Сборник романтических новелл

Глава 1

Мари Соль

Сборник романтических новелл

Женькина жизнь была как у Чехова в пьесе «Три сестры». «Счастья у нас нет, и не бывает, мы только желаем его». И сестёр тоже было три, вместе с нею. И каждая из них была несчастна по-своему. Старшая, Маринка, страдала от избытка любви. А средняя, Аня, от её недостатка. У Маринки, к 33 годам было два спиногрыза и муж, пускай работящий, и по-прежнему ею любимый, но уже слегка потрёпанный, как и она сама, обилием разных забот.

Аню любовь не волновала в принципе, она не искала её, не хотела.

— Насмотрелась! — любила она повторять, нянча обоих племянников. И хотя, к своим 28 годам ещё ни разу не состояла в мало-мальски серьёзных отношениях, утверждала, что это — её личный выбор.

— В гробу я видала вашу семейную жизнь! — вот так говорила Анюта, помогая Марине с закрутками на зиму.

Женя тоже вносила свой вклад в воспитание младших. Хотя, со слов Марины, её и саму «ещё нужно воспитывать». Так уж вышло, что Женя была самой младшей сестрой. И Анюта, отдав пальму первенства ей, ревновала.

— Любимица мамкина, — фыркала Аня, видя, как Женя сопит у мамули под боком.

В тот день, когда мамы не стало, они все втроём ночевали в родительском доме. Племяшек оставили с зятем. Забыли обиды, молились и плакали. Не помогло! Она умирала недолго, рак быстро забрал, сперва красоту, а уж после и силы. Говорила с каждой из них по-отдельности. Словно хотела сказать каждой то, чего не успела при жизни.

Уж чего она там говорила Анюте с Маринкой, Женюша не знала. Но вот что мама сказала ей, запомнила слово в слово.

— Женюшенька, — так мама всегда называла её, — Вон там ящик нижний открой, — указала совсем исхудавшей рукой на комод.

Женя открыла, увидела светлый конвертик.

— Достань, — слабым голосом мама её позвала и велела сесть рядом.

Прислонённый к груди, он терялся на фоне густых одеял, в которых спала уже третью неделю. Несмотря на жару, она мёрзла! А цветом лица была точно как этот конвертик.

Женя сильно старалась не плакать. Мать воспитала их в строгости. Только ей позволяла давать слабину. Но тогда не позволила.

— Не реви! — отыскав в себе силы, прикрикнув на дочь, она посмотрела в окно грустным взглядом, — Вот это письмо ты должна отвезти адресату. Вручить ему лично.

— Кому? — удивлённо воскликнула Женя.

— Тссс, — мать приложила к губам тонкий палец, — Сёстрам ни слова. Я поручаю тебе. Я тебе доверяю последнее это... моё.

— А... что там? — взяла она в руки порученный мамой конверт. На просвет в нём виднелась бумажка. Письмо. Все строчки конверта были заполнены аккуратным маминым почерком. Очевидно, она заполняла его до болезни. Ведь почерк шёл ровно, ничуть не дрожал...

— Не читай! Поклянись, что не станешь читать до тех пор, пока не прочтёт его он, — голос мамы звучал умоляюще. Это случалось так редко! Что Женя слегка испугалась.

— Кто он, мам? — прошептала, склонясь.

Но мама лишь только закрыла глаза, улыбнулась каким-то своим, недоступным для Жени мечтам, и уснула. Или сделала вид, что уснула? Дыхание стало глубоким, чуть слышным. Женя долго сидела и слушала, как мама дышит. Звук её вдохов и выдохов монотонно звучал, заставляя подумать, что всё хорошо, что она не умрёт, что всё это им кажется...

У неё обнаружили рак ровно в тот год, когда был юбилей. Пятьдесят пять лет — ну какой это возраст для женщины? Ей бы жить, да жить! Ей бы плакать... Но мама шутила:

— Умрём с вашим отцом в один день!

Нет, папа давно ожидал на том свете. Уже десять лет пролетело с тех пор, как не стало его. Но судьба подшутила над ними! Отец был на десять лет старше. И умер как раз в пятьдесят пять. А теперь пришёл и мамин черёд.

Девочки плакали, дружно таскали её по больницам. Но когда нет желания, нет и надежды! Мама словно готова была умереть и устала от всяких лекарств, процедур. Она так и сказала однажды:

— Всё! Хватит с меня! Я хочу умереть в нашей с мужем постели! — и никто из сестёр не посмел ей перечить. Все трое приняли это как должное. Все трое страдали в своих уголках.

Марина рыдала взахлёб, начищая картошку для супа. Между делом давая по заднице младшему сыну, а старшего хмуро браня. Анюта рыдала в подушку, тихонько. С виду гордая, сильная, изводила тональник в надежде замазать следы недосыпа и слёз. А Женюша не плакала! Просто не верила в то, что мамули не станет. Ведь даже в свои девятнадцать она продолжала ждать чуда.

— Егоза, — называл её папа. А мама звала «непоседа».

Маринка, желая поддеть, говорила:

— Ассоль!

Анюта, всегда без стыда поднимавшая тему постельных утех, называла её:

— Наша девочка.

Имея ввиду, не половую принадлежность сестры, а скорее тот факт, что она оставалась нетронутой. И словно Ассоль, ждала принца, который её покорит! В институте она изучала французский.

— Зачем он тебе? — удивлялись сестрёнки.

— Просто красиво, — вздыхала Женюша, декларируя им что-нибудь на ином языке.

После смерти мамули Маринка взяла на себя роль родителя. Может быть, мать попросила её приглядеть за сестрой? Только эта опека бесила Женюшу сильнее всего.

— Ну, куда ты поедешь одна? — возмущалась Маринка. В свои тридцать три, походя на пятидесятилетнюю.

— На море, — отвечала ей Женя, пакуя большой чемодан.

— На море? Одна? — сокрушалась сестра.

— Я не одна, я со смартфоном. На который ты будешь звонить и писать каждый день, — говорила ей Женя, включая экран, на котором всегда красовались обои в цветочек.

Адрес, куда предстояло доставить письмо, содержал в себе несколько строчек. Номер дома, название улицы, город. Женя погуглила, отыскав это место на карте. Кроме всего мамой было завещано встать на постой у одной местной тётушки. Якобы с ней мама сильно дружила, вела переписку. И в последнем письме попросила принять свою дочь. Обо всём позаботилась!

Женя хранила секрет. И письмо утаила от Ани с Маринкой. Узнай хоть одна из них правду, как пить дать, увязались бы следом за ней!

— Вот тебе адрес, где я буду жить. Там хорошая женщина, добрая, — написала она на бумажке, по просьбе Марины.

Легенда была такова, что туда же приедут подруги Женюши. А по факту никто не приедет! Она собиралась остаться на море одна. Абсолютно

— И кто эта женщина? Ты её знаешь? — недовольно взглянув на бумажку, спросила Марина.

— Достаточно того, что мама её знала, — ответила Женя.

Марина нахмурилась:

— Что? То есть, это она тебе адрес дала?

Женя пожала плечами:

— Ага. И сказала, сдам сессию на отлично, могу поехать к тёть Груше.

— А ты и сдала! — упрекнула Маринка, как будто сдать сессию было провинностью.

Она стала и дальше надраивать мамин старинный сервиз. Всё имущество было поделено с давних времён. На троих! Но по факту, они не желали продать этот дом, где прошло их совместное детство. И делили его на троих, жили вместе. В то время как вместе с Маринкой, к ним в дом переехали трое мужчин. Точнее, мужчина один, а ещё два мальчишки. Мишаня, супруг и его очумелые отпрыски, Петя и Дима.

— Чудесненько! — воскликнула Маринка, чуть не выронив чашку из рук, — Значит, с меня она клятву взяла опекать вас, дурёх. Будто мне своих мало! А тебя отправляет на море?

Женя уже пожалела, что впутала маму. Нужно было списать на подруг. Мол, у них там родство с этой тётушкой Груней.

— Ну, Марин! Ну, ведь я не просила? Мама велела мне съездить туда, — попыталась она оправдаться, — Может быть, ей нужно что-то сказать этой тётушке Груне?

— Что сказать? — отозвалась Анюта, принёсшая с улицы облачко тёплых духов.

Анюта была видной девушкой. В отличие от старшей сестры, не растратившей свой первозданный соблазн. Но мужчин выбирала уж больно придирчиво! К 28 был у Анюты один бизнесмен, два банкира, один ресторатор, политик. И большая часть из них были женаты. О чём мама не знала. О чём знала сестра.

— Ну, что-нибудь личное, — Женя вздохнула. Язык исполняет! Кусай, не кусай, откровения льются потоком.

— Интересненько, — Аня приблизилась, — Ну-ка, колись!

Женя, решавшая, какой из трёх купальников предпочесть, остановила свой взор на закрытом.

— Бикини бери! — подзадорила Анька, — Так что за секрет?

— Не могу рассказать, — отказала Женюша, — Я маме слово дала!

— Чудненько! — фыркнула Аня, — Значит, мне, старшей по возрасту...

«Но не по уму», — про себя уточнила Женюша. Анюта тем временем продолжала вздыхать:

— Она только и выдала, что целый перечень правил, «как жить».

— И что же там было? — съязвила Маринка, — Дай угадаю! Не позорить семью, не пить, не курить, не встречаться с плохими мальчишками?

— Ага, что-то, вроде того, — Аня села, скрестив свои длинные ноги, задрав платье так, что ещё всего пару см, и покажутся трусики.

— Прикройся, бесстыдница! Парни растут! — оценила Маринка.

К Мишане она и не думала ревновать. Ибо знала, что Анька никогда не польстится на мужа сестры. При таких-то вариантах! Но мальчишки, один из которых окончил девятый, вдохновенно мотали на ус. Как должна выглядеть девушка? И на фоне измотанной матери, образ «тёть Ани» казался сошедшим с небес. С Женькой они с малолетства играли, как со старшей сестрой. Донимали её. Даже дрались! Забавная разница в четыре года со временем вовсе размылась. И Петя с Женюшей могли бы сойти за родных.

— Ну, так! — сестрицы усиленно спорили, — А нашей малой она доверяет секреты! Колись, давай, что за секрет?

— Не скажу, — в очередной раз отказала им Женя, — Я поклялась!

— Я тоже, — вздохнула Анюта. Хотя именно в этот момент нарушала одну из данных матери клятв «Не курить», доставая из пачки гламурные тонкие, с фильтром.

— Давай-ка отсюда, во двор! — указала Маринка на дверь, как коту, — И не дай бог пацаны увидят!

— Так они сами курят уже, — сдала с потрохами Анюта.

— Как? — задохнулась Маринка, убрав ото лба кучерявую прядь.

— Да Петька смолит за гаражом, — томно вздохнула Анюта, — И девчонок там тискает, видела!

— Чего ты видела? Глазастая больно! За собой лучше смотри! — возмутилась Маринка.

— Нормально, Марин! Ну чего ты так бесишься? Мужик ведь растёт, — закатила Анюта глаза.

— Мужик, — усмехнулась сестра. Ей так шло материнство. Только Женя представить себе не могла, что когда-то Марина была юной, ветреной, верящей в чудо. И чудо случилось с ней! Миша пришёл...

Миша, и правда, вернулся с работы. Споткнувшись уже на пороге об Анькины модные кэблы, он приглушённо ругнулся и сжал кулаки.

— Раскидала тут цацки свои! Когда ты съедешь уже?

Аня вздохнула, поправила локон:

— И тебе здравствуй, Мишенька! Вот когда похудеешь на десять кило, так сразу и съеду.

Этот вечный их спор не имел продолжения. Так как Миша, за лишний половник борща был готов выносить даже Аньку.

— А Женя на морюшко едет, — сказала сестрица.

— Меня б кто свозил! — огрызнулся Мишаня. И, скрепя половицами, сунулся в кухню, на запах котлет.

Глава 2

Тёть Груша оказалась значительно старше, чем думала Женя. Её дом на окраине был словно из сказки. Утопленный в зелени, с пышным розарием клумб и уютной беседкой.

— Здесь поблизости пляж, — сообщила она, — Там обычно рыбачат. Но мама твоя обожала там плавать.

— Вы хорошо знали её? — уточнила Женюша, помещая одежду на плечики, в шкаф.

— Знаю неплохо, — ответила Груня, не обращая внимания на прошедшее время, в котором звучал этот странный вопрос, — Мы долго общаемся с ней. Правда, по переписке. Так уж сложилось! Не хочет она сюда ехать. Хотя... Столько лет уж прошло, все забыли.

Женя застыла:

— Забыли о чём?

Тётя Груша, во всей полноте своих дум, обернулась, взглянула так, словно ища что-то в комнате:

— Ась? — отозвалась рассеянно.

— О чём забыли? — напомнила Женя, держа в руках свой бикини и понимая уже, что открытый купальник надеть, не решится. Хорошо, по велению сердца, не слушая Аню, она прихватила закрытый вариант.

— Забыла! — воскликнула Груня, всплеснула руками, — У меня же там творог поспел!

И вышла, оставив свою постоялицу в смутных догадках о том, что имела ввиду.

Окно, выходящее в сад, поддалось, и Женя открыла скрипучие створки. В комнату сразу пахнуло цветами и летом. Сделав вдох, она вызвала в мыслях красивый мамулин анфас. Она не хотела её вспоминать той, какой мама была в те, последние месяцы жизни.

«Спасибо, мамуль», — прошептала на улицу. Именно этого ей не хватало! Спокойствия, жизни вдали от сестёр. Пусть, хотя бы на время отвыкнуть от них, стать частицей большого, совсем незнакомого мира...

После принятия душа её ожидал полноценный обед. На столе тётя Груня накрыла такое количество блюд, что у Жени невольно в глазах потемнело:

— Ого! — усмехнулась она.

— Всё домашнее! Творог, сметанка,

Женя взяла один блинчик, макнула его в бурый мёд.

— Как там мамуля? — спросила тёть Груня, садясь, — Я думала вместе приедете, внуков своих мне покажет. Мои вон, уехали с мамкой в Голландию, и только звонять.

Смешная манера коверкать слова не смущала Женюшу. Наоборот! Тёть Груня была словно добрая бабушка, которой у Жени, увы, не имелось.

— А что они делают там? — уточнила она, избегая пока говорить ей всю правду о маме.

— Так живуть! — отозвалась тёть Груня, — Дочка с мужем у миграцию эту уехали, говорили, на годик-другой, а уже десять лет там живуть.

— Но они приезжают сюда? — Женя, съев второй блин, потянулась за третьим.

— Так, а то! Приезжають, раз у три года. А то всё больше звонять.

— А вы? — надеясь продлить разговор, Женя черпнула сметаны, — Вы у них были? В Голландии.

Тётушка Груня скривила забавную рожицу:

— Да шо я там не видела у той Голландии? Тюльпанов и у нас тут полно! Мне и паспорт, небось, не дадут, я ужо старая.

Женя в ответ рассмеялась. Но момент признаваться настал. Тётя Груня спросила:

— Так шо, когда мамку-то ждать? И сестричек твоих? Я так ждала познакомиться. Столько уж лет не видала их! Тебя-то вообще ещё не было. Старшой так по-моему, было тринадцать годков. А младшенькой девять.

— Так вот, значит, как? — улыбнулась Женюша, — Мама была здесь ещё до меня? Потому я не помню.

— До, до, милая! Я всё хотела тебя повидать. Фотографии мамка твоя присылала. Я тогда ещё, глядя на них, удивлялась тому, как ты сильно на папку похожа, — она прикусила язык. Словно речь оборвалась.

— Вы знали отца? — удивилась Женюша. Блины залетали один за другим. Точно семечки. Лёгкие, нежные, с кружевными краями. Наверное, так и готовят бабули. Когда принимают внучат.

— Э... не то, чтобы знала, — смутилась она, — Но видала, агась!

Сама Женя считала себя не похожей на всех домочадцев. На маму, разве что? Да и то лишь губами и носом. А папино в ней незаметно снаружи. Характер, терпение, сила ума. Темноволосые с лёгкой кудринкой Анюта с Мариной. Вот кто уж точно похож! Старшая — копия папы. А средняя в маму пошла.

— Тёть Груш, я должна вам признаться, — решилась Женюша, и сжав в руке ложку, сказала, — Моя мама, она умерла.

У тёть Груши вся кровь отлила от лица. Руки, державшие чашку, разжались. И та угодила на стол, расплескав на крахмальную скатерть своё содержимое.

— Ой, тётя Груша! Вы как? — вскочив, Женя к ней подбежала. Взялась за плечо. Оно мелко тряслось, — Что? Что? Сердце? — впопыхах она щупала пульс и пыталась понять, что ей делать.

Точно также однажды и папа погиб. Просто взялся за сердце, и дух вышел вон.

— Там, у кармашке, достань пузырёк, — тётя Груша, откинувшись на спину, дала Жене доступ к карману своей безразмерной накидки.

Там Женя нашла пузырёк.

— Под язык, под язык, щас пройдёть, — рассосала таблетку тёть Груша. Задышала свободнее, руки уже не тряслись.

Женя села напротив:

— Простите меня.

— Да ты што? — отмахнулась хозяйка, утёрла слезу, — Как же ш это случилось? Когда?

— В мае, — бросила Женя, — Она болела два месяца. Рак.

— Оооо, — покачав головой, тётя Груня взглянула куда-то в пространство, — Так она мне писала последний раз в мае. Ни словечком единым! Так я и не в курсе была.

— А писала о чём? — попыталась дознаться Женюша.

— Так о том и писала, что летом приедем, мол, всей своей дружной семьёй. Я ж вон и комнаты вам подготовила. А выходит, одна ты приехала? Сёстры-то где? — тёть Груша взяла себя в руки, лицо обрело первозданный окрас.

Женя вздохнула:

— Понимаете? Мама велела письмо передать одному человеку. Я потому и сама. Она не велела рассказывать сёстрам. Говорит, это личное слишком.

Подскочив, Женя решила спросить у тёть Груни о том незнакомце, имя которого мама старательно вывела на конверте. Она ведь живёт здесь так долго. Наверняка, знает всех?

— Евгений Озеров, это имя вам о чём-нибудь говорит? — прочитала она.

Тёть Груня слегка изменилась в лице. Если бы Женя следила за ней в этот миг, то она бы заметила, как напряглись её губы, как веки прикрыли слегка помутневшую радужку глаз. Она бы поймала её на обмане! Но Женя смотрела на белый конверт, гадая в который раз, что в нём.

— Нет... Нет! Понятия не имею, кто это, — пожала плечами тёть Груня.

— Ну, вот, — раздосадованная этим ответом, Женя сложила письмо на комод, — Жаль, я надеялась, вы мне подскажите.

— Может, какой-то знакомый, кто его знает? Мама твоя не сказала о нём ничего? — деликатно, как будто боясь проболтаться, спросила тёть Груня.

— Ни-че-го, — по слогам прошептала Женюша и уселась обратно за стол.

— Охо-хо, Шунечка, Шунечка, — потёрла тёть Груня пятно от заварки на скатерти, — Как же так, милая? Ведь и не старая вовсе? Жить бы да жить.

Женя печально поддакнула. Боль от потери ещё не прошла. Улеглась, словно ил на пруду. Всколыхнёшь его чем-нибудь, он и замутит прозрачную воду...

Перед сном она слушала звуки природы. Крики чаек и шелест листвы за окном. По словам тёти Груши, на этой постели спала её мама. Интересно, о чём она думала, глядя в окно? Об отце? О дочурках, которые спят через стенку? Тогда ещё мама была молода. Почти как Маринка по возрасту. И также имела двух деток. Но, судя по фоткам, она была очень красивой. Всегда была очень красивой! И даже на смертном одре продолжала следить за собой. А в последний свой вечер она попросила Анюту накрасить ей ногти.

— Достань моё синее платье, бельё и платок с бахромой! — приказала Маринке.

А Жене велела найти среди прочих её украшений те серьги, которые папа дарил.

— Хочу предстать перед вашим отцом в мало-мальски приличном виде. Он-то умер красивым, а я? — сокрушалась она.

— Мамулечка, там всё равно, в чём ты будешь одета. Там все ходят в белом, — сказала Маринка, как будто была на том свете.

— Молчи! — приказала ей мать, — Каблуки не забудь из коробки достать. И чулки обязательно.

— Боже, — шепнула сестра, вынимая из шкафа коробку.

А Женя представила маму, одетую в синее платье, с платком, прикрывающим лысую голову. Пускай там, на небе всё будет иначе! Ведь там по одёжке встречать не должны?

Глава 3

Свой первый день на морском побережье Евгеша

Тёть Груня дала ей свой ве́лик. Точнее, не свой.

— Мой внучок на нём рассекал по округе, — погладила руль с такой нежностью, словно тот был живым.

— Ну, вообще, обычно транспорт в аренду сдают, — сообщила Женюша.

На ней был изящный танкини. Футболка и шортики в цвет.

— Ещё чего? Я денег с тебя не возьму, поняла? — пригрозила она, — Тем более, после того, как узнала про Шуню.

На глазах тёти Груни опять проступили горючие слёзы:

— Ох, земелюшка пухом ей будет!

— Ага, — отозвалась Женюша, седлая своего новоиспечённого жеребца.

— Ты бы панамку надела! Вон солнце печёт! — тётя Груня велела ей ждать, и метнулась ужо́м в коридор приоткрытой веранды. Оттуда она появилась с огромным кепоном. В таком был Незнайка в мультфильме.

— Да мне не пойдёт, — воспротивилась Женя, — Опять же, слетит по дороге.

— Не слетит! Тут верёвочка есть, — заявила тёть Груня, выпростав длинный шнурок.

«Как свинья под лопухом», — подумала Женя, оценив себя в зеркальце. Но озвучить подобную мысль не смогла. Уж очень счастливым было лицо тёти Груни! И, помахав напоследок, отправилась в путь.

Путь был неблизкий. Учтя, что ей нужно по адресу. Но первым делом Женюша решила поехать на пляж. Он оказался почти по дороге. Свернуть и усталому взору откроется бухта, красивее которой ещё поискать…

За всю свою жизнь Женя купалась на море лишь раз. Хотя мать утверждала, что вместе с обеими сёстрами они посещали курорты. Но Женя была ещё маленькой. И не помнила этих времён! Зато ярко помнила раз, когда ей было семь. А Маринка с Анютой уже подросли и не ездили с ними. Тогда ещё папа был жив. Мама счастлива. А Евгеша уже понимала, что младшей в семье быть почётно. Тогда они целых четырнадцать дней провели в Черногории. Даже остались совместные фото, хранящие память о тех временах.

Через пару лет Жене исполнилось девять. В тот год умер папа и мать, овдовев, потеряла вкус к жизни…

Спешившись, Женя решила оставить свой ве́лик на пляже. Благо, дорожка вела прямо вниз. Между скал был пологий, не слишком опасный, но всё-таки спуск. Пару раз оцарапавшись, взмокнув, она таки слезла на пляж. Тот был сказочным!

Мелкий песок рассыпался по кромке воды. Будто здесь находили приют все мечты. Чайка села на воду, о каменный выступ разбилась волна, и свежим потоком мерцающих брызг окатила вспотевшее тело.

Женя тут же разделась, рюкзак уложила на камни. Сделала пышный пучок из волос. И, наслаждаясь моментом, вошла…

Водичка казалась прохладной. Но кожа привыкла. Она отплыла, посмотрела на пляж. Ве́лик с приделанной спереди, плетёной корзинкой, стоял в одиночестве возле камней. Она попыталась представить себе, как сюда приезжала мамуля. Как она совершала заплывы. Одна, или нет? Плавала мама неплохо! И даже в последние годы ходила в бассейн. А вот Женя боялась большой глубины. Потому устремилась обратно.

Выйдя на берег, окутавшись в банное полотенце, которое ей подложила тёть Груня, она вдохновенно смотрела на море. До тех пор, пока красоту не нарушил рёв двигателя. Незнамо откуда, вблизи появился пикап! Он отыскал тайный лаз и пробрался на берег. И теперь газовал, стоя метрах в семи от неё. Словно сидевший за рулём не заметил того, что на пляже есть девушка.

Из машины на девственно чистый песок сиганул босоногий парнишка. Высокий и крепкий. Такой загорелый, что было не видно волос на груди. А они там росли…

Женя поджала губу, собиралась уйти. Но решила остаться. Между тем незнакомец, нырнув с головой в свой открытый багажник, извлёк рыболовные снасти.

— Кхе-кхе! — кашлянула Евгеша.

От удивления он отступил. Откинул с лица непослушные волосы. Те прикрывали глаза, когда он наклонялся вперёд.

— Э…, - провёл он рукой перед глазами так, словно Женюша ему только чудилась, — Ты кто? — уточнил, убедившись, что Женя не глюк.

— А ты кто? — она поднялась, замотала вокруг себя полотенце. Красоваться перед ним в трусиках, пусть даже купальных, совсем не входило в её планы.

— Интересный вопрос, — усмехнулся рыбак.

— Зачем ты заехал на пляж? — неожиданно грубо ответила Женя, — Ведь здесь не парковка!

Парень взглянул на неё, вскинул брови. Глаза его были такого же цвета, как море, шумевшее в паре шагов.

— А где тут знаки стоят, что нельзя? — обвёл он рукой окружавший их вид.

— Знаки для тех, кому понять не дано. А умный бы понял! — ответила Женя, держа полотенце у самой груди. Купальник не высох. Натягивать шорты на мокрые трусики было противно. Но и сидеть тут, при нём не хотелось! Красота была гадко нарушена. Отдых испорчен. И мысли метались в её голове.

— Ну, ты и борзая, конечно! — он уложил свои удочки возле машины, присел и добавил, — Понаедут сюда, и давай свои правила устанавливать.

— Это ты понаехал! А я тут сидела уже, — ответила Женя. Она стояла, не зная, как быть. Остаться? Уйти? Но уйти, значит сдаться. Сдаваться она не любила.

— Я рыбачу тут, ясно, — ответил чудак. На спине у которого был нарисован, не то осьминог, не то ёж. И написано что-то. Но разобрать было трудно. Загар поглотил и рисунок и надпись.

— А я тут купаюсь! — ответила Женя. И, сняв полотенце, пошла в направлении воды.

— Ээээ! — он поднялся с песка, крикнул в спину. Но она уже влезла по пояс. И трусики вымокли вновь.

Когда он взобрался на камень, где только недавно сидела та самая чайка, Женюша продолжила плавать. Он крикнул ей сверху:

— Эй! Ты давай-ка греби вон туда! — указал направление, — Ты мне всю рыбу тут распугаешь!

— Где хочу, там и плаваю! — крикнула Женя, намеренно плавая возле скалы.

Эта борьба продолжалась недолго. Он умудрился закинуть крючок, когда Женю поддело волной. Она потеряла к нему интерес ещё прежде, чем успела замёрзнуть. И, вернувшись на берег, зарылась в большой банный плед.

«Вот идиотка! Какого ты в воду полезла? Теперь трусы точно не высохнут», — думала Женька, кусая губу.

Оставив свои рыболовные снасти «ловить на живца», незнакомец вернулся к машине. Достал сигареты и начал курить.

— Фу! — поморщилась Женя, когда вместо бриза в лицо ей ударил табачный настой.

Услышав её, рыбачок повернулся. Взглянул с хитрецой:

— Новенькая что ли? Бледная больно!

Женя прикрыла торчавшие плечики. Только лицо не прикрыть.

— А ты старенький? Коричневый, как баклажан! — заявила она.

— Баклажан не коричневый, он фиолетовый, чукча! — хмыкнул рыбак, опираясь спиной о пикап.

Женя

— Слышишь, царевна Несмеяна, ты бы с солнца ушла!

— У тебя не спросила, — ответила Женя. Однако с обеих сторон не заметила тени. Тень была только там, где стоял его рыжий пикап.

— Со своей физиономией белой. Завтра красная будешь! — продолжал незнакомец.

«И, правда», — подумала Женя. Достала панаму, хотела надеть. Но, увидев лицо рыбака, замерла.

— Это что за летающая тарелка? — смеялся он в голос.

— Сам ты тарелка, — с обидой нахмурилась Женя. Рывком поднялась. Полотенце скользнуло к ногам. Обнажив её яркий танкини.

«Поеду в мокрых», — решила она. И принялась одеваться.

— Подожди уходить! Щас улов подоспеет. Тебя угощу! — хмыкнул сзади рыбак.

— Обойдусь, — горделиво ответила Женя. Натянула штаны и футболку. Надела рюкзак на плечо. А затем посмотрела наверх. Спускаться казалось не так высоко. И толкать двухколёсного будет сложнее.

«Ничего, справлюсь», — вздохнула она.

— Помощь нужна? — подзадорил рыбак.

Женя хотела кивнуть. Но, представив себе, как он подойдёт к ней вплотную, смутилась.

— Спасибо, не нужно, — сказала она.

— Тут окружной путь есть, — посоветовал он.

Женя вспомнила, как он приехал: «Вот, точно! Поеду вокруг».

— Только ты на этом далеко не уедешь, — как будто прочтя её мысли, сказал рыболов.

— Почему? — обернулась она.

Он уже докурил, и теперь наблюдал, сплетя руки. На плечах те заметно бугрились, и Женя сглотнула, стараясь на них не смотреть.

— Колесо, — хмыкнул он, указав взглядом вниз.

— Ах! — она ахнула, тихо присела, увидев, что заднее спущено.

— Ехать-то можно, но рама погнётся, вправлять тяжело, — произнёс он со знанием дела.

— Вот чёрт! — простонала она.

— Ты не парься! Подброшу, так уж и быть, — хмыкнул он, — За поцелуй.

— Что? — подняла она голову.

— Ну, не слишком высокая плата. Такси обойдётся дороже, — ответил наглец. Он так и стоял, в этой позе, которая в этот момент излучала полнейший триумф.

— Ну, вот ещё! Я лучше пешком пойду, чем буду с тобой целоваться, — отрезала Женя. И покатила свой ве́лик по той колее, что оставила пара машинных колёс…

Он отыскал её возле дороги. На выезде к главной. Под деревом, в самой тени.

— Ну, ты и заныкалась! — хмыкнул рыбак, погасив зажигание, вышел.

— Поймал что-нибудь? — церемонно ответила Женя, махая, как веером широкополой панамой себе на лицо.

— Поймал, — усмехнулся парнишка. Теперь он был в майке. И та была мокрой. И плечи его были мокрыми. На фоне загара морская вода проступала крупицами соли, — Залазь! — он кивнул на пикап у себя за спиной.

— Не хочу, — отозвалась она, продолжая махать.

— Ну, как знаешь, — ответил он с лёгкой обидой, — Чё, много машин тут заметила? Кстати, здесь всякие ездят. Недавно был случай, — достал сигарету, и начал рассказывать он, — Нашли одну девочку, вот такую же, ростом с тебя. Лежала на пляже, убитая.

— На к-каком пляже? — опешила Женя.

— На другом! — он махнул, — Но не суть! Просто, всякие ездят.

— Такие, как ты, например? — она злобно сощурилась.

— Я безобидный! — кивнул он.

— Но только на вид, — отчеканила Женя. Хотя и на вид он был так себе.

— Да я мухи не обижу! — принялся он спорить.

— Ага! Только рыбу, — сказала Женюша, — Ни в чём не повинную, стоит сказать.

— Веганка что ли? — поморщился он с таким видом, как будто уличил её в чём-то постыдном.

— А если и так? — объявила она. Хотя утром ещё навернула большой бутерброд с колбасой.

— Да пофиг, залазь! — повторил.

— Не залезу, — помотала она головой. Телефон был заряжен. Вот только он здесь не ловил. Женя успела проверить, пока отдыхала под деревом. Ехать обратно не близко. На проколотой шине опасно к тому же. Пешком тяжело, далеко…

— Ну, я не могу же оставить тебя и уехать? — посетовал он и вздохнул.

— Почему? — рассеянно бросила Женя.

— А вдруг с тобой что? Ты прикинь! Как мне жить потом с этим? — он усмехнулся, открыв белоснежные зубы. И что-то в улыбке сломило её непокорность.

— Ну, ладно. Мне в город. Я адрес скажу, — она уже было полезла в рюкзак, за конвертом.

— Только деньги вперёд… В смысле, плату, — ответил «извозчик».

— Нет! — отрицательно вскрикнула Женя.

— Ну, так не пойдёт! — пожурил он, — Я тебя довезу, а ты убежишь. Я вас, девочек, знаю.

Он осёкся, она посмотрела с укором:

— Знаток.

— Это я так, для словца. Извини, — лицо его стало серьёзным, — Ну, так что? Всего лишь один поцелуй, и поедем. Домчу с ветерком, ещё и ве́лик в ремонт отвезу. У меня есть знакомые в городе.

«Была, не была», — безысходно подумала Женя. Не ночевать же ей тут? Да и вид у него, по правде сказать, не бандитский. И крестик на шее. И соль на губах…

«Один поцелуй, всего лишь один быстрый поцелуй, и поедем», — утешала она себя, подходя к нему ближе. Ростом он был выше среднего. Так что Женюше пришлось чуть привстать на носочках.

Она оказалась права. Ведь губы у него, и правда, были солёными, жёсткими. Лишь прикоснувшись, она покачнулась, едва не упав. Рука подхватила за талию, крепко прижала к себе. Голова закружилась от близости, запаха тела, мужского тепла. Губы его разомкнулась, горячая влага коснулась её приоткрытого рта.

«И совсем они не жёсткие», — отвлечённо подумала Женя, теряя рассудок. Она целовалась и раньше. Но так… Никогда.

Он отпустил её быстро. А, может, не слишком? Секунды слились в бесконечную нить. Глаза распахнулись и встретили взгляд цвета моря. Женя вздохнула, упёрлась ладонями в грудь:

— Отпусти!

Он улыбнулся, провёл языком по губам:

— Ну… Мне бы хватило и в щёчку. Хотя… Это было…

— Козёл! — обозвала она.

— Я козёл? — усмехнулся парнишка. На губах до сих пор ощущалась горячая влага слюны, лёгкий привкус солёного моря.

«Наверное, я пахну также?», — подумала Женя.

— За это ты будешь мне должен!

— По гроб жизни обязан возить вашу задницу, милая леди, — съязвил незнакомец, легко погрузив её ве́лик в багажник машины. И прыгнув за руль, — Прошу!

Избегая дышать глубоко, она села по правую руку. Внутри пахло рыбой. Противно, конечно. Но если не нюхать, то можно смириться с таким неудобством. Как и с жёсткостью кресел. Как и с водителем, личность которого была до сих пор неизвестна.

— Я Саша, — протянул он ей руку, как будто прочтя неозвученный ею вопрос.

«Надо же», — подумала Женя. Его зовут также, как маму? А в мужском исполнении имя это звучит по-другому!

— Женя, — она сунула кончики пальцев в ладонь, и они ощутили пожатие.

— Тоже бесполое имя? — рассмеялся рыбак.

— Моё имя мне нравится, — хмыкнула Женя.

— Моё мне тоже, — кивнул он, — Так куда вас доставить, Евгения?

Она порылась в рюкзаке и достала конвертик. Озвучила адрес.

— Серьёзно? — спросил он.

— А что? — подняла глаза Женя, увидев слегка озадаченный взгляд рыбака.

— Ничего, — хмуро выдохнул он. И остаток пути они ехали молча.

Глава 4

Молчаливый пикапер привёз её к дому, совсем непохожему не тот, в котором жила тётя Груня. Это был не дом даже, а целая усадьба! Большая, с тремя этажами. С увенчанной флигелем крышей. С балконом, увитым плющом. Где сидел, вероятно, тот самый Евгений, которому ей полагалось доставить письмо.

— Я твой транспорт свожу на ремонт, заменю колесо, — подал голос водитель, — Тебе полчасика хватит, пообщаться с местной знаменитостью?

— Знаменитостью? — хмыкнула Женя. Она понятия не имела, что это значит. Но уточнить не смогла.

Собеседник сказал:

— Через полчаса подъеду, — это звучало, как будто приказ.

Она вышла, прижала к груди свою шляпу с большими полями. Да так и осталась стоять, глядя вслед.

«А что говорить? Как представиться?», — думала Женя, подбираясь к калитке. И робко в неё постучала. Спустившийся сверху хозяин, открыл ей спустя пять минут. Это был мужчина, на вид чуть постарше её матери. Седовласый, красивый и статный. Высокий, с густой бородой и в очках.

— Добрый день, — промямлила Женя.

— Здравствуйте! — он галантно кивнул, не предлагая войти.

— Мне нужен Озеров Евгений, — сказала она.

— Это я, — он повторно кивнул, — Давайте!

Ладонь, которую он протянул, была мягкой, широкой. Это была рука не работящего человека. Рука человека, который не чинит машин, не рыбачит, не знает ручного труда. Рука артиста, писателя, может быть…

— Что давать? — непонимающе вскинула голову Женя.

«Неужели, он в курсе письма? Неужели, он ждал?».

Но мужчина пожал плечами, снял с носа очки:

— Не знаю, что там у вас? Вероятно, экземпляр моей книги? Давайте сюда, подпишу.

— А…, - Женя смутилась, — Так вы, и правда, писатель?

— Писатель, конечно, — ответил мужчина, — Увы! Или к счастью, пока не решил.

— Но, — отозвалась она, подбирая слова, — Я не по этому поводу к вам.

— А по какому? — всё также спокойно и взвешенно вымолвил он.

Женя окинула взглядом розарий за плотным забором, и кованый остов калитки, которая не приглашала войти.

— Я здесь по просьбе моей мамы, — ответила робко. И вдруг подумала! А что, если мама любила читать? И всего лишь хотела оставить послание автору.

Ей хотелось спросить, о чём он пишет. Ведь мама не тратила время на чтение женских романов. Да и в целом, читать не особо любила. К тому же, навряд ли она придала бы большое значение этому. Ведь даже любимейший матерью Моцарт никогда не имел чести быть упомянутым ею в письме…

— Внимательно слушаю, — выдал хозяин усадьбы, писатель, по виду уставший от общества юных девиц. Наверное, часто к нему приезжают фанатки и просят оставить автограф? Но Женя, увы, не одна из таких.

— Её имя Саша. Александра Белозерцева. По мужу Гринёва, — начала, было, Женя.

И увидела, как изменилось лицо, до сих пор не выражавшее к ней ни малейшего интереса.

— Саша? — ответил мужчина, — О, Господи…

Взгляд потемнел, губы чуть задрожали:

— Сашенька. Подумать только! Сколько лет минуло. Я ведь не знал, где искать…

Женя воззрилась на тёзку, не зная, как быть. Продолжать? Или он сам продолжит за неё?

