстинкты взяли верх над измученным телом.

— Ребенок. Три года. Судороги на фоне высокой температуры. Температура не сбивается, мать в истерике. Элитный поселок «Изумрудная долина», адрес я тебе на планшет скинула. Лети, Оксанка, мальчонка там совсем горит!

Сердце пропустило удар. Дети.

Вызовы к детям всегда давались мне тяжелее всего. Не только потому, что это огромная ответственность, но и потому, что каждый такой вызов бил по моим самым больным, самым незаживающим ранам.

Я бесплодна.

Этот диагноз прозвучал два года назад как приговор. Три года попыток, десятки врачей, болезненные процедуры, море пролитых слез на плече у Артема. И финальный вердикт профессора в дорогой клинике:«Мне очень жаль, Оксана Николаевна. Естественным путем вы забеременеть не сможете. Да и ЭКО в вашем случае — огромный риск с минимальными шансами».

Артем тогда сказал, что ему все равно. Сказал, что любит меня, а дети… ну, значит, не судьба. Поживем для себя.

Но я видела, как гаснет его взгляд, когда на улице он смотрел на молодых отцов с колясками. Я чувствовала, как он отдаляется. Моя вина перед ним съедала меня заживо каждый день. Я не смогла дать ему самое главное — наследника.

Именно поэтому я брала суточные дежурства одно за другим. Чтобы не сидеть в пустой квартире. Чтобы не сойти с ума от тишины, в которой никогда не зазвучит детский смех. Чтобы спасать чужих детей, раз уж не могу родить своего.

— Уже бегу! — крикнула я Зинаиде Петровне, подхватывая тяжелый оранжевый чемодан с медикаментами, который даже не успела поставить на пол.

Я вылетела обратно под дождь.

— Михалыч, заводи! — закричала я, открывая дверь машины. — «Изумрудная долина»! Ребенок, судороги, мигалки на полную!

Михалыч не задал ни одного вопроса. Двигатель взревел, и наша побитая «Газель» с воем сорвалась с места, разрезая ночную тьму проблесковыми маячками.

Мы летели по мокрым улицам, игнорируя светофоры. Я открыла планшет, вчитываясь в карту вызова.

Мальчик, 3 года. Температура 40.2. Судорожный синдром. Аллергий нет.

— Готовь литическую смесь, Оксан, — крикнул Михалыч с переднего сиденья. — Долетим минут за десять, дороги пустые!

Я кивнула самой себе, щелкнула замками на чемодане и привычными, отточенными до

«Изумрудная долина» встретила нас высоченным кованным забором и шлагбаумом.

Охранник в будке, увидев мигалки, мгновенно поднял стрелу, и мы влетели на территорию элитного жилого комплекса.

Здесь пахло деньгами. Огромные, красивые дома, ухоженные газоны, дорогие иномарки на парковках. Контраст с нашими хрущевками на окраине был настолько разительным, что казалось, мы въехали в другой мир.

— Третий подъезд, Михалыч! — скомандовала я, глядя в планшет.

Машина резко затормозила у мраморных ступенек. Я выскочила из салона, сжимая в руке чемоданчик.

Консьерж за стеклянными дверями тут же вскочил, открывая мне путь.

— Вам на двенадцатый этаж! Пентхаус! — крикнул он, вызывая лифт своей карточкой. — Скорее, там плачут!

Я влетела в зеркальную кабину лифта. Яркий свет безжалостно высветил мое отражение. Растрепанные, влажные от дождя волосы, бледное лицо с синяками под глазами, помятая синяя куртка с пятнами от чужой крови на рукаве.

Я выглядела чужеродным элементом в этой роскоши красного дерева и золотых зеркал.

Но мне было плевать. Там, наверху, задыхался ребенок.

Лифт бесшумно скользнул вверх. Цифры на табло мелькали с бешеной скоростью.

Десятый. Одиннадцатый. Двенадцатый.

Двери плавно разъехались в стороны.

На этаже была всего одна квартира. Огромная двустворчатая дверь из массива дуба.

Я подбежала и со всей силы нажала на кнопку звонка. Потом еще раз. И еще.

За дверью послышались торопливые шаги. Щелкнул дорогой замок.

— Господи, наконец-то! Где вас носило, мать вашу?! — раздался резкий, раздраженный мужской голос.

Дверь распахнулась.

Я шагнула вперед, открывая рот, чтобы привычно сказать: «Скорая вызывали? Где пациент?».

Но слова застряли в горле.

Я замерла. Воздух выбило из легких, словно меня с размаху ударили под дых бейсбольной битой.

Чемоданчик в моей руке дрогнул.

На пороге элитного пентхауса стоял мужчина.

На нем были серые, мягкие домашние штаны. Те самые штаны, которые я подарила ему на прошлый Новый год. Те самые, которые он так любил носить дома по выходным.

Его волосы были слегка растрепаны, на подбородке виднелась легкая щетина.

Это был Артем.

Мой муж.

Мой законный муж, который сейчас должен был спать в гостиничном номере в Казани.

Он смотрел на меня. Я смотрела на него.

Его лицо стремительно теряло краски, становясь серым, под цвет тех самых проклятых штанов. Глаза, мои любимые карие глаза, расширились от животного, неподдельного ужаса.

— Оксана?.. — его голос дрогнул, ломаясь на высокой ноте.

Я не могла пошевелиться. Мой мозг отказывался обрабатывать информацию. Что он здесь делает? Чья это квартира? Почему он в домашнем? Где ребенок?

Это какая-то ошибка. Галлюцинация. Я просто переутомилась на смене. Сейчас я закрою глаза, открою, и видение исчезнет.

Но видение не исчезло.

За спиной Артема послышался женский плач и быстрые шаги.

— Тем, ну что там? Это врачи?! — раздался до боли знакомый, звонкий женский голос.

Из глубины роскошного, залитого теплым светом коридора выбежала девушка.

На ней был короткий шелковый халатик цвета пудры. Тонкие бретельки спадали с плеч. Волосы небрежно собраны в пучок.

Это была Настя.

Моя младшая, родная сестра. Настя, которая звонила мне три дня назад и жаловалась, что ей не хватает денег на маникюр. Настя, которую я растила и баловала, потому что наша мать всегда была занята только собой.

На руках Настя держала маленького, раскрасневшегося от жара мальчика лет трех.

Мальчика со светлыми кудряшками.

Мальчика, чьи огромные, испуганные карие глаза были точной, стопроцентной копией глаз Артема.

Настя подбежала к дверям и резко затормозила, налетев на спину Артема. Она выглянула из-за его плеча.

Наши взгляды встретились.

Настя побледнела так резко, что я испугалась, что она сейчас упадет в обморок прямо с ребенком на руках.

Она судорожно втянула воздух, сильнее прижимая к груди всхлипывающего мальчика.

— О-оксана? — прошептала моя сестра, пятясь назад, словно увидела привидение.

— Т-тетя Сюша? — пролепетал мальчик, глядя на меня горящими от температуры глазами.

Тишина в коридоре стала оглушительной. Густой. Тягучей, как смола.

Я стояла на пороге их идеального мира в своей грязной, провонявшей чужой болью форме.

Мой муж.

Моя сестра.

И их ребенок. Ребенок, которого, судя по возрасту, они зачали как раз в тот год, когда я бегала по врачам, глотая гормональные таблетки и рыдая ночами от безысходности.

Пол под ногами качнулся. Мир, который я так старательно строила, который берегла и ради которого жила, в одну секунду рухнул, разлетевшись на миллион острых, режущих осколков.

И каждый из этих осколков впился мне прямо в сердце.

Глава 2

Время остановилось.

Оно просто замерло, превратившись в густую, липкую патоку. Я смотрела на своего мужа, на свою родную сестру и на ребенка, который был живым доказательством их предательства.

Трехлетний мальчик.

Значит, это началось не вчера. Не месяц назад. Это длилось годами. Пока я бегала по клиникам, глотая слезы и гормоны, пока я умоляла небеса послать нам с Артемом малыша… мой муж уже нянчил своего ребенка. От моей сестры.

Воздух в коридоре роскошного пентхауса вдруг стал раскаленным. Мне не хватало кислорода. Легкие горели, а в ушах стоял пронзительный, нарастающий звон.

— Оксан… — хрипло выдавил Артем, делая шаг ко мне. Его лицо перекосило от паники. — Это… это не то, что ты думаешь. Я все объясню.

— Не то, что я думаю? — мой голос прозвучал так тихо и чуждо, словно принадлежал не мне. — А что я должна думать, Тем?

Но договорить я не успела.

Мальчик на руках у Насти вдруг выгнулся дугой. Его маленькое личико посинело, глаза закатились, оставляя видными лишь белки. Ручки и ножки начали мелко, страшно дергаться в приступе фебрильных судорог.

— Данечка! — истошно, на ультразвуке закричала Настя, едва не выронив ребенка. — Тема, он умирает! Сделай что-нибудь!

— Господи! — Артем заметался, хватаясь за голову.

Мое разбитое на миллион осколков сердце вдруг

— Положи его на диван! Быстро! — рявкнула я так, что хрустальные подвески на люстре, казалось, задрожали.

Настя впала в ступор, прижимая бьющегося в судорогах ребенка к себе.

Я шагнула вперед, грубо оттолкнула Артема с дороги и вырвала мальчика из рук сестры.

— На спину не класть! — скомандовала я самой себе, укладывая малыша на роскошный кожаный диван белого цвета.

Я мгновенно повернула его на правый бок, чтобы он не захлебнулся рвотными массами или слюной, если начнется рвота. Запрокинула его маленькую голову чуть назад, обеспечивая проходимость дыхательных путей.

— Он не дышит! Оксанка, он не дышит! — рыдала Настя, падая на колени возле дивана.

— Заткнись и не мешай! — рявкнула я, открывая свой оранжевый чемоданчик. — Вес? Какой у него вес?!

— Ч-что? — заикаясь, переспросил Артем.

— Вес твоего сына, идиот! Сколько он весит?! Мне нужно рассчитать дозу!

— Пятнадцать! Пятнадцать килограмм! — закричала Настя, размазывая по лицу слезы вперемешку с дорогой косметикой.

Пятнадцать килограмм. Три года. Температура под сорок.

Мои руки летали над ампулами с пулеметной скоростью. Никакой дрожи. Никаких эмоций. Только четкий алгоритм.

Анальгин 50% — 0,1 мл на год жизни. Значит, 0,3 мл.

Папаверин 2% — 0,3 мл.

Супрастин — 0,3 мл.

Я отломила стеклянные головки ампул, за секунду набрала прозрачные жидкости в один шприц.

— Держи ему ноги! Крепко! — приказала я Артему.

Он послушно бросился к дивану, вцепившись в дергающиеся ножки своего сына. Моего племянника. Господи, какой абсурд.

Я стянула с малыша штанишки, протерла кожу спиртовой салфеткой и уверенно ввела иглу в верхний наружный квадрант маленькой ягодицы. Ввела препарат.

— Все, — я вытащила иглу, прижимая ватку. — Теперь ждем.

Я рухнула на колени рядом с диваном, не сводя глаз с ребенка. Судороги продолжались еще около минуты. Каждая секунда казалась вечностью. Я слушала его дыхание, держала пальцы на сонной артерии, контролируя пульс.

Постепенно маленькое тельце начало расслабляться. Спазм отступил. Мальчик глубоко, со всхлипом вдохнул и обмяк, погружаясь в тяжелый медикаментозный сон. Синюшность начала уходить с губ, сменяясь бледностью. Температура начала падать.

— Жить будет, — глухо сказала я, закрывая свой чемодан.

Я медленно поднялась с колен. Спина отозвалась дикой болью, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у меня внутри. Адреналин отхлынул. И на его место пришла зияющая, черная пустота.

Я обвела взглядом комнату.

Огромный зал, совмещенный с кухней. Дизайнерский ремонт. Дорогая итальянская мебель. На полу разбросаны игрушки — машинки, конструктор "Лего", плюшевый медведь ростом с меня. В углу стояла красивая детская палатка.

Это был идеальный семейный дом. Дом, о котором я мечтала. Дом, который мой муж построил для другой женщины. Для моей сестры.

Артем стоял у окна, скрестив руки на груди. Он больше не выглядел испуганным. Скорее… пойманным с поличным, но уже начавшим выстраивать защиту.

Настя сидела на полу возле дивана, поглаживая спящего ребенка по волосам. Она даже не смотрела на меня.

— Как давно? — мой голос разрезал тишину, как скальпель хирурга.

Артем тяжело вздохнул, не глядя мне в глаза.

— Оксан, давай не сейчас. Ты же видишь, ребенок болеет, Настя на нервах…

— Я спросила, как давно вы спите?! — заорала я так, что сорвала голос.

Настя вздрогнула и наконец-то подняла на меня глаза. В них не было ни капли раскаяния. Только раздражение.

— Четыре года, — спокойно ответила моя младшая сестра. — Данечке три и два месяца. Мы начали встречаться еще до того, как ты стала таскаться по своим репродуктологам.

Четыре года.

Я покачнулась, вцепившись пальцами в спинку кресла. Четыре года они лгали мне в лицо. Четыре года мы собирались за одним столом на праздники. Настя улыбалась мне, пила за мое здоровье, а потом ложилась в постель с моим мужем.

— Почему? — только и смогла прошептать я, чувствуя, как по щекам текут горячие, злые слезы. — Почему ты просто не ушел, Тема? Зачем этот цирк с командировками? Зачем ты держал меня рядом?!

Артем скрипнул зубами и шагнул ко мне. В его глазах вдруг мелькнула холодная, расчетливая жестокость, которую я никогда раньше не видела.

— А куда я должен был уйти, Оксан? — процедил он сквозь зубы. — Мы начинали бизнес. Мне нужны были деньги. Твоя зарплата, твои подработки сутками. Ты же сама все несла в семью. В наш "общий бюджет". Если бы я ушел, на что бы я купил эту квартиру? На что бы я открыл свою фирму?

Удар. Прямо под дых.

Я работала как проклятая. Брала по полторы ставки, дежурила в новогодние ночи, не спала сутками, чтобы мы могли "отложить на будущее". Чтобы мой Артем мог развивать свой бизнес. Я ходила в одних и тех же ботинках три года, а он… он покупал пентхаусы для своей любовницы.

Меня просто использовали. Как удобный банкомат. Как прислугу. Как бесплатную рабочую силу.

— Ты мразь, — выплюнула я, глядя ему прямо в глаза. — Вы оба — конченые мрази.

В этот момент в прихожей хлопнула дверь.

— Настюша, Тема! Я пришла! — раздался бодрый, до боли знакомый голос. — Купила Данечке те самые сиропы из Швейцарии, пришлось через весь город ехать!

В гостиную вошла моя мать.

Она была одета в шикарное кашемировое пальто, в ушах блестели золотые серьги, которые я подарила ей на юбилей. В руках она держала пакеты из дорогого супермаркета.

Увидев меня, она замерла. Пакеты с тихим шорохом опустились на пол.

— Оксана? — ее лицо вытянулось, но в глазах не было ни удивления, ни страха. Лишь легкая досада. Словно я была назойливой мухой, испортившей семейный ужин.

— Мама? — я замотала головой, отказываясь верить в происходящее. — Ты… ты знала?

Мать медленно расстегнула пальто, прошла в комнату и встала рядом с Настей и Артемом. Они выстроились передо мной, как единый фронт. Идеальная семья. А я стояла напротив,

— Да, Оксана. Я знала, — спокойно ответила мать, глядя на меня ледяными глазами.

— Как ты могла? — мой голос сорвался на жалкий скулеж. — Я же твоя дочь! Она моя сестра! Он мой муж! Как ты могла смотреть мне в глаза все эти годы?!

Мать брезгливо поморщилась.

— А что я должна была сделать, Оксан? Разрушить счастье Настеньки? Посмотри правде в глаза! Ты — пустая! Ты бесплодна, как выжженная земля!

Слова матери ударили меня наотмашь, больнее, чем любая пощечина.

— Ты бракованная, Оксан, — безжалостно продолжала женщина, которая меня родила. — А Артему нужен был наследник. Ему нужен был сын, чтобы передать свое дело. Нормальная, полноценная семья. Ты не могла ему этого дать. Настя смогла. Что ему оставалось делать? Бросить хорошего мужика без детей только из-за твоих амбиций?

Я задохнулась. Мои собственные недостатки, моя самая страшная боль, которую я доверяла только им, сейчас использовалась против меня как оружие.

— Вы жили на мои деньги… — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ты тоже, мама. Я оплачивала твои санатории, твой ремонт…

— Ой, только не надо делать из себя жертву! — закатила глаза Настя, поднимаясь с пола. Она скрестила руки на груди, глядя на меня с высока. — Ты вечно на работе, вечно злая, уставшая. Артему нужна была женщина, а не ломовая лошадь! Ты сама виновата, что он пришел ко мне.

— Достаточно, — жестко оборвал Артем, выступая вперед. Он посмотрел на меня так, словно видел впервые. Никакой любви. Только холодный расчет. — Раз уж все вскрылось, давай без истерик. По-взрослому.

— По-взрослому? — истерично усмехнулась я.

— Да. Завтра я подаю на развод, — чеканя каждое слово, произнес Артем. — Квартира, в которой мы жили, оформлена на мою мать. Так что тебе придется съехать.

— Но мы платили ипотеку вместе! Из моих денег! — вскрикнула я, чувствуя, как внутри все сжимается от ужаса.

— Докажи, — нагло ухмыльнулся муж. — У тебя нет ни одного чека, Оксаночка. Все переводы шли с моей карты. По документам ты там никто.

Он подошел ближе, нависая надо мной, и понизил голос:

— Даю тебе три дня, чтобы ты собрала свои манатки и свалила. Мы продаем ту квартиру, нам нужно оплачивать частный садик для Дани. И только попробуй устроить скандал на работе или в суде — я оставлю тебя вообще без трусов. Поняла?

Я смотрела на мужчину, которого любила больше жизни. На сестру, которую защищала в детстве. На мать, ради которой работала на износ.

Они стояли стеной. Единый, монолитный блок предательства и цинизма.

Меня вышвырнули. Выкинули на помойку, как отработанный материал, предварительно высосав все соки, все деньги, всю мою молодость и любовь.

Воздух в комнате стал невыносимо тяжелым. Меня затошнило.

Я молча развернулась, подхватила свой тяжелый оранжевый чемодан с лекарствами и пошла к двери. Я не бежала. Я шла на негнущихся, деревянных ногах.

Сзади не раздалось ни слова. Никто не попытался меня остановить. Никто не сказал "прости".

Я вышла из квартиры. Двери лифта открылись, впуская меня в свое зеркальное нутро. Я посмотрела на себя. Мертвые, пустые глаза на бледном лице.

Я вышла из подъезда прямо под ледяной проливной дождь.

Михалыч ждал меня в машине, мотор тихо урчал.

— Ну что там, Оксан? Успела? — крикнул он, открывая окно.

Я не ответила. Я просто шла вперед, не разбирая дороги. Мимо машины скорой помощи. Мимо охранника. Прямо в темноту, под ледяные струи дождя, которые смешивались с моими слезами.

Моя жизнь была разрушена. Растоптана. Уничтожена теми, кому я доверяла больше всего на свете.

Я не знала, куда мне идти. Мне больше некуда было возвращаться. У меня не было ни дома, ни семьи, ни мужа.

Ничего. Только проклятый чемодан с лекарствами в руке.

Я брела по мокрому асфальту, пока ноги окончательно не отказали. Я опустилась на холодный, мокрый бордюр, прямо в лужу, поджав колени к груди.

Господи, за что? За что мне все это?

Я спрятала лицо в ладони и завыла. Страшно, в голос, как раненое животное, не обращая внимания на хлещущий дождь и проезжающие мимо редкие машины. Мне казалось, что хуже уже быть просто не может. Что я достигла самого дна ада.

Я еще не знала, что настоящие испытания только начинаются.

Глава 3

Дождь смывал с меня остатки прошлой жизни. Ледяные капли били по лицу, скатывались за воротник форменной куртки, пропитывали насквозь волосы и одежду, но я не чувствовала холода.

Я вообще больше ничего не чувствовала.

Только звенящую, оглушительную пустоту внутри. Там, где еще час назад билось живое, любящее сердце, теперь зияла черная дыра.

Я сидела на мокром бордюре у выезда из элитного поселка «Изумрудная долина». Мимо изредка проносились дорогие иномарки, обдавая меня брызгами из луж, но мне было плевать. Я сжимала в руках оранжевый чемоданчик скорой помощи — единственное, что у меня осталось. Моя работа. Мой долг. Мой крест.

Перед глазами, словно заевшая кинопленка, крутились кадры из пентхауса.

Артем в домашних штанах. Тех самых, что я гладила ему по выходным.

Настя в шелковом халатике, прижимающая к груди белокурого мальчика.

Моя мать, с презрением бросающая мне в лицо слова о моей «бракованности».

Четыре года. Они лгали мне четыре года.

Я вспомнила, как мы с Артемом копили на первый взнос по ипотеке. Как я брала ночные дежурства, чтобы он мог спокойно заниматься своим стартапом. Как я приходила домой под утро, падая от усталости, а он заботливо накрывал меня пледом и говорил: «Потерпи, родная, скоро мы заживем. Я все делаю для нас».

Для нас.

Какая же я дура. Какая слепая, наивная, жалкая идиотка.

Пока я спасала чужие жизни на грязных улицах спальных районов, он строил идеальную семью с моей сестрой на мои же деньги. А моя родная мать прикрывала их, брезгливо морщась от моих слез в кабинетах репродуктологов.

«Ты бесплодна, как выжженная земля. А ему нужен наследник».

Слова матери снова ударили наотмашь, заставляя меня согнуться

Как жить дальше? Куда мне идти?

У меня нет дома. Квартира, за которую я платила, оформлена на свекровь. У меня нет сбережений — все уходило в «общий котел». У меня нет семьи.

Я одна. Абсолютно, тотально одна в этом жестоком мире.

Вдруг в кармане моей промокшей куртки что-то завибрировало.

Я вздрогнула. Телефон. Может, это Артем? Может, он одумался, выгнал их, понял, что совершил чудовищную ошибку?

Жалкая, ничтожная надежда вспыхнула где-то под ребрами, заставляя заледеневшие пальцы дрожать. Я торопливо расстегнула молнию на кармане и вытащила смартфон. Экран был в каплях дождя.

Я смахнула воду большим пальцем и посмотрела на уведомление.

Это был не Артем.

Сообщение пришло от Игоря Анатольевича. Моего коллеги, хирурга-онколога из областной больницы.

Неделю назад я тайком от всех сдала биопсию. Меня давно мучали тянущие боли в правом подреберье, тошнота и постоянная, непроходящая слабость. Я списывала все на суточные дежурства, стресс и недосып. Но когда во время УЗИ врач нахмурился и долго водил датчиком по одному и тому же месту, профессиональное чутье подсказало мне: что-то не так.

Игорь Анатольевич обещал прислать результаты гистологии, как только они придут из лаборатории.

Пальцы, посиневшие от холода, зависли над экраном.

Сердце, только что разбитое предательством близких, теперь забилось в новом, лихорадочном ритме. Ритме животного страха.

Я сглотнула вязкую слюну и нажала на иконку мессенджера.

«Оксана, привет. Я не стал звонить, знаю, что ты на сутках. Результаты пришли. Посмотри файл. Завтра утром жду тебя у себя в отделении. Без очереди. Это срочно, Оксан. Держись».

Под текстом висел прикрепленный PDF-документ.

«Срочно». «Держись».

Врачи не пишут таких слов, когда результаты в норме. Врачи не зовут без очереди, если там банальная киста.

Я затаила дыхание и открыла файл.

Белый лист с шапкой лаборатории. Столбики цифр. Медицинские термины, которые для обычного человека — просто набор букв, но для меня, фельдшера с десятилетним стажем, это был приговор, написанный черным по белому.

«Макроскопическое описание... Микроскопическое описание... Высокая митотическая активность...»

Мой взгляд лихорадочно бегал по строчкам, выхватывая самые страшные маркеры.

«Атипичные клетки... Инвазивный рост...»

Нет. Нет-нет-нет. Только не это.

Я прокрутила страницу вниз, к самому главному. К заключению.

«Заключение: Гепатоцеллюлярная карцинома. G3 (низкодифференцированная). Признаки сосудистой инвазии».

Телефон выпал из моих ослабевших рук и шлепнулся прямо в грязную лужу.

Рак.

Агрессивный, быстрорастущий рак печени. Низкодифференцированная опухоль означает, что клетки мутировали настолько, что множатся с бешеной скоростью. Сосудистая инвазия означает, что метастазы уже могут быть где угодно.

Сколько мне осталось? Полгода? Месяц?

Я врач. Я прекрасно знаю эту статистику. Я видела таких пациентов. Желтая кожа, впалые глаза, адские боли, которые не снимает даже морфин. Медленное, мучительное угасание в пропахшей лекарствами палате.

Без шансов на операцию в обычной клинике. Без шансов дождаться легальной квоты на пересадку.

Мир вокруг меня перестал существовать. Шум дождя стих. Гудки машин растворились в вязком тумане.

Осталась только я и осознание моей скорой, неизбежной смерти.

Вселенная решила добить меня окончательно. Мало было забрать у меня мужа. Мало было отнять семью, дом и веру в людей. Она решила забрать у меня саму жизнь.

За что?!

Я подняла лицо к черному, плачущему небу.

— За что?! — закричала я в пустоту, срывая голос. — Что я вам всем сделала?!

Я спасала алкоголиков с ножевыми ранениями. Я вытаскивала с того света наркоманов. Я лечила детей таких вот стерв, как моя сестра. Я отдавала всю себя, без остатка! Почему я сижу здесь, под дождем, без дома, без семьи, с билетом на тот свет в кармане, а они... они греются в шикарном пентхаусе, купленном на мою кровь?!

Истерика накрыла меня с головой. Я обхватила себя руками, раскачиваясь из стороны в сторону, и зарыдала. Громко, страшно, не скрывая своего уродливого отчаяния.

Я проиграла. Жизнь кончена.

Опухоль сожрет меня изнутри, а мои "родственники" даже не придут на похороны. Они вздохнут с облегчением. Ведь теперь им не придется делить со мной имущество.

Я опустила голову на колени, желая только одного: чтобы прямо сейчас у меня остановилось сердце. Чтобы не проходить через эту агонию. Чтобы просто уснуть здесь, на мокром асфальте, и больше никогда не просыпаться.

Яркий, слепящий свет ударил мне в лицо.

Я зажмурилась, прикрывая глаза рукой. Прямо передо мной, обдав мои ноги ледяной водой из лужи, резко затормозил огромный, черный внедорожник.

Сквозь шум дождя я услышала, как хлопнула тяжелая автомобильная дверь.

Я не пошевелилась. Мне было все равно. Пусть это будут грабители. Пусть это будут маньяки. Пусть они просто убьют меня и закончат мои мучения.

Тяжелые шаги по асфальту. Кто-то подошел вплотную ко мне.

Надо мной нависла высокая, широкая мужская тень, закрывая собой свет фар и летящие капли дождя.

— Поднимайся, — раздался сверху низкий, бархатный, до боли знакомый голос с легкой, едва уловимой хрипотцой.

Мое сердце остановилось.

А затем сделало безумный, невозможный кульбит и забилось в самом горле.

Этот голос.

Я не слышала его пять лет. Пять долгих, мучительных лет, с тех пор как стояла у закрытого гроба на городском кладбище.

Я медленно, словно во сне, подняла голову.

Мужчина опустился передо мной на корточки. На нем было дорогое черное пальто, капли дождя блестели на его темных, жестких волосах.

Он смотрел на меня.

Его глаза — пронзительно-серые, как грозовое небо, с характерным стальным прищуром, который я узнала бы из тысячи. Твердая линия подбородка, тонкий шрам над левой бровью — след от нашей юношеской аварии на мотоцикле.

Это был Максим.

Мой первый муж. Моя первая, самая сумасшедшая и самая больная любовь.

И родной, старший брат моего нынешнего мужа, Артема.

Человек, который погиб в страшной автокатастрофе пять лет назад. Чье тело обгорело настолько, что гроб хоронили закрытым. Человек, которого я оплакивала так, что едва не сошла с ума, пока Артем — «добрый, заботливый брат» — не подставил мне свое плечо, чтобы

— Это галлюцинации... — прошептала я побелевшими губами. Мои зубы стучали от холода и шока. — Опухоль уже дала метастазы в мозг... Я схожу с ума.

Я закрыла лицо руками, прячась от этого невозможного видения. Это просто жестокая шутка моего умирающего сознания.

Но вдруг его большие, горячие ладони обхватили мои ледяные запястья. Он мягко, но непреклонно отвел мои руки от лица.

Тепло. Он был невероятно, обжигающе горячим и... реальным.

— Ты не сходишь с ума, Оксанка, — тихо сказал Максим. Большой палец его руки скользнул по моей мокрой щеке, стирая дождевую воду вперемешку со слезами. Это прикосновение прожгло меня до костей. — Я живой.

— Т-ты... умер... — выдавила я, пытаясь отстраниться, но он держал крепко. — Я видела твою могилу. Я выбирала тебе венок!

Паника накрыла меня с головой. Я задергалась в его руках, как пойманная птица. Мне стало страшно. Животный, первобытный ужас парализовал тело. Мертвецы не воскресают. Так не бывает!

— Тише. Успокойся, — Максим чуть сжал мои запястья, его голос стал жестче, приобретая те самые командные нотки, которым невозможно было сопротивляться. — У нас нет времени на истерики. Тебе нельзя здесь сидеть, ты вся продрогла.

Он плавно поднялся на ноги и, не отпуская мою руку, потянул меня за собой.

Я сопротивлялась, упираясь ногами в скользкий асфальт. Мои колени дрожали, я едва держалась на ногах.

— Отпусти меня! — закричала я, пытаясь вырваться. — Кто ты такой?! Ты не Максим! Максим мертв!

— Я знаю, что ты только что прочитала, — вдруг произнес он, перекрывая шум дождя.

Я замерла.

Максим посмотрел мне прямо в глаза. В его сером взгляде не было жалости. В нем была абсолютная, пугающая уверенность человека, который контролирует весь мир.

— Я знаю про твои анализы, Оксана, — чеканя каждое слово, сказал мой «мертвый» муж. — Я знаю про диагноз. И я знаю, как все исправить.

Он сделал шаг ко мне, сокращая расстояние до минимума. От него пахло дорогим парфюмом, кожей и... влажной хвоей. Как тогда, пять лет назад.

— Я знаю, как вырезать эту опухоль, — прошептал он, склонившись к моему уху. — И я знаю, как наказать тех мразей, которые тебя сегодня уничтожили. Но для этого ты должна пойти со мной. Прямо сейчас.

Мой мозг отказывался обрабатывать информацию. Он знает про опухоль? Откуда?! Я сама узнала об этом пять минут назад! Он знает про Артема и Настю?

— Я никуда с тобой не поеду... — пролепетала я, чувствуя, как сознание начинает мутнеть от переизбытка шока.

— Поедешь, — отрезал Максим.

Он не стал больше со мной спорить. Просто наклонился, подхватил меня на руки, как пушинку, и шагнул к открытой двери внедорожника.

— Пусти! — я попыталась ударить его кулаком в грудь, но мои удары были слабыми, как у котенка.

Максим аккуратно, но силой усадил меня на теплое кожаное сиденье пассажирского кресла.

— Сиди тихо, — приказал он, захлопывая дверь.

Я дернула ручку, но замки тут же щелкнули, блокируя меня внутри. Теплый воздух из печки ударил в лицо, окутывая запахом дорогого салона.

Через секунду Максим обошел машину, поднял с асфальта мой грязный оранжевый чемоданчик, бросил его на заднее сиденье и сел за руль.

Двигатель мощно зарычал.

— Куда... куда мы едем? — прошептала я, вжимаясь в кресло. Мой голос дрожал так сильно, что я едва выговаривала слова.

Максим переключил передачу, положил руку на руль и впервые за все это время позволил себе легкую, холодную полуулыбку.

— Мы едем возвращать твою жизнь, Оксанка, — тихо ответил он, ударив по газам. — И забирать то, что принадлежит тебе по праву.

Огромный черный внедорожник сорвался с места, увозя меня в неизвестность. Прочь от предателей. Прочь от моей разбитой жизни.

Я повернула голову и посмотрела на профиль мужчины, сидящего рядом со мной. Мужчины, которого я любила больше жизни и которого похоронила пять лет назад.

В этот момент я поняла одно: моя старая жизнь закончилась там, на мокром бордюре.

Но новая жизнь обещает быть чертовски страшной. И я понятия не имею, спасает ли меня сейчас этот воскресший демон, или везет прямиком в ад.

Глава 4

Наконец-то этот кошмарный конвейер лжи закончился.

Я стоял на просторной кухне нашего пентхауса, лениво помешивая ложкой крепкий черный кофе. За панорамным окном двенадцатого этажа раскинулся утренний город, умытый ночным ливнем. Солнце робко пробивалось сквозь серые тучи, подсвечивая золотом крыши дорогих домов «Изумрудной долины».

Я сделал глоток и довольно зажмурился. Дорогой сорт, не то растворимое дерьмо, которое Оксана вечно покупала по акции в супермаркете у дома.

Если честно, внутри расползалось странное, пьянящее чувство облегчения. Свобода.

Больше не нужно было шифроваться. Не нужно было придумывать липовые графики командировок, путаться в датах, прятать телефон экраном вниз и вздрагивать от каждого шороха. Не нужно было возвращаться в ту серую, пропахшую лекарствами хрущевку, где Оксана вечно ждала меня с ужином.

Ее постное, уставшее лицо в последнее время вызывало у меня только раздражение. Никакой искры, никакого лоска. Вечно бледная, с синяками под глазами от своих бесконечных дежурств. Ломовая лошадь, а не женщина.

Да, ночная сцена получилась паршивой. Настоящий форс-мажор. Кто же знал, что именно бригада Оксаны приедет на вызов к моему сыну? У меня чуть сердце не остановилось, когда я увидел ее на пороге в этой нелепой синей робе.

Но сейчас, при свете дня, все казалось уже не таким страшным. Ну узнала. И что она сделает? Поплачет, поистерит и успокоится. Оксана ведь мягкотелая, слова против сказать не умеет. Любит меня до беспамятства. Десять лет в рот мне заглядывала.

— Артем, ты еще долго будешь там стоять? — в кухню вошла Настя.

Она была в шелковом халате, но без макияжа и с растрепанными волосами выглядела далеко не так соблазнительно, как обычно. Под глазами залегли тени — ночь выдалась бессонной.

— Как Даня? — спросил я, не оборачиваясь.

— Спит. Температура спала до тридцати семи. Твоя благоверная хоть и сука, но укол сделала правильный. Даньку сразу отпустило.

Настя подошла

— Тём, мне страшно, — тихо сказала она, прижимаясь к моему плечу. — Оксана выглядела жутко. Она нас возненавидит. А если она в суд подаст? Если решит отобрать у нас все?

Я усмехнулся и обнял Настю за талию, притягивая к себе.

— Малыш, не смеши меня. Что она отберет? Эту квартиру? Так она оформлена на мою маму. По документам Оксана к ней вообще никакого отношения не имеет.

— Но ведь деньги… — Настя подняла на меня испуганные глаза. — Ты же брал деньги с ее счетов. Ну, те подработки, которые она на карту складывала. Ипотеку за старую квартиру вы из каких денег платили?

Я поморщился. Упоминание финансов с утра пораньше немного портило вкус отличного кофе.

— Насть, успокойся. Все переводы на ипотеку шли с моей карты. Да, она давала мне наличку, да, переводила мне на карманные расходы. Но юридически это не доказать. В суде смотрят на бумажки, а не на честное слово. В той хрущевке она тоже никто. Собственник — моя мать. Оксана там даже не прописана.

— Правда? — в голосе Насти блеснула надежда, но тут же угасла. — А машина? Твой кроссовер?

— Машина на мне. Куплена в браке, тут да, придется попотеть. Но я найду способ переписать ее на фирму задним числом. Мой юрист что-нибудь придумает. Оксана останется с тем, с чем пришла ко мне десять лет назад. С голым задом и своим чемоданчиком скорой помощи.

Настя вздохнула, садясь на барный стул, и подперла подбородок ладонями.

— Хорошо бы… Просто мама сегодня звонила. Она тоже на иголках. Говорит, Оксана вчера ушла в невменяемом состоянии. Телефон отключен. На подстанции сказали, что она бросила машину прямо посреди смены и ушла. Мама боится, как бы она с собой чего не сделала.

— Ничего она с собой не сделает, — грубо отрезал я. — Оксана слишком труслива для этого. Сейчас сидит у какой-нибудь подружки, сопли на кулак наматывает и ждет, когда я приду извиняться. Хрен ей. Сама приползет. Куда она денется без меня?

Я подошел к столу и взял свой планшет, чтобы проверить рабочую почту. Но Настя резко захлопнула крышку моего чехла.

— Артем, подожди. Нам нужно поговорить о главном. О деньгах.

— Опять? Насть, я же сказал, все под контролем.

— Ничего не под контролем! — Настя вдруг сорвалась на повышенный тон. Ее ангельское личико перекосилось от злости. — Ты понимаешь, что послезавтра нужно вносить платеж за аренду этого пентхауса? А у Дани в следующем месяце начинается частный садик. Туда нужен первоначальный взнос! Плюс мои курсы, косметолог, продукты…

— И что? У меня есть бизнес, вообще-то.

— Твой бизнес последние три месяца приносит одни убытки, Тём! — Настя повысила голос еще сильнее, и в ее интонациях я с ужасом услышал нотки Оксаны, когда та пыталась призвать меня к экономии. — Ты забыл, за счет чего мы перекрывали кассовые разрывы? Оксана отдавала тебе всю свою зарплату и все заначки! Она пахала на полторы ставки, чтобы у тебя были свободные бабки на рекламу и товар!

Слова Насти неприятно резанули по самолюбию.

— Настя, выбирай выражения, — процедил я сквозь зубы. — Я мужчина, и я сам решаю финансовые вопросы.

— Да ну? И как ты их решишь сейчас? У тебя на расчётном счете фирмы шаром покати. А личная карта заблокирована за просрочку по потребительскому кредиту! Оксанина карта была привязана к твоему приложению, ты с нее автоплатежи списывал! А теперь она ее заблокирует. На что мы жить будем, Артем?!

Я замер. Внутри неприятно екнуло.

Черт. А ведь Настька права.

Я настолько привык, что Оксана — это надежный, бесперебойный тыл, который всегда подстрахует, что даже не задумывался о масштабах. Ее зарплата фельдшера плюс бесконечные ночные дежурства и путинские выплаты — это были чистые, живые деньги, которые уходили на оплату наших кредитов и быта. Пока я крутил «серые» схемы в своей конторе и создавал видимость успешного бизнесмена для Насти, Оксана просто содержала нас всех.

Включая мою маму, которая регулярно требовала деньги на лекарства и курорты.

— Я решу этот вопрос, — холодно сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Возьму новый заем. Или перекручусь у пацанов.

— Ага, под какие проценты? — фыркнула Настя, теряя весь свой лоск. — Короче, Артем. Мне проблемы не нужны. Даньке нужно лучшее питание и лучшие врачи. Если ты не сможешь это обеспечить, то зачем я вообще все это терпела четыре года? Зачем от сестры пряталась?

Она встала и, громко стуча тапочками, вышла из кухни.

Я остался один. Настроение было окончательно испорчено.

«Зачем я это терпела?» — эхом отозвалось в голове. Вот, значит, как. Стоило Оксане уйти, как Настя тут же показала зубки. Оказывается, любовь всей моей жизни очень сильно привязана к толщине моего кошелька.

Я зло швырнул ложку в раковину. Звон разлетелся по пустой кухне.

Ну уж нет. Я не позволю какой-то медсестре разрушить мою идеальную жизнь. Оксана виновата в том, что все вскрылось. Если бы она не приехала на тот проклятый вызов, мы бы жили как раньше. Она бы пахала на скорой, я бы крутил романы с Настей и строил бизнес. Она сама все испортила.

Значит, и платить за это будет она.

Я достал телефон и набрал номер матери. Она ответила после первого же гудка.

— Да, Тёмочка! — в голосе Елены Васильевны слышалась непривычная тревога. — Ну что там? Оксана не объявлялась?

— Нет, мама. И слава богу. Слушай меня внимательно. Нам нужно срочно обезопасить хрущевку.

— А что с ней сделается? Она же на меня записана, — удивилась мать.

— Оксана может попытаться подать в суд на раздел имущества. Скажет, что они в браке платили ипотеку. Юридически шансов мало, но она может потребовать компенсацию половины выплаченных сумм. Нам эти суды и аресты счетов сейчас вообще не уперлись. У меня и так с бабками туго.

— Вот же дрянь неблагодарная! — тут же завелась мать. — Мы к ней как к родной, а она… Тём,

— Мама, тише, — оборвал я ее поток бранных слов. — Давай без эмоций. Слушай план. Ты сегодня же идешь к нотариусу и оформляешь договор дарения хрущевки на Настю. Или на Даньку. Чтобы на момент подачи заявления о разводе у меня вообще не было никакого имущества, связанного с тобой.

— Хорошо, сынок, хорошо. Прямо сейчас позвоню знакомому нотариусу.

— И еще, — я прищурился, глядя на свое отражение в темном стекле духовки. — Я сегодня сам поеду к ней на подстанцию. Поймаю ее там. Привезу заявление о разводе по обоюдному согласию и отказ от любых имущественных претензий.

— А она подпишет? — усомнилась мать.

— Подпишет, — жестко ухмыльнулся я. — Куда она денется? Я надавлю на ее святое — на ее работу. Пригрожу, что уволю ее к чертовой матери, у меня есть выходы на горздрав. Или устрою ей такую веселую жизнь через суды, что она последние копейки на адвокатов спустит. Она меня знает, она меня боится. Поплачет, подпишет и исчезнет из нашей жизни навсегда.

— Правильно, сынок. Гони ее шею. Нам чужого не надо, но и свое не отдадим. Настеньке сыночка растить надо, им деньги нужнее.

Я отключил вызов и глубоко вздохнул. На душе снова стало спокойно и пришло четкое понимание того, что делать дальше.

Оксана всегда была слабой. Она не умела воевать. Ее удел — сочувствовать, спасать бомжей, плакать над чужими болячками и терпеть. Она терпела мои задержки, мое холодное отношение, мое нежелание проводить с ней время. Стерпит и этот развод.

Я зашел в кабинет, распечатал стандартный бланк соглашения о разделе имущества, где в графе «Оксане Николаевне Смирновой» стоял жирный прочерк, и аккуратно сложил листы в кожаную папку.

Осталось только дождаться вечера, когда начнется пересменка, приехать на подстанцию и закончить это дело.

Я посмотрел на часы. Время поджимало, нужно было съездить в офис и попробовать выбить хоть какой-то аванс у клиентов, чтобы заткнуть рот Насте.

Оксана приползет обратно на коленях. Жизнь в нищете на одну зарплату фельдшера быстро выбьет из нее всю дурь и гордость. Она еще умолять меня будет, чтобы я разрешил ей хотя бы с племянником видеться.

Я взял ключи от машины, накинул дорогую кожаную куртку и вышел из квартиры, насвистывая под нос веселый мотивчик. Я был абсолютно уверен в своей победе. Мой мир снова стоял на прочном, надежном фундаменте.

И ни один человек в мире не мог его разрушить.

Глава 5

Внедорожник летел сквозь ночную бурю, разрезая потоки дождя мощными фарами. Дворники ритмично смахивали воду со стекла, и этот звук был единственным, что нарушало мертвую, звенящую тишину в салоне.

Я сидела, вжавшись в пассажирское кресло, обхватив себя руками за плечи. Моя мокрая, грязная форма скорой помощи пропитала влагой дорогую кожу сиденья. Меня била крупная, неконтролируемая дрожь. Зубы стучали так сильно, что я боялась откусить себе язык.

Но я не могла отвести взгляд от человека за рулем.

Я смотрела на его профиль. На жесткую линию подбородка, на которую падала тень от уличных фонарей. На этот знакомый до боли разлет бровей. На тонкий, белый шрам над левым глазом.

Максим.

Мой первый муж. Моя первая любовь. Человек, которого я сама, лично, похоронила пять лет назад на Северном кладбище.

Мой мозг отказывался принимать реальность. Это сон. Это просто страшный, безумный сон. Или побочный эффект от того, что опухоль в моей печени уже начала отравлять организм токсинами. У меня просто начались галлюцинации на фоне стресса и предательства Артема.

Да. Точно. Так не бывает. Мертвецы не водят черные джипы. Мертвецы не пахнут терпким парфюмом с нотками хвои и сандала.

— Перестань на меня так смотреть, Оксан, — вдруг нарушил тишину его низкий, спокойный голос. — Ты во мне дыру прожжешь.

Я вздрогнула, словно от удара током.

Его голос. Тот самый. С легкой хрипотцой. От этого звука по спине пробежали ледяные мурашки.

— Т-ты... — попыталась сказать я, но горло сдавило спазмом. — Как?

Максим не повернул головы. Он смотрел только на дорогу, его сильные руки с выступающими венами уверенно сжимали руль.

— Поговорим, когда приедем, — коротко отрезал он.

В этом был весь Максим. Жесткий. Авторитарный. Человек, который всегда решал всё сам, не оставляя мне права голоса. Именно эта его властность когда-то сводила меня с ума. Рядом с ним я чувствовала себя как за каменной стеной.

Пока эта стена не рухнула, погребя меня под своими обломками.

Я отвернулась к окну. За стеклом мелькали темные силуэты деревьев. Мы выехали за город. Дорога петляла среди густого хвойного леса, асфальт сменился ровной, укатанной гравийкой.

Куда он меня везет? Зачем?

И главное... если он жив, то почему молчал пять лет? Пять чертовых лет!

Внутри меня начал подниматься глухой, темный гнев. Он зарождался где-то в животе, вытесняя страх и холод.

Машина сбавила скорость. Впереди из темноты вынырнули высокие, массивные кованые ворота и кирпичный забор, утыканный камерами видеонаблюдения. Максим нажал кнопку на пульте, прикрепленном к козырьку.

Ворота бесшумно отъехали в сторону, впуская нас на территорию.

Джип мягко затормозил перед огромным, современным домом в стиле хай-тек. Стекло, темное дерево, бетон. В окнах горел приглушенный, теплый свет. Это место кричало о больших деньгах и абсолютной изоляции.

Максим заглушил мотор, вышел из машины и обошел ее, чтобы открыть мою дверь.

— Выходи, — скомандовал он.

Я вцепилась побелевшими пальцами в ремень безопасности.

— Нет. Я никуда с тобой не пойду.

Максим тяжело вздохнул, качнув головой. В его глазах мелькнуло раздражение.

— Оксан. Не заставляй меня вытаскивать тебя силой. Ты мокрая насквозь. У тебя синие губы. Выходи.

— Не трогай меня! — истерично выкрикнула я, когда он потянулся к замку моего ремня. — Ты мертв! Тебя не существует!

— Да неужели? — он одним резким движением отстегнул ремень, подхватил меня под мышки

Мои ноги подкосились. Я бы упала прямо на мокрую плитку двора, если бы он не удержал меня, прижав к своей широкой, горячей груди.

Его руки. Его запах. Его сила.

Меня накрыло такой волной паники и боли, что из груди вырвался дикий, сдавленный всхлип. Я начала колотить его кулаками по груди, по плечам, пытаясь вырваться.

— Отпусти! Пусти меня, сволочь! Зачем ты здесь?! Зачем ты пришел за мной?!

Максим даже не поморщился от моих ударов. Он просто перекинул меня через плечо, как тряпичную куклу, другой рукой захлопнул дверь машины и широким шагом направился к дому.

— Пусти! Я ненавижу тебя! Ненавижу! — кричала я, болтаясь на его плече и ударяя кулаками по его спине.

Он молча донес меня до крыльца, толкнул тяжелую входную дверь и внес в просторный, ярко освещенный холл. Внутри было невероятно тепло. Пахло кофе и чистым бельем.

