Шах и мат. Любовь Сатарова

ГЛАВА 1

Лира Велена

Шах и мат. Любовь Сатарова

Дверь захлопнулась за ней с приглушённым, но роковым щелчком.

Звук, короткий и бесповоротный, как щелчок предохранителя, отдался эхом в гробовой тишине кабинета. Точка. Приговор вступил в силу. Я застыл, впитывая тишину. Ждал, пока её шаги не растворятся в безмолвии коридора, пока не стихнет сдавленный шум механизма лифта. И только тогда, через силу, будто разгибая сведённые судорогой мышцы, разжал пальцы. На тёмной коже кресла зияли четыре безобразные вмятины — глубокие, рваные, будто следы когтей. Я смотрел на них со странным, почти клиническим любопытством, пока в ушах снова не зазвучал её голос, бивший по нервам наотмашь. «Меня просто выворачивает от твоей показной порядочности». Гребанные слова повисли в воздухе, отточенные и беспощадные. Они били не в гордыню — они вонзались в самое нутро. В вечно сочащуюся рану, которая никак не заживала. Я подошёл к панорамному окну, и мир предстал в своей равнодушной красе. Закат догорал багровым пеплом, кляксами растёкшимся по грязно-сизому горизонту. Город внизу зажигал свои бездушные огни, мириады звёзд в бетонных стенах. У каждого здесь своя драма, своя война, и своя тихая гибель. «Порядочность». Какое жалкое, какое лицемерное слово. Оно ничего не значило ни в тот злополучный день, ни сейчас. Я сомкнул веки, и из-под них проступил её образ. Стойкая. Сильная. Не с иссечённой болью, с глазами и голосом, полным жгучей ненависти. А та. Та, что явилась ко мне тогда, одурманенная наивной, хрупкой надеждой. С тем самым «небом в глазах», которое мне предстояло разбить в дребезги собственными руками. Тогда это казалось единственным выходом. Багир только что узнал приговор — жестокий.

Без права на вето.

Мы сидели в этом же кабинете, в той же темноте со светом настольной лампы. Нераспечатанная бутылка коньяка стояла нетронутой — слишком яростный спор между нами завязался. «Она не переживёт этого, Аким, — голос моего друга, моего названого брата, был тихим и страшно спокойным. Спокойствием человека, уже обречённого. — Она сильная, но её сила — в открытости. А этот мир… он её сожрёт с потрохами в первый же день, как только я закрою глаза. Ей нужна броня. Ей нужен… ты». Я изначально отказался. Резко и грубо. Потому что уже видел этот путь во всей его неприглядной ясности. Видел ту ловушку, в которую мы загоним её сами. И свою роль — роль палача, холодного стратега, который будет ломать её душу ради спасения её же жизни. Но Багир был непреклонен. Он не просил — он завещал. Последним шёпотом, как искупление вины за то, что оставляет её одну, за их несбывшиеся планы с Лидией. «Ты единственный, кому я доверю её жизнь. Не счастье — жизнь. Потому что счастье… его, возможно, и не существует в той суровой реальности, куда ей предстоит шагнуть». И он был прав. Хотя отчасти. План был простым и чудовищным в своей изощрённости.

Сначала — оттолкнуть. Заставить возненавидеть так сильно, чтобы презрение стало её опорой, её топливом на первое время.

А потом, спустя положенный срок, — предложить сделку.

Я согласился. Потому что был должен ему всем. И из-за неё. Потому что даже тогда, вышвыривая её за дверь той убогой квартиры и глядя вслед её шатающейся походке, потерянной фигуре в темноте, чувствовал, как внутри разрывается на части что-то впервые ожившее во мне, кричащее от бессилия и стыда. Я соглашался не на сделку. Я подписывался под собственной, растянутой на месяцы казнью. Под медленным удушьем от вины и необходимости быть тем, кого она презирает больше всех на свете. Сегодняшняя встреча дошла до кульминации этого маскарада. Я отыграл свою роль безупречно — непоколебимая скала, бесстрастный расчёт. Я держался до самого конца. Сносно. И всё же... до того, пока она не спросила, глядя прямо в душу:

«Ты сейчас сказал правду? Всю?»

В этот миг вся моя хлипкая конструкция — карточный домик из контроля и цинизма — рухнула с оглушительным треском. Сквозь руины хлынуло похороненное заживо: призрак её сломленного взгляда, привкус её губ, на которые у меня больше не было права, оглушительный рёв собственного предательства.

Я сказал правду. Всю, какую только мог выговорить. Ту, что не впишется ни в один бизнес-план, ни в какую стратегию. Ту, что свелась к жалкому, человеческому: «Я устал врать».

И это моя единственная, крошечная победа в долгой войне с самим собой. Безоговорочная капитуляция. Внезапная вибрация мобильного разорвала тишину. На ослепительном экране — «Адель». Я не стал поднимать, не видел смысла.

Мы всё уже обсудили. Наши переговоры были ещё более бесстрастными, чем сегодня с Василиной.

Адель — великолепный стратег. Она поняла всё с полуслова, просчитала выгоды и потери, кивнула.

Наш брак давно превратился в успешный совместный актив. Его ликвидация была лишь вопросом времени и удобного момента. Никаких слёз, никаких претензий.

Только лёгкая, едва уловимая усмешка в уголках её губ, когда я сказал, на ком женюсь. «Интересный реванш, Аким, — подвела она итог. — Надеюсь, она разобьёт тебе сердце так же профессионально, как ты когда-то разбил её. А потом моё. Это было бы… поэтично. И справедливо». Возможно, она права.

Я отвёл взгляд от окна, и он наткнулся на серебряную ручку, одиноко лежащую на столе.

Подарок от Багира. «Пиши свою судьбу сам», — сказал он, вручая её.

Горькая, чёрная ирония.

Я не писал свою судьбу. Я лишь ставил подписи под приговорами. Сначала — под её. Теперь — под своим. Год. Она думает, это срок нашей сделки. Для меня это срок приговора.

Год, чтобы сделать её неуязвимой.

Год, чтобы передать ей всё, что знаю, вложить в неё всю свою мощь, превратить в настоящую королеву, способную править одна.

И год, чтобы каждый день видеть в её глазах ненависть, смешанную с вынужденной благодарностью. Год самоистязания.

А что потом? Василина говорила, что это её жизнь. Она ошибается. С того самого разговора с Багиром это перестало быть просто её жизнью. Это стала наша общая судьба.

Переплетённая

Я подошёл к бару, налил в тяжёлый бокал виски, не разбавляя. Золотистая жидкость обожгла горло раскалённым огнём, но внутренний мороз, сидевший в костях, не отступил ни на йоту. Василина спросила, есть ли у меня сердце. Оно есть. Оно замуровано в самой глубокой и надёжной клетке, какую я только смог для него выстроить. Потому что если ему удастся вырваться на свободу — оно смешает с землёй все мои расчёты, спалит дотла все мосты и, чего доброго, добьёт нас обоих окончательно. «Пусть свадьба будет грандиозной», — завещал Багир. Так оно и будет. Самой грандиозной, самой ослепительной, самой циничной иллюзией из всех, что можно купить за деньги. Наш первый и главный спектакль для стаи голодных псов, вынюхивающих слабину. И мой личный ад, зашитый в белоснежные кружева и дежурные улыбки для прессы и окружающих. Допив виски до дна, я приказываю себе дышать ровно. Собрать по осколкам ту хладнокровную маску, что сегодня дала опасную трещину. Уже завтра начнётся подготовка. Начнётся настоящая война. А на войне нет места ни сантиментам, ни раскаянию, ни жалости к себе. Но когда я гашу свет в кабинете и выхожу в пустой, поглощённый мраком коридор, последней мыслью, прежде чем вновь облечься в непробиваемую шкуру Акима Сатарова, становится вовсе не мысль о сделках, врагах или предстоящей шумихе. Это простая, почти физически невыносимая мысль. Я снова увидел её настоящую. И одного лишь вопроса в её голосе оказалось достаточно, чтобы вся моя броня обратилась в пыль.

ГЛАВА 2

Семьдесят два часа тишины с её стороны. Ни звонка, ни письма, никакого знака.

Стандартная тактика, но на этот раз обернувшаяся против меня — выждать, заставить нервничать противоположную сторону. Именно так я всегда действовал с оппонентами.

Но я чувствовал, что наступила та самая пауза перед прыжком, когда противник собирает силы, оценивает обстановку и выбирает точку для удара.

Я не нервничал. Я знал, что Василина согласится на сделку. И потому ждал.

А она не подвела.

Первым сигналом стал звонок от моего юриста, Ростислава. Его обычно невозмутимый голос звучал так, будто ему только что сообщили о падении фондового рынка.

— Аким Артурович, ко мне записалась на приём Русанова Василина Багировна. На завтра, десять утра. Формально — для консультации по вопросам наследования.

— И?

— Она прислала заранее список вопросов. Аким… они не про наследство. Они про структуру холдинга «Сатаров-Консолидейт», про механизмы принятия решений в совете директоров, про долю миноритариев и процедуру их выкупа. Это вопросы стратегического инвестора или враждебного поглотителя. Не наследницы.

Уголок моего рта дрогнул. Не улыбка. Скорее, гримаса одобрения. Наконец-то.

— Прими её. Отвечай на всё, что не нарушает конфиденциальность. И составь для меня меморандум: на что она не спросила, но должна была. Мне интересен круг её интересов.

— Понимаю. И… как себя вести?

— Как с будущим председателем совета директоров. Она им и станет.

Я положил трубку. Игрушка, которую я бросил ей в виде обещаний, была поднята. И она немедленно превратила её в оружие.

Василина не металась в истерике. Она пошла к моему юристу, чтобы изучать мою империю. Чтобы понять, во что именно ввязывается и где могут быть её собственные рычаги.

Вторым ударом стал звонок от управляющего её отцовским особым активом — небольшого, но кристально чистого венчурного фонда «Русанов Кэпитал», которым Багир баловался, как хобби. Управляющий, старый ворчун и гений финансов Марк Ставрицкий, был, казалось, в ярости.

— Сатаров, что вы там наговорили этой девочке?!

— Добрый день, Марк. Что случилось?

— Случилось! Юная леди явилась сюда с двумя аудиторами! Не вашими, не нашими — какими-то левыми ребятами из международной сети! Устроила полноценный due diligence! Сидит третий день, копается в каждом контракте за последние пять лет, требует пояснений по каждой инвестиции! Она что, не доверяет мне? Багир доверял!

«Юная леди». Он ещё до конца не осознавал, с кем имеет дело.

— Марк, успокойтесь. Она имеет на это полное право. Это её фонд теперь. Отвечайте на все вопросы. И… передайте ей от меня: если найдёт хоть одну нестыковку, я уволю виновного лично. Даже если это вы.

В трубке повисло молчание, а потом раздался протяжный, понимающий выдох.

— А-а-а… Так вот какая игра. Понял. Будет сделано. Хотя, чёрт возьми, она уже нашла пару «нестыковок». Мелких, однако… цепкий взгляд у неё. Прямо как у Багира в молодости.

Третий сигнал пришёл не как звонок, а как тихое, но заметное изменение в информационном поле. Моя служба безопасности доложила: активность вокруг Василины резко возросла. Но не со стороны конкурентов. Со стороны нее самой.

Через старые связи отца она начала собирать досье. Не на врагов. На меня. На моих ключевых партнёров. На Адель.

Она проводила разведку, демаскируя и себя, и свои намерения. Это уже никак не смахивало на пассивную жертву.

И сегодня, ровно через семьдесят два часа, она прислала ответ.

Курьер доставил толстый конверт из плотной, дорогой бумаги. Внутри лежал договор.

Проект брачного контракта. Составленный не моими юристами, а, судя по всему, той самой международной фирмой, аудиторов которой она наняла для фонда.

Закончив совещание, я сел в кресло и в предвкушении приступил к чтению. По абзацам. Смакуя каждое предложение.

Уже первые строки произвели неизгладимое впечатление и заставили меня вскинуть брови.

Шедевр цинизма и стратегической мысли… Она принимала все мои условия: год, публичный брак, покровительство. Но оборачивала их в броню своих прав, что у меня невольно перехватило дыхание.

Пункт 3.1. Стороны сохраняют свои добрачные фамилии. Брачный союз не влечёт за собой изменения гражданского статуса фамилий в каких-либо документах, за исключением случаев, прямо предусмотренных законодательством и не подлежащих изменению по соглашению сторон.

Тем самым будущая супруга отрезала символическую возможность поглощения. Русанова оставалась Русановой. Это не просто союз, а альянс равноправных династий.

Пункт 4.2. С момента

Пункт 7.1. Для обеспечения личной безопасности и независимости на отдельный, блокированный счёт Василины Русановой, не подпадающий под режим общей совместной собственности, переводится сумма, эквивалентная 5 % от оценочной стоимости её наследственной доли на момент подписания. Счёт контролируется исключительно ею.

Создание себе финансового плацдарма — важная составляющая, за что ей можно пожать руку. К тому же не на мои деньги — на свои, но выбивая их авансом. Чтобы ни на секунду не зависеть даже от меня.

Пункт 9.3. Публичные проявления «семейных» отношений ограничиваются заранее согласованным графиком мероприятий. Вне указанных мероприятий стороны ведут раздельный частный образ жизни, что не подлежит огласке или обсуждению в СМИ.

Она очерчивала границы. Чётко, жёстко. Покупала мой статус, но не покупалась сама. Ни на йоту.

Выше всех похвал, малышка.

Пункт 9.4. На период действия настоящего договора стороны обязуются соблюдать супружескую верность.

Я уже мысленно одобрил ее ход. Но это только начало абзаца.

Любые измены, ставшие достоянием общественности и/или нанесшие ущерб репутации одной из сторон, считаются существенным нарушением условий и дают пострадавшей стороне право на односторонний расторжение договора с сохранением всех приобретённых прав и компенсацией репутационных потерь.

В случае нарушения данного условия стороной «Аким Сатаров», договор считается расторгнутым по виновной стороне с момента установления факта нарушения. При этом:

а) Все права на акции и активы, переданные Акиму Сатарову в доверительное управление по завещанию Багира Русанова, немедленно и безвозвратно переходят Василине Русановой.

б) Аким Сатаров обязуется в трёхдневный срок передать Василине Русановой личный пакет акций холдинга «Сатаров-Консолидейт», эквивалентный 15 % уставного капитала, в качестве компенсации репутационного ущерба.

Воздух перестал поступать в лёгкие. Я перечитал строки ещё раз. И ещё.

Она ставила на кон всё.

Мою роль душеприказчика, мой личный капитал, контроль над собственной компанией. Одна случайная связь, один умелый монтаж фотографии — и я не просто теряю сделку.

Я теряю всё, что строил годами. Я становлюсь банкротом в репутационном, финансовом и, что самое главное, в моральном смысле перед памятью Багира.

Она превращала наш брак в минное поле, только замедленного действия, где детонатором может быть моя потенциальная слабость.

Нет, даже не слабость — любое проявление жизни вне этих чёртовых, прописанных в договоре границ. Это статья не о верности, а об абсолютном залоге. Я должен заложить свою империю в качестве гарантии безупречного поведения.

И самое любопытное — она не обещала взаимности.

В договоре отсутствовали аналогичные санкции для неё. Только для меня. Она открыто демонстрировала баланс сил: я — риск, она — сторона, которую нужно обезопасить от этого риска любой ценой.

Моя цена составляла 15 % моего детища и право быть названным предателем дважды: её и её отца.

Холодная ярость, смешанная с невероятным уважением, поднялась внутри.

Она мыслила категориями, до которых не каждый мужчина в нашем мире додумывается.

Не просто наказать, а уничтожить. Сделать цену ошибки настолько запредельной, чтобы сама мысль о ней становилась абсурдной.

И последний пункт. Тот, что теперь звучал как насмешка над всем, что я планировал.

Приложение А. Цели договора.

1. Обеспечение безопасности Василины Русановой.

2. Получение ею контроля над наследуемыми активами.

3. Обучение Василины Русановой стратегическому управлению и противодействию корпоративным угрозам со стороны Акима Сатарова в том числе.

Во мне видели угрозу и страховались от неё. На всю катушку.

И прямо, без обиняков, писала об этом. Она требовала, чтобы я сам научил её, как защищаться… от меня.

А пункт о верности был напоминанием: угроза может исходить не только из кабинета, но и из спальни. Даже потенциально.

Это корпоративный механизм поглощения на случай моей «технической неисправности». Она написала для меня инструкцию по самоуничтожению и положила её передо мной для подписи.

Умудрилась обложить поле ловушками ещё до начала битвы, так что проигрыш противника становился вопросом времени и его же глупости. Она брала мою же игру и поднимала её на уровень беспощадности, где мои прошлые ходы казались детским лепетом.

Я откинулся в кресле, чувствуя, как горячая волна осознания накрывает с головой.

Василина не просто согласилась на сделку, а переписала её под себя. Сделала меня не покровителем, а заложником с бомбой на шее, где кнопка detonate была спрятана в самом человеческом и непредсказуемом — в плоти.

Тотальная западня и гениальная в своей простоте. Она формализовала то, что должно было быть само собой разумеющимся, но в нашем циничном мире перестало таковым быть.

Один неверный шаг — и я теряю всё. Она защищала не свои чувства — их, судя по всему, не осталось.

Речь шла о защите своего статуса и репутации от любого потенциального унижения. И ставила меня перед выбором: либо аскеза, либо разгром.

Брачный контракт далеко не о любви, а о контроле.

Разве это ответ испуганной девочки?

Ультиматум равного, более того — блестящая партия. Она использовала моё же оружие — холодную логику, контрактное право — против меня же. Она показала, что поняла правила игры ещё до её начала.

Я положил документ на стол. В кабинете стояла тишина, но теперь она преобразилась в иную — тишину после взрыва. Тишину, когда пыль оседает и открывается новый ландшафт.

Василина показала, что не станет пешкой.

Дорогие читатели! Спасибо, что присоединились к роману) Но ваша обратная реакция очень важна — не жалейте звезды, и комментарии. Потому что это напрямую взаимосвязано с моим вдохновением.

ГЛАВА 3

Гипнотизируя какое-то время контракт, лежавший на полированной поверхности стола, я потянулся к нижнему ящику. Который всегда заперт и открывается крайне редко.

Тогда, когда требуется подсказка. Или нестандартный подход.

Массивная лакированная древесина под кончиками пальцев холодная и гладкая.

Тишина в кабинете продолжает давить тяжестью, осязаемой

Пространство вокруг вымерло, воздух спёртый.

Ключ от ящика хранился не в связке, а отдельно, в старинном футляре от карманных часов отца.

Открыв ячейку, я с трудом выдохнул.

На бархатном дне лежало несколько папок с документами, которые не должны видеть даже мои юристы. Небольшой помятый конверт. А в углу стоял маленький стеклянный флакон из-под духов. Который я приобрел относительно недавно, как только распознал аккорды парфюма.

Свежий, с нотами конфет и тёплым шлейфом сандала. В моменты предельной усталости я позволял себе вдыхать полной грудью этот запретный аромат. И мои нервные окончания обострялись, насыщая до предела рецепторы, жажду.

Но не в этот раз.

Переключился на конверт. Открывая, провёл пальцем по шероховатой поверхности. Под ней угадывались твёрдые прямоугольники фотографий. И везде — с дальнего ракурса, через линзы объективов — Василина.

Она покупала кофе, задумчиво смотрела в окно машины, вела беседы на улице с новыми знакомыми, не подозревая о наблюдении.

Да, за ней велась слежка с момента смерти друга. Я должен был быть уверенным, что с ней всё в порядке. Что цела. Что выдерживает эмоциональную нагрузку после того, как прежняя жизнь рухнула без остатка.

Возможно, это акт заботы, или даже паранойя, а скорее всего — живущее чувство вины, поедающее нутро до дыр.

В общем, неважно — я действовал, потому что так считал нужным.

Под фотографиями лежал набросок, сделанный много лет назад на коленке юного подростка за пять минут до обеда, устроенного в бывшей резиденции семьи Русановых.

Багир в очередной раз собрал гостей. Не по делу. Он любил подобные сборища — шумные, полные тепла и разговоров.

Я тогда пытался просчитать новый бизнес-кейс, но Василина, смеясь, вырвала у меня из блокнота листок.

«— Аким Артурович, а вы когда-нибудь рисовали просто так, от скуки?»

И я, захваченный врасплох, честно ответил:

«— Нет. Это не мой конёк. К тому же скучать нет времени.

— И вы никогда не валяете дурака?

— Научишь, как это делать?»

Она открыто улыбнулась, заправив длинную прядь волос за ухо.

«— Лучше я продемонстрирую».

Я кивнул, не проронив ни слова, наблюдая за её быстрыми и уверенными обрывистыми движениями рук.

«— Я всегда рисую, когда мне грустно и тоскливо.

— А почему ты грустишь, Василина?»

Она молчала, прикусив нижнюю губу. Взгляд стал непроницаемым.

«— Это секрет, Аким Артурович. И я его не открою. Никому. Возможно, когда-нибудь».

В её голосе была твердость и холодная решимость.

«— Значит, ты крепкий орешек, малышка. Умеешь хранить тайны. На это способен не каждый».

Она не ответила. Протянула мне листок.

«— Вот. Готово. Только не выбрасывайте. Мало ли... Через десять лет этот шедевр будет стоить целое состояние».

На бумаге — мы за столом. Она — с хитрой улыбкой и карандашом.

Я — с выражением полной растерянности на лице. Таким, каким не позволял себе быть ни перед кем.

И размашистая подпись в углу: «Аким Артурович. Вы и есть тайна».

Я не придал значения ни надписи с признанием, ни короткому взаимодействию.

Но отметил тогда, что Василина умна не по годам. Не такая, как все. Выделялась из общей массы.

Василина вручила мне рисунок, отвернувшись на зов Марианны, и, мгновенно забыв о нём, убежала вглубь дома, растворившись в потоке света и звуков. А я, аккуратно сложив бумагу пополам, убрал её во внутренний карман пиджака, также по окончании обеда забыв о листке, как забывают о случайной мелочи.

Нашёл я его лишь месяц спустя, после изматывающего, бесконечно длинного дня, когда в опустевшем кабинете остался только я и свет настольной лампы, рисующий на стенах колеблющиеся тени.

С минуту я рассматривал лёгкие линии, этот пойманный миг простого человеческого контакта, а потом просто убрал в ящик. Зачем я его хранил именно здесь, не имел понятия.

Сейчас, глядя на дышащий жизнью набросок и переводя взгляд на сухие, выверенные строки её контракта, от которых веяло холодом законов и безжалостной логикой, я почувствовал не ярость. Не восхищение её гениальным ходом.

Во мне вспыхнуло что-то иное — горячий, мучительный зуд где-то в районе солнечного сплетения, будто там тлела раскалённая игла, вонзённая прямо в нервный узел. Воздух в кабинете внезапно стал спёртым, тяжёлым.

Тот человек на рисунке — внимательный, временами улыбающийся — он казался настоящим. Так же, как настоящей была та девушка с карандашом, которая разглядела в хладнокровном человеке не только угрозу, но что-то очень важное.

И они теперь мертвы. Похоронены под долгом, планами и тоннами необходимости. Я лично засыпал их могилы подписями на документах и продуманными решениями.

В своём договоре Василина пыталась выстроить неприступную, математически безупречную крепость. Но, вчитываясь в каждый пункт, я отчётливо понимал — эта крепость стояла на обломках. На осколках того самого разбитого стакана, который она разбила в ужасе. В той самой квартире.

Она защищала не только активы, но и навеки хоронила саму возможность. Тень былой лёгкости, того вязкого притяжения, что мелькнуло между нами и оказалось растоптано в грязь без раздумий.

Василина законодательно, чёрным по белому, запрещала любой жест близости. Потому что больше не верила. Потому что я сам задушил эту веру ещё в зародыше, испугавшись её хрупкости. Испугавшись своей реакции.

Пункт об измене с тотальной конфискацией — это не просто идеальный стратегический ход.

Я слышал сквозь текст немой крик. Закованный в броню юридических формулировок, но оттого — ещё более пронзительный и отчаянный.

Она била по самому больному. Не по кошельку. По последним крохам надежды, которые, оказывается, ещё теплились где-то в закоулках этой чудовищной игры.

Устало прикрыв веки, я погрузился во тьму, нарушаемую лишь багровыми всполохами под веками.

Любовь? Нет. Слишком громкое и неверное слово для клубка из вины, ярости и боли.

Но связь была. Какая-то нить висела в воздухе между нами — тонкая, как паутина,

И внезапно в голове стрельнул щелчок — я нащупал подсказку.

Ненавидеть так яростно, выстраивать стены так высоко — можно только по-настоящему. Только если другой человек всё ещё обладает над тобой невероятной властью, способной снести все внутренние укрепления одним лишь своим присутствием.

Я открыл глаза, и расфокусированный взгляд упал на последнюю строку договора, где стояла пустая строка для моей подписи.

Она предлагала мне войти в стерильную, идеальную, безопасную для неё зону комфорта, где всё разграничено, расчислено и лишено эмоций. Я не мог отказаться от приглашения. Иного пути не было.

И я знал, что подпишу. Не только потому, что так надо. Не только из долга перед тенью друга или своими амбициями.

А потому, что её условия — это честный порядок. Они теперь ближе к ней, чем, безграничная свобода.

Та свобода, в которой не было ни её ненависти, ни холода в её глазах, что обжигал в тысячу раз сильнее любого огня.

Я взял ту самую серебряную ручку — подарок Багира, когда мы заключили нашу первую сделку.

Не подписываясь, просто прижал перо к чистой полосе дорогой бумаги рядом с контрактом. Чернила лёгким бархатным следом легли на поверхность. И я вывел одно слово, которого не было ни в одном из её пунктов, но которое висело в воздухе между каждой строкой.

«Прости».

Это, конечно, ничего не меняло. Не отменяло ни одного условия. Не стирало ни капли боли, не воскрешало мёртвых.

Но мне необходимо было озвучить это слово в любой форме. Пусть и на бумаге, которая ничего не значила.

Я поднёс листок к пламени зажигалки. Жар опалил кончики пальцев, бумага начала коробиться по краю, готовая вспыхнуть и обратиться в пепел, который можно стряхнуть одним движением.

Но в последнюю секунду передумал.

Я задул огонь и положил обугленный с краю листок поверх контракта. Пусть завтра утром это будет первое, что я увижу.

Завтра я исправлю пункты контракта. Отправлю ей встречный, и мы начнём новую, изощрённую схватку на полях юридических клаузул.

Завтра мы будем спорить о процентах и формулировках, сражаясь за каждый символ.

А сейчас, под шёпот дождя, мне отчаянно хотелось найти немного покоя в написанном, но так и не произнесённом вслух «Прости».

Пожалуй, Аким довольно прозрачно провел монолог и вам понятен ход его мыслей. Потому что дальше начнется суровое противостояние.

ГЛАВА 4

Сегодня утром курьерская служба доставила пакет от Акима. Несколько аккуратных конвертов.

После нашей последней встречи, Сатаров впервые дал реакцию.

Только его молчание казалось громче любого ответа — он демонстративно игнорировал мои точечные выпады в компании аудиторов. Словно мои действия были не стратегией, а жалкими потугами насекомого, бьющегося о бронированное стекло его мира.

Однако я давно приобрела иммунитет к равнодушию мужчины. Так что да, мне всё фиолетово.

В первом конверте — белая коробка. Новейший девайс, чехол из мягкой кожи, сим-карта с номером.

Во втором — брелок с ключами. Холодная сталь впилась в ладонь, пока я читала записку короткого содержания: «Твоё жильё до свадьбы».

И третий — увесистая папка. Ответный ход на брачный контракт.

Я не спешила распаковывать пакет, дав себе небольшую передышку.

Лишь вечером, собравшись с силами, поехала по указанному адресу, прихватив с собой документацию.

Гуляя из комнаты в комнату, я поняла, что в огромном пентхаусе отсутствовал воздух, будто начисто его откачали насосом, несмотря на панорамные окна во всю стену.

Это огромная квартира, демонстрация силы и золотая клетка, в которую меня загнали, пусть и вошла я в нее добровольно.

Пол — матовый полированный. Длинная стена из дикого фактурного камня навевала мысли о мавзолее.

Запах — сложный, дорогой и абсолютно бездушный коктейль из озонового воздуха кондиционеров, воска для камня и едва уловимой ноты свежераспиленного мрамора, который так и не выветрился.

Мои шаги по пустому пространству гулко отдавались от высокого, в пять метров, потолка, где холодными созвездиями мерцали встроенные светильники.

Тяжелые шторы, роскошная мебель — не вызывали восторга.

На втором ярусе, за прозрачными перилами из каленого стекла, стояла обширная библиотека с наполненными полками и мелкими статуэтками. Пожалуй, это единственный момент, после которого я позволила ослабить в себе внутреннее напряжение.

Хотя на данный момент это мало имело значения.

Всё моё внимание было приковано к гигантскому острову из белого сталактитового мрамора в центре кухни. На нём, как экспонаты, лежали два документа.

Справа — неприметная серая папка с надписью, выведенной моей же рукой: «Ход 1. Объект: Дельфин».

Слева — то, от чего стыла кровь. Целый том в переплёте из чёрной шагреневой кожи с тиснением: «Брачный контракт и сопутствующие соглашения. Сторона А: Аким Артурович Сатаров».

Заварив крепкий кофе и присев на стул, я освободила лёгкие от затаившегося дыхания.

Открыв договор, я почувствовала, как страницы пахли дорогой бумагой и формальдегидом.

РАЗДЕЛ I. ГАРАНТИИ ЗДОРОВЬЯ И ПРОЗРАЧНОСТИ.

Пункт 1.1. Полное медицинское освидетельствование Стороны Б.

«1. В целях минимизации всех возможных репутационных, биологических и социальных рисков для Стороны А и будущего Союза, Сторона Б обязуется пройти исчерпывающее медицинское и психофизиологическое обследование в клиниках, утвержденных Стороной А. Обследование должно быть завершено и предоставлено в виде итогового заключения Медицинского совета не позднее чем за 72 часа до церемонии подписания настоящего Договора.

1. Протокол обследования включает, но не ограничивается:

а) Развернутая генетическая экспертиза: скрининг на носительство всех известных наследственных заболеваний, предрасположенность к онкологическим, сердечно-сосудистым и нейродегенеративным патологиям. Анализ кариотипа. б) Иммунологический и инфекционный паспорт: полная панель на все известные вирусные, бактериальные и грибковые инфекции, включая латентные и хронические формы (герпес-вирусы, ВПЧ высокого онкогенного риска, туберкулез). Исследование иммунного статуса. в) Неврологическое и психофизиологическое тестирование: МРТ головного мозга, электроэнцефалограмма. Оценка когнитивных

Я сидела, не дыша. Это что за херня? Это оплеуха наотмашь.

Чтобы наверняка. Чтобы стало адски больно. Затрещина, которую я буквально прочувствовала на физическом уровне.

Сатаров... Он нашёл очередной способ меня унизить.

Шло требование не просто справки о состоянии здоровья. Он требовал расшифровки моего биологического кода, моего мозга, моих самых интимных тайн.

«Скрытые факторы риска». Эта расплывчатая формулировка позволяла ему и его юристам трактовать что угодно — от наследственной предрасположенности к мигрени до «неоптимального» гормонального фона — как повод для шантажа и ужесточения условий.

И самое отвратительное — «анализ волос за 5 лет». Это означало тотальную слежку в ретроспективе. Они хотели знать, что было в моём организме, когда они даже не были частью моей жизни.

Весь этот раздел не имел никакого отношения к фиктивному браку. Он был призван деморализовать и поставить на колени.

Гнев становился глубоким и тихим. Он не кипел, а кристаллизовался.

Вся нелепая писанина выходила за рамки норм, и с каждой новой строкой укоренялось решение стереть с лица земли это высокомерное, циничное чудовище и всех, кто посмеет думать, что можно обращаться с людьми таким образом.

РАЗДЕЛ III. ПУБЛИЧНЫЙ ИМИДЖ И РИТУАЛЫ.

Пункт 4.7. Регламент совместных публичных мероприятий.

«1. Для формирования и поддержания устойчивого образа семьи как единого, неразрывного и счастливого союза, Стороны обязуются совершать не менее трех (3) совместных светских выходов в месяц. К таковым относятся: благотворительные гала-ужины, открытия сезонов в театрах и на выставках, корпоративные праздники ключевых партнеров, мероприятия под патронажем семьи. Конкретный график утверждается Пресс-службой Стороны А за 30 (тридцать) календарных дней и не подлежит обсуждению.

1. Публичные проявления привязанности (ППП) являются неотъемлемой частью программы каждого выхода и строго регламентированы:

а) Непрерывный тактильный контакт: держание за руку при входе/выходе и перемещении по залу; рука Стороны А на пояснице Стороны Б во время статичных позиций для фотографирования и в начале бесед с третьими лицами; легкое касание плеча или предплечья для "привлечения внимания" в ходе разговора. б) Визуальный контакт и мимика: обмен "теплыми" взглядами при наличии фотокамер. Предварительные репетиции допустимых выражений лица (легкая улыбка, одобрительный кивок, восхищенный взгляд) проводятся по необходимости. в) Вербальные маркеры: обязательное использование в беседе с третьими лицами местоимения "мы" при описании планов, мнений и впечатлений ("мы считаем", "нам понравилось", "мы планируем"). 2. Все фотографии с мероприятия, отобранные Пресс-службой, являются обязательными к публикации на личных аккаунтах Стороны Б в социальных сетях в течение 24 часов с утвержденным сопровождающим текстом. Самостоятельные публикации и комментарии запрещены.»

Пункт 5.1. Ритуалы частной демонстрации семейной идиллии.

«1. В целях внутреннего укрепления связей и формирования безупречной репутации среди ближнего круга, Стороны обязуются на еженедельной основе проводить "семейные ужины".

1. Формат ужина:

а) Проводится в столовой резиденции Стороны А в установленный вечер недели (четверг, 20:00). б) Присутствие свидетелей (не менее двух) обязательно. В качестве свидетелей привлекаются: личный адвокат Стороны А, управляющий резиденцией, финансовый консультант, утвержденный психолог или доверенный член семьи Стороны А. Их функция — фиксация и дальнейшее распространение в своих кругах информации о "гармоничных отношениях" внутри Союза. в) Меню, сервировка и фоновая музыка утверждаются управляющим за сутки. Темы для светской беседы за ужином ("обсуждение последней прочитанной книги", "впечатления от культурных событий недели", "планы на благотворительность") заранее согласовываются и репетируются по необходимости. 2. Ритуал взаимных подарков: а) В рамках каждого ужина Стороны обмениваются "знаками внимания" — подарками, стоимость которых не должна быть ниже установленного ежемесячного лимита (сумма прилагается в Приложении 5). б) Подарок должен носить публично демонстрируемый характер: украшения (для Стороны Б), аксессуары (часы, запонки для Стороны А), предметы искусства для совместной коллекции. Практичные или личные подарки исключены. в) Процедура вручения включает обязательную словесную благодарность с указанием на "тонкое понимание вкусов партнера" и тактильный контакт (поцелуй в щеку, объятие) в присутствии свидетелей. Момент вручения фиксируется на фото для внутреннего архива семьи. г) Все подарки, полученные Стороной Б, регистрируются в инвентарной книге резиденции и являются частью коллекции, не подлежащей свободному распоряжению.»

Подраздел Б. Частная жизнь (внутри резиденции).

1. Сторона Б обязуется проживать на территории резиденции, предоставленной Стороной А. Ее личное пространство ограничивается апартаментами в восточном крыле. Доступ в частные апартаменты Стороны А, его кабинет, а также в западное крыло запрещен.

Подраздел В. Личные связи.

1. Все личные романтические или интимные связи Стороны Б должны быть прекращены. В случае их возобновления, Сторона Б обязана немедленно уведомить Сторону А для принятия мер по сокрытию. Сторона А оставляет за собой право на встречные имиджевые меры, включая организацию «случайных» публичных измен со своей стороны.

Меня тошнило. Я задыхалась от ударной волны кровавого адреналина по всем окончаниям.

Я откинулась назад, и стул тихо взвизгнул по паркету. Каждая буква этих пунктов висела в воздухе удушающим покрывалом. Разве это походило на брачный контракт? Скорее, найм в качестве живого манекена.

Меня собирались дрессировать: учить, когда улыбаться, что говорить, какую драгоценность показывать в качестве доказательства «любви». Мои улыбки, прикосновения, даже моя благодарность — всё должно было быть симуляцией,

Особенно убивало «обсуждение последней прочитанной книги». Значит, и читать я должна была то, что одобрено для обсуждения. Моя голова, мои впечатления — тоже часть инвентаря.

Я перевернула страницу, и мой взгляд упал на заголовок, который должен был вселять уверенность, а вместо этого вызвал ледяную усмешку.

«Пункт 3.1. Принцип совместных решений и прозрачности».

«Осознавая высокую степень ответственности перед наследием Багира Багратовича Русанова и будущим Холдинга, Стороны официально заявляют о незыблемом принципе партнерства. Все стратегические решения, касающиеся управления активами Василины Багировны, внесения изменений в структуру, одобрения крупных сделок или публичных заявлений от имени семьи, должны приниматься исключительно совместно, на основании консенсуса.

Какая-либо скрытая игра, односторонние действия или манипуляции в ущерб интересам Союза и репутации семьи категорически исключаются и будут считаться грубейшим нарушением настоящего соглашения.

Данный принцип является краеугольным камнем доверия между Сторонами и залогом прочности всего Союза.»

На полях рядом с этим пунктом — я узнала ровный почерк мужчины — стояла пометка карандашом:

«К исполнению. Все предварительные решения по п. 3.1 принимаются моим офисом. Василине Багировне предоставляется право «одобрить» на финальной стадии. Не допускать Р. к черновой работе. А.С.»

Воздух вырвался из лёгких, будто теперь ударили под дых. Весь возвышенный пафос о «партнерстве», «консенсусе» и «краеугольном камне» рассыпался в прах под одной карандашной пометкой.

Это не принцип. Это настоящая бутафория. Псевдопредседательство, где мне отводилась роль попугая, который должен вовремя повторить заранее выученное «одобряю».

«Не допускать её к черновой работе».

Фразы жгли сознание. Они бились в висках, как молотами по наковальне.

Это означало, — и медкомиссия, и протоколы имитации, и показное «партнерство» — являлось частью грандиозного спектакля, просто текст для грядущего пресс-релиза.

Накатывало ощущение, что меня публично назвали недостаточно умной, серьёзной.

А ещё он вырывал у меня права. Системно и методично.

Мне оставляли роль живой печати. Меня будут информировать, а не советоваться. Мне будут докладывать, а не предлагать выбор.

И самое мерзкое — Аким думал, что это нормально. Что так и должно быть. Что его «забота» (не утруждать меня скучными деталями) и его «профессионализм» (взять всё на себя) — это благо.

Аким не видел в этом оскорбления. Он видел в этом естественный порядок вещей.

Потому что для него я не равный игрок. Я — приложение к наследству. Ценный, хрупкий актив, который нужно беречь от лишних волнений и реальной ответственности.

Меня жгло изнутри от апофеоза его тщеславия. От убежденности в том, что его система контроля настолько совершенна, что можно не скрывать её суть. Можно оставить эту пометку, как клеймо, и быть уверенным — я либо не пойму, либо не посмею протестовать.

Мои пальцы так сильно вцепились в край мраморного стола, что побелели костяшки, а сапфир в кольце впился в кожу, обещая будущий синяк.

Он действительно рассчитывал, что я соглашусь быть марионеткой и подпишу этот бред? Что меня устроит роль «одобряющей» печати на их документах?

Затем я нашла следующий лист. Он стоял особняком, в самом конце раздела, отлитый жирным клеймом.

РАЗДЕЛ VII. НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ И РАТИФИКАЦИЯ.

Пункт 11.1. Абсолютный запрет на односторонние изменения.

«1. Настоящий Договор является целостным, сбалансированным и окончательным документом, отражающим полную и безоговорочную волю Сторон.

1. Любые попытки Стороны Б оспорить, изменить, трактовать или иным образом повлиять на содержание уже утверждённых пунктов настоящего Договора — категорически запрещены и будут считаться актом прямой враждебности и основанием для немедленного применения санкций, предусмотренных Разделом XII (Ответственность за нарушение).

2. Данный запрет НЕ РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ на право Стороны А вносить дополнения и приложения к Договору в одностороннем порядке, в случае возникновения новых обстоятельств, требующих юридического закрепления. Такие дополнения становятся обязательными для Стороны Б с момента вручения ей их заверенной копии.»

Я перечитала. Ещё раз. Мозг отказывался принимать.

Любая моя правка, любое замечание — «акт враждебности». Это что, уровень военного положения? Или всё-таки розыгрыш?

Однако Аким оставил себе право дополнять контракт. Когда угодно. Чем угодно. Просто «в случае новых обстоятельств».

Завтра «новым обстоятельством» может стать что угодно.

Я согласна, это хитрая уловка, Аким Артурович. Очень хитрая.

Ладонь легла на холодную обложку серой папки справа. "Ход 1. Объект: Дельфин".

Глава вышла довольно емкая, и делить ее не хотелось, чтобы Вам удалось по полной в нее погрузиться. С теплом, Л. Велена.

P. S: Все же мне интересны Ваши мысли, по поводу поступков гг.

ГЛАВА 5

И взгляд переключился на серую папку. «Ход 1. Объект: Дельфин».

Вот она и станет моим черновиком. Та, которую не увидят подопечные Сатарова и он в том числе, пока не станет слишком поздно.

Я не могла истерить, как и впасть в негодование. А продемонстрировать, насколько меня пошатнул отправленный Сатаровым брачный контракт, тем более. Подобной роскоши с каждым разом у меня все меньше и меньше.

Только тотальное хладнокровие, пронизывающее до костей. Такое, какое и подобает будущей владелице многомиллионной империи.

Я прикоснулась к картонной обложке, ощутив под пальцами шершавую текстуру, и открыла.

Мир за стеклянной стеной — ночной, равнодушно сияющий россыпью чужих огней — растворился, будто его и не было. Существовали только листы бумаги, испещренные строчками, фотографии, выписки. Осколки пазла, который я, не щадя себя, собирала три долгих дня.

«Объект: Дельфин». Настоящее имя конкурента — Альберт Дельвин.

Он один из тех самых «голодных псов», о которых писал отец. Мелкая, но зубастая акула, сферы влияния которого десятилетиями точили фундамент «Русанов Холдинг».

Именно его люди первыми начали «зондировать почву» вокруг нашей семьи после смерти отца. Именно его финансовый аналитик, пахнущий алчностью, пристроился вчера ко мне в кафе с вопросами о «моих планах в память о Багире Багратовиче».

Папа как-то говорил: против стаи не дерутся в одиночку. Выбирают самого наглого, самого жадного… и разрывают глотку на виду у остальных. Чтобы отбить охоту. Чтобы остальные

И только сейчас я приняла истинный смысл этих слов.

Аким сулил мне покровительство, тире — защиту. Великолепно. Но защита — удел обороняющегося, того, кто уже загнан в угол.

Я же должна атаковать. Вырвать первый винтик механизма, чтобы вся их отлаженная машина начала буксовать, визжа тормозами.

И «Дельфин» казался идеальным кандидатом.

На одном из листов я уже подготовила схему. Не такую идеальную, как в корпоративной иерархии, а живую, дышащую связями, слабостями и страхами. Я рисовала ее цветными карандашами, прямо как в детстве.

В центре — ухмыляющаяся физиономия Дельвина, вырезанная из глянца. От нее расходились стрелки:

Алая, тонкая — к его жене, Валерии. Не просто к жене. К бывшей прима-балерине, чья карьера рухнула из-за травмы, а нынешняя жизнь — это золотая клетка в пригороде, наполненная тихими срывами и запахом увядания.

Ее ахиллесова пята — болезненная страсть к редким орхидеям и… к молодому реставратору, их поставляющему. Добытая информация, стоившая одному частному детективу круглой суммы от выигрыша последней гонки.

Синяя, прерывистая, как нервный импульс — к старшему сыну. Не в бизнес, нет. В ночной клуб «Эрмитаж», который он содержал на паях с людьми, чьи лица не любят появляться в официальных реестрах. Естественно, клуб являлся ширмой. Настоящий товар шел через черный каталог для избранных — от украденного искусства до «живого эксклюзива».

Черная, жирная — вела к главной афере. Проект «Нева-Сити», грандиозной стройке на намывных территориях. Проект, висящий на волоске из-за проблем с экологической экспертизой и странного исчезновения средств из инвестиционного фонда. Фонда, совладельцем которого числился… один очень принципиальный депутат из комитета по строительству.

Я обвела эту стрелку ногтем, оставив на бумаге невидимую метку.

Именно здесь находилась болевая точка.

Та, что от удара по которой захлебнется не просто репутация, а основное финансовое дыхание «Дельфина».

План рождался не как гениальное озарение, а как холодная, пошаговая инструкция по демонтажу.

Шаг первый — устроить анонимную утечку депутату о «творческом учете» в его общем с Дельвиным фондом. Но выдать не всю информацию. Лишь намек, но достаточно весомый, чтобы принципиальный депутат начал копать сам.

Шаг второй. Вежливый визит к Валерии Дельвиной. Осторожное предупреждение супруге о том, что ее увлечение реставратором стало достоянием одного очень агрессивного таблоида. И что единственный, кто может «убедить» таблоид промолчать — это я. Ведь я и есть тот самый будущий босс медиагиганта. Цена молчания — не деньги. Цена — ее влияние на мужа. Чтобы в решающий момент она шепнула ему на ухо то, что потребуется для меня.

Шаг третий — прямой контакт. После того, как депутат начнет ворошить гнездо, а жена посеет в «Дельфине» семя паники, я позвоню ему сама. Не с угрозами. С деловым предложением. Предложением купить у него по бросовой цене тот самый пакет акций отцовской компании, который он так жадно выкупал по частям последние полгода, пока отец боролся со смертью.

Мою идею сложно назвать бизнес-стратегией. Скорее хирургия. Зато точная и минимизирующая моральный ущерб для меня, но не для него.

Но одного плана категорически мало. Мне хотелось эстетики. Обстановки.

Я не могла так просто позвонить ему из своего номера, из пентхауса тем более. Мне необходима сцена, где я буду выглядеть не осиротевшей наследницей, а той самой «королевой», о которой писал отец.

И я последовала в гардеробную.

Механические двери бесшумно разъехались, открыв ряды вешалок. Здесь висели не мои вещи, но явно приобретенные для выхода в свет и подобранные под мой размер. Одно из таких — черное платье-футляр от LaSilk, строгое, безупречное и — решение любого мероприятия, но скучное. Шеренга высоких шпилек, на которых положено не ходить, а возвышаться. Рука сама потянулась к ткани, но я отвела ее. Нет. Не сейчас.

В глубине комнаты стоял стол с дюжиной шкатулок из черного дерева. Внутри, на бархате, холодно поблескивали ослепительные драгоценности разного размера и огранки. Нити жемчугов и бриллиантов раздражали блеском.

И тогда мой взгляд упал на собственную руку. На тяжелое золотое кольцо с фамильным гербом — темно-синей звездой сапфира, вправленной в металл. Я забрала его с тумбы родительской спальни в тот день, когда отца увезли в последний раз.

Носила на цепочке под одеждой, а три дня назад надела на указательный палец. Оно давило. Напоминало кандалы и обет. И являлось единственной по-настоящему моей вещью во всей этой давящей роскоши.

Я отошла от шкафа к окну. Где-то там сидел Арсений Дельвин и строил планы, как обглодать окончательно мое наследие.

Папа убеждал, что мне незачем волноваться, ведь Аким всегда будет рядом.

А сам Сатаров требовал, чтобы я перестала прятаться, выйдя в свет.

Я сжала руку в кулак. Кольцо впилось в кожу, оставляя знакомый, успокаивающий след боли.

Пусть будет рядом. Пусть наблюдает. Пусть тешится иллюзией контроля.

Но первый удар будет за мной.

Моим выбором. Моим расчетом.

Моей тихой местью не только за будущее, но и за то светлое прошлое, что он когда-то разбил вдребезги.

В стекле окна отражалась моя тень — худая, с бледным лицом. И в отражении я поймала собственный взгляд. В нем не осталось ни растерянности, ни страха, которые душили меня три дня назад.

В зрачках горел огонь. Огонь наследницы. Огонь, который начинал жечь изнутри все — и боль, и сомнения, и память о той девушке, которую я оставила в прошлом вместе со своим доверием.

«Достойная наследница», — доносился голос отца из письма.

Я повернулась от окна, вернувшись к мраморному острову. Положив ладонь с тяжелым кольцом поверх папки «Ход 1. Объект: Дельфин», ощутила силу и власть, которой медленно обрастала.

«Начинаю, папа, — прошептала я в гулкую тишину мавзолея. — Смотри, как твоя дочь учится играть. Но только по своим правилам. И лишь на своих условиях».

ГЛАВА 6

Зал заседаний совета директоров «Сатаров-Консолидейт» напоминал кают-компанию космического дредноута, затерявшегося в межзвездной тишине.

Стены из черного

Воздух до тошноты стерилен, лишен запаха; только призрачный гул вентиляции напоминал, что мы все еще дышим, а не замерли в вакууме.

Я вошла не с Акимом. И не одна.

Рядом со мной, на полшага сзади, шел Эдуард Викторович Калибровский — теперь мой личный помощник и единственный человек из команды, чью лояльность я не смела ставить под сомнение.

Этот мужчина, имевший в прошлом прозвище Сухарь, в свои сорок с небольшим являлся воплощением абсолютной компетентности. Его серая твидовая тройка казалась частью интерьера, а умение растворяться в фоне было доведено до совершенства.

Он молча приоткрыл мне боковую дверь, и мы заняли места у стены — я в кресле для наблюдателей, он — в дальнем конце зала, у стены, уже достав тонкий планшет и приготовившись делать пометки.

Мне так и неизвестны детали увольнения Калибровского, кроме уклончивого ответа — «не сошлись во мнениях», что безусловно сомнительно.

Однако я убеждена, Сатарову не понравится появление бывшего сотрудника.

Его присутствие — мой первый ход в противостоянии с Акимом, не считая составленного брачного контракта — молчаливое заявление Сатарову и всем присутствующим, что у меня есть свой ресурс и свои глаза.

Аким материализовался буквально за минуту до начала, как и положено генеральному директору на пьедестале, — через центральную парадную.

Он также пришел не один. Ровно в шаге от него, как тень и брат-близнец одновременно, следовал Дарий Сатаров. И сразу возникли мысли о Марианне и ее утонченном образе.

Я не могла их представить парой. Она такая совершенная, хрупкая, и он — матерный циник, гигант по всем параметрам. Как она с ним справляется, для меня по сей день оставалось загадкой.

Войдя в зал, Аким мгновенно подчинил пространство молчаливой силе своего присутствия, словно гася лишние звуки, пока Дарий вносил тяжелый разряд статики. Скользнувший взгляд по залу был быстрым, оценивающим, с прищуром, в котором читалась привычная ирония по отношению ко всему грядущему ритуалу.

Я инстинктивно отвела глаза, сосредоточившись на игре цифр на экране. Прямой контакт с Дарием я подсознательно избегала — в его насмешливом умиротворении таилось что-то непредсказуемое, разъедающее четкие границы власти Акима, а значит, и мои собственные, еще не отстроенные позиции.

Взгляд Акима, проехавшись по мне, задержался на фигуре Калибровского.

Ничто в его лице не дрогнуло — ни бровь, ни уголок губы. Только на дне ледяных глаз мелькнуло что-то стремительное и холодное, будто внутренний радар засек неучтенный объект в своей зоне контроля. Он не сказал ни слова. Просто принял мой выпад, учел и отложил в сторону, чтобы разобраться позже.

За столом, словно фигуры, расставленные на шахматной доске, собрались люди с несомненным влиянием и мощью в стране, в мире большого бизнеса.

Две равные силы: от «Сатаров-Консолидейт», «Сатаров-Биосинтез» и приглашенные топ-менеджеры из «Русанов Логистик» и «Капиталфьюич».

Я успела подготовиться и изучить каждого не только по финансовым отчетам.

Я искала личные истории, скрытые увлечения, судебные тяжбы их родственников, записи о давних провалах.

И мне теперь известно, кто из них играет в гольф с кем, кто кому должен место в совете, у кого сын прогорел на криптовалюте, а у кого любовница с аппетитами, не уступающими его амбициям. Каждый из них для меня стал не просто именем в иерархии, а досье со своими пороками.

Например — Владислав Кротов, патриарх металлургической отрасли, правая рука Акима.

Худощавое лицо, высеченное будто из той же породы, что и его доменные печи, хранило память о тысячах переговоров, проходивших в удушливых облаках пара и металлической пыли. Седина, тронувшая виски и короткую щеточку волос, не делала его старше — она делала его суровым, закаленным временем. Глаза цвета промозглого утра казались усталыми, и эта усталость подобна тяжелому прессу, способному медленно сплющить любую непокорную деталь. Знаток долгой, удушающей ценовой войны, он умел превращать конкурентов не в руины, а в мелкую пыль, которая даже не скрипит на зубах.

А вот — молодой, с безупречным солярным загаром и нервной дрожью в уголке рта, Андрей Ланской, вундеркинд IT-сектора «Сатаров-Консолидейт». Поговаривали, он скупал стартапы, чтобы препарировать их, вынимая живые сердца-алгоритмы, а оболочки с пустыми кодами выбрасывал за борт с горстью монет.

Их было двенадцать. Шесть — со стороны Акима. Шесть — бывшие люди моего отца, теперь втянутые в мою орбиту.

Последними заняли свои места Аким и Дарий.

Аким не просто вошел — пространство сжалось, подчинившись его гравитационному полю.

Он казался центром, источником тишины и порядка. Его темно-серый костюм, лишенный малейшего намека на блик, сидел как вторая кожа.

Он не старался казаться главным — он им и был по определению, по праву архитектора своей вселенной. Его статусность шла не в громких словах, а в том, как отполированная поверхность стола казалась продолжением его воли, а ледяной свет ламп — отражением его безразличия.

Его внимание, рассеянное и всеобъемлющее, тонкой пленкой легло на всех собравшихся, обозначив иерархию: он — наблюдатель, судья и единственная сила, остальные — лишь расширение его системы.

Дарий, напротив, устроился в кресле с ленивой, львиной грацией, откинувшись на спинку и положив лодыжку на колено. Он наблюдал за братом с легкой, едва тронувшей губы усмешкой, будто зритель на спектакле, сценарий которого знал наизусть.

— Начинаем, — произнес Аким тихим голосом. Но каждое слово падало на отполированный камень стола с отчетливым весом свинцовой печати. — В повестке один вопрос.

Он сделал паузу, позволив тишине сгуститься до физической плотности. Все взгляды устремились к нему в беспрекословном повиновении.

— Согласно завещанию Багира Русанова и условиям заключенного договора, — его интонация была бесцветной, как чтение алгоритма, — его дочь Василина вступает в права наследования «Русанов Логистик», «Капиталфьюич» и многих других объектов. Эти активы будут интегрированы в нашу транзитную ветвь и остальные отрасли деятельности концерна, сама Василина Багировна — временно подключена к процессам для осуществления перехода и

Это была не просьба. А дан сигнал к началу действий. Я вытянулась во весь рост, как и все мои нервные окончания.

Звуки каблуков по полированному полу звучали холостыми выстрелами в замкнутом пространстве, почти оглушающим грохотом.

Я почувствовала на себе испепеляющий взгляд Акима, от которого хотелось скукожиться, но потом, словно сжалившись, он направил его через зал — на Эдуарда Викторовича, который, не поднимая головы, продолжал делать таинственные пометки.

Я подошла к столу и сделала несколько шагов в сторону Сатарова, встав не просто рядом с ним, а почти за его креслом, положив ладонь на высокую спинку.

Моя грудная клетка сжалась от нехватки кислорода — я не дышала и не чувствовала ног — пол уплывал. А руки не слушались — будто они теперь из пластилина.

Я бросила взгляд на папино кольцо на моем пальце, оно тускло блеснуло, вобрав в себя синеву искусственного света. И, вспомнив, для чего мы собрались, успокоилась.

Всё правильно, именно такой должна быть демонстрация моего статуса. Железная и незыблемая константа.

— Господа, — мой голос прозвучал на удивление твердо и резал тишину без колебаний. — Я здесь не как гость с временным пропуском. И не как помеха в отлаженных процессах. Я — новый актив в вашем портфеле и новый фактор в вашем уравнении. Меня интересует логика, которая заставляет многомиллионную империю работать. И я намерена убедиться, что ни одна из шестеренок не начнет стопориться при объединении холдингов.

В зале повисла тишина, натянутая, как струна. Первым ее оборвал Кротов, старый металлург.

— «Фактор в уравнении» — красивая метафора, Василина Багировна. Но уравнения решаются цифрами. А цифры, если не секрет, вы уже различаете? Кроме, разумеется, итоговой суммы, ярко горящей на вашем горизонте.

Прямой выстрел. Проверка на профнепригодность. Между лопатками легла испарина, но мое лицо осталось маской вежливого, деловитого внимания.

— Цифры, Владислав Геннадьевич, — парировала я, не отводя взгляда, — я видела в отчете по проекту «Северный Угол». Там, где себестоимость выплавки за последний квартал совершила «необъяснимый» скачок на восемнадцать процентов, а объем реализации, странным образом, сократился на пять. При том, что рыночные цены на сырье и энергоносители оставались в полном штиле. Прибыли в этих цифрах, согласитесь, маловато. Скорее — кричащий диссонанс. Или руководство к действию для службы внутренней безопасности.

Лицо Кротова приобрело цвет пепла. Конечно, он не ожидал, что я, набравшись смелости, нырнула в оперативную схему его цехов и швырнула конкретикой.

И что-то внутри меня, какая-то часть, болезненно сжалась. Я только что использовала чужое горе, провал сына, как дубину. Разве этого хотел отец? Но ведь папа меня предупреждал о мастодонтах бизнеса и об использовании информации как оружия.

Аким, сидевший передо мной, оставался недвижим, но я краем зрения уловила, как его большой палец медленно провел по граненой ручке кресла.

— Детали операционной деятельности… — попытался увести разговор Кротов, но интонация уменьшилась в разы.

— Именно из таких деталей, Владислав Геннадьевич, и рождаются серьезные проблемы, — резко, без прежней мягкости, перебила я. — Как, например, занятная деталь в контракте с «Восточной сталью», где пункт о форс-мажоре был сформулирован с таким казуистическим изяществом, что позволил партнеру сорвать поставки, не проронив ни рубля штрафов. Любопытная юридическая вязь, достойная отдельного разбирательства с привлечением… внешних аудиторов.

Я не была уверена на все сто. Но по тому, как дрогнула его нижняя челюсть, а пальцы сжали край стола, поняла — стрела не просто нашла щель, а вошла глубоко. Он отвел глаза к мерцающему экрану, уже не пытаясь парировать. Его молчание оказалось красноречивее любого ответа.

Прежде чем кто-то успел перевести дух, я перевела взгляд на Ланского, чей нервный тик теперь отбивал настоящую барабанную дробь.

— Андрей Петрович. Ваш отдел перспективных разработок поглотил пять стартапов за последний год. Сколько живых идей из них работают в ваших продуктах, а не лежат на патентном кладбище, купленные лишь для блокировки конкурентов?

Ланской замер, его солярный загар теперь выглядел восковым.

— Интеграция — процесс тонкий, требует времени…

— Время, которое уже конвертировано в два года нулевых показателей по проекту «Кристалл» при бюджете, испарившемся как легкое облачко, — безжалостно добила я. — Это стратегия «замораживания» инноваций? Или финансовая несостоятельность, замаскированная под RD? Мне, как будущему руководителю, нужны четкие ответы. И бизнес-план, а не поэма о «тонких процессах».

И вновь воцарилась звенящая тишина, я слышала, как донесся собственный бешеный пульс в висках, и сердце работало отбойником.

В эту гнетущую паузу я непроизвольно бросила взгляд в дальний конец стола, где у стены, почти в тени, сидел Эдуард Викторович. Он не смотрел на меня.

Его взгляд по-прежнему был опущен на планшет, пальцы продолжали делать пометки. Но сама эта картина — его полная поглощенность своей задачей, его невозмутимость посреди всеобщего напряженного молчания — стала для меня якорем.

Знание, что в этой комнате есть человек, который здесь только потому, что я его привела, и который работает для меня, давало мне непоколебимую уверенность, пока моя ладонь впивалась в мягкую кожу кресла Акима.

Я стояла не одна. Пусть он сидел в двадцати шагах, но он был моей позицией.

Я не чувствовала себя здесь хозяйкой. Скорее вирусом, сейсмическим толчком, нарушившим предсказуемый ход их правления.

Вернул меня из мыслей бархатистый голос слева от Кротова, владельцем которого являлся Георгий Полозов, один из «старых русанцев», теперь отвечавший за сырьевые концессии в структуре «Сатаров-Консолидейт» — человек с лицом добродушного бухгалтера и душой ледяного карьериста.

— Нельзя не отметить, Василина Багировна, — сказал он, сложив короткие пальцы на столе, — вашу… скажем так, наследованную решительность. Багир Багратович тоже не терпел неясностей в отчетах. Жаль, что его здоровье не позволило довести до конца многие начинания. Однако…

Укол был тоньше иглы и приправлен ложным сочувствием. Он проверял мои нервы, выдержку, упомянув о самом больном.

— Вы абсолютно правы, Георгий Семёнович, — не дала договорить, едва сдерживая обжигающий гнев от воспоминания об отце и от демонстрации неприятия моей персоны. — Отец не терпел неясностей. Особенно в тех контрактах, где бонусы менеджмента росли обратно пропорционально объёмам добычи на участках, которые он лично вам когда-то доверил. Он считал подобные «неясности» признаком либо глупости, либо нечистоплотности. А вы, как я помню из его разговоров и записей, всегда славились острым умом. Значит, будем разбираться в причинах вместе. Детально. Со всеми вытекающими для виновных.

Широкое лицо Полозова оставалось каменным, но его веки дрогнули, совершив едва заметное, быстрое движение. Он промолчал, лишь кивнув, будто соглашаясь с формальностью.

Аким медленно поднял руку. Почти незаметный жест, но он перерезал воздух, как нож. Все внимание мгновенно коллапсировало к нему.

— Углубление в операционные детали не является целью сегодняшнего собрания, — произнес он сухо. — Цель — констатация. Василина Русанова — бенефициар и стратегический партнер. Ее доступ к информации санкционирован мной. Ее вопросы обретают вес. Ваша задача — давать на них ответы. Исчерпывающие. И по существу. Всё, — нейтрально закрыл тему.

