Развод. 10 лет за измену

Глава 1

Ольга Гольдфайн

Развод. 10 лет за измену

Данная книга предназначена для читателей старше 16 лет.

Книга не имеет намерений оскорбить или задеть чьи-либо чувства, взгляды или убеждения.

Все события, места, персонажи и диалоги являются вымышленными.

Любые совпадения с реальными людьми или ситуациями случайны.

* * *

Иногда дверь, за которой скрывается истина, лучше не открывать.

Потому что вместе с правдой в твою жизнь может шагнуть тьма.

Лена

«Я схожу с ума».

Эта мысль пульсирует в висках каждый раз, когда я смотрю на мужа.

Запах чужих духов… Я ведь не придумываю его. Он реальный.

Сладкий, приторный, с тяжелыми нотками мускуса. Он въедается в воротники рубашек Руслана, оседает на обивке пассажирского сиденья нашей машины, незримым облаком висит в прихожей, когда муж возвращается домой.

— Наташ, как думаешь — я нормальная? У него кто-то есть, или мне мерещится? — пытаю подругу.

Мне страшно. Мне так страшно, что мои подозрения окажутся правдой…

Ведь тогда я уже не смогу ЭТО развидеть. Придется вылезти из «домика», в котором сижу, и решительно действовать: уйти или подать на развод.

Уйти мне некуда: мы продали квартиру, которая досталась мне от мамы, и купили после свадьбы двушку. Руслан немного добавил денег, но при разводе придётся делить жилье пополам.

А ещё я боюсь, что Руслан заберет у меня Аленку, нашу четырехлетнюю дочь. И эта тревога просто сжирает изнутри…

— Лен, ты — самый адекватный человек, кого я знаю. И ты просто себя накручиваешь, — уверенно заявляет Наташа, откусывая песочное печенье. — Мужики — существа примитивные. Если б твой Рус гулял, давно бы прокололся по-крупному.

Мы сидим в тесном кабинете бухгалтерии университета. За окном плавится от июльской жары асфальт родного Череповца, натужно гудит старенький кондиционер, но меня знобит.

— Он и прокалывается, Наташ! — обхватываю чашку остывшего чая обеими руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь. — Позавчера пришел со свежими царапинами на спине. Говорит: на спарринге по рукопашному зацепили. А вчера его телефон весь вечер лежал экраном вниз. На беззвучном! И когда кто-то позвонил, он схватил трубку, выскочил на балкон и плотно закрыл дверь. Я спросила, кто это, а он так посмотрел…

Сглатываю горький ком и опускаю глаза, на которые наворачиваются слезы.

— Как посмотрел? — хмурится подруга.

— Как на умалишенную. Сказал, что охранник звонил, сказал, что заболел, просил сделать замену в графике. И добавил: «Лена, лечи нервы, запишись к психиатру, твоя паранойя уже достала. Шизофрения по наследству передается. Главное — начать вовремя лечить».

Я не могу рассказать Наташке самое стыдное. Не могу признаться, что в постели Руслан тоже стал другим.

Появились какое-то недовольство, раздражение, новые, незнакомые мне привычки, позы. Словно он отрабатывает на мне то, чему научился в чужой кровати.

Мой сильный, мощный Руслан, за которым я всегда была как за каменной стеной, на глазах превращается в чужака.

— Я больше так не могу, — шепчу, чувствуя, как слезы обжигают глаза. — Он делает из меня сумасшедшую. Я чувствую, я знаю, что у него есть другая, но не могу ничего доказать. И в себе сомневаться начинаю. А вдруг я, и правда, как мама, теряю разум?..

Наташа откладывает печенье, смахивает крошки со стола и подается ко мне: — Слушай. Раз так… Есть одна женщина. Ирина. В пригороде живет.

— Психолог? — не понимаю я.

— Ясновидящая, — Наташа многозначительно приподнимает брови. — На картах смотрит так, что волосы дыбом. Моей сестре двоюродной любовницу мужа описала вплоть до родинки! Хочешь, съездим?

Слово «ясновидящая» больно режет по ушам.

— Наташ, я же в церковь хожу… Какая гадалка? Это грех.

— Грех — это когда муж из жены дуру делает! — отрезает подруга. — Я поеду с тобой. В эту субботу. Узнаешь правду — и спать начнешь спокойно. Поймешь, что ты нормальная, а твой Русик — козел.

И я соглашаюсь.

Отчаяние оказывается сильнее веры…

В субботу мы приезжаем на автобусе в пригородный поселок. Находим дом — старый деревянный двухэтажный барак.

День по-настоящему летний, душный. В палисадниках буйным цветом полыхают цветы, гудят шмели. Но когда мы подходим к нужным окнам на первом этаже, я невольно замираю.

Прямо под окном квартиры гадалки земля абсолютно голая, будто выжженная кислотой или пожаром. Ни единой травинки, ни одного сорняка — только потрескавшаяся серая корка грязи, жутко контрастирующая с соседними пышными клумбами.

Внутри меня что-то обрывается.

Животный, первобытный страх холодными пальцами проходится по позвоночнику.

— Наташ… может, не пойдем? — пячусь, крепче прижимая к себе сумочку. — Как-то мне не по себе от всего этого. Я ведь верующая, а тут вдруг к гадалке поперлась. Не по той дорожке пошла…

Наташа тяжело вздыхает.

— Лен, смотри сама. Не хочешь правду узнать и прекратить мучиться — давай развернемся и поедем домой. А я бы на твоем месте уже точку поставила. Узнала бы, с кем Руслан шашни водит, оттаскала за волосы эту стерву, а ему яйца бантиком завязала.

Ее слова бьют по больному. Образ мужа, презрительно кривящего губы:«Тебе лечиться надо, Лена», — вспыхивает перед глазами.

Мысль, что через пару минут я могу узнать всю правду и снова почувствовать себя нормальной, а не больной на голову, как пинками гонит вперед.

— Идем, — выдыхаю и решительно шагаю в темный зев открытого подъезда.

Здесь пахнет старой древесиной, затхлой влажностью и кошками. Облезлая краска свисает со стен сухими струпьями. Мы останавливаемся перед темно-зеленой, обшарпанной дверью. Звонка нет. Наташа уверенно стучит костяшками пальцев.

Дверь со скрипом приоткрывается.

На пороге стоит мужчина. Худой, сгорбленный. Его лицо абсолютно восковое, с нездоровым желтушным оттенком. Потухший, пустой взгляд скользит по нам, ничего не выражая. Я даже не могу понять, сколько ему лет — тридцать или все шестьдесят. Видно только одно: он безнадежно болен.

Все мое естество вопит:беги отсюда!

Неужели ты не видишь, что это гнилое, гиблое место!

Но Наташа легонько подталкивает в спину.

Мужчина не произносит ни слова. Просто отходит в сторону и растворяется в сумраке одной из темных комнат.

Переглядываемся, снимаем обувь и проходим по коридору вперед, туда, где бормочет телевизор.

За круглым столом сидит Ирина. Дородная женщина лет пятидесяти. На улице стоит невыносимое пекло, но она закутана в плотный махровый халат. Волосы собраны в небрежный пучок, на пухлых пальцах — облупившийся красный лак.

Она медленно тасует и раскладывает по столу потертую колоду карт. Пасьянс это или гадание — не могу

— Здравствуйте, — робко здороваемся.

Женщина поднимает голову, и у меня перехватывает дыхание, а по спине прокатывается ледяной ком.

Ее глаза… они разного цвета. Один карий, почти черный, а другой — прозрачно-голубой. И этот жуткий, пронизывающий насквозь взгляд смотрит прямо в душу.

— Проходите. Ты, Лена, садись, — хрипло произносит гадалка, безошибочно останавливая взгляд на мне. — А ты иди пока, погуляй, — кивает подруге.

Наташа недовольно сопит, переминается с ноги на ногу, но спорить не решается. Ободряюще мне кивает и выходит из квартиры, тихо прикрыв за собой скрипучую дверь.

А я пытаюсь вжаться в стул. Раствориться. Исчезнуть.

Но тело ватное, тяжелое, будто приросло к сиденью. И гадалка, ловко перетасовав колоду, достаёт из нее, не глядя, даму червей, кладет в центр стола:

— Давай посмотрим, что там с твоим мужем…

Глава 2

Я так отчаянно хотела узнать правду, что даже не задумалась:

а хватит ли у меня сил с этой правдой жить?

Лена

— Вижу я твоего благоверного, — хрипло, с какой-то издевкой тянет гадалка. — И бабу его вижу.

Слово «баба» бьет меня наотмашь, словно пощечина.

— Давно он гуляет, — безжалостно продолжает Ирина, вколачивая гвозди в крышку гроба моего счастливого брака. — А тебе врет. В глаза смотрит и нагло брешет. За дурочку тебя держит, девонька. За удобную, слепую дурочку.

Я начинаю задыхаться. Воздух в комнате становится вязким, как кисель. Хочется вскочить, закричать, что это неправда, что Руслан меня любит, просто у нас кризис…

Но в голове всплывают его холодные глаза и презрительное:«Лена, лечи нервы».

— Хочешь, чтобы он сам во всем признался? — вдруг спрашивает гадалка, подаваясь вперед. — Или, может, хочешь, чтобы любовница рассказала?

Я смотрю в ее разноцветные глаза, и меня словно парализует. Разум кричит, что нужно бежать отсюда, бежать без оглядки! Но боль и обида, копившиеся месяцами, вырываются наружу.

— Хочу, — шепчу непослушными губами, словно под гипнозом. — Я все хочу знать.

— Тогда ложись на диван, — командует Ирина. — Футболку задери по самые ребра, а брюки приспусти. Живот освободи.

Она надевает очки и тяжело, с кряхтением встает из-за стола, шаркающей походкой идет к старому советскому шкафу. Достает с верхней полки толстую, потрепанную тетрадь и начинает ее листать, плюнув на пальцы.

На душе становится невыносимо тяжело, темно и гадко. Мое тело буквально звенит от напряжения. Так и хочется вскочить, одернуть одежду и броситься вон из этой жуткой квартиры!

Но как бросить все на середине? Ведь половина правды уже открылась. Если я сейчас приеду домой и скажу Руслану, что была у гадалки и знаю про измены, он поднимет меня на смех. А то и правда в психушку упрячет, скажет, что я совсем с катушек слетела на почве ревности.

А вот если он сам признается… Если согласится с тем, что мои подозрения верны…

На деревянных ногах подхожу к продавленному дивану, ложусь на пропахшую чужим потом обивку. Дрожащими руками задираю край легкой летней футболки и спускаю молнию на джинсах, обнажая живот.

Чувствую себя невероятно уязвимой, жалкой и беззащитной.

Ирина придвигает скрипучий стул вплотную к дивану. Наклоняется надо мной. Я вижу в ее руке обычную шариковую ручку.

Она прижимает стержень к моей коже — холодно, царапает — и медленно чертит треугольник, а потом ещё один прямо вокруг моего пупка.

По позвоночнику бежит ледяная стая мурашек. Живот сводит тугим, болезненным комком животного ужаса.

Я крепко зажмуриваюсь, лишь бы не видеть лица гадалки. Лишь бы не чувствовать, как ее сальные, седые пряди волос щекочут обнаженную кожу.

Ирина начинает шептать.

Сначала тихо, неразборчиво. Ее губы почти касаются моего живота, прямо в центре нарисованного треугольника. Внутренности леденеют, сердце стучит через раз.

Я не понимаю ни слова — это не молитва, не привычный язык. Это какие-то гортанные, древние, пугающие имена, от звука которых кровь стынет в жилах.

Ее дыхание, обжигающе ледяное, проникает, кажется, под самую кожу.

Втягиваю голову в плечи, изо всех сил прижимаю ладони ко рту, чтобы не закричать в голос от парализующего ужаса.

Время словно перестает существовать. Оно замирает, растягивается в бесконечную, мучительную пытку.

Я не знаю, сколько лежу так — пять минут или целый час…

Резко распахиваю глаза, не в силах больше терпеть темноту, и давлюсь криком. По серому, покрытому глубокими трещинами потолку мечутся жуткие, уродливые тени, хотя в комнате было светло, когда мы пришли.

Из глаз горячим потоком текут слезы. В этот момент, слушая страшный шепот гадалки, меня накрывает осознание: я только что совершила самую большую, самую фатальную ошибку в своей жизни.

Я впустила в себя нечто темное.

Но отмотать время назад уже невозможно…

Шепот резко обрывается.

— Все, — сухо командует Ирина отстраняясь. — Вставай, поправляй одежду и возвращайся домой.

Подрываюсь с дивана, как ошпаренная. Морок спал, в теле какая-то удивительная легкость, от нее даже голова кружится.

Судорожно натягиваю футболку, застегиваю джинсы, чувствуя, как трясутся руки.

— Деньги вон туда, в шкатулку положи, — кивает на комод, тяжело дыша. — Сегодня или завтра все узнаешь. И если захочешь потом любовницу его извести, наказать — приезжай. Все сделаю. Только стоить это будет уже дороже.

Пячусь к выходу, опускаю смятые купюры в открытую деревянную шкатулку. — Нет, нет, спасибо. Я никому не желаю зла. Мне просто нужна была правда.

Ирина приспускает очки на кончик носа и смотрит на меня с откровенным презрением.

Презрительно хмыкает:

— Ну и дура. Они тебя с грязью смешали, смеялись над тобой, а ты, малахольная, даже плюнуть им вслед боишься. Ладно, твое дело. Адрес теперь знаешь. Приедешь еще не раз…

Я больше не могу слушать этот каркающий, потусторонний голос. Разворачиваюсь и буквально вылетаю из квартиры.

Бегу по темному, пропахшему сыростью и кошачьей мочой коридору так, словно за мной гонятся демоны. Дрожащими руками дергаю тяжелую входную дверь подъезда и вырываюсь на свободу.

В лицо ударяет ослепительное июльское солнце. На улице стоит невыносимое, душное марево, плавится асфальт, гудят шмели в палисаднике. Настоящее пекло.

Но как только я делаю первый вдох, мне кажется, что я глотаю колючий январский мороз.

Меня начинает трясти. Тело колбасит так, что зубы стучат друг о друга. Я обхватываю себя руками, пытаясь согреться, но холод идет откуда-то изнутри. Прямо из живота.

Оттуда, где чернилами нарисованы эти проклятые треугольники.

Наташа сидит на деревянной лавочке около подъезда, закинув ногу на ногу, и беззаботно копается в телефоне. Увидев меня, тут же опускает телефон в сумку и вскакивает, вглядываясь в лицо.

— Ну как? — с жадным любопытством спрашивает подруга. — Сказала

Я останавливаюсь в паре шагов от нее. Хочу ответить нормально, но голос не слушается. Из горла вырывается лишь сиплый шепот:

— Нет.

Наташа разочарованно выдыхает: — Наврали, что ли, про нее? Шарлатанка? Ой, я так и знала, что эти деревенские ведьмы только деньги дерут…

— Нет, не наврали, — качаю головой.

Холод стремительно расползается по венам. Кожа покрывается мурашками, а перед глазами вдруг начинают плясать мелкие черные точки. Мир на секунду теряет четкость.

— А чего она тебе сказала-то тогда? — не унимается Наташка, делая ко мне шаг. — Лен, ты чего бледная такая? На тебе лица нет!

Пытаюсь сделать вдох, но грудную клетку сдавливает невидимым стальным обручем. А в животе… прямо вокруг пупка вдруг вспыхивает резкая, режущая боль. Словно чернила, которыми Ирина вывела свой проклятый рисунок, превратились в кислоту и теперь прожигают кожу до самых внутренностей.