— Скажите, где она? Что с ней? Она в порядке? Я, признаться, уже не надеялся получить от неё хоть какой-нибудь знак.

В голове у Женюши послышался мамин уверенный голос. Информацию, которую ей предстояло озвучить, хотелось забыть. Разве мама могла поступить так жестоко? Обязать её снова и снова говорить всем, что она умерла…

— Её больше нет, — коротко бросила Женя, и потянулась к письму. Но мужчина схватил её за руку:

— Как? Что вы говорите? Как это нет?

Посмотрев на пальцы, что сжались вокруг её запястья, она даже слегка испугалась. Казалось, он втянет её в свой божественный сад и заточит там навеки. Слегка очумелый, испуганный взгляд упирался в неё, вопрошая.

— Мама умерла пару месяцев назад, — подвела итог Женя. И он отпустил. Привалился к калитке. Схватился за сердце, и стиснул очки так, что те бы вот-вот поломались.

— Вам плохо? — спросила Женюша, и робко коснулась плеча. Почему в этом дальнем краю, где она никогда не была? Эти люди, которых не видела сроду… Почему они все так страдали по маме. Воспринимали её смерть, словно личное горе. Да кто они все?

— Нет, я… я в порядке, — он отдышался, напялил очки, и… побрёл в направлении дома.

— Постойте! — окликнула Женя, так и не решаясь переступить за черту, отделявшую улицу от территории сада.

Мужчина застыл, обернулся. И вдруг, вместо скорби на очень красивом лице отразилась досада.

— О, боже! Простите! Да что это я, в самом деле? — подбежав, он открыл настежь створку калитки, приглашая её войти внутрь, — Прошу вас, прошу!

Женя робко шагнула. И воздух как будто окутал её лепестками цветов. Розы были повсюду. Кусты возвышались с обеих сторон от тропинки, ведущей ко входу в большой изумительный дом. Они нависали над головой, цепляясь плетьми за железные прутья ограды.

— Красиво у вас, — не сдержалась она, — Столько роз!

— Да, я люблю их! Они молчаливы и очень изысканны, — с плохо скрываемой горечью, выдал хозяин, — Прошу вас, идёмте! Вы любите компот? Я недавно сварил. Скорее всего, ещё тёплый. Но, если бросить в стакан чуть-чуть льда…

Она шла, зачарованно глядя на розы. А те позволяли собой любоваться. Качались в такт ветру, создавая вокруг себя облако тонких духов.

Проведя её в дом, он сказал:

— Проходите, прошу! Не стесняйтесь. Сюда проходите, на кухню.

Женя разулась, оставила сумку и шляпу у входа. Застыла в немом изумлении, глядя на очень высокий стеллаж, полный книг. Книги были повсюду. Часть из них — уже старые. Среди имён она видела те, что самой приходилось читать, следуя школьной программе. Были тут иностранные авторы. В том числе и французские. Альбер Камю, Оноре Де Бальзак, Александр Дюма во французском издании.

«Вот бы почитать подлинник», — подумала Женя, дотронувшись до корешка книги «Маленький принц». Рядом высились книги, куда более скромные по толстоте. И гораздо новее.

«Жак Озер», — звучало имя автора. «Так вот как тебя называть?», — подумала Женя. Прочла название книги, первое, попавшееся ей на глаза. И как будто шипом укололась…

«Шрам в

— Ну что же вы медлите? Я же вас жду!

А компот оказался чуть тёплым, слегка сладковатым. И хотя он был персиковым, но даже в нём отчётливо слышался запах роз. Словно весь дом был пропитан цветами.

— Так значит, вы — дочь Александры? — спросил автор книг.

— Да, я младшая и трёх сестёр, — Женя кивнула, глотнула компота, — Очень вкусно, спасибо!

— Вот, кушайте выпечку. Свежая, только сегодня доставили, — он пододвинул корзинку, где красивые булочки так и манили её угоститься хотя бы одной, — Вы знаете, я редко покидаю это место, свой дом. С возрастом стал абсолютным затворником. Потому оборудовал всё здесь именно так, как хотел.

— Вы пишите книги? — спросила она.

— Да! — отозвался с охотой, — Точнее… уже не пишу. Исписался, как говорят в литературной среде. Но итак написал предостаточно. Вы видели, первый стеллаж, всё моё.

— Как интересно! — ответила Женя. Хотела спросить, что за книги он пишет? И были ли именно книги причиной тому, что связало их с мамой. Но не смогла. Отпила ещё пару глотков под его изучающим взором.

— А вы очень похожи на мать, — подтвердил автор книг, — Простите! Я не расслышал вашего имени.

— А я его не называла ещё, — смущённо ответила Женя, — Евгения!

Озеров замер. И взгляд говорил больше слов. Но разобрать, что именно он говорил ей, она не смогла.

— Простите, — опомнился он и с шумом втянул носом воздух, — Эта новость о том, что её больше нет. Это выше моих сил! Я ведь мечтал, как однажды… Когда-нибудь, также смогу посмотреть ей в глаза…

Уйма вопросов теснились в груди, только Женя не смела озвучить. С какого начать? Кто вы? И кем вам была моя мама? Почему она всё это время молчала о вас? Почему вам… так больно?

— Ой, я же забыла совсем! — вскинула брови Женюша. И вскочила.

— Куда вы? — испуганно бросился вслед представитель богемы.

Отыскав в коридоре рюкзак, она вынула белый конвертик.

— Вот, мама просила отдать его вам.

И, вручив, ощутила, как ноша упала с её хрупких плеч.

«Вот и всё, мам! Я сделала это. Я отдала ему в руки письмо. Я сдержалась, мамуль! Не читала».

— Это… мне? — он держал его так, будто там было нечто такое, что могло бы рассеяться, реши он открыть.

— Да! — подтвердила Женюша, — Мама взяла с меня слово, чтобы я привезла его вам, не читала. И поэтому мне неизвестно, что в нём.

— Господи, надо же… Это… Простите, — он снова снял с носа очки и потёр переносицу.

— Я надеюсь, там что-то хорошее, — выдала Женя, — И я очень рада, что отыскала вас здесь.

— А я так хотел, чтоб меня отыскали, — присел он на край колченогой танкетки. И конверт уложил на колени, как будто боялся узнать, что внутри.

Неожиданно в дверь постучали. Озеров быстро напялил очки, вскинул голову. Не дожидаясь ответа, стучавший вошёл… Им оказался водитель, рыбак и случайный знакомый.

— О, Сашка! — отвёл глаза Озеров, — Ты что-то рано сегодня.

— Да я не к тебе! — хмыкнул тот, посмотрел на Женюшу, робко стоявшую возле стены, — Я же просил не опаздывать! У тебя нет часов?

Она произвольно сглотнула:

— Вообще-то, ты ни о чём не просил.

— Вы знакомы? — вклинился в их разговор её тёзка.

— Не то, чтобы близко, — поёжилась Женя.

— Ну, это как сказать! — хмыкнул парень, дотронувшись нижней губы. Женя свою закусила, не веря тому, что ещё каких-нибудь пару часов назад позволяла себя целовать.

— Ну, в любом случае, я вас представлю друг другу! — поднялся с танкетки Евгений, — Это мой сын, Александр Евгеньевич Озеров. А эта чудесная девушка, дочь одной моей старой знакомой. Очень хорошей знакомой. Которой уже нет в живых.

— О…, - одновременно Женя и Саша уставились друг на друга, как будто увидев впервые.

«Сын, значит», — размышляла она, не зная, чему удивилась. Тому, что рыбак в потной майке приходится сыном такому, как Озеров? Или тому, что об этом молчал.

— Я там твой ве́лик привёз, если что, — прервал тишину голос Саши. Он потёр переносицу также, как делал отец. И заметное сходство в манерах теперь проступило, как будто картина 3D наконец-то дала распознать, что скрывает узор.

— Спасибо, — ответила Женя, — Тогда я поеду.

— Постойте, Евгения! — Озеров старший, с конвертом в руках, подался к ней, замер, — Оставьте мне свой телефон. Может, встретимся? Вы мне расскажите, как поживала она… ваша мама? Я был бы рад пообщаться подольше. К примеру, завтра. Могу пригласить на обед?

Странный хмык, прозвучавший затем, принадлежал его сыну.

— Нет, конечно, если вы не хотите… Я понимаю, что тема для вас неприятная…, - стал торопливо давать задний ход.

— Нет, что вы, — ответила Женя, — Я с радостью!

Уж как ей не терпелось узнать все подробности их с мамой знакомства…

Записав телефон на конверте, он соизволил её отпустить. Женя вышла, в сопровождении Саши. Теперь не просто случайного парня, а сына писателя. Ве́лик был в кузове. Колесо на нём было целым.

— Поможешь выгрузить? — посмотрела она на владельца пикапа.

Саша стоял, держа руки в карманах. И не желая помочь.

— Предлагаешь, самой? — удивилась она.

— Предлагаю тебя отвезти прямо к дому, — ответил он с вызовом.

— Хочешь узнать, где я живу? — догадалась она.

— Хочу, — он решил не юлить.

— Хорошо, — равнодушно пожала плечами, — Но на ещё один поцелуй не рассчитывай!

— Знал, что так скажешь, — хмыкнул он, глядя на неё поверх крыши пикапа.

Сев, Женя невольно поймала себя на том, что ей даже комфортно. Комфортнее быть здесь, в этом пропахшем рыбой автомобиле, чем там, в этом пахнущем розами саде. Интересно знать, почему?

— Почему не сказал, что это твой папа? — поинтересовалась она.

— Знал, что спросишь, — сказал, заводясь.

— И всё-таки, — хмыкнула Женя.

Он был всё в той же футболке и выглядел также, как утром. Задорный вихор прыгал вместе с машиной на кочках.

— Я думал, ты просто одна из фанаток. Пришла за автографом. Вот и не стал говорить.

— И много их ходит? — спросила Женюша.

— Сейчас уже меньше, — вздохнул, — Раньше больше ходили. Осаждали буквально! Даже ночами, бывало, кричали у окон.

— Да что ты? — смутилась она.

— Ну, эти-то ладно! Ещё графоманки, — вошёл во вкус Саша.

Женя сощурила глаз:

— Графоманки?

— Ну, да! — он поморщился, — Те вообще как пристанут. Хочу быть писателем! Вы мой кумир! Научите!

— И папа учил? — уточнила она.

— Не, — хмыкнул Сашка, — Отец говорит, научиться нельзя. Это должно от души. Если нет, значит, нет, и не будет.

— Логично, —

Он оторвал взгляд от дороги:

— А что я?

— Тоже пишешь?

— Ещё не хватало! — поёжился Сашка. Ощущение близости с ним не прошло. А напротив, усилилось! Теперь ей казалось, она его знает давно. И не в первый раз едет с ним рядом, болтает о всяком…

— Ты говоришь это так, будто он делает что-то зазорное. Наверное, просто завидуешь папе? — решила поддеть.

— Да чему там завидовать? — вскинулся Сашка.

— Как чему? А фанатки? — пожала плечами Женюша.

— Так они не его любят, а его книги. А его они даже не знают совсем, — подытожил он. Женя не стала с ним спорить. Спросила:

— А ты кем хочешь стать?

— Я уже стал. Ну, почти, — вскинул лицо. Его ладонь, лежавшая на рычаге, соскользнула, на повороте коснувшись плеча. И Женину кожу как будто ошпарило…

— И кем же? — поёжилась нервно.

— Я на повара учусь, доучиваюсь, — с гордостью выдал её собеседник, — Вот доучусь и открою свой ресторан на побережье.

— Ого! Мечтать не вредно, — сказала она.

— Это не мечты, это планы, — ответил он, странно косясь на неё, — А мечтаю я о другом.

— И о чём же? — невинно спросила она.

Он вдохнул, отчего грудь надулась:

— О ещё одном поцелуе.

— Мечтать не вредно, — повторила совсем другим тоном, в котором читалось вполне откровенное «нет».

Подвезя её к дому тёть Груни. Почти. Женя просила его остановить за поворотом. Саша вызволил ве́лик из кузова. И взглянул на неё сверху вниз:

— Может, встретимся завтра?

— Зачем? — взяла руль, придвигая к себе свой починенный транспорт.

— Ну, как зачем? — хмыкнул он, — Погуляем, то, сё.

— То сё? — рассмеялась она, — Тебе бы стоило поучиться у папы умению строить фразы. Сын писателя, а изъясняешься, как рыболов.

Он обиженно выдохнул:

— А вы, сударыня, кто? Поэтесса, как минимум?

— Языковед, — деловито ответила Женя.

— Это чё за фигня? Языки изучаешь? — он взбил землю носком, и облако пыли осело на грязный кроссовок.

— Tu pues le poisson! — покривилась она, — Prends une douche et je réfléchirai. (От тебя воняет рыбой! Прими душ, и я подумаю).

Сашка в ответ усмехнулся. Женя уверилась в том, что «уложила его на лопатки». Однако уверенность эта была опровергнута фразой:

— Et si je me lave, tu vas y aller? (А если помоюсь, пойдёшь?).

— Ты знаешь французский? — застыла она.

Он, приподняв подбородок, кивнул:

— Хоть какая-то польза от папы писателя.

— D'abord laver, et il sera visible, (Сначала помойся, а там будет видно), — сказала она и пошла в направлении дома.

— Je vais me laver, tellement que tu n'auras pas le choix! (Я так намоюсь, что у тебя не останется выбора!), — крикнул он в спину.

И Женя не стала с ним спорить. А вдруг?

Глава 5

Когда на следующий день Сашка ей позвонил, Женя решила пойти на свидание с ним.

— Смотри там, без глупостей! — заявила тёть Груня, — А то мне ответ держать перед твоей матерью. Глядишь, уже скоро придётся.

Она любила хвататься за сердце по делу и без. И Женя, спустя пару дней, успела привыкнуть.

— Тёть Груш, не беспокойтесь! Глупости ещё заслужить нужно, — ответила с гордостью.

— Ох, ох! Вся в мать! — рассмеялась хозяйка. И оглядела её сверху донизу.

Для свидания Женя оделась в горох. Удлинённое платье с запахом имело высокий разрез до середины бедра. Который мелькал при ходьбе, обнажая стройную ножку. Сандалии, резиночка в тон, что держала копну непослушных волос. После визита на пляж, плечи и нос были красными. И вечером тётя Груня их мазала. Но вовсе не кремом, а сметаной! Половина которой отправилась в Женькин рот, пока та держала бесценную мисочку.

— До полуночи вернусь, — убедила она, — А то карета превратится в тыкву!

— Он что, на карете приедет? — нахмурилась Груня. Видимо, в сказках была не сильна.

Но Сашка приехал на старом пикапе. Правда, отмыл его дочиста. Тот аж сиял! И сам очевидно помылся. Вихор был зализан. Лицо гладко выбрито. А светлый льняной костюм оттенял цвет загара.

— Сударыня, это вам! — выудил из-за спины романтичный букетик.

Женя взяла, приложила к груди и присела в лёгком реверансе:

— Мерси.

— Надеюсь, ты не ужинала? — нахмурился Сашка.

— А что? — удивилась она.

— Да я накормить собирался, — пожал он плечами. И Женя припомнила, на каком плече у него был рисунок.

— Будем рыбу ловить? — усмехнулась она. Сложно представить себе таковое, когда над морским побережьем господствует ночь.

— Обижаешь, — чуть выпятив грудь, бросил Сашка, — Ресторан ожидает.

— Ресторан? — Женя вскинула брови, — Даже так?

— Вообще-то, я там работаю, — сказал, открывая ей дверцу машины, — Но сегодня приду, как клиент.

— Работаешь кем? Шеф-поваром? — польстила ему.

Сашка был честным:

— Пока только помощником. Но мне уже доверяют готовить кой-что самому.

— Было бы интересно попробовать, как ты готовишь, — ответила Женя.

Он дёрнул рычаг, и пикап стартанул.

— Чем это пахнет? — повела она носом.

— Ц-ветами, — нахмурился он.

— Освежителем, — догадалась Женюша, увидев искомый баллончик в его бардачке.

— Ну, ты же ругалась, что рыбой воняет! А её, знаешь ли, трудновато заглушить, — с досадой ответил её кавалер.

— Я, кажется, чувствую рыбу сквозь этот парфюм, — с притворством скривилась она.

— Да ну тебя! — Сашка прыснул. Улыбка сверкнула на фоне лица.

«Он красивый», — подумала Женя, — «А я? Я красивая?». Она никогда не считала себя таковой. Милой, да! Обаятельной, может быть. Но красивой, навряд ли. Красивой у них была Анька. «Порочной», — как изъяснялась Маринка, завидуя ей. А Женя была просто милой. Возможно, её красота не раскрылась ещё? Как бутон не распущенной розы оставляет лишь тонкий намёк на всю прелесть цветка.

Ресторан оказался прелестным. С открытой верандой, у самого синего моря. И видом на тёмный залив.

— Нужно было тебя привести на закате, — посетовал Сашка, сажая Женюшу за стол.

— А мне нравится! — Женя окинула взглядом просторный, оформленный в стиле рыбацкого судна ресторанный зал.

Контингент был под стать. Не привычные взору любители петь в караоке, коих было великое множество в центре. Не ценители плясок под русский шансон, что тусили на набережной. А влюблённые парочки, скромно сидевшие друг против друга. В бокалах искрилось вино. На тарелках ждали своей участи морепродукты.

Когда к ним подошёл официант, Женя в тот же момент ощутила двусмысленный взгляд. Парень был симпатичный, высокий.

«Здесь все так выглядят?», — Женя смутилась, поправила локон, спадающий на ухо.

— Прекрати пялиться на мою девушку, — процедил ему Сашка.

Она вскинула брови:

«Твою?», — говорил её взгляд. Но язык продолжал прижиматься к зубам. Быть чьей-то девушкой Жене пока ещё не доводилось. Нет, ей предлагали, конечно! Шанс был. Но

Вскоре у них на столе появилось вино. А затем и закуски. «Коктейль из креветок» Женюше понравился.

— За наше знакомство, Евгения! Как вас по батюшке? — выдавил Сашка, роняя в бокал пару капель вина.

Они чокнулись, выпили.

— Максимовна я, — улыбнулась она, — Гринёва Евгения Максимовна.

— Очень приятно, — не отрывая глаз от неё, сказал Сашка, — А в кого у вас, Евгения Максимовна, такие большие глаза?

— Глаза, — озадачилась Женя, — Понятия не имею. Наверное, в бабушку. У папы глаза были серые, у мамы зелёные.

— А у тебя глаза цвета южных ночей, — выразительно выдохнул он.

— Да вы романтик, Александр Евгеньевич, — кокетливо хмыкнула Женя и опустила глаза, чтобы больше не видеть, как он улыбается ей. По спине побежали мурашки от мысли о том, что она на свидании с парнем, на море, поглощает салат из креветок, и...

— Осетровый шашлык! — провозгласил официант, выгружая на стол две огромные шпажки.

— Ну, что? За тебя? — Сашка взял свой бокал, — J'espère que notre connaissance se transformera en quelque chose de plus grand? (Надеюсь, наше знакомство перерастёт в нечто большее?).

— Si tu veux dire la nuit à venir, c'est peu probable, (Если ты имеешь ввиду предстоящую ночь, то навряд ли), — отчеканила Женя.

— Je veux dire la vie future, (Я имею ввиду предстоящую жизнь), — выдал он.

Они выпили. Женя вкусила горячий шашлык и от сочности аж застонала:

— О, боже, как вкусно!

— Понравилось? — Сашка смотрел на неё с наслаждением, будто просто смотреть, как она ест было достаточно, чтобы насытиться, — А ты, наверно, мечтаешь уехать в Париж? — предположил он.

— С чего бы? — спросила она.

— Ну, французский, — пожал он плечами.

— Уехать навряд ли, — ответила Женя, — Но побывать там разочек хотела бы.

— Увидеть Париж и умереть, — Сашка презрительно фыркнул, — Чего там такого смертельного? Арматура какая-то в центре, и все с нею носятся.

— Ты про башню? — смеясь, уточнила она, — Ну, вообще-то она — символ любви.

Он, наконец, принялся за шашлык. Прожевав, заявил:

— Ну, вообще-то, символом любви должно быть что-то живое. Море, к примеру. Какой-нибудь пляж. Или утёс. У нас есть тут такой один. Даже с легендой.

— Правда? — спросила Женюша, склонив голову на бок, и перестав на секунду жевать, — Расскажи!

— Ну, я всего-то не помню, — нахмурился Сашка, потёр переносицу. Ровно также, как делал его отец. Только очков не хватало! — Короче. Влюбился парень один в девушку, что сидела на морском берегу. Вся такая прекрасная, недоступная. Хотело он её покорить, а она ни в какую. И яствами пичкал и песни ей пел, и лепестками сыпал во все стороны. А она поцелуй подарила и в город вернулась. А он с тех пор ходил на эту скалу и плакал. И её вспоминал.

— О, боже мой, как поэтично! — прижала Женюша ладони к груди, — Как печально! А разве не бросился он со скалы от невыносимых страданий?

— Ну, страдания были, в принципе, выносимы, — задумался Сашка.

— Ах, так? — оскорбилась она.

— Ну, и к тому же, он ведь надеялся, что дева вернётся. Вернётся к нему, — Сашка вдруг посерьёзнел. И Женю как будто волной окатило от взгляда его испытующих глаз.

Оказалось, у них много общего. И это не только французский язык и любовь к осетрине. Это ещё и похожее горе. Ведь Сашкина мать умерла.

— Утонула два года назад, — поделился он, глядя на море, — Притом, что плавала она хорошо! Всегда заплывала так далеко. А однажды она уплыла и уже не вернулась.

— Мне так жаль, — тихо ответила Женя, кладя свою руку поверх его пальцев.

— Отец после этого сильно замкнулся в себе. Писать перестал, — Сашка провёл пальцем левой руки по её выступающим нежным костяшкам, — Замуровал себя в этом склепе.

— Ну, это больше похоже на сад, — затаив дыхание, Женя следила, как движется палец по коже, так медленно и хорошо...

— Мама розы любила, так он засадил ими всё. Аж противно! — Сашка поддел, приподнял её палец с колечком. Потрогал его ободок.

— Ты не ладишь с отцом? — посмотрела Женюша с печалью на маленький перстень. Мамин перстень.

— Лажу, как видишь, — нахмурился Сашка, — Просто мы не всегда совпадаем. С ним сложно бывает.

— А с тобой? — улыбнулась она.

— А со мной, — он нашёл её взгляд, — Это ты мне расскажешь. Потом.

— Когда, потом? — утонула она в глубине его глаз. Они, как морская вода, потемнели. Впитали всю чернь этих южных ночей.

— Лет через десять совместной жизни, — облизнул губу Сашка. И взгляд его на мгновение коснулся её приоткрытого рта.

— Эй, голубки! Ваш десерт! — провозгласил официант, прерывая идиллию.

На обратном пути, уже сидя в машине, она привалилась к сиденью спиной.

— Кажется, мороженка была уже лишней.

— А ты поясок развяжи, — подсказал ей Сашка и провёл взглядом вниз, до разреза на матово-белом бедре.

— Не дождёшься! — она запахнула разрез, поглядела в окно.

— Что завтра думаешь делать? — выжидающе бросил в ответ.

Женюша пожала плечами:

— Не знаю. Валяться, лениться и есть абрикосы.

— Хороший план, — он кивнул, — У меня есть получше!

— Ловить карасей? — Женя тихо вздохнула.

— Да что ты привязалась к этой рыбалке? — выдавил он раздражённо, — Нет, если ты хочешь, давай! Я не против. Но я хотел тебе показать тот утёс.

— Утёс безутешных рыданий? — прикусила она губу, стараясь не рассмеяться.

— Утёс отвергнутых парней, — перефразировал Сашка.

— Я разве отвергла тебя? — удивилась она.

— Пока нет, — робко бросил он, глядя на Женю с вопросом. Во взгляде сквозило: «Ведь ты не отвергнешь? Уедешь? Забудешь? Вернёшься ли?».

Женя не знала ответов. Она не хотела пока ещё думать об этом. Ведь впереди целый отпуск. Каникулы. Долгие, жаркие. А что будет там, накануне отъезда, не знает никто...

— Хорошо, — согласилась она, — Только давай придумаем этому месту другую легенду.

— Давай, — он кивнул, — Вот завтра прямо на нём и придумаем.

Дом тёти Груни горел теплым светом окошек. Пикап встал поблизости. Женя сказала:

— Спасибо тебе. За еду, за компанию.

— Жень, — оборвал он её благодарности.

И даже без слов, она, чувствуя эту потребность, прильнула к нему. Ощутила горячую влагу дыхания возле виска.

— Женечка, — выдохнул Сашка, нашёл её губы и взял в этот раз, много больше, чем Женя могла ему дать. И ладонь соскользнула с плеча на бедро, и нащупала в складках её невесомого платья разрез.

Женя стиснула бёдра:

— Insolent! (Нахал).

— Прости, не сдержался, — он уткнулся ей носом туда, где только что целовал. От затылка и вниз

— Ты же выпил немного, — усмехнулась Женюша, сгребая с панели букетик цветов и вешая сумочку на плечо.

— Я пьян без вина, — Сашка сидел, улыбаясь во всю ширину своих скул, и смотрел на неё так, как будто уже овладел её телом и сердцем во всех смыслах этого слова.

Она попрощалась, позволила чмокнуть себя ещё раз. И уже за калиткой тёть Груни смогла шумно выдохнуть. Колени дрожали, а тело как будто летело над всем этим миром. Смотрело на всё сверху вниз.

«Кажется, я отыскала его, мам», — обратилась она и потрогала маленький перстень на правой руке. В нём горел ярко-алый гранат. Точно капелька крови, застывшая в цепких объятиях южных ночей.

Глава 6

Это случилось на пятом свидании. А, может быть, на седьмом! Женя не помнила точно. Все дни теперь они с Сашкой проводили вместе. Он показывал ей те красоты, которые без него она бы точно не увидела. Угощал рыбой, которую сам наловил. Мазал кремом её обгоревшие плечи. И шептал ей на ушко, какая она...

— Женечка, милая, я так люблю тебя, — выдавил жарко, впервые войдя.

Женя ахнула и закусила губу. Так было больно! Но ей так хотелось отдать ему всё. Всю себя, без остатка. И она отдавалась. Отныне так страстно ему отдавалась, на пляже, в машине, на том самом утёсе, который они нарекли «Камнем первой любви».

— Как же я буду жить без тебя целый год, — прошептала она, водя пальцем по рисунку у него на плече. Это был осьминог, плавно скользивший на грудь со спины.

— Оставайся со мной, — отозвался лениво.

Женя вздохнула:

— Ты же знаешь, что я не могу.

— Учёба? — спросил он, подложив руку под голову, — Переведись в местный ВУЗ. Я узнавал, у нас есть в городе филологический. Или переходи на заочку, а потом будешь курсы вести.

Она усмехнулась:

— Не знаю. Ведь там мои сёстры, семья.

— У сестёр своя жизнь. Ты же не будешь вечно их караулить, — ответил Сашка, как будто именно Женя «пасла» их, а не наоборот.

— А ты? Ты найдёшь себе новую девушку? Вон, у тебя какой выбор большой, — она приподнялась на локтях, — Я приеду, а ты тут с другой.

Он хмыкнул:

— Глупышка, — убрал прядь волос, что прилипла ко лбу.

Женя насупилась:

— Это всего лишь курортный роман. Я уеду, и ты забудешь обо мне.

— Как такое забудешь, — впился он взглядом в её наготу.

— Я серьёзно, Саш! — чуть не плача, сказала она.

— Я тоже, — провёл по спине, до изгиба и замер, — Я хочу, чтобы ты была рядом со мной.

Это лето грозилось стать самым лучшим в её жизни. Да что там! Оно уже таким стало. Все дни напролёт Женя с Сашкой катались на старом пикапе. Брали с собой удочки, велосипеды, корзинку с провизией, плед. Они лазили в горы, купались, любили друг друга в прохладной тени.

Сашкин отец так ничего и не выдал. Пару раз после той первой встречи, Женя его навещала, желая узнать, что в письме. Не напрямую, конечно! Она надеялась, Озеров скажет ей правду. Но он неизменно молчал! Говорил обо всём, кроме этого. Кроме того, кем ему приходилась Белозерцева Александра.

«Ну, и пускай», — пожимала плечами Женюша, выходя от него с очередным томиком классика. Пользуясь случаем, она постоянно читала французские книги в оригинале. Чем жутко бесила своего новоиспечённого парня.

— Зачем ты ходишь к нему? — злился Сашка.

У них с отцом был негласный договор. Один не перечил другому. Но каждый участвовал в жизни другого как мог.

— Он знал мою маму, — сказала Женюша.

— И что? Это было ещё до тебя, — выдал Сашка с обидой. Как будто её ревновал.

— Вот именно! — Женя повысила голос, — Мне интересно.

— А мне не интересно, что было до меня и что будет после, — он уставился вдаль. Моллюск у него на плече словно бы двигался вместе с хозяином. Женя коснулась одной его щупальцы:

— До тебя были твои родители, а после будут твои дети. Как это может быть неинтересным?

Сашка поймал её руку, их пальцы сплелись:

— Мне интересно только то, что сейчас. Потому, что сейчас ты со мной, а завтра...

— И завтра я буду с тобой, — опрокинулась Женя на спину, увлекая его за собой на расстеленный плед, — И послезавтра, и послепослезавтра...

Он не дал ей закончить, накрыл её тело своим. И потребность в любви захватила обоих...

На вторую неделю её пребывания здесь, Озеров всё же решился раскрыть ей секрет. Было слышно по голосу! Когда он приглашал Женю в гости, тот звучал как-то неубедительно.

«Может быть, Сашка признался, что мы с ним встречаемся», — подумала Женя. Ей почему-то хотелось, чтобы они посидели втроём, пообщались. Но эти двое в упор не хотели общаться друг с другом! И ей приходилось вести разговоры с одним за столом и за книгой, а с другим... А с другим они делали много чего, и помимо бесед.

В этот раз Озеров встретил её при параде. Несмотря на жару, был в рубашке и в галстуке. На столе стоял торт и сервизные чашки, которые явно имели особый подтекст.

— Женечка, присаживайтесь! — он до сих пор обращался на «вы». Но Жене было ничуть не обидно. Такая манера даже льстила ей.

— А Саши не будет? — оглядела она стол, в поисках третьей чашки.

— А..., - замешкался Озеров, — Нет! Понимаете, Женечка, мне необходимо обсудить с вами одну очень важную вещь.

«Неужели, про Сашку расскажет какую-то гадость?», — подумала Женя испуганно. Вдруг, у того есть невеста? А сейчас она просто уехала. Или какая-то из местных девиц залетела от Сашки и теперь тот обязан жениться на ней?

Озеров сел. Долгий выдох давал осознать, что озвучить ему предстоит нечто крайне серьёзное.

— Евгений, прошу, не томите! — сказала она, — Это касается Саши?

— А... Нет! — Озеров быстро протёр окуляры и водрузил их на нос, — Точнее, в какой-то степени это касается и его тоже. Я же надеюсь, вы не...

— Мы не..., - повторила она окончание фразы. Каким оно было, ни Женя, ни он не решились узнать.

— В общем и целом, я всё-таки верю, что в жизни ничего не происходит случайно. Есть теория, что всё, что с нами случается, предопределено, — он поднялся, из ящика вынул конвертик. Тот самый, что Женя ему привезла. Только теперь край его был надорван. Причём, так надорван, как будто сделавший это испытывал непреодолимое желание скорее прочитать.

— Вы читали его? — посмотрела Женюша на белый конвертик, который лёг между ними

— Да, я читал, — обречённость, сквозившая в голосе тёзки, её напрягла.

— Что... в нём? — спросила она.

— Вам лучше самой прочитать, — он ответил, не глядя. Как будто стыдился смотреть на неё.

— Вы хотите, чтобы я прочитала его? — уточнила Евгеша.

— Да, хочу, — твёрдо ответил Евгений.

И Женя взяла...

В письме мамин почерк был ровным и гладким. Писала она его раньше. Скорее всего, письмо долго лежало в конверте, но так и не было ею отправлено. А между тем, адресат сидел напротив и почти не дышал. Женя сделала вдох, задержала дыхание...

«Здравствуй, Женечка!», — прочитала она. И в первый момент показалось, что мать обращается к ней.

«Я надеюсь, ты помнишь меня. Я надеюсь... О, Господи, Жень! Я так хочу верить, что сердце твоё не остыло. Знаешь, я не читаю твоих книг. С тех пор ни одной не прочла. Мой муж... Нет! Сейчас не о нём. Я влюбилась в тебя. Потеряла голову. Я ведь даже хотела уйти от него. Но... Это невозможно. У нас уже двое детей. А скоро появится третий. Жень, я пока не уверена. Но, скорее всего это так. Этот ребёнок, он твой, а не мужа. И если родится, то я назову его Женей. Или её.

Я не знаю, смогу ли я сказать это вслух. Никому, никогда. И даже тебе не скажу. Ведь ты снова начнёшь требовать, чтобы я уходила от мужа. А я не смогу его бросить! Ни он, ни мои девочки, не заслужили такого. А ты? Ведь ты справишься. У тебя есть твои книги. И одна из фанаток, наверняка, захочет остаться с кумиром. Когда я думаю об этом, то жутко ревную тебя! Ах, если бы ты знал, как мне больно! Я хотела избавиться от ребёнка. Хотела, но не смогла. Ведь эта частица тебя, твоего мимолётного чувства, теперь будет вечно со мной. И я ни о чём не жалею.

Твоя Александра».

Она прекратила читать, руки её опустились на стол, письмо неподвижно лежало, изливая хранимую правду на весь белый свет.

— Как это? — наконец-то смогла она выдавить.

Озеров тихо сглотнул:

— Наверное, я должен тебе кое-что рассказать, — перешёл он на «ты», — Это было давно. Нам с твоей матерью было за тридцать. Мы были молоды, в самом соку! А она была очень красивой. В тот год она приехала сюда с дочерьми. Как я понял, сбежала от мужа. Потом оказалось, что не навсегда. А тогда... Я влюбился в неё, как мальчишка! Я пропал. Я уже был довольно успешным писателем. Правда, не так знаменит, как сейчас. Но тогда я, пожалуй, и начал писать. И большая часть моих книг родилась в то далёкое лето.

— У вас была связь с моей мамой? — отважилась Женя сказать это вслух.

Озеров молча кивнул.

— И... что потом? — прошептала она.

— А потом, — грустно выдохнул он, — А потом твоя мама уехала. Не оставив мне ни малейшей надежды её отыскать. Я терроризировал Груню, у которой они жили. У которой и ты обитаешь сейчас. Но та молчала, как партизан: «Не знаю, и всё»! Я поверил. Не знает. А теперь понимаю, что зря. Хотя...

Он снял очки и потёр переносицу:

— Твоя мать не ушла бы от мужа ко мне. Даже зная, что...

Поток недосказанных фраз оборвался.

— Зная что? — надавила она.

Озеров хмыкнул, зажмурился. Казалось, он вот-вот заплачет:

— Даже зная, что ты — моя дочь.

Женя вскочила так резко, что стул опрокинулся. От боли хотелось кричать!

— Это не правда! — замотала она головой.

— Увы, — отозвался он глухо, продолжая сидеть за столом и смотреть на письмо. Будто в нём видел то, чего Женя не видела.

— Нет, — зашептала она, — Нет, нет, нет!

Этот шепот, и боль, что она ощущала, были вовсе не потому, что спустя много лет некто маминым почерком высказал правду. Будь это кто угодно другой, но не Озеров, Женя стерпела бы. Перенесла! Вот только... Сашка.

«Женечка», — слышался голос, который шептал ей на ушко слова о любви. И любил и заботливо нежил в объятиях.

«Мы же делали это. А он... Он мой брат?», — в эту правду нельзя было верить. И Женя не верила. Продолжая мотать головой, она пятилась. Пока не наткнулась на стену. Затем... побежала.

— Евгения! Женя! — кричал ей вслед Озеров. Папа. Отец.

Никогда. Никогда она больше не переступит порог его дома.

«О, мама! Да как ты могла?», — восклицала она в адрес той, кто уже не ответит.

Глава 7

В тот же день она поменяла билеты. Обратный взяла на «сегодняшний день». Возвращаться назад предстояло в сидячем вагоне, иначе никак.

— Повезло, — сообщила кассирша, — Буквально последний билет ухватили! Сейчас же горячая пора. Правда, все едут на курорт, а не с курорта.

— Спасибо, — ответила Женя, стараясь не плакать. Стараясь представить себе, как вернётся домой. Как вернётся…

Труднее всего было с Сашкой. Сказать ему правду нельзя. А врать не хотелось…

«Женёк, ну ты где? Поедем закат караулить?», — писал он, и сердце рвалось.

«Заболела, прости! Эти дни», — написала Женюша.

«Ну, и что? Я ж тебя не купаться зову. Можешь просто лежать рядом, я тебя пожалею, поглажу».

Она не могла выносить эту боль. Не могла и представить себе, что влюбилась в него. А он — брат, по отцу. Для чего же судьба их свела? Чтобы сделать им больно, обоим? Чтобы навсегда отвратить друг от друга. Ведь он не простит! Не простит этот скорый отъезд, не забудет. Напротив! Какое-то время он будет звонить, и писать, будет пытаться узнать её адрес у тёть Груни. А та по велению Женьки не скажет. А он… Он её проклянёт. И вся любовь, вся нежность его, обратится в незримую злобу.

— Да чего ж так скоро-то, Женечка? — сокрушалась тёть Груня.

Она и представить себе не могла, что могло быть причиной отъезда. Ведь до конца лета ещё, как до неба. А Женька сказала, что останется здесь до конца…

— Так надо, тёть Грунь! Не спрашивайте, пожалуйста, меня ни о чём, — попросила Женюша.

Но хозяйка прекрасного дома, в котором ей было так вкусно, уютно, тепло, покивала. А затем стала вновь вопрошать:

— Что ли дома чего? Заболел хто?

— Нет, — покачала она головой.

Тёть Груня всплеснула руками:

— Поди, обидел кто? Тот парень, который тебя провожал? Обидел? Скажи мне всё, как на духу! Небось, снасильничал, да? Вот, скотиняка такая!

— Нет, что вы! — упёрлась Евгеша в неё возражающим взглядом, — Сашка, он хороший.

— Спужалась? — нахмурилась Груня, — Влюбилась,

Женя хмыкнула:

— Это уже не имеет значения. Если придёт, вы скажите ему… Нет! Я оставлю письмо. Передайте. И больше ни слова.

