Резонанс

Пролог

Аделин Хамфрис

Резонанс

АВТОРСКОЕ ПРАВО © 2025 АДЕЛИН ХАМФРИС

Все права защищены.

Никакая часть данного издания не может быть воспроизведена, распространена или передана в любой форме или любыми средствами, включая фотокопирование, запись или другие электронные или механические методы, без предварительного письменного разрешения издателя, за исключением случаев, предусмотренных законодательством США об авторском праве.

Все события, имена, персонажи и происшествия, описанные в данном произведении, являются вымышленными. Любое сходство с реальными лицами (живыми или умершими), местами, зданиями и продуктами не предполагается и не должно подразумеваться.

Дизайн обложки: Аделин Хамфрис

Благодарности

Моему мужу. Вселенная становится ярче, когда ты в ней.

И моей невероятной «Уличной команде» (Street Team).

Спасибо, что стояли рядом с этой историей с самого начала. Ваше воодушевление, поддержка и вера в Джуда и Эмму значат для меня больше, чем я могу выразить словами. В этой книге есть частичка каждого из вас. И любой успех, который она обретёт, — потому что вы поверили в неё первыми.

Instagram: @kaylas_malice_corner, @bookmarkedbylibby, @boundedandbookish, @rskyexo, @sosweetbyhailey

TikTok: @kelseyhartley, @destinydaniii

Хармит Каур Гхай, Кейтлин Стафински

Миньера, Эшли, Джулия, Бриттани, Эмма, Микаэла, Кристал, Челси, Эми, Кэти, Сара, Эшстин

Предупреждение о содержании

Эта история исследует любовь в самых хрупких её проявлениях — наряду с горем, зависимостью, травмой и сложными способами, которыми люди пытаются выжить в боли. Это, возможно, самая тёмная книга из трилогии, исследующая более сложные темы травматической привязанности.

На этих страницах вы встретите темы, которые могут оказаться тяжёлыми для некоторых читателей, включая:

Изображение употребления наркотиков и зависимости

Сексуальное насилие над главным героем со стороны мужского антагониста

Пересечение сексуальных связей (не считается изменой, так как главные герои не состоят в эксклюзивных отношениях)

Эмоциональное насилие / травматическая привязанность / шантаж

Дисбаланс власти и реалистичные психологические пытки (основанные на павловских методах)

Проблемы с психическим здоровьем / суицидальные мысли

Преступность / насилие / кровавые сцены

Сексуальные сцены, включая сексуальное насилие

Эти элементы включены не легкомысленно. Они являются частью истории, которая стремится показать реальность любви к человеку, который страдает. Поступки главного героя разбивают сердце, а его реальность жестока.

Пожалуйста, заботьтесь о себе во время чтения. Можно сделать паузу. Можно пропускать разделы. Можно отложить книгу и вернуться, когда будете готовы — или не возвращаться вовсе.

Если эта история вызывает у вас тяжёлые эмоции, вы заслуживаете поддержки за пределами этих страниц. Вы не слабы, если вам нужна помощь. Вы человек.

Ваше благополучие важнее, чем завершение любой книги.

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Огни города расплываются за окном, отражаясь в глянцевом чёрном кузове моего Lamborghini Revuelto 2025 года. Подарок Алексея. Его способ смягчить удар от того, что пришлось оставить группу в Штатах. Признаюсь, Москва выглядит красиво ночью из-за руля.

«Nightcrawler» Трэвиса Скотта грохочет из динамиков, бас вибрирует сквозь кузов машины, проникая в кости. Я позволяю музыке заглушить всё остальное. Чёрная футболка прилипает к груди, когда я опускаю взгляд на руку. Следы от уколов вьются между татуировками — тонкие напоминания о том, что вопреки всему я всё ещё жив.

Я выдыхаю дым и смотрю, как он сворачивается в холодном воздухе, извиваясь, как грёбаные призраки, которые не уходят из головы, как я ни стараюсь. Ветер раздирает мои спутанные чёрные волосы, когда начинается припев. На мгновение я чувствую странное спокойствие. Обдолбанный, отстранённый… и неуязвимый.

Будто мир — просто фильм, который я смотрю, а не жизнь, которую я на самом деле проживаю.

Вопреки здравому смыслу, мысли уносятся к ней — к той искре в её медово-карих глазах, когда она смотрела на меня снизу вверх…

Это воспоминание больше не должно иметь значения… но оно болит в том месте, которое я пытаюсь похоронить под басом, дымом и скоростью. Так лучше. По крайней мере, она в безопасности.

И Майк.

Я оставил их не просто так. Я говорил себе, что расстояние со временем притупит всё. Но каждая песня, каждый порыв ветра, каждая полоса пролетающих фонарей возвращает меня к жизни, от которой я ушёл. К человеку, которым я был. Я отказываюсь произносить её имя даже в собственной голове.

Мой телефон жужжит, я бросаю взгляд.

Адриана:

Привет, малыш. Я знаю, ты наслаждаешься этой машиной, счастливый ублюдок. Я бы хотела, чтобы Нолан купил мне такую. Ужин в 7. Встретимся в отеле и поедем вместе.

Я не отвечаю. Мои руки на руле, глаза на дороге. Город простирается бесконечно впереди, неон вплетается в темноту, а скорость растёт.

Быстрее.

Дальше.

Прочь.

Вот кто я теперь. И сегодня, по крайней мере, я могу притворяться, что меня это устраивает.

Я должен.

Глава 1

ЭММА ИСТОН

Я не могу перестать трястись. Такое чувство, будто меня вытащили из ледяного озера, но я укрыта больничными одеялами. Зубы стучат так сильно, что болит челюсть, каждая мышца напряжена, будто тело готовится к неизбежному удару. Руки не слушаются. Я прижимаю их к бёдрам, пытаясь заземлиться, вдохнуть, но лёгкие постоянно забывают, как это делается. Кардиомонитор продолжает истошно пищать, предупреждая, что паникует, как птица, застрявшая в расщелине, где может умереть. Мне кажется, что в конце концов оно забьётся так быстро, что просто споткнётся само о себя.

Он ушёл.

Он ушёл, он ушёл, он ушёл —

Я сжимаю телефон в руке, но толку от этого нет. Я звонила ему столько раз, что большой палец онемел. Но он заблокировал меня. Снова.

Я только что вернула его.

Мысль разрывает моё глупое, разбитое сердце. Я вернула его. Его голос. Его смех. Его руки на мне, любящие меня, будто я стоила того, чтобы выжить.

И они забрали его у меня.

Грудь рушится внутрь, боль взрывается за рёбрами, и я складываюсь пополам с рваным звуком, вырывающимся из меня. Желудок резко подкатывает. Я едва успеваю повернуться, прежде чем меня выворачивает через край больничной койки, желчь жжёт горло, а тело опустошается, будто пытается вытравить его из меня.

— Эмма, чёрт —

Руки хватают меня, прежде чем я падаю и ударяюсь о пол. Сильные руки. Майк.

Я падаю в него, рыдая так сильно, что не могу вдохнуть, лицо уткнуто в его плечо, а моё тело полностью предаёт меня. Сердце словно разлетается на осколки, трескаясь, распадаясь

— Я не могу… — выдавливаю я. — Я не чувствую рук. Лица. Я не могу — Майк, он ушёл от нас. Он ушёл от меня.

Где-то слева плачет Хизер.

Вбегает медсестра, её голос слишком спокоен для моего состояния. — Хорошо, милая, мне нужно, чтобы ты дышала со мной. Можешь посмотреть на меня?

Не могу.

Всё, что я вижу, — это он. Всё, что я чувствую, — это эхо его отсутствия. Ту пустоту, которую он разорвал в моей груди, когда исчез снова без предупреждения, без нормального прощания или шанса убедить его остаться.

Я только что вернула его.

А теперь его нет.

В комнате темно, только свет из коридора просачивается под тяжёлой больничной дверью. Прошло два дня. Я знаю, потому что медсестра сказала мне сегодня утром. Два дня капельниц, успокоительных, врачей, объясняющих, что моё сердце находится под «сильным стрессом», что моё тело, по сути, замкнуло от паники и горя. Оно перестало работать правильно, посылая боль, онемение и тяжесть снова и снова.

Синдром разбитого сердца, так они это называют. Они сказали, что моё сердце быстро восстановится, потому что я молода, но они не знают меня. Они не знают, как сильно я люблю Джуда..

Моё тело теперь тяжёлое, напичканное кучей препаратов, названий которых я даже не выговорю. Я не чувствовала себя… здесь с тех пор, как он ушёл. Когда я узнала, что случилось, я рухнула в объятия Майка, и мы плакали вместе, сидя на подъездной дорожке у пляжного дома. Но я так сильно сорвалась, прежде чем успела по-настоящему осознать всё, что произошло. Поэтому я знаю, что мне нужно поговорить с Майком и разобраться раз и навсегда, что, чёрт возьми, пошло не так.

Они с Хизер сидят на маленьком диване у окна, который сейчас превращён в кровать, на которой они спали. Они не отходили от меня ни на шаг. Хизер поджала колени к груди, её голова лежит на плече Майка. Майк смотрит в пол, будто всё ещё не может поверить в случившееся. Он был очень тихим, учитывая, что его лучший друг тоже бросил его.

Я наконец осознаю давящую тишину и нарушаю её. — Что с ним случилось? Ты можешь сказать мне, что заставило его уйти?

Майк медленно выдыхает, наклоняясь вперёд, опираясь локтями на колени. Он проводит рукой по своим спутанным светлым волосам, пальцы цепляются за пряди. — Тебе не нужен этот ответ прямо сейчас, — тихо говорит он. — Тебя только что стабилизировали, Эмма.

— Мне всё равно, — шепчу я. — Не знать будет для меня хуже. Я знаю, что всё плохо… ты сам так сказал на днях. Но я хочу знать больше. — Я делаю паузу, чувствуя, как тяжесть препаратов сглаживает острые края тревоги. — Пожалуйста.

Хизер шевелится, бросая на Майка раздражённый взгляд, но не останавливает его. Она просто сильнее прижимается к нему. Я знаю, что она тоже злится на него. Он держал нас в неведении так же, как и Джуд. Это чувствовалось как предательство, учитывая, что я хотела помочь ему с самого начала. Поэтому я должна знать, почему эта реальность была более приемлемым вариантом, чем просто что-то сделать, чтобы спасти его раньше.

— Ну, ты знаешь, что Джуд убивал людей для Нолана, — начинает он, его голос — едва слышный шёпот, пока он оглядывает нашу палату.

Я киваю, и лицо Хизер искажается.

Майк сглатывает. — Он убивал для кого-то другого, а не для Нолана. Его зовут Алексей.

Я моргаю. Раз. Два. — Что значит «убивал»? Он не остановился после Портленда? Как —

Майк поднимает на меня взгляд, и вина в его глазах мгновенна и жестока. — Тот парень, который приходил в дом, — говорит он. — Когда ты думала, что это доставка пиццы. Помнишь?

У меня падает желудок. Помню. Я помню, как странно они оба себя вели и каким напряжённым был тот мужчина.

— Это был Алексей.

Комната слегка наклоняется, и я вцепляюсь в край больничной койки.

— Он русский криминальный авторитет, — продолжает Майк. — И он… плохой, Эмма. Хуже Нолана. Намного хуже. Он по сути заставил Джуда быть своей бойцовой собакой. Он знает всё о шантаже Нолана и увидел возможность.

Моё зрение расплывается, слёзы наворачиваются без предупреждения. — Он не сказал мне, — шепчу я, больше себе, чем им. — Ты не сказал мне. — Я смотрю на него, внезапно сжимая кулаки. — Майк, какого хрена ты мне не сказал?

Он вздрагивает. — Я знаю, — говорит он, голос срывается. — Мне так жаль, Эмма. Он не хотел, чтобы ты знала. Он держался за тебя, пока буквально не смог больше. Его сломало то, что он сделал. Пожалуйста, знай это.

Хизер наконец начинает говорить, её тон резок. — Какой же мудак. Оба. — Она сверлит его взглядом, и на мгновение я вижу гнев, который она пыталась сдерживать ради меня.

Майк кивает, стыд врезан в каждую черту его лица. — Я не знаю, что делать. Когда он уехал с ними, они сказали мне, что, если я кому-то расскажу, — тихо говорит он, — они убьют его.

В комнате снова наступает тишина, и меня тошнит.

Я злюсь.

Я опустошена.

Майк продолжает, тише теперь. — Они отпустили меня. Я свободен от них. Но Джуд… он ушёл, чтобы защитить нас, даже если это не кажется таким. Потому что они без колебаний убили бы любого из нас. Возможно, не Нолан, но Алексей — точно. Поэтому он не хотел, чтобы ты знала о нём. Он боялся, что тот узнает о тебе.

Моё сердце болезненно сбивается с ритма. — Нет, — выдыхаю я. — Нет, это не — он бы не —

— Он сделал это, — говорит Майк. — Ради нас. Ради тебя.

Я прижимаю руку к груди, будто могу физически удержать своё сердце от падения, глупая вещь. Убийства. Русские криминальные авторитеты. Тайны настолько тяжёлые, что раздавили его под своим весом. Джуд ушёл не потому, что хотел. Он ушёл, потому что думал, что это единственный способ выжить.

Майк колеблется, затем добавляет: — Есть ещё кое-что.

Я смотрю на него, в животе разрастается ужас.

— Сегодня утром вышло объявление, — говорит он. — Dissonance официально распались.

Я прищуриваюсь. — Что?

— Весь день принимал звонки, — продолжает он. — Финник. Ками. Они в полном замешательстве. Никто не знает, что происходит.

Группа исчезла.

Джуд исчез.

Я откидываюсь и смотрю в потолок, слёзы бесшумно стекают в волосы. Мерзкие когти тревоги снова пробираются в грудь, даже сквозь лекарства. — Хизер, можешь позвать медсестру? Мне нужны лекарства. Сейчас.

— Мне так жаль, Эмма, — шепчет он.

Я смотрю на него, рука всё ещё на груди, пытаясь сдержать демона, бьющегося под рёбрами. Я люблю Майка, но сейчас я его тоже ненавижу.

— Он любит тебя больше всего на свете. Ты должна это знать. В другой жизни, он говорил, всё было бы иначе.

Я закусываю щёку изнутри как раз в тот момент, когда Хизер возвращается с медсестрой. Майк откидывается на подушки и закрывает глаза. Как бы я ни злилась, я понимаю, что он тоже только что потерял своего лучшего друга. Но, чёрт возьми, почему он не сказал мне? Почему он не сделал больше?

Я стою на своей кухне, солнечный свет заливает комнату через окно и прогревает стойки. Из телефона тихо играет музыка, пока я заканчиваю вытирать последнюю посуду.

Джуд появляется из-за угла, его ореховые глаза загораются, когда они останавливаются на мне. Он сразу пересекает комнату и притягивает меня в крепкие объятия, сжимая так сильно, что я издаю маленький вскрик.

— Ты дома, — говорю я ему в грудь. — Я так по тебе скучала.

Он улыбается. — Я тоже скучал. Как мои девочки?

Прежде чем я успеваю ответить, из гостиной доносится пронзительный голосок. — Папа!

Мы поворачиваемся вместе, когда наша черноволосая маленькая девочка бежит к нам, раскинув руки.

— Вот она! — Джуд опускается на колени как раз вовремя, чтобы поймать её, когда она прыгает в его объятия.

В груди теплеет, когда я смотрю на них. Я поворачиваюсь к стойке, чтобы протереть её, прежде чем чьи-то руки обхватывают меня за талию сзади, его подбородок ложится на моё плечо. Когда я опускаю взгляд, следов от уколов на его руках нет. Я вздыхаю, закрывая глаза, наслаждаясь его теплом. Любовь всей моей жизни. Мой муж.

Но прежде чем я успеваю повернуться в его объятиях, чтобы украсть поцелуй, он кашляет, внезапно отшатываясь от меня.

— Эй, — я тянусь к нему, пальцы касаются его запястья —

Холодное.

Я отдёргиваю руку. — Джуд?

Он не смотрит на меня. Вместо этого его взгляд уходит куда-то за моё плечо. Он расфокусирован, будто он прислушивается к кому-то или чему-то, чего я не слышу. Музыка из телефона искажается. — Тебя здесь не должно быть, — вдруг говорит он.

У меня падает желудок. — Что ты имеешь в виду? Это наша кухня. Мы здесь живём.

Его глаза наконец встречаются с моими, но теперь они тёмные. Пустые. Ушедшие.

— Почему ты не дала мне уйти? — тихо спрашивает он. — Мы оба знаем, что нам было бы лучше друг без друга.

Паника подкрадывается. — Ты меня пугаешь.

Он выдыхает и потирает руки. Я быстро замечаю, что он пытается что-то стереть. Именно тогда я вижу тёмные пятна, размазанные по его ладоням.

Кровь.

— Нет, — шепчу я, отступая. — Нет, нет —

Он шагает ко мне. Пол слишком громко скрипит под его ногами. Свет мерцает. Края комнаты размываются, будто мир рушится. Его руки внезапно покрыты кровавыми следами от уколов. Его лицо расцветает порезами и синяками. — Я сделал это, чтобы ты была в безопасности, — говорит он. — Ты всегда, блядь, разрушаешь мою жизнь, когда приходишь искать меня.

— Я ничего не разрушала, — кричу я. — Ты бросил меня. Снова.

Его лицо напрягается, боль пробивается сквозь оцепенение. — Я должен был, — говорит он. — И ты не можешь спасти меня. Не от этого.

Я всё равно тянусь к нему. Мои руки проходят сквозь его грудь.

Он исчез.

Кухня рушится вокруг меня — стойки растворяются, солнечный свет угасает. Музыка резко обрывается, оставляя высокий, звенящий тишину.

— Джуд! — кричу я, бросаясь к входной двери, будто он снова вышел. Затем пол уходит у меня из-под ног.

Я просыпаюсь с хрипом, моё тело резко дёргается на больничной койке. Сердце бьётся о рёбра, будто пытается вырваться. Руки вцепляются в простыни, дыхание слишком частое. Я моргаю несколько раз, оглядываясь и видя, что я всё ещё в больнице, а Майк и Хизер спят на своей раскладушке.

Ты не можешь спасти меня.

Я зажмуриваю глаза, слёзы текут по щекам. Плечи трясутся от беззвучных рыданий, я стараюсь не разбудить их.

Глава 2

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Москва серая в этот ранний час, плотные серые облака набухли дождём. Окна тянутся от пола до потолка — сплошное стекло и сталь. И комната пахнет духами Адрианы. Она обвилась вокруг меня, одна голая нога перекинута через мою под одеялом, её пальцы касаются моей икры при каждом движении. Её ногти выписывают ленивые, рассеянные линии по моей спине. Это нисколько не успокаивает, потому что я знаю: это собственничество человека, который не должен мной владеть.

Я смотрю на окна и считаю вдохи в тихой комнате.

Моя рука лежит между нами, и когда я слегка поворачиваю её, след от вчерашнего укола уже подсыхает. Тёмное, ржавое пятно на коже. Я слишком хотел накачаться перед сном. Если я буду достаточно онемевшим, может быть, она не захочет трахаться.

Сработало.

Адриана тихо напевает и прижимается лицом к моему плечу. Прошлой ночью она нанюхалась метрической херней кокаина и хотела говорить обо всём на свете. Так что это было весело.

Я сглатываю и снова смотрю на город. Неделю назад я жил в одном доме с Майком. Ел нормальную еду. Иногда спал всю ночь. Позволял себе представлять жизнь, где я ни перед кем не отчитываюсь. Мы с ним никогда не расставались надолго. Он был моим лучшим другом. Теперь я здесь… один. У меня даже нет его, чтобы поговорить о том, что творится у меня в голове. Наверное, я слишком на него полагался. Но правда в том… что я, скорее всего, уже был бы мёртв, если бы не он.

Теперь я делю место с этой сукой, а ублюдок живёт по соседству. Она приняла ту полую версию меня, которую насильно вернули на её орбиту. Таков уговор. Я перестаю сопротивляться, и она снова становится моим куратором и типа-девушкой. Странный обмен, учитывая, что я ничего не выиграл.

Она снова шевелится, её колено прижимается между моих бёдер. Её пальцы замирают, коснувшись крошечной ранки на моей руке. Затем она продолжает. В последнее время она пробует кое-что новое — дистанцию. Пространство. Будто она выжидает, зная, что я в конце концов сломаюсь и приду к ней сам. Давным-давно я действительно давал ей привязанность. Это было до того, как я слишком глубоко увяз в наркотиках и убийствах. Но чем глубже я

У нас не было секса с тех пор, как мы уехали из Штатов. Она даже не пыталась… что шокирует. Я не двигаюсь и не реагирую на то, как её ногти скользят по моей коже. Её прикосновения кажутся неправильными, потому что так и должно быть. Потому что это то, что я выбрал, когда ушёл от…

Когда я решил, что больше не имею права хотеть лучшего.

Так что мне просто нужно с этим смириться.

Адриана встаёт с кровати первой. Она потягивается, поднимая руки, мешковатая розовая ночная рубашка задирается по бокам, затем падает обратно на бёдра. Подол касается её загорелых ног, когда она спускает их с матраса и шлёпает в сторону кухни. Она двигается с уверенностью, которая меня бесит. Будто она уже удовлетворена и смирилась с этой версией моей жизни. Скоро меня, наверное, заставят вступить в грёбаный брак.

Я натягиваю серые спортивные штаны и следую за ней, толстый ковёр в спальне пружинит под ногами. Я не утруждаю себя футболкой. Дьяволица предпочитает, чтобы здесь было жарко, как в аду. Ни капли не удивлён. Номер переходит в сверкающую кухню из мрамора и стали — мечта для тех, кто любит готовить изысканные блюда. Она включает кофе с зевотой, будто это наша новая норма. И, наверное, так оно и есть.

Прежде чем она успевает обернуться, я запускаю руку в карман штанов. Движение автоматическое — я проглатываю оксикодон без воды, затем запиваю его глотком воды прямо из-под крана. Я не смотрю на неё, пока делаю это. Мне и не нужно. Я чувствую, как её внимание мгновенно переключается на меня. Находиться рядом с ней постоянно — до жути странно, потому что она слишком много на меня смотрит. Наверное, когда ты гордишься тем, чем владеешь, ты часто любуешься этим.

— Знаешь, — легко говорит она, — прошла уже неделя.

Я откидываюсь на стойку, лицо бесстрастное. — Поздравляю. Ты умеешь считать.

Она оглядывается через плечо. — Я серьёзно.

— Я тоже.

Она наливает себе кружку, заливает сливками, затем поворачивается. Её взгляд скользит по моей груди, животу, по тому, как мои спортивные штаны висят на бёдрах. Я сдерживаю желание вздрогнуть.

— Я тебе больше не нравлюсь? — спрашивает она.

Я молчу.

Она всё равно вторгается в моё пространство, достаточно близко, чтобы я чувствовал её приторно-сладкие духи. Она брызгает эту дрянь в волосы, чтобы запах держался. Она напирает, как всегда, будто близость — это согласие, если она не даёт мне места для отказа. Её рука скользит по моему животу, пальцы нежно очерчивают линии, знакомо, до тошноты.

Я наконец вздрагиваю.

Её рука замирает. — О, — говорит она ровно. — Ты дуешься. Я поняла.

— Заткнись.

Она отстраняется с коротким смехом. — Господи. Расслабься. — Пауза. — Я теперь твоя девушка.

Теперь.

— Я твоя девушка уже почти восемь лет, — добавляет она, будто это всё решает.

Я выдыхаю через нос. — Творческая память.

Её зелёные глаза сужаются. — Что это должно значить?

— Это значит, что я не соглашался, — говорю я ровно. — Я никогда, блядь, не соглашался, Адриана.

Она фыркает. — Ага. Мы оба здесь в ловушке с Ноланом. Я тоже не могу уйти. Никогда не могла. А теперь мы все сучки Алексея. Так что может, стоит наслаждаться тем, что есть.

Дикий жар вспыхивает в груди. Я представляю, как разбиваю её лицо о мрамор. Звук, который бы это издало. Я жёстко подавляю эту мысль.

Она отступает, скрещивая руки. — Ты знаешь, как это оскорбительно? Делить постель с парнем, который даже не трахает меня?

— Я достаточно тебя касаюсь, — холодно говорю я.

— Не так, как раньше, — бормочет она.

Она отворачивается, хватает кофе и делает долгий глоток. Затем наклоняется вперёд над стойкой, ворот рубашки приоткрывается, показывая, что она приподнимает грудь.

Мышца на челюсти дёргается, когда я направляюсь к огромным окнам. Я стою там, глядя на город, телефон тяжелеет в руке, большой палец зависает над её именем. На мгновение я думаю позвонить. Услышать её голос. Сказать ей правду, которую должен был сказать, прежде чем уйти. Что я люблю её. И что мне так жаль.

В груди завязывается узел, я медленно вдыхаю, прежде чем засунуть телефон обратно в карман. Сзади щёлкает затвор камеры. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как Адриана опускает телефон, уже усмехаясь тому, что собирается выложить в Instagram. Я закатываю глаза и снова поворачиваюсь к окну, глядя на город, будто он может каким-то образом проглотить ту часть меня, которая всё ещё хочет ей позвонить.

— Раньше ты умолял, — говорит она, возвращая меня в разговор. — Чикаго. Помнишь?

— Это было много лет назад.

Её улыбка становится острой. — Ты стоял на коленях… умолял дать попробовать.

— Я был под наркотиками, — резко говорю я, снова шагая на кухню. — Как каждый грёбаный раз. — Я потираю переносицу. Таблетка начинает действовать, сглаживая мир и замедляя реакции. Именно то, что мне нужно. Я принимаю только опиоиды и опиаты, чтобы держать себя в узде. Мет и кокаин делают меня дико похотливым, а я сейчас этого не хочу. Я никого больше не хочу.

Кроме неё.

Адриана надувает губы, глядя в экран, когда мой телефон вибрирует. Я знаю, что она отметила меня на том фото, но я отказываюсь смотреть.

— У меня нет на это терпения, — говорю я.

Её взгляд резко возвращается ко мне. — Это из-за неё?

Тошнота мгновенно сжимает живот. Я смотрю сквозь неё на окна, на дождь, стекающий по стеклу. — Не заканчивай эту мысль, — тихо говорю я.

Она смотрит на меня секунду, затем улыбается. — Понятно. — Она снова подходит ближе. На этот раз её пальцы касаются моей руки, ногти легко скользят по засохшей крови на следе от укола.

Я дёргаю руку.

— Блядь, Джуд, — рявкает она. — Что — я вдруг стала злодейкой?

Я провожу рукой по лицу. — Ты всегда ею была.

Она наклоняет голову. — Осторожнее.

— Почему? — спрашиваю я. — Снова накачаешь меня наркотиками? Назовёшь это согласием, когда я не могу стоять? Будешь трахаться о мои пальцы, пока я отключаюсь?

Её глаза вспыхивают. — Я не хочу этого делать, — вдруг тише говорит она.

Я молчу.

Гнев уходит из неё. Она выдыхает и трёт висок. — Какая разница. Ты одумаешься.

— Нет.

Она вздыхает. — Ни у кого из нас нет выбора. Если я застряла в этом аду, я хочу хотя бы тебя. Я ненавижу всё остальное, Джуд. Всегда ненавидела.

Я иду за кофе, закончив с этим разговором. Таблетка гуляет в крови, притупляя тошноту, ярость…

Затем —

— Знаешь… тебе просто

Моя рука сжимает её горло, прежде чем имя успевает сформироваться полностью. Я вжимаю её в стену. Она ахает — затем улыбается.

— Вот он, — шепчет она, прижимаясь ко мне, будто это её идея грязной близости. — Вот мой мальчик.

Я зажмуриваюсь и сжимаю пальцы.

Ты больная, тупая, блядь, сука.

— Давай, — шепчет она, ногти впиваются в мои руки.

Я отрываюсь от неё, прежде чем убить.

— Хорошо, — резко говорит она. — Будь готов к девяти. Нолан будет здесь.

Я запираюсь в ванной и смотрю на своё отражение. Я знаю, чем это кончится. Рано или поздно я сдамся. Не потому, что хочу её, а потому что оцепенение легче, чем одиночество. И потому что если я зайду слишком далеко, Нолан позаботится о том, чтобы я вспомнил, каково это — ломка. Быть рабом вещества — так жестоко, блядь. Я ненавижу себя за то, что вообще когда-либо начинал.

Душ идёт достаточно долго, что я почти удивлён, что горячая вода не кончилась. Я стою под обжигающей струёй, пока кожа не краснеет, а мысли не сливаются в кашу. Я держу голову опущенной, позволяя теплу бить по затылку. Я ни о чём не думаю. Я пытаюсь максимально уйти в себя. Я чувствую себя самой большой сучкой в мире. Потому что что ещё может объяснить, что я позволяю людям управлять моей жизнью? Да, у меня есть шантаж и угроза ломки, которые держат меня в узде. Но тюрьма была бы намного хуже, чем это? Смерть?

Когда я наконец выключаю воду, мои руки красные и дрожат. Я вытираюсь, натягиваю простую серую футболку и джинсы и выхожу в номер с всё ещё влажными волосами. Адриана уже одета. Чёрные джинсы. Белый свитер, облегающий так, будто создан специально для её тела. Чёрные ботинки на каблуках, острых, как бритва. Её каштановые волосы распущены, макияж свежий. Она выглядит дорого и ухоженно. Почти респектабельно.

Лучше, чем её обычный пошлый вид.

Смех доносится из квартиры Нолана — женский, звонкий, беззаботный. Затем дверь открывается без стука, и Нолан входит, как мудак, его светлые волосы зализаны назад, костюм идеально сидит. Его голубые глаза горят весельем, а две женщины остаются в коридоре позади него — обе с тёмными волосами и красными губами. Они смеются над чем-то, что он тихо шепнул, затем расходятся по коридору.

— Господи, — бормочу я, глядя им вслед. — Ты что, бордель по соседству держишь, или это просто культурная интеграция?

Губы Нолана изгибаются. — У Алексея лучшие контакты, — легко говорит он. — Женщины в том числе.

Адриана фыркает.

Взгляд Нолана скользит между нами, задерживаясь на ней с ядом на мгновение.

Я чувствую, как она вздрагивает.

— Проблемы в раю? — спрашивает он, наклонив голову.

Она быстро приходит в себя. — Всё в порядке, я просто хочу, чтобы мой мальчик уделял мне внимание.

Моя челюсть сжимается, но я сохраняю бесстрастное лицо.

— Я могу уделить тебе внимание, детка, — говорит он с подмигиванием.

На этот раз она напрягается.

Улыбка Нолана остаётся на месте, но его глаза становятся острее, скользя по мне. Он оглядывает меня так, будто я разочарование. — Тебе нужно вести себя хорошо, парень, — спокойно говорит он. — Москва — не Портленд.

Я пожимаю плечами и прохожу мимо них, вытаскивая табурет из-под кухонного островка и садясь. Мрамор холоден под предплечьями. Я сосредотачиваюсь на этом. На чём угодно, кроме скручивания в животе. — Какой план? — спрашиваю я.

— Сегодня вечером мероприятие, — говорит Нолан. — Без выступлений. Оставь гитару здесь. Надо просто показаться, познакомиться с людьми. Алексей хочет нас представить.

— Таких людей, как? — спрашивает Адриана.

Нолан улыбается ей. — Настоящих игроков. Настоящие империи. Мы больше не балуемся. Мы, скорее всего, отойдём от отмывания через туры.

— Тогда зачем моё присутствие? — быстро спрашиваю я. — Если Dissonance мертв, я должен быть вам бесполезен.

— Ну, Алексей хочет тебя. Говорит, ты хорош для сольных выступлений, среди прочего, — он делает паузу, наклоняя голову. — Ему нравится твоя злость.

Я снова закусываю щёку изнутри и медленно выдыхаю, практикуя контроль.

Адриана вздыхает. — Наверное, мне нужно найти симпатичное платьице. — Её голос понижается, взгляд встречается с моим. — Такое, которое ты легко сможешь снять с меня.

Нолан подмигивает. — Вот это мысль.

Она хватает пальто и сумку, уже почти выходя за дверь. Не знаю, осознаёт ли он, что она сделала выпад в его сторону. Я не глуп, я знаю, что Нолан имел её. После этого она становится особенно мятежной, язвительной и одержимой мной. Будто она может использовать меня, чтобы стереть его. Честно, она такая же ебанутая, как и я. Возможно, даже больше, учитывая её пренебрежение к чужим чувствам. Я по крайней мере всё ещё переживаю за людей.

Нолан поворачивается ко мне с ядовитой улыбкой. — Адриана — красивая женщина, Джуд.

Я сжимаю пальцы в кулаки. — Ага.

Он вскидывает руки, похоже, переполненный раздражающей энергией после всего секса, которым он занимался. — Давай не будем начинать на плохой ноте. Алексей дал тебе машину. Поселил тебя в этом пентхаусе. У тебя есть все деньги, наркотики и киски, которые только можно пожелать.

Я молчу.

Он вздыхает, будто я его утомляю, и направляется к двери. Затем останавливается. — Слушай очень внимательно, — говорит он приятным, но смертоносным тоном. — Ты выполняешь приказы Алексея и меня. Трахаешь эту шикарную женщину, когда она хочет. Пока я её не трахаю. Выполняй свою работу. — Он оглядывается на меня. — Понял?

Горло сжимается, но я один раз киваю.

— Хорошо. — Он снова улыбается. — Потому что если ты ослушаешься кого-то из нас, ты почувствуешь, блядь, боль.

Дверь закрывается за ним. Тишина, которая следует, оглушительна. Я остаюсь на месте, глядя на мрамор, ожидая, когда руки перестанут дрожать. Другой город. Другой пентхаус. Другая клетка. И сегодня вечером, по-видимому, я встречу людей, у которых ключи от неё.

Глава 3

ЭММА ИСТОН

Первое, что я осознаю, когда просыпаюсь, — я снова в своей постели. Я чувствую привычную тяжесть одеяла и запах лаванды, которым Хизер настаивает пользоваться, чтобы я успокаивалась. Солнечный свет тонкими полосами просачивается сквозь жалюзи. Всё так знакомо, но я чувствую себя более чужой, чем когда-либо. Месяц назад я была успешной и относительно счастливой женщиной, живущей той мирной жизнью, которую построила для себя из борьбы. А затем я снова впустила Джуда в свою жизнь. Часть меня ненавидит себя за это, но я также чувствую, что должна ему помочь. Если кто и может ему помочь, так это я, верно? Любовь

И я знаю, что он всё ещё любит меня.

Какое-то время я не двигаюсь. Я просто слушаю приглушённые голоса, доносящиеся с кухни. Смех Майка. Хизер шикает на него в раздражении.

В груди сжимается от того, что Джуда нет там, он не смеётся с ними. Или со мной, спящий рядом, с рукой, обнимающей меня за талию. Я медленно поднимаюсь, комната наклоняется, будто я на бушующем море. Моё тело ужасно болит изнутри. Это похоже на ту боль, которую часто описывают мои клиенты. Будто... воздух застрял в венах, и он растягивает их, пока они не лопнут все одновременно. Уникальная и жестокая тревога, которую я никогда не чувствовала раньше. Горло саднит от того, что я кричала, просыпаясь от кошмаров больше одного раза прошлой ночью.

Я свешиваю ноги с кровати и сижу, дыша, пока грёбаная комната не перестаёт качаться. Кто-то оставил стакан воды на тумбочке и два оранжевых пузырька с таблетками рядом. Почерк Хизер — резкий и командный — на стикере.

«Пить. Есть. Лекарства. Не спорить».

Я фыркаю, но в этом нет юмора. Каждый шаг по коридору требует, чтобы я держалась рукой за стену. Кухня пахнет кофе и тостами.

Хизер стоит у стойки в спортивных штанах и огромной толстовке, прижав телефон к уху. Майк сидит за столом, локти врозь, отрывая кусок тоста с арахисовым маслом. Они оба поднимают глаза, когда видят меня.

— Привет, — мягко говорит Майк, уже вставая.

Хизер обрывает разговор на полуслове. — Доброе утро.

Я не дохожу до стойки, как она уже передо мной, руки на моих плечах, глаза сканируют моё лицо тем клиническим взглядом. Наверное, есть плюсы в том, что моя лучшая подруга — медсестра.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она.

Я открываю рот, но ничего не выходит.

Она кивает, будто этого достаточно. Голос доктора Кэсси эхом звучит в голове со вчерашнего дня, когда я звонила ей сказать, что была в больнице. Она говорила со мной так, что я плакала сильнее, чем от чего-либо ещё.

«Ты не терпишь неудачу, Эмма. Ты ранена. Есть разница. Не торопись восстанавливаться».

Она сказала, что позаботится о студии. Что мои клиенты будут в порядке, а мой доход останется нетронутым, пока я беру паузу, чтобы исцелиться.

«Возьми перерыв, — сказала она. — Позволь мне нести это какое-то время. Ты столько вложила в это место. Держи меня в курсе».

Хизер наливает мне кофе без вопросов. Майк отодвигает стул. — Я взяла отпуск, — небрежно говорит она. — Могу брать столько времени, сколько нужно, пока мы во всём этом разбираемся.

У меня сжимается горло. — Ты не обязана была —

— Обязана, — мягко перебивает она. — Так что не делай это странным.

Майк кивает. — Очевидно, ты не одна.

Я сажусь, отпивая кофе, сосредотачиваясь на тепле кружки в руках.

— Нова накормлена и греется на солнце на заднем дворе, — говорит Хизер.

— Спасибо, — бормочу я. Я сижу несколько минут, глядя, как пар от кружки поднимается и исчезает. Хизер хлопочет у раковины, будто специально даёт нам пространство. Майк то и дело поглядывает на меня.

— Что мы будем делать? — наконец спрашиваю я. Слова кажутся слабыми, как только срываются с губ.

Майк выдыхает и откидывается на стул, проводя рукой по лицу. — Я… — Он замолкает, челюсть сжимается. — Я не знаю.

У меня падает желудок. — Это не ответ.

— Это единственный честный ответ, который у меня есть.

— Они не могут просто — Я замолкаю, пальцы сжимаются вокруг кружки. — Они не могут просто забрать его, и всё. Должен быть какой-то выход. Адвокаты. Пресса. Кто-то.

Глаза Майка смягчаются, и я ненавижу этот взгляд больше всего. — Они угрожали его жизни, Эмма.

Я сразу качаю головой. — Нет. Они бы не стали его убивать.

— Стали бы, — тихо говорит он. — И убьют. Особенно Алексей.

Хизер отворачивается от раковины, выражение лица мрачное, но она не перебивает.

Майк наклоняется вперёд, локти на столе. — Это не контрактный спор и не драма с каким-то мудаком из лейбла. Это одна из самых тёмных сфер криминального мира. И Джуд знал это. Поэтому он так и ушёл. Я видел это по его лицу. — Он делает паузу. — Он не хотел уходить.

Я тяжело сглатываю. — И что, мы просто позволим его жизни исчезнуть?

— Нет, — быстро говорит он. — Я не это говорю.

— Потому что звучит именно так.

Он снова вздыхает, тяжелее на этот раз. — Я говорю, что мы не можем врываться сломя голову и делать только хуже. Мы обычные люди против настоящих преступников.

В груди сжимается. Мысль о «хуже» кажется невыносимой. — Ты говоришь мне, что я ничего не могу сделать.

— Я говорю, что ты ничего не можешь сделать прямо сейчас.

Я смотрю в свой кофе, поверхность слегка дрожит. Я не замечала, что мои руки трясутся.

— У меня завтра вечером видеозвонок с Финником и Ками, — говорит Майк. — Они требуют ответов.

Это привлекает моё внимание. Я поднимаю взгляд. — Они знают?

— Не совсем, — признаётся он. — Не всю картину. Они были полностью в неведении, Эм. По замыслу. — Его рот кривится. — Я чувствую себя из-за этого дерьмово.

— Они, наверное, сходят с ума, — шепчу я.

— Ага. Финник особенно. Он продолжает писать, будто я могу магически объяснить всё одним предложением. Но я просто не могу. Слишком много истории, которой они не знают.

Я сжимаю губы. — Что ты им скажешь?

— Правду. Или столько, сколько смогу, не подвергая Джуда большей опасности. — Он делает паузу. — Они заслуживают знать хоть что-то. Почему группа внезапно распалась. Пресса в панике, никто не знает, что происходит. Адриана ещё не выпустила внятного заявления. Только то, что Джуд Грейвз отделился от группы. Я удалил все соцсети с телефона, потому что сообщения от фанатов сводили меня с ума.

Я медленно киваю, хотя в груди ноет. — Вы все его семья.

— И ты тоже.

От этих слов у меня болит живот.

Хизер наконец вмешивается, кладя руку мне на плечо. — Тебе нужно отдохнуть ещё пару дней, — мягко говорит она.

— Мне кажется, если я не начну действовать, с ним случится что-то ужасное, — признаюсь я.

Голос Майка становится тише. — Что-то ужасное уже случилось.

Густая и тяжёлая тишина снова оседает на кухне. Я оглядываю свой безопасный, тихий, обычный дом и чувствую тяжесть того, как далеко он сейчас. Не только в милях. В мирах.

— Скажи им, — тихо говорю я. — Всё, что сможешь.

Майк кивает. — Скажу.

Я медленно вдыхаю, заставляя лёгкие работать. — И когда ты узнаешь что-нибудь, что угодно

— Конечно.

Я смотрю на свои руки, на лёгкую дрожь, которую не могу контролировать. Потому что я отказываюсь верить, что это конец того, что я могу сделать. — Когда ты вернёшься, мы придумаем новый план, Майк, — говорю я с большей уверенностью. — Мы вытащим его.

Он кивает. — Согласен. Он мой лучший друг, Эмма. Он так много для меня сделал и защищал меня. Я бы умер за него.

Я отворачиваюсь, вздыхая в кружку. — Надеюсь, тебе не придётся. — Мой телефон начинает вибрировать на стойке, и Хизер бросает на него взгляд.

— Я выйду в другую комнату, — тихо говорит она. — Ответь. — Она пододвигает телефон ко мне.

Экран уже горит. Мама. Я колеблюсь ровно настолько, чтобы подумать, не ответить ли. Затем отвечаю. — Привет, — говорю я, заставляя голос звучать нормально. Майк тепло улыбается мне, прежде чем присоединиться к Хизер в гостевой.

— О, милая, — выдыхает мама, облегчение разливается по линии. — Вот ты где. Я начала волноваться.

— Я в порядке, — быстро говорю я. — Обещаю. Я просто… мне нужно было несколько дней.

— Я знаю. Хизер держала меня в курсе, — мягко говорит она. — И я знаю, что ты пишешь каждое утро. Но сообщения — это не то же самое.

Я закрываю глаза и улыбаюсь вопреки себе. — Я знаю.

Пауза. — Ты на громкой связи, кстати, — вклинивается голос папы. — Твоя мать отказывается держать телефон как нормальный человек. Джессика, дай я подержу. Чёрт.

Я тихо смеюсь. — Привет, пап.

— Привет, малышка, — тепло говорит он. — Мы надеялись скоро услышать твой голос.

Я отхожу от стойки и направляюсь к раздвижной стеклянной двери. — Простите, я была немного… отстранённой.

— Ты никогда не должна за это извиняться, — говорит мама. — Мы просто хотели знать, что ты в порядке.

Я выхожу на улицу, и холодный воздух бьёт в лицо. Океан сегодня шумный — беспокойный, бьющийся о скалы. Нова сразу бежит ко мне, виляя хвостом, и я приседаю, чтобы почесать её за ухом.

— Я в безопасности, — говорю я. — Просто разбираюсь с некоторыми трудностями с Джудом.

На том конце мягкая тишина. Мама говорит первой. — Что за трудности, дорогая?

Я смотрю на воду, на то, как волны продолжают разбиваться. — Он… борется, — осторожно говорю я. — С наркотиками. И он отделился от группы.

Мой папа выдыхает. — Ага. Я видел заголовки.

У меня скручивает живот. — Конечно, видел.

— Трудно не заметить, — мягко говорит он. — Мне жаль, Эмма-медвежонок.

Мама вздыхает. — Я говорила с Рейчел, знаешь. После того, как вы приезжали к ним с Джудом.

Мои пальцы замирают в шерсти Новы. — Правда?

— Она сказала, что это был прекрасный визит, — говорит мама. — Она и Аларик так боялись за него. — Её голос смягчается. — Так что… спасибо, милая. Что сделала это для них.

Что-то в груди разрывается. — Я просто хотела, чтобы он их увидел, — шепчу я. — Чтобы помнил, что его любят.

— Ты сделала хорошее дело, — говорит папа. — Даже если это не всё исправило. Зависимость — одна из самых тяжёлых вещей, за которой можно наблюдать у любимого человека.

Я тяжело сглатываю.

— Нам не нравится, что ты попала в больницу, — добавляет мама, беспокойство снова пробивается. — От тревоги, из всего. Ты принимаешь лекарства?

— Да, — говорю я. — Каждый день теперь. Обещаю.

— Хорошо, — твёрдо говорит она. — И не смей прекращать только потому, что думаешь, что должна быть «сильнее».

Я слабо улыбаюсь. — Не буду.

Нова прижимается к моей руке, и я сосредотачиваюсь на этом на секунду. У меня была относительно привилегированная и прекрасная жизнь, защищённая от травматического опыта. Некоторые становятся терапевтами, потому что пережили тяжёлые вещи, но не я. Я пошла на это в основном потому, что хочу дать другим мир, тем, кто страдает. Конечно, я борюсь с тревожным расстройством всю жизнь… но это не привело меня к этому. Люди заслуживают чувствовать себя в безопасности, быть увиденными и услышанными.

— Я люблю вас, — тихо говорю я. — Обоих.

— Мы любим тебя больше, — мгновенно отвечает папа.

— Я скоро приеду в гости, — добавляю я.

— Мы напомним тебе об этом, — говорит мама. — И, Эмма?

— Да?

— Будь нежна с собой.

Я киваю, хотя она не видит. — Постараюсь.

Когда звонок заканчивается, тишина возвращается. Я опускаюсь в одно из кресел на террасе, подтягивая колени к груди, и смотрю на океан. Небо теперь тяжело от облаков, полностью скрывающих солнце, предлагая приглушённую серость. Середина октября. Мой день рождения приближается. Двадцать пятое.

Моя мать, Джессика Истон, старается не давить слишком сильно, даже когда обеспокоена. Я представляю её художественную студию в Северной Калифорнии, с дорогими картинами и красивыми экспозициями, свет заливает большие окна. Мои руки — от неё. Моё восприятие. После того как я съехала, она с папой купили красивый дом там.

А мой отец, Энтони Истон — тёплая, мягкая душа, которая много смеётся. Он всегда умел задавать правильные вопросы. Профессор философии — это многое объясняет.

Я представляла свой день рождения иначе, это уж точно.

Я закрываю глаза, позволяя ветру спутать волосы, а волнам заполнить пространство, где его не хватает. Я думаю о том, как любовь может простираться через штаты, годы и боль — и всё равно не быть достаточной, чтобы удержать человека на месте.

Глава 4

МАЙК ПРЕСКОТТ

Я очень не хочу этого, блядь, делать. Но я заставляю себя сесть в гостиной пляжного дома перед ноутбуком, стоящим на журнальном столике. Это последняя ночь, которую я здесь провожу, потому что Джуда нет. На обозримое будущее я остаюсь с Эммой. Я провожу рукой по волосам и смотрю на пустой экран.

Я чувствую себя бесполезным. Ненавижу, что лгал им. Ненавижу, что не сделал больше. Ненавижу, что стоял и смотрел, как падает Джуд.

Но я тоже был сломан.

Я сломан.

Ноутбук взрывается этим пронзительным, ужасным рингтоном, и я нажимаю «принять», просто чтобы он замолчал. Ками и Финник мгновенно заполняют экран. Кроваво-красные волосы Ками собраны в небрежный хвост, её голубые глаза чисты от привычной подводки. Светлые волосы Финника немного отросли, и его карие глаза тут же прищуриваются на меня.

— Привет, — ровно говорит Финник. — Так что, блядь, случилось?

— И тебе привет, Фин, — бормочу я.

— Мы пытались связаться с Ноланом. Адрианой. Джудом. Никто не отвечает. Никто нам ничего не говорит. Это, блядь, непрофессионально. Так что лучше скажи нам, какого хрена происходит.

Я вздрагиваю. Непрофессионально. Это, блядь, смешно сейчас. Но он не неправ. Dissonance был нашим источником существования. Даже если у нас достаточно денег, чтобы исчезнуть на годы, это всё равно

— Как Джуд? — вмешивается Ками, покусывая чёрный ноготь. — Ты что-нибудь слышал о нём?

— Я не знаю, как Джуд, Кам, — говорю я, и тошнота поднимается внутри. — Его увезли в Россию Нолан, Адриана и какой-то страшный русский ублюдок по имени Алексей.

Её челюсть отвисает. — Что? Увезли? Как... похитили? Майк... что?

— Объясни, — вмешивается Финник.

Я медленно вдыхаю. Вот оно. Сейчас я выблюю секреты, которые глотал годами. Блядь, блядь, блядь. — Нолан не просто менеджер, — говорю я. — Он замешан в торговле наркотиками. Отмывании денег. Поэтому он сам занимается всеми нашими турами и выступлениями. Он преступник.

Тишина.

Их лица искажаются в замешательстве.

— Что? — шепчет Ками.

— Продолжай, — говорит Финник.

Я наклоняюсь вперёд, опираясь локтями на колени. — Вы уже знаете, как Нолан и Адриана завербовали Джуда, когда ему было двадцать. Отвезли его в Лос-Анджелес. Сказали, что он встретится с другими представителями индустрии, заинтересованными в его музыке. — Я сглатываю. — Он встретился. Но они напоили его и накачали до беспамятства. — Я делаю паузу, чувствуя, как сердце бьётся сильнее в груди. — А когда он проснулся на следующее утро, он весь был в крови.

Рука Ками летит ко рту.

— Нолан сказал ему, что он убил человека, который пытался причинить ему вред. Сказал, что они могут всё это замять и что он слишком талантлив, чтобы тратить жизнь на тюрьму.

Их челюсти отвисают.

— Он... убил кого-то? — Голос Ками ломается.

Я почти смеюсь. Нескольких, блядь, людей, к сожалению. — Это то, что они ему сказали.

— Шантаж начался той ночью. И наркотики. Они позаботились, чтобы он оставался зависимым. — Мой голос звучит хрипло. — Они завербовали меня вскоре после этого. Я был наркоманом в Чикаго. Лёгкая мишень, честно. Они сказали, что у меня редкий и удивительный талант и что они строят что-то невероятное. И какое-то время я верил. Я не понял, кто они на самом деле, пока мы не встретили вас двоих в том баре. К тому времени… — Я качаю головой. — Джуд уже был в ловушке. Вскоре после этого — и я тоже.

— Так Нолан заставлял его делать вещи? — тихо спрашивает Финник. — Например, что?

Я закусываю щёку изнутри. — Насилие. Запугивание. Перевозка товара через наши туры. Отмывание денег через сольные выступления, потому что это было легко. И да… убийства.

Тишина поглощает нас.

Ками медленно качает головой. — Я знала, что он борется. Я не знала, что это… я не знала, что это —

— Мы тоже не знали, — говорю я. — Не сразу.

— Как мы можем помочь? — спрашивает она, глаза влажные. — Что мы можем сделать?

Я смотрю на Финника. Он застыл, локти на коленях, руки сложены перед ртом, будто молится.

— Я не знаю, — признаюсь я.

— Ты шутишь? — резко бросает Ками, гнев просачивается сквозь шок. — Нолан использовал нас как прикрытие? Для наркотиков? Для преступлений? А мы просто —

— А что насчёт тебя, Майк? — перебивает Финник.

— Фин... — начинает Ками.

Он отмахивается. — Ты жил с ним через это. Ты видел, кто они. Почему ты не сказал нам? Почему не попытался сбежать?

Вопрос попадает точно туда, куда надо. Я смотрю на свои руки. — Потому что возмездие — это не просто, когда они контролируют твой запас, — тихо говорю я. — Когда ломка используется как оружие.

Его рот закрывается.

Ками хмурится. — Они делали это с тобой?

Я киваю раз. — Ага. Заперли нас в комнате однажды, когда мы ослушались. Без наркотиков. Без воды. Только мы вдвоём и худшая болезнь, которую можно представить. — Моё горло сжимается. — Мы лежали в одной кровати и молились умереть.

Её глаза наполняются слезами.

— Вскоре после этого… мы попытались.

Оба замирают.

— Адриана нашла нас до того, как это сработало. Вызвала скорую. Но… — Мои глаза жгут. — Мы попытались.

Финник выдыхает, будто его ударили. — Господи, Майк.

— Пожалуйста, — мягко говорит Ками. — Если мы можем что-то сделать. У нас есть связи. Мы не бессильны.

— Я дам вам знать, — говорю я. — Обещаю. Но, эй, не говорите об этом никому. Джуд в реальной опасности. Нолан и Адриана пригрозили убить его, если мы предадим это огласке.

Нижняя губа Ками дрожит. — Ты им веришь?

Я колеблюсь. — Честно, я не думаю, что Нолан убил бы Джуда. Или Адриана. Но я верю, что Алексей — да.

— Фамилия Алексея... она у тебя есть? — спрашивает Ками.

— Не впутывай своего отца, Кам, — предупреждает Финник.

Она игнорирует его. — Дай мне имя, если сможешь?

Я вздыхаю. Отец Ками, Леви Фицджеральд, — один из лучших криминальных адвокатов Нью-Йорка. Он представлял некоторых из самых громких и противоречивых имён в новейшей истории. У него есть талант защищать тех, кто выступает против несправедливой системы. Он много работает с активистами.

— Алексей Морозов, — шепчу я, будто ублюдок может меня услышать.

Она кивает. — Пожалуйста, оставайся на связи, хорошо?

— Буду. Простите, ребята. Правда.

Мы завершаем звонок, и экран гаснет. В доме слишком тихо. Не так давно мы все были здесь, пили, смеялись и жили мирной жизнью. Ну, в основном мирной. Я закрываю ноутбук и откидываюсь на подушки дивана. Мой телефон загорается, показывая несколько сообщений от Хизер.

SMS:

Хизер: Я скучаю по тебе, Мика. Пожалуйста, дай мне знать, как прошёл твой видеозвонок. Я составляю компанию Эмме. Кажется, сегодня ей немного лучше.

Неважно. Она снова плачет. Я так ненавижу это.

Да, я тоже ненавижу. Но я улыбаюсь, читая её прозвище для меня. Она дала его мне, когда я сказал, что мой любимый персонаж из фильма — Тимон из «Короля Льва»… который является сурикатом. Мои большие пальцы зависают над экраном, прежде чем я печатаю ответ.

SMS: Я тоже скучаю. Скоро буду. Мне просто нужно убраться и запереть дом. Просто налей ей Jeppson's Malort. Это то, что я всегда пил, чтобы чувствовать себя лучше.

Она отвечает в течение нескольких секунд.

SMS:

Хизер: Фу, Майк. Я люблю, что ты чикагский парень, но эта дрянь отвратительна. Тебе нужно оставить её в прошлом.

Я фыркаю. Я заставил её попробовать «Шампанское боли», так как это в основном обряд посвящения для людей в Чикаго. Можно сказать, что у неё была самая милая гримаса дискомфорта, которую я когда-либо видел.

SMS: Лол, увидимся сегодня вечером.

Ауди гудит подо мной, когда я выезжаю на шоссе, океан исчезает в зеркале заднего вида. Мои руки сжимают руль, прежде чем я осознаю, что делаю. Около двух недель назад я нашёл Джуда с передозировкой на этом самом сиденье.

Моя хватка становится сильнее, костяшки белеют. Я

— Не смей, блядь, делать это, — шепчу я сейчас, ни к кому не обращаясь. Но мысли уносятся, прежде чем я успеваю остановиться.

— Воспоминание ~

Мы в студии в обычный вторник. Джуд швыряет горсть картошки фри через комнату, и они попадают Ками в плечо.

Она ахает, затем фыркает так сильно, что почти вдыхает свой шоколадный молочный коктейль. — Ты мудак!

Финник смеётся за своей гитарой, качая головой, потому что мы все идиоты.

Был двенадцатичасовой день. Нолан расхаживает, пытаясь заставить нас сосредоточиться. Адриана притворяется терпеливой. «Перерыв почти закончился», — сказал Нолан десять минут назад. Мы все закатили глаза, как только он ушёл.

Джуд запихивает остатки бургера в рот, как животное, жир на пальцах, тёмные волосы падают на глаза. Я уже закончил с едой. Две минуты, может быть, меньше.

Ками показывает на меня. — Майк, ты вообще чувствуешь вкус еды? Или просто вдыхаешь её?

Я пожимаю плечами, крутя барабанную палочку между пальцами. — Топливо. Я готов продолжать.

— Ты опасен, — говорит она. — Я понятия не имею, как у тебя, блядь, столько энергии, чувак.

— Я эффективен, любовь моя, — поправляю я.

— И на кокаине, — шутит Джуд, толкая меня плечом, проходя мимо, смеясь под нос. — Но это правда, он старательный бобёр. Он бы глубоко заглотил эту палочку, как чемпион, если бы это означало, что мы запишемся быстрее.

— Не искушай меня, — отвечаю я, прижимая язык к щеке, имитируя минет. Мы устали, но это хорошая усталость. Ками и Финник — новички, так что мы всё ещё отрабатываем эту групповую штуку. Dissonance — так мы решили назвать её. Мы назвали её в первую ночь, когда играли вместе в этой студии около трёх часов ночи. Мы все были такими уставшими, пьяными, обдолбанными и смеющимися. Когда мы попытались сыграть что-то вместе, это звучало как чистое дерьмо.

Так что у меня возникла блестящая идея упомянуть, что поэтическая и музыкальная версия «чистого дерьма» называется «диссонанс». Мы много смеялись над этим, но в итоге решили, что это идеально. Это стало чем-то особенным между нами.

~*~

Гудок машины сзади возвращает меня в настоящее. Зелёный свет. Я моргаю и сворачиваю в район Эммы. Я заезжаю на её подъездную дорожку и переключаюсь на парковку, но не выключаю двигатель сразу. Через четыре месяца после того дня Джуд впервые вколол героин.

Четыре месяца.

Я кладу лоб на руль. У нас было так много хороших дней. Я смотрю на упаковку субоксона в центральной консоли. Я беру её, переворачивая между пальцами. Эта маленькая таблетка была спасением.

Нет.

Хизер была спасением.

Субоксон убирает ломку, но она заставляет меня хотеть оставаться чистым. Впервые за годы я чувствую, что есть версия моей жизни, которая не вращается вокруг погони за кайфом или избегания ломки. Впервые я думаю, что я действительно могу выжить.

В доме тихо, когда я открываю дверь. Я захожу, тихо закрывая её за собой. Чемодан глухо стучит по паркету, когда я затаскиваю его внутрь.

— Эм? — зову я.

Никто не отвечает.

Я сворачиваю за угол в гостиную и нахожу её растянувшейся на ковре, на животе, одна рука обнимает за шею Нову. Нова один раз бьёт хвостом, когда видит меня.

Эмма сначала не двигается. Она в огромных серых пижамах, рукава скрывают кисти. Волосы спутаны, будто она даже не пыталась принять душ или расчесаться. Когда она слегка поворачивает голову, я вижу, что её глаза красные, нос розовый, а щёки все в пятнах. Она плакала какое-то время.

Я тихо ставлю чемодан и подхожу, опускаясь рядом с ней на ковёр. Нова сдвигается, чтобы я поместился, её большая чёрная голова тут же утыкается в мою ногу. Я кладу руку на плечо Эммы, медленно поглаживая.

— Ты в порядке? — мягко спрашиваю я.

Она шмыгает носом и садится. Она вытирает под глазами рукавом пижамы. — Пытаюсь быть, — говорит она.

Я киваю. — Ага. Понимаю.

Она сжимает губы. — Просто… я продолжаю думать, что он напишет мне. Или войдёт в дверь. Или позвонит. А потом я вспоминаю. — Её подбородок слегка дрожит. — И кажется глупым быть настолько разбитой из-за человека, который сказал мне, что у нас не получится. Он пытался расстаться со мной, а я… — она фыркает. — Я не позволила. Я отказалась снова его отпускать.

— Это не глупо, — сразу говорю я. — Ты любишь его.

Она бросает на меня маленький уставший взгляд. — Ты тоже его любишь.

Я медленно выдыхаю. — Ага. Ты можешь меня простить?

— За что?

— За то, что не сделал больше.

Её глаза смягчаются. — Я не виню тебя, Майк.

Это бьёт прямо в сердце. Я проглатываю ком, подступающий к горлу.

Мы сидим так секунду. Нова тыкается в руку Эммы, пока та снова не начинает чесать её за ухом. Собака прижимается к ней, будто знает, что её мама расстроена.

Эмма прочищает горло. — Я знала, что ты хороший человек, знаешь. С той ночи в Портленде. После того, как он слишком накачался, ты остался говорить со мной. Я видела, что ты много о нём заботишься, и это дало мне некоторое утешение. Но я, будучи той, кем я являюсь, хотела попытаться помочь ему. Исправить его, даже. Я привыкла помогать стольким другим, что думала, что смогу это сделать.

Я слабо улыбаюсь воспоминанию о той ночи.

— Ты рассказал мне вещи, которые я никогда не думала услышать. Особенно о человеке, которого я любила, — продолжает она. — Ты выглядел измотанным. Но ты всё равно защищал его. Ты просто… заботился. И я — я рада, что у него был кто-то, кто любил его, когда я не могла.

Моё сердце сжимается. — Да, — тихо говорю я. Я смотрю на Нову, гладя её гладкую чёрную шерсть. — Знаешь, я думал, что это было безумие — наконец встретить тебя, — признаюсь я. — Он много говорил о тебе за эти годы.

Её брови слегка приподнимаются. — Правда?

— Ага. — Я легко касаюсь плечом её плеча. — Ты была той, кто ушёл. Той, с кем он облажался. Той, о ком он никогда не переставал думать.

Её глаза снова наполняются, но на этот раз она улыбается сквозь это.

Я обнимаю её за плечи и притягиваю в боковое объятие. Она прижимается ко мне без колебаний, голова

— Мы это выясним, — шепчу я. — Мы вернём его. Я кое-что проверяю.

Она кивает, прижавшись ко мне, хотя я чувствую в ней сомнение.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. — Но сначала? Тебе нужно принять душ.

Она тихо смеётся. — Что?

— Смыть слёзы. Перезагрузиться. Затем мы сядем и поговорим о том, что делаем дальше.

Её выражение меняется. Вспышка решимости пробивается сквозь печаль, пока она изучает меня секунду. — Нам нужно помочь ему, — шепчет она.

— Поможем, — обещаю я.

Нова низко вздыхает между нами, будто соглашаясь.

Эмма кивает раз, затем поднимается с ковра. Я смотрю, как она направляется в коридор, плечи всё ещё тяжёлые, но уже не такие, как раньше. Когда она исчезает из виду, я сижу ещё мгновение, гладя Нову. Когда мы все сядем за ужин, я расскажу им о билетах, которые забронировал сегодня утром.

Мы на полпути через наши сэндвичи, когда я прочищаю горло с кухни, где взял пиво.

Эмма теперь за обеденным столом, волосы чистые и влажные, щёки больше не в пятнах. Душ помог. Она выглядит немного лучше. И пахнет, честно говоря, тоже. Хизер свернулась калачиком на диване в чёрных леггинсах и той тёмно-зелёной орегонской толстовке, в которой она буквально живёт, один носок наполовину сполз с пятки. Полный хаос в человеческом обличье, эта девушка.

— Я забронировал несколько билетов сегодня утром, — говорю я.

Эмма замирает с едой на полпути.

Хизер мгновенно поднимает взгляд. — Билетов?

— В Нью-Йорк, — говорю я, выходя в обеденную зону. — Завтра вечером.

Эмма моргает на меня. — Ты — что?

— Я почти сказал тебе раньше. Не хотел терять время, — пожимаю я плечами. — Рук — наша лучшая надежда. Он будет на гала-вечере открытия в Метрополитен-музее. Он бывает на каждом таком мероприятии.

Челюсть Хизер отвисает. — Метрополитен-музей?

Я киваю. — Высокий статус. Он никогда не пропускает их. Он, блядь, странный, но он странный с высоким классом. Вы поймёте, что я имею в виду.

Рот Эммы открывается и закрывается. — Какой план? Я... думала, у нас нет плана?

— Не было. Но я подумал и решил сделать то, что могу. Мы появляемся, — говорю я. — Ты подходишь к нему. Говоришь ему именно то, что нужно.

Хизер наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени. — И если он пошлёт её на хер?

Эмма скрещивает руки, защищаясь, но логично. — Джуд убил его брата. Зачем ему помогать нам? Нам нужен запасной план. Он может отказаться.

Я не колеблюсь. — Тогда мы заплатим ему.

Хизер хмурится. — Заплатим... сколько?

— Четыре миллиона.

Хизер давится слюной, и это переходит в приступ кашля.

Эмма смотрит на меня. — Ты серьёзно.

— Да. У меня более чем достаточно.

Хизер наконец берёт себя в руки. — Господи Иисусе.

— Он не сделает это из доброты, — ровно говорю я. — Он сделает это, потому что ему это выгодно. Так работают такие люди.

Эмма встаёт из-за стола и начинает ходить. — Ладно, давай проверим отели. Или ты и их уже забронировал?

Я улыбаюсь вопреки себе. — Отель я ещё не бронировал.

— Ладно. — Она отпивает Dr. Pepper и достаёт телефон, уже открывая приложение.

Хизер улыбается мне, пока я отпиваю пиво. Но когда я снова смотрю на Эмму, я вижу, что с её лица исчез цвет. И руки трясутся.

— Эм? — тихо говорит Хизер. — Что случилось?

Она не отвечает.

Я оказываюсь рядом с ней, прежде чем сознательно решаю двинуться. — Эй — дай мне это. — Я осторожно забираю телефон, прежде чем он выскальзывает из её пальцев. И вот он.

Джуд.

Это зернистое уличное фото. Он смотрит прямо перед собой, выражение лица пустое. Он выглядит под кайфом и… отсутствующим. Адриана рядом с ним, в солнечных очках, несмотря на облачное небо. Его рука лежит у неё на пояснице. Они выглядят так, будто пытаются не быть замеченными. Хизер, должно быть, видит это по нашим лицам, потому что она подбегает. Заголовок бьёт меня в грудь.

СОЛИСТ DISSONANCE ДЖУД ГРЕЙВЗ СОШЁЛ С РЕЛЬСОВ В МОСКВЕ?

Хизер закрывает рот рукой. — О боже…

Я тяжело сглатываю. — Блядь. Прости.

Эмма опирается на стол, ладонь на дереве, будто комната только что наклонилась. Она смотрит на изображение так, будто оно разбивает ей сердце. Это Джуд… но это не он. Я ненавижу, что узнаю это выражение на его лице. Я видел его больше раз, чем мне, блядь, комфортно.

— Ладно, — тихо говорит Эмма.

Я смотрю на неё.

Её глаза влажные, но теперь сфокусированы. Она поднимает подбородок. — Давай собираться в Нью-Йорк.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, глядя на её лицо.

— Я в порядке, — быстро отвечает она. — Но он — нет.

И вот так горе превращается в войну. Она зла, и я тоже. На хер этих ублюдков, которые заставили моего лучшего друга жить в аду. Мы спасём его. Вместе.

Я киваю раз. — Ага, — говорю я. — Поехали.

Глава 5

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я чувствую себя здесь таким, блядь, чужим. Адриана держит меня рядом, направляя рукой по спине, прижимаясь так, будто мы любовники, а не то, чем мы являемся на самом деле. Её губы касаются моего уха, когда она говорит. — Это теперь твоя жизнь, — тихо говорит она. — Могла бы сделать её хоть немного приятной, вместо того чтобы всё время ныть. Сколько раз мне это повторять?

Я выдыхаю через нос. — Ага. Наверное. — Смирение на вкус горько, но глотается легко, как таблетка, которая утихомирит боль. Так что к чёрту.

Алексей находит нас у бара, улыбка уже на месте. — Джуд, — говорит он, хлопая меня по плечу. — Как тебе машина?

— Она... отличная, — говорю я. — Спасибо.

Он усмехается шире и жестом приглашает нас следовать за ним. Мы движемся сквозь толпу, где я улавливаю обрывки разговоров. Имена, цифры и небрежные разговоры о деньгах и преступлениях, будто это что-то обыденное, как погода. Я вижу людей, у которых, кажется, больше денег и власти, чем у любого, с кем Нолан тусил в Штатах. Мы ступили на территорию, даже ему незнакомую. Это плохо.

Алексей останавливает нас перед тремя мужчинами. Все старше, безупречно выбриты, с глазами, от которых мне не по себе. Он, кажется, представляет меня на русском. Затем на чистом английском: — Моё новое вложение.

Слово бьёт меня в лицо.

Вложение.

Нолан подходит к нам, усмехаясь, как самодовольный мудак. Они улыбаются, поздравляя его, и говорят о будущих возможностях и возможных партнёрствах с различными нарко-маршрутами в Штатах. Нолан хвастается, сколько денег он отмыл через мои выступления, и Алексей одобрительно кивает. Он

— Джуд теперь сольный артист, — говорит Алексей, хлопая меня по спине.

Один из мужчин медленно улыбается. Его взгляд ползёт не только по Адриане, но и по проходящим мимо женщинам, будто он оценивает их. Это хуже, чем просто любование. Позвоночник Адрианы напрягается.

— Приятно, — говорит мужчина. — Меня зовут Влад. Я занимаюсь логистикой. Людьми, в основном.

Торговля людьми, подсказывает мой мозг.

Я сглатываю.

Господи. Мы реально в глубокой заднице.

Нолан продолжает говорить с ним, по-видимому, встревоженный тем, как Влад посмотрел на Адриану. В конце концов мужчины расходятся, оставляя нас с Адрианой наедине. Её рука скользит по моей руке. Влад заставил её нервничать, я вижу. Как бы она ни хотела думать, что она крутая сучка в этой индустрии, она всё ещё женщина. И это само по себе опасно в криминальном мире. И, кажется, ей только что напомнили об этом.

Мне нужен воздух. Или алкоголь. Лучше и то, и другое. Я отрываюсь, хватая напиток с проходящего подноса. Официантка молодая, почти не одета, с улыбкой такой отрепетированной, что я вижу себя в ней. У меня переворачивается желудок. Ещё один человек, вероятно, принадлежащий влиятельным мужчинам.

Основание массивной мраморной винтовой лестницы предлагает немного тишины, слава богу. Я ухожу туда, прислоняюсь к холодному камню, дыша через нос.

— Эй, — говорит Адриана позади меня. — Ты не можешь вот так исчезать. — Она подходит ближе.

Я тяжело вздыхаю.

— Расслабься, — добавляет она. — Эти парни… жуткие. — Она тянется ко мне, пальцы поправляют и теребят мой галстук. Моё тело реагирует прежде, чем мозг успевает остановить. Не счастье или желание, точно. Просто память. Привычка.

Я ненавижу это.

— Я в порядке, — говорю я слишком резко.

Её брови приподнимаются. — Ты не выглядишь в порядке.

Она всё равно подходит ближе, бёдра почти касаются моих. Я внезапно жалею, что ушёл в уединённое место. Слова Нолана эхом отдаются в голове, совершенно незваные.

Когда она хочет.

Моя хватка на бокале усиливается. — Я сказал, я в порядке, — повторяю я.

Её глаза изучают моё лицо долгое мгновение. Затем она фыркает, отступая на полдюйма. — Невероятно, — бормочет она. — У меня нет настроения, чтобы ты меня бесил. Никаких ссор сегодня, пожалуйста. Нолан не переставал трогать меня по пути сюда, и я бы предпочла не иметь с ним дела после этой вечеринки.

Я не отвечаю.

Над нами музыка нарастает, смех вырывается из какой-то громкой старой карги. Где-то в этом здании заключаются сделки, которые разрушат жизни и убьют людей. А я стою у подножия лестницы, одетый как версия себя, которую я не узнаю, и понимаю, насколько ужасным стал мой мир.

Я наконец осушаю напиток, не сводя глаз с этой женщиной передо мной. Кем-то, кто — ядовитая змея под своей красотой и духами. Она не даёт мне времени подумать, прежде чем её рука скользит в мою, таща меня обратно к толпе. Здесь музыка громче, бас бьёт по мрамору. Похоже, квартет больше не играет, его заменили колонки. Люди теперь ближе, их тела трутся друг о друга чувственно.

Она хватает ещё два напитка с проходящего подноса, протягивает один мне без спроса, уже на полпути к опустошению своего. — Пей, — говорит она.

Я пью. А затем я делаю это снова. И снова.

К чёрту.

Похоже, это мой новый жизненный девиз.

Если мероприятия, полные кристаллов и шёлка, — моя новая клетка, я могу перестать грызть прутья. Окси и алкоголь тёплые в крови, сглаживают всё, что обычно раздражает. Мысли начинают сливаться, реальность теряет хватку ровно настолько, чтобы немного успокоиться.

Теперь танцует ещё больше людей. Это не дико или безрассудно, как на концертах. Скорее контролируемое искушение— покачивающиеся тела и чопорный смех. Адриана прижимается ближе, её тело ложится к моему, будто всегда там и было. И в некотором смысле так и есть. Она была константой в моей жизни последние почти восемь грёбаных лет.

Её руки обвивают мою шею. Мой взгляд скользит и встречается с взглядом Нолана в нескольких футах. Он делает глоток напитка, глядя на меня так, будто проверяет, помню ли я, для чего я здесь. Я закрываю глаза на полсекунды и вздыхаю. Затем я делаю свою работу.

Мои руки ложатся на талию Адрианы. Она победоносно улыбается и двигается со мной в такт музыке. Я перестаю думать и заталкиваю всё внутрь, пока не остаётся ничего, кроме ритма, жара и онемения. Так легче… существовать без смысла.

Она запрокидывает голову, губы сначала касаются моей челюсти. Она проверяет меня, ждёт сопротивления.

Его нет. Поэтому, когда она целует меня, я не отстраняюсь. Я целую её в ответ. Комната слегка кружится. Музыка становится громче. Богатые преступники смеются, говорят и пьют вокруг нас. Её рот тёплый и достаточно знакомый. И где-то глубоко внутри голос шепчет, что я заслуживаю большего. Что я достоин лучшего. Её. Художницы из Сисайда.

Но я не слушаю. Я позволяю себе исчезнуть, потому что это лучший способ защитить её.

Москва проносится за тонированными стёклами полосами света и тени во время тихой поездки обратно в отель. Нолан сидит на переднем сиденье, расслабленный, одна рука свешивается на дверь. Мы с Адрианой сзади. Она прижалась к моему боку, тёплая и размякшая от алкоголя, её голова падает на моё плечо, пока машина плывёт вперёд. Её пальцы вырисовывают ленивые узоры на моём бедре.

Я смотрю прямо перед собой.

Она тихо напевает, довольная собой, и придвигается ближе. Её рука скользит выше. Я не останавливаю её. Я и не поощряю. Я слишком устал, чтобы выбирать.

Нолан смотрит на нас в зеркало заднего вида и смеётся. Реально смеётся. — Видишь? — довольно говорит он. — Вот о чём я говорю.

Я медленно моргаю. — Что.

— Счастье, — легко говорит он. — Ты действительно мог бы жить жизнью мечты, Джуд. Ты знаешь это, да? Деньги. Свобода. Красивая женщина, которая хочет тебя. Всё, что тебе нужно делать, — перестать бороться.

Слово счастье звучит так глупо из его уст. — Свобода?

Он фыркает. — Достаточно свободен, парень. У тебя всё ещё есть работа, конечно. Но у тебя всё хорошо.

Адриана хихикает и прижимается ближе, губы касаются моей челюсти. — Слышишь, детка? — шепчет она. — Тебе разрешено быть счастливым.

Моя голова кажется тяжёлой. Всё кажется. Я закрываю глаза на секунду, затем снова открываю. Я так привык жить на автопилоте для других, что редко чувствую себя присутствующим. Адриана так старалась избежать компании Нолана сегодня вечером, что приклеилась ко мне.

Нолан продолжает говорить. —

— Хорошо, — говорю я. Слово вылетает без усилий. Согласие — это легко, когда ты хронически истощён.

— Хорошо, — говорит Нолан. Он звучит удовлетворённо. Уверенно, даже. Более расслабленно, чем я видел его за долгое время. Будто всё наконец движется так, как он хочет. Он не видит, но когда я смотрю на него, стоящего рядом с теми другими мужчинами, я вижу домашнюю кошку, пытающуюся вписаться в стаю львов. И всё же они с Адрианой, кажется, изменили своё поведение с тех пор, как мы уехали из Штатов. Даже чуть-чуть. Я не совсем понимаю, что с этим делать.

Возможно, они пытаются стать новыми улучшенными версиями себя? Я сдерживаю смех при этой мысли.

Адриана бормочет что-то невнятное, её пальцы впиваются в ткань моего костюма.

Нолан усмехается, качая головой. — У неё была ночка, — говорит он с теплотой. Затем, усмехаясь, добавляет: — Я позже встречаюсь с одной из моих любимиц с утра. Должно быть весело.

— Бедная женщина, — бормочу я.

— Она хорошая девочка, — быстро отвечает он. — Она мне действительно нравится. В отличие от той, — добавляет он достаточно тихо, чтобы пьяная Адриана не услышала. — Она просто хороший трах.

Я не отвечаю.

Машина подъезжает к отелю, и швейцар уже движется, прежде чем мы полностью останавливаемся.

В лифте Нолан напевает себе под нос, пока пишет той женщине, явно в хорошем настроении. Когда мы добираемся до нашего этажа, он выходит первым, поправляя пиджак. — Хорошей ночи, — говорит он с подмигиванием.

Адриана снова смеётся, невнятно.

Я бормочу прощание.

Он исчезает в своём номере, оставляя нас стоять под мягким светом отеля. Как только его дверь закрывается, руки Адрианы снова на мне — хватают мой пиджак, тянут меня к нашей двери. Она возится с ручкой, всё ещё смеясь, всё ещё раздражающе пьяная.

Я закрываю за ней дверь, и она набрасывается на меня. Она не нежна, это не ново. Она просто заявляет права на то, что, по её мнению, уже её.

В спальне темно, только огни города заливают кровать размера «king-size». Адриана толкает меня назад, руки на моей груди. Её рот находит мой снова, на вкус как алкоголь. Её руки уже нетерпеливо тянут мой пиджак.