Максим опустил меня на пол. Мои мокрые кроссовки оставили грязные следы на идеальном белом мраморе.

Я отшатнулась от него, прижимаясь спиной к холодной стене. Грудь тяжело вздымалась. Вода стекала с моих волос на лицо, смешиваясь со слезами.

Он стоял напротив. Сбросил свое влажное пальто прямо на банкетку, оставшись в черной водолазке, которая плотно облегала его литую фигуру.

Пять лет. Он почти не изменился. Стал только жестче, крупнее, а в глазах появился такой стальной, мертвый холод, от которого стыла кровь.

— Раздевайся, — спокойно сказал он, глядя на мою дрожащую фигуру. — В ванной на втором этаже чистые полотенца и мой халат. Я сейчас принесу горячий чай с коньяком.

— Ты издеваешься? — мой голос сорвался на хрип. — Ты думаешь, я буду пить с тобой чай?!

— Я думаю, что если ты сейчас не согреешься, то сляжешь с пневмонией, — невозмутимо ответил Максим. — А тебе сейчас болеть нельзя.

— Какое тебе дело до моего здоровья?! — взорвалась я, отрываясь от стены. Вся боль, копившаяся во мне эти часы, вся ненависть к предателям, все отчаяние от диагноза — всё это выплеснулось на него. На человека, который разрушил мою жизнь первым.

Я шагнула к нему, тыча дрожащим пальцем ему в грудь.

— Ты умер! Пять лет назад мне позвонили из полиции и сказали, что твоя машина сгорела на трассе! Я приехала на опознание, Максим! Мне показали обгоревший кусок мяса!

Слезы душили меня, но я не могла остановиться.

— Я выбирала тебе гроб! Закрытый гроб, потому что там не на что было смотреть! Я покупала венки! Я рыдала над деревянной крышкой, пока меня не откачали транквилизаторами! Я полгода не могла спать без таблеток! Я хотела сдохнуть вместе с тобой!

Максим стоял неподвижно, как скала. Только его желваки ходили ходуном, выдавая внутреннее напряжение.

— А ты... — я задохнулась от истерики, чувствуя, как подкашиваются колени. — Ты все это время был жив... Ты жрал, спал, дышал... Пока я сходила с ума от горя. Как ты мог? Как?!

— Я спасал твою жизнь, — жестко, как топором отрубил Максим.

Его слова повисли в тишине прихожей.

— Что? — я нервно рассмеялась. Этот смех был похож на карканье. — Спасал мою жизнь, инсценировав свою смерть? Какая благородная чушь!

Максим резко шагнул ко мне. В одну секунду он оказался вплотную, схватил меня за плечи и встряхнул с такой силой, что у меня клацнули зубы.

— Приди в себя, Оксана! — рявкнул он. В его глазах полыхнула ярость. — Ты думаешь, я хотел этого? Думаешь, я мечтал смотреть, как ты плачешь на моей чертовой могиле?!

Он тяжело задышал, глядя на меня сверху вниз. Его пальцы, сжимающие мои плечи, были твердыми, как стальные тиски.

— Пять лет назад меня подставили, — его голос стал тихим, но от этого еще более угрожающим. — Помнишь ту частную клинику, в которой я был главным хирургом?

Я судорожно кивнула. Как я могла забыть? Это была элитная хирургия, Максим сутками пропадал на операциях, зарабатывая огромные деньги.

— Владельцы клиники оказались завязаны на черной трансплантологии, — чеканя каждое слово, произнес Максим. — Они изымали органы у бездомных, у беженцев, у тех, кого никто не будет искать. И пересаживали богатым ублюдкам. Я об этом не знал, пока случайно не наткнулся на левую документацию в архиве.

Меня начало тошнить. Я врач. Я прекрасно понимала, о чем он говорит, и масштаб этого кошмара.

— Когда я начал задавать вопросы, меня попытались купить, — продолжил он, не сводя с меня тяжелого взгляда. — Когда я отказался и пригрозил прокуратурой... на меня повесили всё. Они сфабриковали улики так, что я оказался главным организатором всей этой мясницкой лавочки.

Он отпустил мои плечи и отвернулся, проведя рукой по волосам.

— У меня был выбор, Оксана. Либо сесть пожизненно и быть зарезанным в СИЗО до суда. Либо... исчезнуть.

— Но почему ты не сказал мне?! — закричала я в отчаянии. — Мы бы уехали вместе! Мы бы спрятались!

Максим резко обернулся. На его лице отразилась такая страшная, первобытная боль, что я осеклась.

— Куда спрятались, Оксан? От людей, у которых на прикорме были генералы МВД? — он горько усмехнулся. — Если бы они узнали, что я жив, они бы добрались до тебя. Они бы пытали тебя, чтобы вытащить меня из норы. Они бы резали тебя на куски, пока я смотрел бы на это! Единственный способ сохранить тебе жизнь — это сделать так, чтобы ты искренне, по-настоящему поверила в мою смерть. Твои слезы на похоронах были моей алиби. Твое горе было твоей броней.

Я слушала его, и мир вокруг меня переворачивался. Все то, во что я верила, ломалось, крошилось, превращаясь в труху.

Он бросил меня, чтобы спасти.

— Я уехал из страны, — глухо продолжил Максим, глядя в пол. — Скрывался по поддельным паспортам. Работал в таких дырах, где даже связи не было. Все эти годы я собирал компромат на них. Я создавал свою систему. Я копил деньги и связи, чтобы вернуться и уничтожить их. И все это время... я следил за тобой.

Я

— Следил?

— У меня были люди, которые присматривали за тобой, — он поднял на меня потемневший взгляд. — Я знал, что ты ушла из частной медицины на скорую помощь. Я знал, что ты платишь ипотеку. И я знал...

Его голос дрогнул. Лицо исказила гримаса ярости и отвращения.

— Я знал, что через год после моей "смерти" ты легла в постель с моим младшим братом.

Эта фраза ударила меня под дых. Я задохнулась от стыда и злости.

— Не смей! — зашипела я, наступая на него. — Не смей меня судить! Я была сломлена! Я умирала каждый день! А Артем... он был рядом. Он единственный, кто вытаскивал меня из петли! Он носил мои любимые цветы, он говорил твоими интонациями! Я цеплялась за него, как за кусок тебя!

Я ударила его кулаком в грудь. Потом еще раз.

— А знаешь, что самое смешное, Максим?! — я смеялась и плакала одновременно. — Твой святой братец, который так меня утешал... Он спал с моей родной сестрой! Четыре года! Они растили ребенка на мои деньги, пока я рыдала по ночам, уверенная, что я бесплодна! Вы все меня предали! Все!

Я обессиленно сползла по стене на пол, закрыв лицо руками.

— Я сегодня потеряла всё, — прошептала я сквозь слезы. — Мужа. Сестру. Мать. Дом. Я осталась на улице, как бродячая собака. А теперь появляешься ты. Зачем? Зачем ты вернулся? Чтобы посмотреть, как я сдохну?

Я подняла на него опухшие, красные глаза.

— Ведь я сдохну, Максим. Ты сам сказал, что все знаешь.

Я судорожно вытащила из кармана мокрой куртки телефон. Он, чудом выжив после падения в лужу, включился. Я открыла тот самый файл с результатами биопсии и швырнула телефон к ногам Максима.

— Читай! Гепатоцеллюлярная карцинома! Третья степень злокачественности! У меня рак печени, Максим! Моя жизнь закончена! Так что твоя жертва пятилетней давности была напрасной. Меня убили не твои бандиты, меня убило мое собственное тело!

Я ждала, что он отведет взгляд. Что он начнет меня жалеть, как Игорь Анатольевич. Что скажет дежурное "мне так жаль".

Но Максим даже не посмотрел на телефон.

Он подошел ко мне, опустился на колени прямо на холодный мрамор, не обращая внимания на лужу воды, натекшую с моей одежды.

Его большие, горячие ладони обхватили мое лицо, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

В этих серых глазах не было ни капли жалости. Только холодная, безжалостная, пугающая решимость.

— Ты не сдохнешь, — его голос прозвучал как приказ, не терпящий возражений.

— Ты не господь Бог, Максим... — всхлипнула я, пытаясь отвернуться, но он держал крепко. — Это не лечится на такой стадии. Мне нужна пересадка. А в очередь на донорский орган не ставят с агрессивной онкологией. Да и времени у меня нет. Я врач, не вешай мне лапшу...

— Ты врач на скорой. А я хирург, — жестко перебил он. — Я уже изучил твою карту. Я видел результаты МРТ и гистологию. Опухоль большая, но она локализована в правой доле. Сосудистая инвазия минимальна. Метастазов нет.

— И что?! — я сжала его запястья, пытаясь оторвать его руки от своего лица. — Кто мне отдаст половину своей печени?! Где ты найдешь донора, если это официально запрещено?!

Максим наклонился так близко, что наши лбы соприкоснулись. Я чувствовала его горячее, тяжелое дыхание на своих губах.

— Я знаю людей, — прошептал он с такой пугающей уверенностью, что у меня перехватило дыхание. — Я знаю людей в той самой теневой медицине, из-за которой мне пришлось исчезнуть. У меня есть клиника. У меня есть оборудование. И у меня есть донор.

Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось с бешеной, ненормальной скоростью.

— Донор? — одними губами спросила я. — Какой донор? Максим... ты хочешь убить кого-то ради меня?! Ты хочешь забрать орган незаконно?!

Я с ужасом смотрела на человека, которого любила. Неужели он стал одним из тех монстров, от которых бежал?

— Нет, — он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень человечности. — Это живой донор. Доброволец. Человек, которому я когда-то спас жизнь. И он готов отдать часть своей, чтобы я спас тебя.

Он отстранился, поднялся на ноги и посмотрел на меня сверху вниз, как темный ангел-хранитель, спустившийся в мой персональный ад.

— Те мрази, которые сегодня вышвырнули тебя на улицу, ответят за каждую твою слезу, — его голос стал холодным и режущим, как скальпель. — Мой братец еще не знает, с кем связался. Но сначала мы вырежем из тебя эту дрянь.

Максим наклонился, легко подхватил меня на руки и понес вверх по широкой дубовой лестнице.

— Я не позволю тебе умереть, Оксанка, — тихо, но абсолютно серьезно сказал он, глядя прямо перед собой. — Даже если для этого мне придется затащить тебя на операционный стол силой. А теперь — горячий душ.

Я лежала в его руках, прижимаясь мокрой щекой к его груди, слушая, как ровно и мощно бьется его сердце. Сердце человека, которого я похоронила.

Мой мир разрушили до основания. Но этот воскресший из мертвых мужчина собирался построить его заново. И мне стало безумно страшно от того, какую цену нам обоим придется за это заплатить.

Глава 6

Я сладко потянулась на огромной двуспальной кровати, зарываясь лицом в прохладные шелковые простыни.

Господи, как же хорошо.

Впервые за четыре года я проснулась с абсолютно легким сердцем. Никаких тайн. Никаких пряток. Никакого страха, что Артем случайно назовет меня при Оксане "заей", или что она найдет мою заколку в его машине.

Все кончилось. Вчера эта забитая, жалкая мышь наконец-то узнала правду и свалила в туман со своим дурацким оранжевым чемоданом.

Я перевернулась на спину и посмотрела на шикарную хрустальную люстру на потолке.

Я победила.

Я, Настя Смирнова, младшая сестра, которая вечно донашивала за Оксанкой куртки в детстве, теперь полноправная хозяйка этого элитного пентхауса. Жена успешного бизнесмена (ну, почти жена, развод — дело времени). Мать единственного наследника.

А Оксана… а что Оксана? Она сама виновата.

Я

Такие же неудачники, как моя сестра.

Нет, ну правда, на что она рассчитывала? Что Артем всю жизнь будет терпеть рядом с собой эту унылую, стерильную лошадь? Мужику нужен уют. Мужику нужен секс. Мужику нужен ребенок, в конце концов!

Я дала ему все это. Я спасла его от тоски. Я, можно сказать, оказала Оксане услугу. Если бы не я, он бы давно загулял с какой-нибудь эскортницей и подцепил заразу. А так — все в семье.

Я усмехнулась своим мыслям, поправила бретельку шелкового халатика и пошла на кухню.

Артем уже уехал по делам. На столе стояла немытая чашка из-под кофе. Я брезгливо поморщилась. Надо будет нанять домработницу. Я же не собираюсь драить посуду, как это делала Оксанка! Мои руки созданы для свежего маникюра, а не для Фейри.

Я нажала кнопку на навороченной кофемашине. Аромат свежемолотых зерен заполнил просторную, светлую кухню.

Жизнь удалась.

— Ма-а-ам!

Жалобный, капризный вой из детской разрезал утреннюю идиллию.

Я раздраженно закатила глаза.

— Ну что еще? — крикнула я, не сдвинувшись с места.

— Ма-а-а-ам! Боно!

Я тяжело вздохнула, оставила чашку с кофе на столе и пошлепала в детскую.

Даня сидел на ковре посреди комнаты, разбросав вокруг себя кубики "Лего". Лицо у него было красное, по щекам размазаны сопли. Он тер кулачками глаза и непрерывно, монотонно ныл.

— Дань, ну что ты капризничаешь с самого утра? — я подошла к нему и потрогала лоб.

Лоб был горячим. Не таким кипятком, как вчера ночью, но температура явно была.

— Животик болит! — захныкал сын, хватаясь за живот. — И тошнит.

Блин. Только этого не хватало.

Вчера Оксанка вколола ему какую-то дрянь, температура спала, и он уснул. Но сейчас все начиналось по новой, да еще и с животом. Наверное, реакция на те сиропы, которыми мама его вчера напичкала.

— Так, не плачь, — я потащила его на кровать. — Лежи. Сейчас мама вызовет доктора.

Я вытащила свой новенький айфон — подарок Артема на прошлый Новый год — и начала искать номер частной клиники "Здоровое детство". Мы всегда туда обращались. Точнее, Артем оплачивал там годовой депозит, и врачи приезжали по первому писку.

Я набрала номер. В трубке заиграла приятная мелодия, а потом ответила елейным голосом администратор.

— Клиника "Здоровое детство", здравствуйте! Меня зовут Анна, чем могу помочь?

— Девушка, доброе утро. Мне нужен педиатр на дом. Срочно. Адрес: жилой комплекс "Изумрудная долина", третий подъезд, пентхаус. Ребенок Даниил Смирнов, три года.

— Минуточку, сейчас проверю вашу карту, — прощебетала Анна. Послышался стук по клавиатуре. — Да, вижу вас. К сожалению, Анастасия Игоревна, ваш семейный депозит исчерпан еще на прошлой неделе. Для вызова специалиста на дом вам необходимо пополнить счет минимум на пятьдесят тысяч рублей. Или вы можете оплатить разовый выезд — пятнадцать тысяч.

Я поперхнулась.

— Пятнадцать тысяч за то, чтобы врач просто приехал и посмотрел горло?!

— Таковы расценки клиники, — голос администратора мгновенно потерял теплоту и стал металлическим. — Оплачивать будете?

— Я… я перезвоню.

Я сбросила вызов, чувствуя, как внутри закипает злость.

Пятнадцать кусков! Да Артем меня прибьет! Он и так сегодня утром орал, что денег в обрез, и что Оксанка, сука такая, заблокировала свою карту, к которой были привязаны какие-то его платежи.

Данька на кровати снова заныл, подтягивая коленки к животу.

— Да заткнись ты, дай подумать! — рявкнула я на ребенка.

Даня испуганно замолчал, а потом разрыдался в голос, отвернувшись к стене.

Я сжала зубы. Ну вот зачем он трепет мне нервы? И так тошно!

Придется звонить в бесплатную поликлинику. Я никогда этого не делала, но выбора не было.

Я вбила в поисковик номер нашей районной детской поликлиники. Дозвониться удалось только с десятого раза.

— Регистратура, слушаю! — рявкнула в трубку какая-то грымза так, словно я оторвала ее от спасения мира.

— Здравствуйте. Мне нужно врача на дом вызвать. Ребенку три года, температура, живот болит.

— Адрес?

Я назвала адрес.

— Ждите. Врач будет в течение дня. До восьми вечера.

— В смысле в течение дня?! — возмутилась я. — Ребенку плохо прямо сейчас! У него температура!

— Девушка, у нас эпидемия гриппа! Два педиатра на три участка! Если экстренно — вызывайте скорую! Дайте нурофен и ждите. Следующий!

В трубке раздались короткие гудки.

Я в бешенстве швырнула телефон на кровать.

Да что за уроды там работают?! Как так можно относиться к людям?! Мы живем в элитном комплексе, а они со мной разговаривают, как с бомжихой!

Я заметалась по комнате. Данька плакал, его стошнило прямо на дорогие шелковые простыни.

— Твою мать! — я брезгливо отскочила в сторону. — Ну Даня! Я же только вчера их постелила!

Я схватила влажные салфетки, кое-как вытерла ребенка и стащила испачканную простынь, бросив ее на пол. В комнате повис кислый запах.

Меня саму начало мутить.

Я не умею лечить детей. Я вообще не знаю, что делать в таких ситуациях!

Раньше все было просто. Чуть что — я звонила Оксанке.

«Ксюш, Данька кашляет!»

«Ксюш, у малого сыпь!»

И моя безотказная сестра-фельдшер неслась к нам через весь город после своих адских смен. Привозила лекарства, слушала его своей трубочкой, делала уколы, сидела с ним ночами, пока я могла спокойно поспать или сходить в салон красоты.

Она так любила Даньку. Покупала ему дорогие игрушки, вещи. Всегда говорила, что он — ее отдушина.

Меня вдруг осенило.

Точно! Оксана!

Ну и что, что вчера мы поругались. Это наши взрослые разборки. Ребенок-то здесь при чем? Она же медик. Она давала эту свою клятву Гиппократа. Не бросит же она родного племянника умирать от боли в животе? Тем более, она его обожает.

Я схватила телефон и быстро набрала номер сестры.

Сердце радостно забилось. Сейчас она ответит, я

«Абонент временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позднее».

Я нахмурилась. Сбросила. Набрала еще раз.

«Абонент временно недоступен…»

— Да ты издеваешься! — я в бешенстве ударила кулаком по матрасу.

Я зашла в мессенджер. Последний раз Оксана была в сети вчера, ровно в то время, когда мы выставили ее за дверь. Сообщения не доставляются. Одна серая галочка.

Она выключила телефон.

Меня накрыло такой волной возмущения, что у меня даже щеки загорелись.

Какая же эгоистка!

Как она смеет отключать телефон, зная, что у нее болен племянник?! Вчера же видела, что ребенок в тяжелом состоянии! А если бы у него снова начались судороги? А если бы он задыхался?

Ей плевать! Ей плевать на родную кровь! Она думает только о своих обидах!

— Дрянь, — прошипела я, нервно вышагивая по детской. — Какая же ты злопамятная, мелочная дрянь, Оксанка. Тебе мужика жалко стало? Да он тебя не любил никогда! А ты на ребенке отыгрываешься!

Данька снова захныкал, требуя внимания.

— Да подожди ты! — рявкнула я на него. — Не видишь, мать решает проблемы!

Я открыла контакты и нажала на номер мамы. Уж она-то точно поставит эту истеричку на место.

Гудки шли долго. Наконец, мать ответила.

— Да, Настенька, — голос у нее был уставший и напряженный.

— Мама! Это какой-то кошмар! — сходу начала я орать в трубку. — Даньке плохо! Его рвет, температура снова поднялась, бесплатные врачи не едут, а частные просят бешеные деньги!

— Ой, господи… Дай ему смекту, доченька. И нурофен.

— Да дала уже! Ничего не помогает! Мам, ты можешь дозвониться до Оксаны?! Она выключила телефон! Она вообще нормальная?! Она же знает, что ребенок болеет!

Мать на том конце провода тяжело и протяжно вздохнула.

— Я пыталась, Насть. Утром звонила ей на подстанцию. Эта дура вчера бросила чемоданчик в скорой и ушла в ночь, прямо под дождь. Домой не приходила, на смену не вышла. Начальство там рвет и мечет, хотят ее увольнять по статье за прогул.

— Да плевать мне на ее увольнение! — взвизгнула я. — Пусть хоть улицы идет мести! Мама, она ребенка бросила! Своего племянника! Она обязана приехать и помочь! Это ее долг!

— Настенька, детка, ну что ты от нее хочешь? — миролюбиво, но с явным раздражением к старшей дочери ответила мать. — Ты же знаешь ее характер. Истеричка. Вечно строит из себя великомученицу. Гордость взыграла. Ничего, помыкается по вокзалам, поймет, что без нас она никто, и сама приползет.

— А Даньке что сейчас делать?! — я чуть не плакала от злости.

— Я сейчас приеду, — уверенно сказала мать. — Привезу лекарства. Не плачь, моя хорошая. Ты у меня умница, красавица, ты не должна нервничать. А на Оксанку плюнь. Она бракованная, у нее ни материнского инстинкта, ни совести. Обиделась она, видите ли! Сама мужика удержать не смогла, а теперь на святое — на ребенка — свою желчь льет.

— Вот именно! — поддакнула я, чувствуя, как от поддержки матери становится легче. — Я так и знала, что она нас никогда не любила! Использовала нас, чтобы самоутверждаться, чтобы казаться добренькой! А как только Артем выбрал настоящую женщину, сразу показала свое гнилое нутро!

— Бог ей судья, доча, — вздохнула мама. — Кстати, Артем мне сегодня утром звонил.

— Да? И что сказал?

— Сказал, чтобы я квартиру, в которой вы с ним жили, ну, ту хрущевку, срочно на тебя переписала. Или на Данечку.

У меня внутри все аж подпрыгнуло от радости.

— Серьезно?! — я мгновенно забыла и про больного Даньку, и про грязные простыни.

— Да. Говорит, Оксанка может в суд подать на раздел. Она же дурная, может попытаться доказать, что ипотеку платила. Но мы-то умнее. Я уже договорилась с нотариусом. Завтра оформим дарственную на твое имя. И пусть эта Смирнова хоть лопнет от злости! Ни копейки она с нас не поимеет!

Я расплылась в широкой, довольной улыбке.

Квартира. Моя собственная квартира! Да, это двушка на окраине, но ее можно сдавать! Это же стабильный доход! Мои личные деньги на шмотки и салоны, и не надо будет выпрашивать у Артема каждую копейку!

— Мамочка, какая ты у меня умная! — проворковала я. — Спасибо тебе огромное!

— Для тебя все, что угодно, родная. Ты главное Артема держи крепко. Он мужик с деньгами, перспективный. А Оксанку забудь. Вычеркни ее. Она для нашей семьи умерла.

— Да с удовольствием, — фыркнула я. — Пусть катится на все четыре стороны.

Я сбросила вызов. Настроение резко пошло в гору.

Больной Данька, блевотина на полу — все это показалось такими мелочами по сравнению с тем, что я наконец-то стала полноправной владелицей недвижимости.

Я посмотрела на своего ноющего сына.

— Хватит реветь, — я подошла к нему и впихнула в руки планшет с мультиками. — На, смотри. Бабушка скоро приедет и вылечит тебя.

Я вышла из детской, плотно закрыв за собой дверь, чтобы не слышать его всхлипываний.

Пошла на кухню, налила себе новую чашку кофе и встала у окна.

Моя жизнь только начинается. Я вытянула счастливый билет. А Оксана... Оксана неудачница. И всегда ей была. Она думала, что может купить любовь деньгами и суточными дежурствами? Какая глупость.

Я сделала глоток отличного кофе, чувствуя себя абсолютной королевой этого мира.

Если бы я только знала в тот момент, с какими людьми сейчас находится моя «ничтожная» сестра, и какой ад они нам готовят... я бы подавилась этим самым кофе.

Но тогда я была уверена в своей безнаказанности. И эта уверенность стала моей самой фатальной ошибкой.

Глава 7

Горячая вода била по плечам, но я все равно не могла согреться.

Я стояла под тугими струями тропического душа в роскошной ванной комнате Максима уже, наверное, минут сорок. Кожа покраснела, подушечки пальцев сморщились, но ледяной озноб, поселившийся где-то глубоко в костях, никуда не

Это был не холод от ночного дождя. Это был холод от осознания того, что моя жизнь разрушена до самого основания.

Я закрыла глаза, прислонившись лбом к гладкой, мокрой плитке.

Артем. Настя. Мама.

Каждый раз, когда в голове всплывали их лица, к горлу подкатывал тугой ком тошноты. Как они сейчас там? Спят? Пьют чай на моей кухне? Обсуждают, как ловко избавились от «бракованной» родственницы?

Господи, как же больно.

Я выключила воду. Тишина просторной ванной комнаты тут же оглушила меня. Я накинула на себя огромное махровое полотенце, пахнущее свежестью и дорогим кондиционером, и подошла к зеркалу.

Сквозь протертый от пара круг на стекле на меня смотрела чужая женщина.

Впалые щеки. Синяки под глазами, похожие на кровоподтеки. Тусклые, безжизненные волосы, прилипшие к черепу. И легкая, едва заметная желтизна белков глаз — первый признак того, что моя печень перестает справляться.

Я — ходячий труп.

Гепатоцеллюлярная карцинома. Третья степень.

Мой собственный организм оказался таким же предателем, как и моя семья. Он растил в себе эту дрянь, пока я сутками моталась по вызовам, спасая чужие жизни.

Я сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как внутри нарастает слабость. Ноги вдруг стали ватными.

Нужно выйти. Нужно одеться. Максим оставил для меня на пуфике свой огромный темно-серый халат.

Я сделала шаг. И тут мир взорвался.

Боль пришла не постепенно. Она ударила резко, без предупреждения, словно кто-то невидимый с размаху вогнал мне под правые ребра раскаленный добела нож. И провернул его там дважды.

Из горла вырвался хриплый, задушенный крик.

Я согнулась пополам, роняя полотенце на влажный пол.

Дышать стало нечем. Каждое движение грудной клетки отдавалось новой вспышкой агонии, которая простреливала в правую ключицу и лопатку.

Я попыталась ухватиться за край мраморной раковины, но пальцы соскользнули. Колени подогнулись, и я рухнула на холодный кафель, больно ударившись бедром.

— А-а-а… — простонала я, сворачиваясь в клубок и подтягивая колени к груди.

Перед глазами поплыли черные круги. Меня начало тошнить так сильно, что к горлу подступила желчь.

Это опухоль. Она давит на капсулу печени, растягивает ее, разрывает нервные окончания. Как же больно. Я видела пациентов с печеночной коликой и онкологией, я знала, как они кричат, но испытать это на себе…

— Оксана!

Дверь ванной комнаты распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

На пороге стоял Максим.

Я не могла даже поднять на него глаза. Я просто лежала на полу, голая, мокрая, жалкая, и скулила сквозь стиснутые зубы, сотрясаясь от каждого нового спазма.

Никакого смущения не было. Когда человек корчится от такой боли, ему плевать, как он выглядит.

Максим оказался рядом в ту же секунду. Он не стал задавать глупых вопросов вроде «что случилось» или «тебе плохо?». Он был врачом. И он сразу всё понял.

Его большие, теплые руки подхватили меня с ледяного пола. Он одним движением завернул меня в свой огромный халат, бережно, но крепко прижал к груди и вынес из ванной.

— Терпи, маленькая. Терпи, сейчас станет легче, — его низкий голос звучал у самого моего уха. В нем не было паники. Только абсолютная, ледяная сосредоточенность хирурга.

Он положил меня на широкую кровать в спальне.

— Правое подреберье? — коротко спросил он, ловя мой помутневший взгляд.

Я смогла только судорожно кивнуть, сжимая в кулаках ткань халата.

— Ничего не пей. Возможна рвота. Я сейчас.

Он исчез, но ровно через пятнадцать секунд вернулся. В руках у него был профессиональный медицинский укладчик — не те оранжевые пластиковые чемоданы, с которыми ездим мы на скорой, а дорогой, алюминиевый кейс реаниматолога.

Он с щелчком откинул крышку.

Мой мозг, несмотря на дикую боль, на автомате начал фиксировать его действия. Профессиональная деформация, от которой никуда не деться.

Максим достал жгут, антисептические салфетки и розовый катетер-бабочку 20G.

— Давай руку. Расслабь, — скомандовал он.

Я протянула ему дрожащую руку. Он ловко перетянул предплечье синим жгутом. Его пальцы, сильные и горячие, привычно прощупали вену на локтевом сгибе.

— Кулак сожми.

Я повиновалась.

Холодок спиртовой салфетки. И тут же легкий укол.

Максим ввел иглу с первого раза, безупречно. По канюле катетера побежала моя темная, венозная кровь. Он снял жгут, зафиксировал катетер пластырем и быстро присоединил систему для внутривенных вливаний.

— Что… что ты капаешь? — прохрипела я, глядя, как прозрачные капли быстро падают в колбе капельницы.

— Физраствор. Спазмолитик, чтобы снять спазм желчевыводящих путей, и сильный анальгетик. Кеторолак с дротаверином сейчас не возьмут, боль слишком острая. Я пустил трамадол.

Трамадол.

Серьезный препарат. Опиоидный анальгетик. На скорой мы за такие ампулы отчитывались кровью. А у него он был просто так, в чемоданчике. Впрочем, чему я удивляюсь? Человек собирается делать подпольную трансплантацию печени, уж обезболивающее у него точно найдется.

— Дыши глубже. Препарат пошел. Через три минуты отпустит, — Максим повесил флакон на импровизированный штатив, прикрепленный к изголовью кровати, и сел на край матраса, рядом со мной.

Я закрыла глаза, стараясь концентрироваться на вдохах и выдохах.

Раз. Два. Три.

Лекарство начало действовать. По вене от локтя вверх потекло спасительное тепло. Оно растекалось по телу, обволакивая измученные нервные окончания мягкой, тяжелой ватой.

Раскаленный нож в правом боку начал медленно таять, превращаясь из острой, невыносимой боли в тупую, ноющую тяжесть. Дыхание стало выравниваться.

Я обессиленно откинула голову на подушку и открыла глаза.

Максим сидел рядом. Он не сводил с меня глаз. В тусклом свете прикроватной лампы его лицо казалось высеченным из камня. Жесткие скулы, темные глаза, плотно сжатые губы.

Пять лет.

Пять лет я думала, что эти руки превратились в пепел. Что эти глаза больше никогда на меня не посмотрят.

— Отпускает? — тихо спросил он, заметив, что мое дыхание выровнялось.

— Да, — мой голос был слабым, как шелест сухих листьев. — Спасибо.

Он не ответил. Просто протянул руку и аккуратно убрал с моего лба прилипшую влажную прядь волос. Его пальцы задержались на моей щеке.

От этого простого, почти невесомого прикосновения меня словно ударило током.

Искра. Вспышка.

Воздух в комнате вдруг

Старое напряжение, та самая безумная химия, которая когда-то сводила нас с ума, никуда не исчезла. Она просто спала под слоем пепла. И теперь одно его касание раздувало этот пепел, грозя превратиться в пожар.

Я инстинктивно подалась к его руке, закрывая глаза. Мне так не хватало этого тепла. Так не хватало ощущения, что кто-то большой и сильный стоит между мной и всем остальным миром.

Артем никогда так не умел. Когда я болела, Артем просто уходил в другую комнату, чтобы "не мешать мне отдыхать", а на деле — чтобы не видеть моих мучений и не заморачиваться с заботой.

А Максим… Максим всегда был другим. Если он считал что-то своим, он защищал это до последней капли крови.

Я резко открыла глаза и отстранилась, напуганная собственной слабостью.

— Не надо, — прошептала я, комкая край одеяла.

— Чего не надо, Оксан? — Максим убрал руку, но не отодвинулся. Он продолжал нависать надо мной, подавляя своей энергетикой.

— Не надо смотреть на меня так, будто... будто ничего не изменилось. Будто не было этих пяти лет. Я не та наивная девочка, которая смотрела тебе в рот. Я больная, брошенная, сломанная женщина. Ты спас меня сегодня от дождя, ты снял мне приступ, но это не значит...

— Это значит именно то, что значит, — жестко перебил он. — Я вернулся за тобой.

— Зачем?! — я сорвалась на крик, хотя сил на эмоции почти не осталось. — Чтобы искупить вину? Чтобы поиграть в спасителя?! Ты оставил меня! Ты позволил мне умереть вместе с тобой на той чертовой трассе! А теперь возвращаешься и предлагаешь... что? Разрезать меня на каком-то подпольном столе?!

Максим наклонился ко мне так близко, что я почувствовала запах его парфюма.

— Я предлагаю тебе жизнь, Оксана, — чеканя каждое слово, произнес он. — Ту жизнь, которую у тебя украли. Я знаю, что ты мне не веришь. Я знаю, что ты меня ненавидишь. И имеешь на это полное право. Но прямо сейчас твоя ненависть тебя не спасет.

Он взял мою свободную от капельницы руку и крепко сжал ее в своих ладонях.

— Твоя семья от тебя отказалась, — безжалостно, как скальпелем по живому, продолжил Максим. — Артем прямо сейчас планирует, как оставить тебя без квартиры и машины, переписав все на свою мамочку. Настя радуется, что избавилась от конкурентки. А онкология в твоей печени сожрет тебя за три месяца, если мы ничего не сделаем.

Из моих глаз покатились горячие, горькие слезы. Он бил по самым больным местам, не давая наркоза.

— У тебя никого нет, Оксана. Кроме меня.

Эта фраза прозвучала как приговор. Страшный, но абсолютно правдивый.

Я смотрела в его серые, стальные глаза и понимала: он прав. Мой мир рухнул. Все, кого я любила, вытерли об меня ноги. Мои коллеги на скорой просто пожмут плечами, если я завтра не выйду на смену. Моя мать даже не позвонила, чтобы узнать, не замерзла ли я насмерть под дождем.

А человек, которого я считала мертвым, человек, который когда-то разбил мне сердце своим исчезновением, сейчас сидит рядом, держит меня за руку и вливает в мои вены лекарство, чтобы мне не было больно.

Он — единственный, кто на моей стороне. Единственный, кто готов бороться за мою жизнь.

— Кто этот донор, Максим? — тихо, сдавленно спросила я. — Скажи мне правду. Я не лягу на операционный стол, если ради этого кому-то проломят голову в подворотне. Я врач. Я не убийца.

Максим слегка усмехнулся. В этой усмешке скользнула невероятная нежность.

— Я знаю, какая ты, Оксанка. Ты святая. Именно поэтому тебя так легко было сломать этим мразям, — он погладил меня по костяшкам пальцев. — Донора зовут Руслан. Три года назад он попал в аварию за границей. Врачи от него отказались, сказали, не жилец. Я оперировал его двенадцать часов подряд. Собирал по кускам. Вытащил с того света.

Максим посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в них абсолютную искренность.

— Он мой должник, Оксана. И он абсолютно здоров. Мы провели все тесты на совместимость, как только я получил доступ к твоей медицинской карте и результатам биопсии. Ваши ткани идеально совпадают. Он готов отдать правую долю своей печени. Добровольно.

Я слушала его, и в моей груди, прямо под слоем пепла и отчаяния, начало зарождаться крошечное, теплое зернышко надежды.

Шанс.

У меня появился реальный шанс выжить.

Не гнить заживо в обшарпанной палате государственного хосписа. Не ждать, когда метастазы сожрут мои легкие и мозг. А выжить.

А если я выживу...

Перед глазами снова всплыло лицо смеющегося Артема и надменный взгляд Насти, держащей на руках чужого ребенка, оплаченного моими бессонными ночами.

Если я выживу, я им этого не прощу. Никому из них.

Я стиснула зубы. Слезы высохли, уступив место холодной, как жидкий азот, ярости.

— Когда? — твердо спросила я, глядя на бутылку с физраствором.

— Что когда? — Максим слегка приподнял бровь.

— Когда мы будем делать операцию?

В его глазах вспыхнул триумф. Тот самый Максим. Победитель. Человек, который всегда добивается своего.

— Через неделю, — ответил он. — Нужно время, чтобы подготовить клинику и вывести тебя из состояния истощения. Я прокапаю тебя, мы восстановим показатели крови. На операционный стол ты должна лечь сильной.

— Артем... — я запнулась, произнося это имя. Оно вдруг стало казаться чужим и грязным. — Артем угрожал подать на развод и вышвырнуть меня без копейки. Он попытается меня найти. Чтобы подсунуть бумаги.

Максим наклонился вперед. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я видела каждую черточку, каждую морщинку в уголках его глаз.

— Забудь о нем, — прошептал он с такой угрозой, что у меня перехватило дыхание. — Твой муж мертв. А тот трус, который занял мое место... он даже не представляет, в какую игру ввязался. Я уничтожу его, Оксана. Я заберу у него все: бизнес, свободу, репутацию. Он будет ползать на коленях, умоляя о пощаде.

Я смотрела на Максима и понимала, что это не пустые слова. Он действительно сотрет Артема в

И самое страшное заключалось в том, что я... я этого хотела.

Я хотела, чтобы они заплатили.

— Сначала я, — я сжала его руку в ответ. Катетер в локте чуть кольнул, но я не обратила внимания. — Сначала ты спасешь меня, Максим. А потом мы уничтожим их вместе.

Он медленно улыбнулся. Это была улыбка хищника, который наконец-то дождался своей добычи.

— Договорились, Оксанка.

Он поднес мою руку к своим губам и обжигающе горячо поцеловал костяшки пальцев.

От этого поцелуя по моему телу, одурманенному трамадолом и адреналином, прошла мощная, горячая волна. Старое напряжение, искрившее между нами, перестало быть просто напряжением. Оно стало обещанием. Обещанием того, что эта история только начинается.

Я закрыла глаза, позволяя лекарству и его присутствию окончательно убаюкать меня.

Впервые за последние сутки я чувствовала себя в абсолютной безопасности. Моя жизнь висела на волоске, мое тело пожирала опухоль, моя семья предала меня, но человек, сидящий рядом, держал этот мир на своих плечах.

Он вернулся. И он никому не отдаст то, что считает своим.

Глава 8

Телефон на приборной панели взорвался пронзительной, мерзкой трелью.

Я вздрогнул, едва не выпустив из рук кожаный руль своего кроссовера, и бросил быстрый взгляд на экран.

Неизвестный номер. Снова.

Я стиснул зубы так, что желваки на скулах заболели. Это был уже пятый звонок за последний час. И я прекрасно знал, кто именно обрывает мне провод.

— Да пошли вы к черту, — процедил я сквозь зубы и сбросил вызов, нажав красную кнопку на руле.

В салоне дорогой машины снова повисла тишина, нарушаемая только тихим шуршанием шин по мокрому асфальту. Но спокойствие длилось недолго. Ровно через десять секунд телефон зазвонил снова. Тот же номер. Они не отстанут. Они никогда не отстают.

Я тяжело выдохнул, понимая, что прятаться бессмысленно, и нажал на громкую связь.

— Слушаю, — рявкнул я, стараясь придать голосу максимум уверенности и жесткости.

— Артем Николаевич Смирнов? — раздался из динамиков вкрадчивый, нарочито вежливый мужской голос, от которого по спине пробежал неприятный холодок.

— Да. С кем имею честь?

— Меня зовут Виктор. Служба взыскания банка «Кредит-Оптима». Артем Николаевич, у вас зафиксирована просрочка по платежу за потребительский кредит. Сумма задолженности вместе с пеней на сегодняшний день составляет двести сорок тысяч рублей. Скажите, по какой причине нарушен график выплат?

Двести сорок косарей. Твою мать.

Я нервно дернул воротник рубашки, который вдруг стал казаться слишком тесным.

— Произошла небольшая техническая накладка, Виктор, — я попытался выдавить из себя снисходительный смешок, как это делают успешные бизнесмены, когда речь заходит о копейках. — Мой бухгалтер перепутала реквизиты. Я решу этот вопрос буквально завтра.

— Артем Николаевич, вы говорите это уже вторую неделю, — голос коллектора мгновенно потерял всю свою вежливость, став холодным и жестким, как кусок льда. — «Техническая накладка» не является оправданием для нарушения условий договора.

— Я же сказал, завтра все закрою! У меня солидная фирма, у меня контракты горят, а вы мне тут из-за копеек мозг выносите! — я повысил голос, переходя в нападение. Лучшая защита, как известно.

— Для вас это, может, и копейки, Артем Николаевич. А для банка — это нарушение. Завтра до восемнадцати ноль-ноль деньги должны быть на счету. Иначе мы будем вынуждены передать дело в суд, а также наложить арест на ваши счета и имущество. В том числе на автомобиль, из которого вы сейчас, судя по акустике, со мной разговариваете.

— Да вы не имеете права! — рявкнул я, ударив ладонью по рулю.

— Имеем, Артем Николаевич. Почитайте договор. И еще. В качестве контактного лица у вас указана ваша супруга, Смирнова Оксана Николаевна. До нее мы тоже не можем дозвониться. Надеюсь, вы понимаете, что мы найдем способ связаться с вашими родственниками по месту их работы?

Меня бросило в холодный пот.

— Не смейте ей звонить! — выкрикнул я. — Это мои проблемы, ясно?!

— Всего доброго, Артем Николаевич. Ждем поступлений.

В динамиках раздались короткие гудки.

Я с диким ревом ударил кулаком по рулю. Раз. Другой. Третий.

— Твари! Ублюдки!

Кроссовер вильнул на дороге, и мне пришлось вцепиться в баранку обеими руками, чтобы выровнять машину. Сердце колотилось где-то в горле, во рту пересохло.

Вот же дерьмо.

Всё из-за этой истерички. Из-за Оксаны!

Я бросил злой взгляд на пассажирское сиденье. Там, в дорогой кожаной папке, лежали бумаги. Соглашение о разделе имущества, которое мой юрист набросал еще сегодня утром, и бракоразводные документы. Там черным по белому было написано, что она отказывается от любых претензий на машину и на ту хрущевку, в которой мы жили.

Еще вчера я был уверен, что у меня все под контролем.

Она должна была поплакать, собрать свои манатки и смириться. Как делала всегда. Она же мягкотелая, бесхребетная амеба! Я был уверен, что она просто пойдет на попятную, стоит мне чуть-чуть надавить.

Но утром, когда я попытался перевести деньги с ее карты, чтобы закрыть этот чертов кредит... банкомат выдал ошибку.

Она заблокировала карту.

Мою карту! Потому что на нее приходила ее зарплата фельдшера и все ее бесконечные премии за ночные дежурства!

Я просто не мог поверить в такую наглость. Эта тихая, покорная мышь, которая в рот мне заглядывала, взяла и отрезала меня от кислорода! От денег, на которых держалась вся моя идеальная, красивая жизнь. Мой бизнес, который сейчас переживал, мягко говоря, не лучшие времена. Аренда пентхауса для Насти. Частный садик для Даньки.

Все это оплачивалось Оксаной.

А теперь она решила поиграть в обиженную гордость.

— Ну ничего, сука, — прошипел я, выворачивая руль и поворачивая в унылый спальный район, где находилась ее подстанция скорой помощи. — Ты у меня сейчас попляшешь.

Я припарковал свой сверкающий чистотой кроссовер прямо у обшарпанного, грязного крыльца подстанции. Контраст был разительным. Моя машина стоила больше, чем это здание вместе со всем оборудованием внутри.

Я вышел под моросящий, мерзкий осенний дождь, брезгливо перешагнув через лужу. Настроение было паршивым.

Ничего. Сейчас я зайду туда, вытащу ее за шкирку из какой-нибудь ординаторской,

Я пригрожу ей скандалом. Я скажу, что напишу на нее жалобу в Минздрав за то, что она вчера колола моему сыну препараты без моего согласия. Я найду на нее управу. Она так трясется над своей работой, что подпишет все, лишь бы я не устраивал проблем. А потом я заставлю ее разблокировать карту. Хотя бы на один день. Чтобы закрыть этот чертов долг.

Я решительно толкнул обшарпанную дверь и вошел внутрь.

В нос тут же ударил резкий, тошнотворный запах хлорки, дешевого растворимого кофе и старых медикаментов. Коридор был тускло освещен. По стенам тянулись какие-то допотопные плакаты про профилактику гриппа.

Как она могла здесь работать? Это же просто клоака.

Я направился прямо к стеклянному окошку диспетчерской, которое светилось в конце коридора.

За стеклом сидела тучная женщина с начесом на голове и ярко-красной помадой. Она что-то агрессивно печатала на клавиатуре, параллельно крича в телефонную трубку:

— Да нет у меня свободных бригад! Ждите! Женщина, я вам не господь Бог, у меня две машины на ремонте! Температуру сбивайте!

Она бросила трубку и подняла на меня злой взгляд.

— Мужчина, вам кого? Посторонним вход на подстанцию воспрещен!

Я облокотился на подоконник, стараясь выглядеть внушительно.

— Добрый день. Мне нужна Смирнова Оксана Николаевна. Позовите ее.

Женщина прищурилась, оценивающе пробежавшись взглядом по моей дорогой куртке и часам.

— А вы, собственно, кем ей приходитесь?

— Я ее муж, — жестко отрезал я, постучав пальцами по стеклу. — И у меня к ней срочное дело. Давайте, зовите. У меня нет времени тут с вами прохлаждаться.

Диспетчерша вдруг перестала печатать. Ее лицо вытянулось, а потом на нем появилось такое странное, пренебрежительное выражение, что мне захотелось стереть с нее эту красную помаду.

— Муж, значит? — протянула она, отодвигаясь от компьютера. — Тот самый, ради которого наша Оксанка тут жилы рвала на полторы ставки?

— Слушайте, женщина, давайте без лирики, — я начал терять терпение. Меня бесили эти нищеброды. — Позовите Оксану. Мне нужно, чтобы она расписалась в документах.

— А нету вашей Оксаны, — диспетчерша скрестила руки на необъятной груди.

— В смысле нету? Она на вызове? Я подожду.

— Да хоть до второго пришествия ждите, — усмехнулась женщина, но в ее глазах не было смеха. Только злая, тяжелая усталость. — Смирнова не выходила на работу.

Я нахмурился.

— Как это не выходила? Она же вчера была на сутках!

— Была, — кивнула диспетчерша. — А потом, после вызова в «Изумрудную долину», она просто вышла из машины скорой помощи и ушла пешком. В дождь. Оставила свой чемодан с наркотой в салоне, хлопнула дверью и пропала.

У меня внутри что-то оборвалось.

Пропала? Как пропала?

В этот момент дверь позади меня скрипнула, и в коридор вышел пожилой, грузный мужчина в синей форме водителя. Я сразу узнал его. Это был тот самый водитель, который вчера привез Оксану к нам в пентхаус.

Он остановился, увидев меня, и его лицо мгновенно побагровело от гнева.

— О, какие люди, — прохрипел он, делая шаг в мою сторону. — Явился, не запылился. Муженек года.

Я инстинктивно отступил на полшага назад. Взгляд у этого мужика был такой, словно он готов был размазать меня по стенке.

— Где моя жена? — стараясь не выдать дрожи в голосе, спросил я.

— А это ты у себя должен спросить, гнида, — водитель сжал кулаки. — Что ты с ней там сделал, в той богадельне, а? Девка вышла оттуда белая как мел! Ни слова не сказала! Просто пошла по трассе, как зомби!

— Она просто психанула, — я попытался отмахнуться, но голос предательски дрогнул. — Женские истерики. Мне нужно знать, где она сейчас. Дома ее нет, телефон отключен. Вы же ее коллеги, вы должны знать!

— Да никто не знает! — рявкнула из-за стекла диспетчерша. — Звонили мы ей! Со вчерашней ночи абонент недоступен. Заведующий уже рвет и мечет. У нас людей не хватает, эпидемия, а тут такой форс-мажор! Если она до завтра не появится, ее уволят по статье за прогул! И за оставление медицинского чемодана без присмотра!

Уволят.

Это слово ударило меня по ушам сильнее, чем звонок коллектора.

Оксану уволят?!

— Вы не имеете права ее увольнять! — заорал я, теряя над собой контроль. — Она у вас лучший сотрудник! Она пахала на вас годами!

— Правила для всех одни! — отрезала женщина.

Я отшатнулся от окна.