— Ох, Женечка! Что-то мне всё это очень не нравится. Я же вижу, темнишь! А чего темнить-то? Тёть Груня, она разве плохого посоветует? Она разве скажет кому? Я ж — кремень!

Женя окинула взглядом старушку. Хотя, и старушкой её было трудно назвать. Скорее, преклонного возраста женщина. Круглая, милая, как пирожок.

«Ведь и правда, не скажет. Смолчит. Вон, молчала, когда Озеров маму искал. Ни словечком ему не обмолвилась». Ей так захотелось признаться во всём! Рассказать про них с Сашкой. Но… Момент был упущен. Раздался настойчивый стук. И тёть Груня пошла открывать.

Спустя пару минут в Женину комнату резко, без стука, вошёл… её папа. Точнее, она его папой, увы, не считала! И даже в мыслях не могла назвать так. Отец у неё был один и он умер. И мать умерла. Но какую «свинью» подложила своей младшей дочери…

— Так, писака! А ну-ка выметайся отсюдова! Я тебя у гости к себе не звала! — вслед за ним появилась тёть Груша. Грозно глядя, она указала на дверь.

— Груня, я не к тебе пришёл, а к Евгении, — отозвался папаша.

— Женя, ты ентого фраера видеть хотела? — тёть Груня взглянула на Женю.

Та молча стояла, прервав свои сборы. На кровати лежал чемодан.

— Что вам нужно? — с трудом смогла выдавить.

Он поглядел на хозяйку:

— Я бы хотел объясниться. Один на один.

— Ох! — та рассмеялась и вытерла руки о фартук, — Вот как Женя скажет, так и будеть, а ты мне тут не указ!

Женя вздохнула:

— Тёть Грунь, — попросила, кивнув.

— Если чё, я у палисаднике, — объявила та. И неохотно оставила их, глядя на гостя с большим снисхождением. Хотя и была на полторы головы его ниже.

Озеров так и стоял у двери. Словно ждал приглашения. Стоило Груне уйти, как тишина, что повисла меж ними, начала безуспешно давить.

— Вы что-то забыли сказать? — уточнила она.

— Уезжаешь? — ответил он вопросом на вопрос.

Женя молча кивнула.

— Ну, что ж, — он вздохнул, — Я примерно так и представлял себе наше знакомство. Когда прочитал то письмо, долго думал. Говорить, или нет. Лучше бы сжёг его, правда?

Женя молчала, не в силах сказать что-нибудь. Да и что говорить? Если всё уже сказано.

— Жень, ты должна знать ещё кое-что, — выдал он с таким видом, как будто хранимая тайна являлась важнее той, что изложена в маминой старой записке.

— Неужели? — язвительно фыркнула Женя, — Я не все ваши грязные тайны узнала? Есть и ещё кое-что?

Он стыдливо нахмурился:

— Это касается Саши.

Она прекратила рассовывать платья, застыла над сумкой. Наверное, Сашка сказал ему правду, хотел получить одобрение. А в итоге узнал, что они с Женей — брат и сестра?

— Понимаешь, — тяжело, словно буксуя, произнёс Озеров, снял очки и потёр переносицу, — Мы с моей женой Лидией не имели детей.

Женя нахмурилась:

— В смысле?

Какая ещё правда ждёт её в этом краю? Чей же он сын? Хотя… Чей бы он ни был, он — Озеров. И какая разница, кто его мать?

— Сашка приёмный, — ответил писатель, и сел на тахту.

Женя тоже присела на краешек собственной мягкой постели. Где спала и мечтала о том, как увидится с Сашкой. Как он обнимет её, приголубит, прошепчет, как сильно скучал…

— Мы не могли родить, Лида сильно переживала. Говорила, что я не обязан быть с ней. Что это неправильно! Что мне нужны дети. А я, — Озеров, глядя в пространство, повёл головой, — Я просто хотел быть с любимой женщиной, заниматься любимым делом. Есть ли разница в том, народишь ты кого-нибудь в этот свет, или нет? Я рожал книги, можно так сказать. А однажды…

Он шумно вдохнул:

— Как-то раз побывал в детском доме. В рамках благотворительной акции, которую устроил издатель. Мы читали им детские книги. Я не пишу детских сказок, увы! Но для такого случая заготовил рассказик, в ролях. В общем… Там я увидел его.

— Кого? Сашку? — спросила Женюша, пытаясь представить себе, в каком возрасте был её первый мужчина, когда его встретил отец.

Озеров закрыл глаза, словно хотел вызвать в памяти миг первой встречи:

— Он был двухлеткой. Мало́й, от горшка два вершка. А уже любопытный! Спросил меня: «Дядя, ты кто?». А я говорю: «Я — писатель». А он мне: «А я — Саса». Саша, то бишь! Ну, я и пропал. Подумал тогда — это знак, не иначе. Влюбился в мальчонку, вернулся, игрушек ему накупил, книжек всяких.

Женя смахнула слезу со щеки:

— А он знает об этом? Что он не ваш, а приёмный?

Озеров хмыкнул:

— Не знает. Он маленьким был. Говорят, дети помнят с трёх лет себя, минимум. Его первым воспоминанием было то, как мы вместе ходили на пляж. И мама учила его плавать.

Озарение было внезапным. Женя робко ответила:

— З-начит…

— Значит, вы с ним не брат и сестра, — завершил её фразу отец.

«Значит, знает… о нас», — со смущением думала Женя. Но это уже не имело значения! «Значит, мы с ним не брат и сестра», — вот что за мысль проступала на фоне всего. Билась пульсом в груди. Избавляла от прочих…

— Ты прости меня, Женечка, — сказал с грустью Озеров, — Мы с твоей мамой натворили делов. Только себя не вини, и его! Моего лоботряса. Вы достойны быть счастливыми. Если не вместе, то порознь. Это уж тебе решать. Только знай, что мой Сашка влюблён, как мальчишка. Все уши мне прожужжал про тебя.

На сердце у Жени было и больно и тепло одновременно. Так бывает, когда анальгетик, начав проявлять своё действие, подавляет болезненный спазм. Боль проходит, но медленно. Оставляя внутри ощущение неги.

— Женечка, я тут принёс кое-что. Вот, — вынул Озеров книгу, — Помнишь, ты как-то спросила меня, с какой книги лучше начать знакомиться с моим творчеством? Так вот. Лучше с этой.

На столе рядом с Женей легла небольшая книжечка в мягком переплёте. Её она видела там, в его доме. И название было знакомым. «Шрам в форме сердца», — гласило оно.

— Ну, я пойду тогда. У меня ещё встреча с читателями. А ты… Напиши ему, да?

Озеров встал, скрипнув старой тахтой. И неловко попятился. Женя не стала смотреть ему вслед. Она взяла книгу. Открыла обложку. Под ней, кроме автора, года и дубля названия, было написано мелким курсивом:

«Посвящается Александре. Шрам в форме сердца, оставленный ею, болит».

Глава

К этому дню Эльвира готовилась особенно тщательно. Закупила продуктов, приготовила ужин сама. Всё, как было у них вместе с Эдиком. Муж всегда пропадал на работе. Он был — большой бизнесмен! Но раз в месяц, как минимум, они устраивали совместные ужины дома, или ходили вдвоём в ресторан. Если дома, то Эльвира, надев на себя фартук, и ничего кроме, притворялась «отчаянной домохозяйкой». А после смотрела, как муж поглощает еду и блаженно стонет:

— Мммм, — восхищался он всем, даже огурцом, который Эльвира порезала.

— Ты мне льстишь, Эдичка, — садилась она к нему на колени, вместо десерта, всегда предлагая себя…

Их познакомил отец Эльвиры. Очевидно, хотел передать дочь «в хорошие руки»? Сам он вскоре скончался от рака. А мама была абсолютно не приспособлена к жизни. Да и денег у них не хватило бы даже на то, чтобы сделать поминки. Отец был банкротом, когда умирал! Об этом сказал им обеим нотариус. В связи с чем жизнь Эльвиры была решена.

Эля пошла замуж за Эдуарда, который был лишь немного помладше отца. И являлся его конкурентом, купившим компанию вместе с долгами. Купившим, в придачу, и дочь! А точнее, её он получил в нагрузку к бизнесу. Но никогда не роптал.

— Моя награда, — так он её называл. И, понимая, что разница в возрасте очень большая, давал Эле всё, о чём она даже мечтать не могла.

На карточке Эли всегда были деньги, правда отчётность по ним отправлялась к нему на баланс. Шкаф её, полный нарядов, содержал в себе исключительно бренды. Правда, надевала она эти платья, выходя с мужем в свет. Её машина всегда вызывала волну завистливых взглядов. И даже подруги, коими были жены друзей её мужа, вздыхали завистливо:

— Тоже такую хочу.

Он ни в чём не отказывал Эле. Лишь только в одном. Запрещал изменять! Вполне логичная просьба от мужа. Но Эля была слишком юной и слишком красивой. И мужчины всегда принимали её красоту на свой счёт.

— Эдичка, я всего-то ему улыбнулась! Ну, что тут такого? Не могу же я букой ходить? — говорила она в оправдание, когда после очередного благотворительного вечера, возвращалась с супругом домой.

А Эльвира и в мыслях не собиралась ему изменять. А зачем? Да, она не любила Эдичку так, как об этом пишут в любовных романах. Когда земля из-под ног ускользает и колени дрожат от нетерпения.

— Всё это блажь, — говорила ей мама, — Страсть только портит союз!

А союз у них с Эдиком был долгосрочный и взаимовыгодный. Эля, когда он взял её в жёны, была никому не известной моделью. А с ним она стала звездой! Даже обложка любимого Cosmo пополнилась фото Эльвиры в одном из нарядов последней коллекции дома Chanel. Отныне Эльвира была нарасхват, потому и рожать не хотела. Говорила ему:

— Подожди, ещё годик-другой, вот я выйду в утиль, и тогда…

Но года шли, Эдуард постоянно мечтал о наследнике. Ждал, пока Эля насытится жизнью. Потом… один выкидыш, второй, третий. Они перестали пытаться на время. А после… она залетела! Но не от него.

— Вот так, Эдичка, — гладила Эля живот, повторяя себе, что ребёнок от мужа. От мужа, и точка! И муж не узнает о том, кто его настоящий отец…

В этот вечер у них могла быть годовщина. И Эля готовила, как никогда. Из себя выходила, стараясь его впечатлить! Ничего, что одна. Ничего, что супруга не будет на празднике жизни. И, зная об этом, Эльвира поставила фото на стол. Туда, где он обычно сидел. Теперь на неё с фотографии смотрели глаза Эдуарда, такого, каким она знала его ещё на заре отношений.

— Ну, как тебе паста? По-моему, вкусно! Скажи? — посмотрела на мужа.

Фотоснимок молчал. Улыбался.

— За нас! — подняла она винный бокал, пригубила.

План был таков, чтобы выпить бутылку вина за столом, а вторую — уже лёжа в ванной. Да, конечно, на полный желудок купаться нельзя. Но разве кто-нибудь думает о запретах перед тем, как покончить с собой?

Эльвира готовилась тщательно. Она прочитала, как надо. Извлекла из коробочки мужнины лезвия. Те, которые он берёг на замену в станок. Эдуард всегда брился тщательно! Однажды её попросил подровнять ему контур щетины на скулах. А Эльвира порезалась. От вида собственной крови её замутило.

— Ну, Элечка, детка, ты что? — ухватив за запястье, он поднёс её пальчик к губам. На губе у него оставалась кровавая капелька.

— Как ты бреешься ими? Они же ужасно острые! — возмутилась она, посмотрев на станок.

— Я помню времена, когда брились ножом для бритья. Вот это было опасно, а это…, - он взял свою бритву, промыл и провёл по лицу, — Вот тааак!

— Вино неплохое, — сказала Эльвира, повернув бутылку этикеткой к себе, — Производство Италии, между прочим. Не халам-балам!

Эдик всё также молчал, глядя с фото.

— Знаю, скажешь, зря деньги потратила? Ведь всё равно же умру? — она отпила пару крупных глотков, — Я решила себя перед смертью побаловать.

Это было вполне справедливо. Если учесть, что даже в тюрьме арестанту дают потрапезничать перед тем, как его усадить на электрический стул. А Эльвира сама приговорила себя к смертной казни! «Уйти, невозможно остаться», — запятая была установлена и не подлежала переносу.

Дом у них был фешенебельный, очень красивый. Одна только ванная комната чего стоила! На втором этаже, с панорамными окнами в целую стену. С огромной, стоящей посередине, старинной ванной на литых металлических ножках. Другие мечтать не могли о таком! А она здесь жила. В последние несколько лет, в одиночку. Мама ушла на тот свет, вслед за мужем. А ребёнка она потеряла потом, когда всё завертелось, как страшный, бессмысленный сон…

— Так, пока я ещё не пьяна, нужно всё подготовить! — сказала Эльвира.

Перво-наперво, она пустила воду, капнула несколько капель эфирного масла и пену для ванн. На тумбе ждали своего судьбоносного часа те самые лезвия. Эльвира поставила рядом бутылку вина и бокал. А затем облачилась в эффектное боди. Закрытое, чтобы те, кто её обнаружат, не сразу увидели голой звезду.

Некогда стройное тело Эльвиры, теперь представляло собой совершенно не то, что когда-то сияло с обложек. Она располнела. Не сильно! Но достаточно, чтобы уже не сниматься в рекламе, стыдиться своих выпирающих форм.

— Что, любимый! Посмотришь, как я буду плавать? — принеся фотографию мужа из столовой, она поставила рядом, на столик, заставляя смотреть.

Бывало, что он возвращался с работы, Эльвира лежала, вся в мыльной пене. Как Афродита. А он дожидался, пока она выйдет, и брал её свежую, влажную…

«О,

— Я написала завещание, — объяснила она Эдуарду.

Фотография мужа стояла на тумбочке, молча взирая на этот ночной ритуал.

— Я оставлю все деньги детскому дому, — сказала Эльвира и сбросила на пол атласный халат.

Привычка выглядеть хорошо, даже дома — вот, что осталось в наследство от прежних, модельных времён. Позже, когда ей на смену пришли юные девы. Когда «мокрощелки», как их называла Эльвира, забрали её пьедестал. То ей предложили сниматься в кино. Только роль подкачала! Ей предстояло сыграть не красотку, а маму, которой по фильму на десять лет старше, чем ей…

— Эдичка, видишь, до чего я себя довела? — Эля утопла по шею в пушистых вихрах мыльной пены и шмыгнула носом, — А ты? Ты в Раю?

Есть ли он, Рай, Эля, конечно, не знала. Но надеялась — что-то там есть?

— Если мы с тобой не встретимся больше, то знай, я любила тебя! — она наполнила бокал, в этот раз до краёв. В голове было мутно. Оттого предстоящее действо казалось всего лишь игрой.

— Ты не веришь мне, да? Что любила? — плача, она расплескала вино на себя. Вода в ванной окрасилась в красный. И стало понятно, как будет выглядеть ванна, когда она всё же покончит с собой.

Говорят, что в горячей не больно. И вода была в меру горячей. И заканчивать нужно, пока не остыла! А то потом снова придётся её набирать…

— Я любила, люблю и буду любить только тебя одного, — прошептала она в тишину. И закрыла глаза, вспоминая тот вечер, когда она стала вдовой…

Эдуард в тот день ехал с работы. Накануне был ливень, а после него — гололёд. Весть о том, что её муж разбился, Эльвира услышала, лёжа в объятиях Саши. Любовника, коим являлся фотограф, снимавший её в неглиже. Один раз изменив, она, словно преступник, вкусивший запретного, делала это опять и опять. И душа произвольно сжималась от мысли, что её Эдуард не узнает об этом.

С Сашей всё было не так. По-другому! Колени дрожали, земля уходила из-под ног, когда он её целовал. Грязно, быстро и трепетно. А потом они делали вид, что не знают друг друга. Это было опасно и страшно. Эта игра возбуждала сильнее, чем секс…

— Блядь, ты просто блядь, вот ты кто! — кричала сестра её мужа, которой братишка оставил всего ничего…

— Ты же знал обо всём? — прошептала она фотографии, — Я нашла у тебя на компьютере снимки, где я вместе с ним. Ты следил?

Муж, конечно, молчал. Он не мог ей ответить. Он всё знал, Эля даже без слов понимала, что знал! Собирался ли он предъявить ей улики, которые долго копил? Или намерен был молча смотреть, как она изменяет?

— Ты же понимаешь, что всё это — блажь? Просто секс? Мне не нужен был он! Я бы никогда не ушла от тебя! — прокричала Эльвира. И хотела швырнуть фотографию об пол, — Ну, что ты молчишь?

Но опомнилась… Это всего лишь его бессловесное фото. А он не ответит. Уже никогда! Слёзы хлынули влажным потоком, вино опрокинулось внутрь. Хотя Эля была уже сильно пьяна.

«Чем пьянее, тем лучше», — решила она. Допила. И припомнила, как отшивала, сначала фотографа Сашу. А после — и многих других! Когда Эля осталась вдовой, то измены утратили смысл. Всё утратило смысл, когда Эдда не стало.

— Это был просто секс, — прошептала она, — Просто секс. Ну, прости меня, Эдик, прости.

Кто бы знал, как хотелось ей думать, что Эдик простил. Что он знал, как она его любит. Ведь сама она только потом поняла, что без мужа нет смысла ни в чём.

— Ладно, всё! — Эля шмыгнула носом. Вода остывала, пришла пора что-то решать.

Она представляла себе заголовки на сайтах: «Известная модель Эльвира Купцова покончила с собой в загородном особняке. Её тело нашли в среду утром…». А после — бесчисленный ворох постов с соболезнованиями у неё на страничке, в социальной сети. Вот только кому соболезновать? Кто будет плакать по ней? Кто её похоронит?

— Плевать, — прошипела Эльвира. Со злости разбила бокал. Взяла бритву и сжала кулак, обнажив тёмные полосы вен на запястье…

Она уже собиралась сделать первый надрез, погрузив руку в воду. Как вдруг… В её дверь позвонили. Точнее, не в дверь! Система безопасности оповещала сигналом о том, что там за воротами, кто-то стоит и настойчиво давит на кнопку.

— Твою мать, — чертыхнулась Эльвира. От неожиданности палец её соскользнул и поранил запястье. И кровь полилась из пореза! Вот только, увы, не венозная кровь.

Проклятый сигнал всё испортил. Она поднялась и накинула мягкий халат прямо на мокрое тело. Вода с неё капала, оставляя на полу влажный след, а она шла, равнодушно ступая босыми ногами, сперва по ступеням, потом по ковру.

Пару раз она чуть не упала, в глазах расплывалось, хотелось прилечь.

«Я бы уже была мёртвой», — подумала Эля с досадой. И, подойдя к аппарату, нажала на кнопку:

— Кто там?

Глава 2

Первый день Павлика в службе доставки грозился стать и последним. Он доставил десять заказов. Два из них перепутал, пришлось ехать обратно, терять время зря. В связи с чем заказчик влепил ему две звезды и написал гадкий отзыв! Сюда он приехал с большим опозданием. И ждал у ворот, чуть дыша. Судя по подступам, «крепость» была не из бедных. Шлагбаум на въезде давал осознать всю широту человеческих душ.

«Уволят, стопудово уволят», — повторял про себя. И прикидывал, куда податься. Отец сказал, что больше не даст ни копейки. Двадцать два года, должен жить сам. А ему даже девушку некуда привести! Так бы встречался хоть с кем-нибудь…

Аппарат зашипел и пропел женским голосом:

— Кто там?

Павлик откашлялся, сделал грудь колесом:

— Служба доставки!

— Я ничё ни заказывала, — нагловато ответила женщина.

«Снова какая-то сука», — подумалось Павлу. Одна такая сегодня уже объясняла ему, что доставщик — это низшая ступень иерархии, навроде червя.

— Ку-пцова Эльвира? — прочитал он в анкете. И тут же подумал:

«Эльвира — красивое имя». И букет, что стоял у его ног, тоже был очень красивым. В нём было несчитано роз! Вот же кто-то готов раскошелиться. И

— Н-да! — отозвался всё тот же высокомерный голосок.

Павлик внутренне сжался:

— Тогда это вам! — доложил.

Он вообще-то был широкоплечим, высоким. Следил за собой! Только работа курьером его подводила. Девчонкам сейчас бизнесменов давай, при деньгах. Немудрено, что те уже в возрасте. Пока он заработает денег, состариться. А трахаться хочется здесь и сейчас!

— Заебали, — ответила «дама», — Входи!

«Домофон» пропищал, открывая калитку. И Павлик, взяв ношу, нырнул в западню. До двери он дочапал, не глядя по сторонам. Хотя так и тянуло всё рассмотреть. В таких злачных местах он ещё не бывал! Охраняемый частный посёлок, по типу «Рублёвки». И дома здесь такие, что ух! Каждый как декорация к фильму. И этот был типа того. Двухэтажный, широкий. Сплошной авангард!

Дверь слегка приоткрылась. Внутри показался размытый её силуэт. Но пока Павлик близился, тот становился отчётливее. В конце концов, он увидел красивую женщину. Та караулила, беззастенчиво стоя почти полуголой. Какой-то купальник, на сиськах имел кружева. Халатик наброшен для вида. И волосы гривой торчат, кто куда…

Он замешкался, глядя себе под ноги. Поставил корзину с букетом.

— Распишитесь, пожалуйста, тут, — протянул ей планшет.

— Кровью? — ответила женщина голосом, пьяным слегка. Не слегка! Он это понял, когда она чуть не упала, пытаясь взять в руки планшет.

— Э…, - он подался вперёд, отчего в нос ударил отчётливый запах вина, сигарет и парфюма. Приятного, стоит сказать! Сладковато-древесного.

Она не взяла его стилус, а ткнула в планшет. На экране осталось пятно.

«Это кровь?», — смутно подумалось Павлику, — «Она чё, не шутила?».

Между тем, эта явно хмельная особа развернулась, забыв про цветы и пошла. Дверь осталась открытой.

— Подождите, тут…, - он не знал, как сказать, — Надо подпись поставить…

Кровавое пятнышко стало каплей и потекло по экрану, когда он его повернул. Класть в чехол не хотелось. Хотелось понять, что это: кровь, или всё же вино? В голове промелькнули кадры из сериала про вампиров, который недавно смотрел. На фига? Вот теперь разбирайся, что делать? Уйти, не уйти?

В глубине приоткрытого дома послышался лязг, словно что-то разбилось. Его прострелила догадка. Она умерла?

— Эй! Вы там? — прокричал от двери. Но никто не ответил.

Он неохотно шагнул за порог. Повторил свой испуганный возглас:

— Девушка! С вами всё в порядке?

И опять тишина. По спине побежали мурашки. Вот сейчас она заманит его, а затем обескровит. И поминай, как звали…

— Эльвира Ку-купцова! — прокричал её имя. И вполне ожидаемо, снова не смог различить человеческих звуков. Лишь только навязчивый рокот часов на стене.

«Ну, и пусть», — думал он, — «Лучше просто уйти».

И ушёл. Развернулся, решительно глядя вперёд. И пошёл в направлении калитки. На половине пути не сумел совладать с любопытством. Застыл, обернулся. Дверь, как и прежде, была приоткрыта. И розы стояли у входа, как будто посмертный венок. Ему стало жутко и совестно! Вдруг она это… того? Может быть, ей нужна помощь? Ведь всё ж таки женщина. Может, упала? Потеряла сознание? А он вот так уйдёт, не узнав. Это означает «бросить в трудном положении». Типа, статья.

Павлик вздохнул, повернулся назад и решительным шагом вошёл в этот дом. За порогом ждала тишина, монотонное тиканье. Опасливо глядя на угол стены, он ожидал нападения. Но никто на него не напал! За углом была комната. Гостиная, или вроде того. Большой и уютный диван. И камин, правда, декоративный. На стене огроменная плазма! А с обеих боков от неё две колонки. Наверное, любят кино посмотреть? Позволительно, в собственном доме.

— Эй! — крикнул он. И едва не упал, опознав у стены чьё-то тело. Тело женщины. Той самой женщины, которая открыла ему. Только теперь она лежала вдоль стеночки. Одна нога согнута, вторая прямая. Из-за волос не видно лица. А халатик раскинулся по полу, точно саваном белым накрыл.

— В-вы ж-живая? — он осторожно коснулся ступни. Аккуратной и маленькой. Узкие щиколотки были опоясаны браслетами. На одном был реальный браслет, на другом — нарисованный.

— Эй! — повторил.

«Ну, отлично! Трупняк», — выдал мозг свою версию. Павлик, сидя на корточках, думал, как поступить. Позвонить в полицию? Скажут, что он виноват. А сбежать — того хуже! Неожиданно тело подвинулось, издало тяжкий стон и теперь приоткрыло ему свою прелесть. Грудь с ложбинкой виднелась отчётливо, также как матовый контур бедра, что торчал из-под халатика.

«Слава богу, пьяна», — успокоился он и присел рядом с ней на полу. Обнаружил бутылку. Пустую бутылку, в которой недавно хранилось вино. И бокал. Тот разбился. Очевидно, его лязг услышал с порога?

— Так, ну ладно, вы тут разбирайтесь! Я, короче, пошёл! — объявил он и стал подниматься.

Но она потянула его за рукав с такой силой, что Павлик едва не упал.

— Эдичкааааа! — простонала сквозь слёзы, — Простииии меня, Эдь!

— Я не…, - попытался он вырваться.

— Эдь, ну простииии! — не дала.

Спустя пару секунд отрубилась. Рука ослабела, упала на пол. Вместо стонов послышался тоненький храп. Павлик выпустил воздух из лёгких. Поднялся. Уже собирался уйти, но увидел висевший на стенке портрет. И лицо показалось знакомым. Он вернулся, присел рядом с ней и отвёл её волосы в сторону.

«Блин, ну точно! Она», — быстро вынул смартфон и погуглил.

«Ведущая шоу «Одна на двоих». Поиск выдал ему фотографию дивы. Передача была стародавней. Но очень прикольной! Они с пацанами смотрели, как та распинает парней. Задаёт откровенные вопросы, ставит в тупик. Иногда собирались все вместе, невпопад отвечали. И мечтали, как кто-то из них угодит к ней в эфир…

«Эльвира Купцова, она же Куколка Эля, светская львица, модель и ведущая модных каналов…», — начиналась статья. Далее шли заголовки: «Эльвира Купцова куда пропала…», «Эльвира Купцова стала вдовой…», «Эльвира Купцова без макияжа…», «Эльвира Купцова фото без одежды…», и прочая муть.

— Офигеть, — прошептал он, поняв. Перед ним была Куколка Эля, на которую парни дрочили ещё каких-нибудь семь лет назад. А теперь! Она лежит на полу в стельку пьяная. Почти без одежды. Бери, не хочу.

Он уже вознамерился сфоткать её, сделать селфи на фоне. Как вдруг, звезда телешоу так жалобно всхлипнула, поджала колени к груди и шепнула сквозь сон:

— Эдя, Эдичка…

Павлик погуглил, набрав: «Муж Эльвиры Купцовой…».

«Бизнесмен Эдуард Купцов погиб в автомобильной аварии…», — продолжил поисковик. Так вот оно что? Он погиб! Не имея понятия, зачем ему это надо, Павлик прочёл до конца. И узнал, что Эльвира детей не имела. И карьера окончилась сразу, как только погиб её муж. Как будто она отказалась от сцены, от славы, ушла в никуда.

Павлик, не глядя, прикрыл халатиком то, чего ему видеть не следует. К примеру, округлость груди, норовящую выпрыгнуть вон. И манящий задок, что торчит в обрамлении кружев. Он подумал, что здесь, на полу, спать такой, как Эльвира, негоже. Ещё никогда никого не держал на руках! Но когда-нибудь надо начать?

Поднять оказалось несложно. Сложнее не видеть, не чувствовать! Быстро её донести на диван, уложить и слинять, подобру-поздорову.

— Эдищка, — уложила она свою руку ему на плечо.

— Ага, чё? — отозвался рассеянно. Кося одним глазом на пышную грудь. И, хотя сквозь халат он не чувствовал кожи, но знал, что она будет нежной и гладкой, как шёлк.

— Эдичка, это ты? — промурлыкала девушка.

Он умудрился её уложить и присесть. На шее горел след касания нежной руки. Павлик потёр его, твёрдость в штанах укрепилась. Ну, и что с этим делать? Просто взять и уйти? Или… закончить рукой? Но ведь тут могут быть скрытые камеры. Не хотелось бы думать, что видео станет уликой. Он сделал, что мог.

— Не уходи, — попросила она, снова всхлипнула жалобно, ткнулась носом в подушку, — Не бросай меня, Эдь!

Голос её был надломленным, хрупким. Будто говорила она из последних сил. Павлик решил задержаться ещё.

— Не уйду, — поспешил сообщить.

Она как-то расслабилась, даже обмякла. Подумал, что снова уснула. Но голос опять произнёс:

— Ты прощаешь меня? Ну, скажи, что прощаешь…

Волосы съехали на бок. На фоне подушек лицо её было таким восхитительно бледным.

«Какая красивая», — думал он, глядя на это лицо. И на тело. И слыша биение пульса под кожей.

— Скажи…, - прошептала она.

Павлик тихо сглотнул.

— Я… прощаю, — ответил.

Она улыбнулась сквозь сон. Из-под сомкнутых век на подушку скользнула слезинка. Ему захотелось поймать. Но момент был упущен. Подушка впитала солёную влагу.

«Хотя, наверное, у неё даже слёзы сладкие», — подумалось Павлу. Он вспомнил, что там, у двери ожидает букет. И решил занести и поставить на видное место. Между плотных бутонов торчала открытка. Не сдержавшись, он вынул её, прочитал:

«Любовь моя! Поздравляю с нашей годовщиной. Надеюсь, она не последняя, Эд».

Глава 3

Эля открыла глаза. Обнаружив себя на диване, она потянулась. Организм ещё сильно штормило. А во рту пересохло. Одновременно, ей захотелось в туалет.

Спустив ноги с дивана, дождавшись, пока комната перестанет плыть перед глазами, она с трудом поднялась, почесалась, убрала с лица перепутанный ворох волос. И почапала в сторону ванной. Половину стола занимала корзина. А в ней — розы.

«Я думала, мне это снилось», — подумала Эля. Курьер, фотография Эда, и лезвие в правой руке…

Она прочитала посыл на открытке.

— Букет с того света, — отбросила Эля картонку, понюхала нежный цветок.

Он заплатил за букеты авансом. И те приходили теперь каждый год! Давая возможность представить, что он не умер, а просто уехал. Далеко-далеко от неё. Эти строки всегда были разными.

Эля помнила, как в первый год после смерти супруга, она получила цветы. Обомлела, увидев на карточке «Эд». Чужим почерком было написано: «Милая, я с тобой счастлив уже столько лет. И ещё буду столько же счастлив». Эля тогда, чуть не плача, звонила в агентство.

— Праздник в каждый дом! — представилась девушка.

— Праздник?! Сука! Праздник?! — прокричала ей Эля. А затем рассказала, что стало виной её плохого настроения.

Девушка ей посочувствовала. Проверила счёт и фамилию.

— Ваш супруг оплатил авансом на десять лет вперёд, — доложилась она.

Эля села:

— Авансом? На десять?

Значит, все десять лет она будет получать, как ни в чём не бывало, букеты от мужа. От мужа, которого нет…

Сперва это всё показалось издёвкой! Как будто он знал, что умрёт. Но потом… Эля решила оставить как есть. И на вопрос той девчонки:

— Мы можем вернуть вам все деньги и отменить?

Ответила:

— Нет.

Так, ежегодно, она получала цветы. Всегда разные. То композицию на флористической губке, то в корзине, как в этот раз. То просто букет, упакованный модным флористом, со вкусом. Он, явно, сказал им, как нравится Эле! И каждый букет был совсем не похож на другой…

В туалете Эльвира умылась, пописала. После долго пила, присосавшись к струе. В зеркале вид у неё был ужасным! Макияж был испорчен слезами. Причёска… Её в принципе не было! Просто гнездо из кудрявых волос. Волосы Эли всегда были пышными. Одно время она снималась в рекламе шампуня. Затем, рекламируя мусс для волос, объясняла, как укрощать непослушные локоны. Вот бы сейчас кто-нибудь объяснил…

Она попыталась собрать их в пучок. После — бросила эту затею. А затем… различила снаружи шаги.

Тело, объятое ужасом, не желало двигаться с места. Она огляделась, ища, чем себя защитить. Обнаружила лак для волос. Ёршик для унитаза. И пластмассовый таз. Его приходилось держать, если кран подтекал. А он подтекал иногда! Всё недосуг было вызвать сантехника…

Открытый флакончик она подготовила, чтобы «стрелять». А тазом хотела накрыть, или вырубить гада, который пробрался к ней в дом. Почти протрезвев, Эльвира просунула голову в щель приоткрытой двери. Звук шагов становился всё ближе.

«Напугать», — решила она. Когда он появится возле двери, резко открыть её, брызнуть в лицо и надеть таз на голову. Дальше-то что? Бежать? Звать на помощь? Кого? Здесь, в округе одни толстосумы. Они и нос не покажут из дома без должной причины! А должной причиной может считаться пожар у соседей. Вот если бы дом загорелся, то да…

«Я не сдамся», — решила Эльвира. Только что собиралась покончить с собой. Но, когда выпал «шанс» быть убитой, решила бороться за жизнь. Резко открыв дверь туалета, она застала незваного гостя врасплох. Не успев рассмотреть, кто перед ней, Эля прыснула из баллончика обидчику прямо в лицо. Тот заорал, наклонился… Надев ему таз, она стукнула по голове и толкнула. Обидчик упал и остался лежать неподвижно.

Эля метнулась, ища телефон. Позвонить! Нужно вызвать полицию. Из-под таза послышались вялые стоны. И голос, совсем молодой, сообщил:

— Не бейте, прошу! Я не вор!

— Лежать! — громко крикнула Эля. Её собственный голос не слушался. Руки дрожали, а взгляд безуспешно искал телефон.

— Я больше не буду! Мне больно… Пожалуйста, — длинные ноги, обутые в кеды поджались. Руки подняли таз от лица. Он убрал его. Эля увидела парня. Посмотрев на себя, запахнула халат. Но тот всё равно не мог видеть.

— Ай… Глазаааа, — тёр

Ей стало немножечко жаль бедолагу.

— Ты откуда тут взялся? — сказала погромче. Чтобы выглядеть смелой. Но голос дрожал.

— Я курьер, — простонал он, пытаясь подняться.

— Лежать! — она брызнула в воздух струёй. Баллончик всё ещё был наготове.

— Не надо, пожалуйста, — сжался он на полу, прикрывая руками лицо, — Я не вор!

— А кто? — грозно крикнула Эля.

— Говорю же, курьер, — повторил умоляюще, — Я вам букет привёз.

— И что? И что ты здесь делаешь? В моём доме! — громогласно сказала она, топнув ножкой.

— Я… я…, - он ворочался возле стены, словно ужик, — Я думал, вам нужна помощь. Вы плакали.

— Я? — недовольно воскликнула Эля, — И что?

— Я хотел вам помочь. У вас кровь на запястье, — сказал он.

Она посмотрела на руку. Увидела кровь.

«Неужели, я сделала это?», — подумала Эля. Осмотрела второе. На нём ничего.

— Можно умоюсь? Очень щиплется! — всхлипнул «лежачий».

— Умойся, — разрешила она и присела за тот самый стол, где стояла корзина с цветами от мужа.

Глава 4

Павлик нащупал раковину, открыл кран и стал промывать пострадавшие органы чувств. Притом ощущая всем телом пронзительный взгляд. Как будто дракон пробудился в пещере, и теперь, чтобы выйти отсюда, ему нужно будет его победить. Её. Несравненную Куколку Элю. Звезду его пубертатных фантазий.

— А теперь быстро рассказывай, кто ты? — прозвучал её голос. Павлик видеть не мог. Вместо Эли пока проступало пятно. — Журналюга? — спросила она, — Небось, уже фоток наделал со мной? Ну-ка, дай телефон!

Он на ощупь присел, чуть не уронив табурет себе на ногу. Вытащил старый смартфон из кармана потрёпанных джинсов.

— Я просто курьер, — повторил, — Я привёз вам цветы. Вы заплакали, а после упали. Я увидел кровь, испугался. Вдруг вам помощь нужна? Зашёл, а вы тут лежите...

— Лежу? — уточнила она.

— На полу, — подтвердил он кивком, моргая и чувствуя, как нарастает под веками жар.

«А вдруг я ослепну теперь?», — подумалось Павлику. Мало ли чем эта стерва могла ему брызнуть в глаза? Но спросить не решился. И так слишком уж дерзким был голос хозяйки. Да и чёртов баллончик, скорее всего, у неё...

Пока она ковырялась в смартфоне, он думал, нет ли там фоток его «братана». А если есть, то, насколько достойно тот выглядит?

— Фу, боже мой! — вскрикнула Эля и, судя по звуку, оставила гаджет лежать на столе.

«Отыскала», — подумал с досадой. Теперь она видела всё.

— Я, правда, не вор, — повторил он в своё оправдание.

— Ты не вор, это точно, — вздохнула Эльвира. И встала...

Павлик сжался, когда она, минуя его, подошла к холодильнику.

— Есть хочешь? — спросила.

— А..., - он замешкался, — Н-наверно, хочу.

— Так хочешь, или нет? — настойчивый голос звучал у него за спиной. В помещении пахло духами. Близость девушки так будоражила ум.

«Хорошо, я не вижу её», — утешился Павлик, припомнив её комбидрес, или как это там называется...

— Хочу, — отозвался он твёрдо. Имея ввиду совершенно не то.

— А тебе на работу не нужно? — издала она едкий смешок. И, судя по звуку, открыла кастрюлю.

Запахло едой. И Павлуша сглотнул.

— Моя смена закончилась. Вы — мой последний заказ на сегодня, — сказал.

— А родители дома не ждут? — уточнила она.

— Я приезжий, — признался, — В общаге живу. А сегодня там друг с девушкой ночует.

Всё это было так странно. Сидеть тут, в слезах. И не видеть, но слышать и чувствовать всё... Она издала тяжкий вздох, погремела тарелками. И, очевидно, поставила в микроволновку.

— А у тебя, что ли, девушки нет? — задала она личный вопрос.

Касаясь своей личной жизни, Павлик всегда говорил, что он «в поиске». Так как пока не нашёл ту, что стала бы с ним, просто так, за любовь.

— Была, но сейчас нету, — ответил он.

Еда подоспела, раздался сигнал. И Эльвира вложила ему в руку ложку. Её касание было таким мимолётным, таким обжигающим, что он замер. Словно бабочка села к нему на ладонь. И боялся спугнуть...