Я позволяю этому случиться. Таков девиз жизни теперь.

Она тихо смеётся, когда я спотыкаюсь, направляя меня к кровати. Я позволяю себе упасть, матрас прогибается достаточно сильно, чтобы комната наклонилась. Слишком много окси, слишком много водки. Блядь.

Она не включает свет, я не жалуюсь. Тьму легче терпеть в такие моменты. Она забирается на меня, город отражается в стекле за ней. Её волосы падают вперёд, скрывая лицо.

Её рот движется по моей шее, тело прижимается к моему. Она знает, что делает. Всегда знала. На секунду я думаю остаться неподвижным и позволить этому случиться. Позволить себе уплыть. Затем что-то во мне слегка ломается. Честно? Это уже просто смирение с когтями.

Я хватаю её за бёдра и притягиваю ближе, прижимаясь к движению, которое она уже начала, давая ей то, чего она ожидает. Моё тело реагирует, потому что тела глупы в этом смысле. Они настроены на рефлекс, а не на смысл.

Я смотрю мимо её плеча. Московский горизонт холодный, бесконечный и красивый. Где-то внизу люди смеются. Плачут. Живут жизнями, не тронутыми тем, что я сделал.

Она шепчет моё имя.

Оно больше не звучит как моё.

Ощущения сливаются — давление, тепло, движение. На этот раз я не уплываю. Я остаюсь достаточно приземлённым, чтобы участвовать, закончить это. Если это жизнь, в которой я застрял, я могу перестать притворяться, что я выше этого. Адриана в некотором смысле права. И всё же мой разум кричит…

Это не близость. Это анестезия.

Но вскоре моего костюма нет, и её платья тоже нет. Она двигается на мне, тяжело дыша, ногти впиваются в мою грудь. Я держу глаза открытыми. Если я закрою их, я могу увидеть не ту женщину — и это разрушит чары.

Она смещается, её вес полностью на моих бёдрах. Её пальцы находят пояс моих боксеров, стягивая их с привычной лёгкостью, которой я не помогаю. Я просто смотрю в окно, на бесконечную сетку огней. Голова кружится.

Я не двигаюсь. Я позволяю ей делать то, что она собирается делать.

Она опускается на меня, и вздох срывается с её губ, тёплый у моей щеки. Ощущение мгновенное и интенсивное, вырывая стон из моего горла вопреки мне самому. Мои бёдра непроизвольно дёргаются вверх, как бы я это ни ненавидел.

Вот оно. Глупая, базовая реакция.

Мои пальцы впиваются в мягкую плоть её бёдер, удерживая её, пока я наконец встречаю её собственными толчками. Облегчённый звук срывается с её губ. Она, наверное, счастлива, что я наконец отвечаю взаимностью.

Я сосредотачиваюсь на физических деталях. То, как её голова запрокидывается, открывая горло. Я наблюдаю за всем этим со стороны, даже когда моё собственное тело втягивается в течение. Я ненавижу себя и принимаю это дерьмо одновременно. Я, блядь, противоречие. Моя собственная потребность нарастает, и я притягиваю её сильнее на себя, заставляя себя глубже.

Я так тебя ненавижу. Я ненавижу это.

— Джуд, — выдыхает она, её ритм ломается.

Блядь, не произноси моё грёбаное имя. Оно звучит неправильно на твоём языке.

Я не отвечаю. Я просто смотрю, как она разваливается на части. Я поддаюсь чистому, бессмысленному ощущению. Я стараюсь не думать о другом голосе.

О более мягком, более сладком.

Том, который делает моё имя мелодией.

Когда всё заканчивается, она падает на меня, удовлетворённая, её дыхание замедляется. Я не двигаюсь. И где-то глубоко внутри меня, похороненное под наркотиками, шумом и смирением, жестокая правда бьёт меня в лицо:

Вот что значит выживать здесь. Не жить... просто терпеть.

Глава 6

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я просыпаюсь от головной боли, которая будто раскалывает череп пополам. В комнате полумрак, шторы всё ещё затянуты, Москва за стеклом превратилась в серое размытое пятно. Во рту всё ещё привкус алкоголя, простыни спутаны вокруг наших тел. Адриана раскинулась рядом, голая, одна рука лежит у меня на груди.

Я смотрю в потолок долгое мгновение, каталогизируя ощущения вместо чувств. Я пытаюсь избежать способности их чувствовать. Я осторожно выскальзываю из-под её руки. Она не шевелится, к счастью.

Я нахожу своё бельё на полу, натягиваю его, затем спортивные штаны. Я не утруждаю себя футболкой. Мне просто нужно подышать где-то, где не

Утренняя доза.

Мои руки знают, что делать для этого маленького ритуала, даже когда мозг ещё не хочет просыпаться. К тому времени, как я ввожу героин, мой взгляд уже устремлён в бескрайность за окнами.

Я медленно выдыхаю и вынимаю иглу. Это та часть дня, которая всегда кажется мне самой реальной. До ожиданий. До того, как я должен играть чьё-то вложение, чей-то бойфренд, чью-то собственность. Я погружаюсь глубже в подушки и позволяю онемению распространяться, потому что это легче, чем думать. Я постоянно вытесняю из головы определённых людей, и иногда их действительно трудно удержать на расстоянии. Я надеюсь, что со временем это станет легче.

Мой телефон лежит на стеклянном столике передо мной, экран тёмный, и единственные люди, которые мне пишут, — преступники. Я пожимаю плечами, тру лицо обеими руками.

Сзади шаркают шаги. Я оглядываюсь и замечаю Адриану в коридоре, волосы растрёпаны, глаза щурятся от света. На ней один из халатов отеля, наполовину завязанный, облегающий бёдра. Она выглядит помятой.

— Господи, — бормочет она. — Выглядишь как дерьмо.

— Тебе бы говорить.

Она шлёпает на кухню, роясь в поисках воды, аспирина, чего угодно, что могло бы унять пульсацию в голове. Я смотрю на неё, не видя. Это утро чувствуется иначе. Будто я смирился с этим положением. Особенно после того, как я наконец трахнул её прошлой ночью.

Мой телефон жужжит, я открываю глаза и смотрю на него долгую секунду, прежде чем взять.

SMS:

Нолан: Ты не спишь?

Я сажусь, опираясь предплечьями на колени, и печатаю в ответ:

SMS: Да.

Ответ приходит мгновенно.

SMS:

Нолан: Алексей хочет подтверждение на эти выходные. Пятница вечером. У него.

Я провожу большим пальцем по краю телефона, пульс ровный, несмотря на тяжесть, осевшую в груди.

SMS: Хорошо.

Через комнату Адриана открывает бутылку воды и театрально стонет. — Мне кажется, я сегодня умру.

Я тихо фыркаю вопреки себе, как раз когда приходит ещё одно сообщение.

SMS:

Нолан: Хорошо. Будь готов.

Моя челюсть сжимается. Я представляю место, которого ещё не видел, — мир Алексея здесь, в России. У меня мурашки по коже от одной мысли о том, какой у него здесь дом. Какие бедолаги там в ловушке и работают на него каждый день.

Я печатаю ответ, прежде чем успеваю передумать.

SMS: Понял.

Я бросаю телефон на стол экраном вниз.

Адриана наблюдает за мной с кухни, глаза теперь острее. — Что?

— Нолан написал про выходные, — ровно говорю я.

Её рот кривится. — Уже?

— Похоже на то.

Она выдыхает через нос, откидываясь на стойку. — Он не теряет времени.

Нет. Не теряет.

Я встаю, потягиваясь с поднятыми над головой руками. Я кое-что осознаю. Я не знаю, что буду делать дальше, если кто-то не решит за меня. Наверное, это должно меня пугать. Вместо этого есть странное спокойствие. Почти облегчение. Будто если у меня нет выбора, я не могу сделать неправильный. Я персонаж в видеоигре, которым управляет какой-то маленький мудак с проблемами с гневом.

Адриана смотрит, как я пересекаю комнату, её взгляд задерживается. — Ты в порядке? — спрашивает она не без доброты.

Я киваю. — Ага.

Это ложь. Но она лёгкая.

В номере весь день тихо. Адриана снова отключилась вскоре после того, как проглотила бутылку воды, бормоча что-то о голове, прежде чем запереться в спальне и затянуть блэкаут-шторы. Я заказал пиццу из номерного обслуживания на случай, если она проснётся, чтобы никому из нас не приходилось об этом думать. Я ненавижу эту суку, но меньше, когда она не голодна.

Я сижу на полу перед диваном, спиной к нему, гитара лежит на бёдрах.

Я ничего не писал месяцами.

Осознание этого, честно, отстой. Раньше музыка выливалась из меня, хотел я того или нет — тексты, нацарапанные на чеках или салфетках, мелодии, напетые в телефон в три часа ночи. Теперь просто… ничего. Будто та прекрасная и живая часть меня замолчала за это время.

Я всё равно начинаю играть, сначала тихо. Просто пальцы, мышечная память делает большую часть работы. Я напеваю под нос, не совсем пою, просто позволяя звуку существовать. Гитара успокаивает так, как ничто другое в последнее время. Она не просит и не требует от меня ничего, кроме присутствия.

Пока я играю, мысли уносятся назад. Они всегда уносятся в эти тихие моменты наедине с собой. Мне снова двадцать, я стою в пентхаусе в Лос-Анджелесе с напитком, который не я налил, в руке. Нолан рядом, его острая улыбка говорит мне, какой я особенный. Адриана развалилась на подлокотнике дивана, наблюдая за мной так, будто уже знает, каким я буду на вкус. Кто-то протягивает мне что-то маленькое и белое и говорит: «Доверься».

Я доверился.

Я помню первый раз, когда проснулся с кровью на руках и не помнил, как она там оказалась. Паника. То, как Нолан успокаивал меня — спокойно и обнадёживающе. «Всё в порядке, Джуд. Несчастные случаи случаются. Ты в безопасности. Я прикрою тебя. Я могу сделать так, что всё исчезнет, если ты позволишь».

Я не оставил свою старую жизнь в один миг. Я позволил ей ускользнуть по кусочкам через пропущенные звонки и отменённые планы. И каким-то образом каждая дорога вела обратно в постель Адрианы и к деньгам Нолана. Гитара вибрирует под пальцами, пока я думаю о всех сольных концертах, которые я давал для отмывания наркотиков. Всегда было проще, когда это был только я. Проще было перемещать вещи через одно имя, одно лицо. Я был талантом. Продуктом, который люди хотели видеть. Моя тьма. Моя нестабильность. То, как я сжигал себя на сцене и называл это искусством.

Это всегда работало. А теперь есть Алексей.

От этой мысли становится холодно. Нолан был опасен, конечно. Но Алексей — нечто совершенно иное. Я знаю в костях, что могу умереть здесь. В любой день. Если я не угожу не тому человеку. Если я стану неудобным каким-либо образом.

Мои пальцы продолжают двигаться. И затем, не думая, я начинаю играть «Smother» группы Daughter. Первые ноты вырываются прежде, чем я осознаю, что делаю.

Я немедленно останавливаюсь. Руки замирают на струнах. В груди сжимается, будто кто-то запустил руку внутрь и сжал. Я помню последний раз, когда играл эту песню. Как она смотрела на меня и слушала со слезами на глазах…

Я не произношу и даже не

Блядь.

Глава 7

ЭММА ИСТОН

Я расстёгиваю молнию на чемодане и открываю его на кровати. Я просто смотрю на него долгое мгновение. Майк отвёз Хизер домой ненадолго, чтобы она собрала более нарядную одежду для поездки. Они скоро вернутся.

Я складываю вещи уставшими руками, раскладывая их с такой сосредоточенностью, которая, надеюсь, отвлечёт меня от глупых мыслей, кружащихся в голове. Но это не работает, к сожалению. Я замираю, одной рукой опираясь на край кровати, другой прижимаясь к грудине. Ощущение обостряется, дыхание становится поверхностным. Сердце начинает биться быстрее.

Только не сейчас.

Пожалуйста, только не сейчас.

Я заставляю себя медленно вдохнуть, но это почти не помогает. Пальцы дрожат, когда я тянусь к пузырьку с таблетками. Я проглатываю лекарство, запивая глотком воды, горло сжимается, когда я запрокидываю голову. Я сажусь на край кровати и закрываю глаза. И вот так...

Мне снова восемнадцать.

— Воспоминание ~

Мир исчез. Вокруг чернота и дезориентация, остатки ужаса свободного падения всё ещё впиваются в горло. Я резко сажусь с хрипом, руки хватаются за простыни, будто это единственное, что удерживает меня от падения в беззвёздное небо. Сердце бешено колотится о рёбра.

Я не могу дышать. Я не могу думать —

— Эмма.

Голос Джуда мягок в темноте. Прежде чем я успеваю осознать, его тёплые руки обнимают меня, притягивая к твёрдой стене его груди. Он укладывает меня, пока моя голова не оказывается под его подбородком. Его сердцебиение — медленный, ровный ритм под моим ухом.

— Я здесь, — шепчет он, губы касаются моего виска. — Я рядом, детка.

Я позволяю себе утонуть в нём, позволить его теплу проникнуть в холодные, панические места, оставленные кошмаром. Мы лежим так несколько тихих минут, тая друг в друге. А затем он тянется к гитаре у кровати. Первые нежные аккорды вибрируют сквозь его тело и передаются мне. Затем его идеальный, хрипловатый голос — тихо, чтобы не разбудить моих родителей внизу. Дом. Этот звук ощущается как его руки, скользящие по моей спине, разжимающие тот тугой кулак, что душил меня.

Моё дыхание замедляется, руки перестают дрожать.

Когда последняя нота затихает в темноте, я достаточно спокойна, чтобы повернуться в его объятиях. Я смотрю на него. В тусклом лунном свете он смотрит на меня так, будто я — весь его мир. Он так терпелив со мной, даже когда я бужу его своими кошмарами.

Я целую его. Сначала мягко, полная благодарности. Затем поцелуй углубляется в отчаяние. Я хочу, чтобы он знал, как сильно я его люблю. Как я ценю его готовность быть таким добрым и нежным со мной. Он отвечает мгновенно, гитара с мягким стуком падает с его колен на пол, когда он притягивает меня ближе. Мы падаем обратно в тёплые одеяла. Он между моих бёдер, и я чувствую себя в безопасности, желанной и любимой.

Джуд прерывает поцелуй, лбом касаясь моего. — Эм… у тебя только что была паническая атака.

Я усмехаюсь, мои руки скользят по его спине, впиваясь в пояс его пижамных штанов. Я притягиваю его ближе, покачивая бёдрами, и чувствую твёрдую, толстую длину, упирающуюся в мягкую ткань. Из его груди вырывается низкий стон.

— Пожалуйста, — шепчу я, покусывая его нижнюю губу. — Это второй по эффективности способ отвлечь меня.

— Первый — мой прекрасный голос? — спрашивает он с усмешкой в голосе.

— Именно.

~*~

Я открываю глаза и снова оказываюсь на краю кровати, сердце наконец замедляется. Хм, даже воспоминание о том, как он успокаивал меня, помогает. Я тяжело сглатываю и тянусь за ещё одним свитером, аккуратно складывая его перед тем, как положить в чемодан.

— Хорошо, — шепчу я пустой комнате. И застёгиваю молнию.

Глава 8

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Моё колено подпрыгивает на заднем сиденье, пока мы проезжаем через железные ворота. Высокие деревья выстилают подъездную дорожку, их ветви смыкаются над головой, образуя туннель, листья касаются друг друга на ветру. За рулём Нолан — одна рука свободно лежит на руле, другая небрежно свешивается на дверь. Он выглядит слишком расслабленным для того, куда мы, чёрт возьми, едем.

— Итак, — бормочу я, нарушая тишину. — Что Алексей на самом деле хочет обсудить? Он тебе сказал?

Нолан пожимает плечами. — Трудно сказать. — Он смотрит на меня в зеркало заднего вида. — Может быть, что угодно.

Я тихо фыркаю. Я хочу сказать ему, какой он, блядь, глупый. Алексей мог бы предложить вылизать ему задницу, и Нолан бы тут же нагнулся. Адриана сидит рядом, ноги скрещены, идеальная осанка. Сегодня она… другая. Когда она говорит, её голос мягче обычного, будто она решила не затачивать его в оружие, как обычно. Странно, как легко это произошло. Будто я наконец сдался и дал ей то, что она хотела, и это её расслабило. От этой мысли в груди становится странно.

Нолан сбавляет скорость, когда в поле зрения появляется огромный особняк. Он весь из стекла и бледного камня, у входной двери выстроилась охрана. Я вздыхаю и откидываю голову на спинку сиденья, затем поворачиваюсь к окну. Моё отражение смотрит на меня из стекла — уставшие глаза, лицо уже отстранённое. Что-то покалывает в затылке. Я не знаю почему. Я медленно выдыхаю. Просто очередная встреча, говорю я себе.

Внутри особняк не выглядит как место, где происходит что-то плохое. В этом и заключается красивая ложь, наверное. Всё блестит — от полированных каменных полов до почти полностью стеклянных стен, выходящих на зимний серый лес. В каждой комнате висят картины, которые могли бы обмануть большинство людей, заставив думать, что у этого человека есть подобие души. Воздух пахнет какой-то свечой, которую я не могу определить. Цветочной?

Я держу плечи расслабленными, лицо пустым. Я научился это делать среди этих людей. Алексей сидит напротив меня, длинные ноги скрещены, напиток нетронут в руке. Он изучает меня так, как коллекционер изучает новый экспонат в своей коллекции. Наверное, я и есть новый экспонат в его грёбаной коллекции.

— Итак, — мягко говорит он, взбалтывая янтарную жидкость. — Москва, я бы сказал, идёт вам.

Нолан ёрзает рядом. Адриана сидит неподвижно на диване напротив, руки сложены на коленях, взгляд мечется к окнам и

— Я определённо чувствую прилив сил, — смеётся Нолан. — В России самые невероятные женщины.

Алексей улыбается. Улыбка не доходит до глаз. — Ах. Да, у нас так и есть. — Его взгляд снова скользит ко мне. — А ты, Джуд? — спрашивает он. — Как вы с твоей дамой обустраиваетесь?

Я сдерживаю желание поморщиться. Вместо этого я пожимаю одним плечом. — Здесь красиво. — Пауза. Затем Алексей тихо смеётся.

— Хорошо, — говорит он. Что-то в том, как он это произносит, заставляет мой пульс участиться. Он был устрашающим в Штатах. Но дома? Господи. Он отставляет бокал и плавно поднимается на ноги. — Теперь о причине, по которой я вас пригласил. Идёмте, — говорит он.

Нолан хмурится, но не спорит, когда он жестом приглашает нас следовать. Мы движемся через дом, мимо комнат, которые кажутся декорациями, а не жилыми. Я не могу представить, чтобы он наслаждался большинством этих безмятежных пространств. Температура падает, когда мы спускаемся по узкой лестнице, свет тускнеет. Каждый инстинкт в моём теле внезапно кричит мне развернуться и бежать. Но я не могу.

Мы останавливаемся перед стальной, неразмеченной дверью. Адриана колеблется. — Что это —

Он всё равно открывает её. Комната за ней уходит в тень. — Прошу, — любезно говорит он. Моя челюсть сжимается. Я смотрю на Нолана, и он бросает на меня взгляд, который должен успокоить, но не успокаивает. Я делаю шаг вперёд, тело насторожено, когда дверь закрывается за нами. Здесь не холоднее, но определённо тяжелее. Над головой гудят люминесцентные лампы, бетонные стены окружают нас со всех сторон. Вдоль дальней стены цепи, на полу — слив. Больше ничего. Никакой мебели.

Вот тогда я понимаю. Я медленно поворачиваюсь, ужас разливается по телу.

Алексей не спеша пересекает комнату, двигаясь с наглой уверенностью. Нолан сдвигается рядом со мной, от него теперь исходит напряжение. Адриана застыла, руки так сильно сжаты вместе, что костяшки побелели.

— Что это за комната? — небрежно спрашивает Нолан, хотя тон выдаёт его. Он нервничает.

Алексей усмехается, подтаскивая металлический стул и прислоняясь к нему. — Где делают оружие.

У меня желудок подкатывает к горлу. — В этом нет необходимости, — говорит Нолан, по-видимому, тоже поняв. Его голос контролируемый, но край всё ещё там. — Что бы это ни было.

Алексей останавливается в нескольких футах от меня, несколько его людей позади. — О, — легко говорит он. — Это очень необходимо. — Его взгляд скользит по мне, будто проверяя слабые места. — Я однажды сказал тебе, — продолжает он, — что тебе больше не придётся беспокоиться о публичности.

Моя челюсть сжимается.

— Это время настало, — говорит он. — Ты больше не выступаешь для публики. Ты — актив.

Адриана тяжело сглатывает. — Алексей — пожалуйста.

Он смотрит на неё, раздражённый. — Ты, дорогая, обращаешься ко мне только как «сэр». Понимаешь? Ты имеешь мало значения.

Её рот захлопывается, взгляд падает в пол. Она даже не тратит время на то, чтобы посмотреть на Нолана. Он напрягается, но молчит.

Алексей снова смотрит на меня. — Что мне нужно, — спокойно говорит он, — это тот, кто может выдерживать давление. И боль.

Моё сердце бьётся быстрее, но тело остаётся неподвижным. Я не даю ему ничего.

— У тебя есть склонность к этому, — продолжает Алексей. — Дикий. Непредсказуемый. Опасный, когда позволяешь себе быть. Я видел монстра внутри тебя, маленькая рок-звезда. — Улыбка скользит по его рту. — Но внешность? — Он цокает языком. — Слишком мягкая для моего вкуса. Но ты так близок. Тебе просто нужно немного… заточки.

Его люди шагают ближе.

Нолан напрягается. — Это не то, о чём мы договаривались.

Алексей даже не смотрит на него. — Это именно то, о чём ты договаривался. Ты просто не прочитал мелкий шрифт. — Один из мужчин хватает меня за руку, но я подавляю реакцию. Другая рука сжимает моё плечо, и гнев вспыхивает в груди. Желание теперь здесь, кричит, чтобы его выпустили. Наглость думать, что они могут сделать это со мной.

Я проглатываю это.

Не надо.

Алексей с интересом наблюдает за моим лицом. — Смотри, — шепчет он. — Ты пытаешься. Ты сдерживаешь себя, потому что у тебя есть какой-то бычий моральный кодекс. Что ж, мальчик, в этом мире его не существует. Так что мне нужно, чтобы ты. К чёрту. Убил его.

Первый удар приходится в рёбра. Взрывная сила выбивает воздух из меня. Я шатаюсь, но остаюсь стоять. Зрение на полсекунды расплывается, прежде чем возвращается в фокус. Адриана ахает. Второй удар приходится в челюсть. Звёзды взрываются за глазами. Металлический привкус крови мгновенно заполняет рот. Колени подкашиваются, но руки удерживают меня, вталкивая обратно в положение, будто я не более чем тренировочный манекен.

— Прекратите —! — кричит Адриана. Её голос срывается.

Алексей наклоняет голову. — Нолан, контролируй свою сучку.

Она снова ахает, и вместо того чтобы обрести грёбаный хребет, Нолан прижимает палец к губам. Ещё один удар в лицо, затем сильная рука смыкается на затылке.

— Хорошая, блядь, собачка, — говорит он. И я сразу узнаю этот голос. Это тот человек, которого я атаковал в прошлый раз, когда люди Алексея следили за мной во время задания.

Я вдыхаю через нос. Выдыхаю через нос. Я вижу Адриану краем глаза, её зубы впились в губу, будто это единственное, что удерживает её от крика. Её рука на ощупь находит руку Нолана, вцепляясь в него, будто он может что-то сделать, чтобы остановить это. Но я знаю, что он не сделает. Хотя он выглядит больным. Искренне потрясённым. Это не входило в его сценарий. Он никогда не любил синяки там, где публика могла их увидеть.

Ещё один удар. Затем ещё. И ещё. Моё тело начинает гореть, каждый нерв кричит. Я сосредотачиваюсь на дыхании, на том, чтобы оставаться в настоящем, на том, чтобы держать то, что внутри меня, запертым. Я не знаю, зачем мне это. Он в конце концов всё равно получит то, что хочет. Так почему я вообще борюсь?

Алексей выдыхает, почти разочарованный. — Всё ещё сдерживаешься, — говорит он. — Я надеялся на большее. Возможно, мне нужно найти кого-то, кто вдохновит тебя, да?

Это срабатывает.

Следующий удар ломает что-то внутри.

Я не думаю — я реагирую. Я резко поворачиваюсь, вырываясь из захвата на руке, и вгоняю локоть в чьё-то горло. Я чувствую, как хрящ поддаётся, и слышу влажный, захлёбывающийся звук, когда человек падает. Всё становится красным.

Я хватаю второго за воротник и впечатываю его в бетонную стену. Раз, два, вырубая его, блядь,

Руки хватают меня, но моё тело движется само по себе. И затем взводится курок пистолета.

— Довольно. — Голос Алексея прорезает всё, вся комната замирает. На меня наставлено оружие — три ствола, направленных прямо в грудь. Человек у моих ног не двигается. Другой кашляет на полу, схватившись за горло.

Я тяжело дышу, грудь вздымается, кровь капает изо рта на бетон.

Адриана теперь открыто рыдает, её лицо уткнулось в плечо Нолана, пальцы впиваются в его руку.

Алексей встаёт с медленными аплодисментами и удовлетворённой, торжествующей улыбкой. — Это, — тихо говорит он, глаза блестят, — мне и нужно было увидеть. — Он подходит ближе. — Видишь? — говорит он ни к кому конкретно. — Ему просто нужна была правильная мотивация.

Нолан прочищает горло. — Монстр проснулся, похоже.

Алексей поворачивается к нему с хищной улыбкой. — Ещё как. Теперь несколько моих людей будут постоянно находиться у вашего отеля. Эта тренировка обязательна. — Его взгляд впивается в меня. — Тебя будут привозить сюда, когда я скажу. Понял?

Нолан кивает, хотя Алексей смотрит на меня. Я стою, дрожа, окружённый оружием, кровью и тишиной. И где-то глубоко внутри ярость, которую я, как думал, держал под контролем, прорвала свою грёбаную клетку.

Я вваливаюсь в номер, каждый шаг — битва между тем, чтобы устоять на ногах, и падением на пол. Кровь всё ещё запеклась на лице, груди и руках. Челюсть ноет, вены кричат от ярости. Несколько людей Алексея последовали за нами и сейчас наблюдают за отелем.

Адриана врывается следом за Ноланом, голос острый, как битое стекло. — Какого хрена, Нолан? Какого чёрта он это сделал?

Челюсть Нолана сжимается, руки впиваются в спинку дивана, будто он пытается не дать своему гневу или вине вырваться наружу. — Я не ожидал этого, — признаётся он ровно.

Я даже не смотрю на них. Мой мир сужается до боли, жара и стука сердца. Я ковыляю к ванной, волоча ноги по полу. Кровь с рук оставляет полосы на мраморной плитке. Кран кажется холодным, когда я включаю его, и я тру лицо, пытаясь смыть больше, чем кровь. Пытаясь смыть всё, что только что произошло.

Адриана не отходит от меня. — Я знала, что он причинит ему боль, — резко бросает она Нолану, голос грубее. — Нолан, он, блядь, безумен. Я говорила тебе, что мы не должны были этого делать. Он убьёт его!

Нолан закатывает глаза. — Христос, Адри, не притворяйся, что тебе сейчас не всё равно на него. Он для тебя красивая игрушка. И всё. А тебе не нравится, что он пачкается.

— Пошёл ты, — резко бросает она.

Самолюбие Нолана сжимается вокруг его слов. Он открывает рот, наверное, хочет извиниться, но слова умирают в горле. Он просто… уходит, хлопнув дверью.

Я вздрагиваю от звука, но не говорю. Рука Адрианы тянется к моей, и я снова вздрагиваю. Не из-за неё, а потому что хочу наброситься на всё, включая неё. Я не хочу, чтобы кто-то, блядь, касался меня сейчас.

— Ты дрожишь, — мягко говорит она, другой рукой касаясь моего плеча. — Тебе нужно успокоиться.

Я скрежещу зубами, качая головой, кровь и боль затуманивают зрение. Я чувствую, как ярость извивается внутри меня, как змея, шепча мне уничтожить кого-то. Алексея. Каждого ублюдка, который думает, что может мной владеть.

Я бросаюсь на мысль, импульс, ярость — затем останавливаюсь. Костяшки сжимаются в кулаки, я прижимаю их к раковине, опуская голову между рук. Ярость всё ещё здесь, но я подавляю её. Он хочет убить те части меня, которые достойны любви. Её.

Не думай о ней. Забудь её.

Адриана не отходит. Её пальцы зависают над моей рукой, и в её глазах искренняя обеспокоенность, будто ей вдруг не всё равно.

Я тяжело сглатываю, чувствуя вкус крови и желчи. Я закрываю глаза и делаю медленный, дрожащий вдох.

Я ненавижу его, блядь.

Адриана наклоняется ближе, голос теперь тише. — Всё будет хорошо. — Но звучит она не очень убедительно.

Я поднимаю на неё взгляд, едва видя сквозь затаённую ярость. Я хочу кого-то убить. Вместо этого я снимаю одежду. Она тихо наблюдает за мной, пока я захожу в душ, вода такая горячая, что обжигает кожу.

Она бьёт по плечам, сначала стекая красной, затем светлея. Челюсть пульсирует при каждом движении. Я упираюсь одной рукой в плитку и дышу через нос, изо всех сил пытаясь не сорваться.

Голос Адрианы звучит тише, чем я ожидал. — Джуд.

Я стою лицом к стене, вода льётся на лицо. — Тебе следует уйти.

Она не уходит. Я слышу, как она подходит ближе, останавливаясь перед струями. — Нолан не знает, что делает, — тихо говорит она. — Он думает, что он неуязвим, потому что приносит людям деньги.

Я издаю горький смешок. — Поздравляю. Ты раскусила его. Спустя всё это время.

— Я серьёзно, — настаивает она. — Алексей — другой.

— Без блядских шуток.

Она сглатывает. — Я не думаю, что Нолан понимает, насколько это на самом деле опасно.

Я наконец поворачиваю голову достаточно, чтобы посмотреть на неё сквозь стекло. Её руки скрещены на груди, ногти впиваются в кожу. Она выглядит… испуганной. Это бесит меня больше, чем если бы она была просто жестокой. По крайней мере, к этому я привык.

— И что, — ровно говорю я. — Теперь ты обо мне беспокоишься?

Её взгляд встречается с моим. — Да.

Я резко выключаю воду, тишина звенит в ушах. Я хватаю полотенце и оборачиваю его вокруг талии. — Не делай этого, — резко бросаю я.

Она вздрагивает. — Чего?

— Не притворяйся, что я тебе небезразличен, — говорю я. — Ты слишком много сделала мне для этого дерьма.

Её рот открывается, затем снова закрывается. Она выглядит так, будто хочет спорить.

— Что бы это ни было, — продолжаю я, подходя ближе. — Это не забота. Не вина. Это страх. И он даже не за меня — он за тебя. Я вижу тебя насквозь. Всегда видел.

— Это не —

— Ты не можешь переписывать историю сейчас, — перебиваю я. — Ты не можешь прикасаться ко мне, когда хочешь, а затем внезапно решить, что ты на моей стороне. Я трахаю тебя, потому что должен. Иначе вы с Ноланом сделали бы мою жизнь ещё хуже, чем она есть.

Её глаза краснеют и стекленеют, будто она сдерживает слёзы. — Я просто не думала, что он зайдёт так далеко.

Я снова смеюсь — коротко,

Тишина обрушивается между нами.

Она подходит ближе, колеблется, затем останавливается. — Я не хочу, чтобы он сломал тебя.

Я встречаю её взгляд полностью, позволяя ей увидеть, насколько пустым я себя чувствую. — Он уже ломает.

Она закусывает щёку изнутри.

Я отворачиваюсь, хватая чистую одежду со стойки. — Тебе следует лечь спать, — говорю я. — Ты не помогаешь.

Она задерживается на секунду дольше, будто хочет сказать что-то ещё. Извинение, возможно. Признание. Что-то, что могло бы сделать этот момент более значимым, чем он должен быть. Но она не говорит. Дверь щёлкает за ней. И я остаюсь стоять, ярость всё ещё пульсирует в каждой клетке. Её внезапная забота обо мне не меняет того, что они со мной сделали.

Или того, кем я становлюсь из-за этого.

Я сажусь на край кровати, воображая, что мои ноги свисают над бесконечной бездной.

Интересно, такой будет смерть. Просто... темнота.

Ковёр впивается в подошвы ног, возвращая меня сюда. Костяшки разбиты от сегодняшней драки. Кровь запеклась под ногтями, но мне не хочется ничего с этим делать сегодня. Я устал.

Я вдыхаю через нос. Выдыхаю через рот. Позади меня — слабый шорох ткани. Адриана пересекает комнату со стаканом воды и садится на кровать. Но не прикасается ко мне. Слава богу. Я смотрю на дальнюю стену, челюсть сжата так сильно, что можно расколоть коренной зуб. Каждый раз, когда я моргаю, я вижу грёбаное лицо Алексея, ухмыляющегося так, будто он не верит, что я когда-нибудь пролью его кровь на этом бетонном полу.

Я сделаю это однажды.

Мои руки сжимаются в кулаки по бокам. Я заставляю их разжаться. Затем снова сжать.

Пальцы Адрианы касаются моей руки — только кончики. Я вздрагиваю, прежде чем успеваю остановиться.

— Прекрати, — резко бросаю я, затем сразу сжимаю рот.

Она убирает руку, но не отходит. Это удивляет меня. — Я не боюсь тебя, — говорит она. — Я боюсь за тебя.

Я резко встаю, мне нужно пространство, нужен воздух. По пути к входной двери я вспоминаю, что снаружи дежурят люди Алексея. Блядь. Я разворачиваюсь и возвращаюсь в спальню, к сожалению. Зеркало ловит меня на полпути, и я сразу отворачиваюсь. Я не готов видеть, что он со мной сделал.

Адреналин наконец спадает спустя часы, оставляя боль. Рёбра пульсируют, плечо горит, усталость проникает в кости. Я наконец ложусь, полностью одетый, глядя в потолок. Я не натягиваю одеяло. Я не хочу утешения.

Лампа выключается, комната погружается в мягкое свечение города, просачивающееся сквозь шторы. Адриана ложится рядом, оставляя пространство между нами. Обдуманный выбор. Я лежу, считая вдохи, как обычно делаю, чтобы успокоиться. Её присутствие знакомо, но оно также, блядь, неправильно.

Потому что это не там, где я должен быть. Это не та, рядом с кем я должен быть. Моё тело знает это, даже если голова не позволяет мне произнести её имя. Даже если я не знаю, имею ли я право думать о ней. Я закрываю глаза и поворачиваю лицо в сторону, где должна быть другая.

Я не сплю. Я просто лежу, разбитый и дышащий, рядом с женщиной, которая не она.

Глава 9

ЭММА ИСТОН

Я оставляю Нову у миссис Кент сразу после восхода. Её дверь открывается ещё до того, как я успеваю постучать. Она всё ещё в халате, седые волосы убраны, глаза тёплые и ясные.

— Ну, — мягко говорит она, улыбаясь Нове. — Доброе утро, милая.

Нова проносится мимо меня и прямо в её объятия, будто она уже там живёт. Миссис Кент тихо смеётся, приседая, чтобы обнять её, почесывая за ушами. Нова мгновенно тает.

Я сглатываю. — Спасибо ещё раз, — говорю я. — Я... я очень ценю, что вы присматриваете за ней.

— Конечно, — говорит миссис Кент, отмахиваясь. Затем её глаза переходят на моё лицо, потом на Хизер, стоящую в нескольких футах позади с плотно скрещенными на груди руками. Она видит забитую машину и напряжение, которое мы даже не пытаемся скрыть.

Её улыбка тускнеет, совсем чуть-чуть. — С тобой всё в порядке, дорогая? — спрашивает она.

Я открываю рот. Закрываю. Пытаюсь снова. — Там есть... человек, которого я люблю, — говорю я наконец. Голос дрожит, и я ненавижу, что так. — И он борется. Так что я собираюсь попытаться помочь ему на какое-то время.

Миссис Кент не настаивает. Она просто медленно кивает, понимание расцветает в её глазах, когда она притягивает меня в объятия. Это настолько неожиданно, что я почти ломаюсь. Её руки тёплые и твёрдые, такие объятия, которые чувствуются как у любящей бабушки. Она пахнет лавандой и кофе.

— Тот парень, что я видела у твоего дома?

Мои коренные зубы скрежещут, когда я киваю. — Да.

Она мягко улыбается. — Будьте осторожны, — шепчет она в мои волосы. — Оба.

Она поворачивается и притягивает Хизер следующей, сжимая её так же крепко. Хизер дрожаще выдыхает в её плечо.

— Я очень хорошо позабочусь о ней, — продолжает миссис Кент, отстраняясь, чтобы снова посмотреть на меня. — Я избалую её до чёртиков. И буду присылать фотографии. Много. Не торопись.

Я снова киваю, горло слишком сжато, чтобы говорить.

Нова прижимается к моей ноге, чувствуя, что что-то не так. Я приседаю перед ней и смотрю в её красивые карие глаза.

— Эй, — шепчу я, почесывая за её пушистым ухом, прямо там, где ей нравится больше всего. Она прижимается к моей руке, глаза полузакрыты, хвост мягко стучит по крыльцу. — Я вернусь, — говорю я ей. — Хорошо? Обещаю. Я так сильно тебя люблю, девочка. — Я на секунду утыкаюсь лицом в её шерсть, вдыхая её запах.

Глаза жгут. Когда я встаю, миссис Кент смотрит на меня с тем же любящим выражением. — Мы будем здесь, — говорит она. — Иди.

Майк уже за рулём Ауди, когда мы возвращаемся к машине. Он выглядит спокойнее, чем прошлой ночью. Хизер садится на заднее сиденье. Я занимаю пассажирское. Когда мы отъезжаем от обочины, я оглядываюсь в последний раз. Нова у окна. Миссис Кент поднимает руку и машет. Нова прижимает маленький нос к стеклу.

Что-то внутри меня слегка трескается. У меня такая прекрасная и мирная жизнь. И вот я рискую ей ради Джуда. Но я люблю его. Я всегда любила его.

Он того стоит.

В аэропорту шумно и ярко, как всегда. Я ненавижу аэропорты. Я всегда ассоциирую их с болезнью. Наверное, поэтому

Майк занимается билетами, посадочными талонами и контролем. Я позволяю ему. У меня нет ресурсов спорить, и, честно... я и не хочу. В следовании за ним по терминалу есть что-то успокаивающее, осознание того, что кто-то другой следит за деталями, пока мой разум застрял где-то за тысячи миль на восток. Он взял нам места рядом, к счастью.

Когда мы добираемся до нашего ряда, в груди немного отпускает. Я автоматически беру место у окна, Хизер садится у прохода, а Майк без слов занимает середину. Поскольку он богат, как чёрт, он хотя бы взял нам просторные, удобные кресла. Как только мы пристёгиваемся и самолёт начинает медленно отъезжать от выхода, я залезаю в сумку и вытряхиваю одну из таблеток от тревоги на ладонь. Я колеблюсь полсекунды, затем проглатываю её без воды.

Из Портленда в Нью-Йорк — долгий перелёт. Длиннее, чем я привыкла.

Я натягиваю капюшон, затягивая его плотнее вокруг лица. Гул двигателя становится глубже, вибрируя сквозь тело. Сердце всё ещё колотится, но я знаю, что лекарства скоро притупят остроту. Они всегда так — приглушают громкость, не отключая меня полностью.

Я наклоняюсь вбок, почти не думая.

Плечо Майка тёплое. Он мгновенно подстраивается, сдвигаясь ровно настолько, чтобы дать мне больше места. Моя голова опускается туда, и облегчение, заливающее грудь, успокаивает с невероятной силой. Хизер тянется через него, её пальцы находят его руку. Она переплетает их, затем прижимается с другой стороны, её висок упирается в его руку. В этот момент меня поражает, насколько мы близки. Не только физически. Он — лучший друг Джуда и теперь парень Хизер. Он особенная душа, и я так благодарна ему прямо сейчас. Потому что он единственный, кто знает Джуда так же хорошо, как я… даже лучше, на самом деле.

Здесь нет места для притворства. Нет места для бравады, шуток или притворства, что мы все не в ужасе. Мы трое цепляемся друг за друга, потому что альтернатива — свободное падение. Самолёт взлетает, земля уходит из-под нас.

Я не отрываю глаз от окна, пока город не исчезает в облаках. Подбородок Майка легко касается моей макушки. Я позволяю себе отдохнуть, потому что мне нужно быть сильной, когда мы приземлимся.

Город встречает нас шумом, даже в этот поздний час. Вдалеке гудят клаксоны, голоса и смех разносятся по улице, когда машина подъезжает к отелю. Здание возвышается над нами стеклом и тёплым светом, элегантное и невероятно высокое. Нью-Йорк — совсем другой мир.

Внутри всё пахнет чистотой и дороговизной. Мраморные полы, приглушённое освещение, золотые акценты. Майк занимается регистрацией без колебаний, кредитная карта скользит по стойке, будто это ничего не стоит.

Поездка в лифте проходит в тишине. Хизер прислоняется к зеркальной стене, руки сложены, глаза усталые, но насторожённые.

— Как тебе Нью-Йорк? — спрашивает он её с лёгким толчком.

Она улыбается ему. — Обычно это было бы весело. Но я немного нервничаю сейчас.

— Мы делаем всё, что можем, — вздыхает Майк, целуя Хизер в щёку. — Давайте постараемся сохранять хладнокровие. Мы живы, в безопасности и движемся к цели.

— А я должна быть терапевтом, — шучу я, качая головой, вызывая смех у обоих. Я смотрю на светящиеся цифры, которые поднимаются, в животе порхают нервы, от которых не избавиться.

Номер… красивый. Окна от пола до потолка с видом на город, мягкие лампы, пушистые кровати с белоснежными одеялами. Это маленькое утешение для моего уставшего, тревожного тела. После посадки я проверила, не нужно ли доктору Уотерс что-то от меня. Но, кажется, у неё всё хорошо. Это снимает часть давления с меня, к счастью. Я ходила на работу и помогала распутывать чужие запутанные мысли годами. А теперь, когда я наедине со своими… я не знаю, что о них думать.

Майк ставит свою сумку и поворачивается к нам. — Ладно, — мягко говорит он. — Завтра вечером гала-вечер. Там будет Рук. Это сработает, только если мы будем спокойны и будем следовать плану.

Хизер сразу кивает. Я тоже, хотя сердце уже колотится.

— Я подойду к нему первым, — продолжает Майк. — Попрошу о частном разговоре. Эмма — когда ты вступишь, говори просто. Скажи ему, что у Нолана и Алексея на Джуда. Скажи, что ты хочешь, чтобы это стёрли.

— А если он откажется? — тихо спрашиваю я.

Майк держит мой взгляд. — Тогда мы напомним ему, что готовы сделать это стоящим его времени.

Четыре миллиона долларов, невысказанные, но висящие между нами.

Я сглатываю. — Спасибо, — говорю я, слова вдруг слишком малы для того, что я чувствую. — За всё это. Я знаю, это не… легко.

Майк качает головой. — Не нужно меня благодарить. Я тоже его люблю.

Хизер тянется к моей руке и сжимает её. — Мы в этом вместе, подруга. Помни об этом. Даже если я смертельно устала, и Майк официально видел меня без грамма макияжа, я всё равно рада быть здесь.

Майк фыркает. — Блондинка, ты красивая. Заткнись. — Он показывает на неё большим пальцем, игриво наклоняя голову. — Эта сучка.

Это вырывает из нас взрыв смеха.

Они занимают одну кровать, усталость вырубает её почти сразу. Её дыхание выравнивается, из губ вырывается тихий храп. Я лежу в другой кровати, глядя в потолок.

Я поворачиваюсь набок, прижимаясь лицом к подушке, но это не помогает. Это только усложняет дыхание. Мне хорошо, когда другие говорят со мной. Я отвлекаюсь. Но когда я наедине со своей головой? Это жестоко. Правда в том, что моя жизнь была легче, чем у большинства, и я благодарю своих удивительных родителей за такое прекрасное существование. Но даже так, я всегда чувствовала других глубже, чем большинство. Мама всегда говорила, что это благословение… но иногда я верила, что это проклятие.

И какой же я паршивый терапевт, если не могу справиться с собой. В смысле… серьёзно. Всхлип вырывается прежде, чем я успеваю остановить. Я зажимаю рот рукой, но слёзы всё равно текут. Плечи трясутся, и вдруг я плачу так сильно, что моё тело не успевает за этим.

Чёрт, Эмма.

Матрас прогибается, и я чувствую, как Майк забирается в кровать позади меня под одеяло, одна рука обхватывает мою талию. Он притягивает меня к своему тёплому телу, будто по инстинкту, будто он делал это раньше. Вероятно, для Джуда.

И я ломаюсь. Я поворачиваюсь к нему, утыкаясь лицом в его рубашку, пальцы сжимают ткань, когда я рыдаю как можно тише, чтобы не разбудить Хизер. А он держит меня.

— Я… я

Я прижимаюсь к нему ближе, позволяя ему говорить, позволяя ему облегчить душу.

— Он не знает о многом. Я всегда говорил ему, что был с какой-то женщиной, с которой хотел быть. Иногда так и было, конечно. Но в основном? Нет. Он бы взбесился.

— Это останется между нами, — шепчу я. И я серьёзно. Мне больно знать, что он прошёл через такое. — Вы защищали друг друга. Это настоящая любовь, Майк.

Он мягко улыбается. — Я видел, как он снова и снова топил себя в наркотиках и алкоголе, — продолжает он, его рука медленно гладит мою спину. — Каждый раз, когда я видел Джуда и Адриану вместе, его глаза были такими пустыми. Будто часть его уже умерла, и никто не мог до неё добраться. Годы. Годы нашей жизни украдены. Я был бессилен, и я никогда этого не прощу. Но я больше не буду бессильным. Я не болен без них благодаря субоксону. Я сильнее. Мы вытащим его из этого. Мне плевать, чего это будет стоить.

Слова заставляют грудь болеть, но почему-то они также делают меня… легче. Я прижимаюсь лицом к нему, цепляясь за его тепло. Он не пытается ничего исправить, когда я плачу. Он не говорит мне быть сильной. Он просто держит меня, дыша вместе со мной.

— Мы вернём его, — шепчет он. — Обещаю.

Я киваю ему в грудь, позволяя его словам осесть, цепляясь за них как за спасательный круг. Я не знаю, как кто-то может дать такое обещание, зная, с чем мы столкнёмся. Но я всё равно держусь за него.

Мы остаёмся так надолго. Я позволяю себе отдохнуть в его объятиях, окружённая общей любовью и страхом, который мы оба несём за одного и того же человека. Когда моё дыхание наконец замедляется, он не двигается. Он просто держит меня, будто отпустить сейчас было бы неправильно. И впервые с тех пор, как Джуд ушёл, я сплю крепко.

Горизонт темнеет за окном отеля, огни города мерцают, как далёкие светлячки. Я стою перед полноразмерным зеркалом, в последний раз поправляя подол чёрного платья. Оно простое и обтекаемое, почти неприметное, но я надеюсь, что оно несёт какую-то силу. То, как у Хизер отвисла челюсть, когда она увидела меня в нём, даёт мне надежду. Я почти спотыкаюсь в своих чёрных туфлях на каблуках, делая глубокий вдох и пытаясь убедить себя, что я принадлежу этому миру. Я нервничала весь день, принимая лекарства.

Хизер в красном, волосы идеально уложены. Она выглядит так, будто только что выпала из журнала. Майк стоит позади неё, поправляя свой простой чёрный костюм. Он наклоняется, чтобы поцеловать её в висок, шепча что-то мягкое о том, как она красива. Я тяжело сглатываю, стараясь не показывать укол ревности.

Майк поворачивается ко мне, критически оглядывая платье. — Ты выглядишь потрясающе, — просто говорит он, убирая выбившуюся прядь волос за моё ухо. — Классика. Уверенность. Это хорошо для камер. Папарацци знают, кто я, так что нас, скорее всего, будут фотографировать вместе. Если меня спросят о Джуде и группе, просто позволь мне ответить, хорошо?

Я киваю, снова сглатывая. — Ты… думаешь, наше появление может привлечь нежелательное внимание? — Мой голос тихий, почти шёпот. — Нолан, Адриана, Алексей… если они увидят нас здесь…

Он медленно качает головой. — Мы не можем контролировать, что они видят. Всё, что мы можем сделать, — играть роль, выглядеть уверенными, выглядеть так, будто ты не скучаешь по нему. Такова картинка. Улыбайся, держи голову высоко. Вот и всё. Мы идём на гала-вечер вместе и отлично проводим время.

Я хмурюсь. — А если Джуд увидит фотографии?

Майк пожимает плечами. — Он, вероятно, поймёт, почему мы здесь. Он умный. Сосредоточься на том, что ты можешь контролировать, Эмма.

Я смотрю на Хизер. Она разглаживает ткань своего красного платья, пытаясь скрыть нервы за маской самообладания. Я замечаю напряжение в её челюсти и крошечную дрожь в руках. Майк тоже замечает. Он подходит ближе, шепча: — Эй, посмотри на меня на секунду. — Мы с Хизер обе делаем это, и он слегка, успокаивающе сжимает наши плечи. — Мы справимся. И, эй, не так уж плохо будет с двумя шикарными женщинами рядом со мной сегодня вечером.

Хизер целует его, и я улыбаюсь.

— Ладно, Эм, — Хизер выходит из своей неловкости, кладя руки мне на плечи. — Я так сильно тебя люблю, но ты должна… не быть скучной.

Я фыркаю. — Я не скучная, сучка.

Её глаза расширяются. — А! Видишь? Ругаешься. Тебе нужно делать это чаще. — Она притягивает меня в крепкие объятия. — Я просто шучу, знаешь. Ты не ванильная. Я просто всегда говорила тебе это, потому что ты была ответственной подругой. Если что, ты самый умный и добрый человек, которого я знаю.

Я улыбаюсь, внезапно чувствуя, что могу расплакаться. Чёрт. Я из тех, кто плачет от всего эмоционального. — Ладно, давайте сделаем это, да? — Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть в окно. Нью-Йорк так отличается от Сисайда. Такой шумный, быстрый и ошеломляющий. Моё сердце бешено колотится в груди, представляя Джуда где-то за океаном, и это как поворот ножа.

Я бы хотела увидеть этот город с ним.

Я бросаю последний взгляд в зеркало. Чёрное платье. Каблуки. Волосы струятся по плечам. Улыбайся камерам, когда они вспыхивают. Держи плечи расправленными.

Выгляди так, будто тебе всё равно.

Майк отступает. — Поехали. Гала-вечер ждёт, и у нас есть работа.

Я медленно выдыхаю, позволяя страху, скопившемуся в животе, осесть хоть немного. Я не знаю, что скажет Рук. Я не знаю, поможет ли он. Но я знаю одно — я сделаю всё, чтобы вытащить Джуда из этого ада.

Майк подъезжает к обочине, и я проглатываю желание вырвать. Здание возвышается перед нами — известняк, стекло и тёплый свет, струящийся на тротуар. Метрополитен ночью кажется нереальным. Величественное здание, стоящее веками. Чёрные машины выстроились вдоль улицы, одна за другой, швейцары двигаются с идеальной лёгкостью. Вспышки камер уже хлопают из-за баррикад.

Мой желудок

Майк тянется через консоль первым, сжимая моё колено. — Готова? — тихо спрашивает он.

Нет.

— Да, — говорю я всё равно.

— Это безумие, — выдыхает Хизер позади.

Швейцар открывает мою дверь, прежде чем я успеваю усомниться. Холодный ночной воздух касается моих голых ног, когда я выхожу. Немедленно вспышки усиливаются. Сердце замирает, но рука Майка уже на моей талии, заземляя меня. Его другая рука легко обхватывает Хизер, когда она выходит рядом, красное платье ловит свет, как предупредительная вспышка.

Мы выглядим… идеально. Счастливыми, даже.

Майк улыбается камерам, будто это мышечная память — легко и расслабленно. Он определённо даёт понять, что делал это миллион раз. Хизер прижимается к нему, тихо смеясь над чем-то, что он тихо шепнул ей. Я поднимаю подбородок, надеваю уверенную улыбку и позволяю вести себя вперёд. Камеры смакуют это. И, честно? Хизер тоже. Она могла бы заниматься этим каждые выходные.

Щёлк.

Щёлк.

Щёлк.

Мы трое прибываем вместе — единые и безразличные. Внутри шум мгновенно сменяется мягкой оркестровой музыкой и смехом, отскакивающим от мраморных стен. Потолки парят над нами, люстры льют свет, как созвездия. Все здесь пахнут дорого и выглядят безупречно.

Хизер наклоняется ближе, её голос едва выше шёпота. — Эмма, — шепчет она, глаза широко распахнуты, пока она сканирует комнату, указывая на нескольких известных людей. — Это — боже мой. Подожди, это —

— Знаю, — шепчу я в ответ, стараясь не смотреть. Хотя я слышу песню «The Beautiful People» Мэрилина Мэнсона в голове, глядя по сторонам. — Безумие.

Знаменитости проплывают мимо, будто это ничего. Актеры. Дизайнеры. Люди, чьи лица я видела на обложках журналов, стоя в очереди в продуктовом магазине. Я вдруг очень остро ощущаю своё сердцебиение, то, какая я маленькая в такой комнате.

Майк, тем временем, абсолютно на месте.

Он легко вливается в разговоры, пожимая руки, приветствуя людей по имени. Кто-то хлопает его по спине. Кто-то ещё делает комплимент его костюму. Когда имя Джуда всплывает — а это происходит больше одного раза, — он не вздрагивает.

— Джуд борется, — плавно говорит он, голос тёплый, но твёрдый. — Мы даём ему пространство. Надеемся, что ему скоро станет лучше.

Озабоченные кивки. Сочувственные бормотания. Но никаких расспросов, к счастью. В их мире наркотики и срыв с катушек часто просто часть голливудского опыта.

Время тянется, размываясь. Я хватаю бокалы с шампанским с проходящих подносов скорее по необходимости, чем по желанию, отпивая ровно столько, чтобы нервы не поглотили меня целиком. Я веду светские беседы, делаю комплименты платьям, вежливо киваю.

Проходит час.

Болят ноги, улыбка уже трещит по швам. Я не знаю, сколько ещё я это выдержу…

Затем Майк замирает. Я сразу чувствую изменение в его позе и вижу, как его внимание обостряется. Его взгляд устремляется через комнату. — Вот он, — бормочет он под нос. — Говорил же, он персонаж.

Я следую за его взглядом и сразу понимаю.

Тот, кого я могу только предположить, — Рук, стоит у края галереи, будто он не совсем принадлежит этому помещению — или этому веку. Длинные каштановые волосы спадают за плечи. Острый профиль. Тёмные глаза, которые, кажется, каталогизируют всё и всех без усилий. Он одет в обтягивающие чёрные джинсы на мускулистых бёдрах, коричневую рубашку с пуговицами, небрежно закатанную до локтей.

Он выглядит… странно здесь. Как кто-то, выползший из другого мира и случайно забредший в этот.

Мой пульс учащается. Это он. Джуд убил его брата.

Человек, который может быть нашей единственной надеждой.

Я тяжело сглатываю, пальцы сжимаются вокруг бокала с шампанским, пока Майк незаметно приближается ко мне.

— Сохраняй спокойствие, — шепчет он. — Дай мне подвести нас поближе. Когда момент откроется, ты вступаешь.

Я киваю, даже если пульс стучит в ушах.

Улыбайся.

Дыши.

Не думай о том, что Джуд увидит эти фотографии.

Через комнату Рук слегка поворачивается — и на секунду его взгляд скользит к нам, и что-то острое проходит в его глазах.

Майк не колеблется. Он вступает с лёгкой улыбкой, расслабленной позой. — Рук, — говорит Майк, протягивая руку. — Не ожидал увидеть тебя здесь, но, наверное, это логично.

Рук смотрит на руку сначала. Затем на лицо Майка. Его глаза сужаются — не враждебно, но и не дружелюбно. Но наконец, после паузы, он принимает рукопожатие. — Майк Прескотт, — говорит он. Его голос гладкий. — Всё ещё дышишь. Вижу, это не изменилось.

Улыбка Майка не дрогнула. — Каким-то образом.

— Всё ещё сучка Нолана? — небрежно спрашивает он.

Майк фыркает. — Нет. Слава богу.

Взгляд Рука переключается на меня. Затем на Хизер. Он задерживается на ней дольше, чем мне нравится — не в сексуальном ключе, а в оценивающем. — И кого ты привёл с собой? — спрашивает он.

Майк поворачивается, делая полшага вперёд, становясь перед нами. — Друзей, — говорит он. — Слушай, у тебя есть минутка? Где-нибудь потише?

Рук снова изучает его. Уголок его рта приподнимается, но это не совсем улыбка. Ему, наверное, под тридцать с хвостиком, и он был бы красивым мужчиной, если бы не был таким чертовски напряжённым. Одно знание того, что он имеет дело с тьмой, заставляет меня чувствовать себя на грани. Он лениво указывает на огромную картину у дальней стены — тёмные масла, жестокие мазки, что-то сырое и яростное, едва сдерживаемое под слоями лака.

— Моя работа, — добавляет он, переведя взгляд обратно на нас. — Вам нравится?

Вопрос адресован нам с Хизер. Хизер сразу кивает с тёплой, искренней улыбкой. — Это интенсивно, — говорит она. — Мне особенно нравится, как чувствуется, что она пытается вырваться из рамы.

Я почти смеюсь над тем, как утончённо она пытается звучать.

Брови Рука приподнимаются на долю дюйма. — Хороший глаз, красавица.

Моя очередь. Я сглатываю, заставляя голос быть ровным, пока изучаю картину. — Это честно, — говорю я. — Неудобно. Будто ей всё равно, готовы ли вы на неё смотреть. Она изображает правду, которую вы, скорее всего, не готовы увидеть. Очень отражает реальный мир.

Его глаза вспыхивают. — Именно, — говорит он. Он один раз оглядывается, затем указывает на боковой коридор, частично скрытый мраморной колонной. — Идёмте. Можем поговорить там, где паразиты не подслушивают.

Мы следуем за ним, музыка становится тише, по мере того как мы отдаляемся от главной галереи. Мы останавливаемся у углублённой ниши, где свет приглушён, а стены увешаны эскизами, а не готовыми работами.

Достаточно приватно.

— Паразиты? — спрашиваю я, искренне заинтригованная этим замечанием.

Рук поворачивается к нам, небрежно скрестив руки на груди. — Ага. Большинство из тех людей там одеты в уродливую, блядь, одежду, стоимость которой могла бы решить кучу проблем в этой стране. А они разгуливают в ней, чувствуя

Мои брови поднимаются, и я киваю в знак согласия. — Хм, мне нравится это.

Он смотрит на моё лицо. — Хорошо, — говорит он. — Ты заинтересовала меня. И у тебя около пяти минут моего времени.

Майк смотрит на меня.

Это сигнал. Моё сердце колотится так сильно, что я боюсь, что оно просто споткнётся и остановится. Руки холодные. Во рту пересохло. На долю секунды сомнение впивается в позвоночник — что, если он рассмеётся? Что, если он откажется? Что, если я сделаю только хуже?

Затем я вижу лицо Джуда на том фото с Адрианой. Мёртвые глаза. Пустые. Ушедшие. И я делаю шаг вперёд, в его личное пространство.

— Меня зовут Эмма Истон, — говорю я. Голос дрожит, но я не останавливаюсь. — Я здесь, чтобы попросить вас о помощи для Джуда Грейвза.

Выражение лица Рука меняется мгновенно, будто я задела нерв. — Я знаю, кто ты, — тихо говорит он.

Мой рот открывается и закрывается от удивления. — Правда? Как?

Он закатывает глаза. — Ты знаешь, что он убил моего брата, да?

Я сглатываю и киваю.

— Ну, после того как он сделал это по просьбе Нолана Маршалла, из всех людей, блядь, я просмотрел его жизнь, чтобы увидеть, кто был ему важен. Я увидел, что ты его бывшая. Симпатичная.

Я приподнимаю подбородок, изображая уверенность, которую не чувствую. И он видит это насквозь. — И?

Он не пропускает ни секунды. — Я думал убить тебя.

У меня кровь стынет.

— Или продать.

Хизер тихо ахает позади.

— О, — запинаюсь я. — Ну, это заставляет меня чувствовать себя неловко.

Рук усмехается. — Ага, ну, приятно официально познакомиться, мисс Истон.

Я выдавливаю улыбку. — Тогда вы знаете, для кого он работал. Вы знаете, что он был… сучкой Нолана, — отвечаю я, повторяя его предыдущие слова. В груди горит, но я пробиваюсь через это. — Теперь он в чужих руках. В руках кого-то намного хуже. И я… я верю, что вы могли бы быть тем, кто поможет нам вытащить его живым. Он умрёт, если мы не доберёмся до него.

— Кто? — быстро спрашивает Рук.

Я переминаюсь на больных ногах. — Алексей.

— Морозов, — заканчивает Майк.

Челюсть Рука сжимается.

— Вы знаете его? — спрашиваю я, заинтересованная его реакцией.

Он вздыхает. — К сожалению.

Майк плавно становится рядом со мной. — Мы хотим вашей помощи, — говорит он. — Чтобы стереть всё, что у них есть на Джуда. Весь шантаж. Именно так они могут держать его в качестве грёбаного пленника.

— И почему, — медленно спрашивает Рук, не сводя глаз с моего лица, — я должен это делать?

Я не моргаю. — Потому что мы заплатим вам, — говорю я. — Четыре миллиона долларов.

Взгляд Рука переключается на Майка, затем обратно на меня. Уголок его рта слегка приподнимается. — А если я скажу нет? — спрашивает он.

Моё горло сжимается, но я держу его взгляд. — Тогда я всё равно продолжу бороться, — говорю я. — Потому что любить его значит пытаться. Даже если это будет стоить мне всего, блядь. Он стал убийцей только потому, что эти люди заставили его им стать.

Хизер издаёт тихий звук позади меня, но я не отступаю. Ему нужно знать, насколько я абсолютно серьезна.

Взгляд Рука смещается. Это не теплота и не милосердие. Скорее интерес. Он медленно выдыхает через нос. — Ты храбрее, чем большинство людей, которые стоят передо мной, — говорит он. — Это точно.

Бьёт пауза, и мой взгляд не отрывается от его.

Затем он улыбается. По-настоящему на этот раз. — Ну, — мягко говорит он, — это становится интересно. — Его голова слегка наклоняется, изучая меня. Тишина затягивается достаточно долго, чтобы мои ладони начали потеть. — Ты любишь его, — говорит он наконец. Это не вопрос.

— Да, — отвечаю я без колебаний.

— И ты знаешь, что он сделал, — продолжает Рук. — На что он способен. Кем он стал, работая на таких людей, как Нолан Маршалл и Алексей Морозов?

Моё горло сжимается. — Да.

— И ты всё равно хочешь его вернуть, — говорит он, делая шаг ко мне. — Не ту версию, которую ты помнишь. Ту, какой он стал сейчас.

Я не отвожу взгляда. — Я хочу его. Всего.

Что-то мелькает на лице Рука. Он медленно выдыхает. — Тогда ты либо самый опасный тип женщины, — говорит он, — либо самая глупая.

— Вероятно, и то, и другое, — тихо говорю я.

Резкий смех вырывается из него. Он один раз качает головой. — Я не могу вам помочь, — просто говорит он.

Слова бьют как удар в грудь.

Моё дыхание сбивается, и сердце падает прямо в желудок. На долю секунды я чувствую себя снова в той гостинице — беспомощной, за тысячи миль от Джуда, хватающейся за нити, которые продолжают рваться.

Челюсть Майка сжимается рядом.

Я всё равно открываю рот. — Если это из-за вашего брата —

— Нет, — перебивает Рук. Его голос ровный теперь.

Я сглатываю. — Тогда простите, я не понимаю.

Он резко смотрит на меня. Затем добавляет почти небрежно: — Однако.

Надежда вспыхивает в груди от его тона.

— У меня есть двоюродный брат, — говорит он. — Он работает на кого-то другого здесь, в Нью-Йорке. Кто-то, кто провёл большую часть десятилетия, разгребая проблемы, оставленные русскими. И мой двоюродный брат, как оказалось, превосходный хакер. Бесит, до чего хорош. Тот человек, от которого у сильных мира сего мурашки по коже. Поэтому он и работает на того, на кого работает.

Моё сердце снова начинает биться быстрее, но на этот раз по-другому. Я не хочу обнадёживаться, только чтобы снова разочароваться.

— Его босс, — продолжает Рук, снова глядя на меня, — тот, кто вам нужен. Он может помочь вам гораздо лучше, чем я когда-либо смог бы.

Облегчение заливает меня так быстро, что я почти падаю. — Спасибо, — выдыхаю я. — Огромное спасибо.

Майк прочищает горло. — Как нам с ним связаться?

Губы Рука медленно изгибаются, когда он смотрит на меня. — Никак. — Он залезает в карман и достаёт телефон. — Я напишу тебе.

Мои брови сходятся. — Вы… хотите мой номер?

— Да, — просто говорит он. — Я свяжусь с двоюродным братом. Когда будет что сказать, вы услышите от меня.

Я беру его телефон, ввожу свой номер и возвращаю.

— А деньги… — начинает Майк.

— Оставьте, — говорит Рук, махнув рукой. — Они вам понадобятся для кого-то другого, я уверен.

Мой рот открывается. — Почему? — спрашиваю я, искренне ошеломлённая. — Зачем нам вообще помогать? Джуд убил вашего брата.

Рук наклоняет голову, снова изучая меня. Его взгляд интенсивный и непреклонный теперь. Честный настолько, что я чувствую себя препарированной. — Мой брат был мудаком, — прямо говорит он. — И он это

Хизер издаёт тихий шокированный звук.

— И, — добавляет Рук, тише теперь. — Ты арт-терапевт, — говорит он. — Ты используешь творчество, чтобы помочь людям пережить их собственный разум.

Я медленно киваю.

— Я художник, — продолжает он. — И мой лучший друг покончил с собой три года назад. Психическое здоровье имеет для меня значение. Больше, чем месть.

Эмоция поднимается в груди. — Мне… мне жаль вашего друга.

Он наклоняет голову в знак признательности.

Я колеблюсь, затем задаю вопрос, который жжёт меня с тех пор, как он это сказал. — Так почему вы не убили меня? — шепчу я. — Или не продали?

Губы Рука сжимаются. Он отступает, создавая дистанцию снова — возвращая контроль. — Потому что, — говорит он, отворачиваясь, — ты казалась по-настоящему хорошим человеком. — Он замирает, оглядываясь на меня в последний раз. — Глотком свежего воздуха, — тихо добавляет он, — когда всё, с чем я имею дело, — это загрязнение.

И затем он уходит обратно в свет галереи, оставляя меня стоять с бешено колотящимся сердцем и дрожащими руками.

Глава 10

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я просыпаюсь по частям. Пульс в челюсти, огонь в рёбрах и холодный металл, впивающийся в запястья. Я не сразу открываю глаза. Не могу. Это усилие кажется слишком дорогим, будто у меня не останется сил пережить это.

Цепи гремят, когда я дышу слишком глубоко, поэтому все мои вдохи — поверхностные и неудовлетворительные. Я знаю, что больше не свободен, не по-настоящему. Воспоминания вспыхивают, просачиваясь обрывками. Чёрные ботинки и руки на моих руках. Запах дешёвого одеколона и оружейного масла. Люди Алексея появились внезапно.

Я не сопротивлялся.

Вот что заставляет мой желудок выворачиваться теперь. Я не боролся и не бежал. Я просто стоял, пока они приближались. Нолан колебался. Я отчётливо помню это. Он стоял в стороне, челюсть сжата, взгляд метался куда угодно, только не на моё лицо. Он знал. Он, блядь, знал, что Алексей сделает со мной. Я видел это на нём — самосохранение, завёрнутое в паршивый костюм за тысячу долларов.

Он мог бы что-то сказать. Не сказал.

Но Адриана сказала. — Нет, — произнесла она. — Не забирайте его. Алексею не нужно этого делать. Это лишнее. Он и так сделает всё, что захочет.

Один из мужчин рассмеялся так громко, что это было оскорбительно. — Это не тебе решать, детка.

Она двинулась ко мне, протянув руку, будто действительно могла схватить меня и вернуть. На секунду мне показалось, что она попытается. И почему от этого мне стало ещё хуже? Зная, что мой собственный абьюзер не хотел смотреть, как я через это прохожу?

Голос Алексея раздался из телефона, забавляясь. — Приведите его ко мне. И всё. Никаких обсуждений, никакой пощады. Они вытащили меня, пальцы железной хваткой сжимали мои руки, мои ноги почти не касались пола, когда они затолкали меня в чёрный внедорожник. Дверь захлопнулась, и тьма поглотила меня целиком.

Я мало что помню из поездки, но помню прибытие. Помню, как меня вытащили, повели вниз по лестнице, через дверь, которая за нами заперлась. Помню, как Алексей стоял там, спокойно глядя на меня. Помню первый удар. Затем второй. Затем я сбился со счёта.

Боль возвращается раньше, чем зрение. Моё тело напоминает мне, где я, задолго до того, как разум догоняет. Каждый вдох болит. Запястья горят там, где впиваются цепи, кожа содрана.

Я открываю глаза.

Бетонный потолок с мерцающими люминесцентными лампами. Нет окон и часов. Никакого звука, кроме моего дыхания и далёкого капания чего-то, что бесит меня до чёртиков. Я не знаю, ночь сейчас или день. Я не знаю, сколько я здесь. Я знаю только, что в таких местах время работает неправильно. Оно перестаёт что-либо значить. Поэтому я не позволяю себе думать. Вместо этого я ухожу в другое место.

Я парю прямо над своим телом, наблюдая за ним со стороны, будто оно принадлежит кому-то, кого я когда-то знал. Боль притупляется, когда я так делаю. Это происходит не со мной. Это происходит с версией меня, которую я уже потерял.

Время существует только тогда, когда они его допускают. Так я понимаю, что прошло больше дня. Здесь так темно, что я вообще ничего не вижу. Даже собственного грёбаного носа. Они дважды давали мне героин. Недостаточно, чтобы полностью удовлетворить — ровно столько, чтобы боль стала острее, когда он уходит. Ровно столько, чтобы я оставался живым и податливым.

В первый раз мои руки всё ещё были в цепях. Один из людей Алексея встал передо мной на колени, перетягивая мою руку. Я не смотрел на него. Я смотрел на стену и ждал жжения, прихода и тишины. Второй раз наступил позже. На этот раз его люди швырнули мне героин, будто я какое-то жалкое, отвратительное создание.

Третий раз не наступает. Вместо этого по лестнице раздаются шаги. Как бы я ни ненавидел это, моё тело напрягается, мышцы кричат о предупреждении. Сердце начинает биться быстрее, глупо и быстро, будто всё ещё думает, что побег возможен.

«Беги», — шепчет эта чёртова штука.

«Не могу, тупой кусок дерьма», — огрызается мозг.

Дверь открывается, и врывается ослепительный свет. Я шиплю и зажмуриваюсь, цепи гремят, когда я инстинктивно отшатываюсь. Грубые руки хватают меня за плечи, заставляя сесть прямо.

Алексей входит, самодовольный до чёртиков. — Ты всё ещё дышишь, — мягко говорит он, будто комментирует погоду. — Хорошо.

Я не отвечаю. Во рту сухо, язык кажется тяжёлым и бесполезным. Кровь запеклась в уголках губ. Я не помню, когда это тоже случилось.

Он медленно обходит меня, только звук его ботинок нарушает тишину. — Знаешь, — продолжает он, — большинство мужчин не выдерживают так долго без мольбы. — Он останавливается передо мной, наклоняя голову, чтобы изучить моё лицо. — Я волновался, что ты меня разочаруешь.

Один из его людей шагает вперёд. Удар приходит быстро и сильно, отбрасывая мою голову в сторону. Белый свет взрывается за глазами. Боль мгновенно распускается, пронизывая челюсть, череп и шею.

Я чувствую вкус крови.

Ещё один удар обрушивается, прежде чем я успеваю прийти в себя. Затем ещё. Затем колено врезается в рёбра, выбивая воздух из лёгких сдавленным хрипом. Я обмякаю, задыхаясь, зрение сужается.

Алексей вздыхает. — Поставьте его.

Они поднимают меня, пальцы впиваются в синяки и нежную плоть. Я едва стою, когда следующий удар обрушивается. Боль пронзает живот. Я инстинктивно сгибаюсь, но кто-то дёргает мои плечи назад, пока что-то внутри меня не рвётся.

Я кричу. Не могу остановить.

Алексей улыбается. —

Ещё удар. Ещё. Кулак в почку, отчего мои ноги полностью подкашиваются. Зрение раскалывается, чернота подступает с краёв. Я приветствую её. Я пытаюсь отпустить.

Но они не дают мне, блядь.

Холодная вода бьёт в лицо, возвращая меня. Я кашляю, судорожно.

— Оставайся с нами, маленькая рок-звезда, — говорит Алексей. — Эта часть важна.

Я поднимаю голову ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Это ошибка.

Он кивает раз, и следующий удар врезается в скулу. Что-то хрустит. Боль взрывается так ярко, что у меня кружится голова. Я чувствую, как снова соскальзываю — разум улетает, тело кричит. Я ухожу в другое место. Я думаю о тепле. О руках, которые никогда не причиняли мне боли.

Алексей сжимает мой подбородок, заставляя поднять голову. Его большой палец давит на больное место, пока за веками не взрываются звёзды. — Видишь, — шепчет он, близко теперь, его дыхание тёплое у моего уха, — мне нужно сломать тебя. — Он делает паузу. — Чтобы использовать тебя. — Он отступает. — Снова.

И они делают это. Пока моё тело не становится одной сплошной болью и инстинктом, а тонкая, хрупкая нить сознания, за которую я цепляюсь из последних сил, не начинает рваться. Я не знаю, сколько это длится. Я знаю только, что когда они наконец уходят, когда дверь захлопывается и свет исчезает, я остаюсь в темноте — дрожащий, истекающий кровью, дышащий поверхностными, рваными вздохами. Я не плачу и не умоляю.

Я диссоциирую так сильно, что едва помню своё имя.

Моё тело предаёт меня ещё до того, как они возвращаются. Начинается с дрожи, глубокой, костной вибрации, от которой стучат зубы и мышцы сжимаются и разжимаются без разрешения. Пот покрывает кожу, хотя в комнате холодно. Желудок резко сводит, будто он пытается сожрать себя.

Ломка.

Я слишком хорошо знаю эти признаки. Сердце колотится быстро и сильно, имитируя полноценную паническую атаку. Кожа зудит, будто под ней что-то живое, отчаянно пытающееся выбраться. Меня выворачивает, сухая рвота, пока горло не начинает гореть. Ничего не выходит. Во мне ничего нет.

В этом и суть.

Я снова теряю время, пока не слышу дверь. На этот раз я не поднимаю головы, потому что у меня нет сил.

Алексей цокает языком, видя, как я дрожу. — Уже? — говорит он с лёгким одобрением. — Ты хуже, чем я ожидал. — Он приседает передо мной, теперь на уровне глаз. Я чувствую его там, не глядя. — Знаешь, почему я позволяю тебе это? — спрашивает он.

Я не отвечаю. Челюсть сжимается так сильно, что больно. Всё моё тело кричит о чём-то, о чём я отказываюсь просить этого грёбаного ублюдка.

Он усмехается. — Не доброта. Не милосердие. — Он наклоняется ближе. — Это обусловливание.

Он кивает одному из своих людей, чтобы тот шагнул вперёд.

Я вздрагиваю, когда вижу иглу. И ненавижу себя за это.

Один человек крепко сжимает мою руку, пока другой вводит иглу. Сначала жжение. Затем приход.

Боже.

Это мгновенно. Тепло разливается по венам, успокаивая бунтующие нервы. Дрожь утихает, боль притупляется. Мысли замедляются, сиропно-густые и тяжёлые. Облегчение обрушивается на меня так сильно, что я почти плачу.

Алексей наблюдает за моим лицом, будто изучает реакцию подопытной крысы. — Вот так, — мягко говорит он. — Лучше.

Я ненавижу его.

Я ненавижу себя больше за то, как сильно мне это было нужно.

Они оставляют меня таким — полупарящим, полуосознанным. Достаточно долго, чтобы кайф достиг пика и чтобы моё тело запомнило, чего именно ему не хватает.

Затем они возвращаются. На этот раз они не дают мне времени подготовиться. Кто-то поднимает меня на ноги так быстро, что я чувствую дезориентацию. Затем кулак врезается в рёбра. Ещё один в живот. Боль взрывается во мне, острее теперь, когда нервы просыпаются. Кайф мгновенно разбивается, вырванный как ковёр из-под ног.

Я снова кричу, хотя не хочу.

Ещё удар. Моя голова откидывается. Звёзды взрываются в глазах. Ноги подкашиваются, цепи впиваются в запястья, когда мой вес падает.

Он снова приседает, спокойный как всегда. — Мне нужно, чтобы ты был сильным, — говорит он. — Сосредоточенным. Полезным. — Он выпрямляется. — Ты не можешь быть таким, если ты мягкий.

Следующий удар выбивает из меня воздух. Я задыхаюсь, хватая ртом воздух, лёгкие горят. Желудок резко скручивает, тошнота нарастает. Ломка обрушивается в полную силу — пот, озноб, судороги, невыносимый зуд под кожей. Моё тело — поле боя, и я проигрываю на каждом фронте.

Они не останавливаются, когда меня выворачивает.

Они не останавливаются, когда я плачу.

Они останавливаются, когда Алексей решает, что достаточно.

Когда дверь снова захлопывается, я остаюсь дрожащий, мокрый от пота и крови, моё тело умоляет о новой дозе, которая не придёт ещё неизвестно сколько времени. Я прижимаюсь лбом к цепи, сосредотачиваясь на дыхании, которое, к сожалению, всё ещё происходит.

Сколько дней прошло?

Свет то включается, то выключается. Всё это не имеет значения. Моё тело теперь живёт по другим часам — измеряемым всплесками боли и промежутками между дозами. Я существую фрагментами.

Где-то в голове играет гитарный рифф. Я пытаюсь вспомнить свои пальцы на струнах, мозоли, то, как звук исходил из моей души. Мои руки бесполезно дёргаются против оков. Теперь я привязан к стулу, а не сижу на полу с цепями. Я... я не знаю, когда это случилось.