Мозг лихорадочно работал, пытаясь переварить информацию.

Оксана пропала. Телефон отключен. На работе ее нет.

Она не просто психанула. Она бросила свою работу. Свою святыню. То единственное место, где она чувствовала себя нужной. Она бросила всё.

Но если ее уволят... если она лишится зарплаты... кто будет платить по моим счетам?! Кто закроет этот долг в двести сорок тысяч?! Кто будет оплачивать аренду пентхауса для Насти?!

У меня нет денег! У меня вообще ни хрена нет!

Вся моя империя, все мое "успешное бизнесменство" держалось на тоненьких, измученных плечах женщины, которую я вчера вышвырнул на улицу, уверенный, что она никуда не денется.

А она делась. Испарилась.

— Слышь, ты, бизнесмен хренов, — водитель подошел ко мне вплотную, нависая своей тушей. От него несло дешевым табаком. — Если с Оксанкой что-то случилось... если она под машину бросилась из-за тебя... я тебя своими руками придушу. Понял меня?

Я ничего не ответил. Я просто развернулся и бросился вон из этого провонявшего нищетой здания.

Вылетел на улицу, жадно глотая холодный, влажный воздух.

Дождь усилился, заливая лицо, но я даже не замечал этого. Я подбежал к машине, распахнул дверь и рухнул на водительское сиденье.

Трясущимися руками я достал телефон.

Набрал номер Оксаны.

«Абонент временно недоступен...»

Я сбросил. Набрал номер матери.

— Мама! — рявкнул я в трубку, как только она ответила. — Она не появлялась?!

— Кто, Темочка? Оксанка? Нет, конечно. Я же говорю, она дурная. Настя вот только что звонила, плачет, Даньке хуже, а эта дрянь даже

— Да плевать мне на Даньку! — сорвался я. Нервы просто не выдержали. — Мама, она исчезла! Бросила работу! Коллекторы звонят, грозятся машину забрать!

— Господи... Сынок, да как же так? — запричитала мать на том конце. — А как же деньги?

— Нет денег! Нет! — я заорал так громко, что у самого заложило уши. — Она заблокировала карту! Мы банкроты, мама! Если я ее не найду, если не заставлю подписать бумаги и дать денег, я потеряю все!

— Успокойся, Артем. Выпей водички, — мать пыталась меня успокоить, но ее голос тоже дрожал. — Мы что-нибудь придумаем. Может, она к подругам поехала? К этой, как ее... к Светке?

Светка. Да, у нее была какая-то подруга с медицинского колледжа.

— Я найду ее, — прошипел я, сжимая руль до побеления костяшек. Глаза застилала красная пелена ярости. — Я из-под земли ее достану. Она мне все вернет. Каждую копейку. Я ее по судам затаскаю. Я сделаю так, что она пожалеет, что вообще на свет родилась.

Я швырнул телефон на соседнее кресло, прямо на папку с документами о разводе.

Она думает, что может просто так исчезнуть? Думает, что может разрушить мою жизнь и остаться безнаказанной?

Ну уж нет. Я не позволю какой-то неудачнице, какой-то бесплодной истеричке диктовать мне условия. Я — Артем Смирнов. Я всегда выхожу победителем.

Я завел мотор с таким ревом, словно хотел разорвать двигатель.

Она пожалеет. Клянусь, когда я ее найду, она будет на коленях умолять меня о прощении. И я выжму из нее все соки, до последней капли. А потом вышвырну на помойку, где ей и место.

Кроссовер с визгом покрышек сорвался с места, разбрызгивая грязь. Я ехал искать свою жену. И я еще не понимал, что иду прямиком в ловушку, из которой мне уже не выбраться.

Я открыла глаза и уставилась в незнакомый потолок.

Спальня была погружена в полумрак, только из-под неплотно задернутых плотных штор пробивалась узкая полоска серого утреннего света.

Первое, что я почувствовала — это отсутствие боли. Тот раскаленный кинжал под ребрами, который вчера скрутил меня на полу в ванной, исчез, оставив после себя лишь глухую, тупую тяжесть. Трамадол и капельница сделали свое дело. Я снова могла дышать полной грудью.

Я медленно села на кровати, спустив ноги на пушистый ковер.

В доме стояла абсолютная тишина. Я прислушалась, но не услышала ни шагов Максима, ни звуков работающего телевизора. На прикроватной тумбочке лежал мой телефон — выключенный, мертвый кусок пластика, — а рядом с ним белел небольшой листок бумаги.

Я протянула руку и взяла записку. Твердый, размашистый почерк Максима. Тот самый, которым он когда-то подписывал мне открытки на праздники.

«Уехал в клинику. Решаю вопросы по оборудованию и твоему донору. Буду к обеду. Из дома ни ногой. Еда в холодильнике. Если станет хуже — звони на этот номер (аппарат на кухне). Не геройствуй. М.»

Я провела большим пальцем по чернильным буквам.

Он поехал готовить мою операцию. Операцию, которая должна спасти мне жизнь.

Мой бывший муж, восставший из мертвых, сейчас рискует своей свободой, чтобы вытащить меня с того света. А что делаю я? Сижу здесь, прячусь, как напуганная мышь.

Я встала и подошла к окну, отодвинув штору. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь мелкую, противную морось и серые лужи на асфальте.

Мне нужно было собрать вещи.

Да, Максим дал мне свой халат, да, он обеспечит меня всем необходимым, но я не могла лечь на операционный стол без документов. Мой паспорт, мой полис, моя полная медицинская карта с историей всех прививок и анализов за последние годы — все это осталось там, в нашей старой хрущевке на окраине. В той самой квартире, которую Артем сейчас наверняка пытается у меня отобрать.

Там же остались мои элементарные вещи: сменное белье, удобная одежда, зубная щетка. Я не хотела быть полностью зависимой. Не хотела просить Максима покупать мне трусы. Это было унизительно.

Я должна поехать туда. Сама.

Пока Артем на работе, пока он бегает по своим «бизнес-встречам» или вытирает сопли Настиному сыну, я быстро заскочу в квартиру, заберу папку с документами, кину в сумку пару вещей и вернусь.

Я быстро оделась. Вчерашняя форма скорой помощи высохла на сушилке в ванной, но надевать ее не хотелось. Она пропахла болью и предательством. Я нашла в гардеробной Максима простую черную футболку, которая была мне велика размера на три, и натянула ее поверх своих джинсов, сверху накинув его же объемную спортивную кофту.

Я выглядела как подросток-беспризорник, но мне было плевать.

Вызвать такси оказалось проще простого — я нашла наличные в кармане своей куртки.

Через сорок минут желтый автомобиль с шашечками высадил меня у знакомого, обшарпанного подъезда.

Мой старый двор. Двор, в котором мы с Артемом прожили столько лет. Вон та скамейка, на которой мы сидели вечерами, когда только поженились. Вон то окно на третьем этаже, за которым я плакала после очередного неудачного теста на беременность.

Сердце предательски сжалось, но я тут же заставила себя глубоко вдохнуть холодный осенний воздух.

Хватит. Никакой ностальгии. Этих людей для меня больше нет.

Я достала ключи и открыла подъездную дверь. Знакомый запах хлорки, кошек и старой пыли ударил в нос. Я поднялась на третий этаж, стараясь не шуметь. Вставила ключ в замок нашей... нет, теперь уже чужой квартиры.

Щелчок. Дверь поддалась.

Внутри было тихо. И невероятно пусто.

Я перешагнула порог и включила свет в прихожей. Квартира выглядела нежилой. Видимо, после того как Артем перебрался в роскошный пентхаус к Насте, он появлялся здесь только для того, чтобы переодеться перед очередной «командировкой».

На вешалке сиротливо висела моя демисезонная куртка. В углу стояли мои старые сапоги.

Я прошла в спальню. Шкаф был полупустым. Артем вывез почти все свои дорогие костюмы и рубашки. Оставил только старье.

Сжав челюсти, я достала из-под кровати небольшую дорожную сумку.

Никаких эмоций. Я действовала четко, как робот на вызове.

Джинсы. Пара футболок. Свитер. Свежее белье.

Я выдвинула ящик комода, где мы хранили документы. Вот она — заветная синяя папка. Мой паспорт, СНИЛС, медицинский полис,

Я сунула папку в сумку и застегнула молнию.

Все. Десять лет жизни уместились в один крошечный баул.

Я обвела взглядом комнату. Кровать, которую мы покупали вместе, долго споря о цвете обивки. Шторы, которые я шила сама, сидя ночами за старой машинкой. Все это больше не имело никакого значения. Все это было декорациями к дешевому спектаклю, в котором я играла роль удобной дуры.

Я вышла в коридор, бросила ключи на тумбочку. Мне они больше не понадобятся.

Дверь за мной захлопнулась с глухим стуком, отрезая мое прошлое навсегда.

Я спустилась по лестнице, чувствуя невероятное облегчение. Сумка оттягивала плечо, но на душе стало на грамм легче. Я забрала свое. Теперь я могу спокойно ложиться на операцию, не оборачиваясь назад.

Я толкнула железную дверь подъезда и шагнула на улицу.

И тут же замерла, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Ну здравствуй, дорогая жена.

У парадного крыльца, привалившись спиной к капоту своего сверкающего черного кроссовера, стоял Артем.

Он выглядел ужасно. Дорогая куртка помята, под глазами залегли темные тени, на подбородке пробивалась щетина. В руках он нервно крутил какую-то кожаную папку.

Его взгляд, направленный на меня, был смесью бешеной ярости и затравленного страха.

Мое сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее. Адреналин выбросился в кровь, заглушая остатки слабости.

— Что ты здесь делаешь? — холодно спросила я, крепче перехватывая ручку сумки.

— Жду тебя, сука, — процедил Артем, отлипая от машины и делая шаг ко мне. — Я знал, что ты припрешься за своими манатками. Ты же у нас барахольщица, ничего своего не бросишь.

Я с презрением посмотрела на него. Как я могла любить этого жалкого, истеричного человека? Как я могла делить с ним постель?

— Отойди с дороги, Артем. Мне нужно идти.

Я попыталась обойти его, чтобы выйти со двора, но он резко дернулся в сторону, преграждая мне путь.

— Стоять! — рявкнул он, хватая меня за плечо. — Мы еще не договорили!

— Убери руки! — я дернулась, вырываясь из его хватки. — Нам не о чем разговаривать. Иди к своей Настеньке. Или к мамочке.

Артем покраснел от злости. Его ноздри раздувались.

— Ты заблокировала карту! — выплюнул он мне в лицо, брызгая слюной. — Ты оставила меня без копейки! У меня кредит горит! Мне коллекторы сегодня звонили, грозились тачку отобрать!

Я не выдержала и рассмеялась. Горьким, злым смехом.

— Какая трагедия, Тема! Банкомат сломался? Бесплатная кормушка закрылась?

— Заткнись! — он в бешенстве замахнулся, но в последнюю секунду опустил руку, видимо, вспомнив, что мы стоим посреди двора. — Ты сейчас же при мне звонишь в банк и разблокируешь счет! Слышишь меня?!

— Пошел к черту, — я смотрела ему прямо в глаза, не отступая ни на миллиметр. — Это мои деньги. Моя зарплата. Я пахала за них на скорой, пока ты кувыркался с моей сестрой. Больше ты не получишь от меня ни копейки. Плати свои долги сам. Бизнесмен херов.

Его лицо исказила уродливая гримаса ненависти. Он понял, что я не блефую. Что я больше не та удобная Оксаночка, которой можно манипулировать.

— Ах так? — он нервно распахнул свою кожаную папку и вытащил оттуда стопку бумаг. — Хорошо. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Подписывай!

Он сунул бумаги мне прямо под нос.

— Что это? — брезгливо отстранилась я.

— Твой отказ от претензий! На эту квартиру и на мою машину! — Артем ткнул пальцем в строчки. — Подписывай, что ты уходишь по обоюдному согласию и ничего не требуешь! И заявление на развод!

— А если не подпишу? — я скрестила руки на груди. — Что ты сделаешь?

— Я уничтожу тебя, — прошипел он, придвигаясь вплотную. От него пахло несвежим кофе и потом. — Я подам в суд. Я оставлю тебя вообще без трусов. А еще я позвоню твоему главврачу на подстанцию. Скажу, что ты наркоманка и крадешь препараты из чемодана! Я сделаю так, что тебя уволят с волчьим билетом! Тебя ни в одну поликлинику санитаркой не возьмут!

Я слушала этот жалкий бред, и мне было даже не страшно. Мне было тошно.

Я умираю. У меня рак печени. Мне плевать на увольнение. Мне плевать на суды. Мне плевать на эту вонючую хрущевку!

— Подписывай, мразь! — Артем окончательно потерял контроль. Он схватил меня за воротник Максимовой кофты, с силой дернув на себя.

Сумка выпала из моих рук в грязную лужу.

— Отпусти меня! — крикнула я, пытаясь оттолкнуть его.

Но он был мужчиной. Он был сильнее. Он с силой впечатал меня спиной в грязную кирпичную стену дома. Затылок больно ударился о кладку, перед глазами поплыли искры. Правый бок моментально отозвался резкой, предупреждающей вспышкой боли.

— Ты подпишешь эти чертовы бумаги, и ты дашь мне денег на кредит! — орал Артем мне в лицо, тряся меня как тряпичную куклу. — Ты ничтожество! Ты пустоцвет! Ты всю жизнь будешь мне должна за то, что я тебя терпел!

Я попыталась ударить его коленом, но он перехватил мою ногу, больно выкручивая запястья.

— Больно! Пусти! — слезы отчаяния и физической боли выступили на глазах.

Я поняла, что сейчас он меня просто изобьет. Прямо здесь, средь бела дня, возле моего старого подъезда. И никто за меня не заступится.

И вдруг...

Скрип тормозов разорвал воздух так резко, что Артем вздрогнул.

Огромный, хищный черный внедорожник влетел во двор, подняв фонтан брызг из лужи. Машина затормозила так резко, что ее тяжелый кузов качнулся вперед. Бампер джипа остановился буквально в сантиметре от блестящего кроссовера Артема, чудом не раздавив его.

Артем замер, не выпуская меня из стальной хватки, и непонимающе уставился на черную тонированную машину.

Дверь внедорожника с тихим щелчком открылась.

Воздух во дворе, казалось, стал ледяным. Звук падающих капель дождя вдруг стал оглушительно громким.

Из машины вышел мужчина.

Он был в черном пальто. Высокий, широкоплечий, с прямой, как струна, спиной. Он двигался с пугающей, хищной грацией.

Он не бежал. Он шел медленно. Но каждый его шаг отдавался ударом набата в тишине осеннего двора.

Его лицо было абсолютно бесстрастным. Только серые глаза горели таким нечеловеческим, мертвым холодом, что у меня перехватило дыхание. Это был взгляд палача, который идет к эшафоту.

Артем моргнул. Один раз. Второй.

Его пальцы, сжимающие мои запястья, начали медленно разжиматься.

Он смотрел на приближающегося мужчину, и я видела, как краска стремительно, за секунду, покидает его лицо, делая кожу серой, как грязный снег. Рот Артема приоткрылся, но оттуда не вырвалось ни звука.

Он не мог поверить. Его мозг отказывался принимать картинку, которую видели глаза.

Для Артема, как и для всего остального мира, его старший брат сгорел заживо в искореженной машине пять лет назад. Артем лично стоял на кладбище. Артем пил водку на поминках.

И сейчас этот мертвец шел прямо на него.

— М-макс?.. — выдавил из себя Артем. Это был не голос. Это был жалкий, задушенный писк мыши, увидевшей удава.

Его руки окончательно отпустили меня. Я сползла по стене, тяжело дыша и потирая саднящие запястья.

Максим подошел вплотную.

Немая сцена длилась ровно секунду. Секунду абсолютного, животного ужаса в глазах моего бывшего мужа. Он даже поднял дрожащую руку, словно пытаясь отогнать призрака.

Но призрак оказался более чем материальным.

Максим не сказал ни слова. Ни единого звука.

Он просто чуть отвел плечо назад и с короткой, пугающей амплитудой нанес удар.

Это был даже не замах. Это было движение поршня. Твердый, сжатый в камень кулак Максима врезался прямо в лицо Артема.

ХРУСТ.

Отвратительный, влажный хруст ломающихся хрящей и костей разнесся по двору эхом.

Артем отлетел назад так, словно его сбил грузовик. Он впечатался спиной в дверцу своего кроссовера, оставив на чистом металле кровавый след, и кулем рухнул на мокрый асфальт.

Из его сломанного носа фонтаном хлынула густая, темная кровь, заливая подбородок, куртку, руки.

— А-а-а! — завыл Артем, корчась в грязи и хватаясь за изуродованное лицо. — Мой нос! Господи, за что?!

Максим стоял над ним. Он брезгливо достал из кармана пальто белоснежный платок, вытер костяшки пальцев, испачканные кровью брата, и бросил платок прямо на лицо корчащегося Артема.

— Еще раз, — голос Максима был тихим, но он пробирал до самых костей, — еще раз ты к ней прикоснешься, ублюдок, и я сломаю тебе позвоночник.

Артем скулил, размазывая сопли и кровь по асфальту, не в силах даже поднять глаза на своего воскресшего брата. Весь его лоск, вся его спесь бизнесмена испарились, оставив только жалкое, скулящее ничтожество.

Максим даже не удостоил его вторым взглядом.

Он повернулся ко мне. Лицо его мгновенно изменилось, холод сменился заботой. Он наклонился, поднял из лужи мою грязную сумку, а затем аккуратно, бережно взял меня за локоть.

— Идти можешь? — тихо спросил он.

Я кивнула, не в силах оторвать взгляд от распластанного на земле Артема.

— Поехали домой, Оксанка. Твой цирк уродов отменяется.

Максим открыл пассажирскую дверь своего джипа, помог мне забраться в теплый салон и захлопнул дверь, отсекая меня от прошлой жизни. От предательства. От унижений.

Внедорожник плавно сдал назад и выехал со двора, оставив моего некогда обожаемого мужа валяться в луже собственной крови, сжимая в руках так и не подписанные бумажки о разводе.

Я откинулась на кожаное сиденье, чувствуя, как меня начинает трясти от отходняка.

Но на моих губах, впервые за эти страшные сутки, появилась улыбка. Злая. Вымученная. Но абсолютно искренняя.

Возмездие началось. И это была только первая капля в том море крови, которое мы с Максимом собирались им устроить.

Глава 9

Черный внедорожник свернул с асфальтированной трассы на узкую, едва заметную лесную дорогу.

Дождь, наконец, прекратился, уступив место густому, молочному туману, который цеплялся за стволы высоких сосен. Мы ехали в абсолютном молчании уже больше часа. Моя рука все еще инстинктивно сжимала ручку грязной дорожной сумки, словно это был мой единственный якорь в этом сумасшедшем мире.

Перед глазами до сих пор стояло залитое кровью лицо Артема.

Мой бывший муж, человек, с которым я делила постель и строила планы на будущее, валялся в грязи, скуля от боли. И, к своему ужасу, я не чувствовала ни капли жалости. Только брезгливость. И какое-то дикое, первобытное удовлетворение от того, что справедливость начала вершиться.

Машина плавно затормозила перед высокими глухими воротами, которые буквально сливались с лесом. Никаких вывесок. Никаких опознавательных знаков. Камеры видеонаблюдения, скрытые в ветвях деревьев, бесшумно повернулись в нашу сторону.

Створки ворот разъехались, пропуская нас на закрытую территорию.

Джип остановился у неприметного двухэтажного здания из красного кирпича. Внешне оно походило на элитный загородный пансионат, но мой наметанный профессиональный взгляд сразу выхватил детали.

Широкие пандусы у скрытого заднего входа — для каталок. Мощные промышленные кондиционеры на крыше — система фильтрации и вентиляции для операционных. Тонированные окна с зеркальным напылением.

Это была не просто клиника. Это был бункер.

— Приехали, — тихо сказал Максим, заглушив двигатель. — Выходи, Оксан.

Я послушно открыла дверь. Ноги немного дрожали от слабости. Действие трамадола начинало медленно сходить на нет, и в правом боку снова зарождалось неприятное, тянущее ощущение.

Максим забрал мою сумку и повел меня внутрь.

Как только мы переступили порог, иллюзия «пансионата» исчезла. В нос ударил до боли знакомый, стерильный запах дезинфекторов, кварца и дорогих медикаментов.

Внутри все сияло идеальной белизной и хромом. Никакой регистратуры, никаких очередей. Идеальная тишина, нарушаемая лишь тихим гудением дорогой аппаратуры.

Навстречу нам тут же вышла высокая женщина в безупречно чистом хирургическом костюме.

— Максим Андреевич, — она коротко кивнула, даже не удивившись его появлению. — Палата номер один готова. Оборудование проверено.

— Спасибо, Вера, — Максим повернулся ко мне. — Это Вера Николаевна, старшая медсестра. Она будет вести тебя до самой операции и в реанимации.

Вера посмотрела на меня профессиональным, цепким взглядом. Она сразу отметила мою бледность, желтизну склер и испарину на лбу.

— Добро пожаловать, Оксана Николаевна. Пройдемте со мной. Вам нужно переодеться и сдать кровь. Мы должны развернуто посмотреть вашу биохимию, коагулограмму и печеночные

Меня провели в палату, которая больше напоминала номер в пятизвездочном отеле, если бы не многофункциональная медицинская кровать и панель с выходами для кислорода в стене.

Я переоделась в выданную мне мягкую хлопковую пижаму. Вера Николаевна действовала быстро и безболезненно. Жгут, прохлада спирта, и вот уже несколько пробирок с красными крышечками наполняются моей темной кровью.

— У вас очень низкие тромбоциты, — тихо заметила медсестра, прижимая ватку к моему локтю. — Синяки легко появляются?

— Да, — хрипло ответила я. — Печень уже не синтезирует факторы свертывания как надо.

— Мы прокапаем плазму, — спокойно ответила Вера. — Максим Андреевич заказал все необходимое. Отдыхайте.

Она вышла, оставив меня одну в идеальной тишине палаты.

Я легла на кровать, глядя в белый потолок.

Мой мозг фельдшера, привыкший работать в критических ситуациях, начал холодно и безжалостно анализировать происходящее.

Это нелегальная клиника.

Здесь нет лицензий на трансплантологию.

Здесь делают то, за что сажают на всю жизнь.

Я закрыла глаза, и меня накрыла волна липкого, животного страха. Страха не за себя, а за то, во что я ввязываюсь.

Вчера, находясь под действием обезболивающих и шока от встречи с Максимом, я поверила его словам о добровольном доноре. Но сейчас, глядя на этот стерильный бункер, скрытый от всего мира, моя вера начала трещать по швам.

Трансплантация доли печени — это колоссальный риск даже в лучших мировых центрах. Это многочасовая, кровавая операция. Риск кровотечения, желчеистечения, тромбоза. Риск того, что донор просто не проснется.

Кто в здравом уме согласится добровольно лечь на стол в подпольной клинике и отдать кусок своего органа?

Даже если этот Руслан существует, даже если Максим когда-то спас ему жизнь... Долг платежом красен, это понятно. Но не ценой же собственного здоровья! А если ему заплатили? А если его заставили? А если...

От следующей мысли меня бросило в холодный пот.

А если Максим солгал мне, чтобы успокоить? Если прямо сейчас в какой-нибудь камере в подвале этого здания сидит ни в чем не повинный человек, которого разберут на запчасти ради моей жизни?

— Нет, — прошептала я вслух, резко садясь на кровати. — Нет, нет, нет.

Дверь открылась, и в палату вошел Максим. Он уже снял свое пальто и был одет в синюю хирургическую робу. В этом костюме он казался еще более властным и пугающим. Настоящий бог операционной.

Он держал в руках планшет с моими первыми результатами.

— Билирубин зашкаливает, — с порога констатировал он, не поднимая глаз. — АЛТ и АСТ тоже. Опухоль растет агрессивно, Оксан. Она сдавливает желчные протоки. Нам нужно торопиться. Я назначаю операцию на послезавтра.

Я молчала, сжимая в кулаках край белого одеяла.

Максим поднял глаза, и его взгляд мгновенно стал жестким. Он прочитал мое состояние за долю секунды.

— В чем дело? — спросил он, подходя ближе.

— Я не лягу на этот стол, — мой голос дрожал, но в нем звучал тот самый металл, который появлялся у меня только на самых тяжелых вызовах, когда приходилось строить пьяных родственников пациентов.

Максим остановился у изножья кровати. Его брови медленно поползли вверх.

— Оксан, мы это уже обсуждали. У тебя нет выбора.

— Выбор есть всегда! — я сорвалась на крик, чувствуя, как внутри все дрожит от напряжения. — Максим, я врач! Я давала клятву! Я десять лет вытаскивала людей с того света на грязных улицах! Я не могу, просто физически не могу стать причиной чьей-то смерти!

— Никто не умрет, — он начал закипать. Желваки на его скулах заиграли. — Я же сказал тебе, донор живой. Это частичная резекция. Печень регенерирует!

— Это слова! — выкрикнула я, вскакивая с кровати. Ноги предательски подкосились, но я удержалась за тумбочку. — Это просто слова! Я в закрытой клинике, где-то в лесу! Здесь делают черные пересадки! Откуда мне знать, что ты не притащил сюда какого-нибудь бездомного?! Откуда мне знать, что ради моей жизни не убьют человека?!

— Да потому что я тебе это говорю! — рявкнул Максим, швырнув планшет на кровать. Планшет отскочил от матраса с глухим стуком.

Его глаза потемнели от гнева. Он шагнул ко мне, нависая своей огромной фигурой.

— Ты думаешь, я стал тем самым мясником, от которых бежал пять лет назад?! — прошипел он мне в лицо. — Ты думаешь, я способен убить человека ради органа?!

— Я не знаю, кем ты стал за эти пять лет! — я не отступала, глядя ему прямо в глаза, по щекам текли злые слезы. — Тот Максим, которого я знала, умер! А тот, кто стоит передо мной, ломает носы людям одним ударом и владеет подпольным госпиталем!

Мы стояли вплотную друг к другу, тяжело дыша. Воздух между нами искрил от напряжения. Два медика. Две столкнувшиеся насмерть правды.

— Оксан, — он вдруг резко сбавил тон. Его голос стал тихим, хриплым, умоляющим. Он поднял руки и осторожно взял мое лицо в свои большие, горячие ладони. — Послушай меня. Я клянусь тебе своей жизнью. Руслан — доброволец. Он знает все риски. Мы подписали все необходимые документы, пусть и нелегальные для этой страны. Он жив, он здоров, и он готов.

Я зажмурилась, чувствуя, как его большие пальцы стирают слезы с моих щек.

Мне так хотелось ему верить. Мне так хотелось жить. Я хотела увидеть, как Артем и Настя потеряют все. Я хотела снова дышать без боли.

Но моя врачебная совесть, та самая, из-за которой я сутками не вылезала из скорой помощи, кричала благим матом.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Покажи мне его, — твердо, чеканя каждое слово, произнесла я.

Максим нахмурился.

— Что?

— Покажи мне Руслана, — я отстранилась от его рук. — Я хочу поговорить с ним. Лично. Без тебя. Я хочу посмотреть ему в глаза и услышать от него, что он делает это добровольно.

— Это нарушение всех протоколов, — жестко ответил Максим. — Донор и реципиент не должны пересекаться до операции, особенно в таких условиях. Это лишний стресс.

— Плевать я хотела на твои подпольные протоколы!

Он молчал, сверля меня тяжелым взглядом. Он оценивал мои слова, взвешивал риски. Он видел, что я не блефую. Если я устрою истерику на операционном столе, это может закончиться катастрофой.

— Я не лягу на этот стол, пока не увижу донора, — повторила я с железной уверенностью. — Можешь привязать меня к кровати, можешь вколоть мне пропофол насильно. Но тогда ты ничем не будешь отличаться от тех мразей, которые подставили тебя пять лет назад.

Это был запрещенный прием. Я ударила в самую больную точку, и я знала это.

Максим стиснул зубы так, что я услышала скрип. Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щелки.

— Ты жестокая, Оксанка, — тихо сказал он. — Ты всегда умела бить без ножа.

— Я просто хочу знать правду, за чей счет я буду жить.

Он долго смотрел на меня, словно принимая какое-то тяжелое внутреннее решение. Затем резко развернулся и пошел к двери.

— Хорошо, — бросил он через плечо, взявшись за ручку. — Ты с ним поговоришь. Я устрою это сегодня вечером. Но если после этого ты устроишь мне еще одну истерику, я лично привяжу тебя к хирургическому столу. Поняла?

Я молча кивнула.

Дверь за ним захлопнулась.

Я осталась одна в стерильной белизне палаты. Ноги окончательно отказали, и я медленно осела на пол, прижавшись спиной к холодной стене.

Я добилась своего. Но легче не стало.

Что, если этот Руслан действительно окажется запуганным мальчишкой? Что я буду делать тогда? Откажусь от операции и поеду умирать на мокром бордюре?

Слезы снова обожгли глаза. Жизнь никогда не бывает простой. А цена за нее иногда оказывается слишком высокой. Я обхватила колени руками и приготовилась ждать вечера, который должен был расставить все точки над «i». И решить, кому из нас суждено жить, а кому — умереть.

Стрелки настенных часов в палате двигались с пугающей медлительностью.

Каждая минута ожидания казалась мне пыткой. Я мерила шагами небольшое пространство между окном и кроватью, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

В голове крутились тысячи мыслей, одна страшнее другой.

А вдруг Максим сейчас готовит какого-то несчастного? Вдруг накачивает его наркотиками, чтобы тот на камеру сказал мне заученный текст? Я ведь знаю, как работают эти подпольные схемы. В медучилище нам шепотом рассказывали байки о черных трансплантологах, которые ради куска печени или почки стирали людей с лица земли.

Мой бывший муж — один из них?

От этой мысли к горлу снова подкатила тошнота.

Дверь тихо щелкнула.

Я резко обернулась. На пороге стоял Максим. Он переоделся. Вместо синей хирургической робы на нем были темные джинсы и черная водолазка. Взгляд серых глаз оставался непроницаемым и жестким.

— Идем, — коротко бросил он. — Твой донор ждет.

Я сглотнула пересохшим горлом, накинула на плечи выданный медсестрой теплый халат и шагнула за ним в ярко освещенный, стерильный коридор.

Мы шли в полном молчании. Только эхо наших шагов отскакивало от идеально чистых стен. Мое сердце колотилось где-то у самого горла. Я готовилась к худшему. К тому, что увижу забитого, запуганного человека.

Максим остановился у палаты номер четыре.

— Заходи. Я буду ждать здесь, — он сделал шаг в сторону, освобождая мне проход. — Как ты и просила. Никакого давления. Только ты и он.

Я глубоко вдохнула, собирая в кулак всю свою профессиональную выдержку, толкнула пластиковую дверь и вошла внутрь.

В палате горел мягкий свет. На кровати, откинувшись на подушки, сидел молодой мужчина лет тридцати.

Первое, что бросилось мне в глаза — его шрамы.

Один длинный, бледный рубец пересекал его левую щеку. Другой виднелся на шее, уходя под воротник серой футболки. Но, вопреки моим страшным фантазиям, он не выглядел ни больным, ни запуганным.

У него был здоровый цвет лица, крепкое телосложение и ясный, спокойный взгляд карих глаз. Рядом с кроватью на тумбочке лежал недочитанный детектив и надкушенное яблоко.

Увидев меня, мужчина тут же отложил книгу и попытался встать.

— Лежите, пожалуйста, — машинально сказала я, подходя ближе.

— Добрый вечер, Оксана Николаевна, — он улыбнулся. Улыбка была открытой, даже немного застенчивой. — А я вас ждал. Максим Андреевич предупредил, что у вас есть ко мне вопросы.

Я остановилась в метре от его кровати, скрестив руки на груди. Мой взгляд скользил по нему, сканируя, как рентген.

— Кто вы? — голос дрогнул, но я заставила себя говорить твердо.

— Меня зовут Руслан.

— Руслан, вы понимаете, зачем вы здесь находитесь? Вы понимаете, что такое резекция печени? Это не зуб вырвать.

Руслан тихо рассмеялся, откидываясь на подушки. В его смехе не было ни капли истерики. Только абсолютное спокойствие человека, который принял решение.

— Оксана Николаевна, я не идиот. Я читал все согласия, и Максим Андреевич расписал мне риски так красочно, что нормальный человек давно бы сбежал. Риск кровотечения. Риск печеночной недостаточности. Желчные свищи. Я в курсе.

Я прищурилась, впиваясь ногтями в свои предплечья.

— Если вы в курсе, зачем вы это делаете? Сколько вам заплатили?

Лицо Руслана мгновенно посерьезнело. Улыбка исчезла, уступив место тяжелой, взрослой сосредоточенности.

— Нисколько, — твердо ответил он. — Максим Андреевич не платит мне за эту операцию. Он вообще был против, чтобы это был я. Он искал других доноров. Но время поджимало, а мои анализы подошли идеально. Я сам настоял.

— Почему?! — я почти сорвалась на крик. — Ради чего ложиться под нож мясника?!

Руслан подался вперед.

— Ради человека, который три года назад собирал меня по кускам, Оксана Николаевна.

Он указал на шрам на своей шее.

— Я работал на одной стройке в Европе. Нелегально. Сорвался с лесов. Высота третьего этажа. Арматура пробила мне легкое, множественные переломы, разрыв селезенки. В местной больнице сказали — не жилец. Страховки нет, документов нет. Меня просто положили умирать в

Руслан сглотнул, и в его глазах мелькнула тень того давнего ужаса.

— А потом появился он. Я не знаю, какими путями Максим Андреевич оказался в той клинике, но он просто вышвырнул местных врачей из операционной. Он оперировал меня четырнадцать часов. Вытащил с того света. А потом оплатил мою реабилитацию и помог с документами.

В палате повисла звенящая тишина.

Я слушала этого парня, и моя броня, которую я так старательно возводила вокруг себя, начала трескаться.

— Если бы не Максим Андреевич, я бы сгнил в чужой земле, — тихо, но с невероятной силой закончил Руслан. — Моя жизнь принадлежит ему. А когда я узнал, что умирает единственная женщина, которую он любит... я не раздумывал ни секунды.

Единственная женщина, которую он любит.

Эти слова ударили меня прямо в сердце. Воздух вдруг стал плотным, дышать стало тяжело.

— Вы... вы правда делаете это сами? Вас никто не заставляет? — мой голос упал до жалкого шепота.

— Клянусь вам, — Руслан прижал руку к груди. — Оксана, пожалуйста, не сопротивляйтесь. Дайте нам вас спасти. У вас агрессивная опухоль. Каждый день на счету. Я здоров как бык, моя печень восстановится за пару месяцев. А вы — будете жить.

Слезы, которые я так долго сдерживала, предательски брызнули из глаз.

Мой профессиональный цинизм, мой этический конфликт — всё это рассыпалось в прах. Передо мной сидел не запуганный раб. Передо мной сидел человек с огромным сердцем, который возвращал долг чести.

А человек, которого я считала бандитом, оказался его спасителем.

— Спасибо... — прошептала я, закрывая лицо руками. — Господи, спасибо вам, Руслан.

— Это вам спасибо, что дали ему повод вернуться, — мягко ответил парень. — Идите к нему. Он там с ума сходит в коридоре.

Я резко развернулась и выбежала из палаты.

Максим стоял у окна в коридоре, глядя в темноту. Услышав мои шаги, он обернулся. Его лицо было напряжено, челюсти сжаты. Он ждал приговора. Ждал, что я снова начну кричать, назову его убийцей и потребую выпустить меня.

Но я не кричала.

Я подошла к нему вплотную. Ноги дрожали, по щекам текли слезы облегчения. Мой мир, который последние сутки был залит черной грязью предательства, вдруг осветился ярким, ослепительным светом.

— Ты поверила? — хрипло спросил он, глядя на мои слезы.

Я судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Максим шумно выдохнул, словно сбросил со своих плеч бетонную плиту, шагнул ко мне и одним движением сгреб меня в охапку.

Он прижал меня к себе так крепко, что я услышала, как бешено колотится его сердце. Я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая его запах. Запах хвои, чистоты и абсолютной, непробиваемой надежности.

— Пойдем в палату, — тихо сказал он, зарываясь носом в мои волосы. — Тебе нужно лежать.

Он довел меня до моей комнаты. Как только дверь за нами закрылась, отрезая нас от внешнего мира, все мое напряжение, копившееся эти безумные два дня, наконец-то прорвало плотину.

Адреналин ушел, оставив после себя тотальное, сокрушительное истощение.

Я рухнула на край кровати и зарыдала. В голос. Скуля и задыхаясь от собственных слез.

— Эй, тише, тише, Оксанка... — Максим тут же опустился передо мной на колени, перехватывая мои трясущиеся руки. — Все хорошо. Все самое страшное позади.

— Ничего не хорошо! — закричала я, сжимая кулаками его черную водолазку. — Это несправедливо! Максим, это так чертовски несправедливо! Почему всё это происходит со мной?!

Я била его кулаками в грудь, выплескивая всю боль.

— Я так старалась быть хорошей! — рыдала я, задыхаясь. — Я пахала на эту гребаную скорую! Я тянула на себе Артема, сестру, мать! Я отдавала им всё! А они... они выкинули меня на улицу! Они забрали мой дом! Они смеялись надо мной!

Максим не пытался меня остановить. Он принимал мои слабые удары, гладя меня по спине своими горячими, сильными ладонями.

— А потом эта опухоль... — я согнулась пополам, уткнувшись лбом в его плечо. — Я думала, я умру там, на бордюре. В луже. Как собака. Одна.

— Ты не одна, — его голос задрожал от сдерживаемой ярости и боли. — Слышишь меня? Ты больше никогда не будешь одна.

Я подняла заплаканное, искаженное болью лицо.

— Почему ты ушел?! — этот вопрос вырвался из самой глубины моей души. Вопрос, который сжигал меня пять лет. — Если ты мог спасти этого парня в Европе, почему ты не мог забрать меня с собой?! Я бы жила с тобой в шалаше! Я бы пряталась! Я бы...

Мои слова захлебнулись в новом потоке слез.

Максим побледнел. В его глазах отразилась такая первобытная мука, что мне стало страшно.

Он обхватил мое лицо обеими руками, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

— Потому что я был трусом, Оксана, — прошептал он, и его голос сорвался. — Я боялся, что они доберутся до тебя. Я думал, что если я исчезну, ты будешь в безопасности. Что ты поплачешь и найдешь себе нормального мужика. Построишь нормальную жизнь. Без страха, без бандитов, без пряток.

Его большие пальцы судорожно стирали слезы с моих щек.

— Я каждый день ненавидел себя за то, что оставил тебя. Каждый чертов день я просыпался с мыслью о тебе. И когда мои люди доложили мне, что этот ублюдок Артем спит с твоей сестрой, а ты пашешь на них... я чуть не сошел с ума. Я хотел вернуться и переломать им всем шеи еще тогда. Но я не мог. Я должен был добить тех, кто меня заказал.

Он прижался своим лбом к моему лбу. Его дыхание было тяжелым, обжигающим.

— Прости меня, Оксанка. Прости меня за всё.

Я смотрела в его глаза, находящиеся в сантиметре от моих.

Все эти годы я убеждала себя, что Артем — это моя стена. Что моя тихая, убогая жизнь в хрущевке — это счастье.

Но сейчас, глядя на мужчину, стоящего передо мной на коленях, я понимала одну страшную вещь. Я никогда не переставала его любить.

Эта любовь не умерла. Она просто замерзла,

Он спас мне жизнь вчера.

Он нашел способ вырезать из меня смерть завтра.

Он ради меня готов на всё.

Я судорожно выдохнула. Мои руки, до этого сжимавшие его водолазку, медленно скользнули вверх, по его широким плечам, и зарылись в его жесткие, темные волосы.

Максим замер. Его тело натянулось, как стальная струна.

— Оксан... — хрипло выдохнул он, не смея пошевелиться.

Я не дала ему договорить.

Я подалась вперед и накрыла его губы своими.

Это не было нежным прикосновением. Это был взрыв.

Максим глухо зарычал, его руки мгновенно скользнули на мою талию, сминая ткань халата, и прижали меня к себе так сильно, что я охнула.

Он ответил на поцелуй с такой отчаянной, голодной яростью, словно умирал от жажды все эти пять лет. Его губы сминали мои, жестко, властно, забирая всю мою боль, все мои страхи, всё мое отчаяние.

Я отвечала ему с не меньшим безумием. Мои пальцы впивались в его плечи, я прижималась к нему всем телом, чувствуя жар, исходящий от каждого его мускула.

В этом поцелуе было всё. Вся та ненависть к предателям, которая сжигала меня изнутри. Весь тот страх перед неминуемой смертью. И та сумасшедшая, никуда не исчезнувшая химия, которая связывала нас с первого дня знакомства.

Мы целовались так, словно завтра не наступит. Словно мы пытались вдохнуть друг в друга жизнь.

Его горячий язык собственнически вторгся в мой рот, сплетаясь с моим. Вкус его губ — терпкий, знакомый, мужской — окончательно снес мне крышу. Я забыла о диагнозе. Забыла о клинике. Забыла о том, что еще утром стояла у подъезда, унижаясь перед Артемом.

Был только Максим. Мой мужчина. Мой защитник.

Он с силой оторвался от моих губ, тяжело дыша. Глаза его потемнели, зрачки расширились так, что почти затопили серую радужку.

— Оксанка... — прохрипел он, покрывая сумасшедшими, обжигающими поцелуями мою шею, челюсть, скулы. — Моя... Ты только моя. Я больше никому тебя не отдам. Ни Артему, ни смерти. Слышишь?

— Не отдавай, — выдохнула я, запрокидывая голову и отдаваясь этим ощущениям. — Пожалуйста, Максим... Спаси меня.

Он поднял голову и посмотрел на меня взглядом, в котором полыхал настоящий пожар.

— Я вырежу эту дрянь из твоего тела своими руками, — поклялся он, сжимая мое лицо в ладонях. — А потом мы сотрем в порошок всех, кто посмел тебя обидеть.

Я верила ему. Каждой клеточкой своего измученного тела.

Старые чувства вспыхнули с такой разрушительной силой, что я поняла — пути назад нет. Мы вместе пройдем через этот ад. И мы обязательно победим.

Глава 10

В пентхаусе стояла чудовищная, тошнотворная вонь.

Смесь перегара, застарелого пота и свернувшейся крови. Этот запах пропитал дорогие шелковые шторы, въелся в кожаную обивку дивана и, казалось, осел прямо у меня в легких.

Я зажала нос ладонью и брезгливо перешагнула через пустую бутылку из-под элитного виски, которая валялась прямо посреди гостиной. Рядом валялась еще одна. И еще.

Артем лежал на диване, раскинув руки.

Мой красивый, успешный, лощеный Артем, ради которого я пошла на предательство собственной сестры.

Сейчас он выглядел так, словно его переехал асфальтоукладчик.

Его лицо представляло собой одно сплошное месиво. Нос раздут до невероятных размеров, свернут набок и заклеен какими-то грязными пластырями. Под обоими глазами налились огромные, черно-фиолетовые синяки. Губа разбита. Дорогая рубашка, в которой он вчера уехал «решать дела», была заляпана бурыми пятнами крови.

Он храпел так громко, что у меня звенело в ушах.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималась волна жгучей, невыносимой ненависти.

Три дня.

Прошло всего три дня с тех пор, как мы выгнали Оксанку, уверенные в своей победе. Три дня, как моя жизнь должна была превратиться в настоящую сказку. Я ведь думала, что сорвала джекпот. Думала, что теперь эти квадратные метры, эти дорогие рестораны и безлимитные кредитки будут принадлежать только мне.

А что в итоге?

В итоге моя «сказка» валяется на диване, пуская слюни, и пьет не просыхая.

Я подошла к дивану и со всей силы пнула его по ноге.

— Вставай, животное! — завизжала я, срывая голос. — Вставай, я кому сказала!

Артем замычал, заворочался и с трудом разлепил один заплывший глаз.

— Чего тебе?.. — прохрипел он, хватаясь за разбитое лицо. — Отстань, Настя... Башка раскалывается.

— Башка у него раскалывается! — я схватила диванную подушку и с размаху ударила его по груди. — Ты время видел?! Три часа дня! У нас дома жрать нечего! Данька плачет, просит новые машинки, а ты все деньги, что у нас были в наличке, спустил на это пойло!

Я указала трясущимся пальцем на пустые бутылки.

Артем кое-как сел на диване, свесив голову между колен. Он трясся, как мелкий воришка, которого поймали с поличным.

— Не ори, — промямлил он, растирая грязными руками виски. — Мне и так хреново.

— А мне?! Мне каково?! — я расплакалась от бессилия и злости. — Ты обещался вчера закрыть вопрос с арендой! Завтра срок! Хозяин квартиры звонил уже два раза! Он сказал, если до вечера не будет перевода, он вызовет охрану и вышвырнет нас с вещами!

Артем поднял на меня свой единственный открытый глаз. В нем не было ни уверенности бизнесмена, ни той наглости, с которой он всегда общался со мной.

В его глазах плескался только липкий, животный страх.

— Пусть вышвыривает, — вдруг равнодушно сказал он. — Мне похер.

Я задохнулась.

— Что значит «похер»?! Артем, ты в своем уме?! Куда мы пойдем с ребенком?! Ты же обещал! Ты говорил, что у тебя бизнес, что у тебя деньги крутятся!

— Нет никакого бизнеса, Насть, — он истерично усмехнулся. Из разбитой губы снова показалась капелька крови, и он слизнул ее языком. — Все. Конец. Финита ля комедия.

— В смысле нет? — я почувствовала, как пол уходит у меня из-под

— В прямом, — он откинулся на спинку дивана, уставившись в потолок. — Моя фирма уже полгода приносит одни убытки. Мы держались на плаву только за счет Оксанки. Это она перекрывала все кассовые разрывы. Ее зарплата, ее дежурства, ее гребаные накопления. А теперь она заблокировала карту.

Я покачнулась, вцепившись пальцами в край кресла, чтобы не упасть.

— Т-ты жил за счет моей сестры? — прошептала я, отказываясь верить в этот кошмар.

— А ты думала, откуда у меня деньги на этот пентхаус? — огрызнулся Артем. — На твои шмотки? На частных врачей для Даньки? Оксанка пахала, как лошадь. А я брал эти деньги и пускал пыль в глаза. Тебе. Клиентам. Всем.

— Ты ничтожество... — вырвалось у меня.

Слова сами сорвались с губ. Иллюзия, в которой я жила четыре года, с грохотом разбилась вдребезги.

Я-то думала, что увела успешного, богатого мужика у серой мыши! Я гордилась собой! Я считала себя умнее, красивее, хитрее! А оказалось... оказалось, что я подобрала паразита, который просто присосался к шее моей сестры.

А теперь, когда она скинула его, он сдулся. Стал нулем. Пустым местом.

— Кто тебя так отделал? — процедила я, глядя на его распухший нос. — Хозяин квартиры? Или кредиторы?

Артем вдруг сжался. Его затрясло еще сильнее. Он обхватил себя руками, словно пытаясь защититься от невидимого врага.

— Это не кредиторы, — его голос упал до полушепота. — Насть... ты не поверишь.

— Чему я не поверю? Тому, что ты банкрот и лжец? Этому я уже верю!

— Я видел Макса.

Имя прозвучало в тишине комнаты, как выстрел.

Я замерла.

Макс? Максим? Родной брат Артема? Тот самый первый муж Оксаны, который сгорел в машине пять лет назад?

Я посмотрела на Артема, и мне стало по-настоящему страшно. У него белая горячка. Он допился до чертей.

— Тем... — я сделала шаг назад. — Какой Макс? Максим мертв. Ты же сам его хоронил.

— Он жив! — Артем вдруг вскочил с дивана, его глаза безумно выкатились. Он схватил меня за плечи и начал трясти. — Я видел его, Настя! Вчера, возле Оксанкиного дома! Он приехал за ней на черном джипе! Он подошел ко мне и ударил! Одним ударом, понимаешь?!