— Ну, держи! — разбудила она ото сна.

Он схватился за ложку:

— Спасибо.

Еда была вкусной. Он ел на ощупь. Из тарелки черпал вермишель. Языком ощущал её форму и чувствовал мягкий креветочный соус. И даже пару креветок попало на зуб.

— Очень вкусно, — сказал, облизнувшись.

— Ешь, ешь, всё равно для меня для одной это много, — ответила Эля, жуя.

В глазах начало проясняться, но всё ещё жгло. Он решил поддержать разговор:

— А вы, правда, ток-шоу «Последний герой» на Карибах снимали?

— Я умоляю тебя! — рассмеялась она, — Да какие Карибы? Декорации всё это!

— Да? — удивился он искренне.

— Да, — Эля тихо вздохнула.

Он вспомнил её на тропическом острове. Цвет бикини и лёгкий загар. Она выбыла сразу. И к лучшему! Не пришлось поглощать всяких гусениц, спать на песке, голодать...

— А чего карьеру певицы бросили? — решился спросить.

— Тоже мне, скажешь, карьера! — её смех прозвучал, как мелодия, — Одну песенку спела и всё.

— Ну, нормально так спели, — сказал он, желая польстить.

— Нормально? — учуяв лесть, Эля вспыхнула, — Фигня, а не песня! Я хотела свою спеть, не дали!

— Свою? Это как? — удивился, пытаясь нащупать в тарелке остатки еды.

— Вообще-то я сочиняю стихи, — приглушённо сказала Эльвира, — И хотела, чтобы они записали мою песню. Но продюссер сказал, что она не попсовая. А нужно попсовую! Типа «поющих трусов».

— Поющих трусов, — повторил Павлик и тупо заржал. Вспомнив, где он, осёкся, — Вы классная.

— Слушай, — она поднялась, — Чё-то всё у тебя мимо кассы?

Надёргав салфеток, она принялась вытирать стол возле него. Павлик послушно убрал локти, вытер ладонью губу.

— Чё, меня видишь? — она помахала рукой у него перед носом.

— В-вижу, расплывчато..., - хмыкнул он.

— Блин! — Эля, заставив его вжаться в стул, посмотрела в глаза. Наклонилась к нему близко-близко, даже волосы мягко коснулись лица.

— Так, давай-ка, иди на диван, я сейчас поищу... У меня были капли, — она отошла от него.

Павлик с трудом понял, что ему делать. Поднялся, споткнулся, едва не упал.

— Так, давай! Слон в посудной лавке! Сейчас мне тут всё опрокинешь! — она сжала его локоть. Довела до дивана, — Садись, я сейчас.

А затем ненадолго ушла. Павлик думал: «Пацанам расскажу, не поверят». Он до сих пор пребывал в состоянии шока. Но был в этом плюс! Ведь в здравом уме он давно бы уже потерял от восторга сознание...

— Так, облокачивайся! — велел её голос. Эльвира вернулась. Слегка надавила ему на плечо, призывая упасть. Он откинулся на спину.

Женские пальцы слегка приподняли его подбородок.

«Хорошо, что побрился сегодня», — подумал он вяло, чувствуя, как погружается в негу от близости

— Открывай! Смотри вверх! — раздавала команды. Он покорно их выполнял. Было больно. Но как же приятно! Он сидел и смотрел в потолок. Тот был тёмным, или в глазах потемнело? Их обожгло изнутри.

«Всё пройдёт, буду жить», — равнодушно подумал, — «Пускай я ослепну! Вот только пускай я ещё раз увижу... её».

И вселенная сжалилась. Элин рассеянный образ стал чётче.

— Ну, как? — она, выжидая, сидела с ногами на том же диване, всего лишь в каком-нибудь метре от него самого.

— Я вас вижу! — сказал он восторженно, впился глазами.

Эльвира сцепила халат на груди.

— Хорошо. Вино будешь? — спросила.

— Я... Н-нет, — он качнул головой, вдохновлённо следя за ней взглядом. За тем, как она потянулась к столу, налила. Как рукой обхватила бокал, поднесла его к ротику.

Он сглотнул, будто сам приложился к вину.

— Тебе есть восемнадцать? — спросила Эльвира. В свете лампы она была больше похожа на ведьму. Такую, которой охота продать свою душу, отдать свою кровь. Сделать всё, что попросит...

— Мне вообще-то уже двадцать два, — выдал Павлик.

— Ууу! — протянула она, — Взрослый мальчик.

— Я не мальчик уже, — сказал он. И подумал, как странно звучит.

— Даже так? — отозвалась Эльвира.

Её пышные волосы делали образ таким недоступным. Как будто в рекламе шампуня. Как его там? Тимотей?

Чтобы не пялиться, он посмотрел на картину напротив. На ней была зебра. В цвет общей палитры гостиной. А на полу, словно шкура, лежал чёрно-белый ворсистый ковёр.

— К-расивая картина, — произнёс, запинаясь.

— Дарю! Забирай, — улыбнулась Эльвира, — И вот это дарю, — указала на пуф, на торшер, — И вот это, вот это, вот это. И вообще, забирай всё, что хочешь! Мне всё это не нужно уже.

— Почему? — уточнил он с испугом.

Он отпила из бокала:

— Потому, что я скоро умру.

— Как? Почему? Вы болеете чем-то? — стал он сыпать вопросами. Может быть, пьёт неспроста?

Эльвира упала на пышную массу подушек. Сказала со вздохом:

— У меня душа болит!

— Аааа, — успокоился Павлик, — Ну, да. От этого не умирают.

— А жаль, — печально ответила Эля. И, протянув ноги так, что до Павла осталось всего-ничего, предложила, — А трахни меня?

— Ч-то? — он теперь видел всё. В лёгкой дымке, как будто очкарик, который оставил дома очки. Но всё-таки, видел!

И босые ступни, колени и бёдра. И полы халата, которые Эля уже не пыталась сомкнуть. И грудь в тёмном кружеве, белую кожу. И взгляд, что пытался проткнуть...

— Ну, трахни! Ну, что тебе жалко? — спросила она таким тоном. Как ребёнок клянчит вкусняшку у взрослых. Вот только взрослой была здесь она! А он был игрушкой в её искушённых руках.

— Я... н-не могу... так, — он так вжался в лутку дивана, что та затрещала под ним.

— Как? — озадачилась Эля.

— Ну... вы пьяная, — он покосился на бутыль, что стояла на столике. Любопытно, какая по счёту?

— Да ладно тебе! — усмехнулась она, — Другой бы на твоём месте уже давно...

«Вот это уж точно», — подумалось Павлику. Он, стиснув зубы, сидел, ощущая, как слабость мешает подняться. Как будто одним своим взглядом, присутствием рядом, она опьяняла его...

— Я не нравлюсь тебе? — ткнула ножкой.

Он дёрнулся:

— Нравитесь. Очень! Вы просто... богиня. Но я н-не могу.

— Не могу, не могу. Вот заладил! — обиделась Эля. Поджала колени. И вдруг... развела.

Он старался смотреть на картину, на зебру. Но голос велел:

— Повернись.

Сквозь завесу опущенных век Павлик видел её миниатюрные ступни. Закинутый кверху халат открывал прелесть женственных форм. Лишь только увидев, как Эля ласкает себя сквозь одежду, он уже не сумел отвести жадных глаз от неё. И смотрел, и смотрел, и пылал изнутри, ощущая, как член наливается кровью.

Когда она вскрикнула, выгнулась вся, будто кошка... Он тоже откинулась на спину, и застонал. Кончил стыдно! В штаны. Но насколько же этот оргазм был желанным. Самый лучший оргазм в его жизни. Хотя он ни разу её не коснулся, лишь только смотрел...

Когда он опять задышал равномерно, то Эля лежала на мягких диванных подушках. Спала.

— Эльвира? — шепнул осторожно. И не услышав ответа, накрыл её пледом, который нашёл в уголке.

«Моя куколка Эля», — подумал он, взяв телефон со стола. Сделал фото на память. Для того чтобы знать, что ему не приснилось. Для того чтобы дома смотреть на неё самому.

Глава 5

В сон Эльвиры вторгся странный, съестной, до боли знакомый вкус завтрака. Вкус счастья, спокойных ночей. Когда поутру, домработница Люба варила им кашу, или делала яйца, как любит Эльвира. Чтобы желточек был всмятку, а белок уже закрепился и не «елозил» под вилкой. Тогда Эля была молода и капризна, и вечно всем недовольна! Знать бы ей, что те годы станут лучшими в жизни.

Она, приоткрыв один глаз, потянулась. После вчерашнего тело её чуть знобило. Ещё бы, выпить почти две бутылки вина, с промежутком в несколько часов и почти без закуски. Сильна́, ничего не сказать!

Эльвира со стоном привстала, зевнула. Откуда здесь запах яичницы? Наверняка, это сон? Столовая была за стеной, их с гостиной разделяла перегородка. Букет стоял всё там же, на низком столе и поражал красотой.

«Эх, Эдичка, Эдичка», — вздохнула Эльвира, припомнив записку. Муж словно держал её этим, не давал сделать шаг. Дозволяя потешить своё самолюбие редкими «случками», но не для души, а скорее, для тела. Всегда, находясь с кем-то здесь, в стенах дома, Эля пыталась не думать, что чувствует взгляд Эдуарда. Его неустанную слежку за ней. Как будто его дух сидел на диване! Как будто незримая тень продвигалась по стенам, скользила по полу и молча смотрела на всё с высоты.

— Тебя больше нет! Мёртвому не изменяют! — ругалась Эльвира на мужа, проводив поутру очередного любовника. Потому она стала встречаться в отелях. Но папарацци, недремлющим оком своих фотокамер ловили момент. И фотографии Эли с заголовками, вроде «Бывшая звезда Эльвира Купцова пошла по наклонной...», — появлялись повсюду.

Сейчас, вероятно, про неё уже все позабыли. Но Эля утратила вкус, потеряла желание жить полной жизнью. И давно никого не ждала...

Пройдя ещё пару шагов, она замерла в изумлении. Возле плиты пританцовывал с деревянной лопаткой в руках, тот самый вчерашний курьер. Теперь он был топлесс, в наушниках и потому не услышал её появления. Эля ждала и смотрела с глухой немотой на того, кто стоял у плиты. Кого она, в принципе, в дом не впускала! Кто вошёл по наитию, сам.

Парень был крепкий, высокий.

— А... Простите! Вы встали? Я... Я тут решил... Решил приготовить вам завтрак. Нашёл в холодильнике яйца, и..., - почесал он лопаткой макушку. Поздно вспомнил о том, что лопатка в яйце. Бросил её на столешницу, принялся вытирать волосню от яиц.

Эля, смеясь, прикусила губу. Запахнула халатик, поправила волосы:

— Ну, я тогда в ванную, и будем пробовать твой завтрак.

— Правда? — оскалился он дружелюбно. Словно боялся, что она его выгонит прочь.

Ванна должна была стать усыпальницей. Там до сих пор оставалась вода. Слегка розоватая от вина и от крови, которую Эля успела пустить. Лезвие лежало там же, на бортике. В розовой лужице. Эля потрогала руку. Болит! Она умылась, лентой собрала кудрявые волосы. Сделала вдох и отправилась вниз. Созерцать приготовленный им натюрморт.

На столе возлежали багеты, в маслёнке — кусочек топлёного масла. В пиале — варенье. Он даже посыпал яичницу Эли укропом, который на дверце нашёл. От умиления та чуть не плакала:

— Вот это да! Даже есть жалковато.

Когда Эля села, он тут же увидел припухшую ранку на левой руке:

— У вас есть антисептик?

— Дай-ка подумать, — сказала она, — Там, в верхнем ящичке, водка стоит. Сгодится?

Он нашёл верхний ящичек. Вынул остатки спиртного. Эля велела ему достать ватку. Он делал всё так, будто ему предстоит оперировать, а не обработать царапину йодом.

— О! Йод! — обрадованный этой находкой в аптечке Эльвиры, он сделал попытку намазать «больную мозоль».

— Ай! Щиплется! Дуй! — застонала она, топоча.

Он дул, набирая в грудь воздуха. Долго, старательно, пока йод не высох, и не перестало щипать. Эльвира смотрела на волосы парня, в которых осталось яйцо. Она потянулась рукой, убрала его белый кусочек. Он дёрнулся.

— Ч-то? — посмотрел на неё.

«Надо же», — думала Эля. Забавный, но милый! Глаза голубые, а волосы тёмные. На скулах щетина. И чувственный рот. Крыльев не видно, и нимб надо лбом не висит. Но, кто знает? Вдруг именно так должен выглядеть ангел-хранитель?

Глава 1

Лариса Витальевна была женщиной серьёзной. Статус обязывал! Если в пединститут обычно идут по остаточному принципу, то она поступила в него добровольно. И учительство по праву считала призванием, миссией. Литература и русский язык — это не то, что «труды», например. Или та же ненужная алгебра. Русский язык, несомненно — основа всего мироздания. Без знания оного трудно читать. А читать просто жизненно необходимо!

Жаль, что эту её убеждённость разделяли не все. Учила она обстоятельно, самоотверженно. И каждого классика чтила, как члена семьи. Жаль, что подобную тягу могли оценить единицы. И глаза наводнялись слезами, читая нелепейший бред, что писали в своих сочинениях ученики:

«У Чичикова и Плюшкина были разные хобби: один собирал мертвые души, а другой-всякуюхрень»,

«Однажды в ресторане Евгений Онегин встречает Наташу со своим мужем Пьером Безуховым»,

«В Пушкина на дуэли стрелял француз-дантист»,

«Катерина не выдержав самодурства Кабанихи, решила утопиться, чтобы всю жизнь быть свободной и независимой»,

«Лермонтов родился у бабушки в деревне, когда его родители жили в Петербурге»,

«Из всех женских прелестей у Марии Болконской были только глаза»,

«Чацкий был очень умный, а от ума всёгоре».

Вот с последним утверждением она, пожалуй, могла согласиться. Лариса Витальевна, к своим сорока одному была очень умной, начитанной женщиной. И потому горевала одна!

Нет, она не была целомудренна. Даже замуж ходила! Вот только, увы, не срослось. По юности сильно влюбилась. А он… Был таким… Как Есенин! С копной непослушных волос надо лбом цвета свежего сена. С глазами, лазурными, как небосвод. И когда он смотрел на неё, то в душе просыпалась Ахматова. И строки её возникали в уме, как бы сами собой:

— Долгим взглядом твоим истомлённая,

И сама научилась томить.

Из ребра твоего сотворённая,

Как могу я тебя не любить?

И сердце её ликовало! Тело молча стремилось к нему. В те далёкие годы она научилась писать, подражая Ахматовой. И хранила стихи под подушкой. И читала ему по ночам.

— В сером небе сквозили тучи,

И всёгромче пели грачи.

Ты несчастье накликаешь, глупый!

Я ладонью зажала:

— Молчи!

А вокруг просыпались берёзы.

Равнодушные ранней заре,

Проступали их горькие слёзы

В иссеченной ножами коре,

— восклицала она с выражением. Ведь они повстречались как раз в тот период, когда у берёз кровоточила соком кора. И сердце её кровоточило! И с жаром ждало одобрения.

Серёжа кивал. Он любил покурить после акта соития. И это ему очень шло. Лара всё позволяла Серёже. Даже эту постыдную малость.

«Пускай», — размышляла она, — «Он мужчина. Ему нужен крепкий табак».

— Это чьё? — говорил, выдыхая дымок.

Лариса смущалась и прятала лист под подушку:

— Моё.

— Ты сама написала? — вскинув брови, он так удивлённо смотрел. И в глазах его был огонёк восхищения.

А ей было нужно так мало…

— Это я про тебя сочинила. Про нас, — говорила и жалась к нему обнажённым, обласканным телом.

А он обнимал и шептал ей на ушко:

— Моя поэтесса… Люблю…

Её матери он не понравился.

— Нагловат. Пошловат. Да ещё и не местный, — отчеканила тёща, впервые увидев Сергея. Не в глаза, естественно! Для этого Ида Степановна была чрезмерно культурна. Как-никак, завуч школы, в которой училась, а после работала её «бестолковая дочь».

— Мамочка, он очень хороший! Ты узнаешь его, ты поймёшь! — уверяла Лариса.

Правда, после того, как мама узнала Серёжу, понимания с её стороны не прибавилось. Скорее, даже наоборот! Сергей был из области. И учился в техническом ВУЗе. Но это полбеды. Ведь после женитьбы жить в общежитии было нельзя. Общежитие было студенческим, а не семейным. А у Лары квартира, свободная комната…

— Кабинет не отдам! — как отрезала мама. Тот был папин. И там до сих пор всё было именно так, как тогда, когда папа был жив.

— Так пускай переедет сюда, а мы в ту? — намекал ей Серёжа, когда разбирал свои вещи, пытаясь уместиться, в их маленьком тесном шкафу.

И хоть спальня Ларисы была, несомненно, уютнее комнаты, где он до этого жил, им вдвоём было тесно. А маме — уж очень просторно, одной в спальне, за дверью напротив. Это, по мнению мужа.

А вот, по мнению матери, муж был обязан копить на жильё. Только он не копил. Было не с чего! Эти вечные дрязги, причиной которых могла стать любая незримая мелочь, доводили Ларису до слёз.

— До каких пор я буду видеть это безобразие у себя перед

— Ну, а где мне сушить их прикажешь? — пыталась перечить.

Но мать отвечала:

— Верёвку повесь в своей спальне и суши!

Сергей со своей стороны не старался быть лучше, чем есть. Ведь Ларису он именно этим и взял. Своей натуральной харизмой! Мужской красотой и природой, которая так и рвалась изнутри. Он ходил без футболки по дому. Иногда надевал майку. Курил. И рыгал за столом.

— Серёженька, миленький, ну, я прошу, будь терпимее к маме. Ведь она человек непростой, — Лара гладила руку, покрытую волосками. Когда мать, поджав губы, вставала. Как будто одно присутствие рядом Сергея портило ей аппетит.

— А я из народа, простите, — рычал ей в отместку Сергей.

Тёща давала понять — он не ровня. Сергей умудрялся терпеть. Мама плакала в ванной:

— Я тебя разве для этого растила? Чтобы ты стирала исподнее мужу? Твой отец сам стирал, и трусы, и носки, и рубашки!

А Сергей, подключая паяльник, садился за стол с сигаретой в зубах. Теперь спальня Лары была похожа на мастерскую. А все её вещи, в том числе книги, он вытеснил в угол. Из кресла она наблюдала, как он напряжённо паяет и чинит. А к потолку поднимается сизый дымок.

— Чехов тоже курил! — заявляла она маме, когда они резали лук.

Мама любила его «Три сестры» и «Каштанку».

— Ты не сравнивай с Чеховым! Чехов — великий писатель. А он кто такой? — она кивала на дверь, намекая на зятя.

— Серёжа очень талантливый, он лучший на своём факультете. Он подающий надежды…

— Технарь! Вот он кто, — прерывала её песнопения мать. Как будто технарь в её понимании был ниже родом, чем творческий гений.

Лара плакала. И вовсе не лук был причиной тому.

В конце концов, с мужем расстались. Когда Лара узнала, что он изменил ей с другой! И не абы с кем. Его новой избранницей стала дочь адвоката. Юридический ВУЗ был в соседнем крыле. И адвокат обеспечил дочурку отдельной жилплощадью. Куда и уехал Серёжа, поставив Ларису в известность одним майским вечером:

— Ларочка, я умираю здесь. Мама твоя… Мы не сможем жить вместе.

— Со мной? — зашептала Лариса.

— С твоей мамой! — ответил, прижав ладонь к сердцу, её пока что супруг.

— Так давай переедем? — пожала плечами она.

— Но куда? — уточнил безразлично.

— А… ты её любишь? — спросила Лариса. Говорили, она белокурая. Очень простая. И учится так, «на отстань».

Серёжа вздохнул:

— Не любовью единой, — ответил пространно.

Лариса рыдала в подушку. А мать утешала:

— Туда ему и дорога! Бог избавил, и то хорошо.

Бог избавил её и от мужа, и от прочих вещей, с ним накрепко связанных. Ведь первая в жизни Лары беременность продлилась недолго. Очень скоро она потеряла ребёнка, так никому ничего не сказав. А потом… Не сложилось!

«И к лучшему», — думала Лара, каждый раз объясняя любой поворот в своей жизни фатальным исходом вещей. Мамы тоже не стало. Она умерла через пару лет после развода.

— Обширный инфаркт, — объяснили врачи.

И, как ни стыдно ей было подумать об этом. Но Лара подумала: «Вот бы Серёжа был здесь». И тогда бы зажили вдвоём. А, быть может, с ребёнком? Ведь Лара была ещё в силах родить! Вот только Серёжа уже жил с другой. В современной, просторной квартире. И его молодая супруга была на сносях. А у Лары был красный диплом и работа учителем. Работа, которой она посвящала теперь всю себя…

— Васютин, Васютин, — вздохнула Лариса, пересчитала пометки в его сочинении и поставила три.

Тетради были почти проверены. Из двадцати трёх учеников в этот раз только трое смогли написать «на отлично». Семь троек, четвёрок одиннадцать. Одна двойка и кол. Был в классе «А» ученик, Митрофанов, который высмеивал классиков. Писал сочинения, как анекдот. К примеру:

«Раскольников был убийцей. А я про убийцу читать не хочу».

Лариса Витальевна долго боролась с его клоунадой. А после сдалась! Если кто-то не хочет умнеть и читать, то его невозможно заставить насильно. Просто ставила цифру один под шедеврами и закрывала тетрадь.

Вот и в этот раз она завершила проверку, закрыла тетрадь. Сняв очки, отложила в сторонку. Голова тяжелела, а времени было — попить чай и лечь. Перед тем захотелось послушать сверчков. И Лариса пошла на балкон.

В тишине полуночных дворов было слышно, как хлопают двери подъезда. Как где-то мамаша орёт на детей, призывая лечь спать. Она прислонилась спиной к деревянной стене. Их балкон был отделан добротно, ещё со времён, когда папа был жив. На шестом этаже их панельного дома всегда было тихо, свежо, как в лесу. По-соседству действительно был небольшой старый лес. А близ него начиналась соседняя область. Потому там не строили новых домов. Позволяя природе остаться такой, первозданной.

Неизвестно откуда в её защищённый альков натянуло табачного дыма. Лариса скривилась. «Серёжа?», — подумалось ей в тот момент. Только это, конечно же, был не Серёжа! Откуда ему взяться здесь? Это было неизвестный мужик. Который курил на балконе по левую руку. Вот только… В квартире никто не живёт. Соседка сдавала её, а теперь объявила, что хочет продать.

«Неужели, уже продала?», — затаилась Лариса. Выглянуть ей помешал мимолётный испуг. Некто сбоку закашлялся, сплюнул и ушёл внутрь квартиры, оставив её размышлять, что к чему.

Глава 2

У Ларисы Витальевны не было подруг, как таковых. В студенчестве были, и в школе. Но в период замужества она отдавала себя целиком, и на дружбу её не хватало. А потом, уже после развода, оказалось, что все вышли замуж, родили. У одной, у неё, было всё кувырком...

На работе она была на хорошем счету, и дружила со всеми. Но дружбой это было трудно назвать! Скорее, приятельство. Они отмечали все праздники вместе, делились забавными байками, ругали своих подопечных. Но после работы коллеги спешили домой потому, что там их кто-нибудь ждал. А её не ждал никто, вот уже много лет. Кроме любимого кресла, торшера и книги, которую Лара любила читать перед сном.

В этот день она закупилась продуктами впрок. Впереди выходные! А в это время обычно народу в торговых центрах не счесть. Она не любила толпу. Предпочитая ей одиночество. Просто привыкла уже быть одна.

«Учебный год кончится, поеду на море», — мечтала Лариса по дороге домой. В обеих руках по пакету. А в мыслях... Она на морском берегу. Там жила её тётка, по матери. И двоюродная сестра, которая старше её на пять

— Лариса, ну как же так? Ведь ты же намного красивее Лены. И лицом и фигурой в меня. А замуж никто не берёт!

Как будто в этом была виновата она. Ведь Лариса хотела замуж! Изо всех сил симафорила, строила глазки мужчинам на пляже. Вот только «строительство глазок» они принимали за мышечный спазм...

«Кефир, яйца, печенье, хлебцы...», — перечисляла покупки в уме. Вдруг вспомнила, что ещё было в списке. Прокладки! Лара воспринимала свой цикл как ненужный придаток. Зачем её организм тратит силы на формирование яйцеклетки? Каждый месяц страдать, чтобы просто считать себя женщиной.

«Уж скорее бы климакс», — думала Лара. В её теле давно не бывал ни один инструмент, кроме трубки УЗИ, которой врач-гинеколог искал воспаление.

Мизинец на правой ноге был натёрт неудобными туфлями. Пластырь, который наклеила утром, прилип не туда. Она ковыляла, надеясь как можно скорее дойти и разуться. Усталая, взмокшая, грустная. Впрочем, как и всегда.

У входа в подъезд караулила кошка. Увидев Ларису, она тут же встала, мяукнула, тронула ногу хвостом.

— Маркиза, ты знаешь, что я не могу тебя взять! Мы обе — взрослые женщины. Нам поздно менять свою жизнь, — тихо шепча это, Лара достала «кошачий обед». Мягкий корм был по вкусу Маркизе.

Она обитала здесь с давних времён. Кормилась и ластилась к каждому, кто был неравнодушен к её красоте. И, в отличие от Лары, общалась с котами.

На площадке у лифта Лариса нажала на кнопку. И, пока ожидала, поставила сумки на пол, между ног. По ступеням протопали чьи-то шаги. Шустро, громко, настойчиво. Сразу слышно, мужчина! Напряжение Лары росло и достигло своего апогея, когда в поле зрения и впрямь показался субъект.

Он был не слишком высоким, но крепким. Шея размером с бедро у Ларисы, а рука, как лопата, которой, при необходимости, можно убить.

«Медведь», — окрестила его и застыла. Глаза были цепкими, жёсткими. И взгляд пробирал до костей. Хмурые тёмные брови сошлись над изогнутым носом. И волосы с проседью были торчком. Он был антиподом Серёжи. Такой отвратительный тип, какие обычно играют в кино, всяких зеков. И точно! Стоило ей посмотреть на тату у него на фалангах, как она обомлела. «ВИТЯ», — было написано крупными буквами.

Лара сглотнула: «О, господи», — тело её ослабело и сделалось ватным, когда он кивнул, будто знал её лично. И встал рядом с ней. Лифт открылся. Мужчина стоял, ожидая с галантностью джентльмена, пока первой погрузится дама.

В конце концов, двери закрылись. И ему пришлось нажать вновь.

— Вы едете? — голос его был осипшим, как будто он много курил, или сильно болел. Но на больного он был не похож!

Лариса в ответ замотала головой так рьяно, что пряди осыпались вниз из пучка.

— Ну, как хотите, — буркнул он равнодушно и вошёл внутрь лифта, встав теперь к ней лицом.

Лариса решительно встретила взгляд тёмных глаз. Как будто в берлоге у зверя! Сглотнула, когда двери лифта закрылись. И неохотно пошла по ступеням наверх.

«Что за тип такой? И к кому, интересно знать, он ходит?», — думала, чувствуя боль от натёртости. А впрочем, какая ей разница, кто? Главное, что это не к ней. Не по её душу! Уж такие, как этот бродяга, не ходят к таким, как она.

На своём этаже Лариса услышала странные звуки. Двери кладовки оказались распахнуты настежь.

«Воры», — подумала Лара сперва. И тут же увидела этого типа! Он что-то искал, или прятал под полками, где соседка Марина хранила свои закрывашки. У Ларисы в кладовке был свой уголок. Правда, она ничего не хранила. Почти. Отдала половину соседям. Им нужнее, у них детвора!

— Вы что здесь делаете? — произнесла она. В праведном гневе даже слегка осмелев.

Незнакомец выпрямился и обернулся. Ей на секунду привиделось, как он бросается к ней и вгрызается в горло.

«Ну, точно! Медведь», — Лара тихо дрожала, готова бросить прочь и кричать что есть мочи.

— Вообще-то я здесь живу, — отозвался «грабитель».

— Живёте? С каких это пор? — уточнила она. Предбанник у них закрывался «на живульку», то есть просто так, без замка. Да и красть было нечего! Разве что коврик придверный стащить...

— С недавних, — коротко бросил мужчина.

— И где же, позвольте спросить? — озадачилась Лара. Стараясь звучать по-учительски строго, она отворила их общую дверь.

— А вот здесь, с вами рядом, — ответил мужчина, и кивнул, намекая, что он — её новый сосед.

Лара даже попятилась:

— Что?

Он продолжил свои «изыскания». Лару прошибло испариной.

— Вы..., - подбирала она слова, — Вы — новый квартиросъёмщик Пигмеевых?

— Угу, — отозвался жилец.

— И как надолго вы здесь? — уточнила она.

— Слишком много вопросов! — ответил он дерзко.

Она ошарашено вспыхнула. Щёки зарделись румянцем. Какая неслыханная наглость! Какие манеры. Точнее, отсутствие их.

Дыша тяжело и натужно, она достала ключи от входной и открыла. Глазок был почти не востребован ею. Но вот теперь... Пригодился! Лариса смотрела в него и ждала, пока неизвестный субъект, в самом деле, проникнет в квартиру. А он и проник! Без ключа. Так как дверь поддалась. Очевидно, оставил открытой? Лариса прижалась к своей изнутри.

«Только этого мне не хватало», — покачала она головой. Жить по-соседству с таким уголовником. Ведь он уголовник? А как же иначе? Разве будет нормальный мужчина так выглядеть, так говорить?

Успокоив себя травяным чаем и ванной для ног, она села смотреть телевизор. Кино про любовь на канале «Домашний». Как вдруг... Услыхала за стенкой беседу! Он что, приглашает друзей?

Взяв стакан, Лара тихо прижалась к стене. И услышала их голоса. Диалог был достаточно странным:

— Андрюха, у нас труп! Самострел.

— Так, а мы за хрена? Не мокруха же!

— Говорю, выезжаем на место. При нём обнаружен вещдок!

Не сразу она поняла, что он смотрит сериал. Про ментов. Ну, конечно! Было бы странно услышать за стенкой научную лекцию. Спустя ещё полчаса в квартиру с балкона, взамен свежему воздуху, потянуло табачные струи. Поморщившись, Лара закрыла балкон. Теперь ей придётся сидеть взаперти? Делать звук своего телевизора громче? И бояться столкнуться нос к носу с соседом, который страшнее любого кино.

«Хорошо, что спальня находится в самом конце коридора», — подумала Лара, уже перед сном. Она спала в маминой. Хотя бы теперь, после маминой смерти, посмела проникнуть в святая святых.

Закладка, торчавшая в книге, была порядком изношена. Но она не

«Не ожидая удовольствия, однако, терзаемая любопытством, Элизабет вскрыла письмо, и, к растущему своему изумлению узрела, что конверт содержит два листа, исписанные сплошь и весьма убористо. Конверт был равно густо исписан. Шагая дальше по тропинке, Элизабет приступила. Над письмом значилось, что написано оно в Розингсе, нынче, в восемь утра, и содержанье его было таково...», — глаза за стёклами толстых очков усердно бежали по строчкам, вбирая в себя содержимое книги. И Лара забыла о дне, что уже пролетел! О мозоли на пальце. И даже о новом соседе. Она превратилась в Элизабет, героиню Джейн Остен. И, будучи ею, страдала и плакала, пытаясь познать, что такое любовь.

Глава 3

В выходной день Лариса Витальевна решила затеять уборку. Которая вышла за пределы её собственной квартиры. Мать приучила к порядку! Что чистота должна быть не только в своём доме, но и вокруг него. А иначе нельзя. Так что Лариса всегда подметала предбанник. Правда, и мусорить там было некому.

Когда по-соседству жила молодая семья, то хозяйка сама убиралась, если дети сорили. А после, когда хозяева съехали и решили квартиру продать, в ней долго не жил никто. И Лариса привыкла к такому раскладу. А тут...

Выйдя с веником за порог, она принуждённо застыла. Весь пол их предбанника был в мелком чёрном песке! И, как вишенка на торте, у порога стояли ботинки, в которых он, судя по виду, ходил по грязи. «Где он грязь-то нашёл в нашем городе? Неужели принёс из ближайшего леса? Но тогда... Что он делал в лесу?», — припомнив внешность новоиспечённого жильца, Лариса не стала вдаваться в подробности, чем занимается этот мужчина в свободное время. Уж лучше не знать! Спокойнее будет.

Она подметала усердно, как будто хотела вымести прочь сам факт его жизни с ней рядом. Как будто по ней он прошёлся в грязных ботинках, а не по полу. Ведь этот предбанник — её! Дойдя до ботинок, она не смогла взять руками. А подвинула их, осторожно, совком. Словно могла заразиться какой-нибудь гадостью. Затолкав в самый угол, она подняла его коврик.

«О, боже ты мой! Сколько грязи!», — насупилась, глядя как та образует печальную серую кучку на светлом полу. Эту кучку пришлось выметать на совок. Ещё никогда прежде она не видала такого бесстыдства! В школе, как правило, после уроков, учеников заставляли мыть пол. Приучали к порядку! А этого, видимо, не приучали? И откуда он взялся, такой?

На Ларисе был самый обычный халат, в «огурцах», с длинной молнией спереди. Волосы были заколоты в хвост, а ноги обуты в домашние тапки. Халат доставал до середины бедра. Но во время наклонов чуток обнажал её бёдра. Трусы она выбрала светлые, в тёмный горошек. И те от таких «пируэтов», угодили незнамо куда…

Распрямившись и хрустнув костями, Лариса поправила трусики. Совсем не заботясь о том, что входная открыта. И некто стоит за спиной, простодушно взирая на то, как она поправляет бельё.

— День добрый! — хмуро выдохнул он.

Она аж подпрыгнула. Совок упал на пол. И всё его содержимое моментально рассыпалось. Лара, тихонько скуля, принялась убирать.

— Помешал? — он стоял, ожидая, ничуть не пытаясь помочь.

— Насорили! — закипая от злости, сказала она.

Он хмыкнул. И это могло означать, что угодно. Его хмык окончательно вывел обычно спокойную Лару из себя. Она шумно вдохнула:

— Вообще-то, у нас было принято убирать предбанник по-очереди! Раз в неделю его подметать. Это как минимум!

Он посмотрел снисходительно. Брови слегка изогнулись. Но взгляд оставался таким же суровым. Лара смотрела на это лицо и сейчас умудрилась увидеть большой светлый шрам. Он тянулся от уха ко рту. Под щетиной не видно. Но если слегка приглядеться, то...

— Не мужское дело, веником махать! — объявил негодяй. И, заставив её отодвинуться, стал пробираться к двери своей новой квартиры.

— Ах! — протестующее вскрикнула Лара, когда его локоть задел её грудь, — Да вы... Да я... Да я работник культуры! А буду за вами подметать?

— Так не подметайте, — спокойно ответил, открывая замок.

— Вы... Это неслыханно! — слов не осталось, одни междометия. Которыми Лара пыталась утешить себя. Чуть не плача от слабости и унижения, которые ей довелось пережить, она-таки сделала дело. Собрала проклятую грязь, и закрылась в стенах своей уютной квартиры.

Вымыв веник с совком под струёй, приготовилась к киносеансу. Сегодняшний ей обещал романтичный настрой! Может быть, даже постельную сцену покажут? Героиня собралась идти на свидание. Ресторан, ужин, свечи, цветы...

«Ах, везёт же кому-то!», — подумала Лара. Забралась с ногами на старый диван. Чашку с чаем устроила рядом. Кусок шоколадки и пульт на столе.

И только закончились титры, как вдруг... С громким рёвом в её обособленный мир ворвалась чья-то дрель. Лара встала. Буквально вскочила с дивана! Принялась мельтешить по квартире, в попытках дознаться, кто именно стал нарушителем в это субботнее утро.

«Ну, понятно, кто», — поняла она, приложив ухо к двери. Это он! Он решил... посверлить в своё удовольствие. Невзирая на то, что у людей, может быть, единственный спокойный день! И они намеревались провести его с пользой.

Гнев придал ей сил. «Я не позволю испортить себе выходной», — повторяла она про себя. Позвонила в звоночек над дверью. Тот не сразу пробился сквозь дрель. Но, когда был услышан им, дрель замолчала. Хозяин открыл.

Он стоял на пороге в штанах... без футболки. Грудь, поросшая волосом. Руки с буграми накаченных мышц. У Ларисы закончились фразы, которыми она собиралась осыпать его. Она лишь промямлила:

— Это неслыханно! Делать ремонт нужно в рабочие дни.

— Почему это? — его равнодушию не было предела. Ни единый мускул не дрогнул на хмуром лице. Он был настолько уверен в себе, насколько же Лара была в себе не уверена.

— Есть негласные правила! Соблюдать которые должен каждый культурный человек, — проговорила она, намекая, что он — некультурный.

Он помолчал:

— Ну, раз они негласные, то огласите их.

Лара замешкалась. Нужно было сначала проверить, как именно это звучит. В выходной день нельзя шуметь по закону? Или нельзя до обеда? Или же уровень шума должен быть определённым...

Пока она думала, он сообщил:

— Мне пора. У меня много дел, — и закрыл перед ней дверь квартиры.

Лара так и стояла, глотая слюну. Ей хотелось стучать кулаками в неё, в эту дверь! Как нелепо, бессмысленно, глупо

«Вероятно, заслуженно?», — думала Лара. В квартире опять заработала дрель. От бессилия Лара почти закричала! Вернулась в квартиру. Решила найти телефон Пигмеевых. И выяснить всё о наличии рядом жильца с подноготной.

Телефон отыскался не сразу. Ей пришлось перебрать уйму книг и журналов с кроссвордами, пока она отыскала записанный ею на полях набор цифр. На том конце провода долго звучали гудки. Пока не ответила женщина.

— Пигмеева Анна? — набросилась Лара, — Простите! Добрый день! Мне нужна Анна Пигмеева.

— Это я, — подтвердила она.

— Добрый день! — опять поздоровалась Лара, — Я ваша соседка из дома номер семьдесят четыре, дробь два. Агинская Лариса Витальевна. Может, вы помните?

— Дааа, Агинские! Помню, конечно. Лариса, — ответила женщина, — Что-то случилось?

— Случилось, — Лариса вцепилась в смартфон, — Скажите, вы продали эту квартиру?

— Мы? Да, — отозвалась её собеседница.

И сердце Ларисы упало:

— Кому?

