Развод. Тайна с глазами мужа

Глава 1

Развод. Тайна с глазами мужа

Вера

Деревянный стул впивается в спину уже на пятой минуте. В который раз меняю позу, пытаясь пристроить ногу под партой так, чтобы она не затекла, но это бесполезно. Здесь всё чужое. Низкие столы, игрушечные стулья, запах клея и дешёвого освежителя.

Я поправляю воротник идеальной блузки. На груди нитка жемчуга. Мелкого, но настоящего. Подарок Матвея на рождение Ани. В ресторане я всегда ношу строгий костюм, а здесь, на собрании, позволяю себе быть чуть мягче. Хотя какая разница, что на мне, если завтра утром мне снова придётся звонить поставщикам и разгребать конфликты на кухне.

Собрание родительского комитета — это добровольная каторга, на которую я подписалась сама. Потому что это ради собственной дочери. Потому что больше никто не хотел брать на себя роль председателя родительского комитета, а у меня вроде как уже привычка управлять всем.

— Девочки, я отниму у вас ещё одну минуточку, — щебечет Ирина Сергеевна, наша молоденькая классная руководительница. Она не так давно в нашей школе, но справляется просто отлично, и всегда знает, как найти подход к детям. — К нам переводится новенький мальчик. Документы уже подписаны. Он придёт примерно через неделю.

— Посреди года? — Наташа-казначей, дама с идеальным маникюром, поджимает губы. — Это мне пересчитывать весь бюджет, чтобы назвать им сумму, которую необходимо сдать на нужды класса?

— У них какие-то обстоятельства, — Ирина Сергеевна виновато улыбается.

— Хорошо, — вмешиваюсь я, чувствуя, как начинает ныть поясница. — Что нужно сделать?

— Добавить маму в родительский чат, ребёнка в детский чат, скорректировать списки. Все необходимые данные, я вам уже отправила. Справитесь, Вера Александровна?

— Да, — киваю я без раздумий.

Мой ноутбук всегда со мной. Аня в театральном кружке, у меня есть немного времени, чтобы разобрать почту, ответить шеф-повару и заодно внести этого новенького.

Собрание заканчивается. Мамы расходятся, цокая каблуками, обсуждая, почём нынче тюльпаны. Гул стихает, и в кабинете воцаряется долгожданная тишина.

Я раскладываю листы. Список класса, план поездок на ближайшие три месяца, ведомость о тратах с полным отчётом. Рутина. Привычная, почти медитативная работа. В папке довольно быстро нахожу анкету ребёнка.

Громов Егор. Дата рождения: 23.02.2018.

Мать: Громова Анастасия Сергеевна.

Ниже номер матери. И дополнительная строка. С пометкой “Отец”. Данных отца нет. Стоит прочерк.

Видимо, разведены или, может, не расписаны, — мелькает в голове, и я тут же переключаюсь.

Открываю ноутбук. Пальцы летают по клавиатуре. Навык, отточенный годами отчётов. Егор Громов, адрес, мать, контакты матери…

— Ма-ам!

Голос Ани врезается в тишину, как сигнал пожарной тревоги. В дверях стоит раскрасневшаяся дочка. Хвостики растрепались, на лбу блестит испарина.

— Мам, я так устала! Мы репетировали “Весеннюю капель”, там такие движения дурацкие! — она смешно взмахивает руками. — Я ужасно вспотела. Можно я сок куплю?

— Подожди пять минут, — поднимаю палец, не отрываясь от экрана. — Я почти закончила.

Она подходит, прижимается тёплым плечом к моей руке. От неё пахнет потом и школьной столовкой. Она заглядывает в монитор.

— А это кто?

— Новенький мальчик. Будет учиться с тобой в одном классе.

— Новенький? — Аня оживает мгновенно. — А как зовут? Откуда он?

— Аня, — я сдерживаю улыбку. — Его зовут Егор. Тише, дай номер дописать.

— Егор, — тянет она. — Нормально. Первый Егор в классе будет.

— Ань, сядь, — я мягко отодвигаю её. — Посиди минутку, пожалуйста. Я быстро.

Она вздыхает, но послушно плюхается на соседний стул, болтая ногами. Кроссовки с розовыми шнурками стучат по ножке парты. Господи, как же быстро она растёт.

Перевожу взгляд на листок.

Дополнительный номер: 8-915-...

Начинаю вбивать. 8-9-1-5.

Пальцы замирают. Что-то колет внутри, едва уловимо, как заноза. Сверяюсь с предоставленными классным руководителем данными. Вроде всё верно. Достаю телефон. Просто чтобы проверить, бывает же опечатка в документах. Набираю начало номера. Телефон доводит комбинацию до конца и высвечивает имя.

Любимый муж

Я смотрю на экран. Медленно моргаю.

— Что за…ерунда? — шепчу я.

— Что? — моментально реагирует Аня. — Мам, что случилось?

— Ничего, — голос садится. — Здесь какая-то ошибка.

Стираю номер. Набираю заново. Медленно. По одной цифре. Сверяясь с данными.

Любимый муж

В груди холодеет. Это не сбой. Я знаю номер Матвея наизусть. Он не менял его никогда. Это номер его бренда, его визитка, его связь с партнёрами. У него даже симки отдельной нет для личного использования.

— Ма-ам! — Аня дёргает меня за рукав. — Ну, пошли уже! Я пить хочу!

— Аня, погоди! — срываюсь я, и тут же вижу, как обиженно вытягивается её лицо. — Прости. Просто…, — я притягиваю её к себе, вдыхаю запах волос. — Маме нужно позвонить. Я быстро.

— Папе? — в её глазах

— Нет, — выдыхаю я. Достаю из кошелька банковскую карту и протягиваю ей. — На, сходи пока в буфет. Купи сок. И пирожок. Или что ты там ещё хотела. Я позвоню и подойду.

Аня хватает карту и вылетает в коридор, моментально забыв про обиду.

Я остаюсь одна. В пустом классе, под гул ламп. Сжимаю телефон так, что костяшки белеют.

Набираю номер матери мальчика и нажимаю на вызов.

Гудок. Второй. Третий.

— Алло? — женский голос. Спокойный, уверенный. Не тот, каким говорят любовницы, которых ловят на месте преступления. Слишком ровный. Слишком хозяйский.

— Алиса Сергеевна? — мой голос звучит чётко, как на планёрке. — Вас беспокоит Вера Александровна Королёва, родительский комитет. Я вношу ваши данные и данные вашего сына в систему.

— Здравствуйте, — в голосе женщины появляется лёгкое напряжение.

— Понимаю, что вопрос нестандартный, — я говорю медленно, взвешивая каждое слово. — Но я вбиваю контактный номер второго родителя. И он… совпадает с номером моего мужа. Вы уверены, что данные верны? Может, опечатка? Такое бывает, особенно при переезде… много хлопот и…

Тишина в трубке становится абсолютной. Я слышу только стук собственного сердца. И гул ламп. И где-то далеко голоса детей.

— Нет, — тихо отвечает женщина. — Ошибка исключена. Я проверяла.

В груди разрастается нечто холодное и тяжёлое. Я сглатываю, пытаясь удержать контроль. Я управляющая. Я решаю конфликты. Я всегда нахожу слова.

— Но этот номер не может быть правильным, — в моём голосе появляются металлические нотки. Привычка разговаривать с недобросовестными поставщиками. — Это номер моего мужа. Матвея Королёва. Он не может быть… вашим мужем.

Пауза. Длинная. Тягучая. Такая, от которой немеют пальцы, сжимающие телефон.

— А кто сказал, что он мой муж? — в голосе женщины проскальзывает лёгкая усмешка. — В анкете чётко написано: “Отец ребёнка”. Никакого статуса мужа там не указано.

Воздух в лёгких заканчивается.

— Что вы имеете в виду? — мой голос срывается, что для меня совершенно несвойственно.

— Примерно то, что я и сказала. Будем знакомы, Вера… Александровна.

Глава 2

Вера

Короткие гудки режут тишину. Я смотрю на погасший экран телефона и не чувствую пальцев. Они всё ещё сжимают трубку, но такое ощущение, что это чужие руки.

Аккуратный маникюр, обручальное кольцо, тонкий шрам на большом пальце от пореза на кухне много лет назад. Всё на месте. Но почему тогда нет ни капли дрожи?

Интересно, это шок или просто я настолько хорошо умею держать себя в руках?

— Ма-ам! — Аня возвращается в класс. Она сияет. В руках апельсиновый сок и какой-то уже надкусанный пирожок. На щеке крошка. Я машинально вытираю её пальцем. — Я всё купила!

— Молодец, — мой голос звучит ровно, без эмоций, словно я только что не узнала нечто ужасающее. — Доедай, и пойдём домой.

— А ты не хочешь попробовать кусочек?

— Нет. Я не хочу, спасибо.

— Ну, и ладно. Мне больше достанется, — она пожимает плечами и впивается зубами в пирожок.

Я смотрю на неё. Моя девочка. Мой ангел. Мы так долго её ждали…

И где-то есть другой ребёнок. Такой же взбалмошный, а может, наоборот, спокойный, уравновешенный. Интересно, у него такие же глаза, как у Ани? Ей они достались от Матвея. Полная копия. Даже крапинки точно такие же.

А у него? Он похож на Матвея? Или больше смахивает на свою мать?

Восемь лет. Ровесник.

— Мам, ты куда смотришь? — одёргивает меня дочь.

— Никуда. Просто любуюсь, как ты ешь, — говорю я, и голос предательски надламывается.

Мы идём с ней домой. На улице вот-вот наступит весна, но мороз никак не отступает. Хотя какая уже разница? У меня внутри целая буря, а то, что на улице — это лишь мелочь. Крохотная проблема, которая решится сама собой, стоит лишь немного подождать, что нельзя сказать сейчас обо мне. У меня уже ничего не решится само собой.

Я держу Аню за руку и считаю шаги, чтобы хоть как-то привести мыслив порядок. Сто семьдесят три…четыре…пять....

Восемь лет. Сколько из них он провел с ними? Это была случайная связь или нечто большее? А до его рождения… сколько они были вместе?

— Мам, а давай завтра в театральный пораньше? Я роль Золушки выучу! — Аня подпрыгивает на ходу и тянет меня вперёд.

— Давай, — отвечаю на автомате, даже не думая о завтрашнем дне. О совещаниях, о встречах, о работе. Всё это в момент становится блёклым, неважным.

— А папа придёт посмотреть мой спектакль, когда мы будем готовы?

Я спотыкаюсь о бордюр. Аня даже не замечает. Она продолжает рассказывать про каждый спектакль, который они готовят, смеётся. Она счастлива.

— Папа… если он сможет, то обязательно придёт, — с трудом отвечаю я.

— Он всегда может, он же папа!

Она тянет меня дальше, а я смотрю на её затылок, на выбившиеся из-под шапки пряди волос, и думаю: “А он ходил к нему в прежнюю школу? Водит его за руку? Читал

— Мам, не спи! — смеётся Аня, открывая дверь в подъезд.

— Я не сплю. Немного задумалась.

Мы поднимаемся к себе.

Аня бросает рюкзак на пол в коридоре. Я молча поднимаю его, вешаю на крючок. Куртку в шкаф. Обувь на полку. Руки помыть. Ужин разогреть. Всё как всегда. Ничего не изменилось, кроме того, что теперь я знаю, что у мужа есть ещё один ребёнок.

А может совпадение? Однофамилец? — мелькает в голове, но разум тут же отгоняет эти мысли.

Она указала номер моего мужа. Значит, она его знает.

Я ставлю сковородку на плиту и смотрю, как шипит масло. Оно разбегается пузырьками по глянцевой поверхности. Мысли путаются, цепляются друг за друга.

Когда?

Ане восемь. Значит, девять лет назад я была беременна. Лежала на сохранении. Тонус, врачи пугали выкидышем. Матвей приезжал почти каждый вечер, привозил фрукты, сидел со мной, держа за руку и поддерживая. Я думала, он любит. Заботится. Переживает, а получается, что в тот момент он уже уезжал от меня… к ней.

А когда родилась Аня? Я трое суток не спала. Сначала от эйфории. Глядя на это идеальное создание. Потом ужасная боль в груди. Мастит. Я разминала её сквозь слёзы, Аня постоянно плакала, с трудом засыпала, а я рыдала в подушку, чувствуя полную беспомощность, несмотря на уже вторые роды. Но в этот раз всё было иначе. Сложнее. И физически, и эмоционально.

Потом Матвей забрал нас из роддома, привёз домой и сказал:

“Ты справишься, ты сильная”, — а на следующий день, уехал в срочную командировку. На две недели.

Командировка. Теперь-то я понимаю, что это была за командировка. Он уехал к ней. К своему сыну.

— Ма-ам! — Аня влетает на кухню. — А можно я завтра бантики розовые надену? А то в школе все говорят, что у Золушки должны быть бантики!

— Можно, — киваю я, переворачивая котлету.

— А папа любит розовые бантики?

— Любит.

Она довольно кивает и убегает в комнату. Я слышу, как она напевает ту самую песенку про Золушку.

Сажусь за стол. Голова тяжёлая. Смотрю на свои руки. Они лежат на столешнице. Пальцы не дрожат. Аккуратный маникюр, обручальное кольцо, тонкий шрам. Это всё ещё мои руки. Всё ещё моя жизнь.

Но что теперь делать?

Встаю, чтобы хоть на мгновение вернуться в свою привычную жизнь. К привычной рутине. Беру тарелку, начинаю мыть. Горячая вода обжигает руки, и это единственное, что я сейчас чувствую. Хочется залезть под холодный душ и не вылезать. Или закричать. Или разбить тарелку.

Но нельзя. Аня в соседней комнате. Она не поймет. Испугается.

Восемь лет.

У моего мужа есть сын. Ему восемь лет. Он родился, когда я носила Аню. Он рос, когда я не спала ночами. Он звал папу, когда Матвей говорил мне, что задерживается на переговорах.

Что теперь делать?

Сказать Матвею, что я знаю? А что это изменит? Он восемь лет врал. Восемь лет смотрел мне в глаза, спал со мной, растил наших детей, и всё это время у него был ещё один ребёнок.

А если я сейчас устрою скандал, если выгоню его, если развод, то это получится, что я разрушаю семью? Или это он всё разрушил? Ещё восемь лет назад.

Телефон вибрирует в кармане. Достаю.

Дима.

Смотрю на имя сына на экране и чувствую, как внутри что-то обрывается и падает в пустоту. Чёрную, холодную, бесконечную.

Он не знает. Он ничего не знает. Он там, на сборах, пашет, мечтает, верит, что дома всё хорошо. Что папа придёт на выступление Ани, на которое он скорее всего не успеет. Что мы семья.

А у папы есть ещё один сын.

Телефон вибрирует. Я смотрю на экран. Секунда, две, три и я нажимаю: “ответить”.

Глава 3

Вера

Телефон продолжает вибрировать. Я должна ответить. Сжимаю телефон так, что экран гаснет. Закрываю глаза и прислушиваюсь к звукам вокруг.

Аня поёт в комнате про Золушку. За стеной ссорятся соседи. А у меня внутри тишина. Такая плотная, что, кажется, её можно резать ножом.

Я смотрю на свои руки. Они всё ещё не дрожат. Но я не знаю, сколько еще продержусь. Что теперь делать? Как сказать сыну, что его отец отныне не только его отец? И можно ли вообще это сказать подростку, который сейчас работает на износ над своей мечтой?

Телефон замолкает и тут же оживает вновь, уведомляя о видеозвонке. Делаю глубокий вдох, натягиваю улыбку и отвечаю.

— Привет, — я смотрю на лицо сына на экране. Он усталый, но довольные. Волосы мокрые, на плече полотенце. По всей видимости, он только что вышел из душа. — Ты как там? Хорошо доехали? Устроились?

— Да, всё нормально. Корпус новый, кормят прилично. Мам, ты

— То тебя могут пригласить в училище олимпийского резерва, — заканчиваю я за него. — Как ты и мечтал, — горло сжимает тугим спазмом.

Мой ребенок. Мой сын, который так упрямо идет к своей цели. Сейчас у него есть шанс добиться своего. Поступить. И как бы я не хотела, но я не могу ему рассказать о том, что творится дома. Иначе он не сможет сосредоточиться, его эмоции возьмут верх, он начнет ошибаться, и в итоге весь этот путь, который он с таким трудом преодолевал, окажется бесполезным.

— Да! Это будет нереально. Если все получится… мам, я не знаю, что со мной будет. Я, наверное, на седьмом небе буду от счастья, — он улыбается, но в глазах уже не детская радость, а что-то взрослое, серьезное. — Мам, ты как к этому относишься? Это же далеко. Я буду редко приезжать.

Я смотрю на него и вижу мальчика, который вырос. Который уже почти мужчина. Который через пару месяцев может уехать в другую жизнь. И который не знает, что его отец...

— Я считаю, — говорю я, и голос звучит на удивление ровно. — Что если это твоя мечта, то ты должен за нее бороться. А я всегда буду рядом. Даже если ты будешь жить в другом городе.

— Мам…, — он смущенно отводит глаза. — Ну ты чего... я же не навсегда уеду. Я приезжать буду. На каникулы.

— Знаю, сынок. Знаю.

Пауза. Он всматривается в экран, будто пытается разглядеть что-то за моим лицом.

— Мам, а у тебя всё хорошо? Ты какая-то... не такая.

Вот оно. Даже за тысячи километров, через экран телефона, он чувствует мое состояние. Считывает его. Материнское сердце бьется в унисон с детским, даже когда дети вырастают.

— Всё хорошо, Дим. Сегодня выдался на ужас тяжелый день. На работе аврал, потом собрание родительского комитета...

— Ну, ты как обычно, мам, — расслабляется он. — Ты только не перерабатывай, ладно? А то опять голова болеть будет неделю. Отдыхай побольше. И мелкой скажи, чтобы нервы тебе не мотала.

— Хорошо. А ты сосредоточься на соревнованиях. Выложись на полную. Я верю, что у тебя все получится.

— Спасибо, мам. Ладно, я побежал. У нас там сбор через пятнадцать минут. Тренер будет злиться, если опоздаем и опять заставит кругами по стадиону бегать. Я позвоню тебе завтра, ладно?

— Звони. Я люблю тебя.

— И я тебя. Пока!

Экран гаснет. Я сижу, прижимая телефон к груди, и смотрю в стену. Дима. Мой мальчик. Он так хочет попасть в это училище. Он это заслужил. Если я скажу ему сейчас, то он сорвется. Он бросит все и приедет, будет разбираться с отцом. Он проиграет соревнования. Упустит свой шанс.

Надо отгородить его от всего этого кошмара, пока он там. Потом, когда всё решится, когда соревнования закончатся… тогда я все ему расскажу. Не буду молчать, а сейчас. Сейчас на кону его мечта и я не могу ей рисковать.

Я сжимаю телефон в руке, смотрю на часы. Половина десятого. Матвей обещал вернуться до десяти. И я должна решить, что скажу, когда он переступит порог нашего дома.

Встаю, наливаю кружку чая. Руки действуют автоматически. Чайник, кружка, заварка. Одна ложка сахара. Размешать. Поставить на стол. Сесть. Смотреть в одну точку.

Я перебираю в голове варианты разговора. Тысячи вариантов. Миллионы. Но ни один не кажется правильным.

Может, просто показать ему телефон с открытым контактом Анастасии? Пусть сам объясняет. Пусть сам выкручивается. Интересно, что он придумает? Скажет, что это ошибка? Что это жена партнера по бизнесу? Или вообще сделает вид, что не знает такого номера?

Я усмехаюсь. Горько, одними уголками губ. Делаю глоток обжигающего чая и слышу, как в коридоре щелкает замок.

Глава 4

Вера

Я ставлю кружку на стол. Она ударяется с характерным звоном, заставляя меня вздрогнуть. Все внутри сжимается. Напрягается до предела. Делаю глубокий вдох, смотрю в сторону коридора, откуда уже доносится возня мужа.

Как начать разговор? Что спросить? Или, может, его любовница уже рассказала ему о том, что я все узнала?

Я сижу, не в силах пошевелиться. Сердце колотится где-то в горле.

Уверенные, тяжелые шаги разносятся по квартире. Он всегда ходит, как хозяин жизни. Шорох пакета. Стук ключей

— Вера? Ты на кухне?

Этот голос. Родной, знакомый до каждой нотки. Голос, который я слышала каждое утро все наши совместно прожитые годы. Голос человека, который спал со мной в одной постели, который утешал меня, когда мне было плохо. Который всегда звучал рядом с моим.

И который восемь лет врал мне в лицо.

— Да, — отвечаю я. Голос звучит глухо, но ровно. — Я на кухне.

Несколько секунд и он появляется в дверном проеме.

С курткой нараспашку, с пакетом в руке. Улыбается. Уставший, но довольный. Воротник рубашки расстегнут, галстук ослаблен. Все как всегда, когда он возвращается с работы.

А с работы ли? Я уже в этом не уверена.

— Привет, — он подходит ко мне, наклоняется, чтобы поцеловать в щеку. Пахнет его одеколоном, привычным, домашним, и чем-то еще. Улицей, машиной, кофе? Я вдыхаю поглубже, пытаясь уловить ее запах. Запах той, которая родила ему ребенка, но ничего нет. — Устала? Аня спит?

— Спит, — киваю я.

Он ставит пакет на стол.

— Я тут заехал, купил тебе пирожные, которые ты любишь. Из “Север-Метрополь”. И сыр взял, с плесенью. Ты как-то говорила, что хочешь его, а я как самый лучший муж, решил тебя побаловать, — говорит он, и одновременно с этим, развязывает пакет. Достает коробку, ставит передо мной. — Будешь? Или ты уже поела и ничего не хочешь?

Я смотрю на пирожные. Мои любимые. Те самые, с малиновым конфи и нежным кремом. Он запомнил. Он специально поехал в другой конец города, чтобы купить их для меня.

— Вера? — он замечает мой взгляд. Улыбка сползает с его лица. — Что-то случилось?

Я поднимаю на него глаза. Он стоит напротив, опершись руками о спинку стула. Смотрит встревоженно, но спокойно. Пока еще спокойно. Он не знает. Она не сказала ему. Он еще думает, что всё под контролем.

— Садись, Матвей, — говорю я тихо. — Нам нужно поговорить.

Он садится напротив, заглядывает в мои глаза.

— Ты чего? На работе что-то случилось?

Я молчу. Смотрю на кружку. Пальцы осторожно гладят теплый край.

— Да. Сегодня в ресторане был настоящий хаос, — начинаю я медленно. — Поставщик перепутал заказ. Эдуард чуть не уволился. Света натворила делов с бронью. Я еле вырвалась.

Матвей кивает, но я вижу, как он напрягается. Он ждет другого. Он чувствует, что дело не в ресторане.

— А еще сегодня вечером было собрание родительского комитета. В школе. У Ани.

— Зачем? Недавно же вас собирали. Что на этот раз? Шторы надо новые купить или у учителя бумага внезапно закончилась? — недовольно фыркает он.

— Нет. Дело не в этом.

— Тогда в чем?

— У Ани в классе новенький, — продолжаю я, глядя в одну точку. — Через неделю приходит. Заодно мы решали текущие вопросы. Февро-март скоро. Надо определиться с подарками, выездами...

— Вера, — перебивает он. — Я тебе давно говорю, чтобы ты бросала этот комитет. Ни оплаты, ни пользы, одна морока. Ты и так устаешь на работе, зачем тебе эта самодеятельность?

В его голосе привычное пренебрежение. Он никогда не понимал, зачем я трачу время на школу, на чужих детей, на всю эту “мелочевку”. Для него важно только то, что приносит деньги или статус.

Я поднимаю глаза. Смотрю на него долго, внимательно.

— Ты прав, — говорю тихо. — Наверное, зря я туда хожу. Но сегодня... сегодня именно благодаря комитету, я узнала нечто очень важное.

— И что же? Что теперь на тебя перевесили и все эти поборы?

Я молчу. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбивается. Становится рваным. Тяжелым. Слова застревают в горле. Я физически не могу их выдавить.

— Вера? — он наклоняется ближе.

Я достаю телефон. Пальцы дрожат, экран прыгает. Открываю контакт Анастасии. Протягиваю ему.

— Откуда этот абонент знает твой номер, Матвей?

Глава 5

Вера

Матвей берет мой телефон в руки с такой осторожностью, словно в нем кроется страшная опасность. Он смотрит на экран. Секунду. Две.

Я вижу, как меняется его лицо. Сначала непонимание. Потом шок. А затем мгновенная, почти неуловимая вспышка паники, которую он тут же гасит.

— Вера, это не то, что ты думаешь, — говорит он, возвращая телефон. Голос ровный, но я знаю его слишком долго, чтобы поверить этим словам. Я слышу эту фальшивую нотку спокойствия. — Я всё объясню.

— Объясни, — киваю я. — Я слушаю.

Он молчит. Смотрит в мои глаза. Ищет слабину, ищет, с какой стороны подойти.

— Это номер жены моего партнера по бизнесу, — говорит он наконец. — Кости Громова. Ты его не знаешь. Он из Новосиба. Он попросил подстраховать на случай экстренной связи. Его жена недавно здесь. Ребенок вроде куда-то сюда переводится на учебу, а он сам в разъездах. Я оставил свой номер как запасной.

Я смотрю на него.

— Костя Громов?

— Да. Я тебе о нем не рассказывал, наверное. Поставки оборудования.

— А фамилия у ребенка — Громов. Совпадает. Удобно.

— Ну да, — он кивает уже чуть увереннее. — Я ж говорю, что он его отец. А что такого? Я хотел помочь человеку. Вера, ну правда, это просто рабочий момент.

Я молчу. Просто смотрю ему в глаза.

Он выдерживает мой взгляд секунд пять. Потом отводит глаза в сторону, поправляет часы на запястье.

— Матвей, — говорю я тихо. — Я звонила по этому номеру.

Он замирает.

— Я разговаривала с Настей. С Анастасией Сергеевной Громовой. С матерью Егора.

Тишина. Воздух становится плотным.

— Она сказала мне…, — я задыхаюсь, слова приходится выталкивать из груди силой. — Она сказала, что отец ребенка, который перевелся к нам в школу, именно ты. Что это у вас с ней сын. Не у твоего друга, коллеги или еще кого-то, а у тебя. С ней. Сын. И ему уже восемь лет.

Матвей сидит неподвижно. Я вижу, как ходят желваки на его скулах. Как пальцы сжимаются в кулак на столе.

Секунда. Две. Пять.

— Это бред, — говорит он наконец. Голос низкий, с хрипотцой. — Полный бред, Вера. Ты хоть сама понимаешь, что несёшь?

Я молчу. Я слишком хорошо его знаю. Эта интонация — первая линия обороны. Нападение через отрицание.

— Ты поговорила с какой-то женщиной по телефону, — он усмехается, но усмешка выходит кривой. — И сразу поверила ей? Какая-то Настя, сын, восемь лет... Вера, это же смешно. Мало ли кто что скажет?

— Она указала номер отца ребенка для экстренной связи, — мой голос звучит как скрежет металла. — И когда я стала его вводить, то телефон показал: “любимый муж”. Твой номер, Матвей. Номер, который она оставила в школе, на случай, если она не сможет ответить — твой номер. Твой. И ничей другой.

— Совпадение! — он всплескивает руками, и я замечаю, что у него дрожат пальцы. — Ну бывает же! Телефон глючит, база данных сбилась, возможны сотни вариантов! Ты адвоката наняла, детектива или как? Откуда такая уверенность в том, что я его отец? Ты даже не разобравшись, уже приговорила меня к казни.

Я смотрю на него. Он мечется взглядом по кухне. По пирожным, по чашке с моим чаем, по своим рукам. Он не знает, куда деть руки. В итоге он просто сцепляет их в замок. Затем разжимает и снова сцепляет.

— Матвей.

— Что? — он вскидывается. Слишком резко.

— Ты потеешь.

Он инстинктивно проводит ладонью по лбу. Лоб сухой. Я соврала. Просто чтобы посмотреть на его реакцию. Реакция — паника в глазах, которую он пытается спрятать за злостью.

— Прекрати, — цедит он сквозь зубы. — Ты играешь в какие-то игры. Устала, перенервничала. Давай ты выпьешь чаю, съешь пирожное, а завтра всё встанет на свои места.

Он встает, резко отодвинув стул. Скрежет железных ножек по полу заставляет вздрогнуть.

— Я пойду руки помою, — бросает он, не глядя на меня. — Потом чай попьем с пирожными и спокойно поговорим. Как взрослые люди.

Он выходит из кухни. Я слышу его шаги по коридору, щелчок выключателя в ванной, шум воды.

Сижу неподвижно. Смотрю на пирожные. Красивая коробка, перевязанная бечевкой. Он специально заехал. Запомнил. Купил.

Вода в ванной всё ещё шумит.

Странно. Он никогда не моет руки дольше тридцати секунд.

Я прислушиваюсь. Сквозь шум воды пробивается его голос. Приглушенный, но различимый. Он говорит с кем-то по телефону.

Встаю. Ноги не слушаются, но я делаю первый шаг. Выхожу в коридор. В ванной горит свет, дверь прикрыта неплотно.

Я сперва не разбираю слов, только интонацию. Злую, шипящую. Так он разговаривает с провинившимися поставщиками. Или с персоналом, который не перестает совершать ошибки.

Подхожу ближе.

— …ты совсем идиотка? — шипит он. — Я же просил тебя! Я же сказал, чтобы ты подала документы в частную школу. Что я всё оплачу! Нахрена ты притащила нашего сына именно в эту школу?!

Пауза. Он слушает.

— В смысле “это лучший вариант”? Слушай, мне плевать, лучший или нет! Моя дочь там учится! Ты охренела?

Ещё пауза.

— Не знала? — теперь в его голосе появляется что-то звериное, хищное. — А думать головой не пробовала, когда в эту школу его записывала! Я тебе чётко объяснил: никаких пересечений. Никаких!

Я стою под дверью. Мир перед глазами приходит в движение. Плитка на полу начинает вращаться, стены расплываются.

— Сделай что-нибудь, — продолжает шипеть Матвей. — Переведи его. Завтра же. Скажи, что ошиблась, что документы не туда подала. Не знаю. Придумай что-нибудь. Ты же умная, ты же мать, вот

В груди разрастается что-то огромное и холодное. Я пытаюсь вдохнуть, но воздуха нет.

— Всё, — резко бросает он. — Мне идти надо. Она там сидит. Я позвоню.

Шорох. Он убирает телефон.

Я должна отойти. Я должна вернуться на кухню и сделать вид, что ничего не слышала. Но ноги не двигаются. Я стою как вкопанная в двух шагах от двери ванной.

Рука, сжатая в кулак, мелко дрожит. В этой руке я почему-то всё ещё сжимаю чайную ложку. Ту самую, которой размешивала чай.

Ложка падает на пол.

Звук в тишине коридора звучит как выстрел.

Дверь ванной распахивается мгновенно.

Матвей стоит на пороге. Руки мокрые, с них на пол капает вода. Лицо белое, как полотно. Глаза круглые, зрачки расширены.

Мы смотрим друг на друга.

Я вижу, как до него доходит. Он слышал стук. Он открыл дверь. Он видит меня. Он понимает, что я стояла здесь. Что я все слышала.

Тишина висит между нами такая плотная, что её можно резать ножом.

— Вера, — говорит он наконец. Голос севший, чужой. — Я… я всё объясню.

Глава 6

Вера

Я смотрю на своего некогда любимого мужа и поражаюсь тому, что он говорит. Как можно объяснить то, что у тебя уже восемь лет есть другой ребенок, другая женщина? Это невозможно объяснить, но я все же решаюсь спросить.

— И как ты всё объяснишь?

— Вера, — начинает он, и его голос хриплый, будто он только что вышел не из ванной, а переплыл море. — Послушай. Это не то, что ты думаешь. Это было давно, я даже не помню...

— Ты не помнишь, как спал с другой? Или как у тебя появился сын? — перебиваю я. Голос звучит глухо, будто из бочки.

— Нет. Я не об этом. Я помню, что он есть. Давай пройдем на кухню, — говорит он. — Сядем и спокойно поговорим.

Он проходит мимо и направляется на кухню, размахивая руками.

— Но это было почти девять лет назад, Вера! Ты была беременна Аней, у тебя было сложное положение. Ты лежала в больнице на сохранении, я был один, я не знал, что делать, как тебе помочь, а она... она просто оказалась рядом. Один раз. Один грёбаный раз!

Я смотрю на него. Он мечется по кухне, натыкается на стул, поправляет его, снова ходит. Красивый, уверенный мужчина, который только что рассыпался на моих глазах.

— Один раз, — повторяю я. — И после этого одного раза ты восемь лет содержал ребенка и его мать? Оставлял им свой номер для экстренной связи? Приезжал к ним?

Он останавливается. Смотрит на меня, и в его глазах читается смесь страха и раздражения.

— Я не приезжал к ним! — его голос срывается на фальцет. — Я помогал деньгами. Просто деньгами. Она сказала, что ребенок мой, я сделал тест, и это подтвердилось. Я не мог бросить своего ребенка, Вера! Ты бы хотела, чтобы я бросил своего ребенка?

— Я бы хотела, чтобы у моего мужа не было тайного ребенка! — я подхожу чуть ближе к нему, и голос внезапно срывается. — Я бы хотела, чтобы ты сказал мне об этом восемь лет назад! Чтобы я знала, с кем живу, кому доверяю, кому я безвозвратно отдавала свои годы!

— Я боялся тебе сказать! — он тоже повышает голос. — Ты была в депрессии, ты едва держалась, я думал, это тебя добьет!

— И ты решил добить меня сам своим молчанием?!

— Вера, тише, Аню разбудишь!

Я замираю. Прислушиваюсь. Из детской не слышится ни звука.

Смотрю на Матвея. Он стоит напротив, тяжело дышит, лоб блестит от пота. Рубашка выбилась из брюк, галстук съехал набок. Таким растерянным, испуганным и жалким я его никогда не видела.

— Тише? Ты врал мне восемь лет о том, что у тебя есть ребенок, а я должна сейчас быть тише? Может, я еще должна промолчать? Закрыть глаза и сделать вид, что ничего не случилось?

— Слушай, Вер, давай без громких слов. Ну ошибся. Ну бывает. Я же мужик, в конце концов.

Я смотрю на него. На человека, с которым растила детей. Который клялся мне в любви каждую ночь.

— Ты мужик, — киваю я. — И поэтому у тебя есть право пойти налево?

— Я не сказал, что у меня есть право ходить “налево”. Я сказал, что так бывает, — он начинает раздражаться. — Вера, ну что ты как маленькая? Ты думаешь, я первый такой? Ты думаешь, вокруг все живут по учебнику морали?

— Я думала, что мы живем не по учебнику морали, как ты говоришь. А как минимум, уважая друг друга.

Он вздыхает, трет переносицу. Ему надоел этот разговор. Ему надоело оправдываться.

— Хорошо. Я тебя услышал. Давай к делу. У меня есть сын. Ему восемь лет. Он не виноват ни в чем. Я его содержу, я помогаю Насте, я участвую в его жизни, но… это не отменяет того, что я

— Не связано, — эхом отзываюсь я.

— Ну а что связано? — он разводит руками. — Я тебя не бросаю. Я к тебе прихожу каждый вечер. Я детей наших люблю, я их обеспечиваю. Мы живем лучше, чем девяносто процентов страны. У тебя есть все. У Ани есть все. У Димы есть все. Что меняется от того, что где-то живет еще один ребенок?

Я смотрю на него и не верю своим ушам.

— Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — тихо спрашиваю я. — Ты создал другую семью. Ты врал мне восемь лет. Каждый день. Каждое утро, когда целовал меня перед работой. Каждый вечер, когда говорил, что устал и хочешь домой.

— А что я должен был сделать? — он повышает голос. — Прийти и сказать: “Вера, дорогая, я случайно заделал ребенка на стороне, давай жить с этим”? Чтобы ты выгнала меня? Чтобы дети росли без отца?

— Ты должен был это сказать, чтобы я имела возможность сделать выбор!

— Ты бы выгнала меня! Какой к черту выбор? — он качает головой. — Я тебя знаю. Ты бы не простила. А я не хотел терять семью. Я хотел, чтобы все было как есть. Чтобы ты была счастлива. Чтобы дети были счастливы. И чтобы я тоже оставался счастлив.

— Ты хотел, чтобы тебе было удобно.

— Да! Пусть так. Называй это как хочешь, — он почти кричит. — Я хотел, чтобы мне было удобно! А что в этом плохого? Я люблю тебя. Я люблю своих детей. Я хочу быть с вами. А с Настей... это другое. Это просто... ну, она мать моего сына. Я должен был о нем заботиться. Но выбирать между вами я не собираюсь.

Я молчу. Слова закончились.

Он смотрит на меня и, кажется, принимает мое молчание за согласие.

— Вера, — говорит он мягче, делает шаг ко мне. — Ну посуди сама. Я же не ухожу. Я здесь. Я с тобой. Просто теперь ты знаешь. Да, мне жаль, что ты узнала вот так. Но в целом ничего не изменилось. Мы все так же семья. А он... ну, он просто ребенок. Он не претендует на меня, на нашу жизнь. Он вообще в другом мире.

— В другом мире? Он теперь в одном классе с нашей дочерью.

Он вздрагивает. Лицо снова меняется.

— Я это решу, — быстро говорит он. — Завтра же решу. Я поговорю с Настей. Мы переведем его в другую школу. Эту проблему я закрою.

— Эту проблему? — я смотрю на него. — Это ты своего сына называешь “этой проблемой”.

— Вера, не цепляйся к словам. Ты понимаешь, о чем я.

— Я понимаю, — киваю я. — Понимаю, что ты каждую ночь ложился рядом со мной, а временами бегал к другой женщине и к своему ребенку. Что ты лишил меня выбора. Что ты…, — голос срывается. Я замолкаю, сглатываю ком.

Он снова вздыхает. Смотрит на часы.

— Слушай, уже поздно. Давай спать. Завтра трудный день. А утром, на свежую голову, все обсудим.

Я смотрю на него. Он предлагает мне лечь в постель? После того, что я узнала. — Ты серьезно?

— А что? — он пожимает плечами. — Ну поругались. Ну выяснили. Дальше-то что? Жизнь продолжается. Я спать хочу, если честно. Вымотался сегодня.

Он разворачивается и идет в спальню.

Я стою на кухне и смотрю ему в спину. У двери в спальню он останавливается. Оборачивается.

— Вера, ты идешь?

Я не отвечаю.

Он ждет секунду, пожимает плечами и заходит в спальню так, словно ничего не случилось.

Глава 7

Вера

Щелчок выключателя в спальне звучит, как крышка гроба, которая захлопнулась, похоронив все наши годы совместной жизни в сырой земле.

Я стою посреди кухни и не знаю, куда себя деть. Руки свисают вдоль тела. Ноги ватные. Внутри огромная пульсирующая пустота. Не боль, а странное онемение.

Он лег спать. Он действительно лег спать. После всего, что я узнала. После этой едкой, разъедающей изнутри правды он просто лег спать.

Я смотрю на пирожные. Он специально заехал. Вспомнил. Купил. И это, наверное, самое страшное. То, как в нем уживается этот трогательный жест и чудовищная ложь. Он не монстр в бытовом смысле. Он заботливый муж, который купил жене пирожные, а потом пошел спать, потому что устал. Потому что его жизнь не рухнула. Для него ничего не изменилось, кроме того, что его жена узнала правду. Ерунда. Ничего критичного.

А для меня изменилось абсолютно все.

Я сажусь прямо на пол и прислоняюсь спиной к холодильнику. Холод пробирается сквозь одежду, но мне все равно. Я сжимаюсь в комок, обхватываю колени руками и бесцельно блуждаю взглядом

Завтра.

Но какое оно, это завтра?

Мысль приходит неожиданно, как удар под дых. У него есть сын. Ему восемь лет. Он никуда не исчезнет. Он останется в нашей жизни, даже если его переведут в другую школу. Его мать… я буду знать, что где-то там есть она. Что мой муж ездит к ним. Помогает. Целует ее…

— Стоп. Не думай об этом, — ругаю себя, чувствуя, как по коже пробегают мурашки отвращения от одной только мысли.

Я начинаю считать, чтобы отвлечься. Месяцы. Сентябрь, октябрь, ноябрь... Аня родилась в апреле. Если Егор родился в феврале...

Он сделал ей ребенка, когда я больше всего нуждалась в нем. Когда мне требовалась его поддержка. Когда я едва справлялась. Когда врачи в один голос твердили, что нет никакой гарантии, что я смогу справиться со второй беременностью.

Я зажмуриваюсь. Фантазия подбрасывает страшные картинки. Одна ужаснее другой. Они вдвоем в квартире. Или в машине? А может у нее дома? Или в гостинице? Все это неважно. Главное, что он был там, пока я лежала на сохранении и боялась дышать, чтобы не спровоцировать выкидыш.

— Господи, — шепчу я в пустоту. — За что? Почему он так поступил?

Холодильник гудит, переключается на другой режим. Гул становится тише, потом снова нарастает.

Я открываю глаза и смотрю на свои руки. Обручальное кольцо тускло поблескивает в темноте, напоминая, что я все еще замужем. Что по документам, у меня все еще есть муж. Что я жена. Мать.

А он… оказывается, что он все это время жил на две семьи.

Я начинаю судорожно выискивать в памяти день, когда Аня появилась на свет. Она родилась утром. Я позвонила ему, когда меня перевели в палату, но он ответил не сразу. Тогда он сказал, что на работе аврал, и я поверила. Мы поговорили, но тот разговор показался мне холодным. Натянутым.

Он был у нее? Сидел с их ребенком? Смотрел на нее?

А дальше выписка, его командировка. Я кивала, соглашалась, верила, что на работе проблемы. Ресторан — это всегда трудности, всегда срывы и проблемы, особенно, когда он не один.

Матвей уехал и вернулся только через два дня. Сказал, что закрутился, что поставщики подвели, что он ночевал в офисе. Я поверила. Я всегда верила.

Меня трясет. Я встаю, наливаю стакан воды. Пью жадно, обжигая горло ледяной жидкостью. Потом сажусь на стул. Надо держаться. Надо что-то делать. Действовать. Но с чего начать?

Достаю телефон. Экран загорается. Яркий свет режет глаза. Я открываю браузер и зачем-то набираю: “Анастасия Громова”.

Поисковик выдает мне несколько аккаунтов с таким именем. Я открываю один за другим, словно знаю, кого ищу. Почти все профили закрытые. На аватарках то цветы, то котики. Я продолжаю листать, сама не зная зачем, пока не натыкаюсь на страницу, которая привлекает мое внимание.

Нажимаю. Профиль открытый.

На первом фото женщина со светлыми волосами. Она сидит в кафе, улыбается в камеру. Внизу подпись: “Утро начинается не с кофе, а с приятных сюрпризов от любимого”.

Я увеличиваю фото. Всматриваюсь в детали. Женская интуиция кричит о том, что это может быть она, но я ничего не нахожу.

Пролистываю дальше. Следующее фото. Еще одно. Я рассматриваю каждое с особой скурпулезностью, пока не натыкаюсь на то самое.

Она сидит в красивом платье в ресторане. На заднем плане стеклянный небоскреб. Вечерний город. И мужская рука, которая обнимает ее за плечи. Лица не видно. Только запястье и часть манжеты. Белая рубашка, дорогая ткань. И часы.

Я увеличиваю фото до максимума. Пальцы дрожат, экран прыгает.

Золотистый циферблат. Коричневый ремешок. Это те самые выполненные на заказ часы, которые я дарила мужу на годовщину свадьбы.

Я смотрю на дату под фото. Три года назад. Июнь.

Три года назад у нас был кризис. Матвей много работал, почти не бывал дома. Я думала, это из-за открытия нового ресторана. Я жалела его. А он, оказывается…

Закрываю фото. Открываю следующее. Еще рука. Уже в другой одежде, но часы те же. На фоне гор. Красная Поляна, судя по геотегу. Два года назад.

Следующее фото. Еще одно. И еще.

Они путешествовали годами. Везде, где он, по его словам, был в командировках. Отели, рестораны, набережные. Я смотрю на эти фото и чувствую, как внутри меня что-то умирает. Не сразу, а медленно, клетка за клеткой.

Восемь лет. Не одна ночь. Не ошибка. Не случайность, как он мне сказал. А восемь лет параллельной жизни.

Я откладываю телефон. Смотрю в стену. Потом закрываю глаза. В ушах шумит.

Почему она перевела своего сына именно в эту

Она же наверняка знала, кто я. Она сказала: “Будем знакомы”. Не испуганно, не растерянно.

Мысль приходит неожиданно, но сразу становится очевидной. Она не случайно привела сына именно в эту школу. Она не случайно дала номер, который обязательно выдаст всё. Она хотела, чтобы я узнала. Чтобы эта тайна перестала быть только их.

Она устала ждать.

Восемь лет она была второй. Восемь лет делила со мной моего мужа, пока я ничего не подозревала. Может, она все эти восемь лет надеялась, что он уйдет от меня к ней, а он не уходил? Но и сейчас он не уходит. И, кажется, даже не собирается.

Глава 8

Вера

Утром просыпаюсь не от будильника, а от того, что спина онемела окончательно. Диван в гостиной слишком твердый и короткий, ноги свисают, а каждый позвонок сейчас кричит отдельным голосом.

Но это в любом случае лучше, чем лечь в одну кровать с человеком, который считает, что ребенок на стороне это всего лишь “небольшое недоразумение”.

Открываю глаза. Сколько времени? Телефон показывает восемь утра. Я спала часа три, не больше.

В квартире неестественно тихо. Я приподнимаюсь на локтях, прислушиваваюсь. Ничего. Ни звука чайника. Ни шагов. Полная, абсолютная тишина, которая пробирается под кожу.