— Пусти меня, псих! — я вырвалась, с ужасом глядя на него. От него несло перегаром так, что слезились глаза. — Ты рехнулся! Тебе пьяному привиделось! Тебе морду набили коллекторы, а ты теперь придумываешь сказки про мертвецов, чтобы оправдать свою ничтожность!

— Это был он! — заорал Артем, размахивая руками. — Я узнал его глаза! Он сказал... он сказал, что убьет меня, если я еще раз подойду к Оксане! Он вернулся за ней!

— Да кому она нужна, твоя Оксана?! — завизжала я в ответ. Моя истерика набирала обороты. — Она старая, бесплодная неудачница! Кто за нее заступится?!

Артем вдруг остановился. В его глазах мелькнула такая тоска и безнадежность, что меня пробрал мороз по коже.

— Она не неудачница, Насть, — тихо сказал он, горько усмехаясь. — Она всегда была лучше нас с тобой. А теперь... теперь у нее есть Макс. Мой братец — не я. Он слов на ветер не бросает. Если он сказал, что уничтожит меня — он уничтожит. Мне конец. Нам всем конец.

Он тяжело опустился обратно на диван и закрыл лицо руками.

Я стояла посреди грязной гостиной, и в моей голове билась только одна мысль: это крах.

Я украла не сказку. Я украла проблемы.

— Значит так, — мой голос стал ледяным. — Я не собираюсь из-за тебя оказаться на улице. Мама сказала, что ты обещал переписать на меня вашу старую хрущевку. Поехали к нотариусу. Прямо сейчас. Я хотя бы туда перееду с ребенком, когда нас отсюда вышвырнут!

Артем поднял голову и посмотрел на меня пустым, мертвым взглядом.

— Квартиры больше нет.

— Что?! — я задохнулась.

— Я сегодня утром проверял базу. Мама звонила. Оксанка успела подать в суд на раздел имущества и наложила обеспечительный арест на регистрационные действия. Мы не можем ничего ни продать, ни подарить. А машину... — он всхлипнул, как маленький мальчик. — Машину сегодня утром забрали приставы. У подъезда. За долги по кредиту.

Мой идеальный мир лопнул, как дешевый мыльный пузырь.

Машины нет. Денег нет. Квартиры нет.

Я осталась с маленьким ребенком на руках, без работы, без образования (зачем оно мне, я же удачно вышла замуж!) и с мужиком-алкоголиком, у которого миллионные долги.

Бумеранг, который я так старательно запускала в спину своей сестре, развернулся и ударил меня прямо в лоб. И удар оказался смертельным.

В детской громко, надрывно заплакал Даня.

— Ма-а-ам! Кушать хочу! — раздался его жалобный голосок.

Я медленно повернулась в сторону детской. У меня не было сил даже на то, чтобы пойти и успокоить его. У меня не было сил жить.

Я опустилась на корточки прямо посреди гостиной, обхватила голову руками и завыла.

Как же я ненавидела Оксану в этот момент! Ненавидела за то, что она оказалась такой сильной. Ненавидела за то, что без нее вся моя жизнь превратилась в жалкую, вонючую помойку.

Я думала, что уничтожила ее. А оказалось, что я уничтожила саму себя.

И самое страшное заключалось в том, что это было только начало моего персонального ада.

Телефон Артема, валяющийся на столе, снова зажужжал. На экране высветился номер: «Взыскание задолженности».

Симфония нашего падения продолжалась. И в ней не было ни одной фальшивой ноты. Справедливость настигла нас так быстро, что мы даже не успели испугаться. Мы просто захлебнулись в собственной грязи.

Тишина в закрытой клинике была абсолютной, почти звенящей.

Я лежала на идеальной, в меру жесткой больничной кровати и смотрела в белый потолок. За тонированным окном палаты стояла глубокая, непроглядная ночь. Моя последняя ночь перед тем, как я лягу на операционный стол.

На электронных часах над дверью светились красные цифры: 02:15.

Сон не шел. Как бы сильно я ни устала за эти безумные дни, как бы ни был истощен мой организм опухолью, мозг

Я боялась.

Животный, липкий, парализующий страх сжимал мое горло невидимыми пальцами. Я была врачом. Я видела сотни смертей. Я знала, как легко и буднично обрывается человеческая жизнь.

Трансплантация печени — это не аппендицит. Это многочасовая, кровавая битва.

Я закрывала глаза и видела яркий свет бестеневых ламп. Слышала писк мониторов, отсчитывающих мой пульс. Представляла, как по моим венам пустят пропофол, и я провалюсь в черную, бездонную пустоту.

А что, если я оттуда не вынырну?

Что, если мое сердце, измученное стрессами, суточными дежурствами и предательством, просто не выдержит нагрузки? Что, если начнется массивное кровотечение? Опухоль могла затронуть крупные сосуды. Я знала статистику. Я знала процент летальности.

Слеза скатилась по моему виску, впитываясь в стерильную наволочку.

Я не хотела умирать. Только не сейчас. Не тогда, когда я поняла, как сильно хочу жить. Не тогда, когда моя жизнь, наконец-то, начала обретать смысл, а рядом оказался человек, который готов ради меня разорвать весь мир на куски.

Дверь палаты бесшумно приоткрылась.

Я резко повернула голову, смахивая слезу дрожащей рукой.

На пороге стоял Максим.

В тусклом свете ночника его фигура казалась еще более огромной, заполняющей собой все пространство комнаты. Он был одет в простые темные штаны и черную футболку, которая плотно облегала его широкую грудь. Он тоже не спал.

Максим бесшумно прикрыл за собой дверь и подошел к моей кровати.

Его взгляд, обычно такой жесткий и непроницаемый, сейчас был мягким, почти болезненно-нежным. Он сел на край матраса, и кровать слегка прогнулась под его тяжестью.

— Почему ты не спишь? — его голос прозвучал тихо, с легкой, бархатистой хрипотцой, от которой у меня по спине побежали мурашки.

— Не могу, — честно призналась я. Голос дрожал. — Мне страшно, Макс. Мне так чертовски страшно.

Он тяжело вздохнул, и его большая, горячая ладонь легла на мою щеку. Большой палец мягко стер влажную дорожку от слез. От одного этого прикосновения меня накрыло такой волной тепла, что страх на секунду отступил.

— Я знаю, маленькая. Я знаю, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза.

— Я ведь медик, Максим. Ты не сможешь навешать мне лапши на уши, — я попыталась горько усмехнуться, но губы дрожали. — Я знаю все риски. Я знаю, что завтра могу просто... не проснуться. Я закрою глаза, и всё. Темнота. Навсегда.

Его челюсти сжались. В серых глазах вспыхнул такой яростный огонь, что мне стало жарко.

— Послушай меня, Оксанка. Внимательно послушай, — он наклонился ближе, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. — Завтра операцию буду делать я. Моими руками. Я не позволю тебе уйти. Слышишь? Я вытащу тебя с того света, даже если мне придется спуститься туда и лично вырвать тебя из рук смерти.

Я смотрела в его глаза и видела там абсолютную, фанатичную уверенность. Он не просто обещал. Он клялся своей собственной жизнью.

— А если что-то пойдет не так? — прошептала я, цепляясь за его руку, которая лежала на моей щеке.

— Ничего не пойдет не так, — отрезал Максим. — У меня лучшая бригада. У меня лучшее оборудование в этой чертовой стране. И у меня есть ты. Моя женщина. Я потерял тебя однажды, пять лет назад. Я прожил эти пять лет в гребаном аду, без тебя. Думаешь, я позволю какой-то опухоли забрать тебя у меня сейчас?

Слова ударили прямо в сердце.

«Моя женщина».

Господи, как давно я не чувствовала себя женщиной. Не тягловой лошадью, не банкоматом, не удобной соседкой по квартире, которой была для Артема. Женщиной. Желанной, любимой, драгоценной.

— Макс... — мой голос сорвался. Слезы снова хлынули из глаз, но это были уже другие слезы. Слезы абсолютного облегчения и сумасшедшей, разрывающей грудь нежности.

Я подалась вперед и уткнулась лицом в его грудь.

Он мгновенно обхватил меня своими сильными руками, прижимая к себе так крепко, словно пытался спрятать меня внутри себя, укрыть от всего мира. Я вдыхала его запах — смесь хвои, чистого белья и его собственного, неповторимого мужского аромата.

Я слышала, как мощно и ровно бьется его сердце под тонкой тканью футболки.

Моя стена. Моя крепость. Мой мужчина, который вернулся из мертвых, чтобы спасти меня.

— Я так устала быть сильной, Максим, — прорыдала я ему в грудь, сжимая в кулаках его футболку. — Я так устала тащить всё на себе. Принимать решения, спасать, прощать, платить... Я больше не могу.

— Тебе больше не нужно быть сильной, моя хорошая, — он зарылся лицом в мои волосы, судорожно целуя мою макушку. — Всё. Твоя война закончена. Теперь я буду решать все проблемы. Я буду принимать удары. А ты будешь просто жить. И быть со мной.

Его руки гладили мою спину, плечи, шею. Каждое прикосновение было пропитано такой невероятной, бережной любовью, что я чувствовала, как растворяюсь в нем.

Я подняла голову. Наши губы оказались совсем рядом.

Воздух в палате вдруг стал густым, тяжелым, наэлектризованным. Я видела, как потемнели его глаза. Как расширились зрачки, затапливая радужку черным омутом.

— Поцелуй меня, — выдохнула я прямо в его губы.

Максим издал глухой, хриплый стон.

Он накрыл мои губы своими. Нежно, осторожно, словно боялся сломать меня. Но я не хотела осторожности. Я хотела почувствовать, что я жива. Что он жив. Что мы здесь, вместе, в эту последнюю ночь перед боем.

Я обхватила его за шею, притягивая к себе, и углубила поцелуй.

Вся моя боль, весь мой страх, всё отчаяние последних дней выплеснулись в этом поцелуе. Он ответил мне с такой же отчаянной страстью. Его язык властно и жарко проник в мой рот, сплетаясь с моим.

Вкус его губ сводил меня с ума. Это был вкус жизни.

Его большие, горячие ладони скользнули по моей спине, забираясь под тонкую ткань больничной пижамы. От прикосновения его пальцев к моей голой коже меня пробила крупная дрожь.

— Тебе нельзя... ты слабая... — прохрипел Максим, с трудом отрываясь от моих губ. Его дыхание было тяжелым, грудь высоко вздымалась. — Тебе нужно беречь силы для завтра.

— Моя единственная сила — это ты,

Он смотрел на меня несколько долгих секунд, а затем его глаза вспыхнули первобытным, мужским огнем.

Он одним плавным движением стянул с меня больничную рубашку.

Я инстинктивно сжалась. Мне стало страшно и стыдно. За последние месяцы я сильно похудела. Моя кожа была бледной, ключицы остро выпирали, а на сгибах локтей виднелись уродливые желто-синие синяки от катетеров и капельниц. Я больше не была той красивой, цветущей девушкой, которую он помнил. Я была измученной, больной женщиной.

Я попыталась прикрыть грудь руками.

— Не надо... я страшная сейчас... худая...

Но Максим мягко перехватил мои запястья и развел руки в стороны.

Он посмотрел на мое обнаженное тело так, словно перед ним была самая прекрасная картина в мире. В его взгляде не было ни капли жалости. Только абсолютное, слепое восхищение и безумная, сжигающая нежность.

— Ты идеальная, — хрипло произнес он. — Ты самая красивая женщина на свете, Оксанка. Моя девочка. Моя жизнь.

Он наклонился и прижался губами к моей шее. От этого поцелуя по моему телу прокатилась горячая волна. Я выгнулась навстречу его губам, тихо застонав.

Его поцелуи спускались ниже. По ключицам, по плечам, к груди. Он целовал каждый синяк на моих руках, словно пытался исцелить их своим теплом. Его прикосновения были обжигающими, но при этом невероятно бережными.

С Артемом всё всегда было по-другому. Быстро, эгоистично, ради физической разрядки. Я даже забыла, каково это, когда мужчина боготворит твое тело. Когда он исследует его так, словно это величайшая святыня.

Максим стянул через голову свою футболку, и я увидела его торс. Литые мышцы, широкие плечи, покрытые мелким блестящим потом, и шрамы. Много шрамов, которых раньше не было. Следы его тяжелой, опасной жизни вдали от меня.

Я протянула дрожащую руку и провела пальцами по длинному белому рубцу на его ребрах.

— Болело? — прошептала я.

— Без тебя всё болело, — ответил он, перехватывая мою руку и целуя ладонь.

Он стянул с меня остатки одежды и лег рядом, прижимая меня к своему горячему, твердому телу. Кожа к коже.

Я почувствовала, как пульсирует его желание. Но он не спешил. Он словно хотел насытиться мной, запомнить каждую клеточку моего тела.

Его руки ласкали меня, доводя до исступления. Я стонала, выгибаясь под его пальцами, забыв о том, где мы находимся, забыв о болезни, забыв о том, что завтра в это же время я буду лежать на хирургическом столе.

В этой палате, в этой ночи, существовали только мы.

Когда я была уже на грани, задыхаясь от страсти и нетерпения, он медленно вошел в меня.

Из моей груди вырвался громкий, сладкий вскрик. Я впилась ногтями в его широкую спину.

Максим замер, давая мне привыкнуть. Он нависал надо мной, глядя мне прямо в глаза. В его серых радужках плескалась такая бездонная, всепоглощающая любовь, что я почувствовала, как наворачиваются слезы.

— Я люблю тебя, Оксанка, — прохрипел он, начиная двигаться. Медленно, глубоко, до самой души. — Любил все эти пять лет. Каждую секунду.

— И я тебя люблю... — выдохнула я, подстраиваясь под его ритм. — Только тебя.

Это не был просто секс. Это было возвращение домой. Слияние двух изломанных, измученных душ, которые наконец-то нашли друг друга после долгой, страшной разлуки.

Каждый его толчок отзывался в моем теле взрывом удовольствия. Он двигался властно, но при этом невероятно нежно, контролируя свою силу, чтобы не причинить мне боль. Я чувствовала себя такой маленькой, такой хрупкой в его руках. И впервые в жизни мне это нравилось.

Я позволила себе быть слабой. Позволила ему взять всё под свой контроль.

Напряжение внутри меня закручивалось в тугую спираль. Я дышала прерывисто, цепляясь за его плечи, ловя его горячие губы.

Темп ускорился. Максим хрипло дышал мне в ухо, его движения стали резче, глубже.

— Макс... — простонала я, чувствуя, как мир вокруг начинает распадаться на миллионы сверкающих осколков.

— Давай, родная... я с тобой...

Спираль лопнула.

Меня накрыло такой мощной волной оргазма, что я закричала прямо ему в губы, содрогаясь всем телом. Вспышка света застлала глаза. Я летела в пропасть, но мне не было страшно, потому что он держал меня так крепко, что я никогда бы не разбилась.

Максим сдавленно зарычал, впившись пальцами в мои бедра, сделал несколько последних, сумасшедших толчков и замер, изливаясь в меня своим жаром.

Мы лежали, тяжело дыша, прижавшись друг к другу.

Его сердце колотилось как сумасшедшее, ударяясь о мою грудь. Я чувствовала, как по моему виску скатывается капелька пота.

Максим осторожно перевернулся на спину, увлекая меня за собой. Я легла на его широкую грудь, положив голову прямо туда, где билось его сердце. Он обнял меня обеими руками, укрывая нас одеялом.

Я закрыла глаза.

Впервые за много недель в моей душе царил абсолютный, хрустальный покой.

Страха больше не было. Не было паники. Не было тревожных мыслей о завтрашнем дне. Была только абсолютная уверенность в том, что этот мужчина, лежащий подо мной, сдержит свое слово. Он не даст мне умереть. Он вытащит меня.

— Спи, маленькая, — тихо сказал Максим, поглаживая меня по спутанным волосам. — Спи. Я буду охранять твой сон. До самого утра. А завтра мы начнем новую жизнь.

Я улыбнулась в темноту.

Его руки были самой надежной броней в мире. Я почувствовала, как тяжелые веки начинают слипаться.

Завтра будет тяжелый день. Завтра будет боль. Завтра будет битва.

Но сегодня я наконец-то была дома. Я была защищена. Я была слабой женщиной за спиной самого сильного мужчины.

И под мерный, убаюкивающий стук его сердца я провалилась в глубокий, спасительный сон. Сон, в котором не было ни опухолей, ни предателей, ни страха. Был только он. И наша любовь, которая оказалась сильнее смерти.

Глава 11

Утро началось не с лучей солнца, а с тихого щелчка дверного замка.

Я открыла глаза. В палате царил полумрак. Плотные жалюзи на окнах были опущены, отсекая этот стерильный бункер

Рядом со мной на кровати было пусто. Простыни остыли, сохранив лишь едва уловимый запах Максима — запах хвои и дорогого парфюма. Я инстинктивно потянулась рукой к его подушке, словно надеясь, что вчерашняя ночь мне не приснилась.

Ночь, когда я снова почувствовала себя живой. Ночь, когда смерть отступила перед нашей любовью.

Дверь приоткрылась шире, и в палату бесшумно вошла Вера Николаевна. На старшей медсестре был свежий хирургический костюм насыщенного синего цвета. В руках она держала медицинский лоток, накрытый стерильной салфеткой.

Ее лицо было абсолютно спокойным, сосредоточенным. Лицо профессионала перед тяжелым боем.

— Доброе утро, Оксана Николаевна, — тихо сказала она, подходя к кровати и включая приглушенный свет бра. — Как спали?

— Не знаю, — честно ответила я, садясь на постели и кутаясь в одеяло. По телу пробежала легкая дрожь. — Кажется, уснула только под утро.

— Это нормально. Мандраж перед операцией бывает у всех, даже у врачей, — Вера поставила лоток на прикроватную тумбочку. — Максим Андреевич просил вас не будить до последнего, но время подошло. У нас ровно час до начала.

Час.

Всего шестьдесят минут, и моя жизнь разделится на «до» и «после». Либо я проснусь с новой печенью и шансом на будущее, либо... об этом «либо» я запретила себе думать еще вчера.

— Что мы сейчас делаем? — мой голос прозвучал сухо, по-деловому. Профессиональная привычка брала верх над паникой.

— Стандартная премедикация. Подготовка к наркозу. И переодевание, — Вера Николаевна откинула салфетку с лотка.

Там лежали ампулы, шприцы, спиртовые салфетки и пара белых компрессионных чулок.

Я кивнула, откидывая одеяло.

— Давайте чулки. Я сама надену.

Пока я натягивала плотный, сдавливающий ноги трикотаж — обязательная профилактика тромбозов во время длительных операций, — Вера измеряла мне давление и температуру.

— Сто десять на семьдесят. Пульс девяносто. Тахикардия небольшая, но для вашего состояния это идеальные показатели, — прокомментировала она, записывая данные в карту.

Я послушно подставила руку. Медсестра ловко ввела в вену через установленный вчера катетер прозрачную жидкость. Реланиум. Буквально через минуту по телу разлилось мягкое, тяжелое тепло. Тревога, которая сжимала грудь стальными тисками с самого пробуждения, начала медленно отступать на задний план, заволакиваясь ватным туманом.

В голове чуть-чуть зашумело.

— Сейчас я помогу вам надеть операционную рубашку, и за вами приедет каталка, — голос Веры доносился словно сквозь слой воды.

Я сняла пижаму, оставшись абсолютно голой, и послушно влезла в безразмерную, завязывающуюся на спине хирургическую сорочку из тонкого хлопка.

Свободы воли больше не было. Я стала пациентом.

В коридоре послышался скрип колес. Дверь распахнулась, и двое крепких санитаров в масках закатили в палату каталку.

— Перекладываемся, Оксана Николаевна, — скомандовала Вера.

Я легла на жесткий матрас каталки. Меня тут же укрыли теплым байковым одеялом по самую грудь.

Мы выехали в коридор.

Я смотрела на проплывающие над головой яркие люминесцентные лампы. Одна. Вторая. Третья. Тихий шелест резиновых колес по идеальному линолеуму казался самым громким звуком в мире.

Мне было страшно. Несмотря на транквилизаторы, где-то глубоко внутри бился животный, первобытный ужас.

Вдруг каталка остановилась.

Прямо перед дверями операционного блока стоял Максим.

Он уже был полностью готов. Темно-зеленый хирургический костюм, на голове плотная шапочка, скрывающая темные волосы, на лице маска, спущенная на подбородок. В таком виде он выглядел настоящим божеством. Безжалостным, всесильным повелителем жизни и смерти.

Он жестом остановил санитаров и подошел ко мне вплотную.

Его серые глаза смотрели на меня с такой запредельной нежностью, что у меня перехватило дыхание.

— Как ты, родная? — его голос прозвучал тихо, только для меня.

— Плыву немного, — я попыталась улыбнуться, но губы слушались плохо. — Реланиум действует.

Максим наклонился, опершись руками о края каталки.

— Руслан уже в соседней операционной. Наркоз дан. Бригада хирургов начала забор трансплантата, — доложил он так, словно мы обсуждали погоду. — Орган в идеальном состоянии. Все идет точно по плану.

— Макс... — я вытащила из-под одеяла ледяную руку.

Он тут же перехватил ее своими большими, горячими ладонями, крепко сжимая мои пальцы.

— Я боюсь, — прошептала я, глядя в его глаза. — Обещай мне... обещай, что если что-то пойдет не так, если я начну уходить, ты не будешь винить себя. Ты сделал всё. Ты подарил мне эту ночь.

Лицо Максима мгновенно потемнело. Желваки на скулах заиграли, выдавая крайнюю степень напряжения.

— Замолчи, — жестко, с нажимом приказал он. — Не смей даже думать об этом. Ты проснешься, Оксанка. И первое, что ты увидишь — это мое лицо. Я буду держать тебя за руку. Я клянусь тебе. А теперь соберись. Ты врач. Ты сильная девочка. Мы начинаем.

Он прижался губами к моему лбу. Поцелуй был долгим, обжигающим.

Затем он натянул маску на лицо, кивнул санитарам, и двери операционной распахнулись.

Меня вкатили внутрь.

В операционной было холодно. Воздух, пропущенный через мощные фильтры, пах озоном и спиртом. Прямо по центру стоял узкий хирургический стол. Над ним нависал огромный, похожий на космический корабль, купол бестеневых ламп.

Вокруг суетились люди. Все в масках, все в стерильных халатах. Только глаза.

Меня переложили с каталки на холодный, узкий стол.

— Здравствуйте, Оксана. Я Игорь, ваш анестезиолог, — надо мной склонился мужчина с добрыми, смеющимися глазами. — Сейчас мы вас немножко опутаем проводами, не пугайтесь.

Я и не пугалась. Я знала каждый их шаг.

На грудь прилепили холодные кругляши электродов ЭКГ.

На правое предплечье надели плотную манжету тонометра, которая тут же зажужжала, сдавливая руку.

На указательный палец прищепнули пульсоксиметр.

В тишине операционной раздался ровный, ритмичный писк монитора. Мой пульс. Тук... тук... тук.

Вера Николаевна подошла с другой стороны и начала обрабатывать мне шею раствором бетадина. Это было самым неприятным. Я знала, что сейчас мне будут ставить центральный венозный катетер в яремную вену. Без него такие операции не делают.

— Чуть-чуть потерпите, укольчик, — предупредил Игорь.

Игла вошла в шею. Я стиснула зубы, чувствуя тупое распирание.

Максим стоял у стерильного стола, пока медсестра надевала на него хирургический

Он подошел к столу и встал справа от меня. Там, где находилась моя пораженная раком печень.

— Давление сто двадцать на восемьдесят. Сатурация девяносто девять. Мы готовы к индукции, — громко доложил Игорь.

— Начинаем, — голос Максима из-под маски звучал глухо, но невероятно уверенно.

Он протянул руку в перчатке и положил ее мне на плечо.

— Я с тобой, Оксанка. До скорой встречи.

Игорь поднес к моему лицу прозрачную пластиковую маску.

— Подышите кислородом, Оксана. Глубокий вдох. Выдох.

Я послушно вдохнула прохладный, ничем не пахнущий газ.

— Ввожу пропофол, — скомандовал анестезиолог.

Я почувствовала легкое жжение в вене на руке.

— Считайте от десяти в обратном порядке, Оксана, — мягко попросил Игорь.

Я посмотрела на Максима. На его глаза, которые не отрывались от моего лица.

— Десять... — мой голос звучал уже пьяно, язык заплетался.

Потолок операционной начал медленно расплываться, теряя четкие очертания.

— Девять...

В голове зашумело громче. По телу разлилась невероятная, бетонная тяжесть. Я больше не чувствовала ни страха, ни холода стола. Только непреодолимое желание закрыть глаза и уснуть.

— Восемь... Макс...

Я уже почти соскользнула в спасительную тьму наркоза. Мои веки стали свинцовыми.

И вдруг.

Где-то далеко, словно из другого мира, раздался грохот.

Глухой, мощный удар, от которого, казалось, содрогнулись стены клиники.

Я не смогла открыть глаза, но мой угасающий мозг зафиксировал этот звук.

Второй удар. Еще громче.

А затем взвыла сирена.

Не писк медицинского монитора, а громкий, пронзительный, режущий уши вой системы безопасности. Красные проблесковые маячки на потолке операционной заморгали, заливая стерильное пространство кровавым светом.

Пип-пип-пип!

Мой пульс на мониторе резко скакнул вверх, разрывая тишину частым, паническим писком.

Сквозь пелену наркоза я услышала, как распахнулись двери операционной. Кто-то вбежал внутрь, тяжело дыша.

— Максим Андреевич! — это был голос одного из охранников. Сорванный, панический крик. — Периметр прорван! Внешние ворота снесли машинами! ОМОН! Полиция! Они уже в холле!

Я попыталась открыть глаза. Ресницы дрожали, веки казались приклеенными.

Что? Какая полиция?

ОМОН?

Но мы же в лесу. Это закрытая клиника. Никто не знал об этом месте!

Сквозь мутную пелену я увидела, как Максим резко дернулся. Его рука, лежавшая на моем плече, сжалась так сильно, что я тихонько застонала от боли.

— Остановить индукцию! — зарычал Максим голосом, от которого задрожали стекла в шкафах с медикаментами. — Отключить подачу пропофола! Немедленно!

— Но она уже засыпает! — крикнул Игорь, растерявшись от резкой смены обстановки.

— Я сказал, вырубай подачу, мать твою! — Максим одним прыжком оказался возле анестезиолога и сам вырвал шприц с белой жидкостью из помпы.

Он сорвал с моего лица кислородную маску.

— Оксанка! Оксана, открой глаза!

Я с трудом разлепила веки. Свет бестеневых ламп бил по глазам, смешиваясь с красными всполохами тревожной сигнализации. Лицо Максима нависало надо мной. Он сорвал с себя стерильную маску. Его лицо было бледным, как мрамор, а глаза горели абсолютно безумным огнем.

— Что... что происходит? — мой язык еле ворочался. Во рту пересохло.

Снаружи, за дверями операционного блока, послышались глухие удары, крики и звон разбитого стекла.

Они ломали двери. Они шли сюда.

— Кто их навел?! — рявкнул Максим охраннику, не отрывая от меня взгляда.

— Не знаем! — кричал тот, перезаряжая пистолет прямо в стерильной зоне. — Три микроавтобуса без номеров! С ними следаки! Они знают, кого ищут!

Максим стиснул зубы так, что я услышала страшный скрип.

В его глазах мелькнуло понимание. Мгновенное, убийственное озарение.

— Артем... — прошипел Максим. Имя брата прозвучало из его уст как самое грязное ругательство на свете. — Эта трусливая гнида... Он сдал меня.

Меня словно ударило током.

Артем.

Мой бывший муж. Человек, который вчера валялся в луже собственной крови, умоляя о пощаде.

Он понял, что Максим жив. Он понял, что Максим пришел за мной и что я под его защитой. И вместо того, чтобы сбежать, вместо того, чтобы попытаться договориться, эта жалкая, завистливая крыса просто побежала в полицию.

Артем знал, что Максим пять лет числится мертвым. Он знал, что Максим в федеральном розыске за старое дело о черных трансплантологах. И он сдал его. Сдал нас всех.

Ради чего? Ради мести? От страха за свою жалкую жизнь?

— Сука, — выдохнул Максим, глядя на закрытые двери операционной, за которыми уже слышался топот тяжелых армейских ботинок.

— Врача на пол! Руки за голову! — донеслось из коридора.

Это был конец.

Если полиция ворвется сюда и увидит подпольную операционную, незаконного донора в соседнем зале и Максима, который официально мертв... его застрелят на месте при попытке к бегству. Или посадят пожизненно.

А я... я просто умру здесь. От опухоли, которую теперь никто не вырежет.

— Всем слушать мою команду! — голос Максима перекрыл шум сирен и крики. Он мгновенно превратился из хирурга в полевого командира.

— Игорь, Веру в соседнюю операционную! Будите Руслана! Вводите антидоты! Быстро! Выводите его через резервный шлюз в подвал!

— Понял! — анестезиолог сорвался с места, бросая ампулы на пол.

Максим обернулся ко мне.

Его руки двигались с невероятной скоростью. Он срывал с моей груди датчики ЭКГ, отрывая их прямо с волосками кожи. Сдернул манжету тонометра.

Я лежала, как тряпичная кукла. Реланиум и первая доза пропофола превратили мои мышцы в желе. Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Я могла только смотреть.

— Мы уходим, Оксанка, — тяжело дыша, сказал он, перерезая ножницами бинт, фиксирующий катетер на моей руке. — Я тебя им не отдам.

— Макс... брось меня... — прохрипела я. Слезы катились по щекам, заливая уши. — Беги один. Они... они убьют тебя.

— Я скорее сам сдохну, чем брошу тебя здесь, — прорычал он.

Он выдернул центральный катетер из моей шеи. Брызнула кровь, пачкая белоснежную хирургическую рубашку. Максим не обратил на это внимания. Он

— Открывайте полицию! Сопротивление бесполезно! — раздался усиленный мегафоном рев из коридора.

Удар!

Тяжелые бронированные двери оперблока содрогнулись от удара кувалдой.

Они были уже здесь. Буквально за стеной.

Максим просунул руки под мою спину и колени. Он поднял меня с операционного стола так легко, словно я ничего не весила. Я обвисла в его руках, прижимаясь лицом к его груди, вдыхая запах крови и антисептика.

Моя голова моталась из стороны в сторону.

— Держись за меня, — приказал он.

Он ударил ногой по неприметной панели в стене за хирургическими шкафами. Панель отъехала в сторону, открывая темный, узкий зев служебного коридора, о котором полиция явно не знала.

В ту же секунду двери операционной с оглушительным треском вылетели из петель.

— На пол! Всем лежать! Оружие на пол! — в стерильное, залитое светом помещение ворвались люди в черном камуфляже, шлемах и масках, с наведенными автоматами.

Я успела увидеть лишь мелькание черных стволов и красные точки лазерных прицелов.

Максим шагнул в темноту тайного прохода, и стена за нами бесшумно закрылась, отрезая нас от света, криков и полицейского спецназа.

Мы оказались в кромешной тьме. Пахло сыростью и бетоном.

Максим побежал.

Он несся по узкому коридору с такой скоростью, словно у него не было на руках моего обмякшего, полусонного тела. Я слышала только его тяжелое, рваное дыхание и гулкое эхо шагов.

Наркоз медленно отпускал, оставляя после себя дикую тошноту и головокружение.

Артем.

В голове пульсировало только это имя.

Он все-таки нанес свой удар. Из зависти. Из страха. От осознания собственного ничтожества. Он не смог смириться с тем, что я нашла защиту, и решил уничтожить нас обоих.

Моя операция сорвалась. Мой донор сейчас в бегах. Клиника разрушена. Максим снова вне закона.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сознание меркнет, уступая место боли.

На пути к спасению мы снова оказались на самом дне ада. Но в этот раз я была не одна. И я знала, что человек, который сейчас несет меня на руках сквозь темноту, скорее сожжет этот мир дотла, чем позволит мне умереть.

Тьма сомкнулась за нами, отрезая от ослепительного света операционной и криков спецназа.

Бетонная стена с глухим скрежетом встала на место, и звуки ломающихся дверей мгновенно превратились в приглушенный, далекий гул. Мы оказались в узком, пахнущем сыростью и плесенью тоннеле.

Максим бежал.

Я болталась в его руках, плотно завернутая в тяжелое хирургическое одеяло. Мое сознание балансировало на тонкой, опасной грани. Вколотый реланиум и первая микродоза пропофола превратили мое тело в непослушную вату. Мышцы не работали, язык прилип к небу, а перед глазами плыли цветные пятна.

Но мозг, натренированный годами работы на скорой, отчаянно цеплялся за реальность.

Я чувствовала, как по моей шее, там, откуда Максим выдернул центральный катетер, течет горячая, липкая кровь. Она пропитывала воротник моей тонкой хирургической рубашки, стекала на ключицы, пачкая руки Максима.

— Макс... — я попыталась позвать его, но из горла вырвался только жалкий, булькающий хрип.

— Молчи. Не трать силы, — тяжело дыша, бросил он на ходу.

Его шаги гулким эхом отскакивали от низких бетонных сводов. Тоннель шел под уклоном вниз. Это был старый бункер или бомбоубежище, переоборудованное под пути отхода. Максим готовился к этому. Он знал, что однажды за ним могут прийти.

Но он не знал, что предателем окажется его собственный брат.

Артем.

Эта мысль пульсировала в висках раскаленным гвоздем. Мой бывший муж, человек, которого я кормила, одевала и любила десять лет, только что подписал мне смертный приговор. Он навел полицию прямо во время операции. Из трусости. Из мелкой, грязной зависти. Чтобы Максиму не досталось то, что Артем считал своей собственностью.

Меня накрыла такая волна чистой, кристальной ненависти, что на секунду стало легче дышать. Я хотела выжить хотя бы ради того, чтобы увидеть, как Артем сгниет в тюрьме или сдохнет под забором.

Впереди забрезжил тусклый желтый свет.

Максим плечом вышиб тяжелую железную дверь, и мы вылетели в просторный подземный гараж.

Здесь пахло бензином, резиной и выхлопными газами. Посреди гаража стоял огромный, черный микроавтобус «Мерседес» с наглухо тонированными стеклами. Двигатель уже работал, издавая низкое, ровное урчание.

Задние двери фургона были распахнуты.

Возле них стояли Игорь и Вера Николаевна. Анестезиолог поддерживал под руку бледного, дезориентированного Руслана, который был одет в такую же больничную пижаму. Донора успели вывести. Слава богу.

— Быстрее! — крикнул Игорь, увидев нас. — Максим Андреевич, сюда!

Максим подбежал к машине и буквально влетел внутрь салона вместе со мной.

Внутри черный фургон оказался ничем иным, как реанимобилем класса «С». Высшего класса. Я успела заметить аппараты ИВЛ, дефибриллятор, стойки для капельниц и мониторы слежения. Все было спрятано под неприметным черным кузовом, чтобы не привлекать внимание на трассе.

Меня уложили на носилки. Жесткие, холодные носилки, застеленные одноразовой пеленкой.

— Кровь! — крикнула Вера, увидев мое залитое красным плечо. — У нее кровотечение из яремной вены!

— Зажимай! — рявкнул Максим, отстраняясь.

Его руки были по локоть в моей крови. Он посмотрел на них, и его лицо исказилось от боли и ярости.

Вера мгновенно оказалась рядом. Она прижала толстый стерильный тампон к моей шее, навалившись на него всем своим весом, чтобы передавить поврежденный сосуд. Боль пронзила меня от уха до плеча, я тихо застонала и попыталась отвернуться.

— Терпи, Оксаночка, терпи, милая, — забормотала медсестра. — У тебя факторы свертываемости на нуле, нам нельзя терять кровь.

— Игорь, подключай ее к мониторам! Руслана на откидное кресло, пристегнуть! — командовал Максим, срывая с себя перепачканный кровью хирургический халат. Он остался в одних тонких зеленых штанах и футболке.

— Кто поведет?! — крикнул анестезиолог, лихорадочно прилепляя датчики к моей груди.

— Я поведу! — Максим бросился к водительскому месту, перепрыгивая через сиденья. — Держите ее! Если давление упадет — сразу капай волювен!

Двери микроавтобуса с грохотом захлопнулись.

Мы оказались в замкнутом пространстве, освещенном резким белым светом медицинских ламп.

Рев мотора ударил по ушам.

Машина вылетела из подземного гаража.

Сквозь шумоизоляцию пробился вой полицейских сирен. Они были где-то совсем рядом. Наверху, на территории клиники.

— Держитесь! — крикнул Максим с водительского сиденья.

Микроавтобус заложил крутой вираж. Послышался скрежет металла — видимо, мы снесли какие-то резервные ворота. Машину тряхнуло на кочках, и она на огромной скорости вырвалась на лесную дорогу.

От этой тряски в правом подреберье вспыхнула резкая, ослепительная боль.

Опухоль.

Она напомнила о себе в самый неподходящий момент. От резкого выброса адреналина и скачков давления моя больная печень просто не выдержала.

— А-а-а... — из моего горла вырвался сдавленный крик. Я согнулась, подтягивая колени к груди.

— Оксана! — Игорь склонился надо мной. — Что болит? Печень?

Я смогла только кивнуть, судорожно глотая воздух. Боль была такой силы, словно меня распиливали ржавой ножовкой по живому. Искры полетели из глаз.

Пип-пип-пип-пип!

Монитор над моей головой зашелся истеричным, непрерывным визгом.

— Давление падает! — крикнул Игорь, вглядываясь в экран. — Семьдесят на сорок! Тахикардия сто сорок! Она уходит в шок! Болевой синдром плюс кровопотеря!

— Делай что-нибудь! — донесся спереди бешеный рык Максима. Машина снова резко вильнула, объезжая какое-то препятствие, и вылетела на ровный асфальт трассы. — Вколи ей трамадол!

— Нельзя трамадол, Максим Андреевич! — возразил анестезиолог, ловко ставя мне новый катетер в вену на левой руке. — Мы не знаем, когда сможем возобновить операцию! Я собью ей всю картину! Капаю плазмозаменитель и норадреналин, чтобы поднять давление!

В вену ударила ледяная струя жидкости.

Но боль не уходила. Она становилась только сильнее, скручивая мое истощенное тело в тугой, пульсирующий комок агонии.

— Больно... — прошептала я, вцепляясь пальцами в край носилок. Ногти побелели от напряжения. — Игорь... я не могу...

— Дыши, Оксаночка, дыши, — Вера Николаевна не отпускала мою шею, продолжая давить на тампон, который уже насквозь пропитался кровью. — Максим Андреевич, мы ее теряем! Давление шестьдесят на тридцать!

Скрип тормозов.

Микроавтобус резко вильнул вправо и затормозил на обочине с такой силой, что нас всех бросило вперед.

Максим бросил руль и перемахнул в салон реанимобиля. Его лицо было бледным, искаженным от ужаса и ярости. Он отшвырнул Игоря в сторону и упал на колени перед моими носилками.

— Оксанка! Смотри на меня! Открой глаза!

Я с трудом приоткрыла тяжелые веки. Изображение двоилось. Лицо Максима то приближалось, то отдалялось, словно в плохом кино.

— Больно, Макс... — одними губами прошептала я. — Опухоль... она лопнет...

— Не лопнет. Слышишь? Я не дам! — он схватил мою ледяную руку и прижал к своим губам. — Игорь, дай ей фентанил! Микродозу! Только чтобы снять болевой шок!

— Это риск остановки дыхания! — крикнул анестезиолог.

— Я сказал, делай! Если она сейчас умрет от болевого шока, нам вообще не понадобится операционная! — рявкнул Максим, не отрывая от меня взгляда.

Игорь схватил ампулу, отломил головку и ввел препарат прямо в резинку капельницы.

Секунда. Две. Три.

Спасительное, тяжелое тепло мощной волной ударило в мозг.

Опиоид мгновенно отсек нервные окончания. Раскаленный кинжал в правом боку растворился, превратившись в тупое, далекое распирание. Я глубоко, со всхлипом вдохнула, и мое тело обмякло на носилках.

— Давление пошло вверх. Восемьдесят на пятьдесят, — выдохнул Игорь, вытирая пот со лба.

— Сатурация падает! Девяносто! — Вера указала на монитор.

— Мешок Амбу, быстро! Дыши за нее! — скомандовал Максим.

Анестезиолог прижал к моему лицу прозрачную маску с подключенным зеленым мешком и начал ритмично сжимать его, нагнетая кислород в мои слабеющие легкие.

Я чувствовала, как воздух искусственно наполняет мою грудь. Это было странное, пугающее чувство абсолютной беспомощности. Моя жизнь сейчас буквально находилась в руках этих людей.

Я перевела взгляд на Максима.

Он стоял на коленях, сжимая мою руку, и смотрел на меня так, словно пытался влить в меня свою собственную жизненную силу. Его грудь тяжело вздымалась. По виску стекала капля пота.

Мы смотрели друг на друга под визг мониторов и шипение кислорода.

В этот момент мы оба понимали, что находимся на краю пропасти. Полиция ищет нас. Клиника потеряна. У меня началось внутреннее кровотечение, и счет идет не на часы, а на минуты.

— Куда... мы... — с трудом прошептала я под маской.

— У меня есть запасной вариант, — жестко ответил Максим, поглаживая мою ледяную щеку большим пальцем. — Резервный бункер на другом конце области. Там есть свет, хирургический стол и базовые инструменты. Нам хватит.

— Это безумие, Максим Андреевич, — тихо сказал Игорь, продолжая качать мешок Амбу. — Делать резекцию печени в полевых условиях... Это самоубийство. И для донора, и для реципиента. Мы не довезем ее!

Максим медленно повернул голову к анестезиологу. Его взгляд был взглядом волка, загнанного в угол, но готового рвать глотки до последнего вздоха.

— Если мы не сделаем эту операцию сегодня, она умрет через несколько дней. Опухоль дала реакцию. Ткани рвутся. Это экстренное показание. У нас нет выбора.

Он посмотрел на Руслана, который молча сидел в углу, вжавшись в кресло.

— Ты готов? — коротко спросил Максим.

Парень, бледный как полотно, сглотнул, но кивнул.

— Я же сказал, я до конца. Делайте что нужно.

Максим снова повернулся ко мне.

— Я вырежу из тебя эту дрянь, Оксанка. Даже если мне придется оперировать тебя на капоте этой чертовой машины. Слышишь? Ты будешь жить.

Он отпустил мою руку, вскочил на ноги и снова бросился за руль.

Двигатель взревел. Микроавтобус рванул с места, вжимая нас в спинки кресел.

Максим включил спецсигналы. В тишине пустой ночной трассы раздался пронзительный, агрессивный вой сирены скорой помощи. Синие проблесковые маячки, спрятанные под решеткой радиатора, разрезали тьму.

Мы летели по встречной полосе.

Я закрыла глаза, отдаваясь действию фентанила.

В голове было удивительно пусто. Страх, паника, ненависть к Артему — все это ушло на второй план. Осталась

Я знала, что он не лжет.

Он скорее умрет сам, чем позволит мне закрыть глаза навсегда.

— Держись, девочка моя, держись, — шептала Вера Николаевна, меняя пропитанный кровью тампон на моей шее. — Давление стабильное. Сто на шестьдесят. Умница.

Мы ехали больше часа.

Каждая кочка на дороге отдавалась во мне глухой дрожью. Я периодически проваливалась в забытье и снова выныривала, слыша команды Игоря и ровный, спасительный писк кардиомонитора.

Наконец, машина резко сбросила скорость. Мы съехали с асфальта на какую-то грунтовую, разбитую дорогу. Ветки деревьев с громким скрежетом хлестали по бортам фургона.

— Приехали, — глухо сказал Максим, глуша мотор.

Задние двери распахнулись. В салон ворвался холодный, сырой ночной воздух.

Я открыла глаза. Мы стояли перед заброшенным, полуразрушенным зданием старого советского завода. Вокруг не было ни души. Только густой лес и непроглядная тьма.

— Каталки на выход! Быстро! — скомандовал Максим, выпрыгивая на землю. — Вера, держи систему! Игорь, бери кислород!

Меня выкатили из машины.

Холодный ветер ударил в лицо, но я почти не почувствовала его. Фентанил превратил мое тело в невесомую оболочку.

Мы заехали в зияющий черным провалом дверной проем. Внутри пахло бетонной крошкой и машинным маслом. Но как только мы миновали первый коридор, Максим нажал какую-то скрытую кнопку в стене.

Тяжелая металлическая дверь с шипением отъехала в сторону.

Вспыхнул яркий, ослепительный белый свет.

Я зажмурилась.

Это действительно был бункер. Резервная, скрытая от всех глаз операционная. Меньше, чем предыдущая, без модной отделки, но здесь было всё необходимое. Бестеневые лампы, стерильные столы, аппарат ИВЛ, шкафы с инструментами.

— Перекладываем, — голос Максима звучал сухо, как щелчок кнута.

Меня перенесли на узкий, ледяной хирургический стол. Руслана уложили на соседний, в двух метрах от меня.

— Подключайте аппаратуру. Запускайте генераторы на полную мощность, — Максим подошел к раковине и начал лихорадочно намыливать руки по локоть дезинфицирующим раствором. — Игорь, давай общий наркоз. Начинаем немедленно.

Анестезиолог подошел ко мне. Его лицо над маской было мокрым от пота.

— Готова, Оксаночка? — тихо спросил он, снова прижимая маску к моему лицу. — В этот раз нас точно никто не прервет.

Я повернула голову.

Максим стоял у раковины, подняв вверх стерильные, мокрые руки. Медсестра уже накидывала на него чистый халат.

Он встретился со мной взглядом.

В его серых глазах была целая вселенная. Боль, страх, отчаяние, но больше всего — бесконечная, сокрушительная любовь.

— Я люблю тебя, — одними губами прошептала я под маской.

Он понял. Он кивнул, и его взгляд стал стальным.

— Ввожу пропофол и миорелаксанты, — громко сказал Игорь.

Ледяной огонь снова побежал по моей вене. Но в этот раз я не сопротивлялась. Я сама шагнула навстречу этой спасительной тьме, зная, что на другой стороне меня ждет он.

Мой Максим.

Свет ламп над головой вспыхнул в последний раз и погас.

Началась битва за мою жизнь.

Глава 12

Нос болел так, что хотелось просто лезть на стену и выть в голос.

Я сидел на жестком, скрипучем стуле в кабинете следователя и каждую секунду прикладывал к лицу грязный носовой платок. Под глазами налились свинцовые, тяжелые мешки. Дышать приходилось исключительно ртом, отчего губы пересохли и потрескались.

Каждое движение, каждый вдох отдавались пульсирующей болью прямо в мозг.

Кабинет был убогим. Серые, обшарпанные стены, запах дешевого табака, застарелого пота и растворимого кофе. За столом, заваленным какими-то пыльными папками, сидел майор Волков — тучный, лысеющий мужик с удивительно цепким, колючим взглядом.

Он лениво стучал по клавиатуре своего допотопного компьютера одним пальцем.

— Значит, вы утверждаете, Артем Николаевич, — Волков наконец-то оторвался от монитора и посмотрел на меня поверх очков, — что ваш родной брат, Максим Андреевич Смирнов, который официально признан погибшим пять лет назад, жив?

— Да! — рявкнул я, но тут же поморщился от боли в лице. — Я же вам уже сто раз это повторил! Он жив! И он преступник!

Волков тяжело вздохнул, взял со стола пластиковый стаканчик с чаем и сделал громкий глоток.

— И вы уверены, что именно он нанес вам телесные повреждения?

— Вы что, издеваетесь надо мной, майор?! — я вскочил со стула, но тут же осел обратно под его тяжелым взглядом. — Я стоял с ним лицом к лицу! Он сломал мне нос! Он угрожал меня убить! И он похитил мою жену, Оксану!

— Жену, с которой вы находитесь в процессе развода, — меланхолично уточнил следователь, делая какую-то пометку в блокноте.