Я бормочу то, что не должен говорить. Извинения. Имена. Я смеюсь почему-то. Это сломанный, испуганный звук, который пугает меня самого. Затем дверь открывается, и моё тело реагирует раньше, чем разум. Сердце колотится, мышцы напрягаются.

— Посмотри на себя. Ты учишься, — говорит Алексей, обходя меня. — Твоё тело теперь узнаёт меня.

Я молчу.

Он останавливается передо мной и двумя пальцами приподнимает мой подбородок. Нежность заставляет мой желудок выворачиваться. — Ты ассоциируешь меня с облегчением, — спокойно продолжает он.

Он кивает. Затем приходит игла.

Я ненавижу благодарный звук, который издаю, когда она входит. Тепло разливается во мне, успокаивая отчаянный голод. Я закрываю глаза вопреки себе. На мгновение всё перестаёт болеть. Но этого недостаточно. Даже близко.

Алексей наблюдает внимательно. — Хорошо, — шепчет он. — Теперь запомни это чувство. — На этот раз он не уходит. Он позволяет кайфу угаснуть, пока он всё ещё здесь. Он смотрит на меня слишком долго, изучая, когда моё дыхание наконец меняется. Наблюдая, как снова начинаются дрожь и пот. Кожа скрипит, когда он придвигается ближе. Он лезет в карман и достаёт что-то.

Затем я вижу это.

У меня падает желудок так сильно, что я думаю, меня вырвет. Он держит что-то между двумя пальцами, будто

Фотография.

Она потёрта по краям и один раз перегнута посередине. Та, которую я хранил сложенной в бумажнике. Та, на которую смотрел почти ежедневно — в самолётах, в туалетах, за кулисами. До того, как я решил, блядь, убить себя той ночью с Майком. Она всегда была доказательством того, что моя жизнь когда-то была красивой.

Её лицо.

Моё дыхание разрывается в груди.

Алексей напряжённо наблюдает за моим лицом. Он тихо гудит, довольный. — А, — говорит он. — Эта много для тебя значит.

— Не надо, — хриплю я. Моё тело дёргается вперёд против ремней, инстинктивно и бесполезно. — Не смей, блядь, прикасаться к этому.

Он приподнимает бровь. Забавляется. — Прикасаться? — Он усмехается. — Джуд, мне не нужно прикасаться к ней. — Он слегка похлопывает фото по ладони.

Мой пульс мгновенно учащается. Кожа становится ледяной, пот выступает вдоль рёбер и позвоночника. Что-то в груди начинает проваливаться внутрь, будто рёбра смыкаются вокруг сердца.

— Ты носишь её как какой-то талисман, — продолжает он разговорным тоном, наклоняя голову. Он снова приседает передо мной, поднося фото в полное поле зрения. Достаточно близко, будто она сидит прямо здесь. Мои руки бешено трясутся против оков. Резкая судорога разрывает живот, за ней следует холодная волна тошноты.

Улыбка Алексея становится острее. — Вот оно, — шепчет он. — Каждый раз.

Что-то бьёт меня — сильно. Дубинка по рёбрам. Боль взрывается в боку, и я кричу.

Фото остаётся на месте.

— Смотри на неё, — приказывает он.

Морщась, я смотрю.

Ещё удар. Мои мышцы сводит. Пульс выходит из-под контроля.

Затем фото падает. В то же время Алексей поднимает руку, и один из его людей шагает вперёд. Я едва замечаю иглу, прежде чем она входит в мою руку.

Совсем чуть-чуть.

Недостаточно, чтобы полностью удовлетворить... достаточно, чтобы утихомирить. Тепло снова разливается. Судороги немного ослабевают. Моё дыхание учащается, преследуя облегчение, как одинокий ребёнок преследует бабочку.

Алексей наблюдает с бесящим интересом. — Хорошо, — мягко говорит он. Он снова смотрит на меня столько, сколько нужно, чтобы моя кровь сожгла героин.

Фото поднимается снова.

Моё сердце бьётся так сильно, что больно. Пот льётся с меня. Облегчение сменяется паникой и тошнотой такой острой, что я скулю.

Ещё удар той чёртовой дубинкой по телу.

Фото опускается.

Алексей придвигается ближе.

Ещё микродоза.

Моё тело реагирует раньше меня — лёгкие втягивают воздух, плечи опускаются, сломанный звук вырывается из горла, который я ненавижу.

Алексей тихо смеётся. — О, — шепчет он. — Как удобно.

Я давлюсь чем-то между рыданием и рычанием. — Она не имеет к этому никакого отношения.

Он снова рассматривает фото, наблюдая за прыжком моего пульса. — Я не согласен. — Пауза. — Такие люди, как она, — валюта.

Слово ломает что-то внутри меня. — Не смей, блядь —

Он резко встаёт, фото всё ещё в руке. Человек позади меня усиливает хватку на моём плече. — Ты помнишь моего друга Влада? — небрежно спрашивает он.

Моя кровь превращается в яд. Влад. Это тот человек, из-за которого мы с Адрианой чувствовали себя некомфортно той ночью.

Подожди, сколько ночей назад это было?

Алексей наблюдает за узнаванием на моём лице и усмехается. — Он мне должен, — продолжает он. — Услуги. Пространство. Женщины. — Он пожимает плечами. — Я мог бы продать её ему. Очень легко.

Он проводит фото по моей щеке, и я отшатываюсь. Боль следует сразу. Моё тело сводит судорогой, крик вырывается из пересохшего горла, когда ещё один удар обрушивается. Моя система срывается — ломка обрушивается в полную силу, мышцы сводит, желудок выворачивает.

Я бьюсь против оков. — Я убью тебя, блядь!

Алексей входит в моё поле зрения. Фото исчезает, его рука поднимается.

Ещё одна крошечная инъекция. Облегчение бьёт как предательство. Моя голова падает вперёд.

— Не убьёшь, — спокойно говорит он. — Потому что я не сделаю этого, если ты будешь вести себя хорошо.

Осознание того, что он делает, ужасает.

Она равна боли.

Он равен облегчению.

— Эта реакция, — мягко говорит он. — Страх без прикосновения. Боль без удара. — Он улыбается. — Твоё тело учится очень быстро, мальчик.

Мой желудок выворачивает. Руки трясутся неконтролируемо.

Алексей прижимает фото к моей груди. На этот раз прямо к сердцу. Ещё один бьющий, жалящий, чёртов удар по рёбрам.

Я рыдаю открыто теперь, моя нервная система в полном коллапсе.

— Понимаешь, — говорит он, голос низкий и интимный, — мне не нужно причинять ей боль, чтобы контролировать тебя. Мне просто нужно, чтобы ты верил, что я мог бы. Потому что я могу.

Слёзы текут по моему лицу.

Он замечает всё. — Я мог бы позволить своим людям взять её, — небрежно продолжает он. — Один раз. Два. Снова и снова и снова, пока ты сидишь в этом кресле. Она могла бы плакать и умолять, но ты ничего не смог бы сделать. Её бы использовали часами... днями... неделями. Пока она не перестанет быть... этой. — Он хлопает по фото. — И не станет послушной маленькой рабыней Влада.

Фото снова вспыхивает.

Боль.

Я снова кричу. Это дикий, злой, животный звук, лишённый всего человеческого.

Алексей, этот ублюдок, сияет от удовлетворения. — Да, — выдыхает он. — Вот ты где.

Фото исчезает.

Игла и облегчение следуют.

Его голос становится жёстче. — Ты будешь кланяться, — говорит он.

Я яростно качаю головой. — Нет.

Боль.

Затем тишина.

Затем облегчение.

— Ты будешь кланяться, — повторяет он, — и я отправлю тебя обратно в отель. Чистого. Накормленного. Под дозой. — Пауза. — В ожидании дальнейших указаний.

Моё зрение двоится. Моё тело больше не моё — просто стимул и реакция, ужас и облегчение, затравленные прямо в нервы. — А если я не буду? — шепчу я. — Если я просто, блядь, убью себя, когда вернусь?

Алексей наклоняется достаточно близко, чтобы я чувствовал запах его одеколона. — Тогда я сделаю звонок, — мягко говорит он. — И она станет очень реальным вариантом для Влада.

Слеза скатывается по моему лицу. Моё тело дрожит, но не только от страха. От знания того, что будет дальше. Мне больно, я голоден и... балансирую на грани смерти, кажется.

— Кланяйся, — снова говорит он. — Покажи мне, что понимаешь, кто твой хозяин.

На мгновение всё, что я вижу, — её лицо.

Боль.

Облегчение.

Боль.

Облегчение.

Моя рука кровоточит от того, сколько раз меня кололи и вводили такую крошечную дозу, что я готов перегрызть эти оковы. А затем...

Я сгибаюсь. Совсем чуть-чуть, но достаточно.

Алексей выпрямляется, удовлетворённый. — Вот так, — тепло говорит он. — Хороший мальчик.

Оковы освобождают, и я падаю вперёд на холодный бетонный пол. Моё тело трясётся неконтролируемо. Ему не пришлось прикасаться к ней.

И это сработало.

Глава 11

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Дверь отеля открывается, и свет заливает помещение. Я смутно осознаю руки под моими руками. Моё тело не подчиняется. Оно просто висит мёртвым грузом. Я смутно удивлён, что всё ещё дышу.

— Джуд! О боже! — Голос Адрианы доносится до меня. В нём искренняя паника.

Мужчины не отвечают ей и даже не смотрят в её сторону. Они проносят меня ещё три шага и затем бросают. Я падаю на пол с глухим ударом, воздух выбивается из лёгких влажным, рваным звуком. Боль вспыхивает повсюду сразу, но она далёкая, будто всё это дерьмо случилось с кем-то другим. Ботинки разворачиваются, дверь закрывается.

Исчезли.

— Господи Иисусе, — рыдает Адриана. Она на коленях, руки парят надо мной, боясь прикоснуться, но всё равно касаясь. Её пальцы скользят по моим рёбрам, и я шиплю. Она отшатывается. — Боже мой, ты весь в крови.

Мои глаза не хотят открываться. Комната то появляется, то исчезает. Я улавливаю вспышки — её лицо, искажённое страхом, размазанная тушь, волосы наполовину выпали из золотой заколки.

— Что они с тобой сделали? — шепчет она в ужасе. — Твоя рука — Джуд, она выглядит так, будто её, блядь, изрезали.

Из моей груди выползает звук. Это может быть смех. Это может быть плач. Я больше не знаю.

Из коридора доносятся тяжёлые шаги.

— Какого чёрта здесь происходит — Нолан замирает на полуслове. Краска сходит с его лица, когда он видит меня. — Это… Господи, — бормочет он. — Это худшее, что я когда-либо видел.

Конечно, худшее, ты, ублюдок.

Ты продал мою жизнь человеку, который не знает ни доброты, ни тепла. Он убьёт меня, блядь, в тот момент, когда я не сделаю то, что он скажет. Или он причинит боль... ей.

Адриана дрожащими пальцами убирает волосы с моего лица. Моя кожа горит, и я чувствую, что весь мокрый от пота. Её прикосновение — слишком много и недостаточно одновременно. — Я здесь, — повторяет она, как мантру. — Я держу тебя. Я держу тебя.

Чернота подступает к краям зрения.

Телефон Нолана издаёт звук, по-идиотски громкий в тихой комнате.

Он смотрит на него и сглатывает. — Это Алексей, — говорит он.

Адриана резко поднимает взгляд.

— Он говорит, что Джуду ввели дозу, — ровным голосом говорит он. — Что ему нужно отдохнуть. Он свяжется в ближайшее время насчёт следующего задания. — Пауза. — И… встреча. Между Алексеем и одним из моих партнёров в Штатах, по-видимому.

Мой желудок слабо скручивается от слова «задание».

Адриана фыркает. — Он убьёт тебя, — рыдает она. — Ты знаешь это, да? Он просто использует тебя. Он заберёт всё. Твои контакты, твои партнёрства… а затем он убьёт тебя.

— Прекрати, — рявкает Нолан.

— А затем он продаст меня этому грёбаному Владу, — визжит она, ужас пронизывает каждое слово. — Ты видел, как этот ублюдок смотрел на меня, Нолан. Ты не понимаешь. Ты ничто по сравнению с ним.

Его выражение меняется, беспокойство мелькает на мгновение, прежде чем исчезнуть. — Мне не нужно это слышать сейчас, — говорит он.

Мои глаза трепещут, слёзы текут. Я не могу их остановить. Моё тело трясётся в мелких, разбитых судорогах, вспоминая травму, через которую его заставили пройти — бог знает сколько времени. Я тянусь к Адриане не думая. Мой разум сразу же вытаскивает воспоминание о моей передозировке пару недель назад. Когда я тянулся к кому-то другому.

Она ахает и сразу же собирает меня, укладывая мою голову к себе на колени. Её руки обхватывают мой череп, прижимая моё лицо к её животу. Она слегка покачивается, снова и снова убирая мои волосы. — Всё в порядке, — шепчет она. — Мне так жаль. Мне так, так жаль. Ты здесь в безопасности.

Безопасность.

Это слово почти ничего не значит. Я не могу сдержать рыдания у неё на груди. Доза, которую дал мне Алексей, удерживает меня чуть выше боли в моём теле.

Нолан наблюдает за нами. Он прочищает горло. — Ну, — неловко говорит он, пытаясь звучать непринуждённо. — Похоже, ты наконец добился того, чтобы ты ему понравился. — Он указывает на мою голову у неё на коленях.

Её тело застывает. Медленно она поднимает на него взгляд. Её лицо искажается, но оно пустое.

Я зажмуриваюсь, ещё одно рыдание разрывает меня, когда комната снова наклоняется. Нолан недостаточно напуган. Не Алексеем или тем, что он сделал.

Не тем, во что он превращает меня.

Я просыпаюсь медленно. Не тот дикий, панический рывок, которого я научился ожидать, а тяжёлый, наркотический подъём обратно в тело. Одеяла тёплые. Моя голова кажется полной, мысли отстают на полсекунды. Я моргаю, осознавая, что я в нашей кровати. За окном яркое послеполуденное солнце, даже если шторы затянуты.

Я пытаюсь пошевелиться, и боль распускается по руке. Я вдыхаю и осторожно поворачиваю плечо, сердце начинает биться быстрее, когда осознание возвращается. Я чистый. Это следующее, что я замечаю. Засохшая кровь исчезла, на мне мягкая одежда. Мои спортивные штаны и футболка. Кто-то переодел меня. Кто-то вымыл меня.

У меня выворачивает желудок. Я медленно поднимаю руку, зрение плывёт, когда я подношу её ближе. Внутренняя сторона локтя — месиво — фиолетовые и жёлтые синяки буйно цветут под кожей. Вена выделяется, будто её травмировали. Будто кто-то промахнулся и ему было всё равно.

Я тяжело сглатываю, горло сжато, и позволяю руке упасть обратно на матрас. Затем я чувствую тяжесть рядом со мной. Я поворачиваю голову.

Адриана спит на боку, лицом ко мне. Волосы рассыпались по подушке. Одна рука свернута у рта, другая лежит рядом с моей грудью. Она выглядит мирной и нормальной. Будто она не тратила годы на то, чтобы причинять мне боль. В груди болезненно сжимается, и непрошеная мысль проскальзывает:

Я скучаю по тем временам, когда она была одной из худших вещей в моей жизни.

Тогда была иерархия боли. То, что я мог хотя бы измерить. То, что я мог вытерпеть и всё ещё узнавать себя после. Теперь она — меньшее зло. Осознание этого заставляет меня чувствовать тошноту.

Я смотрю на неё и пытаюсь собрать кусочки. Должно быть, она отмыла меня. У Нолана не хватило бы желудка для этого. Он едва смотрел на меня, когда я был в таком состоянии. Адриана — да. Всегда так было. Она мерзкий человек. Это не изменилось.

Но она знает, что мы все в заднице.

Она не может уйти. Не по-настоящему. Нолан контролирует её деньги,

В некотором смысле… она тоже в ловушке.

Это не оправдывает её. Это просто делает всё более запутанным. У неё была власть надо мной. Настоящая власть. И она использовала её. Снова и снова. Забирала то немногое, что у меня оставалось, и трахала меня так, что это было сбивающе с толку и… навсегда. Я никогда не забуду те времена, когда она полностью игнорировала меня ради собственного удовольствия.

Когда ты спотыкаешься в темноте, ты хватаешься за любой доступный свет. Даже если твоя хватка слишком сильна. Даже если ты не осознаёшь, пока не станет слишком поздно, что ты держишь не свет —

Ты душишь его.

Вот что я сделал бы с… ней… если бы остался в Сисайде. Она была моим светом. Поэтому вместо того, чтобы задушить её, я убрал себя обратно в темноту.

Я лежу, глядя на спящее лицо Адрианы, рука пульсирует, тело тяжёлое от наркотиков, воспоминаний и стыда, и гадаю, когда именно исчезла черта. Когда выживание перестало выглядеть как надежда и начало выглядеть как это.

На этот раз, когда я просыпаюсь, вокруг темнота. Единственный свет просачивается сквозь щели штор из города внизу. Я вздыхаю, обнаруживая, что тело Адрианы прижато ко мне.

Её спина изогнута в мою сторону, моя рука обхватывает её талию, ладонь лежит выше бедра. Мои пальцы сжимаются не думая, будто моё тело помнит это больше, чем мой разум. Я спал в постели с Адрианой больше, чем с кем-либо ещё… кроме Майка, возможно. Я жалею, что это так.

Я моргаю и позволяю неподвижности осесть.

Это неправильно.

Но моё тело не протестует. В груди сжимается, острый укол стыда, и всё же я не отстраняюсь. Боль в руке не так сильна, как раньше, к счастью. Или, возможно, потому что она просто похоронена под потребностью, которую я не хочу признавать. Комфорт.

Она слегка шевелится, и движение заставляет её волосы коснуться моего предплечья. Она бормочет что-то, полслова и вздох. — Джуд…

Я замираю. А затем, не думая, я притягиваю её ближе. Моя рука сжимается вокруг её талии, и я чувствую жар её кожи сквозь ткань рубашки. Это не приятно. Это даже не совсем удобно.

Это необходимо.

Я прижимаюсь ртом к её волосам, позволяя запаху отельного шампуня заполнить нос. Это нелепое утешение. И всё же оно работает. Моё тело расслабляется… совсем чуть-чуть. Дыхание выравнивается, дрожь в пальцах утихает. Ужас из прошлого, голос Алексея, образ фотографии, боль от знания, что женщина, которую я люблю, может быть схвачена и продана…

Я прогоняю это всё, но меня накрывает простой факт: Адриана здесь, и я держу её вместо той женщины. Я ненавижу, что мне это нужно. Я ненавижу, что мой мозг так отчаянно ищет облегчения, что берёт его из единственного доступного места, даже если это место ядовито.

Она вздыхает во сне, поворачиваясь ко мне лицом. Её рука скользит вверх и ложится на мою грудь, будто она пытается дотянуться до меня в темноте. Я чувствую её дыхание на своей шее, когда она прячет голову у меня под подбородком.

Ощущение заставляет что-то глубоко внутри меня треснуть. Глаза щиплют, я борюсь с желанием заплакать. Я не хочу быть здесь, лежать рядом с этим человеком. Нет. Я всё ещё хочу... её. Но я не могу её иметь. Я сказал Майку держать её подальше от меня, и я доверяю ему. Никто из нас ничего не может сделать. Мой единственный выход — тюрьма или смерть.

И на данный момент я бы выбрал последнее, если бы у меня был выбор.

Я снова притягиваю Адриану ближе, совсем чуть-чуть, и глубже зарываюсь лицом в её волосы. Момент такой тихий, что кажется нереальным. Я сглатываю.

В этом утешении есть что-то глубоко пиздецовое. В том, как моё тело просто принимает это. В том, как легко было бы притвориться, что это просто два человека, цепляющихся друг за друга в темноте, потому что им страшно.

Я смотрю в темноту и позволяю себе почувствовать тишину и отсутствие боли на полсекунды. Никаких цепей. Никакого голоса в ухе, говорящего мне, кто я. Просто тепло, дыхание и иллюзия безопасности. После Алексея всё остальное кажется более безопасной территорией.

Я думаю о власти, о том, как она смещается и разъедает. Как люди цепляются за любые обрывки, до которых могут дотянуться. Как легко спутать выживание с близостью, когда ты голодаешь.

Глава 12

ЭММА ИСТОН

Прошло два дня после гала-вечера. Майк продолжает настаивать, что Рук — человек слова и у него есть кодекс — не нарушать обещаний. Я определённо хочу в это верить. Возможно, потому что Рук был честен насчёт того, что обдумывал возможность убить меня, а затем передумал. Не знаю, заставляет ли это меня чувствовать себя странно. Ладно... это определённо заставляет меня чувствовать себя странно.

Я стою на балконе нашего отеля, кофе согревает руки, хотя воздух холодный. Майк и Хизер всё ещё спят за моей спиной, и я оглядываюсь на них, наблюдая за их мягким, ровным дыханием. Я люблю Хизер больше, чем почти кого-либо, поэтому её присутствие здесь помогает мне не чувствовать себя такой потерянной. Она была со мной через всё хорошее и плохое в жизни.

Затем я снова поворачиваюсь к горизонту. Нью-Йорк прекрасен в этот час. Я всегда думала, что Портленда или Сан-Франциско достаточно. Но здесь? Чёрт возьми.

Я достаю телефон и захожу в свой секретный аккаунт в Instagram. Джуд заблокировал меня везде, так что это мой единственный способ проверить, не привлекая внимания. Я пролистываю и замечаю, что он не публиковал ничего с тех пор, как уехал из Сисайда. У меня падает желудок.

Затем я вижу, что Адриана публиковала.

Мой большой палец замирает над экраном, когда я нажимаю на её профиль. Она раздражающе красива, у неё сорок семь тысяч подписчиков и улыбка, которая, кажется, создана для камер. Я фыркаю. Быть поддельной девушкой Джуда так долго явно окупилось в том, чего она, вероятно, всегда хотела — внимании. Хотя у неё ничего нет по сравнению с его миллионом подписчиков.

Её лента — это карусель селфи — идеальная помада, безупречные волосы, накрашенные ногти. Её ухоженные руки держат сумочку, напиток, авиабилет, роскошную машину. Я делаю ещё один глоток кофе, чтобы успокоиться. Я не могу

Ладно, неважно. Но по одной его личности не скажешь, насколько он богат.

Я продолжаю листать, и ложь раскрывается одна за другой. Вот Джуд на стуле с рукой вокруг неё, улыбающийся. Её рука на его шее, пока он ведёт машину. Фото, где он стоит рядом с ней, глаза полузакрыты, притворяясь, что он в порядке.

Он выглядит… нормальным.

А затем я понимаю, что вижу. Он нормален только тогда, когда знает, что его фотографируют. Будто он научился мастерски притворяться и выглядеть достаточно живым для камер. Я увеличиваю последнее фото, которое она загрузила. Джуд без футболки, стоящий у окна от пола до потолка с видом на огромный город. Возможно, Москву? Свежие заголовки и любительское фото указывают на это.

У меня скручивает живот.

На нём мои любимые серые спортивные штаны. Его татуировки очерчивают его стройную, мускулистую фигуру в свете.

Я люблю его.

Я ненавижу его.

Майк сказал мне, что Джуд настаивал на том, чтобы мы оставили его в покое. Но когда он сказал, что больше никогда не хочет меня видеть… я знала, что он лгал. Он любит меня. Глупый придурок.

Я собираюсь убрать телефон в карман пижамных шорт, когда он вибрирует. Я ахаю, чуть не уронив чёртову штуку в панике. Это сообщение от Рука.

SMS:

Рук: Босс моего двоюродного брата согласился встретиться с тобой. Оказывается, его жена — большая фанатка группы Джуда. Я отправляю тебе адрес ресторана, который он часто посещает. Он сказал мне передать, чтобы ты надела синее платье, убрала волосы и надела красную помаду.

Я хмурюсь, большой палец зависает над клавиатурой.

SMS: Зачем?

Его ответ приходит почти мгновенно.

SMS:

Рук: Чтобы он знал, кто ты. Дура. Ты действительно плохо в этом разбираешься.

Я закатываю глаза, но всё равно печатаю.

SMS: Ладно, ты прав. Спасибо тебе огромное. Это много для меня значит.

Его следующее сообщение приходит прямо и небрежно.

SMS:

Рук: Пожалуйста. Просто знай, этот парень немного страшный. Я точно не связываюсь с ним. Я отправил ему твой номер, так что он может написать тебе, когда прибудет.

Я смотрю на адрес и время, появившиеся на экране. Это может действительно сработать. Я поворачиваюсь и смотрю на кровать, где Майк и Хизер всё ещё спят. Рука Майка лежит на её талии, он выглядит слишком мирным, чтобы его беспокоить. Но я не могу удержаться, потому что моя грудь переполняется множеством разных эмоций.

Я должна сказать им.

Я наклоняюсь и осторожно трясу плечо Майка. — Майк, — шепчу я.

Он бормочет что-то невнятное, глаза всё ещё закрыты.

— Майк, — повторяю я чуть громче.

Он стонет, открывает один глаз и щурится на меня. — Что? — говорит он сонно.

Я сажусь рядом с ними. — Рук написал.

Его глаза расширяются, он садится. — Что?

— Он говорит, что босс его двоюродного брата согласился встретиться со мной, — говорю я, стараясь держать голос ровным. — Он сказал, что этот человек страшный, правда. Так что это здорово.

Майк моргает. Затем серьёзность оседает на его лице. — Он правда сказал, что он страшный? — спрашивает он.

Я киваю, и его челюсть сжимается.

Хизер шевелится в кровати, её глаза распахиваются. — Страшный? — повторяет она, голос густой от сна. Затем она щурится на меня, теперь полностью проснувшись. — Подожди — что? Типа… страшно-страшно или хорошо страшно?

Я выдыхаю, тихо смеясь вопреки себе. — Вероятно, страшно-страшно. Рук сказал, что он даже с ним не связывается.

Майк наклоняет голову, спутанные волосы падают на лицо. — Мы слишком часто говорим «страшный».

Хизер закатывает глаза с усталым смехом. — О боже, Эмма, это — Она замолкает, моргая в потолок, будто переваривает реальность. — Это на самом деле потрясающе. Ещё один шаг.

— Ага, и, кажется, я должна надеть синее платье и красную помаду, — пожимаю я плечами. — Чтобы он знал, что я та, с кем он встречается.

— Это интересно, — фыркает Майк, проводя ладонью по лицу. — Эти богатые чудаки, чувак.

Я фыркаю. — Я даже не знаю его имени.

Хизер морщит нос. — Не знаешь?

— Нет, — говорю я, качая головой. — Рук не сказал.

Майк выдыхает. — Вероятно, так и задумано.

Моя рука летит к грудине, тревога снова подкрадывается, как всегда, когда что-то кажется слишком важным.

Хизер замечает это сразу. Она пододвигается ближе к тому месту, где я сижу на краю их кровати, и обнимает меня. — Эй, — говорит она, голос дразнящий, но мягкий. — Не паникуй. Это просто… знаешь… территория эпичных плохих парней.

Я моргаю, затем смеюсь. Её сарказм — именно то, что мне нужно сейчас. Это всегда было моим спасательным кругом, когда я тонула в стрессе. Я отстраняюсь от неё, и моя улыбка остаётся.

— Ладно, мне нужно купить всё это для нашей встречи за ужином сегодня вечером, — говорю я, стараясь звучать непринуждённо.

Хизер усмехается. — Я с удовольствием пойду с тобой. Майк может купить мне что-нибудь красивое. Знаешь, я люблю Gucci.

Майк фыркает. — Всё, что хочешь, блондинка.

Хизер указывает на него пальцем. — Ты самый хороший мальчик, Мика.

Я закатываю глаза.

Майк притягивает меня в объятие, и я кладу голову ему на плечо. — Ладно, — тихо говорит он. — Если этот парень такой страшный, как говорит Рук, то до него, вероятно, нелегко добраться. Это значит, что он ценный. Это значит, что он не просто… какой-то парень. Он здесь главный, я уверен.

Моё сердце бьётся немного быстрее, но на этот раз это не паника. Это надежда и страх, потому что мне, честно, страшно. — Ага, я поняла.

— Я серьёзно, Эмма, — говорит он, отстраняясь от меня, его руки обхватывают моё лицо. — Помни, зачем ты там и чего ты хочешь. Иногда такие мужчины немного пугают, и это сбивает тебя с толку. Поверь мне.

Я киваю. — Я поняла, Майк. Ради Джуда у меня нет другого выбора.

Майк подъезжает к обочине, и ресторан возвышается передо мной. Вау. Да, я никогда не была ни в чём подобном. Стеклянные стены вздымаются на несколько этажей. Осеннее небо уже темнеет, воздух достаточно холодный, чтобы кусать мои ноги, когда я выхожу из арендованной машины.

Синее платье облегает именно так, как хотела Хизер. Она сказала, что богатые мужчины любят платья, которые заставляют тебя выглядеть как «злая сучка». Я

Как и сказал Рук.

Майк наклоняется с водительского сиденья. — Мы припаркуемся через улицу, — тихо говорит он. — Напиши, если мы понадобимся.

Я киваю, горло уже сжато. Хизер бросает на меня широко распахнутый взгляд с пассажирского сиденья и посылает мне воздушный поцелуй.

Я закрываю дверь, прежде чем успеваю передумать. Двери ресторана бесшумно разъезжаются, тёплый воздух встречает меня. Внутри всё изысканно. Полированное дерево, приглушённый свет, дорогой минимализм. Разговоры тихие, но определённо важные. Каждый человек здесь выглядит так, будто он владеет чем-то или кем-то. Ну, я определённо в нужном месте.

Я сглатываю и делаю шаг вперёд.

Хостес встречает меня профессиональной улыбкой. — Добрый вечер. Бронирование?

Мой мозг выключается. — Нет, — быстро говорю я, затем прихожу в себя. — Просто — эм. Столик. Где-нибудь приватно?

Она изучает меня на полсекунды дольше, чем нужно. Она определённо видит, что я здесь не из этого мира. Затем она кивает, ведя меня вглубь зала. — Конечно. Мои ноги трясутся, как у оленёнка, но я держу плечи расправленными и подбородок приподнятым.

Кабинка уютно спрятана в дальнем углу. Идеально для разговоров, которые не предназначены для чужих ушей. Я не могу представить, чтобы тот, с кем я встречаюсь, хотел, чтобы его подслушивали.

Я сажусь. Мои руки холодные, поэтому я сжимаю их вместе под столом и медленно вдыхаю через нос.

Ты в порядке. Ты в порядке. Ты в порядке.

Официант появляется почти мгновенно. — Добрый вечер, мисс. Могу я предложить вам что-нибудь выпить?

— Да, — говорю я слишком быстро. — Страмо... — Голос срывается. — Мавб...

Господи Иисусе.

— Клубничный мохито, — заканчиваю я, в ужасе.

Официант не моргает. Она вежливо улыбается, хотя я только что опозорилась. — Конечно. Я вернусь.

Я киваю, будто этого не случилось, и смотрю на стол, пока она не уходит.

Возьми себя в руки.

Люди проходят мимо в моём периферийном зрении. Костюмы. Платья. Смех. Каждый раз, когда открываются двери, мой пульс подпрыгивает. А затем двери открываются снова, и мой взгляд инстинктивно поднимается. Первый мужчина, который входит, выглядит как чистое насилие в человеческой форме. Короткие, небрежные чёрные волосы. Тёмные глаза, кажущиеся бездонными. Его челюсть острая и угрожающая, и когда его руки появляются в поле зрения, я вижу татуировки, ползущие по костяшкам и исчезающие под рукавами.

У меня падает желудок.

Другой мужчина следует за ним. Более аккуратный. Взлохмаченные чёрные волосы. И голубые глаза, пронзающие комнату. Оба в элегантных чёрных костюмах. Я забываю, как дышать.

Мужчина с тёмными глазами замечает меня первым. Его взгляд фиксируется, и он не колеблется. Он начинает идти к моему столику. Каждый нерв в моём теле кричит. Они оба скользят в кабинку напротив меня так небрежно, что это пугает меня. Эти мужчины, вероятно, убивали людей раньше. Как и Джуд, надо полагать.

Они достаточно близко, чтобы я чувствовала запах их одеколона. Что бы это ни было, это определённо дорогое. Тёмные глаза наклоняет голову, изучая моё лицо. — Эмма? — спрашивает он.

Мой рот открывается, но ничего не выходит.

Он смотрит на меня ещё секунду, затем слегка улыбается. Он красивый, но напряжённый. — Я Нико. — Он протягивает руку. Татуированную и в шрамах.

Да, он определённо убивал людей этими руками.

Я пожимаю её. Мои пальцы чувствуют себя слишком лёгкими в его хватке. — Привет, — выдавливаю я.

Затем я поворачиваюсь ко второму мужчине. Вблизи он разрушителен. Красив в той степени, которая кажется нереальной. Его глаза настолько голубые, что похожи на лёд. И они абсолютно смертоносны. Когда он улыбается, на правой щеке появляется одна ямочка — и это делает его более опасным, а не менее.

Он также протягивает руку. Я сразу замечаю обручальное кольцо, а также то, что выглядит как шрамы и синяки на костяшках. — Здравствуйте, Эмма, — плавно говорит он. — Я Рэйф Вон.

Глава 13

ДЖУД ГРЕЙВЗ

На этот раз я не в цепях. Мои запястья свободны. Лодыжки тоже. Никаких наручников, стула или ремней. Только бетон под ботинками и запах пота и крови.

Тренировка.

У меня нет времени думать об этом, прежде чем приходит первый удар. Кулак задевает челюсть — резко и быстро, отбрасывая мою голову в сторону. Зрение вспыхивает белым, но моё тело реагирует до того, как боль полностью осознаётся. Я шатаюсь, ставлю ногу и поднимаю руки, как меня учили вчера. Локти внутрь. Подбородок вниз.

Я разворачиваюсь как раз вовремя, чтобы избежать колена, направленного в рёбра. Вместо этого моё плечо врезается в чью-то грудь, выбивая воздух из него. Он спотыкается. Я продолжаю по инерции, вгоняя кулак ему в живот.

Он хмыкает, забавляясь.

— Ещё, — говорит один из них с усмешкой, его русский акцент густой, как смола.

Другой идёт на меня сбоку. Я пригибаюсь слишком поздно — его предплечье врезается мне в спину, отправляя меня в полёт. Ладони царапают бетон, когда я ловлю себя. Боль вспыхивает настолько привычно, что почти не замедляет меня.

— Не оставайся внизу, — резко бросает кто-то.

Я не остаюсь.

Алексей стоит в стороне, безупречный как всегда, руки сложены за спиной.

Нолан рядом с ним, голос низкий, говорит быстро. — …маршруты чистые через Майами теперь, — говорит он. — Но на его следующем мероприятии нужна более строгая охрана. Если твой клиент —

— …моя забота, — спокойно отвечает Алексей.

Я не слышу всего. Я и не должен.

Удар обрушивается достаточно сильно, чтобы выбить из меня дыхание. Я задыхаюсь, грудь горит, и едва успеваю перекатиться, прежде чем ботинок опускается туда, где была моя голова секунду назад. Я вскакиваю, шатаясь.

Мой кулак встречается с зубами. Раздаётся треск и грязное ругательство, гордость вспыхивает в груди на одно мгновение.

Ну, плохая идея.

Они набрасываются на меня за это. Руки хватают мои руки, толкают вперёд и заставляют стоять прямо, когда колени подкашиваются. Удар вонзается в бок, где свежие синяки покрывают кожу. Боль взрывается во мне. Я кричу, и следом раздаётся смех.

— Нельзя быть нежным мальчиком, — говорит один из них.

— Ещё, — повторяет другой.

Я на миг вижу Адриану, когда они тащат меня обратно в позицию. Она стоит у стены, руки плотно скрещены на груди, костяшки побелели. Её лицо бледное. Ей некомфортно.

Следующий удар проваливается в мои рёбра и отправляет меня на пол. Мне не дают остаться там — кто-то поднимает меня за заднюю часть рубашки и дёргает вперёд так сильно,

— Выпрями свои грёбаные ноги, — рычит голос у моего уха.

Я качаюсь, затем выпрямляюсь, снова поднимая руки. Насилие приходит волнами после этого. Я блокирую. Я промахиваюсь. Меня бьют. Я бью в ответ. Они поправляют меня, когда я небрежен. Выкручивают руку, когда мой угол неправильный. Вгоняют колено в бедро, чтобы напомнить держать стойку на земле. Когда я реагирую слишком медленно, я расплачиваюсь. Когда я реагирую достаточно быстро, они кивают.

Я не знаю, как долго это продолжается. Время тает в ударах, дыхании и боли. Моё тело двигается, даже когда голова чувствует, будто внутри ничего не осталось, кроме мышечной памяти и инстинкта. Я животное, которое дерётся и защищается.

Вот кем я скоро буду.

Удар в живот наконец роняет меня по-настоящему. Я инстинктивно сворачиваюсь калачиком, желчь жжёт горло. Руки скользят по бетону. Зрение плывёт.

— Вставай, — говорит кто-то, теперь скучая.

Когда я двигаюсь недостаточно быстро, ботинок тыкает меня в рёбра, проверяя. Я заставляю себя встать на руки и колени, прежде чем они пнут меня. Я больше не выдержу по бокам. Это чертовски больно. Я бросаю взгляд в сторону не думая.

Взгляд Адрианы прикован ко мне. Её губы плотно сжаты, а глаза выглядят… влажными. Это то, к чему я ещё не совсем привык.

Рука хватает мою руку и снова дёргает меня вверх.

— Без перерывов, — мягко говорит Алексей через комнату.

Моя голова резко поднимается при звуке его голоса. Пульс учащается, желудок скручивает.

Обусловленный одним его грёбаным присутствием.

Он смотрит на меня мгновение, тёмные глаза оценивают, затем кивает раз в знак одобрения. — Продолжайте.

И они продолжают.

К тому времени, как Алексей решает, что на сегодня достаточно, я трясусь слишком сильно, чтобы скрывать это. Мои руки чувствуются как мёртвый груз. Кровь сочится из разбитой губы. Они позволяют мне стоять, качаясь, униженного в своём истощении.

Алексей подходит ближе. — Ты учишься, — тихо говорит он. — Быстрее, чем я ожидал.

Я не отвечаю. Я не доверяю своему голосу — не треснет или не зазвучит хрипло. Я бы просто предпочёл не надо.

Он наклоняет голову. — Ты забудешь, что такое боль, — продолжает он. — Скоро она не будет тебя беспокоить. Психическая, физическая... ты станешь лучше, чем ты есть сейчас.

Мой взгляд падает на пол, не желая больше смотреть на него сегодня.

— Оставьте нас, — говорит Алексей, не глядя на них. — Я хочу побыть с Джудом. Эрик, ты останься.

Адриана колеблется, но Нолан выводит её, следуя за другими людьми Алексея. Дверь закрывается, и я остаюсь наедине с ним. И Эриком. Он стоит у стены, руки сложены, светлые волосы влажны от пота, голубые глаза нечитаемы. Тот же человек, который изуродовал мою, блядь, вену. Те же руки, которые я хочу оторвать.

Мой пульс начинает учащаться ещё до того, как Алексей говорит.

— Сегодня ты справился хорошо, — спокойно говорит он.

Мне не нравится похвала. Я избегаю его взгляда.

Он подходит ближе, кожаные туфли по бетону. Затем он поднимает руку.

Моё тело реагирует раньше, чем разум. Плечи расслабляются, желудок скручивается от облегчения и ужаса одновременно. Я ненавижу себя за это.

Эрик двигается.

Я не сопротивляюсь, когда его рука сжимает мою руку. У меня просто нет сил. Он толкает меня спиной к стене, холодный бетон царапает кожу сквозь рубашку, и моя голова запрокидывается, когда его предплечье прижимается к моей груди. Я едва замечаю укол в шее.

Я задыхаюсь, тепло заливает вены. Боль не исчезает сразу. Она отступает. Мои мышцы чувствуют, будто разжимаются впервые за часы. Мысли замедляются, будто тонут. Колени подкашиваются, но Эрик удерживает меня, пока я не могу стоять сам. Затем он отступает.

Алексей внимательно наблюдает за мной. Я чувствую его взгляд. — Лучше, — шепчет он.

Моя голова слегка заваливается. Я заставляю себя сосредоточиться. Его стальные глаза совершенно неподвижны перед тем, что он только что со мной сделал.

— Ты дерёшься как человек, который ожидает смерти, — говорит он. — Это не годится.

Мои глаза встречаются с его.

— Если ты собираешься быть полезным, — продолжает он, — ты дерёшься как человек, который ожидает жить.

Пауза.

— А если ты когда-нибудь решишь, что не хочешь? — Его рот слегка изгибается. — Ну, это было бы очень неприятно для той милой штучки в Штатах.

Моя грудь сжимается так быстро, что крадёт остатки воздуха.

— Она существует, потому что ты дышишь, — продолжает Алексей. — Если ты остановишься... её мир наполнится болью. И её маленькая блондинистая подружка тоже. И... — он замолкает, его голова наклоняется. — Твои бывшие коллеги по группе. Так что веди себя хорошо. Понял?

Я вздрагиваю.

Он видит это. — Итак, — продолжает он, подходя ближе, — ты останешься в живых. Ты будешь безжалостным. Ты вырежешь каждый дюйм мягкости внутри себя и оставишь его истекать кровью на этом полу.

Он останавливается прямо передо мной.

— Ты не человек, — тихо говорит он. — Ты оружие.

Его рука резко сжимает мою челюсть, заставляя поднять голову. Я слишком под кайфом, чтобы сопротивляться должным образом. Моё тело снова предаёт меня, тяжёлое, расслабленное и слабое.

— Смотри на меня.

Я смотрю.

Его глаза заполняют моё зрение. Они спокойны, но полны зла. — Я могу остановить боль, — говорит он. — Всю. Вину. Страх.

Моё горло сжимается, но я не отвечаю.

— Тебе не нужно больше чувствовать, — мягко говорит он. — Ты можешь быть пустым. Чистым. Эффективным.

Мои мысли скользят, сталкиваясь друг с другом. Её лицо пытается всплыть, но чувствуется... дальше, чем должно. Это пугает меня. Страх почти сразу притупляется.

Алексей наблюдает момент, когда это происходит. — Ты этого хочешь? — спрашивает он.

Мой взгляд остаётся прикованным к его, пока я киваю. Один раз.

Алексей отпускает мою челюсть и выпрямляется, удовлетворённый. — Хорошо, — говорит он. — Иди. Отдыхай.

Эрик открывает дверь, глаза бездушны.

Я выхожу на нетвёрдых ногах, гадая, будут ли мои скоро выглядеть так же. Сломал ли его Алексей так же, как намерен сломать меня.

Дверь закрывается за нами, тишина номера слишком мягкая для того, через что моё тело только что прошло. Мои мышцы всё ещё перестимулированы, будто хотят продолжать защищать меня.

Адриана бросает сумочку на стойку. Нолан говорит что-то о том, чтобы «просто заказать еду», и исчезает в своём номере с телефоном у уха.

Я не отвечаю ни одному из них. Я иду прямо в ванную и включаю душ на максимальную температуру. Пар заполняет комнату, пока я раздеваюсь. Я смотрю на своё отражение секунду — синяки окрасили рёбра, тень отпечатков

Я больше не похож на себя.

Я встаю под воду и позволяю ей бить по плечам. Кожа покалывает, но по крайней мере тепло ослабляет напряжение в груди. Голос Алексея всё ещё там.

Тебе не нужно больше чувствовать.

Мысль следует за мной, пока я смываю кровь с волос, пока трусь до красноты. Когда я наконец выхожу, завёрнутый в полотенце, комната пахнет цитрусовым мылом.

Адриана у кухонного островка, когда я выхожу, пододвигая ко мне стакан. Водка с клюквой. — Ешь, — говорит она, кивая на контейнеры с едой, которые она разложила.

Я сажусь. Я пью. Я жую механически.

Она говорит, но я не слышу. Она спрашивает, как я себя чувствую. Я не отвечаю. Она спрашивает, хочу ли я ещё. Я качаю головой. Её глаза продолжают скользить по мне, будто она ждёт чего-то — гнева, возможно. Срыва. Чего угодно, что докажет, что я всё ещё... здесь.

Я не уверен, что я здесь.

Алексей заставляет меня проходить через столько ада и грёбаной травмы.

В конце концов она вздыхает, побеждённая, и собирает пустые контейнеры. — Я пойду прилягу, — тихо говорит она.

Я киваю раз.

Она исчезает в спальне.

Я остаюсь на месте, стакан в руке, телефон в другой. Я пролистываю, почти ничего не видя. Новости, заголовки и фотографии бесполезны для меня сейчас. Мои мысли не хотят останавливаться.

Женщина в Сисайде. Её смех. Её голос. То, как она смотрела на меня, будто я был всем её миром. Моя челюсть сжимается.

Забудь её.

Слова бьют сильно.

Забудь её.

Мой большой палец замирает на экране.

Забудь её.

Предупреждение Алексея входит так же гладко, как героин, всё ещё просачивающийся в вены.

Её мир наполнится болью.

Нет. Я тяжело сглатываю и поднимаю стакан, осушая остатки залпом. Я встаю и иду по коридору в спальню. Адриана стоит у кровати в шёлковом халате, когда я вхожу, волосы распущены, выражение насторожённое.

— Джуд? — спрашивает она, замечая суровость моего взгляда. — Ты —

Я не даю ей закончить. Я пересекаю комнату в два шага и хватаю её, руки крепко сжимают её талию, когда я целую её достаточно сильно, чтобы она ахнула. Это не поцелуй страсти. Это стирание. Удивление мелькает на её лице, когда она отстраняется.

— Подожди, — говорит она, отталкивая меня. — Ты — ты в порядке?

Она обеспокоена.

Мысль почти смешна, блядь.

Я целую её снова, прежде чем она успевает сказать что-то ещё, прижимая её спиной к стене у окна. Холодное стекло давит на её плечо. Её дыхание сбивается в мой рот, дрожащий ритм против моего. Моя голова громкая, безумная, рой статики и воспоминаний, которые я отгоняю.

Забудь её. Забудь её. Забудь её.

Я не чувствую нежности, влечения или даже вины. Я чувствую только потребность остановить мысли, заменить их ощущением, этим. Её руки скользят в мои волосы, пальцы путаются. Но я чувствую, как она колеблется на полсекунды, её тело напряжено против моего.

Затем она сдаётся.

Её рот открывается. Её поцелуй становится голодным, отвечая на мою силу, будто она пытается дотянуться до меня через это. Я отрываю её от стены и толкаю на кровать. Халат распадается. Я не замедляюсь.

Я не хочу думать.

Я устраиваюсь между её ног, раздвигая их. Я срываю рубашку через голову и отбрасываю в сторону. Её глаза скользят по мне, обеспокоенные. Она поднимает руку к моему лицу, но я перехватываю её запястье и прижимаю к кровати рядом с головой.

— Не надо, — рычу я.

Она замирает, её взгляд сужается на меня на тихое мгновение. Моя рука скользит между нами, и когда мои пальцы начинают работать, её голова падает назад.

Я смотрю на её лицо, пока касаюсь её. Смотрю на точный момент, когда контроль ускользает. Её дыхание содрогается, резкие вздохи заполняют комнату. Её тело отвечает, даже когда её разум, кажется, сомневается в моём настроении. Она красивая женщина.

И я ничего не чувствую.

Безумно, что я могу смотреть на женщину, разваливающуюся так полностью в моей хватке, и ничего не чувствовать. Большинство мужчин с радостью упали бы на колени и даже ползли за такой женщиной. Но не я.

Потому что она не она.

Она никогда не будет ею.

Но я никогда не смогу иметь её снова.

Я целую Адриану, потому что хочу ощущения, а не смысла. Я пережил так много боли и травмы за эти годы, что любое количество физического удовольствия приветствуется. Я, блядь, тону, тянусь за веткой, чтобы удержать голову над водой. Наркотики, кожа, алкоголь... мне уже всё равно. Я хочу бессмысленного, пульсирующего ритма этого. Я хочу трахаться, пока не смогу думать. Пить, пока не смогу говорить. И колоться, пока вены не сдадут. Ненавижу ли я себя за это? Абсолютно. Я хочу разорвать себя на части за то, что касаюсь кого-то, кто не она. Но мне нужно что-то, что угодно, чтобы убрать дерьмо, через которое меня заставили пройти здесь. Я не могу чувствовать вину, потому что...

Я никогда не смогу иметь её снова.

Я сосредотачиваюсь на дыхании, чтобы слишком много не думать о женщине, которую люблю.

Бёдра Адрианы двигаются против моей руки, и я подстраиваюсь под ритм, глядя, как она разваливается подо мной с пустым выражением. В том, как я смотрю на неё, нет восхищения. Я просто холодная, эмоциональная статуя. Её разрядка сотрясает тело, и я не останавливаюсь.

Рациональный голос в голове кричит, что это черта. Я игнорирую его. В груди болит так, как ничто не может коснуться. Я закрываю глаза, челюсть сжата, и возюсь с ремнём. Металлический щелчок слишком громкий, почти подчёркивая реальность того, что я собираюсь сделать.

Забудь её. Забудь её. Забудь её.

Её глаза сжимаются, когда я наконец погружаюсь в неё. Я держусь на руках, мышцы напряжены, глядя на её лицо. Я не нежен. Моё тело не позволяет. Я трахал её в ненависти столько раз за эти годы. И, полагаю, это больше похоже на это. Просто использовать её как выход для моей ярости и напоминание, что вещи всё ещё могут чувствоваться хорошо. Мою способность чувствовать крадут у меня день за днём. Мне это нужно, даже если я этого не хочу. Даже если я ненавижу себя за это. Даже если это заставляет меня хотеть умереть, блядь.

Её стоны превращаются в разбитые рыдания. Я теперь животное. Не больше.

Забудь её. Забудь её. Блядь, забудь её.

Когда всё заканчивается, я лежу, глядя в

Адриана шевелится рядом. — Ты... ты в порядке? — мягко спрашивает она. — Тебе что-нибудь нужно?

Я не смотрю на неё. Я не хочу, чтобы она видела, что я начал плакать. — Нет, — говорю я.

Это отвечает на оба вопроса.

Пауза, затем она выскальзывает из кровати. Дверь ванной закрывается, и через мгновение начинает течь вода. Я не двигаюсь. Густая и удушающая тяжесть оседает внутри. Я не чувствовал её так с тех пор, как стоял на похоронах брата, пожимая руки, которые не мог контролировать, пока люди говорили, что им жаль.

Это ярость.

Это беспомощность.

Это разбитое сердце.

Потолок расплывается. Я моргаю, но он не проясняется. Всё, что осталось от меня, просто уплыло дальше, чем можно достать.

Я использовал её.

Не жестоко, в общем-то. Но я использовал. И худшая часть в том, что на несколько минут это сработало. На несколько минут я не чувствовал клетки. Я провожу рукой по лицу и смотрю на пустой дверной проём.

Я не заслуживаю её. Я не заслуживал с тех пор, как ушёл от неё на её крыльце восемь лет назад. Я заслуживаю кого-то более похожего на Адриану, честно. Я топлю себя в ком-то другом, потому что моя жизнь отстой. Как она делала со мной годами. Посмотри-ка, два одинаковых монстра.

Мои мысли уносятся к женщине, у которой навсегда останется часть моей души.

Если ты когда-нибудь узнаешь, кем я стал…

Моё горло сжимается.

Я надеюсь, тебе никогда не придётся это видеть. Но если тебе придётся, я надеюсь, ты сможешь как-то простить меня.

Глава 14

ЭММА ИСТОН

— Итак, — начинает Нико с усмешкой. — Рук сказал нам, что ты дева в беде.

Я выпрямляюсь. — Он... прав, полагаю.

Его тёмно-карие глаза не моргают. Они просто изучают меня. Официантка возвращается, чтобы принять их заказы, когда приносит мой мохито. Её глаза загораются, когда она видит, кто ко мне присоединился. Я не могу представить почему, честно. Они ужасающие.

— Готова заказать, Эмма? — мягко спрашивает Рэйф. Его голос такой утончённый, даже если он выглядит как демон в облике красивого мужчины.

— Да, — выдавливаю я. — Морепродукты альфредо, пожалуйста.

Нико обдумывает мой заказ. — То же самое. Звучит достаточно, чтобы взять с собой.

Рэйф улыбается ему, затем поднимает взгляд на официантку. — Филе и лобстер. С кровью. — Он поднимает палец. — И возьму с собой лосось с пармезановой корочкой. Для жены.

Боже, его жена, должно быть, злая сучка.

Официантка кивает и уходит. Он определённо часто здесь бывает.

— Итак, — говорит Рэйф, глядя на меня так, будто изучает мои выражения лица. — Русская проблема.

Моё горло сжимается. — Алексей Морозов забрал человека, которого я люблю.

Глаза Рэйфа вспыхивают. — Морозов. Чёрт. — Он обменивается взглядом с Нико.

— Вы знаете его? — спрашиваю я, голос ровнее, чем я себя чувствую.

— Ага, — говорит Рэйф, почти забавляясь. — Я знаю этого ублюдка. Он был в моём списке пару лет назад. Но возможности убить его не представилось.

Я сглатываю. — О. — Я хочу спросить почему, но лучше просто держать рот на замке.

Нико наклоняется вперёд. — Рук сказал, что у него есть шантаж на твоего друга. Джуд Грейвз, да? Солист Dissonance?

— Верно, — говорю я. — Эм, несколько лет назад Джуд случайно убил кого-то в Лос-Анджелесе. Нолан узнал и использовал это против него. Он заставлял его причинять боль людям. Убивать. Нолан не менеджер — он монстр, отмывающий деньги и наркотики через туры.

Рот Нико кривится. — Это что-то новенькое.

Рэйф отпивает виски. — А Алексей? Когда он во всё это вступил?

— Нолан заключил с ним партнёрство, — говорю я. — Предполагаю, чтобы работать вместе, занимаясь... чем бы они там ни занимались. Незаконными делами.

— Законность — это скучно. — Нико мрачно усмехается. — Нолан базируется на Западном побережье?

Я киваю.

Улыбка Рэйфа медленная. — По крайней мере, он избегает Восточного побережья. Потому что оно моё.

У меня падает желудок.

— Слушай, — продолжает он, голос мягкий. — Я хотел бы помочь.

— Почему? — выпаливаю я и мысленно проклинаю себя. — Как?

Улыбка Нико становится шире. — Мы умеем взламывать лучше всех, любовь моя.

Тон Рэйфа остаётся плавным. — Моя жена управляет одной из самых мощных кибербезопасных фирм в мире. Она защищает много людей. Многие из которых, скажем так, не являются морально безупречными.

У меня отвисает челюсть. — Ладно.

Глаза Нико светлеют.

Рэйф откидывается. — Где вы остановились?

Я заставляю руки перестать ёрзать на коленях. — В отеле через улицу с моей лучшей подругой и коллегой Джуда по группе, Майком.

— Барабанщик? — спрашивает Нико. — Он безумен. Обожаю его соло.

Рэйф отмахивается от него. — Я пришлю машину сегодня вечером. Продолжим у меня в таунхаусе.

Мой рот открывается и закрывается. — Правда? Вы просто впустите нас в свой дом?

Он приподнимает бровь над бокалом. — Конечно. Мы собираемся вместе войти в ад. Можем хотя бы немного узнать друг друга. К тому же, я уже кое-что знаю о тебе. Я помню, как Рук спрашивал нас о тебе несколько лет назад.

У меня отвисает челюсть. — Ч — что?

Он усмехается. — Он был взбешён тем, что твой парень убил его брата, это точно.

— Главным образом потому, что теперь он сам не может этого сделать, — добавляет Нико с хищной улыбкой.

Лёгкая улыбка появляется и на моих губах. — Спасибо. Я... не знаю, что сказать.

— Мы бы не стали работать ни с кем, кого не проверили. — Нико наклоняет голову. — К тому же, босс и босс-этт перерезали бы вам глотки и повесили в подвале истекать кровью, если бы вы их предали.

Рэйф фыркает, но я чуть не обсираюсь. — Босс-этт? Это что-то новое, Нико. Смею посмотреть, как ты назовёшь Аделу так позже.

Нико смеётся.

— В любом случае, Эмма, всё в порядке, — говорит Рэйф с забавной усмешкой. — Мы будем рады вас принять. Мне всё равно нужна месть этому куску дерьма. И это отличный предлог.

Лимузин подъезжает бесшумно, точно вовремя. Майк и Хизер стоят по обе стороны от меня, их плечи напряжены. Когда я сказала им, что мы останемся у Рэйфа, у Хизер отвисла челюсть, а Майк просто улыбнулся. Он определённо готов к этому.

Водитель выходит первым. Его тёмные волосы стянуты в низкий, небрежный пучок, пряди до плеч обрамляют лицо. Он смотрит на нас и предлагает небольшую, сдержанную улыбку. — Добрый вечер, — говорит он. Его голос плавный и дружелюбный. — Я Киран.

Я сглатываю.

Майк кивает раз. Глаза Хизер сужаются, оценивая его.

Киран открывает дверь и жестом приглашает внутрь. —

Я выравниваю дыхание, прежде чем первой скользнуть в заднюю часть машины, Хизер и Майк следуют за мной.

— Я просто... я не могу поверить, что это моя грёбаная жизнь, — бормочет Хизер, пока Киран начинает движение.

Я замечаю, что он оставил перегородку опущенной. Он кажется достаточно дружелюбным.

— Я не видел ничего в новостях о Джуде, — шепчет Майк, пролистывая телефон. — Должно быть, он скрывается от публики.

Я выдыхаю, думая о посте Адрианы в Instagram с фото без футболки Джуда в Москве. Я решаю не упоминать об этом, потому что не хочу добавлять дискомфорта в свой желудок. Майк, наверное, уже видел это. Он следит за ней. Честно, мне просто нужно перестать быть сталкером. Но это моя последняя связь с ним. Вроде того.

Поездка не очень долгая, прежде чем Киран останавливается на красивой улице на окраине города. Вдоль всей улицы выстроились деревья, за которыми скрываются шикарные особняки. Мы выходим, холодный осенний воздух касается моих волос.

Таунхаус стоит за коваными воротами, высокий и элегантный в вечернем свете. Кремовый каменный фасад выглядит так, будто его вырвали из парижской мечты. Окна с чёрной отделкой выстроены на каждом этаже, плющ вьётся у входа. Ворота открываются с лёгким скрипом, и мы идём по дорожке.

— Он не заперт, — небрежно говорит Киран. — Мистер Вон ожидает вас.

Я киваю, моя рука сжимает ручку, прежде чем распахнуть дверь. Внутри обстановка выполнена в тонах матового чёрного, мягкого бежевого и текстурированного кремового. Полированные деревянные полы мягко скрипят под моими ботинками. Каждая комната перетекает в следующую, украшенная, но не загромождённая. Всё расставлено с намерением.

И затем я вижу Рэйфа и Нико, стоящих в гостиной с бокалами, наполненными янтарной жидкостью. Рэйф в чёрной рубашке, рукава закатаны ровно настолько, чтобы открыть намёк на мышцы и татуировки. Нико прислонился к стене, глаза тёмные, на губах усмешка. Киран закрывает за нами дверь и молча следует.

Я собираюсь открыть рот, чтобы поприветствовать их, но к нам присоединяется женщина с длинными чёрными волосами и невесомой чёлкой, смягчающей её остроту. Её платье обтягивающее, чёрное и идеальное. Она двигается с поразительной уверенностью, её голубые глаза скользят по нам с любопытством.

Взгляд Рэйфа переключается на неё, и улыбка, появляющаяся на его лице, — та, о которой женщины мечтают повсюду. — Это Эмма, — плавно говорит он. — И её друзья, Майк и Хизер, если я правильно помню.

Глаза женщины переключаются на меня. — Здравствуйте, — говорит она, протягивая изящную руку. — Я Адела Синклер-Вон. Приятно видеть вас здесь. — Её рукопожатие крепкое.

Я вежливо улыбаюсь.

— Можешь расслабить плечи. — Голос Рэйфа мягкий. — Вы здесь в безопасности, — говорит он.

— Сначала, прежде чем мы перейдём к обсуждениям, — говорит Адела, оглядываясь на нас через плечо. — Позвольте показать вам вашу комнату.

Гостевая комната наверху, в конце коридора. Когда дверь открывается, Хизер издаёт тихое, непроизвольное о боже.

Она огромная. В центре доминирует кровать California king, застеленная белоснежным бельём и украшенная мягкими серыми и кремовыми покрывалами. Изголовье обитое, элегантное и сдержанное так, что кричит о деньгах. У окна стоит раскладной диван, пушистый и явно никогда не использованный. Окна от пола до потолка впускают вечерний свет, разливающийся по паркетному полу.

Над головой люстра, которая стоит больше, чем моя машина.

Хизер медленно поворачивается, глаза широко раскрыты. — Это... чёрт возьми.

Я киваю, не в силах найти слов.

Майк, с другой стороны, почти не реагирует. Он осматривает комнату с ровным выражением. Никакого благоговения или шока, как у нас, просто признание, будто он видел сотню таких мест раньше.

— Ванная там, — говорит Рэйф, указывая. — Можете пользоваться всем, что есть в мини-баре.

Они оставляют нас обустраиваться, отчего у меня немного кружится голова. Мы в доме незнакомцев. Людей, которые крайне опасны. Что, чёрт возьми, со мной случилось?

Джуд. Джуд — это то, что со мной случилось. Придурок.

Хизер сразу падает на кровать, подпрыгивая раз. — Эмма, — шепчет она. — Мы спим в постели миллиардера.

Я выдавливаю смешок. — Ага, это что-то особенное.

— Эй, ты спишь с миллионером, — говорит Майк, указывая на себя, ставя сумку.

Она хихикает.

Майк вздыхает, уперев руки в боки. — Они кажутся достаточно милыми.

Я встречаю его взгляд.

— Странно, учитывая, что Рук сказал, что он страшный.

Хизер фыркает на него. — Конечно, они гостеприимны. Но все трое выглядят так, будто могут убить нас за две секунды голыми руками, если мы их разозлим. Водитель тоже. — Она пожимает плечами. — Так что, думаю, мы будем в порядке, пока не сделаем этого.

Я фыркаю, проверяя телефон и видя милое сообщение от миссис Кент с обновлением о Нове. Я скучаю по своей девочке. Скучаю по своему маленькому домику. Скучаю по своей работе.

Я скучаю по своей жизни. Но по Джуду я скучаю больше.

Глава 15

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я просыпаюсь от звука музыки. Мне требуется секунда, чтобы осознать, что это за мягкая, мелодичная мелодия доносится с кухни. На долю секунды моё тело не знает, где я. Никаких криков. Никаких ботинок. Никаких приказов, рявкнутых по-русски.

Просто... музыка.

Я приподнимаюсь, голова тяжёлая, вены уже ноют от этой раздражающей, низкоуровневой паники, которая приходит, когда слишком долго остаёшься трезвым. В номере полумрак, шторы всё ещё затянуты. Я вытаскиваю себя из кровати и останавливаюсь в дверном проёме.

Адриана у кухонного островка, спиной ко мне, легко двигается в ритм. На ней серые шёлковые шорты для сна и свободный топ в тон, волосы собраны в хвост до спины. На плите тихо шипит сковорода. Яйца, наверное. Масло. Кофе. Пахнет... хорошо.

Она выглядит расслабленной. Счастливой, даже. И от этого в груди становится странно.

Я прислоняюсь к дверному косяку и наблюдаю за ней, не объявляя о себе. Она напевает под нос какую-то песню, бёдра слегка покачиваются, когда она тянется за тарелкой. В её плечах нет напряжения, печали или страха.

Я беру телефон с тумбочки и проверяю. Когда я вижу, что, к моему удивлению, у меня нет сообщений, я падаю на диван. С тяжелым вздохом я тянусь к своему набору. Ритуал — мышечная память: жгут, похлопывание, вдох, укол. Облегчение распускается быстро, плечи расслабляются, челюсть разжимается.

Я выдыхаю. — Хочешь? — спрашиваю я, голос хриплый, но небрежный, будто предлагаю кофе.

Она оглядывается через плечо, слабо улыбаясь. — Я в порядке, — говорит она. — Уже покурила этим утром. — Она поворачивается обратно к плите, совершенно спокойная. Адриана употребляет наркотики так, как люди пьют вино или курят сигареты — как порок. Для меня это выживание. Игла —

Я глубже утопаю в диване, снова глядя на неё. Всё это кажется таким обычным, будто эта женщина не смотрела, как меня избивают до полусмерти. Мысль заставляет мой желудок скручиваться. Это место чувствуется безопасным, по крайней мере. Я всегда могу вернуться сюда, чтобы вздохнуть и отдохнуть, когда я не в кошмарном доме Алексея. Ну, тюрьме.

Адриана ставит передо мной тарелку с улыбкой. Яйца, тост, аккуратно разложенные фрукты. Она пододвигает ко мне и кружку кофе. Я смотрю на неё с ненавистью, чувствуя себя слишком ленивым, чтобы добавить сливки.

— Ешь, — легко говорит она, прислоняясь к стойке напротив. — Выглядишь уставшим.

Я тихо фыркаю и беру вилку, мои руки чувствуются более уверенными, чем должны. Героин делает своё дело. — Удивительно, учитывая, что я очень крепко спал прошлой ночью.

Она усмехается. — Я тоже.

Я жую, почти не чувствуя вкуса. Еда хорошая. Я знаю это интеллектуально. Но моё тело всё ещё гудит, паря в нескольких дюймах над самим собой. Я глотаю и поднимаю на неё взгляд. — У тебя хорошее настроение, — говорю я.

Она пожимает плечами, беря свою кружку. — Мне нельзя быть в хорошем настроении?

— Можно, — отвечаю я. — Просто... не привык.

Её взгляд задерживается на мне на секунду дольше. — Прошлая ночь была, эм, приятной, — говорит она вместо этого.

Я киваю. — Ага.

— Мне понравилось, как было тихо, когда я проснулась, — начинает она. — Чувствовалось почти мирно.

Моя челюсть сжимается. Тишина — это не мир. Это просто пауза перед следующей жестокой волной ада.

Она запрыгивает на стойку, свесив ноги, шёлковые шорты задираются на бёдрах. — Алексей ещё не звонил, — добавляет она небрежно.

Пока.

Слово эхом отдаётся в голове. Я вонзаю вилку в ещё один кусок яйца и жую сильнее, чем нужно. — Позвонит.

— Ага, — мягко говорит она. — Я знаю.

Тишина тянется между нами, и она странно интимна. Музыка сменяется другой, более медленной и меланхоличной.

Адриана смотрит, как я ем, мгновение, затем вздыхает. — Вчера ты справился хорошо.

Моя вилка замирает. — Правда? — спрашиваю я.

Она кивает. — Они не самые нежные мужчины. Но ты продолжал вставать.

Я смотрю на неё. — Это теперь планка?

Её рот сжимается. — Не делай так.

— Чего?

— Притворяйся, что тебе всё равно. — Она спрыгивает со стойки и подходит ближе. — Ты всё ещё ты. Я это вижу.

Я почти смеюсь. Она видит то, что ей нужно видеть, чтобы справиться с тем фактом, что я исчезаю. Прежде чем я успеваю сказать что-то ещё, мой телефон вибрирует на журнальном столике. Моё тело реагирует мгновенно — мышцы напрягаются, желудок падает, будто я пропустил ступеньку на лестнице. Я ещё даже не смотрю на экран. Я уже знаю.

Адриана тоже.

— Давай, — тихо говорит она. — Ответь.

Я беру телефон. Нолан. Я отвечаю, не утруждаясь говорить.

— Будь готов к четырём, — говорит он, игнорируя моё раздражение.

Моя хватка на телефоне усиливается, я вздыхаю через нос. — Где? Что я делаю?

Адриана смотрит на меня, наверное, думая о том же, насколько это глупо.

— Частное мероприятие.

— Это всё, что ты мне скажешь? — спрашиваю я, сжимая кулак.

— Возьми гитару, мальчик. Алексей хочет представить тебя некоторым людям после выступления.

Линия обрывается.

Я смотрю на телефон на секунду дольше, чем нужно, прежде чем убрать его. Мой аппетит пропал. — Мне нужно, блядь, выступать сегодня вечером.

— Давно не было. Почти забыл, что ты рок-звезда. — Она медленно выдыхает. — Ну, это лучше, чем идти в подвал Алексея.

Я киваю раз. — Я пойду в душ, — бормочу я, поднимаясь.

Она касается моего запястья, прежде чем я успеваю уйти. Её прикосновение тёплое. — Эй, — говорит она. — Позаботься о себе сегодня вечером.

Я смотрю на её руку на своей руке. На лёгкую дрожь, которую она пытается скрыть. — Ага, — говорю я. — Позабочусь.

Она отпускает.

Когда я иду обратно в ванную, в груди сжимается — не от страха, не совсем. От тяжести осознания, что иллюзия безопасности исчезла. Я просто существую в пространстве между приказами. И я уже отсчитываю время, пока снова не стану его. Пока меня снова не будут избивать снова и снова, доводя до почти безумия от ломки.

Я беру телефон с собой в ванную и кладу на стойку рядом с раковиной. Я пролистываю, пока не нахожу один из плейлистов, которые создал давно. И нажимаю «воспроизвести».

Музыка заполняет ванную через динамик телефона. Я раздеваюсь, бросаю одежду на пол и захожу в душ. Вода обжигающе горячая, пар запотевает зеркало, прежде чем я успеваю взглянуть на себя.

Первая песня проходит. Затем вторая. Я смываю шампунь с волос, когда начинается третья. Я кладу ладони на плитку, всё тело замирает, пока я слушаю первые ноты.

«Right Here» от Lil Peep.

В груди сжимается, но не так остро, как раньше. Тихее и даже тяжелее, будто дикое животное успокаивается внутри меня вместо того, чтобы вырываться.

Она здесь.

Не лицо... или голос. Просто ощущение её. Женщина из Сисайда. Вес её присутствия и то, как оно когда-то существовало внутри меня. Я закрываю глаза, пока вода течёт по голове, по плечам, по спине.

На долю секунды мышечная память включается. Инстинкт — потянуться к телефону, пропустить песню или выключить её, прежде чем она станет слишком сильной. Но голос Алексея перебивает этот импульс.

Тебе не нужно чувствовать.

Моя челюсть сжимается, и я не двигаюсь. Песня продолжает играть. Её присутствие задерживается, но оно далёкое. Я дышу.

Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Вода барабанит по черепу, возвращая меня в тело. В этот момент. В эту кафельную коробку, где я стою, голый и одинокий, и совсем не свободный. Это ново.

Обычно напоминание заставляет меня напрягаться, злиться или хотеть что-то сжечь и исчезнуть внутри себя. Обычно я борюсь с этим. Или топлю. В этот раз я не делаю ничего из этого. Песня играет до конца, каждый текст мягкий, сжимает сердце, но не разрывает его на части. Я не вздрагиваю и не срываюсь. Я не гонюсь за воспоминаниями и не отталкиваю их отчаянными, кровоточащими руками. Я просто выдерживаю это.

К тому времени, как трек затихает, переходя в следующий, чувство притупляется. Оно убрано куда-то, куда мне не нужно смотреть прямо сейчас. Я открываю глаза и прижимаюсь лбом к плитке, медленно выдыхая.

Так вот что это такое.

Не исцеление и даже не движение дальше… а контроль. И пиздец в том, что я не уверен, должен ли я чувствовать облегчение или страх от того, что наконец

Я выключаю воду и стою ещё секунду, прежде чем выйти. Я не узнаю версию себя, смотрящую в ответ из запотевшего зеркала, когда я провожу ладонью по чистой полосе.

Мои глаза выглядят пустыми. Орехового в них почти нет. Это был её любимый цвет. Полагаю, это в некотором смысле знак.

Я вытираюсь, натягиваю чистую одежду и выхожу из ванной, не утруждая себя укладкой волос. В номере стало тише без музыки Адрианы. Она сидит на краю дивана, телефон в руке, рассеянно листает. Она поднимает взгляд, когда слышит меня, и изучает моё лицо.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами. — Я в порядке. — Это выходит автоматически.

Она не верит, но, к счастью, не спорит.

Я беру куртку со стула и перекидываю через спинку дивана, затем сажусь рядом с ней. Подушка прогибается под моим весом. Она слегка сдвигается, давая мне пространство, но не отодвигаясь.

— Знаешь, — говорит она через мгновение, глаза всё ещё на экране, — тебе не обязательно всё время молчать.

Я смотрю на неё. — Я говорю.

Она тихо напевает. — Ты выступаешь и... подчиняешься. — Она наконец смотрит на меня тогда. — Это не одно и то же.

Я не отвечаю. Шокирующая новость.

Она блокирует телефон и кладёт его, теперь полностью поворачиваясь ко мне. — Если хочешь поговорить… ты можешь. Со мной.

Я выдыхаю через нос, глядя на противоположную стену. — О чём?

— О чём угодно, — говорит она. — Или ни о чём. Иногда так легче.

Я почти смеюсь. Не потому что это смешно — потому что это абсурдно. Особенно с ней. — Я не думаю, что ты на самом деле этого хочешь, — тихо говорю я.

Её брови хмурятся. — Почему нет?

— Потому что, как только я начну, — говорю я, голос ровный, — это будет некрасиво. И это точно не заставит тебя чувствовать себя лучше. Учитывая нашу историю и всё дерьмо, что ты мне сделала.

Она обдумывает это. Затем пожимает плечом. — Я предлагаю не исправить тебя. Я просто говорю, что тебе не обязательно исчезать.

Исчезать.

Я снова смотрю на неё. Она всё ещё Адриана — собранная, острая, опасная по-своему. Но теперь в ней есть что-то ещё. Мне не очень интересно спрашивать её, что изменилось. Не так давно она была злой, бешеной сукой. Теперь она немного мягче. Честно, возможно, потому что ей страшно. Она просто пытается выжить, как и я. Очевидно, что Нолан больше не главный. Так что, думаю, это заставляет её немного нервничать.

— Я всё равно исчезну. Ты должна это знать, — наконец говорю я.

Она бросает на меня взгляд, который говорит, что она знает лучше, но отпускает это. — Ладно.

Тишина снова оседает между нами.

Она тянется, колеблется, затем мягко кладёт руку на моё предплечье. — Как бы то ни было, — мягко говорит она, — я вижу, что ты всё ещё там. И, эм... — она замолкает, отводя взгляд от меня. — Прости за всё.

Я сглатываю. Часть меня хочет верить ей, но остальная часть знает лучше. Всё это самосохранение для неё, я уверен. К тому же, быть здесь ничего не значит, когда части тебя уже, блядь, ушли.

Её телефон жужжит секундой позже на столе. Она не проверяет. Я тоже.

— Мне нужно подготовить гитару, — говорю я наконец, вставая.

Она кивает. — Ага.

Я направляюсь в спальню, затем останавливаюсь. Я не оборачиваюсь, когда говорю. — Спасибо.

Я слышу улыбку в её голосе. — Ага.

Но когда я закрываю за собой дверь, я знаю правду. Ни разговоры, ни связь не спасут меня в этот момент. Всё, что они делают, — напоминают мне, что я теряю. И как легко становится отпускать это.

Глава 16

ЭММА ИСТОН

Я засыпаю, прижавшись к своим друзьям. Хизер свернулась на одном краю огромной кровати, Майк раскинулся посередине. Он в центре кровати, потому что Хизер потребовала край и отказалась от переговоров. Её логика всегда была в том, что ей нужны лишние секунды, чтобы убежать, если кто-то вломится, а оказаться в центре — верная смерть. Майк был оскорблён тем, что она согласна на его смерть. Я просто смеялась над ними, а затем смотрела в потолок долгое время после того, как их дыхание выровнялось.

Я просыпаюсь позже без видимой причины. В комнате темно и тихо, только лунный свет заливает пол. Одеяла слегка натягиваются, когда Майк ворочается во сне, его спина тёплая у моей руки. Хизер бормочет что-то невнятное и снова затихает.

Я осторожно выскальзываю из-под одеяла, стараясь не разбудить их, и бесшумно иду к окну. Камни террасы бледно светятся в лунном свете, плющ вьётся по краю, где под перголой стоит маленький столик. Я прижимаюсь пальцами к стеклу.

Я не узнаю женщину, которой была до того, как Джуд вернулся в мою жизнь. Она кажется теперь совершенно далёкой... убеждённой, что мир работает определённым образом, если следовать правилам. Я пытаюсь вспомнить, что её волновало, что её пугало, какой, по её мнению, должна быть любовь. Я знаю, что никто никогда не заставлял её чувствовать и сотую долю того, что чувствовал Джуд.

Она кажется… маленькой.

Тихий смех доносится из коридора за мной, возвращая меня из мыслей. Дверь спальни приоткрыта ровно настолько, чтобы я видела тонкую линию темноты из коридора. Я подхожу ближе и выглядываю.

Рэйф и Адела стоят прямо за дверью своей спальни, наполовину скрытые тенью. Он без рубашки, широкие плечи ловят тусклый свет, мышцы перекатываются по плечам. Она прижата к стене, одна нога слегка согнута, одна его рука опирается рядом с её головой. Он страстно целует её. Её пальцы впиваются в его волосы, а его другая рука, кажется, занята между её ног. Его рот спускается к её челюсти, к горлу. Ниже…

Я отступаю, прежде чем они меня замечают. Резкая вспышка боли, ревности и тоски переплетается под рёбрами. Я думаю, что скоро начну лучше понимать таких людей, как они.

Эта мысль должна меня пугать.

Они — насилие, любовь и опасность. И вместо того чтобы отшатываться от этого, я чувствую, как изучаю реальность этого, задаваясь вопросом, чего бы это стоило — стать такой же несокрушимой. Я всегда думала, что я моральна. Законопослушна. Хороша.

Но Джуд — моя слабость. Всегда был. Я нарушу законы ради него. Я разрушу жизни. Я сожгу всё дотла, если это будет означать, что он жив. Если это будет означать, что он вернётся живым.

Это любовь?

Или это что-то ядовитое, что кажется святым только потому, что причиняет

Я тихо возвращаюсь в кровать, скользя обратно под одеяло. Майк шевелится, инстинктивно перекатываясь ближе. Я слушаю их ровное дыхание и гадаю, какой станет наша жизнь.

Я просыпаюсь от голосов внизу. Мгновение я лежу неподвижно, позволяя телу решить, хочет ли оно двигаться. Когда я наконец свешиваю ноги с кровати, комната пуста.