Встаю. Спина простреливает, я морщусь и иду на кухню.

Пусто.

На столе нетронутая коробка с пирожными. Она стоит на том же месте, где я ее вчера и оставила. Рядом записка. Я беру ее в руки. Бумага под пальцами холодная, шершавая.

“Вера, доброе утро. Будить не стал. Я уехал по делам, не теряй меня. Позвоню, как будет свободная минутка. И не сходи там с ума. Матвей”.

Не сходи с ума.

Я смотрю на эту записку и чувствую, как внутри закипает что-то тягучее. Он собрался и уехал. Ни свет, ни заря. Пока я спала на диване со скрюченной спиной, он собрался и уехал. Чтобы не продолжать наш разговор. Чтобы не смотреть мне в глаза. Чтобы я "не сходила с ума", пока он будет делать вид, что ничего не случилось.

Вот только он не дождется этого.

Я комкаю записку и бросаю в мусорку. Руки действуют сами. Кофе, бутерброды, собрать Аню в школу. Сегодня ей ко второму уроку, и это маленькая милость.

После того, что случилось, мне хотя бы не надо провожать ее в школу в полвосьмого утра.

Аня просыпается через минут двадцать. Капризная. Она трет глаза, ноет, что не хочет сегодня идти в школу. Я целую ее в макушку и говорю, что всё будет хорошо. Обычный ритуал, когда дочь просыпается в плохом настроении, но сегодня он не помогает.

— Мам, ну зачем мы так рано вышли? — продолжает гнусавить она, когда мы оказываемся на улице, после сытного завтрака, раньше обычного.

— Чтобы подышать воздухом. Чтобы ты окончательно проснулась и не засыпала на уроках, пока учитель объясняет новую тему. А еще на улице холод, и мне надо прогреть машину, чтобы поехать потом на работу, — говорю я.

— Воздух противный, — тянет она и пинает сугроб ногой. — Снег грязный. А еще холодно. И вообще, ты могла бы поехать на такси.

— Не могла. У меня есть дела, и я не всегда могу ждать такси по сорок минут.

Я открываю ей дверь, стараясь не обращать внимания на ее настроение. Ей нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Она не всегда такая. Нечто подобное у нас выпадает всего пару раз в месяц, поэтому я уже, можно сказать, привыкла. Надо просто подождать, потерпеть, и она снова превратится в мою взбалмошную дочь, которая обожает приключения.

Через пять минут мы подъезжаем к ее школе. Я выхожу, открываю ей дверь. Она бодро выскакивает, едва не падая в сугроб, но уже улыбается, и это не может не радовать. Провожаю ее до самой школы.

— Мам, а ты приедешь за мной сегодня? — спрашивает она, когда мы останавливаемся у крыльца.

— Да. Я заберу тебя как обычно, — она кивает и тянет меня в раздевалку.

Внутри шумно, пахнет булочками и мокрой одеждой. Аня скидывает куртку, я ловлю. Варежки в рукав, шапку туда же. Шарф падает на пол, я нагибаюсь, поднимаю.

— Сменку не забудь переодеть, — говорю я.

— Помню, — она выуживает из пакета розовые балетки, крутит их в руках. — Красивые, скажи же!

— Иди уже, — я киваю в сторону класса.

— Пока, мам! — она машет рукой и исчезает за дверью.

Я стою. Секунду. Две. Смотрю на дверь, за которой только что скрылся розовый бант.

Выхожу на крыльцо. Тяжело вздыхаю. Отворачиваюсь и иду к машине. Спина болит, голова гудит. Надо ехать в ресторан. Там аврал. Там можно спрятаться от собственных мыслей.

Возвращаюсь к машине. Завожу двигатель и еду на работу. Впереди семь часов полного сумасшествия, а потом

В ресторане настоящий ад, как я и ожидала. Полный, абсолютный, классический ад. Поставщик перепутал заказ, привезли не те продукты. Шеф-повар орет так, что стекла дрожат. Света плачет в подсобке, потому что какой-то гость нахамил ей при всех, а у нее, ко всему прочему, еще и кошка заболела.

Я начинаю решать каждую задачу. Звоню поставщику, ставлю им такие условия по дальнейшему сотрудничеству, что самой становится не по себе. Но это их обязанность. Их проблемы, и я не обязана каждый раз закрывать глаза на срывы поставок.

Потом иду к шеф-повару, говорю, что замену привезут через час, он не верит, но перестает ходить по кухне как заведенный. Нахожу Свету, обнимаю ее, хотя сама еле стою на ногах, и говорю, что она лучшая, а гости бывают разные и не стоит так близко к сердцу принимать слова каждого из них.

— Вера Александровна, — всхлипывает она. — У вас самой вид такой, будто вы ночь не спали. У вас все нормально?

— Все хорошо, Света, — отвечаю я. — Давай за работу.

Она смотрит на меня с сомнением, но кивает и уходит в зал.

Я наконец-то добираюсь до своего кабинета, закрываю дверь и просто сижу. Минуту. Две. Смотрю в стену. Потом беру телефон и снова открываю страницу Насти. Я листаю фото, хотя уже видела их сто раз. Рука с часами. Ее улыбка. Подписи, лайки, комментарии. Я ищу что-то еще, какую-то зацепку, но там ничего нет. Только идеальная, вычищенная жизнь.

Бросаю телефон на стол. Надо работать.

День тянется бесконечно. Я решаю вопросы, подписываю бумаги, спорю с бухгалтером, который не может найти нужные цифры в отчетности. В голове при этом пустота и одновременно каша. Мысли скачут с Ани на Матвея, с Матвея на Настю, с Насти на Егора и обратно.

Ближе к вечеру наш бармен заглядывает ко мне в кабинет.

— Вера Александровна, вы хоть ели сегодня? Мне, кажется, вы с утра из кабинета не выходили.

— Спасибо, Артем. Я зайду на кухню немного позже.

— Может, вам бутерброды принести? — спрашивает он и исчезает, не дожидаясь ответа.

Через пять минут на столе появляется тарелка с ароматным сэндвичем и стакан сока. Я смотрю на еду и чувствую, что не могу проглотить ни куска. Горло сжато, внутри ком.

Звонит телефон. Я смотрю на экран. Катя. Подруга. Моя единственная настоящая подруга, которая звонит раз в неделю и всегда с какими-то историями.

Киваю Артему в знак благодарности, и он удаляется.

— Привет, Кать, — отвечаю я устало.

— Вер, — ее голос напряженный. Не звонкий, не жизнерадостный, а сдавленный. — Ты можешь приехать? — всхлипывает она. — Это срочно. Прошу, приезжай скорее.

Глава 9

Вера

Сердце пропускает удар.

— Что случилось? Катя. ты как?

— Я попала в аварию. Мне срочно нужна твоя помощь, — тихий всхлип. — Пожалуйста. Мне больше некому позвонить, — новый всхлип.

— Ты цела? — я уже встаю, хватаю сумку.

— Цела. Ушиблась немного. Но машина разбита, и я трясусь вся. Сотрудники полиции сказали ждать, а я не могу одна. Ты сильно занята? Можешь подъехать? пожалуйста, Вер.

— Где ты?

Она диктует адрес. Я смотрю на часы. Аню забирать из школы через несколько часов. У меня еще есть время. Я везде успею.

— Я еду, — говорю я. — Жди.

Выхожу из кабинета, на ходу набрасывая пальто. Света смотрит на меня вопросительно.

— Мне нужно уехать, — бросаю я. — Если что, звоните. Я на связи, но не уверена, что успею вернуться.

— Да, хорошо. А что случилось?

— Подруга в аварию попала.

Света округляет глаза, пытается еще что-то сказать, но я уже не слышу. Вылетаю на улицу.

Пробка. Конечно, пробка. Вечер, центр — святое дело. Я стою в этом бесконечном потоке, смотрю на красные огни и барабаню пальцами по рулю. Телефон пищит каждые пять минут.

Катя пишет без остановки, но я не злюсь. Она на нервах. Скорее всего, в слезах, и у нее паника.

“Ты где?”, “Долго еще?”, “Тут холодно”.

“Еду. В пробке. Держись”, — отвечаю я, отбрасывая телефон на пассажирское сиденье, чтобы не отвлекал от дороги.

Наконец выруливаю к месту. Перекресток, дорога перекрыта, мигалки. Две помятые машины, больше смахивающие на груду искореженного металла. Катя сидит на бордюре, укутанная в чей-то плед. Рядом топчется инспектор с бумажкой.

Я паркуюсь. Включаю аварийку и выбегаю.

— Катя!

Она поднимает голову. Лицо бледное, глаза красные, тушь размазана.

— Вер…, — голос дрожит. — Ты приехала. Господи, спасибо.

Я сажусь рядом, обнимаю. Ее трясется мелко, как осиновый лист.

— Ну тихо, тихо, — глажу ее по спине. — Я здесь. Что случилось-то? Как так вышло, что ты попала в аварию?

— Да дурак этот, — она всхлипывает и

— Но ты цела? Точно? В больницу ездила?

— Скорая приезжала, осмотрели. Сказали, что только ушибы, ничего серьезного. Но машину жалко, Вер. Я ее только год назад купила, в кредит...

Я внимательно ее слушаю. Катя на нервах. Она без умолку говорит, рассказывает про страховку, про этого мужчину, про то, как ее крутануло и она подумала, что все. Я киваю, вставляю: “кошмар”, “представляю”. Не перебиваю. Даю ей выговориться, выдохнуть, все это время осторожно поглаживая ее по спине в знак поддержки.

Инспектор наконец заканчивает с документами. Подходит к нам и дает Кате какие-то бумаги, говорит, что эвакуатор будет через час, и разрешает нам не дожидаться его. Катя смотрит на меня, и в ее глазах мольба.

— Вер, ты же отвезешь меня домой?

— Конечно, отвезу. Не оставлять же тебя здесь.

Мы садимся в мою машину. Катя пристегивается, откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза.

— Фу-у-ух, — выдыхает она. — Спасибо, что приехала. Я всем подряд звонила. Кто-то занят, кто-то на работе, кто-то вообще не взял трубку. А ты всегда на связи, ты как скала, Вер. Я знала, что ты меня не подведешь, но так испугалась, что сначала начала набирать всем подряд.

Я молчу. Выезжаю на дорогу.

— Ты даже не представляешь, как я перепугалась, — продолжает Катя. — Сидишь, смотришь на эту груду металла и думаешь: вот еще бы секунда туда-сюда, и все. И ведь даже попрощаться ни с кем не успела. С мамой, с тобой...

Я слушаю. Киваю.

Катя снова повторяется, рассказывает по второму кругу про мужчину, который вылетел на красный, про то, как у нее коленка болит, про то, что надо будет завтра в страховую ехать, какая это морока.

— ...а он еще начал орать на меня, представляешь? Говорит, ты не так ехала. Я говорю: “У меня зелёный был”, а он говорит: “Нет, ты на жёлтый выскочила”. Козел! А в итоге, сотрудник сказал, что по камерам видно, как он на красный выехал, и тот он сразу замолчал, но осадочек остался...

— Кать, успокойся, — говорю я. — Все уже позади. Давай. Вдох-выдох. Ты сейчас себя так накрутишь, что всю ночь спать не будешь.

Она замолкает. Я чувствую, как она смотрит на меня.

— Вер, — говорит она вдруг другим голосом. — Ты какая-то странная. Что-то случилось?

— Ничего, — отвечаю я. — Все нормально.

— Не нормально. Ты как мумия. Я тут час несу какую-то чушь про аварию, а ты даже не пытаешься меня остановить. Ты вообще меня слушаешь?

— Слушаю, конечно.

— Не слушаешь. У тебя глаза стеклянные, — Катя поворачивается ко мне всем корпусом, несмотря на ремень. — Вер, что такое?

Я молчу. Смотрю на дорогу. Сжимаю руль.

— Вер, — Катя тянет меня за рукав. — Ну не молчи. Я же вижу. Ты бледная, как мел, под глазами круги, ты на себя не похожа. Что стряслось?

Я открываю рот. Хочу сказать “ничего”. Хочу сказать “потом”. Хочу сделать вид, что все в порядке, потому что я всегда делаю вид, что все в порядке. Потому что она сейчас в еще большем стрессе, чем я. Но чувствую, как что-то внутри ломается.

— Кать, — говорю я, и голос срывается. — Кать, я не могу.

— Что не можешь?

— Я так больше не могу.

Глава 10

Вера

Я сворачиваю к обочине, хотя мы уже почти у ее дома. Паркуюсь вдоль дороги. Глушу двигатель. В салоне становится тихо. Кажется, Катя замерла, и весь ее страх и ужас от случившегося, рассеялся.

— Кать…, — шепчу я, едва различимо.

— Вер, — она касается моего плеча и меня накрывает.

Я не плачу. Это не то слово. Меня выворачивает наизнанку. Рыдания идут откуда-то из живота, изнутри. Я закрываю лицо руками и трясусь, как Катя полчаса назад на том бордюре. Слезы текут сквозь пальцы, соленые, горячие, бесконечные. Страх за подругу, события в моей жизни, все сваливается на меня как снежный ком.

— Верочка, — Катя отстегивается. Хватает меня за плечи. Притягивает к себе. — Верочка, боже мой, что случилось? Ты меня пугаешь. Я никогда тебя такой не видела.

Я не могу говорить. Я просто трясусь и реву, и не могу остановиться. Вся боль, которая копилось эти сутки. Шок, злость, пустота, всё это вырывается наружу.

Катя обнимает меня, гладит по голове, шепчет что-то. Я утыкаюсь носом ей в плечо и сквозь всхлипы начинаю говорить.

— У

Катя замирает. Ее рука перестает гладить меня по голове.

— Я думала, что это ошибка, — продолжаю всхлипывать я. — Думала, совпадение. Ошибка в номере телефона. А он даже не отрицал. Он сказал: “Да, есть”. Говорит один раз с ней спал. Говорит, что ошибся. А я потом нашла фотографии в ее социальных сетях. Кать, восемь лет. Они восемь лет вместе, они путешествуют, они...

Я захлебываюсь словами, но Катя молчит. Слишком долго молчит.

Я поднимаю голову. Смотрю на нее сквозь слезы. На ее лице застывает напряжение. Она отводит глаза в сторону. Блуждает ими по салону. Смотрит в окно. На приборную панель. Куда угодно, только не на меня.

— Кать? — еще всхлипывая, зову ее я, но она молчит. — Катя.

Она дергается, будто только что очнулась. Отпускает меня. Слегка отстраняется, и я чувствую как кожа покрывается мурашками в предчувствии, чего-то еще более страшного.

— Что?

— Ты… почему ты молчишь? Я понимаю, что я со своим крахом, сейчас не к месту. Что ты сама, только что пережила тот еще ужас, но я больше не могу. Правда. Я держалась. Долго держалась, но я больше не могу.

— Я... Вер, все нормально. Просто... просто, я не знаю, что сказать. Это ужасно. Это...

Она говорит, но не смотрит на меня. Взгляд бегает. У меня внутри все холодеет.

— Кать.

— Что?

— Посмотри на меня.

Она поднимает глаза. На секунду. И снова отводит.

— Только не говори мне, что ты знала, — тихо говорю я, сглатывая внезапно образовавшийся в горле ком.

В ответ тишина. Такая всепоглощающая, что у меня закладывает уши.

Катя молчит. Смотрит в точку где-то перед собой. Потом, очень медленно поворачивает голову. И я замечаю, что у нее в глазах стоят слезы.

— Вер, — шепчет она. — Я... я хотела тебе рассказать. Честно. Я много раз хотела. Но не могла. Я не знала как это сделать.

Мир останавливается. Нет. Он рушится. Проваливается в черную пропасть из которой нет выхода. В которую не просачивается ни единый лучик света. В которой больше нет ничего.

— Ты знала, — говорю я.

Катя кивает. Один раз. Потом еще. Слезы текут по ее щекам.

— Прости меня, — шепчет она. — Прости, пожалуйста. Я такая дура. Я трусиха. Я думала, что он сам тебе все расскажет. Что он поступит, как нормальный мужик.

— Ты знала, — повторяю я. Голос чужой, не мой. — Ты знала и молчала. Все восемь лет знала? Два года? Три? Сколько?

— Два…, — плачет она. — Два месяца, Вер. Всего два месяца. Я клянусь тебе. Я случайно увидела их в ресторане. Они сидели в углу, с ребенком. Я думала, обозналась. А потом он обернулся. Это был Матвей, Вер. В том ресторане, я встретила именно твоего мужа. В компании той женщины и ребенка.

— И ты ничего мне не сказала, — мой голос становится тише. Срывается. Кажется, что из него уходит вся жизнь. Все силы, которые еще держали меня на плаву.

Моя лучшая подруга. Она знала. Знала и молчала.

Глава 11

Вера

Я смотрю на Катю. На человека, которого считала своим самым близким другом, и молчу.

— Это было перед Новым годом, — продолжает она, размазывая слёзы по лицу. — Я хотела подойти к ним, закричать, устроить скандал. Но рядом с ними сидел тот мальчик. Их сын, как я позже узнала. Я растерялась. Но Матвей меня заметил. Он вышел следом за мной в гардероб, схватил за руку и сам начал разговор. Он сказал: “Катя, умоляю, не говори Вере. Я сам скажу. Дай мне время, я сам всё расскажу. Это ошибка, я запутался, но я всё исправлю. Не разрушай семью, прошу. Сразу после праздников я с ней поговорю”.

Катя замолкает, кусает губы.

— И ты поверила, — говорю я тихо.

— Поверила! — она почти кричит. — Я думала, он нормальный мужик. Думала, что он сам разберется со всем. Я думала, если я расскажу тебе, то я буду той, кто разрушил ваш брак. А он обещал, что всё решит. Я ждала. Январь прошел, но от него ни слова. Я писала ему. Спрашивала, сказал ли он тебе, но он постоянно говорил, что еще немного. И вот февраль подошел к концу, а он все молчит. И сегодня, и я уже собиралась тебе написать. Честно, у меня даже сообщение было набрано. А тут эта авария... Я поняла, что, если умру, ты так и не

Она замолкает. Смотрит на меня заплаканными глазами.

— Я не молчала годами, Вер. Я просто ждала, что он выполнит свое обещание. А он всё откладывал и откладывал... Я думала, он сам тебе все скажет. Что сделает это правильно. Что, если расскажет он, то причинит тебе меньше боли, чем я.

Она бьёт себя кулаком по коленке и продолжает, пока я пытаюсь переварить ее слова.

— Я боялась. Боялась, что ты спросишь: “А почему ты сразу не позвонила? Почему дала ему время?” И ты будешь права. Я не знала, как смотреть тебе в глаза. А сегодня, когда машина закрутилась... я подумала, что всё. Больше нельзя молчать.

Я смотрю на неё. На свою лучшую подругу. Которая два месяца носила в себе эту тайну. Которой Матвей заткнул рот обещаниями.

— Я…как ты могла, Кать? — говорю я тихо. — Ты молчала. Любая нормальная подруга бы позвонила. Сделала бы фотографии. Отправила мне. Предупредила бы, но никак не молчала.

— Знаю, — шепчет она и тут же хватает меня за руку.

— Я боялась. Правда. Я думала, ты не поверишь. Или поверишь, и вы разведетесь, а я буду виновата. Я думала, может, у него это случайно, может, он сам разберется.

Я смотрю на нее. На свою лучшую подругу. Которая знала все.

— Ты видела их, — говорю я. — Ты видела его с ними.

— Вер, прости...

— Ты видела его с сыном, — перебиваю я. — И молчала. Ты знала и молчала.

— Я думала, это не мое дело...

— Не твое дело? — мой голос срывается на крик. — Катя, ты моя лучшая подруга! Ты крестная Ани! Как это может быть не твоим делом?

Она плачет. Размазывает тушь по щекам. Снова и снова повторяет про страх, про то, что не хотела разрушить семью, про то, что думала, что он все же расскажет мне.

Я отворачиваюсь. Смотрю в лобовое стекло. Фонарь горит желтым. На улице пошел снег. Крупный, липкий.

— Вер, — Катя тянет меня за руку. — Верочка, пожалуйста. Я дура. Я идиотка. Я готова была тебе сказать сто раз, но каждый раз останавливалась. Я думала, если скажу, то ты возненавидишь меня. А я не хотела тебя терять. Чтобы я не сделала, я бы была виновата в конечном итоге.

— Я отвезу тебя домой, — говорю я ровно.

Она замирает.

Я завожу двигатель. Смотрю в зеркала. Выруливаю с обочины.

Катя сидит молча. Только всхлипывает иногда.

У ее подъезда я останавливаюсь. Катя не выходит. Смотрит на меня.

— Вер, мы поговорим позже? Ты простишь меня когда-нибудь?

— Я не знаю, Кать, — отвечаю я. — Я вообще ничего не знаю. Иди. Тебе надо отдохнуть.

Она медленно открывает дверь. Выходит. Стоит под снегом, смотрит на меня сквозь мокрое стекло.

Я нажимаю на газ.

В зеркале заднего вида ее фигура становится все меньше, расплывается в белой круговерти. Потом исчезает совсем.

Я еду за Аней. Снег валит. Фары режут белую пелену. В салоне тихо, только двигатель гудит.

И понимаю, что я совсем одна. И теперь у меня нет даже подруги.

Глава 12

Вера

Я паркуюсь за углом школы. Руки на руле все еще дрожат, хотя слезы уже высохли. Осталась только пустота и противный холод под ребрами.

Смотрю в зеркало заднего вида. Глаза красные, веки припухшие, тушь размазана серыми тенями под глазами. Я шиплю сквозь зубы, открываю бардачок, нахожу влажные салфетки. Тру лицо, пока кожа не начинает гореть. Несколько раз моргаю, пытаясь вернуть глазам нормальное выражение.

Глупо. Какое там нормально может быть после того, что я узнала.

Последнее занятие у Ани заканчивается в семь. Я смотрю на часы. Стрелка показывает на без пяти. Выхожу из машины, глубоко вдыхаю холодный воздух. Снег падает с неба и тает на щеках, как только касается теплой кожи.

Иду к школе. Ноги не хотят слушаться, но я заставляю себя ставить их ровно, прямо, как будто всё в порядке.

У крыльца уже толпятся родители. Несколько знакомых лиц кивают мне, и я без раздумий киваю им в ответ. Одна из мам нашего родительского комитета замечает меня и тут же направляется в мою сторону.

— Вера Александровна! — щебечет она, подходя. — А я вас ищу. Мы с вами так и не обсудили подарок для учительницы на Восьмое марта. Вы не могли бы сейчас задержаться?

Я делаю шаг в сторону, пытаясь сохранить дистанцию, но она не отстаёт.

— Наташ, извините, я сегодня очень спешу, — говорю я, косясь на двери школы.

— Но Вера Александровна, вы же председатель в родительском комитете, нам нужно определиться с бюджетом, а без вас нельзя, — она достаёт телефон, тычет в экран. — Там ещё цветы заказывать нужно, конверт для учительницы, подарок от класса... Мы остановились на сертификате, но сумма разошлась.

Я смотрю на неё и вижу, как шевелятся ее губы, но слова проходят сквозь меня, как сквозь вату. Она хочет обсудить подарок. А я ни о чем не могу думать, кроме своих проблем.

— Наташа, — перебиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Давайте завтра. Честно, я сейчас не могу.

— Но список для закупа нужно утвердить сегодня, — она не сдаётся. — Вы же понимаете, чем ближе праздник, тем дороже цветы. А я уже забронировала их. Если мы сегодня не подтвердим заказ, то поставщик отдаст его другим.

— Завтра утром, — говорю я твёрже. — Позвоните мне завтра утром.

Она смотрит на меня с сомнением, поджимает губы, но кивает.

— Хорошо, договорились. Завтра обязательно. У вас-то все хорошо?

— Всё отлично, — выдавливаю улыбку. — Работа, дети. Сами понимаете.

Она понимающе вздыхает и отходит к другим мамам.

Дверь школы распахивается, и дети начинают выбегать. Я вглядываюсь в толпу и вижу её.

Аня стоит на крыльце. Рядом с ней мальчик. Незнакомый. Светловолосый, в очках, серьёзный не по годам. Они о чём-то разговаривают, Аня смеётся, дружески хлопает его по плечу, потом оборачивается и бежит ко мне.

— Мам! — кричит она ещё издалека. — Мам, ты не поверишь!

Я ловлю её в объятия, прижимаю к себе слишком крепко.

— Мам, ты чего? Задушишь же, — она мягко высвобождается, но довольно улыбается. — Там такое сегодня было!

— Пошли, — беру её за руку, и мы идём к машине. — По дороге расскажешь.

Аня вырывает руку и бежит к машине, то и дело оглядываясь.

— Давай быстрее! — кричит она, открывая дверцу.

Я немного ускоряюсь.

— К нам новенький сегодня пришел. И мы с ним играли! — выпаливает она, как только я сажусь на водительское сиденье.

Сердце пропускает удар. Я завожу мотор, смотрю на дорогу. Снег всё валит.

— С кем? — чуть слышно спрашиваю, уже зная ответ.

— С Егором! — радостно сообщает она. — Он сегодня пришел, на уроки. Помнишь, ты говорила, новенький мальчик будет? Ну вот его мама привела. Сначала он стеснялся, а потом ничего, нормально. Его посадили со мной за парту. Так что теперь мы будем вместе сидеть. Круто, да?

Я молчу. Сжимаю руль.

Его уже перевели в эту школу? Почему так быстро? Еще же не прошло недели. Почему он уже пришел в наш класс?

И как же слова мужа, что он решит этот вопрос? Что его внебрачный сын не будет учиться с нашей дочерью? Его слова ничего не значили?

— Мам, ты слушаешь? — она заглядывает мне в лицо.

— Да, Ань, слушаю.

— А ещё мы на перемене рисовали. Он показал, как дракона рисовать. Ты бы видела! У него суперски получается. У меня так не выходит, но он обещал научить. Он вообще, похоже, лучше всех в классе рисует. И ещё его мама принесла домашнее печенье с шоколадной крошкой и всем раздавала. Такая вкуснятина! Она красивая и добрая, спросила, как меня зовут, и сказала, что имя у меня красивое. А ещё Егор рассказал, что его папа часто в командировках, как и наш. Представляешь? Я ему сказала, что у меня тоже папа в разъездах. Мы прямо похожи! — она говорит быстро, взахлёб.

Я слушаю и чувствую, как внутри меня что-то разрывается. Медленно, с противным хрустом.

— Мам, ты чего? — Аня вдруг замолкает и вглядывается в моё лицо. — Ты какая-то странная сегодня.

Я сглатываю. Заставляю губы сложиться в улыбку.

— Устала, — говорю я. — День был тяжелый.

— А, — кивает она и тут же продолжает: — Так вот, можно я его как-нибудь в гости позову? Мы бы вместе рисовали, он классный, мам. Ты не против?

Я смотрю на неё. На её горящие глаза. Она не знает. Она совсем не знает, что этот “классный мальчик” — её брат. Что его “красивая добрая мама” — женщина, с которой её отец делил постель последние восемь лет.

— Ма-ам? — тянет Аня. — Ну можно, а?

— Посмотрим, — говорю я. Голос хриплый. — Вы ещё не так хорошо знакомы. Давай позже обсудим.

— Но мы уже познакомились! — обиженно возражает она. — Мы теперь друзья.

— Аня, — я стараюсь говорить мягко. — Давай не сейчас. Просто не сейчас.

Она вздыхает, отворачивается к окну. Она обиделась. Я смотрю на дорогу, снег летит в лобовое стекло.

— Мам, а папа сегодня поздно приедет? — спрашивает она спустя минуту.

Я молчу секунду.

— Не знаю, — говорю я. — Он занят. Работы много.

— Как всегда, — вздыхает она. — Егор тоже говорил, что его папа много работает. Но он обещал позвонить ему сегодня вечером. Наверное, у них такая работа.

Она задумчиво смотрит в окно.

— Слушай, мам, а вдруг наши папы знакомы? Если они оба в командировках, может, они даже вместе работают? Представляешь, какой был бы сюрприз?

Да уж. Лучше бы они просто были знакомы.

Глава 13

Вера

Я резко нажимаю на тормоз перед светофором. Аня ойкает.

— Мам, ты чего?

— Ничего, — выдыхаю я. — Светофор красный.

— А, — она пожимает плечами и замолкает.

Мы въезжаем во двор. Я паркуюсь, глушу двигатель. В салоне становится тихо.

— Мам, — мягко тянет Аня. — Ты злишься на меня?

— Нет. На что я должна злиться? — я поворачиваюсь к ней.

— Не знаю. Ты просто молчишь и… какая-то странная.

— Нет, дорогая, я не злюсь. Ты же у меня самая лучшая, — шепчу я. — Самая любимая.

— Я знаю, но…, — говорит она.

— Я немного устала, Ань. Пошли домой. Ты, наверное, хочешь кушать?

— Хочу, — она берет портфель и выпрыгивает из машины. Я выхожу вслед за ней. — А что есть будем?

— Не знаю, а что бы ты хотела?

— Макароны с сосисками! — радостно взвизгивает она.

— Давай макароны.

Мы идём к подъезду. Аня чуть впереди, на ходу проверяет телефон. Наверное, переписывается с кем-то из класса. Потом пинает снег, засовывает руки в карманы, зябко ёжится.

Заходим в подъезд. Аня молча тыкает кнопку лифта, снова достает телефон и утыкается в него.

Аня настолько увлечена, что даже не смотрит на меня. Иногда на ее лице появляется улыбка. Я наблюдаю за ней. Когда она успела так вырасти? Кажется, только вчера я вела её за руку в детский сад.

Выходим на этаже. Я открываю дверь. В квартире темно и тихо. Аня скидывает ботинки, вешает куртку и, не оборачиваясь, уходит в свою комнату.

Я готовлю ужин и накрываю на стол. Аня выходит, быстро ест, почти не жуя, и снова исчезает за дверью.

Вечером, перед сном, захожу к ней. На удивление, она уже спит, уткнувшись носом в подушку. Волосы разметались.

Я выхожу, ложусь на диван в гостиной и смотрю в окно на падающий снег. Он идёт уже который час. Крупный, липкий, бесконечный. Я смотрю на эту белую круговерть и уже почти провалилась в сон, когда резкий щелчок входной двери вырывает меня обратно.

Я слышу крадущиеся шаги в коридоре. Шорох куртки, которую Матвей вешает, стараясь не шуметь. Ключи ударяются о тумбу, а потом со звоном падают на пол. Он тихо ругается сквозь зубы. Секунда и становится тихо. Он замирает, словно прислушивается, сплю ли я.

Слышу, как он заходит в спальню, включает свет и громко вздыхает. Я напрягаюсь и, кажется, перестаю дышать. Легкий скрип кровати. И тишина.

Я лежу, смотрю в потолок. И только сейчас замечаю, что все это время я почти не дышала.

Утро приходит слишком быстро. Я не помню, когда уснула, кажется, под утро, на пару часов. Тело ломит, голова гудит, каждый позвонок ноет после ночи на дурацком диване.

За окном серо. Снег все еще валит крупными хлопьями. Надо будет выйти сегодня пораньше, чтобы откопать машину. Встаю, иду на кухню, ставлю чайник.

Руки действуют на автомате. Засыпаю кофе в турку, наливаю из фильтра воду, включаю плиту. Смотрю на синий огонь и ни о чем не думаю. Совсем ни о чем.

Слышу тихие шаги в коридоре.

Выхожу из кухни и наблюдаю картину. Матвей стоит у входной двери, куртка наброшена на плечи, в руках ключи, которыми он нервно поигрывает. Волосы мокрые после душа. В коридоре пахнет его одеколоном. Снова сбегает. Ни свет, ни заря пытается улизнуть, пока я не нача разговор, пока можно сделать вид, что ничего не случилось.

— Матвей.

Он замирает в дверях. Секунду стоит ко мне спиной, потом медленно поворачивается.

— Вера, я сейчас очень спешу. У меня встреча рано утром, потом поставщики, потом...

— И долго ты будешь убегать от разговора? — перебиваю я.

Он вздыхает. Тяжело, театрально, как будто я капризный ребенок, который требует внимания.

— Вера, это подождет. На работе аврал, ты же знаешь. Вечером поговорим. Обещаю.

Слово “обещаю” бьет под дых. Я смотрю на него и вижу, как он уже мысленно вышел из квартиры в попытках избежать этого разговора.

— Вечером, — повторяю я. — Знаешь, Матвей, если ты все же думаешь, что твой сын сам собой рассосется, то ты сильно ошибаешься.

Он дергается. Ключи в руке звенят. Лицо на секунду теряет маску, и я вижу его страх, злость, растерянность. Но он быстро берет себя в руки.

— Не начинай, — цедит сквозь зубы. — Я же сказал, поговорим вечером.

— Я уже начала, — я делаю шаг к нему. Останавливаюсь в метре. Смотрю ему прямо в глаза. — Или мы поговорим прямо сейчас, или я подаю на развод без разговоров.

Тишина.

Абсолютная мертвая тишина. Даже холодильник перестает гудеть. Он смотрит на меня, и я вижу, как его лицо меняется. Сначала неверие, потом шок, а следом усмешка. Медленная, кривая, злая усмешка.

— Вздумала развестись, — говорит он, смакуя каждое слово. — И долго ты об этом думала?

— Матвей, я серьезно. Или мы говорим сейчас, или мы будем разговаривать уже только в суде.

Он снова усмехается. Делает шаг ко мне, нависая надо мной огромной тенью.

— Хорошо, — говорит он

— Это не твой ресторан, — говорю я, и голос на секунду срывается. — Мы открывали его вместе. Мои родители вкладывали в него деньги, они продали машину, чтобы...

— А теперь это мой ресторан, — перебивает он. — Юридически. Чисто мой. И без меня ты там никто. Поняла? Никто. Ты работаешь на меня, Вера. Я тебя нанял управляющей. И могу уволить в любую минуту.

Глава 14

Вера

Я смотрю на него и не верю своим ушам. Это говорит человек, с которым я прожила вместе почти двадцать лет. Отец моих детей.

— Ты не посмеешь, — шепчу я.

— Не посмею? — он смеется. Коротко, зло. — Ты хочешь проверить, на что я способен? Давай. Подавай на развод. И посмотрим, как ты будешь крутиться без моих денег. Алименты, конечно, будут. Минимальные. Я умею скрывать доходы. Так что на эти алименты ты ничего не потянешь. Ты даже Диме на сборы не наскребешь. Так что думай, Вера. Думай, прежде чем такие вещи мне говорить.

Он разворачивается и уходит.

Входная дверь захлопывается с такой злобой, что даже окна дрожат. Ключ щелкает в замке пару раз. А следом тишина.

Я стою посреди коридора и не могу пошевелиться. Ни одной мышцей. Ни одним пальцем. Стою как статуя и смотрю на дверь, за которой он только что скрылся. Воздух в груди закончился. Я пытаюсь вдохнуть, но у меня не получается. Еще раз. Не получается.

Он прав юридически, ресторан его. Мои родители вкладывали деньги, но потом были какие-то переоформления, я не вникала, доверяла... Я всегда ему доверяла.

Идиотка.

Я бреду на кухню и опускаюсь на стул. Смотрю на свои руки, которые дрожат. Мелко, противно, не переставая.

В горле застревает ком. Какой же он подлец.

— Мам!

Я вздрагиваю. Аня вбегает на кухню. Сонная, взлохмаченная, в пижаме. Глаза еще слипаются, но она уже улыбается.

— Ты рано сегодня, — мягко обращаюсь к ней.

— Проснулась от какого-то шума, — она забирается на соседний стул. — А папа уже уехал? Я хотела ему сказать...

— Да, милая, папа уехал на работу.

— А, ну ладно, — кивает она. — Мам, а что насчет моего друга? Можно Егору прийти сегодня к нам в гости после школы?

— Ань, давай не сегодня. У меня очень много работы, потом надо будет по делам ехать. И дома вон скопилось сколько всего. У меня не будет сил встречать гостей. Давай перенесем.

Её лицо вытягивается. Улыбка сползает.

— Но ма-ам…, — тянет она. — Мы вчера вечером уже договорились. Он ждет. Он уже спросил у своей мамы, она ему разрешила. Я не могу сказать ему: “нет”, это некрасиво.

— Я понимаю. Но вечером никак. Извини.

Она смотрит на меня с обидой. Губы поджаты, брови сдвинуты.

— Ты всегда так, — бурчит она. — То работа, то дела. А Егор уже обрадовался. Я ему обещала. Обещания надо выполнять.

— Прежде чем обещать, надо было сначала спросить у меня. И мы уже обсуждали это вчера.

— Но мам!

— Аня, я сказала, нет. Значит, нет.

— Ну и ладно! — она спрыгивает со стула и выбегает из кухни. — Вечно ты все портишь!

Я слышу, как хлопает дверь ее комнаты.

Сижу на кухне. Смотрю в одну точку. Минута. Две. Тишина.

И вдруг слышу, как из ее комнаты доносится голос. Она говорит по телефону вполголоса, но в тишине квартиры слышно каждое слово. Я встаю со стула и подхожу ближе к проему двери.

— Пап? — голос обиженный, с придыханием. — Ты уже уехал? Пап... Мама не разрешает моему однокласснику прийти к нам в гости сегодня вечером. А мы уже договорились, он ждет, а она говорит, что у нее работа, ей некогда, дела домашние. Но мы не будем ей мешать, правда, просто посидим немного. Порисуем. Пап, ну скажи ей, пожалуйста. Ты же умеешь с ней разговаривать. Ну па-ап...

Я замираю.

Если бы она знала все, вряд ли бы она звонила Матвею. Сейчас для нее я плохая, а он хороший. Удобно. Вот только она не знает истинной причины того, почему я не хочу видеть Егора в нашем доме, и, как ей сказать об этом, я пока не имею ни малейшего понятия.

— Мама не против, но говорит ей некогда.

Комната погружается в тишину. Она слушает.

— Правда? — вдруг радостно вскрикивает она. — Спасибо, папочка! Я тебя люблю! Да, я напишу сейчас. Пока!

Слышу приближающиеся шаги и ухожу на кухню.

— Мам! — объявляет она торжествующе, уперев руки в бока. — А папа сказал, что можно! Он разрешил. Так что Егор сможет прийти сегодня. Я ему сейчас напишу.

Я смотрю на нее и делаю глубокий вдох и выдох.

— Аня, — говорю я тихо, но твердо. — Я же сказала, что я против.

Она смотрит на меня с недоумением. Радость медленно уходит из глаз.

— Но папа сказал, что можно, — в её голосе появляются металлические нотки, которых я раньше не слышала. — Он разрешил.

— А я нет, Аня! Прекрати со мной спорить. Я против того, чтобы в моем доме, без моего согласия, кто-то решал, что можно, а что нельзя.

— В нашем доме, — поправляет она. — И папа тоже здесь живет. Он имеет право.

Я смотрю на неё и не узнаю. Откуда это взялось? Откуда эти взрослые интонации, эта уверенность, эта манера спорить?

— Аня, это не обсуждается.

— Но это же просто Егор!

— Ты только с ним познакомилась!

— И что, он мой друг! Мы хотим просто поиграть, порисовать, я уже сто лет никого не звала! Почему ты такая злая?

— Я не злая, Аня. Просто Егор…, — слова застревают в горле. С трудом сдерживаюсь, чтобы не вывалить на нее всю правду.

— Что? — перебивает она. — Что “просто”? Объясни мне! Почему нельзя? Он хороший мальчик. Его мама добрая, он рисует лучше всех в классе, и он мой друг! Ты не можешь запретить мне с ним дружить!

— Аня, прекрати.

— Не прекращу! — она уже кричит, голос звонкий, почти истеричный. — Папа разрешил, значит, он придет! А ты... ты просто не хочешь, чтобы у меня был хороший друг! Ты всегда всё контролируешь!

Она разворачивается и бежит в свою комнату.

Дверь хлопает так, что стены содрогаются. Вся в отца.

Замок в комнате щелкает.

Я стою посреди кухни. Она еще совсем ребенок, но уже умеет так больно бить словами.

Глава 15

Вера

Я стою посреди коридора и смотрю на дверь ее комнаты. Слышу, как она там возится, гремит чем-то нарочито громко, чтобы я знала, что она обижена, она страдает, и в ее понимании в этом виновата только я.

Глубокий вдох. Выдох.

Иду в комнату Ани. Стучу легонько в дверь, открываю ее. Она сидит на кровати, скрестив руки на груди, и смотрит в стену. Просто сидит и демонстративно меня игнорирует.

— Аня, пошли завтракать. Нам уже скоро одеваться и выходить. Мы опаздываем.

— Не пойду, — бросает она, не глядя на меня.

— Прекрати. Обиды обидами, но школу никто не отменял..

— Я сказала, не пойду. Папа разрешил моему другу прийти в гости, а ты всё испортила. Не хочу с тобой разговаривать.

Я подхожу ближе. Сажусь на край кровати. Пытаюсь коснуться её плеча, но она дергается, отстраняясь, как от прокаженной. Резко отдергивает руку.

— Аня, посмотри на меня.

— Нет.

— Я понимаю, ты злишься. Но это не повод пропускать школу. Давай, вставай.

— Не пойду, — упрямо твердит она, и в этом упрямстве я узнаю Матвея. Ту самую его черту, которая когда-то казалась мне силой характера, а теперь просто какая-то бычья неуступчивость. — Папа сказал, что можно, значит, он придёт. Ты не имеешь права запрещать.

— Аня, — мой голос становится тверже. Я смотрю на неё сверху вниз. — Я имею право сказать нет. Я твоя мать. И пока ты живешь в этом доме, ты будешь делать так, как я скажу. А теперь вставай и одевайся.

Она смотрит на меня исподлобья. В глазах проскальзывает ненависть? Нет, скорее обида, замешанная на детском максимализме.

— Ты самая несправедливая мама на свете, — шипит она, но встаёт.

Молча идёт на кухню, что-то впопыхах запихивает себе в рот и идет в коридор. Хватает одежду, начинает одеваться, дергая молнии и пуговицы с такой злостью, будто они ее враги. Куртка не слушается, рукав выворачивается наизнанку, она рычит от злости, дергает еще сильнее. В итоге как то справляется и мы выходим на улицу.

Снег валит. Крупный, липкий, бесконечный. За эту ночь он засыпал весь район. Машина превратилась в белый сугроб на колесах, даже не угадать, где капот, где крыша. Я смотрю на часы, на Аню, которая стоит в двух метрах, демонстративно отвернувшись, и принимаю решение.

— Идём пешком, — говорю я.

— Холодно, — бросает она, не оборачиваясь.

— Значит, идем быстрее.

Мы идём. Аня впереди, я чуть позади. Она не ждёт меня, не замедляется, не смотрит назад. Просто топает по хрустящему снегу, проваливаясь в сугробы розовыми сапогами, и молчит.

Я смотрю на её спину. На розовый рюкзак, который она так любит. На шапку с помпоном, который подпрыгивает при каждом ее шаге. Снег падает ей на плечи, на рюкзак, тает на

Мы доходим до школы. У крыльца она останавливается. Я подхожу ближе, пытаюсь заглянуть в глаза.

— Аня...

Она молчит. Смотрит куда-то в сторону, на сугроб, на ворону, которая прыгает по снегу. Куда угодно, только не на меня.

— Я люблю тебя, — говорю я.

Никакой реакции. Она просто разворачивается и идет к дверям. Не прощается. Не оглядывается. Исчезает за тяжелой школьной дверью, даже не обернувшись.

Я стою на крыльце. Мимо проходят другие родители, здороваются, я киваю автоматически, даже не различая лиц. Потом разворачиваюсь и иду обратно.

Дома раздеваюсь, долго стою под горячим душем, пытаясь согреть окоченевшие руки и лицо. Вода обжигает кожу, пар заполняет ванную комнату, но внутри всё равно холодно. Потом наливаю себе кофе, сажусь за работу.

Надо ответить на почту, проверить отчёты, согласовать меню на следующую неделю, решить вопрос с поставщиками. Привычная рутина.

Я открываю документы, начинаю разбирать письма. Время летит незаметно. Кофе на столе постепенно остывает, я подогреваю его в микроволновке, снова сажусь за стол. Потом еще раз. И ещё.

В голове постепенно становится тише. Мысли о Матвее, о его любовнице, о Ане отодвигаются на второй план. Я настолько погружаюсь в работу, что перестаю замечать время. Солнце за окном светит уже не так ярко, когда я слышу щелчок входной двери.

Смотрю на часы. Половина четвертого.

За Аней надо было идти в школу только к шести. Я встаю чуть резче, чем планировала, и иду в коридор.

— Аня? Ты почему вернулась так ра…, — замолкаю на полуслове.

В дверях стоят двое. Раскрасневшаяся с мороза Аня с мокрыми от снега волосами, выбившимися из-под шапки, с рюкзаком, который съехал на одно плечо. И ОН.

Мальчик.

Светловолосый, с серьёзным лицом. На щеках яркий румянец, в руках рюкзак с теми же дурацкими драконами, которые сейчас рисуют все мальчишки. Куртка расстегнута, шарф съехал набок. Он смотрит на меня с любопытством и легкой настороженностью.

Это он. Егор.

И она привела его в наш дом. Несмотря на мой запрет.

Я застываю. Сердце пропускает удар, потом еще один. Кажется, я перестаю дышать. В висках стучит.

— Мам, мы пришли! — объявляет Аня и смотрит на меня в упор.

Глава 16

Вера

Я сглатываю. В горле пересохло так, что невозможно дышать. Смотрю на Аню. Потом на этого мальчика. Потом снова на Аню.

— Как вы дошли? — мой голос звучит жёстко, сталь прорезается сквозь хрипотцу от нахлынувшего шока. — Почему ты не позвонила, если вы закончили раньше?

