Развод. Не время сдаваться

Глава 1

Оксана Рэй

Развод. Не время сдаваться

Запах его любимого рагу, который я томлю уже долгое время, чтобы мясо таяло во рту, теперь кажется мне удушающим. Мне словно не хватает кислорода. Девять вечера. Кухонные часы отстукивают каждую секунду гулким, назидательным тиканьем. Из гостиной доносится приглушенное шуршание. Наша дочь, наша шестилетняя Полина, уже в пятый раз подбегает к двери и прикладывает ухо к дереву, в наивной надежде уловить звуки лифта.

— Мам, ну когда папа придет? — она отрывается от двери и надувает губки бантиком. — Я хочу обнять его перед сном! — Скоро, рыбка, — мой голос звучит так фальшиво, что хочется тут же проглотить слова обратно. — Ты так и вчера говорила, но он не пришел. — Сегодня он обязательно придет и обнимет тебя перед сном, — мне не хотелось ей сейчас врать, но я и сама надеюсь, что он приедет сегодня раньше, чем обычно. — Иди, пока, сделай ему открытку.

Последние месяцы... Нет, последние полгода. Как бы я ни хотела, но в голову лезут черные, липкие мысли. Я их прогоняю, но избавиться от них так и не могу.

Завязывай, Марина. Проекты. Дедлайны. Он просто выжат как лимон. Просто устал.

Усаживаю Полю рисовать, а сама возвращаюсь к елке. Это ее маниакальная идея — поставить елку в ноябре. "Чтобы Новый год побыстрее пришел, мамочка! И желание исполнилось!". Свое желание она шептала мне на ушко: "Хочу, чтобы мы зажгли эти… как их, мам? Светяшки во дворе и смотрели салют. Все вместе!".

— Мам, — Поля вбегает в гостиную, вся сияя, и хватает меня за руку, — а Дедушка Мороз точно не перепутает? Принесет тот самый кукольный дом? — Если ты вела себя хорошо, то он точно ничего не перепутает, — глажу ее по шелковистой головке. Всматриваюсь в черты. Вылитый он. Те же серые глаза, густые ресницы, ямочка на подбородке. — Я очень-очень хорошо себя вела! Правда? — она смотрит на меня с таким доверием, что сердце сжимается. — Конечно, солнышко. Иди дорисовывай. Папа будет в восторге.

Она упрыгивает, а я застываю с последним елочным шаром в руке. Он не простой. Хрустальный. Тот самый, с царапиной у основания, который мы купили, будучи нищими студентами, поклявшись друг другу в вечной любви перед таким же дешевым искусственным деревцем. Этот шар — наш талисман.

В девять тридцать тишину нарушает телефонный звонок. Сердце проваливается в пятки, а горло сжимает подлое предчувствие.

Неужели снова задерживается?

— Алло? — выдыхаю я. — Марин... — его голос. Пустой. Уставший. Безразличный. — Не жди меня. Ложись. — Снова? Сережа, что-то не так? — я впиваюсь в трубку, что пальцы белеют. — Нет. Работа. Всё нормально.

Он скидывает вызов. Гудки. Длинные, пронзительные. Они впиваются в виски, будто сверлят мозг.

Ни пока, ни милых слов. Я стою, как идиотка, и слушаю их, а внутри что-то трескается с тихим, страшным хрустом. Начинается паника. Нет, с чего эти мысли. Конец года. Проекты. Дела. Надо просто подождать. Всё наладится.

— Мам, — доносится из комнаты голосок Поли. — Я всё! Иди скорее!

Я бережно кладу хрустальный шар на стол и иду к Поле. Сергей и сегодня не обнимет ее перед сном. Потираю устало глаза, пытаясь уже придумать оправдание для завтрашнего утра.

Еще вчера я обещала ей почитать сказку. Захожу к ней в комнату, она уже сидит в кровати, укутанная по подбородок одеялом, и от этого ее лицо кажется еще более кукольным.

На прикроватном столике лежит законченный шедевр. Ее открытка для папы. На ней изображены все мы: я, Поля и Сергей, держащиеся за руки под неестественно огромным солнцем. У папы из головы торчит фигурная завитушка, это, как объяснила мне Поля, его мысли утром о том, "Какая я у него умница".

— Сегодня я обещала сказку про принца, — говорю я, присаживаясь на край кровати.

— Нет, — шепчет она, и ее глаза становятся серьезными. — Про ту фею, что жила в саду из хрустальных цветов. Ты же помнишь, мы начали вчера.

Совсем уже потерялась.

— Да, конечно, про фею, — бубню себе под нос.

Ласково улыбаюсь ей, беру книгу с тумбочки и начинаю.

— Мам, — прерывает меня Поля, — а папа снова не придет, да?

— Папа работает… Видимо, очень много дел.

— Понятно, — она тяжело вздыхает, опускает глаза вниз и натягивает одеяло выше.

Я целую ее в лобик и продолжаю сказку с камнем на сердце.

Через время ее веки тяжелеют. Ее дыхание становится глубоким и ровным, а маленькая рука, до сих пор сжимавшая край моей кофты, наконец разжимается и безвольно падает на одеяло.

Я наклоняюсь и целую ее в макушку. — Спокойной ночи, моя фея, — шепчу я.

Только тогда я поднимаюсь и на цыпочках выхожу в гостиную. Сажусь на диван и взгляд сам находит на столе хрустальный шар. Рука сама непроизвольно тянется к нему.Все обязательно будет хорошо.

Слышу, как ключ поворачивается в замке. Тяжелые вздохи и шуршание в коридоре.

Через несколько минут он входит в гостиную, но как чужой. Уставший и немного нервный. Оглядывает комнату. Его волосы слегка растрепанные. — Я же сказал, не жди, — бросает Сергей, проходя мимо. Его взгляд скользит по мне не задерживаясь.

Он проходит мимо и несет с собой шлейф не только зимней свежести и его родного одеколона. Но и что-то чужое. Сладковато-приторное. Очень похожее на дорогие духи. Женские.

Внутри всё обрывается.Надеюсь, он просто был рядом с коллегой, а не терся об нее…

— Ужин... на плите, — выдавливаю я шепотом, ненавидя себя за эту автоматическую фразу. — Я ел, — отрубает он, даже не повернув головы.

Скидывает пиджак, тот падает на кресло, как тряпка. Пальцы нащупывают браслет часов. В свете гирлянд позолота бросает мне в лицо холодный, насмешливый блик.

Я сижу, сжимая в ледяной руке хрустальный шар, и смотрю, как мой муж исчезает в ванной. Не взглянув на елку. Не взглянув на меня.

Проходит несколько минут. Из кармана его пиджака доносится резкий, короткий виброзвонок.

Меня будто бьет током. Не надо. Не лезь. Но ноги несут меня сами. Заглядываю в телефон.

Дура.

Экран светится в темноте. Сообщение от “О.С.”.

Предпросмотр: "...милый, завтра в семь? Забронировала столик там, где ты просил… на мне будет твое любимое кружевное".

Мир не переворачивается. Он взрывается. Тысячью осколков, которые впиваются в меня, в мою душу, в мое сердце. Дышать нечем. Пароль...

Лихорадочно открываю переписку. Листаю сообщения за сегодня, отправленные, когда я тушила это дурацкое рагу. Он: "После праздников всё закончу. Не могу больше жить в этой иллюзии". Она: "Хорошо. Скучаю по твоим рукам... Жду завтра. Целую".

Иллюзия. Слово впивается в мозг, как раскаленное клеймо. Я пытаюсь осознать увиденное, но мозг лихорадочно отталкивает реальность. Наша любовь. Наша семья. Наши пятнадцать лет. Всё это для него иллюзия. Ложь, в которой он увяз. Не могу дышать.

Вода в душе замолкает. Я стою, не в силах сдвинуться, зажав в одной руке его телефон с доказательством предательства, а в другой хрустальный шар, этот холодный памятник нашей любви.

Сергей выходит. Влажный, с полотенцем на бедрах. Его тело, знакомое до последней родинки, теперь кажется чужим. Он видит меня. Видит телефон в моей руке. Мгновенная вспышка паники в его глазах, и тут же намертво застывшая маска раздражения. Он смотрит на меня, как на досадную помеху.

— Марина, прошу, только не закатывай драму, — его тон вышибает из меня последний воздух. — Кто... — я с трудом выдавливаю из себя слова, — Кто эта О.С., Сереж? И почему она скучает по твоим рукам?

Глава 2

Мир замирает в ожидании. Внутри меня поднимается тихая, безумная надежда. Вот сейчас он хмыкнет, скажет: “Да ты что, Марин, неужто поверила?”. Раньше он всегда шутил, а я смеялась взахлеб, и в этот миг я готова отдать ВСЕ на свете за одну такую шутку. Готова рассмеяться, обнять его, вдохнуть знакомый запах и забыть.

Но надежда рушится. Резко, невыносимо больно, будто сердце вырывают из груди.

— Ты без спроса в мой телефон полезла? — его голос режет тишину. — Это называется вторжением в личное пространство.

У меня перехватывает дыхание. Он... он меня в чем-то обвиняет?

— Личное пространство? — еле вырывается из меня. — После того как у тебя появилась семья, у тебя не может бытьтакоголичного пространства.

Он тяжело вздыхает, туже затягивая полотенце на бедрах

— Кто она? — зубы сжимаются до боли. Еле держу себя в руках, чтобы не накинуться на него с кулаками.

— А разве есть разница в том, кто она? — продолжает он, не отводя взгляда. — Это уже не твое дело.

— Серьезно? — волна ярости, горячей и слепой, поднимается от самого низа живота, выжигая весь страх. — Ты это сейчас вообще серьезно, Сереж?!Не мое дело?! — я почти кричу, но тут же закусываю губу до крови, вспоминая о спящей дочери. Предательская слеза скатывается по щеке. — После пятнадцати лет брака я не имею права знать, кто та женщина, которая “скучает по рукам моего мужа”?

Он смотрит на меня холодными, пустыми глазами.

— Я не собирался это скрывать вечно, — бросает он. — Я планировал всё рассказать. После Нового года. Не хотел портить вам праздники.

Новая волна шока, еще более горькая и обжигающая. "После Нового года". Эти слова добивают меня.

— То есть... ты собирался еще два месяца водить меня за нос? — мой голос дрожит, срывается на хриплый шепот. — Целовать меня в щеку, делать вид, что всё в порядке, пока за спиной у тебя есть другая? Это, по-твоему, лучше? Это благородно?!

— Да! — рявкает он, и слово повисает в воздухе, тяжелое и звонкое, как пощечина. — Да, Марин!

— Чем она... — я закусываю губу, пытаясь остановить этот жалкий вопрос, но поздно. — лучше меня?

Ноги становятся ватными, подкашиваются. Я стою, пытаясь удержать равновесие в рушащемся мире, и смотрю в его глаза. Когда-то теплые, серые, в которых я тонула. Теперь они холодные, пустые. А ведь я чувствовала. Чувствовала кожей каждый его поздний приход, каждое его «извини, работа».

— Да ничем! — его голос внезапно взрывается, но тут же становится тише. — Дело не в том, что она лучше. Дело в том, что ты... тебя просто НЕТ, Марина! Ты бежишь от меня вот уже который год. В Полину, в работу! Я пытался до тебя достучаться, а ты даже не замечала. Ты отдалилась совсем. Какая, к черту, связь? Я живу с тенью. Я задыхаюсь здесь! От этих дурацких шариков, от этой... этой предсказуемости! И ничего не меняется.

Хрустальный шар выскальзывает из моих ослабевших пальцев. Он не падает, он взрывается. Тысячью осколков, которые разлетаются с пронзительным, чистым звоном. Последний крик нашей любви.

Он не вздрагивает. Смотрит на осколки с холодным любопытством, а потом переводит этот пустой взгляд на меня.

— Ну раз уж ты все узнала... Я ухожу. Сейчас.

— Сейчас? — из моего горла вырывается что-то среднее между смешком и стоном. — Просто возьмешь и уйдешь? Пока наша дочь спит, ты бросишь нас вот так, среди ночи?

Он с раздражением проводит рукой по волосам, отчего они становятся еще более растрепанными. Этот жест такой знакомый, он всегда делал так, когда уставал.

— А что ты хочешь, Марин? Истерику? Ты же знаешь, как я это ненавижу. Позже поговорим.

— Пятнадцать лет, Сережа! — голос срывается, в глазах стоят слезы, но я не даю им пролиться. — Они для тебя ничего не стоят?

Во мне все закипает. Горячая, слепая волна ярости поднимается еще выше. Хочется кричать, рвать на себе волосы, закричать так, чтобы он, наконец, УСЛЫШАЛ, что он не прав. Услышал всю мою боль. А в конце влепить ему пощечину, чтобы этот щелчок вернул его в реальность. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Позже! — бросает он сквозь зубы, понижая голос и бросая взгляд в сторону комнаты дочери. — Позже все обсудим. Уже поздно. Ты Полину разбудишь.

— Надо же, о ребенке вспомнил! — я шепчу с горькой, ядовитой усмешкой. — Если ты сейчас переступишь через этот порог... обратной дороги не будет. Ты слышишь? Навсегда!

Я смотрю на него, пытаясь найти хоть крупицу сомнения.

Но он молча, с тяжелым вздохом, разворачивается и уходит в спальню. Внутри загорается дурацкая, крошечная искорка надежды.

"Останься, — кричит во мне всё, — ну скажи что-нибудь, дай нам шанс все исправить!"

Может, он просто остынет и останется в комнате?

Десять минут. Всего десять минут нужно человеку, с которым я прожила пятнадцать лет, чтобы вырвать из нашей жизни всё, что было для него важно. Слышу, как он открывает и закрывает ящики. Он выходит со спортивной сумкой. Той самой, с которой мы ездили на море, где он носил меня на руках и шептал на ухо безумные слова любви.

Я стою посреди гостиной, и земля уходит из-под ног. Всё плывет. Может, это сон? Жуткий, беспросветный кошмар? Сейчас я резко сяду на кровати, вся в поту, а он, сонный, потянется ко мне и спросит сиплым голосом: «Опять тебе снится ерунда какая-то?» И я прижмусь к его теплой спине и буду плакать от облегчения.

Но нет. Это не сон. Он идет к выходу. Не смотрит на меня. Его взгляд скользит по осколкам хрустального шара на полу. Он просто перешагивает, делая широкий, небрежный шаг. И выходит. Щелчок замка.

Это... конец?

Тишина. Глухая, давящая, звенящая тишина после бури. Мои ноги подкашиваются. Я медленно опускаюсь на колени прямо в осколки. Острый край впивается в ладонь, и яркая алая капля выступает на коже. Физическая боль такая ясная, такая простая. Она не сравнится с той, что разрывает мне грудь.

И мне до дрожи хочется провалиться сквозь землю. Испариться. Чтобы ничего не чувствовать. Я глубоко, с усилием вдыхаю, пытаясь успокоить бешеную дрожь в теле.

Глава 3

Утро. Я открываю глаза от назойливого звона телефона. Веки, тяжелые и опухшие, с трудом разлепляются. Тянусь к аппарату, рука ватная, непослушная. В глазах мутно, я пытаюсь разглядеть экран, но вижу только расплывчатое светящееся пятно. Провожу пальцем по стеклу, принимая вызов. — Да, — выдыхаю я, и мой голос хрипит. — Марина, доброе утро! Прости, что так рано, но у нас срочный заказ! — тараторит в трубке Светлана. Ее бодрый голос впивается в виски, будто раскаленные иголки. Чувствую себя погано, словно вчера из меня не просто выбили душу, а выскребли всё нутро. — Оформление корпоратива в «Сиянии». Как я поняла, устраивает его ваш муж.

Сердце не бьется. Оно делает один рваный, болезненный толчок, замирает, а потом пускается в бешеную скачку.

Предатель. Подлец. Разорвать бы все связи с ним к чертовой матери.

— Сказали, очень срочно ответить. У них сроки горят. Сроки у них горят, а у меня здесь вся жизнь в огне! — Очень срочно. Берем? Такая хорошая возможность. — Я… — начинаю я, и голос срывается.

Не бери. Вышвырни его имя из своей жизни.

Гордость так и душит, но надо быть сильной. Смешивать личное и рабочее… Как же мои сотрудники. Как же наша жизнь с Полиной. Конечно, Сергей точно не оставит нас без крошки, хотя… Он обещал всегда любить, а что по факту? — Хорошо, Свет, давай. Просто сделаем это.

Светлана еще что-то радостно лопочет, но я уже не слышу. В ушах лишь навязчивый звон и гул собственной ненависти. Вешаю трубку.

Тишина. Гробовая. Я перевожу взгляд на вторую половину кровати.

Наша кровать. Наше ложе. Наше... всё, что осталось. Как ты мог? Слезы подступают вновь, горячие и безжалостные. Как ты мог так с нами поступить? Память выстреливает кадром: разбившегося хрустального шара. И этот сладковатый, приторный шлейф чужих духов.

— Маам? — слышится тихий голосок за дверью. — Ты проснулась? Дверь приоткрывается. Я стремительно, почти с яростью, смахиваю предательскую влагу с щек. Она не должна этого видеть. Поля проскальзывает в комнату и забирается на кровать, вся такая маленькая и беззащитная. — Мама, а ты что... плакала? — ее огромные серые глаза,его глаза, смотрят на меня. Ее ладошка, теплая и мягкая, прикасается к моей щеке. — Все в порядке, солнышко, — лгу я. Какое проклятие. — Просто... сериал смотрела вечером. Растрогалась. — А зачем их смотреть, если потом плачешь? Вот такая она, взрослая жизнь. Один сплошной душераздирающий сериал. — В следующий раз мультик с тобой посмотрим, хорошо? — Хорошо! — радостно вскрикивает она и тут же замолкает, насупливаясь. — А папа? Он так и не пришел?

Сердце сжимается в ледяной, тяжелый ком. Командировка. Старая, как мир, уловка для идиотов и шестилетних детей. — Уехал. Срочно. По работе. Вижу, как ее губки складываются в недовольный бантик, а ручки скрещиваются на груди. — Он же обещал! — ее голос срывается, а глаза становятся влажными. Ладно. Меня растоптал. Нашел себе развлечение. Но дочь... Дочь-то тебе что сделала? Она была такой долгожданной. Пятнадцать лет брака, и лишь на девятый год у нас появилось это чудо. Этот ангелочек. И что в итоге? Поигрался во взрослую жизнь и ушел? — Он обещал, что приедет! И ты обещала! — по ее щекам ручьями текут слезы, и мне хочется провалиться сквозь землю от бессилия. — Не люблю его больше! — выкрикивает она, сжимая кулачки. — Солнышко, — тянусь к ней, но она отталкивает мои руки, вся напрягшись. — Не надо так о папе. Папа тебя любит. — Не любит, раз обманывает! Он обещал мне елку нарядить, — всхлипывает она, — а сам... Сам даже не посмотрел на нее! Она совсем заливается слезами, а я сгораю заживо. Проклинаю его сто тысяч раз и еще пару тысяч сверху!

— Любимая моя девочка, — пытаюсь я снова, голос дрожит. — Папа правда очень занят, но он тебя очень любит. — Не верю! — подытоживает она, шмыгая носом и вытирая лицо рукавом. — Я его больше не люблю! — Не надо так, — шепчу я. Вся в отца, такая же упрямая. — Давай позавтракаем, а потом посмотрим мультики?

После недолгого молчания она с неохотой кивает, и мы идем на кухню.

Я открываю холодильник. Оттуда на меня вываливается тот самый, удушливый запах вчерашнего рагу. Его любимого рагу, которое ему, оказывается, осточертело. Меня выворачивает наизнанку. Я с силой захлопываю дверцу, что аж Полина подскакивает и замирает. — Поль, — смотрю на ее растерянное лицо, — а может, закажем что-нибудь? Что хочешь?

Ее лицо сразу же меняется. — Картошку фри! И наггетсы! — радостно вскрикивает она. Да. Сегодня нам можно всё. — Только вначале кашу поешь, а то доставку долго ждать.

Она послушно кивает.

— Мам, а давай напишем Деду Морозу. Он же все может исправить? Я разогреваю кашу и внимательно вглядываюсь в ее серьезное, задумчивое личико. — Напишу ему, чтобы у папы не было работы! Вот это по-взрослому. Жестко. Обанкротить собственного отца. — О боже, солнышко, мы не можем такое загадывать. — Но почему? — возмущается она. — Работа только мешает! Снова надувает щеки. — Но тогда мы не сможем есть картошку с наггетсами, — говорю я, опускаясь на ее уровень. Она поднимает на меня взгляд. — Потерпи немножко, перед Новым годом он всегда очень занят, — снова лгу я, ненавидя себя. — Но если после праздников он не придет домой, то я... то я... Больше не

Она быстро соскакивает со стула и бежит в комнату. Приносит листок с карандашом и радостно усаживается на стул. Отдает мне все, а сама ставит ближе к себе тарелку с кашей. Жует ее и очень невнятно диктует. Я пишу. Каждая буква дается мне с трудом.

«Здравствуй, дедушка Мороз!Пожалуйста, сделай так, чтобы папа вернулся к Новому году. И чтобы мы были вместе.Я буду очень хорошей.Поля».

Я откладываю карандаш. И это детское, наивное «я буду очень хорошей» добивает меня. Жаль, чтобыть хорошейв наше время совсем не ценится. Иначе, меня бы не предали.

Я обнимаю ее, сильно прижимаю к себе.

— Не переживай, мамочка, — шепчет она, запутав пальчики в моих волосах. — Дедушка Мороз все исправит. Я же все правильно написала, и я буду хорошей.

Я не могу ответить.

И в этот самый миг нашу идиллию прерывает резкий, наглый звонок в дверь. Сердце замирает, а потом взрывается бешеной, хаотичной дробью. Сергей? Это он. Вернулся. Одумался. Не смог так поступить. А смелости просто войти в дом не хватает? В голове проносятся картинки: он на пороге, бледный, с растерянными, умоляющими глазами. — Это папа? — Поля чуть не подпрыгивает на месте, вся напрягшись. — Постой тут, — приказываю я, и голос звучит хрипло. — Сейчас посмотрю.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох и, оставив Полину, иду открывать. С этой дурацкой надеждой, которую сама же ненавижу всеми фибрами души.

Глава 4

Распахиваю дверь.

На пороге стоит курьер. Ухмыляющийся парень в яркой форме. И в его руках букет. Огромный, чересчур пышный, театральный букет алых роз. — Марина? Вам. Распишитесь.

Мне? Сердце на мгновение замирает, делая рваный удар. Не может быть. Он? После вчерашнего? Это какая-то жестокая шутка.

Я автоматом ставлю подпись. Беру цветы. Руки трясутся, когда я вытаскиваю открытку и переворачиваю ее.«Марина, я понимаю, как тебе, наверное, тяжело. Но то, что случилось между нами... это не спонтанность. Сергей задыхался в вашем браке. Я просто... дала ему глоток воздуха. Сделай же ему одолжение, отпусти. Не усложняй. Это никому не нужно. О.С»

Я стискиваю зубы.

Усложняю?

Она вломилась в мою семью, как вор, и учит меня жизни?

Тишина, наступившая после прочтения, оглушительна.

Она думает, что может диктовать мне условия?

Они что, издеваются? Сначала вырывают душу, а потом шлют цветы, чтобы что?

Букет чуть ли не падает на пол.

Я смотрю на эти алые, почти черные в свете прихожей цветы. Прикрытие бархатной оберткой. Сергей ведь сам не любил красные. Всегда говорил, что они пафосные и безвкусные. Дарил мне только белые тюльпаны или гортензии. Значит, выбиралаона.

От цветов тянет сладким, удушающим ароматом, от которого еще сильнее тошнит.

— Мама, что это?

Поворачиваюсь. Поля осторожно выглядывает из-за угла.

— Ничего, солнышко. Ошибка курьера, — выдавливаю я, пряча открытку в карман.

— Красивые, — она подходит и тянется к бутонам носом. — Я думала, папа.

Сумасшествие.

— Просто недоразумение, — глажу ее по голове.

Она еще пару раз вдыхает их аромат, а потом убегает в свою комнату.

Сжимаю букет. Шипы впиваются в руку, протыкая кожу.Просто выбросить их... Но я иду на кухню, будто в тумане. Достаю из шкафа высокую стеклянную вазу, ту самую, в которую он ставил цветы ко дню нашего примирения после первой большой ссоры. Наполняю ее водой, руки все так же дрожат, и капли разбрызгиваются в разные стороны. Вставляю букет в вазу.

И тогда во мне что-то срывается с цепи. Слепая, яростная волна накрывает с головой. Во что он играет, когда вначале оставляет меня ночью со всеми мыслями и чувствами, говорит о другой, а потом бессовестно отправляют это?

Я хватаю телефон, пролистываю контакты. Его имя "Сергей” с сердечком, режет глаза. Палец замирает над экраном. Позвонить. Сказать, что он совсем путает все границы! Что после пятнадцати лет совместной жизни, только полные сволочи так поступают! Я нажимаю “вызов”.

Он отвечает на четвертый гудок. Голос сонный, раздраженный. — Марина? Что опять случилось?Опять.Словно я его главная головная боль. — Вы там с ума посходили?! — мой голос хрипит. — Поиздеваться захотелось?! — Ты о чем? — в его тоне чувствуется усталое раздражение. — О цветах, Сергей! Алых розах! — почти кричу я. — Какие цветы? — Мне пришел букет с запиской от твоей О.С.! Не притворяйся, что не в курсе!

С той стороны повисает тяжелое, давящее молчание. Слишком долгое.

— Я... не знал. Не заказывал, — наконец говорит он. — Господи, Марин, честное слово.

Честное слово. Какая насмешка. Его честность кончилась в тот миг, когда он впервые мне изменил. А впервые ли это случилось?

— Твое “честное слово” я в аду последний раз видела, — шиплю я в трубку. — Утихомирь свою любовницу! — Марина, ты в своем уме? — зло цедит он. — Это бред. Успокойся.

Успокойся?

Сергей молчит. Я молчу, и кажется, воздух вокруг меня начинает трещать от напряжения. Внутри все сжимается. Он бы не смог. Это и вправду не в манере моего мужа. Уже почти бывшего.

— Ладно, — он тяжело вздыхает в трубку. — Я поговорю с ней.

Почему так больно?

Последнее предложение бьет резко в сердце. Одним выстрелом.

Я сбрасываю трубку и отшвыриваю телефон. Он с грохотом ударяется о стол. Все тело бьет крупная дрожь, как в лихорадке. Я закрываю лицо руками. Внутри разливается жгучая ненависть. К нему. К ней. К самой себе за эту беспомощность.

Мне нужно время все обдумать. Разве может быть все как раньше? Воспоминания флешбеками проплывают перед глазами. Глупая.

Оторвать как пластырь, как бы невыносимо это ни было.

Не прощу ему это! Нет!

Падаю на стул и беру телефон в руки. Листаю контакты. Мама. Единственный человек, который может сейчас немного помочь. Набираю ее номер. Она поднимает трубку почти сразу, но вместо ее голоса сначала слышу непонятные звуки. — Да, Мариш? Привет, — ее голос, привычно теплый и озабоченный, я слышу на фоне приглушенный стук ножа по разделочной доске. Она готовит. — Что-то случилось?

— Привет, мам, — голос снова предательски дрожит, и я закрываю глаза, пытаясь взять себя в руки. — Тут такое дело. Ты можешь посидеть с Полей? Я сама привезу тебе ее. С той стороны на секунду воцарилась тишина, и я почти физически чувствую, как обостряется ее материнский радар. — Конечно, могу, — звуки на фоне замолкают. — На сколько? — Хотя бы на

Она вздыхает, и я снова слышу шум посуды, теперь более резкий.

— Бросайте вы уже эти работы. Жизни из-за них никакой, — ворчит она.Прямо как Поля. — Потом семьи рушатся. Ох... Ладно, не терзайся. Собирай ей вещи. Я завтра сама заберу. И, Марина... — она делает паузу, и ее голос становится тише, мягче. — Сварила тут куриный бульон, твой любимый. Привезу тебе. Ты поешь, хорошо? — Хорошо, — хрипло отвечаю я, и ком в горле сжимается так, что становится больно. Она кладет трубку. Договорившись с мамой, я чувствую слабый прилив облегчения. Хотя бы на несколько дней я смогу отключиться, не боясь, что дочь увидит мои слезы или мою ярость.

У меня есть три дня, чтобы... чтобы понять, как жить дальше.

Глава 5

Моя мама, не дожидаясь завтра, приехала за Полей днем. Не выдержала моего голоса в трубке, наверное. Или материнское сердце почуяло беду. Радостная дочь выпорхнула из дома вслед за бабушкой, оставив меня одну в оглушающей тишине. Повелась на слова о свежих кексах и мгновенно собралась.

Я осталась стоять в прихожей, опершись спиной о холодную стену, и слушала, как затихает за дверью ее смех. Теперь тишина была абсолютной. Ни детского топота, ни мультиков из гостиной. Только гул в ушах и тяжелый, давящий груз одиночества.

Весь день я занималась поисками цветочных ферм. К надвигающемуся большому проекту надо было найти много живых цветов. Я лихорадочно листала каталоги, звонила поставщикам. Думать о предателях было роскошью, на которую у меня не оставалось сил и времени.

И все было относительно спокойно до тех пор, пока мое равновесие не пошатнуло сообщение. Телефон завибрировал, и сердце упало куда-то в пятки.

«Нам надо поговорить. В том кафе на набережной. Завтра в 12. Подойдет?»

Горькая, почти злая ирония судьбы. То самое кафе. Место, где он когда-то, краснея и запинаясь на каждом слове, предложил мне встречаться. Теперь эти стены, помнившие наши смущенные улыбки, станут свидетелями нашего конца.

«Да»Коротко отвечаю на сообщение Сергея и откладываю телефон.

Весь оставшийся день я не могу спокойно работать. Воображение то и дело прокручивает варианты нашего разговора. Что он скажет? Будет оправдываться? Просить прощения? Но он прав, чертовски прав, нам есть что обсудить. Ночью сон не приходит. Я проваливаюсь в бесконечную петлю из воспоминаний. Когда все сломалось? Жизнь пролетела, как обычно, каждый день был чем-то похож на предыдущий. Обычно люди называют это стабильностью, но Сергей величает это адской скукой, от которой надо бежать к более молодой и интересной.

Поджимаю под себя ноги. Без него кровать такая большая. Только сейчас я замечаю эту огромную, заполняющую всю комнату пустоту. От постели еще слегка ощущается его запах. Моя тоска по его ночным объятиям и теплу становится невыносимой.

Сергей всегда был скалой. Семьянином до мозга костей. В его серьезном, порой даже суровом характере не было и намека на ветреность. Он осуждал измены своих друзей, называл это слабостью, предательством. «Настоящий мужчина, Марин, не бежит от проблем, а решает их», — говорил он. Где тот мужчина сейчас?

Утром я делаю все на автомате. Тишина в квартире давит. Так непривычно быть одной в этом пространстве.

Вызываю такси. Одеваюсь.

Выхожу на улицу. Воздух холодный и влажный, обжигает легкие. Снег хлопьями летит с неба. Он ложится на шерсть моего пальто и не тает, а лишь накапливается тонким слоем.

Подъезжаю к набережной. За окном машины знакомые огни, знакомые дома, но все выглядит чужим, как декорация к плохой пьесе. Чем ближе кафе, тем сильнее живот сковывают стальные тиски, выжимая из меня последний воздух. Сердце колотится где-то в горле.

Расплачиваюсь и выхожу. Стою минуту, глядя на витрину. Внутри тепло, желтый свет, гирлянды. Люди. Парочка в углу смеется над чем-то, уткнувшись в один телефон. Мужчина с ноутбуком и чашкой кофе. Нормальная жизнь, которая идет своим чередом, не подозревая, что сейчас здесь будут хоронить пятнадцать лет брака.

Я толкаю тяжелую дверь. Звонок над ней кажется неестественно громким.

И сразу вижу его. Он уже там. Сидит за тем самым столиком у окна, вальяжно развалившись в кресле. Такой же статный, в идеально сидящем костюме. Все тот же, чью улыбку я готова была видеть каждое утро. Я готова была выбирать его снова и снова, каждыйчертовраз. Даже сейчас, сквозь всю эту боль, предательство и ненависть, какая-то часть меня тянется к нему.

Когда я подхожу, он поднимает на меня глаза. Взгляд тяжелый, усталый.

— Привет, — он даже не пытается улыбнуться. Его голос ровный, безжизненный. — Я заказал твой чай с мятой. И медовик.

Я молча сажусь, стараясь, чтобы ноги не подкосились. Пытаюсь поставить свою сумку на стол, между нами, желая возвести хоть какую-то баррикаду.

Он, не меняясь в лице, спокойно протягивает руку, берет мою сумку и вешает ее на маленький крючок на краю стола. Движение быстрое, привычное.

Я чувствую, как по спине бегут мурашки. Глотаю. Горло пересохло.

— Спасибо, — отводя взгляд в окно, в эту снежную круговерть, я сухо отзываюсь, и мой голос звучит чужим и хриплым.

Встретиться в кафе утром было дурацким, нет, идиотским решением. Вокруг пахнет кофе и беззаботностью, а у меня в горле стоит ком из слез и горечи. Влага предательски застилает глаза, и я отчаянно моргаю, глотая воздух. Не сейчас. Только не сейчас и не перед ним.

Он замечает это. Конечно, замечает. Его взгляд задерживается на моем лице, и он молча, почти с механическим движением, протягивает через стол сложенный платок.

— Не стоит, — выдыхаю я отстраняясь. Мой голос дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость. — Мне больше ничего от тебя не нужно.

Он замирает на секунду, его губы сжимаются в тонкую ниточку. Затем он с коротким, раздраженным вздохом проводит рукой по лицу, будто стирая усталость, и убирает платок во внутренний карман пиджака. — Я знаю, что виноват, — начинает он, нарочито глядя в окно, на падающий снег. — Но ты должна понять... Я не хотел, чтобы так вышло.

— Не хотел, — из меня вырывается нервный, скомканный смешок.

— Не таким образом. Но раз так

Я поднимаю на него свой взгляд, пытаясь уловить его мысли.

— С Полиной я продолжу видеться. После Нового года попытаемся ей объяснить всё.

— Ей всего шесть, как ты собираешься ей это объяснить?

— Надо подумать, — он делает паузу, его пальцы барабанят по столу. — Я посоветуюсь со специалистами.

Я делаю глубокий выдох и вдох, пытаясь насытить кислородом онемевшее тело.

— Насчет квартиры не беспокойся, она достанется вам.

От его мнимой благодарности аж тошно.

— Об этом и не беспокоилась… — устало вылетает из меня. Я смотрю на его руки, лежащие на столе. Те самые руки, что знали каждую клеточку моего тела. — Только я не могу понять одно. Ты же сам... Ты всегда говорил, что измена — это слабость. Для трусов. — Голос срывается. — Как? Как ты мог так поступить? Стать тем, кого презирал?

Он отводит взгляд, его пальцы медленно сжимаются в кулаки, а потом разжимаются. Словно он и сам не находит ответа.

— Марин... — он начинает и замолкает, проводя рукой по лицу. — Я не хотел тебя ранить. Не таким образом.

— Каким «таким»? — в голосе слышны нотки иронии.

— Я пытался до тебя достучаться! — в его голосе прорывается давно зреющее раздражение. — Годами! Ты думаешь, это случилось в один день? Ты исчезла, Марина. Не физически. Ты была тут, рядом. Но тебя... не было. Ты растворилась в Поле, в работе, в этом бесконечном быте. Мы перестали разговаривать. По-настоящему. Только «что на ужин» и «во сколько заберешь Полину из сада». Когда последний раз мы с тобой смеялись просто так? Сидели, обнявшись, и смотрели фильм? Ты выключала свет и сразу засыпала, отвернувшись к стене. На любое мое прикосновение…

— Я уставала, Сереж! — перебиваю я, и в голосе слышится оправдание, которое ненавижу. — Работа, дом, садик... Ты же видел! Я не железная. И да, иногда к концу дня от меня оставалась только оболочка. Но я думала... Я была уверена, что наша семья, наша общая жизнь... Что это и есть любовь. Не всегда страсть, не всегда силы на романтику, но — надежность. Ты же всегда был моей скалой, опорой.

— Скалой... — он усмехается, и в этой усмешке слышится горечь. — А скале разве нужно тепло? Ей нужно просто быть. Я не хотел быть просто... функцией в твоей жизни. Добытчик. Отец. А как насчет мужчины? Я задыхался в этой роли.

— И ты задыхался, — мой голос становится тихим-тихим, ледяным. Я откидываюсь на спинку стула, и все тепло из меня уходит. — А я, прости за нескромный вопрос, когда дышала? Когда по ночам, как зомби, часами качала на руках твою дочь с коликами, а ты сладко посапывал, потому что «завтра важные переговоры»? Когда сутками не высыпалась, но всегда была готова выслушать о твоих проблемах с проектом, поддержать, принять удар на себя? Где был мой «глоток воздуха», Сергей? В какой момент мне было позволено перевести дух? Я просто... выкладывалась за нас обоих. А ты в это время подыскивал себе акваланг.

— Довольно, — его голос не шипит, а становится тихим и плоским. — Я услышал тебя. Крики ничего не изменят.

— Не изменят, — соглашаюсь я с ледяной, пугающей даже меня самой, ясностью. — Ты все уже сделал. Ты уничтожил нашу семью. А «я задыхался» — это не причина. Это твое оправдание перед самим собой. И оно, знаешь ли, до смешного жалкое.

Он отводит взгляд, его челюсти напряжены. Он смотрит в окно, на снег, который все сильнее заметает улицы. — Просто давай это закончим.

Эти слова бьют с неожиданной, приглушенной силой. Почему это так больно?