— Наташ… — судорожно хватаюсь пальцами за край ее сарафана, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Вызови такси… Пожалуйста. Мне кажется, я на автобусе не доеду.

— Ленка, ты чего пугаешь?! — голос подруги вдруг доносится словно сквозь толщу воды.

— Плохо мне как-то… — выдавливаю и ощущаю, как земля уходит из-под ног.

Последнее, что я чувствую, прежде чем провалиться в липкую, ледяную темноту, — это невыносимый запах сладких, приторных женских духов с нотками мускуса.

Запах любовницы моего мужа…

Глава 3

Идеальная жизнь мужчины — это когда дома ждет удобная, бесплатная жена, а в машине сидит дорогая, статусная любовница.

Главное, чтобы эти два мира никогда не пересекались...

Руслан

Глушу мотор, припарковавшись у стеклянных дверей элитного салона красоты в центре города. Кондиционер в машине работает на полную мощность, спасая от раскаленного июльского пекла.

Откидываюсь на спинку кожаного сиденья, по привычке разминая широкие плечи. Мышцы приятно ноют после вчерашней тренировки по рукопашному бою.

Жизнь, черт возьми, удалась! Мне тридцать пять, я в отличной физической форме, работаю начальником охраны крупного банка, где есть свои левые подработки и перспективы.

У меня есть надежный тыл — чистая квартира, горячий ужин и покладистая, пусть и порядком наскучившая жена.

И у меня есть Эля. Мой личный сорт адреналина.

Пассажирская дверь распахивается, впуская в прохладный салон поток горячего уличного воздуха и густой, сладкий аромат дорогих мускусных духов.

На сиденье рядом со мной плюхается Эльвира. Длинные, стройные ноги в коротких шортах, идеальный блонд, пухлые губы. Силиконовая, ухоженная, молоденькая кукла, от одного взгляда на которую кровь приливает куда надо.

— Ой, Русик, я сейчас умру, — томно выдыхает она, откидывая назад густую копну наращенных волос. — Просто вымоталась. С десяти утра тут торчала! Представляешь? Только пару чашек кофе выпила, голодная как волчица. Но красота требует жертв!

Элька поворачивается ко мне и театрально вытягивает вперед руки, демонстрируя длинные, острые ногти цвета спелой вишни.

Окидываю взглядом ее «страдания» и не могу сдержать кривой усмешки. Устала она. В кресле сидеть, пока вокруг нее в четыре руки порхали мастера.

Эля мгновенно считывает мою реакцию. Идеально выщипанные брови сходятся на переносице, пухлые губы обиженно надуваются.

— Русик, ты смеешься? — капризно тянет. — Вот зря! Конечно, твоя-то клуша, поди, и ноги не бреет. Что они там знают о спа-процедурах в своей бухгалтерии? Бумажки с места на место перекладывают.

А девушка должна ухаживать за собой, чтобы выглядеть для своего мужчины как с обложки журнала!

Упоминание Лены слегка царапает слух, но я быстро отмахиваюсь от этого чувства.

Лена — это Лена. Скучная, домашняя, вечно с какими-то претензиями и подозрениями в последнее время.

А Эля — это статус. Праздник.

— Выглядишь потрясающе, малыш, — примирительно кладу широкую ладонь на ее гладкое, загорелое бедро.

Эля тут же меняет гнев на милость, придвигается ближе и заглядывает мне в глаза своим фирменным взглядом кота из «Шрека».

— Милый, денюшек дашь? — жалобно канючит.

Убираю руку с ее ноги и тяжело вздыхаю:

— Эль, я же тебе вчера только пятнадцать тысяч перевел. Неужели уже всё потратила?

Шмоточница округляет глаза, словно я сказал какую-то непроходимую глупость.

— А ты думаешь, вся эта красота копейки стоит? — начинает загибать пальцы со свежим маникюром. — Четыре — ногти. Три с половиной — ресницы. Восемь — волосы! И это я еще со скидкой у своего мастера делала!

Мысленно прикидываю расходы. Аппетиты у моей девочки растут с каждым месяцем.

— На эпиляцию еще десятка уйдет, — добивает меня Эля, хлопая пушистыми ресницами. — Бикини ведь тоже делать? Или тебе колючки нравятся?

Она наклоняется чуть ближе, так что глубокий вырез топика открывает соблазнительный вид на идеальную грудь.

Черт! Знает же, на что давить.

Я сглатываю, провожу рукой по коротким волосам.

— Делай, — согласно выдыхаю.

— Вот! — победно улыбается, сверкнув белыми винирами. — Поэтому с тебя еще десять. Переводи.

— Эль, ты думаешь, я миллионер? — меня начинает слегка раздражать ее напор. — Я начальник охраны, а не владелец банка.

Плутовка цокает языком, поправляет сумочку на коленях и смотрит на меня с видом умудренной жизнью женщины.

— Дорогой, мужчина зарабатывает ровно столько, сколько тратит его женщина. Твоя жена ничего не тратит! Ходит в одних джинсах годами. Поэтому и заработок у тебя небольшой — энергии нет! Вот увидишь, чем сильнее будут расти МОИ потребности, тем больше пойдет к ТЕБЕ в руки денег.

Ошарашенно смотрю на нее.

— Это что, какой-то новый гуру коучинга тебе в уши надул? На очередном марафоне желаний мозги зомбировали?

— Это закон вселенной, Русик! — гордо вздернув носик, заявляет Лутова. — Женщина — это сосуд. Если ты в меня вкладываешь, тебе возвращается в десятикратном размере! Переводи давай, мне еще мастеру по бровям платить.

Я качаю головой, поражаясь этой железобетонной логике, но достаю из кармана смартфон, открываю банковское приложение.

Ладно, черт с ней. Зато вечером отработает каждую копейку так, как Лена со своей вечной мигренью никогда не сможет.

Большой палец уже зависает над кнопкой «Перевести», как вдруг на весь салон машины раздается резкая трель входящего звонка.

На экране высвечивается:«Жена».

Раздраженно закатываю глаза. Ну вот, опять начинается. Сейчас будет ныть, спрашивать, когда вернусь, и нудить, что я снова пропадаю неизвестно где, ведь сегодня выходной.

— Твоя клуша звонит? — фыркает Эля, демонстративно отворачиваясь к окну. — Скажи, что на работе.

Я нажимаю на кнопку приема вызова, готовясь гаркнуть в трубку, чтобы не отвлекала.

— Да, Лен, я занят, что стряслось? — бросаю сухим, жестким тоном.

Но из динамика раздается чужой, истеричный голос ее подружки, Наташки:

— Руслан?! Слава богу! Руслан, быстро приезжай!

— Наташа? — хмурюсь, инстинктивно подбираясь. — Чего ты орешь? Что случилось?

— Мы в

Глава 4

Доводить женщину до безумия своей ложью безопасно ровно до тех пор,

пока она не узнает правду.

А узнав, она способна уничтожить всё на своем пути.

И тебя заодно…

Руслан

— Куда?! — рявкаю я в трубку так, что сидящая рядом Эля вздрагивает. — Куда ехать, Наташа?! Адрес!!!

Подружка Ленки, всхлипывая, выкрикивает название улицы и номер дома в поселке на окраине и отключается.

Я смотрю в навигатор, бросаю телефон на панель, резко выкручиваю руль и с визгом шин разворачиваю тяжелый внедорожник прямо через двойную сплошную. Встречные машины сигналят, но мне плевать. Втапливаю педаль газа в пол и лечу спасать свою непутевую жену.

Скорость бешеная. Двигатель ревет.

Обгоняю попутки, чудом втискиваясь между бамперами и едва избегая аварии на перекрестке. Эля сдавленно пищит и вжимается в кожаное кресло, вцепившись обеими руками в ручку над дверью.

— Руслан, что происходит?! — кричит, перекрывая шум мотора.

До хруста сжимаю челюсти, глядя на дорогу. Мне нельзя отвлекаться. На такой скорость одно неверное движение — и мы два трупа в смятой консервной банке.

— Помолчи, — рычу.

— Ничего себе помолчи! — взвизгивает любовница. — Если мы сейчас разобьемся насмерть, я даже не узнаю, куда мы так спешили! Ты из-за своей курицы готов так рисковать нашими жизнями?!

— Эля, просто заткнись! — ору, не сбавляя скорости.

Мы влетаем в поселок, петляем по улицам, разгоняя кошек, собак и голубей. Живность едва успевает убраться с дороги.

Бью по тормозам у нужного переулка. Машина замирает, клюнув носом. Выскакиваю из салона, хлопая дверью и сразу их вижу.

Лена лежит прямо на старых деревянных мостках у какого-то обшарпанного барака. Бледная как полотно, безвольная, словно кукла с перерезанными ниточками. Рядом на корточках сидит Наташка и заливается слезами.

— Что с ней? — подбегаю, падаю на одно колено и хлопаю жену по щекам. Кожа ледяная, несмотря на тридцатиградусную жару.

— Не знаю! — воет Наташка, размазывая тушь по лицу. — Просто упала, и всё! Замертво!

— Как вы вообще здесь оказались?! Какого черта вас сюда занесло?

— Да какая разница?! — орет на меня Лебедева. — Она сейчас умрет! Ей в больницу надо, срочно!

Ругаюсь сквозь зубы, подхватываю жену на руки. Она кажется неестественно легкой и обмякшей. Несу к машине.

— Открывай заднюю дверь! — командую Наташке. — Садись на сиденье. Я с другой стороны ее уложу, голову возьмешь к себе на колени. Быстро!

Заталкиваю их назад, захлопываю дверь и прыгаю за руль.

На переднем пассажирском сидит Эля, недовольно скрестив руки на груди. Губы поджаты, брови пытаются съехать к переносице, но ботокс не позволяет.

Она оборачивается назад, окидывая взглядом бледную Ленку и растрепанную Наташку.

— Здрасьте! — цедит с откровенным раздражением.

— И вам не хворать, — ядовито парирует Лебедева, прижимая к себе голову моей жены.

Дереал какой-то! Просто комбо! Жена и любовница в одной машине!

Снова втапливаю педаль газа в пол, и внедорожник срывается с места, унося нас в сторону первой городской. Наташа на заднем сиденье тихо гладит подругу по бледному лицу, убирает прилипшие пряди волос. В салоне повисает тяжелая, звенящая тишина.

Ее нарушает капризный голос:

— Руслан, отвези меня домой.

Кошусь на Элю:

— Не сейчас. Позже.

— Ко мне подруга должна зайти, — не унимается эту безголовая кукла, демонстративно цокая вишневыми ногтями по экрану смартфона. — Мы в клуб, вообще-то, собирались. Мне переодеться надо.

Крепче перехватываю руль.

— Эля, если ты сейчас не замолчишь, я тебя прямо здесь высажу. На ходу.

Лутова тут же меняет тон, растягивает губы в сладкой улыбке и кладет ладонь мне на колено:

— Да ладно, мой лев. Не рычи. Что я, не понимаю, что ли: мать твоей дочки сейчас важнее, чем я. Я же не бесчувственная.

— Верещагин, ну что ты за урод! — подает голос с заднего сиденья Наташа. Ее трясет то ли от страха за Ленку, то ли от злости. — Приехал за умирающей женой с любовницей! Совсем ни совести, ни мозгов не осталось?!

Меня прорывает. Вот еще она мне будет претензии предъявлять!

— И ты тоже заткнись! — рявкаю в зеркало заднего вида. — Я еще узнаю у Ленки, что вы там, в этих трущобах, делали!

— Шалаву твою хотели извести! — выплевывает Лебедева с такой ненавистью, что звенит в ушах. — И тебя импотентом сделать! Разве непонятно?!

Что?!

Бью ногой по тормозам. Машина встает как вкопанная посреди дороги. Меня окатывает слепой яростью.

Эти две дуры ходили к бабке-колдунье?! Из-за ревности?!

— А ну, обе вышли из машины, — чеканю, глядя перед собой.

— Русичка, — Эля округляет глаза и вжимается в кресло. — А меня-то за что?! Я ведь сижу, молчу, слова тебе плохого не сказала! Их высаживай, а меня домой отвези. Я тебе потом приятно сделаю, стресс сниму.

С силой выдыхаю через нос, пытаясь взять себя в руки, и снова давлю на газ. Машина трогается с места.

— Еще раз. Кто-то из вас. Откроет рот, — произношу с расстановкой, — и дальше пойдет пешком. Усвоили?

Некоторое время едем в тишине, прерываемой только гулом мотора. И тут на заднем сиденье раздается тихий стон.

Лена начинает шевелиться. Распахивает глаза, тяжело дыша.

— Наташ… — голос жены звучит слабо, хрипло. — Где мы?

— Леночка! — Лебедева тут же склоняется над ней. — Как ты? Тебе лучше? Пришла в себя?

Ленка медленно, с трудом садится, опираясь руками о сиденье. Поднимает затуманенный взгляд. Смотрит в салонное зеркало на меня. Потом переводит глаза правее. На сидящую рядом со мной ухоженную, разодетую красотку.

Секунда. Вторая…

Осознание бьет ее наотмашь. Я вижу это по расширившимся зрачкам.

— Вы кто? — хрипло спрашивает, глядя в затылок моей любовницы.

Эльвира театрально вздыхает, оборачивается назад и с вызовом смотрит на мою жену.

— Подруга вашего мужа, — заявляет с наглой улыбкой. — Меня Эля зовут. Давно хотела с вами познакомиться.

В машине повисает мертвая тишина…

Лицо Лены искажает гримаса боли. В салоне повисает такая тяжелая, звенящая тишина, которую можно потрогать руками. Воздух застывает, я просто перестаю дышать.

Губы начинают дрожать. Осознание бьет ее наотмашь, делаю кожу ещё бледнее.

— Значит, всё правда… — шепчет, глядя на меня в салонное зеркало.

В глазах плещется абсолютное, чистое безумие.

Больше нет той покладистой, удобной жены. Передо мной сидит доведенная до края, сломанная женщина.

— И я не сумасшедшая, — голос крепнет, наливаясь сталью. — Руслан, останови машину. Я выйду.

— Куда ты там выйдешь? — огрызаюсь, не сбавляя скорости, и только крепче перехватываю руль. — Ты на ногах не стоишь. В

Мне остается только защищаться. Даже представить не мог, что попаду в такую глупую ситуацию.

— Русик, может, правда ее высадить? — фыркает Лутова, брезгливо наморщив носик и поправляя прическу. — Пусть пешком топает, заодно и проветрится, истеричка. Не хватало еще ее бредни слушать.

И тут происходит то, чего я никак не ожидал: Лена начинает биться в истерике.

Это похоже на внезапный взрыв. Она с диким криком вцепляется руками в спинку моего сиденья и пытается его раскачивать, словно разъяренная фурия.

Откуда только силы взялись? Еще минуту назад без сознания валялась…

— Останови! — визжит так, что закладывает уши. Затем срывается на безумный хрип. — Ненавижу тебя! Ненавижу! Ты врал мне всё это время, в глаза мне врал! Пытался выставить сумасшедшей!

Ленка лихорадочно дергает ручку заблокированной двери.

— Останови, или я прямо на ходу выпрыгну!

Жена рыдает, размазывая слезы по бледному лицу, задыхаясь от ярости и отчаяния.

Наташа на заднем сиденье в ужасе вжимается в кожаное кресло. Она втягивает голову в плечи, закрываясь руками, и панически кричит: «Ленка, не надо! Пожалуйста! Мы же разобьемся!»

А в следующую секунду Лена хватает меня за волосы и начинает дергать изо всей силы.

Резкая боль прошивает голову, перед глазами на миг темнеет от неожиданности.

— Лена, твою мать, пусти! — реву раненым зверем.