— Нас мама Егора проводила, — Аня пожимает плечами, стягивая шапку и, не глядя, кидает её на полку. Та падает на пол, но она словно не замечает. — Она нас до подъезда довела и ушла. Сказала, что зайдет за Егором попозже.

— Подними шапку и нормально положу на полку, — говорю я, не повышая тона, но так, что Аня вздрагивает и оборачивается.

Она смотрит на меня секунду, натыкается на мой взгляд и молча поднимает шапку, аккуратно убирает на полку.

Егор смотрит на меня снизу вверх, доверчиво и спокойно. Как же он похож на моего мужа. Разрез глаз, брови. Их словно копировали. Это бьёт под дых, но я не позволяю себе отвести взгляд.

Я беру Аню за локоть. Не больно, но крепко, и веду на кухню. Дверь за нами закрывается.

— Аня, — я отпускаю её и скрещиваю руки на груди. — Ты переступила черту. Ты ушла из школы без моего ведома. Привела постороннего человека в дом, когда я четко дала тебе понять, что против гостей. Ты понимаешь, что это недопустимо?

— Ну, ма-ам! — тянет она, закатывая глаза. — Он не посторонний, он Егор! Мы друзья. И нас проводили!

— Не смей закатывать глаза, когда я с тобой разговариваю, — мой голос режет воздух. Аня замирает. — Мне всё равно, кто он. Правила существуют для всех. Ты меня ослушалась и будешь за это наказана.

— Мам, но он же хороший! — Аня сжимает кулаки. — Он самый лучший в классе! И ты просто…

— Я просто что? — перебиваю я. — Я твоя мать. И сейчас ты сделаешь так, как я скажу. Ты выйдешь в коридор, извинишься перед Егором за то, что втянула его в неловкую ситуацию, и скажешь, что сегодня он идёт домой.

— Мам, ну так же нельзя! Это некрасиво! Я же уже сказала, что он может прийти в гости! — ноет она, поглядывая в коридор. — Мне же будет стыдно.

— В следующий раз будешь меня слушаться и тебе не придётся ничего стыдиться. А сейчас ты

Глаза Ани наполняются слезами. Челюсть дрожит. Она открывает рот, чтобы возразить, но я смотрю на неё в упор, не давая слабины.

— Ты поняла меня?

— Да, — выдавливает она сквозь зубы.

— Иди.

Она стоит, сжав кулаки. Дышит часто-часто.

— Мам, — ее голос вдруг меняется. Становится тихим, просящим. — Можно я тогда хотя бы отдам ему свои старые раскраски? С драконами. Я в них всё равно не рисую. Пусть он заберет их, а потом я его провожу вниз.

Я смотрю на неё. Она не просит за себя. Она просит за него. Чтобы ему было не так обидно уходить. Чтобы он знал, что она хорошая подруга.

— Это твои вещи. Поступай с ними так, как хочешь.

Аня выдыхает. Вылетает из кухни.

Я вижу, как она хватает Егора за рукав и тащит в свою комнату.

— Пошли. Мама сказала, что сегодня нельзя в гости, но я отдам тебе свои раскраски. Там такие драконы, ты обалдеешь. У меня целая стопка, мама покупала их мне, когда я маленькая была, но я теперь только на планшете рисую...

Их голоса удаляются. Щелчок выключателя в детской. Шорох.

Я стою в коридоре. Смотрю на дверь, которая так и не закрылась за ними. На ботинки Ани, которые она, конечно, не убрала.

Разворачиваюсь и иду на кухню.

Картошка шипит на сковороде. Я хватаю лопатку, начинаю перемешивать. Получается как-то слишком резко. Пара кусочков вылетает на плиту. Пусть. Мне сейчас не до этого.

Из детской доносится шелест бумаги. Их голоса. Громкий Ани. Тихий и спокойный Егора. Они там, рассматривают раскраски, как будто ничего не случилось. Как будто через пять минут он не выйдет за дверь и не исчезнет из нашей жизни хотя бы на этот вечер.

Переворачиваю картошку. Раз. Еще раз. Масло брызгает, обжигает руку. Я вытираю руку о полотенце, даже не морщусь.

Злость закипает внутри, как это масло. На Аню за самовольство. На Матвея за всё, что он сделал. На себя за то, что не увидела этой лжи раньше. На ту женщину, которая девять лет молчала, а теперь решила устроить своего сына в класс к моей дочери.

И на него. На этого мальчика, который ни в чём не виноват, но от этого мне ничуть не легче.

Голоса в комнате стихают. Шелест бумаги прекращается. Слышно только возню. Они собираются?

Сейчас уйдут. Аня проводит его до первого этажа, дождётся его маму, вернётся домой. Потом будет неделю обижаться. Зато в следующий раз подумает, прежде чем нарушать мои запреты.

Картошка готова. Выключаю газ. Стою, опершись руками о столешницу, смотрю в окно. За стеклом серый вечер.

Щелчок входной двери приводит меня в чувство.

Я выпрямляюсь. Поворачиваюсь к выходу с кухни, чтобы проверить, ушли ли они.

И замираю.

В дверях стоит Матвей.

Он смотрит не на меня. Он смотрит на вешалку. Туда, где аккуратно висит чужая, детская куртка. Где на полу стоят детские ботинки и бледнеет.

Глава 17

Матвей

Захожу в квартиру, и первое, что бьёт в нос — знакомый, но крайне непривычный в этих стенах запах. Пахнет чем-то сладковатым. Вешаю ключи на крючок и замираю.

Из детской доносится какая-то возня. Шорох, а потом голоса.

Сначала я узнаю Аню. Мою дочь. Она тарахтит без умолку, явно хвастается какими-то своими сокровищами.

И тут второй голос. Он заставляет меня вцепиться в дверной косяк так, что пальцы немеют. Это голос Егора. Моего сына. В моей квартире.

Твою мать.

Я смотрю вниз, на обувь. Рядом с сапогами Веры и Ани стоит пара знакомых ботинок. Его ботинок. А на вешалке висит куртка. Я бы узнал её из тысячи. Мы покупали ее в начале сезона. Я, Настя и Егор. Куртка болотного цвета, с кучей светоотражающих нашивок на рукавах и капюшоне, с модным принтом дракона на спине. Дорогая, качественная, современная. Я хотел, чтобы у сына было всё самое лучшее.

Это точно он.

Сердце ухает в пятки и оттуда прыгает прямо в горло. Как? Почему?

Вспоминаю вчерашний звонок дочери. Её просьбу привести одноклассника в гости после школы. Я разрешил, конечно. Но она не сказала, что это за одноклассник. А я не спросил. Думал, какая-то Катя или Маша из класса. А она припёрлась сюда с НИМ.

Вера выходит из кухни. Останавливается в проёме, скрещивает руки на груди. Смотрит на меня в упор. В её взгляде лёд и искры одновременно.

Я не говорю ни слова. Просто быстро, почти бегом, прохожу мимо неё в спальню. Закрываю дверь. Комната сжимается, стены надвигаются. Я начинаю наматывать круги. От окна к двери, от двери к окну. Ковёр глушит шаги, но не панику.

Как он здесь оказался? Почему именно он? Почему тем самым одноклассником, которого Аня привела в наш дом, оказался Егор?

И они сейчас в комнате моей дочери. Разговаривают,

Я хватаю телефон. Пальцы дрожат, но это не слабость, а ярость. Я печатаю коротко и жёстко:

“Вера, зайди. Быстро”.

Не зову. Не прошу. Ставлю перед фактом.

Отправляю. Сую телефон в карман. Снова круги по комнате. Злость душит за горло. Злость на Настю, которая устроила сына в ту же школу, прекрасно зная, где учится Аня. Злость на дочь, которая притащила его.

Вера заходит и закрывает за собой дверь. Останавливается, прислоняется плечом к косяку, скрещивает руки на груди. Лицо спокойное, даже отстранённое. Глаза холодные, изучающие. Она смотрит на меня и молчит.

Я тоже молчу. Секунда, другая. Тишина давит на уши. Но я не тот, кто начинает первым. Я жду.

— Ну? — говорит она наконец. — Что случилось, Матвей? Почему ты не идёшь в детскую? Не хочешь поздороваться с детьми?

Она выделяет последнее слово. Бросает его мне в лицо, как пощёчину.

— Как он здесь оказался? — цежу я сквозь зубы. Голос низкий, хриплый. Я сжимаю челюсти, чтобы не сорваться.

— Ты шутишь? — Вера чуть наклоняет голову. Усмешка кривит губы. — Ты же сам разрешил Ане привести его в гости. Когда я запретила, ты позволил, даже не спросив у меня.

— Я не знал, что это Егор. Аня мне не сказала.

— А должна была? — Вера пожимает плечами.

— Не начинай, — я делаю шаг к ней. Голос становится тише, злее. — Ты понимаешь, что сейчас произойдёт, если Аня узнает правду? А если Егор узнает?

— Аня всё равно узнает, — перебивает она холодно. — Тут слово “если” вообще не работает. Вопрос только когда и как.

Я смотрю на неё в упор. Пытаюсь просчитать, что у неё в голове. Обида? Желание сделать мне больно? Или она правда не понимает, чем это может обернуться?

— Зачем ты его впустила? — спрашиваю я жёстко.

— А что я должна была сделать? — Вера вскидывает бровь. — Выгнать его, как только он переступил порог? Ты сам разрешил. Теперь расхлёбывай. Я и так сделала куда больше, чем могла.

Я подхожу ближе. Практически вплотную. Смотрю сверху вниз.

— Слушай меня внимательно, — говорю я тихо, но так, чтобы каждый звук врезался в ее сознание. — Сейчас ты выйдешь и сделаешь так, чтобы он меня не увидел. А я позвоню Насте и решу этот вопрос. Завтра же Егора в этой школе не будет. Я переведу его в частную школу на другой конец города. Но чтобы сегодня ни звука. Ни Ане, ни ему. Ты меня поняла?

Вера смотрит на меня.

— Поздно, Матвей, — качает она головой.

— Что значит “поздно”?

— А то, — она не отводит взгляд. — Ты так хорошо прятал концы в воду все эти годы, что не заметил главного. Твой сын уже здесь. Он сидит в комнате нашей дочери. Они уже подружились. Они уже не просто одноклассники.

Я отворачиваюсь к окну. Мне нужно время. Нужно пространство для манёвра. А её слова это пространство сужают до размера спичечного коробка.

— И что ты предлагаешь? — спрашиваю я, не оборачиваясь. — Что мне делать? Выйти и сказать Ане: “Дочь, это твой брат, прости, что скрывал правду”? Разрушить её представление о семье?

— Я ничего не предлагаю, — голос Веры звучит устало. — Я просто констатирую факт. Ты создал эту ситуацию. Ты. Не я. Ты её и решай. Но без меня.

Я резко оборачиваюсь.

— Вера, не валяй дурака. Ты не можешь просто стоять в стороне.

— А я и не стою в стороне. Я тебе уже сказала, что подам на развод. И если ты сам не можешь сказать дочери о том, как подло ты поступил, то я это сделаю за тебя, — отрезает она.

— Я решу это, — говорю я жёстко. — Я всё решу. Переведу его в другую школу. Я уже говорил, но ты меня не слышишь.

Я смотрю на неё в упор. В голове проносятся варианты. Уговоры? Бесполезно. Она не из тех, кого можно уговорить, когда она в такой позе. Шантаж? Опасно, но может сработать.

— Ты хочешь развода? — спрашиваю я прямо. — Хочешь делить все совместно нажитое? Хочешь объяснять Ане, почему папа теперь живёт отдельно? Хочешь, чтобы она росла с мыслью, что её семья разваливается?

Вера молчит. Смотрит на меня. В глазах боль. Но не слабость.

— Ты угрожаешь мне? — тихо спрашивает она. — Пытаешься шантажировать тем, что дочь узнает правду?

— Нет. Я объясняю тебе реальность, — я делаю шаг к ней. — Если ты сейчас устроишь скандал, то пострадает не только Аня, но и Дима. И Егор, кстати, тоже. Ты готова разрушить жизнь всех детей ради своей гордости?

— А ты

Я замолкаю. Она попала в точку.

— Я же сказал тебе, что все решу, — начинаю злиться. Почему она упирается? Ничего не случилось, чтобы устраивать такие сцены.

— Поздно решать, Матвей. У тебя уже есть сын, и ты его никуда не денешь. А, что до Ани…, — она на секунду замолкает. — То с ней я поговорю сама, раз у тебя не хватает смелости. Так что приготовься к тому, что все узнают правду.

Глава 18

Матвей

Вера кладет руку на дверную ручку. Секунда и она выйдет в коридор, подойдет к детской, откроет дверь и одним ударом разнесет всю мою жизнь в щепки, которую я строил годами. Я вижу это так отчетливо, будто все уже случилось.

— Стоять, — говорю я жестко.

Голос режет воздух, как нож. Она замирает, но не оборачивается. Спина прямая, плечи развернуты. Она не боится. Это плохо. Испуганным человеком легче управлять, но Вера не из пугливых.

— Что еще? — бросает через плечо. Голос холодный.

— Ты действительно хочешь пойти сейчас в детскую, и начать объяснять восьмилетнему ребенку, что такое измена и внебрачные дети? — я подхожу ближе. — Готова смотреть в глаза дочери, когда она спросит, почему папа поступил именно так?

Она медленно поворачивается. В глазах арктическая стужа. Смотрит на меня, как на пустое место, которое вдруг заговорило.

— А ты готов смотреть в глаза сыну, который сидит в двадцати метрах отсюда, и делать вид, что он тебе никто? — отвечает она тихо, но каждое слово бьет под дых. — Готов молчать, пока твоя дочь считает его своим другом, даже не подозревая, что он тот, кто в скором времени окончательно отнимет у нее отца?

Я сжимаю челюсть до хруста.

— Я говорю не об этом, Вера. Я лишь прошу тебя об одном, — цежу сквозь зубы. — Заткнуть свои эмоции на один день. Двадцать четыре часа. Дай мне время решить вопрос без последствий для всех нас.

— Без последствий? — усмехается она. В глазах ни тени веселья. — У нас не получится без последствий. Не спустя девять лет лжи.

— Я прошу тебя не калечить детей, — я делаю шаг к ней. — Ты хочешь правды? Хорошо. Какая правда, Вера? Что девять лет назад у меня была баба, с которой я переспал? Что у меня есть сын? Ты думаешь, Ане это сейчас нужно?

— Аня моя дочь. Мне решать, что ей нужно, — отрезает она. — И я считаю, что она должна знать правду. Всю правду, Матвей.

— А Дима? — я достаю свой последний козырь. — Твой обожаемый сын, который сейчас на сборах за тысячу километров. Он тоже заслужил порцию правды? В один день с сестрой? Чтобы сравнять счеты. Или ты не думала о том, чтобы рассказать все и ему?

Вера молчит. Смотрит в упор, просчитывает варианты, ищет слабые места. Я знаю этот взгляд.

— Подожди, — она вопросительно изгибает бровь. — Ты сейчас угрожаешь мне Димой? Нашим с тобой собственным сыном? — тихо спрашивает она. — Правда?

— Я не угрожаю. Я напоминаю, что раз ты такая правильная, то у твоей правды не должно быть фильтров. Она должна бить по всем. И по тем, кто виноват, и по тем, кто просто стоял рядом.

— Какой же ты омерзительный, Матвей, — говорит она спокойно. Так спокойно, что мне становится не по себе. — Ты настолько прогнил, барахтаясь в своей лжи, что даже сейчас пытаешься сделать наших детей разменной монетой в этой грязи.

— Это называется спасать ситуацию, которую ты хочешь разнести в щепки, — рычу я.

— Я? — Вера поднимает бровь. — Интересно. Это разве я привел чужого ребенка в дом? Это я врал девять лет? Или это я сейчас стою здесь и пытаюсь заткнуть рот жене?

Я подхожу вплотную. Между нами остается всего пара сантиметров. Я смотрю сверху вниз, но она даже не отводит глаз.

— Слушай меня внимательно, — говорю я тихо, чеканя каждое слово. — Ты выйдешь отсюда, сваришь кофе, сядешь на кухню и будешь сидеть тихо, пока я решаю этот вопрос. Сегодня они поиграют и разойдутся. Никто ничего не узнает.

— А завтра? — усмехается она. — Через месяц? Когда он снова придет в гости к сестре?

— Завтра я переведу его в другую школу. Решу с Настей. Это не твоя забота.

— Ты не решишь ничего, и мы оба уже в этом убедились. Все твои слова ничего не значат. Они пустые. А ты говоришь мне, что это не моя забота? — Вера качает головой. — Твой сын сидит в комнате нашей

— Вера, — я повышаю голос, но тут же беру себя в руки. — Не усложняй. Просто не лезь сегодня. Дай мне всё уладить.

Она смотрит на меня долго. Очень долго. А потом делает шаг назад, разрывая дистанцию.

— Знаешь, Матвей, я никогда не думала, что ты можешь быть настолько отвратительным, — говорит она устало. — Но ты не просто отвратительный. Ты трус. Самый настоящий.

— Я не трус. Я реалист.

— Нет. Ты трус, который привык решать вопросы деньгами, потому что боится посмотреть правде в глаза. Ты боишься, что Аня разлюбит тебя. Что Дима перестанет уважать. Что я уйду. Ты боишься остаться один.

— Хватит копаться у меня в голове, — обрываю я. — Решай: ты идешь к детям или нет?

Вера смотрит на дверь. Потом на меня.

— Иду, — говорит она спокойно.

И поворачивается к двери.

— Вера!

Она уже тянет ручку на себя.

— Если ты сейчас войдешь в детскую и всё расскажешь, — мой голос становится жестким, как сталь. — Я позвоню Диме. Прямо сейчас. Наберу его номер и расскажу обо всем, что у нас творится. Про то, как ты собираешься разрушить семью. Про то, что у него есть брат. Всё. Он узнает абсолютно все.

Она замирает.

— Что? — тихо спрашивает она, не оборачиваясь.

— Ты слышала. Ты хочешь правды? Хорошо. Пусть будет правда. Для всех. Ты расскажешь Ане и Егору, а я позвоню Диме. Он на сборах, пашет, готовится к соревнованиям, от которых зависит его будущее. Но тебе плевать, да? Главное — твоя гордость.

Вера медленно поворачивается. Лицо белое. Глаза огромные.

— Ты не посмеешь.

— Не посмею? — я усмехаюсь. — Ты сама сказала, что правда превыше всего. Тогда пусть и Дима узнает. В один день с Аней.

Я достаю телефон. Сжимаю его в руке. У нее еще есть время, чтобы передумать. Остановиться. Отступить, но она смотрит мне прямо в глаза, и я впервые за годы нашей совместной жизни, не могу понять о чем она сейчас думает.

Глава 19

Вера

Я смотрю на него и не понимаю. Как родной отец может так поступить со своим сыном?

Нет, даже не так. Как человек может быть настолько слеп, чтобы не видеть, что он сейчас делает? Шантажировать меня нашим сыном, который на протяжении большей части своей жизни вставал в шесть утра на тренировки, когда все спали. Который столько лет шел к своей мечте, по миллиметру, по крупице. Который сейчас там, за тысячу километров, пашет до седьмого пота, потому что верит, что, если выложиться на сто процентов, то всё получится.

А этот человек, его отец, сейчас готов взять и разнести эту мечту в щепки. Одним звонком. Ради чего? Ради своего спокойствия. Ради того, чтобы сохранить лицо перед восьмилетней девочкой, которая и так скоро всё узнает?

Злость поднимается откуда-то из живота. Горячая, обжигающая, как расплавленный металл. Она заполняет грудь, сжимает горло, пульсирует в висках. Я чувствую её вкус. Я никогда не знала, что злость бывает такой всепоглощающей. Что она может вытеснить страх, боль, отчаяние. Оставить только одно — желание уничтожить его. Стереть с лица земли за то, что он посмел даже подумать о таком.

— Не смей.

Он усмехается, достает телефон из кармана и крутит им в руке.

— Не смей что? — переспрашивает он, издевательски растягивая слова. — Защищать свои интересы?

— Ты разрушишь его жизнь, — говорю я, и каждое слово падает в тишину спальни тяжелым камнем. — Он не сможет сосредоточиться. Его мечта, к которой он шёл столько лет, рухнет в одну секунду. Из-за тебя. Из-за твоего эгоизма и трусости.

— А ты не разрушаешь нашу жизнь своим разводом? — он делает шаг ко мне, и теперь мы стоим друг напротив друга. — Почему я должен молчать, если ты собираешься разнести всё к чертям?

— Я? — я смотрю на него в упор, не отводя взгляда. — Это я разрушила семью? У тебя есть другая женщина, Матвей. Ребенок. Считай, что полноценная семья, в которой не хватает только тебя, так ответь мне на один-единственный вопрос. Зачем? Зачем тебе эта семья, если у тебя есть другая? Не проще ли тебе пойти к ним. Твоя любовница точно этого ждёт. Не зря же она заявилась в класс к нашей дочери. Чего ты боишься? За что ты ещё тут цепляешься?

— Слушай, оставь свои грандиозные размышления при себе, — он отмахивается, но я вижу, как дёргается его подбородок. Он что-то скрывает. Чего-то боится. Поэтому он здесь. — Я не ушёл из семьи, потому что моя

Ложь. Это все ложь. Каждое его слово. Я вижу это по тому, как он каждый раз отводит взгляд в сторону. Старая привычка, которая всегда выдает его с головой. Здесь есть что-то другое.

— Мы больше не твоя семья. — говорю я тихо. — Ты можешь позвонить нашему сыну. Рассказать ему правду. Разрушить его будущее. Можешь сделать так, что он возненавидит тебя всем сердцем. Но не забывай, что он не дурак. Он не будет слепо верить каждому твоему слову. Ему уже достаточно лет, чтобы понять, кто на самом деле разрушил семью.

Матвей замирает. В его глазах пробегает тень. Сомнение? Страх? Я не знаю. Но я чувствую, что попала в самую точку.

— Ты думаешь, я блефую и не позвоню ему? — его голос становится тише, но от этого не мягче. — Я не блефую, Вера.

— А я и не говорю, что блефуешь, — пожимаю плечами. — Я говорю, что ты идиот, если не понимаешь последствий. Позвони. Прямо сейчас. Набери номер и расскажи сыну, что у него есть брат, которого ты скрывал девять лет. Расскажи, что ты сейчас шантажируешь его мать. Расскажи, что наш брак разрушен, потому что ты спал с другой. Давай. Я с удовольствием посмотрю, как ты будешь это делать.

Тишина. Густая, вязкая. Он смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах мечутся тени. Он словно просчитывает варианты, ищет выход.

— Хорошо, — говорит он вдруг, и его голос звучит почти спокойно. — Я не буду звонить Диме. Не сегодня. Но не потому что ты пытаешься сейчас давить на мою совесть, а потому что я не хочу, чтобы он меня возненавидел за разрушенные мечты. Но это ничего не меняет, — продолжает он, и его губы растягиваются в той самой улыбке, от которой у меня всегда ёкало сердце. А теперь сводит скулы от омерзения. — А теперь скажи мне, куда ты пойдешь после того, как подашь на развод? К родителям? Что они тебе скажут, когда узнают, что ты рушишь семью из-за гордости? Что ты лишаешь детей полной семьи? Думаешь, одной с двумя детьми так легко в обществе?

Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня что-то умирает. Вера в то, что он человек. Что в нём есть хоть капля совести.

Её нет. Абсолютно. Там пустота.

Я молчу. Смотрю на него и думаю о том, как я могла прожить с этим человеком столько лет. Как могла любить его. Как могла рожать от него детей.

В коридоре раздаётся шорох.

Мы оба замираем. Смотрим на дверь.

Слышим Анин голос. Она что-то говорит Егору, но слов не разобрать. Только интонации. Весёлые, беззаботные.

— Мам! — голос Ани звучит прямо за дверью.

Дверная ручка резко дёргается. Аня толкает дверь. Матвей не успевает среагировать, и она распахивается.

На мгновение я перестаю дышать.

— Мам, а мы можем проводить Егора, — говорит она. — Он до мамы не может дозвониться.

Я смотрю на неё и вижу, как её взгляд скользит по мне, потом по отцу, который стоит около меня.

— О, пап! А ты когда пришел?

— Недавно, Анют, — голос Матвея звучит ровно, даже ласково, но в нем сквозит напряжение. — Буквально пару минут назад зашёл.

— А-а, — тянет она, не совсем понимая, почему мы оба стоим в спальне как вкопанные, но не задаёт лишних вопросов. — Ладно. Я пойду пока собираться. Хотя, может, Егор сейчас дозвонится до мамы, и она его заберет. А-то она не отвечает. Егор, ты же попробуешь позвонить ей еще раз?

Тихие шаги. Затем Аня оборачивается. За её спиной с рюкзаком на плече стоит Егор. В одной руке стопка раскрасок, которые дала ему Аня. В другой ботинок, который он, судя по всему, собирался надеть. Он смотрит прямо на нас, и я вижу, как его лицо меняется.

Он открывает рот.

— Папа…

Глава 20

Вера

Аня замирает с круглыми от шока глазами. Её голова медленно поворачивается от Егора ко мне, потом к Матвею. Брови сходятся на переносице. Она явно не понимает, что происходит.

— Чего? — её голос звенит, как натянутая струна. — Егор, ты с ума сошел? Какой папа? — нервно усмехается она.

— Мой папа, — Егор показывает на Матвея рукой, в которой зажаты раскраски. — Вот же он. Пап, а ты чего здесь делаешь? Ты же говорил, что в командировке.

Тишина. Такая густая, что у меня закладывает уши.

Аня медленно поворачивается и подходит ближе к Егору. Оглядывает то Матвея, то меня.

— Папа? — её голос становится тонким, почти писклявым. — Он твой… он… почему он называет

Матвей молчит. Стоит как истукан, переводит взгляд с Ани на Егора и обратно. Я вижу, как ходят желваки на его скулах. Он не знает, что сказать. Сейчас у него явно нет готового ответа.

— Ань, — начинает он, но она тут же его перебивает.

— Нет, пап, ты скажи! — она почти кричит. — Почему он зовет тебя папой? Он же не может быть твоим сыном… он не может…, — ее голос срывается на последних словах.

Аня замирает. Смотрит на него. Потом на Егора. Потом снова на него.

— Он же не твой сын, папа? — шепчет она. — У тебя есть я. И Дима. И мама. Пап, он же шутит, да? Скажи, что он шутит!

— Аня, — я делаю шаг к ней, протягиваю руку. — Пойдём в комнату.

— Нет! — она отдёргивается, как от удара. — Не хочу в комнату! Хочу знать сейчас! Пап, скажи! Это неправда? Скажи, что это неправда!

Аня смотрит на него. Секунду. Две. Три. Потом переводит взгляд на Егора. Тот стоит растерянный, сжимая раскраски так, что края бумаги мнутся.

— Он не может быть моим братом! — голос Ани срывается на визг.

— Аня, успокойся, — я снова пытаюсь подойти, но она пятится назад.

— Нет! Я не согласна!

— Анют, давай папа тебе все объяснит, — Матвей пытается подобрать слова. — Это не совсем то, что ты думаешь. Я тебе все объясню. Егор… он… он…

— Аня, Егор твой брат, — уверенно произношу я, поставив точку в этом спектакле. — Твой папа не только твой, но и его.

— Ты врешь…

Аня смотри на меня растерянно. Я пытаюсь подойти к ней, но она пятиться назад.

— Не подходи! — кричит она. — Ты знала! Ты тоже знала! Поэтому не хотела пускать его к нам в гости?! Поэтому запрещала?! И он знал? — она тычет пальцем в Егора. — Он знал, что я его сестра?

— Нет, — Егор мотает головой. Его голос дрожит. — Я не знал. Я правда не знал. Пап, ты не говорил, что у меня есть сестра. Ты говорил, что у меня только мама и ты. А тут…

Он смотрит на Аню, и в его глазах появляются слезы, которые он пытается сдержать, но не может.

— Не смей на меня так смотреть! — Аня бросается вперед и толкает Егора в грудь. Тот пошатывается, раскраски падают на пол, рассыпаются разноцветными листами. — Ты не мой брат! У меня есть только Дима!

— Аня, — зову ее, но она, кажется, ничего не слышит.

Егор стоит, смотрит на разлетевшиеся по полу раскраски, и по его щекам текут слёзы.

— Аня, давай поговорим с тобой в комнате, — мягко говорю я, стараясь ее не провоцировать.

— Но мама!

Она смотрит на меня исподлобья. В её глазах обида, злость, боль. Вся гамма чувств, которую ребёнок не должен испытывать в восемь лет. Но она разворачивается и уходит. Дверь в её комнату захлопывается так, что стены дрожат.

Я поворачиваюсь к Матвею. Он стоит, сжимая и разжимая кулаки. Смотрит на Егора, который всё ещё стоит над рассыпанными раскрасками.

— Ты доволен? — спрашиваю я тихо. — Ты этого хотел?

— Вера, не начинай, — он трёт переносицу. — Я всё решу.

— Ты уже “решил”, — киваю я на Егора, который всё ещё стоит, вжав голову в плечи. — Молодец. Просто блестящее решение.

Я подхожу к Егору. Он поднимает на меня свои красные глаза.

— Я ничего не понимаю, — шепчет он. — Папа говорил, что мы его семья. Мы с мамой. А тут… Пап, ты можешь меня отвезти домой? — голос у него тихий, просящий. — Я... я хочу уйти. Мама сказала, что зайдёт за мной, но она не отвечает. Ты отвезешь меня?

— Сейчас, — Матвей достаёт телефон. — Я сейчас позвоню твоей маме.

Матвей смотрит на меня с ненавистью. Но набирает номер. Прижимает телефон к уху. Минута ожидания, и на том конце наконец-то берут трубку.

— Настя, — говорит он после секундной паузы. — Ты где? Забери Егора. Да, он у нас. Нет, долго объяснять. Просто приезжай.

Пауза. Он слушает.

— Что значит “не могу”? — голос Матвея становится жёстче. — Настя, я серьёзно. Забери ребёнка.

Ещё пауза. Я вижу, как меняется его лицо. Сначала злость. Потом растерянность. Потом что-то похожее на отчаяние.

— Хорошо, — говорит он и сбрасывает звонок.

— Что? — спрашиваю я. — Его мать не горит желанием его забирать?

— Она просто не может приехать. Говорит, что застряла в пробке, потом у неё какие-то дела. Сказала, чтобы я сам его отвёз или вызвал такси.

— То есть, — я смотрю на него в упор, — твоя любовница только что оставила восьмилетнего ребёнка разбираться с последствиями вашего вранья?

— Вера, не надо, — он отводит глаза.

— Не надо? — я

Егор переводит взгляд с меня на Матвея. Он ничего не понимает. Только шмыгает носом.

— Пап, — говорит он тихо. — Мама сказала, что не может приехать? Уже поздно, я хочу домой.

Я смотрю на Матвея. На его лицо. На этого человека, который только что угрожал разрушить жизнь нашему сыну, а теперь не знает, как выкрутиться из ситуации, которую сам же и создал.

И мне становится смешно. Горько, страшно, но смешно.

— Давай, Матвей, — говорю я холодно. — Ты же отец. Вот твой шанс проявить себя.

— Вера, хватит— шипит он.

— Отвези его домой. Прямо сейчас, — я скрещиваю руки на груди.

Матвей смотрит на меня. В его глазах ярость. Но он ничего не говорит. Только поворачивается к Егору.

— Собирайся, — говорит он севшим голосом. — Я отвезу тебя домой.

Егор кивает, поднимает с пола раскраски, которые уронил.

— До свидания, — шепчет он, не глядя на меня.

Они быстро одеваются и выходят. Дверь захлопывается. Щёлкает замок.

Я стою в коридоре и смотрю на дверь. Секунду. Две.

Потом опускаю взгляд на свои руки. Они трясутся. Мелко, противно, не переставая. Я сжимаю их в кулаки, но дрожь не проходит. Поднимается выше, к локтям, к плечам. Меня всю трясёт, как в лихорадке.

Слышу, как за соседней дверью всхлипывает Аня. Я должна с ней поговорить, но ей надо немного успокоиться, чтобы она меня выслушала. А мне сделать то, что надо было сделать уже давно.

Я достаю телефон. Пальцы не слушаются, экран прыгает. Я нажимаю на браузер, потом на поиск. Печатаю медленно, то и дело сбиваясь.

“Адвокат по семейным делам”.

Глава 21

Матвей

Мы выходим из подъезда. Снег валит, как вчера. Белая пелена, в которой тонут фонари, дома, машины. Я нажимаю кнопку брелока, и фары моей машины моргают. Егор плетется сзади, шаркая ботинками. В руках всё ещё сжимает эти чёртовы раскраски.

— Садись, — бросаю я, открывая заднюю дверь.

Он послушно забирается внутрь, пристегивается. Я сажусь за руль, хлопаю дверью сильнее, чем нужно. Двигатель ревёт, я выруливаю со двора, даже не глядя на дорогу. Я знаю ее наизусть.

— Пап, — тихо говорит Егор сзади.

— Что? — отвечаю резче, чем следовало.

Он замолкает. Я смотрю в зеркало заднего вида. Он сидит, вжавшись в кресло, смотрит в окно. На лице всё ещё следы слёз, губы дрожат. Я сжимаю руль так, что костяшки белеют. Я знаю, что это не его вина. Но злость распирает изнутри, и деваться ей некуда.

— Что хотел спросить? — говорю тише.

— Ничего, — шепчет он. — Уже не помню.

Я стискиваю зубы. Мы молчим всю дорогу. Город проплывает за окном, снег мельтешит перед фарами, а я то и дело прокручиваю в голове этот вечер. Слова Веры. Взгляд. То, как она держалась. Это не похоже на человека, который боится или готов к отступлению. Она выглядела как фурия. Как та, кому нечего терять.

Мы подъезжаем к дому Насти. Новая высотка с квартирой, которую я лично помогал ей выбирать. Удобно. Рядом с метро.

Я паркуюсь, глушу двигатель.

— Приехали, — говорю я.

Егор молча вылезает. Мы идём к подъезду. Снег хрустит под ногами. Я смотрю на Егора. Он идёт чуть впереди, сгорбившись, раскраски прижаты к груди.

Мы заходим в подъезд. Лифт поднимает нас на девятый этаж. Егор достаёт ключи, открывает дверь.

В прихожей горит свет. И в коридоре стоит Настя.

В домашней одежде, волосы влажные, будто только из душа. Она смотрит на Егора, потом на меня.

— Вы уже приехали! — всплескивает она руками. — А я только пришла, думала, вы уже в дороге, не стала перезванивать, чтобы поехать за Егором. Тем более волноваться нет смысла. Все же он был с папой, — она выделяет последнее слово интонацией, и я буквально закипаю от этого.

— Мам, получается, что…, — голос Егора срывается, но Настя не дает ему договорить.

— Иди, переодевайся, — говорит она мягко, подталкивая его к комнате. — Я сейчас поговорю с папой, а потом приду к тебе.

Егор, не споря, уходит в свою комнату, шаркая ногами по полу. Дверь за ним закрывается.

Настя смотрит на меня, и в её глазах я вижу тревогу вперемешку с чем-то стервозным. С тем, чего я раньше не замечал.

— Ты охренела? — мой голос взрывает тишину прихожей.

— Матвей, тише, — она косится на дверь комнаты Егора.

— Не надо говорить мне “тише”! — я делаю шаг к ней. — Ты что, совсем больная? Какого хрена ты перевела его в эту школу?

— Я же тебе объясняла, — она отступает на шаг, но голос держит ровно. — Это лучшая школа в районе. Я не знала, что там учится твоя дочь.

— Не знала? — я смеюсь, зло, сухо. — Ты врёшь. Ты всё знала. Ты специально сделала это! Я говорил тебе перевести его в

— Матвей, — она поднимает руки, словно защищаясь. — Я правда не знала. Я просто выбирала лучшую школу, которая поближе к дому. Откуда мне было знать, где учится Аня? Ты никогда не говорил, в какую школу она ходит.

Я замираю. Это правда. Я никогда не говорил. Я вообще старался не смешивать эти две жизни. Но чёрт возьми, она могла сама узнать. Или хотя бы перевести его, когда узнала. Когда я ей сказал. Могла, но не сделала.

— А сегодня? Почему ты вообще позволила ему оказаться в моем доме? — цежу я.

— Так вышло.

— Тогда почему не забрала его? — начинаю злиться еще сильнее.

— Я же сказала, что застряла в пробке. А потом у меня были дела. Я освободилась только сейчас, — её голос становится твёрже.

— Хватит врать! — рычу я. — Ты сидела дома! Ты знала, что Аня моя дочь! Но позволила им прийти в мой дом. Понравилось это шоу? Наверное, сидела и ждала, чем всё закончится?

Настя молчит. Секунду. Две. Смотрит мне в глаза. Потом медленно опускает руки и скрещивает их на груди.

— Матвей, — говорит она тихо. Я бы даже сказал спокойно. — Да, так получилось. Но у него появилась наконец-то подруга. Он просился к ней в гости. Я не могла ему отказать. А то, что его подругой оказалась твоя дочь… это даже к лучшему. Ты же знаешь его. Знаешь, как ему тяжело подружиться с кем-либо. Хотя откуда тебе знать? Ты просто изредка приезжаешь к нам, даёшь деньги и уезжаешь. А мы с Егором живём своей жизнью.

— Своей жизнью? — я подхожу почти вплотную. — Это я вам жизнь обеспечиваю! Квартира, школа, одежда, всё, что ты имеешь — благодаря мне!

— Деньгами, — кивает она. — Да. Ты обеспечиваешь нас деньгами. А что ещё?

Молчу. Я знаю, что мало бываю с Егором. Но у меня другая семья. Другая жизнь.

— Я делал всё, что мог, — говорю я глухо. — Ты знала, на что идешь, когда ложилась со мной в кровать. И то, что у меня есть семья, ты тоже знала. И то, что тебе будет отведена роль второй. Ты все это знала и осознанно пошла на этот шаг, тогда какого черта ты сейчас творишь?! — взрываюсь я.

— Знала, да! Осознавала! Но ты восемь лет нас прятал, Матвей. И я молчала. Я принимала твои условия. Я не лезла в твою жизнь. Но Егор растёт. Ему нужен отец. Не деньги, не визиты раз в неделю, а настоящий отец. Может, хватит уже делать вид, что все нормально?

— Ты всё это спланировала. Школу, знакомство, этот визит…, — говорю я чуть тише, понимая, что прав.

— Если бы ты не скрывал от дочери, что у неё есть брат, ничего бы этого не случилось. И всё было бы нормально.

— Нормально? — я срываюсь на крик. — Ты видела, что там сейчас происходит? Моя дочь рыдает, а жена говорит, что подаст на развод!

Настя замирает. Впервые за этот разговор её лицо меняется. По нему пробегает тень удовлетворения. Или мне показалось? Я не уверен. Но она быстро берет себя в руки.

— Вера подаёт на развод? — переспрашивает она тихо.

— Ты же не думала, что она узнает правду и сделает вид, что все хорошо? — я сжимаю кулаки. — Ты хоть представляешь, что ты наделала?

— Я? — она смотрит на меня с удивлением, но я уже ей не верю. — Матвей, это ты все это устроил. Девять лет назад. Подожди. Или уже больше? Хотя не важно. Главное, что каждую минуту с тех самых пор именно ты врал своей жене.

— Чего ты добиваешься, Настя? Чего ты от меня хочешь? Хочешь, чтобы я ушел от жены?

— Я хочу, чтобы ты перестал врать, — отвечает она. — Если ты хочешь быть с ней, хорошо, Матвей, будь. Но перестань делать вид, что нас не существует. Мне надоело, что Егору приходится быть твоей тайной.

В квартире становится тихо, только часы тикают где-то на кухне. Я смотрю на Настю и не узнаю её. Где та женщина, которая соглашалась на всё, которая не задавала вопросов, которая была благодарна за каждую минуту моего внимания?

— Ты всё спланировала, — говорю я. — С самого начала. Школу, знакомство с Аней, этот визит.

— Ты привык, что решаешь все ты. Что мир вертится вокруг тебя. А мир устроен далеко не так, Матвей. И пора тебе это признать. Дети растут. И если ты думаешь, что можешь все контролировать, пока одна женщина живёт в одной квартире, а другая в другой, то ты сильно ошибаешься.

Я отворачиваюсь. Смотрю на

— Если Вера подаст на развод, — говорю я сквозь зубы. — Ты будешь первая, кто от этого пострадает. Не мне тебе рассказывать, почему я всё ещё женат.

Глава 22

Вера

Я сижу на диване в гостиной и смотрю на телефон. Экран давно погас, но я всё ещё вижу перед собой слова, которые набрала минуту назад.

За стеной тихо. Аня перестала плакать. Возможно, она уже уснула. Я не знаю. Я так и не решаюсь зайти к ней. Точно не сейчас. Она все равно не захочет слышать мои слова. Я должна дать ей время переварить этот ужас, который мы обрушили на ее голову.

Мы обрушили?

Я сразу же поправляю себя. Не мы. Он. Он обрушил. Я просто перестала прикрывать его ложь.

Разблокирую экран. Там все тот же знакомый номер телефона. Адвокат Алексей Викторович Соколов. Мы работали с ним год назад, когда оформляли очередной договор для ресторана. Грамотный и надёжный. Именно таким он мне показался во время нашей работы. Возможно, и сейчас он сможет мне помочь.

Делаю глубокий вдох и пишу ему сообщение.

“Алексей Викторович, здравствуйте. Это Вера Королёва. Извините за беспокойство. У меня возник вопрос не совсем по делу, но довольно важный. Вы занимаетесь бракоразводными делами, или, может, у вас есть кто-то, кого вы можете порекомендовать? Буду благодарна за контакт”.

Отправляю это сообщение, и телефон падает на диван рядом. Откидываюсь на спинку дивана, задираю голову вверх и смотрю в потолок. Делаю глубокий вдох и выдох. Пытаясь скинуть накопившееся напряжение. Тишина в квартире обволакивает меня, и в ней мысли звучат особенно громко, но они быстро исчезают, когда я слышу вибрацию телефона.

Беру его в руки. Ответ приходит быстрее, чем я ожидала.

“Вера Александровна, добрый вечер. Я лично семейными делами не занимаюсь, но могу дать контакт отличного специалиста. Марина Андреевна Воронцова занимается только разводами и сопутствующими вопросами. Очень грамотная. Передам ей ваш номер, она свяжется с вами.”

“Спасибо большое”.

Печатаю я в ответ и откладываю телефон в сторону. Смотрю в окно. Снег наконец-то перестал падать. Город замер. Только где-то далеко шуршат шины по заснеженным улицам.

Матвей уехал отвозить Егора, но так и не вернулся. Не позвонил. Не написал. Просто исчез.

Сбежал, как всегда, когда нужно смотреть правде в глаза.

Телефон оживает. Вибрация режет тишину, заставляет вздрогнуть. Смотрю на экран и вижу незнакомый номер. Почти сразу же принимаю вызов.

— Вера Александровна? — в трубке слышу женский голос. Спокойный, деловой. — Это Марина Воронцова, адвокат. Алексей Викторович передал, что я могу быть вам полезна.

— Да, здравствуйте, — я слегка откашливаюсь. — Спасибо, что так быстро перезвонили. Я искала хорошего специалиста в интернете, но поняла, что надежнее тех, кто рядом быть не может.

— Расскажите вкратце, что у вас случилось.

Слова застревают в горле. Пытаюсь собраться с мыслями. Как вывернуть наизнанку всю эту грязь, не захлебнувшись?

— Вера Александровна?

— Да, извините, пытаюсь подобрать слова. У моего мужа есть другая семья, — говорю я и чувствую, как воздух выходит из лёгких вместе с этими словами. — В этой семье еще есть ребёнок. Сын. Ему восемь лет, столько же, сколько и нашей младшей дочке. Я узнала об этом пару дней назад. Сейчас хочу подать на развод.

На том конце провода повисает тишина.

— У вас есть доказательства? Признание мужа, переписка, фотографии?

— Там слишком много доказательств. Есть фотографии, которые были сделаны в течение всех этих лет. Хотя, как по мне, наличие ребенка на стороне уже является весомым фактом его измены.

— Как я поняла, у вас есть несовершеннолетние дети?

— Да, дочь, восемь лет. И сын, ему шестнадцать.

— Хорошо. Какое у вас имущество? Квартиры, машины, бизнес?

Закрываю глаза. Голова разрывается на части, но я заставляю себя говорить чётко.

— Квартира, где мы живём, куплена в браке. Машины на нём. Есть еще ресторан, который я бы хотела сохранить, но там все сложно.

— Ресторан, — повторяет она. Голос становится собранным. — Открыт в браке?

— Да. Мы начинали вместе. Мои родители вкладывали деньги, — продолжаю я и чувствую, как к горлу подступает ком. Папа тогда продал машину. Мама говорила: “Верочка, это ваше общее будущее”. Общее. — Но юридически всё оформлено на мужа.

— Документы, подтверждающие перевод денег от ваших родителей, сохранились?

— Кажется, да. Я посмотрю.

— Хорошо. Если найдёте, это усилит вашу позицию. По закону всё, что нажито в браке, независимо от того, на кого оформлено, общее. Угрозы увольнением и тем, что вы “останетесь без всего”, это лишь манипуляция. Уволить вас он может, но долю в бизнесе это не отменит.

— Но для этого нужны доказательства, — продолжает она. — Что бизнес создан в браке, что вы участвовали в его развитии, что вложения родителей были именно в этот ресторан. С этим и будем работать. Нам нужно посмотреть все документы. Брачный договор есть?

— Нет.

— Хорошо. И еще, — Марина Андреевна делает паузу, — по поводу ресторана, если в уставе нет запрета на переход доли, то вы можете претендовать на реальное вхождение в состав владельцев. Не на деньги, а на долю. Суд может передать вам половину бизнеса.