Отодвинув кресло, он поднялся во весь рост. Вместе с ним, как по невидимой нити, поднялись все остальные. Дарий встал последним, с той же небрежной легкостью, с какой и сел, его взгляд на мгновение задержался на мне — оценивающий, с новой долей любопытства. Я снова опустила глаза, сделав вид, что проверяю что-то на своем планшете.

— Совещание окончено, — заключил Аким.

Совет директоров начал расходиться, тихо переговариваясь. Две группы — «сатаровцы» и «русановцы» — все еще были различимы, как два разных химических элемента, еще не вступивших в окончательную реакцию.

Я поймала взгляд одного из них — старого главного инженера «Русанов Логистик», Семена Игнатьевича. Он не кивнул. Он лишь прикрыл глаза на долю секунды, медленно, как человек, принимающий неизбежное.

Мимолётный жест был понятнее любой речи: «Мы с тобой. Не подведи». Груз ответственности осел на плечах титановой тяжестью.

Я увидела, как Калибровский встал, готовый следовать за мной. Но, сделав шаг к выходу, я увидела, что к нам направляется один из ассистентов Акима — молодой человек с абсолютно пустым лицом.

— Василина Багировна, — окликнул он бесстрастно, почти не шевеля губами. — Аким Артурович просит вас в его кабинет. Прямо сейчас, — добавил с нажимом.

Он не смотрел на Эдуарда Викторовича, но смысл был очевиден: приглашение распространялось только на меня.

Я кивнула, ощутив внезапный спазм в желудке. Это был неизбежный разговор. Разговор о границах, об уроках, о его правилах. И о моём новом спутнике.

— Эдуард Викторович, подождите меня в машине, — обратилась я к нему, бросив короткий взгляд. — Я скоро.

Тот молча кивнул, без вопросов, и двинулся к выходу.

Я же, выпрямив спину, старалась не смотреть в сторону, где неспешно покидал зал Дарий. Он как раз проходил мимо Эдуарда Викторовича, и я уловила обрывок его низкого, будто бы невзначай брошенного в пространство комментария: «Бодрячком, Сухарь...».

Слова были обращены, казалось, в пустоту. Но Калибровский, уже стоявший в дверях, замер на микросекунду.

Дарий шагнул в коридор, не обернувшись. Следом за ним Эдуард Викторович.

А у меня под ребрами ожил холод. Между ними существовала история, и явно не простая. История, которая связывала их сильнее, чем казалось на первый взгляд.

С этими хаотичными мыслями я направилась к лифтам, ведущим в самое сердце империи Акима Сатарова.

ГЛАВА 7

Ассистент провел меня в кабинет Акима не через общий коридор, а по скрытой галерее, окна которой выходили на другую часть города.

На этот раз я оказалась совсем в другом кабинете, контрастно отличавшемся от прежнего помещения.

Я словно попала в хрустальный шар на вершине мира. Стены от пола до потолка — сплошное, идеально прозрачное стекло, открывающее панораму всего города, лежащего у ног.

Солнце, отражаясь в стеклянных небоскребах, заливало пространство мощным, почти физическим потоком света, и первые секунды не удавалось разглядеть детали.

Пол выложен огромными плитами светлого, теплого мрамора с золотистыми прожилками. Вместо потолка — легкий, парящий кессон из матового стекла, из которого мягко и равномерно лился дневной свет. Воздух наполнен теплом и едва уловимым ароматом свежей хвои.

В центре стоял низкий стол, также из матового стекла, только черного, с единственным креслом по одну сторону и двумя по другую; по центру стола стояла шахматная доска. В углу на низком постаменте из того же мрамора покоился древний, покрытый патиной римский шлем.

Здесь мыслили. И выносили приговоры.

Аким стоял у стены, спиной ко мне, изучая голографическую проекцию — трехмерную схему глобальных логистических маршрутов, мерцающих в воздухе тонкими синими линиями. Он не обернулся, когда я вошла. Дверь за моей спиной бесшумно закрылась, отсекая путь назад.

Тишина здесь совсем иная.

Не звенящая, как в зале заседаний, а густая, вязкая, наполненная невысказанностью. И в этой тишине его присутствие ощущалось кожей — как статическое поле перед грозой. Я стояла на пороге, и между нами протянулась невидимая струна, натянутая до предела.

— Закрой глаза, — сказал он тихо, его голос в акустике звучал объемно и приглушенно, касаясь чего-то внутри меня низкой, вибрирующей частотой. Я не двинулась с места, сопротивляясь и его приказу, и магнетизму, который Аким излучал. — Закрой глаза, Василина, — повторил он, все так же не глядя на меня, но будто чувствуя мое неповиновение. — И представь стальной мост. Огромный, висящий над пропастью. Его устои — это те люди, что сидели за тем столом. Каждый со своими трещинами, ржавчиной, своим пределом нагрузки. Твоя задача — не раскачивать конструкцию, потому что ты стоишь на том же мосту. Твоя задача — понять, куда и с каким грузом по этому мосту можно двигаться дальше. Чтобы он не рухнул под тобой. Или чтобы ты не рухнула вместе с ним. А мне потом пришлось бы выбирать — спасать мост или тебя.

— Разве выбор не очевиден?! — я выгнула бровь в удивлении.

— Я не договорил, — припечатал ледяными децибелами в голосе, наконец повернувшись. Его лицо лишено эмоций, в принципе, все как обычно,

Гнев, едкий и горячий, подкатил к горлу. Я заставила себя сделать шаг вперед, нарушая ту дистанцию, которую он установил.

— Калибровский не посторонний. Он — с сегодняшнего дня часть актива, который вы так хотите интегрировать. Человек, который знает бизнес лучше любого вашего аудитора. А то, что я сделала — лишь демонстрация того, что я не слепая наследница. Что я вижу их слабые места. Что я не пришла сюда с пустыми руками просить милостыню у вашего совета! Чтобы они знали: обманывать меня — себе дороже.

Сатаров одним движением руки отключил голограмму. Солнце, освещая его со спины, создавало сияющий ореол вокруг фигуры, но лицо оставалось в тени, нечитаемым.

— Калибровский, — произнес он это имя так, будто пробовал на вкус что-то горькое, и сделал шаг вперед. — Давай сразу расставим все точки над i, раз ты любишь прямолинейность. Через очень короткий срок, — он сделал паузу, давая словам обрести вес, — ты станешь моей женой. Твои действия — это уже не только твои действия. Это отражение на моем авторитете. Ты думаешь, визит Калибровского, о котором я не был поставлен в известность, — это верная тактика? Нет. Это публичный щелчок по носу для меня. Сообщение, что ты ведешь свою игру у меня за спиной. В нашем мире это называется «готовить почву для будущих конфликтов в бизнесе». Это бьет по репутации не только моей, но и твоей. И делает нас обоих уязвимыми.

— Я почему-то не сомневалась, что услышу подобную речь.

— Ты считаешь его преданным союзником только потому, что ты дала ему шанс? И отныне сможешь направить его зубы на того, кого укажешь сама. Удобно? Да. Предсказуемо? Для меня — более чем. Но ты вывела его в открытое поле.

— В том и разница между мной и ними. Я не собиралась прятать Эдуарда Викторовича. Впрочем, как и сама.

Мужчина приблизился и оказался угрожающе близко. Я чувствовала легкое движение воздуха от его одежды, улавливала едва различимый, горячий запах его кожи. Его слова падали не только на слух, они будто вдавливались в пространство вокруг меня, сжимаясь кольцом.

— Тем самым ты показала всем, что тебе нужна защита. Ты выставила свою слабость, прикрыв ее показной агрессией.

— Это не слабость! — вырвалось у меня в полном непонимании. — Это заявление. У меня есть свои люди. Свои ресурсы. Я не просто пешка в вашей игре, Аким Артурович. Я игрок. И Калибровский — одна из моих фигур на доске.

— Фигура, которую ты показала в самом начале партии, — холодно парировал он. — Играешь? Тогда учись. Ценность шпиона — в его невидимости. Теперь он у всех на виду. Его эффективность для тебя упала до нуля. Ты сожгла ресурс в первом же ходу, чтобы продемонстрировать браваду. Это роскошь, на которую у тебя пока нет права.

Еще один шаг. Его проницательный взгляд, казалось, сканировал каждую микроскопическую дрожь моего тела, каждый скрытый жест. Во рту пересохло.

Это походило на проверку на прочность в самом прямом смысле — могла ли я выдержать это давление, этот магнетический напор его личности, не сломавшись.

— Ну, хорошо, в твоих словах есть резон. И да, я об этом не подумала.

— Конечно, не думала! — низкий голос впервые повысился, отдаваясь эхом в стеклянных стенах. — Ты действовала, как обиженный ребенок, которому нужно что-то всем доказать. Кротов, Ланской, Полозов — это не абстрактные «враги». Это сложные, дорогие, отлаженные механизмы в машине, которая теперь и твоя тоже! Кротов — он строил империю в грязи и огне. Да, он подворовывает. Да, он покрывает своих. Но его заводы работают. — Аким говорил тихо, как будто кроме нас двоих никто не должен был слышать. — Ты думаешь, я не знаю про его махинации? Я знаю про каждую. Они — встроенная цена его эффективности. Для начала ты могла бы прийти ко мне.

— А он пришел бы к тебе? — бросила я, все еще пытаясь удержать позицию. — Или продолжал бы решать свои вопросы в обход, считая меня пустым местом? Я дала понять, что таковым не являюсь.

— Ты дала понять, что ты — угроза, — поправил он безжалостно. — Угроза его благополучию. Ты загнала зверя в угол. И теперь у тебя два варианта: добить его или жить в ожидании, когда он вырвется и перегрызет тебе глотку. Добить — значит потерять ключевое производство на полгода минимум, пока мы будем разгребать последствия и искать замену. И это в лучшем случае. В худшем — вся металлургическая ветка просядет. Ты готова к таким потерям? Ради чего? Ради удовлетворения собственного тщеславия?

Сатаров отвернулся и прошелся передо мной, разрывая болезненную близость, но не снижая давления. Он взял со стола тяжелую пешку и перекатил ее в ладони, не глядя, как будто ощупывая вес собственных мыслей. И поставил ее точно в центр доски, на пересечение линий. В нейтральную зону, где решалась партия.

— Ланской? Психопат с золотыми руками... Ты ударила по болевой точке... Теперь он будет тратить энергию не на работу, а на то, чтобы доказать тебе, что ты — дура. Ты заставила его играть против себя.

— Пусть попробует, — пробормотала я, но уже без прежней уверенности. Его логика, как ледяная вода, заливала мои доводы.

— Он не будет «пробовать». Он будет саботировать. Затягивать. Заливать твои инициативы тоннами технического жаргона. Он сделает так, чтобы любое твое решение в IT-секторе било по тебе же. И все законно, в рамках «сложных интеграционных процессов». Ты создала себе скрытого, технически подкованного врага в самой чувствительной сфере. Браво.

Аким снова остановился напротив, впиваясь в меня ледяным взглядом; в нем читалась не только хладнокровная ярость, а нечто вроде разочарования. Воздух между нами казался раскаленным от этого немого поединка, в котором я с каждым его словом теряла позиции.

— А Полозов?.. Твой ответ, Василина… — В его голосе прозвучало то самое разочарование, которое резало больнее прямого оскорбления. — Ты сама создала личную вендетту там, где могла быть только чистая

Внутри все оборвалось. Гнев схлынул, оставив после себя пустоту и горькое прозрение. Все, что он говорил, казалось чудовищно, невыносимо... и абсолютно верно. Я видела верхушки деревьев.

А он видел лес — который я, сломя голову, принялась рубить, чтобы доказать свою силу. Силу, которой у меня априори не было. Лишь ярость и страх.

Он отступил на шаг, и в его позе появилась усталость. Но даже отступив, он не выпускал меня из поля своего влияния. Оно держало, не давая сбежать, заставляя слушать и — что самое страшное — понимать.

— Я привел тебя в совет не для того, чтобы ты демонстрировала, как хорошо ты изучила их слабости. Я привел тебя, чтобы они увидели в тебе будущее. Не инквизитора с топором. А архитектора, который понимает цену и предназначение каждой детали в своей конструкции. Даже самой ржавой. Император, который начинает свое правление с репрессий против легионов, остается императором ровно до первого серьезного мятежа. Ты должна была сегодня не нападать. Ты должна была наблюдать. Молчать. И выбирать. Кого из них можно купить. С кем можно договориться. А кого — безжалостно заменить, но тихо, подготовив замену. А ты открыла огонь из всех орудий по всем целям сразу.

Он замолчал, и в наступившей тишине я услышала собственное сердцебиение. Оно билось гулко и часто, выдавая не только напряжение, но и стыд. Унизительный стыд от осознания собственной глупости.

Я пыталась играть в его игру, даже не поняв правил. И проиграла, даже не начав по-настоящему.

— Калибровский остается за дверью. Впредь. Твои вопросы — ко мне. Мои решения — через тебя к ним. — Сатаров произносил окончательный вердикт, и на этот раз во мне не нашлось сил спорить. Его правда стала тяжелой гирей, пригвоздившей меня к полу. — Ты хочешь играть по-взрослому? Значит, держи при себе козыри до последнего и никогда не воюй на два фронта, особенно если один из них — твоя же крепость. Поняла?

Я не кивнула сразу. Я смотрела на него, на этого человека, который за пятнадцать минут показал мне всю глубину моей ошибки. Ненависть и злость к нему никуда не делись, они клокотали где-то глубоко внутри. Но поверх них, холодным и неоспоримым пластом, легло понимание. Он прав. Абсолютно и бесповоротно.

— Поняла, — наконец выдохнула я, капитулировав. И внутри что-то надломилось. Не воля. Иллюзия. Иллюзия, что я могу играть в одиночку.

Он встал прямо передо мной теперь.

Его энергия, мощная и контролируемая, накрывала меня удушающим давлением.

— Хочешь, чтобы тебя уважали? — Он смотрел на меня, будто видел насквозь. — Тогда начни с главного. Пойми, что с сегодняшнего дня твоя личная месть, твои обиды — ничто. Есть только интересы холдинга. Наших будущих активов. Нашей общей репутации.

Я стиснула зубы до боли в деснах. Ослепительный свет кабинета теперь бил прямо в глаза, обнажая каждую трещину на моем напускном равновесии.

Я защищала свои действия с позиции эмоций, а он разбирал их с позиции холодной политики и будущего союза, который был уже не гипотетическим, а неминуемым фактом.

— Да. Хорошо.

Он отступил, прошелся к стеклянной стене, глядя на раскинувшийся внизу город.

— Итак, для закрепления. Урок первый, Василина: сила не в том, чтобы показать клыки. Сила — в том, чтобы никто не сомневался, что они у тебя есть, даже когда ты улыбаешься. Калибровский остается в тени. С этого момента все твои запросы, все твои «находки» — идут через меня. Не потому что я тебя ограничиваю. Потому что мы выстраиваем единый фронт. Перед советом, перед конкурентами, перед всем миром. И особенно — перед теми, с кем нам предстоит идти под венец. Это понятно?

— Да.

Он выдержал паузу, изучая мое лицо, словно проверяя искренность ответа.

— Хорошо, — коротко бросил он. — Очень надеюсь, что урок усвоен. Можешь идти.

Я развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как его взгляд тяжелым грузом лежит у меня между лопаток. Каждая клеточка тела горела от унижения.

Я уже взялась за ручку тяжелой двери, когда его голос остановил меня. Он звучал уже без прежней ледяной ярости, но с той же непререкаемой властностью.

— И, Василина. В субботу, в «Осеннем дворце», состоится бал в честь открытия навигации по Северному морскому пути. Там будут все, кто что-то значит в логистике, сырье и финансах на этом континенте и за его пределами. Тебя представят официально. Не как временно подключенный актив, а как наследницу «Русанов Логистик» и стратегического партнера «Сатаров-Консолидейт».

Я обернулась. Аким стоял у стены, но уже не как наставник, а как режиссер, объявляющий следующий акт пьесы. Его профиль в ярком свете по-прежнему был непроницаем.

— Что я должна сделать?

— Слушать меня. Это не будет похоже на совет директоров. Там нельзя будет запугать их цифрами из отчетов. Там будут смотреть на тебя. На твою уверенность. На то, как ты держишь бокал, как отвечаешь на тосты, как танцуешь. Твой провал сегодня можно списать на горячность наследницы. Провал на том балу будет означать провал в глазах всего мира бизнеса. Они решат, что ты — случайная девочка, которая не удержит наследство. И тогда... — он медленно повернул ко мне голову, — тогда те «голодные псы», о которых писал твой отец, придут, но чтобы не договориться. Они придут забирать. Все. И я не смогу остановить лавину.

Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, наполненном тихим гулом кондиционера.

— Твой выход. Твой дебют. Твоя битва за право считаться своей. Приготовься. И выбери платье, в котором ты будешь выглядеть королевой. У тебя есть четыре дня. Проблем не возникнет?

— Нет.

Он снова отвернулся к стене, где уже мерцала новая голограмма — на этот раз что-то похожее на архитектурные планы. Разговор окончен.

Мне оставалось только выйти, неся с собой тяжесть сегодняшнего поражения.

ГЛАВА 8

Шелковый, шифоновый, бархатный хаос царил в гостевой спальне

Огромное зеркало в позолоченной раме множило этот беспорядок, создавая бесконечный, ускользающий лабиринт. Я стояла в самом его центре, кутаясь в короткий халат, и чувствовала себя не наследницей, а живой мишенью, которую наряжают перед показательным расстрелом.

— Нет, это форменное кощунство, Василина, — разрезал тишину голос сзади — легкий, любимый до боли. — Эти произведения портновского гения, эти дизайнерские лимитированные коллекции, на которые ведется охота… разбросаны, как дешевое тряпье на уличной распродаже. У любого кутюрье от подобного зрелища случился бы эстетический инфаркт, — ирония сочилась с ее слов медовой патокой.

В дверном проеме, прислонившись к косяку, замерла Марианна. Моя старшая сестра. Моя Мари. Та, что примчалась по первому зову в сообщении, едва успев сойти с трапа самолета.

Узкие джинсы с высокой посадкой безупречно облегали бедра, белоснежная шелковая блуза была заправлена с небрежностью, что придавало еще больше шика, мягкие лоферы, собранный в свободный, но безукоризненный хвост каскад волос цвета спелой пшеницы — она являла собой олицетворение совершенства и элегантности.

— Что только паника и отчаяние с людьми не творят, — выдохнула я, медленно оборачиваясь к гостье.

— Если дашь священную клятву больше не зверствовать над наследием мировой моды, то твоя сестра возьмется исправить эту катастрофу, — парировала она, и в голосе прозвучала та самая, знакомая нежность.

— Клянусь. Слово бойскаута. Только, ради всего святого, не оставляй меня один на один с этим… тканевым апокалипсисом, — я буквально взмолилась.

— Так уж и быть, спасу утопающую в роскоши, — она артистично, с преувеличенной драмой закатила глаза, и этот жест был таким родным, что в груди что-то остро и сладко кольнуло.

— Привет, Мари. Я безумно рада, что ты здесь.

Тоска, ноющая во мне все эти дни, прорвалась наружу горячей волной. Я сделала шаг, потом еще один, и мы сплелись в объятии, плотном, как когда-то в детстве во время грозы. В ее знакомом цветочно-древесном аромате утонул весь ужас одиночества.

— Здравствуй, родная, — ее голос прозвучал прямо у уха, живой и успокаивающий.

— Как долетела?

— Ну, как сказать… закрытый чартерный рейс, салон «люкс» в нашем полном распоряжении, шампанское, икра. Не полет, а сказка, — она отстранилась, держа меня за плечи, и ее глаза, чистые и распахнутые, внимательно разглядывали мое лицо.

— А где Демид? Вы же вместе приземлились.

— Он поехал прямиком домой. Восстанавливать силы после недельного марафона в Диснейленде, — Марианна едва заметно, но красноречиво выгнула бровь, мол, отдых после отдыха — это новый уровень гедонизма. — Да и по маме соскучился.

— Ясно, понимаю, — сорвалось у меня с легкой ноткой разочарования. Мне дико хотелось увидеть братишку, вцепиться в него и обнимать, пока тело не насытится его теплом.

— Мама тоже по тебе тоскует, — мягко добавила она. — Каждый день.

— Что ж… Может, в следующий раз повезет больше, — я выжала что-то, отдаленно напоминающее улыбку. — И я все-таки увижусь с братиком.

— Двери их дома для тебя всегда открыты. Ты ведь знаешь это, — взгляд Мари, проникающий, полный немого вопроса и той бездонной любви, от которой хотелось либо рыдать, либо бежать. Я, проглотив подступивший к горлу колючий, обжигающий ком, отвела глаза в сторону.

— Мне кажется, мы отвлеклись от насущной, текстильной темы.

— И времени у нас в обрез, — Марианна, закусив пухлую нижнюю губу, пыталась спрятать зарождающуюся улыбку. Она выдохнула бесшумно, сбросив мимолетное напряжение.

— Ты чего такая довольная? — не удержалась я от вопроса.

— Ничего.

— Колись!

— Ты впервые за все эти долгие месяцы не оборвала меня, стоило заикнуться о маме. Это прогресс, Василь.

— Это ничего не значит.

— Ну конечно, ничего, — она фыркнула.

— Я тут по уши занята… этим инфернальным хламом.

— А я помогу его разгрести. Итак, приступим… — Ее взгляд скользнул по множеству материй.

Она с недоумением оценила платье с декольте, способным вызвать обморок, брезгливо поморщилась на розовое тортоподобное облако с миллиардами рюш. — Они прислали всё это? — в ее голосе прозвучали ноты нарастающей тревоги. — Это какой-то дурацкий прикол?

— А я тебе о чем? Команда стилистов от Акима, — кивнула я, разделяя ее негодование. — Сказали: «Необходимо сформировать соответствующий имидж наследницы».

— Какой, прости, имидж?! Они что, издеваются? — сестра с грациозной походкой хищницы прошлась вдоль разгрома, касаясь кончиками пальцев тканей, будто считывая с них информацию. Каждое ее движение было выверенным, ведь она попала в свою стихию. Марианна замерла у чехла из плотной черной ткани, висевшего в стороне. — А это что?

— Ничего особенного. Оно показалось мне слишком… мрачным. Пуританским.

— Дай-ка посмотреть, — теперь звучала профессиональная заинтересованность.

Она ловко расстегнула чехол на крохотные, жемчужные пуговицы, и платье выплыло наружу — тяжелое, матовое, абсолютно не отражающее свет.

Марианна развернула его перед зеркалом, и мы обе увидели в отражении силуэт — строгий, безупречный, с высоким воротником-стойкой и длинными, скрывающими кисти, готичными рукавами. Но затем взгляд скользнул вниз, к полу, где разворачивался бесконечно длинный шлейф, тянущийся от самих плеч. И только тогда становилось видно, что спина, от копчика до затылка, была полностью открыта — дерзко, холодно, вызовом.

— Боже правый, — тихо, на одном, замершем дыхании, выдохнула Марианна. — Оно… идеально. И этот шлейф… Это гениально.

Она провела ладонью по гладкой ткани, и та мягко, с глухим шелестом поддалась.

— Идеально для чего? Для моих же собственных похорон? — горько усмехнулась я, ощущая, как бархат манит и пугает одновременно.

— Это, сестренка, с какой стороны посмотреть, — ее голос снизился до шепота. Она ловко повернула платье к свету торшера, и на поверхности, словно проявившись на фотобумаге, возникла тончайшая вышивка серебристыми нитями. Скрытые, как потаенные мысли, узоры — ломаные геометрические линии, закрученные в бесконечность спирали. — Видишь? Как оно преображается при свете. Оно живое. Играет, дышит при каждом движении. Это платье, Василина, — фантастическая работа.

— Мари… — я, честно говоря, не улавливала ее восторга и не понимала величия замысла, и уже открывала рот, чтобы аккуратно высказать свои сомнения.

— Если ты наденешь это алое тряпье, — она мотнула головой в сторону кричаще-яркого платья, похожего на красное

— Сейчас?!

— Да, Лина. Здесь и сейчас. Ты же дала слово бойскаута меня слушаться.

— Окей, — капитулировала я.

Она помогла мне надеть платье, которое обняло меня прохладной тяжестью; шлейф лег на светлый паркет, мгновенно обозначив территорию.

— Помнишь, как мы готовились к моему выпускному? — прошептала Марианна, осторожными движениями расправляя складки на плечах. — Ты тогда сказала, что я похожа не на принцессу, а на ниндзя. А ведь мое черное платье казалось мне тогда пиком элегантности, но после твоих убийственных реплик я чуть не расплакалась…

— Прости, милая. Но тогда мне действительно казалось, что ты похожа на ниндзя из какого-то фильма, — выдохнула я, стараясь сохранить серьезность, но углы губ предательски дрогнули. И мы засмеялись. Этой легкости, этого сестринского разговора мне не хватало, как воздуха в вакууме.

— Значит, теперь твоя очередь.

— Так это… твоя маленькая месть? — спросила я, ловя ее взгляд в зеркале.

Она лишь таинственно улыбнулась в ответ.

Отошла на шаг, критически, с прищуром окинув меня с головы до пят.

— Драгоценности, макияж, шпильки дополнят образ — ты будешь ослепительной, — она произнесла, едва шевеля губами. — Акиму Артуровичу понравится.

Телефон, лежащий на мраморной тумбе около зеркала, ожил в вибрации… Я вздрогнула всем телом, ощутив знакомый прилив адреналина. На экране телефона высветилось имя — АКИМ.

Я почувствовала, как бархат внезапно налился тяжестью свинца, пригвождая к полу, лишая легкости.

— А он, как я погляжу, легок на помине, — загадочно посмотрев на меня, шевельнула губами Марианна и тактично отошла к панорамному окну.

Я сделала глубочайший вдох, будто перед прыжком с парашюта, и поднесла девайс к уху.

— Здравствуй, Аким, — ответила я, приблизительно понимая причину его звонка, и все же позвоночник начал забиваться напряжением.

— Добрый день, Василина, — ровная, гладкая интонация мужчины донеслась в динамике. — Мне сообщили, что ты получила несколько вариантов коллекций.

— Да, получила. Благодарю. Выбор… впечатляет, — выдала я ровно.

— Прекрасно. Я полагаю, ты уже определилась с вариантом?.. — На заднем плане слышался ровный, далекий гул — возможно, двигатель машины.

Мой взгляд в зеркале нашел отражение Марианны. Она стояла ко мне спиной и только достала свой телефон из сумки.

— Более-менее, — уклончиво ответила я.

На том конце воцарилась пауза. Не просто тишина, а плотная, в которой тонули секунды. Я представила, как он на миг отрывает взгляд от графика, чтобы оценить мой ответ.

— Если тебе ничего не приглянулось, стилисты еще подберут платья и привезут.

— Не стоит. Я разберусь с тем, что ты отправил, — появилось зудящее ощущение внутри; это было необычно — вести диалог с Акимом так… непринужденно. Не с позиции обороны. Но я откинула внезапную мысль — словно абсурд. У Сатарова нет сердца, и он блестяще это продемонстрировал. Все чаще встречаясь с броней Акима, внутри росла жажда разбить ее начисто. Чтобы застать врасплох, чтобы хоть на мгновение увидеть растерянность в бездушных глазах.

— Я не сомневаюсь. Но имей в виду.

— Договорились. Что-то еще?

— Да, Василина… Завтра мы идем в ресторан. В восемь вечера я заеду за тобой.

— У меня… могут быть другие планы, ты не подумал, — сорвалось, прежде чем я успела подумать.

— Это не вопрос твоих планов, — продолжил он будничным тембром. — Это наше первое появление в новой парадигме. Выход в ресторан на данном этапе не обсуждается.

— Ну, естественно, — выдавила я, стискивая мобильный пальцами.

— Отлично. Я рад, что мы начали понимать друг друга с полуслова.

— Следую твоим напутствиям.

— До встречи, — сбросил вызов.

— Что у тебя вообще происходит с Акимом? — вопрос Марианны вывел меня из раздумий. Не заметив ее приближения, я вздрогнула.

— В общих чертах — сугубо деловые отношения. Вчера он представил меня официальным бенефициаром.

— Да, Дарий рассказал. Но довольно в скудных деталях. Кстати, — ее губы раздвинулись в улыбке, — он от тебя в диком восторге.

— Чего? — я недоверчиво уставилась на сестру, будто она сморозила ахинею.

— Сказал, что впервые за много лет так не потешался на совете. От вида вытянутых и багровых лиц, которым сбили спесь. Видимо, ты произвела настоящий фурор. Раз даже Дарий выдал комментарий.

— О, тогда могу рассказать в красках и со всеми подробностями.

— Это я должна послушать непременно, — Марианна сбросила с кресла водопад розового шифона и устроилась в нем, как на троне. — Начинай.

— Для начала помоги мне снять платье.

ГЛАВА 9

Одна-единственная мысль впилась в мозг раскалённой иглой. Вонзилась и вибрировала навязчивым рефреном, прокручиваясь в голове без остановки и выжигая всё остальное. Во время разговора с сестрой, за ужином, в тишине новой спальни — везде.

План возник внезапно — как вспышка в сознании. Больно. Ослепительно.

Все эти игры в оборону, эти нравоучения, колкие перепалки — детский лепет. Жалкие попытки играть на его поле по своим правилам, как мы уже выяснили, оказались провальными.

Значит, нужно сделать выводы и повернуть ситуацию в свою пользу.

Я должна выйти замуж за Акима. Отдать целый год своей жизни.

Только этого человека, как оказалось, я совсем не знаю.

А познакомиться с настоящим Сатаровым мне не даст сам Сатаров по своим укоренённым убеждениям.

Выходит, мне любым способом необходимо восполнить упущенный пробел.

В первую очередь — для осведомлённости. Для безопасности, чтобы быть готовой к чему угодно.

Мне жутко захотелось застать Акима без панциря статуса, без маски безразличия, без прилизанности публичных выходов. Когда вокруг только глухая, давящая тишина и ни одной души рядом.

Проводив Марианну, я буквально на лету зашла на сайт и забронировала машину. Почувствовать под пальцами шершавую кожу руля, вдохнуть запах салона

Затем, утонув в кресле за мраморной столешницей, несколько часов выжимала из себя концентрацию, капля за каплей, работая над «Дельфином», запуская в информационную пучину крючок с наживкой, а также пытаясь прощупать слабые места в броне «Русанов Логистик». Мозг гудел от перегрузки, как перегревшийся процессор.

Однако после, удовлетворённая маленькой диверсией, я размяла одеревеневшие мышцы и пошла под обжигающие струи душа.

В три ночи натянула идеально сидящие джинсы, тонкий топ, обнажающий линию ключиц, и короткую косуху, от которой пахло бензином и прошлыми гонками. Бейсболка грубо сбила волосы в беспорядочный пучок. В термосумку уложила бутерброды, термос с чёрным кофе и фрукты.

Машина рвала пространство спящего города. Фонари мелькали, оставляя на лобовом стекле жёлтые размытые полосы.

Сердце гулко колотилось где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев — везде и сразу, тяжёлым, неистовым грохотом. Кровь гудела в ушах, превращаясь в сплошной адреналиновый рёв.

Каждая секунда ожидания на светофоре стала немыслимой пыткой. Каждый метр, приближавший к особняку, — шагом на край пропасти.

Особняк возник из утреннего тумана, подавляя массой и безупречностью. От его немого, высокомерного величия в груди зашевелился первый росток тревоги.

Машину я бросила в тёмном переулке, в двухстах метрах от ворот. Высокий забор с коваными прутьями был старым знакомым противником. Моё преимущество — воспоминания из беспечных подростковых лет, когда мы с Даней исследовали «неприступные стены» резиденции. Так что проникнуть в дом Сатарова было не проблемой, а вызовом, на который откликалась каждая клетка.

Ощутив под подошвой шершавость камня, найдя упор, я сделала лёгкий рывок — и оказалась по ту сторону двора, в мире запахов: мокрой травы и аромата чайных роз.

Чёрный ход — слепая зона в системе его тотального контроля. Старый замок сдался с тихим щелчком под нажимом кредитки. Сердце разрывалось, его мотало в желудок и обратно — бешеными, исступлёнными ритмами.

Словно преступница, я кралась, сливаясь с полосами тьмы, прислушиваясь к грохоту собственной крови.

Память безошибочно вела меня: второй поворот, узкая, почти потайная лестница для слуг, длинный проход с окнами, в которых тускло отражался ещё спящий парк…

Коридоры разворачивались лабиринтом немой роскоши. Воздух — густой, настоянный на запахе старого дерева и больших денег. Каждая картина в золочёной раме, каждый вазон кричали о власти. О недосягаемости.

Вот эта дверь. Та самая. Импульсивная смелость сменилась простым пониманием: я здесь.

Массивная дубовая створка поддалась с трудом, и потому я втолкнула её плечом. И мир раскололся надвое.

Воздух ударил в лицо волной — плотной, тёплой, насыщенной до головокружения.

Горьковатый шлейф элитного табака, разбавленного хвоей. Терпкий запах мужской кожи. И просто — жизни. Запах него. Не Акима Сатарова, ледяного титана, а просто мужчины, спящего и уязвимого.

Комната была довольно просторной. Свет цеплялся за следами обыденности: дорогой пиджак, сброшенный на спинку кресла, стопки документов; гантель, застывшая посреди комнаты.

И книги. Они лежали повсюду, на полу, раскрытые на середине, с загнутыми уголками. Их не читали — их пожирали залпом.

И в центре всего — он.

Аким лежал в центре огромной кровати, больше похожей на пьедестал. Одеяло сброшено на пол, простыни смяты. Он спал на спине, одна рука закинута за голову, другая лежала на груди. Лицо, всегда закованное в ледяную маску сосредоточенности, сейчас смотрелось совсем иным. Молодым и разоблачённым.

Морщина между бровей не исчезла, но смягчилась. Губы были приоткрыты в незнакомом выражении, а ровное дыхание едва колебало тишину.

В тусклом свете проступали шрамы — тонкая белая линия на ребре, несколько мелких, свежих рубцов на правом плече.

Я сглотнула. Комок в горле был сухим и раскалённым. Впервые я видела его вот таким — полностью и открытым. И это зрелище выжгло сознание дотла, оставив лишь первобытный восторг и всепоглощающий страх.

Взгляд, против воли, скользнул вниз, по линии узких бёдер, к тёмной ткани боксёров, которая казалась теперь ничтожной границей, едва сдерживающей скрытую, опасную мощь. Его ноги были длинными, сильными, с рельефными икрами — как у борца, человека, который не бежит от опасности, а настигает её.

Я вмерзла в дверной проём, сжимая косяк так, что в пальцах вспыхнула резкая, отрезвляющая боль. Адреналин, что нёс меня сюда огненным вихрем, схлынул, обнажив реальность.

Больше я не видела империю. Я видела мужчину. Живого, настоящего. То, что оставалось за пределами всех масок. Его наготу. И это осознание било под дых с силой физического удара.

Не знаю, откуда во мне столько дерзости. Может, это азарт. Может, безумие. А может, та самая, последняя попытка узнать истинную суть будущего мужа.

Сделала шаг. Ещё несколько. И один — единственный, решающий.

Я медленно приближалась к кровати, как к краю пропасти. Где внизу — либо падение в бездну, либо… полёт.

Склонилась над ним, будто находясь в дурмане, чтобы вдохнуть его аромат полной грудью. Рассмотреть каждую черту, каждую тень на лице. Услышать его дыхание… и им — задохнуться.

Но Аким проснулся.

Не просто открыл, а резко распахнул веки, явно почувствовав постороннего на своей территории, и в глубине тёмных зрачков вспыхнула ярость и нефильтрованная, животная агрессия.

Сильные пальцы впились в моё запястье железными клещами, холодящими кожу и прожигающими до кости.

Рывок.

Нечеловеческий по мощи, лишающий воли, земли под ногами. Он швырнул меня вперёд, на него.

И моя вселенная сузилась до шокирующего открытия. До грубой, абсолютной близости. До той самой наготы, что теперь являлась не картиной, а реальностью под моей ладонью, вмиг упёршейся в его раскалённую кожу. Воздух вырвался из моих лёгких одним, общим с ним, хриплым звуком.

ГЛАВА 10

Каждый мускул, каждый сухожильный тяж проступал под кожей, блестящей в тусклом свете.

Широкие, мощные плечи переходили в торс, где под слоем кожи бушевал рельеф пресса — глубокие, чёткие борозды, разделявшие стальные квадраты. Рёбра проступали твёрдыми дугами, а между ними лежали глубокие ложбины, подчёркивающие

Мои пальцы прилипли к его груди, и под ними я почувствовала горячий, живой ритм бьющегося сердца.

Шершавая кожа от розовых шрамов, упругая и невероятно горячая.

Но больше всего поражали не отдельные детали, а целостная, подавляющая аура необузданной силы, исходящей от него. Лишённая всякой эстетической позы, грубая, функциональная и оттого в тысячу раз более настоящая.

Сила, которая не просила, а брала. Которая не убеждала, а ломала.

Парализованная близостью, пока отлитое тело жгло моё, а цепкая хватка прожигала запястье, в голову, как удар хлыстом, врезался дикий вопрос.

Сколько их здесь было? Едкая, разъедающая мысль расколола сознание.

Сколько женщин видели его вот таким — спящим и уязвимым? Сколько из них касались его горячей кожи, дышали одним воздухом?

Эскортницы, подогнанные под определённый стандарт? Или такие же, как я — связанные по сделке, по расчёту, по прихоти? К тому же женился.

И воспоминание обручального кольца Адель, которое буквально ослепило, и сердце остановилось на мгновение, только чтобы после пробить насквозь грудину.

Однако я обязана исключить из своей головы вопросы подобного характера — они неуместны.

Простыни были смяты, но чисты. На подушке — лишь вмятина от его головы. Ни следов чужой помады, ни забытой серёжки, ни постороннего запаха. Только он. Только хаос мужского мира.

А отсутствие доказательств означало либо абсолютный, патологический контроль, либо… одиночество.

Его пальцы всё ещё сжимали моё запястье, но боль теперь имела иной характер.

И я, затаив дыхание, ждала. Ждала его следующего движения. Потому что ответ на мой немой вопрос зависел теперь от того, что произойдёт в следующие десять секунд.

— Какого… чёрта… — проехался по перепонкам низкий баритон, прокуренный до хрипоты сном, лишённый всякой полировки. — Лина? Что случилось?

Сокращённое «Лина» прозвучало эхом из параллельной вселенной — когда над нами ещё не нависал груз обещаний и обязательств.

Слово повисло в наэлектризованном воздухе между нами, тёплое, как кровь, и невозможное, как всё происходящее.

— Всё в полном порядке. Я просто решила внести немного новшества в твой распорядок дня, — поспешила успокоить. — И привезла с собой завтрак. В виде компенсации за столь… раннее пробуждение.

Аким замер. Его взгляд, теперь уже прояснившийся, но не менее опасный, изучал меня: лицо, открытую линию горла, бейсболку, съехавшую на затылок. В его глазах бушевала внутренняя буря: ярость боролась с шоком, инстинкт самосохранения — с любопытством.

— Завтрак? — прошипел он без привычного хладнокровия, лишь в сдавленном недоумении. — Здесь? Ты ворвалась ко мне в спальню, чтобы… позавтракать?

— О, нет, — я легко, но настойчиво потянула руку. Его хватка ослабла, превратившись из стального капкана в крепкое, вопросительное удержание. — Здесь слишком… предсказуемо. В твоей столовой — банально, как и в любом другом заведении города. Я предлагаю авантюру. И толику твоего драгоценного внимания.

Резкий подъём на локте, и тень от широкого тела накрыла меня. Я сорвавшимся взглядом скользнула по играющему прессу с исчезающей дорожкой волос, уходящей под нижнее бельё. Полоска утреннего света озолотила чёткие, жёсткие черты лица, отмывая следы сна, и он не мог не заметить, как алыми пятнами заливалась моя шея, щёки и даже кончики мочек. Пристальный взгляд задержался на предательском румянце, и я увидела, как в глубине его синих глаз что-то сместилось — ярость кристаллизовалась в нечто сложное, более личное.

— Авантюру? — теперь тёмные пульсирующие зрачки сужались и вновь расширялись. — В три часа ночи. Ты в своём уме?

— А почему бы и нет? Машина ждёт за углом, — мой шёпот звучал хрипло, но твёрдо. — В термосумке — крепкий кофе, от которого сводит скулы, и бутерброды, которые я собирала, гадая, снится ли тебе когда-нибудь что-то, кроме графиков, контрактов и бесконечных цифр на счетах. Я хочу отвезти тебя туда, где курс акций не имеет значения. Только ты, я, рассвет и тишина.

Глухое молчание. Долгое. Настолько долгое, что я начала различать стук своего сердца в унисон с работой механизма его дорогих часов на тумбочке.

Затем хозяин спальни внезапно рассмеялся — сдержанно, но тёплым, живым смехом.

Главное — не истерическим. Это вселяло надежду.

— Ты, — начал он вкрадчиво, — перемахнула через мой двухметровый забор, взломала дверь и ввалилась ко мне в спальню на рассвете… чтобы вытащить меня за город на пикник? Это совсем не похоже на тебя, Василина. Скажи, что я должен думать? Что это — акт отчаяния или блестящий ход?

— А ты не думай. Хоть раз позволь себе, — ответила я, с трудом удерживая его взгляд. — Я просто считаю… что мы на пороге нового статуса. И можем просто, спонтанно сесть, поехать. В никуда. Начать с абсолютно пустого листа, на котором пока нет ни твоих подписей, ни моих обязательств. Только… возможность.

Шумный, усталый выдох. Он откинулся на подушки, запрокинув руки за голову.

В этом жесте отразилась вся оголённая усталость целой жизни, проведённой в непробиваемых доспехах. В его глазах угас последний уголёк гнева. Осталось только дотошное, сканирующее изучение и та самая, редкая, почти забытая самим Акимом растерянность.

— Слишком много «просто». Что ты задумала, Василина? — спросил он тихо, протерев ладонями лицо. — Я же говорил о самодеятельности и чем она чревата.

— Всё в рамках допустимого, Аким. Фонды не рухнут. Компания не разорится. Пока мы позавтракаем.

— Должен напомнить: на случай, если авантюризм затуманил тебе разум, — не стоит играть на моём терпении и там, где у меня к тебе… особое отношение. Последствия могут быть непредсказуемы.

— Уверяю, никаких игр, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза, в эти непроницаемые глубины. — Только перемирие на время восхода солнца. Белый флаг, протянутый не из отчаяния, а из… любопытства. На один завтрак. Можно и чуть дольше, если сумеем договориться.

Ответа не последовало сразу. Вместо этого Аким медленно, не отрывая взгляда, приподнялся ещё немного. Расстояние между нашими лицами сократилось до дыхания. Я чувствовала исходящий от него жар, вдыхала воздух, который только что выходил из его лёгких. Тяжёлый взгляд упал на мои пересохшие губы, задержался, будто оценивая не только слова, но и их вкус.

— А как же брачный контракт… — довольно тихо вымолвил он, так

— Ведь мы ещё ничего не подписали, — моё прерывистое дыхание споткнулось, когда его нос едва коснулся моей кожи у виска. — Значит, и нарушений нет.

Полная остановка. В этой точке, где фактически произошло соприкосновение, напряжение достигло предела, словно вот-вот ударит молния.

— Это, — произнёс он после тягучей, звенящей паузы, — самая безумная и самая неординарная идея за последние десять лет, которую я слышал.

— Знаю, — прошептала я с нотками того же азарта, что отсветился теперь в его взгляде. — Именно поэтому она может сработать. Едем?

Аким вздохнул — долгой, глубокой затяжкой, выдыхая вместе с воздухом тяжкий груз бесконечных решений, ответственности и тотального контроля. Потом медленно повернул ко мне голову.

В синих глазах, впервые за всё время наших вымученных, колючих, враждебных отношений, я увидела не холод, не расчёт, не оценку активов. Я увидела пробуждение. Живой, неподдельный интерес.

— Сегодня же придётся уволить к чёрту половину охраны и вдвое усилить периметр, — процедил он задумчиво.

— Твоя охрана ни при чём, и она не должна нести ответственность за мои креативные порывы, — парировала я, чувствуя, как напряжение понемногу трансформировалось в лёгкость. — Если ты согласен, я всё-таки покажу тебе, ради чего развернула эту самодеятельность.

— Если ты дашь обещание больше не штурмовать мою спальню по ночам… то дай мне десять минут. — Он наконец разжал пальцы, но не убрал руку. Горячая, широкая ладонь скользнула с моего запястья на тыльную сторону руки, и большой палец провёл по влажной от волнения коже — медленно, намеренно, оставляя невидимый, но пылающий след. Будто выжег на мне первую букву своего имени. — И, разумеется… только если этот твой кофе и вправду такой крепкий, как ты его расхваливаешь.

Аким пошёл в ванную комнату, а я не смогла смотреть вслед удаляющейся фигуре, лишь выдыхала рывками.

Все же я переоценила себя, явившись прямо в его спальню, а временной тайм-аут понадобился как никогда, и приложила ладонь к груди, где запредельная аритмия сердца грозила выломать рёбра.

ГЛАВА 11

Чёрный внедорожник, подобно разъярённому зверю, рвал тишину раннего утра, взвиваясь в гору по серпантину, высекая искры из асфальта взглядом фар. Я вела машину с дерзостью, кожей чувствуя тяжёлый взгляд, впивавшийся в мой профиль.

— Ты хочешь разбиться насмерть? Проверяешь, сработают ли подушки безопасности? Или насколько прочны мои нервы? — Аким спросил наконец, удерживая ноты ровного голоса, но в нём слышалось низкое напряжение. Он был одет в простые, но безупречно сидящие чёрные джинсы и такую же чёрную футболку из тонкого, мягкого хлопка. Мужские руки, лежавшие на коленях, казались не приспособленными для нежных касаний. Это руки, которые могли с одинаковой лёгкостью подписать многомиллионный контракт или сломать преграду. Пальцы лежали расслабленно, но я видела, как вздулись вены на тыльной стороне ладоней, вцепившихся в подлокотник при особенно резком повороте.

— Что, страшно стало, мистер тотальный контроль? — бросила я, не отрывая глаз от ленты дороги.

— Меня пугает безрассудство. Особенно когда за рулём та, что вломилась ко мне час назад, словно ураган, — выдохнул он. — Сбавь скорость, Василина.

— А как же дух авантюры? — парировала я, вдавив педаль газа в пол.

В салоне воцарилась гулкая тишина, нарушаемая лишь воем ветра в щелях и рёвом мотора. Воздух сгустился до состояния сиропа, стал тяжким от его близости, смешавшегося с горьковатым дыханием кофе. Напряжение закручивалось в тугую спираль, переходя в иное, вязкое агрегатное состояние, обволакивающее и душное, как миазмы над болотом. Пространство между нашими телами наэлектризовалось, как воздух перед ударом шаровой молнии — его так и хотелось разрядить прикосновением.

— Авантюра, лишённая всякой целесообразности, не вызывает восторга.

— А разве риск когда-нибудь бывает целесообразен? — Иногда самый большой риск, Василина, — это порой не рисковать вовсе. Отказаться от шанса. Задушить в зародыше нечто дикое и неконтролируемое, что рвётся на волю, — прозвучало подтекстом.

— Звучит как извилистая философия труса, — выдохнула я, чувствуя, как гнев закипает в крови.

— Или как железная логика того, кто привык владеть ситуацией. Взять, к примеру, тебя, — Аким повернул голову, и его взгляд, довольно ощутимый, как поглаживание наждачной бумагой, пополз по моей щеке, обжёг губы, скользнул к пальцам, судорожно впившимся в руль. — Ты так рьяно отстаивала позиции. Источала ненависть. А сейчас мы мчимся в никуда, и ты размахиваешь белым флагом, в искренность которого я не верю. Так что случилось? Чего ты хочешь на самом деле?

Ух, фирменные стрелки Сатарова подкатили. Не анализ, а вскрытие.

— А ты? — моя реплика прозвучала сдавленно, когда я резко рванула руль, сворачивая на ухабистую грунтовку. Машину подбросило, и мы оба взмыли в воздух, пристёгнутые ремнями. — Ты можешь быть просто человеком? Со слабостями и глупостями. С каким-нибудь недостатком. С умением чувствовать?

Он не ответил. Вместо этого его рука легла сверху на мою, замершую на рычаге коробки передач. Его ладонь была не просто тёплой. Она была источником жара, который плавил лёд в моих венах, превращая его в пар, готовый вырваться со стоном. Прикосновение прожигало кожу до самых нервных окончаний.

— Останови. Машину. Сию секунду, — его голос потерял всю свою вышколенную ровность, в нём зазвенела сталь беспрекословного приказа, не терпящего возражений.

Я выжала тормоз. Внедорожник, взревев впустую, замер посреди узкой дороги, зажатой стеной спящего леса. Тишина обрушилась лавиной, оглушительная, абсолютная. Она была не отсутствием звука, а отдельной, плотной субстанцией. Ею можно было подавиться.

Я перестала мгновенно дышать. Длинные пальцы не отпускали мою руку, медленно, почти нежно сжимаясь.

Сатаров изучал моё лицо, и его взгляд скользнул ниже — к пересохшим губам, к участившемуся биению пульса на шее. Моё тело откликнулось на этот скользящий осмотр мурашками, а низ живота заныл ленивой тяжёстью. Чёрт.

— Я поведу, — одним резким движением Сатаров выхватил ключи из зажигания, прежде чем я успела моргнуть. — На выход.

Мы молча, не глядя друг на друга, поменялись местами у холодного бока машины.

Предрассветный воздух, острый и колючий, как

Теперь, когда Аким был за рулём, вселенная в салоне перевернулась. Мужчина не гнал машину — он её укрощал. Каждое движение руля, каждое переключение передачи выверено до микрона, лишено суеты, наполнено властью. Стальная махина стала послушным продолжением его воли, приручённым зверем, взбегающим в гору. Я украдкой наблюдала за ним: за тем, как играли и перекатывались под тонкой тканью мышцы его предплечья, за резкой, будто высеченной из гранита, линией скулы, за сосредоточенным выражением лица. Притяжение между нами материализовалось, сдавив грудную клетку стальными тисками. Казалось, сам воздух в салоне вот-вот вспыхнет синим пламенем от статического напряжения, готовый испепелить нас обоих.

— Ну что? — на удивление спокойный голос оборвал безмолвие. — Признай, так всё же комфортнее?

— Зависит от критериев, — я уставилась в окно, где мелькали стволы сосен. — Если цель — благополучно добраться до точки, то да.

— А если критерий — острота ощущений? Дрожь в коленях, учащённый пульс… предвкушение?

Я повернулась к нему. Его лицо в мерцающем свете приборной панели казалось красивым в аскетичной строгости. Лицо человека, привыкшего владеть миром.

— Ты ведёшь машину… как исполняешь бизнес-план. С убийственной предсказуемостью. Тоска смертная.

— Значит, вновь разочаровал, — он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, и в уголках его глаз заплясали опасные огоньки. — Знаешь, мне впервые хочется исправить ситуацию.

Аким не стал давить на газ. Вместо этого большой палец нажал кнопку. Салон наполнили первые, томные ноты джаза — медленный, чувственный бит, пронзительный крик саксофона. Музыка струилась, как тёплый мёд, обволакивая. Затем его левая рука покинула руль и легла на подлокотник между нашими креслами.

Сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Во рту пересохло, а в груди поселилась птица с острыми стальными перьями, которая билась о рёбра, пытаясь вырваться к нему.

Медленно, будто под гипнозом, я опустила взгляд на мужскую ладонь: широкая, с проступающими венами и крупными костяшками.

И представила, с мучительной, кричащей ясностью, как эти пальцы, эти вены будут выглядеть на моей коже. На бёдрах. На внутренней стороне. Я сглотнула. Боже. О чем я вообще думаю? Что за помутнение рассудка?

— Боюсь, эта композиция неуместна в данную минуту. От неё ещё больше клонит в сон.

Двигатель резко выключился. Музыка всё ещё играла, питаясь от аккумулятора, но гул мотора исчез, и саундтрек ночи — шелест ветра в соснах, далёкий крик ночной птицы — ворвался внутрь.

Спустя минуту Сатаров повернулся ко мне с загадочным и нечитаемым выражением лица.

Он словно чего-то выжидал, и прежде чем я успела что-то понять, мужчина распахнул свою дверь и растворился в сумерках.

Ледяной воздух хлынул внутрь, заставив меня содрогнуться. Через мгновение моя дверь также открылась. Он стоял снаружи, и протянутая рука в полумраке казалась единственной твёрдой точкой в зыбком мире. На нём не было ни куртки, ни толстовки, лишь тонкая футболка, и я видела, как мурашки побежали по его мощным, обнажённым предплечьям, но он, казалось, не замечал холода. Джинсы, сшитые будто по его меркам, подчёркивали узкие бёдра и длину ног.

— Выходи.

— Зачем? — я уставилась на ладонь, чувствуя, как по телу разливается паника.

— Импровизирую. Я жду.

ГЛАВА 12

Сердце словно сорвалось с уступа. Я положила свою дрожащую руку в его.

Аким помог мне выбраться, и я оказалась перед ним на узкой полоске земли, зажатой меж двух стен тёмного, дышащего леса. Музыка из открытых дверей лилась наружу, создавая сюрреалистический бал под бесчисленными очами звёзд. Звёзды здесь, на возвышенности, оказались слишком яркими. Они не мерцали, а холодно и пристально сверлили.

Беглым взглядом я скользнула по крепкому торсу, подчеркнутому мятой тканью, по низко сидящим на бёдрах чёрным джинсам. Он казался одновременно уязвимым в этой лёгкой одежде и бесконечно опасным.

— Что… что ты задумал? — вопрос сорвался, выдав хрипотцой всё моё смятение.

В ответ — и совсем внезапно — мужчина притянул меня к себе. Правая рука легла на мою талию — твёрдо, властно. Другой он взял мою свободную ладонь. Я чувствовала сквозь ткань топа нарастающий жар и упругость мышц на его боку.

— Мы потанцуем. — Его голос был низким гулом, эхом подземного толчка.

— Здесь? Сейчас? — фыркнула я, пытаясь скрыть охватившую меня дрожь. К тому же я не могла поверить своим ушам.

— Верно. Здесь и сейчас. Только мы вдвоём на этой пустынной дороге. Танец — идеальная метафора для нашего перемирия, Василина. Сближение без слияния. Диалог, где слова заменят… вот это.

И Аким начал двигаться. Не в такт джазу, а поверх него, подчиняясь какому-то своему, внутреннему ритму. Наш танец смахивал на дуэль вслепую. Мы не видели шагов друг друга, но ощущали каждый намёк на движение кожей, каждый сдвиг центра тяжести.

Он вымерял дистанцию между нашими телами с ювелирной, безумной точностью, создавая невыносимое электростатическое поле, где каждый микрон воздуха звенел от нереализованного прикосновения. И под всем этим — тот гул. Он казался теперь повсюду, вибрировал под ногами, звенел в натянутом воздухе между нами, отдавался в ушах. Низкочастотный, назойливый, будто сама земля под нами дышала в унисон нашему помешательству.

— Мне удалось развеять скуку? — вкрадчиво раздалось прямо над ухом. Его пальцы, сжимающие мою ладонь, нащупали бешеную пульсацию на запястье и прикрыли её.

— Без комментариев, — выдавила я, не в силах дать внятный ответ; меня словно подбрасывало на батуте от противоречивых чувств и мыслей.

— Сочту за согласие.

— Угу.

— Я не слишком быстро веду?

— Всё приемлемо.

— Ложь. Ты вся — как оголённый нерв. Расслабься. Это ведь всего лишь танец.

— С чего ты взял, что я напряжена? Ты не первый мужчина, с которым я танцую.

— Твой неистовый пульс кричит об обратном.

— Без комментариев. Хотя ты же Сатаров Аким, всезнающий и великий.

— Каюсь, — без тени раскаяния согласился он. Твёрдые губы едва коснулись виска, дыхание, тёплое и влажное, обожгло кожу. — Отточенная годами привычка. Уже вбита в моё ДНК. Определённо, эти преимущества имеют не только плюсы, но и минусы.

— Минусы?! Неужели существует что-то, что не поддаётся твоему пониманию и расчётам?

— Конечно.

— Например?

Неожиданно Сатаров закружил меня. Мир опрокинулся: звёзды, сосны, чёрный силуэт машины — всё спуталось в головокружительном вихре. Я потеряла равновесие, и он снова притянул меня, на сей раз ближе, так близко, что я почувствовала всем телом излучаемое им тепло, упругость пресса под тонкой хлопковой преградой.

В эту минуту моя кровь, кипящая в поисках выхода, ударила по щекам, потому что, помимо пресса, верхняя часть моих бёдер на мгновение столкнулась с твёрдым, недвусмысленным давлением в его паху. Случайно? Намеренно? Неважно. Мой мозг отключился. Вся концентрация свелась к точечному, жгучему контакту. Внутри всё сжалось, а потом распахнулось навстречу новому ощущению влажным спазмом желания.

Наше дыхание сплелось в один неровный, прерывистый поток. Я видела в его зрачках не своё отражение, а пульсирующую тьму, готовую поглотить. И странным образом я вновь хотела в неё шагнуть.

Он остановился. Музыка лилась, но мы замерли, как две статуи. Где-то в глубине леса, потревоженная нашей немой драмой, резко и тревожно крикнула ночная птица. Взгляд Акима, пронзительный, невероятно синий даже в этом сумраке, буравил меня насквозь, словно выискивая самую глубину.

— Например, от реальности, которую сам создал, загнав нас в тупик. Это минус, просчёт. Так как бежать некуда, Василина. И мы можем ходить по кругу, сближаться, отдаляться… Но выход — только один.

— Какой?

— Признать, что правила игры поменялись. Что наше якобы противостояние перешло в иную, гораздо более опасную стадию. И я, якобы противник, знаю все твои слабости, как свои собственные. Однако я в корне не ожидал столкнуться с непредсказуемыми действиями… своей невесты, — меня будто ошпарили кипятком. — Словно я её недооценил — это второй минус, Василина. И весьма жирный.

Он снова повёл меня, но теперь это было едва уловимое раскачивание на месте. Грудь мужчины, широкая и твёрдая, была в сантиметре от меня, и я ощущала каждый его выдох.

— Контроль. Вот твой триггер. Я это поняла, — выдохнула я.

— Я боюсь того, что начнётся, когда пущу всё на самотёк и позволю податься слабостям, — его признание стало пугающе откровенным, лишённым всякой бравады. Тяжёлая рука на моей спине чуть сжалась. — Последствия — я начну испытывать жажду, неистовую и туманящую разум, именно к тому, кто гарантированно разрушит покой, безопасность, равновесие? И всё равно откликаюсь. Именно это и пугает больше всего. Моя… отзывчивость.

Последние ноты джазовой композиции растворились в ночи. Наступила тишина — звенящая, как вакуум. Мы стояли, не двигаясь. Я чувствовала под пальцами шершавую ткань его футболки на спине, тепло его тела, проникающее сквозь неё. И под тканью, под кожей, под рёбрами — тот самый гул, который теперь звучал в унисон с моим сердцем. Будто оно качало не кровь, а какую-то иную субстанцию.

— То есть золотая середина отсутствует?

Аким замер. Всё его тело напряглось, как струна.

— Пока не нашёл.

— Сомневаюсь, что ты заинтересован в этом.

Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку. Я замерла, превратившись в одно сплошное, трепещущее ожидание. Длинные пальцы — тёплые, невероятно нежные в этот миг — коснулись моей щеки. И в месте прикосновения кожа онемела, а потом вспыхнула холодным, голубым внутренним огнём, будто он оставил на мне невидимую метку. Почти неуловимо, с бесконечной, не свойственной ему осторожностью, он сдвинул непослушную, влажную от утренней росы прядь волос, запутавшуюся в ресницах. Прикосновение длилось одно-единственное биение сердца.

На его строгих, обычно таких сжатых губах тронулась тень — не улыбки, а чего-то бесконечно более сложного и глубокого.

— Боюсь, мы не успеем доехать до намеченной точки. Рассвет придётся встретить прямо здесь, — сказал он тихо, тут же отпустив меня.

И холод моментально впился в те места, где секунду назад обжигало его тело, его руки и дыхание.

Солнце, огромное и кроваво-золотое, как расплавленный тигель, выкатилось из-за зубчатых гребней дальних гор. Свет падал на его лицо, выхватывая каждую жёсткую, высеченную черту, каждую морщинку у глаз, превращая ресницы в золотую, трепещущую бахрому. Лучи позолотили его плечи, обрисовали контуры мышц, превратив простую одежду в часть первобытной и прекрасной картины.

И тогда Аким повернулся ко мне, и в синих, таких непостижимых глазах теперь отражалось целое пылающее небо — и крошечное, испуганное, но невероятно решительное отражение меня самой.

— Твой «белый флаг»… — исходило рокотом, и слова были едва слышны над свистом набирающего силу ветра. — Я ведь понимаю, к чему всё это. Я знаю все твои ходы наперёд и что ты пытаешься скрыть. Только потому и не принимаю его.

— Я ждала, что ты услышишь меня, поймёшь... — выпалила в раздражении. — Хотела напомнить, что существует мир многогранный и дикий, вне стен компании. Надеялась, что вспомнишь, что помимо ответственности, обязательств и колоссальной власти, есть вещи, не подвластные активам. Посмотри на эту невероятную красоту и насладись моментом.

— Я вижу красоту. Она передо мной. Я вижу молодую девушку, упрямую, смелую и непостижимую. Которая мчится по горному серпантину, бросая вызов каждый раз, пытаясь что-то доказать. Которая не жалеет себя, полностью отдаваясь гневу, обиде и смотрит на меня так, будто хочет убить на месте, которая… — он намеренно оборвал фразу, позволив ей повиснуть в воздухе, раскалённой и двусмысленной.

— Дальше? — моё дыхание спёрлось, сердце замерло в ожидании.

— Которая, вопреки перечисленному, всё равно пытается откопать что-то хорошее. Только чего ради?

Ослепительный, режущий, почти физически ощутимый луч ударил прямо в нас, заливая лицо мужчины жидким, плавящимся золотом.

— Неужели всё должно иметь «ради»? А если просто хочу? Хочу разгадать...

— Боюсь, тебе итог не понравится. Ты не представляешь, что бывает, когда появляется

Он не озирался. Он сканировал. Его взгляд — ледяной, методичный, лишённый всякой человеческой теплоты — просеивал толпу, как луч радара. Он вёл диалог с Кротовым, его правой рукой и председателем совета директоров, а также группой японских инвесторов.

Затем я наткнулась на свой тестовый объект — коренастого Альберта Дельвина, ведущего беседу с высоким и впечатляюще складным мужчиной, стоявшим у камина со скучающим видом.

Я узнала его моментально. Мы не были знакомы, но по представленным мне данным его имя — Назар Георгиевич Карамзин. Владелец одной из крупнейших строительных компаний на востоке и, по слухам, главный доброжелатель Сатарова.

