Реквием

Глава 1

Аделин Хамфрис

Реквием

Дорогой читатель.

После всего, через что прошли эти персонажи, я хотела, чтобы их финал был заслуженным.

Я хотела, чтобы вы могли сидеть рядом с Джудом, пока он пробивается обратно к себе. Держать Эмму за руку, когда ей страшно. Смеяться с Майком и Хизер, скорбеть вместе с ними, когда мир рушится, и праздновать, когда они находят путь сквозь тьму.

Больше всего я хотела, чтобы у вас был шанс вздохнуть. Эта концовка приносит покой моему сердцу, и я надеюсь, что она принесёт его и вам.

Эти персонажи жили в моём сердце долгое время, но правда в том, что истории становятся чем-то особенным только тогда, когда их разделяют с другими. То, что вы взяли в руки «Диссонанс», перевернули первую страницу и решили остаться с этими героями через все триумфы, разбитые сердца, ошибки и вторые шансы, значит для меня больше, чем я когда-либо смогу выразить словами.

Спасибо, что поверили в них. Спасибо, что полюбили их.

Со всей моей благодарностью и любовью,

Аделин Х.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СОДЕРЖАНИИ

Эта история исследует любовь в самых хрупких её проявлениях — наряду с горем, зависимостью, травмой и сложными способами, которыми люди пытаются выжить в боли.

На этих страницах вы встретите темы, которые могут оказаться тяжёлыми для некоторых читателей, включая:

Психологическое насилие

Травма и восстановление от зависимости

Похищение / плен

Торговля людьми и эксплуатация

Проблемы с психическим здоровьем / суицидальные мысли

Преступность / насилие / кровавые сцены / сексуальные сцены

Сексуальное насилие (подразумеваемое, за кадром, не с главными героями)

Угрозы в адрес близких

Тяжёлые ранения / медицинская травма

Эти элементы включены не легкомысленно. Они являются частью истории, которая стремится показать реальность любви к человеку, который страдает. Поступки главного героя разбивают сердце, а его реальность жестока.

Пожалуйста, заботьтесь о себе во время чтения. Можно сделать паузу. Можно пропускать разделы. Можно отложить книгу и вернуться, когда будете готовы — или не возвращаться вовсе.

Если эта история вызывает у вас тяжёлые эмоции, вы заслуживаете поддержки за пределами этих страниц. Вы не слабы, если вам нужна помощь. Вы человек.

Ваше благополучие важнее, чем завершение любой книги.

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Блядь. Что-то не так.

Мне так жарко, рубашка влажная и липнет к телу, будто меня протащили через грёбаное болото и оставили сохнуть. Руки не перестают трястись, дрожат так, будто тело пытается разорвать себя изнутри.

Нет дозы.

Язык скользит по нёбу пересохшего рта. Сколько прошло времени? Время зацикливается. Я не знаю — сколько…

Я не знаю, спал я, терял сознание или умирал на несколько минут и возвращался. Неужели это наконец случилось?

Моё сердце наконец сдалось? Меня… освободили?

На мгновение я не открываю глаза. Я лежу, дыша через нос. Голова тяжёлая, мышцы подёргиваются мелкими, хаотичными рывками, которые даже не кажутся моими. Нога болит. И под всем этим, с каждой секундой всё хуже…

Ломка. Блядь. Блядь, Алексей. Этот тупой ублюдок.

Желудок скручивает, тошнота поднимается быстро, и когда я шевелюсь, раздаётся внезапный металлический лязг. Звук пугает меня, и глаза распахиваются. Тёмные коричневые доски тянутся по потолку надо мной — совершенно незнакомые. Я моргаю раз, ожидая, что они снова превратятся в треснутый бетон и жужжащие люминесцентные лампы, но этого не происходит.

Вспышка белого разрывает зрение, я морщусь. Я моргаю сильнее, но она не исчезает полностью. Она просто… накладывается слоями.

Дерево. Бетон. Прошлое. Настоящее.

Я не знаю, в каком из них я нахожусь.

Я приподнимаюсь, и у меня падает желудок, когда я смотрю вниз и вижу стальные наручники на запястьях, соединённые цепями, прикрученными к стене по обе стороны от меня. Я прикован к кровати? Когда это случилось? Справа есть ванная, до которой я могу дотянуться, к счастью.

— Господи…

Мой голос звучит хрипло, будто я кричал. Я не помню, чтобы кричал. Чёрт, я вообще ничего не помню. На долю секунды комната мерцает, дерево перетекает в серый цвет. Влажный воздух заполняет лёгкие, густой от плесени и медного запаха крови, впитавшейся в бетон.

Я чувствую вкус крови.

Я снова здесь. Я бьюсь против цепей с слепым, отчаянным желанием выбраться, прежде чем он снова начнёт причинять мне боль.

Не надо. Пожалуйста, держись от меня подальше…

— Успокойся.

Я замираю. Это не его голос. Не Эрика. И даже не Айдена.

Подожди… Айден же мёртв, да?

Да, я застрелил этого ублюдка.

Моя голова дёргается, сканируя, и именно тогда я вижу мужчину, сидящего рядом с кроватью. Всё моё тело вздрагивает. Я не слышал, как он вошёл. Даже не чувствовал его присутствия.

Как долго он за мной наблюдает? Почему он за мной наблюдает?

Он наклоняется вперёд, локти на коленях, поза небрежная, но его яркие голубые глаза сосредоточены. Чёрные волосы падают на лоб, слегка растрёпанные, но всё остальное в нём безупречно.

Мои губы инстинктивно кривятся, как у дикого зверя, мышцы напрягаются, несмотря на оковы, будто я могу броситься, даже если не могу. — Ты…

Слово застревает, и воспоминание врезается в меня.

Музыка пульсирует в черепе, свет разбивается на осколки. Бальный зал, движущиеся тела…

Лицо. «Заказ песни?»

Медово-карие глаза. Но её волосы другие.

Нет. Тебя здесь не может быть. Уйди. Я ненавижу тебя, блядь.

Моё зрение мерцает, её волосы меняются, цвет перетекает туда-сюда. Я не узнаю её… но узнаю. Я несколько раз дёргаю головой в стороны, пытаясь прояснить мысли.

Мои руки сжимают её горло.

Я вздрагиваю, будто меня снова ударило током, пальцы судорожно сжимают матрас. Её глаза широки от ужаса, она смотрит на меня так, будто тоже не узнаёт.

Я убиваю её.

Я, блядь, убиваю её.

— Остановись… — Слово вырывается шёпотом. Позади меня крики. Голос, пробивающийся сквозь всё, что кричит внутри и снаружи меня.

Майк.

В моей руке пистолет. Я наставляю его на него. Какого хрена…

Затем я вижу мужчину у кровати, и звук выстрела разрывает всё на части.

Мой взгляд падает на ногу, дыхание перехватывает при виде толстых бинтов ниже колена. Ткань затвердела от запёкшейся крови, под ней пульсирует глубокая боль.

Пуля. Затем игла, которую он воткнул в меня.

Тёмная вспышка ловится на краю зрения, она мерцает в стене. Моя голова резко поворачивается к ней, но там ничего нет. Я вдыхаю, и

— Ты накачал меня наркотиками, — хриплю я.

Уголок его рта слегка дёргается. — Седативными, — спокойно поправляет он. — Похоже, все остальные тебя накачивают, так что я решил присоединиться к веселью.

Мои руки сжимаются в кулаки, я тяну против оков. — Сними это.

Он не двигается. — Меня зовут Рэйф Вон.

Моя грудь поднимается слишком быстро, дыхание поверхностное. — Мне плевать, как тебя зовут. — Ещё одна дрожь проходит по мне, пальцы неконтролируемо дёргаются. Становится хуже.

Он замечает. — У тебя ломка.

Моя челюсть сжимается. — Где я, чёрт возьми?

— В безопасности.

Пустой смех вырывается из меня. Но он не останавливается. Он становится почти истеричным, поднимаясь и срываясь, когда я дёргаю оковы. — Ага, — бормочу я. — Чувствую себя очень безопасно.

Он слегка откидывается. — Тебя и Адриану вытащили с моего мероприятия.

Адриана.

Моя голова поворачивается к нему. Подожди. Я узнаю его. Откуда-то. — Что? Где она?

— Наверху.

У меня скручивает живот. — Она… — Мой голос срывается.

— В безопасности наверху, — тихо говорит он.

Это не та, кого я имел в виду. Моё горло сжимается. — Я не об Адриане.

Рэйф теперь смотрит на меня внимательнее. — У тебя был трудный вечер.

Я смотрю на него. — Ты подстрелил меня, ублюдок.

— Да.

— И приковал к кровати.

— Для твоей безопасности. К тому же, ты можешь пройти в ванную вон туда. — Он указывает на неё. — Хотя мобильность в этой части комнаты ограничена, боюсь.

Это почти заставляет меня снова смеяться. Я заставляю себя сосредоточиться на потолке, на чём-то, что не движется и не меняется. По коже ползут мурашки.

— Мне нужен героин.

— Нет. — Рэйф не вздрагивает. — Ты всё ещё в России. Только не там, где был раньше. Алексея здесь нет. Он не знает, где ты, сейчас. Что хорошо.

Я качаю головой. Россия, но не там…

Её испуганное и ужаснувшееся лицо. Руки, царапающие меня, пока я отказываю ей в кислороде.

Нет. Остановись.

Я резко вдыхаю, качая головой. Но образ остаётся, и маленькое рыдание вырывается.

Глаза Рэйфа сужаются. — Что ты помнишь последним?

Я моргаю на него. — Ч — Что?

— Последнее чёткое воспоминание. До того, как ты очнулся здесь.

Моя челюсть сжимается. — Я помню, как ты, блядь, подстрелил меня. Этого достаточно?

— Это одно. До этого.

Я смотрю на него, пытаясь решить, могу ли я убить его или нет. Наверное, не могу, раз я в цепях. По крайней мере, он не выглядит так, будто хочет причинить мне боль.

Вспышка — она задыхается под моими руками — приносит дикую боль, пронзающую череп. Мои глаза зажмуриваются.

Остановись.

— …Джуд.

Мои глаза распахиваются, я замечаю, что ублюдок всё ещё здесь. Мой пульс вышел из-под контроля. — Мне нужно что-то, — говорю я, слова вылетают. — Мне нужен героин. Я не могу — пожалуйста.

Он изучает меня, затем медленно встаёт. — Я могу дать тебе кое-что, что поможет с опиоидной ломкой, — говорит он. — Субоксон. Он помог одному твоему другу. Майку.

Всё во мне замирает, и мои глаза впиваются в его. — Майк? Он — он здесь?

— Да, — говорит Рэйф. — Также наверху. Похоже, он и Адриана не очень ладят.

Облегчение обрушивается на меня, но быстро сплетается со всем остальным.

— Тогда дай мне увидеть его, — настаиваю я. — Или Адриану. Мне всё равно. Просто — кого-нибудь. Мне нужно увидеть кого-то, кого я знаю.

— Нет.

В груди сжимается, ярость вспыхивает. — Что значит «нет», блядь?

Он смотрит на меня долгую секунду. Затем его взгляд скользит к верхнему углу комнаты. Я следую за ним, замечая маленькую чёрную камеру. Он даёт едва заметный кивок.

Дверь за ним открывается, и всё моё тело напрягается, как у испуганного животного, когда я слышу этот звук.

Адриана осторожно входит. Она бледная, потрясённая, но живая. — Привет, Джуд. — Она останавливается в нескольких футах, обхватив себя руками. — Я в порядке, — мягко говорит она.

Моё зрение расплывается. — Я… — Я не могу закончить, когда вижу движение позади неё.

Майк входит в поле зрения, тоже живой.

Я качаю головой, сломанный всхлип вырывается из меня.

— Всё хорошо, — спокойно говорит Майк, поднимая руки. — Ты на свободе. Ты в безопасности.

Я лихорадочно смотрю между ними. — Я не… — Мой голос срывается. — Я не причинил вам боль? Я правда причинил боль… — Я сглатываю, всё ещё не в силах произнести её имя.

Выражение лица Адрианы на секунду колеблется. Этого достаточно, чтобы уничтожить меня. Я сделал. Я правда душил её. Я не выдумываю это…

— Джуд, — вмешивается Майк твёрдо. — Посмотри на меня.

Я смотрю. Едва держусь. Я чувствую себя чужим внутри своего тела.

— Ты с нами теперь. И она тоже, хорошо?

Мои руки снова начинают трястись сильнее. Ломка, страх и грёбаный стыд поглощают меня.

Рэйф слегка входит в моё поле зрения. — Пока хватит, — ровно говорит он.

Майк открывает дверь, и Адриана колеблется, прежде чем отступить к ней.

— Нет, подожди. — Паника нарастает, я бросаюсь вперёд, морщась от раненой ноги. — Не…

Они проскальзывают в дверь, оставляя меня снова наедине с Рэйфом.

— Лекарство поможет с опиоидами, — продолжает он без паузы. — Если ты не примешь его, тебе придётся проходить детокс самостоятельно.

— Нет, — выдыхаю я, качая головой. — Нет, нет, нет — к чёрту. Ты не понимаешь.

— Я прекрасно понимаю.

Я прищуриваюсь. — Я не останусь в этой комнате… — Мой голос срывается. — Я не буду проходить это один.

Что-то мелькает в выражении Рэйфа, когда он поворачивается к двери. — Ты больше не один, Джуд.

У меня скручивает живот. — Эй. Куда ты, блядь, идёшь?

Он не отвечает.

— Не уходи! — кричу я, борясь с оковами. — Пожалуйста.

Дверь закрывается, и замок щёлкает.

Они живы. С ними всё в порядке.

Так почему я всё ещё хочу умереть?

На секунду я просто смотрю на дверь, грудь вздымается. Затем всё ломается. Я дёргаюсь вперёд с криком, разрывая оковы. Эти грёбаные оковы. Вспышка белого разрывает зрение.

Её лицо. Я хочу увидеть её тоже.

Нет. Нет, не хочу.

Он причинит мне боль.

Я давлюсь дыханием, моё тело дрожит, когда стены, кажется, смыкаются. — Я не… — Мой голос срывается. — Я не в порядке…

Но там никого нет, кто мог бы услышать.

Слова проглатываются давящей тишиной. Единственный другой звук — моё неровное и поверхностное дыхание. Грудь тяжёлая, будто что-то сидит на лёгких и отказывается двигаться.

Я зажмуриваюсь, стараясь избежать расплывающихся теней на стенах. И через несколько мгновений мои глаза медленно открываются. Их тянет к дальней стороне комнаты, будто что-то притягивает их. Там стоит комод, и на нём лежит то, от чего

Маска.

Она. Я.

Она сидит там, прислонённая, будто её аккуратно поставили лицом к кровати. Мои ногти впиваются в одеяло, когда холодное, ползучее ощущение спускается по позвоночнику. Она смотрит на меня.

— Нет. — Слово выходит хрипло, я яростно качаю головой. — Нет, ты не…

Моё зрение искажается, её глаза темнеют, пока не становятся бездонными. Они слишком осведомлены обо всех моих внутренних мыслях и демонах. Они знают всё обо мне.

Она знает.

— Перестань смотреть на меня. — Мой голос срывается, громче теперь.

Маска не двигается, но я знаю, что она видит всё, что мы сделали.

Мои руки дёргаются, пальцы сжимаются, будто помнят форму её горла, давление, то…

— Заткнись, — рычу я, хотя он не сказал ни слова. — Ты не… — В груди сжимается, дыхание сбивается. — Это твоя вина. — Слюна летит изо рта, будто я бешеное животное.

Жестокая пронзающая боль ударяет где-то в голове.

— Ладно, — выдыхаю я, морщась.

Её лицо. Её глаза.

То, как всё изменилось в тот момент, когда она поняла, что я не собираюсь останавливаться.

— Нет! — Моя спина ударяется о стену позади, когда я пытаюсь уйти от этого.

От этих ужасных, смотрящих глаз, которые не отворачиваются.

— Что ты заставила меня сделать? — кричу я, паника снова поднимается по горлу. Душит, удушает меня. Я бьюсь головой о стену, звёзды взрываются за глазами.

Но маска не двигается. Она просто лежит там, как какая-то насмешливая сучка.

Она сказала мне, что всё будет в порядке, если я позволю её взять контроль. Я позволил. И мне всё ещё больно.

— Ты всё ещё не понимаешь. — Голос проскальзывает в мой череп искажённой версией моего собственного, грубой и искажённый.

— Оставь меня в покое. — Мой голос срывается на словах.

Смех, который следует, не громкий, но он просачивается в мои кости. — Я не заставляла тебя ничего делать, Джуд.

Волна тошноты прокатывается по желудку.

— Я просто не дала тебе отвести взгляд. Сбежать от того, кто ты есть.

Моё дыхание перехватывает, когда что-то глубоко внутри меня трескается. — Нет. — Отрицание приходит немедленно, отчаянно. Потому что если она права, то ничто из этого не принадлежит ей. Это принадлежит мне.

— Ты умолял меня взять контроль.

Моя голова трясётся, будто я могу вытолкнуть её из своей головы.

— Ты тонул. — Голос почти нежный теперь. — Ты хотел, чтобы боль ушла. Ты хотел, чтобы вина ушла. Ты хотел, чтобы воспоминания ушли. Ты хотел, чтобы всё ушло.

Всё моё тело трясётся. Я всё ещё чувствую и чувствую запах наркотиков и крови. Бесконечная боль опустошала меня, пока я не согласился бы на что угодно, если бы это означало не чувствовать ничего несколько часов.

— Так что я помогла тебе.

— Ты солгала. — Слова срываются с меня шёпотом, глаза горят. — Ты сказала, что больше не будет больно.

Тишина тянется. — И не будет, — шепчет голос. — Если ты перестанешь бороться.

— Нет.

— Ты продолжаешь пытаться отделить себя от этого. Притворяться, что есть версия тебя, которая не сделала бы этих вещей. — Смех, который следует, мягкий. — Но её нет.

Я снова бьюсь головой о стену, моё сердце теперь отчаянно борется, потому что оно кричит мне, что причинять ей боль — неправильно и что я не хочу этого. Но боль…

— Уйди. — Мой голос дрожит. — Пожалуйста.

Тени, кажется, удлиняются по комнате, ползут по полу к кровати. Пожалуйста, забери мою душу сейчас. После всего, просто забери её, блядь. Я больше не хочу её.

— Ты продолжаешь винить меня, потому что так легче.

Слова оседают на мне, липкие и тяжёлые, как кровь.

— Легче притворяться, что на этом комоде лежит монстр, чем признать, что монстр всегда жил под твоей кожей.

Моё сердце чувствует, будто его раздавливают в груди. Слёзы затуманивают зрение. — Я не плохой человек, — рыдаю я. — Я не хочу делать эти вещи. Я никогда не хотел.

— Не лги мне, — шипит она. — Я знаю ту искру в твоих глазах, пульс в твоих венах, когда ты вырываешь чью-то душу из тела. Тебе это нравится. Ты жаждешь этого.

— Нет, — повторяю я, отказываясь слушать эту тварь.

Но она просто смеётся. Я уже знаю, что она собирается сказать. Я знаю, потому что голос принадлежит мне.

Пустой взгляд маски никогда не покидает моего. — Она боялась не меня, Джуд. — Тьма, кажется, наклоняется ближе. — Она боялась тебя.

Моё дыхание становится быстрым и поверхностным, тело дрожит, я вжимаюсь в матрас, как можно дальше от него, хотя бежать некуда.

— Ты неправа, — шепчу я, слово едва слышно. — Это сделала ты. Я не делал этого. Ты причинила ей боль… — Моё сердце разбивается, потому что я не могу перестать видеть это. Образ… момент перед тем, как жизнь начала уходить из её глазиз-за меня.

Глава 2

МАЙК ПРЕСКОТТ

В доме слишком тихо, несмотря на хаос, разворачивающийся в этой грёбаной спальне. Два часа ночи, и единственный свет в гостиной подвала исходит от голубоватого свечения мониторов перед нами.

Я не ложился. Я не мог.

Мои руки упираются в спинку дивана, пальцы впиваются в ткань, когда я понимаю, что он очнулся. Через несколько часов после того, как мы спасли его, он наконец проснулся. Мои глаза прикованы к экрану, хотя моё тело отчаянно нуждается в отдыхе.

Но я не отдыхаю, потому что это Джуд. И я не узнаю в нём ни одной, блядь, черты.

На экране он снова бьётся в сторону, его голова с треском ударяется о стену за кроватью. Звук доносится из динамиков секундой позже.

У меня скручивает живот. — Господи. — Я отталкиваюсь от дивана, будто собираюсь двинуться, будто могу что-то сделать, что угодно...

— Стой. — Голос Рэйфа тих.

Я провожу рукой по лицу, резко выдыхая через нос, заставляя себя остаться на месте. Даже когда в груди сжимается так, будто её разрывают изнутри. — Он причинит себе боль, — бормочу я, голос хриплый.

Рэйф не отводит взгляда от экрана. — Он уже причиняет.

То, как он это говорит, вызывает у меня тошноту. — Я не это имел в виду, — рявкаю я, на полсекунды переводя взгляд на него, прежде чем снова посмотреть на монитор.

Джуд теперь расхаживает, его движения резкие и хаотичные, будто его тело не знает, что с собой делать. Или будто оно больше ему не принадлежит.

— Его разум ушёл, — тихо говорит Рэйф.

Слова как лезвие, вонзающееся глубоко в мои внутренности. Я сразу качаю головой. — Нет. Нет, не ушёл.

Не может быть.

Я видел Джуда под кайфом. Видел пьяным, взбешённым, безрассудным и тупым. Видел,

Это?

Это не то. Это что-то совершенно иное.

На экране он внезапно поворачивается, глядя на что-то за кадром, его тело становится жёстким, будто он увидел призрака.

Я наклоняюсь вперёд, прищуриваясь. — Там ничего нет, — говорю я себе под нос, больше себе, чем кому-то другому.

Но он говорит. Недостаточно громко, чтобы мы слышали чётко, только обрывки через динамик. Похоже, он спорит с пустотой. Мерзкое, пустое чувство открывается в груди.

— Он разговаривает с этой маской, — бормочет Рэйф.

— Адриана сказала, что они подвергли его подчинению, — говорю я, проглатывая тошноту. — Что они копались у него в голове. Заставили его… ненавидеть Эмму.

Взгляд Рэйфа обостряется, когда он смотрит на экран. — Не просто ненавидеть, — говорит он. — Они перестроили его ассоциации. Боль, страх и агрессия теперь связаны с ней. Поэтому он почти убил её прошлой ночью.

У меня падает желудок.

На мониторе Джуд внезапно выплёскивает агрессию, дёргаясь против оков, всё его тело напрягается, будто он пытается разорвать себя на части.

— Чёрт возьми, — выдыхаю я.

— Он видит не её настоящую, — продолжает Рэйф, теперь садясь на диван. — Он видит то, чему его научили видеть.

— Угрозу, — говорю я, слово горчит. — Да? Так это работает?

— Да.

В груди болезненно сжимается.

— Однако он, кажется, узнал тебя и Адриану.

Я сглатываю. — Нам стоит зайти снова?

Он качает головой раз. — У него активная ломка и галлюцинации, кажется. Так что я не думаю, что это поможет. Я предложил ему субоксон, но он не захотел.

— Когда у тебя ломка, ты берёшь что угодно, что может облегчить боль.

— Согласен, — бормочет он. — Но не он, по-видимому.

— Чёрт возьми, — шиплю я.

Наверху Эмма наконец уснула. Едва. Нам пришлось заставить её принять что-то. Она была в истерике — плакала, тряслась, с трудом дышала после того, как пришли те видео. Я всё ещё слышу это. Она повторяла его имя, будто это могло что-то сделать.

Хизер сейчас с ней, вероятно, наблюдает за её сном. Она тоже была в отчаянии, когда увидела Джуда. Они знают его дольше, чем я, но я знаю его лучше.

Адриана заняла диван наверху вскоре после того, как Эмма начала срываться. Она, казалось, больше не могла выдерживать всё и начала по-настоящему сдавать. Эта сука тоже определённо травмирована. Все, по сути, ненавидят её. Хизер чуть не ударила её по лицу после того, как Эмма ушла наверх. Так что это будет сложно.

Я провожу рукой по рту, снова переводя взгляд на экран. — Я поговорю с Адрианой утром, — говорю я. — Наедине.

Рэйф тихо мычит. — Сделай это. Но затем нам всем нужно будет сесть вместе.

На мониторе Джуд спотыкается, хватаясь за край кровати, прежде чем снова оттолкнуться от неё, тяжело дыша.

Я чувствую, как что-то скручивается в груди. — Он там, — тихо говорю я. — Где-то.

Рэйф наконец смотрит на меня. На секунду в его выражении появляется что-то почти человеческое. Затем оно исчезает. — Да, — говорит он. — Но он похоронен под слоями подчинения, химической зависимости и травмы.

Я снова смотрю на экран. Джуд снова дрожит, голова падает вперёд. — Тогда мы выкопаем его, — бормочу я.

Рэйф изучает меня мгновение, прежде чем снова перевести внимание на мониторы. — Так депрограммирование не работает, — говорит он.

Моя челюсть сжимается. — Тогда объясни.

Рэйф откидывается, скрещивая руки. — Ты не удаляешь обусловливание, — говорит он. — Ты заменяешь его.

Я хмурюсь, снова глядя на него. — Что?

— Его мозг научили связывать определённые стимулы с определёнными реакциями, — добавляет он. — Ты не стираешь это. Ты вводишь новые ассоциации через повторение, последовательность и контроль. Наш маленький терапевт знает это. Она понимает, насколько это может быть тяжело.

У меня падает желудок по мере того, как он говорит. — Сколько времени?

Рэйф не отвечает сразу.

На экране Джуд тянется к маске на столе, но цепи не позволяют ему дотянуться.

— Зависит, — говорит Рэйф наконец. — От того, насколько глубоко это ушло.

Мой взгляд остаётся прикованным к Джуду и к тому, как он двигается. — А если это слишком глубоко? — спрашиваю я, боясь услышать его честный ответ.

Рэйф молчит секунду, но это слишком долго. — Тогда мы не вернём его.

Слова пронзают моё сердце, когда я смотрю, как Джуд вбивает плечо в стену, будто пытается вырваться из собственного тела. — Нет, — говорю я себе под нос, качая головой.

Не случится.

Не после всего, через что мы прошли.

Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, когда я смотрю на экран, отказываясь отводить взгляд. — Мы вернём его, — говорю я громче.

Я не знаю, говорю ли это Рэйфу или себе. Или сломанной версии моего лучшего друга, разрывающей себя на части по ту сторону стены. Я не осознаю, что двигаюсь, пока уже не оказываюсь на полпути к лестнице. — Мне нужен воздух, — бормочу я, но не жду ответа. Если я останусь там ещё на секунду, я сорвусь. Лестница скрипит под моим весом, когда я поднимаюсь через две ступеньки, дыхание частое.

Адриана без сознания на диване, одна рука свисает с края, волосы разметались по лицу. Она не шевелится, когда я прохожу мимо. На секунду я замедляюсь, мой взгляд задерживается на ней.

Она предупреждала нас. Она сказала нам, кем он стал.

Блядь.

Я отвожу взгляд. Я не могу с этим справиться сейчас. Я продолжаю идти, направляясь прямо в заднюю часть дома. Я сейчас взорвусь. Но я не хочу никого будить, особенно Эмму. Раздвижные стеклянные двери отражают искажённую версию меня, когда я тянусь к ручке — бледный, измождённый, будто я не спал несколько дней. Дверь открывается, и холодный воздух устремляется ко мне, быстро охлаждая перегретую кожу.

Я засовываю ноги в ботинки, не думая и выхожу, тихо закрывая за собой дверь. Снег снова падает, достаточно, чтобы покрыть всё белым. Он мягкий и тихий, когда дрейфует сквозь темноту. Луна даёт достаточно света, чтобы видеть очертания деревьев… и за ними реку.

Я начинаю идти. Я не помню, чтобы принимал решение. Моё тело просто двигается, ботинки мягко хрустят по тонкому слою снега. Становится холоднее, чем дальше я ухожу от дома. Или, возможно, это просто ледяное чувство грёбаного ужаса теперь переливается через край. Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, челюсть сжата, давление в груди нарастает, которое я не могу больше сдерживать.

К тому времени, как я достигаю линии деревьев, оно уже прорывается.

Я едва добираюсь до ближайшего дерева, прежде чем ноги подкашиваются. Моё плечо

И затем всё рушится. Всё… обрушивается. Дикий, сломанный звук вырывается из меня, и я складываюсь в него, прижимаясь лбом к ледяной коре, тело трясётся.

— Блядь… — Мой голос срывается, растворяясь в чём-то, что я даже не узнаю.

Я плачу.

Это вырывается из меня волнами, грудь вздымается, дыхание сбивается так сильно, что кажется, будто лёгкие рушатся сами в себя. Моя хватка на дереве крепчает, когда всё обрушивается сразу.

Джуд.

Блядь.

Я зажмуриваюсь, но это не помогает. Я всё ещё вижу, как он двигался, почти как грёбаный зомби, дёргающийся. И как он смотрел на эту тупую маску.

Мой желудок скручивает. — Его нет, — выдавливаю я, слова разбиваются, как только покидают рот. — Его, блядь…

Я даже не могу сказать это. Не могу.

Потому что если я скажу это снова, это станет реальным. А я к этому не готов.

Я вдыхаю воздух, который обжигает до самого низа, голова падает вперёд, когда я сильнее прижимаюсь к дереву.

— Я люблю тебя, — шепчу я, голос едва слышен, проглатывается ночью. Это больно. Это больно так, как у меня нет слов. Моя грудь разрывается и выливает мою душу на грёбаный снег. Я не знаю, как это исправить. Я не знаю, как вернуть его.

И, блядь, что, если мы не сможем? Что, если это всё? Что, если та версия его, которую я знаю...

Воспоминание обрушивается на меня так сильно, что выбивает дыхание.

Мерцающие огни, бас вибрирует сквозь пол, громкая музыка и жара. Мы в клубе в Майами, тела повсюду, воздух густой от пота и алкоголя, люди едва одеты, кричат поверх музыки. Мы только что сошли со сцены несколько часов назад, всё ещё на волне, адреналин гудит в нас.

Джуд передо мной, ухмыляется как идиот, волосы влажные, рубашка наполовину расстёгнута, напиток плещется в руке, когда он хватает меня за плечо и притягивает к себе.

— Чувак, мы вынесли всех! — кричит он, голос едва слышен из-за музыки. — Это самые сумасшедшие люди, которых я когда-либо видел.

Я смеюсь, толкая его назад, но он не отпускает. Он просто кружится, таща меня за собой, мы оба двигаемся так, будто нам плевать, кто смотрит.

Ками где-то позади, танцует на столе, Финник пытается и не может удержать равновесие рядом с ней, все в беспорядке, все счастливы и свободны.

Хорошие дни.

Воспоминание разбивается, и холод обрушивается на меня, как жестокая океанская волна. Моя грудь сжимается, и ещё одно рыдание вырывается из меня. Я упаду, если отпущу дерево.

Я заставляю себя вдохнуть снова, но оно разбивается, когда плечи снова сотрясаются. Эмма не может видеть, как я разваливаюсь. Это уничтожит её. А она и так едва держится, особенно после того, как он пытался убить её. Я сильнее прижимаюсь лбом к дереву, глаза зажмурены, пытаясь взять себя в руки и засунуть всё это обратно туда, где ему место. Но оно не уходит. Оно просто сидит там, требуя быть прочувствованным.

Мои пальцы впиваются в кору, отчаянно пытаясь заземлиться. — Я прикрою тебя.

Даже если я сломаюсь, пытаясь.

Моя хватка на дереве наконец ослабевает. Медленно, потому что я не совсем уверен, что могу удержаться сам. Пальцы онемели, но меня это сейчас не беспокоит. Я вытираю тыльной стороной ладони лицо, размазывая слёзы, которые не хотят останавливаться, грудь всё ещё вздымается, когда я пытаюсь заставить дыхание успокоиться.

Возьми себя в руки.

У меня наконец достаточно сил, чтобы выпрямиться. Холод проник глубоко сквозь одежду, но я приветствую это. Когда я собираюсь оттолкнуться от дерева, я замираю, увидев силуэт за пределами крыльца. Её руки плотно обхватывают себя от холода. Снег падает, задерживаясь в её волосах и тая на коже.

Адриана.

Я не знаю, как долго она там стоит. Достаточно, чтобы увидеть, как я ломаюсь. Когда я приближаюсь, её глаза находят мои в тусклом свете. Они тёмные и... преследуемые. Она не утруждает себя улыбкой, глядя на моё лицо. Она знает, на что только что наткнулась.

Она пережила это.

У меня скручивает грудь. На секунду я вижу это иначе. Не только то, кем стал Джуд, но и то, рядом с чем она стояла всё это время. Что она пережила и чему стала свидетелем. Моё горло сжимается, потому что я хочу спросить её. Я хочу знать всё. Каким он был. Что они с ним сделали.

Не сейчас.

У меня нет сил слышать это сейчас. Моё тело выключается, требуя отдыха. Тишина тянется между нами, наполненная всем, что никто из нас не говорит. Мы были в жизни друг друга почти пять лет, в тесном контакте большую часть этого времени. И я никогда не видел её такой. Даже когда иногда утешал её после того, как Нолан насиловал её. Она просила меня никогда не рассказывать Джуду об этом, хотя он знал. Трудно было не знать.

Её руки сжимаются вокруг себя, но она не двигается и не говорит. Она просто смотрит на меня, почти как будто сочувствует мне.

Я тяжело сглатываю, заставляя плечи расправиться, запирая всё по частям. Моя голова качает раз, тихое «не надо». Её губы приоткрываются, будто она всё равно собирается что-то сказать, но я не даю ей шанса.

Я отрываю взгляд, проходя мимо неё, достаточно близко, чтобы почувствовать дрожь в её руках. Она замерзает, но всё равно не следует за мной внутрь. Никто из нас не говорит ни слова, когда я открываю дверь и шагаю в тепло. Мои дрожащие ноги несут меня через гостиную и прямо к лестнице. На полпути я останавливаюсь, оглядываясь. Она всё ещё там. Стоит точно там, где я её оставил, обхватив себя руками, глядя в темноту за деревьями. У меня нет сил иметь дело с ней.

Завтра.

Я поговорю с ней завтра.

Я останавливаюсь перед дверью нашей спальни, моя рука задерживается на ручке. Грудь чувствует усталость от того, как я сломался. Когда я вхожу, я вижу, что Хизер теперь в нашей кровати. Она прислонилась к изголовью, одеяло натянуто до талии, волосы свободно лежат на плечах. Она смотрит на меня в ту же секунду, как я вхожу.

— Ты вернулся, — тихо говорит она.

— Ага. — Мой голос достаточно ровный. Я провожу рукой по лицу, желая стереть следы того, что только что случилось со мной там. — Просто

Она изучает меня. — Майк.

— Я в порядке, — говорю я автоматически, уже проходя мимо неё к комоду. Если я буду двигаться, если буду говорить, возможно, это поможет. — Долгий день. Вот и всё. Эм, когда ты пришла в нашу комнату? Эмма всё ещё спит?

Она наклоняет голову. — Я оставалась с ней, пока она не уснула. Она много плакала, увидев его таким.

— Ага, ну, он очнулся, — бормочу я, проводя рукой по волосам.

Её челюсть отвисает. — Очнулся?

Я киваю. — Он в ужасной форме, Хизер. Я не знаю, что делать. Он... действительно потерял себя. Я думаю, что, возможно... — Я замолкаю, ненавидя то, что собираюсь сказать. — Адриана может быть права.

Пауза.

— Иди в кровать.

Я выдыхаю воздух, который почти превращается в рыдание, и сбрасываю рубашку, отбрасывая её в сторону. Мои руки медленнее обычного, пока я раздеваюсь. Я так сильно не плакал с тех пор, как думал, что Джуд умирает у меня на глазах не так давно. Я натягиваю спортивные штаны, пальцы возятся с поясом секунду, прежде чем я справляюсь.

Я не смотрю на неё, когда двигаюсь к кровати. Если я посмотрю, я снова сломаюсь, а у меня не осталось ничего, чтобы держать себя в руках. Правда. Я был бесполезным другом для него. Конечно, я утешал его и помогал разбираться с его демонами посреди ночи.

Но я не спас его.

Я скольжу под одеяло рядом с Хизер, сначала отворачиваясь скорее по привычке, чем по намерению.

Она не даёт мне времени построить эту стену. Она тянет меня, разворачивая лицом к себе, её рука поднимается к моему затылку. Её пальцы нежно вплетаются в мои волосы, ногти касаются кожи головы медленными, ровными движениями, которые сразу успокаивают меня.

— Эй, — шепчет она.

Я тяжело сглатываю, горло сжато так, что трудно ответить. — Я в порядке, — пытаюсь я снова, тише на этот раз.

Её рука замирает на полсекунды, затем возобновляется, медленнее. — Тебе не обязательно быть в порядке, знаешь.

Это действует. Моя грудь чувствует, будто снова рушится. Я двигаюсь не думая, зарываясь лицом в её плечо. Её другая рука обнимает меня, притягивая крепче.

— Я не хочу, чтобы она видела его таким, — тихо признаюсь я. — Он… я не знаю, как это исправить, детка.

Её пальцы снова скользят по моим волосам. — Тебе нужно принять, что ты не можешь исправить его сразу, — мягко говорит она. — То, что с ним случилось, потребует времени. Эмма работала с пациентами, из-за которых она плакала мне. У неё мягкая душа. Всегда была. Но она достаточно сильна для этого, хорошо? Мы будем держать её и любить её через это, но в конце концов с ней всё будет в порядке. Я знаю свою лучшую подругу.

Я позволяю глазам закрыться, напряжение вытекает из меня. Какое-то время никто из нас не говорит. Только тишина комнаты и ровное биение её сердца под моим ухом.

Хизер целует меня в висок. — Я прикрою тебя, — шепчет она. — Тебе не обязательно быть сильным для нас. Мы все любим его. Мы все боремся.

Глава 3

АДРИАНА БРИТТОН

Я не спала, когда Майк вышел на улицу. Но я слышала по его дыханию, что что-то внутри него вот-вот взорвётся, и он пытался сдержать это. Сначала я лежу неподвижно, глядя в потолок, прислушиваясь к звуку других шагов, но их нет.

Я медленно сажусь, одеяло соскальзывает с плеч, когда мой взгляд скользит к раздвижной стеклянной двери. За ней падает снег. И Майка на крыльце нет. Я отвожу взгляд, позволяя ему скользнуть по гостиной, кухне и обеденному столу. Справа от меня камин. Я не знаю, кому принадлежит этот дом или почему мы вообще здесь. Единственные люди, которых я знаю внутри, — Джуд и Майк.

И Джуд…

В груди болит, когда я пытаюсь прогнать мысль. Но правда уже здесь.

Они спасли его слишком поздно.

Мои пальцы впиваются в диван, когда воспоминание о той грёбаной металлической двери врывается в голову. Я никогда не видела всего, что происходило за ней, но мне и не нужно было. Я слышала более чем достаточно. Одних звуков было достаточно, чтобы меня вырвало. И когда он вышел оттуда в последний раз…

Он был не тем.

Всё, что осталось от его разорванной души, наконец было вырвано из его тела. Я видела это в его глазах. За ними ничего не было. Ни узнавания. Ни тепла. Ни… Джуда.

Я тяжело сглатываю, желудок переворачивается. Я не могла спать рядом с ним после этого. Я попыталась в первую ночь. Я говорила себе, что я преувеличиваю, что он просто истощён и накачан наркотиками. Но то, как он смотрел на меня в темноте, с расширенными зрачками, как у хищника…

Я качаю головой, отталкивая воспоминание. Это почти выглядело так, будто он хочет убить меня. Поэтому я перебралась на диван в гостевом доме на следующую ночь. Я ненавижу себя за то, что оставила его одного и испугалась, когда он, вероятно, нуждался во мне больше всего. Но он был ужасен. Его глаза были как в фильмах ужасов, где очевидно, что кто-то одержим. И он почти силой набросился на меня, прежде чем очнулся в последний момент в тот раз.

Что я узнала о Джуде — его моральный хребет всё ещё силён. Он держался так долго, и я надеюсь, что он всё ещё где-то там. Он должен быть.

Я отталкиваюсь от дивана, чтобы перестать думать, мои ноги медленно подчиняются, когда я двигаюсь к раздвижной двери. Моя рука колеблется на ручке полсекунды, прежде чем я дёргаю её. Холодный воздух сразу же устремляется в ноздри, когда я выхожу на улицу. И первое, что я слышу, — не река, как раньше. Это Майк.

И он плачет.

Звук останавливает меня там, где я стою, мои руки инстинктивно обхватывают себя. Холод проникает сквозь одежду, но я почти не чувствую его. Моё внимание приковано к нему. Он у деревьев, опирается на одно из них. Звук его рыданий заставляет мою грудь болеть.

Я смотрю на него некоторое время, моё сердце разбивается за всё, что я сделала, что привело нас в это дерьмо. Я привязалась к Джуду на все эти годы, потому что сначала это была моя работа. Но Майк тоже всегда был хорошим человеком.

Он поворачивается и видит меня, сразу становясь жёстким. Я вижу, что он пытается собрать себя заново. То, что я делала много раз в последние

Он направляется ко мне, и каждый шаг ближе заставляет меня чувствовать себя ещё более неловко. Но как только он останавливается передо мной, он качает головой раз, прежде чем я успеваю что-то сказать. Он не хочет говорить, но мне нужно. Слова уже здесь, ползут по задней стенке горла, отчаянно желая вырваться. Мне нужно рассказать ему, что случилось, что я видела, и что я боюсь, что то, что они сделали с Джудом, не просто сломало его.

Это стёрло его.

Но он уже проходит мимо меня, не взглянув. Я поворачиваю голову, наблюдая, как он исчезает в доме, дверь закрывается за ним. Долгое мгновение я просто стою одна на холоде. Снег падает вокруг, тихий и мирный, оседая на волосах и одежде.

Мы пережили так много, чтобы попасть сюда, и я знаю, что нам предстоит пройти ещё многое. У Алексея всё ещё есть всё на Джуда. Но, возможно, я могу помочь им. Возможно, я наконец смогу исправить все ошибки, которые совершила с тех пор, как попала в ловушку Нолана в пятнадцать лет.

Отстойно знать, что мы прошли через ад вместе... и что один из нас определённо вернулся не тем. И я не могу избавиться от чувства, что это не закончится тем, что все мы уйдём.

Я не знаю, как долго я стою там, прежде чем холод наконец начинает неметь пальцы. Я медленно выдыхаю и поворачиваюсь обратно к дому. Крыльцо тихо скрипит под моим весом, когда я поднимаюсь, моя рука скользит по перилам, удерживая меня, прежде чем я тянусь к ручке и открываю дверь.

Тепло снова окутывает меня, когда я закрываю и запираю дверь. На секунду я просто стою, глядя в тёмную гостиную. Странно быть где-то, кроме того грёбаного гостевого дома. Мой взгляд скользит к дивану, где мои подушка и одеяло ждут моего возвращения. Но я ещё не иду к нему. Вместо этого я прохожу мимо кухни, стола и камина. Мои мышцы внезапно напрягаются, когда образ врезается в меня.

Эта грёбаная металлическая дверь.

Мои шаги замедляются, прежде чем я успеваю напомнить себе, что я не там. Я даже не осознаю, куда направляюсь, пока не оказываюсь на полпути по коридору, моё тело движется по инстинкту больше, чем по мысли. Но прежде, чем я могу открыть дверь и спуститься в подвал, я замираю. Ужас ползёт по груди, вспоминая те разы, когда я слышала его крики от боли.

Под конец это уже не звучало как Джуд.

Чувствуется, будто что-то всё ещё происходит по ту сторону двери. Древесина мерцает, превращаясь в металл, а затем обратно. Я качаю головой.

Успокойся, Адриана. Ты здесь в безопасности.

Мои пальцы сжимаются по бокам, когда воспоминания вспыхивают за глазами. Было время, когда его голос звучал иначе. Легче. Как после того шоу в Финиксе, весь в улыбках, смехе и возбуждённой энергии. Он был так счастлив, что обнял меня, поцеловал и радовался вместе с группой. Он был более живым, чем большую часть времени, когда я его видела. Конечно, это было до того, как он начал колоться.

Жестокая боль сжимает горло. Я скучаю по той версии его.

Это та версия, которую я помогла уничтожить.

Я вдыхаю, пытаясь отогнать это. Я не хочу вспоминать, как он касался меня той ночью, как я думала, что его поцелуи действительно что-то значили. Я когда-то верила, что у нас настоящие отношения, до того, как Нолан заставил его причинять боль людям. И до того, как он начал колоться. После этого он начал увядать.

Мужчина внизу…

Мои глаза снова скользят к двери. Дрожь проходит по мне, и я делаю шаг назад не думая, отделяя себя от двери, будто это может помочь отделить прошлое от настоящего.

Не помогает.

Я не знаю, что именно произойдёт, но я не думаю, что выйду живой. Я смирилась со своей неизбежной смертью давно, думаю. Даже если мы каким-то образом сбежим из этого дерьма… мои демоны требуют мою душу.

Я отворачиваюсь, прежде чем задерживаться дольше, шаг ускоряется, когда я двигаюсь обратно в главную часть дома. Я не могу этого сделать. Я не могу спуститься туда сейчас.

Я прохожу мимо гостиной не останавливаясь, направляясь к лестнице наверх. Когда я достигаю верха лестницы, я колеблюсь. Я помню, в какую дверь вошла Эмма раньше, за ней её светловолосая подруга. Я не могу вспомнить её имя, но она чуть не ударила меня. Я не могла вынести звука плача Эммы, зная, что я сделала.

Он так сильно любит её. Ну… любил. Я не так уверена в этом теперь.

Он будет смотреть на неё так же, как смотрел на меня в последние несколько дней. Мёртвыми глазами, лишёнными света, который когда-то существовал.

Я медленно двигаюсь к двери, шаги тихие, чтобы никого не разбудить. Когда я достигаю её, я задерживаюсь на секунду, прежде чем приоткрыть её достаточно, чтобы заглянуть внутрь.

Она спит.

Слегка свернувшись на боку, лицо уткнулось в подушку. Я закусываю нижнюю губу, сдерживая внезапное желание заплакать. Эта девушка понятия не имеет, во что она собирается вступить. Понятия не имеет, кто он сейчас. Мой взгляд задерживается на ней мгновение, отмечая, как она выглядит… мирной.

Что произойдёт, когда она увидит его?

Холодное, тонущее чувство распространяется во мне, глубже, чем любой мороз русской зимы мог бы коснуться. Признаю, часть меня чувствует разрушительную зависть, глядя на неё. Но в то же время я благодарна. Потому что она держала его живым, когда никто другой не мог. Даже я. Даже если это была просто память о ней.

Я тихо отступаю, закрывая дверь так же осторожно, как открыла. И когда я стою там секунду, глядя в никуда, я искренне верю, что всё, что произойдёт дальше, разрушит её. Потому что, хотя я не знаю точно, что Алексей сделал с Джудом в тот последний раз… я знаю, что этого было достаточно, чтобы не оставить от него ничего.

Глава 4

ЭММА ИСТОН

Мои глаза распахиваются, и я вижу тусклый утренний свет, просачивающийся сквозь шторы. Я медленно моргаю, глядя в потолок.

Мы в безопасности. В нас больше не стреляют.

Моя грудь поднимается с более глубоким вдохом, чем я делала за последние несколько дней, и я поворачиваю голову, мой взгляд падает на Хизер, свернувшуюся рядом. Её светлые волосы собраны в небрежный пучок, лицо расслаблено во сне, одна рука подложена под

Лёгкая улыбка трогает уголки моих губ, когда я смотрю на свою лучшую подругу. Но затем я вспоминаю его мёртвые, холодные глаза, смотрящие сквозь меня так, будто за ними ничего не осталось.

Моя рука поднимается, чтобы легко прикоснуться к нежной, болезненной коже на горле. Кончики пальцев задерживаются на секунду, прежде чем надавить достаточно, чтобы почувствовать синяки. Как бы я ни хотела, я не могу бороться с образом прошлой ночи. Его руки, сжимающиеся, давление, перекрывающее воздух, звук моего собственного пульса, ревущего в ушах, пока я пыталась заставить его увидеть меня. Моё тело отчаянно не хотело умирать. Он... убивал меня.

Удалось бы ему, если бы не Майк?

Я сажусь так быстро, что Хизер шевелится рядом.

— Эй… — Её голос густой ото сна, когда она приподнимается на одном локте. Требуется меньше секунды, чтобы её выражение изменилось, когда она видит мою руку на горле. Её лицо искажается в узнавании. — Эм…

— И эта грёбаная сучка здесь, — шиплю я, прежде чем успеваю подумать. Хизер ничего не говорит на это, пока я сжимаю и разжимаю кулаки. Моё горло болит, глаза горят. Я быстро моргаю, пытаясь загнать это обратно, прежде чем оно выльется, но оно уже здесь. — Он… он пытался…

Взгляд Хизер не отрывается от моего. — Я знаю. — Её рука находит мою руку. — Но он не сделал этого.

— Только потому, что Майк остановил его. — Моя рука падает с горла, сжимая одеяло вместо этого, когда я медленно вдыхаю, пытаясь успокоиться. Пытаясь преодолеть образ того, как он смотрит на меня, будто я его враг. Я свешиваю ноги с кровати. — Мне нужно увидеть его. Он может быть в сознании. — Слова срываются до того, как я полностью их обдумала. Но мне нужно увидеть его. Мне нужно…

— Эмма. — Голос Хизер останавливает меня, не резкий, но достаточно твёрдый, чтобы я замерла.

Я оглядываюсь на неё.

— Просто… подожди секунду, — осторожно говорит она. — Может, нам стоит поговорить с Рэйфом сначала. Или Аделой. Они могут…

— Нет, — перебиваю я. — Я просто…

Я не заканчиваю предложение. Я всё равно встаю на ноги, игнорируя то, как они чувствуют себя нетвёрдо секунду, когда я двигаюсь к двери. Моя рука обхватывает ручку, и я открываю её.

И останавливаюсь.

Майк уже стоит там.

Моё тело вздрагивает, когда наши глаза встречаются. Он выглядит измождённым. Я вижу это по напряжению в его челюсти и по тому, как его взгляд быстро скользит по мне, прежде чем снова остановиться на моём лице.

— Я как раз собирался поговорить с тобой, — говорит он.

Я приподнимаю подбородок. — Я собиралась увидеть его.

Его выражение не меняется, но что-то сдвигается за его глазами. — Я хочу спуститься первым, — говорит он.

Я смотрю на него, раздражение вспыхивает. — Майк…

— Просто дай мне минуту, — добавляет он тоном, достаточно серьёзным, чтобы я закрыла рот. — Мне нужно понять, в каком он состоянии. Он очнулся посреди ночи, и… — он замолкает.

Он уже что-то видел. Должно быть. Моя грудь сжимается, но я заставляю себя дышать через это. — Хорошо, — тихо говорю я, хотя это совсем не чувствуется хорошо.

Облегчение мелькает в его выражении. — Я сначала поговорю с Адрианой, — добавляет он. — Прошлая ночь была… тяжёлой. Для всех нас.

Адриана.

Мой желудок скручивается от этого имени. Я ничего не говорю, но он, должно быть, видит это по моему лицу.

— Она единственная, кто знает точно, что произошло, — продолжает он.

Я снова киваю, потому что не доверяю себе сделать что-то ещё.

Майк смотрит мимо меня на Хизер, посылая ей тёплую улыбку и усталое подмигивание.

Хизер тихо фыркает. — Прости, что снова оставила тебя одного.

Он качает головой. — Всё в порядке, блондинка. Спасибо, что была рядом. — А затем он уходит.

Я стою там ещё мгновение, глядя в пустой коридор. Позади меня кровать скрипит, когда Хизер двигается.

— Я думаю, он прав, — мягко говорит она.

Я закрываю глаза на секунду. — Я знаю, — признаюсь я, хотя это горько на вкус. Я сглатываю, моя рука снова поднимается, прежде чем я останавливаю её на этот раз. — Он чуть не убил меня, блядь. — Слова кажутся нереальными, срываясь с губ. Потому что Джуд, которого я всегда знала, никогда бы не сделал ничего, чтобы причинить кому-то боль.

Хизер не вздрагивает. — Именно.

Тишина тянется между нами мучительное мгновение.

— Адриана повторяла, что он ушёл, — бормочу я. — Снова и снова.

Хизер не отвечает, и я слегка раздражаюсь. Потому что эта тишина позволяет мне вариться в своих глупых мыслях.

— Что видел Майк? — спрашиваю я, не глядя на неё.

Она колеблется. — Он просто сказал, что Джуда трудно узнать. Он не в себе.

Я качаю головой. — Я должна поговорить с ним, — добавляю я тише. — Я знаю, как с этим справляться. Я могу попытаться…

— Ты не можешь относиться к нему как к пациенту, Эмма.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на неё.

Её выражение смягчается. — Ты должна относиться к нему как к мужчине, которого любишь, — тихо говорит она. — Не как к проблеме, которую нужно решить.

Мои пальцы сжимаются по бокам. — Ты думаешь, я слишком… клинична? — спрашиваю я.

Она наклоняет голову, разглядывая меня. — Ты видишь людей в паттернах, — говорит она. — Ты разбираешь их на части, чтобы понять. — Небольшая пауза. — Это не плохо. Но иногда… людям не нужно, чтобы их сразу понимали. Им нужно, чтобы их просто держали.

Вздох срывается с меня, почти смех, хотя в этом нет ничего смешного. — Ага, — шепчу я. Мой взгляд снова скользит к коридору, туда, где исчез Майк, к лестнице, ведущей вниз к нему.

К моему Джуду.

— Я попробую что-то другое, — говорю я, хотя пока не совсем знаю, что это значит. — Но любви не всегда достаточно, чтобы вернуть кого-то с края. Иногда им нужно больше. Я видела это слишком много раз.

Хизер кивает. — Тогда не выбирай одно или другое. — Она подходит чуть ближе. — Просто… встреть его там, где он есть. Не там, где он должен быть. Не там, где он был раньше. — Её глаза держат мой взгляд. — Я видела, как люди полностью закрывались, потому что все вокруг относились к ним как к проблеме.

Пауза.

— Но я также видела, что происходит, когда кто-то просто… есть. Никакого давления, никаких ожиданий. Просто любовь, без попыток контролировать, как она выглядит. — Она протягивает руку, легко касаясь пальцами моей руки. — Ему не нужно, чтобы ты исправляла его сейчас, Эмма. Ему нужно, чтобы ты напомнила ему, кто он, когда всё остальное говорит ему, что он больше не тот человек.

Но ничто из этого не приближает меня к Джуду. Поэтому я отвожу взгляд и продолжаю идти.

Глава 5

МАЙК ПРЕСКОТТ

Даже когда солнце встаёт, здесь чертовски холодно. Но я думаю, это лучшее место для разговора.

Адриана выходит за мной тихо, на её лице лёгкое выражение страха. Раздвижная дверь закрывается с мягким щелчком, оставляя нас наедине со звуком реки, движущейся сквозь деревья. Безумно, как всё вокруг меня может быть таким спокойным, пока внутри меня всё скручивается от тревоги.

Я опускаюсь на ступеньки прямо у двери, дерево холодное даже сквозь спортивные штаны, и смотрю прямо на реку. Снег падает тихо, ловя лучи утреннего солнца. Мой взгляд падает на дерево, где я прошлой ночью выплакал свою душу.

Адриана садится рядом, оставляя небольшое пространство между нами. Мы оба держим кружки с кофе, наслаждаясь теплом. Минуту никто из нас не говорит. Пока я наконец не нахожу свой голос.

— Тебе нужно рассказать нам, что они с ним сделали. Все сегодня захотят с тобой поговорить.

Адриана не отвечает сразу.

Я смотрю на неё, замечая, как её пальцы слегка дрожат вокруг кружки, взгляд устремлён куда-то за деревья.

— Я знаю, — говорит она наконец.

— Можешь сказать мне что-нибудь прямо сейчас? Он очнулся посреди ночи и выглядел ужасно. — Я замолкаю. — Ублюдок выглядел как демон, Адри.

Её нижняя губа дрожит. — Именно так я и подумала.

— Как это случилось?

— Алексей заставлял его драться.

Моя челюсть сжимается. — Драться с кем?

— С любым, кого ставили перед ним. — Её голос не колеблется, но он тихий. — Они сильно причиняли ему боль. — Её голос срывается на последнем слове.

Ярость скручивается в груди. — А если он не дрался?

Она выдыхает, пар застывает в холодном воздухе. — У него не было выбора, Майк.

Я снова смотрю на реку, моя хватка на кружке крепчает, пока пальцы не начинают болеть.

— Они тренировали его, — продолжает она. — Обуславливали. Ломали его, пока он не реагировал так, как они хотели. — Её голос слегка понижается. — А когда этого было недостаточно, они… — Она замолкает на секунду, её горло сжимается, когда она сглатывает. — Они копались в его голове. Снова и снова. Лишение сна. Наркотики. Изоляция. Они вознаграждали его за насилие. Наказывали за всё остальное. За любую крупицу мягкости, которая осталась внутри него. Алексей вырвал её из его вен.

Я не могу дышать.

— Ты помнишь, каким он был добрым? — спрашивает она, одна слеза катится по её щеке. — Каким счастливым? До того, как Нолан вонзил в него свои когти? До игл?

Я вздыхаю. — Он никогда не был по-настоящему счастлив. Он пытался, правда. Но в тот момент, когда он ушёл от Эммы… — Я провожу рукой по лицу. — Он оставил часть себя с ней. Но он пытался принять жизнь, которую вы с Ноланом заставили его принять после той ночи в Лос-Анджелесе. Каждый раз, когда он целовал тебя, спал с тобой, смеялся с тобой… это было только для выживания.

Она вдыхает так, будто я задел её чувства. — Эм, я должна кое-что тебе сказать.

Я не смотрю на неё на этот раз. — Что.

Пауза. — Джуд никогда никого не убивал в Лос-Анджелесе.

Моя голова медленно поворачивается. — Что? — говорю я снова.

— Шантаж, — шепчет она, её голос теперь напряжён. — То первое убийство. Это было ненастоящим. Нолан всё сфабриковал. Никогда не было никаких улик, потому что нечего было доказывать.

На секунду я просто смотрю на неё. Будто мой мозг не может догнать. Затем это обрушивается сильно. — Ты говоришь мне… — Мой голос обрывается, когда ярость поднимается в груди. — Ты говоришь мне, что он прошёл через всё это — всё — из-за того, чего даже не было?

Она морщится. — Да.

Резкий, безрадостный вздох вырывается из меня. Я приподнимаюсь, будто собираюсь встать, затем снова опускаюсь, моя рука сжимает затылок. — Ты издеваешься надо мной? — Слова выходят резче, гнев просачивается в каждый слог. — Это была вся причина. Всё, что началось…

— Я знаю, — перебивает она, голос срывается. — Я знаю, Майк.

Я поворачиваюсь к ней. — Ты знала?

Её лицо напрягается. — Не сразу.

— Я не это, блядь, спросил.

Тишина тянется между нами. — Я узнала позже, — говорит она тише. — После того, как это уже случилось. После того, как — Она обрывает себя, её хватка на кружке крепчает. — Не важно, когда я узнала. Я всё равно осталась.

Да.

Да, ты осталась.

— Почему? — спрашиваю я, слово выходит грубым.

Её смех короткий и разбитый. — Потому что я не думала, что у меня есть выход. — Её глаза опускаются к рукам. — Потому что я была эгоисткой. Потому что я говорила себе, что я выживаю. — Она один раз резко качает головой. — Ничто из этого не делает это правильным.

Нет. Не делает.

Я снова смотрю на реку, моя челюсть сжата до боли. Блядь, блядь, блядь. — Как часто его продавали? — спрашиваю я, моя грудь рушится от всего, что я узнаю о своём лучшем друге. — Сколько раз его насиловал кто-то другой?

Она вздрагивает, вина мелькает в её глазах. — Только один раз. Когда Алексей снял то видео, которое отправил Эмме.

Я тяжело выдыхает, проводя рукой по волосам.

Через несколько тихих мгновений она снова говорит. — Я не думаю, что он вернётся, — тихо говорит она.

Её слова бьют меня по лицу. Я резко поворачиваюсь к ней. — Не смей, блядь, говорить этого.

— Майк… — Её глаза впиваются в мои. — Я видела, как Алексей пытал его фотографиями Эммы. Он был так уверен, что Джуд колеблется или держится за любую оставшуюся мягкость внутри себя из-за неё. И, ну, он был прав. Поэтому он использовал её, чтобы уничтожить последнее.

— Нет. — Я качаю головой, движение резче, чем я намеревался.

— Я серьёзно.

Уверенность в её голосе вызывает у меня тошноту. Я прижимаю ладонь ко рту на секунду, прежде чем убрать её. — Он не ушёл навсегда, — бормочу я, больше себе, чем ей. — Не может быть.

Голос Адрианы становится тише, когда она

Я не перебиваю. Не думаю, что могу, с колючками, сжимающими горло.

— Они переселили нас в его гостевой дом, — продолжает она. — Маленькое место с одной спальней. — Её плечи слегка напрягаются. — Мы были там месяцами. Но на самом деле кажется, что мы были там годами.

Мой взгляд ловит ворона, летящего сквозь ветви, залитые утренним солнцем.

— У нас не было выбора, — добавляет она через мгновение. — Не было другого места или пути наружу. За нами постоянно следили.

Я медленно вдыхаю через нос, пытаясь сохранять ясную голову. — А он? — спрашиваю я. — Как он потерял рассудок?

Её молчание говорит больше, чем любые слова. — Сначала… он всё ещё был там, — признаётся она. — Не полностью. Но достаточно. Достаточно, чтобы говорить. Чтобы знать, кто я и что нас заставляют делать. Мы вместе посещали мероприятия Алексея, и он был присутствующим. — Её взгляд снова устремляется к деревьям. — Хотя к концу… — Её голос срывается. — Я начала его бояться.

Слова тяжело ложатся между нами.

— Почему? — тихо спрашиваю я. — Что изменилось?

Она качает головой. — Я не знаю точно. В последний раз, когда они забрали его за ту чёртову дверь… — Она сжимает губы, заставляя голос успокоиться. — Когда он вернулся, он был не тем. Когда он вернулся, он выглядел как… — она выдыхает, её взгляд сталкивается с моим. — Как демон.

Мои руки трясутся на коленях, истощение проникает глубже в кости. Не важно, что я спал.

— Хотела бы я никогда не встречать Нолана, — внезапно говорит она.

Я смотрю на неё.

— Хотела бы я никогда не встречать Джуда, — добавляет она, голос теперь дрожит. — Ничего из этого не случилось бы. Может быть, он не прошёл бы через всё это.

Я закусываю щёку изнутри, сосредотачиваясь на пульсе.

— Даже если я… — Она тяжело сглатывает, глаза увлажняются. — Даже если я люблю его.

Я застываю. Мои плечи напрягаются. — Ты любишь его?

Её взгляд опускается, будто она смущена признанием, но она кивает.

И гнев вспыхивает во мне. — Как? — Слово выходит резким. — Как, чёрт возьми, ты можешь любить его после того, что сделала с ним? Это не любовь, блядь, Адриана. Это истерзанный кусок дерьма, которого насилует кусок дерьма, который разворачивается и насилует невинного человека! Ты грёбаная насильница. Вот и всё. В тебе нет ничего искупительного.

Она шмыгает носом, слёзы льются без попытки остановить их. — Я сказала ему всё.

Это сбивает меня с толку на полсекунды. — Мне искренне плевать, Адри.

— Я сказала ему, — повторяет она, последнее слово разбивается рыданием. — Я сказала ему, что сделала. Я извинилась. — Её руки слегка трясутся, сжимая кружку. — Я знаю, это ничего не исправляет. Я знаю, это не стирает этого. Я использовала его, чтобы выбраться из своей жизни, и я причинила ему боль. Нет оправдания. Поверь мне, я сама с этим свыкаюсь. Он никогда не говорил мне, что простил, и это нормально. Он никогда не должен прощать меня, Майк, я монстр. Я для него то же, чем Нолан был для меня в этом смысле.

Её голос падает.

— Я ненавижу себя за это.

— Да, стоило бы. — Гнев не исчезает, но он усложняется. Я знаю, что её насиловал Нолан. Логически, имеет смысл, что она цеплялась за радость где-то ещё. Чёрт, я делал это в тот момент, когда Хизер вошла в мою жизнь, несмотря на то, что в то время я был куском дерьма. Но я не собирался отказывать себе в чём-то таком красивом и чистом. Наверное, мы все в этом смысле на десять уровней ебанутые. Но это не делает это правильным, блядь. Мы с Джудом никогда никому не причиняли такой боли. Она подвергала его многому к концу. Ранние годы были не такими плохими, но чем более депрессивным и увязшим в наркотиках он становился, тем больше она требовала внимания, которое он внезапно перестал ей давать. Она брала это, вместо того чтобы он предлагал это свободно. Он пытался пережить Эмму, играя роль бойфренда с Адрианой какое-то время. Но это никогда не срабатывало.

— Просто не лезь ему в голову. Он любит Эмму, — бормочу я, делая отвращение в моём выражении очевидным. — Он ненавидит тебя. Всегда ненавидел.

— Я знаю это, — шепчет она, игнорируя мой выпад. — Никому не говори. Пожалуйста. Это не то, чтобы у меня может быть будущее с ним после всего, что я сделала.

Я сжимаю челюсть. — В этот раз ты права.

— Мне жаль, — говорит она, и на этот раз тише. — За то, что случилось с ним. За то, что я сделала с тобой. Мне жаль, Майк. Пожалуйста, просто знай это. Я наконец поняла, что такое любовь, но было слишком поздно. — Слёз всё больше, но они текут молча, пока она смотрит вперёд. В её глазах теперь темнота, и я задаюсь вопросом, останется ли она там навсегда после этого. И долгую секунду я не знаю, что, чёрт возьми, делать со всем этим.

Моя рука скользит по стене, чтобы удержать равновесие, когда я возвращаюсь в тепло домика. Слова Адрианы всё ещё кружатся в голове, и мой разум каким-то образом отказывается их обрабатывать.

За любую крупицу мягкости, которая осталась внутри него. Алексей вырвал её из его вен.

Я медленно выдыхает, зажмуриваясь.

Нет. Я не принимаю это дерьмо.

Я иду на кухню, ставя пустую кружку на стол, затем тянусь к маленькой оранжевой бутылочке, стоящей там. Мои пальцы сжимаются вокруг субоксона, когда я поднимаю его. Я беру бутылку воды, откручивая крышку на ходу, уже направляясь к лестнице в подвал, прежде чем могу слишком много думать об этом. Если я остановлюсь, я начну думать обо всём, что Адриана только что рассказала мне. Мне просто нужно увидеть его. Часть меня в полном отрицании его ухудшенного состояния.

Лестница скрипит под моим весом, когда я спускаюсь, в груди становится теснее с каждым тупым шагом. На полпути я слышу глухой, странный стук. Затем ещё один.

Я останавливаюсь, моя хватка на бутылке крепчает, когда я слушаю.

Стук.

Я продолжаю идти. Внизу лестницы открывается гостиная подвала, мягкий свет лампы отбрасывает тусклое свечение на пространство. Нико на диване, наклонён вперёд, локти на коленях, его внимание приковано к мониторам перед ним. Он не сразу поднимает взгляд. Я следую за его взглядом, и у меня падает желудок, когда я вижу Джуда на экране. Он… расхаживает, снова весь сломанный. Его движения резкие и странные, будто его тело не может решить, что оно делает. Секунду

Он снова бьётся головой о стену. Звук глухой через динамики, но он всё равно бьёт. Моя грудь сжимается.

— Ублюдок… — Слово срывается с меня под нос.

Нико медленно выдыхает, наконец смотря на меня. — Ага, — бормочет он. — Ублюююдок.

Теперь он ещё хуже. Джуд проводит рукой по лицу, пальцы впиваются в кожу, будто он пытается снять с неё маску, даже если её там нет. Его рот двигается, но отсюда я не слышу, что он говорит. Рубашка влажная от пота, липнет к телу, которое худее, чем раньше.

У него ломка.

Я тяжело сглатываю. — Он… — Мой голос обрывается. Я пытаюсь снова. — Он что-нибудь принял?

Нико качает головой. — Рэйф хотел подождать. Посмотреть, в каком он состоянии после того, как немного поспит. Он не принял лекарства, которые ему предлагали прошлой ночью.

Я снова смотрю на экран, наблюдая, как Джуд слегка спотыкается, хватаясь за стену, прежде чем оттолкнуться от неё.

Ага. Я увидел достаточно.

Я ничего не говорю. Я просто поворачиваюсь, уже направляясь в коридор к комнате.

— Майк… — окликает меня Нико, но в этом нет настоящей силы. — Чувак.

Я не останавливаюсь. Я бы и не стал; мне плевать. Моя хватка на бутылке субоксона крепчает, пластик впивается в ладонь. На секунду я просто стою. Потому что по ту сторону двери…

Я тянусь к ручке, отпираю её и толкаю. Я замираю в тот момент, когда вижу своего лучшего друга. Он у дальней стены, наполовину отвернувшись от меня, плечи напряжены, грудь вздымается, будто он изо всех сил пытается вдохнуть. Цепь на его запястье свободно висит секунду, прежде чем снова дёргается, когда он двигается. Он не замечает меня сразу.

— Джуд. — Мой голос тих.

Он замирает. Медленно поворачивает голову и смотрит на меня. На секунду в его выражении нет ничего. Ни узнавания, ни реакции на то, кто я, стоящий здесь, в его пространстве. Просто этот пустой, растерянный взгляд.

Моя грудь, блядь, разрывается, и я замечаю, что кладу руку на неё, как Эмма. — Эй, — пытаюсь я снова, делая медленный шаг вперёд. — Это я.

Его взгляд обостряется, более подозрительно.

— Майк, — добавляю я, будто произнесение имени может помочь. — Это Майк, чувак.

Его брови хмурятся, голова слегка наклоняется. Затем его выражение искажается. — Майк… — повторяет он. — Ага.

Облегчение обрушивается на меня так быстро, что почти выбивает воздух. — Ага, — выдыхаю я. — Верно. — Я делаю ещё один шаг ближе, медленнее на этот раз, осторожно, чтобы не давить слишком быстро. — Я принёс тебе кое-что, — добавляю я, слегка приподнимая бутылку. — Это поможет тебе чувствовать себя немного лучше. Не полностью, но…

Его глаза падают на мою руку, и всё меняется. — Нет, — говорит он сразу.

В груди сжимается. — Джуд, это не…

— Нет. — Он сильнее качает головой, отступая, пока цепь не натягивается, металл с резким звуком щёлкает. — Нет, я не — блядь, я не буду это принимать…

— Это не то, что ты думаешь, — быстро перебиваю я, пытаясь сохранить голос ровным. — Это субоксон. Помнишь? Хизер говорила о нём, когда мы ещё были в Сисайде. Она доставала его для нас. Это поможет с симптомами героиновой ломки.

— Я сказал нет! — шипит он, голос прорывается сквозь комнату.

Я зажимаю рот. Он дышит тяжелее, руки трясутся по бокам, прежде чем одна из них дёргается вверх, проводя по волосам, будто он пытается вырвать мысли из головы.

— Мне нужно… — Его голос срывается, и он давится остатком, его тело вздрагивает, будто сами слова причиняют боль.

— Я знаю, — быстро говорю я, делая ещё один шаг вперёд, несмотря на то, как моё сердце разбивается. — Я знаю, я рядом. Просто, просто позволь мне помочь тебе.

Он снова смотрит на меня, и на долю секунды я вижу его.

— Майк, — говорит он снова, тише. — Я не могу… — Он качает головой, снова отступая, хотя бежать некуда, цепь натягивается с каждым шагом. — Я не могу этого сделать, я не могу, я не могу… — Его тело внезапно дёргается, и он сгибается пополам, звук, похожий на рвотный рефлекс и рыдание, вырывается из него.

Я двигаюсь не думая, сокращая расстояние слишком быстро. — Джуд…

— Не прикасайся ко мне, блядь! — рычит он, и я замираю.

— Я не причиню тебе боли, — говорю я тише, заставляя каждое слово выходить, даже когда всё внутри меня начинает разваливаться. — Я здесь, чтобы помочь. Вот и всё.

— Нет, он… — Его голос ломается, взгляд мечется по стенам, будто там может прятаться что-то. — Он…

— Его здесь нет, — твёрдо перебиваю я. — Джуд, послушай меня. Алексея здесь нет.

Его дыхание сбивается. И на секунду он просто смотрит на меня. Затем его тело начинает трястись сильнее, ломка возвращается, крадя ту хрупкую опору, которая у него была на этот момент.

— Я не могу, — говорит он снова, слабее.

Ага. Я вижу это. И я ничего не могу сделать, чтобы это исправить.

Я стою там, в нескольких футах от него, субоксон всё ещё в руке, абсолютно бесполезный, пока он трясётся и разбивается передо мной. Я чувствую это. Адриана была права. Что-то в нём всё ещё есть, но что бы они ни сделали с ним…

Он похоронен так глубоко, что я не знаю, как, чёрт возьми, мы должны до него добраться.

— Эй, — говорю я тише. — Посмотри на меня.

Его глаза снова поднимаются, он вздрагивает, будто слова стали триггером.

Я тяжело сглатываю, заставляя слёзы уйти вниз. — Ты помнишь прошлое лето? — спрашиваю я.

Его брови хмурятся.

— Мы были на той паршивой сцене в Тусоне… — Тихий, разбитый смех срывается с меня. — Ты сказал, что звук был дерьмовый, и пригрозил ударить парня, который им управлял.

Пауза.

Его глаза сдвигаются, будто он вспоминает.

— Я сказал тебе, что ты сломаешь руку раньше, чем его челюсть, — добавляю я.

Тишина.

Я делаю осторожный шаг вперёд. — Ты смеялся, — говорю я тише. — На самом деле смеялся, когда пьяная задница Ками вместо этого ударила парня. Она разбила костяшки, но сделала это.

Его горло двигается, когда он сглатывает, его челюсть сжимается, будто что-то в нём борется, чтобы выйти на поверхность. — Я помню это, — шепчет он.

— Вот ты где, — бормочу я, почти себе.

Его глаза впиваются в мои, прежде чем он отводит взгляд от меня, по-видимому, слишком истощённый для остатка разговора.

Я стою там ещё мгновение,

Он смотрит на меня, неподвижно. И это почти заставляет мою кожу ползти.

— Если ты не хочешь это принимать, это нормально, — говорю я, поднимая бутылку с лекарством. — Я вернусь. Обещаю.

Джуд наконец отворачивается от меня, и я не могу сказать, действительно ли он помнит меня, или у него просто момент ясности перед тем, как он снова погрузится в ад. Вероятно, последнее. Так что я выскальзываю обратно за дверь, надёжно запирая её. Как только я возвращаюсь в гостиную подвала, я вижу, что Нико всё ещё на диване.

— Я говорил тебе не ходить туда, — вздыхает он.

Я провожу рукой по волосам, тяжело выдыхая через нос, бутылка всё ещё в моей руке. — Ага, — бормочу я. — Я знаю. Но я должен был хотя бы снова предложить ему лекарство. Ломка — это отстой.

Нико закатывает глаза. — О, я знаю.

Глава 6

МАЙК ПРЕСКОТТ

Я не осознаю, как долго я там стою, пока Нико наконец не говорит. — Адела искала тебя несколько минут назад. Они ждут наверху, чтобы поговорить с твоей девушкой.

Я смотрю на него. — Адриана не моя девушка, — бормочу я.

Нико фыркает, будто хочет сказать: ты знаешь, что я, блядь, имел в виду. Но у меня нет энергии говорить что-то ещё. Я почти спотыкаюсь на лестнице по пути наверх, потому что мой разум тратит все силы на переработку жизни. К тому времени, как я добираюсь до верха, я уже слышу голоса. И когда мы с Нико входим в комнату, все замолкают.

Рэйф стоит у дивана, одна рука на его спинке. Адела сидит перед ним, прямая спина, сосредоточенные глаза. Киран в кресле в углу, руки свободно лежат.

Нико садится на край камина рядом с Кираном, локти на коленях, наблюдая за комнатой. Эмма и Хизер на диване с Аделой. Эмма сидит слегка наклонившись вперёд, руки сцеплены на коленях. Хизер рядом, одна рука легко лежит на спинке дивана, её внимание сосредоточено на мне.

А Адриана стоит у обеденного стола, в нескольких футах от Рэйфа. Она выглядит крайне некомфортно, учитывая, что большинство людей в комнате её совсем не любят.

Глаза Эммы сразу находят меня, изучая моё лицо.

Моя челюсть сжимается, когда я вхожу в комнату, пытаясь не показывать на лице ужас и страх, ползущие по мне. Блядь, чёрт возьми.

Рэйф смотрит на меня на полсекунды дольше, прежде чем кивает раз. — Майк.

Я просто слегка киваю в ответ.

Я ещё не сажусь. Я стою у камина.

— Киран, — Рэйф смотрит на друга. — Не против присмотреть за ним внизу?

— Конечно, — отвечает Киран, вставая с кряхтеньем и выходя из комнаты.

— Хорошо, сразу к делу. — Рэйф выдыхает, затем смотрит на Адриану. — Расскажи нам, что Морозов сделал с Джудом.

Она колеблется, но начинает рассказывать им всё, что рассказала мне.

Я смотрю в пол, ненавидя это во второй раз. И когда наконец наступает момент тишины… — Я пытался дать ему субоксон, — тихо говорю я.

Все взгляды на мгновение обращаются ко мне.

— Он отказался.

Рэйф медленно кивает, будто ожидал этого.

Адриана тоже не выглядит удивлённой.

— Тогда что, чёрт возьми, мы должны делать? — спрашивает Эмма, её взгляд мечет в Адриану кинжалы. — Майк, как он? Будь со мной честен.

Я сжимаю кулаки. Я не могу ответить ей, и это, кажется, доносит мысль, потому что её лицо искажается.

— Сначала мы должны его стабилизировать, — вмешивается Рэйф, чувствуя приближение ссоры, которая нам сейчас не нужна. — Мы будем лечить зависимость как можем. Но нам нужно понять, как справиться с Алексеем. Он грёбаный дикий зверь. Так что мы сосредоточимся на системах, которые он создал. Адела, Нико, Киран и я можем работать над технической стороной. Остальные, — он смотрит на нас. — Помогите своему другу. Каким бы ни было его обусловливание. — Его взгляд обостряется. — Адриана. Ты будешь важна для понимания того, что мы можем для него сделать. Ты ему знакома. Он спрашивал о тебе.

Мой взгляд метается к Эмме, и я вижу, как она сверлит Адриану взглядом.

— Кроме того, — Рэйф вздыхает, скрещивая руки на груди. — Нам нужно не только найти и уничтожить файлы Алексея, но у кого-то ещё они есть. Можешь сказать нам кто? — Его ледяные глаза останавливаются на Адриане. — Иначе мы будем бороться впустую.

Я остаюсь стоять у камина, глядя в никуда.

— Я думаю, я могу помочь с этой частью, — отвечает Адриана, залезая в карман. Она делает шаг вперёд и кладёт флешку на журнальный столик. Она ударяется о дерево с резким, намеренным стуком, который громко разносится.

Мой взгляд резко поднимается на неё.

— Это, — говорит она, её голос теперь твёрже. — Всё.

Брови Рэйфа хмурятся. — Всё?

Адриана кивает раз. — Банковские счета. Переводы. Фотографии. Видео.

Эмма выпрямляется. — Чего? — спрашивает она.

Адриана смотрит на неё. — Всё, что Нолан мог связать с ним. Каждый момент, который они засняли, когда он… не контролировал себя. Нолан скопировал некоторые из самых уличающих доказательств Алексея. Включая Влада, его дружка-торговца.

Я чувствую, как грудь сжимается от давящего давления, которое не ослабевает. Чёрт возьми. Мне понадобится лекарство Эммы.

— Нолан вёл запись всего, — говорит Адриана. — Не только чтобы держать Джуда в узде. — Она замолкает, челюсть сжимается. — Но чтобы защитить себя.

Глаза Рэйфа сужаются. — Объясни.

Она выдыхает, закусывая губу. — Нолан хотел не просто власти. Он хотел страховки. Поэтому он создал систему, — говорит она. — Если бы Алексей ополчился на него, или если бы Джуд…

Её взгляд на полсекунды скользит ко мне.

— Он бы всё обнародовал.

Холодная тяжесть оседает в моём желудке. Мои пальцы сжимаются в ладонь, когда я смотрю на маленькую флешку на столе. На что-то, что внезапно кажется заряженным оружием.

— Почему она у тебя? — спрашивает Рэйф. — Почему Нолан доверил тебе копию?

Она вздыхает. — Он собрал это, когда Алексей начал пытать Джуда. Он знал, что он больше не главный, и хотел обезопасить себя и доказать свою невиновность. Он хотел что-то, что по крайней мере заставило бы других упасть вместе с ним. Он никогда не думал, что я предам его, учитывая, что он владел всем, что касалось меня. Алексей подозревал, что у Нолана есть что-то подобное, — говорит она, один раз постукивая по столу, — даже прислал одного из своих головорезов, чтобы тот допросил меня об этом. Но я отказалась. Это было единственное, что я могла использовать, чтобы

Все замолкают. У меня, блядь, болит живот.

— Система страховки, — продолжает она, — имеет условие.

Я медленно поднимаю голову. — Какое условие?

Адриана встречает мой взгляд. И мне не нравится выражение в её глазах. — Если Нолан решал, что условие выполнено, — говорит она, — система активировалась, автоматически отправляя заранее подготовленные файлы властям и прессе.

Мой пульс учащается. — Какое условие?

Она колеблется. — Я на самом деле не знаю, — тихо говорит она. — Но он угрожал использовать это каждый раз, когда Джуд выходил из повиновения.

Эмма бледнеет.

— Джуд всегда был в заднице, — бормочет Адриана.

Я снова сжимаю кулаки по бокам. Мой лучший друг прошёл через ад. И я хочу только одного — чтобы мы, люди, которых он любит, вытащили его. Я просто надеюсь, что огонь ещё не полностью поглотил его душу.

Глава 7

ЭММА ИСТОН

Я не двигаюсь, когда разговор заканчивается. Голоса затихают вокруг, стулья скребут по полу, кто-то идёт на кухню. Тишина, которая следует, должна казаться облегчением после всего этого. Но я задыхаюсь. Я тону под тяжестью всего, что только что узнала.

Мои руки всё ещё сцеплены на коленях. Я пытаюсь разжать их, но они не подчиняются. Они застыли на месте, будто отпустить их означало бы, что тщательно выстроенный самоконтроль, который я укрепляла годами, начинает распадаться. И, полагаю, так и есть. Я чувствую это — нить за нитью.

Я сосредотачиваюсь на дыхании, но это не помогает. Образ Джуда, душащего меня, вспыхивает в сознании. Я боюсь, что никогда не смогу от этого избавиться. Я не могу это разложить по полочкам. Не могу смягчить. Есть только он, и то, что они с ним сделали. А затем то, что он сделал со мной. Я касаюсь грудины, растирая её, когда в груди образуется узел при этом воспоминании.

— Эмма. — Голос Хизер мягкий.

Я моргаю, поднимая взгляд на неё. Она смотрит на меня с беспокойством. — Я в порядке, — говорю я автоматически.

Она не уличает меня во лжи. Она просто наклоняет голову, выражение мягкое. — Это было тяжело слышать.

Я сглатываю, горло сжато. — Я просто… мне нужна минута.

Она кивает, сжимая моё плечо, прежде чем встать. — Я буду внизу, если я понадоблюсь. — Она задерживается на секунду дольше, затем поворачивается и уходит с Майком, оставляя меня одну в тишине. Он бросает на меня взгляд через плечо, который говорит: «Я здесь».

Мгновение я остаюсь на месте, мои мысли разбиваются под тяжестью всего, через что он прошёл. Это слишком много, чтобы удержать всё сразу. Боже… я не хочу думать о том, что с ним делали, когда никого не было рядом, чтобы остановить это.

Мой взгляд скользит, останавливаясь на Адриане. Её плечи втянуты, будто она пытается исчезнуть внутри себя. Мне следовало бы отступить и дать себе время переварить это. Я всегда так делала. Сначала обдумать, а затем выстроить правильный подход, чтобы сохранить контроль.

Но эта версия меня, возможно, не лучшая для него сейчас.

Если это значит разучиться всему, на что я полагалась, чтобы оставаться собранной и осторожной, я отпущу это. Потому что если это то, что нужно, чтобы дать ему хотя бы малейший шанс найти дорогу обратно, я стану той версией себя без колебаний. Он — мой мир. Всегда им был.

Моё тело двигается прежде, чем сомнение успевает догнать, поднимая меня на ноги. Я нетвёрда, но не останавливаюсь. Я не позволяю себе сделать паузу достаточно долгую, чтобы передумать. Не тогда, когда это может быть единственным способом до него достучаться.

Я сокращаю расстояние и иду прямо к женщине, которая помогла сломать человека, которого я люблю. — Адриана. — Мой голос заставляет её замереть.

Медленно она поворачивается, и наши глаза встречаются. Я вижу вину в них. Она довольно успешно избегала меня до сих пор.

На секунду никто из нас не говорит, когда я останавливаюсь перед ней. Адела небрежно уводит Рэйфа, Нико и Кирана наверх, оставляя нас с ней наедине в гостиной. Пространство между нами наполнено словами, которые я хотела крикнуть ей с самого начала. С тех пор, как он увядал, а она снова и снова забирала у него. Эта сука причинила ему боль за пределами понимания. Это злое, грёбаное чудовище.

Я заставляю себя сделать ещё один шаг вперёд. — Почему он хотел защитить тебя?

Адриана медленно выдыхает. — Эмма…

— Нет, — перебиваю я, качая головой. Мой голос дрожит, но я не останавливаюсь. — Он не должен был хотеть тебя. Он ненавидел тебя. Он хотел убить тебя… — Моё дыхание сбивается, и я сжимаю губы, пытаясь успокоиться. — Мне нужно понять, что произошло между вами там. Мне нужно понять человека, которого я пытаюсь спасти. И, к сожалению, ты знаешь больше, чем я.

Её лицо напрягается, но она молчит.

Моё сердце болит. — Он любит тебя?

Она хмурится, колеблясь мгновение. — Нет, Эмма. Он не любит меня.

— Ты любишь его? — спрашиваю я быстрее, чем могу обдумать то, что говорю.

— Нет.

— Вы были, типа, вместе у Алексея? — Я сжимаю челюсть, нервничая из-за её ответа.

— Нет, — тихо повторяет она.

Я киваю раз, вытирая злую слезу. — Я ещё не видела его. С тех пор, как он очнулся. Мне страшно. Разве это не ужасно?

Адриана молчит. Она, вероятно, знает, как сильно я сдерживаюсь. В идеальном мире я разбила бы её лицо о бетонную стену месяцы назад.

Тяжёлый вздох срывается с меня. Я не знаю, зачем я вообще говорю с ней. — Ладно. — Я собираюсь повернуться, так как мои кулаки трясутся и умоляют ударить её. Но её голос останавливает меня.

— Он отказывался произносить твоё имя, — шепчет она.

Я смотрю на неё. — Он… что?

— Он даже ненавидел слышать твоё имя, — продолжает она. — Он чуть не ударил меня, когда я сказала его. Думаю, это был его способ справиться и принять, что он потерял тебя. Он любит тебя, Эмма, ты должна это знать. Думаю, возможно, ты была причиной, по которой он держался так долго. — Она замолкает, её взгляд падает на пол. — Поэтому Алексей использовал тебя против него. Ты была последним, что удерживало его здесь.

Я ненавижу, что не могу это сдержать. Я делаю дрожащий вдох, пытаясь собраться сквозь ярость и опустошение, но это не работает. Слёзы уже здесь, сочатся, прежде чем я успеваю их остановить. Он отказывался слышать моё имя? Произносить его?

Брови Адрианы сходятся в сочувствии.

— Я люблю его, — говорю я, слова выходят сырыми, когда я сажусь за обеденный стол. — Ты понимаешь это? Я люблю его, и я… — Мой голос снова срывается, и я сжимаю губы, качая головой, пытаясь продолжать. — Мне плевать, что они с ним сделали. Мне плевать, насколько он сломан сейчас. Потому что это всё ещё он там, внизу.

Глаза Адрианы блестят, её самообладание трескается. — Я знаю, — шепчет она.

Что-то в том, как она это говорит, заставляет мою грудь сжаться ещё сильнее. Потому что она действительно знает. И я ненавижу, что она знает. Она провела все эти годы рядом с ним, наблюдая, как он падает. Она была там, целовала его, спала с ним, причиняла ему боль…

— Я подвела его, — внезапно говорит она. — Я должна была вытащить его раньше. Я должна была… — Она обрывает себя, качая головой. — Я использовала его. Годами. И даже когда я думала, что забочусь о нём, я всё равно была частью того, что причиняло ему боль. Я просто делала с ним то же, что Нолан делал со мной.

Я ничего не говорю. Потому что не доверяю тому, что выйдет, если я открою рот. Я никогда не хотела по-настоящему убить кого-то так, как сейчас. Мой мозг пытается рационализировать мои эмоции, раскладывая их по аккуратным маленьким папочкам с надписями «травматическая привязанность», «индустриальное насилие» и «раненые люди ранят людей». Каждая логическая часть меня понимает, что произошло между ними. Но каждая эмоциональная часть всё ещё хочет сомкнуть обе руки на её горле.

Я чувствую, как маленькие организованные части меня соскальзывают, сталкиваясь друг с другом.

Губы Адрианы приоткрываются, затем снова сжимаются, будто она решает, говорить ли мне что-то ещё. Затем она садится напротив меня. — Он пытался покончить с собой.

Всё во мне замирает. Я поворачиваю голову к ней, медленно. — Что?

Её глаза наполняются слезами. — Когда всё наконец навалилось на него… он больше не мог этого выносить.

— Нет, — выдыхаю я, мои руки трясутся на коленях. — Как?

Адриана слабо кивает. — Я не знала, что делать. Он уже ломался, и я думала… — Она качает головой. — Я думала, что это конец.

Моя грудь чувствует, будто рушится. Внезапно ярость уходит. — Что остановило его? — спрашиваю я, голос едва слышен. — Ты?

Адриана смотрит на меня. — Нет. Ты, — быстро отвечает она. — Твоё имя.

Мир наклоняется. Я открываю и закрываю рот, пытаясь найти слова.

— Я сказала твоё имя, — объясняет она, голос дрожит. — Я сказала ему о тебе. О том, что ты всё ещё там. О том, как сильно ты его любишь. И он остановился, — тихо говорит она. — Осколок стекла, который он держал у горла, выпал из его руки и разбился на полу. Видеть или представлять твоё лицо причиняло ему боль из-за пыток. Но я сказала ему сосредоточиться на том, каково это — любить тебя. И он вернулся достаточно, чтобы остановиться.

Рыдание застревает в горле, моя рука взлетает, чтобы закрыть рот, когда тяжесть этого обрушивается на меня. Он почти…

О боже.

Слеза катится по её щеке. — Тебе стоит попытаться напомнить ему, каково это — быть влюблённым в тебя. Это сработало раньше.

Я проглатываю ком в горле. Мимо каждой части меня, которая хочет увести её за угол и застрелить в голову. Потому что он важнее, чем моя месть ей. — Помоги мне.

Она наклоняет голову, лицо искажается в замешательстве.

— После всего ужасного дерьма, которое ты сделала ему за эти годы, — продолжаю я. — Мне нужно, чтобы ты помогла мне вернуть его. Пожалуйста. Это меньшее, что ты, блядь, можешь сделать. Помоги нам спасти его.

Она не колеблется. — Я помогу. Я сделаю что угодно.

Моё дыхание неровное, когда я вытираю лицо тыльной стороной ладони. Мне нужно уйти от неё. — Я иду к нему.

Она кивает раз, когда я отворачиваюсь и направляюсь к лестнице в подвал. Когда я спускаюсь в гостиную подвала, я вижу, что Майк сидит на диване, локти на коленях, его взгляд прикован к мониторам перед ним. Хизер рядом, так же сосредоточена. Они оба поднимают взгляд, как только я вхожу в комнату.

Выражение Майка сразу меняется. — Эй. — Его голос осторожен.

Я сначала ничего не говорю. Мой взгляд скользит мимо него, останавливаясь на экране. И вот он.

Джуд лежит на кровати, простыни спутаны вокруг ног, будто он ворочался. Его кожа влажна от пота, грудь быстро поднимается и опускается. Даже через зернистый монитор я вижу боль. Он выглядит… ужасно.

Моё сердце болит. — Я иду к нему, — тихо говорю я.

Майк сразу встаёт. — Я не знаю…

— Я должна.

Он тяжело выдыхает, проводя рукой по лицу, прежде чем подойти ближе ко мне. — Сейчас он не в себе, — его голос падает. — Ты видела, что он сделал с тобой, хорошо? Эмма, он чуть не убил тебя.

Моя рука бессознательно поднимается к горлу, пальцы касаются синяков. — Я знаю, — шепчу я. — Но он не сделал этого.

— Потому что я остановил его! — рявкает он.

Я приподнимаю подбородок. — Ты прав.

Он вздыхает, зажмуриваясь. Он знает, что не может удержать меня от него. Это не так будет работать. Мне нужно понять, в каком он состоянии, когда дело касается меня.

Хизер тоже встаёт, её выражение мягче, но не менее серьёзное. — Мы здесь, — мягко говорит она. — Как только я понадоблюсь, мы придём. Хорошо?

Майк не выглядит счастливым от того, что она приняла мою сторону в этом. Он колеблется на полсекунды дольше, затем отступает.

Я прохожу мимо него, прежде чем он успевает передумать. — Если моё лицо — триггер, мне нужно увидеть, насколько это плохо. Как бы ужасно это ни было.

— Эм.

Я поворачиваюсь и вижу на его лице настоящую печаль.

— Будь осторожна.

Я опускаю подбородок и тянусь к ручке, задерживаясь над ней на мгновение. Моё сердце колотится так сильно, что кажется, оно в горле. — Приготовьте оружие.

Майк замирает, но всё равно кивает. Как бы ужасно это ни звучало, это правда.

Он чуть не убил тебя.

Я заставляю себя проглотить напоминание. Мои пальцы сжимаются, и прежде чем я успеваю медлить дольше, я отпираю дверь и толкаю её. Звук сразу привлекает его внимание.

Голова Джуда резко поворачивается ко мне, и всё его тело напрягается. Его руки впиваются в простыни, костяшки белеют, когда что-то мелькает на его лице. Не узнавание. Нет, что-то хуже. Раздражение.