— Это не имеет значения! — я нервно задергал ногой. Руки дрожали. — Мы с ней поругались, да! Бытовой конфликт! Но она моя законная жена! А он приехал за ней на огромном джипе, избил меня и увез ее в неизвестном направлении! Я же дал вам наводку на эту их подпольную клинику в лесу! Вы же туда поехали! Вы его взяли?!

Мое сердце колотилось как сумасшедшее. Вся моя надежда была на то, что спецназ, который я вызвал вчера вечером, ворвался в эту проклятую клинику и повязал Макса. Если его посадят, если его упекут за решетку, моя жизнь снова станет нормальной. Я избавлюсь от этого кошмара.

Следователь Волков отложил ручку, сцепил пальцы в замок и положил их на свой объемистый живот.

— Мы провели оперативные мероприятия по указанному вами адресу, Артем Николаевич, — медленно, растягивая слова, произнес он.

— И?! — я подался вперед, затаив дыхание. — Вы накрыли их операционную? Нашли Оксану?! Нашли этого ублюдка?!

— Мы нашли пустой заброшенный бункер, — сухо отрезал майор.

Воздух выбило из моих легких.

— Как... пустой? — пролепетал я, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота.

— А вот так, — Волков пожал плечами. — Выломали двери. Зашли. Помещение, действительно, было оборудовано под медицинские нужды. Столы, стерилизаторы, свет. Но там не было ни единой души. Ни вашего «воскресшего» брата, ни вашей жены, никого. Только следы спешной эвакуации и пятна крови на полу.

Крови.

Я

Паника, липкая и холодная, начала медленно заполнять мою грудь.

— Вы плохо искали! — заорал я, срываясь на истерику. — У него там целая сеть! Он черный трансплантолог! Он пять лет назад инсценировал свою смерть, чтобы избежать тюрьмы! Он чудовище, майор! Вы должны объявить план «Перехват»! Вы должны поднять всех на уши! Он опасен!

— Успокойтесь, гражданин Смирнов, — голос следователя стал жестче. — Мы разберемся с бункером. И с кровью разберемся. Если ваш брат действительно жив, мы его найдем. Но сейчас у меня есть несколько вопросов лично к вам.

— Ко мне? — я растерянно заморгал. — Какие ко мне могут быть вопросы? Я потерпевший! Я выполнил свой гражданский долг и сообщил вам о преступнике!

Волков хмыкнул. Он открыл верхний ящик стола и достал оттуда тонкую картонную папку. Не ту, в которой лежали мои показания, а совершенно другую.

— Видите ли, Артем Николаевич, — следователь неторопливо открыл папку и пробежался глазами по бумагам, — когда вы вчера позвонили в дежурную часть и устроили истерику про воскресшего брата-мафиози, мы, естественно, пробили вашу личность. Стандартная процедура.

— И что? Я честный бизнесмен! У меня легальная фирма!

— ООО «Вектор-Плюс»? — уточнил Волков.

— Да!

— Фирма, которая последние восемь месяцев показывает нулевую прибыль и имеет задолженности перед налоговой? Фирма, на счетах которой сейчас ровно триста двенадцать рублей?

Я почувствовал, как краска отливает от моего лица.

— У... у всех бывают временные трудности. Это бизнес. При чем здесь это?! Я пришел заявить о похищении и нападении!

— При том, Смирнов, — майор вдруг перешел на «ты», и его добродушный тон испарился без следа. — При том, что мы также пробили вашу супругу. Смирнову Оксану Николаевну. И обнаружили очень интересные факты.

Он достал из папки лист бумаги и положил его прямо передо мной.

— Два дня назад ваша жена подала онлайн-заявление в суд на раздел совместно нажитого имущества. И суд оперативно наложил обеспечительный арест на квартиру, в которой вы проживали.

— Да, она мстительная стерва! — выплюнул я, чувствуя, как начинает трястись нижняя челюсть. — Она заблокировала свои карты, с которых мы платили кредиты! Она оставила меня без копейки!

— Вот как, — Волков прищурился. — То есть, успешный бизнесмен Артем Смирнов жил на зарплату жены-фельдшера?

— Это был наш общий бюджет! — я попытался сохранить остатки достоинства, но голос сорвался на визг. — Какая вам разница, кто платил по кредитам?!

— Разница есть, — жестко сказал следователь. Он наклонился над столом, нависая надо мной. — Потому что вчера утром, буквально за несколько часов до того, как вам сломали нос, вы пытались переоформить эту самую квартиру на свою мать, Елену Васильевну Смирнову. Через нотариуса по доверенности.

Я вжался в стул.

— Квартира и так оформлена на мать! — попытался соврать я, хотя прекрасно понимал, что они уже пробили базу Росреестра.

— Не врите мне, Смирнов, — рявкнул Волков так, что я подпрыгнул. — Квартира куплена в браке. Вы пытались провести сделку задним числом, подделав подпись вашей жены об отказе от претензий. Нотариус, к которому пришла ваша мать, оказался честным малым и заподозрил неладное. А тут еще и судебный запрет подоспел.

Мой рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Я не мог найти слов. Откуда они всё это знают?!

— А теперь давайте сложим пазл, Артем Николаевич, — Волков откинулся на спинку кресла, крутя в руках дешевую ручку. — Вы банкрот. Вы по уши в кредитах. Вы живете за счет жены, которую, судя по показаниям ваших соседей, вы выгнали из дома, заменив ее на ее же родную сестру. Жена блокирует карты и подает на раздел имущества. И вдруг...

Следователь сделал драматическую паузу.

— И вдруг вы приходите к нам с фантастической историей о том, что ваш давно покойный брат-преступник восстал из мертвых, избил вас и похитил вашу жену. Жену, которая требует у вас половину имущества.

У меня внутри все оборвалось. Желудок скрутило таким ледяным узлом, что меня едва не стошнило прямо на стол майору.

— Вы... вы думаете... — пролепетал я, покрываясь холодным потом.

— Я думаю, Смирнов, что это очень удобная история, — Волков смотрел на меня так, словно я был грязью на его ботинках. — Жена исчезла. Пропала без вести. Вы заявляете, что ее похитил мертвец. Идеальное преступление, не правда ли? Нет тела — нет дела. А пока она числится пропавшей, можно и квартирку отсудить, и долги на нее повесить.

— Нет! — я вскочил на ноги, опрокинув стул. — Вы с ума сошли?! Я не убивал Оксану! Я к ней даже пальцем не притронулся! Ее забрал Макс! Я клянусь вам! Поезжайте в тот двор! Опросите соседей! Там были свидетели! Там камеры на подъезде висят, в конце концов!

— Камеры мы уже изъяли, — спокойно ответил следователь, не обращая внимания на мою истерику. — Качество там паршивое, шел дождь. Да, на записи видно, как вы ругаетесь с Оксаной Николаевной. Видно, как вы толкаете ее к стене. А потом подъезжает машина, оттуда выходит мужчина плотного телосложения, бьет вас и увозит гражданку Смирнову. Лица нападавшего не видно. Номера машины заляпаны грязью.

— Так вот же оно! Доказательство! — я едва не плакал от радости и отчаяния одновременно.

— Доказательство чего? Того, что вашу жену увез какой-то ваш знакомый, с которым вы не поделили деньги? — усмехнулся Волков. — Может, вы ей сами заплатили, чтобы она скрылась? Или это ваши кредиторы? А байку про покойного брата-мафиози вы выдумали, чтобы пустить следствие по ложному следу.

— Это был Макс! — завыл я, хватаясь за волосы. Мой сломанный нос снова запульсировал адской болью. — Почему вы мне не верите?!

— Потому что мертвецы не ломают носы, Смирнов, — жестко припечатал следователь. — А вот мошенники, пытающиеся кинуть жену на квартиру и откосить от долгов — ломают и не

Я тяжело осел на пол, даже не пытаясь поднять опрокинутый стул.

Это был конец. Капкан захлопнулся.

Я пытался натравить полицию на Максима. Я думал, что я самый умный. Я думал, что избавлюсь от брата и заставлю Оксану вернуться и платить мои долги.

А вместо этого я сам засунул свою голову в петлю.

Если они не найдут Макса — а они его не найдут, этот ублюдок умеет прятаться, — то главным подозреваемым в исчезновении Оксаны буду я! Мотив налицо. Раздел имущества, долги, любовница. Идеальный портрет убийцы или мошенника.

Меня посадят.

Не Макса. Меня.

— Майор... — мой голос превратился в жалкий, прерывистый скулеж. — Пожалуйста. Я вас умоляю. Проверьте кровь в том бункере. Проверьте клинику. Он где-то рядом. Он убьет ее, если вы их не найдете.

— Мы ищем, — сухо ответил Волков, собирая бумаги со стола и убирая их обратно в папку. — Экспертиза покажет, чья там кровь. А пока...

Он достал из ящика новый бланк и придвинул ко мне.

— Пишите подписку о невыезде, Артем Николаевич.

— Что? Подписку? Но я потерпевший!

— Вы находитесь в статусе свидетеля по делу об исчезновении вашей супруги. И в статусе подозреваемого по факту покушения на мошенничество с недвижимостью — статья 159 УК РФ. Так что город вы не покидаете. Паспорт ваш пока побудет у нас.

— Вы не имеете права... — прошептал я, глядя на бланк как на смертный приговор.

— Пишите. Иначе прямо сейчас отправитесь в ИВС до выяснения всех обстоятельств. Поверьте, с вашим красивым лицом в камере вам не понравится.

У меня не было выбора. Трясущимися руками, размазывая по бумаге слезы вперемешку с потом, я подписал эту чертову бумажку.

Я вырыл себе яму. Своими собственными руками.

— Свободны, — бросил следователь, даже не глядя на меня. — Ждите вызова. И мой вам совет, Смирнов. Найдите хорошего адвоката. Он вам очень скоро понадобится.

Я не помню, как вышел из кабинета. Как шел по длинным, пропахшим хлоркой коридорам отделения полиции. Как спускался по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке.

Я вышел на улицу.

В лицо ударил холодный, сырой ветер. Небо было затянуто тяжелыми, серыми тучами.

У меня ничего не осталось.

Машину забрали приставы. Квартира под арестом. Денег нет. Фирма — пустышка. А теперь на мне висит уголовное дело. И если Макс узнает, что я натравил на него спецназ... он не просто сломает мне нос. Он придет и перережет мне горло.

Я достал из кармана телефон. Он разрывался от сообщений.

Десятки пропущенных от Насти. Сообщения, полные яда и проклятий. Она требовала денег. Требовала решить проблемы.

Я удалил ее номер.

Потом зашел в контакты и нашел номер Оксаны.

«Абонент временно недоступен».

Моя тихая, покорная жена. Та, которую я ни во что не ставил. Та, которую считал пустым местом.

Она победила. Она уничтожила меня, даже не запачкав руки.

Я опустился на холодный мокрый асфальт прямо перед зданием полиции, обхватил голову руками и тихо, по-бабьи завыл.

Моя жизнь была закончена. И я заслужил каждую секунду этого кошмара.

Яркий, невыносимо белый свет ударил по глазам, пробиваясь даже сквозь плотно сжатые веки.

Бестеневая хирургическая лампа, похожая на огромный инопланетный цветок, зависла прямо над моим лицом. Ее лучи безжалостно выхватывали из полумрака каждую деталь этого странного, сюрреалистичного места. Резервный бункер. Бетонные стены, покрытые специальной антисептической краской. Гудение мощных промышленных вытяжек, которые прямо сейчас фильтровали сырой подвальный воздух, превращая его в стерильную среду.

Я лежала на узком операционном столе.

Мое тело дрожало. Не от холода — мощные тепловые пушки уже нагрели помещение до нужных двадцати четырех градусов, — а от того первобытного, животного напряжения, которое сковывает каждую мышцу перед шагом в бездну.

Вокруг меня кипела работа. Быстрая, слаженная, без единого лишнего движения.

— Давление девяносто на шестьдесят, — громко, чеканя слова, произнес Игорь. Анестезиолог стоял у моего изголовья, колдуя над стойкой с инфузоматами. — Тахикардия сохраняется. Пульс сто десять.

— Восполняй объем, — раздался глухой, искаженный медицинской маской голос Максима.

Я скосила глаза влево.

Он стоял у стерильного столика. Вера Николаевна, облаченная в синий хирургический костюм, помогала ему надеть вторую пару стерильных перчаток. Резина звонко щелкнула по его запястьям.

Максим. Мой воскресший бог. Мой хирург. Мой мужчина.

В этой зеленой робе, с наглухо закрытым лицом, он казался чужим, пугающим. Настоящей машиной для спасения жизней. Но стоило мне перевести взгляд выше, на его глаза...

Серые, как грозовое небо. Напряженные. И полные такой отчаянной, сжигающей всё на своем пути любви, что у меня снова перехватило дыхание.

— У нас проблема с доступом, Максим Андреевич, — голос Игоря вырвал меня из оцепенения. — Яремная вена повреждена после того, как вы выдернули катетер в прошлой операционной. Там гематома. Я не могу пустить наркоз и препараты крови через периферию на руке. Вены спазмированы, препараты просто не пройдут в нужном объеме.

— Ставь подключичку, — не раздумывая ни секунды, скомандовал Максим. — Прямо сейчас. Время, Игорь! Опухоль может дать кровотечение в любой момент из-за тряски в машине.

Подключичный катетер.

Я сглотнула пересохшим горлом. Как фельдшер, я знала, что это такое. Игла должна пройти под ключицей, пробить мягкие ткани и войти прямо в крупную центральную вену, ведущую к сердцу. Это больно. Это страшно. Но без этого многочасовую резекцию печени просто не пережить.

— Оксана, — Игорь склонился надо мной. В его глазах читалось сочувствие. — Потерпи, девочка. Сейчас будет неприятно. Повернула голову влево. Максимально.

Я послушно отвернула голову.

Кожи под правой ключицей коснулся холодный, пахнущий йодом антисептик. Вера Николаевна щедро обрабатывала операционное поле желтовато-коричневым бетадином.

— Колю лидокаин. Местное, — предупредил Игорь.

Короткий укол. Жжение от анестетика. А затем — тупое, распирающее чувство, когда толстая игла-проводник начала прокладывать себе путь сквозь мои ткани.

Я стиснула зубы, впиваясь пальцами в края холодного металлического стола.

Пип-пип-пип.

Монитор над моей головой ускорил свой ритм, выдавая мою панику. Я пыталась дышать ровно, но перед глазами всё равно стояло лицо Артема.

Как он мог?

Мой муж, с которым мы делили хлеб, ипотеку и постель десять лет. Человек, который спал с моей сестрой, пока я сутками пахала на скорой. Он оказался не просто трусом. Он оказался хладнокровным убийцей.

— Пошел проводник... — бормотал Игорь, сосредоточенно глядя на мою ключицу. — Катетер установлен. Фиксирую.

Я почувствовала, как к коже приклеивают широкий пластырь.

— Готово. Линия свободна. Подключаю плазму и физиологию, — выдохнул анестезиолог.

— Отлично, — голос Максима приблизился.

Он подошел к столу и встал справа от меня. Туда, где находилась моя больная, раздутая от злокачественных клеток печень.

Вера Николаевна подошла слева. В руках она держала огромный зажим с марлевым тампоном, густо смоченным в антисептике.

— Обрабатываем поле, — сказала она.

Ее руки привычными, широкими мазками начали красить мой живот, ребра и грудь ледяным йодным раствором. От ключиц до середины бедер. Мое тело мгновенно покрылось желто-коричневой коркой.

Холодно. Господи, как же холодно.

Затем они вдвоем, Максим и Вера, начали накрывать меня стерильными простынями. Зеленая ткань ложилась на мои ноги, на грудь, оставляя открытым только большой прямоугольник живота. Окно, через которое они собирались проникнуть в мое тело.

Я скосила глаза чуть в сторону.

В двух метрах от меня, под такой же лампой, лежал Руслан.

Его уже ввели в наркоз. Он лежал абсолютно неподвижно, укрытый зелеными простынями. Изо рта торчала пластиковая гофрированная трубка аппарата ИВЛ, который ритмично, с легким шипением, вкачивал воздух в его легкие. Вторая бригада хирургов — двое мужчин, имен которых я даже не знала, — уже стояла над ним, держа в руках блестящие скальпели.

Они собирались отрезать половину его здоровой печени. Ради меня.

Слеза скатилась по моему виску, смешиваясь с йодом на шее.

— Эй, — горячие пальцы в стерильной перчатке осторожно коснулись моей щеки.

Я перевела взгляд.

Максим склонился надо мной. Его лицо было так близко, что я видела каждую ворсинку на его медицинской маске.

Его серые глаза.

В этот момент в них не было ни холодности хирурга, ни жесткости человека, который только что ушел от полицейской погони. В них была только я. Мой страх отражался в его зрачках.

— Не плачь, Оксанка, — тихо, почти шепотом сказал он. — Тебе нельзя сейчас нервничать.

— Я... я боюсь, что мы не успеем, Макс, — мой голос сорвался на жалкий всхлип. — Что, если они найдут этот бункер? Что, если они ворвутся прямо сейчас?

— Не найдут, — жестко, с абсолютной уверенностью отрезал он. Его палец нежно погладил меня по скуле. — Этот объект нигде не числится. О нем знают только три человека. И они все сейчас в этой комнате. Мы в полной безопасности.

Я смотрела в его глаза и изо всех сил старалась поверить.

— А если... если я не проснусь? — я задала самый страшный вопрос, который мучил меня с того момента, как я узнала свой диагноз.

Максим замер. Его рука на моей щеке напряглась.

— Ты проснешься, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе зазвенел металл. — Я лично сошью каждый сосуд. Я лично проконтролирую каждый миллилитр крови. Я не позволю тебе уйти, Оксана. Ты слышишь меня? Твоя жизнь теперь принадлежит мне. И я ее никому не отдам. Ни Богу, ни дьяволу, ни этой проклятой опухоли.

От его слов по коже побежали мурашки. В этом заявлении было столько собственнической, сумасшедшей силы, что мой страх вдруг начал отступать. Растворяться в его непоколебимой уверенности.

Он выжил в огне пять лет назад. Он выжил в криминальных разборках. Он спас меня сегодня от облавы.

Он вытащит меня и сейчас.

— Я верю тебе, — одними губами прошептала я.

Максим тяжело сглотнул. Его глаза на секунду закрылись, словно он собирался с духом, а когда открылись вновь — передо мной снова стоял хирург. Абсолютно собранный, хладнокровный профессионал.

Он выпрямился и посмотрел на Игоря.

— Анестезиология, мы готовы. Приступайте к индукции.

Игорь тут же оказался у моей головы.

— Оксана Николаевна, начинаем, — его голос был мягким, успокаивающим. — Сейчас я приложу к вашему лицу маску. Это просто чистый кислород. Дышите глубоко и ровно. Нам нужно насытить вашу кровь перед сном.

Прозрачный пластик опустился на мое лицо, закрывая нос и рот.

Я сделала вдох. Прохладный, свежий воздух наполнил легкие.

Раз. Два. Три.

Писк монитора над головой стал чуть реже, спокойнее. Тахикардия начала отступать под действием кислорода.

— Сатурация сто процентов, — доложил Игорь. — Ввожу пропофол. Рабочая доза. Миорелаксанты следом.

Я скосила глаза на свою правую руку, к которой тянулись прозрачные трубки капельниц. По тонкому пластику побежала мутно-белая жидкость, похожая на молоко. Пропофол. Знаменитый «молочный сон».

Как только первая капля препарата достигла моей вены, я почувствовала легкое жжение. Оно поднималось от ключицы к шее, а затем...

Мир дрогнул.

Голова внезапно стала невероятно тяжелой, словно ее налили свинцом. Острые углы бетонного бункера начали смазываться, теряя четкость. Свет бестеневой лампы, еще секунду назад резавший глаза, превратился в мягкое, расплывчатое гало.

— Считай от десяти, Оксаночка, — голос Игоря доносился уже словно из глубины колодца. Глухой, далекий, вязкий.

— Десять... — мой язык онемел. Он больше не помещался во рту. Слова выходили невнятными, мычащими.

Тело перестало мне принадлежать. Мышцы расслабились так резко, что я почувствовала, как буквально проваливаюсь сквозь жесткий хирургический стол. Мои руки и ноги исчезли. Осталось только сознание, запертое в угасающем мозге.

— Девять... — прошептала я.

Звуки операционной слились в один сплошной, гудящий фон. Писк монитора. Шуршание стерильных халатов. Звон металлических инструментов, которые Вера Николаевна выкладывала на инструментальный столик. Скальпели. Зажимы. Коагуляторы.

Они собирались резать меня. Распахнуть мою брюшную полость от грудины до пупка.

— Восемь...

Я попыталась повернуть голову вправо. Туда, где стоял он.

Его лицо плыло. Контуры зеленой шапочки и маски сливались с фоном бетонной стены. Но его глаза...

Его глаза я видела четко. До самой последней секунды.

Максим смотрел на меня, не отрываясь. Его взгляд был единственным якорем, который удерживал меня в этой реальности. Серые, стальные, бездонные. Они кричали мне:«Я здесь. Я держу тебя».

— Семь... — это была уже не речь, а просто выдох.

Последнее, что я почувствовала — это как его рука в стерильной перчатке легла поверх моей безвольной, зафиксированной руки.

Легкое, невесомое прикосновение.

— Спи, моя жизнь, — его голос проник прямо в мое сознание, минуя оглохшие уши. — Дальше работаю я.

Темнота.

Густая, черная, бархатная темнота мгновенно схлопнулась над моей головой, стирая свет ламп, писк приборов, боль в печени и предательство прошлого.

Глава 13

Темнота не была пустой.

Сначала мне казалось, что наркоз — это просто отсутствие всего. Как сон без сновидений. Как выключенный свет в комнате. Но пропофол обманул меня. Он не выключил мой мозг, он просто запер его внутри парализованного, разрезанного тела, отправив мое сознание блуждать по самым страшным лабиринтам памяти.

Я плыла в густом, вязком тумане. Не было ни верха, ни низа. Не было боли.

Был только звук.

Пип… пип… пип…

Ритмичный, металлический стук моего собственного сердца, отражающийся на мониторе где-то там, в реальности.

И вдруг сквозь этот стук прорвались голоса.

—Скальпель. Коагулятор сюда. Отсос!

Голос Максима. Резкий, властный, лишенный всяких эмоций. Голос хирурга, который прямо сейчас вскрывал мою брюшную полость.

Я попыталась открыть глаза, чтобы сказать ему, что я здесь, что я все слышу, но веки были залиты свинцом.

А туман вокруг меня начал сгущаться, принимая знакомые очертания.

Внезапно я оказалась не на операционном столе. Я стояла посреди нашей старой кухни. В той самой хрущевке, которую мы с Артемом так долго ремонтировали. На плите кипел борщ, пахло жареным луком.

За столом сидел Артем. Он был одет в тот самый дорогой костюм, который я купила ему на годовщину с трех своих премий.

Он смотрел на меня, и его губы кривились в презрительной усмешке.

— Ты же пустая, Оксан, — вдруг сказал он чужим, холодным голосом. — Ты бракованная.

— Нет… Тема, зачем ты так? — я шагнула к нему, протягивая руки, но мои пальцы прошли сквозь его плечо, как сквозь дым.

Рядом с ним из воздуха соткалась Настя. Моя родная сестра. В моем шелковом халате. Она звонко, заливисто рассмеялась, откидывая назад волосы.

— Кому ты нужна, сестренка? — пропела Настя, прижимаясь к Артему. — Ты же просто ломовая лошадь. Ты тянешь на себе всех, а тебя даже никто не любит. Ты думаешь, Макс вернулся ради тебя? Да он просто играет! Он бросил тебя однажды, бросит и сейчас!

— Замолчи! — закричала я, закрывая уши руками. — Замолчите вы все!

— Ты умрешь здесь, — эхом отозвался голос моей матери из коридора. — Лучше бы ты вообще не рождалась, пустоцвет.

Пип-пип-пип-пип!

Стук монитора стал быстрее. Тревожнее.

Я задыхалась от слез, падая на колени на грязный линолеум своей галлюцинации. Они были правы. Они все были правы. Я никому не нужна. Я всю жизнь пыталась заслужить любовь, покупала ее своими дежурствами, деньгами, заботой. А в итоге осталась одна, гниющая изнутри от рака.

Может, так будет лучше?

Может, мне просто перестать сопротивляться? Отпустить этот мир, где меня только предавали?

—Зажим Микулича! Быстро!— сквозь пелену моего бреда прорвался рык Максима. —Игорь, у нее давление падает! Что по сатурации?!

—Девяносто! Тахикардия сто тридцать!— это был голос анестезиолога. —Максим Андреевич, она нестабильна!

—Я еще не добрался до ножки печени! Опухоль спаяна с нижней полой веной! Дай мне свет сюда, Вера!

Их голоса звучали так далеко, словно из-под толщи воды.

Сцена на кухне исчезла.

Я снова оказалась в пустоте, но теперь под ногами чавкала мокрая земля.

Дождь. Холодный, пронизывающий до костей ноябрьский дождь.

Я подняла голову. Передо мной стоял закрытый гроб, обитый красным бархатом. Кладбище. Тот самый день, пять лет назад.

Я стояла у могилы Максима в черном платке, чувствуя, как внутри меня умирает всё живое. Я тогда так хотела броситься вслед за ним, в эту сырую, черную яму.

— Зачем ты оставил меня? — прошептала я, глядя на гроб.

Крышка гроба вдруг со скрипом откинулась.

Оттуда, из темноты, поднялся Максим. На нем был не саван, а хирургический костюм, залитый кровью. Моей кровью.

— Я не оставлял, Оксанка, — сказал он, шагая ко мне по мокрой глине. Его глаза горели сумасшедшим огнем. — Я спасал тебя. А теперь ты должна спасти меня.

— Я не могу… у меня нет сил… мне больно… — я отступала назад, спотыкаясь о кресты и оградки.

—Отсос не справляется!— голос Веры на заднем фоне сорвался на визг.

—Кровотечение!— заорал Игорь где-то в другой реальности. —Давление рухнуло! Сорок на ноль! Максим Андреевич!

В моем видении Максим вдруг схватил меня за плечи. Его пальцы обожгли меня холодом.

— Борись! — закричал он мне в лицо так громко, что заложило уши. — Слышишь меня?! Не смей сдаваться этим мразям! Не смей умирать, Оксанка!

Но его образ начал таять.

Холод.

Невероятный, космический, пробирающий до каждой клеточки холод начал подниматься от кончиков пальцев ног к груди.

Я чувствовала, как жизнь вытекает из меня. Физически ощущала этот процесс. Словно из надувного шарика выпустили воздух. Моя кровь, та самая кровь, которую сейчас отчаянно пытались остановить в операционной, покидала мое тело.

В груди стало пусто. Легко и безразлично.

Страх исчез. Боль исчезла. Обида на Артема, на мать, на Настю — всё это показалось таким мелким, таким неважным перед лицом этого великого холода.

Зачем бороться? Зачем цепляться за эту изуродованную жизнь?

Там, в темноте, так спокойно. Никто не предаст. Никто не скажет, что

Я расслабилась, позволяя ледяной воде сомкнуться над моей головой.

И в этот момент реальность взорвалась.

—Остановка сердца!— истеричный, срывающийся крик Игоря разорвал мой туман в клочья.

Пиииииииииииииииииииииииииии…

Сплошной, непрерывный, мерзкий звук. Ровная линия на мониторе.

Я умерла.

Мое сознание повисло под потолком операционной. Я видела это. Я видела себя со стороны.

Я лежала на залитом кровью столе. Огромный разрез через весь живот. Все простыни, весь пол — всё было залито красным. Мое лицо под кислородной маской было белее мела. Губы стали синими.

—Качай! Качай ее, Игорь!— это был рев раненого зверя. Рев Максима.

Он отбросил скальпель прямо на пол. Его руки по локоть в моей крови сжались в кулаки.

Игорь уже вскочил на подножку стола, сложив руки в замок на моей грудине, и начал с силой, ритмично давить, пытаясь завести остановившийся мотор.

—Раз, два, три, четыре… Адреналин кубик в вену!— орал анестезиолог.

Вера дрожащими руками ломала ампулу, вливая лекарство в катетер.

—Максим Андреевич, мы не можем остановить кровотечение! Вортная вена…

—Заткнись и качай!— Максим запустил руки прямо в мою открытую брюшную полость, наощупь, сквозь лужу крови, перехватывая поврежденный сосуд пальцами. Он пережимал его вручную, стоя по колено в крови женщины, которую любил.

Его глаза над маской были полны такого дикого, первобытного ужаса, что у меня, парящей под потолком, сжалось фантомное сердце.

Он плакал.

Мой сильный, непробиваемый, жесткий Максим, который в одиночку пошел против мафии, который ломал людям кости, не моргнув глазом… Он стоял над моим мертвым телом, и по его щекам текли слезы, впитываясь в ткань медицинской маски.

—Оксанка, нет… Нет, нет, нет!— хрипел он, не сводя безумного взгляда с моего мертвого лица. —Ты обещала! Ты мне, блядь, обещала, что не уйдешь!

—Нет ритма!— крикнул Игорь, спрыгивая со стола. —Фибрилляция желудочков! Дефибриллятор! Вера, заряжай двести!

Медсестра подкатила аппарат. Противный, нарастающий визг заряжающихся конденсаторов ударил по ушам.

—Заряжено!— крикнула Вера, протягивая Игорю утюжки.

Игорь щедро мазнул по ним гелем.

—Всем отойти от стола! Разряд!

Меня подбросило. Я видела, как мое безжизненное тело выгнулось дугой на операционном столе от мощного удара тока.

Плюх. Тело упало обратно.

Я смотрела на монитор. Ровная линия. Пииииииииии…

—Нет ритма! Заряжай триста!— орал анестезиолог, наваливаясь на мою грудь и снова начиная качать. Хрустнуло ребро.

Максим стоял как вкопанный, продолжая зажимать сосуд внутри меня. Его трясло.

—Возвращайся,— шептал он, и этот шепот гудел в моей голове громче всех криков и сирен. —Слышишь меня? Возвращайся ко мне. Я не смогу без тебя. Я еще раз не переживу это, Оксанка. Пожалуйста… Я отдам тебе свое сердце, только дыши.

Его слезы. Его боль.

Они пробили ту ледяную корку, в которую я собиралась спрятаться.

Зачем мне смерть? Разве я могу оставить его одного? Разве я могу сдаться на радость Артему и Насте?!

Нет.

Ярость. Ослепительная, горячая, пульсирующая ярость вдруг вспыхнула внутри моей затухающей души.

Я не отдам им свою жизнь! Я не сдохну на этом столе! Я выживу, чтобы посмотреть в их жалкие глаза! Я выживу, потому что этот мужчина, стоящий по локоть в моей крови, заслуживает счастья.

—Заряжено! Триста!— крикнула Вера.

—От стола! Разряд!

Утюжки снова ударили в мою грудь.

И в ту же секунду я, всей силой своей воли, всем своим существом, рванулась обратно. В свое тело. В эту боль. В эту кровь.

ВСПЫШКА.

Оглушительный удар грома разорвал сознание.

Пип.

…

Пип.

…

Пип-пип-пип-пип!

Звук монитора изменился. Ровная линия дернулась, вычерчивая кривой, слабый, но такой прекрасный зубец кардиограммы. Синусовый ритм.

Я тяжело, со свистом втянула воздух, дернувшись на столе.

—Есть ритм!— заорал Игорь так, что сорвал голос. —Давление пошло! Шестьдесят на сорок! Она с нами!

Максим издал такой звук, словно ему в грудь вбили кол. Он закрыл глаза на секунду, а когда открыл их, в них снова была сталь.

—Вера, зажим на вену. Быстро!— рявкнул он, снова включаясь в работу. —Мы стабилизировали ее. Игорь, лей кровь! Все запасы, что есть, лей в нее!

—Лью, Максим Андреевич!

Я не могла пошевелиться. Не могла открыть глаза. Наркоз снова брал свое, утягивая меня в темноту. Но это была уже другая темнота.

Это был не холодный колодец смерти. Это был теплый, глубокий сон.

Я слышала, как щелкают зажимы. Слышала, как Максим четко и быстро командует бригадой. Он вырезал смерть из моего тела. Он восстанавливал то, что уничтожила опухоль и предательство.

«Я здесь. Я держу тебя», — билась мысль в моей затуманенной голове.

Я боролась. Я победила.

Смерть отступила, брезгливо поджав хвост, потому что против любви и ненависти, сплетенных воедино, не было приема даже у нее.

Впереди была реанимация. Боль. Долгие недели восстановления.

И самое главное — впереди было возмездие. Я закрыла глаза окончательно, погружаясь в искусственный сон. Я обязательно проснусь. И когда я проснусь, этот мир содрогнется.

Сначала появился звук.

Тихий, размеренный, назойливый писк, который пробивался сквозь плотную, непроницаемую толщу ватного небытия.

Пип… Пип… Пип…

Этот звук был спасительным якорем. Он означал, что я здесь. Что я существую. Что граница между миром живых и мертвых осталась позади.

Я попыталась сглотнуть, но горло обожгло такой невыносимой, царапающей сухостью, словно туда насыпали битого стекла. Во рту был привкус меди и лекарств. Губы потрескались и превратились в сухую корку.

Тяжелые, свинцовые веки не хотели подчиняться. Я сделала над собой колоссальное усилие, собирая волю в кулак, и медленно, миллиметр за миллиметром, приоткрыла глаза.

Свет ударил по сетчатке, заставив меня болезненно поморщиться.

Но это был не тот слепящий, агрессивный свет хирургических ламп. Это был мягкий, приглушенный полумрак послеоперационной палаты.

На моем лице покоилась прозрачная кислородная маска.

Я попыталась пошевелиться, сделать хотя бы крошечный вдох полной грудью, и в ту же секунду мир взорвался.

Боль.

Она была не просто дикой — она была первобытной, парализующей, всепоглощающей. Огромный, раскаленный обруч стянул мой живот и правый бок, разрезая тело надвое. Казалось, кто-то

Из моего горла под кислородной маской вырвался сдавленный, хриплый стон.

Я рефлекторно попыталась дернуться, сжаться в комок, чтобы защититься от этой агонии, но мое тело было опутано проводами, трубками и капельницами. Из правого бока тянулись прозрачные дренажи, по которым стекала сукровица.

Я жива.

Господи, я действительно жива. Меня разрезали, меня выпотрошили, но я дышу.

Я попыталась сжать пальцы правой руки, и вдруг поняла, что не могу этого сделать.

Мою кисть крепко, словно в тисках, сжимали чужие горячие пальцы.

Я медленно, преодолевая слабость и тошноту от наркоза, повернула голову.

Возле моей кровати, в жестком медицинском кресле, сидел Максим.

Он спал.

Но даже во сне его поза была напряженной, готовой к прыжку. Его широкие плечи сгорбились, голова была опущена на грудь. Он так и не переоделся — на нем были те самые темные джинсы и черная водолазка, в которых он вез меня сюда. Только сейчас одежда была измята, а на рукавах виднелись засохшие бурые пятна.

Моя кровь.

Я смотрела на его измученное, осунувшееся лицо. Под глазами залегли такие черные тени, что казалось, будто он постарел на десять лет за одну ночь. На подбородке пробилась жесткая щетина.

Но он не отпускал мою руку ни на секунду. Его пальцы переплелись с моими, передавая мне свое тепло, свою энергию, свою жизнь.

Мой Максим. Мой спаситель. Человек, который буквально вырвал меня из лап смерти.

Я вспомнила те страшные секунды в операционной. Вспомнила, как летела в черную пропасть. Вспомнила его отчаянный, сорванный голос, умоляющий меня вернуться.

По моим щекам покатились горячие слезы. Они скатывались под резинку кислородной маски, щекотали кожу, но я не могла их вытереть.

Я чуть-чуть, едва заметно, шевельнула пальцами в его руке.

Максим вздрогнул.

Его глаза распахнулись мгновенно. Никакой сонливости, никакого затуманенного взгляда. Он проснулся так, словно в палате сработала сирена.

Наши взгляды встретились.

Серые глаза столкнулись с моими. В них отразился такой шквал эмоций, что меня бросило в жар. Недоверие. Шок. Безумная, сносящая крышу радость.

— Оксанка… — его голос сорвался на хрип.

Он вскочил с кресла так резко, что оно отлетело назад и ударилось о стену. Максим навис надо мной, опираясь руками о края кровати.

Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на меня так, словно боялся моргнуть. Словно боялся, что если он отведет взгляд хоть на долю секунды, я снова исчезну.

— Я… здесь… — попыталась сказать я, но под маской получился только невнятный, тихий шелест.

Максим дрожащими руками стянул с моего лица пластиковую маску, позволяя мне вдохнуть обычный воздух.

— Пить… — прошептала я, облизывая сухие губы.

— Сейчас. Сейчас, маленькая, — он схватил со столика шприц без иглы, набрал в него немного воды из стакана и осторожно, по капельке, смочил мои губы и язык.

Вода показалась мне самым вкусным нектаром на свете.

— Еще… — попросила я.

— Нельзя много, — мягко, но твердо ответил Максим. — Тебя может стошнить. Чуть позже.

Он положил шприц, снова взял мою руку и прижал ее к своим губам. Я чувствовала, как дрожат его сильные плечи.

— Ты вернулась, — прошептал он, зарываясь лицом в мою ладонь. Его горячее дыхание обжигало мою кожу. — Господи, Оксанка… Ты вернулась ко мне.

— Я же… обещала… — через силу, превозмогая дикую боль в животе при каждом слове, ответила я.

Максим поднял голову. В его глазах стояли слезы. Тот самый железный, непробиваемый хирург, который хладнокровно ломал людям кости и руководил теневой империей, сейчас плакал, стоя на коленях перед моей больничной койкой.

— Ты ушла, — его голос дрогнул, выдавая ту страшную травму, которую он пережил. — У тебя остановилось сердце на операционном столе. Фибрилляция. Я думал… я думал, что потерял тебя навсегда.

— Я помню, — прошептала я. — Я слышала тебя. Ты звал.

— Я бы разнес этот мир на куски, если бы ты не проснулась, — он наклонился и прижался лбом к моему лбу. — Я бы сдох следом за тобой, слышишь? Я бы не остался здесь один.

— Тихо… — я попыталась погладить его по колючей щеке свободными пальцами. — Я жива. Мы победили.

В этот момент дверь палаты тихонько скрипнула.

На пороге появился Игорь. Анестезиолог выглядел не лучше Максима. Смятый хирургический костюм, круги под глазами, взлохмаченные волосы. Но его лицо озарилось широкой, искренней улыбкой, когда он увидел, что мои глаза открыты.

— Ну здравствуйте, возвращенка, — тепло сказал Игорь, подходя к мониторам и проверяя показания. — Как мы себя чувствуем? По десятибалльной шкале, где десять — это адская боль.

— Одиннадцать, — честно прохрипела я. — Болит всё.

— Это нормально. Разрез огромный, операция длилась почти восемь часов, — Игорь кивнул Вере Николаевне, которая неслышно вошла следом за ним. — Вера, давай добавим анальгетиков в помпу. Девочка наша натерпелась.

Медсестра быстро ввела препарат в систему.

Холодок побежал по вене, и буквально через минуту раскаленный обруч на животе начал немного ослабевать, уступая место терпимой, тупой тяжести.

Я глубоко вздохнула.

— Опухоль? — я посмотрела на Игоря, а затем на Максима, задав самый главный вопрос.

Максим выпрямился. Его лицо мгновенно стало лицом профессионала, но в глазах плясали триумфальные искры.

— Мы удалили её, Оксан. Полностью, — голос Максима звучал твердо и уверенно. — Опухоль была агрессивной, спаяна с сосудами, но мы успели. Я убрал всю правую долю. Края резекции чистые. Никаких метастазов в лимфоузлах нет.

Я закрыла глаза, чувствуя, как камень размером с Эверест падает с моей души.

— А… трансплантат? — с замиранием сердца спросила я.

— Трансплантат приживается, — ответил Игорь, беря в руки мою историю болезни. — Максим Андреевич сшил сосуды ювелирно. Печень уже начала функционировать. Мы взяли биохимию час назад. Билирубин начал падать. Коагулограмма улучшается. Ваш организм принял донорскую ткань, Оксана Николаевна.

Слезы снова брызнули из глаз.

Свершилось. То, что казалось невозможным чудом, то, что официальная медицина назвала бы сказкой, стало реальностью в этом грязном, заброшенном бункере

— Руслан? — я с трудом повернула голову. — Как он?

— Руслан в соседней палате, — мягко ответил Максим, поглаживая мою руку. — Он стабилен. Экстубирован час назад. Операцию перенес отлично. Потерял немного крови, но мы восполнили объем. Парень крепкий, как бык. Через неделю будет бегать.

— Слава богу… — выдохнула я.

— Слава Максиму Андреевичу, — усмехнулся Игорь. — Я за свою практику видел много хирургов. Но то, что он творил за столом, когда у вас остановилось сердце… Это за гранью медицины. Он вытащил вас на одной чистой ярости.

Максим бросил на анестезиолога суровый, предупреждающий взгляд, и Игорь благоразумно замолчал.

— Тебе нужно отдыхать, — Максим снова повернулся ко мне. — Ближайшие двое суток будут тяжелыми. Будет больно, будет слабость. Мы должны контролировать риск отторжения. Но ты под круглосуточным наблюдением.

— Полиция? — я вспомнила тот ужас, который заставил нас бежать из клиники. — Артем?

Лицо Максима мгновенно заледенело. Желваки на скулах снова заиграли. В его серых глазах мелькнула такая темная, смертоносная угроза, что мне стало не по себе.

— Забудь о них, — процедил он сквозь зубы. — Они нас не найдут. Этот объект полностью автономен. А с Артемом… с Артемом я разберусь, как только ты сможешь встать на ноги. Я обещал тебе, что он ответит за всё. За то, что бросил тебя. За то, что спал с твоей сестрой. И за то, что навел на нас легавых во время операции.

— Он думал, что уничтожит нас, — прошептала я, чувствуя, как внутри поднимается злая, холодная радость.

— Он вырыл себе могилу, — жестко отрезал Максим. — Я уже пустил в ход свои связи. Мой братец даже не представляет, какой ад его ждет. Я лишу его всего. Денег, свободы, репутации. Он будет ползать на коленях и умолять о пощаде.

Я смотрела на Максима и понимала: так и будет.

Артем пытался убить нас обоих. Он хотел оставить меня умирать, лишь бы спасти свою жалкую шкуру. Настя радовалась моей болезни, упиваясь украденной квартирой и мужем.

Они думали, что я слабая. Они думали, что я исчезну, сломаюсь, умру в одиночестве на мокром асфальте.

Они жестоко ошиблись.

Я выжила. Я прошла через клиническую смерть. Мое тело было разрезано и сшито заново. Но теперь внутри меня билось не только мое сердце. Внутри меня жила сила человека, который стоял рядом.

Я больше не была той забитой, удобной Оксаночкой, которой все пользовались.

Я стала другой. И я вернусь за своим долгом.

— Я хочу видеть, как они потеряют всё, — мой голос окреп, несмотря на боль. В нем зазвучала сталь. — Я хочу смотреть им в глаза, когда их идеальный мир рухнет.

Максим медленно, хищно улыбнулся. Это была улыбка дьявола, который нашел свою королеву.

— Ты увидишь это, Оксанка. Обещаю. Мы устроим им показательную казнь.

Он наклонился и осторожно, стараясь не задеть трубки и провода, поцеловал меня в лоб. Его губы были горячими и сухими.

— А пока — спи. Набирайся сил. Я никуда не уйду. Я буду сидеть здесь, пока ты не сможешь встать.

Я закрыла глаза.

Обезболивающие мягко окутывали мое сознание, убаюкивая измученное тело. Боль уходила на второй план, оставляя после себя только пульсирующее чувство победы.

Мы обманули смерть.

Впереди была долгая, тяжелая реабилитация. Впереди были бессонные ночи, страх отторжения, болезненные перевязки. Но всё это казалось ничтожным по сравнению с тем, что я получила взамен.

Я получила жизнь.

И я получила мужчину, который любил меня настолько сильно, что готов был пойти против всего мира, против законов медицины и против самой смерти, лишь бы я продолжала дышать.

Я провалилась в глубокий, спокойный сон, чувствуя, как его горячие пальцы крепко держат мою руку.

Моя война за выживание закончилась.

Начиналась наша война за справедливость. И Артем с Настей даже не подозревали, какой шторм надвигается на их жалкий, построенный на предательстве мир.

Глава 14

Я стояла в скоростном лифте нашего элитного комплекса, и меня била мелкая, противная дрожь.

Цифры этажей на табло сменялись с тихим шелестом, унося меня вниз, на уровень подземного паркинга. Я вцепилась побелевшими пальцами в ремешок своей дорогой сумочки.

В голове до сих пор пульсировали слова пьяного, избитого Артема.

«Машину забрали приставы. За долги по кредиту».

Нет. Этого просто не может быть. Он врал. Он просто допился до белой горячки после того, как его кто-то отмудохал в подворотне. Какие приставы?! У него же успешный бизнес! У него контракты, связи, деньги!

Я отказывалась верить в то, что моя идеальная жизнь, которую я с таким трудом вырвала из рук этой неудачницы Оксаны, рушится, не успев даже толком начаться.

Двери лифта плавно разъехались.

В подземном паркинге пахло сыростью, дорогой резиной и выхлопными газами. Я выскочила из кабины и на негнущихся ногах, громко цокая каблуками, побежала к нашему постоянному VIP-месту.

Мое сердце колотилось где-то в самом горле.

Я завернула за бетонную колонну и резко затормозила.

Воздух выбило из легких.

На нашем месте, где всегда стоял сверкающий черный кроссовер Артема, орудовал здоровенный, грязный эвакуатор. Двое мужчин в форме судебных приставов деловито крепили тросы к колесам нашей машины. Рядом переминался с ноги на ногу какой-то прыщавый парень в дешевой куртке — понятой.

— Эй! — истошно, на весь паркинг завизжала я, бросаясь к ним. — Вы что творите?! А ну убрали руки от моей машины!

Приставы обернулись. Один из них, высокий и лысый, смерил меня скучающим, абсолютно равнодушным взглядом.

— Гражданочка, не мешайте исполнительным действиям, — процедил он, даже не прекращая крутить лебедку.

— Каким еще действиям?! — я подлетела к нему, пытаясь оттолкнуть от блестящего капота кроссовера. — Я сейчас полицию вызову! Это угон! Вы в курсе, чья это машина?! Мой муж вас в порошок сотрет! Он вас по судам затаскает, вы до конца жизни расплачиваться будете!

Лысый пристав тяжело вздохнул, достал из папки какую-то бумажку и сунул ее мне прямо под нос.

— Ваш муж —

— Да! — гордо вскинула подбородок я.

— Ну так передайте своему мужу, что банк «Кредит-Оптима» передал исполнительный лист в службу судебных приставов. Задолженность по потребительскому кредиту, плюс пени, плюс штрафы. Машина изымается в счет погашения долга.

Я уставилась на бумагу. Черные буквы прыгали перед глазами, сливаясь в одну сплошную, страшную кляксу.

Печати. Подписи. Суммы долгов с шестью нулями.

— Это ошибка… — пролепетала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — У него есть деньги. Он просто… просто забыл оплатить. Техническая накладка!

— Вот в банке про накладки и расскажете, — усмехнулся второй пристав, запрыгивая в кабину эвакуатора. — А пока имущество арестовано. Отойдите, девушка, не стойте под стрелой.

— Нет! Не отдам! — я вцепилась в зеркало заднего вида обеими руками. Я была готова вгрызаться в этот металл зубами.

Это моя машина! Я в ней ездила в салоны красоты! Я делала селфи на фоне этого кожаного салона, чтобы бесить подруг! Без этой машины я никто! Я просто девка из спального района!

— Гражданочка, я сейчас вызову наряд за воспрепятствование правосудию, — голос лысого стал металлическим. Он грубо, но легко оторвал мои руки от зеркала и оттеснил в сторону. — Пошла лебедка!