И глаза Карамзина остановились на мне. Не на лице. На точке между глаз, будто он измерял траекторию удара. По моей спине, под бархатом, пробежал не холодок, словно по коже провели остриём только что заточенного скальпеля.

Ни улыбки. Ни кивка. Лишь фиксация цели в прицеле.

Мужчина с пронзительными чёрными глазами и отсутствием волос на голове выглядел устрашающе — не типичным уголовником, а жутким и очень опасным предпринимателем.

Он стоял, непринуждённо опираясь о мрамор, и его мизинец водил по конденсату на бокале, оставляя мгновенно исчезающие влажные дорожки.

— Василина? Как я рада нашему знакомству. Багир часто говорил о своих детях, но я представить не могла, насколько вы роскошны. Вы — копия Лидии.

К моему локтю прикоснулась воздушная, почти невесомая рука в перчатке до локтя. Софья Витальевна, ходячая энциклопедия светских тайн. Её глаза, тёмные и блестящие, как у сороки, сверкали неподдельным азартом охотницы.

— Вы ослепительны. И, кажется, успели ослепить красотой не одного мужчину, — женский голос сладкий, как патока, и в нём чувствовалась лесть. Она едва заметно кивнула в сторону Акима, который теперь, скрестив руки на груди, вёл тихую, но напряжённую беседу с Ланским, Кротовым и Карамзиным. Расстояние между ними сохранялось в метр, но пространство вокруг них искривилось, как воздух перед ударом молнии.

— Спасибо. Но с комплиментами вы, явно, перегнули, — ощутив ком в горле от сравнения и упоминания о матери Демида и Марианны.

— Правды не может быть много, дорогая.

— А с кем Аким Артурович ведёт диалог? — спросила я, прекрасно зная ответ, но нуждаясь в более пикантной информации.

— О-о-о, — протянула Софья Витальевна, и её шёпот стал ещё тише. — Две стихии в одной точке. Говорят, Карамзин в прошлом месяце перехватил у «Сатаров-Консолидейт» ключевой контракт на терминале в порту Восточный. — она наклонилась так близко, что я почувствовала запах её тяжёлого парфюма, смешанный с шампанским. — Поговаривают, у них есть общие интересы… за гранью легального поля. И общее прошлое, которое, судя по всему, не спешит становиться прошлым.

— Как интересно.

Она не успела продолжить, а я — осмыслить услышанное. К нашему маленькому островку сплетен приблизилась группа мужчин в безупречных смокингах — совет директоров «Сатаров-Консолидейт».

В центре находился седой Марк Ильич, его лицо, изрезанное морщинами, напоминало старую, исчерченную карту, где каждая складка означала либо мудрость, либо цинизм, а чаще — их неразрывное сплетение.

— Молодой Сатаров держит удар, — прохрипел он, не удостоив меня взглядом. — Но Карамзин… Карамзин — это ураган. Непредсказуемый. Для баланса сил, для встряски — хорошо. Для нервов и спокойного сна — катастрофа. Василина Багировна, поздравляю вас и рад познакомиться с достойной преемницей Багира Багратовича, — неожиданно поменялось русло разговора.

— Рада знакомству, — легкой улыбкой отбила оценивающий взгляд.

— Рад приветствовать вас. Вы всколыхнули наш серый мир бизнеса своей красотой, за что я вам премного благодарен.

— Что ж, надеюсь, не только моя красота послужит на общее благо компании, — начала я, но меня резко перебили.

— Надежда — у нас только и остаётся она. Я надеюсь, что слияние с компанией «Русанов Логистик» не приведёт к разорению, — вставил другой директор, тощий, с лицом аскета и моноклем в глазу. Он щурился, будто разглядывал меня под микроскопом. — Что означает безработицей для тысячи сотрудников, дитя.

— Вы не подумали, что это гениальный, многоходовый манёвр, господа? Я уверена, что Аким Артурович знает лучше, как поступать, не подвергнув рискам концерн. И, судя по всему, решение по слиянию принималось вами всеми, в том числе, так к чему сейчас сотрясать воздух.

— Браво. Ваша прямолинейность будоражит и обезоруживает.

Аким, будто уловив нить разговора сквозь гул зала и музыку, небрежно отстранился от Карамзина и направился к нашему кругу. Он шёл с Владиславом Кротовым. Не сквозь толпу. Он двигал само пространство, и люди расступались перед ним неосознанно.

Они замирали, отступали на полшага, и возникал идеально ровный, безмолвный коридор.

— Обсуждаем погоду, Марк Ильич? — спросил Кротов.

— Погоду? — хрипло усмехнулся старик. — Мы наблюдаем за тектоникой плит, — его взгляд, мутный и при этом невероятно пронзительный, скользнул по мне.

— Василина Багировна, — продолжил Кротов, — мои поздравления. Багир выбрал… яркую преемницу. Надеюсь, ваша яркость не окажется фейерверком — красиво, быстро и в пепел.

— Я предпочитаю сравнивать себя не с фейерверком, а с линзой, Владислав Геннадьевич, — отозвалась я, заставляя голос звучать твёрже. — Чтобы сфокусировать рассеянную энергию и направить её в нужную точку. Например, на укрепление тех самых «берегов».

— Линза? — вступил директор с моноклем, Щукин. — Опасный предмет. Может и сконцентрировать свет, и прожечь дыру насквозь. Вы кем видите себя в совете? Инструментом концентрации или источником возгорания?

— Тем, кто видит, куда дует ветер, господин Щукин, — парировала я. — И пока вы спорите о прочности старых стен, пора думать о том, как строить новые. «Русанов Логистик» — не угроза. Это свежий глоток воздуха. А Аким Артурович, — я бросила взгляд на Сатарова, — как раз тот, кто умеет держать баланс между традицией и риском.

Марк Ильич хмыкнул, в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Смело. Багир бы аплодировал. Но помните, дитя: в этом зале аплодируют часто. А после — ждут первого промаха, чтобы разорвать в клочья.

— Довольно, господа, на сегодня достаточно, — вмешался Аким, и голос доносился тише звуков оркестра, но он начисто перекрыл все остальные в радиусе десяти метров. Он легко, почти дружески кивнул директорам, а затем его взгляд, тяжёлый и всевидящий, упал на меня. —

— Безусловно, есть. И на ближайшем собрании в деталях продемонстрирую вам куда могут привести перспективы, Аким Артурович, — голос прозвучал из моих губ ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.

— Перспективы — вопрос угла обзора, — он взял бокал с подноса у проходящего официанта, не глядя на него. — Вот, например, перспектива Назара Георгиевича, — лёгкий, едва заметный кивок в сторону Карамзина, который теперь наблюдал за нами с откровенной, кривой усмешкой, играющей на его губах. — Он свято уверен, что любая система, даже самая прочная, имеет слабое звено. Одно неверное, слишком сильное движение в нужной точке… и запускается необратимая цепная реакция. Распад.

— Вы вновь о контроле? — спросила я, прекрасно понимая, что нет. Но нужно что-то говорить, заполнять тишину.

— О деталях, Василина Багировна, — отпив небольшой глоток, Аким не выпускал из зрительного поля. — О том, как легко они ускользают, превращаясь в хаос. Это и есть главный риск любого сближения.

Едва Сатаров договорил, разрывая наш круг, присоединился Назар Карамзин. Мужчина подошёл легко, по-спортивному упруго, его движения были полной противоположностью сдержанной, взрывной мощи Акима. Энергетика от него исходила иная — не давящая, а проникающая, как сквозняк.

— Хочется уже прервать этот затянувшийся философский поединок, — его бархатный, грудной голос звучал насмешливо и в то же время обволакивающе. — Аким, ты терроризируешь даму. Неужели не видно, что ее клонит в сон от вашего пафоса? А вы, Василина Багировна, как мне стало известно, не только гениальный стратег, но и ценитель по-настоящему острых ощущений. — Его взгляд, оценивающий, бесстыдный и изучающий до мурашек, скользнул по мне сверху вниз, будто снимая мерку. — Мой новый «Лексус» скучает по достойному сопернику на ночной трассе. Несколько недель назад вы показали поистине лихой мастер-класс. Я был очарован. И сказать по правде, искал вас... — добавил многозначно.

Лёд тронулся у меня в жилах, сменившись ледяной водой, которая заполнила всё тело. Он. Второй гонщик в той безумной подпольной гонке. Он был тем, кто не отставал ни на метр, кто отвечал на каждый мой рискованный манёвр своим, ещё более дерзким.

Аким замер. Вся мощь тела, секунду назад расслабленная и уверенная, мгновенно собралась, напряглась, как у крупного хищника, учуявшего на своей территории чужого, не менее опасного зверя.

Медленно и с преувеличенной вежливостью Аким повернул голову к Карамзину. Шея у него напряглась, обнажив сухожилия.

— Назар Георгиевич. Вы, как всегда, находите… самые неожиданные точки входа. Даже в мир частных развлечений.

— Жизнь — это гонка, дорогой Аким, — Карамзин широко, по-волчьи улыбнулся, обнажив белоснежные, идеальные зубы. — Кто не жмёт на газ до упора, кто боится скорости… — он сделал театральную паузу, — …тот не пьёт шампанское на всех мероприятиях. А пьёт молоко на сон грядущий в собственной спальне. Скучно. Кстати, о скорости и нагрузке. Мне поступило одно очень интересное предложение. Консолидация всех транспортных потоков в южном регионе. Колоссальный проект. Как думаешь, твоя команда выдержит такую… форсированную, экстремальную нагрузку? Или стоит мне поискать партнёра с более молодым, гибким флотом и, что куда важнее, с более горячими, необузданными амбициями?

Это был выстрел в упор. Открытая публичная провокация, брошенная в лицо. Воздух между нами тремя сгустился, стал вязким и раскалённым. Софья Витальевна и директора замерли, превратившись в алчущих зрителей дуэли двух титанов.

Аким поставил бокал. Звук хрусталя о мрамор прозвучал в наступившей тишине как хлопок.

— Моя команда справляется с любыми вызовами, Назар. А мои амбиции… — его синий взгляд, давящий, перешёл с Карамзина на меня, — …всегда имеют одну, чётко видимую цель. Игра на два фронта — неэффективна. Более того, она опасна для всех причастных. Я предпочитаю концентрированный удар.

Он сделал шаг ко мне, сократив дистанцию. Его дыхание, с ароматом игристого и холодной стали, коснулось кожи.

— Блестяще, Василина, — прошипел он так, что слова были едва различимы. — Гонки с прямым конкурентом. Подвергла риску свою жизнь. Что ты там делала? Искала красоту момента? — удар ниже пояса. — Или в деталях демонстрировала перспективы? В нашей игре есть железное правило: за каждый не просчитанный, слепой риск платят сполна. Всей ставкой. Наш танец, — маленький кивок в сторону танцпола, где пары кружились в фальшивом блаженстве, — он только начинается. Но музыка уже звучит. И ты теперь — не просто зритель. Ты — в самом центре. Выбор остаётся за тобой, мог бы я сказать ранее. Но время на раздумья истекло.

Не дав мне вымолвить ни слова, не дав протеста или согласия, он коротко кивнул директорам и Карамзину. На лице Назара Георгиевича теперь играла заинтригованная усмешка, будто он только что увидел начало спектакля, который превзошёл все ожидания. Аким развернулся и растворился в толпе так же внезапно, как и появился, оставив после себя вихрь перепаханного пространства.

Карамзин покачал головой, делая глоток шампанского.

— Как драматично. Он всегда любил эффектные выходы. Но знаете, таким я вижу Акима впервые, — Карамзин снова посмотрел на меня, и теперь тёмный взгляд наполнился заинтересованно-деловым, — в гонках иногда важнее не тот, кто ведёт, а тот, кто умеет ждать своего момента. И выбирать правильных попутчиков. Подумайте об этом. Ваша «оптика»… она могла бы осветить очень интересные перспективы. Не только в «Сатаров-Консолидейт».

Он откровенно намекал на нечто большее. На альянс. На игру против Акима? Или просто на разменную фигуру в их войне?

— Я ценю ясность, Назар Георгиевич. Но пока я разбираюсь с правилами игры. Не спешу переходить за другой игровой стол.

— Мудро, — он кивнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. — Но столы иногда сдвигаются сами. И фигуры падают. Буду рад, если решитесь на пробный заезд. В бизнесе или на трассе. Обещаю, скучно не будет.

— Спасибо за предложение, но вынуждена отказать.

— Ну, зато успел заинтересовать.

— Это вы сделали вывод со своего раздутого эго?

— Меня вам не представили, как, впрочем, и я этого не сделал, однако моё имя тебе известно, Василина.

Он откланялся и отошёл, оставив меня под перекрёстным огнём взглядов: циничных — директоров и оценивающего — его.

Голос Карамзина скрипел в голове, а слова Акима всё ещё

Мой взгляд, метнувшийся в поисках ответа, любой точки опоры, наткнулся на неё. Она стояла в стороне, в полусотне шагов, прислонившись к косяку высокой двери, ведущей в зимний сад.

Адель. Бывшая жена Акима. Её черное платье казалось не просто чёрным — оно было отсутствием цвета, пустотой, вырезанной в форме идеального женского тела. Платье настолько простое, что становилось вызывающим.

Она изменилась. Из брюнетки в платиновую блондинку, её светлые, почти белые волосы собраны в безупречный узел. Лицо — маска спокойствия, и слишком бледное. Казалось, она никого не замечала, девушка пристально смотрела на Акима.

И тут воздух в зале переменился окончательно. Музыка стихла на высокой ноте. Все взгляды, как по команде, притянулись к мраморной лестнице. Аким поднимался на подиум. Не шёл — восходил, с той же неотвратимостью, с какой поднимается прилив. Свет софитов лился на широкие плечи, отливая на смокинге синевой вороньего крыла.

Он взял микрофон. Тишина стала абсолютной.

ГЛАВА 14

— Господа. Минуту внимания. Отпущу на сегодня риторику, на прошлом мероприятии всё довольно емко было сказано. Но причины, по которым мы собрались, считаю нужным озвучить. Уважаемые акционеры, партнёры, коллеги, — раздался чистый и низкий тембр, безупречно поставленная речь заполнила всё пространство, дойдя до самого купола.

— Мы привыкли мерить успех цифрами. Активами. Процентами. Это язык, пожалуй, который мы понимаем идеально. Это азбука и догма нашего мира. Но есть и другая валюта. Не котируемая на бирже, несоизмеримая с материальным и оттого более ценная. Дерзость. Видение будущего. И… преданность делу, которая перерастает в нечто большее, чем просто работа, долг.

Сатаров делал паузы, вбивая каждое слово гвоздем в сознание слушателей. Словно переписывал реальность, и каждое его предложение обретало силу нового свода законов.

— Сегодня «СатаровКонсолидейт» стоит на пороге новой эпохи. И вести её вперёд, через какофонию конкуренции и вызовы времени, должен не просто эффективный управленец, и уж тем более не наёмный стратег… А человек, чьи амбиции — это не примитивная жажда власти, а глубинное стремление выстроить наследие на долгосрочной перспективе.

Мужчина оторвал взгляд от безликого марева лиц и медленно, с точностью прицела снайпера, перевёл его на меня. Я отчётливо увидела резкую вспышку синего пламени в глазах Акима, ту, что прожигала насквозь, как и любую попытку сопротивления.

— И потому официально объявляю, — усиленный микрофоном голос ударил по хрусталю, — с сегодняшнего дня все полномочия председателя правления «СатаровКонсолидейт», «СатаровБиосинтез», «РусановЛогистик», «КапиталФьючерс» приобретает неординарная личность. Она уже успела доказать, что не боится бросать вызов. Даже мне.

В зале пронёсся приглушённый гул. Я почувствовала, как пол под ногами качнулся и поплыл куда-то в сторону. Кровь отхлынула от лица, оставляя кожу липкой.

— Василина Багировна, — произнёс он, и моё имя в его устах прозвучало не как обращение, а как тайный замысел, который он раскрыл. — Выходите. Прошу. Компания ждёт своего нового лидера.

Двести пар глаз вонзились в меня одновременно. Но я старалась абстрагироваться.

Все ощущения, весь фокус внимания сузились до узкой, бесконечно длинной дорожки от моего места до подиума и до его фигуры, стоящей в ослепительном свете софитов. Сердце взорвалось паникой, но я сделала первый шаг.

Я шла ногами, налитыми свинцом, на чистом автомате, слушая дикий танец пульса в висках и агонию сердца, выпрыгивающего из горла. Каждый шаг гудел в костях, отдавался в зубах. Я взбиралась по ступеням, каждая из которых казалась высотой в метр. И вот я рядом с ним. Свет прожекторов, многоярусных люстр выжёг сетчатку и всё вокруг, оставив только профиль выразительных черт лица и его протянутую руку.

Взяв мою ладонь, я мгновенно ощутила пальцы Акима — тёплые и невероятно сильные. Сомкнувшись крепкой хваткой вокруг моих холодных, дрожащих пальцев, они демонстрировали полную власть и заключали в непоколебимую защиту. Втягивали в свою орбиту без права на отступление, но и без возможности упасть.

— Однако есть ещё один момент, — его взгляд на секунду метнулся куда-то вглубь зала, и я, повинуясь неведомому импульсу, проследила за ним.

Я нашла лицо моей совершенной Марианны, Назара Карамзина, стоявшего в стороне. Адель, прислонившись к колонне, с застывшим отчаянием на красивом лице. Только в её глазах, таких же пронзительно-голубых, как у Акима, но насквозь пустых, мёртвых, мерцала ядовитая усмешка с сочащейся болью.

— Сегодня я хочу разделить со всеми вами главный и важный момент, — Аким повернулся ко мне, отгородив своим телом всех присутствующих в зале, создав иллюзию уединения среди сотен глаз. Мужская правая рука поднялась и легла мне на щёку. Ладонь оказалась обжигающе горячей на моей онемевшей, холодной коже. — Так как настоящему лидеру нужна не только власть и контроль. Ему нужна точка опоры. Требуется точка возврата. Человек, который станет не просто партнёром в бизнесе… но и в жизни. До самого конца. — Наверняка вы уже начали строить теории после сказанного, но во избежание неверного их толкования, хотим сообщить, — добавил Аким на низкой ноте, но полной невероятной решимости, — Василина Багировна станет не только держателем контрольного пакета акций и председателем правления. В скором времени мы сыграем свадьбу, и она станет моей супругой.

Он не спросил, как и не сделал предложения. Просто объявил, поставив ультиматум.

И прежде чем шквал восклицаний, аплодисментов, сдержанных возгласов накрыл зал сокрушительной волной, прежде чем мой мозг успел начать обрабатывать этот информационный, эмоциональный взрыв, он наклонился.

Его губы нашли мои не с нежностью, а всепоглощающим захватом, в котором смешались триумф победителя, вызов, брошенный всем врагам, холодный расчёт и какая-то дикая, пугающая своей интенсивностью правда.

Это не был поцелуй. Настоящим — клеймом. Актом безраздельного присвоения.

Ощущения смешались в один сбивающий с ног вихрь — меня настигло головокружение.

Золотой свет софитов расплылся в белое, ничего не значащее пятно. Звуки — нарастающего ропота, бешеного стука собственного сердца — слились в низкочастотный фон, как перед потерей сознания. И мгновенно обдало жаром. От алчного и требовательного рта, от рук,

Я чувствовала каждую точку соприкосновения, каждый жёсткий мускул развитого тела, вписавшегося в мои изгибы с утверждающей силой.

В мои губы отравой впивался вкус дорогого виски, мяты, хвои. Этот вкус я помнила и знала. И перестала чувствовать собственное тело. Оно больше не принадлежало мне. Каждая моя клетка отвечала на напор языка на инстинктивном уровне — губы разомкнулись под натиском, спина выгнулась, пальцы впились в фактурную ткань смокинга.

Сквозь туман ощущений, где-то на подкорке сознания, пробивалась мысль: это всего лишь спектакль. Это часть его игры. Он сделал публичный выпад, но для Сатарова подобные поступки не характерны.

Приковал меня к себе цепями акций и обручальным кольцом — я не понимала смысла действий.

Под слоями ярости и шока, в ответ на его страсть, просыпались те самые тёмные мои глубины и признание этой силы. Жажда той самой бездны, в которую он меня толкал.

Аким оторвался так же внезапно, как и начал. С едва сбившимся дыханием, но горячими и влажными губами. В расширенных зрачках, на сантиметр от моих, плясали безумные отблески хрустальных люстр и пульсирующая тьма.

На обычно бесстрастном лице отсутствовал триумф или потеря контроля, но удалось уловить голод. Ненасытный, разгорающийся. И самое удивительное — ничем не прикрытый.

А потом он снова обратился к залу, одной рукой всё ещё цепко удерживая меня за талию, прижимая к себе так плотно, что я чувствовала каждый его вздох, каждый удар его сердца в унисон с моим. Вопреки всему, голос мужчины снова зазвучал ровно и уверенно.

— Вот теперь мы готовы к поздравлениям.

И зал взорвался. Грохот аплодисментов, крики «браво!», лопнувшее шампанское, смех — всё слилось в один оглушительный рёв.

Но для меня это был всего лишь кадр из немого, чёрно-белого и замедленного кино. Я стояла, прикованная к нему, всё ещё ощущая на губах жгучий, неизгладимый отпечаток его поцелуя, а в голове крутились, как в калейдоскопе, обрывки мыслей: «Отец… Акции… Подиум… Контрольный пакет… Адель… Поцелуй…»

Я подняла глаза и посмотрела на Акима, который не сводил с меня взгляда в напряжённом ожидании.

— Завтра. В девять утра, жду тебя в своём кабинете. Не забудь захватить свою часть брачного контракта и папку с материалами по «Дельфину». Начнем препарировать твой объект. Не опаздывай, Василина.

ГЛАВА 20

Два дня спустя...

Телефон ожил на полированной поверхности стола, разрывая тишину кабинета резкой вибрацией. Я смотрела на экран, где высветилось имя сестры, и чувствовала, как внутри разливается тепло, трепет и потребность выдохнуть, остановиться.

Два дня я жила в режиме автопилота: встреча с дизайнерами, примерка тканей, бесконечные звонки организаторам, улыбки, кивки, «да, чудесно», «нет, это не подходит».

Два дня убеждала себя, что контролирую ситуацию, пока внутри меня разгорался пожар, с каждым часом пожирающий все больше кислорода, все больше нервов, все больше рассудка.

Я практически перестала спать. Вернее, спала, но сны выматывали больше, чем действительность, а утро приносило не облегчение, лишь стыд, смешанный с жгучей неудовлетворённостью.

Он снился мне каждую ночь.

Вчера — стоящим на балконе в одном полотенце, с мокрыми волосами, с каплями воды, стекающими по позвоночнику.

Сегодня — сидящим в кресле напротив, с расстегнутой рубашкой и его фирменным прищуром, с руками, которые во сне стискивали мои бедра.

Я ненавидела его. Я хотела его. Я не знала, где заканчивается одно и начинается другое. Эта амплитуда разрывала меня изнутри, превращая в комок оголенных нервов.

— Василина, — голос Марианны ворвался в реальность, выдергивая из трясины. — Ты куда пропала? Я со счета сбилась, пытаясь до тебя дозвониться.

— Здесь я, — ответила хрипло, откашлялась. — Работаю. Точнее, пытаюсь.

— Пытаешься? — в голосе сестры проскользнуло что-то похожее на тревогу. — Что случилось?

— Ничего. Просто устала.

Пауза. Такая выразительная, что я физически ощущала, как Марианна сканирует меня через телефон, считывает интонации, микропаузы, дрожь в голосе.

— Врешь, — констатировала она спокойно. — Ладно, мы поговорим об этом позже. Слушай, у меня к тебе дело. Помнишь ту выставку современного искусства, про которую я тебе говорила? Ту, где скандальный Боровенко выставляет свои инсталляции из пластика?

Я поморщилась. Марианна увлеклась художеством и сейчас, кажется, собиралась втянуть меня в очередной культурный проект.

— Мари, мне сейчас не до выставок. У меня свадьба через...

— Через три недели, я помню, — перебила она. — Но это важно. Боровенко согласился взять мою работу, но только если я приведу «интересных людей». А ты сейчас самый интересный человек в нашем городе — невеста самого Сатарова. Представляешь заголовки? «Наследница империи Русановых на закрытом показе скандального художника». Это поднимет рейтинг...

— Мари, — перебила я, массируя переносицу. — Прости, родная. Но мне правда плевать на рейтинги и заголовки.

— Тебе необходимо развеяться, — голос сестры изменился. — Василина, ты понимаешь?

Я молчала, собираясь с мыслями. А потом выдохнула — и прорвало.

— Он перенес дату, Мари. То есть свадьба уже через три дня. Три дня, понимаешь? У меня платья нет, туфли не выбраны, фата — вообще молчу. Я мечусь по салонам как угорелая, делаю вид, что контролирую процесс, а на самом деле...

Я замолчала, потому что голос предательски дрогнул.

— А на самом деле? — тихо спросила Марианна.

— А на самом деле со всех сторон давление. Я не ем, не сплю, — выпалила я. — А когда сплю, мне снятся кошмары. Мне кажется, я потихоньку начинаю сходить с ума.

— Милая, — наконец выдохнула сестра, и в этом выдохе было столько боли, столько понимания, столько сестринской нежности, что запекло в глазах. — Почему ты молчала?

— У тебя своих хлопот хватает. К тому же у меня в подмоге есть четыре организатора свадеб, куча помощников, — всхлипнула я, ненавидя себя за эту слабость. — Но я все равно ничего не успеваю.

— В кошмарах Аким?

— Да.

— И сны эротического характера?

— Да.

— Ты хочешь его. Василина, это нормально.

— Откуда ты знаешь?

— Это слепой увидит.

— Ты преувеличиваешь.

— Ни капли. — В голосе Марианны зазвенела уверенность. — Но сейчас не об этом. Ты сказала — три дня? До свадьбы три дня?

— Да.

— У меня нет слов, одни маты. Стоп, систер... Ну конечно, вот и пазлы сложились.

— Ты о чем, Мари?

— Сейчас пришло уведомление на почту Дария, и ты ни за что не догадаешься, на что я наткнулась. Афинские авиалинии, закрытый рейс в 22:40.

— Куда?

— В Грецию. В Миконос. — Голос сестры стал жестче. — Догадываешься, зачем?

— Нет.

— Миконос осенью — это не пляжный отдых и отнюдь не деловая поездка. Это закрытые клубы, яхты, шампанское и много запретного. Мальчишник, о котором говорил Аким. Самый отвязный, самый дорогой, с самыми знойными девочками, которых только можно себе представить.

— Мальчишник, — обронила я в динамик.

— Именно. — Нежный голос Марианны приобрел жесткие, твердые ноты. Кажется, она психует и еще ревнует. — Как же хитро. Летят подальше от глаз, чтобы меньше было свидетелей их разгульности. Вот почему Дарий по телефону обсуждал погоду в Греции и аренду резиденции.

— Скатертью дорога.

— И все, что ты можешь сказать?

— Что ты предлагаешь? Устроить скандал? Запретить?

— Ни в коем случае. — В голосе Марианны появился тот самый азартный блеск, который я знала с детства. — Они улетают в Миконос на мальчишник? Окей. Но пока они там будут прощаться со свободой — мы устроим девичник. Здесь. В самом лучшем стриптиз-клубе, какой только можно найти.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. — Во-первых, это справедливо. Во-вторых, это весело. В-третьих... — она сделала паузу. — Ты должна увидеть, что мужчины бывают разными.

— Если честно, мне это не интересно, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

— Вот именно, не интересно, — тихо сказала Марианна. — Потому что ты других и не видела.

— То есть аппетит приходит во время еды?

— Точно. Дарий будет с ним, — добавила Марианна. — Так что я тоже имею полное моральное право повеселиться.

— Ты уверена, что это хорошая идея?

— Все решено. — В голосе Марианны снова зазвенели командные нотки. — Я знаю идеальное место. «Территория». Слышала?

— Название знакомое.

— Еще бы. Невероятно дорогой стриптиз-клуб города. Туда просто так не попасть — только по рекомендациям и с подтвержденным бюджетом. Там танцуют такие экземпляры, у любой невесты крышу снесет. VIP-ложа с отдельным входом, чтобы без лишних глаз. Шампанское, икра, полная конфиденциальность.

Я слушала и чувствовала, как внутри разгорается азарт. Дикий и опасный.

— Ты меня удивила.

— Значит, сумею отвлечь, — отрезала Марианна.

— А если узнают? — осторожно спросила я. — Если просочится информация...

— Не просочится. — Голос сестры стал жестким. — В «Территории» работают профессионалы. Там жесткие меры безопасности, что спецслужбы отдыхают. Отдельный вход для эксклюзивных гостей, личные менеджеры, никаких телефонов в зале. Мы будем в полной безопасности.

Я молчала, взвешивая.

— И потом, — добавила Марианна, — даже если он узнает... Предъявить нечего, раз сам улетел в Грецию на мальчишник, а ты посмела пойти в клуб? Двойные стандарты, Лина. Либо равноправие, либо никак.

Я усмехнулась. В этом была вся Марианна — прямолинейная, всегда бьющая в цель.

— Ладно, — выдохнула я. — Уговорила. Что мне надеть?

— О, это отдельный разговор, — в голосе сестры зазвенело предвкушение. — Я высылаю машину через два часа. За это время ты должна найти самое сексуальное платье, которое у тебя есть. Чтобы короткое. Чтобы обтягивающее. Чтобы декольте до пупа. Поняла?

— У меня нет такого.

— Купи. — отрезала Марианна. — Время есть. Торговый центр через дорогу от офиса. Купи платье, туфли, белье — все новое. Это ночь новой Василины. Поняла?

Я поняла.

Несколько часов спустя...

Ночь опустилась на город с моросящим дождем, который превращал асфальт в зеркальную поверхность, отражающую огни небоскребов.

Мы стояли у неприметной двери в переулке между Богемской и Большой Октябрьской — никакой вывески, никаких опознавательных знаков, только черная матовая поверхность и камера домофона.

Марианна была великолепна — в облегающем красном платье, с идеальным макияжем и едва уловимой улыбкой, от которой у мужчин подкашивались колени. Рядом с ней переминались с ноги на ногу Светлана и Алина — подруги сестры еще с университетских времен, проверенные, надежные, умеющие держать язык за зубами.

Алина, высокая блондинка с глазами цвета северного моря, нервно поправляла клатч.

— Девочки, я волнуюсь, честное слово, — шепнула она. — Вдруг там кто-то из знакомых?

— И что? — фыркнула Света, брюнетка с дерзким разрезом глаз и вечной полуулыбкой на ярко-красных губах. — Подумаешь, пришли поглазеть на полуголых Аполлонов. Стыд и срам.

— Девочки, что за пессимизм? — беззлобно одернула Марианна. — Никто ничего не узнает, хотя незаметными нас назвать язык не поворачивается.

Дверь бесшумно открылась, и нас встретил мужчина в идеальном черном костюме — безликий, с микронаушником в ухе и вежливой, ничего не выражающей улыбкой.

— Госпожа М? — он склонил голову, глядя на Марианну. — Вас ожидают. Прошу за мной.

Мы двинулись по узкому коридору, стены которого были обиты черным бархатом, поглощающим звуки. Пахло дорогим парфюмом, деревом и чем-то неуловимым, тревожным, предвкушающим.

Потом коридор расширился, и мы вышли в просторное помещение, от которого у меня перехватило дыхание.

«Территория» оказалась не просто клубом — это настоящий театр порока, роскоши и абсолютной, бескомпромиссной эстетики.

Огромный зал в три яруса, где каждый столик находился в VIP-зоне, отделенной от соседей полупрозрачными ширмами и кадками с растениями. В центре возвышалась сцена — многокруговая конструкция из стекла и металла, подсвеченная снизу так, что казалось, будто танцоры парят в воздухе.

Вдоль стен тянулись барные стойки из черного мрамора, за которыми бармены в жилетках смешивали коктейли, подбрасывая шейкеры так виртуозно, что это само по себе было представлением. Воздух дрожал от музыки — глубокой, басовитой, обволакивающей, с восточными мотивами и электронными переливами.

Здесь же

Нас проводили в VIP-ложу на втором ярусе — отдельный балкон с диванами из белой кожи, столиком, сервированным на четверых, и идеальным обзором на сцену. Отдельный вход, о котором говорила Марианна, вел прямо сюда.

— Шампанское уже заказано, — сообщил сопровождающий. — Ваш персональный менеджер подойдет через минуту. Если пожелаете что-то особенное — просто скажите.

Он исчез так же бесшумно, как появился, и мы остались одни.

— Ни хрена себе, — выдохнула Алина, оглядываясь. — Это круче, чем я думала.

— Здесь все по высшему разряду. Смотрите.

Она кивнула на сцену, где как раз начиналось представление.

Свет погас, потом вспыхнул снова — и на подиуме возникла мужская фигура.

Высокий, под два метра, с телом греческого бога — рельефные мышцы перекатывались под кожей, блестящей от масла, каждый шаг был наполнен грацией хищника. На нем держались только узкие кожаные брюки, сидящие низко на бедрах, и линия паха казалась запретной территорией, куда хотелось вторгнуться взглядом.

Он двигался под музыку медленно, тягуче, как пантера — каждое движение отточено до миллиметра, но при этом казалось абсолютно естественным. Руки скользили по собственному телу, пальцы зарывались в волосы, мышцы пресса сокращались в такт битам.

Я смотрела и чувствовала... ничего.

Абсолютно ничего.

Красивый мужчина. Профессиональный танцор. Безупречное тело. Но внутри — пустота. Никакого отклика, никакого жара, никакого спазма внизу живота, который возникал у меня при одном воспоминании о запахе Акима.

— Ну как тебе? — Марианна толкнула меня локтем. — Зачетный экземпляр?

— Зачетно. Технично. Идеально, — ответила я равнодушно. — Но не мое.

— Зануда, — хмыкнула сестра.

Мы пили шампанское — легкое, холодное, с пузырьками, щекочущими нос. Смеялись над Светкиными историями про ее нового ухажера, который оказался женат. Обсуждали Алинины проблемы с бывшим мужем, который никак не хотел делить квартиру.

Все такие живые и разные.

Я сделала глоток шампанского, пытаясь утопить хаотичные мысли в пузырьках. Не получалось.

— Пойду, — сказала я, поднимаясь. — Попудрю носик.

— Осторожнее, — предупредила Марианна. — Здесь легко заблудиться. Хочешь, я с тобой?

— Не надо. Я взрослая девочка.

Я вышла из ложи и двинулась по коридору, который вился между VIP-зонами, как лабиринт. Стены здесь были стеклянными, но тонированными — снаружи не видно, что внутри, только силуэты.

Музыка здесь звучала приглушеннее, позволяя разговаривать. Из-за одной из дверей доносился женский смех и звон бокалов. Из-за другой — тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием.

Я шла, погруженная в свои мысли.

— Не может быть.

Голос возник из ниоткуда — низкий, с хрипотцой, с той интонацией, которая бывает у людей, привыкших, что их слушают.

Тут же замерев, развернулась — и встретилась взглядом с мужчиной, стоящим в трех метрах от меня.

Статный и высокий, с широкими плечами, обтянутыми идеально сидящим пиджаком. Темные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб и резкую линию скул. Глаза темные, с кричащей хитринкой, этот человек видит больше, чем показывает.

И он улыбался. Так, будто знал меня всю жизнь. Будто мы встретились после долгой разлуки.

— Назар Георгиевич? — выдохнула я, не веря своим глазам.

Карамзин Назар. Человек-легенда. Миллиардер, филантроп, загадка. И еще подпольный гонщик.

И вот он здесь. В стриптиз-клубе. Смотрит на меня так, будто я — самое интересное, что случилось с ним за последний год.

— Просто Назар, Василина, — он сделал шаг вперед, и я почувствовала запах его парфюма — древесный, с нотами табака и чего-то сладкого, почти приторного. — Какая встреча. По правде сказать, изначально я даже усомнился в своем зрении, приметив тебя.

— Взаимно, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы тоже решили разнообразить досуг?

Он усмехнулся.

— Можно и так сказать. Хотя, признаться, обычно я предпочитаю другие места. Но сегодня... — он пожал плечами. — Обстоятельства.

— Какие же?

Назар сделал еще шаг. Теперь между нами было меньше метра — интимная дистанция, которую нарушают только близкие люди.

— Например, информация о том, что невеста Акима Сатарова собирается посетить это заведение, — сказал он тихо, и от его тона у меня по спине побежали мурашки. — Такое нельзя пропустить.

— Откуда...

— Расслабься, — перебил он мягко. — Я пошутил. Мои гости с Востока решили немного развлечься... — он развел руками. — А я не мог их оставить одних. Но утоли мое любопытство, что может толкнуть целомудренную девушку, да еще и невесту прийти в столь пикантное место.

— Любопытство — опасная штука, — сказала я, глядя ему прямо в глаза.

— Согласен. — Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, спустился к декольте — но без пошлости, без наглости, скорее с оценивающим интересом коллекционера, рассматривающего редкий экспонат. — Но иногда оно вознаграждается. Сегодня, например, я встретил девушку, которая выглядит как бомба замедленного действия. Внутри нее горит пожар, который она пытается погасить шампанским и танцами.

Я сглотнула. Попал в точку. Слишком точно.

— Вы проницательны.

— Я наблюдателен, — поправил он. — Это разные вещи. Проницательность — это дар. Наблюдательность — навык. А навыки, знаете ли, можно развить.

— И что же вы наблюдаете сейчас?

Назар склонил голову набок, изучая меня, как картину в музее.

— Я вижу сногсшибательную девушку, от которой дух захватывает и сводит скулы от желания обсосать эти порочные губы. Которая ищет чего-то, чего здесь не найдет.

— Вы льстец и лжец, — бросила мужчине, не обращая внимания на подкат. — С подобными людьми я избегаю общения.

— Мне известно, что говорить правду всегда стремно, — он усмехнулся. — Но я не враг, Василина. И потому позволил себе вольность.

— Кто вы тогда?

Назар шагнул еще ближе, оставляя между нами жалкие сантиметры.

— Я тот, кто видит тебя настоящую, — сказал он почти шепотом. — Тот, кто понимает, что ты запуталась. Та, которая хочет одного, а делает другое. Та, которая боится признаться себе в своих желаниях.

— Вы экстрасенс?

— Нет. Просто я знаю и

— Вы говорите так, будто... — я запнулась, не зная, как сформулировать.

— Будто испытал на себе? — усмехнулся Назар. — Нет, я не про то. Аким — мой друг. Был. До некоторых событий. И я знаю его механику. Он притягивает людей, как магнит. И держит на расстоянии вытянутой руки. Всегда. Это его способ защищаться.

— От чего?

— От боли. От потери. — Назар посмотрел мне в глаза. — Что и случилось с ним однажды. С тех пор не подпускает никого ближе, чем на пушечный выстрел. Кроме тебя.

Я вздрогнула.

— Что значит — кроме меня?

— То и значит. — Назар улыбнулся, но улыбка была грустной. — Я видел, как он смотрит на тебя на помолвке. Он смотрит так, будто вы — единственная реальность в нашем грешном мире. Будто ты — то, что он искал всю жизнь, но боится признаться.

— Зачем вы мне это говорите?

— Ты должна знать, — жестко сказал он. — А также мне известно, что Аким улетел на собственный мальчишник. Выпивка, секс-оргия с обнаженными девушками. Он оттянется на славу, уж поверь мне.

— Назар, скажите откровенно, какую цель вы преследуете? В ваших словах явные нестыковки.

— Может, я просто хочу посеять сомнения в твоей голове. А может, помогаю искренне или пытаюсь еще больше запутать тебя.

— Как бы то ни было, инициатива наказуема, и я вам не верю.

— Что ж, тогда наслаждайся, Василина, и запомни этот день.

Он развернулся и пошел по коридору, не прощаясь, не оглядываясь. А я стояла, прижавшись спиной к прохладной стене, и чувствовала, как дрожат колени.

— Василь, — голос Марианны вырвал из оцепенения. Сестра возникла из-за поворота с тревогой в глазах. — Тебя долго не было. Я обыскалась. Пойдем, там сейчас начнется...

— Иду, — ответила я, прогоняя наваждение.

Мы вернулись в ложу. Музыка стала громче, басы глубже, свет — приглушеннее. На сцене разворачивалось новое действо: несколько мужчин танцевали у шестов, и их тела в свете софитов казались отлитыми из бронзы.

Марианна тянула меня за руку к выходу на танцпол.

— Пошли, пошли! Хватит киснуть! Мы здесь, чтобы веселиться!

Я позволила увлечь себя вниз, на площадку перед сценой, где уже вибрировало несколько десятков тел в такт музыке. Свет стробоскопов резал глаза, басы отдавались в груди, в позвоночнике, в самых глубоких точках тела.

Мы танцевали. Марианна — отрываясь по полной, с этой своей дикой энергетикой, от которой воздух вокруг, казалось, накалялся. Светлана и Алина — чуть скованнее, но тоже с азартом. А я — я просто двигалась, пытаясь заглушить в себе голос Назара, пытаясь забыть его слова.

— Пить хочется. Я сейчас вернусь, — крикнула Марианна мне на ухо. — Никуда не уходи!

Она исчезла в толпе, а я осталась одна, окруженная незнакомыми людьми, музыкой, светом и запахом духов.

Музыка резко изменилась.

Быстрый, агрессивный бит сменился медленной чувственной композицией.

Низкий женский голос запел о любви, о потере, о том, как трудно отпустить того, кто стал частью тебя. Лампы окрасили зал в глубокий синий.

Я замерла, чувствуя, как эта музыка проникает под кожу, как иглы, как яд.

Внезапно сильные руки обхватили меня за талию и резко, без предупреждения, притянули к твердому, мужскому телу.

Я дернулась, пытаясь вырваться, но хватка оказалась железной.

— Тише, — раздался над ухом знакомый голос с хрипотцой. — Это всего лишь танец. Не бойся, Василина.

Я обернулась — и встретилась с чертовыми глазами, черными, бездонными, пугающими.

— Пустите! — выдохнула я, пытаясь развернуться.

— Успокойся, — опалил ухо вкрадчивый голос. — Не дергайся, Василина. Мы не договорили.

— Отпусти, — сказала я жестко, пытаясь высвободиться. — Я не хочу танцевать.

— А кто спрашивает, чего ты хочешь? — усмехнулся он, и в этой усмешке проскользнуло что-то новое опасное, хищное, расчетливое. — Ты вообще когда-нибудь делаешь то, что хочешь, Василина? Или только то, что велит твой жених? Твой отец?

— Что ты несешь?

— Правду, — его рука скользнула выше по спине, прижимая меня ближе, так что я чувствовала каждую пуговицу его рубашки, каждый мускул его груди. — Ты здесь, в этом клубе, потому что он улетел в Грецию. Потому что он тебя бросил. Потому что ты злишься и хочешь ему отомстить. Но на самом деле ты хочешь только одного — чтобы он вернулся.

Каждое слово падало в тишину, как капли расплавленного свинца, прожигая защиту.

— Наши взаимоотношения тебя не касаются.

Его рука легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы, слегка оттягивая голову назад, открывая шею. Я чувствовала его дыхание на своей коже — горячее, обрывистое.

— Знаешь, что он сделает, когда вы поженитесь? — прошептал Назар мне в ухо. — Ничего. Однако ты станешь его собственностью. И он будет использовать тебя, пока ему это необходимо.

— Я устала от твоей демагогии, — выдохнула я, пытаясь отстраниться, но он держал крепко.

— Василина, ты заслуживаешь большего, — в его голосе появились бархатные нотки, обволакивающие, усыпляющие бдительность. — Ты красивая. Умная. Сильная. Ты можешь иметь любого мужчину в этом городе. Любого. Так зачем ты выбрала того, кто делает из тебя марионетку?

— Это не твое дело.

— Ошибаешься, — Назар усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то темное, почти злое. — Аким когда-то сделал мне больно. Очень больно. И теперь я просто хочу, чтобы он почувствовал то же самое.

Я смотрела в его серые глаза, которые в синем свете казались почти черными, и видела там не просто желание — расчет. Холодный, трезвый расчет хищника, который выбрал жертву.

— Так ты нацелен использовать меня в качестве оружия, — констатировала я.

— Я предлагаю тебе выбор, — поправил он. — Ты можешь всю жизнь быть пешкой в его игре. А можешь почувствовать себя свободной. Живой. Желанной.

Его рука скользнула по моей щеке, пальцы очертили линию скулы, спустились к подбородку, приподнимая мое лицо.

— Один поцелуй, —

— Ты сошел с ума.

— Может быть, — согласился Назар. — Я хочу разжечь запал, который в тебе таится. Нам будет хорошо вместе.

Его лицо приближалось — медленно, неотвратимо, как приближение поезда к краю платформы.

— Не надо, — прошептала я, но не отстранилась.

— Почему? — его губы почти касались моих. — Потому что ты боишься его? Или потому что боишься себя?

— Я не боюсь...

— Боишься, — перебил он. — Боишься признаться, что устала быть послушной девочкой. Что тебе надоело играть по его правилам.

Его рука скользнула ниже, на талию, прижимая меня к себе с силой, что стало больно.

— Один поцелуй, — повторил он. — И наступит точка невозврата.

Я смотрела в его глаза и видела там не страсть — жажду.

Но внутри меня, в темноте, где жили мои собственные демоны, что-то откликнулось. Гнев. Обида. Тоска по тому, чего у меня никогда не было.

И я закрыла глаза.

Его губы накрыли мои — жестко, требовательно и грубо.

Он кусал, врывался в рот языком. И вместо того чтобы оттолкнуть, вдруг ответила — с той же яростью, с той же жаждой.

Наши языки сплелись в поединке, дыхание смешалось, тела прижались друг к другу так тесно, что, казалось, между ними не осталось воздуха. Его рука скользнула по моей спине, сжала ягодицу, приподнимая меня, прижимая к своему возбужденному телу.

Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Что я делаю?», но я утопила ее в поцелуе, в этом безумии, в этой дикой, пьянящей свободе.

Назар оторвался от моих губ на секунду, чтобы перевести дыхание, и прошептал:

— Вот так. Чувствуешь? Это жизнь. Это свобода. Это то, чего он никогда тебе не даст.

И снова впился в мои губы.

Я не знаю, сколько это продолжалось — секунду, минуту, вечность. Музыка вокруг нас играла, пары танцевали, а мы стояли в центре этого безумия, сплетенные в поцелуе, который должен был что-то доказать, что-то изменить, что-то разрушить.

А потом — вспышка.

Яркая, ослепительная, режущая глаза.

Я дернулась, распахнув веки, и увидела — в толпе, у самого края танцпола, стоял человек с профессиональной камерой. Объектив был направлен прямо на нас.

Папарацци.

— Твою мать, рано и мало, — выдохнул Назар, но в его голосе не было удивления. Только удовлетворение.

Я отшатнулась от него, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Ты... — прошептала я, глядя на него с ужасом. — Ты знал.

Он не отрицал. Просто смотрел на меня с хищной, довольной улыбкой.

— Маленькая месть, — пожал плечами. — Ничего личного, Василина. Просто бизнес.

— Бизнес? — мой голос сорвался на крик. — Ты все подстроил!

— Но сначала предоставил тебе выбор, — напомнил он. — Ты сама согласилась.

— Я не...

— Согласилась, — перебил он жестко. — Ты могла оттолкнуть меня. Могла уйти. Могла закричать. Но ты не сделала ничего. Ты хотела этого поцелуя. Хотела доказать себе, что можешь переступить черту. И ты это сделала.

Я стояла, чувствуя, как мир рушится вокруг. Папарацци уже исчез в толпе, унося с собой фотографию, которая завтра, а скорее всего — сегодня — окажется на первых полосах всех изданий.

Аким увидит.

И что тогда? Расторжение договора? Скандал? Позор?

— Зачем? — выдохнула я, глядя на Назара. — Зачем ты это сделал?

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, и в этом взгляде не было ничего человеческого — только лед, только расчет, только холодная, выверенная жестокость.

— Ты — его слабость, — ответил Назар. — Ты — единственное, что может выбить его из колеи.

Я сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Ты просчитался, я для него ничего не значу...

— Не сомневайся, теперь Сатаров перевернет город вверх дном, — закончил Назар с мрачным удовлетворением. — Он потеряет контроль. Совершит ошибки, играя мне на руку.

Он развернулся и пошел прочь, оставляя меня одну посреди танцпола, под синим светом, под медленную музыку, которая вдруг стала казаться похоронным маршем.

— Василина! — Марианна возникла из ниоткуда, хватая меня за руку. Ее глаза были расширены от ужаса. — Ты что творишь? Я видела папарацци! Господи... Как ты, родная?

Я смотрела на сестру и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Я не знаю, — прошептала я. — Что я наделала.

Марианна обняла меня, прижимая к себе, и я вдруг почувствовала, как по щекам текут слезы — горячие, соленые, бессильные.

— Тише, тише, — шептала сестра, гладя меня по голове. — Разберемся. Мы что-нибудь придумаем.

Но в ее голосе не было уверенности. Потому что мы обе знали: против этого не придумать ничего.

Фотография уже ушла в сеть. Уже тиражируется, копируется, расходится по редакциям.

И Аким, который сейчас в Миконосе, на своем мальчишнике, через несколько часов увидит свою невесту в объятиях другого мужчины. С его языком во рту. С его руками на своем теле.

Что он сделает?

Я боялась даже думать об этом.

Марианна увлекла меня к выходу, прочь из этого проклятого клуба, прочь от музыки, от света, от воспоминаний о поцелуе, который должен был стать моим бунтом, а стал моей катастрофой.

В машине, глотая слезы, я смотрела на ночной город, проплывающий за окном, и чувствовала только одно — ледяной, парализующий ужас перед тем, что случится, когда он увидит.

И я поняла с кристальной ясностью, что боюсь не того, что он разорвет договор. Я боюсь того, что ему будет все равно.

Я достала телефон, зашла в интернет и мгновенно наткнулась на фотографию, которая успела завируситься.

На первой полосе светской хроники. С заголовком:

«Невеста Сатарова изменяет жениху за три дня до свадьбы. ЭКСКЛЮЗИВ!»

Я смотрела на фото, где мы с Назаром сплелись в поцелуе, и чувствовала, как мир схлопывается в точку.

Девайс завибрировал в руке. Сообщение от неизвестного номера:

«Красиво смотришься,

ГЛАВА 15

Ровно в девять утра я стояла в дверях кабинета Сатарова.

Аким стоял у окна, спиной ко входу, без пиджака. Белая рубашка сидела вплотную на мощной линии мышц. А закатанные рукава обрисовывали вздутые вены — они шевелились при малейшем движении.

— Закрой дверь, — донеслось до меня на низких вибрациях. — Выспалась?

Аким так и не обернулся, но вопрос висел в воздухе, требуя ответа. Проверка на прочность началась буквально сразу.

— Если честно, нет, — слукавила я твердо, под штурмом анализа и теряясь в догадках, где именно я прокололась с Дельвином и почему Сатаров позволил поставить меня, себя под прицел СМИ, наших общих конкурентов. Одним словом, совсем было не до сна. — Но кофе был крепким. Думаю, этого хватит, чтобы разобрать «Дельфина».

В его спине, широкой и неподвижной, что-то дрогнуло — едва видимое напряжение. Вероятно, он оценил тон — сухой и деловой.

— Как самочувствие? — в интонации гуляла хрипотца, напоминающая о вчерашнем поцелуе. Он знал ответ, но хотел услышать, как я его обойду.

Я сделала шаг вглубь кабинета, позволяя двери закрыться за моей спиной с тихим щелчком.

— Самочувствие — как у человека, которого публично назначили председателем правления и тут же объявили невестой, — парировала я, останавливаясь на безопасном расстоянии, но ощущая, как память тела отзывается жаром на его близость. — Ориентироваться в новых реалиях пока сложно. Но я здесь. И готова к работе.

Мужчина наконец повернулся, и цепкий взгляд врезался в меня, скользнув по рукам, державшим папки с бумагами, по лицу — задерживаясь на губах на долю секунды дольше, чем нужно, выискивая следы бессонной ночи. Усталость, которую я пыталась скрыть, оказалась для него прозрачной, как стекло.

— Вот и отлично, — твердые губы тронула усмешка. — А теперь выбрось из головы всё, что произошло вчера. Затравка со свадьбой удалась, и мы получили временную фору.

— В смысле?

— Пока все пережевывают главную новость года, мы начнем действовать.

— Вот как, — получив ответы, мучавшие всю ночь, я ощутила досаду и привкус разочарования.

От слов, произнесённых с пренебрежительностью, лопатки покрылись испариной — они звучали как скрежет стекла по металлу. Я не стала кивать, просто выдержала тёмный взгляд, чувствуя, как под ним оживал и ныл отпечаток его поцелуя. Хотя, как я и догадывалась, всё оказалось постановочным.

— Но прежде чем мы начнём, ответь на один вопрос, — продолжил Аким. — Как долго ты рассчитывала скрывать от меня разработку плана по «Дельфину»?

Внутри всё сжалось. Первый инстинкт — отпереться. Или прикинуться дурочкой. Но меня раскрыли, и ложь тут же будет разбита вдребезги. Я сделала выбор и пошла ва-банк.

— Рано или поздно ты бы всё узнал, — сказала я спокойно, удерживая зрительный контакт.

— Но собиралась молчать до последнего.

— Хотела понять, насколько возможны независимые действия. Ответ, как видишь, получила исчерпывающий.

Зрачки его расширились, вспыхнув огнём — не гневом, а чем-то вроде интереса, смешанного с тем самым голодом, что я видела вчера.

— Независимые действия, — повторил он довольно мягко, отчего стало только опаснее и притягательнее. — Смело. И глупо до неприличия.

— И в чём же именно глупость?

— Ты насмотрелась фильмов? Используя одноразовые телефоны, анонимный браузер? Устраивая встречи в захудалых кафе с информатором? — говорил он, делая маленькие паузы. Взгляд Сатарова скользнул по линии моей шеи, и я непроизвольно сглотнула. — Каждая твоя цифра, каждый запрос в архиве, каждое движение по городу были у меня здесь. — Он небрежно постучал пальцем по виску. — С самого начала.

— Ясно, я вновь опрометчиво поступила, — кивнула я, не опуская глаз, и моё сердце сделало сальто в основании горла. — В твоей вселенной приватность — это иллюзия, которую ты милостиво предоставляешь. Поняла.

Он оторвался от окна и сделал два ленивых шага вглубь кабинета, сокращая дистанцию. Насыщенная хвоя ударила в ноздри, вызывая мурашки и слабость в коленях.

— Это не просто глупый поступок, Василина. Глупость можно простить. Это очередная демонстрация неуважения. К нашей договорённости. К границам. И ты вновь подвергла риску свою безопасность. Полезла в клетку к тигру с игрушечным пистолетом. Серьёзно? — Он остановился в метре от меня. — Запомни раз и навсегда: следующие самостоятельные «вылазки» за спиной закончатся не лекцией. Они закончатся тем, что я лично отключу тебя от всех ресурсов и поставлю в угол наблюдать, как мир, в который ты так жаждешь ворваться, живёт без тебя. Поняла?

Вопрос, естественно, риторический. Я чувствовала, как тлеют последние остатки иллюзий. Но внутри, вместо страха, закипало дикое бешенство и любопытство, которое он во мне разбудил.

— Поняла, — отчеканила я. — Угол, ресурсы, правила, терпение. Теперь, раз уж я здесь и всё по твоим правилам, может, перейдём к обещанному препарированию? Или тебе важнее продолжать демонстрацию превосходства?

На суровом лице мелькнуло подобие одобрения — признание того, что наши перепалки его заводит.

— Импульсивность, напористость, целеустремлённость — хорошие качества. Но только когда они под контролем, — произнёс он неторопливо, наконец повернувшись ко мне полностью. — Василина, ты думала, стратегия — это красивые схемы в рамочках?

— Я думала, стратегия — это действие, а не разговор о нём, — выпалила я, и это была граница, за которую сознательно переступала, и пульс забился в висках, потому что его приближение я чувствовала кожей.

Склонив голову и сузив разрез глаз, Аким изучал меня с новым, жгучим интересом, скользнув вниз по силуэту, обтянутому строгим платьем.

— Действие без понимания — это суицид, — отбил он ледяным тоном, но проскользнувшая нота выдала напряжение. — «Дельфин». Твой план, милая, — план слепого котёнка. Анонимные письма, шантаж жены… Скажи мне прямо: ты хочешь его уничтожить или просто пощекотать ему нервы?

— Я искала слабые места и планировала ими воспользоваться, — ответила я открыто, уже не пытаясь защищать свой план, а констатируя факт, следуя за ним взглядом, когда он двинулся к столу, отмечая плавную, мощную грацию его движений.

— С такими людьми, как Альберт Дельвин, это не работает. Его жена — это ширма и развлечение, не более. Он сам подставляет ей

Аким стремительно подошёл к столу, одним резким движением щёлкнув по планшету. На гигантском экране за его спиной вспыхнула и ожила сложнейшая, похожая на паутину схема.

— Этот «принципиальный» депутат уже три года получает от «Дельфина» откаты через благотворительный фонд своей дочери. Ты хочешь разворошить улей? Так потом он сожрёт всех причастных и тебя в том числе.

Я смотрела на схему, и вся моя уверенность рассыпалась в пыль. Однако вместо прежней растерянности накатила другая ярость — на саму себя, за слепоту. И предательская мысль: каково это — быть под защитой человека, который видит все твои ошибки и всё равно продолжает быть рядом?

— Прекрасная иллюстрация к твоему тезису о невежестве, — с горькой прямотой произнесла я. — Раз ты всё знал, почему не сказал этого раньше?

— Чтобы ты почувствовала вкус своего невежества, — повторил он. Злорадство отсутствовало, разве что очередная порция сожаления, и это злило, раздражало неимоверно. — Чтобы на своей шкуре поняла разницу между копанием в песочнице и знанием, где зарыт клад. Садись.

Он швырнул приказ, отточенный и безжалостный, вернувший нас в жёсткие рамки «учитель — ученик». Он махнул рукой в сторону кресла, и мне пришлось медленно в него опуститься, отчётливо ощутив, как границы, которые я пыталась раздвинуть, снова сомкнулись вокруг с железной силой.

Аким сел напротив, откинулся, сложив на груди руки — жест абсолютной, безраздельной власти. Но теперь, глядя на него, я видела не только хозяина положения. Я видела мужчину, чьё прикосновение обжигало, чьи решения ломали судьбы.

— Начнём с азов, которые не пишут в учебниках. Цель — не навредить. Цель — обнулить. Лишить ресурса, союзников и, главное, желания когда-либо поднять голову в твою сторону. Для этого нужно ударить не по тому, что он прячет. А по тому, что он считает своей силой. Своим фундаментом.

Он начал говорить, расчленяя бизнес «Дельфина» на молекулы, показывая изъяны, о которых не знали даже его ближайшие соратники. Контракты, теневое финансирование, державшиеся не на подписях, а на снимках с компрометирующими подробностями. Его главный актив — не заводы, а страх половины городской администрации.

— Альберт Дельвин — удобный инструмент более влиятельных лиц, — обронил Аким, раскрывая истинный замысел плана. — Мы сломаем его, и их отлаженную систему. А тому, кто пользовался Дельвином и прикрывался его фамилией, придётся искать новую тактику, людей, что чревато потерей времени. Ну или выйти из тени.

— Но как понять, что всё сработало?

— Вот поэтому мы должны идти на опережение — эффект неожиданности, наше преимущество. Когда у человека выбивают почву из-под ног, он всего лишь дезориентирован. Но когда его опрокидывают с высоты на землю — возможен фатальный исход. Вот тогда и включается тот, кто дергал за ниточки. Это, Василина, и есть настоящая игра — когда твой шаг заставляет сделать ход того, кого ты даже не видишь. Твой метод расправы не может быть просто уколом, Василина. Необходимо рубить головы. — Указательным пальцем он ткнул в одну точку на экране. — Вот здесь. В Люксембурге. У него висит кредит под залог всех основных активов. Банк — наш. Достаточно одного звонка, чтобы потребовать досрочного погашения под благовидным предлогом «сомнений в репутации заёмщика». У него таких денег нет. Банк запускает процедуру изъятия залога. Все его заводы, вся недвижимость, каждая ценная бумага уходят с молотка. Наши же люди выкупят их за гроши. Он останется ни с чем. Без копейки, без имени, без будущего. И главное — он будет знать, откуда пришёл удар. Что его стёрли с карты, как досадную опечатку. Без шума. Без скандала в прессе. Без возможности отбиться или попросить пощады. А после, — продолжил он, и в его голосе впервые прозвучала отдалённая нота, похожая на азарт, — мы увидим, кто первый зашевелится. «Дельфин» — это разменная пешка. Нас интересует игрок.

В кабинете повисла гробовая тишина, нарушаемая только тихой работой проектора. Я смотрела на изящную, идеально отлаженную машину уничтожения, которую он собрал из воздуха за считанные минуты.

Это было гениально. Цинично. И абсолютно беспощадно.

Он не просто уничтожал конкурента. Он устраивал провокацию в мире, о существовании которого я только догадывалась.

— И помимо всего в наших руках окажутся рычаги давления? — прошептала я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

— Если ты про компрометирующие материалы, да, они также станут нашими. Но как я и говорил ранее, ими пользоваться — табу, — ответил Аким без тени сомнения.

— Но почему? — задав вопрос, я тут же вспомнила одно из первых наставлений Акима: держать козыри по максимуму.

— Основная прелесть в ведении бизнеса — его тонкость. Одним выстрелом убьём сразу двух зайцев. В процессе банкротства все активы Альберта, включая цифровые архивы, перейдут к новым владельцам. То есть к нам. Мы получим ключи от половины города. А «Дельфин» получит нервный срыв и билет в один конец туда, откуда нет экстрадиции. В никуда.

Я откинулась в кресле, пытаясь физически вместить масштаб изложенного. Это была не стандартная рабочая схема бизнеса. Разворачивалась настоящая геополитика, уровня которого я не ожидала.

— Почему ты сам этого не сделал? — спросила я в попытке сложить остатки пазла. — Если всё так просто.

— Ждал удобного момента. В общем-то, пока он мне не мешал, — его взгляд стал пристальным, буравящим. — Но раз ты положила на него глаз, я должен проследить за эффективностью разгрома оппонента. Ну а теперь, когда тебе известен исход «Дельфина», ты готова продолжить?

Он смотрел на меня через стол, и в его синих глазах не было ни насмешки, ни снисхождения. Только суровая выдержка.

И тогда ярость внутри переплавилась в иной характер.

Адреналин, горький и пьянящий, ударил в кровь. А с ним и азарт. Практически адское и болезненное желание отомстить, оплатить той же монетой.