— Нет, — слово вырывается из него, сырое и разбитое, когда он приподнимается, цепи звенят от движения. — Нет, нет,

Моя грудь трескается. — Джуд… — Мой голос дрожит, несмотря на все мои попытки успокоить его. — Это Эмма.

Это делает только хуже.

Его голова дёргается. — Я знаю, — рявкает он, зажмуриваясь, будто пытается отгородиться от меня. — Остановись. Я не могу — я не могу смотреть на тебя.

Я всё равно делаю шаг вперёд. — Я не причиню тебе боли, — мягко говорю я, даже когда горло сжимается.

Его дыхание становится рваным, руки поднимаются, чтобы провести по волосам. — Уйди, — хрипит он.

Слова бьют, но я не останавливаюсь. — Ты в безопасности, — шепчу я. — Он не может причинить тебе боль здесь. Я не угроза для тебя.

Его глаза распахиваются. И на секунду я не узнаю их. Они тёмные. Пустые, так, что не чувствуется человеческим. Будто всё тепло, которое когда-то там жило, просто… умерло.

— Убирайся, блядь! — кричит он, бросаясь вперёд. Цепи с резким треском натягиваются, и я инстинктивно отшатываюсь, моё тело врезается в стену. Моё сердце колотится, паника поднимается по горлу. Но я не убегаю.

Он тяжело дышит, глядя на меня так, будто я кто-то, кого он хочет убить. А затем он смеётся. Это разбито, пусто и откровенно ужасающе. — Тебя здесь не должно быть. — Его голос грубый.

Слёзы затуманивают зрение, но я не отвожу взгляд. — Пожалуйста. — Слово вырывается. — Я скучала по тебе. Пожалуйста… поговори со мной.

— Нет! — выплёвывает он, дёргая цепи снова, сильнее на этот раз, будто ему нужна боль. — Уйди!

Моё дыхание сбивается. — Джуд…

— Мне бы не пришлось… — Он обрывает себя, яростно качая головой. — Это, это дерьмо… — Его голос взлетает, разочарование просачивается. — Ты понимаешь это? Я не хочу тебя. Я не хочу видеть тебя. Я не могу…

Слова врезаются в меня. Я медленно качаю головой, слёзы льются. — Это неправда.

— Правда! — ревёт он, звук разрывает комнату. — Всё, что он сделал. — Его голос срывается, тело трясётся. — Всё, что он, блядь, сделал…

Я чувствую это в груди. Будто что-то физически разрывается внутри меня.

Пожалуйста, не дай мне умереть без того, чтобы ты вспомнил, каково это было.

— Они… — Его голос колеблется, будто мысль не хочет выходить. Его рука снова проводит по волосам. — Они использовали тебя.

Моя нижняя губа дрожит.

— Твоё лицо. — Он ругается под нос, качая головой, будто не может от этого уйти. — Каждый день, месяцами.

Я молчу, пытаясь удержаться на ногах.

— Они заставляли меня смотреть на тебя, — продолжает он тише. — Заставляли думать о… — Он обрывает себя, челюсть сжимается. — И каждый раз, когда я это делал, это просто… — Он давится этим, его лицо искажается, будто само воспоминание причиняет боль. — Это больно. Так, блядь, больно.

Моя грудь рушится.

— Я пытался… — начинает он, затем останавливается, сильно качая головой. — Я пытался — сохранить тебя. Где-то глубоко. — Его голос падает, нестабильный, будто ускользает сквозь пальцы. — Но он не — он не остановился, пока… — Он полностью обрывается.

Пока не сломал его.

Моя рука прижимается к груди, будто я могу физически удержать себя вместе. — Прости, — шепчу я, хотя это кажется бесполезным. — Мне так жаль.

Его выражение становится плоским. Пустым. — Мне не нужны твои грёбаные извинения.

Горячие слёзы текут по моему лицу.

— Я хочу, чтобы ты ушла.

Тишина обрушивается в комнату. Я не могу дышать. Он просто там, дрожит, больной, сломанный…

И смотрит на меня так, будто я — причина.

Рыдание вырывается из меня, моя рука взлетает, чтобы закрыть рот.

Его дыхание учащается, грудь быстро поднимается и опускается. А затем он замирает. Его голова слегка наклоняется, глаза впиваются в меня с внезапной, острой сосредоточенностью, от которой у меня мурашки по коже.

Моё сердце замирает. Что-то меняется. — Эй, подожди…

Он двигается прежде, чем я успеваю закончить. Секунду он на кровати. И в следующую — он уже не на ней. Цепи гремят, когда он бросается вперёд, звук взрывается в комнате. Внезапное движение вырывает из меня вздох. Я снова отшатываюсь. Его глаза широки и прикованы ко мне. Но это не он. Его глаза… чёрные. Как у хищника, нацелившегося на жертву.

Моё дыхание сбивается. — Джуд, пожалуйста…

— Я убью тебя, блядь, — рявкает он. — Уйди, пока я не сделал этого.

Цепи снова натягиваются с треском, когда он напрягается против них, всё его тело трясётся от усилия, вены выступают на шее. Его взгляд снова скользит по моему лицу, и я вижу, как он вздрагивает и отшатывается, будто смотреть на меня причиняет ему боль.

Его голос ломается, паника просачивается. — Он собирается — он причинит мне боль.

— Алексея здесь нет, — говорю я, заставляя спокойствие в голос. — Ты в безопасности.

— Пожалуйста. Я не хочу причинять тебе боль. — Его голос трескается, отчаяние просачивается на секунду. Почти как будто он хочет, чтобы я была здесь, но знает, что я не могу. А затем это исчезает. — УБИРАЙСЯ! — кричит он, слова вырываются из него, когда он снова бросается вперёд.

Цепи дёргаются, и я отшатываюсь сильнее на этот раз, моё тело врезается в стену. Это небезопасно. Это не то, что я могу контролировать. Это…

— Эмма.

Голос Майка доносится до меня из дверного проёма позади.

Моя рука находит ручку, но я не могу перестать смотреть на него. На мужчину, которого я люблю. Я не могу продолжать это. Не тогда, когда я причиняю ему боль одним своим присутствием. Не когда он смотрит на меня так, будто я то, от чего ему нужно сбежать. Моё сердце разбивается. Боже, как больно.

Я делаю дрожащий шаг назад. Затем ещё один.

Джуд смотрит, как я двигаюсь, его дыхание всё ещё неровное, руки сжаты в кулаки так сильно, что они трясутся.

— Прости, — шепчу я, голос срывается. — Мне так жаль. Я люблю тебя.

Его челюсть сжимается. Его глаза сужаются, будто он не верит ни единому слову, выходящему из моего рта.

Я поворачиваюсь, прежде чем могу передумать. И выхожу. Как только дверь закрывается за мной, мир наклоняется. Я не ухожу далеко. Я делаю два шага, прежде чем моё тело полностью подкашивается, колени подгибаются, душа разрывается пополам.

Майк ловит меня до того, как я падаю на пол. — Эй, эй… — Его руки сразу обхватывают меня, удерживая, когда я падаю в него, мои руки впиваются в его рубашку.

Я не могу дышать. Я не могу думать. Это всё просто…

— Когда-то он был таким полным жизни, — рыдаю я, мой голос разбивается, когда я тянусь к его лучшему другу. — Яркий свет в этом мире… — Мой голос разлетается вдребезги. — Они украли его душу, Майк. — Слова едва выходят из

Майк замирает. Его хватка крепчает, будто он готовится.

И я ломаюсь.

Мир сужается до тяжести его рук вокруг меня. Пол холодный под нами, но он не даёт мне это почувствовать. Он притягивает меня ближе, так что я сижу у него на коленях. Моё лицо прижимается к его плечу, пока я рыдаю, дыхание сбивается в рваных судорогах.

— Я держу тебя, — бормочет он, голос хриплый. — Я держу тебя, Эм. — Он целует меня в макушку, его рука медленно движется вверх и вниз по моей спине.

Хизер опускается на колени рядом с нами, её рука мягко ложится на мою спину. Мы трое просто… держим друг друга. И я не могу остановить то, как мой разум продолжает возвращаться к Джуду. К той версии его, которая улыбалась так, будто сами звёзды даровали его существование. Как солнечный свет касался его лица в тот день на мысе Экола. Его голова слегка наклонена, волосы развеваются на ветру, та лёгкая, мальчишеская улыбка растягивается на его лице.

Он был счастлив. Он был… собой.

Я кричу в грудь Майка, потому что та версия Джуда кажется теперь такой далёкой. — Нет… — выдавливаю я. — Нет, нет…

Руки Майка сразу крепче сжимаются вокруг меня. Но этого недостаточно. Это не останавливает мой разум от того, чтобы показывать разницу. Мальчик на том фото… и мужчина за той дверью, прикованный к кровати…

Мои слёзы текут сильнее, быстрее, пока я не начинаю трястись в руках Майка, полностью разваливаясь. — Я не могу потерять его, — шепчу я, слова выливаются разбитыми и отчаянными. — Не могу. Я не могу…

— Я знаю, — мягко говорит Майк, голос густой от собственных эмоций.

Его руки медленно поднимаются, осторожно беря моё лицо, заставляя смотреть на него. Его глаза красные, челюсть сжата. — Эмма, — тихо говорит он, большие пальцы вытирают мои слёзы, когда новые текут на их место. — Мы можем плакать.

Я тяжело сглатываю, пытаясь дышать через это.

— Мы можем развалиться прямо сейчас, — продолжает он. — Но мы не можем забыть, что мы делаем.

Я всхлипываю, моя грудь сжимается от боли.

— Мы не закончили, — говорит он. — Даже близко. Он всё ещё там. И мы вернём его.

Я качаю головой, мой голос дрожит. — Что, если мы не сможем? Он ненавидит меня. Алексей действительно добился того, чего хотел, блядь.

Майк не колеблется. — Мы сможем.

Уверенность в его голосе не стирает страх, но она немного успокаивает меня. Моя грудь поднимается и опускается, когда я позволяю себе это почувствовать, даже если я ненавижу это. Потому что, если Джуд собирается вернуться… мне нужно быть сильнее этого момента. Сильнее боли. Страха, который пытается поглотить меня целиком.

Я на мгновение прижимаюсь лбом ко лбу Майка, закрывая глаза, пока ещё одна слеза скатывается по щеке. — Прости, — шепчу я.

Он сразу качает головой. — Не надо.

Рука Хизер мягко сжимает моё плечо. Мы сидим там ещё мгновение, втроём переплетённые в горе, решимости и… надежде.

Глава 8

ЭММА ИСТОН

Я медленно моргаю, пытаясь понять, почему что-то кажется неправильным в моей тёмной комнате. Мурашки пробегают по рукам, и я перестаю дышать. Затем что-то шевелится рядом. Тёплое тело. Я напрягаюсь, каждый нерв мгновенно просыпается, когда одеяло двигается. Кто-то сидит рядом со мной. Моя рука дёргается, инстинкт тянет к защите, к расстоянию —

— Эй. — Голос Рэйфа тихий.

Я замираю. — Рэйф? — Мой голос выходит тяжёлым ото сна. — Что… что ты делаешь в моей кровати?

— Ты отлично целуешься, любовь моя, — шепчет он. — Но я не поэтому здесь.

— Я, что…

— Слушай, — перебивает он. Что-то в его тоне заставляет меня сразу насторожиться. Я не двигаюсь сначала. Я просто слушаю, напрягаясь в темноте, и именно тогда я слышу голос. Он слабый и искажённый, доносится через что-то в руке Рэйфа. Свечение экрана телефона едва касается его острых черт.

Я быстро сажусь, моя рука ложится ему на плечо, чтобы унять сонливость. — Что это? — шепчу я.

Он не отвечает сразу. Он просто регулирует телефон, позволяя звуку доходить до меня чётче. Он нажимает «включить звук» и прижимает палец к губам, чтобы я молчала. Затем голос прорезается.

— Просто жаль, что мы не можем поговорить лицом к лицу сейчас, Вон. Верни то, что принадлежит мне. — Его тон не повышается, но волосы у меня на затылке всё равно встают дыбом. — Или я обнародую всё. Это так просто, блядь. Он мой.

Тошнота поднимается во мне, но Рэйф не двигается, не перебивает и даже не реагирует.

Алексей продолжает. — Тебе нечего мне предложить. Но если ты не вернёшь его и мне придётся прийти за тобой… — Лёгкое изменение в его тоне. — Есть люди, которым очень понравится компания твоих женщин.

Моё дыхание перехватывает.

— Особенно Влад. Ты ведь знаешь его, да?

Челюсть Рэйфа сжимается. — К сожалению, да.

— У него были планы навестить Уэйлона, знаешь. Чтобы трахнуть твою жену.

Я зажимаю рот рукой, чтобы не издать ни звука.

— Не смей упоминать мою жену, — ровно говорит Рэйф. — Ты знаешь, что я делаю с мужчинами, которые ей угрожают.

— Я бы посмотрел, как далеко ты зайдёшь. Потому что я хочу попробовать каждую из этих девушек. Особенно Синклер. Готов поспорить, она дикая.

Рэйф, с контролем, который поражает меня, наклоняется вперёд. — Ты предполагаешь, что у нас нет чем ответить, Морозов.

Алексей не отвечает сразу. Одна эта пауза ощущается как давление за запертой дверью. Я тру глаза, теперь полностью проснувшись.

Рэйф продолжает невозмутимо. — Ты обнародуешь что-то на него… — он замолкает. — И мы ответим тем же. — В его тоне нет угрозы. Просто факт. — Каждый кусочек, который у нас есть. Каждое имя. Внезапно это перестаёт быть контролируемой ситуацией. Это становится взаимным уничтожением. — Его голос смягчается, почти насмешливо. — Ты не переживёшь этого, Морозов. У нас тоже есть козыри. Вопрос в том… готов ли ты рискнуть, что наши козыри лучше твоих?

На том конце тишина на мгновение. Затем Алексей вздыхает. — Всё, что у тебя есть на меня, не может быть таким плохим, как то, что у меня есть на Джуда. Он в заднице. Его судьба — тюрьма или смерть, если он не будет рядом со мной. Ты из всех людей должен это знать.

Рэйф смотрит на меня, уголок его губ приподнимается в усмешке. Потому что в голосе Алексея теперь слышен край.

— Мы можем устроить публичное зрелище, если хочешь, — продолжает Алексей. Но прежде чем он успевает добавить что-то ещё, Рэйф перебивает его.

— Мы падаем —

Алексей смеётся теперь, и звук бесит меня. — О, удачи. Он умрёт, прежде чем вернётся к тебе. Я хорошо промыл ему мозги.

Мой желудок сжимается.

— И та девушка? Он убьёт её. Затем, когда он осознает, что сделал, он убьёт себя.

Рэйф позволяет секунде тишины пройти, прежде чем тихо вешает трубку, оставляя нас сидеть в темноте.

Я смотрю на него, мой пульс всё ещё колотится. Мягкий свет луны достаточен, чтобы разглядеть его лицо. — Он может отследить твой телефон? — Это первое, что приходит мне в голову после угрозы быть проданной известному торговцу людьми.

Он качает головой раз. — Нет.

— Почему нет?

— Вся технология в доме защищена, — говорит он. — Адела позаботилась об этом. Sinclair Solutions постоянно запускает протоколы безопасности. Ничто здесь не может быть доступно извне.

Мои пальцы впиваются в одеяло, когда я дрожаще выдыхаю. — Так он просто… позвонил тебе?

— Да. — Он двигается, и я чувствую, как его внимание поворачивается ко мне. Его рука медленно поднимается, давая мне время отстраниться, если я захочу.

Я не отстраняюсь.

Его тёплые пальцы касаются моей щеки. — Ты в порядке, — тихо говорит он. Такая любящая энергия от монстра застаёт меня врасплох.

Я сглатываю. — Я не чувствую себя в порядке, Рэйф.

— Я знаю, — шепчет он.

— Ничто не мешает ему обнародовать всё.

Он наклоняет голову. — Он хотя бы знает, что у нас тоже есть кое-что на него. Даже если сейчас наше оружие не заряжено. По крайней мере, оно у нас есть.

У меня болит живот. — Что, если он проверит твой блеф? — спрашиваю я.

— Может, — отвечает он. — Если это случится, у меня нет для тебя утешительного ответа.

— Хорошо.

Рэйф изучает меня ещё мгновение, затем выдыхает. — Мне нужно кое-что сделать.

— Хорошо, — говорю я снова. Потому что не знаю, что ещё сказать сейчас.

Пауза, затем кровать прогибается, когда он встаёт, тепло рядом со мной исчезает. — Эмма, — мягко говорит он, задерживаясь у двери.

Я смотрю в его сторону, едва различая его фигуру в темноте.

— Попробуй поспать. Нам нужен твой разум в самом остром состоянии.

— Я попробую.

Он не отвечает. Просто открывает дверь и выскальзывает в коридор, тихо закрывая её за собой. И затем я остаюсь одна в темноте. Мои пальцы впиваются в одеяло, когда я смотрю в потолок. Глаза горят, но слёз на этот раз нет. Думаю, они наконец закончились, по крайней мере пока. Осталось только это пустое, ноющее пространство, с которым я не знаю, что делать. Я сглатываю, поворачиваясь набок, натягивая одеяло до подбородка.

И я не могу удержаться, когда мой разум уносится. В то время, когда всё казалось простым, с той версией его, которую я, думаю, никогда не верну. Я действительно думала, что знаю, как выглядит моё будущее.

— Воспоминание ~

Воздух пахнет солью и дымом. Фейерверки трещат где-то над нами, яркие вспышки цвета освещают ночное небо красными, золотыми и белыми огнями. Звук эхом разносится над водой, смешиваясь с музыкой и смехом празднующих людей вокруг.

Я босиком на песке, слегка нетвёрдая, голова лёгкая и затуманенная алкоголем.

Хизер передо мной, уже хихикает и танцует. Её руки в воздухе, волосы развеваются по плечам, когда она кружится, хватая мои руки и увлекая за собой. — Давай! — кричит она поверх музыки.

— Я иду! — отвечаю я, врезаясь в неё, когда мы обе пытаемся двигаться в один ритм и полностью проваливаемся.

Мы — беспорядок. Громкий, смешной, счастливый беспорядок.

Я запрокидываю голову, смеясь, когда очередной фейерверк взрывается над головой, свет на мгновение освещает всё яркими вспышками. Люди рассыпаны вдоль берега, некоторые танцуют, некоторые кричат, некоторые уже бегут к воде.

Сегодня идеальный хаос.

А затем сильные, знакомые руки обхватывают мою талию сзади, и я едва успеваю среагировать, как меня поднимают в воздух с удивлённым вскриком.

— Джуд! — кричу я, инстинктивно цепляясь за него, когда он перекидывает меня через плечо, будто я ничего не вешу.

— Пошли, девчушка, — говорит он, его голос яркий от той же пьяной энергии.

— Куда мы идём? — Я смеюсь так сильно, что едва могу выговорить слова, руки упираются ему в спину, когда он бежит к воде.

— Закрой глаза.

— Нет, нет, это не обнадёживает!

Он усмехается и бежит прямо в океан с перекинутой через плечо мной, холодная вода плещется вокруг его ног, пока я визжу.

— Джуд! А как же акулы? — спрашиваю я, смазывая слова. — И на мне платье.

— Расслабься. Здесь человек пятьдесят плавает вокруг. — Он наконец опускает меня, когда вода поднимается вокруг нас, притягивая к себе.

Я задыхаюсь, цепляясь за его тепло от холодной воды Тихого океана. — Ты безумен.

— Ага, — легко говорит он, усмехаясь мне сверху, будто ему просто всё равно.

Вода движется вокруг нас медленными, ровными волнами, люди плещутся и кричат рядом, музыка всё ещё доносится с берега. Фейерверки снова взрываются над головой, освещая его лицо быстрыми, мерцающими вспышками. И на секунду я просто смотрю на него. Его волосы уже влажные, падают на глаза. Его кожа светится под меняющимся светом, его улыбка — самая красивая вещь, которую я когда-либо видела. В этой жизни и в каждой другой.

— Что? — спрашивает он, замечая, как я смотрю.

— Ничего, — говорю я, хотя это неправда. Прежде чем я успеваю сказать что-то ещё, его руки скользят по моей талии и притягивают меня в страстный поцелуй.

Я тихо ахаю в его губы, мои ногти впиваются в его плечи, когда я прижимаюсь к нему, мир вокруг нас растворяется в ничто, кроме нас и далёкого треска фейерверков. Мои руки обвивают его шею, пока я отвечаю на поцелуй так же сильно. Его кожа всё ещё тёплая после целого дня на солнце.

— Эмма! — Голос Хизер пробивается сквозь наш маленький момент с берега. Она уже на полпути по пляжу с Беном, тащит его к большей группе людей дальше.

— Не занимайтесь сексом в океане! — кричит она. — Это вредно для здоровья.

Я смеюсь в губы Джуда, отстраняясь достаточно, чтобы взглянуть через плечо. — Она невероятна.

— Она не ошибается, — шепчет он, его голос ниже, грубее.

У меня переворачивается живот.

Он изучает моё лицо секунду, будто смакует каждую деталь. Затем, без слов, он снова поднимает меня.

Я закатываю глаза, инстинктивно обхватывая ногами его талию на этот раз, пока он несёт меня обратно к берегу, вода капает с нас обоих.

— О б — боже, как х — холодно, — говорю я, задыхаясь и дрожа.

Он просто целует меня в щёку, проходя мимо людей,

Он осторожно опускает меня на песок, но его руки не отпускают. На секунду мы просто стоим, дыша друг другом, мир приглушён и далёк позади нас. Фейерверки всё ещё трещат и расцветают где-то внизу по пляжу, окрашивая его лицо быстрыми вспышками.

Красный. Золотой. Голубой.

Он выглядит как сон.

Мои пальцы скользят в его мокрые волосы, убирая их со лба, когда я улыбаюсь ему, всё ещё слегка запыхавшаяся. — Надеюсь, ты не потерял свою толстовку. Я сейчас замёрзну. К тому же, это моя любимая!

— Я отдал её Ванессе, чтобы она отвезла домой, — тихо говорит он, его ореховые глаза мечутся между моими. — Она тебе не понадобится.

В том, как он это говорит, есть что-то, что заставляет мою грудь сжиматься. — Да?

— Да.

Его рука поднимается, убирая прядь влажных волос с моего лица, пальцы задерживаются на челюсти. Прикосновение лёгкое, но оно всё равно посылает тепло по позвоночнику, мурашки следуют за ним.

— Ты… — Он издаёт тихий смех, будто не может подобрать слова. — Ты — всё, когда ты такая.

— Какая? — шепчу я.

— Счастливая. Пьяная. Сексуальная.

Я игриво шлёпаю его. — Тебе нравится, когда я пьяная? — Я делаю шаг назад. — Почему?

Его взгляд медленно скользит по мне. По моему мокрому платью, облегающему тело. — Ты знаешь почему, Эм.

Прежде чем я успеваю ответить, его рука вылетает, дёргая меня обратно к нему. Его рот находит мой снова, медленнее на этот раз. Я чувствую его член, твёрдый у моего бедра через шорты, в тот же момент его язык скользит по моему, и я таю в этом мгновенно.

Он держит меня, опускаясь на колени в песок, его вес ложится между моих бёдер, он опирается на руки, будто сдерживается. Его лоб на мгновение касается моего, мы оба переводим дыхание, деля один воздух.

— Скажи мне факт, — шепчет он, голос низкий. — О гепарде.

Улыбка касается моих губ, когда мои пальцы скользят по его челюсти. Эта глупая игра, которую мы придумали, чтобы знать, не слишком ли кто-то пьян. Он всегда хочет убедиться, что я достаточно трезва, прежде чем мы занимаемся сексом.

— Они быстрые, — говорю я, мой голос удивительно твёрдый.

Его голова наклоняется вперёд с тихим смехом, его тело согревает меня. — Мне нужно больше.

Я закатываю глаза, обхватывая ногами его талию и прижимаясь к нему.

Мышца дёргается на его челюсти.

— Лааадно, — хихикаю я. — У гепардов невтягивающиеся… втягивающиеся… — Я стону. — Ты знаешь, что я имею в виду. Когти, которые помогают им быстро бегать. И их грудь большая, так что лёгкие могут вместить много воздуха.

Он приподнимает тёмную бровь с усмешкой. Этого достаточно.

Он целует меня снова, вкладывая в это всё. Я выгибаюсь навстречу ему, мои руки скользят по его плечам с дикой потребностью, которая захватывает меня. Фейерверки взрываются над головой, освещая нас в красном. На одно мимолётное, идеальное мгновение кажется, что мир существует для этого. Для нас.

Жар следует за его ртом вниз по моему горлу, разворачивая меня дюйм за дюймом. Его большой палец впивается в моё бедро достаточно сильно, чтобы удержать меня на месте, пока другая рука исчезает под моим платьем.

— Джуд, — выдыхаю я, мой голос дрожит.

— Скажи мне ещё один факт, — шепчет он у моей ключицы. — Теперь мне любопытно про этих гепардов.

— Я не могу д — думать.

— Попробуй.

Его рука движется по моему бедру, кончики пальцев касаются края моего белья. Я задыхаюсь, ноги сжимаются вокруг него. — У… у них есть пятна.

Он смеётся у моей кожи. — Достаточно хорошо.

Его пальцы цепляются за моё бельё, отодвигая его в сторону. Прохладный воздух касается меня, и он замирает, пока его язык движется против моего. Через мгновение его пальцы скользят вперёд, касаясь того места, от которого я вздрагиваю. Я стону ему в рот, звук проглатывается поцелуем.

Он задирает моё платье выше бёдер, выше, пока оно не собирается у талии. Бледный лунный свет заливает мою кожу. Он смотрит на меня сверху, выражение такое напряжённое, что моё сердце спотыкается. Затем он наклоняется, целуя меня снова, пока два пальца входят в меня, вырывая резкий вздох. Он медленно раскрывает меня, потому что должен. И когда он наконец входит в меня, он не торопится, позволяя мне чувствовать каждый дюйм. Растяжение — это идеальное, обжигающее наполнение, от которого моя голова падает назад.

Его толчки глубокие, каждый продвигает моё тело глубже в песок. Его руки опираются по обе стороны от моей головы, его рот касается моей шеи, ключицы, губ. Я встречаю его каждое движение, мои руки сжимают его спину, чувствуя движение мышц под пальцами. Он слегка корректирует угол, и вдруг давление оказывается именно там, где нужно.

Всхлип срывается с меня, когда я смотрю на взрывающиеся цвета в небе над его загорелым плечом.

Он смотрит на моё лицо, зная, что делать, чтобы сломать меня. Он целует меня снова, его язык во рту, дыхание в лёгких. — Я люблю тебя, — шепчет он, слова теряются между нашими губами.

Это слишком много. Слова, ощущение его внутри, прерывистые звуки. Моя кульминация нарастает с каждым толчком. Я чувствую, как его мышцы напрягаются, движения становятся менее контролируемыми. Боже, я люблю его таким. Когда он теряет контроль только для меня. И после ещё нескольких глубоких движений бёдер я вскрикиваю, моё тело трясётся под ним. Он погружается в меня в последний раз и замирает, его тело напрягается. Его голова падает на моё плечо, когда он наполняет меня.

Переводя дыхание под его тёплым, мускулистым телом, я улыбаюсь. — Я тоже люблю тебя, — говорю я.

Его губы находят мои снова, его тело входит в меня ещё раз. — Я знаю, что любишь, Эм.

Глава 9

ЭММА ИСТОН

В подвале полумрак, освещённый только мягким свечением мониторов, когда я спускаюсь туда на следующее утро.

Джуд теперь на боку, лицом к стене. Простыни спутаны вокруг его ног, влажные от пота. Его плечи поднимаются и опускаются неровно, дыхание сбивается каждые несколько секунд, будто его тело постоянно забывает, как правильно дышать. Прошло несколько дней после спасения. И всё ещё так же плохо.

Рэйф стоит ближе всех к мониторам, руки скрещены, совершенно неподвижен. Он смотрит на экран так, будто уже видел подобное раньше. Возможно, много раз. Майк прислонился к стене в нескольких футах, челюсть сжата, глаза

— Первая неделя — самая тяжёлая физически, — говорит Рэйф, взглянув на меня через плечо. — Опиоидная ломка достигает пика примерно на третий-пятый день. Боль. Рвота. Бессонница. Перепады температуры. Его тело пытается перезагрузиться без наркотика.

Как по команде, Джуд шевелится на экране, его рука слабо скользит по матрасу, прежде чем снова впиться в простыни.

Мои пальцы дёргаются по бокам.

Рэйф продолжает: — Мет — другое дело. Это психологическое. Депрессия. Паранойя. Агрессия. Эта часть длится дольше.

— Адриана упоминала, что он уже переживал ломку от мета у Алексея, — добавляет Майк. — Он не принимал его, когда был в ловушке с ней, из-за… физических эффектов. Так что я не думаю, что мет всё ещё в его системе.

Моё сердце сжимается. Я знаю, что это значит. Он не хотел чувствовать возбуждение рядом с ней, потому что именно это делает мет. Он может сделать людей очень сексуальными и заставить принимать ужасные решения. Даже когда он был вдали от меня… он никогда по-настоящему меня не забывал.

Рэйф тихо выдыхает. — Субоксон помог бы облегчить симптомы опиоидной ломки.

— Он не примет его, — бормочет Майк. — Я продолжаю пытаться. Он безумен, потому что если бы мне предложили любое облегчение, я бы проглотил его сразу.

— Можно подумать, — говорит Рэйф. — В любом случае, мы не можем заставить его.

Мои глаза резко обращаются к нему. — Мы можем попробовать снова.

— Если ты будешь давить слишком сильно, — ровно говорит Рэйф, наконец поворачиваясь ко мне, — ты укрепишь обусловливание.1 Он должен выбрать сам. Ты должна это знать, дорогой терапевт.

— Я знаю. — Я скрещиваю руки, мой разум лихорадочно работает. — Хорошо. Мы должны переобусловить его реакцию на меня. Кроме ломки, я его самая большая непосредственная угроза, так сказать. Сейчас я равна боли для него из-за того, что сделал Алексей. Похоже, методы Павлова2.

Майк вздыхает в кулак. — Как ты думаешь, мы можем перепрограммировать его разум насчёт тебя?

Я медленно выдыхаю, пытаясь успокоить голос. — То, что Алексей сделал с ним, — чистое обусловливание. Он взял что-то хорошее, — я морщусь. — Что-то безопасное… и соединил это с болью, пока Джуд не перестал видеть разницу. — Мои пальцы сжимаются по бокам. — Поэтому мы не выбиваем это из него. Мы заменяем это. Медленно. Мы заново вводим триггер без наказания, без страха… пока его мозг не начнёт понимать, что это больше не опасно. — Я сглатываю. — Это должно быть последовательно. Или мы рискуем сломать его ещё больше.

Рэйф медленно кивает. — Контробусловливание3.

Я не отвожу от него взгляда. — Именно.

— Это не простой процесс, — говорит он.

— Я в курсе.

— Он будет срываться.

— Я знаю.

— Он будет говорить тебе вещи, которые должны оттолкнуть тебя.

В груди сжимается. Я думаю о его голосе.

«Я хочу, чтобы ты ушла».

Я проглатываю это. — Мне всё равно.

Майк издаёт тихий, разочарованный вздох. — Тебе не должно быть всё равно.

Я наконец смотрю на него. — Ты хочешь вернуть его или нет?

Это бьёт его сильно, его мышцы напрягаются. — Конечно, хочу, — бормочет он.

— Тогда позволь мне сделать это.

— Нам, вероятно, придётся чередовать Эмму, Майка и, как бы тебе это ни нравилось, Адриану, — предлагает Рэйф. — Она была всем, что он знал какое-то время. Они связаны через эту травму.

Я выравниваю дыхание. — Я тоже это знаю.

Хизер шевелится рядом, её голос мягче. — Эмма, пожалуйста, будь осторожна. Это касается и тебя.

Я качаю головой. — Нет. Не касается.

Раньше касалось. Раньше это было о том, что я чувствую. Я всегда была той, кто ставил осторожность и самообладание на первое место. Но та версия меня сейчас не существует.

— Это о том, чтобы он выжил, — говорю я, поворачиваясь к Майку. — И если мне придётся сломать себя, чтобы это случилось, я это сделаю. Мы плакали об этом. Теперь время это изменить. Я сделаю для него всё, и ты это знаешь.

Майк на мгновение закрывает глаза, будто это физически больно ему слышать.

Рэйф реагирует иначе. Он просто изучает меня, затем кивает. — Хорошо, — говорит он. — Тогда сделаем это правильно. Веди, терапевт.

Я выдыхаю, мои плечи расслабляются.

Майк шевелится. — А если он не отреагирует на это?

Рэйф снова смотрит на экран. Джуд теперь перевернулся на спину, его рука закрывает глаза, грудь поднимается неровно. — Тогда мы продолжим, — говорит он. — Пока не отреагирует. В конце концов, он отреагирует.

Майк отталкивается от стены, подходя к нам. — Я слышал, как Нико сильно разозлился сегодня утром. Что это было?

Моё внимание обостряется, взгляд переключается на Рэйфа.

Он медленно выдыхает, будто даже объяснение даётся с трудом. — Наверху они пытаются взломать файлы, которые были у Адрианы. Но это не просто. Всё в них не просто. Всё многослойное. Редкостные замки поверх замков. Адела даже не может получить доступ к реальному содержимому — только размытые миниатюры. Достаточно, чтобы знать, что там… — Его голос слегка понижается. — Недостаточно, чтобы получить доступ или стереть это. К счастью, эти файлы, похоже, имеют бэкдор-доступ к системе Алексея. Нолан хотел быть уверенным, что сможет подключиться в случае юридических проблем. Как только мы сможем взломать флешку, мы сможем взломать систему Алексея.

Мой разум кружится от того, насколько сложно это звучит, и как я знаю, что не смогла бы сделать ничего из этого без них.

— Нам нужно разделить их, — продолжает он. — У Нолана были файлы и на Джуда, и на Алексея. Если мы коснёмся не того, это может активировать протокол выпуска… или стереть всё полностью.

Майк тихо ругается. — Так один неверный шаг, и всё взлетит на воздух. Наш рычаг может исчезнуть, или мы просто уничтожим жизнь Джуда?

— Ага. — Тон Рэйфа теперь ровный. — И мы не знаем, как близки к этой черте.

Где-то наверху раздаётся глухой стук, затем резкий скрежет чего-то, упавшего на пол. Нико, разочарованный, теряющий терпение. И время. Потому что Алексей настроен решительно.

Рэйф не отводит взгляда от экрана. — В лучшем случае она проникнет достаточно глубоко, чтобы изолировать файлы Джуда и стереть их… сохранив всё, что связано с Алексеем. — Лёгкая, усталая усмешка касается его губ. — Мы работаем над этим. В частности, моя дорогая жена.

Майк кивает раз, принимая это, его глаза снова устремляются к экрану.

— Так когда мы хотим начать? — тихо спрашивает Хизер.

Напряжённый взгляд Рэйфа сталкивается с моим. — Сейчас.

Майк входит первым, одна рука рядом с оружием. Я следую за ним, а Рэйф и Хизер остаются снаружи.

Джуд на кровати, в цепях, но не сопротивляется. Эта неподвижность —

Майк замечает. — Эй, — осторожно говорит он. — Мы просто проверить.

Джуд не отвечает сразу. Его глаза сначала переходят на Майка, затем медленно на меня. Узнавание мелькает на его лице, за ним сразу следует дискомфорт. — Эмма, — говорит он наконец.

Моё горло сжимается. Моё имя не должно звучать так в его устах.

— Привет, — отвечаю я, делая шаг вперёд, даже не осознавая этого полностью. Вот тогда я вижу изменение. Его плечи расслабляются. Его руки слегка ослабевают на простынях. Его дыхание замедляется, будто с облегчением. Майк подходит ближе, но я чувствую что-то, от чего мурашки пробегают по рукам. Зрачки Джуда расширяются, хищник нацеливается.

— Майк, — быстро говорю я.

Он смотрит на меня. — Что?

— Отойди… — Но я не успеваю закончить, потому что Джуд двигается. Его запястья дёргаются против цепи, и я понимаю слишком поздно, что он не просто расслабился — он создал слабину, притворяясь спокойным. Цепь даёт достаточно, и он бросается с кровати в жестоком движении, и я едва успеваю осознать, как Джуд хватает Майка, вбивая его в стену у кровати. Удар эхом разносится по комнате, и Майк хрипит, когда воздух покидает его. Джуд вбивает кулак в челюсть Майка, роняя его на колени.

— Майк! — кричу я, инстинктивно бросаясь вперёд.

Но Джуд даже не смотрит на него. Он уже поворачивается. Уже выбирает.

Меня.

У меня падает желудок так сильно, будто я шагнула с обрыва. И я замираю на месте.

— Джуд — остановись! — Майк морщится, пытаясь восстановиться, но он спотыкается, и это стоит ему времени.

Джуд полностью игнорирует его. И тогда я понимаю, что в его руке пистолет.

Нет, нет, чёрт...

Его глаза впиваются в мои, и на долю секунды я вижу его снова. Не ту нестабильную версию его передо мной, а того, кого я знаю под всем этим. Того, к кому я пытаюсь достучаться. Но это трескается, и он вздрагивает, отрывая взгляд от моего, будто смотреть на меня физически больно.

— Джуд! — рявкает Майк позади, но это уже происходит.

Рука Джуда дрожит, когда он поднимает её. Не на нас.

На себя.

Дуло прижимается к его виску, и на мгновение вся комната исчезает, кроме этого образа — мужчина, которого я люблю, стоит там, собираясь, блядь, убить себя.

Моё дыхание останавливается. — Не надо… — шепчу я. — Джуд, пожалуйста, о — остановись.

Его челюсть сжимается, дыхание разбивается.

Мне страшно. Мне страшно.

Пожалуйста, не делай этого со мной. Не после всего.

Он закрывает глаза, его лицо искажается от чистой боли. Его тело трясётся от ломки.

Я хочу плакать. Умолять. Но я не могу говорить. Глаза Майка широки, его губы приоткрыты в чистом шоке. Я вдруг замечаю, что Рэйф появился рядом со мной в какой-то момент, смертельно неподвижный с пистолетом, наблюдая за каждым движением Джуда.

Но когда его глаза снова открываются, его рука опускается, и пистолет падает. Будто вся сила вытекает из него сразу. Пистолет выскальзывает из его руки, будто он больше не может держать его вес. На секунду я думаю, что всё кончено. Но затем он пинает его в мою сторону. Он скользит по полу прямо ко мне. Я отшатываюсь, когда он останавливается у моих ног, моё сердце бьётся так сильно, что я чувствую его в горле.

— Убей меня, — приказывает он, голос ровный, глаза мёртвые. Но он всё ещё не смотрит прямо на меня.

— Нет, — быстро отвечаю я.

— Блядь. Убей меня. Эмма. — Он смотрит в пол, побеждённый.

— Нет, — повторяю я. — Я не сделаю этого. Я люблю тебя, Джуд.

— Заткнись, — стонет он, проводя рукой по волосам. — Иди на хер. Иди на хер за то, что пришла. — Он бросает взгляд на Майка. — Иди на хер за то, что не удержал её. Иди на хер за то, что просто не сдался! — кричит он, и я инстинктивно делаю шаг назад. Он трясётся ещё сильнее, стремительно срываясь.

Майк снова двигается вперёд, вытирая кровь с губ, но Джуд не бросается на него. Он просто отступает к кровати, цепи волочатся, он весь в поту. И когда он снова смотрит на нас, в нём только невыносимая усталость.

— Уйдите, — говорит он. — Я не могу думать. Я не могу — просто оставьте меня в покое.

Тишина следует.

Майк не двигается. Рэйф не говорит.

Я делаю успокаивающий вдох и решаю, что делать. Я смотрю на Майка, затем на Рэйфа. — Уйдите, — шепчу я.

Майк напрягается. — Эмма…

— Пожалуйста, — говорю я снова, резче.

Рэйф выдыхает раз, затем тянет Майка обратно к двери. Его ледяной взгляд сталкивается с моим, говоря: «Я здесь, если я понадоблюсь». Как только она закрывается, Джуд дрожаще выдыхает, облегчение разливается по нему. Он садится на кровать, усталость тянет его вниз. А я просто стою, глядя на него, на пистолет на полу между нами. На то, что он почти сделал.

— Можно я посижу с тобой? — тихо спрашиваю я.

Он не отвечает. Его взгляд скользит по мне, очень бегло. Его челюсть слегка сжимается, пальцы дёргаются.

— Я не прикоснусь к тебе, — быстро добавляю я, сохраняя голос спокойным. — Я просто хочу посидеть. Вот и всё.

Проходит долгая секунда. Затем он кивает. Но он сжимает руки вместе на коленях, сжимая их достаточно сильно, чтобы костяшки побелели. Он пытается сдержать себя.

Облегчение и тревога переплетаются во мне, но я не показываю этого. Я просто осторожно двигаюсь к краю кровати и сажусь, оставляя несколько футов пространства между нами. Одна нога всё ещё твёрдо стоит на полу на случай, если мне нужно будет выйти из зоны его досягаемости. Потому что всё в нём кажется, будто его тело постоянно хочет либо ударить, либо оттолкнуть. Это так болезненно не похоже на Джуда, что мне трудно сдерживать слёзы.

Но я складываю руки на коленях, чтобы удержать их неподвижными, и тишина тянется между нами. Это не комфортно… но это не жестоко и не зло.

Затем, наконец, он нарушает тишину. — Тебя здесь не должно быть. Ты не понимаешь.

— Тогда помоги мне, — говорю я, мой голос мягче теперь. — Помоги мне понять.

Горький, грубый смех срывается с него. — Ты — проблема, — говорит он так, будто его заставили в это верить. Потому что он говорит не с крайней убеждённостью. Скорее… с колебанием.

— Это он сказал, — продолжает Джуд, его взгляд на секунду впивается в мои глаза, прежде чем снова отвестись. — Что ты была причиной, по которой мне продолжало быть больно.

Я медленно вдыхаю, заземляясь. — Я знаю.

— Ты не знаешь, — сразу рявкает он. — Ты не знаешь, что он сделал — что он заставил меня делать, когда я думал о тебе. — Он замолкает, задыхаясь. — Когда я… когда я смотрел на твоё лицо.

Чувство, будто меня снова душат, но я держусь. — Ты знаешь, что я не причина твоей боли, да?

Его выражение искажается, боль пробивается сквозь гнев. Его тело дёргается, будто само воспоминание наказывает его. — Ага.

Я не приближаюсь и не давлю. Я просто сижу с ним. Потому что это будет происходить. Я не могу исправить его сразу, даже если хочу этого больше всего на свете. Я могу только сидеть здесь как женщина, которая любит его и не сдастся. Я ненавижу, что он едва может смотреть на меня несколько секунд из-за того, что Алексей с ним сделал.

Его дыхание снова начинает выравниваться, медленно, будто худшая часть этого эпизода проходит.

— Почему ты приставил пистолет к голове, Джуд? — спрашиваю я, мой голос мягкий.

Он смотрит на кровать между нами. — Я не могу смотреть на твоё лицо. — Его горло сжимается, когда он сглатывает. — Это как будто я ненавижу тебя, но я не ненавижу. И я… я не доверяю себе рядом с тобой сейчас. Мой разум болит. Это, блядь, болит. Я чувствую, что больше не могу контролировать это. Если я не могу жить нормальной жизнью… я не хочу жить.

— Мне жаль, — шепчу я. Даже если я хочу сказать больше, я не говорю. Я выдыхаю, проходят минуты. Или секунды. Я не знаю точно, потому что время здесь не кажется реальным. В конце концов я встаю, осторожно, чтобы не испугать его. Его взгляд снова скользит ко мне, отслеживая движение, но он не реагирует.

— Я вернусь, — говорю я ему. — Помни, ты в безопасности. Я не причиню тебе боли. Алексей тоже не причинит. Его здесь нет. Никто не накажет тебя ни за что.

Он не отвечает. Но он трясётся и потеет. Его тело выглядело так, будто он был в боли всё это время, позволяя достаточно энергии, чтобы замечать нас. Но я чувствую, что как только я уйду, ломка снова утянет его. Он держится ради меня.

Я отступаю к двери, моя рука находит ручку. Я задерживаюсь там на секунду, глядя на него ещё раз, прежде чем наконец выскользнуть из комнаты. И когда дверь тихо закрывается за мной, моя рука прижимается к грудине.

Спокойно. Я сделала это. Он не был таким жестоким, как раньше. Он знает меня. Он знает Майка. Хорошо.

Майк, Рэйф и Хизер сразу встречают меня, сканируя моё лицо и проверяя, как я справляюсь.

— Ты в порядке? — спрашивает Хизер, мягко беря меня за руки.

— Я в порядке, — говорю я, мой голос удивительно ровный.

— Я думал, он сделает это, — бормочет Майк, прижимая салфетку к разбитой губе. Его глаза красные, будто он плакал здесь. — Я думал, что сейчас увижу, как мой лучший друг размажет свои мозги по стене. — Свежие слёзы появляются в его глазах после того, как он произносит это вслух.

Я проглатываю ком в горле. — Я тоже.

— Он позволил тебе сесть на кровать. Это прогресс, — добро добавляет Хизер. — Он кажется более присутствующим. Это лучше, чем когда он видел тебя той ночью, когда даже не помнил тебя.

— Ага, — вздыхаю я, проводя рукой по волосам, пытаясь упорядочить мысли. — Это… это обусловливание, — тихо говорю я. — Не потеря памяти. Не совсем. Он всё ещё знает, кто я. Он помнит меня. Но что бы Алексей ни сделал… он перестроил то, как его мозг реагирует на меня. — Я прочищаю горло. — Если меня использовали во время пыток — моё лицо, мой голос, всё, что напоминало ему обо мне — то его тело больше не воспринимает меня как безопасное. Оно воспринимает меня как то, что причиняет боль.

Я качаю головой, пытаясь осмыслить это.

— Теперь всё перепутано, — продолжаю я, мой голос тише. — Воспоминания всё ещё там, но чувства, связанные с ними, не те. Любовь не чувствуется как любовь для него сейчас. Она чувствуется как паника. Или боль. Или… ничего. — В груди сжимается. — И единственный способ исправить это — медленно учить его мозг чему-то другому. Снова и снова. Пока он не перестанет ожидать боли, связанной с наказанием, когда он видит меня.

— Надеюсь, так и будет, — говорит Майк, притягивая меня в объятия. — Мы просто должны продолжать.

— Медленное контробусловливание, — добавляет Рэйф. — Я говорил тебе раньше, что это не будет легко. Я видел, как люди теряли рассудок и не возвращались. Я думаю, что это — он кивает в сторону двери Джуда. — Спасаемо, однако.

Я делаю дрожащий вдох, мои глаза горят. — Я должна верить… — Мой голос тихий, и я проглатываю ком, прежде чем выдавить слова. — Я должна верить, что моя любовь к нему имела значение… — Моё зрение затуманивается. — Даже если я единственная, кто помнит, каково это было.

Глава 10

МАЙК ПРЕСКОТТ

Я, блядь, не дышу, пока она там. Я говорю себе, что дышу. Моя грудь двигается, и воздух, кажется, входит, затем выходит. Но это не похоже на дыхание. Я просто жду, чтобы увидеть, пойдёт ли что-то не так по ту сторону двери. Учитывая, что он чуть не застрелил себя.

Мой лучший друг.

Рэйф стоит у двери, пистолет наготове, наблюдая за нашими реакциями на случай, если ему придётся ворваться обратно. Хизер рядом со мной, руки плотно скрещены на груди, её глаза прикованы к монитору. Она дала мне салфетку и осмотрела мою губу после того, как Джуд чуть не вырубил меня. Теперь никто из нас не говорит, пока Эмма приближается к Джуду.

Мой взгляд мечется между прямой трансляцией и закрытой дверью в десяти футах, будто я могу быть в двух местах одновременно.

Контроль.

Вот что Рэйф сказал, что это.

Контролируемое воздействие. Контролируемый контакт. Контролируемое всё, блядь.

Ага. Конечно. Чёрт возьми.

Я чувствую, что стою здесь и смотрю на бомбу, надеясь, что она не решит взорваться и убить Эмму. Даже если она безумно решительно настроена вытащить Джуда с края. Он мог бы сломать ей шею. Я видел, как он делал это раньше, и был в ужасе, осознавая, как

На экране Эмма приближается к кровати, медленно и осторожно, будто приближается к дикому животному. Такому, которое может наброситься на неё в любую секунду.

Моя челюсть сжимается.

— Он смотрит на неё, — тихо говорит Хизер. — Очень пристально.

— Я вижу, — отвечаю я, прищуриваясь.

Взгляд Джуда прикован к Эмме, отслеживает каждое её движение. В этом есть что-то неправильное. Как, чёрт возьми, Алексей умудрился так сильно его сломать? Как он заставил Джуда чувствовать себя таким некомфортно рядом с единственной женщиной, которую он когда-либо любил? Этот человек плакал о ней по ночам после наших концертов или когда Адриана уходила из отеля, получив от него то, что хотела.

Я не могу удержаться от нервного покусывания ногтя. Давай, чувак. Просто… держись.

Эмма что-то говорит. Я не слышу отсюда, но вижу, что она спокойна. На секунду ничего не происходит. Затем Джуд вздрагивает. И всё моё тело напрягается.

— Блядь, — выдыхаю я, уже подаваясь вперёд.

Рука Хизер вылетает, сжимая моё предплечье. — Подожди.

Я не смотрю на неё. Я не отрываю глаз от экрана. — Если он…

— Подожди, — повторяет она, твёрже на этот раз.

Я скрежещу зубами, заставляя себя остаться на месте.

На мониторе Джуд слегка приподнимается, его движения резкие и странные. Его губы медленно двигаются.

Эмма подходит ближе. Слишком близко для моего комфорта.

— Господи Иисусе, — бормочу я под нос.

Но она не останавливается. Нет. Теперь она садится на край грёбаной кровати. Моё сердце бьётся о рёбра так сильно, что может вырваться из груди.

Что ты делаешь? Какого хрена ты делаешь?

Глаза Джуда опускаются на кровать, когда она садится, его плечи напряжены, руки сжаты на коленях. Мои мышцы напрягаются, готовые к действию. Рэйф остаётся неподвижным, как статуя, слушая через дверь. Он расслаблен, пока что.

Если только не станет плохо. Ну, определите «плохо». Потому что с моей точки зрения, это уже кошмар, который ждёт своего часа. Он выглядит так, будто может наброситься в любой момент и сломать ей шею. Если он действительно причинит ей боль, мы никогда не вернём его. Потому что, как только он осознает, что сделал, он не будет колебаться, чтобы нажать на спусковой крючок в следующий раз. Я знаю его.

— Она говорит с ним, — тихо говорит Хизер.

— Я знаю, — рявкаю я, резче, чем намеревался. Я провожу рукой по лицу, тяжело выдыхая через нос. — Прости.

— Всё в порядке, — шепчет она.

Но никто из нас не расслабляется, потому что на экране выражение лица Джуда снова меняется. Это тонко, и легко пропустить, если не искать. Но я ищу. Как ястреб. Я наблюдал за ним столько лет, следя, чтобы его грудь не переставала двигаться, когда он вводил слишком много. Изучение его микро-движений стало для меня второй натурой.

Его брови слегка хмурятся, голова наклоняется на долю. Он всё ещё не смотрит прямо на Эмму, что хорошо. Это дерьмово, потому что он не может доверять себе. Но он достаточно осознаёт, чтобы знать, что не может.

Я снова смотрю на закрытую дверь. На комнату, где мой лучший друг всё ещё заперт в собственной голове. — Когда она закончит, я зайду снова.

— Зачем? — спрашивает Хизер. — Думаю, с него достаточно.

— Он в худшем состоянии из-за ломки. — Я указываю на экран. — Это добавляет к его возбуждению. Раз он в немного лучшем состоянии, чем в прошлый раз, когда я был с ним наедине, я, возможно, смогу дать ему субоксон.

Она закусывает губу. — Хорошо. Я думаю, это разумно, Майк.

Когда я снова захожу, он скрючен в себя, одна рука снова плотно обхватывает живот. Почти как будто он пытается удержать что-то, что пытается вырваться из него. Он трясётся от спазмов, проходящих через всё его тело волнами.

— Господи, — бормочу я себе под нос.

Его голова резко поворачивается ко мне.

Неверное движение.

Его выражение мгновенно меняется, глаза становятся дикими. — Убирайся, Майк. Я больше не выношу этого. Оставь меня в покое.

Я всё равно закрываю за собой дверь. — Нет, — спокойно говорю я. — Не случится, чувак.

— Я сказал… — Его голос резко срывается, ломаясь на середине фразы, когда его тело дёргается. Он сжимается сильнее, сдавленный звук вырывается из его горла. — Убирайся.

— Я не оставлю тебя.

Его голова снова поднимается, медленнее на этот раз, его глаза впиваются в меня так, будто я только что сказал худшее, что мог сказать. — Ты мне не нужен, — выплёвывает он, даже когда его рука впивается в простыни. Его тело снова складывается в себя, стон вырывается из него, который больно слышать.

Я двигаюсь. Резко сначала, потому что всё, что я хочу, — это, блядь, обнять его. Но я сразу замедляю шаги, прежде чем он успевает заметить. — Я принёс тебе воду, — говорю я, ставя бутылку на край кровати в пределах его досягаемости. — И это… — Я показываю субоксон. — То же, что и раньше.

— Я не хочу принимать эту херню, — шипит он.

Слова эхом отдаются в комнате. Я знаю, что когда человек зависим от наркотиков, он может быть упрямым и раздражительным. Это не он, это наркотики.

— Мне это нужно, — говорит он, голос ломается, борьба уходит из него так же быстро, как и пришла. — Мне это нужно, Майк. Просто… пожалуйста, дай мне что-нибудь. Ты знаешь лучше всех.

Я заставляю голос оставаться ровным. — Я не могу этого сделать.

Его лицо искажается, будто я только что ударил его ножом. — Тогда убирайся, — хрипит он, отворачиваясь от меня, будто больше не может даже смотреть на меня. — Ты бесполезен.

Это больно. Но я позволяю этому быть, потому что он прав. Я — часть причины, по которой он здесь. Я не выступил против Нолана, Адрианы или даже Алексея. Я ничего не сделал, когда он нуждался во мне. Я виню себя, что бы мне ни говорили. Я слишком боялся, что меня заставят пройти через ломку и снова захотеть умереть. Поэтому я трусил, позволяя моему лучшему другу быть втянутым в грёбаный ад. Я никогда не прощу себе этого.

Я сажусь на край кровати, и на секунду слышен только неровный звук дыхания Джуда. Образ его передозировки вспыхивает в моём сознании, когда его дыхание просто остановилось и отказалось работать. Мне было так страшно.

— Я не, — бормочет он.

Я смотрю на него. — Не что?

— Я… — Его голос снова ломается. — Я не хочу быть здесь. Майк, я устал. Я так, блядь, устал.

Это бьёт сильнее.

Я медленно выдыхаю, наклоняюсь вперёд и опираюсь предплечьями на колени. — Ты

Тишина.

Затем внезапно он бросается вперёд. Цепь с треском натягивается, когда его рука хватает мою рубашку. И он прямо здесь, в моём пространстве, сжимая меня. Его пальцы впиваются в ткань, будто он не знает, хочет оттолкнуть меня или притянуть ближе. Я вижу колебание в его тёмных глазах.

На долю секунды я думаю, что он снова ударит меня. Я не двигаюсь. — Давай, — говорю я под нос. — Если тебе это нужно.

Его рука сжимается, его глаза впиваются в мои так, будто внутри него идёт война, и он проигрывает. — Остановись… — давится он, но это не ко мне.

Это к себе.

Его хватка ослабевает, затем снова крепчает.

Я смотрю на камеру, поднимая обе руки в знак капитуляции, чтобы показать ему, что я не угроза. И чтобы показать Хизер, Эмме и Рэйфу, что я в порядке и не надо вмешиваться. Моё сердце колотится, когда я смотрю в глаза моего лучшего друга, такие измождённые и измученные…

Его лоб падает на моё плечо, всё его тело складывается, когда сломанный звук вырывается из него. Это дикая и жестокая боль, просто разрывающая всё его тело.

— Я не могу… — задыхается он, вцепляясь в меня теперь, пальцы впиваются. — Я не могу этого сделать, я не могу, блядь. Майк…

Я не колеблюсь. Я притягиваю его, одна рука плотно обхватывает его спину, другая поднимается, чтобы поддержать затылок, как я делал сотни раз раньше. Как будто нам снова двадцать три, и мир ещё не уничтожил его. Физическое и психическое истощение, которое вызывает ломка, — это то, что большинство людей не понимает. Это причина, по которой многие не выживают.

— Я держу тебя, — тихо говорю я. — Пожалуйста, прими это, Джуд.

Он замирает, обдумывая.

— Это так помогло мне, — говорю я. — Ты знаешь меня, хорошо? Давай.

Он издаёт разбитый смех в моё плечо, который превращается в рыдание. — Я ненавижу тебя, — бормочет он.

Я тихо выдыхаю. — Ага, ну, я тоже тебя немного ненавижу сейчас.

— Я не знаю.

Моя грудь полна давления, но я держу голос ровным. — Я никуда не уйду. — И я серьёзно. Я больше никогда не покину его сторону. Чёрт, я куплю дом для всех нас, чтобы нам жить вместе, чтобы мне никогда не пришлось жить без него. Моя родственная душа. Моё всё, блядь.

Его тело продолжает трястись, пот пропитывает обе наши рубашки. Время от времени он напрягается, будто собирается снова оттолкнуть меня, но не делает этого. Но я не двигаюсь и не говорю какое-то время, потому что знаю, что одно это уже прогресс.

В конце концов я тянусь за бутылкой воды свободной рукой и прижимаю её к его боку. — Отпей.

Сначала он не отвечает. Затем, медленно, он делает то, что я прошу. Его рука дрожит, поэтому я помогаю ему удержать её. Когда он заканчивает, его тёмные глаза изучают моё лицо. — Давай, — бормочет он.

Я приподнимаю бровь. — Субоксон?

Он кивает. — Пожалуйста, мне нужно, чтобы эта боль ушла. Я хочу умереть.

Я тяжело сглатываю, вспоминая все те разы, когда слышал, как он это говорит. И тот раз, когда мы оба почти умерли вместе в номере отеля от передозировки. Иногда я задаюсь вопросом, не умер ли я и не вынужден ли жить в этом аду. Может быть, он на самом деле не страдает так. Может быть, с ним всё в порядке и он в покое.

Вероятно, нет.

— Хорошо. — Я лезу в карман за субоксоном. — Хорошо, — тихо повторяю я, больше чтобы успокоить себя, чем что-то ещё.

Лоб Джуда касается моей ключицы с каждым неровным вздохом. Он трясётся так же сильно, как и раньше, возможно, даже сильнее теперь, когда позволил себе это почувствовать.

— Эй, — шепчу я, сдвигаясь достаточно, чтобы он мог видеть таблетку в моей руке. — Посмотри на меня на секунду.

Он не смотрит. Его глаза плотно зажмурены, челюсть сжата.

— Джуд.

Его глаза наконец открываются, влажные и расфокусированные сначала, прежде чем они останавливаются на таблетке в моей руке. — Это не сделает хуже?

— Нет, — говорю я ему. — Это поможет.

Он смотрит на неё так, будто она может укусить.

— Эй, — говорю я снова. — Ты в порядке. Никто тебя не останавливает. Ты можешь принять, или нет.

Его плечи слегка опускаются, будто что-то в нём наконец сдаётся. — Хорошо, — шепчет он.

Я осторожно двигаюсь, направляя его обратно достаточно, чтобы он сидел, а не полу-рухнул в меня. Он качается, его тело с трудом подчиняется.

— Легче, — бормочу я, держа одну руку твёрдо на его спине.

Его рука поднимается. Или… пытается. Она так сильно трясётся, что едва доходит до половины, прежде чем бесполезно падает обратно на колени.

— Блядь, — выдыхает он, разочарование мелькает на его лице. — Я не могу…

— Я держу тебя.

Я не делаю из этого события. Я просто беру его руку в свою и мягко вкладываю таблетку в его ладонь.

Его пальцы дёргаются и трясутся, отказываясь смыкаться вокруг неё.

— Ты сможешь это сделать, Джуд, — перебиваю я, твёрже. — Посмотри на меня.

Он смотрит. Едва держится. Я направляю его руку обратно вверх, удерживая его запястье, пока он подносит таблетку ко рту. Его губы приоткрываются, но его рука так сильно трясётся, что ударяется о зубы.

— Господи, — бормочет он, разочарование просачивается.

— Всё в порядке, — шепчу я. — Не торопись. Сначала дай ей раствориться под языком. Потом можешь пить.

Он пытается снова. На этот раз таблетка попадает внутрь.

Я выдыхаю, облегчение распространяется в груди. — Ты сделал это, — тихо говорю я, слёзы готовы пролиться. Но я сдерживаю их.

Он просто сидит, глядя в никуда. Через несколько секунд он снова падает на меня. — Останься, — бормочет он в моё плечо. — Пожалуйста, Майк.

Я крепче сжимаю его, одна рука снова поддерживает затылок. — Я никуда не уйду, — говорю я ему. — Скоро должно подействовать.

Его хватка дрожит. — Не дай боли вернуться, — шепчет он.

Это почти ломает меня, блядь.

— Я не дам, — шепчу я, хотя знаю, что не могу этого обещать. Но я буду бороться как чёрт.

Когда я возвращаюсь в гостиную подвала, Хизер стоит в нескольких футах, глядя на меня.

— Эй, — мягко говорит она, подходя ближе. — Рэйф попросил Эмму наверх. Она вернётся.

Я выдыхаю воздух, который, казалось, был заперт в лёгких несколько дней. — Он принял.

Её выражение меняется на облегчение. — Мы видели.

Я вздыхаю. —

— Это потрясающе. Это прогресс. — Шепчет она.

Я качаю головой, проводя рукой по волосам. — Не радуйся раньше времени. Он всё ещё… — я неопределённо машу в сторону двери. — Он всё ещё… сломан.

— Я знаю, — шепчет она, делая шаг ближе. Её руки скользят по моим рукам, успокаивая меня так, как ничто другое не могло. Я не знаю, как бы я справлялся без неё. — Ты сделал хорошо.

Я тихо, безрадостно выдыхаю. — Да? Чувствуется, будто я едва держусь.

— Это потому, что ты держишься, — говорит она, не без доброты. — Но ты всё равно здесь. Ты делаешь всё, что можешь для него. Он любит тебя, и он знает, что ты тоже любишь его.

Моя челюсть сжимается, и прежде, чем я успеваю остановиться, я наклоняюсь вперёд, прижимаясь лбом к её. Просто… нуждаясь в ней. На секунду никто из нас не двигается. Затем её нос касается моей щеки. Это самый маленький жест, но он приносит мне утешение, которого я никогда раньше не чувствовал.

Моё дыхание сбивается, я полностью сражён этой женщиной. И я не думаю. Я просто поворачиваю голову и целую её. Это облегчение, истощение и слишком много эмоций, которым больше некуда идти. Мои руки поднимаются к её талии, притягивая ближе.

Она целует меня в ответ так же сильно. Её пальцы скользят в мои волосы, и на секунду всё остальное исчезает. Мониторы. Цепи. Всё исчезает, заменяясь её тёплыми, мягкими губами на моих. Я цепляюсь за них, как за кислород, и мне его не хватает.

— Майк... — стонет она, её дыхание учащается. Я знаю, что должен остановиться. Но я просто хочу её покоя.

— Хорошо. Вы оба здесь.

Голос прорезается между нами, и мы сразу разрываемся.

Я поворачиваюсь, всё ещё тяжело дыша, и вижу Рэйфа, входящего в гостиную подвала, Эмма сразу за ним. Она выглядит сильнее, чем я видел её. И она ухмыляется нам.

Взгляд Рэйфа на полсекунды скользит между нами. — Всё заблокировано, — говорит он, уже переходя к делу. — Адела и Нико проверили все устройства в доме. Протоколы Sinclair активны. Никаких сигналов внутрь или наружу, если мы не разрешим.

Я киваю раз, заставляя себя вернуться в фокус. — Значит, мы в порядке? Ну, в безопасности?

— Пока, — говорит он. — Алексей не найдёт это место через технологии. Но это не значит, что он не попытается что-то другое, конечно. Он сейчас в ярости. Я бросил ему вызов, когда он звонил прошлой ночью. Ему это не понравилось.

Он смотрит на меня. Это первое, что нам всем сказали, когда мы проснулись сегодня утром. Что этот ублюдок звонил среди ночи.

— Похоже, у нас нет времени на раздумья, — вздыхаю я, засовывая руки в карманы.

— Похоже на то, — подтверждает Эмма. — Мы просто надеемся, что он будет колебаться достаточно долго, чтобы мы действительно чего-то добились.

Я снова смотрю на дверь в конце коридора, где Джуд всё ещё борется с тем, чего никто из нас не видит. — …Ага, — бормочу я. — Давайте работать.

Глава 11

ЭММА ИСТОН

Сегодня вечером в доме тише. После всего, что случилось с Джудом утром, Майк и Хизер пошли вздремнуть, а я читала одну из романтических книг Аделы, которую она закончила вчера. Ну, «романтика» — это мягко сказано. Я только что прочитала сцену, где парень гнался за ней по лесу и занимался диким, безумным сексом прямо на земле.

Адела, ты животное.

Ужин прошёл без особых разговоров. Не помогает и то, что сегодня было очень облачно, и все, кажется, устали из-за этого. Теперь мы переместились в гостиную и обеденную зону, достаточно близко друг к другу, чтобы чувствовать связь.

Рэйф откинулся на диван, одна рука вытянута вдоль спинки, поза расслабленная, он пьёт свой мёдовый виски. Хизер рядом с ним, её внимание переключается между комнатой и телефоном. Майк стоит позади того места, где я сижу за столом, с напитком в руке, к которому он не притронулся, его фокус прикован к тому же месту, что и мой.

Адела.

Она и Нико сидят бок о бок за обеденным столом, работая. Свечение экрана освещает их лица, а тихий, ровный ритм печати — единственный звук, кроме видео с чьего-то телефона.

Я не осознаю, как сильно сжимаю руки на коленях, пока пальцы не начинают болеть, всё моё внимание приковано к этому тупому экрану.

Адела медленно выдыхает, наклоняясь чуть ближе. — Здесь что-то есть, — тихо шепчет она.

Нико сразу же поворачивается к ней. — Что за что-то?

— Я пока не уверена. Это похоронено под другим разделом, но оно не так сильно зашифровано, как остальные. — Её пальцы двигаются быстрее. — Если я смогу пройти через этот слой… — Она замолкает, её рука замирает над клавиатурой.

Перемена мгновенна.

— Что? — спрашиваю я, уже наполовину встав с места, не осознавая этого.

Адела не отвечает сразу. Её глаза сканируют экран, острые и сосредоточенные. Затем, тихо, почти с неверием: — Я вошла.

Внезапная тяжесть поднимается с моей груди.

Майк выпрямляется. — Во что?

— В систему Алексея. Нико работает над системой Нолана. Но я в подпапке. Она связана с основным архивом, просто… не так защищена. — Её голос слегка напрягается, проблеск надежды пробивается сквозь её старания оставаться сдержанной. — Там есть метки времени. Организованные файлы…

Нико наклоняется ближе, его внимание обостряется. — Открой.

Адела колеблется кратчайшее мгновение, будто понимает, что именно может обнаружить. Затем она нажимает. Экран меняется, и ряды файлов заполняют папку, аккуратные и структурированные. Они помечены датами, временем и именами.

— Джуд, — шепчу я, слово едва выходит из горла.

Все внезапно оказываются за Аделой и Нико, глядя на экран. Единственное исключение — Адриана, которая продолжает смотреть в стеклянные двери, как призрак, преследующий домик.

Адела медленно прокручивает, её выражение становится напряжённее по мере того, как осознание того, на что она смотрит, оседает. — Они сегментированы, — говорит она под нос. — Возможно, разные сеансы.

Голос Рэйфа прорезает напряжённую тишину. — Можешь открыть один?

Она двигает рукой, курсор зависает на мгновение, прежде чем она нажимает. Сначала ничего не происходит. Затем загружается изображение. Оно зернистое и тёмное, но объект ясен как день. Джуд, в цепях, в крови.

Воздух выходит из моих лёгких рывком.

Его голова слегка опущена, волосы падают вперёд, тело напряжено, будто он готовится к чему-то, что ещё не произошло. Или что уже произошло…

Тихий, сломанный звук доносится откуда-то справа. Кажется, это Хизер, но я не могу отвести взгляд достаточно долго, чтобы быть уверенной. Я наклоняюсь вперёд,

Адела прокручивает снова, и другое изображение заменяет первое. Та же комната, но другой ракурс.

— Стоп, — тихо говорит Нико, его голос напрягается. — Достаточно.

Но внимание Аделы сместилось. — Там есть метаданные, — быстро говорит она, её тон становится острее от срочности. — Теги, перекрёстные ссылки… если я смогу изолировать это, это может помочь нам отделить его файлы от файлов Алексея.

Надежда вспыхивает снова, и я закусываю губу.

Она нажимает. И всё замирает.

— Адела? — спрашивает Рэйф, уже наклоняясь над её плечом.

— Подожди, — говорит она под нос, её пальцы теперь двигаются быстро. — Нет, нет — просто дайте мне секунду…

Изображение искажается, слегка деформируясь, прежде чем полностью исчезнуть. Экран становится чёрным, и появляется одна строка текста.

ОБНАРУЖЕН НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП.

Температура в комнате, кажется, падает сразу. Адела замирает. Под ним появляется другая строка.

ЗАПУСК ВТОРИЧНОГО ШИФРОВАНИЯ.

— Что это значит? — спрашиваю я, мой голос напрягается, несмотря на мои попытки сохранять спокойствие.

Адела молчит, её взгляд прикован к экрану, пока система начинает перестраиваться в реальном времени. Папка реструктурируется, имена файлов перемешиваются, временные метки исчезают, всё сворачивается внутрь, будто перезаписывается быстрее, чем мы можем обработать.

Нико наклоняется ближе. — Что происходит?

Её руки зависают над клавиатурой, больше не двигаясь. — Это реактивно, — тихо говорит она. — Она не просто защищена. Она отвечает.

Экран обновляется. И когда он возвращается, папка всё ещё там, но всё внутри неё изменилось. Они размыты, заперты и запечатаны. Тишина, которая следует, удушающа. Моё тело дрожит, я молюсь, чтобы она не активировала что-то, что мы не сможем отменить.

— Ты можешь вернуть это? — спрашивает Майк.

Адела не отрывает взгляда от экрана. — Я не знаю.

Я смотрю на пустое место, где всего мгновение назад было его лицо, мои мысли пытаются догнать реальность того, что только что произошло.

Мы были близки. Ближе, чем были с самого начала.

И теперь это исчезло.

Лёгкая вибрация привлекает моё внимание вниз, мой телефон загорается в руке. У меня холодеет кровь, когда я вижу, что это сообщение от неизвестного отправителя. И всё же я провожу по экрану.

Там нет текста. Только один видеофайл. А под ним таймер.

01:59:12

Мои пальцы сжимаются вокруг телефона, пульс громко стучит в ушах, когда осознание оседает. — Он знает, — тихо говорю я.

И что бы мы ни затронули… это ответило.

Рэйф смотрит через моё плечо на экран. — Там есть ещё одно вложение. Нажми на него.

— Ты не захочешь, — зовёт Адриана с дивана, её голос ровный. Она даже не утруждает себя тем, чтобы смотреть на нас.

Майк поворачивает мой телефон так, чтобы он и Хизер могли видеть экран.

Я не думаю. Я не готовлюсь. Я просто… нажимаю. Сначала экран чёрный. Затем он мерцает, и тёмная бетонная комната появляется в кадре.

— Похоже на подвал, — говорит Хизер.

— О, ты действительно не захочешь это видеть, — предупреждает Адриана.

В груди сжимается, ледяной холод проникает сквозь меня, когда камера стабилизируется. А затем там Джуд, прикованный к стулу, его запястья связаны, голова опущена вперёд. Его волосы влажные, прилипли ко лбу, а грудь поднимается и опускается в диких, поверхностных вздохах.

— Это похоже на видео-версию того, что было в той папке, — шепчет Адела. — Должно быть, это связанный видеофайл, который он отправил в тот момент, когда я наткнулась на эту стену.

На мгновение я не могу двигаться. Я не могу дышать. Я просто смотрю, потому что он выглядит так, будто кто-то взял всё, что делало его тем, кто он есть, и раздавил это. А затем слегка искажённый голос нарушает тишину.

— Давай попробуем снова.

Всё моё тело напрягается. Алексей.

Камера не показывает его, но понятно, что он там, потому что плечи Джуда напрягаются при звуке его голоса. Он шевелится, его голова поднимается достаточно, чтобы показать напряжение в его выражении. Его глаза не открываются полностью, но я вижу осознание. Ужас.

— Внимание, — говорит Алексей.

Джуд не отвечает.

Затем, тише, почти забавно: — Нет? Ничего страшного.

Движение за кадром. А затем мужчина с телефоном входит в кадр. Он похож на того блондина, который стрелял в Адриану во время спасения. Моему мозгу требуется секунда, чтобы обработать то, что я вижу.

Потому что это фото меня.

Моё дыхание сбивается. — Нет… — шепчу я, мои пальцы сжимаются вокруг телефона.

Реакция Джуда мгновенна. Всё его тело напрягается. Его голова дёргается назад, будто его ударили, и резкий вздох вырывается из него. После этого его дыхание остаётся безумным, пока он пытается не смотреть.

— подчиняться, — командует Алексей.

— Подчинись, — бормочет Рэйф, хватая мой телефон из моей дрожащей руки, так как я вот-вот уроню эту чёртову штуку. — Чёрт.

Я поднимаю руку ко рту, моё сердце колотится. Нет.

И как только его глаза падают на моё лицо, треск электричества пронзает комнату, и его тело сводит судорогой. Сдавленный крик вырывается из него, когда ток бьёт, его спина выгибается против оков, каждая мышца его тела сокращается одновременно.

Я почти падаю на колени. — Остановитесь. — Слово вырывается из меня, даже если я знаю, что это не поможет. — Остановитесь…

Но видео продолжает играть в руке Рэйфа. Челюсть Аделы отвисает в ужасе.

Джуд теперь трясётся, его дыхание вырывается резкими, разбитыми вздохами, его голова мечется, будто он пытается уйти от чего-то, что уже внутри него.

— Хороший мальчик, — шепчет Алексей.

Экран с моим лицом пододвигают ближе.

— Снова.

Джуд издаёт звук, которого я никогда не слышала. Он не похож на гнев или страх… он похож на разрушение. — Не надо. — Его голос хриплый, едва слышен. — Не надо, пожалуйста…

Ещё один удар.

Его тело снова дёргается, сильнее на этот раз, крик, который следует, разрывает моё сердце.

— подчиняться, — спокойно повторяет Алексей.

Глаза Джуда зажмуриваются, всё его тело трясётся, его голова слабо качается, будто он пытается отказаться. Но это не имеет значения. Блондин сжимает его челюсть, заставляя его взгляд подняться, чтобы снова посмотреть на моё лицо. На то, что когда-то приносило ему радость. И любовь.

Ещё один треск электричества. Ещё один ужасный звук.

Я не могу дышать. Я не могу, блядь, дышать.

— Понимаешь? — мягко говорит Алексей, почти разговорным тоном. — Как только она выйдет из тебя, тебе не придётся больше этого чувствовать, маленькая рок-звезда.

Я тянусь за своим телефоном обратно к Рэйфу. Я не хочу этого видеть. Но я должна. Джуд теперь плачет, его тело падает вперёд, насколько позволяют оковы, полностью истощённое между ударами. Но они не закончили.

— Снова.

Голова Джуда поднимается, достаточно, чтобы говорить. — Пожалуйста… — шепчет

Следующий удар бьёт до того, как он заканчивает. Я вздрагиваю так сильно, что телефон почти выскальзывает из моей руки.

— Остановись, — давится он, слово разбивается, когда его тело снова трясётся. — Блядь…

Видео обрывается, и тишина обрушивается на меня. Моё отражение смотрит на меня с тёмного экрана.

Моё лицо.

То же самое, которое они использовали. То же самое, которое заставило его кричать. Заставило его страдать.

Моя рука летит к грудине, когда что-то между всхлипом и вздохом срывается с моих губ. — О, боже… — Моё зрение мгновенно расплывается. Они превратили меня в то, что сломало его. Я выхожу из видео, мои руки трясутся. Экран мерцает раз, прежде чем вернуться к основному интерфейсу, и именно тогда я вижу таймер, всё ещё отсчитывающий время. Мой пульс ревёт в ушах, когда осознание действительно оседает.

— Это таймер? — спрашивает Майк, его голос становится выше.

Я киваю, слёзы беззвучно скользят по щекам, мой взгляд прикован к цифрам, которые продолжают падать. — Это об — братный отсчёт, — шепчу я, мой голос едва слышен. — Он собирается что-то обнародовать.

— Сколько времени? — резко спрашивает Нико.

— Меньше двух часов теперь, — отвечает Рэйф, его глаза сканируют экран.

Я не отвечаю. Не могу. Потому что под таймером… есть сообщение. У меня падает желудок, когда я читаю его, мои губы приоткрываются.

— Эмма, — говорит Рэйф тише. — Что там написано?

Я тяжело сглатываю, мой голос дрожит, когда я заставляю слова выйти. — «Хочешь увидеть больше?»

Комната замирает.

В груди сжимается, когда мои глаза пробегают по остальному тексту. — «Верни его мне до того, как время истечёт…» — Мой голос срывается, но я продолжаю, потому что должна. — «…или ты сможешь посмотреть остальное вместе со всеми остальными».

Хизер резко вдыхает.

— Грёбаный ублюдок, — ругается Майк, опрокидывая стул. Хизер вздрагивает, когда он с грохотом падает обратно на пол.

Нико наклоняется ближе к экрану, его выражение темнеет. — Он не блефует.

— Нет, — тихо говорит Рэйф. — Он наращивает.

Я не могу перестать смотреть на таймер. На секунды, которые утекают, и на угрозу, нависшую над нами. Мне страшно не только за Джуда, я боюсь того, что мир вот-вот увидит. — Что мы делаем? Должно быть что-то, — настаиваю я, мой голос напрягается. — Мы не можем просто сидеть и позволить ему…

Никто не отвечает мне.

Рэйф стоит в нескольких футах, совершенно неподвижно, его взгляд прикован к экрану Аделы. В нём что-то изменилось.

— Рэйф.

Он медленно выдыхает, проводя рукой по рту, прежде чем наконец посмотреть на меня. — У нас ничего нет, — говорит он. — Мы ещё ничего не взломали. Недостаточно, чтобы использовать. Недостаточно, чтобы напугать его.

Комната наклоняется.

— Он знает это, — тихо добавляет он. — Или, по крайней мере… подозревает. Похоже, он проверяет наш блеф.

Слова как пощёчина.

Майк издаёт резкий выдох, прохаживаясь раз, прежде чем провести обеими руками по волосам. — И что, мы просто сидим? — рявкает он. — Мы просто позволим ему обнародовать всё, что он собирается, и смотреть, как Джуда уничтожают? Ты знаешь это, да? Он знает, что если у нас ничего нет, то Джуд либо труп, либо в тюрьме на всю жизнь.

Никто ему не отвечает. Потому что ни у кого ничего нет.

— Рэйф, — пробую я снова, тише, отчаяннее по-другому. — Что мы делаем?

Его челюсть сжимается, взгляд снова падает на мой телефон в моей руке.

— Прямо сейчас? — говорит он после паузы. — Мы мало что можем сделать. Прости, Эмма.

Окончательность в его тоне бьёт так сильно, что я чувствую, что могу потерять сознание.

Майк фыркает, звук между смехом и ругательством, прежде чем его ноги подкашиваются. Он падает на диван рядом с Адрианой, наклоняясь вперёд с локтями на коленях, его руки закрывают лицо, будто он пытается удержать себя вместе. — Это пиздец, — бормочет он в ладони. — Это такой пиздец.

Адриана неестественно неподвижна рядом, её плечи напряжены, взгляд отстранённый, будто она уже знает, на что способен Алексей и что он может выпустить в мир. Единственный звук, оставшийся в комнате, — тихое, безжалостное тиканье часов на экране.

Обратный отсчёт.

И мы просто… ждём, когда это случится.

Я стараюсь не смотреть, но мои глаза всё равно возвращаются. Час, сорок восемь минут. Затем сорок семь. Затем сорок шесть. Я сжимаю губы и заставляю себя отвернуться, но даже тогда я всё ещё чувствую тиканье на задворках сознания.

Я не могу думать нормально. Я уверена, что все в некотором шоке, потому что никто ничего не говорит.

Я должна уметь думать. Должна сказать что-то полезное, что сделает так, чтобы это не чувствовалось так, будто мы все стоим на краю обрыва, ожидая, когда нас скинут. Но всё, что я вижу, — это видео.

Тело Джуда, дёргающееся против оков, его лицо, меняющееся, когда они заставляют его смотреть на меня, и звук, который он издал после, будто его душу вырывали из тела. Мой желудок скручивается так сильно, что я вынуждена успокаивать себя медленным вдохом.

Нет.

Я заставляю себя закрыть глаза на мгновение, но это не помогает. — Адела, — говорю я, и мой голос выходит напряжённым. — Сколько времени?

Она не поднимает взгляда от экрана. Её пальцы продолжают двигаться, а Нико наклоняется рядом, бормоча под нос на языке кодов и предупреждений, которые я не могу понять.

— Я не знаю, — говорит она наконец, не без доброты, просто истощённо. — Каждый раз, когда я взламываю один слой, он активирует другой. Это не система, это ловушка. Очень терпеливая.

— Нам не нужно всё, — говорит Майк с дивана, его голос теперь грубее. — Просто дай нам что-то, что мы можем использовать. Что-то, чем можно ударить в ответ.

— В этом и проблема, — бормочет Нико, не отрываясь от экрана. — Если мы потянем не за ту нить, мы либо активируем наше местоположение… либо полный грёбаный выпуск. Вся система Нолана бесит.

— И Алексея тоже, — быстро отвечает Адела.

— Разве вы, ребята, не должны быть лучшими? — спрашивает Майк через плечо.

Мои глаза метаются к Аделе, но она игнорирует его, тихо говоря с Нико. Но Рэйф подходит, чтобы встать перед Майком, внезапно заставляя его плечи напрячься. Рэйф сам по себе внушает страх, но то, как он смотрит на Майка, заставляет мурашки пробежать по моим рукам.

— Моя жена — лучшая, — ровно говорит он. — В Штатах. Но есть другие, такие же хорошие в других частях мира.

Майк вздыхает. — Прости…

— Не надо, — перебивает его Рэйф. — Просто никогда больше не оскорбляй мою жену. Мы делаем всё, что можем, чтобы помочь

Майк кивает.

Я обхватываю себя руками, чувствуя, как моё сердце бешено колотится.

— Я ненавижу это, — бормочет Майк. Он проводит руками по лицу, глядя в пол. — Я ненавижу просто сидеть здесь.

Я понимаю это больше, чем хочу.

Глава 12

АДРИАНА БРИТТОН

Я ускользаю до того, как кто-то действительно замечает. Я больше не могу сидеть там, глядя на обратный отсчёт и притворяясь, что у меня есть что-то полезное. Поэтому я тихо спускаюсь в подвал, где мониторы слабо светятся в тёмном пространстве. Джуд на экране, свернулся на боку в кровати. Рядом с трансляцией приклеен стикер к стене.

«Субоксон дан 17.11 в 9:30».

Хорошо. По крайней мере, он наконец принял это грёбаное лекарство.

Я делаю медленный вдох, собираясь, прежде чем подойти к двери. Мои пальцы зависают над замком, прежде чем я наконец открываю его и проскальзываю внутрь. В тот момент, когда я вхожу, его взгляд находит меня. Звук вырывается из него, который я сначала не могу определить — облегчение, возможно. Мои глаза горят от того, как я вижу его таким. Когда не так давно я до смерти боялась его. Теперь он выглядит таким… уязвимым.

— Привет, Джуд, — шепчу я.

Он садится, цепи тихо звенят в тихой комнате. Его глаза выглядят красными, когда они снова встречаются с моими.

Я не спрашиваю разрешения. Я уже прошла через слишком многое с ним. Я не колеблюсь, как все остальные. Я двигаюсь вперёд и сажусь перед ним. — Как ты? — тихо спрашиваю я.

Он молчит мгновение, будто проверяя своё тело, прежде чем утруждать себя ответом. Он выглядит невыносимо уставшим. — Чувствую себя немного лучше, — хрипит он.

Лёгкая, облегчённая улыбка пробивается сквозь всё. — Я рада. Ты был… в очень плохом состоянии, когда нас спасли.

— Можешь рассказать, что случилось? — спрашивает он.

Вопрос застаёт меня врасплох. — Они тебе не сказали?

Он медленно качает головой. — Сегодня первый день, когда я чувствую себя… более-менее нормально. Так что нет. Не особо. — Его глаза на мгновение скользят по мне, останавливаясь на повязке на моём плече. — Ты в порядке?

Я киваю. — Ага. Эрик задел меня на выходе. Всё нормально.

Но он не отводит взгляда. Он ждёт, всё ещё обрабатывая, всё ещё пытаясь выстроить временную линию из разбитых воспоминаний. — Моя нога, блядь, болит.

Я внезапно смеюсь. — Спорим. Рэйф сделал это.

— Ага, это я знаю, — бормочет он. — Но уже не так плохо, как раньше, слава богу. Так что… — он замолкает, ожидая, что я расскажу ему, через какой ад мы прошли той ночью.

— Они внедрились на мероприятие, где ты должен был выступать, — мягко говорю я. — Ты помнишь что-нибудь из этого?

Он прищуривается, копаясь в памяти. — Вроде, — говорит он после паузы. — Я помню, как пел. Люди танцевали. — Его голос тихий. — И Эмма заказала песню. Нашу песню.

В груди сжимается. — Правда?

Он выдыхает через нос. — Ага. Я смотрел на неё, потому что у неё были другие волосы. Затем я увидел Майка. Они уходили. — Его рука слегка сжимает одеяло. — И я… не знаю. Затем я почувствовал это.

— Что почувствовал? — спрашиваю я, наблюдая, как его тело двигается, напряжение снова вползает в него, когда он говорит.

— Ярость, — просто говорит он, будто это всё ещё сбивает его с толку. — Я помню, как хотел, чтобы она ушла. Хотел, чтобы она больше не причиняла мне боль.

Моё сердце болит так, как у меня нет слов. — Она никогда не причиняла тебе боль, Джуд, — мягко говорю я. — Алексей причинял.

— Я знаю. — Он проводит рукой по волосам, челюсть сжимается, будто он пытается загнать воспоминание глубже. — Я понимаю, что это не имеет смысла. Но после этого всё исчезло. Я не помню ничего другого чётко.

— После было не так много, — мягко говорю я. — Перестрелка. Побег. Нас перевезли сюда. — Вздох срывается с меня. — Они все ненавидят меня.

Его глаза поднимаются ко мне. — Ты говорила с Майком? Эммой? — спрашивает он.

Моё горло сжимается. — Да. С обоими. Они любят тебя, Джуд. Так сильно.

Он кивает, взгляд падает на пространство между нами, будто он ещё не знает, что делать с этой информацией.

— Мне нужно, чтобы ты поправился, — выпаливаю я.

Его брови сходятся. — Алексей ищет меня?

Я колеблюсь. — Да, — признаюсь я. — Он угрожает обнародовать файлы о тебе. И втягивает Влада.

Это привлекает его внимание. — Ты думаешь, он найдёт нас? — спрашивает он.

— Не знаю, — честно говорю я. — Не думаю. Рэйф запер это место.

— Кто он вообще такой? Этот ублюдок подстрелил меня, и я едва видел его.

— Насколько я поняла, — говорю я, выдыхая устало, — он босс двоюродного брата Рука.

Он кивает раз, но больше не задаёт вопросов. Он откидывается на стену, сдвигая одеяло с ног. На нём только шорты. Без футболки.

— Они пытаются помочь тебе, — тихо добавляю я.

— Ага.

Моё сердце сжимается, когда я позволяю тихой минуте пройти. — Спасибо, Джуд.

Он наклоняет голову.

— За то, что сказал им спасти меня тоже. Тебе не нужно было этого делать.

— Я знаю.

Слеза скатывается по моей щеке до того, как я успеваю остановить. — Тебе не стоило, — шепчу я.

Его глаза изучают моё лицо. — Я это тоже знаю.

— Я благодарна, правда. — Даже если это неправда. Даже если часть меня желает, чтобы пуля Эрика попала в моё сердце. Я проглатываю это. — Джуд? — тихо говорю я.

Его глаза снова встречаются с моими.

Я открываю рот, затем закрываю. Правда прямо здесь, но ей не место здесь. Это не моё место. Никогда не было. — Поправляйся, — говорю я вместо этого, тише. — Хорошо?

— Работаю над этим.

— Старайся сильнее, — шепчу я. — Ты нам понадобишься. Она нам понадобится.

Его выражение слегка напрягается.

— Нам понадобится оружие, которое создал Алексей, — добавляю я. — Потому что мы используем его, чтобы убить его.

Его глаза темнеют, зная точно, что я имею в виду.

Я задерживаюсь у двери, моя рука сжимает ручку. — Она сильная, — говорю я. — Эмма. Она борется за тебя.

Его голова наклоняется, глаза изучают моё лицо.

— Она любит тебя.

Я люблю тебя.

Я качаю головой. — Я просто… — Я заставляю голос быть ровным. — Действительно постарайся с ней. Не сдавайся, потому что она никогда не сдавалась из-за тебя.

Его взгляд остаётся на мне.

Я киваю, больше себе, чем ему, и открываю дверь. В тот момент, когда я выхожу, я почти сталкиваюсь с Эммой. И всё во мне

У меня падает живот. — Эмма, — осторожно говорю я.

— Как он? — спрашивает она, её голос тихий.

Я прочищаю горло. — Он в порядке. Ему немного лучше.

Её плечи слегка расслабляются, по-видимому, с облегчением. Но это не касается истощения, вырезанного на её лице. На мгновение никто из нас не двигается. Затем я понимаю, что она не смотрит на меня. Её взгляд постоянно скользит мимо моего плеча, к двери, из которой я вышла. Она невероятный человек. Я вижу, почему Джуд любит её. У неё есть все права злиться, ненавидеть меня и разбить мою голову о стену… но она этого не делает.

Они две невероятно добрые души с внушительным моральным компасом, которые предназначены друг для друга.

— Как долго ты стояла здесь? — мягко спрашиваю я.

Её глаза наконец снова встречаются с моими. — Достаточно долго, — говорит она. Она двигается, будто собирается уйти, уже отстраняясь от момента, от меня, от всего. Будто она держится на последнем дыхании. Я могу только представить, что так и есть. Если бы кого-то, кого я люблю, забрали у меня так, я была бы… вне себя. Потеряна.

— Эмма, — говорю я до того, как она успевает повернуться.

Она замирает.

Я сглатываю, слова застревают на секунду, потому что я не заслуживаю их говорить, и всё же я не могу остановиться. — Прости. За всё. — Мне трудно высказать остальное. — Ты должна была жить другой жизнью.

Несмотря на её очевидную печаль, она приподнимает подбородок. — Я знаю, — говорит она тише. — Нас с ним лишили чего-то очень особенного. Лет.

Мы стоим в тихом, узком коридоре, и я понимаю, как это странно. Она стоит перед женщиной, которая причиняла боль человеку, которого она любит, годами. Женщиной, которая частично ответственна за то, что он ушёл от неё. Я так много у неё забрала. У него.

Блядь. Я не заслуживаю выйти из этого. Я никогда не прощу себя за то, что сделала.

— Я не знаю, как его исправить, — признаётся она через мгновение, возвращая меня из мыслей. — Я не знаю, как до него достучаться, пока всё не стало хуже.

Моё горло болит. — Потребуется немного времени. Но он достаточно осознаёт, к счастью. Что бы Алексей ни сделал с ним, этого было недостаточно, чтобы уничтожить его полностью.

Она дрожаще выдыхает, будто пытается не развалиться прямо здесь, передо мной. — Я просто продолжаю думать… если я потеряю его до того, как он вернётся к себе, то ради чего всё это?

У меня нет ответа. Поэтому я просто говорю: — Он знает, что ты здесь. Даже когда он не может смотреть на тебя должным образом. Он знает. Он цеплялся за свою любовь к тебе. Думай об этом в любой момент, когда сомневаешься. Воспоминание о твоей любви спасло его жизнь.

Это заставляет её глаза вспыхнуть, и она открывает рот, чтобы ответить, но внезапно тяжёлые шаги привлекают наше внимание.

Голос Майка прорезает наш тихий момент. — ЭММА!

Мы обе поднимаем взгляд одновременно, инстинктивно. Он появляется наверху лестницы, тяжело дыша, лицо полностью лишено цвета так, что у меня падает желудок до того, как он успевает заговорить.

Его глаза сначала впиваются в Эмму. — Он обнародовал видео.

Глава 13

ЭММА ИСТОН

Я не помню, как двигалась. Секунду я стою в коридоре, а в следующую уже бегу, ноги грохают по ступенькам, перепрыгивая через две. Адриана прямо за мной, и я слышу, как дом взрывается шумом, ещё до того, как я добираюсь наверх.

К тому времени, как мы достигаем гостиной, там хаос. Рэйф стоит в центре комнаты, телефон в руке, челюсть сжата, он смотрит на экран. Хизер рядом с ним, её лицо лишено цвета, пока она листает свой телефон. Нико сгорбился над ноутбуком, открыто множество вкладок, пальцы летают.

Майк хватает свой телефон со стола, уже разблокируя его и всовывая мне в руку. И затем я вижу это.

Это повсюду.

Это на подтверждённых аккаунтах, крупных платформах, обрезано и переопубликовано, заголовки уже формируются вокруг этого, как грёбаные стервятники, кружащие над ещё тёплым телом. Уведомления взрываются на каждом экране в комнате. «Анонимная наводка с эксклюзивными кадрами падающей звезды Джуда Грейвза».

У меня падает желудок так быстро, что у меня кружится голова. — Нет, — шепчу я, но мой большой палец уже нажимает «воспроизвести».

Видео загружается. На долю секунды там только статика и тусклое освещение. Затем угол смещается на него. Но это не Джуд, которого я знаю, или даже сломанная версия, которую я пытаюсь удержать. Эта версия его… неузнаваема.