Машинально отпускаю руль и хватаю ее за руки, пытаясь отцепить вцепившиеся намертво пальцы.

Но истеричка держит мертвой хваткой. Тяжелый внедорожник тут же виляет вправо, теряя управление и вылетая на соседнюю полосу.

Элька рядом истошно орет, отстегивается, перехватывает свою тяжелую, набитую косметикой дорогую сумку и начинает колотить ею Ленку по лицу и плечам:

— Отпусти его, сучка! Ты нас всех угробишь! Отцепись от моего мужчины, психопатка!

Лена, даже не поморщившись от ударов сумкой, в ответ заезжает свободным кулаком прямо в идеальное, тюнингованное лицо моей любовницы:

— Нос тебе сломаю, тварь! Уродиной сделаю! Будь проклята твоя красота!!! — кричит на уровне ультразвука.

Раздается глухой, мерзкий хруст. Эля захлебывается собственным криком, хватаясь за лицо, из-под пальцев мгновенно брызжет кровь.

Наташа сзади визжит, не переставая, вжавшись в самый угол двери и зажмурив глаза.

Со всех сторон в панике сигналят машины. Тормозной визг рвет барабанные перепонки.

Я пытаюсь схватить руль, чтобы выровнять летящую в отбойник махину, но Лена снова двумя руками рвет волосы так, словно хочет снять с меня скальп.

А затем нас с оглушительным грохотом резко бросает вперед от мощного удара в задний бампер.

Скрежет сминаемого металла оглушает. Срабатывают ремни безопасности, жестко вдавливая меня в кресло. Отстегнувшая ремень Элька, визжит и впечатывается лицом в приборную панель.

Приехали, твою мать!

В ушах стоит тошнотворный звон.

Я тупо смотрю на пошедшее паутиной лобовое стекло, тяжело дыша.

Черт бы побрал этих полоумных баб…

Суки! Чуть не отправились все дружно в ад!

Машина в кювете. Кто-то дергает водительскую дверь. Открывает.

Я вываливаюсь наружу:

— Мужик, ты жив?

— Жив. Надо женщин достать, — стирая с лица пот, осматриваю себя и ощупываю руки-ноги. Вроде отделался легким испугом.

А вот Элька... Эльке не повезло.

Открываю пассажирскую дверь и отшатываюсь: нос сплющен, вместо рта кровавое месиво, топик залит кровью, волосы торчат в разные стороны.

От красивой девчонки не осталось ровным счётом ничего…

— Эль, выбирайся, — хватаю за руку и тяну на себя.

Она орёт:

— Больно! Не трогай!

Прямо у меня на глазах рука деформируется: закрытый перелом.

Твою же бабушку!

Вспоминаю, что в машине еще жена и подруга. Но их уже вытащили.

— Лен, ты как? — спрашиваю, глядя через капот.

— Иди на хрен! — огрызается.

Вокруг машины суетятся люди, по дороге приближается скорая, мигая сиреной.

Похоже, моей спокойной, сытой жизни пришел конец.

Ладно, как-нибудь разрулится…

Но я даже представить в тот момент не мог, чем это всё для меня обернется…

Глава 5

Смерть прежней версии себя — процесс болезненный.

Но только сбросив старую кожу, можно отрастить броню…

Лена

Не понимаю, где я нахожусь. Словно нырнула в глубокий омут и вынырнула на поверхность, но боюсь открыть глаза. Только в нос бьет противный запах чужих приторных духов. Меня тошнит, хочется заткнуть нос от этой мерзкой вони.

И когда поднимаю веки, упираюсь взглядом в знакомый светильник в салоне машины мужа. Головой лежу на коленях у Наташи, автомобиль движется.

Спрашиваю у подруги, где мы и куда едем. Голос хриплый, будто неделю валяюсь с ангиной.

Затем резко сажусь, сознание тут же пытается вернуться в небытие, но силой воли удерживаю его от бегства.

За рулем Руслан, а рядом… Рядом незнакомая девушка, но я и без гадалки понимаю, что это она — любовница мужа.

В груди рождается что-то черное, зловещее, закручивается воронка боли, по краям которой расходятся искры ярости и ненависти. Пожалуй, я еще никогда не испытывала таких сильных чувств.

Меня корежит от потребности вцепиться в лицо этой разукрашенной твари. Она же наверняка знала, что мужчина женат, и все равно прыгнула к нему в койку.

А Верещагин… Он кормил меня ложью на завтрак, обед и ужин, и при этом подавал свои оправдания под соусом МОЕГО БЕЗУМИЯ.

Ненавижу!

Как же я его ненавижу!

Мне нужно выйти из машины, иначе случится что-то страшное…

Я чувствую… Знаю…

Трясу кресло мужа, кричу, вцепляюсь ему в волосы, заезжаю кулаком в нос этой размалеванной куклы. И все это происходит словно не со мной.

А я, Лена, сижу где-то сбоку и наблюдаю за ситуацией. Отмечаю про себя, как эффектно получилось разбить нос любовнице. Вижу растерянность и злость Верещагина, шокированного моей выходкой. Смотрю на подругу, вжавшуюся в сиденье и закрывающую глаза от страха.

А мне не страшно. Нисколечко…

Наоборот, я просто жажду покалечить тех, кто причинил мне адскую боль.

Вам было хорошо? Вам было весело?

А теперь повеселюсь я. Сделаю так, что вы кровавыми слезами умоетесь. Каждый день будете сожалеть о том, что натворили.

Авария, люди, скорая и снова небытие. И вот я уже в больничной палате. Лежу на жесткой койке, вдыхая мерзкий запах антисептика и лекарств.

Осторожно шевелю руками и ногами. Ничего не болит, кости целы, даже ссадин нет. Но внутри, прямо под ребрами, разливается ледяная пустота. Будто кто-то выкачал из меня все эмоции, оставив лишь этот вымораживающий душу холод в районе пупка.

Поворачиваю голову набок. И замираю…

Это похоже на какую-то злую, извращенную насмешку судьбы. Сюрреалистичный фильм ужасов.

На соседней койке, полусидя на подушках, лежит нечто. От

Голова Эльвиры обмотана бинтами, из-под которых жалко свисают наращенные пряди. На переносице массивная гипсовая накладка. Под глазами наливаются жутким фиолетово-черным цветом огромные синяки, делая похожей на избитую панду. Правая рука закатана в гипс по самый локоть.

Она не спит. Единственным нормально открывающимся глазом сверлит меня с такой дикой, животной ненавистью, что нормальный человек бы отшатнулся.

Но во мне больше нет страха. Я оставила его в квартире женщины с разными глазами. А в замен получила… дикую силу? Ярость? Безумие?

Эля пытается разлепить разбитые, раздувшиеся губы.

— Очнулафь, фука? — шепелявит и мне хочется смеяться.

Да, это смешно.

Я моргаю, присматриваясь. И вдруг понимаю, почему у нее такая странная дикция. У моей соперницы не хватает передних зубов. Верхний ряд сверкает зияющей черной дырой.

Все, не могу больше сдерживаться. Дикий, истеричный смешок прорывается наружу. Прыскаю и смеюсь, запрокинув голову. На всю палату. Наверное, даже в коридоре слышен этот заливистый хохот.

Вытираю набежавшие на глаза слезы и чисто из вежливости спрашиваю соседку по палате:

— Что с тобой?

— Фто фо мной?! — взвизгивает Эльвира, пытаясь приподняться на здоровой руке, но тут же охает от боли и откидывается назад. — Ты меня футь не убила, ненормальная! Я лифом в панель влефела! Нос фломан! Фубы выбиты! Рука…

Она задыхается от ненависти, размазывая по щекам злые слезы.

— Я тебя фасужу, флышишь?! Я фаявление напифу! Ты фа всё фаплатишь! И фа операцию, и фа мафину Руфику!

Мне кажется, что я смотрю дурной спектакль.

Снова состояние дереализации: будто все это происходит не со мной.

Не может быть, чтобы я, Лена Верещагина, бухгалтер, примерная мать и верная жена, подралась с любовницей мужа и теперь лежала с ней в одной палате.

Это какая-то другая реальность. Дурной сон.

Дверь в палату резко распахивается, и на пороге появляется Наташа. Она выглядит так, словно только что вышла из салона красоты, по сравнению с Элей. Прическа слегка растрепалась, на лбу красуется внушительная, наливающаяся синевой шишка, а на щеке небольшая царапина. В остальном моя подруга цела и невредима.

— Леночка! Очнулась, слава Богу! — Наташа бросается к моей койке, едва не сбив стул. — Как ты? Ничего не болит?

— Нормально, Наташ, — киваю подруге, смотрю на ее лоб. — А ты как?

— Да ерунда, — отмахивается. — Я на заднем сиденье была, успела сгруппироваться вовремя. А вот некоторым, — она мстительно косится на соседнюю койку, — повезло меньше. Точнее, карма их догнала. Не надо было под женатых мужиков ложиться.

— Фаткнифь! — тут же взвизгивает Эльвира, брызгая слюной через дырку вместо зубов.

Наташа показательно закатывает глаза и снова поворачивается ко мне, понизив голос:

— С Русланом тоже все в порядке. На нем ни царапины. Будто в рубашке родился. Машину только сзади помяли, бампер отвалился. Он Алёнку забрал из садика и отвез к своим родителям. Сказал, пока ты в больнице, дочка поживет у них.

При упоминании дочери внутри все сжимается. Возвращаются панические мысли о том, что муж может при разводе забрать Аленку. Заставляю себя сесть. Голова немного кружится.

— Нет, Наташ, я не собираюсь здесь оставаться, — твердо заявляю, сбрасывая с себя тонкое больничное одеяло. — Мне нужно к дочке.

— Лен, подожди, куда ты вскочила?! — подруга удерживает меня за плечи. — Руслан сам попросил врачей провести полное обследование. Ты очень долго была без сознания! Сначала там, у гадалки, потом около машины упала. Лен… ну, он же как лучше хочет, волнуется за тебя. Правда.

— За себя пусть переживает, козел! — зло выплевываю, сбрасывая ее руки.

Наташа отшатывается, удивленно хлопая ресницами:

— Ленка… я тебя прямо не узнаю. Ты какая-то… другая.

Другая. Да. Прямо в точку.

Смотрю на свои руки, на светлые больничные стены, на покалеченную любовницу мужа.

И вдруг понимаю кристально ясно: мне плевать. Мне абсолютно, тотально все равно, что обо мне сейчас подумает Наташа, врачи или Руслан.

— Я столько лет была удобной, правильной, примерной женой, закрывающей глаза на странности. А точнее, на измены мужа. Всё, устала бояться! Устала считать себя ненормальной психопаткой, пока мне в глаза нагло врали.

Больше никакой спокойной, домашней, уютной Лены нет. Она умерла там, в салоне машины, когда увидела ту, что разрушила семью, — проносятся в голове мысли, но на самом деле я произношу все это вслух.

— Фто ты там бормочефь?! — доносится с соседней койки визгливый голос Эли. Она умудряется приподняться на локте здоровой руки, сверкая красными, кровавыми корками на губах. — Уфтала она! Ифтеричка больная! Ты мне жизнь фломала, ненормальная!

— А ну закрой свой гнилой рот, силиконовая долина! — Наташа мгновенно разворачивается к ней, как боевой терьер. — Скажи спасибо, что вообще жива осталась! Спала с чужим мужем, тянула из него деньги, а теперь еще и пасть открываешь?!

— Он мой муфчина! — орет разлучница, багровея так, что синяки под глазами кажутся еще чернее. Слюни летят во все стороны. — А она — пуфтое мефто! Клуфа! Я ваф обеих фасужу! Вы у меня по фтатье пойдете! Руфик лучших адвокатов наймет!

— Русик?! — Наташа встает со стула и делает шаг к ее койке, уперев руки в бока. — А ты в зеркало себя видела, красотка? Кому ты теперь нужна с переломанным носом и без передних зубов? Думаешь, он побежит тебе челюсть новую вставлять? Да он завтра себе новую куклу найдет, целую!

Эти слова попадают в самое слабое место. Задевают за живое. Глаза любовницы наливаются кровью.

— А-а-а-а! Фтерва! — истошно, на одной высокой ноте визжит истеричка.

Хватает здоровой рукой металлический лоток с тумбочки, на котором стоят какие-то пузырьки, и со всей дури швыряет его в нас. Лоток со звоном отлетает от стены, пузырьки бьются, по полу растекается резко пахнущая спиртом жидкость.

Я даже не вздрагиваю.

Внутри меня — абсолютный, звенящий, арктический лед.

Медленно встаю с кровати, чувствуя, как босые ноги касаются прохладного линолеума, и подхожу вплотную к ее койке.

Наташа замолкает, удивленно глядя на меня. Эля тоже давится криком, вжимаясь в подушки под моим тяжелым взглядом.

— Засудишь меня? — спрашиваю спокойно, но от моего тона в палате словно температура падает на десять градусов. — Попробуй. Только для начала попробуй доказать, что это я руль вывернула, а Руслан не справился с управлением, пока пялился на твои голые ноги.

— Ты… ты волофы ему драла! — шипит, но уже с опаской.

— Докажи. А пока будешь доказывать, подумай вот о чем: мой муж любит красивую картинку, ты же сейчас похожа на Франкенштейна. Твой «сосуд для

Секунда мертвой тишины. Лицо любовницы искажается от первобытной ярости. Она понимает, что я бью в самую ее мерзкую суть.

— Убью-у-у-у! — вопит дурниной, срывая голос.

Начинает колотить здоровой рукой по матрасу, сучить ногами, скидывая одеяло. Она визжит так пронзительно, что у меня закладывает уши. В меня летит подушка. Наташа что-то орет ей в ответ про психушку и смирительную рубашку.

Драйв зашкаливает, палата превращается в поле боя. Звон, грохот, истошные вопли беззубой Эльвиры и отборный мат Наташки сливаются в единую какофонию.

В этот момент дверь с грохотом распахивается настежь. В палату влетают две медсестры и крупный, седовласый врач в очках.

— Что здесь происходит?! — рявкает доктор. — Вы в больнице или на базаре?! А ну-ка прекратили!

Медсестры кидаются к забинтованной дуре, которая бьется в истерике на койке, пытаясь дотянуться до нас здоровой рукой. Они хватают ее за плечи, укладывая обратно.

— Пуфтите! Они меня убить хофели! — рыдает любовница, размазывая слезы по лицу.

Доктор переводит суровый взгляд на меня и Наташу.

— Посторонним немедленно покинуть палату! — командует подруге, указывая на дверь. А затем смотрит на меня: — Верещагина? Вы почему вскочили с постели? У вас глубокий обморок в анамнезе и авария! А ну-ка быстро легли на место!

— Никуда я не лягу, — отвечаю ровным, ледяным тоном, глядя ему прямо в глаза. — Где моя одежда? Я пишу отказ от госпитализации. Мне нужно к дочери…

Доктор еще что-то говорит, но я не слышу. Звуки доносятся словно сквозь толщу мутной воды.

Подхожу к тумбочке, резко выдвигаю ящик и достаю сумочку. Телефон мертв — черный экран безжизненно бликует в свете больничных ламп. Разрядился. Плевать.

Разворачиваюсь и решительно иду к выходу из палаты. Наташа, ошарашенно хлопая глазами, семенит следом. Придурочная Эльвира на своей койке продолжает скулить и ругаться, но для меня это уже просто белый шум. Пустое место.

В коридоре нас перехватывает дежурная медсестра. Женщина в летах преграждает путь, нахмурив брови:

— Верещагина! Куда это вы собрались? Вас еще не выписали! Хотите уйти — нужно написать официальный отказ от госпитализации, подписать бумаги…

Я молча, даже не сбавляя шага, обхожу ее по дуге и продолжаю свой путь по длинному коридору.