Я заворачиваюсь в халат и иду по коридору, стараясь не хлопать дверью. Ковровая дорожка толстая и мягкая под ногами, заглушая звук шагов.

Гостиная залита утренним светом, запах кофе доносится до меня. Хизер и Майк сидят у кухонного островка с Рэйфом и Аделой, кружки в руках. Они все расслаблены, смеются над чем-то, что сказал Майк.

Адела готовит кофе. Она наливает ванильные сливки в латте, наблюдая за завихрениями. Когда она поднимает взгляд, он останавливается на мне. И я чувствую, что она видит каждый слой меня насквозь.

— Доброе утро, — говорит она, тёплая, как солнце.

— Утро, — отвечаю я, голос хриплый.

Рэйф поднимает голову и мягко улыбается. Мне вдруг трудно не представить их целующимися в коридоре прошлой ночью. — Ты наконец встала, — говорит он.

Я сглатываю, пытаясь успокоить пульс. — Ага. Не могла уснуть.

Адела ставит передо мной латте. — Ты всё ещё уставшая, — говорит она, изучая моё лицо.

Я киваю раз. — Наверное.

Её взгляд скользит к дверям террасы, и я чувствую приглашение прежде, чем она говорит. — Пойдём со мной, — мягко говорит она.

Рэйф наклоняется и целует её в лоб, его улыбка не колеблется. Мужчина безумно влюблён в неё и собственнически настроен. Это заставляет меня улыбнуться, честно. В ужасный момент я желаю, чтобы у меня был мужчина, который был бы так же одержим мной. Кажется, Джуд сдался. И это отвратительное чувство. Но я понимаю, что всё гораздо сложнее. И всё же часть меня, которая хочет играть жертву и закатывать истерику, действительно верит в это.

Терраса прогрета утренним солнцем, хотя в воздухе всё ещё чувствуется осенняя свежесть. Камень под ногами прохладный, но достаточно тёплый. Я вдыхаю и позволяю свету коснуться лица.

Адела останавливается на краю террасы, глядя на задний двор. — Я хочу поговорить с тобой.

Я киваю, внезапно осознавая, какой маленькой чувствую себя рядом с её внушительным присутствием.

Она поворачивается ко мне, спокойная, но прямая. — Ты боишься.

Я хочу отрицать это, притворяться, что я сильнее. Но правда застревает в горле. — Ага, — признаюсь я. — Немного.

Её губы изгибаются. — Это не слабость, знаешь. Я думаю, ты храбрая.

Я моргаю. — Почему?

Она вздыхает. — Ну, во-первых… ты стоишь в моём доме, — просто говорит она. — И потому что ты делаешь всё возможное, чтобы спасти человека, который, вероятно, проходит через ад в этот самый момент.

Моё горло сжимается.

Она подходит ближе. — Если ты найдёшь его, — мягко говорит она, — он не будет прежним. Этот мир жесток, Эмма. Он меняет людей. Многих — навсегда.

Её нежность застаёт меня врасплох. — Он уже был другим, — тихо говорю я. — Но Джуд, которого я знала, всё ещё был там. Я могла видеть это иногда. Когда он смеялся, или пел, или целовал меня. — Я сглатываю. — Я знаю, что я тоже меняюсь. Я арт-терапевт. Я работаю с чужой болью. Я всегда была уверенной, всегда устойчивой. Но это… — Я качаю головой. — Я чувствую себя беспомощной. Я не знаю, кто я. Я создала версию себя, которая нравилась мне без Джуда. Но теперь, когда я снова получила его… я не могу до неё дотянуться.

Адела держит мой взгляд. — Это нормально — меняться, — говорит она. — Ты сталкиваешься с тем, с чем большинству людей никогда не придётся. Не каждый день человека, которого ты любишь, забирает русский криминальный авторитет.

Я слабо киваю. Я не могу поверить, что это предложение — факт.

— Рэйф и я можем помочь тебе вытащить его, — продолжает она. — Но только ты можешь по-настоящему спасти его.

Я точно знаю, что она имеет в виду. Я стою на краю того, откуда нет возврата. — Я просто хочу вернуть его.

Её глаза смягчаются, всего на мгновение. — Я знаю. И это делает тебя опасной. — Она изучает меня. — Тебе придётся решить, кем ты готова стать. Используй свои сильные стороны. Я уже вижу, что у тебя очень умный и эмпатичный ум.

Слова бьют сильно. Я снова смотрю на тихую красоту двора. — Я думаю, я уже знаю, кем могу стать, — бормочу я.

Глаза Аделы слегка сужаются. — Правда?

— Я сделаю для него всё, — говорю я. — Я не умею бить или стрелять, но у меня есть мой разум. Я вижу людей иначе. И я верю, что это большая сила.

Она кивает раз. — Это так. Такая любовь — единственное, что выживает в аду, в который ты собираешься войти.

Моя хватка на кружке крепчает, когда она жестом приглашает меня следовать за ней обратно внутрь. Майк и Хизер снова смеются над чем-то, её рука лежит на его руке. Приятно видеть такую привязанность.

Рэйф стоит у стойки, руки скрещены, наблюдая за нами. Его глаза никогда не отрываются от жены. — Хорошо, — говорит он. — Все попили кофе. Садитесь.

Я сажусь на стул рядом с Хизер.

Адела не садится. Она делает ещё один латте и поворачивается к нам.

— Мы можем скоро вылететь в Москву, — говорит он.

Я сразу выпрямляюсь. — Как скоро?

— Скоро, — повторяет он. — Нам нужно сначала кое-что завершить здесь.

Хизер напрягается рядом.

Голос Майка низкий. — Ты серьёзно.

— Ага, — Рэйф кивает.

— Затем что? — спрашиваю я.

— Мы работаем над устранением шантажа, — говорит Рэйф.

— Система Нолана, — добавляет Адела. — Она… менее сложная, чем у Алексея, насколько я могу судить.

Майк фыркает. — Менее сложная? Это всё ещё Нолан.

— Она организована, — спокойно отвечает Рэйф. — Это делает её уязвимой. Он совсем не в одной лиге с Морозовым.

У меня падает желудок. — Вы говорите, что думаете, что сможете взломать её?

Рэйф кивает раз. — Удалить файлы, удалить контроль.

— И если шантаж исчезнет, то Джуду не грозит пожизненное заключение, — бормочу я.

Майк хмурится. — Почему бы просто не убить их? Они умрут — угроза умрёт с ними.

Рэйф слабо улыбается. — Заманчиво.

— Я хочу, чтобы они сдохли, блядь, — ровно говорит Майк, и мурашки пробегают по моей коже от его тона.

— Это не так просто, — отвечает Адела.

— Почему нет?

— Потому что у кого-то ещё может быть доступ к файлам.

Майк колеблется. — Ах, блядь. Адриана.

Я закусываю щёку изнутри.

— Если Нолан и Алексей умрут первыми, — говорит Рэйф, — рычаги сохранятся. И кто-то другой использует их. Возможно, эта Адриана.

— Она его пиарщица, — бормочет Майк. — На самом деле, она грёбаная насильница.

Рэйф выдыхает, взгляд опускается на мгновение. — Что он принимает?

— Окси. Кокс. Мет. Героин. В основном.

— Окси, — шепчет Рэйф. — Я знаю, что это за дерьмо. Если мы доставим его в нашу собственность, ломка будет жестокой.

— Я медсестра, — вмешивается Хизер. — Я посадила Майка на субоксон. Мы привезли немного для Джуда.

— Это помогает с некоторыми из этих вещей, — говорит Рэйф, затем смотрит на меня. — Итак, мы стираем систему и устраняем угрозу. Затем мы разбираемся с Алексеем.

— И сколько времени это займёт? — спрашивает Майк.

Адела смотрит на Рэйфа. Он даёт ей небольшой кивок, будто разрешает быть честной. — Это может занять время, — говорит она. — Такие люди, как Алексей, умеют хорошо прятаться. Он очень влиятельный человек.

— Но мы сделаем это, — твёрдо говорит Рэйф.

Мои кулаки сжимаются. — А Джуд?

— Мы заберём его, — говорит Адела. — Но мы не можем спешить.

Паника остро вспыхивает в груди. — У меня нет времени ждать.

— Будет, — говорит Рэйф.

— Почему?

Он наклоняется. — Потому что спешка убивает людей. И я сомневаюсь, что ты хочешь хоронить своих друзей.

Я открываю рот, но он продолжает.

— Я знаю, ты боишься, что он умрёт, прежде чем мы доберёмся до него. Я чувствовал то же самое, когда мою жену похитили и держали в плену русские враги много лет назад. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы найти её. — Его голос становится тише. — Поверь мне. Я понимаю.

Я не знаю, что сказать. Поэтому я молчу.

Она была похищена? Чёрт.

Адела встречает мой взгляд, её выражение нечитаемо. — Это не киношное спасение, — говорит она. — Алексей — влиятельный человек с большим весом там. Нам нужно быть абсолютно уверенными в том, что мы делаем.

Моё сердце колотится, когда понимание оседает. Это момент, когда я перехожу черту. Момент, когда я перестаю быть женщиной, которая только помогает другим сталкиваться с их тьмой. Это момент, когда я решаю войти в неё сама.

Я стою в ванной, глядя на телефон, пока большой палец не немеет. Моё сообщение короткое и простое.

Я:

Если ты можешь это видеть, пожалуйста, знай, что я иду. Я не бросаю тебя. Я не позволю ему победить.

Я знаю, что он не увидит, но всё равно нажимаю «отправить». Маленькое уведомление появляется:

«Не доставлено»

Как удар в живот.

Я тяжело сглатываю, глаза горят. Хизер подходит сзади, прежде чем я осознаю, что начала дрожать. Она обнимает меня, и тепло её тела успокаивает мои нервные окончания. Я не двигаюсь. Я просто позволяю ей держать меня.

— Ты в порядке? — спрашивает она шёпотом.

— Ага.

Мы стоим так долгое мгновение, а затем я подхожу к зеркалу, заставляя себя посмотреть на своё лицо. Хизер остаётся рядом, её плечо касается моего. Мы смотрим на наши отражения, будто видим себя впервые за долгое время.

— Это безумие, — тихо говорит она.

Я киваю, горло сжато. — Прости, что втянула тебя в это. — Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на неё. — Я серьёзно. Тебе не нужно было ехать со мной или делать что-либо из этого.

Рука Хизер находит мою и мягко сжимает. — Я хочу, поверь мне. Я тоже люблю Джуда. Я всегда верила, что он — твоя настоящая любовь.

Я выдавливаю печальную улыбку, вспоминая, как мы когда-то любили друг друга. Вспоминая того яркого, красивого мальчика, которого встретила на пристани.

— И если кто-то достаточно силён, чтобы сделать это, — продолжает она, — так это ты.

Я почти смеюсь, но это превращается в рыдание. — Спасибо, — шепчу я, голос срывается. — Я не знаю, что бы я делала без тебя.

Её глаза увлажняются, несколько тихих, тяжёлых мгновений проходят. — Мне так жаль, Эмма.

Я сжимаю её руку в ответ, благодарность заливает грудь. — Я благодарна, что ты делаешь это вместе со мной, — говорю я. — Я не знаю, как бы я выжила без тебя. Я не знаю, как бы я пережила потерю его снова. Ты даёшь мне силы.

Хизер улыбается. — Если я правильно помню, у нас был похожий разговор во время финальной недели.

Смех вырывается из меня. — Боже, это был ад. Я не думаю, что мы ели домашнюю еду около трёх недель. Я была так напряжена.

Она фыркает. — Ах, когда тесты были самым страшным в мире...

Я киваю, и мы смотрим друг на друга. Моя лучшая подруга. Моя героиня.

Дверь ванной открывается, и Майк заходит, его взгляд падает на пузырёк с таблетками у раковины. — Я принимаю лекарство, — небрежно говорит он. — Простите, что помешал.

Я моргаю. — О. Да. Всё в порядке.

Он достаёт таблетку и кладёт её под язык. Я смотрю, как он это делает, и чувствую, как в груди отпускает.

— Ты молодец, — тихо говорю я ему.

Он дарит мне усталую улыбку. — Я больше чем молодец.

— Знаешь, что делает субоксон? — спрашивает Хизер.

Я качаю головой, заинтригованная.

— Это частичный агонист опиоидов, — говорит она, внезапно переходя в режим медсестры. — Он связывается с теми же рецепторами в мозге, что и героин… но не даёт кайфа. Он просто не даёт тебе впасть в ломку. Очень полезно для людей с опиоидной зависимостью.

Он показывает на пузырёк. — Это своего рода мост. Это помогает перестать гнаться за иглой.

Я медленно киваю, впитывая. — Так ты не употребляешь, — осторожно говорю я.

Майк качает головой. — Нет. — Он поднимает рукав и закатывает его, показывая бледные светлые линии вдоль предплечья, где раньше были следы от уколов.

Теперь они почти исчезли.

Я смотрю на них, и моё сердце сжимается. Это своего рода красота, которую я не ожидала. Слёзы неожиданно выступают на глазах, и моя рука касается грудины. Меня внезапно накрывает.

— Я никогда не думал, что смогу слезть с этой дряни, — шепчет он. — Я думал, что умру, прежде чем смогу остановиться. — Он смотрит на Хизер, гордость сияет в его глазах. — Я хочу, чтобы другие люди знали об этом. Это спасает жизни.

Хизер тихо наблюдает за нами, её выражение смягчается. Её нижняя губа дрожит, как всегда, когда она становится эмоциональной. Обычно это случается только во время сентиментальных ромкомов.

Майк подходит ближе и обнимает меня.

Я не колеблюсь. Я прижимаюсь к нему, сжимая крепко, будто пытаюсь удержать тот факт, что он в безопасности. Я не могу сдержать слёзы. Он мягко гладит мою спину, позволяя мне плакать. Хизер тихо выскальзывает из ванной, давая нам пространство.

— Мне страшно, — шепчу я в его плечо. — Я пытаюсь быть сильной, Майк, но мне с — страшно.

— Мне тоже, — его

Я сглатываю, слёзы всё ещё текут. — Я люблю тебя, — шепчу я.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, его глаза нежно-добрые. — Я тоже тебя люблю, — говорит он. Затем он мягко целует меня в щёку, вытирая слезу большим пальцем.

Глава 17

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Ламборджини плавно скользит по мокрым дорогам. Москва проносится за лобовым стеклом полосами серого неба и ярких огней. Я держу окно приоткрытым, хотя на улице достаточно холодно, чтобы мой дыхание слабо запотевало при выдохе. Скоро уже должен пойти снег. Дымок вьётся в вечерний воздух, когда я делаю очередную затяжку, сигарета догорает между пальцами.

Адриана шевелится рядом. На ней белое платье-свитер, облегающее бёдра, и коричневые сапоги выше колена. Её руки свободно сложены, но я вижу, что ей холодно. Она не просит закрыть окно. Вероятно, потому что знает — я не закрою.

Мой взгляд падает на руки, лежащие на руле. Костяшки разбиты и опухли, покрыты коростой и уродливыми фиолетовыми синяками. Теперь они болят постоянно. Это глубокая, костная боль, которая никогда не уходит. Люди Алексея не щадят меня. Они не останавливаются, когда я падаю на пол или меня выворачивает. Они учат, пока я не ломаюсь или не адаптируюсь.

Я адаптировался.

Адриана изменилась с тех пор, как мы приехали сюда. Теперь она понимает, что игры с такими, как Алексей, не так предсказуемы, как с одним лишь Ноланом. Это опасно. Совсем недавно, на ужине с Владом и Алексеем, она вышла из-за стола в середине трапезы. Закрыв рот рукой, бледная и извиняющаяся, заявив, что отравилась суши раньше.

Херня.

Она была в ужасе от того, как Влад на неё смотрел. Она всегда была стервой, конечно. Но даже она понимает, что быть объектом похоти торговца людьми — это грёбаный плохой знак.

И, несмотря на наше прошлое, мне это тоже не нравится.

Нолан разваливается. Я вижу это почти каждый день. Он как чихуахуа, дрожащий среди волков, и где-то в глубине души он это знает. Просто его эго не позволяет ему признать это — или сделать умную вещь и убрать нас к чёрту, пока он ещё может.

Слишком поздно.

Адриана наконец нарушает тишину. — Что ты играешь сегодня вечером?

Я пожимаю плечами, глядя на дорогу. — Пару самых больших хитов Dissonance, наверное. Или каверы. — Моя хватка на руле усиливается, прежде чем я успеваю остановиться. Группы больше нет. Мне интересно, рассказал ли Майк всё Финнику и Ками.

Майк.

Моя челюсть сжимается так сильно, что больно. Я выталкиваю имя из головы, прежде чем оно успевает разрастись в другие мысли. У меня нет места для него. Или того, что он олицетворяет.

Рука Адрианы скользит по моему бедру, тёплая даже сквозь джинсу. Она должна меня заземлить. Я медленно выдыхаю через нос. Она не принуждала себя ко мне с тех пор, как мы уехали из Штатов. Пару раз мы трахались, и я был согласным участником. Вроде. Она не втыкала в меня иглы. Никаких рук там, где я не хочу. За это я благодарен. Потому что если бы она попыталась сейчас...

Честно, я бы её убил, блядь.

Я стряхиваю пепел в окно и продолжаю вести.

Когда мы прибываем, я позволяю парковщику забрать машину. Я делаю глубокий вдох и смотрю на здание, чехол с гитарой в одной руке. Белые каменные ступени, тёплый золотистый свет и хрустальные люстры, видимые через панорамные окна. Струнный квартет играет что-то мягкое, ноты встречают нас, когда мы проходим через двери. Все внутри одеты так, будто у них много денег.

Я не принадлежу, блядь, к этому.

На мне чёрные джинсы без дырок — приказ Нолана — и чёрная футболка, как всегда. Я держу руки небрежно в карманах, скрывая состояние костяшек. Холод снаружи всё ещё цепляется за меня, и сигарета, которую я потушил перед входом, оставляет привкус горечи в горле.

Адриана просовывает руку под мою, вежливо улыбаясь, пока другие поворачивают к нам взгляды. Её помада нейтральная, не та ужасная красная, что она обычно носит. Нолан плетётся позади, уже вспотевший. Его галстук слишком тугой. Глаза бегают повсюду, будто он ждёт, что его вызовут по имени выступить перед классом.

— Ты на грёбаном коксе, чувак? — щурюсь я на него. — Не говори мне, что ты тоже под кайфом.

Нолан закатывает глаза. — Заткнись, мальчик. Я в порядке.

Я просто качаю головой и смотрю вперёд. Я замечаю выходы мгновенно — два очевидных, один скрытый. Охрана повсюду, но никто из них не выглядит как охрана. Они слишком хорошо одеты. Это не благотворительное мероприятие, как рекламировали публике. Это рынок.

Женщина неприлично громко смеётся у бара, заставляя меня вздрогнуть, её рука лежит на руке мужчины, достаточно старого, чтобы быть её дедушкой. Его пальцы впиваются в её запястье. Через комнату двое мужчин перешёптываются над бокалами шампанского. Один из них кладёт телефон в карман пиджака другого, будто это ничего не значит.

Я с раздражающей ясностью вижу, что сегодня вечером здесь движутся наркотики и деньги. Вероятно, и люди тоже.

Осанка Адрианы идеальна рядом, но я чувствую напряжение в её руке. Она больше не играет с нахальными улыбками и пьяной небрежностью, как в Штатах. Москва научила её лучше. Научила нас обоих.

Официант проходит с подносом напитков. Я не беру. Мой взгляд цепляется за женщину, стоящую в одиночестве у края комнаты. Она красива хрупкой красотой, её тонкая фигура, кажется, дрожит, когда мужчина подходит к ней. Он шепчет ей что-то, жестом указывая на боковой коридор. Её лицо бледнеет на секунду.

Никто другой не замечает.

Я отворачиваюсь. Если я не отвернусь, я не смогу дышать.

Я внезапно осознаю, что всё внимание переключается. Я поворачиваюсь, чтобы присоединиться к их взглядам, и вижу Алексея. Он ещё не посмотрел на меня, но мой позвоночник всё равно становится деревянным. Моё тело теперь знает его, к сожалению.

Рука Адрианы сжимается на моей руке. Нолан прочищает горло за нами. — Просто делай своё дело, — бормочет Нолан. — Быстро. Выступай, общайся и уходи. Если не скажут иначе. Ты просто добавляешь немного приятного развлечения вечеру. Ты не главное событие.

Я почти смеюсь над маленькой сучкой Алексея. Вместо этого я киваю раз. Видимо, это моё дело теперь. Я начинаю идти, позволяя маске исполнителя встать на место. Сегодня вечером я — развлечение, валюта и грёбаная ложь, чтобы собрать всех этих ублюдков вместе.

— Квартет закончил, — Нолан указывает на место

Кто-то стучит по бокалу. Разговоры стихают, головы поворачиваются. — Дамы и господа, — объявляет незнакомый мужчина, поднимая бокал с шампанским. — Благодарим вас за посещение сегодняшнего благотворительного вечера. Мы рады приветствовать очень особенного гостя из Штатов. Наслаждайтесь сольным выступлением Джуда Грейвза.

Аплодисменты прокатываются по комнате, и я делаю шаг вперёд с гитарой в руках. Свет приглушается ровно настолько, чтобы размыть лица, но не скрыть их полностью. Я поправляю ремень, разминаю плечи и наклоняюсь к микрофону. Представление от меня не требуется, так что я просто играю. Первая песня — популярный хит Dissonance, за который они могут зацепиться. Мой голос звучит ровно, как всегда — хрипловато и немного надломленно, как людям нравится. Это всё ещё работает. Эта часть меня пока не умерла.

Я пою о том, что любовь и потеря неизбежны, и я наблюдаю за ними, пока играю. Мне приходится, потому что они, блядь, так близко. Я вижу мужчину у бара, просовывающего ключ-карту в ладонь другого во время припева. Женщину, тихо смеющуюся, пока кто-то шепчет ей на ухо. Официанта, разливающего шампанское в бокалы, которые, кажется, никогда не пустеют. Я вижу кивки, сдержанные рукопожатия и улыбки.

Моя музыка заполняет промежутки между сделками. Делает это элегантным и цивилизованным. Я никогда бы не поверил, что это может быть паршивым подвалом под «успехом» многих артистов. Но это так. Я видел это слишком много раз. Индустрия находит кого-то с настоящим талантом, пережёвывает их, пока они не становятся использованными, как жвачка, и выплёвывает к чёрту.

Я заканчиваю первую песню под восторженные аплодисменты. Кто-то свистит, кто-то ещё выкрикивает моё имя, будто знает меня. Я не реагирую. Я сразу перехожу к следующей. К третьей песне комната полностью под контролем. Энергия свободнее и смелее, как на большинстве моих концертов.

Пальцы болят, горло слегка горит, но я продолжаю. Когда последняя нота затихает, аплодисменты становятся громче. Я один раз опускаю голову в знак подчинения, а не благодарности, прежде чем отойти от света. И, конечно, именно тогда я чувствую на себе взгляд змеи.

Алексей стоит у края комнаты, бокал в руке, наблюдая с забавной ухмылкой. Нолан рядом с ним, поза напряжённая, улыбка натянутая. Адриана стоит чуть поодаль, её выражение нейтральное, но плечи напряжены.

Алексей сгибает один палец. Иди сюда.

Мои мышцы застывают на полсекунды, но я не показываю этого. Я иду к нему сквозь аплодисменты, раздающиеся вокруг.

Улыбка Алексея тонка, когда я останавливаюсь перед ним. — Прекрасно, — легко говорит он. — Ты звучишь лучше с каждым разом.

— Спасибо, — отвечаю я ровно.

Его взгляд скользит по моим рукам и задерживается, замечая всё. — Видишь? — говорит он Нолану, хлопая его по плечу. — Такой талант открывает двери. Делает людей щедрыми. Сегодня вечером у нас много хорошей энергии. Сделки направо и налево. Это хорошо. Маленькая рок-звезда отличная.

Нолан смеётся слишком громко. — Ага. Он… эм. Он невероятный.

Я сверлю его взглядом, но он игнорирует.

Алексей снова поворачивается ко мне. — Завтра, — небрежно говорит он, — ты получишь свою маску обратно.

У меня падает желудок.

— У меня есть для тебя работа. — Он слегка поворачивается и кивает на мужчину через комнату — под сорок, дорогой костюм, раскрасневшийся от выпивки. Он смеётся, обнимая за талию молодую женщину, которая выглядит так, будто хочет сбежать.

— Не выглядит таким уж плохим, — бормочу я, наблюдая, как мужчина сжимает задницу своей спутницы. — Кроме того, что он извращенец, наверное.

— Этот человек неосторожен, — фыркает Алексей. — Он ворует. Лжёт. Он думает, что раз мы улыбаемся ему и терпим его мнение, он неприкасаем. Он говорит с теми, с кем не должен, и склоняется к союзам, которые угрожают тому, что я построил.

Моя челюсть сжимается.

— Ты исправишь это.

Я чувствую инстинктивное отторжение, но оно длится меньше секунды. Я убиваю его. Потому что знаю, что будет, если я не сделаю. Я встречаю взгляд Алексея и киваю раз. — Хорошо.

Его улыбка становится шире, удовлетворённая. — Хорошо. Я напишу тебе, — небрежно продолжает он. — Где быть. Во сколько.

Я киваю ещё раз, почтительно и послушно. Адриана не смотрит на меня, а Нолан, ублюдок, выглядит слегка бледным. Музыка снова нарастает, и вечеринка продолжается. А я стою здесь, с новым заданием, зная, чего мне будет стоить завтрашний день — и сколько ещё от себя мне придётся отдать, чтобы пережить это.

Алексей всё ещё говорит, но его голос затихает до статики, когда образ красивой девушки горит за моими глазами. Мои пальцы сжимаются по бокам, и я немедленно подавляю это.

Я не могу себе этого позволить. Не сейчас. Никогда больше.

— Ты понимаешь, мальчик? — спрашивает он, его русский акцент густой.

Я поднимаю на него взгляд — пустой, спокойный, именно то, что он хочет. — Понимаю, — говорю я.

И я понимаю. К сожалению.

Тишина, наступающая после того, как я паркую машину, оглушительна, даже в Москве. Я смотрю на лифт, ведущий в наш номер. Адриана выходит первой, поправляя платье, пока движется впереди меня. Я остаюсь сидеть на секунду дольше, руки на руле. Челюсть болит от того, что я сжимал её всю ночь.

— Я сделаю напиток, — говорит она, когда я захожу на кухню. — Хочешь?

Я обдумываю, затем киваю, вытаскивая телефон из кармана не думая. И как только я открываю Instagram, я застываю. Моё сердце колотится, тело напрягается, будто ожидая удара дубинкой, пока я с ужасом смотрю на телефон.

Это фотограф, на которого я подписан, часто посещающий мероприятия в Нью-Йорке. И стоящая прямо там... она. С Хизер. И Майком. На грёбаном гала-вечере в Метрополитен.

Моё зрение сужается. Пульс бьётся так сильно, что у меня кружится голова.

Нет.

Нет, нет, нет.

Они там.

Она там.

Мой большой палец дрожит, когда я пролистываю. Ещё одно фото. Затем ещё. Она в чёрном платье, волосы убраны назад, глаза сияют под светом. Эта — эта прекрасная, блядь, женщина. А Хизер ухмыляется, будто наслаждается вниманием. Майк между ними, обнимая их обоих.

У меня полностью падает желудок.

Блядь.

Блядь.

Они не отпустили меня. Она не отпустила. И Майк... этот ублюдок тоже. Они в Нью-Йорке. Что значит только одно.

Рук.

В груди болезненно сжимается. Это не надежда. Это опасность. Это они идут прямо в огонь, от которого я пытался их уберечь.

Блядь, блядь, блядь.

Голос Адрианы врезается, пропитанный беспокойством,

Я не отвечаю.

Она подходит ближе, вглядываясь в моё лицо. — Что случилось?

— Мне нужна минута, — рявкаю я, толкая дверь и направляясь к лифту. Я не жду, чтобы увидеть, последует ли она. В конце коридора я хожу взад-вперёд, как загнанный зверь, телефон сжат так сильно, что больно. Моё дыхание поверхностное. Мысли громкие, запутанные и яростные.

Я разблокирую Майка и набираю номер с частного номера.

Он отвечает на втором гудке. — Алло?

— Найди место, где ты один, — тихо говорю я. Мой голос не звучит как мой. — Сейчас.

Пауза. Затем: — Джуд?

Вот и всё. Этого достаточно. Ярость заливает грудь. — Какого хрена вы делаете в Нью-Йорке? — требую я, голос низкий и смертоносный. — Думал, я не замечу?

Тишина. Затем Майк выдыхает. Звучит, будто он закрывает дверь. — Мы просто пытаемся помочь тебе.

— Я сказал тебе оставить это, — шиплю я. — Я сказал отпустить меня.

— Ты не решаешь это, — осторожно говорит он. — Не тогда, когда тебя держат против твоей, блядь, воли.

— Заткнись, — рявкаю я. — Ты понятия не имеешь, чем рискуешь.

— Эмма знает, — парирует он. — И она всё равно пришла.

Это бьёт сильнее любого удара, который наносили мне люди Алексея. Я зажмуриваюсь, ненавидя, что только что услышал её имя.

Её грёбаное имя.

— Ей не следовало, — рычу я, рука дрожит на телефоне. — Она не принадлежит этому миру.

— Ты тоже, — быстро говорит Майк.

Горький смех вырывается из меня. — Слишком поздно, чувак.

— Скажи мне, где ты, — требует он. — Скажи, что они с тобой делают.

Моё лицо искажается в ярости, я выравниваю дыхание. — Алексей сказал мне, что продаст её.

— Ч — что? — заикается Майк.

Ярость пульсирует по всему телу. — Алексей сказал, что, блядь, продаст её. Я уже вижу этого торговца людьми, с которым Алексей в лучших друзьях. Он, кажется, заинтересован в Адриане.

— Почему ты вообще —

— Заткнись, Майк! — шепчу я с криком. — Прекрати. Искать. Меня.

Пауза. Затем: — Мы не сдаёмся.

— Сдаётесь, — холодно говорю я. — Всё кончено. Не лезьте в это. Все вы. Просто отвалите, Майк. Она тоже. Скажи ей, чтобы забыла меня. Вы умрёте, если придёте.

— Джуд —

Я вешаю трубку и сразу же снова блокирую номер. Руки трясутся, когда я опускаю телефон. Он не глуп. Он знает, что я никогда не был бы добровольно и счастливо в отношениях с кем-то, кроме неё. Но я должен отогнать их. И если мне придётся ударить по больному, пусть так. Я не могу позволить им пострадать из-за меня. Это слишком для всех нас. Мой единственный выход — буквально смерть.

Когда я поворачиваюсь, Адриана стоит в коридоре. Она слышала всё.

Я вздыхаю, проводя рукой по лицу. — У меня нет терпения на твоё дерьмо сейчас. Так что даже не начинай. — Я прохожу мимо неё в наш номер, моё тело уже движется на автопилоте. Я тяжело падаю на диван и достаю свой набор, ставя его на стеклянный журнальный столик.

Но она не говорит ни слова. Она просто обнимает себя, руки плотно сомкнуты вокруг торса. Её глаза тёмные, когда она смотрит, как я готовлю иглу.

Я бросаю ей пульт, не глядя. — Включи что-нибудь, — бормочу я. — Что хочешь.

Она ловит и листает варианты, в итоге останавливаясь на «Клятве». Какая-то романтическая херня. Я делаю дозу, облегчение заливает вены и смывает ярость. Гнев притупляется, паника уходит, и моё тело расслабляется в подушках.

Адриана садится рядом мгновением позже, достаточно близко, чтобы её колено коснулось моего. Она натягивает пушистое красное одеяло на нас обоих, колеблясь, будто ждёт, что я начну ныть.

Я не начинаю.

Через мгновение она устраивается. Я тянусь не думая, обнимая её за талию и притягивая к себе. Это инстинктивно. Автоматически. Она застывает на полсекунды, удивлённая. Затем она тает в моих руках, её голова ложится на мою грудь.

— О, — тихо шепчет она. — Ладно.

Её дыхание почти сразу замедляется. Она комфортабельно. В безопасности. Удовлетворена так, что что-то в моей груди трескается. Это не совсем вина, но и не ничего. Я вырисовываю ленивые узоры на её руке, большой палец движется взад-вперёд, просто чтобы занять руки. Фильм продолжается.

Оставьте меня в покое.

Мысль как когти внутри моего разума.

Оставьте меня в покое.

Я не знаю, кому это адресую. Женщине, которую я любил. Майку. Прошлому. Себе. Это не важно. Слова всё равно крутятся, с каждым разом громче.

Оставьте меня, блядь, в покое.

Мои пальцы гладят бледные голубые вены на внутренней стороне её запястья, чувствуя её ровный пульс. На середине фильма, вопреки здравому смыслу, я наклоняю голову и целую её. Она отвечает мгновенно. Конечно, я то, чего она всегда хотела. Я, блядь, ненавижу её. Но так же, как она всегда использовала меня, чтобы справляться со своей дерьмовой жизнью... я делаю то же самое. Сейчас это проще и тише для меня, когда всё, что я хочу сделать, — засунуть пистолет в рот и нажать на курок. Я знаю, что заколачиваю гроб для человека, которым был... но я не останавливаюсь. Я больше не хочу чувствовать.

Её рука поднимается, пальцы впиваются в ткань моей футболки на груди. Она отстраняется на дюйм. Её зелёные глаза широки, ища моё лицо в мерцающем свете телевизора. — Что это было? Там, снаружи? — шепчет она.

У меня нет ответа. Мой большой палец гладит изгиб её бедра через одеяло.

Она сглатывает. — Это был Майк?

— Я не хочу говорить об этом. — Мой голос грубый. Хотя мне кажется странным, что она, кажется, почти рада этой мысли.

— Я видела фото из Метрополитен, — говорит она нерешительно. — Я видела его с... ней.

Горький звук вырывается из меня, не совсем смех. — Не начинай.

Она отодвигается, её глаза сужаются. — Джуд... мне нужно поговорить с тобой кое о чём.

Я качаю головой. — Нет. Я не собираюсь это делать. — Я отстраняюсь от неё.

Она громко сглатывает. — Я... мне правда нужно. Ты должен знать —

— Заткнись, — рявкаю я, потирая переносицу.

Рот Адрианы открывается и закрывается, растерянно.

Мет только усиливает моё раздражение. — Я почти скучаю по той сучке, которая меня насиловала. По крайней мере, та стерва была эгоистичной и не лезла в мою жизнь, пока я её трахал. Ей было на меня по-настоящему плевать. Почти смешно, что теперь тебе есть до меня дело, знаешь? Когда ты больше не на вершине иерархии власти.

Её глаза расширяются, когда я начинаю терять контроль.

— Я бросил женщину, которую люблю, много лет

На её губах появляется гримаса, будто она собирается заплакать. — Прости, — тихо говорит она.

Я откидываюсь, моё внимание возвращается к фильму. Моё сердце колотится. Часть меня ненавидит себя за то, что я сорвался на ней. Я теряю себя.

Она издаёт маленький вздох и снова устраивается на подушке. — Используй меня.

Я сверлю её взглядом. — Что?

Её глаза влажные. — Тогда используй меня, Джуд. Если это помогает тебе справляться с жизнью, то делай, блядь, это. Я всегда так делала.

Я качаю головой. — Тьфу, господи —

— Знаешь, почему я липла к тебе последние восемь лет? — Она встаёт, её тело дрожит, будто она вот-вот взорвётся. — Меня тоже заставили вписаться в эту жизнь. И ты был единственным хорошим. Единственным человеком, который мне действительно нравился.

Я смотрю на неё, мет бурлит в крови.

— Я не имела права тебя насиловать. И за это мне так, так жаль, Джуд. Серьёзно. Я увлеклась этой грёбаной ролью, которую Нолан заставил меня играть. И я знаю, что ничто из сказанного или сделанного мной не может это исправить. Но я жила в собственном аду. Нолан использовал меня. Снова и снова. А теперь на меня смотрят тем же голодным взглядом, которым он всегда смотрел на меня. — Слёзы начинают катиться по её щекам. — Это было пиздецово — прятаться от своих травм в тебе. Я понимаю это.

Мой взгляд не колеблется, но в груди внезапно становится тесно.

Она открыто плачет теперь. — Мне было пятнадцать, когда Нолан нашёл меня.

Моя челюсть сжимается. Я никогда не знал, как именно они начали работать вместе. Я всегда предполагал, что она была просто очередной ядовитой змеёй в индустрии.

Адриана шмыгает носом. — Мне было пятнадцать, и я хотела стать актрисой. Это всё, чего я когда-либо хотела, и я думала, что у меня хорошо получается. Мне всё равно приходилось всё время притворяться. Моя мать вечно была под кайфом, а отец пускал своих друзей в мою комнату.

Я закусываю щёку изнутри, позволяя ей продолжать.

— Я притворялась счастливой, когда хотела умереть. Так что когда Нолан нашёл меня в Лос-Анджелесе... я была так благодарна. Я была счастлива. Я думала, что наконец сбегу. Но нет. — Она замолкает, слеза катится по щеке. — Я пошла с ним на вечеринку, где должна была встретить людей для возможной роли озвучки в каком-то мультфильме. — Она обнимает себя, её грудь начинает подниматься и опускаться, будто она вот-вот загипервентилируется. — Он д — дал мне выпить, и в следующее, что я помню, я проснулась в какой-то постели с ним. Он сказал, что убьёт меня, если я не останусь с ним. И что снял, как я делаю ему минет и как он берёт меня... — она сглатывает. — Он был моим первым в том смысле.

Тошнота скручивает живот. Господи Иисусе, блядь.

Она обнимает себя крепче. — О — он сказал, что выложит это в даркнет. Что я никогда не стану актрисой, когда люди увидят меня т — там... делающей то, что я делала с ним.

Я встаю, возвышаясь над ней, наблюдая, как она ломается.

— Но он сказал, что если я просто сыграю эту роль, он даст мне деньги и у меня будет шанс, потому что у него есть связи. Всё, что мне нужно было сделать, — остаться. И прежде чем я поняла, он владел мной. — Она рыдает.

Но я не тянусь к ней. Пока нет.

— Так что, да, Джуд, — она вскидывает руки. — Пожалуйста, пожалуйста, просто используй меня, блядь. Потому что любое время, которое я забирала у тебя, было тогда, когда я сама не хотела умереть. Даже если это было пиздецово. Много раз, когда я приходила в твой номер просто поспать рядом с тобой, было после того, как Нолан заканчивал со мной. Я чувствовала себя в безопасности с тобой и Майком. Я знаю, мы все не были настоящими друзьями, но я просто чувствовала с — себя в безопасности.

Вот тогда я перестаю думать вообще. Я притягиваю её к себе, обхватывая обеими руками. Она ахает, затем падает на мою грудь, её руки впиваются в мою рубашку, когда первое тихое рыдание сотрясает её.

— Всё в порядке, — бормочу я, хотя не знаю, так ли это. — Я вижу тебя.

Она плачет сильнее, лицо уткнулось в моё плечо, извинения вырываются между вздохами. Я не пытаюсь их остановить. Я не задаю вопросов. Я не говорю ей, что прощаю, потому что не прощаю. Я просто держу её, позволяя фильму играть позади нас как фоновый шум.

— Т — там есть кое-что ещё, — хнычет она. — Пожалуйста. Я ненавижу, что я —

— Хватит, — тихо говорю я. — На сегодня достаточно. Давай просто ляжем.

— Но —

— Адриана, — вздыхаю я, закрывая глаза. — Пожалуйста. Я не хочу больше говорить сегодня.

Она кивает, снова прижимаясь ко мне.

Я не люблю её. Я даже не люблю её. Но я вижу её. Мы двое поломанных людей. Она использовала меня годами, чтобы сбежать от своего разума. И вот я пытался сделать то же самое с ней. Но в отличие от неё, я бы никогда не принуждал её.

Я направляю нас обратно к дивану, и она снова прижимается ко мне. В конце концов её дыхание выравнивается, усталость утягивает её вниз. Она обмякает в моих руках, всё ещё цепляясь за меня даже во сне. Я поправляю одеяло на её плечах и легко опускаю подбородок на её макушку.

Экран мерцает. Пара на нём целуется, и я отворачиваюсь. Я закрываю глаза и пытаюсь погасить мысли, которые пытаются вернуться.

Уйдите.

Уйдите.

Уйдите.

Но образ приходит всё равно. Моё тело реагирует до того, как мозг успевает среагировать. Мышцы напрягаются так же, как когда Алексей причиняет боль, когда он держит её фото перед моим лицом и сжимает мой мир до его размера. Его обусловливание работает, это уж точно.

Даже

Я снова закрываю глаза. Фильм продолжается, но мой разум — нет.

К счастью.

Глава 18

МАЙК ПРЕСКОТТ

Я медленно опускаю телефон, будто он может взорваться и убить меня мгновенно, если я дёрну рукой.

Заблокирован.

Конечно, этот мудак снова меня заблокировал.

— Чёрт возьми, Джуд, — выдыхаю я. Я знал, что он увидит наше фото с гала-вечера. Я предполагал, что он разозлится на меня за то, что я не сдаюсь... но ублюдок был в ярости.

Задняя терраса полуосвещена обычной облачностью октябрьского послеполудня в Нью-Йорке. Я помню, когда впервые посетил этот город много лет назад, до Джуда, Нолана и всего этого дерьма. Тогда было красиво. Я был незрелым маленьким засранцем, но у меня была голова, полная мечтаний и амбиций. Именно здесь я впервые попробовал наркотики.

И где у меня впервые случилась передозировка пару лет спустя. Затем я встретил Нолана всего через несколько месяцев, когда он нашёл меня обратно в Чикаго. Даже если я боролся со своими демонами, та маленькая часть меня всё ещё цеплялась за надежду, что, возможно, когда я добьюсь успеха, я выползу из той депрессивной ямы, в которой находился.

Нет. Я просто осел рядом с ещё одной сломанной и красивой душой. И теперь я не могу представить свою жизнь без него.

Внутри, через раздвижные стеклянные двери, я вижу, как все толпятся вокруг кухонного островка, разбирая еду на вынос, которую заказали Рэйф и Адела. Я слышу смех Хизер, слегка приглушённый, но всё ещё полный. Эта женщина станет моей смертью, я уже знаю.

Я вздыхаю и смотрю на часы. Здесь время обеда, так что в Москве, вероятно, около полуночи.

Он звучал хуже, чем я когда-либо слышал. Хуже, чем во время самых жёстких ломок. И даже хуже, чем в тот раз, когда он поклялся, что ему всё равно, жить ему или умереть.

Это было иначе. Он паникует, осознавая, насколько он, блядь, в ловушке. Я чувствовал страх в его голосе. Я провожу рукой по лицу и медленно вдыхаю, заставляя кислород попасть в лёгкие, которые, кажется, сжимаются сами в себе. Я не могу рассказать девушкам. Это только разрушит их. Эмма уже выглядит так, будто держится на грёбаной скрепке и молитве. Если Джуд серьёзен, и Алексей сказал, что продаст её —

Нет.

Я отталкиваю мысль. Я выпрямляюсь, превращая выражение лица в скучающее. Затем я убираю телефон в карман и возвращаюсь внутрь.

Что они с тобой делают, Джуд?

Вопрос крутится в моём черепе. Он напуган. Он зол. Он растерян и потерян. И мне страшно. Я не хочу, чтобы мой лучший друг умер.

— Эй! Кто это был? — зовёт Хизер из-за стола, жуя курицу в апельсиновом соусе. Её голос лёгкий и беззаботный, как всегда.

Я заставляю плечи расслабиться. — Моя мама, — легко говорю я, вытаскивая стул. — Просто проверяет, как дела.

Хизер улыбается мне, и в груди так резко сжимается, что я почти морщусь. Я ненавижу лгать ей и Эмме. Я сажусь напротив них, запах соевого соуса и имбиря внезапно становится ошеломляющим. Блядь, мой желудок.

Рэйф спорит с Аделой о чём-то незначительном. Хизер тянется за ещё одним контейнером.

Но Эмма смотрит на меня, и одного взгляда достаточно. Её глаза изучают моё лицо, будто она уже чувствует перемену во мне. Я усмехаюсь и делаю глоток чая со льдом, отгоняя напряжение. Она не может позволить себе сомневаться в нашей способности спасти его.

Никто из нас не может.

Дверь кабинета Рэйфа полуоткрыта, когда я направляюсь туда. Я стучу раз, затем толкаю дверь и захожу, плотно закрывая её за собой.

Он сразу поднимает взгляд из-за стола, считывая меня с одного взгляда. — Что случилось?

Я прислоняюсь к двери на секунду, выдыхаю через нос. — Он звонил.

Взгляд Рэйфа становится острее. — Джуд?

Я киваю.

— И?

Я пересекаю комнату и падаю в кресло напротив. Предплечья упираются в бёдра, руки сжаты так сильно, что больно. — Он знает, что мы здесь. Он в ярости. Но это не проблема. Я знал, что он будет. — Моя челюсть сжимается. — Алексей сказал ему, что продаст Эмму, если узнает, что мы пытаемся ему помочь.

Сначала он не реагирует. Затем что-то мелькает за его глазами. Гнев, горе... трудно сказать. — Продаст, — тихо повторяет он.

— Он сказал, что у Алексея есть близкий друг-торговец людьми. Кто-то, кто уже проявил интерес к Адриане, по-видимому.

Рэйф медленно откидывается на спинку стула. Его пальцы переплетаются на животе. Он смотрит сквозь меня на мгновение, будто видит что-то, чего нет в этой комнате. — Торговля людьми в России особенно жестока, — наконец говорит он. Его голос ровный, но я вижу напряжение в его челюсти. — Это не просто тёмные переулки. Это бизнесмены. Политики. Частные острова. Элитные аукционы. — Он сглатывает раз. — Моя дорогая жена видела эту жестокость из первых рук, когда её похитили. — Он слегка морщится.

— Господи, — говорю я. Я не могу представить, чтобы эта красивая и сильная женщина стала жертвой какого-либо мужчины. Чёрт, даже я бы не стал делать ничего, чтобы разозлить её. — Он звучал искренне напуганным. Я не думаю, что он стал бы лгать о таком.

— Нет, — соглашается Рэйф. — Не стал бы.

Тишина тянется несколько тяжёлых мгновений.

Я вздыхаю. — Я не сказал девушкам.

Он внимательно изучает меня. — Почему?

— Потому что это может их сломать. — Слова вылетают быстро. — Эмма и так едва держится. Она либо притворяется сильной, либо действительно начинает меняться. Я не знаю. Но если она услышит, что какой-то больной ублюдок думает о том, чтобы выставить её на грёбаный аукцион, она не будет думать стратегически. Она взорвётся. Она самая милая девушка в мире, но я боюсь, что она потеряет рассудок. Любовь заставляет людей делать безумные вещи от отчаяния.

— Любовь ставит сильнейших мужчин на колени. Она может превратить нас в прекрасных существ, но также в бешеных животных, которые убивают не думая. — Он делает паузу, не сводя с меня своих ледяных глаз. — Я бы тоже беспокоился об их безопасности.

— Ага. — Я провожу рукой по лицу. — Если замешаны торговцы людьми, это уже не просто о том, чтобы вытащить Джуда. Это больше.

Рэйф кивает раз. — Ты прав. Он запутан в чём-то, что требует стратегии и доверия, чтобы иметь хоть какой-то шанс вытащить его. — Он

Я беру бокал, когда он протягивает его мне. Жжение ударяет сильно с первого глотка, оседая в груди. Я не морщусь, как обычно. Так я понимаю, что это, вероятно, самое дорогое, блядь, виски на рынке.

— Мы продолжаем, — говорит Рэйф. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить Эмму и Хизер. Можешь на меня рассчитывать.

Напряжение в плечах слегка ослабевает. — Спасибо, — говорю я.

Он кивает раз, затем изучает меня через край бокала. — Каким он был? До всего этого.

Я издаю безрадостный смешок. — Громким, — говорю я. — Ужасно раздражающим. Раньше он смеялся над всем. Любил дешёвое пиво, которое напоминало ему о доме, и напивался, писал песни, сидя на полу в гостиной. — Лёгкая улыбка трогает мои губы. — У него был этот глупый комплекс героя. Всегда пытался помогать людям. Он был... хорошим. Полным жизни и взволнованным тем, чтобы прожить её.

— А в последнее время?

Я смотрю в янтарный круговорот виски. — Тише, — признаюсь я. — Жёстче. Он начал смотреть на комнаты, в которые мы входили, будто высматривал выходы, а не наслаждался собой. Начал меньше спать. Больше пил и употреблял. Он всё ещё заботился, но это было похоронено под… гневом, наверное. Виной. Стыдом. Список можно продолжать, чувак.

— Такие люди, как Алексей Морозов, не просто причиняют тебе физическую боль, — тихо говорит Рэйф. — Они перестраивают тебя. И зная, что Джуда используют как охотничью собаку... я могу сказать тебе с уверенностью, что Алексей откалывает куски от его самоощущения.

Я тяжело сглатываю. — Я знаю.

— И если Джуд находится под его контролем какое-то время... — Рэйф замолкает. Он не заканчивает предложение. Ему и не нужно. Я знаю, что мой лучший друг может вернуться другим. Он может не вернуться целым.

Он может вообще не вернуться.

Я опрокидываю остатки виски и ставлю бокал на стол сильнее, чем нужно. — Он думает, что смерть — единственный выход, — тихо говорю я.

Взгляд Рэйфа обостряется. — Он так сказал?

— Он говорил это раньше.

Снова повисает тяжёлая тишина.

— Что ж, — наконец говорит Рэйф, голос ровный, — тогда мы сделаем так, чтобы у него был другой.

Я киваю. Потому что это единственный вариант.

Я лежу на спине, глядя в потолок. Эмма справа от меня, тихо похрапывает. Хизер свернулась на моём левом боку, одна рука легко лежит на моих рёбрах. Голос Джуда продолжает повторяться.

Какого хрена вы делаете в Нью-Йорке?

Злость.

Но хуже этого — страх под ней. Он звучал как испуганный, загнанный в угол зверь, вероятно, думающий, что он уже мёртв. Я тяжело сглатываю. В доме идеальная тишина, час ночи. Осторожно я выскальзываю из-под девушек. Хизер слегка шевелится, но не просыпается. Я стою там секунду, наблюдая, как они обе дышат.

Я не позволю случиться с вами ничему.

Клянусь любым дерьмовым богом, который существует и позволяет такой жестокости в мире, созданном для красоты. Я проскальзываю в ванную и тихо закрываю за собой дверь. Зеркало встречает меня версией себя, которую я едва узнаю. Светлые волосы в беспорядке. Голубые глаза полны истощения. Челюсть сжата до предела.

Я хватаюсь за край раковины и наклоняюсь вперёд. — Ты не можешь сдаться, — бормочу я своему отражению. — Никогда. Что бы это ни стоило.

Тихий скрип позади заставляет меня мгновенно выпрямиться. Дверь открывается ровно настолько, чтобы Хизер могла проскользнуть. Она тихо закрывает её и на секунду просто стоит. Её коса свободно висит через плечо, слегка растрёпанная ото сна. Её карие глаза широки, изучают моё лицо.

— Ты в порядке? — шепчет она.

Я пытаюсь изобразить пожимание плеч. — Не могу уснуть.

Она подходит ближе, протягивая руки к моим. — Я могу чем-то помочь?

Я наклоняю голову, восхищаясь тем, как она всегда хочет помочь. Неудивительно, что она и Эмма лучшие подруги, учитывая их профессии. — Я просто... думаю.

Она изучает меня так, будто видит страх за моими глазами. — Я видела тебя в кабинете Рэйфа раньше, — шепчет она. — О чём вы говорили?

— Просто выплёскивал это дерьмо. — Я выдыхаю и тянусь к ней, убирая прядь волос с её щеки, позволяя пальцам задержаться. — Не волнуйся, блондинка. Я в порядке.

Её губы мягко изгибаются. — Мика. Не ври мне.

— Не вру. — Я обхватываю её лицо и сладко целую. Не знаю, из-за её мягкой кожи, запаха лосьона с ромашкой или чего-то ещё. Но я целую её глубже. Её губы приоткрываются от удивления, и я проглатываю её вздох, а затем её пальцы в моих волосах, скользят по прядям, сжимаясь ровно настолько, чтобы вырвать из моего горла тихий, нуждающийся звук.

Боже, как хорошо.

Мои руки опускаются с её лица и находят её талию сквозь тонкий хлопок ночной рубашки. Затем бёдра. Я притягиваю её полностью к себе, прохладный фарфор раковины впивается в поясницу.

Её дыхание сбивается, когда мой рот находит бешеный пульс у основания её горла. Я чувствую, как дрожь проходит через неё, и она попадает прямо в мою кровь, зажигая меня нахрен.

— Я ненавижу видеть тебя таким, — шепчет она, отстраняясь, чтобы посмотреть на меня снизу вверх этими красивыми глазами.

— Я знаю.

Мне нужно, чтобы она была ближе. Мне нужно чувствовать её, всю. Одним плавным движением я поднимаю её. Она издаёт мягкий, удивлённый смех, который превращается в дрожащий вздох, когда я сажаю её на край широкой раковины. Я встаю между её бёдер, и она притягивает меня ближе ногами, обхватывая мою талию.

Её глаза встречаются с моими, и я почти падаю на колени. Она смотрит на меня так, как на меня никогда не смотрели. И хотя часть меня чувствует, что я не заслуживаю её... другая часть отчаянно тянется к ней, боясь потерять это. Боясь снова оказаться в темноте, вонзая иглу в вены в погоне за кайфом, который медленно убивал меня.

— Я не могу потерять его. — Мой лоб касается её, пока я вдыхаю её. — Мне страшно, — признаюсь я, слова едва слышны.

Её большие пальцы гладят линию моей челюсти. — Мне тоже, — шепчет она в ответ. — Позволь мне забрать часть того, что ты держишь. Пожалуйста.

Я смотрю на неё мгновение, мой взгляд мечется между её глазами. — Эмма спит—

— Мне всё равно, — быстро говорит она. — Мне это тоже нужно.

Я вздыхаю, моя рука хватает её за затылок, притягивая в ещё один обжигающий поцелуй. Мои руки находят край её рубашки и одним быстрым движением стягивают её через голову. Она помогает, поднимая руки, и затем

Я вожусь со спортивными штанами, спуская их и боксеры ровно настолько. Её шорты и трусики внезапно становятся тем, что я хочу сорвать с неё. Я цепляю пальцами за пояс, и она приподнимает бёдра, помогая мне стянуть их. Они падают на пол.

Теперь ничего нет.

Только она, раскрытая передо мной на холодной раковине. И я чувствую жар и влажность, когда прижимаюсь к её киске. Её голова падает назад, пальцы впиваются в мои руки.

— Майк, — выдыхает она.

Я вхожу внутрь.

О, блядь.

Приглушённый крик срывается с её губ, и моя рука взлетает, закрывая ей рот.

— Тсс, блондинка, — шепчу я. Её глаза закатываются на секунду, затем снова фокусируются на мне.

Я замираю, погружённый до основания, чувствуя, как её тело принимает меня, поскольку мы пропустили прелюдию. Затем я двигаюсь глубокими, катящимися толчками, каждый из которых вырывает низкий стон из-за моей руки. Я смотрю на её лицо, на каждую вспышку ощущения. Её ногти легко скользят по моей спине, держась за меня. Я слегка меняю угол, прижимаясь к ней на каждом внутреннем толчке.

Её глаза внезапно расширяются, и сломанный, приглушённый крик вибрирует против моей ладони. Вот. Я делаю это снова и снова, находя то сладкое место. Её ноги сжимаются вокруг меня, пятки впиваются в мои ягодицы, притягивая глубже, требуя больше. Её бёдра поднимаются навстречу каждому толчку, и удовольствие нарастает.

Я вижу, что моя девочка близка, по румянцу, разливающемуся по её груди, по дрожащим векам и отчаянным маленьким звукам, которые она издаёт против моей руки.

— Кончи для меня, Хизер, — рычу я, мой собственный контроль на пределе. — Пожалуйста, детка.

Как будто мой голос был последней каплей, её тело сводит, сжимаясь вокруг меня. Её спина красиво выгибается от раковины, и её крик полностью заглушён моей рукой.

— Вот так, — бормочу я, другая рука сжимается на её бедре, когда мой оргазм обрушивается на меня. Я закусываю губу, едва сдерживая стон. Я прижимаюсь лбом к её плечу, изливаясь внутри неё.

Она нежно целует меня, не давая выйти. — Ты можешь использовать меня, чтобы забыться, в любое время, знаешь.

Я прижимаюсь губами к её голому плечу, глядя на её красивую спину в зеркале за ней. — То же самое для тебя.

Хизер обхватывает моё лицо, изучая меня. — Всё будет хорошо, Майк.

Я киваю, притягивая её тело ближе. На несколько застывших минут я не теряю своего лучшего друга за океаном. Я здесь, с этой невероятной женщиной. Влюбляясь в неё всё больше и больше так, что это одновременно восхищает и пугает меня.

Глава 19

ЭММА ИСТОН

Проходит пара недель, а по сути ничего не меняется. В этом вся ужасная, глупая, жестокая правда. Я так и не распаковала вещи, и с каждым днём я всё сильнее грызу ногти. Идиотская привычка, от которой я, казалось, навсегда избавилась. Видимо, нет.

На днях был мой день рождения, и Хизер постаралась сделать его максимально особенным. Она испекла для меня красивый торт, хотя Адела закатила глаза и заметила, что могла бы заказать десерт у одного из лучших кондитеров Нью-Йорка. Хизер, мягко говоря, пришла в ужас. Торт был восхитительным. И я люблю свою лучшую подругу.

Рэйф и Адела продолжают действовать в своём темпе — встречи, звонки. Империи не спешат только потому, что мне страшно, я это понимаю. Но я схожу с ума. Я стараюсь не спрашивать, когда мы уезжаем. Они чётко дали понять, что хотят помочь, так что я пытаюсь быть понимающей.

Майк развалился на кровати, листая телефон. Хизер сидит на полу, прислонившись спиной к комоду, и тщательно чистит пистолет, который Адела попросила её привести в порядок. Хизер не боится оружия. Она много стреляла в тире с отцом. Она чувствует себя с ним куда увереннее, чем я. А я в этом мире — как беззащитный оленёнок.

— Так ты пол прогрызёшь, — говорит Майк, не поднимая глаз.

— Я не хожу туда-сюда, — отвечаю я, мгновенно замирая.

Хизер фыркает:

— Ты остановилась, потому что он тебя раскусил. Это всё равно считается.

Я падаю на кровать рядом с ногами Майка и скрещиваю руки на груди. Нога начинает дёргаться сама по себе. Я замечаю это только тогда, когда Хизер поднимает взгляд.

— Если ты ещё сильнее расшатаешь комнату, — говорит она, — Рэйф почувствует это у себя в кабинете.

— Отлично, — бурчу я. — Может, тогда он вспомнит, что я существую.

Майк наконец поднимает глаза и внимательно смотрит на меня. Его голос смягчается:

— Я тоже нервничаю. Последние две недели здесь как-то странно — просто существовать. Я понимаю. Но они готовят для нас почву, они даже начали отслеживать перемещения Нолана, по крайней мере. — Он вздыхает. — Я слежу за Инстаграмом Адрианы, так что знаю — он ещё жив. Он мелькает в её сторис и всё такое.

Мои кулаки сжимаются.

— Я готова действовать.

Хизер с ловким движением вставляет магазин на место.

— Быть готовой — не значит быть главной. Рук говорил тебе, что Рэйф — не шутка. Не выводи его из себя. Он и Адела приняли нас, они готовы помочь. А я, не знаю как ты, но видеть его в гневе совсем не хочу.

— Я знаю, — резко бросаю я, затем вздыхаю. — Прости. Я знаю.

Она бросает на меня взгляд, который означает: «не срывайся в штопор», и откладывает пистолет в сторону.

— Хочешь правду?

— Нет, — отвечаю я мгновенно.

Майк усмехается:

— Поздно.

Хизер пожимает плечами:

— Если Рэйф говорит, что мы скоро уезжаем, значит, мы скоро уезжаем. Нам нужно ему доверять.

— Я понимаю, — говорю я, раздражённая до предела. — Но если Джуд умрёт, пока мы просто сидим здесь, я никогда себе не прощу, что не попыталась ускорить этот проклятый процесс.

Прежде чем они успевают ответить, в дверях появляется Рэйф — будто его призвало одно лишь напряжение. Я напрягаюсь, не зная, слышали ли они нас. Адела стоит чуть позади — спокойная, собранная, что-то проверяет в телефоне.

— Мы уезжаем завтра, — буднично говорит Рэйф.

У меня падает сердце. Сначала накатывает облегчение, но тут же сворачивается в тошноту.

— Завтра, — повторяю я, просто чтобы услышать это вслух.

Адела кивает:

— Рано утром.

Майк выпрямляется, мгновенно переходя в боевой режим. Хизер вскакивает через секунду.

Я остаюсь сидеть.

Тишина затягивается настолько, что Рэйф наконец переводит

— У тебя такой вид, будто ты сейчас сорвёшься с места, — говорит он.

— Нет, — быстро отвечаю я. А затем, не сдержавшись: — Просто... мы готовы? К Алексею? Ко всему этому?

Адела издаёт короткий смешок, прежде чем сдержаться. Рэйф даже не пытается. Они смеются так, будто я рассказала анекдот, и по моей спине пробегает холодок.

Рэйф подходит ближе с улыбкой.

— Эмма, — говорит он, голос всё так же спокоен. — Я понимаю, что ты извелась.

Я неловко ёрзаю под его ледяным взглядом.

Он наклоняет голову, разглядывая меня, как хищник.

— Шантаж Нолана уничтожен.

В комнате повисает тишина.

У меня отвисает челюсть. Майк вздрагивает и мгновенно выпрямляется. Хизер резко вдыхает. Я понимаю, что мы все уже стоим на ногах.

— Ч-что? — выдавливаю я.

Рэйф усмехается:

— Адела задействовала кое-какие ресурсы в своей фирме. Мы отследили их. Мы точно знаем, где они находятся. Это часть того, чем мы занимались всё это время.

По моим щекам текут слёзы.

— Чёрт возьми, это просто невероятно, — восклицает Майк, и у него тоже блестят глаза. — Вы можете узнать, у кого ещё могут быть эти файлы?

Рэйф скрещивает руки на груди и кивает:

— Файлы хранятся ещё в двух местах. Оба — в Москве.

От этих слов у меня скручивает живот.

— Можно выяснить, у кого?

Адела выступает вперёд:

— Работаем над этим, дорогая. Предполагаю, что один из них — Алексей, а второй — кто-то, кто хранит их скорее для подстраховки. На случай, если Джуд в приступе ярости убьёт Алексея, но всё равно потеряет всё. Это очень распространённая практика.

— Хорошо, — киваю я, обхватывая себя руками. Всё тело трясётся — наверное, от адреналина.

— Я заказала нам ужин на сегодня, — буднично говорит Адела. — Не было настроения возиться с посудой. Еда уже в пути, так что спускайтесь, и по прибытии мы обсудим кое-какие организационные вопросы. Нико и Киран тоже присоединятся к нам. Убедитесь, что всё упаковано. Сегодня вечером нам нужно разобраться ещё с одним делом. Но завтра в пять утра мы уезжаем.

Мы все хором говорим: «Хорошо». Я не могу не заметить, с какой уверенностью они идут рядом друг с другом. От них исходит власть, которую я никогда не чувствовала и не видела раньше. Мне любопытно узнать о них больше, даже если они меня немного пугают. Я чувствую, что было бы глупо их не бояться.

— Эмма, кажется, мы всё собрали, — говорит Хизер с кровати, где она уютно устроилась рядом с Майком. — Мы готовы. Расслабься.

Я останавливаюсь и вздыхаю, нервно проводя рукой по волосам.

— Ты приняла лекарство? Если тебе нужно было — ничего страшного, — тихо спрашивает она, скользя взглядом по моему лицу.

— Только что приняла, — киваю я в сторону ванной. Но не успеваю сказать больше ни слова, как дверь открывается, и внутрь вместе заходят Рэйф и Адела. Выражение её лица непроницаемо, но изящно. Его губы изгибаются в слабой улыбке, но в ней нет веселья. Хизер захлопывает ноутбук, Майк выпрямляется.

— Идёмте с нами, — безапелляционно говорит Рэйф, не оставляя места для возражений.

Взгляд Аделы скользит по мне.

— Я... что? Прямо сейчас? — спрашиваю я. — Зачем?

— Я хочу, чтобы вы кое-что увидели, прежде чем мы отправимся в Россию, — отвечает Рэйф, и его голос пугающе мягок. Сердце колотится так громко, что кажется, будто кто-то сейчас заметит это, если я не возьму его под контроль. Хизер проходит мимо меня, на мгновение сжимая мою руку, когда мы выходим за ними в коридор. Я хочу спросить, куда мы идём и зачем. Но я молчу.

Рэйф один раз оглядывается, и его взгляд встречается с моим. По позвоночнику снова пробегает дикая дрожь. Этот человек и его влияние на меня, пожалуй, убьют меня раньше, чем Алексей успеет попытаться.

Я не могу остановить свои дурацкие пальцы, которые нервно теребят что-то, когда мы выходим из чёрного лимузина Рэйфа. Ночной воздух резок и слишком холоден для моего и без того дрожащего тела. Вокруг нас со всех сторон деревья — это значит, что если кто-то из нас закричит, вряд ли его кто-то услышит. Впереди высится склад, наполовину поглощённый тенью. Снаружи разбросаны старые автозапчасти — возможно, когда-то здесь была мастерская.

Я касаюсь грудины, и Хизер замечает это движение. Она бросает на меня взгляд, который говорит: «успокойся. Мы в порядке».

Рэйф не колеблется. Он хватается за покорёженную металлическую дверь и рывком открывает её, и мы нерешительно следуем за ним внутрь. А затем я замираю, перехватывая дыхание. На другой стороне комнаты к стене цепями прикован мужчина.

Хизер напрягается рядом со мной, всё её тело каменеет. Майк прищуривается, его челюсть сжимается. Голова мужчины свисает вниз, цепи впиваются в запястья. Когда он поднимает лицо, у меня переворачивается желудок. По его щеке и челюсти размазана кровь, уже подсыхающая тёмными разводами на коже. Один глаз почти заплыл от отёка. Короткие чёрные волосы спутаны и неровны — будто кто-то хватал его за них и мотал головой из стороны в сторону.

Ему, кажется, лет сорок. Может, больше. Трудно сказать, когда человека довели до... такого.

— Что это? — слышу я свой голос, который звучит тоньше, чем мне хотелось бы.

Никто не отвечает.

Мы подходим ближе; ноги несут меня вперёд, хотя мозг орёт бежать. Вблизи повреждения выглядят ещё хуже. Его губа рассечена, дыхание поверхностное, и единственный уцелевший глаз скользит по нам.

Затем сзади раздаются шаги.

Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как из задней комнаты выходит Нико, вытирая руки о тряпку, уже испачканную тем, что выглядит как... кровь. Он выглядит спокойным и непринуждённым, будто только что поменял колесо. Меня немного тошнит.

— Спасибо, что привёз его, — ровно говорит Рэйф.

Нико кивает и прислоняется к стене, скрестив руки на груди.

Моё сердце бьётся так сильно, что больно. Я снова открываю рот — слова жгут горло, — но Адела выступает вперёд ровно настолько, чтобы поймать мой взгляд.

Взгляд Рэйфа скользит по мне, прежде чем он поворачивается обратно к мужчине. Он подходит ближе, его ботинки тихо отдаются эхом по бетону.

— Добрый вечер, Энцо, — тихо произносит он.

Мужчина не отвечает. Вместо этого он плюёт. Кровавая слюна пролетает в сантиметре от Рэйфа — он с лёгкостью отступает в сторону.

Я вздрагиваю.

Рэйф смотрит вниз на плевок, затем снова на мужчину, и в его ледяных глазах начинает клубиться тьма.

— Я слышал, ты сливал данные о поставках неблагонадёжным лицам, — спокойно говорит он.

Энцо поднимает голову и с вызовом

Теплота исчезает из выражения лица Рэйфа. Маска, которую он носил, спадает без следа.

— Тебя предупреждали, Энцо, — тихо говорит он, наклоняясь к нему вровень с глазами. — Это был твой последний грёбаный шанс.

Грудь сдавливает. Я делаю шаг назад безотчётно, натыкаясь на Майка.

— Рэйф... — начинаю я.

Слишком поздно.

В нём что-то меняется. Скучающее выражение полностью исчезает. Его челюсть сжимается. Ледяные глаза становятся плоскими и тёмными. Будто щёлкнул переключатель, и то, что притворялось человеком, отступает, позволяя демону выйти на охоту.

Энцо смеётся. Дико и надрывно.

— Думаешь, я тебя боюсь?

Рэйф улыбается — но это злая улыбка. Такой красивый мужчина не должен выглядеть так.

— Наблюдай, — тихо шепчет рядом Адела.

Рэйф медленно приближается к Энцо, словно хищник, готовый к прыжку. Он протягивает руку и двумя пальцами приподнимает подбородок Энцо вверх. Это пугающе нежно и почти интимно.

— Ты уже сделал свой выбор, — мягко говорит Рэйф. — Я всего лишь последствие.

Энцо снова плюёт — слабый, но вызывающий жест.

— Пошёл ты.

Хизер резко вдыхает рядом, готовясь к тому, что Рэйф сорвётся.

Он выдыхает через нос — с насмешкой. Затем двигается. Одной рукой он вцепляется в волосы Энцо и с силой запрокидывает его голову назад так, что цепи с грохотом бьются о стену.

Энцо издаёт испуганный всхлип.

Звук, который следует за этим, ужасен. Это хриплый, сдавленный звук, который пробирается по моему позвоночнику.

Не колеблясь ни секунды, Рэйф с улыбкой на лице проводит лезвием по горлу Энцо. Как будто делал это сотню раз раньше — и наслаждался каждым из них. Кровь заливает грудь Энцо и лужицей растекается по бетону. Я не могу закричать. Звук застревает в груди и остаётся там, обжигая, как адское пламя.

Энцо судорожно дёргается в цепях, пятки скребут по полу, тело бьётся в конвульсиях, пока Рэйф удерживает его за волосы, наблюдая. Ожидая. Его выражение лица не меняется. Оно остаётся холодным и до тошноты сосредоточенным — он ждёт, пока свет покинет глаза мужчины.

Хизер издаёт сдавленный звук рядом, её пальцы сокрушительно сжимают мою руку.

Движения Энцо замедляются, и через несколько секунд его голова бессильно падает вперёд. Тело обмякает в руке Рэйфа, колени подгибаются.

Рэйф разжимает пальцы, и Энцо рушится на пол мёртвой грудой — цепи с лязгом гремят в наступившей тишине.

Всё... кончено. Он мёртв.

Мои лодыжки вдруг слабеют. Меня трясёт так сильно, что я едва стою.

Рэйф отступает назад, спокойно вытирает лезвие о рубашку Энцо и убирает его. Он поправляет манжеты — будто только что не лишил человека жизни. На его руках, рукаве, на шее — пятна крови. Он выглядит совершенно невозмутимым, что почему-то пугает ещё сильнее.

В ушах звенит, и поле зрения сужается. Комната словно сжимается вокруг нас.

О, боже. О, боже.

Руки Майка хватают меня за локти, удерживая, прежде чем я осознаю, что шатаюсь. Его дыхание прерывистое. Хизер так и не отпустила мою руку. Её хватка болезненна, но я не отдёргиваю руку.

Рэйф поворачивается к нам. Конкретно — ко мне.

— Это, — ровно говорит он, — та реальность, в которую вы вступаете. Люди в этом мире убивают, не думая ни о чём.

Каждое слово причиняет боль.

— Смерть внезапна, — продолжает он. — Насилие — обыденно.

Лёгкие горят. Я делаю поверхностные, панические вдохи, грудь ходит ходуном.

— Ты привыкнешь, — говорит Рэйф. — Придётся. Потому что твой парень уже живёт в этом непредсказуемом мире. Уяснила?

Адела теперь пристально наблюдает за мной. Её лицо бесстрастно, будто она ждёт моей реакции. Но я не реагирую. Я просто закрываю рот и смотрю на них.

Рэйф подходит ближе — медный запах крови тянется за ним.

— Если ты собираешься спасать Джуда, — тихо говорит он, нежно проводя окровавленной рукой по моей челюсти, — ты должна понять, с какими монстрами имеешь дело. И я — прекрасный пример, но мы справимся вместе.

Мои ноги дрожат.

Я не знаю, сможем ли мы пережить это.

А если сможем? Мы уже никогда не будем прежними.

Глава 20

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Эти ублюдки никогда не дают мне отдохнуть. Мои руки трясутся, когда я вытираю кровь с губ тыльной стороной ладони. Я не знаю, моя она или чья-то ещё. Это уже не имеет значения, честно. Они животные с мёртвыми глазами, усмехающиеся мне каждый раз, когда я спотыкаюсь или позволяю звуку вырваться изо рта.

Подвал Алексея намеренно холодный. Всё для того, чтобы добавить мне дискомфорта, по-видимому. Он потребовал, чтобы Нолан и Адриана остались сегодня, потому что Адриана плачет каждый раз, когда меня избивают. А это часто. Он начинает раздражаться на неё. К тому же, у Нолана, похоже, была какая-то чрезвычайная ситуация, он рявкнул на нас, чтобы мы оставили его в покое, пока он разбирается с каким-то дерьмом. Он прижимал телефон к уху и выносил кому-то мозг.

Так что, к сожалению, я сегодня здесь один, Алексей наблюдает с края комнаты, слишком пристально изучая меня. Двое его людей тащат кого-то вперёд. Это мужчина в гражданской одежде — джинсы и тонкая чёрная кожаная куртка. Его обувь шаркает, когда они толкают его на колени. Он поднимает голову и смотрит на меня, его голубые глаза расширяются от ужаса. Его рот открывается, будто он хочет заговорить, но звука нет. Его спутанные светлые волосы уже слиплись от крови, будто люди слишком увлеклись, когда затаскивали его.

Они грёбаные монстры, слюнявящие медный запах крови. Хуже акул, эти парни.

Мой пульс начинает реветь в ушах. Я уже знаю, чего хочет Алексей.

— убийство, — говорит Эрик, жутко небрежно. Убить.

Я делаю шаг вперёд, моя рука сжимает пистолет, который они сунули мне в руку ранее. Он кажется немного тяжелее, чем должен быть. Или, может быть, мои руки просто устали. Рёбра болят при каждом вдохе.

Мужчина качает головой, умоляя. Я зажмуриваюсь, пытаясь отключиться. Диссоциировать. Что-то. Я двигаюсь недостаточно быстро, потому что, когда я открываю глаза, Алексей уже здесь. Он останавливается рядом со мной, достаточно близко, чтобы я чувствовал запах его одеколона.

— Ты колеблешься, — спокойно говорит он.

Моя челюсть сжимается.

Человек на полу начинает плакать. Тихо, скулящие звуки, будто он пытается не быть услышанным. Будто одного этого может быть достаточно, чтобы спасти его. Я даже не знаю, кто этот человек или почему они решили, что его жизнь должна закончиться сегодня. Мне и не хочется знать теперь. Я не хочу связывать имена с лицами, потому что я совершал ошибку, ища людей и видя, что у них

Я ненавижу то, кем стал.

Алексей слегка поворачивает голову, изучая моё лицо. — Это делает тебя ненадёжным.

Я сглатываю.

— подчиняться. — В его голосе нет гнева, и это почему-то ещё более жутко. Подчинись.

Я снова поднимаю пистолет.

Мужчина рыдает. — Пожалуйста —

Я нажимаю на спусковой крючок.

Звук раскатывается по подвалу, его тело дёргается раз, затем падает вперёд, рушась на пол. Тишина возвращается, и я боюсь, что она задушит меня. Я смотрю на мужчину и на кровь, расползающуюся под его грудью. В этот момент я замечаю, как его пальцы дёргаются раз, прежде чем замереть. Мой желудок скручивает.

Алексей подходит ближе. — Отлично, — мягко говорит он.

Я не смотрю на него. Не могу. Мои пальцы онемели вокруг пистолета.

— Знаешь, почему ты колебался? — спрашивает он.

Я качаю головой раз.

Он залезает в пиджак, и моё тело знает раньше, чем разум. Вспышка внезапной, острой боли пронзает грудь. Моё зрение расплывается, колени подкашиваются, мышцы сводит, тошнота поднимается внутри. Меня подвергали павловским реакциям годами с наркотиками. Теперь это.

Алексей достаёт фотографию. Её. Опять.

Вздох вырывается из меня, прежде чем я успеваю, блядь, подумать проглотить его. Моё сердце бьётся о рёбра, и я внезапно очень остро осознаю пот на спине. Я не могу это остановить.

Алексей улыбается. — Она, кажется, ключ к той человечности, за которую ты держишься, — шепчет он. — Это просто не годится.

Мои руки трясутся.

Он подходит ближе, держа фото там, где я не могу от него сбежать. Где моё тело продолжает реагировать, каждый нерв горит от запомнившейся боли, условный рефлекс кричит громче разума.

Держи её подальше от меня. Держи боль подальше.

— Я знаю, что сломает тебя, мальчик, — говорит Алексей. — Я могу отправить Эрика забрать её для меня. Она миленькая штучка. Мужчины рвали бы друг другу глаза, чтобы получить шанс заплатить за неё лучшую цену.

Мои зубы сжимаются так сильно, что челюсть может просто треснуть.

Он наклоняет голову, изучая меня. — Ты либо отпустишь сучку раз и навсегда, либо я сам узнаю, в чём заключается твоя одержимость.

Я отрываю взгляд от фото, смотря на свои чёрные ботинки.

— Мягкие мужчины колеблются. Мягкие мужчины умирают. — Его голос становится острее. — А ты мне мёртвым бесполезен. — Он убирает фото обратно в пиджак. Боль медленно уходит, оставляя меня почти дрожащим.

Алексей выпрямляется и даёт знак продолжать. И затем они набрасываются на меня со всех сторон. Я едва успеваю среагировать, прежде чем первый удар обрушивается, выбивая воздух из лёгких. Я спотыкаюсь, едва удерживаясь, когда ещё один удар задевает плечо. Кто-то бьёт низко; я отпрыгиваю назад по инстинкту, ботинки скребут по полу.

Никакого предупреждения. Никакого ритма. Просто чистый, блядь, хаос.

Я поднимаю руки, блокируя один удар, затем другой. Боль взрывается в предплечье, но я не останавливаюсь. Не могу. Если я остановлюсь, если я подумаю, меня снова ударят. И снова.