— Ты ее любишь? — вырывается у меня шепотом.

Я не хочу этого спрашивать. Не хочу знать. Но не могу остановиться. Просто добей меня. Добей окончательно, чтобы я смогла, наконец, перестать чувствовать.

Глава 6

Пауза затягивается. Он внимательно смотрит на меня. Будто пытается предугадать реакцию. Неважно. Его ответ, каким бы он ни был, уже ничего не изменит. Боль достигла своего потолка.

— Нет, — сухо отвечает он, пристально смотрит на меня.

Во рту пересыхает. Я смотрю на его губы, которые только что произнесли это слово. Лучше бы солгал. Сказал бы «да, люблю». Тогда в моей голове не оставалось бы никаких сомнений. Хотя есть ли разница? Предателем он не перестает быть после этого.

— Но это ничего не меняет, — добавляет он и во мне что-то ломается.

Окончательно. Слышится тихий, внутренний хруст, будто последняя связующая нить, тонкая, как паутинка, натянулась и порвалась. Он прав, это ничего не меняет. Вся боль, вся ярость, все глупые, цепляющиеся за соломинку надежды, всё это гаснет, сменяясь леденящей, абсолютной пустотой. Я медленно поднимаюсь. Смотрю на него сверху вниз.

— Хорошо, Сереж. Поздравляю с выбором, — говорю я ровным, безжизненным тоном, который пугает даже меня. — Развод. Я все оформлю. Тебе останется только подписать.

Я разворачиваюсь и ухожу. Надеваю дрожащими руками свое пальто. Пальцы не слушаются, я дважды промахиваюсь мимо рукава. Наконец, натягиваю его и в спешке застегиваю пуговицы.

Дверь кафе захлопнулась за спиной, отсекая прошлое. И тут же на меня обрушился ветер. Все вокруг замело белой, безжалостной пеленой. Снегопад, который начинался с романтичных хлопьев, превратился в настоящую метель. Ветер рвет за полы пальто, забивая снегом глаза и горло.

Я стою у дороги... чувствую, как лед проникает под кожу. Разум, онемевший от горя, медленно включается. Телефон. Такси. Ни одной свободной машины в радиусе трех километров.

Вдруг из белой мглы выплывает знакомый черный силуэт. Внедорожник резко тормозит, подбрасывая комья снега на мои сапоги. Стекло опускается.

— Садись. Я довезу тебя. — его голос хриплый, без эмоций. — Мне в ту сторону. Заберу оставшиеся вещи, увижусь с Полей.

Смотрю на него, на его когда-то любимое лицо, и меня переполняет ярость.

— Сама доберусь, — говорю я, и мое дыхание вырывается белым облаком, которое тут же разрывает ветер. — А Полины нет дома. Я отвезла ее к маме. Пока мы тут разбираем завалы нашей с тобой жизни, ей лучше быть подальше от этого... ада.

Он замирает. Его пальцы сжимают руль так, что костяшки белеют.

— Марина, хватит этого упрямства, — его голос становится жестче. — Ты промерзнешь до костей. Садись в машину. Сейчас же.

— А тебе какая, собственно, разница? — выбрасываю я ему в лицо, делая шаг назад, под порыв ледяного ветра. — Твоя забота о моем здоровье сейчас не актуальна.

Он смотрит на меня несколько секунд. Его взгляд холодный, оценивающий.

— Хорошо, — отрезает он. — Как знаешь. Только попробуй заболеть.

Он поднимает стекло. Внедорожник

А я остаюсь стоять на пустынной улице. Одна.

Оглядываюсь по сторонам. Нахожу глазами небольшой магазинчик с яркими огнями и как мотылек лечу к нему, продрогшая до костей. Захожу, упираюсь спиной о стену, лихорадочно тычу в экран. На этот раз система выдает водителя. Десять минут ожидания, и я уже еду подальше от этого места.

В такси я никак не могу согреться. Дрожь идет изнутри, ледяная волна подкатывает к горлу каждый раз, когда перед глазами встает его пустое, отчужденное лицо.

Когда я захожу в свой цветочный магазин, меня все еще трясет, но уже точно не от ноябрьской стужи, а от того ада, что поселился внутри. Запах должен меня успокаивать, свежесрезанная зелень, горьковатый аромат эвкалипта, сладкие ноты роз. Но сегодня даже это не в состоянии меня успокоить. Дверь звенит, как колокольчик на шее кошки. Я захожу, и Света поднимает на меня взгляд из-за стойки, где составляет композицию. Ее улыбка гаснет быстрее, чем лампочка при скачке напряжения.

— Боже, Марин... — Она откладывает секатор. — Что за вид? Что-то случилось?

— Просто не выспалась, — бормочу я, стряхивая с плеч снег, который тут же тает от тепла магазина, оставляя мокрые пятна. Руки не слушаются, пуговицы выскальзывают из пальцев.

— Опять он? Работа, задержался? — она подходит ко мне.

Молчу, качаю головой, губы дрожат.

— Не ври мне, — Света мягко, но настойчиво отводит мои дрожащие руки и сама расстегивает мое пальто. Ее взгляд сканирует мое лицо. Задерживается на опухших веках. — По-любому со своим поссорилась. Что он там опять натворил? — ее голос мягкий, но настороженный.

Я поднимаю на нее свои красные глаза.

— Ну точно, случилось… — тяжело вздыхает она, и ее лицо становится серьезным. — Ну-ка, присядь, родная. Сейчас все будет.

Я почти падаю на плетеное кресло для клиентов, и оно противно скрипит. Света подходит к кофемашине.

— Так, давай по порядку, — она нажимает на кнопку, и агрессивное шипение машины заполняет паузу. Снова оглядывает меня. — Марин... Он тебя... тронул?

— Нет! — срывается у меня с губ. — Нет, Свет, никогда.

И в этом весь ужас. Не было ни криков, ни скандалов. Только тихое, методичное уничтожение. Лучше бы ударил! А так... внутри просто выжженная пустота.

Он никогда не поднимал на меня руку. Даже когда я беременная истерила сутками, он спокойно выполнял мои прихоти. Терпел все мои капризы без осуждения.

Лучше бы ударил! Все было бы намного легче.

— Неужели? — ее глаза округляются, она смотрит на меня, и в них медленно проступает догадка, страшная и невероятная. — Он... бабу зовел? — она резко прикладывает ладошку ко рту, боясь произнести это слово. — Ушел?

— Да, Свет, — еле проглатываю я ком в горле. — Изменил. Ушел. У него... есть другая.

— Не может быть, — Света отшатывается, будто от удара. — Серега? Твой Серега? — Она повторяет, потому что ее мозг отказывается складывать эти два понятия в одно. — Вот же тварь подзаборная! — Света с силой бьет ладошкой по стойке, отчего звякает посуда, а я вздрагиваю. — От него, от такого «семьянина», я ТОЧНО не ожидала такого подвоха! Ну я ему устрою!.. — Её глаза сужаются, она смотрит на полку с инструментами. — Знаешь, что? Когда он придёт за своими вещами, ты «случайно» опрокинь на его пальто ведро с водой для цветов. Со всеми этими удобрениями и гнилью. Пусть потом свою бабу этим сладким духом поражает.

Из меня вырывается нервный смешок.

Она протягивает мне чашку с дымящимся, черным, как мои мысли эспрессо. Я беру, и чашка звенит о блюдце. Руки все также предательски трясутся.

— Нет, погоди. А кто? Коллега? Эта... что, из маркетинга, с надутыми губами?

Ее догадка настолько точна, что мне снова хочется рыдать.

— Не знаю. Какая-то О.С.

— По-любому Ольга Свиридова! — выпаливает Света с таким видом, будто вычислила преступника. — Я же тебе говорила, она на корпоративе прошлом на него так смотрела, будто он кусок торта! А ты: «Свет, не выдумывай»!

Она замолкает, пытаясь осознать всё.

— А может, устроим ей…

— А смысл? — перебиваю я, и мой голос звучит устало. — Она... просто оказалась рядом, когда ему захотелось.

И тут лед окончательно трескается. Рассказ вырывается наружу. Обрывистый, скомканный, с паузами, чтобы глотнуть воздух. Поздний приход. Чужие духи, сладкие и приторные. Сообщение от «О.С.». Его слова об «иллюзии» и том, что он «задыхался». Ночной уход. И алые розы, эти алые, пошлые розы от нее с наглым посланием «отпусти».

Света слушает, не перебивая, но ее лицо говорит красноречивее любых слов. Оно становится все мрачнее, губы сжаты в тонкую ниточку, брови сведены. Когда я, наконец, замолкаю, опустошенная, она тяжело выдыхает, будто этот рассказ отнял у нее все силы.

— Значит, так. — Света тяжело выдыхает, проводя рукой по лицу. — А ведь тебе... Господи, Марин, ты же взяла «Сияние».

Я смотрю на нее не понимая. Мозг отказывается складывать пазл.

— Корпоратив. Тот самый. Который его компания устраивает. Совещание завтра. — Света произносит это с ледяной отчетливостью.

Тишина в магазине становится абсолютной. Даже кофемашина замолчала. Я смотрю на свои руки, которые только что дрожали, а теперь стали холодными и неподвижными.

Света горько усмехается.

— Какая ирония, да. Просто анекдот.

Глава 7

Помимо оформления залов цветами, я еще разрабатывала идеи для самих торжеств. И то, что раньше доставляло мне безмерное удовольствие, теперь съедало изнутри. — Свет, я не могу... — снова обессиленно вздыхаю и откидываю голову назад. — Может, я не пойду? Я даже ничего не придумала. И я... я не в форме. Я просто рассыплюсь там.

— Именно поэтому мы приведем тебя в форму! — ее глаза загораются. — А идею... Ты ее родишь, я в тебе не сомневаюсь! Ты всегда все придумываешь в последний момент и блестяще! Слушай мой план. Завтра утром идешь ко мне. Душ, завтрак. Сделаем тебе ТАКИЕ локоны, от которых он, если увидит, глаза сломает.

Я смотрю на ее воодушевленное лицо и в ужасе качаю отрицательно головой.

— Надень то самое черное платье-футляр. — продолжает она. — И туфли-лодочки на каблуке. Чтобы ты сама, глядя в зеркало, увидела не затюканную жену, а настоящую леди. Пусть локти кусает!

— Да какая разница, что я надену? — мой голос звучит устало и безнадежно. — И какие у меня волосы? Новая жизнь... Она не начинается так быстро с новой прически, Свет.

— Марин, ну, посмотри на себя. — Света оглядывает меня с ног до головы. — В этом мешковатом свитере ты выглядишь на все сорок. А помнишь, как в

— И ты туда же? — вздыхаю я. — Нет, — она решительно хватает меня за плечи, заставляя встретиться с ней взглядом. — Я не «туда же». Но скажи мне честно, разве в тебе нет ни капли желания показать этому слепому идиоту, КОГО он потерял? Ни капли?

— Честно? — я закрываю глаза. Где-то в глубине, под слоями боли и апатии, что-то маленькое и гордое шевелится. — Нет... — говорю я и тут же ловлю себя на лжи. — То есть... наверное. Есть. Черт возьми, не знаю.

— Вот и отлично! — ее лицо озаряет победоносная улыбка. — Значит, план в силе. Новая жизнь начинается с первого решения сделать что-то для СЕБЯ. Хочешь плакать, поплачешь у меня в ванной, я тебе и плечики помассирую. А потом будешь сиять, как новогодняя гирлянда. Хотя бы попробуй. Да, черт с ним, ради меня. Обещай!

Я смотрю в ее решительное лицо... и чувствую, как сопротивление внутри меня обрывается, как надорванная нитка. Бесполезно. Да и, честно, уже все равно.

— Ладно, — выдыхаю я, и плечи сами собой опускаются. — Только ради тебя.

Весь день я пытаюсь работать на автопилоте. Пальцы сами составляют отчеты, голос бодро звучит, когда звонят клиент, но внутри меня вакуум. Мысли возвращаются к Сергею. К завтрашней встрече.

Возвращаюсь домой. В квартире пусто и тихо. Без Полины здесь слишком много воздуха. Я прохожу в спальню, чтобы переодеться, и взгляд цепляется за старый, кожаный альбом, торчащий на книжной полке. Наш альбом. Тот самый, что мы начали вести еще молодыми.

Рука сама тянется к нему. Я сажусь на пол, прислонившись спиной к кровати, и открываю его.

И меня накрывает.

Вот мы, молодые, с горящими глазами. Снимок на фоне его первого «офиса» — десятиметровой комнатки в общежитии. «Сергей и Марина. Организация праздников. Мечтаем о своем агентстве». Вот мы спим, уткнувшись головами в стол, заваленный макетами. А вот наша первая крупная сделка. Мы в дешевых костюмах, но счастливые, как будто выиграли миллиард.

Я перелистываю страницы. Вот наши поездки. Наши дурацкие селфи. Наши заметки на полях: «Клиент — козел, но деньги платит!», «Марин, ты гений!», «Сережа, мы сможем!».

И музыка. Мы же тогда жили музыкой! Бессонные ночи с гитарой, когда Сергей, краснея, пел мне, а я смеялась до слез. Мы тогда были непредсказуемыми. Мы были голодными. Голодными на успех, на жизнь, друг на друга.

А теперь? Теперь он «задыхался». В этой самой жизни, которую мы строили вместе.

Слеза, предательская и горячая, падает на пластиковую страницу, оставляя мутный круг. Я резко вытираю ее и закрываю альбом. Нельзя, нельзя сейчас в этом тонуть. Надо думать о деле. «Незабываемый праздник»...

Я достаю документы и начинаю быстро листаю бриф. Мозг, привыкший за долгие годы работы, выжимать идеи из любого состояния, начал крутить слова, ища зацепку. "Незабываемый"... "Начинается"...

А что может быть незабываемее, чем та самая искренность, с которой всё начинается? Та самая энергия, что была у нас?

Идея приходит внезапно, как удар тока. Сначала тихая, потом нарастающая, заполняющая всю ту пустоту, что была внутри.

Я почти бегу в гостиную, к ноутбуку. Открываю новый файл презентации. Пальцы сами выстукивают заголовок.

«Возвращение: Незабываемая ночь».

И я начинаю творить. Я описываю зону с артефактами из 2000-х: первые мобильные телефоны, диски, постеры групп. Предлагаю вместо гламурного диджея, кавер-группу, играющую те самые хиты, под которые они начинали. Зону, где гости могут оставить свои «первые» истории: первая любовь, первая работа, первая победа.

Я вдохновлена. По-настоящему. Впервые за эти бесконечные сутки я не чувствую боли.

Концепция почти готова. Я откидываюсь на спинку стула и впервые за сегодня улыбаюсь.

Завтра будет сложный день

Глава 8

Сергей был прав. Чертовски прав. Не стоило мне стоять в одном пальто на этой проклятой остановке, пока метель пыталась стереть меня с лица земли. Сегодняшнее утро встречаю с тяжелой, раскаленной головой и телом, которое будто налито свинцом. Каждый мускул ноет, горло саднит, а внутри мерзкое, лихорадочное пекло.

Я еле плетусь к Свете, поддавшись ее вчерашнему напору. Сижу на табуретке в ее ванной, уставившись на свое отражение. Бледное, исхудавшее лицо, синяки под глазами такие фиолетовые, будто меня и правда побили.

Света, фыркая от сосредоточенности, вертит меня на стуле, чтобы я не подглядывала. Я чувствую тепло щипцов, слышу шипение лака и ее ровное, успокаивающее дыхание. — Ну вот, — наконец произносит она и разворачивает меня к зеркалу. — Смотри.

Я смотрю. И замираю. Это... все еще я. Та же усталость в глазах, те же следы бессонных ночей. Но локоны, мягкими волнами падающие на плечи, скрывают худобу, придают лицу томные, женственные изгибы.

— Ну? — подталкивает она меня локтем, сияя. — Говори же что-нибудь! — Я... — мой голос звучит сипло. Я не могу отвести взгляд.

Во мне все еще есть что-то красивое. — Да уж, — довольно улыбается Света. — Вот так, дружок. Теперь иди и покажи им всем, где раки зимуют. Надевай свое платье, от которого у них челюсти на пол упадут.

В этот момент телефон в моей руке вибрирует. На экране появляется улыбающаяся мордашка Полины.

Ухожу на кухню. Включаю видеозвонок, и на меня обрушивается шквал беззаботного счастья. — Мамочка-мамочка-мамочка! — ее голос чистый, звонкий колокольчик, она подпрыгивает на кухне у бабушки, и камера трясется. — Я тебя так долго не видела! А знаешь, что вчера было?!

Она даже не ждет моего ответа, выпаливая слова как из пулемета, захлебываясь от восторга. — Приехал папа! Неожиданно! И мы ходили в самое-самое крутое кафе в мире! Там была комната с миллионом разноцветных шариков, и горка, как в настоящем аквапарке! И я каталась сто раз, а папа меня фоткал на телефон!

Ее глаза сияют так, что больно смотреть. Он приехал к ней после нашего разговора в кафе? Даже не позвонил, не сказал, что поедет. Не предупредил. Просто ворвался к ней как праздник. Во рту пересыхает.

— Поля, солнышко, как же здорово, — выдавливаю я, и мой голос звучит фальшиво даже в моих ушах. Я пытаюсь растянуть губы в улыбку, но получается гримаса. — А папа... один приехал?

— Нет-нет-нет! — радостно восклицает она, и мое сердце проваливается куда-то в область желудка, тяжелым, холодным камнем. — С ним была тетя Оля! Она такая красивая! И добрая-предобрая!

Каждое слово, как удар тупым ножом. «Тетя Оля». «Красивая». «Добрая».

— Она мне купила клубничный молочный коктейль! И целую гору картошки фри! И такой вкусный-вкусный шоколадный батончик с хрустинками! Мам, а почему ты мне никогда такие не покупаешь? Они же о-о-очень вкусные!

Внутри у меня все обрывается. Рука непроизвольно сжимается в кулак. Шоколадный батончик. С хрустинками. У нее с трех лет аллергия на арахис. Не смертельная, но после него у нее краснеют щеки, опухают губы, и она мучается от зуда несколько дней, плохо спит. Сергей ЗНАЛ. Он ВСЕГДА читал состав, всегда говорил официантам: «Без арахиса, пожалуйста. У дочки аллергия». Всегда. Это было нашим общим, железным правилом.

— Поля... — мой голос срывается, и я делаю глоток воды, пытаясь смыть ком и совладать с предательской дрожью в руках. — А этот батончик... у тебя ничего... щечки не зачесались? Горлышко не першит?

— Немножко, — машет она рукой, как будто это совершеннейшая ерунда. — Потом прошло. Бабушка дала мне какую-то таблетку. Но он был такой вкусный, мам! Тетя Оля сказала, что я уже большая, и могу кушать все, что вкусно!

Тетя Оля сказала...

В моей голове взрывается атомная бомба. Ярость, горячая, слепая, абсолютная, заливает меня с головой, выжигая остатки слабости и болезни. Он не только привел эту женщину к моему ребенку, не только накормил ее всем, что нельзя, он еще и позволил ей, этой... этойтете Оле, подрывать мой авторитет! Указывать, что можно моей дочери, а что нет!

— Мам, а когда мы с тобой тоже пойдем в это кафе? С тетей Олей? Она сказала, что мы можем ходить туда часто! Все вместе!

Меня тошнит. Буквально. Я отвожу камеру от лица, чтобы она не видела, как я побелела, как у меня дрожат губы и руки. Все вместе.Мечта.

— Солнышко, слушай меня очень внимательно, — говорю я, вкладывая в голос все остатки спокойствия, до которых могу дотянуться. Оно дается мне невероятной ценой. — Эти батончики тебе нельзя. Совсем. И молочные коктейли в кафе тоже нужно выбирать осторожно. Это не потому, что я злая или бабушка злая. Это потому, что твой организм так устроен. Поняла? Это может быть опасно.

Она надувает губки, ее сияющее настроение мгновенно сменяется обидой и непониманием. — Но тетя Оля...

— Тетя Оля не знает, что тебе можно, а что нельзя, — перебиваю я, и мой голос становится твердым. — Знаю только я, папа и бабушка. И папа... папа поступил очень безответственно. Обещай мне, что больше никогда не будешь есть то, что дает незнакомая тетя, даже если папа рядом.

— Но она не незнакомая! — упрямо заявляет Полина. — Она папина подруга!

В этот момент я готова разорвать Сергея на части голыми руками. Он уже успел создать у дочери образ «доброй тети», почти члена семьи.

— Обещай, Полина, — говорю я без тени улыбки. Это уже не просьба.

Она вздыхает, как многострадальный взрослый, которого в чем-то несправедливо ограничивают. — Лааадно, обещаю.

Мы еще пару минут говорим о пустяках. О рисунках, о бабушкиных пирожках, и я заканчиваю разговор, послав ей воздушный поцелуй.

Когда экран гаснет, я опускаю голову на прохладную столешницу. Тело бьет мелкая, неконтролируемая дрожь. Не от слез. Слез больше нет. От чистой, животной ярости. Он перешел все мыслимые и немыслимые границы. Он думал, что ранил меня, изменив. Но он ставит под угрозу здоровье и благополучие нашего ребенка.

Я медленно поднимаю голову и ловлю свое отражение в темном экране телефона.

Хорошо, Сергей. Ты хотел войны? Ты ее получишь.

Ярость во мне кипит, пульсирует в висках горячим металлом, придавая сил, которых только что не было. Рука сама тянется к телефону..

Я нахожу его номер. Палец дрожит, но я с силой нажимаю на «вызов».

Глава 9

Он берет трубку почти сразу, голос спокойный. — Марина. Я занят. Что-то случилось? Эти слова снимают все предохранители. — Случилось? — вскипаю. — Да, случилось, Сергей! Со мной только что разговаривала наша дочь! Та самая, которую ты вчера вечером, оказывается, водил на свидание со своей любовницей!

С той стороны повисает секундная пауза, но когда он отвечает, его тон не меняется. Он лишь становится холоднее.

— Я провожу время с собственным ребенком. Или у тебя есть претензии на этот счет? — он бросает это с такой ядовитой легкостью, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты привел к ней ПОСТОРОННЮЮ ЖЕНЩИНУ, Сергей! — вскрикиваю я, и меня всю трясет так, что я вынуждена опереться о стену. — Не смей оправдываться! Ты, не сказав мне ни слова, повел мою дочь к той, с кем ты меня предал! Ты познакомил их! Ты позволил этой женщине покупать ей еду! Еду, от которой у нее АЛЛЕРГИЯ, Сергей! Ты это вообще осознаешь?!

— Не кричи на меня, — его голос становится тише. — Я знаю об аллергии дочери. Она съела кусочек батончика, в котором лишь следовое количество орехов. Не устраивай драму из ничего. Ничего страшного не произошло. — Из ничего? — я почти задыхаюсь от его бесчувственности, от этого чудовищного спокойствия. Ничего страшного. — Ты ведь знал! А твоей новой пассии так захотелось поиграть в добрую фею, что ты решил не портить ей настроение такими мелочами, как здоровье собственного ребенка?! И она уже «тетя Оля»! Ты вбиваешь ей в голову, что эта... этагадюкачасть ее семьи!

Тишина в трубке становится грозной. Я слышу, как он медленно, контролируемо выдыхает, будто собираясь с силами. — Во-первых, — его слова падают, как отточенные льдинки, — не смей так называть человека, которого ты не знаешь. Во-вторых, я решаю, с кем общаться моей дочери. Твое мнение на этот счет меня не интересует.

— О, нет, мой дорогой, — я вкладываю в голос всю свою ядовитую усмешку. — Тебя очень заинтересует мое мнение, когда ты получишь повестку в суд. Я подам на лишение тебя родительских прав. И, поверь, история с аллергеном, который ты так халатно допустил, станет прекрасным аргументом для органов опеки.

На той стороне мертвая тишина. Я почти физически чувствую его злость.

— Лишение прав? — он издает короткий, уничижительный смешок. — Ты серьезно? Устроишь цирк с истериками и обвинениями? Пожалуйста. Только убедись, что сама выглядишь адекватной матерью в глазах суда. А то, знаешь ли, твои неконтролируемые эмоции... это может сыграть против тебя. Кто, скажи, лучший родитель? Спокойный, успешный мужчина или истеричная женщина на антидепрессантах?

Он бьет ниже пояса.Истеричная женщина.От этих слов по телу разливается злость.

— Попробуй, — выдыхаю я, и мой

Я вешаю трубку, не дав ему сказать ни слова. Руки дрожат так, что я едва удерживаю телефон. Я дышу, как загнанная лошадь, прислонившись лбом к холодной стене, пытаясь унять бешеный стук сердца.

И тут, сквозь туман ярости и боли, до меня доходит простая, ужасающая мысль. Сегодня. Совещание. Мы увидимся. Через несколько часов я буду сидеть с ним в одном пространстве. Я буду смотреть ему в глаза, обсуждать детали праздника, улыбаться, делать вид, что мы просто деловые партнеры, которых случайно свела судьба.

Мысль об этом вызывает новый приступ тошноты. Это невыносимо. Унизительно. Каждая клетка моего тела кричит, чтобы я убежала, спряталась, отменила все, свернулась калачиком на полу и дала волю слезам, которые снова подступают к горлу.

Но я не могу.

Словно на автопилоте, я иду в ванную. Опираюсь руками о раковину и смотрю в зеркало. Передо мной стоит женщина с красными глазами и размазанной тушью.Идиотка. Ты именно так и выглядишь как истеричка, которой он тебя назвал.

Я резко открываю кран и подставляю лицо под ледяные струи. Вода обжигает кожу, заставляет вздрогнуть, смывает с ресниц предательскую черноту. Я тру лицо полотенцем, почти до боли, пока кожа не загорит, а глаза не станут хоть немного яснее.

Внезапно в дверь ванной тихо стучат. — Марин? Ты там как? Уже почти время собираться, — голос Светы пробивается сквозь дерево.

Я медленно открываю дверь. Ее взгляд мгновенно оценивает меня.

— Так, — говорит она, мягко, но твердо беря меня за подбородок и поворачивая лицо к свету. — Ничего, ничего, поправимо. Платье уже на тебе, и сидит... Боги, как же оно сидит! — Она одобрительно цокает языком, поправляя складку на моем плече. — А вот это... это мы сейчас исправим.

Она достает с полки маленькую баночку с кремом и начинает легкими, уверенными движениями вбивать его под мои глаза. — Дыши, глупая, — приказывает она, не глядя мне в глаза, сосредоточенно работая. — Вдох-выдох. Он не стоит ни одной твоей слезинки, а уж тем более испорченной презентации.

Я закрываю глаза, подчиняясь ее манипуляциям, пытаясь поймать ритм ровного дыхания.

— Он... он привел к Поле эту женщину, — вырывается у меня шепотом, пока она работает с консилером. — с ума сойти.

Руки Светы на секунду замирают. Я чувствую, как напрягается воздух вокруг. — Вот же мразь... — тихо, но с такой концентрацией ненависти выдыхает она. — Ладно. Сейчас не об этом. Сейчас ты должна быть холодной и красивой, как айсберг. Поняла? А вечером, если захочешь, мы ему все косточки перемоем. А пока, соберись.

Она отступает на шаг, критически осматривая меня. — Ну вот. Теперь сойдет за успешную бизнес-леди, а не за жертву мелодрамы. — Она подходит ближе и с силой сжимает мои плечи. — Ты идешь не к нему. Ты идешь на работу. У тебя все получится. Я в тебе не сомневаюсь. Ни секунды.

Я медленно выпрямляюсь. Делаю глубокий, наконец-то ровный вдох. Поправляю прядь волос.

Хорошо, Сергей. Ты хочешь играть в эти игры? Поиграем.

Глава 10

Лифт поднимается, и я ловлю свое отражение в зеркальной стене. Идеальный макияж, безупречные локоны. Но что-то не так. Голова чуть тяжела, в горле легкое першение. Стресс. Наверняка, просто стресс. Сейчас все пройдет, стоит только начать презентацию.

Дверь в переговорную бесшумно открывается, и я делаю шаг внутрь.

Воздух. Он ударяет мне в лицо первым. Сухой, прохладный, пропахший офисным кондиционером, дорогим кофе и... его одеколоном. Тот самый, привычный, древесно-пряный аромат, который когда-то ассоциировался с домом, а теперь впивается в ноздри как шип.

Мой взгляд скользит по комнате, цепляясь за детали, чтобы не смотреть на него сразу. Длинный глянцевый стол, несколько человек в дорогих костюмах... и он. Сидит во главе стола, в большом кожаном кресле, откинувшись на спинку. Я бы даже сказала, восседает. Его пиджак безупречно сидит на широких плечах, одна рука лежит на столе, пальцы медленно постукивают по глянцевой поверхности.

И его взгляд. Тяжелый, сконцентрированный.

Я чувствую этот взгляд физически, как удар током, от которого сжимается все внутри. Вдох. Выдох. Он просто клиент. Всего лишь клиент.

— Доброе утро, — говорю я, и мой голос звучит чуть хрипло. Я подхожу к столу, ставлю свой планшет с легким, но слышным щелчком.

Я начинаю говорить. Рассказываю о нашей концепции, о музыке из нулевых, о первых победах. Но внутри идет свой, параллельный, яростный монолог.

Он словно не моргает. Почему он не моргает? Смотрит, как на подопытного кролика. Ну что, нашел брешь? Чувствуешь, как бьется мое сердце? Нашел? А я держусь. Я держусь, черт возьми, я не позволю тебе себя сломать.

По спине бегут мурашки. Но даже не от его взгляда. От какого-то внутреннего, нарастающего озноба, который поднимается из самой глубины. Комната, еще минуту назад казавшаяся прохладной, становится душной и тяжелой. Воздух густеет, и каждый вдох дается с усилием.

Последний слайд гаснет. На секунду повисает тишина, а затем ее разрывают аплодисменты. Искренние, горячие. Генеральный директор “Сияния” встает и протягивает мне руку.

— Блестяще, Марина Александровна! Именно то, что мы хотели. Сделать не просто вечеринку, а оживить душу компании. Поздравляю!

Я пожимаю его руку, чувствуя, как мои пальцы леденеют. Улыбаюсь. Киваю.Победа.

— Документы мы направим вашим менеджерам, — говорит кто-то еще, вручая мне папку. Я беру ее автоматически.

Люди начинают покидать переговорную, унося с собой гул голосов и запах кофе. Я поворачиваюсь к столу, чтобы собрать свой планшет, ручку, сбросить с экрана презентацию. Любые действия, лишь бы не смотреть на него. Лишь бы не видеть, как он медленно поднимается с кресла, не спуская с меня глаз.

Все ушли. Дверь закрылась. Мы остались одни.

Воздух сгущается, становится тяжелым и звенящим. Я чувствую его взгляд на своей спине, будто физическое давление.

— Я думал, ты не придешь, — раздается его голос. Негромкий, ровный.

— Я уже поняла, что думать не твое, — шепчу себе под нос.

— Локоны… давно тебя с ними не видел.

Поворачиваю голову в его сторону. Наши взгляды встречаются. Я молчу, не зная, что ответить.

— Поздравляю, — продолжает он. — Очень... душевно было. Прямо ностальгией повеяло. Наши общие студенческие годы. Очень уместно.

Я не оборачиваюсь, продолжая собирать вещи. Мои движения резкие, угловатые.

— Это была рабочая концепция, Сергей. Она сработала. — О, да, — он делает паузу, и

От этих слов меня будто ошпаривают кипятком. Я резко оборачиваюсь, и комната на мгновение плывет перед глазами.

— Не смей... — начинаю я, но голос предательски слаб.

И в этот момент мир совершает тот самый медленный, изящный кульбит. Пол уплывает из-под ног, стены наклоняются. Я инстинктивно хватаюсь за спинку стула, но он кажется резиновым.Нет. Только не это. Не сейчас. Не перед ним.

Его рука, сильная и до боли знакомая, резко хватает меня за локоть, стабилизируя. Прикосновение обжигает кожу, как раскаленное железо. Он вглядывается в мое лицо, его брови чуть сведены. Он видит. Видит все. Сергей всегда мог с одного взгляда определить, что я не в порядке.

— Отпусти, — мой голос хрипит. Я пытаюсь вырваться, но его хватка сильнее.

Ненавижу. Ненавижу эту его способность видеть меня насквозь. Ненавижу, что мое тело предает меня в самый неподходящий момент.

— Чтоб ты свалилась? Не глупи, — его пальцы все также сжимают мой локоть, и это противное, знакомое тепло от его ладони просачивается сквозь ткань, напоминая о тысячах других прикосновений. Нежных, страстных, утешающих. Теперь они стали чужими. И от этого еще больнее. — Ты стоять-то не можешь.

— О чем ты? Конечно, могу, — бормочу я, пытаясь оттолкнуть его. — Я все могу. Я же только что... только что...

Я делаю еще одно движение, чтобы освободиться, и комната снова плывет, на этот раз с тошнотворной скоростью.

— Не прикасайся ко мне, — выдавливаю я, и голос срывается на жалкий звук. — Ты... потерял на это право.

Он не отпускает. Но его пальцы чуть ослабевают, будто мои слова его обожгли. Он смотрит на меня, и в его серых, всегда таких уверенных глазах, виднеется замешательство. И в этом молчаливом замешательстве, вся трагедия. Вот в какую непоправимую яму мы скатились.

— Я сама, — говорю я, но это звучит как жалкая попытка сохранить лицо.

Он лишь вздыхает, отпускает мою руку и продолжая смотреть на меня.

Поворачиваюсь и иду по коридору, цепляясь взглядом за стены.

Дохожу до туалета и захожу внутрь. Дверь с мягким щелчком закрывается за мной, отсекая его и весь этот кошмар. Я прислоняюсь лбом к прохладной двери, пытаясь отдышаться. Тело дрожит мелкой, предательской дрожью. Я подхожу к раковине, с силой включаю воду. Аккуратно умываюсь ледяными брызгами. Вода обжигает горячую кожу. Я смотрю на свое отражение. Жалкое зрелище.

Вот она, новая я. Сильная и независимая. Еле ноги волочит, а еще пытается кому-то что-то доказать.Дура.

Я пытаюсь привести себя в порядок, поправляю волосы, снова наношу помаду. Дрожь внутри немного утихает, сменяясь леденящей усталостью. Пора выбираться отсюда.

Делаю глубокий вдох и открываю дверь.

И замираю.

Он стоит прямо напротив, прислонившись к стене.Ждет.

Неужели не ушел?

Наши взгляды встречаются.

— Я вызвал водителя, — говорит он ровно, без предисловий. — Он подъедет к главному входу через три минуты. Тебя отвезут домой.

— Я не просила тебя об этом, — еле выдавливаю. — Я вызову себе сама.

— Уже сделано, — он отталкивается от стены, и его фигура кажется вдвое больше в узком коридоре. — Не будь ребенком, Марин. Ты не в состоянии дойти сама до машины.

Ненавижу его. Ненавижу за эту его уверенность.

— Что ты привязался? Ты думаешь, у меня ног нет? Тебе-то какая разница?

В этот момент из-за угла появляется парень в форме водителя службы.

— Сергей Петрович? Машина подана.

Сергей смотрит на меня. Не спрашивает. Кивает в сторону выхода.

— Тебя отвезут.

— Да кто тебя просил? — кидаю ему вслед, когда он уже поворачивается и уходит.

Просто уходит. Не обращая внимания на мои возражения.

Я стою, глядя ему вслед, пока он не скрывается за поворотом. Водитель терпеливо ждет.

— Поехали, — тихо говорю я водителю и иду к выходу, чувствуя, как гора унижения и злости смешивается с горьким облегчением, что я скоро буду дома и просто свалюсь в кровать.

Глава 11

Дом. Тишина обволакивает меня, густая и тяжелая. Я скидываю пальто, и оно падает на пол комом. Поднимаю, вешаю на место.

Доползаю до кухни. Руки дрожат, когда наливаю воду. Глотаю таблетки от температуры. Горло саднит, все тело ломит. Проклятая метель. Проклятая остановка. Проклятыйон, который возомнил из себя бога!

Я бреду в спальню и падаю на кровать, не раздеваясь, и натягиваю одеяло с головой, пытаясь скрыться.

Слез уже нет. Есть только изматывающая, всепоглощающая усталость. Веки наливаются свинцом. Я борюсь всего секунду, а потом проваливаюсь в черную, бездонную яму сна. Меня просто вырубает.

Я открываю глаза. Луч солнца, резкий и безжалостный, бьет прямо в лицо, заставляя зажмуриться. Я лежу на своей половине кровати, на спине. На мне все еще то самое черное платье-футляр, теперь безнадежно помятое. Локоны… Боже, эти идеальные локоны от Светы теперь превратились в спутанную гриву.

Память возвращается урывками, как кадры плохого фильма. Аплодисменты в переговорной. Его голос. Его рука на локте.

Я скидываю с себя одеяло и сажусь. Мир слегка плывет, но уже не так, как вчера. Теперь это просто слабость. Бреду в ванную, ловя в коридоре свое отражение. Зрелище жалкое.

Стою в душе под почти обжигающими струями, пытаясь смыть не только пот и жар, но и прикосновение его рук. Я тру кожу мочалкой до красноты, пока вода не уносит в сток частичку вчерашнего унижения.

После душа я натягиваю джинсы и огромный свитер.

Дорога до цветочного как в тумане. Я иду, глядя под ноги. Дверь магазина звенит.

В магазине запах зелени бьет в нос.

— Ну, наконец-то! — раздается голос Светы из-за стойки. Она вся в зелени и белых гортензиях. — Я уж думала, ты не придешь сегодня. Ну? Как оно было?