Кроссовер, жалобно скрипнув, оторвался от асфальта и пополз на платформу эвакуатора.

Я стояла и смотрела, как увозят последний атрибут моей богатой жизни. Слезы бессилия, злости и дикого, жгучего унижения текли по щекам, размазывая тушь.

И вдруг за спиной раздался знакомый, ехидный смешок.

Я резко обернулась.

Возле белого «Порше», припаркованного неподалеку, стояла Илона — жена какого-то местного депутата. Стерва, перед которой я так старательно распускала хвост последние полгода, изображая из себя светскую львицу.

Она стояла, покачивая ключами на пальце, и с нескрываемым, брезгливым удовольствием наблюдала за моей истерикой.

— Надо же, Настенька, — протянула Илона, брезгливо кривя накрашенные губы. — А я-то думала, твой Артем серьезный человек. А вы, оказывается, обычные голодранцы-кредитники?

Я задохнулась. Лицо вспыхнуло таким огнем, что, казалось, у меня сейчас загорятся волосы.

— Иди к черту, Илона! — выплюнула я, сжимая кулаки.

— Да я-то пойду. В свой пентхаус, — она мило улыбнулась. — А вот вам, говорят, скоро вещички собирать. Хозяин вашей съемной квартиры в нашем чате жильцов вчера жаловался, что вы аренду просрочили. Какая прелесть. Нищета в «Изумрудной долине».

Она отвернулась, цокая каблуками, села в свой «Порше» и с ревом выехала с парковки.

А я осталась стоять в пустом, гулком гараже. Одна.

Эвакуатор уже скрылся из виду, увезя мою машину.

Унижение было таким сильным, что меня начало физически тошнить. Я согнулась пополам, хватая ртом пропахший бензином воздух.

Все. Это конец.

Все эти элитные соседки, все эти консьержи, которые еще вчера кланялись мне в пояс — теперь они будут смотреть на меня как на мусор. Как на дешевку, которая попыталась влезть не в свой круг.

Я развернулась и на ватных ногах побрела к лифту.

Влетев в пентхаус, я с силой захлопнула за собой тяжелую дубовую дверь.

В квартире по-прежнему стояла невыносимая вонь перегара.

Артем все так же валялся на диване, только теперь он перевернулся на живот и пускал слюни на дорогую шелковую подушку.

Мой взгляд упал на его разбитое, изуродованное лицо.

Ненавижу.

Господи, как же я его ненавижу!

Это он во всем виноват! Он обещал мне сказку! Он говорил, что Оксана — просто удобный кошелек, а настоящие деньги у него! Он врал мне все четыре года, таскаясь ко мне в постель после своей законной жены!

Я подошла к дивану и со всей дури пнула его носком туфли в бедро.

— Тварь! — завизжала я, брызгая слюной. — Ненавижу тебя!

Артем только глухо простонал и зарылся лицом глубже в подушки, даже не просыпаясь. Он был в полной отключке.

— Ма-а-ам… — из детской показался заспанный Данька. Лицо у него было бледным, под глазами залегли тени после недавней температуры. — Мам, я кушать хочу. И мультики.

Я перевела бешеный взгляд на ребенка.

В этот момент он был так похож на своего отца, что меня передернуло.

— Иди в комнату! — рявкнула я на сына.

— Но я голодный… — Данька испуганно шмыгнул носом и заплакал.

— Я сказала, пошел вон в комнату! — я замахнулась на него сумкой. — Жди!

Ребенок с ревом убежал обратно.

Я рухнула на кресло, обхватив голову руками. В висках стучала кровь.

Что делать? Что мне, черт возьми, делать?!

Денег нет. Машины нет. Из квартиры нас вышвырнут со дня на день, если мы не заплатим аренду. А платить нечем!

Телефон в моей сумочке завибрировал.

Я судорожно достала аппарат. На экране высветилось: «Мама».

Я торопливо провела пальцем по зеленой кнопке. Мама! Точно! У мамы же должны быть какие-то накопления! В крайнем случае, я перееду к ней!

— Мамочка! — всхлипнула я в трубку. — Мама, это какой-то кошмар! Приставы забрали машину! Артем напился и валяется как кусок дерьма! У него нет бизнеса! Он банкрот!

— Настя! Настенька, замолчи и слушай меня внимательно! — голос матери на том конце провода был срывающимся, истеричным, почти визгливым. В нем не было привычной уверенности. Там была сплошная, неконтролируемая паника.

— Что случилось?! — я напряглась.

— Это катастрофа, доча! Полная катастрофа! — мать тяжело, со свистом задышала в трубку. — Я только что от юриста!

— Какого юриста? По поводу квартиры? Мама, скажи мне, что хотя бы та вонючая хрущевка осталась за нами!

— Нет никакой хрущевки! — закричала мать, и я услышала, как она там, на другом конце, заплакала. Натурально, навзрыд. — Оксана, эта дрянь, успела подать в суд! Она наложила арест! Суд признал, что ипотека платилась в браке с ее счетов! Артем же, идиот, переводил деньги с ее карты! Все ходы записаны!

У меня потемнело в глазах.

— Но как же так… — пролепетала я, чувствуя, как холодеют руки. — Она же обещала уйти… Она же тихая…

— Тихая?! Да она нас всех по

Я перестала дышать.

В голове не укладывалось. Моя правильная, вечно уставшая, бессловесная сестра, об которую мы четыре года вытирали ноги, вдруг превратилась в монстра, который щелчком пальцев разрушил всю нашу жизнь.

Она не стала плакать и умолять. Она пошла и ударила нас по самому больному. По кошельку.

— И это еще не все, — голос матери упал до зловещего шепота. — Мне сегодня звонили из банка. Оксанка сняла все деньги со сберегательного счета. Все до копейки! У меня нет ни гроша, Настя! Мне не на что купить даже хлеб!

Я сидела в дорогом кожаном кресле элитного пентхауса и понимала, что прямо сейчас я беднее, чем консьерж внизу.

— Мама… что нам делать? — я начала всхлипывать. Настоящие, крупные слезы отчаяния катились по лицу. — Куда мы пойдем? У меня Данька голодный! Меня Илонка с третьего этажа сегодня так унизила…

— Слушай меня, Настя. Внимательно слушай! — тон матери вдруг изменился. В нем появилась какая-то сумасшедшая, отчаянная решимость.

— Что?

— Ты должна пойти к Оксане.

Я замерла. Мои слезы высохли в одну секунду, уступив место дикому возмущению.

— Куда?!

— К Оксане! — рявкнула мать. — Ты должна найти ее! Позвони ей, напиши, узнай через ее подстанцию, где она прячется!

— Я не буду этого делать! Она отключила телефон! Она уволилась с работы! Она пропала!

— Ищи! Из-под земли достань! — мать перешла на визг. — Настя, ты не понимаешь?! Она наш единственный шанс! У нее деньги! У нее связи!

— Мама, ты в своем уме?! — я вскочила с кресла. Меня трясло от бешенства. — Ты предлагаешь мне идти к ней?! После того, как я увела у нее мужа?! После того, как мы выставили ее за дверь под дождь?!

— Да! Именно так! — отрезала мать. — Пойдешь, упадешь ей в ноги и будешь умолять о прощении!

— Никогда!

— Дура ты малолетняя! — заорала мать так, что я отнесла телефон от уха. — У тебя гордость взыграла?! А жрать твой ребенок гордость будет?! А жить вы где будете, на теплотрассе?!

— Я не пойду к ней унижаться! — я тоже сорвалась на крик. — Она тварь! Она бракованная, ничтожная неудачница! Я лучше сдохну, чем буду ползать перед ней на коленях!

— Она твоя сестра! — мать вдруг сменила тактику, и ее голос стал приторно-сладким, уговаривающим. От этой резкой перемены меня затошнило еще сильнее. — Настенька, ну ты же знаешь нашу Оксаночку. Она же мягкая. Она же добрая. Она безотказная.

— Ага, такая добрая, что оставила нас без трусов!

— Это она сгоряча! На эмоциях! — убежденно забормотала мать. — Ты бери Даньку. Она же племянника обожает! Она души в нем не чает! Скажи, что ребенок плачет, скучает по тете Ксюше. Скажи, что этот алкаш Артем тебя обманул, заставил, принудил! Вали всё на него!

Я посмотрела на храпящего Артема.

Свалить на него? Легко. Я и так его ненавидела.

Но упасть в ноги Оксане?

Перед глазами встало ее бледное, уставшее лицо. Ее дурацкая форма скорой помощи. Ее вечные поучения о том, что нужно экономить.

Я ненавидела ее с самого детства. За то, что она всегда была «хорошей девочкой». За то, что она спасала людей, а я просто хотела красиво жить. Я забрала ее жизнь, потому что считала, что достойна большего!

А теперь мне предлагают ползти к ней и целовать ей руки?

Просить подачки у женщины, мужа которой я грела в своей постели четыре года?

Моя гордость взбунтовалась так сильно, что к горлу снова подступила желчь.

— Нет, мама, — я сцепила зубы так, что они заскрипели. — Я не буду перед ней унижаться.

— Настя… — голос матери стал ледяным. — Ты не понимаешь. Артем под следствием.

Мое сердце пропустило удар.

— Что? Под каким следствием?

— Мне звонил следователь, — глухо сказала мать. — Артем вчера пошел в полицию и заявил, что Оксану похитил… Максим.

Я задохнулась. Значит, он не врал. Значит, тот бред про мертвого брата был правдой?!

— Следователь ему не поверил, — продолжала мать. — Они думают, что Артем сам что-то сделал с Оксаной из-за квартиры. Он под подпиской о невыезде. Настя, если они докажут, что это он… тебя потащат как соучастницу. У нас заберут всё, а Даньку сдадут в детдом.

В комнате повисла мертвая тишина.

Я слышала только собственное прерывистое дыхание и храп Артема.

— Ты должна найти Оксану и уговорить ее забрать заявление на раздел имущества, — чеканила мать каждое слово. — Иначе нам конец. Полный. Абсолютный. Конец.

Она сбросила вызов.

В трубке раздались короткие гудки.

Я медленно опустила телефон на стол.

Мой идеальный мир не просто рухнул. Он сгорел дотла, оставив меня на пепелище.

Я подошла к панорамному окну. Город внизу жил своей жизнью. Дорогие машины, спешащие люди, яркие вывески. Вся эта роскошь, к которой я так стремилась, теперь была для меня закрыта.

Мой взгляд упал на мое отражение в стекле. Растрепанная, с размазанной тушью, в мятом халате.

Я посмотрела на себя и поняла одну простую вещь.

Я не сдамся.

Я не поползу к Оксане на коленях. Моя ненависть к ней была сильнее страха. Сильнее голода. Сильнее здравого смысла.

Я не доставлю ей такого удовольствия. Она не увидит моих слез. Она не услышит моих извинений.

Если она решила играть по-грязному, я тоже умею.

Я найду способ выкрутиться. Я найду себе другого мужика. Богатого. Влиятельного. Я использую внешность, пока она у меня есть. А этого неудачника, — я с отвращением плюнула в сторону спящего Артема, — я брошу здесь. Пусть его сажают. Пусть он сгниет в тюрьме за свои долги.

Я вытру слезы, соберу последние вещи и уйду.

Но перед Оксаной я не извинюсь никогда.

Я сжала кулаки до побеления костяшек, глядя на город за окном.

Моя гордость — это все, что у меня осталось. И я собиралась нести ее до самого конца, даже если этот конец будет стоить мне всего.

Моя сестра думает, что победила?

Ну уж нет. Наша война только начинается. И я еще посмотрю, кто из нас будет плакать последним, когда я найду ее слабое место.

А оно у нее точно есть. Ведь она — та самая святая, правильная Оксаночка. И эта святость ее же и погубит.

Время в подземном бункере потеряло свой привычный ритм.

Здесь не было ни рассветов, ни закатов. Только ровный, гудящий свет люминесцентных ламп и монотонный писк медицинской аппаратуры. Дни слились в одну бесконечную, тягучую полосу, сотканную из боли, обезболивающих снов и коротких моментов абсолютного, пронзительного счастья.

Я выжила.

Мой организм, измученный опухолью и предательством, принял часть здоровой печени Руслана. Но цена за эту жизнь оказалась невероятно высокой.

Каждое утро начиналось с борьбы.

Я лежала на многофункциональной кровати, чувствуя себя так, словно меня переехал асфальтоукладчик, а потом то, что от меня осталось, небрежно сшили толстыми нитками. Огромный, L-образный шов пересекал весь мой живот. Из правого бока по-прежнему торчали две силиконовые трубки дренажей, отводящие сукровицу.

Я пошевелилась, пытаясь перевернуться на спину.

Боль тут же прострелила от ребер до самого таза. Я тихо, сквозь стиснутые зубы, зашипела, вцепляясь побелевшими пальцами в край матраса.

— Тихо, тихо, маленькая. Я помогу.

Горячие, сильные руки мгновенно оказались на моих плечах.

Максим.

Он не отходил от меня ни на шаг. Я не знаю, когда он спал, когда он ел. Каждый раз, когда я открывала глаза, первое, что я видела — это его лицо. Осунувшееся, заросшее темной, колючей щетиной, с глубокими тенями под глазами. Но его взгляд оставался таким же ясным и пронзительно-нежным.

Он осторожно подсунул одну руку мне под спину, а вторую под колени, и плавно, без единого рывка, перевернул меня, поправляя сбившуюся простыню.

— Больно? — тихо спросил он, заглядывая мне в глаза.

— Терпимо, — я попыталась улыбнуться, но губы дрогнули. — Чувствую себя Франкенштейном, Макс. Разрезанная, заштопанная, с трубками из всех мест.

Максим нахмурился. Он сел на край моей кровати, взял небольшое влажное полотенце с тумбочки и начал осторожно, почти невесомо протирать мое лицо, шею и ключицы.

— Ты самая красивая женщина на свете, Оксанка. И с трубками, и без них, — его голос звучал так искренне, что у меня перехватило дыхание. — Эти шрамы — твоя победа. Наша победа.

— Я даже в туалет сама сходить не могу, — с горечью выдохнула я, глядя на мочевой катетер, уходящий под одеяло. — Я воняю лекарствами. Я беспомощная. Тебе приходится мыть меня, выносить судно...

— Прекрати, — жестко, но с невероятной любовью отрезал он.

Он отложил полотенце, наклонился и прижался губами к моему лбу. Его дыхание было теплым и родным.

— Ты вытаскивала людей из грязи, крови и блевотины десять лет, — прошептал Максим, глядя мне прямо в душу. — Ты отдавала всю себя. Теперь моя очередь ухаживать за тобой. И для меня это не в тягость. Для меня это честь, Оксанка. Я бы мыл тебе ноги до конца своих дней, лишь бы ты просто дышала.

Слезы, ставшие моими постоянными спутниками в эти дни, снова навернулись на глаза.

Я вспомнила Артема.

Когда я болела банальным гриппом с высокой температурой, Артем просто уходил спать в гостиную. «Ты заразная, Оксан, а у меня завтра важные переговоры, мне нельзя болеть», — говорил он, брезгливо морщась. Он никогда не приносил мне чай. Никогда не сидел рядом. Он просто изолировался, пока я не выздоравливала и не возвращалась к своим обязанностям кухарки и банкомата.

А Максим...

Максим, который владел нелегальной империей, который одним ударом ломал людям лица, сейчас бережно расчесывал мои спутанные волосы, кормил меня с ложечки протертым бульоном и радовался каждому моему самостоятельному вздоху.

В дверь палаты тихо постучали.

На пороге появился Игорь. Анестезиолог выглядел уставшим, но довольным. В руках он держал планшет с моими утренними анализами.

— Доброе утро, влюбленные, — улыбнулся Игорь, подходя к мониторам. — Ну что, Оксана Николаевна, у меня для вас отличные новости.

— Билирубин упал? — с надеждой спросила я.

— Упал. И трансаминазы приходят в норму. Трансплантат работает как часы. Ваш организм принял печень Руслана так, словно она всегда там была. Никаких признаков отторжения.

Я выдохнула, закрывая глаза. Господи. Какое счастье.

— А сам Руслан? Как он?

— Перевели на обычное питание, — ответил Игорь. — Парень молодой, регенерация бешеная. Вчера уже требовал пустить его покурить, еле отговорили.

Максим усмехнулся, поглаживая мою руку.

— Я же говорил тебе, что он бык.

— Раз анализы в норме, — Игорь перестал улыбаться и посмотрел на меня с профессиональной серьезностью, — значит, пора переходить к следующему этапу. Оксана Николаевна, сегодня мы убираем мочевой катетер. И вы встаете.

Я замерла.

Встать?

Мне казалось, что если я приму вертикальное положение, мои внутренности просто вывалятся на пол. Мышцы живота были разрезаны. Каждое напряжение пресса вызывало адскую боль.

— Я не смогу... — в панике прошептала я, вцепляясь в руку Максима. — Игорь, у меня швы разойдутся. Мне больно даже дышать глубоко!

— Швы не разойдутся, я шил на совесть, — вмешался Максим, и его голос приобрел те самые стальные, командирские нотки хирурга. — Спайки нам не нужны. Если ты будешь лежать, начнется застойная пневмония или тромбоз. Тебе нужно двигаться.

— Но я слабая! У меня ноги как ватные!

— Я буду держать тебя, — Максим наклонился ко мне, перехватывая мой испуганный взгляд. — Я не дам тебе упасть. Слышишь? Никогда больше не дам.

Вера Николаевна, зашедшая следом за Игорем, быстро и профессионально удалила катетер. Это было неприятно, но терпимо.

— Ну всё. Приступаем, — скомандовал Максим.

Он откинул одеяло.

Я была в длинной больничной рубашке. Ноги, бледные, худые, казались чужими. На них до сих пор были надеты белые компрессионные чулки.

— Сначала

Он просунул руку мне под лопатки.

— Давай, Оксанка. На счет три. Опирайся на мою руку. Пресс старайся не напрягать. Раз. Два. Три.

Я стиснула зубы и попыталась приподняться.

Боль была ослепительной. Она прошила живот насквозь. Из моих глаз брызнули слезы, я застонала, инстинктивно пытаясь откинуться назад.

— Нет, нет, не падай, — Максим жестко, но бережно удержал меня, прижимая к своей груди. — Дыши. Дыши, моя девочка. Собачьим дыханием. Мелко. Вот так.

Я повисла на нем, уткнувшись лицом в его плечо. Тяжело, прерывисто дыша.

Голова закружилась. Перед глазами поплыли черные мушки. Давление резко упало от смены положения.

— Тошнит... — прохрипела я.

— Это нормально. Кровь отлила от головы, — Игорь поднес к моему носу ватку с нашатырем. Резкий запах ударил в мозг, проясняя сознание. — Сидите. Пару минут просто сидите.

Я сидела на краю кровати, свесив ноги.

Максим сидел рядом, крепко обнимая меня за плечи одной рукой, а второй поглаживая по спине. Его тепло проникало сквозь тонкую ткань рубашки, успокаивая взбунтовавшиеся нервы.

— Ты молодец. Ты умница, — шептал он мне в макушку.

Постепенно головокружение прошло. Боль в животе из острой превратилась в тупую, пульсирующую. Я могла это терпеть.

— Готова? — тихо спросил Максим.

Я кивнула, не поднимая глаз.

Он встал передо мной. Широко расставил ноги для упора. Взял меня за обе руки.

— Смотри на меня. Не на пол. На меня.

Я подняла голову и встретилась с его серыми глазами. В них была такая сила, что я физически почувствовала, как она перетекает в меня.

— Тянись ко мне, — приказал он.

Я оперлась на его руки и попыталась встать.

Колени дрогнули и подогнулись в ту же секунду. Мышцы ног атрофировались за эти дни, да и общая слабость давала о себе знать. Я бы рухнула на пол, если бы не он.

Максим мгновенно перехватил меня за талию, прижимая к себе. Он принял весь мой вес на себя.

— Держу, — его голос звучал прямо над моим ухом. — Я тебя держу.

Я стояла.

Впервые после операции я стояла на собственных ногах. Да, опираясь на него, да, шатаясь как пьяная, но я стояла!

Боль в шве была адской, казалось, кожа сейчас просто треснет, но я терпела, вцепившись пальцами в плечи Максима.

— Умница, — похвалил Игорь сзади. — А теперь попробуйте сделать шаг. Просто перенесите вес на правую ногу.

— Я не смогу... — всхлипнула я от напряжения и страха.

— Сможешь, — жестко, как хирург, сказал Максим. А потом добавил уже как мой мужчина, с бесконечной нежностью: — Мы сделаем этот шаг вместе. Я с тобой.

Он сделал полшага назад, увлекая меня за собой.

Я передвинула правую ногу. Она была тяжелой, словно чугунной.

— Левую, — скомандовал он.

Я подтянула левую.

Слезы текли по моему лицу градом, но это были слезы очищения. С каждым этим крошечным, жалким шажком я уходила все дальше от той беспомощной, умирающей на бордюре Оксаны. Я возвращала себе свое тело. Свою жизнь.

Мы прошли три шага. От кровати до окна.

Для меня это был марафон. Я дышала так, словно пробежала десять километров. Пот заливал глаза.

— Всё. Хватит на сегодня, — решил Максим, видя, как я бледнею.

Он не стал заставлять меня идти обратно. Он просто подхватил меня на руки — легко, бережно, стараясь не задеть дренажи — и отнес обратно на кровать, аккуратно уложив на подушки.

Вера Николаевна тут же подоткнула одеяло, а Игорь проверил капельницу.

— Вы настоящий боец, Оксана Николаевна, — с уважением сказал анестезиолог. — На сегодня программа максимум выполнена. Отдыхайте.

Врачи вышли, оставив нас одних.

Я лежала, тяжело дыша, и смотрела в потолок. Живот горел огнем, ноги гудели, но внутри меня распускалось невероятное чувство гордости.

Я смогла.

Максим взял влажное полотенце и снова принялся вытирать мое лицо и шею от пота. Его движения были осторожными, ласковыми. Он смотрел на меня с таким обожанием, что мне становилось неловко.

Я перевела взгляд на его лицо.

И вдруг, именно в этот момент, я осознала всю глубину изменений, которые произошли с ним за эти пять лет.

Тот Максим, которого я знала в прошлой жизни, был другим. Он был блестящим хирургом, самоуверенным, иногда высокомерным. Он любил меня, да. Но в той любви было много эгоизма. Он принимал решения за нас обоих. Он исчез, решив, что так будет лучше, даже не спросив меня.

А этот мужчина, сидящий сейчас передо мной, прошел через настоящий ад.

Он стал жестче. Безжалостнее. Я видела, как он одним ударом сломал нос Артему. Я слышала, как он командовал охраной, когда мы бежали от спецназа. Он научился убивать и уничтожать тех, кто стоял на его пути. Он построил теневую империю, чтобы выжить. Для врагов он стал настоящим чудовищем.

Но для меня...

Для меня он стал невероятно, пугающе мягким.

Вся его безжалостность заканчивалась там, где начиналась я. Он боялся сделать мне больно. Он прислушивался к каждому моему вздоху. Он стоял на коленях перед моей кроватью и плакал, когда мое сердце остановилось.

Этот баланс между хищником и защитником сводил меня с ума.

— О чем ты думаешь? — тихо спросил Максим, поймав мой пристальный взгляд. Он отложил полотенце и взял мою руку.

— О тебе, — честно ответила я. — О том, каким ты стал.

Он горько усмехнулся, опуская глаза.

— Страшным? Чужим?

— Нет, — я сжала его пальцы. — Надежным.

Максим поднял глаза. В них мелькнуло удивление, а затем безграничная теплота.

— Я убью любого, кто попытается тебя обидеть, Оксанка, — абсолютно серьезно, без грамма пафоса, сказал он. — Я выжгу землю вокруг тебя.

— Знаю.

— Мои люди сейчас работают по Артему, — вдруг произнес он, и его лицо мгновенно изменилось. Глаза потемнели, скулы заострились. Предо мной снова сидел теневой делец. — Твой

— Что с ним? — спросила я. Мой голос был спокойным. Я не чувствовала к Артему ничего, кроме брезгливости.

Максим хищно улыбнулся.

— Я слил ментам информацию о его финансовых махинациях. Тех самых, из-за которых он пытался оставить тебя без квартиры. Плюс, его фирма оказалась замешана в отмывании денег. Мои ребята немного «помогли» следствию найти нужные документы.

— Его посадят?

— Обязательно. Но перед этим он потеряет всё. Машину уже забрали приставы. Кредиторы рвут его на куски. А Настя...

При упоминании имени сестры меня передернуло.

— А что Настя?

— Настя устроила ему истерику и сейчас ищет пятый угол, — Максим презрительно скривился. — Она думала, что поймала богатого папика, а оказалась в одной лодке с банкротом-уголовником. Твоя мать оборвала все телефоны твоей бывшей подстанции, пытаясь узнать, где ты.

— Зачем?

— Потому что только ты можешь снять арест с квартиры, которую Артем пытался переписать на них, — Максим погладил меня по щеке. — Они в панике, Оксан. Они остались без денег, без жилья и с уголовным делом. Они жрут друг друга.

Я слушала это, и внутри меня разливалось холодное, кристально чистое удовлетворение.

Бумеранг вернулся. И ударил их с такой силой, что им уже не оправиться.

— Пусть жрут, — твердо сказала я. — Мне плевать на них.

— Правильно. Тебе нужно думать только о себе. О нас, — Максим наклонился и прижался лбом к моему плечу. — Как только ты окрепнешь, мы уедем отсюда.

— Куда?

— Куда захочешь. К морю. В горы. На другой конец света. У меня есть паспорта, есть деньги. Нас никто не найдет. Мы начнем все с чистого листа.

Я закрыла глаза, представляя эту картину.

Море. Солнце. Никаких ночных дежурств. Никаких чужих, пьяных вызовов. Никаких предательств. Только я и он.

— Я согласна, — прошептала я, зарываясь пальцами в его жесткие, отросшие волосы. — На край света, Макс. Только с тобой.

Он поднял голову и поцеловал меня. Нежно, долго, вкладывая в этот поцелуй все свои обещания.

Моя реабилитация только начиналась. Впереди было много боли, много трудностей. Но впервые за всю свою жизнь я знала абсолютно точно: я справлюсь. Потому что человек, который держал меня за руку, был готов разорвать этот мир ради моего счастья. И он не отступит ни на шаг.

Глава 15

Прошла неделя.

Семь бесконечных, тяжелых дней с того момента, как я открыла глаза в этом подземном бункере. Семь дней борьбы за каждый вдох, за каждый шаг, за каждую каплю нормальных показателей в моей крови.

Мой организм оказался сильнее, чем я думала. Или, может быть, это Макс влил в меня столько своей бешеной энергии, что у меня просто не было права сдаться.

Я уже могла ходить.

Конечно, это было жалкое зрелище. Я передвигалась по палате мелкими, шаркающими шажками, согнувшись пополам, придерживая руками перевязанный живот. Каждый раз, когда я вставала с кровати, шов стягивало так, что на глаза наворачивались слезы. Но дренажи уже убрали. И с каждым днем тупая боль становилась все глуше, отступая куда-то на задний план.

Билирубин пришел в норму. Желтизна сошла с моего лица, уступив место здоровой, хоть и аристократичной бледности.

Я жила. Я по-настоящему жила.

Но чем лучше становилось мне, тем мрачнее становился Максим.

Я начала замечать это пару дней назад. Сначала это были просто мелочи. Его напряженная спина, когда он думал, что я сплю. Резкие, отрывистые ответы Игорю. Долгие отлучки из палаты.

Он старался при мне улыбаться. Старался быть тем самым нежным, заботливым мужчиной, который кормил меня с ложечки. Но его глаза выдавали все. В них поселилась глухая, тяжелая тревога, смешанная с холодной яростью.

Сегодня утром я проснулась от того, что в палате было неестественно тихо.

Максима не было рядом. Его кресло пустовало.

Я с трудом села на кровати, спустила ноги на холодный пол и сунула их в мягкие тапочки. Накинула на плечи теплый халат.

Нужно пройтись. Игорь говорил, что движение — это жизнь.

Я медленно, держась за стену, вышла в коридор бункера. Лампы гудели над головой. Пахло хлоркой и озоном.

Я сделала несколько шагов к сестринскому посту и вдруг услышала приглушенные голоса. Они доносились из приоткрытой двери небольшого кабинета, который Максим использовал как ординаторскую.

Я остановилась, прислушиваясь.

— ...это невозможно, Максим Андреевич, — голос Игоря дрожал от напряжения. — Мы не можем держать ее здесь вечно. Запасы медикаментов не бесконечны. А Руслану нужен полноценный стационар для контроля.

— Я сказал, мы не двигаемся, — рык Максима заставил меня вздрогнуть. В его голосе звенел металл. — Любое передвижение сейчас — это самоубийство. Ты понимаешь, что там творится наверху?

Я затаила дыхание и осторожно подошла ближе к щели.

Максим стоял спиной к двери. В одной руке он сжимал спутниковый телефон, другой агрессивно массировал шею. Он выглядел донельзя измотанным.

— Они перекрыли все выезды из области, Игорь, — глухо продолжил Макс. — Мои люди передали сводку. Волков, этот следак, роет землю носом. Артем не просто навел их на клинику. Эта трусливая тварь дала официальные показания. Он заявил под протокол, что я жив, что я похитил Оксану и что я главарь той старой сети.

Мое сердце пропустило удар.

Артем... Он все-таки сделал это. Он довел свое предательство до абсолютного конца.

— Они подняли старое дело, — Максим ударил кулаком по столу. — Тот самый висяк пятилетней давности. Теперь я не просто в федеральном розыске как подозреваемый. Я прохожу как особо опасный преступник. За мою голову объявлена награда. Они шмонают каждую частную клинику, каждый заброшенный склад. Они знают, что я оперировал Оксану. Они ищут хирургический след.

Игорь тяжело вздохнул.

— Максим Андреевич... если они найдут этот бункер... Нам всем конец. Но вам — в первую очередь. Это пожизненное. Или пуля при задержании.

— Плевать на меня, — отрезал Максим. — Если они ворвутся сюда, Оксану затаскают по допросам. Ее обвинят в соучастии. Ее печень может дать реакцию

Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.

Господи.

Он все еще в розыске. Охота не прекратилась. Наоборот, она только началась, и с еще большей силой. Из-за меня. Из-за моего мужа-предателя.

А Максим молчал. Он сидел со мной, гладил меня по руке, рассказывал о том, как мы уедем на море, зная, что снаружи кольцо облавы сжимается с каждым часом. Он рисковал своей свободой, своей жизнью, просто находясь здесь, рядом со мной.

— Вам нужно уходить, — тихо сказал анестезиолог. — Оставьте нас здесь. Мы врачи. Мы скажем, что вы заставили нас силой. Что вы привезли Оксану Николаевну и скрылись. У вас есть канал отхода за границу?

— Есть, — глухо ответил Максим.

— Уходите. Прямо сегодня ночью, — умоляюще произнес Игорь. — Спасайте себя. Мы выходим Оксану. Обещаю вам головой. А когда она окрепнет, она сама вас найдет.

В кабинете повисла мертвая тишина.

Я ждала. Я молилась всем богам, чтобы он согласился. Чтобы он ушел. Он и так сделал для меня невозможное — он подарил мне жизнь. Я не могла позволить ему гнить в тюрьме ради меня.

— Нет, — голос Максима прозвучал тихо, но с такой железобетонной непреклонностью, что у меня по спине пробежали мурашки.

— Максим Андреевич! — в отчаянии воскликнул Игорь.

— Я сказал — нет! — Макс развернулся, и я увидела его профиль. Жесткий, хищный, непреклонный. — Я оставил ее однажды. Пять лет назад я сделал этот выбор, чтобы спасти ее. И что в итоге? Ее чуть не сожрала эта опухоль, а мой братец вытирал об нее ноги! Я больше не повторю эту ошибку.

Он шагнул к Игорю, нависая над ним.

— Я не сдвинусь с места, пока она не будет готова ехать со мной. Если они придут сюда — я буду отстреливаться. Я положу их всех на пороге этой палаты, но я ее не оставлю. Разговор окончен.

Я больше не могла слушать.

Слезы душили меня. Ноги подкосились. Я толкнула дверь, и она с громким скрипом распахнулась.

Максим и Игорь резко обернулись.

— Оксана... — Макс побледнел. В один прыжок он оказался рядом со мной, подхватывая меня под локоть, потому что я начала оседать на пол. — Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя столько ходить!

— Игорь, выйди, — прохрипела я, не сводя глаз с лица Максима.

Анестезиолог молча кивнул и быстро выскользнул в коридор, плотно закрыв за собой дверь.

Мы остались одни.

Максим попытался подхватить меня на руки, чтобы отнести в палату, но я уперлась ладонями в его широкую грудь и изо всех сил оттолкнула его.

— Не трогай меня, — мой голос дрожал от слез и злости на саму себя. — Я все слышала, Максим. Все до последнего слова.

Он замер. Его руки медленно опустились. Лицо превратилось в непроницаемую, каменную маску, но в глазах плескалась боль.

— Тебе не нужно было этого слышать, — сухо сказал он. — Это не твои проблемы.

— Не мои проблемы?! — я сорвалась на крик, и тут же схватилась за живот от резкой боли. — Ты из-за меня здесь сидишь! Тебя ищут как террориста! Если они найдут этот бункер, тебя убьют, Максим! Убьют или посадят навсегда!

Я сделала неуверенный шаг к нему и схватила его за грудки, сминая черную ткань водолазки.

— Уезжай! — я трясла его, захлебываясь слезами. — Уходи прямо сейчас! Собирай вещи и беги по своему каналу за границу! Игорь прав, они меня выходят! Я сильная, я справлюсь!

Максим стоял неподвижно, как скала, позволяя мне бить его по груди.

— Уходи, Макс, пожалуйста... — мои силы иссякли, и я просто уткнулась лбом в его плечо, рыдая навзрыд. — Я не смогу жить, зная, что из-за меня ты сидишь в клетке. Ты подарил мне жизнь. Не отнимай у меня самое дорогое. Свою свободу.

Его большие, горячие ладони легли на мою спину. Он обнял меня так крепко, словно пытался вдавить в себя, спрятать под своей кожей от всего этого кошмара.

— Глупая моя, Оксанка, — его голос был хриплым, полным такой нежности, что у меня разрывалось сердце. — Какая же ты у меня глупая.

Он мягко, но настойчиво отстранил меня от себя, заставив посмотреть ему в глаза.

— Ты думаешь, мне нужна свобода, в которой нет тебя? — тихо спросил он.

В этих словах не было пафоса. Не было театральности. Это была голая, концентрированная правда человека, который уже прошел через этот ад.

— Пять лет, Оксана, — он провел большим пальцем по моей мокрой щеке. — Пять лет я жил свободным. У меня были деньги. У меня была власть. Я мог поехать в любую точку мира. И знаешь, что это была за жизнь?

Он горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что я задохнулась.

— Это была пытка. Я просыпался в роскошных отелях и ненавидел каждое утро, потому что на соседней подушке не было твоих волос. Я пил дорогой виски, а он казался мне на вкус как пепел. Я был свободен физически, но моя душа была прикована цепями к твоей хрущевке. К твоим окнам, за которыми я следил через своих людей.

Максим наклонился, его лицо оказалось в миллиметре от моего.

— Я больше не хочу такой свободы. Без тебя этот мир для меня — просто пустая, мертвая декорация.

— Макс... но полиция... Артем... они же не остановятся, — всхлипнула я, цепляясь за его руки.

— Пусть не останавливаются, — в его глазах вспыхнул ледяной, безжалостный огонь хищника. Тот самый огонь, который заставлял врагов дрожать от страха. — Пусть приходят. Я разорву горло любому, кто попытается к тебе приблизиться.

Он обхватил мое лицо обеими руками.

— Запомни раз и навсегда. Я никуда не уйду. Я буду сидеть у твоей кровати, я буду менять тебе бинты, я буду носить тебя на руках. Если нас найдут — я приму бой. Если меня посадят — я буду сидеть,

— Это безумие... — прошептала я, но мои губы уже сами тянулись к нему.

— Это любовь, Оксанка, — просто ответил он.

Он накрыл мои губы поцелуем.

В этом поцелуе не было страсти. В нем было отчаяние, горечь и абсолютная, железобетонная клятва. Он передавал мне свою силу, убеждая меня в том, что его решение окончательно и обжалованию не подлежит.

Я отвечала ему, глотая слезы.

Мой эгоизм кричал мне: «Соглашайся! Пусть останется!». А мой разум умолял оттолкнуть его, спасти, прогнать.

Но я не могла. Я физически не могла его отпустить. Я слишком долго была одна. Я слишком долго боролась со всем миром в одиночку.

— Мы выберемся, — прошептал Максим, отрываясь от моих губ. Он тяжело дышал, глядя в мои глаза. — Мы обязательно выберемся. Дай мне еще неделю. Как только ты сможешь нормально ходить, мы уйдем. Я уже готовлю коридор.

— Куда? — с надеждой спросила я.

— Туда, где до нас не дотянется ни один следователь. Но до этого момента... мы должны сидеть тихо.

Я кивнула, прижимаясь к его груди.

— А Артем? — это имя все еще отдавало горечью на языке. — Он останется безнаказанным? Он сдал нас, Макс! Он чуть не убил нас!

Я почувствовала, как мышцы под водолазкой Максима напряглись, превращаясь в камень.

— О, поверь мне, — его голос стал таким тихим и жутким, что даже гудение ламп в бункере, казалось, стихло. — Мой дорогой братец ответит за всё. Я уже запустил процесс. Он хотел уничтожить нас? Он просто не знал, кого именно он разозлил.

Максим посмотрел поверх моей головы куда-то в стену.

— К тому моменту, как мы покинем этот бункер, от жизни Артема Смирнова не останется камня на камне. Я сотру его в порошок. Законными и незаконными методами. Он будет молить о смерти.

В его словах была такая леденящая кровь уверенность, что я даже не сомневалась — так и будет.

Я прикрыла глаза, слушая ровный, мощный стук его сердца.

Нас искали. Кольцо облавы сжималось. Мы сидели в подземелье, словно загнанные волки, облизывая свои раны.

Но впервые за все это время мне было не страшно.

Потому что самый опасный хищник в этом лесу был на моей стороне. И он уже обнажил клыки, чтобы разорвать тех, кто посмел бросить нам вызов.

Моя голова раскалывалась так, словно внутрь черепа засунули петарду и подожгли фитиль.

Я с трудом разлепил один глаз. Комната плыла. Обои казались мутным, серым пятном. Во рту пересохло настолько, что язык прилип к небу, а на губах запеклась корка от крови. Мой сломанный нос пульсировал тупой, изматывающей болью при каждом ударе сердца.

Я лежал на полу. Прямо на дорогом паркете в гостиной нашего пентхауса.

Под щекой чувствовалась липкая лужа — пролитый виски. Рядом валялась пустая бутылка.

Я попытался сесть, но комната тут же пошла кругом. Желудок скрутило спазмом тошноты. Я сдавленно застонал, хватаясь руками за голову, и перекатился на спину, уставившись в потолок.

Господи, как же мне хреново.

Вчерашний день навалился на меня тяжелой, бетонной плитой. Полиция. Следователь Волков с его колючими глазками. Подписка о невыезде. Мое заявление, которое обернулось против меня же самого.

Я в ловушке.

Макс жив, и он идет за мной. Полиция думает, что я убил Оксану ради квартиры. Приставы забрали мою машину. Я банкрот. Я никто.

В тишине квартиры вдруг раздался резкий, пронзительный звонок телефона.

Звук ударил по натянутым нервам, как удар хлыста. Я вздрогнул. Телефон валялся где-то под диваном.

Я на четвереньках пополз к звуку, задыхаясь от боли в лице. Нашарил аппарат трясущимися руками. Экран был треснут, но на нем отчетливо высвечивалось имя: «Вадим. Инвестор».

Вадим был моим главным партнером. Человеком, который давал деньги на закупку товара для моей фирмы, пока Оксана покрывала наши текущие расходы. Вадим был серьезным человеком, из тех, с кем лучше не ссориться.

Я судорожно сглотнул, провел пальцем по экрану и поднес трубку к уху.

— Да, Вадик, — прохрипел я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Привет.

— Ты где, урод? — голос Вадима был тихим, ледяным и не предвещал ничего хорошего.

— Дома. Приболел немного. Слушай, по поводу той поставки...

— Заткнись, — оборвал он меня так резко, что я поперхнулся. — Какая нахрен поставка, Смирнов? К нам сегодня утром в офис маски-шоу нагрянули. ОБЭП. Выносят сервера, изымают бухгалтерию.

У меня внутри все оборвалось.

— Как ОБЭП? Почему? — пролепетал я, чувствуя, как по спине стекает липкий пот.

— А это ты мне скажи, сука! — рявкнул Вадим. — Следователь трясет бумажками, где черным по белому прописаны все наши левые схемы за последние два года! Кто-то слил им всю базу! Всю нашу внутреннюю кухню, Смирнов!

Макс.

Это сделал Макс. Он же обещал. Обещал уничтожить меня законными и незаконными методами. Он натравил на меня ОБЭП.

— Вадик, клянусь, я тут ни при чем! Это подстава! — закричал я, срывая голос. — Меня самого сейчас прессуют! Мой брат...

— Мне плевать на твоего брата! — взревел инвестор. — Ты оказался гнилым, Смирнов! Ты привлек к нам внимание! Мои юристы сейчас пытаются отмазать мою долю, но ты... ты пойдешь ко дну. Я сливаю тебя.

— Что значит сливаешь?! Вадик, мы же партнеры!

— Были партнерами, пока ты не начал тащить деньги из общака, чтобы покрывать свои личные кредиты. Думал, я не узнаю, что твоя баба заблокировала карты, и ты начал крысятничать?

— Я бы вернул! — взвыл я.

— Ты вернешь. Всё до копейки, — голос Вадима стал страшным, лишенным эмоций. — На тебя повесят все недостачи фирмы. Документы уже готовы. Я сделаю так, что ты сядешь надолго, Артем. А если не сядешь — мои люди найдут тебя и переломают ноги. Считай, что ты труп.

В трубке раздались короткие гудки.

Я отбросил телефон, словно он был раскаленным утюгом.

Конец.

Моя фирма. Мой бизнес. Мой имидж успешного человека.

На меня повесили все долги. Меня будут искать не только менты, но и бандиты Вадима. А Макс... Макс просто будет сидеть в тени и наблюдать, как меня разрывают на куски.

Я схватился за голову, раскачиваясь из стороны в сторону.

Как я докатился до этого?

Еще неделю назад у меня было всё. У меня была жена, которая отдавала мне всю зарплату и не задавала лишних вопросов. У меня была молодая, красивая любовница. У меня была дорогая машина.

Я хотел большего. Я выгнал Оксану, думая, что она отработанный материал.

Каким же я был идиотом.

— Вставай, — раздался сверху холодный, полный брезгливости голос.

Я с трудом поднял голову.

Передо мной стояла Настя.

Она была одета в свой лучший брендовый костюм. На лице — идеальный макияж, скрывающий следы бессонной ночи. В одной руке она держала свою дорогую сумочку, а другой катила за собой огромный, набитый вещами чемодан.

Рядом с ней жался Данька, одетый в теплую куртку и шапочку. В руках малыш сжимал плюшевого медведя, которого ему когда-то подарила Оксана.

— Насть... — я попытался встать, но ноги не держали. Я рухнул обратно на колени. — Настюш, ты куда собралась?

Она смотрела на меня сверху вниз. И в ее глазах я не видел ни капли любви, ни капли жалости. Только чистое, концентрированное отвращение. Точно так же она смотрела на свою сестру в тот день, когда мы ее выгнали.

— Я ухожу, Артем, — ледяным тоном произнесла она.

— Куда уходишь? — я нервно сглотнул, пытаясь выдавить жалкую улыбку. Мой сломанный нос делал эту улыбку похожей на оскал. — Малыш, ну ты чего? У нас же... у нас же все будет хорошо. Я сейчас все решу. Я позвоню маме, мы что-нибудь придумаем...

— Что ты придумаешь, клоун? — она презрительно скривила губы. — У мамы нет ни копейки. Твоя драгоценная женушка сняла все деньги со счетов. Мы нищие.

— Как сняла? — я опешил.

— А вот так! Взяла и сняла! — Настя повысила голос. — Пока ты тут валялся в собственной блевотине и бухал, мама звонила юристу. Хрущевка под арестом. Счета пусты. Машину твою увезли. А теперь еще и хозяин этого клоповника звонил.

Она обвела брезгливым взглядом роскошный пентхаус.

— Сказал, что если до вечера не будет оплаты за месяц, приедут братки и вышвырнут нас в окно.

— Насть, подожди, не руби с плеча! — я пополз к ней на коленях, пытаясь схватить за край пальто. — Я найду деньги! Я перезайму! Дай мне пару дней!

Она брезгливо отдернула ногу, словно я был заразным.

— Не прикасайся ко мне, неудачник! — завизжала она. — Какие деньги?! Кто тебе даст в долг?! Ты банкрот! У тебя уголовное дело висит! Ты думаешь, я буду сидеть и ждать, пока нас вместе с тобой в СИЗО упакуют?!

— Но мы же любим друг друга! — в отчаянии закричал я. — Мы же семья! У нас сын!

Настя громко, истерично рассмеялась. Этот смех бил по ушам больнее, чем кулак Макса.

— Любим?! Да я терпела тебя только из-за денег, Артем! Ты же обещал мне золотые горы! Ты говорил, что мы будем жить как короли! А по факту — ты жил за счет моей сестры! Ты обычный, дешевый альфонс!

Слова били под дых. Каждое слово — как удар ножом.

Я смотрел на нее и не узнавал женщину, ради которой разрушил свой брак. Где та милая, нежная девочка, которая смотрела мне в рот? Где та страсть, которая заставляла меня врать Оксане?

Передо мной стояла расчетливая, жестокая стерва, которая поняла, что кормушка закрылась, и теперь спешила сбежать с тонущего корабля.

— Ты не можешь меня бросить... — прошептал я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Жалкие, пьяные слезы бессилия. — Настя, пожалуйста. Мне страшно. Макс... он убьет меня. Вадим меня ищет. Не оставляй меня одного!

Я обхватил руками ее стройную ногу в дорогом сапоге и уткнулся лбом в ее колено.

— Пожалуйста, Настюш. Помоги мне. Давай уедем. Спрячемся.

Данька, увидев, как я ползаю по полу и плачу, испуганно захныкал и спрятался за мать.

Настя с силой выдернула ногу, ударив меня каблуком по бедру.

— Отвали от меня! — зарычала она. — Спасайся сам! Я свою молодость в тюрьме или в бегах губить не собираюсь! Я найду Даньке нормального отца. С деньгами и без судимостей. А ты... ты сгниешь здесь.

Она развернулась, схватила чемодан за ручку и потянула его к выходу.

— Настя! — я попытался подняться, но снова упал. — Настя, стой! Ты не имеешь права! Это мой сын!

Она даже не обернулась.

— Твой сын по документам — неизвестно чей, — бросила она через плечо. — Мы не в браке, Артем. Ты для него никто. И слава богу.

— Мама! — закричал я, как маленький ребенок, потерявший последнюю надежду. — Настя, умоляю!

Дверь хлопнула.

Громкий, глухой звук удара дерева о косяк отрезал меня от остатков моей жизни.

Щелкнул замок. Шаги за дверью стихли.

Тишина.

Абсолютная, мертвая, оглушительная тишина огромного, пустого пентхауса обрушилась на меня, придавливая к полу.

Я остался один.

Я обвел затуманенным взглядом гостиную. Разбросанные игрушки Даньки. Пустые бутылки. Дорогая итальянская мебель, за которую я не расплатился.

Всё это больше не имело смысла.

Я подполз к дивану и прислонился к нему спиной. Вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони.

В голове было удивительно пусто. Паника ушла, уступив место черной, бездонной апатии.

Я вспомнил Оксану.