На нём та белая маска, которую мы нашли в его куртке. У меня по коже побежали мурашки, когда Рэйф достал её, и мы увидели размазанную кровь. Интересно, сколько ДНК людей на этой штуке. Он стоит в центре бетонной комнаты, той же, что и на другом видео. Его грудь быстро поднимается и опускается, будто его уже довели до предела. На его руках кровь. Волосы влажные, прилипли ко лбу.

И кто-то на полу перед ним. Сначала это просто движение. Кто-то пытается отползти. Затем камера смещается, и я вижу его лицо. Я зажимаю рот рукой, когда вижу, что оно в синяках, опухшее, едва узнаваемое как человеческое.

«Убийство».

Искажённый голос Алексея прорезает видео.

Всё моё тело холодеет. Джуд вздрагивает. Это маленькое движение, но оно есть. Трещина в контроле. А затем —

Он двигается достаточно быстро, что мои глаза едва успевают отследить. Его кулак врезается в рёбра мужчины, раз, дважды, звук глухой и тяжёлый даже через динамик телефона. Мужчина пытается отползти, пальцы беспомощно скребут по полу, но Джуд хватает его за заднюю часть рубашки и дёргает вверх, будто он ничего не весит.

— Нет… — выдыхаю я, мой голос ломается, но я не могу отвести взгляд.

Мужчина что-то говорит. Умоляет. Слова сливаются в русском, но мне не нужно их понимать, чтобы знать, что они означают. Когда он вбивает его обратно в пол, удар чувствуется так, будто эхом отдаётся прямо в моём теле.

Снова.

И снова.

Каждый удар тяжелее предыдущего, жестокий так, что мой желудок скручивает, потому что это не кто-то теряющий контроль. Это кто-то, кто уже его потерял.

Моё сердце колотится так сильно, что больно.

Рука Джуда внезапно взлетает, срывая маску с лица. Она застревает на секунду, затем освобождается, свисая с его хватки, прежде чем падает за кадр. Когда он поворачивается на секунду, я вижу его лицо. Там

Мой желудок подкатывает. — Джуд… — шепчу я, но это исчезает под звуком очередного удара. Этот заставляет меня вздрогнуть, и телефон почти выскальзывает из моей руки.

Голос мужчины обрывается. Просто… исчезает. Но тишина, которая следует? Хуже.

Ужас ползёт по горлу, и мне приходится тяжело сглатывать, чтобы не захлебнуться им. Видео глючит, кадр заикается раз, прежде чем перерезать на чёрный экран. Звук вырывается из меня, но я не узнаю его. Он вырывается из моей груди, будто моя душа, блядь, разорвалась. Моя рука прижимается к грудине, будто я могу удержать всё вместе, если просто надавлю достаточно сильно.

Я задыхаюсь, пытаясь дышать. Пытаясь отменить то, что я только что видела. Но я не могу.

Потому что я видела, как он…

Я видела, как он забил человека до смерти.

Майк уже расхаживает. — Это повсюду, — говорит он, его голос срывается. — Это уже в трендах. Это уже — блядь.

Хизер качает головой, её экран отражается в её глазах. — Они называют его монстром. Некоторые думают, что это постановка, но… — её голос тихий, — большинство нет.

Нико не поднимает взгляда. — Три крупных издания. И растёт.

Голос Рэйфа тише. — Это только начало.

Я не могу дышать, потому что это не просто видео. Это повествование. И оно уже пишется без него. Моя грудь рушится, когда образы всё равно прокручиваются. То, как он двигался без колебаний после того, как приказ был отдан. Как его лицо выглядело так, будто внутри не осталось ничего, что стоило бы спасать.

— Эмма.

Голос Майка доходит до меня, но он звучит далеко.

Я качаю головой раз.

Нет.

Нет, нет, нет.

— Это не он, — шепчу я, даже когда мой голос разбивается. — Это то, что они заставили его сделать. Это то, во что они его превратили.

Но слова кажутся абсолютно бесполезными сейчас, потому что миру плевать на то, что мы знаем. Мир увидел это видео, и теперь Алексей сделал именно то, что хотел. Он превратил Джуда в злодея.

Телефон Майка выскальзывает из моей руки и падает на диван, экран всё ещё светится заголовком. И всё, что я могу думать, пока комната кружится, наклоняется и отказывается стабилизироваться, — это то, что мы не просто потеряли время.

Мы, возможно, только что потеряли его и для мира тоже.

Глава 14

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Думаю, мне нужна ещё одна таблетка. Та, которую дал мне Майк. Она притупила остроту, смягчила худшее, но моя кожа всё ещё не хочет успокаиваться. Будто что-то ползёт прямо под ней, путается в венах и вызывает самый ужасный зуд. Он сказал, что это поможет с героиновой ломкой. И помогло.

Слава богу.

Я здесь уже несколько дней, и ничто не чувствуется правильным. Ни моё тело. Ни моя голова. Я так долго хотел их — хотел её — пока меня разрывали на части снова и снова. Я держался за это. За Эмму, Майка, Хизер, за всё, что казалось светом в бесконечной, блядь, тьме.

И теперь я здесь. И я чувствую… ничего.

Почему я ничего не чувствую?

Я ненавижу это. Ненавижу, что, когда я смотрю на женщину, которую люблю, что-то внутри меня отшатывается, будто она угроза. Будто она то, что причинит мне боль, когда мой мозг и сердце знают лучше. Но моё тело…

Моё тело больше не слушается меня. Алексей взял ту нить, соединяющую мой разум и тело, между пальцами и перерезал её.

Адриана тоже выглядит как дерьмо. Я честно удивлён, что Майк ещё не всадил ей пулю в голову. Может быть, он ждёт.

Я переворачиваюсь на спину, глядя в потолок, и впервые боль не разрывает меня на части. Ни холодного пота, пропитывающего простыни, ни тошноты, скручивающей желудок в узлы. Просто эта странная, хрупкая тишина. Должно казаться облегчением, но это не так. Потому что теперь ничто не отвлекает меня от того, что в моей голове. Алексей не просто причинил мне боль или сломал меня. Он перестроил меня во что-то другое, вырезал всё, что осталось от моей души, и заменил это монстром, который слушает, реагирует и подчиняется.

И самая мучительная, ужасающая часть?

Это сработало.

Медленный вздох выходит из лёгких, когда я смотрю на потолок, мои мысли скользят, путаются. Без наркотиков всё чувствуется острее, даже когда притуплено. Я не был трезв так долго, что даже не знаю, что реально. Это кто я теперь без них? Или это то, что он оставил?

Жить с чувствами — как видеть мир в цвете. Большинство людей просыпаются, утопая в нём, даже не осознавая. Золотой свет сквозь окна, смех, окрашивающий комнату в осколки жёлтого, или руки, тянущиеся к тебе в темноте, потому что они хотят, чтобы ты был рядом. Но мой мир был пеплом так долго, что я едва помню, как выглядел цвет. Ничто не достигает меня. Всё просто… проходит сквозь меня.

Я должен ненавидеть это. Думаю, часть меня ненавидела. Теперь мне просто… всё равно, наверное. Иногда я задаюсь вопросом, не сломалось ли что-то во мне много лет назад, и никто не заметил, кроме меня. Как часы с разбитыми шестерёнками, которые всё ещё пытаются тикать. Эта мысль делает меня грустным. Может быть, однажды я снова найду ритм. Или я исчезну в земле именно таким, неся тот же бесцветный груз, который превратил всё хорошее в серое.

Мой взгляд скользит, останавливаясь на маске, стоящей на комоде через комнату. Я не могу до неё дотянуться, но кажется, что она всё равно смотрит на меня. Эта чёртова штука помнит всё, что я делал, пока носил её. Моя челюсть сжимается, и я отворачиваюсь от неё, заставляя себя закрыть глаза.

Дыши. Просто дыши.

Я не маска. Маска — не я.

Но всё равно чувствуется, что мы одно и то же.

Мои мысли прерываются, когда дверь распахивается. Мои глаза устремляются к ней и останавливаются на ней. Вздрагивание случается до того, как я успеваю подумать. Мои мышцы напрягаются, грудь сжимается, будто меня только что ударили в рёбра.

Блядь.

Я ненавижу, что сделал это. Потому что я знаю её. Я знаю её. Но моё тело реагирует так, будто не знает.

— Джуд, — говорит она, входя, её голос осторожен.

Майк прямо за ней.

Что-то не так. Моё внимание сразу переключается на него, потому что так легче. Потому что

— Что-то случилось, — продолжает она. — И ты заслуживаешь знать.

Моя челюсть сжимается, когда я приподнимаюсь, цепь на запястье тихо звенит от движения. Я держу глаза подальше от её лица, позволяя им зависнуть где-то около её плеча. Куда угодно, только не на её лице.

— Тогда скажи, — говорю я, мой голос грубее, чем я ожидал.

Пауза, которая кажется слишком долгой. Майк двигается за ней, и я вижу выражение его лица. Он теряет самообладание, я вижу.

— Что? — рявкаю я, резче теперь. — Просто скажи.

Эмма выдыхает, и я слышу, как дрожит этот выдох. И тогда это действительно доходит. Что бы это ни было…

Это плохо.

— Алексей обнародовал видео, — тихо говорит она. — Публично.

У меня падает желудок. — Видео чего?

Ещё одна пауза. Затем тише. — Того, как ты делаешь что-то ужасное.

Мои пальцы впиваются в простыни, хватка крепчает, когда холодный, ползучий ужас начинает подниматься по позвоночнику. — Нет, — бормочу я, качая головой раз. — Что я сделал?

Никто не отвечает сразу. И я вдруг предполагаю худшее. Потому что вспышки нежелательных воспоминаний врезаются в мой разум. Все те, которые я так отчаянно хочу забыть. Кровь на руках, звук, когда перерезаешь чье-то горло. Голоса и лица, которые я больше никогда не хочу слышать или видеть.

— Эмма, — говорю я, заставляя слово выйти. — Что я сделал?

На этот раз она не колеблется. Но она приближается ко мне, осторожно, будто приближается к раненому животному, которое всё ещё может укусить.

Моя челюсть сжимается от этого. Я не виню её, но всё равно ненавижу это.

— Я покажу тебе, — мягко говорит она.

Майк достаточно близко, чтобы я знал, что он на грани.

Мой пульс уже начинает учащаться, что-то инстинктивное во мне пытается отступить, прежде чем я даже узнаю, что собираюсь увидеть. Может быть, мне страшно. Или стыдно, что они увидели то, что я сделал. — Я не… — начинаю я, но мой голос обрывается. Потому что она нажимает «воспроизвести», и я смотрю на телефон перед моим лицом. Зернистое видео заполняет экран, освещение тусклое и болезненное под люминесцентными лампами. Моему мозгу не требуется и полсекунды, чтобы узнать комнату.

А затем я вижу себя. В маске.

В груди сжимается, какая-то здравомыслящая часть меня отшатывается так быстро. Дышать вдруг становится трудно. — Выключи, — бормочу я, зная, что сейчас произойдёт.

Но она не выключает.

— Выключи, блядь, — рявкаю я, но слишком поздно.

«Убийство».

Слово прорезает меня, и я взрываюсь. Всё моё тело дёргается, зубы обнажаются до того, как я успеваю себя контролировать. Резкий, гортанный звук шипит из меня, когда мои руки впиваются в простыни. Моё внезапное движение пугает Эмму, и она роняет телефон на кровать передо мной.

— Блядь… — бормочет Майк рядом, подходя ближе, чтобы оттащить её за локоть.

— Джуд… — Голос Эммы прямо здесь, но я не могу.

Не могу.

Моё сердце колотится слишком быстро. Зрение мерцает, сужается на секунду, когда жар заливает систему, будто я снова там, будто я в этом.

Убей.

Убей.

Убей.

Команда эхом отдаётся в черепе, вплетена так глубоко, что до неё не добраться. Она стоит там, слишком нервная, чтобы подойти теперь.

— Блядь, — давлюсь я.

Потому что видео продолжает играть, и я не могу отвести взгляд. Я смотрю, как я двигаюсь, как грёбаный демон. Человек на полу пытается отползти, его обувь жалко скребёт по бетону. Он отчаянно пытается уйти от меня.

Но я не останавливаюсь. На видео я хватаю его, поднимая его тело, будто он ничего не весит. И снова вбиваю в пол. Сильно. Один звук заставляет мой желудок перевернуться. Я не понимаю слов, выходящих из его рта на видео. Но мне и не нужно, потому что я знаю, как звучит мольба о жизни.

— Я не… — Мой голос срывается. — У меня не было выбора…

Но даже когда я говорю это, это выглядит не так. Это не выглядит так, будто меня заставляют. Это выглядит так, будто я хочу убить.

Ещё удар. Ещё один.

Желчь жжёт горло, когда мой желудок подкатывает. Мои руки поднимаются, чтобы впиться в волосы. Но я продолжаю смотреть, потому что знаю, что должен. Маска слетает, и вот я. Моё лицо. Мои глаза…

Сломанный звук вырывается, когда я смотрю на себя так, будто вижу незнакомца в своей коже.

— Это не… — Я сильнее качаю головой. — Это не я.

Но это так. Это я.

Последний удар обрушивается, и мужчина перестаёт двигаться. Затем видео наконец обрывается, и тишина обрушивается на меня. Я не осознаю, что перестал дышать, пока лёгким не становится больно.

— Джуд… — начинает Эмма.

— Я убил его. — Слова выходят ровно. Мои руки падают с головы, беспомощно опускаясь на колени, когда я смотрю в пол. — Я убил так много людей, блядь.

В груди сжимается и трескается, потому что дело не только в самом акте — в жестокости, с которой я это сделал.

— Они подумают, что я монстр, — тихо говорю я.

Никто из них не отвечает мне.

— Они правы. — Я держу глаза на полу, челюсть сжата, пульс всё ещё неприятно быстрый. Я чувствую Эмму рядом, достаточно близко, чтобы это казалось безопасным. Но это… не так. Чувствуется, будто я сижу слишком близко к чему-то, чего больше не понимаю, раздавленный тяжестью всего, что я сделал.

— Джуд. — Моё имя мягче на этот раз.

Я тяжело сглатываю. — Не надо, — бормочу я. Потому что уже знаю, что будет. С ней всегда одно и то же.

«Ты не монстр. Ты не хотел этого. Тебя заставили».

Оправдания, завёрнутые в доброту. Я не хочу этого. Я не заслуживаю этого.

— Я серьёзно, — добавляю я, мой голос грубее теперь. — Не пытайся сделать это лучше.

— Я и не собираюсь.

Это заставляет мою голову подняться, но недостаточно, чтобы встретиться с её глазами. Мои брови сходятся. — Что?

— Я не собираюсь говорить тебе, что этого не было, — говорит она. Её голос ровный. — Или что всё в порядке. Потому что это не так.

Я издаю дрожащий выдох. — Теперь ты знаешь, — говорю я, мой голос падает. — Ты знаешь, кто я. От чего я хотел тебя защитить. И куда это меня привело, а?

Пауза.

— Я знаю, что с тобой сделали.

Я сразу качаю головой. — Не делай этого, — говорю я резче. — Я был там, Эмма. Я сделал это. Я не остановился, блядь.

— Я знаю, — говорит она.

Мои пальцы дёргаются на бедре, мысли снова начинают путаться. — Тогда что, чёрт возьми, ты говоришь?

Она осторожно садится

Я издаю что-то, что почти похоже на смех. — Я уже решил.

— Монстр, — тихо заканчивает она.

Моя челюсть сжимается. — Ага.

— Хорошо.

Моя голова поднимается немного больше. — И что? — спрашиваю я тише, вопреки себе.

Пауза. — Тогда мы будем иметь дело и с этой версией тебя тоже.

Я отвожу взгляд.

— Думаешь, ты сломан? — продолжает она. — Тогда мы будем работать со сломанным. Думаешь, ты опасен? Тогда мы придумаем, как сделать тебя снова безопасным.

В груди болит. Всё, чего я хочу, — притянуть её к себе и обнять. Поцеловать. Любить. — Эмма… — начинаю я, но мой голос срывается, и я закрываю рот. Потому что я не знаю, что, чёрт возьми, с этим делать. Я не знаю, что делать с ней, когда она выбирает быть такой близкой ко мне после того, как увидела это видео. После того, как узнала, что я сделал. Кто я.

После того, как я пытался, блядь, убить её.

— Тебе стоит уйти, — говорю я вместо этого, возвращаясь к единственному, что всё ещё имеет смысл. — Тебе не следует…

— Ты уже должен был знать, что я не сдамся, — перебивает она.

Майк кивает, и мой взгляд сталкивается с его.

— Почему вы просто не оставили меня в покое? Я же сказал вам. — Мой голос тих.

Тяжёлый вздох срывается с моего лучшего друга. — Я не мог просто отпустить тебя, чувак. Я люблю тебя.

Я тяжело сглатываю.

— Не отталкивай нас, — шепчет Эмма, протягивая руку, чтобы взять мою, но передумывает. Будто забыла на мгновение, что я нестабилен. — Ты нам нужен. Сейчас больше, чем когда-либо. Вернись ко мне.

Моё горло сжимается, когда я смотрю на её тонкие руки на коленях. На них всё ещё есть остатки бледно-зелёного лака, который облупился. Я сосредотачиваюсь на этом, чтобы не потерять самообладание.

Её голос снова прорезает тишину. — Эй, посмотри на меня.

Мои глаза взлетают до того, как я успеваю подумать. — Нет, — говорю я сразу, качая головой раз. Это автоматически. Потому что смотреть на неё — это проблема. Смотреть на неё — это то, от чего всё внутри меня даёт сбой.

Эмма не двигается. Она просто остаётся сидеть передо мной. — Тебе нужно попытаться, — тихо говорит она. — Ты не можешь избегать моего лица. Это часть этого, Джуд. Твой мозг связывает меня с болью. Мы должны начать это менять.

Моя челюсть сжимается сильно. — Это не так работает.

— На самом деле, именно так это работает, — отвечает она, и в этом есть сила, которую я не упускаю.

Мои руки впиваются в простыни. — Я не могу, — говорю я снова, тише на этот раз.

Эмма не отводит взгляда. — Можешь.

Тишина тянется. Я ненавижу это. Но наконец я поднимаю глаза.

Лицо Эммы появляется в поле зрения, и моё сердце чувствует, будто рушится. Это хуже, чем первоначальная реакция, потому что я не чувствую того, что должен чувствовать. Никакого тепла, встающего на место. Никакого узнавания, от которого всё становится красивым и спокойным. Просто… дискомфорт. Это почти как низкая, вибрирующая и бесящая напряжённость. Моё тело не довольно этим. Моя челюсть сжимается до хруста, но я не отвожу взгляда.

Эмма внимательно смотрит на меня, будто измеряет каждую реакцию. — Ты делаешь это, — мягко говорит она. — Джуд, ты смотришь на меня.

Я тяжело сглатываю. Моё горло слишком сжато. Блядь. — Я чувствую себя неправильно, — признаюсь я под нос, моё тело начинает дрожать.

Эмма кивает раз. — Это нормально, — говорит она. — Это всё равно прогресс.

Прогресс.

Я почти смеюсь над этим словом, и я заставляю свой взгляд опуститься на полсекунды, прежде чем снова поднять его. — Ты сменила причёску, — тихо говорю я, наблюдение вырывается.

Эмма замолкает. Затем кивает. — Пришлось, — мягко говорит она. — Для мероприятия. Чтобы ты меня не узнал.

Чёрт, это тяжело.

Я откидываюсь на стену за собой, внезапно осознавая, насколько я уставший. — Мне нужно… — начинаю я, затем останавливаюсь. Моё горло сжимается раз. Я даже не заканчиваю предложение. Сказать, что мне нужно любое лекарство, заставляет меня чувствовать себя дерьмово.

Майк двигается рядом, читая это до того, как я говорю. — Ещё одну дозу?

Я киваю раз.

Он выдыхает через нос и смотрит на время на телефоне. — Ага. Ты должен. — Пауза. Затем он смотрит на Эмму. — Ты в порядке, если я выйду на минутку?

Эмма уверенно кивает. — Ага.

Он всё равно колеблется, его глаза на секунду дольше останавливаются на мне, будто говоря: «не причиняй ей боль, мудак». Дверь тихо закрывается за ним, и Эмма сдвигается на край кровати. — Ты снова дрожишь, — мягко говорит она.

— Я в порядке, — автоматически лгу я.

Но я больше не смотрю на её лицо. Я смотрю чуть ниже. Куда угодно, только не прямой контакт. Потому что когда я смотрю слишком долго, моё тело начинает делать вещи, которые я не могу контролировать.

Эмма мягко выдыхает. — Тебе не нужно заставлять себя…

— Я сказал, я в порядке. — Мой голос выходит резче, чем я хочу. Снова тишина, и сразу за ней сожаление. Я провожу рукой по волосам, заставляя дыхание успокоиться.

Эмма не вздрагивает от моего тона. Она просто смотрит на меня, будто ждёт, пока волна пройдёт, вместо того чтобы бороться с ней. И это делает хуже, потому что я чувствую, как снова соскальзываю в то пограничное состояние. Не полностью присутствующий. Не полностью ушедший. Просто… зависший.

— Джуд, — тихо говорит она.

Я поднимаю взгляд, мой взгляд задерживается на её рту на секунду слишком долго. Моё сердце спотыкается, чёртова штука. Это сбивает с толку так, что не соответствует ничему, что я чувствовал сегодня. Её губы…

Я замираю.

Её слова продолжаются, но я едва их понимаю. Всё, о чём я могу думать, — «не надо».

Не иди туда. Не чувствуй этого. Не тянись и не хватай её…

Я резко отодвигаюсь, увеличивая пространство между нами без намерения. Мои плечи ударяются о стену позади сильнее, чем я планировал.

Эмма замолкает на полуслове.

— Я… — Я останавливаюсь, тяжело выдыхаю, затем качаю головой раз. — Не важно.

Шаги за дверью.

Идеальный тайминг.

Я позволяю голове упасть на стену, глаза закрываются на секунду, когда истощение снова накрывает меня. Дверь открывается, и Майк возвращается с водой, пузырьком таблеток и маленьким подносом с едой, которую я не просил.

— Держи, — тихо говорит он, ставя это на тумбочку. И я отстранённо осознаю, что не ел ничего нормального какое-то время. Я даже не знаю, сколько мы здесь.

— Спасибо, — бормочу я, уже желая

Мне так жаль.

Глава 15

МАЙК ПРЕСКОТТ

В комнате всё ещё в основном темно, когда я просыпаюсь. Хизер свернулась в меня, её тело тёплое и мягкое у моего бока, одна рука зажата между нами. На секунду я не двигаюсь. Я просто вдыхаю её запах, позволяя себе поверить, что всё нормально. Даже когда это, блядь, далеко от нормального.

Тихий стук в дверь вырывает меня из момента. Мои глаза полностью открываются, остатки сна испаряются почти мгновенно. Хизер слегка шевелится, когда я двигаюсь, её брови хмурятся на секунду, прежде чем она снова успокаивается, всё ещё спящая. Я осторожно высвобождаю руку из-под неё, стараясь не разбудить.

Ещё один стук. Такой же тихий.

— Иду, — бормочу я под нос, хотя знаю, что кто бы это ни был, он меня не слышит. Я выскальзываю из кровати и пересекаю комнату, приоткрывая дверь достаточно, чтобы увидеть в щёлку.

Адриана стоит по ту сторону, выглядя более собранной, чем я ожидал в такую рань.

— Эй, — шепчу я, сохраняя голос тихим. — Ты в порядке?

Она быстро кивает. — Ага. Я просто… — Она смотрит мимо меня, будто проверяя, спит ли Хизер. — Ты мне нужен на минуту.

Я изучаю её ещё секунду, пытаясь прочитать то, что она не говорит. — Что случилось?

— Я объясню, — тихо говорит она. — Просто… можешь взять телефон?

Мои брови сходятся, но я всё равно киваю. — Ага. Дай секунду.

Я возвращаюсь в комнату, хватая телефон с тумбочки. Рука Хизер касается места, где я только что лежал, будто она ищет меня даже во сне. Я улыбаюсь этому. — Я скоро вернусь, детка, — шепчу я, хотя она слишком отключена, чтобы запомнить. Затем я выхожу, тихо закрывая за собой дверь.

Адриана уже движется по коридору. Я следую за ней к лестнице без лишних вопросов. Что бы это ни было, она уверена в этом. Никаких колебаний или сомнений в том, что происходит у неё в голове. Уже одно это заставляет меня насторожиться.

Как только мы выходим на заднюю террасу, наши ноги хрустят по свежему снегу, она поворачивается ко мне. — Ты помнишь первую ночь, когда он вколол себе? — спрашивает она.

Ошеломлённый, я киваю. — Ага, почему?

Она пожимает плечами. — Тогда я знала, что его жизнь станет трагической историей.

Я смотрю на неё. Она выглядит так, будто ищет слова. Его истинное падение началось не до того, как наркотики поглотили его, а потом она украла остатки света в его глазах.

Её взгляд встречается с моим. — Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.

Я щурюсь, лучи солнца только начинают выглядывать из-за верхушек деревьев. — Что происходит, Адриана?

Она прочищает горло. — Дай мне свой телефон. Пожалуйста.

Когда я возвращаюсь внутрь, мой разум, блядь, кружится. Меня тошнит. Но я дышу через это, решая направиться в подвал, а не обратно в кровать. Я всё равно не смог бы уснуть после этого. Я оглядываюсь и вижу, как Адриана падает на своё импровизированное ложе на диване.

Мой телефон уже в руке, когда я спускаюсь по ступенькам, мой большой палец зависает над контактом, которым я не пользовался какое-то время. Я задерживаюсь внизу, свечение мониторов отбрасывает тусклый свет через комнату, прежде чем я полностью захожу.

Джуд на экране, и он снова расхаживает. Туда-сюда по комнате, цепь волочится за ним с каждым поворотом, его движения немного быстрые, будто что-то его раздражает.

Моя челюсть сжимается. — Блядь, — бормочу я под нос. Я нажимаю кнопку вызова. Гудок раз. Дважды.

— Алло? — Голос Ками густой ото сна, но достаточно бдительный, значит, она, должно быть, только собиралась лечь.

— Ага, — тихо говорю я, шагая дальше в комнату. Мои глаза не отрываются от экрана. — Мне нужна твоя помощь.

На том конце пауза. — С чем?

Я смотрю, как Джуд резко останавливается, его грудь тяжело поднимается и опускается, прежде чем он поворачивается и снова начинает ходить, быстрее на этот раз. — С Джудом, — говорю я, мой голос низкий. — Я всё объясню. Я просто — мне нужно, чтобы ты была готова.

— Хорошо, — говорит она, более бодрая теперь. — Майк?

Я сглатываю, потому что знаю.

— Он правда сделал это? — спрашивает она, её голос теперь ломается.

Непроизвольная гримаса трогает мои губы, и я вздыхаю, проводя рукой по лицу. — Да, Кам. Он сделал.

— О, боже…

— Я свяжусь, да? — говорю я ей, а затем вешаю трубку, прежде чем она успевает спросить больше. Комната становится тяжелее, когда линия замирает. Если быть честным с самим собой… я опустошён тем фактом, что Алексей обнародовал это видео. Я, блядь, опустошён тем, что этот злой мудак сделал с моим лучшим другом.

Когда я поворачиваюсь, я вздрагиваю, замечая Рэйфа внезапно рядом в тёмной комнате. Я даже не знал, что ублюдок был здесь. Его выражение нечитаемо, когда он смотрит, как Джуд движется взад-вперёд, как загнанный зверь. Свет от экранов тускло отражается в его глазах, но на его лице нет ничего, что выдавало бы его мысли.

— Как долго ты здесь? — спрашиваю я.

Он наклоняет голову. — Около часа.

— Я даже не видел тебя, чувак, — шепчу я. — Как думаешь, насколько ему плохо?

Рэйф не смотрит на меня сразу. Его взгляд остаётся прикованным к экрану. — Ему пора на очередную дозу, — говорит он наконец. — Субоксон должен притупить остроту.

Я киваю раз. — Ага. Я так и думал.

— Ему приснился кошмар, — добавляет Рэйф через секунду. — Вызвал что-то вроде реакции борьбы. Он в таком состоянии с тех пор.

Мои глаза снова смотрят на монитор. — Он что-нибудь говорил? — спрашиваю я.

— Нет.

Я медленно выдыхаю, пытаясь успокоить тревогу, ползущую по позвоночнику. — Хорошо.

Рэйф наконец смотрит на меня. — Собираешься зайти?

— Ага, — говорю я без колебаний, хватая пузырёк с таблетками со стола. Я поворачиваюсь к коридору, ведущему в комнату Джуда, моя хватка на пластике крепчает, когда я двигаюсь. Дом наверху всё ещё тих, остальные, вероятно, всё ещё спят. Я достигаю двери и задерживаюсь на полсекунды, прислушиваясь. Ходьба не прекратилась. На самом деле, она быстрее теперь, будто он заводится. Моя челюсть сжимается, когда я отпираю дверь и захожу внутрь.

Он не смотрит на меня, когда я вхожу. Он расхаживает, как и на мониторе, босые ноги волочатся

— Эй, — говорю я, сохраняя голос ровным. — Спокойно.

Он резко останавливается, будто что-то дёрнуло его. На секунду он просто стоит, наполовину повернувшись ко мне спиной, грудь слишком быстро поднимается и опускается. Затем его голова наклоняется, достаточно, чтобы я понял, что он отслеживает, где я, не глядя на меня. Это, блядь, жутко.

— Что? — рявкает он.

Я не могу сдержаться. Я слегка напрягаюсь от его тона. — Я принёс твои лекарства, — говорю я, поднимая субоксон.

К счастью, это привлекает его внимание и позволяет облегчению просочиться в его выражение. — Ага, — бормочет он. — Ага, мне это нужно.

Я киваю раз и делаю шаг вперёд достаточно, чтобы сократить расстояние между нами. Я знаю, что не должен двигаться слишком быстро рядом с ним, когда он в таком состоянии. — Сядь для меня, — говорю я.

Он тяжело выдыхает через нос, будто моя простая просьба раздражает его, но он не спорит. Он поворачивается и падает на край кровати, локти на коленях, голова опущена.

Я приседаю перед ним, сохраняя движения медленными, и передаю ему таблетку. Его пальцы касаются моих, когда он берёт её, и они очень холодные и нестабильные. Но он не утруждает себя комментариями. Он просто кладёт таблетку под язык.

Я беру воду и ставлю её в пределах досягаемости на случай, если ему понадобится запить вкус.

Он откидывается через секунду, глаза закрываются, челюсть двигается, когда лекарство растворяется. Его дыхание всё ещё неровное, но оно начинает слегка замедляться. — Чувствую себя дерьмово, — бормочет он через мгновение, голос хриплый.

— Ага, — тихо говорю я. — Так и будет.

Его глаза снова открываются, раздражение сразу вспыхивает. — Полезно.

Я фыркаю, не поддаваясь. — Я здесь, не чтобы приукрашивать, чувак.

Он усмехается. — Моя кожа чувствуется так, будто сползает с тела, — говорит он, слова выходят быстрее. — Я не могу сидеть на месте. Я не могу, блядь, думать. Каждый раз, когда я закрываю глаза… — Он резко обрывает себя, челюсть сжимается.

Кошмар.

Я не настаиваю.

— Я, блядь, ненавижу это, — бормочет он, поднимаясь с кровати снова, будто не может вынести неподвижности больше нескольких секунд. Цепь волочится, когда он снова начинает ходить.

Я остаюсь на месте, глядя на него, позволяя ему двигаться. Хорошие дни и плохие дни. Такой будет его жизнь какое-то время.

— Ты выходишь из многого сразу, — продолжаю я. — Твоё тело пытается разобраться. Сначала это будет чувствоваться как ад. — Воспоминание об одной из моих сольных доз вспыхивает в моём сознании, ещё до того, как я встретил Джуда. Я принимаю наркотики внутривенно дольше, чем он, и могу нормально функционировать на субоксоне. Слава богу.

Он смеётся под нос, но в этом нет ничего забавного. — Чувствуется, будто мой мозг пытается вылезти из черепа.

Я не сомневаюсь.

Он снова внезапно останавливается, на этот раз ближе к стене, его рука опирается на неё, когда голова опускается вниз. На секунду я думаю, что его сейчас вырвет.

— Тебя вырвет? — спрашиваю я.

Он качает головой. — Нет.

Пауза.

Затем, грубее: — Я не могу это выключить.

Я не спрашиваю, что это. Думаю, я уже знаю. Его мысли и воспоминания. Оставшаяся проводка, которую Алексей врезал в каждый дюйм его разума и тела.

— Это не выключается. Даже если я отчаянно хочу этого. — Его глаза скользят к углу комнаты, будто он услышал что-то. Всё его тело напрягается на полсекунды, прежде чем он заставляет себя отвернуться, отбрасывая это.

Ага. Он всё ещё наполовину там. Всё ещё ждёт чего-то, что не придёт.

— Ты здесь, — говорю я, не приближаясь, но убеждаясь, что он слышит меня. — Тебя там больше нет. Ты в безопасности, с людьми, которые любят тебя.

Его челюсть сжимается. — Я знаю, — рявкает он. Но его тело не согласно. Он всё ещё нервный, но уже не так плохо. Субоксон начинает действовать.

Я смотрю на него ещё минуту, прежде чем снова заговорить. — Ты что-нибудь ел? — спрашиваю я.

— Не голоден.

Я вздыхаю. — Тебе нужно попробовать.

Он качает головой, уже отмахиваясь. — Меня вырвет.

— Тогда начни с малого, — настаиваю я. — Несколько кусочков.

— Я сказал, я в порядке, — бормочет он, раздражение снова вспыхивает.

Я позволяю тишине повиснуть на секунду, затем пожимаю плечами. — Ты не в порядке, — просто говорю я. — Но будешь.

Он тяжело выдыхает, будто хочет спорить, но у него нет на это сил. Его плечи опускаются, когда он проводит рукой по волосам. — Блядь, — бормочет он под нос.

Ага. Это всё объясняет. Я смотрю, как он делает ещё несколько шагов, затем снова останавливается, спиной ко мне на этот раз, грудь поднимается и опускается, когда он пытается взять себя в руки. Прогресс не исчез… но он и не стабилен. Восстановление после такого не будет быстрым или лёгким, как показывают в фильмах. И стоя здесь, глядя, как он борется с собственным телом, невозможно не думать о том, что сидело в моей голове с самого начала:

Это потребует всего, что у нас есть. И даже больше.

К тому времени, как я добираюсь наверх, дом начинает просыпаться. Мягкий, тёплый свет кухни включён. Адела у стойки, наливает кофе в кружку, её волосы собраны в идеально небрежный пучок. Нико уже за обеденным столом, ноутбук открыт, пальцы двигаются быстрыми рывками, пока строки кода мерцают на экране. Киран прислонился к стойке рядом, руки скрещены, наблюдает за ними обоими с непринуждённым выражением.

— Утро, — бормочу я, проводя рукой по затылку, когда вхожу в комнату.

Адела оглядывается через плечо, даря маленькую, усталую улыбку.

Нико не поднимает взгляда. — Ты уже встал.

— Ага, — просто говорю я.

Взгляд Кирана обостряется, когда он забирает свои волосы до плеч в хвост. — Как он?

Я медленно выдыхаю. — Тяжёлое утро. Рэйф сказал, что ему приснился кошмар, и он был в странном состоянии с тех пор.

Адела мычит под нос, пододвигая кружку ко мне по стойке, запах кофе ударяет в нос, как только я до неё дотягиваюсь. — Мы снова копали, — говорит она, кивая на Нико. — Эти грёбаные слои бесконечны.

— Это мягко сказано, — бормочет Нико, всё ещё печатая. — Каждый раз, когда я думаю, что близок, что-то ещё блокируется за ним. Код Алексея полностью реактивный, ублюдок. Код Нолана не так сложно просеять, правда. Я взялся за это. Но Синклер — гений в глубоком дерьме.

Её взгляд опускается, будто она думает.

Моя хватка на кружке крепчает. — Ты хоть куда-то продвигаешься?

— Немного, — говорит Адела. — Но недостаточно быстро, чтобы это имело значение. Алексей

Я закрываю глаза, выдыхая через нос. — Ага, — говорю я. — Я знаю. У меня уже давно нет социальных сетей на телефоне, потому что я не выношу сообщений от фанатов. Чёрт, мои родители звонили мне всю ночь. Они забывают, что здесь мы на семь часов позади. Мне правда нужно им позвонить.

— Стоит, — отвечает Киран. — Но определённо решить, что ты собираешься сказать.

— Комментарии уже рвут Джуда на части, — добавляет Нико, всё ещё глядя в экран.

Моя челюсть сжимается, но я не отвечаю. Потому что что я, чёрт возьми, могу на это сказать? Я отпиваю кофе, позволяя теплу заземлить меня. Это мало помогает.

Движение привлекает моё внимание. Я смотрю в сторону коридора как раз в тот момент, когда Эмма спускается по лестнице, её шаги быстрые, будто она уже знает, куда идёт.

В подвал.

— Эй… — начинаю я, уже ставя кружку.

Но она не замедляется.

Я двигаюсь быстро, пересекая пространство и догоняя её как раз у лестницы в подвал. Моя рука мягко смыкается на её руке, останавливая до того, как она успевает ступить на первую ступеньку.

— Эм, — говорю я тише.

Она поворачивается ко мне, глаза ищут моё лицо. — Как он?

— Всё ещё приходит в себя, — говорю я ей. — Он в своей голове этим утром. Возбуждён. Лекарство начинает действовать, но он ещё не успокоился.

Её брови сходятся, беспокойство мелькает на её лице, когда она смотрит на лестницу. — Я просто хочу проверить его…

— Я знаю, — мягко перебиваю я. — Я тоже. Но дай ему немного времени, хорошо?

Она колеблется. Я вижу внутреннюю борьбу, инстинкт пойти к нему, прорваться сквозь всё и просто быть там. Но она медленно выдыхает. — Хорошо, — тихо говорит она. — Хорошо… да. — Её взгляд смягчается, когда он возвращается ко мне, сосредотачиваясь на моём лице. — Как ты?

Вопрос застаёт меня врасплох. Я смотрю через плечо, мои глаза останавливаются на гостиной. Адриана сидит на диване, кружка в руках, глядя на камин. Она выглядит истощённой.

— Я в порядке, — говорю я наконец, хотя это только наполовину правда.

Эмма изучает меня ещё секунду. Затем она шагает вперёд и обнимает меня, и я таю в этом. Что-то в этой девушке — у неё самые успокаивающие объятия. Мои руки автоматически обхватывают её, притягивая, когда я на мгновение прижимаюсь лицом к её макушке, позволяя себе вздохнуть.

— Это будет приходить волнами, — шепчет она мне в грудь. — Исцеление не линейно. Ты знаешь это.

Я тихо выдыхаю, осознавая, что её терапевтический мозг работает сверхурочно, когда она анализирует моё лицо или движения тела. — Ага.

— Иногда он может выглядеть так, будто движется назад, — продолжает она мягко. — Но это не значит, что он движется назад.

Я киваю в неё. — Я знаю.

Она отстраняется, её руки всё ещё на моих руках, когда она смотрит на меня. В её глазах решимость, даже сквозь истощение. — Мы вытащим его, — говорит она.

Я держу её взгляд мгновение, затем наклоняюсь и целую её в лоб. — Вытащим, — шепчу я. Когда я начинаю отступать, мой телефон вибрирует в кармане. Я достаю его, смотрю на экран. Мама.

Вздох срывается с меня. — Говоря о родителях… — бормочу я себе под нос.

Брови Эммы приподнимаются. — Тебе стоит ответить.

Мой большой палец зависает над экраном на секунду, но я не отвечаю. Я позволяю звонку прерваться, вибрация затихает в моей руке, прежде чем тишина возвращается.

Она смотрит на меня. — Почему нет?

Я пожимаю плечами, убирая телефон обратно в карман, прежде чем он может зазвонить снова. — Я позвоню. Просто… не сейчас.

Это только наполовину правда, и мы обе знаем это.

Её выражение смягчается. — Мои тоже писали мне, — тихо признаётся она. — И родители Джуда. Я просто… не знала, что сказать. Особенно его маме. Она только что смотрела, как её сын убивает кого-то на видео.

Я снова смотрю на неё, затем тихо выдыхаю. — Последуй своему же совету, Эм.

Её губы сжимаются, будто она знает, что я прав, и это немного бесит её. Затем она кивает. — Хорошо. Это будут тяжёлые разговоры.

Я снова достаю телефон достаточно долго, чтобы отправить быстрое сообщение.

«Я позвоню через некоторое время. Люблю вас».

Эмма смотрит на меня, затем приподнимает подбородок. — Я проверю тебя позже. Убедись, что ты действительно позвонил им.

Тихий смех вырывается из меня. — Хорошо. Договорились.

Она бросает на меня последний взгляд, полный такой любви и понимания, что мне становится тепло.

Я поворачиваюсь, чтобы подняться наверх. — Я возьму пару минут, — говорю я ей. — Если собираешься проверить Джуда… просто не заходи пока.

Она кивает. — Поняла.

Я поднимаюсь наверх без лишних слов. Дверь тихо скрипит, когда я открываю её. Хизер теперь проснулась, сидит в кровати, руки тянутся вверх над головой. Её карие глаза сразу находят меня, уставшие, но настороженные.

— Эй, Мика, — мягко говорит она.

В груди отпускает от звука её голоса. — Эй, блондинка, — отвечаю я, мой собственный выходит грубее, чем я ожидал. Я даже не пытаюсь притворяться, что я в порядке. Я пересекаю комнату и забираюсь в кровать позади неё, притягивая её спиной к себе, будто мне нужно заземлиться. Моя рука обхватывает её талию, лицо прижимается к её плечу, когда я вдыхаю её.

На секунду я думаю, что действительно могу, блядь, развалиться. Мысль о том, чтобы позвонить и обсуждать это дерьмо с родителями, пугает меня до чёртиков. Они всегда поддерживали меня, даже когда я был мудаком по отношению к ним. И я был. Я сожалею о каждом случае, когда был груб с ними или говорил, что они для меня просто кошельки, когда я употреблял. Они никогда не сдавались. Вместо этого они потратили тысячи долларов, пытаясь помочь мне.

Через некоторое время они наконец перестали. Мама думала, что я умру. Сказала папе, что я умру.

Я так сильно люблю их, блядь.

Хизер шевелится в моих руках, её рука поднимается, чтобы накрыть мою. — Ты в порядке? — мягко спрашивает она.

— Ага, — шепчу я в её кожу. — Я в порядке.

Это автоматический ответ, и я думаю, она чувствует это. Её пальцы переплетаются с моими, мягко сжимая.

Я закрываю глаза, цепляясь за этот маленький тихий момент, пока могу. Я не знаю, как долго я лежу с закрытыми глазами, слушая, как дыхание Хизер снова выравнивается, чувствуя медленный подъём и опускание её груди против моей

— Воспоминание ~

Холодный воздух Чикаго наполняет лёгкие в ту секунду, когда я открываю дверь, даже ранней осенью. Вероятно, будет дерьмовая, ледяная зима. Прекрасно.

Я запираю заднюю дверь бара, ключи звенят в руке, неоновая вывеска мерцает за мной, когда последние сотрудники выходят. Моя смена затянулась. Всегда затягивается в пятницу вечером. Обслуживать кучу пьяных мудаков за барной стойкой.

— Эй, подожди.

Я оглядываюсь через плечо и вижу Дженну, бегущую ко мне, её каштановые волосы собраны в небрежный хвост, щёки раскраснелись от холода и суеты закрытия. Она улыбается, как всегда. — Думал, ты уже ушёл, — говорю я, засовывая руки в карманы куртки.

— Не без тебя, — легко отвечает она, вступая в шаг рядом со мной. — Ты всё ещё должен мне за то, что я прикрывала твои столы на прошлой неделе.

Я тихо смеюсь. — Я купил тебе выпивку.

— Это не одно и то же, — парирует она, толкая меня плечом.

Я не спорю.

Мы проходим несколько кварталов до моего места, она говорит о чём-то, что случилось раньше вечером, о каком-то клиенте, который оставил чаевые монетами и плохим настроением. Я слушаю достаточно, чтобы отвечать в нужные моменты, но мой разум уже где-то в другом месте.

Считаю минуты.

К тому времени, как мы добираемся до моей квартиры, я уже чувствую это под кожей. Этот низкий, беспокойный зуд, который начинается в венах и распространяется наружу, вибрируя через всё. Я отпираю дверь и толкаю её, входя в тусклое, тесное пространство, которое пахнет застоявшимся дымом и едой на вынос.

— Дом, милый дом, — бормочу я.

Дженна тихо смеётся, снимая обувь, уже устраиваясь поудобнее. — Всё равно лучше, чем у меня, — говорит она, падая на диван. — Чувствую, что Себастьян — серийный убийца. Иногда иметь соседей круто. Но если попадётся странный, это отстой.

Я фыркаю от этого, бросая телефон на диван рядом с ней. — Закажи пиццу, — говорю я ей, наклоняясь, чтобы поцеловать её в мягкие губы. — Я приму душ.

Она ухмыляется мне, уже тянется за пультом. — Не торопись.

— И эй, — добавляю я, кивая на небольшой запас на столе. — Можешь покурить, если хочешь.

Её карие глаза слегка загораются. — Не откажусь.

Я даю ей полуулыбку, затем поворачиваюсь и направляюсь в ванную, закрывая за собой дверь и задвигая замок. Как только он щёлкает, всё меняется.

Тишина смыкается.

Зуд внезапно успокаивается. Это странная вещь, которая происходит, когда ты знаешь, что сейчас получишь дозу. Твоё тело расслабляется, потому что мозг говорит ему: «облегчение близко».

Я наклоняюсь над раковиной на секунду, впиваясь пальцами в край, глядя на своё отражение. Я выгляжу… нормально. Уставший, может быть. Немного измотанный. Но как бармен, который всегда не спит допоздна, это логично, что я выгляжу так. Ничто не выдаёт человека, который разваливается.

Вздох срывается с меня. Я сказал ей, что хожу на собрания и пытаюсь завязать. Моя челюсть сжимается, когда я отвожу взгляд. Затем я двигаюсь. Мои руки не трясутся, когда я достаю всё и готовлю с лёгкостью.

Достаточно. Вот правило. Достаточно, чтобы притупить остроту. Достаточно, чтобы сгладить всё, чтобы никто не заметил. Чтобы я мог сидеть на этом диване и смеяться над любой тупой передачей, которую она смотрит, и притворяться, что я, блядь, в порядке. Я перетягиваю руку, моё дыхание уже замедляется, когда предвкушение подкрадывается.

Игла входит, и всё затихает.

Моя голова откидывается, глаза закатываются, когда тепло разливается быстро и тяжело по венам, заглушая шум, зуд, постоянную, блядь, потребность, которая разрывала меня изнутри с девятнадцати лет.

Блядь. Облегчение.

Я медленно выдыхаю, моё тело расслабляется, когда я пережидаю ещё секунду, достаточно долго, чтобы погрузиться в это, не позволяя этому утянуть меня полностью. Я говорю себе, что контролирую ситуацию, но я знаю, что нет. Не по-настоящему. Но по крайней мере я не отключаюсь.

Я быстро убираюсь, мою руки, плещу воду на лицо, будто этого достаточно, чтобы стереть то, что я только что сделал. И следующие десять минут я стою под горячей водой с закрытыми глазами, чувствуя, как вода скользит по телу. Героин просачивается сквозь вены, медленный и сиропный, погружая меня в тяжёлую усталость. Так, как мне нравится.

Так, как мне нужно.

К тому времени, как я отпираю дверь, моё выражение снова нейтрально. Моё тело расслаблено так, что может сойти за расслабленное и совершенно нормальное. Я возвращаюсь в гостиную, и Дженна свернулась на диване, смеясь над чем-то по телевизору. Jersey Shore. Громко, хаотично и нелепо. У неё в одной руке кусок пиццы, в другой косяк, дым вьётся в воздух через приоткрытое окно рядом.

— Вот ты где, — говорит она, оглядываясь на меня с усмешкой. — Ты пропускаешь драму.

— Не хотелось бы, — бормочу я, падая рядом с ней.

Она протягивает мне косяк без вопросов.

Я беру его, поднося к губам, глубоко вдыхая, накладывая один кайф на другой, пока всё не сливается воедино.

Дженна придвигается ближе, когда я откидываюсь, прижимаясь ко мне. Моя рука автоматически ложится ей на плечи, пальцы скользят в её волосы, медленно перебирая их.

Она довольно гудит. Пять месяцев. Вот сколько это длится. Пять месяцев лёгкого смеха, поздних ночей, общих смен, тихих утр, когда она решает остаться.

Она хорошая девушка. Милая, терпеливая, хочет всего — дома, образования, брака, детей. Честно, такая девушка, которая могла бы спасти мою жизнь, если бы я позволил. В груди слегка сжимается от этой мысли. Потому что она не спасёт меня. Я знаю это. Думаю, я всегда это знал. Я убегал от той ночи годами. Мои родители даже не знают, что заставило меня делать это. Я не хочу, чтобы кто-то когда-либо знал.

Мой взгляд скользит к телевизору, наблюдая за мерцающими огнями клуба.

Дженна снова двигается, прижимаясь ближе, её пальцы легко впиваются в мою рубашку. — Уютно? — спрашивает она своим милым голосом.

Я смотрю на неё. — Ага, — тихо говорю я. И я имею это в виду, в этот момент, когда я версия себя, которая может существовать только с героином, текущим в крови. Я не выздоравливаю. Я просто становлюсь лучше в том, чтобы скрывать это. И я не думаю, что кто-то сможет вытащить меня из этого.

~*~

Мои глаза открываются, потолок надо мной снова встаёт на место, тепло тела Хизер заземляет меня, её дыхание всё ещё мягкое и ровное передо мной. Но моя грудь чувствуется

Я разбил её сердце в тот день.

Я крепче сжимаю Хизер не думая, прижимаясь лицом к её плечу снова. Я больше не там. Я не причиняю боль этой женщине. Не сейчас. Никогда, блядь.

Я никогда не рассказывал Джуду, что случилось и почему я начал употреблять наркотики. То, от чего я убегал все эти годы, надеясь, что это никогда не вернётся, чтобы укусить меня. Особенно сейчас, с этой красивой женщиной, которая меняет мою жизнь.

Глава 16

ЭММА ИСТОН

Мой телефон не переставал загораться с тех пор, как видео вышло прошлой ночью. Он лежит экраном вниз на стойке, вибрируя о дерево в маленьких, безжалостных всплесках, которые никогда не дают мне достаточно времени подумать, прежде чем приходит следующее. Мне не нужно смотреть, чтобы знать, что это они.

После того как я сказала Майку ответить на звонок раньше, я поняла, что мне нужно просто встретиться с этим лицом. Чужая травма? Я могу справиться с этим. Моя собственная? Чёрт. Это труднее, чем я когда-либо думала. Делает ли это меня плохим терапевтом? Кем-то, чьи советы не стоит слушать? Вероятно.

Я смотрю на экран, решая отправить родителей на голосовую почту. Я позвоню им после того, как поговорю с родителями Джуда сначала. Я нахожу контакт его мамы и нажимаю «позвонить», прежде чем успеваю передумать.

— Алло? — Голос Рейчел доносится на третьем гудке, и он такой хрупкий, что у меня сразу сжимается горло. — О, слава богу, ты позвонила.

Я сажусь на край кровати. — Привет, — выдавливаю я.

Наступает тишина, затем другой голос вмешивается, ближе к телефону. — С ним всё в порядке? — Аларик. Он звучит так, будто не спал. — Мы видели видео, Эмма.

Тошнота поднимается по горлу. — Я знаю, — тихо говорю я. Говорить с его родителями об этом, наверное, самое болезненное, что мне пришлось сделать.

— Это правда? — сразу спрашивает Рейчел. — Эмма, пожалуйста, скажи мне, что это не он. Что это смонтировано или… или вырвано из контекста.

Моя хватка на телефоне крепчает. Я смотрю через спальню, будто ожидаю, что он стоит там и слушает. Но его нет. И от этого у меня болит живот. Мне приходится лгать им всем сейчас. По крайней мере, пока мы не сможем опередить это. — Он… — начинаю я, затем останавливаюсь, потому что слова кажутся бесполезными. — Мужчина на видео не мёртв. — Ложь. — Но Джуд действительно ввязался в драку. И теперь он получает помощь. Мы в Москве.

Это единственная правда, которую я могу им предложить сейчас. Я чувствую себя дерьмово.

— Мой мальчик… — Голос Рейчел ломается. Её мир рушится сейчас, а я лгу ей. Да, её сын — убийца. Он убил много людей. Но это только уничтожило бы её без того, чтобы он был хотя бы в безопасности и вдали от всего этого.

Тогда я слышу другой голос на заднем плане. — Мам, дай мне поговорить с ней.

Шорох, затем звук того, как кто-то берёт трубку. — Эмма? — Ванесса.

Моё горло мгновенно сжимается по-другому. Я не разговаривала с ней, по-настоящему, с тех пор, как мы с Джудом расстались. Она уехала в колледж и начала карьеру ветеринара в Портленде незадолго до нашего разрыва. — Привет, — мягко говорю я.

Она выдыхает, звуча запыхавшись. — Скажи мне, что он не… такой, — шепчет она. — Пожалуйста. Скажи мне, что… что мой брат не сделал этого.

Я сжимаю губы, пытаясь найти слова, которые не разобьют её дальше. — Он не тот, кем они его выставляют, — осторожно говорю я. — Но он тоже не в порядке.

Тишина.

Затем тише: — Я знала, что что-то не так, когда он перестал отвечать на мои сообщения.

Мои глаза щиплет. Он всегда был очень близок с Ванессой в детстве. — Он не переставал заботиться, — быстро говорю я, потому что это важнее всего. — Он просто… не в стабильном состоянии сейчас. Он восстанавливается после чего-то очень серьёзного, Ванесса.

Линия снова затихает, будто все трое сидят с этим. Но затем я слышу, как голос Ванессы затихает, когда она плачет.

Я закрываю глаза, слёзы текут по щекам. — Мне жаль.

Голос Аларика вмешивается. — Эмма, он безопасен для нахождения рядом? Не подвергай себя опасности.

Я выравниваю дыхание. — Меня бы здесь не было, если бы я думала, что он опасен в этом смысле сейчас, — честно говорю я, осторожно подбирая каждое слово. — Но он болен. Он… на стадии восстановления, под наблюдением. — Я прочищаю горло. — Когда он сможет, я скажу ему позвонить вам, хорошо?

— Хорошо, — дрожаще выдыхает Рейчел. — Он знает о видео?

— Да, — говорю я.

Ещё одна пауза. Затем она говорит то, что бьёт меня в живот.

— Я не знаю, как забыть это.

В груди болезненно сжимается. Я тоже.

Голос Аларика смягчается, но всё ещё полон беспокойства. — Эмма… просто… пожалуйста, не дай ему исчезнуть от нас полностью. Скажи ему, что мы любим его и что мы никогда не сдадимся.

Моё горло сжимается так сильно, что почти больно говорить. — Я скажу ему, — шепчу я.

Когда я вешаю трубку, тишина, которая следует, почти удушающая. На мгновение я просто стою, телефон всё ещё в руке, слушая, как все говорят внизу. На этот раз мои родители. Я скажу им ту же ложь и надеюсь, что они купятся.

Глубокий вдох, Эмма.

Моё тело истощено, но мой разум не желает заткнуться. Он продолжает прокручивать всё, что было раньше. У него был тяжёлый день, он почти ничего не ел. Я так и не зашла к нему. Никто из нас не заходил, кроме Майка, который дал ему вторую дозу за день. И разговоры с обоими нашими родителями истощили меня. Я ненавижу лгать людям, даже если это во благо. Это всё равно оставляет пятно на моей душе.

Я медленно вдыхаю, успокаивая дыхание так, как меня учили тысячу раз. Я знаю, что не смогу уснуть. Я смотрю на телефон, видя, что почти час ночи.

К чёрту.

Пол холодный под ногами, когда я двигаюсь к двери, осторожно открывая её, прежде чем тихо спуститься вниз. Двери в спальни подвала закрыты, Нико и Киран мирно спят за ними. Я позволяю своему взгляду скользнуть к мониторам, и

Я опускаюсь на диван без звука, устраиваясь в подушках, пока мои глаза остаются прикованными к экрану, изучая каждую деталь. В наблюдении за ним во сне есть что-то, что приносит мне такое утешение. Я любила смотреть на его спокойное, спящее лицо. Иногда я смотрела на него, просто наслаждаясь его теплом, слушая его дыхание.

По крайней мере, он не так сильно страдает, как раньше. Субоксон, должно быть, облегчил часть этой боли. Я смотрю на него ещё несколько секунд, позволяя себе существовать в темноте, позволяя себе видеть его без немедленного желания реагировать. Но в этом тихом, хрупком моменте мой разум уносится.

— Воспоминание ~

Я снова в солнечном свете, где воздух пахнет скошенной травой и тёплым летним вечером. Джуд сидит под старым деревом на переднем дворе моих родителей, тем, у которого огромные, широкие корни пробиваются сквозь землю. Его гитара лежит на бедре, когда он смеётся. Его голова запрокидывается, когда он намеренно берёт неправильный аккорд, просто чтобы заставить меня вздрогнуть, и когда я бросаю в него сосновую шишку, он ловит её в воздухе, даже не глядя. Он знает меня так хорошо, придурок.

— Давай. Попробуй ещё раз, — говорит он, всё ещё смеясь. — Это не так много аккордов. Я покажу тебе снова.

— Я пыталась, — спорю я, падая рядом с ним на траву. — В следующий раз, когда будешь смеяться надо мной, я запущу в тебя камнем.

— Ты просто плоха в этом.

— Я не плоха в музыке, — говорю я, протягивая руку к гитаре, будто собираюсь забрать её у него. — Ты просто одержим тем, чтобы выпендриваться.

Это заставляет его улыбнуться шире. Эта мальчишеская, сокрушительная улыбка, которая всегда казалась предназначенной только для меня. — Всё в порядке, детка. Мы созданы, чтобы творить по-разному. — Он придвигается ко мне, касаясь плечом моего, и на мгновение мир кажется маленьким в лучшем смысле. Будто ничего не существует за пределами этого клочка зелени и его, и того, как моё сердце спотыкается каждый раз, когда он смотрит на меня так. Некоторые говорят, что первая любовь никогда не длится. Но они никогда не встречали нас. Они не знают, что я сделала бы для него всё.

Я люблю его всем, что у меня есть.

Он снова начинает перебирать струны, мягче на этот раз. — Ты смотришь как маньяк, — говорит он, не поднимая глаз.

— Нет.

— Да.

— Я наслаждаюсь видом. Подай на меня в суд.

Это наконец заставляет его посмотреть на меня. И снова та мягкость, которую он никогда не показывает никому другому. Прежде чем я успеваю передумать, я тянусь к нему.

— Эмма… — начинает он, но я уже притягиваю его ближе.

Он позволяет гитаре наклониться, забытой в траве. Его руки сразу находят мою талию, радость взрывается во мне. Дерево позади меня, когда он кружит меня, направляя обратно, не отрывая взгляда. Мои плечи прижимаются к грубой коре, когда я отодвигаюсь к ней. Мои пальцы тянут траву, когда он ползёт вперёд, раздвигая мои ноги.

— Это плохая идея? — спрашиваю я, хотя не отодвигаюсь.

Его дыхание касается моего рта, когда он отвечает задыхающимся шёпотом. — Вероятно.

Но он не останавливается. Его поцелуй тёплый и мягкий сначала, полный признательности и любви, прежде чем углубляется. Но когда я извиваюсь под ним, я чувствую, как напрягаются мышцы его рук. Мои пальцы инстинктивно впиваются в его рубашку, притягивая ближе, будто есть куда ближе. Его руки опираются по обе стороны от меня, удерживая меня между ним и деревом.

Через мгновение его руки на моей талии, дёргая меня вниз, так что моя спина теперь лежит на траве, а он нависает надо мной. В нетерпеливом движении он тянется между нами, чтобы задрать моё платье выше бёдер.

— З — здесь? — спрашиваю я, рот приоткрыт против его, когда мы дышим друг другом.

Он отвечает поцелуем, погружая два пальца внутрь. Я выгибаюсь от земли от немедленного растяжения, задыхаясь против его губ. Я совершенно безумна по нему. Готова утонуть полностью. Счастлива. Кроме Хизер, Джуд — мой лучший друг. Он видит меня иначе, всегда предлагая любовь и поддержку для всего, что кажется стрессовым в моей жизни.

Он — спокойное море в центре урагана. Лёгкий ветерок, приносящий облегчение палящему солнцу.

Он… всё.

Он стонет, погружая пальцы глубже, мой взгляд мечется, чтобы убедиться, что наш забор действительно слишком высок, чтобы соседи могли видеть. Часть меня даже не заботится об этом. Я влюблена.

Я возюсь с его пряжкой ремня, теряясь в его запахе, его прерывистых стонах и его тепле. Всё кажется застывшим и идеальным. Но затем я слышу характерный звук машины моей мамы.

Мои глаза распахиваются. — Нет, — выдыхаю я в его губы, уже смеясь, потому что знаю, что сейчас будет.

Он стонет, будто тоже знает.

Мы разрываемся достаточно, чтобы увидеть друг друга. Его лоб на мгновение касается моего, мы оба дышим быстро и чувствуем себя более живыми, чем когда-либо.

— Это была не твоя мама, — бормочет он.

— Это она.

Он закрывает глаза, будто изо всех сил пытается держаться. Единственный раз, когда я вижу, как Джуд теряет себя, — когда он поклоняется мне.

Мы встаём, и на секунду он держит меня между собой и деревом. Наконец он выдыхает, неохотно опускает руки и поднимает гитару с травы, будто ничего не случилось.

Но его пальцы касаются моих, когда он встаёт. Безмолвное обещание, что мы закончим начатое позже.

— Я должен помочь ей с продуктами, — говорит он, уже идя задом наперёд, будто не хочет уходить, но знает, что должен.

— Ты такой добрый, — кричу я ему.

Он усмехается через плечо. — Позже, — говорит он. — Будь готова, детка.

А затем он исчезает за углом дома, чтобы встретить мою маму, оставляя меня с сердцем, таким полным, что оно могло бы взорваться осколками света. Конечно, мы двое безумных влюблённых. Но я никогда не была так уверена в чём-то в своей жизни.

Никто никогда не мог быть Джуда.

~*~

Я тяжело сглатываю, слёзы готовы пролиться при этом воспоминании. Эта версия его не исчезла. Не может быть.

Мой взгляд обостряется, когда я снова смотрю на экран, не только с горем или памятью, но с клиническим знанием распознавания паттернов и отслеживания реакций. Его нервная система перекалибруется. Каждая дрожь, каждое вздрагивание, каждый момент, когда он не борется со мной, — шаг вперёд, каким бы маленьким он ни выглядел. И если мы сделаем

Тогда мы сможем вернуть его.

Я поднимаюсь с дивана, мои движения бесшумны, когда я подхожу к мониторам немного ближе, изучая его. Где-то под страхом, горем и памятью о том, что у него отняли… всё ещё есть что-то, за что стоит бороться. Что-то, ради чего стоит сжечь мир дотла. Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, когда приходит ясность.

Я не теряю его.

И я, блядь, убью любого, кто причинит ему боль снова.

Я двигаюсь к лестнице, уже планируя следующий шаг, уже погружаясь глубже в эту новую версию себя, которая не вздрагивает от того, что нужно сделать.

Потому что женщина, которой я была? Она любила его.

Но женщина, которой я становлюсь? Она будет бороться за него как чёрт, даже если потеряет части себя на этом пути.

Глава 17

МАЙК ПРЕСКОТТ

Когда я открываю глаза, Хизер снова повернулась ко мне. Это прекрасное существо, которое выбрало меня, из всех людей. Я целую её в плечо.

Она тихо напевает, внезапно прижимаясь задницей к моему уже твёрдому члену.

Тьфу.

— Спокойно, блондинка, — стону я.

Она делает это снова с другим милым звуком, и мои пальцы сжимаются на её бедре.

Я вздыхаю, осторожно двигаясь, и она издаёт маленький протестующий звук, когда я отодвигаюсь. — Я слышал, как Адела ругалась раньше, — шепчу я.

Это вызывает у неё сонный смех. — Она всегда ругается, — говорит она, голос густой ото сна.

— Ага, — говорю я, наклоняясь, чтобы слегка укусить её плечо, просто чтобы услышать, как она снова мягко смеётся. — Всё равно пойду проверю, что происходит. Посмотрю, лучше ли Джуду сегодня. — Я проверяю время на телефоне. — Ему понадобится доза примерно через час.

Она потягивается, одна рука выскальзывает из-под одеяла. — Я спущусь через минуту.

Я киваю раз и встаю, натягивая спортивные штаны и толстовку, уже сосредоточенный на том, какую катастрофу Адела, вероятно, обнаружила до завтрака. С зевотой я иду по коридору и вижу, что дверь Эммы приоткрыта. Быстрый взгляд — внутри пусто.

Хм.

Я стою там ещё секунду, надеясь, что эта чёртова женщина не сделала ничего безрассудного. Поэтому Адела была взволнована раньше?

Чёрт.

— Конечно, — бормочу я под нос. Я не трачу время на раздумья. Я уже знаю, куда она пошла.

Внизу я вижу Рэйфа и Аделу, уже проснувшихся за обеденным столом, с кофе в руках, Адела склонилась над ноутбуком.

Рэйф поднимает взгляд, когда я захожу. — Она внизу, — говорит он до того, как я успеваю спросить.

Я замираю.

— Диван в подвале.

Я выдыхаю через нос и не утруждаю себя ответом. К тому времени, как я добираюсь до лестницы в подвал, я вижу её свернувшейся на диване перед мониторами, будто она просто… уснула, глядя на него.

— Эмма, — тихо говорю я.

Она вздрагивает, моргая, глядя на меня с усталостью в карих глазах. Её теперь короткие тёмные волосы до плеч, определённо, потребовали привыкания с тех пор, как Адела их подстригла.

— Я думал, ты пошла спать, — добавляю я.

— Так и было, — говорит она.

Я подхожу ближе, на мгновение взглянув на мониторы, затем снова на неё. — Ты спала здесь?

— Да. — Она садится, протирая глаза. — Я пыталась вернуться в кровать, но потом снова оказалась здесь.

Я вздыхаю. — Эмма.

Она наклоняет голову, изучая меня иначе, чем обычно. — Я в порядке, — говорит она. За этим нет никаких эмоций, что немного беспокоит меня.

Я провожу рукой по волосам. — Тебе не следует быть здесь одной.

— Я не была одна, — говорит она, уже снова обращая внимание на экран. — Киран и Нико были в своих комнатах на случай, если что-то случится.

— Я не это имел в виду, — говорю я, подходя немного ближе теперь.

Она наконец снова смотрит на меня, и что-то в моём желудке меняется. Потому что она другая. Я помню, как видел, как она боролась за жизнь в больнице с синдромом разбитого сердца, а теперь она смотрит на меня с новой уверенностью. Мне всё ещё не нравится, что она была здесь одна, потому что легко зайти туда в тот момент, когда видишь, что он в любом состоянии отчаяния.

— Он сейчас стабилен, — спокойно говорит она. — Кажется, ему лучше, чем вчера. Субоксон помогает ему.

— Ага, я дам ему ещё. — Я смотрю на мониторы и вижу, что он мирно отдыхает. Слава богу.

— Я рада, что он принял его.

— Тебе не нужно следить за ним каждую секунду дня, — шепчу я. — Я не хочу, чтобы ты приняла спонтанное решение зайти туда одна и поранилась. Он опасен.

Это наконец заставляет её взглянуть в сторону коридора, ведущего в комнату Джуда. — Я не пойду туда безрассудно, — говорит она, её голос ровный. — Знаешь… мне было трудно понять, как пережить всё это. Я так заботилась о Джуде, что позволила ему сказать мне, что он справляется.

Я сажусь рядом с ней, опираясь предплечьями на колени, слушая. Я знаю, что она имеет в виду. Я сделал то же самое, блядь, и ненавижу себя за это.

— Я так привыкла помогать другим через их собственное дерьмо, — продолжает она, и я не могу сдержать лёгкую усмешку от того, как она теперь больше ругается. — Я никогда не осознавала, что Джуд — моя слабость. Я не знала, как справляться с его болью. Его травмой. Я чувствовала себя слишком близкой к нему, но всё равно хотела поступить правильно по отношению к нему, относиться к нему, как к своим пациентам. — Она мягко выдыхает. — Я застряла в своей голове, Майк. Я всё делала неправильно.

— Я понимаю, почему ты так поступила, — говорю я ей. — Это не совсем нормально — пытаться ориентироваться в таком с кем-то, кого… — Я замолкаю, затем качаю головой. — С кем-то, кого ты так сильно любишь.

Она кивает раз. — Именно. Мне просто нужно сместить фокус. Хизер была той, кто заставил меня это увидеть. — Её глаза снова скользят к коридору, задумчиво. — Я могу использовать то, что знаю, чтобы найти его в темноте. Но мне нужно быть той, кого он любит, чтобы вытащить его. У меня есть навыки, которые очень полезны для того, через что он прошёл.

В груди сжимается от этого, потому что я знаю, что она имеет это в виду. В ней больше нет сомнений или колебаний. — Это, чёрт возьми, хороший способ сделать это, — тихо говорю я.

Она улыбается и кладёт голову мне на плечо. И тогда меня осеняет, ясно как день. Это больше не страх или отчаяние.

Я уже знаю, кто это, ещё до того, как достаю телефон. Поскольку ублюдок любит общаться таким образом, даже если мы просто внизу. Я смотрю на экран ещё секунду, просто обдумывая всё между мной и Эммой сейчас.

Она поднимает голову, замечая перемену в моей позе. — Что?

— Рэйф, — говорю я, поднимаясь на ноги. — Он зовёт нас наверх.

Она встаёт со мной, уверенно стоя на ногах, и в том, как она держится, есть уверенность. Я восхищаюсь этим мгновением, пока она идёт впереди меня. К тому времени, как мы входим в гостиную, все остальные уже там.

Рэйф у журнального столика, одна рука опирается на него, его внимание приковано к ноутбуку рядом. Адела сидит перед ним, пальцы зависли над клавиатурой, будто она задумалась. Киран развалился в кресле, настороженный, несмотря на позу, а Нико стоит у окна, скрестив руки, наблюдая за всем, не говоря ни слова. Хизер и Адриана сидят на диване.

На противоположных концах, конечно. Хизер не фанат Адри, и я не виню её.

Рэйф поднимает взгляд, когда мы входим. — Хорошо. Закрой дверь.

Один этот тон говорит мне, что это не мелочь. Я прохожу дальше в комнату, Эмма входит рядом, и дверь за нами закрывается.

Адела поворачивает ноутбук так, чтобы мы все могли видеть экран, и то, что на нём, сразу заставляет мой желудок скрутиться.

— Какого хрена это? — спрашиваю я, потому что у меня действительно нет ни малейшего понятия, на что я смотрю. Это слои кода, папки, логи… целая система, которая сбивает меня с толку.

— Это то, к чему мы смогли получить доступ, — говорит Рэйф. — Один из оставшихся путей Нолана.

Эмма наклоняет голову. — Доступ как в…

— Как в то, что мы можем это видеть, — отвечает Адела. — Но это всё, что мы можем сделать.

Я хмурюсь. — Что значит «это всё»?

Она нажимает что-то на экране, открывая более глубокий слой файлов. — То, к чему нам нужно получить доступ, заблокировано за пределами стандартного шифрования. Это условно, с привязкой к триггерам.

Рэйф кивает раз. — Помните ту прекрасную структуру «мёртвого человека»?

Чёрт.

Я вздыхаю, проводя рукой по лицу. Большая часть этого дерьма звучит как другой язык.

Адела прокручивает снова, и на этот раз это яснее. Есть изображения, транзакции, видеожурналы и временные метки.

Джуд.

Каждая версия его, которую они заставили существовать, задокументирована как улики.

Эмма не реагирует так, как я ожидаю. Я наблюдаю за ней краем глаза, ожидая, что она сломается, отвернётся, прижмёт руку к груди, как обычно.

Рэйф тоже замечает, но не комментирует. — У нас нет пароля, необходимого для безопасного изменения или удаления чего-либо, — продолжает он. — Без него любая попытка вмешательства активирует протокол выпуска. Адриана, есть шанс, что ты знаешь его?

Она сразу качает головой. — Нет. Он держал это отдельно. Всегда.

Киран бормочет что-то под нос.

— Как вам удалось удалить вещи Нолана раньше? — спрашиваю я. — Но не это?

Рэйф отвечает быстро. — Потому что это было до Алексея. Он укрепил всё после. Вот как выглядит осознание того, что ты по уши в дерьме.

— Могу засвидетельствовать, — шепчет Адриана. — К концу он его боялся.

Я смотрю на экран, пытаясь осознать реальность этого.

Мы нашли файлы.

И мы всё ещё ничего не можем сделать, блядь. Потому что если мы сделаем что-то не так, это может активировать выпуск обоих.

Эмма снова говорит, её голос тихий, но ровный. — Тогда мы пока не пытаемся ничего удалять.

Взгляд Рэйфа переключается на неё, заинтригованный. — Что ты предлагаешь, дорогой терапевт?

Она не смотрит на него. Её глаза остаются на экране. — Мы изучаем это, — говорит она. — А затем демонтируем безопасно. Мы не можем рисковать тем, чтобы выставить Джуда больше, чем Алексей уже выставил.

— Дайте мне проверить кое-что в сети Алексея, — напевает Адела под нос, пододвигая к себе другой ноутбук. — Его система раньше блокировала меня. Но я думаю, что смогу… — Она останавливается, её пальцы зависают над клавиатурой, полностью неподвижные.

— Что? — спрашивает Нико, подходя ближе.

Адела не отвечает сразу. Её глаза сужаются, сканируя что-то глубже в системе. — Это странно, — шепчет она.

Рэйф наклоняется над ней. — Определи «странно».

Адела нажимает на другой файл. Этот открывается мгновенно. Изображения появляются на экране, чётче на этот раз.

Мои зубы сжимаются. — Я думал, ты сказала, что это заперто.

— Так и было, — медленно говорит она. Её пальцы двигаются снова, быстрее, извлекая метаданные, логи, фоновую активность. Её выражение меняется. — Нет, — бормочет она под нос.

— Что? — настаиваю я.

Адела откидывается, глаза всё ещё прикованы к экрану. — Это ловушка-приманка, — тихо говорит она. — Ублюдок установил это идеально для нас. Должно быть, сделал это только сегодня ночью.

Рэйф замирает, его рука лежит на спинке её стула.

Нико подходит ближе. — Ты уверена?

— Да. — Её голос становится резче, сосредоточеннее.

— Ловушка-что? — спрашиваю я, мой пульс внезапно ускоряется. Они обеспокоены. Это, блядь, плохо.

Адела вздыхает. — Эти файлы слишком доступны. Время отклика неправильное. И посмотри на это… — она указывает на маленькую строку кода, скрытую в углу. — Встроенные протоколы отслеживания. Если мы углубимся без правильной изоляции, это пометит активность.

— Помечает кому? — спрашивает Хизер.

Адела не поднимает взгляда. — Алексею, конечно.

Челюсть Рэйфа сжимается, он поворачивается к нам, чтобы лучше объяснить. — Так что, по сути, если мы продолжим давить…

— Мы рискуем не только активировать механизм «мёртвого человека», — перебивает Адела. — Мы рискуем сказать Алексею, откуда именно идёт попытка доступа. Несмотря на защиту моей фирмы.

У меня падает желудок. — Он узнает, что мы здесь, — бормочу я.

— Или достаточно близко, — подтверждает она.

Голос Эммы прорезается. — Значит, он знает, что вы внутри?

Адела медленно кивает. — Знает где. И он наблюдает за нами. Но пока наше физическое местоположение всё ещё защищено. Но если я слишком много возьмусь за его систему, это может измениться.

Я провожу рукой по волосам. — И что, мы просто сидим и ничего не делаем? Он победил нас?

Адела наконец поднимает взгляд. — Нет, — говорит она. — Мы изолируем ловушку. Затем выпотрошим систему по частям, не активируя её.

Боже, у меня болит голова от одного этого дерьма.

Рэйф смотрит на неё долгую секунду, затем кивает раз. — Осторожно. Нико, твой опыт с системой Алекса Бреттива пару лет назад пригодится. Помоги ей.

Он кивает. — Да, босс.

— Кто это? — спрашивает Хизер, наконец подавая голос.

— Мёртв, — ровно говорит Адела, сосредотачиваясь

— О.

Эмма тихо выдыхает рядом со мной.

Я смотрю на неё, и она уже смотрит на меня.

— Уверена, мы все согласны, — говорит она, — что если кто-то попытается снова причинить боль Джуду…

Мои глаза сужаются, когда я вижу холод, ползущий в её выражение.

— Мы убьём их, блядь.

Я киваю. — Ты, блядь, права, Эм.

Адела тихо выдыхает, расправляя плечи, когда её пальцы возвращаются к клавиатуре. — Хорошо, — бормочет она. — Нам понадобится время. Но давайте работать, джентльмены. — Она смотрит на Кирана, Нико и Рэйфа. — Я взломаю это дерьмо, так или иначе.

Теперь это поле боя. И что бы мы ни сделали дальше…

За нами следят.

Глава 18

ЭММА ИСТОН

У дома появился свой ритм, даже если он построен на напряжении, истощении и миллионах чашек кофе. Клянусь, Рэйф, Нико или Киран ходили в продуктовый магазин только потому, что у нас закончились запасы. Мы все движемся с целью, а не с паникой, даже если Алексей продолжает нас искать. Адела и Нико едва отрываются от своих экранов. Рэйф переключается между мониторами и телефоном, отслеживая движение, которое мы не видим. Кроме того, он помогает Майку, Хизер и мне с Джудом. Майк спит, когда может, и наблюдает за Джудом, когда не может. Адриана бродит между комнатами, время от времени предлагая небольшие комментарии. Даже навещает Джуда пару раз. Он, кажется, знаком с ней так, что это больно. Но я понимаю. Он не любит её.

А что делаю я?

Я иду к нему. Снова и снова.

Когда я вхожу в комнату Джуда, я вижу, что он больше не прикован к кровати, не полностью. Оковы всё ещё рядом, но Майк принял решение дать ему контролируемую свободу передвижения днём. Это одновременно и проверка, и риск, учитывая, что он всё ещё иногда возвращается в обусловленное состояние. За этим всегда тяжело наблюдать.

Когда я вхожу, он не смотрит на меня сразу, но и не вздрагивает.

Это новое.

Я осторожно закрываю за собой дверь, сохраняя движения медленными и предсказуемыми для него. — Привет.

— Привет. — Это тихо, но я принимаю это и сажусь в деревянное кресло напротив него, а не на кровать на этот раз. Я хочу дать ему пространство.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я.

Он пожимает одним плечом, будто полное пожимание требует больше усилий, чем он готов отдать. — Лучше. Всё ещё… странно.

— Ломка?

— Ага. Даже с лекарством моё тело скучает по героину. Особенно когда оно начинает проходить. — Он проводит рукой по затылку. — И просто… всё остальное.

Я киваю.

Мы сидим в тишине несколько секунд, но теперь всё по-другому. Он всё ещё выглядит уставшим и тихим, но больше не боится собственных движений. Его взгляд на мгновение скользит ко мне. Он задерживается дольше, чем в прошлый раз. Затем исчезает.

Но по крайней мере это случилось.

Во второй раз он медленно расхаживает у края кровати. Когда я вхожу, его плечи автоматически напрягаются. Это не агрессивно… это скорее инстинктивно. Я так сильно ненавижу это. Он перестаёт ходить, и я перестаю двигаться. Мы оба замираем на несколько секунд.

— Эй. Я не причиню тебе боли.

Его челюсть сжимается. — Я знаю. — Но его тело пока не до конца верит в это. И это нормально, потому что мы учим его.

— Я могу уйти, если хочешь, — добавляю я. — Если у тебя тяжёлый день.

Он качает головой раз. — Нет. Просто… не подходи слишком близко.

— Хорошо.

Я остаюсь на месте, в нескольких футах.

Мы существуем так какое-то время, разговаривая отрывисто, а не полноценными беседами. Он спрашивает, какой сегодня день. Я говорю ему. Он спрашивает, как дела у Майка и Хизер. Я говорю ему, что они влюблены.

Тогда он улыбается. Это первый проблеск чего-то настолько знакомого, что у меня сердце замирает. — Я знал, что так и будет.

В третий раз он сидит на кровати, когда я вхожу. И на этот раз… он смотрит на меня. Ненадолго, но достаточно долго, чтобы я увидела конфликт сейчас отчётливо.

Мышца дёргается на его челюсти. Его пальцы дёргаются на бедре. Его дыхание слегка меняется, будто что-то внутри пытается отреагировать, и он сдерживает это. Но он не отводит взгляд сразу.

Он борется с этим.

— Я горжусь тобой, — мягко говорю я.

Его взгляд опускается после этого, будто слова действительно задели его. — Этого недостаточно, — бормочет он.

— Почему?

Он качает головой. — Потому что я не чувствую, что делаю что-то.

— Делаешь, — говорю я. — Ты выбираешь не реагировать. Не причинять мне боль.

Он медленно выдыхает. — Чувствуется, будто я просто сижу здесь, пытаясь не сойти с ума. Это бесит, потому что я знаю, что ты не угроза. Я знаю, что я… — он замолкает, его взгляд падает на пол.

— Я знаю, — говорю я ему.

Это заслуживает взгляда. Он краток, но реален. — Я… я не могу сказать, делаю ли я это ещё. Или я просто сломан навсегда.

Наступает момент на следующий день, когда всё почти идёт наперекосяк. Он снова расхаживает. Его руки проводят по волосам, затем падают, затем сжимаются по бокам, будто он не знает, что с ними делать. Его дыхание рваное.

— Ты продолжаешь смотреть на меня так, — внезапно рявкает он.

Я не вздрагиваю. — Как?

Он издаёт резкий, безрадостный выдох, качая головой, когда отворачивается от меня до того, как я успеваю уловить его выражение. — Как будто я всё ещё… я. — Его голос срывается на последнем слове, разочарование прорезает его. — Я не я, Эмма. Блядь. — Он проводит рукой по рту, снова расхаживая. — Это не помогает, что ты делаешь. Ты не вернёшь меня, и ты должна это принять.

Слова попадают именно туда, куда он хочет. Они ранят. Но я не показываю этого. Он просто злой и страдающий.

— Я могу принять это, — тихо говорю я, даже когда моё сердце сжимается. — Но ты также должен принять тот факт, что я люблю тебя. — Я делаю медленный вдох, заземляясь, прежде чем продолжить. — Я никуда не уйду. Я не сдамся. Я не перестану любить тебя, кем бы ты ни был сейчас. Или кем, по-твоему, ты стал. Я тоже меняюсь.

Его плечи напрягаются от этого, его спина всё ещё повернута ко мне. На секунду я думаю, что он полностью закроется. Вместо этого он поворачивается.

И выражение его лица хуже.

— Ты видела видео, — говорит он, его голос грубый, почти хриплый. — Ты знаешь, что я сделал. — Его челюсть сжимается, тьма мелькает за его глазами. —

В груди болезненно скручивается. — Это не было…

— Это был я, — перебивает он, громче теперь. — Это были мои руки. Я, блядь, забил того человека до смерти. — Его голос ломается, но он продолжает, будто ему нужно сказать это вслух, иначе это съест его заживо. — Я стрелял в людей. Я зарезал людей, и я даже не знаю, что они, блядь, сделали. И знаешь что? — Он скалит зубы. — Иногда это приносило удовольствие.

Тишина, которая следует, достаточно тяжёлая, чтобы я чувствовала его боль.

— И это был не твой выбор, — говорю я, твёрже на этот раз.

Всё его тело, кажется, ослабевает, руки с силой проводят по волосам. — Блядь, — бормочет он, его голос падает, трескается под тяжестью. Он снова отворачивается от меня, расхаживая. — Я не могу…

Он не заканчивает.

— Всё в порядке, — шепчу я. — Джуд, всё в порядке.

Его дыхание сбивается, но он не говорит мне уйти.

К следующему дню он задаёт вопрос без подсказки. Это застаёт меня врасплох.

— Что они делают наверху? — спрашивает он, его глаза устремлены куда-то в пол.

— Адела и Нико? — уточняю я мягко.

Он кивает раз.

Я пересаживаюсь в кресле, подгибая одну ногу под себя, обдумывая, сколько сказать, чтобы не перегрузить его. — Они пытаются взломать систему Алексея, — объясняю я. — Не просто грубой силой… они сначала картируют её. Каждый слой, каждый триггер. Там встроен механизм «мёртвого человека», так что если они нажмут не туда… — я замолкаю, мягко выдыхая. — Всё будет обнародовано.

Его челюсть сжимается, но он не поднимает взгляда. — Конечно.

— Они отслеживают, как она структурирована, — продолжаю я, немного тише теперь. — Рэйф и Киран помогают выявлять паттерны и то, как Алексей мог построить её, основываясь на том, как он действует.

Джуд издаёт тихий, безрадостный выдох. — Удачи.

— Они продвигаются, — говорю я.

— Им лучше, — бормочет он, его голос грубее теперь. — Он не любит, когда его игнорируют. Он сделает показательный пример, если подумает, что теряет контроль над ситуацией.

Проблеск беспокойства скручивается в моём желудке, но прежде, чем я успеваю ответить, раздаётся тихий стук в дверь. Она открывается через секунду. Рэйф заходит, его присутствие сразу заполняет пространство без необходимости говорить. Киран задерживается сразу за ним, тише, наблюдательный, как всегда. Я заметила, что он спокойнее, чем Нико.

— Всё в порядке? — спрашивает Рэйф, его взгляд скользит между нами.

Я тихо выдыхаю. — О, идеальный тайминг.

Его бровь слегка приподнимается, забавно.

— Джуд как раз спрашивал, над чем вы работаете, — говорю я, легко жестикулируя. — Я вроде объяснила, но не думаю, что у меня хорошо получается.

Рэйф хмыкает раз, шагая дальше в комнату, засовывая руки в карманы, обдумывая, как ответить. — Простыми словами, — начинает он, его тон плавный, но точный, — мы пытаемся понять архитектуру, прежде чем коснуться чего-то важного. Алексей построил не просто систему; он построил ловушку, кажется.

Взгляд Джуда на мгновение поднимается, затем снова отводится.

— Есть многоуровневые триггеры, — продолжает Рэйф. — Некоторые привязаны к попыткам доступа, другие к поведенческим паттернам. Адела нашла то, что выглядит как вторичный шифровальный цикл, вложенный в первый. Каждый раз, когда мы приближаемся к чему-то значимому, это перенаправляет нас. — Лёгкая усмешка касается его губ. — Умно и раздражающе, да. Но не несокрушимо.

Киран переминается у дверного косяка. — Они оба смотрят на тебя так, будто у тебя три головы, босс.

Я закатываю глаза. — Когда дело касается этого кодового дерьма, нам нужно всё простыми словами.

Голова Джуда резко поворачивается ко мне.

Рэйф усмехается. — Твоя девушка теперь ругается.

Губы Джуда слегка дёргаются на мгновение, прежде чем он возвращается к текущему разговору. — Ты пытаешься перехитрить психопата, который построил систему.

Улыбка Рэйфа становится острее на долю. — Да.

Тишина опускается на секунду. И я отстранённо осознаю, что смотрю. Потому что сидя там, в тусклом свете комнаты, они выглядят опасными и красивыми так, что кажется несправедливым при данных обстоятельствах. Рэйф — весь контроль и уверенность, будто он уже на три шага впереди игры, которую никто до конца не понимает. И Джуд, любовь всей моей жизни, повреждённый, но с более сильным сердцем, чем кто-либо, кого я когда-либо знала.

Два самых привлекательных мужчины, которых я когда-либо видела.

Моё внимание возвращается к Джуду. — Они разберутся, — говорю я тише. — Нам просто нужно дать им время.

Джуд не отвечает сразу. Но он и не отмахивается.

— Ты думаешь, Алексей выложит ещё одно видео с тобой? — спрашивает Рэйф, скрещивая руки.

Джуд наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени. — Вероятно. И могу сказать тебе прямо сейчас, что ни одно из них не является, блядь, хорошим, чувак.

Глава 19

ЭММА ИСТОН

Мы все собрались за обеденным столом впервые за долгое время, не сгорбившись над ноутбуками, не расхаживая по гостиной и не глядя в мониторы. Рэйф настоял на перерыве и каким-то образом превратил это в полноценный стол с мясом, сырами, свежими фруктами и крекерами. Это приятно, честно. Чувствуется, будто он устраивает вечеринку, а не прячет нас в отдалённом домике, пока за нами охотится психопат.

Адела прижалась к его боку у стойки, улыбаясь чему-то, что он шепчет ей. Нико и Киран всё ещё наполовину работают, даже сейчас, с тарелками перед собой, но их внимание разделено. Это самое близкое к нормальному, что у нас было за неделю.

Я задерживаюсь у стола на мгновение, прежде чем направиться к дивану, где сидят Адриана и Майк. Она свернулась в углу, тарелка на колене, а Майк наклонён вперёд с локтями на бёдрах, говорит достаточно тихо, чтобы не разносилось.

Я улавливаю конец того, что он говорит, когда подхожу, и это почти… нежно. Что странно для него, когда дело касается её.

Адриана поднимает взгляд, когда замечает меня, и дарит маленькую улыбку, которая не доходит до глаз. — Привет.

— Привет, — отвечаю я, усаживаясь рядом. Мои пальцы свободно обхватывают край тарелки, но я не ем. В последнее время у меня нет аппетита. На секунду я просто слушаю, как они заканчивают разговор о том, как Джуд чуть не ударил Нолана в лицо, а ей пришлось вмешаться, чтобы предотвратить эпическое наказание.

Затем я смотрю на неё. — Что ты будешь делать после всего этого? — выпаливаю я.

Майк наклоняет голову, будто не ожидал такого направления, но Адриана… замирает. Это тонко, но достаточно, чтобы её взгляд опустился. — Не знаю, — говорит она через мгновение, голос тише. Она двигает тарелку, будто ей нужно занять руки. —

В том, как она это говорит, есть что-то, что не даёт покоя. Почти звучит так, будто у неё уже есть ответ, который она не хочет произносить вслух.

Я смотрю на Майка, замечая сдвиг в его выражении. Это быстро, но это есть. Он не выбирает комментировать то, что она сказала. Мои брови сходятся. Я не могу это пропустить. — Что ты…

Мой телефон звонит, и это громко. Каждый разговор обрывается на полуслове, каждый смотрит в нашу сторону. У меня падает желудок до того, как я смотрю на экран, потому что почему-то я уже знаю. С глотком я переворачиваю телефон в руке.

Неизвестный номер.

Но он не неизвестен.

Взгляд Майка мгновенно впивается в мой.

— Алексей, — говорю я.

Мои пальцы чувствуются холоднее, чем должны, когда я провожу по экрану, чтобы ответить, поднимаясь на ноги, даже не осознавая этого полностью. Комната смещается вокруг меня, все теперь смотрят, ждут. Я не включаю громкую связь сразу.

— Алло? — говорю я, заставляя голос оставаться ровным.

— Эмма Истон. — Его голос до жути гладкий, отчего у меня мурашки по коже. А русский акцент только добавляет.

Я закрываю глаза на полсекунды, прежде чем снова открыть их. — Алексей.

Рэйф оказывается рядом, беззвучно приказывая включить громкую связь.

— Ты избегаешь меня, — продолжает Алексей, почти забавляясь. — Игнорировать такого, как я, — не мудрая стратегия. Особенно когда у меня есть покупатель на тебя.

Я вздрагиваю и нажимаю громкую связь. — Мы были заняты, — ровно говорю я.

— Я в курсе, — отвечает он. — Вы были очень активны. Ломаете вещи, которые вам не принадлежат. Забираете то, что не ваше.

Моя хватка на телефоне крепчает. — Он не твой, — говорю я до того, как могу остановиться.

Мягкий смех эхом разносится из динамика. — Нет? — шепчет он. — Я помню это иначе. Я заплатил за него. Я владею им, маленькая сучка.

Тишина давит со всех сторон, когда его гнев вспыхивает.

Но я не отвечаю.

— Я сделаю это простым, — говорит он.

Моё сердце начинает биться быстрее.

— Я устраиваю вечеринку, — продолжает Алексей. — Очень публичную. Я только что её организовал. Я пришлю тебе детали.

Мой желудок скручивает.

Нет.

— Ты приведешь его ко мне, — спокойно говорит он. — И Джуд выступит. Затем он уйдёт со мной. А ты? Убирайся обратно в Штаты.

Дыхание Майка поверхностное, едва сдерживающее ярость.

Рэйф не двигается вообще, но он сосредоточен.

— А если мы не придём? — спрашиваю я, даже если боюсь ответа.

Пауза. Достаточно долгая, чтобы казаться намеренной. — Тогда я обнародую всё на вечеринке.

Каждый файл. Каждое видео.

Моя рука сжимается на боку.

— Ты видела отрывок, — продолжает Алексей, его голос почти снова разговорный. — Представь, что мир подумает, когда увидит остальное. Когда поймёт, кто он на самом деле.

Моё горло горит. — Он жертва, — рявкаю я.

— Нет, он любит убивать. Я видел это по его лицу. Он просто никогда не признается тебе в этом, — говорит Алексей, и веселья больше нет. — Он оружие, девочка. Которое я очень тщательно построил.

Пауза.

— Он там?

Мой пульс учащается. — Нет.

— Жаль.

Ещё одна пауза. Затем почти лениво он добавляет: — У тебя есть дедлайн. Мероприятие начинается через пять дней. Если вас там не будет, все узнают, кто такой Джуд. И они придут за ним.

Мои пальцы начинают трястись.

— О, и, — мягко говорит Алексей. — Я нашёл вас.

У меня падает желудок.

Голова Рэйфа резко поднимается.

Алексей продолжает. — Я точно знаю, где вы сейчас. Очаровательный маленький домик.

Тошнота подступает к горлу. Я смотрю на телефон в руке, в ужасе. Моё тело трясётся.

Чёрт, чёрт.

— Думаете, вы спрятались, — говорит он с тихим смехом. — Но вы зажгли себя, как только коснулись последнего слоя моей системы. Очень умная работа, кстати. Почти впечатляюще.

Мой рот открывается и закрывается, но у меня нет слов.

— И так как вы, кажется, так любите прятаться, — продолжает он, — я подумал, вам будет интересно узнать, что за вами наблюдают.

Моя кровь стынет, и я сразу нахожу ледяной взгляд Рэйфа.

— Люди уже там, — просто говорит он. — Снаружи вашего убежища. Но я терпелив. Мне нравится играть. Тем более что я знаю, что у вас нет на меня ничего.

Майк двигается рядом, и выражение Рэйфа становится жёстче.