Она откладывает инструмент. Ее улыбка, такая же яркая, как и ее рыжие волосы, меркнет, едва взглянув на меня поближе. — Марин… Господи, да ты…

— Живая, — перебиваю я, плюхаясь в плетеное кресло. Оно противно скрипит. — Все прошло хорошо. Если опустить тот факт, что Сергей все совещание смотрел на меня, как на ошибку в годовом отчете. Еще возомнил себя богом, — тяжело вздыхаю и вкратце рассказываю все, что произошло.

— Ай, да пошёл он, — отмахивается Света, выслушав мои истории.

Подходит ко мне, ставит передо мной чашку с мятным чаем и тарелку с вкусняшками. С одной стороны, круассан, с другой, кусок сытного пирога с вишней. "На выбор, в зависимости от степени катастрофы", — как она всегда говорит. — Но, контракт

— Согласна, — Света делает маленькую паузу. — Заявление-то ему уже отправила? — она садится напротив, смотрит на меня пристально. — На развод.

Я тяжело вздыхаю.

— В списке дел, — вздыхаю я. — После срочных...

— Марин, это и есть срочное дело! — Она хлопает ладонью по столу. — Чем быстрее избавишься от него, тем быстрее заживет!

— Знаю, — тихо говорю я. — Просто… На днях подам. Что-то не до этого было.

Света смягчается.

— Ну, хорошо. Ладно. Тогда отвлекись на хорошее.

Она пододвигает ко мне тарелку ближе — Помнишь того владельца с компании "Прямой угол"?

В памяти всплывает образ. Мужчина. Высокий, подтянутый, лет сорока с небольшим. Спокойный, уверенный в себе архитектор, который сумел сам построить успешную фирму. Умные, светло-карие глаза. И в уголках глаз слегка заметны лучики морщин, которые выдают привычку улыбаться.

— Константин? — имя само слетает с губ. — Он самый! — Света сияет. — Звонил вчера, лично спрашивал тебя. Говорит, оформление на открытии произвело фурор. Представляешь?

— Преувеличивает, наверное...

— Да нет же! — парирует она. — Он хочет обсудить с тобой постоянное сотрудничество. У него открывается новый ресторан. Говорил, зайдет сегодня обсудить.

Она делает многозначительную паузу, ее взгляд становится хитрющим.

— Ну? Как ощущения? Приятно, когда твою работу ценят?

Я отламываю кусочек круассана. Он хрустит, слоистый и маслянистый. — Да, — соглашаюсь я и чувствую, как впервые за долгое время уголки губ сами тянутся вверх. — Это… да, приятно. Напомни его номер. Я позвоню сама, обсудим детали.

Света довольно улыбается.

Дверь звенит. Я автоматически поднимаю голову, натягиваю на лицо профессиональную улыбку. — Добрый день!

Мужской голос разносится по пространству, и в этом человеке я разглядываю знакомые черты лица.

— Константин? — присматриваюсь, точно он. — Здравствуйте! Как раз о вас говорили.

На нем темные джинсы и просторная куртка. В руках — планшет.

— Надеюсь, ничего плохого? — он входит, стряхивая с ботинок снег. — Как раз Вас и искал.

— Наоборот. Говорили, вы нас не забыли.

— Да я бы и не смог, — он легко парирует. — Если не возражаете, украду у вас полчасика?

— Конечно, проходите, — я улыбаюсь и веду его в уголок из плетеных кресел со стеклянным столом. — Света говорила, у вас новые идеи.

Мы устраиваемся. Он открывает планшет, показывает эскизы своего нового проекта — ресторан с арт-пространством.

— Видите, вот этот угол, — он проводит пальцем по экрану. — Он какой-то слишком суровый. Хочется его… смягчить.

Внимательно изучаю фотографию.

— Смягчить... Его нужно осветлить. Группа высоких спатифиллумов. Их белые цветы поймают свет и разгрузят пространство.

Он задумчиво кивает, и в уголках его глаз собираются лучики морщин.

— Осветлить… Мне нравится. Но, боюсь, мой бетон их напугает.

— Они выносливее, чем кажутся, — улыбаюсь я.

Мы обсуждаем еще несколько деталей. Он шутит. Время летит.

— Вы знаете, — говорит он, закрывая планшет, — я очень рад, что зашел.

От этих слов у меня теплеют щеки.

— Тогда я пришлю вам планы, — мы встаем и идем к выходу. — Рад был увидеть…

Он вдруг замолкает. Его взгляд, мягкий и заинтересованный, скользит по моему лицу и задерживается на волосах. — Извините, — он мягко говорит и тянет руку. — Минуточку,

Я замираю.Что?

Его пальцы, осторожные и теплые, едва касаются пряди у моего виска. Мгновенное прикосновение. Он что-то снимает. — Вот, — он улыбается, показывая мне крошечный, засохший листок, застрявший в моих волосах. — Теперь идеально.

И в этот самый миг дверь с силой распахивается.

— МАМОЧКА!

Этот голос... Полина? Маленькая ракета в розовом пуховике влетает в магазин и впивается в меня. — Поля? — я обнимаю ее, сердце замирает от неожиданности и паники.

Как она здесь оказалась? Где бабушка?

Я поднимаю взгляд на дверь. И застываю.

Сергей. В темном пальто, без шапки. Стоит на пороге как статуя. Его взгляд не на мне и не на дочери. Он прикован к Константину. А точнее к его руке, которая все еще замерла в воздухе с этим дурацким листком между пальцев.

Глава 12

Лицо Сергея меняется. Скулы напрягаются, взгляд сужается до щелочек. Ревность? Серьезно? После всего? В висках стучит: "Выбросить на помойку — можно. А поднять кому-то другому — уже нельзя?"

Константин, уловив ледяную волну с порога, делает безупречный, почти неуловимый шаг назад. — Марина, благодарю за время и блестящие идеи. Я на связи. Его голос, ровный и профессиональный, режет звенящую тишину. Он кивает Сергею кратким, нейтральным кивком и выходит. Оставляет нас.

Тишина после его ухода гулкая, давящая. И тут же ее, как стекло, разбивает звонкий голосок Поли: — Бабушке срочно надо было к тете Лене! А папа был свободен! Мы ехали на его о-го-го какой машине! Мам, а кто этот дядя? Он твой друг? Она выпаливает это на одном дыхании, сияя. Я кожей чувствую на себе взгляд Сергея. Тяжелый, пристальный. От него бегут мурашки. — Это Константин, рыбка. Архитектор. Мы с ним работаем, — говорю я, гладя ее по голове и целуя макушку. Моя девочка. И только тогда поднимаю глаза. Наши взгляды сталкиваются с такой силой, что воздух, кажется, затрещал. В его глазах — немой укор. Будто он и вправду считал, что я навеки останусь его тихой собственностью у плиты. Полина, не умолкая, тараторит, разрывая паузу, и тянет меня к выходу. Я иду на автомате.

— Я вас подвезу, — бросает Сергей. Только не сейчас. Не в эту машину. Но Поля уже подпрыгивает на месте: — Да, мам, поехали с папой! Пожалуйста! Все вместе! Я вижу ее сияющие, полные надежды глаза. И сдаюсь. — Хорошо, солнышко, — целую ее в щеку. Киваю Свете, которая смотрит на нас, будто на аварию в замедленной съемке. "Все нормально", — пытаюсь сказать взглядом, но опять вру.

На улице Сергей открывает заднюю дверь. Полина запрыгивает внутрь с визгом. Он наклоняется, чтобы пристегнуть ее. Движения резкие, угловатые. Он кипит. Что ж. Я уже делаю шаг, чтобы обойти машину и сесть к дочери, но он перехватывает меня. — Сядь спереди, — тихо приказывает он. Спорить бесполезно.

Я молча сажусь на переднее пассажирское сиденье. Его машина. Знакомый запах кожи и его одеколона. Пахнет нашими поездками на море и за город. Пахнет прошлым, от которого теперь тошнит.

Он заводит двигатель, и машина плавно трогается. Полина счастливо болтает с заднего сиденья, не чувствуя грозовой атмосферы, висящей в салоне.

— Мам, а папа купил мне новый планшет! Самый крутой! И обещал установить все программы для рисования! Покажу тебе дома!

Конечно. Купил. Задаривает дорогими игрушками, чтобы

— Здорово, солнышко, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Едем в гробовой тишине, которую заполняет лишь болтовня Поли. — Кто этот тип? — внезапно рубит тишину Сергей. — Я уже сказала. Архитектор. Мы работаем над одним проектом, — отвечаю я, не поворачивая головы, глядя на убегающие за окном фонари.

— Работаете, — ядовито повторяет он. — Трогательно. Он у тебя чуть ли не в волосах копался. Меня буквально трясет от бешенства. — Тебе ли говорить, — шиплю я, бросив взгляд на его профиль. — Ты потерял право меня судить. — Не сужу. Я констатирую факт, — его пальцы впиваются в руль. — Быстро ты утешение нашла. От этих слов у меня перехватывает дыхание. Утешение? Он думает, что это так легко? Просто взять и забыть, как забыл он? — Это не утешение, Сергей, — мой голос вдруг срывается, становится тихим и смертельно усталым. Вся ярость иссякает, оставляя после себя выжженную, пустую равнину. — Это называется “жизнь”. Та, которую я продолжаю без тебя. Что ты думал? Что я лягу и умру от тоски по тебе? Что буду ждать тебя вечно, пока ты не наиграешься? Он тяжело вздыхает, но ничего не отвечает, лишь резко перестраивается, давя на газ. Я откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза. Больше нет сил. Ни на что. Я проваливаюсь в какое-то забытье, чувствуя лишь вибрацию двигателя.

Сквозь сон чувствую движение. Тепло на лбу. Я открываю глаза и замираю. Его лицо в полумраке салона сосредоточено. В глазах — та самая, до боли знакомая, хозяйская озабоченность. Та, что обманывала меня месяцами. Я каменею, парализованная этим жестом и предательским воспоминанием. Его ладонь на моей коже. Тепло. Знакомое. Родное. Это осознание обжигает. Я резко дергаюсь, прижимаюсь к холодному стеклу. — Не трогай меня, — выдыхаю я, и голос предательски дрожит.

Ненавижу.Ненавижу его за то, что он сделал с нами. И ненавижу себя за то, что до сих пор не могу остаться равнодушной к его жесту. За то, что мое сердце до сих пор обманывает себя, видя в нем того мужчину, которого больше нет.

Мы едем оставшийся путь в абсолютной, звенящей тишине. Даже Полина притихла.

Машина останавливается у подъезда. Я быстро выхожу, помогая Полине. — Спасибо, — бросаю ему, не глядя, и беру дочь за руку. — Пойдем. — Папа, а ты не поднимешься? — слышится ее голосок, полный наивной, такой разбивающей сердце надежды. — У тебя же там мои игрушки! Я замираю. Внутри все сжимается в ледяной ком. Нет. Только не это. Но он уже выходит из машины, хлопнув дверью. Он открывает багажник, достает пакет с продуктами, куклу и коробку с планшетом. — Поднимусь, — его тон не допускает возражений. — Донесу вещи. — Я прекрасно справлюсь сама, — пытаюсь возразить я, хоть мир плывет перед глазами. — Марина, хватит, — говотрит он тихо, чтобы не слышала Поля. — Ты еле на ногах стоишь. Отнесу все и уйду.

Молча, я разворачиваюсь и иду к подъезду, чувствуя его присутствие за спиной. Оно заполняет все пространство, давит.

В квартире я прислоняюсь к косяку в прихожей, позволяя Полине вбежать в зал. Он заходит следом. Ставит пакеты на пол. И к моему ужасу, закрывает за собой дверь.

Глава 13

— Где градусник? — спрашивает он, снимая пальто и вешая его на вешалку.

На свою, бывшую вешалку. Движение настолько автоматическое, настолько привычное, что у меня перехватывает дыхание. Как будто так и надо. Будто ничего не произошло.

— Где обычно? — Сергей, хватит, — мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это. — Я справлюсь. Он проходит мимо меня вглубь квартиры в гостиную, а я следую за ним.

— Градусник, — повторяет он. — Или я сам буду искать. — Да, где обычно. Я сдаюсь. Он идет за аптечкой в ванную комнату. Пока он ходит за градусником, я стою посреди гостиной и чувствую, как мой дом снова заполняется им. Его энергией, его запахом. Это невыносимо. Он возвращается, вручает мне градусник. Я молча ставлю его под мышку и отвожу взгляд. Сдаюсь. Унизительно. Чувствовать себя ребенком, о котором вынужден заботиться взрослый, которому ты уже не нужен. Пока я тут жду, он осматривает квартиру. Его взгляд скользит по полкам, по столу. Он замечает вазу с теми алыми розами. Они уже начали вянуть. Его губы на мгновение сжимаются.

— Не выбросила значит, — еле улавливаю его голос. Разве я могу поступить так с цветами.

— Тебе нужно переодеться, — говорит он, его взгляд скользит по мне. — Где твой свитер? Тот самый свитер. Тот, что он назвал “растянутым” и “дурацким” в кафе. Тот, что я… Я смотрю ему прямо в глаза. Внутри все сжимается в тугой, болезненный комок.

— Я его выбросила, — говорю ровным, безжизненным голосом.

Он замирает. Смотрит на меня, и я вижу, как в его взгляде что-то меняется.Я избавилась от него. Так же, как он избавился от нас.— Спасибо за помощь, — вынимаю градусник и смотрю на него. Тридцать семь и восемь. Противная температура, от которой ломит суставы и гудит голова. Сергей забирает прибор, смотрит то на меня, то на него. — Теперь ты можешь идти. Мы справимся. Думаю, тебя ждут дома. Я вижу, как он хочет что-то сказать. Как его рука с силой сжимает стекло, что, кажется, оно треснет. Но он просто кивает. Коротко, резко. Без слов. Кладет градусник в коробку. Разворачивается и идет к выходу, я следую за ним. Его шаги гулко отдаются в прихожей. Надевает ботинки. Тянется к замку. И тут из комнаты вылетает Поля. Не идет, а именно вылетает, как маленький ураган в носках с котятами. — Папа, ты куда? — в ее голосе паника, граничащая со слезами. Она вцепляется в его брюки мертвой хваткой. — Ты же не уходишь? Ты обещал, что с планшетом поможешь! Приложения установишь! Сергей замирает. Его спина напряжена. Он медленно поворачивается, и его взгляд устремлен сначала на меня, а потом опускается на дочь. Его рука на мгновение застывает в воздухе, и только потом он осторожно кладет ее Поле на голову. — Поля, папе нужно... — Нет-нет-нет! — она трясет головой, и крупные слезы катятся по ее щекам. — А еще ты обещал достать со шкафа куклу! Ты достанешь? Ты же сильный! Мамочка, ну скажи ему, пусть достанет! Я открываю рот, чтобы сказать “нет” и прогнать его, чтобы восстановить хрупкие границы этого дома. Но я вижу ее лицо. Заплаканное, искреннее. Если я сейчас залезу и достану с верхней полки эту дурацкую

Последнее, что я помню, прежде чем провалиться в черную, бездонную яму сна, это ее счастливый визг и то, как тепло стало у меня в груди от этого звука.

Глава 14

Проклятое, предательское тепло. Я засыпаю под звуки своей рухнувшей семьи, которая на какое-то время, ровно на один вечер, снова решила притвориться целой. Под приглушенный гул телевизора, под счастливый визг Поли, которому вторит его сдержанный смех. Я проваливаюсь в сон, тяжелый и обманчивый.

Просыпаюсь от грохота кастрюль на кухне. Потом глухой стук ножа о разделочную доску. Ритмичный, методичный.

Что он там делает? Почему он еще здесь? Сколько времени?

Я лежу неподвижно, прислушиваюсь. Сердце начинает отстукивать нервную, частую дробь. И тогда до меня доносится запах. Сначала едва уловимый, а потом все более явственный, наполняющий всю квартиру. Куриный бульон. Тот самый, наваристый, которому он когда-то научился у моей мамы, когда я после родов едва могла подняться.

Дверь в спальню со скрипом приоткрывается. В щель просовывается любопытный носик Поли.

— Мама, ты спишь? — шепчет она.

Я медленно поворачиваюсь к ней. Ее глаза в полумраке горят, как два маленьких фонарика.

— Я уже проснулась, рыбка.

Поля открывает шире дверь, заходит в комнату и забирается на кровать.

— Мама, папа варит суп! — она выпаливает это с таким торжеством, будто он изобрел вечный двигатель. — Настоящий! Как раньше! Пахнет так вкусно!

Да, рыбка. Как раньше. Только теперь все по-другому.

В этот момент я вижу Сергея за ее спиной. Стоит в проеме двери, опершись о косяк, и смотрит на нас. В руке он держит половник. Вид у него уставший, невыспавшийся.

— Поля, не мешай маме. Пусть отдыхает, — говорит он тише обычного. Взгляд его скользит по мне, задерживается на секунду.

— Но она же уже не спит! — Поля упрямо тянет гласные, поворачиваясь к нему и скрещивая ручки на груди. Ее брови ползут вверх, губы надуваются.

Он снова бросает на меня короткий, почти незаметный взгляд

— Но ей надо отдохнуть. Завтра поговоришь с ней, — говорит он уже более твердо, но все также глядя на меня, а не на нее. — Пора идти доваривать наш суп, а то он убежит, как в той сказке.

Поля замирает. Ее детский, смышленый, мозг взвешивает аргументы. Ее обиженная гримаса потихоньку тает, сменяясь важной миссией.

— Ла-а-адно, — тянет она, с неохотой сползая с кровати. Но прежде чем уйти, она оборачивается ко мне и шепчет предательски громко. — Он тебе специально бульон сварил! Прям как ты любишь!

И она выскальзывает из комнаты, оставив за собой шлейф этой детской, разбивающей сердце, откровенности. Сергей все еще в дверях. Кажется, хочет что-то сказать, губы чуть тронулись. Но вместо слов, лишь короткий кивок. И он уходит, оставив дверь приоткрытой.

Я переворачиваюсь на другой бок, спиной к двери и снова проваливаюсь в тяжелый, лихорадочный сон, где голоса с кухни кажутся такими близкими и такими далекими.

Проспала ли я час или три — не знаю. Просыпаюсь от тишины. Такой густой и звенящей, что, кажется, будто весь мир вымер. Ни детского голоса, ни скрипа дивана.

Тихо, как в склепе. Или в музее, после того как ушли последние посетители.

Я выхожу из комнаты, и сердце замирает в груди.

Они оба спят на диване в гостиной. Картина, от которой перехватывает дыхание своей... нормальностью. Своей чудовищной, обманчивой правильностью.

Полина разложилась на отце, уткнувшись носом в его шею, одна рука закинута за его спину. А он... он сидит, откинув голову на спинку дивана, рот чуть приоткрыт. Одна его рука все еще плотно, по-отцовски, обнимает дочь. На его лице следы усталости, глубокие тени под глазами.

На полу валяется плед, сброшенный чьим-то неловким движением. Я поднимаю его. Тяжелый, мягкий, тот самый, под которым мы когда-то смотрели фильмы. Я набрасываю его на них, стараясь сделать это как можно тише. Рука сама, против воли, поправляет складку

Пусть поспит. Он уйдет утром. Обязательно уйдет. Разворачиваюсь и тихо, на цыпочках, ухожу обратно в спальню. Захожу и прикрываю за собой дверь.

Утро. Я просыпаюсь оттого, что мне невыносимо жарко. И от запаха. Этого родного, знакомого запаха — его кожи, его дыхания. Я открываю глаза.

Я не одна в кровати.

Глава 14.1

Сон был черной бездной, куда я сбегала от боли и жара. Я тонула в нем. Но что-то начало тянуть меня назад. Тепло. Тяжелая рука на моем боку.

Я еще не проснулась, а тело уже отозвалось. Оно выгнулось спиной к этому знакомому теплу. Мышцы сами собой расслабились. На секунду все было как раньше.

А потом мозг взорвался паникой: “СТОП”.

Испуг резко вбросил адреналин в кровь. Сердце заколотилось, как пойманная птица. Кто?! Чужой? Нет... Запах. Его кожи. Его геля.

Его тяжелая, горячая рука лежит на моем поясе, как раньше, как было всегда, все эти пятнадцать лет. Он притянул меня во сне, лицом уткнулся в мои волосы. Он прижат ко мне всей спиной, как живая стена.

И это невыносимо. Все это обман. Жестокий и сладкий обман моего тела. Оно предательски помнит каждое прикосновение. От этой близости, от этого призрака прошлого счастья, от осознания, что так могло бы быть каждое утро, у меня перехватывает дыхание. В горле встает ком, горячий и тугой.

Я не могу этого вынести. Я не могу позволить себе растаять в этом обмане. Замираю, превращаясь в статую. Потом, затаив дыхание, начинаю медленно-медленно, сантиметр за сантиметром, выбираться из его объятий. Каждое движение дается с невероятным усилием, будто его рука весит тонну. Он вздыхает во сне, и его рука бессильно скользит с моего бока, упав на простыню. Я сажусь на край кровати, спиной к нему, стараясь дышать тише. За спиной шевелятся простыни. Матрас прогибается. Резкий, короткий вдох. Он проснулся. И понял, где находится. И что произошло.

Я не оборачиваюсь. Сижу с прямой, почти одеревеневшей спиной, сжимая край матраса так, что костяшки пальцев белеют. — Ты перепутал диваны, — говорю я в темноту. — И комнаты.

За моей спиной мертвая тишина. А потом сдавленный, хриплый выдох.

— Марина... Я... — он начинает, но я не даю ему договорить. — Уходи, — говорю я тем же ровным, ледяным тоном, от которого по моей собственной коже бегут мурашки. — Просто уйди.

Потом слышу шорох. Он встает. Не говорит ни слова. Я сижу и не поворачиваюсь, пока не слышу звук закрывающейся входной двери.

Глава 15

Сергей

Просыпаюсь оттого, что все тело одеревенело. Спина и шея затекла. Открываю глаза и в полумраке гостиной вижу макушку Поли. Она прилипла ко мне во сне, как клещ, дышит горячо в мою футболку. А сверху на нас накинут плед..

Первая мысль: “Не двигаться, а то разбудишь”. Сижу, как идиот, с дочерью на груди, и даю мышцам ныть. Потом до мозга доходит остальное. Вечер. Суп. Марина. Ее лицо, серое от болезни и усталости.

Вспоминаю, как весь вечер помогал Поле распаковать куклу, устанавливал приложения, собирал этот бесконечный конструктор, читал уже третью сказку. Наконец, ее дыхание стало глубоким и ровным. А потом мы уснули.

Теперь я медленно, чтобы не разбудить дочь, выбираюсь из-под пледа. Беру ее и перекладываю в кровать. Подтягиваюсь. Все тело ноет. Недели без нормального сна, бесконечные разборки, работа, все это дает о себе знать.

Голова гудит, веки слипаются.

Выхожу в коридор и вижу приоткрытую дверь спальни. Из щели льется тусклый свет ночника. “Надо проверить, не спала ли температура”, — мелькает у меня. Старая привычка. Раньше, когда она болела, я всегда проверял ее ночью.

Толкаю дверь. Марина спит, отвернувшись к стене, занимая минимум места на нашей — на ее — половине кровати. На тумбочке пустой стакан, валяются термометр и пачка таблеток.

Шатнувшись, опускаюсь на край кровати. Просто посидеть минуту. Матрас прогибается. Сижу, не двигаясь, боясь ее разбудить. Облокачиваюсь на спинку, закрываю глаза. В голове — каша из обрывков: звонки от Оли, грустные глаза Поли, Марина... Шум в ушах нарастает. Тело требует передышки...

А потом я проваливаюсь в сон. Глубокий, беспамятный. Мне снится, как я утыкаюсь лицом в подушку. Пахнет Мариной. Ее шампунем. Рука сама тянется к центру кровати, натыкается на теплый изгиб. Инстинктивно притягиваю это тепло ближе, прижимаюсь, как делал всегда. Пятнадцать лет привычки против шести месяцев попыток все поменять. Привычка побеждает. И самое поганое — мне хорошо. Спокойно. Как в старые, не испорченные времена.

А потом я просыпаюсь оттого, что все затекло. Шея одеревенела, спина ноет. Открываю глаза, в полумраке вижу знакомые очертания комнаты. И понимаю. Не сразу, но понимаю.

Черт. Я заснул.

Я был выжат как лимон. Тело сделало это само.

А потом Марина проснулась. Не обернулась. Ее спина стала ледяной стеной. И ее голос.... “Ты перепутал диваны. И комнаты”.

Как пощечина. Тихая, но от нее звон в ушах до сих пор. Но я не спорю с ней.

Выхожу из подъезда. Холодный воздух бьет мне в лицо. Факт: только что случилось то, что должно было случиться.

Я не чувствую ни смятения, ни паники. Внутри — тишина. Та самая, что бывает после взрыва, когда отзвучало эхо и стало видно все разрушение. Я стою секунду, вдыхаю эту ледяную, режущую легкие ясность. Пять месяцев самообмана закончились здесь, на этой площадке. Ценой оказалось все.

В машине я завожу мотор. Беру телефон. Семь пропущенных от Оли. Я нажимаю на ее имя. Она снимает на первом гудке.

— Сережа, наконец-то! — ее голос, обычно томный, сейчас визгливый, как тормозная колодка. — Где ты был? Я с ума сходила! — Оля, — мой голос звучит ровно, почти плоско. — Встречаемся через двадцать минут у тебя. — Где ты спал? — продолжает она и в ее тоне прорезается ревность. Узнаю эту ноту. Раньше тешило самолюбие. Сейчас раздражает. — Неужели... у нее?

Глава 16

— Сергей, ты в своем уме? — ее голос сейчас срывается на визг. — Ты ночуешь у бывшей?

Я закрываю глаза. В трубке шипит тишина, а в висках стучит одно слово: финал. — Оля, не сейчас, — провожу ладонью по лицу, будто пытаюсь стереть с

Вешаю трубку, не слушая ответа. Время оправданий кончилось. Оно испарилось сегодня утром.

Завожу машину. Рев мотора заглушает рой мыслей. Выруливаю на пустынную улицу. Еду на автопилоте.

Дверь открывается мгновенно, будто она не отходила от ее с самого звонка. Воздух бьет в лицо. Густой, сладковато-удушливый коктейль из дорогих духов и пережаренного кофе. От этого когда-то волнующего запаха теперь сводит скулы.

Оля стоит в проеме, скрестив руки. На ней шелковый, безупречный халат. — Ну что, явился? — бросает она, отворачиваясь и уходя в гостиную. — У нее, да, ночевал?

— Да, — коротко выдыхаю я, шагая мимо. Мне не до прелюдий.

Иду прямо в спальню. К шкафу, где висят мои рубашки и лежит спортивная сумка.

— Я был там, где была моя дочь. — До-о-очь! — растягивает она, и голос становится ядовито-медовым. — Как удобно! Всегда можно спрятаться за ребенком! А я? Я тут не спала всю ночь, Сергей! — Я не просил тебя ждать, — говорю я. Складываю рубашки. — Мы с самого начала договаривались. Никаких обязательств. Никаких иллюзий. Ты сама сказала: “Давай просто будем вместе, пока тебе это нужно”. Твои слова, Оля. Или память уже подводит?

Она застывает в дверном проеме. Ее лицо искажается, становится чужим. — Так вот как? А все эти разговоры ночами, все эти… — она бессильно машет рукой, не находя нужного, убийственного слова. — Разговоры были, — тихо перебиваю я, набивая в сумку носки из ящика. — Я говорил, что мне тяжело. Что я в тупике. И ты кивала. Говорила, что тебя это устраивает. Потому что тебе тоже была нужна эта… сиюминутность. Легкость без обязательств.

— Ты… ты невыносим! — вырывается у нее хриплым шепотом. — Я просто напоминаю правила игры, в которую мы оба согласились играть. Ты смотрела на семейного мужчину и верила, что правила изменятся. Они не изменились, Оля. Просто игра закончилась.

— Ты пользовался! А теперь выворачиваешь все так, как тебе выгодно! Тяну молнию сумки. Резкий звук прорезает напряженную тишину. — Что ты делаешь? — ее взгляд, наконец, падает на мои руки, сжимающие ручку сумки. — Забираю то немногое, что здесь осталось от меня, — говорю я, поворачиваясь к ней. — Нам нужно это закончить. Окончательно.

— Закончить? — она влетает в комнату, будто срывается с пружины. — Так вот для чего твое "надо поговорить"? Ты приехал просто уйти! Взваливаю сумку на плечо. Смотрю внимательно на Олю.

— И что теперь? — шепчет она. — Ты к ней возвращаешься?

Возвращаюсь? Нет пути назад в разрушенный дом. Нет возможности стереть боль, которую я причинил. Я сжег все и теперь стою на пепелище. — Нет. Но все, что было между нами, было ошибкой. С самого первого дня.

Прохожу мимо нее, ощущая на спине ее взгляд — горячий, колющий. Она следует за мной, как тень. — Ошибкой? Пять месяцев и это “ошибка” для тебя? А наши планы на отпуск? А то, как ты говорил, что задыхаешься в своей жизни! Это была ложь? — Не ложь, — натягиваю куртку. Движения резкие, механические. — Я говорил то, что чувствовал тогда. Но и ты, Оля, не была наивной девочкой. Ты смотрела на чужого мужа и отца и считала, что сможешь его “спасти”. Мы оба заблуждались.

Она отступает на шаг. — И ты просто берешь и уходишь? Вот так? После всего, что было? — Да, — открываю дверь. Холодный воздух подъезда хлынет внутрь, смешиваясь с духотой. — После всего. Прости, если сможешь.

Выхожу. Дверь закрывается за мной с тихим, но окончательным щелчком. За ней нет ни криков, ни звуков битья посуды. Только оглушительная, давящая тишина.

В машине швыряю сумку на заднее сиденье. Я завожу мотор, и вибрация успокаивающе отдается в теле. Но внутри тишина после взрыва. Не пустая, а тяжелая, как свинец. Я причинил боль двум женщинам. И себя превратил в того, кого презирал: в слабака, который бежит от проблем. Бежать больше некуда. Осталось только разгребать. Беру телефон. Набираю номер. В трубке гудки. В горле встает ком. Я не привык просить помощи. Всегда сам. Всегда контролировал. И вот результат этого “контроля" — пепелище.

— Здравствуйте. Я вчера записывался на консультацию, Сергей, — говорю я. Мой голос звучит чужим, сдавленным. — Да, на завтра…

Пауза. Я сжимаю руль свободной рукой так, что кожа на костяшках белеет.

— Я хотел бы уточнить тему. Основной запрос…

Замолкаю. Признание, высказанное вслух чужому человеку, требует больше сил. — Мой запрос… — выдыхаю, и слова, наконец, срываются, тихие и четкие. — "Как спасти семью после измены. Моей измены".

Глава 17

Утро начинается с тишины. Поля в садике. Ее любимое время, подготовка к новогодним праздникам, где они учат стихи и могут быть кем угодно. В этой суматохе она даже не замечает подвохов.

Я одна дома, начала уже привыкать. Прошла целая неделя с того утра, когда Сергей ушел, захлопнув за собой дверь. Неделя молчания. Ни звонков, ни сообщений. Только Поля иногда, сияя, показывает мне в телефоне его фото с какого-то корпоратива или новый рисунок, который он ей прислал. Я улыбаюсь, глажу ее по голове, а внутри застываю, как ледышка. После Нового года предстоит серьезный разговор с ней. Не хотелось бы разрушать ее мир до праздников. А Сергей, он нашел способ быть в ее жизни, аккуратно обходя меня стороной. Удобно.

Но уже не так болит. Первый шок прошел, и теперь, стало легче. Жизнь продолжается, все идет своим чередом.

Сегодня я решаю пойти в цветочный магазин пораньше. Наверное, свое дело стало моей отдушиной. Место, которое пока что стабильно.

В цветочном стоит запах свежесрезанной зелени, влажной земли и упаковочной бумаги. Этот запах обволакивает меня. Здесь мой мир. Здесь я могу спокойно дышать.

— О, смотрите, кто к нам пожаловал! Ранняя пташка! — Света уже тут, заваривает кофе в углу. Ее рыжие волосы собраны в небрежный пучок, с которого уже выбилось несколько прядей. — Кофе будешь? Или сразу за работу в бой?

— Сначала кофе, — выдыхаю я, снимая пальто и вешая его на стойку. — Потом посмотрим, с кем воевать.

— О, поверь, желающих хватит, — она протягивает мне кружку. — Но сначала новость. Тот лоботряс-курьер, наконец-то, привез ту партию хризантем. Правда, полкоробки помял. Говорит, в лифте зажало.

Я закатываю глаза. Типичный понедельник. Мы болтаем о пустяках, о вчерашних заказах, о капризных клиентах, а после сажусь за свой ноутбук за стойкой, отпиваю глоток горячего кофе и открываю почту. И здесь мой маленький мирок снова

Письмо.

От “Зеленых Садов”, нашего основного поставщика горшечных растений. Тема: “Отказ от заказа № 3481”.

Я моргаю. Не понимаю. Мы же все согласовали. Для ресторана Константина. Открытие через неделю. Я открываю письмо.

“Уважаемая Марина Александровна, с сожалением вынуждены сообщить, что мы вынуждены отказаться от вашего заказа. Непредвиденные обстоятельства”.

Я читаю и перечитываю. Не укладывается в голове. Мы работаем с ними пять лет. Никогда никаких проблем.

— Свет, — голос мой звучит странно спокойно. — Ты ничего не слышала от “Зеленых Садов”?

— Нет, а что? — она подходит, вытирая руки о фартук.

— Они отказываются от заказа на ресторан Константина.

— Что? — ее улыбка мгновенно гаснет. — Да быть не может! Звони им!

Беру телефон и набираю номер. Несколько нервных гудков и меня соединяют с менеджером, Ольгой, с которой мы ранее обсуждали данный заказ. На тот момент цветов в наличии было достаточно.

— Оль, привет, это Марина. Мы получили ваш отказ. Случилось что-то серьезное? Это срочный заказ…

На той стороне — неловкая пауза. Потом слышу натянутый, виноватый голос: — Марина, здравствуйте... Да, понимаю... Такие обстоятельства. Один из заказчиков скупил большой объем цветов, а новые поставки задерживаются. — Но мы же договорились. Я на вас рассчитывала!

— Знаю, знаю... Очень извиняемся. Но в данный момент ничего не можем поделать. Если что-то измениться, я свяжусь с вами.

Я сижу в ступоре. Это не просто досадная помеха. Это — катастрофа. Без их крупных кадочных растений концепция для ресторана рушится.

В растерянности я вешаю трубку.

— Ну что? — Света смотрит на меня нахмурившись.

— Говорят, что не могут поставить нам цветы. Все скупили, а поставить новые не успевают, — повторяю я глухо. — Как так? Они всегда все поставляли в срок, и все было в наличии!

Мобильный на столе вибрирует. Еще одно письмо. На этот раз от поставщика “Флора-Премиум”. Тоже отказ. Похожий текст, шаблонный. «Сожалеем... вынуждены отказаться...»

По моей спине бегут мурашки. Одна случайность, еще куда ни шло. Но две? От двух разных, надежных поставщиков? Это уже не случайность.

А потом за ним приходит третье сообщение.

— Что происходит? — шепчу я, лихорадочно набирая номер третьего поставщика, маленькой, но очень надежной семейной фермы. Мне отвечает сам хозяин, Василий Иванович.

— Мариночка, — его голос звучит устало и печально.

— Добрый день! Я только, что получила от Вас отказ. Может, у вас все же остались какие-то цветы.

Не может быть, что во всех трех местах в один день выкупили все цветы.

— К сожалению, нет, прости, дорогая. Я тебе не могу помочь.

— Дядя Вася, что случилось? Скажите честно! — почти умоляю я.

Он тяжело вздыхает. — Дело не в тебе, Марина. Ты у нас золото. Но... мне позвонили. Из большой конторы. “Гранд Эвент”, кажется. Так, вежливо, попросили... не работать с тобой. Намекнули, что больше никакие фирмы с нами работать не будут. Я маленький бизнес, Марин. Я не могу с ними тягаться. Прости старика.

Слово “Гранд Эвент” повисает в воздухе, тяжелое и ядовитое.

Сергей.

Это ОН.

Сначала он разбил мое сердце. Потом мой дом. Теперь он пришел за моим делом. За последним, что у меня осталось. За тем, что кормит меня и мою дочь. За моим единственным островком уверенности в этом мире.

Ярость поднимается во мне такой волной, что я сжимаю край стойки, чтобы не упасть.

— Марин? Марин, ты бледная! Что случилось? — Света хватает меня за локоть.

Я не могу вымолвить ни слова. Просто смотрю на нее широко раскрытыми глазами, в которых, наверное, читается животный ужас и бессильная злоба.

— Он... — наконец выдавливаю я хриплым шепотом. — Сергей. Его фирма. "Гранд Эвент". Они обзвонили моих поставщиков. И «вежливо попросили» меня уничтожить.

Света замирает на секунду переваривая. Потом ее лицо искажается гримасой чистой, неподдельной ненависти. — Да он... тварь! — она кричит так, что стеклянные вазы на полках звенят. — Он же откровенно уже атакует! Ты ему что сделала? Ты ему что, бизнес грозилась отобрать? Нет! Ты просто пытаешься выжить! А он... он решил добить! Как же низко! Разве ниже куда-то было падать?

Она кричит, а я просто стою.

В этот момент телефон снова вибрирует. Я смотрю на экран, ожидая нового удара. Но там имя: “Константин”.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох. Вспоминаю, что завтра выставка, архитектура и дизайн, он пригласил меня.

Я принимаю вызов. — Марина, доброе утро, — его спокойный, бархатный голос кажется глотком чистого воздуха в моем отравленном мире. — Хотел напомнить о завтрашней выставке. Надеюсь, я не отвлекаю?

— Нет, конечно, — говорю я, и голос мой, к моему удивлению, звучит почти ровно. Только Света, стоя рядом, видит, как дрожат мои руки. — Да, конечно, я помню. Обязательно буду.