Двигайся. Или истекай кровью.

Кулак свистит мимо моей головы. Я пригибаюсь, поворачиваюсь, бью в ответ не целясь, не думая. Мои костяшки встречаются с чем-то твёрдым. Хрип. Кто-то шатается, но они не замедляются. Они заставляют меня реагировать. Каждая ошибка немедленно наказывается, каждое колебание приносит боль. Моё тело начинает учиться само, мышцы срабатывают до того, как страх успевает догнать.

Блок. Удар. Пригнуться. Повернуться.

Я падаю один раз, сильно, дыхание выбито. Ботинок врезается в бок, прежде чем я успеваю свернуться. Я перекатываюсь, вскакиваю обратно на ноги, зрение сужается. Здесь нет места милосердию. Или сомнению.

Я перехватываю запястье другого мужчины, выкручиваю и слышу влажный хруст чего-то ломающегося. Он кричит. Я отпускаю мгновенно, уже поворачиваясь, когда кто-то другой бросается вперёд. Я не наслаждаюсь этим. Я не чувствую радости, когда причиняю боль. Я чувствую только облегчение, потому что это значит, что одним человеком меньше, кто может причинить мне боль. Я устал от того, что люди делают мне больно.

Когда это наконец заканчивается, я стою в центре комнаты, грудь вздымается, кровь капает с костяшек. Один мужчина на полу, стонет. Другой лежит неподвижно, глядя в потолок с раздражённым выражением.

Алексей смотрит на меня с одобрением, и я снова вытираю рот, чувствуя вкус меди.

Мотоцикл ревёт подо мной, чёрный и дикий, как чёрный леопард, вибрируя до самых костей. Холодный воздух кусает сквозь куртку, когда я несусь по дороге, огни города расплываются в бесполезные полосы на краях зрения. Двигатель достаточно громкий, чтобы заглушить мысли, если я позволю. Поэтому я и езжу ночью. Поэтому я езжу слишком быстро. Ламбо невероятна, но байк позволяет мне игнорировать копов.

Я купил байк на кровавые деньги, которые заработал за эти годы. У меня сейчас несколько миллионов на счету и ещё несколько миллионов в сберегательных счетах, приносящих проценты. Так что когда я покупал его, я выбрал самый быстрый, что у них был. Скорость кажется отпущением, когда ты тот, кто не заслуживает прощения. Я чувствую, что живу в долг, так что если я случайно умру на этой штуке... пусть так.

Дорога изгибается, мокрый асфальт отражает фары проезжающих машин. Мои шины цепко держатся, когда я наклоняюсь в поворот, тело движется на одном инстинкте. Ветер ревёт мимо шлема. Если я перестану двигаться, я думаю. А если я думаю, она находит меня. Но она всё равно проскальзывает. Её тихий смех. То, как её пальцы цеплялись за мою толстовку, когда она притягивала меня ближе. Тепло её тела против моего, будто так и должно было быть. Тошнота поднимается, мышцы напрягаются. Блядь, я даже не могу представить её без того, чтобы моё тело не сходило с ума. В груди болезненно сжимается.

В другой жизни я мог бы иметь её.

Слова врезаются в меня так сильно, что зрение расплывается. Горло сжимается. Я вдыхаю, и выдох выходит ломаным и рваным. Я не останавливаюсь и даже не замедляюсь. Я рыдаю под шлемом, заталкивая воспоминания вглубь. Топлю её каждый раз, когда она всплывает, просто чтобы выжить ещё один день без неё.

Забудь её, забудь её, забудь её...

Мои плечи трясутся, слёзы пропитывают амортизацию внутри шлема. Меня так тошнит, что я могу потерять сознание на байке. Если она ненавидит меня, она жива. Если она забывает меня, она свободна. Я надеюсь, что Майк, блядь, послушал меня. Я не могу, чтобы они лезли не в своё дело.

Байк ревёт, когда я выжимаю его сильнее, и моё сердце колотится в унисон.

Я наклоняюсь вперёд, крепко сжимая руль. Город редеет, здания уступают место тёмным участкам дороги. Воздух пахнет дождём, маслом и холодным металлом. Мои слёзы наконец замедляются, оставляя меня истощённым и онемевшим. Я продолжаю ехать, потому что я не готов возвращаться в отель, где есть женщина, которая не она. Глупо говорить, что я проигрываю, когда я уже, блядь, проиграл.

Номер отеля превращается в хаос, как только я вхожу. Что-то разбивается о дальнюю стену — стекло взрывается, разлетаясь по мрамору. Адриана сильно вздрагивает, руки обхватывают себя, плечи втянуты внутрь, будто она готовится к удару.

Нолан расхаживает, как загнанный зверь, выкрикивая дикие, бессвязные слова, пиная стул. Его лицо красное, вены вздуты на шее.

Я даже не думаю. Я ставлю шлем на консоль с глухим стуком. А затем пересекаю комнату и вжимаю Нолана в стену. Удар сотрясает абстрактную картину у его головы. Его дыхание выбивается резким хрипом. Моё предплечье прижимает его горло, ровно с таким давлением, чтобы донести мысль. Мои руки всё ещё в пятнах крови, и теперь она трётся о его кожу.

— Какого хрена с тобой не так? — рычу я. Комната замирает в мёртвой тишине. Адриана ахает. Я никогда раньше не поднимал на него руку.

Глаза Нолана расширяются. — Ты... — он давится. — Убери свои грёбаные руки.

Я наклоняюсь ближе, достаточно, чтобы чувствовать запах алкоголя на его дыхании. — Ты выглядел так, будто собирался ударить её.

— Ты не касаешься меня, — шипит он. — Никогда.

На долю секунды я обдумываю, не закончить ли это. Раздавить его горло, пока звук его скрежещущего голоса не замолкнет навсегда. Как дикий зверь, наконец решивший растерзать своего хозяина. Но я неохотно отпускаю его и отступаю.

Нолан медленно выпрямляется, поправляя пиджак дрожащими руками. Его самолюбие пострадало сильнее, чем тело. Он сверлит меня взглядом, будто пересчитывает всё, что, по его мнению, ему принадлежало.

Адриана не двигается. Она просто смотрит в пол.

— Кто-то проник в мою систему, — наконец рявкает Нолан, отворачиваясь. — Получает доступ к моей базе данных. И это не небрежно или случайно. Это целенаправленная, блядь, атака.

Моя кровь превращается в лёд, и я ставлю руку на кухонный островок, чтобы не упасть. Рук.

Мой разум мчится мгновенно. О нет. Они не сдались.

Блядь. Блядь. Блядь.

Я заставляю своё лицо оставаться пустым. — Когда? — спрашиваю я, голос ровный, несмотря на предупреждения, кричащие в голове.

— Сегодня вечером, — резко говорит Нолан. — Какой-то маленький ревнивый ублюдок, наверное, злится, что я работаю с Алексеем.

Адриана наконец поднимает взгляд, глаза широкие и испуганные. — Что это значит?

Нолан смеётся, резко и без юмора. — Это значит, что кто-то пытается получить доступ ко всему. Финансам. Записям. Файлам. Вероятно, чтобы использовать это против меня каким-то образом. У меня есть кто-то, кто работает над противодействием.

Мои руки сжимаются в кулаки по бокам. Если Рук копает... они могут выяснить. И затем пойти за моими друзьями. Я тяжело сглатываю, уже чувствуя, как стены смыкаются.

Приглашение приходит рано утром. Ужин сегодня вечером у Алексея. Нолан расхаживает по нашему номеру с восхода солнца, телефон приклеен к уху, рявкая на людей, чьих имён я не знаю и не хочу знать. Каждые несколько минут он проводит рукой по волосам и бормочет что-то о связях, пересечениях и разоблачении.

— Некоторые файлы общие, — рявкает он в телефон. — Если кто-то ударил по мне, они могли задеть и Алексея.

Вот что его пугает. Он боится этого человека, даже если притворяется большим и крутым.

Я сижу на диване с открытым набором на стеклянном столике. Я готовлю дозу, потерявшись в механических движениях, пытаясь заглушить крики. Он разбудил нас слишком рано для этого дерьма.

Адриана свернулась на другом конце дивана, колени подтянуты к груди, руки обхватывают себя с одеялом. Она смотрит, как Нолан расхаживает, затем переводит взгляд на меня. — Он наконец осознаёт, — шепчет она так тихо, что я едва слышу. — Что значит иметь дело с мужчинами хуже него. С мужчинами, которые тебя пугают.

Я фыркаю и откидываюсь, игла входит, будто знает дорогу домой. — Ага, — бормочу я. — Добро пожаловать в пищевую цепочку, ублюдок. — Тепло накатывает быстро и тяжело, и мой выдох срывается со вздохом.

Нолан резко поворачивается ко мне, глаза безумные. — Ты знаешь, кто мог бы это сделать? — требует он. — Кто был бы настолько глуп, чтобы пойти против меня?

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова тянутся, густые и медленные, прилипая к языку. Я даже не пытаюсь исправить это. — Много людей ненавидят тебя, — говорю я. Это выходит невнятно и лениво.

Нолан смотрит на меня. Затем он вскидывает руки. — Невероятно, — цедит он. — Ты бесполезен в таком состоянии. Грёбаный наркоман. — Он направляется к двери, ярость вибрирует от него. — Я вернусь позже. Мы едем вместе на ужин. Приведи себя в порядок. Блядь. — Дверь хлопает так сильно, что стены дрожат.

Тишина наконец наступает. Моя голова откидывается на диван. Телевизор мерцает каким-то фильмом, который я видел сотню раз.

Донни Дарко.

Чёрт. Я люблю этот фильм.

Адриана вздыхает и встаёт, направляясь на кухню. Она делает две водки с клюквой без вопросов и ставит одну на журнальный столик передо мной.

— Спасибо, — бормочу я.

Она не отвечает. Она просто стоит, её взгляд задерживается на синяках на моей челюсти и разбитой губе. Она ничего не говорит. Она особо и не говорила, с той ночи, когда сломалась и рассказала мне всё, плача на моей груди. Я держал дистанцию с тех пор. Я не хочу, чтобы она думала, что она мне нравится. Она мне не нравится.

Глава 21

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Поместье Алексея вырастает впереди, и мои эмоции практически отсутствуют. Я чувствую оцепенение, наблюдая, как тёмные деревья расплываются по обе стороны длинной подъездной дороги. Когда мы поднимаемся по каменным ступеням к парадной двери, нас встречает тёплый свет и тихая музыка, будто это обычный вечер.

— Ах, — говорит Алексей, когда мы входим, разводя руки в стороны. — Добро пожаловать.

Эрик молча стоит рядом с ним, его глаза уже прикованы к Адриане, будто она — блюдо в меню, которое он хочет сожрать. Я чувствую, как она напрягается рядом. Её пальцы впиваются в мой рукав.

Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы встретить взгляд Эрика.

Не надо.

Сообщение доходит. Его рот дёргается,

Алексей замечает всё. — Пожалуйста, — легко говорит он. — Садитесь. Ешьте. Давайте поговорим.

Стол безупречен, сервирован изысканными тарелками и хрустальными бокалами. Молодая женщина шагает вперёд с блюдами, ставя их одно за другим. Она красива хрупкой красотой — мягкие глаза, тонкая фигура, дрожащие руки. На её горле синяки фиолетово-жёлтых отпечатков пальцев.

Моя челюсть сжимается так сильно, что зубы готовы треснуть. Адриана тоже видит это, её колено тревожно касается моего под столом. Мы жили в мирах, граничащих с адом, но не в таком. Не где люди принадлежат другим... так открыто.

Алексей жестом приглашает нас начинать. — Ешьте.

Нолан ест. Слишком жадно, замечу.

— Итак, — разговорным тоном говорит Алексей, вонзая нож в кровавый стейк. — Была некоторая активность. Мелкие вторжения. Попытки доступа. Хотите объяснить?

Нолан сглатывает. — Я — я полагаю, это враг. Или кто-то, кто завидует нашему партнёрству. Не имеющий к вам никакого отношения, конечно.

Алексей хмыкает, не впечатлённый.

Я поднимаю бокал с вином и делаю глоток, в основном чтобы занять руки. Опуская его, я замечаю кое-что на полу. Но прежде чем мой мозг успевает среагировать, голос Алексея становится резче.

— Небрежность, — рявкает он.

Мои глаза вскидываются от внезапной смены тона.

— Я не терплю обузы, — говорит Алексей, раздражение вспыхивает на его лице. — Ты создаёшь мне проблемы, Нолан. Привлекаешь нежелательное внимание.

Нолан нервно смеётся. — Алексей, да ладно —

Пистолет появляется из ниоткуда.

Одно мгновение его рука пуста. Следующее —

Ба-бах.

Голова Нолана откидывается назад, кровь взрывается по столу. Скатерть. Бокалы. Моё лицо.

Время замирает.

Капля крови скатывается по моей щеке, как слеза.

Нолан падает со стула с глухим, финальным стуком, его тело рушится на пол рядом со столом.

Адриана отшатывается с сорванным вздохом. Затем она кричит.

Я хватаю её за руку и крепко сжимаю. — Хватит, — шиплю я под нос.

Она давится криком, сотрясаясь.

Алексей встаёт, спокойный как всегда, поднимает льняную салфетку и промокает щёку, будто пролил вино. Кровь оставляет красные пятна на белом. — Неряшливо, — бормочет он.

У меня звенит в ушах. Сердце бьётся о рёбра. Я не могу двигаться. Не могу думать. Моё тело застряло между борьбой и бегством, мышцы напряжены и готовы бежать.

— Я конфискую активы Нолана, — говорит Алексей бесстрастно. — Счета. Собственность. Персонал. — Его взгляд скользит ко мне. — И тебя.

Вооружённые люди бесшумно заполняют комнату, включая Эрика. Он двигается быстро, хватая Адриану и выдёргивая её из кресла. Что-то во мне щёлкает, и я разворачиваюсь, врезая ему кулаком в лицо. Эрик отшатывается, ругаясь, и я встаю между ними.

Алексей смеётся. — О, посмотрите на себя, — говорит он с восхищением. — Давайте не будем делать это неприятным. — Он лениво жестикулирует. Стволы наклоняются в мою сторону. — Они проводят вас обратно в ваш номер, — продолжает он. — Вы соберёте вещи. Теперь вы останетесь здесь. Под моей защитой.

У меня падает желудок.

Во рту пересохло.

О, блядь.

Мои руки не перестают трястись, когда я сажусь в машину. Двери хлопают достаточно громко, чтобы я должен был их слышать, но я не слышу. Не через рёв в голове. Адриана сидит неподвижно на пассажирском сиденье, глядя прямо перед собой. Кровь Нолана всё ещё на её лице. Тёмные брызги разбросаны по её щекам и губам. Как веснушки. Её глаза широки и не моргают, губы приоткрыты, будто она пытается дышать, но забыла как.

Я завожу двигатель, наблюдая, как люди Алексея рассредоточиваются за нами в двух чёрных машинах. Шины хрустят по гравию, когда я выезжаю на длинную дорогу, деревья смыкаются по обе стороны.

Мы не говорим. Ни слова.

Дорога тянется десять минут. Пятнадцать. Мой пульс не замедляется. В груди тесно, будто у меня может случиться грёбаный сердечный приступ. Я бы приветствовал его, честно.

— М — мы должны бежать, — наконец писк Адрианы. Звук едва срывается с губ.

Я качаю головой раз. — Не можем.

Она поворачивается ко мне, глаза горят, слёзы льются.

— Они просто убьют нас, — ровно говорю я. — Если мы попробуем, мы умрём.

— Я лучше умру, — резко бросает она, голос срывается, — чем буду терпеть больше издевательств от ещё большего количества грёбаных мужчин.

Я не отвечаю.

Она тяжело сглатывает. — Я хотя бы... привыкла к Нолану. — Её голос падает до шёпота. — Каждый раз, когда он забирался на меня, я просто... привыкала. Я... я знала, чего ожидать.

Что-то в груди скручивает. Я вздыхаю, долго и тяжело. — Я знаю это чувство.

Её голова резко поворачивается ко мне. — Что? — Её голос окончательно ломается. Рыдание вырывается, острое и беспомощное. — П — почему ты не выглядишь более удивлённым?

Я наконец смотрю на неё. — Ковёр, — тихо говорю я.

Она хмурится, сбитая с толку. — Что?

— Его не было в столовой, — продолжаю я. — Я заметил это за мгновение до выстрела. Я знал, что кто-то умрёт.

Её рот открывается.

— Он спланировал это, — говорю я.

Она закрывает рот рукой, чтобы сдержать ответ. Моё сердце всё ещё колотится, когда я въезжаю на парковку, люди Алексея паркуются сзади. Они заблокировали нас, конечно.

Поездка в лифте невыносима. Адриана смотрит на своё отражение в зеркальных стенах, пальцы трясутся, когда она вытирает кровь со щёк. Она размазывается вместо того, чтобы исчезнуть, заставляя её скулить.

Внутри номера дверь захлопывается. И она сразу же ломается. Она падает на пол, будто её кости просто... растаяли под кожей. — Они заберут меня, — рыдает она, вцепляясь в волосы. — Они продадут меня. Нолана нет — он был единственным, кто удерживал их от... — Она давится остатком. — Они сделают со мной всё, что захотят.

Я смотрю на неё, но не нахожу слов.

— Нет, нет, нет, — плачет она. Всё её тело трясётся, горе и ужас переплетаются, выплёскиваясь в судорожных вздохах.

Я стою, мои собственные мысли мечутся в голове. Потому что она не ошибается. Защита в этом мире условна. Ты должен быть полезен каким-то образом, иначе ты — отход. Вот что я понял.

Шаги за дверью номера возвращают меня в тело. Я приседаю и хватаю Адриану за руки, прежде чем она успевает уйти в штопор, поднимая её с пола. Она издаёт маленький, сломанный звук протеста, пальцы впиваются в мою рубашку, будто она может развалиться, если отпустит.

— Пожалуйста, дай мне достаточно, чтобы убить меня. — Она указывает на то место, где мой набор спрятан в гостиной. — Пожалуйста, пожалуйста, Джуд. Я лучше умру. Пожалуйста.

— Эй, — резко говорю я, заставляя её взгляд встретиться с моим. — Посмотри на меня.

Её глаза стеклянные от абсолютной паники. Унесённые куда-то.

— Они здесь, — говорю

Её дыхание сбивается. Я притягиваю её к груди, обхватывая руками, одной рукой прижимая её затылок. Она утыкается лицом в моё плечо, дрожа так сильно, что я чувствую это в костях.

— Не давай им повода причинить тебе боль.

Стук в дверь, и я выпрямляюсь, держа руку вокруг Адрианы, пока открываю дверь. Люди Алексея заполняют коридор. Не Эрик. Слава богу. Они ничего не говорят, что только бесит меня. Мы с Адрианой двигаемся по номеру, бросая одежду, туалетные принадлежности, паспорта и наличные в сумки.

Я хватаю шлем, затем задерживаюсь, доставая ключ от мотоцикла из кармана. Я поворачиваюсь к одному из мужчин — короткие чёрные волосы, голубые глаза, бледный шрам через скулу. — Пригони байк, Айден, — говорю я, бросая ему ключ.

Он легко ловит его, кивая раз.

Мы выходим через несколько минут. Прямиком в ад.

Дорога обратно в поместье Алексея ощущается как сон, который мой мозг активно забывает. Я за рулём Ламбо, руки сжимают кожу, Адриана молчит рядом, колени подтянуты к груди.

— Тебе стоит пристегнуться, — бормочу я, не глядя на неё.

— Именно сейчас меня не волнует, если я вылечу через лобовое стекло грёбаной спортивной машины, — быстро отвечает она. — Если ты случайно съедешь с дороги, я буду только за.

Я вздыхаю.

Айден едет рядом на моём байке, идеально сбалансированно, в окружении чёрных внедорожников спереди и сзади. Это процессия. Передача собственности. Наша жизнь теперь — чистое выживание.

Ворота открываются, и мы сворачиваем за угол, следуя по длинной дороге мимо бассейна, мимо ухоженных живых изгородей и каменных дорожек, о существовании которых я даже не знал. Затем я вижу маленький белый гостевой дом. Он стоит позади особняка, спрятанный у встроенного бассейна. Большие окна светятся изнутри. Довольно красивая тюрьма.

Я паркуюсь и глушу двигатель, позволяя ужасающей тишине поглотить нас обоих. Я смотрю на Адриану и вижу, что она уже смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Всё в порядке, — шепчу я. — Просто делай, что они говорят.

Она кивает, но я вижу, что она не верит мне, когда я говорю, что всё в порядке. Мы оба знаем, что это не так. Мы хватаем сумки, и вооружённые люди мгновенно окружают нас.

Айден спрыгивает с моего байка, слегка пожимая плечом, затем указывает на гостевой дом. — Внутрь.

Адриана не колеблется. Она держится рядом со мной, пальцы сжимают мой рукав, пока мы идём. Её взгляд мечется, как у добычи. Прежде чем я следую за ней, я останавливаюсь, чтобы осмотреть территорию. Деревья выстроены по периметру со всех сторон — густые, высокие, непроницаемые. Задний двор безупречен, вода в бассейне мерцает под мягким светом. Каменная терраса. Шезлонги идеально выровнены. И камеры.

Везде.

Углы дома. Терраса у бассейна. Линия деревьев. Нигде нет слепых зон. Я сглатываю и захожу внутрь. Это небольшая однокомнатная квартира с одной ванной и компактной кухней слева с нержавеющей бытовой техникой. Справа — уютная гостиная с серым угловым диваном, плоским телевизором на стене и газовым камином.

Адриана направляется прямо в спальню без слов, закрывая за собой дверь, будто запечатывая себя в бункере. Я бросаю сумку на пол, глядя на маленький дом. Вот оно. Вот наша новая реальность. И я не знаю, как мы, блядь, выживем.

Я не осознаю, насколько всё плохо, пока мои руки не перестают трястись. Будто моё тело наконец догоняет всё, что мой разум заталкивал внутрь. Мне нужна доза.

Но я не спешу тянуться к набору. Я просто лезу в карман и достаю маленький пакетик окси, пальцы неуклюжие, когда я вытряхиваю пару таблеток на ладонь.

Проглотить сухими. Одну. Затем другую.

Они царапают горло, когда спускаются. Я хватаю сумку и открываю дверь спальни. Адриана на кровати, сжавшись в комок, снова плачет. Спальня маленькая, с одним белым комодом и узким шкафом сбоку.

Я выравниваю дыхание, прежде чем подойти к ней. Но она встаёт, как только видит меня, и шагает в моё пространство, руки обхватывают мой торс. Её лицо прижимается к моей рубашке, рыдания заглушены, пропитывая ткань.

Я не знаю, что, блядь, сказать.

Мой мозг, кажется, замкнул ещё за обеденным столом, когда мозги Нолана разлетелись по нашим лицам. Может быть, я всё ещё в шоке. Может быть, часть меня ещё не осознала, что мой предыдущий хозяин был застрелен в трёх футах от меня.

Прежде чем я успеваю изобразить утешение, я поднимаю взгляд, чувствуя чужое присутствие. Алексей прислонился к дверному косяку. Несколько мужчин стоят за ним, оружие расслабленно, но видимо.

Адриана отталкивается от меня в страхе.

— Красиво, не правда ли? — говорит он с острой усмешкой.

Я просто смотрю.

— Ну, — небрежно продолжает он, — чувствуйте себя как дома. Кто-то принесёт вам ужин, раз уж мы толком не поели. — Его взгляд скользит между нами. — Айден свяжется с тобой. Если что-то понадобится, скажи ему или Эрику.

Он слегка выпрямляется.

— Вам не покидать территорию без разрешения. Понятно?

Я киваю раз.

Он улыбается, как змея. — Хорошо. Завтра утром в девять. Будьте готовы. У нас есть работа.

— Какая именно? — спрашиваю я, прежде чем успеваю остановиться.

Его глаза слегка сужаются. — Продолжить твою тренировку, конечно. — Он наклоняет голову. — Сладких снов, маленькая рок-звезда.

А затем он уходит.

Когда дверь закрывается, Адриана выдыхает и снова обнимает меня, пальцы впиваются в спину. Она отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. — Ты — ты примешь со мной душ? — спрашивает она, голос разбит. — Не чтобы... чтобы что-то делать. Эм, я просто не хочу быть одна.

Я киваю.

Мы вместе проходим в маленькую ванную. Я включаю горячую воду, и она встаёт под струю, сразу обмякая в моих руках. Она вцепляется в мою грудь, лбом касаясь кожи, и плачет. Она не может остановиться.

Мы не моем волосы.

Мы почти не моемся.

Я смотрю на плитку над её головой, наблюдая, как поднимается пар, как вода стекает по её телу и уходит в слив. Мои руки наконец перестают трястись. Не потому что я в порядке. Потому что я оцепенел. И пока я держу её, я с ужасающей ясностью осознаю, насколько мы полностью, абсолютно в заднице.

Глава 22

ЭММА ИСТОН

Моё сердце не желает успокаиваться, чёртова штука. Гул двигателей, кажется, вибрирует до самых костей. Я сижу неподвижно в кресле, пальцы нервно теребят друг друга на коленях, я смотрю через узкий столик на Майка и Хизер.

Карие глаза Хизер поднимаются и встречаются с

Кажется, я в шоке. Я почти не говорила с тех пор, как мы взлетели. Слова сейчас кажутся странными. Честно, если я открою рот, я понятия не имею, что из него выльется. Рыдания? Крики? Не знаю. Я не привыкла ни к чему подобному.

Я только что видела, как кого-то убили.

Позади нас Рэйф, Адела, Нико и Киран развалились на диванах, будто часто путешествуют вместе. Рэйф продолжает смотреть на меня. Не пялится, точно... но проверяет. Его взгляд скользит по моему лицу и отводится. Я не знаю, почему это так меня беспокоит, но это так. В нём есть что-то интенсивное, слишком проницательное. Если бы у меня был такой клиент, я бы собрала вещи и переехала, честно.

Хизер наконец нарушает тишину. — Я же говорила, алкоголь помогает, — бормочет она, поднимая бокал. Она почти допила второй бокал вина, её движения определённо более расслабленные, чем раньше.

— Сейчас семь утра, — тихо возражаю я.

— Когда ты в самолёте, время не имеет значения, — весело говорит Адела из-за спины, поднимая свой бокал в знак солидарности. — Это всегда помогает моим нервам. Чёрт, я обычно напиваюсь у выхода на посадку.

Я киваю, но не тянусь ни к чему. Мысль об алкоголе сейчас скручивает желудок. Майк прислонился к окну напротив, капюшон натянут, рот слегка приоткрыт. Он спит, мирный и совершенно беззаботный.

Я сдерживаю желание пнуть его.

Вместо этого я поворачиваю голову и смотрю в окно. Солнце встаёт над океаном, разливая золото по воде мягкими, сновидческими полосами. Это… красиво. Я думаю о том, как мир продолжает вращаться даже после того ужаса, который я видела прошлой ночью. Жизнь просто продолжается для некоторых из нас, а для других — кажется, что всё рушится.

Нова всплывает в мыслях с её маленькими чёрными лапками и большими умоляющими карими глазами. Она сейчас с мистером и миссис Кент. В безопасности. Любима. Затем я думаю о своих клиентах и студии с успокаивающими запахами краски, кофе и океанского воздуха. Доктор Кассандра Уотерс держит всё под контролем. По крайней мере, она всё ещё позволяет нашим клиентам рисовать, если они чувствуют, что им это нужно. Некоторые не могут закончить сессию без этого. В этих людях я вижу себя больше всего.

Я тяжело сглатываю. Я просто хочу, чтобы это закончилось. Я хочу вернуть Джуда. Я хочу тихую, мирную жизнь вместе в Сисайде. Воскресные ужины с его родителями — его мама настаивает, чтобы я выпила ещё одну чашку лавандового чая, его папа улыбается, глядя, как Джуд нежен со мной за столом. Я хочу навестить своих родителей. Я хочу свадьбу.

Я хочу… жизнь.

Я знаю, что он тоже этого хочет. Это та часть, которая болит больше всего. Он ушёл, чтобы защитить меня, думая, что спасает меня, снова уходя. Он не знает, что я сделала бы для него всё. Что я выбрала бы его каждый раз — даже таким. Я не позволю ему уйти. Как бы сильно он ни пытался это сделать.

Смех Аделы прорезает мои мысли, возвращая меня в настоящее. Хизер присоединилась к ним, откинувшись со своим вином, пытаясь и не справляясь с тем, чтобы притворяться, что она в порядке.

Так что я сижу, напротив спящего Майка, одна в своей голове.

Две чёрные машины ждут нас, когда мы выходим из самолёта. Обе гладкие, с тонированными стёклами, подчёркивающие тот факт, что мы с очень влиятельным человеком.

Рэйф, Адела, Хизер, Майк и я в первой машине. Нико и Киран во второй, они встраиваются позади, как только двери закрываются.

Машина плавно движется вперёд, и я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, когда город появляется в поле зрения.

Москва.

Я не могу поверить, что вижу это своими глазами.

Здания вздымаются высоко к небу. В груди сжимается, но я здесь.

В том же городе, что и Джуд.

Одна только мысль заставляет моё сердце снова биться быстрее, будто моё тело чувствует его близость, даже если разум пытается оставаться спокойным. Интересно, насколько он близко. Мили? Кварталы? Он сейчас не спит? Ему больно?

Никто не говорит всю поездку, чему я, в некотором роде, благодарна. Думаю, по крайней мере мы трое перевариваем тот факт, что мы здесь.

Когда мы наконец сворачиваем на длинную извилистую лесную дорогу, тяжесть с плеч, кажется, спадает. Густые деревья смыкаются по обе стороны, и шум города полностью исчезает, сменяясь тишиной. Настоящей тишиной.

Я не осознавала, как сильно мне это было нужно.

Затем машина замедляется.

Подъездная дорога внезапно открывается, и у меня перехватывает дыхание.

Впереди виднеется домик, спрятанный у небольшой реки, тускло поблёскивающей сквозь деревья. Он двухэтажный, с широкими окнами и тёплым деревом, лес защищает его со всех сторон.

Это красиво. Уютно, даже.

Мы выходим на свежий воздух, мои ботинки мягко хрустят по снежной гравийной дорожке. Впервые с момента посадки я вдыхаю столько воздуха, сколько могут вместить лёгкие. Я всегда говорю своим пациентам делать это, когда они пытаются успокоиться. Медленные, глубокие вдохи могут обмануть тело, заставляя его расслабиться. Сердце замедлится, и дыхание обретёт силу вместо того, чтобы так сильно дрожать.

Внутри домик тёплый и уютный, с деревянными полами, мягким освещением и камином из камня. Пахнет сосной и чистым бельём.

— Комнаты наверху, — говорит Рэйф, уже снимая куртку. — Майк и Хизер, вы вместе. Эмма — твоя в конце коридора.

Хизер сжимает мою руку, проходя мимо, её глаза всё ещё уставшие, но более устойчивые. Майк зевает, будто он не был абсолютно травмирован наблюдением за убийством двенадцать часов назад. Но, с другой стороны, он, наверное, видел и похуже.

Когда я добираюсь до своей комнаты, я делаю долгий выдох. Здесь тихо и просто, с большой кроватью в белом, комодом и стулом у окна. Я ставлю сумку на матрас и иду прямо к стеклу. Снаружи река лениво течёт мимо домика, деревья простираются бесконечно за ней, их отражения рябят в воде. Я обнимаю себя руками.

Так близко.

Я смотрю на кровать, сердце сжимается от надежды такой острой, что почти больно.

Скоро, думаю я.

Скоро он будет здесь.

Я представляю Джуда, растянувшегося на кровати с той красивой мальчишеской

Я цепляюсь за этот образ.

Потому что когда я думаю о той версии его, мне становится очень грустно. Я не думаю, что у меня когда-нибудь будет это снова. Но кто знает? Возможно, я тоже скоро стану другой. Я чувствую, как это происходит внутри меня. Во мне есть ярость и отчаяние, которые, вероятно, заставят меня сделать всё ради этого человека.

Я спускаюсь вниз, мои носки мягко ступают по дереву. Проходя мимо комнаты, которую заняли Майк и Хизер, дверь всё ещё закрыта. Сквозь стену слышен слабый шум воды — наверное, наслаждаются горячим душем вместе. Я не виню их.

Запах кофе достигает меня, когда я добираюсь до нижней ступеньки.

Нико полностью захватил обеденный стол, с двумя открытыми ноутбуками и кабелями, змеящимися повсюду, будто он строит центр управления. Он быстро печатает, глаза прикованы к экрану. Адела стоит у холодильника, опершись на бедро, глядя на меню доставки, приклеенное к нержавеющей стали.

— Тьфу, какой странный день, — бормочет она. — Вино с утра и кофе на ужин. — Затем она трёт виски. — Блядь. Я слишком много выпила.

— Но ты не нервничала, да? — спрашивает Нико с улыбкой.

— Нет, — стонет она.

Рэйф у раздвижных стеклянных дверей, телефон прижат к уху, смотрит на реку. А Киран развалился на диване, один ботинок стоит прямо на журнальном столике, листая телефон. Его каштановые волосы до плеч снова собраны в низкий небрежный пучок.

— Ты мог бы, блядь, помочь, знаешь, — рявкает Нико, не поднимая глаз.

Киран даже не смотрит на него. — Я помогаю.

— Чем? — Нико бросает на него яростный взгляд.

— Тем, что не косячу.

Нико резко выдыхает.

— Тьфу. Ты такой раздражающий без Лауры, — бормочет Киран.

Это привлекает внимание Нико. Он медленно поднимает взгляд. — Заткнись, Киран. Помоги мне, ублюдок.

Киран закатывает глаза, но всё равно встаёт, направляясь к столу и вглядываясь в экраны. — Ладно. Но если это взорвётся, ты виноват.

Адела фыркает.

Нико переводит свой тёмный взгляд на неё. — Слушай, вы с Рэйфом должны не шуметь, блядь. Я уже слишком скучаю по своей девушке.

Адела смеётся. — Ты о чём вообще?

— Ты отлично знаешь, — быстро отвечает он, печатая что-то ещё.

Она усмехается. — Это как порно в реальной жизни, Ник.

Он издаёт звук отвращения, который мог бы исходить только от мужчины, глубоко оскорблённого на нескольких уровнях. — Ты отвратительна.

Она смеётся и наконец замечает меня стоящей там. — Эй. Иди посмотри на это меню. Мы заказываем сегодня вечером. Продукты завтра. Но мне не хочется ничего из этого делать сегодня. Джетлаг.

— И похмелье, — смеётся Нико.

— Тьфу, я всажу пулю между твоих глаз, если ты не перестанешь меня бесить, — бормочет она.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, Нико снова вмешивается, сверля ноутбук взглядом. — Ублюдок.

— Господи, — она поднимает бровь. — Киран прав. Ты жалкий болван без Лауры.

Он стонет.

Я улыбаюсь вопреки себе. Должно быть, его девушка.

— Ты хорошо устроилась? — спрашивает она тише.

Я киваю. — Ага. Это место красивое.

Рэйф заканчивает звонок и присоединяется к нам, убирая телефон в карман. — Я купил его из-за реки, — спокойно и деловито говорит он. — На задней террасе спокойно. Можно услышать свои мысли. — Его взгляд на мгновение скользит к воде. — Что для меня важно.

— Ага, слышать крики всех ублюдков, которых ты убил, — ровно говорит Киран, глядя на провода в руках с озадаченным видом. Нико отталкивает его, раздражённый.

Я слегка напрягаюсь, вспоминая, как легко Рэйф убил того человека. Будто он был ничем. Никем.

Он скользит рукой по пояснице Аделы. — Я слышал, Нико жаловался на нас, mon amour?1 — спрашивает он, целуя её в щёку.

Она хихикает. — Он всегда жалуется.

— Эй! — протестует Нико. — Пошли вы.

Напряжение медленно уходит из меня, будто моё тело наконец понимает, что здесь нам разрешено дышать и что я в безопасности.

Адела снова касается меню. — Выбирай, что хочешь. Мы расслабимся и отдохнём сегодня ночью. — Её глаза слегка обостряются. — Завтра работаем.

После ужина все довольно охотно исчезают в свои спальни, и, честно, я не против. Я лежу в кровати, глядя на полную луну, висящую над деревьями за моим окном. Её бледный свет заливает пол. Я беру телефон с тумбочки и разблокирую его, открывая Instagram под своим секретным аккаунтом. Большой палец зависает на полсекунды, прежде чем я нажимаю на профиль Адрианы.

Джуд больше никогда не публикует, по сути. Но Адриана буквально живёт в соцсетях. Ежедневные истории. Закулисные клипы. Глупые любительские фото репетиций, ужинов или какой-то вечеринки, на которой она присутствует. Каждый раз, когда она публикует кадр, где смотрит фильм, у меня скручивает живот, потому что я знаю, что Джуд, вероятно, с ней. Она документирует всё.

Кроме…

Мои брови сходятся, когда её профиль загружается. Её последняя история исчезла. Я моргаю, обновляя страницу раз. Дважды.

Ничего.

Я медленно пролистываю её ленту, желудок сжимается, когда я вижу дату последнего поста. Несколько дней назад. — Хм… — шепчу я в пустую комнату. Это странно. Адриана хронически онлайн. Эта женщина публикует так, будто от этого зависит её жизнь. Медленная волна тошноты скручивает желудок. Я ненавижу её. Но я знаю её привычки. И это… это ненормально. Мои пальцы слегка дрожат, когда я нажимаю на её последний пост.

Это фото с вечеринки где-то. Тусклое освещение, каменная лестница на заднем плане и красный ковёр на мраморном полу. Выглядит экстравагантно. Она смеётся, голова театрально запрокинута, бокал шампанского поднят. Подпись небрежная и гламурная, полная эмодзи и отмеченных брендов, включая Gucci. А за ней, слегка не в фокусе, стоит Джуд.

Я закусываю губу и смотрю на экран.

Он прислонился к стене, руки скрещены на груди, та знакомая усмешка трогает его рот, он смотрит в сторону, будто задумался. Он выглядит худее, чем я помню. Острее в скулах. Его тёмные волосы небрежно падают на лоб.

Я увеличиваю изображение, и моё сердце замирает. Уголок его губы разбит. Это едва заметно, тонкая линия, наполовину скрытая тенью. Любой другой, вероятно, пролистнул бы мимо. Но я вижу это. У меня падает желудок, будто я пропустила ступеньку на лестнице. Я пролистываю комментарии, ужас сгущается с каждым свайпом.

Он выглядит таким больным в последнее время.

Он снова употребляет??

Он распустил группу, чтобы принимать наркотики и тусить с девушкой.

Кто-нибудь, проверьте его, пока мы не потеряли его по-настоящему.

Ещё один красивый мужчина, разрушенный славой.

Я тяжело сглатываю, горло сухое и сжатое, будто я проглотила

Я всё равно пролистываю. Мой большой палец движется автоматически, мышечная память ведёт меня по фотографиям, которые я видела так много раз, что могла бы перерисовать их по памяти. Концертные кадры. Чёрно-белые студийные снимки. Зернистые селфи из тура с Майком из прошлой жизни. Фото, которые фанаты отмечают, но он никогда не реагирует. Затем моя прокрутка останавливается. Моё сердце болит, когда я смотрю на самую первую фотографию, которую он когда-либо опубликовал.

Восемь лет назад.

Я помню, как помогала ему загрузить её, потому что он ещё не знал, как работает Instagram, и всё жаловался, что это глупо и навязчиво, и «для людей, которые слишком заботятся о том, чтобы выставлять свою жизнь напоказ».

Глубокий вздох вырывается из меня, когда я открываю её. Он стоит у мыса Экола, наполовину повернувшись к океану, наполовину обратно ко мне. Ветер треплет его волосы, загоняя тёмные пряди в глаза. На нём та огромная серая толстовка национального парка Редвуд, в которой он тогда буквально жил, рукава закатаны до локтей, руки засунуты в передний карман. Он смотрит через плечо прямо на меня. На камеру.

Эта улыбка…

Она широкая и мальчишеская, немного кривая, будто он смеётся над тем, что я только что сказала. Закат за ним окрашивает небо в расплавленное золото, его ореховые глаза сияют почти янтарным. Подпись проста до боли.

Graves and Easton, est. 2018.

Моё зрение слегка расплывается, когда я провожу большим пальцем по краю экрана, запоминая линии его лица. Я не видела его так улыбающимся уже очень давно. Я помню тот день…

— Воспоминание ~

Моё сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Сегодня пятница, а значит, это наш вечер. Nissan Xterra Джуда пахнет солёным воздухом, фаст-фудом и лёгким запахом его одеколона, который навсегда впитался в сиденья. Окна опущены до конца, тёплый летний ветер врывается в салон и запутывает мои волосы на губах. Радио тихо играет под голос Джуда, который подпевает, одной рукой отбивая ритм по рулю.

— Вау, — сухо говорю я, разворачивая свой сэндвич. — Как ты можешь так хорошо петь всё? Любой жанр. Клянусь, ты невероятен.

Он усмехается. — Не знаю, Эм. Спроси того, кто меня создал. Уверен, они перелили слишком много совершенства в мою чашу.

Я фыркаю. — Это было ужасно нарциссично.

— Не нарциссично, если это правда, детка.

Моя челюсть отвисает со смехом. — Боже.

— Боже, — дразнит он в ответ. Он бросает на меня ту кривую улыбку, взгляд скользит с дороги на меня. — Ты это любишь.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь слишком сильно, чтобы отрицать. Знакомый поворот к мысу Экола появляется впереди, и в груди теплеет. Это стало нашим ритуалом за последний год. Пятничные вечера, еда на вынос и закат. Только мы и океан. Сегодня вечером это мой любимый деликатесный магазин. Бумажный пакет, пропитанный жиром, лежит между нами, картошка фри уже наполовину уничтожена, потому что у Джуда нулевой самоконтроль.

Я смотрю на него.

— Они остывали, — защищается он с набитым ртом.

— Ты начал есть их, прежде чем мы даже выехали с парковки.

— О, да ладно, они никогда не бывают хорошими холодными. Ты знаешь это. К тому же, я не выношу, когда ты потом разогреваешь картошку в микроволновке. Фу. Каждый нормальный человек знает, что нужно разогревать её в духовке.

Я смеюсь, качая головой, пока он заезжает на гравийную парковку. Небо простирается бесконечно перед нами, пронизанное полосами расплавленного золота и мягких розовых тонов, переходящих в глубокую синеву. Далеко над океаном собираются грозовые тучи — массивные угольные облака медленно движутся к берегу.

— Говорили, сегодня ночью будет сильный шторм, — говорю я, выходя из машины и позволяя ветру коснуться лица.

Джуд хватает колонку и еду, закрывая дверь бедром. — Ну, сейчас выглядит хорошо.

— Надеюсь, не начнётся до заката. Но ты знаешь, как в Орегоне.

Мы садимся рядом за нашим обычным пикниковым столиком над обрывом. Внизу бушует океан, волны пенятся белым о скалы. Воздух солёный с оттенком дождя, который ещё не начался. Мы едим, воруя картошку друг у друга, хихикая и споря, на какой концерт мы пойдём в следующие выходные с Хизер. Джуд жестикулирует, когда увлекается, и в какой-то момент пакетик кетчупа улетает в пропасть.

— Джуд!

— О, расслабься. Это была жертва богам океана.

— Ты не приносишь в жертву мои приправы.

— Они требуют конкретно Heinz.

— Ты невыносим.

Он наклоняется, целуя меня с улыбкой.

Я морщу нос. — Если ты сделаешь это снова, я принесу тебя в жертву богам океана.

Он усмехается, но его пальцы переплетаются с моими, мягко сжимая. Солнце опускается ниже, превращая воду в мерцающий огонь. Температура падает по мере приближения шторма, ветер усиливается, шевеля высокую траву вокруг нас. Джуд ставит колонку на стол, листая телефон. Первые ноты «Cigarette Daydreams» Cage The Elephant разливаются в воздухе.

Мои губы приоткрываются в тихом смехе. — Ты такой предсказуемый.

— О, прекрати, — он подмигивает, вставая и протягивая руку. — Потанцуй со мной, Эм.

— Здесь же люди, — шепчу я, оглядывая разбросанные парочки и туристов вдоль обрыва.

— Тем более причин устроить им шоу, тебе не кажется?

— Абсолютно нет.

Он шевелит пальцами. — Давай. Живи немного.

Я вздыхаю, будто я глубоко недовольна, но всё равно беру его руку.

Он дёргает меня к себе, неуклюже кружа, когда первый аккорд песни нарастает. Я врезаюсь в него, смеясь, хватая за плечи, чтобы удержаться. Ветер обдувает нас, унося музыку к океану. Несколько незнакомцев улыбаются, одна пара даже покачивается в нескольких ярдах.

— У тебя трагическая работа ног, — сообщаю я ему, когда он пытается сделать драматический поворот, который почти отправляет нас обоих в скамейку. — Ты невероятный певец, Джуд, но над работой ног нужно работать.

— Мне и не придётся. Ты можешь быть моей танцовщицей, раз у тебя так хорошо получается.

Я фыркаю, когда он притягивает меня ближе, медленно покачивая нас. Его лоб касается моего, его улыбка смягчается. Закат горит за ним, очерчивая его силуэт в золоте, пока ветер бросает волосы ему на глаза. Он выглядит таким живым. Таким ярким. Будто он сделан из лесного пожара, музыки и безрассудной радости.

Он — любовь всей моей жизни.

В груди болит от того, как много он значит для меня. Вокруг нас голоса поднимаются, другие люди подпевают, смех разносится по обрыву. На несколько идеальных минут кажется, что весь мир застыл в этом моменте —

Затем солнце наконец исчезает. Аплодисменты прокатываются по толпе, люди собирают вещи, указывая на стену тёмных облаков, надвигающихся ближе. Ветер теперь холоднее, предвещая дождь. Через несколько минут обрыв начинает пустеть. Вскоре остаёмся только мы.

Первая капля дождя падает на мою щёку. Затем другая.

Джуд поднимает лицо к небу, будто приветствуя старого друга. Дождь начинается как лёгкая морось, затем превращается в ровную изморось, увлажняя его волосы и темнея толстовку.

— Детка, — предупреждаю я, нервно смеясь, пока капли пропитывают моё платье. — Нам, наверное, стоит —

Небо разверзается. Дождь обрушивается внезапным, проливным ливнем.

— Джуд! — визжу я, хватая его за руку и таща к парковке. — Быстрее!

Он не двигается. Вместо этого он тянет меня обратно, смех вырывается из него, громкий и дикий, и совершенно беззаботный под штормом, промочившим нас до костей.

— Ты безумен! — кричу я сквозь дождь.

— Но ты любишь это во мне! Когда жизнь даёт тебе красивые моменты, ты принимаешь их.

Прежде чем я успеваю возразить против его постоянных остроумных и банальных философий, он целует меня. Это грязно и бездыханно, и дождевая вода стекает по нашим лицам, пока его руки обхватывают мою челюсть, притягивая ближе. Гром грохочет где-то над океаном, вибрируя сквозь землю под нашими ногами. Мои пальцы впиваются в его мокрую рубашку, когда я отвечаю на поцелуй, чувствуя вкус дождя, соли и его.

— Машина, — бормочу я ему в губы, наполовину смеясь. — Я не хочу, чтобы в меня ударила молния.

— Ладно, — шепчет он, хотя не отпускает сразу.

Мы бежим сквозь ливень, обувь шлёпает по лужам, оба поскальзываемся и почти врезаемся в Xterra, пока он возится с ключами. Мы падаем на заднее сиденье, смех эхом отражается в тесном пространстве. Дождь барабанит по крыше оглушительным ритмом, окна мгновенно запотевают от нашего тепла.

— Ты выглядишь как утонувший енот, — смеётся он, убирая мокрые волосы с моего лица.

— Ну, — задыхаюсь я. — Ты выглядишь хуже.

— У тебя самые ужасные ответы, знаешь.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь, перекидывая ногу через его колени, оседлывая его. Его рука внезапно находит мой затылок, притягивая меня в ещё один страстный поцелуй. Другая рука обхватывает меня, удерживая на коленях. Его губы такие мягкие и идеальные, что я стону ему в рот.

Его руки скользят вниз, задирая мокрую ткань моего платья выше. Его пальцы находят застёжку моего бюстгальтера на спине, на мгновение возятся, прежде чем она поддаётся. Бретельки ослабевают, но он не снимает его. Он просто отодвигает вырез платья и чашечки вниз, большие пальцы касаются моих сосков, уже твёрдых и чувствительных от холода и близости.

Лёгкий вздох срывается с моих губ. Я двигаюсь на его коленях, чувствуя твёрдую выпуклость, настойчиво упирающуюся в меня через его джинсы. Я опускаюсь, покачивая бёдрами, и он издаёт низкий стон, его голова падает на спинку сиденья.

— Эмма, — шепчет он, его глаза закрываются на секунду. Когда они открываются, ореховый цвет тёмный, напряжённый. — Здесь? Ты уверена?

— Да, — шепчу я, наклоняясь, чтобы завладеть его ртом. Этот поцелуй отличается от всех остальных. Он медленный. Глубокий. Его язык скользит по моему, ленивый, исследующий танец, посылающий тепло низко в живот.

Его руки покидают мою грудь, двигаясь к подолу платья. Он собирает мокрую ткань в кулаки и тянет, задирая её вверх и через мою голову. Движение неловкое в тесном заднем сиденье, локти стукаются об окна, но мы не перестаём целоваться. Платье оказывается мокрой кучей на сиденье рядом с нами. Прохладный воздух покрывает мою кожу мурашками. Его руки повсюду, скользя по моим плечам, спине, ягодицам.

Он прерывает поцелуй, его губы движутся по моей шее, всасываясь в пульсирующую точку. Его зубы касаются моей кожи, и я ахаю, мои пальцы запутываются в его влажных, всклокоченных волосах. Он прокладывает путь ртом ниже, по ключице, пока его губы не смыкаются над одним соском.

Ощущение невероятное. Его рот горячий и влажный, язык кружит вокруг затвердевшей вершины, прежде чем он покусывает. Резкий крик срывается с моих губ, потерянный в звуке дождя. Он переключается на другую грудь, уделяя ей такое же преданное внимание, его руки держат мои бёдра, пока я извиваюсь над ним.

Я не могу ждать. Мои руки летят к его пряжке ремня, пальцы неуклюжие от потребности. Я открываю её, металл тихо звякает. Пуговица джинсов. Молния. Я стаскиваю джинсу с его бёдер, достаточно. Он помогает, приподнимая бёдра, чтобы спустить их ниже. Его боксеры следуют за ними, освобождая его.

Я обхватываю его рукой, гладя от основания к головке, чувствуя, как он дёргается в моей хватке. Он шипит, его глаза сжимаются. — Блядь, детка.

Я устраиваюсь над ним, одной рукой опираясь на сиденье за его головой. Я смотрю вниз, встречая его взгляд. Шторм вспыхивает снаружи, освещая его лицо в ярком, резком свете — острая линия челюсти, тёмная интенсивность в глазах. Я опускаюсь, медленно, принимая только головку его члена внутрь.

Мы оба стонем. Я такая мокрая и готовая для него, но он большой. Я опускаюсь ещё на дюйм, его руки сжимаются вокруг моих бёдер.

— Легче, — цедит он, но я вижу напряжение в его шее, то, как он сдерживается. Он хочет убедиться, что я в порядке, но он также хочет трахать меня до беспамятства. Я не хочу легко. Я опускаюсь до конца, принимая его полностью в одно плавное, глубокое движение.

Его стон внезапный и громкий, мой присоединяется к нему. Я замираю на мгновение, позволяя телу привыкнуть. Затем я начинаю двигаться. Я поднимаюсь, почти позволяя ему выскользнуть, затем опускаюсь, покачивая бёдрами. Угол идеальный. Головка его члена касается того сладкого, чувствительного места внутри при каждом движении. Мои губы приоткрываются, глаза закатываются от удовольствия, искрящегося внутри.

— Господи, — выдыхает он, его глаза прикованы к месту нашего соединения. Его руки перемещаются с моих бёдер на ягодицы, направляя мой ритм. — Ты чувствуешь... боже, ты чувствуешь себя невероятно, детка.

Я задаю темп. Мир снаружи — размытое пятно залитого дождём стекла и темноты. Внутри — только жар и рваный звук нашего дыхания. Мои бёдра горят, но мне всё равно. Мне всё равно, когда я вижу выражение абсолютного разрушения на его красивом лице.

Он внезапно берёт контроль, одна рука сжимается на моей ягодице, когда он начинает входить в меня снизу, встречая мои движения мощными толчками. Другая рука ложится на мою голову, защищая от удара о крышу машины. Ритм меняется, становясь более настойчивым и требовательным. Сила его толчков посылает волны удовольствия, моя грудь подпрыгивает в

— Посмотри на меня, — почти хнычет он. — Я люблю видеть твоё красивое лицо.

Я заставляю себя открыть глаза и вижу, что его взгляд прикован к моему. Дождь капает с его линии роста волос. Он красив таким, диким и раскрепощённым, полностью сосредоточенным на мне. — Ты моя, — говорит он, слова — низкое, гортанное обещание. Он подчёркивает каждое глубоким, толкающим движением. — Навсегда, моя любимая девочка.

— Я твоя, — выдыхаю я, признание легко срывается. — Навсегда.

Дикое удовлетворение вспыхивает в его глазах. Он внезапно садится, обхватывая меня рукой, прижимая к своей груди. Новый угол ещё глубже. Теперь он полностью контролирует, вколачиваясь в меня снизу, его бёдра — неутомимая машина. Подголовник впивается в мою спину, вся машина, кажется, раскачивается в нашем ритме.

Одна из его рук скользит между нашими телами, его пальцы находят мой клитор. Он растирает быстрые круги именно там, где нужно. Двойная стимуляция слишком сильна, и мой оргазм накрывает меня без предупреждения. Я кричу, волны удовольствия разрывают меня, мои внутренние мышцы сжимаются вокруг его члена. Я трясусь неконтролируемо, пальцы впиваются в его плечи.

Чувствуя мой оргазм, он достигает своего. С грубым, сломанным стоном он утыкается лицом в мою шею и входит в меня в последний раз, замирая глубоко, изливаясь внутрь. Я стону от того, как всё его тело напрягается, а затем обмякает на мне.

Он падает со мной обратно в потной, бездыханной куче. Шторм всё ещё бушует. Окна полностью запотели, запирая нас в нашем собственном частном мире.

Он прижимается носом к моей шее, его губы касаются влажной кожи. — Я люблю тебя, — шепчет он, слова мягкие и пропитанные удовлетворением.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я, голос хриплый.

Он изучает меня, будто запоминая каждую деталь, пальцы скользят по моей челюсти, шее, плечам. Он всегда касается меня с такой заботой. Его глаза — два бездонных ореховых омута. Я чувствую, что падаю в его душу от того, как он на меня смотрит.

Мой Джуд.

Глава 23

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Мне не нужно открывать глаза, чтобы знать, где я. Моё тело уже помнит. Свет в подвале яркий, как дерьмо, и эти оковы слишком тугие. Я трясусь от того, что мне не дали утреннюю дозу.

Сейчас, наверное, уже день.

Дрожь в руках — это не страх, правда. Мои нервы, кажется, горят, каждый вдох царапает горло. Я сгибаю пальцы против оков и чувствую, как металл впивается в запястья.

Неторопливые и уверенные шаги раздаются позади. — Хорошо, — спокойно говорит Алексей. — Ты проснулся. Ты отключился после первого раунда.

Я не отвечаю, потому что челюсть сжата слишком сильно для слов. Яркий экран телефона внезапно вспыхивает передо мной, и я сначала не смотрю на него. Я знаю лучше. Моё тело уже начало реагировать в любом случае.

— Понимаешь, — продолжает Алексей, — я был чрезвычайно терпелив с тобой. Больше, чем хотелось бы. Но я верю в тебя.

Изображение становится чётче на периферии.

Она.

Это не новое фото. Старое с её Instagram. Её голова слегка наклонена, мягкая улыбка. Похоже, в её студии. Моя грудь сжимается до того, как мозг успевает вмешаться. Дыхание сбивается. Мышцы напрягаются. Он собирается —

Боль взрывается в руках.

Вздох вырывается из горла вопреки мне. Зрение расплывается, звёзды взрываются за глазами, когда электричество разрывает моё уставшее тело.

— Наблюдай, — приказывает Алексей. — Твоё тело понимает правду раньше, чем ты.

Ток отключается.

Я задыхаюсь, пот собирается на спине, сердце колотится, будто пытается вырваться из рёбер. Я заставляю себя открыть глаза и посмотреть. Её лицо снова появляется в фокусе.

— И всё же, — продолжает Алексей, — ты настаиваешь на том, чтобы цепляться за идею, что она… невинна. Хорошо.

Я тяжело сглатываю. Язык кажется толстым и тяжёлым.

— Она не такова, — просто говорит он. — Она слабость. Обуза. Отвлечение, которое стоило тебе всего. Она — причина твоей боли.

Ещё один разряд. Короче, но острее.

Я кричу, прежде чем могу остановиться, моя спина выгибается против оков. Зубы стучат, когда это заканчивается, унижение жжёт сильнее, чем боль.

— Эта девушка — причина, по которой ты сейчас сидишь здесь, — продолжает Алексей беззаботно. — Чувствуешь боль. — Пауза. — И она будет продолжать быть причиной этого, пока я не выбью её из твоей головы, мальчик.

Экран меняется. Другое изображение. Другой ракурс. Другой день.

— Скажи мне, — мягко говорит он, — как долго ты ещё позволишь ей управлять твоей жизнью? А?

Моя голова бессильно падает вперёд. Я слабо качаю ею.

Нет.

Остановись.

Это не —

Снова боль. Дольше.

Зрение белеет. Что-то животное царапает моё горло — ярость, страх или горе, я не знаю, что именно — и когда это наконец прекращается, я рыдаю. А затем, хуже боли... проскальзывает мысль. О… ней.

Почему ты просто не оставишь меня, блядь, в покое? Я ненавижу видеть твоё лицо.

Я замираю.

Это не моя мысль. Не может быть.

Ужас разливается во мне, холоднее всего, что Алексей сделал со мной до сих пор. Я зажмуриваюсь, будто могу раздавить её обратно в ничто, но она уже здесь, эхом отдаваясь в моём бесполезном черепе.

Алексей довольно гудит. — А, — шепчет он. — Вот так. — Он отходит на мгновение. Куда — понятия не имею. Я всё ещё дрожу. Я слышу движение слева. Я открываю глаза достаточно, чтобы увидеть двух мужчин, прислонившихся к дальней стене, руки скрещены, они смотрят на меня, будто я грёбаный экспонат.

Один из них улыбается так, что меня тошнит. — Красивый мальчик больше не выглядит таким крутым, — говорит он забавно. Его тёмные глаза — тревожный контраст с его короткими бело-светлыми волосами.

Другой не говорит. Он просто позволяет своему голубому взгляду скользить по моим рукам, груди, горлу, будто решает что-то. У него чёрные волосы, коротко остриженные.

— Здесь другие правила, — легко добавляет первый. — Ты больше ни под чьей защитой.

У меня падает желудок. Я смотрю мимо них и вижу Адриану, стоящую у двери, руки плотно обхватывают её. Её глаза встречаются с моими на полсекунды, прежде чем она отводит взгляд, челюсть дрожит. Она плачет с тех пор, как меня затащили сюда. Боясь остаться одна, она заставила себя прийти, хотя ненавидит это. Они тоже смотрят на неё.

Безмолвный наконец наклоняется вперёд, отталкиваясь от стены. — Расслабься, — говорит он, насмешливо-нежно. — Если мы решим что-то с тобой сделать, мы накачаем тебя наркотиками. Ты всё равно не вспомнишь.

Дикий страх просыпается во мне от этого. Пульс ревёт в ушах, пока я проверяю оковы. Двое мужчин продолжают изливаться слюнями

— Хороший мальчик, — хвалит он, отступая с садистской усмешкой.

Я смотрю на него, сердце колотится. Бедная штука всё ещё думает, что борется со смертью. Именно тогда я по-настоящему понимаю, что моё тело больше не моё. И то, во что они меня превращают... происходит быстрее, чем я думал.

Меня отстёгивают без предупреждения. Просто внезапное отсутствие давления и резкий прилив крови обратно в конечности, от которого я шиплю сквозь зубы. Запястья горят, плечи кричат. Я едва успеваю встать на ноги, как рука сжимает мой затылок.

— Не так быстро, — мягко говорит Алексей. Бутылка появляется перед моим лицом. Это прозрачное стекло без этикетки. Я точно знаю, что это, прежде чем крышка откручивается. — От боли, — добавляет он, почти доброжелательно.

Я качаю головой раз. Это всё, что я получаю, потому что он всё равно наклоняет. Водка заливает рот, резкая и обжигающая, выливаясь на подбородок, когда я кашляю. Он не останавливается. Моё горло сводит, инстинкт включается, и я глотаю, просто чтобы это прекратилось. Это жжёт до самого низа, поджигая пустой желудок.

— Подчинись.

Я не борюсь во второй раз. Не могу. К тому времени, когда он убирает бутылку, моя голова парит где-то над телом.

— Видишь? — говорит Алексей. — Я забочусь о своих мальчиках. Ведь так? — Он смотрит на двух мужчин, которые отлипают от стены и приближаются.

— Иди, — говорит один из них, крепко сжимая мою руку.

Адриана сразу подходит ближе, просовывая руку под мою. Её тело напряжено, но она не отпускает. Она держит голову опущенной, пока они выводят нас, её плечо прижато к моему боку, будто она удерживает меня на ногах одной лишь силой воли.

— Такая красивая пара, — шепчет другой мужчина, когда нас толкают к гостевому дому. — Вам стоит быть осторожными с тем, что вы здесь едите.

Я смеюсь под нос. Это выходит сломано и невнятно.

— Еда, вода, — лениво продолжает он. — Всё может вырубить вас. Несчастные случаи случаются. — Его взгляд скользит по Адриане так, что моё зрение краснеет. — Мы бы не хотели, чтобы вы пропустили… визит. Уверяю вас, это было бы запоминающимся, сладкая.

Адриана отшатывается.

Они смеются, оставляя нас у двери.

Внутри я едва добираюсь до ванной, прежде чем начинаю раздеваться, руки трясутся слишком сильно, чтобы быть полезными. Я включаю душ и прижимаюсь лбом к плитке, дыша сквозь вращение.

Боль ушла. Водка сделала своё дело.

Адриана присоединяется ко мне без слов, вставая под струю и направляя меня полностью под воду. Розовое стекает в слив, пока она смывает кровь с моих рук, рёбер, плеч. Она снова плачет.

— Мне так жаль, — шепчет она, осторожно оттирая. — Джуд… мне так жаль.

Я закрываю глаза и позволяю ей делать это. Позволяю себе удерживаться на ногах тёплой водой и единственными знакомыми руками, которые у меня остались.

Когда мы наконец заканчиваем, мы одеваемся в тишине. Спортивные штаны и футболка на мне, пижама на ней. Мы замечаем, что ужин доставили, он стоит на обеденном столе. Но никто из нас не двигается, чтобы прикоснуться к нему.

— Мне нужно кое-что тебе сказать, — внезапно говорит она.

Я стону, потирая лицо. Мне нужна доза. — Не сейчас. Пожалуйста.

Она встаёт на моём пути. — Нет. Я больше не могу это скрывать. — Её руки трясутся. — Ты возненавидишь меня, — говорит она. — Ты уже ненавидишь, но… это будет хуже.

Я щурюсь на неё, комната покачивается. — Выкладывай, Адриана.

Она выравнивает дыхание. — Ты никогда никого не убивал в Лос-Анджелесе, Джуд.

У меня пустеет грудь. — Что? — ровно спрашиваю я.

— Нолан подстроил это, — шепчет она. — Всё. Тело. Улики. Угрозы. Ты никого не убивал — ему просто нужно было, чтобы ты верил, что убил. Чтобы контролировать тебя.

Мой мозг щёлкает, и моё тело двигается быстрее, чем мысли успевают догнать. Я вжимаю её в стену, предплечье у её головы, грудь вздымается, когда я загоняю её в угол. — Ты хочешь сказать, что вся моя грёбаная жизнь, — рычу я, — была основана на лжи?

Она зажмуривается, испуганная. — Джуд —

Я бью кулаком в стену рядом с её головой. Штукатурка трескается, боль взрывается в костяшках. — Я стал этим, — выдавливаю я, голос ломается, — потому что вы, ублюдки, мне солгали?

Я снова бью в стену. И снова. Затем мои силы иссякают, и я падаю вперёд, лбом на её плечо, неконтролируемые рыдания вырываются из меня. Моё тело складывается внутрь себя, небоскрёбы рушатся, ничего не остаётся перед лицом полного разрушения.

Мне было двадцать. Я был напуган. Я думал, что я убийца. Я… мог бы уйти. Я мог бы быть свободным.

Всё было ложью.

Ложь, ложь, ложь —

Когда я наконец отстраняюсь, моё лицо разбито. Её не намного лучше. Мы смотрим друг на друга, как незнакомцы, пережившие одну катастрофу. Я отворачиваюсь, прежде чем она успевает сказать что-то ещё, и направляюсь в гостиную. Мне нужен мой грёбаный набор. Сейчас. Я трясущимися руками открываю его, отчаянно нуждаясь в чём-то, в чём угодно, что утянет меня вниз и заставит это всё, блядь, остановиться. Когда игла входит и героин заливает вены, одна мысль крутится безостановочно...

Я стал грёбаным монстром ни за что.

Я не осознаю, что стою, пока уже не качаюсь. Комната наклоняется вбок, стены дышат взад-вперёд, как в тот раз, когда я съел слишком много грибов, и что-то горячее и кислое ползёт по горлу. Желудок сжимается так сильно, что я задыхаюсь. Я шатаюсь вперёд, босые ноги шлёпают по полу, плечо врезается в дверной косяк.

— Джуд—? — Голос Адрианы мгновенно взлетает. Позади слышны панические, беспорядочные шаги. — Эй, что случилось? Ты принял слишком много? Поговори со мной —

— Я в порядке, — рявкаю я, даже когда зрение сужается. — Я сказал, я —

Я не добираюсь до унитаза. Я падаю на колени вместо этого, руки упираются в холодную плитку, когда моё тело полностью предаёт меня. Тошнота накатывает, и меня выворачивает резко, весь позвоночник выгибается, когда желчь и водка выжигают путь наружу. Горло сводит, слёзы выступают на глазах, пока желудок продолжает сокращаться, даже когда больше нечего отдавать.

Руки Адрианы бесполезно парят у моих плеч. — О боже, Джуд —

— Я сказал тебе, — давлюсь я, снова задыхаясь. — Это не передозировка.

Я не знаю, почему это так много для меня

Ложь.

Ложь.

Ложь.

Я внезапно смеюсь — уродливый, дикий звук, который, кажется, исходит не от меня. Это пугает меня. Адриана замирает позади, в ужасе.

Я прижимаюсь лбом к краю унитаза, тяжело дыша. Комната, кажется, сжимается, сердцебиение ревёт в ушах. Моё отражение смотрит на меня из стекла душа — бледное, с пустыми глазами, расширенными зрачками. Незнакомец.

Призрак.

— Я разрушил свою жизнь, — говорю я, и мой голос звучит далёко. — Я разрушил её ни за что. Я оставил её... ни за что.

Ещё одна волна тошноты, но на этот раз ничего не выходит. Моё тело просто бесполезно содрогается, мышцы сводит, горло горит. Я смеюсь снова, острее на этот раз, потому что, конечно, даже моё тело не знает, что делать с правдой.

Адриана приседает рядом теперь, ближе.

— Я не знаю, кто я, — говорю я. Слова выливаются, прежде чем я успеваю остановить. — Я построил всё на этом. Каждый выбор. Каждое пиздецовое дело, которое я сделал, чтобы выжить. А теперь ты говоришь мне, что всё было —

Мой голос ломается. Сильно.

Я бью кулаком по плитке. Раз. Два. Это не болит так, как должно. Это пугает меня больше, чем если бы болело. — Я стал монстром, — шепчу я, смеясь и плача одновременно, моя грудь разрывается нахрен. — Ни за что.

Я не могу перестать повторять.

Наркотик тянет меня, пытаясь утянуть вниз, пытаясь размыть края осознания, прежде чем оно успеет закончить вскрывать меня. Я бы хотел, чтобы оно сделало это. Я бы хотел просто истечь кровью по всему, блядь, полу. Моя голова заваливается, лоб мягко стукается о фарфор. Я чувствую себя нереальным. Отключённым. Будто я смотрю на себя откуда-то ещё… как во сне. Это ощущение продолжается. Что… что это?

— Зачем ты мне сказала? — Слова едва слышны. Затем я смотрю на её испуганное выражение. — Зачем ты, блядь, мне сказала? — кричу я, слова ломаются на очередном рыдании.

Она вздрагивает, когда я снова опускаю голову. Её рука наконец ложится на мою спину. Её прикосновение лёгкое и осторожное. — Прости, — снова говорит она, голос разбивается. — Мне так жаль.

Я не отвечаю. Честно, я не думаю, что могу. Потому что если я открою рот, я, кажется, снова закричу или зарыдаю. Или засмеюсь. Вместо этого я сижу на полу ванной, дрожа, больной, под кайфом и чертовски пустой.

Глава 24

ЭММА ИСТОН

Я иду по бесконечному коридору. Стены тёмные, они поглощают свет, а не отражают его. Нет дверей. Нет окон. Просто узкая полоса, которая продолжается, сколько бы я ни шла. Мои шаги бесшумны, но сердце бьётся громко.

— Джуд? — зову я, мой голос почти сразу исчезает в пустоте. Паника нарастает внутри, и я срываюсь на бег. Дыхание обжигает, но конец коридора наконец появляется в поле зрения, и я замираю.

Джуд. Он...

Он на коленях, цепи впиваются в запястья, прикованные высоко к стене позади. Его голова опущена, волосы падают на лицо. Плечи поникли, будто он слишком долго держался прямо и наконец просто сдался.

— Нет... — шепчу я, уже опускаясь на пол перед ним.

Я проползаю последние футы, колени ударяются о землю. Мои руки летят к его лицу, обхватывая челюсть, большие пальцы гладят щёки.

— Джуд. Джуд, посмотри на меня.

Он поднимает голову.

Я отшатываюсь так быстро, что падаю на задницу.

Его глаза неправильные. Они открыты, но в них ничего нет. Ни света. Ни тепла. Просто мёртвый, почти чёрный взгляд, который меня совершенно не узнаёт. Это как смотреть на тело, уже покинутое душой.

— О боже, — задыхаюсь я.

Он весь в крови и синяках. Засохшие полосы темнеют на его коже, разбрызганы по груди, шее. Его губа разбита. Он выглядит истощённым.

Я отчаянно тянусь к нему снова. — Джуд, ты меня слышишь? Пожалуйста. Пожалуйста, скажи мне, где ты.

Ничего. Будто я говорю со стеной.

— Я здесь, — рыдаю я, снова подползая ближе. — Я рядом. Я могу помочь тебе. Просто скажи мне как.

Я снова хватаю его за лицо, мягче на этот раз, боясь причинить боль, если буду неосторожна. — Где ты? — шепчу я. — Как мне добраться до тебя?

Мгновение ничего не происходит. Затем его глаза наконец фокусируются и впиваются в мои. Моё сердце подпрыгивает, надежда вспыхивает в груди. Но в их глубине нет тепла. — Забудь обо мне, Эм.

Слова пронзают меня насквозь. — Нет, — кричу я, яростно качая головой. — Нет, нет — не говори так. Я не буду. Я не могу —

Внезапно его тело дёргается. Жестоко. Он дёргается в боли, вырываясь из моей хватки, его спина выгибается, цепи гремят о стену. Его голова запрокидывается, звук вырывается из горла, не похожий на человеческий.

— Джуд! — кричу я, бросаясь к нему. — Остановитесь! Пожалуйста, остановитесь!

Но его тело продолжает биться в конвульсиях. Снова и снова. Будто что-то невидимое разрывает его изнутри. Я кричу. Я умоляю. Я рыдаю так сильно, что не могу дышать.

А затем —

Это прекращается, его тело обмякает. Голова падает вперёд, цепи затихают.

— Джуд? — Мой голос полностью ломается.

Он не двигается... и больше не дышит. Его глаза смотрят вперёд, расфокусированные и безжизненные. Он... он...

Тишина вокруг удушает, и я снова кричу, моё сердце разбивается под силой боли.

Я просыпаюсь с сорванным криком, моё тело резко поднимается, руки хватаются за грудь, будто я могу вернуть воздух в лёгкие.

— Эмма — Эмма, эй —

Руки на мне. Настоящие. Тёплые. Майк рядом, на коленях у кровати, паника написана на его лице. Он мягко берёт меня за плечи, возвращая в реальность, пока я дрожу. — Ты в порядке, — говорит он срочно. — Ты здесь. Ты в безопасности. Это был просто кошмар.

Я всё ещё задыхаюсь, слёзы текут по лицу, образ врезался в память. Цепи. Кровь. Мёртвые глаза.

Забудь обо мне.

Я прижимаю руки к лицу, всё тело дрожит. Я потею, но Майк не колеблется. Он убирает влажные пряди волос с моего лица. Лунный свет заливает комнату, серебряным рисуя разбросанные татуировки на его голой коже.

Хизер появляется секундой позже, забираясь в кровать, глаза широкие и обеспокоенные. На ней её розовая пижама. — Эмма, — мягко говорит

Мне требуется время, чтобы взять дыхание под контроль. В груди всё ещё тесно, будто на ней что-то сидит. Когда я наконец смотрю на неё, горло сжимается. — Он умер, — шепчу я. — Мне приснилось, что Джуд умер.

Тело Майка мгновенно напрягается. Он ничего не говорит. Он просто полностью забирается в кровать ко мне. Хизер делает то же самое, и вдруг я оказываюсь зажатой между ними, удерживаемая с обеих сторон. И даже если я не хочу, я ломаюсь. Я никогда так не плакала ни о чём, как плакала о Джуде за всю свою жизнь. Он — источник моих величайших разочарований и величайших радостей. Майк обнимает меня, притягивая спиной к своей тёплой груди. Хизер берёт мои руки, глядя на меня.

— Всё в порядке, — мягко говорит она, глаза блестят. — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю.

Маленькое разбитое рыдание вырывается из меня.

Майк опускает подбородок на моё плечо, его дыхание тёплое на коже. — Тсс, — шепчет он. — Спи. Закрой глаза. Ты в безопасности.

Я слушаюсь. Я позволяю себе утонуть в комфорте их тел, напоминая себе, что я никогда не буду одна. Хизер придвигается ближе, целуя меня в макушку.

— Прости, — выдыхаю я. Слова едва существуют, срываясь с дрожащих губ.

— Всё в порядке, — шепчет она в ответ. — Эмма, всё хорошо.

Мои мышцы наконец расслабляются, дрожь уходит. Сердцебиение замедляется, вытаскивая меня с края. Им больше нечего сказать. Но они здесь, и я люблю их за это. Даже если я чувствую себя слабой в этот момент.

Я просыпаюсь медленно, в коконе тепла. Рука Майка тяжело лежит на моей талии, моя щека прижата к его груди. Я слышу его ровное сердцебиение. Хизер прижата к моей спине, одна нога перекинута через мою, её дыхание тёплое на моём плече.

Мгновение я не двигаюсь. Я просто лежу, позволяя себе существовать внутри этого. Затем я чувствую движение. Я приоткрываю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть Аделу, застывшую в дверном проёме. Она всё ещё в тонких серых спортивных штанах и пыльно-розовом сатиновом топе, волосы небрежно убраны с лица, невесомая чёлка мягко обрамляет голубые глаза. Она окидывает взглядом сцену — я зажата между лучшими друзьями, все мы переплетены, — и улыбается.

Она ловит мой взгляд, поднимает брови в безмолвном «доброе утро», затем поворачивается и идёт вниз. Хотя я могла бы лежать здесь весь день, запах кофе достигает моего носа. Осторожно я выскальзываю из-под Майка и Хизер, стараясь не разбудить их. Майк раз хмыкает, рука рефлекторно сжимается, прежде чем снова ослабнуть. Хизер бормочет что-то невнятное и зарывается глубже в подушку.

Я улыбаюсь этому.

Внизу домик залит утренним светом. Солнце отражается от реки, и всё место пахнет эспрессо. Адела уже на кухне, достаёт кружку из шкафа, будто знала, что я спущусь.

— Доброе утро, — тихо говорит она.

Рэйф на диване, одна лодыжка на колене, кофе в руке, листает телефон.

— Утро, — отвечаю я, голос всё ещё хриплый.

Я оглядываюсь. — Где Киран и Нико?

Рэйф отвечает, не поднимая глаз. — В спальнях в подвале.

Адела фыркает, ставя кружку и включая машину. — Они хотели быть как можно дальше от нас.

Я усмехаюсь. — Почему?

Рэйф наконец смеётся, поднимая кружку, чтобы скрыть улыбку.

Адела не колеблется. — Мой муж и я, — сладко говорит она, — имеем очень специфические вкусы в спальне.

— Часто включающие твои крики и борьбу со мной, — добавляет Рэйф бесстрастно.

Я застываю. Полный короткий замыкания.

Адела пододвигает ко мне латте, совершенно невозмутимая. — Мне нравится, когда он преследует меня и становится грубым, — говорит она с пожиманием плеч. — Мы очень открыты насчёт наших сексуальных отношений, потому что они просто лучшие. И, к сожалению для обоих друзей, они слышали нас пару раз.

Рэйф фыркает, уже вернувшись к телефону. — Это их вина, что они пришли в таунхаус без предупреждения. Теперь они пишут нам, когда собираются прийти.

Я смотрю на них, затем на латте в руках, затем снова на них. Я определённо могла сказать, что они очень сексуальные люди, учитывая, что в их месте в Нью-Йорке я видела, как они целовались в коридоре, будто он хотел её сожрать. — Я… никогда не делала ничего подобного, — выдавливаю я.

Они оба смеются.

— Это действительно весело, — говорит Адела с хитрой улыбкой. — Это тёмные романтические книги, которые я читаю.

Рэйф игриво закатывает глаза, и они обмениваются взглядами, в которых читается внутренняя шутка. — Слишком рано, чтобы травмировать милую девушку, — говорит он.

В груди отпускает от их лёгкой энергии, и я отпиваю латте. — Ага, это слишком много, чтобы слышать сразу после пробуждения.