— Не утруждайтесь искать, — легко добавляет Алексей. — Если вы их заметите, я заменю их. Убью их. Мне всё равно.

Я не могу говорить.

— Верни то, что моё, — цедит Алексей. — Или я отдам приказ убить каждого мужчину в этом доме и заберу вас, девочек, к Владу. Вас продадут как игрушек, используют до смерти. И Джуд навсегда будет знать, что его друзья либо мертвы, либо их накачивают наркотиками и трахают.

Линия обрывается. На секунду никто не двигается. Кажется, никто даже не дышит.

— Блядь, — бормочет Майк, проводя рукой по волосам, начиная расхаживать. — Блядь. Чёрт возьми, чёрт.

Рука Хизер прижата ко рту. Нико уже поворачивается, хватая ноутбук. Киран ругается под нос, разблокируя телефон. Адриана смотрит в пол, будто уже знала, что это произойдёт. Рэйф единственный остаётся неподвижным. Он думает, что делать. Но правда?

Мы в заднице.

Я не осознаю, что начала двигаться, пока уже не оказываюсь у лестницы. — Я спускаюсь, — говорю я.

Голос Майка сразу врезается позади. — Эм…

Я поворачиваюсь к нему. — Он должен знать.

Его глаза широки. — Я не останавливал тебя, — шепчет он, задыхаясь. — Я иду с тобой.

Я киваю. Мы не говорим больше, когда идём. Дом теперь ощущается иначе, когда мы знаем, что за нами наблюдают люди, которые планируют убить моих друзей. Продать нас, девочек, грёбаному торговцу. Я не позволю этому случиться. Я не знаю точно, как я, маленькая я, могу это остановить. Но я могу попытаться. Наше главное оружие здесь, но оно не работает должным образом.

Он нам нужен.

Хизер и Рэйф следуют за нами вниз, располагаясь у мониторов, пока Адела и Нико сосредотачиваются на немедленной задаче.

Пытаются взломать систему.

Рэйф на мгновение поднимает взгляд, и я даю ему взгляд, который говорит «не заходи, если я не понадоблюсь». Он понимает.

Майк задерживается у двери, когда я дохожу до неё. — Ты уверена? — шепчет он.

— Нет, — тихо признаюсь я. — Но мы должны сказать ему. Дай мне поговорить.

Замок щёлкает, и я вхожу.

Джуд стоит, когда я вхожу, похоже, он расхаживал.

— Алексей только что звонил, — говорю я.

Гнев и настороженность вспыхивают за его ореховыми глазами. — Что он сказал?

— Он устраивает вечеринку через пять дней. Он потребовал, чтобы ты сдался, или он обнародует всё,

Он снова начинает расхаживать, его хаотичная энергия отчаянно ищет выход.

— И он нашёл нас.

Его тело становится жёстким. — Что?

— Его люди наблюдают за нами. Сейчас. Так что либо мы сдаёмся, либо он обнародует всё и нападёт на домик.

— Он сказал, что продаст девушек, Джуд, — вмешивается Майк.

— Майк, — рявкаю я. Но слишком поздно.

— Нет. — Руки Джуда сжимаются по бокам. — Я говорил вам. Меня не должно быть рядом с вами. Ни с кем из вас. Просто отпустите меня. Как вы и должны были сделать с самого начала.

— Мне плевать, — сразу говорю я.

Это что-то разрывает, и он поворачивается ко мне, глаза теперь острые. — Тебе должно быть плевать, — говорит он, голос повышается. — Ты не понимаешь, кто я. Ты не понимаешь, что происходит, когда я теряю контроль.

— Я понимаю, — говорю я, шагая дальше в комнату. — И нам нужно, чтобы ты потерял этот контроль на ком-то другом.

Майк двигается позади меня. — Эмма…

— Хватит, — тихо говорю я, не оглядываясь.

Джуд смеётся раз, но в этом ничего нет. — Я не безопасен.

— Я никогда и не говорила, что ты безопасен, — отвечаю я.

Это ложится иначе. Его взгляд снова впивается в мои, и я вижу, что он нестабилен. — Тогда почему ты здесь?

— Потому что я выбираю быть здесь.

Майк шагает вперёд. — Джуд, просто — успокойся на секунду.

Но Джуд игнорирует своего друга. — Вам нужно уйти, — говорит он снова, тише на этот раз. — Обоим. Прежде чем…

— Прежде чем что? — перебиваю я, смелее, чем чувствовала себя когда-либо в жизни. У нас нет времени.

Он отрывает от меня взгляд, поворачиваясь спиной. Он не выносит зрительного контакта.

— Посмотри на меня, — требую я.

Я чувствую сдвиг в нём в тот момент, когда слова покидают мои уста. Он замирает на полпути. Его челюсть сжимается, будто моя просьба угрожает тому хрупкому состоянию контроля, за которое он держится.

— Нет, — говорит он сразу, голос низкий и напряжённый.

— Да, — повторяю я, тише на этот раз, но твёрже. — Сейчас.

Его взгляд на мгновение скользит к моему лицу, достаточно долго, чтобы что-то понять, а затем он снова отводит взгляд, будто это больно. Его плечи резко напрягаются, руки сжимаются по бокам, будто он физически сдерживает себя от реакции.

— Ты не хочешь этого, — говорит он почти тише. — Ты не хочешь, чтобы я смотрел на тебя так.

— Попробуй, — шепчу я.

Позади меня голос Майка становится напряжённее. — Эмма, это плохая идея. Он не в хорошем состоянии сейчас.

Но я не поворачиваюсь. Я не отрываю взгляда от Джуда. Потому что я тоже чувствую это теперь. То, как он держит себя силой, а не выбором. Пространство между нами начинает казаться нестабильным. Мурашки бегут по моим рукам.

Но я продолжаю. — Я сказала, посмотри на меня.

И тогда он двигается.

Это происходит так быстро, что моё тело реагирует до того, как разум успевает догнать. Секунду между нами есть пространство. А в следующую он сокращает его одним решающим шагом, который отбрасывает меня назад, пока мои плечи не ударяются о стену. Удар выбивает дыхание из лёгких со вздохом.

— Джуд… — рявкает Майк откуда-то позади, его голос резок от тревоги.

Но Джуд даже не слышит его. Всё его внимание сосредоточено на мне, его ореховые глаза — буря замешательства и чего-то темнее, чем я когда-либо видела в нём. На одну ужасающую секунду я думаю, что зашла слишком далеко. Его рука поднимается, его тело напряжено от нестабильной энергии, каждый мускул сжат под разбросанными татуировками, и страх пульсирует в моей груди, как ледяная вода.

Вот оно. Он ударит меня.

Обусловливание, которое они сделали, ложь, которую они посеяли обо мне, победили.

И я проиграла.

Но вместо удара его рука хватает мою челюсть. Его дрожащие пальцы впиваются в мою кожу, достаточно сильно, чтобы я поморщилась. Он заставляет мой взгляд подняться к его, и всё в нём останавливается. Его дыхание меняется, вырываясь через нос короткими, почти паническими всплесками, будто он готовится к чему-то ужасному. Боли, возможно? Или краху тех стен, которые они построили внутри него.

Его глаза ищут мои долю секунды, и я вижу всё — конфликт, узнавание и более глубокую, мучительную борьбу того, кто пробивается через всё, что с ним сделали. Борется за меня. Его хватка крепчает, а затем его рот врезается в мой с жаром, отчаянием и срочностью. Будто ему это нужно, и он ненавидит, что это так. Его губы знакомы, но чужды теперь, с грубостью, которой не было раньше.

Мой разум полностью пустеет. Чувствуется как Джуд, но не чувствуется. На одно сердцебиение я даже не могу осознать, что происходит. Его тело прижимается к моему, эта стройная, мускулистая фигура, о которой я мечтала, теперь прижимает меня к стене. Жар от него просачивается сквозь мою одежду, и лесной пожар вспыхивает внутри меня.

А затем я отвечаю на поцелуй. Потому что я скучала по этому.

По тому, как он чувствуется. По тому, как он на вкус. Мои руки дёргаются по бокам, будто я хочу схватить его, притянуть ближе, не дать ему снова ускользнуть, но я не решаюсь толкать его слишком далеко. Вместо этого я позволяю своим ладоням лежать на его груди, чувствуя быстрое биение его сердца через рубашку.

Его рука остаётся на моей челюсти, дрожа, когда его большой палец двигается, скользя по моей коже в медленной, бессознательной ласке.

Раньше он всегда так делал.

Мягкое поглаживание чуть ниже моей губы, когда он целовал меня, маленькая привычка, которая означала «ты моя». Воспоминание разрывает моё сердце. Его дыхание всё ещё неровное, почти безумное через нос, будто он в неверии или ждёт боли, которая никогда не придёт. Но он не останавливается. Если что, он погружается в это больше, прижимаясь ближе, его другая рука ложится на моё бедро. Он преследует что-то, чего не понимает, но не может отпустить.

Тихий стон вырывается из меня, и это, кажется, заставляет что-то в нём треснуть ещё больше. Он стонет в мой рот, и его поцелуй углубляется. Его язык раздвигает мои губы и кружится против моего, стремительно становясь более требовательным. Это голодно и заявляюще. Это битва между его обусловливанием и его сердцем, и его сердце побеждает. Я побеждаю.

Позади нас я слышу, как Майк ругается под нос.

Но это не имеет значения. Ничто не имеет значения, кроме этого. Ощущения его спутанных чёрных волос, когда мои пальцы наконец решаются перебирать их. Запах его кожи.

А затем он отрывается. Его рука падает с моего лица, когда он отступает на шаг, затем ещё, грудь тяжело поднимается и опускается, когда он делает неровные вдохи. Его взгляд теперь отказывается встречаться с моим, устремлён куда-то в пол, будто он боится того, что произойдёт, если посмотрит на меня снова. Его губы приоткрыты, припухшие от нашего поцелуя, и он выглядит полностью разрушенным.

Я остаюсь у стены, моё собственное дыхание нестабильно, когда момент обрушивается на меня. Мои губы чувствуются нежными, живыми. Всё моё тело вибрирует от эха его прикосновения.

Он только что поцеловал меня. После всего…

Он поцеловал меня.

Всё тело Джуда напряжено от сдерживания. Татуировки на предплечьях, кажется, выделяются больше на его покрасневшей коже. Когда он наконец говорит, его голос грубый. — Я не должен был этого делать.

Мой разум кружится, когда я смотрю на него.

— Нет, нет, — шепчет он, отворачиваясь от меня, проводя руками по волосам в лихорадочном, беспомощном движении.

— Джуд, — шепчу я, мои пальцы прикасаются к губам, всё ещё чувствуя фантомное давление его рта. — Ты… — Я замолкаю. Слова полностью покидают меня. Всё, что у меня есть, — стук сердца и боль в горле.

Когда я смотрю на Майка, его глаза широки, выражение — смесь шока и… жалости? Беспокойства?

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он.

Мои глаза снова обращаются к Джуду, теперь на максимальном расстоянии от меня в маленькой комнате, его спина почти касается противоположной стены. — Ага, я в порядке. — Я выпрямляюсь, отходя от стены, ноги чувствуются нестабильными. — Джуд?

Он не отвечает. Он сжимает челюсть так сильно, что она может треснуть. Его плечи сгорблены, поза защитная, будто он защищается от атаки. От меня.

Я должна уйти. Дать ему пространство. Позволить ему переварить взрыв, который только что произошёл внутри него.

Но я не могу.

Глава 20

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я не могу поверить, что поцеловал её. Всё моё тело вибрирует от желания сделать это снова, но я боюсь даже смотреть прямо на неё. Я не причинил ей боль. Слава богу. Но я не могу игнорировать тот факт, что хочу сделать это снова.

И в этом проблема. Потому что я не доверяю себе.

Она говорит моё имя, но я слышу её неправильно. Всё звучит приглушённо. В ушах звенит, и всё, на чём я могу сосредоточиться, — это её вкус, всё ещё ощущающийся на языке, воспоминание о её мягких губах против моих, прокручивающееся во вспышках, которые я не могу выключить.

Моё тело реагирует, даже если мой разум борется. Оно помнит её. Даже сейчас.

Во мне есть напряжённая, беспокойная энергия, которая скручивается, острая и сбивающая с толку, и слишком сильная одновременно. Она не соответствует панике в моей голове, не соответствует страху, царапающему рёбра. Она просто существует, будто какая-то часть меня отказывается забывать, что она для меня значит.

Я провожу рукой по лицу, пытаясь заземлиться, пытаясь вернуть всё под контроль. Когда я наконец заставляю себя поднять взгляд, он направлен не на неё. На Майка. И как раз тогда воспоминания начинают пробиваться.

Мы, много лет назад. Спящие на одном паршивом матрасе. Делящие всё, потому что у нас ничего не было. Ночи ломки, когда мы почти не спали, просто лежали, потея и трясясь. Или проверяя, не перестал ли дышать другой, когда мы приняли слишком много. Концерты. Хаос. Ночи, когда я возвращался с кровью на руках и усталостью в глазах.

И он всё равно остался.

— Майк, — хриплю я, встречая его голубой взгляд.

Его горло сжимается, он, кажется, улавливает энергию, на которой я сосредоточился. Я знаю, что он пытается понять, где я сейчас и не собираюсь ли я снова исчезнуть.

Не теряй этого. Не теряй, блядь, этого. И её.

Блядь.

Я хочу посмотреть на Эмму. Хочу. Но я боюсь того, что произойдёт, если я сделаю это снова. Боюсь, что то, что только что произошло, не остановится в следующий раз. Что я могу причинить ей боль вместо этого. Я почти сделал это, и мне потребовалось всё, чтобы не задушить её, блядь. Почему? Почему это так, блядь, трудно?

К счастью, она держится от меня на расстоянии.

— Тебе нужно, чтобы мы ушли? — тихо спрашивает Майк.

— Мы можем уйти, — добавляет Эмма.

Да.

Нет.

Господи Иисусе.

— У меня нет времени, чтобы поправиться сейчас, — говорю я, слова выходят грубо, когда реальность снова обрушивается на меня. Алексей нашёл нас. Его люди снаружи, наблюдают за нами. Угрожают людям, которых я люблю. — Прикуйте меня к стулу. Сейчас.

Лицо Майка искажается. — Что? Зачем?

— Я хочу попробовать это снова, — выдавливаю я, даже когда мои руки уже начинают трястись. — Мне нужно преодолеть это дерьмо.

Потому что если я не преодолею, я буду бесполезен. Хуже, чем бесполезен. Опасной обузой.

Тяжёлая пауза, прежде чем Эмма снова говорит. — Сегодня ты сделал большой шаг, Джуд. Алексей дал нам срок. Мы можем попробовать снова завтра.

Я тяжело выдыхаю через нос, пытаясь выдуть разочарование, давление, нарастающее внутри меня.

— Ты даже не смог снова посмотреть на меня, — мягко говорит она.

Это останавливает меня, потому что она права. Я не смотрел. Я сглатываю, горло сжато. Я едва мог контролировать это. Я чувствовал, как оно нарастает, этот срыв, этот жестокий край, который я больше не понимаю, будто моё тело собиралось выбрать что-то за меня. Будто я собирался причинить ей боль.

А затем я вместо этого поцеловал её.

— Всё в порядке, — говорит она, и я слышу, как её шаги отдаляются.

Что-то во мне реагирует мгновенно, и до того, как я успеваю остановиться, я заставляю голову подняться. Чтобы посмотреть на неё. И как только я это делаю —

Это обрушивается.

Стул. Оковы. Грёбаные провода, дубинки и кулаки. То, как они использовали её — само её существование — против меня, пока мой мозг не перестал отделять её от боли. Моё тело реагирует, даже если я пытаюсь бороться. Я вздрагиваю.

Её выражение меняется, едва заметно, и это разрывает меня так, как ничто другое. Я хочу извиниться и исправить это. Я хочу, чтобы всё вернулось, как было до того, как меня превратили в это —

Но что-то внутри меня всё ещё неправильно.

Смогу ли я когда-нибудь

Смогу ли я когда-нибудь прикасаться к ней, не готовясь к боли? Люблю ли я её так, как должен? Или это тоже сломано теперь?

Эмоция нарастает так быстро, что почти душит меня. Она чувствуется чуждой, подавляющей и слишком, блядь, большой после того, как я так долго ничего не чувствовал. Надежда. Страх. Оба, сплетённые в болезненный узел внутри меня.

Я отворачиваюсь, сильно закусывая щёку изнутри, просто чтобы держаться. — Блядь…

— Я скоро вернусь, — тихо говорит Майк.

Я киваю, но не доверяю своему голосу. Дверь открывается, затем закрывается, замок скользит на место с финальным, тяжёлым щелчком. И вот так я снова один. Запертый ото всех, потому что я, блядь, дикое животное, рядом с которым они нервничают.

Мои ноги подкашиваются, и я падаю на пол рядом с кроватью, локти на коленях, голова опущена, когда всё внутри меня начинает рушиться.

Я хочу защитить их.

Эта мысль пробивается яснее всего. Она сильнее любого страха или замешательства.

Почему они, блядь, спасли меня?

В груди болезненно сжимается, когда я делаю вдох, который не кажется достаточным. Они не должны были. Потому что теперь они часть этого. И я знаю, чем это кончается.

Они умрут.

Глава 21

ЭММА ИСТОН

На секунду я просто стою. А затем всё обрушивается сразу.

Я убираю руку и заставляю себя двигаться, шаг за шагом, пока коридор не уступает место гостиной подвала. Рэйф сосредоточен на мониторах с пустым выражением. Хизер стоит рядом, руки плотно обхватывают её, а Майк проходит мимо меня, уже глядя на экраны до того, как я успеваю заговорить.

Я ничего не говорю. Не думаю, что могу. Я просто следую за их взглядом, чтобы увидеть его.

Джуд сидит на полу у кровати, локти на коленях, голова опущена, будто тяжесть всего наконец придавила его вниз. Его плечи двигаются, сначала едва заметно, затем более отчётливо, и мне требуется секунда, чтобы понять, что я вижу.

Он плачет.

Моё сердце разрывается. Острая, ноющая боль расцветает прямо в центре груди, заставляя трудно дышать, когда я делаю шаг ближе к мониторам без намерения.

— Эй, — тихо говорит Майк.

Я не смотрю на него. Мои глаза остаются прикованными к экрану, к мужчине, который только что поцеловал меня так, будто голодал по этому… а теперь выглядит так, будто разваливается один на полу. — Я не должна была оставлять его, — шепчу я, мой голос едва держится. — Я должна была остаться. Я должна была…

— Эмма, — мягко говорит Хизер, подходя ближе, её рука находит мою руку. — Дать ему пространство сейчас — это хорошо.

Я качаю головой, даже если слышу её. — Я толкнула его, — говорю я, слова вылетают неровно. — Я заставила его посмотреть на меня. Я продолжала толкать и толкать, и… — Моё дыхание сбивается. — Он вздрогнул. Ты видела это? Он вздрогнул от меня.

Майк медленно выдыхает рядом, проводя рукой по волосам, глядя на экран. Его челюсть сжата, но голос ровный, когда он говорит. — После всего этого он всё равно поцеловал тебя.

Я проглатываю ком в горле.

— Он не причинил тебе боль, — добавляет Майк тише. — Это огромно, Эм. Ты знаешь это.

Я знаю. Но это не облегчает наблюдение. На мониторе Джуд трёт лицо, будто пытается собрать себя обратно, но его плечи всё ещё достаточно трясутся, чтобы выдать его.

Я чувствую присутствие Рэйфа рядом. — Это не неудача, — спокойно говорит он.

— Чувствуется как неудача, — шепчу я.

— Это не так, — отвечает он так же ровно. — Этот человек внутри только что пережил прямой триггер, сохранил достаточно контроля, чтобы не причинить тебе боль, а затем удалился от ситуации до эскалации. Ты позволяешь эмоциям управлять тобой, дорогой терапевт. Возьми себя в руки.

Я моргаю, зрение расплывается. — Он плачет.

— Да, — говорит Рэйф. — Потому что он осознаёт. Он знает, что почти сделал и чего хочет вместо этого. Этот конфликт — то место, где живёт восстановление. Это уродливо и больно. Но это необходимо.

В груди сжимается, когда я снова смотрю на экран. — Он думает, что причинит нам боль, — шепчу я. — Я вижу это. Он уже решил.

Голова Майка опускается, его голос грубый, когда он отвечает: — Ага. Я знаю.

Рука Хизер мягко сжимает мою руку. — Мы просто будем продолжать с ним. Если кто и сможет это сделать, так это вы.

Майк улыбается и нежно целует её.

Я делаю дрожащий выдох, мои глаза никогда не покидают монитор. — Я зайду снова завтра.

День тянется после поцелуя, и я не могу сосредоточиться ни на чём другом. Всё, о чём я могу думать, — тот момент… и как близко мы к тому, чтобы вернуть его. Техническая команда продолжала работать, описывая всё по пути, даже если я не могла полностью это понять.

— Теперь мы видим больше, — сказала мне Адела раньше. — Но это как смотреть сквозь стекло, которое мы не можем разбить. Это, блядь, раздражает. Каждый раз, когда мы приближаемся, система напоминает нам, насколько всё может быть плохо, если мы коснёмся не того.

Майк, Хизер, Адриана и я проверяли мониторы несколько раз, чтобы убедиться, что с Джудом всё в порядке. И, к счастью, так и было. К тому времени, как небо снаружи становится полностью чёрным, я оказываюсь в комнате Хизер, пока Майк даёт Джуду последнюю дозу субоксона за день.

Она сидит скрестив ноги на кровати, волосы собраны в небрежный узел, одеяло на коленях. Лампа рядом заливает всё мягким, золотым светом, от которого моё напряжение тает.

Я сажусь рядом, подтягивая колени, мои пальцы теребят край рукава толстовки.

— Значит, ты попробуешь снова завтра? — спрашивает она, голос мягкий.

Я киваю. — Ага.

Моё горло слегка сжимается, но я пробиваюсь через это. — Сегодня он контролировал себя, что потрясающе. — Я вздыхаю. — Если он хочет быть в ограничениях… мы будем работать с этим.

Хизер изучает меня секунду. — А если ему станет хуже? Более нестабильным?

Я ненавижу вопрос, но его стоит хотя бы признать. Я смотрю на свои руки. — Тогда Майк остаётся ближе. Мы сокращаем время. И… мы не так сильно настаиваем на зрительном контакте.

Она тянется, касаясь пальцами моих. — Ты делаешь это правильно, Эмма.

Я издаю маленький, безрадостный выдох. — Спасибо. Мне никогда не приходилось отменять что-то подобное раньше. В психологии ты изучаешь всякое дикое дерьмо. Но ты не знаешь, придётся ли тебе когда-нибудь использовать это.

Она тихо смеётся, звук затихает, пока мы сидим вместе. — Что ты думаешь об Адриане? — спрашивает она через мгновение.

Я не

— Майк сказал мне, что ей тяжело, — шепчет она, вставая, чтобы взять бутылку воды на комоде рядом.

Я пожимаю плечами, удерживаясь от «хорошо». — Представляю. Она многое пережила там. Она травмирована.

Хизер задумывается на мгновение. — Ты всё ещё ненавидишь её?

Я пересаживаюсь, натягивая одеяло, когда устраиваюсь в кровати. — Я хочу. Но не могу, — шепчу я. — Я не прощаю её за то, что она сделала. За то, как она способствовала его ситуации. Но я не… я не ненавижу её. — И именно тогда я осознаю это.

Она кивает, её взгляд устремлён на меня. — Ты лучше меня.

— Как бы банально это ни звучало, я узнала кое-что очень ценное за годы работы, — объясняю я. — Когда ты ненавидишь кого-то, это в конце концов причиняет вред только тебе. Они не чувствуют твоей ненависти круглосуточно. Они не знают, что они не дают тебе спать по ночам, когда ты представляешь, как сбиваешь их, блядь, грузовиком.

Она тихо смеётся.

— Мне пришлось отпустить это. Ради Джуда. И даже если я больше не обязательно ненавижу её, это только потому, что я выбрала себя. И его. Потому что мне нужно, чтобы он пережил это. — Я нахожу себя сидящей с моими чувствами к ней на несколько тяжёлых мгновений. — Я не знаю, какую версию его я увижу завтра.

Хизер не отвечает, и когда я смотрю в её сторону, она больше не смотрит на меня. Она стоит у тёмного окна, глядя в него.

— Что? — тихо спрашиваю я.

Она наклоняет голову, будто прислушивается к чему-то, чего не может расслышать. — Ты задумывалась о том, насколько близко они могут быть? — шепчет она.

Холод скользит по позвоночнику.

— Люди Алексея, — добавляет она, её взгляд всё ещё устремлён наружу. — Если он действительно знает, где мы… если он не блефовал…

Я следую за её взглядом, но снаружи ничего нет. Просто деревья и темнота.

— Они могут быть там прямо сейчас, — мягко говорит Хизер. — Просто… ждут. Наблюдают за домом. Считают, сколько нас. Изучают наши привычки. Возможно, даже облизываются при мысли о том, чтобы забрать нас.

Моё сердце бьётся быстрее, когда я думаю о том, что они следят за нами. — Хизер, прости. — Я не знаю, что ещё сказать. Жизнь моей лучшей подруги сейчас в прямой опасности, потому что мы здесь, чтобы спасти человека, которого я люблю. В идеальном мире они с Майком могли бы уехать вместе в закат.

— Ты можешь уйти, если хочешь, — продолжаю я, и она поворачивается ко мне. — Я не хочу, чтобы ты или Майк пострадали. Пожалуйста.

— Я никогда не смогу оставить тебя, — шепчет она. — Никогда, Эм. Я любила тебя вечно. Я не брошу тебя.

— Хватит, — шепчу я, но в этом нет настоящей резкости.

— Я серьёзно, — говорит она, голос твёрдый. — Мы выберемся из этого. Джуд никогда не переставал любить тебя раньше. Это не изменится.

Я обхватываю себя руками, внезапно осознавая, насколько тонкими кажутся стены, насколько дом открыт, несмотря на всё, что Рэйф сделал, чтобы запереть его. Я надеюсь, она права. Но зная то, что я знаю о том, через что он прошёл, с профессиональной точки зрения… возможно, он никогда не полюбит меня, как раньше.

— Я ненавижу не знать, — признаюсь я, мой голос тише теперь. — Я ненавижу сидеть здесь, пока Алексей там… дёргает за ниточки и думает, что сможет уйти от наказания за то, что причинил боль Джуду.

Хизер наконец снова смотрит на меня, её выражение мягкое, но серьёзное. — В этом суть, — говорит она. — Он хочет, чтобы ты была в смятении и представляла худшее.

Я киваю, хотя это не заставляет чувство исчезнуть. Но прежде чем я успеваю ответить, дверь открывается, и я почти подпрыгиваю.

— Привет, — Майк приветствует меня с улыбкой.

— Как он? — спрашиваю я, пересаживаясь, чтобы он мог забраться рядом.

— Ему лучше, — вздыхает он, потирая лицо. — Он более узнаваем, чем раньше, честно. Его ничего не триггерило, так что это хорошо. Он принял субоксон без проблем.

— Я рада, что он возвращается к нам, — говорит Хизер с улыбкой, толкая меня локтем, когда забирается в кровать. — Видишь? Мы его вернули.

Я кладу голову ей на плечо.

Майк ложится. — Останешься с нами сегодня, Эм?

Я думаю об этом, но мне слишком удобно сейчас, чтобы двигаться. — Ага, я не двигаюсь.

Хизер смеётся, притягивая меня вниз и прижимаясь к моей передней части, пока Майк устраивается у моей спины. Мы продолжаем говорить некоторое время, но мой разум уносится.

К рукам Джуда на моём лице и к тому, как он поцеловал меня так, будто не знал, как остановиться.

И как он вздрогнул после.

Глава 22

ДЖУД ГРЕЙВЗ

В комнате раздражающе тихо. Я не двигался с этого места на полу с тех пор, как Эмма и Майк ушли. Я ещё не готов лечь. Не думаю, что смог бы, даже если бы попытался, блядь. Кровать сейчас кажется слабостью. Будто сдаться или соскользнуть обратно в ту версию себя, в которой я то появлялся, то исчезал с тех пор, как меня вытащили из того места.

Или, может быть, я просто наконец снова здесь. Присутствующий.

Это осознание тяжело ложится на грудь, потому что прошло несколько дней, и большая часть из них не казалась реальной. Будто я смотрел чужую жизнь.

На вторую ночь здесь мне приснилось, что я мёртв.

И худшая часть… было тише, чем здесь. Это было не так уж плохо, честно.

Я вздыхаю и сижу неподвижно ещё мгновение, локти на коленях, глядя в никуда. Мои мысли не складываются правильно. Они приходят обрывками. Некоторые из них мои. Некоторые… нет. Кажется.

А затем мой взгляд скользит к деревянному стулу в углу, который Эмма использовала во время некоторых своих визитов. Моя челюсть сжимается, когда я поднимаюсь на ноги. Движение кажется медленным после того, как я сидел на полу неизвестно сколько. Я тащу стул по полу, звук скрежета бесит меня, и ставлю его в центр комнаты. Лицом к двери. Лицом к тому месту, где она

В животе скручивается от этой мысли, но я не останавливаюсь. Я опускаюсь на стул, мои руки ложатся на бёдра, заставляя себя оставаться неподвижным. Если я собираюсь это исправить, я должен встретиться с этим лицом.

Я должен встретиться с ней лицом.

Поэтому я делаю единственное, чему научился не делать за месяцы. Я закрываю глаза и представляю её. Не ту версию, которую моё тело хочет отвергнуть. Не ту, что связана с болью, проводами и командами, выкрикиваемыми на языке, который я не могу разучить.

Я пытаюсь представить её. Настоящую её, которая провела несколько летних сезонов, любя меня под орегонским солнцем. Я вижу, как она смеётся в моих руках, когда я прыгаю с нашей пристани в холодную воду. Я вижу солнечный свет, играющий в её волосах, когда мои пальцы после этого перебирают их. Её в доме моих родителей, усмехающуюся над моими подгоревшими блинами, будто это лучшее, что она когда-либо ела, даже если они были просто дьявольскими. Или улыбку её отца, когда я намекнул, что однажды женюсь на ней. Даже её широко раскрытые глаза, когда она смотрела на меня, чувствуя, как накатывает тревога. Я был нужен ей. Она хотела меня…

В груди сжимается.

Держись за это.

Не дай этому ускользнуть.

Но это ускользает. Я, блядь, знал, что так будет. Потому что как только её лицо проясняется в моём разуме, что-то ещё врывается за ним. Стул, оковы, электричество, бьющее током…

Я реагирую до того, как успеваю подумать об исправлении. Жестокое содрогание проходит через меня, плечи напрягаются, руки сжимаются так сильно, что ногти впиваются в ладони. Моё дыхание сбивается, будто я готовлюсь к удару, который никогда не придёт.

— Блядь…

Мои глаза распахиваются, и я резко вдыхаю, будто был на грани утопления. Здесь ничего нет. Ни проводов, ни голоса, ни грёбаной боли. Просто эта пустая комната и я. Но моё сердце колотится, будто я всё равно умираю. Я наклоняюсь вперёд, локти на бёдрах, заставляя себя оставаться здесь. Никаких побегов, мудак. Вгони её в свои вены так же, как ты вгонял иглы.

Снова.

Я должен сделать это снова.

Потому что завтра она войдёт в эту дверь, и я не хочу вздрагивать. Я не хочу смотреть на единственную женщину, которую когда-либо любил, как на то, что причиняет мне боль.

Я тяжело сглатываю и снова закрываю глаза.

Эмма. Просто Эмма. Я воссоздаю её медленно на этот раз, потому что если я потороплюсь, я снова потеряю её. Хорошо.

Дыши.

Что в ней я люблю?

Я думаю о том, как её голос смягчается, когда она произносит моё имя. Как её губы дёргаются, когда она пытается не смеяться над моей тупой хернёй. Или как она смотрела на меня раньше без страха, даже когда у неё были все основания бояться.

В груди ноет.

Держись за это.

Я заставляю это остаться, и на секунду… это работает. Мои плечи не напрягаются. Моё дыхание не полностью разваливается. Напряжение всё ещё есть, будто что-то хочет среагировать, но это не бьёт меня так же. Оно не исчезло полностью, но стало тише. Мои пальцы дёргаются на бёдрах, и я сосредотачиваюсь на этом вместо паники, пытающейся вернуться.

— Ты в порядке, — бормочу я под нос. — Ты в порядке. Она…

В безопасности.

Она в безопасности. Она должна быть в безопасности.

Со мной.

Мысль болит как ад, потому что я не знаю, правда ли это ещё. Моя челюсть сжимается, когда я пробиваюсь через это, заставляя образ вернуться на место, заставляя себя сидеть здесь и чувствовать это вместо того, чтобы убегать. Я думаю о ней у стены, смотрящей на меня, не испуганной и не отступающей, несмотря на то, что я был на грани потери контроля.

Она сказала моё имя.

Блядь, я люблю, когда она говорит моё имя.

Что-то сдвигается в груди, но на этот раз не остро и не болезненно. Нет, теперь это просто… тепло. Оно распространяется медленно, отталкивая панику и обусловливание. Оно проникает во всё тёмное дерьмо, которое случилось со мной, пытаясь затащить его обратно в ад, где ему место.

Моё дыхание выравнивается, и я открываю глаза. Комната вокруг меня не изменилась, но я чувствую, что изменился я… даже если совсем чуть-чуть. Я сижу там долгое мгновение, позволяя телу понять, что ничего не происходит. Что ничего не случилось. Мои руки ослабевают на бёдрах, мышцы успокаиваются.

Завтра, когда она войдёт, я не буду застигнут врасплох. Я уже буду здесь, встречая это и выбирая не причинять ей боль. Моё горло сжимается, когда я смотрю на дверь.

— Я держу тебя, — тихо говорю я.

Я не знаю, говорю ли это ей или себе. Может быть, обоим. Но я имею это в виду. Так что я буду сидеть здесь всю ночь, если придётся.

Глава 23

ЭММА ИСТОН

Моя рука прижата к груди, я пытаюсь успокоить бунтующее сердце. Я стою в коридоре прямо за дверью комнаты Джуда, и мне страшно. Майк стоит немного позади, руки скрещены, челюсть работает, будто он пережёвывает каждый возможный исход, который ему не нравится. Он очень защищает меня, когда дело касается Джуда. Он, вероятно, знает, что если Джуд причинит мне боль, он никогда не простит себя. Это, скорее всего, уничтожит его окончательно. Так что я понимаю, насколько критичен этот момент.

Особенно когда Алексей близок к тому, чтобы выбить нашу дверь. Он мог бы ворваться и забрать Джуда сейчас, но он ждёт вечеринки, чтобы повысить ставки. Это настолько публичное мероприятие, что гарантирует падение Джуда. Он станет разыскиваемым человеком, которого будут ненавидеть миллионы людей. Они уже, по сути, ненавидят его, и это разбивает мне сердце. Они просто не понимают, через какой ад он прошёл. Мне пришлось последовать совету Майка и удалить все социальные сети с телефона, потому что я не выношу того, что люди говорят о нём.

Хизер на диване, тихая, но готовая поддержать меня, как всегда. Рэйф прислонился к стене у мониторов, где Джуд уже проснулся.

Никто не говорит несколько секунд, пока я смотрю на дверь. До смешного обычная, с деревянной рамой. Ничто в ней не говорит о том, что по ту сторону находится человек, который может уничтожить меня.

Я сжимаю кулаки по бокам.

Я могу это сделать. Я могу вернуть его. Я просто должна быть женщиной, которая любит его всем, что у неё есть.

— Он стабилен, — наконец говорит

Рэйф смотрит на меня. — Он спрашивал о тебе раньше.

Я сглатываю, заземляясь так, как училась. Вдох. Выдох. — Хорошо, — мягко говорю я.

Взгляд Рэйфа скользит ко мне. — Тебе не нужно торопиться.

Я выдыхаю воздух, который почти становится смехом. Потому что правда в том, что здесь нет никакой спешки. Уже нет. Это накапливалось тысячами невидимых способов с того момента, как он посмотрел на меня так, будто хотел убить, и почти сделал это.

— Я не тороплюсь, — говорю я.

Моя рука поднимается к ручке, затем задерживается достаточно долго, чтобы почувствовать, как сердце бьётся о рёбра.

Позади меня Майк шевелится. — Будь осторожна, Эм. Мы будем здесь.

Я киваю. — Если я понадоблюсь, я подниму руки.

Хизер вздыхает, а Рэйф не двигается вообще.

Я делаю ещё один глубокий вдох, открываю дверь и вхожу.

Джуд сидит на стуле, руки связаны за спиной, расположен так, чтобы он был ограничен без боли. Он выбрал это, чтобы защитить меня. Его волосы всё ещё кажутся влажными после душа. На нём только джинсы и свободная чёрная рубашка, которая идеально сидит на его фигуре.

Мой пульс мгновенно учащается при виде красоты в нём, которая никогда не уходила. Если что, она стала острее, закалённая годами трудной жизни.

Его голова поднимается в тот момент, когда я вхожу, и наши глаза встречаются сразу. Это ударяет по мне так сильно, что я почти перестаю идти. Потому что это не избегание. Это не та вспышка паники, к которой я готовилась. Это прямое.

Моё горло сжимается от осознания того, что он готов так же, как и я.

— Эмма, — говорит он, голос хриплый.

Я дарю маленькую улыбку. — Привет, — выдавливаю я.

Его челюсть сжимается. — Подойди ближе, — говорит он.

На мгновение я колеблюсь. Он в ограничениях и не может причинить мне боль. Я буду в порядке. Я просто надеюсь, что он тоже будет. Я останавливаюсь прямо перед ним, достаточно близко, чтобы видеть напряжение в его плечах и то, как изменилось его дыхание.

Его глаза опускаются, затем снова поднимаются, будто он проверяет свои пределы, прежде чем заговорить. — Сядь со мной, — говорит он. — Ко мне на колени.

Мой пульс сбивается. Я снова смотрю на его руки, связанные за спиной.

Он замечает. — Поэтому я попросил их сделать это, — тихо добавляет он, почти будто пытается успокоить нас обоих одновременно. — Чтобы я не мог причинить тебе боль.

Пауза.

Затем тише: — Ты в безопасности.

Слова ломают меня совсем чуть-чуть, потому что я знаю, сколько ему стоит их произносить. Он всегда был моим безопасным местом, когда я боролась с тревогой. Знание того, что он теперь угроза для меня, должно убивать его изнутри.

Я киваю раз. — Хорошо, — шепчу я.

Осторожно я опускаюсь к нему на колени. Как только я это делаю, всё его тело напрягается. Это не похоже на панику или гнев, скорее на сдержанность. Его голова слегка опускается, глаза на мгновение отрываются от моих. Он заземляется где-то в другом месте, чтобы не потерять контроль. Я видела такое у своих пациентов.

Мои руки легко ложатся на его плечи, сначала неуверенно, затем успокаиваются, когда он не отстраняется.

Он выдыхает через нос. Медленно и контролируемо.

— Ты в порядке, — мягко говорю я.

Его горло двигается, будто он проглатывает что-то. — Не… не двигайся слишком быстро, — бормочет он.

— Не буду.

Это, кажется, немного успокаивает его. Он наконец снова смотрит на меня, но ещё не полностью в глаза. Он приближается к ним поэтапно, будто слишком много сразу всё ещё может сделать с ним что-то, когда я так близко.

— Говори, — говорит он. — Скажи мне что-нибудь хорошее.

Моё сердце сжимается. — Что-нибудь хорошее?

Он кивает раз. — То, за что я могу держаться, пока я это делаю.

На секунду я просто смотрю на него. На усилия. На то, как он сидит здесь, выбирая это, даже когда всё внутри него всё ещё скреплено остатками жестокого обусловливания. И я позволяю себе перестать быть осторожной так, как была осторожна дни. Я позволяю себе просто… быть с ним. Так, как я была бы, если бы мы просто сидели вместе, как будто ничего этого не случилось.

— Хорошо, — тихо говорю я. — У меня есть воспоминание о тебе…

Его взгляд слегка поднимается, и это обнадёживает.

Я слабо улыбаюсь. — Ванесса пыталась помочь тебе приготовить для меня в первый раз. Ты помнил, что моя любимая еда в то время были острые крылышки и картошка фри, — тихо хихикаю я от абсурдности этого. — Но когда я вошла, Ванесса опрыскивала плиту и тебя огнетушителем.

Звук вырывается из него, немного похожий на забавный смешок. — Этого никогда не было, — сразу говорит он, но в его голосе теперь что-то расслабляется.

— Это абсолютно было. Ты просто справляешься с отрицанием.

— Я не…

— Ты включил дымовую сигнализацию, потому что забыл, что заливать масляный огонь водой — ужасная идея. Твоя мама бегала как курица с отрубленной головой, когда поняла, что происходит. А твой папа? Он просто стоял и смеялся. А затем Ванесса обвинила его в том, что он худший человек в кризисной ситуации.

Его губы дёргаются. Это маленькое движение, но моя грудь разрывается при виде его.

— Вот ты где, — шепчу я.

Его глаза наконец полностью поднимаются к моим. И на мгновение комната снова сужается. Но на этот раз это чувствуется как… мир. — Это была вина Ванессы, — мягко говорит он.

— Нет.

Пауза. Затем, неожиданно, он издаёт тихий смех. Немного сломанный, будто он не привык больше существовать, но он здесь. И я чувствую это как сдвиг гравитации. Его плечи опускаются, дыхание выравнивается. Его глаза остаются на мне дольше, чем раньше, проверяя, учась, удерживая.

И когда тишина снова опускается, его взгляд скользит, совсем ненадолго, к моему рту. Это так тонко, что я почти думаю, что мне показалось. Но нет. Потому что я чувствую это внутри себя тоже. Что-то нарастает, и я не думаю. Я просто двигаюсь. Я наклоняю голову вниз, достаточно медленно, чтобы он мог остановить меня, если нужно, но никто из нас не делает ничего, кроме как остаётся на месте, пока я сокращаю расстояние между нами.

Мои губы касаются его мягко, неуверенно, будто ни один из нас до конца не верит, что это сработает. Его дыхание сразу сбивается о мои губы, и я чувствую его сдержанность, потому что он держит себя

Мои руки сжимаются на его плечах.

Его голова наклоняется, его губы прижимаются к моим так нежно, что у меня болит грудь. И когда он наконец углубляет поцелуй, это похоже на то, как будто что-то внутри него выдыхает, и звук, который он издаёт, зажигает лесной пожар в моей крови. Это почти всхлип.

Я чувствую это тогда.

Момент, когда старая программа пытается вернуться. Его плечи инстинктивно напрягаются под моими руками, и его дыхание сбивается. На полсекунды я думаю, что он может отстраниться. Но он не отстраняется. Вместо этого он заталкивает это вниз, его язык скользит по моему. И есть что-то такое дикое в том, что он даже не может прикоснуться ко мне. Он просто сидит под моим телом, его собственное — жёсткое и борющееся за контроль.

— Скажи мне, если я должна остановиться, — шепчу я ему в губы.

— Не останавливайся, Эмма, — выдыхает он. — Никогда, блядь, не останавливайся.

Так что я не останавливаюсь. Я целую его глубже, мои бёдра двигаются сами, прижимаясь к твёрдости, которая упирается в меня. И маленький всхлип вырывается из меня, когда я чувствую, как он отвечает, наше дыхание тяжёлое между поцелуями.

Когда мы наконец отделяемся, это не внезапно, как раньше, когда он вырвался от меня. Это медленно, неохотно, будто никто из нас не хочет останавливаться. Его лоб на мгновение касается моей щеки, его дыхание напряжённое, всё ещё борющееся с тем, что больше не имеет над ним полного контроля.

Когда он наконец отстраняется достаточно, чтобы посмотреть на меня, его глаза не опускаются на этот раз. Они остаются. Прикованы прямо к моим. Мои глаза горят от осознания того, что он выбирает, снова и снова, не позволять тьме забрать его. И в этой победе я целую его снова, сильнее на этот раз. Мне всё равно, видят ли они нас на тех мониторах снаружи, потому что я не могу остановиться.

— Эм, — хрипит он мне в рот. — Подожди.

Я замираю, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. Когда его глаза снова встречаются с моими, я чувствую, как напрягаются его плечи.

— Месяцами он причинял мне боль за то, что я смотрел на твоё красивое лицо, — шепчет он, моё сердце сжимается от уязвимости в его голосе. — Так дай мне удовольствие вместо этого. Пока я смотрю на тебя.

Я тяжело сглатываю, понимая, о чём он просит. Одна мысль посылает острый, жидкий жар прямо в мой центр. — Ты уверен? — Мой голос — сбивчивый звук. — Я не хочу… я не хочу зайти слишком далеко.

Его взгляд ищет моё лицо, даже когда дрожь проходит по его плечам. Его ореховые глаза тёмные, зрачки расширены от потребности, которая, кажется, пугает его так же сильно, как и поглощает. — Пожалуйста. — Слово рваное. — Мне это нужно. Мне нужна… ты.

Я проглатываю рыдание. Я скучала по его нежной душе с того момента, как он оставил меня на моём крыльце много лет назад. Он слишком добрый и чистый, чтобы проходить через то, через что его заставили пройти. Я киваю, и только тогда я понимаю, что мои руки дрожат там, где они лежат на его плечах. Я чувствую твёрдые мышцы под его рубашкой, жар его кожи, просачивающийся сквозь хлопок. Я закрываю глаза на мгновение, действительно наслаждаясь теплом, по которому так скучала.

Медленно я сползаю с его колен, мои колени чувствуются слабыми. Мои глаза на мгновение скользят, инстинктивно, к маленькому тёмному объективу камеры в углу. Он смотрит на меня, его дыхание поверхностное. Я помню, как он был нежен со мной в мой первый раз много лет назад. Он делал это медленно и проверял меня каждым движением. Он обеспечивал мою безопасность.

Моя очередь.

Я тянусь к краю рубашки, снимая её через голову медленным движением. Воздух прохладен на моей коже. Его взгляд выжигает путь от моих ключиц до пояса джинсов. Я расстёгиваю их, стаскиваю с бёдер, выхожу из них, пока не оказываюсь перед ним в одном белье.

Его челюсть сжимается, мышца дёргается на щеке.

Я зацепляю большие пальцы за кружево моих трусиков и стягиваю их, позволяя им упасть к ногам. Я полностью обнажена перед ним. Его взгляд скользит по моему обнажённому телу — изгибу талии, полноте груди. Он просто смотрит, его грудь поднимается и опускается с контролем.

Мои дрожащие пальцы идут к пуговицам его джинсов. Он просто смотрит на моё лицо, пока я расстёгиваю первую пуговицу, затем следующую, пока не могу ослабить ширинку. Я просовываю руку внутрь, и он резко вдыхает.

Я обхватываю его пальцами, освобождая. Он толстый и тяжёлый в моей руке, и собственнический трепет проходит через меня.

Он мой. Он всегда был моим.

— На колени.

Я замираю, приказ посылает удар по моей системе. Но я делаю то, что он говорит, и опускаюсь перед ним.

— Смотри на меня, — требует он, голос напряжённый.

Я поднимаю глаза к его. Конфликт там очевиден. Там паника, потребность, самоуничижение и любовь. Всё это кружится в ореховой глубине. Он держится за контроль последней нитью.

Я не даю ему времени передумать. Я наклоняюсь вперёд, мои губы приоткрываются, и я беру его в рот медленным, намеренным скольжением языка.

— Блядь… — Слово — рваный вздох. Всё его тело дёргается.

Я втягиваю щёки, всасывая, когда отстраняюсь, затем опускаюсь снова, принимая глубже. Сломанный стон срывается с его губ, его голова запрокидывается, открывая длинную, красивую линию шеи.

Я нахожу ритм, одна рука обхватывает его основание, другая лежит на его напряжённом бедре. Я принимаю его так глубоко, как могу, моё горло расслабляется. Я глотаю, сжатие заставляет его бёдра непроизвольно дёргаться.

— О, боже, — шипит он. И через несколько минут, когда я довожу его до исступления, он выдыхает. — Оседлай меня.

Приказ мягкий, но не оставляет места для споров. Я бы и не хотела. Он решает, как это будет. Поэтому я делаю, как он говорит, и встаю на дрожащие ноги. Его взгляд стал тёмным. Но на этот раз это не желание убить меня. Это похоть.

— Продолжай смотреть на меня, — выдыхает он.

Я смотрю. Я смотрю в его глаза, когда опускаюсь, принимая его дюйм за слегка болезненным дюймом. Его челюсть сжимается, когда я проталкиваю его глубже. Когда он полностью внутри, мы оба замираем. А затем я целую его снова, мои бёдра начинают медленную, мучительную езду. Он держит себя в руках, я вижу и чувствую это. Но когда его язык скользит по моему,

Мне нужен он.

— Ты в порядке? — шепчу я, мой голос дрожит.

Другой звук вырывается из него, который на этот раз похож на мольбу. — Продолжай. Блядь. Двигаться.

Он встречает мой ритм, его собственные бёдра поднимаются, чтобы входить в меня. Его рот находит мой в обжигающем, открытом поцелуе.

— Я скучала по тебе, — выдыхаю я в его рот, мои движения становятся безумными. — Я так сильно, блядь, скучала по тебе, Джуд.

Его глаза впиваются в мои, вспышка поглощает его выражение.

Но я запрокидываю голову, ногти впиваются в его плечи через рубашку. Я не могу видеть этот взгляд. Взгляд, который говорит: «Я бросил тебя, и мне жаль».

Я не могу.

Стоны вырываются из меня, мой оргазм нарастает, закручивается с каждым движением его внутри меня.

— Глаза на меня, — напоминает он.

Я заставляю свой взгляд вернуться к его. И теперь его глаза дикие, полные любви и страха. Его губы приоткрываются, удерживая мой взгляд. И затем я разбиваюсь. Мой оргазм взрывается, проходя через всё моё тело, сжимаясь вокруг него.

— Блядь, детка. — Его челюсть сжимается с грубым стоном, всё его тело трясётся, когда его разрядка обрушивается на него. Мои бёдра замедляются, когда я чувствую его пульсацию внутри. Его глаза никогда не покидают моих, удерживая меня в этом моменте чистого, уязвимого подчинения, пока он наполняет меня. Долгое мгновение мы остаёмся так, задыхаясь, лбами вместе, деля один воздух.

— Эмма, — говорит он, задыхаясь.

— Да?

Он облизывает губы, его взгляд падает на мой рот, затем снова на мои глаза. — Сними наручники. Пожалуйста.

Я смотрю в его красивые глаза, наконец видя в них моего Джуда. Мальчика, в которого я влюбилась. Мужчину, который всё ещё владел моим сердцем в Сисайде. И мужчину, которым он стал теперь. Рок-звезду. Убийцу. Грёбаного монстра в темноте. Все они сталкиваются в этом невероятном и красивом человеке, которым он является сейчас.

Я слезаю с него, снова взглянув на камеру позади, надеясь, что наши друзья хотя бы отвернулись. Затем я тянусь к ключу, оставленному на кровати, наклоняюсь вперёд и отпираю его. И как только наручники звенят, открываясь, он набрасывается на меня.

Джуд поднимает меня, будто я ничего не вешу, вбивая меня в комод. — Мне нужно больше, — рычит он, дёргая мои бёдра к краю и резко входя обратно в меня.

Глава 24

ДЖУД ГРЕЙВЗ

В тот момент, когда я снова вхожу в неё, у меня глаза закатываются в грёбаный череп. Её бёдра прижаты к краю комода, мои руки на ней, держат её широко раскрытой для меня, и я вхожу в неё так сильно, что старое дерево стонет под её весом. Каждый толчок сотрясает её тело. Я не могу войти достаточно глубоко. Я не могу, блядь, подобраться достаточно близко.

Её рука тянется вверх, пальцы путаются в моих волосах. Она тянет мою голову вниз, прижимая мой рот к своему. — Джуд…

Моё имя на её губах, этот сбивчивый, сломанный звук… это пробуждает во мне что-то дикое. Мои толчки становятся грубее, из неё вырывается маленький вскрик. Я не просто трахаю её. Я переобусловливаю себя. Они запрограммировали мой мозг видеть её лицо и чувствовать агонию. Так что я перепрограммирую его. Я смотрю в её глаза, пока сырое, животное, всепоглощающее удовольствие проходит через меня.

Моя рука скользит вверх по её бедру, по животу и сжимается на её горле. — Он никогда не забирал тебя у меня, — рычу я.

Алексей пытался.

Он, блядь, провалился.

Её руки взлетают, обе хватаются за моё запястье, и в мгновение, от которого сердце замирает, я вижу вспышку воспоминания — её испуганные глаза, когда я душил её раньше, когда программирование вцепилось в меня так глубоко, что я не мог бороться. Никогда больше. Мои губы врезаются в её, мои руки двигаются, чтобы лечь на комод по обе стороны от её головы. Я не могу позволить ей бояться меня когда-либо снова.

Я медленно выхожу, затем снова вхожу глубоким, катящимся толчком, от которого она давится вздохом.

Я забираю всё обратно. Каждое воспоминание, которое он испортил. Каждое прикосновение, которое он отравил.

Я убью его, блядь, за это.

Эмма всхлипывает в мой рот, и это отправляет меня в грёбаный перегруз. Контроль ломается. Я — чистый инстинкт, чистая потребность. Я отстраняюсь достаточно, чтобы посмотреть на её лицо, и моё тело замирает.

Удар. Как электричество. Острая, тошнотворная боль за глазами.

Нет.

Я качаю головой раз. Мои бёдра сбиваются с ритма. Я сосредотачиваюсь на физическом, неоспоримом: тесное, горячее, идеальное ощущение её, обвивающей меня. То, как её внутренние мышцы сжимаются, когда я вхожу глубже.

Вырвись из этого.

Помни её, помни её, помни её…

— Джуд, — стонет она, её голова падает назад в чистом экстазе. И этот звук, эта мольба, возвращает меня в моё тело. Мои глаза снова впиваются в её, и затем она удивляет меня. Её руки поднимаются, обхватывая моё лицо, её большие пальцы гладят мои скулы через каждый удар моих бёдер о её тело. Её прикосновение такое нежное, что это больно. — Я люблю тебя.

Слова… они стирают последние остатки его стен, и я вхожу в неё сильнее, глубже. Она разбивается вокруг моего члена снова, её оргазм проходит через её красивое тело, её глаза зажмуриваются, когда всхлип удовольствия вырывается из неё. Я смотрю на её лицо.

Просто позволь мне любить эту женщину. Просто позволь мне смотреть на неё без боли.

Я наклоняюсь вперёд, опираясь весом на руки, наши лбы касаются. Мои толчки ускоряются, и моя собственная разрядка обрушивается на меня, затуманивая зрение на полсекунды. Я стону, отстраняясь, чтобы посмотреть на её лицо, когда я изливаюсь в неё снова.

Моя. Она, блядь, моя, и всегда была.

Я никогда не смогу насытиться ею. Этого никогда не будет достаточно.

Я целую её снова, медленно, выходя и входя ещё раз, дважды, трижды, убеждаясь, что она принимает всё. — Я тоже люблю тебя, — выдыхаю я в её губы. — Я буду любить тебя вечно.

Мои руки дрожат от усилия удержать себя. Её ноги обхватывают мою талию, удерживая меня внутри. Её пальцы гладят татуировки на моих предплечьях. Я вижу, что она не хочет, чтобы я уходил от неё. И, блядь, я тоже не хочу. Я чувствую себя более собой в этот момент, чем с тех пор, как приехал в Москву. Но медленно

— Это сработало? — шепчет она, голос хриплый.

Я поднимаю голову. Мои руки обхватывают её лицо. Я смотрю в её глаза, готовясь к шоку, боли… и не чувствую ничего, кроме сокрушительной, ошеломляющей волны…

Мои глаза горят.

Это любовь настолько сильная, что грозит полностью расколоть моё сердце. Я никогда не любил никого так, как люблю её.

Я смотрю. И смотрю. И чувствую… всё. Призрак боли исчез, сожжённый адским пламенем, которое мы только что создали. На его месте только она. Только она.

— Это прошло, — выдыхаю я, осознание проходит через меня дрожью. Мои большие пальцы гладят её щёки. — Когда я смотрю на тебя… я вижу только тебя.

Слеза скатывается по её щеке. Я ловлю её большим пальцем.

Я не ожидал, когда Эмма пригласила меня выйти из спальни. На секунду я просто смотрю на неё, будто не уверен, что правильно расслышал. Но я чувствую себя… устойчивым. Я бы не сказал идеальным или неуязвимым. Потому что внутри меня есть что-то, чему я ещё не до конца доверяю, но это не пожирает меня так, как раньше. Этого достаточно, чтобы я кивнул.

— Ага, — тихо говорю я. — Хорошо.

Когда мы выходим в коридор, Рэйф уже там, его внимание приковано к монитору. Свечение экрана освещает его лицо.

Эмма выдыхает, как только видит его. — Майк и Хизер ушли?

Его ледяной взгляд поднимается к нам, спокойный и нечитаемый, как всегда. — Да.

Пауза, в которой она колеблется, будто решает, задавать ли следующий вопрос, а затем она всё равно задаёт. — Ты… ты смотрел это?

Его рот изгибается. — Да.

Эмма стонет, прижимая ладонь ко лбу. — О, боже.

— Это более чем нормально, — плавно говорит он, отталкиваясь от стены и подходя ближе. Его глаза останавливаются на мне. — Впечатляюще, Джуд.

Я киваю раз, не зная, что, чёрт возьми, сказать на это. Так что я просто говорю: — Спасибо.

Эмма, явно закончившая с разговором, поворачивается и направляется к лестнице, будто отчаянно нуждается в воздухе, который не разделён с ним ещё секунду.

Рэйф жестом показывает на неё. — Тебе стоит последовать за ней.

Я задерживаюсь на полвдоха дольше, снова встречая его взгляд. В нём есть что-то, что, как мне кажется, должно меня тревожить, учитывая, что он доминирующая личность. Но я скорее уважаю это, чем отступаю. Возможно, это монстр внутри меня узнаёт монстра внутри него.

Я поворачиваюсь и следую за ней, и первое, что бросается в глаза, — свет. Он льётся сверху лестницы, и я останавливаюсь через несколько шагов. Моя рука поднимается, прижимаясь к стене рядом, потому что мой мозг уже пытается шептать, что это нереально. Что я моргну и меня затащат обратно в подвал Алексея, обратно в тот стул, обратно в…

Я медленно выдыхаю, обрывая это до того, как оно успевает пустить корни. Голоса доносятся сверху.

Майк. Хизер. Адриана. В груди сжимается от звука их голосов. Будто я только что проснулся после глубокого, тёмного сна.

— Всё в порядке, — мягко шепчет Эмма. Её рука касается моей, достаточно, чтобы заземлить меня, не перегружая, и я позволяю этому стать тем, что движет меня вперёд.

Шаг за шагом.

Рэйф следует тихо за нами.

Когда я достигаю верха, пространство открывается в гостиную, и на мгновение всё просто… замирает. Головы поворачиваются, разговоры обрываются на полуслове, когда все смотрят на меня.

Это почти слишком много.

Есть два человека, которых я не узнаю, у стола. Один с короткими, небрежными чёрными волосами и тёмными глазами, татуировки на руках. Он выглядит диким. Другой стоит немного прямее, тёмные волосы до плеч собраны назад, его карие глаза спокойные и тише.

— Это Нико и Киран, — говорит Эмма, и они оба машут.

А затем женщина выступает вперёд. Она поразительная, уверенная, с голубыми глазами и чёрными волосами. Она улыбается мне. — Вау, — говорит она, будто действительно рассматривает меня. — Не буду врать, я большая фанатка.

Это застаёт меня врасплох достаточно, чтобы что-то похожее на смех вырвалось. — Спасибо.

Рэйф подходит к ней. — Джуд, это моя красивая и свирепая жена. Адела Синклер-Вон.

Я киваю раз. — Приятно познакомиться.

— Взаимно, — легко говорит она.

Прежде чем я успеваю сказать что-то ещё, Хизер пересекает комнату и бросается мне на шею.

Моё тело напрягается на долю секунды по инстинкту, но я ловлю её. Я издаю тихий, удивлённый смешок, мои руки обхватывают её без колебаний. — Привет, — шепчу я.

— Наконец-то, — говорит она. — Я видела, как вы это делали.

Я смеюсь. Я не могу сдержаться. — Это потрясающе.

Она отстраняется, глаза сияют, и я едва успеваю осознать, как Майк уже здесь.

Он сначала ничего не говорит. Он просто притягивает меня к себе, руки крепкие и знакомые так, что бьёт глубже, чем что-либо ещё. — Блядь, чувак… — выдыхает он.

Моё сердце сжимается от истории, заключённой в одном этом вздохе, и я держу его так же крепко. — Привет, Майк, — тихо говорю я. — Я в порядке.

Он кивает, прижавшись ко мне, и когда он отстраняется, его глаза влажные. Знаю, что мои, вероятно, тоже. А затем я смотрю мимо него и вижу её.

Адриана не двигалась. Она стоит у дивана, совершенно неподвижно, будто слишком нервничает, чтобы вмешаться. Но всё её внимание приковано ко мне.

В груди сжимается, но теперь это по-другому. Это тяжело и сложно. Я колеблюсь секунду, но затем я шагаю к ней. Она не двигается вообще. Она просто смотрит на меня, её глаза ищут моё лицо, будто она пытается найти то, что, как она думала, ушло навсегда.

Когда я останавливаюсь перед ней, мы не говорим. Мы просто смотрим друг на друга. И впервые я не вижу её через эту сломанную линзу. Не через боль, контроль или всё, что было навязано нам обоим.

Я вижу её.

Уставшую, человеческую, несущую почти столько же травмы, сколько и я.

Я не прощаю её. Я ещё не там. Но я и не там, где был. Медленно я открываю руки, и этого достаточно. Она ломается, тихий звук вырывается из неё, когда она шагает ко мне. Её руки впиваются в мою рубашку, пока она прижимается лицом к моему плечу. Я чувствую, как её тело трясётся от тихих рыданий.

— Я не знала… — давится она. —

Её голос полностью обрывается, и я просто держу её. — Всё в порядке, — шепчу я, даже если не знаю, так ли это ещё.

Но она всё равно кивает. — Эмма сделала это, — говорит она сквозь слёзы, отстраняясь достаточно, чтобы обхватить моё лицо. — Она вернула тебя к нам.

Мой взгляд смещается, находя Эмму без усилий, и чувствуется, будто моя душа встаёт на место.

Да. Она сделала.

Хотя я борюсь с желанием сказать «пока».

Комната всё ещё кажется странной. Не потому, что она незнакомая, а потому что я незнаком.

Я сижу за обеденным столом, чувствуя, что шагнул в версию своей жизни, которая пошла дальше без меня. Края зрения искажаются, и моя грудь вибрирует от какой-то тревоги. Я смотрю на свои руки, замечая, что они тоже расплываются. В последний раз я чувствовал это на вечеринке в пентхаусе Алексея, когда вышел на улицу и посмотрел за край балкона, будто хотел прыгнуть и умереть.

Что происходит?

Должно казаться нормальным, но это не так.

Мои пальцы дёргаются по бокам, не зная, что делать с отсутствием контроля. Я медленно сгибаю их, заземляясь в движении и в том факте, что они теперь в какой-то степени слушаются меня.

Что я тот, кто решает, что они делают и кого не убивают.

Мой взгляд снова скользит по комнате, медленнее на этот раз, впитывая детали. То, как люди, которых я даже не знаю, помогают тем, кого я люблю больше всего. У меня скручивает живот от незнакомости этого. От осознания того, что этот… обычный, ничем не примечательный момент — это то, к чему я почти не вернулся.

Я проглатываю это чувство, моя челюсть сжимается, когда я заставляю себя оставаться здесь, в этой версии реальности. Я не осознаю, как замолкаю, пока кто-то не произносит моё имя. Я кладу предплечья на стол, пальцы свободно переплетены, пытаясь заземлиться.

Рэйф смотрит на меня. Его взгляд спокоен, будто он каталогизирует каждый сдвиг во мне. — Ты тих, — замечает он, его тон небрежный. — Это либо очень хороший знак… либо очень опасный.

Маленький выдох срывается с меня. — Я думаю, я просто… здесь, — говорю я, и даже для моих собственных ушей это звучит странно. — Даже если я не… чувствую этого. Я просто — это странно.

Рука Эммы находит мою руку под столом, и я не вздрагиваю. — Как это чувствуется? — спрашивает она.

Я сглатываю. — У меня бывают моменты, когда всё вокруг выглядит размытым… или нереальным. Я чувствую, будто я почти во сне. Моя грудь тоже странно себя чувствует.

Она тихо напевает. — Это звучит как эпизод дереализации, Джуд. Это может случиться после пережитой травмы. Это не навсегда.

— Хорошо. — Я вздыхаю. — Всё просто… чувствуется иначе, чем я помню.

Майк откидывается на стул, изучая меня.

Но прежде чем он успевает что-то сказать, Адела поворачивает ноутбук, привлекая внимание обратно к причине, по которой мы все здесь сидим. — Мы продвинулись больше, — говорит она. — Теперь мы видим всё. Каждый лог, связанный с Алексеем. Включая фотографии и видео. — Она на мгновение смотрит на меня, прежде чем вернуться к экрану. — Но мы всё ещё не можем коснуться ничего из этого. Не активируя систему.

Нико выдыхает через нос, руки скрещены, он прислонился к стене. — Это как стоять перед сейфом с открытой дверью, но как только ты входишь, он обрушивается на тебя.

Киран кивает, его выражение темнее. — Похоже, это сложно для тебя.

Нико фыркает. — Без, блядь, шуток, чувак. Отстой. Это занимает у нас вечность, чувак. — Он указывает на меня, Эмму, Майка и Хизер. — И они понятия не имеют, что это всё такое.

Адела закатывает глаза.

Но голос Алексея уже эхом отдаётся в моей голове. Его команды. Его мерзкий смех.

Эрик. Айден.

Хенрик.

В груди сразу сжимается, тошнота накатывает. Я резко двигаюсь вперёд, хватаясь за стол и заставляя рвоту опуститься вниз. Блядь. Блядь.

Блядь.

— Что случилось? — мягко спрашивает Эмма, кладя руку мне на руку. Но я инстинктивно отстраняюсь.

Светлые волосы. Голубые глаза. Звяканье ремня. Телевизионный смех, просачивающийся сквозь стену. Руки, губы, вес тела сверху.

Мои руки слегка напрягаются друг против друга, челюсть сжимается, когда воспоминание пытается обрести форму. Но оно не заходит так далеко. Я ловлю его, едва, и заталкиваю обратно в тёмные углы разума. Я чувствую, как это происходит в реальном времени, как наблюдение за бурей, приближающейся издалека, вместо того чтобы быть запертым внутри неё. Моё дыхание выравнивается, когда я заталкиваю это обратно, оставаясь здесь, в этой комнате, с этими людьми.

— Я в порядке, — тихо говорю я, больше подтверждая это себе, чем кому-то ещё.

Эмма хмурится, и я вижу, что она хочет прикоснуться ко мне. Утешить. Но она не делает этого.

Взгляд Рэйфа обостряется. Он видел весь мой сдвиг. Он просто кивает раз, признавая это, не делая из этого больше, чем нужно. — Давайте сосредоточимся, — плавно говорит он, перенаправляя комнату. — У нас четыре дня.

Адела наклоняется вперёд, её пальцы легко постукивают по клавиатуре. — Нам не нужно взламывать систему полностью, — говорит она. — Пока нет. Мы можем картировать триггеры и понять логику, стоящую за ними. Если мы сделаем это, мы, возможно, сможем контролировать, когда и как она реагирует.

— Или перенаправить её, — добавляет Нико, его тон теперь задумчивый. — Заставить её срабатывать на наших условиях вместо его.

Киран смотрит между ними. — Это рискованно, ублюдок.

— Так же, как и ничего не делать, — парирует Адела.

Я откидываюсь, моргая сквозь травму, пытающуюся ворваться в мою голову. Мой разум чувствуется как лабиринт. — Я могу помочь, — говорю я, слова выходят ровно. — Он ожидает, что я пожертвую собой. Как я делал раньше, когда я… — Я замолкаю, избегая чьих-либо взглядов. — Когда я уехал из Штатов.

Губы Рэйфа слегка изгибаются. — Именно это он и думает, что ты сделаешь.

Я наконец поднимаю взгляд. — Так что, если я дам ему это?

Глава 25

ЭММА ИСТОН

Когда я открываю глаза, утренний свет уже просачивается сквозь шторы. Мгновение я не двигаюсь. Я просто лежу, глядя в потолок, позволяя прошлой ночи прокрутиться в памяти, ведь я проснулась одна.

Он сказал, что всё ещё спит в подвале, потому что не хочет рисковать со мной. Он ещё не доверяет себе. И когда я проводила его обратно в его комнату, он выбрал поцеловать меня снова. Я позволила ему задавать темп во всём. Поцелуй был определённо неуверенным сначала, он убеждался, что контролирует ситуацию. И

Его глаза поднялись ко мне. — Запри дверь, — сказал он. Затем тише: — На всякий случай.

Я сажусь и отбрасываю одеяло с ног, воспоминание всё ещё кружится в голове. Я свешиваю ноги с края кровати и встаю. Внизу я уже слышу, как дом просыпается. Слышны голоса и движение — вероятно, Адела, Нико и Рэйф. Киран, кажется, любит поспать подольше, а остальные трое интенсивные, энергичные люди.

После полноценного душа я спускаюсь вниз, проходя мимо комнаты Майка и Хизер, где они всё ещё отключены. И когда я достигаю первого этажа, я задерживаюсь внизу лестницы.

Джуд уже там, стоит рядом с Рэйфом у кухонного островка, плечи развёрнуты к ноутбуку Аделы. Нико наклоняется к своему ноутбуку рядом, а Киран дальше, наполовину прислонившись к кухонной стойке, просто слушает.

— Что произойдет, если это выйдет наружу? — спрашивает Адела Джуда, отпивая кофе.

Он вздыхает, скрещивая руки. — Я больше никогда не увижу внешнего мира, — ровно говорит он.

— Ой, — фыркает она. — Так плохо, да? Поняла.

Рэйф замечает меня первым. Его глаза поднимаются, спокойные как всегда. — Утро.

Я выдыхаю. — Утро.

Это привлекает внимание Джуда. В тот момент, когда его глаза останавливаются на мне, что-то тонкое меняется в его выражении. Почти как будто он перекалибрует себя вокруг моего присутствия.

— Привет, — говорит он.

Я подхожу ближе, останавливаясь рядом с ним, и на секунду я просто смотрю на него. Он держит себя в руках в реальном времени.

Адела поднимает взгляд от экрана. — Мы вытаскиваем больше слоёв из обеих систем, — говорит она. — Медленнее, чем вчера, но у нас более чистый доступ.

Нико кивает раз. — Мы картируем поведенческие триггеры сейчас. Не только файлы. Мы близки с системой Нолана.

Киран добавляет тише: — Паутина Алексея не сильно отстаёт.

— Что я могу сказать? — Адела пожимает плечами. — Мы делаем это отлично.

— Моя маленькая лань, — мурлычет Рэйф, наклоняясь, чтобы укусить её за ухо, и она игриво отмахивается от него.

Джуд слушает всё это, не перебивая, но я вижу, что он всё ещё частично существует где-то в другом месте. Я смотрю на его красивый профиль, пока он задумался.

Рэйф выпрямляется, скрещивая руки. — Нам понадобятся припасы. Хочешь съездить со мной в город сегодня?

Это возвращает Джуда из мыслей.

— В основном еда, — уточняет Рэйф почти небрежно. — Базовые вещи. У нас заканчивается. Может, тебе будет полезно немного выйти.

Голос Майка доносится из коридора до того, как он входит. — Наконец-то. Мне нужен ещё рамён.

Хизер входит за ним с маленькой, усталой улыбкой. — Это вредно для тебя.

Он пожимает плечами. — Блондинка, я вводил наркотики в вены последние лет десять. Рамён — лучший вариант.

Она закатывает глаза и не спорит.

Джуд не смеётся, но я вижу, как уголок его рта дёргается, будто хочет. Эта крошечная почти-реакция кажется огромной, честно. Ещё один шаг к нормальности.

Рэйф смотрит прямо на Джуда. — Ты идёшь?

Пауза.

Джуд смотрит на свои руки, затем снова поднимает взгляд, будто проверяет себя, прежде чем ответить. — Ага, — говорит он. — Конечно.

Я тянусь за курткой не думая. — Хорошо. Тогда поехали.

Рэйф смотрит на Кирана, Нико и Аделу. — Если кто-то приблизится, кто не мы, убейте их.

Адела ухмыляется, как кошка. — Есть, сэр.

Домик исчезает за нами, когда Джуд выезжает на главную лесную дорогу. Его руки твёрдо держат руль, глаза сканируют всё, что движется снаружи машины.

Рэйф на пассажирском сиденье рядом с ним, совершенно невозмутимый.

— Ты отслеживаешь каждое движение снаружи машины, — мягко говорю я.

Джуд не смотрит на меня сразу. Его глаза смотрят вперёд, челюсть сжата. — Я должен. Я за рулём, — говорит он.

— Ты думаешь, это хорошая идея — тебе вести? — отвечаю я. — Рэйф может сесть за руль.

— Я в порядке, — бормочет он. — Мне нравится этот контроль.

— Ладно, только будь осторожен.

— Очевидно, — резко бросает он, раздражение просачивается.

Рэйф вздыхает, откидывая голову. — Это уже больше эмоциональной обработки, чем я запланировал на это утро. Я хотел бы, чтобы все помнили, что я не давал согласия на групповую терапевтическую поездку за продуктами. Так что соберись, Грейвз.

Джуд выдыхает через нос, почти смеясь, но не совсем. Мы едем по проселочным дорогам, как предлагал Рэйф, длинные участки пустого асфальта, прорезающие поля и леса. Сначала Джуд напряжён. Каждая проходящая тень привлекает его внимание.

— Ты здесь в безопасности, — тихо говорю я, глядя на него.

Его хватка на руле снова крепчает. — Не начинай меня анализировать сейчас. Я в порядке.

— Я не анализирую тебя, — говорю я, внезапно чувствуя, что я так и делаю. — Я — я разговариваю с тобой. И, наверное, наблюдаю…

Он смотрит в зеркало заднего вида. И я чувствую, как раздражение подкрадывается.

Рэйф, совершенно невозмутимый, наконец говорит. — Если вы двое продолжите эмоционально перекрёстно допрашивать друг друга, пока он за рулём, я кое-что предложу.

Джуд снова вздыхает, его глаза впиваются в мои через зеркало. Это вызывает мурашки на моих руках.

А затем я прищуриваюсь. — Джуд, если ты продолжишь смотреть на меня, ты врежешься и убьёшь нас.

Его глаза снова мелькают ко мне в зеркале. Пауза между нами меняет температуру. Его голос падает. — Тогда перестань искушать мой контроль, Эмма. Или клянусь богом, я остановлю эту машину и покажу тебе, что происходит, когда я теряю его.

Я закрываю рот, потому что он звучит не так, будто угрожает мне. Он звучит так, будто предупреждает себя. Но всё равно, кто этот Джуд? И почему от этого у меня живот сделал маленькое сальто?

Рэйф поднимает руку. — Просто чтобы мы все были на одной волне по ожиданиям, я считаю, что сейчас тот момент, когда я предлагаю вам либо разрешить это напряжение, либо, дорогой терапевт, ты можешь дальше объяснять, как это дерьмо работает с тобой, Джуд.

Джуд качает головой, поворачивая туда, куда ведёт GPS.

Я наклоняюсь вперёд, глядя на его профиль. — Джуд, — осторожно говорю я, — как ты себя чувствуешь?

Его глаза снова поднимаются в зеркало. — Взволнованно. Перестимулированно, возможно, — говорит он.

— О, — отвечаю я. — Это нормально. Но если почувствуешь, что становится хуже, пожалуйста, дай нам знать, да?

Он молчит.

Рэйф смотрит на меня, наконец включаясь. — Так что, по сути, — говорит он, — не дай убийственным инстинктам взять руль.

— Это один из способов сказать это, — отвечаю я, и, несмотря на всё, маленький смешок вырывается из меня.

Джуд не смеётся, но его плечи расслабляются. Дорога снова меняется, поворачивая с асфальтированного шоссе в более тихие сельские участки, деревья становятся гуще по обе стороны.

Я моргаю на него. — Это… не то, как бы я сказала это сейчас.

Он пожимает плечами. — Это не делает это неправильным.

— Ну, это не делает это правильным в данный момент, — парирую я. — Ты здесь.

— Это не остановило тебя раньше, — быстро говорит он.

Я закатываю глаза.

Джуд наконец слегка поворачивается к нему. — Объясни.

Рэйф откидывает голову на сиденье. — Болевые пути ассоциативны. Если что-то запускает коллапс, твой мозг уже запрограммирован следовать этому паттерну коллапса до конца. Но если ты прервёшь паттерн другим стимулом, чем-то физическим и немедленным… иногда ты можешь перенаправить реакцию до того, как она завершится. Если ты чувствуешь себя на грани триггера, возможно, стоит рассмотреть отвлечение.

После этого наступает тишина. Хватка Джуда на руле слегка крепчает. — И какой стимул ты предлагаешь? — ровно спрашивает он.

Рэйф наконец поворачивает голову достаточно, чтобы посмотреть на него. — Ты в машине с обученным терапевтом и всё ещё заставляешь меня говорить это вслух?

Я фыркаю, потому что знаю, куда этот идиот клонит. Я также знаю, что он не совсем неправ в узком, клиническом смысле эмоционального перенаправления через физическое заземление.

Джуд медленно выдыхает через нос. — Это безумие.

— Безумие? — отвечает Рэйф. — Или просто некомфортно, потому что это связано с признанием, что ты не грёбаная машина? У тебя могут быть сложные реакции, знаешь.

Это ложится тяжелее, чем он, вероятно, намеревался.

Джуд не отвечает сразу, но я вижу, как его разум начинает проверять эту идею на собственном опыте, а не отвергать её сразу. А затем, без предупреждения, его рука покидает руль достаточно долго, чтобы включить поворотник.

Мы замедляемся.

Я смотрю вверх. — Джуд?

Но он уже съезжает. Машина останавливается на обочине тихой дороги, обрамлённой деревьями и открытым пространством, достаточно далеко от всего, чтобы чувствовалось, что нас не прервут.

— Ну, — спокойно говорит Рэйф, уже доставая телефон, — Это будет довольно терапевтично. Не могу сказать, что хочу быть здесь для этого, но… — Он пожимает плечами. — Я понимаю. И я уже видел, как вы трахались, так что.

Джуд уже открывает дверь. — Тебе нужно выйти, — говорит он Рэйфу, голос напряжённый, но контролируемый.

Рэйф даже не выглядит удивлённым. Он просто отстёгивает ремень. — Наконец-то, — говорит он, открывая дверь. — Я уже начал думать, что мне придётся терпеть метафорическую прелюдию всю дорогу до продуктового магазина. — Он выходит, закрывает дверь и отходит на несколько шагов.

Я смотрю ему вслед. — Он… серьёзно? — спрашиваю я.

— Крайне, — зовёт Рэйф, не оборачиваясь. — Постарайтесь не испортить обивку. Адела любит эту машину.

И тогда Джуд здесь. Он не ждёт ничего другого. Я едва успеваю осознать движение, как он распахивает заднюю дверь. Моё дыхание перехватывает резким вздохом, но я не отодвигаюсь. Я не вздрагиваю. Я понимаю, что это одновременно и потеря контроля, и попытка вернуть кусок себя через самую примитивную, неоспоримую связь, которая у нас есть.

Он наклоняется на заднее сиденье, и на мгновение всё в нём остро от сдерживания. Его руки не трясутся, но напряжение исходит от него, сжатое в стройных мышцах рук и челюсти. Его ореховые глаза впиваются в мои, интенсивные и горящие.

— Это нормально? — спрашивает он, его голос дрожит.

Я сразу киваю. — Да. Всё нормально. Даже более чем нормально, на самом деле.

А затем он укладывает меня на спину на заднем сиденье и обхватывает моё лицо руками. Его рот врезается в мой, и поцелуй не похож на те осторожные, что были раньше. Этот дикий. Его губы горячие и требовательные, его язык ищет мой без колебаний. Будто что-то внутри него наконец перестаёт пытаться удержать себя на месте и просто… отпускает в ощущение. Его вкус переполняет меня лучшим образом, и теперь моя голова кружится.

Мои руки инстинктивно сжимают его рубашку, потому что мне нужно всё, что я могу получить от него. Мой рот открывается, мой язык встречается с его, и низкий стон вибрирует в его груди.

Снаружи, где-то вдалеке, я слышу голос Рэйфа по телефону. — Привет, Адела. Да. Мы сделали незапланированную остановку. Нет, мы в порядке. Он трахает её на заднем сиденье, потому что у него был момент. Но всё нормально. Я сказал им сделать это. Да, я знаю, что я идиот, детка, что ты хочешь от меня? Секс всегда работает, чтобы отвлечь меня. — Последнюю фразу он говорит соблазнительно.

Я почти смеюсь, но звук украден ртом Джуда на моём. Он целует меня так, будто пытается перезаписать что-то внутри себя. Одна из его рук покидает моё лицо, скользя по моей шее и к краю рубашки. Он сжимает ткань и тянет её вверх. Я помогаю ему, стягивая её через голову, позволяя ей упасть куда-то на пол машины. Прохладный воздух заднего сиденья касается моей кожи, за которым сразу следует обжигающий жар его ладони на моём голом животе.

Его рот отрывается от моего, проводя горячими поцелуями по моей челюсти, шее, к изгибу груди. Его зубы касаются моего соска через бюстгальтер, и я выгибаюсь навстречу ему с резким вздохом. — Джуд…

Он не отвечает словами. Он отвечает руками, зацепляя пальцы под бретельки моего бюстгальтера и стягивая его вниз, открывая меня ему. Его рот снова находит мой сосок, теперь без барьера, его зубы прикусывают, затем успокаивают языком. Ощущение посылает удар удовольствия в мой центр, который уже ноет. Мои бёдра двигаются по сиденью, ища трение.

Его руки на моих джинсах, расстёгивают пуговицу и молнию. Он стягивает их по ногам вместе с трусиками. Я обнажена под ним теперь, раскинувшись на заднем сиденье машины, кожа прохладна от кожи.

— Пожалуйста, не оставляй сперму на сиденьях, — небрежно зовёт Рэйф, спиной к нам. — Я ожидаю, что ты будешь в порядке после этого, Джуд.

Я смеюсь на этот раз, осознавая, насколько это безумно. Я бы никогда не сделала этого раньше. Но я так сильно люблю Джуда, что сделала бы для него всё, блядь.

Он выпрямляется, колени на сиденье между моих ног, и расстёгивает свои джинсы, спуская их достаточно. Он уже твёрдый, толстый и готовый, вид его заставляет мой желудок сжиматься от предвкушения. Он не спрашивает. Он просто двигается, располагаясь надо мной. Одна рука направляет его, другая опирается на сиденье над моей головой. Он смотрит в мои глаза, его взгляд держит мой с тёмной, слегка безумной интенсивностью.

Я смотрю в ответ, когда он входит.

Растяжение мгновенное, обжигающая полнота, от

Он начинает двигаться, его бёдра отводятся назад, затем снова вперёд. Темп жёсткий, быстрый и отчаянный. Машина качается в его ритме, каждый толчок сотрясает моё тело. Мои руки хватаются, сжимая его плечи, его руки, мышцы напрягаются под моими пальцами. Он трахает меня так, как это незнакомо для Джуда, но я не против. Я хочу, чтобы это было грубо. Я хочу, чтобы он запечатлелся во мне так глубоко, чтобы я никогда не смогла потерять его снова.

Он наклоняется, его рот находит мой в обжигающем поцелуе. Его язык кружит по моему, и я почти взрываюсь прямо там. Нам не нужны слова сейчас. Только это.

Моя кульминация нарастает быстро, закручиваясь туже с каждым ударом его бёдер. Ощущение его тела, запах его кожи, взгляд его глаз — это ошеломляет. Я запрокидываю голову с прерывистым стоном.

— Глаза на меня, Эмма, — командует он, его рука хватает мою челюсть и заставляет мой взгляд обратиться к его.

Он выглядит диким, его глаза почти чёрные. Я знаю, что его мышцы напрягаются, а челюсть сжата. Он пытается удержать контроль над тем, что бьётся внутри него и хочет причинить мне боль. Интенсивность этого заставляет меня полностью разбиться.

— Блядь, — стонет он, пережидая мой оргазм, преследуя свой ещё сильнее. Мои ногти впиваются в его бицепсы, маленькие всхлипы срываются с моих губ от суровости каждого жестокого толчка.

Но он не кончает внутри меня. После последнего глубокого толчка он выходит, его тело содрогается, когда он изливается на мой живот. Внезапная пустота — это шок, но вид его склонённой головы, вздымающейся груди, рваного дыхания через нос, пока он кончает, — это своего рода красота. Его тело наконец расслабляется, и когда он снова смотрит на меня, его глаза яснее, чем раньше. Отвлечение сработало.

Думаю, я должна поблагодарить Рэйфа за это.

Глава 26

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Продуктовый магазин кажется громче и раздражающе более назойливым, чем должен быть. Звук люминесцентных ламп давит на череп, а скрип тележек, волочащихся по полу, заставляет меня хотеть разбить чью-то голову о бетон. Голоса проносятся мимо на русском, слова, которые я понимаю лишь наполовину, но мой мозг всё равно пытается ухватиться за всё это по какой-то причине.

Даже зная, что никто не смотрит на меня, мои плечи остаются напряжёнными, когда я иду рядом с Рэйфом, руки висят по бокам, потому что я не совсем уверен, что с ними делать. Эти руки были ответственны за столько разрушений за эти годы. Так что странно, когда они просто… существуют без этого.

Он движется по проходам с лёгкостью, едва задерживаясь, прежде чем взять то, что ему нужно. Этот человек впечатляет — спокойный, эффективный, свободно говорящий на языке мира, который всё ещё кажется мне недосягаемым.

Я следую за ним, замечая взгляды нескольких улыбающихся женщин, проходящих мимо, которые, кажется, находят нас привлекательными. Но даже это кажется странным. Если бы вы только знали, какие мы монстры.

Я медленно выдыхаю через нос и раз сжимаю пальцы по бокам, заземляясь. Я никогда не чувствовал себя таким неуместным. Вспышка воспоминания проносится в моём сознании — Алексей избивает меня до полусмерти за последнее наказание. То, после которого я едва помнил своё существование. Мои мышцы напрягаются и дрожат, когда я думаю о том, как он душил меня, прикованного к тому стулу. Он душил, пока я почти не умер, затем позволял мне дышать. Он вымещал на мне свою злость такими жестокими способами, что каждый раз, когда он бил, бил током, резал, это было наполнено такой ненавистью.

Я хрущу шеей, пытаясь прогнать воспоминания.

Рэйф смотрит на меня краем глаза, бросая что-то в тележку. — Ты очень громко думаешь, — бормочет он.

Я фыркаю, потирая затылок. — Просто… перевариваю. Я не чувствую себя… собой.

— Опасное занятие, — сухо отвечает он. Затем, после паузы, тише: — Учитывая то, что с тобой сделали, я не удивлён. Это займёт время. — Он похлопывает меня по плечу, и в этом есть что-то неожиданно искреннее.

Я почти улыбаюсь в ответ. Мой взгляд снова скользит по полкам и людям, движущимся вокруг них. Жизнь продолжается вокруг нас, будто ничего не останавливалось.

А затем, как всегда, голос Алексея вкрадывается.

«Тебе не нужно больше чувствовать».

Мои пальцы дёргаются.

На полсекунды пол подо мной будто смещается, и я готов провалиться обратно в то место, где всё решается за меня до того, как я успеваю подумать—

Но на этот раз я ловлю это.

Не после. Не когда я уже тону. Прямо здесь, на краю.

Я медленно выдыхаю, напоминая себе, что ничто из этого не является угрозой для меня сейчас. Никаких оков, впивающихся в запястья, стирающих кожу. Никакого голоса, заставляющего меня быть тем, кем я не являюсь.

— Нет, — шепчу я под нос.

Рэйф не спрашивает, чему я отвечаю. Он просто продолжает идти.

Я слегка поворачиваюсь, проверяя её бездумно.

Помоги, детка, я не хочу снова тонуть.

Эмма в нескольких шагах позади, стоит в конце прохода, её пальцы касаются пачки рамёна, будто это гораздо серьёзнее, чем есть на самом деле.

Усмешка трогает мои губы, когда я двигаюсь к ней, заставляя тревогу уйти вниз. — Рамён? Серьёзно? Ты это делаешь?

Она фыркает, игриво ударяя меня по руке. Её кожа всё ещё слегка раскраснелась после того, как я трахал её около десяти минут назад. — Ты знаешь, что Майк отрубил бы нам голову, если бы мы не привезли это.

Настоящая улыбка расплывается по моему лицу, когда я смотрю, как она выбирает между брендами, будто это действительно имеет значение. Это такая маленькая, обычная вещь — и она не должна казаться такой значимой, но так и есть. Потому что я здесь для этого. Потому что я почти не был.

Когда она снова поднимает на меня взгляд, что-то во мне замирает. Моё горло сжимается, когда я держу её взгляд дольше, чем мог бы вчера. Дольше, чем думал, что смогу. И ничего не происходит. Ничто не пытается пробиться обратно. Нет боли, искажения или голоса, искажающего то, что я чувствую, во что-то другое.

Это просто… она.

Единственная женщина, которую я когда-либо любил. Та, которая уже должна была быть моей женой. Та, которая должна была любить нашего ребёнка вместо того, чтобы бороться, чтобы вытащить меня

Возможно, я не просто то, что со мной сделали. Возможно, я могу быть чем-то большим. Для неё.

Эмма улыбается мне тогда, так мягко и красиво. Она всегда умела читать меня слишком хорошо. Раньше это раздражало. Теперь это просто чувствуется так, будто мы предназначены любить друг друга. Возможно, именно так я нахожу путь обратно, потому что я думал, что умру.

Я почти умер.

Моё сердце пропускает удар, когда ещё одно воспоминание врезается в меня. Стекло, прижатое к горлу, его край режет достаточно, чтобы обещать освобождение. Моё тело реагирует до того, как разум успевает полностью туда уйти — маленькое вздрагивание, которое я не могу остановить.

Если бы Адриана не—

Я обрываю это. Я не могу туда идти. Я не могу ненавидеть себя за то, что почти покончил со всем прямо там. Вместо этого я тянусь к руке Эммы, переплетая наши пальцы, когда она бросает рамён в тележку Рэйфа.

— Я в порядке, — говорю я, больше себе, чем кому-то ещё. Даже если я искренне не уверен, как я когда-либо смогу избавиться от этих воспоминаний. Я держу её руку чуть крепче, и она сжимает в ответ. Мои глаза внезапно горят, поэтому я смотрю через плечо, чтобы она не видела. Я не тот человек, в которого она когда-то влюбилась. И я не знаю, будет ли она всё ещё любить меня после всего этого. Но я надеюсь.

Мы наконец возвращаемся в домик, и я чувствую, что могу снова дышать.

— Мы вернулись! — зовёт Эмма, входя, и поднимает пакет. — И я принесла рамён.

Майк смотрит на неё, и вместо ожидаемого счастливого выражения на его лице — беспокойство.

О, блядь.

Адела даже не приветствует нас. Она уже наполовину повернулась к ноутбуку, её пальцы зависли над клавишами, будто она решает, как сказать то, что нам не понравится.

Нико прислонился к стойке, руки скрещены, челюсть сжата. Киран рядом с ним, смотрит в пол. Хизер и Адриана на диване, выглядят некомфортно.

Рэйф ставит последний пакет. — Что случилось? — спрашивает он.

Адела смотрит на меня, затем обратно на экран. — Алексей отправил ещё кое-что.

У меня падает желудок до того, как она заканчивает предложение.

— Ещё одно фото, — добавляет Нико, голос ровный. — Оно, эм, плохое, чувак.

Ярость пульсирует в груди. Я даже не думаю. — Телефон, — говорю я. — У кого есть, дайте мне сейчас.

Без колебаний Рэйф залезает в пиджак и протягивает мне его, будто уже знал, что это произойдёт.

Его вес в моей руке кажется странным, учитывая, что я не утруждал себя его использованием уже неизвестно сколько. Я смотрю на него секунду, прежде чем включить.

А затем—

Всё обрушивается сразу.

Пропущенные звонки. Десятки. Сотни. Сообщения, накладывающиеся друг на друга, имена, которые я узнаю, имена, которые нет. Уведомления загораются на экране быстрее, чем я могу их обработать.

«Где ты?»

«Ты в порядке?»

«Позвони нам, сын».

«Пожалуйста, вернись домой. Ванесса беспокоится о тебе. Мы все беспокоимся».

«Джуд, какого хрена происходит?»

«Брат, поговори со мной. Пожалуйста…»

Экран расплывается. В груди сжимается так, будто у меня сердечный приступ, пальцы сжимаются вокруг телефона, когда шум нарастает в голове, громче и громче, пока почти—

Я зажмуриваюсь. — Блядь…

Слишком много. Слишком, блядь, много.

Фото, смотрящее на меня, — это явно я, ухожу от дома одного из мужчин, которых я убил. Я помню его. На фото видно, как я снимаю маску с лица, а на заднем плане мёртвое тело. Я смотрю в сторону, волосы растрёпаны, глаза тёмные и дикие.

Как, чёрт возьми, кто-то получил это фото?

Я вдыхаю через нос, заставляя себя вернуться в тело до того, как полностью потеряю самообладание. Затем я прокручиваю, нахожу его номер и нажимаю вызов.

— Джуд… — Голос Эммы прорезается, резкий с предупреждением, когда она подходит ближе, пакет с продуктами выскальзывает из её руки на стойку.

— Не надо, — добавляет Майк, уже двигаясь ко мне.

Я игнорирую их обоих. Линия звонит раз. Дважды. Затем —

Щелчок. — А, — тихо говорит Алексей, забавляясь. — Вот ты где.

Что-то во мне щёлкает. — Я иду на твою тупую вечеринку, — цежу я, слова вырываются из меня. — Так какого хрена ты выкладываешь ещё?

Тихий смех проходит по линии. — Потому что, — плавно говорит он, — ты должен знать, что жизнь вдали от меня невозможна. Если все увидят, что ты сделал, и возненавидят тебя за это, то нет никакого смысла.

Моя челюсть сжимается так сильно, что больно. — Я мог бы просто убить себя, знаешь.

Сломанный звук вырывается у Эммы.

— Нет, не убьёшь, — мягко поправляет он. — Ты принадлежишь мне, маленькая рок-звезда. И я напоминаю тебе об этом факте. Я, блядь, владею тобой. Я всегда буду. Ты жив только потому, что я это позволяю.