— Да. Готова.

В моей сумочке, лежавшей на стуле, зазвонил телефон. Назойливый рингтон, который установила по привычке — легкомысленная мелодия из прошлой жизни.

Аким не отвёл взгляда. Но его глаза, только что пылавшие холодным интеллектом и интересом, мгновенно превратились в ледяные щели. Он сделал едва заметное движение подбородком в сторону звука.

— Отключи.

Рука сама потянулась к сумочке, и, взяв мобильный, наткнулась на пляшущее имя Дмитрия. Бывший

Реакция мужчины была не в движении, а в отсутствии. Ревность — это ведь не про Акима. Его кредо — безразличие.

— Дмитрий, — протянул он, словно взвешивая информацию. Ни вопросов, ни расспросов не поступило. Этот звонок являлся не просто помехой, а доказательством того, что у меня ещё есть личная жизнь. И он только что это увидел.

— Отключи, — повторил владелец кабинета бесстрастным тоном, из которого вдруг испарилась даже хрипотца.

Он смотрел на меня ещё секунду, две. Мрачный взгляд скользнул по моим губам, задержался на дрожащей ямочке у основания шеи, где бешено стучал пульс, и вернулся к глазам, будто производил переоценку.

— Мы можем продолжить? — Встав с кресла, Сатаров неспешно обогнул стол и, захватив спутниковый телефон, двинулся в мою сторону.

— Да.

— Тогда начнём, — выдохнул со свистом. — Первое: ты сама позвонишь в банк. Я дам тебе имя и номер. Ты представишься моим доверенным лицом и произнесёшь ровно то, что я скажу. Тебе стоит быть готовой, Василина. Потому что после этого звонка отступить я тебе не дам. И первая ответственность ляжет на твои плечи. Тебе это нужно? Может, требуется дополнительное время на обдумывание?

Он подошёл вплотную. Не касаясь. Но пространство в помещении сгустилось до состояния вязкости. Ноздри защекотало от его тепла, запаха его кожи — не парфюма, а настоящего мужского.

В месте, где соединялись ребра, обдало кипятком от предвкушения, сплетённого с ненавистью от невыносимого, магнитного притяжения, что сводило с ума и пугало своей неотвратимостью.

— Да, нужно, — протолкнула из себя.

— Но время на обдумывание не требуется.

За отца. За нашу семью. За жестокость и цинизм, что проявил Дельвин со своей компанией.

— Хорошо, — он протянул мне современный девайс и озвучил фразы, направленные на разговор. — Звони.

Я взяла трубку. Вес её оказался неожиданно большим. Набрав номер, поднесла к уху и услышала ровные гудки, а после ответа в динамике произнесла ровно то, что требовалось.

В кабинете продолжало царить безмолвие, когда я отключила связь и разговор закончился. Где-то там, за тысячи километров, в стерильных стенах люксембургского банка, только что запустились невидимые шестерёнки. Механизм, который через несколько дней должен раздавить целую систему.

Мы смотрели друг на друга в воздухе, наполненном безумной, запретной химией, что разрывала на части.

— Ну вот и все, — Аким первый оборвал тишину. — Поздравляю. Теперь мы в одной упряжке.

Он подошёл к бару, налил два бокала воды, протянул один мне. Наши пальцы едва коснулись, и обжигающая искра проскочила от его кожи к моей, впилась под ногти, пробежала по всему телу.

Я взяла бокал, сделав несколько жадных глотков. Вода оказалась ледяной, обжигающей горло, но внутри полыхало пламя.

Аким сдерживал данное отцу обещание — обучение началось, и пришла кристальная ясность: самый большой риск исходил не от «Дельфина» и не от конкурентов. Риск шёл от Акима. И от того неконтролируемого притяжения, что с каждой секундой становилось только сильнее, связывая прочнее любого договора.

ГЛАВА 16

Вечер опустился на город тяжелой мглой, и сквозь панорамные окна пентхауса было видно, как плавился в огнях центр города. Стеклянные громады, подсвеченные изнутри, дрожали в пелене мелкого дождя, который барабанил по террасе.

Дмитрий стоял на пороге, и с ним в прихожую ворвался запах улицы — особенной свежести, которая начинается только осенью, когда воздух уже пропитан близкими холодами, но земля еще дышит последним теплом.

На его плечах темнели капли, в светлых волосах запуталась влага, и он смущенно улыбнулся, как только я открыла ему дверь.

— Ну здравствуй, пропащая, — сказал он, делая шаг вперед.

— Привет.

Он протянул мне коробку — классическую квадратную коробку, перевязанную тонкой атласной лентой пастельно-зеленого цвета.

— Держи. Фисташковые пирожные. Сказали, что вкусные.

И неожиданно почувствовала, как его руки обхватили меня за плечи — крепко, по-свойски, без той неловкости, что появилась при первой встрече. Он притянул меня к себе, и на секунду я уткнулась лицом в его свитер — мягкий, серый, пропахший сигаретами.

В прихожей зажегся свет — автоматический, мягкий, от ламп, встроенных в кессонный потолок. Стены, отделанные шелковой штукатуркой, отразили его теплым матовым блеском. На консоли из каррарского мрамора стояла ваза из дутого стекла — единственная вещь, которую я выбрала сама, вопреки воле дизайнера.

— Проходи, — сказала я, забирая из его рук плащ. — Спасибо за десерты.

— Ни хрена себе у тебя прихожая, — выдохнул Дмитрий, оглядываясь. — Тут поместится моя квартира целиком.

— Не прибедняйся, — усмехнулась я. — Идем.

Малая гостиная была устроена так, чтобы в ней можно было спрятаться от пространства остальной квартиры. Низкие кресла цвета графита, обитые бархатистой замшей, принимали в себя, полностью обволакивая.

Торшер с матерчатым абажуром цвета топленого молока отсекал черноту за окнами, оставляя только островок тепла. Ковер под ногами был настолько толстым, что ноги утопали в нем почти по щиколотку, заглушая шаги.

Дмитрий опустился в кресло и сразу же откинулся на спинку, запрокинув голову. Он смотрел на потолок с его сложной системой скрытых светильников, потом перевел взгляд на окно, за которым мерцал город.

— Красиво тут у тебя, — сказал он негромко. — Дорого. Богато. Только не твое.

— Ты забываешь, Дима, — я взяла коробку с пирожными со стола, развязывая ленту, — я всегда жила так.

— Ты права. Я просто этого раньше не замечал. — Он посмотрел на меня в упор.

— Не ты один, — задумчиво протянула я. — Чай будешь? — спросила я, чтобы сменить тему.

— А покрепче ничего нет?

— Найдется. Только с закуской туго.

Я прошла к бару, достала бутылку коньяка и белого вина. Плеснула в тяжелый стакан янтарный крепкий напиток, себе — в бокал вина. Дмитрий взял

— Хороший, — одобрительно кивнул. — Очень хороший. Такое пьют, когда жизнь удалась.

Он смотрел на меня поверх стакана. В его взгляде было то, что я запомнила с института, — умение видеть главное, не отвлекаясь на детали.

— Как ты, Василина?

— Ты сам ответил: жизнь удалась, — ответила я.

— А если честно?

Я сделала глоток. Вино обожгло горло, разливаясь теплом в груди.

— Странный вопрос.

— Я бы и не приехал, не будь все мегастранным. — Дмитрий отставил стакан, подался вперед, опираясь локтями о колени. — Василина, я больше полугода места себе не нахожу. Сначала ты исчезла из всех радаров, потом появилась и тут же обручилась с Сатаровым. На звонки отвечаешь через раз. А когда отвечаешь — голос как у чужого человека. Все это очень странно. Что у тебя в жизни происходит? Я приехал понять, все ли с тобой в порядке. Не принуждают ли тебя выходить замуж.

— Ты сейчас серьезно? — усмехнулась я.

— Даже не сомневайся.

Я посмотрела на него. На его взволнованное лицо, на морщинку между бровей.

— Дим, я в адекватном состоянии, если ты об этом, и отчетливо понимаю, что происходит. — Мне пришлось сделать усилие над собой, чтобы не послать его туда, откуда он пришел. — Твои сомнения даже как-то оскорбительны.

— Ясно. То есть я по-твоему идиот и должен поверить, что ты счастлива.

— Счастье — что это вообще такое? Размытое понятие, смысла которого люди и сами не понимают.

— Вот теперь я точно начал напрягаться. — Он откинулся на спинку кресла. — Ты заговорила как он.

— Как кто?

— Как Сатаров. — Дмитрий поморщился, будто на язык попала горечь. — Обтекаемо. Без ответа. С ощущением, что за каждым словом стоит расчет.

Я промолчала. Возможно, потому что в его словах присутствовала доля истины.

— Давай оставим его в покое. Расскажи лучше о себе, — попросила я. — Как работа? Как жизнь? Как родители?

Он рассказывал. О том, как оптимизировал логистику для нового распределительного центра, как спорил с отделом закупок, как начальник на совещании перепутал FIFO с LIFO. Я слушала и ловила себя на том, что улыбаюсь — открытой улыбкой, от которой мышцы лица уже отвыкли.

— Знаешь, — сказал он, допивая коньяк, — когда читаю новости в социальных сетях и слышу твое имя, я до сих пор представляю тебя в библиотеке. В институте. С длинными розовыми волосами, безумно яркая и независимая. Всегда с загадочным выражением лица и ослепительным блеском в глазах. Как будто это было в другой жизни.

— Теперь я бизнес-леди и далека от прошлой жизни.

— Только Сатаров остался, несмотря ни на что, — Дмитрий посмотрел на меня в упор.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в моменте что-то изменилось.

Не звук. Не движение. Появилась тяжесть, которая вдруг наполнила комнату ощутимым давлением, когда перед самой грозой воздух становится плотным и едва удается дышать.

Когда Аким шагнул в комнату, дыхание в горле перехватило. Кислород стал невыносимо вязким, и легкие отказывались его принимать. Я вцепилась в подлокотник кресла так, что ногти, наверняка, оставили в мягкой замше царапины.

Дверь открылась бесшумно.

Аким стоял на пороге.

Он просто стоял, заполняя собой проем, и его взгляд — безоценочный — медленно перешел с меня на Дмитрия.

Тишина, густая, подобно жидкому свинцу, застывающему без подогрева.

— Волков, — произнес Аким.

Не вопрос, не констатация. Низкий тембр источал предвкушение перед началом освежевания.

Дмитрий поднялся неторопливо. Встал ровно, расправил плечи, чуть склонив голову. Ни тени подобострастной дрожи, с которой обычно смотрят на Сатарова. Но я видела, как побелели его костяшки на руках. Коньяк в стакане вздрагивал в такт пульсу на его виске — мелко, почти незаметно, но я видела.

— Аким Артурович, — кивнул он. — Добрый вечер.

Мужчина лениво шагнул в комнату. Движения плавные, как у человека, который никогда не делает лишних жестов.

Он снял пальто, повесив на спинку кресла, и темно-синий костюм с белой рубашкой без галстука очень шел Сатарову. Подойдя к бару, налил себе виски и сделал несколько глотков. Только после этого снова посмотрел на Дмитрия.

— Твоя оптимизация маршрутов для «последней мили» дала плюс двенадцать процентов к оборачиваемости, — сказал он. Голос ровный, без интонаций, будто они обсуждали отчет на планерке. — Толково. Я, кстати, вчера подписывал премиальные для твоего отдела.

Дмитрий чуть приподнял бровь.

— Вы щедры, как всегда. Выходит, вы следите за моими отчетами?

— Я слежу за всем, что делают мои сотрудники. — Аким сделал еще глоток. — Особенно за теми, кто приходит по вечерам в гости к моей невесте. Такой вот извращенный способ тайм-менеджмента.

— Аким, это я позвала Дмитрия, — вступила я в разговор. Только вместо ответа получила игнор, меня даже не удостоили взглядом. Я должна была что-то сказать, вступиться за друга. Но язык прилип к небу, а тело стало ватным.

— Я пришел к подруге, — ровно ответил Дмитрий. — Мы знакомы много лет.

— И что дальше? — протянул Аким, разглядывая свой стакан на свет. — Это должно что-то для меня значить?

Дмитрий сжал челюсть.

— Не знаю, наверное. Я ее друг, и этот факт не изменить. Мы имеем право общаться, пусть она и выйдет в скором времени замуж.

— Я повторяю вопрос: это для меня что-то должно значить? — Атмосфера в гостиной искрила разрядами.

— Не надо передергивать.

— Я сам разберусь, что мне делать. — Аким криво усмехнулся. — Ты пришел к девушке, у которой есть жених, да еще и поздним вечером. Распиваешь коньяк, рассевшись в кресле. Это называется «визит к подруге» только в твоей голове. В реальном мире это называется нарушением границ. Василины и моих в том числе.

— Мой визит с этим никак не связан.

— И поэтому смотришь на мою невесту так, будто она — твой последний шанс, — продолжал Аким, явно смакуя слова.

Дмитрий шагнул вперед. Глаза его опасно блеснули.

— Аким Артурович, с вашего позволения, это не ваше дело, зачем я пришел. Это касается только меня и Василины.

Аким сделал глоток виски, не спеша поставил тяжелый стакан на столик.

Сделав шаг к Дмитрию, я физически ощущала, как Аким взглядом давит на грудную клетку Дмитрия, пытаясь расплющить, вмять в дорогой ковер.

Он подошел практически вплотную и слегка, словно по-дружески, поправил Дмитрию воротник рубашки. Я увидела, как дернулся кадык Дмитрия под пальцами Сатарова. Этот жест сказал больше, чем любая пощечина.

— Нет, не позволю, — повторил он, не убирая руку с воротника. — Не позволю, даже при наличии... — произнес он задумчиво, будто размышляя вслух, — той милой девушки из отдела кадров, с которой ты встречаешься... Екатерина, кажется?

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

Дмитрий дернулся.

— Она тут ни при чем.

— Она — это твой выбор, — отрезал Аким. В голосе прорезалась сталь. — Твой сознательный, взрослый выбор. Ты спишь с ней, живешь с ней и, определенно, врешь, раз приезжаешь сюда и смотришь на другую глазами, полными несбывшихся надежд.

— Вы ничего не знаете о нас.

— Да мне плевать на ваши взаимоотношения, — Аким усмехнулся. — И я готов закрыть глаза на нарушение регламента компании, рассчитывая, что ваши потрахушки не отразятся на эффективности работы. Главное — результат, как говорится. Однако ты должен понимать: встречаться с Василиной, распивая коньяк, загружая вопросами, якобы проявляя заботу, да еще в такой интимной обстановке — я не могу позволить. Она моя невеста.

Дмитрий побелел.

— Мы с Катей коллеги, — выдохнул он.

— С которой ты систематически трахаешься, — Аким приподнял бровь. — Я устал, день выдался утомительным, и рисую ситуацию только потому, что ты хороший специалист. Тебя дома ждет женщина, которую ты выбрал, и впредь тебе не стоит здесь появляться. Я ясно выразился?

Вновь тишина. Гробовая. Она стала настолько плотной, что у меня заложило уши.

Дмитрий молчал. Плечи его поникли, он смотрел в пол, на ковер, на свои туфли.

— Иначе...

— Нам придется попрощаться.

— Я лучше уволюсь, но общение с Василиной не прекращу только потому, что это вам не нравится.

— И это твой выбор, — продолжил Аким, растягивая слова. Он поднял свой стакан. Свет торшера упал на его глаза, сделав их белыми, нечеловеческими — как у хищника ночью. — Аналитика — штука полезная, но самоанализ в твоем случае явно хромает, Волков.

Он отвернулся к окну, давая спиной понять, что разговор окончен и ждет дальнейших действий.

Дмитрий стоял, не двигаясь, и бывший однокурсник перевел взгляд на меня. Рукой провел по лицу, будто снимая усталость.

— Василина, — сказал он тихо, севшим голосом. — Я собирался рассказать...

— Я так и поняла, Дим.

Он закрыл глаза.

— Я ждал подходящего момента.

— Не сомневаюсь.

— Надеюсь, ты позволишь мне объясниться.

Я кивнула. Однако внутри что-то оборвалось. Не от ревности — от обиды. От того, что даже это оказалось не тем, чем казалось.

— Конечно. Но сейчас тебе лучше уйти.

— Как скажешь. Я наберу тебя позже.

Он посмотрел на меня, вкладывая во взгляд горечь и сожаление. Потом кивнул и вышел из гостиной.

Щелчок замка прозвучал как выстрел. Я сидела, не в силах пошевелиться, и смотрела на коробку с пирожными, так и оставшуюся неоткрытой.

Сзади послышался шорох — Аким опустился в кресло, которое только что освободил Дмитрий.

— Фисташковые? — его голос разрезал тишину. Он потянулся к коробке, взял одно пирожное, откусил и поморщился. — Фу, бл*дь, приторно.

Брезгливо отложил надкусанное пирожное обратно в коробку. Прямо поверх остальных, нетронутых. И медленно повернул голову ко мне.

ГЛАВА 17

Я сидела, глядя на дверь, за которой исчез Дмитрий, и в воздухе еще витал слабый запах никотина.

Сделав глубокий вдох, пыталась затолкать поглубже шквал разворачивающегося негодования, но оно уже клокотало под ребрами, требуя выхода.

Аким отошел к окну и стоял бездвижно, словно изваяние. Я смотрела на его отражение в стекле и боролась с желанием врезать по этому невозмутимому лицу.

— Ты всегда так поступаешь? — спросила я, не в силах больше терпеть его присутствие, это давление агрессивной энергетики, от которой воздух вокруг спрессовывался.

— Как?

— Выставляешь людей идиотами?

— Я сделал одолжение, предупредив человека, и он должен быть мне благодарен. — Аким наконец обернулся, и в его глазах плескалась ледяная усмешка. — Он сам поставил себя в идиотское положение. Я только подсветил.

— Ты унизил его.

— Я озвучил правду. — Он пожал плечами с такой небрежностью, будто речь шла о погоде. — Если правда его унижает — это не моя проблема. — Он подошел к бару, плеснул себе виски, сделал глоток, даже не поморщившись. — И не твоя головная боль.

— Ты не запретишь нам видеться и общаться, надеюсь, это понятно.

Аким посмотрел на меня пристально — обычно так смотрит хищник на жертву, прикидывая, с какой стороны удобнее вцепиться в горло. В его радужках плескалась густая темень, в которой можно запросто утонуть. Потом усмехнулся — криво, без тени веселья.

— Запрещать? Василина, запрещать может только тот, кто не уверен в себе. — Он сделал шаг ко мне. — И, несмотря на пункты брачного контракта, идиотский вышел бы брак, если бы я начал на практике тебе указывать, с кем коммуницировать. — Пауза повисла в воздухе буквально на секунду. — Однако больше никаких вечеров с Волковым. Если он придет еще раз — я на хрен его уволю. Вместе с его гребанной оптимизацией.

— Ты не сделаешь этого.

Поставив стакан на столик, он подошел ко мне вплотную — остановился ровно в шаге, на границе дозволенного. Протянул руку и убрал прядь волос с моего лица — движение обманчиво-нежное, от которого по коже побежали предательские мурашки.

— Хочешь заключить пари?

— Это невероятно. — Я отшатнулась, но уперлась спиной в спинку кресла. — Катком проехался по моему другу и вдобавок планируешь уволить, просто потому что мы учились вместе и сохранили дружбу.

— Я лишь указал ему его место и защищаю тебя. — Он наконец убрал руку, и я

— Я не нуждаюсь в адвокатах.

— И все же мой статус обязывает.

— Аким, хватит так себя вести. — Атмосфера накалилась до предела, становилось невыносимо.

Сатаров шагнул еще ближе — непозволительно близко, что я едва не поперхнулась воздухом.

— А как мне вести себя, Василина? — спросил шепотом. — Сказать, что я ревную? Что меня бесит каждый мудак, который смотрит на тебя так, будто имеет право? Что я готов стереть в порошок любого, кто к тебе прикоснется?

Резко развернувшись, он подошел к столу и схватил коробку с пирожными. Секунду рассматривал фисташковые, аккуратным рядком присыпанные сахарной пудрой.

— Как же банально, — процедил он сквозь зубы и вышел из гостиной, унося коробку.

Я знала, куда он направился. Знала — и потому рванула за ним: я не могла позволить ему сделать это.

Кухня встретила нас стерильным блеском и безжалостно ярким светом, от которого никуда не спрятаться. Аким целенаправленно двигался к мусорному ведру.

Пирожные посыпались одно за другим в утробу ведра, и сахарная пудра взметнулась белым облачком, зависая в воздухе.

Я смотрела на это и чувствовала, как внутри разрываются последние нити, удерживающие самообладание.

— Что ты делаешь? — голос предательски дрогнул.

— Ты прекрасно видишь. — Он выбросил пустую коробку следом — финальный аккорд.

Внутри меня что-то оборвалось с тошнотворным хрустом. То, что копилось все эти месяцы — бессонные ночи в подушку, его ледяное равнодушие, прикрытое заботой, жестокость, замаскированная под защиту, — все хлынуло наружу кипятком, обжигая горло, вырываясь наружу.

— Определенно, синдром бога затуманил тебе разум, — прошипела я, глядя на мусорное ведро. — За всех все решаешь. Твое мнение — истина в последней инстанции. Туда ходить нельзя, смотреть в другую сторону — расстрел. А ты хоть раз спросил меня, чего хочу я?

Он резко обернулся — желваки на скулах ходили ходуном, ноздри раздувались, втягивая воздух, готовый вырваться рыком.

— Ну так скажи. — Голос звенел, как натянутая струна. — Ты либо гордо молчишь, либо устраиваешь сцены. А приходит какой-то мудила, и ты буквально сияешь. Почему, Василина? Потому что он безопасный? Потому что от него не больно?

— Да! — закричала я. — Потому что от тебя больно всегда! Каждую секунду!

— И это слабая позиция, понимаешь? — рявкнул он, и этот рык прокатился по кухне. — Уязвимая!

— Да наплевать! — сорвалось в хрип. — Ты не имеешь права все решать за меня!

— Право? — Аким усмехнулся, но усмешка вышла кривой, болезненной, не его. — Я твой жених. Этого достаточно.

— Жених? — Я рассмеялась — нервно, истерично, с надрывом, от которого самой стало страшно. — Ты всего лишь ступень к цели! Но ты что-то возомнил в своей голове и переворачиваешь мою жизнь, уничтожаешь все, что мне дорого! Ты тиран! Ты монстр! — Я шагнула к нему, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты унизил моего друга. Распоряжаешься моими пирожными. Ты следишь за мной, контролируешь каждый шаг, решаешь, с кем мне можно видеться!

— Повторяю для особо одаренных: я тот, кто защищает тебя, — жестко отчекалил Аким, и в синих глазах полыхнуло что-то опасное и засасывающее одновременно. — Даже от тебя самой.

— От чего? От кого? — во мне закипала безудержная ярость, какой я не чувствовала никогда. Она поднималась из самой глубины живота, обжигала горло, выплескиваясь с каждым словом. — От друзей? От всего, что делает меня живой?

— От всего, что для тебя нецелесообразно. — Аким кивнул в сторону двери, за которой скрылся Дмитрий.

— Господи. Мне опостылела твоя опека! Я сама разберусь, ясно?

— Нет, — рявкнул мгновенно.

— Почему ты такой, Аким?

— Какой уж есть. И меняться не намерен.

Я подошла практически вплотную — на грани, за которой начиналось уже нечто иное.

Тишина взорвалась миллионом осколков, впившихся в кожу. Я смотрела на него, не веря своим глазам. А он стоял, тяжело дыша, грудь вздымалась, в глазах горел тот самый бешеный огонь, от которого у меня всегда подкашивались колени и плавились мозги.

— Стой. Не подходи. — Предупреждающим рычанием бросил.

— А то что? — я усмехнулась сквозь слезы.

— Василина. Не провоцируй.

— А то что? — повторила вопрос, как заклинание, приближаясь еще одним шагом. — Что ты можешь мне сделать?

— Только то, о чем пожалею. Отойди. — Мой взгляд метнулся к руке, сжавшейся в кулак, и казалось, я услышала, как хрустнули суставы.

— И больнее, чем было, уже точно не будет.

— Ты явно не понимаешь...

— Так объясни! — закричала я ему в лицо.

— Нет, — давил он тяжелой, гипнотизирующей интонацией.

— Ты меня душишь, Аким! — и слезы наконец хлынули — теплые дорожки на щеках, соленые, обжигали губы. — Слышишь? Душишь!

— А ты бы хотела, чтобы я пустил все на самотек? Чтобы стоял в стороне и смотрел, как тебе причиняют боль? Этому не бывать.

— Ты можешь быть просто человеком! — выкрикнула я сквозь рыдания. — А не бездушной машиной!

— Я и есть человек. И прямо сейчас я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не сделать того, о чем пожалею.

— Так сделай! — потребовала, теряя последние остатки контроля. — Сделай уже что-нибудь человеческое, черт бы тебя побрал!

Что-то во мне сломалось окончательно. Все эти месяцы — его хладнокровие, его власть, его молчаливое присутствие, от которого не спрятаться, не скрыться, — все выплеснулось наружу одним отчаянным движением.

Я замахнулась и ударила его.

Кулак врезался в грудь — глухо, со сдавленным стоном, вырвавшимся у нас обоих. Отдача обожгла костяшки, но боли я не чувствовала. Только сладкое, пьянящее бешенство.

— Ненавижу! — врезала снова. — Ненавижу тебя!

— Знаю, — ответил он, даже не пытаясь заблокировать удар. — Давай. Ударь еще.

— Ненавижу этот дом! — еще удар, от которого у меня самой заныло в груди. — Ненавижу каждую минуту здесь!

— Что еще?

— Ненавижу твои глаза! Ненавижу этот взгляд! Ненавижу твой голос! — крик перешел на вой. — Гори в аду, Сатаров!

Он перехватил мою руку на третьем ударе. Схватил за запястье и рванул на себя так,

— Полегчало? — прорычал он, встряхивая меня за плечи.

Но я не могла остановиться. Слезы душили меня, я билась в его руках.

— Отпусти! Какая же ты сволочь! — кричала я, задыхаясь. — Отпусти меня, слышишь?

Вместо ответа он рванул меня еще ближе, и между нами не осталось воздуха.

Левая рука стальным обручем сомкнулась на моем затылке, припечатывая к себе, приближая мое лицо к своему, и я видела каждую крапинку чистых синих глаз.

Я чувствовала каждую пуговицу его рубашки, впивающуюся в грудь, каждый удар его сердца — бешеный, неровный, как мой собственный, как два обезумевших метронома, отбивающих один ритм.

— Ты хоть понимаешь, — выдохнул он мне в губы, — что я готов разорвать любого, кто встанет между нами? Я готов на все, — в этом выдохе смешалось все: ярость, отчаяние и безумие, — лишь бы ты перестала смотреть на меня с ненавистью?

А потом произошла атака. На мой рот. На мои губы.

Ожесточенная и дикая.

Он целовал меня, будто хотел испить до дна, высосать душу, забрать себе без остатка. По-звериному жадно, по-хозяйски беспощадно.

Твердые губы вминались в мои, ломая последние барьеры с безжалостностью тарана.

Я попыталась оттолкнуть его — сначала. Секунду. А затем мои пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, вжимаясь в крепкое тело, отвечая с той же необузданной страстью.

Кусать его губы до крови и в ответ получать утробный рык — я мечтала об этом много лет.

Годами мечтала познать мужской, запретный вкус, от которого кружилась голова и подкашивались колени.

Он оторвался от моих губ ровно на секунду, чтобы впиться поцелуем в шею — собственнически, хищно, оставляя за собой дорожку из жгучих, влажных следов, горевших на коже, как клеймо. Я запрокинула голову, чувствуя, как его зубы смыкаются на нежной коже, как язык тут же зализывает укус, даря сладкую боль с невыносимым, животным наслаждением.

— Аким… — вышло стоном.

Он втянул носом воздух у моего виска — глубоко, алчно, будто пытался вобрать в себя мой запах целиком, законсервировать в легких, сделать частью себя. Его пальцы запутались в моих волосах, сжали, оттягивая голову назад, открывая шею для новых укусов, новых поцелуев, сводящих с ума.

— Запомни раз и навсегда, — рокотом и обрывками. — Ты можешь кричать. Можешь бить. Можешь ненавидеть. Но принадлежать будешь только мне. Слышишь? Только мне.

Его руки блуждали по моей спине — сжимали, гладили, с силой притягивали, казалось, он пытается вместить меня в себя, сделать частью своего тела, спрятать. Я чувствовала, как дрожат его пальцы на моей талии — крупно, неконтролируемо.

Аким Сатаров, олицетворение силы, могущества и тотального хладнокровия, — дрожал сейчас. Как мальчишка. Как одержимый. И этот мелкий тремор передавался мне, проникал под кожу, заставляя отвечать еще отчаяннее, еще бесстыднее.

Запах возбуждения, острый, дурманящий, смешивался с терпким ароматом его парфюма, создавая гремучую смесь, от которой кружилась голова и плавились мозги.

— Тогда докажи, — выдохнула я, глядя в его бешеные глаза и меня разносило в разные стороны.

Он подхватил меня на руки одним движением — и я услышала, как жалобно хрустнула ткань моей блузки под его пальцами. Пуговицы покатились по полу — одна, вторая, третья… Счет им я потеряла сразу. Как и счет времени. Как и счет тому, что правильно, а что нет.

Когда он оторвался, чтобы перевести дыхание, его глаза горели — адским пламенем, в котором я готова была сгореть добровольно. Он смотрел на меня так, будто видел впервые — жадно, изучающе, шокирующе.

Сильные и такие долгожданные руки скользнули под остатки блузки, царапая кожу шершавыми пальцами, и я выгнулась ему навстречу, забыв обо всем на свете.

— Я буду безжалостен, — последовало предупреждение, угроза, или обещание, но я, оглушенная его натиском, не сразу поняла значение этих слов. Аким впечатал меня к стене, вдавливая в холодный шелк обоев, и я застонала от ярчайшего контраста. — Я хочу слышать тебя. Твои хрипы, стоны. Голосовые связки, срывающиеся на крик от оргазмов.

ГЛАВА 18

— Я буду безжалостен, — прорычал он мне в губы.

Аким сдержал слово.

Наглый рот вновь впился в мой — глубоко и собственнически. Язык проникал внутрь, властный и настойчивый, исследуя, дразня, заставляя мой собственный отвечать ему в том же бешеном ритме.

Я буквально тонула, я задыхалась в сладости поцелуя.

Аким оторвался от моих губ только затем, чтобы проложить дорожку вниз — по подбородку, по шее, по ключицам.

Его губы нашли ямочку у основания шеи — ту самую, где бешено пульсировала жилка. Мгновенно припал к ней ртом, втягивая кожу, посасывая, и по телу разливалась тягучая, жгучая волна, от которой плыло сознание. Я выгнулась дугой, вжимаясь в него, чувствуя, как твердые мышцы давили сквозь ткань на мои ноющие соски.

Он рванул остатки блузки — тонкий шелк разошелся в стороны, обнажая кружево бюстгальтера. Аким замер на секунду, глядя на меня — хищно и с концентрацией голодного зверя.

— Красивая, — выдохнул он хрипло. — Невероятно красивая.

Пальцами коснулся кружева — едва-едва, подушечками, очерчивая контуры груди, не касаясь самого сокровенного. Я застонала от избытка ощущений, умоляя глазами не останавливаться.

— Аким, пожалуйста...

— Тебе нравится? — его голос звучал глухо, срываясь. — Отвечай.

— Очень...

Мужчина слегка усмехнулся, безумно блеснув глазами, и одним движением сдвинул кружево вниз.

Воздух коснулся обнаженных полушарий — и по коже побежали мурашки, будто тысяча игл вышивала на мне невидимый узор. Горячий рот сомкнулся на соске.

Я закричала. От запредельности. Насколько было невыносимо, настолько восхитительно. Он вбирал полностью сосок, играл с ним, дразнил, покусывал — и отпускал, чтобы тут же переключиться на второй, не давая передышки, не позволяя прийти в себя.

Ладони Акима скользили по изгибам тела — по ребрам, по талии, оставляя

Оторвавшись от груди, Аким смотрел — на раскрасневшуюся, влажную от его поцелуев кожу, на набухшие, мокрые соски, на тяжело вздымающуюся мою грудь.

— Идеально, — прошептал, продолжая прокладывать путь из поцелуев по животу.

Я чувствовала, как его язык прочерчивает влажную линию от пупка вниз, как касается чувствительной кожи, как дыхание обжигает там, где начинается самое сокровенное. Мои пальцы судорожно сжимали его плечи, ногти впивались в кожу, оставляя алые полумесяцы.

— Аким... — лепетала я, когда губы мужчины коснулись края трусиков.

Он поднял голову — и наши взгляды встретились. Его синий, как глубоководный лед, и мой расфокусированный.

— Ты хочешь этого? — спросил он хрипло.

Вместо ответа я сама рванула его на себя, впиваясь в его губы поцелуем — отчаянным, обещающим все, что угодно.

Он зарычал в ответ.

Его пальцы скользнули под резинку трусиков — медленно, мучительно медленно изучая.

В глазах начало рябить, когда подушечки пальцев коснулись кожи ниже живота, от линии, очерчивающей косточки бедер, спускаясь еще ниже.

— Влажная девочка моя, — выдохнул он мне в губы. — Так сильно хочешь меня?

— Да... — призналась, теряя последние остатки стыда.

Его пальцы скользнули глубже — и мир взорвался миллионом искр. Они двигались во мне — ритмично, находя самые уязвимые точки, дразня, доводя до исступления. Большой палец тем временем описывал круги вокруг воспаленного бугорка, и от этой двойной ласки сознание плавилось воском. Круги становились все уже, все ближе к эпицентру, где каждая клеточка превратилась в оголенный нерв, а клитор набухал под его пальцем.

Аким надавил — ровно настолько, чтобы я вскрикнула, и тут же ослабил давление, сводя с ума.

— Боже, как ты течешь, малышка. Чувствуешь?

Я чувствовала. Пальцы — его и мои вместе — скользили во мне, и это двойное ощущение было настолько интимным, что я застонала, запрокидывая голову. Он целовал мою шею, не прекращая движений, а я сжимала его пальцы своими, направляя, прося глубже, быстрее...

— Смотри на меня, — раздался хриплый приказ.

Я открыла глаза — и утонула в его темном взгляде.

— Я хочу видеть, как ты кончаешь, — прорычал он, ускоряя движения. — Хочу видеть в твоих глазах фейерверк.

Он наклонился, заглушая очередной стон, и набросился с поцелуем, а пальцы интенсивно работали — пока внутри не начало закручиваться что-то невероятное, горячее, взрывное.

Внезапно он остановился. Вынул пальцы, оставляя пустоту, от которой хотелось выть.

— Аким... — простонала я, дергаясь бедрами ему навстречу. — Не смей...

— Тише, — сказал он. — Я только начал.

Мужчина опустился на колени.

На жесткий пол кухни, не заботясь ни о чем. Аким Сатаров, для которого весь мир являлся пылью под ногами, стоял на коленях, глядя на меня снизу вверх — и от этого зрелища у меня перехватило дыхание.

Воздух коснулся влажной, разгоряченной плоти — и я вздрогнула.

— Невероятно, — выдохнул Аким, глядя на меня. Не отрываясь. Прожигая взглядом. — Ты даже не представляешь, какая ты сейчас...

Он не договорил. Вместо слов его рот припал к моему бедру, заскользил по внутренней поверхности.

Каждое прикосновение, каждый миллиметр его пути, каждую секунду восхитительного ожидания я чувствовала.

Он целовал мои бедра — нежно, почти благоговейно, и эта нежность контрастировала с его обычной жесткостью так сильно, что у меня защипало в глазах.

— Аким, пожалуйста... — всхлипнула.

— Скажи, — Его язык прочертил влажную линию от колена до самого верха бедра. — Чего ты хочешь?

— Хочу тебя. Твой рот. Твой язык. Хочу чувствовать тебя там.

— Умница, — выдохнул он и наконец коснулся губами самого центра.

Не выдержав накала, я закричала.

Это оказалось за пределами всего, что я могла вообразить. Его язык — горячий, влажный, невероятно умелый — скользнул по чувствительной плоти, собирая влагу, исследуя и мучая одновременно.

Вбирая в рот клитор — он посасывал и втягивал, пока сознание не начало плавиться от переизбытка ощущений. Потом отпускал и скользил ниже, проникая языком глубоко внутрь меня, и я чувствовала, как его нос утыкается в лобок, как его пальцы сжимают мои бедра, разводя шире, открывая полностью.

— Аким... Аким... — повторяла я, как мантру, вцепившись в его волосы, прижимая ближе, умоляя не останавливаться.

Он не останавливался.

Он вбирал меня в себя — всю, без остатка. Его язык работал без устали — то глубоко внутри, то снаружи, описывая круги вокруг клитора, то снова вбирая его в рот, посасывая с жадностью, будто я была единственным источником жизни. Я чувствовала, как его пальцы впиваются в мои ягодицы, как он притягивает меня ближе к своему рту, как его дыхание — горячее, прерывистое — обжигает самую чувствительную кожу.

— Какая же ты сладкая, — выдохнул он, отрываясь на секунду. — Я хочу делать это вечность.

И снова вернулся к ласке.

Одна его рука скользнула выше — пальцы накрыли грудь, сжимая сосок, играя с ним, пока язык продолжал свою работу внизу. Двойное воздействие разрывало сознание на части — я не понимала, где заканчиваюсь я и начинается он, где его рот, где его пальцы, где мое собственное тело.

Оргазм подкрался незаметно — сначала легкое напряжение внизу живота, потом сладкая судорога, сжавшая все внутри, а дальше взрыв.

Я закричала — громко, исступленно, срывая голос. Он не остановился — продолжал ласкать языком, продлевая наслаждение, собирая каждое содрогание, каждый мой вскрик. Волна за волной прокатывались по телу, выгибая, ломая, собирая заново.

Когда я обмякла, обвисая на стене, он поднялся. Встал с колен, глядя на меня сверху вниз. Его губы блестели от моей влаги, глаза горели адским пламенем, грудь тяжело вздымалась.

— А теперь, — прорычал он, подхватывая меня на руки, — мы перейдем к основной части.

— Аким...

Я проснулась от собственного хриплого крика.

Резко сев на кровати, жадно хватала ртом воздух.

Сердце отбивало по позвоночнику бешеную чечетку, простыни сбились в комок под ногами, а тело

Сон.

Это был всего лишь сон.

Я оглядела спальню, все еще не веря, что вокруг меня не кухня и не стена, к которой меня прижимал Аким. Только тишина. Только сбившееся дыхание. Только передвигающая стрелка часов — слишком громкая.

— Господи... — выдохнула я, запуская пальцы в спутанные волосы и откидывая их назад.

Реальность вползала в сознание медленно, оставляя после себя липкое послевкусие разочарования. Я провела ладонями по лицу, пытаясь стереть наваждение, но губы все еще горели от дикого напора языка и укусов.

Пальцы сами собой коснулись шеи — там, где во сне он оставлял влажные следы.

— Черт... черт, черт, черт!

Я откинулась на подушки, глядя в потолок. Грудь тяжело вздымалась, соски затвердели до боли, терлись о тонкий шелк ночной сорочки, и это прикосновение отдавалось сладкой судорогой внизу живота.

Я провела рукой между бедер — пальцы скользнули по влажной, горячей коже, и я зашипела от того, насколько все еще пульсировало там, внизу, отказываясь затухать. Клитор ныл — набухший, требовательный, обманутый телом, поверившим в реальность ласки.

Всего лишь сон.

Я закусила губу — и поморщилась от боли. Губа была цела, не прикушена до крови, как во сне. И эта целостность почему-то разозлила.

Почему?

Почему я злюсь, что он меня не целовал по-настоящему? Что не шептал эти безумные слова о том, что я буду принадлежать только ему?

— Потому что ты идиотка, Василина, — прошептала я в тишину. — Потому что в реальности он ледяной и неприступный. Потому что он скорее пулю примет в лоб, чем меня коснется.

Я зажмурилась, пытаясь отогнать видение. Только получила обратный эффект — оно прокручивалось на внутреннем экране снова и снова, с пугающей детализацией.

Вот он берет мое лицо в ладони — грубо, не оставляя шанса на бегство. А его язык — требовательный, настойчивый, проникающий глубоко, переплетающийся с моим в безумном танце.

Вот его руки — сминают ткань блузки, пуговицы с хрустом разлетаются по полу. А затем его шепот — у самого уха, обжигающий, бесстыдный: «Я хочу слышать тебя. Твои хрипы, стоны. Голосовые связки, срывающиеся на крик от оргазмов».

Сбрасывая одеяло на пол, я резко встала — и ноги подкосились.

Я прошла в ванную, стараясь не смотреть в зеркало, шагнула в душевую кабину, врубив ледяную воду на полную мощность.

Требовалось остудить не только тело, но и мысли.

Вода хлестала по коже, стекала по плечам, груди, животу, а я стояла, прижавшись лбом к прохладному кафелю, и чувствовала, как дрожь пробирает до костей.

Только внутренний жар продолжал растекаться. Он прятался глубоко, в самом центре существа, и пульсировал в такт воспоминаниям.

Я закрыла глаза — и снова провалилась.

...Его ладонь на затылке, стальным обручем припечатывающая к себе. Я чувствую каждую пуговицу его рубашки, впивающуюся в грудь. Чувствую каждый удар его сердца — бешеный, неровный, как мой собственный.

Его губы на моей шее. Безжалостные, хищные, оставляющие мокрый след, горящий на коже, как клеймо. Я запрокидываю голову, открываясь ему, доверяя самое уязвимое, и чувствую, как зубы смыкаются на нежной коже, а язык тут же зализывает укус, даря сладкую боль.

— Аким... — стон срывается с губ сам собой.

Я провела руками по телу — машинально, пытаясь унять дрожь, но прикосновения к мокрой коже отозвались совсем не тем, чего я ждала. Соски затвердели еще сильнее, живот свело острыми спазмами, и я закусила губу, прогоняя наваждение.

В голову лезли картинки одна другой откровеннее.

...Как он подхватывает меня на руки и прижимает к стене, вдавливая в холодный шелк обоев. Контрастом обжигало.

Его руки под остатками блузки. Шершавые пальцы царапают кожу, спускаются ниже, сжимают талию, бедра, и я выгибаюсь ему навстречу, теряя последние остатки стыда.

Я распахнула глаза, с силой сжимая кулаки.

Вода уже не казалась ледяной — я привыкла, или внутренний огонь перекрывал все внешние ощущения. Я выкрутила вентиль, делая воду теплее, а потом и вовсе горячей. Пар заполнил кабинку, застилая глаза, но даже сквозь него я видела свое отражение в стеклянной двери — размытое, чужое.

Стыд и возбуждение смешались в тугой, болезненный комок в солнечном сплетении.

Мне было стыдно.

Стыдно за то, что я хотела его. За все, что произошло. За предательство, за отсутствие тогда, когда нуждалась. За мое разбитое сердце.

Хотела так, что сводило скулы, и я готова была возненавидеть себя за эту слабость.

Выключив воду, стояла несколько минут, глядя, как капли стекают по телу, собираются в лужицу у ног и утекают в слив. Вместе с ними уходило наваждение, оставляя после себя опустошение и горькое послевкусие несбывшегося.

Я завернулась в огромное махровое полотенце и подошла к зеркалу. На меня смотрела уже знакомая Василина — с чуть потускневшим взглядом, с бледными губами, с мокрыми волосами, прилипшими к вискам.

— Ты дура, Василина, — сказала я своему отражению. — Он ведь монстр, который не знает, что такое ласка — только потребительство. Только то, что имеет выгоду.

За окном начинался рассвет — серый и дождливый. А с ним накрыло отрезвляющим воспоминанием, выбивая остатки сладкого дурмана.

— Какой уж есть, — бросил он твердо. — И меняться не намерен.

Мужчина поспешно направился в гостиную, оттуда в холл к выходу.

А я замерла, боясь выдать себя дыханием.

— Завтра жду в кабинете. По Дельвину есть новости, — добавил уже другим тоном — деловым, сухим, своим обычным.

Глухие шаги, щелчок двери. И тишина.

Тишина, в которой его голос еще звучал. Как навязчивая нота, от которой не избавиться.

Я долго лежала, глядя в потолок и пытаясь унять сердцебиение. Думала о его словах — о том, что он не намерен меняться. О том, что даже в этой короткой фразе было столько обреченности и вызова одновременно.

Взглянула на часы. Половина восьмого утра.

Я надела строгий костюм — темно-синий, закрытый, с глухим воротом. Волосы стянула в тугой пучок. Макияж —

И вышла из дома, чувствуя, как под ребрами клокотала тревога.

ГЛАВА 19

Ассистент Сатарова сухо и с неким укором ответил мне на заданный вопрос.

— Аким Артурович всю ночь находился в конференц-зале. Тяжелые портьеры были наглухо задернуты, не пропуская серого рассвета.

Вместо них пространство освещали встроенные в потолок светодиодные панели, дававшие ровный свет. На полированной поверхности стола, занимавшего треть комнаты, не осталось ни одного свободного сантиметра — его покрывали разбросанные бумаги, часть из которых была испещрена разноцветными пометками.

Несколько кофейных чашек из тонкого фарфора стояли на подоконнике рядом с пепельницей, в которой тлел окурок сигары, распространяя терпкий, сладковато-горький аромат, смешанный с запахом дорогого табака и остывшего кофе — запах бессонницы, запах одержимости, запах человека, который не имеет права проиграть.

На гигантском плазменном экране, занимавшем всю стену, вместо привычных биржевых котировок висела сложнейшая схема движения капиталов.

Красные и зеленые стрелки, пульсирующие и мигающие, тянулись из Люксембурга в офшоры с птичьими названиями, зарегистрированные на Кипре и Сейшелах, а оттуда — обратно в московские банки, но уже под совершенно другими вывесками и с измененными реквизитами.

В углу экрана мерно щелкал таймер, отсчитывающий секунды до истечения какого-то неизвестного, но критически важного срока.

Аким стоял у экрана, затягиваясь сигарой, что было для него крайней редкостью. Без пиджака, рукава белоснежной рубашки, все еще безупречно накрахмаленной, были закатаны до локтей, открывая мускулистые предплечья, покрытые легким загаром и сетью вен, вздувшихся от напряжения.

На левом запястье тускло поблескивали массивные часы из платины, их циферблат был разбит на три дополнительных временных зоны. Легкая щетина на скулах выдавала, что ночь он провел здесь, не смыкая глаз: темные тени залегли под глазами, придавая лицу хищное выражение.

В свете экрана его глаза казались не синими, а черными — двумя бездонными колодцами, в которых отражались бегущие цифры и стрелки.

— Они начали, — как только я вошла в зал, мужчина ткнул сигарой в одну из мигающих красным точек на схеме, и кончик сигары оставил на мгновение яркий след в воздухе. — «Дельфин» не просто мечется. Он пытается контратаковать. Видишь этот поток? — Он обвел пальцем толстую, пульсирующую красным линию, идущую от московского узла к прибалтийскому кластеру, и его голос завибрировал от едва сдерживаемой ярости. — Это попытка вывести активы через подставную инвестиционную компанию в Латвии. Зарегистрирована вчера в шесть вечера по местному времени. Номинальный директор — студент из Риги, получает за подпись двести евро в месяц. Сумма, которую пытаются протолкнуть через него, — почти треть того, что висит в Люксембурге. Тридцать семь миллионов. Евро. Я стояла рядом, впитывая информацию, чувствуя, как подошвы туфель буквально приклеиваются к идеально натертому паркету, инкрустированному по краям латунью. Я видела схему, понимала механику транзакций, но масштаб маневров все равно ошеломлял. — Он пытается спасти хоть что-то, — констатировала я. — Выходит, давление работает. — Даже лучше, чем мы предполагали, — поправил Аким, севшим голосом от бессонницы. Он сделал глубокую затяжку, и дым медленно поплыл к потолку. — Альберт в панике. А паникующий человек непредсказуем. Он способен наделать глупостей. Например, попытаться достучаться до тебя лично. Или заказать информационную бомбу через СМИ о «жестокой наследнице, разоряющей честного бизнесмена». В «Коммерсанте» сидит мой человек, в отделе расследований. Мне известно, что материал с заголовком уже готов. «Миллионы на крови: как дочь олигарха топит бывшего партнера отца». Мужчина повернулся ко мне, и в свете экрана его лицо казалось высеченным — четко очерченные скулы, твердая линия челюсти, эти жадные губы, сейчас плотно сжатые в жесткую линию. Его глаза казались невероятно острыми — они сканировали мое лицо в поисках реакции, страха, и под этим взглядом хотелось сжаться в комок. Внезапно он замер, всматриваясь пристальнее, и его взгляд изменился — с аналитического на более человечный. — Как себя чувствуешь? Ты спала ночью? — спросил он неожиданно, и в теплом голосе проскользнула тревога, от чего у меня перехватило дыхание. — От тебя исходит напряжение. — Он запнулся, подбирая слово. — Что-то случилось? Или мы до сих пор в ссоре? Или Дмитрий тебя беспокоил после моего ухода? Я вздрогнула, будто меня ударили током. Вопрос застал врасплох. — Никто меня не беспокоил. Все хорошо, — ответила я слишком резко, и по тому, как сузились его глаза, поняла — не поверил. — Василина. Я спросил: ты спала? Почему мне кажется, что-то не так? — Не знаю. Это же тебе кажется, — огрызнулась я. — И да, я крепко спала. А что я могла сказать? Что пока он корпел здесь над бумагами и стратегией в реальности, в моем сновидении он стоял между моих ног? Что видела его во сне таким, что теперь не могу смотреть на него без содрогания, без жгучего желания, от которого плавится мозг и подкашиваются колени? Что между ног до сих пор пульсирует память о том, чего никогда не было, но что снилось мне с такой пугающей реальностью, что я до сих пор чувствую его язык, его пальцы, его дыхание на своей коже? — Я понимаю, ты устала. Справиться морально... — Я в порядке, — отрезала я, чувствуя, как краснеют щеки, и низ живота стягивает знакомым, унизительным спазмом. — Не успела с утра выпить кофе. Он хмыкнул, но не стал давить. Отвернулся к экрану, и я выдохнула с облегчением. — Необходимо плотно завтракать. Пока мы разговариваем, его приготовят, — взяв гаджет, по дисплею что-то настроил беглыми пальцами, затем вновь переключился на меня. — Через полчаса завтрак будет в твоем кабинете. — Спасибо, я признательна, — этот неожиданный жест заботы вызвал трепет. И я впервые не чувствовала расчета со стороны Сатарова. — Пожалуйста. Я могу продолжить? — Будь так любезен. — Наш следующий ход — не дать ему времени на маневры. Мы обрушиваем все залоги разом. Сегодня. Сейчас.

Он протянул мне спутниковый телефон, уже привычный в моей руке по весу и фактуре.

— Что я должна сказать? — спросила я, не дрогнув голосом. Я смотрела прямо в его невозможные синие глаза, удерживая взгляд, хотя каждая клетка тела кричала: беги, спасайся,

Аким затушил сигару в хрустальной пепельнице, тщательно, почти педантично, раздавив окурок так, чтобы не осталось ни одной тлеющей искры. Сделав глоток кофе, я увидела, как дрогнул его кадык — единственное движение, выдавшее напряжение.

— Теперь о другом, о более важном, — сказал он, и его тон сменился с агрессивного на отстраненно-деловой. — Брачный договор. Ты его подписала? Я внутренне напряглась так, что, казалось, кости захрустели. Знала, что этот разговор неизбежен, но все равно каждый раз, когда он поднимал эту тему, внутри все переворачивалось. — Нет, — ответила я, глядя в упор, не позволяя себе отвести взгляд, хотя хотелось закрыться, спрятаться. — Подпишу в день свадьбы. И ни днем раньше. — Тебе ведь известно, как предусмотрен протокол подписания, — сказал он ровно. — Уйдет неделя, чтобы все проверили, перепроверили, чтобы не было сюрпризов в последний момент. — Я знаю, — хоть я и отвечала твердо, но внутри все дрожало. — Ты получишь подпись в день свадьбы. Перед тем как мы войдем в зал. Ни минутой раньше.

Тишина повисла в кабинете, густая, как дым от его сигары, тяжелая, как свинцовое одеяло. Изучая мое лицо, Аким произнес:

— Вот как? А может, ты что-то задумала? — спросил он наконец, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на насмешку. — И тянешь до последнего момента, но так я об этом узна́ю в любом случае. — Ничего особенного. Просто держу тебя в тонусе, — на что Сатаров только усмехнулся. — Наверно, ты хотела сказать «на поводке», только вот логика отсутствует в твоих действиях. — У девушек с логикой зачастую туго, и кому как не тебе это известно, — отзеркалила. — Хорошо. Будь по-твоему, если твоей душе будет так спокойнее, — к моему удивлению, согласился Аким. — Но ты придешь ко мне утром, и мы подпишем до того, как поедем в загс. Чтобы не было сюрпризов перед камерами. — Договорились, — кивнула. Он щелкнул пультом, и на экране вместо пульсирующих финансовых потоков возникла роскошная свадебная площадка.

Фотографии были сделаны с дрона: разветвленные аллеи, пруд с лилиями, мостики с коваными перилами и главное здание, сверкающее тысячами огней.

На экране началось слайд-шоу: платья от кутюр с живыми моделями, украшения с бриллиантами, подсвеченные так, что каждый камень метал искры; варианты меню с дегустационными пометками; списки гостей на пятьсот человек, разбитые по кластерам и секторам.

Все смотрелось безупречно, дорого. Оно и понятно: свадьба проектировалась для глянцевого журнала, для посторонних людей, но никак не для меня.

Я смотрела на это, ощущая, как испарина легла меж лопаток. После концентрации атаки, после адреналина принятия решений, после того, как я только что собственноручно уничтожила человека, этот внезапный прыжок в фарс оказался невыносим. Я физически чувствовала, как желчь подступает к горлу. — Ты серьезно? — вырвалось из горла на полтона выше. — Сейчас? Когда мы только что подписали финансовый смертный приговор человеку, ты показываешь мне… банкетные залы? Салфетки? Схему рассадки? Аким стоял неподвижной статуей и смотрел на меня с тем же холодным выражением, с каким минуту назад изучал схему движения капиталов. — Именно сейчас. Потому что «Дельфин» — это тактика. А свадьба — стратегия. Это публичная демонстрация силы. Нашего союза. И твоего нового статуса. — Он сделал паузу, давая мне осознать вопрос, и эта пауза длилась вечность. — И времени у нас практически не осталось. Необходимо выбрать платье, Василина, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — И придумай, что будешь говорить журналистам о нашей «любви с первого взгляда». Это твоя задача. Так же, как и развалить «Дельфина». Это часть одного пакета. Ярость поднималась, растекаясь по жилам, горячая и соленая, как кровь. Он говорил об этом так, как будто мы обсуждали слияние компаний или условия поставки, как будто моя жизнь, мои чувства — простые пункты в контракте. — Я не буду говорить о любви. Это богохульство. — Тогда говори о глубоком уважении, — парировал он без колебаний, даже не дав договорить. — О судьбе. О воле отца. О том, как он нас благословил перед смертью. Это сработает лучше, чем любовь. Жалость и пиетет перед покойным — сильнее, чем романтика. Но ты будешь улыбаться. И будешь держать меня за руку. И будешь смотреть на меня так, как будто я — центр твоей вселенной. Хотя бы на десять минут для первых полос. Он подошел ближе, и запах сигары, кофе и его кожи — тот самый, с нотками бергамота и чего-то темного, животного — смешался в дурманящую, токсичную смесь.

Я видела каждую пору на его лице, каждую тонкую морщинку у глаз, каждый миллиметр его губ. Господи.

И в этот момент меня накрыло с головой.

Ночью во сне этот запах сводил меня с ума. Во сне я чувствовала его кожей, каждым нервом, каждой клеточкой. Во сне его руки были везде — на моей талии, на бедрах, между ног, внутри меня. Его рот не оставлял мне пощады, его язык проникал в меня, его шепот заставлял гореть заживо, его зубы впивались в мою кожу, оставляя следы, которые горели потом всю ночь.

А сейчас он стоял в полуметре, и я вспоминала, как во сне они впивались в мои, как кусали до крови, как шептали, что я буду принадлежать только ему. Только теперь они диктовали условия контракта.

Тело отказывалось забыть. Низ живота стянуло тяжестью — невероятно требовательной, — когда я представила, как эти руки, сейчас сжимающие пульт с безупречным маникюром, сминали кружево моего белья, раздвигали мои ноги, входили в меня.

Я моргнула, прогоняя наваждение, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль вернула меня в реальность. Хватит. Это был сон. Этого не было и не случится никогда.

— Это — часть договора, — пробивались слова сквозь пелену воспоминаний, сквозь жар, сквозь пульсацию внизу живота. — Помнишь? На экране сменилась картинка.

Это оказался проект рассадки гостей в банкетном зале — подробная схема, где каждый столик был отмечен цветом, а каждое имя — строчкой в легенде. Имена, титулы, компании, политические связи.

Каждое имя — потенциальный враг или временный союзник. Это была карта противостояния, замаскированная под свадебный прием, под праздник жизни, под фарс. И вдруг, сквозь гнев и отвращение, сквозь этот унизительный жар внизу живота, ко мне пришло ясное понимание. Он был прав. Снова прав. Если я хочу выжить в их мире, я должна научиться играть на всех полях. И поле публичности — самое коварное. Потому что здесь оружие — не деньги и не связи, а улыбки и взгляды.

Я медленно выдохнула, заставила себя смотреть на экран.

— Окей, — уступила ему на этот раз. — Показывай мне варианты.

Кивнув удовлетворенно, Аким щелкнул пультом. На экране одно за другим замелькали платья — пышные, как торты; обтягивающие, как вторая кожа; с кружевами, расшитые жемчугом, с открытой спиной, с закрытым горлом. Каждое сопровождалось этикеткой с названием дома, тканью, ценой и контактами ответственного стилиста.

— Это прислали из Милана и Парижа, — продолжал ровным тоном. — Девять вариантов для примерки. Будут завтра к десяти утра. Стилист приедет к тебе домой. Привезут образцы тканей и обуви.

— Я выберу сама, — парировала твердо, и в моем голосе прозвучала сталь, которой я научилась у Сатарова. — Сама. Без твоих стилистов. Это мое единственное условие.

Он замер, изучая мое лицо. Я видела, как его глаза сузились, как он сканировал меня в поисках подвоха.

— Уверена? Смысл заморачиваться, если стилист знает поставленную задачу. Знает, как должна выглядеть «счастливая невеста».

— Это моя свадьба. В этом весь смысл. Если я способна развалить империю, — проговорила, четко артикулируя каждое слово, — то справлюсь и с выбором платья. Или ты мне не доверяешь?

Наши взгляды скрестились в плотной тишине кабинета, и воздух между нами вибрировал, гудел от напряжения. Он сделал шаг назад, разрывая зрительный контакт, и это движение отозвалось во мне странной смесью облегчения и разочарования, пустоты и боли. — Доверяю, — наконец сказал он. — Но я должен знать каждый твой шаг. Фото каждого варианта. С пометками. Почему да, почему нет. К девяти вечера. Я смотрела на список, на эти имена, титулы, должности, и мир снова сузился до знакомых координат: анализ, цель, тактика. Здесь, среди имен и цифр, я снова чувствовала почву под ногами. Это была игра, в которую я могла играть. Где правила были понятны, а победа — измерима. — Хорошо. А что насчет… нашей первой публичной истории? Для прессы. Должно же быть что-то романтичное. — Скажем, что мы встретились на благотворительном аукционе отца, — кинул с мягкой интонацией. — Что я сделал самое большое пожертвование в его фонд. Кстати, этот факт правдив. А после этого мы заговорили и… поняли, что у нас общие ценности. Скучно, шаблонно, но безопасно. Никаких подробностей. Никаких имен. Детали придумают сами журналисты — так даже лучше, правдоподобнее.

«Общие ценности». Ирония фразы висела в воздухе. Я смотрела на этого человека, с которым у меня не было ничего общего, кроме ненависти и жажды мщения.

— А как насчет твоего… развода? — осторожно спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Развод уже оформлен. Официально — из-за непреодолимых разногласий. И тема на этом закрыта. Мы еще час обсуждали детали. Меню — которое должно было быть безупречным, но без излишней вычурности; семь перемен блюд. Музыку — струнный квартет для фона, живой джаз для танцев, диджей после полуночи, но чтобы никакой попсы, только то, что одобрено. Хронометраж — каждая минута была расписана, от выхода лимузина до последнего тоста. Он говорил о свадьбе как о сложной постановке: высадка гостей, распределение по секторам, контроль за информационными потоками, запасные варианты на случай скандала, люди в штатском, следящие за порядком.

Каждое слово падало в стены кабинета, как камень в воду, расходясь кругами, и эти круги сжимались вокруг меня, душили полностью.

Аким подошел к окну, раздвинул портьеры жестом, в котором чувствовалась глубокая усталость, — и посмотрел на город. Стекла небоскребов горели золотом, внизу, на платной трассе, кишели машины.

— Через шесть часов придут первые сообщения о банкротстве Дельвина, — сказал он, больше самому себе, глядя на свое отражение в стекле. — А через пять дней мы станем мужем и женой перед лицом всего этого города. Я вздрогнула, словно от удара. — Через пять дней? — переспросила я, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой ком, как сердце проваливается куда-то вниз, в пропасть. — Ты сказал — три недели. Я точно помню. Три недели ты говорил организаторам. Три недели, Аким! Аким обернулся с решимостью, от которой веяло могильным холодом. — Я сказал то, что должен был сказать. Организаторам, тебе, всем. Дата перенесена. Через пять дней. Обстоятельства изменились. Дельвин — только начало. Нам нужно закрепить позиции раньше. Пока остальные не опомнились. У меня перехватило дыхание. Пять дней. Не три недели — пять дней. Я почувствовала, как подкашиваются колени, как обстановка плывет перед глазами. Я оперлась рукой о край стола, чтобы не упасть. — Ты не имел права… — начала я, но он перебил. — Имел, — твердо и безапелляционно швырнул мне в лицо. — Это тоже часть стратегии. Меньше времени на раздумья. Меньше времени на утечки. Меньше времени на то, чтобы кто-то успел вмешаться. Ты согласилась на условия. В условиях не было пункта о том, что я должен согласовывать с тобой дату, — я смотрела на него, не скрывая гнева, желая в нем всем естеством утопить Сатарова. А тем временем Аким подошел ко мне. Ближе, чем следовало. — И еще. Хотел сказать: на днях состоится мальчишник. По традиции. Я подняла голову, встречая его взгляд. В глазах защипало от слез, которые я не позволяла себе пролить. — Я должна знать, что ты будешь пить и закажешь ли стриптизерш? Это тоже требуется по протоколу и условиям договора? — Я хочу, чтобы ты знала… — Он запнулся, подбирая слово, что совсем непохоже на него. — Во избежание сюрпризов. — Мне все равно. Что-то еще? Повисла тишина. Мы смотрели друг на друга, и вдруг осенило: он тоже чувствует напряжение,

Спускаясь в лифте и прижимая ладонь к груди, чтобы унять сердцебиение.