Я слушаю её, не веря.

— То есть я стану совладельцем? И смогу отстоять ресторан?

— Именно так. Мы сделаем все грамотно, и тогда вы точно не будете в проигрыше.

Глава 23

Вера

Внутри что-то переворачивается. Несмотря на то, что я делаю вид, что для меня этот ресторан ничего не значит, это неправда. Потерять его было бы для меня большой бедой. Не из-за денег, а из-за его истории.

Моя мама очень верила в меня и поддерживала, когда я только думала о том, чтобы открыть ресторан. Они с отцом отдали все сбережения, а папа даже продал машину, чтобы я смогла воплотить свою мечту. Чтобы у нас с Матвеем было хорошее будущее. А теперь, когда мамы уже нет… Я не могу потерять его. Только не это место. И оставить ресторан…

Злость разливается по венам. Я чувствую, как тело словно кипит изнутри. И эта маленькая надежда словно дает мне дополнительные силы, чтобы бороться до конца.

— Ваше фактическое управление рестораном на протяжении многих лет — это аргумент в пользу передачи доли. Суд будет это учитывать.

— А если Матвей не захочет? — мой голос становится твёрже. — Если он будет против и попытается оспорить?

— Его желание в этом случае не решающее, — спокойно отвечает она. — Закон исходит из равенства долей, а не из удобства для одной из сторон. Если нет препятствий в уставе, вы имеете право на долю как на имущество. Конечно, он может предложить выкупить вашу часть, но тогда сумма будет определяться рыночной стоимостью, а не той, которую он захочет назвать.

Я слушаю и чувствую, как внутри что-то медленно встаёт на место.

— Давайте завтра встретимся у меня в офисе. У меня есть окно в одиннадцать. Вас устроит?

— Да, конечно.

— Тогда прихватите с собой документы. Паспорт, свидетельство о браке, свидетельства о рождении детей. Все документы на недвижимость, какие есть. Если есть доступ к учредительным документам ресторана, возьмите и их. Выписки по общим счетам тоже прихватите. И всё, что подтверждает его вторую семью. Скриншоты, фотографии, переписку. Всё, что сможете собрать.

— Хорошо. Я постараюсь.

— Для первой встречи достаточно основных документов, — её голос чуть смягчается. — Остальное будем смотреть по мере необходимости.

Она замолкает. Я жду, что она скажет что-то ещё. Какую-то волшебную фразу, которая сделает этот кошмар менее страшным.

— И ещё, Вера Александровна.

— Да?

— Не сообщайте мужу о визите ко мне. И постарайтесь не вступать в конфликты. Если он будет угрожать, фиксируйте это. Записывайте, сохраняйте переписку. Эмоции сейчас не помогут.

— Я поняла. Буду делать вид, что ничего не произошло.

— Отлично. Тогда жду вас завтра в одиннадцать. Адрес пришлю сообщением.

— Спасибо.

Звонок обрывается. Я смотрю на тёмный экран и чувствую, как внутри меня что-то меняется. Страх никуда не ушёл. Он по-прежнему сидит внутри, но к нему примешивается что-то ещё.

Решимость.

Холодная. Цепкая. Злая.

Я встаю с дивана и иду в кабинет. Тот самый, который мы когда-то называли общим, а потом он стал Матвея. Потому что ему нужно было личное пространство для работы и место для мыслей.

Включаю свет.

Кабинет выглядит как всегда. Стол, кресло, стеллаж с папками. В воздухе пахнет его одеколоном.

Подхожу к шкафу с документами и открываю дверцу.

Здесь всё. Договоры, свидетельства, выписки. Матвей никогда не считал нужным запирать его. Ему и в голову не приходило, что я когда-нибудь приду сюда с такой целью.

Беру с полки папку с документами на квартиру. Потом нахожу ту, где хранятся бумаги на ресторан. Открываю. Листаю. Складываю все на стол.

Устав. Свидетельство ОГРН. Решение о создании.

Везде прописано только его имя. Моё только в доверенностях. Я всего лишь управляющая. Наёмный сотрудник, которого можно уволить одним днем.

Беру в руки телефон и фотографирую каждую страницу. Свидетельства, договоры, выписки из ЕГРН. Даже старые квитанции об оплате коммунальных услуг.

Потом открываю наш домашний ноутбук, которым пользуется в последнее время только Матвей. Захожу в онлайн-банк. Копирую выписки по общему счёту и по его личному. Он даже не удосужился сменить пароли.

Закрываю ноутбук и с усталостью облокачиваюсь о спинку стула. Он издает легкий скрип. Я

Сегодня Матвей точно не придет домой. Можно не бояться того, что он увидит, как я роюсь в наших документах. В наших… я не должна бояться. Я имею право брать любые документы в этом доме.

Беру телефон со стола и захожу на страницу его любовницы. Листаю ее ленту и делаю скриншоты всех их совместных фотографий. Тех самых фото где видно его руку с часами, которые я подарила. Все сохраняю в галерею.

Смотрю на часы. Уже глубокая ночь.

Через несколько часов уже проснётся Аня. Надо будет собрать её в школу.

Надо будет еще объяснять ей то, что не так легко объяснить восьмилетнему ребёнку.

Беру все документы, встаю со стула, чтобы отнести их на место. Наклоняюсь и взгляд цепляется за какую-то новую папку, которую я никогда раньше не видела. Беру ее и дрожащими руками открываю. Глаза округляются от увиденного. По телу пробегают мурашки. Не могу поверить в то, что я вижу.

Документы на какую-то квартиру. Быстро пробегаюсь взглядом. В собственниках числится Анастасия Сергеевна Громова. Дорогая квартира в элитном доме в соседнем районе.

Неприятное предчувствие поселяется у меня внутри. Мир словно замирает, но я тут же возвращаюсь в реальность. Я беру телефон и делаю фотографии всех страниц. Позже адвокат посмотрит и решит, что с этим делать.

Кладу папку на место. Адреналин еще бегает по крови, и от этого слегка дрожат мои руки. Неужели Матвей купил ей квартиру? Не верю. Не хочу верить, что он мог бы так поступить. Но все, что происходит сейчас, говорит об обратном. Он мог, еще как мог.

Глава 24

Вера

Быстро убираю все документы на место. Проверяю, чтобы все лежало в точности, как и до моего визита сюда и иду в спальню.

Ложусь на кровать и чувствую запах Матвея. Тот самый, который еще недавно казался родным, домашним. А теперь он вызывает во мне лишь омерзение.

Встаю. Снимаю с кровати простыню, вытаскиваю одеяло из пододеяльника. Сбрасываю все в кучу посреди комнаты. Наволочку отправляю следом. Все сгребаю и отношу в грязное. Дальше иду к шкафу, достаю свежее постельное бельё. Перестилаю постель. Разглаживаю каждую складочка, наслаждаясь запахом свежего белья.

— Вот так-то лучше, — шепчу в тишину, оглядывая результат своих действий. — Без его аромата. Без напоминаний. Так, как хочу именно я.

Ложусь на свежее бельё, но сон не идёт. Долго ворочаюсь, смотрю в потолок. Мысли путаются, но усталость все же берёт своё. Я проваливаюсь в тяжёлый, липкий сон без сновидений.

Из этого забытья меня выдергивает будильник. Открываю глаза. Смотрю по сторонам. Сначала не понимаю, где я. Потом память возвращается резко, болезненно, как удар под дых.

Смотрю на телефон. Восемь утра.

Встаю, иду на кухню. В коридоре замечаю, что обувь Матвея так и стоит у порога. Он не возвращался. Я даже не удивлена.

Готовлю завтрак. Автоматически разбиваю яйца, режу хлеб, ставлю чайник. Мысли блуждают где-то далеко.

— Мам? — слышу за своей спиной голос Ани и оборачиваюсь.

Она стоит в дверях. В пижаме, растрепанная, с опухшими глазами. Смотрит на меня и молчит.

— Доброе утро, — говорю я. Голос звучит ровно, хотя внутри всё сжимается в тугой комок.

— Мам, — говорит она тихо. Губы дрожат. — Это правда? То, что сказал Егор? Мой папа — это и его папа?

Я выключаю плиту. Подхожу к ней. Опускаюсь на корточки, чтобы быть на одном уровне.

— Да, — говорю я. — К сожалению, все, что случилось вчера — правда.

Я смотрю в её глаза и вижу в них боль. Такую огромную, что ей, кажется, нет места в этом маленьком теле. Она сжимает губы, пытается не расплакаться.

— Почему ты мне не сказала? — шепчет она и ее детский голосок ломается. — Ты знала, да?

— Знала, но не так долго, как ты могла подумать. Я узнала об этом совсем недавно, — говорю я медленно, подбирая слова. — Я хотела тебе рассказать. Но не знала как. Прости, Ань.

Она смотрит на меня. Долго. Пристально. А потом бросается мне на шею.

Обнимает так крепко, что я чувствую, как бьётся её сердце. Утыкается лицом в моё плечо.

— Я не хочу, чтобы у меня был еще один брат, — шепчет она. Голос глухой, сдавленный. — Я не хочу, чтобы Егор приходил к нам домой и занимал комнату брата. У меня уже есть Дима. Это его комната.

— Знаю, милая, — глажу её по спине. — Знаю.

— А папа? — она отстраняется. Смотрит на меня красными, опухшими от слез глазами. — Он теперь будет жить с ними? Я буду делить его с Егором?

Я не знаю, что ей ответить.

— Я не хочу делить папу. Его и так дома почти не бывает, — продолжает она.

—

Она снова прижимается ко мне. Прячет лицо. Я чувствую, как её плечи трясутся. Мелко, часто, без остановки.

— Мам, — говорит она тихо. — А ты не уйдёшь?

Вопрос бьёт под дых. Я прижимаю её крепче. Вдыхаю запах ее волос.

— Нет, — говорю я и голос предательски дрожит. — Я никуда не уйду. Не переживай, вы у меня с Димой одни. Я вас никогда не оставлю.

Она кивает. Всхлипывает. Вытирает нос рукавом пижамы.

— А можно я сегодня в школу не пойду? Не потому что мне лень или я не выучила уроки.— шепчет. — Просто я не хочу видеть Егора. И вообще, никого не хочу видеть.

— Можно, — говорю я. — Сегодня побудешь дома. Я позвоню учительнице и предупрежу ее. Только ты пообещаешь, что выполнишь все задания, которые вам сегодня зададут.

— Хорошо. Я спрошу у одноклассницы.

— Договорились, но мне надо будет уехать по делам через пару часов.

Она кивает. Еще раз обнимает меня и уходит в свою комнату. Не радостно, как это было бы, если бы я просто так позволила ей остаться дома, а сгорбившись, устало. Она подавлена. Так сильно, что я начинаю за нее переживать.

Я остаюсь на кухне одна. Смотрю в пустой коридор.

Надо взять себя в руки и продолжать. Достаю телефон. Смотрю на фотографии документов, которые сделала ночью. Кажется, это что-то действительно важное. Надеюсь, адвокат сможет с этим всем разобраться.

Иду собираться на встречу. Время пролетает незаметно. У меня остается всего час до того самого момента, когда я узнаю, что будет ждать меня дальше.

И я сделаю всё, что нужно. Соберу все бумаги. Найду все доказательства. Ради Ани. Ради Димы. Ради себя.

Еще раз проверяю, всё ли взяла. Захожу к Ане. Она сидит на кровати, обняв плюшевого зайца. Смотрит в стену.

— Я скоро вернусь, — говорю мягко. — будь умницей.

Она кивает, не оборачиваясь.

Я хочу сказать что-то ещё, но слова застревают в горле. Оставляю ее в покое и тихо закрываю дверь.

На улице морозно. Осторожно иду к машине, чтобы не поскользнуться. Сажусь, завожу двигатель. Выезжаю со двора.

Дорога до офиса адвоката занимает минут двадцать. Я прокручиваю в голове предстоящий разговор, пытаюсь представить, какие вопросы она будет задавать. Какие документы может попросить.

Телефон начинает вибрировать. Смотрю на экран.

Ирина Васильевна.

Моя свекровь. Мать Матвея.

Неужели он все ей рассказал?

Я не готова сейчас с ней говорить. Не сейчас. Нажимаю “отклонить”, но почти сразу же телефон начинает вибрировать снова. Я смотрю на экран, и внутри поднимается глухая тяжёлая усталость.

Я знаю, о чём она будет говорить. Начнёт с того, что “Матвей хороший мальчик”, что “все мужики такие”, что “надо держаться за семью ради детей”. Будет говорить, что я слишком эмоциональна, что надо уметь прощать, что нельзя ломать то, что строилось годами. Будет покрывать своего сыночка, как делала всегда.

Я не хочу это слышать. Не сегодня. Не сейчас, когда у меня внутри всё кипит от боли и злости.

Снова сбрасываю.

Кладу телефон на пассажирское сиденье экраном вниз, будто это может её остановить. Нажимаю на газ, перестраиваюсь в другой ряд. Надо думать о встрече с адвокатом. Надо собраться.

Но телефон снова оживает. Третий звонок.

Пальцы сжимают руль так, что костяшки белеют. Я чувствую, как где-то в груди закипает раздражение. Она не отстанет. Она никогда не отстаёт. Будет названивать, пока я не возьму трубку. А потом скажет: “Вера, ну что ты как маленькая, я же волнуюсь”.

Я паркуюсь у обочины. Смотрю на телефон, который вибрирует и подпрыгивает на сиденье.

Делаю глубокий вдох. Беру трубку.

Глава 25

Вера

— Слушаю, Ирина Васильевна, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У вас что-то срочное? Я сейчас за рулём.

— Вера, — её голос жёсткий, властный, не терпящий возражений. — Ты не занята? Я звоню уже третий раз, волнуюсь. Ты почему не отвечаешь?

— Я за рулем. Занята. Что случилось?

— Что случилось? — она делает паузу, и в этой паузе я слышу и осуждение, и заранее приготовленное обвинение. — Это я хочу у тебя спросить. Что у вас там происходит?! Матвей приехал ко мне в четыре утра. Взвинченный, злой. Сказал, что ты собралась разводиться и хочешь отобрать у него рестораны. Ты с ума сошла, Вера? Ты где такого понахваталась, что выкидываешь такие номера?

Я закрываю глаза. Прислоняюсь головой к подголовнику. Удивлена ли я тому, что сейчас слышу? Нет, нисколько. Матвей все выкрутил так, как ему было выгодно.

— Ирина Васильевна, я не могу сейчас

— Что значит не можешь?! — взвизгивает она. — На кону стоит твоя семья! Ты будешь говорить! Я знаю своего сына. Он мог оступиться, да. Я не оправдываю его. Но ты же мать, Вера! Ты должна в первую очередь думать о детях. А ты что делаешь? Ты семью рушишь! Из-за какой-то глупости!

— Из-за глупости? — переспрашиваю я. Голос вдруг становится тихим. Очень тихим.

— Вера, ты же понимаешь, что сеть ресторанов, квартира, машины… всё это держится на Матвее. Ты думаешь, что после развода тебе достанется хотя бы половина? Скажи мне, с чем ты останешься? Как будешь поднимать детей на ноги? Чем будешь их кормить, а?!

— Ирина Васильевна, — перебиваю я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Скажите, мне. Вот вы так уверенно говорите о том, что ждет меня в будущем, если я разведусь с вашим сыном. А вы сами. Вы знали про ту женщину? Про ребенка на стороне?

Тишина. Короткая, презрительная.

— Конечно, знала, — голос свекрови становится спокойным, даже скучающим. — Вера, не будь наивной. Матвей состоявшийся, успешный мужчина. Такие всегда имеют женщин на стороне. Не понимаю откуда у тебя столько удивления..

— Вы сейчас серьезно? Вы знали обо всем и молчали, — выдавливаю я и мой голос предательски дрожит.

— А что я должна была сделать? — в её голосе появляется откровенное раздражение, будто я спрашиваю какую-то глупость. — Позвонить тебе и разрушить семью? Вера, ты что, думаешь, мужчины такие верные? — она усмехается. — Посмотри на себя. Ты хорошая управляющая, неплохо справляешься с текучкой кадров, с детьми, но ты не та женщина, которая может удержать такого мужчину всю жизнь рядом с собой, чтобы он не начал гулять…, — она делает многозначительную паузу. — На это способны единицы. А ты… прости, конечно, но ты не из их числа.

Я сжимаю телефон так, что пальцы немеют.

— Я не просто управляющая, — говорю я, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Я создавала этот бизнес с нуля. Мои родители вкладывали деньги, я сама работала по восемнадцать часов, когда открывался первый ресторан. Без меня не было бы никакой сети. Не было бы вашего успешного Матвея. Ничего, что мы сейчас имеем, не было бы. И вы об этом прекрасно знаете.

— Ой, Вера, не смеши меня, — её голос становится снисходительным, почти ласковым, отчего меня тошнит ещё сильнее. — Ну работала ты, ну старалась. А кто тебе создал все эти условия? Кто вообще всё это организовал? Матвей. Он мозг, а ты руки. Ты была хорошим исполнителем. Но исполнителей много. На твоё место можно взять любого.

— Любого? — я не верю своим ушам.

— А что такого? — искренне удивляется она. — Ты думаешь, ты незаменима? Вера, посмотри правде в глаза. Ты наемный сотрудник. Хороший, но наёмный. Всё, что у тебя есть — это милость моего сына. Квартира, машина, положение. Без него ты никто. Управляющая, которая через месяц забудет, как пахнет ресторанный бизнес, потому что на твоё место приведут другую. Более молодую. Более покладистую. А то, что он содержал другую семью… Тут уж знаешь все просто. Он зарабатывает — он и тратит. Да, пусть и на вторую семью тоже, но вас же он не обделяет? Не обделяет. Да и я думаю, что ты не хочешь чтобы его дети жили в бараках. Или тебе жалко денег, которые он заработал? Вера, прекрати позориться. Ты стала такой меркантильной.

— Меркантильной? — я чувствую, как к горлу подступает тошнота. — Это я меркантильная? Я, которая пятнадцать лет работала на этот бизнес, пока он…

— Пока он строил целую сеть, — перебивает она. — Да, Вера, строил. Ты была на подхвате, ты выполняла поручения. Это называется работа по найму, дорогая. И если ты думаешь, что за это тебе сейчас отойдёт половина сети, ты глубоко заблуждаешься.

Она замолкает, давая мне возможность осознать её слова. Я молчу, а она продолжает.

— Скажи мне, Вера, — голос свекрови становится вкрадчивым. — С чем ты останешься после развода? Ну, получишь ты какие-то жалкие алименты на детей. Возможно, у тебя есть накопления какие-то, но подумай, на что ты будешь жить в будущем? Ты даже Ане нормальную школу не сможешь оплатить. А Дима? Его мечты о карьере рухнут, если ты лишишь его финансирования.

— Вы угрожаете мне?

— Я не угрожаю, Вера. Я просто предупреждаю тебя, что тебя ждёт, если ты не возьмешь себя в руки. Послушай меня, как мать, — её

— Вы серьёзно? — тихо спрашиваю я.

— Абсолютно, — отрезает она. — Вера, я тебе добра желаю. Матвей столько лет для тебя старался, а ты… Неблагодарная ты женщина, Вера. И гордая. А гордыня, как известно, до добра не доводит. Ты останешься ни с чем. С одним чемоданом и двумя детьми. И никто тебе не поможет. Ты поняла меня?

— Я подам на развод, — говорю я, и голос звучит твёрже, чем я чувствую себя на самом деле.

— Подавай, — в её голосе появляется холодная усмешка. — Только потом не плачь, когда останешься у разбитого корыта. Мой сын давно не мальчик. И он явно всё продумал наперёд. У него лучшие адвокаты в городе. Ты ничего не получишь, Вера. Ни ресторанов, ни квартиры, ни машины. Ни-че-го. Уйдешь с одной сумкой, как пришла. А дети… дети рано или поздно поймут, что ты разрушила их семью из-за своей дурацкой гордости. И простят ли они тебя за это… большой вопрос.

Глава 26

Вера

— Всего хорошего, Ирина Васильевна, — отвечаю ей и тут же сбрасываю вызов. Кладу телефон на пассажирское сиденье экраном вниз, будто это может заглушить её голос, который всё ещё звучит в голове, и стараюсь взять себя в руки.

“Ты ничего не получишь. Уйдёшь с одним чемоданом, как пришла”.

Руки трясутся от ярости. От той самой, которую она назвала гордыней. Пусть будет гордыня. Пусть будет что угодно, но я не позволю им растоптать меня. Не позволю забрать то, что я строила годами.

Звонок свекрови был последней каплей. Последним доказательством того, что я была для них всего лишь инструментом. Удобным, функциональным, а теперь вышедшим из строя.

Смотрю на часы. Десять тридцать. У меня ещё полчаса до встречи с адвокатом.

Завожу машину. Выезжаю на дорогу.

Офис Марины Андреевны находится в деловом центре на набережной.

Двадцать минут в пути, и я на месте. Захожу в просторный офис, и меня встречает милая девушка с дежурной улыбкой.

— Добрый день, вы записаны?

— Да. Вчера договорилась о встрече. Вера Александровна.

— Секунду, я все проверю.

Она что-то щелкает в компьютере, а затем поднимает на меня глаза.

— Все верно. Позвольте, я вас провожу.

Секретарша сопровождает меня до нужного кабинета. Стучит и сразу открывает дверь. Адвокат уже ждёт. Марина Андреевна оказывается женщиной лет сорока пяти, с короткой стрижкой. На столе перед ней планшет, стакан воды и аккуратная стопка визиток.

— Вера Александровна, присаживайтесь, — она жестом указывает на кресло напротив. — Рассказывайте.

Я кладу на стол папку с документами, которую собрала ночью. Телефон достаю следом.

— Я принесла всё, что смогла найти. И скриншоты из социальных сетей женщины, с которой у мужа…, — слова застревают,э в горле, но я заставляю себя договорить, — с которой у него есть ребенок.

Марина Андреевна кивает, не выказывая ни тени лишних эмоций. Берёт папку, просматривает. Следом мой телефон. Начинает листать. Молчит минуту, другую, лишь делая пометки у себя на планшете.

— Хорошо, что принесли документы, — говорит она наконец. — Это поможет мне понять, в каком направлении двигаться, и отследить движение средств. Если он покупал квартиру на стороне, деньги должны были уйти с общих счетов. Или, по крайней мере, с его личных, которые всё равно являются совместно нажитым имуществом.

— А если он оформлял что-то через подставных лиц?

— Тогда это усложняет нашу задачу, но не делает её невыполнимой, — она поднимает на меня глаза. — У вас есть основания полагать, что он скрывает доходы?

— Он содержал другую семью, — сразу же вырывается у меня без колебаний. — Поэтому я могу сделать вывод, что он может скрывать и свои доходы. Причем скрывать их долгие годы.

Марина Андреевна делает ещё одну пометку. Ее лицо остаётся невозмутимым, но в глазах мелькает что-то похожее на удовлетворение.

— Вера Андреевна, развод в вашем случае дело нелегкое. Ваш муж, скорее всего, будет вести себя не так, как вы привыкли, поэтому если он будет вам угрожать, то обязательно все фиксируйте. Записывайте, сохраняйте сообщения. Это пригодится в суде, если он начнёт оказывать давление.

Я киваю. Беру телефон и открываю фотографию документов на квартиру, которые сделала ночью.

— Вот

Марина Андреевна внимательно рассматривает каждый снимок. Увеличивает, приближает, вчитывается в цифры.

— Пришлите мне потом все фотографии. Проверим, когда была покупка и откуда пришли деньги. Если сделка совершена в браке, вы имеете право на компенсацию половины стоимости. Даже если квартира оформлена на неё.

Она возвращает мне телефон и снова смотрит на документы.

— Вы участвовали в управлении рестораном с самого начала?

— Да. Это было моей идеей. Мои родители вкладывали деньги. У меня есть расписки, квитанции, — я открываю папку, показываю ей старые бумаги, которые все же чудом сохранились в домашнем архиве. — Папа продал машину, чтобы у нас был стартовый капитал. Матвей занимался всеми документами.

— Всё это будет весомым аргументом, — говорит адвокат, забирая бумаги. — Суд учитывает не только юридическую форму собственности, но и фактический вклад супругов в развитие бизнеса.

— А если он попытается уволить меня до развода?

— Тогда это будет нарушением ваших прав. Вы имеете право на сохранение рабочего места до вынесения решения суда. К тому же, если он уволит вас в период бракоразводного процесса, это будет расценено как давление и попытка скрыть доходы, — она делает ещё одну пометку. — Но я не советую вам продолжать конфликтовать с ним, чтобы у нас было время все выяснить, а не заниматься вашими разборками внутри семьи.

Я киваю, вникая в каждое её слово.

— Ещё один вопрос, Вера Александровна, — Марина Андреевна откладывает планшет и смотрит мне прямо в глаза. — Вы уверены, что хотите подать на развод? Я не пытаюсь вас отговорить, но в моей практике были случаи, когда женщины передумывали в процессе. Это нормально. Решение должно быть взвешенным.

Я смотрю прямо на неё. Она знает, о чем говорит.

— Так, что вы думаете? Мы начинаем бракоразводный процесс или мне стоит дать вам время на обдумывание?

Глава 27

Вера

— Я уверена в своем решении, — отвечаю без колебаний. — Я не могу больше жить с человеком, который девять лет врал мне в лицо. Который угрожает моим детям, который считает, что всё можно купить. Я не хочу, чтобы моя дочь выросла с мыслью, что так и должно быть. Чтобы мой сын думал, что можно предавать и откупаться деньгами.

Марина Андреевна кивает. В её глазах появляется что-то похожее на уважение.

— Тогда я подготовлю иск. Потребуется время, чтобы собрать все доказательства, запросить выписки из банков, проверить документы на квартиру. Но процесс мы запустим уже на этой неделе.

— Сколько это будет стоить? — спрашиваю я, внутренне холодея. Денег у меня достаточно, но после того, что говорил Матвей, я боюсь даже думать о своих финансах.

— Стоимость моих услуг вы знаете. Если вам нужна отсрочка или рассрочка, мы можем это обсудить.

— Нет, всё в порядке, — говорю я, хотя внутри всё сжимается. — Я оплачу сегодня.

Мы обсуждаем детали ещё минут двадцать. Она задаёт уточняющие вопросы, я отвечаю, стараясь ничего не упустить. К концу разговора у меня начинает болеть голова от напряжения, но вместе с тем появляется странное чувство опоры. Как будто я наконец-то перестала бороться в одиночку.

— Держите меня в курсе, если муж предпримет что-то новое, — говорит Марина Андреевна, провожая меня до двери. — И постарайтесь избегать прямых конфликтов. Сейчас ваша задача — сохранить доказательства и не дать ему возможности перепрятать активы.

— Хорошо. Я постараюсь.

Выхожу из офиса. Серое небо нависает над городом, но внутри меня словно зажглась маленькая холодная звезда.

Теперь я точно не отступлю. Я буду бороться. Мои дети не должны вырасти с мыслью, что ложь — это нормально, а деньгами можно купить всё.

Дорога до дома занимает полчаса. Всё это время я прокручиваю в голове разговор с адвокатом, пытаюсь запомнить каждую деталь, каждую рекомендацию. Избегать конфликтов, фиксировать угрозы, продолжать работать. Делать вид, что ничего не изменилось.

Но когда я паркуюсь во дворе и поднимаюсь в квартиру, первое, что я вижу в прихожей — его обувь. Аккуратно поставленные ботинки, в которых он ушел вчера. Значит, вернулся.

Внутри всё сжимается. Я снимаю куртку, вешаю на крючок. Иду на кухню.

Матвей сидит за столом.

В футболке, с влажными после душа волосами. Перед ним кастрюля с борщом, который я сварила позавчера. Он ест прямо из неё, большими ложками, хлеб макает в бульон. Домашний, почти уютный жест, который ещё неделю назад вызвал бы у меня улыбку.

А теперь я смотрю на

Он поднимает голову. Смотрит на меня спокойно, даже расслабленно. Во рту суп, щека ходит ходуном. Он жуёт.

— Привет, — говорит он с набитым ртом. — Борщ отличный. Давно такого не ел.

Я молчу. Стою в дверях и смотрю на него. На его руки, которые держат ложку. На его лицо, которое выглядит так, будто ничего не случилось. Будто вчера он не угрожал позвонить нашему сыну и разрушить его будущее. Будто он не шантажировал меня. Будто не было вчерашнего вечера, слёз Ани, испуганного Егора.

— Садись, поешь, — он кивает на стул напротив. — Ты сегодня рано приехала. Думал, ты в ресторане до вечера.

Он продолжает есть. Хлебает громко, довольно. Кастрюля наполовину пуста.

И у меня возникает только одно желание.

Схватить эту кастрюлю за ручки и надеть ему на голову.

Я представляю это так отчётливо, что почти чувствую тяжесть в руках. Слышу, как борщ разлетается по стенам. Вижу его растерянное лицо, вымазанное свёклой. Чувствую, как становится легче. Как этот омерзительный, сытый, спокойный вид исчезает под слоем моего терпения, которое он так долго испытывал.

Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один.

Матвей поднимает глаза. Что-то в моём лице, видимо, меняется, потому что ложка замирает на полпути ко рту.

— Вера? Ты чего?

Я останавливаюсь у стола. Смотрю на кастрюлю. На его руки. На его лицо.

Вдох. Выдох.

Сжимаю пальцы в кулак так, что ногти впиваются в ладони. Медленно считаю до десяти.

— Ничего, — говорю я. Голос звучит ровно, но я слышу в нём металл. — Просто смотрю.

Он откладывает ложку. На лице появляется настороженность.

— Ты звонил матери? — спрашиваю я.

Он отводит взгляд. Секунда, другая. Потом снова смотрит на меня.

— Она тебе звонила?

— Звонила. И всё мне рассказала. О том, какая я неблагодарная. О том, как ты старался. О том, что мне ничего не светит после развода.

Он молчит. Смотрит в тарелку. Я вижу, как напрягаются его плечи.

— Она сказала, что я не получу ни копейки. Что у тебя лучшие адвокаты. Что я останусь с одним чемоданом.

— Вера, не слушай её, она…

— Не слушать? — я почти смеюсь. — Матвей, это же твоя мать. Она говорила от твоего имени. Или ты хочешь сказать, что она всё придумала?

Он молчит. И в этом молчании я слышу ответ.

Я смотрю на кастрюлю. Борщ ещё парит. Жёлтые капли жира плавают на поверхности. Я снова чувствую, как руки тянутся к ручкам.

— Знаешь, — говорю я тихо, — я сейчас смотрю на тебя. Как ты сидишь, ешь мой борщ. В моём доме. После того, как твоя мать сказала, что я уйду отсюда с одним чемоданом. После того, как ты угрожал уничтожить нашего сына.

— Вера, давай спокойно…

— Нет, — перебиваю я. — Не надо. Я всё сказала адвокату. Я подаю на развод. И я получу то, что мне принадлежит. Ресторан, который я строила. Долю в квартире. И, может быть, даже часть той квартиры, которую ты подарил своей любовнице.

Он резко поднимается. Стул отлетает в сторону, ударяется о стену.

— Ты ничего не получишь! — голос срывается на крик. — Я всё продумал. Всё, что есть, оформлено так, что ты…

— Что я? — я делаю шаг к нему. — Останусь ни с чем? Ты уже говорил. Твоя мать тоже. Но знаешь что, Матвей? Я не боюсь. Я уже потеряла свое доверие к тебе. Всё остальное — это просто деньги.

Он смотрит на меня. В глазах злость, смешанная с чем-то похожим на испуг.

— Ты пожалеешь, — цедит он сквозь зубы.

— Возможно, — киваю я. — Но оставшись с тобой, я пожалею об этом стократно.

Я разворачиваюсь и выхожу из кухни. Слышу, как он бьёт кулаком по столу. Звон посуды. Хлопок двери в спальню.

Иду в комнату Ани. Она сидит на кровати, прижимая к груди зайца. Смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Мам, вы с папой ругались?

— Всё хорошо, — сажусь рядом, обнимаю её. — Всё будет хорошо.

Она прижимается ко мне, и я чувствую, как её сердце колотится где-то у моего ребра.

— Я больше не хочу, чтобы вы ругались, — шепчет она.

— И я не хочу, — говорю я, поглаживая её по волосам. — Но иногда нужно сказать правду, даже если она причиняет боль.

Глава 28

Вера

Я сижу на кровати Ани, обнимаю её, чувствую, как её плечи всё ещё вздрагивают от беззвучных всхлипов. Зайца она так и не выпустила из рук.

— Всё будет хорошо, — повторяю я.

Мой голос звучит чужим. Где-то в глубине живота пульсирует тупая боль.

Аня молчит. Только прижимается сильнее, прячет лицо. Я чувствую, как её дыхание сбивается, как она

В коридоре тишина. На кухне затих Матвей. Я не слышу ни шагов, ни голосов, ни звяканья посуды. Может, он вообще ушёл. Может, сидит и смотрит в стену, переваривая то, что я сказала про развод. Мне всё равно. Пусть делает, что хочет. Хоть проваливается сквозь землю.

Телефон в кармане вибрирует. Один раз, потом снова. Я не хочу отвечать. Но вибрация не прекращается. Кто-то настойчиво добивается связи со мной. Я достаю его и смотрю на экран.

— Подожди, дорогая, мне надо ответить, это по работе, — шепчу я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Аня кивает, не поднимая головы. Только отстраняется чуть-чуть, позволяя мне встать. Её пальцы разжимаются на моей кофте. Я целую её в макушку и выхожу в коридор. Прикрываю за собой дверь в детскую. Прислоняюсь спиной к прохладной стене. Нажимаю “ответить”.

— Вера Александровна! — голос Эдуарда, шеф-повара, звучит так, будто он только что пробежал марафон. — Слава богу, вы ответили. У нас беда. Настоящая беда.

— Что случилось, Эдуард? — спрашиваю я. Что могло произойти после моего ухода? Я же все проверяла.

— Сегодня нам не привезли продукты. Ни мясо, ни овощи, ни зелень. Вообще ничего. Я сначала подумал, задержка. Весь день звоню поставщику. А мне говорят, что больше поставок не будет. Вообще. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Нам не с чем работать. Что делать?

Он замолкает, и я слышу, его тяжелое дыхание в трубке.

— Что значит “не будет”? — переспрашиваю я. Голос становится тише, но внутри поднимается холодная волна.

— А то и значит. Договоры расторгнуты. По инициативе владельца. Я переспросил несколько раз. Говорят, владелец сам отозвал контракты. Вера Александровна, что происходит? У нас на носу банкет на сорок персон. А у меня и куска мяса нет для банкета.

— А Света? — перебиваю я. — Она что-то выяснила?

— Она тоже звонила, уточняла по другим поставщикам. Везде один ответ: владелец ресторана расторг договора. Никто не хочет с нами работать. Даже те, с кем мы годами сотрудничали.

Я закрываю глаза. Прислоняюсь затылком к стене. В голове шум, но сквозь него пробивается одна чёткая мысль.

Или это путаница, или это все же Матвей.

Все же надо было надеть на него кастрюлю с супом!

— Я сейчас приеду, — говорю настолько спокойно, насколько могу. — Держитесь. И не отменяйте банкет. Я что-нибудь придумаю.

— Хорошо, — выдыхает Эдуард. — Мы ждём.

Сбрасываю звонок и возвращаюсь в комнату Ани. Она сидит на кровати, всё так же прижимая к груди зайца. Глаза красные, опухшие, но слёзы уже высохли. Она смотрит на меня настороженно, как зверёк, который не понимает, откуда придёт следующий удар.

— Мне нужно срочно на работу, — говорю я, опускаясь перед ней на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Там проблема. Большая. Без меня не справятся.

— Не уходи, — шепчет она. Губы дрожат.

— Анечка, — я беру её холодные ладони в свои. — Я понимаю. Я тоже не хочу уходить. Но сейчас правда очень важное дело. Ты же знаешь, я не оставила бы тебя просто так.

Она молчит. Смотрит куда-то в сторону, на подушку, на стену. Только не на меня.

— Ты побудешь с папой? — спрашиваю я осторожно. — Я скоро вернусь. Мы с тобой поговорим. Всё обсудим. Хорошо?

— Я не хочу оставаться с ним, — отворачивается она. Голос глухой, обиженный.

Я не свожу с нее глаз. Она смотрит на меня с такой надеждой, что сердце рвется на части.

— Хорошо. Давай сделаем так, — говорю я мягко. — Ты поедешь со мной, но мы договоримся, что ты не будешь мешать моим сотрудникам. Посидишь в моем кабинете пока я все не улажу.

— Я согласна! — оживает она тут же и принимается одеваться.

Через десять минут мы уже выходим из комнаты. В коридоре одеваемся. И выскакиваем из квартиры.

Дорога до ресторана кажется бесконечной. В голове прокручиваются слова Эдуарда: “Владелец сам отозвал контракты”.

Матвей.

Он решил, что если перекрыть мне кислород в ресторане, я сломаюсь. Приползу к нему на коленях. Скажу: “Прости, я была не права, давай всё забудем”. Улыбнусь, сделаю вид, что ничего не было. Буду делать вид, что я счастливая жена, а он заботливый муж.

Но он ошибается.

Паркуюсь на заднем дворе. Захожу в ресторан. Аня молча семенит за мной.

— Держи, — протягиваю ей ключ от кабинета. — Дождись меня там. Она кивает, улыбается и тут же скрывается на лестнице.

Я иду на кухню. Работа еще кипит. Эдуард стоит у холодильника, скрестив руки на груди. Лицо красное, взгляд затравленный. Рядом с ним стоит Света и что-то говорит.

— Вера Александровна, — Эдуард делает шаг ко мне. — Я уже всё, что мог, перепробовал. Обзвонил всех, с

— Покажи список, — говорю я коротко. — Кому звонили, кто не отвечал.

Света протягивает мне дрожащей рукой листок из блокнота. Я беру его, пробегаю глазами.

— Я сама позвоню, — говорю и иду в свой кабинет. Аня сидит за моим столом и что-то рисует. Закрываю дверь. Сажусь в кресло у стены. Набираю первый номер из списка.

— Добрый день, это Вера Королёва. У меня вопрос по поставкам… Хотела бы уточнений, почему все отменили?

— Вера Александровна, — голос на том конце звучит виновато, но твёрдо. — Нам позвонил ваш владелец. Сказал, что контракт расторгается с сегодняшнего дня. Все неустойки были проплачены.

— Можете отправить все документы по оплате? Потому что произошел какое-то недопонимание.

— Конечно. Отправлю вам все по почте.

— И еще, ваши звонки записываются?

— Да, мы ведем записи всех разговоров.

— Отлично. Как я понимаю, если сделать запрос, то вы сможете мне их отправить?

— Думаю, что да.

— Тогда могу я попросить вас не удалять эти записи какое-то время? Я скоро отправлю официальный запрос на их получение.

— Хорошо, Вера Александровна, мы передадим все в операторскую.

— Спасибо, — говорю и тут же сбрасываю вызов.

Набираю второго, чтобы удостовериться во всем. Третьего. Пятого.

Везде одно и то же. Владелец отозвал контракты. Мы больше не работаем с вами. Кладу телефон на стол. Смотрю на листок. Слова плывут перед глазами.

Я сижу, сжимая руками подлокотники кресла.

Матвей.

Он позвонил всем. Каждому. Лично. Или через кого-то. Расторг договоры. Перекрыл поставки.

— Мам, у тебя все плохо, да? — осторожно спрашивает Аня, сидя за столом.

— Небольшие трудности, но мы справимся, — отвечаю я, и подхожу к окну. Беру телефон. Набираю номер адвоката.

— Марина Андреевна, — говорю, когда она отвечает. — Мне нужно зафиксировать убытки. Матвей разорвал все договора с поставщиками. От имени владельца ресторана. Я хочу, чтобы это было в деле.

— Вы уверены, что это он? — спрашивает адвокат.

— Абсолютно, — отвечаю я. — Я отправлю официальный запрос и мне вышлют записи телефонных разговоров.

— Хорошо. Тогда, как получите их, сразу отправьте мне. Я все приобщу к делу.

Глава 29

Вера

Я сжимаю телефон в руке и понимаю, что не могу просто так попрощаться. На душе кошки скребут. Я должна признаться.

— Марина Андреевна, — слова застревают. Стыдно признаваться в собственной слабости, но надо. — Я должна вам кое-что сообщить. Я… немного вышла из себя.

— В каком смысле? — в её голосе появляется лёгкое напряжение.

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю, поворачиваюсь в сторону Ани. Она возится на диванчике занятая своими делами и не обращает на меня никакого внимания.

— После нашей встречи, я вернулась домой, — говорю тихо, чтобы Аня не услышала. — Увидела Матвея на кухне...

Я замолкаю на секунду, проглатываю ком в горле.

— И не сдержалась. Сказала, что ходила к адвокату. И про квартиру его любовницы тоже сказала.

На том конце провода повисает тишина. Я слышу, как адвокат медленно выдыхает.

— Что ж, Вера Александровна, — наконец произносит она. — Это обычное дело. Люди в таких ситуациях часто выходят из-под контроля. Эмоции зашкаливают, муж провоцирует, это естественно. Вы не робот. Но впредь постарайтесь всё-таки держать себя в руках.

— Знаю, — шепчу я. — Даже не понимаю, как так вышло. Он просто вывел меня одним своим видом.

— Я услышала Вас, — мягко говорит адвокат. — Но поймите, чем меньше он знает о наших действиях, тем лучше. Не поддавайтесь на провокацию.

— Хорошо, я постараюсь.

— А сейчас сосредоточьтесь на работе. Держите меня в курсе.

Мы прощаемся, и я нажимаю “отбой”. Кладу телефон на стол. Несколько секунд сижу неподвижно, глядя в одну точку. Потом перевожу взгляд на Аню. Она всё так же сидит на диванчике, поджав под себя ноги, и листает уже какой-то журнал.

“Сосредоточьтесь на работе”, — слова адвоката крутятся в голове. Она права. Банкет на носу, а у нас нет ничего.

Я отхожу от окна и подхожу к двери кабинета, открываю её и выглядываю в коридор. Внизу на кухне, слышен привычный шум.

— Эдуард! Света! Поднимитесь ко мне, пожалуйста.

Через минуту они оба стоят на пороге моего кабинета. Эдуард в заляпанном мукой фартуке. Света сжимает в руках свой блокнот.

— Проходите, присаживайтесь, — я киваю на стулья у стены, а сама сажусь на свое место.

Они осторожно опускаются на краешки стульев. Аня поднимает голову, с любопытством смотрит на них, но потом снова утыкается в журнал. Ей совсем неинтересно, о чём говорят взрослые.

— Нам надо обсудить все спокойно, без паники, — начинаю я, хотя сама чувствую, как внутри всё сжимается от напряжения. —

Эдуард тяжело вздыхает, проводит рукой по лбу.

— Завтра, Вера Александровна. В семь вечера.

— Завтра, — повторяю я, словно надеясь, что если произнести это слово ещё раз, оно перестанет быть правдой. Но нет. Завтра.

— Что у нас есть из продуктов? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Почти ничего, — Света заглядывает в свой блокнот, и я вижу, как ее пальцы дрожат. — Остатки с позавчерашней поставки. Мясо только на сегодняшний ужин, овощей тоже кот наплакал. Мы даже хлеб сегодня не получили, закупили в местной пекарне.

Я закрываю глаза на секунду, потом открываю и смотрю в окно.

— Вера Александровна, — Эдуард кашляет в кулак. — Я тут подумал… Может, запросим продукты у других ресторанов вашей сети? У них всегда есть небольшой запас. Если договориться с управляющими, к завтрашнему дню можно что-то собрать. Всё-таки это ваш семейный бизнес. Возможно, есть шанс.

Я медленно поворачиваюсь к нему. Смотрю прямо в глаза.

— Исключено, Эдуард.

— Но почему? — вмешивается Света. — Это же логично. Почему нельзя хотя бы попробовать?

— Потому что другие рестораны относятся к Матвею, — говорю я, и мой голос становится жестким. — Если он разорвал контракты с нашими поставщиками от имени владельца, значит, он наверняка уже дал указания управляющим сетей. Даже если у них есть лишние продукты, никто не пойдёт против приказа владельца. Поэтому даже пробовать не будем. Надеюсь, вы понимаете меня.

Они переглядываются. Эдуард медленно кивает. Света опускает глаза.

— Понимаем, — говорит Эдуард.

— Хорошо. Тогда так, — я беру со стола чистый лист бумаги и ручку, протягиваю ему. — Эдуард, ты сейчас составляешь список. Всё, что нужно для банкета. По позициям, по количеству. Ничего не упусти. Принесешь мне, как будет готово. А я пока обзвоню ещё несколько поставщиков. Может, кто-то согласится.

Они выходят. Я закрываю за ними дверь. Аня поднимает голову.

— Мам, а что случилось?

— Ничего страшного, родная, — я подхожу к ней и глажу её по голове, стараясь улыбнуться. — Небольшие трудности. Посиди еще тихонько, мне нужно сделать несколько звонков.

— Хорошо, — она кивает и снова утыкается в журнал.

Я возвращаюсь к столу, беру телефон и начинаю набирать номера. Один за другим, но все без толку. Я откладываю телефон, когда список подходит к концу. Никто не может принять срочный заказ.

Я вздыхаю и от безысходности облокачиваюсь на спинку кресла.

Чего же Матвей добивается?

Хочет, чтобы я сломалась?

Не дождётся.

Но тут меня возвращает в реальность стук в дверь. Эдуард и Света заходят, не дожидаясь ответа. Эдуард протягивает три исписанных листа. Я пробегаюсь глазами по строкам.

— Спасибо, — говорю я, поднимая на него глаза. — Иди работай. Дальше мы сами справимся.

Он кивает и выходит, тихо притворив за собой дверь.