— Отлично. Тогда до завтра. Жду с нетерпением нашей встречи.

Он кладет трубку. Я опускаю телефон. Смотрю на Свету.

— Хорошо, — говорю я, и в моем голосе появляется стальная твердость, которой не было с той ночи, когда я узнала правду про мужа. — Хорошо, Сергей. Ты начал эту войну.

Я выпрямляюсь во весь рост.

— Свет, обзваниваем всех мелких поставщиков, частников, теплицы. Ищем обходные пути. Я не позволю ему это сделать. Этот ресторан будет оформлен моими цветами. А завтра я пойду на эту выставку. И никто, слышишь, НИКТО не увидит, что меня кто-то ранил. Я не позволю ему больше увидеть моей слабости.

Глава 18

Последующие несколько часов прошли в лихорадочных звонках. Адреналин ярости дал мне неестественную собранность. Я звонила всем, до кого могли дотянуться мои руки. Мелким частным оранжереям, знакомым флористам, с которыми мы когда-то делились заказами, даже в соседний город дозвонилась.

Кое-что удалось наскрести. Какая-то мелочь, крохи. Пара ящиков устойчивого эвкалипта, коробка скромных, но выносливых гортензий. Но той масштабности, которую я задумала для ресторана Константина, не было и в помине. Этого было недостаточно.

К вечеру я была морально и физически выжата. Ярость схлынула, оставив после себя тяжелую, свинцовую усталость. Забрать Полину из садика казалось титанической задачей.

— Мамочка, а ты, почему такая грустная? — спрашивает она по дороге домой, крепко держа меня за руку своей маленькой, теплой ладошкой.

— Я просто устала, солнышко, — отвечаю, и улыбка дается мне с таким трудом.

Дома я будто действую на автопилоте. Разогреваю ужин, раскладываю по тарелкам. Поля болтает о чем-то своем, о подружке Кате, о новом стишке, выученном в саду. Я киваю, поддакиваю, а сама слышу свой голос как бы со стороны.

— Мам, — окликает меня Поля, — а можно я папе позвоню? Хочу поговорить с ним перед сном.

Горло сжимается.

— Конечно. Только недолго, скоро спать, — говорю вслух, и звук выходит каким-то сдавленным.

Она бежит за своим детским планшетом. Я слышу из ее комнаты приветственный возглас, потом его голос — нарочито бодрый, ласковый. “Привет, моя принцесса!”. Я захлопываю дверь на кухню, включаю воду, чтобы заглушить их разговор, и начинаю с силой тереть уже чистую тарелку. Пена щиплет кожу.

Через пятнадцать минут Поля влетает на кухню, сияющая. — Мама, папа сказал, что в субботу мы поедем в зоопарк! На целый день! И будем кормить животных!

Она подпрыгивает от восторга. А я стою с мокрыми руками и чувствую, как по моему измученному лицу медленно, против воли, расползается какая-то дурацкая, слабая улыбка. Ради нее. Все ради нее.

— Это замечательно, — говорю я, и голос смягчается сам собой. Я вытираю руки и обнимаю ее, прижимаю к себе, вдыхая чистый, детский запах ее волос.

— И знаешь, — она откидывает голову назад и смотрит на меня своими огромными, серыми, его глазами, — папа еще спросил, как ты. Говорит, “передавай маме привет”.

От этих слов моя недолгая улыбка мгновенно гаснет. Внутри все сжимается. Передавать привет, после того, как он методично пытается разорить мой бизнес? Это что, новая форма издевательства?

— Хорошо, — сухо отвечаю я, отпускаю ее и снова поворачиваюсь к раковине. — Иди чисти зубки. Пора спать.

Укладывая ее, я делаю все как всегда — читаю сказку, целую в лоб, шепчу “спокойной ночи”.

Наконец, я выключаю свет в гостиной и бреду в спальню. Ложусь и смотрю в потолок.

Злость. Она разливается по телу густой, кислой отравой. Злость на него за его подлость, за его двуличие.

Я переворачиваюсь набок и закрываю глаза. Завтра выставка. Нужно быть собранной.

На следующее утро будильник звонит в семь. Я выключаю его и лежу минуту, глядя в потолок. В голове пусто и тяжело. Не хочется вставать. Но надо.

Встаю, иду в ванную. Чищу зубы, умываюсь. Вода обычная, прохладная. Смотрю в зеркало. Под глазами синяки, лицо немного отечное. Ничего, косметика замажет.

Крашусь: тональный крем, пудра, чтобы убрать жирный блеск, немного туши. Чтобы выглядеть собранно. Одеваюсь и выхожу. Отвожу Полю в садик и позже иду на выставку.

Выставка “Архитектура и дизайн” — это большой лофт. Высокие потолки, голые бетонные стены, стеклянные перегородки.

Константин встречает меня у стойки регистрации. Он в сером костюме, выглядит свежо, как будто спал десять часов подряд. — Марина, вы приехали. Отлично, — он улыбается, пожимает руку. Его рука сухая, теплая. — Вы хорошо выглядите. — Спасибо, — говорю я, улыбаясь в ответ. — Интересное пространство.

Он начинает показывать мне макеты, что-то объясняет про свет и объемы. Я слушаю, смотрю, иногда задаю вопрос.

Часть моего внимания работает автономно. Я смотрю на людей. На мужчин в таких же, как у Константина, дорогих костюмах.

Константин щелкает по экрану, запуская какую-то 3D-модель. Я смотрю на летающие по воздуху голограммы, а периферийным зрением сканирую зал. И вот, в просвете между двумя группами людей, я вижу знакомый профиль. Затем — поворот головы. Мир сузился до единственной точки. До Сергея.

Все остальное — гул голосов, переливы света на стеклянных фасадах макетов, бархатный бас Константина у меня над ухом, растворилось, стало фоном, белым шумом. Существует только он. Сергей. Стоящий у стены, залитый светом софитов, будто на пьедестале. Он не двигается.

Удар под дых. Воздух уходит из легких. В груди сразу пустота и дикая, тугая боль. Потом по спине бежит волна. Алая, густая, оглушающая. Она поднимается от самого низа живота, сжигает все на пути, пульсирует в висках в такт бешеному стуку сердца. Ярость. Чистая, концентрированная. Она выжигает последние капли страха. Он. Тот, кто разбил мою жизнь. Тот, чьи приказы сейчас душат мой бизнес.

Звуки приглушаются. Внутри все обрывается, а потом накрывает волной такого белого, чистого гнева, что я чувствую, как немеют кончики пальцев.

— Марина? Все в порядке?

Голос Константина пробивается сквозь гул в ушах, как сквозь толщу воды. Я медленно, очень медленно поворачиваю к нему голову. Шея деревянная. Я чувствую, как мышцы на лице напрягаются, пытаясь сложиться в улыбку. Это требует нечеловеческих усилий.

— Да, простите, — мой голос звучит на удивление ровно. — Просто на секунду задумалась. О свете в этом павильоне.

Я лгу. Гладко и легко. И он верит. Или делает вид, что верит.

— Правда? — он оживляется. — Это была одна из самых сложных задач. Пойдемте, я покажу, как мы его выстраивали.

Время замирает. Звуки отступают. Я вижу все в невероятной четкости: пылинки в воздухе, идеальную линию его плеч.

— Вы не против, если я ненадолго отойду? — мой голос звучит на удивление ровно и тихо. — Хочу рассмотреть вон тот макет. Он… завораживает.

Он кивает, и его взгляд по-прежнему добрый. Ничего не подозревающий. И я иду.

Не бегу. А словно плыву по паркету. Каждый шаг отдается гулко в груди. Я иду через зал, и люди расступаются.

Я настигаю его, когда он уже почти скрылся за углом.

— Сергей.

Одно слово. Одно имя, вырвавшееся сгустком всей моей ненависти.

Он оборачивается. Медленно.

— Марина? Не ожидал тебя увидеть.

— Мне надо с тобой поговорить. — Мой голос низкий, срывающийся. — Срочно. Найди, где мы можем уединиться. Прямо сейчас.

Его брови чуть поднимаются. — У меня сейчас деловые встречи. Ты же видишь.

Я делаю шаг вперед. Так близко, что могу разглядеть каждую морщинку у его глаз. Так близко, что чувствую исходящий от него запах когда-то любимого мной одеколона.

— Или ты находишь пять минут сейчас, — я говорю почти шепотом, — или я устрою тебе сцену прямо здесь, перед твоими дорогими партнерами. И расскажу им, как “Гранд Эвент” воюет с цветочными магазинами. Думаю, им будет очень... познавательно.

Наши взгляды сцепляются.

Его челюсть напрягается. Он молча, резким жестом, указывает на глухой угол за декоративной ширмой.

— Три минуты, — бросает он сквозь зубы, разворачиваясь и направляясь туда.

Я следую за ним, сжимая сумку. Три минуты. Мне хватит, чтобы разобраться с ним

Глава 19

Он останавливается в узком служебном коридоре. Воздух спертый, пропахший химией и бетонной пылью. Сергей поворачивается ко мне и скрещивает руки на груди.

— Ну? Твои три минуты пошли. Что случилось?

Его тон ровный, деловой. Наверное, он все еще думает, что речь пойдет о Поле или о документах на развод.

— Мои поставщики, — начинаю я, и голос дрожит от сдержанной ярости. Я выдыхаю, заставляя его, стать тверже. — "Зеленые Сады",

Я впиваюсь в него взглядом, выжидаю. Жду вспышки, отпора, хоть чего-то.

Сначала его лицо невозмутимо. Потом оно слегка меняется и брови чуть приподнимаются. Губы плотно сжались в тонкую бледную линию.

— И?

— И мне сказали, Сергей. Сказали, что им звонили из "Гранд Эвент". Из твоей фирмы. И “попросили” приостановить со мной работу.

Я произношу это, и, кажется, будто выплевываю яд, который копила в себе все эти часы. Я словно жду его оправданий.

Он молчит. Слишком долго. Просто смотрит на меня, и в его серых глазах нет ничего знакомого — ни гнева, ни презрения. Лишь медленное, ледяное осмысление. Он коротко, беззвучно хмыкает.

— Ты правда думаешь, я стал настолько мелким? — он говорит тихо, и каждый звук в его голосе — как удар. — Что у меня больше нет дел, кроме как обзванивать твоих цветочников и уговаривать их тебя кинуть?Такты меня видишь?

Его слова бьют неожиданно. И самое страшное — я ему верю. Сейчас в его глазах, я не вижу вранья.

Все внутри обрывается. Вся выстроенная за день крепость из гнева и подозрений рушится, не встретив сопротивления. Остается лишь звенящая пустота и новый, леденящий страх. Если не он… то кто?

Я отворачиваюсь, утыкаюсь ладонями в шершавую, холодную стену. Не могу больше выдерживать его взгляд.

— Мне… все равно, кто стоит за этим, — выдавливаю я, глядя, как белеют костяшки моих пальцев. — Мне нужны эти растения. К пятнице. Я не могу сорвать открытие. Потерять лицо и доверие. Но если выяснится, что это ты…

Я замолкаю. Воздух в тесном пространстве становится густым.

— Если я узнаю, что это ты… — шепчу я в бетон, —...то клянусь...

— Что? — его голос обрывает меня. Он делает шаг ближе, заполняя собой узкое пространство коридора. Теперь я чувствую не только его тепло за спиной, но и запах — тот самый, древесно-пряный, от которого когда-то кружилась голова. Сейчас он обжигает. — Что сделаешь? Пожалуешься своему новому знакомому? — он делает нарочитую паузу, и в этой тишине я слышу бешеный стук своего сердца. — Он, я вижу, очень внимательный. Наверное, влиятельный. Наверняка найдет способ устроить мне проблемы.

Я резко оборачиваюсь, и мы оказываемся нос к носу.

— Он не имеет к этому никакого отношения! Не вплетай его сюда!

— Уже защищаешь? — он говорит сквозь зубы, его взгляд выжигает меня насквозь. Я вижу, как нервно пульсирует жилка у него на виске. — Быстро ты нашла… отвлечение. Удобно.

В его глазах горит знакомый огонь. Ревность? Грязная, невысказанная, но угадывающаяся в каждом слове. Конечно, ему невыносимо видеть, что я не сломалась. Что другой мужчина видит во мне то, что он сам оттолкнул.

— Это не “отвлечение" — мой голос звучит хрипло, я отступаю на полшага, натыкаясь спиной на стену. Бежать некуда. — Это моя работа. То, чем я всегда занималась, пока ты искал свой “глоток воздуха”. Так кто, Сергей? Если не ты?

Мой вопрос повисает, не находя ответа. Насмешка слетает с его лица. Он отступает, восстанавливая дистанцию, и его взгляд снова становится собранным, деловым.

— Я не звонил твоим поставщикам, — повторяет он твердо. — Но, хорошо, я выясню, кто это сделал. И зачем.

— Не стоит, забей, — выдыхаю я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Принимать помощь от человека, который тебя предал, что это за новое унижение. — Раз не ты, то и разбираться сейчас нет смысла, — договариваю и иду к выходу из этого душащего угла.

— Марина.

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— Тот… кто тебя пригласил. Он в курсе проблем с поставками? — в его голосе снова звучит та же ядовитая нота.

Я закрываю глаза на секунду.

— Нет. И не должен. Это мои проблемы.

— Рад это слышать, — его голос доносится сзади, тихий и колкий. Я слышу, как он тяжело выдыхает. — А то выглядели вы там так душевно, я уж подумал, у вас нет никаких секретов. Не задерживай тогда своего... архитектора. Похоже, он уже заждался.

Я не удостаиваю это ответом. Выхожу обратно в яркий, шумный зал. Свет от софитов бьет в глаза. В ушах все еще звенит от его голоса.

Тогда, если это не он... кто играет с нами в эту игру?

Глава 20

Сергей

Воздух в коридоре становится густым после ее слов. Все внутри сжимается.Думаешь, я настолько низок?Черт. Она действительно в это верит. Эта мысль бьет сильнее, чем я ожидал. Я делаю несколько шагов, почти не видя пространства перед собой, и сжимаю телефон так, что корпус трещит под пальцами. Кто? Кто посмел это сделать? В голове, без всяких вариантов, всплывает одно-единственное имя. Я набираю номер почти на автомате, пальцы сами совершают привычные движения.

— Алексей, — бросаю я, едва он поднимает трубку. Голос звучит хрипло, сдавленно. — Ты в курсе насчет любых контактов с поставщиками Марины? “Зеленые Сады”, “Флора-Премиум”, частные фермы? — С цветочными базами? — в голосе помощника звучит искреннее, неподдельное удивление. — Нет, Сергей Викторович. Откуда? У нас с ними никаких пересечений. — Срочно узнай, кто в последнюю неделю связывался с ними от нашего имени. Любой контакт. Проверь всех. Отдел закупок, мой секретариат. Не упусти никого. — Сергей Викторович, что произошло? — Просто сделай, что я сказал! — я рычу, и тишина пустого коридора, пропахшего чистящими средствами, поглощает мой голос. — Чтобы к утру у меня были имена. — Хорошо, будет сделано.

Мой мозг лихорадочно прорабатывает детали. Информация складывается в четкую, безрадостную картину. Каждым нервом, каждой клеткой я чувствую, что это Оля. Такие, как она, не отступают просто так. Она слишком настойчива и вряд ли она готова сдаться после одного разговора.“Если бы она тебя любила, не позволила бы тебе отдалится, Сереж”, — ее голос, навязчивый и сладкий, снова всплывает в памяти.

Она много раз пыталась влезть в мои дела, в мой график. И доступ к контактам и расписаниям у нее был. Все сходится. Слишком хорошо сходится. Если это она… В висках начинает стучать.

И в этот момент телефон в кармане снова вибрирует. Настойчиво, требовательно. Я рывком выдергиваю его, готовый швырнуть о стену, но взгляд падает на экран.Слишком смело.Глоток воздуха застревает где-то в груди. Пальцы сами сжимают аппарат. Взять вызов? Устроить разнос здесь и сейчас или подождать подходящего момента? Я молча подношу телефон к уху, не произнося

— Сереж? — ее голос звучит томно, сладко, будто между нами и не было того жесткого разговора. — Может, все-таки приедешь сегодня? Ты уже неделю не появлялся... — Мы закончили. Разве тебе было недостаточно ясности? — выдавливаю я с усталостью. — Я знаю, что закончили, — она не сдается, томный шепот сменяется легкой, заигрывающей ноткой, — но может, ты вечером освободишься? Просто поговорим. Или ты еще не остыл?

“Не остыл”. Эти слова повисают в воздухе. Она знает, что все кончено. Без сомнений знает, но продолжает давить. Моя ярость, кипевшая секунду назад, сменяется леденящей пустотой. Я не отвечаю. Просто опускаю руку с телефоном и прерываю вызов, не в силах выдавить ни звука. Мне нужен воздух. Нужно выбраться отсюда. Я направляюсь в шумный главный зал. Выхожу из-за угла и замираю. Они все еще там. В двадцати шагах от меня. Марина и ее архитектор. Мне нужно уехать. Сейчас же. Но мои ноги будто вросли в пол, а взгляд цепляется за эту простую сцену. Они стоят у панорамного окна. Она улыбается, что-то рассказывает жестикулируя. В ее глазах тот самый живой, легкий блеск, которого я не видел в свой адрес уже целую вечность. Он смотрит на нее с неподдельным, глубоким интересом, слегка наклонив голову. Что-то холодное и тяжелое сдавливает мне горло. Где-то глубоко в груди под ребрами, дергает знакомая, тупая спазма. Я не отдаю себе отчета, как это происходит, но телефон снова оказывается у моего уха. — Алексей, — мой голос звучит чужим, ровным, безжизненным. — Отмени все мои встречи на сегодня. — Но у вас совещание с... — Я сказал ОТМЕНИ! — срываюсь на крик, и пара женщин, проходящих мимо, вздрагивают и ускоряют шаг. Я резко отворачиваюсь, понижаю голос до сдавленного, зловещего шепота. — И займись другим вопросом. Собери все, что можно, на Константина Орлова. Архитектора. Всю подноготную. Откуда родом, образование, партнеры, клиенты, личная жизнь. Мне нужно все. Я хочу знать о нем все.

Мне нужно понимать, с кем она проводит время. Кто этот человек, которого Марина впускает в свою жизнь, а значит, и в жизнь Поли.

— Хорошо. Постараюсь сделать как можно быстрее. Будет максимально полное досье. Я убираю телефон в карман. Последнее, что я вижу, прежде чем резко разворачиваюсь и направляюсь к выходу, как он, этот Орлов, мягко касается локтя Марины, чтобы привлечь ее внимание. И она, все также улыбаясь, внимательно слушает его.

Глава 21

Марина

Утро светит в окно острым, зимним, но ослепительно ярким светом. Такой бывает только после метели, когда небо синие, а солнце отражается от белоснежных крыш, заливая комнату слепящим сиянием. Я сижу на кухне, пью чай и смотрю на этот свет, щурясь, но пытаясь насладится таким редким явлением.

После вчерашней выставки внутри осталась какая-то непонятная пустота.

Я дома. Поля смотрит мультики в гостиной, а я уже на связи с магазином. Проверяю почту, отвечаю на сообщения. Действую на автомате, четко, без лишних эмоций. Мысленно возвращаюсь к вчерашнему разговору с Сергеем. К его последней фразе: “Я выясню, кто это сделал”.

Интересно, выяснил? Или как обычно слова, слова, слова.

Звонок Светы врывается в утреннюю тишину.

— Марин, ты не поверишь. Сядь лучше, — её голос звучит сдавленно, будто она пытается говорить тихо, но ее распирает от возмущения. — Только что Лена звонила. Та, что заказывала оформление для юбилея мужа. В полной прострации, бедняга.

— Что опять? — спрашиваю я, откладывая телефон в сторону и включая громкую связь. Мои пальцы сами собой сжимаются вокруг чашки.

— Наша общая знакомая. Та, что из отдела маркетинга “Гранд Эвента”. Которая Ольга, чтоб ее, — Света почти выплевывает имя. — Вчера, оказывается, на неформальной встрече ивентщиков устроила настоящее шоу. Мол, “Бедная Марина, конечно, после семейного кризиса совсем не в ресурсе, не справляется, у нее поставки летят, клиенты недовольны”. Лена, говорит, аж рот открыла. А та, понимаешь, с таким сочувственным лицом: “Я просто как коллега переживаю, чтобы люди не нарвались на проблемы в горячий сезон”.

Я молчу секунду, переваривая. Так. Значит, мало было тихого саботажа. Интересный ход.

— Марин? Ты меня слышишь? У меня у самой давление подскочило! — Света фыркает. — Лена, слава богу, не повелась, она тебя знает. Но, Марин… там же были люди, которые нас не знают. Им она семена сомнения посеяла. Перед самым Новым годом! Это же подлость чистой воды!

— Что ж она хочет? — голос у меня звучит ровно, даже любопытно. — Это что, месть за то, что Сергей ее бросил? Так она с ним и разбиралась бы!

— Да какая там месть! Это больное самолюбие! — почти кричит Света. — Самолюбие у нее размером с Эверест! Ты ей как кость в горле! По-любому хочет доказать, что она лучше. Что он зря к тебе вернулся.

— Он ко мне не возвращался, — автоматически поправляю я.

— А она-то думает иначе! Полюбому видела же вас вместе на выставке. Ну ладно, ты главное не переживай. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Будет знать как на корпоративах за чужими мужьями бегать. Ой, извини… — Света спохватывается.

— Ничего, — говорю я. Уже все равно. — Спасибо, что предупредила.

— Держись, родная. Это просто грязь. Она отмывается. Главное не вестись на провокации.

Вешаю трубку и смотрю на солнечный зайчик, пляшущий на столе. Женщина, которая после расставания с мужчиной мстит его жене. Это же уровень школьницы, у которой отобрали куклу.

— Мамочка!

Я вздрагиваю. Поля стоит в дверях, уже почему-то одетая.

— Мамочка, а можно мы сегодня куда-нибудь сходим? — Поля подбегает ко мне, перебивая ход мыслей. — В ТЦ! Там, говорят, горку новую поставили! И картошку фри поедим! Ну пожа-а-алуйста!

Она смотрит на меня снизу вверх. Смотрю на ее сияющие глаза.

— Ладно, давай сходим, — говорю я, легонько щекочу ее за бок. — Но только на час, договорились? Покатаемся с горки, съедим по картошке и домой.

— Ура-а-а! — она подпрыгивает на месте и несется за курткой.

Мы быстро собираемся и час спустя мы в эпицентре предновогодней лихорадки. Гигантская елка, мишура, гул голосов и настойчиво бодрая музыка. Поля тащит меня к площадке. Ее восторг настолько искренний, что я на пару минут забываю обо всем. Просто стою и смотрю, как она смеется, скатываясь с синей пластиковой горки.

Потом идем на фуд-корт. Усаживаю ее за столик с видом на каток.

— Сиди тут, солнышко, никуда не уходи. Я за хот-догами и картошечкой.

— С сырным соусом! — инструктирует она серьезно.

Иду к стойке с фаст-фудом, отстояв небольшую очередь. Пока жду, обдумываю план как защитить свой бизнес? Может,

Беру еду и пробираюсь между столиками. Мой взгляд цепляется за знакомый силуэт. Рядом с нашим столиком, вполоборота ко мне, стоит женщина. Безупречная стрижка, дорогое пальто, элегантный наклон головы. Она что-то оживленно говори. И Поля… Поля смотрит на нее широко раскрытыми глазами и улыбается. А потом вдруг встает и обнимает эту женщину за шею.

Я узнаю эту спину, эту осанку, этот поворот головы.

Кровь стучит в висках. Я почти бегу к столику, не обращая внимания, как картошка сыплется с подноса.

Ольга замечает меня. Ее взгляд встречается с моим. И на ее лице нет ни смущения, ни страха. Только легкая, ядовитая усмешка в уголках губ.

Глава 22

Она что-то быстро шепчет Поле, бросает в мою сторону короткий взгляд и, не торопясь, разворачивается, уходя в сторону бутиков.

Я подбегаю к столику, ставлю с грохотом поднос на стол.

— Поля! Кто это был? — задаю риторический вопрос. Голос звучит резко, и я тут же ругаю себя за это. Но внутри все дрожит.

Поля смотрит на меня. В ее руке маленькая, сверкающая фигурка пони.

— Это тетя Оля, — говорит она, как о чем-то само собой разумеющемся. — Папина подруга. Помнишь, мы с ней в кафе ходили? Она тут подарки покупала и меня увидела. Поздоровалась. Спросила, как у меня дела. Подарила пони. Смотри, какая блестящая игрушка!

Она тянет ее ко мне, а у меня живот сводит от волнения.

Я медленно сажусь напротив, беру ее руки в свои. Мои пальцы ледяные.

— Поля… — я стараюсь говорить мягко, но получается напряженно. — Давай договоримся, что с этой тетей больше нельзя разговаривать. Никогда. Если ты ее увидишь, нужно сразу отойти и громко позвать меня. Поняла?

Лицо у дочери вытягивается. В глазах непонимание.

— Но почему? — капризно тянет она. — Она же хорошая! Мне папа так говорил. А еще она сказала, что я очень красивая и умная девочка, прямо как папа. И что он мной гордится.

От этих слов меня буквально выворачивает.

— Поля, послушай меня, — я наклоняюсь к ней так, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Эта женщина… она очень-очень опасна. Ты должна мне поверить и просто пообещать, что больше никогда с ней не заговоришь.

Она смотрит на меня с недопониманием. Вижу, как ей тяжело это принять.

— Она… плохая? — шепчет, сжимая в кулачке блестящего пони.

— Для нас с тобой да, — тихо, но очень четко говорю я. — Обещаешь маме?

— Но папа сказал…

— Папа тоже может иногда ошибаться. Просто послушай меня. Пообещай, что будешь держаться от нее подальше.

Поля молчит секунду, ее губы сжимаются. Потом она кивает, не глядя мне в глаза.

— Обещаю.

Я отпускаю ее руку, заставляю себя взять картошку фри и откусить. Вкуса не чувствую.

Поля сидит и нервно вертит в руках этого дурацкого блестящего пони.

— Мам… — начинает она, но тут в ее маленьком рюкзачке пищит телефон. Детский, ярко-розовый, с наклейками. Сергей купил, чтобы всегда быть на связи.

Поля оживляется, вытаскивает его.

— Это папа! — объявляет она и смахивает пальчиком по экрану. — Алло, папочка!

Я замираю, кусок картошки застревает в горле.

Поля, уткнувшись в телефон, оживленно кивает.

— Да, я в ТЦ с мамой… — Поля косится на меня, и я вижу, как ее лицо снова становится обиженным. — Пап, а мы тут тетю Олю видели! Она мне пони подарила, блестящего! А мама… мама наругала меня.

Я напрягаюсь так, что начинает болеть голова.

— Мама сказала, что с ней нельзя разговаривать. — голос Поли звонкий, взволнованный. — Но ты же говорил, что она хорошая! Ты же сам меня с ней в кафе водил!

Я закрываю глаза. Вот он, момент истины. Сейчас я услышу его оправдания. Услышу, как он будет пытаться вывернуться и оправдать Олю.

В трубке доносятся глухие, неразборчивые звуки его голоса. Поля слушает, и ее брови медленно ползут навстречу друг другу.

— Но почему? — она тянет, уже почти ноющим тоном. — Она же мне игрушку подарила… Она добрая…

Пауза. Она снова слушает. Ее губы начинают подрагивать, глаза становятся влажными.

— Ну ла-а-адно… — наконец, сдавленно говорит она. — Поняла. Буду слушаться маму. Обещаю.

Я открываю глаза. Что он ей сказал?

— Да, — кивает Поля. — Она тут. Держи.

Она протягивает мне телефон.

Я беру трубку.

— Да, — говорю я, и голос звучит чужим.

— Марина. — Его голос на другом конце звучит сдавленно. — Только что Поля сказала… Оля подошла к ней в ТЦ?

— Да. Подарила игрушку. Очень трогательная забота со стороны твоей любовницы. Ты доволен?

С той стороны мертвая тишина, что, кажется, я слышу, как у него стучит сердце. Или это мое.

— Нет, недоволен. Ты это хотела услышать?

— Единственное, что я хочу, чтобы твоя Оля держалась подальше от меня, моей работы и от моей семьи.

— Это я улажу, — говорит он четко, без паузы.

— Что ты уладишь?

— Я знаю, что она перешла граница. Мои люди собирают информацию по факту давления на поставщиков.

Я молчу. Перевариваю.

— И Ольга, — продолжает он, — с сегодняшнего дня она отстранена от всех проектов, связанных с моей компанией. Официально. Ее пропуск аннулирован. Она больше не сотрудник “Гранд Эвента”.

Я смотрю на Полю, которая ковыряет картошку, украдкой поглядывая на меня.

— Зачем ты мне это все рассказываешь? — спрашиваю я тихо. — Чтобы что? Не кажется тебе странным так говорить по поводу своей новой пассии?

— С ней все кончено. Я все исправлю. — Знаешь, — говорю я без злости, только с какой-то усталостью. — Мне не нужно, чтобы ты что-то “исправлял”. Между мной и тобой вообще уже нечего исправлять. Просто не создавайте мне новых проблем. А с этими я и без тебя разберусь, — я вешаю трубку, не дав ему ответить.

Кладу телефон на стол. Поля смотрит на меня.

— Мама, вы поссорились из-за меня? — Нет, солнышко, — выдыхаю я, и улыбка дается с невероятным трудом. — Мы не ссорились. Просто… решали взрослые проблемы. Папа сказал, что ты молодец, что обещала меня слушаться.

Она кивает.

— А папа… он придет сегодня? — Нет, дорогая, папа и сегодня не придет.

Я собираю наши вещи. Действия механические. В голове стучит одна мысль: “Я все исправлю”.

Как? — спрашиваю я мысленно, глядя в потолок торгового центра. — Как и что ты собирался исправлять, Сергей? Что вообще можно исправить после всего этого?

Глава 23

Торговый центр остается за спиной шумным, ярким кошмаром.

— Поедем-ка к тете Свете, — говорю я Поле.

— Ура! Будем ленточки выбирать? — она подпрыгивает, и этот пакет с пони дергается у нее в руке.

Колокольчик над дверью в магазине звенит, и этот звук впивается прямо в мозг.

— О, глянь-ка, кто пожаловал! И в свой выходной? — Света выныривает из-за стойки, вся в хвое. Взгляд скользит по моему лицу. — Что стряслось? Опять Сергей что-то выдал?

Я только качаю головой.

— Длинная история, — наконец выдавливаю я, отворачиваясь, чтобы помочь Поле с курткой. Мои пальцы не слушаются, путаются в молнии.

— Ясно, — Света хлопает себя по бедрам, сметая хвою. — Полечка! Иди ко мне! У меня тут завал с лентами, одна не управлюсь. Посмотри, есть ли синие в горошек? Не могу найти.

Она перехватывает инициативу, уводя мою дочь вглубь магазина, в зону стеллажей с декором. Я плюхаюсь в плетеное кресло у маленького столика. Оно скрипит подо мной жалобно и громко. Света подходит и ставит передо мной на столик кружку.

— Так, — говорит она тихо, но так, что я слышу каждое слово сквозь болтовню Поли. Она берет в руки огромную ветку, начинает обрывать нижние листья, делая вид, что занята. — Выкладывай. Что эта тварь теперь натворила?

И я выкладываю все, что произошло за день. Коротко, скомкано. Не получается связно.

Света слушает. Не перебивает. Только ее руки с растением замирают на секунду, когда я дохожу до слов про торговый центр и Ольгу с ее нахальной улыбкой. Пальцы так сильно сжимают ветку, что, кажется, вот-вот хрустнет стебель.

— Понятно, — говорит она, когда я замолкаю. Голос у нее низкий, ровный и страшно спокойный. — Значит, так. Теперь она уже и на ребенка вышла. Чтобы через него давить. Мило.

Она бросает куст в ведро для мусора. Резким движением.

— А что наш рыцарь сделал? — в ее голосе прорывается яд.

— Звонил. Сказал… что разберется. Уладит, — цитирую я, и от этих слов во рту появляется горький привкус. — Хотя я сказала не лезть.

— Ага, уладит, — Света фыркает, коротко и зло. — Он эту мразь завел, он и должен был ее изолировать. А не ждать, пока она к ребенку прицепится.

— Свет, тише, — автоматически шикаю я, оглядываясь.

— Да она в своих лентах, не слышит, — отмахивается Света, но голос все же понижает. — И что ты теперь будешь делать? Сидеть и ждать, пока он все “уладит”, аэтатем временен Поле леденец с каким-нибудь “приколом” внутри подарит? Для полного антуража?

— Что я могу сделать?! — вырывается у меня шепотом.

— Документы подавай, — говорит Света просто.

Я замираю.

— Какие документы?

— На развод. Исковое заявление в суд — она встает и направляется к кассе, где лежит мой ноутбук в сумке. — Ты сама сто раз говорила, что надо заканчивать. Вот и закончи. Официально.

Она достает ноутбук, открывает его, разворачивает ко мне. Движения четкие, без лишней суеты.

— Входи в свою учетку.

Я медленно подхожу, опускаюсь на стул рядом. В голове пульсирует: “Сейчас. Сейчас надо это сделать”. Я открываю ноутбук, привычным движением ввожу пароль. Холодный свет экрана в полутьме магазина кажется неестественно ярким. Я нахожу закладку, захожу в свой аккаунт. Курсор мигает на странице портала. Синяя кнопка “Подать заявление” выглядит пугающе просто.

Света отступает, возвращается к Поле, снова начинает что-то обсуждать про атласные ленты, но ее взгляд то и дело возвращается ко мне.

Я сижу и смотрю на экран. Его свет будто освещает все трещины внутри меня. Пятнадцать лет. Один щелчок. Просто щелчок.

Поля уже откладывает ленты и что-то яростно выводит на бумаге, бормоча себе под нос. Но когда за моей спиной звучит голос Светы, карандаш в ее руке снова замирает.

— Ну что, долго мы будем на эту картину смотреть? — спрашивает Света, подходя ближе. — Решаться будешь или как?

Я не отвечаю, гипнотизируя синюю кнопку.

— Он-то свой выбор сделал. Еще когда сумку собирал. Теперь твоя очередь.

Я долго молчу, а потом, все так же не открывая глаз, бормочу:

— Ты права. Мне нельзя это больше тянуть. Надо заканчивать.

Голос звучит глухо, будто из соседней комнаты.

— Давай давай, — Света придвигает стул и садится рядом. — Заполняй все и жми!

Она говорит громко, отчеканивая каждое слово. Я немедленно бросаю взгляд на Полю. Она не оборачивается, но ее спина становится неестественно прямой.

— Тихо ты, — шиплю я.

— А чего тихо-то? — Света понижает голос, но он от этого становится только плотнее, ядовитее. — Правду говорить не грех. Он захотел — он ушел. Ты сейчас просто ставишь точку. Самую жирную. После которой можно наконец новую строчку начать. О чем тут думать? — Ее тон становится сухим, почти деловым. — Ладно, поехали. Данные его паспорта у тебя есть? Хотя бы номер и серию помнишь?

Я киваю, тянусь за телефоном. “Слава богу, — мелькает мысль, — что я тогда сфотографировала все его документы для визы”. Я нахожу старый альбом и открываю фото. Мои пальцы скользят по холодному стеклу экрана.

— Вот. И мой паспорт тут же.

— А от тебя ничего не утаить, — качает головой Света, глядя на подборку фото-документов в моем телефоне. — Все припасено.

— Перестань.

— А что? Правда же. Так, вбивай.

Я переношу данные с телефона в форму на ноутбуке.

— Свидетельство о браке и о рождении Поли? — спрашивает Света, не глядя на меня.

— Да, все есть, — отвечаю я. — Куда без сканов.

Я дописываю последние цифры..

— Не знаю, — вдруг шепчу я. — Думала… будет легче. Поболит немного и отпустит. А это… — Я делаю неопределенный жест, охватывая и ноутбук, и весь магазин. — Это как самому себе… пораженную руку пилой отпиливать. Понимаешь? Ты знаешь, что надо, но не можешь начать.

Света перестает следить за экраном. Поворачивается ко мне. Ее лицо сосредоточено.

— Марин. Ты не руку отпиливаешь. Ты гнилую ветку срезаешь. Она уже просто болит и мешает.

— Но это была “моя” ветка, — голос предательски срывается. — Моя. Пятнадцать лет.

— Все, что у тебя есть — это ты! — Света говорит отрывисто. — Понимаешь? Ты. Этот магазин, который сама с нуля подняла. Я, дура, которая тебя терпит. Дочь твоя, которая вылитая ты! Он что, у тебя это отнял? Нет! Так выбрось его наконец из головы, как… — она резко оборачивается, смотрит

Она резко хлопает ладонью по столу, и я вздрагиваю. В углу слышится шорох.

— Мама, а почему тетя Света кричит? — раздается испуганный голосок.

Мы оборачиваемся. Поля стоит в нескольких шагах, сжимая в руке карандаш, ее глаза большие, как блюдца.

Все во мне мгновенно сжимается в тугой, материнский комок. Боль, сомнения, жалость к себе — все отступает перед этим испуганным взглядом.

— Тетя Света не кричит, рыбка, — говорю я, и голос сам находит нужные, теплые интонации. Я протягиваю к ней руку. — Мы… очень активно обсуждаем важные взрослые дела. Все хорошо. Иди ко мне.

Поля медленно подходит, прижимается ко мне боком, не выпуская карандаша. Я обнимаю ее, чувствуя тепло.

— Ты дорисовывай, хорошо? — тихо говорю я. — А мы тут с тетей Светой одно важное дело доделаем. Очень важное. А потом посмотрим, что ты нарисовала.

Она смотрит на меня, потом на светящийся экран, ничего не понимает, но кивает. Она идет назад к своим рисункам и время от времени поглядывает в нашу сторону.