Зеркала в лифте отражали мое бледное лицо, расширенные зрачки, искусанные губы, раскрасневшиеся щеки.

Я не узнавала себя.

ГЛАВА 21

Обездвиженно и без каких-либо сил я стояла под горячими струями, пока кожа не онемела, а ноги не приобрели ватность.

Вода стекала по позвоночнику тяжелыми каплями, похожими на расплавленный воск, но внутри словно поселился холод, который не мог прогреть даже кипяток.

И только бесперебойная работа собственного сердца, предчувствующего беду, говорила о том, что я ещё живая. Оно билось глухо и с набатом, отсчитывая секунды до чего-то неотвратимого.

Мне хотелось смыть с себя этот день. Запах клуба и привкус чужих губ. Лживую сладость шампанского, которая до сих пор оседала на языке горьким послевкусием.

Хотелось смыть память о вспышке папарацци, о хищной улыбке Назара и фотографии, что теперь гуляла по всем каналам, разрывая мою жизнь на куски.

Головная боль наконец отпустила, оставив гулкую пустоту в черепной коробке, и я покинула душевую кабину.

Закутавшись в длинный шелковый халат, ощутила, как тонкая ткань скользнула по влажной коже, что похоже на прикосновение. Халат прилип к плечам, обрисовал бедра, впадину между ними. Холодок пробежал по позвоночнику, когда мокрый шелк коснулся поясницы.

Отросшие волосы мокрыми прядями разметались по лопаткам, оставляя на ткани разводы.

Босыми ступнями приятно было ступать по холодному паркету после горячего душа — контраст сейчас напоминал, что я ещё способна что-то чувствовать.

Толкнув дверь спальни, уже потянулась к выключателю — и замерла, почувствовав постороннее присутствие.

Оказалось, я даже не слышала, как открылся замок, ни шагов в коридоре — только этот внезапный ледяной сквозняк.

Комната, ещё секунду назад наполненная воздухом, осталась без кислорода. Я физически ощущала, как легкие выпускают его струей, как грудь сдавливает невидимым обручем.

Он сидел в кресле у панорамного окна.

Не включив свет. Только уличные фонари освещали его мрачный силуэт, вырисовывая выразительный профиль.

Пиджак валялся на полу, рубашка расстегнута на три пуговицы, открывая ключицы, яремную впадину, начало грудных мышц, блестящих от пота или дождя — непонятно. На скулах темнела щетина, делая очертания лица более резкими.

Он не обернулся. Погруженный в свои мысли, смотрел в окно, и в отражении стекла я видела его глаза — черные, с провалами вместо зрачков, отчего невольно передернуло.

Запах виски и табака — терпкий, въедливый, ядреный — перебивала опасность, от которой волоски на руках вставали дыбом, а кожа покрывалась гусиной сыпью.

Смесь запахов буквально сочилась из каждой поры крепкого тела, заполняя спальню духотой, сдавливающей горло.

— Аким... — протолкнула севшим голосом, нарушая тишину.

Он медленно повернул голову, и я столкнулась со тьмой. Вязкой, маслянистой, с проблесками бешенства, которое он явно с трудом удерживал. Зрачки расширены настолько, что радужка практически исчезла — чернота на черноте, окруженная белками, исчерченными красными нитями.

Он был пьян. Не так, когда человек валится с ног, теряет координацию.

Иного характера — хмельная ярость, когда алкоголь срывает все тормоза и выпускает наружу зверя, которому плевать на последствия.

— Василина, — произнес он.

Всего одно слово, а мое имя — будто приговор. То, как он его выдохнул — с надрывом, с концентрацией гнева, что воздух между нами затрещал первыми искрами.

Я оперлась плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди, чтобы спрятать тремор, бьющий по всему телу.

— Ты ведь должен быть в Греции. На мальчишнике, — язвительно бросила, первая идущая в атаку.

— Должен, — согласился он необычно простуженным голосом. — И вечеринка в полном разгаре. Но без меня. Знаешь, почему? Мне прислали нечто любопытное.

Он говорил рублено, цедя слова сквозь зубы, словно пережевывал стекло.

Естественно, я знала. Я его ждала. Но не через два часа. И не в таком состоянии.

Фотография разлетелась по сети, обрастая комментариями, лайками, перепостами.

— Аким...

— Заткнись, — оборвал он всё так же спокойно. Всё так же сидя в кресле. Всё так же глядя на меня глазами, в которых разгоралось пламя. — Я не закончил. Мне прислали фото. Очень качественное, надо отдать должное папарацци. Крупный план, хороший ракурс, ни одной смазанной детали. И в кадре ты вышла такая красивая, горячая, необычно активная. С языком Назара во рту и тем, как он

— Всему есть объяснение, — неубедительно ответила я, поджимая губы. Оправдываться не хотелось, но держать ответ за свои действия всё-таки придется.

— Я так и подумал, — он поднялся плавно, как хищник, который решил, что пора покидать лежку и выходить на охоту. — Ну так просвети меня. Как объяснить, когда видишь свою невесту в объятиях человека, который мечтает меня уничтожить?

— Это была провокация.

— Провокация? — Аким сделал шаг ко мне. Затем еще один. Еще один. Я запретила себе пятиться назад, вжимаясь спиной в дверной косяк коридора. — И как именно? Он угрожал? Приставил к виску пистолет? А может, всё намного проще — он заплатил больше? Тебе понравилось?

— Не смей, Сатаров, опускаться до оскорблений.

— Это ты не смей! — клацнул он челюстью, и от его рыка воздух в комнате загустел. — Не смей стоять тут и делать вид, что ничего не случилось!

— Я и не делаю вид. Но ты не готов меня услышать!

— Ну конечно. Ты же у нас невинная. Майская роза среди непотребства. — Он остановился в двух метрах. Достаточно близко, чтобы я видела, как виски невообразимо пульсировали, готовые лопнуть. Как дергается скула. Как сжаты челюсти. — Знаешь, что я делал, когда получил снимок? Да я сидел в самолете и пил виски, направляясь на мальчишник, но как полный идиот бронировал остров. Целый, мать его, остров, Василина. Чтобы устроить сюрприз. Вроде медового месяца. Чтобы моя супруга наконец выдохнула и просто насладилась океаном, песком, горячим воздухом. Чтобы смогла забыть про компанию, про отца, про все эти долбаные обязательства. И вдруг я получаю кадры с разных ракурсов своей невесты.

Он говорил, и каждое слово врезалось пощечиной.

Было что-то ещё — боль? Разочарование? Или просто уязвленная гордость?

— Ты улетел, — выдохнула я, вскидывая подбородок, пытаясь не сдаваться. — Зачем-то в гребаный Миконос, где проходят одни оргии. С девочками, выпивкой и наркотиками, где каждый второй готов раздвинуть ноги перед тобой. Но при этом не обмолвился словом, что я должна была делать? Ждать у моря погоды?

— Даже если и так, но я не собирался никого лапать. Тем более трахать.

— Я тебе не верю!

— А я тебе — верю? — Он приблизился, и теперь нас разделял только метр. Я чувствовала жар его тела, запах виски, терпкий мужской запах, смешанный с горечью, перекрывающий мощной энергией, от чего у меня перехватывало дыхание. — Я смотрю на фото, где моя невеста целуется с моим врагом, и должен верить, что это ничего не значит?

— Это ничего не значит!

— Тогда зачем? — Он схватил меня за плечи. Пальцы впились в кожу, причиняя боль. — Зачем ты это сделала, Василина?

— Потому что я одна! Потому что мне страшно! Потому что я уже не знаю, зачем и за кого выхожу замуж! — выкрикнула я ему в лицо, с трудом удерживая слезы.

Вероятно, он оторопел, услышав эти ответы. Смотрел на меня сверху вниз, и в синих глазах мелькнула растерянность. Но только на секунду.

— В смысле, не знаешь?

— Не знаю. Может, потому что я запуталась, — выдохнула я уже тише, подавляя спазм в горле. — И я не понимаю, нужно ли мне это отцовское наследие. Оно как проклятье стало для меня. Как камень на шее, который тянет на дно. И ты. Ты такой холодный. Вечно закрытый. Я не знаю, что у тебя в голове. Я не знаю, зачем тебе эта свадьба. Я не знаю, кто я для тебя. Актив? Фоновая красивая картинка, потому что так положено по статусу? Очередная игрушка, которую можно завести и выбросить? Или тебе настолько важна воля мертвого друга, чем его живая дочь, которая дышит и хочет жить, а не существовать в золотой клетке, ожидая твоих команд?

— Поздно задаваться этими вопросами и искать мои мотивы, — отрезал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Поздно буксовать на самом старте. Ты станешь моей женой. Это самый весомый аргумент, чтобы отбросить сомнения касательно меня и напомнить себе причины, ради чего все разворачивается.

— Нет, — я усмехнулась сквозь слезы, которые уже жгли глаза, готовые пролиться. — Я не хочу быть безликой вещью. Навязанным балластом. Ты ведь не смотришь на меня как на живого человека!

— Ох@еть, — буквально взревел Сатаров. — Ты, блять, сейчас смеешься?

— Разве похоже?

— Очевидно, ты слепа, раз не замечаешь элементарного, того, что на поверхности.

— Так зачем ты заявился сюда? Уж не устроить ли мне сцену ревности?

— Преподать урок.

— Значит, ты пришел наказать меня? Каким образом? Прочтешь нотацию о приемлемом поведении в обществе и запятнанной репутации? Или временно отдалишь от дел компании?

— Если посчитаю нужным...

— Ну на большее ты и не способен. Ведь у тебя кишка тонка.

Он дернулся, будто от удара. На лицо легла мрачная тень. Цвет глаз утонул в черноте, и у меня похолодело в животе.

— Кишка тонка? — не спеша переспросил по слогам, что мурашки побежали по позвоночнику, впиваясь в затылок, в основание черепа.

Я поняла, что сказала нечто непоправимое. Перешла черту, за которой начинается зона отчуждения, где нет законов, нет правил — только инстинкты. Но пасовать, отступать боялась еще больше.

— Аким, ты прекрасно понял, что я имела в виду...

Поздно.

Он резко рванул ко мне, и я не успела отскочить — его пальцы вцепились в отвороты халата, дернули, притягивая к себе. Я ударилась грудью о его грудь — горячую и крепкую, где каждый мускул перекатывался под кожей. Хвоя и табак ударили в ноздри, отчего внутренности обдало кипятком, стоять ровно с трудом удавалось.

— Кишка тонка? — прорычал он мне в лицо, обжигая дыханием, смешанным с виски. — Повтори, что ты сейчас сказала?

— Пусти!

— Я тебе наглядно покажу, на что я способен, — удовлетворенно прорычал он.

Жесткий и грубый рывок, и я почувствовала укус на губах со вспышкой боли.

Аким не щадил. Не церемонился больше. Сорвавшись с тормозов, он учинял расправу над моим ртом, сминал мои губы своими, таранил языком небо, десны, гортань, подчиняя, не спрашивая.

От его силы, сжимающей мое тело, мне казалось,

Мой затылок намертво удерживали, дергая, запрокидывая голову, открывая доступ к шее.

Мне удалось укусить его за губу.

Металлический привкус крови взорвался во рту — его кровь, моя слюна, наша смесь, дикий коктейль из ненависти и чего-то еще, чему нет названия.

Он отпрянул, губы раздвинулись в усмешке, и на нижней выступила кровь — алая, яркая капля скатилась по подбородку, упала на мою грудь, расширяясь пятном.

— Отлично, — выдохнул он, облизывая разбитую губу, пробуя свою кровь на вкус, растягивая ее языком по зубам. — Так даже лучше, когда сопротивляются. Это делает процесс интереснее.

Он рванул пояс халата. Узел поддался сразу — шелк скользнул, полы распахнулись, обнажая меня всю. Влажную после душа. Дрожащую. Соски заострились горошинами от холода и от его взгляда, которым он сейчас раздевал меня заново, проникая под кожу.

Я закричала — и ударила его по лицу.

Ладонь впечаталась в щеку со звонким шлепком. Голова мотнулась, но Аким даже не моргнул.

Только взгляд трансформировался в дикий и неудержимый.

— Пошел на хер! Не подходи! — Я попятилась, натягивая халат, прижимая разорванные полы к груди, пытаясь прикрыть наготу, которая горела под его взглядом. — Аким, не подходи ко мне!

— Поздно, — он шагнул следом. — Поздно, Василина. Ты перешла все дозволенные границы. Наступила моя очередь.

— Настолько я задела твое раздутое самолюбие? — Я уже не соображала. Меня несло. — Один поцелуй? — Меня хлестало негодование, обжигали воспоминания об обручальном кольце на пальце Адель в тот злосчастный день. — Когда сам женился на другой... унизил меня после того, как я призналась в чувствах. Ты не имеешь права что-то мне предъявлять. Нельзя что-то требовать в одностороннем порядке! — я находилась на грани. — Ты несносный циник. Ты постоянно причиняешь боль и требуешь, чтобы я никак не реагировала? Была только твоей, но взамен ничего не даешь? Так не работает! Я не вещь!

Я рванула к двери.

Босиком по холодному паркету, перепрыгивая через разбросанные вещи, вниз по лестнице. Перила скользили под рукой, пульс отбивал в висках, кипящая кровь заложила уши, а за спиной — тяжелые шаги.

Он не бежал. Медленно и статично двигался по следам.

Гостиная пролетела цветным пятном — размытые очертания диванов, картин — я ничего не замечала.

А затем я прошмыгнула в кухню, огромную, белоснежную, стерильную, уже залитую светом, как только я в нее влетела.

Здесь пахло чистотой, но сейчас этот запах смешивался с моим страхом.

Остров посередине, мраморная столешница, барные стулья, ваза с фруктами, ножи на магнитной подставке — арсенал, который мне никак не поможет.

Я метнулась к острову, пытаясь создать хоть какое-то препятствие. Обогнула его, скользя босыми ногами по гладкому полу, вцепилась в стул и кинула ему под ноги, как только Сатаров появился в проеме.

Он отшвырнул его, даже не замедлившись. Стул ударился о стену, разлетаясь в щепки.

— Бегать бесполезно. — Его голос настигал со всех сторон, отражался от стен, метался эхом. — Ты получишь сполна то, что заслужила.

— Уходи! Не трогай меня!

Я схватила вазу — тяжелую, керамическую — и запустила в его сторону. Он уклонился с грацией хищника, яблоки покатились по полу, ваза разбилась о стену, осколки брызнули веером. Задев локтем графин с водой, тот упал на мрамор — вода брызнула, а осколки, впившись в щиколотку, порезали мне ногу. Тонкая струйка крови потекла по щиколотке, оставляя красный след на белом мраморе, только я не замечала боли. Адреналин жег все рецепторы.

— Нет. Мы сейчас проверим, насколько твои слова правдивы, — обманчиво ласково продолжал он, наступая.

— Не подходи! — Я пятилась, пока лопатки не уперлись в холодный металл кухонного шкафа. — Аким, я серьезно! Еще шаг — и я...

— Я обязан научить тебя манерам, чтобы ты имела представление, с кем ты разговариваешь, чтобы впредь фильтровала речь, — Он навис надо мной, огромный и дышащий бешенством, загораживая собой весь свет. — Можешь перевернуть дом вверх дном, но я выполню обещание. Я всегда держу слово...

— Отстань от меня! — Безжалостный блеск синих глаз, которые сейчас казались черными, бездонными, послужил ответом. — Ты меня достал.

Он замер.

Секунду просто смотрел на меня, но уже в следующую на его губах появилась улыбка. Страшная. Безумная. Такая, от которой кровь стынет в жилах, а волосы встают дыбом, и сердце проваливается в пятки.

— Ты мне так и не ответила: тебе понравился поцелуй с Карамзиным?

Я попыталась метнуться в сторону, но Сатаров оказался намного быстрее.

Широкая ладонь метнулась к моим мокрым волосам. Пальцы сжались в кулак, наматывая пряди и дергая голову назад, заставляя выгнуться.

— Пусти! — закричала я, вырываясь и царапая его руку, оставляя на коже красные полосы, но он даже не почувствовал, только прижал меня к шкафу сильнее, спиной к дверце, от которой по коже побежал озноб.

— Тонка, говоришь? — прошипел он мне в ухо, и его дыхание обжигало кожу, заставляя сжиматься внутренности, а между ног предательски пульсировать. — Сейчас мы это узнаем, девочка.

Я дернулась сильнее, пытаясь вырваться из его хватки, рванула головой из всех сил — и мокрые пряди соскользнули с его кулака, попали в щель между дверцей шкафа и корпусом.

Аким захлопнул дверцу, заблокировав их с щелчком.

Я дернулась — волосы натянулись, впились в кожу головы тысячей игл, заставив вскрикнуть от боли. Дернулась сильнее — бесполезно. Каждое движение отдавалось вспышкой в затылке, слезами, брызнувшими из глаз.

Я оказалась прикована к кухонному гарнитуру и абсолютно ничего не могла сделать.

— Нет! — дернулась в отчаянии, но боль заставила замереть, прижаться затылком к дверце. Мне требовался воздух, чтобы начать дышать, только дышать, иначе потеряю сознание от переизбытка адреналина, от захлестывающей частоты пульса. — Аким, отпусти меня сейчас же!

— Итак, на чем мы остановились, — он выпрямился, глядя на меня сверху вниз. В его глазах плясали бесы. Горящие и голодные.

— Аким, пожалуйста... — сменила тактику.

— Поздно меня призывать

Я стояла полностью уязвимая, с волосами, натянутыми до предела, халат распахнулся, полностью обнажая.

Надвигалось что-то неотвратимое, и я была бессильна это предотвратить.

Аким отошел на шаг. Медленно, не спеша, расстегнул оставшиеся пуговицы на рубашке.

Он расстегивал их аккуратно, одну за другой, гипнотизируя меня этим движением, заставляя сердце искать выхода из ребер.

— Знаешь, Василина, — заговорил он, стягивая рубашку с плеч, открывая шрамы, торс — идеальный, выточенный, с мышцами, перекатывающимися под смуглой кожей, с дорожкой темных волос, уходящей вниз, под ремень, с каплями пота, стекающими по прессу. — Я ведь думал, что всё делаю правильно.

Рубашка упала на пол. Я видела его лицо и слышала каждое слово. Как в голосе клокотала ярость, смешанная с голодом и открытым желанием, от которого воздух вокруг накалялся.

— Думал, что если дать тебе пространство, экологично открывать новый мир с перспективами, не давить — ты успокоишься, справишься с утратой и со временем найдешь именно то, что потеряла. Думал, что ты сильная. Самостоятельная. И мужчина в виде костыля тебе не нужен.

— Ты прав, не нужен, — выплюнула я, вставая на носочки от напряжения, чувствуя, как ноет кожа головы.

Пальцы легли на пряжку ремня. Металл звякнул, эхом разнесся по кухне, по моим обнаженным нервам.

— Я увидел тебя у бассейна. В твой день рождения. Впервые посмотрел как на женщину, — продолжал он, расстегивая джинсы, и звук расходящейся молнии резанул по перепонкам. — Ты стояла, подставив лицо солнцу, и затмила всех — невероятно красивая и такая неискушенная. Я помню до сих пор, как меня подбросило, и я едва сдерживался от жажды... сожрать тебя целиком, а Волкову набить ебало.

Ремень скользнул из шлевок, упал на пол с тихим звоном. Джинсы последовали за ним, открывая длинные, сильные ноги, поросшие темными волосами, перекатывающиеся мышцы бедер, напряженные голени.

— Я считал, что спустя время... Давая тебе время, ты поймешь мотивы моих поступков. Думал, что смогу защитить дистанцией. Ведь когда лезут в душу, можно и напугать. Я хотел, чтобы ты привыкла, но без давления, и после ты увидишь всё четко, — он перешагнул через одежду и теперь стоял в одних боксерах, обтягивающих бедра. Я отчетливо видела каждую линию, каждую выпуклость и движение под тканью, которая натянулась, выдавая его возбуждение — твердое и готовое. — Даже если мои поступки казались чудовищными, то только потому, что я не мог поступить иначе.

— Никакими оправданиями не перекрыть продуманные действия, и после так нагло прикрываться, выставляя себя белым и пушистым.

— А ты тем временем строила стены. Выше, крепче, неприступнее.

— Потому что выбирала свое сердце, хоть ты и разорвал его, — я хотела достучаться до Акима, делая попытку освободиться, пока он медленно приближался, словно растягивал удовольствие, смакуя мою беспомощность.

— А потом я понял, что совершил ошибку, — он усмехнулся горько, и тут же я почувствовала сильные и властные руки на своей талии. Они скользнули вверх, по ребрам, будто исследуя, заставляя кожу шипеть под мужскими фалангами. — Непростительную, — сказал он тихо, и его пальцы добрались до моих плеч, сдавили, спускаясь к грудям, вырисовывая круги на напряженных мышцах. — И сожалел, что не совершил то, о чем грезил последний год. Не взял тебя, когда ты сама этого хотела. Знаешь, что самое смешное? — Он говорил, а руки его скользили по моей спине, оставляя за собой шлейф мурашек, заставляя кожу покрываться крупным бисером. — Ты была права тогда, в той зловонной квартире — я предатель. Я предал дружбу, мужские понятия не потому, что возжелал тебя. Нет.

Пальцы добрались до поясницы, обвели ямочки над ягодицами, спустились ниже, сжали ягодицы, раздвигая их, оглаживая самую чувствительную кожу. Я выдохнула сквозь зубы, сжимая пальцы ног для заземления. Ведь голова кружилась, и я чувствовала, как тяжесть внизу живота сводила спазмами.

— А потому что я дико жалел, что не трахнул тебя тогда... в ресторане, в ложе театра... и везде, где только видел тебя, каждую долбаную минуту, когда ты была рядом. — Он сжал челюсть. — И вот, казалось, она моя. Выходит за меня замуж. Пусть и своеобразным путем. Возможно, даже мазохистским. Но я впервые за всю свою гребаную жизнь захотел жениться и, признаюсь честно, приложил максимум усилий, чтобы устроить наш союз. Но ты пошла в этот клуб. Ты позволила себя трогать и целовать.

— Я не...

— Молчи, — оборвал он, и его руки обхватили мою талию, притягивая к себе. — Я знаю, что ничего не было. Знаю. Но смотреть на это фото... Василина, у меня внутри всё переворачивается. Я самолет развернул, потому что не мог дышать, и в полете успел выпить две бутылки виски, чтобы не убить подонка. Понимаешь? Не мог дышать, потому что видел, как кто-то другой касается моей невесты.

Он наклонился, неожиданно впиваясь зубами в плечо, и я вскрикнула, дернулась, но волосы натянулись, вернув на место, причинив очередную порцию боли.

— Ты моя, — прорычал он, зализывая укус языком, проводя им по чувствительной коже, смешивая боль и нежность. — Слышишь? Пусть и по контракту. Похер мне. Каждая клетка твоего тела — моя. Каждый твой вдох, мимолетная улыбка, стон. Каждая капля крови принадлежит мне.

Широкими ладонями скользнул по моему животу, выше, накрывая полушария. Мгновенно находя соски, начал теребить, дергать, заставляя меня выгибаться.

— Аким... — выпустила хрипло из себя, внутри просыпались новые ощущения в ответ на его жесткость.

— Что, Аким? Нравится, когда с тобой жестко обращаются? Ты этого хотела?

— Прекрати...

— Теперь меня ничто не остановит. — Он рванул вниз, сдернул с себя боксеры, и я увидела твердый член, пульсирующий, с влажной головкой.

Одна рука спустилась вниз, по животу, ниже, к бедру. Пальцы грубо раздвинули складки, нащупали клитор — и я всхлипнула, дернувшись, но волосы натянулись, заставив замереть, принять эту пытку.

— Мокрая, — констатировал он довольно, проведя пальцем по влажной плоти, собирая смазку, чувствуя, как тело предает меня, открывается ему, течет для него. — Я чувствую твой запах... он сносит крышу.

— Нет... Это только физика.

— Как

Я на секунду закрыла глаза — и всплыл фрагмент из прошлого, как тогда в ложе, с этим же безумным блеском в глазах, когда он шептал мне эти слова. Только теперь он не шептал. Он жаждал воплотить каждое слово.

Он вошел пальцем в мягкую плоть глубоко и без предупреждения. Я вскрикнула, вцепившись в углы шкафа, чувствуя, как стены сжимаются вокруг его пальца, как тело предает меня, принимает его, хочет его, умоляет о большем.

— Какая ты узкая, — выдохнул он, добавляя второй палец, растягивая и подготавливая. — Как ты сжимаешься, как будто не хочешь отпускать. Как будто молишь остаться.

Он двигал пальцами быстро, ритмично, и одновременно другая рука терзала мои соски, сдавливая и перекатывая в ладонях грудь. Я закусывала губу до крови, чтобы сдерживать стоны, но они рвались наружу.

— Аким, — простонала я, не веря в происходящее. — Я девственница. — кинула аргумент в надежде остановить сумасшествие.

— Я в курсе. — Он усмехнулся, ускоряя движение пальцев. — Но теперь мне всё равно. Тем слаще будет мой первый раз в тебе.

Он выдернул пальцы, и я застонала от потери, от пустоты, которая тут же образовалась внутри.

А потом Аким поднял мою правую ногу, закинул себе на бедро и начал дикий танец головкой члена у входа.

Этот мужской агрегат упирался в мое лоно, размазывал влагу, едва проникая, дразня, сводя с ума.

— Как и впрочем всегда.

— Обещаю, Василина... — прошептал у виска. — Я не буду ласковым, и будет больно.

Одним толчком. Резким. На всю длину и до упора он вонзился, разрывая меня, лишая девственности.

Я закричала — в голос, не сдерживаясь. Боль взорвалась внутри, острая, раскалывающая пополам. Мне казалось, меня пронзили ножом, разрубили надвое.

Все ощущения сконцентрировались в точке вторжения. Но за болью пришла заполненность и единение. Чувство, что именно так и должно быть. Что этот разрыв был неизбежен.

Он двигался сначала медленно и плавно, давая привыкнуть, раздвигая меня под себя. Затем каждый толчок — до основания, до того места, где боль переходила в сладкую, тягучую агонию и мутнящий разум наслаждение. Я чувствовала его внутри каждой клеткой. Слышала его дыхание — рваное и звериное. Чувствовала, как его пальцы сжимают мои бедра, раздвигая ягодицы, входя еще глубже, туда, где никто не был.

В отражении стеклянной двери я видела, как его тело входит в мое, ритмично, глубоко, неотвратимо.

Видела, как двигаются мышцы на его предплечьях, как напрягаются бедра, как крепкие руки сдавливают мою талию до синяков, как наши тела становятся одним целым.

Он наклонился, еще раз впился зубами в мое плечо, и я закричала от боли и удовольствия, смешавшихся в одно, неразделимое.

— Вот он я, настоящий, — зарычал он мне в ухо, ускоряясь, вбиваясь всё жестче, всё отчаяннее. — И не знаю, что такое пощада. Ведь я предупреждал тебя, Василина.

Каждый толчок отдавался во мне взрывом. Я чувствовала, как его член пульсирует внутри, как заполняет по максимуму. Кожа горела в местах его прикосновений. Влага стекала по бедрам, смешиваясь с его потом, с моими всхлипами, с кровью, которая все еще сочилась из разорванной плоти.

— Аким...

Он остановился. Замер внутри меня, пульсируя, подводя к самому краю.

— Не смей кончать без меня, — приказал он, выходя почти полностью и снова насаживая — медленно, мучительно медленно, растягивая удовольствие. — Только после моего позволения. Поняла?

— Да... — ответила машинально, не разбирая смысла слов.

Он двинулся интенсивнее, размашистым проникновением. Доводил до крика, до слез, до потери сознания. Я чувствовала, как его яйца шлепают по моей промежности, как его пальцы впиваются в бедра, как его дыхание обжигает шею, как он целиком, без остатка, погружается в меня.

— Смотри. Смотри на отражение. Смотри, какая ты красивая.

В огромном панорамном окне отражались наши сплетенные тела — темный силуэт, вбивающийся в белоснежный, распластанный, покорный, на фоне кухни.

Абсолютная похоть и безумие, окунающее в морок.

— Аким... — выдавила гортанно. — Аким, пожалуйста... я больше не могу...

— Идеально, — прорычал он, ускоряясь до бешеного ритма, до исступления. Он наклонился, зарычал мне в ухо, и я почувствовала, как внутри нарастает что-то огромное, всепоглощающее, готовое разорвать меня на части. — Кончай, — приказал он. — Со мной. Сейчас. Давай.

Мир растворился.

Я падала в темноту, разрываемая на части. Оргазм накрыл с головой — горячей волной, разрядом тока, взрывом сверхновой. Я кричала — и не слышала своего крика. Я билась в его руках — и не чувствовала своего тела. Только пульсирующий член — глубоко во мне, горячий, извергающийся, заливающий меня своим семенем, своим жаром, своей сущностью.

Он кончил следом. С рыком, с проклятием, с последним, самым глубоким толчком, от которого потемнело в глазах. Я чувствовала, как его сперма обильно заливает меня изнутри, как он дергается внутри, кончая снова и снова.

Мы замерли. Стояли, тяжело дыша, сплетенные в одно целое, облитые потом, слюной, кровью, всем, что делает нас людьми. Я чувствовала, как по внутренней стороне бедра стекает его тепло, смешанное с моей кровью, как его сердце отбивает мои ребра, как дрожат его руки, всё еще сжимающие мои бедра.

Аким медленно вышел. Но не отпустил. Не позволил передышки, а снова резко вошел.

С криком я вытянулась от неожиданности, от переполненности, от дикого восторга.

— Мне нужно в душ, Аким.

— Позже примешь.

— И выпить таблетки контрацепции...

— Обязательно выпьешь. Когда я закончу, — делая восьмерку бедрами, озвучил приговор. — Василина, я буду трахать тебя всю ночь. Пока ты не почувствуешь меня в своих клетках, и пока не подписан брачный контракт, я с тебя не слезу. Я буду брать тебя снова и еще раз, подчистую выжимая все соки из тебя. Ты не поверишь, но я целую вечность не имел секса и рассчитываю сполна насладиться процессом.

Я уже не могла кричать — только всхлипывала, стонала, выла в такт его толчкам. Он брал меня снова и снова, меняя ритм, глубину, угол. То медленно, до изнеможения, то

Я потеряла счет времени. Потеряла счет оргазмам.

ГЛАВА 22

Я не спал.

Лежал и наблюдал, как Василина дышит. Как вздрагивают ресницы во сне — мелко, часто, будто ей снится что-то, от чего хочется убежать. Как губы приоткрываются, с рваными надсечками припухшие, со следами моих укусов в уголках.

Наблюдал, как синяки на её теле наливаются фиолетовым, расползаются по нежной коже моими метками.

До одури, до ломоты в челюсти, до желания разбудить её и начать сначала — красиво.

Я не спал. Фактически не спал почти год.

Не в том смысле, что не ложился — спал, конечно, организм требовал.

Только это было не сон. Существование. Функционирование. Тело лежит, глаза закрыты, а внутри — как выжженная пустыня.

И самое пиздецовое в этом грёбаном году имелся нюанс: я не трахал никого.

Ни одной женщины.

И дело не в том, что не было возможностей — их было до хрена и разных мастей.

Мне их на блюдечках подносили, с улыбочками, с раздвинутыми ногами, с обещанием любого разврата.

Модели, актрисы, просто красивые сучки, которые готовы были на всё, лишь бы я посмотрел в их сторону. Я смотрел, только в упор никого не видел и ничего не чувствовал.

Ноль.

Представить сложно, но у мужчины, у которого присутствовала активная сексуальная жизнь, который мог любую, в любой позе, в любом количестве, — и вдруг полное бессилие. Как будто вынули предохранитель и перерезали провод, по которому шёл ток.

Не физическое — с этим всё в порядке, организм здоровый, тестостерон зашкаливает. А вот там, где включается желание, где внутри загорается этот дикий, животный голод, — там абсолютный вакуум. Чёрная дыра, которая засасывала всё: свет, звук, надежду.

Я пробовал.

Через месяц после того дня, после той квартиры, после того, как она смотрела на меня с лютой ненавистью, так что я готов был вскрыться прямо там, — я привёз домой девку. Дорогую, ухоженную, с идеальным телом. Раздел. Положил на кровать.

И ничего.

Стояк был чисто механическим, тело работало.

Я трахал её и смотрел в стену, считая секунды до конца.

Кончил — и облегчения не наступило. Просто встал, пошёл в душ, смыл с себя чужие прикосновения и сказал кукле, чтобы убиралась.

Дальше попробовал с Адель — и история повторилась.

Я приехал к ней ночью, пьяный в хлам. Она открыла дверь в открытом наряде, пахла дорогим парфюмом, улыбалась, будто я выигрышный лотерейный билет.

Вошёл, даже не поздоровавшись. Повалил на постель, задрал платье, вошёл сразу — жёстко, грубо, как тогда хотел с Василиной, но не мог себе позволить.

Адель стонала, выгибалась, царапала спину. Красивая. Доступная.

И я смотрел на неё и видел другое лицо. Другие глаза. Другой рот. Другой изгиб бровей. И не находил родинку над губой.

Сквозь пьяный угар я думал: «Какого хера я здесь?» Кончил быстро, скатился, закурил. Адель что-то щебетала, гладила меня по груди, предлагала шампанское. А я смотрел в потолок и чувствовал только одно: отвращение. К ней. К себе. К этой жалкой попытке заменить оригинал подделкой.

Потом понял: не могу. Не хочу.

Есть только одна, на которую стоит что штаны рвёт. Но та ненавидит меня. Презирает. Считает чудовищем.

И правильно делает. Я и есть чудовище.

Но этой ночью я превзошёл себя...

Блядь.

Этой ночью я понял, что год ада кончился.

Когда я вошёл в неё — в первый раз, грубо, жёстко, разрывая эту тонкую плёнку, — у меня грудину рвало петардами. Каждый миллиметр, каждый сантиметр, каждое движение отдавалось в позвоночнике разрядом тока.

Её плоть узкая — такая горячая, что я едва не кончил в ту же секунду, и в глазах потемнело.

Я находился на постоянном старте, заведённый и озверевший.

Потому что целый год я не прикасался к женщинам, потому что все они — просто тени, просто напоминания, просто жалкие попытки заткнуть дыру, которая становилась только больше.

А она даже не подозревала.

Целый год дрочил в душе, представляя, как вхожу в неё. Вспоминая, как пахнет её кожа весной и конфетами. Целый год просыпался с мокрыми простынями и дикой, выматывающей пустотой внутри.

Если бы она знала, как часто я смотрел на её фотографии. В полном одиночестве. Увеличивал, рассматривал каждую чёртову ресничку. Как просыпался по ночам от того, что член упирался в живот, а перед глазами — только она.

Только эти глаза и губы.

Только это тело, которое я наконец-то получил.

Её аккуратная грудь — искусанная, с набухшими сосками, вкус которых до сих пор вязал рецепторы.

А память зафрагментировала, как она выгибалась, когда я брал их в рот. Как стонала — сначала от боли, потом от сладкого удовольствия.

Её живот — в красных полосах от моих пальцев. Я стискивал её, будто хотел продавить кожу, добраться до внутренностей, смешаться с ней на клеточном уровне.

Её внутренняя сторона бёдер — лиловая. Потому что я раздвигал их снова и снова, входил в неё, выходил, смотрел, как течёт моя сперма, и входил опять.

И в данную минуту я по новой завёлся.

Я мог разбудить её, перевернуть и войти снова. Вжать лицом в подушку и трахать, пока не потеряет сознание. Пока не начнёт молить о пощаде.

Но дал по тормозам. Я больше не хотел грубо. И никаких ловушек.

К тому же она должна поспать. Набраться сил. Завтра состоится наша свадьба.

Я провёл пальцем по её щеке — мокрой от слёз, которые она лила во сне. Солёная влага осталась на подушечке, я поднёс палец к губам, лизнул. Её слёзы. Её боль. Всё моё.

Она всхлипнула, повернулась, прижалась к моей руке. Ткнулась

Впервые за этот год, за эту ночь, за всю эту кровавую кашу, которая называется моей жизнью, я почувствовал не голод, не ярость, не желание сломать. Я почувствовал… первые всполохи тревоги. Холодок под ложечкой. Сосущее чувство под ложечкой, от которого перехватывало горло.

Что, если однажды она проснётся и посмотрит на меня не с ненавистью, а с пустотой? Что я стану ей безразличен?

Эта мысль показалась страшнее, чем перспектива сдохнуть в перестрелке. Страшнее, чем потерять всё, что я нажил. Потому что без её ненависти — пусто. Без её огня — темно.

И в этот момент я понял, что готов убить любого, кто посмеет к ней прикоснуться.

Назар.

Выдохнул это имя сквозь зубы, и в голове снова вспыхнула картинка: его рука на её заднице. И поцелуи...

Словно упало забрало, отсекая здравый рассудок.

Я убью его.

Я представил, как держу его голову над унитазом, хрипящего, захлёбывающегося водой и собственной кровью. Как он скулит, когда я выбиваю ему зубы — те самые, которыми он улыбался на фотографии.

Эта картинка грела.

Перевёл взгляд на Василину.

Она спала, поджав ноги к животу — такая беззащитная. Уязвимая.

Её волосы разметались по подушке, ресницы отбрасывали тени на скулы, а губы приобретали вишнёвый оттенок. На белоснежной шее светился багровый засос, он бил контрастом, который завтра придётся прятать под фатой и платьем.

Я наклонился и вдохнул запах её кожи. Пот, секс, моя сперма, её кровь — этот коктейль ударил в голову сильнее виски, сильнее любого наркотика. Пьянил и дурманил одновременно.

На рефлексе поцеловал её плечо — там, где остался мой глубокий укус.

Василина понятия не имела, что со мной творилось, когда я увидел грёбаный снимок. Как рвал глотку стюардессе, требовал ещё виски. Как сидел в самолёте и стискивал подлокотник свирепо, что, блядь, пластик трещал.

Как в голове прокручивал варианты — убить Назара сразу или сначала пытать. Как вариант с пытками побеждал с огромным отрывом.

А потом я вошёл в её квартиру. Увидел свет в душевой. Услышал звук воды. Запах её геля для душа — какой-то сладкий, с нотками ванили.

Она вышла из душа. И пиздец, я потерял связь с реальностью.

Влажная, распаренная, в ёбаном халате, который провокационно прилип к телу.

Тонкий шёлк облепил грудь — налитую, с торчащими сосками, которые сквозь ткань просились мне в рот.

Обтянул талию — осиную, которую можно обхватить пальцами. Обозначил бёдра — круглые, мягкие, манящие. Между ног треугольник, угадывающийся сквозь мокрую материю.

Сетчаткой отсканировал каждую каплю воды, стекающей по ключицам, горлу, в ложбинке груди. Глаза испуганные, расширенные, но этот подбородок вздёрнут — гордая, Русанова. Даже когда боится — не сдаётся.

Меня повело. А член окаменел и заныл мгновенно, с первой секунды, как она появилась в проёме. Аж спазмами свело яйца, до желания разорвать этот чёртов халат зубами.

Но я хотел не просто трахнуть.

Я хотел сломать.

Стереть с её лица эту грёбаную независимость. Выжечь калёным железом память о том, как её лапал этот урод.

Поставить своё клеймо глубоко, чтобы никакой душ не смыл. Чтобы чувствовала меня под кожей.

Надо отдать должное Василине: она отчаянно боролась.

Умница. Смелая. Только глупая, раз бросилась бежать.

Она металась по кухне, кидалась вазами, стульями — адреналин зашкаливал, глаза горели диким огнём. Белое платье-халат развевалось, открывало ноги, мелькала тёмная полоска между бёдер. Красивая. И безбожно бешеная.

Я реально получал удовольствие. От её страха, от её попыток защититься, от этой дикой энергии, которая из неё выплёскивалась. Она не была тряпкой — и это заводило ещё сильнее.

А затем загнал её в ловушку и при желании мог бы отпустить. Мог бы сделать всё по-другому.

Но иного расклада не видел, да и желание отсутствовало.

Я хотел, чтобы она поняла: бесполезно. Всё бесполезно. От меня не убежать. Меня не остановить. Я — её приговор, её конец и начало.

Она кричала, вырывалась, царапалась — блядь, как красная тряпка для быка. Я чувствовал её ногти на своей коже, как они оставляют красные борозды, как под ними выступает кровь. Это было лучше любого наркотика — чувствовать, как она борется. Знать, что я всё равно сильнее.

Когда вошёл в неё в первый раз, услышав её крик боли — высокий, тонкий, разрывающий тишину, я понял, что ничего слаще в жизни не слышал.

Не потому что я садист. Нет.

Потому что в этом крике было всё: конец её девичеству, конец иллюзиям, конец надеждам, что она сможет уйти. Я сломал этот барьер. Вошёл туда, куда никто не входил. Оставил себя в ней так глубоко, что никакой другой мудак никогда этого не перебьёт.

Она плакала. В стонах выгибалась. Сжималась вокруг меня так сильно, что я чувствовал каждую складочку, каждый миллиметр её внутренностей.

А я вбивался снова и снова, чувствуя, как её кровь смешивается с моим потом, как её внутренние мышцы сжимаются, пытаясь сначала вытолкнуть, а потом принимая и сдаваясь.

Мы трахались на полу, на столешнице, на лестнице, в спальне.

И по хер на удобства. Просто брал — снова, и снова, и снова, как сумасшедший.

Никакой жалости. Никакой нежности. Только адская, первобытная похоть — вбить в неё себя.

Под утро я вышел на балкон.

Стоял голый, смотрел, как занимается рассвет, и курил. Пальцы дрожали. Не от холода. От перенапряжения. От того, что внутри всё ещё клокотало, требовало продолжения. Город внизу просыпался — загорались окна, ехали машины, люди начинали свой никчёмный день. А я стоял и чувствовал себя богом. Потому что там, в кровати, лежала она. Моя, Василина. Наконец-то моя.

Набрал лучшего врача в городе. Коротко и сухо дал указание:

— Приедешь в полдень по адресу, который сейчас скину. Осмотришь малышку без лишних вопросов. И привези таблетки.

Врач спросил что-то про рецепт, про дозировку.

— Сделай, как надо.

Я не хотел её залета.

Это не про отсутствие готовности и прочие отмазки — нам для начала между собой необходимо разобраться. Найти общий язык.

А ребёнок усложнит всё. Да и Василиной не просто, но оттого лишь интереснее.

Свадьба уже завтра, и дел не решённых дохуище.

Вернулся в комнату и оделся быстро. Не смотрел на неё, хотя кожей чувствовал каждый её вздох. Если я посмотрю — не уйду и начну всё сначала.

Надо, чтобы она проснулась одна. Чтобы почувствовала пустоту. Чтобы поняла — без меня холодно.

Я вышел и закрыл дверь.

В лифте меня трясло. Я сжимал кулаки, вгоняя ногти в ладони, чтобы не вернуться.

Спустившись вниз, сел в машину и набрал номер.

— Свяжись с Назаром. Скажи, что я хочу встретиться. Лично.

— Когда? — спросил голос в трубке.

— Сегодня. Через час.

Я нажал отбой и посмотрел в зеркало заднего вида. На заднем сиденье валялся пиджак, в котором я прилетел. В кармане — фотография, из-за которой всё началось.

Я достал её, посмотрел ещё раз.

Она и Назар. Вместе. Её глаза закрыты в поцелуе.

Сука.

Мои пальцы сжали снимок, смяли, разорвали пополам. Потом ещё раз. Ещё. Ещё, пока бумага не превратилась в мелкое конфетти, белые хлопья, которые посыпались на пол салона.

Я завёл двигатель и выехал из двора.

Пусть просыпается, приходит в себя. Пусть злится и ненавидит. Она будет плакать в душе, тереть тело мочалкой, сдирая с себя мои следы. А потом поймёт — это бесполезно.

Я внутри неё. В каждой клетке — никуда не денусь.

И завтра у алтаря я буду ждать её.

ГЛАВА 23

374 метра над землёй. Прозрачный пол, от которого у неподготовленных подкашиваются ноги.

Стены — панорамное остекление от пола до потолка, за ним — город, раскинувшийся светящимся нервным узлом. Сапфиры ночных огней, нити автомобильных трасс, рубиновые вспышки шпилей. Сегодня для гостей закрыт весь этаж, приглашены только избранные, только свои.

Пространство организовано как высокотехнологичный лаунж: чёрный глянцевый пол отражает огни города, мебель — прозрачный акрил и хромированная сталь, диваны — белоснежная кожа. Живые цветы — только белые орхидеи и протеи, воткнутые в геометрические кашпо из матового алюминия. Никаких свечей — только умный свет, который меняет оттенки в такт музыке.

Оркестра нет. Вместо него — диджейский пульт, за которым сегодня сам Соломон. Из динамиков льётся глубокий техно-хаус с едва уловимыми нотками струнных — саундтрек ночного мегаполиса.

Гости — сливки современной элиты: топ-менеджеры госкорпораций, владельцы IT-гигантов, блогеры с аудиторией в миллионы, футболисты, актрисы. Женщины в платьях от Готье и прочих легендарных дизайнеров, мужчины в расслабленных костюмах свободного кроя без галстуков — новая эстетика денег, где показная небрежность стоит дороже любой парадности.

В центре зала — имитация алтаря. Инсталляция современного искусства: два параллелепипеда из цельного стекла, подсвеченные изнутри белым неоном. Между ними — тонкая лазерная нить, пульсирующая в ритме сердца. Символ связи, которую невозможно разорвать.

Я стоял напротив прозрачной стены, но не видел панорамы. Все чувства вывернуты внутрь, сконцентрированы на одной точке — на дверях лифта.

На мне — костюм от Вриони последней коллекции. Чёрная шерсть с сатиновым отливом, идеально скроенный пиджак с мягкими плечами, без жилета, на голое тело — только глубокий V-образный вырез, открывающий ключицы и мышцы груди. Брюки узкие, с идеальной линией стрелки. Лакированные челси без шнурков. На запястье — часы с чёрным керамическим корпусом. Их тяжесть — единственное, что меня заземляет. Кольца я постоянно теребил в кармане брюк — два платиновых обруча без единого камня, минимализм чистой воды. Внутри гравировка: «А.С. → В.Р. Eternity» и «В.Р. → А.С. Eternity». Металл уже изрядно нагрелся.

Они опаздывали. Пятнадцать минут растянулись в резину, длиною в вечность.

Я дал ещё пять минут — ей и себе.

Каждая утекающая секунда отзывалась ударом молота по наковальне. Грудная клетка трещала от натиска сердца, херачившего отбойником, а горло стягивало невидимым ошейником.

Я не показывал волнения — стоял каменным изваянием, с самым непроницаемым лицом. Но внутри — ураган, сметающий все рациональные мысли, оставляющий только чистый, животный инстинкт: дождаться. Увидеть. Обладать.

Музыка нарастала. Толпа у пульта колыхалась, но я не смотрел туда. Мой взгляд был прикован к стеклянным дверям лифтов. Они матовые, непроницаемые, и это бесило.

И вот — двери расходятся.

Первыми выходят организаторы. Команды лучших свадебных агентств страны — девушки и парни в чёрных комбинезонах, с гарнитурами в ушах, с планшетами в руках. Они рассыпаются по периметру, проверяя каждый угол.

За ними — видеооператоры с камерами, закреплёнными на дронах, которые бесшумно парят под потолком. Их гул — как рой надоедливых мух. Я их не замечаю.

Потом гости расступаются.

Из лифта выплыла Марианна. Как всегда утончённая, впечатляющая, выделяющаяся из общей массы. Мысль, мелькнувшая на периферии сознания: Дарию повезло. И вполне объяснимо, почему брату сорвало башню, увидев её впервые. На ней — комбинезон из шёлка цвета шампань, свободный, с огромными рукавами, и массивные украшения из белого золота. Волосы распущены, уложены лёгкими волнами. Она улыбается, но в глазах тревога. Мы встречаемся взглядами, и я адресую ей лёгкий кивок. Она принимает его как обещание.

Следом — Лидия в элегантном чёрном платье с кружевом по белому шёлку, на плечах — палантин из перьев марабу. Она держится с достоинством, её благородство и порода вбиты в ДНК. Лидия, как и я, не сводит взгляда с лифта, откуда вот-вот появится дочь.

Рядом с ней — маленький Демид. Он серьёзен, как маленький взрослый, но в глазах — восторг и любопытство. Он вертит головой, разглядывая дронов, неоновые огни, толпу знаменитостей.

Музыка меняется. Техно-хаус уходит на второй план, вступает малый струнный ансамбль — четыре виолончели, спрятанные за диджейским пультом, начинают играть кавер на «Experience» Людовико Эйнауди.

Двери лифта раздвигаются в очередной раз. И наконец из кабины выходит Дарий. В тотальном чёрном: свободные брюки, шёлковая рубашка, пиджак нараспашку, никаких украшений, только часы — такие же, как у меня, в знак братской связи. Он серьёзен, сосредоточен. Он берёт за руку ту, что стоит за его спиной.

Как только она переступает порог, всё уходит на задний план.

Звук виолончелей превращается в далёкий гул крови в ушах. Свет гаснет не потому, что диджей убавил прожекторы — он просто перестаёт существовать для моих глаз.

Василина появляется в тёмном проёме, как явление, как свет в конце тоннеля.

Сердце пропускает удар, потом нагоняет тройной порцией, и я чувствую, как пульс отдаёт в кончики пальцев, сжимающих кольца.

Её платье от итальянского кутюрье. Закрытое. Минималистичное. Убийственное.

Воротник-стойка обхватывает шею, переходит в пелерину, закрывающую плечи и грудь, но эта пелерина — не ткань, а тончайшие лазерные срезы, создающие эффект инея на коже. Мне до зуда в ладонях хочется провести пальцами по этому инею, растопить его своим теплом, добраться до сливочной кожи. Рукава длинные, до костяшек пальцев, облегающие, с вырезами — геометрическими прорезями в виде созвездий.

Корсетная часть встроена в платье, но она не утягивает — она обнимает, как вторая кожа, переходя в юбку, которая плотно облегает бёдра до колен, а от колен расходится лёгкими прозрачными волнами кружева. Шлейф подобен мантии, стелется за ней, как шлейф моих несбыточных фантазий. Никаких бриллиантов, кроме тех, что горят в её глазах. Это главная деталь, главное украшение.

Голова Василины не покрыта. Волосы собраны в тугой пучок на затылке, открывая идеальный овал лица, тонкую шею, линию челюсти. Шея — беззащитная, с бьющейся жилкой, и до безумия хочется прикоснуться губами к этому месту, почувствовать её пульс.

Макияж — nude, почти незаметный, только губы чуть тронуты перламутром, а глаза подведены дымкой, что кажутся бездонными колодцами, в которых я готов утонуть.

Она идёт под руку с Дарием: спина прямая, голова высоко поднята. Только пульс на шее выдаёт её состояние. Я чувствую этот ритм на расстоянии. Он бьётся в унисон с моим, сводя с ума.

Они проходят сквозь строй гостей. Камеры дронов бесшумно следуют за ней, транслируя каждый шаг на огромные экраны. Но настоящая камера — мои глаза — снимает только её. Крупный план: родинка над губой, которую я целовал прошлой ночью. Деталь: как дрогнули её ресницы, когда она поймала мой взгляд. Гости замирают — даже те, кто привык к роскоши, даже те, кто видел Каннские фестивали и вручения «Оскара». Это не просто красиво — это искусство.

Марианна, стоящая у входа в зону церемонии, ловит взгляд сестры и посылает ей воздушный поцелуй. Слёзы текут по её щекам — она даже не пытается их скрыть, и это так искренне, что пульс в висках начинает частить. Я ловлю себя на мысли, что завидую Марианне — она может плакать, может проявлять чувства. Я же должен стоять скалой, хотя внутри всё разрывается на части.

Дарий подводит Василину ко мне, останавливаясь в шаге.

Мы смотрим друг на друга. В тёмных глазах — поддержка. «Держись, брат. Она того стоит».

Он берёт её руку и вкладывает в мою.

От прикосновения пробивает ток — высоковольтный, убийственный. Он прошивает мою руку, плечо, вонзается в солнечное сплетение. Я физически ощущаю, как колючий разряд заставляет сердце биться быстрее, а лёгкие — хватать воздух.

Я сжимаю её пальцы, пытаясь передать часть своего жара. Не только физического. Того, что сжигает меня изнутри.

Она поднимает глаза, а в них — целый спектр оттенков: ненависть, которая осязаема; страх, от которого расширяются зрачки, делая глаза почти чёрными; отчаяние, разъедающее изнутри — я вижу, как она кусает губу.

И в самой глубине, туда, куда не достают никакие зонды, — искра. Искра жизни, любопытства, того самого притяжения, которое год назад заставило ответить на её безумие. Эта искра притягивает меня сильнее любого магнита. Вопреки своей ненависти, она здесь. Она не сбежала. Всё-таки решилась. Хотя шло стойкое ощущение, что Василина предпримет попытку побега. Морально готовился к этому.

Церемониймейстер — молодая женщина в строгом брючном костюме — начинает говорить в микрофон. Слова о любви, о вечности, о том, что в эпоху тотальной нестабильности настоящие чувства — роскошь. Её голос — как белый шум. Я не слышу ни слова. Я вижу, как двигаются её губы, но всё, что я воспринимаю, — это пульс Василины под моими пальцами, её запах и распахнутый взгляд, прикованный ко мне.

Я смотрю на неё. Впитываю. Каждую чёрточку. Каждую эмоцию, пробегающую по лицу.

— Здравствуй. Как себя чувствуешь? — вывожу её из раздумий.

— Сносно. Здравствуй...

— Что ж, это намного лучше, чем я рассчитывал услышать. Ты неотразима, Василина.

— Спасибо.

— Пока идёт стандартная полемика этой части вечера, есть пункт, который мне хотелось бы озвучить.

— Оу, ещё один пункт? — она буквально каменеет.

— Я не хочу и не буду говорить о любви, — эти слова предназначены только для неё. — Любовь — это фальшивая монета в наших отношениях. Слишком много боли. Любовь — это то, что чувствуют. А я хочу сказать о том, что буду делать. Я буду защищать тебя от каждого. Я буду рядом всегда. И время, которым мы располагаем, хочу прожить как полагается супругам.

— Навряд ли у нас получится, — не сдаётся Василина, хотя по документам уже моя жена.

— Но попробовать всё равно стоит. — Я сжимаю её пальцы чуть крепче.

Церемониймейстер продолжает вещать о согласии, о намерениях. Я надеваю кольцо ей на палец — она надевает мне. Её руки всё ещё дрожат, но она справляется сама, не позволяет себе оплошать. Гордость — то, что в ней мне импонирует больше всего.

— Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.

Я беру её лицо в ладони.

Кожа нежная, горячая, несмотря на ее ледяные руки. Я чувствую, как под моими пальцами напрягаются мышцы её челюсти, губы сжимаются, и она замирает, будто готовится к удару.

Смотрю в её глаза, склонившись, медленно захватываю

Не так, как прошлой ночью. Не по-звериному. Осторожно.

Углубляю поцелуй, смакуя вкус её страха и сладость губ, припухших от моих прошлых укусов. Это как пить из отравленного источника, зная, что противоядия нет.

Она вздрагивает всем телом и отвечает. Её язык касается моего — робко, неумело, и от этого прикосновения у меня темнеет в глазах, а внутри взрывается солнце.

— Спасибо, что ты здесь, — шепчу я, проводя большим пальцем по её мягкой нижней губе, стирая перламутр. — Я предположить не мог, что когда-то буду разделять с тобой этот статус. Но ты — единственная, с кем я оказался готов.

Свет загорается. Диджей врубает трек — глубокий и чувственный. Над головами гостей взрываются конфетти из светодиодных звёздочек, которые медленно опускаются, мерцая.

Я беру её за руку и веду к самому краю смотровой площадки, к прозрачной стене.

— Как тебе вид?

Она смотрит вниз. Город под нами — светящийся и бесконечный.

— Безусловно красиво, — в её голосе усталость и некая отрешённость.

— Это всё теперь твоё. — Я обнимаю её за талию, прижимая к себе, пользуясь моментом. Чувствую, как под платьем напряжены все мышцы, готовые к бегству. — Я подарю тебе этот город. Эту страну. Всё, что захочешь.

Василина отмалчивается, явно не заинтересованная ни в одном брошенном слове.

Подходит Марианна, и я отступаю на шаг назад. Отметив для себя, что делаю это неохотно.

Сёстры тут же обнимаются.

— Я так рада за тебя! — шепчет она. — Ты будешь счастлива.

Василина выдаёт лёгкую улыбку. Улыбка вымученная, но для Марианны она старается.

— Спасибо, Мари.

Лидия подходит, целует дочь, потом неожиданно целует меня в щёку. Щека горит от этого прикосновения, как пощёчина совести.

— Береги её, Аким. Я тебя прошу.

— Обещаю.

Затем по программе начинается наш первый танец.

Мы выходим в центр зала. Гости расступаются, образуя круг. Диджей миксует «Innerbloom» с тонкими струнными аранжировками — получается нечто гипнотическое и тягучее. Музыка обволакивает, как тёплый океан, в который мы ещё не нырнули.

Я обнимаю Василину за талию, она кладёт руки мне на плечи. Её тонкие пальцы лежат на моей голой коже, и я чувствую каждый миллиметр прикосновения — холодный металл кольца, тепло ладоней, мелкую дрожь. Её ногти непроизвольно впиваются мне в кожу — то ли от страха, то ли от желания сделать больно. Пусть. Мне нужны её метки.

Мы движемся плавно, в такт композиции. Её платье шуршит, кружево мерцает в неоновом свете. Её взгляд утыкается в мою грудь, в лацканы пиджака, но мне этого мало.

— Посмотри на меня, Василина, — почти умоляю я. — У меня есть подарок, — произношу, как только она вскидывает голову. В расширенных глазах — буря. Любопытство, страх — всё перемешалось в коктейль, от которого у меня самого сносит крышу. Этот взгляд бьёт под дых, вышибая воздух из легких.

— О подарках мы не договаривались.

— Ты мне уже сделала, прошлой ночью, — я смотрю прямо в зрачки, изучая их. — Но лучший подарок — это быть здесь. Сейчас.

— И к чему мне теперь нужно готовиться?

— Расслабься. Он абсолютно безопасен и без какого-либо двойного дна.

— Я не верю тебе, и ты пугаешь... — её голос срывается.

— Я бы предпочёл услышать нечто другое, но это заслужено. — Я криво усмехаюсь. — Ты имеешь право на страх. На ненависть. На всё, что чувствуешь. Но, поверь, в принятии подарка ты первая заинтересована.

— Даже не представляю. Мои интересы расходятся с твоими представлениями.

— Увидим. Не будем забегать вперёд. — Она пытается сохранить дистанцию, но её пальцы на моём плече чуть расслабляются.

Я прижимаю её ближе. Наши тела соприкасаются — жар её кожи через ткань, её дрожь, передающаяся мне. Её грудь касается моей, и я чувствую, как бешено колотится её сердце. Оно бьётся в унисон с моим, создавая сумасшедший ритм.

Затем я кружу её, и звёзды за стеклом кружатся вместе с нами.

Далее банкет. Это не чинное застолье, а модная вечеринка. Длинные столы с закусками от лучших шефов, открытый бар с авторскими коктейлями. Гости танцуют, общаются, фотографируются на фоне ночного города. Дроны с камерами бесшумно парят над головами, транслируя происходящее на огромные экраны.

Я почти не пью, лишь слежу за ней. Каждое её движение — кадр, который я впечатываю в память. Как она поправляет выбившуюся прядь. Как облизывает губы после глотка шампанского. Как хмурится, слушая кого-то из гостей.

Она разговаривает с Марианной, с матерью. Улыбается — робко, но улыбается. Ловит мой взгляд — и уже не отводит так быстро, как прежде. Задерживается на секунду, другую, и в этом взгляде — вопрос. Она пытается понять, разгадать, кто я на самом деле. Если бы она знала, что я и сам не знаю ответа. Что рядом с ней я перестаю быть собой и становлюсь кем-то другим — тем, кто готов на всё.

Марианна подходит ко мне с бокалом шампанского. Смотрит прямо, без страха.

— Аким Артурович, можно вас на минуту?

— Конечно. Можно просто Аким.

Мы отходим к окну.

— Благодарю. Наша семья всегда считала вас членом семьи. А папа вас боготворил, очень уж он уважал вас, Аким... И мы признательны за то, что вы для нас сделали...

— Но?

— Мне известно, что между Василиной и вами произошло, — её голос тихий, но твёрдый. — И, мягко говоря, я поражена. Аким Артурович, — сейчас Марианна покрылась румянцем, — конечно, вы мне скажете, что меня не касается, что происходит у вас в спальне, но я лишь хотела напомнить: Василина не одна. За нее есть кому постоять. И еще я умею хорошо стрелять из ружья, — с самым серьёзным видом и, не моргнув, смело выдала мне. Красавица.

— Это угроза, Марианна? — склонив голову влево, выгнул бровь.

— Предупреждение. Пока.

— Что ж, я услышал тебя.

— Значит, этого больше не повторится?

— Определённо. С отстреленной ногой не очень-то

— Сегодня я видела, как ты на неё смотришь, — девушка Дария резко сменила тему. — И знаешь... Этот плотоядный взгляд мне знаком, — бросила короткий взгляд за мою спину, но я знал, что там стоит Дарий в ожидании конца нашего диалога. — Она поднимает на меня глаза. — Ответьте: вы её любите?

Я молчу. Слово «люблю» застревает в горле, как кость. Я не знаю, что это такое. Я знаю только, что без неё внутри — выжженная пустыня, а с ней — адский пожар, в котором хочется гореть вечно.

Любовь — слишком мелкое слово для того, что я чувствую. Скорее зависимость. Уже наркотик. Это одержимость.

— Она — моя, — отвечаю я. — Этого достаточно.

Марианна кивает. Принимает.

— Берегите её. Иначе — крайние меры...

— Я запомнил, Марианна.

Она уходит, а я снова ищу глазами Василину.

Она стоит у стола с закусками, накладывает Демиду в тарелку мини-бургеры. Малец крутится рядом, что-то рассказывает, размахивая руками. Она наклоняется к нему, слушает, и вдруг — улыбается. Светло, чисто, по-настоящему.

У меня перехватывает горло. Эта улыбка — как нож в сердце. Она умеет быть счастливой. Просто я — не тот человек, с которым она может быть такой.