— Вы знаете, я даже не в курсе. Муж знает, я могу уточнить у него, — торопливо ответила Анна. Лёгкий намёк на улыбку ничуть не утешил Ларису.

Она обречённо вздохнула:

— Хотя бы примерно?

— Не знаю, — сказала соседка, теперь уже бывшая, — Всем муж занимался. А он сейчас в командировку уехал. Как приедет, спрошу обязательно! Или вам нужно срочно?

— Да, нет, мне не срочно, — деликатность Ларисы взяла верх над желанием как можно скорее узнать, кто он есть. Мозг кричал: «Срочно! Срочно-присрочно!».

Между тем «голос» дрели опять зазвучал. Так, что слов не понять.

— Я не слышу вас? — крикнула Анна.

— Да, спасибо! — ответила Лара, как можно громче. И нажала «отбой».

Голова разболелась. Она вышла на улицу. Лишь бы только подальше от этого хама! И что же теперь? Квартира, служившая ей все эти годы убежищем, перестанет быть таковым?

«Как бы ему отомстить?», — в ней проснулся подросток. Написать на двери: «Пошёл вон». Или намазать звонок супер-клеем. Или... Включить звук на всю? Но это не в её духе! Культурные люди так себя не ведут. Мама уж точно бы не одобрила это. А что бы сделала мама? Пошла к участковому? Да! Узнавать нужно там, где помогут. Там, где знают всё и обо всех. В участке.

Возможно, она им предъявит преступника? Возможно лицо его в сводках «Их ищет полиция»? А он просто скрывается здесь, под замком. Под боком воспитанной женщины. Сидит через стенку и курит с балкона! Бросая бычки на газон.

«Да», — твёрдо уверилась Лара. И решила, что завтра же сходит к нему на приём. К участковому. Точнее, не завтра, а в понедельник. От этого стало полегче! И она даже сделала круг по району. Вдыхая пленяющий запах сирени. Наслаждаясь чарующим обликом нежной весны.

Глава 4

Воскресным днём Лариса Витальевна вознамерилась навести порядок в кладовке. В своём уголке. Там стояли коробки со старыми книгами. Она так увлеклась, что нашла даже пару романов, припрятанных с юности. Тогда она, втайне от мамы, читала их ночью, и делала вид, что спит. Раньше эротика в книгах была утончённой, изысканной.

«И когда он вошел в нее с нарастающим облегчением и завершением, которое было для него чистым покоем, она все еще ждала. Она чувствовала себя немного обделенной. И она знала, что отчасти в этом была ее собственная вина. Она заставила себя быть такой обособленной. Теперь, возможно, она была обречена на это. Она лежала неподвижно, чувствуя его движение внутри себя, его глубоко запавшую напряженность, внезапную дрожь от излияния семени, а затем медленно затихающий толчок...», — прочитала Лариса, сидя на корточках, возле коробки.

Она перевела дух и заправила волосы за ухо. Сегодня на ней был спортивный костюм. На случай, если сосед решит появиться внезапно! С утра она слышала, как он ушёл. С тех пор прошло два часа, и пока не вернулся...

Она пролистала до новой «закладки», коими ей в давние годы служил загнутый кончик листа. Так она отмечала особо пикантные сцены в книгах. Эта была именно такой!

«Он распахнул рубашку, и Конни почувствовала прикосновение его голой груди. С минуту он лежал на женщине, не шевелясь, тело его напряглось и подрагивало. Потом неистово заходило вверх-вниз. И не в силах сдержать накопившееся сладострастие, он почти тут же разрядил себя...», — она закусила губу, прочитав. Как давно, как давно она не испытывала этого удовольствия, быть наедине с мужчиной.

К ней пытались приблизиться разные. Но Лариса была неприступна! Вопрос «почему» вызывал нежелание снова влюбиться. «Мы в жизни любим только раз, а после ищем лишь похожих», — как говорил Сергей Есенин. А Серёжа, её первый мужчина, был так бесконечно похож на него...

После того, как она развелась, было пару смешных эпизодов. Одного из мужчин она даже пустила в постель. Но соитие было таким отчуждённым, стыдливым, что после ей стало противно. И Лара решила: уж лучше ни с кем, чем вот так! Она обходилась без секса, ласкала себя. А потом... Перестала. Ибо проще не думать об этом вообще, чем признать, что такие утехи тебе недоступны. Ей же хотелось, чтоб было как в книгах. Чтобы кровь закипала внутри! Чтобы стон вырывался из приоткрытого рта в момент, когда их тела становятся единым целым.

«— Не дразни его, — сказала Конни, подползла к краю кровати, обняла его стройные, матовые бедра и притянула их к себе, так что груди коснулись его напрягшейся плоти, и слизнула появившуюся каплю.

— Ложись, — велел он, — Ложись и пусти меня к себе», — прочитала Лариса, вздохнула, задумалась.

Как же красиво звучит! Впустить в себя. В своё тело и в душу. Ведь мужчина и женщина созданы так, чтобы быть одним целым. И телесная близость обязана стать продолжением близости душ. А иначе, какой в этом смысл? Утоление плотских фантазий? С этим справишься сам. При помощи книг и при помощи пальцев.

Она прихватила с собой «Леди Чаттерлей», томик стихов и картину, где дроблёный янтарь украшал кроны юных берёзок. Когда-то давно она привезла её с моря. А потом, не найдя места в комнате, уложила в нагрузку к прочитанным книгам, в большой коробок.

Выходя, Лара внезапно застыла. Под длинными полками соседских стеллажей, в самом дальнем углу, неприметной, стояла коробка соседа. Того самого, нового! Который уже умудрился создать впечатление хама. А может, и был таковым?

Лара прикрыла двери кладовки. Уложила вещички на полку, присела на корточки. Коробок был слегка приоткрыт, не заклеен. Будто ждал...

«Я мельком», — убедила себя. И открыла одну из картонных заслонок.

«Это кровь?», — лихорадочно думая, что это, Лара приблизила ткань к удивлённым глазам. Это могла быть и краска! Вдруг, он красил что-нибудь в красное, и перепачкал одежду? Постирать не успел, и сложил в коробок... Это могло бы сойти за правду, если бы речь шла о ком-то другом. Только этот сосед... Один вид которого наводил на неё подозрения. Он не кровельщик и не ремонтник. Ну, а кто же он? Явно, бандит!

Пошарив рукой вдоль картонки, она обнаружила некий предмет. Кобуру? Нет. Чехол. А в нём — ножик. И ручка с костями и черепом.

«Господи, боже ты мой», — она бросила нож, с опозданием думая, что, скорее всего, отпечаток успела оставить. Протёрла его рукоять тканью серой футболки. Кровавой футболки. Кровавой одежды! И зачем она только полезла в его коробок?

На площадке встал лифт. Его дверцы открылись. И в проёме двери промелькнула неясная тень. Лара быстро закрыла коробку. Она так увлеклась, что напрочь забыла об осторожности. По спине лился пот, на лбу его капельки стали почти осязаемы. Ей показалось, сейчас он откроет скрипучую старую дверь их кладовки, и скажет:

— Ты видела слишком много. Теперь мне придётся тебя заколоть, — и сделает это, тем самым ножом, который она только что обнаружила.

Но сосед прошёл мимо, открыл дверь предбанника. Стало тихо. И шум открываемой им входной двери затих в глубине беспокойной души.

Лара встала, стряхнула налипший на брючины мусор. От страха её голова чуть кружилась! Она выждала, пока пульс не вернётся к обычному ритму, и взяла свои книги.

«Всё в порядке, ты просто придумала это», — успокоила Лара саму себя, налегла на дверную створку с другой стороны, и кладовка защёлкнулась. Сделав пару шагов, она вдруг поняла, что ключи были там, на полу. Ведь она собиралась уйти, держа ключ! А потом отложила в сторонку, желая увидеть, что там, в коробке...

«Боже, нет», — прислонила ко лбу «Леди Чаттерлей», — «Только этого мне не хватало». На связке ключи и от дома, и от кладовки, и от почтового ящика. А дверь кладовой закрывалась нажатием! Старый замок, но рабочий.

Лариса вдохнула поглубже, пытаясь себя успокоить. Решила спросить у соседей. Напротив приличные люди живут, не то, что по правую руку! Она надавила звонок соседской квартиры. Никто не открыла. Надавила ещё раз. Никто не ответил.

«Уехали, может быть», — думала Лара. Воскресенье же! Выходит, на этаже никого, кроме неё и ненавистного ею соседа? Хам и убийца в придачу! А ключик лежит на полу.

«Что же делать? Что делать?», — лихорадочно думала Лара. Вызвать мастера? Был бы смартфон под рукой! В конце концов, смерив свой страх, постучала к нему. Дверь открылась не сразу.

— Здравствуйте! — произнесла со всей учтивостью, на которую только была способна.

— Здрасте, — буркнул сосед.

Он ещё не успел снять одежду, с тех пор, как пришёл. Тёмный контур футболки обрамлял плечи там, где они выдавались особенно явно. Лара натужно сглотнула.

— Дело в том, что я оставила связку ключей от квартиры в кладовке, — сказала она, глядя в тёмную топь его глаз.

— А зачем вы берёте ключи от квартиры в кладовку? — внезапно спросил молчаливый сосед.

Она растерялась:

— Ну, как же? Ну... мало ли что? Я же там, а квартира открыта.

— И что? — уточнил он.

— Ну, мало ли, — повторила Лариса.

Он какое-то время смотрел на неё, неотрывно и пристально. Так, что шея Ларисы вспотела. Она кашлянула, убрала упавшую прядь ото лба.

— Ну, так что, вы поможете? — попыталась ускорить процесс. Стоять так, давая себя изучать, у неё не было ни малейшего желания.

Он помолчал. По лицу было трудно понять, о чём думает. Лара припомнила кровь на футболке... Может быть, это была всё же краска? Нет! Точно кровь.

Наконец-то, он сделал движение. Вынул ключ из замка. И, найдя среди прочих ключей — от кладовки, равнодушно ступил за порог.

Лара попятилась, давая ему пройти мимо. Жар, обдавший ей, был сравним с жаром сауны. Он мог запросто сделать ей больно! Достаточно просто прижать локотком, и она задохнётся, не выдержит, просто умрёт.

«Эти руки», — подумала Лара, — «Скольких он ими убил? Вдруг я — следующая?». Тем не менее, делать было нечего. Неохотно идя за ним, Лара кусала губу. Надеясь лишь только скорее... Как можно скорее, обрести безопасность внутри своих стен.

Он открыл ей кладовку.

— Прошу, — отошёл, позволяя просунуться между дверьми и стеной.

— Спасибо, — ответила Лара. Нырнула в кладовку.

Ключи сверкнули нарядным брелком на полу, в опасной близости от коробка, где хранились «улики».

— Выронила, из кармана, — промямлила Лара, беря. И только потом поняла, что карманов на этом костюме и нет! А вот, понял ли он? Неизвестно. Посмотрел снисходительно:

— Всё? — уточнил.

— А... да, — закивала она.

Выходя, так усердно сжимала ключи, что роман «Леди Чаттерлей» выскользнул из подмышки. Упал. И открыл взору перечень белых страниц. «Благодетель» поднял его с пола. Прошёлся глазами по строчкам. Закрыл, посмотрел на обложку. Затем на неё.

— Интересно? — услышала Лара. Зарделась, как девочка, которую уличили в том, что она изучает себя в большом зеркале.

— Что? — обронила она.

— Книга, — он держал её так, будто брезговал.

Лара никак не решалась вернуть своё чтиво:

— Вполне, — величаво кивнула.

— И о чём же она? — хмуро выдавил он.

— О любви, — прошептала Лариса.

— Ясно, — он сунул ей книгу. Прошёлся к двери, приоткрыл, призывая войти.

Лара, как под гипнозом прошествовав мимо него в тесный маленький «тамбур» их связанных вместе квартир, попыталась открыть дверь своей. Только руки дрожали! Ведь у неё за спиной стоял тот, кто, скорее всего, избежал правосудия. Кто убил, или ранил кого-то? Сбежал! А теперь он скрывается здесь, по-соседству.

— Не стойте, пожалуйста, сзади, — сказала она, повернувшись лицом.

Он окинул её вопрошающим взглядом:

— Я жду.

Непослушные пальцы открыли замок. Сердце ухало так, что его отголоски должно быть, мог слышать и он. Наконец-то Лариса вошла и закрылась. На всё! На щеколду, цепочку, замок. Посмотрела в глазок. Он открыл свою дверь и исчез в глубине одинокой квартиры.

Спустя полчаса потянуло знакомым уже сигаретным дымком. Лара прикрыла балкон, села с книгой на кресло. До сих пор её сердце настойчиво билось, а в голове беспокойно маячила мысль: «Мог ли он догадаться, что я ковырялась в вещах? И с какой стати он положил туда вещи, которые нужно бы сжечь, или выбросить? Возможно, уловка? Которую я проглотила. Как рыбка, попалась к нему на

Чтобы хоть как-то отвлечь себя, Лариса открыла роман:

«— И вообще я не верю, что можно любить второй раз.

Эти слова напугали Конни.

— Вы думаете, любят только один раз?

— Или вообще ни разу».

«Или вообще ни разу», — повторила она про себя, и задумалась в тот же момент. А любила ли? Было ли это любовью, или просто попыткой наивной души стать взрослее? А теперь, она взрослая, мудрая женщина. Вот только любить разучилась! Умение это ушло вместе с юностью и красотой.

Лара встала, приблизилась к зеркалу. Она отодвинула волосы в сторону. Леди Чаттерлей было, насколько Лариса запомнила, лет двадцать семь — двадцать восемь, когда она встретила егеря. Когда испытала ту самую страсть! А ей уже сорок с хвостом. Ну, какие тут страсти? Разве что в книгах.

За стенкой опять зазвучали невнятные речи сериала, который смотрел перед сном её новый сосед.

«Кому что?», — с сожалением думала Лара. Ей — романтический экскурс в средневековую Англию. А соседу — прогулка в убойный отдел.

— Андрюха, у нас труп! Самострел! Вся башка раскурочена! — отчётливо слышался голос актёра.

«О чём, интересно знать, думали градостроители, когда строили дом из фанеры», — сокрушённо подумала Лара. И, прихватив с собой книгу, ушла в материнскую спальню. Ибо звуковой фон из соседней квартиры никак не вязался с романтическим чтивом, которое ей предстояло вкусить.

Глава 5

Поэзия была для Ларисы Витальевны средоточием чувств и эмоций. Она всегда отдавала поэзии особое место в своём уголке. Стихотворные строки умели затронуть глубокие струны души, заставить их снова звучать, как по нотам. Бывало, что стих заставлял её плакать! А иной мог заставить смеяться. Какие-то она могла перечитывать снова и снова. А большинство из них знала на память.

Пушкин не был в числе её фаворитов. Нет, конечно, Лариса Витальевна чтила его, восхваляла талант! Но никогда не считала его лучше Блока, Есенина. И уж тем более, лучше женской и женственной оды всем одиноким сердцам Анны Андреевны Ахматовой. Она лишь была созвучна её собственным горестям, мыслям. Читая её стихи, Лара плакала. И сердце рвалось на куски.

Но в этот день в школе они изучали поэзию Пушкина, «Евгений Онегин». Мужская часть класса должна была выучить стих — обращение Онегина к Татьяне. Ну, а женская, как полагается, запоздалый ответ от Татьяны к Евгению. В одном из классов была девочка Таня. Немудрено, что «свой стих», а она именовала его именно так, она пронесла через боль. Удивительно, юное сердце, сумело прочувствовать каждую строчку. И в моменте, когда Танечка, стоя у доски, произносила их, эти слова... Лариса Витальевна чуть не расплакалась.

— Кончаю! — воскликнула Таня в сердцах, — Страшно перечесть...

Мужская часть класса разразилась немыслимым хохотом.

— Кончай, Танюха, кончай! — прокричал скоморох, Юра Пень.

Такая фамилия «Пень» ему очень шла. Юра был вечным зачинщиком ссор и издёвок! В каждом классе бывает такой... идиот. И хотя ненавидеть детей было не педагогично. И Лариса Витальевна вечно боролась с собой. Но на сей раз она не сумела вовремя взять себя в руки.

Стуканув по столу кулаком, прокричала:

— А, ну-ка молчать!

Все ребята притихли, застыли, в немом изумлении глядя на ту, кто считался в их школьной среде «не от мира сего».

— Продолжай, Танюша, — обратилась она, уже к Тане.

Та откашлялась, сделала выдох:

— Стыдом и страхом замираю! — продолжила с чувством.

Лариса поставила «пять». Гордясь тем, что хоть кто-то из ныне живущих ребят будет знать наизусть стихотворные строки Онегина. Что хоть кто-то проникнется ими, а не просто услышит в них то, чего нет.

«Опошлить такое творение», — сокрушённо вздыхала она, разбирая тетради. А, может, и лучше, что своих детей нет? Бог её уберёг! Получился бы двоечник. Вот такой, вроде Юры! И вот, как с этим жить? Ведь не всё в этом мире решает наследственность. Большинство гениальных людей родились у простых, работящих родителей. Равносильно, как и в семье выдающихся папы и мамы может вырасти полный моральный урод. Так что, мысль философа Лейбница в этой связи была кстати. «Что ни делается, всё к лучшему». И ребёнка она не успела родить! И женой для кого-то не стала.

Лариса Витальевна вышла в большой коридор. Пришло время обеда. В столовой жужжал рой детей. Ей предлагали взять класс под опеку. Но Лара не стала! Уж слишком большая ответственность. Наблюдая за тем, как коллеги успешно несут на себе этот груз, она понимала, что ей не по силам. Куда там? Ведь даже командного голоса нет. В коем-то веке прикрикнула, сделала втык. И уже укоряет себя за внезапную резкость. А ведь была права! И замечание сделала вовремя. Но отчего-то так стыдно, так гадко в душе.

У стола возле входа, как обычно была Антонина Петровна. Её класс уплетал макароны. С подноса девчонка раздавала компот одноклассникам. Антонина Петровна была просто химик от бога! Химичила так, что порой приходилось проветривать класс. У Антонины на подоконниках стояли горшки с великолепными цветами. Цвело всё, даже то, что цвести не могло по натуре своей! И коллеги ходили к ней, как в райский сад. Любоваться цветами и спрашивать:

— Как вы добились такого?

Антонина вздыхала, махала рукой и смеялась. Мол:

— Надо цветочки любить, разговаривать с ними.

А потом подходила к цветку и начинала с ним разговаривать:

— Ты ж мой хороший! Листочки развесил. Чего не цветёшь? А чего?

Озадачившись, Тоня кричала Людмиле, своей лаборантке:

— Людк! А ну-ка, неси сульфат натрия, — или что там ещё применяют для корма цветов.

Ещё Антонина Петровна была много старше Ларисы. Да и многих других в их учительской. И постоянно грозилась уйти! Вот и теперь, стоило Ларе приблизиться, как она, поздоровавшись, произнесла:

— Ой, Ларочка, старая стала! Уйду на покой. Вот этих вот выпущу, и уйду. Не могу больше! Сердце ни к чёрту.

— Подождите себя хоронить, Антонина, — уверила Лара, осторожно коснувшись плеча, — Вы ещё всех нас переживёте!

— Ой, да куда там? — всплеснула руками «химичка», — Желудок шалит, от поджелудочной просто нет спасу. А спина, точно кол! Веришь, нет? Вот сажусь на учительский стул и думаю каждый раз, что не встану с него.

— Ну, так и не вставайте! — рассмеялась Лариса.

Сегодня на ней был костюм, из любимых. И взгляд физрука был тому подтверждением. Ей этот образ идёт! Физрук был в спортивном костюме. Ему полагается. Крепок, высок. По нему молчаливо вздыхали коллеги. Только Лара была равнодушна к обилию мышц.

— Дамы! Приятного аппетита! — подмигнул он Ларисе, пройдя мимо них.

Антонина

— Вадик, и вам!

А Лариса кивнула. Немудрено, что все женщины, стоило Вадику только войти, обернулись к нему, зашептались. В их «монашеской кельи» было мало мужчин. Трудовик, который уже много лет был на пенсии. Но строгал и столярничал на зависть другим молодым! ОБЖешник, вояка, который здоровался так, словно честь отдаёт. А ещё сторож, дворник и слесарь в одном лице. Мужчина хороший, но пьющий. А для Лары подобное было — табу.

Оставив Антонину Петровну «усмирять лоботрясов», она пошла за учительский стол. Тот стоял вдалеке их столовой, у большого окна. Что позволяло ей кушать, любуясь весенней природой. Девчонки болтали о разном. У кого-то мужья, у кого-то детишки.

— Ларис, а ты, куда в отпуск? Решила уже? — спросила географ Светлана.

Всё лето она разъезжала, с большим рюкзаком за плечами. Изучая свою географию не только в теории, но и на практике. У Светланы всегда было множество фоток из разных прекраснейших мест необъятной страны. И на каждую тему в учебнике Света имела правдивый рассказ.

— Вот когда я была там-то там-то..., - как правило, он начинался именно так.

Лариса, немного завидуя ей, понимала, что подобная практика не для неё. Она в свою очередь тоже исследует мир языка, расширяет границы, включая в свой перечень книг современных писателей.

— Да куда? К сестре на море поеду, как обычно, — улыбнулась Лариса, уже предвкушая отъезд.

— Хорошо на море, — вздохнула Евгения, математичка, — Мы тоже семьёй собирались. Но я посчитала! Ой-ёй! Либо жить в курятнике, либо весь год экономить потом.

Семейство Евгении, из четырёх человек, не считая собаки, потребляло намного больше того, что могло заработать. Так что бюджет был рассчитан! И любая случайная трата считалась едва ли не преступлением против семьи.

— А ты поезжай одна, — подсказала Марина, историк, по возрасту старше их всех.

— Ага! — Женя хмыкнула, — Чтобы они без меня тут совсем распоясались? Нет, уж! Извольте. Мне же потом выгребать.

Лара слушала, снова и снова пытаясь примерить на себя роль то одной из коллег, то другой. И убеждаясь, что её собственная роль для неё куда лучше.

Почти перед самым началом урока, ребята затеяли нечто. Кто стал зачинщиком этого, трудно сказать! Митрофанов, конечно. Ибо с его стороны крики слышались громче всего. Катая из хлебного мякиша круглые катышки, мальчишки «стреляли», вопя и прячась за спинами одноклассниц. Учителя, тоже с криками, грозно пытались прервать «перестрелку». Благо, что Лара успела пройти до того, как процесс приобрёл грандиозный размах.

День прошёл как обычно. Ещё три урока, затем факультатив, на котором Лариса готовила старшие классы к экзамену. Уже выходя из дверей родной школы, она различила призыв.

— Лариса! Постой! — кричал Вадик.

Физрук переоделся в обычные джинсы, футболку. Но запах «рабочего дня» въелся намертво. Лариса слегка задержала дыхание, но виду не подала.

— Домой идёшь? — уточнил он, приняв позу небрежную, выставив ногу вперёд.

— Ну, конечно! Куда же ещё? — улыбнулась Лариса.

— Может быть, я провожу? — посмотрел на неё.

Лара немного смутилась. Предложение Вадик озвучил уже не единожды. Вот только... Её не влекло! Не к нему, ни к кому бы то ни было.

— Да я в магазин ещё хотела заскочить, — покачала она головой.

— Так давай вместе заскочим? — предложил простодушно.

— А... Мне там нужно кое-что... В общем, кое-что из женских вещей, — сочинила она на ходу.

Вадик хмыкнул:

— Прокладки? Косметика? Трусики?

— Боже, — смутилась Лариса, — И то, и другое, и третье.

Она попыталась придумать ещё что-нибудь, только Вадик внезапно коснулся волос. И достал из них... хлебную катышку.

— В перестрелку попала? — оскалился он.

— Ничего забавного в этом не вижу, — скривилась Лариса, — Кидаться едой — это... верх неприличия.

— Согласен! Еду нужно есть, — отозвался физрук, и отправил находку из хлебного мякиша в рот.

Лара так и застыла, оставив свой собственный ротик открытым. Так, словно сама собиралась её съесть!

— Ну, так что? — прожевав, подмигнул ей «прожорливый малый».

— Ничего, — покачала она головой, — Я пойду.

— За Динамо болеешь? — послышалось в спину.

Она обернулась:

— Я футбол не смотрю.

Вадик хмыкнул, в глазах промелькнула досада.

— Странная ты баба, Ларис. И чего тебе надо? — звучало так, словно себя он считал воплощением черт, за которые женщина душу продаст и отдастся.

— Я не баба, а женщина, — ответила Лара. Точно именно это давало ей повод уйти.

Глава 6

На приём к участковому Лариса Витальевна записалась на среду. Оказалось, не так уж и просто попасть!

— А могу я узнать, кто живёт по-соседству? Мне всего-то и нужно, узнать, — настоятельно требовала она.

Но суровая женщина в форме сказала:

— По записи.

И теперь нужно было дождаться среды, чтобы выяснить, кто этот самый сосед. Между тем, в понедельник она не столкнулась с ним. Но отчётливо слышала звуки сериала! Уже привыкшая к тому, что покоя не будет, слегка удивилась тому, что в вечернее время её отвлекло не бормотание соседского телевизора, а крик, доносящийся с улицы.

Открыв форточку, Лара прислушалась. Крик был не с улицы. Кричали, смеялись и громко ругались где-то поблизости. А именно, снизу! Насколько ей было известно, там проживала спокойная бабушка. Вот только она уезжала на лето на дачу, и возвращалась обратно уже в сентябре. Выходит, пустила кого-то в квартиру? Детей? И те, безнаказанно стоя на нижнем балконе, устроили полный разгром.

— Слишь, Зуб! Ты бы полегче! А то вылакал всё, ничего не осталось! — прокричал мужской голос. Громко хлопнула створка балкона. И послышался хохот. Сразу несколько шумных парней невпопад принялись выяснить, есть ли в доме спиртное.

Лариса, опасливо выйдя на собственный тесный балкон, приоткрыла окно и просунулась, чтобы увидеть воочию, кто производит немыслимый шум. И точно! Этажом ниже стояла компания. В каждом из окон, которые парни открыли, помещалось по две, а то и по три головы.

— Ебать тебя в рот! — заорал кто-то.

Вечером звуки отчётливо слышались. Даже сквозь шум проезжающих неподалёку машин. И усиленный эхом раскатистый бас прокричал:

— Да ебись ты конём, Кочерыжка!

С виду им было лет двадцать. Насколько Лариса могла судить. Она видела только макушки. И то, как они пропадали, а затем появлялись опять в поле зрения. Неожиданно вниз полетела бутылка от пива! Гулявшая снизу девчонка с собакой с трудом умудрилась её «не поймать».

— Слышь, Димон, ты чё делаешь, нах? — ворчливо отвесил ему подзатыльник другой нарушитель спокойствия.

— А хули она тут стоит? — прокричал в его адрес «бросатель».

Лариса так сильно вцепилась в оконную створку балкона, что пальцы её побелели. Неужто, соседка могла быть бабулей кого-то из них?

По команде с балкона на тёмный газон полетели бычки.

— Мой, сука, первый! — вскричал недомерок из своры. И ставня окна опрокинулась так, что стекло зазвенело на весь взбаламученный двор.

— Э, слышь! Разобьёшь! — возмутился другой.

Музыка, что полилась из распахнутых окон, была чрезмерно кричащей. Какой-нибудь рэп? Что там любят ребята в их возрасте? Лара ждала, понимая, что нужно уйти. Только ноги не слушались! Силой воли она убедила себя пойти в спальню. Подальше от лязганья окон, от криков, от этой опасной игры.

Вот только и в спальне она не сумела замкнуться. И даже спустя ещё час не смогла бы уснуть! Казалось, что пол под ногами гудел от расплывчатых битов, от громкости звуков, которым они подпевали гуртом.

Зажав уши, закрывшись подушкой, она умоляла вселенную сделать потише. Ведь кто-то из прочих соседей, скорее всего, озаботился этим? Ведь где-то есть дети, которые спят? Вот только шум длился и длился! Не выдержав, выйдя в ночнушке на тёмный балкон, она перегнулась наружу. Увидела несколько пьяных голов. Парни пили и пели! И бессильное эхо, беря эти звуки с собой, уносило их прочь.

— Эй! — прокричала она. Но её не услышали.

— Эй!! — повторила она уже громче.

Один из них поднял голову. Светловолосый, худой и с бутылкой в руках. Все они в один миг замолчали, с любопытством уставились вверх. Лару накрыло волной так, что ноги её задрожали. Вот только теперь отступать было некуда.

«Ведь я педагог», — убеждала она подсознание. А язык, против воли, рождал возмущённые фразы.

— Я попросила бы вас не шуметь! — прокричала она сверху вниз.

— А ты кто? — произнёс находившийся прямо под ней «пастушок».

«Очевидно, он главный?», — подумала Лара. Может быть, внук и считает себя вправе делать, что хочет в квартире бабули?

— Я ваша соседка сверху, которая хочет спать! — заключила она и хотела нырнуть в свой балкон.

Вот только другой огрызнулся:

— Значит, любишь быть сверху?

Все парни заржали. Раздался ещё один звон и оконце разбилось. Другой вскричал:

— Бляяяядь! Хули ты налегаешь? Просил же!

— Да я-то чего? Оно само!

— Само, ё-моё! — на балконе внизу намечалась потасовка. Парни сгрудились в кучу. «Хозяин банкета» планировал мстить. Только Лара прервала сие непристойное действо.

— Я вызываю полицию! — громко сказала она и закрыла окно.

Полицию вызвать она не успела. Уже по пути в свою спальню, услышала шум. Кто-то бился снаружи к ним в дверь. И хотя дверь была общей, но сосед не соизволил открыть им свою. А Лариса боялась! Боялась даже приблизиться к собственной двери. Боялась узнать, что беда появилась сама…

— Да тут не закрыто, ё-моё! — крикнул тот же изломанный голос. И створка ударилась в стену с таким громким звуком, что Лара отпрыгнула прочь.

— Которая? — голос звучал близко-близко. Как будто в квартире. Как будто они уже были внутри…

— Да вот эта! Над нами! — воскликнул другой.

— Эй, ты тут?!

В её дверь постучали. Уже не в дверь тамбура, нет! Та была ими отброшена в сторону. Хулиганы теперь осаждали её…

— Эй! — снова стук в дверь, и теперь ещё более громкий.

— Да ломай ты её, говорю! Ща эта сука милицию вызовет! — предложил «собутыльник».

Лара стояла, вжимаясь всем телом в пространство угла. И хотела бы в нём раствориться, исчезнуть! Казалось, что дверь задрожала, когда в неё резко ударили снизу ногой. После стук прекратился. И только она собиралась приблизиться и посмотреть… Как входную пронзил неожиданный низкий удар. И ещё! И ещё…

«О, господи, нет! Ведь они же ворвутся сюда! Ведь она же не выдержит этого. Бедная дверь», — исступлённо жуя губу, думала Лара. Не дверь нужно было жалеть, а себя! Себя, в тонкой белой ночнушке. Себя, позабывшую, что мир снаружи жесток. Решившую биться один на один с этим миром. Вот только… зачем?

— Отче наш, ежели ты есть на небесах, — начала на свой лад шептать слова молитвы. Вот только Господь не поможет! Никто не поможет. Никто…

— Эй, сука грязная! Тыыыы! Открывай! Я хочу тебя видеть! — прозвучал по ту сторону рёв.

Они сами себя распаляли, врезались в её дверь опять и опять. Бились ногами, звонили в звонок.

— Выходи! Покажись, ебанашка!

— Ну, чё ты, зассала? Пиздааааа!

Лара зажмурилась, слыша, как дверь поддаётся. Ещё немного и створка не выдержит. Точно не выдержит! Треснет под тяжестью тел.

— Ты чё делаешь, сука? — возмутился какой-то из них.

— Помечаю периметр, ё-моё! — заплетающимся языком поделился другой.

— На меня не нассы! — озадачился третий.

Лара даже себе представлять не хотела, что там происходит. Они оскверняют её коридор? Её чисто убранный тамбур? Её ни в чём не повинную дверь! Уж если они поступают так с дверью, то, что они сделают с ней…

«Нужно найти телефон. Нужно вызвать полицию», — думала Лара. Вот только… Пока те приедут! Пока…

— Эй! — громкий треск и удар были словно от взрыва.

Лара даже подумала, дверь поддалась. Она села на пол и закрыла ладонями уши. Молясь про себя, чтобы сердце её разорвалось на части ещё до того, как бандиты проникнут в квартиру. Ведь она же хотела поставить железную дверь? Отчего не поставила? Всё экономила деньги. Потом, да потом…

Неожиданно голос, знакомый и хриплый, прервал череду голосов.

— А ну отошли от двери! — различила она и прислушалась. Руки дрожали, а зубы стучали так громко, что случайно она прикусила язык. Не почувствовав боли, по стеночке медленно встала. Решилась взглянуть…

Там, снаружи был он. Этот странный сосед. В запылённом глазке было видно его и мальчишек.

«Совсем ещё дети», — подумала Лара. Или это в сравнении с ним?

— Те чё надо, мужик? Отвали! Мы не к тебе пришли! — издевательски выдохнул тот, что «насиловал» дверь.

— Я сказал, отошли, — произнёс вечно хмурый сосед. Даже голоса он не повысил, но не сдвинулся с места. Как будто прирос.

— А я сказал, отвали! — рявкнул дерзкий налётчик. Он был меньше по росту и крепости. Вот только сосед был один. А за спиной у малолетнего хама стояло, как минимум пять…

«Семь», — сосчитала Лариса. Их было семеро супротив одного!

«Ведь так же нельзя», — всполошилась она, — «Ведь они же убьют его, господи». Вдруг свет мигнул и погас! Либо лампа над дверью приказала долго жить? Либо же кто-то специально разбил её. Снаружи послышался звон, недовольные крики. И мир, за которым она наблюдала в глазок, погрузился во тьму…

Глава 7

Когда полиция всё же приехала, Лариса была ни

— Откройте! Откройте! Полиция! — ворвалось в затуманенный мозг.

Она приоткрыла глаза. Ощущая вкус крови во рту, подошла ко входной. Там, с потолка, опять лился свет. И в глазок было видно, как люди, одетые в форму, уводят налётчиков. Те громко противились, сыпали матами. Один даже пытался ударить бойца! Только тот оказался проворнее. Парня в тот же момент опрокинули на пол, и надели наручники. Лара смотрела, пытаясь понять, ей это кажется, или…

Вдруг, прислонённым к стене возле двери, она разглядела… его. Ненавистный сосед утирал с лица кровь. Он был сильно избит. И Лариса сама не заметила, как отворила злосчастный замок. Тот никак не хотел поддаваться! Очевидно, бандиты испортили что-то внутри дверной лутки? Наконец её дверь приоткрылась. Лариса застыла, держась за неё.

Он по́днял глаза. Один из которых был сильно заплывшим. Увидел её и опять опустил.

— Вы… Вы ранены? Господи, — прошептала она, прижимая ладони к лицу.

Тут вернулся один из дежурных. Полицейский, не глядя на Лару, отдал ему честь. А сосед просто молча кивнул.

— Здравия желаю, Виктор Андреевич! — отчеканил вояка, — Приношу извинения, что мои ребята явились не вовремя. Звонок поступил слишком поздно…

— Расслабься, Иванченко, — выдохнул Ларин сосед, — Я бы и сам с ними справился, только…, - он бросил взгляд на Ларису, — Только боюсь, мог убить ненароком.

— Вы сами-то как, Виктор Андреевич? — уточнил полицейский.

Сосед покачнулся, потрогал плечо:

— В норме, Иванченко, в норме. Бывало похуже.

Иванченко снова приставил ладонь к козырьку:

— Может, в больничку? Так мы отвезём!

— Нет, уж, Иванченко! Вольно! — ответил сосед.

Лара тихо смотрела, прижившись спиной к косяку. Ей казалось, что всё это — сон! Или фильм. Из категории тех, что он любит смотреть перед сном в своей одинокой квартире. Наконец-то служивый ушёл. И Лариса с соседом остались вдвоём. Он опять посмотрел на неё тяжело, осязаемо. И от этого взгляда она встрепенулась:

— Ой, что же я? Вы же в крови! А-ну, проходите! — открыла она дверь пошире.

— Да, ну, что вы? Пустяк, — отмахнулся сосед.

— Проходите, проходите, — втянула его за рукав. Тот, к слову, был порван.

Он как-то неловко прошёл. И в квартире её, не видавшей мужчин относительно долго, казался таким неуместным «предметом». Как если бы шкаф из красного дерева поместили в дизайне хайтек.

— Идёмте на кухню! Там есть аптечка. Я вас осмотрю, обработаю раны, — велела Лариса. И, наспех накинув халат поверх белой сорочки, указала ему в коридор.

Он молчаливо побрёл в направлении кухни. Там, взял табуретку, и сел.

— Значит, вы не бандит? — заключила Лариса, войдя и включив верхний свет.

Сосед усмехнулся. Но тут же издал тяжкий вздох. Очевидно, смеяться ему было больно.

— Нет, я капитан. Отдел по борьбе с наркотиками, — ответил он хрипло.

— Так вот, значит, как? — вынимая аптечку, Лариса пыталась не думать о том, что в её кухне сидит посторонний мужчина. Она обязана жизнью! Ему. Это он её спас. Страшно представить себе, что бы случилось, не будь его дома…

— Мы пасли его долго, — сказал, и устало вздохнул.

— Кого? — удивлённо воззрилась Лариса, открыв коробок с медикаментами, поставила его на столе, рядом с ним, — Это внук бабы Гали?

— Не знаю, о ком вы. Но хаза чужая! Насколько я понял, здесь жил его друг. И вот уже месяц почти ошивался наш старый знакомый, — сосед запрокинул лицо, позволяя Ларисе себя осмотреть.

На скуле у него была ссадина, на глазу проступал фиолетовый след синяка. А губа была треснута, из нижней сбегал ручеёк. Лариса намоченной в перекиси ваткой стала его вытирать. Ватка тут же впитала в себя его кровь.

— А кто он? Преступник? — спросила, стараясь не думать о том, что касается тела, лица. И руками, и…

— Он наркодиллер, — ответил сосед. Виктор Андреевич, так его звали. Но назвать его имя Лариса пока не могла. Не могла говорить! Даже думать боялась. О том, что он близко. Так близко, что сердце стучало как бодрый мотор.

— Наркоман? — прошептала она.

— Они все наркоманы, — усмехнулся сосед, — А ты не заметила разве? Они же все, как один, обдолбыши были.