Я смотрю на список. Потом перевожу взгляд на Свету.

— Кажется, у нас остался только один выход. Садись рядом.

Света послушно опускается на стул рядом, кладет блокнот на колени.

— Всё, что можно заказать с доставкой на завтра, заказываем. То, что невозможно заказать, привезем сами.

— Онлайн? — она удивленно поднимает брови. — Дорого же…

— У нас сейчас нет выбора. Репутация ресторана важнее, — я тычу пальцем в список. — Сегодня закажем онлайн, а завтра купим свежие продукты.

Я беру ручку и начинаю распределять все продукты. Пару часов беспрерывной работы и все, что можно было, мы заказали. Света измученная уходит домой.

Я откидываюсь на спинку, закрываю глаза и чувствую, как усталость наваливается на меня всей своей тяжестью. Руки гудят, ноги ноют, спина затекла. Голова чугунная.

“Надо бы отвезти Аню домой”, — думаю я, но даже не шевелюсь. Сил нет. Ни на что.

Я тру глаза костяшками пальцев, пытаясь прогнать навалившуюся дремоту.

И в этот момент я слышу стук в дверь и за ним щелчок.

Дверь в кабинет открывается.

Я поднимаю голову, моргаю, прогоняя пелену перед глазами.

На пороге стоит тот, кого я никак не ожидала увидеть здесь и сейчас.

Глава 30

Вера

— Вера Александровна! Хорошо, что хоть тебя я нашел…

На пороге стоит Олег Борисович Смирнов, собственной персоной. Пиджак расстёгнут, рубашка топорщится на животе, волосы зализаны гелем, на лице мерзкая улыбка. От него несёт одеколоном, табаком и какой-то жареной едой.

Лучший друг Матвея, которого я не переношу с первого дня нашего знакомства, и мне есть за что его так недолюбливать.

— Олег, — мой голос звучит устало. — Что ты делаешь в ресторане в такое время?

Аня сидит на диванчике в углу, скучает, листает журнал вверх ногами. При виде Олега её лицо вдруг оживает. Глаза загораются. Она спрыгивает и бежит к нему, раскинув руки.

— Дядя Олег!

Он наклоняется, подхватывает её, кружит. Аня смеётся, и этот смех режет мне слух. Потому что я знаю, кто он на самом деле. Но для неё он просто добрый дядя, который всегда приносил

— Анечка! — он ставит её на пол, треплет по голове. — Красавица моя! Совсем взрослая стала! Растешь не по дням, а по часам. Скоро замуж выдавать будем.

— Фу, — морщится Аня, но улыбается. — Я замуж не хочу. Я хочу на сцену.

— Артистка, — он подмигивает. — Вся в мать.

Я молчу. Сижу, скрестив руки на груди, и смотрю на него. Аня тем временем отходит на шаг, хмурится.

— Дядя Олег, — она смотрит на него в упор, и в её голосе уже нет той радости. — Вы… вы вместе с папой приехали?

Олег на секунду замирает. Потом снова улыбается и чешет затылок.

— Нет, Анют, — он вздыхает, разводит руками. — До него как раз не могу дозвониться. Вот решил заглянуть к вам в ресторан. Надеялся, что хотя бы твоя мама здесь. Думал, может, и Матвей тут.

— Его здесь нет, — тихо говорит Аня и отворачивается.

Она идет обратно к диванчику, садится, поджимает ноги. Олег переводит взгляд на меня.

— Так зачем ты приехал? — я подаюсь вперёд, опираясь локтями на стол. — Говори быстрей, Олег. Я устала. Да, и у меня без тебя дел навалом.

Он обиженно поджимает губы. Подходит ближе, останавливается напротив стола. Крутит в руках кожаную папку. Дорогую. С тиснением.

— Вера Александровна, ну зачем ты так? Я так-то приехал к тебе с важными и крайне срочными документами…

— С какими? — перебиваю я. — Что на этот раз?

Он переминается с ноги на ногу и отводит глаза.

— Тут такое дело, — наконец выдавливает он. — Документов накопилось очень много.

— Каких документов?

— Да так. Главное, что подписать надо уже сегодня, — он кладет папку на стол, аккуратно, почти торжественно. — Это займет буквально пять минут. Ты глянь мельком, там всё базовое.

Я смотрю на папку. Потом на него.

— Что это? Если по сети ресторанов, то иди к Матвею.

— Я не могу до него дозвониться. Он занят, наверное. Ты же знаешь, сколько у него дел.

— Занят, — повторяю я. — Ну да. Конечно. Только вот интересно, кем именно он занят.

Я открываю папку. Начинаю листать.

На первых страницах какие-то отчетности, акты сверки. Всё как обычно. Но что-то меня настораживает. Слишком много страниц для “текущих документов”. Слишком много юридических формулировок, которых я раньше не видела.

— Вера Александровна, — Олег подаётся ближе, заглядывает в папку через стол. — Там всё нормально. Я сам проверял. Ты только подпиши, и я пойду. Не буду вам мешать.

— Ты мне уже мешаешь, — говорю я чуть слышно, не поднимая глаз.

Я листаю дальше. Ещё договора. Какие-то счета.

Олег не замолкает. Бубнит что-то про маркетинг, про поставки, про то, как он выбивал лучшие условия. Я не слушаю. Что-то меня настораживает. Еще этот его противный голос. Его жесты. Слишком суетливые. Он словно старается отвлечь меня. Переключить мое внимание.

— Да ты не вчитывайся так, — говорит он, когда я задерживаюсь на одной из страниц. — Там всё стандартно. Формальности. Просто подпиши, Вер. Время позднее. Сама же понимаешь. Все устали. Анюта вон уже никакая сидит. Посмотри на нее. Она же спит на ходу.

Я поднимаю на него глаза. Он улыбается. Той самой масляной улыбкой, от которой меня мутит.

— Ты куда-то спешишь?

— Да нет, я не спешу, — он чешет затылок. — Просто… не хочу задерживать.

— Раз не спешишь, то и меня не торопи, — киваю я. — А вообще мог бы и завтра прийти.

Я возвращаюсь к документам. Листаю медленно, вчитываясь в каждую строчку. Олег топчется рядом. Я слышу его частое, нервное дыхание.

И вдруг мои пальцы замирают.

Я смотрю на следующий лист. Сердце пропускает удар, потом начинает биться где-то в горле.

— Вера Александровна? — голос Олега становится тоньше. — Что-то не так?

Я не отвечаю. Вчитываюсь. Слово за словом. Строчка за строчкой, а потом поднимаю взгляд на Олега.

— Вера, — он попадется еще ближе вперед, пытается увидеть, на чём я застряла. — Я же говорю, там всё базовое. Не парься, просто подпиши.

Я медленно отодвигаю папку с документами в сторону. Олег замирает.

— Ты чего? — в его голосе появляются первые нотки паники.

Я поднимаю на него глаза. Смотрю долго, пристально. Он ёжится под моим взглядом, но пытается держать улыбку.

— Олег, — говорю я тихо. — Я так понимаю, это Матвей попросил тебя принести мне эти документы?

Глава 31

Вера

Я смотрю на Олега и не отвожу глаз. Сжимаю папку в руках. Бумаги шуршат, края впиваются в пальцы. Чувствую, как внутри все закипает.

— Аня, — говорю я, не отрывая взгляда от его лица. — Посиди в кабинете, хорошо? Мы с дядей Олегом поговорим минутку в коридоре и вернёмся.

— Хорошо, — она кивает, зевает и снова утыкается в журнал.

Я встаю, беру папку под мышку и иду к выходу. Олег плетётся следом за мной. Отхожу от двери на несколько шагов,

— Какого черта, Олег? — голос срывается на шёпот, но в этом шёпоте столько злости, что он делает шаг назад. — Что всё это значит?

— Вера, ты чего? — он хлопает глазами, искренне недоумевая. — Матвей попросил забрать документы и принести их тебе. Я принёс. Чего стряслось-то? Какая-то проблема с документами?

— Ты что мне принёс? — я трясу папкой перед его носом. — Ты хоть посмотрел, что там внутри?

— Нет, — он отступает на шаг, поднимает руки ладонями вперёд. — Матвей сказал принести и подписать у тебя. Какие мои проблемы? Я же не секретарша, чтобы в каждую бумагу вчитываться. Вы что, опять поссорились?

Он смотрит на меня с таким видом, будто я капризная женщина, устраивающая скандал на пустом месте. И это бесит ещё больше.

— Ты думаешь, я тебе поверю? — я делаю шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Правда думаешь, что я куплюсь на эту историю про “я не смотрел”? Вы с Матвеем как сиамские близнецы. Ты всегда в курсе всего, что у него на уме. Не надо мне тут лапшу на уши вешать!

— Вер, ну правда, я не знаю, о чём ты…

— Ещё скажи, что ты не знаешь о разводе! — перебиваю я, и голос звучит громче, чем хотелось бы. Эхо разносится по коридору.

Олег замирает. Его лицо на секунду становится белым, потом снова наливается краской. Он отводит глаза, чешет затылок.

— Вы за кого меня держите? — продолжаю я, уже тише, но от этого не мягче. — За дуру? За безмозглую курицу, которая подпишет всё, что ей подсунут?

— Вер, я не…

— Ты принёс мне на подпись отказ от доли во всей сети ресторанов! — выдыхаю я и тут же замолкаю.

Слова повисают в воздухе. Я смотрю на Олега, но уже не вижу его.

Отказ от доли.

Но как? Если все рестораны оформлены на Матвея, как он мне говорил. Если я всего лишь управляющая, наёмный сотрудник. Как я могу отказаться от того, чего у меня нет?

Я пытаюсь осознать это, но картинка отказывается складываться в моей голове.

Я молчу. Просто стою с папкой в руках и не могу вымолвить ни слова. В голове шум, но сквозь него пробивается одна единственная мысль. Если Матвей приготовил для меня отказ от доли, значит, моя доля существует. Юридически. На бумаге. Просто всё это время он скрывал от меня правду.

— Вера? — голос Олега доносится будто издалека. — Ты чего? Что ты там говорила? Какой отказ? Ты чего несёшь?

Все эти годы. Все эти годы, пока я думала, что я просто наёмный работник, что у меня ничего нет, кроме управления одним рестораном… в это время у меня была как минимум половина бизнеса. Которую он скрывал. Которую он присвоил себе. Которую он сейчас хочет забрать, подсунув мне на подпись стопку документов.

Я поднимаю глаза на Олега. Он выглядит бледным, растерянным, явно не ожидавшим такого поворота.

— Убирайся, — говорю я тихо.

— Вер, давай спокойно все обсудим и…

— Олег, я сказала тебе уйти. Прямо сейчас. Иначе я вызову охрану.

— Вера, ты с ума сошла! — он пятится, натыкается спиной на стену. — Я так-то тоже работник тут и просто принёс бумаги, я ничего не…

— Пошёл вон! — мой голос срывается.

Олег сглатывает, поправляет пиджак.

— Ладно, ладно, — бормочет он, пятясь к выходу. — Ухожу. Сама потом пожалеешь. Вы с Матвеем оба с приветом. Помирились бы уже, сколько можно вас терпеть?

Он разворачивается и быстро скрывается за поворотом. Я слышу, как хлопает входная дверь, а потом тишина.

Я смотрю на документы. Если бы я не вчиталась. Если бы просто поставила подпись, как делала это сотни раз, слепо веря всему, что делает мой муж. Я бы лишилась всего. Сама. Добровольно. По собственной дурости.

Возвращаюсь в кабинет. Аня сидит на диванчике, болтает ногами. При виде меня её лицо вытягивается.

— Мам, а дядя Олег уже ушёл? — спрашивает она.

— Да, — голос звучит глухо. — Ушёл.

— У вас все нормально? Я слышала, вы кричали…

— Все хорошо, Ань, — я подхожу к столу, кладу папку. — Просто обсуждали рабочие моменты.

Она хмурится, но не задаёт больше вопросов. Только смотрит на меня настороженно.

Я достаю телефон. Открываю папку и фотографирую каждый лист, который может помочь делу. Фотографирую внимательно, чтобы было видно все цифры, все печати и подписи.

Потом открываю чат с Мариной Андреевной и отправляю.

Пишу коротко.

“Матвей прислал друга с документами. В нем был документ на отказ от доли ресторанов. Я не подписала. Документы у меня”.

Отправляю.

Смотрю на экран. Через минуту приходит ответ.

“Хорошо. Завтра разберёмся, что это

Я кладу телефон на стол. Сажусь в кресло. Смотрю на папку.

Все эти годы он заставлял меня чувствовать себя наёмным работником. А потом и вовсе говорил, что я без него никто. Пустое место.

Он все знал и молчал. Пользовался моей доверчивостью, нашими отношениями, моей занятостью, моим нежеланием вникать в юридические тонкости. А также моей абсолютной верой и любовью к нему.

Я закрываю глаза.

В ушах всё ещё звучит его голос: “Ты без меня никто”.

Ложь. Всё было ложью. С первого и до последнего слова.

Глава 32

Вера

Я смотрю на папку с документами, и внутри меня всё кипит. Руки дрожат, но я заставляю себя дышать ровно. Глубоко. Медленно.

— Ань, собирайся, — говорю я, не оборачиваясь. — Мы едем домой.

— Уже? — она зевает и трет глаза кулачком. — А ты закончила с работой?

— Да, милая. Я все сделала, что хотела.

Я убираю папку с документами в сумку, поверх своих бумаг. Беру ключи и телефон. Аня спрыгивает с диванчика, натягивает куртку.

— Мам, а папа дома?

— Не знаю, — отвечаю честно. — Скоро узнаем.

Мы выходим из ресторана. Холод обжигает лицо. На небе ни звезды, только тяжелые тучи. Ветер пронизывает до костей. Я открываю Ане заднюю дверь, она забирается на сиденье, пристегивается и тут же закрывает глаза.

Я еду по темным улицам, в голове прокручивается всё, что случилось за сегодняшний день. Визит Олега в ресторан. Документы на подпись, которые он пытался мне подсунуть. Отказ от доли. Точнее, отказ от того, чего у меня, как я думала, нет. Но если он подготовил такой документ, значит, моя доля существует. Иначе зачем бы он стал пытаться подсунуть мне эти документы?

Вопрос повисает в голове тяжёлым холодным комом.

Я сжимаю руль.

— Мам, — Аня вдруг подаёт голос с заднего сиденья. — Когда мы приедем, вы снова с папой будете ругаться?

— Не знаю, — отвечаю я, глядя на дорогу. — Но я не откажусь от разговора с ним.

— Понятно…, — тихо произносит она и отворачивается к окну.

Всю оставшуюся дорогу до дома она молчит. Даже музыку не просит включить. Только сжимает пальцами рукава куртки и смотрит на проплывающие за стеклом фонари. Жёлтые, размытые, бесконечные.

— Ань, — тихо зову я, останавливаясь на светофоре.

— Что? — голос глухой, безжизненный.

— Ты как?

— Нормально. Просто все так странно.

— Ты права. Странно, но как есть. И нам придется с этим жить.

Я вижу в зеркало заднего вида, как она кивает. Сворачиваю во двор. Паркуюсь на привычном месте. Глушу двигатель.

— Приехали, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал бодрее.

Аня молча вылезает из машины. Я ставлю ее на сигнализацию и иду следом. В подъезде она нажимает кнопку лифта, мы заходим, поднимаемся на наш этаж. Металлические двери разъезжаются, и мы выходим в знакомый коридор с выцветшими стенами.

Перед дверью я достаю ключи, но Аня вдруг поворачивается ко мне и тихо произносит.

— Надеюсь, что папа ушёл к Егору и больше к нам не вернется.

Я замираю. Честно говоря, я не знаю, дома он или нет. Я не обратила внимания, стоит ли на парковке его машина. Возможно, он правда уехал к своей второй семье, ведь теперь, когда вся правда вышла наружу, ему больше не надо скрываться. Он может ездить к ним в любое время. А может, он просто сбежал, как делал это всегда, когда всё идёт не по его плану.

Открываю дверь. В прихожей горит свет. И первое, что я замечаю — его ботинки. Аккуратно поставлены у тумбочки. Куртка висит на крючке.

Он дома.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Не от страха. От злости, которая копилась весь день и теперь ищет выход.

— Я в комнату, — бросает Аня, как только видит его вещи.

Она даже не разувается как следует. Скидывает сапоги прямо у порога и уходит. Я слышу, как открывается дверь в её комнату, а потом раздаётся щелчок замка.

Она запирается. От отца. Чтобы он не побеспокоил ее своим появлением.

Я делаю глубокий вдох. Вешаю куртку, ставлю сумку на пол. Достаю из неё папку с документами.

В гостиной горит свет. Я иду туда. Заглядываю внутрь.

Матвей сидит на диване. В домашней футболке, в шортах, босиком, нога на ногу. В руке пульт, на экране телевизора мелькают какие-то новости. Он выглядит расслабленным. Спокойным. Как будто ничего не произошло.

— А, явилась, — фыркает он с ноткой брезгливости. Поднимает на меня глаза. Смотрит. Но на его лице нет ни тени раскаяния. Только непонятное спокойствие и уверенность, будто все идет по его плану.

И меня это бесит. Бесит до зубного скрежета, до дрожи в коленях, до желания закричать.

Я прохожу в гостиную. В руках держу папку. Смотрю на него, и, наверное, в моих глазах

— Что это? — спрашивает он небрежно, кивая на папку. — Опять какие-то бумаги?

Я не отвечаю. Подхожу ближе. Останавливаюсь в двух шагах от него. Смотрю сверху вниз.

— Ты серьёзно, Матвей?

— О чём ты? — он откладывает пульт, выпрямляется на диване. В его голосе притворное недоумение. Он умеет это делать. Всегда умел. Смотрит мне прямо в глаза и врет.

— Не надо, — говорю я тихо. — Не надо делать вид, что ты не понимаешь.

Я замахиваюсь и бросаю папку на журнальный столик. Та падает с глухим стуком, несколько листов выскальзывают и разлетаются по полу.

— Объясни мне, — говорю я, и голос начинает дрожать от злости, которую я уже не могу сдерживать. Она поднимается откуда-то из живота, сжимает горло, пульсирует в висках. — Что это значит? Что это за документы, которые ты прислал со своим дружком?

Матвей смотрит на разлетевшиеся бумаги. Потом на меня.

— Вера, это рабочие моменты, — говорит он ровно. — Ты же знаешь, что в ресторанах постоянно что-то меняется…

— Не ври мне! — перебиваю я. — Если ты планировал обвести меня вокруг пальца, то тебе стоило найти кого-то другого, чтобы подсунуть мне эти бумаги.

Я делаю шаг вперёд, сокращая расстояние. Теперь я стою так близко, что чувствую запах его одеколона, который сейчас вызывает только тошноту.

— Ты думаешь, я дура? — я смотрю ему прямо в глаза. — Думаешь, я подпишу всё, что мне подсунут, не глядя? Хватит играть со мной, Матвей.

Он молчит. Смотрит на меня исподлобья. Я вижу, как напрягаются его челюсти, как желваки ходят ходуном.

— Прекрати эти игры, — продолжаю я, и голос становится тише, но от этого не мягче. — Ты расторг договоры с поставщиками. Ты посылаешь ко мне своего дружка с непонятными бумагами. Чего ты добиваешься? Чего ты хочешь?

Матвей медленно встаёт с дивана. Теперь мы стоим друг напротив друга. Между нами только журнальный столик и эти чёртовы бумаги.

— Ты сама не понимаешь, что творишь, — говорит он, и в его голосе появляется знакомое пренебрежение. — Без меня у тебя всё пойдет наперекосяк. Посмотри. От тебя даже поставщики уходят. Ты без меня ничего не можешь.

Он усмехается. Криво, злобно.

— Именно из-за тебя у меня эти проблемы, Матвей, — говорю я и внутри всё дрожит, но я не позволяю себе отступить. — Это ты расторг контракты. Это ты позвонил всем поставщикам.

— И это только начало, Вера, — хрипит он, подступая еще ближе ко мне. — Я уничтожу все, что тебе дорого, если ты не успокоишься.

Глава 33

Вера

Я стою напротив него, и воздух между нами плавится от напряжения. Между нами журнальный столик, разлетевшиеся бумаги и тяжелый, спертый воздух, который невозможно вдохнуть.

Матвей смотрит на меня исподлобья. Желваки ходят ходуном. Губы сжаты в тонкую нитку. Он молчит.

— Ты уничтожишь всё, что мне дорого? — повторяю я его слова. Голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — Это угроза, Матвей?

Он открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент в кармане его домашних шорт разрывается телефон.

Резкая, противная трель режет тишину. Матвей вздрагивает, достает его, смотрит на экран. Его лицо сразу же меняется. Он подносит трубку к уху и снова смотрит на меня в упор не моргая.

— Да, — говорит он коротко. Слушает внимательно. — Я понял, — его голос звучит тише, но жёстче. — Да. Скоро буду. Всё надо уладить.

Я смотрю на Матвея. На то, как напряжены его плечи. Как пальцы сжимают телефон.

— Я понял, — повторяет он.

Сбрасывает звонок и убирает телефон в карман.

— А с тобой я ещё не закончил, — цедит он сквозь зубы. — Запомни это, Вера.

Он проходит около меня, задевая мое плечо, и выходит из гостиной. Я слышу его шаги в коридоре, потом в спальне. Как открывается шкаф и шуршит одежда.

Я стою, не двигаясь, пытаясь осознать происходящее. Только пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

Через несколько минут он возвращается. Уже в джинсах, тёмном свитере. Он останавливается в дверях. Смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Губы поджаты. В его глазах ненависть? Нет. Больше похоже на бешенство оттого, что я посмела дать ему отпор.

— Ты пожалеешь, — бросает он.

Берёт ключи с тумбочки. Разворачивается, рывком открывает дверь и выходит. Входная дверь громко хлопает, что даже я вздрагиваю. Щёлкает замок. И в квартире повисает тишина.

Я стою посреди гостиной. Смотрю на дверь, за которой он только что скрылся. И чувствую, как

Что это было? Кто звонил? Какое дело они должны “уладить”? Опять что-то против меня? Против ресторана?

Абсурд. Всё это, сплошной абсурд.

Всё происходящее кажется каким-то чудовищным, нелепым спектаклем, в котором я играю главную роль и не понимаю, как это всё закончить.

Я опускаюсь на край дивана. Смотрю на разлетевшиеся по полу бумаги. На папку, которую бросила на стол. Мои руки дрожат, но я заставляю себя взять документ, из-за которого всё вспыхнуло.

Отказ от доли.

Перечитываю строчку за строчкой. Всматриваюсь в цифры, в проценты, в юридические формулировки.

У меня есть половина всего этого бизнеса, а не просто управление, не просто должность наёмного сотрудника. Реальная доля в сети ресторанов.

Я закрываю глаза.

Как? Как я могла не знать?

Но я же видела документы. Те, что Матвей приносил мне годами. В них всё было оформлено только на него. Он говорил: “Вера, не парься, это формальности, так легче все дела решать, когда все на меня”. А я верила. Я подписывала то, что он давал, не вчитываясь. Потому что доверяла. Потому что любила.

Потому что он мой муж и я верила, что мы делаем общее дело.

Второй ресторан. Третий. Сеть.

Каждый раз он приносит стопку документов, и каждый раз “это просто формальности, дорогая, не забивай голову”.

Глупая.

Я поднимаюсь с дивана и иду в кабинет. Включаю свет. Подхожу к шкафу с документами и открываю дверцу.

Вот они. Папки, которые Матвей показывал мне каждый раз, когда я спрашивала про ресторан.

Я начинаю лихорадочно перебирать их. Первый ресторан. Открываю.

Учредители: Королёв Матвей Викторович 100% долей.

Я перелистываю. Второй ресторан. Снова 100% у него.

Третий. Четвертый.

Неужели...

Неужели все эти годы он показывал мне фальшивку? Поддельные документы, чтобы я думала, что ничего не имею? А настоящие с моей долей он хранил отдельно? И теперь, когда я собралась уходить, решил подсунуть мне отказ, надеясь, что я, как обычно, подпишу не глядя?

В голове шумит. Пульсирует в висках.

Сколько лет? Сколько лет он меня дурачил?

Я вспоминаю все разговоры. Все его “ты без меня никто”, “ты наёмный сотрудник”, “я тебя могу уволить”. Он знал. Он всегда знал, что я имею право как минимум наполовину. Но заставлял меня чувствовать себя ничтожеством. Унижал.

А я верила.

Злость медленно растекается по венам, заполняя каждую клетку.

Я собираю все документы, раскладываю на столе. Достаю телефон, фотографирую каждую страницу. Пишу адвокату:

«Марина Андреевна, у меня есть подозрение, что документы, которые Матвей показывал мне все эти годы, поддельные. Завтра привезу всё на экспертизу».

Отправляю. Смотрю на экран. Через минуту приходит ответ:

«Хорошо. Завтра разберёмся. Если это окажется правдой, у нас есть шанс доказать, что муж скрывал вашу долю годами. Это усилит позицию».

Он врал мне обо всём. О деньгах, о бизнесе, о любви, о другой семье.

Как это вынести, когда твоя жизнь в одночасье оказалась ложью?

Я сажусь на стул, откидываюсь на спинку. Глубоко вдыхаю, пытаясь унять дрожь. Хочется кричать и плакать одновременно. Но не могу себе этого позволить. Не сейчас.

В коридоре слышатся шаги, и я сразу беру себя в руки. Аня выходит из своей комнаты. Глаза красные, волосы растрепаны. Она смотрит на меня, потом на бумаги.

— Мам, папа уехал? — Да. — Навсегда?

Я молчу. Не знаю, что ответить. Да и вряд ли он уехал навсегда.

Она подходит, садится рядом, прижимается плечом.

— Я надеюсь, что да, — шепчет. — Пусть не возвращается.

— Всё будет хорошо, — говорю я и обнимаю её.

Глава 34

Вера

Аня прижимается ко мне еще сильнее, и я вдыхаю запах её волос. В квартире тихо, только часы тикают где-то в коридоре.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь подбадривающее, но в этот момент резкий, пронзительный звонок в дверь разрывает тишину.

Мы обе подпрыгиваем. Сердце ухает куда-то вниз, а потом начинает колотиться где-то в горле.

— Кто это так поздно? — шепчет Аня. Её пальцы нервно впиваются в мою руку. — Мам, ты кого-то ждёшь?

— Нет, — отвечаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается от внезапно нахлынувшего напряжения.

— Может, папа ключи потерял? — в её голосе звучит тревога. — Или забыл что-то?

— Сейчас посмотрю.

Я встаю, поправляю кофту и выхожу в коридор. Сердце колотится все сильнее. Я не хочу его видеть. Не хочу, чтобы он сюда возвращался.

Подхожу к двери. Привстаю на цыпочки, вглядываюсь в глазок.

И замираю.

В коридоре, подсвеченная тусклой лампой, стоит Катя. Моя подруга. Та самая, с которой мы больше так и не виделись после того разговора в машине. Она стоит, переминаясь с ноги на ногу. У нее в руках большая коробка. Что-то похожее на торт. Она смотрит по сторонам, но ее лицо выглядит как-то виновато, растерянно.

— Кто там, мам? — шепчет Аня, дёргая меня за кофту.

— Катя, — отвечаю я и поворачиваю щеколду замка.

Тяжелая дверь

— Вера…, — Катя смотрит на меня снизу вверх, теребит край коробки. — Я… я тут мимо проезжала, и думаю, дай забегу, — она мнётся, потом выпаливает на одном дыхании. — Можно я войду?

Я смотрю на нее секунду. Другую. Она выглядит растерянной, подавленной. Мне хочется прогнать ее, накричать, но вместо этого я слегка отхожу в сторону.

— Я могу войти? — ее голос слегка дрожит.

— Входи. Прошло достаточно времени, чтобы я осознала то, что я тоже была немного не права.

— Правда? — она протягивает коробку. Я смотрю на знакомый логотип кондитерской, где мы всегда покупали торты на дни рождения. Она не мимо проезжала, а заехала туда целенаправленно. Чтобы прийти ко мне. Чтобы поговорить. Чтобы все объяснить.

— Правда, — говорю я, и слова даются легче, чем я ожидала. — Нам действительно стоит поговорить.

Катя поднимает на меня свои большие, полные сожаления глаза. В них сначала мелькает недоверие, а потом такое облегчение, что ее плечи опускаются вниз.

— Проходи, — говорю я, отступая вглубь коридора.

Она переступает порог, оглядывается. Аня, которая всё это время стояла за моей спиной, вдруг вылетает вперёд.

— Тётя Катя! — бросается она к ней, обнимает, прижимается. — Я так рада, что вы пришли!

Катя обнимает её в ответ, гладит по голове.

— Анечка, родная, — ее голос еще слегка дрожит. — Как ты? Как себя чувствуешь?

— Нормально, — Аня отстраняется, улыбается, но улыбка выходит грустной. — У нас тут столько всего произошло. Столько событий, что мы с мамой уже устали.

— Устали? — Катя поднимает голову, смотрит на меня. Дожидается, когда я кивну, и возвращает взгляд к Ане. — Ну, ничего страшного. Надеюсь, что вы скоро хорошенько отдохнете, — Катя снова гладит ее по голове и тут резко вздыхает. — Ох, я же принесла и тебе кое-что вкусное, — она открывает свою сумку и достаёт оттуда целый пакет с разноцветными сладостями внутри. Мармелад, шоколадные яйца, какие-то забавные печенья. — Это тебе. Надеюсь, у меня получилось немного подсластить твою жизнь, чтобы ты не грустила?

— Конечно, удалось! — Аня радостная, выхватывает пакет, открывает, засовывает туда свою руку. С интересом перебирает конфеты.

— А у тебя ничего, случайно, не слипнется? — встреваю я.

— Ну ма-а-ам, — тянет Аня и тут же прижимает пакет к груди. — Я не за раз всё съем! Обещаю! — быстро бросает она и убегает в свою комнату. Закрывает за собой дверь и в коридоре снова становится тихо.

Я смотрю на Катю. Она стоит, мнёт в руках шарф, не зная, куда себя деть.

— Пойдём на кухню, — говорю я. — Чай поставим.

Она кивает, снимает куртку, вешает на крючок. Я прохожу вперёд, включаю свет. Ставлю коробку с тортом на стол, заглядываю внутрь. Мой любимый, трюфельный.

— Помнишь же, — говорю я тихо.

— Конечно, — она садится на стул, обхватывает себя руками. — Разве я могу забыть, что ты любишь, Вер.

Я ставлю чайник, достаю чашки, ложки. Пальцы действуют автоматически, но мысли крутятся вокруг одного. Почему она пришла именно сегодня? Почему именно в тот день, когда всё окончательно рухнуло?

— Твой…, — Катя прислушивается к звукам в квартире, понижает голос, — Твой муж… он дома?

— Нет, — отвечаю я не оборачиваясь. — Он ушёл. Недавно. И сегодня вряд ли уже вернётся.

— Надолго?

— Не знаю, — я поворачиваюсь, опираюсь спиной о столешницу. — Может, навсегда. А может, вернётся завтра с новыми угрозами.

— Вер, ты о чем? Он тебе угрожает? Тебе нужна моя помощь? Если хочешь, то я позвоню в полицию. Я буду свидетельствовать в твою пользу. Я сделаю все, чтобы он…

— Не надо. Пока ничего этого не нужно, — останавливаю ее я.

— Тогда… ты расскажешь мне о том, что случилось или…?

Я смотрю на нее. На человека, которому доверяла столько лет и собираюсь с мыслями. Могу ли я ей доверять или уже нет?

Глава 35

Вера

— Или нет? — осторожно спрашивает Катя. — Что случилось за то время, пока меня не было? Пока мы с тобой…, — она не договаривает, но я понимаю, о чём она говорит.

— Давай забудем, — мягко говорю я, опускаясь на стул напротив неё. — Конечно, я была вне себя от злости на тебя. Всё так навалилось, а тут ещё и ты… со всей этой правдой, со словами, что ты всё знала. Но это уже не важно. Виновник здесь в любом случае только один.

— И всё же, я знаю, что была не права. Прости меня, — она сжимает мою руку в знак поддержки. Я смотрю на неё. На её раскаивающийся вид. Делаю

— Он разорвал все договора с поставщиками, — начинаю я, и слова выходят ровными, словно я читаю отчёт. — Оставил ресторан без продуктов. За день до банкета. Потом прислал своего дружка Олега с документами на подпись.

— С какими документами?

— С отказом от доли, — я усмехаюсь. Горько, одними уголками губ. — Оказывается, у меня есть доля в сети ресторанов. И есть уже много лет. Он просто скрывал это. Показывал мне фальшивые бумаги, убеждал, что я наёмный сотрудник. А сам всё это время знал правду.

Катя бледнеет. Пальцы, которыми она сжимала мои ладони, замирают.

— То есть, — она сглатывает, — ты имеешь право на половину всего, что вы создали?

— Похоже на то, — киваю я. — И он хотел, чтобы я подписала отказ. Не глядя. Как делала это сотни раз до этого.

— Но ты не подписала?

— Нет, — я поворачиваюсь к закипевшему чайнику. Освобождаю свои руки, встаю с места и разливаю воду в чашки. — Я успела заметить. И теперь документы у меня. Я отправила их адвокату, а ему высказала всё, что я о нём думаю. Только я не понимаю, как ему столько времени удавалось подделывать бумаги, и главное, зачем? Вероятно, он хотел что-то провернуть. И вот теперь я знаю правду. И от этого знания становится не по себе. Потому что он точно не оставит всё так, как есть.

Катя молчит. Я ставлю перед ней чашку с чаем, возвращаюсь на своё место.

— Думаешь?

— Уверена.

— А что он сделал, когда понял, что тебя не провести?

— Устроил сцену, — продолжаю я. — Угрожал. Сказал, что уничтожит всё, что мне дорого. Потом ему кто-то позвонил, и он уехал.

— А кто звонил? Ты знаешь? Может это по документам? Может, он ещё что-то задумал?

— Не знаю. Но он сказал: “Скажи ему. Всё надо уладить.”.

— Ему? — Катя хмурится. — Кому?

— Понятия не имею, — я делаю глоток чая, обжигаюсь, но не чувствую боли. — Я думаю, что он готовит что-то ещё. Что-то, о чём я даже не догадываюсь.

Катя смотрит на меня, и я вижу, как её лицо меняется. Ужас, смешанный с жалостью, и ещё что-то, чего я не могу распознать.

— Вер, — говорит она тихо, — я в шоке. Это… это просто какой-то кошмар. Я знала, что Матвей не подарок, но чтобы так…

— Я тоже в шоке, — перебиваю я. — Я в шоке от того, как слепо ему верила. Как подписывала всё, что он давал. Как не вникала, не проверяла, — я сжимаю чашку от злости. — Знаешь, возможно, мне и попадались какие-то документы на глаза. Но я была настолько слепа, настолько доверяла ему, что даже не задумывалась. Я не знаю, как теперь себя за это простить.

— Вер…

— Нет, подожди, — я поднимаю на неё глаза. — Я не знаю, как теперь доверять кому-то. Вообще. Если человек, с которым я прожила почти двадцать лет, с которым растила детей, с которым строила бизнес, оказался способным на такое… На что тогда способны остальные?

Катя молчит. Только смотрит на меня, и я вижу, как по её щеке скатывается слеза.

— Прости меня, — шепчет она. — За то, что молчала. За то, что не сказала сразу. Я такая дура…

— Кать, — я накрываю её руку своей. — Я же сказала, что ты не виновата. Виноват он. Только он. Ты просто… ты тоже попала под его обаяние. Он умеет убеждать. Он умеет заставлять людей делать то, что ему нужно.

— Но я должна была…

— Ты пришла, — перебиваю я. — Сегодня. С тортом. С вкусняшками для Ани. Ты здесь. Этого достаточно.

Она вытирает слёзы, кивает. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.

— Вер, а что ты думаешь? — спрашивает она осторожно. — Зачем он всё это делает? Не просто же так. У него должны быть какие-то мотивы. Всё это… разрыв контрактов, документы на отказ, угрозы… Это подозрительно. Слишком продуманно. Это же пока и его бизнес. Зачем ему его топить?

Я задумываюсь. Она права. В этих действиях есть система. Не просто эмоции, не просто желание сделать больно. А что-то более глубокое.

— Я работаю с адвокатом, — говорю я. — Она сказала, что мы проверим все документы, все переводы, все активы. Надеюсь, что она поможет мне всё узнать.

— А если он что-то скрывает? Что-то, о чём ты даже не догадываешься?

— Тогда мы это выясним, — отвечаю я, и в моём голосе появляется сталь. — Какими бы ни были его мотивы, я больше не позволю ему меня обманывать.

Катя смотрит на меня. Улыбается сквозь слёзы.

— Ты стала другой, — говорит она. — Не такой, как раньше, а более сильной. Уверенной. Не

— Я просто устала, — отвечаю я. — Устала быть жертвой.

Я смотрю в окно. За стеклом всё так же темно и холодно. Но внутри меня теплеет. Не от чая. Оттого, что я не одна.

— Страшно представить, — говорю я тихо, — что такой человек, как Матвей, мог сделать за моей спиной. Что он ещё скрывает. Но я узнаю. Обязательно узнаю.

Катя кивает. Берёт меня за руку.

— Я с тобой, — говорит она. — Что бы ни случилось. Обещаю, что я больше никогда тебя не подведу.

И я верю ей. Впервые за долгое время я кому-то верю.

Глава 36

Вера

Будильник вырывает меня из сна. Я даже не помню, когда уснула. Катя уехала далеко за полночь. Мы пили чай, потом еще чай, очень много говорили обо всем. Она даже периодически плакала и извинялась снова и снова за то, что не сказала мне правду раньше.

— Ты не одна, — шепнула она, когда уже уезжала домой. — Запомни это.

Я закрываю глаза и на секунду возвращаюсь в тот момент. Это прекрасное чувство, которое я не испытывала уже много дней. Теперь я не одна.

Открываю глаза и вижу за окном рассвет. Мир будто бы остановился.

Тело почему-то ноет. Спала я мало, часа четыре, наверное. Но внутри странная, новая лёгкость. Не радость. Скорее, понимание, что есть люди, на которых можно опереться. Даже после всего.

Я встаю с кровати и босиком иду на кухню.

Ставлю чайник. Достаю яйца, хлеб, масло. Ане сегодня ко второму уроку, времени достаточно. Надо накормить её, чтобы сил хватило на весь день.

— Мам? — её тихий, сонный голос слышится из коридора.

— Я на кухне, — отвечаю не оборачиваясь. — Иди завтракать.

Аня появляется в дверях. В пижаме, растрёпанная, глаза ещё слипаются. Она смотрит на меня, потом на пустой стол, потом снова на меня.

— Давно встала? — спрашивает она зевая.

— Недавно.

— А тётя Катя?

— Уехала. Поздно ночью.

Она кивает, подходит, садится на свой стул. Я ставлю перед ней тарелку с яичницей, поджаренный хлеб, нарезаю огурец тонкими кружочками. Она берёт вилку, ковыряет еду, но не ест.

— Папа не приехал? — спрашивает она осторожно, будто боится услышать ответ.

— Нет.

Она кивает и замирает. Смотрит на меня долго, пристально, как будто собирается с духом.

— Мам, — голос тихий. — А ты с папой… вы больше не будете вместе, да?

Я замираю с чашкой в руке. Смотрю на неё. На её тонкие, маленькие пальцы, сжимающие вилку.

— Не будем, — отвечаю честно. Не вижу смысла врать. Она всё равно узнает.

— Я так и думала, — она опускает глаза. — Папа изменился.

— Ань, — я ставлю чашку, подхожу к ней, опускаюсь на корточки. — Мне очень жаль, что так вышло.

— Разве ты виновата? — она смотрит мне прямо в глаза. — Я всё понимаю.

Она обнимает меня за шею, прижимается. Я чувствую, как быстро бьётся её сердце. Глажу её по спине, вдыхаю запах волос.

— Мам, — шепчет она мне в плечо. — Не хочу сегодня в школу.

— Тебе рано или поздно все равно надо будет туда прийти. Ты не можешь вечно убегать.

— Ладно, — тянет она и отстраняется. — А ты сегодня на работу поедешь?

— Да. Но сначала отвезу тебя в школу, потом у меня встреча.

Она кивает, выдыхает, и я вижу, как спадает напряжение с ее плеч.

— Ешь давай, — чуть ближе пододвигаю к ней тарелку.

Мы завтракаем в тишине. Только чайник шумит, да за окном чирикают воробьи.

Через час я уже везу Аню в школу, а потом еду к адвокату.

Офис Марины Андреевны встречает меня запахом кофе. Секретарша улыбается, провожает в кабинет. Адвокат уже ждёт. На столе лежит стопка бумаг, планшет, ноутбук.

— Вера Александровна, присаживайтесь, — кивает она на кресло. — У меня для вас новости.

— Надеюсь, хорошие, — сажусь в кресло, сжимая сумку на коленях.

— И хорошие тоже есть, — она открывает папку, достаёт несколько листов, протягивает мне. — Я смогла ускорить процесс получения выписок из ЕГРЮЛ, — говорит она, и я замечаю в её глазах довольный огонёк. — Официальные документы у меня на руках.

Я беру бумаги. Пальцы чуть дрожат, но я заставляю себя смотреть. Читаю название ресторана. Наш первый. Тот, который мы открывали вместе. Тот, ради которого папа продал машину. Учредители.

Королёв Матвей Викторович — 51%.

Королёва Вера Александровна — 49%.

Второй ресторан. То же самое. Третий. Четвёртый. Везде.

Я смотрю на эти цифры и не могу вымолвить ни слова. Комната плывёт перед глазами, но я моргаю, возвращая фокус.

— Это… оригиналы? — голос садится.

— Да. Они заверены налоговой, — спокойно отвечает Марина Андреевна. — Можете не сомневаться. Вы учредитель сети ресторанов. У вас сорок девять процентов в каждом ресторане по всей сети. Уже много лет.

— А

— Фальшивка, — жёстко говорит адвокат. — И это ещё не всё.

Она достаёт из папки ещё несколько листов.

— Когда я запросила выписки, система выдала ещё кое-что. Очень странные договора переуступки долей, дополнительные соглашения, подписи, которые якобы ваши. Посмотрите, вы узнаете их?

Я вглядываюсь в документы и замираю. То, что она мне показывает, очевидная подделка. Свою подпись я бы узнала из тысячи. Значит, не все документы он отдавал мне, чтобы я слепо подписывала. Чего же он боялся?

— Нет, это не мои подписи.

— Хорошо. Я направила их на предварительную экспертизу.

— И?

— Если подписи не ваши, а как мы только что выяснили, они не ваши. Кто-то подделывал их и использовал. Систематически, на протяжении нескольких лет. Также есть подозрение, что тут замешано что-то еще, но для этого нужно больше времени.

Я смотрю на неё. В голове шум, но сквозь него пробивается одна мысль: он не просто скрывал правду. Он что-то проворачивал за моей спиной. Подделывал мои подписи. Годами. Но вот зачем?

— Вы понимаете, что это значит? — тихо спрашивает адвокат.

— Понимаю, — киваю я.

— Это уголовное дело, — она откладывает бумаги, смотрит мне прямо в глаза. — Я подготовлю заявление в полицию. О фальсификации документов и мошенничестве в особо крупном размере. Но мне нужно ваше согласие.

Она протягивает мне несколько листов. Я беру, читаю и пытаюсь вникнуть в суть. Всё чётко, сухо, юридически безупречно. Но за каждой строчкой годы лжи. Годы, когда я верила. Годы, когда он заставлял меня чувствовать себя ничтожеством.

— Если мы подадим эти документы, — говорит Марина Андреевна, — обратного пути не будет. Процесс запустится. Будет следствие, проверки, допросы. Матвей может понести уголовную ответственность.

Я сжимаю бумаги в руках. Края впиваются в пальцы.

— Вы уверены, что хотите этого? — тихо спрашивает адвокат. — Не торопитесь. Вы можете подумать.

Я смотрю на неё. На её спокойное, профессиональное лицо. Потом перевожу взгляд на бумаги. На поддельные подписи, на его совершенные преступления.

И чувствую, как внутри что-то обрывается. Не боль. Не страх. Последняя ниточка, которая держала меня в этом браке. Та, о которой я даже не знала. Надежда, что он когда-нибудь изменится. Что всё можно вернуть.

Ничего нельзя вернуть.

— Я уверена, — говорю, и голос не дрожит. — Давайте сделаем это.

Она протягивает ручку. Я беру. Ставлю подпись на первой странице. На второй. На третьей.

Каждая подпись, как шаг вперёд. В неизвестность. В новую жизнь, которую я не выбирала, но которая теперь стала моей.

— Готово, — говорю я, откладывая ручку.

Адвокат собирает документы, убирает в конверт.

— Я сегодня же подам заявление. Держите меня в курсе, если ваш муж снова выйдет на связь.

— Хорошо.

Я встаю и выхожу из кабинета. Иду по коридору, мимо секретарши, мимо других дверей. Выхожу на улицу.

Солнце пробивается сквозь облака и слепит глаза. Я стою на крыльце, сжимаю в руке копии документов.

Обратного пути нет.

Я сажусь в машину, кладу бумаги на пассажирское сиденье. Смотрю на них секунду. Потом завожу двигатель и еду в ресторан.

Глава 37

Вера

Дорога до ресторана занимает всего двадцать минут, но за это время в голове успевает прокрутиться столько мыслей, что я чувствую себя опустошённой. Смотрю на серое небо, на мокрый асфальт, на людей, которые спешат по своим делам. Обычный день.

Папка с документами лежит на пассажирском сиденье. Моя доля. Мои сорок девять процентов. И заявление в полицию, которое адвокат отправит уже сегодня.

Я сжимаю руль и чувствую, как пальцы немеют. Не от холода. От осознания.