Я подхожу. Демид замечает меня первым.

— Аким! Смотри, сколько я могу съесть!

— Давай, — я треплю его по голове. — Расти большой.

Василина выпрямляется. Мы смотрим друг на друга.

— Ты как? — спрашиваю тихо.

— Устала. — Она трёт переносицу, и я вижу, как дрожит её рука.

— Потерпи. Ещё немного — и уедем.

Через два часа, когда вечеринка в самом разгаре, мы незаметно исчезаем. Лифт спускает нас на крышу небоскрёба, где ждёт вертолёт. Ультрасовременный, белый, с чёрной полосой, бесшумный, внутри — кожаный салон, мягкая подсветка, бар.

Марианна, Лидия Андреевна и Демид провожают нас на крыше. Ветер от винтов раздувает волосы, платье Василины трепещет, как живое.

— Звони каждый день! — кричит Марианна, перекрывая шум.

— Каждый день! — отвечает Василина, и в её голосе — обещание.

Я киваю, подхватив Василину на руки. Она вскрикивает, но хватается за мою шею. Её вес — идеальный. Она прижимается ко мне, и на секунду мне кажется, что это не побег, а начало чего-то настоящего.

— Спятил, Сатаров?! — сдерживает улыбку, запрокидывая голову.

— Если бы.

Аккуратно сажаю её в салон. Захожу сам. Дверь закрывается, отсекая шум и ветер.

Вертолёт взлетает над городом. Под нами разворачивается светящаяся карта: реки — чёрными лентами, огни машин — текучей лавой, высотки — кристаллами, вросшими в землю. Василина прильнула к иллюминатору, и в её глазах отражаются миллионы огней. Я смотрю не на город. Я смотрю, как огни отражаются в её глазах, и понимаю, что готов подарить ей все звёзды, до которых смогу дотянуться.

— Куда мы летим? — спрашивает она тихо.

— В аэропорт. Там ждёт самолёт.

— А потом?

— Потом, как я и говорил, — частный остров. Индийский океан, белый песок, вилла на воде.

— Сколько продлится наш отпуск?

— Месяц. Два. Столько, сколько захочешь.

ГЛАВА 24

Я не лукавил.

Я сознательно дал Василине полный карт-бланш. Не чтобы подсластить пилюлю или посеять в ней иллюзии. Не от внезапно проснувшегося альтруизма и уж точно не из дешёвого акта раскаяния.

Даруя ей власть, я хотел познать ее суть. Посмотреть, как она распорядится своим мимолётным преимуществом.

Да, мне требовалось притушить уголёк её ненависти, смазать шестеренки нашего неизбежного общения.

Но первопричина крылась глубже, в тёмном, ненасытном колодце моего «я».

Мой аппетит, едва познавший её, только разгорелся, превратившись в испепеляющую жажду. Едва я почувствовал тесный, обжигающий шелк её лона, вдохнул пьянящий коктейль её аромата и вкуса, как внутри меня поселился голод.

Голод по Василине целиком — от шелковистого водопада волос до кончиков пальцев ног.

Я хотел снова и снова слушать, как её стоны, срываясь с губ, разбиваются о пик оргазма. Член ныл, налитый свинцовой тяжестью нерастраченного возбуждения, истерически требуя утонуть в её влажной, сводящей с ума глубине.

В этом я был честен перед собой.

Она смотрит на меня. В её глазах — бездна удивления, сменяющаяся густым смятением.

— А как же компании? Твоя стратегия, поглощения? — её голос звучит глухо, словно из-под толщи воды.

— Как бы абсурдно и сомнительно это ни звучало, — мой голос тоже сел, — мне впервые плевать.

И это абсолютная правда. Всё, что ещё вчера казалось смыслом существования, превратилось в пустой звук.

Есть только жажда, и лишь Василина.

Она молчит. Её профиль на фоне иллюминатора кажется высеченным из мрамора. Потом снова переводит взгляд на проплывающие внизу огни.

— Я никогда не была над океаном и не плавала в нем. Только море, — тихо произносит она.

— Я рад, что мне выпала честь исправить это досадное упущение.

Вертолёт идёт на снижение. Внизу, в ожерелье огней, распластался деловой центр, тёмными лоскутами лежали парки, серебряным росчерком блестела река, и хищно поблёскивала огнями взлётка — терминал для частной авиации.

Мы приземлились мягко, благодаря блестящим навыкам пилота.

Нас встречали. Белый «Гольфстрим» с моим личным вензелем на хвосте нетерпеливо прогревал двигатели, сотрясая воздух едва уловимым гудением. Трап, подсвеченный призрачно-голубым светом, казался мостками в другой мир.

Я взял Василину за руку. Её пальцы были напряжены, но она послушно последовала за мной.

— Тебя не укачало? — спросил я, вглядываясь в её лицо.

— Нет. — Она вдруг остановилась, пронзая меня взглядом. — Мне нужно переодеться.

— Твои вещи уже на борту.

— Ты предусмотрителен, — она сглотнула, и я видел, как дрогнул её кадык. — Спасибо.

Я шагнул к ней, сократив расстояние до миллиметра. Воздух между нами заискрил, наэлектризованный до состояния, близкого к разряду молнии.

— Я даю тебе слово, Василина, — мой голос звучал глухо, как обещание, высеченное на камне. — Ты всегда будешь моим приоритетом.

— Уверен? — в её голосе скользнула горькая усмешка. — Это слишком высокопарное обещание.

— На все сто процентов. И это не громкие слова, — я смотрел ей прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд.

Мы поднялись по трапу. Салон поражал стерильной белизной кожи, теплотой деревянных панелей и огромными иллюминаторами, в которых отражалось ночное небо. Стюардесса бесшумно предложила шампанское. Василина взяла бокал, сделала маленький глоток, и я проследил взглядом за движением её горла.

Лайнер вырулил на старт. Двигатели взревели, набирая мощь.

Василина, погружённая в себя, отгородилась от меня стеной молчания. А я наблюдал за ней. Ловил каждое движение, каждую тень на её лице, отмечая про себя, насколько совершенной может быть красота. Сейчас, в этом приглушённом свете, она была не просто красива, а невыносимо прекрасна.

— Ты не голодна? — мой голос прозвучал слишком громко в этой тишине.

— Нет.

— Может, фруктов?

— Нет. Не нужно. Но спасибо.

— Тогда, пока летим, предлагаю тебе поспать. — Я кивнул вглубь салона. — Там есть комната отдыха со всеми удобствами. Там тихо, и тебя никто не потревожит.

— А ты?

— Займусь делами, которые отложил. А потом приму душ.

— То есть ты не собираешься отдыхать?

— Если ты боишься, что я приду и лягу рядом, — я криво усмехнулся, — этого не случится.

— Мне всё равно, — отрезала она. — Я слишком устала, чтобы реагировать на твое присутствие. Отдохнуть мне это не помешает.

— Вот и прекрасно.

Мы летели где-то над Индийским океаном, когда моя шея затекла от неудобной позы, и душ стал необходимостью. Я ополоснулся быстро, без привычного удовольствия, движимый одной лишь мыслью — переодеться в свежее. Для этого мне нужно было зайти в комнату, где отдыхала Василина.

Она спала, уткнувшись носом в подушку, беззащитная и трогательная.

Платье небрежно брошено на кресло, и она надела мою футболку, огромную, как балахон, и больше ничего. Что, на удивление, оказалось приятно.

Волосы разметались по белоснежной наволочке, а ровное, глубокое дыхание говорило о том, что она провалилась в сон без сновидений.

Во сне её лицо разгладилось — исчезла враждебная маска, испарился страх.

Я смотрел на неё, кажется, целую вечность. Вбирал в себя каждую чёрточку. На родинку над губой — ту самую, что я искал губами целый год разлуки. На тонкий шрам на брови — детский, как она рассказывала, память о падении с велосипеда. На синяки на её запястьях и бёдрах, превращающиеся в грязно-красные разводы на фарфоровой коже.

Совесть кольнула острой, ледяной иглой — и утонула в горячей, пульсирующей волне собственничества.

Она вздохнула во сне, перевернулась, и футболка предательски задралась, обнажив безупречную линию бёдер и длинные, стройные ноги.

Я стиснул челюсть до скрежета зубов, заставляя себя отвернуться. Натянул футболку, джинсы, борясь с желанием, которое накатывало удушливой волной.

В тишине раздался тихий, едва различимый шёпот.

— Аким...

Я замер, превратившись в слух.

— Не уходи... — голос сонный, хрипловатый, полный доверчивости.

Она зовёт меня. Во сне. Не проклинает, не мечет молнии — зовёт.

В груди разлилось острое, всепоглощающее тепло, что стянуло кадык.

Где-то в тёмных закоулках подсознания, там, где нет места лжи и контролю, она уже приняла меня. Осталось лишь дождаться, когда в разуме укоренится этот факт.

Склонившись, поцеловал её в висок, вдыхая пьянящий запах волос. Знакомые конфеты ушли, сменившись новым, дразнящим коктейлем — её собственный аромат, смешанный с моим одеколоном.

Она резко проснулась, будто от удара током. Распахнула глаза — в них плескался испуг, дезориентация.

— Где мы? — встревоженно уточнила.

— Над океаном. Лететь ещё часа четыре.

Она села, одёргивая сползшую с плеча футболку. Повернулась к иллюминатору. Там уже разгорался рассвет — оранжево-розовое, почти осязаемое пламя над бескрайней, тёмно-синей гладью.

— Вид захватывающий, — выдохнула с восторгом.

— Ты — прекраснее, и это несравнимо.

Она перевела на меня взгляд, в котором еще жила настороженность.

— Перестань, — бросила небрежно.

— Не могу, — я коснулся пальцами её щеки. — Это сильнее меня.

Она не отстранилась. Замерла, позволяя.

Я провёл большим пальцем по скуле, по упрямой линии челюсти, остановился на подбородке. Чуть надавил, заставляя повернуться ко мне.

— Посмотри на меня.

Моя просьба не осталась без ответа, в больших глазах застыл немой вопрос. Она ждала подвоха, ждала, что я снова сорвусь в ту первобытную тьму, из которой вышел прошлой ночью.

— Не бойся, Василина, — прошептал я, чувствуя, как хрипнет голос. — Я зашёл в душ и чтобы переодеться, без какого-либо умысла. Но потом ты позвала меня, потому я здесь.

— Уверена, что так и было.

— Не веришь мне?

— Нет.

— Давай заключим пари.

Я наклонился и поцеловал её. Медленно, с мучительной осторожностью, словно она была сделана из тончайшего хрусталя. Мои губы едва касались её. Она не отвечала, но и не отталкивала. Просто позволяла этому случиться. Я чувствовал, как сбивается её дыхание, как часто бьётся пульс на линии шеи.

Я углубил поцелуй, требуя, умоляя. И её губы, наконец, дрогнули, раскрываясь навстречу. Она всё ещё оставалась напряжённой, как струна, но где-то там, в самой глубине, лёд начинал таять.

Я целовал её долго, смакуя каждый миллиметр её губ, её языка. Мои руки скользили по спине, по выступающим позвонкам, по обжигающе-голой коже под футболкой. Она вздрагивала, когда я касался поясницы, и эта дрожь передавалась мне, выкручивая жилы наизнанку.

Я оторвался от её губ, чтобы заглянуть в глаза. В них разгоралось жгучее любопытство. Глухое, невысказанное желание. И страх перед этим желанием, перед тем, что оно может значить.

— Какое пари?

— Ляг, — попросил я.

Колебалась она лишь секунду. Вечность. Потом медленно, не сводя с меня глаз, опустилась на спину.

Я навис над ней, опираясь на локти. Смотрел сверху вниз, и сердце заходилось оттого, насколько совершенной она была. Растрёпанная, в моей футболке, с расширенными, тёмными от желания зрачками.

— Можно?

Она не ответила. Просто смотрела.

Я воспринял это как «да».

Не спеша и боясь спугнуть, я стянул футболку вниз. Ткань поползла, обнажая изящные ключицы, острые, как крылья птицы. Затем округлость плеч, нежную впадинку у горла. И, наконец, грудь — высокую, тяжелую, с тугими сосками, которые уже затвердели в предвкушении.

Она прикрыла глаза, дыхание стало рваным, сбивчивым. Грудь вздымалась всё чаще, и я видел, как под тонкой кожей бьется сердце — бешено и испуганно.

Я прильнул губами к ключице, провел языком по косточке, вбирая солоноватый привкус ее кожи. По телу Василины пробежала крупная дрожь, и я проследовал за ней губами — ниже, к плечу, к ложбинке, где пульс бился так отчаянно, словно хотел вырваться наружу.

Она не останавливала. Лежала с закрытыми глазами, только пальцы до побелевших костяшек вцепились в подушку. Я знал — сейчас решается всё. Или она сломается окончательно, или возведет стены выше прежнего.

Я коснулся губами ее груди. Осторожно, едва дыша, обвел языком сосок — раз, другой. Он стал каменным под моими губами. Она выдохнула, почти простонала мое имя — тихо, сорвавшись, словно выдохнув его нечаянно, против воли.

— Аким...

Я поднял взгляд. Она смотрела сквозь ресницы с поволокой.

Я взял сосок в рот — глубже, сильнее, втягивая, посасывая, играя языком.

Свободной рукой накрыл вторую грудь, сжимая, поглаживая большим пальцем другой сосок. Она выгнулась, вцепившись свободной рукой в мои волосы — не отталкивая, притягивая ближе, заставляя брать больше.

— Не останавливайся... — выдохнула она, и это было первое слово, сказанное осознанно, без принуждения.

Я зарычал от удовольствия, вбирая в себя ее плоть. Мои губы путешествовали по груди — от соска к соску, оставляя влажные дорожки. Я покусывал нежную кожу, тут же зализывая места укусов языком, и она вздрагивала, сжимая бедра в инстинктивном желании.

Моя рука скользнула ниже — по плоскому животу, по выступающим косточкам таза. Я чувствовал, как напряглись мышцы под моими пальцами, как перекатываются тугие жгуты, сдерживая дрожь.

Я спустился губами к животу. Целовал каждую складочку, каждую впадинку, задержался у пупка, обвел его языком, проник внутрь — она вздрогнула всем телом, закусив губу до крови, чтобы сдержать стон. Я видел, как ходит ходуном ее грудь, как влажно блестят соски, как разметались по подушке золотистые волосы.

Футболка больше не мешала — я стянул ее совсем, отбросил в сторону. Она лежала передо мной обнаженная, и розово-золотой свет рассвета ложился на ее кожу, делая ее похожей на ожившую статую, созданную безумным скульптором, влюбленным в свое творение.

— Вкуснее тебя в жизни ничего не пробовал... — выдохнул я, не в силах найти слов, достойных ее.

Она молчала. Только смотрела.

Я развел ее бедра руками — медленно, бережно. Они поддались не сразу — мышцы сопротивлялись инстинктивно, но я чувствовал, как дрожит каждая клеточка, как пульсирует кровь в венах на внутренней стороне бедер.

Она была уже влажной. Я видел это — блеск между ног, легкое раскрытие, приглашение, которое тело не могло скрыть, даже когда разум кричал «нет».

— Расслабься, — прошептал я, касаясь дыханием самого сокровенного. — Хотя бы на эту минуту.

Судорожный вдох. Задержка дыхания. Чуть заметный кивок.

Я опустился.

Первый поцелуй туда был пробой — осторожным, изучающим. Я просто прижался губами к нежной плоти, вбирая жар, исходящий от нее. Она вздрогнула, бедра сжались, но я мягко удержал их, поглаживая внутреннюю поверхность бедра, успокаивая, приручая.

— Тихо... — шепнул я, не отрываясь. — Просто чувствуй.

Я провел языком — не спеша, снизу вверх, от входа до самого чувствительного бугорка. Она была соленой и сладкой одновременно, и этот вкус ударил в голову сильнее любого наркотика. Она выдохнула — и в этом выдохе не было боли, не было протеста. Было лишь удивление, смешанное с зарождающимся наслаждением.

Я повторил. Снова и снова. Широкими, ленивыми, дразнящими движениями я исследовал ее, пробовал на вкус, запоминал. Ее запах стал насыщеннее, гуще — в нем смешались терпкость возбуждения и что-то глубоко личное, сокровенное — тот самый аромат, что преследовал меня в кошмарах весь год разлуки.

Она задышала чаще, глубже. Ее руки, до этого безвольно лежавшие вдоль тела, поднялись, и я почувствовал, как ее пальцы зарылись в мои волосы. Не отталкивая. Притягивая ближе. Сжимая пряди, заставляя меня оставаться там, где я был.

Я улыбнулся, не прекращая ласки, углубил поцелуй — раскрыл ее губами шире, проникая языком внутрь, чувствуя, как тугие мышцы сжимаются в попытке удержать меня. Она была горячей, влажной, готовой. Я пил ее, как воду в пустыне, втягивая, лаская, пробуя на вкус каждый миллиметр.

Я сосредоточился на клиторе — обводил его языком, то нежно, почти невесомо, то настойчивее, с нарастающим давлением. Чувствовал, как набухает этот маленький бугорок под моими губами, как дергается в такт сердцебиению. Она вздрагивала, тихо постанывала, и эти звуки были для меня лучшей музыкой, наградой, о которой я не смел и мечтать.

— Аким... — снова выдохнула она, и в этом имени было всё — мольба, требование, обещание.

Я надавил сильнее, описывая языком восьмерки вокруг клитора, то касаясь его, то отступая, распаляя и сводя с ума. Одновременно я ввел в нее палец — медленно и аккуратно, чувствуя, как туго, как тесно. Василина невероятно узкая, и от этого желание становилось болезненным.

Она вскрикнула — глухо, сдавленно. Вцепилась в мои волосы так, что глаза потемнели от боли, смешанной с наслаждением. Я добавил второй палец, растягивая, подготавливая, не переставая работать языком.

— О боже... — выдохнула она, выгибаясь.

— Просто отпусти себя, — выдохнул я, не отрываясь от нее.

Я ускорил движения пальцами, входя глубже, наращивая темп. Язык не отставал — я лизал клитор быстрыми, ритмичными движениями, чувствуя, как нарастает напряжение, как дрожит каждая клеточка ее тела в преддверии взрыва.

Она уже не сдерживалась — стонала в голос, выгибалась навстречу, вцепившись одной рукой в мои волосы, другой — в простыню, комкая белоснежную ткань. Ее бедра двигались в такт моим движениям, насаживаясь на мои пальцы, ища разрядки.

— Еще... — хрипела она. — Еще, Аким, пожалуйста...

Я подчинился. Я ввел

Я чувствовал, как нарастает пульсация внутри нее. Как мышцы начинают сжиматься вокруг моих пальцев в хаотичном, неконтролируемом ритме. Чувствовал, что она висит на самом краю, балансирует на лезвии.

И когда это случилось — когда ее тело выгнулось в тугой дуге, когда она вскрикнула, ломая голос, сжимая мои пальцы внутренними мышцами так, что я едва мог пошевелиться, — я не остановился. Я продолжал ласкать, продлевая каждую сладкую судорогу, растягивая удовольствие, чувствуя, как горячие волны оргазма проходят сквозь нее, пронзают меня, разносятся по всему салону самолета.

— Аким!!! — ее крик, казалось, разорвал тишину салона.

Я поднялся, когда последние спазмы отпустили ее. Навис сверху, вглядываясь в это расслабленное, беззащитное лицо. Она была прекрасна — раскрасневшаяся, влажная от пота, с прикушенной губой и затуманенным взглядом.

— Ты как? — спросил я, проводя пальцем по ее щеке, стирая слезы, которые она не замечала.

Она перевела на меня взгляд. Медленно, словно возвращаясь из другого измерения. Ее грудь всё еще тяжело вздымалась, соски оставались твердыми, призывными.

— Я... — ее голос сорвался в хрип. — Я не знала, что так... бывает.

Я улыбнулся, наклонился и поцеловал ее в уголок губ, пробуя на вкус ее собственное возбуждение.

— Это только начало, — прошептал я. — Самый первый шаг.

Мой член пульсировал с каждым ударом сердца, упираясь в ее бедро. Я был готов взорваться от одного только вида ее, от запаха, от вкуса, который всё еще оставался на моих губах. Брюки стали пыткой, тканью, сдавливающей раскаленный металл.

— Аким, а ты...

— Я в порядке, — опередив ее вопрос, соврал я, чувствуя, как дергается член через ткань.

— Я же чувствую, ты хочешь...

— Хочу, — перебил я. — Так, что готов разорвать тебя на части. Вдавить в эту кровать и не выпускать несколько суток. — Я сглотнул, чувствуя, как пульс отдает тяжелыми ударами в паху. — Но я не сделаю этого.

— Почему? — в ее голосе прозвучало искреннее, почти детское удивление. Она смотрела на мои набухшие губы, на пульсирующую жилку на шее, на то, как вздымается грудь.

— Потому что я хочу, чтобы ты тоже захотела меня, — прошептал я, касаясь губами ее виска. — Сама. Не под давлением, не из страха, не потому что я сильнее. Потому что прошлой ночью, когда я брал тебя, я видел в твоих глазах ужас. И это... это убивает меня, Василина.

Она села, прикрываясь простыней, но не отстраняясь. Смотрела на меня так, будто видела впервые в жизни.

— Ты... правда так думаешь? — в ее голосе звучало недоверие, смешанное с робкой надеждой.

— Правда. — Член пульсировал, протестуя против моих же слов. Брюки стали пыткой, но я терпел. — Чувствуешь, как я хочу тебя? — Я взял ее руку и медленно, давая ей возможность отдёрнуть ее в любой момент, приложил к своему паху.

Она почувствовала. Ее глаза расширились, когда она осознала масштаб.

— Чувствую, и с потенцией у тебя порядок. Но это не значит...

— Я могу поклясться, что моя эрекция работает только на тебя, у меня год не было женщины, — усмехнулся я, чувствуя, как от ее слов кровь приливает к паху с новой силой. — Но я не трону тебя, — продолжил я, с трудом контролируя дыхание. — Пока ты сама не попросишь. Пока в твоих глазах я не увижу не страх, а желание. К слову о пари, мне нравится ласкать тебя, доводить до оргазма, и мне нравится его вкушать. Как и было сказано ранее, я хочу трахать тебя языком, вылизывать полностью. Везде. В любое время суток. — И пока я говорил, Василина не убирала руку, лишь густо краснела. — Позволь мне дарить тебе ласки, без какого-либо вторжения, только мой язык и пальцы.

— То есть никакого секса?

— Только петтинг.

— Все как-то странно.

— Обещаю. Ничего, чего ты не захочешь, я не сделаю. И больше не сорвусь.

Она помедлила. А потом ее пальцы чуть сжались — осторожно, пробуя на ощупь форму, размер, почти невесомо. Проверяя. Исследуя. Изучая.

У меня перехватило дыхание, в глазах потемнело. Весь мир сузился до точки соприкосновения ее пальцев и моей плоти.

— Зачем тебе это?

— Я могу не только брать, но и отдавать. Хочу, чтобы ты это поняла. Василина... — выдохнул я, чувствуя, как позвоночник стреляет от возбуждения. — Если ты продолжишь, я не смогу отвечать за себя.

Она отдёрнула руку, но в ее глазах мелькнуло лукавство. Впервые за всё время — озорной огонёк, а не ледяная стена.

— Извини, — ответила с нотками, которых я никогда не слышал. — Проверяла, насколько серьезны твои намерения.

— И как? — спросил я, всё ещё борясь с дыханием.

— Пока держишься. — На ее губах дрогнула чуть заметная, робкая улыбка. Она провела пальцем по моей груди, останавливаясь на пульсирующей жилке на шее. — Это и есть твой подарок?

Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри закипает не только похоть. Нежность. Гордость. Дикое восхищение девушкой, которая даже в плену обстоятельств, даже после всего, что я сделал, сохраняла несгибаемое достоинство и играла по своим правилам.

— Нет, — сказал я. — Конечно же нет.

ГЛАВА 27

Музыка оборвалась, и внезапная тишина рухнула на перепонки.

Я стояла, хватая ртом раскалённый воздух, и грудная клетка от интенсивности дыхания заболела, лёгкие полыхали, будто пробежала марафон.

Сердце ухало в рёбра вразнос, как бешеный метроном, а кровь, буквально кипяток, пульсировала в кончиках пальцев, в висках, под языком — там, где адреналин оставлял металлический привкус.

Аким двигался на меня не спеша, скорее лениво, но с хищной грацией.

Остановившись вплотную, мужчина смотрел сверху вниз, и в полумраке его глаза казались двумя угольными провалами. Не отрывая взгляда, поднял руку, и длинные пальцы легли на лямку моего топа — ту самую, которую я демонстративно спустила с плеча во время танца. Затем медленно и аккуратно вернул бретель на место.

— Ты закончила? — спросил ровно, без привычной стали, режущей слух. Но лёгкие всё равно снова вскипели, стоило услышать его голос — с хрипотцой и обволакивающей интонацией. Мне удалось только кивнуть, горло сдавило спазмом — ни выдохнуть, ни сглотнуть. Взяв меня за руку, сплёл наши пальцы между собой, и от этого простого жеста по затылку побежали мурашки, толкаясь под кожей. — Тогда поехали домой.

И повёл к выходу с пляжа, не оглядываясь по сторонам.

У машины предупредительно распахнул передо мной дверь.

Дождался, пока я усядусь, склонившись, потянулся за ремнём безопасности. Его лицо оказалось в сантиметре от моего, и казалось, меня сейчас разорвёт изнутри.

Металлическая пряжка щёлкнула, как спусковой крючок.

Сам обошёл капот и, сев за руль, вдавил кнопку зажигания.

Мы ехали молча. Тишина в салоне с каждой секундой становилась плотнее, наслаиваясь пласт за пластом.

Пальмовая роща пролетела мимо, затем — виллы с золотистыми окнами.

Океан справа в темноте казался чёрным бархатом, расшитым лунной дорожкой. Кондиционер дул ледяной струёй прямо в лицо, но мурашки бежали по влажной от танца коже не от холода. Я смотрела в боковое стекло и видела в отражении суровый профиль мужчины и губы, сжатые в одну тонкую линию. Вены на руке, лежащей на руле, вздутые, и костяшки побелевшие — он явно боролся с самообладанием.

— Ты злишься? — нарушила тишину первой, не выдерживая напряжения, достигающего предела.

— Нет. — Коротко, как выстрел в упор.

— Тогда почему молчишь?

— Думаю.

— О чём?

— О том, как красиво ты танцуешь, — прозвучал голос, сиплый, с надрывом. — И о том, что я хочу сделать с тобой.

— Даже не буду спрашивать, что именно, — выдавила из себя, сухостью во рту, будто набило ватой.

— Вот и славно, раз нам удалось понять друг друга.

Он резко вывернул руль — шины взвизгнули на гравии, машину занесло. Я вскрикнула, цепляясь ладонью за ручку двери.

Ехали до виллы от силы минут пять, но эти пять минут растянулись в пытку — каждую секунду можно было пересчитать по ударам пульса в висках.

Аким припарковал автомобиль у ворот, заглушил двигатель, прикурил сигарету.

— Выходи, — бросил сухо, отчего захотелось скукожиться; но мне оставалось только подчиниться. — Я сразу в душ.

— Аким… вот так и уйдёшь? Гордо и молча? Имей в виду у тебя не получиться выставить меня виноватой. — Мой голос дрожал, я не могла это контролировать.

Он повернулся ко мне. Взял за подбородок — большим и указательным, грубо, но не больно — и заставил поднять лицо. Его пальцы пахли табаком и чем-то горьким, вроде полыни.

— Позже поговорим. А теперь спокойной ночи. Я лягу на диване.

Из сна меня выдернул аромат — щекочущий ноздри, с нотками кардамона, с запахом жареного миндаля.

Разлепив веки, наткнулась на поднос из тёмного дерева: круассаны — золотистые, с хрустящей корочкой, из-под которой сочилось масло, прозрачное и тягучее; свежевыжатый апельсиновый сок, пузырящийся в высоком стакане; чашка кофе с молочной пенкой, украшенной щепоткой корицы; и в миниатюрной вазочке — ветка белой орхидеи, ещё влажная от росы, с жилками, похожими на паутину.

— Доброе утро.

Я подняла глаза. Аким стоял в дверях балкона — в белой футболке, которая обтягивала его плечи, и тёмных брюках. Волосы влажные, на щеке — крошечная царапина от бритвы, на ней запеклась капелька крови. Он выглядел… уставшим.

— Доброе, — выдохнула я, всё ещё пытаясь соображать. Первая мысль — о внешнем виде: растрёпанные волосы, засохшая слюна в уголке рта, топ съехал набок, обнажая плечо. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Как спалось? Выспалась?

— Всё хорошо. Спасибо.

— Я приготовил завтрак, учитывая твои предпочтения. Надеюсь, тебе понравится, Василина.

— Ты сам? — Я не поверила своим ушам. Голос сел на шёпот.

— Да. Почему ты удивляешься?

— Довольно неожиданно.

— Резонно. — Он сделал шаг в комнату — один, всего один, — но не подошёл ближе. Замер в полумраке, отбрасывая длинную тень на пол. — Впрочем, нас ждёт насыщенный день. Я постараюсь не раз произвести на тебя впечатление. Приступай к завтраку, Василина. Смакуй момент.

— Что ты задумал? — Я села в постели, простыня сползла, обнажив ложбинку. Он скользнул по ней взглядом и отвернулся. Но я успела увидеть, как дёрнулся кадык, как напряглись желваки.

— Ничего особенного. Просто организовал досуг в наш медовый месяц.

— Надо ли говорить, что это настораживает? — призналась я. Голос звучал хрипло: со сна, с волнения, с того самого адреналина, который ещё не выветрился из крови.

— Как и говорил ранее: просто наслаждайся.

— Это что, типа временного перемирия?

Он покачал головой. В тени, падающей от гардины, его лицо казалось вырезанным из камня — ни одной лишней эмоции.

— Разве мы ругались?

— Аким… — окликнула я, когда он уже взялся за дверную ручку.

— Да?

— Спасибо за… — но слово оборвалось. Едва заметным кивком мужчина дал понять, что всё понял, и вышел. А я осталась смотреть на поднос, на орхидею, на кофе, который уже начинал остывать, и чувствовала, как внутри, несмотря на недоверие, рождались первые ростки благодарности.

После завтрака, не имея понятия, что подготовил Аким, надела чёрный купальник — закрытый, с глубоким вырезом на спине, почти до копчика. Поверх — шорты, обтягивающие бёдра, и футболку, которую тут же захотелось снять. На пляже нас уже ждал катер, который, рассекая океан, оставляя за собой пенный след, пришвартовался к белоснежной яхте, покачивающейся на волнах.

Пока шёл инструктаж от седовласого мужчины средних лет, Аким оснащал меня снаряжением. Пальцы затягивали ремни на груди, на поясе, проверяли каждый зажим. Его горячее дыхание щекотало шею, когда он наклонялся, чтобы поправить маску.

— Не бойся, Василина. Я рядом.

Единственное, что он сказал перед заплывом.

Под водой у нас вышел безмолвный договор.

Он показывал на кораллы — красные, как раны; на рыбок-клоунов, мелькающих в актиниях; на черепаху, которая проплыла настолько близко, что я коснулась её шершавого панциря. Аким не отпускал мою руку

Далее совместными усилиями мы импровизировали рыбалку на корме яхты. Под крики чаек мы насаживали наживку, забрасывали удочки, а когда леска путалась, помогали друг другу.

Так естественно и безопасно мы ещё не взаимодействовали.

— Расскажи что-нибудь, — попросила я, глядя на ровную и лазурную гладь воды.

— О чём? — Его голос прозвучал лениво, но я заметила, как напряглись мышцы на предплечье и как синий взгляд на секунду упал на мои губы.

— Ты никогда не рассказываешь о себе. И я ничего не знаю о тебе.

Он помолчал. Взял из ведёрка креветку — серебристую, извивающуюся — и насадил на крючок плавным, почти хирургическим движением. Кровь брызнула на его пальцы, и он облизал их медленно, не торопясь, — провёл языком от основания до кончика, не отрывая от меня глаз. У меня пересохло во рту.

— Хочешь историю? — спросил тихо, с такой интонацией, будто доставал из сундука что-то запретное.

Я кивнула, боясь спугнуть.

— Мне было восемь. Отец взял меня в открытое море — на ловлю тунца. Не на такой игрушке, как эта, — он кивнул на палубу под нами, — а на ржавой посудине, где двигатель кашлял, как чахоточный. Мы отошли от берега на тридцать миль, когда небо начало чернеть. Шторм налетел за пятнадцать минут. Ветер выл, волны вставали стеной — чёрные, с белыми гребнями, похожие на пасть. Отец орал, чтобы я держался за мачту, но я не слышал — только шум крови в ушах и треск рвущегося тента. Лодку швыряло, как щепку. Я вцепился в линь, и он врезался в ладони — до кости, до мяса. До сих пор шрамы. — Он разжал ладонь, и я увидела тонкие белые полосы поперёк линии жизни. — Потрогай.

Я провела пальцем по шраму.

— А потом? — выдохнула я, забыв про удочку.

— Потом волна накрыла нас. Я держал воздух в лёгких сколько мог, но вода оказалась ледяной — она выжигала их изнутри. Когда я вынырнул, лодка находилась в двадцати метрах, перевёрнутая вверх днищем. Отца не было. — Его голос не дрогнул, но кадык дёрнулся, будто он проглатывал что-то острое. Другой рукой он вдруг взял меня за талию — просто положил ладонь на изгиб, туда, где шорты встречаются с голой кожей. Я втянула воздух.

— Он… — начала я, но он перебил:

— Я плыл. Просто плыл к лодке, хотя ноги сводили судороги, а вода тянула вниз, словно к щиколоткам привязали мешок с камнями. Цеплялся за каждую волну, за каждый вздох. И когда я уже почти добрался, кто-то схватил меня за ногу.

Я замерла. По коже побежали мурашки — не от ветра, от его шёпота, от того, как его пальцы на моей талии чуть сжались, вдавливаясь в кожу.

— Что? — прошептала я.

— Рука. Холодная, с длинными пальцами, сжимающая мою щиколотку. Я ударил другой ногой — наотмашь, из последних сил — и услышал глухой звук, будто по мясу. Хватка ослабла. Я рванул к лодке, вскарабкался на киль и лежал там, выплёвывая солёную горечь, пока не пришёл катер береговой охраны.

— Кто это был? — вырвалось у меня.

Аким повернулся ко мне. В его глазах плясали блики солнца, но под ними я увидела бездну — тёмную, древнюю, пугающую. Он вдруг наклонился так близко, что его губы коснулись моего уха, — я почувствовала горячее дыхание, влажность, лёгкий укус воздуха.

— Отец говорил, что в этих водах живут утопленники, — прошептал он, и его голос вибрировал прямо в моём позвоночнике. — Те, кто не нашёл покоя. Они тянут живых за собой, чтобы занять место на дне. — Он усмехнулся, и его усмешка обожгла мочку уха. — Я не знаю, была ли это рука мёртвого рыбака или моё воображение.

Он отстранился — медленно, нехотя, проводя носом по моей шее, вдоль линии челюсти, втягивая запах. Я слышала, как он дышит: глубоко, неровно. Его ресницы дрогнули, когда он открыл глаза.

— Интригующая история. А что стало с отцом? Неужели ты его больше не видел?

— Видел. Через три дня. В морге. — Он усмехнулся: один уголок губ дёрнулся вверх, но глаза остались пустыми. — Его нашли через три дня. Рыбаки. В полумиле от того места, где перевернулась лодка. Меня не хотели пускать в морг, но я пролез через окно туалета. Запах формалина ударил в лицо, и тела лежали на каталках — синие, с открытыми ртами.

— Я нашёл его по родимому пятну на левой руке. — Его пальцы сжали мои. — Лицо рыбы успели обглодать, отсутствовали. Жуткое зрелище для шкета.

— Боже...

— Я понял в восемь лет: океан не прощает слабости. И люди тоже. — Он резко подсек удочку — его леска взвизгнула, выгнулась дугой. На крючке билась серебристая макрель. Аким вытащил её, сжал пальцами за жабры — рыба хрипела, открывая рот в беззвучном крике, и капля крови потекла по его запястью, смешиваясь с солёной водой.

— Отпусти её, — попросила я.

Он посмотрел на меня, потом на макрель. Подержал секунду — и бросил обратно в океан.

— Ты довольна?

— Признательна, — сомневаясь, но всё же добавила: — И благодарю за то, что поделился частью своего детства.

— Но запомни, Василина: в моём мире чаще глотают, чем отпускают, — таким образом заключил разговор.

Затем он потянулся за клубникой. Поднос стоял между нами на тиковом столике — горой алых, глянцевых ягод с зелёными хвостиками.

Аким взял самую крупную, с тугим бочком, и поднёс к моим губам, но не дал — замер в сантиметре. Я инстинктивно подалась вперёд, и он отвёл руку, усмехнувшись.

— Сначала ты — мне, — сказал он хрипло.

Я замешкалась, но всё же взяла ягоду и поднесла к его рту. Он не взял её губами — открыл рот чуть шире, и я осторожно положила клубнику ему на язык. Он сомкнул губы на моих пальцах — мягко, но влажно, — и я почувствовала, как его язык скользнул по подушечкам, собирая сок, отчего перехватило дыхание.

Теперь он кормил меня. Придерживая за подбородок, чтобы я не отвернулась, вдавливал ягоду в мои губы — так, что сок брызнул и потёк по подбородку, по шее, в ложбинку между ключицами. Я попыталась вытереть его тыльной стороной ладони, но мужчина перехватил мою руку.

— Не надо, — прошептал он. И вместо салфетки провёл языком по моей шее — от яремной ямки до подбородка, медленно, с нажимом, вылизывая сладкую дорожку.

— Сладкая, — сказал он, отрываясь, и синие глаза источали голод.

— Ягода? — еле выговорила я.

— Речь о тебе.

Я хотела отвернуться — не смогла. Словно находилась в трансе, полностью под его властью.

— Перестань, — попросила тихо. Губы пересохли, язык прилип к нёбу.

— Перестать что?

— Смотреть так.

— Как?

— Словно тебе невыносимо находиться рядом со мной.

Он наклонился ближе. Губы почти касались моих — на тонкой грани.

— А кто сказал, что это не так?

Я толкнула его в грудь — легонько, без злости, скорее от отчаяния. Аким мгновенно среагировал, поймав мою руку, будто ждал этого, — и неожиданно прижал к своим губам. Поцеловал с нежностью каждый палец: и их подушечки, пока я завороженно следила за движениями.

— Ты вкусно пахнешь, Василина, — оборвал хрипотцой вязкую тишину. — Твой запах тела особенный.

— Какой? — еле слышно спросила.

— Провокационный. — Он втянул воздух носом, скользя им по моему запястью, где билась жилка. — Такой, который толкает на грех, от которого теряешь голову.

Он отпустил мою ладонь, но отстранился не сразу. Встал, потянулся, и край его футболки задрался, обнажив полоску живота — загорелую, с твёрдыми кубиками пресса и тонкой дорожкой тёмных волос, уходящей за пояс брюк.

— Пошли купаться, — бросил он резко, разрывая момент. — Вода остыла.

Но сдвинуться с места не выходило, меня парализовало. Так как пришло осознание, сопоставимое с ледяным ушатом, — впервые я не вспомнила про отца. После — конечно, да, но во время диалога я не думала, а жила моментом — рядом с Акимом.

ГЛАВА 25

Солнце плавило воздух над виллой. Он стекал по террасам тягучим сиропом, а тени от пальм казались чёткими, как выжженные на бетоне чертежи.

Я лежала на шезлонге у бассейна, вода которого уходила в океан, сливаясь с ним в идеальную линию горизонта.

На мне только бикини. Белое и минималистичное. Оставляющее больше кожи открытой для загара — и для всего остального, о чём я пока предпочитала не думать.

Я надела его полчаса назад, выходя из комнаты, и на лестнице поймала взгляд Акима.

Всего лишь одна секунда, только её хватило, чтобы воздух между нами нагрелся на десятки градусов, превратив обычный спуск в медленное падение в зрачковую бездну.

Сейчас он стоял в нескольких метрах. Говорил по телефону как всегда с самым непроницаемым лицом.

Деловой костюм сменился на легкие бежевые брюки и белую льняную рубашку, распахнутую на две пуговицы. Рукава закатаны небрежно, с подчёркнутой расслабленностью, которая только подчёркивала напряжение предплечий. Вены на них выступали выпуклыми линиями — спокойно реагировать на кричащую мужскую брутальность практически невозможно.

Всякий раз я ловила себя на том, что провожаю каждый изгиб скульптурного тела дотошным взглядом.

— Я сказал, меня не интересует их предложение. — Голос Акима — жёсткий, рубленый, тот самый, которым он, наверное, разрушал рынки и жизни. — Переговоры закончены. Пусть ищут другого инвестора.

Он стоял спиной ко мне, чуть повернув голову к океану. И не догадывался, что я за ним наблюдаю.

За эти дни это вошло в привычку. Смотрела по-новому. Изучая, как изучают сложный механизм, чья мощь пугает, но завораживает. Восхищаясь масштабом ответственности, лежащей на этих плечах, и не замечая, как восхищение перетекает в нечто иное.

Рядом с Сатаровым я жила в постоянном диссонансе. Днём — оборотень в человеческой ипостаси: магнат, держащий под ногтем половину страны, переговорщик, чьё «нет» звучало приговором.

Ночью — страстный любовник, чьи пальцы и губы запоминали каждую клетку моего тела с терпением одержимого.

Вчера. И позавчера. В машине на аэродроме. В душе, где я пропитывалась грехом, а не водой. В гардеробной у зеркала он доводит меня ласками до исступления.

Всё настолько казалось нереалистичным и кардинально странным. Не вписывающийся в мой мир. Но я не хотела впускаться в самоанализ, всё же это мой медовый месяц. Пусть и липовый.

Только от мысли, что Аким умел собирать мои стоны с особой тщательностью и непривычной жадностью, кровь пузырилась.

А потом уходил. Молча. Ничего не прося взамен.

Я ненавидела его за это. Потому что хотела продолжения. Хотела большего, вопреки здравомыслию.

Солнце жгло плечи. Я перевернулась на живот, развязав верх бикини — чтобы не осталось белых полос. Жар ложился на спину тяжёлой лаской, проникал под кожу, плавил кости до состояния жидкого свинца. Я закрыла глаза, вдыхая соль, хлор и цветущий жасмин, чей запах свивался в плотные, дурманящие узлы над террасой.

— Нет, чёрт возьми. — Аким сделал шаг ближе к бассейну, и я услышала, как его голос стал острее. — В течение суток вы должны решить этот вопрос самостоятельно. У вас имеются все полномочия.

Пауза. Он слушал собеседника. Я открыла глаза, чуть повернула голову, чтобы продолжить наблюдение.

Меня поймали с поличным.

Аким прищурился и включил свое фирменное сканирование. Его глаза — обычно насыщенного голубого — образовали густоту, которая давила на солнечное сплетение и мгновенно внутри всё сжалось в пружину.

Рубашка на нём чуть натянулась на плечах, обрисовывая мышцы спины с почти анатомической точностью. Солнце высвечивало в тёмных волосах золотистые искры, которые никак не вязались с жёсткостью скул. Челюсть сжата: то ли от разговора, то ли от того, что он видел перед собой.

А видел он меня. Полуголую. С развязанным лифчиком. Под взглядом, который шёл от него, каждая клетка моего тела наливалась жаром, не имеющим никакого отношения к светилу.

— Жду отчёт вечером. — Сатаров нажал отбой, и на его телефон тут же пришло уведомление. Мельком он

Неторопливо. Нарочито лениво я провела рукой по спине, стряхивая несуществующую пылинку. Пальцы скользнули по пояснице, задержались на границе бикини, чуть оттянули ткань вниз.

Воздух практически зазвенел физически ощутимым звуком.

— Василина. — Его голос сел, охрип на одной гласной.

— М-м? — Я повернула лицо, щека касалась тёплого шезлонга, ресницы отбрасывали паутинные тени на скулы.

— Мне нужно отъехать.

— Окей. — Я закрыла глаза, делая вид, что возвращаюсь к загару. Но под веками маячила тьма, и в ней — его четкий силуэт. — Передавай инвесторам привет. И передай им, что я также отвергла их, даже не взглянув на предложение.

— Остроумно.

После минутной тишины донеслись шаги, обходящие бассейн по периметру. Шорох ткани — он снял рубашку?

Частота ритма в висках стремительно разогналась, обжигая лицо кровью.

Я не открывала глаз, но слышала, как ткань скользнула по коже, как ремень глухо стукнул о дерево. Моё воображение дорисовывало каждую деталь: широкие плечи, которые солнце уже тронуло загаром, тёмные волосы на груди, дорожку, уходящую вниз, туда, где пульсировало напряжение.

Исходящий от Акима голод я чувствовала даже на расстоянии. Дыхание — сбитое, словно после пробежки.

Запах моря, солнца и того, что я уже научилась различать среди тысячи других: его запах, терпкий, мужской, сводящий с ума.

Я открыла глаза и перевернулась на спину.

Не думая о том, что верх развязан. Не думая о том, как это выглядит. Просто перевернулась — и ткань соскользнула, обнажив грудь целиком.

— Что ты делаешь?

Цепкий взгляд упал на мои соски — уже затвердевшие, предательски выдав возбуждение, которое я даже не пыталась скрыть. Потом ниже — по животу, по треугольнику бикини, по бёдрам, блестящим от масла.

— Просто загораю, Аким, — ответила, склонив голову.

— Разве?

— Ну да. Усердно выполняю твоё напутствие: отдыхаю, расслабляюсь, пользуюсь всеми благами виллы. Что не так?

— Ты знаешь, о чём я. Твой купальник...

— Ах, это?! Так это случайность, — но не рефлексирую, не прикрываюсь. — Или мне нужно спросить разрешение, чтобы загорать топлес?

Он наклонился, сокращая расстояние до опасного минимума, и всё происходило настолько медленно, что я успела рассмотреть каждую морщинку вокруг его глаз, каждый микросдвиг зрачка, каждую прожилку в радужке. Он давал мне время отстраниться. Я не хотела. Я ждала. Всё внутри вибрировало в предвкушении, как струна перед самим выстрелом.

— Спрашивать разрешения тебе не нужно. Но думать о последствиях не помешало бы.

— Звучит угрожающе.

— Потому что только ты умудряешься превращать все наши разговоры в испытание на прочность.

— О, у меня талант, — выдохнула я, чувствуя, как его прикосновение выжигает всё, кроме желания. — Рада, что ты это заметил. Но как я и сказала, это всего лишь случайность.

По-мужски красивое лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Дыхание коснулось губ — горячее, с ноткой мяты и кофе.

— Я знаю разницу между случайностью и провокацией.

— Правда? — и улыбнулась самой невинной улыбкой, на которую была способна. — А я думала, ты только в цифрах разбираешься. Оказывается, ещё и в женских хитростях. Выходит, ты эксперт широкого профиля.

— Не паясничай.

— А то что? Накажешь меня?

— Я бы с удовольствием, — взгляд фактически черный, подобно пучине, в которую затягивает без надежды на всплытие. — Только обстоятельства складываются, что вынужден отъехать. А я предпочитаю всё делать тщательно, не спеша, дабы не упустить мельчайшую деталь и растянуть кайф от процесса. — Я заерзала пятой точкой от столь прозрачного намёка и такого многообещающего посыла, чувствуя, как влага собирается между ног. — Ведь именно глубокий подход напрямую зависит от продуктивности метода.

— Всё придерживаешься образа железного магната. Тогда поспеши, не заставляй людей ждать… — Я провела пальцами от бедра по впалому животу, коснулась груди, погладила шею — смакуя каждое движение, как танец, поставленный только для одного зрителя.

Реакция Сатарова, вернее его парализующий и проникновенный взгляд, от которого раньше ноги подкашивались, теперь действовал бальзамом.

Он хотел меня. Вновь. И что последует, я прекрасно понимала.

Я тоже хотела Акима. В полную силу. Мне нравилось, как он раскрывал мою женственность, распаляя мое либидо.

Мне нравилось гореть от его прикосновений и ласк. И это не фигура речи — я чувствовала, как разрастается черный огонь, он пожирал изнутри и давал власть. В этом я давно себе призналась.

— Маленькая чертовка. — Его палец прошёлся по моей скуле, спустился к шее, к ключице, остановился на груди, обводя сосок. Один круг. Второй. Я выгнулась, ловя мимолетное прикосновение, как наркоманка — дозу, как утопающая — глоток воздуха. — Василина, не скрою, твой призыв работает буквально, по одному щелчку пальцев, полагаю, тебе это известно. И так открыто… так нагло этим пользоваться…

— Ты о чём? — выдохнула я, наслаждаясь тяжестью нависшего тела, от которого исходил жар, плавящий остатки стыда.

— Думаю, всё же не стоит откладывать воспитательную профилактику. Ибо в будущем ты должна понимать, как может сработать провокация или случайность, как ты выразилась.

Аким более не медлил.

Стоило мужской ладони лечь на мою талию — широкой, горячей, с шершавыми подушечками пальцев, — внешнее окружение перестало существовать.

Он поцеловал меня. Целовал долго и глубоко. Его язык встречался с моим, и я таяла, текла, растворялась, забывая, где мы, кто мы, почему я должна его ненавидеть.

В этом поцелуе не было спешки — только всепоглощающая, первобытная жадность.

Его руки путешествовали по плечам, по груди, по животу, по бёдрам. Везде, где проходили пальцы, кожа загоралась, требуя продолжения. Я прижималась, ловила каждое касание, как откровение. Шум океана стал в такт сердцу. Жасминовый запах сгустился до физической духоты.

— Я хочу тебя, — слова упали в раскалённый воздух, как капли расплавленного металла. — Здесь, и прямо сейчас.

— Тебе вроде ехать нужно.

— Пока не услышу, как ты выкрикиваешь мое имя, я никуда не поеду.

Вместо ответа я

Полностью обнажённая, я лежала перед ним, и ветер с океана касался самых сокровенных мест, а давящий взгляд мужчины печатал по мне невидимыми, но ощутимыми следами.

Он выдохнул сдавленно, будто у него перехватило дыхание. Опустился на колени перед шезлонгом.

— Роскошная, — прохрипел по слогам, отчего у меня заломило в груди.

И опустил голову между моих ног.

Поцелуй туда — и я забыла, как дышать. Уши накрыло белым шумом от влажного и настойчивого языка.

Аким не спешил. Он изучал меня, будто в первый раз, будто заново открывал каждую складочку, каждую деталь, которую до этого упустил.

Я вцепилась в его волосы, зарываясь пальцами в тёмные пряди, притягивая ближе, требуя больше. Волосы оказались мягкими, но жёсткими у корней — я чувствовала эту текстуру подушечками пальцев, и это добавляло новое измерение к происходящему.

Он подчинился. Язык проникал внутрь, ласкал нежные стенки, дразнил чувствительные точки, то приближаясь, то отступая, создавая ритм, от которого мышцы живота начинали сокращаться в предвкушении. Его пальцы сжали мои бёдра, разводя шире, открывая для солнца и его губам — безжалостно, властно, что я почувствовала себя одновременно уязвимой и всесильной.

— Аким… — простонала я, не сдерживая низких хрипов, сломленных наслаждением.

Он зарычал в ответ. Вибрация прошла через всё тело, концентрируясь внизу живота обжигающей пульсацией, заставляя меня выгибаться навстречу этому звуку.

Сосредоточившись на клиторе, мужчина обводил языком, втягивал, посасывал, надавливал — в ритме, который сводил с ума, стирая границы между болью и удовольствием.

Я чувствовала, как нарастает напряжение, как мышцы сжимаются в преддверии взрыва, как где-то глубоко внутри зарождается тот самый толчок, который вот-вот разрушит всё.

— Ещё… — выдохнула я. — Пожалуйста, ещё…

Он ввёл пальцы — два сразу, глубоко, до упора. Я вскрикнула от неожиданности и наслаждения, ощутив, как они заполняют меня, растягивают, подготавливают. Он двигал ими в такт языку, создавая идеальный, убийственный ритм.

Я перестала контролировать себя. Стонала в голос, выгибаясь дугой, так что казалось, позвоночник сейчас сломается.

Аким беспощадно продолжал пить меня, он ласкал, брал то, что я так долго не решалась дать, и в каждом его движении читалась непоколебимая уверенность.

Несмотря на оральную ласку, даже сейчас он демонстрировал власть над моим телом.

Затем ускорился. Язык работал жёстче, пальцы глубже, ритм интенсивнее.

Я ощущала, как время летело, как плавилось пространство, как мир сужается до точки соприкосновения его рта и моего тела. Все клетки в унисон звенели, и каждая мышца натянулась тетивой.

А когда оргазм накрыл — дробящей на молекулы, всепоглощающей, сметающей волной, — я смотрела ему в глаза, пропуская гулкие удары сердца.

Я видела, как в них вспыхивает торжество и нежность. И что-то ещё — тёмное, пугающее.

Не стесняясь, не сдерживаясь, забыв, где мы, я вскрикнула его имя, вцепившись в его волосы. В крике смешивались боль и облегчение, ярость и благодарность, всё, что копилось дни, недели.

Только он не думал останавливаться. Продлевал каждую судорогу, собирал губами каждую каплю, пока последние спазмы не отпустили меня, оставив лежать обессиленной, мокрой и разбитой. Но такой живой.

Рухнув на шезлонг, и рвано дыша, я чувствовала, как солнце впивается в кожу, как пот смешивается с маслом для загара, как воздух кажется слишком плотным, чтобы его вдыхать. Он поднялся, навис сверху, опираясь на руки.

— Как ты?

— Нет... У меня нет подходящих слов.

— Ещё одна провокация, Василина, и я перейду к более радикальным методам.

— Это угроза? Обещание? — прямая речь давалась с трудом, и чтобы отдышаться требовалось время.

— И то и другое.

Сатаров лёг рядом, притянул меня к себе, перекрывая мощным телом от ультрафиолета.

Мне в бедро уперлась внушительная эрекция, и я слишком хорошо помнила, какое в действительности мужское достоинство Акима — твёрдое, пульсирующее.

Он не делал попыток продолжить. Просто держал меня, гладил по спине, целовал в висок. Пальцы его скользили по влажной коже, очерчивая позвонки, спускаясь к пояснице и снова поднимаясь.

— Мне пора, — прошептал он, мазнув губами по виску, после короткой передышки но такой наполняющей.

— Когда ты вернешься?

— Не имею понятия, — но так и не сдвинулся с места. — Однако думаю, соскучиться не успеешь.

Дорогие читатели, приветствую каждого)

Как вы думаете, зачем автору обратная связь? Разве недостаточно просто писать?

И вот, что я поняла за время работы над текстами. Книга — это не монолог. Это диалог, который начинается в момент, когда читатель открывает первую страницу. Вы получаете те или иные эмоции, ожидания, возможно даже опыт. А я — свою задумку, героев, другой мир.

Ваш комментарий, лайк, просто прочитанная глава — это не статистика, а сигнал — "Мне отзывается", "Жду продолжение. Спасибо."

Именно это дает автору энергию идти вперёд, рисковать с сюжетом, углублять гг, не боятся быть честным.

Взаимодействия с читателями — не просто приятный бонус, а часть творческого процесса.

Когда вы делитесь впечатлениями, я вижу текст вашими глазами, где зацепило, где хочется большего, а где возникает вопрос. Поверьте, это бесценно.

Спасибо, что Вы есть. Пишите, спрашивайте, спорьте. Теперь, я всегда на связи

ГЛАВА 26

Я проснулась от того, что дышать стало нечем, и села резко, будто меня выбросило на берег.

Сознание качало, и взгляд медленно фокусировался на пустом месте слева.

Аким всё-таки ушёл.

Только вмятина на подушке, только запах, въевшийся в поры — напоминал, что всё случившееся — реальность.

Я провела ладонью по шее — кожа горела, будто натёрли песком. А когда встала, ноги подкашивались, но вынудила себя идти — через террасу, через стеклянные двери, в прохладу дома. Кондиционер ударил по лицу ледяной пощёчиной, и мурашки побежали по влажной коже.

На полную включила ледяной душ.

Вода падала с высоты, била по плечам, по спине, оставляя красные

Гель отдавал жасмином, пена стекала по животу, по ногам, собираясь в водоворот у сливной решётки.

Покончив с водными процедурами, двинулась в спальню. На полке гардеробной нашла белый топ — простой, хлопковый, с вырезом, открывающий ключицы и ложбинку.

Короткие шорты-юбка мятного цвета идеально сели на бёдра. Мокрые волосы собрала в хвост.

На кухне встретил запах еды — кто-то из персонала заботливо оставил накрытый стол, свечи, охлаждённое белое вино.

Взяв виноградину с тарелки, положила в рот. Только вкуса не почувствовала. Плеснув в бокал вина, сделала маленький глоток — оно показалось кислым, хотя знала: это одно из лучших французских.

Без Акима кусок в горло не лез.

Я вышла на террасу. Ступеньки вели к бассейну, вода в котором уже потемнела, отражая первые звёзды. Дальше — дорожка через пальмовую рощу, потом деревянный настил, и — океан.

Океан жил своей жизнью. Волны накатывали размеренно и тяжело. Я сняла сандалии — ступни утонули в тёплом песке ещё хранящем дневной жар. Пошла вдоль берега, туда, где огни соседних вилл сливались в золотистую пунктирную линию.

Я увидела их издалека. Два силуэта, слившихся в один. Мужчина и женщина стояли у самой воды, волны омывали их ноги, а они целовались — так, как целуются только в начале, когда мир перестаёт существовать.

Остановившись, смотрела на парочку и не могла оторваться, наблюдая за их счастьем.

Девушка откинула голову, а её избранник провёл рукой по её шее, по плечу, ниже, она засмеялась — беззаботный звук растворился в шуме прибоя.

В груди кольнуло. Не зависть. Другое: тоска по этой простоте, по праву — быть с кем-то без надрыва, без игры в кошки-мышки.

И, отвернувшись, пошла дальше, оставляя влюблённых наедине.

Огни бара я заметила не сразу — они вплетались в темноту, как светлячки. Музыка донеслась порывом ветра: ритмичная, с латиноамериканскими нотками.

Бар стоял прямо на песке — деревянная терраса, навес из пальмовых листьев, разноцветные гирлянды, создающие иллюзию карнавала. Люди танцевали. Не парами — хаотично, свободно.

Мои ноги сделали шаг сами. Потом второй. Я села за стойку.

— Текилу. Двойную.

Бармен усмехнулся, поставив передо мной стопку, рядом — лайм и солонку. Слизнув соль с тыльной стороны ладони, опрокинула текилу. Жидкость обожгла горло, растекаясь по пищеводу теплом, и мир становился чуть мягче, чуть менее враждебным.

— Смело, — раздалось справа.

Повернула голову на голос: через табурет сидел симпатичный молодой человек.

Тёмные волосы, зачёсанные назад, чуть влажные. Глаза зелёные, но с хитринкой. Белая рубашка с коротким рукавом открывает загорелые предплечья. На запястье — часы с большим циферблатом.

— Просто пить хочется, — ответила, обрывая зрительный контакт.

— Одной?

— Пока да.

Периферийным зрением отметила, что мужчина пригубил бокал, но ни глотка не сделал — виски, судя по цвету. Изучал меня открыто, без стеснения. Его взгляд скользил по моей шее, ключицам, по тому, как тонкие лямки топа держат ткань на границе приличия.

— Ты здесь одна? — спросил южным акцентом.

— А это важно?

— Просто любопытно. Такие девушки редко бывают одни.

— Такие девушки? — повернулась к нему лицом. — Что значит «такие»?

— Красивые и одинокие, — улыбка открытая, без той тяжёлой, давящей серьёзности, к которой я привыкла. — Я Макс.

— Василина.

— Чудное имя. Редкое. — Он взял меню, но даже не открыл. — Так ты здесь одна?

— Жду мужа.

— И часто муж оставляет тебя одну?

— У него бизнес. И инвесторы, которым нужно всё и сразу.

— Звучит утомительно.

— Ты даже не представляешь.

Бармен повторил текилу, хотя я не делала заказ.

— А ты не похожа на жену бизнесмена, — Макс не отводил от меня взгляда.

— Правда? А на кого я похожа?

— На девушку, ограбившую банк, ну или картины, представляющие ценность. В данный момент она прячется в тропиках, потому что за ней охотится Интерпол.

Я искренне рассмеялась от неожиданного предположения.

— Интерпол? А как насчёт агента под прикрытием, которая вскрывает сеть контрабандистов и теперь вынуждена скрываться, пока не передаст улики?

— О, — он прищурился, — это интереснее. Однако в тебе есть что-то более… опасное.

— Опасное? Ты реально думаешь, что это работает? Обычно подкат начинается с красивых глаз.

Новый знакомый усмехнулся.

— Обычно я говорю: «У тебя красивая улыбка». Но ты не улыбалась, когда вошла. И всё же я убеждён, что она у тебя бесподобная. А глаза... Они невероятные.

— Ну вот мы и скатились к банальности.

— Тогда скажи что-нибудь небанальное.

Отставив бокал, повернулась к нему на табурете.

Я смотрю на него, прищурившись. В полумраке бара его лицо казалось вылепленным из бронзы. Он красив — этого не отнять. Но красота у него какая-то домашняя, понятная — она не режет.

— Небанальное, — растянула по слогам. — Хорошо. Вон тот парень в жёлтой панаме уже трижды посмотрел на твои часы, и каждый раз ты поправлял браслет. Ты их не носишь, больше демонстрируешь. Предположу, что ты продавец. Хотя подумала я о другом.

— Выкладывай, чего уж.

— Ты хостес. Профессиональный соблазнитель. Работаешь в этом баре, подсаживаешься к одиноким женщинам, делаешь заказ, бармен накручивает цену, а после вы делите проценты. Или я ошиблась?

Макс замер на секунду, потом его лицо расплылось в широкой улыбке. Он даже головой покачал, как будто признал поражение.

— Чёрт, — выдыхает он. — А ты не так проста, как кажешься. Я в деле около года, и никто ещё не раскусил меня так быстро.

— Я просто наблюдательна.

— Что меня выдало?

— Ты пьёшь виски с одним кубиком льда, но кубик уже растаял, а ты всё держишь стакан в левой руке, хотя ты правша. — Киваю на его правую, лежащую на стойке. — Это значит, что ты не пьёшь, а делаешь вид. Ну как?

— Чего греха таить, ты меня размазала, и твоя дедукция похвальна.

— Твоя

Он медленно поставил стакан, поворачиваясь ко мне всем корпусом. Взгляд стал иной, серьёзный, без игры.

— Ну а я буду банален. Меня интересует: почему богиня пришла в бар одна и заливается текилой? Семейный кризис?

— Кризис? У меня медовый месяц, если что.