Эмма теперь ближе. Я чувствую её рядом.

Алексей мягко выдыхает в трубку, почти задумчиво. — Скажи мне, — продолжает он, — они все там с тобой? Твоя маленькая коллекция спасителей?

Мои пальцы сжимаются вокруг телефона.

— Представляю, они там, — продолжает он, голос становится темнее, более собственническим. — Было бы жаль, если бы с ними что-то случилось до того, как ты вернёшься ко мне. Несчастные случаи случаются так легко. Люди исчезают. Людей продают. Ты близко знаком с тем, как это работает, не так ли, Джуд?

Моё зрение обостряется, образ тех женщин и девушек, которых продавали с аукциона, вспыхивает за глазами. — Тронь их, — рычу я, — и клянусь богом…

— Убийство.

Слово падает в пространство, как переключатель, и всё исчезает.

Всё.

Моё тело двигается до того, как я понимаю, что делаю. Это быстро, жестоко и контролируется чем-то, что не я. Моя рука вылетает, создавая пространство между мной и ближайшим ко мне объектом.

Ею.

Тело Эммы ударяется о стойку, звук разносится по комнате, когда что-то падает на пол рядом с ней. Моя другая рука сжимается в кулак, грудь вздымается, когда зрение сужается, сужаясь до фрагментов.

Убей.

Команда эхом отдаётся в черепе, будто её вырезают в кости.

— Джуд! — Голос Майка прорезается, сначала далёкий. Затем ближе, потому что руки на мне, тянут меня назад. — Джуд, это я. Эй, посмотри на меня.

Я борюсь. Инстинктивно. Моё тело дёргается, пытаясь вырваться, пытаясь завершить то, чего я даже не вижу полностью. Убей. Убей. Убей—

Воздух.

Мои лёгкие горят, когда я вдыхаю воздух, который не кажется достаточным, и комната возвращается на место. Мой взгляд резко обращается к Эмме, моё сердце болезненно сжимается при виде её, застывшей у стойки, глаза широки.

Блядь.

У меня падает желудок, и телефон внезапно исчезает из моей руки. Голос Рэйфа прорезается теперь, спокойный и холодный, когда он берёт разговор на себя, будто ничего не случилось.

— Этого достаточно, — говорит он в трубку, его тон порицающий. — Ты доказал свою точку.

Алексей смеётся. — Правда? Похоже, он всё ещё довольно хорошо реагирует.

Рэйф не поддаётся. — Приятного вечера.

Линия обрывается, и тишина обрушивается на комнату.

Хватка Майка всё ещё на мне, его голос тише теперь. — Дыши. Давай. Ты вернулся. Ты в порядке.

Адриана смотрит на меня, и когда я встречаю её взгляд, я почти, блядь, плачу. Потому что она знает. Она знает, что это слово заставляло меня делать.

Моя грудь поднимается и опускается, руки трясутся, когда последнее из этого выходит из меня. — Я… — Мой голос срывается. Я снова смотрю на Эмму, осознавая пространство, которое я создал между нами, то, как она опирается на стойку. — Я не хотел… — Я тяжело сглатываю. — Я не имел в виду…

Рэйф шагает вперёд, прерывая мои попытки извиниться. — Какое слово?

Я моргаю, всё ещё догоняя, голова туманная, но проясняется. — Что?

— Какое слово он использовал? — повторяет Рэйф, резче. — То, которое тебя триггернуло.

Моя челюсть сжимается. — Убийство, — говорю я, слоги горькие на языке.

Рэйф кивает раз, уже запоминая это. — Что ещё?

Я колеблюсь. Фрагменты мелькают в моём сознании — команды, тоны, фразы, впаянные в меня так глубоко, что теперь они кажутся инстинктом. Мои руки медленно сжимаются по бокам. — подчиняться, — тихо признаю я.

— Убить. Подчиняться, — быстро говорит он. — Есть ещё?

Мой разум кружится. — Я… я не знаю.

Рэйф изучает меня долгое мгновение, его взгляд нечитаем. — Это, — ровно говорит он, — проблема.

Мои глаза горят, челюсть сжимается, когда мой взгляд снова скользит к Эмме. Вина разрывает грудь.

Я почти причинил ей боль.

Ну, не почти. Я, блядь, причинил.

И худшая часть — я даже не видел этого. Это дерьмо глубже, чем я думал. Грёбаная коленная реакция, которую, к счастью, я смог сдержать в малейшей степени. Я толкнул её вместо того, чтобы сломать ей шею. Тишина, которая следует, заставляет меня хотеть закричать.

— Я держу тебя, — шепчет Майк, его хватка медленно ослабевает.

Я киваю раз, даже если движение кажется запоздалым. Через комнату Эмма не отошла далеко от того места, куда я её толкнул. Я делаю шаг к ней до того, как успеваю передумать. — Эмма…

Она выпрямляется до того, как я успеваю подойти ближе, одна рука всё ещё опирается на стойку, но её голос спокоен, когда она говорит. — Я в порядке.

Она выбирает не реагировать так, как должна была бы.

Я стискиваю зубы. — Я не…

— Я знаю, — тихо говорит она, обрывая меня до того, как я заканчиваю предложение, которое даже не знаю, как сказать. Но её глаза всё равно ищут мои. Не для вины, а для осознания.

«Ты это чувствовал?»

«Ты видел, что это приближается?»

Я качаю головой раз.

Нет.

Ответ проходит между нами без слов, и её выражение смягчается.

Рэйф шагает вперёд, его взгляд переключается с Эммы на меня, не пропуская ни одной детали. — Если он может триггернуть тебя по телефону, — ровно говорит он, — он может триггернуть тебя в комнате, полной людей.

Никто не спорит с ним, потому что мы все только что видели, как это, блядь, случилось.

— Это была прямая команда, — продолжает Рэйф. — Немедленная реакция подчинения.

Слова ложатся как диагноз. Будто я болен.

Думаю, так и есть.

Эмма наконец двигается у стойки, её руки свободно скрещены на груди. — Он быстро вернулся, — говорит она, голос ровный, но задумчивый. — Это хорошо.

Рэйф смотрит на неё. — Хорошо, — соглашается он. — Но этого недостаточно.

Это больно, потому что он определённо не неправ. Мои пальцы сжимаются по бокам. — Я даже не видел этого, — признаюсь я, голос тихий.

Майк медленно выдыхает рядом. — Мы можем работать над этим, — говорит он.

Взгляд Рэйфа обостряется. — Если это может случиться без предупреждения, то у нас нет контроля. А если у нас нет контроля… — Он позволяет остатку повиснуть на секунду, прежде чем заканчивает: — Тогда ты — обуза.

Слово заставляет меня поморщиться.

Этот ублюдок уничтожил меня больше, чем кого-либо можно уничтожить.

Голова Эммы поворачивается к нему. — Он не…

— Он может быть, — перебивает Рэйф, не повышая голоса, но и не смягчая. — И это различие — единственное, что имеет значение сейчас. Контробусловливание не происходит за одну ночь. Он серьёзно повредил Джуда. И пройдёт время, прежде чем он станет целым снова. — Его взгляд скользит по мне. — Если он когда-нибудь станет.

Тишина снова тянется.

Даже если это больно, я приподнимаю подбородок. — Я всё равно иду, — говорю я.

Рэйф смотрит на меня долгое мгновение. — Ты думаешь, это правильное решение? — спрашивает он.

Я киваю раз. — Ага.

Пауза. Затем ещё одна.

— Ты видел, что только что произошло.

— Видел.

— И ты всё ещё думаешь, что сможешь войти в комнату с ним?

Я держу его взгляд, не отводя глаз на этот раз. — Да.

Выражение Рэйфа почти не меняется. — Я не знаю, сможешь ли ты, — говорит он.

— Мне плевать.

Он вздыхает, почти задумчиво.

— У меня получалось неплохо, — тихо говорю я. — У меня не было много времени, чтобы отменить то, что он со мной сделал. Но я пытаюсь.

Он разглядывает меня, затем его холодный взгляд переключается на Эмму. — Её лицо всё ещё триггерит тебя?

Я смотрю на неё, и моё тело не реагирует, слава богу. Я качаю головой.

— Это не триггерит тебя в этот момент, но будет. Она знает это, — продолжает он.

Она кивает раз.

— Если ты действительно сможешь достичь точки, где видишь её как безопасное место снова, — продолжает он. — Тогда у нас может быть шанс. Но тебе придётся слушать меня.

Глава 27

ЭММА ИСТОН

Я не могу притворяться, что то, как Джуд толкнул меня, не напугало меня до смерти. Напугало. Снаружи снова падает снег — медленными, ленивыми хлопьями. Он плывёт между нами и темнеющими деревьями, пока мы с Джудом стоим на задней террасе.

Стеклянная дверь за нами закрыта, но не заперта. Я вижу сквозь неё тёмные силуэты Рэйфа и Майка. Они достаточно близко, чтобы вмешаться, если понадобится.

Джуд стоит у перил, будто не до конца доверяет своему телу. Его руки спрятаны в карманы чёрной толстовки. Плечи напряжены, но в измождённом смысле. Волосы упали вперёд, тёмные пряди свисают на лоб и в его ореховые глаза.

Он выглядит таким уставшим, и

Я подхожу ближе, и он сразу замечает. Его глаза поднимаются ко мне, и он отступает к перилам. — Привет, — мягко говорю я.

Его горло сжимается, когда он сглатывает. — Привет.

Это выходит тихо. И всё, о чём я могу думать сейчас, — это то, как я подошла бы к дикому животному. Которое знает, что набросилось, и теперь боится того, что кто-то может сделать с ним.

Я изучаю его и чувствую тот странный узел в груди, где облегчение и беспокойство перекрываются, пока я не могу их различить. — Всё в порядке, знаешь, — говорю я.

Он фыркает, но в этом нет веселья. — Ага.

Между нами повисает тишина, где никто из нас не знает, что сказать.

Взгляд Джуда на секунду отводится, к деревьям. — Я не должен был этого делать, — тихо говорит он.

Моё сердце сразу болит. — Джуд…

— Я почти… — Его челюсть сжимается, когда он останавливается. Когда он начинает снова, это медленнее. — Я почти сорвался. Снова. — Его плечи вздрагивают, когда он говорит это.

— Ты не сорвался, — говорю я.

Его глаза резко возвращаются к моим, скептически. — Я толкнул тебя, — ровно говорит он.

— Я знаю.

Пауза.

— Я причинил тебе боль. — Он кивает в сторону моего локтя, где я ободрала кожу, когда удержалась.

Моё горло сжимается, но я не отвожу от него взгляда. — Ты остановился.

Его выражение меняется. — Мне всё равно.

Я делаю медленный вдох, глядя, как снег задерживается в его волосах. Несколько хлопьев цепляются за его густые ресницы, прежде чем растаять.

— Я не доверяю себе, — говорит он наконец.

— Я знаю.

Он отводит взгляд, будто стыдится этого разговора. — Я не знаю, станет ли мне когда-нибудь лучше, Эмма.

Я должна закусить нижнюю губу, чтобы она не дрожала. Мне хочется плакать. Я пытаюсь заговорить, но горло болит. Поэтому вместо того, чтобы говорить, я тянусь к нему, мои руки зависают над его запястьями, наблюдая за его реакцией.

Он не вздрагивает, но смотрит на меня. Поэтому я беру его руки и морщусь, когда нахожу его кожу холоднее, чем ожидала. Его дыхание слегка сбивается, будто он сдерживает маленькое рыдание, взгляд опускается туда, где я держу его.

Я мягко сжимаю, и он шмыгает носом, будто пытается не плакать. Его взгляд прикован к земле между нами. — Тебе не нужно исчезать, чтобы защищать нас, — мягко говорю я. — Пожалуйста, никогда больше не предлагай убить себя, Джуд. — Мои глаза наполняются слезами. — Я не переживу, если с тобой что-то случится, хорошо? Пожалуйста.

Его горло двигается. — Я не исчезаю, — говорит он, но это не убеждает никого из нас полностью. Его голос грубый, когда он снова говорит. — Я всё равно буду спать в подвале сегодня.

Я сразу киваю. — Хорошо, — говорю я. Я не хочу толкать его в то, что делает его некомфортным. Всё в его темпе.

Его брови слегка сходятся. — Хорошо?

— Да, — повторяю я. — Хорошо.

Он переминается с ноги на ногу, прислоняясь к покрытому снегом деревянному перилу. Ему, кажется, всё равно, что влага впитывается в его рукав.

— Но поднимись наверх после ужина, — добавляю я. — Поговори со мной. Не об Алексее или плане. Нам не обязательно говорить о том, что случилось, хорошо? Я просто… хочу, чтобы ты был со мной какое-то время.

Его глаза снова ищут мои, тише теперь.

— Только если тебе комфортно с этим, — добавляю я.

— …Хорошо, — говорит он наконец.

Первая снежинка падает на тыльную сторону его руки, где я держу его, мгновенно тая.

Джуд молчит за ужином, даже когда к нему обращаются. Его ответы короткие, взгляд остаётся на тарелке с лососем и жареной спаржей. Он почти не ест, кажется, уходит в себя после того, что случилось раньше.

Адела даже не шутит о том, что он почти не притронулся к её еде, потому что видит, что он немного отключается. Это от женщины, которая чуть не оторвала голову Майку за то, что на прошлой неделе он сказал, что её хлеб слишком хрустящий и разваливается. Теперь она просто смотрит на Джуда с беспокойством. Слова Рэйфа о том, что он — обуза из-за своих триггерных слов, определённо задели его, но это правда… к сожалению.

Когда я ставлю наши тарелки в посудомоечную машину, я поворачиваюсь к Хизер. — Джуд поднимется наверх на некоторое время. Но он всё ещё планирует спать в подвале.

Её брови сходятся. — Ты уверена, что это хорошая идея — быть с ним наедине?

Я закусываю губу, действительно обдумывая это. — Да. Я знаю, что он не причинит мне боль. Он всё ещё там, и я уверена, что он достаточно стабилен, чтобы быть со мной. — Я замолкаю. — Ну, без триггерных слов, во всяком случае.

Она притягивает меня в объятия, её объятия тёплые и пахнут порошком. — Если я понадоблюсь, наша комната рядом с твоей. Крикни или что-то. Я люблю тебя.

Я сжимаю её. — Я тоже люблю тебя, Хизер. — И когда мы разрываемся, я нахожу взгляд Джуда уже на нас.

— Тебе не обязательно оставаться здесь надолго, — говорю я, когда мы входим в спальню.

Он кивает, всё ещё замкнутый. У него под языком последняя доза субоксона за день, так что я не ожидаю, что он будет много говорить несколько минут, пока она растворяется.

Я подхожу к комоду, доставая свою мешковатую ночную футболку и шорты. Я поворачиваюсь к нему. — Хочешь, я принесу твои спортивные штаны?

Он качает головой, двигаясь к кровати.

— Хорошо. — Я раздеваюсь и надеваю пижаму, его глаза безмолвно следят за каждым моментом.

И к тому времени, как я ложусь рядом с ним, он смотрит на моё лицо.

— Как ты? — спрашиваю я, укрываясь одеялом.

Он колеблется, но наконец отводит взгляд. — Лучше, когда дело доходит до того, чтобы смотреть на тебя. Я не чувствую той… злости, которую чувствовал раньше.

Надежда вспыхивает в груди. — Это хорошо.

— Ага, — бормочет он. — Наверное.

Проходит несколько мгновений, и я задаюсь вопросом, не была ли ошибкой просьба подняться. — Хочешь просто лечь спать? Был долгий день.

Это, кажется, делает его более внимательным, его голова поворачивается ко мне, даже если он смотрит на мои руки на коленях. — Нет, всё в порядке. Я хочу быть с тобой. Я хочу… — он замолкает, облизывая губы. — Я хочу рассказать тебе всё, что случилось.

— Тебе не нужно, — мягко говорю я.

— Я знаю. — Он наконец снова смотрит мне в глаза. — Но я лгал тебе так долго. Я больше не хочу этого делать. Я не хочу ничего скрывать от тебя никогда. — Он сглатывает. — Даже если

В груди слегка сжимается. — Ну, есть что-то, чем ты хочешь поделиться со мной?

Он не отвечает сразу. Но его глаза смягчаются так, как это бывает, когда ты вот-вот заплачешь. — Если я честен с тобой, Эмма, я не знаю, как я переживу это.

У меня падает желудок. — Что ты имеешь в виду, Джуд? Мы вытащили тебя.

— Я знаю, — шепчет он. — Но я… я не знаю, смогу ли я двигаться дальше после того, что сделал. Я убивал людей, которые, вероятно, не заслуживали смерти. Меня использовали как бойцовую собаку так долго, что я чувствую себя… почти без направления сейчас. Я не знаю, как жить без того, чтобы мне говорили, как.

Я закусываю щёку изнутри, чтобы не заплакать.

— Я вижу жизнь, которую должен был иметь, — шепчет он. — С тобой. Я вижу её.

Моё сердце разрывается. — Что ты видишь, если позволяешь себе?

Он вздыхает, глядя прямо перед собой на стену. — Я вижу всё, что мы когда-то обсуждали, Эм. Я вижу нас, живущих в доме, как у моих родителей. Ну, ты знаешь, в таком, какой ты хотела.

Я улыбаюсь, чувствуя, как слеза катится по щеке.

— Я вижу группу снова вместе, играющую в местных барах и веселящуюся. — Его глаза наполняются непролитыми слезами. — Я также вижу тебя в твоей студии, счастливую, помогающую людям, потому что у тебя это хорошо получается. Ты хорошо видишь людей. — Он шмыгает носом. — И я вижу красивое обручальное кольцо на твоём пальце. Уникальное, которое рассказывает о нашем пути врозь и снова вместе.

Я проглатываю рыдание, когда слёзы продолжают падать беззвучно, капая на колени.

А затем он смотрит на меня. — И я вижу, как ты учишь нашего ребёнка выражать свои чувства через рисование. А я показываю им, как проживать свои мечты через игру.

Мне нужно взять паузу, чтобы убедиться, что мой голос сможет выйти ровным. — Всё это всё ещё возможно, знаешь.

Он фыркает, звук между смехом и рыданием. — Я не знаю, как, Эм.

— Мы разберёмся, — быстро говорю я. — Так же, как мы разобрались бы, будучи двумя влюблёнными детьми раньше.

Его губы дёргаются. — Ты правда думаешь, что сможешь любить меня после всего, что я сделал?

Я не колеблюсь. — Да.

Его взгляд возвращается к стене. — Ты даже не видела всего. Ты ещё не знаешь этого.

— Мне всё равно.

— Тебе должно быть.

Мои руки сжимаются в кулаки на коленях. Хотя это правда, что меня, вероятно, ужаснут, сломают и вывернут наизнанку все его поступки, я знаю, что он не хотел этого. Его заставили.

— Может, мне стоит лечь спать, — шепчет он. — Прости. Я просто хотел быть честным с тобой. О том, чего я хочу и что может быть невозможно. Меня ломали снова и снова, и я не уверен, что, когда меня соберут заново, это будет… правильно.

Моё сердце сжимается. — То, что ты жив, — правильно. Пожалуйста, не забывай этого. Джуд, когда ты… — Мой голос ломается. — Когда ты приставил пистолет к виску, я думала, что вот-вот потеряю тебя. Я никогда так не боялась в своей жизни, кроме твоей передозировки. Потерять тебя — мой самый большой страх. После всего ты не можешь сказать мне, что не веришь, что мы были предназначены найти друг друга снова? Ты не можешь всё ещё верить, что нам не суждено было.

Он молчит мгновение, и когда он поднимает на меня взгляд, его выражение разрывает сердце. — Я не знаю, Эмма, — его голос ломается в рыдании. — Всё, что я сделал… всё, что случилось со мной… случилось зря. Всё было зря. — Он резко вдыхает, будто внезапно сработал триггер.

Инстинктивно я напрягаюсь. Но он просто качает головой, прогоняя то, что бы это ни было. — Надеюсь, ты знаешь, какая ты сильная.

Он смотрит на меня усталыми глазами, и это заставляет что-то болезненно скручиваться в моей груди. Потому что я не вижу того, что он сделал, или повреждений, которые он пытается похоронить подо мной. Я вижу его, всё ещё борющегося через всё, что должно было уничтожить его тысячу раз.

Эмоция поднимается по горлу так быстро, что мне приходится проглотить её, чтобы она не вылилась. — Тебе не обязательно делать это одному, — мягко говорю я, осознавая, что то, что я собираюсь сказать, я говорю своим пациентам каждый день. — Нормально просить о помощи. Нет такой тьмы, которая была бы больше, чем свет, который мы несём.

Его взгляд задерживается на моём, ищет так, что почти нерешительно. — Половину времени я чувствую, что просто сдерживаю себя. Как будто если я сорвусь на секунду… — Он обрывает себя, будто даже мысль слишком тяжела.

Я не позволяю ему оставаться там. Я придвигаюсь ближе, достаточно медленно, чтобы он мог остановить меня, если нужно, но он не останавливается. Он просто смотрит на меня, что-то нестабильное мелькает за его глазами, когда моя рука находит его. Его пальцы теперь тёплые, и они сразу сжимаются вокруг моих.

— Я здесь, — шепчу я. — Я всегда здесь.

Полу-усмешка трогает его губы, и его хватка крепчает. — Я знаю.

Тишина, которая следует, совсем не неловкая. Это просто два человека, сидящие вместе, разбирающие годы мыслей и правд. Его большой палец гладит мои костяшки, медленно, почти рассеянно.

— Я не хочу причинять тебе боль, — тихо говорит он, едва слышно.

— Не причинишь, — мягко отвечаю я.

Его челюсть сжимается, будто он хочет спорить, но он не отстраняется. Поэтому я сокращаю расстояние, достаточно, чтобы наши колени коснулись.

— Если тебе что-то нужно, — тихо говорю я, — ты можешь сказать мне.

Его взгляд на секунду опускается, задерживаясь на моём рту, прежде чем снова отвестись, будто инстинкт удивляет его. — Я не знаю, что мне нужно, — признаётся он.

— Это нормально.

Ещё одна пауза опускается между нами, но на этот раз она чувствуется иначе. Его рука двигается, скользя по моему запястью, прежде чем остановиться, колеблясь, будто он ждёт, что я отстранюсь. Я не отстраняюсь.

— Я просто не хочу больше так себя чувствовать, — шепчет он. — Часть меня ненавидела себя, когда я не нажал на спусковой крючок.

Моё сердце трескается от этой честности. Я знаю, что мне, вероятно, придётся бороться за его жизнь ещё много лет после этого.

Его глаза снова поднимаются к моим, и в них такая уязвимость, которая грозит сломать меня полностью. Моя рука поднимается, мягко касаясь его щеки. Он замирает под прикосновением, почти как будто доброта этого — то, к чему он больше не привык. Я так сильно ненавижу это.

Моё дыхание

— Эмма… — шепчет он, будто не уверен, о чём просит.

Я не могу не податься первой, моё сердце почти вырывается из груди. Я двигаюсь медленно, давая ему каждый шанс отступить. Но он не отступает. Он остаётся совершенно неподвижным, его ореховые глаза прикованы к моему рту, буря конфликта кружится в них.

В ту секунду, когда мои губы касаются его, что-то щёлкает.

Его рука, которая лежала на моей руке, внезапно сжимается, его пальцы впиваются в мою кожу с такой срочностью, что удар проходит через меня. Затем его ладонь скользит вверх, обхватывая мою щёку, прежде чем двигается к шее. Его большой палец собственнически прижимается к моему пульсу, когда поцелуй углубляется. Его губы двигаются по моим с той же знакомостью, что и тысяча поцелуев раньше. Это тот же танец, даже если танцор изменился.

Он может быть израненным и другим, но его любовь та же. Когда его язык кружит по моему, жар загорается в моём центре. Я стону, звук проглочен его ртом.

Его дыхание становится рваным, учащается, когда он переносит вес. Он наклоняется надо мной, и я чувствую намерение в его мышцах. Он готовится уложить меня. Поэтому я поддаюсь, полностью сдаваясь, позволяя телу утонуть в мягком матрасе, когда он накрывает меня, его стройная фигура устраивается между моих ног. Когда он прижимается вниз, твёрдый выступ его эрекции трётся о мой клитор через одежду, я ахаю в его рот, мои бёдра инстинктивно выгибаются.

Целоваться с Джудом, полностью одетыми, обоими дикими друг от друга, похоже на первый раз, когда мы это делали. Безумное, задыхающееся открытие секса и желания настолько сильного, что ты не можешь даже думать. Мы никогда не теряли этого. Даже сейчас, после всего, это здесь, горит ярче, чем когда-либо.

Мои пальцы путаются в его волосах, тёмные пряди скользят, как шёлк, между моих костяшек. Он издаёт звук в мой рот, который почти похож на боль. Я всхлипываю.

Его ответ — движение бёдер, прижимающихся прямо туда, где я уже ною, и моя голова падает на подушку. Резкий вздох вырывается из груди.

Ты мне нужен. Ты мне нужен навсегда.

Мысль прожигает меня, как лихорадка.

Его зубы ловят мою нижнюю губу. Он прикусывает достаточно сильно, чтобы я вздрогнула, резкое собственническое заявление, посылающее электричество по позвоночнику. Мои руки скользят к его челюсти, ладони прижимаются к щетинистой коже, кончики пальцев касаются острого края его скулы. Я чувствую каждое движение его рта и скольжение его языка.

Я настолько потеряна в нём, что не замечаю, как его рука двигается, пока его ладонь уже не скользит под пояс моих шорт.

Два пальца входят в меня без колебаний.

Мы оба стонем. Звук путается между нашими ртами, его дыхание горячее и рваное против моего языка. Его пальцы загибаются внутрь так, что касаются места настолько глубокого, что я чувствую это в самом центре. Мои бёдра дёргаются навстречу его руке, преследуя давление, и он даёт мне это. Медленный, безжалостный ритм, его большой палец мягко кружит вокруг моего клитора.

— Джуд. — Его имя ломается на моём языке.

Он не отвечает словами. Вместо этого его поцелуи становятся более отчаянными, более требовательными, его рот работает против моего, пока его пальцы работают внутри меня. А затем он отстраняется, достаточно, чтобы видеть моё лицо. Его взгляд напряжён, ореховые глаза прикованы к моим так, как это было невозможно даже днями раньше. Его пальцы входят в меня, и он наблюдает за каждой реакцией. Он заставляет меня кончить без единого слова, просто мастерством своего прикосновения и огнём своего взгляда.

Это нарастает быстро. Напряжение собирается у основания позвоночника, распространяясь наружу. Мои бёдра сжимаются вокруг его руки. Моя спина выгибается от кровати, моё тело изгибается к его. Я задыхаюсь, всхлипываю, мои пальцы впиваются в его плечи достаточно сильно, чтобы оставить следы. Он знает, как сильно он меня возбуждает, и он не останавливается.

Он смотрит, как я разваливаюсь в его руках.

Оргазм обрушивается на меня волной острого, яркого, поглощающего удовольствия. Я кричу, звук, который едва узнаю, как свой, и моё тело сжимается вокруг его пальцев, когда разрядка проходит через меня. Он смотрит на меня через всё это, его глаза тёмные и удовлетворённые, его большой палец всё ещё кружит, извлекая каждую последнюю пульсацию, пока я не начинаю дрожать и быть сверхчувствительной под ним.

Затем его руки на краю моей рубашки, стягивая её через голову. Мои шорты следуют за ней, и сразу после — его рубашка. Затем его джинсы, пуговица щёлкает под его большим пальцем. Свет лампы ловит плоскость его груди, гребни мышц, чернила и тонкую дорожку тёмных волос, исчезающую под поясом его боксеров.

Он красив.

Он устраивается между моих бёдер, одеяла путаются вокруг нас. Он целует меня снова, как раз когда входит в меня одним плавным движением.

Я вскрикиваю в его губы. Растяжение внезапное и полное, моё тело всё ещё чувствительное после оргазма, и он достаточно толстый, что это захватывает дыхание. Он проталкивается глубже с хрипом, звук напряжённый. Я чувствую, как дрожат его руки и напряжение в плечах. Он хочет потерять контроль. Жестоко хочет. Но он не теряет.

Его рот скользит от моего к моей шее, каждый поцелуй открытый и горячий, будто он пытается вспомнить, что он здесь, со мной, а не где-то ещё. Мой разум мелькает к тому, что я знаю о нём. К тому, что он сделал. К крови на его руках, которую никакое количество времени не смоет.

Его бёдра двигаются в жёстком, наказывающем ритме, который вдавливает меня глубже в матрас, кровать тихо скрипит под нами от каждого удара. Мои ноги сжимаются крепче вокруг его талии, лодыжки скрещены у его поясницы. Я могу удержать его здесь. Я могу сохранить его в здравом уме.

Так ведь?

Он почти рычит, звук вибрирует у моего горла. Он так сильно сдерживается, что всё его тело трясётся, опирается на один локоть, пока другая рука сжимает моё бедро. Каждый толчок попадает в ту разрушительную точку внутри, от которой моё зрение разбивается на тысячу сверкающих осколков.

— Ты н — не плохой человек, — шепчу я. Слова вырываются до того, как я успеваю подумать о времени.

Всё останавливается.

Его тело замирает надо мной. Его челюсть сжимается так сильно, что я вижу, как мышца прыгает на его щеке. На долю секунды

Его зрачки расширяются.

— Эмма. — Моё имя — предупреждение. — Ты понятия не имеешь, что я могу с тобой сделать, — хрипит он у моего горла, проводя зубами по моему пульсу, как хищник. — Жизнь легче забрать, чем ты думаешь. Поверь мне.

Моё дыхание сбивается.

Это не фантазия о насилии. Это похоже на воспоминание. Его тело всё ещё удерживает меня, но в каждом дюйме есть сдержанность. Я думаю, он может отстраниться или оставить меня здесь, холодную, пустую и ноющую так, что это не имеет ничего общего с сексом. Вместо этого что-то внутри него ломается.

Он прижимается ртом к моему, будто если он перестанет прикасаться, он развалится. И под жаром и голодом этого я чувствую то, что разбивает моё сердце.

Страх.

Не меня. За меня.

— Продолжай, — выдыхаю я в его губы.

Его лоб прижимается к моему. Его дыхание рваное, глаза зажмурены, будто он внезапно не может вынести взгляда на меня. И когда он двигается снова, это чувствуется опаснее, чем раньше. Не потому что насилие покинуло его. Потому что он загоняет его в клетку. Каждый толчок контролируемый и намеренный. Будто он что-то доказывает мне. Себе. Той темноте, что живёт внутри него и которой он так отчаянно пытается не стать.

Давление снова нарастает с его грубостью.

Это утягивает меня, как обратное течение, удовольствие, ужас и любовь, переплетённые вместе, пока я не могу их различить. Я ломаюсь вокруг него, задыхаясь, моё тело сжимается ритмичными пульсациями. Он шипит сквозь зубы, звук, похожий на треск сдерживания, но он не останавливается. Его рот покидает мой достаточно, чтобы посмотреть на меня. Ореховые глаза горят в моих.

И на ужасающую, электризующую секунду я понимаю правду.

Он не безопасен, потому что сдерживает своего демона. Он безопасен, потому что принимает его и всё равно выбирает любить меня.

Его глаза мечутся между моими глазами и губами, дикая похоть и тьма воюют в его выражении. Мои пальцы сжимаются на его бицепсах, когда я чувствую, как они напрягаются под моими ладонями. Удерживая мой взгляд, он входит в меня сильнее. Раз. Дважды. Трижды. Последние пульсации моего оргазма сжимаются вокруг него, и он стонет, когда изливается внутрь меня.

Его тело содрогается в последствиях. Мы обмениваемся мягкими поцелуями несколько минут. Дыша воздухом друг друга. Пробуя кожу друг друга. Затем, неохотно, он выходит и перекатывается на бок, притягивая меня к себе. Его рука обхватывает мою талию, натягивая одеяло на моё плечо, и его губы касаются моих волос.

— Я люблю тебя, Эм, — шепчет он, но в его голосе лёгкая дрожь.

Мои глаза уже тяжелеют. Моё тело — тёплый, удовлетворённый вес, утопающий в матрасе. — Я тоже люблю тебя, Джуд, — шепчу я, прижимаясь к впадине его плеча.

Я почти засыпаю, когда чувствую, как его рука крепче сжимается вокруг меня. Его дыхание становится поверхностным у моей шеи, и когда он говорит снова, его голос едва слышен. — Я не знаю, как быть мужчиной, которого ты заслуживаешь.

Глава 28

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я выхожу из комнаты Эммы после того, как она засыпает, осторожно прикрывая за собой дверь. Я всё ещё чувствую её на своей коже, всё ещё чувствую её вкус и тепло её тела подо мной. На секунду я просто стою, позволяя тому, что только что произошло, осесть. Это было реально и красиво, и во время этого я понял, что должен действительно постараться ради неё. Я не могу позволить себе утонуть.

У нас осталось три дня. И мне нужно решить, что я собираюсь делать и как.

Мои шаги медленные и неуклюжие, как после чего-то интенсивного. Я прохожу мимо комнаты Майка и Хизер и замечаю, что дверь слегка приоткрыта. Я колеблюсь, затем толкаю её чуть шире, стараясь, чтобы она не скрипнула.

Они спят.

Хизер прижалась к нему, рука Майка обхватывает её, защищая даже во сне. Моя грудь смягчается. Я знаю Хизер дольше, чем Майка, достаточно долго, чтобы помнить версии её, которые не выглядели такими безопасными или счастливыми. Она всегда была более дикой из них двоих. Но с ним она мягче. И каким-то образом, через всё это, через меня, они нашли друг друга.

Тихая, почти недоверчивая улыбка трогает мои губы. По крайней мере, что-то хорошее вышло из всего этого.

Я прикрываю дверь обратно и продолжаю идти. Я не ожидаю, что кто-то будет бодрствовать, когда я достигну подножия лестницы. Но, конечно, они бодрствуют. Рэйф и Адела сидят за обеденным столом, свечение ноутбука освещает их лица. Они оба поднимают взгляд, когда видят меня.

Адела улыбается. — Как всё прошло?

— Хорошо, — говорю я, слово выходит легче, чем я ожидал. — Да… хорошо.

И это правда.

Рэйф кивает раз, прежде чем его внимание снова возвращается к экрану перед ним. Я искренне не могу отблагодарить их достаточно за всё, что они делают, чтобы помочь нам оставаться в безопасности. Я задерживаюсь там дольше, чем планировал, наполовину здесь, наполовину где-то ещё.

А затем мысль оседает, и меня поражает внезапное решение.

— Эй, — говорю я наконец, мой голос прорезает низкий гул комнаты, когда я останавливаюсь у двери в подвал.

Они снова поднимают взгляд.

— Рэйф, — добавляю я, удерживая его внимание, — ты можешь мне кое в чём помочь?

Он слегка выпрямляется в кресле. — Прямо сейчас?

Я медленно выдыхаю, проводя рукой по затылку, и мельком смотрю на дверь в подвал. — Сейчас было бы отлично.

Когда я открываю глаза, я понимаю, что моё тело, блядь, болит. Шея затекла. Я пытаюсь пошевелиться, но цепи гремят, когда я делаю это, и я резко открываю глаза. Бетон, тусклый свет и люминесцентные лампы.

Подвал Алексея.

Нет.

Моё сердце бьётся о рёбра так сильно, будто пытается вырваться из груди. Моя голова дёргается влево, вправо, ища его или Эрика, моё зрение пытается догнать панику, уже заливающую тело. Я дёргаю цепи, металл впивается в запястья.

Ничего.

Мои руки трясутся от усилия, силы ушли, будто их полностью высосали из меня.

Это нереально. Этого не может быть.

Дверь скрипит, открываясь, звук замораживает всё внутри меня. И когда я вижу, кто входит с ним, моя грудь, блядь, рушится.

Алексей, улыбающийся. Смеющийся, на самом деле. И—

Эмма в его хватке, его рука обхватывает её затылок, будто она не более чем

Что-то во мне щёлкает.

Я бросаюсь. Цепи натягиваются, дёргая меня назад так сильно, что плечи кричат, но я не чувствую этого. Я не чувствую ничего, кроме потребности добраться до неё. Убрать его от неё.

Алексей просто смеётся, будто это какое-то шоу, и я именно там, где он хочет. — Посмотри на себя, — шепчет он, подходя ближе, его голос гладкий. — Всё ещё пытаешься. В тебе не осталось добра, знаешь.

Ещё одна пара шагов раздаётся за ним, и Влад выходит на свет, его чёрные волосы зализаны назад, глаза тёмные и голодные, когда они скользят по Эмме и мне. Ярость заливает мою систему так быстро, что прожигает внутренности, как лесной пожар через сухостой.

— Ты облажался, маленькая рок-звезда, — напевает Алексей, останавливаясь прямо передо мной. — Ты так сильно облажался, что не вернулся, когда у тебя был шанс.

Он лениво жестикулирует в сторону Эммы. Она поднимается, её дыхание неровное, глаза широкие и испуганные.

— Потому что теперь… — продолжает он, почти скучая, — у Влада будет очень хорошее время с ней.

Моя челюсть сжимается.

— Знаешь, — добавляет Алексей, слегка наклоняя голову, — он всегда тестирует товар перед продажей.

У меня падает желудок.

Нет.

— Только тронь её, — рявкаю я, мой голос вырывается из меня, — и я вырву твои кишки и засуну их тебе в грёбаное горло.

Алексей даже не реагирует, потому что знает, что я не могу двигаться. Я в ловушке. И, несмотря на моё предупреждение, Влад шагает вперёд. Его взгляд скользит по женщине, которую я люблю, будто я только что не говорил. Будто меня вообще не существует. Он двигается над ней, его руки находят её бёдра, тащат её обратно к нему, будто она просто вещь, которую нужно использовать и сломать.

И она кричит.

Моё имя.

Чтобы он остановился.

Чтобы я помог ей.

Кричит, кричит, кричит…

Я снова бросаюсь, каждая мышца напряжена, цепи впиваются в кожу, зрение краснеет. Ничего. Я не могу до неё дотянуться.

Я не могу—

Я резко сажусь в кровати. Воздух врывается в лёгкие, будто я почти утонул, всё тело в поту, сердце бьётся так сильно, что зрение пульсирует с каждым ударом. На секунду я не знаю, где я, блядь, нахожусь. Мои глаза мечутся по комнате, ища. И когда я понимаю, что я в спальне подвала, в домике, моё дыхание сбивается. Я провожу рукой по лицу, дрожа, пытаясь заставить тело догнать то, что мой разум уже знает.

Это был кошмар.

Просто кошмар.

Но моя грудь всё ещё сжата, потому что мои руки всё ещё чувствуют, будто они в крови. Я всё ещё слышу её испуганные крики. И где-то глубоко в костях страх не отпускает меня. Потому что это не похоже на то, что мой разум просто придумал. Это похоже на предупреждение.

Я сижу на краю кровати некоторое время, локти на коленях, глядя в никуда, пытаясь убедить тело, что всё кончено. Что я не там снова, что эти цепи не впиваются в мои запястья, и что Эмма—

Моя челюсть сжимается. Она наверху.

В безопасности.

Я повторяю это снова и снова, пока мой мозг, блядь, не понимает. Затем я встаю на ноги и открываю дверь. К счастью, теперь я могу свободно ходить. Особенно после того, как принял решение спать здесь сам. Я никогда не прощу себя, если причиню ей боль.

К тому времени, как я добираюсь до лестницы, я чувствую успокаивающий аромат кофе и следую за ним. Майк один за обеденным столом, кружка в руке, один локоть опирается на дерево, будто он сидит здесь уже некоторое время. Ноутбуки всё ещё разбросаны по одной стороне стола, кабели, записи и всё то, над чем Адела и остальные работали прошлой ночью, оставлено точно там, где было.

Он поднимает взгляд в ту секунду, когда слышит меня, и его глаза отслеживают каждое моё движение. На секунду никто из нас не говорит. Затем его взгляд обостряется, читая что-то на моём лице, что я, вероятно, не очень хорошо скрыл.

— Тяжёлая ночь? — спрашивает он.

Я фыркаю и потираю затылок. — Ага, — бормочу я. — Можно и так сказать.

Он неопределённо жестикулирует кружкой. — С Эммой было хорошо, да?

Я киваю, двигаясь к стойке. Простой акт наливания кофе кажется странно важным, даже если это просто мелочь. Это больше того, что я мог сделать для себя за последнее время. Я прислоняюсь к стойке на секунду, просто держа кружку между ладонями, позволяя теплу впитаться в кожу.

Майк смотрит на меня всё это время. Но это не в давящем смысле. Я, блядь, ненавижу, насколько другим и неуместным я себя чувствую со всеми. Мне некомфортно находиться в доме с людьми, которых я едва знаю, и ещё больше — я чувствую себя незнакомцем для тех, кого люблю.

Я отталкиваюсь от стойки и подхожу, падая в кресло напротив него. Древесина скрипит под моим весом. Тишина тянется между нами, пока я отпиваю, но это не странно. С ним никогда не было странно. Если я могу быть собой с кем-то, то с ним.

— Я правда не был уверен, что мы когда-нибудь тебя найдём, — говорит он наконец.

Никакого вступления. Никакого предупреждения. Просто сразу к делу, по-видимому.

Моя хватка на кружке крепчает. — Я знаю, — говорю я. Потому что я знаю. Потому что были моменты, когда я даже не был уверен, хочу ли возвращаться.

Он медленно выдыхает, откидываясь на стул, глаза опускаются к столу. — Был момент, — продолжает он тише, — когда я перестал думать, что мы вернём тебя, и начал думать, что мы просто… пытаемся пережить то, что будет после. Как моя новая жизнь будет выглядеть: жениться на Хизер и принять Эмму как мою новую лучшую подругу.

Мои губы дёргаются. — Жениться на Хизер? Это так серьёзно?

Он кивает. — Ага, чувак. Я люблю её.

Мой взгляд падает на руки. — Ты заслуживаешь этого.

— Ты знаешь, что можешь говорить со мной о чём угодно, — внезапно шепчет он. — Ты не обязан, но, если тебе нужна помощь в переработке чего-то… я здесь, чтобы слушать.

Моё горло сжимается, и я смотрю на кофе в руках. — Я почти не выжил, — признаюсь я. — Адриана спасла меня от самоубийства.

Горло Майка сжимается, вероятно, удивлённый моим немедленным ответом.

— Я всё ещё вижу взгляд в глазах людей, когда

— Хочешь поговорить об этом больше? — спрашивает он, его голос мягкий и добрый.

Но я качаю головой, внутренне отшатываясь. Я не готов говорить о том, что Хенрик сделал со мной. Я был так отключён, но я помню это. К счастью, это не зашло так далеко, как могло бы. Но всё равно… это заставляет меня хотеть умереть, когда я думаю об этом.

Я провожу рукой по лицу, выдыхая через нос. — Я продолжаю думать о жизни, которую мог бы иметь, — говорю я. — Восемь лет прошли, и я… — Я качаю головой. — Я потратил так много времени на то, что никогда не хотел делать.

— Когда мы выберемся из этого, — шепчет он. — Ты наконец получишь эту прекрасную жизнь, слышишь меня?

Моя челюсть сжимается. — Я затащил тебя в грёбаную Россию. Ты в опасности из-за меня, Майк.

— Ты никуда меня не тащил, — сразу говорит он.

Я поднимаю на него взгляд.

— Я был прямо там с тобой, — добавляет он. — Каждое плохое решение. Каждый кайф. Каждый раз, когда мы думали, что мы на вершине мира, а затем падали с небес. Мы тусили вместе, спали рядом, разговаривали, пока луна и солнце, блядь, не пожимали друг другу руки, чувак.

Тихий, безрадостный вздох срывается с меня. — Ага. Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — отвечает он, его голос тихий. — Я ненавижу то, что они с тобой сделали. Но мы убьём их всех, блядь.

В груди достаточно отпускает, чтобы усмешка тронула мои губы. Я думаю о выражении ужаса на грёбаной роже Алексея, когда он поймёт, что монстр, которого он создал, собирается разорвать его на части. — Ага, блядь, убьём, — говорю я.

Майк откидывается на стул, одна лодыжка закинута на колено, глядя на пар, вьющийся из его кружки. Никто из нас не торопится заполнять тишину.

Затем движение на диване слева, и Адриана появляется секундой позже. Её каштановые волосы в беспорядке, падают на одну сторону лица. На ней один из огромных свитеров, которые Хизер нашла для неё, её лицо всё ещё усталое ото сна.

Её зелёные глаза мечутся между мной и Майком в тот момент, когда она видит нас сидящими вместе. Её выражение мелькает предостережением, прежде чем она снова отводит взгляд и направляется к кухне без слов. Звук кофеварки, заполняющий тишину, кажется странно громким.

Я тихо наблюдаю за ней поверх края кружки. И это странно. Не в плохом смысле, обязательно… просто странно. Потому что так долго каждая эмоция, связанная с Адрианой, чувствовалась достаточно острой, чтобы разорвать плоть и кости. Ярость. Предательство. Горе. Желание. Обида. Зависимость. Всё сплетено вместе, пока я не мог отделить одно от другого. Теперь, сидя здесь, глядя, как она наливает кофе в потёртую кружку, пока утренний свет касается её уставшего лица, весь этот шум затих. Она поворачивается через секунду, прислоняясь к стойке с кружкой, зажатой между обеими руками.

— Хотела бы я спать где-то ещё, — бормочет она. — Если не вы двое на рассвете, то Адела и Рэйф.

Майк тихо фыркает в кофе, и я клянусь богом, на одну секунду это почти похоже на годы назад. До того, как всё в моей жизни разбилось. До передозировок, крови, манипуляций и всех тех способов, которыми мы научились выживать друг с другом.

Адриана подходит секундой позже и опускается в кресло рядом с Майком. Никто из нас не говорит сразу. Потому что за этим столом слишком много истории. Тишина тянется достаточно долго, чтобы я почти чувствовал, как все старые версии нас витают вокруг комнаты, как грёбаные призраки. Ночи, размытые таблетками и алкоголем, и криками, которые никто из нас не знал, как остановить.

И, конечно, все те разы, что она забрала у меня за эти годы.

Я смотрю на свой кофе. — Мне приснился кошмар, — тихо признаюсь я.

Глаза Майка поднимаются первыми.

Глаза Адрианы следуют секундой позже.

— Это чувствовалось реально, — продолжаю я, глядя на пар, вьющийся из кружки. — Слишком, блядь, реально.

— О чём? — спрашивает Майк.

Я не колеблюсь. — Алексей держал Эмму там. В этом грёбаном подвале. — Одних слов достаточно, чтобы моя грудь заболела.

Выражение Адрианы сразу меняется, её пальцы сжимаются вокруг кружки.

— И я не мог остановить его, — говорю я, голос грубеет. — Я не мог, блядь, пошевелиться.

Тишина снова опускается.

— Я тоже просыпалась, думая, что снова там. Или в гостевом доме. — Затем Адриана мягко выдыхает через нос. — Теперь это твой самый большой страх, — мягко говорит она. — Он дразнил тебя этим всё время. И даже если ты пытался забыть её… ты никогда не мог. Она всегда жила внутри тебя. Она держала тебя в живых.

Я смотрю на неё. — Ага, — признаюсь я.

Её глаза смягчаются. — Я рада, что она это сделала, — тихо говорит она.

Я моргаю. — Рада?

Печальная улыбка касается её рта. — Не рада, что тебе больно или что-то в этом роде, потому что я знаю, что тебе больно, — уточняет она. — Но я рада, что твой самый большой страх — любить кого-то достаточно, чтобы бояться за них. Чтобы оставаться в живых ради них.

Что-то в моей груди неловко шевелится, потому что было время, когда моим самым большим страхом был я сам. Или хуже… когда мне было наплевать настолько, чтобы вообще чего-то бояться.

Майк трёт рукой челюсть, переводя взгляд между нами. — Мы все очень привыкли к саморазрушению, — говорит он через мгновение. — Какое-то время это была вся наша, блядь, личность.

Вздох смеха вырывается у Адрианы, прежде чем она качает головой. — Боже. Мы были изнурительны в компании, я уверена.

— Ты всё ещё такая, — бормочет Майк.

Она пинает его под столом, и он бросает на неё взгляд.

Я тихо наблюдаю за ними секунду, прежде чем снова смотреть на свои руки.

— Думаю, я забыл, что чувствуют нормальные люди, — признаюсь я. — Вы, ребята, были всей моей взрослой жизнью, правда. Я не знаю, как быть чем-то другим, кроме того, кем меня сделали. Как мне найти себя после всего этого? Я боюсь, что не найду.

Честность этого удивляет меня немного.

Адриана опирается подбородком на руку, изучая меня усталыми глазами. — Я не думаю, что кто-то из нас когда-либо был нормальным, Джуд. Нас всех использовали так или иначе. У меня есть своя история, но это ничего не оправдывает. Ты и Майк — хорошие люди. Вы не заслужили ничего из

Мы все сидим с её словами, зная точно, что она имеет в виду. Мы все что-то несли тогда. Славу. Зависимость. Одиночество. Травму, у которой ещё не было названий. Мы просто передавали друг другу вещества, отвлечения и кожу, и называли это совладанием. И каким-то образом убедили себя, что этого достаточно. Она была ребёнком, когда Нолан отравил её, и с ней обращались как с дерьмом всю её жизнь. Я вижу её, но не думаю, что когда-нибудь прощу её за её роль в моём насилии. Если что, есть узел, который никогда не уходил из наших отношений. Уйдёт ли он? Смягчится ли, если я наконец просто отпущу её? Потому что я устал держаться за это.

Я не знаю ответа на этот вопрос.

— Раньше я думала, что если достаточно влезу в вашу жизнь, то вещи станут для меня сносными, — тихо говорит Адриана через мгновение, глядя теперь в свой кофе. — Но я очень ошибалась.

Боль и узнавание мелькают на лице Майка.

— И всё, что это действительно сделало, — заставило меня утонуть вместе с вами.

Слова оседают, и я смотрю на неё. — Я винил тебя во многом, — тихо признаюсь я. — Всё ещё виню.

Её глаза сразу поднимаются ко мне. — Я знаю.

— Я всё ещё не знаю, что делать с некоторыми из этого. У нас всех так много истории вместе, и я… я не думаю, что когда-нибудь буду в том месте, где смогу простить тебя.

Маленький кивок. — Я тоже это знаю.

В её тоне нет защитности, только принятие.

Майк первым нарушает тяжесть, откидываясь со вздохом. — Этому разговору отчаянно нужен ещё один кофе и, возможно, терапевт.

Адриана тихо фыркает. — Эмма — терапевт. — Она тычет большим пальцем в сторону лестницы. — Иди за ней.

— Чёрта с два, — отвечает он. — Она и Хизер любят спать. Я точно не собираюсь с этим связываться. Как бы мы ни были сломаны.

Настоящий смех вырывается из меня, потому что я осознаю кое-что. Впервые за годы никто из нас не притворяется.

Глава 29

МАЙК ПРЕСКОТТ

Вчерашний день прошёл действительно хорошо после нашего утреннего разговора. Должен признать, странно видеть, что Джуд не так враждебен к Адриане. Но я понимаю. Между ними произошло многое, чего я никогда по-настоящему не пойму. Никто из нас не поймёт, честно. Так же как никто не поймёт ту связь, которая есть у нас с ним.

Ужин сегодня кажется странно нормальным. В домике тепло от духовки и камина, мягкий свет разливается по столовой, пока снег медленно падает за окнами. На мгновение почти кажется, что мы просто друзья, запертые в зимнем домике, а не люди, готовящиеся шагнуть прямо в ад завтра.

Я сижу рядом с Хизер у края стола, одна рука лежит на спинке её стула, пока она ворует овощи с моей тарелки, как всегда. Честно, из всего, что моя девушка могла бы украсть с моей тарелки, я не жалуюсь, что это овощи. Даже если она постоянно говорит мне, насколько важна клетчатка для нашего рациона. Моя милая медсестра.

Напротив нас Адела наполовину повернута к ноутбуку, даже во время еды, её внимание разделено между экраном и Нико, который пытается отвлечь её, подкладывая кусочки курицы на её тарелку каждый раз, когда она забывает поесть.

— Ты отключишься от кофеинового отравления до того, как мы доберёмся до вечеринки, — бормочет он.

Не поднимая глаз, она тянется и шлёпает его по руке. — Я занята спасением всех ваших жизней.

— Горячо, — сразу отвечает он.

Киран стонет рядом с ними. Он, кажется, всегда сыт по горло Аделой, Нико и Рэйфом. Но он всё равно умер бы за любого из них.

Рэйф сидит ближе к центру стола, расслабленный, как всегда, одна лодыжка закинута на колено. Он медленно пьёт вино, наблюдая за всеми с тем же нечитаемым спокойствием, которое почему-то делает его ещё более опасным. Я не знаю, как.

А Джуд сидит рядом с Эммой, одна рука лежит на бедре, пока она тихо разговаривает с Адрианой через стол. Его тёмные волосы постоянно падают на лицо, всё ещё слегка влажные после душа, и время от времени Эмма тянется, не думая, и убирает пряди с его ореховых глаз. Каждый раз, когда она касается его, я вижу, как он немного успокаивается. Это может быть не что-то безумное, но достаточно заметное.

Адела наконец резко выдыхает через нос и отодвигает ноутбук дальше на стол. — Хорошо, — говорит она. — Хорошие новости.

Это сразу привлекает внимание всех.

Её голубые глаза сначала останавливаются на Рэйфе, затем на Джуде. — Мы близки.

— Насколько близки? — осторожно спрашивает Эмма.

Адела нажимает что-то на клавиатуре, открывая строки зашифрованного кода, которые я даже не притворяюсь понимать. — Достаточно близки, чтобы я наконец была готова быть оптимистичной.

Нико наклоняется вперёд, локти на столе. — Система многослойная, как будто её построил параноидальный психопат. — Пауза. — Который… он и есть. Но мы изолировали большинство триггерных путей.

Взгляд Рэйфа обостряется. — И?

— И, — говорит Адела, — если мы правы, мы, возможно, сможем объединить файлы Нолана и Алексея в одну ветвь без обрушения архива. И, надеюсь, удалить всё о Джуде во время передачи.

Тишина опускается над столом, но она осторожная. Потому что никто из нас не хочет обнадёживаться. Это может очень легко пойти не так, и мой лучший друг проведёт остаток жизни в тюрьме после пережитого буквального ада. Он не заслуживает этого, и я буду бороться как чёрт, чтобы этого не случилось. Я похищу его и перееду в другую страну, честно.

Он не умрёт в тюрьме. Думаю, Эмма и Хизер чувствуют то же самое. Мы переедем в тропическое место, где никто не знает, кто он.

Я автоматически смотрю на Джуда, замечая, что он не двигался, но что-то сдвинулось за его глазами.

Рэйф, кажется, тоже замечает это.

Взгляд, который проходит между ними, длится, возможно, полсекунды, но этого достаточно, чтобы у меня скрутило живот. Там есть что-то, что они обсуждали приватно.

Джуд даёт самый маленький кивок.

Рэйф откидывается после этого, выражение снова нечитаемое.

И я сразу знаю, что есть слой завтрашнего дня, о котором никто другой ещё полностью не знает. Эмма тоже замечает обмен. Я вижу это, потому что её глаза мелькнули между ними, прежде чем она снова посмотрела на свою тарелку,

Что бы это ни было, Джуд выглядит более устойчивым, зная это.

Адриана первой нарушает напряжение, пододвигая свой бокал с вином через стол. — Итак, — сухо говорит она, — я слышу, что мы либо разоблачим криминальную империю завтра… либо умрём ужасной смертью.

Хизер указывает на неё вилкой. — Видишь, мне не нравится катастрофизация. Ни капли.

Адриана моргает раз. — Думаю, эта ситуация заслужила право на катастрофизацию.

Грубый смех вырывается у Джуда неожиданно, заставая всех нас врасплох. Он сразу замечает это, качая головой раз. — Прости.

— Я не знаю, как ты смеёшься сейчас, — твёрдо говорит Эмма. — Мне трудно удержать эту еду.

Его глаза скользят к ней тогда, и вся комната, кажется, исчезает вокруг них на мгновение.

Я знаю, на что смотрю.

Джуд влюблён в неё так, что это наконец перевешивает его инстинкт уничтожить себя. И, возможно, это спасло его. Или, возможно, это то, что делает его таким опасным сейчас. Потому что, когда у демона одна нога в аду годами, ничто не страшнее, чем иметь причину выбраться обратно. Я видел, как этот ублюдок убивал людей. Жестоко. В его основе есть гнев, который, честно, ужасает.

Рэйф слегка прочищает горло, возвращая всех к настоящему. — Завтра требует точности, — спокойно говорит он. — Никакой импровизации, если это не абсолютно необходимо.

Киран трёт рукой лицо. — Я всё ещё ненавижу этот план.

— Ты ненавидишь каждый план, — отвечает Адела.

— Потому что большинство планов ужасны. И мы выживаем благодаря удаче.

— Утешительно, — бормочет Хизер.

Разговор продолжается после этого, дрейфуя между стратегией, истощением и половинчатыми попытками юмора, но под всем этим я чувствую, как нарастает давление. Потому что это может быть последний нормальный ужин в нашей жизни.

Хизер вкладывает свою руку в мою, пока мы помогаем убирать последние тарелки. — Ты в порядке? — тихо спрашивает она.

Я автоматически смотрю в сторону двери в подвал. Джуд стоит там с Эммой, оба наполовину в тени под тусклым светом у лестницы. Он слушает, как она что-то тихо говорит ему, его голова слегка опущена к ней, будто она — единственное в комнате.

— Ага, — отвечаю я. — Просто думаю.

Хизер следует за моим взглядом, и её выражение мгновенно смягчается.

Джуд медленно тянется, проводя костяшками по челюсти Эммы. Движение осторожное, будто он всё ещё осознаёт каждый дюйм себя вокруг неё. Эмма всё равно прижимается лицом к его руке.

И, чёрт, это наблюдение бьёт сильнее, чем я думал. Потому что месяц назад я искренне думал, что он умрёт. Либо от наркотиков, либо от Алексея, либо от того, что его разум наконец рухнет под тяжестью всего, что с ним сделали. Я всё ещё помню звонок от него, когда он угрожал мне и звучал так, будто тонет, блядь. Я всё ещё помню звук плача Эммы, когда я держал её, пока она не засыпала. Я всё ещё помню, как увидел его в Москве впервые и едва узнал своего лучшего друга…

Но теперь он стоит перед женщиной, которую любит, глядя на неё так, будто хочет жить достаточно долго, чтобы заслужить её. И я так, блядь, благодарен за это.

Эмма слабо улыбается чему-то, что он говорит, а затем она приподнимается, мягко целуя его.

Джуд замирает, прежде чем растаять в этом, целуя её медленно и интимно.

Хизер мягко сжимает мою руку. — Ему лучше.

— Ага, — шепчу я.

Джуд отстраняется первым. Я замечаю это. Он на мгновение прижимается лбом к Эмме, прежде чем отступить к двери в подвал, и даже через комнату я вижу конфликт, написанный на нём. Желание остаться с ней. Всё ещё страх перед собой.

Эмма тоже замечает это, потому что она тянется к его руке в последний раз, прежде чем отпустить. — Я люблю тебя, — шепчет она.

Он изучает её долгую секунду. — Я тоже люблю тебя. — Затем он кивает раз и исчезает вниз, дверь подвала закрывается за ним.

Эмма стоит там ещё секунду, глядя на закрытую дверь. И вдруг она выглядит истощённой. Будто она держит кого-то привязанным к миру голыми руками.

Хизер отпускает меня и подходит к ней, обнимая её без слов.

Эмма почти падает в её объятия.

Я тяжело сглатываю и подхожу ближе, потирая затылок. — Эй.

Эмма отстраняется, быстро вытирая глаза, до того как полностью начать плакать. — Эй.

— Ты в порядке? — тихо спрашиваю я.

Дрожащий смех срывается с неё. — Я не знаю, есть ли у кого-то из нас это всё хорошо.

— Нет, — признаюсь я. — Вероятно, нет.

Я снова смотрю на дверь в подвал, прежде чем снова перевести взгляд на неё. — Но он? — говорю я мягко. — Я не видел, чтобы он так боролся за жизнь много лет.

Глаза Эммы снова блестят, но на этот раз она улыбается сквозь это. — Я просто хочу, чтобы он был в безопасности, — шепчет она.

— Я знаю.

Хизер медленно гладит спину Эммы. — И он хочет того же для тебя. Для всех нас.

— Ага, — добавляю я, притягивая её в объятия. — Мы останемся живы завтра. Без других вариантов.

Хизер закрывает за нами дверь спальни, отгораживаясь от тихого шума других, разговаривающих внизу. На секунду никто из нас не говорит. Она двигается, чтобы включить ночную лампу, заливая тёплым светом одеяла. И внезапно усталость накрывает меня. И она сразу замечает это.

— Эй, — шепчет она, подходя ближе.

Я выдыхаю через нос и провожу обеими руками по лицу. — Я так устал.

— Я знаю.

Я тяжело сажусь на край кровати, локти на коленях, глядя на половицы секунду слишком долго. Хизер становится между моих ног без колебаний, её руки мягко скользят в мои волосы. Её прикосновение осторожное, потому что она уже знает, что я держусь на ниточке сегодня.

— Я всё ещё не могу поверить, что мой лучший друг, блядь, жив, — тихо признаюсь я.

Её пальцы на мгновение замирают на моей голове. — Майк…

— Видеть его за ужином сегодня… — Я медленно качаю головой. — Я забыл, как он выглядит, когда он действительно присутствует.

Хизер изучает меня этими невозможными красивыми глазами, которые почему-то никогда не осуждают то, что видят. — Ты нёс его долгое время, — мягко говорит она.

Безрадостный смех срывается с меня. — Ага, ну. Он нёс меня тоже.

И это та часть, которую никто никогда по-настоящему не понимает. Люди видят зависимость, драки и заголовки. Но они не видят двух людей, поддерживающих друг друга в живых через чистую волю и любовь. Джуд был рядом во многих уродливых моментах моей жизни. Передозировки, провалы в памяти и саморазрушительные спирали, где я пытался сбежать

И каким-то образом, даже когда он тоже тонул, он никогда не позволял мне тонуть одному.

— Он затаскивал меня в душ, когда я слишком накачивался, — шепчу я, глядя куда-то мимо её плеча. — Делал кофе в три часа ночи, потому что знал, что я рухну, если смешаю слишком много дерьма. Не спал, потому что думал, что если уснёт, я перестану дышать.

Глаза Хизер наполняются слезами.

— А теперь? — Я тяжело сглатываю. — Теперь я смотрю на него, и он всё ещё извиняется за то, что был обузой. После всего этого времени.

— Травма перестраивает людей, — тихо говорит она.

— Ага. — Я киваю раз. — Я знаю это.

Я думаю о том, как Джуд поцеловал Эмму внизу и как он остановил себя, чтобы не остаться с ней, потому что всё ещё пытался защитить её от себя.

— Он борется, — мягко говорю я. — Так сильно, что это будет самым эпическим опустошением в моей жизни, если он не выберется из этого.

Хизер слабо улыбается, её большой палец проводит под моим глазом до того, как я осознаю, что он влажный. — Ты тоже борешься.

Это почти выбивает дыхание из меня, потому что эта женщина говорит это так просто. Я обхватываю её за талию и притягиваю ближе, пока мой лоб не прижимается к её животу. Она сразу же обхватывает меня, пальцы снова перебирают мои волосы, пока комната погружается в тишину. Безопасную тишину. Такую, которой, как я думал, у меня никогда не будет.

— Я люблю тебя, — тихо говорю я ей. Слова приходят так легко теперь.

Её дыхание мягко сбивается надо мной. — Я тоже люблю тебя, Майк.

Я закрываю глаза. Завтра будет ад. Мы все знаем это.

Глава 30

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Даже если мы проговорили план тысячу раз, всё равно кажется, что всё может развалиться в любую секунду. И я очень надеюсь, что этого не случится. Я недостаточно сопротивлялся Нолану, и из-за этого появился Алексей. Я не выступил, когда Эмма снова вошла в мою жизнь. Я был грёбаным трусом, отчаянно пытавшимся избежать дискомфорта ломки, который в итоге просто чувствовал боль пыток.

Я больше никогда никому не позволю контролировать меня. Я больше никогда не позволю никому запугать меня до того, чтобы я сжимался. На хер это. Мне плевать, если Алексей обнародует всё на мне на этом мероприятии. Я лучше проведу остаток жизни за решёткой, чем буду чьей-то бойцовой собакой. Потому что даже если я буду в тюрьме… я всё равно буду свободен. Ублюдок верит, что дополнительное публичное давление повлияет на меня?

Смешно.

Аделе и Нико удалось пробить большую часть систем Алексея, и теперь они работают над объединением его файлов с файлами Нолана в одну защищённую папку. Если это сработает, это изменит всё.

Эта папка лежит на флешке в кармане Рэйфа. Они смогут полностью удалить моё участие, оставив только грехи Алексея. Грехи, которые он, блядь, заставил меня совершить.

Каждый раз, когда они начинают говорить о шифровании, маршрутизации или чём-то ещё, что они делают, я едва успеваю за ними, не чувствуя приближающейся головной боли. Но я доверяю им. Я должен.

Эмма шевелится рядом, напряжённая, хотя она, очевидно, пытается не показывать этого.

Я смотрю в зеркало заднего вида, на мгновение встречая ледяной взгляд Рэйфа, прежде чем он снова обращает внимание на дорогу. Он везёт нас с Эммой, пока все остальные следуют за нами в фургоне. Адела ясно дала понять, что мы не оставляем Хизер или Адриану одних в домике. Не сегодня. Не с людьми Алексея, всё ещё движущимися. Так что все так или иначе участвуют в этом, нравится нам это или нет.

Машина замедляется под золотым светом, снег медленно падает хлопьями.

И на мгновение я просто смотрю сквозь тонированное стекло на здание впереди, мой пульс стучит под рёбрами, когда воспоминания начинают пробиваться обратно под кожу.

Банкетный зал возвышается в центре Москвы, весь из слоновой кости и массивных стеклянных окон, тепло светящихся на фоне зимней тьмы. Швейцары движутся сквозь снегопад в чёрных пальто, а роскошные машины выстраиваются у входа бесконечной процессией. Это элегантно и смертоносно.

Тьфу, блядь.

Я знаю, какие люди внутри. Мужчины с кровью под ногтями, спрятанной под бриллиантовыми запонками. Женщины в шёлке рядом с монстрами, которых они притворяются не замечать. Должно быть, он пригласил кучу хищников, одетых как королевские особы. И где-то внутри этого здания Алексей.

Мой желудок скручивается так, что меня почти вырывает.

Рядом Эмма замечает мою гримасу. Её рука мягко ложится на мою, лежащую на колене. — Оставайся со мной, — мягко говорит она.

Я киваю раз, хотя движение кажется неестественным.

Рэйф открывает свою дверь первым, холодный воздух врывается в машину, пока снежинки кружатся в свете снаружи. — Помни, — спокойно говорит он, поправляя манжеты чёрного пальто. — Тебе нужно только продержаться достаточно долго, чтобы Адела закончила. Она прямо там. Мы можем выложить его дерьмо вместо твоего.

Я тяжело сглатываю. Достаточно долго. Вот в чём миссия.

Мои пальцы раз сжимаются на бедре, прежде чем я заставляю себя двинуться. Холод ударяет сразу, когда я выхожу из машины, достаточно резко, чтобы обжечь лёгкие при вдохе. Снег хрустит под ботинками, когда я оглядываюсь, замечая, что вечеринка очень светская. К счастью, поскольку мы с Рэйфом примерно одного размера, он одолжил мне один из своих костюмов. А Эмма в одном из платьев Аделы.

Она выходит следом секундой позже, и на мгновение всё остальное исчезает.

Блядь.

Она красивая.

Тёмно-красное платье, которое на ней, мягко облегает тело под пальто, волосы свободными волнами падают на плечи, пока снежинки тают на её коже. Она замечает, что я смотрю, и дарит лёгкую улыбку, хотя я вижу напряжение под ней.

Ей тоже страшно.

Рэйф идёт первым, одна рука небрежно засунута в карман, его острый взгляд отслеживает каждый вход, каждого охранника, каждую тень у дверей.

Я заставляю себя идти, каждый шаг к входу кажется тяжелее предыдущего. Потому что чем ближе мы подходим, тем больше моё тело помнит это место. Не само здание, а ощущение выступления и собственности. Я уже чувствую, как невидимый поводок снова сжимается вокруг моего горла.

Двери открываются до того, как мы достигаем их, и тепло встречает нас, пахнущее дорогими духами, алкоголем и полированным деревом. Звук оркестровой музыки доходит до моих ушей, и я снова морщусь. Мне кажется, я здесь с Адрианой вместо Эммы на мгновение.

Блядь, чёрт.

Я ненавижу это. Эти воспоминания

Хрустальные люстры горят над головой, пока гости скользят по мраморным полам в чёрных костюмах и сверкающих платьях.

Эмма придвигается ближе, достаточно, чтобы её плечо коснулось моего. Я сразу заземляюсь на этом ощущении, чтобы не потерять самообладание.

Не исчезай.

Рэйф ведёт нас глубже в здание без колебаний, его самообладание почти неестественно. Чем дальше мы движемся, тем громче становится оркестр. Хотя он переплетается с громкими взрывами смеха от злых кусков дерьма, присутствующих сегодня. Я не знаю всех, но Алексей привёл их сюда не просто так, я уверен.

Я поднимаю взгляд, сосредотачиваясь на люстрах. Моё тело помнит, как стояло под светом, обдолбанное, пока Алексей наблюдал из тени, будто он владел каждым моим вдохом. Потому что он владел.

Рука касается моей руки. — Ты уходишь, — шепчет Эмма.

Я сильно моргаю, понимая, что края коридора снова начали расплываться.

Блядь.

Начало дереализации подкрадывается медленно теперь, вместо того чтобы обрушиваться сразу, но это почти делает хуже, потому что я чувствую, как ускользаю, пока это происходит.

— Я в порядке, — тихо лгу я.

Её глаза смягчаются в том смысле, который говорит мне, что она знает, что я лгу. Но прежде чем она успевает ответить, атмосфера в коридоре меняется, и всё моё тело застывает до того, как я полностью вижу его.

Алексей стоит у входа в банкетный зал, одна рука в кармане, одетый в безупречный чёрный костюм, который делает его ещё большим монстром. А рядом с ним—

Эрик и Влад.

Мои лёгкие забывают, как работать.

Тёмные глаза Влада собственнически скользят по мне, пока Эрик небрежно прислоняется к стене рядом, голубые глаза блестят от веселья, будто он уже знает, как сильно я борюсь, чтобы не развалиться. Он тот, кто изуродовал мои вены снова и снова.

Мир наклоняется в сторону, и мои пальцы дёргаются.

Подчинись. Убей.

Алексей медленно улыбается, когда видит, как напряжение бьёт по мне. — Как приятно тебя видеть, — шепчет он, акцент густой. — Моя красивая, маленькая рок-звезда.

Каждая мышца в моём теле напрягается. Рядом пальцы Эммы смыкаются вокруг моего запястья. Я цепляюсь за это, сильно.

Алексей тоже замечает это. Его взгляд на мгновение скользит к Эмме, прежде чем вернуться ко мне, что-то темнее мелькает под его весельем. — Ты вернулся добровольно, — мягко говорит он.

Рэйф шагает вперёд до того, как я успеваю ответить. — Договорённость была ясна.

Глаза Алексея всё равно остаются на мне. Я не нахожу слов, чтобы говорить сейчас. И, блядь, я ненавижу, что часть меня всё ещё реагирует на его внимание инстинктивно. Как добыча, узнающая хищника, который её выдрессировал.

— Сначала выступишь, — говорит Алексей. — Затем мы обсудим детали твоей сдачи. Потому что я предполагаю, что это происходит сегодня. — Его взгляд переключается на Рэйфа. — Это место гораздо безопаснее. Нет места для перестрелки, Вон.

Он улыбается, будто это ничего.

Моя челюсть сжимается.

Большой палец Эммы один раз касается внутренней стороны моего запястья.

Оставайся здесь.

Оставайся с ней.

Алексей наконец снова улыбается. — Постарайся не опозорить меня сегодня, Джуд. Веди себя хорошо, и больше ничего не будет обнародовано. — Он закусывает губу, когда снова смотрит на Эмму. — И все, кого ты любишь, будут в безопасности. Но только если ты действительно сдашься мне. Понял?

Я киваю. И он уходит, снова присоединяясь к Эрику и Владу у края комнаты. В груди скручивается от знакомости его тона. Я так привык к этому, что моё тело автоматически реагирует. Но прежде, чем чувство успевает полностью утянуть меня вниз, Эмма встаёт немного на моём пути. И внезапно она единственное, что я вижу. Медово-карие глаза вытаскивают меня с края, и мой пульс замедляется достаточно, чтобы я снова мог дышать. Я заземляюсь не на страхе больше.

Я заземляюсь на ней.

Рэйф идёт чуть впереди, собранный, как всегда. Статический треск слабо проходит через наушник в моём ухе, прежде чем голос Аделы проскальзывает.

— Мы близки, — шепчет она. — Очень, блядь, близки. Просто отвлекай его ещё немного.

Я тяжело сглатываю и продолжаю идти. Потому что это всё, что я могу сейчас. Чем глубже мы движемся в театр, тем больше атмосфера вокруг меня меняется. Разговоры стихают, когда люди узнают меня. Глаза следят за мной открыто, задерживаясь слишком долго без стыда или колебаний. Никто здесь не выглядит потрясённым фотографиями, которые выпустил Алексей. Если что, они кажутся зачарованными ими, забавляются тем же отстранённым образом, которым богатые люди восхищаются чем-то красивым и жестоким, пока это не касается их напрямую.

Грёбаные стервятники.

Я знаю, что они видят, когда смотрят на меня. Я питомец Алексея. Его монстр. Я — известная рок-звезда, которую он вырвал из центра внимания. Ему нравилась идея взять звезду и раздавить её своими жирными кулаками.

Мои руки беспомощно сжимаются по бокам, пока я избегаю соскальзывания обратно в воспоминания. Когда я выхожу на сцену, сотни глаз устремляются на меня одновременно поверх своих напитков.

Господи. Здесь много людей.

На мгновение я едва могу дышать от давления в груди. Края зрения начинают расплываться, предупреждая, что дереализация снова готова ударить. Блядь, я так ненавижу это. Ничто не кажется реальным. Ничто не выглядит реальным.

Будто я во сне…

Затем мой взгляд находит Эмму у края комнаты, и всё успокаивается на минуту. Она внимательно смотрит на меня, её выражение спокойное, хотя я знаю, что под ним ей страшно. Одна рука сжимает ремешок её сумки, а Рэйф стоит рядом, как сторожевой пёс. И я не могу отблагодарить его достаточно за это.

Я замечаю гитару, ожидающую меня, всю чёрную с золотыми акцентами. Я вздыхаю, ненавидя тот факт, что моё сердце колотится, а грудь покалывает. Я не могу потерять себя.

Оставайся здесь.

Оставайся с ней.

Слова пульсируют в моей голове, когда я прижимаю гитару выше к груди, мои пальцы обхватывают гриф. На секунду я просто стою под жаром софитов, глядя на комнату, полную шёлка и бриллиантов, и клянусь, я чувствую, как Алексей наблюдает за каждым моим вдохом.

Затем я наклоняюсь к микрофону, и мои пальцы скользят по струнам. Первый аккорд прокатывается по комнате, вибрируя прямо через мои рёбра, и когда я открываю рот, мой голос выходит темнее, чем когда-либо. Он израненный, рождённый годами грёбаных пыток и суицидальных мыслей.

«Люби меня как заряженный пистолет…

Держи меня как лезвие у твоего горла…»

Мои пальцы автоматически движутся по гитаре, мышечная память ведёт меня через

Мой взгляд скользит к Эмме, когда я пою следующую строку.

«Ты построила собор из моего разрушения…

Затем научила меня умолять на коленях…»

Её глаза мгновенно смягчаются, и что-то в моей груди ослабевает при виде этого. Беспокойство в её позе всё ещё там, похоронено под тем спокойным терапевтическим самообладанием, которое она так хорошо носит, но я вижу веру под ним.

Она верит, что я могу это сделать. Она всегда верила в меня.

Осознание обрушивается на меня, когда мои пальцы движутся быстрее по струнам, хрипота в моём голосе становится глубже. Звук, исходящий из меня, больше не кажется отрепетированным. Кажется, меня разорвали на части. И где-то между одной строкой и следующей я перестаю выступать для Алексея. Я начинаю петь против него. Сдвиг едва заметен сначала, но через несколько секунд энергия в комнате меняется.

Интересно, из-за слов или из-за того, как я их пою?

Разговоры затихают, усмешки исчезают. Люди перестают смотреть на меня как на развлечение и начинают смотреть так, будто пытаются понять, что, блядь, происходит перед ними.

Потому что это не сдача. Это грёбаное предупреждение, завернутое в музыку.

Мои глаза на мгновение скользят к Алексею без намерения.

Мгновенное сожаление.

В тот момент, когда я вижу его сидящим там с этим забавным выражением, Влад рядом, а Эрик смотрит на меня, жестокий монстр впивается в мой позвоночник так быстро, что почти роняет меня на колени. Моё дыхание перехватывает на полпути через куплет, когда я начинаю терять себя. Это как холодная вода, заливающая лёгкие.

Подчинись. Выступай. Убей.

Слова скользят по моему черепу его голосом, и моя рука почти пропускает следующий аккорд.

Блядь.

Гитара дрожит против моего тела, когда паника пытается вползти в мою грудь, и на одну ужасную секунду я чувствую, как соскальзываю обратно в тот стул. Обратно в подвал. Обратно в ту версию себя, которая существовала только чтобы пережить то, что они со мной делали.

Затем я нахожу Эмму.

Её твёрдые глаза впиваются в мои мгновенно, и я цепляюсь за эту связь. Я сосредотачиваюсь на её лице и мягкости её губ. Воспоминание о её пальцах, переплетённых с моими, пока снег кружился вокруг нас на задней террасе домика. И о том, как я занимался с ней любовью после, говоря ей, как сильно я, блядь, люблю её. Нуждаюсь в ней. Её лицо когда-то было болью, а теперь оно — мир. Я смотрю в эти медово-карие глаза и чувствую, как всё встаёт на место.

Реальность стабилизируется, дыхание выравнивается. И когда мои пальцы ударяют по следующему аккорду, он звучит громче и сильнее, чем раньше. Я закрываю глаза на мгновение, прежде чем спеть финальный куплет прямо в тишину, повисшую над комнатой.

«Ты можешь вырезать своё имя на моих костях…

Но они никогда не были твоими, чтобы хранить.

И я лучше умру тысячу смертей,

Чем стану тем, в ком ты нуждаешься».

Мой голос идеально срывается на последней строке, грубый и разрушенный так, как ни одна студийная запись никогда не сможет воспроизвести. Финальный аккорд вибрирует по комнате, когда мои пальцы замирают на струнах.

Ошеломлённая тишина следует, и когда мой взгляд снова сталкивается с Алексеем, он усмехается. Его забавляет моя борьба. Потому что он искренне верит, что победил, хотя он ещё не победил.

Затем голос Нико трещит в моём наушнике, задыхающийся и трясущийся от неверия. — Она сделала это. — Всплеск статики, затем его голос прорезается снова, громче и почти смеясь. — Она, блядь, сделала это.

Чистое облегчение проходит через меня.

Свобода. Настоящая свобода.

Затем атмосфера внутри зала меняется мгновенно. Охрана начинает двигаться сквозь толпу с внезапной целью. Гости оглядываются в замешательстве, голоса резко поднимаются под музыку. И у первого ряда Алексей медленно поднимается на ноги.

Он всё ещё спокоен и улыбается, но в его глазах теперь что-то убийственное, чего не было раньше.

О, блядь.

Он догадался?

Мурашки бегут по моим рукам под его взглядом, но это не потому что обусловливание снова вступает в силу. Это потому что я знаю этот взгляд. Это взгляд, который у него бывает прямо перед тем, как кто-то умирает.

Рэйф двигается до того, как я. Одна рука ловит запястье Эммы, пока другая исчезает под его пиджаком. — Мы уходим, — ровно говорит он в наушник, хотя под спокойствием теперь есть край. — Все двигаются. Сейчас.

Толпа ещё не до конца осознала, что происходит. Сбитый с толку смех всё ещё разносится по частям банкетного зала, пока охрана начинает заливать сцену скоординированными рядами.

Алексей не перестаёт смотреть на меня. Затем его губы изгибаются. И вдруг каждый инстинкт в моём теле начинает кричать.

— Джуд, — резко говорит Эмма, внезапно оказавшись передо мной.

Я двигаюсь.

Гитара падает на пол за мной с жестоким треском, когда я спрыгиваю со сцены, приземляясь достаточно сильно, чтобы боль пронзила колени. Эмма сразу хватает меня за руку, оставаясь близко, пока Рэйф прокладывает путь вперёд сквозь паникующую толпу.

Люди кричат, столы опрокидываются, стекло разбивается где-то слева. Один из охранников Алексея тянется к Эмме, но это огромная ошибка.

Рэйф стреляет ему прямо в горло, даже не замедляясь, звук взрывается по комнате.

А затем начинается ад.

Крики громкие, когда гости разбегаются в разные стороны. Ещё один охранник бросается к нам сквозь толпу, оружие уже наполовину поднято, но на этот раз моё тело реагирует до того, как он успевает нажать на спусковой крючок. Я перехватываю его запястье, выкручиваю пистолет в сторону и стреляю дважды прямо в грудь.

Отдача проходит через мою руку.

Эмма вздрагивает рядом, но продолжает двигаться. Моя хорошая девочка.

— Чёрный выход, — рявкает Рэйф.

Вбегает ещё больше людей, достаточно быстро, чтобы было очевидно, что это было подготовлено. Алексей знал, что мы не просто сдадимся.

Пуля взрывает одну из пирамид с шампанским рядом с нами, разбрасывая хрусталь и алкоголь по полу.

— Вниз! — Я хватаю Эмму, резко увлекая её за опрокинутый стол, когда выстрел разрывает воздух. Моё дыхание рваное, адреналин жжёт кровь. Где-то позади гости всё ещё кричат. Я рискую взглянуть вверх, и у меня падает желудок.

Алексей исчез.

Блядь.

— Двигайся, — снова приказывает Рэйф.

Мы бежим. Задние коридоры сливаются в единый поток из золотого

— Ты в порядке? — кричу я через плечо.

— Да, — сразу выдыхает она. — Продолжай бежать.

Трое охранников поворачивают за угол впереди, но Рэйф убивает первого до того, как я полностью его замечаю. Второй поднимает оружие на Эмму, и я стреляю ему прямо в лицо. Третий колеблется достаточно долго, чтобы Рэйф вогнал нож ему под челюсть и выдернул.

Но этого недостаточно.

Ещё больше их заполняет коридор, выбегая из боковых входов, будто Алексей предвидел именно этот маршрут. Ботинки грохочут по мрамору, голоса кричат друг на друга по-русски. Мой пульс резко подскакивает, когда двое мужчин бросаются на меня одновременно.

Я ловлю первого за запястье до того, как он успевает выстрелить, выкручивая пистолет в сторону как раз в тот момент, когда курок срабатывает. Выстрел взрывается в потолок. Боль проходит через моё плечо, когда я вбиваю локоть ему в горло и вырываю оружие. Второй врезается в меня до того, как я успеваю восстановиться, прижимая меня к стене.

— Джуд! — кричит Эмма где-то позади.

Я едва слышу её. Всё сужается до насилия и инстинкта.

Мужчина хватает меня за горло, и годы обусловливания поднимаются внутри меня, как голодное животное. Моё тело реагирует до того, как мысль успевает догнать. Я разбиваю пистолет о его висок раз, дважды, затем отталкиваю его назад достаточно сильно, чтобы он врезался в другого охранника, бегущего к нам.

Звучат выстрелы в коридоре.

Рэйф движется сквозь него, как сама смерть. Мгновение рядом со мной, в следующее уже валит ещё одного человека с ножом, зарытым между рёбер. Кровь разбрызгивается по стене тёмными полосами.

— Вперёд, — рявкает он.

Я сразу поворачиваюсь к Эмме и замираю.

Потому что она исчезла.

Моё сердце, блядь, останавливается.

Коридор кружится, когда я ищу её сквозь хаос, мой взгляд ловит фрагменты вместо ответов. Тела, кровь, крики и охранник, падающий у лифта. Другой, безумно стреляющий в Рэйфа.

Но никакой Эммы.

— Нет, — выдыхаю я. Паника нарастает внутри моей груди так, что я должен, блядь, проглотить её. — Эмма! — кричу я, поворачиваясь к коридору за нами. — Эмма!

Ничего. Никакого ответа.

Мой пульс ревёт в ушах.

Я отталкиваю шатающегося охранника и бегу несколько шагов обратно, откуда мы пришли, проверяя каждую дверь, каждое движение сквозь дым и мигающие огни тревоги. Моё зрение сужается так сильно, что я почти пропускаю руку, хватающую меня за пиджак.

Рэйф дёргает меня назад как раз в тот момент, когда ещё один выстрел проносится мимо моей головы. — Её здесь нет, — резко говорит он.

— Она была прямо за мной!

Ещё один охранник выбегает из лестничной клетки. Я стреляю дважды не думая, отдача бьёт мою руку, когда мужчина падает.

Я не могу дышать.

Нет, нет, нет, нет—

Меня тошнит.

Рэйф видит это по моему лицу, и его выражение темнеет. — Нам нужно убираться сейчас, — приказывает он.

— Я не оставлю её…

— Ты не найдёшь её мёртвой в этом коридоре.

Слова бьют как ледяная вода.

И вдруг мы снова движемся, отступая под непрекращающимся огнём, пока Рэйф прикрывает наш побег с спокойствием. Кровь размазывается по полированным полам под нашими ногами, пока мы проталкиваемся через финальную выходную дверь в ледяной ночной воздух.

Снег ударяет в лицо мгновенно, и на мгновение я думаю о том, как приятно это на моей горящей коже. Парковка за служебным входом — полный хаос. Мужчины кричат в рации, фары режут тяжёлый снегопад полосами белого и золотого. Машины вылетают налево и направо.

Мой взгляд лихорадочно мечется по парковке, сканируя каждую машину, каждую тень.

Эмма.

Где, блядь, Эмма?

Затем я вижу фургон.

И как только я вижу его, я застываю. Потому что Нико снаружи, у боковой двери, стоит на коленях, весь в крови. Я двигаюсь до того, как полностью осознаю, что вижу. Я бегу через парковку, мои лёгкие горят от холодного воздуха и адреналина, Рэйф остаётся близко позади. Чем ближе мы к фургону, тем хуже становится. Боковая дверь висит открытой. Кровь размазана по металлической ступеньке под ней.

— Нет, блядь… — Слова вырываются из меня.

Нико резко поднимает голову при звуке моего голоса, тёмные волосы мокрые от тающего снега, паника вырезана так глубоко на его лице, что я едва узнаю его. — Они, блядь, забрали их! — кричит он.

У меня падает желудок.

Внутри фургона Майк обмяк на сиденье, его кожа бледная под кровью, пропитывающей его рубашку. Киран распростёрт наполовину по полу у задней части, одна рука слабо прижата к боку, пока кровь сочится между его пальцев.

На секунду я не могу дышать от того, на что смотрю. — Что случилось?

Нико качает головой. — Хизер, Адриана и Адела исчезли, чувак. Они вышли из ниоткуда.

Рэйф сразу забирается в фургон рядом с Майком, его выражение обостряется в ту секунду, когда он видит раны. — Как?

— Два внедорожника, — быстро говорит Нико, вскакивая на ноги. — Маскированные парни. Они ударили сразу после того, как Адела стёрла систему Алексея.

Моё зрение пульсирует.

Нет.

Нет, этого не происходит. Мы победили. Адела взломала файлы.

Мы, блядь, победили.

Так почему, чёрт возьми, мой мир всё равно рушится?

Майк слабо стонет из фургона, привлекая моё внимание к себе. — Джуд…

Звук почти уничтожает меня. Я сразу забираюсь внутрь, падая на колени рядом с ним, пока Рэйф разрывает куртку Майка, чтобы оценить повреждения. Металлический запах крови заполняет тесное пространство так густо, что меня почти вырывает.

— Эй, — быстро говорю я, сжимая руку Майка. — Эй, оставайся со мной.

Его глаза стеклянные от боли, но достаточно сфокусированы, чтобы найти мои. — Они… у — увезли Хизер…

— Я знаю.

Вина обрушивается на меня. Это моя вина. Каждая, блядь, часть этого.

Рэйф давит на рану у плеча Майка, и Майк ругается сквозь зубы. — Пуля прошла насквозь. Мимо сердца на дюймы, — бормочет Рэйф. — Повезло.

— Не чувствуется как везение, — цедит Майк. — Ублюдок…

Позади нас Киран издаёт грубый звук, где-то между смехом и стоном. — Ты достаточно жив, чтобы жаловаться. Это обнадёживает.

Нико сразу поворачивается к нему. — Пожалуйста, заткнись, пока не истёк кровью.

Снег кружится через открытую дверь фургона, пока сирены продолжают звучать вдалеке от места. Где-то позади нас раздаётся ещё больше криков по парковке.

У нас нет времени.

Рэйф резко поднимает взгляд. — Веди.

Я моргаю на него. — Что?

— Ты слышал меня. — Его голос остаётся холодным и ровным, пока он работает над Майком. — Увези нас отсюда.

— Я

— Ты должен, если хочешь, чтобы она осталась жива.

Слова бьют как нож прямо в грудь.

— Они забрали мою грёбаную жену, Грейвз. Нам нужно уехать, если мы хотим иметь шанс спасти их.

На одну ужасную секунду всё, что я вижу, — Эмму, которую утаскивают, её руку, тянущуюся ко мне. И моё сердце трескается.

Рэйф хватает меня за перед пиджака достаточно сильно, чтобы заставить моё внимание вернуться к нему. — Слушай меня внимательно, — говорит он, глаза смертельно спокойны. — Это именно то, чего хотел Алексей. Он хочет, чтобы ты был иррациональным. Он хочет, чтобы ты был суицидальным. Ты не имеешь права стать бесполезным сейчас. Это понятно, блядь?

Моя челюсть сжимается так сильно, что может треснуть.

— Ты не можешь убить ублюдка сегодня, — ровно говорит Рэйф. — Но не сегодня. Он не причинит им боли сейчас.

Майк снова стонет, когда Рэйф смещает давление на рану, и реальность снова врезается в меня достаточно, чтобы туман рассеялся на секунду. Им нужно, чтобы я был функциональным.

Я заставляю себя встать и, спотыкаясь, добираюсь до водительского сиденья, руки трясутся, когда я забираюсь за руль. Снег хлещет по лобовому стеклу, а мой пульс бьётся достаточно сильно, чтобы снова расплывались края зрения.

Эмма исчезла. Алексей забрал её. И я знаю, что он, блядь, планирует с ней сделать.

Глава 31

ЭММА ИСТОН

Сознание возвращается ко мне по частям. Сначала я чувствую… холод. И боль. Затем резкий, ужасный вкус крови в горле.

Я вдыхаю слишком быстро и сразу жалею об этом, когда головокружение проходит через голову. Пол подо мной бетонный, ледяной на ладонях, где я неловко опираюсь на один бок. Зрение плывёт секунду, прежде чем медленно фокусироваться.

Тусклое люминесцентное освещение, без окон. Я моргаю, с абсолютным ужасом осознавая, что я в подвале.

Нет.

Нет, нет, нет—

Я быстро выпрямляюсь, наклоняясь достаточно сильно, чтобы мне пришлось опереться о стену рядом. Я вздрагиваю от внезапного звука цепей, когда двигаюсь. Паника сразу впивается в позвоночник, когда память возвращается. Выстрелы, бег и Джуд, кричащий моё имя где-то позади меня….

Руки хватают меня. А затем ничего.

Резкий вздох вырывается, когда я наконец оглядываюсь.

Хизер сидит в нескольких футах, колени плотно прижаты к груди, тушь размазана под испуганными глазами. В тот момент, когда она замечает, что я проснулась, облегчение заливает её лицо. — Эмма, — шепчет она.

Адела сидит рядом, тёмные волосы растрёпаны, выражение лица полно ярости. Даже сидя в плену на бетонном полу, она каким-то образом выглядит так, будто готова убить кого-то через секунду.

— Ну, — сухо бормочет она, — это глубоко раздражает.

Хизер издаёт дрожащий вздох.

Я тяжело сглатываю, заставляя себя оставаться спокойной, и снова осматриваю комнату. Напротив нас тяжёлая стальная дверь. Нет окон. Нет очевидных выходов.

Мой пульс учащается.

— Ты в порядке? — быстро спрашивает Хизер, её голос дрожит. — Ты ударилась головой, когда тебя привели.

— Я в порядке, — автоматически говорю я, хотя я абсолютно не в порядке. Моя рука всё равно инстинктивно поднимается к голове, пальцы касаются болезненности у виска.

Адела резко выдыхает через нос. — Я правда не думала, что снова окажусь в плену в России, — говорит она. — Честно, чувствуется повторением.

Несмотря на всё, напряжённый звук почти вырывается из меня. Это Адела. Всё ещё какая-то саркастичная перед лицом смерти.

Затем осознание обрушивается на меня, и я снова оглядываюсь. В груди сразу сжимается. — Где Адриана?

Комната затихает.

Лицо Хизер морщится, пока челюсть Аделы становится жёстче.

— Её здесь нет, — ровно говорит Адела.

Лёд скользит по позвоночнику. — Что значит, её здесь нет?

Адела смотрит на дверь, прежде чем вернуться ко мне. — Блондин забрал её.

Блондин.

У меня падает желудок. Мужчина с мероприятия, который стрелял в неё раньше. Я закрываю глаза на мгновение, когда ужас обрушивается на меня волнами. Адриана едва пережила Нолана. Едва пережила Алексея. А теперь она одна где-то в этом месте с одним из его людей. Я ненавижу, что мне не всё равно на неё. Но когда дело доходит до лап жестоких мужчин, я всё равно защитила бы любую женщину.

Блядь.

— Они застрелили Майка, — внезапно рыдает Хизер, потирая уже красные глаза. — Я не знаю, жив ли он, Эмма.

Я проглатываю желчь, которая только что поднялась к горлу. — Ч — что? Нет.

— Что, если он мёртв? — плачет она, качая головой. — Мне так, блядь, страшно.

— Пожалуйста, сосредоточься, — шепчет Адела. — Ты можешь бояться за него. Но нам нужно понять, как убраться отсюда.

Хизер снова вытирает глаза. — Ты думаешь… ты думаешь, они в порядке?

Я открываю рот, но ответа нет. Потому что я не знаю. Я не знаю, жив ли Майк. Я не знаю, выбрался ли Джуд. Я не знаю, дышат ли они вообще. А если они всё ещё живы, то у Алексея есть идеальный рычаг.