Обратного пути нет.

Я прокручиваю в голове разговор с Мариной Андреевной. Сколько же всего он скрывал? И что ещё всплывёт, когда начнётся следствие?

Страх поднимается откуда-то из живота, липкий, холодный. Что сделает Матвей, когда узнает? Когда ему позвонят из полиции или когда адвокат уведомит его о начале бракоразводного процесса?

Он будет в ярости. Он не из тех, кто спокойно принимает удары. Он нанесёт ответный. Я знаю его. Или думала, что знаю.

Теперь я не уверена ни в чём.

Паркуюсь на заднем дворе ресторана. Глушу двигатель. Секунду сижу, глядя на кирпичную стену. Беру сумку, папку с документами. Захожу через чёрный вход. С кухни доносится привычный шум.

Поднимаюсь в кабинет. Закрываю дверь, кладу папку на стол. Сажусь в кресло и просто сижу, глядя в одну точку.

В голове каша. Я пытаюсь анализировать, раскладывать по полочкам, но мысли путаются, цепляются друг за друга.

Он подделывал мои

Сколько лет он планировал всё это?

В дверь стучат.

— Вера Александровна? — слышу голос Светы. — Можно войти?

— Да, входи.

Она заходит с блокнотом в руках, смотрит на меня.

— Вы в порядке?

— Всё нормально, Света, — выдавливаю улыбку. — Что у нас?

— Поставщик подтвердил доставку на сегодня. Мясо, овощи, зелень. Всё, что вы заказали онлайн, должно скоро приехать. Мы с Эдуардом проверили список. Вроде ничего не упустили.

— Хорошо, — киваю. — Вы молодцы.

Света продолжает перечислять, что удалось сделать, что ещё предстоит. Я периодически киваю, но часть меня остаётся где-то там, в офисе адвоката, где я ставила подписи под заявлением в полицию.

— Вера Александровна? — она смотрит на меня с тревогой. — Вы меня слушаете?

— Да, — отвечаю слишком быстро. — Всё хорошо. Идите работайте. К банкету нужно быть готовыми.

Она уходит. Я облокачиваюсь на спинку стула, закрываю глаза, и непонятный страх резко овладевает мной.

Он здесь. Внутри. Пульсирует где-то под рёбрами. Матвей придёт сюда? Устроит скандал? Или начнёт мстить другими способами? Что дальше? Приедет домой с угрозами? Или, наоборот, исчезнет, чтобы выиграть время?

Я пытаюсь дышать ровно. Вдох. Выдох.

Но страх никуда не уходит.

В конце концов, мне удается взять себя в руки. До обеда я работаю как робот. Звоню новым поставщикам, уточняю детали банкета, подписываю накладные, проверяю меню. Всё как обычно. Но внутри тревога, которая не отпускает ни на минуту.

Ближе к вечеру собираюсь и еду за Аней. Школа встречает меня привычной суетой. Родители толпятся у крыльца, дети выбегают, смеются, обнимаются. Я паркуюсь на привычное место. Выхожу из машины и встаю в стороне, жду.

Аня появляется в дверях. Рюкзак съехал на одно плечо, шарф болтается, шапка набок. Она идёт медленно, глядя под ноги. Но как только замечает меня, ускоряется.

— Привет, — я иду к ней навстречу. Обнимаю её, целую в макушку. — Как день?

— Нормально, — пожимает она плечами. Потом поднимает на меня глаза. — Мам, ты знала, что Егор больше не учится здесь?

Я замираю.

— Как это не учится?

— Его перевели в другую школу, — говорит она быстро. — Сегодня на уроках его не было. Учительница сказала, что его мама забрала документы. Они вроде переезжают куда-то или что-то такое.

— Ясно, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что ж, значит, так будет лучше.

— Мам, — Аня дёргает меня за рукав. — Я ещё кое-что хотела сказать.

— Что?

Она молчит секунду. Сжимает пальцами край рюкзака.

— Я видела папу у школы, — говорит она еле слышно. — Утром. Перед первым уроком.

— У школы? — переспрашиваю я.

— Да. Он стоял около машины с Егором и его мамой, — голос Ани становится тоньше, почти неслышным. — Она держала Егора за руку. А папа… папа обнимал её за талию.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Сердце пропускает удар, потом ещё один.

— Ты уверена? — шепчу я, хотя знаю, что она не ошиблась.

— Я не слепая, мам, — она смотрит мне прямо в глаза. — Он держал её за талию. Она так громко смеялась, что там не только я их видела и слышала, но и вся школа.

Я не могу дышать. Воздух закончился.

— А потом, — продолжает она, и ее голос начинает дрожать, — он меня заметил.

— Заметил?

— Да. Я думала, он отойдёт от нее или уберёт руку. Хотя бы сделает вид, что ничего не было. Но он…, — она замолкает. Губы дрожат, но она сдерживается.

— Что он сделал, Ань? — шепчу я.

— Ничего, — выдыхает она. — Он просто посмотрел на меня и отвернулся. Будто меня не существует. Будто ему всё равно. Мам, он видел меня и никак не отреагировал. Он даже не помахал мне, — она сжимает кулаки. — А я ждала. Стояла и ждала, вдруг он опомнится и хотя бы подойдет ко мне и скажет “привет”. А он просто ей что-то сказал, они сели в машину и уехали. Я еще немного постояла, а потом развернулась и ушла.

— Значит, ему стало всё равно даже на чувства собственной дочери, — тихо шепчу я себе под нос, чувствуя, как все тело наполняется злостью. — Ну хорошо. Пусть будет так. Только потом не пожалей о том, что ты сделал, Матвей.

Глава 38

Вера

Мы едем от школы. Аня молчит, смотрит в окно, водит пальцем по запотевшему стеклу. Снег растаял, оставив после себя серую, промозглую слякоть. Дворники шаркают по стеклу, размазывая грязь. Я сжимаю руль и в который раз прокручиваю в голове её слова.

— Мам, — тихо говорит Аня. — А ты знала, что дети могут отказаться от родителей?

Вопрос бьёт под дых.

— Откуда ты… — начинаю я, но она перебивает.

— В интернете прочитала. Если родитель плохой, можно отказаться, и он не будет иметь права тебя воспитывать, — она замолкает, потом добавляет едва слышно. — Я хочу, чтобы папа не имел права быть моим отцом. Хочу, чтобы у меня осталась только ты.

Я сжимаю руль.

— Ань, это сложный процесс. И не очень приятный.

— А он разве приятный человек? — она поворачивается ко мне, и я встречаюсь с ее взглядом в зеркале заднего вида. — Он даже не поздоровался со мной. Будто я чужая. А с ними он выглядел иначе. Они были как семья. Как настоящая семья, мам. Это же неправильно. Мы же его семья. Он должен был быть моим папой, но сейчас…

Я не знаю, что ответить. Потому что она права. Он вёл себя так, будто она пустое место. Будто наша дочь совсем чужая для него. И это, наверное, самое страшное. Не измена. Не ложь. А это равнодушие к собственному ребёнку. Он перешел все границы.

Мысли в голове путаются. Я веду машину, автоматически поворачивая на знакомые улицы, но внутри меня что-то щёлкает. Переключается.

Если он так относится к Ане сейчас, что будет дальше? Начнёт ли он манипулировать, давить через неё? Я вспоминаю его угрозы.

Ему плевать на Аню. Ему важно только то, как она вписывается в его планы. И кажется, теперь она в них лишняя.

Я смотрю вперёд и вдруг понимаю, что хочу только одного. Защитить её. От него. От его лживой жизни.

Может, через адвоката добиться ограничения встреч?

Мысль приходит неожиданно, но сразу кажется единственно правильной. Я не хочу, чтобы он приближался к ней. Не хочу, чтобы она снова пережила это утро у школы, когда отец отвернулся, будто она чужая. Не хочу, чтобы он дарил ей надежду, а потом снова ломал.

Я представляю, как говорю об этом Марине Андреевне. Она, наверное, скажет, что нужно собирать доказательства. Что просто так суд не ограничит отца в правах. Но у меня есть доказательства. Его угрозы в мой адрес. Да и Аня будет свидетелем.

Я сжимаю руль ещё сильнее.

Я смотрю на дорогу и понимаю, что мы едем домой. В квартиру, где на стене висят наши семейные фотографии. Где в шкафу висят его рубашки. Где пахнет им. Как я не хочу туда возвращаться.

Машина въезжает во двор. Я паркуюсь, но не выключаю двигатель. Смотрю на панель, на горящие огоньки. Потом перевожу взгляд на подъезд. Там темно. Неизвестно, вернулся ли Матвей. И вернётся ли сегодня. Но рисковать нельзя.

— Ань, — я поворачиваюсь к ней. — А ты по дедушке соскучилась?

Она удивлённо поднимает брови.

— По дедушке Саше? — переспрашивает она. — Давно его не видела. Он всё на даче пропадает.

— Соскучилась?

— Наверное, — пожимает она плечами. — Он всегда смешные истории рассказывает. И пирожки вкусные печёт. А что?

— Знаешь, — я делаю глубокий вдох, — как ты уже заметила, дедушка сейчас часто пропадает на даче. Квартира его в городе пустует.

Аня смотрит на меня. Ждёт.

— А что, если мы переедем к нему? — выдыхаю я. — Поживём немного у дедушки. Пока всё… не уляжется. Потом в выходные к нему поедем.

Она молчит секунду. Потом кивает.

— Ты хочешь сбежать от папы?

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — поправляю я. — Хотя бы несколько дней поживем в спокойствии.

Она молчит. В салоне слышно только тихое урчание двигателя. Потом она кивает.

— Тогда давай, — она говорит это так тихо, что я еле могу расслышать слова. — Все равно не хочу его видеть. Вообще.

Я выключаю двигатель.

— Тогда так. Сейчас заходим, быстро собираем самое нужное и уезжаем. Пока он не вернулся.

Аня кивает и первой выпрыгивает из машины. К подъезду мы идём молча. В лифте она прижимается ко мне плечом. Я обнимаю её, чувствуя, как сильно бьётся её сердце. Или моё? Уже не разобрать.

Дома всё так же тихо. В прихожей нет его вещей, значит, не возвращался. Или забегал и снова ушёл. Мне всё равно.

— Иди собирай вещи, — говорю я. — Бери только самое нужное. Остальное потом заберём.

— Хорошо, — она убегает в свою комнату.

Я остаюсь в коридоре. Достаю телефон. Нахожу номер отца. Палец зависает на секунду. Как ему объяснить? Он всегда считал Матвея порядочным. Зять солидный, успешный. Папа не лез в наши отношения, доверял моему выбору.

Я нажимаю вызов.

— Верочка! — голос отца звучит

— Пап, — голос дрожит, но я заставляю себя говорить ровно. — Можно мы с Аней, поживём у тебя немного? Ну, в твоей городской квартире. Ты же сейчас на даче часто бываешь…

— Конечно, можно, — отвечает он без колебаний. — Ты чего, спрашиваешь? Квартира пустая, хоть сейчас приезжайте. Там чисто, я на прошлой неделе уборку делал. А что случилось-то, Вер? Почему не у себя? Поссорились с Матвеем?

Я закрываю глаза. Прислоняюсь спиной к стене.

— Да, пап. Поссорились. Там долго объяснять… всё сложно.

— Он тебя обидел? — голос отца становится жёстче. Я знаю этот тон. Он готов ехать, разбираться, защищать. — Руку поднял?

— Пап, я тебе потом обязательно все расскажу. Нам надо собираться с Аней. Но мне нужно, чтобы ты… — я запинаюсь, подбирая слова. — Чтобы ты пока поменьше с ним общался. Если он позвонит, ничего не говори про то, что мы к тебе переехали. Вообще, по возможности избегай разговоров. Хорошо?

Повисает пауза. Долгая, тяжёлая.

— Вера, ты меня пугаешь.

— Да всё хорошо, пап. Я просто… — я сглатываю ком, — Просто произошли события, которые я не могу игнорировать. И тем более простить.

— Ладно, — выдыхает он. — Я понял. Потом расскажешь, как будешь готова. Матвею ничего не скажу. Приезжайте хоть сейчас. Ключ у тебя есть.

— Спасибо, папа.

— Ты это… — он мнётся. — Ты если что, сразу звони. Я в любой момент приеду. Хоть ночью.

Я улыбаюсь сквозь подступающие слёзы.

— Хорошо. Я люблю тебя.

— И я тебя, дочка.

Я сбрасываю звонок. Смотрю на телефон секунду. Потом убираю в карман.

Матвей может приехать в любую минуту. Вернуться за вещами. Или чтобы устроить скандал. Или чтобы… я не знаю зачем. Но я не хочу, чтобы он застал нас здесь.

— Ань! — кричу я, проходя в спальню. — Ты собралась?

— Почти! — слышится из детской.

Открываю свой шкаф. Беру сумку, кидаю туда джинсы, свитера, бельё. Паспорт, свидетельства, деньги. Всё, что может понадобиться.

Последний раз оглядываю комнату. Нашу спальню. Где я столько лет спала рядом с человеком, которого больше не знаю.

Закрываю дверь.

Захожу к Ане. Она сидит на кровати, перед ней два пакета. В одном одежда, в другом учебники и планшет.

— Всё?

— Кажется, да, — она смотрит на свою комнату, на стены, на игрушки, которые остаются на полках.

— Идём.

Она молча кивает. Мы выходим в коридор. Я накидываю куртку, помогаю Ане застегнуться. Беру сумки. Бросаю последний взгляд на квартиру.

Смотрю на фотографии в прихожей. Где мы, такие счастливые на нашей свадьбе. Рождение Ани. Дима с медалью.

— Мам, — дёргает меня за рукав Аня. — Пойдём уже.

Я закрываю дверь. Дважды поворачиваю ключ.

— Пойдём.

Мы выходим из подъезда и идём к машине. Загружаем вещи в багажник. Аня забирается на заднее сиденье. Я сажусь за руль, завожу двигатель и направляюсь к отцовской квартире. Туда, где стены хранят старые воспоминания.

Выезжаю со двора. В зеркале заднего вида наш дом становится всё меньше, потом сворачивает за угол, исчезает.

Глава 39

Вера

По пути к отцу мы заезжаем в магазин. Берем все самое необходимое. Подъезжаем к дому. Это панельная пятиэтажка, каких тысячи в городе, но для меня этот дом всегда будет особенным. Во дворе, под окнами, все та же черемуха, как много лет назад. Те же скамейки у подъезда, те же качели во дворе, на которых я качалась. Паркуюсь, выключаю двигатель.

Беру сумки, и мы идем к подъезду. Поднимаемся на третий этаж. Я поворачиваю ключ в замке отцовской квартиры, и дверь открывается с тем самым протяжным скрипом, который я помню с детства.

Захожу внутрь, и время останавливается. Давно я тут не была.

— Мам, тут темно, — Аня прошмыгивает мимо меня, нащупывает выключатель в коридоре.

Свет заливает прихожую. Всё осталось так, как было раньше. Много лет назад. Вот она прихожая, где я училась завязывать шнурки. Вот вешалка, на которую мама вешала мою куртку после школы. Я вдыхаю запах и меня возвращает на много лет назад. Старые книги, сухие цветы в вазе на тумбочке.

— Давай, раздевайся, — говорю я чуть слышно.

Аня скидывает кроссовки, стягивает куртку и дает ее мне, как когда-то я отдавала свои вещи маме.

Мы раздеваемся и проходим в гостиную. Сердце пропускает удар.

На стенах и на комоде фотографии. Некоторые уже старые, пожелтевшие, а некоторые новые. Я смотрю на них, и что-то внутри переворачивается, сжимается.

Вот мама и папа в молодости. Они стоят у фонтана обнявшись. Мама смеется, откинув

Вот я в первом классе с огромным белым бантом. А вот мы втроем за новогодним столом, папа в смешном колпаке, мама протягивает мне мандарин, а я тянусь к нему обеими руками.

Подхожу ближе. Мои пальцы сами тянутся к одной из фотографий. Она стоит на самом видном месте рядом с маминой вазой. На ней я совсем маленькая, лет пяти. Сижу на коленях у мамы. Она обнимает меня, прижимает к себе. Мы улыбаемся. Просто. Беззаботно. Так, как бывает только в детстве, когда ещё не знаешь, что такое боль. Что такое предательство. Что такое терять.

Беру рамку в руки. Провожу пальцем по холодному стеклу, по силуэту мамы. Её глаза. Её улыбка. Её руки, которые держат меня.

— Я так скучаю, — шепчу я. Губы дрожат. — Очень сильно скучаю, мам.

Слезы обжигают глаза. Я моргаю, пытаясь прогнать их, но одна всё же скатывается по щеке. Вытираю её быстрым движением.

— Я никогда не отдам ему наш ресторан, — говорю я в тишину. — Никогда.

Ставлю фотографию на место. Оглядываю комнату. За окном потемнело. Я стою посреди гостиной и чувствую, как внутри поднимается что-то тяжёлое, холодное. Не боль. Нет. Боль притупилась. Это решимость. И гнев.

— Мам, а где я буду спать? — голос Ани вырывает меня из оцепенения.

Она стоит в дверях гостиной, прижимая к груди пакет с вещами. Смотрит на меня настороженно.

— Идём, — я беру пакет из её рук, касаюсь пальцами её маленьких теплых ладошек. — Ты будешь жить в моей старой комнате.

— В твоей? — она оживает, глаза загораются. — Правда?

— Правда. Но вначале давай переоденемся.

Мы идём по коридору мимо папиного кабинета, мимо ванны с той самой плиткой в цветочек, которой уже лет тридцать. Я открываю дверь в комнату, и на мгновение мне снова пять лет.

Комната, где я выросла. Маленькая, угловая, с окном во двор. Обои уже не те, конечно, папа поклеил новые несколько лет назад. Но расположение то же. Кровать у стены, стол у окна. И старый платяной шкаф, который скрипит, когда открываешь дверцу.

Пока Аня переодевается, я достаю из шкафа чистое бельё. Оно еще пахнет кондиционером и стиральным порошком, который папа покупает уже много лет.

Расстилаю простыню. Расправляю складки, чтобы все было ровно и гладко. Надеваю пододеяльник, встряхиваю огромное полотнище. Аня не теряя времени, быстро ложиться на кровать, и одеяло падает на нее сверху. Она довольная, натягивает его до подбородка. Смотрит на меня.

— Маам, — чуть ли не скулит она, — а можно я уроки сегодня делать не буду?

— Нет, дорогая, в жизни надо быть стойким и выполнять все обязательства. Так что давай вставай. Я пока разложу продукты и сделаю ужин, а ты не отлынивай.

— Ну ма-а-а-ам, — тянет жалобно Аня.

— Ничего не знаю, пошли.

Я тяну ее за руку. С сопротивлением, но она все же поднимается. Берет свои учебники и приносит их на кухню.

— А если папа придёт домой, а нас нет? — вдруг неожиданно произносит она.

Я молчу секунду. Внутри всё сжимается.

— Придет и придет, — говорю увереннее, чем чувствую. — Что нам до него? Он даже не знает, где мы. И не думаю, что сегодня узнает.

— Надеюсь, что так, — она снова замолкает и утыкается в тетрадь.

Через час мы заканчиваем свои дела и даже успеваем поужинать.

Я убираю посуду, Аня собирает учебники. Потом мы идём в комнату. Аня забирается в кровать и внимательно смотрит на меня.

— Мам, а ты ляжешь со мной? — вдруг спрашивает она.

— Да, — я ложусь рядом, обнимаю её. — Не оставлю же я тебя одну на новом месте.

Она закрывает глаза. Я слышу ее ровное дыхание. И через несколько минут она проваливается в сон.

А я лежу с открытыми глазами и смотрю в потолок. Прокручиваю в голове свои старые воспоминания. Они путаются с новыми событиями. Я закрываю глаза.

Ночь тянется бесконечно.

Я ворочаюсь, ловлю себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху за окном. То ли ветер. То ли лифт. А может, это Матвей. Хотя зачем ему сюда приходить?

Но страх не слушает логику. Он живёт где-то в животе, вязкий, липкий, и не отпускает.

В какой-то момент мне все же удалось провалиться в сон на несколько часов. Пока будильник не выдергивает меня из сна.

Аня спит как младенец и ухом не шевельнет. Я встаю, иду на кухню, наливаю стакан воды. Стою у окна, глядя на пустую улицу. Город спит. Только редкие машины проезжают, шурша шинами по мокрому асфальту.

Возвращаюсь в комнату. Сажусь на край кровати и смотрю на Аню.

“Я должна её защитить”, — думаю я. “Любой ценой”.

Аня открывает свои глаза, сонная, волосы торчат в разные стороны. Молча садится, клюёт

— Давай, просыпайся, — чуть слышно говорю я, поглаживая ее по спине.

Она молча встает с кровати и идет умываться. Тем временем я иду готовить завтрак.

— Мам! — голос Ани врывается в кухню, такой отчаянный, что я чуть не роняю нож из рук. — Мам, я забыла!

— Что?

— Костюм для выступления. Тот, с блёстками, — она вздыхает так тяжело, будто только что поняла, что случилась катастрофа. — Он дома висит. Я его вчера не взяла. Совсем забыла.

— Ничего страшного, — говорю я тихо, пытаясь ее успокоить. — Я заберу его из дома и привезу к тебе в школу.

Она смотрит на меня недоверчиво.

— Правда? Ты успеешь?

— Правда. Обещаю. Все будет в порядке.

Аня улыбается и убегает обратно собираться. А я стою, смотрю на хлеб и пытаюсь унять дрожь в груди. Ехать туда, где он может появиться в любую минуту так себе затея. Но выбора нет.

После завтрака я везу Аню в школу. Она сидит на заднем сиденье, смотрит в окно. Обычный день.

Останавливаюсь у школьного крыльца.

А может, надо было ее забрать пока из школы? На несколько дней, пока все не уляжется.

Некая тревога зарождается где-то внутри. Но если он захочет, то ему все равно не составит труда найти нас.

— Мам, а ты точно приедешь вовремя? — вопрос Ани возвращает меня в реальность.

— Точно. После обеда заеду. Я напишу тебе, так что проверяй телефон.

Она кивает, чмокает меня в щёку, выпрыгивает из машины и бежит к двери, подпрыгивая на ходу. Её рюкзак мелькает в толпе и исчезает.

Я сижу, смотрю на закрывшуюся дверь. Потом завожу двигатель и еду в сторону дома. Паркуюсь на том же месте, что и вчера. Смотрю на окна в нашей квартире, шторы задёрнуты как и вчера. Надеюсь, там нет никого.

Поднимаюсь на лифте. Ключ поворачивается с лёгкостью. Я захожу в прихожую. В квартире тишина. Его обуви нет ни у порога, ни в шкафу. Куртка не висит на вешалке.

Я выдыхаю с облегчением.

Быстро заберу вещи и уеду.

Прохожу в комнату Ани. Открываю шкаф, нахожу костюм с блёстками, в котором она должна танцевать. Аккуратно снимаю с вешалки, складываю в пакет.

Поправляю воротник блузки. Смотрю на своё отражение в зеркале. Под глазами круги, кожа бледная, губы сжаты. Я выгляжу так, будто меня только что переехали.

Я уже собираюсь уходить, когда слышу щелчок замка во входной двери.

Замираю.

Сердце сначала пропускает удар, потом начинает биться где-то в горле. Тяжело, медленно, с глухим гулом. В ушах шумит.

Я слышу шаги в коридоре.

Тяжёлые, сбитые, немного шаркающие. Я узнала бы их из тысячи. Это его походка.

Он вернулся.

Я стою посреди детской, прижимая к груди пакет с платьем.

Бежать уже поздно.

Я не успеваю даже вздохнуть, как дверь в комнату Ани распахивается.

Глава 40

Вера

Матвей стоит на пороге детской, и я вижу его лицо. Глаза налиты кровью, зрачки расширены, ноздри раздуваются. Руки сжаты в кулаки так сильно, что выступают вены.

Он в ярости.

Он смотрит на меня, и я чувствую, как воздух в комнате становится тяжёлым, спёртым, будто из него выкачали весь кислород. От Матвея исходит такая волна агрессии, что я инстинктивно делаю шаг назад. Его лицо перекошено какой-то дикой, неконтролируемой злобой.

Он делает шаг в комнату. Один. Потом второй. Я инстинктивно продолжаю отступать назад, упираюсь спиной в подоконник. Холод от стекла проникает сквозь кофту. Мне страшно. Так страшно, как не было никогда за все годы нашей совместной жизни.

— Ты, — голос Матвея хрипит, как у зверя. — Ты действительно сделала это.

Сжимаю пакет с костюмом Ани и чувствую, как бумажные ручки впиваются в ладони.

— Сделала что, Матвей?

— Не прикидывайся идиоткой! — он замахивается конвертом, швыряет его в стену. Бумаги разлетаются по комнате. — Ты подала на развод! Хорошо. Отлично, я бы сказал! Но тебе показалось этого мало! Вдобавок к этому ты решила еще и накатать заявление в полицию! Ты забыла, кто твой муж? Забыла, что я отец твоих детей?! Ты совсем умом тронулась от своей гордости?

— Я в своём уме. И дело не в гордости, а в справедливости, — говорю я тихо, и чувствую, как сердце колотится где-то в горле. — Ты подделывал мои подписи, Матвей. Скрывал мою долю. Угрожал мне. У тебя другая семья в конце-концов. И ты действительно думал, что я буду молчать, когда узнаю обо всем этом?

— Ты должна была молчать! — он делает шаг ко мне, и мне больше некуда отступать. — Ты ничего не докажешь, Вера! Ни-че-го. У меня лучшие адвокаты в городе. Они сотрут твои “доказательства” в пыль. Ты останешься ни с чем. Я сделаю так, что ты будешь работать за копейки у чужих людей.

— У тебя

— Нет власти? — он смеётся. Коротко, злобно, безумно. — Я тебя создал, Вера. Без меня ты никто. Я дал тебе всё. Дом, работу. А ты… ты меня предала.

— Это ты предал меня, — мой голос срывается, но я заставляю себя смотреть ему прямо в глаза. — Девять лет лжи. Другая женщина. Другой ребёнок. Ты украл у меня столько лет жизни, Матвей. У меня есть доказательства. И они уже у адвоката.

Я вижу, как он сжимает челюсти. Как желваки приходят в движение. Секунда и он резко разворачивается. Выходит из комнаты. Я слышу, как его шаги гремят по коридору. А потом звук, от которого у меня кровь стынет в жилах.

Грохот.

Он в кабинете.

— Доказательства? — кричит он из соседней комнаты и нервно смеется. — Какие доказательства, Вера? Бумажки? Вот эти клочки бумаги? Ты думаешь, это что-то значит? Я уничтожу любые твои доказательства. Поняла? Любые!

Я выглядываю в коридор. Дверь в кабинет распахнута настежь. Матвей разносит всё. Он вытаскивает ящики стола и переворачивает их. Бумаги, ручки, старые счета летят на пол. Он хватает папки с полок и швыряет их в стену. Следом на пол летит открытый ноутбук и с грохотом падает на пол. Я вижу, как его экран разбивается вдребезги.

— Ты думала, что сможешь меня переиграть? — кричит он, даже не глядя на меня. — Думала, я позволю тебе забрать то, что я строил столько лет? Отнять у меня то, что я создал?

Я смотрю, как он вытряхивает оставшиеся папки. Как хватает связку ключей, какие-то флешки. Складывает всё в большую сумку, которую неизвестно когда успел вытащить из шкафа. Он действует быстро. В каком-то бешеном темпе.

— Ты правда, думала, что найдёшь здесь что-то важное? — он прижимает папку к груди, усмехается. — Не надейся, Вера. Ничего важного ты здесь не найдёшь. Потому что всё важное давно хранится у меня.

Он врёт. Я знаю, что он врёт. Знаю, что он пытается убедить меня в своей правде, как делал это сотни раз до этого. Его голос убедительный, четкий.

— Ты ничего не получишь, — говорит он, почти ласково, оглядываясь на меня. — Ни ресторанов, ни квартиры. Даже детей не получишь, если я этого захочу.

— Что ты сказал? — я не верю своим ушам.

— А что? — он пожимает плечами. — Мои адвокаты умеют работать. Не думала же ты, что я так легко спущу тебе это все с рук?

— Ты чудовище, — шепчу я. — Ты сошел с ума.

— Я тот, кто заботится о своей семье. А ты пытаешься её разрушить.

— Матвей, прекрати! — мои нервы не выдерживают. — Ты ничего не добьёшься своими угрозами!

— А я и не пытаюсь ничего добиться!

Я смотрю на его лицо. Оно красное, перекошенное, на лбу вздулись вены.

— Я просто хочу, чтобы ты знала, что тебе ничего не останется. Я уничтожу всё. Если это сделаю не я, то… найдутся люди.

Он отбрасывает в сторону последнюю папку и выпрямляется. Оглядывает учиненный им погром. Кабинет похож на поле боя.

— Забирай, — говорит он, указывая на пол. — Это всё, что тебе достанется. Мусор. Пустые бумажки, в которых нет абсолютно ничего. Пустота.

Он проходит мимо меня, задевая плечом. Я вздрагиваю. Он идёт в спальню. Я слышу, как открываются ящики комода. Он собирает вещи? Или опять что-то уничтожает?

Мне нужно уходить. Сейчас. Пока он не переключился на меня.

Я осторожно иду к выходу из квартиры, прижимая к груди пакет с костюмом. Вот она, входная дверь. Осталось всего несколько шагов. Я протягиваю руку к ручке.

— Стоять, — его голос бьёт со спины.

Я замираю. Оборачиваюсь.

Матвей стоит в коридоре, ведущем из спальни. Его глаза смотрят прямо на меня и в них нет ничего человеческого.

— Ты никуда не уйдёшь, — говорит он.

— Матвей, не начинай, — я пытаюсь, чтобы голос звучал твёрдо, но выходит жалкий писк. — Я должна отнести костюм нашей дочери. У нее выступление. А тебе стоит успокоиться.

— Я сказал стоять!

Он бросается вперёд. Я не успеваю среагировать. Его рука хватает меня за запястье. Сильно, грубо, почти выворачивая. Пакет с костюмом падает на пол. Я вскрикиваю, пытаюсь вырваться, но он тащит меня обратно в кабинет.

— Пусти! — кричу я. — Ты делаешь мне больно!

— Больно?

Он толкает меня к стене. Затылок ударяется о твёрдую поверхность. В глазах на секунду темнеет, но я успеваю сфокусироваться. Он нависает надо мной. Рука всё ещё сжимает моё запястье.

Другой рукой он хватает меня за горло.

Пальцы смыкаются на шее.

— Ты не знаешь, что такое боль, Вера. Вот когда я заберу у тебя всё, тогда ты поймешь, что такое боль.

— Ты думала, что можешь играть со мной? — шепчет он, наклоняясь ко мне так близко, что его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую запах табака и алкоголя. — Думала, что я позволю тебе уничтожить всё, что я построил, и выйти сухой из воды?

— Ты…, — шепчу я, и голос срывается, превращаясь в хрип. — Матвей… отпусти…

— Что, теперь тебе стало страшно? — усмехается он. Его пальцы сжимаются чуть сильнее. Я чувствую давление на трахею. — А не надо было этого делать. Не надо было идти против мужа! Я думал, мы семья. А ты…

— Мы не семья! — выдыхаю я. — Ты разрушил всё сам!

— Заткнись! — его рука сжимается сильнее. Я перестаю дышать. В глазах появляются чёрные точки. В голове шум. Я пытаюсь оттолкнуть его, но сил нет.

Матвей смотрит на меня, и я вижу, как его зрачки расширяются еще сильнее. Он в ярости. Он не контролирует себя.

“Это конец”, — проносится в голове. “Он меня убьё… ”.

Я не успеваю додумать эту мысль.

— Мам? Пап? — слышу растерянный, но жесткий голос сына. Не сразу понимаю, откуда он доносится. Слишком далеко. Слишком тихо. — Что здесь происходит?

Глава 41

Вера

Матвей замирает. Его пальцы разжимаются на моём горле. Я делаю судорожный вдох. Горло горит огнём, лёгкие наполняются воздухом со свистом. Отступаю, прижимаю ладонь к шее и чувствую, как пульсируют следы от его пальцев. Я поворачиваю голову и вижу его.

В дверях стоит мой сын. Куртка расстёгнута, капюшон сбит набок. Он тяжело дышит, будто бежал всю дорогу. Его взгляд мечется от меня к отцу, от отца к разгромленному кабинету.

— Так-так, — Матвей поправляет воротник рубашки, расправляет плечи. — Дима. Не ожидал, что ты приедешь сегодня. А мы тут с твоей мамой общаемся… у нас небольшое недопонимание произошло, да, Вер?

Матвей делает шаг в мою сторону, но Дима резко влетает в кабинет, выставляет руку и отталкивает его. Толчок получается настолько сильный, что Матвей отшатывается и еле успевает ухватиться за край стола.

— Не подходи к ней, — цедит Дима сквозь зубы.— Это по твоему общение?

Матвей смотрит на него секунду. Потом начинает смеяться. Громко, зло, с надрывом. Смех разносится по разгромленному кабинету, отражается от стен.

— Какие вы все… нервные, — выдыхает он, качая головой. — Да что там, нервные. Обидчивые, истеричные. И вообще, Дим, не лезь. Не пытайся лезть во взрослые разговоры. Ты ещё ничего не понимаешь.

— А что тут по-твоему понимать? — Дима оглядывает комнату. Бумаги, разбитый ноутбук, перевёрнутые ящики. Потом его взгляд падает на меня, на мою шею, которую я тру ладонью, пытаясь скрыть красные полосы. Его глаза расширяются, ноздри раздуваются. — Ты… ты душил маму.

— Мы с мамой просто разговаривали.

— Ты считаешь это разговором?

— Я считаю, что ты лезешь в дела, которые выше твоего понимания, — Матвей делает шаг вперёд, сокращая дистанцию. Его голос становится тихим, вкрадчивым. — Потом поговорим. По-мужски. А сейчас не лезь, парень.

Он подходит почти вплотную к Диме. Нависает над ним. Наклоняется к самому уху, и я слышу его шёпот.

— Это не то, о чём ты подумал. И не то, что твоя мама тебе расскажет. Запомни это.

Дима не отводит от него своего взгляда. Смотрит прямо в глаза отцу, и я вижу, как дрожит его подбородок от злости. Но он не отступает.

— Я видел то, что видел, — цедит он сквозь зубы. — И мне не нужны твои объяснения.

Матвей выпрямляется. Переводит взгляд на меня. В его глазах читается холодная, расчётливая ярость. Он смотрит в упор, и каждое слово бьёт точно в цель.

— Вера, — говорит он тихо. — Не смей пудрить мозги моему сыну. Не впутывай детей в наши разборки. Это последнее предупреждение.

Я молчу. Горло саднит, слова застревают где-то в груди.

Он усмехается, отряхивает рукав. Наклоняется, деловито поднимает с пола сумку, будто ничего не случилось. Окидывает комнату последним взглядом.

— Ладно, — бросает он, направляясь к выходу, но в дверях оборачивается. — Дима, мы ещё поговорим. Когда ты остынешь.

Дверь хлопает. Так сильно, что стены дрожат.

Я стою, привалившись к стене. Пальцы трясутся, ноги подкашиваются. Дима медленно поворачивается ко мне.

— Мам, — голос срывается. — Что он с тобой сделал? Что вообще происходит?

Я смотрю на него.

— Пошли на кухню, — шепчу я. — Разговор будет долгим.

Он кивает.

Мы идём на кухню. Дима впереди, я за ним. В коридоре он останавливается, пропускает меня вперед, а сам закрывает дверь. Щелчок замка

Я сажусь на стул. Руки всё ещё дрожат. Дима не садится. Он стоит напротив, опираясь руками о столешницу. Смотрит на меня. Тяжело, пристально.

— Мам, — голос глухой, сдавленный. — Ну-ка, покажи.

— Что показать?

— Шею.

Я медленно убираю ворот кофты. Не хотелось бы мне, чтобы он видел эти красные полосы, но уже поздно.

Дима делает шаг ко мне. Наклоняется. Рассматривает. Я чувствую, как его дыхание становится тяжелее.

— Боже, мам, — шепчет он. — У тебя синяки будут. Он же… он же душил тебя по-настоящему. Что произошло? Почему он слетел с катушек? Что вообще творилось в его кабинете? Почему там такой погром, мам?

— Всё уже прошло, — говорю я тихо. — Все нормально.

— Нормально? — он выпрямляется, отходит к окну. Бьёт кулаком по подоконнику. Не сильно, но я слышу глухой звук. — Он поднял на тебя руку, мам. Он схватил тебя за горло. Как после этого он вообще может называть себя мужиком? — цедит он сквозь зубы. — А ещё учил меня на него равняться. Говорил: “Сын, ты должен быть сильным, как я. Держать удар, добиваться своего”. А сам…, — он замолкает. Сглатывает.

— Дима…

— Нет, мам, — он поворачивается ко мне. Глаза блестят. — Я столько лет смотрел на него. Равнялся. Думал, он пример. А он… он просто трус, который бьёт того, кто слабее. Потому что с равными он не справится.

Он тяжело вздыхает. Садится на стул напротив. Опускает голову, проводит ладонями по лицу.

— Приехал называется домой, — бормочет он. — Хотел сюрприз сделать, а тут такое…

— Дим, — я смотрю на него. — Ты же на сборах должен быть. Как ты здесь оказался?

Он поднимает голову. Устало смотрит на меня.

— Отпустили на выходные. Три дня дали. Я…, — он горько усмехается. — Хотел вас порадовать. Думал, приеду, Аня завизжит, ты улыбнёшься. Сюрприз, блин.

Он замолкает на секунду.

— Вот и устроили сюрприз. Только не я, а мне.

— Прости, — шепчу я.

— Тебе не за что извиняться, — жёстко говорит он. — Это он пусть просит прощения.

Дима подаётся вперёд, опирается локтями на стол.

— Мам, — шепчет он. — Он раньше поднимал на тебя руку?

— Нет, — честно отвечаю я. — Никогда. Такое впервые.

— Впервые, — эхом отзывается он. — Тогда, может, ты мне объяснишь, что случилось? Почему он слетел с катушек?

— Послушай, — я выпрямляюсь, стараюсь, чтобы голос звучал твёрже. — Ты уже взрослый, и ты имеешь право знать правду. Всю правду. Какой бы она ни была.

— О чем ты говоришь? — Дима поднимает на меня глаза. — Какую правду я должен знать?

— Я расскажу тебе всё, — говорю я. — С самого начала. А ты… ты просто слушай. Не перебивай. А потом задашь вопросы.

Он молча кивает.

Я делаю глубокий вдох и начинаю говорить.

Глава 42

Вера

Горло всё ещё саднит, но я стараюсь не обращать на это внимания. Машинально провожу пальцами по шее и чувствую под кожей тупую пульсацию. Дима сидит напротив, сцепив руки в замок. Ждет. И я понимаю, что врать или смягчать правду сейчас не имеет смысла.

— Начну с самого начала, — говорю я, и голос звучит глухо, с хрипотцой. — Твой отец… у него есть другая семья. Женщина по имени Настя. И еще у него есть сын Егор. Он одногодка Ани.

Дима не моргает. Только челюсти сжимаются сильнее.

— Я узнала об этом недавно, когда вносила данные в родительский чат. Его мать указала номер отца мальчика для экстренной связи. Это был номер твоего отца.

— Ты уверена? — голос Димы глухой.

— Абсолютно. Он сам признался. Вначале он врал. Сказал, что это номер партнёра по бизнесу. Потом, когда я позвонила Насте, он признался. Но сказал, что это было “один раз”. Что он просто помогал деньгами, — я смотрю на свои руки, которые всё ещё дрожат. — Потом я нашла фотографии. Они путешествовали вместе годами. Она была с ним почти во всех командировках, о которых он мне говорил. Она выкладывала снимки с его рукой, с его часами, которые я подарила. Ты помнишь те часы ручной работы?

Дима кивает.

— Она делала фотографии везде. В ресторанах, в отелях…

Дима отворачивается к окну. Плечи напряжены, спина прямая.

— Ещё он купил ей квартиру, — продолжаю я, чувствуя, как внутри разгорается холодная злость. — Дорогую, в элитном доме в соседнем районе. Я случайно нашла в его кабинете документы, когда собирала бумаги для адвоката. Всё оформлено на неё.

— Сколько? — спрашивает он хрипло.

— Что?

— Сколько он… сколько лет он это скрывает?

— Девять лет, Дима, — я смотрю прямо в его глаза. — А возможно и дольше. Но это точно случилось ни один раз. У него целая параллельная

Он медленно кивает. Опускает взгляд на свои руки.

Я рассказываю про фальшивые документы, которые Матвей показывал мне годами. Про то, как я подписывала всё, что он давал, не глядя. Про поддельные подписи, которые он ставил за меня. Про отказ от доли, который он пытался подсунуть мне вчера с Олегом. Про его угрозы уволить меня и оставить без всего.

— Я подала на развод, — говорю я. — А ещё написала заявление в полицию о мошенничестве. Адвокат сказала, что это уголовное дело. Если подписи не мои, а экспертиза это подтвердит, то получается, что он подделывал документы годами. А еще они нашли там что-то подозрительное, но это пока проверяется.

Дима молчит. Долго. Так долго, что я начинаю считать удары собственного сердца.

— Понятно, — наконец произносит он. — Аня знает?

— Знает. И, к сожалению, он и ей сделал больно.

Я рассказываю про то утро у школы. Дима внимательно слушает.

— Интересно. Надо же, столько лет скрывать свое истинное лицо, — Дима поднимает голову. — А Аня где сейчас?

— Сейчас в школе. А вообще, мы переехали к дедушке, чтобы не пересекаться с ним. Потому что я не хочу, чтобы Аня… стала свидетелем подобного, что ты видел сейчас. Он постоянно угрожает. Говорит, что заберёт у меня всё. Даже детей.

— Детей? — Дима усмехается. Коротко, зло. — Меня он точно не заберёт. Мне шестнадцать. Суд спросит моё мнение. И я скажу, что он…, — Дима замолкает, сглатывает. — Что он чудовище.

— Дима…

— Нет, мам. Не надо его защищать, — он подходит ближе, нависает надо мной. — Я хочу с ним поговорить.

— Что? Нет, — я встаю, хватаю его за руку. — Ни в коем случае. Ты не знаешь, в каком он сейчас состоянии. Он сегодня был как бешеный. Если ты придёшь к нему сейчас…

— Не волнуйся, сегодня я никуда не пойду. Но мы с ним точно поговорим, — его голос становится твёрже, чем я когда-либо слышала. — Мам, я не маленький. Мне уже скоро семнадцать. Год, и я буду уже совершеннолетним.

— Дима, прошу тебя, — я чувствую, как голос предательски дрожит. – Не надо. Дай адвокатам и полиции сделать свою работу. Не лезь. Ты его спровоцируешь, он может…

— Он может что? — Дима выдёргивает руку. — Ударить меня? Врезать? Мам, я занимаюсь единоборствами сколько себя помню. Я стоял в спаррингах с мужиками, которые весят под сто килограммов. Я не хвастаюсь, но физически он меня не одолеет, — он переводит дыхание, и его голос чуть смягчается. — А психологически… что он мне сделает? После того, как я увидел его истинное лицо, что он может мне сделать? Вы моя семья. А он… он просто биологический донор, который вовремя не ушёл, — Дима проводит рукой по волосам. — Я не позволю ему больше вас трогать. Никогда.

— И что ты сделаешь? — я смотрю на него. — Ты думаешь, он будет сидеть и спокойно слушать? Он начнёт врать, манипулировать, навязывать свою версию…

— А я и хочу услышать его версию, — он пожимает плечами. — Узнаю, что вообще у него в голове и есть ли в нём хоть капля совести. Но без глупостей, обещаю.

Он отходит к окну, смотрит на улицу. Кухня освещена тусклым светом, и его силуэт кажется мне очень взрослым. Слишком взрослым для шестнадцати лет.

— Завтра встречусь с ним, — говорит он, не оборачиваясь. — Посмотрим, что он скажет.

— Ты хотя бы обещай, что не будешь провоцировать его, — говорю я тихо.

— Не буду, — Дима поворачивается. В его глазах что-то меняется. Появляется решимость, смешанная с холодным спокойствием. — Если он начнёт, я отвечу. Драться с ним не буду. Мы же люди, а не звери.

— Дима, — я подхожу к нему, беру за плечи. — Обещай мне, что если он сделает хоть что-то не так, то ты уйдёшь. Не пытайся быть героем.

— Хорошо, мам. Я просто хочу, чтобы он ответил за то, что сделал. И не только перед тобой, но и перед Аней. Вы не заслужили такого отношения.

Глава 43

Дима

Голова тяжёлая, будто в неё налили свинца. Я открываю глаза и несколько секунд тупо смотрю в потолок. Сначала не могу понять, где я. Оглядываюсь. Точно, я приехал домой.

Вчерашний день возвращается рваными кадрами. Кабинет отца в бумажном крошеве. Мать, прижатая к стене. Рука отца на её горле.

Я сажусь на кровати так резко, что в висках начинает стучать. Всё, что было после того, как я оттолкнул

Смотрю прямо перед собой и не могу осознать, что человек, которого я считал примером, на которого равнялся, на которого хотел быть похожим, оказался… чудовищем.

Мой прежний мир рухнул. Да что там? Он разлетелся на части и как собрать все воедино я не имею ни малейшего понятия.

Вчера мама уехала обратно к деду. Забрала после школы Аню и уехала. Она звала меня с собой, но я отказался. Я остался здесь. Не из принципа, а потому что мне жизненно необходимо снова увидеть отца и все прояснить. Мама просила не делать этого, но я настоял. Не из упрямства. Я просто должен знать правду.