— Упс. Я знатно облажался.

— Бывает.

— Тем более непонятно, как можно такое сокровище оставлять одну.

— Может, моя вторая половина здесь не при чём, а я просто ищу приключений, — играя бровями, выдала.

— Тогда я первый кандидат, который поможет с их поиском. — Он подвинулся ближе, и теперь между нами только воздух, который становится плотнее. — Я в этом баре каждый вечер, и ни разу здесь не было девушки, которая вынудила меня сказать больше десяти слов. Обычно, — поставил акцент, — обычно я слушаю, подливаю алкоголь, разводя одиноких дам на бабло. Верно подмечено, я хостес.

— Ну ок. Я не осуждаю.

— Черт. Теперь я просто обязан парировать.

— С какой целью?

— Для баланса. Хотя, пожалуй, я готов. Василина — твоё имя означает царица. Проницательная. Сногсшибательная. С развитым чувством справедливости и эмпатии. И могу поклясться: как только ты вошла в зал, я впервые в жизни забыл своё имя.

В этот момент свет на танцполе изменился — стал ярче, динамичнее, и голос ведущего разнёсся над толпой:

— Дамы и господа! Наш традиционный ночной конкурс! Лучший танец вечера! Главный приз — ужин на двоих при свечах в ресторане «Белый прибой»! Участвуют пары. Есть желающие?

Толпа зашумела. Пары начали выходить на импровизированный паркет — песок, утрамбованный до твёрдости асфальта, подсвеченный снизу тёплым оранжевым светом, который стелился по ногам, как жидкое золото.

Макс повернулся ко мне. В зелёных глазах горел огонь.

— Потанцуем?

— Я не танцую.

— Врёшь. У тебя походка танцовщицы. Бёдра работают, даже когда ты просто идёшь. Такое не нарабатывается в спортзале.

— Я замужем.

— А разве замужние женщины не танцуют? Или у твоего мужа есть пункт в брачном контракте: «Запрещено веселиться»?

Я усмехнулась от его настойчивости, в которой отсутствовало давление — только лёгкость, игра, приглашение.

— Я не буду с тобой спать, если ты на это рассчитываешь.

— Я рассчитываю на танец. — Он протянул руку. — Всё остальное — твоя фантазия.

— Хорошо, Макс, ты выиграл этот раунд. Что дальше?

— Дальше музыка и танцы.

Мы вышли на паркет. Свет гирлянд отражался в песке, создавая иллюзию звёзд под ногами. Макс развернул меня к себе, положил руку на талию — чуть выше, чем следовало бы, но не нагло, а как-то естественно. Ладонь легла ровно там, где ткань топа заканчивалась и начиналась кожа.

— Слушай ритм, — сказал он, наклоняясь к уху. Твёрдость в голосе придавала уверенности. — Не думай. Просто двигайся.

Музыка ударила — саксофон, конги, бас-гитара, и все звуки смешаны с басами.

Я закрыла глаза. И поплыла.

Мы танцевали сальсу. Или что-то, что очень на неё походило — сплав страсти и огня. Я просто двигалась — бёдрами, плечами, руками, каждым дюймом тела. Макс вёл уверенно, давая пространство для импровизации. Его ладонь скользила по моей спине — вверх-вниз, обжигая, я откидывалась, он подхватывал, возвращал, кружил.

В какой-то момент я забыла про Акима, про его запреты.

— Неплохо для хостеса! — кричу я, делая поворот.

— Как и для жены бизнесмена, — парировал он, подхватывая меня в поддержку.

Мы проходим круг. Второй. Пара за парой выбывали, оставались самые отчаянные.

Резинка съехала, и мои волосы разметались, топ задрался на миллиметр, открывая больше, чем стоило бы. Позвоночник покрылся испариной, и мышцы горели, но я не останавливалась.

Финальный аккорд, и мы застыли — я в прогибе, мужская рука на моей спине, моя нога поднята, и голень касалась мужского бедра. В баре тишина на секунду, потом взрыв аплодисментов.

Макс улыбался, я ему в ответ.

Песня закончилась, и я, тяжело дыша, почувствовала, как пот стекает по груди и прилипший топ к телу.

Макс смотрел на меня с торжеством и теплом.

Ведущий объявил нас победителями. Свет прожекторов ударил в лицо, толпа аплодировала. Я зажмурилась, а когда открыла глаза — увидела его.

Аким стоял на границе света и тьмы, у самого входа в бар, опершись плечом о деревянный столб. Всё в той же белой рубашке, расстёгнутой наполовину, рукава закатаны.

Боже. Я не могла дать точную оценку его взгляду. Такой дотошный. Плотоядный. Так смотрят на выбранную жертву и остаётся просто наслаждаться предвкушением.

Внутри всё перевернулось. Не страх — азарт. Тот самый, чёрный, запретный, от которого кровь превращалась в жидкую лаву.

Заиграла новая мелодия — тягучая, пропитанная басами.

Улыбнувшись, начала двигаться.

— Отметим победу?

Макс, ничего не подозревая, подхватил ритм, его руки легли на мою талию, и я позволила — на секунду, на две. Провокация. Абсолютная и безрассудная.

— Навряд ли. Вот и супруг пожаловал.

— Он сейчас меня убьёт?

— Возможно. Но сначала посмотрит шоу.

Он переводил взгляд с меня на Акима, и в его глазах мелькало понимание, потом досада.

— Понял. Мне лучше свалить по добру и здорову, — усмехнулся. — Конкуренция серьёзнее, чем я думал. — Он поднял ладони в жесте капитуляции. — Не смею мешать. Но если передумаешь — я до рассвета здесь.

— Удачи, Макс.

— Богиня... — подмигнув, отступил в тень.

Я видела, как пальцы Акима сжались в кулаки, и желваки заиграли на скулах.

Он сделал шаг вперёд, но остановился, так как я возобновила танец.

Мои бёдра двигались в ритме, который задавала не музыка — напряжение между нами.

Запрокинув голову, провела руками от плеч к бёдрам, спустила лямку топа на плечо.

Взгляд Акима слишком осязаем — царапал и полосовал.

Мои руки поднимались вверх, пальцами перебирала воздух, словно струны.

Прикрыв веки, падала в ритм, в бездну, которая когда-нибудь исчезнет.

Я знаю, что когда музыка закончится, он подойдёт.

И что будет дальше? Это станет известно через две минуты, а пока погрузилась в танец.

ГЛАВА 28

На следующий день Аким устроил гонки, подогнав две машины к воротам виллы. Чёрный «Порше» — приземистый, налитый мощью. И серебристый «Мерседес-AMG» — мускулистый, рокочущий вибрациями.

— Выбирай, — бросив ключи на раскалённый капот, Аким облокотился на бампер бедром и смотрел на меня с интересом, возможно, даже с азартом.

— Зачем? — Я обошла «Порше», провела пальцем по капоту — чёрному, впитавшему полуденное солнце, как нагретый шёлк.

— Хочешь — гоняй одна. Или я могу составить тебе компанию, если устроим заезд. Ставка, естественно, победа, — предложил, склонив голову вправо, и в этом жесте сквозила ленивая грация уверенного в себе мужчины.

— Что стоит за словом «победа»?

— Всё, что подразумевает победа.

— У тебя нет шансов, Аким. Меня не обогнать.

— Твоя уверенность впечатляет. Но я не боюсь проиграть.

— А я не люблю проигрывать.

— Знаю. — Он улыбнулся уголком рта — улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. — Ну так как? Погнали?

Я села в «Порше».

Мы выбрали трассу — заброшенную дорогу вдоль побережья, где асфальт дышал дневным жаром, а воздух густо замешан на гудроне и йодистой соли океана. По одну сторону нас окружала каменная стена, источенная ветрами, с другой — головокружительный обрыв, за которым только бесконечная синь, сливающаяся с небом.

Старт дал его водитель взмахом алого флага, и вся концентрация нацелилась на белую ленту под колёсами. Я вдавила педаль до упора. Двигатель утробно взревел, и меня вжало в кожаное кресло.

Скорость — сто тридцать, сто пятьдесят, сто восемьдесят. Ветровик захлёбывался горячим ветром, волосы хлестали по лицу, и от колючего адреналина хотелось выпрыгнуть из собственного тела.

На поворотах заднюю ось сносило к самому краю. Машина визжала покрышками, и я визжала вместе с ней — от страха, от восторга, от того, что граница есть и я её переступаю. Что в любой момент можно сорваться в пропасть — но этого не случится.

Аким держался сзади. Не обгонял, но, стоит отдать ему должное, он старался — его серебристая торпеда дышала мне в затылок, подгоняя, подстёгивая кураж.

Я финишировала первой, выскочила из машины — смеясь, раскинув руки и запрокинув голову к выцветшему от зноя небу. В груди горело, ноги налились дрожью, а в голове плескалась эйфория.

Он заглушил двигатель, а когда вышел, неспешно подошёл близко.

— Ты обогнал бы меня, если бы захотел, — сказала я, запыхавшись.

— Знаю.

— И почему не обогнал?

Взял моё лицо в ладони — грубо, собственнически, пальцы пахли кожей руля и горячим металлом.

Он прижался лбом к моему лбу. Жест интимный, почти болезненный по накалу. Наши дыхания смешались — моё частое, точно у загнанной лани, его глубокое, размеренное.

— Потому что хотел увидеть именно эту реакцию — она безбожно вкусная. Твою улыбку, искрящий блеск в глазах и раскрасневшиеся щёки. — Выдохнул мне в губы, обдав жаром.

— Меня действительно переполняет.

— На то был и расчёт. Но больше никаких поблажек, — сказал он, отстранившись. — Играть в поддавки порой простительно, но в меру. Иначе это можно воспринять как оскорбление.

— Согласна. Но, Аким, и в следующий раз тебе ни черта не светит, — парировала мгновенно.

— Посмотрим. В любом случае... твоя победа сегодня заслуженна.

— Заслуженна?! — изогнула бровь. — Она всегда со мной.

Я проснулась от того, что Аким метался во сне. Мы уснули на одной кровати под просмотром триллера, и сейчас огромная комната с выходом на террасу вдруг стала душной. Широкие плечи дёргались, он сжимал и разжимал кулаки, сминая хлопок простыней, его тело сотрясал озноб, и сонливость тут же покинула меня.

Первым делом потрогала лоб — мужчина горел.

— Аким, — но он не отреагировал, лишь глухо застонал. — Аким! — Я тряхнула за плечо сильнее, чем хотела.

Глаза открылись — мутные, невидящие, с расширенными зрачками. Он сфокусировался на мне с трудом, будто продираясь сквозь вязкую пелену.

— Воды, — прохрипел он осипшим голосом, сорванным жаром.

Я метнулась на кухню, схватила стакан, наполнила прохладной водой из графина, где плавали дольки лимона, и понеслась обратно.

Помогла ему приподняться — он весил сейчас в три раза больше обычного, обмякший, беспомощный, опирался на меня всем телом. Грудная клетка ходила ходуном, я слышала хрипы — пугающие, влажные.

— Ты весь горишь, — сказала я, укладывая обратно. — Необходимо вызвать врача.

— Не надо. — Он схватил меня за запястье. Даже больной, даже с температурой под сорок, сжимал с невероятной силой. — Никого. Не хочу видеть.

— Это совсем неразумно.

— Я же сказал, никого не хочу видеть. Только тебя. — Он усмехнулся — криво, болезненно — и отключился, проваливаясь в лихорадочное забытьё.

Он уснул снова. Я сидела рядом, смотрела, как вздымается грудная клетка, как играют желваки даже во сне, как дёргаются веки, отбрасывая тени на впалые щёки. Влажным полотенцем, смоченным в ледяной воде с уксусом, вытерла лоб, шею, грудь. На ключице — розовый шрам, который не давал покоя. Сейчас он пульсировал, налитый жаром.

Вопреки наказу Акима, врача я вызвала. Плевать на его «не надо».

Тот приехал через час — суетливый итальянец с чемоданчиком, пахнущий ментолом и табаком. Осмотрел, измерил давление, покачал головой, цокая языком. Выписал лекарства. Сказал — вирус, дня три-четыре, жар будет спадать постепенно, как отступающее море.

— Покой, — добавил, глядя на меня с пониманием, — и забота. Много заботы, синьора.

Отринув все убеждения и наши вечные разногласия, я добросовестно лечила этого упрямого мужчину.

Я ухаживала за ним так, как не ухаживала ни за кем. Компрессы меняла каждые два часа — тонкие льняные полотенца, смоченные ледяной водой, прикладывала ко лбу, к груди, к запястьям. Он в бреду хватал мои руки, прижимал к своему пылающему лицу, бормотал что-то отрывистое. Один раз отчётливо, с такой мольбой, что у меня сжалось сердце: «Не уходи».

— Я здесь, —

Поила водой, просовывая лекарства, и гладила по кадыку, пока он с трудом глотал, морщась и хрипя. Он открывал глаза на секунду и вновь проваливался в темноту.

Чтобы не терять времени попусту, я спускалась на кухню, которая за эти дни стала моим убежищем. Повар, пожилой мексиканец, сначала косился недовольно, но, объяснившись с ним на английском, я завоевала право колдовать у плиты. Готовила бульон по маминому рецепту — священнодействовала.

Курица всегда была свежая, с соседней фермы, её привозили каждое утро, ещё тёплую, завёрнутую в пергамент. Морковь, лук, корень петрушки, стебель сельдерея — всё лежало в плетёной корзине, и, промыв овощи, запекла в духовке. Соль, перец горошком, лавровый лист. И маленький секрет — тонкий ломтик имбиря, чтобы вытянуть жар, очистить кровь, я добавляла, положившись на вкусовые рецепторы.

Суп томился два часа на медленном огне. Я снимала пену шумовкой, слушая, как кухня наполняется ароматами дома — тем самым запахом из детства, когда мы с сестрой болели, и мама точно так же колдовала над кастрюлей, напевая что-то себе под нос. От этого запаха щипало в носу и становилось легче дышать.

Разложив на подносе приправы, рубленую зелень, свежеиспечённые булочки с хрустящей корочкой и в керамической тарелке — янтарный, прозрачный бульон, я поднялась в спальню.

Аким открыл глаза — прояснившиеся, впервые за два дня.

— Я потерял тебя, — уловила я облегчение в его голосе и во взгляде. — Решил, что уехала?

— А как же «и в горе, и в радости»?

— Ты не обязана.

— Я на кухне суетилась. — Я поставила на тумбочку поднос, от которого поднимался пар, закручиваясь спиралью.

— Что это? — спросил он хрипло.

— Суп. Который должен поставить тебя на ноги. Во всяком случае, с Марианной, и когда я болела, так происходило.

Он медленно приподнялся на подушках, и я заметила, как тени под глазами стали чуть менее глубокими. Он с любопытством рассматривал содержимое тарелки.

— Даже так. Выглядит аппетитно.

— И съедобно. Я умею готовить, между прочим, — ответила я в шутливой форме. Мужчина самостоятельно разместил на коленях поднос. Не мешкая и не пытаясь остудить, поднёс ложку к губам. — Приятного аппетита.

После первого глотка Аким закрыл глаза, и кадык его дёрнулся — резко, судорожно.

— Чёрт, — выдохнул. — Чёрт, Василина.

— Всё настолько плохо?

Он покачал головой. Отпил ещё и ещё. Я смотрела, как движется его кадык, как расслабляются плечи, как уходит напряжение с лица — то самое, которое он носит маской.

— Мама моя так варила, — практически прошептал. — Когда я болел в детстве. Я думал, этот вкус я больше никогда не почувствую.

— То есть тебе понравилось.

— Всё. Всё, что ты делаешь, мне нравится, — от признания Акима обдало контрастом жара и холода.

— Ну вот, зря ты мне так сказал. Теперь тебе придётся употреблять на обед и ужин только то, что я буду готовить, — вывернуть разговор в другое русло попыталась я.

— Ты же понимаешь, чего только человек не скажет в лихорадке, — вернуть себе привычную иронию ему не удавалось.

Однако я готовила ужин. Уже не спрашивая разрешения у повара, который теперь лишь одобрительно кивал, пробуя мои соусы. Уже зная, где что лежит, и вовсю хозяйничая. Запекала лосося с веточками тимьяна и дольками лимона, чтобы корочка хрустела янтарной солью, а внутри оставалась розовой, нежной, тающей во рту. Картофельное пюре — воздушное, с мускатным орехом и сливками, которые лениво стекали с ложки, оставляя шёлковый след. Салат из рукколы, груши и пармезана — тонкие лепестки сыра таяли на языке, оставляя ореховое послевкусие и терпкую горчинку зелени.

Аким ел молча и сосредоточенно. С аппетитом выздоравливающего, который снова чувствует вкус жизни — не через призму лекарств и жара, а всем существом.

А когда он заканчивал с блюдами, говорил не более двух или трёх предложений.

— Если бы я знал, что ты умеешь готовить, да ещё так отменно, то заходил бы в гости к вам намного чаще.

— Но ты и не спрашивал.

— Ты никогда не предлагала.

— Ты никогда не останавливался достаточно долго, чтобы я успела предложить.

Усмехнувшись, он ложился и засыпал мгновенно — глубоким и целебным сном.

А потом жар спал окончательно. Это случилось на третью ночь. Я проснулась от лёгких и горячих одновременно прикосновений к лопаткам. Сначала не сообразила, что это поцелуи — рваное дыхание опаляло позвоночник, а пальцы гладили мою спину, изучая каждый изгиб, каждый позвонок, как карту, которую он знал наизусть, но всё равно не мог оторваться.

Он определённо лучше себя чувствовал, раз внушительная эрекция упиралась в мои ягодицы — твёрдая, настойчивая, требующая немедленного внимания.

Я повернулась в его руках, и наши взгляды встретились. В лунном свете, льющемся сквозь открытые двери террасы, его глаза буквально искрили голодом — тем самым, который не спутаешь ни с чем. Голодом мужчины, который едва не потерял всё и теперь хочет убедиться, что я настоящая и живая. Но в самой глубине зрачков я заметила и другое — стальную выдержку, титаническое усилие, с которым он сдерживал себя, давая мне пространство.

— Тебе лучше?

— Спасибо, — сказал он тихо, но голос уже не хрипел, а звучал низко.

— За что? — Я притворилась, что не поняла, хотя сердце уже сбивалось с ритма, а между бёдер зарождалась знакомая, сладкая тяжесть.

— За всё. — Его пальцы запутались в моих волосах, слегка потянули, заставляя поднять лицо. — За то, что была рядом. За то, что не ушла, когда я оказался беспомощным. За этот чёртов суп. За каждую минуту.

— Ты никогда не будешь беспомощным, — сказала я, чувствуя, как его дыхание касается моих губ — горячее, с привкусом мяты от лекарств и чего-то неуловимого. — Даже с температурой под сорок ты пытался командовать.

Он улыбнулся — уголками губ, устало, но искренне.

— Привычка.

— Плохая.

— Необходимая. — Переплетя наши пальцы, поднёс мою

Я потянулась к нему и сама поцеловала Акима — осторожно, всё ещё боясь, что он ослаблен.

Но мужчина ответил с напором, с чистой жаждой, так что у меня перехватило дыхание. Его язык проник в мой рот — властно, глубоко, без тени той осторожности, которой я от него ожидала. Он целовал, словно хотел выпить меня без остатка. Сильные руки скользнули по моей спине, прижимая к себе, стирая последние миллиметры расстояния. Я чувствовала жар его кожи — уже не лихорадочный, а живой, зовущий.

Он приподнялся на локтях, и лунный свет вырезал его торс из темноты — резко, контрастно, как в чёрно-белом кино. Капли пота блестели на ключицах, стекали в ложбинку между грудными мышцами, и я, не удержавшись, провела по этой дорожке языком. Солёный. Горячий.

— Хочу тебя, — выдохнула я ему в кожу, как просьбу.

— Я бы многое отдал, чтобы оказаться в тебе, — ответил он, и голос его дрогнул на слове «в тебе». Одним слитным движением он перевернул нас, усадив меня сверху. Мои бёдра оказались прижаты к его животу — я чувствовала каждый мускул, каждый напряжённый сантиметр его пресса под собой. Его ладони легли на мои ягодицы — требовательно, стискивая до красных пятен.

— Но раз я сейчас сверху, значит, я доминирую. А ты ещё слаб для сопротивления, пожалуй, я воспользуюсь моментом, — игриво произнесла я. — А тебе остаётся только подчиняться.

— Хочешь контроль? Он твой.

Сердце ударило в рёбра — сильно, болезненно, сладко.

— Как скажешь, — стягивая трусики, произнесла я.

— Покажи мне. Я хочу видеть, как ты берёшь то, что хочешь.

Медлить я не стала. Я знала, чего хотела, — его, всего, без остатка, здесь и сейчас.

Я упёрлась ладонями в его грудь, чувствуя, как под моими пальцами оголтело бьётся его сердце — в такт моему. Ногти слегка царапнули кожу, оставляя белые полосы, и он вздрогнул, шумно втянув воздух. Его челюсти сжались, на скулах заходили желваки — он сдерживался. Я видела, как напряглись мышцы его живота, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в простыни. Он отдавал мне контроль, но каждая клеточка крепкого тела кричала о том, чего ему это стоило.

Чуть приподнялась на коленях. Воздух в спальне пропитывался густым запахом нашего желания.

Его член коснулся моего лона — невероятно горячий и твёрдый. Я замерла на мгновение, наслаждаясь этой точкой контакта, электрическим импульсом, который прострелил от низа живота до самых кончиков пальцев. Аким смотрел не отрываясь — на моё лицо, на то, как я прикусываю губу, как расширяются мои зрачки, как вздымается грудь. Его ноздри раздувались, дыхание стало шумным, рваным.

Я начала опускаться.

Медленно. До головокружения медленно. Сантиметр за сантиметром. Растягивая мгновение, как тугую струну, которая вот-вот зазвенит.

Первое проникновение — самое острое. Тугая плоть сопротивлялась мгновение, а потом подалась, впуская член, и я почувствовала, как он заполняет меня изнутри — до краёв, до того самого предела, где удовольствие граничит с болью. Мои внутренние мышцы сжались вокруг мужского достоинства рефлекторно, непроизвольно, и по телу Акима прошла дрожь — от бёдер к плечам, заставляя его запрокинуть голову и застонать сквозь зубы.

— Твою мать... — выдохнул он, а в голосе было столько муки и наслаждения одновременно, что у меня в горле моментально пересохло. Кадык дёрнулся, на шее вздулись вены, а пальцы на моих бёдрах сжались до синяков. Но он не двинулся, позволяя мне задавать ритм.

Я замерла, давая себе время привыкнуть. Ощущение наполненности — почти невыносимое, ошеломляющее, как если бы он занял собой всё пространство внутри, вытеснив все мысли, оставив только чистое чувство.

Каждый его вдох отдавался внутри меня лёгким движением, каждый выдох — давлением на самую чувствительную точку, заставляя меня вздрагивать и сжиматься вокруг каменного члена ещё сильнее.

А потом я начала двигаться.

Сначала — осторожно, прислушиваясь к своему телу. Приподнималась, чувствуя, как он выскальзывает, оставляя после себя ноющую пустоту, и снова опускалась, насаживаясь до самого основания. Ритм рождался сам — медленный, тягучий, как патока. Наши взгляды были скованы одной цепью — он не моргал, я не отводила глаз. В его чёрных зрачках я видела своё отражение: растрёпанные волосы, приоткрытые губы, грудь, вздымающуюся в такт движениям, и дикое, животное желание, которое он загонял внутрь, как зверя в клетку.

Он держался. Его руки всё ещё лежали на моих бёдрах, но я чувствовала, как подрагивают его пальцы, как напряжены мышцы предплечий. Каждый мой медленный спуск заставлял его судорожно втягивать воздух, каждый подъём — выдыхать со стоном, похожим на рычание. Но Аким держался, давая возможность вкусить сам процесс.

Но когда я в очередной раз опустилась, чуть быстрее, чуть глубже, и с моих губ сорвался протяжный стон, его выдержка треснула по швам.

— К чёрту, — сорвался он.

Рывком, одним слитным движением, Аким сел, не выходя из меня. Мои ноги инстинктивно обхватили его талию, ногтями вцепившись в плечи. Теперь мы были лицом к лицу, грудь к груди, и я почувствовала, как член вошёл ещё глубже — до самого конца, до точки, от которой перед глазами поплыли звёзды.

Рот Акима обрушился на мой — жадно, голодно, неистово. Это не был поцелуй, а абсолютное признание и требование, сплетённые в одно. Его язык проникал глубоко, сталкиваясь с моим, подчиняя, забирая каждый выдох. Зубы прикусывали мою нижнюю губу, оттягивали, отпускали, чтобы снова впиться.

Правая ладонь скользнула по моей спине, зарылась в волосах на затылке, сжимая их в кулак, оттягивая голову назад и открывая шею для поцелуев. Вторая легла на поясницу, прижимая меня к себе с необузданной силой, будто желал врасти в меня, стать единым целым.

Приподняв мои бёдра, мужчина возобновил движения. Снизу вверх. Резко. Мощно. И совсем безжалостно.

Каждый толчок выбивал из лёгких воздух, заставляя меня вскрикивать ему в губы. А он целовал — мои губы, подбородок, скулы. Спускался ниже, к шее, и там уже не целовал, буквально жалил. Прикусывал кожу, зализывал, снова кусал, оставляя влажные, пылающие следы. Я чувствовала, как его губы вибрируют от

— Моя, — выдохнул он мне в ямку между ключицами. — Василина...

Узкие бёдра работали как поршни, вбиваясь в меня снова и снова. Мои ногти впивались в его плечи, оставляя алые полумесяцы. Я уже не контролировала звуки, которые срывались с моих губ, — стоны, всхлипы, его имя, повторяемое как молитва.

Он маниакально ловил мой рот, целуя глубоко, влажно, беспорядочно, и сильные руки сжимали мои ягодицы, задавая ритм, ускоряя шлепки до безумия. Я чувствовала, как напрягается каждая мышца его тела, как дрожь пробегает по крепкому прессу, как его сердце отбивало мою грудь.

— Я хочу, чтобы ты кончила на мне, — прорычал он, отрываясь от моих губ и глядя мне прямо в глаза. В зрачках я находила себя, плескающуюся в концентрированном голоде. — Сейчас. Со мной. Я хочу чувствовать каждую каплю. Хочу запомнить.

Его большой палец скользнул между нашими телами и нашёл мой воспалённый клитор — надавил, закружил, точно зная, как именно мне нужно. И от этого двойного вторжения — изнутри и снаружи — мир взорвался.

Я рухнула в оргазм с криком, похожим на рыдание. Меня выгнуло дугой, мышцы сжались вокруг него в неистовой пульсации, и я услышала его стон — низкий, гортанный, полный муки и освобождения. Он излился в меня, продолжая двигаться, продлевая наше общее наслаждение, выпивая каждый мой всхлип своими губами.

Время остановилось.

Мы замерли, всё ещё соединённые, тяжело дыша. Его лоб прижимался к моему, пот смешивался с потом, дыхание — с дыханием. Его руки гладили мою спину, плечи, волосы — нежно, почти благоговейно, так контрастно с той животной страстью, что бушевала минуту назад.

Он не выходил из меня. Так и остался — тёплый, живой, родной. Его губы коснулись моего виска, потом закрытых век, потом уголка рта — легко, как пёрышко.

— Ты моя, — повторил он шёпотом, и в голосе больше не было рыка — только трепет и нежность. — Даже если ты возненавидишь меня завтра.

Я не ответила. Просто положила голову ему на плечо и слушала, как в унисон бьются наши сердца.

И пришла мысль — острая, такая ясная, — что я снова люблю его. Люблю так, что больно дышать. Люблю, несмотря ни на что.

Самолёт — частный, и уже знакомый. Кожаные кресла пахли дорогим коньяком и деньгами. Запах, который я возненавидела за последний год.

Стюардесса улыбалась слишком профессионально, от этой приторности хотелось увести взгляд.

Мы сидели рядом. Он — у окна. Я — в проходе. Расстояние в полметра, которое казалось пропастью после тех ночей, что провели вместе.

Впрочем, на острове мы больше не расставались. Аким не отходил ни на шаг, игнорировал письма, приходящие на почту, не отвечал на звонки международного характера.

Прогулки по пляжу, на яхте, совместная готовка завтрака и обедов — и всегда вместе. До ужинов дело не доходило — Аким словно спустил тормоза, он срывался, и мы страстно занимались сексом. Везде, долго, и до бесконечных оргазмов.

Сегодня мы возвращаемся в Россию. И добро пожаловать в реальность.

Начался взлёт, и от перегрузки давления меня вжало в кресло, и я прикрыла глаза. Когда открыла — самолёт уже набрал высоту. За иллюминатором скользили простыни облаков, и солнце — яркое, что резало глаза до слёз.

Аким достал белый плотный конверт. Без марки, без надписи, и положил его на стеклянный стол между нами.

— Это подарок, — сказал ровно. Без интонации. Без эмоций, — о котором говорил в начале медового месяца.

Я посмотрела на конверт, перевела взгляд на мужчину.

— Точно. Долго ты тянул с вручением, — сказать по правде, я тоже о нём забыла.

— Искал подходящий момент.

Пальцы не слушались. Я открыла конверт, надрывая край, и, изъяв содержимое, обнаружила несколько листов, скреплённых скрепкой.

Документы о разводе.

Я отчётливо ощутила, как в тело вонзились мелкие иголки — буквально в каждую клеточку.

Я прочитала первую строчку — наши фамилии, дата регистрации брака и грёбаная круглая печать.

А внизу — подпись Акима.

Я подняла глаза, уставившись в синие, — меня встретила пустота. В голове, в ушах начался белый шум, как в телевизоре без сигнала.

— Ты... — Голос сел, превратился в хрип. Я буквально опешила, бумаги задрожали в руках. — Ты это серьёзно?

— Абсолютно. Дата открытая, и свою подпись ты можешь поставить когда пожелаешь. Вне зависимости от обстоятельств.

Я смотрела на его подпись — размашистую, с резким росчерком, похожим на след хлыста. Та самая подпись, что стояла на документах, на счетах, контрактах, сделках. И теперь — под словами «брак расторгнут».

Бумага пахла типографской краской и его одеколоном, потому что конверт лежал в кармане пиджака. Я вдохнула эту смесь запаха и почувствовала, как к горлу подступала тошнота — сладковатая, смешанная с горечью и чем-то похожим на предательство.

— Когда их подготовили? — Мой голос звучал неузнаваемо.

— До медового месяца.

— То есть... всё это время... — Я запнулась, потому что слова застревали в гортани, ком из осколков вновь образовался на слизистой.

— Василина, я хочу до конца быть предельно честным сейчас и невероятно сожалею, что раньше этого не сделал, хотя должен был, — протянул, стискивал пальцами переносицу. Прошли, наверное, минуты две или три, прежде чем Аким шумно выдохнул и продолжил: — Ты, наверное, не раз задумывалась, почему твой отец так настаивал на нашем браке. Почему это являлось не просто «выгодное замужество», а... условие. Ультиматум.

— Чтобы обучить науке бизнеса, — прошептала я, цепляясь за эту версию, как за соломинку.

— Отчасти. Но основная причина заключалась в другом.

— В чём? — Мои лёгкие едва не лопнули от напряжения, от невыносимого ожидания приговора. Сердце колотилось в горле, мешая дышать и думать.

ГЛАВА 29

Аким не ответил сразу. Он откинулся в кресле, и кожа обивки скрипнула под его весом.

Пальцами пододвинул папку, лежащую на столе всё это время, — но я не замечала.

Солнце, пробиваясь сквозь иллюминатор под углом сорока пяти градусов, расчертило его лицо на полосы света и тени. Скулы — острые грани, отточенные. Рот — жёсткая линия. Глазницы — два провала, на дне которых плескалась синева, — он словно смотрел сквозь меня.

— Война.

Мою диафрагму, сердечные мышцы спрессовало буквально от одного слова.

— Ещё раз, — я подалась вперёд, и ремень безопасности врезался в ключицу, отрезвляя болью.

— Год назад, — начал он глухим голосом, и звуки доносились будто из-под толщи воды, — за день до той самой ночи... в квартире на Малой Персидской. — Я вздрогнула всем телом — от копчика до затылка, попыталась вдохнуть, но лёгкие обожгло — то ли от пересушенного кондиционером кислорода, то ли от пульсирующей боли, которая жила за грудиной.

Упоминание адреса резануло по нервам, оголив их, как провода под напряжением в двести двадцать вольт. Перед глазами вспыхнуло: четвёртый этаж, облупленная дверь, вонь, Господи, эта вонь. Грязный матрас с бурыми разводами и обшарпанные стены. Сырость, блевотина, табачный дым, унижение — нахлынуло тошнотой.

— Мне позвонил Багир. — Теперь словно ударили в солнечное сплетение. Имя папы услышать не ожидала. — Он и Лидия только что вернулись из Европы. Из частной клиники, где он проходил обследование. — Аким говорил, взвешивая каждое слово. — Диагноз подтвердили окончательно. Неоперабельный рак. Медики давали от силы четыре, может, пять месяцев. При условии самого агрессивного лечения. После звонка мы встретились на набережной, потом ещё несколько раз — в моём кабинете, в загородном доме. — Аким потёр переносицу двумя пальцами — указательным и средним, слева направо, как делал всегда, когда нервничал. — И разговор шёл об одном и том же. По кругу. Как заезженная пластинка.

Аким замолчал, отвернувшись к иллюминатору. Я видела только его профиль: напряжённый, с резко очерченной линией челюсти, на которой проступала тёмная щетина — он не брился со вчерашнего утра, что для него было немыслимо.

— Он же знал, что умирает, — продолжил Аким, — однако понимание конечного пути не сломало его. Словно Багир отказывался быть жертвой болезни, цепляющейся за каждую минуту. Наоборот — рак будто сконцентрировал в нём всю оставшуюся волю в единую, направленную точку.

— И что папа хотел? — вопрос я пропихнула из гортани.

— Моё обещание. Он изложил план. — Аким вернул взгляд, повернувшись корпусом, и в его синих глазах я увидела то, что меньше всего ожидала увидеть. Настоящую муку, ничем не прикрытую. — План, в котором каждому отводилась роль, как в шахматной партии, которую он разыграл в голове. И моя роль была...

Он осёкся, сжав до скрежета челюсти, что я отчётливо увидела играющие мышцы на скулах.

— Я должен был выкупить контрольный пакет активов его компании. Не тех, что светились в официальных отчётах, не тех, что проходили по налоговым декларациям. Тех, что находились в офшорах — на Каймановых островах, в Люксембурге, в Сингапуре, — неучтённых в общем балансе, спрятанных от посторонних глаз за семью слоями номинальных владельцев. Должен был придержать их у себя в течение нескольких месяцев. Создавать видимость, что являюсь новым владельцем империи. А после, когда придёт время — когда рынок успокоится, когда конкуренты расслабятся и Карамзин потеряет бдительность, — передать их тебе.

— Отец... — эхом отозвалась я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. И поняла, что мне необходима маленькая передышка перед началом конца.

Я прикрыла веки. Просто закрыла глаза, потому что смотреть на него больше не могла. Веки стали единственной стеной между мной и лавиной, которая вот-вот на меня обрушится.

— Василина...

— Помолчи. Дай мне минуту. Просто минуту, — в спасительной тишине до меня пробивались только гул двигателей и собственное сердце в диком ритме. Собравшись с силами, я открыла глаза. — Подожди, вы заключили сделку голословно? Просто так? Без гарантий, без расписок?

— Только слово. — Аким смотрел мне прямо в глаза. — Его и моё.

Я сглотнула, но не чувствовала ни языка, ни нёба.

— Ты должна была научиться. — Он подался вперёд, его лицо оказалось слишком близко. Я вдохнула запас кислорода и ощутила запах его кожи — хвоя, табак. То, что я так сильно любила. Но сейчас этот запах душил меня. — Багир хотел, чтобы ты вошла в совет директоров. Не как номинальная фигура, не как «дочь основателя», которую терпят из уважения к памяти отца, а как реальный игрок. Он хотел, чтобы я познакомил тебя с нужными людьми. Ввёл в курс дел. Научил чувствовать рынок, видеть слабости конкурентов, наносить удары в тот момент, когда противник меньше всего ожидает.

— Да, и это мне известно, — перебила я, потому что больше не могла слушать пересказ собственной биографии.

— Но вряд ли тебе известно, — он сделал паузу, и в этой паузе было больше веса, чем во всех предыдущих словах, — что всё это ширма. Красивая декорация, тщательно выстроенная. Ключевая цель всего этого грандиозного спектакля — уничтожение Назара Карамзина. — Аким расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Стереть с лица земли. С рынка. Из бизнес-истории. Из памяти. Отомстить за всё — за годы, когда Георгий Карамзин-старший, а теперь Назар Карамзин методично, шаг за шагом, разрушал то, что Багир создавал десятилетиями. Перекупал его контракты, предлагая откаты вдвое больше. Сманивал топ-менеджеров, обещая золотые горы и выполняя обещания ровно до того момента, пока те не становились бесполезны. Сливал компромат в прессу — анонимно, через подставных лиц, так, что не подкопаешься. Подставлял на тендерах, срывал поставки, переманивал логистов. За то, что пытался разрушить всё. Всё, что Багир создал своими руками с нуля.

— Ну вот сейчас пазлы начали складываться, — прошептала скорее для себя, чем для Акима, и мой голос сорвался на свистящий шёпот.

— Багир понимал, что не успеет довести войну до конца. А Карамзин не отступится и начнёт рвать империю на куски, переманивать клиентов, скупать доли через подставные фонды, давить на совет директоров, входить в сговор с миноритариями. Вот поэтому Багир играл на опережение. И пришёл ко мне с планом действий, на воплощение которого выпала нам участь.

Я затянулась воздухом — и лёгкие наполнились не кислородом, а свинцом. Каждое слово Акима било наотмашь, той самой ударной волной, когда захлёбываешься, когда горит каждая частичка в теле.

— Он рассчитывал убить двух зайцев одним выстрелом, — продолжил Аким свою исповедь. — Ты — его дочь.

Аким запнулся. В этом запинании было больше боли, чем во всех предыдущих словах, вместе взятых. Его кадык дёрнулся, прошёл по горлу вверх-вниз, как поршень.

— Я должен был быть твоим кукловодом. Стоять за спиной. Дёргать за ниточки. Направлять. Подсказывать. До последнего не вмешиваться. Дать тебе самой пройти этот путь — от наследницы, которую никто не воспринимает всерьёз, до женщины, которую начнут бояться.

— Это же какой-то сюр...

— Я спорил с ним. — Аким вскинул голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. Эмоция, которую я никогда раньше у него не видела. И от этого у меня внутри всё оборвалось. — Я кричал. Говорил ему, что мы не имеем права распоряжаться твоей жизнью, как активами на балансе. Ты не заслужила быть пешкой в его войне — войне, которую он начал несколько лет назад и не успевал закончить. Что он не имеет права тащить тебя в это дерьмо, даже если умирает. И плевать на Карамзина, на вражду и плевать на контракты. Я приводил ему доводы — чёрт, Василина, я перечислил всё, что только можно! Всё, что приходило в голову. Будто не о твоей судьбе речь, а о сделке на бирже. О покупке пакета акций.

— И всё же ты согласился.

— Багир оказался непреклонен. А потом я согласился защищать тебя. Согласился стать чудовищем в твоих глазах. Багир поставил условие. И не обсуждаемое. Я ухожу с радаров. Не контактирую с тобой. Не появляюсь рядом. Не звоню. Не пишу. Не дышу в твою сторону. Я должен был исчезнуть из твоей жизни, чтобы Карамзин не заподозрил, что у тебя есть союзник. Чтобы Назар поверил, что ты — просто красивая наследница, растерянная девочка, оставшаяся без отца. А не главная фигура в большой игре, за спиной которой стоит тот, кто будет резать глотки. Я, блять, даже женился на Адель, чтобы замести следы окончательно. Чтобы у Карамзина не возникло ни тени сомнения в правдоподобности.

— То есть всё это время ты меня защищал?! И в той зловонной квартире, унижая меня, тоже защищал? Ты сделал всё, чтобы я тебя возненавидела каждой клеткой тела. Это тоже входило в ваш грёбаный план?!

— Нет. — Он провёл ладонью по лицу, с силой растирая глаза. — В том-то и ужас. Мне нужно было твоё презрение... Чтобы чувств не осталось. И я выбрал самый быстрый способ обрубить... сломать тебя. И для меня как для мужчины это оказалось самое паршивое, и трусливое, и самое подлое решение в моей жизни. К плану Багира, мой поступок никак не относился, а сугубо моя личная инициатива. Я считал, что должен оттолкнуть тебя. Должен был сделать так, чтобы ты бежала без оглядки, проклиная день, когда встретила меня. Чтобы не тащить тебя в этот ад насильно. Я думал, что так будет лучше. И ненависть даст мощный толчок, и ты начнёшь новую жизнь. С чистого листа, без меня, без этого дерьма, без войны. А я тем самым смогу выполнить обещание, данное Багиру, не втягивая тебя. Только я не учёл одного.

— Разве такое бывает — то, чего ты не учёл? — голос звучал тонкой вибрацией, словно по нервам пустили ток.

— Я пиздец как облажался и, к глубокому моему сожалению, понял это слишком поздно. Я охуевал из-под себя, когда просыпался по ночам и искал твой запах. Боялся, что сорвусь, наплевав на всё — на план, на безопасность, на данное слово. И тяжкое понимание, что всё, абсолютно всё, что я делал, обернулось фатальной ошибкой. И скорее всего непоправимой. — Он замолчал, пытаясь перевести дыхание — глубокое, рваное, как после долгого бега. — В этой папке буквально всё. Всё, что в ней, — теперь твоё. Активы. Счета. Доли. Документы на компанию. Свобода, которой лишили тебя мы с Багиром. Мы оба виноваты перед тобой. Он — потому что сделал тебя оружием. Я — потому что согласился стать спусковым крючком.

— Решил откупиться и считаешь, что это зачтётся? Вот так просто?

— Прошлого не отмотать, Василина. Сложно подобрать слова о том, как я раскаиваюсь. И всё, что я могу сделать, — освободить тебя от планов отца. От всего дерьма этого. В первую очередь от себя. Я устал быть твоим палачом, Василина, умалчивать суть и раз за разом причинять тебе боль. — Он смотрел мне прямо в глаза, и в зависшей тишине, такой глубокой, я слышала, как бьётся его сердце. Или моё. Или оба сразу — в унисон, как раньше, до всего этого кошмара.

Я перевела взгляд на папку, лежащую между нами.

Руки дрожали, но я заставила себя протянуть руку и коснуться холодного картона. Под пальцами — шершавая фактура. А внутри — миллионы. Власть. Империя, построенная на крови и лжи.

Одно движение — и папка полетела на пол глухим стуком. Листы выскользнули из неё и разлетелись по ковровому покрытию салона веером.

ГЛАВА 30

Два месяца спустя...

Ветер растрепал волосы, бросив прядь на губы. Я убрала ее ледяными пальцами, хотя сентябрь только вступил в права.

Памятник отцу смотрел на меня чёрным гранитом. Полированная поверхность отражала свинцовое небо, клочья низких туч, бегущих на восток, и мой силуэт — жалкий под порывами ветра.

Я стояла и смотрела на выбитые в камне даты. Рождение. Смерть. Тире между ними — короткая чёрточка длиной в палец, вместившая в себя целую жизнь. Его жизнь и мою — расколотую пополам.

В правой руке я держала третий конверт, который нашла вчера, перебирая вещи. Крутила его в пальцах — сначала в такси по дороге сюда, потом сидя на мокрой скамейке у входа на аллею, и вот теперь здесь, перед гранитной плитой, под которой лежал человек, научивший меня дышать, но отравивший каждый вдох.

— Отец, — произнесла я после раздумий. Голос

Я замолчала, прикусив губу с внутренней стороны. Боль отрезвила, и металлический привкус крови во рту вернул ощущение реальности — здесь и сейчас, а не в той бездне, куда меня затягивало последние месяцы.

Пальцы поддели клапан конверта. Тонкий надрыв бумаги — и передо мной развернулось три листа.

Я начала читать вслух. Не для него, больше для себя. Чтобы слова обрели значимость, чтобы звук собственного голоса заглушил звон в ушах, не прекращавшийся с того самого дня в самолёте.

«Василина.

Ты читаешь это письмо, а значит, Аким выполнил обещание. Значит, тебе известно о войне, о роли, которую я отвёл каждому из вас, и знаешь, что я сделал тебя оружием, не спросив разрешения. Знаешь, что распорядился твоей судьбой так же, как распоряжался активами, контрактами, долями на бирже. Знаешь и ненавидишь меня. Имеешь полное право.

Я не прошу прощения. Прощение — слишком лёгкая монета, слишком дешёвая разменная мелочь для того, что я совершил. Просить прощения стало бы очередным актом эгоизма. А я и так взял у тебя взаймы слишком много боли.

Я пишу это письмо не для того, чтобы оправдаться. Оправданий нет. Есть только сухие факты.

Факт первый: я умираю. Факт второй: Карамзин уничтожил бы всё, что я строил много лет, и тебя вместе с этим. Факт третий: я выбрал меньшее из зол, сделав тебя солдатом в своей войне, потому что верил — ты выстоишь.

Но есть ещё кое-что. То, ради чего я, собственно, и пишу это последнее письмо. Последнее не по счёту, а по сути. Финальное. После него ты вправе сжечь всё и никогда не вспоминать. Но прошу — прочти до конца. Прочти и услышь.

Твоя мама. Лидия, моя единственная и неповторимая женщина.

Я знаю, что ты не сможешь простить её сразу. Будешь смотреть и видеть женщину, которая согласилась на мою смерть. Которая подписала бумаги. Которая не остановила, как, казалось, полагали обстоятельства.

Ты, вероятно, увидишь в этом предательство и слабость.

То, что сделала моя супруга, твоя мама, — настоящий подвиг.

Подвиг, о котором не кричат на площадях. Подвиг, за который не вешают медали на грудь и не пишут в газетах. Подвиг, о котором молчат, потому что он слишком пугающий для посторонних.

Я лежал на больничной койке, опутанный трубками — из носа, из вен, из мочевого пузыря. Морфий капал в кровь непрерывно, но даже он не глушил боль до конца, только притуплял, делал её из острой — фоновой, из кричащей — ноющей. Я уже не мог сам дойти до туалета. Не мог удержать ложку. Не мог перевернуться на бок без посторонней помощи. Я гнил заживо, Василина. Буквально. Ткани разлагались, метастазы пожирали внутренности, и каждый новый день приближал не выздоровление, а финальную стадию — когда боль станет нестерпимой, когда откажут почки, когда жидкость заполнит лёгкие и я захлебнусь в собственных выделениях.

Врачи предлагали продолжать. Колоть лошадиные дозы опиатов. Подключать аппараты. Растягивать агонию на недели, превратив меня в овощ.

Моя жена видела это каждый день. Каждый час. Каждую минуту у моей постели. Она смотрела, как я кричу по ночам, кусая подушку, и как я плачу от унижения, когда медсестра меняет памперс.

И в итоге она дала согласие на эвтаназию.

Невозможно представить, чего ей это стоило.

Она любит меня, Василина. Любит с того самого дня, когда я, молодой наглый аспирант, подошёл к ней в библиотеке и спросил, не подскажет ли она, где найти труды Маркса в оригинале. Она подсказала и осталась рядом навсегда.

Любить — это не только держать за руку на закате. Не только встречать с работы горячим ужином. Не только рожать детей и растить внуков. Любить — это отпустить в нужный момент. Отпустить, даже когда каждая клетка твоего тела разрывает на части.

Она взяла на себя груз, который сломал бы хребет любому. Она подписала себе приговор на годы вперёд — приговор общественного мнения, косых взглядов, шёпота за спиной.

Она знала, на что шла. Знала — и всё равно шагнула в эту пропасть, потому что моя боль для неё была страшнее собственной. Потому что видеть, как любимый человек разлагается заживо, — сущая пытка, перед которой меркнут все круги Дантова ада.

Это и есть любовь, Василина. Не та, о которой пишут в книгах и снимают фильмы. Не та, где в финале поцелуй под дождём и титры под красивую музыку. А та, которая, рваная, кровоточащая, где ты каждый день делаешь выбор в пользу другого, даже если этот выбор обрекает на ад.

Прошу тебя. Прошу не за себя. Прошу за неё.

Она осталась одна. С грузом вины, который все, сами того не желая, подкладывают ей на плечи каждым взглядом и неловким молчанием.

Прости её. Не ради меня — ради себя. Потому что, пока ты не простишь её, двигаться вперёд сложно. А тебе жить дальше, Василина. Жить, любить, рожать детей, строить свою империю — не мою, не Карамзина, а свою собственную. И делать это с лёгким сердцем, а не с камнем за пазухой.

Я ухожу с благодарностью к ней. Ухожу, зная, что был любим. По-настоящему. До самого конца.

А тебе, моя девочка, желаю когда-нибудь понять, что она совершила. И простить.

С безграничной любовью, твой отец».

Бумага в пальцах дрожала — то ли от ветра, то ли от напряжения, сковавшего мышцы. Буквы расплывались, теряя очертания, и я часто заморгала, прогоняя влагу.

— Я пришла в последний раз, папа, — сказала я тихо. — Прощай.

Калитка кладбища скрипнула, пропуская меня обратно в мир живых. Аллея вела вниз, к парковке, и мокрый

Машина стояла у входа. Чёрный «Майбах», хищно припавший к земле, с тонированными стёклами, за которыми угадывался силуэт.

Я невольно замедлила шаг, озираясь по сторонам и кидая взгляд на «Майбах». Водительская дверь открылась, и навстречу мне шагнул Назар Карамзин, в дорогом пальто цвета мокрого асфальта.

Господи, только не сейчас, я не готова, я пустая, у меня нет сил на очередную схватку.

— Что вы здесь делаете? — голос прозвучал резче, чем хотелось.

Он не шелохнулся. Только уголок губ дрогнул в подобии усмешки.

— Я, как и ты, пришёл на могилу своего отца. У каждого из нас есть долги перед мёртвыми, Василина. Не только у тебя.

— Так это совпадение? — я вскинула подбородок, внутренне собираясь.

— Возможно, судьба. Я давно перестал верить в случайности. Особенно в таких местах.

— Не стоит на судьбу полагаться, — я криво усмехнулась, чувствуя, как дождь затекает за воротник. — Как правило, она преподносит сюрпризы. Весьма специфичные. С душком.

Он стянул с правой руки кожаную перчатку — медленно, палец за пальцем, не сводя с меня глаз, — и небрежно сунул её в карман пальто. Я невольно проследила за движением его обнажившейся кисти. Под манжетой дорогой белой рубашки, выглядывавшей из-под рукава пальто, проступили синеватые вены, а длинные пальцы казались неожиданно изящными для человека его комплекции — с широкой костью и тяжёлой челюстью.

— Однако, встретив тебя в данном месте, — произнёс он, чуть склонив голову набок, изучая моё лицо, — склонен считать, что сюрприз весьма приятен. Как ты себя чувствуешь? Только честно.

Я остановилась в двух шагах от него. Дождь усилился, теперь он барабанил по крыше машины гулкой дробью, по моим плечам, по его волосам. Вода стекала по вискам, по острым скулам, собиралась в каплю на подбородке, дрожала и срывалась вниз.

— Чувствую? — я усмехнулась краем рта. — Я не чувствую ничего, Назар Георгиевич. Абсолютно ничего. Как будто внутри выжженное поле после лесного пожара. Сплошное пепелище.

— Понимаю, — ответил мужчина без пафоса, без наигранного сочувствия. Просто констатация факта. — Сам через это прошёл. — Он помолчал, давая моим мыслям улечься, и добавил: — Садись в машину. Ты продрогла до костей, и губы синие.

Я не двинулась с места. Дождь заливал лицо, смешиваясь с остатками слёз, которых я уже не чувствовала. Прядь мокрых волос прилипла к щеке. Тушь, наверное, потекла чёрными дорожками — хотя какая теперь разница.

— Зачем? — спросила я.

Он отступил на шаг и широким жестом указал на открытую дверцу машины.

— Я отвезу тебя, куда скажешь. Хочешь — домой. Хочешь — в кофейню, где варят самый вкусный эспрессо в городе. Хочешь — на край света. Решать тебе.

Я смотрела на него несколько секунд, потом молча шагнула в салон.

Кожа сиденья оказалась тёплой — подогрев работал на полную мощность. Салон пах дорогим сандалом, горьковатым табаком и едва уловимым древесным ароматом. Я села, оправив промокшее насквозь пальто, и уставилась в одну точку перед собой — на подголовник переднего сиденья, обтянутый светлой кожей.

— К маме, — произнесла я твёрдо. — Отвезите меня к маме.

Назар ничего не ответил. Просто сел рядом, захлопнув дверцу, отрезав шум дождя, и машина мягко, почти неслышно тронулась с места, увозя меня прочь от кладбища, от писем, от прошлого, которое я только что похоронила вместе с отцом.

В салоне царила тишина — плотная, вязкая, но не давящая. Свет уличных фонарей размазывался по мокрому стеклу длинными жёлтыми полосами.

Дворники мерно скребли по лобовому стеклу, отсчитывая некий ритм.

Я закрыла глаза. В темноте под веками всплыло лицо мамы — с тонкими морщинками в уголках глаз, с вечно поджатыми в тревоге губами, с серебряными нитями седины, которые она больше не закрашивала, позволяя возрасту быть увиденным. Я вдруг отчётливо, до спазма в горле, до физической боли где-то под рёбрами, вспомнила её аромат, и сердце сжалось от волнения.

Машина набрала скорость, выезжая на проспект. Дождь лупил по крыше, и этот звук был единственным, что заполняло тишину между мной и человеком, которого мой отец хотел уничтожить.

Через какое-то время автомобиль свернул к воротам особняка, где жили Демид и мама. «Майбах» мягко затормозил у кованой ограды, за которой виднелись освещённые окна первого этажа. Я вышла, не оглядываясь и не попрощавшись с Карамзиным.

Дождь сразу пробрался за воротник, холодными струйками потёк по спине, заставляя вздрогнуть.

— Василина, — раздалось за спиной, отчего я обернулась. Назар опустил стекло и смотрел на меня. Лицо его было серьёзным, без тени привычной иронии. — Ты сильнее, чем думаешь.

Машина за моей спиной постояла ещё несколько секунд — я слышала ровное урчание мотора, — а потом почти беззвучно развернулась и уехала, растворившись в пелене дождя.

Дорожка к крыльцу была усыпана мокрыми листьями. Фонарь у входа уже горел, бросая на мокрую брусчатку свет.

Ватными ногами я поднялась по лестнице, встречаясь с массивной дверью.

Я занесла руку, чтобы нажать на кнопку звонка, но палец замер в сантиметре от белого пластика.

Что я скажу ей? Какими словами перечеркнуть месяцы открытого презрения?

За долгие месяцы осуждения и отчуждения.

За телефонные звонки, которые я сбрасывала, глядя на её имя на экране. За взгляды, которыми я её резала. За то, что оставила её одну — с грузом вины.

Я не смогла принять его выбор, как и понять её любовь. И я сделала её виноватой.

Боже.

Набравшись смелости, я нажала на звонок, застыв в ожидании.

Дверь распахнулась после глухого щелчка замка.

На пороге стоял братик — взлохмаченный, в домашней одежде и босиком. Он смотрел на меня расширенными глазами, в которых плескалась тревога.

— Василина, — выдохнул он.

А за его спиной, в глубине холла, уже появлялась она.

Она остановилась. Замерла, будто наткнулась на невидимую стену. Губы дрогнули, но не произнесли ни звука. В её зелёных глазах промелькнуло всё сразу — непонимание, боль и даже растерянность. Она смотрела на меня, словно ждала подвоха.

— Мам, — пролепетала я. — Я... я пришла

Женщина всё ещё стояла неподвижно. Её маленькое лицо побелело, и губы беззвучно шевелились, будто она повторяла мои слова про себя, проверяя их на подлинность, не веря собственным ушам.

— Ты... — начала она и осеклась. — Ты пришла...

— Я пришла домой, — сказала я. — Если ты меня пустишь. Если это ещё возможно.

— Василина, — прошептала она. — Девочка моя.

После этих слов мой самоконтроль окончательно треснул, слёзы потекли тонкими струйками, и, не выдержав расстояния, я шагнула через порог, падая в такие родные объятия.

Я обнимала маму так, как не обнимала, наверное, с детства. Уткнувшись лицом в её шею, я почувствовала, как из меня уходит огромная тяжесть, которую я носила в себе долгие месяцы.

Демид стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, затем приобнял нас обеих. От этого простого и для меня ёмкого жеста я рассмеялась сквозь слёзы. Смех вышел сдавленным, всхлипывающим.

Мама отстранилась, вытерая глаза рукавом кардигана, посмотрела на меня и вдруг робко улыбнулась.

— Проходи, — сказала она. — Ты ведь вся мокрая. Люся как раз чай заварила и испекла яблочный пирог.

За моей спиной дождь всё ещё хлестал по асфальту, но здесь, внутри, было до боли тепло.

Именно рядом с ней пахло домом и детством. И самое главное моей мамой.

Может, я и не стала королевой на шахматной доске, но вернула себе статус дочери.

ГЛАВА 31

Моя жизнь возвращалась в степенное русло.

Она не ворвалась фанфарами, не грянула победным маршем. Лишь просачивалась сквозь повседневность пряного аромата свежесваренного кофе, что расползался ранними утрами, из смеха Демида — звонкого, с захлёбывающимся присвистом, — доносившегося из гостиной, из тихого маминого «доброе утро, девочка моя», от которого каждый раз в горле вставал горячий ком, и мне приходилось на несколько секунд зажмуриваться, прогоняя предательскую влагу с глаз.

По вечерам я начала рисовать. Сначала робко, неуверенными штрихами — пальцы будто разучились держать карандаш. Бумага жадно впитывала угольные линии, и из первозданного хаоса рождались образы.

Я рисовала маму и Люсю на кухне — две женские фигуры в ореоле пара и солнца. Рисовала Демида, задремавшего над книгой, с трогательно приоткрытым ртом и упавшей на лоб прядью.

Одним из подобных вечеров, сама того не заметив, набросала мужской профиль. Тяжёлая челюсть, вызывающий подбородок, линия скулы. Я спохватилась, когда карандаш уже вывел последний штрих. Отложила лист в сторону, но рвать не стала — просто не смогла. Этот профиль принадлежал человеку, который построил «Сатаров Консолидейт».

Аким. Его имя пульсировало где-то на задворках сознания, как незаживающая, саднящая рана.

В четверг пришло время расставить последние точки в этой главе — сухо, по-деловому, без лишних реверансов.

Здание «Сатаров Консолидейт» встретило меня запахом полированного камня, дорогого кофе и нотой озона. Стеклянные двери разъехались бесшумно, пропуская в вестибюль. Я прошла мимо охраны, не останавливаясь, ловя боковым зрением осязаемые взгляды.

В конференц-зале, примыкавшем к кабинету председателя, меня ждал нотариус. Грузный, пожилой мужчина в тёмно-сером костюме, который сидел на нём идеально, словно был сшит на заказ.

Очки с толстыми линзами увеличивали его глаза, делая их похожими на глаза старой мудрой рыбы — выцветшие, но цепкие, умеющие смотреть в самую душу. При моём появлении он поднялся, одёрнул борта пиджака и поприветствовал меня бесстрастным кивком.

— Василина Багировна, — произнёс он низким, обволакивающим обертоном, — прежде чем вы поставите подпись, я обязан, следуя букве закона, ознакомить вас с полным объёмом последствий. Закон вменяет мне в обязанность удостовериться, что вы осознаёте, от чего отказываетесь, — я опустилась в кресло, внимательно слушая оппонента. — Отказ от полномочий председателя совета директоров и передача контрольного пакета акций в пользу господина Сатарова Акима Артуровича, — начал он, — означает следующее. Вы утрачиваете право голоса в стратегических вопросах. Теряете доступ к управлению активами. Лишаетесь дивидендов и всех сопутствующих привилегий. Это решение необратимо. Закон не предусматривает механизма отмены, за исключением доказанного в суде факта давления или признания подписанта недееспособным. — Он поднял на меня глаза, и в них мелькнуло недоумение. Старый законник, повидавший сотни сделок и алчных наследников, не мог взять в толк, зачем молодая наследница империи добровольно, без единой попытки выторговать отступные, отдаёт бразды правления. — Вы осознаёте, — продолжил он, понижая голос, — что с момента подписания этих бумаг корпорация «КапиталФьюч» и прочие концерны перестают быть вашими в юридическом смысле? Что ни вы, ни ваши дети, ни ваши потенциальные наследники не смогут претендовать на долю, которую вы сегодня уступаете господину Сатарову?

— Осознаю.

— И вы понимаете, что отказ от наследства — это отказ не только от активов, но и от имени? От репутационного наследия, которое ваш отец выстраивал десятилетиями? Финансовый мир сочтёт этот шаг экстраординарным.

— Я всё осознаю, — повторила я. — Мой отец выстроил империю с отточенными механизмами, и она должна перейти в руки того, кто способен управлять ею без оглядки на теневые схемы. Аким Сатаров — лучшая кандидатура. Вы знаете это не хуже меня. — Я позволила себе лёгкую улыбку. — «Сатаров Консолидейт» не просто конкурент — это единственный холдинг в стране, который удержал рынок, пока все остальные топили друг друга. Выбор очевиден.

Нотариус помолчал, покрутил в пальцах перьевую ручку, потом кивнул в согласии.

— Мой долг исполнен. Ставьте подпись здесь, здесь и здесь.

Я вывела подпись на первом листе. На втором и третьем. С каждой страницей ощущая, как с плеч спадает свинцовая тяжесть.

— Готово.

Нотариус собрал документы, дунул на чернила — символичный жест, от которого повеяло девятнадцатым веком, — и убрал папку в портфель.

— Официально. Компания переходит под единоличное управление господина Сатарова. Поздравляю с завершением процесса. Или выражаю соболезнования — как вам будет угодно.

— Мне угодно считать это освобождением.

Я вышла из здания через центральный вход. Стеклянные двери разъехались в последний раз, и улица встретила колючим ветром в купе с запахом надвигающегося дождя — сырой, зябкой прохладой. Сентябрьское небо набрякло свинцом, и, поправив воротник пальто, я решила пройтись пешком.

Я брела вдоль мокрых фасадов, разглядывая трещины в асфальте, и старалась ни о чём не

И не успела пройти пяти минут.

— Василина!

Окрик прозвучал резко, хлёстко — словно бичом по оголённым нервам. Я замерла на полушаге, неохотно оборачиваясь, уже зная, кого увижу.