— Соберись, дура, — тихо, уже без злости, говорит Света. — Хотя бы для нее. Раз для себя не можешь.

Я киваю, глотаю воздух, будто перед прыжком. Ком в горле не исчезает, но теперь в груди, рядом с болью, поселяется холодная, четкая решимость.

Света снова поворачивается к экрану. Все поля заполнены.

— Ладно. Последний шаг. Галочки все проставлены. — Она отодвигает ноутбук ко мне. На экране — та самая кнопка. Большая, синяя. — Это тебе нажимать. Не мне. Я только до двери суда довести могу. Входить туда нужно будет тебе.

Все внутри замирает. Сердце колотится где-то в горле, гулко и глухо. Мой палец наводится на тачпад. Курсор ползет к кнопке. Он встает на синее поле. Я закрываю глаза и нажимаю.

Глава 24

Тишина.

Пугающая, всепоглощающая, как после взрыва. Звук будто ушел из этого мира. Я сижу и смотрю на экран, на зеленую галочку, которая только что перечеркнула пятнадцать лет моей жизни. Я жду, когда начну плакать, рвать на себе волосы, биться головой о стол. Но внутри ничего. Никакого шока, о котором пишут в книгах. Никакого приступа гнева или паники. Просто… пустота. Огромная, бесшумная пустота, как белый лист, на котором еще предстоит что-то написать

— Ну, все, — голос Светы звучит приглушенно, будто из другого конца туннеля. Она просто стоит, опершись о стойку, и смотрит на меня.

Я киваю. Не могу выдавить даже мельчайший звук. Просто киваю, уставившись в экран ноутбука.

И эту самую звенящую тишину, нарушаемую лишь шуршанием Полиных фломастеров в углу, разрушает телефонный звонок. Я вздрагиваю всем телом, сердце делает один болезненный кувырок и замирает. На экране “Зеленые Сады”.

— Господи, да что же они опять, — слышу я шепот Светы.

— Сейчас узнаем.

Подношу телефон к уху.

— Да?

— Марина Александровна, здравствуйте-здравствуйте! — Голос Ольги, менеджера, льется, как мед, сладкий и липкий. — Это я по вашему срочному заказу звоню! Мы тут нашли резервы, подключили все возможности! Все будет, даже больше! И со скидкой, конечно, за наши… э-э-э… недоразумения! Мы очень ценим сотрудничество!

Я молчу. Смотрю на трещинку в столешнице.

Нашли резервы, конечно. А сказать, что Сергей им позвонил, смелости не хватит.

— Вы… на связи? — в голосе пробивается нервная нотка.

— На связи, — выдавливаю я. Голос хриплый, чужой. — Жду всю информацию на почту. Спасибо.

Кладу телефон. Он тут же вибрирует, подпрыгивая на столе. СМС. “Флора-Премиум”.

“Сожалеем о недоразумении. Поставки возобновлены. Ждем дальнейших заказов”.

Я показываю экран Свете. Она смотрит в текст и хмурит брови.

Она не успевает дочитать, кактелефон снова начинает звонить.

— Да что за нашествие? Он там что, по всем базам…

— Вруби на громкую! — сразу же шипит Света.

Я нажимаю кнопку. Из динамика вырывается знакомый, сиплый от усталасть и сигарет голос.

— Маринусь? Слушай, это я, Вась. Я… все же могу привести тебе твои цветы. И лаванду, Марфа наказала.

Я молчу, не в силах выдавить слово. Он тяжело вздыхает в трубку, и слышно, как скрипит салон его старого фургона. Пауза тянется довольно долго, что становится неловко.

— Мне… э-э-э… тут из конторы твоего мужа звонили. Серьезные дяди. Очень вежливо, знаешь ли, поговорили. Объяснили, что был “сбой в коммуникациях” и что с тобой нужно работать. Что ты приоритетный партнер. Так и сказали.

Жаль, что он оказался в этой подлой игре.

— Я, конечно, и сам… я бы все равно что-нибудь да придумал… но ты же неглупая девочка, все понимаешь… — он замолкает, и в тишине слышно его хриплое, сдавленное дыхание. — Прости старика, Марин. Где разгружаться-то? На старом месте?

Воздух в легких превращается в лед. Картина ясна до тошноты. Сергей прислал своих “серьезных дядей” из отдела комуникаций, чтобы они все порешали.

Я еле собираюсь с силами и пытаюсь сделать свой голос максимально ровным, теплым, каким всегда говорила с дядей Васей.

— Да, дядя Вась, спасибо большое. Все нормально, я все понимаю. А про цветы, на старом месте, конечно. И Марфе передай, я… я очень тронута. Правда.

— Ладно, родная, — в его голосе слышится облегчение. — Держись там. Напиши, когда тебе будет удобно, я подвезу все в срок.

Связь обрывается. Я опускаю телефон. Тишина снова заполнила весь магазин.

Света смотрит на меня. Ее взгляд скользит от моего лица к ноутбуку и обратно. Она медленно выдыхает.

— Ну что ж, — говорит она тихо, растягивая слова. — Поздравляю с разводом. Похоже, твой бывший муж только что прислал тебе… первые алименты.

И тут шорох. Маленький, нежный, важнее всех звонков и “серьезных дядей” в мире.

— Мам…

Оборачиваюсь. Поля. Уже в куртке, шапка съехала набок, в руке мерзко поблескивает тот блестящий пони. Она смотрит на нас с каменным лицом.

— Я домой хочу, — говорит она просто, без нытья. — Я устала.

— Сейчас, рыбка, — мой голос становится низким, теплым. — Сейчас соберемся и поехали.

Действия сами складываются в цепочку: закрыть ноутбук, положить в сумку, накинуть пальто. Света молча помогает Поле поправить шапку, застегнуть молнию до самого подбородка.

— Все будет хорошо, — говорит мне Света, когда я беру Полю за руку. — Завтра… завтра уже точно будет другой день. Завтра все уладится.

Киваю. Конечно, все будет хорошо.

На улице зимний воздух бьет по лицу. Я вдыхаю полной грудью холодный декабрьский воздух.

Ладонь Поли маленькая и горячая в моей руке.

— Мам, а папа завтра придет? Я смотрю вперед, на огни улиц.

— Нет, солнышко. Не придет.

Глава 25

СергейКабинет оказывается не таким, как я ожидал. Никаких лежачих кресел, наводящих на откровенность, никаких аромапалочек. Строгая комната в бизнес-центре, вид на крыши. Тишина. Такая, в которой слишком громко слышно биение собственного сердца. Я прихожу на пятнадцать минут раньше назначенного времени и теперь чувствую себя идиотом, уставившимся в график индекса Доу-Джонса в журнале, периодически поглядывая вглубь кабинета.

— Сергей? — слышу голос сзади и тут же оборачиваюсь. — Проходите.

Елена Аркадьевна оказывается моложе, чем я предполагал. Я киваю, усаживаюсь в кресло, скрещиваю руки на груди.

— Итак, Сергей. Что привело вас сюда? — спрашивает она, садясь напротив.

Я пожимаю плечами, смотрю мимо нее, в окно. На подоконнике стоит кактус в смешном новогоднем горшке-подарке. — Вы же уже в курсе, — говорю я, и мой голос звучит резче, чем хотелось бы. — Я заполнял анкету. Проблемы в отношениях.

Она не спускает с меня спокойного взгляда. Молчит. Ждет. Я выдерживаю секунд десять, двадцать. Горло сжимается.

— Ладно, — сдаюсь я, и слова сдавленно вырываются. — Я создал кризисную ситуацию в семейных отношениях. Допустил ошибку. Измену. Это привело к утрате доверия и, в итоге, разрыву. И теперь мне нужно… понять, как из этого выбираться и как все вернуть. — Вернуть? — она повторяет мои слова. — Имеете в виду, вернуть жену?

Уголок моих губ сам собой дергается. — Да… — Вздыхаю, отвожу взгляд на трещину в штукатурке над окном. — И чтобы мы могли жить дальше. Растить дочь. Исправить то, что натворил. И понять, — добавляю я, и здесь голос впервые сбивается, — как человек с высшим образованием, и, вроде бы, не идиот, умудрился за полгода осознанно взорвать собственную жизнь.

— Вы назвали это все ошибкой. А что было до нее? — ее голос все так же ровен. — До… — Закусываю нижнюю губу. — Мы перестали общаться… ну, не совсем перестали. Мы говорили только о делах, о ребенке, о том, что купить. А так… молчали. Вместо того чтобы… — Ищу слово. — Вместо того чтобы просто все исправить, я… я решил проблему самым тупым способом. — Что вы почувствовали, когда ситуация… взорвалась?

Беру со стола простой карандаш, лежащий рядом с блокнотом. Начинаю медленно перекатывать его между пальцами. — Сначала — дикое облегчение. Потом… тишина. Оглушающая. Такая, что в ушах звенит. — Облегчение отчего? — Что больше не надо играть роль счастливого семьянина, — вырывается у меня. Сразу хочу взять слова назад. — Нет, это не так… К черту. Да кто его знает. Говорил себе, что задыхаюсь. Классический набор самооправданий, — заканчиваю я, кладя карандаш на место и выравнивая его строго параллельно краю стола. — Каких, например? — Что мне душно. Что она… не та. Что все кончено. — Пауза. Смотрю на свои руки. — Оправдания для труса. — Труса?

Она повторяет слово, не добавляя ничего. Просто дает ему прозвучать в тишине кабинета. Откидываюсь на спинку, глазами сверлю потолок. — Да, — тихо подтверждаю я. — Который испугался, что наша жизнь теперь такая. Работа. Планы на субботу. Что вся страсть осталась где-то позади. А впереди только… эта прямая дорога до самого горизонта. И я решил, что это конец. Что я стал… скучным. Даже для самого себя.

Смотрю на нее, жду в ее глазах осуждения. — Глупо, да? Бояться мира и покоя, которые сам же и построил. — Что вы сделали со своим страхом?

Короткий, беззвучный смешок вырывается из меня. — Убежал. К той, с кем чувствовал эту, давно забытую, легкость, — провожу рукой по лицу.

Наступает тишина. — И что теперь? — спрашивает она мягко. — Теперь… — Выпрямляюсь, чувствую под ногами твердый паркет. — Теперь иллюзия рухнула и я здесь. Чтобы разобрать этот бардак в голове. Там куча хлама. А потом… попробовать разобраться с последствиями.

Она кивает. — Это долгая работа. Ее цель — изменить вас, а не “исправить ситуацию”. Готовы ли вы к тому, что, пройдя этот путь, вы можете получить результат, отличный от желаемого? Она может не вернуться. Ваша цель — стать другим. Даже если семью не спасти.

Вопрос повисает в воздухе. Внутри все сжимается в ледяной ком. Но сдаться сейчас — значит согласиться, что я навсегда потерял их. — Нет, — тихо, но очень четко говорю я, глядя в окно на сгущающиеся сумерки. — Я не готов с этим смириться. Поэтому другого выхода нет. Давайте просто начнем.

Она еще задает мне вопросы, пытаясь вывернуть всего меня наизнанку. А я уже не сопротивляюсь, плыву по течению, надеясь, что все не зря.

После она смотрит на часы, потом снова на меня. — Хорошо. Тогда в следующий раз попробуем разобраться, откуда взялась эта “стена”, которую вы не стали пробивать. Договорились?

Сорок минут пролетели незаметно. Я киваю, поднимаюсь. — Договорились.

Сеанс закончен. На улице уже темнеет. Фонари зажигаются, украшая улицы светом. Стою на крыльце, вдыхаю холод. Чувствую странную пустоту.

Достаю телефон. Экран слепит. И в ту же секунду вспыхивает уведомление.“Вам поступило новое уведомление...”

Весь холод мира вливается в меня единым потоком. Пальцы сами сжимают корпус телефона. Медленно поднимаю взгляд. Мир продолжает движение. Совершенно обычный вечер. В котором только что окончательно закончилась моя прежняя жизнь.

Ну что ж, Сергей. Получил свое “не скучно”. Настоящий экшен.

Доволен? Молодец.

Глава 26

Утро начинается с того, что в комнату влетает маленький, но очень шумный ураган в пижамке с единорогами.

— Мама, мамочка, просыпайся! — Поля запрыгивает на кровать и принимается подпрыгивать, как на батуте. — Сегодня концерт! Новогодний! Вставай быстрее!

Я приоткрываю один глаз. За окном еще темно, но энергетический заряд дочери, кажется, мог бы осветить весь район.

— Мы не должны опоздать, это мой последний год в садике!

— Последний? — переспрашиваю я, пытаясь сесть. — Не хочешь остаться там еще на один год?

— Нет! — Поля замирает в прыжке и смотрит на меня с величайшим презрением. — Давай же! У нас группа выпускная! Мы будущие школьники! Мы сегодня самые главные!

Будущие школьники. Еще один рубеж.

— Поняла, поняла, самые главные. Давай собираться, а то опоздаем на репетицию.

Пока Поля с визгом носится по квартире, я на автопилоте варю кашу и параллельно проверяю почту. Там уже светится новое письмо от моего нового адвоката, Ларисы Сергеевны, с запросом дополнительных документов. Я быстро пролистываю, отвечаю “Документы вышлю сегодня”, и закрываю приложение.

— Мам, а папа придет на концерт? — спрашивает Поля, натягивая колготки задом наперед.

— Конечно, придет, — автоматически отвечаю я, помогая ей вывернуть злополучные колготки. — Куда он денется, — тихо дополняю.

Вчера он должен

Поэтому он не может не прийти. Ему есть, что обсудить со мной.

Через час я застегиваю на Поле невероятно пышное платье снежинки, украшенное мишурой и пайетками. Она вертится перед зеркалом сияя.

— Я же красивая, да, мам? Я же самая красивая снежинка?

— Самая-самая, — искренне говорю я, целуя ее в макушку. — красивая снежинка.

Дорога до садика проходит в ее непрекращающемся щебете. Я киваю, поддакиваю.

В раздевалке группы “Солнышко” царит предпраздничный хаос. Родители с фотоаппаратами, воспитатели в предвкушении, дети в костюмах зайчиков, снежинок и звездочек.

Я оглядываю помещение и вижу Сергея. Он стоит у окна, в своем безупречном темном пальто, и смотрит на падающий снег. Пришел раньше времени, неожиданно. Он оборачивается, наш взгляд встречается на секунду. Что-то внутри меня сжимается.

Поля, увидев его, взвизгивает и рвется через весь зал. — Папа! Папа! Ты пришел!

Он подхватывает ее на руки, кружит, и она смеется. Звук этого смеха, такого беззаботного, режет слух. Я отворачиваюсь, делая вид, что что-то ищу в сумке, хотя просто не могу на это смотреть.

Краем глаза вижу, как она показывает Сергею свой наряд, крутясь вокруг своей оси. Тыкая пальчиками в свои пайетки, рассказывая ему всю историю костюма.

Он сразу подходит ко мне, как только Поля убегает хвастаться своим платьем подружке.

— Давай выйдем, поговорим, пока не началось, — говорит он тихо, глухо, когда оказывается прямо около меня. Проходит мимо.

Я без слов следую за ним в пустой, длинный коридор, ведущий к спортивному залу. Здесь пахнет детством, красками и мытым полом. Звуки из зала доносятся приглушенно, как из другого мира.

Он останавливается, поворачивается ко мне. При свете люминесцентных ламп он кажется изможденным.

— Я получил бумаги, — начинает он, глядя куда-то мимо меня, на стену с детскими рисунками. — Все-таки… ты наняла адвоката? Почему-то думал, будет по-другому.

— Ты же сам этого хотел, — говорю я, и мой голос звучит просто устало. — К чему тогда эти вопросы?

— Марин… — он произносит мое имя, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. — А если, я не хочу этого.

Он делает шаг ближе. Мы стоим так, что я вижу, как дрогнула его нижняя губа.

— Я подумал…

Воздух в легких застывает.

— Ты прикалываешься? — выдыхаю я, не давая ему договорить, и отступаю на шаг назад. — С чего ты так быстро передумал?

Руки сильнее сжимаются в кулаки.

— Заревновал и решил вернуть меня, потому что кто-то другой посмотрел? Думаешь, скажешь, что не хочуи все будет как раньше?

Перед собой я не вижу ничего, кроме его серых глаз, в которые гляжу с ненавистью.

— Как раньше не будет, — вырывается у него. — Никогда. Я знаю это.

— Логично. Не будет. Как и нас. Больше. Не будет.

— А если я против?

— Думаешь, твоепротивчто-то решит? Наигрался, да? Сейчас тебе достаточно весело живется? Этого ты ожидал?

Внутри все вскипает. А он молчит и просто смотрит на меня.

— Я все равно разведусь через суд. Ты уже не сможешь это остановить. Процесс уже начался. И не переживай, у меня хороший адвокат.

Он делает шаг ближе, и его шепот едва долетает до меня.

— Ты думаешь, я так просто тебя отпущу?

Глава 27

— Прекрати, — выдыхаю я, снова отступая на шаг, натыкаясь спиной на прохладную стену. — Просто прекрати.

От этих слов земля уходит из-под ног. Я чувствую, как подкашиваются ноги, и вцепляюсь пальцами в шершавую стену за спиной. Из зала доносится смех — звонкий, детский.

— Ты думаешь, я тебе поверю? — шепчу я, и голос предательски дрожит. — Поверю в эти слова? Я все эти годы думала, что знаю тебя. Но, черт возьми, ты сам то себя знаешь? Кто ты вообще?

— Марин, я и сам пытаюсь понять, что я натворил, — его голос надрывается, и он на мгновение замолкает. — Как я взял и разрушил… все.

Я выдыхаю, воздух выходит с трудом, прерывисто. Подношу руку к лицу, потираю переносицу пальцами. Кожа там горячая, пульсирующая

— Даже если прощу тебя, то что? — мой вопрос звучит с горькой усталостью. — Ты через пару лет опять решишь, что тебе душно? Прошло полтора месяца, Сергей. Полтора! Что же такого волшебного произошло, что ты решил вернуться?

Его челюсть стискивается так сильно, что мышцы на скулах начинают ритмично пульсировать. Он поднимает на меня взгляд, что мне становится не по себе.

В горле встает горячий, тугой ком. Я не могу дышать.

— Не можешь ответить? — выдыхаю я. — Просто прекрати. В твои игры я не собираюсь играть. Ты уже сделал свой выбор.

Из зала доносятся первые аккорды торжественной музыки, аплодисменты, топот детских ног.

— Начинается, — говорю я, спасаясь из ловушки. Проскальзываю мимо Сергея и иду к залу не оглядываясь. Мои шаги гулко отдаются в пустом пространстве. Я слышу его тяжелый, сдавленный вздох где-то позади.

Мы занимаем места в разных концах зала, как два чужих человека, которых случайно свела судьба на одном мероприятии. Я вижу, как он снимает на телефон, когда Поля выходит на сцену.

Она прекрасна. Маленькая, сияющая снежинка. Гирлянды мигают разноцветными огнями, отражаясь в пайетках на ее платье. Когда она начинает читать стихотворение, зал затихает. Даже самые шумные родители замолкают. Ее голосок, чистый и звонкий звучит на все пространство и окружает нас:

“Под Новый год мечтают все на свете,Мечтают взрослые и малыши.Чтоб были счастливы на всей планетеПапы, мамы и крошки-малыши!”

Мой взгляд сам собой находит Сергея. Он сидит, не отрываясь смотря на дочь.

Концерт заканчивается под бурные, оглушительные овации. Родители кричат “Браво!”, свистят, топают ногами. Поля, раскрасневшаяся, и безумно счастливая, выбегает к нам из-за кулис, хватая нас за руки, пытаясь объединить в одно целое.

— Мама, папа, видели? Я не ошиблась?

— Не ошиблась, — наклоняюсь и целую ее в щечку. Ее кожа горячая.

— Ты была лучше всех, — отвечает Сергей.

Пока мы помогаем ей переодеться в раздевалке, наступает неловкая пауза. Основная толпа родителей с детьми уже разошлась, в помещении стало тихо. Остаемся только мы трое и гулкое, давящее молчание, которое звенит в ушах громче, чем только что закончившийся концерт. Я помогаю Поле переодеть платье. Сергей молча держит ее куртку.

И тут Поля, застегивая последнюю, самую капризную пуговицу на куртке, спрашивает то, о

— Папа… а ты к нам на Новый год придешь? Мы же будем вместе? Ты закончил уже свою работу?

Воздух в раздевалке кончился. Его будто выкачали мощным насосом. Я замираю, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Мысленно с бешеной скоростью, перебираю варианты ответа, как карты в колоде, и все они проигрышные. “Нет” — разобьет ей сердце прямо сейчас. Особенно в этот момент абсолютного счастья. “Посмотрим” — даст ложную, предательскую надежду Сергею, зацепит его за живое, чего я не хочу. Правду сказать? “Мы не будем семьей, папа живет отдельно”... она не поймет, пока не захочет понять. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать, удары отдаются в висках.

Сергей медленно опускается на корточки перед ней, чтобы быть с ней на одном уровне. Паркет под ним тихо скрипит. Он берет ее маленькие ручки в свои.

— Поля… — начинает он, и его голос звучит непривычно мягко, с хрипотцой. — Поля, я...

Он замолкает. Вместо этого он поднимает на меня взгляд.

Я смотрю на свою дочь, в ее огромные, сияющие от выступления и теперь наполненные наивным ожиданием глаза. А следом смотрю на бывшего мужа, который сейчас, на корточках перед своим ребенком. Он больше похож на раненого зверя, который сам себя загнал в угол собственным выбором.

И я замираю.

Глава 28

Воздух в раздевалке все еще гудит от недавних аплодисментов и пахнет мандаринами и конфетами. Я смотрю, как Поля, не мигая, смотрит на Сергея, ее пальчики слегка сжимают его ладонь, будто боятся отпустить.

— Я… постараюсь, солнышко, — наконец выдыхает он. — Очень постараюсь прийти.

— А почему «постараешься»? — ее голосок становится тонким, как стеклышко. Она тянет его руку ближе к себе, вцепившись сильнее. — Ты же должен быть дома! Это же Новый год, пап! Мы всегда встречали его вместе… Мама, ну скажи ему! Скажи, чтобы он обязательно пришел!

— Поля, папа… — я начинаю, но слова застревают в горле комом. — Хорошо, — тихо говорю я. — Папа постарается.

— Папа, ты точно-точно постараешься? — ее голос звенит, полный доверия, от которого сжимается сердце.

Сергей, все еще стоя на корточках, смотрит на нее.

— Очень постараюсь, солнышко. Обещаю, — говорит он, и слово "обещаю" висит в воздухе тяжелым, неправдоподобным грузом.

Она кивает, в очередной раз поверив.

— Ой! — вдруг вскрикивает она, хлопая себя по лбу. — Я же забыла свою сумочку! С конфетами! Я положила ее на стульчик! Я быстро!

И, не дожидаясь ответа, она выскальзывает из раздевалки, ее быстрые шаги гулко отдаются в пустом коридоре и затихают.

Мы остаемся одни. Тишина после ее щебета оглушает. Мы смотрим друг на друга.

— Нужно заканчивать, Сергей, — говорю я в эту тишину, нарушая ее.

Он не отвечает. Слышно лишь его тяжелое, немного хриплое дыхание.

— Дай мне время… я поговорю с психологом, как лучше ей сказать…

— Если ты этого не сделаешь после Нового года, — перебиваю я его, и мой голос звучит ровно и холодно, — я сделаю это сама. И сделаю так, как буду считать нужным. Я одна разгребаю последствия твоего "прозрения". Поля каждый вечер спрашивает про тебя. Каждое утро ждет у окна. Я придумываю сказки про командировки, которые сами себе противоречат! Я устала лгать своей дочери, Сергей!

Он молчит, опустив голову.

— У тебя осталось совсем немного времени. До Нового года пара дней, — шепчу я, наклоняясь к нему. — Хватит пользоваться моей добротой.

В этот момент в кармане его пиджака отчаянно вибрирует телефон. А через секунду и в моей сумке. Одно, другое, третье сообщение подряд. Наша жуткая синхронность сейчас кажется зловещей.

Мы встречаемся взглядом. Он медленно достает телефон. Я тоже.

Экран моего телефона разрывается от сообщений с незнакомого номера. Фотографии. Я открываю первое.

Дыхание перехватывает, в глазах мутнеет.

На фотографии Сергей и Ольга. Он сидит, откинувшись на спинку стула в каком-то кафе, она обнимает его за шею, прижимаясь щекой к его виску. На его лице усталая, снисходительная улыбка. Та самая, которую я когда-то принимала за счастливую. Вторая фотография: они выходят из знакомого мне подъезда, того самого, где она живет. Его рука лежит на ее пояснице, привычным жестом. Третья… третью я пролистываю быстро, чувствуя, как меня тошнит.

— Она что, совсем с ума сошла? — тихо шепчу я себе под нос.

Сергей протягивает мне свой телефон.

— Что? — с тупым недоумением смотрю я на него.

— Не хочешь взглянуть?

— Зачем мне копаться в твоих переписках, — бросаю я, но рука уже тянется сама.

— Думаю, ты должна быть в курсе, — его голос звучит глухо.

Я перестаю сопротивляться. Беру его телефон и читаю сообщение. Мне становится еще хуже.

“Сережа, милый. Думал, сможешь просто так взять и уйти? Вернуться к своей надоевшей жене? Я так не играю. У тебя есть выбор: или ты сегодня же вечером объясняешь Марине, что это была ошибка и мы вместе, или эти фото увидят все твои коллеги, друзья и, конечно, может мне еще и дочке твоей показать? Пусть все знают, какой ты на самом деле подлец. Жду твоего звонка. О. С.”

Я сжимаю телефон в руке так, что суставы белеют. Кажется, стекло треснет. Поднимаю голову. Сергей стоит бледный, как стена, на виске пульсирует жила.

— Ты… — начинаю я, но голос срывается в хрип. — Ты до сих пор… встречаешься с ней?

— Нет, Марин, это… это старые фото, — он начинает торопливо, путаясь. — Мы не виделись. Это было давно, еще когда я… — он хрипло кашляет.

— Мне все равно, когда это было, — выдыхаю я. Голос звучит ровно, странно спокойно. — Разбирайся с этим сам. Но если эти фото появятся где бы то ни было, если хоть кто-то из нашего окружения их увидит… я не буду разбираться, кто виноват. Я просто сделаю все, чтобы ты нас больше не увидел. Никогда. Ты понял меня?

Он молчит. Вдруг он резко выхватывает телефон из моих рук и начинает что-то яростно печатать.

В этот момент из-за угла выбегает Поля. Она держит в руках маленькую блестящую сумочку и свои новогодние подарки.

— Нашла!

Она вдруг замолкает, оглядывая нас. Ее улыбка сползает с лица.

— Мама? Папа? Что-то случилось? — ее голосок становится тихим, испуганным, она замирает на пороге.

Мы с Сергеем одновременно отводим взгляд от телефонов. Он первым приходит в себя, натягивая на лицо что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

— Ничего, рыбка. Все хорошо. Взрослые дела, — говорит он, но голос

Я подхожу к Поле, беру ее за руку. Мои пальцы ледяные.

— Идем, солнышко. Правда, все хорошо. Папе просто нужно срочно уехать. По работе.

Последние два слова я произношу автоматически. Старая, изношенная пластинка, которую мы крутили уже много недель. Поля смотрит на Сергея, потом на меня. Ее глаза сужаются, в них мелькает тень сомнения.

— Точно на работу? — тихо уточняет она и берет меня за руку крепче, будто пытаясь согреть.

— Да, — хрипло говорит он, уже надевая пальто. — Мне… нужно кое-что срочно решить. Но я скоро позвоню. Обещаю.

Мы выходим на улицу. Морозный воздух бьет в лицо. Я пытаюсь глубоко вдохнуть, но он обжигает легкие. Сергей идет рядом, но молчит. Его телефон еще раз тихо вибрирует в кармане. Он вздрагивает.

На прощание он кладет руку на голову Поле, наклоняется и целует в щеку.

— Я позвоню позже, — говорит он мне, глядя прямо в глаза.

— Ага.

Он уходит быстрым шагом, почти бежит к своей машине. Я смотрю ему вслед, держа за руку Полю, и чувствую, как по спине ползут мурашки.

Ольга не остановится, — проносится в голове.Она явно обезумела.

— Мам, а папа точно придет? — спрашивает Поля, когда его машина скрывается за поворотом.

— Постарается, — повторяю я этот бессмысленный, ничего не значащий ответ.

Я смотрю на ее поднятое ко мне лицо, на котором уже нет безудержной радости, а есть лишь усталая надежда.

Глава 29

СергейДверь машины захлопывается за мной, отсекая внешний мир глухим, герметичным звуком. В салоне пахнет кожей, холодным зимним воздухом с улицы и моим собственным раздражением, которое, кажется, уже впиталось в обивку за эти нескончаемые недели.

Тишина.

В ушах все еще звенит это детское, полное надежды “обещаю” Поли, смешанное с гулкой, давящей пустотой, которая осталась после Марины. Я сжимаю руль. Он хрустит под пальцами.

Хочется сломать что-нибудь. Вывернуть этот руль наизнанку.

Перед глазами те самые фотографии и лицо Марины. В ту долю секунды, когда она их увидела. Сначала шок, а после абсолютная пустота. Тишина после взрыва. Достаю телефон. Палец сам находит контакт. Алексей берет трубку на первом гудке.

— Сергей Петрович.

— Тут новое безумие случилось, — вырывается у меня, и голос звучит хрипло. Я откашливаюсь. — Свиридова сегодня шантажировала мою жену. Прислала старые фото. Угрожала выложить все, если я не вернусь. Это уже не бабские игры, Алексей. Это уголовщина. Переход всех мыслимых границ.

Короткая пауза на той стороне. Я почти слышу, как шестеренки в его голове начинают крутиться быстрее.

— Понял. Согласен, это серьезно.

— После нашего разговора скину тебе все скриншоты и номера. Нужно понять, откуда у нее эти кадры и на что она еще способна. Это сейчас главный приоритет.

— Понял. Буду ждать материалы. И постараюсь выяснить источник, — в голосе Алексея слышна мгновенная мобилизация.

— Есть что-то еще по ней? — спрашиваю я, глядя, как снежинки медленно тают на теплом стекле. — Что-нибудь еще появилось?

— Да, одна деталь. При углубленной проверке ее биографии выяснилось, что она поступила в наш университет. Вы тогда были на последнем курсе, она на первом. После зимней сессии первого курса забрала документы. Ушла по собственному желанию. При поступлении на работу не сообщала об этом.

Воздух в салоне словно сгущается.

Я на последнем курсе. Она на первом. Кусочки пазла, которых я не замечал, начинают сходиться с тихим, зловещим щелчком. Параллельные вселенные, которые могли пересекаться в коридорах, столовой, на общих для первокурсников и старшекурсников лекциях.

Я ничего не помню. Абсолютно.

Для меня тот год — это преддипломная гонка, первые серьезные проекты с Мариной, ночные бдения над чертежами нашего будущего. Ольга Свиридова была просто частью безликой толпы новичков, серым фоном.

В итоге она ушла. Почему именно после первого курса? Вопрос висит в воздухе.

В голове щелкает.

Потому что я выпустился? Бред.

Эти фотографии. Они сделанные еще, когда все начиналось. Значит, их не просто сделали, их сохранили. Заранее. Для конкретной цели.

У нее с самого начала был план.

План "Б" на случай моего ухода. Страховка из компроматов. Она не просто увлеклась или влюбилась. Она… просчитывала ходы.

— Есть еще один момент, — продолжает Алексей, подтверждая мою догадку. — Ее отец, Николай Свиридов. Владелец сети "СвиридовСтрой". Довольно весомая фигура в своем сегменте. Несколько лет назад мы с ним пересекались, делали для них корпоратив.

— Что же задумала его дочь…

Она никогда не говорила о семье. Ни слова. А я… а я почему-то и не спрашивал. Мне не было интересно. Мне нужен был ее легкий смех, ее восхищение, тот самый “воздух”, которым она себя позиционировала. Прошлое и корни меня не волновали.

Какая ирония. У нее был хладнокровный, отложенный на годы план.

Все ее действия теперь видятся в ином свете. Давление на поставщиков Марины... могли ли здесь быть задействованы связи отца? Очень вероятно. Сплетни в профессиональной среде. И наконец, этот шантаж. Это тактика. Методичная и безжалостная.

Но ради чего?

— По линии давления на бизнес г-жи Александровой, — как будто читая мои мысли, говорит Алексей, — ситуация улажена. Все поставщики подтвердили возобновление сотрудничества на прежних условиях.

— Хорошо. Сфокусируйся на новой задаче, — говорю я. Ледяная ярость не на нее, а на самого себя, за собственную слепоту. — Собери все возможные пересечения с Николаем Свиридовым за последние годы. Все места, где мы могли бы пересекаться. И копни глубже ее студенческий период. Мне нужно понять мотив. Когда и почему я стал ее… целью.

— Понял. Сделаю.

Кладу трубку. Пальцы сами, почти автоматически, набирают другой номер.

Номер моего персонального кошмара.

Она отвечает на втором гудке. Голос томный, с легкой усталостью. Но я впервые улавливаю слабую, как натянутая струна, ноту напряжения. Она ждала этого звонка.

— Сереж? Я уже начала думать, что ты не позвонишь… Мариночка тебя простила?

— Ты дома? — мой голос абсолютно плоский, лишенный всяких интонаций.

Пауза. Краткая, но красноречивая.

— Да… — в ее голосе проскальзывает нерешительность, смешанная с внезапной, острой настороженностью. — А что? Ты… приедешь?

Игра. Она все еще пытается играть.

— Я еду.

Вешаю трубку, не дав ей вымолвить ни слова, не услышав в ответ ни звука. Резко включаю передачу. Машина срывается с места, шины чуть взвизгивают на промерзшем асфальте. Выруливаю на пустынную улицу.

Игра, в которую она так хотела играть, будет закончена.

Глава 30

Я еду на автопилоте, не замечая ни светофоров, ни поворотов. В голове гудит одно:Она сумасшедшая. Настоящая, опасная сумасшедшая. Эта мысль немного пугает и заставляет кровь стынуть, превращая

Глава 31

Запах мандаринов и имбирного печенья повис в воздухе. Тридцать первое декабря. Я режу салат “Оливье”. Нож щелкает по доске, выбивая четкий, злой ритм:пре-да-тель.Механически сгоняю последние кубики колбасы в миску.

Раньше этот салат всегда делал Сергей по своему фирменному рецепту, с мясом. Ложка с майонезом замирает в воздухе. А сегодня я делаю классический, с колбасой. Я решительно опускаю ложку и все перемешиваю.

Из гостиной доносится топот и хихиканье. Поля врывается на кухню, все в том же костюме снежинки вся в пайетках, пляшет под музыку, которую я включила ей на планшете. Она кружится, мишура в ее руках разлетается в разные стороны.

— Мам, смотри! — Поля кружится вокруг меня. — Красиво?

— Очень красиво, солнышко.

Звонок телефона прерывает наш разговор. Поля подрывается и тут же тянется к телефону.

— Бабушка звонит! — ее звонкий голос разносится

Я кладу нож на стол и вытираю руки о полотенце. Включаю громкую связь. — Мам, привет! С наступающим тебя! — Родная моя, — ее голос теплый, льется в ухо как бальзам. — И тебя с наступающим! Вы там как, все хорошо? Шум, гам, наверное.

Я непроизвольно ухмыляюсь. Если бы она только знала правду, она точно звучит не очень:Нет, мам, все разбито. Муж ушел, его любовница шантажирует меня, и я недавно подала на развод.

— Все прекрасно, — выдавливаю из себя я. — Готовимся. Вот салат режу. Поля крутится вокруг, прыгает. — БАБУ-У-УЛЬ! — дочь с визгом подбегает и кричит в трубку. — С Новым годом! Я снежинка! Мы еще торт купили “Прага”! И папа, может быть, придет! И я ему подарок сделала и тебе! Она тараторит без остановки, а я ловлю в трубке смешок мамы. — Молодец, моя умница. Все-то ты у меня успеваешь. И торт, и подарки… А Сергей-то где? Неужто в такую ночь работа?

— Проект… да, горит. Конца-краю нет. Но он… обещал вырваться, — автоматически лгу я, и от этой легкости, с которой вранье слетает с губ, становится немного стыдно. — А ты как? Голова не болит? Ты вроде говорила, что давление скакало. — Да брось, все в порядке. Чуть сонливо, но это от таблеток новых, врач говорил, что так и будет. Поэтому не переживай ты за меня. Ты про Полину не забывай, про себя. Выспись хоть в праздники. — Обязательно выспимся!

— Давай, побежала тоже готовиться.

— Позвоним тебе еще в двенадцать! — Жду. Целую вас, мои хорошие.

Кладу трубку. Делаю глубокий вдох. Как же я утомилась от этой бесконечной лжи. Каждый раз, когда приходится врать всем, внутри что-то отмирает. Но признаться сейчас, в канун Нового года... Нет. Пусть хоть праздник будет спокойным. Я беру нож в руки, крепко сжимая ручку, пока суставы не побелели.

— Мам, а ты поможешь мне запаковать подарки для папы и бабушки? — Поля, окрыленная разговором с бабушкой, тащит ко мне свои поделки, которые они делали в садике. Раскладывает их передо мной.

— Это для бабушки, а это для папы! — Давай, только салаты доделаю, — говорю я и беру в руки очередную порцию овощей для резки.

— И для бабушки тоже!

В этот момент на ее детском телефоне вспыхивает фото. Тот самый снимок с моря. Мы все втроем, мокрые после купания, смеемся. Сергей держит Полю на плечах, я прижимаюсь к ним, загорелая, счастливая. Это было два года назад. До того, как в нашей жизни появился еще один человек. Поля подскакивает. Смотрит на фото, потом на меня и тут же принимает вызов.