Пошли вы все со своими бумагами…

— Женщина, я охране позвоню на пост, вас не выпустят! — несется в спину.

Опускаю взгляд вниз. На моих ногах надеты безразмерные, затертые до дыр больничные тапки из кожзама. Интересно, куда делись бежевые босоножки — остались в машине Руслана, потерялись на дороге или в скорой? Неизвестно.

И, что самое удивительное, меня это совершенно не смущает. Я бы сейчас и босиком пошла по битому стеклу, лишь бы скорее вернуть дочь.

Мы выходим на крыльцо приемного покоя. В лицо бьет раскаленный воздух.

— Наташ, — останавливаюсь и поворачиваюсь к подруге. — Вызови мне такси со своего телефона, мой сел. До Комарова, к свекрови.

Наташа судорожно достает мобильный, тычет пальцами в экран, но при этом с тревогой заглядывает в глаза:

— Лен, а давай я с тобой поеду? Ну мало ли… Вдруг ты опять в обморок упадешь? Или с Александрой Сергеевной помощь понадобится, она же женщина скандальная.

Криво усмехаюсь. Губы слушаются с трудом.

— Спасибо, Наташ. Ты со мной сегодня уже съездила один раз. Мне хватило.

Подруга замирает, опустив телефон. В ее глазах плещется настоящая паника.

— Ленка, да что с тобой такое?! — срывается на отчаянный шепот. — Тебя будто подменили! Ты какая-то… неживая! Злая! Холодная! Будто это и не ты…

— А может, так и есть? — спокойно отвечаю. — Может, той глупой, наивной, всепрощающей Лены больше не существует? Я устала быть удобной, Наташ. Сейчас поеду и заберу свою дочь. А потом приду в нашу квартиру, соберу шмотки Верещагина в мусорные мешки и выставлю за дверь. И пусть он только попробует мне хоть слово сказать.

Желтая машина такси с шашечками плавно тормозит у обочины. Я молча открываю дверцу и сажусь на заднее сиденье, оставляя растерянную подругу на тротуаре.

* * *

Дачный посёлок «Комарово» находится недалеко от города. Договариваюсь с водителем, чтобы подождал и отвез обратно. Калитка открыта, дверь в дом — тоже.

Александра Сергеевна, мать Руслана, встречает меня недовольным взглядом и поджатыми губами. Сканирует меня с головы до ног, спотыкаясь на нелепых больничных тапках, и в глазах вспыхивает торжествующее злорадство.

Она всегда меня недолюбливала. Считала «серой мышью», недостойной ее золотого мальчика.

— Зачем явилась? — спрашивает раздражённо, не приглашая пройти в комнату, присесть. — Руслан звонил. Сказал, ты совсем головой поехала. В аварии чуть его не угробила! На людей бросаешься!

— Где Алёнка? — сухо перебиваю нелепую тираду. Отодвигаю женщину плечом и прохожу мимо.

— Куда ты прешь в обуви?! — взвизгивает свекровь. — Я ребенка тебе не отдам! Руслан сказал, чтобы девочка была у меня, пока тебя обследуют. Ты неадекватная! Я сейчас сыну позвоню, он приедет и живо с тобой разберется!

Я не слушаю этот визг. Прохожу в кухню и вижу дочь.

Пятилетняя Алёнка сидит на диване перед телевизором. Мое сердце на секунду сжимается от нежности, а затем меня окатывает волной раздражения. Личико дочки, ее ручки и любимое розовое платьице щедро перемазаны красным соком. Перед ней стоит миска с клубникой, в руках сжимает наполовину съеденную ягоду.

Меня захлестывает волна гнева.

— Вы же знаете, что у Алёнки аллергия на клубнику? — чеканю, выхватывая ягоду из липких детских пальчиков. — Завтра она вся сыпью покроется, начнет чесаться до крови. Придется на ночь ударную дозу супрастина давать! Вы специально это делаете?

Свекровь надменно вскидывает подбородок, поправляя домашний халат.

— Подумаешь, аллергия! — отмахивается с таким пренебрежением, словно я сказала очередную глупость. — Выдумали тоже! Раньше никаких аллергий не знали, и дети здоровее были. Зато витамины! И ягодки свои, с дачи, без химии всякой магазинной! Как ребенок без витаминов расти будет с такой мамашей?

Сжимаю челюсти так, что скрипят зубы. Достаю из сумки влажные салфетки и начинаю методично оттирать липкие щеки дочери.

— Мамочка! — Алёнка тянет ко мне перепачканные ручки. — А где папа? Почему ты одна за мной приехала? Папа сказал, что вы в больницу поехали, потому что ты заболела.

Детский наивный вопрос бьет прямо под дых. Но я заставляю себя улыбнуться. Спокойно, мягко, чтобы не напугать ее.

— Папа занят, котенок, — ровным тоном отвечаю. — А тапки… это новая мода такая. Больничная. Поехали домой, малыш. Машинка ждёт.

— Никуда вы не пойдете! — свекруня грудью встает в дверном проеме, сверля меня ненавидящим взглядом. — Руслан запретил отдавать тебе ребенка! У тебя сотрясение мозга или что похуже! Я сейчас

Она театрально выхватывает из кармана халата допотопный мобильный телефон и начинает судорожно тыкать в кнопки своими толстыми пальцами с облупившимся маникюром.

Я подхватываю Алёнку на руки, беру ее рюкзачок и подхожу вплотную к свекрови. Настолько близко, что она инстинктивно вжимает голову в плечи.

— Звоните, Александра Сергеевна, — говорю почти шепотом, но от моего тона женщина вздрагивает. — Звоните своему золотому сыночку. Заодно спросите, как поживает его силиконовая подстилка Эля, с которой он катается в рабочее время. И передайте, что если он прямо сейчас не приедет собирать свои манатки из нашей квартиры, я их просто вышвырну с балкона.

Глаза свекрови округляются, телефон замирает в руке. Она явно не ожидала от меня такого отпора.

Удобная, тихая Лена, которая всегда опускала глаза и извинялась за каждый чих, умерла. И перед ней сейчас стоит совершенно незнакомая женщина.

— Да ты… Да ты… Обнаглела вконец! Руслан тебя из грязи вытащил, отмыл, выучил, на работу устроил! А ты ещё сказки про него рассказывать вздумала?! Да если и завел кого, то ты сама в этом виновата! Ни кожи, ни рожи, мышь серая!

— Замолчите или я…

— Что — ты? Ну что — ты? — уперев руки в бока, наступает свекровь. Я пячусь с Алёнкой на руках к двери, а в груди закручивается воронка тьмы.

— Я проклинаю вас и вашу дачу! Чтоб вы сгорели вместе с ней и вашей клубникой! — кричу в сердцах и выбегаю из дома, оставив свекровь молча открывать и закрывать рот за моей спиной.

Мы едем домой на такси. Алёнка быстро засыпает у меня на коленях, убаюканная ритмичным гулом мотора.

А в моей голове уже крутится четкий, пошаговый план.

Развод. Быстро, жестко, без сантиментов. Я подам заявление завтра же утром.

Самое главное — квартира. Наша просторная «двушка» в хорошем районе. Мы купили ее три года назад. Основная сумма — это деньги от продажи квартиры моей покойной матери. Мое наследство. Руслан тогда вложил лишь небольшую часть, свои накопления плюс потребительский кредит, который мы закрыли вместе.

Мысленно считаю, как можно решить проблему. Я возьму кредит в банке на свое имя. Выплачу Руслану ту сумму, которую он внес, до копейки. Отдам ему его долю, и пусть катится на все четыре стороны, к своей беззубой Эле.

Он не должен претендовать на большее, это было бы просто подло с его стороны.

Смотрю в окно на мелькающие фонари родного города, чувствуя себя удивительно собранной. План кажется идеальным и справедливым.

Но я еще не знаю, что мой муж так совершенно не думает.

И что настоящая война за выживание начнется не с измены, а с раздела квадратных метров…

Глава 6

Идеальная жена — это та, которая не задает лишних вопросов, вкусно готовит и никогда не проверяет телефон.

А идеальная любовница — та, которая никогда не встречается с женой.

Руслан

Двери приемного покоя с неприятным хлопком закрываются за моей спиной, отсекая мерзкий запах больницы. Спускаюсь по ступенькам на залитый солнцем асфальт.

Мысленно поздравляю себя. Можно сказать, родился в рубашке. Ни царапины, ни сотрясения — только шею немного тянет от резкого рывка ремня безопасности.

Получается, отделался легким испугом…

Эльке повезло куда меньше. Лицо всмятку, рука сломана, зубов нет. Жалкое зрелище. Честно говоря, когда смотрел на нее, как-то брезгливо стало. Вся идеальная, кукольная красота слетела в один миг.

А вот мою машину, чей разбитый в хлам задний бампер и помятый багажник обойдутся в копеечку, если страховая не возместит, по-настоящему жалко. Попал на серьезные бабки и виноваты в этом безмозглые бабы.

Если бы черт не понес Ленку с Натахой в пригород, ничего бы не случилось. А теперь остается только дождаться вердикта врачей и понять, что с женой.

Ясно одно: крыша у моей тихой, удобной жены конкретно подтекает. Чтобы она вот так, как дикая кошка, на людей бросалась? Да такого за все годы нашего брака ни разу не было!

Ну да, могла поплакать в подушку, поорать слегонца, если я поздно приходил. Могла поистерить из-за какой-нибудь мелочи. Но чтобы вот так?! Вцепилась мне в волосы обеими руками, орала дурниной, едва скальп не сняла, сумасшедшая дура!

Чуть всех на тот свет не отправила. Видать, и правда по стопам своей шизофренички-мамаши пошла…

Главное теперь, чтобы эта встреча жены и любовницы не вылилась в серьезную проблему. А вдруг Ленка сейчас полежит в больничке, накрутит себя, взбрыкнет и решит подать на развод?

От этой мысли по спине пробегает неприятный холодок.

Нет уж. Разводиться я не планирую. Лена меня полностью устраивает как жена. У нее дома всегда чистота, рубашки наглажены, дочка ухожена.

А Элька? У Эльки в голове сквозняк: только клубы, шмотки, бутики да салоны красоты. Никаких щей-борщей и уюта от нее не дождешься.

Для постели она отлично подходит, а для семьи совершенно не годится. С такими, как Элька, только трахаются, а женятся на таких, как Ленка.

Придется как-то успокоить Лутову. Куплю ей кольцо или цепочку. Она, как сорока, падкая на всё блестящее. Свожу куда-нибудь, когда морду отреставрирует.

Подуется и простит. Куда она денется?

Ладно, проблемы надо решать по мере их поступления…

Вызываю эвакуатор. Еду с мужиками за машиной, затем отвожу в сервис, отдаю в ремонт. Смотрю на смятый металл внедорожника, и сердце кровью обливается.

Все из-за этих баб!

Затем вызываю такси, еду в садик, забираю Алёнку и везу к своим родителям на дачу.

Мать оглядывает нас цепким, недовольным взглядом, поджимая губы.

— Привет, — здороваюсь, подталкивая дочку к бабушке. — Мы тут в ДТП небольшое попали.

Мать ахает, прижимая руки к груди.

— Господи! Руслан! Ты цел?! А Аленка как? Деточка моя, где у тебя болит? — наклоняется к внучке и начинает лихорадочно щупать ее руки и ноги.

— Алены в машине не было. Я в порядке я, ни царапины. С Леной тоже с виду все нормально, но врачи настояли, чтобы она осталась на обследование. В обморок падала. Да и вообще… в последнее время странно себя ведет. Нервная какая-то, агрессивная.

Мать выпрямляется и меняется в лице. Вместо тревоги за меня проступает ее любимое выражение злорадства.

— А я говорила тебе! — назидательно кивает. — Говорила, что не надо было жениться на этой голодранке! У нее же за душой ни гроша не было, ни связей, ни воспитания! Но ты же меня не слушал! Сам все решил. Ну вот, теперь мучайся!

Устало тру переносицу.

— Мам, хватит, а? — прошу, пытаясь

Но Александру Сергеевну не так-то просто заткнуть, если она села на своего любимого конька.

— Что «хватит»?! Бабка у нее была с прибабахом, мамаша сумасшедшая, а теперь и у твоей Ленки проблемы с головой начались. Дурная наследственность, Руслан! Я тебя предупреждала!

— Так, всё! — жестко обрываю. — Пусть Алёнка у вас поживет несколько дней. У меня на работе сейчас завал, парни в отпуска уходят, график трещит по швам. Плюс с машиной надо что-то решать, со страховкой разбираться. Мне за ребенком смотреть некогда.

Мать недовольно поджимает губы, но смягчается, глядя на внучку, которая стоит опустив голову и прижимая к себе рюкзачок.

— Ладно, ладно, иди уж. А мы тут с внучечкой пока мультики посмотрим. Да, Алёнушка?

Дочь шмыгает носом и поднимает на меня огромные, испуганные глаза.

— Папа… а где мама? Я к маме хочу, — тоненько канючит, дергая лямку детского рюкзака.

Я присаживаюсь перед ней на корточки, натягивая на лицо дежурную улыбку.

— Мама заболела, котенок. Поживи пока у бабушки с дедушкой, хорошо? Побудь умницей.

Дочка кривит губы, собираясь заплакать, но тут вмешивается мать.

— Алёнка, ну-ка не капризничай! — строго выговаривает, перехватывая инициативу. — Дедушка сегодня на рыбалку ушел. Принесет тебе живого карасика! Хочешь? Нальем в большую стеклянную банку воды, и будет у тебя своя Золотая Рыбка. Та самая, из сказки, которая желания исполняет!

Глаза ребенка мгновенно высыхают. Алёнка радостно хлопает в ладоши, забыв про слезы.

— Баба! Я тогда попрошу рыбку, чтобы мама скорее за мной приехала!

Лицо Александры Сергеевны каменеет. Она гладит внучку по голове и капает ядом:

— Да что хочешь проси у рыбки, золотце. Только мама твоя… Мама сейчас занята своими делами. Ей не до тебя, деточка. Не нужна ты ей сейчас.

Резко выпрямляюсь и бросаю на мать тяжелый, предупреждающий взгляд.

Я прекрасно знаю, что Александра Сергеевна при любой возможности говорит внучке про Лену гадости. А теперь, когда жена в больнице, она уж точно не упустит шанса донести до малышки, какая у нее никудышная мать.

Но вступать в ссору с матерью не спешу. Она и взбрыкнуть может, куда мне тогда дочь деть?

Чтобы разгрести свои проблемы нужно время и свободные руки. И если Алёнка посидит на даче несколько дней — ничего страшного с ней не случится.

— Ладно, я поехал, — бросаю, разворачиваясь к двери. — Звони, если что.

Выхожу из дома и достаю телефон, чтобы позвонить своему другу — Сашке Митрохину. У него три тачки на ходу, парень с ума по машинам сходит. Покупает за копейки разбитые в хлам и восстанавливает, а потом продает. Попрошу у него на пару недель покататься какую-нибудь машинку.

И я даже не предполагаю, какой сюрприз ждет меня вечером дома…

Глава 7

Самая фатальная ошибка хищника — до последнего верить,

что жертва навсегда останется травоядной…

Руслан

До глубокой ночи я, как проклятый, езжу по городу на видавшем виды Логане.

Мой друг и по совместительству владелец автосервиса Сашка Митрохин предложил на выбор две тачки: старенькое Рено или Фольксваген Гетц. В салон Гетца с моими габаритами даже дышать было трудно, слишком там тесно, колени руль подпирают.