От серебристого седана ко мне шла Адель. Высокая, как всегда безупречная в облегающем платье цвета запёкшейся крови. Туфли на шпильках вонзались в мокрый асфальт с грацией разъярённой пантеры. Длинные волосы, всегда уложенные волосок к волоску, теперь растрепались под порывами ветра. Но главное — синие глаза горели лихорадочным блеском, в котором мешалось всё: ярость, боль, унижение и что-то тёмное, рвущееся наружу.

— Адель, — произнесла я ровно. — Здравствуй.

— Здравствуй. Судя по твоей реакции, я явно последняя, кого ты ожидала увидеть.

— Что-то случилось?

— Уделишь пять минут?!

— Дождь идёт, может, в кофейню зайдём? — Она остановилась в метре от меня. Её духи — пряные, с густой мускусной нотой — буквально ударили в ноздри. Я не отшатнулась, но пальцы сами собой сжались в карманах пальто.

— Нет, не стоит. Я пришла поздравить с отказом от наследства, а заодно поблагодарить.

— Если честно, я не понимаю, куда ты клонишь.

— Так безрассудно раздавать империю направо и налево, когда её кто-то строил десятилетиями, думаешь, это благородно? Знаешь, как это выглядит со стороны? Как дешёвый перформанс. Как будто тебе настолько плевать на всё, что можешь позволить себе швыряться миллиардами, словно горстью монет.

— Если у тебя есть что сказать — говори прямо. Я не намерена выслушивать пассивную агрессию.

— Прямо? — Её глаза сузились. — Хорошо. Прямо — так прямо. Ты хоть понимаешь, что ты с ним сделала?

— С кем — с ним?

— С Акимом, Василина. — Она выплюнула его имя с той особенной интонацией, в которой владение смешивается с бессилием. — Не притворяйся, что не знаешь, о ком речь. Ты появилась в его жизни — и всё, что было создано между нами, пошло прахом. Мой брак. Мой дом. Моё будущее. Ты даже не заметила, как это случилось, верно? Ты прошла по нам, как ураган, даже не обернувшись.

— Давай сразу договоримся о терминах, Адель, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри действительно разворачивался ураган. — Ты говоришь о разрушении. Но разрушение предполагает наличие целостности. Чего из сказанного тобой этого не прослеживается.

Она побледнела, но не отступила.

— Не тебе мне об этом говорить, твой брак и месяца не продержался, — туше, Адель. Вот и обменялись любезностями.

— Ты всё сказала? — Для меня оставалось загадкой, почему я стояла и слушала претензии бывшей жены Сатарова, — возможно, меня держала на месте сочащаяся боль в её красивых глазах. В конце концов, эта женщина знала его с той стороны, с которой я — никогда.

— Конечно нет. Поздравить тебя — святое дело, Василина, и я поздравляю тебя, — сказала Адель бесцветным голосом, делая ещё один шаг вперёд.

— Чему ты радуешься?

— Сложившимся обстоятельствам, — она скривила губы. — Тебе ведь неведомо, каково это — просыпаться по ночам и понимать, что твой муж думает о другой. Каково это — видеть его взгляд, направленный на тебя, но сфокусированный на другой женщине.

— Допустим, — я кивнула. — Я понимаю, как тебе больно. Я не оспариваю твоих чувств и не обесцениваю, заметь. Но давай разберём логическую цепочку. Ты утверждаешь, что я разрушила твой брак. Но не думала ли ты, что проблема возникла задолго до моего появления. Из чего следует: я не причина. Я — в лучшем случае катализатор. Триггер, обнаживший то, что уже существовало. Верно?

— Софистика, — отрезала она, но я видела: удар достиг цели.

— Нет, Адель. Это логика. Причина — это то, без чего следствие не наступает. Если бы твой брак был крепок и здоров, никому не под силу его разрушить.

— Мне известны значения терминов, — вернула мне ответ. — Ты манипулируешь. Красиво, складно, но манипулируешь. А знаешь, в чём разница между нами? Я хотя бы честна в своей злобе и говорю тебе открыто в лицо: да, я тебя ненавижу. Ненавижу за то, что всё легко и просто. За то, что ты можешь отказаться от империи и от этого выглядеть не побеждённой, а благородной. А ты? Ты даже себе не признаёшься, что чувствуешь к нему.

— Мои чувства — не предмет этого разговора, — ответила я холодно.

— О нет, — она улыбнулась, и улыбка эта была страшнее её гнева. — Именно предмет. Ты отдала ему компанию. Красивый жест — определённо. Но эгоцентричный, как ни крути. Зачем ты это сделала? Ответь. Только мы обе знаем, потому что любишь его. Любишь, но боишься произнести это вслух. И ты откупаешься от него империей, потому что знаешь — это его суть. Это единственное, что имеет для него ценность. Власть — вот его настоящая любовь.

— Я передала ему компанию, — произнесла я, чеканя каждое слово, — потому что это правильное деловое решение. Потому что он единственный, кто способен управлять ею. Потому что Аким доказал: он в этом лучший. Лучше меня, лучше всех, кого я знаю. Это не жест. Это признание факта. Ничего личного.

— Ничего личного, — повторила она с горькой усмешкой. — Знаешь, что Аким сказал мне, когда я приехала к нему в больницу, когда больше всего нуждался в помощи, но он отказался. Переломанный. Едва живой. Однако запретил к нему прикасаться. Запретил навещать. Потому что думал о тебе, потому что ждал именно тебя. За это я ненавижу тебя. — Она замолчала. Дождь барабанил по асфальту, стекал по её лицу, смешиваясь с чем-то, что я не сразу распознала — кажется, слезами. Но когда она заговорила снова, голос её был ровен.

— Ты закончила? — спросила я тихо.

— И последнее, — она склонила голову, и её глаза по-прежнему блестели. — Я хочу поблагодарить тебя, Василина. За то, что ты сделала. За то, что разбила ему сердце.

Я вздрогнула. Такого поворота не ожидала даже я, привыкшая за последние месяцы к любым сюрпризам.

— Благодарить? — переспросила я.

— Да, — она вскинула подбородок, и на губах заиграла бледная, вымученная улыбка. — Потому что теперь он знает цену предательству. Теперь он понимает, что такое — быть преданным. Ты преподала ему урок, который я не смогла

— Ты ошибаешься, — сказала я, сдерживая дрожь в голосе. — Я ничего ему не делала. Ни намеренно. Ни случайно. Он сам принял решение о разводе.

— О да, конечно. Он всегда всё решает сам, не так ли? Но только уже не важно. Ты ему сделала больно, а это самое главное, и становится намного легче. — Адель расхохоталась, и смех этот был страшнее её крика.

И в ту же секунду меня прошило насквозь током. Брошенные слова и их смысл ударной волной снесло.

Кровь отхлынула от лица, и меня замутило.

— Что ты имела в виду, говоря о больнице и переломах?

Адель посмотрела на меня изучающим взглядом, который после изменился — она поняла, мне ничего неизвестно. И от этого её ярость будто схлынула, оставив только безмерную усталость.

— Он не сказал тебе, — прошептала она. — Боже, он не сказал тебе.

— Говори. — Я шагнула к ней. — Что я должна знать.

— В день похорон Багира его подрезал грузовик. Лобовое столкновение. Сотрясение третьей степени. Компрессионный перелом позвонков. Внутреннее кровотечение. — Она выдержала паузу. — Он едва не погиб, Василина. Кстати, он ехал на похороны твоего отца, и теперь, когда ты от него отказалась, я хочу, чтобы ты жила с этим.

Я стояла и не могла сделать вдох. Её признание обрушилось на меня бетонной плитой.

Я ждала его. Я была уверена, что он бросил на растерзание нашу семью и меня в том числе. А Аким в это время лежал на больничной койке, балансируя между жизнью и смертью.

Девушка уже села в седан, и, взвизгнув шинами, машина рванула мгновенно.

Я осталась стоять, переваривая услышанное.

Внутри разверзлась пустота — та самая, которую я старалась заполнить.

Он не бросил. Не предал.

Стеклянные двери вновь разъехались передо мной за этот бесконечный день. Я прошла через вестибюль — стремительно, не глядя по сторонам.

Я толкнула дверь кабинета Акима, замерев на пороге.

Здесь всё дышало им. Хвоя, табак, его тепло, которое пропитало воздух, впиталось в шторы. Я нарушала границы, только остановиться уже не могла.

Мне необходимо знать всю правду.

На столе идеальный порядок, и я принялась выдвигать ящики один за другим — ручки, бланки, визитницы. Ничего особенного.

Пока не добралась до последнего — нижнего, с правой стороны, который оказался заперт.

Сердце лихорадочно зашлось, возможно, запертый ящик — именно то, что я искала.

Я схватила со стола нож для бумаг — массивный, металлический, с широким лезвием. Опустилась на колени. Вогнала острие в щель, надавила, отчего дерево затрещало. Ещё усилие — и язычок замка с глухим, окончательным щелчком вылетел из паза.

Выдвинув ящик, первое, что обнаружила, — свой рисунок. Мой рисунок. Тот самый, с его профилем и моим собственным. Написанный для него с умыслом.

Я взяла его — осторожно, как прикасаются к святыням.

Напротив моей надписи «Аким Артурович — вы и есть тайна» следовало всего несколько слов, которые он вывел когда-то, видимо, не рассчитывая, что я когда-нибудь их прочту.

«Но, может быть, разгадка не во мне. Может быть, разгадка — в том, что я обрёл мир в разгар нашей войны».

Он сохранил и хранил рисунок все эти годы, как самую большую драгоценность.

Мне пришлось отложить бумагу в сторону, так как внутри ещё находилась папка с металлическим зажимом. Раскрывая её, грудь мгновенно сплющила фантомная боль, так как каждое слово Адель подтверждалось.

Дата: день похорон отца.

Диагноз: закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение третьей степени, компрессионный перелом C4 и C5 позвонков, перелом ключицы, ушиб внутренних органов, внутреннее кровотечение.

Состояние: крайне тяжёлое.

Реанимационная карта. Столбцы цифр. Пульс, давление, сатурация. Показатели падали — и замирали у критических отметок. Резолюция: «Кома, семь суток. Прогноз неблагоприятный».

Выписка. Через три месяца. Рекомендации: полный покой, корсет, наблюдение невролога.

Три месяца...

Я смотрела на бумаги, но строки расплывались. Из горла вырвался сдавленный звук — полувсхлип-полустон, перед глазами отчётливо всплывали фрагменты с кладбища — мои яростные обвинения, слепая ненависть и гнев.

Почему? Почему он не сказал? Почему позволил мне верить в худшее?

Захлопнув папку, поднялась с колен.

В голове билась одна мысль: я доберусь до сути. До самой последней. Аким Сатаров скрыл слишком многое, и мне порядком это надоело.

ГЛАВА 32

Остаток дня рассыпался на фрагменты — такси, адрес, брошенный водителю сорванным голосом, мелькавшие мокрые улицы за окном, расплывающиеся в сплошную серую ленту.

Я ворвалась в офисный центр «Кронос», стремительно миновав турникеты.

Лифт взмыл на двадцать четвёртый этаж, отсчитывая этажи мерными вспышками электронного табло, а в груди клокотал вулкан.

Секретарша Дария — фарфоровая блондинка в жемчужном колье — вскинулась было при моём появлении, приоткрыла рот для стандартного «вас ожидают?», но я и бровью не повела.

— Не утруждайтесь, — отчеканила я, распахивая дверь из матового стекла.

Дарий сидел за монументальным столом из чёрного дерева. Вылитый брат — та же тяжёлая челюсть, тот же разворот плеч, та же аура опасности, но в глазах, в отличие от непроглядной глубины Акима, плескалось больше цинизма. И сейчас — острое раздражение от вторжения.

— Надо же, какие люди. — Он не поднялся, лишь откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок.

— Дарий, — я проигнорировала издевательский тон, — мне нужно знать, где Аким.

Его бровь изогнулась.

— Всегда поражался твоей прямоте. Без прелюдий и реверансов. Врываешься, требуешь, ставишь ультиматумы. Ценю последовательность. Но, увы, ничем не могу помочь.

— Ты знаешь, где он. Ты его брат.

— Именно поэтому и не скажу. — Мужчина неторопливо поднялся, с ленивой грацией большого хищника, уверенного в своей территории. Обогнул стол и присел на его край, оказываясь со мной практически

— Мне нужно увидеть его.

— Зачем? — повторил он с нажимом, и в его голосе зазвенел металл. — Чтобы нанести завершающий удар? У тебя талант делать больно, должен признать. Филигранный. Но, может, хватит? Может, остановишься?

— Ты говоришь о том, чего не понимаешь.

— Мне достаточно того, что я вижу. — Дарий скрестил руки на груди. Рубашка натянулась на плечах, обрисовывая рельеф мышц. Он был шире в кости, чем Аким, массивнее, но в движениях сквозила та же фамильная уверенность, граничащая с высокомерием. — Поэтому оставь его в покое. Вычеркни и забудь. Ты умеешь — ты уже доказала это сегодня, когда подписала отказ, не сказав ему ни слова. Браво, кстати, красивый жест. Эффектный.

— Если это спасибо, то пожалуйста. Но теперь скажи, где Аким сейчас.

— Нет.

— Мне нужно с ним объясниться.

— Объяснения — это последнее, в чём сейчас нуждается мой брат, — отчеканил он, и его глаза сузились в две чёрные щёлки. — Ты понятия не имеешь, через что он прошёл, Василина. И я не позволю тебе добить его своими великодушными откровениями.

Каждое слово било наотмашь. Я чувствовала, как внутри закипает гнев — тот самый, что всегда спасал меня в моменты, когда правда оказывалась слишком болезненной.

— Он скрыл от меня правду! — мой голос сорвался на полтона выше, чем мне хотелось бы. — Ты понимаешь? Он позволил мне верить в самое отвратительное.

— Нет, это ты позволила себе поверить, — парировал Дарий, и его губы изогнулись в горькой усмешке. — В правду, которую ты даже не удосужилась проверить, предпочтя самую худшую версию событий. Ту, что подтвердила бы его невиновность, если бы ты не была так занята своей праведной ненавистью. О, прости, но здесь ты сама вырыла себе яму. И прыгнула в неё с разбегу.

Мне нечего было возразить. Потому что в его словах существовала доля истины.

— Дарий. — Я заставила себя говорить ровно и сохранять спокойствие. — Я прошу тебя. Просто скажи, где он.

— Нет.

— Ты не можешь решать за него и лишать меня возможности поговорить с Акимом.

— И всё же это моё решение — я не дам тебе причинить ему ещё больше боли.

— Почему ты так уверен, что он не захочет меня видеть?

— Потому что он уехал зализывать раны! — Дарий почти выкрикнул это, и его лицо на мгновение утратило маску холодной невозмутимости. — Будь добра, уважь хотя бы его право на восстановление, если уж на всё остальное тебе плевать.

Чёрт. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не наговорить лишнего парню моей старшей сестры. В висках заломило от напряжения. Взгляд заметался по кабинету, словно искал выход из ловушки, которую так виртуозно выстроил Дарий. Он был хорош — не отнять.

Но я тоже не промах.

Мой взгляд зацепился за стол. Телефон хозяина кабинета лежал рядом с планшетом — новый, последней модели, экраном вверх.

Я сделала глубокий вдох и медленно выпустила струю воздуха.

— Хорошо, — произнесла я с ледяным спокойствием. — Я справлюсь самостоятельно. Только имей в виду — тебе ведь когда-нибудь понадобится моя помощь, и тогда... — Да, в ход пошёл бред, чтобы как можно ближе оказаться к девайсу.

Я сделала шаг к столу. Не быстрый — плавный, текучий, словно случайный. Дарий проследил за моим взглядом, и его лицо изменилось в долю секунды. Он дёрнулся.

— Ты что себе позволяешь?!

Но я оказалась быстрее. Мои пальцы сомкнулись на холодном корпусе телефона, и я отступила к двери, уже сжимая добычу.

— Одалживаю во временное пользование.

Дарий в два шага пересёк разделявшее нас расстояние, но я уже взялась за ручку двери.

— Верни телефон! Сейчас же!

— Прости, Дарий. Это важнее твоих запретов.

— Ты спятила. — Его голос сорвался в рык.

— Ты вынудил. — Я распахнула дверь и обернулась на пороге, встречая его взбешённый взгляд.

— Это уже бессмысленно. Твой поезд уехал.

— Скажи своей охране, чтобы пропустила меня на выходе, — адреналин щекотал нервы похлеще гоночной трассы.

— И не подумаю.

— Иначе я расскажу Марианне, как ты обращался с её любимой сестрёнкой. — Я развернула к нему его же мобильный, где на главном экране стояла фотография сестры.

— Василина, чёрт тебя возьми.

Позади грохнула дверь кабинета, и эхо от удара прокатилось по всему этажу.

Дарий делал попытки вразумить и, кажется, вызывал охрану, но всё тщетно, и двери лифта уже сомкнулись, отрезая меня от его справедливого гнева.

В зеркальной кабине, подсвеченной мягким светом, я прижалась спиной к холодной панели и только сейчас заметила, как дрожат мои пальцы. Телефон вибрировал входящими звонками — владелец телефона не собирался сдаваться.

Один гудок. Сброс. Снова звонок. Я разблокировала экран — на мою удачу пароль отсутствовал.

Переписка с Акимом открылась мгновенно. Последние сообщения трёхдневной давности — короткие и по делу. Но чуть выше — геометка. Координаты.

Вот и славно.

Телефон ожил по новой, пришлось нажать кнопку отключения, и я сунула замолчавшее устройство в карман пальто. А со своего мобильного вызвала такси.

Дорога до поместья Акима растянулась в бесконечность. Навигатор вёл водителя сквозь дождь, сквозь сумерки, переходящие в непроглядную ночь.

Я всё прокручивала в голове аргументы, диалоги, обвинения. Но они рассыпались в труху перед одним-единственным фактом: он лежал в коме, когда я хоронила отца и проклинала Акима за трусость.

Нужный дом возник лишь под утро — двухэтажный, сложенный из потемневшего от времени дерева и дикого камня. Архитектура грубая, лишённая вычурности. Огромные панорамные окна отражали только темень. Ни единого огонька внутри. Наверное, он спит ещё.

Дверь оказалась не заперта. Я вошла в прихожую, ведомая интуицией. Просторная гостиная с камином и мебелью. Минимализм, граничащий с аскетизмом. Кожаный диван, низкий стол, пепельница с горкой окурков. Воздух здесь был спёртым, пропитанным табаком и запустением. Я обошла

Отчаяние уже начало сжимать горло ледяными пальцами, когда боковым зрением я уловила слабое свечение. Задний двор.

Я вышла через раздвижные стеклянные двери на просторную террасу из лиственницы и сразу увидела его.

Аким рубил дрова. Сердце сальтировало от рёбер к горлу.

На заднем дворе, под резким светом галогенного фонаря, он стоял ко мне вполоборота. Обнажённый по пояс, несмотря на промозглую предрассветную сырость. Его торс, когда-то безупречный и надменный в своей атлетической красоте, теперь представлял собой карту перенесённых страданий. Вдоль позвоночника, от шеи до лопаток, тянулся бугрящийся шрам — белёсый, неровный, который прежде я не видела или от меня его старательно прятали.

Я ступила на мокрую траву. Каблуки утонули в почве, и звук этот — влажный, чавкающий — оглушительно разнёсся в предрассветной тишине.

Аким замер.

Его спина напряглась, бугры мышц проступили резче, и я увидела, как лопатки свело судорогой — уверена, он почувствовал меня.

— Стой, где стоишь. Ни шагу больше.

Он медленно опустил колун, воткнув его в массивную чурку, и обернулся.

Боже. Его лицо. Такой красивый и угрожающий...

Но страшнее всего изменился взгляд. Из его глаз ушла искра азартного хищника, уступив место застывшему вакууму.

— Как ты меня нашла?

— Дарий опрометчиво оставил телефон на столе. Пришлось одолжить.

— Ловко. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой и колючей. — Зачем приехала?

— Хотела сказать...

— Стоп. Меня это больше не волнует. — Оборвал грубо. — Ты получила всё, что хотела. Поэтому вали отсюда, Василина. Сейчас же. Мы всё сказали друг другу.

Он отвернулся, снова взялся за колун, всем видом показывая, что разговор окончен, но я сделала шаг вперёд.

— Я хотела признать, что была не права и несправедлива. Я совершила ошибку, обвинив тебя во всех грехах.

Его рука, сжимавшая топорище, побелела от напряжения.

— Это ничего не меняет.

— Хотя бы отчасти, но меняет, — мой голос сорвался на крик, эхом прокатившись над озером. — По крайней мере, я вижу картину под другой призмой.

— Если на этом всё, то теперь вали.

— Ты мог позвонить, как только пришёл в себя! Я... мы имели право знать!

— ПРАВО?! — Он швырнул колун в сторону. Тот с глухим стуком врезался в поленницу и отскочил, а Аким рванулся ко мне, стремительный, как бросок кобры, и в одно мгновение оказался вплотную — грудь тяжело вздымалась, и пар от его дыхания смешивался с моим в холодном воздухе. Я ощутила жар его тела, исходящий от разгорячённой работой кожи. — Никаких прав у тебя не было. Как и у меня втягивать тебя в игры. Я виноват! Задолжал тебе всё до последней капли. И я заплатил. Сполна. Так какого хрена ты припёрлась сюда, размахивая правдой, как флагом?!

— Ты изначально ввёл меня в заблуждение, дал поверить, что я для тебя пустое место! Надел на себя ярлыки предателя и труса, что недопустимо. Это минимум неправильно.

— Потому что так проще! — выкрикнул он, и в этом крике, диком и хриплом, я услышала надрыв, от которого задрожали губы. — Проще отпустить, когда есть ненависть. А теперь — убирайся! Оставь меня в покое! Всё кончено. Не смей стоять и смотреть с жалостью.

— И не было в мыслях. — Я шагнула вперёд, нарушив дистанцию, перейдя границу, и упёрлась ладонями в его раскалённую, мокрую грудь. Толкнула. Он даже не покачнулся. — Я не жалеть пришла. Скажи мне, что я могу сделать?!

— Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ СВАЛИЛА! — Он перехватил мои запястья. Резко, грубо. Его пальцы сомкнулись железными браслетами. Я ощутила, с какой нечеловеческой силой он сдерживает себя, как дрожат его мышцы, как бешено колотится пульс под моей ладонью. — Сейчас! Немедленно!

— Нет.

Воздух между нами сгустился до состояния расплавленного стекла. Я видела, как в его зрачках, расширенных до предела, плещется тонна невысказанных слов.

— Да похуй. До тебя мне нет больше дела.

— Продолжишь самобичевание? Удачи. Но я тебе не верю. Не верю, что тебе плевать.

— В общем... ты права, мне не плевать, мне глубоко поебать.

Он развернулся ко мне спиной и шагнул в дом. Дверь закрылась с глухим стуком, и этот звук, казалось, разорвал внутри меня что-то окончательно, бесповоротно. Меня будто захлопнули в склепе собственных ошибок.

Я осталась стоять на заднем дворе, где земля уходила из-под ног — в прямом смысле: каблуки всё глубже тонули в раскисшей глине, и мне чудилось, что сам мир засасывает меня в свою чёрную утробу. В горле стоял ком, как осколок стекла, который я не могла ни проглотить, ни выплюнуть.

— Прости меня… — прошептала про себя.

Холодные струи впивались в плечи, стекали за воротник.

Тело онемело. Я чувствовала, как холод поднимается от ступней, по щиколоткам, вытесняя остатки тепла — как будто сама жизнь по капле покидала моё тело.

Я пошла прочь.

Каждый шаг давался с трудом. Каблуки вязли в раскисшей глине, оставляя неровную цепочку следов.

Ткань пальто набухла, неприятно давя на плечи.

Я брела сквозь серую пелену, вдоль обочины, где размытая линия горизонта сливалась с мокрым асфальтом. Центральная дорога превратилась в чёрную ленту, исполосованную косыми росчерками дождя.

Неожиданно родился рёв. Я замерла, прислушиваясь. Он нарастал постепенно, сначала далёким гулом на грани слышимости, затем раскатистым басовым крещендо, заполнившим собой всё пространство.

Четыре мотоцикла вынырнули из пелены дождя. Я разглядела их, когда они приблизились — старые, видавшие виды «Харлеи», чёрные, залатанные, с облупившейся краской на баках и хромированными выхлопными трубами, извергающими клубы сизого, едкого дыма. Каждый нёс на себе отпечаток личности хозяина: у одного — наклейки с черепами на бензобаке, у другого — обмотанная синей изолентой рукоять руля, у третьего — волчья шкура вместо сиденья.

Они пронеслись мимо — ревущие, припавшие к земле. Мне в лицо ударил фонтан ледяной, смешанной с бензиновой гарью воды из-под широких задних колёс. Я пошатнулась, вскинула руки к лицу, пытаясь проморгаться, смаргивая грязные капли с ресниц. Пальто

Но нет.

Рёв, достигнув нижней точки, вдруг взмыл вновь — агрессивно, со злым металлическим лязгом расшатанных цепей. Свет фар, развернувшись широкой дугой, полоснул по мокрой дороге.

Мотоциклы возвращались. В группе людей читалась угроза — подогретая алкоголем и ночной вседозволенностью.

Они окружили меня полукольцом, перекрывая путь вперёд и назад. Фары они не выключили, ослепляя резким светом.

Один за другим двигатели смолкли, и тишина, наступившая после их грохота, показалась звенящей. Я слышала только стук собственного сердца — гулкий, панический, отдающийся в висках набатом.

Мужчины спешивались неторопливо, с особой ленивой грацией, что свойственна хищникам, уверенным в своём численном превосходстве.

Я разглядывала их, пока они приближались, и каждый мой нерв вибрировал от страха. Каждый из них был будто вылеплен из одного и того же грубого, обветренного материала: тяжёлые челюсти, глубокие тени под глазами, сальные волосы, собранные в неопрятные хвосты или размётанные по плечам мокрыми прядями. Кожаные жилеты поверх толстовок, надетые на голое тело, открывали взгляду руки, густо покрытые выцветшими, расплывшимися от времени татуировками. У одного на предплечье синел оскаленный волк с подтёками, у другого — якорь и русалка, у третьего — купола и кресты, выцветшие до бледно-зелёного.

От них несло перегаром, дешёвым табаком и чем-то кислым.

Этот запах забивался в ноздри, вызывая тошноту, и где-то на задворках сознания мелькнула мысль: я запомню этот запах на всю жизнь. Если выживу.

Первый — самый здоровый, с бычьей шеей и нашивкой в виде волчьего оскала на рукаве, — сделал шаг вперёд. Его силуэт заслонил свет фар, и я оказалась в его тени, отчего у меня перехватило дыхание. Он возвышался надо мной, как скала, как оживший кошмар.

С его подбородка стекали капли, вызывая мерзость во всём теле.

— Заблудилась, кукла? — сиплый голос сочился издевательской лаской. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его маленьких, заплывших глазах плескалась похоть. — Промокла вся… Замёрзла, поди. — Он протянул руку — толстые, грязные пальцы с обломанными, чёрными ногтями. Медленно коснулся мокрой пряди моих волос, накрутил на указательный палец, поднёс к лицу и шумно, с присвистом втянул воздух. — Сладкая, — выдохнул он, обнажая в ухмылке щербатые, жёлтые зубы. — Люблю таких. Чистеньких. Городских.

Я отшатнулась, как от удара током. Внутри меня, вытесняя оцепенение, бешено запульсировал страх — липкий, затапливающий лёгкие. Я не могла дышать. Воздух застревал в горле, превратившись в вязкий ком, а сердце рухнуло куда-то в пятки и билось там, внизу, бешеными, беспорядочными толчками. Я выставила перед собой дрожащие руки в инстинктивном защитном жесте — таком жалком, таком бесполезном, что мне самой стало тошно.

— Не трогайте меня! — мой голос сорвался в крик, но прозвучал жалобно и тонко, поглощённый шумом стихии. Я сама его почти не услышала.

— О-о-о, заговорила, — хохотнул второй, обходя меня со спины. Я почувствовала его тень, упавшую на мокрый асфальт и слившуюся с моей тенью в одну уродливую кляксу. Его дыхание раздалось за моей спиной — гнилостное, прерывистое, с присвистом. Я ощутила, как его пальцы коснулись моего плеча, скользнули по мокрой ткани пальто вниз, к локтю, оставляя за собой дорожку мурашек отвращения. Моя кожа покрылась гусиной кожей, и это было почти больно — так сильно я напряглась. — Нервная. Это мы любим. Не люблю, когда тёлки сразу согласные. Скучно. А ты побрыкайся. Повесели дядю.

— Симпатичная сучка, — подал голос третий, присаживаясь на корточки у своего мотоцикла и закуривая. Вспышка зажигалки на мгновение выхватила из темноты его рябое, изъеденное оспинами лицо с тонкими, злыми губами. Дым сигареты смешался с дождём, и в воздухе поплыл едкий, удушливый шлейф. — Слышь, может, просто сумку заберём и поедем? Не нарывайся. У меня плохое предчувствие.

— Заткнись, — отрезал Волк, не оборачиваясь. — Я давно такую не пробовал. Без баб в этом захолустье совсем скис. А эта — смотри, какая фигурка. Даже дождь её не портит. Даже хороша становится, мокрая-то — так и хочется с головы до ног облизать.

Он снова шагнул ко мне. На этот раз вплотную, и массивная туша заслонила весь мой мир. Протянув руку, сжал мой подбородок — грубо, властно, заставляя запрокинуть голову.

— Отпусти! — я рванулась, попыталась вывернуться, заехала локтем куда-то в пустоту, но его хватка только усилилась.

— Тшшшш, мы только начали, — прошептал он, приблизив лицо вплотную. Его дыхание обожгло мне губы — перегар с чем-то сладковатым, тошнотворным, от чего желудок сжался в спазме. — Развлечёмся на славу.

Четвёртый, самый молодой, с прыщавым лицом и нервным тиком, заставлявшим его левый глаз дёргаться каждые несколько секунд, — вдруг сорвался с места. Его движения были резкими, истеричными, какими-то нездоровыми, как у человека, который то ли обкурен, то ли просто безумен. Он схватил меня за рукав пальто и рванул вниз с неожиданной, пугающей силой.

— Ты чё, не понимаешь?! — взвизгнул он, и его голос дал петуха, сорвался на фальцет. — Чё ты ломаешься?! Думаешь, лучше нас?!

Ткань затрещала режущим по нервам звуком, и я пронзительно вскрикнула.

Огрызок приблизился со спины, обхватил меня за талию — грубо и по-хозяйски, облапав мокрую ткань там, где пальто прилипло к телу. Его пальцы, цепкие, как пиявки, присосались к моим бёдрам, сжали до боли — я почувствовала, как его ногти впиваются в мою кожу даже сквозь слои одежды. Я ударила локтем назад — наотмашь, вложив в удар весь свой ужас и всю свою ярость. Попала во что-то мягкое — кажется, в нос или в губу. Услышала сдавленный мат, хруст, почувствовала, как ослабла хватка на моей талии, как он отшатнулся, сплёвывая кровь. Но Волк уже тянул меня к себе, зарывшись грязными пальцами в мои волосы, наматывая мокрые пряди на кулак. Я почувствовала, как натянулась кожа на висках. Дикая боль была отрезвляющей — но только на секунду.

Я брыкалась, извивалась. Мои ногти скребли по воздуху, по влажной коже косух, сдирая чью-то татуировку вместе с эпидермисом. Я пыталась укусить его руку, но лишь клацнула зубами по воздуху, почувствовав на языке металлический привкус собственного отчаяния. Моё сердце колотилось, что, казалось, сломает рёбра изнутри.

В глазах

Волк уже рванул меня на себя, занося свободную ладонь для удара — чтобы обездвижить.

Я видела, как его рука взлетает в воздух, и время замедлилось.

Но удар не последовал.

Слепящий, пронзительный свет двух ксеноновых фар полоснул по лицам, выхватив из темноты искажённые, застывшие в гримасах тени. Огромный чёрный внедорожник, взрывая колёсами лужи, летел прямо на нас.

Визг тормозов. Массивный бампер с тошнотворным хрустом смял ближайший мотоцикл.

Искры брызнули в разные стороны, смешиваясь с дождём, и в этом фейерверке было что-то апокалиптическое. Груда искорёженного металла, жалобно звеня оторванной цепью, отлетела в кювет, увлекая за собой комья грязи и щебня.

Дверь распахнулась. Аким шагнул под ливень, и я почувствовала, как воздух вокруг него сгустился, заискрил электричеством. Дождь барабанил по его плечам, и футболка мгновенно облепила рельефы грудных мышц.

Его глаза полыхали дикой яростью. Я никогда не видела его таким. Я видела его злым, холодным, циничным, но такого — никогда. Аким походил на дьявола, спустившегося в ад.

— В машину, — приказал он, не оборачиваясь ко мне. — Быстро.

Я не могла пошевелиться. Меня парализовало — трясло крупной, неконтролируемой дрожью, от которой зуб не попадал на зуб. Я вжималась спиной в холодный бок джипа, чувствуя, как металл холодит позвоночник даже сквозь пальто, и не могла отвести взгляда от его лица, от его глаз, горящих янтарным пламенем, от костяшек, которые он сжимал в кулаки.

— Ах ты, гандон… — зарычал Волк, с трудом поднимаясь с земли, куда его отшвырнуло взрывной волной или моим криком — я не поняла. Из-за пояса он выхватил толстую железную цепь, обмотанную чёрной изолентой на конце, — импровизированный кистень. — Ты за это ответишь, пидрила. Особенно за тачку.

Аким больше не ждал. Он стремительно сорвался с места. Я никогда не видела, чтобы человек двигался так. Это был не бой. Настоящая казнь.

Первым дёрнулся Огрызок — бросился со спины, целясь ножом-бабочкой, выуженным из кармана жилета. Лезвие сверкнуло в свете фар короткой, холодной вспышкой, и я вскрикнула — предупреждая, ужасаясь. Но Аким будто кожей почувствовал движение воздуха за своей спиной. Резкий, почти невидимый глазу разворот корпуса — и его локоть, жёсткий, как стальной шкворень, влетает в челюсть нападавшего. Хруст кости я услышала — это был влажный, тошнотворный звук, смешавшийся с булькающим вскриком. Лезвие выпало из ослабевших пальцев Огрызка, звякнуло об асфальт, подпрыгнуло и замерло в луже. Его тело, обмякнув, мешком с костями рухнуло в грязную воду, подняв фейерверк брызг мне на туфли.

Третий, рябой, попытался зайти с фланга. Я увидела в его руке обломок бутылки — «розочку», тускло блеснувшую мокрыми, зазубренными гранями. Он замахнулся, целя Акиму в лицо, и его тонкие губы растянулись в оскале — он предвкушал кровь. Аким встретил его прямым ударом ноги в грудь — мощным, пружинистым. Я услышала, как воздух со свистом вырвался из лёгких рябого — звук, похожий на проколотый футбольный мяч. Он отлетел, как тряпичная кукла, врезался спиной в собственный мотоцикл, опрокинул его на себя, и они вместе рухнули в жидкую грязь обочины.

А потом Волк атаковал. Цепь со свистом рассекла воздух, разрезая струи дождя, метя Акиму в голову. Я замерла, чувствуя, как сердце останавливается — буквально замирает в груди на целую вечность. Но Аким даже не уклонился — он поймал звенья голой ладонью. Металл обжёг кожу, звенья впились в плоть. Я увидела, как кровь — тёмная, почти чёрная в свете фар — закапала на асфальт, смешиваясь с дождём, и у меня вырвался сдавленный всхлип.

И в этот самый момент — на долю вздоха, на долю удара сердца — реальность треснула.

Господи, что же я наделала.

Запредельное безумство вспыхнуло в глазах Акима, обещающее только разрушение. Он рванул цепь на себя — резко, безжалостно. Волк, не ожидавший такой силы и такого пренебрежения к боли, потерял равновесие и сделал роковой шаг вперёд.

Аким перехватил цепь, обмотал её вокруг горла Волка в одно движение — и притянул противника вплотную. Их лица разделяли считанные сантиметры. Я видела, как расширились глаза Волка — чёрные провалы зрачков заполнили всю радужку, вытеснив белок.

— Смотреть, — прорычал Аким. — Смотреть мне в глаза, мразь.

Аким нанёс удар лбом — сокрушительный удар в переносицу. Лицо Волка превратилось в кровавое месиво. Главарь рухнул на колени, а затем и лицом в лужу, подняв фонтан грязной воды, смешанной с его собственной кровью.

Четвёртый — прыщавый мальчишка, — выставив перед собой дрожащие руки, пятился к обочине. Его глаза, круглые от ужаса, бегали по окровавленному, тяжело дышащему Акиму, по корчащимся в грязи телам, по изуродованному мотоциклу, который всё ещё искрил в кювете. Он что-то лепетал — высоким, срывающимся голосом, и я разобрала только обрывки:

— Не надо! Я не хотел!! Я ничего не сделал, клянусь.

Пощады не было. Аким настиг его в два шага — я даже не заметила, как он оказался рядом. Схватил за шкирку, одной рукой на секунду поднял над землёй и впечатал затылком в мокрый асфальт окончательным ударом.

Мальчишка обмяк, как и его тело, он отключился ещё до того, как встретил землю.

И навалилась тишина.

Лишь дождь — неутомимый, равнодушный ко всему — продолжал барабанить по мёртвому металлу мотоциклов и неподвижным телам. Аким стоял над ними, тяжело дыша. Футболка порвана на плече — я вижу край шрама, того самого, что тянется вдоль позвоночника, вижу, как вздуваются мышцы под влажной кожей. Костяшки разбиты в кашу, в кровавое месиво, с которых капала кровь.

Он подошёл ко мне. Я всё ещё не могла дышать. Стальные пальцы сомкнулись на моём плече — я почувствовала их жар даже сквозь мокрую ткань пальто. Он дёрнул дверцу внедорожника и практически швырнул меня на пассажирское сиденье, словно я ничего не весила. Я даже не сопротивлялась — тело оставалось ватным, не принадлежащим мне. Дверца захлопнулась, отрезая нас от дождя и тел, оставшихся на

Сев в салон, Аким не заводил мотор — просто сидел, вцепившись разбитыми пальцами в руль.

Я видела, как напряглись мышцы его шеи. Как вздулась жилка на виске, пульсирующая в бешеном ритме. Как побелели костяшки, сжимающие оплётку руля. Капли крови срывались с его пальцев и падали на дорогую кожу.

Он закрыл глаза — всего на секунду. Но я успела заметить: его веки дрогнули от боли, а ресницы слиплись от влаги.

Я знала, что он сломал минимум два пальца на правой руке — я слышала хруст, когда он бил того, последнего, прыщавого. Знала, что каждое движение руля сейчас — это микропытка, от которой у нормального человека помутился бы рассудок.

И всё же он не издал ни звука. Ни единого стона. Ни единой жалобы. Сидел и молчал, как каменное изваяние.

Определенно этот человек не умеет просить о помощи. Он умеет только защищать, даже ценой собственной жизни — вот она вся суть Акима и его непоколебимое кредо.

Он завёл мотор, и машина мгновенно сорвалась с места с невероятной скоростью, что меня вжало в спинку сиденья. Пейзаж за окнами превратился в размытую акварель — чёрные мазки деревьев, серебряные полосы фонарей, серые кляксы туч.

Стрелка спидометра плясала в красной зоне — я видела её краем глаза, но боялась повернуть голову и посмотреть прямо. Меня вжимало в кресло на каждом повороте, но я не осмеливалась произнести ни звука.

Каждый раз, когда джип подпрыгивал на ухабе или он резко выкручивал руль, длинные пальцы вздрагивали — едва заметно, на долю секунды. На скулах проступали желваки, а дыхание сбивалось на короткий, рваный выдох. Уверена, ему адски, невыносимо больно. Но он скорее откусил бы себе язык, чем признался в этом.

Я знала его достаточно, чтобы понимать: тишина в салоне — не молчание, она предвещала бурю.

Внезапно, посреди оживлённого, залитого неоновым светом перекрёстка, Аким резко, с визгом покрышек, развернул машину поперёк движения. Нас занесло. Моё тело качнуло, и я вскрикнула, хватаясь за приборную панель. Фары встречных машин истерично замигали, раздался многоголосый хор клаксонов. Мир вокруг орал и сигналил на все голоса, а в салоне сгустилась могильная, свинцовая тишина — такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом.

Он молча смотрел прямо перед собой, в пелену дождя на лобовом стекле. Его грудная клетка тяжело вздымалась. Казалось, он взвешивал решение, от которого зависела дальнейшая жизнь.

Я никогда не видела его таким — настолько на грани.

— Выходи, — произнёс он наконец. Голос практически мёртвый, лишённый красок. — Здесь полно такси. Запросто доберёшься до дома.

Внутри разлился ледяной, беспомощный холод — такой, от которого немеют пальцы и губы, такой, от которого хочется закричать, но нечем. Я смотрела на его руки с содранными и разбитыми костяшками, ком в горле встал поперёк.

— Аким, твои руки… — мой голос дрожал и срывался. — Нужно промыть и перевязать, пока не началось заражение.

Я потянулась к нему — инстинктивно, не думая. Мои пальцы коснулись его запястья.

Он вздрогнул всем телом, как от удара током. Его рука дёрнулась — рефлекторно, помимо воли, — и я увидела, как побелели его губы. На скулах проступила судорога — та самая, которую он так старательно прятал всю дорогу. Его дыхание сорвалось на короткий, сдавленный выдох. Он резко вырвал руку, только я успела заметить: его пальцы дрожали от невыносимой боли.

— Не нужно, — процедил сквозь зубы, только голос мужчины был совсем не таким железным, как минуту назад. — Я сказал: не трогай.

Он наконец повернул ко мне голову, вонзившись пронзительным взглядом, словно хотел разорвать и собрать заново, сжечь дотла и воскресить из пепла.

— Если ты сейчас же не выйдешь из этой машины, Василина, я тебя не выпущу.

Воздух исчез. Я забыла, как дышать.

— Слышишь? — его голос спустился до хриплого шёпота, взяв самую низкую, интимную октаву, проникающую под кожу, в самое сердце.

Он подался вперёд, заполняя собой всё пространство, весь кислород, так что мне пришлось вжаться спиной в дверцу. Я снова вдохнула его — запах древесной хвои и табака.

Запах, который я хотела вдыхать до конца своих дней.

— Никогда. Я не отпущу тебя. Это понятно?

ГЛАВА 33

Сон всё никак не шёл, и, одолеваемый бессонницей, я спустился в гостиную — босой, в мятых брюках — и рухнул в кресло у камина. За окном едва брезжил рассвет, а я всё сидел, смакуя густой скотч, и вертел в пальцах два конверта.

Плотная бумага с вензелями отправителя «Б. Р.» — Багир Русанов. В левом верхнем углу — надпись, предназначенная адресату — Назару Карамзину. И, конечно же, для самой Василины.

«Василина. Моя девочка.

Если ты читаешь эти строки — значит, время подошло, и Егоров Владимир приступил к действиям. А меня уже нет.

Поверь, малышка, мне невыносимо тяжело писать это. Тяжелее, чем подписывать смертный приговор самому себе. Но я должен. Это мой долг.

Потому я излагаю свою последнюю волю и уповаю на её исполнение. Это не просьба. Это необходимость.

Тебе предстоит возглавить „КапиталФьюч“. Да, ты не ослышалась. Я верю в тебя слепо и безоговорочно. Ты бесстрашна, ты не изменишь себе и не преклонишь голову, даже когда над тобой нависнет всей тяжестью сама вселенная. Ты — моя золотая середина.

Не стану ходить вокруг да около. Скажу откровенно: тебе предстоит сделать судьбоносный выбор. На кону не просто капиталы — жизни сотен людей.

Процесс получения акций, доступ ко всему, что я выстраивал годами, состоится в случае твоего замужества.

Знаю, запрос покажется тебе чудовищным и нелепым.

Потому умоляю: отбрось первый порыв швырнуть письмо в огонь или разорвать в клочья. Не будь всё столь важным, я бы не прибегал к столь радикальным шагам.

Твой избранник — Назар Карамзин.

Ты его не знаешь.

Этот человек — не друг нашей семьи. Более того, он мой главный конкурент на арене бизнеса, и достойный противник

Я прожил достаточно и знаю то, что иногда единственный, кто способен защитить семью от волков, — это другой волк.

Когда меня не станет, совет директоров, кредиторы, рейдеры — все, кто годами ждал моего промаха, — набросятся сразу.

Аким — мой брат, единственный друг и честнейший человек, я доверяю ему безраздельно. Он введёт тебя в курс дел, станет опорой в цифрах и договорах. Но Аким воюет правилами. А с теми, кто придёт за тобой, выживают, вгрызаясь в глотку. У Назара хватит на это зубов.

Это не прихоть, дочь. Это суровая необходимость. Твой путь окажется многослойным, пропитанным фальшью, предательством и алчными интересами сторонних.

Однако ты не должна бояться. Бежать — тем более.

Условия брака Аким тщательно продумает, чтобы твой муж не посмел причинить тебе вред. Ты будешь законной женой с правом голоса, с долей, с неприкосновенностью. Твоя безопасность для него станет приоритетом.

Да, это не романтика. Лишь рабочий расчёт.

На первый взгляд всё кажется манипуляцией, но это не так, милая. Это требование, продиктованное актом заботы. Единственное, что я успеваю сделать, уходя в небытие.

К сожалению, мне не удастся подвести тебя к алтарю, Василина… Но заклинаю, девочка, — помни, кто ты. Ты — Русанова Василина. Достойная наследница Багира.

Не Карамзин возьмёт тебя в жёны — ты впускаешь его в свой мир на своих условиях. Не опускай голову. Ни перед кем.

Технически всё подготовлено. Аким — твой временный попечитель, он перекроет каждый твой шаг от опрометчивых решений, отфильтрует каждое слово, каждое новое знакомство. Он — буфер между тобой и голодными стервятниками. Доверься ему в вопросах цифр и договоров. Но помни: последнее слово — всегда за тобой.

С любовью. Твой отец».

И как приговор — личная печать Багира. Вдавленная в бумагу до рубцов.

Подушечки пальцев жгло от оригиналов фатальных писем, которые должны были пустить всё под откос.

Оригиналы, которые я выкупил у душеприказчика в самый последний момент. Когда до похорон друга оставалось несколько часов.

Разжав пальцы, я бросил бумаги в огонь, и они вспыхнули мгновенно, скручиваясь в рассыпающиеся угли.

Инициалы Русанова Багира растворились в пламени последними, будто судьбоносных посланий никогда не существовало.

И вместе с ними исчезло всё: брак с Назаром Карамзиным, долги, условия, последняя воля человека, которого я когда-то называл братом.

Вместо них на столе лежали конверты от имени мёртвого друга, которые я продиктовал душеприказчику накануне аварии, — моё оружие с той же печатью. Тот же размашистый почерк с нажимом — благо, Владимир Егоров оказался не только продажным, но и талантливым каллиграфом. Три письма. Три судьбы, написанные мной, как когда-то завещал Русанов Багир.

Прикрыв веки, я провалился в воспоминания.

За несколько дней до смерти Багира

Дождь яростно хлестал по окнам особняка Русановых.

Я приехал глубокой ночью. Лидия только вернулась в Россию из Испании и попросила о встрече. Говорила что-то о документах, но голос её источал надрыв.

Жена друга открыла дверь, едва я ступил на крыльцо их резиденции.

Я сразу понял: случилось непоправимое.

Она стояла в проёме — бледная, с распущенными волосами.

Её глаза — те самые, что всегда слепили блеском, лучили теплом и материнской заботой, — сейчас были красными, воспалёнными. Она плакала. Много и безутешно, судя по припухшим векам, а также сорванному до хрипоты голосу.

— Аким. — Она схватила меня за руку, и её холодные пальцы впились в моё запястье. — Слава богу, ты здесь. Проходи. Скорее!

— Что случилось? Багир?..

— Нет, насколько мне известно, он... он спит под воздействием обезболивающих. И Василина дежурит у его постели. — Лидия захлопнула дверь и привалилась к ней спиной, будто боялась, что кто-то войдёт следом.

— Тогда откуда такая срочность?

— Я нашла кое-что.

Она бегом провела меня в кабинет — тот самый, с дубовыми панелями и семейным портретом. На столе, среди разбросанных в беспорядке бумаг, лежал конверт, исписанный узнаваемым почерком.

— Я убиралась в его сейфе, — заговорила Лидия, и её голос дрожал, переходя в свистящий шёпот. — Думала, там документы на дом, старые акции... а нашла это. — Она ткнула пальцем в бумагу. — Прочти. Прочти, Аким. Прошу тебя.

Я взял лист. Пробежал глазами первые строки — и кровь отхлынула от лица. Багир запустил цепочку роковых событий.

Потом перечитал ещё раз. И ещё. Все органы будто вскипятили изнутри.

Мир сужался до этого клочка бумаги. Буквы расплывались перед глазами, но я заставлял себя читать — слово за словом, пункт за пунктом. Предусмотрительность Багира не вызывала восхищения, только прогорклую горечь.

Условия брака с Назаром Карамзиным.

Человеком, который пытался уничтожить семью Русановых. Который стоял за рейдерскими атаками. Который дважды отправлял наёмников в «КапиталФьюч».

Безжалостный и опасный враг. Тот, кого мы поклялись с Багиром уничтожить собственными руками.

А теперь Багир передавал ему родную дочь. Как разменную монету. Как вещь. Чтобы любой ценой сохранить империю.

— Значит, он пошёл ва-банк, — прошептал я. Определённо, во мне усомнились и на случай, если я не выполню обязательств, Багир подготовил другую почву. В обход собственного плана.

— Это катастрофа, Аким! Багир обезумел, — взорвалась Лидия. — Ты видишь? Видишь срок? Через полгода после его смерти эти письма должны дойти до Василины и Назара! Он всё просчитал, Аким! Всё! Он продаёт нашу девочку, как...

Она не договорила. Слёзы хлынули с новой силой, и Лидия — всегда такая утончённая — рухнула в кресло, закрыв лицо руками.

Я стоял истуканом. В висках стучал набат от пропитанного отчаянием кабинета.

— Ты должен вмешаться, — подняла она заплаканное лицо. — Ты его лучший друг. Единственный, кого он слушает. Только ты можешь на него повлиять. Прошу тебя, Аким. Ради всего святого. Ради Василины.

— Лидия, я...

— Ты обещал ему! — она вскочила, и в её глазах, только что залитых слезами, вспыхнула ярость. — Вы давали друг другу клятву! Я знаю, Багир рассказывал мне. Вы поклялись защищать друг друга и

— Я не могу вмешиваться в его решения.

— Что?!

— Это его воля. — Слова выходили с трудом, будто я выдирал каждое из собственной глотки. — Я не имею права...

— Его воля? Не имеешь права?! — Лидия шагнула ко мне, и я впервые увидел в ней разъярённую львицу. Её голос сорвался на крик: — Ты не имеешь права молчать! Ты не имеешь права допустить эту грязь!

Я замер.

— Лидия, ты ставишь меня в шаткое положение перед другом.

— В первую очередь я мать, Аким. И я должна защищать свою дочь вопреки воле моего мужа. Я не позволю разменивать дочь на бизнес. Есть вещи важнее денег. Есть вещи, через которые переступать нельзя.

— Я не могу.

— Почему?!

— Потому что я связан по рукам и ногам словом... — я осёкся от почерневшего взгляда Лидии.

— Багира не станет, а моя дочь будет расхлёбывать кровавую кашу. Кто перед этой жестокостью будет держать ответ? Никто, я правильно понимаю? — чеканила Лидия. — Так, Аким?

Я молчал. Молчание являлось ответом.

Она отступила на шаг. Потом ещё на один. Её лицо, только что пылавшее гневом, вдруг разгладилось, и Лидия взяла себя в руки.

— Тогда ты трус, — сказала она тихо. — Мой муж окружил себя людьми, которые называют себя волками, но на деле — шакалы, боящиеся собственной тени. Ты боишься нарушить клятву, данную человеку, который предаёт собственную дочь. Ты хоть понимаешь, как это омерзительно?! Грош цена твоей верности и такой дружбе, Аким.

Она направилась к двери. У порога обернулась, и последние слова прозвучали как выстрел в упор.

— Когда-нибудь ты будешь стоять перед выбором: честь или любовь. И тогда вспомни этот разговор. Вспомни, что ты выбрал. И знай: второго шанса не будет.

Дверь закрылась. Я остался один с копией писем, которые сожгли подушки пальцев.

День похорон Багира. Утро.

Мой особняк тонул в скорбной тишине. Шторы задёрнуты, и кругом темень.

Пздц, прямо, как в душе.

Вчера ночью в телефоне вспыхнуло сообщение: Багира не стало. Процедура эвтаназии прошла по испанскому протоколу. Время и дата транзита гроба, а также похорон.

Лидия всё-таки подписала согласие. Прекратила агонию и муки Багира.

Поступок этой женщины в одночасье перевернул моё сознание. Взорвал укоренившиеся догмы. Стёр принципы и мораль, которыми я руководствовался всю жизнь. Смелый поступок. Отчаянный. Святой в самоотречении.

И внутри перещёлкнули тумблеры, пошла немедленная трансформация. Всё, что казалось неправильным, приобрело смысл, а безупречный ориентир — сбитым.

Я вдруг понял с кристальной, обжигающей ясностью: бездействие — тоже преступление. Преступление перед живыми и теми, кто ещё дышит. Перед той, ради которой я готов разорвать этот мир голыми руками.

Я натянул чёрную футболку, джинсы, сорвался к машине и погнал в нотариат. Въехал на подземную парковку, не сбавляя скорости; под визг резины, разрывающий уже проснувшийся город.

Сердце причиняло боль от интенсивности ритма, а в висках пульсировала одна-единственная мысль: «Успеть. Переиграть. Защитить».

Душеприказчик, Егоров — седовласый мужчина с безупречным пробором и бегающими глазками — восседал за столом с чашкой кофе. Перед ним лежала папка с документами, поверх которой покоились те самые конверты с адресатами и инициалами.

— Господин Сатаров, — он поднялся при моём появлении, изобразив на лице скорбь. — Примите мои соболезнования. Чудовищная утрата. Русанов Багир был...

— Письма, — оборвал я. — Где письма?

Егоров моргнул.

— Простите?

— Письма для Василины и Назара Карамзина. Два конверта. Оригиналы и копии. Мне известно, что они у тебя.

В кабинете повисла гробовая тишина. Егоров поправил пенсне, и я заметил, как предательски дрогнули его пальцы.

— Откуда вы... это закрытая информация.

— Неважно, — я шагнул к столу и навис над душеприказчиком, опираясь на столешницу обеими руками. — Мне нужны эти письма, и ты, Владимир, мне их отдашь.

— Это невозможно, — пролепетал он. — Данные документы — часть завещания. Согласно воле покойного, они должны быть переданы адресатам ровно через полгода. Ни днём раньше, ни днём позже.

— Мне плевать на условия.

— Я связан обязательствами! — взвился Егоров. — Я нотариус с тридцатилетним стажем! Вы требуете от меня должностного преступления! Если кто-то узнает...

— Никто не узнает.

— А моя репутация...

— Как насчёт четверти миллиона для успокоения совести и незапятнанной репутации... долларов, конечно.

Он замер с открытым ртом, со взглядом, смешанным из алчности и страха.

— Четверть миллиона, — процедил я, чеканя каждый слог. — За два конверта. Здесь и сейчас. Наличными.

— Господин Сатаров, вы не понимаете... Я рискую свободой! Меня лишат лицензии!

— Но ведь ничего не вскроется. — Я добавил металла в голос. — Более того, я добавлю столько же, когда ты напишешь для меня три новых письма.

Егоров захлопал глазами, в полном недоумении.

— Какие... какие письма?

Я отпустил стол и медленно обогнул его. Нотариус следил за мной, как заворожённый кролик перед удавом.

— Три письма. От имени Багира Русанова.

— Я... я не понимаю...

— Слушай внимательно, Владимир. — Я наклонился к самому его уху, почти касаясь губами, и уронил голос до шёпота, от которого у него на виске выступила испарина. — Первое письмо — для Василины. Багир завещает ей контрольный пакет акций. Без условий. Без ограничений. Без брака с Карамзиным. Она — единственная наследница. И точка. — Нотариус судорожно сглотнул. — Второе письмо — тоже для Василины. Отец просит дочь выйти замуж за человека, которому он доверял как себе. Единственного, кто способен её защитить. Единственного, кто её достоин.

— Но... кто же избранник?

— Я. Естественно. Далее. Третье письмо. — Мой голос звучал угрожающе ровно. — Багир просит дочь простить свою супругу за проведённую эвтаназию. Он пишет о своём решении и воле, Лидия не предавала, а спасла любимого мужа и отца от невыносимых мук. Она ни в чём не виновата, она святая и её следовало благодарить.

В кабинете стало настолько тихо, что я слышал, как скрипят извилины в голове Егорова.

— Вы... вы хотите, чтобы я подделал три письма от имени покойного... чтобы аннулировать брак с Карамзиным... чтобы выдать наследницу за вас... и чтобы дочь простила мать... — он перечислял, будто сверялся с собственным обвинительным приговором. — Вы понимаете, что это — уголовное преступление? Что за это дают реальный срок?

— А иначе у тебя в итоге не останется ничего, — перебил я, почти ласково. — Ни репутации, ни лицензии, ни свободы. Я знаю о твоих махинациях с наследством Савельевых трёхлетней давности. Знаю, кто помог замять это дело. Знаю, сколько ты заплатил. И знаю, что будет, если эта информация дойдёт до прокуратуры.

Егоров побелел.

— Вы... вы меня шантажируете...

— Ну что ты, Владимир, я выдвинул щедрое деловое предложение. И сейчас всё зависит от твоего выбора, — я взял со стола оригиналы писем, которые он так и не успел спрятать, и небрежно швырнул их нотариусу. — Тебе решать, Егоров: миллион долларов наличными, моё вечное молчание о твоих грехах — или разоблачение с приличным тюремным сроком. Выбор за тобой. Время пошло.

Он молчал минуту. Две. Пять.

Потом медленно снял пенсне, протёр его платком дрожащими пальцами и водрузил обратно на нос.

— Когда... когда вам нужны эти письма?

— К концу недели. Мои люди доставят их в запечатанном виде вместе с остальным завещанием. Оригинал — Василине. Копию, как и положено, — на хранение в нотариальную контору.

— А... а Назар Карамзин? — Егоров мялся.

— Назар Карамзин не получит ничего, — отрезал я. — И ты позаботишься об этом.

— А эти... — он указал кивком на оригиналы, — эти письма...

— Этих писем никогда не существовало, разве не так?

— Да. Точно. Их никогда не существовало.

— Отлично. А теперь работай, Егоров. И да. Когда придёт время зачитывать завещание, для твоего же блага будь убедителен, ведь ни одна душа не должна знать нашу тайну. Получится?

— Да. Когда я получу...?

— Дай мне полчаса. А ты пока пиши. Красиво. С чувством, и чтобы никто не усомнился в последней воле покойного.

Я вышел из конторы и, сев в автомобиль, сразу позвонил ассистенту, раздавая указания и распоряжения касательно внезапной сделки.

Ровно через тридцать минут я передал дипломат с деньгами соучастнику подлога за три послания в будущее.

Бросив взгляд на часы, понял, что ещё успевал на похоронную процессию, и завёл мотор, собираясь проводить друга в последний путь.

Но не успел.

Фура вылетела на встречную полосу внезапно — многотонная, гружённая лесом. Я успел заметить только слепящий свет фар и чудовищную тень.

А потом уничтожающие машину удары, кровь потоками и хруст за хрустом. Скрежет металла. Звон разбитого вдребезги стекла. И темнота.

Долгая, как сама смерть.

Темнота, растянувшаяся на месяцы. Кома. Операции. Реанимация.

Когда я очнулся, мир вокруг уже рухнул. Она ненавидела меня. Считала трусом и предателем. А я не мог ничего ответить — потому что ждал своего часа.

Ждал момента, когда правда — моя правда — восторжествует.

Но теперь это неважно.

Я открыл глаза.

Огонь в камине почти догорел. Оригиналы писем для Василины и Карамзина превратились в пепел, а воля покойного исчезла с этим прахом.

Поднявшись с кресла, я подошёл к окну.

За окном разгорался рассвет — золотой, чистый, первый за много недель. Дождь наконец кончился.

А затем я вернулся в спальню.

Она лежала на боку, подтянув колени к груди, сжимая край подушки тонкими пальцами. Ресницы подрагивали — ей что-то снилось. Я скользнул под одеяло и обнял её со спины, прижимая к себе всем телом, которое мгновенно отозвалось на моё прикосновение.

— Ты чего не спишь? — пробормотала она сонно, даже не открывая глаз.

— Спи, — прошептал я в её затылок, касаясь губами спутанных волос.

— Аким... — её голос дрогнул, и она накрыла мою руку своей ладонью, слепо переплетая наши пальцы.

— Я здесь.

Она вздохнула — глубоко, умиротворённо — и снова провалилась в сон. А я ещё долго лежал, вдыхая запах её волос, пытаясь насытить рецепторы, насытиться нашими мгновениями.

Впервые за долгое, мучительное время в моей голове не было ни тени сомнения.

Я сделал выбор. Не между честью и любовью — я выбрал право самому определять свою судьбу и судьбу женщины, которую люблю и с готовностью гореть за неё в аду.

Прости, Багир. Всё пошло не по плану, твой последний замысел мне оказался не под силу, как и роль палача.

Взамен я подарил твоей семье — компанию в надёжных руках, дочь под защитой любящего мужчины и вернул твоей жене стопроцентный статус матери, которой не придётся до конца дней носить клеймо убийцы.

И пусть я обманул женщину, которую люблю.

Я заплатил продажному нотариусу миллион долларов за фальшивое отцовское «прощаю».

Я переписал последнюю волю покойного и сделал бы это снова. Не моргнув глазом. Без капли раскаяния.

Потому что правда, которая ждала Василину, слишком чудовищна — а моя ложь лишь милосердием.

Она никогда не узнает, что отец продал её врагу. Лидия никогда не узнает, что получила прощение дочери не от мужа, а от меня.

Я не мог поступить иначе.

Это моя тайна. Мой крест, который я унесу с собой в могилу.

Впереди ждало будущее. Наше. С Василиной.

Я повернулся к ней, рассматривая её лицо — прекрасное, беззащитное, и моё.

Не выдержав внутреннего шквала, провёл костяшками пальцев по её скуле, и в ответ пухлые губы приоткрылись в беззвучном, доверчивом вздохе. И я накрыл их своими — трепетно, с благоговением.

В этом поцелуе отсутствовала жадность — только обещание, бесконечная нежность и окончательное право владеть, беречь до самой смерти.

Сквозь сон Василина отозвалась на ласку, и весь мир за стенами спальни перестал существовать.

И вопреки всему, теперь всё правильно.

Конец.