— Алло? Папа? — ее голосок звенит. — Да! Мы с мамой готовим, а потом пойдем подарки заворачивать! Тебе и бабушке!.. Да, я снежинка!.. А ты скоро?.. Правда? Обещаешь? Ну о-о-очень постарайся! Пауза. Она слушает. Потом ее лицо озаряется такой яркой улыбкой, что мне больно смотреть. — Хорошо, пап! Я тебя жду! Люблю тебя! Она кладет телефон на стол и подпрыгивает на месте. — Он сказал, что очень-очень постарается! И что любит меня! И что… — она понижает голос до конспиративного шепота, — что я умница и красавица. — Вот и хорошо, — говорю я, и мой голос звучит спокойно, почти отстраненно.

После их разговора я ловлю себя на диком, предательском желании, чтобы он пришел. И самое страшное, я вынуждена признать себе, что какая-то часть меня все еще ждет. Нет, не его. А той жизни, что была до того злополучного вечера.

Через пару часов все новогодние блюда уже стоят готовые на столе. Мы с Полиной, уже сытые после упаковки подарков, смотрим новогодние фильмы. Часы показывают десять вечера. Поля уже трижды переспросила: “Мама, а он точно придет?” Я уже трижды ответила: “Если сможет”.

Елка мигает. Свечи на столе отражаются в темном окне. Поля уже не скачет, совсем выдохлась. Она сидит, укутавшись в плед. Ее вера, такая несокрушимая, что была час назад, немного пошатнулась, уступив место детской усталости. Я сижу рядом, глажу ее по волосам. — Мам, а если папа… — Если придет, мы встретим его. Если нет… — я делаю паузу, пытаясь подобрать слова, — мы Новый год вдвоем отпразднуем. И он все равно будет хорошим.

Я чищу мандарин и даю ей дольку. Она кладет ее в рот и улыбается, но взгляд все равно упрямо цепляется то за телефон, то за входную дверь.

И тогда раздается стук в дверь. Поля замирает, как птичка. Ее глаза становятся огромными. Мое сердце делает один четкий, тяжелый удар. Неужели и вправду пришел. Я встаю. Иду в прихожую. Спокойно. Поля остается в комнате, укутанная в плед.

Я открываю дверь.

На пороге стоит Сергей. В руках он держит большой подарок для Полины. Его пальцы так сильно сжимают картон, что он вот-вот прогнется.

— Я пришел, — говорит он. Голос хриплый. — Можно войти? Я молчу несколько секунд, изучаю его. И прежде чем я успеваю, что-либо сказать, сзади вырывается крик: — ПАПА! Поля обходит меня и вцепляется в него. Он ставит коробку на пол и подхватывает ее, прижимает, закрывая глаза.

— Папа... ты правда пришел? — шепчет Поля.

Сергей сильнее обнимает ее.

— Правда, солнышко. Обещал же.

Я отступаю, давая им больше пространства. — Проходи, — говорю я. — Стол уже накрыт. Он, все еще не выпуская Полю из объятий, стоит в прихожей.

— Спасибо, — чуть слышно говорит, и наши взгляды встречаются. Я сразу отвожу свой.

Дверь закрывается за ним. Поля наконец-то слезает с его рук и убегает в комнату. Сергей снимает пальто, вешает на свою старую вешалку. Движение такие автоматические, привычные, от которого у меня сжимается желудок. Он проходит в гостиную. Его взгляд скользит по елке, потом переходит ко мне.

— Не смотри на меня так. Это все для Поли, а не потому, что я тебя простила.

Глава 32

Фраза “Это всё для Поли” повисает между нами, как стена.

Сергей медленно кивает. Его взгляд на мгновение устремляется к огромной коробке, а потом возвращается ко мне.

Он наклоняется, берет в руки подарок в красивой праздничной упаковке и проходит в гостиную. Его шаги кажутся мне невыносимо громкими.

Поля, наконец-то, увидев ее, пробуждается и начинает прыгать на месте от счастья пританцовывая в такт дурацкой новогодней песенке из телевизора.

— Папа, папа, давай откроем скорее! Давай-давай-давай! — не умолкает она, хватая его за руку.

— Конечно, рыбка. Сейчас, — его голос хриплый. Он опускается на колени, ставит коробку на

Отворачиваюсь и иду на кухню. Наливаю чай, и руки дрожат, стукая носиком чайника о край кружки. Со спины доносится шум, шуршит бумага, рвется скотч. А потом... Поля визжит. Не просто кричит, а издает такой пронзительный, абсолютный визг восторга. Да так громко, что я вздрагиваю и непроизвольно оборачиваюсь.

— ДОМИИИК! — ее крик, кажется, содрогает стены. — МАМА! ИДИ СМОТРИ! Самый настоящий! Тот самый, который я хотела!

Я иду на ее крики. Останавливаюсь в дверях. Поля сидит на полу в облаке цветной бумаги, обнимая огромный, нелепо яркий пластиковый особняк. Ее лицо... оно сияет. Сияет полным счастьем, что у меня перехватывает дыхание.

Рядом с ней на коленях, Сергей. Он смотрит на нее, и во взгляде столько нежности, что у меня сводит желудок. Черт возьми, он умеет это. Умеет дарить ей целые миры, делать ее счастливой. Но и умеет забирать его, разрушая все до основания.

— Папа, ты точно передал Деду Морозу мое письмо? — щебечет Поля, заглядывая в окошки домика.

— Точно, — хрипло отвечает он. — Он все услышал.

— Я же говорила! — она хлопает в ладоши, а потом ее лицо становится серьезным. — А знаешь, в садике Настя говорит, что Деда Мороза нет. Что это родители. Она дурочка, да?

Поля смотрит на Сергея, жадно ловя подтверждение своей веры. Сергей медленно выдыхает. Я делаю глоток слишком горячего чая, чтобы не отвечать.

— Дед Мороз есть для тех, кто в него верит, — говорит он осторожно, и его взгляд на секунду находит меня. — И иногда… иногда он работает через родителей.

— Умно, — говорю я, слишком тихо для нее, но достаточно громко для него.

— В школе, наверное, тоже будем Новый год праздновать! И спектакль тоже будет! Хочу быть Снегурочкой! Мам, ты мне костюм сошьешь? Папа, а ты придешь смотреть?

— Поля, — мягко говорит Сергей, прежде чем я успеваю вставить хоть какие-то слова. — Я сделаю все возможное, чтобы быть там. Обещаю.

К полуночи мы, наконец, садимся за стол. Поля, все еще на взводе, тараторит без остановки, строя планы по обустройству кукольного особняка. Мы с Сергеем молчим. Звук ее голоса вперемежку с телевизором немного разбавляют нашу напряженную атмосферу.

Я автоматически накладываю ей салат. Потом себе. Вилка звенит о тарелку. Сергей тянется к салатнице, берет ложку. Его движения медленные, будто каждое требует усилия. Он кладет себе "Оливье", смотрит на него, как на незнакомое блюдо.

— С колбасой? — спрашивает он тихо, что я едва разбираю слова.

Моя рука сжимает вилку.

— Стандартный, — отвечаю я.

Он молча подносит ложку ко рту. Пробует. Медленно жует. Я не могу отвести взгляд. Он глотает. Смотрит в тарелку,

— Вкусно, — говорит он на выдохе. Потом поднимает на меня взгляд. — Так тоже… очень вкусно.

Я поднимаю на него глаза, но ничего не отвечаю. Ком в горле такой тугой, что, кажется, вот-вот лопнут сосуды.

Бой курантов мы встречаем в гробовой тишине. Поля, клевая носом, чокается с нами своим бокалом с соком. Мы с Сергеем поднимаем бокалы, не глядя друг на друга. Шампанское обжигающе кислое.

Я укладываю Полю спать. Она, уже почти во сне. Я спиной чувствую взгляд Сергея на себе. Он стоит в дверях, не решаясь ни уйти, ни подойти.

— Мама, — сонно шепчет Поля. — Я так рада, что папа все же пришел. Папа самый лучший. Самый лучший Новый год!

У меня перехватывает дыхание. “Нет, рыбка, — думаю я, гладя ее по волосам. — Этот самый страшный. Потому что последний”.

— Спи, солнышко, — целую ее в лоб, укрываю ее одеялом. Выключаю свет и выхожу из комнаты, аккуратно закрывая дверь.

Возвращаюсь на кухню. Сергей уже стоит у раковины, моет посуду. Картина настолько привычная и настолько чуждая одновременно, что в глазах рябит.

— Не надо, — говорю я. — Я сама.

— Я почти закончил, — он не оборачивается. — Иди отдохни.

Я не ухожу. Плюхаюсь на стул, смотрю, как двигаются его плечи. На то, как он осторожно, двумя руками, ставит на сушку мой любимый хрупкий бокал — подарок, который он когда-то мне сам и привез.

— Зачем ты сегодня пришел? — спрашиваю я с неподдельным, вымотанным любопытством. — Ты мог просто передать подарок с курьером. Или завезти днем.

Он выключает воду. Вытирает руки. Поворачивается, облокотившись о раковину. Между нами пара метров, но ощущение, что целые километры. — Хотел провести с вами этот вечер, — говорит он просто. Слишком честно. И от этого еще больнее.

— Не смеши, — срывается с губ горькая, короткая усмешка. — Ты так рвался на свободу. Вырвался. И что? Она тебе уже не мила?

— Мне вас не хватает, — продолжает он, не опуская своих глаз. — Может быть, когда-нибудь мне удастся все исправить.

— Исправить? — перебиваю я, и голова начинает слегка кружиться от нахлынувшей волны возмущения. — Опять ты про “исправить”! Сергей, ты что, не понимаешь? Ты не чашку разбил, которую можно склеить! ”Исправить”, “вернуть”, “наверстать”! Ты вообще понимаешь, что некоторые вещи не исправляются?

— Марин, я все понимаю! — он делает шаг вперед, и я инстинктивно отклоняюсь назад. Он замирает. — Я поступил как последний подлец. Я знаю. Но если есть хоть один, чертов, микроскопический шанс… Хоть одна сотая процента… Я не могу просто так его отпустить. Не могу.

Я открываю рот, чтобы выкрикнуть ответ. Чтобы сказать, что шанса нет. Что поздно. Но в этот миг мой телефон на столе взрывается судорожной, агрессивной вибрацией. Незнакомый номер. По спине пробегает ледяная волна. Предчувствие. Холодное и тошное.

Дрожащей рукой подношу трубку к уху.

— Алло?

— Здравствуйте, — женский голос, профессиональный, безличный. — Вас беспокоят из приемного отделения Городской клинической больницы № 1. С вами говорит дежурная медсестра. Скажите, вы дочь Анны Петровны Семеновой?

Мир плывет перед глазами. Сердце как сумасшедшее срывается и бесконтрольно стучит, отдаваясь где-то в горле.

— Да… Я ее дочь. — слегка заикаясь, с трудом отвечаю. — Что-то случилось?

Глава 33

Внутри все обрывается.

— Ваша мама была доставлена к нам сорок минут назад бригадой скорой помощи. У нее был зафиксирован эпизод резкого повышения артериального давления с головокружением и нарушением речи. Предварительно мы говорим о транзиторной ишемической атаке. Состояние сейчас стабилизировали, она в сознании, но необходима госпитализация и полное обследование.

Мама. В больнице… Боже. Сердце замирает, а потом начинает биться с такой силой, что звенит в висках.

— Она… она может говорить? — мой собственный голос звучит как чужой, сдавленно.

— Сейчас да, но речь слегка замедлена. Она смогла назвать ваш номер как

Я не могу дышать. Словно грудь сдавило тугим обручем. Смотрю на новогоднюю скатерть в крошках, на оливье, которое мы так и не доели, на мигающую гирлянду за окном. Все это внезапно кажется жалким, ненужным, какой-то глупой детской игрой. Вся эта мишура, весь этот шум и обиды, кажутся абсолютной чепухой.

— Да. Да, конечно, я… я сейчас. Какой корпус?

Я ищу взглядом ручку, бумагу, но пальцы не слушаются, стали ватными. И тут из-за моего плеча протягивается рука. Сергей молча кладет передо мной блокнот и откручивает ручку.

Я записываю автоматически все, что говорят, киваю в трубку, бормочу что-то вроде “спасибо”. Вешаю. Поднимаю на Сергея глаза. Вся моя злость, все обиды, все это рассыпается в прах, обнажая голый, детский ужас.

— Марин? — тихо, но очень близко произносит Сергей. Его рука на мгновение касается моего плеча, и я слегка вздрагиваю. — Что-то случилось

— Мама… — вырывается у меня хриплым, надтреснутым шепотом. — В больнице.

— Поля спит? — его голос низкий, пробивается словно через толщу воды в мое помутневшее на минуты сознание.

Я лишь киваю, сжимая губы, чтобы не расплакаться. Слов не находится.

— Разбудим ее или я поеду один в больницу, а ты останешься с Полей?

— Поеду с тобой. А Полю… Что же делать? — Паника начинает подступать, сжимая горло. Ребенок, ночь, Новый год… Мысли, путанные и беспомощные, носятся вихрем, пока одна наконец не выстреливает ясностью.

— Тетя Вера, — выдыхаю я, и сердце срывается от безумной надежды. — Она же на одной с нами площадке живет. Она говорила, что одна сегодня будет. Посидит немного, да спать пойдет. Дети с внуками разъехались. Попросим ее посидеть здесь, в квартире, пока Поля спит. Это лучше, чем будить и везти ночью ребенка в больницу.

— Хорошо. Давай сделаем так.

Дрожащими пальцами набираю номер. В трубке очень долго звучат гудки. Один, другой, третий… Кажется, это длится вечность. Я уже почти готова бросить эту затею, но, наконец, слышу сонный, удивленный голос.

— Вера Петровна? Простите, что в такой час… это Марина, Вы дома?

— Мариш? Что случилось, родная? — ее голос мгновенно проясняется, в нем слышится тревога. — Да-да, я дома, задремала перед телевизором.

Я делаю глубокий, неровный вдох, пытаюсь говорить четко, но слова выходят скомканными.

— С мамой беда… ее в больницу забрали. Из больницы звонили. Мне нужно срочно ехать. Вы… вы не могли бы… присмотреть за Полинкой, пока мы с Сергеем до больницы съездим? Она крепко спит, ее даже будить не надо, просто посидеть в квартире… Я понимаю, ночь, праздник…

— Господи, родная моя… В больницу? Конечно, конечно! Я сейчас же. Одну минуточку, просто халат накину. Поля-то спит?

— Спит… — выдыхаю я, и от ее согласия по телу разливается слабость, смешанная с облегчением.

— Ну и отлично. Идите, собирайтесь, не теряйте времени. Я уже бегу.

Вешаю трубку. Сергей, не теряя ни секунды, уже надевает пальто и ботинки.

— Я спущусь, заведу машину, чтобы прогрелась. Ты собери нужное и встречай Веру Петровну.

Он быстро выходит. Я смотрю ему вслед. Эта его способность взять на себя часть груза, оставляет во мне странное, смешанное чувство. Благодарность, которую я не хочу сейчас испытывать. И ту самую, давно забытую, опору.

Через несколько минут тетя Вера, в пуховой шали, с торопливо убранными в хвост волосами, и с добрыми, все понимающими глазами, уже в нашей прихожей. — Вера Петровна, я не знаю, как вас благодарить…

— Да что вы, Мариночка, — она машет рукой, берет меня за плечи. — Не благодарите. Идите уже.

Я наспех объясняю, где чай, еда, сую ей в руки ключи, бормочу что-то о том, во сколько мы постараемся вернуться. Я еще раз заглядываю в комнату. Поля спит, безмятежно уткнувшись носом в плюшевого зайца. Прикрываю дверь.

— Не торопитесь, вы там с мамой будьте. Обо всем договоритесь. Ребенок под присмотром, — успокаивает она меня, мягко выталкивая в коридор. Ее руки теплые и твердые. — Поезжайте. И все будет хорошо.

Выхожу на лестничную клетку. Дверь подъезда открывается с привычной тяжестью. На улице морозно. Вдалеке слышны салюты. Люди во дворе, собравшись кучками, зажигают бенгальские огни. О чем-то разговаривают, громко смеясь.

Машина Сергея стоит у подъезда, мотор работает ровно, из выхлопной трубы струится густой теплый пар. Я открываю дверь и сажусь на свое привычное сиденье. В салоне пахнет его одеколоном, морозной свежестью.

— Все хорошо? — спрашивает он тихо, прежде чем тронуться.

— Да… Спасибо, — так же тихо отвечаю я, уставившись в темное окно, по которому ползут отражения фонарей.

— Не за что, — он мягко отпускает тормоз, и машина плавно трогается с места. — Госпиталь, первый корпус, правильно?

Я киваю, сжимая руки в кулаки на коленях. Улицы залиты теплым светом гирлянд и фонарей. Эта праздничная иллюминация сейчас кажется издевкой. В голове проносятся самые страшные картины, и я гоню их прочь, сосредотачиваясь на дороге.

Вдруг рука Сергея ложится поверх моей. Теплая, сильная. Я вздрагиваю, но не отдергиваю.

— Все будет хорошо, Марин, — говорит он чуть слышно, глядя на дорогу. — Держись. Скоро увидишься с мамой. Она сильная.

Я киваю, сжимаю губы, чувствуя, как предательская дрожь, наконец, прорывается наружу и сотрясает все тело. И в этот миг, в этот маленький, заснеженный миг, я позволяю себе опереться на это тепло.

Глава 34

Дорога до больницы сливается в темный, мерцающий огнями тоннель. Я сижу, прислонившись головой к стеклу, и его рука по-прежнему лежит поверх моей. Я аккуратно освобождаю свою руку, убирая ее в карман пальто.

Он въезжает на пустынную территорию больничного комплекса, безошибочно находит первый корпус. Паркуется и глушит машину. Дверь авто открывается, и холодный воздух бьет в лицо.

— Идем, — коротко говорит он.

Я робко киваю и следую за Сергеем. Мы заходим в ярко освещенное приемное отделение.

Внутри царит сонная, немного напряженная тишина. В воздухе висит запах антисептика и кофе. Я делаю шаг к стойке, но Сергей мягко опережает меня.

— Позволь мне, — говорит он так спокойно, что я замираю. Я смотрю, как он наклоняется к медсестре, тихо и четко что-то объясняя. Он называет фамилию мамы.

Через какое-то время к нам выходит молодой, усталый врач. Сергей снова берет инициативу на себя, и доктор, кивнув, начинает говорить. Слова из-за стресса и усталости сбиваются в один сплошной комок.

— …Есть подозрение на транзиторную ишемическую атаку. Если говорить обычными словами — микроинсульт.

Слово “микроинсульт” звучит устрашающе.

— Но… это значит… — я пытаюсь вставить слово, но голос пропадает.

— Это значит, что требуется

Я молча киваю, полностью доверившись врачам.

— Мы все подпишем, — твердо говорит Сергей. Его рука ложится мне на спину, широкой теплой ладонью. — Можем ее сегодня увидеть?

Мы идем по длинному, бесконечному коридору. Я иду, как во сне, и только его рука между лопатками напоминает, что надо держаться.

Сергей приоткрывает дверь, и я вижу ее. Мама. Такая маленькая на больничной койке.

Она поворачивает голову и видит меня. В ее глазах, тусклых от слабости, вспыхивает знакомая, теплая искорка.

— Мамочка… — вырывается у меня, и я подбегаю к кровати, осторожно обхватывая ее руку. — Как ты?

— Маришка… Не носись, — ее голос хриплый, слабый, но в интонации все та же попытка меня успокоить. — Сейчас все хорошо. Дома наглоталась таблеток… Думала, отпустит. Не отпустило. Пришлось скорую вызывать. Ох.

Она пытается улыбнуться, и это почти получается.

— Почему сразу не позвонила?! — Не хотела… праздник портить. — Да, какой, мам. О чем ты вообще? Разве праздник важнее твоего здоровья?

Она отводит взгляд, потом снова смотрит на меня. — А где… Полинка?

— Дома. Спит. С ней тетя Вера осталась. Все хорошо, — говорю я, быстро, гладя ее руку. — Ты не думай ни о чем, поняла? Тебе нельзя переживать.

— А так страшновато, Марин, — вдруг шепчет она, и ее пальцы слабо сжимают мои. — В глазах… все плыло. Руки… не слушались.

— Я знаю. Врач все объяснил, — я наклоняюсь ближе к ней. — Надо взяться за твое здоровье всерьез. Завтра тебе сделают обследования, найдут причину. Все будет хорошо. Ты главное побольше отдыхай и ни о чем не думай.

Она смотрит на меня, а я улыбаюсь ей в ответ. Самой широкой, самой светлой улыбкой, на какую способна.

— Сергей… с тобой приехал? — тихо спрашивает она, и ее взгляд скользит куда-то за мою спину, к дверному проему.

— Да, — я оборачиваюсь, но позади меня стоит только врач, — Он… помог. На машине привез. — Хороший он все же, — выдыхает она, и веки ее начинают слипаться. Действие таблеток дает о себе знать.

— Если бы, — чуть слышно вылетает из меня. Но мама уже не слышит. — Ты спи, мамуль. Спи. Я утром приеду к тебе. — Лучше отдохни, выспись. Куда я денусь. За мной вон, врачи следят. Так что не торопись. И ты… ты тоже береги себя, — бормочет она, уже на грани сна. — Моя девочка…

Я сижу, держа ее руку, пока дыхание мамы не становится ровным и глубоким. Только тогда осторожно я отпускаю ее и поднимаюсь.

Врач, стоявший рядом, кивает. — Она заснула. Это очень хорошо. Вам тоже нужно отдохнуть. Завтра с восьми будем проводить обследования. Вам незачем утром приезжать. Лучше в обед.

— Хорошо, — поднимаюсь на ноги и еще раз смотрю на маму, — Спасибо.

Я киваю и выхожу в коридор. Силы окончательно покидают меня. Я прислоняюсь к холодной кафельной стене, закрываю глаза.

— Иди сюда, — слышу знакомый голос Сергея. Он подходит ко мне ближе и просто берет меня в объятия. Молча. Крепко. Я даже сопротивляться не могу. Я опускаю голову ему на плечо, в грубую ткань пальто.

— Все будет хорошо, — наконец шепчет он мне в волосы. — Она сильная. И мы будем рядом с ней. Что бы ни было, я буду рядом, Марин.

Я не отвечаю. Я просто стою, прижавшись к нему, слушая стук его сердца, и этот ритм понемногу возвращает меня в реальность.

Когда напряжение немного отступает, я осторожно выпрямляюсь, вытираю лицо. — Нам пора, — чуть слышно произношу я и делаю пару шагов от Сергея, пытаясь отстранится. Его рука повисает в воздухе. — Ты права, тебе нужно отдохнуть. Хоть немного, — говорит он тихо.

Я киваю. — Спасибо, Сереж, — выдыхаю я, называя его так впервые за много-многие месяцы.

Глава 35

Дорога домой плывет перед глазами, как размытая акварель. Я сижу, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдаю, как за окном проносятся одинокие огни фонарей в новогодней пустоте. Салон машины наполнен густым, тягостным молчанием. Оно звенит в ушах громче, чем любая музыка. Пахнет морозом, принесенным с улицы, и одеколоном Сергея. Таким знакомым, древесным, тем самым, от которого раньше щемило сердце, а сейчас лишь вызывает глухую, усталую путаницу.

Тело ноет, будто меня протащили через бетономешалку. В голове белый шум усталости, сквозь которые прорываются разные, запутанные мысли.

Машина мягко останавливается у моего подъезда. Двор тихий, праздник окончательно выдохся, растворившись в предрассветной синеве. Сергей глушит двигатель. Тишина обрушивается с новой силой, давящая и полная невысказанного.

Я уже тянусь к ручке двери, чтобы выйти, не сказав ни слова. Это было бы проще. Но его голос, низкий и без интонаций, разрезает тишину.

— Я заеду завтра. Отвезу к маме.

Во мне мгновенно вспыхивает знакомое, острое желание отказаться. Из принципа. Из гордости. Чтобы не быть ему обязанной. Чтобы провести еще одну черту. Я открываю рот, чтобы сказать “не надо”, “сама справлюсь”, “не твое дело”.

Но изнутри поднимается волна такой всепоглощающей физической усталости, что слова застревают в горле. И за ней — леденящая, рациональная мысль: а как я действительно поеду? На такси первого января? С Полей? Оставить ее одну? Головоломка бытовых проблем, которая сейчас кажется горой Эверест.

И то, что он сейчас предлагает, это ужасно удобно. Ужасно горько и ужасно правильно.

Я медленно выдыхаю. Поворачиваю голову и впервые за всю дорогу смотрю на него. Он сидит, сжав руль, и смотрит прямо перед собой, на темное лобовое стекло. Его профиль в полумраке кажется вырезанным из камня. Напряженные скулы, твердая линия подбородка.

— В десять, — выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло, словно он чужой.

Он кивает, так же коротко и деловито. — В десять. Постарайся поспать. Хотя бы немного.

Я выхожу из машины. Снег летит сверху хлопьями. Холодный воздух обжигает лицо, проясняя мысли на секунду. Я не оглядываюсь. Захожу в подъезд.

Дома пахнет призрачным ароматом вчерашнего праздника. Мандаринами и воском от погасших свечей.

Я тихо закрываю входную дверь и на цыпочках прохожу в гостиную. Тетя Вера дремлет в кресле, укрывшись моим пушистым пледом. Седая голова склонилась набок, очки съехали на кончик носа. В приглушенном свете ночника она кажется такой беззащитной и трогательной. Сердце сжимается от благодарности.

— Ой, Мариночка, ты уже пришла? — она вздрагивает, просыпаясь, и начинает суетливо поправлять очки. —

Я подхожу, сажусь на корточки рядом с креслом и беру ее теплую руку в свои ледяные ладони.

— Микроинсульт, теть Вер, — слова даются с трудом, горло снова сдавливает. — Но она в сознании, разговаривает. Утром будут делать обследования. Врач сказал, шансы хорошие, если вовремя начали лечить.

— Господи, — она мелко и быстро крестится свободной рукой. — Хорошо, что успели. А ты сама-то? Дрожишь вся. Выпить надо чаю горячего, а не сидеть здесь со мной.

— Все хорошо, — качаю головой. — Вы главное... спасибо Вам огромное. Если бы не Вы…

— Да брось, Мариночка, — она машет рукой, и я замечаю, как дрожат ее пальцы, то ли от возраста, то ли от пережитого волнения. — Я ж понимаю. Мы ж люди, друг другу помогать должны. А Поля — ангел, даже не просыпалась. Я раз десять заходила, дышала над ней. Спит, как сурок.

Она с трудом поднимается из кресла, кряхтя, поправляет халат. Плед соскальзывает на пол, я автоматически подхватываю его.

— Вы с Сергеем-то как? — вдруг спрашивает она, пытливо заглядывая мне в глаза. — В больнице остался или же… неужто на работу поехал в такое время? Или, — вздыхает она и делает паузу, — поссорились?

Вопрос застает врасплох. Я отвожу взгляд, чувствуя, как к щекам приливает жар, смешанный с горькой усмешкой.

— Дела у него есть, — снова уклоняюсь от ответа, пытаясь лишний раз не волновать теть Веру. Не дай бог, давление подскочит.

— Ох, молодежь, какие же дела могут быть в новогоднюю ночь, — вздыхает она и вдруг прижимает меня к себе, к своему мягкому, теплому плечу. — Дома надо быть с семьей. Ты держись, дочка. А я пойду, не буду тебе мешать. Устала ты, ложись спать.

Я провожаю ее до двери.

— Спасибо вам огромное. Правда. Я даже не знаю, чтобы я делала.

— Да перестань ты, — бурчит она, заматываясь в шаль, но в глазах тепло и мягкость. — Поле передай, что баба Вера ее целует. И не вздумай переживать. Все наладится. Бог даст, все наладится.

Дверь за ней закрывается с мягким щелчком. Тишина обрушивается на меня с новой силой.

Я стою в прихожей, прислонившись спиной к холодной стене, и слушаю, как затихают ее шаркающие шаги на лестничной клетке. Потом шаги стихают, и наступает абсолютная, звенящая тишина.

Заглядываю к Поле. Она спит, раскинувшись, один кулачок под щекой, второй сжимает крепко мягкую игрушку. Ее лицо расслабленное. Ох уж этот детский мир.

Я слегка прикрываю дверь и иду в свою комнату. Раздеваюсь на автомате. Чищу зубы, глядя в зеркало на свое отражение. Бледное, с синяками под глазами, с размытым взглядом. Я почти не узнаю себя.

Падаю в кровать. Темнота и тишина квартиры обволакивает. Но сон не приходит. Мысли, сдержанные днем усталостью и адреналином, теперь вырываются на свободу.

Мама в больничной палате. Холод ее пальцев. Сергей. Его голос: “Я буду рядом. Что бы ни было”.

Я ворочаюсь, пытаюсь прогнать разные ощущения.

С ним сейчас проще. Мысль проносится четко и холодно, как лезвие. Проще, когда не надо бороться со всем миром в одиночку, даже если этот “кто-то” источник всей твоей боли.

Я закусываю губу, пока не чувствую вкус крови. Это слабость. Минутная, понятная, человеческая слабость уставшей до смерти женщины. Но на этой слабости нельзя строить жизнь. На ней нельзя ничего менять.

Развод — единственный логичный выход. Единственный способ сохранить остатки самоуважения, очертить границы. Все остальное, это иллюзия. Мираж, порожденный экстремальными обстоятельствами и остаточной мышечной памятью тела, которое пятнадцать лет привыкло к этому человеку рядом.

“Все остальное — минутная слабость, на которой нельзя строить жизнь”, — твердо говорю я себе в темноту пустой спальни.

Я натягиваю одеяло до подбородка, поворачиваюсь набок и засыпаю.

Глава 36

Сергей

Щелчок автомобильной двери разрезает ночную тишину, как выстрел. Короткий. Сухой. Необратимый.

Я смотрю, как она уходит. Марина не оборачивается. Ее фигура в свете уличного фонаря движется к подъезду плавно, будто плывет сквозь этот проклятый снегопад. Легкое пальто, распущенные волосы, которые я так любил когда-то перебирать пальцами.

Дверь подъезда открывается и закрывается. Гулкий металлический звук разносится по всему двору, а следом тишина.

Я сижу, вцепившись в руль, и не могу пошевелиться. Воздух в салоне спертый, но я все еще чувствую ее запах. Ее духи. Легкие, с цветочными нотками, они въелись в обивку сидений. Или мне просто кажется.Или я схожу с ума.

Смотрю вверх на наше окно. Я жду. Сердце колотится где-то в горле, пульсирует в висках, отсчитывает секунды. Пять. Десять. Пятнадцать.

Щелчок.

Желтый квадрат вспыхивает. Теплый, уютный, живой. И в ту же секунду я выдыхаю. Воздух вырывается из легких со свистом, с хрипом, с каким-то звериным стоном. Вес этой ночи, нет, вес последних месяцев, обрушивается на плечи. Я кладу голову на руль, чувствуя лбом прохладную кожу обивки, и закрываю глаза.

Вижу ее лицо в больничном коридоре. Уставшее. Бледное. С бескрайней пустотой в глазах. А когда-то этот человек смотрел на меня как на свою вселенную. Я убил эту вселенную. Собственноручно. Медленно. День за днем.

Поднимаю голову и упираюсь взглядом в лобовое стекло. Темнота за ним кажется бездонной, а в ней, как в зеркале, отражаюсь я. Осунувшееся лицо. Щетина. Глаза с синяками.

Как я докатился до этого? Как?

Вопрос не новый. Он грызет меня каждую ночь, когда я остаюсь один в этой проклятой тишине. Но сегодня он звучит иначе. Сегодня в нем нет привычного самооправдания. Только голая, обжигающая правда.

Я изменил ей.

Я, который клялся быть опорой. Я, который носил ее на руках. Я, который смотрел, как она спит, и думал, что счастливее меня нет человека на земле. Я взял и переспал с другой. Не потому, что полюбил. Не потому, что меня тянуло. А потому что струсил. Потому что показалось, что там, на стороне, я найду глоток воздуха. Свежего. Свободного. Легкого.

Я искал воздух,а надышался гарью.

Раньше мне казалось, что я задыхаюсь в рутине. В пеленках. В ее бесконечной усталости. Я ныл, как мальчишка, требуя внимания к своей великой личности. А она просто жила. Дышала за нас двоих. Тащила. Терпела. Любила.

А я предал.

Слова психолога всплывают в памяти, ровные, безжалостные, как приговор: “Сергей, это кризис среднего возраста. Страх, что жизнь проходит мимо. Поиск подтверждения собственной значимости в чужих глазах”.

Кризис. Удобное слово. Красивая упаковка для банальной слабости. Можно повесить этот ярлык и

Пальцы сжимают руль до хруста. Костяшки белеют. Перед глазами ее лицо в ту ночь, когда она все узнала. Шок. Распахнутые глаза, полные неверие. А потом пустота. Та самая пустота, которую я вижу сейчас в своем отражении. И слова, которые я тогда пропустил мимо ушей, они теперь разрывают черепную коробку:

“Где был мой глоток воздуха, Сергей? Когда я не спала ночами с Полей?”

Мне стыдно.

Боже, как мне стыдно.

Это не просто эмоция. Это физическая боль. Тошнота подкатывает к горлу, под ребрами саднит, будто там рана, которая никак не заживает. Стыдно за свой менторский тон. За свое высокомерие. За то, как я отмахивался от ее попыток поговорить, когда сам уже падал в пропасть. Я был глух. Слеп. И жесток. Эгоистичный, самовлюбленный кретин, прикрывающий свою гниль.

Завожу двигатель. Машина вздрагивает, оживает. Включаю первую передачу, плавно трогаюсь с места. Город спит. Улицы пустынны, укрыты свежим снегом, который искрится в свете фонарей. Красиво. Холодно. Чисто.

Я не прошу прощения.

Мысль приходит четкая, тяжелая, как удар под дых. Я не имею права. Марина может не простить меня. Никогда. И это будет справедливо.

Это будет правильно.

Если она вычеркнет меня из своей жизни, но позволит мне хотя бы редкие встречи с дочкой, я приму это. Молча. Без истерик. Без попыток давить на жалость, манипулировать, доказывать, что я исправился. Потому что исправиться нельзя. Можно только начать заново. С нуля. А в моем случае с минуса.

Подъезжаю к дому. К моей новой норе. Безликой двушке, которую снял второпях, когда ушел из дома и расстался с Олей. Идиот.

Мебель из “Икеи”. Голые стены. Вечная, абсолютная тишина.

Паркуюсь и выхожу из машины. Снег хрустит под ногами. Вхожу в подъезд, поднимаюсь на лифте. Пятый этаж. Коридор с тусклым светом. Подхожу к двери и вставляю ключ в замок.

Щелчок.

Захожу внутрь.

Вакуум. Даже холодильник молчит, будто боится нарушить эту мертвую зону. Раздеваюсь медленно, будто во сне. Вешаю куртку в шкаф. Ставлю ботинки на полку. Все происходит автоматически. Мысли где-то далеко.

Прохожу на кухню. Включаю свет и смотрю на чайник. Надо бы согреться.

Нажимаю на кнопку. Стою, смотрю, как поднимаются пузырьки вверх и как закручивается спираль внутри. В голове пульсирует: Завтра в десять. Завтра в десять у ее подъезда.

Рука сама тянется к выключателю. Щелчок. Чайник замолкает, не успев закипеть. Не хочу. Не надо. Ничего не надо.

Плетусь в спальню. Включаю свет. Широкая кровать с жестким матрасом. Тумбочка. Полупустой шкаф. Сажусь на край. Простыни холодные, скользкие, все еще пахнут порошком. Как в гостинице. Как в морге.

Падаю на спину. Смотрю в потолок. Белый. Пустой. Одинокий плафон висит над головой. Прислушиваюсь к себе. Все тело ломит. Каждая клетка ноет. Глаза закрываются сами, но мозг не выключается. Он гоняет по кругу картинки прошлых лет. Ее заразительную улыбку. Ее красивые руки. Ее заразительный смех. И как все это разбилось вдребезги.

А потом приходит оно. Самое страшное.

Поля.

Дочка. Моя маленькая кровиночка. Ямочка на подбородке. Глаза, огромные, серые, как у меня. Они смотрят на меня снизу вверх с такой верой, с такой любовью, что сердце сжимается. Она верит, что папа самый лучший. Самый сильный. Самый добрый.

Я убил этого папу.

Я украл у нее счастливое детство. Украл семью. Украл ощущение безопасности. Я задушил его своими руками. Своим эгоизмом. Своей похотью. Своей слабостью.

В груди что-то обрывается. С такой дикой, нечеловеческой болью, что я реально сгибаюсь на кровати.

Я должен быть рядом.

Это единственное, что у меня осталось. Единственное, что я могу сделать. Даже если Марина никогда больше не посмотрит на меня как на мужчину. Даже если я навсегда останусь для нее чужим человеком. Даже если мое единственное место в ее жизни будет лишь строчка в документах: “отец ребенка”. Я буду рядом.

Глава 37

СергейГолова гудит. Я проваливаюсь в сон и тут же выныриваю из него. Кажется, уснул минут на тридцать, не больше. Тело ломит, во рту сухо.

Скидываю ноги с дивана, тру ладонью лицо, пытаясь стереть с него следы этой бессонной ночи. За окном ни души.

Собираюсь быстро, на автомате. Джинсы, свитер, пальто. Выходя из дома, хватаю ключи от машины.

Зимний холод пробирает до костей, пока я завожу машину. Дворы пусты, город лежит в праздничной коме, и только редкие машины проезжают мимо меня.