— В любом случае, — легко говорит Адела, ставя кружку. — У нас может быть кое-что.

Мой позвоночник мгновенно выпрямляется.

Рэйф встаёт и присоединяется к нам на кухне, когда я сажусь на барный стул. Он прислоняется бедром к стойке. — Мне удалось подтвердить, что Алексей заявил Джуда для выступления, — говорит он. — Бал-маскарад. Частный. Высокого уровня.

Моё сердце колотится. — Когда?

— Через две недели.

— Это слишком долго, — сдавленно шепчу я, прежде чем могу остановиться. — Рэйф, он —

— Если мы поспешим, — перебивает он, спокойно, но остро, — люди умрут.

Слова бьют меня в лицо.

— Люди, о которых ты заботишься, — добавляет он, глаза впиваются в мои. — Это единственный чистый выход к самому Алексею. Он не появляется на публике иначе как под контролем. Это контролируемо. Быть умным не всегда приятно.

Моя рука тянется к грудине без моего ведома — прижимая, заземляя, пытаясь не дать панике захватить тело.

Взгляд Рэйфа мгновенно падает туда. — У тебя есть лекарство от этого? — спрашивает он.

Я моргаю, застигнутая врасплох. — Эм. Да. Я стараюсь не принимать его много. Но в последнее время мне… приходится.

Он кивает раз. — Я понимаю, — тихо говорит он. — Я годами был в этом дерьме.

Адела молчит рядом, позволяя ему говорить.

— Она заставила меня пойти на терапию, — продолжает он, поднимая кружку. — По множеству причин. Хотел бы я сказать, что это сделало меня лучше. — Он издаёт безрадостный смешок. — У меня были проблемы с гневом. Провалы в памяти. Монстр, можно сказать. Это украло у меня настоящее. Я причинил боль многим людям.

Его взгляд на мгновение скользит к Аделе.

— Включая мою жену. И она была безумна и простила меня почему-то.

Я тяжело сглатываю, гадая, как именно он причинил ей боль.

Рэйф снова смотрит на меня, выражение темнеет. — Джуд, вероятно, сталкивается с кошмарами, которые ты даже не можешь вообразить. Я знаю Алексея. Он грёбаный демон.

Мой желудок

Адела тянется, её рука тёплая поверх моей. — Но мы найдём его, — мягко говорит она. — Мы посетим вечеринку и будем действовать дальше. Мы объясним полный план, когда все проснутся.

— А пока? — спрашиваю я, беспокойная и почти вибрирующая.

Голос Рэйфа замедляется. — А пока мы ковыряемся в системах Алексея. Выходим на контакты. Этот человек охраняется круглосуточно. Он король в России, как я в Штатах. — Его ледяные глаза держат мой взгляд. — Это будет нелегко. Я доверяю, ты это знаешь.

Я киваю.

Он изучает меня ещё секунду, затем напряжение разрывается, когда Майк и Хизер спускаются, волосы в беспорядке, всё ещё полусонные.

Рэйф выпрямляется, острота уходит из его голоса. — Я пойду будить подвальных гоблинов, — говорит он, уже отходя. Я не могу удержаться от того, чтобы посмотреть ему вслед.

Хизер сразу обнимает меня крепко, и я вдыхаю её.

— Хорошо, — говорит Адела, снова включая кофеварку. — Давайте напьёмся кофеином и поговорим.

Задняя терраса тихо скрипит, когда мы с Хизер выходим на улицу, прохладный утренний воздух касается моего лица. Река течёт прямо перед нами. Она протягивает мне кружку, и мы садимся рядом на ступеньки, плечи едва касаются друг друга. Пар поднимается между нами от наших вторых латте. Я обхватываю кружку обеими руками для тепла. Долгое мгновение мы молчим.

Я смотрю на воду и стараюсь не представлять Джуда, прикованного к стене. Стараюсь не думать о крови или синяках. Или о его глазах, пустых и чёрных, как в моём сне. Я говорю себе, что не могу позволить себе этого сейчас. Страх и паника бесполезны. Если я позволю себе развалиться, я могу всё испортить. Адела, Рэйф, Нико и Киран действительно знают, что делают, так что я им доверяю. Я не могу представить, как придумывать экстравагантные планы, как они. Очевидно, у них есть опыт.

К тому же, я не знаю этот мир так, как они. Они убивают людей, будто это не проблема. А я плачу в машине после работы, когда клиенты рассказывают мне что-то особенно тревожное. Я эмпатична, и иногда я искренне верю, что это благословение. Но в другие разы — проклятие. Хизер всегда шутила и называла меня «ванильной», но это потому, что я умею быть тихой. Я умею перебирать мысли в голове и размышлять о том, что делает людей сильными, а что ломает.

— Ты думаешь... — начинает Хизер. Она сглатывает. — Ты думаешь, это действительно сработает?

Я не отвечаю сразу. Вместо этого я смотрю на реку, на то, как она продолжает течь, несмотря ни на что. — Не знаю, — честно говорю я. Мой голос устойчивее, чем я себя чувствую.

Хизер кивает, будто ожидала такого ответа. Она подтягивает колени к груди, её розовые пижамные штаны выглядывают из-под одеяла, которое она стащила с дивана.

— Я никогда раньше не хотела никого убивать, — тихо признаюсь я. — Но когда я думаю о том, что они делают с ним сейчас... мне становится плохо. Каждая проходящая минута кажется... ужасной. Будто я подвожу его, не будучи там. Адриана до сих пор ничего не опубликовала, что очень странно. — Ужас разливается по животу. — Надеюсь, с ними всё в порядке.

Моё горло сжимается, но я дышу через это. Вдох через нос. Выдох через рот.

— Но я не могу сойти с ума, — продолжаю я. — Не если я хочу вернуть его. Кто-то должен оставаться ясным. Кто-то должен думать. Его психическое здоровье и так было... не лучшим.

Взгляд Хизер смягчается. — Ты имеешь право бояться, Эм. Я боюсь. Я тоже люблю его. Майк, честно, сам не свой. Но он пытается быть сильным, я вижу.

— Они так сильно любят друг друга. — Я моргаю. — Прошлая ночь была приятной. То, что вы пришли. Спасибо за это.

Она тянется и сжимает мою руку с доброй улыбкой. — Мы будем жаться к тебе в любое время, хорошо?

Это почти заставляет меня расплакаться прямо там. Я открываю рот, чтобы ответить, когда дверь террасы снова скрипит. Майк выходит, потирая лицо, волосы всё ещё в беспорядке. Он смотрит на нас и вздыхает.

— Вот вы где, — мягко говорит он. — Догадался, что вы сбежите после всего этого. — Он опускается позади меня и без спроса притягивает меня к своей груди, его тепло мгновенно заземляет. Его подбородок опускается на мою макушку, и я сразу же таю в нём.

— Привет, — шепчет он. — Ты в порядке?

— Работаю над этим, — говорю я. — Я осознаю, что нам придётся пройти через ад, чтобы вернуть его. И я думала... — Я облизываю губы. — Мои пациенты. Иногда, когда кто-то переживает огромную травму, это забирает часть их. Часть души. И я верю, что то место, куда мы идём... это будет больно для нас. Что, если мы не вернёмся прежними?

Хизер вздыхает.

Майк крепче обнимает меня. — Это вполне возможно. Я много думал об этом. Джуд сильно изменился за эти годы. Я тоже. — Он делает паузу. — Но что бы ни осталось от всех нас, мы всегда будем любить друг друга, хорошо? Неважно, насколько мы сломаны или разбиты. Даже если мы будем подходить друг другу, как рваные кусочки. Мы будем вместе.

Несколько минут мы просто сидим, слушая, как ветер качает деревья и течёт река. Я на мгновение закрываю глаза, вжимаясь пальцами в руку Майка, чтобы чувствовать его тепло. Меня это успокаивает.

В конце концов Хизер встаёт, потягиваясь. — Я пойду приму душ и оденусь. Ты будешь в порядке?

— Ага, спасибо. — Я замолкаю, протягивая руку к её руке. — Я люблю тебя, Хизер.

Искренняя улыбка расцветает на её красивом лице. — Я тоже тебя люблю, Эм. — И затем она уходит внутрь.

Майк остаётся. — Тебе не обязательно быть сильной каждую секунду, — тихо говорит он. — Честно, я едва держусь.

Я запрокидываю голову достаточно, чтобы посмотреть на него. — Хотела бы я просто поговорить с ним. Я хочу знать, думает ли он о нас вообще.

Что-то мелькает в его глазах, но исчезает в следующее мгновение.

— Как ты? С субоксоном? — спрашиваю я, мягко возвращая его от беспокойных мыслей. У них особая связь от стольких лет совместного переживания травмы. Я хочу спросить, узнать больше, но я также хочу уважать их опыт, если они хотят оставить его в тайне.

Он кивает. — Ага, я чувствую себя намного лучше. Я благодарен за помощь.

— Надеюсь, это поможет и Джуду.

— Я уверен, что поможет, — говорит он, глядя на реку.

Проходит несколько долгих мгновений, и затем я слегка толкаю его. — Ты влюблён в Хизер?

Вопрос застаёт его врасплох, но

— Ты уже сказал ей?

Он качает головой. — Нет. Но я чувствую это.

Я улыбаюсь. — Тебе стоит сказать ей.

Он замолкает на несколько ударов сердца, но кивает раз.

Это согревает моё сердце, и я кладу голову обратно на его плечо. — Я не могла бы желать лучшего мужчины для неё. Она была моей лучшей подругой так долго и помогла мне пройти через самые трудные моменты моей жизни.

Он вздыхает, поглаживая мою руку. — Я знаю это чувство. Ты — лучшее, что было в жизни Джуда. Всегда была. И, честно? Я верю, что именно ты вытащишь его с края.

Глава 25

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я просыпаюсь медленно, будто связь между мозгом и телом даёт сбой. Тепло прижимается к моему боку, и на одну дезориентирующую секунду я думаю, что я где-то в другом месте.

Затем я вспоминаю пол ванной и то, как мой желудок выворачивался наизнанку прошлой ночью. Как плитка высасывала тепло из моей кожи, пока я не начал трястись так сильно, что стучали зубы. Я не помню, как решил переместиться. Я даже не помню, как вставал, честно. Я просто помню, как открыл глаза только что и понял, что я в кровати.

С Адрианой.

Она свернулась ко мне, спиной к моей груди, моя рука обхватывает её талию. Она дышит ровно и лениво. Я не двигаюсь, потому что по какой-то причине боюсь, что это сон и я снова окажусь на полу ванной, задыхаясь от желчи и паники.

Всё тело болит, мысли откровенно вялые. Во рту кислый привкус, который меня бесит. Вода была бы хороша. Или зубная паста. Я смотрю в потолок, считая трещины в штукатурке несколько минут, пока Адриана не шевелится.

Она издаёт маленький звук в горле, затем сильнее прижимается спиной к моей груди. — Джуд? — Её голос хриплый ото сна.

— Я здесь, — говорю я. Слова выходят автоматически.

Она поворачивает голову достаточно, чтобы посмотреть на меня через плечо. Её глаза опухшие, будто она много плакала. Между бровями залегла морщинка, которая не исчезает, когда она моргает. Господи, теперь мои действия заставляют плакать моего бывшего абьюзера. Какого хрена?

Она дрожаще выдыхает и кивает. — Я пыталась разбудить тебя. Ты трясся и не мог остановиться. Ты даже не замечал меня. — Её лицо искажается. — Я не знала, что делать.

— Я не умер, — говорю я. Это должно быть сухо. Шутка, может быть.

Её губы всё равно дрожат. — Прости, — шепчет она.

Тишина опускается между нами. Она не неловкая, но тяжёлая. Я помню, что она призналась мне прошлой ночью, даже если я хотел бы забыть. Я ненавижу эту сучку за то, что она рассказала мне, потому что это не помогает. Я не могу убить Нолана. Теперь я просто застрял со знанием, что моя жизнь действительно могла бы быть другой. Первое убийство, которое я совершил, заставившее меня покинуть Сисайд, никогда не случалось. Но каждое последующее — да. Так что знание правды только заставляет мою душу кричать о версии жизни, которую я, возможно, живу где-то в альтернативной вселенной.

Она поворачивается ко мне полностью, её лоб касается моей ключицы. Я чувствую напряжение в её теле. Её взгляд скользит к двери, затем ко мне. — Я думаю, я слышу, как они идут, — говорит она.

— Я знаю.

И через несколько секунд входная дверь открывается, шаги быстро приближаются к спальне. Адриана мгновенно напрягается. Я тоже.

— Вставай, — требует Айден, шрам под глазом выглядит более угрожающе в тусклом свете.

Мой желудок сжимается, но я всё равно встаю, перетаскивая ноги через край кровати. Пол холодный под босыми ногами. Я смотрю на Адриану; её глаза широки, но она повторяет за мной, двигаясь вперёд без единого слова.

— Дайте мне пять минут, — бормочу я, идя чистить зубы, чтобы когда они неизбежно заставят меня пробовать кровь, она хотя бы была мятной.

Когда мы добираемся до подвала, я уже знаю, что меня ждёт. Алексей там, в кресле напротив того, в котором я обычно сижу. Не говоря ни слова, я опускаюсь на стул, осознавая, что Эрик и Айден приковывают меня.

— Здравствуй, Джуд, — говорит Алексей, этот шелковистый тон раздражает нервы. — Давай сразу к делу.

Я заставляю свой взгляд встретиться с его, оковы впиваются в запястья.

Он жестикулирует. Эрик шагает вперёд со шприцем, и мой желудок скручивает. Белая маска, забрызганная кровью людей, которых я убил, теперь в руке Алексея. — Ты наденешь это сегодня, — мягко говорит он, будто предлагает мне подарок. — Твоя личность… исчезает. Ты понимаешь, да?

Я качаю головой.

Эрик натягивает маску на мою голову, и воздух мгновенно становится теплее. Моё дыхание звучит громко и хрипло здесь. Я моргаю, видя только то, что позволяют прорези для глаз.

— Хорошо, — мурлычет Алексей. — Без этой маски ты более склонен к слабым тенденциям, возвращаясь к жалкой версии себя. Той, которая всегда в боли.

Я смотрю на него, действительно слушая.

— Эта — превосходна. — Он касается маски. — Эта никогда не почувствует боли снова. Тебе просто нужно доказать мне, что ты — он. Что ты отпустишь того бесполезного, слабого мальчика. — Он наклоняется вперёд. — Убей его.

Шприц входит в вену, прежде чем я успеваю возразить. Мет. Горячий, острый огонь, бегущий по крови. Мой пульс удваивается, затем утраивается. Каждый нерв электризован. Желудок скручивает, зрение искажается. Мои мысли разлетаются на осколки света и тени, раскалываясь на острые края, которые я не могу собрать воедино.

Меня выворачивает, я глотаю внезапную желчь и нарастающую панику. Адриана сидит у стены, её взгляд мечется к моему.

Голос Алексея прорезается. — Сегодня у тебя задание. Лёгкое, не волнуйся. Просто человек, который должен знать, что меня нельзя преступать. А завтра вечером ещё одна вечеринка, которую я устраиваю. Самые важные люди в России будут там. Некоторые из Штатов тоже. Покупатели всего — от наркотиков до людей.

Адриана вздрагивает за Алексеем. Торговцы людьми будут там, и она знает, что в опасности.

Я снова сглатываю. Мет затрудняет что-либо, кроме дикий, вибрирующей насторожённости. Мои руки трясутся в ремнях, но я могу двигаться достаточно, чтобы сжать челюсть, напрячь плечи, бороться с маской — но зачем бороться? Борьба бессмысленна.

— А через пару недель, — продолжает Алексей, обходя меня. — Бал-маскарад для некоторых из самых влиятельных людей в мире.

Руки Эрика слегка сжимаются на моих оковах. — Готов, Джуд? — спрашивает он тоном врача, готовящегося ампутировать конечность.

Я киваю.

Алексей улыбается. — Помни, Джуд, докажи мне, насколько ты силён. Ты —

Ещё один день пыток начинается, когда Эрик вбивает кулак в бок моего лица. Моя голова отлетает в сторону, рот наполняется кровью. Алексей достаёт телефон и показывает её лицо. Я не могу это выносить.

Перестань показывать мне её фото. Я больше не выдерживаю.

Я ненавижу её. Я ненавижу это. Я ненавижу…

Мой разум раскалывается, и я уже наполовину ушёл. Я — маска. Маска — это я.

Мотоцикл подо мной — единственное, что ещё по-настоящему заземляет меня. Мои руки сжимают ручки, и байк реагирует мгновенно. Фары вспыхивают позади. Люди Алексея следуют за мной как прикрытие.

Я выдыхаю через нос, дыхание запотевает внутри шлема. Почему он просто не отправляет их? У него есть маленькая личная армия. Люди, которые убивают не моргнув, и у которых не осталось душ. Но дело не в эффективности, на самом деле. Никогда не было. Дело в собственности.

Он хочет, чтобы я сделал это. Он хочет знать, что может взять рок-звезду, которая раньше заполняла стадионы, и превратить его в это. В оружие. В монстра по команде. Моя челюсть сжимается, пока дорога размывается подо мной.

Я не хочу завтрашнего вечера.

Я не хочу грёбаного бала-маскарада через две недели.

Я не хочу ничего из этого.

Ветер прорезает куртку, давая некоторое облегчение горячей коже. Мет всё ещё в крови, держит глаза и мысли острыми. Моё тело болит от оков, инъекций и принуждения снова и грёбано снова. Я привык к тому, что меня принуждают за эти годы, но это худшее. Мой разум больше даже не мой.

Он забирает у меня всё. Чувства, воспоминания. Они стираются. Как кто-то может сделать такое с человеком? Теперь я едва могу представить её лицо без того, чтобы не вздрогнуть или не почувствовать ярость. Я... я не знаю, как я переживу это.

Я подъезжаю к месту сразу после полуночи. Это тихая улица, всего несколько домов, разделённых густыми деревьями. Сам дом не впечатляет, и он определённо не выглядит как место, где живёт какой-то злой человек, заслуживающий смерти.

Я глушу двигатель, и тишина обрушивается. Машина паркуется позади с выключенными фарами, наблюдая за мной через тонированные стёкла. Я перекидываю ногу через байк и ставлю шлем на сиденье. Мгновение я просто стою, глядя на дом. Затем я лезу в куртку за маской.

Мои пальцы колеблются только секунду, прежде чем поднять её. Я носил эту чёртову штуку весь день, часы, когда она пожирала моё лицо и стирала меня. Я надеваю её и удивляюсь, насколько нормальным это кажется. Скоро я не смогу сказать, ношу я её или нет. Раньше была разница. Джуд с маской. Джуд без неё.

Человек под ней когда-то был тем, кто всё ещё чувствовал. Тем, кто боялся убивать людей. Кто помнил, почему убивать неправильно.

Эта черта теперь, блядь, исчезла.

Я подхожу к двери и стучу раз. Она открывается быстрее, чем я ожидал. Мужчина сначала выглядит растерянным. Его глаза останавливаются на маске, и я вижу момент, когда приходит узнавание. Страх. Чистый инстинкт животного-жертвы. Забавно, как быстро ты вспоминаешь, что люди — млекопитающие.

— Подожди... — начинает он.

Я не колеблюсь. Пистолет уже в руке. Выстрел громкий в маленьком доме, даже с глушителем. Его тело дёргается, затем падает, мёртвый груз на полу. Кровь быстро растекается под ним, тёмная на бледной плитке. Металлический запах достигает меня секундой позже. Я смотрю на него вниз.

Ничего.

Нет внезапной паники, нет голоса в голове, кричащего «что ты наделал».

Просто… тишина.

Я жду, когда что-то обрушится. Воспоминание, возможно. Мои родители, мой младший брат, моя сестра, она. Или даже проблеск человечности, пробивающийся обратно на поверхность. Но ничего нет. В груди не сжимается. Руки не трясутся. Желудок не переворачивается.

Я чувствую то же, что и до того, как вошёл.

Мой взгляд скользит по нему клинически. Под сорок, седеющие волосы, дорогие часы и обручальное кольцо. Тонкая серебряная цепочка тускло поблёскивает у основания его горла, наполовину скрытая под воротником рубашки. Я не знаю, почему я это замечаю, но я всё равно приседаю. Мои пальцы цепляются за ткань у воротника и оттягивают её достаточно, чтобы увидеть подвеску на его груди.

Она матовая, серебряная и круглая. Тяжёлая для своего размера. На поверхность нанесён острый, угловатый символ. Славянского происхождения, но искажённый. Пересекающиеся линии образуют что-то вроде сломанного солнца или разбитого компаса. Он выглядит старым и жестоким. Мужчины, носящие такие символы, верят в силу, а не в закон. Кто-то, носящий это, скорее завоюет, чем проявит милосердие. Тем не менее, когда я снова смотрю на его обручальное кольцо, я задаюсь вопросом, у кого я его украл.

Я провожу большим пальцем по гравировке, прежде чем расстегнуть застёжку. Цепочка соскальзывает, и подвеска падает мне в ладонь. Без колебаний я надеваю серебряную цепочку себе на шею. Металл всё ещё тёплый, когда он ложится чуть ниже ключицы.

Я отступаю, уже отключаясь. Маска отражает бойню внутри и снаружи меня. Вот как низко я пал.

Я покидаю дом без единого взгляда, исчезая обратно в ночь, будто меня там и не было. Машина позади отъезжает, удовлетворённая выполненной работой. Я засовываю маску в карман куртки и надеваю шлем. Когда я сажусь на байк и кручу газ, двигатель ревёт, заглушая мир. Затем я еду обратно к гостевому дому, обратно в ад.

Я паркую байк рядом с особняком Алексея, ближе к траве, и глушу двигатель. Тишина жизни в лесу окружает меня, когда я достаю телефон из кармана. Я напрягаюсь от ожидающего меня сообщения. Это должно заставить меня что-то чувствовать, но я просто смотрю на него. Вероятно, дольше, чем думаю.

SMS:

Мама

Пожалуйста, Джуд, вернись домой. Мы боимся за тебя. Позвони мне? Мы можем поговорить о чём угодно. Мы скучаем по тебе, сын.

Моё горло сжимается, но недостаточно, чтобы это имело значение. С медленным выдохом я печатаю в ответ.

SMS: Я не могу вернуться домой. Я люблю вас и папу. И Ванессу. Пожалуйста, знайте это. Я не могу говорить. Простите.

Я зажмуриваюсь, затем убираю телефон обратно в карман и слезаю с байка. Эрик и Айден на задней террасе, всегда, блядь, наблюдают за мной. Я не смотрю на них. Я просто хочу принять душ и поспать.

Мой телефон снова жужжит. На этот раз Алексей. Он хвалит меня за выполнение задания и сообщает, что оплата поступила на мой счёт. Я почти смеюсь. Платить

Крик.

Высокий и полный ужаса.

Адриана.

Что-то во мне щёлкает. Я распахиваю дверь, бросаю шлем на обеденный стол и иду по коридору к спальне. Дверь открыта. Он на ней. Короткие бело-светлые волосы, тёмные глаза. Тот же мужчина, который несколько дней смотрел на нас голодным взглядом. Его руки на её коже. Он…

Широкие, испуганные глаза Адрианы встречаются с моими, и мир сужается.

Он поворачивается в тот же миг, когда я поднимаю пистолет. Выстрел мгновенный и точный, пуля входит между его глаз, прежде чем он успевает сказать хоть слово. Он падает.

Адриана кричит и отползает от него, затем бросается ко мне. Она врезается в мою грудь. Её тело трясётся, зубы стучат, когда рыдания вырываются из неё. Я не смотрю вниз на тело.

Эрик и Айден вбегают, громко ругаясь, когда видят его распростёртым на полу. Я снова поднимаю пистолет, направляя его прямо на них. Они останавливаются, и впервые я вижу колебание с их стороны.

— Уберите это, — ровно говорю я. — Пожалуйста. Я не хочу видеть тело этого грёбаного мудака, когда выйду. — Слово «пожалуйста» удивляет меня. Я опускаю пистолет и отворачиваюсь, направляясь в ванную. Адриана следует так близко, что я чувствую её дыхание на спине. Я не бросаю на них ни взгляда, запирая дверь и кладя пистолет на раковину.

Она не говорит ни слова. Она просто садится на закрытую крышку унитаза, обхватив себя руками, дрожа, будто вот-вот развалится. Её одежда порвана, волосы растрёпаны. Я захожу в душ и включаю горячую воду, позволяя ей обрушиться на меня. На всё. Кровь. Пот. Сегодня вечером. Сегодня. Всё, блядь, целиком.

Когда я смотрю на неё, она смотрит прямо перед собой, не моргая. Я ничего не чувствую. Но я знаю, логически, что она травмирована. И где-то глубоко, похороненное под слоями повреждений и онемения, что-то во мне понимает, что я спас её.

Даже если я сделал это не думая.

Я не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я наконец выключаю воду. Но когда я открываю дверь, ничего не изменилось. Адриана всё ещё сидит точно там же, где была, когда я заходил.

— Хочешь принять душ? — тихо спрашиваю я, обматывая полотенце вокруг бёдер.

Она смотрит на меня так, будто я внезапно вернул её из транса, и кивает. Следы туши под глазами.

Я выдыхаю через нос. — Можешь запереть дверь, хорошо? Я буду в кровати.

Ещё один механический кивок.

Я выхожу и закрываю за собой дверь. Замок щёлкает почти сразу. Я медленно вытираюсь, затем натягиваю боксеры. Всё остальное кажется удушающим. Моя кожа слишком горячая для многого другого. Моё тело не чувствуется моим сейчас. Разрыв между разумом и телом становится всё хуже. Я вздыхаю, и именно тогда я наконец смотрю вниз.

Тела нет.

Ни крови, ни беспорядка, ни доказательств, что что-то вообще произошло. Я не проверяю телефон, потому что не хочу иметь дело с вероятным сообщением от Алексея. Он может угрожать мне или хвалить за убийство одного из своих людей. Трудно сказать, поскольку он, похоже, плевать хотел на всех них по-настоящему. Он психопат. Люди не имеют для него значения, если они не полезны. К сожалению, как я.

Я ложусь на кровать и смотрю в потолок. На мгновение я задаюсь вопросом, будет ли призрак этого мужчины бродить по этой комнате.

Какая разница.

Когда дверь ванной снова открывается, Адриана выходит, как тень себя. Я смотрю, как она переодевается в спортивные штаны и майку, не глядя на меня. Когда она наконец смотрит, её губа дрожит. Она пересекает комнату и забирается в кровать рядом со мной, сворачиваясь у моего бока. Её пальцы впиваются в мою кожу.

Впервые с тех пор, как я спас её, она шепчет: — Спасибо.

Я не отвечаю, потому что здесь просто ничего нет. Ни мыслей. Ни слов. Просто огромная, мёртвая тишина там, где раньше было всё. Я глажу её руку, потому что это то, что делают люди, когда пытаются утешить друг друга. Мысль почти заставляет меня вздрогнуть.

Я больше не человек?

Она цепляется за меня, её голова на моей груди, и плачет. Глубокие рыдания, сотрясающие всё тело. И я позволяю ей.

Жизнь больше не кажется реальной.

Жестокость мира обрушивается на меня разом. Я держу её, пока она плачет, пока сон наконец не забирает её. Но я не сплю. Я не думаю, что моргал пятнадцать минут, глядя в окно на тёмные деревья за стеклом. Я чувствую, как моя душа разрывается на части. Это та часть меня, в которой ещё есть эмпатия. Любовь. Память. И она кричит... умоляет меня вспомнить людей, которые когда-то значили для меня всё.

Но тьма в моём разуме говорит ей идти на хер. Я чувствую, как она отрывается, жестоко, со звуком, который нереален, но всё равно заставляет меня вздрогнуть.

Это то, что значит сломаться?

Глава 26

АДРИАНА БРИТТОН

Я просыпаюсь с испугом, окружённая темнотой. На одну дезориентирующую секунду я думаю, что всё ещё прижата под ним, задыхаясь от дыхания с текилой и пота. Но затем я чувствую тепло рядом. Я вздыхаю, ощущая тяжёлую и защитную руку, сомкнутую вокруг моей талии.

Я в порядке. Я в порядке. Он больше не причиняет мне боль. Он мёртв.

Джуд убил его.

Моё горло сжимается, когда воспоминание всё равно врезается в меня. Этот ублюдок сверху, боль, затем звук выстрела и влажный стук падающего тела. Джуд покачивался в дверном проёме, будто его призвали прямо из ада. Я зажмуриваюсь, но это не останавливает прокрутку образов. Мужчина вошёл, ухмыляясь и самодовольный, требуя что-то от меня. Какую-то глупую услугу для Алексея, которую я отказалась и продолжала отказываться. Он не утруждал себя ответом словами. Но если бы я могла вернуться во времени, я всё равно прошла бы через это. Потому что я никогда не помогу Алексею. Я никогда больше не помогу никому причинить боль Джуду.

Дыхание Джуда ровное и глубокое рядом, его грудь поднимается у моего плеча. Я слегка поворачиваю голову, изучая его лицо в тусклом сером свете, просачивающемся сквозь шторы. Он выглядит спокойным во сне, жёсткие линии боли и ярости смягчаются достаточно, чтобы я могла увидеть того удивительного

Я помню времена, когда мы курили траву и смеялись над любым эпизодом Скуби-Ду, который шёл по телевизору. Он заказывал еду в номер, и мы съедали столько десертов, что чуть не лопались. Это было до того, как наркотики поглотили его полностью.

Я не могу избавиться от того, как он выглядел, когда его взгляд врезался в мой прошлой ночью, прямо перед тем, как он застрелил того мужчину. Его глаза были почти чёрными. Пустыми. В них не было ни гнева, ни защиты. Просто… ушедшие. Иногда мне кажется, что душа Джуда уже была взята из этого мира, а его тело просто ещё не осознало этого.

Мой желудок скручивает от тошноты. Я ненавижу себя за свою роль в его страданиях. Я ненавижу себя за каждый момент, когда я поддавалась лжи Нолана, потому что я была глупой девчонкой, гонящейся за мечтой, убегающей от кошмара со звёздами в глазах. Теперь я знаю, что ничто из этого никогда не сбудется для меня.

Моя жизнь закончилась тем утром, когда я проснулась в постели Нолана с его угрозами, срывающимися с его ужасных губ. Он сказал мне, кем я стану и что буду делать. Он обещал успех, если я сыграю свою роль достаточно хорошо. Я сыграла её идеально.

И это разрушило всё. Это разрушило маленькую девочку внутри меня, которая всегда кричала, что я стала злой. Нет оправданий. Никаких. Абьюзеры — грёбаное дерьмо, включая меня. В своём отчаянии сбежать от всего насилия Нолана, я утонула в наркотиках. Они делали меня злее, конечно, но мне перестало быть всё равно. Я перестала думать обо всех мерзких вещах, через которые прошла.

Мой взгляд возвращается к Джуду. Прядь тёмных волос падает на его лоб. Синяк вдоль ключицы. Следы от уколов тянутся по его руке, как созвездие, которое я помогала картографировать. Я помню первый раз, когда он вколол. Я борюсь с воспоминанием, но оно всё равно врывается в мой разум.

— Воспоминание ~

Музыка такая раздражающая. В этой комнате полно потных тел, дорогих напитков, бас сотрясает особняк на набережной Майами, куда нас пригласили на вечеринку. Ками визжит рядом, телефон уже в руке, Финник наклоняется, и они делают селфи. Мне всегда нравилась Ками. Она думает, что я стерва. Она не ошибается.

Я смотрю мимо них, ища Джуда, и нахожу его мгновенно. Он пьян, смеётся с Майком у бара. Они вместе, руки на плечах друг друга, покачиваются в такт музыке, как подростки. Джуд запрокидывает голову, усмехаясь, и я улыбаюсь.

Я смотрю на него ещё секунду, а затем кто-то тянет моё запястье. Я поворачиваюсь, уже раздражённая, уже истощённая, и у меня падает желудок, когда я врезаюсь в твёрдое тело.

Нолан.

— Тьфу, — бормочу я. — Что тебе надо?

Он улыбается. Эта мерзкая, отвратительная усмешка, которую я ненавижу больше всего.

— Нет, — сразу говорю я. — Не здесь. Это вечеринка.

Его пальцы сжимаются на моём запястье. — Нас это никогда не останавливало, детка.

Моё сердце падает. Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Джуд всё ещё смеётся, всё ещё на волне после выступления, блаженно не подозревая об ужасе, который я испытываю с этим монстром за кулисами. Затем меня утаскивают.

Дверь ванной запирается за нами с резким щелчком, который я слышу слишком громко. Нолан груб и нетерпелив. Он задирает моё платье и берёт то, что хочет, как всегда. Он шипит угрозы в моё ухо, потому что я посмела игнорировать его во время шоу. Нолан ненавидит, когда его игнорируют. Он заставляет меня помнить об этом каждый раз, когда причиняет мне боль.

С тех пор, как я в этой индустрии и вообще рядом с Голливудом, я поняла, насколько она коррумпирована и жестока. Богатые менеджеры, продюсеры и режиссёры постоянно пользуются людьми. Чёрт, большинство моделей внизу, вероятно, подверглись насилию со стороны разных мужчин, которые владеют властью, как мудаки. Они просто носят улыбки как маски и продолжают жить. Это грустно… но, полагаю, это не отличается от того, что делаю я. Абьюзеры думают, что они великие и могущественные, но они ничто. Они просто грёбаные бородавочники, которых привлекают красивые, несломленные люди. Они любят разрывать их на части и наблюдать, как любой свет или позитив уходит из их глаз.

Они любят быть ответственными за страдания, воровать страсть и выбрасывать мечты.

К тому времени, как всё заканчивается, я дрожу, ною, пьяна, у меня кружится голова, и я пуста. Я привожу себя в порядок как могу, руки трясутся, тушь размазана, во рту вкус всех ненавистных слов, которые я хочу крикнуть этому злому ублюдку. Я просто хочу Джуда. Я просто хочу увидеть его и снова почувствовать себя нормально.

Но я не могу его найти.

Я обыскиваю особняк комнату за комнатой, вечеринка расплывается в шум, лица и смех, который теперь кажется непристойным. В груди сжимается с каждой открытой дверью. Затем я нахожу его в спальне наверху, балконные двери открыты, впуская солёный ночной воздух и далёкий шум волн. Он сидит на полу перед диваном.

И в его руке игла.

Грёбаная, блядь, игла.

— Нет, — выдыхаю я. Затем громче, панически, ломаясь. — Джуд, нет!

Я бросаюсь вперёд, падая на колени, руки хватают его лицо, плечи. Но уже слишком поздно. Его голова падает на подушку, глаза стеклянные, рот расслаблен.

Моё сердце разбивается.

Нет. Нет. Нет.

Майк врывается позади меня, ругаясь. Он падает рядом с нами, весь инстинкт, весь страх. Он проверяет дыхание Джуда и прижимает пальцы к его шее. — Эй, — говорит Майк срочно. — Эй, чувак. Сколько ты принял? Сколько ты, блядь, принял?

Я поворачиваюсь к парню, стоящему там — какой-то грёбаный незнакомец, которого я никогда не видела. Какой-то бесполезный кусок дерьма, который хотел провести несколько минут с Джудом Грейвзом. — Сколько ты ему дал?

Он не отвечает.

Майк не ждёт. Он вбивает кулак в лицо парня, отправляя его в полёт, затем толкает его к двери. — Убирайся нахер!

Я плачу теперь, полнотельные рыдания вырываются из меня, пока я держу лицо Джуда, молча умоляя его просто посмотреть на меня. Майк продолжает слушать его дыхание, ровное, но тяжёлое.

— Он в порядке, — говорит Майк, хотя его челюсть сжата. — Он в порядке.

В порядке ли?

В порядке ли?

Майк проводит рукой по своим светлым волосам до плеч, разочарование исходит от него. Он не счастлив. Он никогда этого не хотел. Он

Что-то внутри меня кричит. Я знаю это. Хотела бы я остаться с ним. Хотела бы я, чтобы Нолан не утащил меня. Может быть, я могла бы остановить это. Может быть, я могла бы спасти его от этого. Моё сердце пытается вырваться из груди.

Я больше не знаю, какова моя роль. Я должна быть его куратором. Его девушкой. Той, кто держит его в безопасности и презентабельным для публики. Я употребляю наркотики с шестнадцати лет. Я знаю, насколько глубока эта яма. Я знаю, как трудно из неё выбраться. У меня не было сил. У Майка тоже.

Теперь мы все в заднице.

Глаза Джуда трепещут, открываясь, расфокусированные. Он издаёт низкий стон. Я рыдаю, прижимаясь лбом к его плечу.

Блядь. Блядь. Блядь.

— Где ты был? — спрашиваю я Майка, мой голос ломается.

— Я разговаривал с Финником снаружи, — рявкает он в ответ. — Где ты была? Ты всегда торчишь у нас за спиной. Разве ты не должна быть его девушкой?

Я отшатываюсь, ярость и опустошение сталкиваются внутри. — Нолан насиловал меня в ванной. Прости, — ровно говорю я.

Он замирает, его челюсть сжимается. Но он ничего не говорит, пока я плачу у Джуда. Майк не следует за мной, когда я спотыкаясь спускаюсь вниз, вечеринка гремит, будто ничего не случилось. Будто мир не перевернулся с ног на голову. Всё расплывается — свет, смех, музыка.

Блядь, моя жизнь.

Блядь, Нолан.

Я возвращаюсь в ту же ванную, которую он только что использовал, и запираю дверь. Руки трясутся, когда я достаю кокаин. Я не колеблюсь. Я нюхаю его. Нет лучшего способа справиться с этим, чем онеметь. И теперь Джуд…

Теперь Джуд падает в яму вместе с нами.

~*~

Он слегка шевелится во сне, его хватка на мгновение сжимается вокруг меня. Движение инстинктивно, и оно вырывает меня из воспоминания.

Он хороший. Он всегда был хорошим. Определённо немного безрассудный и упрямый, но хороший. Он тот свет, который горит слишком ярко, чтобы такие монстры, как Нолан и Алексей, могли оставить его в покое. Они не могут не прикоснуться к нему, потому что их собственные чёрные души нуждаются в том, чтобы задушить его. Как и я. Моя уже давно не содержит ни капли света. Нолан украл последнюю искру много лет назад, и я стала тем самым монстром, от которого когда-то отчаянно хотела сбежать.

Я всё равно помогла затащить этот прекрасный свет в их мир. Я тонула в темноте, цепляясь за всё, что казалось безопасным, и, кроме Финника и Майка, Джуд был единственным человеком, который никогда ничего у меня не забирал. Поэтому я забирала у него. Я слишком серьёзно отнеслась к своей роли и зациклилась на нём. Я вонзила в него когти и никогда не отпускала.

— Блядь… — Слово едва срывается с губ, растворяясь в тихой комнате. Мой большой палец поднимается, колеблясь мгновение, прежде чем легко скользнуть по его скуле. Его кожа тёплая, несмотря на холод, который, я знаю, теперь живёт внутри него. Щетина на челюсти слегка царапает мой палец. Жизнь уходила из его глаз часть за частью годами. Я видела это. Я видела, как помогала этому случиться. Как и то, что Нолан сделал со мной.

Но прошлой ночью…

Я думаю, она ушла.

Слёзы затуманивают зрение, когда я наклоняюсь ближе, прижимаясь лбом к его плечу, чтобы не разбудить его. — Прости, Джуд, — шепчу я в темноту. — Мне так, блядь, жаль.

Он не шевелится и не реагирует. Его дыхание не меняется. Я знаю, что скоро умру. Алексей намекал более нескольких раз о том, чтобы отдать меня кому-то. А затем он представил нас Владу… и я была в ужасе с тех пор. Не говоря уже о том, как Эрик смотрит на меня. И если по какой-то причине они меня не продадут, я всё равно не думаю, что хочу жить после того, что сделала.

Я лежу, слушая ритм сердцебиения Джуда под ухом, запоминая его. Потому что какая-то ужасная, инстинктивная часть меня знает, что я слушаю что-то, что, вероятно, тоже не переживёт это место.

Глава 27

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я наполовину ожидал, что Алексей накажет меня за убийство того куска дерьма, который изнасиловал Адриану. Но он не стал. Честно, не могу сказать, что я удивлён.

Я прикован к стулу, запястья связаны, лодыжки зафиксированы, моё тело трясётся так сильно, что оковы гремят. Моя кожа чувствуется так, будто она сползает с костей, нервы кричат о чём-то, чего им не дают. Утренняя доза отказана. Снова.

Эрик стоит в стороне с моим набором. Резиновый жгут, шприц и флакон. Он готов, просто ждёт разрешения. Он дерьмово делает уколы, потому что мои вены разбиты в хлам. Он всегда, блядь, промахивается и ковыряется. Неважно. Боль — часть цели, полагаю. Эти сеансы теперь ежедневные.

Я смотрю мимо Алексея и вижу Адриану, сидящую у дальней стены, колени подтянуты к груди, она грызёт ногти до мяса. Алексей даже не смотрел на неё. Он почти не замечал её с тех пор, как казнил Нолана на наших глазах, и я думаю, что именно это пугает её до усрачки.

К сожалению, это говорит мне больше о том, что он в конце концов планирует с ней сделать. Она, как и та тонкая, хрупкая девушка, которую он держит здесь в плену, — инвентарь. Кто-то, кого он может обменять и продать, без единой заботы в этом мире. Мне интересно, не об этом ли сегодняшнее мероприятие.

— Хорошо, — говорит Алексей, наконец входя в моё поле зрения. Он выглядит раздражённым. — Кто-то всё ещё копается в моей защите, маленькая рок-звезда. — Он приседает, пока мы не оказываемся на уровне глаз. — Какого хрена это мог бы быть, а?

Я смотрю на него.

Блядь.

Это должен быть Рук. Что значит Майк. Что значит —

Чёрт возьми.

— Я не знаю, чувак, — бормочу я.

Алексей медленно выпрямляется, возвышаясь надо мной. — Это не имеет никакого отношения к твоим маленьким друзьям?

Я фыркаю вопреки себе. — Нет. Майк — барабанщик. Хизер — грёбаная медсестра. А —

Стоп.

Не произноси её имя.

— А она — грёбаный арт-терапевт, — заканчиваю я. — Никто из них технический гений. Они ничто.

Алексей изучает меня. Его глаза сужаются, но он, кажется, оставляет это. Затем —

ХРЯСЬ.

Его кулак врезается

Моя голова отлетает в сторону, зрение взрывается чисто белым светом. Кровь заливает рот, и я чувствую вкус меди. Один из зубов порезал губу.

— Папарацци наконец отстали от тебя, — спокойно говорит он, будто только что не ударил меня. — Все теперь думают, что ты потерянная причина. Обдолбанный. На грани смерти. Сгоревшая звезда, павшая с небес. Падшая звезда, если хочешь. — Он тихо усмехается.

Я сжимаю челюсть и глотаю кровь.

Он слабо улыбается. — В любом случае, — говорит он, поправляя манжеты. — Давай приступим к работе.

Он жестикулирует, и Айден шагает вперёд.

Блядь.

Они прикрепляют электрические зажимы методично — один на ключицу, один на рёбра, один на бедро. Дрожь усиливается в предвкушении.

Пожалуйста, нет. Пожалуйста, остановитесь.

Алексей обходит меня, говоря разговорным тоном. — Знаешь, что интересно в человеческом мозге, Джуд?

Ответ не требуется.

— Он любит паттерны. Ассоциации. Показываешь ему что-то достаточно часто, сочетаешь с правильным стимулом… он перестраивается сам за тебя.

Первый удар тока происходит без предупреждения, и моя спина выгибается против оков. Крик вырывается из меня, мир рушится в боль. Когда это прекращается, я задыхаюсь, пот стекает по позвоночнику.

Алексей кивает кому-то позади, вероятно, Айдену. Он хватает мою челюсть и заставляет мой взгляд обратиться к экрану, который Алексей держит перед моим лицом. У меня падает желудок. Это ещё одно старое фото из Instagram. Она смеётся, с солнечным светом в волосах, тянется к камере, будто не хочет, чтобы её фотографировали. Эта глупая мягкая улыбка, которой она одаривала меня.

Ещё удар. Дольше.

Я давлюсь рыданием, и когда я смотрю на Адриану, она зажимает рот рукой, плача. Было так много дней, похожих на этот, что я едва могу отличить их друг от друга.

Этот ублюдок просто не сдаётся.

— Понимаешь, — тихо говорит Алексей, снова приседая. — Я видел все твои сообщения. Ты действительно любил её, да?

Я отказываюсь отвечать. Затем экран меняется на другое изображение — она с Хизер, ухмыляется на парусной лодке её отца.

Удар.

Я кричу на этот раз. Не могу остановить. Зрение расплывается, тело трясётся неконтролируемо.

— Она опасна для тебя, — продолжает Алексей, голос почти добрый. — Каждый раз, когда ты думаешь о ней, я хочу, чтобы это, блядь, болело.

Ещё одно фото.

— Я показал её Владу, и он, кажется, истекал слюнями, — рычит он, снова хватая мою челюсть и заставляя мой взгляд встретиться с его. — Так что ты будешь хорошим. Ты сломаешься, маленькая рок-звезда. И мы не тронем её.

— Мне, блядь, всё равно на неё, — хриплю я. — Это бессмысленно. Ты просто бесишь меня теперь.

Он усмехается. — В отличие от тебя, я знаю, как это работает. Я не могу сформировать тебя за одну ночь. Это требует времени. К тому же, ты наркоман. Ты будешь гнаться за тем, что приносит тебе удовольствие. Мне нужно убедиться, что эта маленькая сучка не приносит удовольствия, понимаешь? Потому что это теперь твоя жизнь.

Удар.

Моя грудь болит так сильно, что я хочу умереть. Я чувствую, как немею, и худшая часть — знать, что я теряю сначала. Я рыдаю открыто теперь. Я думал, что пережил это. Я думал, что пережил чувства. Блядь. Моя голова падает вперёд, слюна и кровь капают на бетон. Где-то в тумане я слышу, как Адриана скулит.

Алексей встаёт, удовлетворённый. — Снова, — говорит он. И в моей голове я умоляю своё сердце просто, блядь, остановиться.

Эрик вонзает иглу в мою руку, и я издаю маленький стон, который ненавижу. Наконец-то. Мет прожигает меня слишком быстро. К тому времени, когда Эрик наконец отстёгивает оковы и поднимает меня на ноги, мои руки уже трясутся по-другому — подёргиваются вместо того, чтобы жаждать. Челюсть болит от сжатия, и мысли, кажется, бегут впереди тела. Как человеческое тело может выдержать так много? Как я ещё, блядь, не умер?

— В семь часов, — говорит Алексей из-за нас, когда мы направляемся к лестнице. — Будьте готовы.

Дверь подвала закрывается за нами с тяжёлым металлическим стуком, запирая запах крови и пота там, где ему место. Холодный воздух касается моего лица, когда мы выходим, и я глубоко вдыхаю, грудь расширяется, будто я не дышал весь день.

Адриана идёт тихо рядом, руки плотно скрещены на груди. Она не сказала ни слова с тех пор, как сеанс закончился. Я тоже.

К тому времени, как мы добираемся до гостевого дома, мой разум решает, что мне нужно сделать. Я останавливаюсь, когда она собирается открыть дверь. — Тебе стоит зайти внутрь, — говорю я ей.

Она колеблется, изучая меня, будто пытается решить, не собираюсь ли я сделать что-то глупое. Справедливое беспокойство, честно.

— Я скоро буду.

Проходит ещё секунда, затем она наконец кивает и проскальзывает в дверь. Я стою там один мгновение, дыша. Мир кажется ярче, чем должен быть для серого ноябрьского послеполудня. Бассейн накрыт белым брезентом, туго натянутым. Сегодня ночью должен пойти снег. Я лезу в карман и достаю телефон. Секунду я просто смотрю на экран. Затем пролистываю вниз.

Майк.

Мой большой палец нажимает на контакт и разблокирует его, колеблется на полпути, затем я начинаю печатать.

«Отвалите нахер».

Я замолкаю, челюсть сжимается, затем продолжаю.

«Ты понятия не имеешь, с кем связываешься. Я знаю, кому именно он планирует продать её, если вы продолжите копать, и вы этого не хотите. Никто из вас не хочет. Он грёбаный плохой человек, Майк. Просто оставьте меня в покое».

Мои пальцы двигаются быстрее, гнев выливается прямо на экран.

«Если хочешь, чтобы Хизер и она остались живы, ты остановишься. Прямо сейчас. Уйди, пока не дал их, блядь, убить».

Я останавливаюсь перед последним сообщением. Я в ярости сейчас. Не обеспокоен или полон надежды. Я просто взбешён.

«Если вы появитесь, я убью вас сам. Всех вас».

Я читаю это раз и, не думая слишком много, нажимаю «отправить». Затем сразу блокирую контакт снова. Телефон возвращается в карман, и я стою там ещё мгновение, тяжело дыша, глядя на своё отражение в маленьком окне на двери. Мой пульс бьётся так громко, что почти заглушает всё остальное.

Пусть ненавидят меня.

Я толкаю дверь и захожу внутрь. Адриана уже растянулась на диване, какой-то случайный фильм идёт по телевизору. Похоже на комедию, где персонажи должны делать что-то смешное. Но она не смеётся. Она едва шевелится, когда я захожу.

Я падаю на диван рядом с ней, закидываю ноги на маленький журнальный столик и откидываю голову назад. Подушки поглощают меня. Какое-то время мы просто сидим, глядя в фильм, не

Адриана не тянется ко мне, как обычно. Меня это устраивает. С каждым днём она выглядит всё более испуганной тем, что они делают с нами. С каждым днём я чувствую всё меньше.

Я смотрю на неё и вижу тот же пустой взгляд, который иногда ловлю в зеркале. Свет фильма мерцает на её лице, но её глаза не следят ни за чем на экране. Она просто включила его, чтобы был шум.

Таймер на кабельной приставке привлекает моё внимание. Прекрасно. У нас только пара часов, прежде чем нам нужно идти на эту тупую вечеринку. К счастью, мне не нужно выступать сегодня. Поэтому Алексей, казалось, был доволен тем, что отдубасил меня.

Внезапный стук в дверь, и мгновением позже Эрик входит с бумажным пакетом и подносом с напитками. Он ставит их на стол без слов и уходит так же быстро.

Да, ублюдок, я тоже тебя убью.

Я слегка касаюсь Адрианы локтем. — Эй. Нам стоит поесть.

Она моргает, будто возвращается из какого-то далёкого места, затем кивает. — Ага. — Её зелёные глаза выглядят темнее обычного. Она открывает одну из коробок и достаёт бургер, откусывая маленький кусочек, пока я беру другой контейнер. Жир и соль касаются языка; первая настоящая еда за сегодня.

Я смотрю на неё секунду, пока она ест. Меня осеняет, довольно случайно, что с той ночи в Сисайде... когда она напала на меня, пока я был полубессознательным и отключался, она практически не прикасалась к наркотикам, кроме кокса, когда мы впервые приехали в Москву.

Хм.

Мы сидим в тишине, жуём, телевизор всё ещё показывает что-то, что никто из нас на самом деле не смотрит, часы тихо отсчитывают время до семи. Я чувствую, что должен заверить её насчёт сегодняшнего вечера, но у меня нет энергии даже говорить.

Каким-то образом мы хорошо выглядим. Адриана стоит передо мной в ванной, осторожно нанося макияж вдоль моей челюсти, скрывая фиолетовые синяки, которые отказываются исчезать. Я сижу на закрытой крышке унитаза, наблюдая за ней. Её руки твёрдые, но глаза — нет. Они отводятся от моих каждые несколько секунд, будто она пытается не думать слишком много о том, что случилось раньше.

Я изучаю её лицо, вглядываясь. Пытаюсь увидеть, сколько её ещё осталось. Интересно, начинает ли её душа делать то же, что, как мне кажется, делает моя — разрываться, ослабевать, ускользать от тела, которому когда-то принадлежала.

— Готово, — шепчет она, наконец отступая. — Это лучшее, что я могу сделать.

— Нормально, — говорю я, вставая.

Её взгляд скользит по мне, и даже если они тёмные, я вижу в них проблеск чего-то. Чего-то, что говорит: мы в этом пиздецовом дерьме вместе.

Когда мы выходим, мы выглядим почти нормально.

Место проведения примыкает к одному из роскошных отелей города, с мраморными полами, сверкающими как зеркала, и люстрами размером с небольшие машины. Деньги сочатся из каждой поверхности в дизайнерских костюмах и блестящих платьях. Адриана идёт рядом в тёмно-зелёном платье, подчёркивающем фигуру, но закрывающем больше, чем всё, что я видел на ней за последние месяцы. Консервативно, по сравнению. Определённо осторожно и стратегично.

Я в полностью чёрном костюме.

Мы, вероятно, выглядим так, будто принадлежим этому месту среди ядовитых змей. Алексей стоит у входа, разговаривая с группой мужчин, его седеющие волосы зализаны назад, стальные глаза находят нас почти сразу. Он медленно оглядывает нас, затем подходит ближе.

— Ведите себя хорошо, — спокойно говорит он. — Общайтесь. Ешьте. Развлекайтесь сегодня вечером. Позже будет мероприятие, которое вы не можете пропустить.

Прежде чем кто-то из нас успевает ответить, он поворачивается и исчезает в толпе. Я оглядываюсь и сразу замечаю его людей, расставленных по комнате: они прислоняются к колоннам, делают вид, что проверяют телефоны, стоят у бара. Они будут следить за нами всю ночь.

Я слегка подталкиваю Адриану, когда чувствую, как она напрягается рядом. Её глаза прикованы через комнату, широкие и не моргающие. Я следую за её взглядом.

Влад.

Ну конечно.

Я кладу руку на её поясницу и веду её к столам с закусками и напитками, прежде чем она успевает сорваться. — Идём.

Она двигается со мной, но плечи напряжены. — Он продаст меня, да? — тихо говорит она, но это звучит не как вопрос.

Я беру бокал шампанского и протягиваю ей, затем беру себе. — Пока я могу что-то сказать по этому поводу — нет.

Это заставляет её посмотреть на меня. — Правда?

Я киваю раз и осушаю весь бокал за один глоток, отставляя его до того, как жжение успевает утихнуть. — Правда.

Напряжение в её плечах слегка ослабевает. — Джуд, — говорит она через мгновение, голос тише, — ты можешь сделать вид, что я твоя?

Я приподнимаю бровь.

Она сглатывает. — Нам не нужно ничего делать. Просто… сделай вид, что ты заявляешь на меня права. Публично. Может быть, он не попытается продать меня, если будет думать, что у кого-то уже есть… собственность. Алексей знает, что ты ничего не чувствуешь ко мне, как к…

Я изучаю её секунду. Она знает, что я не хочу слышать её имя. — Да, — легко говорю я, подходя ближе. Я наклоняюсь, пока мой рот не касается её уха. — Играй роль, Адриана.

Она напрягается на мгновение, её глаза становятся отстранёнными, будто она исчезла где-то внутри себя. Интересно, сказал ли я что-то не то. Затем она возвращается. Она полностью входит в моё пространство, поднимает подбородок ко мне, и я не колеблюсь. Моя рука легко скользит на её талию, когда я целую её — медленно, достаточно убедительно, достаточно контролируемо, чтобы оставаться правдоподобным в комнате, полной хищников. Мы не целовались, кажется, целую вечность.

Когда я отстраняюсь, лёгкая улыбка касается её губ. — Ладно, Джуд, — тихо говорит она. — Давай переживём сегодняшний вечер, да?

Я киваю раз. Вместе мы движемся глубже в толпу, к танцполу, где богатые кружатся под золотыми огнями, купаясь в деньгах и грязных секретах.

Через некоторое время алкоголь оседает, согревая вены. Музыка меняется на фортепиано под низкую басовую линию, и рука Адрианы скользит в мою. Мы танцуем, потому что должны. Нам удалось избежать и Алексея, и Влада пока, что кажется скорее заимствованным временем, чем удачей, честно.

Тело Адрианы остаётся близко к моему, одна рука легко лежит на моём плече, пальцы касаются затылка. Какое-то время никто из нас не говорит. Просто покачиваемся, сливаясь с морем богатства и

Затем она прочищает горло. — Могу я попросить тебя об одном одолжении?

Я киваю, не опуская взгляд. — Ага.

Её рука слегка сжимается на моём плече. — Если они придут за мной… ты сможешь убить меня, прежде чем они заберут меня?

Я замираю. Полностью.

Я смотрю на неё, и она уже смотрит на меня, глаза твёрдые, ни драматизма, ни эмоций. Она полностью уверена в вопросе, который только что задала.

Она слегка наклоняет голову, её губы касаются моей шеи, когда она придвигается ближе, чтобы никто другой не слышал. — Я хочу, чтобы это было быстро, если сможешь. Если ты подаришь мне это. Я лучше умру, чем позволю ещё одному мужчине причинить мне боль. Они причиняют мне боль с десяти лет. Я сыта.

Медленный выдох покидает мою грудь. — Да, — тихо говорю я.

Её глаза почти мгновенно наполняются слезами, и маленькая улыбка, которую она дарит мне после, делает это ещё хуже. — Ты подарил бы мне это? — мягко спрашивает она. — После всего, что я сделала тебе?

Я опускаю голову, чтобы мой рот был у её уха. — Я сказал тебе однажды, что никогда не буду причинять людям боль так, как ты и Нолан причиняли мне. — Я делаю паузу. — И я имел это в виду. Так что да, я подарю тебе это.

Маленький звук вырывается из неё — вздох, смешанный с рыданием, и она опускает голову, пока её щека не ложится на мою грудь, пока мы продолжаем покачиваться в такт музыке. — Мне так жаль, — шепчет она так тихо, что я едва слышу.

Моя рука медленно движется по её руке. — Я знаю.

Мы остаёмся так, пока песня не заканчивается. Аплодисменты тихо раздаются по комнате, когда музыка затихает, и затем голос Влада прорезается через динамики, объявляя, что основное мероприятие теперь будет проходить в частном зале за бальным залом. — Заинтересованные покупатели, — говорит он с тихим смехом. — Пожалуйста, присоединяйтесь к нам с вашими картами.

Адриана сразу поднимает голову, страх мелькает на её лице. Прежде чем мы успеваем подумать о том, чтобы остаться на месте, Алексей появляется за нами, одной рукой легко указывая в сторону коридора.

— Идёмте, — говорит он. — Вам стоит увидеть, о чём сегодня вечер.

Я крепче сжимаю руку Адрианы и веду её вперёд. Частный зал меньше, холоднее и темнее. Ряды мужчин сидят перед маленькой сценой. Идёт ровный поток разговоров, больше похожий на уже начавшуюся сделку, чем на вечеринку. Женщин выводят одну за другой в простых платьях, некоторые пытаются сохранить лица пустыми, другие уже достаточно сломаны, чтобы не пытаться. Некоторые в чёрных платьях, другие в белых. Некоторые в белом выглядят так, будто им едва за десять...

О, блядь.

Я едва мог чувствовать что-либо последние несколько дней, но это я чувствую.

Нет, нет.

Называются номера. Поднимаются таблички. Цены растут. Моё сердце колотится так сильно, что я едва могу дышать. Я чувствую, как ногти Адрианы впиваются в мою ладонь. Алексей стоит рядом с нами, наблюдая за торгами, как человек, любующийся искусством, следя, чтобы никто из нас не двигался. Мы вынуждены стоять и смотреть на эту деградацию, пока последнюю молодую женщину не продают с аукциона.

— Вы двое определённо ближе, чем я думал, — напевает он. — Пока ты не теряешь голову из-за этой… она не закончит, как они. — Он указывает на сцену. — Нам, мужчинам, нужна женщина рядом, чтобы трахать.

Я сверлю его взглядом, оставаясь безмолвным. Рука, не держащая Адриану, сжимается, потому что я просто хочу разбить его грёбаное лицо. После того как Влад благодарит покупателей и говорит им, что они могут забрать свои покупки в номерах отеля, Алексей наконец снова выступает вперёд.

— Есть ещё одна зона, которую я хочу вам показать, — говорит он тоном, жутко небрежным.

Глава 28

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Коридор открывается в другую часть здания, и разница заметна сразу. Роскошная элегантность бального зала исчезает, сменяясь низким неоновым освещением, тяжёлым басом, вибрирующим сквозь пол, запахом алкоголя, пота и наркотиков, витающих в воздухе. Женщины в едва прикрытых нарядах танцуют с мужчинами, развалившимися в кожаных креслах. Некоторые девушки двигаются механически, глаза стеклянные, явно под кайфом. Другие смеются слишком громко, достаточно пьяны, чтобы не замечать, или притворяются.

Я чувствую, как Адриана придвигается ближе, когда мы полностью входим в комнату, моя рука всё ещё сжимает её.

Алексей снова подходит к нам, та же змеиная улыбка изгибает уголки его рта. В руках у него два пластиковых стаканчика с ярко-розовой жидкостью и две маленькие таблетки на ладони.

— Расслабьтесь, — легко говорит он. — Наслаждайтесь.

Я сначала не беру их. Я просто смотрю на него.

Его выражение не меняется. — Пейте.

Я смотрю на Адриану. Она смотрит на меня, уже зная, что у нас нет выбора. Медленно я беру один стакан и одну таблетку, передавая другой набор ей. Мы проглатываем их под внимательным взглядом Алексея. Жидкость приторно-сладкая.

Убедившись, что мы действительно проглотили таблетки, он усмехается. — Хорошо. Веселитесь.

Он исчезает обратно в толпу.

Адриана дрожаще выдыхает. — О чёрт… что мы только что приняли?

Я оглядываю комнату, наблюдая за медленными движениями, стеклянными глазами, расслабленными телами, покачивающимися под светом. — Вероятно, МДМА.

Она издаёт маленький скулёж. — Они, блядь, продали тех девушек, Джуд, — шепчет она. — Несовершеннолетние были в белом.

Моя челюсть сжимается. — Я знаю.

— Мне страшно.

— Я знаю.

Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть Влада, входящего в комнату с ещё одной едва одетой женщиной под руку, громко смеющегося, когда он приветствует Алексея через зал. Его глаза обводят комнату, прежде чем остановиться прямо на мне.

Инстинктивно моя рука крепче сжимается на спине Адрианы, притягивая её ближе к моему боку.

Сдвиг становится заметным через тридцать минут. Тепло распространяется сначала в груди, затем по рукам, будто что-то мягкое расслабляет мышцы, о напряжении которых я даже не подозревал. Напряжение в плечах притупляется, постоянная электрическая тревога в нервах затихает до странного, плавающего спокойствия. Свет теперь кажется ярче, цвета мягко перетекают друг в друга, бас приятно вибрирует в рёбрах, а не сотрясает их.

Определённо МДМА.

Сильная, блядь, доза.

Адриана смеётся тише, чем я слышал её за долгое время. Жёсткий страх, живший на её лице днями, тает, пока она двигается рядом со мной, её руки скользят на мои плечи, когда музыка снова меняется.

«Maneater» Нелли Фуртадо начинает играть из динамиков. Она смотрит на меня, и даже если в её глазах всё ещё остаётся тревога, она пытается отпустить себя на

К чёрту.

Я наклоняюсь и целую её. Удар накатывает сильнее, как только наши губы встречаются, грудь заливает внезапная, искусственная волна чего-то, что почти похоже на привязанность, почти на безопасность, хотя я знаю, что это химическая ерунда.

Затем — вспышка.

Лицо в моём разуме. Воспоминание пробивается вперёд. Моё тело мгновенно напрягается, низкий рык почти поднимается в горле.

Убирайся из моей головы.

Забудь обо мне. Пожалуйста.

Забудь её, забудь её, забудь её...

Я притягиваю Адриану ближе и целую её сильнее, прогоняя мысль, сосредотачиваясь только на пульсе музыки, давлении танцующих тел вокруг, искусственной эйфории, пытающейся поглотить всё остальное. Свет стробоскопирует по толпе, отражения вспыхивают на стекле и металле, люди громко смеются и свободно касаются друг друга.

Это не значит, что они могут спасти меня. Я знаю их. Они могут попытаться, но потерпят неудачу. И в конце концов сдадутся. Или я умру.

Песня нарастает, бас вибрирует через пол, и на несколько коротких минут я позволяю себе исчезнуть в шуме, в движении, в тепле, текущем по кровотоку. Всё, чтобы воспоминания не прорвались. Та жизнь теперь кажется такой далёкой.

Мой разум и тело, кажется, полностью разъединены. Я оглядываюсь, наблюдая за танцующими и трущимися людьми вокруг. Я бывал на диких вечеринках за эти годы, принимал наркотики, которые не должен был принимать, но это самое страшное дерьмо, в котором я когда-либо был. Рабов-людей продают, а покупатели принимают МДМА и кружатся друг вокруг друга без единой заботы в этом мире.

Что, блядь, происходит?

Время замедляется, зрение расплывается. Меня здесь нет.

Час спустя я глубоко утопаю в одном из низких бархатных диванов у края комнаты, моё тело тяжёлое и расслабленное так, что почти кажется нереальным. Адриана начала разговаривать с одной из других женщин, так что я устроился здесь. Мои наушники внутри, бас «WASTE» от KXLLSWXTCH вибрирует прямо в череп, песня зациклена снова и снова, пока остальная вечеринка не звучит приглушённо и далёко.

Экстази сильна теперь. Моя голова откидывается на диван, глаза полузакрыты, пока музыка протекает сквозь меня. Впервые за целую вечность моё тело действительно реагирует на что-то — слабая искра возбуждения, притупленная неделями страха, пыток и истощения, внезапно вспыхивает обратно к жизни под влиянием наркотика. Это чувствуется чуждым. Искусственным. Но всё равно... здесь.

Вес ложится на мои колени.

Я сначала даже не открываю глаза. Кто бы это ни был, пахнет сладко, фруктовые духи опускаются вниз, её руки легко ложатся на мои плечи. Это приятно... простое тепло другого тела. И на несколько секунд я позволяю этому случиться, позволяя музыке заглушить всё остальное.

Мои глаза наконец открываются. Блондинка в чёрном белье с идеальным макияжем и идеальной улыбкой. Она красивая. Но она не...

В груди сжимается.

Нет. Не думай о ней.

Остановись.

Остановись. Остановись. Остановись.

Через комнату Адриана смотрит на меня. Она не выглядит злой или ревнивой. Она просто... смотрит. Я осторожно сдвигаю женщину с колен, давая ей маленькую усмешку и игривое сжатие ягодицы, чтобы она засмеялась, а не почувствовала себя отвергнутой. Она легко отворачивается, уже исчезая в толпе.

Я встаю, слегка нетвёрдый, но функциональный, и двигаюсь к Адриане. Она ничего не спрашивает, когда я добираюсь до неё. Я просто поворачиваю голову в сторону выхода.

Её взгляд скользит туда, затем обратно ко мне, прежде чем она кивает. Мы выскальзываем без остановки, и холод ударяет сразу. Снег наконец падает — густые, медленные хлопья дрейфуют в воздухе, покрывая уличные фонари мягким свечением, которое делает весь город красивым. Золотые огни Москвы льются на свежие белые тротуары, далёкий шум транспорта приглушён бурей.

Я всё ещё под кайфом, тепло разливается по кровотоку, несмотря на морозный воздух. Я достаю сигарету, зажигаю её и глубоко вдыхаю, дым приятно жжёт лёгкие, прежде чем я медленно выдыхаю его в ночь.

«WASTE» всё ещё играет в наушниках, припев повторяется снова и снова. Почему-то это меня успокаивает. Я не думаю менять песню... я просто позволяю ей зацикливаться снова и снова.

Адриана идёт рядом, не говоря ни слова. Её, похоже, не беспокоит холод. На самом деле её щёки всё ещё горят последним свечением наркотика.

Чёрная машина стоит через улицу, и я замечаю Эрика и Айдена на передних сиденьях. Наблюдают. Мой телефон вибрирует в кармане. Я смотрю вниз.

Эрик:

Подойди к машине после вашей маленькой прогулки.

Я не отвечаю. Я просто убираю телефон обратно в карман, делаю ещё одну затяжку и смотрю на сияющие огни города, пока снег продолжает падать вокруг нас.

Дни перестают выстраиваться в линию. Утро больше не утро. Это просто когда кто-то открывает шторы, и серый свет ползёт по полу. Иногда полдень. Иногда всё ещё темно. Иногда я просыпаюсь от боли в рёбрах и не помню почему, пока не двигаюсь. Иногда я просыпаюсь от того, что Эрик толкает меня в плечо, говоря одеваться. Поскольку пытки бывают в любое время дня.

Нам с Адрианой теперь тоже дают таблетки. Иногда Алексей сам протягивает их мне, улыбаясь, будто я заслужил угощение или что-то в этом роде. Я даже не знаю, что это за херня, честно. Они не похожи на окси.

Но я всегда принимаю их.

Сначала Адриана просто смотрела, как я их глотаю, но со временем она начала брать стакан из руки Эрика до того, как он доходил до меня, и глотала их сухими. Мы спим в странные часы, иногда падая в середине дня, иногда бодрствуя до рассвета, говоря ни о чём, глядя в потолок. Иногда мы вообще не говорим — просто лежим, её голова на моей груди, оба притворяемся, что тишина мирная. Даже сейчас я не знаю, который час. Всё, что я знаю, — на улице темно. Мой телефон мёртв уже неизвестно сколько из-за моего пренебрежения.

У нас всё ещё не было секса, и я благодарен за это. Интересно, я сломлен в этом смысле теперь после всего, через что прошло моё тело. Как бы она ни прижималась ко мне ночью, я ничего не чувствую. Она не пыталась ничего, потому что, думаю, она чувствует то же самое, что и я. Я вздыхаю и переворачиваюсь, чувствуя присутствие Адрианы рядом.

Я едва уснул, когда внезапный, леденящий кровь крик доносится снаружи. Адриана резко садится рядом в тот

Алексей смеётся над чем-то, что говорит Эрик. Будто они только что, блядь, не убили кого-то. Он смотрит в сторону дома, замечает меня в окне и даёт небольшой кивок, прежде чем продолжить путь к главному зданию.

Я стою там на секунду дольше, чем нужно, руки всё ещё наполовину сжаты в кулаки, прежде чем повернуться обратно. Адриана сидит в кровати, когда я возвращаюсь, одеяло до подбородка. Она не спрашивает, что случилось. Она уже знает. Я скольжу под одеяло рядом с ней, и через мгновение она прячет голову у меня под подбородком. После этого никто из нас почти не спит.

Холодный воздух просачивается через приоткрытую входную дверь, касаясь затылка. Пахнет снегом и лесом. Мы с Адрианой сидим на полу рядом с ней, плечи соприкасаются, сигарета медленно переходит из рук в руки. Маленький гостевой дом тих в три часа ночи.

Кокаин держит мысли в движении, даже когда тела кажутся тяжёлыми, но кайф начинает спадать. Эта острота притупляется. Спуск никогда не бывает весёлым.

Долгое время никто из нас не говорит.

Дым поднимается вверх, исчезая в двери. Я смотрю на него вместо того, чтобы думать. Думать обычно ведёт в никуда.

Я не знаю, сколько я уже в Москве. Недели. Месяцы. Время здесь не кажется реальным. Оно растягивается и складывается само в себя, пока не становится просто… ничем.

Я достаю телефон из кармана, переворачивая его в руке, не разблокируя. На секунду я думаю снова написать Майку. Что-то короткое. Убедиться, что он понял мысль в прошлый раз.

Они, вероятно, теперь оставили Алексея в покое. Я знаю, что он сильно влюблялся в Хизер, так что угроза ей, возможно, наконец сработала.

И даже если они не отступают, что, чёрт возьми, они могут сделать? Свалить его? Маленький Рук не мог коснуться такого. Никто из них не мог. Тот мир кажется меньше с каждым днём. Будто он сжимается, чем дальше я от него.

Я убираю телефон обратно в карман.

Сигарета возвращается ко мне. Я затягиваюсь, медленно выдыхаю в сторону открытой двери, наблюдая, как дым исчезает в холодном воздухе. На мгновение кажется, что никакой другой жизни никогда и не существовало. Будто это… таблетки, ночи, боль… единственное, что когда-либо было реальным.

Адриана шевелится рядом, подтягивая колени ближе к груди. Её плечо сильнее прижимается к моему.

— Ты думаешь, мы переживём это? — тихо спрашивает она, будто комментирует погоду.

Я не отвечаю. Не потому что не хочу. Я просто не знаю как.

Она слегка толкает меня рукой. — Если бы ты мог выбраться отсюда, — говорит она, голос тише, — что бы ты сделал?

Я медленно выдыхаю, глядя в темноту. Я всё ещё не отвечаю. Не могу.

Она издаёт тихий, безрадостный смешок. — Ладно. Я первая.

Сигарета зажата между её пальцами, когда она откидывает голову на стену, глаза уносятся куда-то далеко.

— Я думаю… — начинает она, затем замолкает, будто пробует слова, прежде чем позволить им выйти. — Я хотела бы стать актрисой. Это всегда была моя мечта. — Лёгкая улыбка касается её губ. — Я бы вышла замуж за кого-то… красивого. Наверное, актёра. Кого-то доброго и красивого внутри.

Мои губы дёргаются, почти в улыбку.

Её голос смягчается. — И у меня была бы дочь.

В груди сжимается, я смотрю на неё. — Да?

Она кивает, глядя на деревья за дверным проёмом, будто уже видит это. — Да. Я всегда хотела.

— Как бы ты её назвала?

На этот раз она не колеблется. — Роза, — тихо говорит она.

Я смотрю на неё секунду. — Почему Роза?

Её губы изгибаются, но это печально. — Потому что они растут в невозможных местах. Сквозь бетон, сквозь холод… сквозь всё. И они всё ещё… — Она замолкает, слегка качая головой. — Красивые. Мягкие. Даже после всего.

Я снова смотрю в темноту, сигарета догорает между пальцами.

— А ты? — спрашивает она через мгновение. — Что бы ты сделал?

Я сглатываю, челюсть сжимается. — Я бы вернул это, — говорю я.

Она слегка поворачивает голову. — Вернул что?

— Мою жизнь. — Слова выходят грубо. — Ту, которую у меня украли.

Я смотрю прямо перед собой, почти ничего не видя.

— Я бы вернулся в то время до всего этого. До Нолана. До… — Я обрываю себя, качая головой раз. — Я бы всё вернул и действительно прожил это.

Адриана ничего не говорит. Она просто кладёт голову мне на плечо. Мы сидим так, передавая сигарету туда-сюда, холодный воздух заползает вокруг, оба смотрим в мир, который кажется невозможным далёким.

Глава 29

МАЙК ПРЕСКОТТ

Блядь. Я перечитываю сообщения, которые прислал мне Джуд, большой палец скользит вверх и вниз, будто слова могут измениться, если я посмотрю на них достаточно раз. Они не меняются.

«Ты понятия не имеешь, с кем связываешься».

«Я знаю, кому именно он планирует продать её, если вы продолжите копать».

«Он грёбаный плохой человек, Майк».

«Если вы появитесь, я убью вас сам. Всех вас».

Мой желудок падает всё ниже с каждым разом, будто у этого нет дна. Это было почти час назад. Я пытался позвонить ему сразу — один раз, два, шесть грёбаных раз, — но меня снова заблокировали. Он связался достаточно надолго, чтобы вырвать моё сердце и засунуть его обратно в грудь боком.

Ублюдок.

Хизер прижалась ко мне на одном конце дивана, крепко спит. Её рука лежит на моём животе, дыхание тёплое и мягкое у моего горла. Эмма и Адела свернулись на другом конце дивана под общим одеялом, смотрят «Ходячий замок Хаула». Наверное, это любимый фильм Эммы для утешения. Она смотрит его, когда ей грустно, или когда она перегружена, или когда пытается не думать слишком много. Я не большой фанат мультфильмов, но, блядь, он реально хорош. Цвета мягкие, музыка нежная. Мне это сейчас нравится.

Я никогда не рассказывал Эмме или Хизер ни об одном из его контактов. Я чувствую себя мудаком, но не хочу их пугать. Не тогда, когда они наконец чувствуют надежду, что у нас есть шанс помочь ему. Но Рэйфу я сказал. Он просто ответил, что они определённо ковыряются в голове Джуда. Либо Джуд искренне не хочет, чтобы его спасали, либо

Рэйф — безумный ублюдок, но он правильного типа. Адела идеально ему подходит. Она тьма, обёрнутая в горячее тело и умный мозг.

Нико расхаживает по столовой с ноутбуком, бормоча себе под нос, как безумец с дикими глазами и беспокойной энергией. Тем временем Киран мёртвым сном спит в большом кресле, рот открыт, руки скрещены, будто ничто на земле не может его потревожить. Кажется, он из всех них тот, кому на всё, блядь, плевать.

Хизер шевелится, издавая мягкий звук у моей шеи. Мой член дёргается автоматически. Господи Иисусе.

Я инстинктивно крепче обнимаю её, наслаждаясь её теплом, её весом и реальностью того, что она моя. Эта женщина перевернула весь мой мир с ног на голову, и я не жалею ни секунды. Слава богу за это.

Эмма смеётся над чем-то, что говорит Адела, и это бьёт прямо в грудь. Солнечный свет в человеческой форме, эта девушка. Смотреть на неё рядом с Аделой почти смешно. Рай и ад делят одно пушистое одеяло.

Я пытаюсь остаться здесь. Правда пытаюсь. Но я не могу, блядь, сосредоточиться. Всё, что я слышу, — голос Джуда из первого звонка. Ярость в нём была ужасной, будто он едва держал себя в руках. Он не звучал как Джуд. Не как тот, которого я знаю.

А теперь...

«Если вы появитесь, я убью вас сам».

Что они, блядь, с тобой сделали?

Я тяжело сглатываю, глядя на красивое спящее лицо Хизер. Угроза Джуда сработала. Я не буду притворяться, что нет. Мысль о том, что Хизер или Эмма окажутся под перекрёстным огнём, вызывает у меня тошноту. Если уход держит их в безопасности...

Мысль не заканчивается, потому что вторая половина хуже. Если я уйду, Джуд будет терпеть жестокий ад, который никто из нас даже не может вообразить. И это, возможно, уже убивает его.

Голос Рэйфа внезапно возвращает меня из мыслей. — Есть.

Секундой позже Нико издаёт резкий смех триумфа. — Не может быть, — говорит он. — Не может быть, блядь, что это сработало. — Оба откидываются от ноутбуков за обеденным столом, ухмыляясь как маньяки.

Эмма мгновенно ставит фильм на паузу, одеяло соскальзывает с плеч, когда она вскакивает с дивана. — Что? Что случилось?