Стальная дверь внезапно отпирается с громким механическим лязгом, заставляя Хизер подпрыгнуть. Каждая мышца в моём теле напрягается, когда я готовлюсь увидеть лицо ублюдка, который пытал человека, которого я люблю, месяцами.

Дверь распахивается, и входит Алексей. Его тёмное пальто слегка покрыто тающим снегом, чёрные перчатки всё ещё на руках, пока его стальной серый взгляд лениво скользит по комнате, затем останавливается на мне.

Появляется эта улыбка. — Вот она, — тихо шепчет он. — Его самая большая слабость. — Улыбка на его лице никогда полностью не достигает глаз. И это, наверное, самое страшное в нём. Как он остаётся спокойным, делая чудовищные вещи. Будучи монстром.

Хизер инстинктивно придвигается ко мне, когда он шагает дальше в комнату, тяжёлая дверь закрывается за ним. Адела не двигается вообще, хотя ненависть заметно обостряется на её лице.

Алексей замечает это. — Я рад, что никто из вас не пострадал серьёзно, — плавно говорит он, снимая одну чёрную перчатку палец за пальцем. — Вопреки распространённому мнению, я не люблю ненужные повреждения.

Адела издаёт недоверчивый смех. — Это искренне безумно слышать от тебя.

Его взгляд на мгновение скользит к ней, скорее забавляясь, чем обижаясь. — Всё ещё неприятная. Хорошо. Я боялся, что плен может смягчить тебя.

— Это никогда не работало раньше, ублюдок, — выплёвывает она. — И если ты помнишь, я убила больше людей, чем твои жалкие люди вместе взятые. И мы тоже убьём тебя.

Он усмехается.

Мой пульс бьётся сильно, когда я заставляю себя оставаться устойчивой. — Где Адриана?

Веселье мелькает в его жестоких глазах. — Её сейчас возвращают, — просто говорит он.

Возвращают.

Слово заставляет тошноту подступить к горлу.

Тяжёлый замок на двери снова щёлкает

Но именно её глаза заставляют меня чувствовать тошноту. Они пустые. Ушедшие… куда-то совсем в другое место.

Хизер тихо ахает рядом.

Адела становится неподвижной.

Мужчина небрежно толкает Адриану вперёд, так что она почти падает на колени, прежде чем удержаться у стены. Цепи резко звенят в тишине. И сразу же, профессионально, ужасно, мой мозг начинает идентифицировать признаки до того, как я даже хочу этого. Диссоциация, острый шок, реакция подчинения, обусловливание страхом…

Меня сейчас вырвет.

Адриана не смотрит ни на кого из нас, пока мужчина закрепляет цепь на металлическое кольцо, вмонтированное в стену. Она просто сидит после этого, плечи слабо дрожат, а взгляд устремлён куда-то на бетонный пол. Будто она покинула своё тело часы назад и ещё не вернулась.

Я ненавижу его.

Я ненавижу их всех так сильно, что это больно.

Голос Хизер дрожит. — Адри…

Никакого ответа.

Алексей смотрит, как мы все впитываем сцену. Затем он тихо вздыхает. — К сожалению, — говорит он, — Эрик здесь потерял терпение. — Он похлопывает блондина по плечу. — Сказал ему, что можно протестировать её перед продажей Владу.

Мужчина, или Эрик, усмехается.

— Ты одобряешь? — Алексей поворачивается к своему человеку с невыносимой небрежностью.

Эрик закусывает губу. — Настолько, что я собираюсь оставить её себе, если вы не против.

Алексей усмехается.

Адриана наконец поднимает взгляд, её зелёные глаза встречаются с глазами Эрика. Но её выражение говорит, что она скорее умрёт.

Я хочу убить их.

Выражение Аделы становится убийственным. — Вы, грёбаные психопаты. Вам бы не понравилось, если бы я засунула вам, блядь, швабру в задницу, да? — Она фыркает. — Нужно больше злоупотреблений мужчинами в этой индустрии, если спросите меня. Вы все думаете, что вы действительно что-то с этим маленьким мечом между ног.

Алексей полностью игнорирует её.

— Влад скоро присоединится к нам, — продолжает он, глаза лениво скользят между нами. — Он был очень заинтересован в том, чтобы увидеть вас всех вблизи до того, как будут завершены последние договорённости.

У меня стынет кровь, а Хизер бледнеет рядом. Адела выглядит так, будто может броситься на него, несмотря на очевидную невозможность побега. Реальность доходит до меня, что эти мужчины вполне могут продать нас. Нас будут перевозить и насиловать, и наши родители больше никогда не услышат о нас…

Алексей внимательно изучает меня, когда узнавание проходит по моему лицу, и удовлетворение на мгновение мелькает в его выражении. — Вот так, — шепчет он. — Теперь ты понимаешь. Без твоего мальчика, чтобы защитить тебя, я сделаю так, что ты исчезнешь. Определённо хочу сначала увидеть, что в тебе такого особенного. — То, как он это говорит, заставляет меня сжимать челюсть.

— Ты безумен, — шепчу я.

Алексей внезапно тянется вперёд, чтобы дёрнуть меня за голову назад, его пальцы болезненно впиваются в кожу головы. — Разум Джуда разрушен. Он слаб. Обдолбанный, — насмешливо говорит он, его хватка в моих волосах крепчает. — Маленькая рок-звезда не может спасти тебя.

А затем он отпускает меня и отступает на шаг.

— Иди на хер.

Он просто улыбается.

Я не могу перестать смотреть на Адриану. На синяки и кровь, и эту ужасающую тишину. Я уже знаю, что Эрик сделал с ней. Мысль делает меня такой злой.

Алексей медленно надевает перчатки, взгляд дрейфует к потолку над нами. — Джуд почти сбежал от меня сегодня вечером, — разговорчиво говорит он. — Почти.

В груди болезненно сжимается от звука его имени.

Лёгкая улыбка касается рта Алексея. — Но такие мужчины, как Джуд, всегда забывают кое-что очень важное, когда пытаются стать героями. — Его глаза снова опускаются на меня. — Иногда герои умирают.

Глава 32

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Кровь повсюду к тому времени, как мы добираемся обратно в домик. В тот момент, когда входная дверь с грохотом распахивается, весь дом чувствуется так, будто то хрупкое чувство безопасности, которое мы здесь построили, теперь, блядь, исчезло.

Рэйф двигается быстро, одним взмахом руки освобождая обеденный стол. Тарелки падают на пол и разбиваются вдребезги, пока Нико тащит медицинские принадлежности из-под кухонной раковины.

— Положите его сюда, — рявкает Рэйф.

Майк стискивает зубы, пока я помогаю затащить его на стол. Кровь пропитала бок его рубашки у плеча. Киран опускается в одно из ближайших кресел с напряжённым ругательством, его рука плотно прижата к ране на боку, пока Нико сразу начинает разбрасывать марлю, спирт и бинты по столу.

Домик воняет железом, дымом и талым снегом. На долю секунды это напоминает мне, как отец брал меня на охоту в детстве в штате Вашингтон.

— Они забрали их, — хрипит Майк. — Господи Иисусе…

Я резко отворачиваюсь, проводя обеими руками по волосам, когда ярость разрывает меня так сильно, что я едва могу дышать. Каждый инстинкт в моём теле кричит вернуться сейчас. Не завтра. Не после отдыха. Сейчас.

Рэйф вонзает иглу в кожу Майка без предупреждения.

Майк шипит. — Пошёл ты.

— Ты выживешь, — ровно отвечает Рэйф, заканчивая его рану и завязывая повязку, прежде чем взглянуть на Кирана. — Ты следующий.

Киран слабо поднимает средний палец. — Тронут нежным прикосновением Тёмного Монстра.

При любых других обстоятельствах это могло бы быть смешно. Теперь это просто чувствуется так, будто все пытаются не утонуть.

Нико расхаживает по комнате с телефоном у уха, быстро говоря по-русски, прежде чем повесить трубку. — Если этот ублюдок Влад замешан, нам нужно спешить, — говорит он. — Я должен следить за дорогами, портами, аэропортами, вероятно, каждым крупным маршрутом.

— Они не покинут город, — спокойно говорит Рэйф, разрезая окровавленную рубашку Кирана хирургическими ножницами. — Не сейчас.

Моя челюсть сжимается. — Откуда ты, блядь, знаешь?

— Потому что Алексей не хочет, чтобы они исчезли. — Его ледяной взгляд на мгновение поднимается ко мне. — Он хочет рычаг. Он может представить их Владу, но они нужны ему, если он хочет тебя.

У меня скручивает живот.

Я подхожу к кухонному окну, глядя на метель, поглощающую деревья за стеклом. Мои руки не перестают сжиматься по бокам, будто тело готовится разорвать что-то на части. Я хочу разорвать что-то на части.

— Мы ударим быстро, — говорит Рэйф позади. — Не будет времени на полноценное восстановление. Алексей знает, где этот домик. Мы отдохнём несколько часов, потому что, к сожалению, наши тела требуют этого. Затем

Майк вытирает кровь с рук своей снятой рубашкой. — Хорошо.

Нико бормочет что-то злобное под нос, заряжая новые магазины у стойки. Никто не спорит, потому что все мы теперь хотим одного.

Война.

Мой телефон внезапно вибрирует в кармане, и когда я достаю его, каждая мышца моего тела застывает. Как только я открываю сообщение, весь мой мир сужается. Это фото Эммы, Хизер, Аделы и Адрианы, всех в цепях у бетонной стены того подвала.

Того грёбаного подвала. В цепях, где когда-то был я.

Мысль почти отправляет меня сквозь стену.

Лицо Эммы бледно под жёстким верхним светом, её запястья прикованы над головой точно там, где когда-то были мои. Хизер выглядит испуганной. Адела — в ярости. Адриана снова ушла в себя.

Господи Иисусе.

Моё зрение расплывается. Под фото одно сообщение.

«Последний шанс, маленькая рок-звезда. Или Влад заберёт их».

Что-то внутри меня ломается так полностью, что я даже не осознаю, что раздавил телефон в руке, пока кровь не капает на костяшки от разбитого корпуса. — Нет, — сразу говорю я.

Рэйф поднимает взгляд. — Что это?

Я бросаю повреждённый телефон через стол достаточно сильно, чтобы он проскользнул сквозь кровь и марлю, прежде чем остановиться рядом с Майком. Рэйф хватает его первым, и как только он видит изображение, всё его выражение темнеет.

— О, я убью его, блядь, — тихо говорит он.

Майк бледнеет.

Но я не могу перестать видеть лицо Эммы. Она так старается не выглядеть испуганной, и это то, что разрушает меня. — Я сделаю это, — говорю я.

Комната замирает.

Взгляд Рэйфа сужается на меня. — Нет.

Я поворачиваюсь к нему так быстро, что мой стул почти опрокидывается. — Если я сдамся, он отпустит их.

— Он не отпустит их.

— Ты не знаешь этого.

— Я абсолютно, блядь, знаю это.

Моя грудь вздымается, когда ярость снова проходит через меня. — Тогда какой у тебя план, Рэйф? — рявкаю я. — Потому что сейчас они в цепях в этом подвале, ждут, пока Влад, блядь, купит их, пока мы сидим здесь!

Майк вздрагивает от слова «купит».

Рэйф не вздрагивает.

Он медленно приближается ко мне, спокойный так, что это кажется более опасным, чем крик. — Слушай меня внимательно, — говорит он. — В тот момент, когда ты сдашься добровольно, это кончится. Не для Алексея. Для тебя.

— Мне плевать на себя.

— Это, — холодно говорит он, — именно то, почему ты сейчас неспособен принять это решение. Я не проводил бессонные ночи, работая с тобой над твоими грёбаными триггерными словами, чтобы ты забыл, что может вытащить тебя из этого.

Я смотрю на него, затем киваю. На секунду никто не говорит.

Затем голос Майка тихо прорезается из-за стола. — Ты нужен ей живым, Джуд.

Мои кулаки сжимаются.

— Ты нужен мне живым, — продолжает он. Он выглядит истощённым, потеря крови бледнит его кожу под тёплым светом домика, но его глаза остаются прикованными к моим. — Эмма не вытаскивала тебя из ада, чтобы смотреть, как ты возвращаешься в него обратно.

Глава 33

ЭММА ИСТОН

Мои плечи умирают от положения, в которое Алексей заставил нас встать, прежде чем снова оставить нас. Наши запястья прикованы достаточно высоко, что каждое движение причиняет боль. Я так устала, что обмякла, ноги болят от того, что я стою на этом твёрдом бетоне часами.

Хизер слева от меня, оковы удерживают её у стены. Она бледна, но держится хорошо. Время от времени её дыхание резко сбивается, прежде чем она сознательно замедляет его снова, заземляясь так же, как она, вероятно, заземляет испуганных пациентов в больничных палатах.

Адела, тем временем, всё ещё выглядит готовой выпотрошить кого-то. — Клянусь богом, — бормочет она уже в десятый раз за последний час, — я не пережила плен однажды, чтобы оказаться в цепях в другом грёбаном подвале.

Несмотря ни на что, маленький смешок вырывается из меня. Моя голова всё ещё кружится от того, что они вкололи нам раньше. Комната кажется странной… не совсем чёткой, если это имеет смысл. Почти как будто я пьяна и не могу ни на чём сосредоточиться, даже если постоянно пытаюсь.

Бетонный пол. Холодный воздух.

Хизер дышит рядом.

Адела ругается под нос по-русски.

Оставайся в настоящем. Оставайся здесь.

Мой взгляд снова смещается к Адриане. Она не говорила с тех пор, как Эрик вернул её три часа назад. Она у стены с левой стороны комнаты, под слабым люминесцентным светом. Следы укусов исчезают под воротником её рубашки. На плечах царапины. Её разбитая губа снова начала кровоточить, тонкая полоска тянется к подбородку, которую она даже не заметила.

Я тяжело сглатываю, прежде чем осторожно заговорить. — Адриана.

Нет ответа. Её глаза остаются устремлёнными куда-то через комнату, расфокусированные и далёкие настолько, что в груди сжимается.

— Адриана, — повторяю я, твёрже на этот раз.

Наконец её взгляд мелькает ко мне, отражая что-то, что разбивает моё сердце. Я могу ненавидеть эту женщину и всё равно чувствовать ярость за то, что с ней случилось.

— Ты с нами? — тихо спрашиваю я.

Один уголок её рта слабо дёргается. — К сожалению.

Адела резко выдыхает через нос, дёргая цепи, хотя знает, что это ничего не даст.

Но Адриана почти не реагирует.

Я изучаю её ещё секунду, прежде чем снова заговорить. — Хочешь поговорить о том, что случилось?

— Нет.

Хизер двигается рядом, беспокойство мелькает на её лице. — Тебе не нужно притворяться, что ты в порядке.

— Я ни хрена не притворяюсь. — Её голос остаётся отстранённым и бесчувственным. Она наконец опускает голову, тёмные пряди волос падают на лицо, когда она горько смеётся под нос. — Вероятно, именно здесь я всегда и должна была оказаться.

— Нет, — сразу говорю я.

Её глаза медленно поднимаются ко мне. — Эмма, иди на хер. Я испортила всю твою жизнь. Не будь доброй ко мне.

— Нет, — повторяю я. — Ты не заслуживаешь этого. — Я замолкаю, анализируя свои чувства к этой женщине.

Она снова отводит взгляд. Затем тихо говорит: — Знаешь, в чём разница между тобой и мной? Ты всё ещё веришь, что люди могут вернуться. — Она говорит мягко. — Я перестала верить в это давно.

Моё горло болезненно сжимается, потому что я понимаю, почему она так считает. Возможно, часть меня даже понимает соблазн согласиться. Но затем я думаю о Джуде и о том, как он борется каждую секунду с тем, что Алексей сделал с ним, и о том, что исцеление не стирает повреждения. Это просто значит, что повреждения не побеждают.

Её выражение мелькает впервые. — Ты не знаешь этого.

— Знаю.

Она смотрит на меня долгое мгновение после этого, хрупкость двигается за её глазами, прежде чем она быстро снова хоронит её.

А затем Хизер внезапно напрягается рядом, слыша засов. Каждая мышца в моём теле напрягается, а затем ручка поворачивается.

Алексей входит с уверенностью, и Эрик следует на шаг позади, его взгляд уже скользит к Адриане.

Мой желудок переворачивается, но я не позволяю этому отразиться на лице. Я выпрямляюсь у холодной бетонной стены, цепь на запястье тихо волочится, когда я двигаюсь.

Взгляд Алексея скользит по всем нам, прежде чем остановиться на мне. Он пересекает пространство между нами, каждый шаг тихий, но тяжёлый, пока не останавливается прямо передо мной. Ублюдок достаточно близко, чтобы я видела лёгкую тёмную щетину на его челюсти и чувствовала его отвратительный одеколон.

Его пальцы поднимаются, сжимая мой подбородок, когда он заставляет моё лицо подняться. — Не то, что я ожидал, — шепчет он, изучая меня. — Ты тише, чем я представлял. Я думал, ты уже будешь умолять.

Я держу его взгляд и позволяю ему увидеть именно то, что он хочет спровоцировать, но не получит. — Я не думаю, что мольба много значит для тебя, — мягко говорю я. — Ты на самом деле не хочешь подчинения. Ты хочешь реакции. Ты путаешь внимание с властью.

Короткая пауза, и он усиливает хватку. Но я не останавливаюсь.

— Ты обостряешься, когда тебе скучно или одиноко, — продолжаю я, мой голос ровный, будто я провожу ему сессию вместо того, чтобы стоять молча перед человеком, который может убить меня прямо сейчас. — Не потому что тебе нужен контроль как таковой, а потому что тебе нужно что-то чувствовать, когда люди дают его тебе. Это грустно, правда. Такие мужчины, как ты, не рождаются такими. Кто-то тебя подвёл… и теперь ты делаешь это проблемой всех остальных. Кто это был? Мама? Папа? Кто тебя бросил? — Я сужаю взгляд. — Кто тебя ненавидел, Алексей Морозов?

Позади него Адела двигается, а Хизер замирает.

Алексей наклоняет голову, изучая меня более внимательно. — Ты так думаешь?

— Я не так думаю, — отвечаю я. — Это то, что ты показываешь. Это грёбаный паттерн. Ты на самом деле трус, который прячется за своими деньгами и людьми. Ты пугаешь их не потому что ты чертовски страшный, а потому что твои деньги могут сделать многое. Без них ты ничто. Они бы никогда не выбрали следовать за тобой или слушать тебя в первую очередь. И ты, вероятно, уже убил бы себя или оказался в тюрьме из-за того, насколько ты, блядь, сломан.

Ярость мелькает на его лице на мгновение, так быстро, что можно было бы подумать, что мне показалось. Но нет, потому что я задела нерв. Он более предсказуем, чем думает.

Его рука падает с моего подбородка, только чтобы вернуться сильнее. Пощёчина разносится по моему лицу, отбрасывая мою голову в сторону, когда боль появляется мгновенно, мои уши звенят, а комната кружится.

Хизер ахает, Адела ругается, и я чувствую вкус крови.

Медленно я поворачиваю голову обратно к нему, встречая его глаза, не опуская своих.

Его рука скользит с моей челюсти на горло, пальцы сжимаются достаточно, чтобы ограничить воздух, не перекрывая его полностью, контролируемое давление, предназначенное для доминирования без разрушения.

— Ты думаешь, что понимаешь меня, — тихо говорит он, его голос холоднее теперь. — Не понимаешь, девочка. И это опасная ошибка — провоцировать меня.

Мои лёгкие горят, но я не царапаю его и не паникую. — Посмотри на себя, — выдавливаю я, мой голос грубый, но ровный. — Я вижу, почему тебе это нравится. Я только что вызвала у тебя реакцию. Не контроль. Ты обычный, жалкий маленький человек в своей основе.

Воздух возвращается в мои лёгкие, когда Алексей отпускает меня, и я вдыхаю, кашляя раз, когда выпрямляюсь.

Голос Аделы прорезает напряжение. — Уберись от неё, ты кусок дерьма…

Позади него Эрик уже двинулся. Удар обрушивается до того, как она успевает закончить, отбрасывая её в сторону с силой, кровь уже течёт из её губы.

Хизер снова ахает, и я инстинктивно бросаюсь вперёд, цепь впивается в моё запястье.

— Адела…

Но она уже смеётся, звук грубый и с кровью, когда она поднимает голову и выплёвывает красное на бетон в сторону Эрика, ухмыляясь как дикое животное. — Ты понятия не имеешь, кто мой муж, — хрипит она, её смех затихает. — Вы все сдохнете, блядь.

Эрик вытирает костяшки с лёгкой усмешкой, и его взгляд дрейфует, а когда он останавливается на Адриане, он подмигивает ей.

Адриана поднимает голову, её глаза впиваются в него, ярость наконец пробивается сквозь туман, в котором она была заперта.

— Довольно. — Внимание Алексея переключается, раздражение мелькает на его лице. — Я сказал тебе не повреждать их, — резко говорит он.

Эрик пожимает плечами, беззаботный. — Если я купил её, не имеет значения, что я с ней делаю. Теперь она моя маленькая игрушка.

Тишина заполняет комнату, ярость сжимается туго в моей груди. Но на этот раз никто из нас ничего не говорит. Затем звук прерывает нас сверху.

Алексей слегка наклоняет голову, прислушиваясь, маленькая удовлетворённая улыбка изгибает его рот. — Это Влад, — говорит он довольно. — Как раз вовремя.

У меня падает желудок.

Нет. Не сейчас.

Алексей смотрит на Эрика. — Иди за ним.

Эрик отталкивается от стены и поворачивается к лестнице, пожимая плечами, когда исчезает в двери, которая открывается и закрывается за ним с глухим щелчком.

Моё сердце колотится, и Хизер смотрит на меня с ужасом в глазах. — Прости, — шепчу я. — Мне так жаль, Хизер.

Сила, которую она держала, наконец трескается, и слеза скатывается по её щеке.

Алексей ухмыляется, будто наслаждается нашей болью. — Я должен тебе сказать, что Влад очень любит блондинок. Он, вероятно, возьмёт тебя с тобой первой.

Хизер скулит от этого, и я бросаюсь против оков.

О, боже. Куда он нас заберёт? Увижу ли я когда-нибудь своих родителей снова? Джуда?

Алексей поворачивается к двери, всё ещё совершенно беззаботный.

Дверь открывается, и Эрик возвращается. Кроме того, что он не идёт. Его бросают.

Его тело падает на пол сильно, скользя по бетону в размазанном пятне крови, нож глубоко вонзён в его бок, когда сломанный звук клокочет в его горле.

Вся комната становится тихой, взгляд Алексея устремляется вверх.

А затем Джуд входит в дверной проём.

Глава 34

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Тело Эрика падает на бетон мёртвым грузом как раз перед тем, как

Её лицо раскраснелось, одна сторона челюсти начинает краснеть под люминесцентным светом, а на горле начинают появляться слабые отметины, которые заставляют что-то убийственное скручиваться глубоко в груди. Но она жива, смотрит на меня так, будто думала, что никогда больше меня не увидит. Моя милая девочка.

Позади меня Майк и Нико проносятся мимо без колебаний, уже у наручников с ключами Эрика, зажатыми в окровавленной руке Нико. Цепи резко звенят, пока они работают, чтобы отпереть их.

Эмма смотрит на меня с облегчением и удивлением, и я не могу сдержать улыбку, трогающую мои губы.

Слава богу, с ней всё в порядке.

Облегчение едва оседает, прежде чем моё внимание переключается на Адриану, и воспоминание о словах Эрика врезается в меня с тех пор, как я вонзил тот нож в его бок наверху.

«Я получил её, ублюдок. И они получат твою девушку тоже».

— Убей его, — тихо говорю я, мои глаза впиваются в её.

На секунду Адриана просто смотрит на меня так, будто не до конца понимает, что я сказал. Затем что-то внутри неё наконец поддаётся. Она бросается вперёд, оседлав едва сознательное тело Эрика, её пальцы сжимаются вокруг ножа, всё ещё вонзённого в его бок. Кровь разливается по её рукам, когда она вырывает его. Затем она вонзает его обратно в него.

Снова.

Снова.

И снова.

Её крики эхом отдаются от бетонных стен, пока она вонзает нож снова и снова, всё её тело трясётся от каждого удара вниз. Кровь разбрызгивается по её рукам и груди, но она не останавливается. Эрик едва издаёт звук, прежде чем нож снова вонзается в него.

Никто не двигается, чтобы оттащить её. Никто даже не пытается.

Я позволяю этому продолжаться ровно столько, сколько нужно, прежде чем моё внимание поднимается к Алексею. На мгновение остальная часть комнаты исчезает, и остаёмся только мы двое, смотрящих друг на друга через подвал, будто это всегда было тем местом, где наша история должна была закончиться. Его выражение больше не спокойно. Самообладание, которое он носит как невыносимую броню, треснуло достаточно, чтобы я наконец увидел, что под ним. Его глаза продолжают скользить по мне в неверии, впитывая кровь на моей одежде, нож на моём поясе, тот факт, что я вообще здесь стою.

— Как? — резко требует он.

Угрожающий смех звучит позади меня.

Рэйф входит в комнату с кровью, размазанной по рукам и челюсти, его ледяные глаза достаточно холодны, чтобы заморозить воздух. Он выглядит менее человечным таким. Более похожим на смерть, наконец пришедшую забрать то, что ей причитается.

— Твои люди, — небрежно говорит он, — не были так хорошо защищены у ворот, как ты думал. Ты забыл, кто я, Морозов.

Челюсть Алексея сжимается, его взгляд метается к маленькому металлическому столу, где он, должно быть, оставил свой пистолет. В следующую секунду он бросается к нему.

А затем Рэйф двигается.

Кинжал покидает его руку с точностью, прорезая воздух, прежде чем вонзиться прямо в руку Алексея. Резкий крик вырывается из него, но я уже двигаюсь до того, как звук успевает отразиться. Я пересекаю комнату за секунды и вбиваю его в стену достаточно сильно, чтобы цепи, прикрученные позади, задребезжали. Моя рука сжимает перед его рубашки, пока моё предплечье прижимается к его горлу, удерживая его там, когда ярость разрывает меня так быстро, что это почти эйфория.

А затем я смеюсь. Я не могу, блядь, остановиться. Дикий звук вырывается из меня, настолько безумный, что даже я едва узнаю его как свой. Алексей тоже слышит это. Я вижу момент, когда это выбивает его из колеи.

Рэйф смахивает пистолет Алексея со стола, стоя прямо позади меня на случай, если я понадоблюсь.

— Ты создал это, — говорю я Алексею, наклоняясь достаточно близко, чтобы у него не было выбора, кроме как смотреть прямо на то, что он создал. — Не удивляйся, что твоё оружие наконец обратилось против тебя, сучка.

Впервые с тех пор, как я его знаю, его самообладание заметно проскальзывает. Его дыхание становится поверхностным, и пульс резко бьётся под моей рукой.

Затем он говорит.

— Подчиняться.

Слово бьёт меня как лезвие, входящее прямо в позвоночник. Всё моё тело инстинктивно дёргается, обусловливание встаёт на место до того, как мой мозг успевает догнать. Это длится только полсекунды, но полсекунды достаточно.

Его кулак врезается в мою челюсть. Боль взрывается на моём лице, когда моя голова отлетает в сторону, кровь мгновенно заливает рот, пока я шатаюсь на шаг назад.

— Убийство, — быстро говорит он, голос острее теперь, когда он указывает на Эмму. — Подчиняться!

Вся комната, блядь, наклоняется.

Что-то разрывается внутри моей головы, и внезапно монстр, которого он построил, снова начинает пробиваться вперёд, таща инстинкт поверх разума, пока всё не обостряется до команды, цели и подчинения.

Убей. Подчинись.

Моё дыхание меняется, зрение сужается. Прежде чем я успеваю остановиться, моя рука смыкается вокруг горла Эммы. Я отбрасываю её на шаг назад, когда моя хватка крепчает, команда врезается в мои мышцы так глубоко, что чувствуется вырезанной в кости.

Комната замирает в мёртвой тишине.

— Джуд… — Её голос ломается вокруг моего имени, когда её руки хватаются за мои запястья, пытаясь достучаться до меня сквозь это дерьмо. — Джуд, посмотри на меня.

— Убийство, — ревёт он. — Подчиняться.

Я не могу.

Я не могу, блядь…

— Остановись, — задыхается она отчаянно, ногти впиваются в мою кожу. — Пожалуйста, остановись.

— Отойди, — рявкает Рэйф, его собственная команда встаёт на место.

Тьма сгущается по краям моего зрения, пока всё, что я могу чувствовать, — это пульс, дико бьющийся под моими пальцами, и звук её дыхания, становящегося паническим. Но её глаза остаются прикованными к моим. И они не боятся меня. Это осознание прорезает обусловливание, как грёбаный выстрел.

— Отойди! — команда Рэйфа громче.

Звук разрывает что-то внутри меня, пробиваясь сквозь обусловливание, сквозь насилие, сквозь каждую часть программирования Алексея, пытающегося утянуть меня вниз.

Я вижу её. Она не цель. Она Эмма.

Моя Эмма.

Моя хватка смягчается, прежде чем я отрываю руки от неё. Яростный, сдавленный звук вырывается из меня, когда я отшатываюсь назад, проводя обеими руками по волосам, пока паника обрушивается на меня.

— Нет, — дрожаще выдыхаю я. — Нет, ублюдок.

Затем я снова поворачиваюсь к нему. И на

— Ты больше не владеешь мной, блядь, — рычу я, хватая его за перед рубашки и таща к цепям. — Ты не будешь использовать меня против людей, которых я люблю.

Он пытается снова заговорить, вероятно, ещё одну команду, но я не даю ему шанса.

Наручники с резким металлическим щелчком защёлкиваются на его запястьях, цепи натягиваются, когда я вбиваю его в стену. И впервые с тех пор, как я знаю этого монстра, Алексей Морозов в оковах.

Эмма достигает меня до того, как я успеваю полностью повернуться, её руки хватаются за меня так, будто я только что не причинил ей боль, и я прижимаю её к груди, всё моё тело трясётся, когда я утыкаюсь лицом в её волосы.

— Я никогда больше тебя не оставлю, — хрипло шепчу я. — Я никогда тебя не забуду.

Через комнату Рэйф держит Аделу в своих руках, одной окровавленной рукой прижимая её затылок, пока он целует её так, будто был в секунде от потери рассудка без неё. А он и был. Рядом Хизер плачет на груди Майка, пока он крепко держит её одной рукой, его пистолет всё ещё поднят в другой, глаза остаются прикованными к комнате вокруг.

— Киран и Нико наверху, — грубо говорит Рэйф, отстраняясь достаточно, чтобы посмотреть на Аделу. — Они следят за периметром.

Пальцы Эммы впиваются в ткань моей рубашки, когда она смотрит на меня. — Влад едет, — быстро говорит она, страх теперь просачивается в её голос. — Он уже в пути.

Слова едва оседают, прежде чем крики раздаются наверху.

— Рэйф!

Голова Рэйфа резко поднимается вверх. — Что, Киран?

Шаги грохочут по полу наверху, прежде чем голос Нико прорезается сквозь дом с яростью — Несколько внедорожников подъезжают сейчас!

Глава 35

ЭММА ИСТОН

Весь дом приходит в движение в ту секунду, когда Нико кричит сверху. Рэйф уже двигается, заталкивая Аделу за спину, пока тянется за другим магазином пальцами, скользкими от крови. Он протягивает ей пистолет, и она спокойно заряжает его. Через подвал Майк хватает руку Хизер и прижимает её к себе, пока шаги Кирана грохочут наверху.

А рядом со мной Джуд становится неподвижным. Он не застыл… он сосредоточен. Его ореховые глаза обостряются под тёмными влажными прядями волос, когда он поворачивается к лестнице в подвал, будто просчитывает каждый возможный выход и каждое оружие между нами и свободой.

Алексей слабо смеётся там, где висит в цепях у стены, кровь капает изо рта. — Вам стоит бежать, — хрипит он. — Влад наденет на тебя ошейник, и я пристрелю тебя, как собаку, которой ты и являешься. Тебя ждёт только смерть.

Джуд пересекает комнату в два шага и бьёт его достаточно сильно, чтобы его голова отлетела в сторону о бетон. — Я ещё не закончил с тобой, — холодно говорит он. Затем он хватает челюсть Алексея и с яростной силой вбивает его затылок в стену. Тело Алексея обмякает.

Ключ исчезает в кармане Джуда.

— Двигайтесь, — рявкает Рэйф. Всё происходит одновременно после этого.

Мы бежим наверх и видим дом над нами, тускло освещённый, заполненный звуками далёких криков снаружи. Снег врывается через разбитые передние окна у входа, ледяной ветер вытягивает тепло из дома, пока фары машин мелькают по стенам снаружи.

В тот момент, когда мы выходим на первый этаж, начинается стрельба. Звук оглушительный.

Стекло взрывается рядом с нами, когда пули прошивают передние окна, разбрасывая осколки по паркету. Хизер кричит, пока Майк толкает её за опрокинутый диван, отвечая огнём почти мгновенно.

— Чёрный выход! — кричит Киран.

Рэйф хватает Аделу за запястье и тащит её низко через кухню, пока Нико стреляет в сторону передней части дома. Где-то снаружи мужчины кричат по-русски поверх резкого треска винтовок.

Джуд ловит мою руку до того, как я теряю его в хаосе. — Оставайся со мной. — Его голос грубый, кровь всё ещё размазана по челюсти от удара Алексея.

Я сразу киваю.

Мы быстро движемся через кухонный коридор к заднему выходу, пока пули врезаются в стены вокруг нас достаточно сильно, чтобы разбивать картины. Всё, что я чувствую, — запах оружия. Затем кто-то врывается через заднюю дверь.

Джуд стреляет первым, мгновенно сбивая человека.

Другой входит за ним, одетый во всё чёрное, и Рэйф стреляет ему прямо в горло до того, как он успевает поднять оружие. Кровь разбрызгивается по дверному проёму.

— На улицу, — рявкает Рэйф.

Ледяной воздух ударяет нас в ту секунду, когда мы вываливаемся на задний двор. Снег хрустит под обувью, пока прожекторы от приближающихся внедорожников прорезают тьму за деревьями.

Их слишком много. По крайней мере две машины, набитые людьми.

— Рассредоточиться! — кричит Нико откуда-то позади. — Двигайтесь!

Снова выстрел.

Лес взрывается шумом, когда пули разрывают ветки над головой, кора разлетается вокруг. Джуд стреляет рядом со мной, отступая к линии припаркованных внедорожников у края участка, его тело постоянно смещается, чтобы оставаться между мной и огнём.

Я едва замечаю, как Адриана хватает меня за запястье. — Эмма! — кричит она.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть Хизер, спотыкающуюся в снегу рядом с Адрианой, ужас написан на её лице, пока раздаются выстрелы где-то позади нас.

Затем я вижу мужчину, целящегося в неё.

Нет.

— Хизер! — кричит Майк. Он двигается до того, как кто-то успевает среагировать, врезаясь в неё и бросая в снег как раз в тот момент, когда раздаётся выстрел.

Выстрел прорезает ночь, и Майк резко дёргается.

Хизер падает в нескольких футах с криком, пока Майк шатается назад у внедорожника. На секунду он каким-то образом остаётся стоять, его оружие уже поднято, несмотря на кровь, внезапно хлынувшую через его рубашку.

А затем он стреляет.

Мужчина, который стрелял в него, падает мгновенно. Только после этого Майк наконец падает у машины.

Звук, который издаёт Хизер, даже не похож на человеческий. — Нет! — Она пробирается к нему сквозь снег, её обувь скользит, когда она почти снова падает, руки трясутся к тому времени, как она добирается до него. Кровь уже течёт между пальцев Майка, где он сжимает живот, пропитывая его одежду слишком быстро.

Слишком много крови.

Хизер сразу падает на колени рядом с ним, прижимая обе руки к ране, пока паника не затмевает каждую черту её лица. — Нет,

Майк морщится, но когда он поднимает на неё взгляд, что-то мягче мелькает сквозь боль. Его рука дрожаще поднимается к её лицу.

— Блондинка, — хрипит он.

Слёзы текут по её щекам, когда она хватает его за запястье. — Зачем ты это сделал?

Но он всё равно убирает влажные от снега волосы с её лица, его кровь пачкает её кожу, когда его большой палец касается её щеки. — Ты в порядке? — тихо спрашивает он.

Вопрос разрушает её. Она рыдает, сильнее прижимаясь к ране, пока кровь продолжает просачиваться сквозь её пальцы. — Ты принял пулю за меня, грёбаный идиот…

— Я в порядке, — цедит он сквозь зубы, хотя его лицо уже побледнело под кровью, размазанной по нему.

— Ты не в порядке, блядь! — кричит она.

Ещё одна очередь пуль врезается во внедорожник рядом с ними.

Рэйф бросается вперёд, чтобы прикрыть их, стреляя дважды в сторону леса, прежде чем его тело внезапно дёргается в сторону. Выстрел разносится в ночи достаточно громко, чтобы я вздрогнула, когда кровь разлетается по его шее и плечу, окрашивая снег под ним в тёмные, ужасающие полосы.

— Рэйф! — кричит Адела.

Но он не падает.

Мужчина почти не реагирует на выстрел. Он разворачивается с пугающей точностью, поднимая оружие одной рукой, прежде чем выстрелить прямо в лес. Тело падает где-то за снегопадом.

— Затащите их в машины! — ревёт он.

Всё распадается после этого.

Киран и Нико поднимают Майка между ними, пока Хизер открыто рыдает рядом, обе её дрожащие руки отчаянно прижаты к крови, льющейся из его бока. Она продолжает просачиваться сквозь её пальцы, как бы сильно она ни пыталась остановить.

— У нас есть час! — громко кричит она. — Может, меньше!

Снова начинается перестрелка где-то у ворот.

Звук громко раздается по участку, когда ещё один внедорожник вылетает из-за поворота к нам, фары прорезают метель, как что-то, несущееся прямо из ада.

Джуд резко поворачивается, стреляя дважды в сторону машины, прежде чем другой мужчина появляется у бокового входа в особняк.

И он целится прямо в Джуда.

Моё тело двигается до того, как мой мозг успевает догнать.

На земле у моих ног лежит пистолет, брошенный рядом с одним из охранников, неподвижно распростёртым в снегу. Я хватаю его инстинктивно, металл ледяной против моей ладони, когда я разворачиваюсь к мужчине, поднимающему оружие.

На одну ужасную секунду время замедляется. Я вижу незнакомца, прицеливающегося. Вижу, как Джуд поворачивается слишком поздно, и весь мой мир заканчивается, если эта пуля попадёт в цель.

Ты не заберёшь его у меня, блядь.

Я нажимаю на спусковой крючок, отдача проходит через руки, когда выстрел взрывается в ушах. Мужчина сразу дёргается назад, падая в снег до того, как успевает выстрелить.

Тишина проходит через мою голову после.

Моё дыхание останавливается.

Пистолет безвольно висит в моей руке, когда я смотрю на него, глаза широки, мой пульс вдруг ревёт так громко, что я едва слышу что-то ещё.

Я застрелила его. О боже.

Я застрелила его.

Нико всаживает в мужчину ещё три пули, так как мой прицел был недостаточно хорош, чтобы убить его.

— Эмма! — Голос Джуда возвращает всё в фокус. Он уже двигается ко мне, его грудь вздымается, когда его взгляд мечется от меня к телу в снегу и обратно. Осознание настигает его. Затем его лицо снова становится жёстким, когда ещё один выстрел звучит рядом.

— Садись в машину, — резко приказывает он, хватая меня за запястье и оттаскивая назад к внедорожнику. Его глаза впиваются в мои на одну интенсивную секунду. — Сейчас же.

Я быстро киваю, всё ещё сжимая пистолет так сильно, что болят пальцы, когда он толкает меня к машине и без колебаний возвращается обратно к стрельбе.

Нико и Киран наконец затаскивают Майка в их машину, ещё больше пуль рикошетит от металла и снега вокруг нас.

— Давай! — Адриана уже бежит к одному из пустых внедорожников, таща Хизер за собой. Я бегу за ними, пока Джуд и Рэйф прикрывают нас огнём сзади.

Мир кажется нереальным. Снег. Кровь. Крики.

Дверь внедорожника открывается под моими руками, и мы практически падаем внутрь. Адриана бросается на водительское сиденье, пока Хизер забирается назад, всё ещё рыдая о Майке, размазывая кровь по себе, пытаясь удержать его рану закрытой.

— Я должна помочь ему! — кричит Хизер.

— Тебя застрелят, блядь! — отвечаю я, разворачиваясь на пассажирском сиденье. — Киран и Нико с ним.

Двигатель ревёт.

Впереди я вижу, как внедорожник Джуда вылетает с участка, виляя по заснеженной дороге, пока звучит стрельба позади него. И на одну секунду Джуд высовывается из окна водителя и оглядывается. Даже сквозь хаос, расстояние и фары наши глаза встречаются. Он проверяет, что я выбралась.

Затем Адриана жмёт на газ.

Мы летим по дороге за ними, внедорожник скользит по льду достаточно сильно, чтобы бросить нас в сторону. Снег размывается за окнами полосами, пока Хизер сворачивается на заднем сиденье, рыдая так сильно, что едва может дышать.

— Он умирает, — повторяет она дрожаще. — Он умирает, Эмма.

— Нет, — сразу говорю я, поворачиваясь к ней. — Хизер, послушай меня. Ты знаешь, как помочь ему.

— Но меня там нет…

— Будешь. Мы сбросим этих грёбаных ублюдков. — Мой голос звучит устойчивее, чем я себя чувствую.

Адриана ничего не говорит. Её костяшки белы на руле, кровь Эрика всё ещё размазана по её рукам и рукам, пока её глаза остаются прикованными к извилистой заснеженной дороге впереди. Затем её выражение меняется. Это едва заметно, но я вижу это. Её взгляд мелькает к зеркалу заднего вида. Затем вперёд. Затем обратно.

У меня скручивает живот. — Что такое? — тихо спрашиваю я.

Но она не отвечает.

Мой телефон звонит, и я спешу ответить.

— Эмма?

Облегчение заливает меня мгновенно, когда я слышу голос Джуда. — Мы позади вас, — отвечаю я.

Позади меня я слышу, как Хизер кричит инструкции через телефон Кирану и Нико, пока Майк стонет. Звук на громкой связи заставляет меня плакать.

Голос Рэйфа прорезается, несмотря на боль, в которой он должен быть. — Две машины на нас. Я не знаю, как мы выберемся из этого, чтобы доставить его к врачу.

Хизер кричит, звук, будто её сердце буквально разрывается. — Он с — сейчас умрёт!

Глаза Адрианы мелькают ко мне, будто она думает. Два чёрных внедорожника приближаются к машине Джуда, разделяя нас.

— Что? — спрашиваю я, смотря на телефон и понимая, что звонок оборвался.

Адриана внезапно дёргает машину резко к обочине заснеженной лесной дороги, шины скользят, прежде чем она резко останавливается у линии деревьев.

— Что

— Выходите, — говорит она.

Я моргаю на неё. — Что?

— Выходите из машины.

— Адриана…

— Сейчас!

Её голос настолько тих, что Хизер быстро тянется к двери.

Но я смотрю на неё в замешательстве, снег тяжело падает вокруг нас снаружи, кажется, становится хуже. — Что ты делаешь? — спрашиваю я снова.

Её глаза встречаются с моими, и я внезапно вижу это. Это лицо, которое я вижу в своих самых трудных пациентах. Истощение, боль, травма и отчаянное желание забыть всё это.

— Вам нужно идти в лес, — тихо говорит она. — Обеим.

— Нет. — В груди сжимается. — Нет, мы остаёмся вместе…

— Не можем. — Слова выходят твёрже на этот раз.

Хизер выходит первой, открыто плача теперь, когда снег сразу поглощает её обувь у обочины. Я хватаю Адриану за руку до того, как она успевает отстраниться.

— Адриана, какого хрена?

На секунду что-то так болезненно мелькает на её лице. Затем она тянется и сжимает мою руку. — Позаботься о нём, — шепчет она. — Пожалуйста.

У меня падает желудок. — Адриана…

Но она уже толкает меня к открытой двери.

Я вываливаюсь в ледяной снег как раз в тот момент, когда дверь внедорожника снова захлопывается. А затем она уносится в ночь.

Глава 36

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Снег размывается по лобовому стеклу, пока я заставляю внедорожник вписаться в очередной крутой поворот, шины скользят по льду, прежде чем снова сцепляются с отвратительным рывком. Чудо, что мы ещё не сдохли, блядь. Двигатель ревёт подо мной, пока фары прорезают тьму позади.

Внутри машины всё пахнет кровью.

Кровью Майка — она… повсюду.

Руки Нико в ней. Киран пытается прижать рану, пока Майк то приходит, то уходит на заднем сиденье, его дыхание влажное и неровное, и каждый звук, исходящий от него, заставляет мой желудок скручиваться сильнее.

— Оставайся со мной, — продолжает умоляюще дрожащий голос Хизер из динамика телефона Нико, её голос распадается от статики, потому что она всё ещё на связи. — Майк, слушай меня. Не засыпай.

— Я не сплю, — слабо бормочет он.

Он абсолютно, блядь, не в себе.

Рэйф едва в лучшем состоянии рядом. Кровь продолжает просачиваться между пальцев Аделы, где она прижимает рану у его шеи и плеча, сидя у него на коленях. Она удерживается на его коленях при каждом моём опасном повороте.

— Смотри на дорогу, — цедит Рэйф.

— Я смотрю на дорогу, — автоматически огрызаюсь я.

Но моё внимание всё равно раздваивается между дорогой, зеркалами, фарами позади, телефоном и снова дорогой. Как только мой телефон начинает вибрировать в подстаканнике, я хватаю его без колебаний.

Эмма отвечает сразу. — Джуд.

Облегчение пронзает меня. — Где вы, блядь? Я не вижу вашу машину, и звонок оборвался.

Её дыхание неровное, ускоренное адреналином. — Мы в порядке. Адриана остановила внедорожник и вытолкнула нас с Хизер в лес.

Моя хватка на руле крепчает. — Что?

— Она сказала, что так мы будем в безопасности. — Снег громко хрустит под её ногами через телефон. — Джуд, она просто уехала.

Холодное чувство ползёт по позвоночнику. — Что значит, уехала?

— Я не знаю, — признаётся Эмма, паника начинает пробиваться в её голос. — Она просто… она посмотрела на машины, преследовавшие тебя, и заставила нас выйти.

Позади меня Майк громко стонет от боли.

Нико ругается. — Он истекает кровью.

— Блядь, — выдыхает Киран.

Я сильнее жму на газ. Особняк. Нам просто нужно добраться до грёбаного особняка. Затем другой звонок внезапно вспыхивает на экране приборной панели.

Адриана.

Каждая мышца моего тела застывает.

Эмма мгновенно улавливает тишину. — Что случилось?

— Я перезвоню, детка. Пожалуйста, оставайтесь в укрытии. Я люблю тебя, — говорю я, отвечая на новый звонок. — Адриана, какого хрена ты делаешь?

На мгновение я слышу только дрожащее дыхание. Затем её голос наконец пробивается, тише, чем требует этот момент. — Я высадила их у линии деревьев перед маленьким мостом, — говорит она. — Они в безопасности.

Слова не помогают, потому что она меня разозлила.

Сзади снова вспыхивают фары, когда два внедорожника мчатся по заснеженной дороге, теперь достаточно близко, чтобы я видел вооружённые силуэты, движущиеся внутри них.

— Что ты делаешь? — повторяю я, резче на этот раз, пытаясь удержаться на дороге. — Какого хрена ты оставила мою девушку снаружи? Если они доберутся до неё и причинят ей боль, я убью тебя, блядь.

Майк внезапно давится дыханием позади, боль разрывает звук.

Ужаснувшийся голос Хизер слышен из динамика телефона с стороны Эммы. — Майк?

— Нам нужно вернуть его, — быстро говорит Адриана, будто у неё заканчивается время. — Ты должен спасти его.

Ужасное чувство оседает в груди. — Где ты?

Адела медленно поднимает голову с плеча Рэйфа, её выражение меняется, когда она слушает.

— Прости, — шепчет Адриана.

Снег хлещет по лобовому стеклу, пока я сжимаю руль так сильно, что болят костяшки. — За что?

— За всё. — Слова выходят разбитыми теперь. — За всё это. За то, что не остановилась раньше.

Я замираю, осознание начинает подниматься по горлу, пульс бьётся под рёбрами.

— Я не жду, что ты простишь меня, — продолжает она дрожаще, почти так, будто уже не слышит меня. — Я сама себя не прощаю.

Дорога впереди резко изгибается, и затем вдалеке появляются фары.

Быстро.

Несущиеся прямо на нас.

У меня падает желудок так сильно, что меня может вырвать. — Адриана, — медленно говорю я.

Нет ответа. Но фары становятся больше, ярче, быстрее.

— Это ты?

Адела внезапно поворачивается к лобовому стеклу, ужас расползается по её лицу, когда осознание тоже обрушивается на неё. — О боже.

Голова Рэйфа резко поднимается, несмотря на потерю крови.

— Эй! — рявкаю я. — Не делай этого.

Её дыхание мягко сбивается через телефон. — Смерть требовала мою душу годами, Джуд.

Лёд заливает мои вены.

— Тебе нужно спасти Майка. Не смей позволить ему умереть, хорошо? — Она рыдает теперь, каждое слово разбивается. — Ты можешь не осознавать, но вы двое держали меня в живых дольше, чем я заслуживала. Хотела бы я вернуть всё это. Каждую ужасную вещь, которую я сделала тебе. Каждый раз, когда я причиняла тебе боль, потому что мне было больно. — Сдавленный звук вырывается из её горла. — Боже, Джуд, мне так жаль.

Приближающиеся фары почти настигли нас, летят по заснеженной дороге с быстрой скоростью, пока внедорожники позади продолжают преследование, слишком сосредоточенные на нашей машине, чтобы понять, что происходит.

— Она врежется в них, — шепчет Адела.

Слёзы слышны в голосе Адрианы. — Когда это закончится, мне нужно, чтобы ты продолжал жить, хорошо? — говорит она. — Не выживать. Жить.

В груди сжимается.

— Я серьёзно. Мне нужно, чтобы ты просыпался рядом с Эммой

Слова проходят прямо сквозь меня. — Останови машину!

— Просто — послушай меня. — Её голос полностью ломается. — Когда ты смотришь на неё, не проводи остаток жизни, гадая, заслуживаешь ли ты её после всего, что сделал.

Я не могу дышать.

— Потому что заслуживаешь.

Тишина висит между нами долю секунды. Затем она смеётся сквозь слёзы. Это разбитый, истощённый звук.

— И, Джуд? Я просто… — Её голос полностью разбивается. — Я просто хотела, чтобы ты знал, что я…

Она обрывает себя, будто не может вынести, чтобы закончить предложение.

Но я знаю.

Блядь.

Я знаю, что она почти сказала.

Моё горло сжимается, когда её фары взрываются к нам. Затем её внедорожник проносится мимо моего.

— Адриана! — Крик вырывается из меня как раз в тот момент, когда мир взрывается позади нас. Удар катастрофический. Металл визжит так громко, что кажется оглушительным, когда её внедорожник врезается в первый преследующий автомобиль на полной скорости. Сила столкновения отбрасывает оба внедорожника в стороны по ледяной дороге, а второй автомобиль врезается в обломки мгновение спустя.

Огонь вспыхивает мгновенно. Оранжевые языки взлетают в темноту, пожирая искореженный металл, пока обломки разлетаются по снегу горящими фрагментами.

Адела ахает в ужасе.

Рэйф замирает в мёртвой тишине.

Позади меня Майк перестаёт издавать звуки.

Всё… замедляется.

В зеркале заднего вида я смотрю, как машины катятся к деревьям, прежде чем врезаться в них достаточно сильно, чтобы земля содрогнулась под нами. Затем приходит взрыв. Звук разрывает ночь, как конец света, и пламя ревёт к небу. Дым заливает снежный воздух, и Адриана Бриттон исчезает навсегда в огне.

Моя грудь проваливается внутрь. На одну невозможную секунду я не могу дышать. Я не могу, блядь, осознать, что только что видел позади.

Она мертва. Адриана мертва.

Затем Майк внезапно издаёт ужасный хриплый звук с заднего сиденья, и реальность снова врезается в меня.

— Он теряет сознание! — кричит Нико.

— Джуд! — резко рявкает Рэйф.

Я моргаю раз. Дважды. А затем заставляю свои дрожащие руки крепче сжать руль.

Я должен спасти их.

Моя челюсть сжимается, когда я выворачиваю внедорожник в следующий поворот к лесу, где остались Эмма и Хизер, огонь всё ещё горит в зеркале заднего вида, как шрам, вырезанный в темноте.

Майк едва в сознании к тому времени, как я подъезжаю к тому месту, где ждут Эмма и Хизер. Моя девочка сжимает руку Хизер, когда они выбираются из темноты между деревьями, обе дрожат от холода и шока. Облегчение проходит через меня, когда я вижу, что с ней всё в порядке. Я бросаю внедорожник на парковку и открываю дверь до того, как мы полностью останавливаемся.

Эмма добирается до меня первой, врезаясь в мою грудь. — Что случилось? — требовательно спрашивает она, снег застрял в её волосах и ресницах. — Что это был за взрыв?

Я смотрю на неё. Моя грудь всё ещё не оправилась от того, как огонь поглотил Адриану.

Позади меня Майк издаёт ещё один ужасный хриплый звук с заднего сиденья.

Хизер проносится мимо нас к нему, паника сменяется клинической сосредоточенностью, как только она видит количество крови, пропитывающей руки Нико и куртку Кирана. — О боже, — выдыхает она.

Глаза Эммы возвращаются ко мне. — Джуд.

Я не знаю, как сказать это. — Она врезалась в них, — наконец выдавливаю я, мой голос грубый. — Адриана врезалась прямо в машины позади нас. Она мертва.

Эмма замирает. Её рука поднимается ко рту, когда реальность оседает, неверие уступает место ужасу. — О боже, — шепчет она. Но нет времени на горе, потому что она приходит в себя и бежит мимо меня к нашему лучшему другу.

— Садись в машину, — говорю я ей, скользя обратно за руль. — Мы должны вернуться в особняк.

Хизер уже забирается на заднее сиденье рядом с Майком, её дрожащие руки двигаются быстро, оценивая рану. Кровь покрывает её пальцы, пропитывая всё, что она пытается прижать к его боку.

— Майк. — Её голос ломается достаточно сильно, чтобы мой желудок скрутился. — Майк, не засыпай, я здесь.

Его голова слабо клонится к ней, глаза едва открыты под тяжёлыми веками. — Стараюсь, — бормочет он.

Рэйф стонет с пассажирского сиденья, пока Адела прижимает рану у его шеи и плеча, кровь пачкает перед её куртки, а снег тает на её волосах от того, что она высунулась, ища Эмму.

Недолго мы добираемся до подъездной дорожки особняка, останавливаясь прямо перед массивными входными дверями.

— Нам нужно занести его внутрь, — резко говорит Киран, взглянув на дорогу. — Сейчас.

Хизер качает головой. — Не трогайте его.

Нико смотрит на неё. — Хизер…

— Я серьёзно. — Её голос становится пугающе твёрдым. — Если мы переместим его неправильно сейчас, он истечёт кровью до прибытия скорой.

Слово «скорая» бьёт нас всех по лицу. Реальность, последствия, полиция… всё, от чего мы убегали, наконец настигает нас.

Хизер поднимает на меня взгляд, и, несмотря на слёзы в её глазах, её выражение становится жёстче. — Иди делай то, что должен. Мне жаль, что это должно быть быстро.

Я киваю раз, понимая, что она имеет в виду.

Эмма тянется ко мне, её холодные пальцы обхватывают моё запястье, когда я поворачиваюсь обратно к особняку, возвышающемуся сквозь снегопад.

Рэйф откидывается на сиденье с гримасой, потеря крови лишает его лицо цвета. — Разберись с этим, — тихо говорит он. — Мы могли бы отвезти его в домик, если хочешь не спешить.

Всё, что я могу, — покачать головой. Если бы он не был так сильно ранен… то, возможно. Но честно, я хочу разорвать Алексея на куски. Так что нескольких минут мне действительно достаточно.

Рэйф улыбается. — Хотел бы я присоединиться к тебе там, но это твоё.

Я не отвечаю, потому что, если я заговорю сейчас, я могу потерять контроль до того, как вернусь внутрь. Всё моё тело вибрирует от ярости всего, что я потерял.

Эмма следует за мной, пока мы бежим по снегу обратно к особняку, холодный воздух разрывает мои лёгкие.

Алексей в сознании, когда мы входим в дверь подвала. Он поднимает голову в ту секунду, когда я вхожу, цепи гремят о бетонную стену позади. Кровь стекает по его лицу от того, как я избил его раньше, но его глаза всё ещё остры, всё ещё пытаются просчитать выход.

— Где Влад? — требует он.

Я останавливаюсь в нескольких футах от него, тяжело дыша. — Я не знаю.

Что-то мелькает на

— Но твои люди мертвы, — продолжаю я тихо. — Каждый чёртов псих.

Его челюсть сжимается, и уверенность падает достаточно, чтобы я увидел испуганного человека под монстром. И вдруг он выглядит жалким. Что безумно, учитывая, что когда-то он был самым ужасающим существом в мире для меня.

— Где её фото? — спрашиваю я, мой голос смертельно спокоен.

Он плюётся кровью и слюной в мою сторону, но я отступаю в сторону до того, как это касается меня. Медленная улыбка трогает мои губы, когда я залезаю внутрь куртки. В тот момент, когда я достаю предмет, оба замирают.

Маска.

Белая, испещрённая пятнами запёкшейся крови. Реликвия тёмных месяцев моей жизни.

Я поднимаю её и натягиваю на лицо, и мир сужается, как всегда. На мгновение я смотрю на Эмму, и она вздрагивает.

Это та вещь, которая почти забрала меня у неё. Демон, которого Алексей вырезал из зависимости, насилия и послушания. Версия меня, которая научилась истекать кровью и убивать для других и называть это целью.

Я ненавижу то, что эта маска символизирует. Я даже ненавижу, как легко она всё ещё мне подходит. Но сегодня она служит одной последней цели.

— Заставь это, блядь, болеть, — шепчет искажённый голос внутри моей головы.

Моя губа дёргается. Я поворачиваюсь к ублюдку, который создал её, и вгоняю кулак в его лицо. — Где. Это. Блядь.

Это заставляет его кивнуть в сторону чёрной кожаной куртки, перекинутой через металлический стул. Так что я обшариваю карманы и нахожу это прекрасное фото.

Эмма снова напрягается.

— Всё в порядке, — мягко говорю я, проводя пальцами по её щеке. — Я в порядке, Эм.

Она кивает, проверяя телефон. — Пятнадцать минут, и нам нужно убираться отсюда.

Пятнадцати минут недостаточно для того, что я хочу сделать с этим ублюдком. Но мой лучший друг умирает.

Я смотрю на столик рядом с ним и вижу шоковое устройство, лежащее там, где его оставили. Как только моя рука сжимается вокруг него, самообладание Алексея полностью ломается.

Он резко вдыхает, изображая настоящий страх.

Я останавливаюсь перед ним, держа фото Эммы перед его лицом. — Смотри.

Он избегает его; вместо этого он сверлит меня взглядом.

Внезапным движением я хватаю его за подбородок, заставляя его взгляд обратиться к фото. — Хороший мальчик.

Первый удар тока проходит через него в тот момент, когда он видит его. Его дикий крик рикошетит по стенам подвала. Его тело резко дёргается против цепей, мышцы сводятся.

Так же, как мои.

Эмма стоит безмолвно позади, одна рука плотно обхватывает её, пока она смотрит. Но теперь её лицо менее испуганное и более… готовое. Она хочет, чтобы он умер так же сильно, как и я. Я бью его током снова. И снова. Каждый крик звучит иначе, чем предыдущий. Менее… человечно.

Так я звучал?

Запах горелой кожи начинает пропитывать воздух, пока кровь капает изо рта Алексея на бетон под ним.

— Знаешь, что смешно? — тихо спрашиваю я, приседая перед ним, пока он ловит ртом воздух. — Ты потратил месяцы, пытаясь превратить меня в своё идеальное оружие. — Я хватаю его за челюсть и заставляю смотреть на меня. — А теперь посмотри на себя.

Его глаза горят ненавистью. — Ты ничто без меня.

Я смеюсь, громкий истерический взрыв звука. — Что? — Я слегка наклоняю голову. — Я не слышу тебя сквозь кровь, ублюдок.

Затем я снова бью его.

Мой кулак врезается в его челюсть достаточно сильно, чтобы разбить костяшки. Кровь разбрызгивается по полу, когда его голова отлетает в сторону, прежде чем я снова хватаю его и вбиваю обратно в стену.

Ярость поднимается слишком быстро после этого. На секунду я снова теряю себя. Я едва осознаю звуки, выходящие из меня, когда продолжаю бить его, годы боли и унижения и обусловливания обрушиваются в жестокую, неконтролируемую вещь в режиме атаки.

— Джуд. — Голос Эммы мягко прорезается.

Мой окровавленный кулак замирает в воздухе.

Я резко вдыхаю, грудь вздымается, когда реальность снова встаёт на место вокруг меня. Подвал возвращается в фокус. Я закрываю глаза на мгновение, делая один тяжёлый вдох, прежде чем снова посмотреть на Алексея.

Его почти не узнать теперь. Кровь течёт изо рта и носа, размазываясь по переду его рубашки, пока цепи на стене удерживают его прямее, чем его собственное тело. Один глаз уже заплыл, и каждое дыхание выходит из него влажным и сломанным.

Но он всё ещё смотрит на меня. Всё ещё пытается удержать власть, которая, по его мнению, у него осталась. — Ты никогда не убежишь от меня, — хрипит он, слова едва слышны сквозь частично сломанную челюсть. — Даже когда я буду давно мёртв. Ты никогда не насладишься жизнью, где я не буду преследовать твои грёбаные сны.

Слова уничтожили бы меня когда-то. Теперь они едва касаются меня. Я медленно подхожу ближе, мои ботинки скребут по бетонному полу.

Эмма остаётся рядом, наблюдая за мной усталыми глазами, которые всё равно каким-то образом успокаивают меня. Я думал, возможно, тысячу раз в этом подвале, что потерял её навсегда. Что потерял любой шанс на настоящую жизнь снова. Но глядя на неё сейчас, я вижу всё, что когда-либо хотел. Она… мой дом. Единственное, что может успокоить того демона, которого Алексей вытащил из глубин меня.

Я останавливаюсь прямо перед ним. — Знаешь, в чём была твоя проблема? — тихо спрашиваю я.

Алексей слабо смеётся сквозь кровь, но не даёт ответа.

Лёгкая улыбка трогает мои губы, но в ней нет ничего тёплого. — Твоя проблема в том, что ты потратил так много времени на превращение людей в оружие, что забыл: оружие в конце концов перестаёт заботиться о том, на кого направлено.

Что-то мелькает на его лице, и я удовлетворён тем, что в нём есть настоящий страх. Потому что он наконец понимает, что не выйдет отсюда живым.

Я хватаю его за перед рубашки и дёргаю вперёд достаточно сильно, чтобы цепи, прикрученные к стене позади, задребезжали. Его дыхание перехватывает с болью, когда я наклоняюсь ближе, мой голос становится тише. — Ты забрал у меня всё, — говорю я. — Ты почти убил Майка. Ты прикоснулся к Эмме.

Каждое слово выходит острее и безумнее.

— И теперь ты умрёшь, зная, что провалился.

Он пытается вырваться из оков, но ему некуда идти. Его дыхание учащается, как у всех, когда они понимают, что их жизнь вот-вот закончится. Он плюётся кровью на мои ноги. — Ты думаешь, убийство меня меняет то, кем ты стал, мальчик? То, кем я тебя, блядь, сделал?

Я смотрю на него долгое мгновение. — Нет, — тихо признаю

Нож выходит из ножен у моего бока одним плавным движением, лезвие ловит свет, когда глаза Алексея расширяются от ужаса. Я вонзаю лезвие в него достаточно сильно, чтобы из его лёгких вырвался сломанный вздох, вонзая глубоко под рёбра, пока кровь не разливается горячей по моей руке.

Его тело дёргается против цепей. Но я не останавливаюсь. Я, блядь, не могу. Я вырываю нож и вонзаю его обратно снова. И снова. Каждый удар вырывает из него ещё один ужасный звук, пока кровь не брызгает на пол.

Хотел бы я иметь больше времени. Мне нужно, чтобы он чувствовал боль. Мне нужно, чтобы он, блядь, страдал.

— Ты, — рычу я, вбивая его обратно в стену между ударами, — больше не причинишь мне боль.

Силы Алексея быстро иссякают после этого. Его голова падает вперёд.

Но я ещё не закончил.

Я грубо хватаю его за челюсть, заставляя посмотреть на меня в последний раз. Кровь течёт по моей руке теперь, капая на пол между нами.

— Ты проиграл, — тихо говорю я ему.

Я вонзаю нож в его горло до того, как он успевает сделать ещё один вдох. Звук, который выходит из него, влажный и внезапный, прерывается, когда кровь льётся по переду его груди. Моя хватка на ноже железная, когда я теперь режу его кожу, попадая в то место, где его жизнь вытекает рывками. Его тело дергается раз против цепей, прежде чем наконец обмякнуть.

Я стою, тяжело дыша, глядя на его тело, пока адреналин медленно вытекает из меня. Кровь капает с моих костяшек, и нож всё ещё свободно висит в моей руке.

Затем Эмма тихо произносит моё имя.

И вот так демон отступает достаточно, чтобы я повернулся к ней вместо трупа, висящего на стене позади меня.

Моя прекрасная девочка тянется ко мне, её руки легко обхватывают моё лицо. — Нам нужно идти сейчас, Джуд.

У нас нет времени.

Я киваю, позволяя её дрожащим пальцам гладить челюсть моей маски. Мой взгляд находит тело Алексея в последний раз, прежде чем я поворачиваюсь к лестнице, Эмма следует за мной. Я срываю маску с лица и убираю её обратно в куртку.

На кухне я хватаю зажигалку с обеденного стола, затем беру ближайшую бутылку водки и разбиваю её о стойку. Стекло взрывается по полу.

Резкий запах алкоголя заполняет комнату, когда я выливаю его на мебель, шторы, паркет, пропитывая каждый дюйм места, которое когда-либо принадлежало ему. Каждая комната кажется преследуемой. Каждая стена чувствуется отравленной воспоминаниями, которые я всё ещё вижу. Я выливаю остатки бутылки на обеденный стул, где умер Нолан. Иди на хер тоже.

Эмма смотрит из дверного проёма, и когда я бросаю зажигалку в гостиную, пламя вспыхивает мгновенно.

Огонь бежит по алкоголю красивыми золотыми волнами, поднимаясь по мебели и стенам с быстрой скоростью, когда жара обрушивается на нас. Дым вьётся к потолкам, стекло начинает трескаться где-то глубоко внутри особняка.

Мы поворачиваемся к входной двери —

И выстрел взрывается в комнате.

Тело Эммы дёргается рядом.

На мгновение мой мозг отказывается осознавать, что я только что увидел. Затем её тело обмякает рядом со мной с резким криком, кровь уже быстро расползается под её рёбрами.

— Эмма. — Слово покидает меня совершенно пустым.

Она падает, и я ловлю её до того, как она ударяется о пол, падая на колени так сильно, что боль пронзает их. Кровь течёт через мои пальцы в ту секунду, когда я прижимаю руку к ране, горячая и быстрая.

— Эмма, Эмма, Эмма. — Её имя повторяется снова и снова, срываясь с моих губ в чистом ужасе.

Нет.

Через комнату Влад стоит у разбитого заднего входа, его пистолет всё ещё поднят. Его выражение искажается в жестокое веселье, когда он смотрит, как я осознаю, что происходит.

— Ты не выйдешь из этого без потерь, — спокойно говорит он.

Животная ярость царапает мою грудь, и я начинаю подниматься.

Я хочу убить его. Я хочу разорвать его на части голыми руками.

Но Эмма издаёт сломанный звук подо мной, и как только я снова смотрю вниз на её кровь, покрывающую мои руки, я знаю, что не могу оставить её. Она умрёт. Моя любовь к ней сталкивается с демоном внутри, умоляющим и жаждущим душу этого человека. Но также отчаянно желающим спасти её.

Влад видит, как осознание бьёт меня, и ублюдок улыбается. Я смотрю на него, моё сердце разбивается вокруг ярости, потому что я ничего не могу сделать. Затем он исчезает обратно в дым.

— БЛЯДЬ! — Крик вырывается из меня так яростно, что моё горло может истечь кровью.

Так много крови. Моя девочка… моя Эмма, она не может умереть. Пожалуйста.

Огонь поднимается выше вокруг нас, жара становится невыносимой теперь, когда дым густеет у потолка, но я почти не замечаю его. Весь мой мир сужается до неё в моих руках.

Пожалуйста. Забери меня вместо неё.

Помоги ей, помоги ей, помоги ей…

— Не засыпай, — умоляю я, обхватывая её лицо одной рукой, покрытой кровью. — Эмма, оставайся со мной. Оставайся со мной!

Её дыхание становится дрожащим. — Д — Джуд… — слабо шепчет она. Она задыхается. Она не может дышать.

Она не может, блядь, дышать.

— Нет. — Мой голос разбивается, когда она кашляет, и кровь пузырится. — Нет, не делай этого. Не делай этого со мной, блядь. Пожалуйста, детка! Если ты умрёшь, я тоже умру. Я не могу тебя похоронить, блядь. — Моё сердце разрывается полностью, когда она всхлипывает. Её жизнь продолжает ускользать между моими пальцами, как бы сильно я ни прижимал рану. Если она умрёт прямо здесь, в моих руках, я сгорю заживо. Я не оставлю её. Я никогда больше не оставлю её, блядь.

Если есть грёбаный бог… помоги ей. Я знаю, ты не помог мне раньше, но я умоляю тебя, сделай что-то сейчас.

Затем шаги грохочут в доме.

Хизер врывается в комнату, кашляя сквозь дым, прежде чем её лицо теряет весь цвет при виде Эммы. — О боже…

— Она слишком быстро истекает кровью, — выдавливаю я. — Помоги мне!

Хизер падает рядом с нами, режим медсестры преодолевает панику, слёзы уже текут по её лицу. — Нам нужно двигаться сейчас, — говорит она быстро. — Джуд, слушай меня. Мы должны вынести её на улицу.

Деревянная балка падает в нескольких футах, и я прикрываю их обоих от внезапного удара жара,

Сирены кричат где-то рядом, пожарные бегут к особняку, крича друг на друга, пока пламя полыхает через верхние окна огромными волнами оранжевого и золотого. Парамедики бегут к нам в ту секунду, когда видят кровь.

— Пожалуйста. Её застрелили! — кричит Хизер.

Они бережно вынимают Эмму из моих рук, укладывая на носилки, пока руки быстро двигаются по её телу. Я остаюсь рядом с ней всё время, отказываясь отпускать, даже когда они пытаются отвести меня назад.

— Я здесь, — продолжаю я говорить ей отчаянно, проводя дрожащими пальцами по её волосам. — Я не оставлю тебя снова. Ты слышишь меня? Я никогда больше тебя не оставлю.

Её глаза слабо мерцают ко мне. — Джуд…

— Не засыпай. — Слёзы затуманивают моё зрение так сильно, что я едва вижу её. — Пожалуйста. Пожалуйста, не засыпай для меня, хорошо?

Она обмякает.

Нет.

— Эй! — Я быстро хлопаю её по щеке. — Детка!

Её глаза закатываются, а лёгкие с трудом вдыхают.

— Пожалуйста, держись, — рыдаю я. — Эмма, я не выживу, если ты умрёшь. — Мой голос ломается, когда кто-то хватает меня за плечи и оттаскивает назад. Её голова заваливается набок, и моё сердце трескается.

Они начинают катить её к скорой, и вдруг мимо нас проносят ещё одни носилки.

Майк.

Хизер бежит к нему. Кровь всё ещё сочится сквозь давящие повязки на его животе, его кожа стала пугающе бледной под мигающими огнями.

— Майк! — рыдает она.

Его глаза едва открываются.

Я двигаюсь к нему, чувствуя, как моё тело разрывается, пытаясь остаться с ними обоими одновременно.

Майк смотрит на меня полуосознанными глазами, едва здесь, но всё ещё борющийся. И это убивает меня, блядь.

Я крепко сжимаю его руку. — Я люблю тебя, брат, — говорю я, мой голос дрожит. — Слышишь меня? Я так сильно тебя люблю, блядь. Мне так жаль.

Его пальцы слабо дёргаются вокруг моих, прежде чем парамедики увозят его к скорой.

Хизер полностью ломается после этого.

Ужасное рыдание вырывается из неё, когда она спотыкается обратно ко мне, и я ловлю её, когда она падает на мою грудь, дрожа. Я держу её, пока она плачет, оба стоим там, покрытые кровью, пока скорые готовятся уехать в ночь, увозя людей, которых мы любим больше всего.

— Мне ж — жаль, — выдыхаю я в её волосы. — Езжай с Майком, Хизер. Я увижу тебя там.

Рядом Рэйфа загружают в другую скорую, Адела крепко держит его за руку, так что никто из них, кажется, не хочет отпускать. Киран и Нико стоят в нескольких футах, быстро говоря по-русски с офицерами и парамедиками, оба в крови и пепле под мигающими огнями.

Позади нас особняк Алексея горит, как погребальный костёр на фоне снежного неба.

Глава 37

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Скорая пахнет кровью, антисептиком и дымом. Всё внутри гремит, пока мы мчимся по заснеженным улицам, красные мигалки отбрасывают дикие пульсирующие пятна на стены, отчего кожа Эммы кажется почти серой под полосами крови, пятнающей её одежду.

Я стою на коленях рядом с носилками, потому что для чего-то другого просто нет места. — Оставайся со мной, — повторяю я снова и снова, хотя уже не знаю, говорю ли это для неё или для себя. — Эмма, посмотри на меня.

Её ресницы слабо трепещут, прежде чем её глаза наконец снова находят мои. Они расфокусированы, замешательство то появляется, то исчезает в них, будто она с трудом видит. Её рука слабо дёргается в моей, прежде чем взгляд переходит на кровь, покрывающую мою рубашку, лицо, руки. Я вижу, как она пытается осмыслить всё это сквозь туман, созданный обезболивающими и кровопотерей.

— Ты ранен? — тихо спрашивает она.

— Нет. — Ответ срывается с губ слишком быстро. — Нет, детка, это не моя.

Не большая её часть.

Парамедик резко говорит что-то по-русски водителю, прежде чем сильнее прижать рану Эммы. Она сразу морщится, тихий всхлип срывается с губ, когда её тело слабо выгибается против ремней.

— Простите, — бормочет парамедик на ломаном английском, хотя почти не замедляется.

Дыхание Эммы становится поверхностным после этого.

Я наклоняюсь ближе, осторожно убирая окровавленные волосы с её лица, пока паника продолжает подниматься всё выше и выше в груди. Мне так, блядь, страшно.

— Ты в порядке, — шепчу я, хотя не знаю, правда ли это. — Слышишь меня? Ты в порядке.

Её глаза снова скользят ко мне. — М — Майк? — слабо спрашивает она.

Моё горло мгновенно сжимается. — Он жив, — говорю я. — Хизер с ним.

Она слабо кивает на это, прежде чем её взгляд находит потолок, истощение очевидно в её дрожащих веках. На секунду никто из нас не говорит. А затем я думаю о голосе Адрианы по телефону.

«Живи прекрасной жизнью с этой прекрасной женщиной».

Воспоминание обрушивается на меня с силой.

Пальцы Эммы снова слабо дёргаются в моих, возвращая моё внимание. Моя девочка держится.

Скорая внезапно резко поворачивает за угол, прежде чем замедлиться достаточно, чтобы парамедики сразу начали снова кричать друг другу.

— Мы на месте, — говорит один из них.

Задние двери распахиваются в поток белого люминесцентного света и ледяного воздуха, когда люди сразу же окружают носилки. Голоса перекрываются по-русски, руки двигаются повсюду, отсоединяя оборудование, поднимая Эмму, выкрикивая показатели, которые я не успеваю понять.

Я вылезаю за ними.

— Нет…

— Я остаюсь с ней.

Слова выходят низкими и достаточно опасными, чтобы никто не пытался спорить дважды.

Двери больницы распахиваются перед нами, тёплый воздух ударяет в лицо вместе с ошеломляющим запахом антисептика и чего-то стерильного, что делает кровь, сохнущую на моей коже, внезапно ещё более странной.

А затем я вижу Хизер.

Она бежит к нам по коридору, кровь всё ещё пропитывает перед её одежды, пока другая команда проносит Майка мимо нас на отдельных носилках.

На секунду всё сталкивается.

Майк, кажется, больше не в сознании. Хизер хватается за край его носилок, пока врачи перекрикиваются. Кто-то резко бросает тревожную фразу на языке, которого я не понимаю.

Хизер поднимает на меня взгляд, паника разбивает её самообладание. — Джуд…

Но прежде чем она успевает сказать что-то ещё, Майка утаскивают к двойным дверям в конце коридора.

Хизер пытается последовать, но медсестра хватает её за руку. — Нет.

— У него внутреннее кровотечение! — отчаянно кричит она, вырываясь. — Я медсестра, позвольте мне помочь ему!

Врачи едва замедляются, и двери захлопываются за ними секундой позже.

Хизер застывает там на одно ужасное мгновение, прежде чем другая команда забирает носилки Эммы.

— Нет, — сразу рявкаю я, двигаясь с ними. — Нет, я иду с ней.

— Нет.

— Да, блядь, могу.

Эмма слабо шевелится от звука моего повышающегося голоса, её голова слегка поворачивается ко мне, пока её катят назад по другому коридору.

— Джуд… — шепчет она.

Звук моего имени, срывающийся с её губ так, разрушает всё, что ещё держит меня вместе. Я двигаюсь за ней, но двое сотрудников блокируют мне путь до того, как я успеваю пройти через хирургические двери.

— Вам нужно подождать здесь, сэр, — говорит один из них на ломаном английском.

— Нет. — Мой голос срывается. — Нет, я не оставлю её снова.

Один из них говорит что-то более спокойное, медленнее на этот раз. — Позвольте нам помочь ей.

И как только хирургические двери закрываются между нами, мир наконец затихает достаточно, чтобы ужас осел. Двери в конце коридора снова открываются до того, как я успеваю полностью осознать, что Эмму забрали у меня.

Рэйфа вносят следующим. Его рубашка пропитана тёмным у плеча и шеи, где пуля прошла сквозь него, но его выражение лица ровное, как всегда. Будто ему даже не больно.

А Адела рядом с ним. Кровь всё ещё размазана по её щеке от удара Эрика, волосы спутаны, руки трясутся так сильно, что ей приходится сжимать их в кулаки, чтобы они перестали. Но она всё равно двигается уверенно.

— Эй, — тихо говорит Рэйф, когда его катят мимо нас. Даже сейчас мудак каким-то образом выдаёт слабую, кривую улыбку. — Постарайся не выглядеть так, будто собираешься совершить убийство в больнице. Это не одобряется.

— Заткнись, — рявкает Адела, наклоняясь ближе, когда носилки отдаляются от нас.

— Я в порядке, — тихо добавляет он, мягче. — Я в порядке, маленькая лань.

Её дыхание сбивается, и красивая улыбка появляется на её лице. — Мой кошмар.

Он улыбается в ответ.

Я смотрю им вслед, сердце сжимается от их прозвищ друг для друга. Она просто продолжает идти рядом с ним, пока они не достигают следующих дверей.

А затем он тоже исчезает.

Как только двери захлопываются за ним, Адела стоит там полсердцебиения, будто не знает, что делать. Затем она поворачивается обратно к нам и идёт прямо ко мне. Она обнимает меня за талию и держится. Я чувствую, как она дрожит.

Киран стоит в нескольких футах, кровь всё ещё на его руках, глядя на двери, за которыми только что исчез Рэйф, будто ждёт, что они снова откроются и отменят всё, что только что случилось. Нико уже тихо говорит с персоналом больницы, переключаясь между русским и английским так быстро, что это сливается.

Но ничто из этого не кажется реальным. Потому что Эмма исчезла. Майк исчез. Рэйф исчез.

А всё вокруг нас продолжает двигаться, будто наш мир не изменился навсегда. Адела наконец отстраняется достаточно, чтобы вздохнуть, грубо вытирая лицо рукавом, размазывая кровь по коже в процессе. Её руки всё ещё трясутся.

В тот момент, когда мы поворачиваемся к зоне ожидания, становится хуже.

Коридор открывается в стерильное, люминесцентное пространство, которое кажется слишком ярким для того, что мы пережили. Стулья выстроены вдоль стен, телевизор показывает что-то без звука в углу. Всё пахнет дезинфектантом, пытающимся стереть тот факт, что люди истекают кровью где-то за каждой дверью в этом месте.

А затем это обрушивается на меня. Эмма за одной из этих дверей, Майк за другой, а Адриана мертва. Осознание приходит не как мысль. Оно приходит как удар.

Мои ноги перестают работать.

Я даже не помню, как сел. Я помню только, как моя спина ударилась о стену, скользнув вниз, пока я не оказываюсь на полу, локти на коленях, голова падает вперёд, будто моё тело больше не может держать себя прямо.

Хизер падает рядом, руки хватаются за мою рубашку. — Я не могу этого сделать, — шепчет она. Затем снова, громче, отчаяннее. — Я не могу этого сделать, я не могу…

Её голос ломается. И я теряюсь вместе с ней, всё сразу наконец находит выход. Я притягиваю её ближе не думая, и она сжимает меня в ответ так же сильно, мы оба сидим на холодном больничном полу. Нет слов, потому что нет таких, которые подходят. Только дрожащие вздохи и сломанные крики.

Через комнату Адела расхаживает, вытирая лицо. Киран всё ещё стоит у стены, неподвижно, глядя в пустоту. Нико тихо говорит по телефону, голос низкий.

А на периферии всего этого… полиция.

Двое офицеров у входа, ещё один говорит с парамедиками, и третий наблюдает за нами. Они не подходят ближе, но ждут. Но мне плевать, как они на нас смотрят сейчас. Потому что моя душа вытекает из меня.

Я не знаю, как долго мы сидим так вместе, но время бежит, и мои мысли даже не оседают в голове. Они проходят через мой разум, но это всё. Я не могу удержать ни одну из них. Почти как на плохой кислотной трип.

Мои слёзы высохли на лице, а Хизер затихла рядом. Не так давно нам сказали, что Рэйф будет в порядке и ему нужна только кровь, отдых и швы. Адела уже навестила его, но её отправили обратно сюда, чтобы он мог немного поспать. Она свернулась калачиком рядом с Нико на маленьком диване в углу комнаты, её ноги на коленях у Кирана. Оба мужчины, кажется, пытаются вздремнуть.

Моя щека лежит на макушке Хизер. Теперь, когда адреналин прошёл, мы истощены. Можно сказать, что когда моё тело выключалось, оно выключалось сильно. Далёкие голоса, шаги и телефонные звонки — всё, что я слышу, поэтому когда входные двери в конце коридора открываются, я едва замечаю это. Только поток холода снаружи просачивается в тепло зоны ожидания.

Три фигуры приближаются, и сначала я не обращаю на них внимания. Я не связываю лица и имена. Я просто замечаю движение, а затем пытаюсь отбросить его, как и всё остальное этой ночью. Потому что мой мозг уже перегружен и заполнен до предела. Я даже не знаю, как я всё ещё бодрствую или функционирую сейчас, честно. Я смотрю на крошечное пятно на ковре, которое похоже на кофе.

Затем Хизер напрягается рядом.

— Джуд, — женский голос возвращает меня.

Мои глаза лениво поднимаются, и затем я замираю. Кроваво-красные волосы рассыпаются по плечам волнами, которые выглядят так, будто прошли через слишком много часов путешествия без сна. Её подводка всё ещё острая, как всегда, идеально подведена. Её голубые глаза впиваются в

— Ками? — спрашиваю я в чистом неверии.

Моя подруга сразу опускается передо мной на колени, её чёрные ногти впиваются в мои руки, когда она изучает моё лицо. — О боже, — выдыхает она, голос дрожит. — Джуд, я писала тебе без остановки, я думала — я думала, что-то случилось… — Её слова спотыкаются друг о друга.

Позади неё Финник. Его грязные светлые волосы теперь длиннее, почти как у Майка. Его карие глаза расширяются, когда он видит, как ужасно я выгляжу. Он замедляется, приближаясь, его внимание переключается между мной, Хизер и запечатанными коридорами, где снова жужжат аппараты, двери открываются и закрываются.

— Где Майк? — тихо спрашивает он.

Хизер издаёт звук рядом, который может быть и писком, и всхлипом.

— Эм, Майк в операционной, — бормочу я, сбитый с толку тем, что наши коллеги по группе здесь.

— Что? — спрашивает Ками, её брови взлетают. — Что случилось? Почему ты так выглядишь? На тебе кровь и пепел.

Я просто смотрю на неё. Так много нужно рассказать, что я внезапно чувствую себя ошеломлённо. Но прежде, чем я успеваю придумать связный ответ, более высокий мужчина подходит за ними. Он выглядит так, будто вообще ни на что не реагирует. У него зачёсанные назад каштановые волосы и глубокие голубые глаза, похожие на глаза Ками. Его присутствие меняет атмосферу комнаты.

Он сначала замечает офицеров, затем парамедиков, персонал больницы, а затем нас.

Когда я всё ещё не отвечаю, голос Ками понижается. — Мы следили за местоположением Майка. Он поделился им со мной несколько дней назад после того, как позвонил. Он сказал, что тебе нужна юридическая помощь. И что то, что говорят о тебе, — не вся история.

Я шмыгаю носом, моё тело умоляет об отдыхе.

Её глаза ищут мои. — Мы приземлились в Москве и приехали сюда. — Ками резко поворачивается. — Пап…

— Привет, Джуд, — отвечает он, его взгляд останавливается на мне.

— Привет, мистер Фицджеральд, — выдавливаю я.

Он медленно выдыхает. — Кто это? — Он кивает на Хизер рядом.

Я наконец встаю, поднимая её с собой. — Это Хизер Хардин. Она лучшая подруга моей девушки.

Он кивает ей в знак признательности. — Нам нужно поговорить, сынок. Я был на связи с твоей семьёй, и они сказали, что мало что от тебя слышали.

Я тяжело сглатываю при мысли о родителях и сестре.

— В интернете много чего говорят о тебе, — продолжает он, его голос медленный, будто он оценивает мою реакцию. — Мы должны это разобрать. Потому что у тебя довольно серьёзные проблемы.

— С Майком всё будет в порядке? — мягко перебивает Ками, её глаза умоляют.

Моё горло сжимается. — Я не знаю, Кам.

Слёзы мгновенно выступают на её глазах, и она отступает на шаг, чтобы переварить, её руки проходят по волосам. — Можешь рассказать, что случилось?

— Через некоторое время, да, — шепчу я, мой взгляд метается к полицейским.

Пальцы Хизер сжимаются на моём рукаве, и я инстинктивно притягиваю её в боковое объятие.

— Так у тебя есть время? — тихо спрашивает Леви. — Похоже, за тобой следят.

Я киваю раз Леви, но прежде чем я успеваю ответить, движение в конце коридора привлекает моё внимание. Хирургические двери распахиваются, и каждый разговор в зоне ожидания, кажется, замирает. Через комнату Адела резко выпрямляется с того места, где была свернута у Нико, истощение мгновенно сменяется настороженностью.

Врач выходит из дверей, снимая хирургическую маску, когда осматривает комнату. Его тёмные с проседью волосы в основном скрыты, а голубые глаза мягкие и добрые. И я знаю. До того, как он произносит хоть слово, я, блядь, знаю. Что-то в истощении на его лице заставляет мою грудь проваливаться.

Хизер уже двигается до всех остальных, бросаясь вперёд так быстро, что я почти теряю равновесие, пытаясь последовать за ней.

— Майк Прескотт? — спрашивает врач, его русский акцент густой.

Хизер издаёт сломанный звук рядом. — Да. Да, это мы.

Взгляд врача скользит между нами, задерживаясь на крови, всё ещё засохшей на моей одежде, прежде чем снова остановиться на наших лицах. — Он жив.

Облегчение заливает моё тело, слёзы автоматически выступают на глазах. Колени Хизер почти подкашиваются, и я инстинктивно ловлю её руку до того, как она падает на пол. Она закрывает рот дрожащими пальцами, слёзы снова наполняют её глаза, пока врач продолжает говорить.

— Пуля прошла в миллиметрах от брюшной аорты, — медленно объясняет он. — Было значительное внутреннее кровотечение. Нам удалось его остановить, но он потерял опасное количество крови до прибытия.

Опасное количество.

Слова эхом отдаются в моём черепе.

— Он жив? — снова тихо спрашивает Финник.

Врач кивает раз. — Он в критическом, но стабильном состоянии. Следующие двадцать четыре часа очень важны.

Хизер полностью ломается от этого, рыдая в мою сторону, облегчение и ужас сталкиваются так сильно, что это выглядит болезненным для её маленького тела. Я обнимаю её, удерживая прямо, пока мой собственный пульс бьётся достаточно сильно, чтобы на секунду затуманить зрение.

Майк жив. Господи Иисусе. Майк жив.

Врач снова смотрит на хирургические двери, и боль в моей груди становится невыносимой.

— А Эмма Истон? — спрашиваю я слишком быстро. — Что насчёт неё?

Выражение врача меняется, и ужас заполняет комнату так быстро, что становится душно.

Хизер замирает рядом.

Врач медленно выдыхает, прежде чем говорить. — Её прооперировали, — тихо говорит он. — Нам удалось извлечь пулю и остановить кровотечение. Однако…

В комнате внезапно слишком шумно. Слишком много людей говорят, когда мне нужно услышать, что он говорит.

Врач на мгновение смотрит на планшет в руках, прежде чем снова поднять взгляд на нас. — Следующие несколько часов критичны, — тихо говорит он. — И были осложнения.

Дыхание покидает меня, будто меня ударили в грудь. — Какие осложнения? — спрашиваю я, но мой голос едва слышен.

Врач колеблется. И это колебание — самая ужасающая вещь, которую я когда-либо видел. — Нам нужно поговорить наедине.

Глава 38

ДЖУД ГРЕЙВЗ

— Можно мне её увидеть? — сразу спрашиваю я, мой голос грубый, почти не похожий на мой.

Врач колеблется всего секунду, прежде чем кивает раз. — Ненадолго.

Облегчение и ужас бьют меня одновременно. Потому что если я могу её увидеть, значит, она жива. Но это также значит, что она ранена достаточно серьёзно, и я должен подготовиться к тому, что ждёт за этими дверями.

Хизер сразу двигается рядом. — Я пойду с тобой.

Я смотрю на неё, и на мгновение вижу только кровь. Кровь Майка, пропитавшая перед её рубашки, кровь Эммы, засохшая на рукаве. Её лицо истощено под люминесцентным светом

Моё горло сжимается. — Ты можешь… — Я замолкаю, пытаясь успокоить голос. — Ты можешь сначала пойти к Майку? — Слова почти убивают меня, потому что я знаю, что значит просить её об этом.

Выражение Хизер мягко сжимается.

— Ему не стоит просыпаться одному, — шепчу я.

На секунду она просто смотрит на меня. Её карие глаза изучают моё лицо так интимно, как она никогда не делала со мной. Затем она кивает. — Ты единственный человек, ради которого я выберу её вместо себя.

Я сразу отвожу взгляд, потому что не хочу снова плакать.

Хизер обнимает меня, несмотря на кровь, всё ещё пятнающую нашу одежду. Я держу её, зажмуриваясь на одно короткое мгновение. — Иди к нашей девочке, — шепчет она. Затем она отстраняется и исчезает в противоположном коридоре к палате Майка, не оглядываясь.

Я стою там ещё секунду, глядя ей вслед.

Где-то дальше по коридору спокойный голос Леви тихо звучит сквозь русские акценты, пока Нико и Киран помогают переводить офицерам. Я улавливаю обрывки слов. Расследование, свидетель, травма и самооборона. Я знаю, что мне скоро придётся столкнуться с этим дерьмом, но ничто не так важно для меня сейчас, как моя Эмма.

Врач мягко касается моей руки, направляя меня к её палате в реанимации. Путь по коридору кажется бесконечным. Каждый люминесцентный свет над головой ярче, чем должен быть. Я смотрю на свои руки, пока мы идём. Кровь исчезла с кожи. В основном. Но под ногтями всё ещё есть засохшее красное.

Кровь Алексея.

Кровь Эммы.

Осознание бьёт так сильно, что я почти останавливаюсь и падаю. Одна принадлежала человеку, которого я ненавидел больше всех в этом мире. Другая принадлежит женщине, которую я люблю достаточно, чтобы отдать за неё жизнь. И каким-то образом они запутались под моими ногтями в ночи, которая будет преследовать меня до самой смерти.

Врач замедляется у двери, прежде чем тихо отойти в сторону. Он позволяет мне собраться, а затем я толкаю дверь. И сразу… я чувствую, что нахожусь в фильме ужасов, который не должен быть моей жизнью. Который никогда не должен был быть её. Я снова и снова прокручиваю в голове, как должен был просто захлопнуть дверь перед её лицом, когда она пришла искать меня снова, и просто убежать с ней, оставив наши жизни позади.

Но жизнь не всегда как в кино. Глупо рвать себя на части из-за гипотетического, которое никогда не было возможным… но с тех пор, как мы снова в жизни друг друга, я просто продолжал разбивать ей сердце. Был ли я всегда обречён делать это с ней?

Эмма лежит неподвижно под белыми больничными одеялами. Машины тихо гудят вокруг неё, мягкие, ритмичные сигналы заполняют комнату.

Трубка в её горле.

Я шатаюсь, внезапно нуждаясь в чём-то, чтобы удержать себя прямо. Проходит несколько мгновений, прежде чем я понимаю, что схватился за самого врача. Он любезно жестом показывает мне сесть на стул рядом с её кроватью. И когда я опускаюсь на подушку, я чувствую, как моё сердце увядает ещё немного от ущерба, который вижу. Кто-то такой красивый и добрый никогда не должен переживать это. Никогда не должен выглядеть так или чувствовать что-то, кроме безусловной любви.

Я покажу ей. Я проведу остаток своих дней, показывая ей, как что-то такое драгоценное можно так яростно любить. Если бы я мог разрезать своё тело и предложить свою душу, чтобы она жила, я бы, блядь, сделал это.

Синяк на стороне её лица, где Алексей ударил её раньше. Её кожа бледна под тусклым светом, волосы разметались по подушке тёмными волнами. На одну ужасную секунду она даже не выглядит как кто-то, кто снова проснётся.