Пришлось взять этот скрипучий Логан, провонявший дешевым пластиком и чужими сигаретами. Контраст с моим разбитым внедорожником просто убивает.

В половине первого ночи наконец-то добираюсь домой. Вымотанный, злой, с гудящей головой и урчащим от голода желудком.

Открываю дверь в квартиру, делаю шаг вперед в кромешную темноту, привычно шаря по стене рукой в поисках выключателя, и едва не падаю на пол, больно споткнувшись обо что-то массивное.

Громко матерясь сквозь стиснутые зубы, кое-как удерживаю равновесие. Нащупываю кнопку, щелкаю выключателем. Вспыхивает свет.

Замираю и пораженно смотрю на пол. Прямо поперек коридора выставлены два огромных чемодана и необъятный клетчатый баул.

Это что за новости?! Ленка решила меня бросить? И куда она пойдет, на ночь глядя? К тетке в деревню поедет грядки полоть? Или к подружке своей чокнутой Наташке на коврик в прихожей?

Раздаются тихие шаги. Из комнаты в халате, наброшенном поверх ночной рубашки, выходит жена. Лицо бледное, осунувшееся, но во взгляде нет привычной покорности.

— Не кричи, Алёнка спит, — шипит недовольно, скрещивая руки на груди.

— Какого хрена ты тут баррикаду устроила? — возмущаюсь, стараясь приглушить тон, хотя внутри все кипит от усталости и злости. Пинаю ближайший чемодан носком кроссовки.

— Я собрала твои вещи, Руслан, — ровным голосом отвечает она. — У тебя есть любимая женщина, вот и отправляйся к ней.

Смотрю на нее, как на умалишенную.

— С дуба рухнула? Или башкой в аварии ударилась и совсем крыша улетела?

— Это у тебя с головой не все в порядке, если ты думаешь, что я смогу простить измену.

Господи, за что мне это? У меня адский день, разбитая в хлам дорогая машина, разборки со страховкой, а теперь еще эти дешевые кухонные драмы!

— Я ничего не думаю, — цежу, стягивая пиджак и бросая его на пуфик. — Спать хочу, как хрен знает кто. Ты на часы смотрела? Половина первого! Давай утром поговорим.

Пытаюсь обойти чемоданы, чтобы пройти в спальню, но Ленка преграждает путь.

— Хорошо. Но ты спишь на диване в гостиной.

Останавливаюсь. Закипаю окончательно.

— С хрена ли, дорогая? Я сплю в своей кровати. А если тебе не нравится мое присутствие — можешь сама перебраться на диван.

— Верещагин, мне кажется, ты не понял…

Грубо перебиваю:

— Когда кажется — креститься надо! Всё. Я спать. И вещи мои завтра разбери обратно. Я никуда уходить не собираюсь.

Отодвигаю жену плечом и прохожу в спальню, с грохотом захлопнув дверь. Снимаю одежду, падаю на матрас.

Сплю один. Ленка не только сама ушла на неудобный жесткий диван в гостиную, но еще и дочку с собой утащила, словно я какой-то прокаженный.

Дурында! Ничего, повыделывается и успокоится…

Утром просыпаюсь от звона посуды на кухне. Надеваю штаны, иду в ванную и вижу в коридоре все те же чертовы чемоданы и баул. Никто их не разобрал.

Значит, закусила удила, упрямая идиотка. Ничего, пусть позлится, пар выпустит. Мне сейчас не до ее истерик.

Наскоро умывшись и почистив зубы, перемещаюсь в кухню. Надо перекусить и на работу пораньше приехать, посмотреть, что там с графиком на ближайшие дни.

Ленка сидит за столом в свежей шифоновой блузке, невозмутимо пьет кофе. Аленка рядом размазывает ложкой по тарелке манную кашу.

Я бросаю взгляд на стол. Напротив моего стула пусто. Ни привычной глазуньи с беконом, ни бутербродов

— Что у нас есть пожрать? — раздраженно спрашиваю. Открываю холодильник и сканирую взглядом полки. Йогурты дочери, кусок колбасы, коробка с яйцами.

Лена медленно опускает чашку на блюдце.

— У НАС с Аленкой каша, кофе и чай. А что У ВАС на завтрак — я не знаю.

С силой захлопываю дверцу холодильника.

— Не строй из себя стерву, Лена. Тебе не идёт. С этим родиться надо, а ты овца по жизни.

— Мне плевать на твои советы, Верещагин, — не глядя на меня, отрезает.

И тут мне окончательно срывает планку. Весь стресс, весь страх вчерашней аварии, бессонная ночь и это наглое, презрительное отношение жены сливаются в один ослепляющий поток ярости.

Я разворачиваюсь, делаю шаг к столу и со всего маху скидываю с него всё, что попадается под руку. Чашку с горячим кофе, тарелку с кашей, сахарницу, чай!

Посуда с оглушительным звоном разбивается о плитку на мелкие осколки. Горячий кофе брызгает на фасады шкафчиков. Дочь вздрагивает и тут же начинает реветь в голос от испуга, закрыв лицо ладошками.

Жена резко встает из-за стола. Она смотрит на меня расширенными то ли от страха, то ли от гнева глазами.

И вдруг по моей спине пробегает колючий, ледяной холодок.

Я моргаю, не веря своим глазам. Ее зрачки стремительно расширяются, затапливая радужку почти полностью. Превращая глаза в два бездонных, черных омута.

Лицо становится неестественно бледным, как полотно, похожим на восковую маску. От нее веет таким жутким, потусторонним холодом, что я инстинктивно сглатываю и делаю шаг назад, хрустя осколками посуды.

— Забирай вещи и уходи отсюда, — спокойным, абсолютно ледяным, мертвым тоном отдает она приказ.

Приказ? Мне?! В моей собственной квартире?

Да ты совсем с катушек съехала, Ленусик!

— А если не уйду? — бросаю с вызовом, пытаясь стряхнуть с себя наваждение.

— Если не уйдешь — пожалеешь, — всё так же, не моргая, глядя сквозь меня, чеканит Ленка.

— Не дождешься! Да и что ты можешь сделать мне, скудоумная? — гадко улыбаюсь, чувствуя, как адреналин колотится в висках.

В этот момент слышу, как в комнате на тумбочке надрывается мой мобильный телефон.

Прохожу мимо жены, едва не задевая ее плечом, и ловлю себя на остром, диком желании ударить наотмашь по этому бледному, надменному лицу.

Но сдерживаюсь. Нельзя распускать руки, потом проблем не оберешься. Да и дочку испугаю.

Влетаю в спальню, хватаю трубку. Номер незнакомый.

— Да? — рявкаю зло.

— Руслан Владимирович? — интересуется хрипловатый мужской голос.

— Да, это я. Слушаю.

— Вас беспокоит следователь Зуев. Сегодня ночью на даче ваших родителей в Комарове случился пожар. Дом выгорел почти полностью. Владимир Анатольевич сейчас находится в тяжелом состоянии в реанимации, у него ожоги третьей степени. А ваша мать… Александра Сергеевна Верещагина погибла. Примите мои соболезнования.

Слова доходят до меня словно сквозь толстый слой ваты. Звук голоса следователя искажается, растягивается. Воздух в спальне вдруг становится густым и тяжелым.

— Что, простите? — сиплю пересохшими губами. В голове звенит. — Я… я не совсем понял…

— Был пожар, Руслан Владимирович. Замыкание или поджог — установит экспертиза. Ваша мать погибла на месте, отец в больнице. Вы сможете сегодня подъехать в отделение для опознания и дачи показаний?

Следователь еще что-то монотонно говорит про документы, про морг, но я уже не слышу.

Медленно опускаю руку с зажатым в ней телефоном и тяжело сажусь на кровать, потому что ноги больше не держат.

Внутри стремительно разрастаются жгучая боль, паника и тошнотворное чувство вины.

Еще вчера вечером я разговаривал с матерью. Слушал ее ворчание, привез к ней Аленку. Она обещала внучке показать рыбку…

А сегодня ее больше нет. Она сгорела. Сгорела заживо…

Стоп!

Мысль пронзает затуманенный мозг, как молния.

Аленка!

Я же вчера лично отвез дочь к родителям на дачу! Как Аленка оказалась дома?

Получается, Ленка сбежала из больницы и ездила на дачу. Забрала дочь.

А потом… после ее отъезда случился пожар.

Не могла же она… Или могла?

Сумасшедшая, доведенная до ручки баба с черными глазами, обещающая, что я пожалею?

Резко поднимаю взгляд от пола и вижу жену. Она бесшумно подошла и теперь стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди.

В глазах больше нет той пугающей черноты, только тревога.

— Руслан, что случилось? — спрашивает, напряженно вглядываясь в мое посеревшее лицо.

— Дача сгорела, — хриплю, как будто сам наглотался дыма и опалил горло огнем. — Родители были в доме. Мать погибла.

Лена ахает и в ужасе прикрывает рот ладонями. Ее глаза расширяются, зрачки опять становятся огромными.

Я встаю с кровати. Медленно, как хищник перед броском, подхожу к ней вплотную.

— Это ты их сожгла? — задаю вопрос прямо в лоб, впиваясь взглядом в дрожащие губы.

— Не… не знаю… — заикаясь, шепчет внезапно побледневшая супруга, пятясь в коридор.

Хватаю за плечи, больно впиваясь пальцами в ключицы. Трясу изо всех сил, как тряпичную куклу.

— Лен, что ты сделала?! Отвечай!!!

Она смотрит на меня с искренним, первобытным ужасом.

По щеке катится слеза.

— Ничего, Руслан… Я клянусь, ничего! Я просто говорю… и сбывается…

Глава 8

Если годами внушать человеку, что он монстр,

не стоит удивляться, обнаружив однажды у него клыки.

Лена

Иду за Русланом в спальню.

Точнее, меня ЧТО-ТО тащит за ним, как на невидимом аркане. Мои ноги словно двигаются сами по себе по усыпанному осколками полу.

Туман ярости в голове потихоньку рассеивается, пульс замедляется, и я внезапно ужасаюсь тому, что только что наговорила мужу.

Господи… Я же никогда… Никогда раньше так себя не вела!

Никому зла не желала даже в мыслях, была тихой, сглаживала углы, а тут изо рта всякая чушь сыплется с такой ледяной уверенностью, будто я имею право ломать чужие судьбы.

Когда я стала такая… злая и холодная?

Или это закономерно получилось: если человеку всё время лгать, говорить, что он неадекватный, сумасшедший, то он постепенно таким и становится?

Отращивает шипы, чтобы защититься. Когти, чтобы царапаться. Жало, чтобы возвращать обидчиком боль…

Останавливаюсь в дверях спальни, зябко прижимаю к груди переплетенные руки.

Холодно… Мне снова невыносимо, до ломоты в костях холодно, хотя на улице стоит жара. Этот холод идет изнутри.

Смотрю на Руслана, сидящего на краю кровати, и понимаю: произошло что-то ужасное. Верещагин в принципе умеет держать удар. Он жесткий, пробивной мужик, которого ничем не проймешь, а тут…

Он побледнел так, что губы слились с кожей, руки трясутся, дышит тяжело и уставился в пол невидящим, стеклянным взглядом.

Осторожно спрашиваю,

На даче был пожар. Свекровь сгорела. Свекор в реанимации с тяжелыми ожогами.

В ушах начинает звенеть. Комната перед глазами кренится вбок.

С ужасом вспоминаю, как вчера, забирая Алёнку, в сердцах пожелала Александре Сергеевне сгореть вместе с дачей, клубникой и нравоучениями.

А потом перед глазами яркой вспышкой встает наша поездка в машине. И то, как я, вцепившись мужу в волосы, прокляла любовницу Руслана, пообещала лишить ее красоты, сделать уродиной.

По факту так все и вышло! На Эльвиру теперь смотреть страшно: сломанный нос, выбитые зубы, обезображенное лицо.

И вот теперь — пожар…

Получается, все, что я говорю, сбывается?! Ужас какой…

Меня начинает трясти, мозг снова погружается в какой-то кисельный морок.

Руслан смотрит затравленным взглядом и в лоб спрашивает, не я ли подожгла дом, когда забирала Алёнку.

И он прав. Господи, он абсолютно прав! Я устроила этот пожар, только не руками, не спичками, а своими словами и черными мыслями.

Проклятием, вылетевшим на пике эмоций…

Значит, я убийца?! Я убила мать своего мужа?

Отступаю на шаг. Меня душит паника.

Признаюсь в содеянном, вываливая на него этот мистический ужас, надеясь, что Верещагин поймет и мы вместе решим, что с этим делать.

Но муж только кривит губы. Мое признание не пугает его. Наоборот — бесит.

— Чушь собачья! — рявкает, резко вскакивая с кровати. Горе в глазах мгновенно сменяется привычной агрессией. — Совсем кукухой двинулась! Там наверняка проводку замкнуло. Батя говорил, что рядом со счётчиком провод искрит, а мне все некогда было посмотреть.

Он суетливо натягивает рубашку, застегивая пуговицы дрожащими пальцами.

— Ладно, я поехал к следователю в отдел, — бросает приказ, не глядя на меня. — А ты разбери вещи. И, Лена, я не шучу. Ещё раз взбрыкнешь, устроишь мне тут концерт с чемоданами — выкину тебя из квартиры. Поняла? Будешь по улицам шляться и ссать по подъездам, как твоя полоумная мать!

Боже… Верещагин бьет в самую больную точку. Жестоко, наотмашь.

Проходит мимо, задевая меня плечом, и через минуту хлопает входная дверь.

Я сползаю по косяку на пол, обхватываю колени.

Аленка закрылась у себя в комнате и наверняка надела наушники, как всегда делает, лишь бы не слышать нашу ругань.

Немного посидев в звенящей тишине, заставляю себя подняться. Иду на кухню. Опускаюсь на колени прямо в лужу остывшего кофе и начинаю собирать осколки тарелок.

Реву. Слезы застилают глаза, катятся по щекам, капают на битый фарфор.

Режу пальцы в кровь об острые края разбитой сахарницы, но даже не чувствую боли. Кусаю губы так, что во рту появляется солоноватый металлический привкус, лишь бы Аленка не слышала моих рыданий.

Лихорадочно думаю, что делать дальше.

Верещагин не уйдет, он ясно дал это понять. И развода не даст.

Для него я удобная прислуга, бесплатная няня и ширма идеальной семьи.

И он действительно может выгнать меня из дома, потому что наглее, жестче и банально сильнее физически.

А что могу я?

Только плакать, собирая осколки с пола и закатывать жалкие истерики, уже точно зная, что муж мне изменяет? Жить с ним под одной крышей, зная, что он спит с другой?

И бояться собственных мыслей, потому что стоит мне разозлиться на человека — и с ним происходит несчастье?

В этот момент перед глазами яркой вспышкой встаёт лицо Ирины. Полумрак ее квартиры, спина удаляющегося изнуренного старика.

И я четко, словно наяву, слышу в голове ее хриплый голос:

— Приедешь еще не раз…

Роняю окровавленный осколок на пол и нахожу единственный вариант: решаюсь отпроситься с работы и снова поехать к гадалке… за советом.

Я должна защитить себя и свою дочь…

Механически собираю дочку, стараясь не смотреть ей в глаза, чтобы она не увидела моего страха.

Малышка молчит. Она становится тихой и безучастной после наших ссор с Верещагиным. На мои попытки выбраться из этой «норки», только качает головой.

Господи, как же я хочу развода! Чтобы жить спокойно, только я и дочка. Не рыдать ночами в подушку и не прятать опухшие глаза от нее по утрам. Она маленькая, но все понимает…

Отвожу Аленку в детский сад, выхожу за ворота, прислоняюсь к холодному металлическому забору и достаю телефон. Звоню на работу, говорю главбуху, что приболела и прошу отгул. Обещаю выйти в субботу, у нас так можно.