Рэйф жестом подзывает её, касаясь экрана. — Тот флаг мониторинга, который мы зацепили два дня назад? Его нет. Полностью перенаправили трафик через чистую цепочку. Если кто-то попытается отследить нас теперь, они будут гоняться за призраками по пяти разным странам.

Нико кивает, глаза сияют. — Мы просто исчезли.

Эмма зажимает рот рукой, облегчение обрушивается на неё так быстро, что она почти плачет. — Вы серьёзно?

— Ага, — говорит Рэйф. — Мы ещё не закончили. Его частные серверы всё ещё заблокированы многоуровневой аутентификацией, и это займёт время, но по крайней мере теперь мы можем работать, не объявляя о себе каждые пять минут.

— То есть, — добавляет Нико, — мы можем копаться в финансах и внутренней переписке без сигналов тревоги. Если есть цепочка переводов, безопасные дома, подставные счета… мы найдём.

Эмма тяжело выдыхает, затем внезапно разворачивается и бежит обратно к дивану. Прежде чем я успеваю среагировать, её руки обхватывают мои плечи сзади, подбородок легко ложится на мою макушку. — Они сделали это, — шепчет она, целуя мои волосы. — Мы продвигаемся.

— Хорошо, — бормочу я, слегка сжимая её запястье. На днях, когда нас засекли, Рэйф ругался несколько раз, пока пальцы Аделы летали по клавиатуре. Они спасли наше местоположение от отслеживания, слава богу. Так что это отличные новости.

Она исчезает так же быстро, спеша обратно к обеденному столу, где Рэйф и Нико уже открывают новые окна, указывая на строки данных, как дети, показывающие научный проект.

Через диван Адела едва двигается, бокал с вином в руке, полностью поглощённая фильмом снова, будто за ней могут происходить взрывы, а она всё равно досмотрит сцену до конца. — Хаул горячий, — бормочет она.

— Мультяшный персонаж? Серьёзно?

— Ага, — быстро отвечает она. — Боже мой.

Я фыркаю.

Хизер шевелится рядом, просыпаясь от внезапного шума. — Что происходит?

Эмма оглядывается через плечо, широко улыбаясь. — Они стёрли след! Теперь мы вне зоны видимости.

Облегчение мелькает на лице Хизер, и моё сердце подпрыгивает при виде этого. Её карие глаза, её светлые волосы в беспорядке, то, как надежда появляется на её лице прежде, чем она успевает её скрыть. Это чертовски мило.

Она садится. — Серьёзно?

— Серьёзно, — кричит Нико. — Работы ещё много, но мы снова в деле.

Хизер усмехается и вскакивает с дивана, направляясь к ним, уже засыпая Рэйфа вопросами, пока он разворачивает ноутбук, чтобы она могла видеть экран. Их возбуждённые голоса сливаются после этого, пока я остаюсь на месте, откидываясь на подушки. Камин под телевизором тихо потрескивает, пламя медленно колышется оранжевыми волнами за стеклом. Я смотрю на них некоторое время, позволяя теплу коснуться лица, пытаясь оставаться в моменте, в котором, кажется, живут все остальные.

Но мои мысли всё равно уносятся.

— Воспоминание ~

Мы с Джудом развалились на маленьком столике у окна в нашем отеле, деля последнее пиво из мини-бара, пока Лос-Анджелес сияет снаружи. По соседству я всё ещё слышу смех Финника сквозь стену, наверное, он всё ещё отходит после того, как вытащил Ками из бара, прежде чем она ударила вышибалу. Она была так пьяна, что попыталась наехать на парня, будто реально думала, что победит. Финник просто перекинул её через плечо и вышел, будто это был обычный вторник. Бедный ублюдок. Она такая заноза в заднице.

Я качаю головой, усмехаясь воспоминанию, затем смотрю на Джуда. — Так что там с той девушкой сегодня вечером? Брюнетка. Она буквально лезла на тебя, как на дерево.

Джуд фыркает, запрокидывая бутылку. — Не имело значения.

— По виду не скажешь.

Он тихо смеётся, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Даже если бы я хотел, не мог бы. Адриана владеет моей задницей. Писал ей половину ночи. Она с Ноланом на какой-то встрече завтра, и она уже в плохом настроении.

Я закатываю глаза. — Меня бы это не остановило. Адри — злобная сучка.

Он усмехается. — Ага. Правда.

Что-то мелькает на его лице сразу после этих слов, но исчезает, прежде чем я успеваю понять.

Я делаю ещё глоток, наблюдая за ним поверх горлышка

Он сначала пожимает плечами, будто это ничего, откидываясь на стул, взгляд устремляется в потолок. — Просто… много думал об Эмме сегодня вечером, чувак.

Я слегка хмурюсь. Я знаю это имя. Знаю историю. Девушка, которую он оставил четыре года назад, потому что Нолан решил его шантажировать. Он ушёл, чтобы уберечь её от всего этого дерьма и опасности.

Джуд смотрит на бутылку в руках секунду, медленно перекатывая её между ладонями. — Не знаю, — тихо говорит он. — Ночью я думаю, что наконец пережил её, а затем что-то случайное ударяет, и она просто… снова здесь.

Он выдыхает, качая головой раз, почти смущаясь признания.

— Если у меня когда-нибудь будет шанс быть с ней снова, — бормочет он, больше себе, чем мне, — я никогда её не отпущу.

Я тихо фыркаю, касаясь его ноги своей.

Мы допиваем пиво, веки тяжелеют с каждой секундой. Когда мы наконец падаем, хотя в отеле дали две кровати, Джуд падает на ту, что ближе к стене, а я оказываюсь рядом с ним. Мы слишком уставшие, чтобы заботиться.

Какое-то время слышен только звук кондиционера и далёкий шум машин снаружи. Я переворачиваюсь на бок, уже наполовину спящий, когда замечаю слабое свечение экрана телефона Джуда в темноте. Он лежит на спине, бумажник открыт в одной руке, глядя на что-то внутри. Мне не нужно видеть, чтобы знать, что это.

Это её фото.

Через мгновение он тихо выдыхает, убирает фото обратно и закрывает бумажник. Свет исчезает. Он усаживается на матрас, глядя в потолок, будто всё ещё где-то в другом месте. Я закрываю глаза, притворяясь, что не заметил, но я всегда замечаю.

~*~

Тогда я не придал значения той ночи. Не осознавал, насколько тот момент был важен. Усталость внезапно накрывает меня, и я поднимаюсь с дивана.

— Эй, — шепчу я Хизер, касаясь пальцами её руки. — Я, наверное, пойду спать. Идёшь?

Она сразу кивает, уже скользя рукой в мою. — Ага. Я тоже устала.

Мы желаем всем спокойной ночи — Эмма едва отрывается от экранов ноутбуков, Адела лениво поднимает бокал с вином в салюте, а затем мы с Хизер поднимаемся в спальню. Как только мы входим, она снимает носки и сразу забирается в кровать, натягивая одеяло с мягким вздохом.

Она смотрит, как я выключаю свет, снимаю футболку и отбрасываю её в сторону. — Как ты себя чувствуешь? — мягко спрашивает она. — На субоксоне?

Я закатываю глаза, усмехаясь, заползая в кровать рядом с ней. — Ты имеешь в виду, как твой пациент, медсестра Хардин?

Она толкает меня коленом. — Я серьёзно, Мика.

Моё сердце теплеет от её дурацкого прозвища. — Я знаю. — Я устраиваюсь на подушке, поворачиваясь к ней. — Я чувствую себя хорошо. Правда хорошо. Лучше, чем за долгое время. — Я замолкаю, затем добавляю тише: — Это первое, что заставляет меня чувствовать, что у меня действительно есть шанс остаться чистым. Слезть с игл — это... редкость. Но это лекарство даёт мне надежду на себя. И на Джуда.

Её выражение смягчается, та красивая маленькая улыбка, которую я хочу обожать вечно. Она тянется, проводя пальцами по моей челюсти. — Я очень горжусь тобой.

— Спасибо.

Мы лежим так минуту, просто глядя друг на друга, дом тих вокруг.

Она колеблется, покусывая губу. — Я всё ещё нервничаю из-за плана Рэйфа. На балу.

— Ага, — признаюсь я. — Я тоже. — Я медленно выдыхаю. — Но, если кто-то знает, что делает, так это он.

Она кивает, хотя я вижу, что нервы всё ещё там. — Я очень благодарна, что встретила тебя.

Я проглатываю внезапный ком в горле, тепло разливается в груди. Такое, от которого все эмоции бегут внутри. — Я люблю тебя, Хизер. — Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их обдумать.

Она замирает. И сразу у меня падает желудок от осознания того, что я только что сказал. Впервые, без возможности отступить, без шутливого тона, чтобы смягчить. Я открываю рот, наполовину готовый пробормотать неловкое продолжение, но прежде чем я успеваю, она тянется и обхватывает моё лицо обеими руками.

— Я тоже тебя люблю, Майк, — мягко говорит она. — Думаю, я люблю тебя уже некоторое время.

Облегчение накатывает так быстро, что я почти смеюсь. — Да? Хорошо. Потому что… ага. То же самое. Я знаю, это не самый романтичный момент. Но я никогда не чувствовал ничего подобного ни к кому. Ты невероятная женщина.

Она качает головой, улыбаясь. — Нет. Это идеально. Обещаю.

Я не могу удержаться, моя рука скользит к её затылку, пальцы мягко путаются в её волосах, когда я притягиваю её ближе и целую. Она издаёт мягкий стон в мой рот, и жар проходит сквозь меня. Поцелуй медленно углубляется, и вскоре одежда сброшена. И когда я внутри неё, нет ничего, что заставляло бы меня чувствовать себя безопаснее. Любимее. Я наконец понимаю, что Джуд всегда говорил мне о том, когда у тебя есть секс и любовь вместе… это потусторонний опыт. Я никогда этого не знал, потому что никогда никого не любил.

Но вот я, любя эту девушку всем, что у меня есть. Чем сильнее она целует меня, тем больше мои мысли тают, хотя бы сейчас. Мне страшно, но она проглатывает мои страхи каждым движением языка. Её пальцы путаются в моих волосах, когда я вхожу сильнее, глубже. Но не быстрее. И когда она ломается для меня, стонет моё имя, я теряю всё в ней.

Я целую её, когда моя разрядка обрушивается на меня. И впервые за дни мой разум наконец затихает. Я люблю её. И она любит меня.

Глава 30

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Маска ухмыляется мне с моих рук, мой большой палец медленно скользит по этой пиздецовой улыбке. Я всё ещё чувствую оковы на запястьях, хотя их сняли час назад.

Сегодня было плохо.

Не как обычно плохо. Не рутинная боль, «урок». Это было дольше и... злее. Будто Алексей проснулся и решил, что ещё одну часть меня нужно отрезать. Я сглатываю, но в горле всё ещё вкус крови.

Я знаю, что теряю себя. Я чувствую это в реальном времени — мысли ускользают, воспоминания стираются, та ярость, которую я так долго пытался обуздать, снова разгорается. Иногда я замечаю, что смотрю в никуда целыми минутами. Иногда я смотрю на свои руки, и они не чувствуются моими.

А сегодня вечером мне предстоит убить четырёх мужчин.

Я издаю сухой смешок, всё ещё глядя на маску. — Насыщенный день.

Голос Алексея прокручивается в голове: «Встреча с партнёрами. Они

Эрик заходит на кухню, поправляя манжеты костюма. Его взгляд скользит мимо меня, почти сразу загораясь. — Ну, — говорит он плавно, — как же ты шикарно выглядишь.

Я оглядываюсь через плечо.

Адриана стоит у двери, уже одетая. Красное платье идеально облегает её тело. Она выглядит красиво, да, но в основном она выглядит напряжённой. Её плечи всегда напряжены, когда она рядом с кем-то, кроме меня.

Эрик делает медленный шаг к ней, улыбка становится шире. — Идеальный выбор.

Она не улыбается в ответ. — Я не пойду с тобой.

Его выражение почти не меняется. Просто маленький вздох, будто она слегка его обременила. — Пойдёшь.

— Нет.

Он закатывает глаза, затем небрежно машет в мою сторону. — Твой парень присоединится позже. — Его тон становится слегка забавным. — После того, как закончит своё задание.

Её взгляд резко переключается на меня, беспокойство мелькает на лице. Я даю ей маленький кивок, что примерно единственное утешение, которое я могу предложить сейчас. Я выживу. Вот что значит кивок.

Я всегда, блядь, выживаю.

Эрик тянется к её руке, уже устав от разговора. — Идём. Мы уходим.

Она сопротивляется полсекунды, затем позволяет ему вести её к выходу, но не раньше, чем бросает ещё один взгляд через плечо на меня. Я хочу сказать ей, что всё будет хорошо. Я не говорю, потому что мы оба знаем, что это была бы ложь. Я, по крайней мере, не очень обеспокоен тем, что Эрик посмеет причинить ей боль, учитывая, что я убил нахрен последнего, кто это сделал.

Дверь закрывается за ними, и я остаюсь в тишине гостевого дома. Я смотрю на маску ещё несколько секунд, затем кладу её на стойку. Моё отражение ловится в маленьком зеркале на стене, и мои глаза темнее, чем я помню, свежий синяк на челюсти. Славянский кулон тёплый на груди.

— Давай покончим с этим, — бормочу я, хватая ключи и пистолет. Я направляюсь к машине, каждый шаг чувствуется как замедленная съёмка, пока я думаю о том, что собираюсь сделать. Я никогда не убивал так много людей за раз. Но я не нервничаю. Если они убьют меня, они, блядь, убьют меня. Мне уже всё равно. Нужно чувствовать, чтобы волноваться.

Я сажусь за руль Ламборджини, бросаю пистолет в отделение на пассажирской стороне и завожу двигатель. Его рёв достаточно громкий, чтобы заглушить мысли на секунду. Всего на секунду.

Двигатель ревёт, когда я выжимаю машину быстрее, огни города расплываются в длинные полосы через лобовое стекло. «The Undertaker (Renholder Mix)» от Puscifer грохочет из динамиков, бас бьёт достаточно сильно, чтобы rattled двери. Это громко и агрессивно, что идеально для меня сейчас.

Маска сидит на пассажирском сиденье, наклонена ко мне, будто смотрит на меня с этой ужасной улыбкой и пустыми глазами. Я смотрю на неё раз на красный свет, затем отворачиваюсь, моё тело впитывает каждый удар музыки. Свет загорается зелёным, и я жму на газ.

Место Алексея — старый складской район у реки, в основном заброшенный, кроме случайных ночных поставок. Здесь тихо и изолированно, идеальное место для убийства. Песня продолжается, когда я въезжаю на парковку, шины слегка хрустят по гравию. Я глушу двигатель, но оставляю музыку играть ещё секунду, позволяя последнему жестокому пульсу звука заполнить машину, прежде чем всё погружается в тишину.

Моё сердцебиение звучит громче без неё.

Я беру маску и переворачиваю в руках, прежде чем надеть её на лицо. Грудь сразу успокаивается, как только она на месте, будто я только что вошёл в версию себя, с которой мне наиболее комфортно. Пистолет чувствуется устойчиво в руке, когда я иду к боковому входу, описанному Алексеем. Я толкаю его и захожу внутрь.

Четыре мужчины стоят вокруг складного стола, усеянного бумагами и открытым ноутбуком. Разговор обрывается, как только они видят меня. Сначала замешательство, затем быстро переходит в напряжение. Один из них начинает говорить.

— Кто, блядь...

Я поднимаю пистолет. Два выстрела разносятся по комнате, оглушительные в замкнутом пространстве. Первый мужчина падает до того, как затихает эхо, и я знаю, что он мёртв мгновенно. Второй падает через стол, стул с визгом скользит по бетонному полу. Двое других даже не успевают бежать.

Один хватается за бок, кровь уже расползается по рубашке, где пуля попала в живот. Другой спотыкается, падая на одно колено, пытаясь дотянуться до чего-то, спрятанного у пояса. Но я стреляю в него снова, прежде чем его рука добирается туда.

Тишина следует, кроме прерывистого дыхания двоих всё ещё живых. Я стою там мгновение, пистолет слегка опущен, наблюдая, как они борются. Во мне ничего не шевелится. Никаких бешеных мыслей, говорящих остановиться. Просто плоское, отстранённое осознание того, что это происходит и что я тот, кто это делает.

Один из мужчин смотрит на меня, глаза широки от паники. — П — пожалуйста...

Я подхожу уверенными шагами. Он пытается отползти, оставляя за собой кровавый след, пальцы беспомощно скользят по полу.

Я приставляю пистолет к его лбу и нажимаю на спусковой крючок.

Последний живой мужчина хрипит где-то позади. Я поворачиваюсь, делаю несколько шагов и приседаю рядом с ним. Он дрожит, пытаясь прижать обе руки к ране на животе, будто может удержать себя вместе усилием воли. На секунду я просто смотрю, как он дышит.

Вдох. Выдох. Вдох.

Я жду, пока он не встречает мой взгляд сквозь маску. Затем я стреляю. Звук разносится, затем оставляет склад полностью поглощённым неподвижностью.

Четыре тела. Готово.

Я медленно выпрямляюсь, сканируя комнату по привычке, хотя уже знаю, что здесь больше никого нет. Всё ещё ничего. Никакой реакции или эмоции не найти. Будто та часть меня, которая когда-то чувствовала, не пережила последние несколько месяцев. Будто они вырезали её кусок за куском, пока не осталось ничего, что могло бы возражать против того, что делают мои руки. Всё ещё сжимая пистолет, я перешагиваю через упавший стул и направляюсь обратно к двери, не оглядываясь. Затем я пишу Алексею.

«Готово. Еду».

Маска снова лежит на пассажирском сиденье всю дорогу. Я издаю тихий, безрадостный смешок над абсурдностью этого. Город сияет вокруг, мет, принятый ранее, всё ещё в крови. Мои руки чувствуют себя устойчивыми, но остальное чувствуется… странно. Наверное, я должен был привыкнуть к такому дерьму.

Я смотрю на свой полностью чёрный костюм, выглядя как кто-то, кто принадлежит на верхнем этаже роскошного здания. Возможно, работающий с

Городской пентхаус Алексея возвышается над кварталом, тёплый свет струится из окон на фоне тёмного неба. Парковщик забирает машину без слов, и я хватаю маску с сиденья, прежде чем выйти, небрежно запихивая её в бардачок. Поездка в лифте наполнена инструментальной музыкой из скрытых динамиков. Я смотрю на своё отражение в зеркальной стене — глаза пустые, поза расслабленная, выражение почти скучающее. Думаю, я выгляжу нормально. Я не выгляжу так, будто что-то не так.

Двери разъезжаются, и звук ударяет меня сразу. Музыка с тяжёлым басом, смех, перекрывающийся гул разговоров. Затем пульсирующие фиолетовые, красные и синие огни. Гостиная пентхауса простирается широко, силуэт города виден через огромные окна от пола до потолка. Группы людей движутся по мраморным полам, напитки в руках, тела лениво покачиваются в такт музыке.

Это спокойнее, чем прошлое мероприятие. Кажется, меньше политиков, но всё равно грязно по-своему. Я захожу, едва успевая сделать три шага, как Адриана находит меня. Её красное платье ловит свет, как жидкий огонь, когда она пробивается сквозь толпу, облегчение мелькает на её лице, как только она видит меня. Её руки легко ложатся на мои плечи, глаза сканируют моё лицо, будто проверяя повреждения.

— Ты пришёл позже, чем я думала, — тихо говорит она.

— Я в порядке.

Она изучает меня ещё мгновение, и я вижу, что она видит пустоту за моими глазами. Я не пытаюсь это скрыть. У меня нет энергии. Прежде чем она успевает сказать что-то ещё, официант проходит с подносом шотов с водкой. Женщина едва одета — кружево, лямки и ничего больше. Обычная эстетика Алексея.

Я беру один бокал. Затем другой. Затем третий. Жжение едва ощущается.

— Господи, Джуд, — шепчет Адриана, касаясь моего запястья. — Может, помедленнее...

Я отмахиваюсь и опрокидываю четвёртый шот, ставя пустые бокалы на поднос, не глядя на неё. Сегодня я не могу чувствовать ничего. Даже немного. Возможно, алкоголь позволит что-то почувствовать.

Рука тепло ложится на моё плечо, и я уже знаю, кто это. — Вот он, — говорит Алексей, улыбаясь, как гордый наставник. — Отличная работа сегодня.

Я не отвечаю. Я просто смотрю вперёд, глаза расфокусированы.

Он тихо усмехается, затем ведёт меня на несколько шагов от центра комнаты. Адриана автоматически следует, оставаясь достаточно близко, чтобы её плечо касалось моего.

— Я хотел кое-что проверить, — небрежно говорит Алексей, уже залезая во внутренний карман пиджака. — Ты был так хорош.

Я почти не обращаю внимания... пока он не достаёт фото. Как только я вижу его, всё моё тело застывает. Жар поднимается по позвоночнику так быстро, что почти похоже на ещё один электрический разряд. Мои зубы сжимаются так сильно, что могут треснуть, дыхание становится резким через нос, когда образ врезается в моё зрение.

Она.

Каждая мышца в плечах инстинктивно напрягается, кулаки сжимаются по бокам. Жестокое желание поднимается в груди, будто переключатель включается без предупреждения. — Убери её с моего грёбаного лица, — рявкаю я.

Алексей не убирает фото. Если что, его улыбка слегка углубляется. — Почему?

— Я сказал, убери её.

— Почему? — повторяет он.

Мой пульс бьётся в ушах, кожа горит, будто я хочу разорвать что-то на части, просто чтобы это чувство прекратилось. — Я не хочу иметь с ней ничего общего, — говорю я, каждое слово пропитано яростью. — Ничего. Теперь убери её. С моего. Грёбаного. Лица.

Тишина длится полсекунды. Затем Алексей наконец опускает фото, явно удовлетворённый. — Хорошо, — шепчет он. Он снова похлопывает меня по плечу, почти ласково, прежде чем отойти поприветствовать кого-то через комнату, оставляя меня стоять с эхом этой вспышки ярости, всё ещё вибрирующей в груди.

Адриана внимательно наблюдает за мной, замешательство и беспокойство переплетены в её выражении, но я не смотрю на неё. Я просто тянусь за ещё одним напитком, когда официант проходит мимо.

Ублюдок. Этот грёбаный ублюдок.

Одна секунда я стою там, эхо его одобрения всё ещё звенит в ушах, а в следующую я двигаюсь сквозь толпу, почти не чувствуя, как ноги касаются пола. Тела расплываются мимо, смеющиеся, танцующие, руки скользят по коже, рты прижаты друг к другу на диванах и у стен. Кто-то проливает напиток. Кто-то ещё кричит поверх музыки. Басс пульсирует сквозь мрамор и мои кости.

Ничто из этого не кажется реальным.

Моя голова лёгкая, громкая и так, блядь, далеко от тела.

Адриана говорит что-то позади, возможно, моё имя, но слова не доходят. Они растворяются где-то прежде, чем я могу их понять. Затем музыка меняется. Первые ноты «Entombed» Deftones проходят через комнату, прорезая весь шум в моей голове. Внезапно это единственное, что я слышу. Единственное, что кажется достаточно острым, чтобы дышать. Моё сердце наполняется чем-то, чему я не могу дать название. Я двигаюсь к балкону не думая.

Нет. Как это может происходить?

Забудь её, забудь её, забудь её, забудь её...

Стеклянная дверь скользит, и зима обрушивается на меня — ледяной ветер, кружащийся снег, воздух настолько холодный, что обжигает лёгкие. Мои руки автоматически сжимают металлические перила, пальцы смыкаются вокруг ледяного края, когда я шагаю вперёд.

Город простирается внизу, бесконечные огни, разбросанные по темноте, как какой-то далёкий сон. Мы высоко. Выше, чем я ожидал. Мои зубы сразу стучат от ветра.

Так далеко внизу.

На мгновение я просто смотрю. Песня нарастает позади, и напряжение в груди ослабевает. Затем оно полностью разваливается, и всё начинает расплываться. Огни сливаются. Даже мои руки не выглядят так, будто принадлежат мне, пальцы согнуты так, будто кто-то другой управляет ими.

Я чувствую… отстранённость. Будто я вышел из собственного тела и забыл, как вернуться. Странная мысль проносится в голове:

Это было бы легко. Один шаг. Одно смещение веса вперёд. Гравитация сделает остальное.

Ветер хлещет по волосам, треплет края моего пиджака, снег оседает на ресницах, когда я медленно моргаю на холоде. Мой пульс бьётся где-то далеко.

Я не чувствую себя Джудом.

Джуд не существует здесь.

Он был тем, кто любил музыку. Тем, кто смеялся, запрокинув голову, и давал обещания, которые знал, что сдержит. Тем, кто был добрым, хорошим и полным жизни...

Этого человека больше нет.

То, что осталось, — что-то другое. Что-то холоднее, что подходит маске лучше, чем когда-либо подходило лицу. Призрак в дорогом костюме. Моя хватка на перилах крепчает, когда мысль оседает, и на одну застывшую секунду я наклоняюсь вперёд, глядя вниз, в головокружительную пропасть. Затем —

Руки врезаются в мои плечи.

Меня резко дёргают назад, так что позвоночник ударяется о стену позади,

Я не понимаю ничего, что она говорит. Я слышу только песню. В груди сжимается, и сломанный звук пробивается вверх по горлу, вырываясь прежде, чем я могу остановить.

— Я… — Мой голос выходит тонким, нестабильным. — Я не я.

Её выражение становится встревоженным, но она не отпускает. Вместо этого она притягивает меня вперёд, обхватывая руками, прижимая к себе. Снег собирается на её каштановых волосах, тоже развеваемых ветром.

Песня снова играет? Или она просто не закончилась? Время вообще работает? Потому что я всё ещё слышу её.

Я не обнимаю её в ответ сразу. Я просто стою, напряжённый и дрожащий, глядя мимо её плеча в открытое небо, отчаянно пытаясь найти внутри себя что-то, за что можно ухватиться. Что-то, что напомнит мне, что я жив и человек.

Но там ничего нет.

Я вваливаюсь в дверь гостевого дома и позволяю ей захлопнуться за нами. Мир всё ещё слегка наклоняется, водка и мет сражаются в кровотоке, ни один не побеждает. Моя голова гудит. Руки не перестают трястись. Я не знаю, от холода ли это, от отхода или от того, как момент на балконе всё ещё прокручивается вспышками за глазом. Падение, ветер, внезапная мысль о том, как легко было бы просто умереть.

Адриана следует за мной внутрь тихо. Я сначала не смотрю на неё. Я просто упираюсь ладонями в стену, тяжело дыша, глядя в ничто. Затем она произносит моё имя. Это мягко и осторожно.

Что-то в груди резко скручивается, и прежде чем я успеваю подумать, я поворачиваюсь и хватаю её, притягивая к себе. Мой рот находит её, грубо и отчаянно, будто я пытаюсь утопить что-то внутри себя. Она ахает, удивлённая, но целует меня в ответ на секунду, её пальцы впиваются в мой пиджак. Я не останавливаюсь. Я веду её назад в спальню, наши шаги неуклюжие и несбалансированные. Мы врезаемся в дверной косяк, моё плечо принимает удар. Моё бедро ударяется об острый угол комода. Я почти не чувствую. Голова кружится.

Я толкаю её назад, и она падает на кровать. Я не даю ей времени заговорить. Я забираюсь на неё, загоняя её тело своим, колени вдавливаются в матрас по обе стороны от её бёдер.

Мои руки трясутся. Я чувствую дрожь в пальцах, когда они тянутся к моему ремню. Я расстёгиваю пряжку на автопилоте. Затем пуговицу и молнию штанов.

Прежде чем я успеваю потерять себя полностью, рука Адрианы поднимается, её пальцы обхватывают моё запястье, и это останавливает меня. — Эй, — говорит она, голос хриплый. — Посмотри на меня.

Я заставляю свой взгляд встретиться с её. Её выражение не удовлетворённое. Оно… нервное.

— Ты не здесь, — мягко говорит она.

Я смотрю на неё. Правда висит между нами. Мои штаны всё ещё наполовину расстёгнуты, сердце колотится о рёбра. Физическая боль всё ещё здесь. — Почему тебя это, блядь, волнует? — говорю я, голос ровный. — Раньше это тебя никогда не беспокоило, когда ты использовала моё тело.

Её губы приоткрываются, глаза слегка расширяются. Но она ничего не говорит.

Я тяжело вздыхаю через нос, глядя на неё с пустым лицом. — Ответь мне, — требую я, обхватывая её горло и сжимая достаточно, чтобы доказать свою точку. Как она смеет отказывать мне, когда всё, что она делала, — это брала у меня. Что-то уродливое шевелится внутри меня, и на долю секунды я представляю, как душу её. Я мог бы причинить ей боль. По-настоящему больно на этот раз. Я мог бы трахать её так сильно, что она не сможет ходить. Моё тело покалывает, когда я представляю силу этого. Контроль. Брать то, что я хочу, потому что никто никогда не спрашивал меня, прежде чем брать у меня.

— Почему ты вдруг притворяешься, что у тебя есть моральный хребет? — спрашиваю я, слыша, как ужасно я звучу, даже когда слова срываются. Она извивается подо мной, и я прижимаю её обратно к матрасу не думая, моя хватка крепчает.

— Я... мне страшно, Джуд, — шепчет она. — Остановись.

— О? Ты скучаешь по власти, которая у тебя была раньше? Вот оно что? — Мой голос холодный, отстранённый, будто кто-то другой говорит через мой рот. Я не думаю, что моргал минутами. Я наклоняю голову и впиваюсь зубами в её горло. Она взвизгивает, её тело напрягается подо мной. Всё моё тело вибрирует от ярости, направленной на физическое облегчение. И затем что-то щёлкает.

И я вдруг вижу, кем я собираюсь стать.

Нет.

Я отталкиваюсь от неё так быстро, что падаю с кровати, проводя обеими руками по волосам, грудь вздымается. — Прости, — хриплю я, слова вырываются из меня. — Я — блядь. Прости.

Адриана медленно садится, глядя на меня так, будто всё ещё искренне боится, что я причиню ей боль. Она держится за горло, куда я укусил.

Хорошо, сучка. Бойся меня, блядь.

Нет, нет, нет, нет...

— Я почти... — Мой голос срывается. Я сильно качаю головой, встаю, прохаживаясь раз, два, будто могу перешагнуть это чувство потери контроля. Алексей нашёл демона внутри меня и выманил его на поверхность. Мои руки не перестают трястись. Я думал, что у меня ещё есть черта. Я даже не знаю, где она теперь.

Я падаю на пол и остаюсь там надолго, глядя в ничто, пытаясь замедлить стук в груди. Матрас тихо скрипит позади. Я сначала не поворачиваюсь. Я не доверяю тому, что увижу на её лице.

Тихие шаги пересекают пол. Затем она опускается рядом, оставляя несколько дюймов пространства между нами, пока мы сидим у кровати. Никто из нас не говорит. Комната тусклая, единственный свет от лампы у окна, всё залито тусклым золотым туманом, который делает ночь тяжелее, чем она уже есть.

Проходят минуты. Может, больше, я не знаю.

Она кладёт свою руку на мою, и моё горло сжимается. Я не отодвигаюсь. Мы просто сидим так, дыша одним тихим воздухом, два человека, которые не знают, как исправить то, что происходит, но не готовы сидеть через это в одиночестве. Я смотрю в пол и тяжело сглатываю.

— Я не хотел, — говорю я наконец, голос хриплый и едва слышный.

— Я

Хотел бы я верить ей... но я не верю.

Глава 31

ДЖУД ГРЕЙВЗ

На этот раз они не бросают меня в комнату. Они вводят меня. И когда я проснулся, Адрианы не было рядом. Так я понял, что что-то не так. Эрик справа, Айден слева. Они ведут меня вниз, в подвал, и закрывают за нами дверь.

Алексей уже внутри, небрежно прислонившись к металлическому столу, рукава закатаны до локтей, будто он готовится к бумажной работе, а не к чему-то подобному. — Доброе утро, — приятно говорит он.

Моя челюсть сжимается. Я не отвечаю. Но затем мой взгляд метается и останавливается на Адриане. Она сидит через комнату, запястья прикованы к подлокотникам стула, лодыжки связаны, полоска марли свободно заклеена у рта — больше символически, чем необходимо. Её глаза широки, когда они встречаются с моими. В её взгляде мелькают и облегчение, и ужас.

Что-то скручивается в груди, и Алексей быстро это замечает.

— Расслабься, — легко говорит он. — Это не наказание. Это просто оценка.

Эрик нажимает рукой на моё плечо и подталкивает меня в центр комнаты. Сегодня на мне нет оков, и это тревожит.

— Стой неподвижно, — говорит Алексей. — Руки по швам.

Я просто смотрю на него мгновение, пытаясь понять, что он собирается делать.

— подчиняться, — повторяет он. Подчинись.

Как будто моё тело не может иначе, я делаю, как он говорит.

Айден подходит ближе сзади. Он не касается меня, но он достаточно близко, чтобы я чувствовал его присутствие. Это очевидное напоминание, что если я не буду сотрудничать, они заставят меня.

Медленно я опускаю руки по бокам и сосредотачиваюсь на дыхании.

Алексей слабо улыбается. — Хорошо. Сегодня мы проверим кое-что простое. Ты останешься именно там, где стоишь. Никаких движений, вмешательства или реакции.

Дыхание Адрианы учащается, стул слегка скрипит, когда она шевелится. Её глаза впиваются в мои, ища, уже умоляя.

Алексей идёт к ней, его шаги жутко неторопливы. — Понимаешь, — продолжает он разговорным тоном, — боль временна. Обусловливание — более постоянно. Боль учит тело. Обусловливание учит разум, что ему позволено делать. — Он поворачивается обратно ко мне. — И сегодня мы подтвердим, веришь ли ты всё ещё, что тебе позволено вмешиваться или вообще, блядь, заботиться.

Эрик встаёт рядом с Адрианой, а Айден остаётся позади. Адриана яростно качает головой, испуганная. Эрик шагает вперёд и открывает ладонь, звук пощёчины резкий и внезапный, отбрасывающий её голову в сторону. Ножки стула громко скребут по бетону, когда её тело дёргается против оков, приглушённый крик пробивается сквозь марлю. Всё моё тело застывает.

Двигайся.

Я не двигаюсь.

Эрик не отходит. Он слегка приседает перед ней, сжимая её челюсть пальцами и заставляя её лицо повернуться ко мне, чтобы её глаза оставались прикованными к моим. Его большой палец сильно давит в сустав челюсти, недостаточно, чтобы сломать, достаточно, чтобы причинить боль и удержать её неподвижной, пока она пытается вырваться. Затем он облизывает её лицо.

Я внутренне вздрагиваю, но не думаю, что моё тело даже шевельнулось.

Ещё одна пощёчина. На этот раз сильнее. А затем ещё. И ещё.

Алексей всё ещё смотрит на меня, пристально.

Эрик достаёт шнур из кармана пиджака и обматывает его вокруг горла Адрианы. Её глаза всё ещё на мне, когда он дёргает назад, душа её.

Я всё ещё не двигаюсь. Я просто смотрю. Если я не вмешаюсь, меня не ранят. Я устал от того, что эти ублюдки причиняют мне боль. Она просто должна пережить это, как я переживал. Я знаю, что они не собираются убивать её.

Эрик наконец отпускает её, и она отчаянно пытается вдохнуть через нос. — Прости, любовь, — небрежно говорит он.

— Джуд... — выдавливает она.

Я чувствую, как мои мышцы пытаются сработать. Но ничего не происходит. Потому что я знаю, что будет, если я сделаю. Они научили меня, что неповиновение равно боли.

Алексей наклоняет голову, изучая меня. — Интересно, — шепчет он. — Колебание всё ещё есть. Но и послушание тоже.

Ещё один маленький сигнал Эрику, который теперь сжимает руку вокруг её горла. Он стоит между её ног, глядя на неё с садистской усмешкой. Адриана снова кричит, громче на этот раз, её стул снова скребёт по полу, когда она борется.

Айден наклоняется чуть ближе, его голос — шёпот у моего уха. — Стой неподвижно, — спокойно говорит он. — Ты отлично справляешься.

Отлично справляюсь.

Что-то внутри моей груди трескается от этих слов. И на пике этого дерьма Алексей медленно залезает в карман, наполовину доставая фотографию. Достаточно, чтобы я узнал край, и моя губа мгновенно кривится, рычание вырывается из горла прежде, чем я могу остановить.

— Не смей, блядь, — рычу я, глядя прямо в его дерьмовую душу. — Я сказал тебе, что я с ней покончил.

Он замирает. Затем тихо смеётся и убирает фото обратно в карман. Его внимание возвращается к Адриане. — Давай попробуем кое-что другое.

Эрик отступает. Айден обходит, чтобы встать рядом с Алексеем, теперь оба смотрят на меня вместо неё. Ждут. Они не смотрят на то, что происходит с ней.

Они смотрят, среагирую ли я на то, что происходит с ней.

Дыхание Адрианы теперь рваное, слёзы текут по лицу, пока она смотрит на меня, безмолвно умоляя. Эрик разрывает её рубашку лезвием и проводит им между её грудей. На ней бюстгальтер, к счастью.

Мои руки всё ещё дёргаются, но я не делаю шага вперёд и даже не говорю. Я просто стою, пока что-то внутри меня кричит так громко, что комната должна бы сотрясаться от этого.

Через долгое мгновение Алексей выдыхает с удовлетворением. — Хорошо, — тихо говорит он. — Ты показал идеальный контроль. — Он жестикулирует, и Эрик наконец освобождает оковы. Адриана слегка падает вперёд, тяжело дыша, трясясь, её глаза всё ещё прикованы ко мне в неверии.

Я всё ещё не двигаюсь.

Алексей подходит ближе, останавливаясь прямо передо мной, его голос достаточно тих, чтобы слышала только я. — Интересно, — говорит он. — Ты не двигался, потому что тебе просто наплевать на эту женщину? Или потому что ты не хочешь боли?

И то, и другое.

Блядь, нет.

Он наклоняет голову. — Говори. Сейчас.

Я прочищаю горло, и впервые с тех пор, как это началось, я говорю. — И то, и другое.

Адриана скулит от этого, глядя на меня так, будто я разбил ей сердце. Но я игнорирую это, сосредотачиваясь на куске дерьма, стоящем передо мной. Его стальные глаза изучают моё лицо так пристально, что я хочу разбить его грёбаный череп.

Эрик протягивает мне набор, и я быстро хватаю его, мои вены кричат о дозе.

— На сегодня ты свободен.

Моя голова слегка наклоняется. Уже? Обычно мы здесь часами. Но я не жалуюсь.

Моё тело чувствует онемение, когда Эрик и Айден провожают нас обратно в гостевой дом. Адриана не сказала ни слова. Её губа разбита, кровь засохла в уголке. Синяки уже цветут на её щеке. Красный след на горле хуже. Когда мы входим, слишком тихо.

— Адри... — начинаю я.

Она уже плачет и двигается к ванной. Дверь хлопает. Замок.

Я следую, останавливаясь перед дверью. — Адриана, прости.

Дверь рывком открывается. Её глаза горят сквозь слёзы. — Ты просто стоял. Ты позволил ему причинить мне боль.

Я смотрю на неё, мой разум притуплён. — Они не собирались убивать тебя. А меня бьют током до усрачки, когда я ослушиваюсь. Так что да. Я позволил этому случиться.

Её рот закрывается. Гнев уходит в боль и внезапное понимание.

— Прости, — говорю я снова, но слова кажутся пустыми.

— Я ненавидела, что ты ничего не делал, — шепчет она.

Я не отвечаю, поэтому она снова закрывает дверь, и душ начинает работать. Со вздохом я сажусь на край кровати и смотрю на свои руки.

Почему я, блядь, ничего не чувствую?

Остаток дня проходит в вязкой тишине, Адри едва говорит со мной. Она уже трескалась. То, что они сделали с ней, просто подтолкнуло её ближе к тому же краю, на котором я танцую каждый день. Я продолжаю гадать, кто из нас упадёт первым. Я не знаю, что будет, если мы оба упадём.

Она растянулась на одном конце дивана, смотрит какую-то девчачью херню. Я слышу название «Сплетница» пару раз. Логично. Богатые детишки разрушают друг другу жизни. Подходяще.

Я на другом конце дивана, смотрю в никуда. Я часто отключаюсь в последнее время. Минуты исчезают. Мысли не задерживаются. Почти так, будто я иногда не воспринимаю язык. Я всплываю на секунду, понимаю, что всё ещё здесь, затем снова ухожу. Чувствуется, будто я наполовину мёртв.

Я гуглил дереализацию и пришёл к выводу, что у меня почти ежедневно бывают эпизоды этого. Сначала это пугало, но теперь, когда я чувствую их приближение, моя реакция просто... отстранённая. Это как родственник тревоги, но ощущение, что твоя душа отделяется от тела.

Свет снаружи медленно тускнеет, и мой желудок урчит. Должно быть, вечер. Адриана поднимает стакан воды, глаза прикованы к экрану. Она не смотрит на меня. Я сделал дозу мета около тридцати минут назад. Возможно, это объясняет моё состояние. Или, может быть, это просто то, кем я стал теперь. Я знаю, что теряю вес, и наркотики делают это хуже. Скоро люди смогут смотреть на меня и даже не понимать, что я тот самый Джуд Грейвз, который выступал для них на сцене.

Объективно грустно, что моя мечта исчезла. Как и мечта Адрианы, полагаю. Как и бесчисленных людей, которых выжали досуха в этой индустрии, когда-то полных жизни. Я не чужд реальности того, как различные знаменитости кончают с собой, потому что их в детстве насиловали продюсеры или им приходилось вставать на колени перед режиссёром, чтобы попасть в какой-то большой фильм.

Стоит ли это всего для этих людей?

Я никогда не был для себя.

Входная дверь открывается, и Айден входит с подносом ужина. Я даже не вздрагиваю, но Адриана двигается быстро. Она вскакивает и берёт у него одну из тарелок.

— Спасибо, — бормочет она, уже разбирая пельмени.

Но он не уходит сразу. Эта усмешка врезана в его лицо, бледный шрам на щеке ловит верхний свет. Я слежу за ним, не двигая головой, только глазами. Хищник наблюдает за хищником. Он приближается к ней, его рука скользит по её боку небрежно.

Она застывает.

Он смотрит на меня через её плечо, ожидая. Он определённо снова проверяет меня по какой-то причине. Я не двигаюсь, потому что я уже сыт сегодня.

Адриана отходит от него и садится рядом со мной на диван, тарелка балансирует на коленях.

Глаза Айдена слегка сужаются. — Ты вообще трахаешь её?

Она давится едой.

Моя голова медленно поворачивается к нему. — Что?

Он наклоняется вперёд, опираясь рукой на спинку дивана за моим плечом. — Я спросил, трахаешь ли ты её.

Моя челюсть сжимается. — Тебе какое дело?

— Да, — быстро вставляет Адриана. — Почти ежедневно, раз здесь больше нечем заняться. Он лучший трах в моей жизни. Пожалуйста, уйди.

Признаю, её ложь звучит правдоподобно.

Айден выпрямляется, выражение меняется. Его рука внезапно вылетает и запутывается в её волосах. — Может, ты сможешь прийти ко мне сегодня ночью, — шепчет он.

Она вырывается, ставя тарелку рядом, чтобы не уронить. — В твоих мечтах, сучка.

Я тихо фыркаю. Вот она.

Но Айдену это не нравится. Он снова хватает её, на этот раз сжимая руку в её волосах и дёргая её через спинку дивана. Она злобно кричит, оставляя глубокие царапины на его руке.

— Блядь, мне это нравится, — смеётся он. — Делай мне больно, детка.

Я на ногах до того, как осознаю, что решил двинуться. Мой кулак врезается в его лицо так сильно, что я чувствую удар до самой руки. Его голова отлетает в сторону, он шатается, отпуская её.

Адриана отползает. А затем мы дерёмся. Как только мой кулак снова врезается в его лицо, что-то внутри меня полностью щёлкает. Айден шатается, кровь уже капает из уголка рта, но он быстро приходит в себя. Он бросается на меня, и мы сталкиваемся достаточно сильно, чтобы сдвинуть журнальный столик, опрокидывая его, когда врезаемся. Древесина трескается, бокалы падают на пол. Адриана что-то кричит, но я не понимаю слов.

Он замахивается, и я принимаю удар в челюсть, мгновенно чувствуя вкус железа. Вместо того чтобы отступить, я усмехаюсь. Я вбиваю плечо в его рёбра и прижимаю его к стене. Рамка с картиной разбивается за ним, стекло дождём сыплется вокруг нас. Он хрипит и бьёт меня локтем в бок, но я почти не чувствую. Мет обернул мои нервы в вату и бензин одновременно.

Он идёт к моему горлу.

Я перехватываю его запястье в воздухе и выкручиваю, заставляя его опуститься, но он использует инерцию, чтобы сильно ударить меня коленом в живот. Воздух вылетает из лёгких. Он отталкивает меня и бросается к обеденному столу, где уронил пистолет.

Я сбиваю его до того, как он добирается до него, вбивая в пол. Мой кулак

Выстрел взрывается в комнате.

На секунду я не понимаю, что произошло. Затем тепло распускается в боку. Я шатаюсь, глядя на тёмное пятно, расползающееся по рубашке. Не в центр. Не смертельно. И я начинаю смеяться. Не потому что смешно, а потому что я, блядь, не чувствую.

Айден вскакивает на ноги, тяжело дыша, пистолет слегка дрожит в его руке, направленный прямо в моё лицо. — Отойди нахер, — цедит он.

Я не отхожу. Я медленно выпрямляюсь, кровь капает с пальцев на пол. Моя голова наклоняется, я смотрю в дуло. — Сделай это, — тихо шепчу я.

Адриана теперь кричит. Я слышу своё имя. Снова и снова.

Палец Айдена сжимается на спусковом крючке, но что-то мелькает в его выражении. Неуверенность или страх... я не могу сказать. Но он видит, что я не боюсь, и что я действительно хочу, чтобы он нажал. Его челюсть сжимается. Он опускает пистолет достаточно, чтобы отступить к двери.

— Это не конец, грёбаный мудак, — говорит он, голос напряжён. Затем он исчезает, и дверь хлопает. И я остаюсь стоять, истекая кровью, гудящий от ярости, потому что этого всё ещё недостаточно. У ярости нет выхода. Она ревёт в груди, царапаясь в поисках выхода. Я поворачиваюсь и вбиваю кулак прямо в зеркало в гостиной.

Стекло взрывается, и боль наконец искрит в руке, но это только подливает масла в огонь. Я бью снова. И снова. И снова. Кровь размазывается по разбитому отражению, разбивая моё лицо на дюжину искажённых версий. Я не узнаю ни одну из них. Адриана умоляет меня остановиться, но я едва её слышу.

Зеркало разбито и истекает кровью передо мной. Как и я. Моя рука изрезана, кожа разорвана, стекло впилось в костяшки. Кровь капает с запястья на паркет. Жжение само по себе отстранённое. Интересно.

Я всё ещё чувствую гнев и боль.

Голос Адрианы, панический, где-то позади. — Джуд, остановись. Пожалуйста, остановись.

Я игнорирую её, медленно приседая и глядя на сверкающие обломки у ног. Я наклоняюсь и поднимаю осколок длиннее моей ладони, достаточно прозрачный, чтобы видеть своё чудовищное лицо. На мгновение я вижу маску вместо лица. Это заставляет меня вздрогнуть.

Я поворачиваю его в пальцах, край ловит свет. Пульс бьётся в ушах, голова ревёт от неудовлетворённости. Я хотел убить его, блядь. Он должен быть мёртвым и истекать кровью на полу. Я хочу разорвать его на части своими грёбаными зубами и руками. Это животная ярость, которую я никогда не чувствовал. Ей некуда деться теперь, когда Айден сбежал.

Она хочет выхода.

Я поднимаю осколок и прижимаю холодное стекло к боку горла.

Адриана издаёт жалкий, испуганный звук.

Я наклоняю голову, глядя в разбитое зеркало, как край целует мою кожу. Тонкая линия красного мгновенно выступает. Ощущение острое и чистое. Оно реальное.

Я контролирую эту боль.

Впервые за годы это было бы моим решением. Моим.

— Джуд. — Её голос срывается на моём имени.

Я давлю сильнее, наслаждаясь болью впервые, потому что я причиняю её себе сам. Потому что это единственная, блядь, вещь, которую я вообще могу чувствовать. Всё лучше, чем этот онемелый ад, под которым я похоронен.

Руки врезаются в меня, Адриана бросается на мою грудь так сильно, что мы оба почти падаем. Осколок соскальзывает, разрезая ключицу вместо горла. Кровь стекает по коже, но ей всё равно. Она хватает моё запястье обеими руками, ногти впиваются в кожу, пытаясь вырвать стекло. Её руки тоже разрезаются в отчаянии.

— Прекрати! — рыдает она. — Прекрати, прекрати, прекрати...

— Отвали от меня, — рычу я. Мой голос даже не звучит как мой.

Она не отпускает. Она обхватывает мою руку, будто пытается приковать меня к земле. Её слёзы падают на мою грудь. Я чувствую их. — Не делай этого, — давится она. — Пожалуйста. Пожалуйста, не делай этого, Джуд.

Я борюсь с ней, вбивая её спиной в пол, и смотрю на неё сверху, тяжело дыша. Зрение пульсирует и темнеет по краям. Комната кажется наклоняющейся. — Почему? — спрашиваю я, почти с любопытством. — Почему, блядь, нет?

Она смотрит на меня, и я вижу, что она в ужасе. — Потому что она любит тебя, — рыдает Адриана.

Слова царапают что-то сырое внутри меня, и моя хватка на осколке крепчает. — Не надо, — предупреждаю я.

— Ты любишь её, — всё равно говорит она, голос ломается. — Чёрт возьми, Джуд, ты любишь Эмму.

Всё моё тело сводит, имя взрывается в черепе. Я вижу вспышку каштановых волос и медово-карих глаз. Затем боль. Электричество. Обусловливание. Мои мышцы автоматически напрягаются, сердце бьётся о рёбра, будто меня снова ударило током.

— Заткнись, — рявкаю я, поднимая её и снова вбивая в пол, заставляя её взвизгнуть.

Но она продолжает, потому что Адриана никогда не знала, когда остановиться. — Она была бы разрушена, если бы ты умер вот так, — рыдает она. — Думаешь, она бы не почувствовала этого? Думаешь, она не винила бы себя? Не делай этого с ней. Не смей, блядь.

Я тяжело дышу. Я пытаюсь представить её лицо, и моё тело сразу реагирует тошнотой и фантомным ударом по рёбрам, где меня били дубинкой или током.

Я скалю зубы, борясь с этим. — Я не могу, — хриплю я. — Я не могу думать о ней. Я, блядь, не могу, Адриана! Прекрати. Я устал от того, что другие люди причиняют мне боль. Так что, пожалуйста, просто заткнись. — Мой голос звучит так, будто я умоляю. — Я убью тебя, блядь, если не прекратишь.

— Тогда не думай, — кричит Адриана. — Не представляй её. Просто — просто чувствуй её. Чувствуй, каково было любить её. Хотеть чего-то другого, кроме — кроме этого. Пожалуйста. — Слёзы текут по её щекам.

Моя рука теперь дрожит. Стекло колеблется у моего горла.

— Ярость — последняя эмоция, которая уходит, — яростно шепчет она, крепче сжимая моё запястье. — Так используй её. Злись за неё. Злись на то, что они с тобой сделали. Они забрали твой разум, твоё тело… но не смей позволить им забрать и твою душу.

Что-то внутри меня трескается, даже если это самая маленькая трещина. Потому что под яростью, похороненной глубоко под наркотиками, ударами, кровью и послушанием, есть воспоминание о тепле.

О желании защищать и любить кого-то.

Мои пальцы слегка ослабевают, и осколок выскальзывает из руки, разбиваясь на полу. Я отшатываюсь на задницу, будто меня снова подстрелили, хватаясь за грудь, будто я

Забудь её, забудь её, забудь её...

Нет.

Да.

Блядь.

Остановись…

Адриана падает на меня, дрожа, её руки скользят вверх, обхватывая моё лицо. — Вернись, — шепчет она. — Пожалуйста, Джуд, вернись.

Я смотрю вперёд, горячие слёзы теперь текут из моих глаз. — Я не знаю, смогу ли я вернуться из этого.

Она не отвечает на это. Вместо этого она крепко обнимает меня, плача в мою грудь, приподнимая мою рубашку, чтобы увидеть, где пуля задела рёбра. Я истекаю кровью на полу с бока и с того места, где осколок порезал ключицу. Это глубже, чем казалось.

— Чёрт, Джуд... — она паникует теперь, её руки прижимаются к моим ранам.

Края зрения снова темнеют, но не от ярости на этот раз. Я устал…

— Джуд!

Глава 32

ЭММА ИСТОН

В комнате пахнет шампунем и краской, воздух тёплый от радиатора в углу. Адела работает аккуратно, ножницы щёлкают по моим волосам, пряди мягкими тёмными волнами падают на пол. Я никогда не видела себя такой — волосы обрезаны чуть ниже плеч, окрашены в глубокий, насыщенный каштановый, отчего моя кожа кажется смуглее. Хизер сидит на кровати, возится с косметичкой, поглядывая на меня каждые несколько секунд.

— Это шикарно, — говорит она, наклоняя голову. — Серьёзно. Завтра ты будешь… потрясающей.

Адела согласно гудит, разглаживая последнюю прядь. — Моё платье сидит на тебе идеально, — добавляет она. — Хотя тебе нужна помощь, чтобы ходить на этих каблуках.

Я закатываю глаза. — Я привыкла к каблукам пониже. Не к шестидюймовым туфлям на красной подошве.

Адела улыбается, гордая своими туфлями.

Я дёргаю прядь волос, ощущая тяжесть перемен. — Спасибо, — бормочу я, в моём тоне звучит лёгкая тревога. — Я чувствую себя другой женщиной.

— Ты и есть другая, — тихо говорит Хизер, словно глубоко задумавшись. — Я горжусь тобой, Эм. Ты спасёшь его жизнь.

Я улыбаюсь своей лучшей подруге, любовь наполняет каждый уголок груди. — Думаю, тебе придётся показать мне, как пользоваться пистолетом.

— О, чёрт, да, — смеётся Адела. — Наша милая девочка готова убивать?

Я сглатываю и смотрю на неё. — Я сделаю для него всё.

— Хорошая девочка, — хвалит она, проводя расчёской по моим волосам.

Через мгновение Хизер наклоняется вперёд, глаза сияют. — О, я должна кое-что тебе рассказать.

Я смотрю на неё. — Что?

Она закусывает губу, будто оценивая, готова ли я. — Майк… сказал, что любит меня на прошлой неделе. Впервые.

Мой рот открывается. — Подожди — почему ты не сказала мне?

— Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя неловко из-за этого, — говорит она с пожиманием плеч, теребя шов на джинсах.

Я улыбаюсь, маленький изгиб счастья расцветает вопреки всему. Я протягиваю руку, чтобы взять её за руку. — Я так рада за тебя, — говорю я, мягко сжимая. — Я вижу это. Я знаю, что он любит тебя.

Улыбка Хизер освещает комнату, как солнечный свет сквозь стекло. Она собирается сказать что-то ещё, когда дверь распахивается, и входят Майк, Рэйф, Нико и Киран.

Адела бормочет, не поднимая глаз: — Вау… внезапно стало слишком душно с таким количеством тестостерона.

Парни закатывают глаза. Каждый из них. Рэйф делает шаг вперёд и наклоняется, говоря низким голосом: — Я покажу тебе тестостерон, маленькая лань.

Она хихикает, игриво отталкивая его, но я вижу голод в его глазах, прежде чем он переводит внимание на меня. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, скрещивая мускулистые руки на груди. — Ты рада быть моей спутницей?

Я киваю, на автомате касаясь грудины.

Он следит за движением. — Помни, только ты и я идём внутрь. Веди себя как моя партнёрша. Держи голову высоко, присутствие уверенное, эмоции под контролем. Если увидишь Джуда, держи себя в руках. Поняла?

Я сглатываю, сразу убирая руку. — Хорошо, — говорю я.

— Возможно, тебе придётся войти в некомфортную зону, — добавляет он небрежно, но тяжесть за словами скручивает мой желудок. — Просто следуй за мной. Сыграй свою роль идеально.

Я снова киваю.

Адела заканчивает расчёсывать мои волосы, позволяя им падать гладкими блестящими слоями на плечи. Она критически изучает меня, поворачивая голову так и сяк. — Ты прекрасно выглядишь, — говорит она наконец, уголки губ смягчаются в искреннюю улыбку.

— Что он имеет в виду под «некомфортной зоной»? — спрашиваю я, хотя и нерешительно.

Рэйф не отвечает сразу. Он наклоняется ближе, понижая голос ещё сильнее. — Увидишь. Просто… доверься мне. Следуй моим сигналам. Преступный мир полон мужчин и монстров. Иногда ты станешь свидетелем того, против чего захочешь восстать.

— Пример? — спрашиваю я, искренне заинтригованная.

Печальная улыбка появляется на его губах. — Торговля людьми, например. Рабство. Часто на таких мероприятиях ты замечаешь мужчин и женщин, которые… принадлежат кому-то. Они не выглядят счастливыми быть там, или их трогают явно без чёткого согласия. Это некомфортно, особенно для кого-то вроде тебя.

Я тяжело сглатываю, потирая грудину. Хизер смотрит на меня, зная мою нервную привычку лучше всех.

Нико небрежно прислоняется к дверному косяку, наушник уже на месте. — Мы будем слушать. Камеры взломаны. Всё готово. Всё пойдёт по плану. Мы не будем говорить с вами, если только это не абсолютно необходимо. Просто делай то, что нужно, и уходи.

Я смотрю на своё отражение в зеркале — волосы до плеч обрамляют лицо. Я собираюсь шагнуть в мир, в котором не принадлежу, — но я должна заставить их поверить, что я там своя.

Хизер сжимает мою руку в последний раз. — У тебя получится, — шепчет она.

Я медленно вдыхаю. — Я знаю.

Парковщик подвозит нас, и мы вступаем в мир, который пахнет старыми деньгами и духами, свечи горят в золотых бра, разговоры смешиваются со струнным квартетом где-то слева. Комната приглушённо освещена, тёплая и какая-то интимная, даже с сотнями людей, набившихся в неё. Количество гостей уже заставляет мою грудь сжиматься сильнее обычного. Глупая социальная тревога. Даже с нашими золотыми маскарадными масками.

Красные, чёрные и золотые тона мерцают на стенах и полу, богатые ткани и сверкающие украшения, куда ни глянь. Это не похоже ни на что, что я когда-либо видела. Я разглаживаю чёрное платье — шёлк и сатин, облегающие талию и расширяющиеся чуть выше колена. Вырез скромный, но покрой одновременно элегантный и опасный. Тонкие бретельки оставляют плечи открытыми, ткань скользит по коже при движении. Каждое движение заставляет меня чувствовать себя обнажённой. Я не привыкла носить платья, которые стоят в четыре раза больше моей месячной ипотеки.

Рэйф идёт рядом, его рост сам по себе угроза. Чёрный костюм идеально сидит на его широких плечах. Его волосы небрежно

— Забавно… улыбаешься ты или нет — здесь это не имеет значения. Для всех этих людей я мог бы быть твоим хозяином, — шепчет он достаточно близко, чтобы я чувствовала жар его слов. — Это один из тех моментов, когда тебе не обязательно выглядеть идеально.

Я прочищаю горло, заставляя плечи расправиться. Свечи мерцают на хрустале, и я чувствую, что двигаюсь сквозь живую картину декаданса. У меня мелькает мысль: Рук мог бы нарисовать это и идеально передать эмоцию одиночества.

Рука Рэйфа остаётся на моей спине, пока мы лавируем в толпе, и я заставляю себя медленно выдохнуть, улыбаясь незнакомцам. И всё же мои глаза сканируют каждое движение, каждое лицо под маской, ища то, что привело меня в Россию.

Я продолжаю искать, не находя никого знакомого. Пока не нахожу. Я замираю.

Вот он.

Джуд стоит в нескольких шагах от дальней стены, рука легко лежит на спине Адрианы. Её каштановые волосы струятся ниже плеч, ловя тусклый свет, чёрное платье облегает каждый изгиб. Она выглядит… красивой. Эта сучка.

Джуд в полностью чёрном костюме, как и все, в золотой маске, закрывающей верхнюю часть лица. У меня падает желудок. Я ненавижу видеть, как он двигается рядом с ней, как осторожно он наклоняется, поворачивая голову к ней. Его взгляд кажется… нигде, правда. Не смотрит ни на кого по-настоящему. Не присутствует. Маска скрывает многое, но я вижу туман кайфа в его глазах и то, как он отключён от комнаты. И всё же близость, которую он разделяет с ней, — нож в моей груди.

Адриана внезапно напрягается, и я слежу за её взглядом до мужчины в нескольких футах, разговаривающего с кем-то, кого я узнаю с той ночи в доме Джуда — Алексей. Моё горло сжимается. То, как она застывает, вызывает у меня внезапную тревогу, и я борюсь, чтобы держать руку на месте, а не тянуться к грудине.

Затем Джуд наклоняется и медленно целует её.

Моё сердце спотыкается, тошнота накатывает. Я чувствую, как грудь сжимается. Руки легко прижимаются к платью, пытаясь не привлекать внимания, не двигаться, не рассыпаться.

Какого чёрта ты делаешь? Ты ненавидишь её.

Присутствие Рэйфа странно успокаивает рядом. — Сосредоточься, — шепчет он, голос касается моего уха. — Это ещё не о нём.

Я моргаю, заставляя себя смотреть вперёд. Желудок всё ещё скручивается, но я киваю, напоминая себе, что ночь больше, чем он. Больше моей ярости или разбитого сердца. Больше всего, что я хочу сделать в этот момент — например, разбить ей голову о стену. Но я не могу перестать думать об образе, который врезался в память. Его губы двигались по её, будто она действительно ему небезразлична.

Музыка оркестра нарастает, и Рэйф подходит ближе, беря меня за руку. — Танцуй со мной, — шепчет он так тихо, что только я слышу, и я не спорю. У меня едва есть силы думать. Моё глупое сердце всё ещё спутано с тем, что я только что видела через комнату.

Он притягивает меня ближе, и жар его груди прижимается к моей. Его рука находит мою поясницу, без слов направляя сквозь толпу. Я чувствую силу и мышцы под костюмом, и румянец ползёт по шее.

— Я тоже это видел. Прости. Но он, скорее всего, играет роль так же, как и мы, — шепчет он в ухо, и вибрация его голоса на коже заставляет меня вздрогнуть. — Просто следуй за мной, тревожная маленькая птичка.

Я смотрю на него, проглатывая ком в горле, позволяя ему вести меня, пока комната кружится в красных, золотых, чёрных тонах и позолоченных масках. Гости плывут вокруг, погружённые в свой собственный опыт. Он слегка наклоняется, направляя меня в безупречный поворот. Его взгляд скользит по толпе, будто он читает каждое лицо под каждой маской.

— Такие мужчины, как Алексей, — тихо говорит он, — не боятся смерти, точно. Они боятся потери контроля. Потери повествования. Потери собственности. Это движет ими больше всего.

Я хмурюсь, и он замечает. Его голос становится ещё тише, касаясь моего уха. — Я тоже это чувствую, — признаётся он. — Каждый день. Этот страх потери контроля — что что-то выскользнет из пальцев. Можно подумать, после всего, что я сделал, мне было бы всё равно. Но нет. Наверное, это проклятие, от которого не может сбежать ни один монстр.

Я прищуриваюсь, изучая его лицо. — Ты убиваешь много людей, — говорю я с любопытством. — Ты много чувствуешь, когда делаешь это? Казалось, что нет.

Он слабо улыбается, ведя меня в ритме бального зала. — Не всегда. Часть этого погребается. — Он наклоняет голову, глаза блестят под маской. — Мой отец… заставил меня забрать первую жизнь, когда я был моложе. Это что-то сломало. Я никогда не мог собрать это обратно… что бы это ни было, что я потерял в тот день. После этого вся моя жизнь была насилием и тьмой. Пока не появилась Адела.

Я не могу сдержать мягкой улыбки. Он замечает, и в его взгляде мелькают смех и гордость.

— Логично, что ты боишься потерять контроль, — тихо говорю я. — У большинства людей, обладающих чертами, позволяющими захватить контроль, часто был опыт в детстве, который заставил их чувствовать настоящую потерю. Или даже покинутость. Или у них отняли чувство безопасности раньше. Так что единственный путь вперёд — чтобы их подсознание защищало их.

Его тёмные брови приподнимаются, наш танец замедляется, когда он действительно слушает.

— Я бы сказала, что такие люди, как ты, мастера так называемой прогностической интуиции. Ты видишь пространства, которые другие оставляют открытыми, и намерения, скрывающиеся за лицами. Это уникальный вид распознавания паттернов, но я лично видела это у людей вроде…

Рэйф наклоняет голову, изучая меня. — Людей вроде? Меня? Что ещё ты видишь во мне, дорогой терапевт? — Его улыбка открывает ту красивую ямочку на щеке.

Я выравниваю дыхание, мой взгляд теряется в его. Он молчит, позволяя мне изучать его. — Даже если ты был очень гостеприимным и полезным, чему я не могу выразить достаточно благодарности, — я делаю паузу. — Но твоё поведение довольно точно соответствует антисоциальному расстройству личности. Возможно, даже немного социопатии. Они тесно связаны, но есть небольшие различия. И я вижу их все в тебе.

Он искренне смеётся, не совсем тот звук, которого я ожидала. — Мне нравится это. Ты умна. Ты… замечаешь. — Он прижимается чуть

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но мысль покидает меня, когда он наклоняется, его губы касаются моего уха.

— Ты красивая, мягкая душа. Но мягкость пожирают, если её не превратить в оружие. Ты наше главное оружие сегодня вечером.

Слова пронзают меня, смесь адреналина и страха, но также… уверенности. Его грудь касается моей, и я позволяю ритму нести нас, позволяя его доминированию удерживать меня, пока мир кружится в богатом хаосе. Музыка снова нарастает, и я позволяю себе двигаться так, как он хочет. Рэйф действительно опасный человек. Я увидела это сразу по тому, как он держится. Он определение хищника в этом мире.

Бальный зал сужается до него и меня, тепла его тела и интенсивной тяжести его силы. Оркестр наконец смягчается, струны затихают в тишине. Люстры слегка тускнеют, достаточно, чтобы привлечь все взгляды к сцене. А затем он выходит.

Я замираю, и Рэйф крепче сжимает меня. Я никогда не видела его выступление вживую как солиста Dissonance. Я смотрела его бесчисленное количество раз до славы, но с тех пор, как он ворвался обратно в мою жизнь, когда должен был скрываться, я не видела, как он поёт.

Джуд шагает в золотой поток света, выглядя истощённым в этом чёрном костюме. Он выглядит… потрясающе. Но я знаю, что он никогда бы не надел что-то такое безупречное. Золотая маска изгибается над скулами и бровями, элегантная и жестокая одновременно, превращая его в красивый, но трагичный кусок искусства.

Он не ищет взглядов в толпе и даже не представляется. Он просто стоит, с прекрасной гитарой на ремне. Алексей задерживается у края сцены на мгновение, прежде чем отступить в тени с мужчиной, из-за которого Адриана чувствовала себя некомфортно раньше.

Первые ноты «Inevitable» проходят по бальному залу. Мои пальцы впиваются в плечи Рэйфа, прежде чем я успеваю остановиться. Я помню эту песню. Я помню ночь, когда Джуд её закончил. Мы были на пристани его родителей, он был босиком, расхаживал и спрашивал, не слишком ли это. Спрашивал, достаточно ли честно. Я помню, как вскочила и поцеловала его в середине куплета, потому что это чувствовалось так, будто он залез в грудь и отдал мне кусочек своей души. Теперь его голос наполняет пространство, кишащее злом.

Он всё ещё так же красив, с той хрипотцой, от которой я всегда таяла. Но под ней есть пустота, полость, где когда-то жило тепло. Я чувствую это, даже если никто другой не чувствует.

«Любить тебя никогда не было безопасно,

Но я бы истёк кровью ради этого всё равно.

Если боль — цена, которую я должен заплатить,

Тогда пусть болит — не произноси её имя».

Моё зрение расплывается. Он изменил слова. Он… поёт обо мне?

— Всё в порядке, — шепчет Рэйф у моего уха, его голос уверенный. — Оставайся со мной. Всё разворачивается именно так, как должно.

Я сосредотачиваюсь на его дыхании и ощущении его тела против моего. И на той твёрдости, что растёт в груди, когда я смотрю на призрака человека, которого люблю, перебирающего струны гитары.

«Я бы сделал это снова, я бы принял падение,

Я бы потерял себя, я бы потерял всё.

Любовь никогда не была ко мне добра…

Но потерять тебя было хуже, чем что-либо».

Что-то внутри меня трескается от изменённых слов. Его голос поднимается, мощный и ноющий. Но он никогда не сканирует комнату. Он никогда никого не ищет. Он поёт так, будто выступает внутри клетки, которую никто другой не видит. Будто… он не думает, что кто-то может спасти его от этого.

Когда последняя нота затихает, раздаются аплодисменты, и он слегка кланяется, прежде чем уйти со сцены. Он даже не улыбнулся.

Рэйф прижимается ртом к моему уху. — Сейчас.

Я почти вздрагиваю, выходя из транса. Я киваю, и мы осторожно движемся сквозь толпу. Я держу плечи расправленными, выражение лица спокойным под маской. Я не женщина, которая только что смотрела, как любовь всей её жизни поёт комнате, полной хищников. Я инвестор. Стратег. Гостья, которая принадлежит этому месту.

Я одна из них.

Алексей стоит в центре бального зала, разговаривая с двумя мужчинами в угольных костюмах. Он замечает наше приближение почти сразу, его взгляд обостряется под маской. Хищники никогда не пропускают движения.

Я шагаю вперёд первой. Рэйф остаётся чуть позади, достаточно близко, чтобы я чувствовала его тепло, достаточно далеко, чтобы это выглядело намеренно.

— Ваш исполнитель необыкновенен, — говорю я плавно.

Алексей изучает меня с интересом. — Он больше, чем это.

В поправке есть что-то собственническое.

Я слегка наклоняю голову. — Конечно, он больше. Представляю, он полезен во многих отношениях. Я восхищаюсь им.

Ядовитая улыбка появляется на его лице. — Вы заинтересованы в покупке времени с ним?

Мой желудок сжимается, тошнота накатывает, но я сохраняю лицо нейтральным. Думай, Эмма. — Вы часто это делаете? Я не из тех, кто особенно наслаждается кем-то, кто был… — я замолкаю, ненавидя себя за каждое слово. — Использован.

Он смеётся, проводя рукой по зачёсанным назад седым волосам. — Нет. У меня определённо есть интерес и кое-что намечено в ближайшее время. Но если вы хотите быть первой… я могу это организовать.

Чтобы меня не вырвало, я заставляю свой взгляд скользнуть туда, где Джуд разговаривает с Адрианой. Этот мудак говорит о том, чтобы продать человека, которого я люблю, в сексуальное рабство. — Нет, всё в порядке.

Его поза меняется почти незаметно. Он наклоняется на долю, заинтригованный. — Так что я могу сделать для вас, красавица? — спрашивает он.

Я позволяю своему взгляду скользнуть к сцене, всего на мгновение, будто смакую идею. — Я хотела бы заказать частное мероприятие, — отвечаю я. — Только по приглашениям. Без телефонов. Никакой рекламы. Вечер, построенный исключительно вокруг порочного наслаждения — Я выделяю последние слова.

Его брови приподнимаются. — Порочное наслаждение? Мне нравится это.

— Четыре миллиона, — добавляю я соблазнительно. — За эксклюзивность.

Прежде чем он успевает ответить, Рэйф шагает вперёд с безупречным таймингом.

— Алексей Морозов, — говорит он, протягивая руку. — Рэйф Вон.

Вокруг рта Алексея появляется напряжение, когда узнавание мелькает в его выражении. — Вон, — повторяет он, пожимая руку. — Я слышал о вашем влиянии. Тёмный Монстр Нью-Йорка, да?

Рэйф улыбается так, будто гордится этим титулом. — Верно. Никто не трогает

Алексей сужает взгляд и закусывает нижнюю губу. — Впечатляющая работа с Уэйлоном и Валерией. Они всегда меня бесили. Особенно Валерия. Она была у власти только благодаря ему.

Рэйф наклоняет голову. — Они получили то, что заслужили.

Я сдерживаю дрожь от силы в его голосе. Бедную Аделу держали в плену, насиловали и избивали, прежде чем она смогла сбежать от этих людей. Ненависть Рэйфа не знает границ, когда дело касается тех, кто причастен к её страданиям.

Они держат взгляд друг на друга, и что-то невысказанное проходит между ними. Оценка, возможно?

Рэйф продолжает, будто обсуждает рыночные тенденции. — Ваше расширение в Прагу было исключительным. Чистое исполнение. Москва, должно быть, довольна. Особенно хорошим порошком, который идёт через вас.

Глаза Алексея блестят. — Вы хорошо информированы. И да, это было очень стоящим начинанием.

— Представляю.

— Так это ваше мероприятие? — спрашивает Алексей. — Вы отправили эту милую штучку подмаслить меня?

Рэйф усмехается, звук напоминает мне злодея. — Это моё мероприятие. Есть возможности для партнёрства между Москвой и Нью-Йорком, которые стоит обсудить. Чёрт, вы главная причина, почему я вообще здесь.

Я почти смеюсь. Он не ошибается.

Теперь интерес Алексея углубляется до голода. После очень рассчитанной паузы он кивает. — Четыре миллиона. На следующей неделе. Только по приглашениям?

— Да, — отвечает Рэйф. — Перевод будет отправлен. Мы можем организовать выступление и обеспечить гостей лучшим МДМА из Штатов.

Алексей слегка поворачивается и жестикулирует. — Джуд.

Имя — как лезвие, медленно и болезненно входящее в моё сердце, когда я поворачиваюсь и вижу, как он направляется к нам. Он двигается с собранной грацией… самый красивый человек в мире. Я понимаю, когда он останавливается напротив нас, что он выглядит отключённым.

Он не узнаёт меня.

Рэйф протягивает руку. — С нетерпением жду работы с вами.

Джуд пожимает её. Его улыбка фальшивая, но профессиональная. — Всегда рад выступать, — говорит он почти механически.

Его голос так близко, что я чувствую его в своём теле.

Мой Джуд. Мой Джуд...

Алексей смотрит на Рэйфа, протягивая ему карточку с цифрами. — А Адела? Легендарный гигант кибербезопасности?

— Она передаёт привет, — легко отвечает Рэйф, убирая карточку в пиджак.

— А эта…? — спрашивает Алексей, глядя на меня. — Я так и не узнал её имени.

— Это Изабелла. — Рука Рэйфа обхватывает мою талию, крепко и собственнически. — У нас с женой договорённость. Мне разрешены определённые удовольствия, когда этого требует бизнес. — Его рука сжимает мою задницу без колебаний. Жар заливает щёки, но я поднимаю подбородок, глядя на него с понимающей улыбкой, играя свою роль.

Взгляд Джуда скользит ко мне. И на одну ужасную, хрупкую секунду всё замирает. Это не узнавание, но это и не ничего. Его глаза встречаются с моими, и я перестаю дышать.

Страх пронзает меня, но Рэйф не даёт шанса для узнавания. Он обхватывает мою челюсть и внезапно целует меня. Его рот властно заявляет о своих правах, приоткрывая мои губы ровно настолько, чтобы это было реально и неоспоримо. Поцелуй тёплый и контролируемый, его доминирование очевидно даже в том, как он наклоняет мою голову и скользит языком по моему.

Чёрт возьми. О боже.

Когда он отстраняется, он улыбается мне.

Джуд отворачивается.

Слава богу.

Алексей усмехается. — Завидую. Она красивое отвлечение.

Рука Рэйфа сжимается вокруг меня. — У меня отличный вкус.

Они обмениваются последним рукопожатием, воздух между ними наполнен тёмной энергией, от которой мне нужно уйти. Сейчас.

— До следующей недели, — говорит Рэйф. Мы поворачиваемся и идём. Я не оглядываюсь сразу; вместо этого я держу осанку и дыхание ровными. Только когда мы приближаемся к выходу, я решаюсь. Джуд стоит рядом с Алексеем, слушает, маска блестит под золотым светом. Всего несколько минут назад я была достаточно близко, чтобы чувствовать его тепло.

В нескольких шагах.

Мужчина, которого я люблю.

Мужчина, который посмотрел на меня и почти узнал. Моё сердце бьётся так сильно, что я боюсь, оно синяками покроет рёбра.

В тихом коридоре за бальным залом Рэйф смотрит на меня. — Ты в порядке?

Я киваю, всё ещё чувствуя его вкус на языке.

— Прости за это, — бормочет он, убирая руки в карманы, когда мы доходим до двери. — Он почти узнал тебя. Он был близок, думаю. Я сделал то, что было нужно.

— Всё в порядке, — говорю я, понимая, что начинаю дрожать.

Он останавливается у своего чёрного McLaren. Его голова наклоняется, изучая меня. — Мы сделали это.

Я резко вдыхаю. Он прав. О боже. — Мы сделали.

Его улыбка сияет, когда он садится и срывает маску. — Нам нужно пообщаться ещё некоторое время. Затем, через час или около того, мы вернёмся.

Дверь домика распахивается, прежде чем мы успеваем постучать. Хизер бросается ко мне первой. Её руки крепко обхватывают мои плечи, сжимая достаточно сильно, чтобы вырвать из меня жалкий писк.

— Ты так хорошо справилась, — шепчет она в моё ухо. — Мы видели тебя всё время. Камеры были кристально чистыми. Ты была невероятна.

Моё сердце замирает. Они видели это. Всё.

Ой.

Рэйф усмехается, проходя мимо меня в дом.

Майк выступает вперёд следующим. — Как он? Он сказал тебе что-нибудь? Мы не могли расслышать, что они говорили из-за фонового шума.

— Он не так много говорил. Он выглядит очень потерянным, Майк. Он почти узнал меня, — признаюсь я, мой голос тише, чем я намеревалась. — Поэтому Рэйф поцеловал меня.

Адела прислоняется к кухонному островку с хитрой улыбкой, тёмные волосы спадают на одно плечо. Её взгляд скользит между Рэйфом и мной. — О, мы знаем, почему он поцеловал тебя, — сладко говорит она. — Мы запаниковали в тот момент, когда поняли, что вы с Джудом встретились взглядами так близко.