— Так вот оно что, — поняла она вдруг. И прижала пропитанный ватный тампон к пострадавшей губе.

— Ты чего возмущаться-то стала? Жить надоело, что ли? — перешёл он на «ты».

Лара вспыхнула:

— Я не могла больше это терпеть!

— Не могла она, — хмыкнул сосед, отобрал у неё ватный диск, помусолил губу и отбросил его на столешницу.

Лара увидела, как он наморщился, тронул рукой правый бок.

— У вас ничего не поломано? — сжалилась.

— Нет, — отмахнулся сосед, — Перелом по-другому звучит. Это так, синяки.

Ей вдруг подумалось, что этот шрам у него на лице неспроста. Он, скорее всего, и на теле имеет ранения. Может быть, есть среди них пулевые?

«Прекрати», — осадила себя. И чего это ей приспичило думать о том, что у него есть на теле, а чего нет? Между тем он и не думал вставать! А смотрел вопросительно.

Лара смутилась, заправила за ухо прядь.

— У вас глаз распухает… Надо холодное приложить. Я сейчас, у меня мясо есть в морозилке…, - она собиралась пойти к холодильнику, вытащить мясо. Но он обхватил её талию. Мягко, решительно:

— Подожди. Дай я сам… приложусь, — прошептал.

А затем он уткнулся лицом в её тёплый живот, забинтованный наглухо светлым домашним халатом.

«Останутся пятна», — подумала Лара. Дрожа, трепеща и боясь шевельнуться, она продолжала стоять. И знакомая кухня качалась, и мир под ногами поплыл.

— Я… мне…, - попыталась она отстраниться. Но он не позволил. Сильнее сжал талию, шумно вдохнул:

— Подожди.

А Лариса не стала мешать. Она и дышать перестала! Лишь только биение сердца, в висках, в животе, позволяло понять, что жива.

«Я жива, я жива», — повторяла она про себя. И ощущала себя вновь рождённой! Причиной тому был не только лихой инцидент, который мог кончиться плохо. Но пояс халата, который внезапно пополз по велению сильной руки…

Глава 1

Жизнь Ирины была чрезмерно насыщена разными событиями. Она работала в большом и весёлом отделе, где все были женского пола. Но отдел этот, а именно, бухгалтерия, находился в пределах завода. А значит, вокруг было много мужчин! И каждый из них был потенциальным партнёром. Это и менеджеры, которые им приносили бумаги. И юристы, приходившие с деловым видом, чтобы обсудить правовую основу считаемых цифр. И водители грузовиков, развозившие грузы, которым нужны были доверенности. А выписать их

Весь их отдел был как большая, цветастая клумба. И каких тут только цветов не водилось! И стыдливые ромашки, что прячутся за кустами значительных роз. И те же розы, блиставшие нарядами каждое утро. И экзотичные виды, попавшие сюда совершенно случайно. И знакомые многим простые, но милые бархатцы, деревенские, но оттенявшие прочих. И почвокровники, огибавшие всё и вся своей «ползучей натурой».

Ириша была из ромашек. Но только не тех, что ютятся в углу. Она была крупной ромашкой и яркой! Блондинка, слегка полновата. Но от того лишь ещё привлекательнее смотрелись на ней платья и юбочки в стиле гофре. На Иришу любили смотреть, с ней любили заигрывать. Кто-то даже пытался пробиться в её женихи, но дальше слов и объятий дело не заходило. Ирина сама не хотела «мутить на работе»! Ибо видеть друг друга ещё и вне офиса было труднее всего. Ей хотелось такого мужчину в мужья, который не будет мелькать целый день у неё перед глазами. С которым она бы могла обсудить своих вредных коллег как угодно. Ведь он бы не знал, о ком речь.

Помимо работы, было множество разных затей. Взять те же корпоративы, на которые, как на смотрины, приходили и парни и девушки разных мастей. Ириша всегда была там, никогда не пропускала ни одного праздника жизни! Любую возможность блеснуть красотой воспринимала как должное. Кроме корпоративов, проводимых в стенах ресторанных, были в их жизни ещё и турслёты. И это отдельная тема! Ведь летом, одевшись в спортивное, можно было не думать о том, как ты выглядишь на каблуках. И расслабиться, словно у мамы в деревне. Вот только в деревне у мамы все были сплошь деревенские, а тут, на турслёт собирались мужчины козырные, офисный срез.

Только в этом году, накануне турслёта, в мире грянул «дефолт». Обломилось всё разом! Уже весной в их конторе, да и во всей их стране, объявили пандемию. Две трети людей разом отправились на удалёнку. Ибо работать в пределах офиса стало опасным. Закрылись кафе, рестораны и клубы. Даже спортивные клубы, куда Ириша ходила поддерживать форму, заморозили карты клиентов, принесли извинения и, повесив на двери замок, удалились домой.

Это был страшный удар! Как будто, скача во всю прыть на мустанге, упала с него и осталась лежать. И только всё было: веселье, раздолье и каждый день сулил нечто новое. Как вдруг… Жизнь застыла. И встала на паузу. Как если бы слушала трек на странице в социальной сети, а интернет отключился, и трек завис на припеве. Ни туда, ни сюда.

Ириша рыдала в подушку, читая всемирные новости. И думала: «Это конец». Она закупилась продуктами впрок. Взяла всё, что неплохо хранится. Настроила зум, ибо теперь предстояло каждый день выходить в интернет и присутствовать на совещаниях. А точнее, сидеть за компьютером дома, в трусах и отглаженной блузе, и делать вид, что тебе интересно, о чём болтает главбух.

Она оплатила счета и купила себе тренажёр, намереваясь ходить на нём ежедневно, восполняя дефицит активности. Ведь вскоре всем запретили ходить далеко! И общественный транспорт не ездил, такси приезжало с таким опозданием, что проще было дотопать пешком. Улицы вымерли, город заснул. Оставались аптеки и банки. И круглосуточный супермаркет продуктов, где полки уже опустели, ведь кто-то забил всю кладовку туалетной бумагой, консервами, солью и чесноком. Последний недавно мелькнул в числе средств против вируса. И тут же стал стоить раз в десять дороже! Дороже него мог быть только имбирь.

Мама, жившая в области, ежедневно звонила, информируя Иру о том, как опознать симптомы болезни. У себя она то и дело находила, то один симптом, а то и два сразу.

— Сегодня проснулась, дышать не могу! — объявила недавно.

— Ни ротом, ни носом? — спросила Ириша. Она как раз чистила зубы с утра.

Мама, зажав рукой нос на экране смартфона, зашумела, натужно дыша:

— Ни тем, ни другим! — подытожила.

— Но сейчас-то ты дышишь? — спросила Ириша, — Вон как сопишь, аж полка дрожит.

Мама насупилась:

— Ир, ну ведь я же серьёзно? Ведь это не шутки! Вон у нас на соседней улице недавно одна умерла.

— Так от чего умерла? — уточнила Ириша.

— Говорят, задохнулась во сне, — мама, качнув головой, зашептала слова, — Пусть земля будет пухом!

Жила она в доме одна. Отчим съехал. Со слов матери, больно придирчив он был, и в еде и в быту. Уж сколько сменилось их, отчимов, с тех пор как ушёл в мир иной их отец? Ириша не помнила. Только мама, тестируя каждого годик-другой, выставляла их прочь с чемоданом. Один был прожорлив, другой зарабатывал мало, а третий «абьюзил» её! Это новое слово мать прочла в интернете. И теперь применяла по делу и без.

Выпил лишку? Абьюзер. Накричал? Так и вовсе, домашний тиран! Замочил её трусики вместе с носками? Неряха, абьюзер и всё вместе взятое. Ира, собственно, съехала во многом потому, что устала смотреть на мужчин. Вкусы у них с мамой не совпадали. Те, кто нравились Ире, не нравились ей. И наоборот!

— Мамуль, она, может, от старости умерла? Не разводи панику, ладно? — сказала Ириша, собирая волосики в хвост.

Но мама не слушала нравоучений, она продолжала искать у себя симптоматику:

— А вон вчера, голова разболелась так, что аж встать не могла. А я ведь читала, что головная боль — это первый симптом! А ноги? — спросила она.

— А что ноги? — нахмурилась Ира, водя влажной кисточкой под глазами. Нужно замазать круги, наложить макияж, а потом его смыть. После «зума».

— По ночам ноги ломит! А сейчас же не осень? У меня-то обычно по осени ломит, а сейчас-то чего? — упиралась мамуля.

Она была старше Ирины на двадцать семь лет. Родила её поздно. Теперь уже вышла на пенсию, но продолжала работать «в курятнике», как называла Ирина их птицефабрику, где, кроме кур и яиц, ничего.

— Ноги ломит, и хвост отваливается, — произнесла, глядя в зеркало. Думая, стоит ли красить ресницы? Или в зуме всё равно не видно, накрашены они, или нет?

— Какой хвост? — озадачилась мама.

— Такой, мам! Вот этот! — мотнула она головой, — Мне пора. Вечерком позвоню.

— Ой, — тяжкий вздох предвещал новый взрыв сожалений о том, «почему же Ириша уехала». Вот сейчас бы они жили вместе, и было бы проще. Ведь дом, огород! Ведь это не то, что жить в городе, в многоэтажке.

И точно! Поохав, посокрушавшись, мама вскинула брови и вспомнила, что у неё закипает компот.

— Из сухофруктов сварила!

— Сварю, сварю, мам. Хорошо! — покивала Ирина, повесила трубку. Застыла у зеркала, чтобы ещё раз себя осмотреть.

Дома она ходила в пижаме: шортики, майка. А «на эфир» вместо майки приходилось натягивать что-нибудь этакое. Что-то, создававшее иллюзию того, что они на работе. Хотя, и Ирина была в этом просто уверена, каждый из чата сидел ниже пояса в чём придётся. И даже шефиня, скорее всего, красовалась в трусах. Вот бы разом подняться с диванов и продемонстрировать свой облик на камеру. Было бы здорово! Нужно будет им предложить, ради хохмы.

Ира с детства была хохотушкой. Смешливая, круглая, как помидор. Она похудела примерно годам к двадцати. А до того не встречалась с парнями. Зато после того, начала восполнять дефицит! На счету было восемь серьёзных романов, и пять платонических. Серьёзные — значит, с постелью. Так что к своим тридцати одному, она набралась предостаточно опыта. И знала уже, как устроен мужской организм.

Вес её колебался в разумных пределах. Хотелось бы меньше! Но для этого нужно усилить диету, лишить себя радостей жизни и прокачивать пресс. А она итак сильно старалась себя прокачать, во всех смыслах этого слова. Работала очень ответственно. Стала едва ли не лучшей в отделе! А зарплату Ириша с большим удовольствием тратила лишь на себя. Всё равно, ни семьи, ни детей, ни животных! На последних, со слов её сумасшедших коллег, можно истратить немалую часть регулярных доходов. Вон, у Маринки, йоркширский терьер! Так одни лишь наряды ему стоят тыщи по две, и это как минимум. Не говоря уже о стрижках, о корме, прививках, игрушках, врачах…

Ира была слишком занятой и слишком самодостаточной, чтобы ещё и собаку себе заводить. Вот кота бы она завела! И хотела. Большого и толстого. Который бы стал для неё средоточием всех её собственных слабостей. Наипервейшей из которых была любовь к сгущенному молоку. Вот уж в чём Ира была постоянна, так в этой любви! И если мужчины, наряды, подруги, менялись. То молоко оставалось всегда неизменным. В жестяной баночке с надписью ГОСТ. Им Ирина утешалась после очередного расставания с мужчиной. Им же она поздравляла себя с повышением. В него Ирина влюбилась впервые, ещё в раннем детстве. И с тех пор её чувство к нему не прошло.

Ира выбрала блузку с прозрачными вставками. Вот чего ей не хватало, так это нарядов! Ведь дома, увы, не походишь ни на каблуках, ни в ветреных офисных платьицах. И весь гардероб, на который потратила премию, псу под хвост. Только и оставалось, что наряжаться на «зум» и ходить за продуктами не в спортивных штанах, как любила обычно, а в платьях, как будто идёт в ресторан.

Как-то раз к ней пристал охранник в супермаркете. Улыбнулся и дверь придержал. На обратном пути предложил познакомиться.

— Ира! — сказала она, пряча банку сгущёнки в большой непрозрачный пакет.

— Любишь сладкое? — выпятив грудь колесом, подмигнул ей мужчина. На вид ему было лет сорок. А может, и больше того. На правой руке нет кольца. И взгляд чрезмерно голодный. И работает он здесь не просто от нечего делать. А, видимо, мутит с кассиршей? И точно!

Стоило Ире лишь пару минут постоять в поле зрения кассы, как одна из девчонок, с эмблемой сети, стала злобно коситься на них.

— Извините, мне пора. Кот не кормлен, — сказала Ирина.

Охранник «лизнул» её взглядом. Отметил красивую пышную грудь, что виднелась в разрезе.

— А где же корм для кота? Ты его, что ли сгущёнкой кормишь? — хмыкнул он, глядя на Ирин пакет. И считая их разницу в возрасте поводом «тыкать».

Ирина пожала плечами:

— А что? Он у меня сладкоежка.

— Как и его хозяйка? — пропел мужичок.

Кассирша пробила товар, умудряясь при этом следить за ним взглядом. Видно было, как злость закипает в глазах!

— Ну, так что, телефончик оставишь? Зайду, познакомлюсь с котом.

— Ой, он злой у меня! — поделилась Ирина, — Одному кавалеру вцепился в мошонку, так еле спасли.

— Да ты чё? — вскинул брови охранник.

— Ага, — заключила она, — Так что вы не рискуйте. Тем более, вам бы самому выйти сухим из воды.

Она подмигнула, кивнув на кассиршу, которая, судя по взгляду, готова была растерзать…

В блузке и трусиках Ира смотрелась комично. Но повод обязывал. Сев за компьютерный стол и поправив жабо на груди, она подключилась к рабочему чату. В возникающих сбоку окошках, один за другим появлялись коллеги.

— Добрый день! — помахала начальник отдела финансов.

— Девочки, доброе утро всем! — поздоровался их программист.

— Приветствую всех и каждого! — весело вспыхнул экран у главбуха.

И уже не Ириша. Ирина! Куратор отдела закупок со стороны бухгалтерии, произнесла деловито:

— А где же Руслан?

— А Руслан уже здесь! — подключился «продажник».

Все были в сборе. И рабочий день начался.

Глава 2

Первое время, когда похудела и «стала красивой», Ириша ударилась в гул. Так сказала ей мать, видя дочь каждый раз с новым парнем. А Ириша и впрямь ожидала, что этот — уж точно, «тот самый»! Но каждый раз обжигалась, поняв, что не тот. С Валерой у них завязалось надолго. Срослось. Они повстречались неделю, затем переспали. А съехались месяц спустя.

Жили весело, дружно. Почти не ругались. Но было одно незаметное «но». Валера был крупным мужчиной, тридцати шести лет. С одной стороны хорошо! Рядом с ним Ира впервые себя ощущала Дюймовочкой. Валера носил на руках, в прямом смысле слова. И трахал так, как никто до него. Вот только…

Он ел слишком много! А вместе с ним ела Ира. Она не могла удержаться, не есть, когда вечером Варик готовил картошку. Он жарил её так красиво и долго, после мазал сметаной, затем отрезал ломоть хлеба, огромный, и клал на него кусок сала размером с себя.

Ира ела и знала, что будет толстеть. Что уже потолстела на пять килограммов! А дальше будет ещё хуже. Валера любил повторять:

— Хорошей женщины должно быть много!

Или ещё одно, из любимых:

— Мужики — не собаки, на кости не бросаются.

И с одной стороны хорошо! Бодипозитив был на уровне. Сам он качался, не слишком старательно, правда. Так что пузо росло, но почему-то не так быстро, как рос Иркин зад. Тот раздался на пару размеров. И, поняв, что пути назад нет, Ира села на диету сама, и посадила Валеру.

Валера противился, злился. Приходя домой, первым делом

— Я что козёл, чтобы жрать эту гадость? — бросал он ложку, попробовав суп.

— Это диета такая, малыш, — пыталась Ирина его убедить. Брала за руку, снова вручала ему ложку. И призывала попробовать, — Послезавтра будет коричневый рис.

— Это чё за херня? — напрягался Валера. Он привык, что рис должен быть белым. Желательно с мясом. А тут…

— Это очень полезно! — восклицала Ириша, посыпала его порцию зеленью, перцем. Стараясь хоть как-то украсить её.

— Дай хлеба, а? — канючил Валера, — Я не могу это жрать без хлеба!

— Малыш, ну, нельзя! Тогда всё насмарку, — противилась Ира, — Зато будешь стройным, красивым.

— А щас я урод? — он смотрел на неё исподлобья. Ире самой до безумия претил отвратнейший суп. Ей хотелось картошки и сала! Сгущёнки с батоном. Хотелось нормально пожрать, не поесть. Но диета сулила значительный минус за пару недель. А весы говорили: здоровье дороже привычек.

Валера ушёл. Стало невыносимо. Она перестала его возбуждать. Точнее, он перестал возбуждаться. Говорил: «Без еды секса нет». А Ириша хотела любви, в том числе и телесной! К тому же, тело её обрело очертания прежних, утраченных форм, и пылало желанием, несмотря на физический голод.

С тех пор прошёл год, и Валера звонил регулярно. Предлагая им снова сойтись. И теперь позвонил. Когда Ира шагала на своём тренажёре под музыку. Она сделала звук телевизора тише. Нажала на кнопку:

— Алло!

— Ириша, сладкая моя! Рад тебя слышать! — начал елейничать Вэл.

— Привет, ты по делу? — спросила она, запыхавшись, убавила шаг и провела полотенцем по взмокшим от пота плечам.

— А чего, тебе теперь по делу только звонить? Ты типа у нас деловая? — издевательски выдавил он.

— Валер! Не нуди. Ты не вовремя просто, — сказала Ириша.

Он усмехнулся:

— А чем занята?

Она задышала, опять набирая усиленный темп:

— Догадайся! — предложила ему.

— Сексом, что ли? — отозвался Валера на том конце провода.

— Почти угадал, — съязвила она.

— Мастурбируешь? — хмыкнул он.

— Фу, Валер!

— А чего? Ты же на удалёнке, небось? И ни с кем не встречаешься?

Его осведомлённость слегка испугала Ирину. И она уточнила:

— Откуда ты знаешь?

— Что на удалёнке? Или что ни с кем? — расслабленно выдохнул он.

— И то, и другое!

— Не важно.

Валера опять позвонил с предложением. Было понятно уже с первых фраз. Он всегда предлагал ей заняться любовью. Хотя бы! Не то, чтобы съехаться, но просто встречаться для секса.

— Ведь нам было так хорошо? Ну, Ириш! — промычал, спустя пару минут.

— Было, да! Ну, и что? — деловито ответила Ира.

— Ну, и что? Тебе лучше одной, чем со мной? — удивился Валера.

— Валер, я одна вешу меньше, — не без гордости выдала Ира, взглянув на себя сверху вниз.

Она и впрямь похудела и стала чувствовать себя значительно лучше, несмотря на отсутствие секса. Который с лихвой компенсировал возобновившийся мужской интерес к её скромной персоне. И понимание того, что любой из этих мужчин может быть ею захвачен, вселял ощущение лёгкости.

«Вот сброшу ещё пару кило, и отвечу Володе взаимностью», — размышляла она, интригуя айтишника Вову привычкой снабжать сообщения в чате зазывными смайлами, вроде сердечка, или накрашенных губ.

— А трахает кто? — в привычной манере спросил её бывший.

Валера был прост и понятен, в постели и в жизни. С одной стороны хорошо! Никогда не юлил и не врал. Но с другой… Простота иногда напрягала. Хотелось слегка усложнить.

— Ультра Реалистик, дуал сенсетив, — ответила Ира.

— Чего? — промычал Валерон.

— С подогревом, присоской, режимом выбора фрикций, — припомнила Ира «волшебного друга», — Длина восемнадцать см.

К слову, у бывшего было шестнадцать. Несмотря на внушительный вес.

— Подожди! Ты про резиновый член? — оскорбился Валера.

— Он не резиновый, — уточнила она, — Он из реалистичного силикона…

— Ну, ты чё? Обалдела совсем? Ир! — Валера вконец оскорбился, — То есть ты лучше с членом резиновым, чем со мной?

— Валер! Ну, не дуйся.

— Не дуйся? — надулся Валера, и, бросив, — Пошла ты! — оставил её, с шагомером один на один.

Ира тяжко вздохнула. Примерно вот так и кончались их с Валерой беседы. Он обижался, она ощущала себя виноватой. А что? Ну, зачем обнадёживать? Ведь всё равно вместе жить не получится. А встречаться для секса… Всё равно, что себя продавать за бесценок. Отношения без обязательств — это не для неё.

Пока не стемнело, она полила на балконе петунии. Растила их каждое лето! Любила, когда балкон пах. Постояла в окне, глядя сверху на город. И думая, что делать завтра? Сходить в магазин, чтобы построить глазки охраннику, раздраконить кассиршу? Или устроить пробежку в эффектных велосипедках? Которые, кстати, готовилась взять на турслёт. Хотя, в велосипедках, кто её увидит? Люди почти перестали гулять! Все сидят по домам и «болеют».

Вечером Ира смотрела кино про любовь, а потом съела яблоко. Большое и румяное, оно усмирило её аппетит. Перед сном, повинуясь позыву, она вошла в чат. С недавних пор «зависала» там почти еженощно. Так как ночь создана́ для любви.

Впервые войдя, Ира даже слегка удивилась тому, как здесь много женатых, замужних. Пришлось отвергать многочисленных хамов, которые так и норовили показать ей себя. Она посылала их на тот самый орган, который они присылали ей в личку. Пока один раз, среди них, не мелькнул интригующий ник.

«Стоматолог», — он так называл себя в чате. И был им на самом деле! Как выяснилось потом. Всё началось с эротической гифки. Ире понравилось это. Она попросила ещё. Он прислал.

«А сколько их у тебя?», — уточнила она в переписке.

«Достаточно много. Я собираю их! Тебе какие нравятся?», — спросил стоматолог.

Ириша подумала:

«Чёрно-белые! Они интригуют. И чтобы без пошлости».

«Вот», — он прислал её такую… Такую…

«Нравится?», — тут же спросил.

Она показала ему большой палец. На гифке был секс. Ничего необычного! Просто красиво и чувственно. Видно было, что двое настолько поглощены этим действом, что ей захотелось стать частью его…

«Хочешь также?», — как будто почувствовав это, спросил стоматолог.

«Возможно», — кокетливый смайлик добавил жеманности этому слову.

Вот такой виртуальный роман завязался у них. Впрочем, не только сексом единым и гифками, полнилась их переписка. Иногда они просто общались! Он знал, что за ником «Ягодка», скрывается Ира. Вот только не видел её, отчего мог себе представлять, что угодно. И она его тоже не видела. Только по описанию. И знала, что стоматолога зовут Михаил.

В этот раз он мгновенно увидел её, словно ждал. Поприветствовал гифкой. Ира томно ответила. Далее был небольшой, но приятный «сеанс».

«Слушай, ягодка», — выдал её «зубной врач», — «А

«Мы же итак в личке пишемся?», — удивилась она.

В чате была функция приватной беседы, а в общем чате она никогда не была.

«Нет, я имею ввиду, дай контакты. Ну, что-нибудь! Вотсап, телеграмм», — попросил он.

«Зачем тебе?», — Ира куснула губу.

«Я боюсь потерять тебя», — написал торопливо.

И это так тронуло Иру, что она чуть было, не написала свой телефон прямо здесь. Но сдержалась! Метнулась к смартфону. Залезла в свой мессенджер. Проверила фото, которое сотню лет стояло на аватарке.

«Нет», — подумала тут же, — «Так не пойдёт». Нужно другое! Искала-искала…

Стоматолог замучился ждать:

«Ну, ты где? Ягодка моя! Не пропадай так надолго».

Она отыскала в инете весьма впечатляющий арт. Написала:

«Пиши номерок, я добавлюсь».

Михаил подчинился. Ира долго смотрела на цифры. А затем отыскала его аватарку.

«Так нечестно», — написала, увидев взамен его фото, логотип частной клиники.

«Чего это?», — Миша ответил уже на смартфоне. Теперь они были на связи. Всегда.

«Ну, я хочу видеть фото», — ответила Ира, — «А не зубную щётку».

«Это рабочий момент. Извини. Но ты тоже без фотки. Там картинка, типа нейронки», — написал он, шутя.

Ира ещё раз взглянула на аву, которую выбрала, в надежде его впечатлить.

«Это я! Она очень похожа», — написала, поверив сама, это так. Правда, волосы были не так уж густы. И в реале она чуть крупнее. Но разве это имело значение? Главное, Миша теперь ей писал на смартфон!

«Что делаешь?».

«Спать собираюсь».

«Уже на кроватке? В пижамке?».

«Ага!».

Он прислал ей ещё одну гифку.

«Хочу тебя так», — написал.

Ира проникла рукой под пижаму. Представила гиф и закрыла глаза.

Глава 3

Ира ничуть не пожалела о том, что дала Мише свой телефон. Теперь он ежедневно писал ей:

«Доброе утро!», — и отправлял солнышки. Отчего настроение Иры взлетало до самых небес.

«В пандемию стоматология работает?», — интересовалась она.

Михаил отвечал:

«Да, конечно! Но мы принимаем только тех, кто с острой болью. Остальных отправляем домой».

Он обитал в небольшом городке. Где у него была своя клиника. Вернее, свой небольшой кабинет.

«Клиникой это можно назвать с большой натяжкой», — описывал Миша. И показывал фото двух кресел, на одном из которых сидел пациент.

Ира тоже снимала ему вид с балкона, шагомер, с которого элегантно свисало её полотенце.

«Занимаешься? Попку качаешь?», — смеялся в ответ.

«Да, чтобы форму не терять. Спорт-клубы закрылись», — сетовала Ира.

Наконец, стоматолог спросил:

«А пришли своё фото? Настоящее фото. Хочу на тебя посмотреть».

Ира долго молчала. Затем подмигнула ему жёлтым смайликом:

«Только после тебя».

Теперь он замолчал. Фото пришло спустя минут двадцать. Увидев оповещение об этом, Ира долго не решалась взглянуть.

«А вдруг он урод?», — размышляла она, — «Извращенец какой-нибудь? Карлик? Вдруг он вообще не в моём вкусе?». Всё, что угодно она ожидала. Но только не это…

Михаил оказался красавцем, каких поискать. Ладно сложенный, с такой белозубой улыбкой! Он и сам являлся рекламой своей зубной клиники. Точнее, своего кабинета. К тому же, одетый спортивно, с рюкзаком за плечами, он выглядел так, будто собрался в поход.

«Ого! Это где?», — уточнила Ирина.

«Это…», — продолжая печатать, он дал ей время взглянуть на себя ещё раз, — «Это в горах, в Дагестане. У друга».

«Ничего себе! Ты — скалолаз?», — удивилась она.

«Нет, я — максимум треккер», — ответил с улыбкой.

Ирина смотрела на фото, пока не устала. Она разглядела всё, вплоть до мельчайших деталей. Ладони, широкие, очень мужские. И плечи, одетые в грубую ткань. Он был чертовски красив, этот новый знакомый! Точнее, уже и не новый. Если считать, что общались они уже месяца два.

Миша напомнил спустя полчаса:

«Теперь твоя очередь», — имея ввиду, что она должна выслать ему свои фото.

Ира в ответ отшутилась:

«Сейчас поищу, где я выгляжу более-менее», — и стала искать.

Выбирать было не из чего! Половина её фотографий было в компании более стройных подруг. Половина — с коллегами, на всевозможных тусовках. Там она в основном была подшофе, после танцев и конкурсов. Ира в целом редко нравилась себе на фотографиях! То ракурс не тот, то улыбка поехала. Хотя и старалась всегда принять позу, втянуть живот, выпятить грудь, без того, неприлично торчащую. Но как среди всей этой груды позорных моментов она могла выбрать такой, от которого у Миши захватит дух? Как захватило дух у неё, после присланных фото…

Ира листала, пока не заплакала. После решила начать всё с нуля. Посмотрев на себя в большом зеркале, решила, что в жизни выглядит лучше. Взяла палку для селфи, надела красивое платье в цветочек. И отправилась щёлкать себя на газон.

Во дворе были дети. Пришлось обойти длинный дом, чтобы выбрать местечко безлюдное и в то же время с живым, сочным фоном. Таким стал овраг, где росла деревенская мальва. Неизвестно, кто посадил её здесь, но смотрелось красиво!

Ира встала среди ярких венчиков жёлтого, белого, красного. И попыталась принять соблазнительный вид. Издалека получилось неплохо. Но… Если смотреть с высоты, грудь казалась значительно больше, чем есть. А шеи, как будто и вовсе не было! Если же снизу, то просто кошмар. Подбородок двоится, как ни пытайся его поднимать. Сбоку тоже паршиво! В этом случае щёки торчат, по-хомячьи. Ещё утром она себе нравилась! И весы показали приятную цифру. Отчего же теперь всё не так?

Ира долго боролась с собой. И, в конце концов, села на лавочку. Стала листать Пинтерест. Этот сервис всегда вдохновлял фотоснимками! Разные люди сюда загружали свои фотографии с целью покрасоваться. Ну, что ж? Им это вполне удавалось! Даже у Иры был свой скромный профиль, в котором она в основном представала частями. То кроссовки на фоне зелёной травы зарисует. То снимет свои коготки на кирпичной стене. Этакий минимализм в городском стиле.

По запросу «Идеи на тему блондинка» отыскалось так много всего.

«Всё не то», — раздражённо подумала Ира. Она озадачила поисковик. Тот выдал снимки куда разнообразнее. Она отыскала блондинку под стать! С большой грудью. Что, в принципе, было правдой. Одно фото было в очках, в полный рост. А другое, портретное, вполоборота.

Отсылая ему эти фото, она понимала, что врёт. Но послать настоящие Ира стеснялась! Она уже видела, как их общение сходит на нет. Как он пишет ей реже, и реже. Ещё бы! Такие, как он, любят девушек стройных, с обложки. Чтобы, одетая в комбинезон, она скакала с ним рядом, по высоким горам, словно козочка.

Миша ответил практически сразу.

Ире польстило. Хотя там была не она.

«Это на море, с подругой», — написала.

«А где же подруга?», — спросил стоматолог.

«Стесняется», — выдала Ира. В этот раз, говоря о себе.

«Ещё бы! На фоне такой красоты», — подмигнул Михаил.

«Слава богу, поверил», — подумала Ира и они, с лёгким сердцем, вернулись к пустой болтовне.

Глава 4

Мать у Ирины была ипохондриком. Это такой человек, который всё время находит болезни. И не только у себя, но и у близких. Так, Ира тоже попала под мамин «каток»! И в желании вылечить разом все хвори, мать таскала её, ещё мелкую, по врачам, по знахаркам.

Даже теперь Ира помнила раз, когда она, приведённая мамой, сидела на стуле. А женщина в тёмном платке водила руками над головой у вертлявой Ирины, приговаривая:

— Вижу, вижу, сглаз на девочке. Все болезни от сглаза.

Мама тогда раскошелилась знатно, надеясь, что сглаз исчезнет вместе с деньгами. Исчез он, или нет, Ириша не знала! Но голова у неё после визита к знахарке весь вечер болела. Как будто мозги перемешали половником.

С тех пор мама не изменилась. А вот Ира выросла, и врачам доверяла постольку поскольку. Разве, что только зубным…

— Мамуль, ты здорова, как бык! — уверяла она беспокойную мать, когда та в очередной раз звонила ей на вотсап.

— Тогда уж, как корова, — поправила мама.

— Ну, это логичнее, да, — Ира как раз собиралась наведаться в зум.

Накануне они отгрузили продукцию, а клиенты остались не рады тому, что цена за доставку была выше, чем в прежние годы.

— Я говорю тебе! Запахи чую, но плохо. Вот, нюхаю мыло, к примеру. И не пойму, чем оно пахнет, — продолжала мама искать у себя признаки короновируса.

— Так, может, оно и не пахнет ничем? — подсказала Ирина.

В этой связи было бы неплохо иметь в доме мужчину. К примеру, понюхал мужские носки, сразу понятно — есть у тебя обоняние, или же нет! Но об этом она предпочла умолчать. Ибо каждая фраза про «маминых хахалей» влекла за собой аналогичные упрёки с её стороны.

— А я тоже разборчива! — любила говорить Ира в таких случаях. Тем самым как бы делая маме комплимент. Вот мол, смотри, я в тебя!

Но маму такое едва ли могло бы устроить. И тот факт, что Ира одна, расстраивал маму куда больше наличия признаков новой болезни.

— Ладно, мамуль, мне пора! — сказала Ирина. Желая как можно скорее остаться один на один с большим зеркалом. Нужно было замазать большой красный прыщ на носу перед выходом в чат.

К вечеру ей позвонила подруга. С Людкой они были долго, ещё с институтских времён! Познакомились на море, туда их отправили мамы. Обеим было по восемнадцать лет, обе впервые самостоятельно двинулись в путь. И мамы обеих ужасно тревожились: как же их дочери смогут без них? А дочери запросто! В составе большой группы они были старшими. Потому помогали вожатым с детьми, ощущали себя очень взрослыми. И впервые гуляли с парнями.

Там, на морском берегу, Люсьен потеряла невинность. А вот Ира свою привезла. Ибо её кавалер был излишне культурен! И намёков, которые Ира давала, не видел в упор. А, может быть, просто не желал видеть? Тогда Ириша была ещё полненькой. Правда, и парень был крупным! Но ему куда больше понравился люля-кебаб, чем она.

Кстати, после той самой поездки, Ира взялась за себя. Стала сидеть на диетах, записалась в спортклуб. А Люсьен как-то быстро увяла! Её красота, так заметная в юности, стала тускнеть и поблекла на фоне Иришкиных форм.

Зато теперь Люся была почти замужем. Почему почти? Потому, что с Маратом они жили вместе. А предложение делать Марат не спешил.

Люсьен говорила:

— Он просто ещё не созрел.

И делала всё, чтобы это созревание ускорить.

— А ты забеременей! Сразу созреет, — советовала Ира.

Но Люсьен отвечала:

— Не факт. Может сбежать. А мне потом матерью-одиночкой быть? Ну, уж нет! Я сначала колечко хочу, а потом уже деток.

— Поздновато потом будет? — фыркала Ира.

Она-то сама не хотела ни то, ни другое. Без того и другого ей было вполне хорошо!

— Ой, да ладно! Сейчас бабы поздно рожают. Вторых, так вообще, под полтинник могут родить, — отвечала подруга.

Но Ира надеялась в тайне, что Люся не станет рожать. А ещё лучше, пусть её бросит Марат, чтобы снова гулять и тусить, как свободные люди. Ведь гулять и тусить как свободные лучше, чем делать весёлую мину в компании парня подруги и его придурковатых друзей. Один из которых, непременно окажется «подходящим для Иры».

Люська на сей раз была многословна. Она говорила, а на фоне шуршал, то ли ветер, то ли её новый фен.

— Ты на улице что ли? — спросила Ириша.

— Гуляю с собакой! — сказала подруга. У них был терьер.

— Чего недовольная? — Ира лежала на диване и листала журнал. Магазинов её пандемия лишила. Так хоть полистать, представляя себе, что могла бы купить из предложенных новых моделей коллекции «лето-весна».

— Ой, Ир! Ты себе не представляешь! Задолбалась уже! — голосом Люси сказал телефон. Он лежал рядом с Ирой, включённый на громкую связь.

— Заболела? — обеспокоилась Ира.

— Да, нет! Хотя… Лучше бы уж заболела, — сказала подруга, — Мы с Маратом как кошка с собакой. Ты представить не можешь, как сложно, оказывается, быть рядом двадцать четыре часа.

— А раньше вы не были рядом? Что-то я не пойму, — Ира хмыкнула.

— Раньше? — смех Люси был нервным, — Раньше мы были рядом максимум утром и вечером. Ну, на море ездили, да! Десять дней. Но, то было на море, на отдыхе. Там мы лежали на пляже. Нам готовили повара, убирались горничные, даже вещи стирать не приходилось. А сейчас? Да это почти невозможно!

— Ну, что там у вас, говори? — Ира даже журнал отложила в сторонку. Легла на бочок, приготовилась слушать.

— Ходим, как два упыря по квартире! Тычемся в стены, не знаем, чем себя занять. Бедного Лорда уже затаскали по улице. Он у нас срёт по семь раз на день. Марат его кормит специально, прикинь? Чтобы потом сообщить: «Лорду надо посрать! Я пошёл». Берёт поводок и уходит.

— Ну! И чего?

— И чего? И того! У собаки теперь несварение, у меня нервный срыв. Мы ругаемся с ним по сто раз на дню.

— С кем? С Лордом? — спросила Ириша. Так звали собаку подруги.

— С Маратом! — ответила Люся.

— По поводу? — хмыкнула Ира.

— Да по любому, Ир! Он обленился

— А он что?

— А он мычит только: «Бэ, мэ!».

— Говорить разучился? — хихикнула Ира.

— Ну, типа того! Разучился всему. Превращается в обезьяну. Только и видно его на диване. Пультом тык-тык. Футбол включит и пялится! Пиво дудолит. Пердит и рыгает.

— О, господи! Фу! — не сдержалась Ириша.

— Ну, а я о чём? — ощущая поддержку, Люсьен замолчала.

Ира подставила руку под голову. И, вытянув ногу вверх, подумала, стоит ли бриться?

— А раньше он не пердел, не рыгал? Сам готовил и сам мыл посуду? — предположила она.

— Раньше…, - вздохнула на том конце провода Люся, — Раньше тоже пердел и рыгал! Но не в таких же количествах? Утром мы завтракали, потом успевали соскучиться друг по другу. А вечером вместе смотрели кино.

— Ну, так и сейчас посмотрите! Что вам мешает?

— Не хочу я смотреть с ним кино! Не хочу я лежать на диване. Мне тесно! Мне нечем дышать, понимаешь? В четырёх стенах. Оказывается, в нашей квартире вообще недостаточно места, — ответила Люся, — Вообще!

— Ну, так выйди на улицу? Тебе для чего нужен пёс? — подсказала Ириша.

— Ну, так я выхожу! — Люся фыркнула, — Бедный Лордик, — последовал вздох, — Все лапы в мозолях уже от прогулок.

— Вам надо вторую собаку себе завести. Одну тебе, а вторую Марату.

— Ага! Чтобы я убирала за ними двумя? — озадачилась Люся, — Нет уж, спасибо!

— Тогда разъезжайтесь, — сказала Ирина.