Вспомнил, как она возвращалась со смены, уставшая, пахнущая лекарствами. Как она тихонько проходила на кухню, чтобы не разбудить меня, и готовила ужин. Как она отдавала мне карточку с премией, виновато улыбаясь и прося прощения за то, что не может родить мне ребенка.

Она любила меня. Любила искренне, безусловно. Она была готова терпеть всё ради меня.

А я вытирал об нее ноги. Я спал с ее сестрой, пока она дежурила сутками, чтобы оплатить эту самую

А когда ей поставили смертельный диагноз, когда она осталась на улице под дождем, без дома и семьи... я добил ее. Я пытался заставить ее подписать отказные бумаги, угрожая увольнением. Я натравил на нее спецназ, надеясь, что ее арестуют вместе с Максом.

Я предал единственного человека в мире, которому был по-настоящему нужен.

И за это я поплатился всем.

— Прости меня, Ксюша... — прошептал я в пустоту квартиры. — Какая же я мразь.

Слезы катились по моим щекам, смешиваясь с запекшейся кровью.

Я понял, почему Макс так смотрел на меня вчера во дворе. В его глазах было не просто желание убить. В них было презрение. Он смотрел на меня как на таракана, которого противно даже раздавить.

Макс защищал ее. Он всегда защищал то, что считал своим. А я... я только разрушал.

В дверь вдруг громко, настойчиво постучали.

Я вздрогнул.

— Смирнов! Открывай! — раздался из коридора грубый мужской бас. — Это от хозяина квартиры! Время вышло! Открывай, сука, или мы дверь выломаем!

Удары посыпались градом. Дверь задрожала.

Я не шелохнулся.

Пусть ломают. Пусть вышвыривают. Мне некуда идти. У меня нет денег. Меня ищет полиция и бандиты.

Я медленно поднялся на ноги. Колени тряслись, но я заставил себя стоять ровно.

Я прошел на кухню, стараясь не слушать треск ломающегося замка в прихожей. Открыл ящик стола. Достал оттуда ключи, какие-то мелочи.

Мой взгляд упал на большое панорамное окно.

Двенадцатый этаж.

Город внизу жил своей жизнью. Там, внизу, ездили машины, люди спешили по делам, любили, ненавидели, строили планы.

А для меня здесь места больше не было.

Дверь в прихожей с оглушительным треском распахнулась. Послышался топот тяжелых ботинок.

— Эй! Где этот урод?! Ищи его по комнатам!

Я подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу.

Я проиграл. Я потерял всё. Жену, любовницу, сына, бизнес, свободу, лицо. У меня не осталось даже крошечной надежды на то, что всё можно исправить.

Бумеранг, который я так бездумно запустил в спину Оксаны, вернулся. И ударил он с такой силой, что от меня не осталось ничего, кроме пустой, сломанной оболочки.

— Вон он! На кухне!

В комнату ворвались двое здоровых, накачанных парней в кожаных куртках. Один из них сжимал в руке бейсбольную биту.

Я медленно повернулся к ним.

На моем изуродованном лице не было ни страха, ни мольбы. Я даже попытался улыбнуться своей разбитой губой.

— Забирайте всё, — тихо сказал я, разводя руки в стороны. — У меня больше ничего нет.

Один из братков сплюнул на дорогой паркет и шагнул ко мне, замахиваясь битой.

Я закрыл глаза, принимая удар.

Это было дно. Абсолютное, беспросветное, заслуженное дно. И в этот момент я впервые за многие годы подумал о том, что Оксана была права.

Справедливость существует. И она бывает безжалостной.

Глава 16

Черная спортивная сумка с глухим стуком опустилась на металлический стол.

Я сидела на краю своей больничной койки, обхватив себя руками, и смотрела, как Максим собирается. Мое сердце билось так часто и гулко, что этот звук отдавался в ушах монотонным, пугающим набатом.

Сегодня был тот самый день.

День, когда он должен был выйти из нашего безопасного, скрытого от всего мира подземелья, и шагнуть прямо в пасть к зверю.

Максим стоял спиной ко мне. На нем больше не было хирургического костюма или тех домашних, уютных вещей, к которым я привыкла за последнюю неделю. Сейчас он был одет в строгий, идеально сидящий темно-синий костюм, белую рубашку без галстука и легкое черное пальто.

Он выглядел не как человек, который скрывается от федерального розыска. Он выглядел как хозяин жизни. Как хищник, который выходит на охоту.

— Макс… — мой голос предательски дрогнул.

Он мгновенно обернулся. Его лицо, до этого жесткое и сосредоточенное, тут же смягчилось. Он оставил сумку, в которую только что аккуратно укладывал какие-то пластиковые папки, и в два широких шага оказался возле моей кровати.

Максим опустился передо мной на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Ну что ты, маленькая? — он взял мои ледяные, дрожащие ладони в свои горячие руки и поднес их к губам. — Опять паникуешь?

— Я схожу с ума, — честно призналась я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Максим, это же безумие. Ты идешь прямо в лапы к следователю! К тому самому Волкову, который роет землю носом, чтобы тебя посадить!

Я вцепилась пальцами в лацканы его дорогого пиджака.

— Пожалуйста… Давай просто уедем! У тебя же есть канал отхода! Ты сам говорил! Мы можем пересечь границу, спрятаться, затеряться! У нас есть деньги! Зачем этот риск?!

Максим тяжело вздохнул. Его большие пальцы бережно стирали слезы с моих щек.

— Оксанка, послушай меня, — его голос был низким, бархатным, успокаивающим, но в нем звучала стальная, непоколебимая уверенность. — Мы не можем всю жизнь бегать. Я не хочу, чтобы ты оглядывалась от каждого шороха. Я не хочу, чтобы наши будущие дети росли по поддельным паспортам где-нибудь в чужой стране.

От слов «наши будущие дети» у меня перехватило дыхание.

— Я хочу вернуть себе свое имя, — твердо продолжил он, глядя мне прямо в глаза. — И я хочу, чтобы ты носила мою настоящую фамилию. Гордо. Не прячась.

— Но если они тебя арестуют… — я всхлипнула, утыкаясь лбом в его плечо. — Если они не станут смотреть твои документы? Артем же дал показания! Он выставил тебя чудовищем!

Максим глухо зарычал при упоминании брата, и его руки на моей талии сжались чуть крепче.

— Артем — отработанный материал, — процедил Макс сквозь зубы. — Его показания теперь гроша ломаного не стоят. Он сам под следствием за мошенничество. А то, что лежит в моей сумке… это не просто бумажки, Оксан.

Он отстранился и посмотрел на черный кожаный баул на столе.

— Пять лет. Пять чертовых лет я собирал этот компромат. Я знаю каждую офшорную

Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щелки.

— Я иду к Волкову не сдаваться. Я иду заключать сделку. Эта папка — бомба, которая разорвет верхушку черного рынка органов в клочья. Следователь получит повышение, генеральские погоны и славу на всю страну. А взамен — с меня снимут все обвинения.

— А если он заодно с ними? — не унималась я, трясясь от липкого, животного страха за него.

— Волков не с ними. Мои люди его проверили от и до, — Максим снова перевел взгляд на меня и тепло, ободряюще улыбнулся. — Он принципиальный мужик. И он очень любит свою работу.

Он поднялся на ноги, потянув меня за собой.

Я встала, придерживая перевязанный живот. Боль в шве еще давала о себе знать, но сейчас я ее почти не замечала. Моя душа болела в тысячу раз сильнее от мысли, что за этой дверью он может исчезнуть навсегда.

Максим обнял меня. Крепко, жадно, вдыхая запах моих волос.

— Я вернусь, Оксанка, — прошептал он мне в макушку. — Я клянусь тебе своей жизнью, что сегодня вечером я переступлю порог этой палаты свободным человеком.

— Я буду ждать тебя, — прохрипела я, вжимаясь в него всем телом. — Каждую секунду.

— Ты должна отдыхать, — он отстранился и поцеловал меня. Глубоко, собственнически, оставляя на моих губах вкус своей уверенности. — Игорь и Вера здесь. Если шов заболит — сразу зови их. Не геройствуй.

Он подхватил со стола черную сумку.

— Встреча в час дня, — бросил он, глядя на свои дорогие швейцарские часы. — К трем часам я позвоню Игорю на спутниковый.

Я только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло сдавило спазмом.

Дверь палаты открылась. На пороге стоял Игорь.

— Максим Андреевич, машина готова, — негромко сказал анестезиолог. В его глазах тоже читалась тревога, но он старался держаться профессионально. — Ребята ждут в туннеле.

Максим кивнул. Он в последний раз посмотрел на меня.

— Я люблю тебя, — одними губами произнес он.

— Я люблю тебя, — ответила я, чувствуя, как горячая слеза скатывается по щеке.

Он резко развернулся и вышел. Дверь захлопнулась.

В ту же секунду на меня обрушилась оглушительная, давящая тишина подземного бункера.

Я осталась одна.

Ноги моментально стали ватными. Я медленно опустилась обратно на кровать, обхватив себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону.

Часы на стене показывали одиннадцать утра.

До трех часов дня, когда он обещал позвонить, оставалась целая вечность. Четыре часа, которые мне предстояло прожить в абсолютном, парализующем неведении.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором тут же замелькали страшные картины.

Вот Максим заходит в кабинет следователя. Вот его валят на пол люди в масках. Вот на его запястьях защелкиваются наручники. А вот, что еще хуже, продажные полицейские просто стреляют в него, чтобы забрать компромат и скрыть свои преступления навсегда.

— Господи, помоги ему, — вслух прошептала я, комкая больничную простыню. — Пожалуйста, спаси его. Он ведь ни в чем не виноват. Он просто спасал меня.

Дверь тихонько скрипнула, и в палату заглянула Вера Николаевна.

Она несла в руках небольшой поднос с чашкой травяного чая и таблетницами. Медсестра посмотрела на мое перекошенное от слез лицо и тяжело вздохнула.

— Оксана Николаевна, ну нельзя же так убиваться, — мягко пожурила она меня, ставя поднос на тумбочку. — Вы же только на поправку пошли. Печень стрессов не любит. Вам нужно давление держать в норме.

— Вера… — я подняла на нее полные отчаяния глаза. — Вы же знаете, куда он поехал. Вы же понимаете, чем это грозит!

— Понимаю, — кивнула медсестра, присаживаясь на край моей кровати. Она поправила мне одеяло. — Но я также знаю Максима Андреевича. Я работаю с ним уже пять лет. С того самого дня, как он организовал эту клинику в подполье.

Я удивленно посмотрела на нее.

— Вы были с ним все эти пять лет?

— Да, — Вера грустно улыбнулась. — Он спас моего сына. Откупил его от тюрьмы, когда тот по глупости влез в дурную компанию. Взамен я пошла работать сюда. И знаете, что я вам скажу? Ваш муж — самый умный, расчетливый и опасный человек из всех, кого я встречала. Он никогда не действует наобум.

Она протянула мне чашку с чаем. Тепло фарфора немного согрело мои ледяные пальцы.

— Если он решил пойти в полицию, значит, у него на руках все козыри. Он просчитал партию на десять ходов вперед. Он не из тех, кто жертвует собой ради красивого жеста. Он идет побеждать.

Я сделала глоток. Мятный отвар немного успокоил скрученный в тугой узел желудок.

— А если они не захотят играть по его правилам? — тихо спросила я.

— У них нет выбора, — отрезала Вера Николаевна. — Там такой компромат, что если с Максимом Андреевичем что-то случится, серверы автоматически разошлют эти документы во все федеральные СМИ и в ФСБ. Он подстраховался.

Эти слова немного привели меня в чувство. Мой мозг, наконец, начал работать рационально, оттесняя женскую панику.

Максим действительно не был идиотом. Он выживал в нечеловеческих условиях. Он построил империю. Он не мог просто пойти и сдаться.

— Пейте чай, Оксана Николаевна. И ложитесь. Вам нужно поспать, — Вера похлопала меня по руке и вышла из палаты.

Но спать я не могла.

Время тянулось медленнее, чем густая смола.

Двенадцать часов.

Я встала и начала мерить шагами небольшую палату. От окна к двери. От двери к окну.

Мое тело еще было слабым. Мышцы живота ныли, шов саднил, но я заставляла себя ходить. Движение было единственным способом не сойти с ума.

Я думала о нашей прошлой жизни. О тех временах, когда мы с Максимом только поженились.

Мы были молодыми, амбициозными врачами. Он — гениальный хирург, я — фельдшер скорой помощи, мечтающая о поступлении в ординатуру. Мы

А потом клиника. Деньги. Его постоянные исчезновения на работе. Моя замершая беременность, после которой мне сказали, что детей у нас, скорее всего, не будет.

Мы начали отдаляться.

А потом он «погиб».

Вся моя жизнь после его смерти превратилась в суррогат. Я цеплялась за Артема, потому что он был похож на брата. Я тянула на себе семью, чтобы заглушить чувство вины и пустоту.

Я позволила вытирать об себя ноги. Я стала жертвой.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Нет. Больше никогда.

Та Оксана, которая плакала на бордюре, умерла на операционном столе. Теперь я — жена хищника. И я должна соответствовать ему.

Половина первого.

В коридоре послышался скрип колес и тихий разговор.

Дверь моей палаты приоткрылась, и внутрь, опираясь на стойку капельницы, зашел Руслан.

Мой донор. Мой спаситель.

Парень был бледен, его больничная пижама висела на нем мешком, но в карих глазах светилась упрямая жизнь. Он шаркал тапочками, передвигаясь с явным трудом.

— Не помешаю, Оксана Николаевна? — хрипло спросил он, останавливаясь у порога.

— Руслан! — я тут же бросилась к нему, забыв про собственную боль, и помогла ему дойти до кресла, в котором еще утром сидел Максим. — Что же вы ходите один? Вам еще рано!

— Нормально, — парень тяжело опустился в кресло и вытер испарину со лба. — Игорь разрешил. Сказал, надо спайки разгонять. А в палате одному тошно.

Я села на край своей кровати напротив него.

Между нами была невидимая, но невероятно прочная связь. Кусочек его органа сейчас бился внутри меня, очищая мою кровь, давая мне жизнь.

— Как вы себя чувствуете? — с трепетом спросила я, разглядывая его изможденное лицо.

— Жить буду, — усмехнулся Руслан. — Печень регенерирует. Макс... Максим Андреевич сказал, через месяц вообще забуду, что под ножом был.

При упоминании Максима лицо парня стало серьезным. Он внимательно посмотрел на меня.

— Я знаю, что он уехал.

Я кивнула, отводя взгляд. Ком в горле снова дал о себе знать.

— Боитесь за него? — тихо спросил парень.

— До смерти, — прошептала я. — Я не знаю, как переживу, если с ним что-то случится.

Руслан откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул.

— Не бойтесь, Оксана Николаевна. Таких, как он, не берут голыми руками. Знаете, когда он меня там, в Европе, с того света вытаскивал, в клинику приперлись местные бандюки. Мои бывшие работодатели. Они хотели меня добить, чтобы я показания не дал про условия на их стройке.

Я расширила глаза, подавшись вперед.

— И что?

— А то, — Руслан усмехнулся своим воспоминаниям. — Макс вышел к ним в коридор прямо в окровавленном фартуке. Один. Против троих амбалов с пушками. Я лежал в отключке, но медсестры потом рассказывали. Он так на них посмотрел и такое им сказал, что они просто развернулись и ушли. Он дьявол, Оксана. В хорошем смысле. Он свое не отдаст.

Рассказ Руслана парадоксальным образом подействовал на меня лучше, чем любые успокоительные.

Мой мужчина — не мальчик для битья. Он сам выбирает правила игры.

Час дня.

Встреча началась.

Где-то там, в сером, казенном кабинете следственного комитета, прямо сейчас решалась наша судьба.

Я подошла к окну. Точнее, к тому, что его имитировало — матовому стеклу с подсветкой, которое создавало иллюзию дневного света в нашем подземелье.

Я закрыла глаза и начала молиться. Я просила не за себя. Я просила только за него. Пусть заберут все деньги, пусть оставят нас нищими, но только пусть вернут мне его живым и свободным.

Два часа дня.

Руслан уже ушел к себе, устав сидеть. Игорь периодически заглядывал ко мне, мерял давление, но молчал. Мы все были напряжены как струны. Воздух в бункере можно было резать ножом.

Я снова начала мерить палату шагами.

Мои мысли невольно вернулись к Артему и Насте.

Они, наверное, сейчас мечутся как крысы в клетке. Квартиры нет. Машины нет. Бизнеса нет. Артем под следствием.

Странно, но я не чувствовала к ним ни капли сочувствия. Раньше я бы обязательно попыталась их спасти. Позвонила бы, предложила помощь, забрала бы свое заявление из суда, пожалела бы ребенка Насти.

Но сейчас?

Сейчас я понимала, что они получили именно то, что заслужили. Они строили свое счастье на моих костях. И когда фундамент рухнул, их завалило обломками. Это карма. Это справедливость.

Без десяти три.

Я застыла посреди палаты, глядя на настенные часы.

Секундная стрелка двигалась с издевательской медлительностью.

Тик. Так. Тик. Так.

Где же он? Почему не звонит? Встреча должна была уже закончиться. Если компромат сработал, если они договорились, он должен был выйти на связь!

Мое дыхание участилось. Паника, которую я так старательно давила в себе последние часы, начала прорываться наружу, затапливая сознание.

Без пяти три.

— Игорь! — я не выдержала и выскочила в коридор.

Анестезиолог стоял возле сестринского поста, сжимая в руке черный, массивный спутниковый телефон. Его костяшки побелели от напряжения.

— Оксана Николаевна, вам нельзя бегать, — он попытался сделать строгое лицо, но его голос дрожал.

— Звонил?! — я подлетела к нему, хватая за рукав.

— Еще нет. Время есть, — Игорь нервно сглотнул, глядя на экран телефона.

Три часа ровно.

Аппарат в руке Игоря молчал.

Мы стояли в коридоре, гипнотизируя черный кусок пластика. Я слышала только собственное тяжелое дыхание и гул вентиляции.

Три часа пять минут.

Ничего.

— Звони ему сам, — прохрипела я, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги. — Игорь, звони!

— Нельзя, — он покачал головой. — Он сказал не звонить, чтобы не засветить сигнал, если телефон у следователя. Мы должны ждать.

— Я не могу больше ждать! — я закрыла лицо руками.

Три часа десять минут.

Меня начало трясти. Крупная, неконтролируемая дрожь била все тело. Шов на животе вспыхнул тупой болью, но я не обращала на это внимания.

Его взяли.

Эта мысль ударила меня под дых.

— Господи, нет... — я медленно осела на пол, прижимаясь спиной к холодной бетонной стене коридора. — Нет, нет, нет...

Вера Николаевна выбежала из процедурной.

— Оксана Николаевна! Игорь, помоги ее поднять, у нее истерика начнется! Ей нельзя!

Они бросились ко мне, пытаясь поднять меня на ноги, но я отбивалась, захлебываясь беззвучными рыданиями.

Все было зря. Моя операция, мое спасение — все это не имеет никакого смысла, если его больше нет рядом. Я не хочу жить без него. Просто не хочу.

И вдруг.

Резкий, пронзительный, неестественно громкий трезвон разорвал тишину подземелья.

Спутниковый телефон в руке Игоря ожил.

Мы все замерли. Я перестала дышать, сидя на полу и глядя на мигающий экран.

Игорь судорожно нажал кнопку ответа и поднес аппарат к уху.

— Да! — крикнул он в трубку.

Тишина в коридоре стала абсолютной.

Я смотрела на лицо Игоря, пытаясь прочитать на нем приговор. Его брови взлетели вверх. Губы приоткрылись.

— Понял, — голос анестезиолога дрогнул, а затем его лицо расплылось в такой широкой, сумасшедшей улыбке, что я чуть не потеряла сознание от облегчения. — Понял, Максим Андреевич! Ждем!

Игорь опустил телефон и посмотрел на меня. Его глаза блестели от слез.

— Все нормально, Оксана Николаевна, — громко, с торжеством произнес он, опускаясь передо мной на корточки. — Сделка состоялась. Компромат принят. Ордер на его арест аннулирован.

Воздух с хрипом вырвался из моих легких.

— Он свободен? — прошептала я, не веря своим ушам.

— Он абсолютно свободен, — Игорь радостно рассмеялся, помогая мне подняться на ноги. — Генералы уже в наручниках. Волков получил свои звезды. А наш шеф едет домой.

Я закрыла лицо руками и зарыдала.

Но это были слезы не боли и не отчаяния. Это были слезы самого чистого, самого пронзительного счастья, которое я когда-либо испытывала.

Мы победили.

Против всего мира, против смерти, против предательства собственной семьи — мы выстояли.

Я стояла в коридоре, прижимая руки к перевязанному животу, и смеялась сквозь слезы.

Скоро он будет здесь. Мой муж. Мой герой. Моя жизнь.

А где-то там, на поверхности, Артем и Настя пожинали плоды своего предательства, тоня в том самом болоте, которое они вырыли для меня.

И мне было их совершенно не жаль.

Свет. Настоящий, яркий, живой солнечный свет заливал мою новую палату.

Никакого больше подземелья. Никаких гудящих ламп и давящих бетонных стен. После того как Максим вышел из кабинета следователя абсолютно свободным человеком, с которого сняли все обвинения, наш мир перевернулся еще раз. Но теперь уже в правильную сторону.

В ту же ночь он организовал мой переезд.

Теперь я находилась в одной из лучших частных клиник города. Легально. Под своей собственной фамилией. В огромной VIP-палате с панорамными окнами, выходящими на заснеженный сосновый парк.

Мое восстановление шло семимильными шагами. Вчера Игорь — а он тоже перешел работать сюда, вместе с Верой Николаевной — снял мне последние швы. Ужасный рубец на животе превратился в аккуратную, заживающую линию. Моя новая печень работала идеально.

Я подошла к окну, опираясь на подоконник.

Ноги еще немного дрожали после долгой ходьбы, но я чувствовала в них силу. Жизнь бурлила в моих венах.

Максима сейчас не было рядом. Он уехал пару часов назад.

«Нужно закончить дела с Артемом, — сказал он утром, целуя меня в висок перед уходом. Его глаза при этом опасно блеснули. — Мой братец должен получить свой финальный счет. Я скоро вернусь, маленькая. Отдыхай».

Я знала, что он поехал добивать тех, кто нас предал. И меня это ничуть не пугало.

Я налила себе травяного чая из красивого заварочного чайника и с наслаждением сделала глоток, глядя на пушистые ели за окном.

Внезапно идиллию нарушил шум в коридоре.

Я нахмурилась. Моя палата находилась в закрытом крыле. Сюда пускали только по специальным пропускам, а у дверей дежурил охранник Максима.

— Пустите меня! Я ее мать! Вы не имеете права! — раздался за дверью истеричный, до боли знакомый женский визг.

У меня внутри всё заледенело.

Мама.

— Женщина, покиньте отделение, иначе я применю силу, — спокойно, но угрожающе басил охранник.

— Оксаночка! Доченька! — надрывалась мать, видимо, пытаясь прорваться сквозь охрану. — Я знаю, что ты там! Умоляю тебя, скажи им, чтобы пустили!

Моя рука с чашкой слегка дрогнула. Чай плеснул на блюдце.

Еще пару недель назад, услышав этот голос, я бы испытала чувство вины. Я бы бросилась к дверям, умоляя охрану пропустить «мамочку». Я бы заглядывала ей в глаза, пытаясь понять, чем я снова ее расстроила и как мне заслужить ее прощение.

Но та Оксана, удобная и безотказная девочка для битья, умерла на операционном столе в холодном бункере.

Вместо нее осталась женщина, которая знала цену жизни. И цену предательству.

Я медленно поставила чашку на столик. Расправила плечи.

— Пропустите ее, Слава, — громко и четко сказала я, глядя на закрытую дверь.

Шум борьбы мгновенно прекратился.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла моя мать. И от того, как она выглядела, у меня на секунду перехватило дыхание.

Где та холеная, высокомерная дама в дорогом кашемировом пальто, которая брезгливо называла меня «пустоцветом» в пентхаусе Артема?

Передо мной стояла постаревшая, растрепанная женщина. На ней была какая-то старая, выцветшая куртка, которую я не видела лет пять. Волосы, обычно уложенные в салоне, висели грязными прядями. Под глазами залегли глубокие, черные тени, а лицо осунулось и покрылось морщинами, словно за эти несколько недель она постарела на десять лет.

Она тяжело дышала, затравленно озираясь по сторонам, оценивая роскошь моей палаты.

Охранник Слава стоял за ее спиной, готовый в любую секунду вышвырнуть ее вон по моему приказу.

— Оставь нас, Слава, — спокойно кивнула я. — Всё в порядке.

Охранник вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Мы остались одни.

Мать смотрела

— Оксаночка… — ее голос задрожал.

Она сделала неуверенный шаг ко мне. Ее губы тряслись. В глазах стояли слезы. Настоящие, неподдельные слезы отчаяния.

— Здравствуй, мама, — мой голос прозвучал ровно. В нем не было ни злости, ни ненависти. В нем вообще ничего не было. Только ледяная пустота.

Эта пустота испугала ее больше, чем если бы я начала на нее кричать.

Она вдруг всхлипнула, подбежала ко мне и… рухнула на колени прямо на идеально чистый пол палаты.

— Прости меня! — завыла она в голос, пытаясь схватить меня за край моего шелкового халата. — Доченька моя, кровиночка! Прости свою непутевую мать!

Я инстинктивно сделала шаг назад, брезгливо выдергивая ткань из ее цепких пальцев.

— Встань, — холодно приказала я. — Не устраивай цирк.

Но она не встала. Она продолжала ползать передо мной на коленях, размазывая по лицу слезы и остатки дешевой туши.

— Бес попутал, Оксаночка! — причитала она, раскачиваясь из стороны в сторону. — Это всё Артем! Это он нас обманул! Он запудрил Настеньке мозги! Он говорил, что у него миллионы! Он говорил, что ты сама его не любишь, что у вас брак по расчету! Мы же не знали, что он такой подлец!

Я слушала этот жалкий бред, и внутри меня не дрогнул ни один мускул.

— Встань и сядь на стул, — жестко, с металлом в голосе повторила я. — Иначе я сейчас же вызову охрану.

Мой тон подействовал. Мать судорожно сглотнула, кряхтя, поднялась с колен и тяжело опустилась на дизайнерское кресло для посетителей.

Она смотрела на меня снизу вверх, жалко шмыгая носом.

— Как ты меня нашла? — спросила я, скрестив руки на груди.

— Я… я всех на уши подняла, — заикаясь, ответила она. — На твою скорую звонила. По больницам бегала. А потом… потом по телевизору показали новости. Про Максима. Про то, что он жив и помог раскрыть ту банду… И показали, что он владелец этой клиники. Я сразу поняла, что ты с ним! Что он тебя спас!

Она попыталась выдавить из себя умильную улыбку, но вышло только кривое подобие оскала.

— Я так за тебя рада, доченька! Максим — такой замечательный мужчина! Я всегда знала, что он тебя любит! Как хорошо, что вы снова вместе!

От этого лицемерия меня начало слегка подташнивать.

— Ближе к делу, мама, — я отрезала ее поток елея. — Ты пришла сюда не для того, чтобы порадоваться за мое семейное счастье. Что тебе нужно?

Ее улыбка мгновенно сползла. Лицо снова исказилось от паники.

Она заломила руки, глядя на меня умоляющими глазами.

— Оксаночка… у нас беда. Страшная беда.

— У вас беда? — я насмешливо приподняла бровь. — Какая жалость.

— Квартира! — выпалила мать, и из ее глаз снова брызнули слезы. — Ту самую хрущевку, в которой вы с Артемом жили… Ее забирают!

Я молчала, ожидая продолжения.

— Ты же подала на раздел имущества! — затараторила она, глотая слова. — Наложила арест! А Артем… этот урод оказался банкротом! У него долги на миллионы! И кредиторы подали в суд! Они требуют продать квартиру в счет погашения его кредитов, потому что она была куплена в браке! А мою долю… ту, что он переписал на меня… они признали недействительной!

Она закрыла лицо руками и зарыдала в голос.

— Они выгоняют нас на улицу, Оксана! Меня и Настеньку с Данькой! Насте некуда идти! Она ушла от этого алкаша, мы живем у меня, в моей старой однушке, но и на нее наложили взыскание, потому что я выступала поручителем по одному из его старых кредитов!

Я слушала ее и понимала, что Максим сдержал свое слово.

Он обещал, что от жизни Артема не останется камня на камне. И он уничтожил его так грамотно, что под обломками погребло всех, кто был с ним связан.

— Поучительная история, — сухо констатировала я. — Но я не понимаю, зачем ты рассказываешь это мне.

Мать отняла руки от лица. В ее глазах блеснула дикая, отчаянная надежда.

— Доченька… — она подалась вперед, едва не падая с кресла. — Ты можешь нас спасти! У Максима же есть деньги! Огромные деньги! Все об этом говорят!

Я замерла.

— Что? — тихо переспросила я.

— Деньги, Оксана! — мать перешла на лихорадочный шепот. — Всего-то нужно закрыть долги Артема перед банком, чтобы они сняли арест с квартиры! Это для Максима копейки! Пара миллионов! Пусть он даст нам эти деньги! Ради Даньки! Ради твоего племянника!

Я смотрела на эту женщину, которая меня родила, и не могла поверить своим ушам.

Степень ее наглости, степень ее цинизма пробила даже то дно, на котором она находилась в моем представлении.

Она выгнала меня умирать. Она знала, что я больна. Она втаптывала меня в грязь, защищая любовницу моего мужа. А теперь она пришла сюда, в элитную клинику, чтобы просить деньги у человека, которого она сама поливала грязью пять лет назад.

Чтобы спасти квартиру, купленную на мою кровь и пот.

— Дай угадаю, — я медленно, чеканя каждое слово, подошла к ней вплотную. — Настя не захотела идти со мной разговаривать, да?

Мать отвела взгляд.

— Настеньке тяжело… Она в депрессии. Она так ошиблась…

— Она не ошиблась, мама. Она целенаправленно спала с моим мужем четыре года, — мой голос стал ледяным, как жидкий азот. — А ты стояла на стреме и прикрывала их. Вы жрали мою зарплату. Вы тянули из меня жилы.

Я нависла над креслом.

— А помнишь тот вечер, мама? Тот вечер, когда шел дождь?

Мать вжалась в спинку кресла. Ее губы задрожали.

— Оксаночка, ну не надо…

— Нет, мы вспомним, — жестко оборвала я. — Я стояла перед тобой в грязной форме скорой помощи. А ты была в дорогом пальто. Которое купила на мои деньги. И ты сказала мне в лицо, что я

— Я не со зла! — заскулила мать. — Я просто хотела защитить Настю!

— И ты защитила, — я выпрямилась. — Ты выбрала свою дочь. А я для тебя перестала существовать.

Я отошла от нее на два шага. Воздух в палате казался наэлектризованным. Моя спина была прямой, а голос звучал абсолютно ровно.

— Так вот, мама. У пустоцветов не просят денег. У бракованных женщин не просят помощи.

Мать побледнела.

— Оксана… ты не можешь так поступить. Мы же твоя семья! Там маленький ребенок! Мой внук!

— Ваша семья — это Артем. Идите и просите у него.

— Он в тюрьме! — истерично закричала мать, вскакивая с кресла. — Его вчера закрыли в СИЗО! За мошенничество! Нам не к кому больше идти! Если ты не дашь нам денег, мы окажемся под мостом!

— Значит, будете жить под мостом, — абсолютно спокойно, без единой эмоции на лице, ответила я.

Мать задохнулась.

Она смотрела на меня так, словно видела впервые в жизни. В ее глазах шок смешивался с осознанием того, что ее любимый манипулятивный прием — давить на жалость — больше не работает.

Кнопка сломалась. Я перерезала провода.

— Ты… ты чудовище, — прошипела она, и ее лицо исказила уродливая, злобная гримаса. Маска раскаяния слетела мгновенно. Передо мной снова стояла та самая стервозная баба, которая ненавидела меня всю жизнь. — Ты злопамятная, жестокая дрянь! Ты всегда завидовала Настеньке! И теперь ты мстишь!

— Я не мщу, — я пожала плечами. — Мне просто абсолютно, тотально на вас наплевать. Я не дам вам ни копейки денег моего мужа. Я не заберу заявление из суда. Квартиру продадут, долги Артема погасят, а вы останетесь с тем, с чем пришли. С нулем.

Я подошла к прикроватной тумбочке и нажала кнопку вызова охраны.

— Слава, зайдите.

Дверь тут же открылась. Охранник возник на пороге, словно скала.

— Выведите эту женщину, — не глядя на мать, приказала я. — И передайте на пост внизу: чтобы духу ее и ее младшей дочери в этой клинике больше не было.

— Слушаюсь, Оксана Николаевна.

Слава шагнул к моей матери и твердо взял ее за локоть.

— На выход, гражданочка.

— Пусти! — завизжала мать, пытаясь вырваться, но хватка охранника была железной.

Она обернулась ко мне. Ее лицо было красным, слюна летела изо рта.

— Будь ты проклята! — кричала она на всю палату. — Слышишь меня, Оксана?! Будь ты проклята со своими деньгами и со своим бандитом! Бог всё видит! Ты еще пожалеешь, что бросила родную мать на произвол судьбы!

— Прощай, — только и сказала я.

Слава вытащил ее в коридор.

Ее проклятия и истеричные вопли еще несколько минут раздавались по отделению, пока охрана не вывела ее на улицу. А потом наступила тишина.

Я стояла посреди своей шикарной, залитой солнцем палаты.

Я ждала, что у меня внутри что-то дрогнет. Что появится укол совести. Что мне станет жалко Данечку, который ни в чем не виноват. Что я почувствую тяжесть от того, что только что вышвырнула свою родную мать на улицу, отказав ей в помощи, которая ничего мне не стоила.

Но внутри было пусто.

И эта пустота была прекрасной. Это была пустота абсолютной, звенящей чистоты.

Гнойник лопнул. Болезнь под названием «моя токсичная семья» окончательно покинула мой организм, так же, как и раковая опухоль. Я очистилась.

Я подошла к окну и прислонилась лбом к прохладному стеклу.

Я улыбалась.

Впервые за много лет я чувствовала себя абсолютно, безоговорочно свободной. Больше никто не будет тянуть из меня жилы. Никто не будет заставлять меня чувствовать себя виноватой за то, что я не могу родить, не могу дать больше денег, не могу угодить.

Я никому ничего не должна.

Сзади скрипнула дверь.

— Я слышал, тут был небольшой скандал?

Этот низкий, бархатный голос с легкой хрипотцой моментально согрел меня изнутри.

Я резко обернулась.

На пороге стоял Максим. Он расстегнул пальто, ослабил ворот рубашки. Выглядел уставшим, но его глаза сияли.

Я бросилась к нему так быстро, как только позволял заживающий шов.

Максим подхватил меня на руки, прижимая к себе, и я зарылась носом в его шею, вдыхая запах мороза и его парфюма.

— Ты прогнала ее? — тихо спросил он, гладя меня по спине.

— Прогнала, — я кивнула, не отрываясь от него. — Вышвырнула. Навсегда.

— Я горжусь тобой, Оксанка. Ты у меня самая сильная, — он крепко поцеловал меня в макушку.

— А ты? — я подняла на него глаза. — Как твои дела с Артемом?

Максим хищно улыбнулся.

— Всё кончено. Мой братец переведен в СИЗО. Статья тяжелая, доказательств море. Вадим, его инвестор, дал на него показания, чтобы спасти свою шкуру. Квартира уходит с молотка.

Он взял мое лицо в свои большие, теплые ладони.

— Больше они никогда не появятся в нашей жизни. Никогда. Я стер их.

Я смотрела в его глаза и видела в них свое будущее. Светлое. Безопасное. Счастливое.

— Значит, мы можем ехать? — с надеждой спросила я.

— Как только Игорь разрешит тебе летать, — Максим нежно коснулся моих губ своими. — Мы улетаем на море. Ты, я и новая жизнь.

Я ответила на его поцелуй, чувствуя, как внутри меня расцветает настоящее, безоговорочное счастье.

Они пытались сломать меня. Они бросили меня умирать.

Но они забыли одну важную вещь. Если бросить женщину в костер, она не всегда сгорает. Иногда она выходит из огня королевой. А рядом с ней идет мужчина, который этот костер и разжег.

Я обняла Максима за шею, понимая, что моя история только начинается. И эта история будет чертовски счастливой.

Глава 17

Запах кислой капусты, немытых тел и застарелой сырости въелся, казалось, прямо в поры моей кожи.

Я открыла глаза и уставилась на потолок. По нему, причудливо извиваясь, ползла трещина, от которой

Я медленно села на скрипучем, продавленном диване и обхватила голову руками.

Это не сон. Это моя реальность.

Прошло почти две недели с тех пор, как я сбежала из элитного пентхауса, бросив там пьяного Артема. Две недели, как моя «сказка» обернулась зловонным, грязным кошмаром, из которого не было выхода.

Сначала я пыталась снять нормальную квартиру. Я же думала, что у меня есть какие-то накопления. Но все деньги, что я тайком откладывала со счетов Оксаны и Артема, ушли в первые же три дня. Я оплатила гостиницу, накупила Даньке дорогих игрушек, чтобы он не плакал, сходила в ресторан… Я просто не понимала, что кран перекрыт навсегда.

А когда деньги закончились, хозяйка гостиницы выставила нас за дверь.

Теперь мы жили здесь. В комнате коммуналки на самой окраине города. За окном выли сирены проезжающих машин, а в коридоре постоянно кто-то ругался матом.

— Ма-а-ам… — раздался с соседней раскладушки тихий, жалобный голосок.

Я повернула голову.

Данька сидел, закутавшись в старое, колючее одеяло. Его губы дрожали, а в огромных, карих глазах стояли слезы. Он похудел за эти дни, его щечки впали.

— Чего тебе, Даня? — мой голос прозвучал сухо и резко. У меня просто не было сил на нежность.

— Мам, я кушать хочу. Дай йогурт. Тот, с клубничкой.

Меня передернуло. Йогурт с клубничкой. В пентхаусе их был забит целый холодильник. Артем покупал их коробками. А теперь у меня в кармане куртки лежали последние двести рублей.

— Нет йогурта, Даня, — сквозь зубы процедила я, вставая с дивана. Пол был ледяным. — Есть макароны со вчерашнего дня. Будешь?

— Не хочу макароны! — захныкал сын, растирая кулачками слезы. — Они невкусные! Они слиплись! Хочу сок! Хочу к папе! Поехали домой, мама!

Его плач ударил по натянутым нервам, как ножом по стеклу.

— Заткнись! — неожиданно для самой себя завизжала я.

Данька вздрогнул, округлил глаза и замер, не смея даже вдохнуть.

— Заткнись и слушай меня! — я подлетела к нему, хватая за худенькие плечи. Меня трясло от бешенства и отчаяния. — Нет больше папы! Понял?! Твой папа сидит в тюрьме! Нет больше нашего дома! И йогуртов тоже нет! Мы нищие, Даня! Ни-щи-е!

Ребенок зашелся таким диким, захлебывающимся ревом, что мне самой стало страшно.

Я отшатнулась от него, прижимая руки ко рту.

Господи, что я делаю? Это же мой сын. Мой единственный ребенок. Он ни в чем не виноват. Он не просил рожать его от мужа моей сестры. Он не просил втягивать его в эту грязь.

— Прости… Дань, прости маму, — я упала перед ним на колени, прижимая его к своей груди. — Прости, мой хороший. Не плачь. Мама сейчас что-нибудь придумает. Мама найдет работу. Мы купим тебе сок. Обязательно купим.

Я гладила его по голове, чувствуя, как по моим собственным щекам текут горячие, злые слезы.

Я посмотрела на свое отражение в мутном, треснувшем зеркале на дверце шкафа.

Разве это я? Разве это Настя Смирнова, которая еще недавно презрительно кривила губы, глядя на уставшую, бледную сестру?

Мои волосы висели тусклыми паклями, корни давно отросли. На лице не было ни грамма косметики — она вся закончилась, а на новую не было денег. Под глазами залегли темные, синие круги от недосыпа и постоянного стресса. Дорогой шелковый халат покрылся затяжками и пятнами.

Я стала похожа на тех самых нищенок, над которыми всегда смеялась.

Нужно было брать себя в руки. Нужно было идти искать работу.

Я одела Даньку в теплый комбинезон, натянула на себя джинсы и куртку. Мы вышли из затхлой комнаты в общий коридор. Навстречу нам попалась баба Зина — огромная, необъятная соседка в засаленном халате.

— Опять твой выл всё утро, — злобно прошипела она, обдавая меня запахом чеснока и перегара. — Заткни его, или я в опеку позвоню!

— Пошла к черту, старая карга! — огрызнулась я, крепче сжимая руку сына и утягивая его к выходу.

Мы вышли на улицу.

Ноябрьский ветер пронизывал до костей. Снег смешался с грязью, превратившись в мерзкую, серую жижу. Мы шли к автобусной остановке. Данька постоянно спотыкался, плакал, жаловался, что у него замерзли ножки.

А я стискивала зубы и тащила его за собой.

Мне нужно было на собеседование. Вчера я обзвонила десятки объявлений. Я пыталась устроиться администратором в салон красоты, секретаршей, помощником руководителя. Но везде, слыша, что у меня нет ни высшего образования, ни опыта работы за последние четыре года, бросали трубку.

Конечно, откуда у меня опыт? Моей единственной работой было раздвигать ноги перед Артемом и тратить деньги Оксаны.

Единственное место, куда меня позвали — это сеть дешевых супермаркетов «Монеточка». Им срочно требовались продавцы-кассиры.

Автобус приехал забитый битком. Мы втиснулись в толпу потных, злых людей, пахнущих мокрой шерстью и дешевым табаком. Меня прижали к стеклу, Данька плакал где-то внизу, зажатый между чужими ногами.

Я смотрела в окно на серые улицы и вспоминала кожаный салон нашего кроссовера. Климат-контроль. Приятную музыку.

Все это было, как в другой жизни. Жизни, которую я украла, но так и не смогла удержать.

Мы доехали до нужной остановки и зашли в супермаркет.

Здесь пахло некачественной колбасой и хлоркой. Я подошла к охраннику, сказала, что на собеседование, и он махнул рукой в сторону подсобки.

Директор магазина, полная, потная женщина с ярко-красными волосами и пронзительным взглядом, сидела за крошечным столом, заваленным накладными. Она окинула меня презрительным, оценивающим взглядом.

— Это кто с тобой? — она ткнула толстым пальцем в сторону Даньки.

— Это мой сын. Мне не с кем его оставить, — тихо сказала я, чувствуя, как щеки заливает румянец стыда.

— Ясно. Детсада нет. Бабушек нет. Значит, будешь на больничных постоянно сидеть, — директор хмыкнула и откинулась на спинку скрипучего стула. — Опыт работы есть?

— Нет, — я опустила глаза. — Я в декрете сидела.

— В декрете она сидела, — передразнила женщина. — А ногти-то вон, со стразами. Только облезли все. Белоручка, значит.

Она

— Значит так, цаца. У нас работа тяжелая. Двенадцать часов на ногах. Будешь не только на кассе сидеть. Будешь товар разгружать. Ящики с овощами таскать. Полы мыть, если уборщица не выйдет. Недостачи — из твоей зарплаты. За смену — тысяча двести рублей. График два через два.

Тысяча двести.

Я в салоне красоты оставляла за один раз пять тысяч. А тут — тысяча двести за двенадцать часов каторги.

— Я согласна, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Мне очень нужна работа.

— Согласна она. А ребенка куда денешь? С собой в подсобку притащишь? У нас тут не детский сад, милочка. Либо решай вопрос с прицепом, либо проваливай. Нам проблемные не нужны.

— Я... я решу. Я маме отвезу, — соврала я, прекрасно зная, что мать не будет с ним сидеть. Она сама была на грани нервного срыва.

— Завтра в семь утра на стажировку. Опоздаешь на минуту — можешь не приходить, — директор уткнулась в свои бумаги, показывая, что разговор окончен.

Я вывела Даньку из магазина.

Снег повалил крупными, мокрыми хлопьями.

Мы зашли в крошечную пекарню на углу. Я достала свои последние двести рублей и купила Даньке сосиску в тесте и маленький пакетик яблочного сока.

Он вцепился в еду так жадно, словно не ел неделю.

— Мам, а ты не будешь? — спросил он, с набитым ртом глядя на меня.

— Нет, малыш. Мама не голодна, — я отвернулась к окну, проглатывая слезы. Желудок сводило от голода, но я терпела.

Телефон в кармане куртки завибрировал.

Я достала его. На экране высветилось: «Мама».

Я не хотела отвечать. Я знала, что там не будет слов поддержки. Там будет только яд, упреки и бесконечные жалобы. Но палец сам нажал на кнопку принятия вызова.

— Да, — сухо сказала я.

— Настя! Настя, ты где?! — голос матери сорвался на истеричный, свистящий шепот.

— Я работу искала. Что случилось?

— Настя, мне звонили коллекторы! — зарыдала мать в трубку. — Они приходили ко мне домой! Они расписали мне всю дверь краской! Написали «Верни долг, мразь»!

Я закрыла глаза. Господи, за что?

— Мама, у меня нет денег. Ты это прекрасно знаешь.

— Ты должна была сходить к Оксане! — снова завелась мать, переходя на визг. — Ты сходила к ней?! Ты умоляла ее помочь?!

— Нет! Я не пойду к ней! Я тебе уже говорила! — я тоже повысила голос, не обращая внимания на то, что на нас оборачиваются посетители пекарни. — Она нас ненавидит! Она ничего нам не даст! Иди сама и унижайся, если хочешь!

— Я ходила! — вдруг прокричала мать, и в ее голосе зазвенело такое абсолютное, черное отчаяние, что мне стало страшно. — Я ходила к ней в клинику! Я стояла перед ней на коленях, Настя! Я ползала по полу, просила ради тебя, ради Даньки!

У меня перехватило дыхание. Мама. Гордая, высокомерная мама ползала перед Оксаной на коленях?

— И что? — прошептала я.

— Она выставила меня вон! — завыла мать в трубку. — Она приказала охране вышвырнуть меня! Она сказала, что мы для нее пустое место! Что мы можем сдохнуть под мостом, и она даже не посмотрит в нашу сторону!

Внутри меня что-то оборвалось.

Оксана. Та самая безотказная, жалостливая Оксана, которая отдавала нам последнюю рубашку. Которая не спала ночами, чтобы заработать нам на путевки в Турцию. Которая примчалась по первому зову, когда у Даньки были судороги, даже после того, как увидела меня в постели со своим мужем.

Эта Оксана умерла.

И мы сами ее убили. Своими собственными руками.

— Ты понимаешь, что мы натворили, Настя? — голос матери вдруг стал тихим, сиплым, лишенным всякой надежды. — Мы потеряли золотую жилу. Мы променяли надежного, любящего человека на кусок дерьма по имени Артем. А теперь мы пожинаем плоды.

— Мама, хватит... — я закрыла лицо свободной рукой.

— Нас выселяют, Настя. Из моей квартиры тоже. Я иду на улицу. Мне негде ночевать. Я пойду на вокзал.

— Мама! — закричала я, но в трубке уже раздавались короткие гудки.

Она бросила трубку.

Я медленно опустила телефон на стол.

Данька доел сосиску и смотрел на меня огромными, испуганными глазами.

— Мама, ты плачешь? — тихо спросил он.

Я не плакала. Я просто сидела, глядя в пустоту, и чувствовала, как на меня обрушивается вся тяжесть того, что я сделала.

Осознание ударило меня прямо в лоб. Сильно. Безжалостно. Смертельно.

Бумеранг.

Тот самый бумеранг, о котором так любят писать в глупых цитатниках в интернете. Я никогда в него не верила. Я думала, что побеждает тот, кто хитрее, кто наглее, кто готов идти по головам.

Я смеялась над Оксаной. Я считала ее жалкой неудачницей.

А теперь я сижу в дешевой забегаловке, без копейки денег, с ребенком, которого нечем кормить, с мужиком в тюрьме и с перспективой мыть полы в супермаркете за тысячу рублей.