Встаю. Шея затекла, плечо ноет, похоже, я спал в неудобной позе. Иду в ванную, плескаю холодной водой в лицо. Смотрю на себя в зеркало. Красные глаза, под ними круги. Выгляжу как после тяжёлого спарринга. Только синяков нет.

Беру телефон и смотрю непрочитанные сообщения. Мама написала: “Ты как? Я доехала, всё нормально. Аня уснула. Пожалуйста, не делай глупостей. Я люблю тебя”.

Пишу ей: “Всё ок. Он не возвращался домой”.

Сам не спал до двух ночи, вслушивался в тишину. Ждал.

Отец не пришёл.

Я смотрю на экран телефона и набираю его номер.

Гудки. Длинные. Один, второй, третий, четвёртый. “Абонент недоступен”.

Конечно. Недоступен. Печатаю сообщение:

“Нужно поговорить. Перезвони”.

Отправляю и убираю телефон в карман.

Может, он спит у неё. У этой своей новой пассии. В квартире, которую он ей купил.

Мысль обжигает, но я заставляю себя собраться и не накручивать. Тренер на сборах всегда говорил: “Контроль эмоций — половина победы”. Сейчас мне это нужно как никогда.

Я захожу в гостиную, сажусь на диван и откидываюсь на подушку. Смотрю в потолок. В груди глухая, тягучая злоба, которая сидит под рёбрами и не отпускает.

В кармане вибрирует телефон. Я дёргаюсь, думая, что наконец-то отец написал. Смотрю в экран, нет, это Коля.

“Димон, ты в городе, да? Говорят, тебя отпустили на пару дней. Погнали в боулинг в час. Пашка, Серёга, все будут”.

Смотрю на сообщение. Боулинг. Ещё вчера утром я бы обрадовался. Рванул бы, не думая. А сейчас я чувствую себя так, будто моя жизнь перевернулась с ног на голову.

Пишу: “Не уверен, давайте потом”.

Тут же прилетает ответ:

“Когда потом? И так не видели тебя, кажется, сотню лет. Давай, не ломайся. Мы без тебя не начнём”.

Усмехаюсь. “Не ломайся”. Если бы все дело было только в этом.

Мне сейчас вообще не до боулинга. Но сидеть в пустой квартире и ждать, когда отец соизволит ответить, тоже нет сил. Стены давят.

Решаю выйти.

Я иду в свою комнату. В коридоре смотрю на фотографию родителей. Когда мой отец успел превратиться в чудовище?

Телефон снова вибрирует. Коля:

“Дим, мы выдвигаемся. Приходи хотя бы на час. Ждем”.

Одеваюсь. Иду в прихожую, натягиваю кроссовки, толстовку. Ключи от квартиры кидаю в карман. На секунду замираю у двери в кабинет. Вижу через щель разгром, который отец оставил после своего ухода. Разбитый ноутбук, бумаги на полу. Тяжело вздыхаю.

Закрываю дверь и выхожу на улицу. Ветер холодный. Настолько, что меня пробирает до костей. Иду на автобус. В голове шум. Перебираю варианты. Что скажу отцу, если он всё-таки возьмёт трубку. Что я хочу услышать? Что он раскаивается? Нет. Мне никуда не уперлись его раскаяния. Да и скорее всего, он будет врать или давить. Но точно не скажет правду.

Глава 44

Дима

Боулинг-клуб находится в торговике неподалеку от центра города. Прихожу ровно к часу. Ребята уже внутри. Я слышу их голоса доносящиеся из зала. Захожу. Коля машет рукой, жуя чипсы. Пашка и Серёга натягивают ботинки.

— О, Димон! — Коля хлопает меня по плечу. — А мы думали, ты уже не придешь. Ты ж вечно занят, на сборах там геройствуешь.

— Есть такое, — говорю коротко.

— Дела у спортсмена, — Серёга усмехается. — Тренировки там, режим. Нет времени на обычную жизнь.

— Типа того.

Сажусь на край дивана, не снимая куртки. Паша поднимает голову.

— Ты чего такой мрачный? Опять с предками разругался?

Я смотрю на него. На их беззаботные лица. Сказать? Не сказать? Они мои друзья, но… надо ли им это? У Пашки мама с отчимом, у Коли родители в разводе, но он к этому относится просто, по философски: “Ну разбежались и разбежались. Я-то здесь при чём?”. Серёга вообще живёт в идеальной семье, где папа приносит деньги, а мама печёт пироги.

— Всё нормально, — отвечаю, чтобы не грузить ребят

Беру шар. Первый бросок получается кривой, сбиваю две кегли. Сегодня я явно не в форме. Второй уже выходит получше. Ребята хохочут, подкалывают. Я стараюсь отключиться, но тревожные мысли не дают покоя.

Мы играем дальше. Коля рассказывает, как познакомился с какой-то девчонкой в интернете. Пашка жалуется на тренера по футболу. Серёга молчит, но при этом выбивает страйк за страйком.

Телефон вибрирует в кармане так неожиданно, что я аж подпрыгиваю.

Достаю его и смотрю на экран. Всё внутри обрывается.

“Папа”.

— Играйте пока, я отойду на минутку, — говорю, отходя к стене.

— Давай быстрее, скоро твоя очередь, — кричит Коля.

— Хорошо, — бросаю я даже не оборачиваясь.

Они не задерживают внимание на мне и сразу продолжают играть дальше.

Нажимаю “ответить”.

— Да.

— Дима, — слышу спокойный голос отца. — Я получил твое сообщение.

Я прижимаю палец к свободному уху, чтобы заглушить шум зала.

— Я хочу встретиться и поговорить.

— О чём? — в его интонации появляется лёгкое напряжение.

— О вчерашнем. И не только.

— Дима, может, тебе не стоит все же лезть во взрослые дела? Ты ещё многого не понимаешь.

— Я достаточно понимаю, чтобы сделать выводы из того, что я видел вчера вечером, — мой голос становится жёстче. — Ты вчера сказал, что мы поговорим. Так что говори, где и когда?

В трубке повисает тишина. Я даже не слышу его дыхания.

— Хорошо, — наконец он говорит. — Давай в центральном ресторане. Через час. Но если ты придешь и будешь устраивать истерики как неадекватный подросток, вместо конструктивного диалога, и не пытаясь меня выслушать, то можешь даже не приезжать. Понял?

— Понял.

— Хорошо. Жду.

Он сбрасывает.

Я стою, сжимая телефон. Пальцы дрожат от злости. Она копилась внутри со вчерашнего вечера, а теперь рвется наружу.

— Димон, ты чего? — Коля подходит ближе. — С кем это ты так?

— С отцом.

— С отцом? — Пашка поднимает бровь. — Вцепились, что ли? Вы же вроде всегда нормально общались.

— Всё меняется, — отвечаю я коротко.

— Ладно, пошли играть, — Серёга берёт шар. — У нас последний раунд.

Смотрю на них. На их беззаботные лица. На Колю, который жуёт чипсы. На Пашку, который уже отвлёкся на телефон и что-то с улыбкой пишет. На Серёгу, которому лишь бы выиграть.

— Ребята, я пошел.

— В смысле пошел? — Коля роняет пакет. — Ты ж только пришёл.

— Мне надо с отцом встретиться и поговорить.

— Дим, да подожди, — Коля берёт меня за локоть. — Ты серьёзно? Какие разговоры? Ты на выходные всего на пару дней приехал. Давай потом всё уладишь? Завтра с отцом встретишься. Мы сколько не виделись?

— Я сказал, мне надо идти, — выдёргиваю руку.

— Димон, ты чего такой дерзкий? — Пашка поднимается. — Мы же тебя по-человечески звали. А ты в гневе непонятном.

— Ребят, — я смотрю на них. — Позже поговорим.

— Дим, постой, — Серёга тоже подходит. — Ну не кипятись. Мы не хотели тебя задеть. Но если у предков проблемы, пусть они сами разбираются. Тебе-то чего влезать? Ты пацан ещё.

— Ладно, пусть идет, — говорит Коля. — Напиши потом, что там как. Конечно, разборок с родителями никому не пожелаешь, но ты все равно сильно не встревай. Это их жизнь. Потом виноватым будешь во всем.

Коля хлопает меня по плечу.

— Ладно, пошли, ребят. Еще пара раундов, и может, я вас всех уделаю.

— Не в этой жизни, — усмехается Серёга, предвкушая очередной страйк.

Я смотрю на уходящих ребят еще минуту, а потом делаю глубокий вдох и выхожу в коридор к эскалатору. Спускаюсь.

До ресторана минут тридцать пешком. Решаю не брать такси, нужно проветрить голову. Шагаю по улице, руки в карманах куртки.

Прихожу в центральный ресторан. Администраторы встречают меня с улыбкой.

Я поднимаюсь на второй этаж. Коридор пуст. Стучу в кабинет отца, но в ответ тишина. Открываю дверь. Никого.

Сажусь в кресло у окна. Здесь пахнет его одеколоном и бумагой. На столе стоит наша семейная фотография, где мы вчетвером счастливые и улыбчивые. Смотрю и не могу представить, что этот человек вчера держал маму за горло.

В висках начинает пульсировать. Я жду.

Минуты ползут слишком медленно. Пять, десять, пятнадцать. Думаю, может, он передумал и не придёт. Может, просто сказал, что готов встретится, чтобы отделаться от меня.

Слышу шаги в коридоре.

Тяжёлые, уверенные. Его шаги.

Дверь открывается.

Отец стоит на пороге. Волосы зачёсаны назад, лицо отдохнувшее. Выглядит как будто только что вернулся с курорта. Как будто вчера ничего не было.

— Ну, здравствуй, сын, — говорит он, закрывая дверь. — Я так понимаю, что ты готов начать наш разговор?

Мы смотрим друг на друга. Между нами стол и дикое напряжение.

— Главное, чтобы ты был к этому готов, — бросаю я с ненавистью.

Глава 45

Дима

Дверь закрывается. Щелчок замка звучит как первый удар гонга перед боем. Я не встаю. Сижу в

— Ну, — он откидывается на спинку, кладёт ногу на ногу. — Выкладывай. Что именно ты хочешь узнать?

— Ты знаешь что.

— Не знаю, — он смотрит мне прямо в глаза. Не моргает. — Просвети, раз уж такой взрослый и сам просил о взрослом разговоре.

Узнаю эту старую его привычку. Заставить другого человека говорить первым. Выведать информацию. Он всегда так делает во время переговоров. Молчит до последнего и ждёт, пока собеседник раскроет карты.

— Вчера. Что ты делал в кабинете?

— Общался с твоей матерью.

— Общался? — я подаюсь вперёд, опираюсь локтями на стол. — Ты держал её за горло. Я видел своими глазами. Не надо мне врать.

Отец молчит. Смотрит в сторону, на окно. За стеклом серое небо, ветер гонит облака. Потом переводит взгляд обратно ко мне.

— Дима, ты не знаешь всего. Та ситуация, была вырвана тобой из контекста.

— Из какого контекста? — мой голос срывается, но я сразу беру себя в руки. Спокойно. Только спокойно. Он не должен видеть, что я на взводе. — Объясни мне. Мне уже шестнадцать. Я не маленький. Объясни, как здоровый мужик может душить женщину. Мать своих детей.

Он выдыхает. Проводит ладонью по лицу.

— Твоя мать… она затеяла неприятные вещи. Она подала на развод, хочет отобрать у меня бизнес. Ты понимаешь, что это значит? Нашу семью, всё, что я строил годами, она хочет уничтожить одним своим необдуманным действием.

— Она хочет уничтожить? — я усмехаюсь. — А может это ты хочешь всё уничтожить?

Отец кривится. Молчит.

— Пап, — я с трудом произношу это слово. — Ты мне всю жизнь говорил: “Будь мужиком, держи удар, защищай слабых”. А сам… ты кого защищал? Себя? Свои деньги?

— Дима, не надо пафоса, — он раздражённо отмахивается. — Ты ещё молод, ты не знаешь, как устроены отношения. Не осознаешь, что иногда случаются ошибки.

— Ошибки? — я встаю. Потому что сидеть больше не могу. — Ты за девять лет ни разу не заметил, что ошибся? Ты, оказывается, девять лет жил на две семьи! Девять лет врал маме! А потом, когда она всё узнала, ты просто решил её запугать, чтобы она молчала? Это не ошибка, пап. Это подлость.

— Растрепала все значит…, — бурчит он себе под нос так, что я еле слышу. Затем встаёт и начинает расхаживать по кабинету. — Ты не знаешь всей истории, сынок, — голос отца становится тише, но жёстче. — Твоя мать тоже не святая. И та женщина… да у нас есть сын. И я не мог его бросить.

— А нас ты можешь бросить? — спрашиваю тихо. — Почему Аня сейчас расплачивается за твои грехи? Мама мне рассказала. Ты обнимал ту женщину при всех у школы, а когда увидел Аню, просто отвернулся. Ты вкурсе, что она потом плакала весь вечер. Она твоя дочь. Ты ее почему-то не пожалел, а ей всего восемь лет. В чем она провинилась, что ты и ее решил наказать? Теперь вся школа говорит о том, что у нее отец живет на две семьи.

Отец бледнеет. Или мне кажется? Он отводит глаза.

— Так получилось, и за это мне жаль.

— Так получилось? — я сжимаю кулаки. — Жаль тебе? Пап, ты всё делаешь специально. У тебя всегда все просчитано до мелочей. Ты специально скрывал от мамы её долю. Ты специально подделывал её подписи. Ты специально прислал Олега с документами на отказ. Я все знаю. Просто не пойму одного, пап. Зачем?

Он замирает. А потом его лицо медленно меняется. Уходит вся попытка быть понимающим отцом. Остаётся холодный, расчётливый бизнесмен.

— Ты пришёл, чтобы осудить меня? — голос ледяной. — Учить жить? Ты еще сопляк, который не заработал ни рубля и смеешь читать мне какие-то нравоучения?

— Я пришёл не для того, чтобы осуждать, — я делаю шаг из-за стола, подхожу ближе к нему. — Я пришёл узнать, это все правда?

— А ты как думаешь?

— Я не думаю. Я хочу, чтобы ты сам сказал мне правду.

— Хорошо, я скажу тебе правду. Так получилось, да. Признаю, но все это я делал для семьи.

Я из последних сил держу себя в руках, чтобы не взять его за рубашку и не выбить из него всю эту грязь.

— Для семьи? Тебе не кажется, что это даже звучит смешно, — нервно провожу ладонью по лицу, пытаясь осознать то, что сейчас слышу. Он даже не отрицает.

— Нет, это не смешно. Но…

— Ты оставишь маму и Аню в покое, — обрываю его, не давая договорить. — Ты не будешь больше

Он усмехается. Жестко, злобно.

— И я должен тебя послушать?

Мы стоим буквально в метре друг от друга. Он смотрит на меня, но я не отвожу взгляда.

— Дима, — он наклоняет голову, и его голос становится настолько ласковым, что мне становится дурно. — Ты хороший парень. Но ты не понимаешь, с кем связался. Я твой отец. Я дал тебе жизнь. Я оплачиваю твои тренировки, сборы, форму. Без меня ты ничего не добьёшься. И ты приходишь сейчас ко мне и качаешь свои права? И какого, простите, черта я должен тебя слушать?

Он замолкает. В его глазах что-то меняется. Он подается немного вперед.

— Ты бросаешь мне вызов, сын? — с издевкой выделяет он последнее слово.

— Я не бросаю никому вызов. Я выставляю границы, — говорю спокойно, хотя сердце колотится где-то в горле. — Если ты хочешь быть с той женщиной, просто будь. Но нас оставь в покое.

Он делает шаг ко мне. Я не отступаю.

— А я и так никого не трогал, пока твоя мама не решила потревожить этот улей. Теперь поздно. Этот поезд уже не остановить.

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Я вижу, как ходят желваки на его скулах.

— Поэтому не смей угрожать родному отцу.

— Я защищаю свою семью, — отвечаю. — Как ты меня когда-то и учил.

В возникшей тишине я слышу, как тикают часы на стене. Как где-то внизу шумит кухня.

— Хорошо, — вдруг говорит он и отступает на шаг. — Хорошо, Дима. Ты сделал свой выбор. Запомни этот разговор.

— Запомню, не волнуйся, — киваю я. — И ты запомни.

Он разворачивается, берёт куртку. Надевает, не глядя на меня. Потом идёт к двери. Останавливается, оборачивается.

— Ты ещё пожалеешь, — бросает он тихо. — О том, что ты выбрал не ту сторону.

Он выходит. Дверь закрывается. В коридоре смолкают его шаги. А потом внизу хлопает входная дверь.

Я стою в его кабинете. Смотрю на семейную фотографию. Беру рамку в руки. На секунду замираю. Потом ставлю на место.

— Прощай, пап, — шепчу я в пустоту. — Больше у меня нет отца. Я не прощаю предателей. Я вычеркиваю их из своей жизни.

Глава 46

Матвей

Дверь ресторана захлопывается за моей спиной с глухим, увесистым стуком. Этот звук, кажется, выбивает из груди последний глоток воздуха, но я не позволяю себе остановиться. Шагаю по парковке, сжимая ключи в кулаке так, что они впиваются в ладонь.

— Ты ещё пожалеешь. Вы все пожалеете.

Мои шаги гремят по асфальту. Ботинки выбивают дробь, и этот ритм отдаётся в висках пульсирующей болью. Я нажимаю на брелок, и машина мигает фарами.

Сажусь внутрь. Хлопаю дверью так, что стекла дрожат. Несколько секунд просто сижу, сжимая руками руль. Пальцы немеют, костяшки белеют, но я не могу разжать хватку. Ком ненависти переполняет меня изнутри.

— А-а-а! — вырывается из меня глухой, звериный рык. — Твою мать.

Бью кулаком по рулю. Раз. Ещё раз. Кожа на костяшках трескается, появляется кровь. Гудок взрывает тишину парковки протяжным, истеричным воем.

Всё катится к черту.

Всё, что я строил. Семья. Бизнес. Репутация. Абсолютно все.

Всё катится к черту.

Откидываюсь на спинку сиденья, закрываю глаза. В висках стучит. Шея затекла, плечи налиты свинцом. Я тяжело дышу. Как же я мог так сглупить?

Я не должен был позволить Насте перевести сына в ту школу. Не должен был медлить с переводом документов. Не должен был оставлять эти чертовы документы дома и давать ей возможность докопаться до истины.

Но теперь поздно. Слишком поздно.

Открываю глаза. Смотрю на свои руки. Они трясутся. Костяшки правой рассечены, на руле остались бурые разводы.

— Успокоиться. Я должен успокоиться, — шепчу я себе. — Собраться, мать твою.

Голос глухой, чужой. Я не узнаю себя.

Дышать тяжело. Каждый вдох дается с большим трудом. В горле пересохло, но я не хочу воды. Я хочу, чтобы это прекратилось. Чтобы кто-то нажал на кнопку “стоп” и выдернул меня из этого кошмара, который я сам же и создал.

Но кнопки нет. И никто не придёт меня спасать. Потому что единственное, что хотят сделать все вокруг, так это увидеть моё падение. То, как я лечу вниз со своего пьедестала. Но я не позволю. Никому не позволю увидеть это.

Мои ладони снова впиваются в руль. Так сильно, что кожа на костяшках натягивается до предела.

Я сказал Диме, что он ещё пожалеет.

А кто на самом деле пожалеет первым? Я? Наверное. Потому что я уже жалею. Каждую секунду. Но не могу остановиться. Не могу отступить.

Нужно действовать. Сейчас. Пока ещё не поздно. Пока они не успели всё разрушить.

Телефон. Мне нужно позвонить. Срочно. Пока ещё есть шанс спасти хотя бы себя.

Я хватаю телефон с пассажирского сиденья. Экран загорается. Нахожу номер Олега. Палец

Нажимаю вызов. Гудок. Второй. Третий. Ну же, возьми трубку.

— Матвей? — голос Олега звучит сонно, но встревоженно. — Что-то случилось?

— Да всë случилось, — цежу сквозь зубы. — Мне нужно с тобой срочно встретиться и поговорить. Нам действовать надо. Прямо сейчас. Потому что если мы не остановим это безумие, то от нас и живого места не останется. Я серьёзно.

— Что случилось? — он мгновенно просыпается. Слышу, как что-то шуршит. Наверное, он садится. — Вера что-то еще сделала? Что-то новое?

— Вера подала заявление в полицию, сегодня я еду на допрос. Если там вскроется всё, что я проворачивал все эти годы… ты же понимаешь, что будет?

— Чёрт, — Олег выдыхает. — А Настя? Она-то хоть у тебя под контролем? Она ничего не предпринимала?

Я на секунду закрываю глаза. Настя.

— С Настей всё в порядке. Пока в порядке, — говорю я, и голос звучит ровнее, чем я себя чувствую. — Я выставил всё так, словно я выбрал её. По-крайней мере, она думает именно так. И чтоб ты понимал всю серьёзность моего настоя, то я даже пожертвовал ради этого собственной дочерью.

— Что значит пожертвовал дочерью?

— Аня видела нас у школы. Я специально обнимал Настю при всех и делал вид, что не замечаю собственную дочь. Чтобы Настя поверила в это окончательно. Но это ради дела. Сейчас главное - не дать расколоться нашему плану.

Олег молчит секунду. Потом неуверенно произносит.

— План, Матвей? — усмехается он. — Твой план трещит по швам и ты это знаешь. Вера уже узнала про подставные подписи. Она докопается до истины, я уверен. Это только дело времени. Сейчас нам с тобой остаётся только ждать, когда прокуратура доберется до нас.

— Знаю, — я слегка бью ладонью по рулю. — Потому и звоню. Нам нужно ускориться. Её адвокат по-любому уже запросил все выписки, все переводы. Если они выйдут на наши заграничные счета... И если они найдут квартиру Насти, переводы её отцу.

— Отцу? — Олег перебивает. — А если он расколется? Если признается, что подписывал фальшивку?

— Не расколется, — уверенно говорю я, хотя внутри всё сжимается. — Он будет до последнего тянуть ради своей дочурки. Чтобы она не наложила на себя руки.

Я вспоминаю тот вечер, когда Настя пришла ко мне с предложением втянуть во всё это своего отца. Она тогда только родила Егора и была готова на все, лишь бы я был с ними.

"Мой отец сделает всё, что я попрошу. Только скажи, что тебе нужно".

И я сказал. Не знаю, что она там сделала, но старик сломался. В тот же вечер.

С тех пор прошло восемь лет. Сколько фальшивых документов мы провели через него? Десятки? Сотни?

Он подписывал всё, что я давал, без колебаний. Все фиктивные договоры, которые я подсовывал Вере, он нотариально заверял. Этот старик каждую бумагу подписывал, думая, что устраивает лучшую жизнь своей девочке.

— И ты уверен, что он не сломается под следствием?

— Уверен, — я смотрю в лобовое стекло. — Он её любит больше жизни. Он скорее в петлю полезет, чем признается. И потом, он же нотариус. Он знает, что ему грозит. Он изначально знал, на что он идет. Поэтому будет тянуть, потому что знает, что признание — это приговор. И для него, и для неё.

— Рано или поздно, его всё равно вызовут.

— Тогда он будет молчать. Я повторяю: он ради неё на всё пойдёт. Я знаю эту слабость. Я пользовался ею годами и буду пользоваться дальше. Пока нам нужен нотариус, который закрывает глаза на любые наши махинации.

Олег вздыхает в трубку.

— И что теперь? Что ты предлагаешь?

— Сейчас из-за Веры не получится всё быстро продать и свалить из страны, поэтому надо что-то думать, — говорю я и запускаю двигатель. Машина оживает, урчит. — Встречаемся у меня через час. Нужно найти лазейки, чтобы все сгладить до того, как суд наложит арест. И вернуть деньги Суворову, пока еще его в дело не втянули.

— Но если Вера уже подала…

— Плевать. Я найму лучших адвокатов. Затянем процесс. А за это время… за это время мы что-нибудь придумаем. Понял?

— Понял, — отвечает Олег, и я слышу, как он начинает собираться.

— Через час жду.

Сбрасываю вызов.

Кладу телефон на пассажирское сиденье. Смотрю перед собой. Парковка ресторана пуста. Только моя машина и серое небо над головой.

Выезжаю со стоянки. Я отмоюсь от этой грязи. Я всегда отмывался.

Нажимаю на газ. Машина резво вылетает на проспект. В голове уже созревает новый план. Нужно затянуть развод. Найти способ все переиграть.

Если Вера выиграет,

И чтобы этого не допустить, мне остается сделать только одно. Не дать ей выиграть. Любой ценой.

Глава 47

Вера

Я сижу на кухне и смотрю в одну точку на стене. Часы тикают. Где-то за окном шуршат шины по мокрому асфальту. Аня в соседней комнате безотрывно смотрит какой-то новый мультик, иногда её тихий смех долетает до меня, но он какой-то ненастоящий, будто она смеётся через силу.

Я обхватываю кружку с остывшим чаем. Делаю небольшой глоток и морщусь. Горло до сих пор саднит там, где вчера сжимались его пальцы. Утром я долго стояла перед зеркалом, рассматривая своё отражение.

Синяки проступили ярче, чем я ожидала. Багровые, жёлто-зелёные по краям — уродливые отметины, которые теперь украшают мою шею, как чёрная метка. Пришлось надеть водолазку, чтобы скрыть их от Ани, чтобы она не переживала.

Но скрыть от мира их не получится, да и не нужно. Сегодня я съездила в травмпункт. Сняла побои, зафиксировала каждое прикосновение его рук, каждый след на моей коже. Врач смотрела на меня с сочувствием, но я держалась ровно, только пальцы дрожали, когда я подписывала бумаги.

А потом я поехала к Марине Андреевне. Адвокат встретила меня в своём кабинете, выслушала, не перебивая. Записала всё, что я рассказала. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то тёмное, когда я описала, как Матвей сжимал моё горло.

“Это всё меняет”, — сказала она. “Это уже не просто мошенничество, это уголовное дело. Побои, угрозы, насилие. Мы приобщим всё к делу”.

Я кивнула, чувствуя, как внутри поднимается холодная, отрезвляющая волна. Она сказала, что подаст ходатайство о запрете на приближение, что нужно зафиксировать всё в полиции. Ещё один шаг в неизвестность.

Я не слышу, как открывается дверь.

Не слышу шагов в коридоре.

Только чувствую, знакомые, тёплые руки, которые ложатся мне на плечи. Я вздрагиваю, но сразу узнаю это прикосновение.

— Ты тихо вошёл, — шепчу я, накрывая его руки своими.

— Не хотел тебя пугать. Прости, — Дима обходит стул и садится рядом. — А ты чего тут сидишь?

— Ждала тебя.

Он придвигает стул вплотную, кладёт локти на стол, сцепляет пальцы в замок. Смотрит на меня своими уставшими глазами.

— Ты поговорил с ним? — спрашиваю я осторожно, хотя внутри всё сжимается.

— Поговорил.

— И?

Он молчит секунду. Проводит ладонью по лицу, трёт переносицу.

— Я надеялся, что он хотя бы передо мной… ну, раскается. Расскажет все как есть, — тихо говорит Дима. — Или сделает вид, что сожалеет. Скажет, что был не прав, был на эмоциях. Что любит нас. Но он даже не пытался.

Он замолкает. Я смотрю на его острые скулы, на волевой подбородок. Он так похож на Матвея в молодости.

— Я сказал ему, чтобы он оставил нас в покое, — продолжает Дима. — Чтобы не трогал тебя и Аню. А он… он сказал, что я пожалею. Что я не ту сторону выбрал. Как будто это война, мам. Как будто мы враги.

Он сглатывает. Я вижу, как опускается его кадык. Как напрягаются желваки.

— Я не хочу его больше видеть, — говорит он, и в его голосе нет колебаний. — Никогда.

Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. Потому что внутри меня всё переворачивается от мысли, что мой сын только что, по сути, похоронил отца. Не физически. Хуже. Морально.

— Я с тобой, мам, — шепчет он. — Такого отца мне не надо. Слышишь? Не надо.

Я киваю, потому что если открою рот, то разревусь.

— Мы справимся, — говорю я наконец, отстраняясь и вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Мы справимся. Вместе.

— Вместе, — кивает он.

В дверях кухни слышен тихий скрип. Мы оба поворачиваемся.

Аня стоит на пороге в пижаме, растрёпанная. Она смотрит на Диму, потом на меня, потом снова на Диму. И вдруг её лицо озаряется такой чистой детской радостью, что внутри меня все сжимается.

— Дима! — она бросается к нему, повисает на шее. — Ты приехал! Ты правда приехал! Мама сказала, что ты в городе и приедешь сюда, но я думала, ты не приедешь!

— Сюрприз, — улыбается он, гладит по голове. — Как ты, маленькая?

— Нормально, — Аня отступает на шаг и смотрит на него снизу вверх. Потом переводит взгляд на меня. На мои красные глаза. На лицо Димы. И улыбка медленно сползает с её лица. — Вы говорили про папу?

Она сжимает край пижамы. Смотрит на

— Дима, ты злишься на папу?

Дима молчит секунду. Потом наклоняется, чтобы быть с ней на одном уровне. Берёт её за плечи.

— Ань, — говорит он мягко. — Папа поступил плохо. Очень плохо. Он обидел маму. И нас с тобой.

Аня замирает. Её губы начинают дрожать.

— Но мы справимся, — Дима сжимает её плечи чуть крепче, ободряюще. — Слышишь? Мы справимся. У нас есть мама. И мы есть друг у друга. Мы семья, Анька. Настоящая. А он… он сам выбрал уйти.

Аня смотрит на него долго, пристально. Потом бросается ему на шею. Обнимает так крепко, что Дима едва удерживает равновесие. Я вижу, как её плечи начинают трястись.

— Всё будет хорошо, — шепчет она ему в плечо. — Я не буду плакать.

— И не надо, — Дима гладит её по спине. — Мы же сильные. Но если очень захочется, то можешь. Хорошо?

Она кивает. Отстраняется.

— Хорошо, — говорит она тихо. — А ты надолго приехал?

— Мам, — говорит он вдруг. — Я тут подумал… Может, мне не уезжать? Пока всё не решится. Я могу взять паузу в тренировках. Поговорю с тренером, объясню ситуацию. Он поймёт.

Я поднимаю голову. Смотрю на него в упор.

— Нет.

— Мам…

— Дима, нет, — я слышу, как мой голос становится твёрже. — Сейчас на кону твоё будущее. Ты всю жизнь к этому шёл. Сборы, соревнования, училище олимпийского резерва, это не то, от чего можно отказываться.

— Но вы тут одни. А он…

— Мы не одни, — перебиваю я. — У нас есть дедушка. Есть адвокат. Есть полиция, в конце концов. Тебе не надо сидеть с нами. Тебе надо строить свою жизнь.

Дима сжимает кулаки. Молчит.

— Дима, не спорь с мамой, — вставляет Аня.

— Дима, — я накрываю его руку своей. — Я понимаю, ты хочешь помочь. Ты уже помог. Ты приехал. Ты сказал всё, что должен был сказать. Ты встал на нашу защиту. Но бросать спорт сейчас, это подставлять под удар свою мечту. Свою будущую жизнь. А он этого и добивается, понимаешь?

Он внимательно смотрит на меня. Потом выдыхает.

— Мам, ты стала слишком суровой.

— Приходится.

Он качает головой.

— Ладно. Ты права. Я не брошу спорт, — он хлопает ладонью по столу, будто ставит точку. — Но я буду на связи двадцать четыре на семь. И если что-то случится, то ты мне сразу позвонишь.

— Хорошо, — киваю я. — Обещаю.

— И Аню береги, — он кладет ей руку на голову и слегка взъерошивает волосы. Аня пытается увернуться, но получается плохо.

— Ну, Дима… Хватит, — пищит она.

— Само собой. И оставь сестру в покое!

— Ладно, ладно!

Он встаёт, потягивается, я слышу, как хрустят его позвонки.

— Тогда я пойду лягу. Устал как собака.

— Я тоже пошла, там еще мультик не досмотрела, — Аня стрелой вылетает с кухни и прячется в своей комнате. Мы провожаем ее взглядом.

— Иди, — я киваю Диме. — Потом поговорим ещё.

Он наклоняется, целует меня в макушку. Идёт к выходу, но останавливается.

— Мам.

— Да?

— Ты молодец, — говорит он, не оборачиваясь. — Я горжусь тобой.

Глава 48

Матвей

Холодный ветер бьет в лицо, едва я выхожу из здания полиции. Но этот ветер ничто по сравнению с тем, что творится у меня внутри. Там, под ребрами, разрастается что-то тяжелое, липкое, незнакомое.

Страх?

Нет. Не может быть. Я не боюсь. Я никогда не боялся.

Просто просчитал не все варианты.

Останавливаюсь на крыльце, сжимаю пальцами бумагу. Подписка о невыезде. Читаю в сотый раз, хотя каждое слово уже врезалось в память. Запрет покидать город. Разве такое могло произойти?

Убираю бумагу во внутренний карман куртки.

Весь этот день сплошной кошмар. На встрече с Олегом мы лихорадочно перебирали варианты, строили планы, но они рушились быстрее, чем мы их придумывали.

— Попробуй пойти на мировую, — посоветовал мне Олег, теребя край папки с документами. — Отдай ей квартиру. Один из ресторанов, тот ее любимый. Пусть заткнётся и отзовёт всё.

— Отзовёт? — усмехнулся я тогда. — Ты думаешь, она остановится? Да сейчас она мечтает меня уничтожить. Да и изменит ли это теперь хоть что-то?

— Но попробовать же можно. По-хорошему.

— С Верой по-хорошему больше не получится. Она теперь, как танк.

Олег замолчал. Я знал, что он прав в том, что можно попробовать. Но поздно. Уже поздно.

Потому что сейчас в кабинете следователя лежат документы. Экспертиза подтвердила, что мои подписи, которые проходили по делам, настоящие. Они фигурировали в реестрах. Которые там числятся… оригиналами.

Оригиналами.

А сейчас идти на мировую. Смысл? Если прокуратура уже взялась за дело, Вера не властна его остановить. Даже если завтра она напишет заявление, что передумала, что ошиблась, что всё

А оно, конечно, всплывёт. Обязательно.

Я закрываю глаза. В ушах всё ещё звучит голос следователя.

“Дело приобретает серьёзный оборот, Матвей Викторович. Рекомендую вам не покидать город и быть на связи”.

Да уж. Серьёзный оборот. Это мягко сказано.

Я открываю глаза и смотрю на серое небо. Город застыл в предвечерней дымке.

Достаю телефон, смотрю на экран. Десять пропущенных от Насти. Она названивает каждый час. Требует объяснений, почему я пропал. Я не отвечаю. Не сейчас. У меня нет сил на её истерики, на её: “ты обещал быть со мной”, “ты говорил, что мы твоя семья”, “ты должен быть с нами и защищать нас”.

Сколько я сделал для этого цирка? Квартира. Деньги. Внимание, которое она вымогала годами. А теперь? Теперь зачем все это, если все пойдут под суд. И она. И её отец, который подписывал фальшивые документы, и я.

Он точно знал о последствиях, когда творил все это.

А Настя? Она непроходимая дура. Всегда была дурой. О чем она вообще думала, когда творила все это? Что, если переведёт сына в школу Ани, то наши дети подружатся? Что Вера всё узнает, и я бросив всё прибегу к ней?

Не прибегу. Потому что не люблю её. Никогда не любил. Она была просто… удобной. Рядом. Всегда доступной. Всегда согласной. Но слишком назойливой.

Я бросаю взгляд на дверь отдела. Надо что-то делать. Надо выбираться.

Но как? Подписка о невыезде. Паспорт, наверное, уже в базе. Границы закрыты. Легально не уйти. Нелегально ехать, это потерять всё. Окончательно. Стать беглецом. Человеком без имени, без страны, без прошлого.

Я делаю шаг с крыльца.

И замираю.

Прямо передо мной, на нижней ступеньке, стоит Суворов.

Я узнаю его мгновенно. Он делает несколько шагов ко мне навстречу и останавливается. Его плечо почти касается моего.

— Ну, здравствуй, Матвей, — говорит он негромко. — Давно не виделись.

Он ухмыляется и проходит мимо.

Я стою, не в силах пошевелиться. Внутри всё кипит. Бросает в жар. Ладони мгновенно становятся влажными. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать.

Что он делает в полиции?

Зачем он пришёл? Его тоже вызвали?

Или… он сам? Узнал, что против меня начато дело, и решил нанести ответный визит?

Мыслей слишком много. Они сталкиваются, рассыпаются, не давая уцепиться ни за одну.

Я поворачиваю голову. Суворов уже скрылся за стеклянной дверью.

Вот и всё.

Я выдыхаю. Воздух выходит со свистом.

Теперь точно всё.

— Твою мать, — шепчу я в пустоту. — Твою мать!

Достаю телефон. Пальцы трясутся. Набираю номер Олега, сбрасываю, набираю снова.

— Матвей? — голос Олега звучит встревоженно. — Ты уже вышел? Что там?

— Всё, — говорю я, и мой голос садится. — Суворов здесь. Только что прошёл мимо меня в отделение полиции.

— Что? — Олег замолкает. Я слышу его дыхание. — Он… он в курсе дела?

— Не знаю, — я сжимаю телефон сильнее. — Но если он даст показания… Олег, ты понимаешь…?

— Понимаю.

— Нам конец.

— Может, попробуем договориться? — голос Олега становится тише, почти умоляющим. — Матвей, у него же есть слабые места. Каждый человек уязвим. Может, мы сможем…

— С ним? — я усмехаюсь. Горько, зло. — С Суворовым не договориться, если уже что-то идет не так. Ты же знаешь.

Олег молчит.

Я поднимаю голову, смотрю на небо. Серое, тяжёлое, бесконечное.

— Ладно, — говорю я. — Я сейчас приеду к тебе. Нужно придумать новый план.

— Какой план? — в голосе Олега слышится отчаяние. — Матвей, какие планы? Сейчас все против нас. И Суворов, и Вера, и прокуратура. Мы в мышеловке.

— Пока мы дышим всегда есть план, — отвечаю я. Хотя сам уже не верю в эти слова. — Жди.

Сбрасываю вызов.

Иду к машине. Ноги ватные, голова тяжёлая. Сажусь за руль, смотрю на здание полиции в зеркало заднего вида.

— Вера, — шепчу я. — Что же ты наделала?

Завожу двигатель. Выезжаю со стоянки.

Город за окном плывёт. А я еду в никуда. Потому что все дороги теперь ведут только в одну сторону. И там, в конце, нет света.

Глава 49

Вера

Утро начинается с тишины. Странной, непривычной, почти пугающей. Я отвела Аню в школу, а Дима ушёл к друзьям, сказав, что ему нужно проветрить голову перед отъездом на сборы. И сейчас я осталась одна.

Сижу на диване в гостиной, поджав под себя ноги. На мне домашняя вязаная кофта, волосы собраны в небрежный пучок.

Передо мной на журнальном столике разложены документы. Где-то в груди пульсирует глухая, холодная боль. Не от обиды. От осознания того, как долго я была слепа.

Телефон на столе оживает, заставляя меня вздрогнуть. Смотрю на экран.

Незнакомый номер.

Я сбрасываю вызов. Не хочу ни с кем говорить. Не сегодня. Но телефон не унимается. Звонит снова. И снова.

— Алло, — отвечаю я резче, чем планировала.

—

Я молчу. Пальцы сжимают телефон.

— Не бросайте трубку, — быстро говорит она, и я слышу, как её голос дрожит. — Пожалуйста. Я хочу с вами поговорить.

— О чём?

— Я…, — она замолкает. В трубке слышно её дыхание. Неровное, сбивчивое. — Я не знаю, как начать.

— Тогда не начинайте, — говорю я. — У меня нет времени.

— Подождите, пожалуйста, — голос Насти становится тише, почти умоляющим. — Я… я просто хочу, чтобы вы знали. Я вам не враг. Я никогда не была врагом.

Я усмехаюсь.

— Вы спали с моим мужем девять лет. Родили от него ребёнка. Привели сына в класс к моей дочери. И теперь говорите, что не враг?

— Я знаю, — шепчет она. — Знаю, как это звучит. Но… можно я приеду? Мы могли бы встретиться. Поговорить. Я всё объясню.

— Нет.

— Вера Александровна…

— Нет, — повторяю я. — Я не собираюсь с вами встречаться. Или говорите по телефону, или закончим на этом.

Она молчит секунду. Я слышу, как она дышит. Потом начинает говорить.

И говорит долго.

О том, как ей было тяжело одной с ребёнком. О том, как Матвей обещал быть рядом, но приезжал раз в неделю, а то и реже. О том, как она верила, что он уйдёт из семьи. О том, как ждала. Годами.

Я слушаю не перебивая.

— Он говорил, что любит, — голос Настя дрожит. — Что мы его семья. А теперь… теперь он даже на телефон не отвечает. Я звонила ему сотню раз.

Я молчу.

— Вы не представляете, что сейчас творится, — продолжает она, и её голос становится выше, истеричнее. — Моего отца вызвали в полицию. В полицию! Вы понимаете? Ему семьдесят три года, у него давление, сердце… А этот… Матвей просто исчез. Он не берёт трубку. Не отвечает на сообщения. Как будто нас никогда не существовало.

Я смотрю в окно. За стеклом серое небо.

— И что вы сейчас мне предлагаете? Пожалеть вас? — говорю я.

Она молчит.

— Вы не маленькая девочка, Настя, — продолжаю я. — Вы взрослая женщина. Вы знали, что он женат. Знали, что у него есть дети. И вы всё равно легли с ним в постель. Родили ребёнка. А теперь, когда запахло жареным, вы звоните мне и жалуетесь на тяжёлую жизнь?

— Вы не понимаете…

— Понимаю, — перебиваю я. — Отлично понимаю. Вы думали, что он уйдёт от меня к вам. Что вы победите. А теперь, когда обещания Матвея оказались фальшивыми, вы решили, что мы с вами в одной лодке. Что я буду вас жалеть.

— Я не…

— Но мне не жаль вас, — говорю я, и голос становится тише, но от этого не мягче. — Ни капли. Вы сами выбрали эту роль. Вы сами все это начали.

Настя замолкает. Я слышу, как она всхлипывает. И почему-то это не трогает меня. Совсем.

— Хорошо, — говорит она наконец. Её голос меняется. Становится тише, тяжелее. — Хорошо. Вы правы. Я была дурой. Вцепилась в него, поверила в любовь. Думала, если буду терпеливой, если буду ждать, он оценит и придет. Подставила собственного отца ради этой любви. А он… он просто в конце концов исчез.

Я молчу.

— Он говорил, что любит, — продолжает Настя, и её голос срывается. — Что мы его будущее. А сам… сам просто тянул время. Ждал, когда вы станете ему не нужны. Или когда он сможет вас подставить.

— Подставить? — переспрашиваю я.

— Вы думаете, он держал вас все эти годы просто так? — Настя усмехается. Сквозь слёзы. — Думаете, ему нужна была семья? Нет, Вера Александровна. Он хотел, чтобы вы работали. Управляли ресторанами. А если когда-нибудь придут налоговики или ещё кто… он бы сделал всё, чтобы крайней оказались вы. Он готовил подушку безопасности. Вы его страховка.

Комната плывёт перед глазами. Я хватаюсь за подлокотник дивана.

— Он держал вас рядом, чтобы в любой момент сделать виноватой, — продолжает Настя. — Переписать всё на вас. Сказать: “Это она всё затеяла, я ничего не знал”. Вы даже не представляете, какой он человек.

Я закрываю глаза.

В голове проносятся наши совместные годы. Его фразы: “Не переживай, это формальности”, “Подпиши, я потом всё проверю”, “Ты же доверяешь мне?”

Доверяла.

Идиотка.

— Но не переживайте, — голос Настя становится почти ласковым, и это звучит так фальшиво, что меня передёргивает. — Вы не одна такая дура, кто повелась на него. Я тоже. Ещё столько же дураков вокруг. Он всех умеет обвести вокруг пальца. А теперь… теперь из-за него все

— Меня это не коснётся, — говорю я тихо.

— Уверены? — усмехается она. — Он столько лет всё вёл к этому. Ваши подписи, ваши документы. Если следствие копнёт глубже…

— Я подала заявление о подделке подписей. Экспертиза показала, что документы фальшивые. Я потерпевшая, Настя. А вы соучастница. Вы и ваш отец.

Она замолкает. Я слышу, как она всхлипывает.

Я сижу на диване, сжимая телефон. Внутри меня поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Не сочувствие. Не боль. А холодное, отрезвляющее презрение.

— Послушайте меня, Настя, — говорю я. И голос звучит так, что даже я сама не узнаю его. — Вы позвонили мне, чтобы поплакаться. Чтобы я пожалела вас. Чтобы мы вместе поплакали над тем, какой Матвей негодяй. Но этого не будет.

— Вера…

— Не перебивайте. Вы сами ввязались в это. Вы знали, кто он. Вы сами позволили ему пользоваться вашим отцом и вами. А после, вы сами привели вашего сына в школу к моей дочери, надеясь разрушить мою семью. И теперь, когда всё рухнуло, вы звоните мне. Вы хотели насолить Матвею. Вы хотите разрушить его так же, как он разрушил вашу жизнь. И вам плевать, кто пострадает на этом пути. Вы так же, как и он, думаете только о себе.

Она молчит.

— Как я и говорила, мне не жаль вас, — продолжаю я. — Вы для меня чужая женщина, которая ворвалась в мою жизнь. Вы соучастница его преступлений. И если вы хотите кому-то жаловаться, найдите другого слушателя. У меня своих проблем хватает.

— Но…

— До свидания, Анастасия.

Я нажимаю отбой.

Кладу телефон на стол. Смотрю на него. Экран гаснет. Я закрываю глаза. Прислоняюсь головой к спинке дивана.