— Не знаю, — внезапно Люсьен стала очень серьёзной, — Обидно, Ириш! Ведь мы жили нормально? Уже третий год, как нормально живём. А тут на тебе! Долбанный вирус.

«Да, уж», — подумала Ира, — «Ведь и мы с Валероном на третий год разбежались». И что за цифра такая? Как в книге Бегбедера «Любовь живёт три года». Прочитав эту книгу, Ириша плевалась! Мужики придумали миф, чтобы дольше трёх лет с одной бабой не жить. А оказалось, что в этом есть доля правды…

— Наверное, этот вирус придумали специально, чтобы вас с Маратиком испытать, — произнесла она версию.

Люся в ответ усмехнулась:

— Ага! Только нас? Я думаю, много таких испытуемых будет.

— Воспринимай это, как эксперимент. Пандемия когда-нибудь кончится и всё вернётся на круги своя, — философски заметила Ира.

— Твои слова да божечке в ушки, — пропела подруга, — Ну, ладно, Ириш! Я пошла. А то Лордик уже все кусты обоссал.

— Ты звони, я на связи, — ответила Ира. И, оставшись одна, опрокинулась на спину.

«Как хорошо», — понимающе выдохнул мозг. И никто не пердит! И никто не мешает. И посуду не пачкает, и унитаз. Правда, услышав о Лорде, она озадачилась тем, что её одиночество слишком уж абсолютное. Нет, собачницей Ира никогда не была! Ведь это требует вечной готовности выйти на улицу: в дождь ли, в снег — всё равно. А вот кошку себе завести вполне можно.

Она подтянула к себе ноутбук. Набрала в поисковике: «Купить котёнка…». И с головой окунулась в бескрайний поток объявлений. Британцы и персы, сиамские, сфинксы, и просто безродные. На кого можно глаз положить, если каждый настолько хорош, что охота их всех завести и присвоить?

Насмотревшись мимишных котов, она выбрала несколько. Пушистый сибирский, при одном взгляде на которого можно было умереть от восторга. Британец, с висячими ушками и взглядом, способным влюбить! Чёрно-белый, как будто в носочках. И рыжий в полосочку, что лежал, демонстрируя брюшко.

«Что делаешь?», — написал Михаил.

Ира хитро улыбнулась:

«Кота выбираю».

«???», — прислал он ей.

«Решила кота завести», — написала Ириша.

«Хорошее решение. Я тоже котов обожаю!», — поддержал стоматолог.

В ответ Ира выслала фото котов:

«Какого бы взял?».

Он долго смотрел, а затем написал:

«Взял бы рыжего. Рыжих люблю! И котов и людей. Почему-то».

«Жаль, я не рыжая», — с грустью подумала Ира, — «А то бы он тоже меня полюбил».

«А у тебя был кот?», — решила она уточнить.

«Да, был в детстве! Потом расскажу. Пойду мучить своего пациента», — он снабдил сообщение смайликом с рожками.

Ира смеясь, убрала телефон. Спустя час Михаил написал:

«Может, созвон?».

Ира как раз поливала цветы на балконе. Увидев его сообщение, она чуть не выронила лейку:

«Да у меня камера на смартфоне не работает. Хотела в ремонт отнести, а тут пандемия…», — набрала, кусая губу и надеясь, что это не выглядит глупо.

Но Михаил не заметил подвоха:

«Давай просто голосом. Так хочется голос услышать».

Она ощутила, как ноги слабеют. И даже присела на пол. Задышала медленно и глубоко, пытаясь себя успокоить. И чего она так испугалась? Ведь миллион раз говорила по телефону с мужчинами! С клиентами, по работе. С парнями, с которыми были и встречи, и секс. А тут… как девчонка, ей богу!

Михаил позвонил. Эмблема его стоматологии загорелась на целый экран. Ира, в последний раз выдохнув, нажала «принять».

— Да! Алло! — произнесла она, стараясь придать своему голосу лёгкости.

— Ирин? Это ты? — уточнил Михаил. Его голос был точно таким, как она представляла. Приятным и бархатным. Мягким, настойчивым. Таким настоящим, мужским!

Ира закрыла глаза:

— Это я.

— Ну, класс! Не то, что печатать. А так можно много чего сказать, — произнёс.

— Согласна, так лучше. Как будто ты рядом, — сказала она и представила Мишу, того, с фотографии. Сидящего рядом с собой, на полу. И держащего руку Ириши в своей мягкой, тёплой ладони…

Они проболтали до ночи. О разном! О жизни, любви, о работе. Вспоминали забавные байки из детства. Миша рассказывал ей о горах, о своих пациентах. О том, почему до сих пор не женился.

— Не везло, — сообщил.

— Аналогично, — вздохнула Ирина.

— Может, и к лучшему, — выдохнул Миша, — Вернее, не так! Я имею ввиду, что будь ты замужем, то не зашла бы в тот чат. И я бы не познакомился с тобой.

— Ну, не факт, — протянула она, — Там, кстати, много замужних.

— Это да, — подтвердил, словно сам имел опыт общения с ними, — Но быть одиноким в браке — это ещё хуже, чем быть одиноким вообще.

— Соглашусь! — подхватила Ириша, сама удивляясь тому, как созвучны их мысли, слова и поступки. Вот только, увы, внешне он превосходит её! И навряд ли захочет узнать, что Ирина — не та, за кого выдаёт себя.

— А это сверчки у тебя на заднем фоне? — спросил он.

— Сижу на балконе. Тут пахнет петуньями, и поют сверчки, — рассказала Ириша.

— Надо же! А у меня петунии растут в кадках рядом с крыльцом.

— Ты живёшь в своём доме? — спросила она.

— А на каком этаже живёшь? — поинтересовалась Ирина. Просто так! Но вот сердце забилось, предвкушая ответ. Сама она проживала на пятом. Не слишком высоко, но достаточно, чтобы быть в стороне от царящей вокруг суеты.

— На пятом, а ты? — сказал он.

— Я тоже, — сказала Ириша. Закрыла глаза, улыбнулась. И полной грудью вдохнула в себя запах сладких цветов.

Глава 5

Пандемия закончилась. Ира села в автобус. Где теперь все сидели через одного, соблюдая дистанцию. Всем полагалось быть в масках! Что почти невозможно представить во время июльской жары. И половина людей только делали вид, а сами спускали квадратик из ткани чуть ниже, давая носу свободно дышать. Взгляды, которыми все обменялись при входе, были весьма озадаченными. Почти в каждом из них сквозил главный вопрос: «Что мы тут делаем?». Все настолько привыкли работать на удалёнке, что «выход из сумрака» был вызывающе красноречив.

— Ой, Ириш, ну ты как? Все живы? Из знакомых не умер никто? — уточнила их главная сплетница, Галя.

Оказалось, как позже она же сама рассказала Ирине, что у неё умерла от болезни кума. С вечера ей поплохело, родные вызвали скорую, надеясь помочь. Те забрали её в стационар, из которого не возвращаются.

— У меня тоже брат подруги поехал сдаваться. Сам, представляете? Он уже в возрасте. Так испугался, когда стало трудно дышать! Так его там закрыли, родных не пускали к нему, — делилась Анюта из канцелярии.

— Ну, конечно, к нему не пускали! Ведь карантин же, — удивлённо воскликнула Рита, завскладом.

— Так и тело не дали забрать, представляешь? — обращалась Анюта на «ты» ко всем сразу, — В закрытом гробу хоронили!

— О, боже мой! Ужасы какие рассказываете, девочки, — нахмурилась Ира. Она-то думала, вирус — простая формальность. Ну, как всемирный проект для отмыва денежных средств. Маски, вакцины, чеснок, которые стали во время пандемии, просто золотыми. А тут...

— А у меня, у знакомой, мать умерла от него. Задохнулась во сне, — поделился ещё кто-то с заднего ряда.

— А сколько ей было? — спросила Ирина, припомнив рассказ своей мамы о том, что у них задохнулась какая-то женщина с улицы рядом.

— Да, семьдесят пять. Ну, и что? — ей ответили сзади.

— Так старики умирают первыми. Они же в зоне риска! — произнёс кто-то.

— А ещё дети! — воскликнула женщина, до тех пор молчавшая, с красным лицом.

— Да, нет! Дети как раз не рискуют. У них лёгкие не подвержены этим процессам, — возразила другая.

— Это те, что постарше, не рискуют. А новорождённые ещё как, — подхватила другая.

И начали тему о новорождённых. Ира вздохнула! Иногда ей казалось, что женщин хлебом не корми, дай обсудить какой-нибудь страх. Однажды в их области обосновался какой-то маньяк-педофил. Так его обсуждали в автобусах, на работе, в столовой и всюду. Как будто других тем для разговора не стало! Так и сейчас. Пока ехали в офис, обсудили и тех, кто не выжил, и тех, кто болел. Перешли на защитные средства. Делились советами, как полоскать носоглотку и самому сделать маску из носового платка.

В офис Ириша приехала, напичканная информацией, ненужной, по сути. Но, наслушавшись всякого, тут же отправила маме письмо:

«Мамуль, как дела? Я сегодня первый день на работе».

Мама ответила незамедлительно. Прислала ей перечень правил, как нужно вести себя, чтобы не заболеть:

«Соблюдай дистанцию, не менее полутора метров. Не здоровайся за руки и не целуйся ни с кем. Мой руки каждый час и обработай свой стол антисептиком. Носи защитную маску и не снимай её в людных местах. При первых признаках заболевания сразу домой».

«Кажется, у меня уже признак», — Ира потрогала лоб. Они с Мишей болтали полночи. Она даже забыла о том, что вставать! И, конечно, проспала. Не успела с утра навести марафет. Благо, что маской можно прикрыть половину лица. Волосы собрала заколкой. А в качестве первой рабочей одежды избрала удобный, немаркий костюм.

— Ирочка, ты заболела? — осведомилась начальница кадров, когда они встретились с ней в коридоре.

Держась друг от друга подальше, они сняли маски.

— Я? Нет. А что, выгляжу плохо? Не выспалась просто, — ответила Ира, боясь, вдруг её поместят в стационар...

Начальница кадров, красивая женщина в возрасте, оглядела её целиком:

— Да нет, выглядишь хорошо. Наоборот! Похудела просто. Вот я и спросила, не заболела ли ты?

— Похудела? Вам кажется? — вскинула брови Ириша. Она и сама позабыла о том, что брючный костюм был впритык, ещё до пандемии.

— Да! Однозначно, — сказала шефиня, — Никак, влюбилась? Уж что-что, а влюблённость способна творить чудеса. Лучше всякой диеты! Это я тебе говорю.

— А вы тоже, того? — поиграла Ириша бровями, — Влюблены?

Начальница кадров, задорно смеясь, помахала рукой:

— Скажешь тоже! Мне поздно уже, а тебе в самый раз.

Ира задумалась. Надо же! Похудела? А, может, и правда, влюбилась? В своих ежевечерних беседах со стоматологом Ира делилась всем сразу. Открывала по капельке то, что никогда, никому и ни в жизни. К примеру, она рассказала ему о своём первом разе. И то был не секс! Поцелуй. Как с мальчишкой из школы они целовались впервые, и он и она. Не стесняясь, слюнявя друг друга, и думая, что это и есть поцелуй.

— Ты смешная, Ириш! Я как будто с подругой болтаю, — сказал Михаил.

«С подругой», — подумала Ира. Обидно звучит! Хотя, что в этом такого обидного? Ну, не будут встречаться, останутся просто друзьями. Будет рассказывать ей, как встречается с кем-нибудь, лучше, стройнее её...

— А с пациентками часто знакомишься? Признавайся! — шутливо спросила она.

— Нет, с пациентками, это табу, — бросил он, — Они же начнут потом требовать скидку! То отбели, то запломбируй. А я же не альтруист.

— Да, и к тому же, заглядывать в рот — как-то не сексуально, — сказала Ириша.

— Хуже может быть разве что быть гинекологом, да? — рассмеялся на том конце провода Миша.

Они, как обычно болтали. Потом он внезапно сказал:

— Слушай, Ир! Там, у вас в городе, выставка будет, медицинского оборудования. Хочу себе новый зубодробительный станок прикупить.

— Ого! Звучит угрожающе, — отозвалась она, не желая себе представлять, что последует дальше.

Он предложил:

— Может, встретимся?

Ира сглотнула:

«Зачем?», — захотела спросить. Ведь итак всё прекрасно! Общаются, вот. Беззаботно болтают. А так... Он увидит, какая она. И не станет ей больше звонить.

— Ну..., - растерялась Ириша, — Я не знаю. А это, какого числа?

— Я ещё уточню и тебе сообщу, — обещал он.

Теперь Ира жила в напряжении. Отказать? Но какую отмазку придумать? Сказаться

«С другой стороны, почему бы и нет?», — размышляла она. Теперь, когда даже другие заметили, что она похудела, можно было одеться эффектно, завить волосы, сделать мейкап...

Проходя мимо зеркала, Ира застыла. Взглянула в упор. В профиль чуть выпирает живот. А уж грудь, и подавно! Но если втянуть, если выпрямить спину, поставить себя на каблук. На удобный, широкий каблук! Не на шпильку. Вдруг, они будут гулять?

Она сделала шаг и отставила ногу. Как фотомодель на обложке любимого глянца. Ведь она же красивая женщина! Ну, чего стрессовать понапрасну? Вдруг Миша любит таких, пышнотелых? Таких, чтобы «кровь с молоком»...

Мимо прошествовал их гендиректор. Ира как раз крутанулась на месте, откинула волосы, глядя на то, как они рассыпаются сзади каскадом.

Владлен Станиславович, дядька высокий и статный, пропел, проходя мимо:

— Уууух! — и ударил ладонью себя по бедру. Словно лошадь пришпоривал.

Ира смутилась, щёки стали пунцовыми. Она запоздало кивнула ему:

— Здрасте.

— И тебе здравствуй, Ирочка! Выглядишь очень, — он поднял вверх большой палец, оценив её «классом».

— Вы тоже! — ответила Ира вдогонку. Директор в ответ засмеялся, спеша.

Он был красивый и статный. Вот только... женат. Да и жёсткие Ирины правила не позволяли ей «делать любовь» с кем угодно, пусть даже с директором. Работа себе! Удовольствия — после.

Ира, ещё раз взглянув на своё отражение в зеркале, издала тяжкий вздох. Не отнять! У мужчин за сорок она всегда вызывала неподдельный, живой интерес.

Глава 6

Михаил сообщил ей число и время приезда. И даже выслал билет, в подтверждение того, что не врёт. И действительно, скоро приедет в её родной город, на выставку. Якобы по делам, а сам тем временем жаждет увидеть её.

«Увидеть», — думала Ира. Внутри нестерпимо болело: «Как быть?». Отказать ему в этом она не могла. И решила пойти на вокзал. Предъявить себя сразу, как есть. И увидеть реакцию.

Заблаговременно Ира собралась. Ещё накануне придумала, что наденет. Платье, естественно! Повод такой. И платочек на шею. Платочек был символом. Миша узнает её по платочку. Если узнает вообще...

«А я буду с вот таким рюкзаком», — он прислал фотографию сумки. Это был тот самый рюкзак, с которым он ходит в горы. Ярко-жёлый, как солнце, как манго, как яркий кленовый листок.

«Узнаю эту сумочку», — заметила Ира.

«Да! Мой рюкзак. Со мной повсюду», — написал стоматолог, — «Я буду тебя очень ждать».

Ира зажмурилась. Очень...

«Была, не была», — решила она, одеваясь. Собиралась, как будто на бал. Всё предусмотрела! Удобную, но элегантную обувь. И сумочку в тон. И причёску такую, как в фильмах тридцатых годов. И платье ей шло. Очень шло! А шарфик служил дополнением.

Даже в такси Ира щупала шарф, узелок на котором служил путеводной звездой.

«Я смогу, я признаюсь ему», — убеждала себя. Ловя в зеркале взгляды водителя.

— Главное, нам в аварию не угодить! — усмехнулся в усы добродушно.

— Что случилось? — воспрянула Ира.

Он ещё раз посмотрел на неё:

— Уж больно красивая барышня села на заднем сидении. Отвлекает меня от дороги своей красотой!

Ира смутилась:

— Спасибо.

Красота её в этот день напряжённо ждала непредвзятой оценки того, кто действительно должен её оценить. Ира старалась не вспоминать! Но волей-неволей всё равно возвращалась к его фотографии. Высокий и сильный, широкие плечи и плоский живот. А она? А какая она на том, уворованном снимке? Тоже стройная, хрупкая. Не девушка. Просто — мечта.

Она вышла возле вокзала, и каблучки застучали по плитке, вознося её вверх, в направлении места, куда прибывают междугородние поезда. Было ещё полчаса до прибытия. Ира сходила в туалет и проверила, всё ли в порядке. На смартфоне прилетело послание:

«Я подъезжаю».

«А я...», — озадачилась Ира, глядя в зеркало.

«Я уже здесь», — написала она.

Он прислал поцелуй, подписав: «Скоро реально тебя поцелую».

На глаза навернулись слёзы. Поцелует, ну как же? Побрезгует, чтобы её целовать! И даже не в прыщике дело, который ей так и не удалось должным образом скрыть. В ней самой... Она — врушка! Обманщица, решившая прикинуться кем-то другим. Вот этого он не простит. И уедет обратно в свой город. И больше не станет звонить и писать.

«Я голодный, как зверь! Пообедаем где-нибудь?», — предложил в переписке.

Ире подумалось снова, что он прочитал её мысль. Она ведь с утра не поела! Одну только булочку с маслом и чай. Боялась, живот не сумеет втянуть. И убежать, если что, не сумеет...

Ей стало совестно за свою трусость. А может быть, он не такой? Не такой, как другие. И судит людей не по внешности. Ведь он же общался с ней так... Так открыто, так искренне! Не может всё это пройти.

Ира вышла наружу. Минуя людей, она двинулась к центру платформы. Туда, где, если судить по билету, был Мишин вагон. Рука то и дело возвращалась к шарфу. Как будто в нём заключалась какая-то сила, которой Ире так не хватало внутри. Она стояла, опасливо глядя туда, где уже симафорил огнями прибывающий поезд. Пока ещё тёмная точка, и вот, он становится ближе и больше. И волна обдаёт всех стоящих внизу. Шум прибытия поезда, лязг тормозов.

Ира вскинула голову, сердце стучало сильнее и громче. Она буквально вцепилась в него, в этот шарф. Он, наверно, стоит в числе первых? Готовится выйти? Увидеть её...

Когда вагоны застыли, то на перроне её уже не было. Были разные прочие девушки, женщины. Но только не она! Ира мчалась, как будто он гонится следом. Там, за пределами старых дверей, она села в такси. И даже не спрашивая водителя о цене, бросила нервно:

— В центр! Скорее!

— Что за спешка, родная? Сейчас поедем. Дай мне хоть завестись, — покряхтел мужичок.

Ира прижалась спиной к шершавой глади сидения. Руки дрожали, в висках билась мысль: «Он сейчас там, на перроне. С этим жёлтым своим рюкзаком». А она? Она здесь. Она просто сбежала. Но вернуться туда не могла! Продолжала сидеть, когда такси тронулось. И уже на пути от вокзала до центра развязала удушливый шарф.

Глава 7

Прошло пару дней. И сообщения Миши, звонки и вопросы остались за кадром её повседневности. Ира жила, как обычно. Ждала, когда боль перестанет её накрывать каждый раз с головой, когда видела жёлтые сумки и сумочки, жёлтые зонтики, жёлтый цветок. Жёлтый цвет раздражал! Навевал непонятные чувства. Ей было и больно и радостно. Больно потому, что его

Дома ждал кот. Она назвала его Барсик. Рыжее чудо встречало её и просило покушать. Теперь Ира была не одна! Но глядя на Барсика, почему-то вспоминала его, Михаила. Наверное, потому, что он любил рыжих котов? Ещё он любил шоколадный пломбир. Жёлтый цвет и петунии. Его кот, которого Мише купили родители в детстве, и с которым тот вырос, умер, упал с высоты. С тех пор Миша не мог завести себе новую кошку.

— Вот такой однолюб, — говорил про себя. А она усмехалась:

— Такая редкость сегодня.

Редкость, конечно! Редкая дура — она. Но теперь-то уж что? Он писал и звонил ей в тот день. Но она отключила смартфон и до ночи боялась включить. А потом. Он исчез. Как она и ожидала. Обиделся, видно? Ещё бы! А, может быть, переживал? В одном из его сообщений было написано:

«Ирин, напиши мне хоть что-нибудь? С тобой всё в порядке? Я просто волнуюсь. Не нужно встречаться со мной. Просто дай знать, что жива».

«Волнуется, как же?», — подумала Ира. Он даже не знает её! Только разные мелочи жизни, которые Ира сама согласилась раскрыть. Например, что из всех соков любит томатный. И непременно вприкуску со сладкой булочкой! Что перед сном считает не овец, как обычно принято, а верблюдов. Представляет пустыню и считает в уме караван. Что в детстве однажды убила полёвку. Нечаянно, села в траву и прижала своим толстым задом.

Миша тогда пошутил:

— Твоим задом можно разве что муравья придушить!

Ира не стала с ним спорить. Пусть думает так. Нужно ли ему знать, что в детстве Ириша была кругляшом?

После побега она всё же решилась ему написать. Всего лишь одно сообщение: «Извини. Не смогла. Может быть, как-нибудь в следующий раз?». Зная уже, что следующего раза не будет. Миша ответил не сразу: «Ничего, я понимаю». А вот, что это значило, Ира понять не могла! Только сердце с тех пор билось так, как не билось до этого. И перед сном караван из верблюдов мутнел из-за слёз...

В этот день она возвратилась чуть позже обычного. Зашла в фитнес клуб сразу после работы. Тренировка была кратковременной, но интенсивной. Ноги теперь еле двигались! Зато Барсик был зол. Он сел у порога, взглянул на неё осуждающим взглядом.

— Прости, ну прости, малыш! Понимаю, горшок не убран. Миска пустая. Я плохая хозяйка. Плохая! Ну, куда мне детей заводить?

Ира разулась и бросила сумку у двери, пошла вслед за Барсиком, который в этот раз был молчалив. Котёнок ещё. Пару месяцев только! А гонору на все пару лет.

Ира насыпала корм, заменила в горшке наполнитель. Затем сняла блузу, штаны. И в белье прошагала за сумкой, в которой ютился вспотевший спортивный костюм. На смартфоне горел индикатор. Наверное, «зуммеры» снова шлют мемы друг другу? Или Люсьен развлекает её анекдотами?

Кстати, они с Маратом пережили испытание медными трубами. И тот, кажется, сделает ей предложение. Ещё бы! После такого. Тогда и Люсьен станет дамой замужней и прекратит гулеванить с подругами. Значит, ещё одной радостью минус! А в жизни у Иры есть кот. И он тоже, пускай и маленький, но очень капризный мужчина.

Барсик шумно хрустел, трепыхая хвостом. Ира развесила тряпки сушиться. И бросила сумку лежать на полу. На смартфоне по-прежнему был огонёк. Но она не спешила смотреть. Для начала помылась, плеснула томатного сока в стакан. А затем уже села к столу, оживила экран, и увидела... «Мишу».

«Я должен был сразу тебе написать. Но стеснялся! Вот это мой брат по отцу», — была подпись под фото. Тем самым фото, которое Ира увидела первым. Где он с рюкзаком.

«Мой брат по отцу?», — недоумевающе думала Ира. Как это... брат?

«А вот я», — написал он, и вслед показалось ещё одно фото. Где этот же «брат» был в компании спутника. Тот был немного пониже его и покрепче. Весёлый, улыбчивый, с красным лицом. Борода прикрывала его подбородок. Такую обычно растят, чтобы скрыть недостатки во внешности. Волосы были пострижены коротко. Он был одетым в спортивный костюм, под которым, намётанным глазом, она разглядела округлое пузико.

«Тут я два года назад, а сейчас похудел. Занимаюсь. И выгляжу вот как», — прислал он другой фотоснимок себя самого. На котором стоял, вероятно в спортзале? В майке влажной от пота. На плечах очертания мышц. И животик поменьше, но всё же торчит. Борода аккуратно пострижена.

На следующем фото он был крупным планом. Лицо, на котором жил каждый мускул. Про таких говорят: «На лице всё написано». Вот и у Миши всё было написано! И доброта, и стеснительность и неуверенность в собственных силах. Широкие губы, улыбка во все тридцать два, напомнила Ире о том, что он — стоматолог. А глаза излучали тепло и какой-то уют.

«Я обманул тебя, Ир! Я прислал тебе фотографию брата. Подумал, если себя покажу, не захочешь общаться. А он у меня — ловелас:) В общем, ты извини. Я всё понимаю! Я уже знал, когда ехал, что такая как ты, не захочет встречаться с таким, как я. Не давлю на жалость! Просто констатирую факт. Ты очень красивая! И это не только про внешность. Счастья тебе в личной жизни, и в целом», — вот так он закончил своё послание. Пожеланием счастья.

Ира легла на диван, ещё раз посмотрела в глаза тому парню, которым был он. Барсик, наевшись и подобрев, тоже вскарабкался на сидушку и лёг рядом с ней.

— Вот дурак, — прошептала она, — Ну, какой же он глупый, а, Бась?

Ира нашла свои лучшие фото. Из тех, где она была не подшофе и одна. На одном из них, стоя на фоне деревьев в красивом наряде. На другом — крупным планом лицо, без прыща.

Трепеща, отослала их Мише.

«Это кто?», — написал.

«Как бы ты мог оценить эту девушку?», — написала она.

Миша задумался. Ира ждала с нетерпением, что он ответит.

«Красивая, манкая, взгляд будоражит. Фигура такая... Всё, как я люблю», — прислал ей вердикт.

Ира едва не заплакала. Если не врёт, то она будет честной.

«Ты прости, я тебя обманула. У меня нет сестры! Потому пришлось выбрать фото из тех, что нашёл для меня интернет. В общем, я — это я! Вот такая», — снабдила она свой посыл ещё одним фото, одним из любимых. Где Ира была накануне веселья. Завитая, яркая, в кофточке

Барсик игрался с хвостом, ветерок приносил в её мир запах свежей травы. Накануне косили и кучки её продолжали лежать, источая приятный вкус лета.

«Как же я рад, что ты — это ты. Настоящая ты мне нравишься больше», — пришло сообщение.

«А с братом познакомишь?», — она подмигнула ему.

«Вот уж не знаю!», — прислал он суровую рожицу, — «Я, кажется, уже начинаю тебя ревновать».

«А я кота взяла, рыжего. Барсик зовут», — Ира сфоткала котю.

«А камеру починила?», — спросил Михаил.

«Какую камеру?», — не поняла Ира.

«На смартфоне. Хотел позвонить тебе, с видео».

Ира хихикнула, вспомнив ещё один свой безобидный обман. Нажала на вызов и включила значок, обозначающий камеру.

Глава 1

Лидия Семёновна, к своим почти пятидесяти годам, нечасто бывала на море. Так уж вышло, что муж её был не ездок! Максимум мог на рыбалку. Но Лидия Семёновна рыбачить не любила, как и потрошить привезённый мужем улов. Так что добраться куда-нибудь, дальше речушки, могла в компании подруг. Как назло они, все как одна, отдыхали с мужьями.

На счастье семейства, у них была дочь. Бесталанная, крупная, внешне не слишком красивая, Маша. Но дочку любили, лелеяли оба родителя. Так как больше родить не могли. Не случилось! И Лида всегда потакала желаниям дочки. Хочет мальчика? Будет ей мальчик. Благо, что муж был чиновником, и раздобыть мог любые контакты. Хочет быть краше всех на своём выпускном? Мать закажет швею из Италии, платье пошьют, что у подружек челюсть отвиснет от зависти.

Единственное, в чём разошлись их с дочерью взгляды, был вопрос поступления в ВУЗ. Мама с отцом прочили Маше карьеру госслужащей. Уж очень хорошее место! Не пыльное, хлебное. Всегда под присмотром отца. Но Манюня решила, что хочет играть. Быть актрисой!

— Ну, с чего бы? В роду никого не играло на сцене! Да и это же бред! Лицедейство. За это казнили в средние века, — пыталась воззвать к её разуму мама.

Но дочка впервые была непреклонна. И даже готова была выйти замуж за мальчика, которого ей подобрали родители. Тот был застенчив, но очень хотел подружиться с семьёй, стать приближённым отца и сделать карьеру политика.

— Мамочка, ты не понимаешь! — упорствуя, Машенька гнула своё, — Это искусство! За это людей превозносят, а уж никак не казнят.

— Это ты не понимаешь, родная, — в слезах обращалась к ней мать, — Быть актрисой — обречь себя вечно искать амплуа. Ну, кого же ты будешь играть? Ведь не главные роли!

— Почему же не главные? — Маша смотрела кино и любимейшей из современных актрис у неё была Мелисса Маккарти, — Вот Мелису Маккарти дважды номинировали на премию Оскар!

— И что? Ни одной не получила в итоге? — издевательски фыркала мама.

Отчего Маша хмурила бровки, а те у неё были очень густыми, в отца:

— Мамуль, ты рассуждаешь предвзято. Сейчас не хватает таких типажей, как у меня. Не худышек, а настоящих, простых, русских женщин.

Не отнять, в чём-то Манюня была неизменно права. Типажей не хватало! Повсюду, как говорили в фильме: «Одни сэмочки, да эмочки». А простую, типичную женщину некому сыграть. Вот только Лида Семёновна никак не хотела видеть свою ненаглядную Машу в роли простой и типичной. Ведь Манюня совсем нетипичная и непростая.

— Машуль, может, ну его? — смягчалась она, — Ведь расстройство одно! Ну, все нервы истрепишь?

— Истреплю! Оно стоит того! — убеждённо кивала Манюня и готовила свой монолог.

Конечно, экзамен она провалила. Но, когда комиссии стало известно, чья Машенька дочь, то они изменили решение.

— Я, конечно, возьму её, но…, - объявил «по секрету» ведущий артист-театрал, — Вы же понимаете, что дальше ей придётся самой? Ведь у нас не положено в театре, по блату.

— Ваша правда, — сказала в ответ её мать. В её интересах как раз было, чтобы сложилось не так, как Манюня хотела. Чтобы хоть кто-то сумел объяснить, что игра — не её! Вот сыграет пару раз «молчаливый гриб в пятом ряду молчаливых грибов», и успокоится. Вернётся под крылышко матери, станет учиться в нормальном, проверенном ВУЗе.

— Вы уж построже с ней, — сокровенно шептала она.

— Вы серьёзно? Построже? — удивлялся артист-театрал.

В итоге Манюне давали сыграть молчаливых грибов. А она так рвалась к драматизму. И буквально его источала! Возвращалась домой вся в слезах. Говорила матери:

— Разве я плохо играю? Я даже заплакать могу на заказ! Вот, — и принималась рыдать безутешно. Отчего материнское сердце рвалось. Ведь могла посодействовать. Связи и прочее. Вот только зачем?

Пару курсов она отучилась. Впитала в себя атмосферу актёрского ВУЗа. И даже встречалась с парнями-актёрами. Те, правда, были с ней просто из жалости, не из любви. А Манюня, доверчивый глупый ребёнок, видела в каждом из них свой оплот.

— Маменька, я так люблю его! Гриша — талант. Он играет на сцене, — говорила она, возвращаясь домой.

Когда этот «талант», предпочтя ей другую, шёл дальше, Манюня опять убивалась на широкой материнской груди.

— Все они сволочи, — гладила мама волосики Маши. Те были тонкими, словно пушок.

И вот, после очередной «любви», от которой дочь так исстрадалась, что даже скинула пару кило из привычных восьмидесяти. Мама решила, что нужно поехать на море! Отдохнуть и насытиться солнцем. Загореть и наесться тропических фруктов. И в качестве места для отдыха ею был выбран Таиланд.

Малолюдный тропический остров сулил им спокойствие и благодать. Сама Лидия Семёновна уже не решалась подставлять своё тело лучам. Но дочурка лежала на солнце, не глядя на маму.

— Доченька, мажься! — велела ей мать.

И Машенька мазала жирно, обильно. И покатые плечи, и полный живот и широкие бёдра. Всё мазала! После ложилась, надеясь, наверно, что солнце избавит её от жиров.

Их отель был шикарным. Впрочем, как все находящиеся здесь! Отелей было немного, и каждый имел выход к морю и собственный пляж. Их пляж был самым красивым. На окраине острова, в плену у раскидистых лиственных крон и изогнутых пальм. И прибой здесь был краше всего! Монотонный, лазурный. Прозрачный, как будто слеза.

Лидия Семёновна с упоением делала фото всего. В том числе Машеньки.

— Сфотографируй мамочку на фоне моря, — просила она.

— Мам, ну, я загораю! Сейчас солнце уйдёт!

— Не уйдёт, — напирала она.

И Манюня, поднявшись с большой неохотой, принималась вершить фотосессию мамы в прибрежных волнах.

В этот день, завершив ранний завтрак, они вышли на пляж, оказавшись практически первыми. Здесь, под зонтами, все были знакомы! Кто зря не осилил бы этот курорт и отель. И приличные

На песке миниатюрные тайки готовили нечто особое. Рукотворный алтарь из цветов и бамбука. Прозрачная ткань воспаряла на нём, как фата.

— Неужели, готовится свадьба? — спросила она.

Персонал понимал их язык. Почти все постояльцы здесь были её соотечественниками. Так что тайка ответила:

— Да, мадам! Здесь бить свадьба. Символический.

— Символический? Это как? — уточнила Лидия Семёновна.

— Ну, это, — попыталась она объяснить, и толкнула другую локтём, — Это чтобы красиво.

— Красиво! — похвалила в ответ Лидия Семёновна и даже слегка отошла, предпочтя оценить общий вид.

Сквозь высокую круглую арку просвечивал берег и море. На фоне почти белоснежных цветов оно было ещё голубее. А белая ткань оттеняла его, словно парус на мачте того корабля.

— Это лилии? — Лида принюхалась.

— Да, мадам! — отозвалась работница. Тайки все, как одна, были мелкими, дробными. Рядом с ними Лидия Семёновна казалась себе Гулливером.

«И как они только живут с таким ростом», — с какой-то жалостью даже, она оценила обеих.

— А это? Орхидея? — спросила вдогонку, понюхав иной, изумительной яркий цветок. Он не пах!

— Орхид! — кивнула служанка, — Это символ острова! Розовый цвет очень редкий.

«Красиво», — подумала Лида. И пошла в направлении шезлонгов, желая позвать свою дочь. Машенька грузно лежала, подвинув свой так, чтобы ноги её загорали. Из ушей торчали наушники, волосы слиплись от пота. Родимое пятнышко блекло на фоне широкой спины.

— Манюнь, просыпайся! — потрогала Лида дочь за руку.

Та пробурчала:

— Мамуль, отвали.

Лидия Семёновна привыкла к тому, что Маша манерами не отличалась. Избалованный всеми ребёнок, она с детства привыкла к тому, что её не бранят. Даже когда уронила отцовскую флешку с важнейшим отчётом в аквариум к рыбкам, её не бранили. Ведь Маша хотела, как лучше! Хотела проверить: промокнет она, или нет? Даже когда вырезала из маминых платьев наряды для Барби, её не ругали. Это значит, у Маши есть вкус.

И только когда, взамен мальчику Петеньке, которого папа и мама сулили в мужья, притащила в их дом неизвестно кого, оба топнули ножкой.

— Не бывать тому! — фыркнул отец и закрылся в своём кабинете.

Лидия Семёновна тоже была недовольна. Но, как всегда, попыталась воззвать к чувству долга отца.

— Дорогой, ну, у дочери первое чувство. Ну, ведь нужно понять и простить, — убеждала она.

Муж противился:

— Нет! Ну, ты видела это убожество? Он ведь даже ножом и вилкой есть неспособен. У него же родня из деревни и сам он такой, от сохи, — он поморщился.

— Дорогой, — погладила Лидочка руку супруга, — Я полагаю, что этот вопрос можно просто решить. Просто дай ему денег.

— Дать денег? — уставился он.

— Да, просто дай, — пожала плечами она.

— И это поможет? — удивился он так, будто деньги не главное в жизни.

— Конечно, — шепнула супруга.

И в самом деле! Такой безотказный подход их избавил от «вредного зятя». Правда, Манюня страдала и плакала. Но море должно было всё излечить. Так что мать отнеслась с пониманием к этому хамству.

— Милая, тут такое… Ты должна это видеть! — шепнула она.

— Что там? Криштиану Роналду приехал? — хмыкнула Маша, не удосужившись даже поднять головы.

— Ну, возможно! Вполне. Я не знаю пока, — обозначила Лидия.

Маша привстала:

— Ну, чё там ещё?

Верх купальника остался лежать на шезлонге.

— Прикройся, родная! — смутилась Лидия Семёновна.

Мужчина, что возлежал позади, неодобрительно крякнул.

Закатив глаза, Маша села. И только после решилась-таки повязать на себя то, что она называла купальником. А по факту то был не купальник, а тряпочки. Спереди три, а сзади… А сзади тесёмки, определявшие, где на обширном «плацдарме» находится зад.

— Ну, посмотри, обгорела ведь! Я говорила тебе, мажься кремом! — спохватилась Лидия Семёновна, глядя на Машины плечи, и тут же забыла о том, что хотела сказать.

— Ой, это чё там такое? — спросила Манюня, увидев.

Алтарь был готов и украшен. Да так утончённо, что возле него была очередь. Все желали иметь фотографию рядом с такой красотой. Маша тоже желала! Она поднялась, потянулась. Напялила шляпу, прикрыла парео свой пышный задок и отправилась, бросив растерянной матери:

— Мам! Ну, чего ты? Идём!

Лидия Семёновна встала, прижала к груди телефон. И зачем она только сказала сейчас? Вот спала бы себе на шезлонге… Теперь эту бурю по имени Маша не остановит никто.

Конфликт соизволил начаться, когда Маша приблизилась к арке. И, желая найти нужный ракурс, отодвинула ту, что уже примостилась у правой стены.

— Слышь, корова, ты чё, обурела? — незнакомка с губами, надутыми ботексом, тоже была не готова отдать свой «престол».

— Ты кого коровой назвала, надувная кукла? — набычилась Маша, — Я сейчас тебе тюнинг лица устрою бесплатный, поняла?

— Офигеть! — процедила девица, моргнув накладными ресницами, и добавила, глядя на двух офигевших подруг, — Говорящая корова! Вы такое видали когда-нибудь?