Хизер фыркает. — Ага, она практически закричала на экран, чтобы Рэйф что-то сделал.

Адела отталкивается от стойки и пересекает комнату с соблазнительной медлительностью. Рэйф не утруждается реагировать, прежде чем она цепляется пальцами за перед его пиджака и притягивает его вниз в поцелуй, который слишком уверен для моих хрупких нервов.

Это довольно непристойно, на самом деле.

Нико стонет.

Киран закатывает глаза на Нико.

Адела отстраняется, усмехаясь. — Он фантастический целовальщик, да? — Её брови игриво приподнимаются. — Представь, что ещё он умеет.

Жар взрывается на моих щёках. О, я могу представить. Поверь мне.

Нико давится смехом, падая на диван с Mountain Dew в руке.

Киран бормочет: — Господи Иисусе, — под нос из-за обеденного стола.

Рэйф медленно выдыхает и проводит рукой по волосам, бросая на Аделу взгляд. — Ты такая, блядь, идеальная, маленькая лань.

Она морщит нос, когда он целует её в щёку.

Да, я могу представить, каким должен

Хизер игриво шлёпает меня по руке. — Первый этап завершён! — Она вскидывает кулак в воздух.

Я смеюсь над ней, когда Майк притягивает меня в боковое объятие. — Мы вернём его, Эм. Он всё ещё жив, и это главное. — Он говорит это так, будто убеждает себя, что всё в порядке.

Я кладу голову ему на плечо. — Думаю, да.

— Он выглядел измождённым? — спрашивает он, заставая меня врасплох.

Я колеблюсь, потому что правда болит. — Да.

Он просто предлагает печальную улыбку.

Все расходятся на кухню обсуждать то, что выглядит как попытка Аделы и Хизер приготовить домашний картофельный суп, но я остаюсь стоять. Думая. Мои пальцы тянутся к грудине. Прямо над тем местом, которое, казалось, треснуло, когда Джуд изменил слова своей песни. В груди снова сжимается, но на этот раз это что-то другое. Это не совсем паника или страх... я не знаю, что это.

Майк замечает мою руку. — Ты в порядке?

Я слишком быстро киваю. — Ага. Я просто... — Я сглатываю. — Он выглядел… уставшим. — Я не могу заставить себя рассказать ему о том, что Алексей продаёт Джуда за секс. Мысль заставляет меня хотеть плакать, блевать и кричать одновременно. Я борюсь с желанием запереться в ванной и рыдать в душе сейчас. Конечно, сегодня мы добились успеха. Но Джуд всё ещё в ловушке. Он всё ещё… страдает.

Рука Рэйфа ложится на мою спину, большой палец раз проводит, чтобы заземлить. — Тебе нужно о чём-то поговорить? — Его глаза добрые.

Я открываю рот, чтобы ответить, но закрываю. Я качаю головой.

— Хорошо, — шепчет он, мягко отходя.

— Мы ближе, чем были вчера, — твёрдо говорит Хизер, доставая миски. — Это имеет значение. Ты сделала это, Эмма. Ты вышла из зоны комфорта и, возможно, спасла ему жизнь сегодня.

Я тяжело сглатываю. Она права. Но мне всё ещё страшно видеть, сколько жизни у него осталось.

Глава 33

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я никогда не был в этом пентхаусе. Это первое, что я замечаю, когда лифт бесшумно и плавно поднимается, стеклянные стены открывают лишь чёрное небо и свечение города внизу. На моём лице всё ещё бледнеют синяки с тех пор, как Алексей наказал меня за нападение на Эрика. Ублюдок.

Алексей пригласил меня сегодня вечером, не объяснив зачем. Когда двери разъезжаются, меня встречают серые и белые мраморные полы и низкая тёмная мебель. На обеденном столе — вёдра с шампанским, вином и водкой, а также блюда с фруктами и изысканными нарезками мяса, разложенными как произведения искусства.

Алексей стоит у окон, руки за спиной. Он поворачивается, когда я вхожу. — Ты пришёл один, — говорит он.

— Ты так сказал.

Лёгкая улыбка изгибает его губы. — Интересно, приведёшь ли ты Адриану. Вы в последнее время довольно близки.

Я смотрю на него, уже сытый по горло. — Она мне не нравится, если ты об этом. Она хороший трах. И всё. — Даже если мы больше не занимаемся сексом, разговор о ней в таком унизительном тоне может помочь ей остаться в живых. Она не хотела, чтобы я уходил. Она умоляла не оставлять её одну, но я сказал ей взять кухонный нож, если Эрик вернётся за местью, пока меня нет.

— Садись, — добавляет он.

На мгновение мне интересно, не о том ли мужчине с бала несколько ночей назад, который стоял рядом с женщиной с глазами, показавшимися мне немного знакомыми. Но это невозможно. Я отгоняю мысль и понимаю, что в комнате есть кто-то ещё. Он сидит за столом, одна лодыжка небрежно лежит на колене, поза расслабленная. Около сорока, наверное. Светлые волосы аккуратно зачёсаны назад, открывая красивое, почти прекрасное лицо. Высокие скулы. Острая челюсть. Голубые глаза, почти слишком яркие под встроенным освещением. Он внимательно изучает меня.

— Джуд, — плавно говорит Алексей. — Это Хенрик Сёренсен.

Хенрик встаёт, протягивая руку. Его хватка прохладная и крепкая, задерживается слишком долго для моего комфорта. — Я много слышал о вас, — говорит он, голос мягкий, с лёгким акцентом. Скандинавским, кажется.

— Приятно познакомиться, — отвечаю я, потому что так положено.

— Садись, — указывает Алексей.

Я сажусь.

Хенрик наливает шампанское в узкий бокал и протягивает мне лично. Его пальцы касаются моих, когда я беру бокал. — За новые партнёрства, — говорит он.

Мы пьём. Разговор начинается невинно. Рынки. Частные мероприятия. Эксклюзивные спонсорства. Хенрик говорит о развитии талантов, защите инвестиций и прочем дерьме. По-видимому, он инвестор с многолетним опытом в банковском деле. Я не могу сказать, банкир он ещё или просто инвестор. Честно, я понятия не имею, о чём они говорят, и у меня нет ни малейшего представления, зачем Алексей вообще меня привёл.

Каждый раз, когда мой бокал пустеет, его наполняют снова, прежде чем я успеваю отказаться. Шампанское сменяется водкой. Я не слежу за тем, сколько пью, и в конце концов моё тело становится теплее. Их голоса начинают слегка растягиваться, будто они движутся впереди меня по длинному туннелю.

Хенрик смеётся над чем-то, что говорит Алексей, и звук почему-то вызывает у меня тошноту.

Меня тошнит. Какого чёрта...

Я моргаю. Мраморный пол под ботинками кажется дальше, чем должен быть. Я осторожно ставлю бокал. — Прошу прощения, — бормочу я, отодвигаясь от стола. Я не знаю, куда иду, но в конце коридора должна быть ванная.

Мои ноги реагируют на полсекунды позже, и когда я встаю, мир наклоняется. Моё колено ударяется о стол, звеня бокалами. Алексей не двигается, чтобы поддержать меня. Хенрик делает это, его рука скользит под мой локоть.

— Осторожнее, — мягко говорит он.

Моё сердце начинает биться быстро и тяжело. — Что вы... — Слова кажутся вязкими во рту.

Алексей лениво машет рукой, будто отпуская слугу. — Расслабься, — говорит он, откидываясь на кожаное кресло. — Развлекайся, Хенрик. Я подожду, пока ты закончишь. Не хотелось бы проблем в первый раз.

Развлекайся. Первый раз. Что?

Что... почему ты...

Слова царапают позвоночник. На стене перед Алексеем загорается огромный телевизор, громкость включена на полную. Какой-то ночной ток-шоу, где кто-то смеётся на экране. Лёд звякает в его бокале, когда он наливает себе ещё. Он не уходит. Он... остаётся.

Мой желудок падает так быстро, будто я шагнул с обрыва.

Что...

Рука Хенрика смыкается на моей руке крепче. Моё тело подчиняется, потому что, кажется, не понимает, что должно сопротивляться.

— Это не... — начинаю я, но язык кажется толстым, слоги слипаются.

— Ты в безопасности, — тихо говорит Хенрик, направляя меня от стола. Его дыхание касается моего уха.

Блядь. Нет.

Кремовые стены и абстрактное искусство кричат на

Дверь открывается.

Спальня просторная, с идеально застеленной кроватью в центре. Мягкий янтарный свет от лампы заливает комнату.

Нет.

Нет, нет, блядь, нет.

Хенрик ведёт меня внутрь. Дверь закрывается за нами с тихим щелчком, который звучит громче, чем если бы он её хлопнул. Я пытаюсь вырвать руку, но мои мышцы отвечают так, будто двигаются в кошмаре. Просто бесполезно.

Он осторожно опускает меня на край кровати, моё тело отказывается сопротивляться, даже если разум кричит.

— Я не соглашался на это, — выдавливаю я, слова едва звучат связно.

Хенрик опускается на уровень моих глаз. Его голубые глаза почти светятся вблизи, изучая моё лицо. — Тебе и не нужно, — говорит он.

Мой пульс учащается, достаточно сильно, чтобы я чувствовал это в горле. Я пытаюсь встать, но комната наклоняется сильнее на этот раз. Пол скользит в сторону. Баланс исчезает полностью, и я падаю на прохладную ткань матраса. Потолок плывёт, огни расплываются в размытые ореолы.

Блядь. Я не могу…

Рука Хенрика движется к моему плечу, прижимая меня вниз. — Тсс.

И затем приходит…

Не тьма или забвение, а что-то худшее.

Моё тело становится тяжёлым, будто гравитация удвоилась. Пальцы не сгибаются должным образом. Ноги не реагируют. Паника нарастает в разуме, но она заперта за плотью, которая отказывается подчиняться.

Я чувствую всё.

В этом ужас.

Хенрик встаёт, расстёгивая пиджак, аккуратно перекидывая его через стул, будто это просто обычный опыт для него. Моё дыхание становится поверхностным. Из-за двери, сквозь стену, я слышу телевизор.

— Он сопротивляется? — зовёт Хенрик, не повышая голоса.

Короткая пауза. Я представляю, как Алексей размышляет. — Не с тем, что мы ему дали, — плавно отвечает он. — Это то, что я даю своим женщинам.

Моя душа увядает.

Он устраивает свой вес на мне, его светлые волосы падают на острые скулы. Его голубые глаза теперь тёмные, он больше не улыбается. — Посмотри на себя. Даже встать не можешь. — Его голос — скандинавский хрип, пробивающийся сквозь туман в моей голове.

— Я не... — задыхаюсь я, когда его колено вдавливается между моих бёдер, раздвигая ноги. ширинка его джинсов грубая на внутренней стороне моей ноги. — Слезь. Слезь с меня, блядь.

Он игнорирует меня, одна рука покидает моё запястье, чтобы возиться с моим ремнём. Моё тело застывает в абсолютном ужасе.

— Нет, остановись. — Мой голос заплетается, слова расплываются от наркотиков и паники. Я пытаюсь поднять руку. Она дрожит, затем бесполезно падает на матрас. Сильная рука прижимает мои запястья над головой, пальцы впиваются в сухожилия.

— Красивый, — шепчет он, проводя пальцами по моей челюсти, поворачивая моё лицо из стороны в сторону, будто оценивая симметрию. Прежде чем я успеваю снова попытаться возразить, его рот врезается в мой. Его губы твёрдые и требовательные. Его язык проталкивается мимо моих зубов, преследуя остаточный вкус шампанского. Низкий, беспомощный стон вибрирует в груди. Я поворачиваю голову в сторону, разрывая контакт. — Остановись, — выдыхаю я, слова приглушены его щекой. — Я убью тебя, блядь.

Он сжимает мою челюсть в другой крепкой хватке, возвращая моё лицо к своему. Его глаза впиваются в мои. — Ты не указываешь мне. — Он игнорирует мой приглушённый протест, целуя меня, пока я не задыхаюсь. Его рука исследует, и я позволяю этому случиться. Я позволяю этому, блядь, случиться.

Ещё один человек забирает у меня.

Моё сердце бьётся о рёбра, но моё тело лежит неподвижно под ним. Фрагменты разбиваются на несвязанные вспышки. Запах его одеколона и мой собственный голос, пытающийся сформулировать протест, который растворяется в дыхании. В какой-то момент я понимаю, что плачу. Слёзы стекают в волосы, исчезая в подушке без звука.

Я тянусь так далеко внутрь себя, как только могу, царапая и разрывая, чтобы тот демон внутри меня взял контроль.

Пожалуйста. Пожалуйста. Ты так меня сожрал... пожалуйста, сожри меня для этого.

Но ублюдок ничего не делает, потому что наркотики утянули и его. Рука Хенрика обхватывает моё горло, душа. Это нормально, потому что я всё равно не могу дышать. Я никогда не верил в бога... но если он есть, пожалуйста, сделай что-нибудь. Инфаркт, инсульт, аневризма, что-то.

Если есть грёбаный бог, помоги мне.

Телевизионный смех снова просачивается сквозь стену, абсурдный и извращённый на фоне жестокой реальности этой комнаты. Я сосредотачиваюсь на этом звуке. На чём угодно вне моего тела. Единственная милость в том, что я остаюсь на спине всё время. Он не утруждает себя тем, чтобы много двигать меня. Мой разум кричит, но конечности ничего не делают. Последняя ясная мысль, входящая в мой разум, —

Я хочу умереть.

Ночной воздух касается моего лица, мои ноги волочатся, меня несут. Мои руки перекинуты через чьи-то плечи, мой вес обвисает между двумя крепкими телами. Айден пахнет сигаретным дымом и отвратительным одеколоном. Хватка Эрика впивается в мои рёбра каждый раз, когда я спотыкаюсь, а это постоянно, потому что ноги не фиксируются должным образом.

— Господи, — бормочет кто-то.

Я пытаюсь поднять голову, но она будто наполнена песком. Во рту отвратительный вкус — сладкий, кислый и химический. Я знаю, что это не просто алкоголь. Я знаю это с ужасающей, кристально ясной определённостью.

Дверь открывается, и тепло окутывает меня. Затем снова движение, шарканье, прерывистое дыхание. Мои ботинки скребут по деревянному полу. Я пытаюсь заговорить... но ничего не выходит. А затем они отпускают. Диван ловит меня, но не раньше, чем моё плечо ударяется достаточно сильно, чтобы было больно. У меня нет координации, чтобы смягчить падение. Моя рука бесполезно соскальзывает с подушки. Потолок плывёт надо мной, и звук шагов достигает меня.

— Что случилось? — сонно спрашивает Адриана, но в её голосе страх.

— Он перебрал, — ровно отвечает Айден.

Перебрал.

Мне хочется смеяться. Это вышло бы сломанным, если бы я мог. Входная дверь снова открывается, холодный воздух на мгновение врывается, прежде чем закрыться.

— Джуд? — Её руки на моём лице. Они такие тёплые и мягкие.

Моя голова поворачивается к ней без моего ведома. Мои глаза открыты, кажется. Но я не могу их сфокусировать. Её лицо расплывчатое, волосы спутаны, будто она спала.

— Джуд, проснись.

Резкая боль на щеке. Звук доходит до того, как боль. Моя голова поворачивается от удара, но тело не реагирует. Оно ничего не делает. Будто я заперт внутри, колотясь о стекло, которое никто другой

Ещё одна пощёчина.

Я хочу схватить её за запястье и сказать, что я в сознании, но моя рука не двигается. Паника начинает подкрадываться, мучительно медленно. Сжатие в груди, которое не может расшириться должным образом.

Она снова говорит моё имя... но её голос теперь дрожит. Она беспокоится обо мне.

Я вкладываю всё в свои пальцы, заставляя их дёрнуться. Это мало, но всё, что я могу. — Не надо, — выдавливаю я, едва слышно. Я даже не знаю, понятно ли это. — Я в порядке.

Я не в порядке.

Всё в моём теле ощущается так неправильно. Фрагменты мелькают в голове.

Голубые глаза. Звяканье ремня. Телевизионный смех, просачивающийся сквозь стену. Руки, губы, вес тела сверху. Губы, которые я никогда не соглашался целовать.

Я зажмуриваюсь достаточно сильно, чтобы было больно.

Нет.

Блядь. Не сейчас.

Руки Адрианы скользят к моим плечам. Она трясёт меня. — Что они тебе дали?

Я не знаю.

Я не знаю.

Мой желудок резко скручивает. Я поворачиваю голову как раз вовремя, едва, желчь жжёт горло. Моё тело слабо дергается у края дивана, когда меня вырывает на пол. Даже это кажется отстранённым.

— Я в порядке, — шепчу я снова, потому что это то, что я должен говорить. Потому что если я признаю, что нет, значит, сегодня случилось что-то реальное.

И я не могу позволить этому быть реальным.

Её рука движется к моим волосам, убирая их со лба. Она дышит довольно быстро. — Я здесь, — говорит она.

Слова болят, и я пытаюсь сесть. Но комната скользит в сторону, чернота мгновенно заполняет края зрения. Моё тело полностью сдаётся, и я падаю обратно на подушки. Моё сердце колотится, будто пытается сбежать из клетки рёбер. Я смотрю в потолок и чувствую ничего и всё одновременно.

Я слышу, как рвутся бумажные полотенца, и понимаю, что она отошла от меня. Мои глаза фокусируются на её фигуре, убирающей рвоту с пола. — П — прости...

Она просто кладёт руку на мою горячую щёку. — Всё в порядке, Джуд.

Всё моё тело покалывает, и я проваливаюсь в забытьё.

Когда я снова просыпаюсь, всё ещё темно. Череп пульсирует медленными, болезненными ударами, каждый напоминает мне, что я всё ещё внутри своего тела. К сожалению. Я пытаюсь пошевелиться, и что-то тёплое прижимается ко мне.

Адриана.

Её голова прижата к моей груди, волосы разметались по плечу, одна рука лежит на моих рёбрах. Она всё ещё в своей пижамной рубашке. Я чувствую запах её шампуня, и он сталкивается с воспоминаниями, царапающимися на задворках разума.

Голубые глаза.

Рука на горле. Другая рука касается его. Касается себя.

Кружащийся потолок...

Мой желудок подкатывает, и я резко сажусь слишком быстро. Я почти теряю сознание от этого, но Адриана просыпается до того, как я падаю.

— Джуд? — Её голос густой ото сна и паники. Она приподнимается на локтях, сканируя моё лицо. — Эй. Эй. Ты проснулся. — Её рука касается моей щеки, и я вздрагиваю, прежде чем успеваю остановиться. Она замирает.

Вот тогда всё ломается. Всё.

Спальня. Вес. Моё собственное тело, отказывающееся реагировать, отказывающееся бороться, как должно было. Я чувствую вкус желчи, стыда и грёбаного отвращения.

— Я не... — начинаю я, но голос трескается, как раскалывающееся дерево. Я сглатываю и пытаюсь снова. — Я не знал, что он собирается сделать это со мной.

Её глаза смягчаются. — Что сделал Алексей?

Я качаю головой. Мне кажется важным, чтобы она поняла эту часть. — Это был не Алексей. — Моё горло сжимается. — Там был другой мужчина... Светлые волосы. Голубые глаза. — Я морщусь. — Кажется, его зовут Хенрик. Он — они накачали меня наркотиками.

Адриана садится полностью теперь. Она тянет меня за собой, одной рукой поддерживая спину, когда я качаюсь. — Что случилось? — шепчет она, хотя, кажется, уже знает. Она бы знала. Она уже знакома с бешеными собаками в индустрии славы. Они те же здесь, в этом криминальном мире... только с более острыми зубами.

Моя грудь, блядь, болит. — Они продолжали давать мне напитки. — Я прижимаю пальцы к вискам, пытаясь удержать череп вместе. — Я даже не думал об этом. Я должен был. Но я не думал. А затем я не мог стоять. Я не мог... — Моё дыхание начинает углубляться. — Он отвёл меня в спальню. Алексей просто... он просто сидел в гостиной и ждал, пока Хенрик закончит.

Адриана издаёт сломанный звук.

— Я пытался оттолкнуть его. — Мои руки сжимаются в кулаки на коленях. Эти бесполезные штуки. — Моё тело не слушалось. Это было как быть похороненным заживо внутри себя. Я слышал своё сердце. Я слышал его дыхание. Я просто... я не мог, блядь, двигаться.

Она замирает.

— Я помню потолок, — тихо говорю я. — И думал, что если сосредоточусь на вентиляторе, я не почувствую этого.

Слёзы текут по лицу Адрианы, но она не вытирает их. Она держит руки на мне. — Джуд, — выдыхает она, а затем притягивает меня к себе так сильно, что почти больно. Как только её руки обхватывают меня, что-то в моей груди поддаётся, и я сотрясаюсь от сильных спазмов, которые не могу контролировать.

— О боже, — хнычет она, укладывая нас. — Этот ублюдок.

Я закрываю глаза. — Я ч... чувствую себя отвратительно.

Её хватка крепчает. — Это не так.

— Я позволил этому случиться. Никто не спас меня. Никто никогда, блядь, не спасает. — Рыдание вырывается.

Она издаёт сдавленный звук. — Ты ничего не позволял. Они накачали тебя наркотиками, Джуд. Алексей продал тебя. Мне так жаль, что никто не смог... — она замолкает, проглатывая ком в горле. — Спасти тебя.

— Ты никогда не спасала, — бормочу я. — Ты делала это со мной тоже.

Она сжимает рот, ужас мелькает на её лице. Её глаза красные, нижняя губа дрожит.

Я ранил её глубоко, но мне всё равно. Я хочу настаивать на том, чтобы взять вину на себя, потому что это кажется легче, чем сидеть с правдой, что я был, блядь, бессилен. Бессилие пугает меня больше, чем боль когда-либо пугала. Но она плачет, и её слёзы падают на мои руки, где она всё ещё держит меня.

— Мне следовало пойти с тобой, — шепчет она.

— Это не имело бы значения. — Признание горчит. — Они хотели меня одного. Может быть, они бы причинили тебе боль за то, что ты пошла со мной. Я бы этого не хотел.

Она прижимается лбом к моему. Наше дыхание смешивается. Моё неровное, её — резкое и злое. — Я ненавижу их, — говорит она. — Однажды, клянусь, мы убьём их.

Я киваю. В груди пустое место, где когда-то

— Я не мог бороться, — шепчу я, потому что это та часть, которая продолжает прокручиваться. — Я пытался и н — не мог.

Её пальцы скользят в мои волосы, заземляя меня. На этот раз я позволяю себе отпустить. Мы лежим так в темноте, переплетённые на диване. Моя кожа всё ещё не чувствуется моей. Но её сердцебиение ровное под моим ухом, убаюкивая меня обратно в сон.

— Всё в порядке, — шепчет она в мои волосы. — Я не бросаю тебя.

— Я знаю. — Я закрываю глаза и позволяю ей держать меня. Медленно боль отступает, превращаясь в глубокое онемение, которое поможет мне выжить.

Глава 34

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Утро приходит как наказание для того, кто надеется никогда больше не проснуться. Я почти не спал. Я дрейфовал в поверхностных, рваных полу-снах, где коридор не кончается, а телевизионный смех не прекращается.

Адриана всё ещё свернулась на диване рядом, когда я наконец сажусь. Она сразу шевелится. — Эй.

Я не отвечаю. Моё тело кажется чужим. Каждое движение механическое, будто я управляю дроном из контрольной комнаты. Я осторожно встаю, комната на этот раз не качается, но что-то внутри меня качается.

Я держу взгляд вперёд, направляясь в ванную. В коридоре висит зеркало, и я избегаю его, потому что не выношу видеть себя. Свет в ванной раздражающе яркий, поэтому я выключаю его и принимаю душ в почти полной темноте. Я трусь под обжигающей водой, пока кожа не краснеет. Я не думаю о том, почему я трусь, или о том, что всё ещё чувствую фантомное давление и руки, которых больше нет.

Когда я выхожу, я держу взгляд на раковине, на кране, на чём угодно, кроме этого грёбаного зеркала над ним. Я вытираюсь, не поднимая головы. А затем одеваюсь так же. Если я не смотрю на себя, то, возможно, мне не придётся примирять ту версию меня, которая вошла в тот пентхаус, с той, которая его покинула.

Я вхожу в комнату в спортивных штанах и толстовке и сажусь за обеденный стол. Адриана пьёт апельсиновый сок, внимательно наблюдая за мной. Я даже не хочу смотреть на неё, особенно после того, как плакал в её объятиях посреди ночи. Я не выношу этого. Тот факт, что я плакал в объятиях моего первоначального абьюзера? Что это за пиздец?

Блядь.

Стук в дверь возвращает меня из бегущих мыслей.

Адриана смотрит на меня. — Я открою.

Я слегка поворачиваюсь, руки лежат на столе, я смотрю на текстуру дерева. В одном углу царапина. Я провожу по ней пальцем, не осознавая, что делаю. Если Алексей захочет сеанс сегодня, я не пойду. Если он заставит, я просто, блядь, буду сидеть. Часть меня хочет размазать его мозги по стене, а затем спрятаться в темноте, далеко, чтобы он никогда не заставил меня сделать это снова.

Дверь открывается, и Эрик входит с подносом, на котором яйца, тост и кофе. Мой желудок переворачивается.

— Спасибо, — тихо говорит Адриана, держась на расстоянии. Она обнимает себя, стоя прямо за мной.

Эрик не отвечает. Вместо этого он ставит поднос на стойку в нескольких дюймах от меня. Я чувствую его взгляд на себе. Я держу свой на столе.

— Сегодня лёгкие приказы, — наконец говорит Эрик. — У тебя выходной.

Выходной.

Будто это любезность. Будто это восстановление после долгой ночи работы.

Я закусываю щёку изнутри.

Я отказываюсь смотреть на него, потому что он был там, когда меня принесли обратно. Он знает, что Алексей позволил сделать со мной. Наконец, после нескольких напряжённых мгновений, он поворачивается и уходит без единого слова. Поднос стоит нетронутым передо мной. Последнее, чего я хочу, — это что-то потреблять. На самом деле я хотел бы не больше, чем увянуть и умереть сейчас.

Адриана садится рядом, пододвигая кофе ближе. — Тебе стоит что-нибудь выпить.

Я не двигаюсь, потому что стыд разрывает мои внутренности. Стыд, что я не предвидел чего-то подобного, учитывая, что Алексей — лучший друг торговца людьми, который насилует людей. Стыд, что я не отказался от напитков. Стыд, что моё тело предало меня. Стыд, что я помню.

Я сжимаю челюсть так сильно, что она почти трескается. Под этим в моей крови скользит ледяная змея.

Ярость.

Адриана становится передо мной на колени, осторожно кладя руки на мои колени. — Джуд. Пожалуйста.

Я смотрю мимо её плеча.

— Эй, — говорит она.

Я киваю раз.

Она изучает моё лицо, вероятно, ища что-то, что выглядит человеческим. Я не даю ей ничего. Так легче. Если я позволю себе это чувствовать, я утону в этом. Поэтому я заставляю это умереть.

Где-то днём, я не знаю когда, она ведёт меня к дивану. Она садится рядом, её бедро слегка касается моего. — Поговори со мной. Ты был... отсутствующим весь день.

Я смотрю на телевизор, не глядя на то, что там. Она тянется к моей руке. Я позволяю ей взять её, но не сжимаю пальцы в ответ. Я чувствую, как отдаляюсь внутрь себя, будто кто-то отступает в длинный тусклый коридор внутри моего черепа и запирает дверь.

Онемение опускается медленно, милостиво. Я знаю это место. Я жил здесь раньше. Та часть меня, которая пишет музыку, помнит тепло, почти верила во что-то, отступает.

Та часть, которая выживает, остаётся.

Голос Адрианы становится далёким. — Тебе не обязательно нести это в одиночку.

Я почти смеюсь. В одиночку — единственный способ нести это.

День перетекает в вечер, мои подносы остаются почти нетронутыми. Моё тело слабеет, но я приветствую это. Когда солнце наконец угасает за шторами, комната снова темнеет. Я сижу на том же месте, где был весь день, глядя на стену, отказываясь от зеркал, еды, зрительного контакта, мягкости.

Они забрали моё тело прошлой ночью. Они не получат то, что осталось от моего разума. Поэтому я отключаю его, прежде чем кто-то ещё сможет до него добраться. И я сижу в тишине, совершенно неподвижно, пока что-то внутри меня начинает твердеть.

Прежде чем я осознаю, ночь опускается на гостевой дом. Адриана задремала в какой-то момент, свернувшись в углу дивана, но я остался сидеть прямо, глядя в ничто. Она держалась на расстоянии сегодня, к счастью. Я не вынесу больше грёбаных рук на себе. Внезапный резкий стук заставляет её вздрогнуть.

Я даже не

Айден входит, руки в карманах, будто зашёл на случайный разговор. Его глаза скользят по мне, и забава мелькает на его лице. — Есть кое-что для тебя, — говорит он. — Завтра вечером. Частный клиент. Алексей говорит, ты снова в графике. На этот раз убийство, — он подмигивает. — Не волнуйся.

Адриана мгновенно вскакивает. — Он никуда не идёт.

Айден усмехается. — Не тебе решать, детка.

— Он не готов.

— Я не знал, что ты его менеджер. Насколько я помню, Алексей всадил пулю в голову его менеджера.

Она огрызается на него, но я перестал слышать их голоса.

Я ничего не слышу, потому что он сказал «завтра вечером, я снова в графике». Как будто вчера я просто дал сбой или что-то в этом роде. Я встаю, и движение заставляет их замолчать.

Адриана смотрит на меня. — Джуд, скажи ему—

Я не утруждаюсь. Я прохожу мимо них в спальню.

Позади Айден фыркает. — Забавно, что Хенрику сказали быть с ним полегче в первый раз. В следующий раз будет хуже. — Он смеётся. — Этот человек должен был сломать его.

Что-то внутри моего черепа встаёт на место.

Сломан. В следующий раз.

Я спокойно открываю ящик тумбочки и сжимаю руку вокруг пистолета.

В гостиной голос Адрианы повышается. — Заткнись, ты жалкий пёс.

Айден смеётся. — О, твоё время тоже придёт, сладкая. Поверь мне. И я буду первым. Ну, Эрик спорит со мной на этот счёт.

Я выхожу обратно, но они не обращают на меня внимания, потому что кричат друг на друга. Адриана стоит ко мне спиной. Айден стоит к ней лицом, одна рука лениво жестикулирует.

Я поднимаю пистолет. И без драматической вспышки гнева, дрожи или колебаний я целюсь. Прямо через плечо Адрианы.

И стреляю.

Голова Айдена откидывается назад. Звук его тела, падающего на пол, глухой и тяжёлый. Он падает в дверном проёме, кровь быстро расползается под ним. Адриана ахает и отшатывается назад, врезаясь в стену у кухни так сильно, что падает картина. Её руки летят ко рту, и я медленно опускаю пистолет. Моё сердце даже не колотится. Оно ровное, когда я подхожу. Глаза Айдена смотрят в никуда, дыра между ними маленькая. Уголок моей губы слегка приподнимается, когда я любуюсь своей точностью. Кровь просачивается по плитке, подбираясь к моим носкам. Я смотрю на неё. Она темнее, чем я ожидал.

Время, кажется, растворяется, потому что я не знаю, как долго стою. Адриана что-то говорит. Кажется. Её голос звучит далеко. Я не обращаю внимания, пока не слышу внезапную интонацию в её тоне.

Я поднимаю голову и вижу Эрика в дверном проёме, его голубые глаза впиваются в тело Айдена. Затем в кровь. Затем они находят мои и расширяются.

Я поднимаю пистолет и наставляю на него. На несколько застывших мгновений нет слов. Я — хищник, зафиксировавший внимание, замечающий лёгкое напряжение в его плечах и то, как сжимается его челюсть.

Адриана внезапно бросается вперёд, врезаясь своим весом в мой бок. Выстрел уходит, врезаясь в стену. Когда я поворачиваюсь, Эрик исчез.

Я сверлю её взглядом. — Зачем ты это сделала?

— Ты безумен? — кричит она. — Они накажут тебя за это!

Я пожимаю плечами и иду к столу, аккуратно кладя пистолет.

Накажут меня.

Какая разница.

Она следует за мной в коридор, отчаяние в каждом шаге. — Джуд, пожалуйста. Вернись. Ты теряешь себя.

Я достигаю стены и наклоняюсь достаточно, чтобы схватить маску с книжной полки. Я поднимаю её и смотрю на неё. Без неё моё лицо чувствуется… обнажённым.

— Эй! — кричит она. — Положи это и ответь мне, чёрт возьми.

Я провожу большим пальцем по белой поверхности и тёмным пятнам засохшей крови. — Она понимает меня.

Адриана замолкает. — Что? Кто? Эта штука? — спрашивает она, указывая на маску.

Я не отвечаю. Я просто продолжаю смотреть на неё, чувствуя огромное желание надеть её и пойти вырезать всех в этом доме. Эрика, Алексея и остальных его людей на дежурстве сегодня ночью. А затем засунуть этот ствол в рот и нажать на спусковой крючок.

— Пожалуйста, просто посмотри на меня, — умоляет она. — Давай, Джуд, остановись. Не будь глупым.

Моя хватка на маске крепчает. — Ты не понимаешь, да? — мрачно усмехаюсь я, плечо царапает стену, когда я спотыкаюсь вперёд. Я загоняю её в угол без намерения, прижимая к стене коридора. — Маска — это не маскировка. Это не то, что я надеваю и снимаю. Она не отделена от меня. Она — это я.

Она качает головой, слёзы текут по щекам. Я пугаю её.

— Это обещание, что я никогда больше не буду мягким. И если кто-то попытается заставить меня что-то чувствовать… — я наклоняюсь близко, моё дыхание касается её уха. — Я убью их за это.

Слова эхом висят между нами. Я даже не узнаю свой голос. Мгновение мы просто дышим друг на друга. Затем я отступаю, отворачиваясь от неё, чтобы идти в спальню. Я просто хочу спать.

Но сзади раздаётся испуганный вздох. — Джуд!

Я оглядываюсь, чтобы увидеть, что случилось, и резкая боль вонзается в шею. Я вздрагиваю.

Адриана вскрикивает, и комната мгновенно качается. Моя рука взлетает, чтобы нащупать дротик, торчащий из кожи.

— Б — блядь, — бормочу я, ноги подкашиваются. Дверной проём фокусируется, и Эрик стоит там, теперь опустив пистолет, наблюдая за мной. А рядом с ним Алексей с выражением разочарования на своих жутко спокойных чертах.

Я шатаюсь, колени подгибаются. Я слышу, как Адриана кричит моё имя. Земля быстро приближается, тьма сужает зрение. Последнее, что я слышу перед тем, как лицо встречается с полом, — голос Алексея.

— Ты заплатишь за потерю контроля.

А затем ничего.

Глава 35

АДРИАНА БРИТТОН

Я всё ещё вижу это, когда закрываю глаза: то, как Джуд поднял пистолет с той же отстранённостью, с какой делает обычные вещи. Но нет, он просто прекратил чью-то, блядь, жизнь, не дрогнув. Айден даже не успел среагировать, прежде чем пуля вонзилась в его мозг. То, что остаётся со мной, — не кровь и не звук, а то, как Джуд стоял потом, глядя на красное, расползающееся по полу, будто изучал что-то увлекательное.

Это напугало меня, потому что он выглядел таким отсутствующим. И когда они пришли за ним, он даже не мог сопротивляться. Они просто утащили его, пока другие вбегали убирать тело и кровь.

Это было два дня назад.

Два дня, в течение которых никто не тронул меня пальцем, что должно казаться милостью, но ощущается как отсрочка. Каждый раз, когда Эрик приносит мне

Когда Эрик входит тем вечером, я не отступаю от него. Я подхожу прямо к ублюдку, забираю поднос и отставляю его в сторону. — Я хочу его видеть, — говорю я.

Он выдыхает, будто я создаю неудобства, и прислоняется к стене с забавой. — Я как раз собираюсь снова его увидеть, — отвечает он с хищной усмешкой. Которую я, блядь, ненавижу.

— Возьми меня с собой.

Его взгляд обостряется. — Ты можешь стоять снаружи двери подвала. И всё.

Гнев вспыхивает в груди, но я всё равно киваю, потому что объедки лучше, чем ничего, и даже закрытая дверь ближе, чем я была за сорок восемь бесконечных часов. Я понятия не имею, что они с ним делают, но я знаю, что это не к добру.

Он ведёт меня через дом и вниз по чёрной лестнице, где воздух становится холоднее и тяжелее с каждым шагом, будто сами стены впитывают то, что происходит здесь. — Здесь ты останешься, — говорит он мне, и прежде чем я успеваю возразить, он проскальзывает внутрь и запирает за собой дверь.

Сначала тишина, и я прижимаю ладонь к металлу, будто могу что-то почувствовать сквозь него. Затем голос Алексея поднимается в гневе. Я не улавливаю каждое слово, но слышу имя Джуда и что-то о дисциплине. То, что следует, не похоже на урок.

Это похоже на то, как ломают человека.

Сдавленный крик поднимается, и мой желудок подкатывает к горлу. Похоже, его вырвали откуда-то из глубины Джуда. Я бью кулаками по двери, крича им остановиться, крича имя Джуда, но мой голос кажется бесполезным по сравнению с приглушённым стуком, который следует, с отвратительным звуком удара чего-то тяжёлого о бетон.

Я прижимаюсь ухом к двери вопреки себе, и то, что я слышу дальше, заставляет мой желудок скручиваться. Другой звук — сдавленный и вытянутый, не совсем крик и не совсем тишина, тот вид шума, который вырывается, когда кто-то пытается не доставить удовольствия полной агонией.

Нет. Нет. Остановитесь. Пожалуйста…

Слёзы текут по моим щекам, сердце колотится о грудную клетку. Шаги приближаются изнутри, и когда дверь распахивается, я отшатываюсь. Эрик стоит в дверном проёме, пятно крови темнеет на его челюсти и воротнике, волосы в беспорядке, глаза горят так, что кажется больным. Он выглядит возбуждённым.

— Что вы с ним делаете? — требую я, голос дрожит, несмотря на мои усилия успокоить его.

Его улыбка медленно расширяется. — Ты действительно не хочешь знать.

Другой звук поднимается из-за него, острее на этот раз, и что-то внутри меня загорается так внезапно, что я не думаю, прежде чем действовать. Моя рука встречается с его лицом в чистой пощёчине, эхо которой разносится по лестничной клетке.

На мгновение он просто смотрит на меня.

Затем его рука сжимается вокруг моей руки, и он прижимает меня к стене с достаточной силой, чтобы у меня застучали зубы, его тело прижимается к моему. Его пальцы впиваются в мою кожу. Запах пота и металла липнет к нему, когда он сжимает мою челюсть и заставляет мой рот открыться. Я борюсь, но это бесполезно.

Его рот врезается в мой в жестоком, навязчивом поцелуе, и металлический привкус, заливающий мой язык, заставляет желчь подступить к горлу. Я толкаю его в грудь, но он целует только сильнее, прижимаясь телом ко мне. Я скуля, царапая его руки, но он просто смеётся, прежде чем наконец отпустить меня. Он вытирает губы тыльной стороной ладони.

— Я, возможно, куплю тебя вместо Влада, — говорит он с небрежной жестокостью. — Я слишком долго себе отказывал, детка.

Я сглатываю. — Пошёл ты.

— О, — он тянется вперёд, сжимая моё горло так сильно, что я вижу грёбаный космос. — Скоро.

Прежде чем я успеваю ответить, он отступает обратно в подвал и запирает дверь, снова отрезая меня. Этот ублюдок. Я морщусь от его вкуса и… крови. Крови Джуда. Алексей кричит на него по-русски, особенно одно из двух слов, которые он вбивал ему в череп снова и снова. Кажется, это значит «подчиняйся». Отчаянно я колочу по двери, пока руки не начинают болеть, крича им остановиться. Я больше не боюсь того, что они сделают со мной, потому что больший ужас — это то, что они лепят из него, удар за грёбаным ударом. Он никогда этого не заслуживал. Джуд хороший. Его сердце хорошее.

И мы все, блядь, разрушили его.

— Блядь! — кричу я, ударяя по двери так сильно, что костяшки кровоточат. Голова кружится. Я не выношу этого. Я не выношу незнания того, что они делают с ним там…

Затем, без предупреждения, доносится звук, который останавливает меня полностью.

Смех. Смех Джуда.

Он поднимается и просачивается в мои кости, и каждый волос на моих руках встаёт дыбом. Мои кулаки падают с двери, дыхание сбивается в груди, когда этот тёмный звук продолжается. Он становится громче, превращаясь в истерику, вплетаясь в рёв в моих ушах, когда я делаю шаг назад.

О, блядь.

Глава 36

ЭММА ИСТОН

Домик пахнет кофе и оружейным маслом. Рэйф чистил оружие на столе до рассвета с Нико и Кираном. У Аделы открыт ноутбук с тремя подключёнными внешними дисками. Зелёные и белые строки кода мерцают на её экране, отражаясь в очках. — Я не могу взломать это, — говорит она в третий раз, разочарование сочится из неё.

— Ты уже говорила, — тихо отвечаю я. — Объясни ещё раз для меня?

Рэйф прислоняется к стойке, руки скрещены, смотрит на неё, а не на меня. Он не моргал, кажется, уже пятнадцать минут.

Адела выдыхает через нос. — Это зеркально. Сегментировано. Представь это как... — Она морщится. — Как собор из серверов. Каждое крыло содержит часть. Сожжёшь одно крыло — другие останутся стоять.

Майк шевелится рядом, его рука касается моей в попытке успокоить. — Значит, нет… центрального хранилища? — спрашивает он.

— Может быть, и есть, — говорит Адела. — Но оно недоступно извне. И каждый вход, который я нахожу, перенаправляет на мёртвый канал. Это намеренно. Спроектировано для помех.

— Мёртвая структура, — бормочет Рэйф.

Я смотрю на него. — В смысле?

— В смысле, — спокойно говорит он, — если с Алексеем что-то случится, что-то другое произойдёт автоматически.

Я крепче сжимаю кружку. — Значит, если мы заберём Джуда или убьём Алексея, — медленно говорю я, — он может обнародовать всё. Я действительно хотела стереть это

— Может, — говорит Рэйф. — Но иногда идеальное спасение идёт не по плану. Поверь мне, я знаю. — Он смотрит на Нико и Кирана, которые кивают в знак согласия.

Челюсть Майка сжимается. — Что мы будем делать, если он просто обнародует всё?

Рэйф слегка наклоняет голову. — Тогда вы справляетесь с последствиями. Ты должна понять, что ради спасения жизни Джуда... ему, возможно, придётся пойти в тюрьму.

— Рэйф —

— Я знаю, что ты не хочешь этого слышать, — говорит он. — Но это правда.

Я вздыхаю, делая ещё один глоток кофе. Это третья чашка сегодня утром.

Адела поворачивает ноутбук, чтобы мы видели. — Смотрите. — Она увеличивает что-то, что я едва понимаю. — Есть многоуровневая защита вне его внутренней системы. Внешние резервные копии. Офшорная маршрутизация. Это не просто один триггер. Но основное местонахождение файлов у кого-то другого, тоже в Москве.

Рэйф кивает раз. — Страховка.

Майк опирается на стол, кладя ладони на дерево. — Мне плевать на последствия. Я хочу, чтобы он был жив, — твёрдо говорит он. — Мы решим остальное после. Я хочу спасти своего лучшего друга. Чем дольше мы ждём... — он замолкает.

Я тяжело сглатываю, потому что понимаю, что он говорит. Я хочу только одного — чтобы Джуд был с нами в безопасности. Но мысль о том, что шантаж обнародуют, ужасает. Я даже не знаю худшего из того, что он сделал... и он, вероятно, совершил ужасные вещи с тех пор, как оказался у Алексея.

— Если мы вытащим его, — говорю я, — и что-то сработает...

— Мы справимся, — перебивает Майк.

— Как? — требую я. — Если видео попадут в сеть? Если всплывут имена? Если...

— Эмма.

Я смотрю на него.

— Мы не можем перехакнуть это сейчас, — говорит он. — Мы не можем и переждать. Каждый день, который он проводит там, ему становится хуже. Это наш единственный немедленный шанс. Вечеринка забронирована. Это всё. Я знаю, что мы не готовы... но мы не можем отступить.

Я ставлю кофе на стол и потираю переносицу. У меня болит голова.

Майк подходит ближе ко мне. — Он не выйдет сам, — говорит он. — Ты знаешь это.

Я знаю. Джуд остался бы из чувства долга или из-за какой-то искажённой веры, что он этого заслуживает. Он поджёг бы себя, если бы это означало, что мы в безопасности. Это мешало ему действовать раньше. Это заставило его защищать Майка от Адрианы. Он слишком нервничал из-за нашего участия, особенно когда в игру вступил Алексей.

Моё горло сжимается.

Рэйф небрежно проверяет часы. — Тогда мы действуем, — говорит он.

Майк сразу кивает, и все взгляды обращаются ко мне.

Я сглатываю. — Действуем, — говорю я, голос устойчивее, чем я себя чувствую.

Рэйф даёт небольшой удовлетворённый кивок. — Хорошо. Давайте ещё раз всё обсудим, хорошо?

Особняк абсолютно огромен. Белый камень и чёрное стекло, свет льётся из окон. Гравий хрустит под прибывающими машинами, полными людей, которые знают Рэйфа лично или хотя бы слышали о нём. Примыкающий банкетный зал специально предназначен для проведения крупных мероприятий. Он огромный, прямоугольный, с высокими окнами почти от пола до потолка вдоль одной стены. Над головой висят люстры, излучая тёплый свет. В дальнем конце возвышается сцена под мягким освещением. Круглые столы, накрытые слоновой костью, заполняют центр пространства, наполовину занятые мужчинами и женщинами, чьи часы стоят больше, чем мой дом детства, я уверена.

Рэйф входит через главный вход, единственный из нас без маскировки. На нём тёмный костюм без галстука, и одна его осанка устрашает. Люди расступаются, когда он движется. Он организовал это мероприятие всего несколькими телефонными звонками. Наблюдать за его работой — как смотреть на дирижёра оркестра.

Я держу поднос в руках и притворяюсь, что не знаю его. Чёрное кружевное боди и сетчатые леггинсы облегают моё тело. Я никогда не носила ничего подобного, так что сказать, что мне слегка некомфортна, — это преуменьшение года. Маскарадная маска достаточно скрывает моё лицо, чтобы я была анонимна, к счастью. Мои ноги автоматически несут меня между группами гостей в идеально сидящих костюмах и шёлковых платьях, предлагая бокалы с шампанским и закуски уровня Мишлен.

Это безумие... я никогда не видела этих людей раньше, но у всех их руки в кровавых делах. Наркотики, торговля людьми, оружие и т. д. Я уверена, что здесь есть люди, которые безжалостно убивали, не заботясь о мире. И легко уходили от ответственности. Всё, что я вижу в их лицах, — люди с социопатическими наклонностями. У тех, у кого самые тёмные глаза, однако, я вижу чистую психопатию.

Адела легко движется сквозь толпу, её чёрная маска острая и элегантная над голубыми глазами. Хизер улыбается проходящим гостям, но я вижу, что она нервничает. Майк держит плечи слегка ссутуленными, играя роль нанятой помощи, но он никогда не выпускает Хизер из виду. Его светлые волосы до плеч собраны назад, пряди обрамляют лицо. Нико и Киран сидят наверху в главном доме, проверяя камеры, чтобы быть нашими глазами.

Пока всё выглядит хорошо.

— Эй, красотка.

Я резко оборачиваюсь и вижу пьяного лысого русского, тянущегося к моей заднице. Но прежде чем я успеваю сказать ему отстать, Адела отбивает его руку.

— Не трогать прислугу, — говорит она тоном требовательным, но чувственным. — Мистер Вон не одобрил бы такое поведение.

Он усмехается, но отступает.

Я выдыхаю. — Спасибо.

Она усмехается. — Я более привыкла к таким мужчинам, чем ты думаешь. Я встречаюсь с ними почти ежедневно дома. — А затем она уходит, порхая сквозь толпу, будто эта роль ей легко даётся. Я предлагаю напиток седовласому мужчине, который едва смотрит на меня. И когда я поворачиваюсь, чтобы продолжить обход, я замираю, когда мои глаза находят кого-то знакомого.

Адриана стоит у одного из коридоров, ответвляющихся от главного прохода, красное платье облегает её тело, тёмные волосы спадают на одно плечо. Она выглядит нервной сегодня, грызёт ноготь. Должно быть, они в беде, раз она до сих пор не выложила ничего в Instagram. Или у неё забрали телефон. Это более вероятно.

Мужчина с небрежными короткими светлыми волосами и поразительными голубыми глазами хватает её за запястье и тянет в коридор. Это происходит достаточно быстро, что большинство людей не заметили бы принуждения. Но я замечаю. Я слегка смещаюсь, поворачивая тело так, чтобы видеть, не привлекая внимания. Он прижимает её к стене, чуть в стороне от основного поля зрения. Его рука ложится рядом с её головой. Он наклоняется и грубо целует её.

Тело Адрианы остаётся неподвижным. Она не тает в поцелуе и даже не отвечает. Её руки лежат

Мой желудок сжимается так сильно, что я чуть не роняю поднос. Я заставляю себя отвернуться, прежде чем кто-то заметит, что я смотрю. И как раз в этот момент гитара прорезает банкетный зал. Моё дыхание останавливается, когда свет в зале слегка тускнеет, прожектор заливает сцену. И вот он.

Он стоит под светом с чёрной электрогитарой, низко висящей на его фигуре, пальцы уже легко двигаются. Его голос вливается в микрофон, заполняя просторное пространство начальными строками «Papercuts» MGK.

Моя грудь чувствуется так, будто её разорвали, когда я смотрю на него. Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Майк тоже смотрит на него. Сегодня он выглядит даже хуже, чем на прошлой неделе. Свежий синяк на боку лица. Ещё одна тень слабо обвивает его горло, наполовину скрытая воротником чёрной рубашки.

Ярость вспыхивает так сильно, что у меня кружится голова, но я продолжаю идти, предлагая напитки и делая вид, что моё сердце не пытается вырваться из груди. Его глаза на мгновение поднимаются из-под ресниц, когда он поёт. И на одну застывшую, опасную секунду —

Они находят мои. Но он не реагирует.

Я выдыхаю задержанный воздух. Я приближаюсь к сцене, долгая протяжная нота припева заставляет мурашки покрыть мою кожу. Он невероятен. Он поёт так, будто они не владеют им.

Я подхожу ближе к сцене, когда голос Нико прорезается в моём наушнике. — Дополнительные люди. Чёрный вход. Десять, может, двенадцать больше.

Моё сердце подпрыгивает к горлу, когда я улыбаюсь и протягиваю женщине бокал шампанского.

— Слышал, — тихо говорит Рэйф.

— Блядь. Алексей делился банковскими переводами с Уэйлоном, — продолжает Нико. — Они раньше работали вместе, чувак.

Я замираю на полпути, желудок скручивает. Я ищу своих друзей, но не могу найти их в море людей. О боже. Это может означать только одно: Алексей ожидал вмешательства. Он планирует захватить мероприятие. Или, что хуже, он хочет, чтобы Рэйф умер.

Нерешительно я отворачиваюсь от сцены и наконец вижу Рэйфа у входа в банкетный зал. Он стоит совершенно неподвижно, тёмный костюм сливается с тенями. Я направляюсь к нему.

— Что мы будем делать? — спрашиваю я.

— Киран, глаза на нас. Мы направляемся туда.

— Есть, сэр.

— Рэйф, — шепчу я. Мои руки трясутся так сильно, что я почти роняю поднос.

Он поворачивается, и я вижу в его глазах такую интенсивность, что меня тошнит. Без слов он начинает двигаться, и я следую за ним, бросая поднос на столик с напитками. Мы оставляем свет, музыку и смех позади, проскальзывая в тихие коридоры особняка. Чем дальше мы уходим от мероприятия, тем больше музыка затихает, песня Джуда сходит на нет.

Я срываю туфли и несу их, чтобы не привлекать внимания. В груди тесно, я не могу дышать достаточно быстро. Рэйф движется бесшумно, сканируя каждую тень, дверной проём и коридор.

— Мы видим их, — голос Кирана в наушнике. — Нырните налево, сейчас.

Прежде чем я успеваю среагировать, Рэйф прижимает меня к стене за часовой башней. Моя грудь вздымается от того, как быстро он отреагировал.

— Они направляются в заднюю гостиную, — быстро говорит Киран. — Они там изолированы, босс.

Челюсть Рэйфа сжимается. — Иди, — говорит он, не глядя на меня, его тон не оставляет места для споров.

Я на мгновение останавливаюсь, паника вспыхивает. — Рэйф, это самоубийство...

— Иди, — повторяет он. Его взгляд скользит к главному залу, где свет и музыка всё ещё слабо мерцают. — Не возвращайся. Закончи то, за чем мы пришли.

Я тяжело сглатываю, ужас скручивает желудок, но я делаю, как он говорит. Я отступаю, прижимаясь к стене. Мои уши напрягаются в поисках звука, но гитара Джуда приглушена несколькими стенами и комнатами, оставляя только тишину особняка вокруг.

Рэйф скользит в тени впереди, его глаза сосредоточены и смертоносны. Он исчезает с готовым пистолетом. Я застываю в коридоре, пальцы дрожат по бокам. Я прижимаюсь спиной к стене, внезапно чувствуя тошноту, зная, во что идёт Рэйф. Я не двигаюсь. Я едва дышу. Каждая секунда тянется, мой пульс ревёт в ушах. Затем —

Где-то хлопает дверь, эхо разносится по тихим коридорам.

Ба-бах. Ба-бах. Ба-бах. Ба-бах.

Моя грудь подпрыгивает, желудок падает. Что-то тяжёлое падает на пол. Я вздрагиваю, когда в наушнике на мгновение раздаётся визг. Затем поток звуков: удары, возня, ботинки волочатся по полу, резкий шлепок плоти. Бой.

Рэйф. Я знаю, что это он. Мои руки удерживают меня у стены, когда я выглядываю за угол, куда он исчез. За дверью раздаётся внезапный громкий, отвратительный глухой удар. Желчь подступает к горлу, когда я вижу кровь, просачивающуюся из-под двери.

Я сразу падаю, прижимаясь руками к полу, ногти царапают камень.

Нет, нет, нет.

Мой разум кричит бежать, сделать что-то, но я не могу. Я застыла, каждая мышца отказывается подчиняться тому, что, я знаю, мне нужно сделать. Бежать.

Затем я слышу неоспоримый ужас — тело волочат по полу, за которым следует сдавленный звук.

— Рэйф, — шепчу я в наушник, голос дикий. — Нет. Нет, нет, нет...

— Эмма, убирайся оттуда, — рычит Нико. — Я не вижу внутри комнаты. Я не знаю, что происходит. Уходи оттуда.

Мой желудок скручивается, мысли разбиваются о сырой, первобытный ужас, вьющийся внутри. — Ты думаешь, он...

— Двигайся! — теперь кричит он.

Он не может быть мёртв.

Я закрываю глаза, качаясь на пятках, пытаясь заставить себя вспомнить, что делать. Мои пальцы впиваются в мрамор в паническом отчаянии. Я говорю себе дышать. Один медленный вдох. Один медленный выдох.

Но я не могу.

Чёрт возьми.

Мои ноги наконец двигаются по инстинкту, неся меня в банкетный зал и к сцене. Музыка гремит между сетами, бас сотрясает пол под босыми ногами. Я вдруг понимаю, что оставила туфли в особняке. Все всё ещё смеются и танцуют, не подозревая о стрельбе, которая только что произошла в соседнем здании. Не подозревая об ужасе и звуке моего разбивающегося сердца.

Джуд всё ещё там, сидит на краю сцены, бутылка водки в руке. Прозрачная жидкость кружится, когда он подносит её к губам. Моё горло сжимается. Я тихо прочищаю горло, приближаясь к нему. Я могу это сделать. Я могу это сделать.

— Вы... принимаете заказы? — Мой голос звучит со слабым русским акцентом — обучение у Аделы окупается.

Он не смотрит на меня. — Нет, — ровно говорит он.

Я выдыхаю и продолжаю, потрясённая тем, что я действительно говорю с ним. — Жаль. Я бы попросила вас спеть для меня что-то особенное.

Его глаза скользят ко мне, достаточно, чтобы увидеть чёрное боди и

Голос Кирана раздаётся в наушнике. — Вона не видно. Ещё несколько человек поднимаются сзади.

— Я на месте, — резко отвечает Адела.

Я делаю шаг ближе, игнорируя наушник как могу, и мысль о том, что Рэйф, возможно, мёртв. Что Адела только что потеряла мужа.

Это всё моя вина.

— Песня... — начинаю я, голос дрожит сильнее, чем я хочу. Я полностью отбрасываю акцент. — «Right Here» — Lil Peep.

Страх пронзает меня в ту же секунду, когда он застывает, водка застывает на полпути к губам. Его взгляд резко останавливается на мне, острый, не моргающий, ищущий, даже если моё лицо наполовину скрыто. Моё сердце колотится. Я держу его взгляд на мгновение, затем ныряю к выходу, сохраняя темп быстрым, но тихим.

Ночь полностью опустилась за окна, воздух несёт лёгкий холод. Я чувствую, как его взгляд следует за мной, пока я ускользаю. Позади меня Майк намеренно появляется в поле зрения Джуда, глаза устремлены на него. Затем он встаёт рядом со мной, когда мы достигаем бокового выхода. Мы заманиваем его, контролируя преследование.

Пожалуйста, Джуд, следуй за мной.

В наушнике жужжит. — Эмма, Алексея здесь нет. Ни следа. Он даже не пришёл на мероприятие. Ублюдок знал, что что-то не так.

Мой желудок скручивает. Нет.

Я заталкиваю панику вглубь, хотя не могу. Не могу. Всё пошло не так. Он перехитрил нас. И теперь мы либо потеряем Джуда навсегда, либо, возможно, потеряем свои жизни сегодня ночью. Я проталкиваюсь через распашные двери в ночь. Мои пальцы сжимаются вокруг наушника, удерживая их голоса рядом.

— У нас есть Грейвз? — спрашивает Адела, её голос наполняет мою голову.

— Вывожу его на улицу сейчас, — быстро отвечаю я.

— Нико, Киран, заводите машины, — командует она. — Все, будьте готовы убраться отсюда в течение пяти минут.

— Забираю Хизер, — передаёт Майк.

Я заставляю ноги двигаться, удаляясь от банкетного зала, хотя каждый нерв кричит. Я почти у сарая, когда рука смыкается на моём горле сзади, и меня с силой прижимают к холодной деревянной стене. Мои колени подкашиваются, лёгкие кричат о воздухе. Я задыхаюсь, руки толкают, но хватка практически железная.

Застывшее лицо Джуда смотрит на меня сверху, его глаза остры, как у хищника.

— Это я... — хриплю я, едва говоря, пальцы царапают его запястье, пытаясь отодвинуть. Чтобы вдохнуть немного воздуха. Моё сердце колотится так громко, что это всё, что я слышу.

Тело Джуда загоняет меня в угол, его глаза тёмные и... мёртвые. Как в моём кошмаре. Музыка изнутри глухо звучит, гости всё ещё не знают о кровавой бойне в особняке. Он двигается, его пальцы всё ещё сжимают моё горло.

Я пытаюсь закричать, но выходит сдавленный хрип. Я чувствую маску на лице, хлипкий барьер, скрывающий меня. Он наклоняется ближе, почти изучая меня, и затем срывает её одним быстрым, жестоким движением. Маска слетает с моего лица, и я обнажена, уязвима. Мои теперь тёмные короткие волосы разметались в беспорядке, глаза широки и безумны. Моё дыхание вырывается рваными вздохами, холодный ночной воздух касается потной кожи.

Всё его тело напрягается, включая пальцы. Я вижу войну в его глазах, но он всё равно отказывается отпускать меня. Его сердце колотится под моими руками, которые толкают его грудь.

— Д — Джуд! — умоляю я, голос срывается, дрожит так, как я не считала возможным. — Это я — Эмма. П — пожалуйста, пойдём со мной. Мы здесь ради тебя.

Его глаза впиваются в мои на одно сердцебиение, и я клянусь, что вижу проблеск узнавания, но он почти сразу исчезает. Его губы размыкаются в шипении, зубы обнажены, и он бьёт кулаком по дереву рядом с моей головой с такой силой, что я вздрагиваю. Вибрация проходит по моему телу, и я инстинктивно зажмуриваюсь. Его хватка на горле крепчает, полностью перекрывая кислород. Мои губы приоткрываются в безмолвном крике, когда я пытаюсь и не могу вдохнуть.

Он не узнаёт меня. Он собирается убить меня.

Почему он убивает меня?

Майк и Хизер бегут, голоса кричат его имя, но я едва слышу их из-за рёва собственного пульса. Моё тело пытается выжить. Всё усилено — касание кожи Джуда, напряжение в его мышцах, холодное царапанье дерева под ладонями.

Края зрения начинают темнеть, руки опускаются по бокам. Я отказываюсь смотреть на кого-то ещё, когда умираю, даже если человек, убивающий меня, — тот, кого я люблю.

Он наклоняется ближе, грудь прижимается к моей. Моя голова, кажется, вот-вот взорвётся от давления. Затем, без предупреждения, его отрывают от меня. Я жадно вдыхаю кислород, моё тело понимает, что оно на самом деле не умрёт. Я кашляю и задыхаюсь, и когда зрение фокусируется, первое, что я вижу, — Джуд, вбивающий кулак в лицо Майка.

— Джуд! — кричу я, бросаясь между ними, когда Майк отшатывается.

Джуд сверлит меня взглядом, и я понимаю, что больше не знаю, на кого смотрю. Моё сердце разбивается, маленькое рыдание срывается с губ, когда я вижу дикость в его взгляде.

Все мы инстинктивно пригибаемся, когда стрельба прорезает ночь. Все, кроме Джуда. Он всё ещё сверлит меня взглядом, будто я его... враг.

На долю секунды всё замирает. Затем особняк взрывается, пронзительные крики вырываются из дверей. Стекло разбивается. Гости заливают двор волной сверкающих платьев и чёрных смокингов, паника сменяет смех. Бас внутри резко обрывается, сменяясь хаосом и выкрикиваемыми командами.

Джуд напрягается, каждая мышца его тела болезненно сжата.

— Джуд!

Моя голова резко поворачивается, и я вижу Адриану, вырывающуюся из дверей, лихорадочно оглядывающуюся. — Джуд! — снова зовёт она, запыхавшаяся, глаза дикие. Светловолосого мужчины, который сопровождал её ранее, нигде не видно. Она замечает его, и облегчение заливает её лицо на краткий миг, прежде чем её глаза падают на меня. Её рот открывается, понимание приходит. Но вместо того чтобы отступить или спросить, она идёт прямо к нему. Её рука находит его руку, будто она там и должна быть.

Горячий и вязкий гнев загорается в моей груди, острее и изменчивее страха.

— Спасите его, пожалуйста, — умоляет она.

Она могла бы ударить меня по лицу. Прежде чем я успеваю ответить, в моём периферийном зрении мелькает движение. Моё сердце замирает, когда я вижу Рэйфа и Аделу, выходящих из-за здания, как воплощение войны, оба в крови, пистолеты всё ещё подняты.

Они живы.

Облегчение обрушивается так сильно, что колени подкашиваются. Я не осознавала, как крепко держала этот страх внутри, как была убеждена, что

Джуд поворачивается при их виде, Адриана всё ещё держит его за руку. Его дыхание меняется, и затем он достаёт пистолет. Это происходит в одно мгновение. Одно плавное, эффективное движение.

Он поднимает его, наставляя прямо на Майка.

— Нет... — выдыхаю я, но слово едва формируется.

Майк застывает. Его руки слегка висят по бокам, не тянутся к оружию, не защищаются. Его лицо… оно распадается. Не от страха.

От разбитого сердца.

— Джуд, — тихо говорит он, голос срывается так, как я никогда не слышала. — Пожалуйста.

Дуло не колеблется. Выражение Джуда пустое. Будто его душа сгорела. Его палец слегка сжимается на спусковом крючке.

Адриана смотрит между ними, замешательство и ужас искажают её черты. — Джуд, что ты делаешь?

Майк тяжело сглатывает. Я вижу блеск в его глазах даже в тусклом свете. — Это я, — говорит он. — Ты знаешь меня. Я правда здесь.

Рэйф меняет стойку, наводя пистолет. Адела зеркалит его с противоположной стороны. Они готовы.

— Эй, — шепчу я, шагая вперёд, несмотря на ужас, раздирающий меня. — Пожалуйста. Посмотри на него.

Его глаза слегка дрожат. Едва заметно. Всё вдруг замирает, будто я переживаю это в замедленной съёмке, ожидая, убьёт ли он своего лучшего друга, как чуть не убил меня. На одну ужасную секунду я думаю, что он нажмёт на спусковой крючок. Всё моё тело холодеет.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...

Рэйф выдыхает так, будто у него кончилось терпение ко всей вселенной. — О, ради бога.

Выстрел взрывается до того, как мой мозг успевает среагировать.

Я кричу, и Джуд шатается, падая на одно колено. Мне требуется сломанное мгновение, чтобы понять, что Рэйф стрелял не чтобы убить. Он стрелял, чтобы уронить. Прежде чем Джуд успевает восстановиться или снова направить пистолет, Рэйф уже на нём, вонзая шприц в шею Джуда без малейшего колебания.

Адриана визжит, когда пуля рикошетит от сарая позади нас.

Майк бросается вперёд, чтобы полностью обезоружить Джуда, вырывая пистолет из его хватки, когда тот слабо борется, ярость вспыхивает в его глазах. Он выглядит диким.

— Держи его, — рявкает Рэйф.

Джуд шатается, но прежде чем седативное успевает утянуть его вниз, его рука вылетает и сжимает воротник Рэйфа, дёргая его вниз с удивительной силой. Их лица в нескольких дюймах друг от друга.

Глаза Джуда горят. — Забери её, — выдавливает он, голос густой и отчаянный. — Забери её тоже. — Его взгляд скользит к Адриане.

Он имеет в виду... её.

Всё внутри меня застывает.

Почему он заботится о ней? Что… почему?

Рэйф не спорит, а затем хватка Джуда ослабевает, его тело обмякает.

Голова Адрианы резко поворачивается к особняку, где светловолосый мужчина бежит к нам, направив пистолет в нашу сторону. — Быстрее! Нам нужно уходить!

— Двигайтесь! — рявкает Рэйф.

Снова раздаётся стрельба из дверей особняка. Выбегает ещё больше людей, вооружённых до зубов.

О чёрт, чёрт, чёрт...

Нико и Киран бегут к нам. Двери машин распахиваются так сильно, что бьются о петли. Майк помогает затащить Джуда, кровь пропитывает штанину. Они запихивают его на заднее сиденье, будто загружают тело. Хизер и Майк забираются на задние сиденья третьего ряда.

— Ты, грёбаная сучка! — кричит светловолосый мужчина Адриане, нажимая на спусковой крючок.

Она вздрагивает, кровь брызжет из её плеча. Её крик болезненный и испуганный, звук, который я ненавижу слышать, даже если я ненавижу её. Она падает в машину рядом с Джудом, его ноги у неё на коленях, лицо бледное, будто она вот-вот вырвет.

Я забираюсь внутрь не думая, скользя по сиденью и укладывая голову Джуда к себе на колени, прежде чем дверь даже закрывается. Его кожа тёплая, и рыдание вырывается из меня. Мы забрали его. Он здесь. Если я умру сейчас, по крайней мере я умру, зная, что он снова в моих руках.

Мой Джуд.

Нико ныряет на пассажирское сиденье. Киран уже за рулём.

— Вперёд, вперёд, вперёд! — кричит Рэйф снаружи.

Двигатель ревёт. Позади нас Адела и Рэйф не садятся. Вместо этого они поворачиваются лицом к насилию и открывают огонь. Вспышки выстрелов освещают газон, как жестокие стробоскопы. Преследовавшие нас мужчины падают. Некоторые из бегущих гостей попадают под перекрёстный огонь, падая в траву, как тряпичные куклы. Вид выбивает воздух из меня.

Хизер кричит, руки закрывают глаза. — О боже — о боже —

Майк притягивает её к груди, закрывая лицо, даже когда его собственное выражение разбито.

Пули звенят о бок нашей машины, одна из них проносится между нашими головами и пробивает чистое отверстие в лобовом стекле. Мы все кричим, и Киран жмёт на газ. Мы срываемся с асфальта на узкую лесную дорогу, шины выплёвывают гравий, двигатель ревёт, когда деревья поглощают нас целиком.

Я оборачиваюсь, чтобы убедиться, что моих друзей не задели, и, к счастью, они оба кивают, успокаивая меня.

— С ними всё будет в порядке? — выдавливаю я, пытаясь разглядеть через заднее окно. — Рэйф и Адела —

Нико начинает смеяться. Это дико и почти безумно. — В порядке? — повторяет он, глядя на меня с кровью, размазанной по его челюсти. — С ними более чем в порядке. Он не был заперт в комнате с этими ублюдками. Они были заперты в комнате с ним.

Ещё один резкий поворот. Особняк исчезает за стеной деревьев. Никаких фар позади. Только тьма. Ошеломлённая тишина оседает в машине. Я смотрю вниз на Джуда. Его голова тяжело лежит на моих коленях. Одна рука безвольно лежит на моём бедре. Я убираю волосы с его лба дрожащими пальцами.

— Приложи руки к его ноге, чтобы остановить кровь, — приказываю я, встречаясь взглядом с Адрианой, которая держится за плечо.

Она кивает, сразу забывая о своей ране и прижимая руки к ноге Джуда. — Какого хрена вы здесь делаете?

— Спасаем вас, тупица, — кричит Нико с переднего сиденья. — Очевидно.

Она хмурится. — Куда мы едем? Алексей найдёт вас...

— Нет, не найдёт, — быстро отвечает Нико.

Она сверлит его взглядом. — О, ты, блядь, глуп, если думаешь, что он не найдёт.

Нико стонет, вдруг включая музыку громче.

Киран отбивает его руку. — Чувак, успокойся.

— Она меня бесит, — рявкает Нико.

Адриана наконец замолкает, сосредотачиваясь на ноге Джуда. Я отрываю взгляд от неё, находя безумным, что его абьюзер здесь, и что он даже хотел, чтобы она была. Трудно игнорировать укол предательства. Почему он защищал её?

— Ты в порядке, — шепчу я, даже если он не слышит.

Позади меня Хизер дрожит, адреналин уходит из её системы. Зубы стучат, дыхание вырывается поверхностными вздохами. Майк держит её

Глава 37

ЭММА ИСТОН

Я смотрю на Джуда, без сознания, лежащего на кровати в отделанном подвале. Здесь три спальни, разделяющие одну ванную комнату, с тёплыми деревянными полами повсюду. Киран рекомендовал эту большую спальню, потому что у неё есть внешний замок и прямой доступ к ванной. Когда я спросила почему, он просто улыбнулся мне, как псих. Меня слегка затошнило от мысли о том, что они делали с людьми здесь. Комната пахнет антисептиком и железом после того, как я обработала его и Адриане раны. Его нога перевязана. Грудь ровно поднимается и опускается, но он выглядит… ужасно.

Адриана стоит у дальней стены спальни, обхватив себя руками, будто пытается сдержать дрожь. Её макияж размазан. Глаза опухшие. Плечо тоже перевязано. Киран и Нико сидят на диване прямо за открытой дверью спальни, Хизер в мягком кресле в углу спальни, а Майк прислонился к дверному косяку.

Я сижу рядом с ним, проводя большим пальцем по его окровавленным костяшкам. — Он не узнал меня... — шепчу я. — Он пытался меня убить.

Будто звук моего голоса внезапно разрушил какие-то чары, Майк двигается. Он пересекает комнату в три шага и с силой прижимает Адриану к стене. Звук заставляет меня вздрогнуть. — Почему он хотел спасти тебя? — требует он, голос срывается. — А?

Она ахает, пальцы впиваются в его запястья. — Майк, Майк, пожалуйста. Подожди...

— Ответь мне! — кричит он, притягивая её ближе и снова вбивая в стену.

— Заткнись, Майк! — кричит она в ответ, звук разрывает комнату. — Он прошёл через такой ад. Отвали, и я расскажу тебе всё, что случилось. Мы теперь на одной стороне.

Он издаёт горький смех. — Ты ожидаешь, что я поверю в это? Что? Нолан теперь тоже хороший парень?

Она сглатывает. — Нолан мёртв.

Хватка Майка мгновенно ослабевает. Его рука падает с её плеч. — Что? — выдыхает он. — Когда?

Её взгляд скользит ко мне. Я продолжаю поправлять повязку и проверять марлю, хотя это не требует проверки.

— Алексей застрелил его, — говорит она. — Казнил прямо у нас за обеденным столом. Я не могу сказать тебе когда, честно. У нас, вероятно, время течёт иначе, чем у вас.

Тишина падает на комнату, как сброшенный груз.

— Почему? — спрашивает Майк, тише теперь.

Челюсть Адрианы сжимается. — Это были вы, да? Вы стёрли систему Нолана? Копались в системе Алексея? — Она наклоняет голову. — Он догадался. И убил Нолана из-за этого. Он решил, что тот стал обузой и у него есть враги.

Майк тяжело выдыхает. — Что ж, невелика потеря.

Она отталкивается от стены. — После этого Алексей заставил нас жить в его гостевом доме. Он пытал Джуда каждый день. Каждый божий день.

Слова пронзают меня. Пытки. Каждый день.

Я смотрю на лицо Джуда и пытаюсь представить это. Не могу. Мой мозг отказывается строить этот образ. — Какие вещи он...

Меня прерывает звук открывающейся входной двери наверху, и каждый из нас замирает. Никто не произносит ни слова, пока две тени не сбегают по лестнице в главную гостиную подвала.

Нико резко встаёт. — Рад, что вы добрались, — говорит он с дикой усмешкой. — Знал, что вы справитесь.

Облегчение бьёт меня так сильно, что у меня кружится голова. Адела и Рэйф входят в спальню, всё ещё с пистолетами в руках и в крови, которая не вся их.

Они выбрались.

Рэйф шагает вперёд, уже в режиме решения проблем. Он указывает на Майка. — Надень на него наручники. За кроватью есть цепь, прикреплённая к стене.

Моя голова резко поднимается. — Что...

— Ему это нужно, Эмма, — вмешивается Адриана. — Поверь мне.

Я сверлю её таким резким взглядом, что это почти насилие. Мне хочется броситься на неё. Мне хочется вытащить её из этого дома за волосы. Я никогда не чувствовала такой ярости. — О чём ты говоришь? — спрашиваю я, голос дрожит.

Майк колеблется только секунду, прежде чем закрепить одно запястье Джуда.

— Он ушёл, — говорит Адриана, и её голос срывается. Слеза падает по её щеке. — Его больше нет.

Моя грудь вздымается. — Что ты имеешь в виду? — шепчу я.

Но она не отвечает. Она просто переводит взгляд на пол.

Рэйф подходит ближе к кровати, проверяя пульс Джуда. — Он будет без сознания какое-то время. Давайте обсудим всё здесь. — Он кивает в сторону диванов.

— Мы запрём его, — добавляет Адела почти небрежно. — Идём.

Запрём его. Будто он угроза. Будто он не тот мальчик, которого я...

Я сжимаю губы и встаю, бросая на Джуда последний взгляд перед уходом. Я ненавижу видеть его в наручниках. Но по крайней мере он здесь. По крайней мере он теперь в безопасности.

Когда я переступаю порог, мой телефон вибрирует.

Я смотрю вниз и вижу письмо от неизвестного отправителя с пометкой «СРОЧНО». Это моя рабочая почта. У меня падает желудок так быстро, что я вынуждена прислониться к стене, слыша звук запираемой двери спальни. Пока все устраиваются на диванах и креслах, я открываю письмо и вижу два вложенных видео.

— О, чёрт, — бормочу я, дожидаясь загрузки первого видео.

— Что? — спрашивает Майк, бросаясь ко мне.

Это видео с телефона, на котором Джуд шатается по коридору. Он выглядит обдолбанным. Дезориентированным. Светловолосый мужчина идёт позади него, оглядываясь на камеру с хищной улыбкой. Не тот, что стрелял в Адриану раньше.

Он толкает Джуда в спальню, захлопывая за ними дверь и запирая её. Тот, кто снимает, подходит к закрытой двери, и то, что я слышу, превращает мою кровь в лёд.

«Он сопротивляется?»

Человек, снимающий, отвечает: «Не с тем, что мы ему дали. Это то, что я даю своим женщинам».

— О боже, — я зажимаю рот рукой. — О, мой...

Голос Джуда поднимается из-за двери:

«Слезь. Слезь с меня, блядь».

«Нет, остановись».

Адриана открыто плачет, зарываясь лицом в руки и оседая у стены.

— Блядь! — шипит Майк, проводя рукой по волосам.

Мой желудок скручивает. — Меня сейчас вырвет. Меня сейчас... — Я не могу закончить предложение, прежде чем сгибаюсь пополам, меня вырывает на пол. Желчь жжёт. Моё сердце бьётся так сильно, что это единственное, что я слышу, кроме внутреннего крика...

Хизер бросается ко мне. — Эмма, эй, — говорит она, поглаживая мою спину.

— Там ещё одно видео, — выдавливаю я, пытаясь отдышаться. — Ещё одно.

На этот раз все, кроме Адрианы, подходят, чтобы взглянуть

Экран загружается, показывая запись с камеры наблюдения снаружи склада. Затем фигура входит в фокус, и я тяжело сглатываю. Это Джуд в какой-то ужасающей белой маске. Он заходит с пистолетом в руке, небрежно опущенным вниз.

Раздаются выстрелы, за которыми следуют крики нескольких мужчин, плач, мольбы, прежде чем несколько финальных выстрелов навсегда их заставляют замолчать. Затем кадр обрывается на том, как он выходит обратно.

Нет, нет, нет...

Мои колени полностью подкашиваются, но Хизер и Майк ловят меня в свои объятия.

— Я же говорила тебе.

Моя голова резко поднимается, и я вижу Адриану, смотрящую на меня с дивана, её глаза красные от слёз. — Что? — спрашиваю я, голос дрожит так же сильно, как и тело. — О чём ты, блядь, говоришь?

— Его больше нет, — тихо говорит она, глядя на меня глазами, которые выглядят почти такими же мёртвыми, как у Джуда. — Алексей убил последние остатки добра внутри него. И я... — она замолкает, облизывая красные губы. — Я не знаю, вернётся ли он когда-нибудь.