Я резко торможу у знакомого кафе, к счастью, они работают. Оглядываю его. Она любила кофе именно из этой кофейни. Без сахара, капучино на соевом молоке. Беру один для нее и пытаюсь успеть ровно к десяти.

Я подъезжаю к ее дому ровно в десять. Глушу мотор и смотрю на знакомый подъезд.

Смиренно жду, когда она выйдет.

Через пять минут дверь подъезда открывается. Она выходит. Я сразу вижу, что она не спала.Совсем.Это читается во всем: в чуть замедленных движениях. Лицо бледное, почти прозрачное, под глазами темные, почти синие тени. Губы поджаты.

Она замечает машину и идет прямо ко мне. Не смотрит по сторонам. Ее шаги ровные, но как будто ей тяжело отрывать ноги от земли.

Я выхожу, чтобы открыть ей дверь. Старая привычка, от которой я так и не смог отказаться. Она останавливается передо мной, поднимает взгляд. В ее серых глазах пустота и глубокая, бездонная усталость, в которой можно утонуть.

— Привет, — говорю я тихо. — Привет, — ее голос хриплый от бессонницы. Она оглядывается. — Поля у тети Веры. До обеда. — Хорошо. Как мама? Ночью не звонили? — спрашиваю я, открывая пассажирскую дверь. — Нет. Не звонили. — Она садится в машину. — Спасибо, что приехал.

— Не за что, — отвечаю, закрывая за ней дверь.

Обхожу машину, сажусь за руль. Чувствую, как салон наполняется ее духами и холодом зимнего утра. Достаю из подстаканника бумажный стаканчик, протягиваю ей.

— Кофе. Капучино без сахара.

— Спасибо, — она забирает стаканчик и прижимает его к груди, будто пытаясь согреться.

Включаю передачу, и мы трогаемся. Я смотрю на дорогу, но краем глаза вижу ее. Она сидит, прижавшись виском к холодному стеклу, все также сжимая стаканчик, не делая ни глотка.

Я не пытаюсь говорить дальше. Слова словно закончились.

Мы подъезжаем к больнице. Серое здание выглядит мрачно и неприветливо. Паркуюсь, глушу машину. Марина словно зависает в пространстве, глядя

— Мы приехали, — осторожно касаюсь ее плеча.

Она вздрагивает, будто очнувшись.

— А, да, прости, — выходит, поправляя сумку на плече. — Что-то задумалась.

Мы заходим в холл. Пахнет лекарствами. В регистратуре сонная женщина в очках. Марина подходит к ней, я стою чуть поодаль, и в этот момент в кармане вибрирует телефон. Достаю, смотрю на экран. Алексей. Первое января, а он уже работает.Черт.

— Мне пойти с тобой? — спрашиваю, кивая на телефон.

— Нет, все в порядке, — она качает головой, взгляд снова становится отсутствующим. — Я сама справлюсь. Лучше ответь.

— Я подожду здесь, — говорю твердо. — Если что-то надо будет, сразу звони. Хорошо?

— Ладно.

Она уходит в сторону лифтов, а я нажимаю кнопку ответа.

— Сергей Петрович, — его голос собран, как всегда, без каких-либо праздничных интонаций.

— Я слушаю, Алексей. Не отдыхается же тебе первого.

— Время не стоит на месте, — отвечает он, быстро, переходя к делу. — Мы собрали всю информацию на Николая Сверидова. Против него нет никаких улик, бизнес чистый. Но сейчас он готовит почву для получения крупного государственного кредита под новый проект на окраине. Очень крупного, Сергей Петрович. Дело почти в шляпе.

Я молчу, давая ему продолжить.

— Его слабое место сейчас, это репутация и сроки, — продолжает Алексей. — Любой скандал, особенно с участием правоохранительных органов, даже на уровне сплетен, который может задержать проверки… Для него это смерть. Кредит уйдет к конкурентам.

Так. Значит, игра идет на большом поле. И его дочь своими угрозами ставит под удар его многомиллионные планы. Ирония судьбы.

— Организуйте с ним встречу.

— Он готов вас принять, — сразу же отвечает Алексей. — Но с оговоркой. Завтра утром он улетает в командировку, связанную как раз с этим кредитом. Поэтому если встреча состоится, то только сегодня. Днем. Он нашел окно в своем графике.

Сегодня. Первое января. Когда весь город в спячке. Идеальное время для тихих, непубличных разговоров.

— Отлично. Назови время и место. И подготовь для меня все, что у нас есть по его текущему проекту и кредиту. Только факты, цифры, сроки.

— Сейчас все пришлю. Встреча назначена через три часа в его клубе.

— Хорошо. Спасибо. Мне есть что ему предложить.

— Также до меня дошла информация, что он интересовался вашим бизнесом. Но вы не продавали акции, — добавляет Алексей осторожно.

— Учту этот момент. До связи.

Отключаюсь. В голове мгновенно выстраивается четкая схема. Он хочет получить кредит и расширяться. Я хочу, чтобы его дочь исчезла из моей жизни и из жизни Марины раз и навсегда. Сделка напрашивается сама собой. Но если он сразу не пойдет на уступки, у меня должен быть запасной план.

Проходит около получаса. Я сижу на первом этаже на стуле, листая на телефоне документы, которые скинул Алексей. Цифры пляшут перед глазами, но мозг уже работает, просчитывая комбинации.

Наконец, из лифта выходит Марина. Выглядит она... не то чтобы лучше. Но более спокойной. Напряжение в плечах чуть спало.

— Как она? — встаю, пряча телефон.

— Спала, когда я зашла. Потом проснулась. Говорит, голова не болит. Обследования еще продолжаются, — говорит она монотонно, словно перечисляет пункты из списка. Потом ее взгляд фокусируется на мне. — Спасибо, что привез.

— Всегда пожалуйста, — говорю я, открывая перед ней дверь больницы.

Мы идем к машине. Снег поскрипывает под ногами. Она садится на пассажирское сиденье.

— Домой? — чуть слышно произношу.

Она качает головой, поправляя волосы, упавшие на лицо.

— Нет. Довези до цветочного. Меня Света ждет.

— Хорошо.

Глава 38

МаринаДверь цветочного магазина звенит надрывно, будто и она устала после праздников. Я вваливаюсь внутрь, и меня тут же обволакивает привычный, густой запах зелени и земли. После больничной стерильности этот запах кажется невероятно живым.

Света, разбирающая какие-то коробки в углу, оборачивается на звон колокольчика.

— О, привет! — говорит она, и ее голос звучит нарочито бодро. — А я уж думала, ты сегодня не появишься, хоть мы и договаривались.

Она осекается, вглядываясь в мое лицо. Ее улыбка замирает на полпути, сменяясь мгновенной тревогой.

— Марин? Ты чего? — Света откладывает коробку и делает шаг ко мне. — Что-то случилось?

Я только качаю головой, чувствуя, как свинцовая усталость разливается по телу. Пытаюсь выдавить из себя хоть что-то, но слова застревают в горле.

— Да что ты молчишь? — в ее голосе проскальзывают тревожные нотки. — Пугаешь меня.

— Да, случилось, — я делаю глубокий вдох и выдыхаю. — Почти весь Новый год провела в больнице с мамой. Врачи говорят, что микроинсульт. Сегодня проводят обследование.

Света роняет какую-то ленту на пол и не поднимает ее. Лицо становится пепельно-серым...

— Господи… Анна Петровна… Как она?

Я коротко, обрывисто рассказываю как она попала в больницу. Про ее обследования, стабилизацию.

— Сергей ночью отвез в больницу. И забрал, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А утром снова приехал...

Света поднимает бровь. Я отвожу взгляд.

— Это ничего не значит, — быстро добавляю я. — Просто… удобно. Он был рядом. Такси первого января сложно дождаться. Знаешь, не очень удобно. Вот и все.

— Вот и все, — эхом повторяет она. — Чай или кофе будешь?

— Чай, — наконец я снимаю пальто. Вешаю его на привычное место.

А дальше я молчу. И в этой тишине, пока Света возится с чайником, на меня накатывает. Слова Сергея “Я буду рядом, что бы ни было” как пластинка крутятся в голове. Сажусь поудобнее в кресло и натягиваю на себя плед.

— Знаешь, — начинаю я и замолкаю. Света оборачивается, ждет. Я смотрю на свои руки, сцепленные в замок на коленях. — Там в больнице… я чуть не смягчилась. Совсем. На секунду.

Она молчит. Не торопит. Слушает.

— Он просто был рядом. Просто… был опорой. И я поймала себя на мысли: “А может, ну его? Может, мы справимся? Может, он действительно понял?” — я горько усмехаюсь. — Глупость, да? Как девочка-подросток, ей-богу.

— Не глупость, — тихо говорит Света. — Привычка. Пятнадцать лет их не так просто забыть. Даже если очень хочется.

— Вот именно. Привычка. — Я цепляюсь за это слово, как за спасательный круг. — Мой мозг… мозг иногда сходит с ума и пытается убедить, что все можно вернуть. Что достаточно одного его взгляда, одной фразы “я все исправлю” и все то, что он сотворил ранее, просто… исчезнет. Будто не сделал мне всей этой боли. Понимаешь?

Я замолкаю. В горле ощущаю ком.

Света лишь слегка качает головой и несет мне кружку чая.

— Но это ничего не меняет, Свет, — выдыхаю я. — Предательство есть предательство. Его нельзя стереть, так просто.

— Ты боишься, что

— Да. Нет. Не знаю. — Я провожу рукой по лицу. — Я боюсь, что если прощу его сейчас, под влиянием этой боли, этой усталости, этой благодарности за то, что он делает для меня сейчас… то никогда себе этого не прощу. Я не знаю, как объяснить.

— Попробуй.

Я смотрю на нее.

— Понимаешь, у меня есть гордость. Она всегда была. Может, не самая заметная, но она есть. И эта гордость сейчас, это единственное, что удерживает меня от того, чтобы не прибежать к нему обратно. — Голос срывается, но я продолжаю. — Но… она надламывается. Каждый раз, когда я вижу его с Полей. Каждый раз, когда он делает что-то важное для меня. Каждый раз, когда я вспоминаю, как он заботился обо мне раньше. Пусть в последние годы мы отдалились, но эта проклятая любовь, которая, оказывается, никуда не делась, не дает мне покоя.

Я замолкаю. В магазине тихо, только гудит старый холодильник с цветами.

— Все сложнее, чем кажется, — тихо говорю я. — Гораздо сложнее. Просто взять и разлюбить человека, с которым прожил пятнадцать лет, невозможно. Даже когда он сделал тебе очень больно.

— Ты его все еще любишь, — говорит Света.

Долго молчу. Потом медленно киваю.

— Наверное. Только я уже не знаю, разве это любовь? — выдыхаю я. — Может, это просто… усталость.

Света смотрит на меня внимательно, но молчит.

— Конечно, это просто усталость, — говорю я, и в голосе проскальзывают почти истеричные нотки. — Я просто устала, поэтому такая уязвимая. Просто вымоталась.

Она не спорит. Просто смотрит. От этого взгляда хочется провалиться сквозь землю.

— Развод сейчас, это правильно, — тихо, но твердо говорю я. — Это единственное решение, в котором я уверена. Все остальное, минутная слабость, наваждение. Нельзя на этом строить жизнь. Нельзя.

Замолкаю. Слова повисают в воздухе, тяжелые и зыбкие. Я сама в них до конца не верю, но если перестану их повторять, просто рассыплюсь на миллион осколков.

Света вздыхает, проводит рукой по лицу, смахивая невидимую усталость.

— Ладно, родная. Значит, так надо. Ты знаешь лучше. — Она встает и обнимает меня. — А я вот знаю, что тебе сейчас нужно. Я там пирог яблочный купила. Будем пить чай, есть пирог и НЕ говорить ни о каких мужиках. Договорились?

Киваю, прижимаясь к ней.

— Договорились.

Я встаю и плетусь за Светой на кухню. Она отрезает два куска и ставит передо мной одну тарелочку с кусочком пирога, а другую оставляет у себя в руке.

— Знаешь, — говорит она, жуя, — я тут подумала… Может, нам весной в санаторий съездить? Полю возьмем с собой.

Я открываю рот, чтобы ответить, но звук, который врывается в нашу маленькую, уютную тишину, заставляет меня замереть.

Колокольчик над входной дверью.

Резкий, злой, будто его дернули с силой, со всей накопившейся ненавистью.

Света замирает с куском пирога в руке.

— Кого там черт принес в первый день года? — бормочет она, вытирая руки о фартук. — Я ж на дверь повесила табличку “Закрыто”…

Она выходит из кухни. Я слышу ее шаги по деревянному полу, шуршание фартука.

— Добрый день, — голос Светы, еще секунду назад расслабленный, становится вдруг ледяным, как крещенская вода. — А мы сегодня не работаем. И вообще, по какому вы…

Она замолкает. Не договаривает. И в этой внезапной, густой тишине я слышу только стук собственного сердца.

Я встаю. Медленно, будто во сне. Делаю шаг и выглядываю в зал.

Света стоит у стойки, вцепившись в край так, что костяшки побелели. Она смотрит на дверной проем и молчит. Я перевожу взгляд.

Оля стоит на пороге, стряхивая снег со своего безупречного, длинного пальто. Волосы убраны в идеальный пучок, макияж свежий, как будто она только что вышла из салона, а не с улицы первого января. В руках коробка, перевязанная золотой лентой. Дорогая, презентабельная, под стать хозяйке.

Наши взгляды встречаются.

Ее губы складываются в ту самую, приторно-сладкую улыбку, от которой у меня внутри все переворачивается.

— Марина, какая встреча, — мурлычет она, не двигаясь с места. — А я как раз мимо проезжала. Дай, думаю, загляну. С Новым годом, дорогая.

Колокольчик над дверью все еще мелко, противно вибрирует.

Я молчу. Воздух в магазине становится очень напряженным. Света делает шаг вперед, загораживая меня.

— Вон отсюда, — говорит она тихо со всей злобой, скопившейся внутри. — Быстро.

Но Оля даже не смотрит на нее. Она смотрит на меня своими безумными глазами.

— Я к тебе, вообще-то, — говорит она, понижая голос до шепота. — По делу. По одному очень… личному делу.

Она делает шаг вперед, обходя Свету, как надоевшую мебель. И улыбается.

— Нам нужно поговорить. Без свидетелей. Ты же понимаешь, да?

Глава 39

Я смотрю на Олю, которая стоит в дверях. Ее идеально накрашенные губы растянуты в улыбке, но глаза… глаза пустые и в то же время лихорадочные, как у человека, который слишком долго не спал.

— Без свидетелей? — переспрашиваю я, и голос звучит на удивление ровно. — О чем нам с тобой говорить, Оль?

— Ой, не притворяйся, — золотая лента на коробке качнулась, как змея. — Ты же умная женщина, Марина. Бизнесвумен. Все понимаешь. — Она делает еще шаг внутрь, обходя застывшую Свету. — Я же вижу, как ты все еще на него смотришь. Думаешь, он к тебе вернется? Думаешь, то, что он делает сейчас, это любовь?

— Вон отсюда, — Света встает между нами. — Я полицию вызову.

— Вызывай, — Оля продолжает смотреть на меня через плечо Светы. — Пусть приедут. Но что ты скажешь, когда узнаешь, что твой драгоценный Сергей сейчас с моим отцом. Как думаешь, о чем они договариваются?

Она делает паузу, смакуя слова.

— О нашей помолвке, например.

У меня внутри все обрывается.

— Что? — выдыхаю я.

— А что ты удивляешься? — Оля наклоняет голову вбок, разглядывает меня, как экспонат. — Мой папа серьезный человек. Сергей серьезный бизнесмен. У них общие интересы. А я… — она прижимает руку к груди, изображая скромность, — я могу быть мостом между этими интересами. Скромная, любящая жена. Чем не сделка?

— Ты бредишь, — Света почти шипит. — Убирайся, пока я не…

— А ты помолчи, — обрывает ее Оля. — Ты вообще кто? Подружка? Я сейчас не с тобой разговариваю. — Она снова поворачивается ко мне, делая шаг в сторону и обходит Свету. — Сережа тебя не любит, Марина. Он тебя жалеет. Это разные вещи. Он устал чувствовать себя виноватым, вот и бегает вокруг тебя, как дрессированная собачка. Но это ненадолго. Мы с ним… мы друг друга стоим.

Она приближается. Ее лицо в

— Ты знаешь, что он пришел ко мне? Да, перед самым Новым годом. — Голос ее становится тише. — Сказал, что все кончено. Хах, думал, я просто так отпущу его? — Она усмехается. — Я, нет. Я борюсь за свое счастье. А ты… ты просто сидишь и ждешь, когда оно само упадет тебе в руки. Так не бывает.

Она поднимает руку, и коробка с лентой оказывается прямо перед моим лицом.

— Это тебе от меня. Открой же.

— Не трогай ее! — Света дергается вперед, но я выставляю руку, останавливая ее.

Смотрю на коробку. На золотую ленту. На пальцы Оли, побелевшие от того, как сильно она сжимает картон.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я тихо.

Глаза Оли вспыхивают. Она делает последний шаг и теперь между нами сантиметров десять. Я чувствую ее дыхание.

— Чтобы ты исчезла, — шепчет она. — Чтобы ты просто… перестала существовать. Ты проблема, Марина. И пока ты здесь, он никогда не будет моим.

Ее рука дергается. Я не понимаю, что происходит. Коробка летит в сторону, лента разрывается, и я вижу блеск. Что-то металлическое.

Ножницы? Нет, секатор? Она схватила его со стойки или принесла в коробке?

Я не успеваю понять. Воздух разрывается от звука.

— Ольга!

Этот голос. Низкий, хриплый, до боли знакомый, словно останавливает время.

Сергей.

Он возникает на пороге, запыхавшийся, без пальто, в одном пиджаке. Глаза дикие. Он видит нас. Меня, прижатую к стойке, Олю с занесенной рукой, и в этом блеске я различаю… маленькие ножницы для флористики. Изогнутые. Острые.

Сергей быстро бросается к нам. Рывок, и его рука перехватывает запястье Оли.

— Ты что задумала?! — голос срывается на крик. — Опусти сейчас же!

Она вскрикивает, то ли от боли, то ли от ярости. Пытается вырваться. И в этом диком движении лезвие скользит по его ладони, оставляя яркую, красную полосу.

— Пусти! — орет она. — Пусти, пусти!

Он не отпускает. Сжимает ее запястье так, что пальцы разжимаются, и ножницы с металлическим звоном падают на пол. Света тут же отшвыривает их ногой под стойку.

— Ты… — Оля смотрит на него, и ее лицо искажается. — Ты защищаешь ее? После всего, что между нами было?

— Между нами ничего не было, — говорит Сергей, еле сдерживая злость. — Ты просто не хочешь этого слышать. Пойдем.

Он тянет ее к выходу. Она сопротивляется, вцепляется в его руку, но он неумолим.

— Сергей, отпусти! — кричит она уже на пороге. — Ты пожалеешь! Ты! Ты не знаешь, на что я способна! Слышишь, Марин? ПАПА НЕ ПОЗВОЛИТ НАМ РАССТАТЬСЯ! МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ!

Дверь захлопывается за ними, отсекая крик. Колокольчик дергается и затихает.

Тишина. Гулкая, звенящая, абсолютная.

Я стою, вцепившись в край стойки. Пальцы не разжимаются. Смотрю на пол, туда, где только что блеснули ножницы. Где остались капли его крови, маленькие, яркие, на светлом дереве.

— Марин… — Света подходит, берет меня за плечи. — Марина, ты как? Господи, она… она психопатка! Настоящая психопатка! Ты видела? Она же…

Я не слышу ее. Смотрю на дверь. В ушах все еще звенит ее голос: “Ты не знаешь, на что я способна! Слышишь, Марин?”.

Перед глазами его кровь на полу моего магазина.

— Он… он поранился, — шепчу я. — Там кровь…

— Да плевать на него! — Света почти кричит. — Ты чуть не пострадала! Ты понимаешь? Если бы он не вошел…

Понимаю. И от этого понимания внутри все сжимается от ужаса. Что это было? Она правда хотела меня ударить? Или просто напугать?

Все вышло из-под контроля.

Я не знаю. Я ничего не знаю.

Только вижу перед собой ее глаза. Пустые. Безумные. И блеск металла в ее руке.

— Свет, — говорю я, и голос мой звучит глухо, как из-под земли. — Что это сейчас было?

Она обнимает меня крепко и молчит.

Глава 40

Сергей

Я тащу Олю за локоть, не разжимая пальцев. Она впивается каблуками в снег, пытается вырваться, но я держу ее мертвой хваткой. В висках стучит так громко, что, кажется, снег вокруг плавится.

— Пусти! Сережа, мне больно! — ее голос срывается на визг.

— Тебе больно? — рычу я, не сбавляя шага. — А ей? Ты подумала, что ей могло быть больно?

Мы вылетаем на парковку. Я сую руку в карман и вместо ключей достаю кошелек, который Марина выронила, когда я ее подвозил. Я так торопился отдать его, но судьба распорядилась иначе.

В следующий раз. Будет повод снова вернуться.

Я открываю дверь машины.

— Садись.

— Я не сяду! Ты не имеешь права! — Оля упирается руками в дверной проем, смотрит на меня бешеными, мокрыми от слез глазами. — Ты не можешь меня заставить!

Я молчу. Просто смотрю. Секунду. Две.

Она смотрит на меня, а затем вздыхает и, наконец, залезает внутрь. Хлопаю дверью. Обхожу машину, сажусь за руль. Завожу мотор. Рев двигателя заглушает ее всхлипывания. Автомобиль трогается с места.

— Ты… ты с ума сошел, — бормочет она, утирая лицо ладонями, размазывая тушь. — Куда ты меня везешь? Ты понимаешь, что ты наделал? Папа… папа узнает… он тебя уничтожит…

— Мы уже едем к нему, — отвечаю я не оборачиваясь. Смотрю на дорогу. Снегопад усиливается, дворники едва успевают смахивать хлопья. — Как раз лучше познакомимся.

Она замолкает, а потом я слышу истерический, сдавленный смешок.

— Ты… ты серьезно? Ты везешь меня к отцу? Думаешь, он тебя похвалит? Скажет: “спасибо, что приструнил мою дочь”?

— Я везу тебя к нему, — говорю я, не повышая голоса, — потому что ты перешла все границы. Сегодня ты едва не сделала то, за что бы села в тюрьму. И если ты сама не можешь остановиться, то твой отец сможет остановить тебя.

— Остановить? — она поворачивается ко мне и вцепляется в спинку моего сиденья. — Остановить от чего? От любви к тебе? От того, что я хочу быть с тобой? Это преступление?

— То, что ты сегодня сделала, это преступление. Покушение. — Мой голос режет тишину салона. — И я не хочу, чтобы моя дочь росла в мире, где такие, как ты, свободно разгуливают с ножницами в руках.

Она замирает. Секунду молчит. Потом тихо, почти ласково, шепчет:

— А ты боишься за нее. За свою маленькую девочку. Это трогательно, Сережа.

— Заткнись, — выдыхаю я.

— Но ты подумай, — продолжает она, и в голосе появляются прежние, томные нотки, которые когда-то обманывали меня, — Поле нужна мать. Настоящая, заботливая. А не эта вечно уставшая, задерганная женщина, которая только и делает, что ноет и…

— Я сказал, заткнись.

Я нажимаю на тормоз, и машину слегка ведет

Отворачиваюсь. Сжимаю руль так, что ладонь, порезанная ножницами, начинает саднить. Кровь еще не остановилась. Тонкая красная полоска течет по запястью, пачкает манжету.

Немного успокаиваюсь и снова нажимаю на газ. Автомобиль трогается с места. Остаток пути проходит в гробовой тишине. Она сидит, прислонив голову к окну, и молчит. Иногда всхлипывает, но тут же давит звук, будто боится, что я снова прикажу заткнуться.

Я паркуюсь у элитной высотки в центре. Здесь находится офис Свиридова, так называемый клуб. Первое января, но он здесь. Ждет.

— Выходи, — командую я, открывая ей дверь.

Она вылезает медленно, как на эшафот. Смотрит на меня снизу вверх, и я читаю в ее взгляде смесь ненависти и мольбы.

— Может, не надо, — шепчет она. — Пожалуйста. Я больше не буду. Я успокоюсь. Я уеду. Только не веди меня к нему.

— Он должен знать, на что способна его дочь.

— Он знает! — вырывается у нее. — Конечно он знает! Ты думаешь, он меня пожалеет? Он меня уничтожит! Ты не представляешь, что он со мной сделает!

— Поздно, — говорю я и беру ее за локоть.

— Ты жестокий, — шепчет она. — Самый жестокий человек из всех, кого я знала.

— Возможно, — соглашаюсь я. — Но я хотя бы не притворяюсь добрым.

Мы входим в здание. Охрана пропускает меня без вопросов.

— Ты правда думаешь, что после всего этого Марина к тебе вернется? — вдруг спрашивает она севшим, безжизненным голосом. — Ты думаешь, она оценит твой героизм и простит?

Я молчу.

— Не простит, — отвечает она сама себе. — Я знаю таких, как она. Гордых. Принципиальных. Она будет до конца играть в гордую женщину, даже если внутри вся будет сгорать. А ты… ты будешь ждать. Годами. И однажды поймешь, что потерял нас обеих. И зачем? Ради чего?

Она смотрит на меня долго, изучающе. Потом отворачивается.

— Дурак, — шепчет она. — Самый настоящий дурак.

Я не спорю.

Лифт поднимается на двадцать второй этаж. Оля дрожит мелкой дрожью, но молчит. Я чувствую, как под пальцами бьется ее пульс.

Дверь кабинета распахнута. Николай Свиридов стоит у окна, спиной к нам. Широкие плечи, седина на висках, идеально сидящий костюм.

— Николай Петрович, — говорю я останавливаясь.

Он поворачивается медленно. Взгляд тяжелый, оценивающий. Скользит по мне, потом по ней.

— Здравствуй, отец, — шепчет она.

Он молчит. Смотрит на меня.

— Сергей, — кивает он. — Вы просили о встрече. Я слушаю.

Я отпускаю локоть Оли. Делаю шаг вперед.

— У нас есть о чем поговорить, Николай Петрович.

Глава 41

Сергей

Николай Петрович смотрит на меня в упор. Взгляд тяжелый. Я чувствую каждой клеткой тела напряжение от этого затянувшегося молчания.

— Оля, выйди, — говорит он наконец.

Она вздрагивает, вцепляется в мой рукав.

— Папа, я…

— Выйди, — повторяет он. И добавляет чуть мягче, но от этого мягкость становится только страшнее. — Нам нужно поговорить с Сергеем.

Она медлит. Смотрит на меня. Я не поворачиваю головы. Ее пальцы разжимаются. Она обреченно вздыхает. Я слышу, как ее каблуки цокают по паркету, как скрипит дверь, как тишина смыкается за ее спиной.

Мы остаемся одни.

— Садитесь, — Свиридов кивает на кресло напротив стола. Сам идет к своему месту, опускается в кресло с высокой спинкой.

Я тоже сажусь. Кожа кресла холодная.

— У вас кровь на манжете, — замечает он.

Смотрю на руку. Действительно, порез еще саднит, сквозь ткань рубашки проступило красное пятно. Запекшееся, темное.

— Пустяки, — отвечаю я.

Я делаю вдох. В голове крутится четкий, выверенный план, который я прокручивал всю дорогу.

— Николай Петрович, я думаю, Вы уже в курсе, почему я хотел с Вами встретиться. Я не буду рассказывать Вам, как воспитывать дочь. Вы взрослый человек, я взрослый человек. Мы оба знаем цену репутации и последствия публичных скандалов.

Он молчит. Кивает чуть заметно.

— Я думаю, Вы знаете, что ваша дочь одержима мной. Это не любовь, не увлечение, не интрижка. Это… болезнь. Как оказалось, она следила за моей семьей годами. Проникла в мою компанию. Создала ситуацию, в которой я, будучи в кризисном состоянии, совершил ошибку, за которую буду расплачиваться всю жизнь. — Я делаю паузу. — Но сейчас не об этом.

Достаю телефон. Открываю папку, которую Алексей подготовил еще утром. Протягиваю Свиридову. Он нехотя берет телефон, поправляет очки и вглядывается в экран.

— Здесь скриншоты ее сообщений. Угрозы моей жене. Фотографии, которые она делала без моего ведома и хранила, — он листает. — А ещё есть свежие записи с камер в цветочном магазине. Сегодня. Буквально час назад.

Он смотрит на экран. Лицо непроницаемо. Я не знаю, о чем он думает. Сейчас это неважно.

— Она напала на мою жену, — говорю я. — Если бы я не успел ее остановить, неизвестно, чем бы все это закончилось. У меня есть свидетели, есть запись, есть порез на руке в качестве вещественного доказательства.

Свиридов отрывает взгляд от экрана. Смотрит на меня.

— Чего вы хотите, Сергей? — спрашивает он.

— Чтобы это прекратилось, — отвечаю я. — Полностью. Навсегда.

— Конкретнее.

Я поддаюсь вперед. Сцепляю пальцы в замок на столешнице.

— Вашей дочери нужно лечение. Длительное, серьезное, у хороших специалистов. Там, где у нее не будет доступа к интернету, к телефону, к возможности следить за мной и моей семьей. Какая страна... это неважно. Закрытая клиника. На год. На два. На столько, сколько потребуется.

Он молчит. Секунда. Две. Пять.

— Я не могу запереть взрослого человека, — говорит он наконец.

— Можете, — возражаю я. — Если речь идет о ее безопасности и вашей репутации. Если Вы сейчас не остановите ее, завтра она перейдет еще одну черту. И послезавтра. И каждый день будет хуже. Вы же видите, она не контролирует себя. Это прогрессирует.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Потом откидывается на спинку кресла.

— Допустим, я согласен. Допустим, я нахожу клинику, уговариваю ее, оплачиваю лечение. — Он делает паузу. — Вы получаете спокойную жизнь. А что получаю я?

Вопрос повисает в воздухе. Я готовился к нему.

— Что получаете Вы? — отвечаю я. — Никаких заявлений в полицию. Никаких исков. Никаких публичных разбирательств, которые поставят крест на вашей репутации.

Свиридов усмехается. Коротко, без веселья.

— Вы торгуетесь моей же дочерью. Интересная позиция.

— Я не торгуюсь. Я предлагаю решение, которое устроит всех. Вы спасаете дочь оттого, что она поломает свою жизнь и вашу. Вы сохраняете бизнес. Ваша дочь получает шанс стать здоровой. Это не сделка. Это…

Он смотрит в окно. За стеклом серое, зимнее небо. Снегопад все еще не может закончиться. Свиридов долго молчит. Я не тороплю его. Внутри нет ни страха, ни надежды. Я сделал все, что мог. Дальше его выбор.

— Знаете, Сергей, — говорит он наконец, не оборачиваясь. — Думаю, мне этого мало.

Глава 42

Сергей

— Вы же понимаете, что на кону ваше имя?

Он отводит глаза. Чуть заметно вздыхает. Даже сейчас, когда речь идет о его собственной дочери, он торгуется.

— Я могу признать, что моя дочь больна, — говорит он наконец. — Даже сообщить об этом в СМИ. Но вы же знаете, Сергей, что я бизнесмен и я готов обсудить с вами варианты.

— И что Вы хотите взамен?

Он медленно поворачивается на стуле. Смотрит в большое окно в пол. За ним белая пелена снегопада, редкие огни города, укутанного в праздничную спячку. В кабинете тихо, только часы на стене отсчитывают секунды с тяжелым, размеренным тиканьем. Свиридов молчит, разглядывая эту белую мглу, и в его молчании я чувствую весомость каждой следующей фразы.

— Я давно слежу за вашим бизнесом, Сергей, — произносит он, не оборачиваясь. — На первый взгляд — просто организация праздников. Красивая картинка, цветочки, бантики. Но я копнул глубже. Вы работаете со всей элитой города. Ваши клиенты, люди, которые решают судьбы миллионов, подписывают крупнейшие контракты. И, как мне стало известно, о вас отзываются как о надежном человеке. Все хотят работать именно с вами.

Он делает паузу, давая мне время осмыслить сказанное.

— Мне нужны эти связи. Не все, конечно, но избирательно. Я уже думал о том, чтобы приобрести долю в вашей компании, но вы, насколько я знаю, никогда не выставляли акции на продажу. Мне было бы достаточно и десяти процентов. Право получать определенную информацию, налаживать контакты. Вы понимаете, о чем я.

Я криво усмехаюсь. Внутри все сжимается от цинизма происходящего. Я только что привез к нему его дочь, которая едва не искалечила мою жену, а теперь этот отец спокойно торгуется за доступ к моей клиентской базе.

— Думаете, это так работает? — глухо спрашиваю я. — Что я могу взять и поделиться с вами конфиденциальными данными о людях, которые мне доверяют?

— Мне не нужны их тайны, — Свиридов наконец поворачивается, в упор глядя на меня. — Мне нужно знать, с кем они дружат, кому доверяют, где бывают. Обычная светская информация. А ты хочешь обезопасить свою семью. Я, знаешь ли, тоже не хочу оценивать свою дочь так мелко. Она мне небезразлична, как бы ни выглядела сейчас. Если ты дашь мне то, что я прошу, я дам тебе гарантию, что все будет хорошо.

Я молчу. В голове проносится вихрь мыслей. Десять процентов компании. Дать ему доступ к информации. Подставляю ли я этим своих клиентов? Но Свиридов прав, ведь на кону безопасность Марины и Поли. Ольга не остановится, если ее сейчас не изолировать. А у Свиридова действительно есть связи, деньги, адвокаты. Он может вывернуть ситуацию так, что я сам окажусь крайним.

Писать заявление в полицию? Тогда Марину и даже Свету, втянут в этот ад. Будут допросы. Их затаскают по судам. Нет. Я не могу этого допустить.

Цена моей ошибки. Вот она, названа. Не только разбитая семья. Теперь я должен заплатить частью дела, которое строил годами. Отдать кусок себя, чтобы защитить тех, кого люблю.

— Я отправлю ее в Швейцарию, — продолжает Свиридов, видя мои колебания. — Там есть клиника, с которой я работаю. Закрытая, очень дорогая, очень тихая. Она пробудет там столько, сколько нужно. Я даю вам слово. А мы с вами все оформим через юристов. Чисто, тихо, без лишнего шума.

Взгляд Свиридова тяжелый, сканирует меня, словно пытается залезть в мою голову.

— Хорошо, — выдыхаю я. Голос звучит ровно, хотя внутри все кипит. — Мои юристы свяжутся с Вами.

Я медленно встаю. Свиридов тоже поднимается, и подходит ближе ко мне.

— Договорились.

Мы пожимаем руки. Ладонь Свиридова сухая, твердая.

— Ольга уедет сегодня же, — говорит он, отпуская мою руку. — Вечерним рейсом. Я лично проконтролирую. А потом все оформим.

— Хорошо.

Я поворачиваюсь и иду к двери. Уже взявшись за ручку, слышу голос Свиридова:

— Сергей.

Я останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

— Вы сказали, что совершили ошибку. За которую будете расплачиваться всю жизнь. — он делает многозначительную паузу. — Вы правы, за все в этой жизни надо платить.

Я молчу секунду, потом, не отвечая ему, выхожу в коридор.

Оля сидит на банкетке у стены, сжавшись в комок. Увидев меня, вскакивает.

— Ну? Что он сказал? Ты… ты все ему рассказал? — голос срывается, в глазах паника.

Я смотрю на нее. На бледное, осунувшееся лицо, размазанную тушь, дрожащие губы. И не чувствую ничего. Ни жалости. Ни злорадства. Ни облегчения. Только опустошение. Будто из меня вынули что-то важное и оставили только пустую оболочку.

— Отец тебе все объяснит, — говорю я без каких-либо эмоций. — Прощай.

И ухожу к лифту.

Снег на улице все валит. Я сажусь в машину и завожу мотор. Сижу, сжимая руль, и смотрю, как хлопья тают на лобовом стекле, оставляя мокрые, прозрачные следы. Ладонь саднит. В салоне тихо, даже звук мотора еле слышно. Зато громко слышно мое дыхание и стук сердца.

Я сделал это. Все, что мог. Заплатил. Теперь остается только ждать. И надеяться, что однажды Марина посмотрит на меня иначе, чем сейчас.

Даже если она никогда не простит. Даже если нам не суждено быть вместе. Я просто буду рядом. Пока позволяют. Пока нужен.

Это все, что у меня осталось.

Рука сама тянется во внутренний карман пальто. Пальцы натыкаются на знакомый кожаный кошелек Марины.

Я достаю его, держу на ладони. Маленький, потертый по углам, с выдавленным цветком на уголке. Она купила его года три назад на каком-то маркете, помню, еще хвасталась, что он ручной работы, а значит сделан с душой.

Я так и не отдал его. Рванул в магазин, увидел эту картину и забыл про все на свете.

Пальцы сжимают кошелек. Кожа теплеет от моей ладони.

Достаю телефон и захожу в контакты. Ее имя все еще с сердечком. Я так и не удалил. Палец зависает над кнопкой вызова.

Что я скажу? “Привет, я тут кошелек твой нашел”? Сойдет за повод. Но на самом деле, мне просто нужно услышать ее голос. Убедиться, что с ней все в порядке. Что она не сидит сейчас в магазине и не трясется от пережитого ужаса.

Нажимаю вызов.

Гудки. Длинные, один за

Глава 43

Сергей— Да?

— Это я, — говорю и тут же чувствую себя идиотом. Конечно, она видит, кто звонит. — Марин, ты как?

Пауза. Длинная, тягучая. Я слышу, как она дышит. Слышу, как на фоне Света кому-то говорит: “Нет, мы закрыты, хоть ты тресни”. Жизнь продолжается, несмотря ни на что.

— Нормально, — отвечает она наконец.