«Ой, что будет сейчас», — спохватилась Лидия Семёновна. Но помешать не могла! Маша врезалась в девушку так молниеносно. Словно и правда, боднула её! Та, не сумев устоять, повалилась на арку. И арка упала на белый песок. Громкий треск, и цветы разбросало по пляжу. Завёрнутый в ткань силуэт бултыхался, пытаясь подняться с колен.

— Вот так и стой, кукла Барби! Тебе идёт эта поза! — добавила Маша и грозно ушла, оставляя глубокие вмятины в белом песке.

Глава 2

Лидия Семёновна была, не то, чтобы очень красивой. Но вполне привлекательной женщиной. Правда, рот маловат. Как любила говорить её мама:

— Рот, как куриная гузка, — что весьма печалило Лидию.

Но вот глаза у неё были на редкость большими и ясными. И даже с возрастом не утратили цвета!

— Сплошные глаза на лице, — опять же из маминых уст, эту реплику она воспринимала уже, как комплимент своей красоте.

Именно эти глаза и влюбили в себя её мужа. Фигурой она отличалась обычной. И талия есть, и ноги нормальной длины. Волосы, в принципе, тоже сойдут! Не слишком густые, но и не жидкие. Как, к примеру, у матери. Та вечно любила начёсывать, чтобы придать им объёма.

Мужчина, с точки зрения Лиды, не должен быть слишком красивым. Опрятным быть должен! А вот красивым — нет. Так что её ненаглядный Аркаша пришёлся по вкусу по всем пунктам сразу. Высок и фигурист. Волосы гуще, чем даже у Лидочки. И такой выразительный рот. Совершенно не мужской, на её взгляд, очень чувственный рот, он всегда был надменно изогнут.

— Вдоль маленьких домиков белых

Акация пышно цветёт,

Хорошая девочка Лида

На улице южной живёт …

Когда доходило до фразы:

— А чем же она хороша? — то Лидочка произносила её с преувеличенным любопытством. Желая услышать скорее: ну, чем же? Ну, чем?

И Аркаша объяснял ей, чем именно. Что «с именем этим ложится, и с именем этим встаёт». И так далее, согласно стихотворению. Венчал выступление поцелуй, как доказательство вечной любви.

И не страшно, что взгляд у Аркаши был робкий, в глубине обрамлённых ресницами глаз. И глаза были цвета, какого-то серого. Слишком мелкие, в сравнении с ртом. Лида искренне полюбила его, отдала ему душу и тело.

«От любви настоящей родятся красивые дети», — прочитала она как-то раз. Тем страннее было, когда родилась их Манюня. Несуразный вопящий комок! Чем скорее росла, тем дурнее она становилась. Но ведь любовь их с Аркашей была настоящей? Так в кого получилась их дочь?

В наше время, когда медицина творит чудеса, исправляя любые огрехи природы, беспокоиться было напрасно. Вот только… Уж очень размытым был выбор: с чего бы начать? Машенька, в силу каких-то немыслимых сбоев, смогла перенять от родни разом всё. Только всё наихудшее! Редкие бабкины волосы, дедовы ступни и тяжесть фигуры. От матери, нет, чтобы взять те же глазки! Взяла неказистый и маленький рот. А глаза от отца, мелковатые, колкие, странного цвета.

— С лица воды не пить! — говорила мать Лиды, бабуля Манюни. И была права.

Но ведь не только с лица, но и с тела. Так, Машенька вышла какой-то несобранной. В силу роста могли бы отдать её в спорт. Только к спорту дочь с детства была равнодушна. Полнела и ела, плюя на себя. Утоляя обиду на жизнь аппетитом!

И Лида не гневалась. Как сохранить оптимизм, когда вокруг одни «девочки-куколки», а ты возле них, как резиновый мяч? Она утешала дочь тем, что не во внешности счастье. И даже красивые девушки частенько страдают от недостатка любви.

Уже в детском саду Манюня была «дружелюбной». Кусалась, бросалась в ровесниц песком. Их всегда выручали отцовские связи! Когда уже в школе, директриса, пылая огнём, говорила им:

— Всё! Отчисляем.

Аркаша изыскивал средства в бюджете на шефскую помощь их школе. Для ремонта крыльца, например. Или для новых спортивных снарядов. Взять того же «козла», через которого прыгали девочки. А Машенька просто валила его на матрас! И мальчишек валила, давая понять, кто здесь главный. И в классе была неизменной звездой.

Со временем прыткость прошла, но характер не сгладился. Машенька так ненавидела тех, кто красивей её. А таких было много! Практически все. И в подруги она выбирала девчонок, кому повезло ещё меньше, чем ей.

Была у неё длинноносая Ольга. В профиль — ну точная баба Яга! Правда, сделав себе ринопластику, Оля мгновенно ушла из подруг. Как и Таня, с которой Манюня дружила ещё с самой школы. И которая в школе ещё «удивляла» весы. Похудев, отсидев на диете, Танюша была позабыта. И место её пустовало с тех пор…

На следующий день арку на пляже поправили. Заново вдели цветы, натянули прозрачную ткань на каркас из бамбука. Та губастая дурочка, вступившая с Машенькой в спор, теперь обходила их с матерью дальней дорогой. А Маша как будто забыла! Спала себе, выставив солнцу свой густо намазанный зад. Уж в чём состояло её преимущество, так это в том, что никто не решался перечить Манюне. А уж если решался, то очень жалел!

Даже арка теперь была ей безразлична. Однако же, действо, которое вдруг началось, привлекло, в том числе и её…

На пляж вышла горстка людей. Двое из них, если судить по одежде, были — жених и невеста. Лидия Семёновна сняла солнцезащитные очки и надела простые. Уж больно староватым ей показался жених! А невеста была просто нимфа в летящем наряде. Вместе с ними шли: девушка с сумкой, в которой несла инвентарь, парень тащил фотокамеру, зонтик, штатив. А прислуга отеля тащилась за ними.

Все скучавшие на лежаках постояльцы отеля вдруг всполошились, привстали и стали следить. Мужчина держал свою спутницу за руку. А та умилительно льнула к нему! Вдруг у него зазвонил телефон. Он, достав его, чмокнул невесту в припудренный носик, и пошёл в малолюдный тенёк. Пока фотограф настраивал камеру, девушка с сумкой, поставив её на песок, начала вынимать всевозможные таинства.

В руках у невесты возник скромный белый букет. Само платье не отличалось особенной пышностью! Скорее, наоборот. Оно было прямым и тяжёлым. Ткань лилась по ногам, и подол утопал в мягком белом песке. Потому ей всегда приходилось его поднимать, чтобы не запутаться. Невеста стояла, позируя. Видимо, время было оплачено! И решили не тратить его, сделать несколько фото.

— Вот же красота-то какая! Романтика, — сказала позади них какая-то женщина мужу.

Тот приспустил очки с носа, посмотрел и угукнул, совсем равнодушный к тому, что творится вокруг. Лида встала, взглянула на дочку, которая, выпятив зад, безразлично лежала спиной.

— Сепильдосина какая-то! — за пару минут до того оценила Манюня невесту.

А посему Лида решила пройтись до ближайшей тени. Она прихватила парео, повязала его вокруг пояса. Шляпу с полями надела. Очки. И, приблизившись к кромке прибоя, стала неспешно идти в направлении тени. Той тени, где и стоял, эмоционально изъясняясь с кем-то по телефону, тот самый, слегка «престарелый» жених.

Дойдя до него, Лида хмыкнула.

«Точно», — подумала вяло. А ведь думала, хоть у кого-то семейная жизнь удалась! Было время, она даже немного завидовала своей школьной подруге, Галине. Представить себе, что она отхватила такого красавца, нельзя было даже во сне! Да и свадьба у них была очень шикарной. Судя по тем временам. А потом… Двое деток, один из которых уже обеспечил им внуков.

Подруги общались, но редко. С тех пор, как Манюня с их дочкой подрались в каком-то из клубов, общение старых подруг прекратилось совсем…

А теперь вот, был повод начать его снова.

— Ну, здравствуй, Кирилл! Ты ли это?

Мужчина застыл и попятился. Телефон чуть не выпал из рук. Лида, надев на лицо свою самую лучшую из улыбок, приблизилась, словно змея.

— А я смотрю, ты, не ты? Еле узнала! Богатым будешь! — она рассмеялась, давая понять, что настроена дружелюбно.

— Э…, -

Белый костюм оттенял его смуглую кожу. Для своих поздних лет он был очень хорош! Ну, ещё бы. Известная личность, публичная, можно сказать. Хотя, если судить по таблоидам, Кирилл Войцеховский старался блюсти репутацию. Владельцем театра он стал недавно, а до этого был режиссёром, прослывшим в известных кругах, как новатор, эстет и любитель всего необычного.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, Лидия! Какими судьбами? — спросил он, косясь на алтарь, где невеста, позируя камере, на время забыла о нём.

— Какими-какими? — ответила Лида с улыбкой, — Такими, как ты! Тоже решили с дочуркой полежать на морском берегу, насладиться природой.

Он покивал, водя языком по губе:

— Ясно, ясно. Хорошее дело.

— А вы тут… снимаете фильм? — уточнила она так невинно, как будто и правда, поверила в это.

— Э… да! — подхватил режиссёр. Кольца на его правой руке не водилось. И Лидия тут же решила погуглить. А вдруг развелись? Только это навряд ли. Репутация, дети и внуки. И… денежный папа Галины, который ему в своё время помог.

— Чудесно, — ответила Лидия, — Как называется?

— Ммм, — замычал Войцеховский, — Мы ещё не придумали. Название в процессе разработки.

Лида кивнула:

— Я думаю, что-нибудь, вроде: «Пылающий страстью песок»?

Он собирался ответить, но так и застыл. Потому что прекрасная нимфа воскликнула:

— Кира! Кирюшенька! Ну, где же ты? Солнышко светит! Скорее! Идём!

— Прости, я…, - начал он.

— Ну, конечно! Я всё понимаю, — ответила Лида, достала смартфон и настроила камеру.

Пока «новобрачный» месил ногами песок и закатывал брюки, она попыталась снять видео. Но подбежавший охранник, сказал:

— Я просить вас убрать телефон! Не положено!

— Почему? — удивилась она.

— По просьба заказчик снимать мочь только фотограф, — сказал смуглый таец. Он был удивительно крупным.

«Наверное, есть среди них и такие», — подумала Лида. С другой стороны алтаря его одетый в форму коллега также просил подошедших зевак, убрать камеры.

Она прогулялась до края их пляжа. Территорию вокруг алтаря «оцепили»! Ещё бы собак по периметру, и было бы ясно, что это — секретный объект. Лежаки в отдалении были похожи на скопление мухоморов. А люди, утратив возможность снимать, разошлись.

Лида снова включила режим на смартфоне. Засунула камеру в трусики так, чтобы наружу торчал объектив. Парео накинула сверху, на плечи. И, подойдя, принялась наблюдать. Охранникам было не видно смартфон. А тот, между тем, продолжал делать видео! Лида слегка отодвинула ткань, наклонилась…

«Новобрачные» возле украшенной арки как раз целовались. И даже доверчивой Лидочке было понятно, что это — не фильм.

Глава 3

Машенька после коктейля спала. Даже вроде храпела.

«Алкогольный», — подумала Лидия Семёновна, сунув носик в стакан. Но, вместо того, чтобы злиться, испытала какую-то жалость к своей непутёвой Манюне. Ну, страдает ребёнок! Ну, что с неё взять? Ведь обидел её этот парень. А Маша не знает всего. К примеру, того, как «жених» торговался с Аркашей, когда тот предложил ему сумму, вполне приличную, стоит сказать.

— Как-то вы дешёво цените дочку, — кривлялся Аркадий, пытаясь его парадировать после.

Жена удивлялась:

— Да как только земля таких носит!

Они сговорились, что Машке ни слова. Она просто думала, он её бросил. Без повода, так, заодно.

И теперь её дочка страдала. Страда по-взрослому, хотя и была ещё девочкой. Глупой, наивной и верящей в чудо! И вся эта внешняя прыть, это всё — напускное. Лишь броня для прикрытия юной души.

Лидия Семёновна заботливо прикрыла Манюнину тушку парео. Чтобы та не сгорела на солнышке. Задумалась, глядя на море. Раньше она всё ждала, когда дочь образумится. Бросит актёрский, поймёт! Но Манюня вцепилась в идею играть как удав. И Лидия Семёновна даже смирилась с таким результатом. Пускай! Может быть, сцена заменит ей личную жизнь?

Только вот знала она, что Манюню не ждёт сногсшибательный взлёт, как не ждёт и падение. И будет она волочиться за «примами», играя каких-нибудь дылд. А вдруг в ней, в самом деле, погибнет актриса? Утонет от творческих мук?

Она посмотрела на действо в конце белоснежного пляжа. «Церемония» виделась ей полноценной. Даже священник пришёл! Правда, наверное, он тоже был ряженый? Как и жених с невестой. Первый — женат! А вторая… Вторая — обычная шлюшка, которой приспичило съездить на море с чужим мужиком.

Лидия Семёновна ещё раз просмотрела то видео, которое смог зафиксировать её смартфон. Видно было не очень! Приблизить она не могла. Фотографии сделать подавно. Приходилось довольствоваться тем, что есть. Но, навряд ли дойдёт до того, что она отошлёт это видео Гале. Ведь сама же останется крайней в итоге? Итак не общаются несколько лет.

И вдруг, лёгкий бриз ей навеял другую идею. Записать разговор с Войцеховским. И вывести того на откровенность. Если, конечно, получится…

Сзади послышалось:

— А кто там? Звезда какая-то что ли? — голос принадлежал взрослой женщине.

— Кажется, я эту девушку видела где-то, — сказала другая, значительно младше, наверное, дочь.

— Может, модель? — предположила первая.

— Актриса по-моему? — ответила вторая.

— Нет! Она в ток-шоу снималась, — начался спор.

Вдруг мужской произнёс:

— Да, какая разница? Людям просто не хочется, чтобы на них все глазели.

— Раз не хочется, тогда бы и шли! — недовольно буркнула женщина старше.

— Так они и ушли на окраину пляжа, — сказал её, видимо, муж.

Лида не стала их слушать. Она тихо вздохнула, проверила, спит ли Манюня. И пошла добывать ей «счастливый билет».

Войцеховский нашёлся всё в той же тени. Пока его нимфа гуляла по пляжу, продолжая свою фотосессию, он, успокоено глядя на море, курил.

— Не угостишь сигареткой? — подошла к нему Лида.

— Не знал, что ты куришь, — сказал он, мельком посмотрев на неё. Конечно, куда интереснее ему представлялось наблюдать за прогулками нимфы. И тем, как она поднимает подол и визжит, когда на песок набегает волна.

— Я тоже не знала, что ты… как бы это сказать… разведён? — улыбнулась Лидия Семёновна, угощаясь его сигареткой. Она никогда не курила! Ну, разве что, в юности пару раз, за компанию с той же Галиной, подругой её школьных лет.

— Э… с чего ты взяла? — удивился Кирилл.

Лидия долго держала в руках сигарету, пока на его зажигалке не вспыхнул зазывный огонь.

— Ну, судя по происходящему, — проговорила задумчиво и обвела взглядом пляж.

Кирилл напряжённо вздохнул:

— Лида, это… Как бы тебе объяснить? — было видно, как трудно даётся ему объяснение, — Это такая церемония. Чисто символически! Она ничего не значит.

— Ну, я уж не знаю, что это значит, — мечтательно выдала Лида, — Но выглядит всё это очень

Вроде она похвалила его. Но укол в её фразе был явным.

— Ну, как я и сказал, чисто для галочки, — бросил Кирилл. Спохватился…

— Для Галочки? — брови Лидии взлетели на лоб.

— Тьфу ты, чёрт! — он провёл по лицу.

Она поднесла сигарету к губам, сделала вид, что вдыхает:

— А ты покраснел! — усмехнулась.

Войцеховский, и правда, краснея и тужась, пытался найти оправдание. Словно Лида прижала его к этому валуну, что стоял позади и грозит рассказать всё жене. А ведь она пока даже не заикнулась об этом…

— Лид! В общем, это не то, что ты думаешь, — произнёс умоляюще, — Мы с Галиной оба взрослые люди. И давно не живём, как…

— Как муж и жена? — подсказала она.

Он проглотил окончание фразы, кивнул опечаленно:

— Спустя столько лет брака, людям нужно порой отдыхать друг от друга. Она отдыхает на Кипре, с подругой. А я…

— Ты с подругой, но только в Таиланде, — снова закончила Лида.

— Ну, да, — отозвался Кирилл.

Лида подумала вдруг, а так ли ей верен Аркаша? Вдруг под «рыбалкой» он тоже припрятал какую-то нимфу, но только речную, с которой они потрошат карасей…

— Кирюшенька, милый, я всё понимаю, — сказала беззлобно, — Да и не моё это дело, поверь мне!

— Спасибо тебе, — жарко выдохнул он, поиграв желваками на скулах. Наверно, и правда, стеснялся, стыдился, не хотел ударять в грязь лицом?

— У меня одна просьба, — смущённо заметила Лида.

Он оживился:

— Да, да?

— Ты же ещё на коне? — уточнила она, — Я имею ввиду, театр действует?

Войцеховский воспрянул. Словно как раз оседлал своего жеребца. Уж где-где, а в театральных вопросах он был просто мастер. Лида помнила Кирю, как его называла подруга. Такого юного и амбициозного, ещё студента, готового горы свернуть. И свернул! Не без помощи папы, коим был его будущий тесть. Бизнесмен, меценат и известная шишка. При подобной поддержке любая гора покорится.

— Да, верно! Скоро премьера! — Кирилл прямо как-то возвысился, принял небрежную позу, — Я тебе раздобуду любые билеты. Будь уверена, лучшие места. И тебе и Аркадию обеспечены.

Лида вздохнула:

— Да, это прекрасно! Вот только… Моя просьба касается дочери, — она театрально потупила взгляд.

— Дочери? Да, ну, конечно! — ответил Кирилл, — И дочери тоже возьму. Три билета. А, хочешь, четыре, или пять? В общем, сколько угодно.

«Наивный», — подумала Лида, а вслух озадачила:

— Да нет же, Кирилл.

— Ну, а что? — он нахмурился, замер.

— Ты же помнишь, что Маша моя поступила в актёрский? — забросила «удочку» Лида, — Ты бы не мог посмотреть? Ну, устроить ей пробы в свою постановку прям тут. Раз уж так получилось…

Она пожала плечами, как бы извиняясь за то, что так вышло. Мол, ты и мы, на тропическом пляже. Такое бывает не часто! Судьба.

— Прости, Лидия! Я не беру в свою труппу людей по протекции, — покачал головой Войцеховский. Покачал озадаченно, хмуро и как-то расстроено, словно она уязвила его, — Принципы, знаешь ли! — добавил он жёстче.

«Ах, так?», — Лида сжала в руке телефон, — «Значит, мы не хотим добровольно?».

— Принципы? Ну, конечно! — кивнула с досадой, — Могу я попросить твой номер телефона? — вдруг оживилась она.

— А зачем он тебе? — вскинул он брови.

— Ну, как же! Билеты, забыл? — с лёгкой долей обиды ответила Лидия.

— Ах, да! Извини, — хлопнул себя по лбу Кирилл, и вынул из брюк тонкий белый квадратик, — Вот, возьми. Здесь мой российский контакт. Правда, симка сейчас не активна. Но ты всегда можешь найти меня в мессенджерах.

Квадратик когда-то был белым, а сейчас потерял белизну. Видно было, впитал в себя влагу. Крупинки песка, что ссыпался в карман, надёжно прилипли к картону…

«Какая же гадость эти сигареты», — подумала Лида, ощущая во рту горький привкус табачного дыма.

— Чудесно, Кирилл! Благодарю, — покивала она. И ушла.

А Кирилл, получивший свободу, пошёл к своей нимфе и встал рядом с ней. Чтобы фотограф запечатлел этот чудный момент.

Подойдя к своему лежаку, Лида вспомнила, что диктофон до сих пор её пишет. А она чертыхнулась разок, когда чуть не упала, споткнувшись об оставленный кем-то кокос. Она сохранила полученный файл, обозвав его «Запись улик». И присела под зонтик, на свой опустевший шезлонг.

Маня тут же проснулась. Простонала под шляпой:

— Мамуль, это ты?

— Я, я, милая, — Лида погладила дочь по спине. Что не сделаешь ради любимых. Даже пойдёшь на обман! Лишь бы только они были счастливы. Хотя… Обманывать обманщика, значит — рассказывать правду. Так что, выходит, она ни причём.

Глава 4

Отель, где Войцеховский снял номер для себя и своей юной пассии, находился ещё дальше в море, почти на горе. Затаённые в тени пушистых тропических пальм небольшие бунгало, буквально сливались с природой. Словно домики сами выросли тут по велению неких неведомых сил, а не являли собой рукотворный ансамбль.

Ими Лидия с радостью любовалась, заплывая к буйкам. К ним она шла в это утро, получив приглашение в месенджер, непосредственно от Кирилла. Ступени были крутыми, опасными. Внизу — только море, лизавшее камни. Оступишься — смерть! Потому за перилла она держалась так крепко, как только могла.

Кирилл написал ей ещё ранним утром. Очевидно, хотел обсудить тот контент, который был прислан ему накануне? Недолго думая, Лида нашла режиссёра в сети интернет и отправила всё, что сумела собрать. «Мини-муви», как любила говорить Манюня. А также запись их разговора на пляже. Где он буквально признался в измене жене.

Было ли Лидии стыдно? Ну, разве что, капельку! Ведь она не послала его компромат самой Гале. Да и, признаться, совсем не хотела его посылать! Грязное это дело — вмешательство в чужую семью. Не её это дело! Ей лишь надо было устроить судьбу своей дочери. И, коли уж выпал такой редкий шанс…

Из-за выступа серой горы показался уютный морской уголок. Часть отеля, где, кроме ресепшена, был ресторанчик с террасой, шезлонги и барная стойка. За одним из столов она сразу увидела цель. Кирилл помахал ей.

— Ну, ты и нашёл местечко! Я еле взобралась сюда, — сказала она, опускаясь на стул с мягкой белой подушкой.

Вынув из сумочки веер, Лида стала махать на себя. Манюня спала, она редко вставала на завтрак. Обычно просила, чтобы его принесли прямо в номер. А Лида любила купаться с утра. Поутру море чистое, светлое! Как будто сама природа пробуждается, дышит прохладой и свежестью. И так охота дышать вместе с ней…

— Да уж, пытался остаться невидимым, — ответил Кирилл, ковыряя яичницу, — Не получилось.

Он выглядел хмурым, весьма озадаченным. Брови сдвинуты,

— Ты завтракать будешь? — спросил.

— Нет, спасибо! Я ела, — ответила Лида. Она успела позавтракать в числе первых. Съела пару блинов с местным мёдом. Свежевыжатый сок и нарезку из фруктов.

— В прошлом году я забурился ещё дальше. Отправился на Бора-Бора. Снял люксовый номер в отеле, бунгало у самого моря. Думал, там ни души! И что ты думаешь? Встретил знакомых на третий же день! — произнёс Войцеховский, как будто говорил сам с собой.

Лида вздохнула, пожала плечами:

— От себя не сбежать.

Кирилл усмехнулся, жуя:

— В этот раз я решил, что тропический остров в Таиланде — самое то. Середнячок, где сплошные пакетники. Думаю, тут-то уж точно знакомых не будет? Так нет же! И здесь спасу нет!

От напряжения он кашлянул, глотнул содовой.

— А ты поезжай в Африку, Кирь! В трущобах Занзибара тебя точно никто не узнает, поверь мне, — предложила ему Лида.

Кирилл помолчал, покачал головой:

— И откуда ты такая умная взялась?

— Из России, Кирюш! Из России, — с улыбкой ответила Лида. Настроение было хорошим. Предвкушая триумф, он наблюдала за тем, как мечты о спокойствии рушатся, и Кирилл вот-вот согласится на всё…

Вдруг рядом с ними возникло видение. Небесная нимфа приблизилась сзади и встала по правую руку от Лиды. На ней было длинное платье с высоким разрезом, приспущенный верх открывал загорелые плечи.

Кирилл оторвался от трапезы, задышал, собираясь уже возмутиться. Но выдавил только:

— София, я же велел тебе ждать меня в номере!

София, которая словно не видела Лиду, ответила жалобно:

— Ну, мне там скучно, Кирюш!

Он смутился, салфеткой отёр напряжённые губы и отбросил её на тарелку:

— Лидия, это София. Актриса, она играет Ассоль в моей новой постановке. София! Это Лидия — моя старая знакомая. Вот, встретились совершенно случайно, решили позавтракать вместе.

Хлопая глазками, нимфа стояла и молча взирала на Лиду. Словно только сейчас разглядела, что за столиком возле Кирюши есть кто-то ещё. Наверно, поняв, что к чему, и увидев по взгляду Кирилла, как тот недоволен, она улыбнулась, сказав:

— Добрый день! — и заправила за ухо шёлковый локон.

— Добрый день, — вежливо бросила Лидия.

«Старая знакомая», — взглянула она на Кирилла, — «А ты у нас, значит, молодчик?». Тот был как струна! Наверно, боялся, что Софа взболтнёт что-нибудь. Но она, не будь дурой, сказала:

— Тогда я не буду вам мешать! Подожду тебя возле бассейна, — добавила, глядя на Кирю.

«Смышлёная девочка», — думала Лида, задумчиво глядя ей вслед.

— Значит, ты не берёшь в свой театр никого, по протекции? — напомнила вдруг, когда нимфа ушла.

— По протекции, нет, — отозвался Кирилл. Он выглядел как-то растеряно, жалко. Словно парнишку застукали за рукоблудием! И теперь тот не знает, куда деть глаза от стыда.

— Значит, попасть к тебе в театр можно только… через постель? — осведомилась Лидия. В отличие от него, она ощущала себя лучше некуда! Уверенность, словно вода во время морского прилива, прибывала и наполняла её до краёв.

Войцеховский вздохнул, посмотрел в направлении, где уже растворился очерченный платьем, её сарафан:

— Соня действительно очень талантлива.

— Я ничуть не сомневаюсь в этом! — саркастически бросила Лида, — Хорошо быть талантливой, когда у тебя модельная внешность.

— Да причём тут внешние данные? — поморщился он.

— Вот и я считаю, что ни причём! — добавила Лида, — Я считаю, что внешние данные второстепенны. Вон, Лидия Шукшина, не отличалась стройностью, но была очень талантливой женщиной! Инна Чурикова так вообще красотой не блистала. А какой человек! А Гундарева, а Муравьёва? Не говоря уже о Раневской, которой природа, увы, не дала красоты, но сполна наградила талантом.

— Хо-ро-шо, — процедил по слогам Войцеховский, — Посмотрю твою дочь.

Он вздохнул, постучал по столу указательным пальцем:

— Пусть приходит сюда вечерком, часов в шесть. Я устрою ей пробы. На ресепшене спросит меня, я к ней выйду. Согласна?

Лида едва не воскликнула: «Да! Да! Да!», рискуя привлечь к себе внимание всех, кто сидел в этот час в ресторане. Ощущая, как щёки краснеют, она опустила глаза:

— Я буду тебе благодарна безмерно, если ты это сделаешь.

— Вот и договорились, — Кирилл ковырнул указательным пальцем столешницу, — Я же надеюсь, что ты удалишь с телефона всё то, что прислала мне вечером?

— Непременно! — заверила Лидия, — В этом можешь даже не сомневаться.

Она расправила юбку:

— Ну, что ж? Пойду, пожалуй, обрадую Машу? Пускай готовится к пробам.

— Да, да, — покивал Войцеховский.

Лида покинула место их встречи. Прошла, не спеша, вдоль тропинки, окутанной влагой тропических гор. Она обернулась уже возле лестницы. Войцеховский сидел за столом. Теперь ей была видна лишь макушка, рука и кусочек спины. Лидии стало немножечко стыдно! За то, что разрушила отпуск, лишила его романтических грёз. Но с другой стороны, выбор был небольшой. Упусти она эту возможность, то не простила бы себя.

«Может, мечта воплотится, и дочь успокоится?», — размышляла она. Станет, если не суперзвездой, то хотя бы мерцающей звёздочкой. Наполнится светом, которого хватит на всю её жизнь.

Глава 5

Как и любая любящая мать, Лидия не могла быть объективной. Ей нравилось всё, чем увлекается дочь! Даже в детстве, когда Машенька, встав на стульчик перед гостями, излагала Чуковского, она восторгалась, считая её самой талантливой девочкой на свете. Так и сейчас, слушая монолог Ассоль в исполнении Маши, она затаила дыхание, глядя на дочь.

— Здравствуй Бог! Ты меня, наверное, не знаешь, — обращалась Манюня к всевышнему, — Это я каждое утро говорю тебе «здравствуй», а вечером «прощай». Но ты и об этом, наверное, не знаешь? Ты занят миллионами других людей, дела которых поважнее моих. Я знаю — ты сильный и всемогущий. Пожалуй, ты даже сильнее волшебника.

Слова в исполнении дочери так задевали её за живое. Хотелось рыдать, и от счастья и от волнения за то, как пройдут эти пробы.

«Как? Как?», — упрекала себя, — «Понятное дело, Кирилл согласится. Вот только…».

— Манюнь, — робко бросила Лида, — А с чего ты взяла, что это будет Ассоль? Ведь на эту роль у него есть другая.

Маша быстренько вышла из роли. Лицо её стало серьёзным:

— Подвинется! — хмыкнула резко и опять принялась излагать монолог.

Лида тихо вздохнула. Ну, что ж! Будь, что будет. Она вручила ей «удочку», а рыбку пусть ловит сама. Маша сильная, Маша упорная. Она никогда не сдаётся, идёт напролом. И теперь, отодвинет прелестницу Софу, заставив Кирилла сменить утверждённые роли и взять на подмостки её.

Узнав о

— Мама, ты — гений!

У Лиды аж сердце зашлось. Никогда ещё дочь не звала её так. Не смотрела с таким обожанием.

Даже фамилия ей ни о чём не сказала! Манюня уже и забыла о том, с чьей дочуркой дралась в ресторане. Слишком уж много на её счету было подобных эксцессов. А сколько же их ещё будет? На том и стоим.

После этого Машенька стала искать подходящий наряд. Ничего, что могло в её понимании стать таковым, не нашлось до сих пор. И она продолжала играть «роль Ассоль» в труселях и бюстгальтере. После сна под шезлонгом, загар стал неровным. Плечи красные, пузо белее трусов. Разбирая завалы одежды, которые выплюнул шкаф, она возмущалась тому, что «все тряпки отстойные».

— Ну, вот что мне надеть? Это платье? Стыдобище просто! И ляжки вины! — приложив к груди вешалку, Маша крутилась у зеркала.

Даже Лида представляла себе Ассоль как-то иначе. Но, возможно, у Маши получится стать новым гением в старых кругах?

— Нужно что-нибудь длинное, чтобы ноги закрывало! — перебирала она свои платья. Как назло, сред них были только короткие. Так как «манечка» Маши была — носить мини. Она никогда не стеснялась своих полных ног.

— Ну, надень вон те брючки широкие, — Лидия Семёновна указала на синие брюки, торчавшие в груде вещей.

Маша, вытащив их, приложила к себе:

— Мам, ну ты гений!

Эта фраза звучала уже второй раз. И ощущения были такие прекрасные! Как правило, дочь осуждала её, не вникала в советы. А тут…

— И вот эту блузочку белую, Маш, — Лидия встала, извлекла на свет блузку с воланом, — Белый с синим, это же в стиле морском?

— Точняк, мамуль! Ты будешь моим костюмером! — заверила Маша, одобрив предложенный мамой наряд.

Лидия втайне мечтала о том, как однажды к ней в дверь постучат журналисты. Как её пригласят на программу, где обсуждают звёзд театра и кино.

— Какой Мария была в юности? — спросит ведущая.

А Лидия скажет ей:

— Машенька была настоящей, естественной. Она никогда не стыдилась быть собой. Избегала притворства! Для неё вся жизнь — это театр, а театр стал самой жизнью…

«Нет, не так», — подумала Лида, отвлёкшись, — «Жизнь — театр, жизнь в театре, театральная жизнь…».

— Мам! — оборвал размышления голос Манюни, — Ну ты чё, заснула что ли?

— Аушки, — Лидия Семёновна вскинула руки.

— С волосами-то чё делать? — пожала плечами дочура, неприязненно трогая нежный пушок светло-русых волос.

Лида, с нежностью глядя на дочь, вспоминала ту самую нимфу. Вот уж кого не заботит, как выглядеть! Как сделать себя привлекательной. Если природа тебя одарила всем сразу. А тут…

— Моё солнышко, — Лида погладила тёплые Машины плечи, — А давай я тебе заплету колоски? Как в детстве? Помнишь?

Маша в зеркале скуксилась:

— Ну, не знаю! Попробуй.

Пока Лидия старательно делала Маше причёску, та пребывала в своих монологах.

— А какой он? — посмотрела на мать в большом зеркале.

— Кто? — удивилась Лидия.

— Ну, режиссёр этот! На кого он похож? На Олега Янковского? Или на Бондарчука? — запрыгала Маша на стуле.

Лида задумалась:

— Он… Он похож на себя самого.

— А он толстый? Или подтянутый? Брюнет, блондин, рыжий? Усы есть? А борода? — тараторила Машка, как в детстве. Узнавая у мамы, как выглядит дед Мороз.

— Манюнь, ну сама всё увидишь, — устало ответила Лидия.

— Я специально не стала искать в интернете, — доложилась Манюня, — Пусть будет сюрпризом! Я представляю его себе таким усатым взрослым дядечкой, с пузиком и в клетчатом шарфе, — рассмеялась она.

Лидия вспомнила Кирю, сидящего на террасе летнего ресторана. Сказать, что он очень красив? Импозантен? На Лидин вкус нет! Да и так ли важно, как выглядит тот, кого нарекли «исполнителем мечт»…

Маша при полном параде стояла у двери. Лида вызвала дочке такси на ресепшн. Оказалось, что между отелем и пляжем есть вполне комфортабельный способ добраться — гольфкар. Отчего эта мысль не пришла поутру? Хорошо, что теперь осенило!

— Ну, ни пуха тебе, ни пера! — пожелала она своей дочери. Поправила ласковым жестом ей волосы.

— Ага! К чёрту, ма! — отозвалась Манюня. И устремилась навстречу мечте…

Время шло быстро. А Лида не думала, что будет так волноваться! Она блуждала по номеру, не в силах найти, чем занять свой взволнованный мозг. В конце концов, вышла наружу. С балкона был виден бассейн. Возле которого, даже в вечернее время, собирался народ. Мелодичная музыка, звук голосов, плеск воды, слегка успокоили Лиду. Она с тяжким вздохом присела на один из двух стульев, помимо которых, у них на балконе был столик и даже цветок.

Аркашенька сегодня уже написал сообщение. О том, как ему одиноко и грустно без них! Как скучает, как ждёт «возвращения девочек». И с чего ей подумалось, что муж способен изменить с кем-нибудь? Это не в духе Аркаши! Он слишком зависим от них и ленив. Он и в былые-то годы не сильно «вертел головой». Разве что из любопытства…

Смартфон зажужжал в её правой руке.

«Наверно, Аркаша», — подумала Лида. Но там был не муж! Сообщение, вместе с экраном, погасло. Она оживила его, прочитав «Войцеховский».

«Ну, надо же», — вскинула голову. Так быстро? Наверное, хочет её осчастливить? Сказать, что Ассоль в постановке сыграет не пассия с глазками, а её дочь?

Вот только… Послание было другого порядка. Оно содержало всего одну строчку, от которой у Лиды отхлынула кровь от лица:

«Прости, Лидия! Я не могу. Я лучше Гале сам обо всём расскажу, чем возьму твою Машу в свой театр».

Дверь номера скрипнула. Лида схватилась за голову.

«Боже ты мой», — простонала она про себя, ожидая увидеть Манюню в слезах, убиенную этим отказом…

Только Маша была не расстроена. Наоборот! Дочь сияла, как тот самовар. Даже взгляд излучал неприкрытую радость.

— Ну… к-ак прошло? — обратилась к ней Лидия, еле дыша.

Маша скинула блузку:

— Ой, мам! Он такой… Он такой…

— И какой же он? — Лида прижалась спиной к стеклянной двери их балкона.

Между тем Маша вскинула руки:

— Ой, мама! Он — гений! — и, судя по взгляду, по голосу, она не шутила.

— Да что ты? — недоверчиво бросила Лида.

— Да, мам! — подтвердила дочура, снимая штаны, — Он сразу буквально увидел во мне потенциал. Он так и сказал: «Потенциал должен быть». И увидел!

— Да что ты? Глазастый какой, — Лида сцепила ладони в замок, так как руки её норовили вцепиться в гардину.

— Да! — продолжала делиться Манюня, — Ты себе не представляешь! Он плакал, когда я читала. Он просто рыдал от восторга!

«От восторга ли?», — думала Лида, кусая губу.

— А…

— Он сказал…, - вдохновенно ответила Маша, — Сказал…, - кажется, воздуха ей не хватало, и она набрала его полную грудь, — Он сказал, что ему нужно остаться одному, чтобы осмыслить услышанное.

— Ммм, — понимающе хмыкнула Лида.

Уж что-что, а врать Войцеховский умеет! Да и Машеньку обмануть проще простого. Достаточно дать ей надежду. А после… её отобрать!

— Мамочка, — Маша сглотнула, держа в руках блузу.

— Что, солнышко? — Лида ступила к ней ближе, испуганно глядя на дочь, в глазах у которой стояли прозрачные слёзы. Впервые за долгое время та плакала! Неужели, он всё же сказал…

— Мамочка, — снова шепнула Манюня и, прижала к лицу невесомую ткань.

— Что, Маш? Что случилось? Он обидел тебя? Ну, скажи, — трепеща и горюя всем сердцем, Лида тихо смотрела на дочь.

Та, на время убрав от лица свою блузку, призналась:

— Я просто… Теперь поняла, что такое любовь.

Манюня продолжила плакать, как будто любовь причиняла ей боль, от которой хотелось избавиться.

«Господи», — думала Лидия, — «Господи, только не это».

— Но ведь он же… женат? Он же… старше тебя? Он же…, - доводы быстро закончились.

Маша присела на стул, продолжая рыдать:

— Мне плевать! Я умру без него! И я буду играть в его театре, чего бы мне это ни стоило.

От автора

Дорогие друзья!

Спасибо за то, что прочитали сборник коротких историй. Буду рада, если поделитесь мнением о том, какая из них вам понравилась больше. Не забывайте подписываться на автора, чтобы быть в курсе новинок. Ваша Мари.