А она лежит в элитной клинике. С ней рядом мужчина, который ради нее готов уничтожить весь мир. У нее есть деньги, статус, защита.

Я украла чужую жизнь, но так и не смогла ее построить. Потому что я была просто паразитом. И как только тело, на котором я паразитировала, сбросило меня — я оказалась ничем.

Я подхватила Даньку на руки. Он прижался ко мне, пахнущий дешевым соком и мокрой шерстью куртки.

Мы вышли на улицу.

Я посмотрела на серое, низкое небо, из которого валил мокрый снег.

— Мы всё заслужили, Данька, — тихо сказала я в пустоту, прижимая к себе сына. — Я всё заслужила. Каждую слезу Оксаны, которую она пролила из-за меня. Каждую копейку, которую я у нее украла.

Никакого оправдания больше не было. Не было злости на сестру. Не было надежды на чудо.

Было только полное, абсолютное дно. И мне придется барахтаться на этом дне до конца своих дней, расплачиваясь за свою жадность и предательство.

Завтра в семь утра мне нужно быть на разгрузке овощей.

Сказка кончилась. Начался ад. И я сама купила в него билеты в тот самый день, когда впервые легла в постель с мужем своей родной сестры.

Сумерки медленно, словно нехотя, опускались на заснеженный сосновый лес за огромным панорамным окном моей палаты.

Я стояла у стекла, прижавшись лбом к прохладной поверхности, и смотрела, как в сгущающейся синеве вечера зажигаются редкие желтые фонари на территории клиники.

Прошли почти сутки.

Сутки с того самого телефонного звонка Игоря, который разорвал тишину подземного бункера и сообщил, что сделка состоялась. Что Максим свободен.

Но физически его все еще не было рядом.

После того звонка он связался со мной лишь однажды. Голос у него был уставшим, хриплым, но в нем звучало такое абсолютное, хищное торжество, что у меня мурашки побежали по спине.

«Мне нужно закончить бумажную волокиту, маленькая, — сказал он тогда. — Бюрократическая машина работает медленно, особенно когда летят генеральские головы. Я приеду, как только улажу формальности. Жди меня».

И я ждала.

Господи, как же я ждала.

Я мерила шагами свою просторную, роскошную VIP-палату, не находя себе места. Мое тело, еще недавно изрезанное, слабое и балансирующее на грани жизни и смерти, сейчас наполнялось удивительной, пульсирующей энергией.

Моя новая печень работала.

Организм, очищенный от яда опухоли, жадно впитывал жизнь. Боль в шве превратилась в тупое, почти незаметное тянущее ощущение. Я могла ходить ровно, не сгибаясь пополам. Я могла глубоко дышать.

Но по-настоящему дышать я смогу только тогда, когда он переступит порог этой комнаты.

Сзади тихо скрипнула дверь.

Я резко обернулась, едва не запутавшись в полах своего длинного шелкового халата. Сердце сделало безумный кульбит и забилось где-то в горле.

На пороге стоял он.

Максим.

Он не изменился за эти сутки, но в то же время выглядел совершенно иначе. На нем был тот же темный, идеально сидящий костюм, расстегнутое черное пальто, небрежно перекинутое через руку. Но с его плеч словно спала невидимая, многотонная бетонная плита, которую он тащил на себе долгих пять лет.

Он больше не был загнанным волком. Он больше не был преступником в бегах.

Передо мной стоял абсолютно свободный человек.

Его серые глаза мгновенно нашли меня в полумраке палаты. В них вспыхнул такой горячий, сжигающий огонь, что воздух между нами мгновенно раскалился.

Он бросил пальто прямо на кресло, даже не глядя.

— Макс… — выдохнула я, чувствуя, как на глаза мгновенно наворачиваются слезы.

Я не пошла. Я побежала к нему.

Плевать на шов. Плевать на слабость. Я просто бросилась в его распахнутые объятия, врезаясь в его широкую, твердую грудь.

Он подхватил меня на лету.

Его сильные руки сомкнулись на моей талии, отрывая меня от пола. Он закружил меня, зарываясь лицом в мои волосы, судорожно вдыхая мой запах, словно я была кислородом, которого его лишили на долгие годы.

— Оксанка… Девочка моя… — хрипло шептал он, покрывая поцелуями мой висок, щеку, шею.

— Ты вернулся, — я плакала, сжимая в кулаках ткань его пиджака. — Господи, ты вернулся ко мне.

— Я же обещал, — он медленно поставил меня на ноги, но не выпустил из кольца своих рук. — Я всегда выполняю то, что обещаю тебе.

Я подняла голову и посмотрела в его лицо.

Он выглядел измотанным. Черные тени под глазами стали еще глубже, скулы заострились так, что о них можно было порезаться. Он не спал двое суток. Но на его губах играла та самая, хищная, сумасшедшая улыбка победителя.

— Всё кончено? — я задала главный вопрос, замирая от страха услышать слово «нет». — Совсем кончено, Макс?

Он взял мое лицо в свои большие, горячие ладони. Его большие пальцы бережно стерли влажные дорожки с моих щек.

— Всё кончено, маленькая, — его голос зазвенел от сдерживаемого торжества. — Мое имя официально вычеркнуто из баз федерального розыска. Все обвинения пятилетней давности признаны сфабрикованными. Я чист. Перед законом, перед государством, перед всем миром.

Я шумно выдохнула, прикрывая глаза.

— Я не могу в это поверить… Как тебе это удалось? Следователь… он не пытался тебя обмануть?

Максим усмехнулся, прижимаясь лбом к моему лбу.

— Следователь Волков оказался на редкость принципиальным мужиком. Я вывалил на его стол такую гору дерьма на его же начальство, что он сначала побледнел, а потом у него загорелись глаза. Он давно рыл под эту верхушку, но у него не было доказательств.

— А у тебя они были.

— У меня был железобетонный компромат, — жестко кивнул Максим. — Записи разговоров. Выписки со швейцарских счетов. Видеозаписи из той самой клиники, где пять лет назад резали людей на органы. Я собирал это по крупицам.

Он отстранился, взял меня за руку и повел к дивану.

Мы сели рядом. Он притянул меня к себе, усаживая на свои колени, и я свернулась клубочком на его груди, вслушиваясь в ровный, мощный стук его сердца.

— Вчера вечером спецназ брал их адреса, — продолжил Максим, поглаживая меня по спине. — Трое генералов МВД, которые крышевали этот бизнес, прямо сейчас сидят в Лефортово. Владельцы той клиники, настоящие организаторы, взяты при попытке покинуть страну. В аэропорту их положили мордой в пол.

Я слушала это, и перед моими глазами проносились картины возмездия.

Те самые люди, которые разрушили нашу жизнь. Которые заставили Максима инсценировать свою смерть. Которые заставили меня рыдать над пустым гробом, поверив, что я осталась в этом мире одна.

Они получили по заслугам.

— Значит, мы больше не должны прятаться? — тихо спросила я, поднимая на него взгляд.

— Никогда, — твердо ответил он. Его глаза блеснули сталью. — Больше никаких бункеров, Оксан. Никаких левых паспортов. Никакого страха, что в дверь постучат. Мы свободны.

— А та подпольная клиника? В которой ты меня оперировал?

Максим усмехнулся и поцеловал меня в макушку.

— Она перестала существовать через час после того, как мы оттуда уехали. Мои

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я возвращаюсь в легальный бизнес, Оксана. У меня есть эта клиника, — он обвел глазами роскошную палату. — Она оформлена на подставных лиц, но завтра мои юристы переведут все активы на мое настоящее имя. Я снова хирург. Я снова человек. И я хочу, чтобы ты стала полноправной хозяйкой всего, что у меня есть.

От его слов у меня закружилась голова.

Всё это казалось сном. Невероятной, красивой сказкой, написанной после того, как мы прошли через все круги ада.

Я, обычный фельдшер скорой помощи. Женщина, которую предали муж и родная сестра. Женщина, которой сказали, что она сгниет от рака.

Сейчас я сидела на коленях у самого влиятельного, самого сильного и самого любящего мужчины на свете. И он бросал к моим ногам весь мир.

— Макс… — я провела дрожащими пальцами по его щеке, чувствуя жесткую щетину. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты не просто вернул себе имя. Ты вернул мне жизнь. Если бы не ты… я бы умерла там. На бордюре. В луже грязи.

Лицо Максима мгновенно потемнело.

Воспоминание о том дне до сих пор отзывалось в нем дикой, неконтролируемой яростью. Его руки на моей талии сжались так сильно, что мне стало больно.

— Не смей даже думать об этом, — глухо прорычал он. — Никто больше никогда не посмеет вытереть об тебя ноги. Я выжгу каленым железом любую мразь, которая хотя бы посмотрит в твою сторону без уважения.

— Артем… — имя сорвалось с моих губ само собой.

Оно больше не вызывало боли. Оно вызывало только глухое раздражение, словно я вспоминала о мерзком, скользком насекомом.

Максим хищно оскалился.

— О, не беспокойся о моем дорогом братце, — его голос стал ледяным, пропитанным абсолютным презрением. — Он сейчас на дне. И он будет стучать в это дно снизу еще очень долго.

— Что с ним?

— Я же говорил тебе, — Максим пожал плечами, словно речь шла о вывозе мусора. — Он в СИЗО. Его инвестор, Вадим, сдал его с потрохами, чтобы спасти свою шкуру. На Артема повесили все махинации с налогами, отмывание денег и мошенничество. А та квартира, из-за которой он пытался оставить тебя на улице…

— Ее забрали?

— Вчера был суд. Банк наложил взыскание на всё его имущество. Квартира уходит с молотка в счет погашения долгов. Твоя мать вылетела оттуда, как пробка из бутылки.

Я слушала это, и внутри меня разливалось чувство глубочайшего, тотального удовлетворения.

Справедливость.

Она действительно существует. Просто иногда ей нужно помочь. И у моей справедливости были серые, стальные глаза и сильные руки хирурга.

— Я видела ее сегодня, — тихо сказала я.

Максим напрягся. Его взгляд стал острым, как скальпель.

— Кого?

— Мать, — я вздохнула, откидываясь на его плечо. — Она пришла сюда. Устроила скандал на проходной. Охрана ее пропустила по моему приказу.

— Зачем ты это сделала? — в голосе Максима зазвучало неприкрытое недовольство. — Она не должна была трепать тебе нервы. Я убью начальника охраны.

— Не надо никого убивать, — я слабо улыбнулась и погладила его по груди, успокаивая. — Мне нужно было это сделать, Макс. Мне нужно было поставить точку.

— И что она хотела? — он презрительно скривил губы. — Денег?

— Бинго, — я коротко рассмеялась. Горько и холодно. — Она ползала передо мной на коленях. Та самая женщина, которая называла меня бракованной. Она просила, чтобы я уговорила тебя оплатить долги Артема и спасти их квартиру. Плакала. Давила на жалость. Говорила про Настю, про Даньку.

Максим замер, внимательно глядя на меня.

— И что ты сделала?

Я посмотрела ему прямо в глаза. Мой взгляд был абсолютно спокойным, лишенным малейших колебаний.

— Я сказала охране вышвырнуть ее вон. И приказала больше никогда не пускать ни ее, ни Настю на порог. Ни в клинику, ни в мою жизнь.

В глазах Максима вспыхнуло такое восхищение, что я почувствовала себя настоящей королевой.

Он наклонился и страстно, жадно поцеловал меня в губы. В этом поцелуе было признание. Он понял, что я больше не жертва. Что я сломала свои старые цепи.

— Моя девочка, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Моя королева. Ты сделала всё правильно. Они для нас умерли. Их больше не существует.

Я кивнула, прижимаясь к нему.

Да. Их больше нет.

Моя семья, которая пила мою кровь десять лет, осталась на обочине жизни. Настя, которая думала, что поймала удачу за хвост, теперь, видимо, собирает бутылки или работает уборщицей. Артем, строивший из себя успешного бизнесмена, сидит на тюремных нарах и трясется от страха перед кредиторами.

Бумеранг ударил их так сильно, что от них осталось только мокрое место.

А я…

Я жива.

Я сижу на коленях у мужчины, который ради меня перевернул этот мир вверх дном.

— Что мы будем делать дальше? — тихо спросила я, зарываясь пальцами в его темные, густые волосы на затылке.

Максим улыбнулся. Его улыбка была теплой, искренней, лишенной всякой жесткости. Той самой улыбкой, в которую я влюбилась много лет назад.

— Дальше? — он поцеловал мою ладонь. — Дальше мы будем жить, Оксанка. Нагло, счастливо, ни на кого не оглядываясь. Как только Игорь даст добро на перелет, мы уедем.

— Куда?

— Я купил дом, — просто ответил он, словно говорил о покупке пакета молока. — На берегу океана. В месте, где круглый год лето, белый песок и нет никого, кроме нас. Мы поедем туда. Ты будешь восстанавливаться. Будешь дышать морским воздухом. А я…

Он замолчал, его взгляд стал невероятно глубоким, почти обжигающим.

— А я буду каждый день доказывать тебе, что ты сделала правильный выбор, оставшись со мной. И мы попробуем еще раз.

Мое сердце пропустило удар.

— Попробуем… что? — прошептала я, заранее зная ответ, но боясь поверить.

Слезы, на этот раз абсолютно светлые, очищающие, хлынули из моих глаз.

Я больше не сдерживала их. Я плакала от переполнявшего меня счастья. От осознания того, что вся эта боль, все эти испытания были даны мне не просто так.

Они были нужны для того, чтобы очистить мою жизнь от скверны. Чтобы я поняла, кто действительно стоит того, чтобы ради него дышать.

— Я люблю тебя, — я обхватила его за шею, притягивая к себе. — Я так сильно тебя люблю, Макс.

Он ответил на мой поцелуй, и в этом прикосновении губ было всё. Вся наша выстраданная боль, вся наша нежность, вся наша клятва на будущее.

Мы сидели в палате, залитой золотым светом уходящего солнца.

Где-то там, за стенами клиники, бушевал жестокий, холодный мир. Но сюда, в нашу крепость, этому миру хода больше не было.

Мой муж вернулся из мертвых. Он убил моих драконов. Он вылечил мои раны.

И теперь, впервые за долгие годы, я точно знала: впереди нас ждет только счастье. Настоящее. Безоговорочное. И абсолютно заслуженное.

Глава 18

Я стояла перед большим зеркалом в ванной комнате своей VIP-палаты и не могла отвести взгляд от собственного отражения.

Неужели это действительно я?

От той изможденной, желтой, умирающей женщины, которую Артем вышвырнул на улицу под проливной дождь, не осталось и следа. Моя кожа снова приобрела здоровый, ровный оттенок. Глаза, еще недавно потухшие и полные обреченности, теперь сияли ясным, теплым светом.

Да, я сильно похудела. Да, под футболкой скрывался длинный, еще свежий шрам, пересекающий живот.

Но это были мелочи. Шрам — это моя медаль за отвагу. Это подпись Максима на моем теле, подтверждающая, что он вырвал меня у самой смерти.

Я провела ладонью по щеке.

Никакой боли в правом подреберье. Никакой слабости, от которой подкашивались ноги. Я чувствовала себя так, словно внутри меня заработал мощный, безотказный ядерный реактор. Донорская печень Руслана прижилась идеально.

Дверь в ванную тихонько приоткрылась.

В зеркале позади меня отразилась высокая, широкоплечая фигура Максима. Он подошел неслышно, по-кошачьи плавно, и обнял меня со спины, положив подбородок мне на макушку.

— Любуешься? — его низкий, бархатный голос пустил по моей коже приятные мурашки.

— Не могу поверить, что это не сон, Макс, — прошептала я, накрывая его руки своими. — Мне кажется, я сейчас моргну, и снова окажусь в той старой хрущевке.

— Эта хрущевка уже выставлена на торги судебными приставами, — жестко усмехнулся он, целуя меня в висок. — А ты здесь. Со мной. И сегодня мы едем домой.

Я развернулась в его руках и посмотрела ему в глаза.

Серые, глубокие, как штормовое море. В них больше не было ни капли той жуткой, холодной тревоги, которая преследовала нас в подземном бункере. Только безграничная нежность и собственнический огонь.

— Я готова, — улыбнулась я.

В дверь палаты постучали, и внутрь, лучась довольной улыбкой, зашел Игорь. В руках он держал пухлую медицинскую карту.

За эти недели анестезиолог стал для нас чуть ли не членом семьи. Он дежурил у моей кровати ночами, он радовался каждому упавшему показателю билирубина.

— Ну что, собираете чемоданы? — бодро спросил Игорь, подходя к нам.

— Ждем твоего вердикта, док, — Максим чуть отстранился, но не выпустил мою руку из своей.

Игорь с важным видом раскрыл карту и пробежался глазами по распечаткам утренних анализов.

— Оксана Николаевна, я не знаю, кому вы продали душу, — рассмеялся врач, — но ваши анализы можно отправлять на выставку достижений мировой трансплантологии.

Мое сердце радостно екнуло.

— Всё в норме?

— Не просто в норме, а идеально, — Игорь поднял на меня глаза. — АЛТ, АСТ, билирубин — как у космонавта. Свертываемость крови восстановилась полностью. УЗИ показывает идеальный кровоток в пересаженной доле. Организм принял ткань Руслана как родную. Вы абсолютно здоровы.

Я шумно выдохнула. Слезы облегчения моментально навернулись на глаза, но я заставила себя улыбнуться.

— Спасибо вам, Игорь. За всё.

— Это Максиму Андреевичу спасибо. Я только кнопки на аппаратах нажимал, а вот он творил магию за столом, — анестезиолог захлопнул карту. — Выписка готова. Рекомендации по диете и препаратам я скинул вам на почту. Не забывайте пить иммуносупрессоры.

— Я проконтролирую, — твердо сказал Максим.

В палату заглянула Вера Николаевна. Медсестра несла мою дорожную сумку — ту самую, с которой я приехала в клинику. Только теперь она была набита новыми, красивыми вещами, которые Максим заказал для меня.

Мы тепло попрощались с персоналом. Я обняла Веру, пожала руку Игорю. Эти люди прошли с нами через настоящий ад, и я всегда буду помнить их лица.

— Пойдем? — Максим взял сумку в одну руку, а второй уверенно обхватил меня за талию.

— Пойдем.

Мы вышли из палаты и пошли по светлому коридору клиники.

Я шла сама. Твердым, уверенным шагом. Никаких каталок, никаких поддерживающих под руки санитаров. Я была свободной женщиной, которая только что победила смерть.

Мы спустились на первый этаж. Двери клиники разъехались с тихим шелестом, пропуская нас на улицу.

И тут я замерла.

Морозный, свежий, невероятно чистый зимний воздух ударил в лицо. Я закрыла глаза и сделала глубокий, жадный вдох.

Легкие наполнились кислородом до самых краев. В правом боку ничего не кольнуло. Не было ни тупой боли, ни тяжести, ни ощущения раскаленного камня, которое преследовало меня месяцами.

Я дышала.

Впервые за очень долгое время я дышала полной грудью.

— Как тебе воздух на свободе? — тихо спросил Максим, останавливаясь рядом.

— Он вкусный, Макс. Он сладкий, — я открыла глаза и счастливо

У парадного крыльца нас ждал огромный, черный внедорожник. Не тот фургон скорой помощи, на котором мы убегали от спецназа, а роскошный автомобиль премиум-класса. За рулем сидел крепкий парень из охраны Максима, но, завидев нас, он тут же вышел и открыл заднюю дверь.

Максим помог мне сесть, обошел машину и сел рядом.

Двери захлопнулись, отсекая нас от внешнего мира уютной тишиной кожаного салона. Машина плавно тронулась с места.

— Куда мы едем? — спросила я, глядя, как за тонированным стеклом мелькают заснеженные сосны.

Мы обсуждали отъезд на океан, но я понимала, что после такой сложной операции длительный перелет мне пока противопоказан.

— Домой, — загадочно улыбнулся Максим.

Он взял мою ладонь и переплел свои пальцы с моими. Его большой палец успокаивающе поглаживал мою кожу.

— Домой? В твою квартиру в центре?

— Нет. Я продал ее, — Максим откинулся на спинку сиденья. — Слишком много плохих воспоминаний. Слишком много грязи там было. Я хотел начать всё с чистого листа. Для нас двоих.

Я удивленно посмотрела на него, но спрашивать больше не стала. Я просто доверяла ему.

Мы ехали около часа. Городская суета, пробки и серые высотки остались далеко позади. Внедорожник свернул на чистую, расчищенную от снега асфальтированную дорогу, уходящую вглубь густого хвойного леса.

Деревья стояли укрытые тяжелыми снежными шапками. Солнце пробивалось сквозь ветви, рассыпаясь золотыми искрами по сугробам. Это было похоже на зимнюю сказку.

Наконец, машина сбросила скорость.

Впереди показались высокие кованые ворота, встроенные в глухой каменный забор. При нашем приближении они бесшумно распахнулись, и автомобиль въехал на территорию.

Я прильнула к стеклу.

Огромный участок был окружен вековыми соснами. А посередине стоял дом.

Это был даже не дом, а настоящее современное шале. Сочетание темного дерева, дикого камня и огромных, в пол, панорамных окон. Дом выглядел мощно, надежно, но при этом невероятно уютно. Из широкой каменной трубы на крыше вился легкий сизый дымок.

— Нравится? — голос Максима прозвучал совсем близко.

— Макс… это… это просто невероятно, — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд.

— Я купил его неделю назад, — он поцеловал меня в висок. — Здесь абсолютно безопасно. Территория охраняется, посторонних нет. Лесной воздух полезен для твоего восстановления. Мы поживем здесь, пока Игорь не разрешит тебе долгие перелеты. А потом, если захочешь, оставим его как нашу зимнюю дачу.

Машина остановилась у широкого крыльца.

Максим вышел первым, подал мне руку и помог спуститься.

Я стояла на хрустящем снегу и смотрела на этот дом. Мой дом. Наш дом.

Никаких обшарпанных подъездов. Никаких криков пьяных соседей. Никакого страха, что завтра придут коллекторы и вышвырнут нас на улицу.

Здесь пахло хвоей, дровами и абсолютным, железобетонным покоем.

Максим обнял меня за плечи и повел к дверям.

Мы зашли внутрь.

Я ахнула. Просторная гостиная была залита светом. Высоченные потолки, мягкие ковры, огромный угловой диван. А прямо по центру располагался настоящий, живой камин, в котором уже весело трещали березовые поленья.

В доме было тепло. Пахло кофе и какой-то свежей выпечкой — видимо, кто-то из персонала подготовил дом к нашему приезду.

Максим снял с меня куртку, повесил ее в шкаф, а затем скинул свое пальто.

Он подошел ко мне, обхватил мое лицо обеими руками и посмотрел так, что у меня перехватило дыхание.

— Добро пожаловать домой, жена, — тихо, с невероятной нежностью произнес он.

Жена.

Слово, которое еще недавно ассоциировалось у меня с рабством, унижением и предательством, сейчас зазвучало совершенно иначе. Оно звучало как титул. Как гарантия безопасности.

Я положила руки ему на грудь.

— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — спросила я, глядя в его серые глаза.

— О чем?

— О том, что Артем был прав в одном, — я усмехнулась. — Я действительно была удобной. Но только потому, что жила не своей жизнью. А теперь… теперь я буду удобной только для одного человека в этом мире.

Максим хищно улыбнулся.

— Для кого же?

— Для себя, — твердо ответила я. — И немного для тебя. Если заслужишь.

Он рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. Это был смех абсолютно счастливого, свободного мужчины.

Он подхватил меня на руки — легко, словно я ничего не весила — и понес к дивану у камина.

Осторожно опустив меня на мягкие подушки, он сел рядом и притянул меня к себе на грудь.

Я свернулась клубочком, слушая мерный, сильный стук его сердца. Огонь в камине бросал золотистые блики на его лицо.

Мой телефон, лежащий в кармане, больше не разрывался от истеричных звонков матери или Насти. Мой бывший муж гнил в СИЗО, дожидаясь суда, который уничтожит его жизнь.

А я лежала в руках любимого мужчины, в нашем новом доме, и чувствовала, как внутри меня пульсирует горячая, здоровая кровь.

Бумеранг завершил свой полет.

Зло пожрало само себя. А те, кто нашел в себе силы бороться до конца, получили свою награду.

Я закрыла глаза, вдыхая запах Максима — запах хвои, морозного воздуха и безопасности.

Я дома.

И моя настоящая жизнь начинается прямо сейчас.

Прошел месяц.

Один невероятный, спокойный, исцеляющий месяц с того дня, как мы переступили порог этого дома.

Я стояла перед огромным зеркалом в нашей спальне и, затаив дыхание, смотрела на свое отражение. На мне было платье. Настоящее, вечернее, струящееся шелковое платье глубокого изумрудного цвета.

Максим заказал его для меня пару дней назад.

Оно идеально скрывало мой заживающий живот, но при этом подчеркивало талию и ключицы. Моя кожа больше не была болезненно-бледной, на щеках играл здоровый румянец. Я немного набрала вес — ровно столько, чтобы перестать походить на призрака. Волосы, которые я наконец-то смогла нормально уложить, мягкими волнами спадали на плечи.

Я выглядела живой. Я выглядела красивой.

Сегодня был особенный вечер.

Еще утром Максим таинственно улыбнулся и сказал, чтобы к восьми часам я была готова. Весь день он что-то организовывал на первом этаже, запретив мне спускаться вниз под страхом «смертной казни через зацеловывание».

Я бросила последний взгляд в зеркало, поправила тонкий

Когда я спустилась по деревянной лестнице на первый этаж, у меня перехватило дыхание.

Огромная гостиная нашего шале преобразилась. Основной свет был погашен. Пространство освещалось лишь десятками, сотнями толстых восковых свечей, расставленных повсюду. В камине весело трещали березовые поленья, отбрасывая на стены танцующие золотые блики.

В воздухе витал потрясающий аромат хвои, воска и запеченной рыбы.

Посреди комнаты стоял накрытый белоснежной скатертью стол. Хрустальные бокалы, серебряные приборы, идеальная сервировка.

А возле стола стоял он.

Максим.

На нем была белоснежная рубашка, расстегнутая на пару верхних пуговиц, и темные брюки. Никаких строгих пиджаков и галстуков, но даже в таком слегка небрежном виде он выглядел невероятно, сногсшибательно красиво.

Его серые глаза потемнели, как только он увидел меня. В них вспыхнул такой откровенный, горячий огонь, что мои щеки моментально вспыхнули.

Он шагнул мне навстречу.

— Ты… — его голос дрогнул, стал непривычно хриплым. — Ты просто невероятная, Оксанка.

— А ты устроил тут настоящую сказку, — я улыбнулась, вкладывая свою ладонь в его руку. — Что за повод? Мы празднуем мой первый месяц без капельниц?

— Мы празднуем жизнь, — просто ответил он, поднося мою руку к губам. — Идем.

Он галантно отодвинул для меня стул.

Я села, оглядывая стол. Максим, как всегда, продумал всё до мелочей. Никакого тяжелого мяса или алкоголя, которые мне были категорически запрещены. На столе стояла изысканно приготовленная форель на пару, запеченные овощи, легкие салаты и графин с каким-то ягодным морсом, который выглядел как дорогое вино.

— Ты сам всё это приготовил? — удивленно спросила я.

— Пришлось вспомнить холостяцкие навыки, — усмехнулся Максим, садясь напротив меня. — Не хотел пускать в дом посторонних. Сегодня здесь только ты и я.

Мы начали ужинать.

Рыба таяла во рту, но, если честно, я почти не чувствовала вкуса еды. Я была опьянена атмосферой, этим приглушенным светом и тем, как он на меня смотрел.

Он не сводил с меня глаз. В его взгляде читалась такая нежность, что у меня сжималось сердце.

— Знаешь, — тихо сказала я, откладывая вилку. — Мне иногда всё еще страшно просыпаться по утрам.

Максим нахмурился, отставляя свой бокал.

— Почему? Шов болит?

— Нет, со швом всё отлично, — я покачала головой, грустно улыбнувшись. — Мне страшно, что я открою глаза, а это окажется бредом. Что я всё еще лежу там, на асфальте под дождем, или умираю в реанимации.

Лицо Максима дрогнуло. Желваки на скулах напряглись.

— Это не бред, Оксан. Ты здесь. Ты со мной.

— Я знаю. Но… оглядываясь назад, я просто не понимаю, как мы вообще через всё это прошли.

Я посмотрела на танцующее пламя камина. Воспоминания нахлынули тяжелой, но уже не убивающей волной.

— Пять лет я думала, что тебя нет. Пять долгих, пустых лет. Я жила с Артемом, убеждая себя, что это нормально. Я позволяла вытирать об себя ноги. Я пахала сутками, чтобы заглушить тоску по тебе.

Я перевела взгляд на Максима.

— А потом… диагноз. Предательство. Настя в моем халате. Тот дождь. Я думала, что это конец. Я действительно была готова умереть, Макс. Я сдалась.

Максим шумно выдохнул. Он встал из-за стола, подошел ко мне, опустился на одно колено прямо на мягкий ковер и взял мои руки в свои.

— Я никогда не прощу себе того, что оставил тебя тогда, — его голос звучал глухо, пропитанный застарелой, выстраданной виной. — Каждый день, каждую гребаную секунду я жалел о том, что решил сыграть в благородство и инсценировал свою смерть. Я думал, что защищаю тебя. А на деле — оставил тебя на растерзание стервятникам.

Он прижался лбом к моим коленям.

— Когда мои люди доложили мне, что Артем выставил тебя за дверь… когда я узнал про опухоль… Я чуть не сошел с ума, Оксана. Я летел в тот двор, не разбирая дороги. Я хотел разорвать его на куски прямо там.

— Ты спас меня, — я мягко зарылась пальцами в его темные волосы, поглаживая. — Ты вытащил меня с того света. Дважды.

Максим поднял голову. В его серых глазах блестели слезы.

— Ты умерла на том операционном столе, — прошептал он, и меня пробила дрожь от того, сколько боли было в этих словах. — Твое сердце остановилось. Когда я смотрел на ровную линию на мониторе, я умер вместе с тобой.

— Но ты заставил меня вернуться.

— Потому что без тебя мне незачем было здесь оставаться, — твердо ответил он.

Он поднялся с колен, но не вернулся на свое место. Он потянул меня за руку.

— Встань, пожалуйста.

Я послушно поднялась. Мое шелковое платье тихо зашуршало, скользнув по ногам.

Мы стояли в полумраке гостиной, освещаемые только камином и свечами. Воздух между нами стал таким плотным, что его можно было резать ножом.

Максим смотрел на меня так пронзительно, что мое сердце забилось где-то у самого горла.

— Мы прошли через ад, Оксанка, — тихо, чеканя каждое слово, произнес он. — Мы сгорели в нем дотла. Та наивная девочка с подстанции скорой помощи и тот самоуверенный хирург, какими мы были раньше… они остались в прошлой жизни.

Я кивнула, не в силах оторвать взгляд от его лица.

— Их больше нет, — согласилась я.

— Зато есть мы, — Максим сжал мои ладони. — Ты стала невероятно сильной. Ты выстояла там, где сломался бы любой мужик. А я… я понял, что вся моя империя, все мои деньги и связи не стоят и ломаного гроша, если я не могу обнять тебя перед сном.

Он вдруг сунул руку в карман брюк.

Мое сердце пропустило удар.

Максим сделал шаг назад и снова опустился на одно колено. Но теперь в его руке была маленькая, обитая черным бархатом коробочка.

Он открыл ее.

В свете пламени камина ярко, ослепительно сверкнул камень. Это был потрясающей красоты бриллиант, ограненный в форме капли, на изящном кольце из белого золота.

Я прижала руки к губам, задыхаясь от нахлынувших

— Макс… — только и смогла прохрипеть я.

— Мы уже были женаты, — его голос дрожал от волнения, и от этого он казался еще более родным и настоящим. — Но тот брак был стерт. Уничтожен бумагами, предательством и временем. Я не хочу возвращаться в прошлое. Я хочу построить новое будущее.

Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах была целая вселенная.

— Оксана, — его голос стал твердым, уверенным. Голосом мужчины, который точно знает, чего хочет от этой жизни. — Ты моя единственная любовь. Моя жизнь. Моя королева. Выходи за меня замуж. Снова. Навсегда.

Слезы хлынули из моих глаз потоком.

Я не могла сдержать этот водопад. Это были слезы абсолютного, звенящего, сумасшедшего счастья.

Все те годы боли, унижений, одиночества. Страшный диагноз. Предательство Артема. Омерзительный смех Насти. Ледяной стол в подземном бункере.

Всё это смывалось сейчас этими слезами, растворяясь в свете свечей и сиянии этого кольца.

Справедливость восторжествовала. Я победила.

— Да, — выдохнула я сквозь слезы, активно кивая. — Да. Да! Тысячу раз да!

Максим шумно выдохнул, словно задержал дыхание на целый час. Он быстро достал кольцо из коробочки и дрожащими пальцами надел его на мой безымянный палец. Оно село идеально.

Он тут же вскочил на ноги, сгреб меня в охапку и поднял над полом, закружив по комнате.

Я смеялась и плакала одновременно, обнимая его за шею.

— Моя, — рычал он, впиваясь поцелуями в мое лицо. — Только моя. Больше никому не отдам.

Он поставил меня на пол, и его губы накрыли мои.

Это был не просто поцелуй. Это была клятва. Горячая, страстная, сжигающая все сомнения. Он целовал меня властно, жадно, забирая мое дыхание, подчиняя себе каждую клеточку моего тела. И я отвечала ему с такой же первобытной страстью.

Я вплела пальцы в его волосы, прижимаясь к нему всем своим существом.

Мой муж. Мой хищник. Мой спаситель.

Мы оторвались друг от друга только тогда, когда нам стало не хватать воздуха. Мы тяжело дышали, прижавшись лбами.

— Знаешь, — прошептала я, глядя на сверкающий на моем пальце бриллиант. — Я только сейчас поняла, что бумеранг бьет не только тех, кто делает зло.

— О чем ты? — Максим нежно погладил меня по щеке.

— Тем, кто проходит через ад, не потеряв себя, бумеранг возвращает счастье. В десятикратном размере.

Максим улыбнулся. Той самой теплой, открытой улыбкой, от которой у меня подкашивались ноги.

— Наш ад закончился, маленькая, — тихо сказал он. — Впереди только рай.

Он подхватил меня на руки и понес вверх по лестнице, в нашу спальню, оставляя позади догорающие свечи и призраки нашего тяжелого прошлого.

Они больше не имели над нами власти. Мы выжили. И теперь пришло время просто жить.

Эпилог

Солнечный луч скользнул по полированной поверхности моего рабочего стола, остановившись на золотистой табличке: «Главный врач Смирнова Оксана Николаевна».

Я отложила ручку, откинулась на спинку дорогого кожаного кресла и с улыбкой посмотрела в окно.

Там, за панорамным стеклом, шумел зелеными листьями майский парк. Наша клиника — теперь полностью легальная, передовая, оснащенная лучшим оборудованием в стране, — утопала в весеннем цветении.

Прошел ровно год.

Один год с того момента, как моя старая жизнь сгорела дотла, уступив место этому ослепительному, безоговорочному счастью.

В дверь тихо постучали.

— Войдите! — крикнула я, поправляя белый халат.

На пороге появился Игорь. Мой бессменный анестезиолог, а теперь — заведующий реанимационным отделением. Он выглядел отдохнувшим, загорелым и невероятно довольным жизнью.

— Оксана Николаевна, разрешите? — он улыбнулся, прикрывая за собой дверь. — Я принес отчеты за месяц.

— Проходи, Игорь, — я махнула рукой на кресло напротив. — Что там у нас?

— Всё идеально, — он положил папку на стол. — Показатели смертности — нулевые. Операции расписаны на три месяца вперед. Максим Андреевич вчера закупил новые аппараты ИВЛ, так что теперь мы вообще как космический корабль.

Я рассмеялась.

Да. Мой муж не умел делать что-то наполовину. Если он брался за дело, то доводил его до совершенства.

Мы поженились через месяц после того, как меня выписали. На берегу океана, как он и обещал. Там были только мы, белый песок и шум волн. Я стояла босиком в легком платье, смотрела в его серые глаза и понимала, что наконец-то нашла свой настоящий дом.

А потом мы вернулись, и Максим передал управление клиникой мне.

— Вы сегодня бледненькая, Оксаночка, — вдруг серьезно сказал Игорь, присматриваясь к моему лицу. Дружеский тон сменил профессиональный интерес. — Как себя чувствуете? Печень не беспокоит?

Я рефлекторно приложила руку к правому боку, туда, где под одеждой скрывался аккуратный, побелевший шрам.

— Нет, Игорь. Печень работает как часы. Анализы мы сдавали неделю назад, ты же сам видел.

— Видел. Идеальные, — кивнул он. — Но вы всё равно какая-то… уставшая. Не тошнит?

Я сглотнула. Тошнило. Причем уже третий день подряд, особенно по утрам.

И голова кружилась так, что иногда приходилось держаться за стены.

— Немного, — призналась я. — Наверное, просто переутомилась. Столько бумажной работы навалилось.

Игорь хитро прищурился.

— Переутомились? Или, может, нам стоит сдать кровь на ХГЧ?

Я горько, снисходительно усмехнулась.

— Игорь, ну ты же врач. Ты знаешь мой анамнез. Десять лет бесплодия. Жесточайшая гормональная терапия в прошлом. Опухоль. Резекция печени. Пожизненный прием иммунодепрессантов, — я начала загибать пальцы. — Шанс забеременеть естественным путем для меня равен шансу встретить динозавра на парковке.

— В медицине бывают чудеса, Оксан, — мягко ответил он. — Особенно, когда в дело вмешивается любовь. А то, как на вас смотрит Максим Андреевич… от таких взглядов женщины беременеют даже через Wi-Fi.

Мы оба рассмеялись, хотя внутри меня что-то екнуло.

Чудо? Разве я еще не исчерпала свой лимит чудес в этой жизни?

— Ладно, иди работай, философ, — я отпустила его, принимаясь за бумаги.

Но сосредоточиться не получалось.

Слова Игоря засели в голове. Я открыла нижний ящик стола. Там, под ежедневниками, лежала

Я купила его еще вчера, чисто инстинктивно, поддавшись глупой, нелогичной женской надежде. И до сих пор боялась его сделать, чтобы снова не увидеть одну безжалостную полоску. Как это было сотни раз в моем прошлом браке.

Прошлый брак.

Я откинулась на спинку кресла. Мысли сами собой вернулись к тем людям, которые когда-то назывались моей семьей.

Странно, но я больше не чувствовала к ним ни ненависти, ни злости. Только абсолютное, глухое равнодушие.

Я знала их судьбу. Максим ничего от меня не скрывал, хотя сам старался не марать руки.

Бумеранг ударил их так сильно, что от их жизней остались только руины.

Артему дали восемь лет строгого режима. Суд прошел быстро и показательно. На него повесили все махинации с налогами, финансовые пирамиды и долги фирмы. Его инвестор Вадим постарался на славу, утопив моего бывшего мужа, чтобы выплыть самому.

Сейчас Артем шил рукавицы в колонии где-то за полярным кругом. Его лоск, дорогие костюмы и самоуверенность стерлись в лагерную пыль.

А Настя…

Пару месяцев назад я совершенно случайно увидела ее. Мы с Максимом ехали в ресторан, и наш внедорожник остановился на светофоре возле дешевого сетевого супермаркета на окраине города.

Она стояла на крыльце, в грязной фирменной жилетке поверх куртки, и курила.

Я едва узнала свою сестру.

Она осунулась. Роскошные волосы, которыми она так гордилась, превратились в тусклый мышиный хвост. Лицо стало серым, с глубокими морщинами от усталости и постоянного стресса. Она выглядела лет на десять старше своего возраста.

Я смотрела на нее через тонированное стекло Майбаха и не чувствовала ничего, кроме легкой брезгливости.

Она украла моего мужа. Она думала, что сорвала джекпот. Но ворованная сказка превратилась в тыкву еще до полуночи. Теперь она тянула на себе ребенка, жила в съемной комнатушке в коммуналке и таскала ящики с гнилыми овощами за копейки. Мать жила с ней, постоянно пилила ее, и они тихо ненавидели друг друга.

Они получили ровно то, что заслужили.

Дверь кабинета распахнулась без стука.

Мое сердце тут же забилось чаще, а на губах расцвела улыбка.

В кабинет вошел Максим.

Он был в расстегнутом черном пальто и водолазке. Широкоплечий, уверенный в себе, невероятно красивый. Мой хищник, который приручил себя только для одной женщины в мире.

— Заканчивай, госпожа главврач, — он подошел к столу, оперся на него обеими руками и наклонился ко мне. — Я краду тебя.

— Макс, у меня еще три отчета не подписаны, — со смехом попыталась возмутиться я.

— Плевать на отчеты. Завтра подпишешь, — он обошел стол, одним движением поднял меня с кресла и прижал к себе. — Я соскучился.

Он поцеловал меня. Жарко, глубоко, до головокружения.

Я ответила на поцелуй, зарываясь пальцами в его темные волосы. От него пахло морозным воздухом, дорогим парфюмом и тем самым ощущением абсолютной безопасности, без которого я уже не могла жить.

— Поехали домой, — прохрипел он, отрываясь от моих губ. — Ты сегодня действительно бледная. Тебе нужно отдохнуть.

Домой.

В наше лесное шале, которое стало настоящей крепостью.

Я быстро собрала сумочку. Рука на секунду замерла над нижним ящиком стола.

Я схватила коробочку с тестом и незаметно сунула ее в сумку.

Мы ехали по вечернему городу. Максим вел машину сам, отпустив водителя. Его свободная рука лежала на моем бедре, горячая и тяжелая. Он рассказывал что-то о новых поставках оборудования, а я смотрела на его профиль и понимала, что люблю его с каждым днем только сильнее.

Он изменился за этот год.

Стал спокойнее. Тот надрыв, который преследовал его все те пять лет, исчез. Он вернул себе свое имя, свой бизнес, свою жизнь.

Но самое главное — он вернул мне меня.

Мы приехали домой.

Камин в гостиной уже был растоплен. По дому разносился запах хвои и свежей выпечки — наша экономка приготовила ужин и ушла, оставив нас одних.

— Иди, переодевайся, я пока накрою на стол, — Максим чмокнул меня в нос и отправился на кухню.

Я поднялась на второй этаж, в нашу спальню.

Достала из сумочки картонную коробочку. Пальцы предательски дрожали.

Я зашла в ванную, закрыла дверь на щеколду.

Господи. Ну почему мне так страшно? Я же знаю, что это невозможно. Врачи говорили мне это сотни раз. Мой организм перенес тяжелейшую операцию. Моя иммунная система искусственно подавляется препаратами. Какая беременность?

Но тошнота по утрам… И эта странная, тянущая тяжесть внизу живота… И задержка уже почти десять дней.

Я вскрыла упаковку.

Сделала всё, что нужно, по инструкции. Положила тонкую пластиковую полоску на край белоснежной раковины.

Три минуты.

Нужно подождать всего три гребаные минуты.

Я ходила из угла в угол по просторной ванной, кусая губы. Время превратилось в густую, вязкую смолу. Мое сердце колотилось так, что его стук отдавался в висках.

— Оксан! — раздался голос Максима снизу. — Ужин готов! Ты скоро?

— Иду, милый! Пару минут! — крикнула я в ответ, срываясь на хрип.

Я посмотрела на экран телефона.

Время вышло.

Я подошла к раковине на негнущихся ногах. Зажмурилась. Сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду.

И открыла глаза.

Мир вокруг меня перестал существовать.

Я не видела ни дорогой плитки, ни зеркала, ни своих дрожащих рук. Я видела только этот крошечный белый экранчик.

Одна полоска была яркой, контрольной.

А рядом с ней… рядом с ней четко, ясно и безоговорочно горела вторая.

Две полоски.

Беременна.

— Нет… — я прижала ладонь ко рту, из которого вырвался сдавленный, полусумасшедший всхлип. — Господи, нет… Этого не может быть.

Я схватила тест, поднесла его к самым глазам.

Она не исчезла. Вторая полоска была такой же яркой, как первая. Это не реагент. Это не ошибка. Это новая жизнь.

Жизнь, которая зародилась во мне вопреки всем законам медицины. Вопреки приговорам врачей. Вопреки логике.

Слезы хлынули из моих глаз водопадом.

Я сползла по стене и села прямо на холодный кафельный пол, зажимая рот руками, чтобы не закричать на весь дом.

Я беременна. У меня будет ребенок. Наш ребенок. Ребенок от мужчины, которого я люблю больше собственной жизни.

— Оксан? — послышались тяжелые шаги на лестнице. — Ты чего там застряла? Тебе плохо?

Ручка двери дернулась.

— Открой, — голос Максима мгновенно стал тревожным, напряженным. В нем снова проснулся тот самый хищник, готовый защищать свое. — Оксанка, открой дверь! Что случилось?!

Я дрожащими руками повернула щеколду.

Дверь распахнулась.

Максим влетел в ванную, бледный как полотно. Его глаза лихорадочно ощупывали мое лицо, мое тело, ища причину моих слез.

— Что болит?! — он упал передо мной на колени, хватая меня за плечи. — Печень? Шов? Говори, я сейчас вызову Игоря!

Я смотрела на него сквозь пелену слез и не могла перестать улыбаться. Мои губы дрожали, я плакала и смеялась одновременно.

— Макс… — прошептала я, протягивая ему сжатый кулак.

Он непонимающе посмотрел на мою руку.

Я разжала пальцы.

На моей ладони лежал пластиковый тест с двумя яркими, красными линиями.

Максим замер.

Он смотрел на этот кусок пластика так, словно это была бомба. Секунда. Две. Три.

Его мозг блестящего врача анализировал информацию. Я видела, как в его глазах шок сменяется неверием, а неверие — абсолютно первобытным, сносящим крышу озарением.

Он поднял на меня глаза.

— Это… — его голос, всегда такой властный и твердый, сейчас сорвался на беспомощный, хриплый шепот. — Это то, о чем я думаю?

— Я беременна, Макс, — выдохнула я, и новые слезы покатились по щекам. — У нас будет малыш.

Лицо Максима исказила судорога.

Он — человек, который не боялся смерти, который ломал судьбы врагов одним звонком, который вытащил меня из ада, — вдруг закрыл лицо руками и… заплакал.

Его широкие плечи затряслись. Он издал глухой, сдавленный рык, в котором было столько счастья, боли и облегчения, что у меня разорвалось сердце.

Он подался вперед и сгреб меня в охапку прямо на полу ванной.

— Девочка моя… Жизнь моя… — хрипел он, целуя мое лицо, мои мокрые глаза, мои губы, спускаясь поцелуями к моей шее. — Господи, Оксанка…

Он отстранился, его глаза блестели от слез.

Он положил обе свои огромные, горячие ладони на мой живот. Туда, где под тонким шелком домашнего платья прятался страшный шрам.

И туда, где сейчас билось крошечное, второе сердце.

— Мой ребенок, — прошептал Максим, благоговейно поглаживая мой живот. — Вы с ним вдвоем… вы сделали меня самым счастливым ублюдком на этой планете.

— Это ты сделал это, — я обхватила его лицо руками. — Ты верил в это. Ты заставил меня жить.

Он подхватил меня на руки, поднялся с пола и крепко прижал к своей груди.

Мы вышли из ванной.

Я уткнулась лицом в его плечо, вдыхая его родной запах.

Все те круги ада, через которые мы прошли. Все те предательства, слезы, больничные палаты и страх смерти. Всё это стоило того, чтобы сейчас оказаться здесь.

Бумеранг вернул нам не просто жизнь. Он подарил нам чудо. Настоящее, вопреки всем медицинским законам, чудо.

Моя история начиналась на грязном асфальте под дождем.

А заканчивалась она в руках самого сильного мужчины в мире, который нес меня, словно величайшую драгоценность, в наше общее, безоговорочно счастливое будущее.

И теперь я точно знала: пока его руки держат меня, в этом мире нет ничего невозможного.