Мария Федоровна без проблем отпускает, зная, что я потом отработаю с лихвой. И за себя, и за нее, и за того парня.

Лена — исполнительная лошадка, на ней все ездят. Как говорит Наташка: «Кто везет, на том и пашут». Это про меня. Стопроцентное, обидное попадание.

Так уж получилось, что с детства мама мне внушала: блага в этой жизни просто так никому не даются. Их нужно заработать, заслужить, быть хорошей, послушной девочкой, не отсвечивать и не требовать лишнего.

Вот я и научилась… работать. Много и без отдыха. Тянуть на себе быт, мужа, ребенка, отчеты.

И терпеть. Замечания, несправедливые обвинения, ложь, претензии… Стискивать зубы, глотать подступающие слезы и молчать.

Домолчалась.

А теперь вся, накопленная годами агрессия, словно прорвавшаяся плотина, вырывается пожеланиями увечий, несчастий, смерти…

Как это случилось? Неужели мой мозг и правда поражен наследственным заболеванием?!

Эта мысль бьет под дых, заставляя задыхаться. Бабушка, потом мама, теперь я… Дурная кровь.

Вдруг я просто не осознаю, что больна, хотя муж давно говорит мне об этом?

А сцена в машине, сломанный нос любовницы и пожар на даче… Может, это всё галлюцинации, бред воспаленного разума, и мне нужно не к гадалке бежать, а сдаваться психиатру?!

Все эти мысли роем жужжат в голове, пока еду в дребезжащем автобусе. Окончательно уверившись, что с миром все окей, а вот я не в порядке, со всей силы щиплю себя за руку. Прямо над запястьем.

Дергаюсь от резкой боли, на коже моментально проступает красный след.

С шумом выдыхаю и успокаиваюсь: реальность такая, какой я ее вижу. А фантазия — мой недуг, в котором меня убеждает Верещагин…

* * *

Дом Ирины в частном секторе нахожу безошибочно, будто меня снова кто-то ведёт на веревочке. Ноги в балетках легко ступают по деревянным мосткам, я будто земли под собой не чувствую.

Снова в глаза бросается выжженное под окном место. Черное, мертвое пятно посреди зеленой травы. Но я быстро отворачиваюсь: страшно смотреть в ту сторону. От этой аномалии веет могильным холодом.

И страшно открыть дверь в квартиру, где со мной что-то сделали.

А ведь

Верещагин прав — я тупая дура, раз пытаюсь решить жизненные проблемы с помощью магии. Но другого выхода пока не вижу.

Захожу в подъезд, нажимаю на звонок. Внутри квартиры тихо, шагов не слышно.

Позвонить второй раз духу не хватает. Палец замирает в миллиметре от кнопки. Мне словно дают шанс передумать, развернуться и убраться отсюда подобру-поздорову.

Но когда я уже опускаю руку, готова сдаться и сбежать, щелкает замок. Дверь открывается, и на пороге появляется гадалка.

Ирина в фиолетовом шелковом халате с золотыми павлинами, с мокрыми, зачесанными назад волосами и с тканевой косметической маской на лице.

Эта белая влажная тряпка с прорезями для глаз выглядит совершенно абсурдно на ней, диссонируя с мрачной аурой дома, и заставляет меня приоткрыть рот от удивления.

Женщина осматривает меня тяжелым взглядом сквозь прорези маски и приглашает внутрь:

— Проходи давай, что застыла на пороге. Говорила же, что вернешься.

— Я только спросить… — блею тоненьким, дрожащим голосом, как овца, подготовленная на заклание.

— Все вы «только спросить». А потом аппетиты вырастают, — грубо одергивает меня Ирина и тяжелыми шагами идет по коридору в свою комнату, совершенно не сомневаясь, что я семеню за ней.

В комнате сумрачно, пахнет жженым воском и какими-то сладкими травами. На столе опять колода карт, раскинутая на черном платке с вышитыми серебром пентаграммами.

От ужаса во рту мгновенно становится сухо, язык прилипает к нёбу. Сердце готово просто сбежать из груди, пробив ребра, и передать управление кровоснабжением моему поврежденному глупостью мозгу.

Гадалка невозмутимо снимает маску, комкает ее и бросает в мусорное ведро. Размазывает по лицу остатки липкого косметического состава. Затем берет с кресла полотенце, промакивает волосы и закручивает их на макушке в небрежный пучок.

Я стою посреди комнаты и не знаю, куда себя деть. Внутри пульсирует стойкое, животное желание уйти, но ноги словно намертво приросли к полу.

— Садись давай, чего встала? Я сейчас вернусь, — бросает мне грубо и, шаркая тапочками, выходит из комнаты.

Самый подходящий момент, чтобы сбежать. В животе скручивается тугой узел паники.

Я уже спинным мозгом чувствую, что этот визит обойдется мне дорого, и далеко не в плане денег. Но так хочется все исправить…

Вернуть себе — себя. Ту обычную, безопасную Лену, от слов которой люди не горят заживо и не ломают кости.

В комнату заглядывает мужчина, которого мы видели в первый визит. Мне кажется, он еще больше постарел, глаза впали, кожа стала желтого воскового цвета.

Отшатываюсь, как от прокаженного.

— Ззздравствуйте, — заикаясь, произношу.

Он не отвечает. Исчезает так же незаметно и бесшумно, как и появился.

У меня по спине ручьем течет холодный пот.

Господи, да что тут происходит?!

Ирина возвращается с колодой карт Таро. Они старые, с потрепанными, затертыми краями, и веет от них каким-то глухим, могильным холодом, от которого по рукам бегут мурашки.

Осторожно, стараясь не скрипеть ножками, усаживаюсь на деревянный стул.

— Ну, чего спросить-то хотела? — не спускает с меня жутких, разноцветных глаз гадалка, тасуя колоду.

Громко сглатываю комок в горле.

— Что вы со мной сделали? — голос дрожит, но усилием воли заставляю себя смотреть ей в лицо. — Теперь, что бы я ни сказала, оно сбывается.

Женщина криво усмехается, обнажая желтоватые зубы.

— А ты чем-то недовольна? Обычно за такое благодарят.

Я молчу. Что-то нет желания рассыпаться в благодарностях за то, что ты стала оружием массового поражения.

Гадалка вздыхает, опускает глаза на колоду:

— Ну, во-первых, я дала тебе инструменты. Правду о муже, за которой пришла, ты узнала? Узнала. Во-вторых, как ты пользуешься этими инструментами — твое личное дело. И, в-третьих, все, что люди говорят, испытывая сильные эмоции, всегда сбывается. У кого-то раньше, у кого-то позже, но эти слова имеют невероятный заряд и летят точно в цель как стрелы.

У меня волосы на голове встают дыбом от новой информации.

— Но я не хотела никого проклинать! — вскрикиваю, отчаянно вцепляясь пальцами в край стола. — Это само как-то вышло!

Конечно, я оправдываюсь скорее перед собой, чем перед ней, пытаясь откреститься от чувства вины за смерть свекрови.

Ирина перестает тасовать карты. Руки замирают, гадалка смотрит на меня с легкой, почти материнской снисходительностью.

— Инструменты, сила — они так и работают, девочка. Достают со дна твоей души все, что ты там похоронить пыталась. На что годами закрывала глаза, прятала от себя, боясь показаться плохой. Твоя ярость просто нашла выход.

— И что мне теперь делать? — спрашиваю в отчаянии, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Муж грозится выкинуть из квартиры, не хочет давать развод. Может забрать у меня дочку…

Перечисляю все свои страхи, надеясь, что она даст мне отворотное зелье. Заберет свои «инструменты» обратно. Сделает так, чтобы я снова стала безопасной.

— Ну, ты ведь уже научилась ставить людей на место, возвращать им их зло? — Ирина наклоняется ко мне над столом. — Что мешает проклясть мужа? Заставь его страдать так же, как он заставлял тебя.

От ее слов веет такой первобытной жутью, что я отшатываюсь.

— Нет! — вырывается у меня категорично.

— Почему нет? — спокойно продолжает гадалка. — Ты теперь можешь легко его извести. Только знай: ЧТО ты ему пожелаешь, ТО и на дочку твою перейдет. Кровь-то у них одна, вот и покатится проклятье по роду. Потомкам разгребать придется.

Меня словно окатывает ледяной водой.

— Нет, нет, я больше не буду никому желать зла! — с испугом отмахиваюсь, физически отталкивая даже саму мысль причинить вред своему единственному ребенку, обрушив несчастья на голову ее отца.

Пусть Руслан и сволочь, и заслужил гореть в аду, но не вместе с дочкой.

Ирина скептично выгибает нарисованную карандашом бровь:

— Ой ли, девонька! Не зарекайся. Человек слаб, а месть сладка. И за словами своими отныне следи строго. Иногда они быстрее пули убивают, а доказать ничего нельзя…

Дрожащими руками открываю сумку, достаю кошелек, кладу наличку на стол. У меня была отложена небольшая заначка на новое осеннее пальто, но теперь придется походить в старом.

Ирина снова принимаясь тасовать колоду, погрузившись в свои мрачные мысли.

Поднимаюсь со стула, но в дверях останавливаюсь.

— Извините… а что с вашим отцом? Он болеет? — задаю вопрос, который крутится на языке с самой первой минуты, как переступила порог этого дома.

Гадалка, будто очнувшись от транса, резко вскидывает голову. Ее губы сжимаются в тонкую, злую линию.

— Не отец это, — надменно чеканит. — Муж мой. А что с ним — не твоего ума дело. Впрочем, ты и сама скоро узнаешь, что «инструменты» надо кормить. Не свое же здоровье им отдавать!

Я немею. Холодок пробегает по позвоночнику.

Этот иссохший, желтый старик, похожий на мумию… ее муж? Она скармливает его здоровье своей магии?!

— До свидания, — быстро, почти панически прощаюсь и спешу на выход, едва не споткнувшись о порог.

Вылетаю на улицу, жадно глотая свежий воздух. Голова снова кружится, но не так сильно, как в первый раз. В этот раз туман в мыслях быстро рассеивается.

Иду к остановке, сажусь в полупустой автобус. Глядя в окно на мелькающие деревья, непрерывно кручу в голове слово «инструменты».

Что она имела в виду? Какую-то способность? Потусторонние силы? Черную магию?

Я ведь не просила ничего! Только правду узнать хотела…

А получается, что я стала теперь какая-то… могущественная, что ли?

При этой безумной мысли глубоко внутри, под слоями страха и вины, вдруг чувствую горячий, обжигающий прилив сил. И жгучее, ядовитое желание наказать мужа за всё, что он сделал. За годы вранья. За унижения. За жестокие слова о моей матери.

Я могу заставить его корчиться от боли одним лишь словом.

Мои губы растягиваются в жесткой, непривычной усмешке.

Но образ Аленки, ее светлые косички и доверчивые глаза быстро перечеркивают дурные планы.

Нет. Я должна держать себя в руках. Дочке я зла не желаю.

Надо найти другой способ вышвырнуть Верещагина из своей жизни. Способ, который не покалечит моего ребенка.

Но теперь знаю одно: я больше не жертва. И плакать в подушку придется Верещагину, а не мне…

Глава 9

Насилие — это язык тех, кто осознал,

что их слова больше не имеют веса.

Но они забывают, что у каждой жертвы есть предел,

за которым рождается палач...

Руслан

Возвращаюсь домой практически без сил. Еле вылезаю из машины. Меня шатает из стороны в сторону, будто разгрузил вагон с цементом.

Но нет… Это просто день такой — похожий на затяжной прыжок в ад…

После беседы со следователем и процедуры опознания чувствую себя разобранным на части, выпотрошенным до основания. Мерзкий, сладковатый запах морга въелся в кожу, волосы, проник в подкорку.

Обугленный, черный труп матери, съежившийся от огня, так и стоит перед глазами, стоит только моргнуть.

Днем заехал в ожоговый центр, поговорил с лечащим врачом отца. Тот посмотрел поверх очков и честно предупредил: если батя и выкарабкается, то на всю жизнь останется инвалидом. И потребуется пересадка кожи. Возможно, не одна. Речь идет о месяцах в реанимации и баснословных суммах.

Шок.

С самого утра я пребываю в глухом, парализующем шоке.

Как такое вообще возможно, чтобы моя идеально выверенная, налаженная, благополучная жизнь рухнула в один момент? Рассыпалась как карточный домик от дуновения ветра?

Поворачиваю ключ в замке, захожу в темную прихожую, делаю шаг, и… снова с размаху спотыкаюсь о проклятый чемодан!

Жена, тварь конченая, так и не разобрала вещи!

Внутри мгновенно, подобно цунами, поднимается волна первобытной ярости.

Глаза застилает пелена злости на весь мир, на судьбу. Гнев кипятит кровь, превращает меня в паровой котел, готовый вот-вот взорваться и разнести всё в клочья.

— Ленка! — ору с порога так, что дребезжит стекло в межкомнатной двери.

Идиотка-жена медленно выглядывает из кухни. Руки по локоть в белой муке, на фартуке пятна — наверняка Алёнка попросила блины или оладьи на ужин.

— Чего тебе? — нагло спрашивает попутавшая берега тварь, всем своим видом показывая, будто я оторвал ее от важного дела.

Этого короткого взгляда и тона хватает, чтобы у меня моментально вышибло клапан.

Делаю резкий, звериный бросок в сторону благоверной. В два шага пересекаю коридор, намертво хватаю за шею, с силой прижимаю к стене и немного приподнимаю над полом.

Белая мука с рук осыпается на мои темные брюки.

Разъярённо, брызгая слюной, шиплю в лицо:

— Ты что, яйца решила себе пристегнуть, сука?!

Ленка судорожно вцепляется перемазанными руками в мою кисть. Отчаянно пытается оторвать мои пальцы от горла, с трудом втягивает воздух.

Лицо на глазах синеет, вены на висках вздуваются, глаза в панике вылезают из орбит.

— Не на… до… — жалко хрипит и пытается закашляться, но я только крепче сжимаю пальцы, перекрывая ей кислород.

— Не надо?! — рычу, вжимая ее затылок в стену. — Надо было вещи мои разобрать, убогая! Или у тебя крыша так прохудилась, что не запомнила моего приказа? Я хозяин в этом доме! Поняла? Что скажу, то и будешь делать!

— Рус… лан… — продолжает скулить, беспомощно суча ногами в воздухе.

Слёзы градом текут по стремительно багровеющим щекам. Капилляры в белках глаз лопаются, заливая их кровью. Нос становится большим и красным, как переспелый помидор.

— А я тебя предупреждал! — цежу, наслаждаясь своей абсолютной властью над ее жизнью в эту секунду. — Говорил, что отправлю на улицу, если не перестанешь выкаблучиваться. Но тебе же похрен, как я погляжу! Ты че, совсем бесстрашная стала? Или бессмертной себя возомнила? М-м-м?!

Жена вдруг перестает сопротивляться и закатывает глаза, теряя сознание.

Брезгливо разжимаю пальцы и резко ее отпускаю. Тело, как тяжелый мешок с картошкой, с грохотом падает на пол. Ленка звонко бьется затылком о стену, обмякает на секунду, а потом судорожно, со свистом начинает глотать воздух.

Она сидит на линолеуме, хрипит, надрывно кашляет, издавая какой-то животный, нечеловеческий стон и хватаясь за горло.

Нависаю сверху, тяжело дыша, и чувствую только одно: мне до одури противно смотреть на эту красную, растрепанную, жалкую бабу.

Жизнь будто специально издевается надо мной!