В груди сжимается так сильно, что физически больно дышать, когда моя рука находит её. Они тёплые, слава богу. Но её пальцы не сжимаются в ответ. Я опускаю голову на наши соединённые руки, прижимаясь лбом к ним, пока глаза снова горят.

Врач заходит дальше в комнату, мельком взглянув на Эмму, прежде чем снова посмотреть на меня. — Мисс Истон потеряла значительное количество крови до прибытия. Во время операции её сердце ненадолго остановилось.

Я даже не могу говорить. Я просто смотрю на него, пока моя рука сжимается вокруг руки Эммы.

— У неё была клиническая смерть на столе на короткое время. Нам удалось успешно реанимировать её, но из-за травмы, которую перенесло её тело, мы приняли решение поместить её в медикаментозную кому.

Мой мозг физически не может обработать слова достаточно быстро.

Клиническая смерть.

Её сердце остановилось.

Мой взгляд снова возвращается к Эмме, паника поднимается в горло. Она выглядит точно так же, как три секунды назад, но теперь каждая машина вокруг неё кажется пугающей вместо обнадёживающей. — Когда она проснётся? — спрашиваю я.

Врач колеблется. — Мы не знаем, — признаётся он. — Некоторые пациенты просыпаются довольно быстро после снижения седации. Другим требуется больше времени, особенно после тяжёлой травмы.

Ужасное давление нарастает за грудиной. — Так вы говорите, что не знаете, когда она вернётся ко мне. — Слова выходят тише, чем я хочу.

Врач не поправляет меня. — Она стабильна сейчас, — говорит он вместо этого. — Это хороший знак. Но вы правы. Мне жаль.

Стабильна. Я ненавижу это слово. Потому что стабильна всё ещё значит, что это могут отнять у меня. Мне внезапно становится дурно, когда я снова смотрю на Эмму, на аппарат ИВЛ, дышащий за неё, на синяки на её лице, на её руку, безжизненно лежащую в моей. Несколько часов назад она кричала моё имя в горящем особняке. Теперь она безмолвна, застыла где-то, куда я не могу последовать.

Врач изучает меня ещё мгновение, прежде чем снова заговорить, мягче на этот раз. — Говорите с ней. Слушание знакомых голосов может помочь больше, чем люди осознают. Если вам что-то понадобится, позовите одну из медсестёр.

Затем он тихо покидает комнату, и я остаюсь с ней один.

— Ты вымотала меня до смерти, — дрожаще шепчу я.

Машины отвечают вместо неё.

Я тяжело сглатываю, прежде чем наконец заставить себя снова посмотреть на неё. — Я знаю, что ты не слышишь меня, — тихо шепчу я, большой палец осторожно гладит её костяшки, — но я всё равно буду говорить, потому что, если я не буду, я думаю, что действительно могу сойти с ума.

Мой смех выходит сломанным. Я

— Знаешь, в зале ожидания, пока я сидел с Хизер… я вспомнил кое-что. — Я улыбаюсь про себя. — Помнишь тот ресторан за Портлендом? — тихо спрашиваю я. — Та паршивая круглосуточная забегаловка с мигающей вывеской, куда мы ездили после похода?

Мой большой палец медленно скользит по её коже.

— В один из тех разов на тебе был тот огромный серый свитер, который ты украла у меня, потому что говорила, что он так сильно пахнет мной. — Мой голос слегка срывается от воспоминания. — И ты испачкала весь рукав сиропом, потому что была полусонной, пытаясь есть блины, которые тебе так хотелось. Так что, очевидно, я не собирался заставлять тебя пахнуть сиропом всю оставшуюся дорогу домой.

Образ встаёт передо мной так реально, что я почти вижу это. Эмма тихо смеётся в нашей палатке в три часа ночи. Дождь шёл так сильно, что мы едва слышали друг друга, задыхаясь в стонах. Затем её милые ноги в носках, поджатые под неё в кабинке напротив меня на следующее утро…

— Я помню, как думал… — Я останавливаюсь, моё горло сжимается. — Я помню, как думал, что так хочу сделать тебе предложение. Но я был идиотом и не сделал этого, потому что тебе было девятнадцать, и я боялся, что это было бы слишком рано. — Я вздыхаю. — Теперь я понимаю, что мне просто следовало это сделать. Возможно, всё было бы иначе, если бы мы планировали свадьбу вместо того, чтобы я уезжал в Лос-Анджелес в тот день. Возможно, мои приоритеты спасли бы мою жизнь, если бы я… если бы я позволил им.

Мониторы продолжают свой ровный ритм.

Я сжимаю её руку крепче. — Ты не можешь оставить меня здесь после всего, — шепчу я. — Ты понимаешь меня? Ты не имеешь права пройти весь этот путь и спасти мою жизнь, чтобы потерять свою.

Эмоция поднимается выше в горло, удушающая и горячая. Дикая и отчаянная ярость пульсирует внутри моей груди, душит меня на несколько ударов. Мои глаза зажмуриваются, когда я думаю о том, чтобы потерять её. Потерять брата. Потерять Майка…

— Пожалуйста, очнись, потому что я не смогу пережить это снова.

Моя щека лежит на её руке.

— Я не могу похоронить ещё одного человека, которого люблю.

После того как я проплакал, кажется, часы у кровати Эммы, я решаю, что пора навестить моего лучшего друга. Неохотно я встаю, покидая её. Я ещё раз смотрю на неё, прежде чем выскользнуть в коридор. Я не знаю, куда именно я иду, но я вижу, что на дверях палат есть имена. Так что я иду, наполовину присутствующий, наполовину нет, мой взгляд останавливается на каждом имени, мимо которого я прохожу. Пока, наконец, не вижу его.

М. Прескотт.

Я стою там дольше, чем должен, просто глядя на него. Они все пришли сюда ради меня и, возможно, заплатят цену.

С глубоким вдохом я толкаю дверь. Внутри тише, чем в палате Эммы. Монитор рядом с ним тихо тикает, ритм, который кажется странно спокойным для того факта, что всего несколько часов назад он истекал кровью на заднем сиденье машины.

И когда мой взгляд падает на него, я вижу, что он в сознании. Его глаза открыты, и на секунду мы просто смотрим друг на друга, не двигаясь. Затем его рот слегка дёргается.

— Ты выглядишь как полное дерьмо, — хрипит он.

Дыхание вырывается из меня, наполовину превращаясь в смех, наполовину в рыдание, и мне приходится опереться рукой о кровать, чтобы удержаться на ногах. — Тебе бы говорить, — выдавливаю я, мой голос разрушен так, как я даже не пытаюсь скрыть.

Его взгляд задерживается на мне, изучая. — Ты в порядке? — спрашивает он.

Вопрос должен быть простым, но это не так. Поэтому я просто качаю головой раз. — Нет, — тихо признаюсь я.

Его голова наклоняется, глаза смягчаются. — Всё в порядке.

Моё горло сильно сжимается, потому что мне нужно так много ему сказать. Так много, за что поблагодарить.

Хизер спит в кресле рядом с ним, свернувшись вперёд, будто её тело наконец сдалось истощению после того, как слишком долго отказывалось от него. Её рука всё ещё достаточно близко к его, чтобы они могли коснуться, если бы кто-то из них подвинулся на дюйм.

Взгляд Майка скользит мимо меня, в коридор, будто он уже знает, что я не говорю. — Эмма? — спрашивает он.

Я сглатываю раз, прежде чем ответить. — Она пережила операцию, — тихо говорю я. — Она под седацией. Стабильна.

Грёбаное слово горчит.

Глаза Майка закрываются на краткое мгновение. — Хорошо, — выдыхает он. — Хизер сказала, что она в кого-то стреляла?

Я колеблюсь. Воспоминание приходит само, без разрешения. — Да, — признаюсь я. В тот момент, когда я понял, что случилось… мне хотелось плакать. Она не жестокий человек. Это против самой её природы. Ей было так страшно, но она выбрала пойти против всего, что она есть, чтобы спасти мою жизнь.

Он выдыхает через нос. — Она возненавидит это, — шепчет он.

Я провожу рукой по лицу. — Она возненавидит многое, когда проснётся.

Это заставляет его снова посмотреть на меня. — Ты винишь себя, — говорит он.

Моё молчание отвечает слишком легко.

Майк слегка двигается, сразу жалея об этом, когда боль мелькает на его лице, но он всё равно подавляет её, будто отказывается позволить ей прервать его. — Не делай этого, — говорит он твёрже. — Ты не можешь. Это сожрёт тебя заживо навсегда.

Я издаю дрожащий вздох. — Майк…

— Нет. — Его голос прорезается. — Послушай меня.

И я слушаю, потому что всегда слушал своего лучшего друга.

— Что бы ни случилось здесь, ты должен пообещать мне, что Алексей не заберёт тебя.

Мои брови сходятся в замешательстве. — Алексей мёртв, Майк.

Он не колеблется. — Это не значит, что он всё равно не заберёт тебя, Джуд.

Его слова попадают в цель, и внезапно я снова плачу. Разрушение, вина, стыд и ярость обрушиваются на меня. — Я никогда не позволю этому случиться, — выдавливаю я.

Разочарование мелькает в его выражении. Почти так, будто он не совсем верит мне. — Пообещай мне, — просто говорит он.

Я сглатываю. — Ага.

Тишина снова опускается между нами, и я наконец сажусь, пододвигая другой стул ближе, пока не оказываюсь прямо рядом с ним. Мои руки не перестают трястись, когда я кладу их рядом с его.

— Я думал, ты умрёшь, — тихо признаюсь я.

Лёгкая улыбка трогает его губы. — Я, по-видимому, сложнее убиваем, чем выгляжу, — бормочет он.

— Я думал, что потерял и её. — В груди сжимается. — Я

Майк слабо кивает. — Она так сильно боролась, чтобы добраться до тебя. Когда ты страдал, убивал или даже спал рядом с кем-то, кто не был ею… она боролась. Поверь мне, она откроет глаза снова.

Я смотрю на свои руки. — Я не думаю, что что-либо когда-либо смоет зло, которое причинили эти руки… — Я замолкаю. — Майк… я не знаю, как она сможет любить меня после этого.

Он вздыхает, мельком взглянув на спящее лицо Хизер, прежде чем вернуться ко мне. — Мы все изменились из-за этого, — шепчет он. — Как только она проснётся, она сразу же будет искать тебя. Я не сомневаюсь, что она всё ещё любит тебя всем, что у неё есть.

Я закусываю щёку изнутри, чтобы снова не заплакать. — Надеюсь, ты прав, чувак. Мне так жаль за всё.

— Всё в порядке.

— Нет, не в порядке. Влад всё ещё на свободе. Он стрелял в Эмму, и я… я ничего не мог сделать.

Он берёт мою руку в свою, и я вздрагиваю от её тепла. — Вы с Хизер спасли Эмму от смертельной кровопотери.

Я киваю, не в силах найти слов. Вина, стыд и разрушение снова кружат в моей груди так быстро, что я чувствую, как меня вырвет. Эти эмоции убьют меня раньше, чем что-либо ещё.

Майк смотрит на меня ещё мгновение, затем позволяет своим глазам отяжелеть, усталость наконец берёт своё. — Джуд, — тихо говорит он.

— Ага?

Он замолкает, обдумывая то, что собирается сказать. — Не исчезай от неё. И от меня.

Моё дыхание перехватывает так сильно, что болит в груди. Это второй раз, когда он намекает на то, что я проиграю битву с собственным разумом. С травмой и тьмой. Он боится за меня. — Я сказал тебе, я не исчезну.

Коридор за реанимационным отделением теперь чувствуется иначе. Офицеры стоят вдоль коридора, наблюдая за мной ближе, чем раньше. Наблюдая за всеми нами ближе, чем раньше.

Леви уже в центре этого. Он мельком смотрит на меня, прежде чем полностью обратить внимание на Аделу и Рэйфа, когда мы входим в их палату. Рэйф сидит прямо, его плечо перевязано и зафиксировано под больничными бинтами. В нём есть спокойствие, которое не соответствует тому, что он пережил. Логично, учитывая, какой он безумный ублюдок. Адела стоит рядом, положив руку на его здоровое плечо.

Леви изучает их обоих. — Мне понадобятся показания всех, — просто говорит он.

Рэйф выдыхает. — Мы будем сотрудничать, — говорит он. — Полностью. В какой бы юрисдикции это ни оказалось.

Адела быстро соглашается.

Леви кивает раз. — С самого начала было бы хорошо. Вашего участия.

Рэйф отвечает первым, кратко описывая то, что помнит. Адела заполняет пробелы там, где он замолкает, её сарказм полностью отсутствует. Оба очень профессиональны в своём тоне. Пока они продолжают обсуждать, мой взгляд находит окно за Аделой.

Я ненавидел открываться и рассказывать Леви всё обо мне. О Нолане, Майке, Адриане и Алексее. Особенно перед Финником и Ками, которым, к счастью, никогда не пришлось видеть насилие, которое Майку и мне пришлось пережить вблизи. Оба напряглись, когда я рассказал им о масштабах сексуального насилия со стороны Адрианы и… Хенрика. Я едва смог пройти через это без слёз. Но Ками сидела рядом со мной всё время, поглаживая мою спину. Она всегда так много обо мне заботилась. Эта женщина выглядит как дикий ребёнок, но она одна из самых добрых людей в мире.

Леви слушал всё время, делая заметки и задавая вопросы.

— О, и это важно, — резко говорит Адела, возвращая меня из мыслей.

Взгляд Леви скользит к ней. — Продолжайте.

Адела выдыхает через нос, будто готовится произнести речь. — Есть доказательства того, что Джуд действовал под принуждением. Не просто подразумеваемое давление. Настоящее принуждение. Приказы, изоляция и психологический контроль. Всё, что, по его словам, с ним случилось, случилось. Единственные доказательства, напрямую связывающие Джуда с насилием, — это видео и фотографии, которые выпустил Алексей. Он пытался обнародовать всё это, чтобы создать нарратив и настроить мир против него.

Её глаза на мгновение скользят ко мне.

Я фыркаю, хотя не упускаю, как сильно она меня покрывает. Тот факт, что они смогли удалить всё остальное, что я сделал, — это грёбаное чудо. Иначе я, вероятно, был бы в тюрьме. — Мир уже против меня.

— Общественное мнение всегда можно изменить, — добавляет она, её голубой взгляд уверен. — Это было сфабриковано намеренно, чтобы выглядеть так, будто он действовал по своей воле.

Взгляд Леви обостряется. — Доказательства существуют? — спрашивает он. — Где?

Рэйф кивает. — У нас есть то, что мы смогли извлечь с флешки одного из наших… — он замолкает на мгновение, его ледяные глаза метаются ко мне. — Друзей.

Я переминаюсь с ноги на ногу, скрещивая руки.

— Кто этот друг? — спрашивает Леви.

— Адриана Бриттон, — быстро отвечаю я. — Она мертва.

Тяжёлый момент тишины опускается между нами. Рэйф и Адела были рядом, когда Адриана врезалась в преследующие нас машины. Она спасла нас. Дала достаточно времени, чтобы вызвать скорую для Майка. Иначе…

Его бы здесь не было.

— А, — Леви кивает, улавливая эмоциональный вес. — У вас есть эта флешка?

— Да. Она принадлежала Нолану Маршаллу. Он тоже мёртв, но его убил непосредственно Алексей. — Адела медленно скрещивает руки. — Достаточно, чтобы показать намерение манипулировать восприятием, — поправляет она. — Не только то, что его заставили делать. То, что он хотел, чтобы люди думали, что он выбрал.

Леви впитывает это без перерыва, его выражение не меняется, но его внимание теперь полностью сосредоточено на последствиях, а не на людях перед ним. — Виновен он или нет, я должен защищать его. Мы всё обсудим по мере продвижения в Штаты, — говорит он наконец.

Через коридор дверь ненадолго открывается и снова закрывается, и я мельком вижу персонал, снующий где-то в глубине больницы. Эмма всё ещё за этими стенами, и я уже отчаянно хочу вернуться к ней. Всё, что я делаю здесь, всё ещё вращается вокруг её болезненного отсутствия.

Леви отступает на шаг, уже двигая разговор вперёд. — Все вы останетесь на связи, — говорит он. — Никто не покидает это учреждение без разрешения. — Он смотрит через плечо в коридор, понижая голос. — Им сказали пока задержать вас здесь. Многое случилось сегодня ночью, включая смерть в больших масштабах. И особенно потому, что замешаны иностранные граждане… им нужно провести расследование.

Рэйф кивает, принимая это без сопротивления. Адела делает то же самое, хотя её глаза на мгновение скользят ко мне.

— Это нормально, — бормочу я.

— Я ценю, что ваши друзья помогают с переводом, — говорит Леви, поворачиваясь к

После того как он уходит, Адела сразу поворачивается ко мне. — Я знаю, как мы вытащим тебя из этого.

Глава 39

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я просыпаюсь, задыхаясь от крика. Моё тело отрывается от дивана до того, как мозг успевает догнать, паника разрывает меня так сильно, что на одну дезориентированную секунду я искренне думаю, что снова там. В подвале. С голосом Алексея, требующим, чтобы мой внутренний демон подчинился, пока Эмма царапает мои запястья под моими руками.

«Подчиняться».

Команда эхом отдаётся в голове, как выстрел. Испуганное лицо Эммы вспыхивает за глазами, пока мои пальцы сжимаются вокруг её горла из-за двух слов, которые были вбиты в мою голову снова и снова.

Я делаю жестокий вдох и почти спотыкаюсь о больничную койку рядом, всё моё тело мокрое от пота, пока комната медленно возвращается в фокус кусок за куском. Хорошо… Эмма всё ещё здесь, дышит, и монитор всё ещё пищит.

Я опираюсь одной рукой о край её матраса, опуская голову, пока мой пульс бешено колотится. В комнате темно, кроме слабого голубого свечения мониторов и бледного серого света, просачивающегося через окна с видом на Москву. Снег медленно падает снаружи, покрывая город мягкой белизной. Он почти растаял, но снова пошёл прошлой ночью во время новой зимней бури.

Пять дней.

Прошло пять дней с тех пор, как Эмма перестала дышать на операционном столе. С тех пор, как Адриана умерла. С тех пор, как я убил Алексея.

Я долго смотрю на свою девочку, пытаясь заземлиться в ровном подъёме и опускании её груди под одеялом. Аппарат ИВЛ убрали, слава богу, но вокруг неё всё ещё достаточно машин, чтобы напоминать мне, как близко я был к тому, чтобы потерять её навсегда.

Моё дыхание постепенно выравнивается, когда я провожу рукой по лицу. Бинты на костяшках раздражают, но медсёстры продолжают наносить мазь и перевязывать их. Я почти не спал. А когда мне удавалось урвать несколько часов отдыха, кошмары всегда вырывали меня, блядь, обратно. Интересно, как долго это будет продолжаться.

Иногда я всё ещё слышу голос Алексея, когда в комнате слишком тихо. Или чувствую пульс Эммы, сильно бьющийся под моими руками до того, как я пришёл в себя в подвале. Это воспоминание уничтожает меня каждый раз, когда я думаю о нём. Я душил её дважды. В первый раз я действительно почти убил её. Я едва помню это, но вижу фрагменты то тут, то там.

Я медленно опускаюсь на стул рядом с её кроватью и протягиваю руку к её. — Вчера ты пошевелила пальцами, — тихо говорю я, голос грубый от недосыпа. — Врач сказал, что это хорошо.

Нет ответа.

Тишина здесь стала своего рода пыткой. Дни, измеряемые графиком приёма лекарств, сменой капельниц медсёстрами и редкими движениями её пальцев, когда я держу её руку достаточно долго.

Я смотрю на маленький столик у дивана, где нетронутые контейнеры с едой сложены рядом с бутылками воды и бумагами, которые Леви продолжает приносить. Юридические документы, заявления, временные линии… вопросы, на которые я едва помню, что отвечал, честно.

Я почти не покидал эту комнату, кроме как чтобы навестить Майка. И даже тогда вина следует за мной по каждому коридору. Персонал больницы теперь меня узнаёт. Некоторые пялятся, осознавая, кто я, из статей в интернете. Другие полностью избегают зрительного контакта. Некоторые смотрят на меня с жалостью.

У меня всё ещё нет социальных сетей на телефоне. Я не думаю, что смогу вынести то, что говорит мир. Вместо этого мой мир сузился до этой комнаты.

До этой девушки.

Тихая вибрация привлекает моё внимание к стулу, где лежит телефон Эммы, заряжающийся рядом с моим. Я тянусь к нему, скорее по привычке. Её мама написала раньше, прося новостей, и моя грудь всё ещё болит каждый раз, когда я отвечаю на вопросы, на которые сам не знаю ответов.

Она скучает по своей дочери, а я чуть не дал её убить. Блядь… я чуть не убил её.

Я осторожно разблокирую экран, прежде чем снова открыть сообщения, но мой большой палец замирает, когда я замечаю маленькую иконку Instagram. Я даже не знаю, зачем открываю приложение. Может быть, потому что пять дней в больничной палате оставляют слишком много времени для воспоминаний. Может быть, потому что я в ужасе, что есть части Эммы, которые я никогда не верну после этого. Я хочу услышать её голос в её видео и увидеть, как она улыбается с Хизер и прижимается к Нове на диване. Но когда я открываю его… я понимаю, что это не её основной аккаунт.

Мои брови сходятся, когда я смотрю на этот приватный аккаунт без фото профиля, постов или подписок. Ну, кроме одной.

Я.

Пустой звук вырывается из моего горла.

Господи Иисусе.

Годами я думал, что она ненавидит меня. Думал, что блокировка её была милосердием, потому что видеть, как она двигается дальше, уничтожило бы меня. Между тем она всё ещё была здесь так, как я никогда не видел, стояла на краю разрушенной моей жизни, наблюдая издалека, где не могла причинить мне боль. Или где не могла перестать любить меня.

Моё зрение внезапно расплывается. Я опускаю голову на наши соединённые руки, прежде чем слёзы успевают упасть на одеяло между нами, истощённое горе снова выливается из меня. На этот раз они приходят тихо, вместо моих больших эмоциональных срывов несколько дней назад. Просто безмолвные слёзы, скользящие по моему лицу, пока рассвет медленно освещает комнату.

— Я так устал, Эм, — дрожаще шепчу я. — Я не знаю, как делать это без тебя.

Признание висит между нами. Мой большой палец слабо скользит по её костяшкам, когда ещё одно воспоминание всплывает из двух ночей назад.

Рэйф был со мной некоторое время, пока Эмма спала. В комнате было темно, кроме огней города снаружи, и он сидел в кресле рядом с моим с перевязанной и зашитой рукой под чёрной рубашкой. Какое-то время никто из нас не говорил. Мы просто слушали мониторы.

Затем, в конце концов, он посмотрел на меня и сказал: — Ты знаешь, что это не заканчивается, когда ты уйдёшь отсюда, да?

Я помню, как смотрел на него и был слишком истощён, чтобы даже ответить после того, как рыдал раньше.

— Тебе нужна помощь, Джуд.

Я тяжело сглотнул, глядя на спящее лицо Эммы. — Я почти убил её.

Рэйф долго молчал после этого. Затем его рука

— Мне плевать, чувак, — сказал я.

Он просто вздохнул и посмотрел на меня. — Когда ты выберешься из всего этого, пожалуйста, сходи на терапию. Не позволяй этому дерьму убить тебя. Поверь мне, Адела спасла мою жизнь, когда заставила меня пойти.

Я закрываю глаза сейчас, вспоминая это. Его слова должны утешать меня. Вместо этого страх оседает в груди сильнее с каждым днём. Логически я понимаю, что терапия может помочь мне. Но я хотел бы просто загнать всё в тёмный угол разума и запереть его нахрен. Мне страшно.

Потому что что, если она проснётся и вспомнит всё? Что, если она теперь видит меня иначе? Что, если, когда Эмма наконец снова откроет глаза, она посмотрит на меня и увидит именно то, во что Алексей меня превратил?

Я, должно быть, заснул в какой-то момент. Моё тело наполовину сложено в кресле у кровати Эммы, голова наклонена вперёд, где она покоится на матрасе рядом с её неподвижной рукой. Мои пальцы лежат на её бёдрах поверх одеяла, наслаждаясь теплом её тела. Шея болит от угла, и в костяшках под бинтами пульсирует тупая, постоянная боль.

Я вздыхаю, истощение снова тянет вниз, но затем я замираю, чувствуя движение. Пальцы. Медленно перебирающие мои волосы.

Это сон. Должно быть. Это, должно быть, мой мозг наконец ломается после пяти дней ожидания того, что он не мог гарантировать.

— Джуд.

Мои глаза распахиваются, мой взгляд сразу находит эти красивые, медово-карие глаза. Смотрящие на меня.

Её рука падает с моих волос и касается щетины на моей челюсти. Моё сердце выпрыгивает из груди.

Она проснулась. Она жива. Она вернулась ко мне.

Её глаза медленно следят за мной, всё ещё расфокусированные.

— Привет, — выдавливаю я, и мой голос ломается на слове.

Боже. Это больно. Это действительно больно — видеть её такой.

Я тяжело сглатываю, заставляя воздух войти в лёгкие. Но я не двигаюсь. Я не могу перестать сосредотачиваться на ощущении её пальцев, слабо гладящих мою щёку. К тому же, я не хочу пугать её, двигаясь слишком быстро. — Не двигайся слишком много, хорошо? Ты в больнице.

Её взгляд слегка мерцает, будто эта информация требует усилий для обработки. Её брови хмурятся в замешательстве, и только тогда она, кажется, чувствует боль. Маленький, резкий вдох вырывается из неё, и её рука вздрагивает у моей челюсти.

Я наконец сажусь и наклоняюсь ближе. — Легче, — тихо говорю я. — У тебя травмы у рёбер. Но ты в порядке. Ты в безопасности.

Её глаза снова ищут мои, и теперь я вижу это яснее. Она собирает воедино разбитые воспоминания, вспоминая, как мы оказались здесь.

Я прижимаюсь лбом обратно к краю её матраса, пытаясь успокоить дрожь в руках. Я чувствую, что едва могу удержать себя прямо. — Ты проснулась, — выдыхаю я. — Блядь, слава богу.

Её губы приоткрываются, но ничего не выходит. Она пытается снова, и на этот раз это едва слышный звук. — Ты… ты здесь.

Я издаю звук, похожий на смех и сломанный выдох, когда мой большой палец легко гладит её костяшки. — Ага, — шепчу я. — Я здесь. Я всегда здесь, детка.

Её пальцы снова путаются в моих волосах, улыбка появляется на её губах, когда я цитирую слова из нашей песни.

Я снова сглатываю, заставляя голос оставаться ровным для неё. Но это не получается, потому что слёзы текут по моим щекам. — Мы сделали это, Эм. Мы сбежали.

Истощённый звук вырывается из неё, будто это должен был быть короткий смех.

— И Майк в порядке, — быстро добавляю я, потому что знаю её. Я знаю, что это первое, о чём она бы спросила, если бы могла всё вспомнить. — Он выжил. Хизер с ним.

Её улыбка становится шире, когда её ногти успокаивающе царапают мою кожу головы.

— Я думал, что потеряю тебя, — тихо признаюсь я. — Я думал, что мне придётся… — Я не могу закончить предложение. Похоронить её.

— Я н — никогда не оставлю тебя, — шепчет она, и это вызывает у меня рыдание.

Я прижимаюсь лицом к белым одеялам и плачу, одной рукой сжимая её, другой гладя её руку.

Через некоторое время, проведённое вместе в успокаивающей тишине, дверь открывается, и входит медсестра Эммы. Она старше, с добрыми голубыми глазами и короткими пепельно-русыми волосами. Когда она говорит, у неё густой русский акцент.

— А… ты проснулась, — мягко говорит она, упирая руки в бока. — Это очень хорошо.

Пальцы Эммы, всё ещё свободно переплетённые с моими, слабо шевелятся при её появлении.

Я не хочу двигаться. Даже немного. Но медсестра уже входит в пространство между нами и аппаратами, её руки двигаются с осторожностью, проверяя мониторы и регулируя что-то, сохраняя фокус на Эмме.

— Мне нужно чуть больше пространства, да? — мягко спрашивает она, её взгляд скользит между нами.

Рука Эммы слегка крепче сжимается в моей — инстинктивное удержание, от которого у меня сжимается грудь.

Я наклоняюсь ближе, достаточно, чтобы мой голос дошёл до Эммы, не будучи слишком громким. — Эй, я никуда не ухожу.

Её глаза снова скользят ко мне, и она кивает.

Медсестра осторожно подходит, поправляя одеяло на плечах Эммы, проверяя её запястье, говоря тем спокойным, клиническим ритмом, которым говорят медсёстры и врачи. — Можешь сказать мне своё имя, милая? — спрашивает она. Я знаю, что она знает его, но просто убеждается, что Эмма тоже знает.

— Эмма, — шепчет она.

— Хорошо, — сразу отвечает медсестра, улыбаясь с заметным облегчением. — А ты знаешь, где ты?

Ещё одна пауза. — Больница.

— Да, — тихо говорит медсестра. — Очень хорошо. С тобой много людей. Людей, которые очень сильно тебя любят.

Это заставляет меня улыбнуться.

Выражение Эммы смягчается, и она смотрит на меня.

Медсестра заканчивает проверки, бросив последний взгляд на мониторы, когда отходит от кровати. — Она чувствует себя лучше, чем я ожидала, — говорит она почти себе, прежде чем снова посмотреть на Эмму с маленькой, обнадёживающей улыбкой. — Ты очень сильная. Приятно видеть тебя проснувшейся.

Эмма дарит едва заметную улыбку в ответ. — Я могу скоро увидеть Хизер? — спрашивает она, её голос тихий, но более чёткий. — Она моя лучшая подруга.

Медсестра кивает без колебаний. — Да. Скоро. Она очень близко.

Облегчение мелькает на лице Эммы, и я тянусь к телефону, моя рука всё ещё нестабильна, когда я печатаю сообщение Хизер, что Эмма очнулась.

Медсестра теперь полностью отступает, её присутствие смягчается у двери. — Я дам вам немного времени, — говорит она, задерживаясь на пороге. — Но не слишком много. Ты тоже должна отдыхать.

Затем она уходит,

Хизер

Я уже иду.

Дыхание медленно покидает меня, и я снова смотрю на Эмму. Её глаза всё ещё на мне, тяжёлые от истощения, но теперь яснее. — Хизер уже в пути, — тихо говорю я.

В течение следующих нескольких минут дверь снова открывается, и Хизер входит. Она двигается быстро, но не безрассудно, к кровати Эммы.

— Эм… — Её голос ломается на середине имени. Она достигает кровати и замедляется достаточно, чтобы не потревожить ничего, её руки зависают, прежде чем она наконец касается руки Эммы. — О боже, — выдыхает она, смеясь и плача одновременно, её лоб на мгновение опускается к плечу Эммы. — Я так рада тебя видеть.

Я предлагаю им пространство, вставая со стула и отступая достаточно, чтобы Хизер могла занять моё место. Хизер смотрит на меня, и на секунду её рука тянется ко мне. Она сжимает моё запястье так, что говорит всё, что не нужно произносить.

Затем она поворачивается обратно к Эмме. — Клянусь богом, — говорит она, быстро вытирая лицо. — Ты никогда больше не сделаешь этого со мной.

Эмма издаёт слабый, дрожащий вздох, который мог бы быть смехом, если бы у неё были силы.

Хизер пододвигает стул ближе и садится. — Майк в порядке, — сразу выпаливает она. — С ним всё будет хорошо.

Глаза Эммы закрываются, облегчение разливается по её лицу.

— И Рэйф тоже, — быстро добавляет Хизер. — Он ранен, но с ним всё в порядке. Все выбрались.

Слова оседают, прежде чем она внезапно колеблется, её взгляд падает на пол. И я вижу это на её лице. Осознание того, что нет, не все из нас выжили.

Эмма ничего не говорит. Она просто дарит маленький, усталый кивок, понимая без слов. Но её глаза на мгновение мелькают ко мне, и моя грудь болит достаточно сильно, что я должен отвернуться, прежде чем потеряю контроль над лицом.

Хизер наклоняется, целуя Эмму в лоб. — Я люблю тебя, — шепчет она. — И ты не избавишься от меня. Никогда. Мы будем теми раздражающими людьми, которые живут слишком близко и делятся всем.

Губы Эммы слабо дёргаются.

Хизер шмыгает носом, затем добавляет твёрже: — Нам честно стоит просто купить большой дом и жить всем вместе.

Я тихо смеюсь. — Ну, — хрипло говорю я, всё ещё стоя за стулом, — мы с Майком точно профинансируем это.

Хизер смотрит на меня через плечо, глаза всё ещё влажные, но светлее. — О, ты точно заплатишь за это после всего.

Эмма издаёт маленький, разбитый смех, который на середине превращается в гримасу, и я сразу снова подхожу ближе, не думая.

Затем её взгляд поднимается ко мне, и это почти заставляет меня упасть на колени. — Наш дом у океана? — шепчет она.

Моё горло сжимается, и я киваю, не в силах довериться голосу, когда тепло заливает грудь. — Конечно, — выдавливаю я наконец, и слеза уже скользит по моей щеке до того, как я осознаю, что она там.

Глава 40

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Две недели спустя

Я искренне не думал, что когда-нибудь вернусь в Штаты. Нью-Йорк не погребён под жестокими метелями, дымом, кровью или горящими особняками. Но как только внедорожник въезжает в Нижний Манхэттен под серым зимним небом, меня всё равно тошнит.

Я прибываю в место, которое уже знает моё имя. Которое видело меня избитым, злым, пьяным и, блядь, обдолбанным. Я бы солгал, если бы сказал, что моё сердце не колотится, а ладони не потеют. Как я вообще смогу посещать любой большой город, который когда-то знал моего призрака? Как я буду функционировать где-либо, когда всё, о чём я смогу думать, — это то, как годами мне было плевать, живу я или умру?

Как я буду жить после этого?

Чёрт, я пытался покончить с собой в Нью-Йорке по крайней мере дважды, насколько я помню.

Эмма сидит рядом на заднем сиденье, тихая под тёмным шерстяным пальто, накинутым на плечи. Её рёбра всё ещё заживают, и каждая кочка на дороге заставляет напряжение мелькать на её лице, как бы осторожно водитель ни двигался в пробке. Теперь она скрывает это лучше. Лучше, чем в первые дни после пробуждения.

Но я замечаю всё в ней теперь, потому что не могу перестать смотреть на неё. Я не извращенец, но я не могу не вглядываться в лицо, которое когда-то был обусловлен бояться и ненавидеть. Иногда я боюсь, что проснусь и снова почувствую этот ад. Так что, возможно, я одержим её лицом, потому что никогда не хочу снова забыть её.

С тех пор как она очнулась в Москве, она стала немного другой. В ней меньше… солнечного света. Я ненавижу себя за то, что лишил её этого света, который так люблю. Но я тоже стал другим. Хотя я стараюсь изо всех сил, чтобы с ней всё было в порядке.

Моя рука лежит поверх её, большой палец легко гладит её костяшки, пока город размытое изображение за тонированными стеклами. Её пальцы слабо сжимаются в ответ на мои. Это крошечное движение достаточно, чтобы я продолжал дышать. Она успокаивает меня, потому что знает, что я сейчас тревожный комок.

Напротив нас работает Леви. Его телефон светится в одной руке, пока другая методично перелистывает стопку распечатанных документов, прижатых к колену. Каждые несколько минут на его экране загорается ещё одно сообщение, и он отвечает без колебаний, спокойный и собранный в своём угольном пальто. Ничто не выводит этого человека из себя. Даже тот факт, что убийца сидит напротив него. Но, полагаю, он привык к такому.

— Мы войдём через частный вход, — говорит Леви, не поднимая глаз. — Никаких заявлений и реакций. Не вступайте в контакт с прессой, если они каким-то образом прорвут периметр. Поняли?

Рэйф тихо фыркает с сидений позади. — Ты говоришь это так, будто Грейвз здесь не выглядит так, что один плохой вопрос отделяет его от того, чтобы откусить кому-то лицо.

— Рэйф, — устало бормочет Адела рядом.

— Что? Я пытаюсь поднять настроение.

— Ты физически неспособен читать комнату.

— Я читаю её прекрасно, — легко отвечает он. — Я просто предпочитаю быть мудаком.

Плечи Эммы слабо трясутся от смеха рядом, и звук заставляет уголок моих губ дёрнуться.

Я мельком оглядываюсь. Рэйф выглядит намного лучше, чем в Москве, хотя повязка всё ещё исчезает под воротником его чёрной рубашки у плеча

Хизер, Майк, Ками и Финник следуют во внедорожнике позади. Майку разрешили путешествовать только четыре дня назад. Хизер чуть не подралась с врачами из-за этого, несмотря на то что она спала, свернувшись у его больничной койки каждую ночь.

Воспоминание почти вызывает у меня полноценную улыбку на этот раз. Затем впереди появляется здание суда, и каждая мысль в моей голове затихает. Большие баррикады выстроены вдоль тротуаров, несмотря на ранний час. Телевизионные фургоны стоят через улицу, как хищники, ожидающие под зимними облаками, спутниковые тарелки направлены на ступени суда, а укутанные репортёры толпятся за пределами ограждённого периметра. Даже отсюда я чувствую давление общественного внимания. Я никогда особо не заботился о нём, должен сказать. Но особенно теперь, когда все, вероятно, ненавидят меня.

Леви наконец опускает бумаги с колен. — Они знают, что вы прибыли в Нью-Йорк вчера, — ровно говорит он. — Но они не знают, где вы остановились, и я бы хотел, чтобы так и осталось.

Эмма слегка двигается рядом. — Насколько всё плохо в интернете?

Выражение Леви почти не меняется. — Разделено.

Моя челюсть сжимается, когда внедорожник замедляется под въездным пандусом. Разделено значит, что некоторые люди думают, что я выжил. А другие, вероятно, считают, что я заслуживаю смерти. Я смотрю сквозь лобовое стекло, когда ворота безопасности начинают открываться перед нами.

— Ты на суде не из-за того, что тебя насиловали, — внезапно говорит Леви, его голос тише теперь. — Ты на суде не из-за того, что пережил плен, — продолжает он. — Ты на суде не из-за того, что с тобой делали психологически годами, принуждения и пытки.

Моё горло сжимается.

— Однако, — осторожно говорит Леви, его голубые глаза остры, — тебя абсолютно судят за это. И мне жаль, через что ты прошёл, парень. Правда.

Внедорожник полностью заезжает под землю, подальше от камер, шума и общественных спекуляций. Бетонные стены сменяют огни города, и ворота закрываются за нами. На мгновение никто не двигается. Затем рука Эммы крепче сжимается в моей. Я смотрю на неё и вижу, что она уже смотрит на меня.

— Мы в порядке, — мягко шепчет она.

Слова вызывают у меня тошноту.

Леви открывает свою дверь первым. — Идём, — говорит он. И вот так выживание заканчивается, и последствия начинаются.

В приватной комнате ожидания за пределами зала суда пахнет горелым кофе. Я сижу у дальней стены рядом с Эммой, локти на коленях, истощение проходит через моё тело. Мои синяки почти исчезли, но костяшки всё ещё расходятся, когда я слишком сильно сгибаю руки.

Телевизор, установленный беззвучно в углу, показывает новостные кадры, пока субтитры ползут под говорящими головами.

МЕЖДУНАРОДНЫЕ СВЯЗИ С ТОРГОВЛЕЙ ЛЮДЬМИ РАСКРЫТЫ.

СОЛИСТ DISSONANCE ДЖУД ГРЕЙВЗ ПОД СЛЕДСТВИЕМ.

СВЯЗИ С РУССКОЙ ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ.

Одно изображение появляется на экране на мгновение, затем снова меняется слишком быстро, чтобы я успел его полностью осознать. Но я уже знаю, какое изображение они используют чаще всего.

Белая маска, забрызганная кровью.

У меня скручивает живот, и Эмма, должно быть, сразу замечает изменение во мне. Её рука мягко ложится на мою руку под рукавом пальто, заземляя меня до того, как я снова ухожу слишком глубоко в свои мысли.

Через комнату Леви стоит у окон, тихо разговаривая с другим адвокатом, перелистывая юридические документы. Наблюдать за его работой — как смотреть, как кто-то медленно разбирает бомбу руками нейрохирурга. Он невероятен.

Хизер заходит несколько минут спустя, неся кофе вместе с Майком, который всё ещё двигается осторожно.

— Ты снова выглядишь убийственно, — небрежно говорит мне Майк, опускаясь в кресло рядом со мной.

— Я в здании суда.

— Справедливо.

Хизер протягивает Эмме напиток, прежде чем осторожно сесть рядом с ним. — Ты не ел.

— Я завтракал.

— Ты съел три куска тоста.

— Этого достаточно.

— Нет, недостаточно.

Эмма закатывает глаза, и я не могу сдержать усмешку от того, как мило это выглядит.

Затем Леви возвращается, атмосфера меняется, когда он смотрит на меня. — Они пытаются оспорить концепцию принуждения, — говорит он.

Майк откидывается назад с тихим ругательством.

Леви спокойно продолжает. — Это означает, что текущая стратегия обвинения сильно зависит от управления восприятием.

Я уже знаю, что это значит. Они хотят, чтобы я выглядел опасным, как человек, который добровольно убивал этих людей.

Взгляд Леви останавливается прямо на мне. — Публичная версия тебя сейчас разделена между жертвой и соучастником.

Господи. Вот в чём настоящий ужас всего этого, да? Не в том, во что Нолан и Алексей превратили меня. А в том, что ублюдок убедил мир, что я выбрал им стать.

— Сегодня, — ровно говорит он, — мы начинаем разрушать версию тебя, в которую их научили верить. Ты готов?

Я тяжело сглатываю, сжимая руку Эммы. — Да.

Номер отеля слишком тих после суда. Это не совсем мирная тишина. Нас допрашивали и анализировали весь день грёбаные мудаки, которые понятия не имеют, что такое настоящие страдания.

Окна от пола до потолка выходят на Манхэттен, сияющий золотом и белым под зимним небом, фары машин мелькают на улицах далеко внизу, а снег лениво кружится между зданиями. Где-то вдалеке сирены слабо эхом отдаются по городу. Несмотря на безумную суету здесь… я люблю это.

Эмма сидит у края кровати, одно из отельных одеял свободно обёрнуто вокруг её плеч, телефон светится в её руках, пока телевизор тихо играет на заднем плане.

Я стою у маленького столика у балконных дверей, пролистывая сообщения, на которые всё ещё не знаю, как ответить.

Мама: Мы любим тебя. Пожалуйста, помни это.

Папа: Что бы ни случилось, мы здесь.

Фото от Ванессы следует ниже. Моя младшая сестра сидит на заднем крыльце с мамой, скрестив ноги, в одной из моих старых толстовок Dissonance, держит самодельный плакат с надписью:

«Ты мудак, но ты мой мудак. Возвращайся домой».

Несмотря на всё, смех вырывается из меня.

Эмма поднимает взгляд. — Твоя семья?

Я киваю раз. — Ага.

— Как они?

Я смотрю на экран ещё секунду, прежде чем заблокировать телефон. — Пытаются не паниковать, думаю.

Она слабо улыбается, прежде чем снова перевести внимание на свои сообщения. — Мои родители всё спрашивают, ем ли я.

— Представляю, я навсегда травмировал твою маму, когда ты отправила ей фото тех подгоревших блинов, — шепчу я с усмешкой. — Она сказала, что я никогда не буду главным поваром в доме.

— М-м. — Её большой палец рассеянно прокручивает. — Моя мама угрожала прилететь сюда, если я не отвечу в течение часа.

— Она бы прекрасно вписалась в

Это наконец вызывает у неё маленький смех, даже если он слишком быстро затихает.

Я смотрю на неё ещё секунду, прежде чем выйти на балкон.

Холодный воздух ударяет в лицо, достаточно резко, чтобы обжечь лёгкие, пока Манхэттен простирается бесконечно внизу. Город чувствуется живым так, как я больше не могу с ним соотноситься. Люди всё ещё двигаются там внизу. Смеются. Ходят на ужины. Влюбляются, как в тех ромкомах, которые я любил смотреть раньше.

Я зажигаю сигарету слегка дрожащими пальцами. Первая затяжка обжигает.

Внутри Эмма переодевается в одну из моих толстовок и мягкие шорты для сна. Телевизор мерцает на тёмных стенах отеля, заполняя тишину достаточно, чтобы никому из нас не приходилось говорить.

Затем внезапно канал меняется.

Я смотрю сквозь стекло как раз вовремя, чтобы увидеть вспышку своего лица на экране, прежде чем оно исчезает. Пресс-репортаж.

Эмма смотрит на пульт после этого, плечи напряжены под огромной толстовкой. Что-то в этом болезненно скручивается в моей груди. Потому что она не должна вздрагивать каждый раз, когда видит меня в связке со словами «расследование», «убийство» и «торговля людьми».

Я гашу сигарету сильнее, чем нужно. Когда я возвращаюсь внутрь, она сидит, скрестив ноги, у изголовья, глядя в телефон. Я тихо прохожу в ванную, чтобы переодеться, медленно снимая одежду, пока истощение тянет через каждую клетку моего тела. Синяки на моих рёбрах теперь бледнеют, к счастью. Надежда вспыхивает во мне на мгновение, когда я думаю о том, что моё тело больше никогда не должно подвергаться такому уровню насилия.

К тому времени, как я натягиваю спортивные штаны и выхожу обратно в комнату, Эмма плачет. Она смотрит в телефон, слёзы скользят по её щекам, её рот слабо дрожит, будто она пытается не издавать звука.

Паника хватает меня мгновенно. — Эм?

Она быстро качает головой, прежде чем протянуть мне телефон, и моё сердце сжимается.

Нова.

Миссис Кент, должно быть, недавно отправила фото. Чёрная собака драматично развалилась на траве, язык свисает изо рта, а её яркие карие глаза практически светятся от счастья. Её шерсть блестит на солнце.

— О, — разбито шепчет Эмма. — Я скучаю по ней.

Я осторожно забираюсь в кровать рядом с ней, натягивая одеяло на нас обоих, прежде чем мягко взять телефон из её дрожащих рук. Я кладу его на тумбочку и осторожно притягиваю её к себе.

Эмма сворачивается в моей груди, как только устраивается, её лицо утыкается в мою шею, пока слёзы продолжают вырываться. Я целую её в макушку, пальцы мягко гладят её волосы.

— Прости, — дрожаще шепчет она.

— За то, что скучаешь по своей собаке?

Слабый смех вырывается из неё. Но даже держать её так теперь чувствуется иначе. Будто мы оба стоим среди руин себя, пытаясь вспомнить, какой была интимность до того, как выживание опустошило части нас. Мы не касались друг друга так с тех пор, как было мероприятие Алексея. Не потому, что я не хочу её. Блядь, я хочу её постоянно. Но она всё ещё выздоравливает, болит и просыпается от кошмаров.

А я?

Иногда я всё ещё чувствую запах подвала Алексея. Или чувствую руки, которых нет. Честно, если бы Эмма сказала мне никогда больше не прикасаться к ней, я бы послушал. Я бы ушёл, если бы это было нужно для её исцеления. Дни, недели, месяцы… годы. Или даже навсегда.

Одна мысль убивает меня, но я бы всё равно сделал это. Потому что я не переживу того, чтобы стать для неё ещё одним источником боли.

Эмма в конце концов затихает у моей груди, её дыхание ровное, пока моя рука продолжает двигаться по её волосам. Я смотрю в тёмный потолок долгое время после того, как она засыпает рядом. И где-то глубоко внутри я искренне задаюсь вопросом, почувствуем ли мы когда-нибудь себя нормальными снова.

Или эта повреждённая, ноющая, осторожная версия нас — всё, что осталось.

Глава 41

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Несколько дней спустя Леви стоит в нескольких футах, разговаривая с федеральными прокурорами, пока помощники передвигают запечатанные папки и толстые стопки документов по столам в организованные стопки. Он выглядит собранным и безупречным. Зачёсанные назад каштановые волосы, ни одной выбившейся пряди, острые голубые глаза постоянно оценивают комнату, будто он просчитывает десять исходов вперёд.

Позади меня Адела сидит рядом с Рэйфом, одна нога плотно скрещена поверх другой, её пальцы рассеянно постукивают по краю кресла, пока она наблюдает за залом суда. Хизер и Майк сидят прямо за мной с Эммой. Она дарит мне сжатую улыбку, и я отвечаю тем же. Я не хотел покидать эту кровать сегодня утром. Несмотря на то, как изменилось всё между нами в последнее время, мы всё равно тянемся друг к другу во сне. Я просыпаюсь среди ночи и нахожу свою руку на ней, или её прижавшейся к теплу моей спины.

Судебный пристав тяжело закрывает одну из боковых дверей, и резкий звук эхом разносится по комнате достаточно громко, чтобы Эмма вздрогнула.

Я наклоняюсь к ней, понижая голос. — Ты в порядке?

Она слишком быстро кивает. — Ага.

Прежде чем я поворачиваюсь на своём месте, я вижу, как репортёры перешёптываются. Это несмотря на неоднократные предупреждения судьи об ограничениях на разглашение информации, касающейся жертв торговли людьми и засекреченных улик, связанных с московским расследованием. Большинство имён до сих пор не были обнародованы. Включая имена Влада и Хенрика. Пока что, во всяком случае.

Леви наконец возвращается к столу рядом со мной, кладя ещё одну толстую папку, прежде чем расстегнуть пиджак и сесть. — Сегодня в основном будет продолжение предоставления доказательств, — тихо говорит он.

Я безучастно смотрю в пустоту. — Звучит увлекательно.

Его глаза на мгновение мелькают ко мне. — Постарайся не выбесить сотрудников федерального суда, Джуд.

Время ведёт себя странно внутри залов суда. Оно растягивается, пока секунды не становятся невыносимыми, затем полностью сжимается, пока часы не проходят вспышками, которые едва связываются в памяти. Многое чувствуется так с тех пор, как Москва. Я едва чувствую себя человеком большую часть времени. Все мы выглядим так, кроме Рэйфа и Аделы, потому что они имеют дело с насилием каждый день и называют это бизнесом.

Каждое доказательство складывается вместе, пока Леви демонстрирует обвинения, один осторожный слой за раз. Обвинение пытается снова и снова представить меня как активного участника организации Алексея и Нолана вместо того, кем я был на самом деле, но Леви парирует каждый аргумент почти без усилий. То, что Адела и

Я сижу и слушаю, как незнакомцы объясняют моё насилие через юридическую терминологию, пока моё колено бесконтрольно подпрыгивает под столом. Это похоже на просмотр вскрытия моей собственной жизни.

Время от времени я засовываю руку в волосы и смотрю на Эмму, просто чтобы заземлиться. Потому что часть меня всё ещё ждёт, что кто-то просто встанет и скажет это.

Монстр. Убийца. Психопат. Трус. Демон.

Эмма даёт показания лишь недолго. Леви тщательно подготовил её заранее, сказав отвечать кратко, но слышать её голос заставляет моё сердце болеть.

— Да, — тихо говорит она, когда её спрашивают о контроле Нолана над нашей средой. Её пальцы нервно переплетаются на коленях, прежде чем она заставляет себя продолжить. — Нолан контролировал каждый аспект жизни Джуда. Я видела, как Джуд боялся Нолана. — Она замолкает. — Он был убийцей. И много кому угрожал.

В комнате тихо, пока мы слушаем. Адела упомянула, что лучше всего будет представить всё так, чтобы Нолан был ответственен за все убийства, которые я совершил в Штатах. А когда он стал небрежным и разозлил Алексея в Москве, его убили. А затем меня забрали как его новое ценное достояние.

Нолан — мёртвый козёл отпущения.

Эмма сглатывает. — Мне было слишком страшно говорить. Потому что Нолан знал, кто я, и мог убить меня. Джуд защитил нас, уехав с ними в Россию. Но я… — она замолкает. — Я не могла отпустить его. Поэтому мы отправились искать его, не подозревая, что Алексей хуже, чем Нолан когда-либо был.

Что-то в том, как она это говорит, заставляет весь зал замереть.

Я опускаю взгляд, челюсть сжимается так сильно, что может треснуть.

Позже вызывают Аделу, она держится с той же уверенностью, что и всегда. Рэйф смотрит на неё всё время, его пальцы медленно барабанят по бедру, пока она говорит.

Восстановленные файлы представляются постепенно. Имя Влада всплывает снова и снова в документации, каждое упоминание уводит зал суда всё дальше от нарратива, который изначально построили СМИ вокруг меня. Потому что внезапно это уже не о музыканте, публично срывающемся.

Это о системе, построенной на принуждении, убийствах, шантаже и психологическом доминировании. Алексей перестаёт быть мёртвым преступником в заголовке и становится тем, кем он был на самом деле:

архитектором.

Роль Нолана тщательно перестраивается в рамках этой структуры. Не невиновный. Но манипулируемый, нестабильный, используемый как оружие, когда полезен, и отбрасываемый, когда необходимо. Человек, сформированный как посредник и щит, пока Алексей сохранял дистанцию от прямого разоблачения.

Я смотрю на свои руки, пока юридический язык оборачивается вокруг мёртвых. Затем Адела говорит то, что снова меняет всю комнату.

— Есть ещё одно доказательство, — спокойно говорит она.

Леви наклоняет подбородок, поворачиваясь, чтобы взять что-то у Майка. Его телефон.

Я прищуриваюсь на него, когда Леви подходит к трибуне. — Что это? — спрашиваю я.

Майк просто вздыхает, его голубые глаза опускаются к полу. — Прости, что скрывал это от тебя.

Я наклоняю голову. — Что ты…

— Это было восстановлено до столкновения, — говорит Леви, его взгляд сталкивается со взглядом Майка. — Частная запись от человека, который теперь мёртв.

Я замираю.

Нет. Не может быть.

Статический треск, мягко проходящий через динамики зала суда, заставляет что-то холодное медленно скользить по позвоночнику. Никто не двигается и даже, кажется, не дышит. Через комнату репортёры застыли над блокнотами.

Затем голос Майка прорезает статику. — Когда будешь готова, Адри.

Звук причиняет мне боль. Потому что, зная его, он уже знал, что этот разговор будет преследовать его вечно.

Затем слышно дыхание Адрианы. Один дрожащий вдох. — Я не совсем знаю, с чего начать, — мягко говорит она. — Думаю, честность — хорошее начало.

Ужасная боль медленно распускается в груди. Зал суда остаётся в мёртвой тишине.

— Я знаю, что умру, — продолжает она через мгновение, и несколько человек вздрагивают от жестокости. — Либо сейчас, пытаясь сбежать от Алексея… либо через много лет, пытаясь сбежать от собственного разума.

Я смотрю вперёд, не моргая.

— На записи… она попросила меня записать это, — тихо говорит Майк где-то в аудиозаписи, его голос мягкий. — Просто скажи всё, что нужно сказать.

Адриана издаёт слабый смех, но в нём нет юмора. — Боже. В этом и проблема, да? Слишком много нужно сказать.

Бумага шелестит где-то позади, прежде чем тишина снова поглощает комнату.

— Я встретила Нолана, когда мне было пятнадцать, — говорит она. — Сначала я думала, что он гениален. Он заставил меня чувствовать себя избранной. Он сказал, что сделает меня звездой. — Её голос слегка срывается на последнем слове, прежде чем снова выравнивается. — Я доверилась ему. Но после того, как я должна была встретиться с кем-то на прослушивание озвучки, у меня была ночь, которую я до сих пор не могу ясно вспомнить. Я проснулась рядом с ним в постели в каком-то отеле. Он сказал, что снял нас во время сексуальных действий.

Она замолкает.

— Мы можем остановиться, — шепчет Майк на записи.

— Нет, всё в порядке, — Адриана берёт себя в руки. — После этого я слишком боялась сказать ему нет. Он сказал, что никто никогда не отнесётся ко мне серьёзно, если увидит, что я… шлюха.

Эмма опускает взгляд позади меня.

Я не могу.

Я физически не могу отвести взгляд от динамиков.

— Нолан насиловал меня годами, — тихо продолжает Адриана. — Контролировал всё. Мою карьеру. Моё тело. Мои отношения. То, как я думала. То, как я видела себя. — Пауза. — В конце концов, я перестала понимать разницу между выживанием и жестокостью.

Моё горло сжимается так сильно, что больно.

— А затем в это вошёл Джуд.

Кажется, весь зал обостряется вокруг моего имени. Мой пульс начинает бешено колотиться в ушах.

Адриана дрожаще выдыхает через динамики, прежде чем продолжить. — Он был младше меня. Яркий таким образом, что иногда злил, просто глядя на него. — Снова слабый смех. — Один из тех людей, в ком всё ещё оставалась мягкость. Моей ролью была быть его пиарщицей и девушкой. Держать его в узде. И, конечно, я сразу ухватилась за него. Он был красивым, добрым, и в нём был свет. Как я могла не тянуться к этому, когда всё остальное было дерьмом?

Слёзы начинают жечь за глазами. Я прижимаю большой палец к краю ладони под столом, заземляясь от внезапного головокружения, угрожающего утянуть меня вниз.

— И Нолан ненавидел это, — мягко говорит она. — Он ненавидел любого, кто был достаточно нетронутым, чтобы напомнить ему, кем он стал. В индустрии так много мудаков, которые берут кого-то с головой, полной мечтаний, и, блядь, топчут их. Я помогала разрушать

Хизер тихо ломается где-то позади. Звук крошечный и едва слышен. Но он проходит прямо сквозь меня.

— Я смотрела, как Нолан манипулировал им годами, — продолжает Адриана. — Смотрела, как Алексей заливал чёрнила в остатки его яркой души. — Её голос понижается, слегка дрожит. — И к тому времени, как мы оказались в плену вместе после смерти Нолана… я думаю, часть Джуда уже верила, что заслуживает этого. Его так сильно ранили, что это стало просто жизнью.

Моя челюсть сжимается так сильно, что боль отдаёт в виски.

Рука Эммы медленно отходит ото рта и ложится на грудь, будто она физически не может дышать.

Адриана замолкает на несколько долгих секунд. — Были ночи, когда Алексей причинял ему боль, просто чтобы доказать, что может.

Мой желудок скручивается от кошмара, которым стала моя жизнь.

— Он угрожал женщинам, которых Джуд любил. Угрожал продать их и отправить к Владу. Включая меня. — Её дыхание становится неровным. — И каждый раз Джуд ломал себя, пытаясь защитить нас. — Безрадостный смех. — Зачем он вообще хотел защищать меня? Пощадить меня от страданий? Потому что он, блядь, хороший. Он х — хороший.

Федеральный прокурор через комнату полностью опускает взгляд. Никто больше не пишет заметки. Зал суда стал могилой.

— Было всего несколько раз, когда Джуд физически причинял кому-то боль напрямую под Алексеем, — осторожно говорит Адриана. — И каждый раз это происходило под угрозой. И страхом. — Её голос слегка обостряется сквозь истощение. — Он не был психопатом. Он был в ужасе и пытался уберечь других от страданий. Он всегда так делал.

Майк шмыгает носом позади, протягивая руку, чтобы крепко сжать моё плечо. Я кладу свою руку поверх его на мгновение, прежде чем он мягко убирает её.

Слёзы наконец проливаются, несмотря на все попытки остановить их. Я яростно вытираю их, прежде чем сдаюсь, когда новые следуют сразу. Адела сказала мне, что так они вытащат меня из этого, ещё в больнице. Но я не знал, что это часть этого. Что последний грёбаный подарок Адрианы мне был не насилием. Это была свобода.

Затем Адриана продолжает. — Джуд Грейвз — одна из самых ярких звёзд, которых я когда-либо знала.

Предложение попадает так сильно в грудь, что физически больно.

— У него красивое сердце и душа. И моральный хребет, который сбивал меня с толку. Я причиняла ему так много боли, а он никогда не причинял мне боль в ответ, — она фыркает в неверии. — Такие люди, как Алексей, разрушают такие вещи, потому что не могут смотреть на что-то чистое, не желая испортить это.

Дыхание Эммы слышно позади.

Я опускаю голову, прижимая костяшки ко рту, пока мои плечи начинают дрожать, несмотря на все попытки контролировать это.

Затем Адриана продолжает говорить. — Однажды ночью Алексей даже продал тело Джуда.

Зал суда замирает ещё больше, если это вообще возможно. И моё зрение расплывается. Я ухожу внутрь себя. Из всего насилия это, блядь, самое болезненное. Я всегда мог убить Адриану, если бы действительно захотел. Но Хенрик? Я не мог. Я был беспомощен.

— Он передал Джуда мужчине по имени Хенрик на вечер, потому что Джуд ослушался его ранее на той неделе. — Её голос тоже дрожит. — Я помню, как он вернулся, повреждённый и под наркотиками. Он едва мог говорить. Или ходить. Им пришлось его вносить.

Эмма всхлипывает позади, наконец слыша жестокую реальность этого.

— О боже, — шепчет Хизер где-то позади.

Я закрываю глаза. Я не могу перестать трястись.

— Я не могла помочь ему, — разбито говорит Адриана через динамики. — Я просто сидела с ним, пока он плакал о том, что его использовали, как и я. — Последнюю фразу она говорит горько, будто ненавидит себя.

Стыд в её голосе почти невыносим для слуха.

— Думаю, тогда я поняла, что во мне не осталось достаточно, чтобы пережить это.

Тишина обрушивается на зал суда.

Адриана дрожаще вдыхает в последний раз, прежде чем продолжить мягче. — Я взяла флешку Нолана после того, как Алексей убил его. Я спрятала её, потому что кто-то должен был сказать правду в конце концов. — Пауза. — Даже если для меня было слишком поздно.

Моя грудь болит так сильно теперь, что я искренне волнуюсь, не потеряю ли я сознание.

— Если Джуд переживёт это… — Её голос снова дрожит, переходя в лёгкие рыдания. — Пожалуйста, не позволяйте людям превращать его в монстра, которым они заставляли его притворяться.

И вот так запись заканчивается.

Статика снова заполняет зал суда, и никто не говорит.

Эмма открыто плачет позади, одна рука закрывает рот. Рядом с ней Майк дрожаще выдыхает сквозь собственные слёзы. Голова Хизер лежит на его плече, глаза красные, она смотрит на меня с такой любовью.

Рэйф остаётся совершенно неподвижным, а глаза Аделы влажные.

И я сижу там, беззвучно разваливаясь под люминесцентным светом зала суда, пока мёртвые наконец говорят за меня правду.

Глава 42

ЭММА ИСТОН

Когда мы выходим из душа, я едва могу держать себя в руках. Мы с Джудом почти не разговаривали после суда. После того, как я узнала больше о том, что с ним случилось. Мы просто молча мыли друг друга, стоя под горячими струями воды. Его глаза были пустыми всё это время… будто он потерялся.

Мне страшно.

Я не хочу терять его… но что, если потеряю? Что, если всё внутри него рухнет, и он не сможет пережить последствия? Как Адриана? Он вынес больше травм и боли, чем кто-либо, кого я знала.

Я сижу у края кровати в одной из его чёрных футболок и трусиках, колени подтянуты к груди, телевизор беззвучно мерцает через комнату. Какой-то ночной новостной канал всё ещё освещает суд под яркими красными баннерами и бегущими заголовками.

Я больше не могу на это смотреть.

Когда имя Адрианы во второй раз появилось на экране раньше, я выключила звук. Я всё ещё не могу перестать слышать это.

«Либо сейчас, пытаясь сбежать от Алексея… либо через много лет, пытаясь сбежать от собственного разума».

Мой желудок болезненно скручивает. Печаль

Дверь ванной тихо открывается позади, и я поднимаю взгляд. Джуд выходит секундой позже, его волосы влажные, серые спортивные штаны низко сидят на бёдрах, истощение вырезано так глубоко на его лице, что почти физически больно смотреть на него. Он выглядит уставшим до самой души. Его глаза встречаются с моими на мгновение, прежде чем снова отводятся. Это тоже больно. Всё теперь болит.

Он медленно пересекает комнату к балконной двери вместо кровати, тянется к сигаретам рядом с телефоном, прежде чем выскользнуть на холодный ночной воздух. Он бросил курить на время в Сисайде, но логично, что он снова начал в Москве. Я не утруждаю себя тем, чтобы сказать ему потушить. Ему нужно то, с чем он может справляться.

Я смотрю на него сквозь стекло. Он тяжело опирается на перила после того, как зажигает одну, голые плечи напряжены, дым исчезает в снежном воздухе вокруг. Сегодня в нём что-то другое. Запись Адрианы добралась до него и снова открыла каждую рану, которую он едва держал зашитой. Моя грудь болезненно сжимается, потому что слышать вслух то, что с ним случилось…

Это изменило что-то и во мне.

Не мою любовь к нему, но горе. Горе теперь кажется таким большим, чем когда-либо прежде. И тот факт, что женщина, которую я когда-то ненавидела, практически пожертвовала собой, чтобы спасти нас, заставляет меня чувствовать себя такой противоречивой. Майк, несомненно, умер бы, если бы мы не смогли вернуться в особняк и вызвать скорую.

Я ненавидела её за то, что она причиняла боль Джуду, и он однажды хотел убить её. Но глядя на него сейчас, я задаюсь вопросом, что он теперь чувствует к ней. Она действительно заботилась о нём в конце. Она даже вернула его, произнеся моё имя, когда он почти покончил с собой.

Я не осознаю, что плачу, пока Джуд не возвращается внутрь через несколько минут и не замечает. Он быстро пересекает комнату, беспокойство перевешивает истощение.

— Эм? — Его голос осторожен, будто он боится напугать меня в последнее время. Он был так осторожен со мной, избегая даже прикосновений.

Я вытираю под глазами, смущённая по какой-то причине, хотя он видел меня плачущей сотни раз. — Я в порядке.

Он знает, что я лгу. Он опускается на колени у кровати, опираясь предплечьями на матрас рядом со мной, и ищет моё лицо усталыми глазами, которые всё ещё выглядят преследуемыми. — Тебе больно, — тихо говорит он.

Дрожащий вздох срывается с меня. — Что, если бы ты никогда не ушёл все эти годы назад?

Его горло сжимается, когда его глаза изучают моё лицо. — Я не могу думать об этом. Это убьёт меня, блядь, Эм.

Я закусываю дрожащую губу. Я знаю, что он сломан, но я тоже сломана. — Я ненавидела слышать всё, что тебе сделали.

Боль мелькает на его лице, прежде чем он опускает взгляд к одеялу между нами. На секунду никто из нас не говорит. — Прости, — внезапно шепчет он.

Мои брови сходятся. — За что ты извиняешься передо мной?

Он издаёт пустой смех, который совсем не похож на него. — Выбирай.

— Джуд.

Его челюсть сжимается. — Ты слышала всё сегодня, — мягко говорит он, отказываясь смотреть на меня. — Что они со мной сделали. Кем я стал из-за этого. — Его горло сжимается. — И, возможно, сейчас ты всё ещё думаешь, что мы сможем пережить это, но со временем…

Пауза заставляет моё сердце биться о рёбра. — Со временем что? — шепчу я.

Его глаза поднимаются ко мне, и страх внутри них настолько дикий, что физически больно видеть. — Ты поймёшь, что мы больше не те люди.

Слова бьют как удар. — Нет.

— Я серьёзно, Эмма. — Его голос срывается. — После Москвы… после Алексея… после всего, что случилось… — Он дрожаще проводит рукой по влажным волосам. — Я даже не знаю, кто я, блядь, половину времени. А твой свет погас. — Он замолкает, прижимая большой палец к груди. — Это я сделал. Я не могу простить себе это.

Слёзы жгут мои глаза.

Он снова тихо смеётся, но теперь под этим что-то ужасное. — И после того, как я услышал всё это в суде сегодня? — Он тяжело сглатываю. — Если тебе нужно от меня пространство после этого… я дам его тебе.

У меня падает желудок. — Что?

— Я серьёзно. — Его голос становится тише. — Если видеть меня причиняет тебе боль сейчас, или если слышать о Хенрике или о другом дерьме изменило что-то для тебя… — Он дрожаще выдыхает через нос. — Я буду ждать тебя. Годы, если нужно.

О боже.

Разрушение в его голосе проходит прямо сквозь меня. — Джуд—

Он встаёт, засовывая руки в волосы. — Ничто не было таким с тех пор, как я почти потерял тебя. Я — я люблю тебя.

Всё это разбивает мою душу. Потому что он имеет это в виду. Он искренне верит, что любить меня означает готовиться к тому, что я не смогу любить его в ответ после этого.

— Всё иначе между нами, — выдыхает он, почти задыхаясь.

Я скрещиваю руки, чувствуя тошноту. — Ты не думаешь, что… что у нас получится теперь?

Он молчит несколько ударов, и мне приходится опереться рукой на матрас, чтобы удержаться. С усилием я встаю на дрожащие ноги и делаю шаг к нему.

— Как ты смеешь? — Мой голос дрожит от гнева, и его взгляд резко поднимается ко мне. — Я любила тебя с тех пор, как ты ушёл много лет назад. Я никогда не переставала. Никто не был достаточно хорош для меня. Никто не был нежен со мной так, как ты. — Слёзы текут по моим щекам. — Ты — всё для меня, Джуд. Всегда был и всегда будешь. — Я беру его лицо в свои руки, видя боль в его выражении. — Я тоже перевариваю всё это. Прости, если я… отстраняюсь. Я не хочу.

— Мне страшно.

Его признание — удар в грудь. Я провожу большими пальцами по его скулам, вытирая несколько слёз. — Мне тоже.

Прежде чем он успевает сказать ещё слово, я тяну его голову вниз и целую его достаточно сильно, чтобы полностью прервать спираль. Он издаёт удивлённый звук в мой рот, затем сразу тает во мне.

Я целую его сильнее. Отчаяннее. Потому что мне нужно, чтобы он понял. Нужно, чтобы он почувствовал это. Нужно, чтобы он перестал смотреть на себя как на что-то разрушенное за пределами любви.

— Я люблю тебя, — выдыхаю я в его губы, прежде чем поцеловать снова. — Джуд, я так сильно тебя люблю.

Его

— И я сделала бы это снова, — сразу говорю я. — Если бы это означало увести тебя от этого ужасного человека.

Джуд смотрит на меня.

— Я пережила бы ад ради тебя, — шепчу я. — Я не хочу жить без тебя никогда. Ты понимаешь меня?

Разрушенный звук вырывается из него, и затем он целует меня снова, страстно. Месяцы страха, горя и тоски обрушиваются между нами, когда его руки скользят в мои волосы, его рот слегка дрожит против моего, пока эмоция выливается из него волнами, слишком большими для слов.

Я чувствую слёзы на его щеках. На моих тоже. Никто из нас не перестаёт целоваться.

Джуд отстраняется лишь немного, его нос касается моего, пока его руки обхватывают моё лицо с разрывающей сердце нежностью. — Я не хочу идти дальше, — шепчет он. — Ты ещё выздоравливаешь.

Я целую его снова, прежде чем ответить. — Мне всё равно.

— Ты уверена?

Мой голос дрожит. Этот мужчина всегда убеждался, что я в безопасности. Даже с ним. — Да, Джуд. Я уверена.

И медленно, осторожно, он ведёт меня обратно к кровати. Задняя часть моих коленей касается края матраса, и я опускаюсь на покрывало, мягкая ткань — явный контраст с жёстким напряжением в теле Джуда. Он нависает надо мной, его влажные волосы падают в ореховые глаза. Чистый, но мускусный запах его заполняет мои чувства, успокаивая, даже когда моё сердце колотится о рёбра.

Он ищет на моём лице любой признак колебания, любую вспышку боли. Но есть только потребность. Только отчаянный, цепляющийся голод быть ближе к нему, закрыть расстояние, которое ужас последних месяцев вырезал между нами.

— Эмма, — выдыхает он, моё имя — молитва на его губах. Его большие пальцы касаются влажных дорожек моих слёз. — Скажи мне, если будет больно. Я остановлюсь. Я не хочу причинять тебе боль.

— Не причинишь, — шепчу я, протягивая руку, чтобы слегка потянуть за пояс его спортивных штанов.

Он стонет, когда мои пальцы обхватывают его, и наконец позволяет себе отпустить. Он снова захватывает мой рот, медленнее на этот раз. Его язык касается моего, пробуя меня, и я открываюсь ему. Мои руки блуждают по твёрдым плоскостям его тёплых плеч, прослеживая сложные линии татуировок на его руках, чувствуя, как мышцы напрягаются и сгибаются под моими пальцами.

С нежной медленностью он опускает свой вес на меня, опираясь на локти, чтобы снять давление с моей заживающей стороны. Жар его кожи обжигает меня сквозь тонкую ткань моей рубашки. Я чувствую тяжёлую, твёрдую длину его, прижатую к моему бедру, и от этого моё собственное возбуждение резко возрастает.

— Я так боялся того, что это сделало с нами, — шепчет он у моего горла, целуя чувствительную кожу под ухом.

Я выгибаю шею, давая ему лучший доступ, мои пальцы путаются в его влажных волосах. — Ничто никогда не сможет отнять меня у тебя. Мы всегда были предназначены найти путь друг к другу.

Он смотрит в мою душу мгновение. В прошлый раз, когда я говорила это ему, он мог не поверить. Но теперь он должен. Он садится, его глаза темнеют, когда он тянется к краю моей рубашки. Он замирает, его взгляд опускается к моим перевязанным рёбрам. — Можно?

Я киваю, поднимая руки, чтобы он мог стянуть ткань через голову. Воздух в комнате прохладен, но его взгляд — огонь. Он проводит кончиком пальца по краю белой повязки, прежде чем его рука движется выше, чтобы обхватить мою грудь. Его прикосновение электрическое, посылая удар удовольствия прямо в мой центр.

Он наклоняется, сначала прижимаясь губами к тому месту, где только что касался моей повязки. Эмоция внезапно нарастает во мне, но прежде чем я снова плачу, он берёт мой сосок в рот, его язык кружит, зубы слегка царапают, посылая искры вниз по позвоночнику. Я стону, мои руки сжимают его плечи, ногти впиваются в кожу. Он переключается на другую сторону, уделяя то же внимание, пока его рука скользит по моему животу, пальцы касаются пояса моего белья.

Его рука проскальзывает под ткань. Он низко стонет в горле, чувствуя, насколько я мокрая.

Я задыхаюсь, мои бёдра дёргаются навстречу его руке.

Он дразнит мой клитор лёгкими, ритмичными кругами, его прикосновение мучительно мягкое. Это приятно, но мне нужно больше.

— Джуд, — умоляю я, мой голос сбивчивый и высокий. — Я правда не хочу ждать.

Он убирает руку, и я скулю от потери, но он просто двигается, чтобы стянуть спортивные штаны. Он сбрасывает их на пол, и затем он снова надо мной. Его тело — карта шрамов и мышц, свидетельство всего, что он пережил, и я люблю каждый его дюйм. Он зацепляет пальцами мои трусики, стягивая их по ногам и отбрасывая в сторону.

Он устраивается между моих ног, его вес снова на предплечьях. — Посмотри на меня, — мягко приказывает он.

Я встречаю его взгляд, утопая в ореховой глубине. Там так много любви, столько нежности, что моя грудь болит. — Я люблю тебя, — говорю я снова, потому что это вырывается из меня.

— Я знаю. Я тоже люблю тебя, — шепчет он, а затем медленно толкает бёдра вперёд, толстая головка его члена растягивает меня. Я задыхаюсь, когда он погружается глубже, дюйм за дюймом.

Он останавливается на полпути, его челюсть сжата. — Нормально?

— Да, — выдыхаю я, слегка морщась от боли в том месте, куда меня подстрелили.

Он стонет и входит до конца, погружаясь полностью. Ощущение полноты ошеломляющее, интенсивное и абсолютно идеальное. Он снова замирает, позволяя мне привыкнуть, позволяя моему телу растянуться, чтобы принять его. Его лоб падает на мой, наше дыхание смешивается, мы делим один воздух.

— Ты — всё, что я хочу до конца своей жизни, — выдавливает он. — Всегда была ты.

Я беру его нижнюю губу зубами, и он шипит, его бёдра дёргаются вперёд. — Покажи мне, — шепчу я в его губы. — Покажи мне, как сильно ты скучал по мне. Как сильно ты хочешь меня.

Не отрывая взгляда, он почти полностью выходит, прежде чем снова войти, его движения длинные и глубокие. Каждый раз, когда он касается дна, я чувствую удар удовольствия, от которого мои пальцы на ногах поджимаются. Движение его посылает волны жара по венам.

Он внимательно смотрит на меня, его глаза никогда не покидают моего лица, оценивая мою реакцию. Он осторожен со мной, помнит о моих рёбрах, держит вес по центру, чтобы не раздавить меня. Но нежность только делает это горячее. Это контраст с сырой силой в его бёдрах

Я чувствую, как давление нарастает, удовольствие закручивается всё туже с каждым толчком. Я тянусь вверх, запуская пальцы в его волосы, притягивая его в обжигающий поцелуй. Я вкладываю в него всё. Всю свою любовь, облегчение, отчаяние.

Он отвечает тем же, более голодный, более требовательный, даже когда его толчки остаются ровными и контролируемыми. Одна из его рук скользит по моему боку, пальцы впиваются в моё бедро, закрепляя меня на кровати при каждом движении. Он такой большой по сравнению со мной, что нужна дополнительная осторожность, когда я ранена.

— Сильнее, — выдыхаю я в его губы. — Джуд, сильнее.

Он прерывает поцелуй, глядя на меня смесью обожания и похоти. — Скажи мне, если будет больно.

Я киваю.

Он подчиняется, входя в меня с большей силой. Он слегка меняет угол, и внезапно он попадает в то место внутри, от которого я вижу звёзды. Я всхлипываю, моё тело выгибается от кровати.

— Вот так, детка, — хрипит он, его голос грубый. Он целится в это место снова и снова.

Я чувствую, как приближаюсь, достигая предела. — Джуд… я… — Я даже не могу выговорить слова.

— Я знаю, — говорит он, его голос напряжён. — Я знаю, когда моя девочка собирается кончить.

Он двигает одной рукой между нами, его пальцы находят мой клитор, и он растирает в такт своим толчкам. Этого достаточно. Пружина разрывается, и я перелетаю через край в ослепительный оргазм. Я кричу его имя, моё тело бьётся вокруг него от силы. Он продолжает толкаться сквозь это, пока я не превращаюсь в месиво под ним.

— Я близко, — цедит он. — Эмма… куда ты хочешь…

— Внутрь, — шепчу я, притягивая его вниз к себе, обхватывая руками его шею. — Всё в порядке.

С громким стоном он утыкается лицом в мою шею и отпускает. Его мышцы напрягаются, дыхание перехватывает, пока он изливается внутрь меня. А когда его тело расслабляется, я чувствую, как его сердце бьётся о мою грудь.

Мы остаёмся так надолго, переплетённые, наше дыхание медленно синхронизируется. Я чувствую влажность его волос у своей щеки, твердость в его мышцах, тепло его внутри меня.

Я провожу пальцами вверх и вниз по его позвоночнику, чувствуя себя более удовлетворённой, чем за последние месяцы. Он целует меня в плечо, его губы задерживаются на коже.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он, его голос приглушён. — Я не сделал тебе больно?

Я улыбаюсь, целуя его в висок. — Я в порядке.

Он поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, его ореховые глаза мягкие. — Думаю, я смогу это сделать. — Он замолкает. — Остаток суда. Пока ты рядом.

Я целую его идеальные губы. — Я всегда здесь.

Глава 43

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Три месяца спустя

Дождь тихо стучит по окнам кабинета доктора Мерсера этим серым орегонским послеполуднем. Мой мозг продолжает пытаться перевести этот звук в паттерны. Шаги. Всегда, блядь, шаги в том проклятом подвале.

Я замечаю, что делаю это, на середине, и заставляю челюсть разжаться. В комнате пахнет кофе, и этот запах, вероятно, заставил бы большинство людей расслабиться. На дальней стене стоит книжный шкаф, забитый учебниками по психологии и потрёпанными романами, рядом мягко светится лампа, а на подлокотнике дивана, на котором я сижу, аккуратно сложено вязаное одеяло. Наверное, чтобы люди чувствовали себя в большей безопасности.

Я ни разу к нему не притронулся.

Моё колено не перестаёт подпрыгивать, пока я сижу, наклонившись вперёд, локти на бёдрах, пальцы крепко переплетены.

Доктор Мерсер замечает всё, но не всегда обращает на это внимание. — Ты уже в третий раз смотришь на окно за последнюю минуту, — спокойно говорит он из кресла напротив.

Мой взгляд отрывается от залитого дождём стекла. — Я знаю.

— Ждёшь кого-то?

— Нет. — Я выдыхаю через нос, рассеянно поглаживая большим пальцем шрам на ладони. — Мой мозг просто… ищет выходы. Везде, куда бы я ни пошёл, я ищу выходы.

Он кивает раз, будто это имеет смысл.

В этом и заключается странность терапии. Я постоянно ожидаю, что он будет шокирован, когда я открываю рот. Возможно, даже осуждение, ужас или видимое изменение, когда он осознаёт, с кем именно сидит.

Но доктор Мерсер никогда не выглядит шокированным.

— И как прошла неделя с кошмарами? — спрашивает он.

Я откидываюсь на подушки дивана. — Лучше.

— Другой вид «лучше» или настоящий «лучше»?

Я тихо фыркаю вопреки себе. — Другой вид.

— Объясни.

Я смотрю на свои руки несколько секунд, прежде чем ответить. — Теперь я сплю дольше. — Мой голос выходит грубее, чем я хотел. — Но когда я просыпаюсь, иногда я не знаю, где я. — Я тяжело сглатываю. — Эмма говорит, что я паникую до того, как полностью просыпаюсь. Она старается успокоить меня.

Его выражение остаётся ровным. — Ты помнишь эпизоды после?

— Части. — Я слегка пожимаю плечами. — Обычно я думаю, что кто-то в доме. — Моя челюсть сжимается. — Или думаю, что она ушла.

— А тяга?

Вот оно. Проклятие моего существования.

Я медленно провожу рукой по лицу, прежде чем ответить. — Всё ещё есть.

— Насколько сильная?

— Зависит от дня.

— Это не ответ.

Мои губы слегка дёргаются. — Если день тяжёлый, я ловлю себя на желании сбежать.

— Но ты всё ещё на субоксоне, — добавляет он.

Я киваю раз, прежде чем снова уставиться на свои руки. Бинтов больше нет, но иногда я всё ещё клянусь, что чувствую кровь Алексея, сохнущую под ногтями. Его и Эммы. Ненависть и любовь, запертые вместе на моей коже.

— После кошмаров хуже, — признаюсь я в конце концов. — Или, когда слишком тихо.

— Почему тихо?

Я думаю об этом, потому что он ждёт настоящих ответов, а не удобных. Я усвоил это с этим человеком.

— Когда всё было плохо… — Моё горло слегка сжимается. — Я всегда знал, что мне нужно делать дальше. Выжить. Защитить кого-то. Солгать. Сбежать. Что угодно. — Я смотрю на дождь. — Теперь я просыпаюсь по утрам, варится кофе, Эмма читает на диване, а океан за окнами, и ничего ужасного не происходит.

Доктор Мерсер молчит.

— И это должно быть приятно, — мягко говорю я. — Но иногда это просто вызывает у меня тревогу.

— Почему?

Мои пальцы сжимаются вместе. — Потому что я продолжаю ждать, что что-то разрушит это. Когда я в последний раз позволил себе быть с ней, всё развалилось, и это чуть не убило нас обоих.

Слова тяжело ложатся между нами.

Доктор Мерсер откидывается на спинку стула, изучая меня с тем же спокойствием, которое медленно становится для меня знакомым. — Ты потратил годы на то, чтобы тренировать свою нервную систему

Я тихо смеюсь, но в этом нет ничего смешного. — Это мрачно.

— Это временно.

— У меня всё ещё бывают эпизоды дереализации. Я иногда диссоциирую, — тихо признаюсь я. — Обычно в толпе. Или в ресторанах. — Я тру челюсть. — Иногда Эмма замечает это раньше меня.

— И что она делает?

Напряжение в плечах немного отпускает при мысли о ней. — Она прикасается ко мне. Просто маленькие вещи. Моя рука. Моя шея. Она продолжает говорить, пока я не возвращаюсь.

Доктор Мерсер медленно кивает. — Звучит как заземление. Помогает и то, что она тоже терапевт.

— Ага. Женщина, с которой она владеет бизнесом, помогает ей со многими её собственными травмами.

— Ты упоминал по телефону, что думал о встрече с семьёй?

У меня скручивает живот. — Ага.

— И как это ощущается?

— Ужасно.

Он ждёт.

Я засовываю руку в волосы достаточно сильно, чтобы потянуть пряди. — Они видели всё в интернете до того, как выяснилась правда. И даже после… — Я слабо смеюсь. — Как мне, блядь, сидеть напротив матери после всего этого? Я… убивал людей.

— Думаешь, они будут видеть тебя иначе?

— Я знаю, что будут.

— Правда?

Вопрос бьёт сильнее, чем я ожидаю. Я снова наклоняюсь вперёд, предплечья на бёдрах. — Я… я не знаю, кто я, когда не выживаю, — признаюсь я наконец. Признание оставляет меня странно пустым.

Доктор Мерсер тихо смотрит на меня мгновение, прежде чем ответить. — Ты учишься, Джуд.

К тому времени, как я покидаю кабинет час спустя, дождь смягчился до тумана, стелющегося вдоль побережья Орегона. Мой мотоцикл ждёт у обочины, чёрная краска всё ещё влажная от погоды. Я купил его практически сразу, как только смог, жаждая свободы, которую он даёт. Когда я на нём, мне лучше. Эмма всё ещё немного нервничает из-за езды, но я когда-нибудь посажу её.

Я надеваю шлем и перекидываю ногу через байк. Прежде чем повернуть ключ, я смотрю на горы, обрамляющие город. Я свободный человек теперь. По-настоящему.

Меня оправдали по всем обвинениям. Влада и Хенрика арестовали, а Нолан стал мёртвым козлом отпущения, которого все искали, взяв на себя вину за большинство убийств, которые я на самом деле совершил. Торговая империя Влада рухнула, и бесчисленные женщины и девушки были вытащены из этого кошмара живыми.

Рэйф говорил мне больше одного раза, что всегда может похитить Влада и Хенрика, отвезти их обратно в свой домик в России и позволить мне закончить работу самому.

Я был соблазнён.

Блядь, я был соблазнён.

Но впервые в жизни я не хочу продолжать оглядываться назад. Я хочу смотреть вперёд. Рэйф — безумный ублюдок, который убивает так же небрежно, как большинство людей пьют кофе. Это его жизнь. Не моя.

По крайней мере, не теперь.

Так что то, что они сели пожизненно, для меня достаточно. Правда в том, что всё ещё есть моменты, когда я чувствую, как тот старый голод шевелится под кожей. Иногда я ловлю себя на жажде насилия и ненавижу, как знакомо это чувствуется. Я не знаю, почему оно всё ещё здесь, и я знаю, насколько это пиздецово звучит. Доктор Мерсер, вероятно, устроил бы фурор, если бы я когда-нибудь признался в этом вслух.

Но некоторые вещи легче рассказывать Эмме.

Она знает те части меня, которые я скрываю от остального мира. Уродливые, повреждённые и тёмные части. Те части, с которыми я всё ещё пытаюсь примириться. Я показал ей каждую тень, которую ношу, и она никогда не вздрагивает.

Она просто берёт меня за руку и любит меня, несмотря ни на что.

Окна над раковиной приоткрыты достаточно, чтобы океанский воздух проникал в домик. Где-то снаружи чайки кричат над береговой линией, пока последние следы дневного света медленно тают в глубокой синеве на горизонте. Весна наконец вернулась на побережье Орегона, неся запах влажного кедра и соли через дом.

Я сижу скрестив ноги на полу перед диваном с гитарой на бедре, рассеянно перебирая струны, пока листы бумаги разбросаны вокруг меня. Некоторые скомканы. На других слова вычеркнуты так агрессивно, что ручка почти порвала бумагу. Приятно снова вкладывать эмоции во что-то хорошее.

Эмма идёт босиком в гостиную в одной из моих толстовок и мягких шортах для сна, её волосы всё ещё слегка влажные после душа. Мой взгляд инстинктивно поднимается к ней в ту секунду, когда она появляется. Теперь это происходит всегда. Будто часть моего мозга всё ещё не может до конца осознать, что мы снова вместе и что нет никакой угрозы, поджидающей снаружи.

Её глаза скользят по бумагам, разбросанным по полу, прежде чем остановиться на мне с милым любопытством. — Ты смотришь на одну и ту же страницу уже десять минут.

Я тихо фыркаю через нос. — Это бесит меня.

Это вызывает у неё маленький смех, когда она направляется к кухонной стойке. Я опускаю взгляд обратно на блокнот, лежащий на колене, пальцы рассеянно касаются струн, пока тёплый свет мягко разливается по домику. Это место теперь чувствуется иначе. Менее преследуемым, чем раньше, когда я был здесь.

Нова потягивается рядом, её лапа давит мне в бок достаточно сильно, чтобы я сдвинулся. Первую неделю после возвращения Нова спала между нами в кровати. Они так скучали друг по другу. И миссис Кент периодически заходит проведать нас.

Я делаю паузу и чешу Нову за пушистым ухом, её чёрная шерсть мягкая и чистая. Маленький вздох вырывается из меня от нормальности этого.

Некоторые ночи всё ещё плохие.

Бывают ночи, когда я просыпаюсь, задыхаясь от паники, с потом на коже, пока Москва поднимается по горлу вспышками крови, дыма и голоса Алексея, блядь. Ночи, когда Эмма должна держать моё лицо между рук, пока я пытаюсь вспомнить, где я.

И однажды, несколько недель назад, я проснулся, рыдая так сильно, что не мог дышать. Я до сих пор помню, как Эмма притянула меня к своей груди без колебаний, пальцы скользили по моим волосам, пока она тихо шептала что-то у моего виска, пока моё тело не перестало трястись.

«Ты дома. Ты в безопасности. Я держу тебя».

Никто никогда не любил меня так нежно. И я ненавижу признавать, что начал верить, что такой любви не существует. Но она напомнила мне, каково это — найти человека, с которым тебе суждено быть.

— О чём песня? — мягко спрашивает она с кухни.

Я оглядываюсь через плечо.

Она прислонилась к стойке, глядя на меня, пока пар поднимается от её любимой

Я пожимаю плечами. — Ещё разбираюсь.

— Это ложь.

Улыбка трогает уголок моего рта на мгновение. Эмма слишком хорошо меня знает. Я снова смотрю на гитару, пальцы находят другой аккорд. — Я много говорил с группой.

Её выражение сразу смягчается. — Да?

— Финник думает, что нам стоит сделать что-то этим летом. — Я смотрю на океан за окнами. — Не гастроли или что-то в этом роде. Ничего масштабного. — Мой большой палец медленно скользит по одной из струн. — Может быть, одно мероприятие, чтобы посмотреть на реакцию людей.

Эмма молчит, позволяя мне продолжать в своём темпе.

— Эхос сказала, что присоединится к нам. — Я мягко выдыхаю. — В Портленде есть организация, которая помогает творческим людям оплачивать жильё во время учёбы. Музыка, актёрское мастерство, танцы, всё такое. — Я сглатываю раз. — Я подумал, что мы могли бы собрать для них деньги.

— У тебя бы отлично получилось, — тихо говорит она. — И… Эхос? Ты серьёзно? У неё голос настоящей сирены.

Я киваю, снова глядя на неё, и вижу, что она уже смотрит на меня.

Этот взгляд снова.

Тот, который говорит, что она всё ещё видит меня, любит меня, хочет меня. Даже после всего.

Эмма на мгновение исчезает в коридоре, прежде чем вернуться с тарелкой. Запах шоколада, масла и тёплого хлеба достигает меня.

Мои брови приподнимаются. — Это круассаны с шоколадом? — спрашиваю я, моё сердце сжимается. Я вдруг вспоминаю, как до Москвы она приготовила их для меня, когда я ещё боролся.

— Я почти сожгла первую партию.

— Ты всё равно лучше меня, — усмехаюсь я про себя, вспоминая, как наша забавная перепалка возвращается. Это занимает время, так как она тоже стала другим человеком через это. Но это происходит. И иногда это похоже на то время, когда мы впервые влюбились.

Она тихо фыркает, направляясь ко мне, прежде чем осторожно опуститься рядом на пол. Даже сейчас, месяцы спустя, она всё ещё бережёт свой бок, когда двигается слишком быстро.

Мой взгляд автоматически падает туда, и она замечает.

— Теперь болит только иногда, — мягко говорит она. Она ставит тарелку, прежде чем потянуться к моему лицу, кончики пальцев касаются щетины на моей челюсти.

Я прижимаюсь к её прикосновению, и её выражение тает. Затем она берёт один из листов с текстом, лежащих у моего колена.

Я напрягаюсь. — Не суди слишком строго, — бормочу я.

— Никогда.

Её глаза медленно движутся по странице, пока тишина снова окутывает нас, заполненная только далёкими океанскими волнами и внезапным чиханием Новы. Я улыбаюсь простоте этого вечера. Я больше не боюсь получить сообщение, которое разрушит всё. Или человека, который избивает меня почти до смерти жестокими словами.

Затем дыхание Эммы перехватывает, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть её глаза, наполнившиеся слезами.

— Тебе нравится? — тихо спрашиваю я.

Она кивает, сжимая губы, будто пытается не заплакать. — Я в восторге. Как она называется?

Я колеблюсь мгновение. — «Падающая звезда».

Она закусывает губу, наклоняя голову. — Это красиво, Джуд.

Эмоция нарастает в груди. Прежде чем я успеваю ответить, мой телефон вибрирует на полу рядом. Я тянусь к нему и вижу сообщение от сестры, светящееся на экране.

Ванесса:

Завтра утром еду из Портленда. Мама уже плачет, лол. Папа притворяется, что спокоен, но это абсолютно не так. Я не могу дождаться, чтобы снова увидеть тебя.

Моё горло сжимается.

Эмма внимательно наблюдает за моим выражением. — Что случилось?

На секунду я просто смотрю на сообщение. Три месяца назад я искренне верил, что умру в Москве. А теперь моя сестра завтра утром едет по побережью, чтобы увидеть меня. Жизнь странная.

Она прекрасная, ужасающая, хрупкая… но прекрасная.

Пальцы Эммы мягко скользят между моими.

Я сжимаю её руку раз, прежде чем мягко выдохнуть. — Думаю, я готов, — шепчу я.

Она наклоняется, чтобы поцеловать меня, её мягкие губы пахнут шоколадом. — Я знаю, что готов.

Пляжный дом моих родителей возвышается перед нами в угасающем свете весенних сумерек, обрамлённый высокими вечнозелёными деревьями, которые качаются на океанском ветру. Тёплые гирлянды светятся вдоль крыльца золотыми нитями. Это красиво.