— Я нашел твой кошелек. Ты его в машине, видимо, обронила. Хотел тебе отдать, но не успел.

— А, да, — в ее голосе проскальзывает что-то похожее на удивление. — Спасибо. Я уж думала, потеряла его.

— Я подъеду, — слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать. — Если ты не против, конечно. Отдам. И могу довезти до дома. Думаю, нам надо поговорить о том, что сегодня произошло. Мне есть что тебе сказать.

Тишина.

Я сжимаю трубку так, что динамик, кажется, вот-вот треснет.

Ну давай, скажи“нет”. Скажи“сама справлюсь, обсудим все позже. Скажи по телефону”.Это будет логично. Это то, что я могу ожидать от тебя.

— Ладно, — говорит она.

Я молчу. Думаю, что послышалось.

— Что?

— Ладно, — повторяет она. — Я тут еще немного посижу со Светой. Через час примерно соберусь.

Может, ей просто не хочется спорить.

— Мне удобно, — отвечаю быстро. Слишком быстро, боясь упустить возможность. — Я подъеду.

— Хорошо. Буду ждать

Она кладет трубку.

Я сижу и смотрю на погасший экран.

Убираю телефон и перевожу взгляд на кошелек. Беру его в руку, провожу пальцем по потертости на сгибе.

И почему я так боюсь ее потерять?

Ведь год назад она была моя, без сомнения. Наверное, стоит один раз потерять, чтобы осознать, ценность того, что ты имеешь.

Я кладу кошелек в бардачок и снова тянусь к телефону. Набираю Алексея. Он почти сразу же отвечает на звонок.

— Слушаю, Сергей Петрович, — голос у него как всегда собранный, бодрый.

— Встреча со Свиридовым состоялась, — говорю без предисловий. — Мы договорились, что он отправляет сегодня же дочь в Швейцарию, в клинику.

— Это хорошая новость, — осторожно отвечает Алексей. — Но, что он попросил взамен?

Я усмехаюсь.

— Он хочет десять процентов компании. Не в управление, а просто долю. Чтобы иметь доступ к определенной информации. Ему нужны просто светские контакты для расширения своего бизнеса.

На том конце провода секундная пауза.

— Это… серьезно, Сергей Петрович. Вы отдаете часть бизнеса.

— Я знаю, что отдаю часть бизнеса, — тяжело вздыхаю и тру переносицу, подтверждая его слова. — Но я хочу, чтобы моя семья могла спать спокойно. Чтобы эта психопатка больше никогда не подошла к моей жене и дочери. Чтобы у меня была гарантия, что она исчезнет. Вот такая цена, Алексей. И я ее плачу.

— Какие будут указания?

— Свяжись с юристами и подготовьте договор. В нем должны быть определенные пункты, без которых договор не будет действителен.

Слышу, как он открывает ноутбук, как щелкает клавиатура.

— Можете продолжать, Сергей Петрович, я записываю.

— Первое. Акции не передаются по наследству. Ни при каких обстоятельствах. Если со Свиридовым что-то случится, компания выплачивает наследникам рыночную стоимость доли, а сами акции остаются в компании. Я не хочу, чтобы хоть какие-то его родственники имели хоть малейшее отношение к тому, что я строил. Или, не дай бог, его дочь

— Понял.

— Второе. Запрет на получение скрытой информации. Он имеет право присутствовать на встречах, знакомиться с людьми, знать о том, когда и где будут проходить встречи, но никаких документов, никаких внутренних отчетов. Только то, что лежит на поверхности. Никаких выписок, копий, доступов к базам. Это должно быть прописано.

— Сделаем.

— Третье. — Я делаю паузу. — Подготовь досье. На него, на его бизнес, на все, что скрыто от глаз. Да, ты говорил, он чист, но найди все, что только можно найти, и обновляй эти данные раз в месяц. Если он попробует играть не по правилам, я должен быть готов ударить в ответ. Даже если это уничтожит мою репутацию. Даже если это уничтожит меня. Мне плевать.

Алексей молчит дольше обычного. Потом говорит тихо, но четко:

— Я понял. Досье будет готово в ближайшие дни. На данный момент есть пара моментов, которые можно использовать против Свиридова, но пока этого мало.

— Хорошо. И еще. — Смотрю на снег за окном. — Когда будете готовить договор, подумайте над формулировками. Сделайте так, чтобы у него не было возможности влезть в управление. Он хочет контакты, пусть получает контакты. Но рычагов влияния у него быть не должно.

— Это разумно, Сергей Петрович. Я подключу наших юристов как можно быстрее. И лично проконтролирую каждую строчку.

— Спасибо.

— Я позвоню, когда будет все готово.

Кладу трубку и откидываюсь на спинку сиденья. Через час я буду у магазина. Снег все валит. Город в белой пелене. Завожу мотор. Выезжаю с парковки.

Перед глазами дорога. В салоне тишина и только в голове крутится мысль, которая пульсирует где-то в подкорке: “Я все равно буду рядом. Что бы ни случилось.”.

Глава 44

МаринаСвета все еще ходит по магазину, как раненый зверь по клетке. Перебирает ленты на столе, поправляет горшки с цветами, хотя все уже давно на своих местах. Ее руки двигаются быстро, нервно, но я то знаю, что она просто пытается успокоиться.

— Ты это видела? — говорит она, резко оборачиваясь ко мне. В ее глазах все еще горит тот дикий огонь, который вспыхнул, когда Оля устроила эту заваруху. — Она же реально психопатка. Я не шучу. Такие в сериалах обычно бывают. С ножницами на людей бросаются… Это ж надо было додуматься. И ведь пришла не просто так, а с “подарочком”. Она что, следила за тобой?

— Не знаю, — тру виски. Голова гудит, мысли путаются. — Может, увидела, как он меня подвозил. Может, специально приехала. Какая теперь разница?

— Действительно, сейчас уже нет разницы. Может вообще жучок на тебя поставила. И куда этот твой... — она запинается, подбирая слово, — бывший муж ее повез? Домой? Скажет пару ласковых и отпустит? И она завтра снова придет? С большими ножницами?

— Свет, прекрати, — я устало тру переносицу. — Он сказал, что разберется, значит, разберется.

— И как он это сделает? Пойдет к ее отцу? — она жестикулирует и задевает связку лент на столе, те падают на пол и разлетаются в сторону. — Вот… работу еще себе делаю лишнюю!

Света нервно наклоняется и быстро собирает ленты с пола.

— Да ее отец, говорят, тот еще тип, — продолжает она. — Ты думаешь, ему

— Может быть, — я беру со стола кружку уже остывшего чая и делаю глоток. Он горький, совсем невкусный. — Но Сергей... он никогда не бросал слов на ветер. Раньше точно.

Света останавливается. Смотрит на меня долго.

— Раньше, говоришь, — тихо повторяет она. — А теперь? Будет ли он сейчас разбираться? После всего, что он натворил, ты ему еще веришь?

Я молчу. Потому что и сама не знаю, кому верить. Но сейчас, в эту минуту, я хочу верить, что Сергей избавит нас от неё. Раз и навсегда.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Часть меня хочет верить. Часть боится. А другая часть просто устала и хочет, чтобы все это быстрее уже закончилось. Чтобы она исчезла навсегда и больше никогда не появлялась.

— Надеюсь, исчезнет, — Света подходит, садится напротив, берет мои руки в свои. — Исчезнет куда подальше. Может, в психушку отправят. Или за границу. Там клиники есть закрытые. Пусть лечится, пока не вылечится. Если такое вообще поддается лечению, — она фыркает и берет свой остывший чай. Делает глоток. — Какая гадость. Не пей, сейчас другой сделаю.

Она берет наши кружки и уходит ставить чайник.

— Но на самом деле, — Света говорит громче, так, чтобы я слышала. — Такие, как она, просто так не исчезают. У неё, вон, папаша бизнесмен, связи, деньги. Он её отмажет от любого скандала. Даже если она кому-нибудь глаз все же выколет.

— Ты думаешь?

— Я знаю, — жестко говорит она, наливая воду в стаканы. — Такие семейки всегда друг друга прикрывают. Но, — она делает паузу, и её лицо смягчается, — если кто и может с ними договориться, то только Сергей. У него тоже вес в этом городе есть. И мозги, слава богу, ещё не окончательно атрофировались.

Я усмехаюсь. Горько. Не факт, что у него осталось хоть немного разума, после всего, что он натворил с нами.

— Ты сейчас его защищаешь?

— Не защищаю, — она качает головой и несет ко мне кружку. — Констатирую факт. Он козел, который тебя предал. Но он никогда не был дураком. И раньше, до всей этой истории… он ведь всегда решал проблемы.

Помню. Все помню. Того Сергея, который был скалой. Который решал любые вопросы, не перекладывая на меня. Который вставал горой за нашу семью и наше дело.

— Помню, — шепчу я.

— Вот, — Света вздыхает. — Поэтому, может, и справится. Не знаю. Но я бы на твоем месте пока не расслаблялась.

Она замолкает, потом резко меняет тему, будто физически не может долго говорить о нем хорошо.

— Ладно, давай забудем. Кстати, как там твой развод? Документы все подала? Или тянете?

— Подала все, конечно, — отвечаю устало. — Адвокат говорит, что процесс займёт время. Минимум пару месяцев, если без споров. Пока суд пройдет, очень много суеты.

— А он? — Света смотрит на меня в упор. — Не мешает? Подписал все?

— Да, — говорю я и делаю глоток чая. — Он не спорит. Не препятствует. Подписал все документы, не задавая лишних вопросов. Дочь остается со мной, алименты по договоренности. Квартира нам с Полей. С этим никаких проблем, что аж страшно.

— Странно, — задумчиво говорит Света. — Я думала, он будет цепляться.

— За что? — горько усмехаюсь я. — За иллюзию, в которой он задыхался? Он сам все разрушил. Ему теперь не за что цепляться.

— А за тебя? — тихо спрашивает она. — Или за Полю?

Я молчу. Смотрю в окно. На улице темнеет, но фонари еще не зажглись.

— Поля останется со мной в любом случае, — говорю я наконец. — Но я не буду препятствовать их встречам. Она любит его. И он... он хороший отец. Как бы больно мне ни было, я не имею права лишать ее отца.

— А если он передумает? Если начнет умолять тебя остаться с ним?

— Не начнет, — качаю головой. — Он знает, что лучше меня сейчас не трогать. Но мы все равно останемся родителями. Даже после развода, это навсегда.

Она молчит, крутит в руках кружку. Потом вдруг спрашивает:

— А если бы он попросил шанс, ты бы дала?

Я замираю. Вопрос бьет прямо в цель, и я не знаю, что ответить. Потому что внутри все кипит. Злость, обида, боль. Они никуда не делись. Они просто спрятались за пеленой усталости и тревоги.

— Не знаю, — честно говорю я. — Слишком мало времени прошло, Свет. Слишком много всего случилось. Ты сама больше всех орала, что надо это заканчивать. В любом случае я не могу сейчас думать об этом. Да и не хочу. Поживем, увидим. Да и, может, он сам уже передумал.

— Понятно, — она кивает не настаивая. — Значит, пока нет.

— Пока нет, — подтверждаю я.

Света смотрит на часы, потом на окно. Вдруг ее лицо меняется. Брови поднимаются, губы складываются в усмешку.

— Ну, — тянет она, — твой “недо бывший” уже приехал. Раньше на тридцать минут, между прочим.

Я поворачиваю голову. Сквозь широкую витрину вижу Сергея. Он стоит у своей машины, прислонившись к капоту, и смотрит прямо на магазин. Пальто распахнуто, руки в карманах.

— Что-то он рано приехал, — говорю я глупо.

— Ну и хорошо, вам явно есть о чем поговорить, — Света берет кружки в руки. — Иди уже. Потом расскажешь мне все.

Я встаю, поправляю свитер, провожу рукой по растрепанным волосам, пытаясь их пригладить.

— Хорошо. Спасибо, Свет, — говорю тихо.

— Иди уже, — она машет рукой. — Вам точно есть о чем поговорить. А я здесь приберусь.

Я натягиваю пальто, застегиваю пуговицы. Выхожу на улицу. Холодный воздух бьет в лицо. Сергей видит меня и выпрямляется. Отходит от машины, делает шаг навстречу, но останавливается.

Я иду к нему. Снег хрустит под ногами, в ушах стучит сердце. Он смотрит на меня прямо в глаза, не отводя взгляда. В его серых глазах виднеется только какая-то глубокая, выматывающая усталость.

— Привет, — говорит он хрипло.

— Привет, — отвечаю я.

Он не говорит ничего больше. Просто открывает передо мной дверь машины. Я сажусь на пассажирское сиденье, и он закрывает дверь. Обходит машину, садится за руль. Молчит. Заводит мотор.

— Кошелек, — напоминаю я, чтобы нарушить эту тягучую тишину.

Он достает его из бардачка, протягивает мне. Я беру, и наши пальцы соприкасаются. Я в панике резко отдергиваю руку.

— Спасибо, — говорю я, пряча кошелек в сумку.

— Не за что, — он смотрит на дорогу, но машина пока не трогается. — Марин, — произносит от и тут же замолкает на секунду, — Нам надо поговорить.

— Знаю, — выдыхаю я, откидываясь на спинку сиденья.

Он включает поворотник и плавно выезжает с парковки.

Город медленно плывет за окном, укутанный в

Глава 45

МаринаДворники методично смахивают мелкий снег с лобового стекла. В салоне тепло, но меня продолжает трясти, то ли от недавнего шока, то ли от напряжения, которое не отпускает.

Сергей молчит несколько минут, сосредоточенно глядя на дорогу.

— Сегодня Оля уедет, — наконец говорит он. — Вечерним рейсом ее отправят за границу, в закрытую клинику. Я договорился с ее отцом.

Я поворачиваю голову и смотрю на Сергея. Он не отводит взгляда от дороги, но я вижу, что он весь напряжен.

— Уедет? — переспрашиваю я, переваривая услышанное. — Добровольно?

— Не совсем, — он усмехается, но в этой усмешке нет веселья. — Добровольно бы она точно не уехала. Но это не важно. Важно, что в ближайшее время она больше не появится. Не будет преследовать тебя и Полю.

Внутри тугой узел, который скручивал желудок с того самого момента, как Оля переступила порог моего магазина, начинает понемногу ослабевать.

— Ты уверен? — спрашиваю я тихо. — На сто процентов?

Он молчит секунду, потом качает головой.

— Не могу быть уверен на все сто. Такие, как она, непредсказуемы. Но я сделал все, что мог, чтобы минимизировать риски. Остальное не в моей власти.

— И какой же ценой? — вырывается у меня.

— Что?

Он бросает на меня быстрый взгляд и снова возвращается к дороге.

— Какой ценой ты это сделал? — повторяю я. — Ты говоришь, что встречался с ее отцом. Такие люди просто так ничего не отдают. Ты же понимаешь, что если мы пойдем в полицию и напишем заявление, то будет катастрофа? Что СМИ… — я делаю паузу, сглатывая ком в горле. — Это уничтожит тебя. Репутацию, бизнес, все. Если ты не угрожал ему, то что? Чем ты заплатил?

Сергей пристально смотрит на дорогу, на машины, которые медленно ползут по заснеженным улицам, и молчит.

— Неважно. Это не твоя забота, — говорит он глухо. — Не переживай. Если возникнут новые проблемы, я решу и их. Тем путем, который будет самым безболезненным для моей семьи.

Я молчу. Потому что не знаю, что ответить. Потому что внутри все еще клокочет злость на него, на всю эту ситуацию.

Машина останавливается на красный свет. Сергей поворачивается ко мне. В полумраке салона его лицо выглядит еще более уставшим.

— Марин, — тихо говорит он. — Я хочу спросить. Ты… не передумала? Насчет развода?

Я замираю. Внутри все обрывается. Я сжимаю пальцами край сиденья

— Не переводи тему, — злюсь я. Выдыхаю устало и отворачиваюсь.

— Я серьезно.

— Что ты имеешь в виду? — перевожу на него свой взгляд.

— То и имею, — он проводит рукой по лицу, будто стирая усталость. — Ты точно не хочешь дать мне второй шанс?

Вопрос повисает в воздухе. Я молчу. Долго. Пальцы сильнее сжимают сиденье.

— Я не знаю, Сереж, — наконец выдыхаю я. — Честно, не знаю. Я устала. Я так устала. Я не могу сейчас простить тебя. Не могу просто взять и забыть о том, как ты поступил. Как ты холодно себя вел со мной и как в итоге ушёл.

Голос срывается, но я заставляю себя продолжать.

— Ты был моим мужем пятнадцать лет. Пятнадцать! Я верила тебе безоговорочно. А ты взял и разбил эту веру в один вечер. И теперь… теперь ты приходишь и просишь вернуться? Я уже не понимаю, где правда, а где очередная твоя игра.

Он снова молчит.

— Это не игра, — наконец говорит он. — Никогда не было игрой.

— А что было? — я смотрю на него в упор. — Кризис среднего возраста? Я не знаю, как тебе снова верить, — продолжаю я. — Даже если это был один раз. Всего одна ошибка. Но где гарантия, что это не повторится? Что через год, а может через два ты снова не заскучаешь, не почувствуешь себя “задыхающимся”? Что не появится какая-нибудь новая Оля, которая подарит тебе “глоток чертового воздуха”?!

— Я был дураком, — он не отводит взгляда. — Слепым, эгоистичным дураком. И я буду всю жизнь расплачиваться за это. Я просто хочу знать… есть ли хоть какой-то шанс? Может, через год, два. Может, через десять. Ты сможешь когда-нибудь поверить мне снова?

Я закрываю глаза. В голове пульсирует: “Где гарантия? Где гарантия, что ты не устанешь снова, не заскучаешь, не найдёшь очередную новую девушку?”

— Я не знаю, как тебе верить, — шепчу я. — Это был один раз. Но где гарантия, что не будет второго? Ты сам говорил, что измена, это слабость для трусов. А потом стал трусом. Что изменилось?

Он долго молчит. Смотрит на лобовое стекло, на светофор, который давно переключился на зеленый, но мы не едем. Сзади сигналят, объезжают. Он не реагирует.

— Я не могу дать тебе гарантию, — наконец говорит он тихо. — Я могу только обещать, что буду делать все, чтобы ты не пожалела, если дашь мне шанс. Но это просто слова. А слова, ничего не значат.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах такая боль, что у меня перехватывает дыхание.

— Я не буду мешать тебе, Марин. Не буду ставить палки в колеса и давить на тебя или на Полю. Я сделаю все так, как ты скажешь. Если захочешь, чтобы я ушел из вашей жизни совсем, я уйду. Но если ты позволишь мне просто быть рядом… просто быть рядом с тобой, помогать, поддерживать, видеть дочь… мне этого будет достаточно.

Он замолкает. Сглатывает. Я вижу, как двигается его кадык.

— Просто надеюсь, — добавляет он, и голос его срывается, — что однажды ты сможешь снова полюбить меня. Если нет… я приму и это.

Тишина. Гулкая, тягучая заполняет салон. Я смотрю на него и внутри меня что-то теплится. Какая-то… усталая, горькая надежда.

— Отвези меня домой, — тихо говорю. — Я устала.

Он кивает, наконец-то включает передачу и машина трогается с места.

А я смотрю в окно и думаю: ”Однажды. Может быть, однажды”.

Наше неудобное молчание прерывает звонок мобильного телефона Сергея. Он нажимает на панели в авто громкую связь. Встревоженный голос Алексея я узнаю сразу.

— Вы уже видели новости? — впопыхах произносит он и замолкает.

Глава 46

Марина

Голос Алексея в динамике автомобиля звучит непривычно сбивчиво. Обычно он всегда собран, но сейчас в его интонациях сквозит что-то похожее на панику.

— Никто вам ничего не присылал? — спрашивает он, и в трубке повисает короткая, напряженная пауза.

Сергей хмурится, бросает быстрый взгляд на меня, потом снова на дорогу.

— Нет. Что случилось?

— Ольга Свиридова. Она вышла в прямой эфир и устроила шоу, со словами, что отец хочет запереть ее в

Сергей медленно выдыхает, и я вижу, как его пальцы сильнее сжимают руль. Он паркуется на первое попавшееся место.

— Что именно она сказала? — его голос звучит ровно, но я чувствую, как внутри него растет комок нервов, который вот-вот взорвется.

— Сейчас я скину вам видео, посмотрите.

Сергей достает телефон и открывает видео. Я наклоняюсь ближе, пытаясь разглядеть, что там происходит. На нем Ольга. Она сидит на кровати, растрёпанная, с размазанной тушью, говорит в камеру сбивчиво, с истеричными нотками в голосе. Губы дрожат, глаза бегают.

“…он хочет запереть меня! Мой собственный отец! Вы слышите? Я не сумасшедшая! Я просто люблю его! Он промыл отцу мозги, этот…”

В дверь резко стучат, и она замолкает на полуслове. Слышны звуки с внешней стороны двери, и тихий стук в начале, потом этот звук переходит в громкие удары. Возникает ощущение, что дверь вот-вот вышибут. Она нервно вздыхает.

“...они пришли! Слышите? Они хотят отправить меня в психушку, чтобы я не мешала! Помогите мне! Кто-нибудь, помогите!.."

Видео обрывается. Я смотрю на количество просмотров. Уже несколько тысяч. Внизу комментарии: кто-то сочувствует, кто-то смеётся, кто-то пишет “психичка”.

Алексей на связи все еще молчит. Сергей устало трет переносицу.

— Она не успела назвать имен, — с облегчением вздыхает Сергей. — Что делают наши люди? — спрашивает он наконец.

— Следят за развитием ситуации. Свиридов уже в курсе, его пресс-служба молчит, но я слышал, он в ярости. Вызвал своих юристов, отключил телефоны. Скорее всего, сейчас пытается все замять.

— Так, просто не замнет, — Сергей усмехается, коротко и жестко. — Слишком громко его дочурка психанула. После такого его репутации жирный минус. И он это понимает.

— Что будем делать? — Алексей ждет указаний.

— Пока наших имен нет, мы следуем плану. Свиридов теперь точно не пойдет на попятную и не оставит все как есть. Ему самому нужно, чтобы она исчезла как можно быстрее. Чем дольше она на виду, тем больше ущерба. Поэтому он увезет ее подальше. Возможно, он реально сообщить прессе, что его дочка больна. И следы сотрет. Любой ценой. Главное не позволяйте ему называть наши имена, — Сергей делает паузу, и его голос становится жестче, — и продолжайте собирать всю информацию о нем и о ней тоже. И следите за этой ситуацией. Я должен знать, чем все это закончится.

— Понял. Работаем.

— Держи меня в курсе.

Сергей отключает звонок. Тишина наполняет салон. Я смотрю на него. На его профиль, напряженный и сосредоточенный. На то, как пальцы сжимают телефон.

— Вот так, — говорю я тихо, и в моем голосе звучит не злость, а какая-то выматывающая, бездонная усталость. — Мог бы найти кого-то поадекватнее. Как тебя вообще угораздило выбрать это?

Он не смотрит на меня. Смотрит прямо перед собой, на снег, который засыпает капот, на дворники, которые ритмично шаркают по стеклу.

— Сам себя спрашиваю каждый день, — наконец отвечает он тихо. — Идиотский выбор. Мне нет оправдания.

— Это точно, — выдыхаю я и откидываюсь на спинку сиденья. Закрываю глаза.

Голова гудит. Мысли путаются, но одна из них выплывает на поверхность, тяжелая и горькая: “Как же ты мог? Как можно было променять свою семью на это?”

— Я лоханулся, Марин, — наконец выдыхает он. — По-крупному. И это будет мне уроком на всю оставшуюся жизнь. Поверь, я усвоил его.

Я ничего не отвечаю. Потому что не знаю, что сказать. Внутри все еще болит, но эта боль уже не такая острая, как раньше. Она стала тупой, ноющей, привычной. Как старая травма, которая напоминает о себе, когда меняется погода.

— Ладно. Поехали, — говорю я тихо.

Он кивает, включает передачу, и машина трогается с места.

Я смотрю на дорогу и думаю: ”Хватит ли у меня сил когда-нибудь простить его? И захочет ли он ждать так долго?”.

Ответа нет. И, наверное, не будет еще очень долго.

Глава 47

Марина

Прошло три года. Как они пролетели, не знаю. Иногда кажется, что прошла вечность, иногда, что та предновогодняя история была вчера. Поля вытянулась, похудела, из маленькой снежинки превратилась в шуструю третьеклассницу с косичками и вечным вопросом “почему?”. Она сидит на заднем сиденье, уткнувшись в планшет, но я знаю, что она краем глаза следит за дорогой и за нами.

За окном машины проплывают сосны, укутанные снегом. Мы едем в загородный дом, который Сергей купил два года назад. Сначала я была против. Слишком дорого, слишком далеко, слишком… похоже на попытку купить мое расположение. Но Поля влюбилась в этот дом с большой верандой и в огромную елку во дворе. А потом и я сдалась.

— Мам, а у Кати в классе появился мальчик, который за ней бегает на переменах, — вдруг заявляет Поля, не отрываясь от экрана.

— И что же Катя? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней.

— Катя говорит, что он противный. Но я видела, как она ему улыбнулась, — Поля поднимает на меня хитрые серые глаза. — Думаю, она просто притворяется.

Сергей усмехается за рулем. Конечно, не за его же дочерью бегает какой-то мальчик, поэтому так расслаблен.

— А ты бы на ее месте притворялась?

— Я бы сказала прямо, — Поля пожимает плечами. — Чего зря время терять? Если нравится, скажи, если не нравится… тоже скажи.

Я переглядываюсь с Сергеем.

— Разумно, — кивает он. — Прямота, хорошее качество.

— Это мама меня научила, — Поля снова утыкается в планшет, но я вижу, как она довольно улыбается.

Машина сворачивает на знакомую проселочную дорогу. Дом уже виден: темные бревна, большие окна. Я люблю это место.

Сергей паркуется у ворот, глушит двигатель. Мы выходим. Снег хрустит под ногами, морозный воздух обжигает щеки. Поля, не дожидаясь нас, бежит к крыльцу, раскидывая снег носками сапог.

— Осторожнее, не упади! — кричу я ей вслед.

— Не упаду! — доносится в ответ.

Сергей открывает багажник. Я беру одну сумку, он две оставшиеся и пакет с продуктами. Идем к дому. На крыльце он останавливается, ставит сумки на пол, чтобы достать ключи. Поля уже на веранде вытаптывает "следы от трактора" на ровном слое нетронутого снега.

Сергей поднимается и открывает дверь. Заносит сумки в дом. Поля протискивается между мной и дверью, опережая меня, и быстро скидывает ботинки. Убегает в свою комнату, размахивая своим рюкзачком. Я закрываю дверь и разуваюсь. Сергей помогает мне снять пальто.

— Я пока продукты разберу, — говорит он, кивая на сумки.

— Хорошо.

Я беру домашние вещи и поднимаюсь на второй этаж, все

Спускаюсь через десять минут. Сергей уже стоит у окна в гостиной, прижав телефон к уху. Его спина напряжена, плечи чуть сведены. Поля возится со своими вещами в углу, не обращая на него внимания.

Я замираю на лестнице.

— Алексей, привет, — говорит он, отходя к окну. — Слушаю.

Спускаюсь ниже, пытаясь подслушать их разговор. Голос Сергея такой напряженный, что заставляет меня насторожиться.

— Что значит “хочет больше”? — он говорит тихо, но я слышу каждое слово. — Мы же все оформили. Десять процентов, доступ к информации… Ему этого мало?

Повисает пауза. Алексей что-то говорит, и Сергей тяжело вздыхает.

— Так и думал. Рано или поздно это должно было случиться. Свиридов всегда хотел больше, чем получал. И теперь угрожает?

Еще одна пауза. Сергей сжимает телефон и делает глубокий вдох.

— Не будет больше держать дочь подальше? — переспрашивает он, и в голосе появляется ледяная усмешка. — Думает, это меня как-то напугает?

Я замираю, как только слышу об Ольге. Она все еще в больнице? Или уже вернулась? Сергей ничего не говорил мне о ней последние годы.

— Он хочет конфиденциальные документы, — продолжает Сергей. — Доступ к закрытым отчетам, к клиентской базе, к… Ясно. Значит, ничего не поделаешь.

Он замолкает. Смотрит в окно на заснеженный лес. Потом говорит ровно, без тени сомнения:

— Устрани его.

У меня внутри все обрывается.

— Передай все, что мы собрали за три года, во все инстанции. В прокуратуру, в налоговую, в Следственный комитет. И в прессу тоже, чтобы у Свиридова не осталось ни единого шанса. Ни власти, ни денег, ни связей.

Я стою не дыша.

— Да, я знаю, что за три года власть сделала с ним грязные вещи, — продолжает Сергей. — Все эти подпольные схемы, махинации. Черного накопилось достаточно. Никто с такими уликами за него не заступится. Никто не сможет его прикрыть. Это конец, Алексей. Полный и бесповоротный.

Он слушает ответ, потом кивает.

— Действуй. Без промедления. Если Свиридов почует, что мы готовим удар, он ударит первым. А я не позволю ему снова приблизиться к моей семье.

Он кладет трубку. Поворачивается. И только тогда замечает, что я все слышала.

— Марин… — он делает шаг ко мне.

— Что это было? — мой голос дрожит, хотя я пытаюсь держать себя в руках.

— Свиридов перешел черту. Угрожает своей дочерью. Как нелепо это звучит.

— А ты? — я замолкаю переваривая. — Ты не боишься, если он ударит в ответ? По твоему бизнесу, по тебе…?

Сергей смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом устало усмехается.

— У меня все чисто, Марин. Я не идиот, я готовился к этому три года. Каждый шаг проверял, каждую сделку. У меня нет черного прошлого, нет подпольных схем. Есть только один грех, и то не перед законом.

Он делает паузу.

— И я переписал практически все активы на тебя. Если что-то случится со мной, почти все достанется тебе и Поле. Бизнес, недвижимость, счета. Все, что я заработал за эти годы.

Я смотрю на него, не веря своим ушам.

— Ты… что? Когда? Почему я ничего не знала?

— А ты бы согласилась взять? — говорит он спокойно. — Но теперь, видимо, придется. Я сделал лишь одну ошибку в жизни, Марина. И если это будет моя расплата, что ж, значит, так тому и быть.

Он подходит ближе и берет меня за руку своей теплой ладонью.

— Но я не позволю ему снова разрушить то, что мы строим. Даже если для этого придется пожертвовать всем. Поняла?

Я молчу. В горле ком. В голове калейдоскоп мыслей. Переписать все активы на меня. Все, что он нажил. На случай если… если его не станет?

— Ты идиот, — шепчу я.

Я смотрю на него. На его серые глаза, на морщинки, на эту его спокойную, пугающую уверенность. И понимаю, что внутри меня что-то меняется. Окончательно. Бесповоротно.

— Знаю, — он улыбается. — Надеюсь, ты от меня никуда не денешься.

Я не выдерживаю и обнимаю его сама впервые за три года. Прижимаюсь к его груди, слушаю, как бьется сердце.

— Мам! Папа! А чай пить будем? — раздается голос Поли из гостиной.

Мы отстраняемся словно школьники, которых поймали родители.

— Идем, — говорю я, неловко поправляя свои волосы. — Пойдем пить чай.

Сергей не отвечает. Только смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Что? — спрашиваю тихо.

— Ничего, — он качает головой, но уголки его губ поднимаются в улыбке. — Просто… ты давно меня не обнимала. Я соскучился.

Я не знаю, что ответить. Потому что он прав. Три года я держала дистанцию. Три года училась доверять заново. И только сейчас, в этом доме, под треск поленьев в камине, я чувствую, как последняя стена внутри меня дает трещину.

— Пойдем, — повторяю я и тяну его за руку.

На кухне Поля уже достает чашки. Расставила их на столе. Печенье выложила на тарелку. Взрослая совсем.

— Я чай заварила! — объявляет она гордо. — Правда, не знаю, сколько ложек надо класть, поэтому насыпала… много.

Сергей заглядывает в заварочный чайник и усмехается.

— На всю роту, Поля. Но мы справимся.

Она довольно улыбается, садится на свое место и болтает ногами под столом. Я сажусь напротив. Сергей рядом со мной. Так близко, что я чувствую тепло его плеча.

— Пап, а ты чего так много улыбаешься? — вдруг спрашивает Поля, хитро щурясь.

Я смотрю на Сергея. Он смотрит на меня.

— Наверное, потому, что твоя мама меня сегодня обняла, — отвечает он серьезно.

— Ой, пап, ты как маленький! — она закатывает глаза, отпивает чай и жмурится.

Чай горячий, чуть горьковатый. Поля и правда переборщила с заваркой. Но мне нравится. Главное, что мы здесь и мы вместе.

За окном темнеет. Снег падает большими хлопьями, укутывая сосны, дорогу, старые следы на крыльце. Где-то вдалеке лает собака. И от этого так спокойно на душе.Может быть, завтра я проснусь утром и впервые за долгое время не почувствую этой привычной тяжести в груди.

Эпилог

МаринаПолтора года спустя. Конец лета.

Мы сидим на веранде загородного дома. Сейчас здесь тихо, солнечно и пахнет яблоками. Поля с соседским мальчишкой возится в саду, пытаясь построить шалаш из старых веток. Ей уже десять, и она стала такой самостоятельной, что иногда мне становится грустно.

— Мам, а можно, мы костер разведем вечером? — кричит она издалека. — Ну пожалуйста!

— Если папа не против, — отвечаю я, хотя знаю, что Сергей всегда “не против”.

Он

— Не против, — подтверждает он, повышая голос, чтобы Поля услышала. — Но, только вместе с нами.

— Ура! — доносится ее радостный крик, и они с мальчишкой скрываются за кустами.

Я откидываюсь в плетеном кресле, закрываю глаза. Солнце греет лицо, ветер доносит запах скошенной травы. Хорошо. Спокойно.

— Ты видела новости? — негромко спрашивает Сергей.

— Какие?

— Свиридова этапировали в колонию строгого режима. Сегодня утром. Все апелляции отклонены, приговор вступил в силу.

Я открываю глаза. Смотрю на него. В его лице нет торжества, только усталое удовлетворение человека, который завершил тяжелую работу.

— Надолго? — спрашиваю.

— Пятнадцать лет и конфискация имущества. Суд учел все эпизоды: и уход от налогов, и подпольные схемы с госзаказами, и давление на свидетелей. Адвокаты обещали бороться, но улики были неопровержимы. Спасибо Алексею, он собрал материал, как ювелир.

Я киваю. Мне не жалко Свиридова. Он получил то, что заслужил. Дело Свиридова гремело почти год. Те самые документы, которые Сергей собирал три года, легли на стол следователям. И там оказалось столько черного, что даже опытные оперативники, говорят, качали головами. Нелегальные сделки, подставные фирмы, откаты при госзакупках, махинации с землей. Свиридов-старший пошел под суд.

— А Оля? — спрашиваю осторожно.

Она для меня до сих пор больная тема. Та, от кого исходила реальная угроза.

— Она находится в другом городе с подпиской о невыезде, — отвечает Сергей. — Ей запрещено приближаться к нам. Судебный запрет действует до особого распоряжения. Насколько мне известно, она и там до сих пор лечится.

— Лечится все это время? — спрашиваю тихо.

— Да. Все то время, пока ее отец вел переговоры и торговался, она находилась в клинике, а сейчас дома. — он вздыхает. — Ей нужны годы терапии. Может, десятилетия. Но это уже не наша забота. Главное, что она не может нам навредить.

Я молчу. Внутри странное облегчение. Без радости, без злорадства. Просто… наконец-то можно выдохнуть.

Сергей отставляет кружку и берет меня за руку. Его пальцы переплетаются с моими, и это уже не вызывает ни дрожи, ни внутреннего сопротивления. Только тепло.

— Марин, — тихо говорит он.

— А? — я смотрю на него.

— Прости меня за то, что втянул вас во все это.

Я молчу секунду. Вспоминаю ту ужасную ночь. Месяцы боли, слез, недоверия. Как я училась дышать заново.

— Я простила тебя, — говорю тихо. — Теперь, да.

Он выдыхает.

— Знаешь, — он сжимает мою ладонь крепче, — я боялся, что никогда этого не услышу.

— Я тоже боялась, что не смогу этого сказать, — признаюсь я. — Долго не могла. Думала, если прощу значит, предам себя.

— А теперь?

— А теперь поняла, что прощение, это не слабость, — я смотрю ему в глаза. — Это выбор. Я просто снова выбираю тебя. Таким, какой ты стал сейчас. Каким остаешься каждый день.

Он наклоняется и целует меня. Легко, почти невесомо.

— Я больше никогда тебя не подведу, — шепчет он отстраняясь. — Клянусь.

— Не клянись, — качаю головой. — Просто будь рядом и только попробуй еще раз предать нас!

— Мам! Пап! — Поля выбегает из-за кустов, вся в листьях. — Идите смотреть! У нас уже почти готово! Осталось только крышу положить!

Мы встаем. Сергей берет меня за руку, и мы идем через сад, туда, где наша дочь строит свой “новый” дом из веток и старых досок.

— Пап, а ты поможешь с крышей? — она смотрит на него снизу вверх.

— Конечно, — он отпускает мою руку и идет в сторону шалаша.

Солнце садится за верхушки сосен, и небо становится розовым. Где-то вдалеке лает собака, и пахнет дымом.

Несколько лет назад я думала, что моя жизнь кончена. Что любовь умерла. Что я никогда не смогу доверять.

Я ошибалась.

Любовь не умирает. Она просто ждет. Ждет, когда ты будешь готова. И, возможно, когда тот, кто тебя предал, докажет, что достоин второго шанса. Когда время залечит раны. Когда ты сама себе разрешишь быть счастливой.

Все будет хорошо.

Все наконец-то хорошо.