В груди пустота. И где-то глубоко сидит холодная, колючая злость. Не на Настю. На себя. За то, что не видела. За то, что верила. За то, что позволяла ему обманывать меня годами.

Но сейчас не время для самобичевания.

Открываю глаза. Смотрю на документы на столе.

Теперь я знаю всё.

Он не любил меня. Не уважал. Просто использовал.

И я больше никогда не позволю ему этого делать.

Глава 50

Вера

Серое утро встречает меня у дверей суда. Холодный ветер пробирается прямо под кожу. Я поправляю воротник.

Рядом со мной идет Марина Андреевна, собранная, в идеальном костюме. Мы заходим внутрь и поднимаемся на второй этаж по широкой лестнице.

Марина Андреевна идёт чуть впереди и останавливается у массивных деревянных дверей.

— Вот мы и на месте, — говорит она, оглядываясь. — Вера Александровна, я на минуту отойду к секретарю, уточнить порядок. Ждите меня здесь.

— Хорошо, — я киваю.

Она уходит быстрым шагом, цокая каблуками по мраморному полу. Я остаюсь одна перед массивными дверями зала заседаний. Внутри всё сжимается в тугой комок. Прошло две недели. Две недели бесконечных звонков адвоката, выписок из банков, допросов. Две недели, как я живу в квартире отца.

Две недели тишины от Матвея.

Он не звонил. Не писал. Он исчез, растворился, будто его никогда не существовало. Только уведомления от следователя напоминают, что он существует.

Я глубоко вдыхаю и поднимаю глаза.

В коридоре, шагах в десяти, замечаю мужчину. На вид лет пятидесяти пяти, наверное, или чуть больше. Высокий, широкоплечий, волосы тёмные, густые. Одет в тёмный костюм, белая рубашка. В руках кожаная папка.

Он не спеша перебирает бумаги и периодически поглядывает на часы.

Я отвожу взгляд.

Сердце колотится где-то в горле, тяжело, сбивчиво, будто пытается вырваться наружу. Ладони влажные, я вытираю их о пальто, но это не помогает. Внутри странная смесь страха и облегчения. Страха перед тем, что сейчас начнётся. Облегчения от того, что наконец-то это скоро все закончится. Я ждала этого дня две недели. Две бесконечные, тягучие недели, когда каждая ночь приносила кошмары, а каждое утро новый звонок от адвоката с очередными выдержками из дела. Я уже почти забыла, каково это спать спокойно.

Но сейчас, стоя перед этой дверью, я чувствую только одно. Я готова. Что бы ни случилось.

— Доброе утро, — слышу я чей-то мужской голос.

Поднимаю голову. Мужчина, что стоял у столба, теперь стоит прямо передо мной. Я даже не заметила, как он подошёл. Вблизи он ещё более внушительный.

— Доброе, — отвечаю, и голос звучит тише, чем я планировала.

Пауза. Тишина в коридоре становится почти осязаемой.

— Вы тоже по этому делу? — спрашиваю, чтобы хоть что-то сказать.

Уголки его губ поднимаются в лёгкой, чуть грустной улыбке.

— Похоже на то.

— Вы… пострадавший? — решаюсь спросить.

Он смотрит на меня секунду, а потом кивает.

— Можно и так сказать.

— Мне жаль, — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать.

Он молчит. Смотрит мне в глаза с едва заметной улыбкой.

— Мне тоже жаль,

Сердце пропускает удар.

Я не знаю, что ответить. Слова застревают в горле.

— Вера Александровна! — слышу голос Марины Андреевны и оборачиваюсь. Она идёт ко мне быстрым шагом, сжимая в руках новую стопку бумаг. — Я всё уладила. Проходите.

В этот момент он поворачивается к двери, берётся за массивную бронзовую ручку.

— Нам пора, — говорит он спокойно. — Кажется, начинают.

Он открывает дверь широко и делает шаг назад, пропуская меня вперёд.

Я вхожу, Марина Андреевна за мной. Он идёт следом.

В зале уже шумно. Участники рассаживаются, адвокаты раскладывают бумаги.

— Вера Александровна, сюда.

Я оборачиваюсь и смотрю на своего адвоката. Делаю шаг в её сторону.

— Кто это? — тихо спрашиваю я у адвоката, кивнув в сторону мужчины в синем костюме.

Марина Андреевна прослеживает за моим взглядом. Её лицо становится серьёзным.

— Это Суворов Денис Владимирович, — говорит она почти шёпотом. — Тот самый бизнесмен, которого Матвей подставил через своих людей. Его бывший адвокат работал за его спиной с Матвеем. Он организовал фиктивные сделки и подделывал документы. Суворов потерял огромные деньги. И теперь он намерен судиться до конца.

— Суворов, — повторяю я, и в голове что-то щёлкает. — Значит он знает про меня? — спрашиваю, хотя ответ уже понятен.

— Не волнуйтесь, он на нашей стороне. Его показания — одни из самых весомых.

Я киваю и сажусь на своё место, но краем глаза всё ещё смотрю туда, где стоит этот мужчина. Его адвокат что-то говорит, показывает бумаги. А Суворов слушает и периодически кивает.

— Встать, суд идёт! — объявляет секретарь.

Я выпрямляюсь, поправляю воротник.

Суд начинается.

Судья входит. Все поднимаются. Марина Андреевна касается моего локтя. Коротко, ободряюще. Я делаю глубокий вдох и сажусь.

Зал небольшой, но кажется, что он давит со всех сторон. Свет ламп гудит где-то над головой. В первом ряду сидят несколько человек, я узнаю двоих, которые приходили к следователю. Похоже, тоже потерпевшие.

Матвея в зале пока нет.

Я оглядываюсь. Вижу только его адвоката. Грузный мужчина в дорогом костюме. Он сидит за столом ответчика, что-то помечает в блокноте. Его лицо невозмутимо, но я замечаю, как он то и дело смотрит на часы.

— Ответчик не явился? — судья поднимает бровь.

Адвокат поднимается.

— Ваша честь, мой подзащитный задерживается по уважительной причине. Он уже в здании суда, поднимается.

В тот же миг тяжёлые двери в конце зала открываются.

Я слышу шаги. Матвей входит в зал.

Я смотрю на него и не узнаю.

Он похудел. Волосы, всегда идеально уложенные, теперь торчат в разные стороны, будто он провёл ночь где-то в машине. Под глазами тёмные круги, кожа серая, нездоровая. Он в помятом костюме, галстук съехал набок. Он явно не спал несколько суток.

Наши взгляды встречаются.

В его глазах читается ненависть. Чистая, незамутнённая. Но под ней я вижу страх. Тот самый, который он так долго прятал за угрозами и деньгами.

Я не отвожу глаз.

Он садится на своё место. Адвокат что-то шепчет ему на ухо. Матвей все это время смотрит только на меня. И мне кажется, он хочет пронзить меня взглядом.

— Мы начинаем, — объявляет судья. — Слушается дело по иску Королёвой Веры Александровны к Королёву Матвею Викторовичу о расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества.

Судья делает паузу, обводит взглядом зал.

— Свидетель Анастасия Громова на заседание не явилась. По имеющейся информации, она покинула город. Вопрос о её показаниях будет рассмотрен отдельно. Переходим к делу.

Марина Андреевна поднимается. Её голос звучит уверенно.

— Ваша честь, мой доверитель Вера Александровна Королёва просит расторгнуть брак с ответчиком в связи с невозможностью дальнейшего совместного проживания. Также мы просим суд признать за моей доверительницей право на долю в совместно нажитом имуществе, учитывая, что ответчик на протяжении многих лет скрывал от истицы её реальный статус совладельца бизнеса.

Она делает паузу и достаёт из папки документы.

— Экспертиза подтвердила, что подписи Веры Александровны на ряде учредительных документов были подделаны. Ответчик систематически предоставлял истице фальшивые бумаги, где она значилась наёмным управляющим, тогда как в налоговую и банки подавались оригиналы с её долей. Таким образом, он лишал её возможности распоряжаться своей долей и знать о своих правах.

Адвокат Матвея поднимается.

— Ваша честь, мы категорически не согласны! Экспертиза проведена с нарушениями…

— Экспертиза проведена независимыми специалистами и подтверждена налоговой инспекцией, — перебивает Марина Андреевна. — Кроме того, мы требуем применить к ответчику меры ответственности за использование бизнеса для отмывания финансовых средств и привлечение средств инвесторов под ложными предлогами.

Судья кивает.

— Слово предоставляется свидетелям.

Первым вызывают Суворова.

Он поднимается из кресла

— Денис Владимирович, поясните суду, какие отношения связывали вас с Королёвым Матвеем Викторовичем.

Глава 51

Вера

Суворов поворачивается. Его взгляд скользит по залу, потом останавливается на Матвее.

— Я вложил в его проекты крупную сумму, — голос низкий, с хрипотцой. — Он обещал открыть сеть ресторанов за границей. Испания, Франция. Показывал бизнес-план, документы. Говорил, что его жена совладелец, что бизнес семейный, надёжный. Я поверил. Все выглядело на удивление чистым. Мы подписали документы, и я перевёл деньги на счета, которые он указал.

Он делает паузу, сжимает челюсти.

— Ресторанов за границей не открылось. Денег я не увидел. А когда начал проверять, выяснилось, что средства ушли на счета подставных фирм, что они обналичивались и оседали на счетах, которые контролирует Королёв. Это была не инвестиция. Это было отмывание.

В зале поднимается шум.

— Тишина в зале! — судья стучит молотком. — Продолжайте.

— Я не один, — Суворов обводит взглядом зал. — Есть ещё как минимум двое, кого он обманул. Кто поверил в его обещания.

Матвей сидит, не двигаясь. Его лицо становится белее.

Адвокат пытается возражать, но судья пресекает.

— Доказательства предоставлены. Финансовые выписки, договоры, экспертные заключения. Схема отмывания денег через фиктивные зарубежные проекты подтверждена документально.

Суворов возвращается на своё место. Садится. Я чувствую на себе его взгляд.

— Есть ли ещё свидетели? — спрашивает судья.

— Ваша честь, — Марина Андреевна поднимает папку. — Также предоставляем письменные показания коллег истицы, подтверждающие, что Вера Александровна фактически управляла ресторанами все эти годы, в то время как ответчик занимался финансовыми махинациями.

Судья изучает документы.

— Принимается.

Адвокат Матвея пытается спорить, затягивать процесс, но судья его обрывает.

— Доказательства предоставлены истцом в полном объёме. Фальсификация документов подтверждена несколькими экспертизами. Показания свидетелей не противоречат друг другу. Материалы об отмывании денег и мошенничестве с инвесторами приобщены к делу. Принимаю решение удалиться в совещательную комнату.

Молоток стучит.

Впервые за сегодняшний день я позволяю себе выдохнуть.

Мы ждём.

Я считаю минуты. В голове пустота и одновременно шум. Марина Андреевна что-то пишет в блокноте. Матвей сидит, сцепив пальцы, смотрит в одну точку. Его адвокат что-то шепчет ему.

Суворов сидит, закрыв глаза. Он выглядит уставшим. Почти таким же, как я.

Я украдкой смотрю на него. Он будто чувствует мой взгляд.

Открывает глаза и смотрит на меня в ответ. Кивает. Коротко, едва заметно.

Судья возвращается.

Все встают. Она зачитывает решение. Голос ровный, монотонный, но каждое слово бьёт точно в цель.

— Брак между Королёвым Матвеем Викторовичем и Королёвой Верой Александровной расторгнуть. Несовершеннолетние дети остаются с матерью. Определить порядок общения отца с дочерью и с сыном по соглашению сторон с учётом фактов угроз и физического насилия.

Я смотрю на Матвея. Он сжался, вцепился в подлокотник кресла.

— Разделу подлежит совместно нажитое имущество, — продолжает судья. — Учитывая, что ответчик систематически скрывал от истицы её долю в бизнесе, подделывал документы, использовал бизнес для незаконных операций по отмыванию денег, а также пытался принудить истицу к отказу от доли, суд постановляет:

Судья делает паузу.

— Передать в собственность Королёвой Веры Александровны шестьдесят процентов долей в сети ресторанов как компенсацию за моральный ущерб, причиненный многолетним обманом и действиями, создавшими угрозу её жизни и здоровью. Оставшиеся сорок процентов подлежат реализации в счёт погашения долгов ответчика перед инвестором гражданином Суворовым Д.В.

Потерпевшие переглядываются. Суворов медленно кивает.

— Квартиру по адресу… и автомобиль… передать в собственность истицы. Иное имущество, включая загородный дом и счета в зарубежных банках, подлежит аресту до завершения уголовного расследования.

Судья откладывает бумаги.

— По уголовному делу, возбуждённому в отношении Королёва Матвея Викторовича по статьям о мошенничестве в особо крупном размере, фальсификации доказательств, легализации денежных средств, полученных преступным путём, а также по факту угроз и физического насилия в отношении бывшей супруги, материалы переданы в следственные органы. Суд ходатайствует об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу.

Матвей срывается с места.

— Вы не имеете права! — кричит он. Его лицо красное, вены на лбу вздуваются. — Это всё ложь! Она специально всё это придумала! Это я создал бизнес! Я!

— Порядок в зале! — судья стучит молотком. — Пристав, задержите ответчика!

Трое мужчин в форме подходят к Матвею. Он вырывается, пытается что-то кричать.

— Вера! Ты ещё пожалеешь! Слышишь?! Я всё равно выйду и тогда…

Его голос затихает за дверью.

Я стою, не двигаясь. Сердце колотится где-то в горле.

— Поздравляю, Вера Александровна, — Марина Андреевна сжимает мою руку. — Мы выиграли больше, чем могли надеяться.

— Да, — киваю я. — Спасибо вам.

Люди начинают расходиться. Шум

— Вера Александровна.

Я поднимаю голову.

Передо мной стоит Суворов с протянутой рукой.

— Поздравляю с победой.

Я неуверенно отвечаю на этот жест.

— И я вас.

Он слегка улыбается, отпускает мою руку, разворачивается и уходит. Дверь за ним закрывается.

Я смотрю ему вслед несколько секунд пока Марина Андреевна собирает документы.

— Марина андреевна, получается, что мне теперь придется работать с этим человеком?

— Получается, что так. Либо вы можете выкупить его долю и стать полностью владельцем всей сети.

— Правда? — мысли путаются.

— Да.

Мы выходим из зала суда. В коридоре светло. Солнечный луч пробивается сквозь высокое окно и падает на мраморный пол.

Я останавливаюсь на секунду.

Неужели всё кончено?

Сажусь в машину. Завожу двигатель. И еду домой. Туда, где меня ждут. Туда, где начинается новая жизнь.

Глава 52

Три месяца спустя

Вера

Я сижу в своём кабинете в центральном ресторане и смотрю в окно.

Время лечит. По-крайней мере, говорят именно так. Не знаю, лечит ли. Но оно хотя бы притупляет восприятие того, что было.

На столе передо мной стопка документов. Отчёты по всем ресторанам сети. Когда я управляла только одним, я знала абсолютно все про это место, все сильные и слабые стороны. Теперь их шесть. Шесть ресторанов, разбросанных по городу. И в каждом свои управляющие, свои шефы, свои сюрпризы.

Я провожу пальцами по переносице. Глаза слипаются. Последние три месяца я вставала в шесть утра и ложилась далеко за полночь. Сначала я пыталась всё контролировать лично. Ездила по каждому ресторану, проверяла отчёты, говорила с управляющими, которые смотрели на меня с плохо скрываемым недоверием. “Бывшая жена владельца”, — шептались они за моей спиной в первую неделю. “Та самая, которая отсудила бизнес”.

Потом шепот стих.

Цифры понемногу выравниваются. Но чёрные дыры ещё есть. Рестораны, которыми Матвей управлял лично, оказались в убытке. Фиктивные сделки, завышенные закупки, “левые” накладные. И теперь я разгребаю это мусорное ведро, в которое он превратил собственный бизнес.

Уголовное разбирательство идёт полным ходом. Следователи работают. Допросы, выемки документов, запросы в банки. Матвей сидит в СИЗО. Суд отклонил все ходатайства его адвокатов об освобождении под залог. Я не радуюсь этому. Честно. Но и не жалею. Внутри какая-то ровная серая пустота, которую заполняет только работа и дети.

В дверь стучат, и я поднимаю голову.

— Войдите.

Катя проскальзывает в кабинет так же, как делает это всегда.

— Привет, — она плюхается на стул напротив моего стола. — Боялась не застать тебя в кабинете. В последнее время, ты редко отвечаешь на звонки.

— Только закончила с утренней планеркой, — беру телефон в руки. Несколько пропущенных. Я откидываюсь на спинку стула. — Не было времени заглянуть в телефон.

Катя ставит пирожные на край стола, смотрит на меня долгим изучающим взглядом.

— Ну и ладно. Я все равно украду у тебя несколько минут, — говорит она радостно.

— Попробуй, — я улыбаюсь и притягиваю к себе пирожные.

— Есть что-то новое по делу? — она подаётся вперёд, опираясь локтями на стол.

— Новости есть, — я беру чашку с остывшим чаем, делаю глоток и открываю коробку. — Следователи всё ещё возятся с зарубежными счетами. Оказывается, у него были счета в Швейцарии, на Кипре и ещё где-то. Я даже названий этих банков раньше не слышала.

Катя округляет глаза.

— Вау. И что с ними будет?

— Арестовали всё, что смогли найти. Но это не так легко, Кать. Офшоры, подставные компании, номинальные владельцы. Говорят, ещё полгода как минимум продлятся разбирательства. А может, и больше.

— Ничего себе, — она качает головой. — И сколько там денег замуровано?

— Не знаю точно. Миллионы. Может, десятки миллионов. Я даже не хочу в это вникать пока, — выбираю пирожное и беру его в руки. — Главное, что рестораны уже остались мне. А дальше, видно будет. Если когда-нибудь оттуда выведут все деньги, я не откажусь.

Катя молчит секунду, потом тихо произносит:

— А ты думаешь, он ради чего всё это затеял? У него же всё было. Семья, бизнес, деньги. Зачем ему понадобилось воровать у инвесторов, прятать твою долю, мутить эти тёмные схемы?

Я смотрю в окно. Солнце светит прямо в глаза, и я щурюсь.

— Жадность, — говорю я просто. — Она застилает глаза. Сначала тебе кажется, что мало. Потом что всё ещё мало. А потом ты уже не видишь ничего, кроме денег. Они становятся смыслом. Ты забываешь, зачем всё начинал.

— Знакомая история, — вздыхает Катя.

— Именно, — киваю я. — Ему казалось, что он всё может. Что ему всё дозволено. Что он умнее всех, что его не поймают. А в итоге что? Он сидит в СИЗО. На него заведено уголовное дело.

— А Настя? — Катя вдруг подаётся вперёд. — Что с ней? Я слышала, её тоже вызывали на допрос.

— Настя уехала из страны, — говорю я ровно. — Вряд ли мы её когда-нибудь увидим.

— Как это уехала? — Катя хмурится. — А как же следствие? Её же должны были допрашивать.

— Должны были. Но она вместе с отцом и сыном, улетела за границу, как только дело приняло серьёзный оборот.

— Думаешь, её найдут?

— Не знаю, Кать. И, честно говоря, мне всё равно, — подношу к губам пирожное и кусаю его.

— А её квартира? — Катя почему-то переходит на шёпот. — Которую Матвей ей купил? Её тоже арестовали?

— Квартира…, — я делаю глоток чая, и в этот момент в дверь моего кабинета стучат.

— Войдите, — неуверенно отвечаю я и замираю.

На пороге стоит Суворов. Тёмные брюки, тонкий светлый свитер. В одной руке держит букет. Скромные полевые цветы, перевязанные простой тонкой атласной лентой.

Я моргаю, думая, что мне показалось.

— Добрый день, — его голос низкий, чуть хрипловатый, но приветливый. Он смотрит прямо на меня и только потом переводит взгляд на Катю.

Катя мгновенно оживает. Её глаза бегают от меня к Суворову, от Суворова к букету.

— О-о-о, — тянет она с неожиданной интонацией, — здравствуйте.

Суворов кивает ей, затем делает шаг в кабинет.

Я смотрю на букет, потом на него. Слова застревают в горле.

Катя смотрит на меня, потом на него, потом вдруг резко встаёт.

— Ой, — говорит она, поправляя платье. — Я, кажется, вспомнила, что у меня… важная встреча. Да, точно. Встреча. Через пятнадцать минут. Я побежала.

— Катя, — пытаюсь остановить её, но она уже у двери. Потом быстро скрывается за ней.

Я смотрю на Суворова. На его спокойные, серьёзные глаза.

— С чем пожаловали? — говорю я, откладывая пирожное в коробку.

Глава 53

Вера

Суворов переводит взгляд на дверь, за которой только что скрылась Катя.

— Чего это она так резво ускакала? — в его голосе звучит лёгкое недоумение, и я замечаю, как он чуть заметно сдвигает брови.

Пожимаю плечами, хотя прекрасно понимаю, что подруга устроила этот спектакль с “важной встречей” специально. Катя всегда умела исчезать в самый неловкий момент. Или самый подходящий. Тут с какой стороны посмотреть.

— Понятия не имею. Наверное, действительно опаздывает.

Ложь звучит неубедительно даже для меня самой. Суворов, кажется, не верит, но не настаивает.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает он.

— Вроде нормально.

Он молчит секунду, потом слегка встряхивает букет, который всё ещё держит в руке.

— У тебя ваза найдётся? Купил у бабушки по дороге. Сказала, что свежие, с утра срезала.

Я невольно улыбаюсь. Встаю из-за стола.

— Да, вон там, — киваю на тумбу у окна. — С синими разводами.

Он протягивает мне букет.

— Подержи пока, — говорит он, берёт вазу и исчезает за дверью.

Я стою с полевыми цветами в руках и чувствую, как что-то тёплое разливается в груди. Через пару минут он возвращается, ставит вазу на подоконник, оборачивается.

— Ну вот.

Я подхожу, опускаю букет в воду.

— Спасибо, — говорю, возвращаясь на своё место и жестом приглашая его сесть напротив. — Красивые цветы.

Он садится, откидывается на спинку стула, сцепляет пальцы на коленях.

— Так что? Как ты на самом деле? — переспрашивает он, и я понимаю, что первое “нормально” его не устроило.

Выдыхаю. Провожу ладонью по лицу, трогая переносицу. Усталость наваливается внезапно, хотя я стараюсь её не показывать.

— Если честно? Устала, — выдыхаю я. — Мать Матвея натравила на рестораны проверки. Пожарный надзор, СЭС, налоговая. Каждый день кто-то приходит с бумажками. Они ничего не находят, конечно, но нервы выматывают. Я уже не знаю, как от неё отбиться. Она сказала, что добьётся, чтобы рестораны закрыли. Что “такая неблагодарная женщина, как я, не имеет права владеть тем, что строил её сын”.

Суворов хмурится.

— Серьёзно? — переспрашивает он. — Почему ты молчала? Дай посмотреть.Он берёт документы, пробегается глазами. Его лицо становится задумчивым, даже мрачным. Он быстро листает документы, что-то отмечает для себя.

— Вот, полюбуйся, — даю ему еще новые листы. — Каждый день мне приходит, что-то новое. Она, видимо, решила, что если не может закрыть дело на сына, то хотя бы измотает меня бюрократией.

Суворов смотрит документы еще какое-то время. Потом его брови сдвигаются к переносице.

— Это всё? — спрашивает он, закрывая папку.

— Пока да. Но я уверена, что это не конец.

Он кладёт папку на стол.

— Давай так, — говорит он наконец, поднимая на меня глаза. — Оставь это мне. Я решу.

— Ты не должен, — качаю головой. — У тебя своих разбирательств полно. Ты и так потерял огромные деньги из-за него. Не хватало ещё, чтобы ты в мои проблемы влезал.

— Не переживай. Я быстро всё улажу, — отрезает он. — У меня есть

— Но…

— Вера, — я слышу свое имя и замираю. — Дай мне помочь. Хотя бы с этим.

Молчу. Смотрю на его руки, лежащие на папке.

— Ладно, — сдаюсь я. — Спасибо.

Он кивает, пододвигает папку ближе к себе, и в этот момент я вспоминаю то, что крутилось в голове с самого утра.

— Слушай, — говорю я, наклоняясь вперёд. — А что в итоге с той квартирой решили? Она же под арестом была?

Суворов усмехается. Достаёт из кармана ключи. Связка небольшая, на аккуратном брелоке. Кладёт их передо мной на стол.

— Что это? — смотрю на ключи, потом на него. — Это ключи от той квартиры? Она досталась тебе как компенсация?

Он молчит, глядя на меня выжидающе.

— Ну и отлично, — продолжаю, не скрывая свою радость. — Продашь, хоть что-то вернешь из своих потерь. Непонятно, сколько ещё счета будут заморожены и есть ли там вообще деньги. Я слышала, что счета в Швейцарии до сих пор…

— Нет, — спокойно говорит он.

— Что нет?

— Это не мне. Это тебе.

Тишина. Слышу, как где-то в коридоре смеются официанты.

— Мне? — переспрашиваю хрипло. — Квартира?

— Ну да.

— Зачем? — я отодвигаюсь от стола, вжимаюсь в спинку кресла. — У меня есть квартира. Зачем мне еще и эта? Думаешь, я буду жить в квартире любовницы своего бывшего мужа?

Суворов пожимает плечами.

— Я предполагал такой исход. Но позволь мне объяснить. Тебя никто не заставляет в ней жить. Ты можешь подарить её сыну, а он может делать с ней все, что хочет. Ему скоро восемнадцать. Своё жильё молодому человеку не помешает. Может, продаст и новую купит.

— Нет, — мотаю головой, чувствуя, как поднимается паника. — Нет. Я не могу принять квартиру. Это слишком…

— Нет? — перебивает он, и в голосе появляется лёгкая, почти озорная нотка. — Хорошо. Настаивать не буду. Тогда спрошу у твоего сына через год.

— Что? — я привстаю с кресла. — Подожди, ты не можешь…

— Почему не могу? — он смотрит на меня с невозмутимым видом, и я не понимаю, шутит он или говорит серьёзно. — Он станет совершеннолетним. Сам решит, брать ему подарок или нет.

— Это как-то неправильно, — говорю я, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — Ты и так потерял много денег. Можешь просто продать эту квартиру. Зачем дарить её мне? Может, своей семье оставишь?

Суворов смотрит на ключи, лежащие на столе между нами. Потом переводит взгляд на меня. И мягко, чуть загадочно улыбается.

— Бывшая жена с дочкой за границей живут. Не думаю, что в ближайшие годы они вообще здесь появятся. Да и они ни в чем не нуждаются, уж поверь мне.

Слова повисают в воздухе. Я открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю. Телефон Суворова начинает вибрировать. Резко, настойчиво.

Он смотрит на экран, и его лицо становится серьёзным.

— Прости, надо ответить, — говорит он, поднимаясь со своего места. — Это срочно.

Он на ходу забирает папку с моими документами о проверках.

— Это я улажу, — говорит он, поднимая папку. — И не думай об этом много, — бросает взгляд на ключи. — Это просто моя прихоть. Ты ничего не должна. А если уж совсем будешь против и это тебя задевает, то настаивать не буду. Не переживай.

Я и слова не могу вымолвить. Сижу, смотрю на ключи, потом на него.

Суворов останавливается уже в дверях, оборачивается.

— Еще вернемся к этому разговору. До встречи.

И уходит. Дверь за ним закрывается. Шаги стихают в коридоре.

Я остаюсь одна. Передо мной на столе ключи от квартиры, которая принадлежала женщине, разрушившей мою семью.

Эпилог

Спустя год

Вера

Я сижу на кухне. Дима сидит напротив и листает планшет. Ему через месяц восемнадцать. Он вытянулся, плечи стали шире, голос окончательно сломался во что-то мужское, басовитое. Сборы закончились, он в городе до лета, и я ловлю себя на том, что не могу на него насмотреться.

— Мам, — он поднимает голову, и в его глазах чёртики. — Я нарыл в интернете, сколько примерно стоит эта квартира.

— Какая квартира? — не понимаю я, хотя догадываюсь.

— Ну та самая, — он откладывает планшет и подаётся вперёд. — Которую дядя Денис мне подарил.

Я вздыхаю. Дядя Денис. Суворов умудрился за год стать для Димы чуть ли не лучшим человеком на земле. Квартира, которую он так и не забрал назад, теперь официально оформлена на сына. Я долго сопротивлялась, говорила, что это слишком, что это неприлично. Но Суворов тогда просто посмотрел на меня своими спокойными глазами и сказал: “Вера, у парня скоро совершеннолетие.

Дима, узнав, чуть не пробил потолок от радости. И с тех пор Суворов в его личном рейтинге занимает место выше, чем некоторые известные спортсмены.

— И сколько она стоит, по версии интернета? — спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, что цифры там ну очень внушительные.

— Столько, что я могу купить себе небольшой остров, — Дима довольно ухмыляется. — Но не куплю. Я её сдавать буду. Пока. А потом, когда вернусь с соревнований…

— Когда ты вернёшься с соревнований и поступишь в училище, — поправляю я, — тогда и будешь строить планы. А сейчас доедай завтрак и иди собираться. У тебя тренировка через два часа.

— Ма-ам, — тянет он, но послушно откусывает бутерброд.

В дверь звонят. Я уже знаю, кто это. Он всегда приходит в одно и то же время, по вторникам и пятницам, и я уже перестала спрашивать, зачем. Сначала были дела. Отдать документы, решить общие вопросы по ресторанам, обсудить юридические тонкости. Потом дела закончились, а визиты остались.

Я открываю дверь. Суворов стоит на пороге в светлой рубашке с закатанными рукавами, с пакетом в руке. Из пакета торчит бутылка вина и что-то в коробке.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, — говорю я, отступая, чтобы впустить его.

— Это хорошее вино, — он проходит в коридор, вешает куртку на крючок. — Без него никак.

— А это? — киваю на коробку в его руках.

— А это для Ани. Мне кажется, она уже всю линейку этих кукол собрала, но продавец сказала, что это новая серия.

Я качаю головой. Он и дочку мою покорил. Аня сначала стеснялась, потом привыкла, а теперь встречает его чуть ли не с бо́льшей радостью, чем меня.

Мы проходим на кухню. Дима встаёт, здоровается с Суворовым.

— Ладно, мне пора, — Дима убегает на тренировку, чмокнув меня в щёку и хлопнув Суворова по плечу. — Не скучайте.

— Заскучаешь тут с вами…, — бурчу себе под нос.

Я провожаю его до двери, а когда возвращаюсь, слышу, как из комнаты Ани доносится радостный визг. Понятно, она получила куклу.

— Ты её балуешь, — говорю я, садясь напротив Суворова.

— Немного, — не отрицает он.

Мы еще сидим какое-то время. Обсуждаем появившиеся новости. Потом он уходит, а я иду на встречу с Катей. Мы бродим по парку. Дорожки ещё влажные после вчерашнего дождя, но воздух такой свежий, что хочется дышать полной грудью. Катя болтает без умолку. Про работу, про нового знакомого, про то, что её бывший опять звонил, а она не взяла трубку.

— Правильно сделала, — говорю я.

— Знаю, — она вздыхает. — Просто иногда кажется, что легче вернуться к старому, чем строить новое. Но я держусь.

Я смотрю на неё, но вдруг в конце аллеи я замечаю фигуру. Мужскую, знакомую до боли. Останавливаюсь.

— Вера? — Катя тоже замирает. — Ты чего?

— Олег, — говорю я тихо.

Он идёт нам навстречу.

— Вера Александровна, — он кивает. Потом переводит взгляд на Катю. — Здравствуйте.

Катя поджимает губы, но молчит.

— Здравствуй, Олег, — отвечаю я.

— Я… наверное уже поздно, но я хотел извиниться, — говорит он с трудом. — За всё. За то, что молчал.

Я стою и смотрю на него.

— Мне дали условный срок, — продолжает он, и его голос срывается. — И штраф. Внушительный штраф. Следователи сказали, что прямых доказательств моего участия в схемах нет.

Я молчу.

— Я сожалею, Вера. Что всё вышло из-под контроля. Твой муж…

— Бывший муж, — поправляю я.

— Прости, ты права. Матвей был одержим. Деньги, власть, эти его фантазии… Я говорил ему: “Хватит, ты перебарщиваешь”. А он мне: “Олег, мы с тобой через пару лет укатим за границу. С красивыми моделями”. Представляешь? — Олег качает головой. — Его вообще ничего не интересовало. Ему главное, чтобы никто не мешал.

Я смотрю на него. На человека, который был рядом с Матвеем все эти годы. Который знал, прикрывал, участвовал.

— Ты тоже выбрал эту дорогу, Олег, — говорю я спокойно. — Никто тебя не заставлял.

Он опускает глаза.

— Мне жаль, что всё так вышло, — говорит он тихо. — Жаль, что я не остановил его раньше. Не предупредил тебя. Не нашёл в себе смелости. Но я хочу, чтобы ты знала, что я сожалею.

Я молчу. Внутри меня пустота. Ни жалости, ни злорадства.

— Прощай, Олег, — говорю я.

Он кивает, поправляет воротник и уходит. Быстро, не оглядываясь. Катя смотрит ему вслед, потом переводит взгляд на меня.

— Ты как?

— Нормально, — отвечаю я честно. — Всё уже позади.

Мы идём дальше. Солнце поднимается выше, и парк наполняется светом. На лавочке у фонтана сидит молодая мама с коляской, дети гоняют голубей, где-то играет музыка.

Жизнь продолжается. Обычная, мирная, ничем не примечательная. И это прекрасно.

— Ну что? Как

— Кать, он не ухажёр.

— Да, конечно, — смеется она. — Мужчина приходит к тебе два раза в неделю, не с пустыми руками, между прочим, а ты называешь его “не ухажёр”. Вера, ты вообще себя со стороны видела? Вы как… я не знаю… как герои старого фильма. Где всё чинно-благородно, но искры летят так, что пожарные уже устали тушить.

— Никаких искр нет, — отрезаю я, но чувствую, как теплеют щёки. — Мы партнёры по бизнесу.

— Партнёры, — Катя ухмыляется. — Ну-ну.

Я смотрю на Катю и задумываюсь. Когда-то я боялась остаться одна. А теперь понимаю, что одной мне не быть. Рядом со мной есть дети. Подруга. Отец, который всегда на связи. И он.

Денис.

Мужчина, который появился в моей жизни в самый тёмный час и остался.

Я не знаю, что будет завтра. Через месяц. Через год. Не знаю, чем закончится наша с ним история или начнётся ли она вообще. Но сейчас, в эту минуту, я чувствую только одно.

Я жива. Я свободна. Я готова идти дальше.

И это самое главное.

Бонус глава

Суворов

Шесть месяцев назад

Я сижу в своем кабинете на двадцать втором этаже бизнес-центра и смотрю на вечерний город. Огни зажигаются один за другим, превращая серую бетонную панораму в мерцающее полотно. Я люблю это время суток. Когда суета затихает, мысли становятся четче, а решения проще.

На столе передо мной лежит стопка документов.

Дверь распахивается так резко, что стеклянные перегородки кабинета жалобно звенят.

— Денис Владимирович! — мой помощник, по имени Костя, влетает внутрь с лицом, на котором ужас смешался с паникой. Волосы растрепаны, галстук съехал набок. — Там такое… Нас обманули!

Я даже бровью не веду. Только перекладываю ручку из правой руки в левую.

— Обманули, — спокойно повторяю я, растягивая гласные. — Конкретнее. Кто? В чём?

Костя переступает с ноги на ногу, сглатывает. Протягивает папку дрожащими руками. Я открываю ее и пробегаюсь по данным.

— По договору с Королёвым… с зарубежной частью… Мы проверяли несколько раз. Три команды сменили, все смотрели. И там… ничего нет.

— Что значит “ничего”?

— То, — Костя почти выкрикивает это слово, но тут же спохватывается, понижает голос. — Ни одного ресторана за границей. Ни одного открытого счёта. Ни одной зарегистрированной фирмы в Испании или во Франции. Он просто водил нас за нос. Все эти презентации, бизнес-планы, фотографии объектов — фейк. Чистой воды фейк. Документы поддельные. Мы всё проверили. Леонид был с ними заодно. А мы… мы поверили своим людям.

Я медленно закрываю папку. Кладу её на край стола. Внутри поднимается глухое, тягучее раздражение. Не на помощника, а на себя. За то, что позволил себя обвести.

— Где сейчас Леонид?

— Исчез. Дома нет, телефон отключён. Следователи его ищут.

Я киваю. Медленно, обдумывая.

— Ладно. Что ещё?

— Что ещё…, — Костя заминается, косится на дверь, будто хочет убедиться, что никто не подслушивает. — Следователи говорят, что на счетах, на которые мы переводили деньги, почти ничего не осталось. Королёв всё вывел. В офшоры, в подставные компании. Мы, конечно, подадим запросы, но…

— Но? — я смотрю помощнику прямо в глаза.

— Но если он не захочет отдавать деньги…, — Костя снова сглатывает. — Мы можем надавить на его жену. Угрожать. Чтобы она выплатила всё за своего мужа, — выдавливает он. — Она управляющая, у неё есть доступ к счетам ресторанов. Если прижать её как следует…

Я медленно выпрямляюсь в кресле. Моё лицо не меняется. Но температура в кабинете, кажется, поднимается на несколько градусов.

— Ты о чём сейчас вообще говоришь? — мой голос низкий, вкрадчивый.

Костя бледнеет ещё сильнее.

— Я…

— Почему женщина должна отвечать за то, что её муж мудак? — я подаюсь вперёд, и Костя инстинктивно делает шаг назад. — Объясни мне. Ну, давай. Я слушаю.

— Я не подумал, — шепчет помощник.

— Не подумал, — эхом отзываюсь я.

Костя теряется, не зная, что ответить. Потом выпаливает:

— А если они заодно? Тогда…

— Вот сначала проверь, — мой голос становится жестким. — А потом предлагай такие бездарные идеи. Зачем я вообще вас держу, если вы вместо того, чтобы мыслить, предлагаете давить на женщин и выбивать из них деньги?

Костя стоит ни жив ни мёртв.

— Не подумал, Денис Владимирович. Виноват.

— Виноват, — я откидываюсь на спинку кресла, провожу ладонью по лицу. Усталость наваливается внезапно. Не физическая, а от бесконечной человеческой глупости. — Думай в следующий раз, прежде чем рот открывать.

Я замолкаю. Смотрю в окно. Огни города горят равнодушно.

— Иди, — говорю я тихо. — Работай.

— Денис Владимирович…

— Я сказал, иди.

Костя вылетает из кабинета быстрее, чем вошёл. Дверь закрывается, и через пару секунд его

Я сижу неподвижно, глядя в одну точку на стене. Потом провожу рукой по волосам, вздыхаю.

Ненавижу, когда топят тех, кто не может защититься.

Хотел бы я, чтобы мою мать или дочь так уничтожали? Конечно, нет.

От одной этой мысли становится тошно.

Телефон на столе вибрирует, разрывая тишину. Я беру его, смотрю на экран. И чувствую, как по лицу расползается улыбка. Дочь. Не раздумывая отвечаю.

— Папа, папуля, привет! — звенит в трубке радостный голос Алисы. — Мы сегодня с мамой ходили в парк где фонтаны. Там такие лодочки! Я каталась на них, и один мальчик меня чуть не обрызгал, но я увернулась! А потом мы ели мороженое, я взяла шоколадное, а мама клубничное...

Она тарахтит, как маленький моторчик, перескакивая с одного на другое. Я слушаю, не перебивая. Иногда хмыкаю в трубку.

— ...а потом мы видели собачку, такую пушистую, и я спросила у мамы, можно мне такую же, а она сказала...

— Алиса, — мягко говорю я, когда поток мыслей перестает помещаться в мою голову. — Я рад, что ты хорошо провела время.

— Пап, а ты приедешь на моё выступление? У нас через месяц концерт в школе. Я буду танцевать на сцене! Мама сказала, что ты можешь не приехать, потому что ты занят. Но ты же приедешь?

Я закрываю глаза на секунду.

— Обязательно приеду, если ты отправишь мне дату твоего выступления.

— Ура! — кричит в трубку Алиса.

— Алиса, дай мне трубку, — слышу на фоне еще один голос, который я не смогу спутать ни с чьим другим.

— Пап, тут мама хочет с тобой поговорить! Я люблю тебя! Позвоню позже!

— И я тебя.

В трубке возятся, слышится приглушённое: “Мам, папа приедет на мое выступление!”.

— Денис, привет. Алиса тебе рассказала про свое выступление? Ты все же приедешь? Не ожидала.

— Она моя дочь, конечно, я приеду на ее выступление. О чем ты хотела поговорить?

— Ну…, — мнется Лена, и я внутренне готовлюсь к продолжению. Потому что уже знаю эту паузу после ее коронного: “ну”. — Ты не мог бы скинуть ещё денег? Здесь такая ситуация…

— Я уже скидывал тебе деньги в этом месяце. Причем не маленькую сумму. Да и Алиса ни в чём не нуждается. Я все проконтролировал.

— Понимаешь, — голос Лены становится вкрадчивым, почти ласковым, отчего меня передёргивает. — Тут появилась одна вещь. В общем я наткнулась на сумку от Dior. Там вышла лимитированная коллекция. Я так давно мечтала, а тут такой случай…

— Не поверю, что у тебя нет на неё денег, — пытаюсь держать себя в руках. — Ты получаешь приличные алименты. Плюсом ко всему у тебя есть свой бизнес.

— Денис, ну что тебе стоит? Ты же мужчина. Я, между прочим, тебе дочь родила.

— Лена, — я чувствую, как начинаю закипать. — Мы обсуждали это. Алиса не аргумент для выбивания денег.

— Ты просто жадный, — в её голосе появляются знакомые обидчивые нотки. — Всегда был жадным. Для себя не жалеешь, а для нас…

— Знаешь что, — перебиваю я, и голос становится тише, холоднее. — Со своей жадностью рано или поздно ты останешься ни с чем. Запомни это.

Я не жду ответа. Нажимаю отбой.

Телефон летит на стол. Я тру переносицу, прикрываю глаза.

Как же я был слеп, когда считал Лену идеалом. Добрая, умная, к тому же еще и красивая, утончённая женщина. С хорошими манерами. Но я не заметил главного. Я не разглядел сколько в ней было расчёта.

Но что есть, то есть. Прошлое осталось в прошлом. Я благодарен ей за дочь и за то, что она позволяет мне с ней общаться несмотря на наши разногласия.

Я открываю глаза. Смотрю на папку с документами Королёва.

— Ладно, — говорю я в пустоту. — Разберёмся.

Проходит несколько месяцев

Следствие идёт медленно. Допросы, выписки, запросы в банки, международные поручения. Я уже привык к этому ритму. Утром звонок адвоката, днём встреча со следователем, вечером стопки документов, которые нужно изучить.

Я вникаю во все детали. Узнаю про фальшивые подписи.

И чем больше узнаю про него, тем больше думаю насколько низко он пал в погоне за деньгами.

И впервые за долгое время мне хочется не просто вернуть деньги. А увидеть, как свершится правосудие. Как этот человек получит по заслугам.

В день, когда я захожу в здание суда, я замечаю, как много здесь народу. Я поднимаюсь на второй этаж, нахожу нужный коридор. До начала заседания ещё минут пятнадцать. Я останавливаюсь у стены, перебираю бумаги, и краем глаза замечаю женщину.

Она стоит у массивных деревянных дверей. Одна. В руках папка с документами. Выглядит собранно, но я вижу лёгкую дрожь

Она напугана, но старается этого не показывать.

Я узнаю её по фотографиям из дела. Вера Королёва. Жена Матвея.

Что-то цепляет меня в ней. Не жалость. Не любопытство, а что-то другое.

Я не спешу подходить. Стою в отдалении, наблюдаю, как луч света падает на её волосы. Скольжу по ней взглядом. На её шее едва заметная нитка жемчуга. Простая, но от этого не менее элегантная. Как и она сама.

Когда до начала остаётся минут пять, я подхожу. Останавливаюсь в паре шагов.

— Доброе утро, — говорю негромко.

Она поднимает на меня глаза.

— Доброе, — отвечает тихо. — Вы тоже по этому делу?

— Похоже на то.

Пауза. Она колеблется, потом решается:

— Вы… пострадавший?

— Можно сказать и так.

— Мне жаль, — вырывается у неё.

Я молчу секунду. Смотрю на её напряжённые плечи, на сжатые пальцы. И говорю то, что думаю на самом деле:

— Мне тоже жаль. Ведь я пойду до конца. Потому что есть вещи, которые я не прощаю.

Она не отводит взгляд. Кивает и мы заходим в зал суда.

Суд идёт несколько часов. Я слушаю, смотрю, анализирую. И когда судья начинает зачитывать решение, я уже понимаю, что мне отдадут часть ресторанов в счёт долга.

Я откидываюсь на спинку стула.

Продать? Это самый простой вариант. Быстро, без лишних хлопот. Нужны ли мне рестораны в городе? Определенно нет. У меня свой бизнес, свои проекты. Это будет лишь нагружать меня еще сильнее. Но если я всё же их продам, тогда владельцем станет неизвестно кто и…

Мельком смотрю на Веру.

Она сидит прямо, сжимая в руках бумаги. Её профиль чёткий, почти острый. Подбородок чуть вздёрнут. В ней есть что-то, от чего трудно отвести взгляд. Не внешность, а какая-то внутренняя сила.

“Интересная”, — думаю я.

Нет. Не просто интересная. Притягательная. В ней есть глубина, которую хочется изучать. Медленно, осторожно, чтобы не спугнуть.

И в тот момент, когда решение уже оглашено, я понимаю, что хочу узнать о ней больше. Потому что она меня зацепила. С первого взгляда. И я не намерен отпускать её просто так.