Элька в больнице смахивает на Франкенштейна и Квазимодо в одном флаконе. Родная мать превратилась в черную головешку. А теперь и Ленка сидит у моих ног с налитыми кровью глазами, распухшим во все лицо носом, измазанная собственными слезами, слюнями, соплями и мукой. А на шее уже наливаются багровые синяки.

Моя пятерня четко отпечаталась красными пятнами на бледном горле, но они точно посинеют и почернеют через пару дней. Придется этой придурочной в шарфике походить. Или в водолазке, чтобы на работе не пялились и не задавали лишних вопросов.

Сама виновата, довела…

На грохот и хрипы прибегает дочь.

— Мама! Мамочка, что с тобой? Тебе больно? — Аленка в ужасе падает на коленки и хлопочет около сидящей на полу Ленки, пытаясь обнять ее за плечи.

— Алена, иди к себе в комнату, мы с мамой просто разговариваем, — холодно торможу дочь, беру за хрупкое плечо и настойчиво выпроваживаю из кухни.

Мелкая начинает отчаянно вырываться, громко плакать, снова лезть к матери.

— Алена!!! Я что сказал?! А ну быстро ушла к себе! И наушники надень! — рявкаю так, что

— Папа, ты плохой! Ты маму обидел! — вопит мне в лицо мелкая мерзавка, размазывая слезы кулачками.

Склоняюсь над ней.

— Поговори мне еще! — угрожающе рычу. — Завтра же отведу в садик и оставлю там, домой вообще не буду забирать. Переночуешь одна в темной группе, быстро вспомнишь, что отца надо слушаться! Поняла меня?!

Угроза действует мгновенно.

Напуганная до икоты дочь быстро затыкается, бросает полный ужаса взгляд и уходит к своим игрушкам. Слышу, как она плотно закрывает за собой дверь детской.

В квартиру возвращается тишина.

Медленно поворачиваюсь и наблюдаю за Ленкой.

Жена, опираясь о кухонный гарнитур, тяжело поднимается на ноги. Вытирает слезы тыльной стороной ладони, размазывая муку. Пытается выровнять сорванное дыхание.

А затем медленно поднимает на меня взгляд своих покрасневших глаз с затопленной черным цветом радужкой. В них нет ни страха, ни покорности. Только ледяная, абсолютная пустота.

Она смотрит сквозь меня и хриплым, неживым голосом произносит…

— Да что б ты… Да чтоб тебя…

Ленка стоит посреди кухни, вся какая-то дерганая, перепачканная мукой и слезами. Глаза расширены, зрачки снова затапливают радужку жуткой чернотой, от которой по спине бегут мурашки. Смотрит сквозь меня, будто я уже призрак.

— Чтоб на тебя деньги свалились! Большие! — выпаливает, наконец, прикрывая рот руками, словно сама испугалась того, что сказала.

Стоим друг напротив друга. Между нами — чемодан претензий и трупный запах сгоревшей семейной жизни.

Меня просто бомбит от этой дуры, возомнившей себя Пифией.

Криво усмехаюсь.

Спектакль. Дешевый, убогий спектакль женщины, которая решила, что ей по силам выступать против меня.

— И че? — заламываю бровь, складывая руки на груди. — Свалились и придавили? Хочешь остаться молодой, богатой вдовой?

Ленка вздрагивает. Морок спадает так же внезапно, как и накатил — глаза снова становятся нормальными, человеческими. В них плещется испуг. Настоящий, животный ужас.

Жена молчит, просто стоит и смотрит на меня, потирая пальцами синяки на шее.

А мне уже плевать.

Агрессия, бурлившая внутри минуту назад, уходит, оставляя после себя мерзкое, липкое опустошение. Смотрю на Ленку и не чувствую ничего, кроме брезгливой жалости.

Хочется тупо завалиться в кровать и проспать до утра, чтобы сегодняшний день просто превратился в ночной кошмар, не более.

Разворачиваюсь и ухожу в ванную. Горячая вода стекает по лицу, шее, плечам. Смывает пот, запах морга, липкое прикосновение чужих взглядов на опознании.

Закрываю глаза и вижу мать.

Не ту черную, съежившуюся куклу, которую показывали мне сегодня. А живую. С вечно поджатыми губами, недовольством в глазах, нравоучениями: «Я же тебе говорила, Руслан».

Говорила. И что в итоге? Превратилась в обуглившуюся головешку…

Выключаю воду, насухо вытираюсь полотенцем. Прохожу в спальню и закрываю за собой дверь.

На кровати одна подушка. Значит, Ленка не намерена возвращаться на брачное ложе.

Да и хрен с ней, честно говоря!

Уж с кем потрахаться я точно найду, а если неврастеничка и дальше продолжит выделываться, — выкину к хренам из квартиры и найму домработницу.

Когда жена дура, — мужик точно имеет право пойти налево…

Утром в квартире тихо: Ленка и дочь ушли рано, я один. Встаю, бреду на кухню. На плите — кастрюлька с кашей и сковородка с яичницей.

Останавливаюсь. Смотрю на еду.

Вспоминаю, как вчера жена смотрела на меня черными глазами, и аппетит тут же пропадает. Ну ее к черту, эту полоумную. Еще сыпанет мышьяка или крысиного яда…

Отодвигаю тарелки. Наливаю кофе из турки — он еще горячий. Делаю бутерброд с сыром и колбасой, жую на ходу.

На улице июльское пекло. Солнце плавит асфальт, воздух стоит в мареве, будто город накрыло гигантской сковородой.

Подхожу к Логану, открываю дверь и отшатываюсь: из салона вырывается волна горячего, спертого воздуха. Запах дешевого пластика и чужих сигарет вызывает тошноту.

Опускаю стекла, включаю зажигание. Кондиционер работает кое-как, но хотя бы немного освежает.

Выезжаю со двора.

На светофоре замечаю, что правое заднее стекло не реагирует на кнопку. Пробую поднять — ноль реакции. Так и остается открытым нараспашку.

— Твою же дивизию! — ругаюсь вслух.

Паркуюсь у банка, достаю телефон, набираю Митрохина.

— Саня, привет! Что ты мне за колымагу втюхал? Окно правое заднее не закрывается. Че делать?

— Рус? — Сашка откашливается. — Привет. Да оставь так. Там заедает кнопка, надо разбирать дверь, у меня еще руки не дошли. Забери все ценное из машины и пусть стоит. Никто в нее не полезет.

— Добро, — киваю, будто он меня видит.

Сую телефон в карман, открываю бардачок. Документы, солнцезащитные очки рассовываю по карманам. Ставлю Логан на сигнализацию и топаю в банк.

Обычный рабочий день. Сотрудники переговариваются, попивая кофе. Операционистки щелкают клавишами. Где-то на втором этаже звонит телефон — никто не берет трубку.

Прохожу в служебку, проверяю график, потом возращаюсь к себе и сажусь за отчеты. Ровно в двенадцать покидаем здание, идем с мужиками на обед в столовку за углом.

Берем комплексные обеды. Я заказываю борщ, гречку с котлетой и компот. Сижу, ем, слушаю, как парни травят байки про рыбалку.

Время тянется медленно, расслабленно. Через сорок минут возвращаемся. Подходим к банку — и я сразу понимаю: что-то не так.

Двери закрыты. Сквозь стекло видно, как операционистки сидят на полу, прижавшись к стойкам и сцепив руки за головой.

— …! Писец! — выдыхает кто-то сзади.

Я уже дергаю дверь — заперто. Внутри не вижу никого из наших.

— Обходи с черного хода! — командую одному из парней.

Но поздно.

Раздается хлопок — выстрел. Стекло в дверях покрывается паутиной трещин, но не разлетается — бронированное.

Ору в рацию: «Нападение на отделение, требуется подкрепление, группа вооружена».

В эту секунду двери распахиваются изнутри. Из банка вылетают трое в черных балаклавах. В руках автоматы и черные мусорные пакеты, туго набитые деньгами.

— Лежать! — орет тот, что впереди, и вскидывает автомат.

Мы ложимся, потому что мужик не шутит. Я видел такие глаза — в них нет сомнений. Он убьет любого, кто дернется.

Преступники бегут через парковку, прыгают в старенькую серую Приору без номеров, и машина с визгом срывается с места.

Вскакиваю. Врываюсь в банк.

Внутри — хаос.

Люди плачут. Кто-то блюет в урну. Валерка Сотников сидит у стены, прижимая к груди разможенную кисть. Пальцы вывернуты под неестественным углом. Бледный как мел, но молчит — зубы стиснул, только глаза бешеные.

— Скорая едет, — говорю ему, присаживаясь на корточки. — Потерпи, брат.

Парень кивает. Молчит.

Через десять минут приезжает полиция. Скорая — через пятнадцать. Валерку увозят.

Следователи ходят по периметру, опрашивают свидетелей. Забирают записи с камер.

Кто-то уже выяснил: в кассе

Я сижу на скамейке у входа, курю одну за другой. Руки трясутся — адреналин еще не выветрился.

Привозят кинолога с овчаркой. Собака черно-рыжая, с умными глазами, — видно, что рабочая.

Сначала осматривают все в банке, а потом вместе со следователем и еще парой ребят вываливаются на парковку.

Собака начинает кружить. Нюхает асфальт, машины, колеса. А вдруг замирает у моего Логана.

Скулит. Тявкает. Царапает лапой заднюю дверь.

Кинолог хмурится, подзывает следователя.

— Чья машина? — спрашивает у нас с парнями, указывая на Логан.

Поднимаюсь со скамейки. Ноги ватные.

— Моя.

— Откройте.

Внутри что-то обрывается.

Пальцы дрожат, когда достаю сигналку из кармана и жму на кнопку. Подхожу ближе и наблюдаю, как в замедленной съемке: дверь открывается, на заднем сиденье лежит черный мусорный пакет.

— Это не мое, — сиплю в шоке. — Я… не знаю, откуда это.

Следователь смотрит на меня невозмутимо. Достает перчатки, разматывает пакет.

Внутри пачки пятитысячных. Новенькие, хрустящие.

— Руслан Владимирович Верещагин? Вы задержаны по подозрению в соучастии в вооруженном ограблении. Пройдемте!

Смотрю на пакет. На деньги. На следователя.

И в голове всплывает голос Ленки.

Хриплый, надорванный, полный ледяной черноты:

«Чтоб на тебя деньги свалились! Большие!»

Свалились, сука. И придавили...

Все, как обещала…

Тварь!!!

Глава 10

Уйти от монстра — это половина дела.

Сложнее перестать его оправдывать…

Лена

Я сижу за своим столом в офисе и тупо смотрю в монитор. Буквы в отчетах сливаются в нечитаемую кашу. Шея болит так, словно меня переехал грузовик. Глотать больно, поворачивать голову — невыносимо.

Четко понимаю одно: нам с Аленкой смертельно опасно находиться дома.

Вчера Руслан чуть меня не задушил. Видела его глаза — он был готов убить, прямо там, на кухне, перешагнуть через труп и пойти спать. И если вернусь сегодня вечером в квартиру, следующая наша ссора может стать для меня последней.

Чтобы скрыть следы вчерашней экзекуции, оделась максимально закрыто: в блузке молочного цвета, на шее туго завязана зеленая газовая косынка. В офисе работает кондиционер, но мне все равно душно.

— Ты как работница банка сегодня, — шутит Наташа, проходя мимо моего стола со стопкой документов.

Натягиваю вымученную улыбку, но смешок застревает в горле.

После нашей поездки к гадалке и той жуткой аварии, а потом больницы между нами пробежал ощутимый холодок. Постоянно ловлю на себе пристальные взгляды подруги. Та словно наблюдает за мной из укрытия, пытается разгадать загадку: что со мной произошло у гадалки, и почему я так изменилась?

Но мне сейчас не до мистики. Моя реальность страшнее любых проклятий.

Кручу в голове задачку со звездочкой: куда уйти с ребенком из дома, чтобы и работу не потерять, и денег хватило на аренду хотя бы крошечного жилья?

В деревню к тетке ехать вообще не вариант. У той внуков полный дом, которых дети на лето привозят, там яблоку негде упасть, не то что нам с Алёнкой разместиться.

Да и с работой придётся попрощаться: ездить из деревни в город каждый день по два часа в одну сторону просто не получится.

Выходит, что кроме Наташи, которая живет одна в своей двушке, мне и обратиться-то за помощью не к кому.

Решаюсь на разговор, когда мы идем на обед в столовую. Шум голосов, звон посуды, запахи еды — отличная ширма для тяжелых разговоров.

— Наташ, тут такое дело… — несмело начинаю, нервно комкая в руках бумажную салфетку. — Не могла бы ты нас с Алёнкой приютить дней на десять? До зарплаты? А потом я найду комнату или квартиру, и мы туда переберемся. Обещаю, мы не стесним!

Подруга замирает, с вилки падают в тарелку две макаронинки. Наташа округляет глаза:

— Тебя что, Верещагин выгнал? Вот козел!!!

— Нет, не выгнал, — краснею от стыда, что приходится такое рассказывать. — Но мы поссорились. Сильно. И он… Он как с цепи сорвался. Едва не задушил.

Произношу это вслух, и мне самой становится жутко.

Осторожно оглядываюсь на посетителей столовой, которые уткнулись в тарелки и экраны телефонов и не смотрят на нас. Убедившись, что свидетелей нет, немного оттягиваю косынку, показывая Наташе синяки, повторяющие форму мужских пальцев.

Она громко охает, роняет вилку в тарелку и в ужасе прикрывает рот рукой.

— Ленка! Да твою же бабушку! Надо побои снять и в полицию на него заявить немедленно! Ты что, хочешь спустить уроду такое с рук?! Он же мог тебя убить!

Инстинктивно сжимаюсь, возвращая косынку на место. Привычка выгораживать мужа срабатывает на автопилоте.

— Наташа, у его родителей дом сгорел в Комарово, — торопливо шепчу. — Свекор в реанимации, а свекровь не выжила. Он вчера на опознание ездил, весь на нервах, вот и не смог сдержать себя, когда я грубо ответила… У него шок.

Подруга возмущенно хмурит брови, глаза мечут молнии.

— Ты его еще и оправдываешь?! — Наташа почти кричит, но вовремя спохватывается и снижает тон. — Лен, я все понимаю: горе у человека, стресс, шок. Но это не повод, чтобы душить жену! И знаешь… я тут недавно передачу смотрела по телевизору про домашнее насилие. Есть созависимые отношения, когда женщина терпит алкоголизм мужа, грубость, мат, побои и постоянно оправдывает тирана! Говорит: «Я сама виновата, я спровоцировала», потому что он ей годами внушает эту мысль!

Она наклоняется через стол и тычет в меня пальцем.

— Вот и ты сейчас говоришь то же самое. Виновата она… В чем ты виновата, Лена?! В том, что твой козлина гулял направо и налево? Внушал тебе, что ты больная на всю голову и тебе лечиться надо? Денег не давал?

Слова Наташи бьют как пощечины. Каменею, не в силах пошевелиться. Тело сковывает лед, а в груди разливается боль, жалость и презрение к себе.

Она права! Господи, как же она права!

Я словно со стороны на себя смотрю, и картина получается до тошноты жалкая.

Руслан и правда всю жизнь отдавал мне лишь небольшую часть своей зарплаты. Этих денег хватало разве что за коммуналку заплатить и детский сад. Я даже не знала, сколько он получает в своем банке! Он всегда говорил: «На бензин, на ремонт машины деньги нужны. Премии срезали. Ты не умеешь деньгами распоряжаться, растранжиришь все».