Вид заставляет меня крепче сжать руль на секунду, прежде чем я выключаю Ауди. Тишина оседает в машине. Я собирался продать эту машину, учитывая, что у меня, блядь, была передозировка в ней. Но я просто не могу заставить себя избавиться от этой чёртовой штуки.

Рядом Эмма тихо наблюдает. Её рука мягко ложится поверх моей. — Тебе не нужно делать это идеально, — мягко говорит она.

Слабый вздох вырывается из меня, когда я смотрю сквозь лобовое стекло на дом. — Это неприятно, учитывая, что я сейчас в секундах от того, чтобы меня вырвало.

Уголок её рта слегка приподнимается, прежде чем она наклоняется через центральную консоль и целует меня в щёку. — Ты в порядке, — шепчет она.

Я киваю, но мои пальцы всё ещё нервно сжимаются на бедре, прежде чем я наконец заставляю себя открыть дверь. Эмма идёт рядом по каменной дорожке к крыльцу, пока мой пульс бьётся сильнее с каждым шагом. Потому что внезапно я думаю только о том моменте, когда они посмотрят на меня и действительно увидят меня снова.

Не версию с обложек журналов или искажённую версию из интернета во время суда.

Меня.

Сына, который исчез в зависимости, насилии, крови и плене так полностью, что даже он перестал узнавать себя.

— Они уже знают, — мягко говорит Эмма, читая мои мысли с точностью. — И они всё равно любят тебя.

Это почти делает хуже. Когда мы впервые вернулись в Сисайд, я не хотел видеть свою семью, пока не получу помощь. Рэйф был очень настойчив, чтобы я пошёл на терапию, этот безумный ублюдок. Так что Эмма приехала сюда и всё объяснила моим родителям. Рассказала им о том, через что я прошёл. Всё.

Огни внутри дома тепло светятся сквозь огромные передние окна, когда мы достигаем ступенек крыльца. Я уже вижу движение глубже в гостиной.

Затем входная дверь распахивается, и появляется моя мать. Рейчел Грейвз стоит застывшая в дверном проёме, её длинные чёрные волосы падают на одно плечо, голубые глаза впиваются в мои с такой интенсивностью, что физически больно выдерживать её взгляд. Она выглядит красивой, такой же, какой была всегда, но в её выражении горе. Блядь, я причинил столько вреда этой удивительной женщине.

Я ненавижу себя.

Её рука летит ко рту, а за ней появляется Ванесса, её собственные голубые глаза уже наполняются слезами. Затем мой отец появляется за ними обоими, более широкий и устойчивый, его ореховые глаза полностью сосредоточены на мне.

Сначала

И я клянусь на одну ужасную секунду, мне снова семнадцать, я стою перед людьми, которых люблю, в ужасе, что они наконец осознают, что что-то внутри меня фундаментально неправильно.

Затем моя мать ломается. — О, милый, — дрожаще шепчет она.

Звук её голоса уничтожает меня мгновенно.

Она пересекает крыльцо так быстро, что я едва успеваю среагировать, прежде чем её руки обхватывают меня, притягивая крепко, пока рыдание вырывается из её груди. Её руки сжимают заднюю часть моей куртки.

И вдруг я тоже не могу дышать. — Привет, мам, — выдавливаю я слабо, мой голос ломается.

Её пальцы скользят в мои волосы так же, как когда я был младше и болен, или напуган, или убит горем из-за чего-то маленького. — О боже, — тихо плачет она у моего плеча. — Ты дома. Ты наконец дома. Мой милый мальчик.

Слова делают моё сердце тяжёлым. Я дрожаще киваю ей, потому что физически не могу выдавить слова сквозь давление в горле.

Ванесса обхватывает нас обоих, открыто плача, даже не пытаясь держаться, и внезапно мы трое переплетены под светом крыльца, пока океанский ветер мягко развевает наши волосы.

— Ты напугал меня до усрачки, — разбито шепчет Ванесса, отстраняясь достаточно, чтобы схватить моё лицо обеими руками.

Слабый смех вырывается из меня сквозь слёзы. — Прости.

— Нет, — плачет она сильнее. — Не извиняйся за то, что пережил это, Джуд. Я так, блядь, счастлива, что не потеряла ещё одного брата.

Я резко отвожу взгляд, дрожащей рукой проводя по лицу, пока моя грудь неровно вздымается под курткой. Часть меня всё ещё ожидает отвращения после всего. Вместо этого моя семья смотрит на меня так, будто они почти потеряли меня.

Затем мой отец выступает вперёд. Аларик Грейвз всегда нёс в себе эту восхитительную устойчивость. Даже когда я рос, он был тем человеком, который делал хаос управляемым, просто входя в комнату. Я провёл большую часть жизни, желая быть похожим на него, никогда по-настоящему не признавая этого вслух. Сейчас его глаза сияют, когда он смотрит на меня. Затем он притягивает меня в свои объятия, не говоря ни слова. И почему-то это наконец ломает то, что осталось от моего контроля.

Потому что мой отец всегда олицетворял для меня силу, и теперь его руки крепко обхватывают меня, пока я разбиваюсь о него.

— Я держу тебя, — тихо говорит он у моего уха.

И рыдание, которое вырывается из меня после, чувствуется так, будто оно может расколоть мои рёбра. Годы горя, ужаса и стыда вырываются из меня. — Прости, — выдавливаю я в его плечо. — Мне так, блядь, жаль.

Мой отец отстраняется, чтобы посмотреть мне прямо в глаза, его выражение болезненно сжимается. — За что? — тихо спрашивает он. Его челюсть сжимается. — Ничто из этого не было твоей виной, Джуд. Я… я просто так счастлив, что не потерял ещё одного сына.

Я не могу ответить, потому что вина всё ещё живёт так глубоко во мне, что кажется вшитой прямо в мои кости. Как я смел рисковать своей жизнью, когда жизнь моего младшего брата была украдена? Я не могу поверить, сколько раз пытался убить себя, зная, какой ущерб причинил бы своей семье.

Моя мать тянется к моей руке, слёзы продолжают течь по её щекам. — Мы так гордимся тобой, — дрожаще шепчет она. — Ты понимаешь меня? Гордимся тобой.

Ванесса быстро кивает рядом.

— И ты остался чистым, — тихо добавляет мой отец, эмоция тоже огрубляет его голос. — После всего, что они с тобой сделали. — Его глаза уверенно держат мои. — Это потребовало силы, сын.

Слова попадают в ту печальную, сломанную часть меня, потому что Нолан потратил годы, убеждая меня, что я слаб. Затем Алексей.

Эмма остаётся тихо у края крыльца на протяжении всего этого, давая нам пространство. Когда мой взгляд наконец снова находит её, она уже смотрит на меня, её собственные глаза влажные. Будто она знала с самого начала, что этот момент вернёт мне что-то, что, как я думал, потеряно навсегда.

Но стоя с моей семьёй сейчас, я чувствую, как напряжение в груди ослабевает. Думаю, это осознание того, что мне наконец позволено вернуться домой.

Глава 44

ЭММА ИСТОН

Странная вещь в мире после долгого периода мучений — это то, что он кажется странным. Неделями после того, как всё закончилось, я продолжала ждать, что мир снова рухнет. Ещё один телефонный звонок. Ещё один кошмар, выползающий из темноты, чтобы утащить нас обратно в режим выживания. Даже сейчас, месяцы спустя, всё ещё бывают моменты, когда мой пульс неожиданно учащается, если Джуд слишком долго не возвращается откуда-то или если на моём телефоне вспыхивает незнакомый номер.

Но эти моменты становятся всё меньше, заглушаемые обычными вещами. Вещами, которых у нас почти никогда не было.

Как поход в продуктовый.

Джуд стоит у тележки под люминесцентным светом с буханкой закваски под одной татуированной рукой, споря со мной о соусе для пасты. Его тёмные волосы небрежно падают в ореховые глаза, пока он подозрительно щурится на этикетки ингредиентов. — Этот должен быть вкуснее.

— На вкус он буквально такой же.

— Абсолютно нет.

Я смеюсь, всё равно протягивая руку за банкой, и уголок его рта дёргается вверх в мгновенной победе, прежде чем он наклоняется, чтобы быстро поцеловать меня. Мы как обычная пара, покупающая продукты в четверг вечером.

— Эта органическая херня будет лучшим, что ты когда-либо пробовала, — говорит он с усмешкой.

Я закатываю глаза. — Джуд, ты годами вводил наркотики в свои вены.

— Тем более нет причин заботиться сейчас, да? — Он игриво толкает меня, пока мы продолжаем путь.

Нормально.

Мы становимся нормальными. И это самая прекрасная вещь, которая когда-либо случалась с нами.

В другие ночи я сижу, скрестив ноги на кухонной стойке в домике, пока Джуд готовит без футболки в спортивных штанах, татуировки перекатываются по его спине и плечам, когда он двигается у плиты, тихо напевая под песню, играющую из колонки у раковины.

Это почти как раньше.

Когда мы были молоды и безнадёжно влюблены друг в друга. За исключением того, что теперь в нём есть что-то более тихое. Парень, в которого я влюбилась, всё ещё там, но, когда он смеётся, это не так громко. Когда ему грустно, это многократно усиливается. Когда он злится, я даю ему пространство.

Наблюдать за этим одновременно красиво и разрушительно. Из-за насилия, которое он пережил годами, он стал более общительным. Теперь в нём всегда есть эта осторожность, будто ему нужно слышать, что я

Сегодня он напевает под нос, помешивая пасту, и когда он замечает, что я улыбаюсь ему со стойки, он усмехается. — Ты пускаешь слюни на еду? Или на меня?

Я фыркаю. — Очевидно, на тебя. Ты без футболки и поёшь MGK, готовя мне ужин, — отвечаю я. — Ты создал эту ситуацию.

Его смех наполняет кухню, хотя он тише, чем раньше. Я скучала по этому звуку. Даже если он немного другой, я буду любить и лелеять его вечно.

Нова поднимает свою огромную чёрную голову с коврика у раздвижных дверей при этом звуке, хвост лениво стучит по паркету, прежде чем она подходит к Джуду, надеясь найти упавшую еду. Он рассеянно чешет её за ушами, всё ещё тихо напевая, и я клянусь, что что-то внутри меня заживает немного больше каждый раз, когда я вижу, каким добрым он всё ещё остаётся, даже после всего.

Песня заканчивается, и на несколько тихих секунд единственный звук на кухне — нежное шипение чеснока на сковороде и далёкий шум волн за окнами. Затем начинается другая песня, и вступительные ноты бьют по мне мгновенно.

Джуд замирает в тот же момент, что и я.

«Right Here» — Lil Peep.

Нашапесня.

Та, что каким-то образом сопровождала нас через каждую версию нас самих, через первую любовь и разбитое сердце, через годы разлуки и невозможный путь, который привёл нас обратно сюда.

Мгновение никто из нас не двигается. Затем Джуд медленно поворачивается ко мне, и выражение его лица крадёт каждую связную мысль из моей головы, потому что я вижу там всё. Каждую позднюю ночную поездку. Каждый поцелуй. Каждое обещание. Каждое воспоминание, которое мы почти потеряли во тьме. Каждую версию нас, которая выжила достаточно долго, чтобы снова найти друг друга.

Улыбка расплывается по моему лицу.

Не говоря ни слова, Джуд ставит деревянную ложку на стойку и пересекает кухню ко мне. Я тихо смеюсь, когда его руки обхватывают мою талию и притягивают к себе.

— Что ты делаешь? — шепчу я.

Его ответ — ещё одна улыбка.

Музыка нарастает вокруг нас, пока золотой свет заката льётся через окна за ним, а затем он целует меня. Когда он наконец отстраняется, это лишь настолько, чтобы прижаться лбом к моему.

Затем он начинает петь. Это достаточно громко, чтобы вибрировать сквозь моё тело, успокаивая меня так же, как всегда делал, когда я тревожилась.

Это только для меня.

Знакомые слова касаются моих губ между поцелуями, его голос низкий, тёплый и нежный, и мурашки бегут по моей коже. Мои глаза сразу начинают слезиться, потому что мне было так страшно, что у нас никогда этого не будет. Наша история любви не закончилась трагедией.

Джуд улыбается, когда замечает слёзы, собирающиеся в моих глазах.

— Эй, — мягко шепчет он.

Я качаю головой, смеясь сквозь эмоции, застрявшие в горле. — Я просто люблю тебя.

Взгляд, который появляется на его лице, заставляет меня плакать.

Его руки крепче сжимаются вокруг моей талии, прежде чем он целует меня снова, и пока наша песня плывёт по дому вокруг нас, я понимаю, что воспоминания о нашем пути больше не болят.

Позже той ночью мы оказываемся переплетёнными под одеялами, пока снаружи льёт дождь. Нова забирается на кровать на середине ночи и втискивается прямо между нами. Джуд сонно стонет, когда она пинает его в рёбра.

— Она буквально как лошадь.

Нова игнорирует его, облизывая его челюсть, прежде чем свернуться у его груди.

Я смеюсь в темноте, пока Джуд обнимает одной рукой нас обеих. И иногда, в такие моменты, я тихо изучаю его, пока он спит рядом. Заживший шрам у плеча. Синяки и кровь давно исчезли. Истощение больше не преследует его красивое лицо.

Всё ещё бывают ночи, когда он внезапно просыпается от кошмаров с паникой, глаза расфокусированные и далёкие, пока его тело помнит то, о чём его разум хотел бы забыть. Но теперь он позволяет мне держать его через это, вместо того чтобы полностью исчезать в себе. И когда мои собственные кошмары вытаскивают меня из сна, дрожащую и задыхающуюся рядом с ним, он прижимает меня к своей груди и тихо напевает. Он будет делать это, пока моё лекарство от тревоги не начнёт вытаскивать меня из паники.

Как в старые времена.

Однажды ночью, рассеянно проводя пальцами по шрамам на его рёбрах под тусклым светом спальни, я тихо спрашиваю его, почему он перестал курить траву или пить алкоголь.

Джуд лежит рядом, глядя в потолок долгое мгновение, прежде чем ответить. — Потому что я провёл большую часть своей жизни, пытаясь не помнить это, — мягко говорит он. — А теперь я хочу.

Честность в его голосе заставляет моё сердце биться чаще.

Он поворачивает голову после, ореховые глаза встречаются с моими в темноте. — Я потратил годы, будучи под кайфом достаточно, чтобы ничего не чувствовать. — Его пальцы медленно перебирают мои тёмные волосы, рассыпавшиеся по его груди. — Я больше не хочу пропускать свою жизнь, Эм.

Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду, потому что мы почти потеряли это. Мы почти потеряли друг друга.

Иногда я слабо улыбаюсь, когда ловлю своё отражение. На ту слегка более жёсткую версию себя, смотрящую из зеркал и окон. Я действительно отличаюсь от той девушки, которая когда-то ворвалась в жизнь Джуда Грейвза.

Но и он тоже.

И каким-то образом мы всё равно снова нашли друг друга.

Сегодня вечером океанский воздух прохладен на моей коже, когда мы с Джудом сидим вместе в конце пристани его родителей под небом, усеянным звёздами. Они ушли на свой еженедельный свидание. Его гитара лежит на коленях, он тихо играет рядом, пальцы перебирают мягкие аккорды, которые разлетаются по тёмной воде вокруг нас.

Я откидываюсь на руки, вдыхая солёный воздух, глядя на него под бледным светом луны.

— Знаешь, — тихо говорю я, — в первую ночь, когда мы сидели здесь вместе, я думала, что ты разрушишь мою жизнь.

Джуд фыркает, не отрываясь от гитары. — Справедливая оценка, честно.

— Ты был таким милым.

— А сейчас нет?

— Конечно, милый, — говорю я с усмешкой. — Даже больше.

Он смотрит на меня, смеясь. И на мгновение он выглядит точно так же. Семнадцатилетним мальчиком, которого я встретила той ночью.

Боже… он красив.

— Ты нервничаешь из-за завтрашнего интервью? — тихо спрашиваю я.

Гитара слегка замедляется под его пальцами. Завтра он впервые вернётся в центр внимания публично после окончания

Но Джуд просто мягко качает головой. — Нет, — честно говорит он. — Я в порядке.

Лунный свет мягко ложится на его черты, когда он говорит это, и в груди сжимается от любви. Он осторожно откладывает гитару после, затем тянется ко мне, пальцы скользят вокруг моей талии, притягивая меня к себе на колени.

— Небо сегодня красивое, — шепчет он. — Раньше мне становилось так грустно, глядя на него, потому что оно напоминало мне о тебе. И о всех летних ночах, которые мы провели вместе, любуясь им.

— Я любила смотреть на него по той же причине, — отвечаю я шёпотом.

Что-то уязвимое мелькает на его лице, прежде чем его взгляд отводится от моего, будто он пытается собраться. Затем он снова смотрит на меня, и вдруг он кажется нервным. Его большой палец медленно гладит мою талию. — Я продолжаю думать о том, как мы теперь отличаемся.

Океан тихо бьётся внизу, пока я смотрю, как он тяжело сглатывает, его ореховые глаза отражают разбитый лунный свет.

— Я знаю, что я не тот человек, которым был раньше, — тихо признаётся он. — Иногда я чувствую это во всём. В том, как я думаю, реагирую на вещи и даже в том, как люблю тебя. — Слабый смех вырывается из него. — Кажется, теперь я люблю тебя даже хуже.

Я улыбаюсь сквозь внезапную боль, собирающуюся за глазами. — Хуже?

— Более интенсивно, — мягко поправляет он. — Как будто если с тобой снова что-то случится, я сойду с ума.

Эмоция сжимает его горло, прежде чем он продолжает.

— И ты тоже изменилась, — мягко говорит он, протягивая руку, чтобы убрать пряди тёмных волос за моё ухо. — Ты стала сильнее. Спокойнее в некоторых вещах и печальнее в других. — Его пальцы задерживаются у моей скулы. — Но, Эмма… клянусь богом, я никогда не любил тебя больше, чем сейчас. И я… должен сказать, мне очень нравится версия тебя, которая открыто говорит «блядь».

Я должна закусить щёку изнутри, чтобы не заплакать.

Он дрожаще выдыхает, прежде чем продолжить, тише теперь. — Я думаю, мы всегда будем нести части этого с собой. Может быть, всегда будут кошмары. Может быть, всегда будут шрамы. — Его взгляд отчаянно ищет мой. — Но я проведу остаток своей жизни, любя каждую версию тебя, которая существует после этого. Каждую будущую часть, с которой я ещё даже не встретился.

Слеза скатывается по моей щеке.

Выражение Джуда ломается в тот момент, когда он видит это. — Я буду защищать тебя до последнего вздоха, — страстно шепчет он. — Я буду любить тебя до конца своих дней, Эмма. Ничто из того, что случилось с нами, никогда не изменит этого.

Моё сердце слишком велико для груди.

А затем его рука осторожно скользит в карман толстовки. На мгновение мой мозг даже не осознаёт, что происходит. Не до тех пор, пока я не вижу маленькую чёрную бархатную коробочку в его руках.

Моё дыхание перехватывает.

Джуд издаёт нервный смех. — Ладно, теперь мне страшно.

Я смотрю на него в полном шоке, пока океанский ветер мягко развевает наши волосы. — Ты шутишь, — шепчу я.

— Нет. — Его голос слегка срывается. — Нет, детка. Я серьёзно. — Он осторожно двигается подо мной.

Моя челюсть отвисает, когда я смотрю на эту маленькую коробочку.

— У меня была целая речь, — говорит он с очередным задыхающимся смехом, нервно потирая затылок. — Но теперь я смотрю на тебя и едва могу думать.

Я открыто плачу.

Джуд открывает коробочку с кольцом дрожащими пальцами. И внутри лежит самое красивое кольцо, которое я когда-либо видела. Деликатные золотые ветви обвивают кольцо, как переплетённые кусочки природы, удерживая крупный бледный овальный бриллиант, который ловит лунный свет, как захваченный звёздный свет. Крошечные тёмные камни вставлены по бокам, как фрагменты ночного неба. Оно почти напоминает мне ночь, когда мы встретились.

Оно кажется драгоценным и диким.

Как мы.

— Я сделал это для тебя, — мягко говорит Джуд. — Я так много раз смотрел в ночное небо, когда был в плохом месте. Я думал о тебе и о том, что ты где-то там, существуешь под той же луной. Тем же небом.

Я смеюсь сквозь слёзы, яростно вытирая их со щёк.

Его глаза тоже влажные, когда он смотрит на меня.

— Ты спасла мою жизнь задолго до Москвы, — шепчет он. — Ты любила меня, когда я ненавидел себя. Ты осталась, когда я давал тебе все причины уйти. — Его голос дрожит сильнее. — Воспоминание о том, каково это — любить тебя… оно удержало меня здесь.

Я тяжело сглатываю, боль мелькает в его выражении и в моём.

— И даже увидев худшие части меня, — продолжает он. — Самые уродливые, блядь, части… ты всё равно смотришь на меня так, будто я достоин любви.

— Ты достоин, — сразу выдавливаю я.

Эмоция шока мелькает на его лице всего на секунду. Затем он улыбается. — Эмма Истон, — мягко говорит он, — ты выйдешь за меня и позволишь мне любить тебя до конца наших дней?

На мгновение я могу только смотреть на него.

Воспоминания одно за другим проходят через меня так быстро, что я едва могу отделить одно от другого. Первый раз, когда он сказал, что любит меня. Ночи, которые мы провели в объятиях, говоря о будущем, будто это было само собой разумеющимся. Опустошение от того, как всё разваливается. Невыносимое горе от потери его. Бесконечные вопросы. Бесконечные поиски.

Отчаянная надежда, которая отказывалась умирать, даже когда каждая логическая часть меня умоляла её.

Я помню Москву, кровь и настоящий страх. Я помню больничные огни и звук голоса Джуда, ломающегося, когда он умолял меня очнуться, будто сила воли могла удержать меня от ускользания от него навсегда.

И сквозь всё это, сквозь каждое разбитое сердце и каждое прощание и каждую невозможную вещь, которая пыталась уничтожить нас, всегда была эта невидимая нить, тянущаяся между нами, притягивающая нас обратно друг к другу, независимо от того, как далеко мы разошлись.

Мы должны были потерять это.

Было сто моментов, когда наша история должна была закончиться. Сто возможностей для трагедии победить. Где-то между зависимостью, насилием, горем и годами, проведёнными в вере, что мы никогда не найдём путь друг к другу, мы должны были стать не более чем красивым, ужасным воспоминанием.

Но мы не стали.

Каким-то образом, вопреки всему, что было против нас, он выжил в том, что было бы невозможно для большинства людей. Рыдание застревает

Я внезапно вижу это так ясно, что почти больно. Утра рядом с ним в доме, наполненном смехом. Старение вместе, пока тёмные волосы, которые я так люблю, не становятся серебряными. Десятилетия обычных мгновений, которые когда-то казались совершенно невозможными, теперь простираются перед нами. Так долго всё, чего я хотела, — это больше времени.

Ещё один день. Ещё один час. Ещё одно сообщение. Ещё один шанс.

И теперь он предлагает мне остаток своей жизни.

Моё звание расплывается от слёз, когда я снова смотрю на него, на мужчину, которого почти потеряла, на человека, который владел каждой частью моего сердца годами. Мой дом, моё будущее, абсолютная любовь всей моей жизни. И вдруг сказать «да» становится так же естественно, как дышать.

— Да, — рыдаю я. — Да, Джуд. Конечно.

Облегчённый звук, который вырывается из него, похож на смех и рыдание. Он надевает кольцо на мою дрожащую руку, прежде чем притягивает меня к себе. Затем он целует меня, отчаянно и глубоко.

Я таю в этом, пальцы путаются в его волосах, пока его руки крепко обхватывают мою талию под звёздами. Кольцо сверкает на его плече, когда я касаюсь его, и реальность этого посылает ещё одну волну эмоций через меня. Он осторожно укладывает меня на спину на пристани, нависая надо мной под бесконечным лунным светом, пока океан тихо шумит вокруг.

Его губы с любовью двигаются по моим, и я уже впиваюсь ногтями ему в спину, покусывая его нижнюю губу. — Хочешь зайти внутрь? — спрашивает он, останавливаясь.

Я улыбаюсь ему. — Нет. Здесь идеально.

Он целует меня снова, улыбаясь в мои губы. Моё платье задирается выше бёдер, и он отодвигает мои трусики в сторону. Его пальцы находят меня уже готовой для него, и звук, который он издаёт, посылает дрожь по мне. Два пальца входят в меня, и моя спина выгибается от досок пристани.

Его глаза — ореховые омуты в лунном свете. Интимность того, что он смотрит на меня, пока его пальцы внутри меня, почти невыносима. Это слишком много и недостаточно, заставляя моё сердце биться быстрее, а горло сжиматься, а бёдра двигаться в поисках большего.

— Вот так, — шепчет он. Его пальцы загибаются в конце каждого движения, по территории, которую он исследовал много лет назад и никогда не забывал. — Дай мне услышать тебя.

Я уже за пределами слов, всхлипывая в его рот.

— Ты понятия не имеешь. — Его губы касаются моего уха. — Не имеешь понятия, сколько ночей я думал об этом. О тебе. О том, как ты… — Его голос ломается на последнем слове, когда мои внутренние мышцы сжимаются вокруг его пальцев.

— Джуд. — Его имя вырывается из меня. — Пожалуйста.

— Пожалуйста, что?

— Больше. Мне нужно… — Мои бёдра катятся навстречу его руке, безумные теперь, преследуя то, что нарастает.

— Да?

Я киваю, задыхаясь, мои пальцы в его волосах, бёдра дрожат вокруг его запястья. Давление нарастает, тысяча точек ощущения, все тянутся к одному неизбежному центру. Его имя срывается с моих губ снова и снова. Его пальцы никогда не останавливаются, не колеблются, поднимая меня выше, пока я не—

Я разбиваюсь. Оргазм прокатывается через меня пульсациями, каждая сильнее предыдущей. Моё тело выгибается от пристани, и я слышу, как я кричу. Он проводит меня через это, пальцы смягчаются, когда я прихожу в себя, и когда я наконец открываю глаза, он смотрит на меня с усмешкой.

— Хорошая девочка, — выдыхает он.

До того, как я успеваю ответить, он поднимает руку от моих бёдер, поднося пальцы ко рту. Его губы приоткрываются. Его язык проходит по длине его безымянного пальца, затем среднего.

Я поднимаюсь и целую его. Мои руки возятся между нами, находят его ремень, пуговицу штанов, молнию. Он помогает мне стянуть ткань с его бёдер.

Его лоб падает на моё плечо, когда он входит в меня со стоном. Мои ноги обхватывают его талию, лодыжки скрещены у его поясницы, и он погружается глубже. Темп, который он задаёт, медленный и намеренный, и слова покидают нас обоих, пока он занимается со мной любовью на этой пристани, где всё началось.

Где мы встретились. Где мы влюбились. Обручились.

Мы наконец получили наш второй шанс на счастливый конец, и мы не позволим ему ускользнуть на этот раз. Я смотрю на небо на мгновение над его плечом, любуясь луной и звёздами, заставляя это воспоминание закрепиться. Я никогда не хочу забывать эту ночь, пока жива. Мои руки крепче обхватывают его, чувствуя каждое движение, слушая каждый звук. Я настолько присутствую в этом, что это почти переполняет меня радостью.

Наши глаза встречаются. Мир сужается до его взгляда, лунного света на его скулах, пряди тёмных волос, свисающей на лоб. Он красив. Он мой. Он здесь, внутри меня, и ничто никогда не чувствовалось более правильным.

Сломанный звук вырывается из него, прежде чем его рот врезается в мой. Поцелуй проглатывает его стон, когда его тело замирает, мышцы сводятся. Он продолжает целовать меня сквозь это. Продолжает двигаться, извлекая каждую последнюю судорогу, пока мы не падаем вместе на пристани, переплетённые, дрожащие и полностью истощённые. Долгое мгновение есть только дыхание.

Он поднимает голову, целуя меня в щёку. — Ты — моя жизнь, Эмма.

Я обхватываю его лицо руками. — Ты — моя. — Мои глаза наполняются слезами, когда я вспоминаю, как испуганно он выглядел, когда меня подстрелили. Я помню, как его голос был последним, что я слышала перед тем, как провалилась.

Джуд Грейвз — моя родственная душа в каждом смысле этого слова. И я — его.

Глава 45

МАЙК ПРЕСКОТТ

Два месяца спустя

Окна открыты сегодня вечером. Тёплый океанский воздух струится по нашей квартире, пока музыка тихо играет из маленькой колонки у раковины. Всё место пахнет чесноком, маслом и той фруктовой свечой, которую Хизер зажгла час назад. Эта девушка заставляет меня покупать ей новую свечу каждый раз, когда мы идём в магазин. По-видимому, я должен ей за всё, что случилось в России.

Мне всё равно. Я буду должен ей вечно. Она просыпается каждый день и всё равно выбирает меня. Так что я дам ей чёртов мир, если она попросит.

Я стою босиком на кухне, держа две тарелки, пока она двигается вокруг меня в одной из моих старых толстовок группы и джинсовых шортах, рассеянно напевая под нос, пока помешивает картофельное пюре на плите.

Хизер внезапно поворачивается, указывая на меня ложкой. — Ты странный.

Я моргаю раз, осознавая, что застыл на месте, просто глядя на неё. — Прости, — бормочу я автоматически.

Она усмехается с сексуальным маленьким подмигиванием.

Блядь, она красивая.

Светло-золотистые волосы небрежно падают на плечи. Розовые губы блестят от глотка вина, который она украла у меня раньше. Голые ноги двигаются по тёплому паркету, пока свет заката льётся через окна за ней.

Дом.

Это то, что я всегда думал, что умру, прежде чем увижу.

— Ты в порядке? — мягко спрашивает она, её выражение теперь смягчается, будто она искренне обеспокоена.

Я быстро киваю. — Ага.

Она прищуривается, будто не верит мне ни на секунду. Затем песня меняется, переходя в «Freakin' Out» Dexter and the Moonrocks. Всё её лицо озорно светится, прежде чем она бросает плиту и идёт прямо ко мне.

— Нет, — сразу предупреждаю я, уже смеясь.

— Да.

— Хизер.

— Ты танцуешь со мной!

Я едва успеваю поставить тарелки на стойку, прежде чем она крадёт мои руки и тянет меня на середину кухни.

— Мы собираемся есть, и я, блядь, голоден, — слабо протестую я.

— Мы можем поесть через минуту.

Я тихо смеюсь, пока её руки обвивают мою шею, мои собственные автоматически ложатся на её талию. Движение слегка тянет мой больной бок, но недостаточно, чтобы остановить меня от того, чтобы притянуть её ближе. Она покачивается под бит песни, но всё равно бережно относится ко мне. И после минуты радостного смеха и танцев она замедляется, прижимаясь ко мне, песня всё ещё играет.

Я прижимаюсь щекой к её голове и закрываю глаза. Было так много раз, когда я думал, что никогда не проснусь. Когда я никогда не хотел этого. Но мой лучший друг удержал меня в живых. А теперь эта красивая, невероятная, храбрая и добрая женщина держит меня так, будто я значу для неё весь мир. Мне абсолютно повезло называть её своей.

Как я выжил? Я мог бы умереть, и это могло бы быть раем. Или это может быть реальностью, и всё, через что мы прошли вместе, привело меня к этому идеальному моменту.

Хизер слегка отстраняется. — Мика?

Я даже не осознавал, что слёзы выступили, пока она не произнесла моё имя. Я слабо смеюсь под нос и быстро вытираю лицо, смущённый. — Прости.

— Эй. — Её голос мгновенно смягчается. — Что случилось?

Я качаю головой раз, прежде чем посмотреть мимо неё на открытые окна, где далёкий летний свет сияет над Сисайдом. — Это глупо.

— Это не глупо.

Эмоция неожиданно застревает в горле. — Я просто… — Я дрожаще выдыхаю. — Я просто иногда не могу поверить, что мы выбрались вместе. Он и я.

Всё её выражение меняется.

Я тяжело сглатываю, прежде чем тихо продолжить. — Было так много раз, когда я думал, что потеряю его.

Глаза Хизер наполняются слезами.

— А теперь он дома, — шепчу я. — Он трезв. Он снова пишет музыку. Он улыбается. — Слабый смех вырывается из меня. — И он женится. Ты представляешь, насколько это безумно после всего?

Хизер тянется, осторожно вытирая большими пальцами слёзы из-под моих глаз. — Я знаю, — шепчет она.

Я смотрю на неё долгое мгновение, прежде чем наконец признаться в том, что сидит глубже всего в моей груди. — Думаю, это первый раз в моей жизни, когда я действительно чувствую себя в безопасности.

Слова тихо висят между нами.

Рот Хизер дрожит, прежде чем она притягивает меня в свои объятия так крепко, что я почти снова смеюсь от неловкости. Я всё ещё не лучший в том, чтобы быть уязвимым с кем-либо, кроме Джуда, даже когда мы не в режиме выживания.

— Ты заслуживаешь безопасности, — страстно шепчет она в моё плечо. — Ты заслуживаешь мира, любви и всего хорошего, что существует в этом мире, Майк. Ты показал мне, каково это — любить кого-то так, как я видела, как Эмма любила Джуда все эти годы.

Эмоция проходит через меня так сильно, что я должен закрыть глаза. Годами выживание было единственным, что мы все понимали. Теперь мы учимся жить после. И это чувствуется, блядь, потрясающе. Я просыпаюсь каждый день рядом с ней, чувствуя себя благословлённым за то, что мне дали ещё один шанс.

Хизер отстраняется достаточно, чтобы мягко поцеловать меня, прежде чем ухмыльнуться сквозь слезящиеся глаза. — К тому же, если ты заплачешь до ужина у Джуда и Эммы, Ками будет над тобой издеваться до смерти.

Я смеюсь. — Она точно будет.

— И Финник сделает вид, что защищает тебя, пока не сделает всё хуже.

— Именно так он и поступит.

Хизер сияет триумфально, прежде чем украсть ещё один быстрый поцелуй. Затем её нос морщится. — О, боже.

Я моргаю. — Что?

— Чесночный хлеб.

Дым слабо вьётся из духовки за ней. Она ахает в ужасе, прежде чем бежит к ней, а я сгибаюсь от смеха так сильно, что мой бок снова начинает болеть. — Не смейся! — кричит она, распахивая духовку. — Это твоя вина!

Я прислоняюсь к стойке, беспомощно ухмыляясь, пока она театрально размахивает полотенцем, разгоняя дым. — Это ты захотела танцевать со мной. Ты начала с эмоций.

Она просто закатывает глаза.

Я подхожу к ней как раз в тот момент, когда она кладёт полотенце. Мои руки находят её бёдра, и она поворачивается в моих объятиях. Я не даю ей времени. Я просто целую её. Я целую её сильнее, чем когда-либо целовал раньше. Она сразу тает во мне, маленький всхлип вырывается из неё, когда мой язык скользит по её. Когда я наконец отстраняюсь, её кожа раскраснелась.

— Вау, — шепчет она с усмешкой.

Я усмехаюсь. — Я так сильно тебя люблю, блондинка.

Она тянет меня в ещё один страстный поцелуй. — Я тоже люблю тебя, Мика, — шепчет она в мои губы.

— Спасибо, что помогла спасти мою жизнь, — говорю я, обхватывая её лицо руками.

Она сглатывает. — Это ты спас мою. — Её голос — едва слышный шёпот. — Ты оттолкнул меня. Ты принял пулю за меня. Мудак.

Я вздыхаю, мой лоб падает на её. — И я бы сделал это снова, если бы это означало, что ты в безопасности.

И я бы сделал. Тысячу раз.

Глава 46

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Звук океана не полностью доходит до нас сюда, за

Я разминаю плечи раз, затем снова, будто могу физически ослабить что-то, что не имеет отношения к мышцам, а всё к памяти. Но не важно, сколько раз я пытаюсь, потому что моё тело всё ещё помнит, как готовиться к удару, даже когда здесь никого нет, кто пытался бы причинить мне боль. Я не знаю, уйдёт ли это когда-нибудь полностью.

Когда я анонсировал это шоу, я был рад видеть, сколько у нас ещё осталось сторонников.

Финник напротив меня, затягивает ремень гитары, а Ками расхаживает по небольшому кругу у кейсов с оборудованием, легко подпрыгивая на носках от волнения, как всегда перед выступлением. Майк стоит прямо за мной.

Он один раз касается моего плеча. — Ты в порядке? — спрашивает он.

Вопрос теперь имеет другое значение, потому что «в порядке» раньше означало то, что я мог притвориться с улыбкой и любым веществом, которое мог достать. Но теперь это значит то, для чего у меня пока нет слов. Поэтому я киваю.

— Ага, чувак, — тихо отвечаю я и после паузы. — Думаю, да.

Майк изучает меня секунду, а затем выдыхает. — Достаточно хорошо, — просто говорит он, похлопывая меня по плечу. — Наши девушки там. Для Хизер это будет первый раз, когда она увидит меня в деле. Так что я должен произвести на неё впечатление. — Он крутит барабанную палочку между пальцами, и я закатываю глаза.

Затем я понимаю, что для Эммы это будет первый раз, когда она увидит меня выступающим как свободного человека.

Ками внезапно подходит, обнимая меня так крепко, что это удивляет меня. — У тебя всё будет потрясающе, — шепчет она. Когда я смотрю на неё, я вижу слёзы в её ярких голубых глаз. Острые чёрные крылья подводки обрамляют их, а её кроваво-красные волосы собраны в толстый высокий хвост.

Я выдыхаю, что почти становится смехом. — Посмотрим.

Финник фыркает сбоку, не поднимая глаз, завязывая свои всё более длинные светлые волосы в маленький пучок. — Это наименее обнадёживающее, что ты мог сказать перед шоу, чувак.

И на секунду комок тревоги в моей груди ослабевает. Это вдруг похоже на старые времена, с моей группой вокруг. Мои лучшие друзья последних лет. Я смотрю на свои руки, и блеск нескольких моих серебряных колец на пальцах заземляет меня на мгновение. А затем я выглядываю за занавес.

Я вижу Эмму до того, как она видит меня, сначала мельком, стоящую в первом ряду уже с Хизер. Рэйф и Адела тоже расположены рядом с ними. Моя девочка теперь выглядит иначе, её тёмные волосы свободно падают на плечи, и когда её глаза находят мои сквозь хаос толпы и света софитов, кажется, будто всё остальное отпадает.

Она улыбается, и это так сильно сжимает мою грудь, что я должен отвести взгляд, чтобы просто продолжать, блядь, дышать.

Майк касается моего локтя. — Время, — мягко говорит он.

— Готовы, мальчики? — спрашивает Ками, перекидывая бас-гитару через плечо.

Я киваю, поправляя свою. А затем мы двигаемся.

В тот момент, когда я выхожу, мир разрывается звуком. Это живая, ревущая волна шума, которая бьёт по нам сильно. На секунду я застываю между тем, кем был, и тем, кем пытаюсь стать.

Свет взрывается над тысячами лиц, и где-то в этом огромном пространстве я слышу своё имя. Финник начинает вступительный бит, Ками следует, Майк вливается позади нас как наше ровное сердцебиение.

Мы снова Dissonance.

Мы те, кем всегда должны были быть в этот момент. Хотя ужасный человек мог свести нас вместе, наша связь будет жить вечно, даже после его смерти. Я смотрю на них всех, даря самую чистую улыбку, на которую способен, прежде чем наконец отворачиваюсь.

Первая песня звучит, и толпа отвечает мгновенно, голоса поднимаются волнами, и я вижу, как они уже подпевают знакомые части. Эмма, Хизер и Адела поют во весь голос. Я не смотрю на свою девочку слишком долго. Если я посмотрю, я развалюсь. Но я всё равно вижу её. Я всегда вижу. Между куплетами я улавливаю её фрагменты.

Мы проходим через песни, как память, вшитая в звук, старые треки, которые когда-то были побегом, а теперь стали возвращением, песни, перестроенные из того, что когда-то было сломано, и с каждой из них толпа становится меньше похожей на аудиторию и больше похожей на общий пульс. Будто все здесь решили чувствовать всё сразу, вместо того чтобы что-то сдерживать. Настоящие фанаты, которые любили нас с самого начала, которые пели наши тексты через все взлёты и падения своей жизни.

Какая красивая, смиряющая вещь.

Затем всё меняется после нашей четвёртой песни, когда я указываю на правую сторону сцены.

Александра Нортон, главная вокалистка Echos, выходит на место рядом со мной, её присутствие мгновенно меняет атмосферу. Её чёрные волосы спадают на плечи, яркие голубые глаза отражают свет над головой.

Моё сердце наполняется в тот момент, когда первые ноты «Shadow of the Day» разносятся над побережьем, потому что внезапно концерт перестаёт быть просто концертом. Это горе, разворачивающееся публично под звёздами. Именно так, как я хотел.

Я стою там секунду с рукой, крепко сжимающей микрофон, пот остывает на затылке, пока океанский ветер движется по моим волосам и несёт солёный воздух через сцену, и внезапно меня поражает осознание того, что так много людей здесь понимают, почему эта песня так важна для меня.

— Эхос присоединится ко мне, чтобы исполнить её кавер на «Shadow of the Day» группы Linkin Park, в честь покойного Честера Беннингтона и прекрасных душ, которые… которые ушли слишком рано.

Александра нежно улыбается мне, и Ками встаёт рядом с ней.

— А также наша финальная песня вечера. Я написал её. — Я замолкаю, проглатывая ком в горле. — Вы все знаете, через что я прошёл, — говорю я, мой голос грубее теперь.

Площадка полностью затихает.

— Эта индустрия может быть удивительной, — осторожно продолжаю я. — Но иногда люди пользуются мечтателями. Художниками. Теми, кто просто хотел создать что-то красивое. — Я сглатываю раз.

Мои лёгкие внезапно отказываются полностью расширяться.

— Но сегодня вечером речь не о том, что случилось со мной. — Я мельком оглядываюсь на свою группу. На свою семью. — Речь о людях, которые остались.

Эмоция мгновенно отражается на лице Майка.

Я заставляю себя продолжить. — И о людях, которые не остались.

Тишина, которая следует, кажется огромной. И где-то за пределами софитов, звёзд и бесконечной океанской тьмы, мне кажется, что

А затем начинается музыка. И всё после этого становится чем-то большим, чем любой из нас в одиночку. Эхос подходит ближе ко мне, и когда она начинает петь своим интимным голосом, что-то внутри моей груди открывается. Ками тихо присоединяется к ней в гармонии, гитара Финника вибрирует через динамики. А за мной Майк отбивает медленный, ровный ритм на барабанах.

Толпа начинает петь до того, как мы достигаем припева. Сначала не громко и не в том хаотичном ключе, в котором толпы обычно кричат тексты на концертах, а тихо. Тысячи голосов сливаются под звёздами, когда всё больше и больше огней поднимаются в воздух, пока весь амфитеатр не начинает светиться против темноты, простираясь до самых скал, нависающих над океаном.

И стоя там, посреди всего этого, я вдруг вспоминаю, как мне был двадцать один год, и я слушал эту песню в одиночестве в тёмных номерах отелей, достаточно обдолбанный, чтобы не чувствовать, как я разваливаюсь на части.

Тогда люди уже думали, что у меня есть всё. Слава. Деньги. Фанаты, кричащие моё имя каждую ночь. Но я помню, как смотрел в потолки, пока мир спал вокруг, и чувствовал эту ужасную ноющую пустоту в груди. Потому что, как бы успешен я ни был, я не мог остановить чувство, что что-то внутри меня всё равно медленно умирало.

Припев вырывается из наших лёгких в эпической симфонии любви и потерь.

Были ночи, когда я искренне верил, что не проживу достаточно долго, чтобы наладить отношения с родителями и сестрой. Или когда-нибудь снова увидеть Эмму. Ночи, когда героин казался легче, чем память. Когда музыка была единственным, что держало меня в живых достаточно долго, чтобы дожить до утра.

И теперь каким-то образом я стою здесь трезвым с людьми, которых люблю, пока тысячи незнакомцев поют рядом с нами, будто понимают, каково это. Осознание почти ставит меня на колени.

Эмма плачет, Хизер крепко держится за неё, слёзы тоже текут по её лицу. А за ними Рэйф обнимает Аделу сзади, его подбородок у её виска, пока она смотрит на нас.

Я закрываю глаза на мгновение, продолжая петь, и мгновенно лица начинают проходить через мой разум, как призраки. Те, кому я причинил боль. Те, кого я убил. Те, кто забрал куски моей проклятой души, которые я никогда не верну. Каждый истощённый художник, которого я когда-либо встречал, отчаянно пытающийся выжить в индустрии, которая питалась уязвимостью и превращала их боль в прибыль.

Дети, которые приходили с мечтами, достаточно яркими, чтобы освещать целые комнаты, прежде чем кто-то более жестокий приходил и убеждал их, что они ценны, только если красиво истекают кровью для других.

Некоторые выжили. Некоторые нет.

Эмоция поднимается так быстро по моей груди, что я физически должен слегка отстраниться от микрофона, чтобы выровнять дыхание. Но прежде, чем тишина успевает осесть, толпа мягко подхватывает следующие строки, пока гармония Эхос обволакивает песню.

Возможно, они понимают, что мне нужна помощь, чтобы удержать это.

Позади меня Майк выглядит эмоционально разбитым, пот увлажняет его волосы, а слёзы сияют под светом софитов, но он продолжает играть. Он мельком смотрит на меня, его челюсть сжата, и я знаю, о чём он думает, потому что я думаю о том же.

Вопреки каждой ужасной возможности, вопреки зависимости, насилию, и всему, что пыталось уничтожить нас до того, как мы полностью стали собой, мы каким-то образом оказались здесь. Мы не умерли в том номере отеля много лет назад, когда пытались вместе.

Блядь, друг. Мы сделали это.

Когда финальный припев разносится по площадке, публика поёт так громко, что звук почти заглушает сами инструменты, тысячи и тысячи голосов несут мелодию вдоль побережья, пока огни телефонов качаются под ночным небом, как звёзды в движении.

И стоя там, окружённый всем этим горем, любовью и человечностью, я наконец понимаю то, чему терапия пыталась научить меня месяцами. Люди выживают благодаря друг другу. Иногда любовь — единственное, что стоит между человеком и краем.

Финальные ноты медленно затихают, пока толпа взрывается вокруг нас аплодисментами, слезами и криками. Но даже сквозь всё это моя грудь всё ещё сжата, потому что я знаю, что будет дальше.

Эхос быстро вытирает под одним глазом, прежде чем тихо смеётся над собой, а Ками дрожаще выдыхает рядом. Я шагаю к микрофону снова и чувствую, как каждое сердцебиение вибрирует через мои рёбра. Я смотрю на огни, и внезапно эта следующая песня пугает меня больше, чем всё остальное сегодня вечером. Потому что «Падающая звезда» принадлежит всем нам. Это моя история. Наша.

Я крепче сжимаю микрофон, заставляя воздух медленно входить в лёгкие, пока мой взгляд инстинктивно устремляется к первому ряду.

«Они нашли нас молодыми с открытыми руками

Полными надежды и заимствованных планов

Сказали: «Мы сделаем тебя всем»

Затем взяли больше, чем мы могли вынести…»

Толпа сразу затихает, слушая. Огромные экраны вокруг сцены мягко светятся образами падающих звёзд и золотого света, просачивающегося сквозь космос.

«Превратили наши имена во что-то чистое

Сгладили нас, чтобы вписаться в экран

Научили улыбаться по команде

Пока они разрывали швы…»

Мой голос слегка грубеет на последней строке, потому что внезапно я вспоминаю слишком много сразу. Яркие вспышки камер, отельные зеркала, раковины ванных, испачканные кровью, кокаином и истощением. Холодная улыбка Нолана. Жестокий голос Алексея.

«Каждая мечта была с ценой

Каждый свет мог быть ложью…»

Мой голос почти исчезает перед следующей строкой.

«Мы падающие звёзды, не отводи взгляд

Мы горим ярче всего на пути вниз…»

Эхос красиво гармонирует рядом, её голос вплетается в мой, как что-то небесное и преследуемое одновременно. Это чувствуется меньше, как бэк-вокал и больше, как само горе, сливающиеся через песню.

«Они называют это потерей всего

Но мы всё ещё освещаем небо…»

Строка болезненно застревает в горле, потому что всё, о чём я могу думать, — это Адриана, сидящая на диване рядом со мной в плену, с дрожащими руками и усталыми глазами. Мысль о ней сейчас почти раздавливает что-то внутри. Потому что под всей жестокостью, повреждениями и манипуляциями она когда-то была просто пятнадцатилетней девочкой с мечтами, достаточно большими, чтобы уничтожить её.

Падающая звезда.

Исчезла до того, как по-настоящему успела пожить.

Она заслужила шанс стать кем-то за пределами своей травмы, вместо того чтобы умереть под её тяжестью.

Голос Эхос поднимается рядом с моим до того, как я успеваю слишком глубоко утонуть в воспоминании. Слова вырываются по площадке, пока Майк бьёт по барабанам сильнее,

«Мы не сломаны, мы просто изменились

Они залили огонь в наши вены…»

Мой голос слегка срывается на «изменились». Толпа слышит это. Я знаю, что они слышат.

«Они продают историю, продают лицо

Продают душу и называют это судьбой

Если ты говоришь, ты исчезаешь

Если нет — ты задыхаешься…»

Строки бьют по толпе тяжелее. Я вижу, как меняются их лица. Слёз становится больше.

«Раковины в ванных и отельные огни

Слёзы из блёсток и алиби…»

Эмма на мгновение опускает голову, слушая, и я знаю, что она вспоминает части меня, которые я хотел бы, чтобы она никогда не видела. Передозировки. Панические атаки. Ночи, когда она держала меня, пока я разваливался от ломки, травмы и грёбаного страха. Ночи, когда она тихо пела в мои волосы, пока лекарство растворялось под языком, и я пытался вспомнить, зачем я вообще это делаю.

Ко второму пред-припеву мои кончики пальцев онемели вокруг микрофона, и я должен отстраниться на полсекунды, чтобы просто вдохнуть. Эхос мягко берёт на себя.

«Но под всем этим есть огонь

Что-то, что они не могут переписать…»

Я наклоняюсь к микрофону, моя грудь слишком сжата, чтобы вместить сердцебиение.

«Ты можешь забрать сцену, забрать имя

Забрать невинность и вину

Забрать тишину, забрать стыд

Но ты никогда не затушишь пламя…»

Мой голос дрожит, чувствуя слишком много сразу. А затем приходят более мягкие строки. Те, что пронзают моё сердце.

«Некоторые из нас не выбираются

Некоторые теряются внутри звука…»

Майк опускает голову за барабанами, прежде чем врезаться в ритм сильнее, чем раньше.

«Но их эхо не исчезает легко

Ты всё ещё слышишь их сейчас…»

Строка срывается с моих губ почти сломанной. И каким-то образом толпа всё равно понимает. Финальный припев взрывается по площадке. Каждый инструмент врезается обратно одновременно под летним небом, достаточно громко, чтобы я физически чувствовал, как звук вибрирует сквозь мою грудь.

«Мы падающие звёзды, не отводи взгляд

Мы превращаем тьму в сцену

Они пытались забрать всё наше

Но они не могли забрать небо…»

Я плачу теперь, слёзы текут по моему лицу, пока я продолжаю петь сильнее, вкладывая каждую оставшуюся разбитую часть себя в микрофон. И внезапно горе внутри меня превращается во что-то совершенно иное. Не в счастье или прощение… но в что-то более сильное. Цель.

«Мы всё ещё горим, всё ещё живы

Больше, чем то, что они оставили после…»

Моя грудь болит от каждого вдоха. Но впервые в жизни это не чувствуется так, будто я умираю от этого.

Это чувствуется как освобождение.

«Если это значит падать…»

Я смотрю прямо на Эмму, когда пою финальную строку. Женщину, которая никогда не сдавалась.

«Тогда смотри, как мы освещаем грёбаное небо».

Финальные ноты медленно затихают, пока тысячи огней качаются перед нами. Стоя там, задыхаясь, рядом со своей группой, я наконец понимаю то, что был слишком онемевшим, чтобы осознавать годами.

Возможно, в этом и был весь смысл. Не избежать падения, а оставить после себя что-то красивое, когда оно случится.

Глава 47

ЭММА ИСТОН

Костёр громко потрескивает на фоне летней ночи, пока музыка тихо льётся из колонок, установленных под навесом крыльца. Тёплый ветер несёт запах дыма и солёной воды по заднему двору, пока все собираются вместе под гирляндами и звёздами. Все здесь. Майк, Хизер, Финник, Ками, Рэйф, Адела, Ванесса, Рейчел и Аларик.

Я сижу, прижавшись к боку Джуда, в одном из больших деревянных кресел вокруг кострища, мои ноги перекинуты через его колени, а его пальцы рассеянно вырисовывают узоры на моей голой коленке. Он не переставал улыбаться после концерта. Никто из нас не переставал.

Его волосы всё ещё влажные после душа, небрежно разбросанные под светом костра. Серебряные кольца на его пальцах вспыхивают каждый раз, когда он двигает бутылкой с газировкой в свете огня, и время от времени он наклоняется, чтобы поцеловать моё плечо или висок. Видеть его таким расслабленным, в чёрной толстовке с улыбкой на лице, делает меня счастливее, чем я могу выразить словами.

Майк смеётся так сильно через костёр, что почти проливает напиток на колени Хизер, пока она отталкивает его с ужасным визгом.

— О боже, — смеётся она. — Чёрт, Мика.

— Мика? — фыркает Ками. — У нашего маленького Майка теперь есть прозвище?

Хизер ухмыляется. — Есть. И он его обожает.

Майк закатывает глаза. — Как скажешь, блондинка.

— Думаю, мне понравится жить здесь, — хихикает Ками, и Финник целует её в щёку, прежде чем отпить из своего IPA.

— Ага, — добавляет Финник. — К тому же, я обожаю эти грёбаные горы.

Мы все улыбаемся этому. Джуд чуть не заплакал, когда Ками позвонила ему с новостью о том, что они переезжают сюда.

Рэйф и Адела сидят рядом под одеялом, прижавшись друг к другу, пока он лениво играет с её пальцами. — Эй, — говорит Адела, указывая на всех нас бокалом с вином. — Когда вы снова поедете в тур в Нью-Йорк, вы остановитесь у нас.

Рэйф согласно мычит. — У нас полно места.

— И я уже скучаю по вам, — драматично добавляет она. — Вы эмоционально привязаны ко мне навсегда. К тому же, моя любимая группа снова вместе, и я требую, чтобы песня была написана о наших приключениях. — Она бросает взгляд на Джуда. — Понял?

Джуд смеётся. — Понял.

Его грудь мягко вибрирует у моего плеча, пока он смотрит на них, и на секунду я даже не смотрю на костёр, потому что слишком занята тем, что смотрю на него. На то, как он позволяет людям любить его открыто и больше не вздрагивает каждый раз, когда кто-то неожиданно касается его.

Терапия изменила его. Я люблю видеть, как он снова играет музыку от души. Он стал писать с тех пор, как вернулся домой.

Нова тыкается носом в мою ногу с верёвкой. Я усмехаюсь, садясь прямо, когда хватаю её. — Я играла с тобой весь вечер, девочка.

— О, она скучала по тебе, — говорит Хизер с улыбкой.

— Она моя малышка, — говорю я, мой голос подпрыгивает, когда моё тело дёргается от того, как она тянет верёвку. — Конечно, она скучала.

Хизер внезапно ахает. — Подожди, — говорит она, показывая между нами. — Когда вы двое собираетесь завести детей?

Я почти давлюсь напитком и падаю от того, как Нова тянет сильнее.

Джуд фыркает, наблюдая за моим неизбежным поражением.

— О боже, — выдыхаю я.

— Что? — невинно спрашивает Хизер.

— Ты не можешь просто бросаться этим в людей, как граната, — смеётся Джуд. И это смех, который

Хизер безапелляционно пожимает плечами. — У вас были бы красивые дети.

— Ужасающе красивые дети, — добавляет Ками.

— Эти дети вышли бы в чёрных толстовках, — вставляет Финник.

Джуд смеётся сильнее, опуская голову, пока я прячу горящее лицо у его плеча.

— Сначала мы навёрстываем упущенное время, — наконец объясняю я, всё ещё смеясь. — Пока такой план.

Джуд мягко кивает рядом. — Ага. Мы счастливы в любом случае. — Его голос слегка затихает после этого, хотя улыбка никогда полностью не покидает его лица. — Если это случится когда-нибудь, будет потрясающе, — говорит он. — А если нет… — Его большой палец рассеянно гладит моё колено. — Она всё равно у меня есть.

Эмоция неожиданно застревает в груди.

Хизер издаёт самый мягкий раненый звук.

— Джуд, ты был бы лучшим отцом, — сообщает ему Майк, его голос более серьёзный.

Он улыбается своему лучшему другу. — Спасибо, чувак.

Ещё один момент проходит между ними, они смотрят друг на друга. Никто из нас никогда по-настоящему не поймёт всего, через что они прошли вместе, или той связи, которая у них есть.

— Мне однажды приснился сон, — шепчу я, и все смотрят на меня. — Это были мы и наша… — Я смотрю на него, понимая, что никогда не рассказывала ему о сне. — Дочь.

Эмоция, которую я не могу определить, мелькает на его лице.

Ванесса наклоняется вперёд из-за Рейчел и Аларика. — Ладно, гипотетически, — говорит она, — если бы у вас когда-нибудь была девочка, как бы вы её назвали?

Я инстинктивно смотрю на Джуда. В ту секунду, когда наши глаза встречаются, что-то мягкое сдвигается на его лице, потому что он уже знает ответ. Мы говорили об этом раньше, тихо в кровати поздно ночью, когда сон не приходил легко. Мы говорили о нашем будущем и о том, как оно могло бы выглядеть. Затем он рассказал мне об этом имени и почему оно важно. И после этого он спросил моего разрешения.

И я согласилась.

Джуд смотрит обратно на огонь. — Роза, — тихо говорит он.

Хизер наклоняет голову. — Почему Роза?

На секунду костёр потрескивает между нами, пока Джуд смотрит в пламя. А затем он отвечает тихо. — Потому что они растут в невозможных местах. — Его голос остаётся спокойным, хотя эмоция на мгновение мелькает на его лице. — Сквозь бетон, сквозь холод… сквозь всё. — Пауза. — И они всё равно красивые и мягкие. Даже после всего.

Тишина мягко оседает вокруг костра. Моё сердце наполняется, горло сжимается.

— Мне нравится это, — шепчет Ванесса. — Это имеет смысл после того, что вы пережили.

Я внимательно смотрю на него, пока свет костра танцует на острых чертах его лица. Он не говорил мне, что простил Адриану. Возможно, никогда не простит. Но терапия помогла ему начать говорить о ней иначе. Он сказал мне, что в его груди есть тугой узел, когда дело касается её. Ненависть, печаль и гнев так переплетены, что иногда я вижу, как это причиняет ему боль. Поэтому однажды ночью я усадила его и сказала, что буду поддерживать его полностью, если он отпустит всё это. Её больше нет.

Джуд смотрит на меня, замечая, что я смотрю. — Что? — мягко спрашивает он.

Я улыбаюсь. — Ничего.

Позже, после ещё нескольких напитков и слишком много смеха, и Майк в итоге пытается сразиться с Финником шампуром для зефира, я тихо ухожу от костра к пристани. Дерево мягко скрипит под моими ногами, пока тёплый солёный ветер движется по моим волосам, неся далёкую музыку и смех из дома позади. Лунный свет заливает воду, а звёзды над головой сияют ярче, чем когда-либо.

Мирно. Наконец мирно.

Через мгновение я слышу шаги позади. Руки Джуда обхватывают мою талию, как только он достигает меня, притягивая меня обратно к его груди, пока он мягко целует меня под ухо.

— Вот ты где, — шепчет он.

Я улыбаюсь, откидываясь на него, его толстовка всё ещё тёплая от костра. Какое-то время никто из нас не говорит. Мы просто стоим вместе в конце пристани, слушая океан вокруг, пока смех слабо доносится с костра позади. А затем Джуд мягко поворачивает меня в своих руках и целует.

Его рука скользит по моей челюсти, пока я таю в нём, пальцы путаются в волосах на затылке. Его язык раздвигает мои губы и кружит по моим. Когда мы наконец отстраняемся, мы оба улыбаемся.

Звук шагов достигает нас через мгновение. Его родители и сестра появляются, все трое в толстовках Dissonance.

— Эй, вы двое, — тепло говорит Рейчел. — Моя рок-звезда.

Джуд тихо смеётся. — Я в беде?

— Всегда, — отвечает Ванесса, поправляя небрежный пучок на голове.

Аларик фыркает.

Рейчел идёт прямо к сыну, прежде чем крепко обнять его обеими руками, и без колебаний Джуд обнимает её в ответ так же сильно.

Моя грудь болит, когда я смотрю на него таким.

Рейчел отстраняется, прежде чем поднять руку, чтобы нежно коснуться его лица, эмоция уже блестит в её голубых глазах. — Я так горжусь тобой, мой мальчик, — шепчет она.

Горло Джуда сжимается. — Мам…

— Ты так сильно боролся, чтобы вернуться к нам, — мягко говорит она. — И ты вернулся. Я знала, что ты вернёшься.

Ванесса обнимает их обоих сбоку, а Аларик подходит ближе, кладя одну руку на плечо Джуда.

А затем Рейчел наклоняет голову. — Николас гордился бы называть тебя своим старшим братом, если бы он всё ещё был здесь.

Слова бьют. Я вижу это мгновенно. Лицо Джуда мягко переливается под лунным светом, прежде чем слёзы свободно текут по его щекам, но он улыбается сквозь них, даже когда Рейчел притягивает его в ещё одно объятие. Настоящая улыбка. Полная горя, любви и исцеления одновременно. Для того, кто так долго тонул в вине и стыде за свои действия… услышать это от неё значило для него весь мир. Я знаю это.

Его плечи слегка трясутся, пока он на мгновение прячет лицо в её волосах, и когда его глаза наконец поднимаются снова над её плечом ко мне, что-то внутри моей груди разрывается от выражения на его лице.

Это больше не пустота или боль.

Это… любовь.

Эпилог

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Один год спустя

Дорога к мысу Экола тихая. Ауди плавно скользит вдоль побережья, пока вечерний солнечный свет заливает золотом скалы и океан внизу, небо пронизано мягким оранжевым и угасающим голубым. Ветер едва ощущается через приоткрытые окна, внося в машину солёный воздух.

Рядом со мной Майк сидит с одной рукой у открытого окна, рассеянно

— Знаешь, — бормочу я, мельком взглянув на него. — Хизер увидит тебя таким нарядным и захочет выйти за тебя на месте.

Майк тихо фыркает. — Я на самом деле собираюсь сделать ей предложение в следующем месяце, когда отвезу её в Чикаго. Я хотел тебе сказать.

Моё сердце сжимается. — Я так горжусь тобой, чувак.

— Спасибо, Джуд.

— Кольцо уже выбрал?

— Ещё бы, — усмехается он. — Я знаю, что ей понравится. Это большой розовый бриллиант, который ей нравится.

Я улыбаюсь этому. Хизер понравился бы розовый бриллиант. — Ей понравится.

К тому времени, как я въезжаю на смотровую площадку, солнце заливает всё золотом таким интенсивным, что почти больно смотреть. Океан простирается бесконечно внизу, большие волны разбиваются о скалы. Блядь, это место пахнет всеми забавными и красивыми воспоминаниями с тех времён, когда я был подростком.

— Ты готов к этому? — тихо спрашивает Майк.

— Ага.

Я выхожу первым, парадные туфли мягко хрустят по земле, прежде чем я двигаюсь к краю скалы над океаном. Ветер разрывает мои волосы и пиджак, здесь холоднее, чем я ожидал.

Майк следует за мной, оставляя пассажирскую дверь приоткрытой. «Moonchild» от M83 мягко доносится из машины, смешиваясь с разбивающимися волнами и ветром так, что всё кажется странно нереальным.

Я останавливаюсь у края, и какое-то время никто из нас не говорит.

Плечо Майка мягко касается моего, и внезапно я вспоминаю совсем другую ночь. Два дрожащих тела, свернувшихся вместе в гостиничной кровати, пока ломка разрывала нас так сильно, что мы не могли перестать плакать. Мои руки сжимали заднюю часть его рубашки, пока он прятал лицо у моей груди, мы оба потели и замерзали одновременно.

Я помню, как шептал снова и снова:

«Мы справимся».

«Мы в порядке. Мы в порядке».

Хотя ни один из нас на самом деле не верил в это.

Сразу же приходит другая вспышка. Другой номер, месяцы спустя. Тот, с тусклой жёлтой лампой и наполовину пустыми пузырьками с таблетками, разбросанными по тумбочке, пока мы оба молча сидели на разных концах кровати. Мы были такими уставшими, обдолбанными и слишком разрушенными, чтобы продолжать притворяться.

Я до сих пор помню, как Майк смотрел на меня той ночью. Как будто он просил разрешения. Хотел, чтобы я сказал ему не делать этого. И я помню, как принял слишком много вместе с ним. Воспоминание так резко пронзает мою грудь, что я на мгновение закрываю глаза от ветра.

— Я до сих пор часто думаю о той ночи, — вдруг говорит Майк рядом, так тихо, что я почти пропускаю.

Я смотрю на него.

Его взгляд остаётся прикованным к океану. — Отель, — уточняет он мягко. — Передозировка.

Моё горло мгновенно сжимается. — Ага, — признаюсь я. — Я как раз думал об этом.

— Конечно, думал, — шепчет он. — Я много думаю об этом. Особенно в тихие моменты. Или, когда смотрю на Хизер и задаюсь вопросом, как мне так повезло. Как я чуть не пропустил это. — Ветер бешено бьёт по скалам, раскидывая его светлые волосы до плеч по лбу, пока музыка продолжает мягко доноситься из машины позади. Он медленно выдыхает через нос. — Раньше я злился, что мы проснулись. Что Адриана вызвала скорую.

Честность в его голосе больше не ранит меня. Может быть, потому что я провёл год, учась переставать бежать от правды.

— Я знаю, — тихо говорю я.

Ещё одна тишина, затем он смотрит на меня.

Эмоция болезненно застревает под рёбрами. — Я должен был лучше защищать тебя, — шепчу я до того, как успеваю остановиться. Слова мгновенно исчезают в ветре.

Но Майк слышит их. Его челюсть сжимается, прежде чем он подходит ближе и сжимает мой затылок достаточно сильно, чтобы заземлить меня. — Джуд, — твёрдо говорит он. — Я бы умер без тебя, брат. Много раз.

Моё зрение внезапно расплывается, когда я отвожу взгляд к горизонту, тяжело сглатывая давление, поднимающееся в горле.

— Я серьёзно, — продолжает он тише. — Ты держал меня в живых. Даже когда ты тоже тонул.

Я раз смеюсь под нос, но смех ломается на полпути. Потому что правда в том, что были годы, когда ни один из нас не думал, что доживёт до тридцати.

А теперь я женюсь через несколько часов.

На Эмме.

Мысль кажется такой прекрасной, что горе поднимается рядом почти мгновенно. Но не горе о том, что я потерял. Горе о версиях нас, которые страдали до того, как мы попали сюда.

Ветер усиливается вокруг, и «Moonchild» мягко нарастает из динамиков Audi позади, пока я наконец залезаю во внутренний карман пиджака.

Майк замирает рядом, когда видит, что я достаю.

Белая маска безмолвно лежит в моей руке, всё ещё в пятнах крови людей, которых я убил. Даже сейчас, после всего, видеть её всё ещё вызывает у меня тошноту. Я смотрю на неё, пока солнечный свет касается её, и внезапно кажется невозможным, что эта вещь когда-то олицетворяла всю мою жизнь. Меня.

Какое-то время я думал, что эта маска была единственной причиной, по которой я выжил. Теперь она просто кажется призраком.

Мои пальцы сжимаются вокруг неё, прежде чем я достаю зажигалку из кармана. Ветер борется со мной дважды, прежде чем пламя наконец загорается. Оранжевый свет мерцает на маске, и на один застывший момент кажется, будто весь мир задерживает дыхание вместе со мной.

Затем я подношу пламя к краю. Огонь вспыхивает медленно сначала. Затем пламя быстро распространяется по белой поверхности, оранжевое и золотое пожирает её, дым поднимается к закатному небу. Жар касается моих костяшек, пепел начинает подниматься в воздух вокруг, над скалами, как почерневший снег.

Я не могу перестать смотреть на то, как она горит. На то, как эта версия меня наконец умирает в моих руках. И где-то глубоко в огне, дыме и памяти я снова вижу Адриану. И несмотря ни на что…

Несмотря на всю боль. Всю ярость. И все вещи, которые мы делали друг другу, отчаянно пытаясь выжить…

Она всё равно спасла нас.

Если бы она не сделала этого, мой лучший друг не стоял бы сейчас рядом со мной. Слеза скатывается по моему лицу до того, как я осознаю, что плачу. Этот узел расширяется, и затем я вспоминаю, что Эмма говорила мне о том, как держаться за боль и как она может съедать тебя изнутри, если позволить. Я больше не держусь за неё. Мои губы приоткрываются, слова пробиваются сквозь травму и печаль, отчаянно желая наконец вырваться на свободу после всего

«Я прощаю тебя», — шепчу я. Слова исчезают в ветре. И внезапно кажется, будто что-то внутри моей груди открывается впервые. Узел… ослабевает. Ощущение настолько сильное, что я резко вдыхаю. Пламя начинает схлопываться внутрь, пожирая последние хрупкие остатки маски, пепел уносится к морю, как похороны целой жизни.

Затем я отпускаю.

Горящие остатки падают с края скалы и исчезают в бушующем океане внизу.

Майк обнимает меня после этого. Его руки обхватывают меня так сильно, что выбивают дыхание, и в ту секунду, когда я прижимаюсь к нему в ответ, мы оба разваливаемся на части окончательно. Но это не похоже на горе прошлого или безнадёжность. Нет, это похоже на любовь и облегчение.

Я прячу лицо у его плеча, пока слёзы свободно текут по моему лицу, и я чувствую, как он тоже плачет, его руки сжимают заднюю часть моего пиджака, пока океанский ветер воет вокруг и последний пепел исчезает в темнеющем небе.

Годами мы думали, что эта история закончится нашей смертью. Вместо этого солнце продолжает садиться.

К тому времени, как мы добираемся до дома моих родителей, солнце начинает свой финальный спуск к горизонту. Я поправляю галстук, почти не думая, хотя ему больше не нужна поправка. Ничто во мне не нуждается в исправлении сегодня вечером.

Майк идёт рядом в тишине, но теперь это комфортная тишина после того, как мы только что развалились вместе.

Впереди пристань увешана гирляндами, покачивающимися на океанском ветерке, и в самом её конце я вижу Нову, бегущую вперёд, уши насторожены, хвост виляет. Мы движемся вместе к концу пристани, и я чувствую своё сердцебиение с каждым шагом, медленнее и громче одновременно.

Хизер первой достигает меня, ярко улыбаясь. А затем она наклоняется и быстро целует меня в щёку, её руки на мгновение сжимают мою руку, будто она пытается сказать всё без слов. Затем она отступает, глаза уже наполняются слезами. И я смотрю мимо неё.

Вот тогда я вижу Эмму.

Всё внутри меня замирает самым простым и полным образом.

Она в начале пристани, где свет гирлянд собирается ярче всего. Её платье движется с ветром в мягком, живом движении. Лиф сидит на ней так, что мои мысли на очень краткий момент перестают функционировать в любом ответственном качестве.

Когда её глаза находят мои, весь мир сжимается до одной линии взгляда. Она улыбается, и я чувствую, как моё сердце внезапно начинает биться быстрее. За ней я вижу её родителей. Джессику и Энтони Истон. Они начинают путь вместе, каждый держит её за руку. Она всегда была похожа на них обоих. Её мать имеет ту же форму лица, но с нежными зелёными глазами. Её отец имеет глаза, до боли знакомые. Глаза Эммы. У них обоих более светлые каштановые волосы, теперь контрастирующие с тёмно-каштановыми волосами Эммы. Она так и не потрудилась перекрасить их обратно с тех пор, как Адела изменила их.

Вместе они ведут её вниз по проходу.

Майк даёт мне маленькое, заземляющее прикосновение к плечу, затем тихо отступает к гостям, оставляя меня стоять одного, пока все занимают места в деревянных креслах на пристани.

Каждый шаг Эммы вниз по пристани ощущается как каждая мечта, которую я когда-то имел о нашем будущем, когда мы были молоды. К тому времени, как она достигает меня, мой пульс всё ещё колотится. Я удерживаю себя от того, чтобы прижать руку к груди.

— Привет, — шепчет она, глядя на меня снизу вверх этими красивыми медово-карими глазами.

— Привет, — выдавливаю я, тише, чем намеревался.

На мгновение никто из нас не двигается. Затем Эмма тянется к моей руке, и в ту секунду, когда её пальцы смыкаются вокруг моих, я чувствую, как успокаивается каждая частица тревоги. Она всегда была самой спокойной вещью в моей жизни.

Официальное лицо говорит где-то рядом, но слова расплываются для меня.

Эмма выдыхает, маленький дрожащий вздох, который она пытается скрыть и прекрасно не справляется, и я понимаю, что делаю то же самое.

И когда наступает моя очередь говорить, я не стремлюсь к идеалу. Я даже не приближаюсь. Потому что я стою перед женщиной, которую любил с семнадцати лет.

— Эмма, — начинаю я тихо, мой голос грубоват так, что удивляет даже меня. — Я любил тебя… и только тебя… последние десять лет.

Её пальцы сжимаются вокруг моих.

— Сквозь каждую версию себя, которая тебя не заслуживала, — продолжаю я медленнее, — сквозь каждый плохой день, каждый момент, когда я думал, что не доживу до утра… твоя память была там. Удерживая меня здесь.

Глаза Эммы сияют. Она опускает взгляд, будто пытается успокоиться, но не отпускает.

— Все здесь знают нашу историю, — говорю я, и моё дыхание слегка перехватывает на следующих словах. — Как долго мы были врозь. Как всё ломалось до того, как исцелилось. — Тонкий выдох проходит через меня. — Но чего они могут не до конца понимать, так это того, что даже когда мы были разделены… мы никогда не были по-настоящему разделены. Не на самом деле. Каким-то образом мы всегда… находили путь обратно. Я клянусь быть мужчиной, которым всегда должен был быть для тебя. Я люблю тебя бесконечно, Эм.

Её улыбка дрожит сквозь слёзы. А затем наступает её очередь.

— Джуд, — говорит она, и её голос уже дрожит. — Я никогда не переставала любить тебя. Хизер может это подтвердить, — добавляет она, бросая нежную улыбку в сторону своей лучшей подруги, которая делает драматическое лицо сквозь слёзы.

Тихий смех прорывается сквозь эмоции Эммы, прежде чем она продолжает.

— Никто никогда не мог сравниться с тобой. Ни твоей добротой. Ни твоей нежностью. Ты всегда любил меня так, что это чувствуется… — она замолкает, дыхание перехватывает. — Будто это никогда не изменится. Будто даже когда мы состаримся и поседеем, мы всё равно найдём друг друга так же, как в подростковом возрасте. Полностью, безнадёжно и безумно влюблёнными.

Моё горло сжимается так сильно, что больно.

Она сглатывает, слегка дрожа. — Глядя на тебя сейчас, я знаю, что ты моя родственная душа. Сквозь время, боль и всё, что мы пережили… наша любовь всегда находила путь обратно к свету. Я люблю тебя. Я буду любить тебя до конца своей жизни. До самого последнего вздоха.

Пауза.

А затем я говорю это до того, как успеваю передумать. — И даже после.

Это ложится между нами как обещание, которое не нужно объяснять.

Эмма расплывается в улыбке сквозь слёзы, дыхание дрожит, когда она тихо смеётся, и мир вокруг внезапно кажется слишком далёким, чтобы иметь значение.

Когда

Наш дом у океана находится чуть впереди слева. Несколько месяцев назад мы продали коттедж Эммы, и я купил этот дом с тремя спальнями и двумя ванными. Когда мы проходили по нему, её лицо сияло всё время. Так что одним быстрым росчерком пера он стал нашим. Это даже не ударило по деньгам, которые я накопил за годы. Но даже с бесконечными деньгами Эмма всё ещё работает в студии, потому что её инстинкт помогать людям никогда не угасал.

Эмма всё ещё смеётся, сбрасывая туфли у тяжёлой деревянной двери, и я понимаю где-то между звуком её голоса и тем, как Нова проносится мимо нас в гостиную, что я перестал ожидать, что что-то развалится. Я больше не просыпаюсь с мыслью, что какой-то жестокий человек затянет поводок на моём горле. Я чувствую себя… свободным.

Нова заявляет права на диван, растягиваясь с драматичным вздохом, от которого Эмма смеётся громче.

Я смотрю на неё на секунду дольше, как обычно. И когда она направляется в нашу спальню, я поднимаю взгляд на картину, которую она закончила после того, как мы переехали. Раньше это была только пристань с гитарой на ней под луной. Я помню, как моё сердце разрывалось, когда я понял, что она каким-то образом написала моё отсутствие. Теперь она завершена. Потому что Эмма написала себя в неё, с головой на моём плече и Новой с другой стороны. Все мы в конце той же пристани, под той же луной.

Моё горло сжимается так, как я не пытаюсь скрыть.

Эмма следует за моим взглядом и сначала ничего не говорит, просто подходит ближе, пока её руки не обхватывают мою шею. — Эй, — внезапно говорит она.

Я смотрю на неё.

— Я… я теперь Эмма Грейвз.

Слышать, как она произносит наши имена вместе, заставляет моё сердце сделать маленькое сальто. — Ага, ты Эмма Грейвз. — Я целую её нежно, прежде чем веду её наверх.

Я включаю золотую лампу, когда мы входим в спальню. Я смотрю, как Эмма открывает французские балконные двери, впуская прохладный летний воздух. На мгновение я просто смотрю на неё. Моя сильная и красивая девочка.

Мой телефон вибрирует на тумбочке и подключается к Bluetooth-колонкам. Затем «Outro» от M83 наполняет спальню.

Она стоит там, глядя на бескрайний тёмный океан. Моя жена.

Одно слово заставляет меня хотеть упасть перед ней на колени. Она поворачивается ко мне с этим милым, взволнованным взглядом, который у неё бывает для меня, и я уже двигаюсь. Расстояние между нами сокращается за три шага, потому что во мне сегодня нет ничего, что хотело бы расстояния.

Моя рука находит изгиб её челюсти, и я целую её так, будто заново вспоминаю её вкус. Это медленно и осторожно, вырывая крошечный всхлип из её горла. Её руки поднимаются к моим плечам, затем ложатся на мою грудь, пальцы раздвигаются по ткани моей рубашки.

Я мог бы целовать её вечность, но я отрываюсь и мягко разворачиваю её. Мои пальцы находят первый узел на спине её платья. Я развязываю его, позволяя шёлку соскользнуть. Ещё узел. Ещё. Она выдыхает, когда моя костяшка касается её позвоночника, звук настолько тихий, что едва заметен, но я чувствую, как он проходит через мою руку и оседает глубоко в моём сердце.

Последняя застёжка поддаётся, и платье скользит по её бёдрам, падая к ногам. Я прижимаюсь губами к изгибу её плеча, и на мгновение всё её тело расслабляется в моих руках.

Я поворачиваю её обратно ко мне и целую снова, глубже на этот раз, одна рука скользит в её волосы, другая лежит на её пояснице.

Она стонет в мой рот, и внезапно я веду её назад, пока её икры не касаются кровати. Я опускаю её на матрас, её тёмные волосы разлетаются по лесному зелёному покрывалу, и я должен остановиться на мгновение. Просто посмотреть на неё. Соответствующее белое кружевное бельё, грудь поднимается и опускается, глаза устремлены прямо на меня.

Как бы я ни любил видеть её в этом, я люблю видеть её обнажённой ещё больше.

Мой пиджак падает на пол. Затем галстук. Пуговицы рубашки сопротивляются секунду, прежде чем я освобождаю их, и я не пропускаю того, как её взгляд падает на чернила на моих руках, а затем возвращается к моим глазам.

Я наклоняюсь над ней, руки по обе стороны от её рёбер, и провожу ртом по её горлу. Она выгибается, кружево её бюстгальтера касается моей груди, и пока я чувствую вкус соли и тепла её кожи, одна рука расстёгивает мой ремень. Штаны. Боксеры. Я отбрасываю их в сторону, не поднимая головы от её шеи.

Её бюстгальтер расстёгивается щипком большого и указательного пальцев. Я стягиваю лямки с её рук, а затем трусики — кружево цепляется за её бёдра, прежде чем скользить по её бёдрам, коленям, икрам. Она обнажена подо мной, и вид её заставляет мою челюсть сжаться.

— Иди сюда, — шепчу я и поворачиваю её.

Она переворачивается на живот без сопротивления или колебаний. Я люблю это. Она доверяет мне делать с ней всё, что я хочу. Я целую её в затылок, направляя её бёдра вверх, располагая её у края кровати. Мои зубы касаются изгиба её плеча с достаточным давлением, чтобы она ахнула. Затем мои пальцы находят её, и я вхожу двумя пальцами сзади.

Она всхлипывает. Этот милый, сбивчивый звук, от которого я скрежещу зубами, потому что она идеальна. Тесная. Мокрая. Моя. Я медленно вхожу в неё, раскрывая, пока мой рот прокладывает путь по её плечам, затылку, тонкому гребню позвоночника.

Прерывистые стоны срываются с её идеальных губ. Моя другая рука обхватывает её грудь, большой палец кружит вокруг соска, и мой член твердо прижимается к её ягодицам. Я не спешу. Я позволяю своим пальцам работать, загибая их достаточно на каждом выходе, чтобы вызвать этот вздох, эту заминку её бёдер, это отчаянное маленькое движение назад в мою ладонь. Я, блядь, люблю, когда она так делает. Я играю на её теле так же искусно, как на своей гитаре. Она уже дышит тяжело, лбом уткнувшись в матрас, и я чувствую, как она

Она разбивается с криком, и я остаюсь по костяшки, растягивая это, чувствуя каждую пульсацию и трепет, пока она не перестаёт всхлипывать. Только тогда я выравниваюсь.

— Нормально? — спрашиваю я, мой голос ниже, чем я ожидаю.

— Да. — Это слово едва слышно.

Я вхожу в неё. Первый дюйм крадёт моё дыхание. Следующий заставляет её рот приоткрыться. Я медленно продвигаюсь глубже, пока не погружаюсь полностью, и наклоняюсь, чтобы прижаться губами между её лопаток. Обе руки находят её бёдра, пальцы впиваются в её кожу.

Даже в этой позиции я всё ещё чувствую себя так близко к ней.

Мои глаза закатываются от того, как хорошо моя девочка чувствуется. Я медленно выхожу, чувствуя каждое сопротивление, затем резко вхожу. Её вздох проглатывается музыкой.

Мои бёдра двигаются в такт басовой линии. Она встречает каждый толчок мягким, сбивчивым звуком. Мои руки скользят по её бокам, по рёбрам, приподнимая её вертикально к моей груди. Её спина прижимается к моей передней части, её голова падает на моё плечо, и я обхватываю её челюсть, поворачивая её лицо к моему.

Вот тогда я вижу слёзы. Они текут по её щекам, ловя тусклый свет лампы.

— Эмма. — Я останавливаюсь. Всё ещё внутри неё. — Эй. Посмотри на меня, детка.

Её глаза находят мои, красивее, чем когда-либо, потому что она улыбается. Ей не больно. Она ошеломлена.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, мой голос едва слышен.

Она кивает. — Это просто… — Она шмыгает носом, собираясь. — Так много лет я мечтала об этом. О том, чтобы стать твоей женой и любить друг друга каждый день… навсегда.

Я провожу большим пальцем по её щеке, ловя слёзы до того, как они достигают её челюсти. — Я люблю тебя, — говорю я ей, и мой голос срывается на словах.

Она улыбается, рыдание застревает в горле.

Осторожно я поворачиваю её. Укладываю на кровать и устраиваюсь между её бёдер. Когда я снова вхожу, я держу глаза на её. Я не отвожу взгляда. Я не могу. Её ногти впиваются в мои плечи, и я целую её, медленно и глубоко, пока нахожу ритм, похожий на сердцебиение.

Несколько песен проходят, пока я люблю её самым значимым способом, на который способен. Более глубокие движения бёдер вырывают мягкий вскрик из её рта в мой. Я проглатываю каждый.

Моя Эмма.

Эта невероятная, красивая, храбрая женщина, которая прошла сквозь огонь, чтобы снова найти меня. То, как она любит меня… я знаю, что это редкость в этом большом мире. Это то, чего все хотят. И у меня это есть. Каким-то чудом, блядь, у меня это есть. И я никогда не отпущу это.

Следующая песня — та, которую я узнаю мгновенно. «Unworthy» от Vancouver Sleep Clinic. Этот звук заполняет комнату.

Она сжимается вокруг меня, и ещё одна слеза скользит к её виску. Я целую её.

— Я держу тебя, — хриплю я у её кожи.

Её руки скользят по моей спине, ногти оставляют лёгкие линии на позвоночнике. — Джуд… — Её голос срывается на моём имени, дыхание перехватывает, тело сжимается подо мной так, как я знаю теперь по памяти.

Я не ускоряюсь. Я не становлюсь жёстче. Я остаюсь здесь, погружаясь в неё с тем же глубоким, безжалостным ритмом. — Вот так, детка.

Её голова запрокидывается, и она разбивается вокруг меня. Её тело сжимается, пульсирует, и я смотрю на её лицо всё время. Я одержим её лицом. Всегда был, но особенно после всего, через что меня заставили пройти в Москве.

Я провожу её через это, пока моя собственная разрядка не обрушивается на меня. Я прикусываю место между её шеей и плечом, нежнее, чем хочу, и со стоном изливаю всё внутрь неё. До того, как я успеваю перевести дыхание, она тянет меня в ещё один поцелуй. Её руки обхватывают моё лицо, её язык скользит по моему, и я погружаюсь в это, делая ещё несколько глубоких толчков, пока не истощаюсь.

Песня нарастает, и я прижимаюсь лбом к её.

Её большой палец гладит линию моей челюсти. — Джуд. — Её голос хриплый, едва слышен. — Что случилось, милый?

Я не осознавал, что тоже плачу теперь. Чёрт.

Она вытирает влагу с моей щеки, и нежность этого жеста заставляет меня закрыть глаза на мгновение. Я целую её ладонь, её запястье, её безымянный палец, где сидит кольцо. А затем я встречаю её глаза, эти светло-карие глаза, в которых есть всё, что я когда-либо хотел.

— Я люблю тебя, Эмма Грейвз, — шепчу я у её кожи. — Спасибо, что никогда не сдавалась. Даже когда я хотел сдаться сам.

Она открывает рот, чтобы ответить, но я целую её до того, как она успевает.

После душа и нескольких капкейков с приёма мы оказываемся на задней террасе с открытой дверью позади. Достаточно темно, чтобы мы не видели океан перед собой, но мы точно слышим его. Эмма сидит у меня на коленях в одной из моих мешковатых футболок группы и моих любимых белых шортиках. Мы не зажигаем огонь, потому что сейчас существовать в темноте кажется правильным.

Мои руки обхватывают её, пальцы вырисовывают медленные, рассеянные узоры на её коже. Она откидывается на меня с мягким выдохом, и я целую её в щёку, затем в челюсть, затем в место под ухом, где она слегка вздрагивает и улыбается, будто пытается не плакать.

Никто из нас не говорит какое-то время. Нам не нужно после того, что мы только что сделали.

В конце концов она запрокидывает голову, глаза находят небо, её голос мягкий. — Мы правда сделали это, — говорит она.

Мои руки крепче сжимаются вокруг неё. — Ага, — отвечаю я, голос низкий у её волос. — Мы сделали.

Ветер мягко движется по её влажным волосам, неся запах солёной воды и лета через террасу, пока волны разбиваются внизу. Изнутри дома мягкий свет лампы разливается по деревянному полу.

Эмма игриво морщит нос, когда я снова целую её под ухо. И внезапно меня радуют самые маленькие вещи. Её сердцебиение под моей рукой и храп Новы где-то в гостиной.

Жизнь.

Наша жизнь.

Та, которую я так долго был убеждён, что уничтожу до того, как получу шанс сохранить.

Пальцы Эммы тихо переплетаются с моими, где моя рука лежит на её животе, и долгое мгновение мы просто сидим вместе под звёздами. Здесь нет камер, насилия или бега. Здесь нет призраков, стоящих между дулом моего пистолета и их телом, из которого я только что вырвал жизнь.

Есть просто… это. Моя

Моя грёбаная жена.

Я мягко утыкаюсь лбом в её плечо и закрываю глаза на секунду, позволяя звуку волн осесть там, где когда-то жило горе. Я снова смотрю в тёмный горизонт, простирающийся бесконечно за нашим домом, мои мысли кружатся.

Эмма поворачивается в моих руках. — Что? — шепчет она с улыбкой.

Я провожу большим пальцем по её скуле, прежде чем ответить. — Ничего, — шепчу я.

Но это не ничего.

Это звук океана за домом, который я всегда обещал ей. Это картина, висящая в гостиной, которая наконец завершена. Это Майк и Хизер, всего через улицу, в их собственном доме, куда мы каждое воскресенье ездим на велосипедах на ужин. Это её улыбка каждое утро и каждый вечер. Это пробуждение завтра.

И послезавтра.

И после.

Это все невозможные, красивые вещи, которые я каким-то образом пережил достаточно долго, чтобы удержать.

Эмма шевелится у меня на коленях, и когда я запрокидываю голову к звёздам с ней, прижатой к моей груди, я замечаю внезапную полосу света, прорезающую небо.

Падающая звезда.

Достаточно яркая, чтобы украсть моё дыхание, прежде чем исчезнуть в ночи. Годами я думал бы, что в этом и есть трагедия.

Эмма тоже видит это. Я чувствую маленький вздох удивления в её теле, прежде чем она тихо смеётся, звук полон чуда. Эмоция нарастает в моей груди, и я беру её за подбородок, целуя медленно. И где-то между океаном, музыкой и теплом её в моих руках последняя часть меня наконец понимает то, что я искал с того дня, как оставил её.

Я никогда не уходил от неё.

Я просто всегда пытался найти путь домой.

Любовная записка

Если вы дочитали до этого места — спасибо вам.

Искренне.

Я бесконечно благодарна, что вы взяли в руки историю Джуда и Эммы и решили дать ей шанс.

То, что начиналось как отдельная книга, быстро превратилось во что-то гораздо большее, чем я когда-либо ожидала. Продолжая писать, эти персонажи отказывались отпускать меня, и их история выросла в целое путешествие о любви, искуплении, исцелении, прощении и поиске света после пережитой невообразимой тьмы.

Написание трилогии «ПАДАЮЩАЯ ЗВЕЗДА» стало одним из самых значимых опытов в моей жизни. Я выросла как писательница с момента выхода моего первого цикла, дуэта «КОРОНОВАННЫЕ МОНСТРЫ», и я переношу уроки из каждой книги в следующую. Впереди ещё так много историй, и я не могу дождаться, чтобы поделиться ими с вами.

Прощаться с Джудом и Эммой было горько-сладко. Они жили в моей голове и в моём сердце долгое время, и если честно, мне трудно отпускать персонажей, которых я люблю. Так что хотя их история может быть завершена, я не удивлюсь, если однажды знакомые лица снова появятся в будущих книгах.

Успех трилогии «ПАДАЮЩАЯ ЗВЕЗДА» принадлежит вам так же, как и мне, потому что вы первыми поверили в них. Каждое сообщение, отзыв, комментарий, рекомендация и момент волнения, которым вы поделились, значат для меня больше, чем вы когда-либо узнаете. В трудные дни ваша доброта поддерживала меня. В хорошие — делала их ещё лучше.

Спасибо, что поддерживаете мой путь как автора.

P.S. Если вам понравилась история Джуда и Эммы, я буду невероятно благодарна, если вы оставите отзыв или оценку. Это может показаться мелочью, но такие отзывы помогают книгам находить новых читателей и действительно могут изменить жизнь автора.

«Падающая звезда»

Песня Джуда, посвящённая всем, кого индустрия ранила

Они нашли нас молодыми с открытыми руками,

Полными надежды и заимствованных планов.

Сказали: «Мы сделаем тебя всем»,

А затем взяли больше, чем мы могли вынести.

Превратили наши имена во что-то чистое,

Сгладили нас, чтобы вписаться в экран,

Научили улыбаться по команде,

Пока они разрывали швы.

Каждая мечта была с ценой,

Каждый свет мог быть ложью.

Мы падающие звёзды, не отводи взгляд,

Мы горим ярче всего на пути вниз.

Они называют это потерей всего,

Но мы всё ещё освещаем небо.

Мы не сломаны, мы просто изменились,

Они оставили огонь в наших венах.

Если это значит падать,

Мы всё равно будем красивы в пламени.

Они продают историю, продают лицо,

Продают душу и называют это судьбой.

Если ты говоришь — ты исчезаешь,

Если нет — ты задыхаешься.

Раковины в ванных и отельные огни,

Слёзы из блёсток и алиби.

Нам никогда не было суждено победить —

Только сиять, а затем умереть.

Но под всем этим есть огонь,

Что-то, что они не могут переписать.

Мы падающие звёзды, не отводи взгляд,

Мы горим ярче всего на пути вниз.

Они называют это потерей всего,

Но мы всё ещё освещаем небо.

Мы не сломаны, мы просто изменились,

Они залили огонь в наши вены.

Если это значит падать,

Мы всё равно будем красивы в пламени.

Ты можешь забрать сцену, забрать имя,

Забрать невинность и вину,

Забрать тишину, забрать стыд,

Но ты никогда не затушишь пламя.

Некоторые из нас не выбираются,

Некоторые теряются внутри звука.

Но их эхо не исчезает легко,

Ты всё ещё слышишь их сейчас.

Мы падающие звёзды, не отводи взгляд,

Мы превращаем тьму в сцену.

Они пытались забрать всё наше,

Но они не могли забрать небо.

Мы всё ещё горим, всё ещё живы,

Больше, чем то, что они оставили после.

Если это значит падать,

Тогда смотри, как мы освещаем грёбаное небо.

Notes

←2

Метод условных рефлексов

Это главный метод, с помощью которого Павлов изучал высшую нервную деятельность. Его суть в том, что нейтральный сигнал (звонок, свет) сначала не вызывает никакой реакции. Но если многократно сочетать его с безусловным стимулом (пища, которая естественно вызывает слюноотделение), то со временем сигнал сам по себе начинает вызывать реакцию. Так формируетсяусловный рефлекс — новая связь между раздражителем и реакцией, которая не является врождённой, а приобретается в процессе жизни.