Жили мы, по сути, на мою зарплату. Иногда я сгорала от стыда и просила у него немного добавить, когда денег категорически не хватало на продукты, чтобы как-то до получки или аванса дотянуть. Или у Наташки

А теперь оказывается, что он Эльвиру содержал, украшения ей покупал, по ресторанам водил и вообще жил припеваючи! Пока я экономила на новых колготках…

И в этот момент на смену стыду и жалости к себе поднимается холодная, расчетливая злость.

Хватит быть удобной терпилой! Пора избавиться от человека, который превратил мою жизнь в ад!

— Наташ, так что? Пустишь пожить? — спрашиваю, уже не заискивающе, а твердо глядя ей в глаза.

Лебедева тяжело вздыхает. Напряжение отпускает ее, она смотрит на меня, как на безнадежную тупицу:

— Пущу. Куда ж я денусь? Собирай свои баулы. Места хватит.

— Спасибо! — выдыхаю с облегчением, словно сбросила с плеч бетонную плиту. — Я тогда после работы соберу вещи, вызову такси, и мы с Алёнкой к тебе приедем.

В тот момент я еще не знаю, что мой план идеального побега рухнет через несколько часов.

После работы меня ожидает другой квест.

Не менее занимательный и опасный, чем «Сбежать от мужа»…

Остаток рабочего дня тянется мучительно, словно густая, липкая смола.

Сижу как на иголках, гипнотизируя цифры в правом нижнем углу монитора. Жду не дождусь, когда можно будет, наконец, выключить компьютер, схватить сумку и уйти с работы.

В голове уже выстроен четкий алгоритм спасения: забрать Аленку из сада, быстро забежать домой, побросать в сумку только самое необходимое — документы, белье, детские вещи — и пулей вылететь из квартиры до возвращения Верещагина. А потом — к Наташе. Там он меня не достанет. Надеюсь.

До конца рабочего дня остается всего двадцать минут, когда открывается дверь в кабинет.

Машинально поднимаю глаза, ожидая увидеть курьера или кого-то из соседнего отдела, но замираю. Заходит мужчина лет тридцати с небольшим. Крепко сбитый, с цепким, сканирующим взглядом. У него светлые короткие волосы и немного кривоватый нос — явно когда-то сломанный в драке или на ринге. На нем темные брюки и расстегнутая ветровка песочного цвета. В руках держит пухлую коричневую папку на молнии.

— Добрый день! Елена Витальевна? — уверенно обращается ко мне, безошибочно выделив среди остальных сотрудниц.

Рассеянно киваю, чувствуя, как внутри зарождаются противная, необъяснимая тревога и нехорошее предчувствие.

— Да, это я.

— Оперуполномоченный Владислав Андреевич Дроздов, — он достает из внутреннего кармана красные корочки и в развернутом виде показывает удостоверение с фотографией.

— Ваш муж, Руслан Владимирович Верещагин, задержан по подозрению в организации ограбления банка. Мы должны произвести обыск у вас на квартире, вот постановление.

На клавиатуру ложится распечатанный на принтере документ с синей печатью и размашистыми подписями.

Вглядываюсь в пляшущие перед глазами строчки, и волоски на руках встают дыбом от холодного ужаса.

Ограбление? Мой Руслан?

— Извините, но это какая-то чудовищная ошибка. Руслан… Он же начальник службы безопасности в банке! Он не мог… — мямлю побелевшими губами.

Краем глаза замечаю Наташу за соседним столом. Подруга застыла с ручкой в руке и не сводит с меня испуганного, ошарашенного взгляда.

— Следствие разберется, мог или не мог, — жестко, без эмоций обрывает мои попытки оправдать мужа Дроздов. — Собирайтесь. Вашу начальницу я уже предупредил, она в курсе.

Дрожащими руками закрываю все вкладки, выключаю компьютер. Судорожно хватаю сумку со спинки стула и на ватных, негнущихся ногах иду к выходу вслед за Дроздовым.

Абсурдность происходящего просто не укладывается в голове.

Руслан… Нет, он точно не мог.

Верещагин хоть и гад, домашний тиран, изменщик, но он не вор. Это я знаю наверняка.

Скорее всего, его просто оклеветали. Подставили. Да, так и есть!

Мы выходим на улицу. Передо мной открывают заднюю дверь потрепанной жизнью серой Шкоды Октавиа. За рулем сидит молодой парень в белой футболке и надвинутой на лоб бейсболке.

— Добрый день, — тихо здороваюсь, забираясь на продавленное сиденье.

Парень смотрит на меня в зеркало заднего вида и приветливо улыбается:

— Добрый!

— Поехали, Матвей, — по-хозяйски командует оперуполномоченный, садясь на переднее пассажирское кресло.

Двигатель заводится, и мы выезжаем со двора.

И в этот момент у меня неприятно, до тошноты, сосет под ложечкой. Я напряженно оглядываю салон.

Стоп! Я же смотрела криминальные сериалы. Для обыска нужна целая бригада: следователь, криминалист с чемоданчиком, может, даже кинолог с собакой!

А тут просто два мужика обычного, ничем не примечательного вида на старой гражданской машине.

А что, если это вообще не оперативники?!

Паника накрывает с головой. Во рту становится сухо, язык прилипает к небу.

Что, если это бандиты, нанятые Русланом?!

Вдруг он решил избавиться от меня по-настоящему? Убить, вывезти за город и спрятать труп в лесу, выставив все как мой побег из дома?!

А бумажку просто на принтере распечатали, чтобы я без криков в машину села!

Пальцы намертво, до побелевших костяшек хватаются за ручку двери. Сердце пускается в дикий галоп, отбивая барабанную дробь по ребрам, и я лихорадочно прокручиваю в голове варианты побега из движущейся машины на ближайшем светофоре.

Но через пару самых длинных в моей жизни минут телефон Дроздова звонит. Оперативник поднимает трубку и по-деловому, сухим официальным тоном отчитывается:

— Да, товарищ полковник. Уже выехали на место с супругой подозреваемого. О результатах обыска сразу доложу. Добро.

Оперативник прячет мобильник в карман ветровки, и меня моментально отпускает.

Мышцы расслабляются, я с шумом выдыхаю запертый в легких воздух и откидываюсь на спинку сиденья.

Фух! Все-таки это настоящие полицейские…

Спасибо, Боженька! Пусть лучше будет унизительный обыск, чем безымянная яма в лесу.

Только непонятно, как Верещагин попал в подобную ситуацию.

Неожиданно на внутреннем экране пунктиром высвечиваются мои слова, сказанные вчера мужу.

В тот момент ярость требовала пожелать ему чего-то ужасного, но я вспомнила, что любое мое слово рикошетом ударит по Аленке и в последний момент пожелала Верещагину несметных богатств:

«Чтоб на тебя деньги свалились! Большие!»

Теперь они эхом отдаются в ушах. Меня бросает в жар. Неужели опять я виновата в случившемся?!

Деньги каким-то образом свалились на Руслана, вот результат — его обвиняют в ограблении банка!

Магия Ирины бьет без промаха, переворачивая реальность с ног на голову. И если это так, то что оперативники найдут в нашей квартире?..

* * *

Ключ предательски лязгает в замочной скважине. Руки трясутся так сильно, что с трудом его поворачиваю.

Дроздов стоит за спиной, и я чувствую затылком его дыхание. Как конвоир, честное слово. За ним маячит Матвей.

Толкаю дверь и вхожу в темную прихожую. В нос ударяет привычный запах нашей квартиры, но сейчас, в присутствии полицейских, он кажется каким-то чужим, враждебным.

Дроздов по-хозяйски переступает порог, окидывая пространство цепким, профессиональным взглядом.

— Матвей, пройдись по соседям. Найди понятых, — бросает напарнику через плечо.

Мужчина поворачивается ко мне.

— Елена Витальевна, посмотрите внимательно. Изменилось ли что-то с утра, когда вы покинули дом? Следы взлома, чужие вещи, переставленная мебель?

Напряженно вглядываюсь в полумрак коридора. Обувь на месте. Куртка Руслана висит там же.

— Вроде нет, — отвечаю глухо.

Взгляд падает на пол, и я мысленно чертыхаюсь.

Неразобранный чемодан Верещагина так и стоит в прихожей, перегораживая проход.

Дроздов, естественно, тут же отмечает эту деталь.

— Вы куда-то уезжаете? — вкрадчиво спрашивает, но глаза сужаются. Для него это красный флаг: жена грабителя сидит на чемоданах.

— Нет, там вещи Руслана, — торопливо отвечаю, чувствуя, как краснеют щеки, и тут же спохватываюсь, понимая, как подозрительно это звучит. — Это я… я хотела выгнать его из дома. Мы поссорились вчера, и я попросила Руслана уйти. Собрала его вещи.

Опер слегка наклоняет голову набок.

— Причина ссоры? — бесцеремонно интересуется, вторгаясь грязными ботинками в мою личную жизнь.

Унижение обжигает горло. Глотаю вставший в горле колючий ком.

— Муж мне изменил, а я узнала об этом.

— Понятно, — без капли сочувствия, сухим протокольным тоном констатирует.

В этот момент в открытую входную дверь звонят. На пороге появляются Матвей и…

О, Господи! Только не это…

В коридор, жадно вытягивая шеи, входят две пожилых соседки — Ираида Валентиновна с третьего этажа и Марья Ильинична со второго. Те самые пенсионерки, которые вечно отираются на скамейке у подъезда и обсуждают всех жильцов.

Глаза горят нездоровым, хищным любопытством. Бабки сканируют меня, полицейских, чемодан.

Ну все, конец! Теперь сплетен не оберешься.

Завтра весь район будет судачить, что у Верещагиных ОМОН золото искал в квартире.

— Елена Витальевна, откройте чемодан, — просит оперативник, с громким медицинским щелчком надевая на руки синие резиновые перчатки.

Послушно берусь за ручку и подкатываю тяжелый чемодан к дивану в гостиной. Дроздов помогает мне его поднять. Дрожащими, непослушными пальцами щелкаю замками и откидываю крышку.

Полицейский на глазах у затаивших дыхание понятых методично, слой за слоем перебирает вещи Верещагина. Вытряхивает рубашки, проверяет карманы брюк, прощупывает подкладку пиджаков, бесцеремонно копается в нижнем белье.

Ираида Валентиновна при этом многозначительно поджимает губы.

Перевожу взгляд и замечаю, что Матвей стоит со скучающим видом в сторонке, привалившись плечом к дверному косяку, и листает что-то в телефоне.

— Голубев, ты работать собираешься? — резко обращается к нему старший, не отрываясь от обыска.

Матвей вздыхает, убирает мобильник в карман и отлипает от стены.

— Пройдемте со мной, Ираида Валентиновна, — вежливо приглашает бабку в спальню второй сотрудник. Она семенит за ним с такой прытью, будто ей предложили горячую путевку в санаторий.

Время превращается в вязкую, изматывающую пытку.

Они переворачивают все. Вытряхивают крупу из банок на кухне, заглядывают в сливной бачок в туалете, простукивают стены. В спальне на пол летят мои личные вещи, нижнее белье, документы, детские игрушки Аленки. Матрас сдвинут, шкафы вывернуты наизнанку.

Я стою посреди этого хаоса, скрестив руки на груди, и чувствую себя так, словно меня раздели догола на городской площади.

Но никаких пакетов с купюрами, никаких следов ограбления, естественно, в квартире не находят. Дроздов стягивает перчатки. Лицо его выражает легкую досаду.

Сглатываю нервную слюну и почти с торжеством смотрю на оперативника.

Я же говорила, что Верещагин не вор. Скотина, бабник, тиран и абьюзер — да. Но не грабитель, не бандит.

Эта мысль приносит мне крошечное, извращенное облегчение.

Пока не звенит мой телефон.

На экране незнакомый номер. Все присутствующие смотрят на меня с интересом. Сглатываю слюну и принимаю вызов:

— Да, слушаю.

— Ленка, это я, — в трубке раздается голос Руслана. — Я в полиции. Срочно найди мне хорошего адвоката по уголовным делам. У твоей одноклассницы Милки Резниковой старший брат держит адвокатскую контору. Достань мне его. Пусть займется моим делом. Деньги найду.

— Но… Мила живет в Вологде, а ее брат… Он меня и не помнит. Наверное, — объясняю мужу, что его идея не слишком хорошА.

— Лена, мухой! Наизнанку вывернись, но найди мне защитника! Ты же понимаешь, что я по твоей милости оказался за решеткой? Вот и давай, вытаскивай меня отсюда! — орет Верещагин, а потом в трубке раздаются короткие гудки.

Поднимаю глаза и понимаю, что наш разговор все слышали.

— По вашей милости, значит… — потирает рукой подбородок Дроздов. — Елена Витальевна, вам нужно проехать с нами в отделение на беседу. Не возражаете?

Моим мнением оперативник интересуется чисто формально, но кажется, я его удивляю:

— Возражаю. Мне нужно забрать из детского сада дочь. И оставить дома ее будет не с кем. Поэтому, если вы хотите со мной побеседовать — вызывайте повесткой.

Матвей давит улыбку, бабки таращат глаза, а оперативник краснеет.

— Вы ТОЧНО отказываетесь ехать?

— Точно. Вы же слушали, — упрямо настаиваю на своем.

— Ладно. Будет вам повестка. Но потом не плачьте, если вместо мужа придется присесть на неопределенный срок…

От угрозы подкашиваются ноги, а в ушах появляется звон.

Он что, хочет меня посадить?..

Считает, что это я организовала ограбление и подбила Верещагина на авантюру?..

Господи, как мне прекратить этот ужас, в который превратилась моя жизнь?

И я снова решаюсь поехать с утра к Ирине, потому что эту задачку со звездочкой мне точно самостоятельно не решить…

«Ничему жизнь не учит», — это точно про меня…

Глава 11

Мы часто ищем спасения у демонов, чтобы убежать от чудовищ.

Лена

Как только за полицейскими захлопывается дверь, меня словно бьет током. Оцепенение спадает. Я хватаю ключи, сумочку и, перепрыгивая через ступеньки, несусь на улицу.

Детский сад! Аленка!!!

Бегу по вечерним улицам, глотая прохладный воздух, и молюсь только об одном: чтобы воспитательница не вызвала полицию или опеку из-за того, что ребенка не забрали вовремя.

Врываюсь в здание садика, на ходу стягивая кофту. В коридорах пусто и гулко. Лихорадочно заскакиваю в группу.

Моя девочка сидит на стульчике в раздевалке, болтая ножками, и грустно смотрит на дверь. Одна. Всех детей уже давно разобрали.

Напротив нее, привалившись к шкафчикам, стоит Маргарита Петровна — молодая воспитательница, вечно зависающая в соцсетях. Сейчас она тоже яростно тычет наманикюренным пальцем в экран смартфона.

— Мамочка! Ты пришла, — Аленка срывается с места и бросается ко мне.

Подхватываю ее на руки, зарываясь носом в мягкие пахнущие молоком волосы.

— Ну наконец-то, Елена Витальевна, — Маргарита Петровна медленно отрывает взгляд от телефона, и ее лицо искажается гримасой откровенного недовольства. — У меня вообще-то свои планы на вечер, личная жизнь, между прочим. А я должна тут из-за вас сидеть! Вы бы хоть позвонили!

— Простите, ради бога,

— Мне ваши отговорки не интересны! — фыркает девица, закатывая глаза. — Завтра же напишу докладную заведующей!

И тут это снова происходит.

Где-то в районе солнечного сплетения зарождается ледяной, пульсирующий ком. Он стремительно растет, поднимаясь по пищеводу, обжигая горло холодной, концентрированной яростью. Перед глазами на секунду темнеет, а в голове яркими, кровавыми вспышками проносятся картинки мести.

Я вижу, как эта наглая девчонка спотыкается на крыльце, летит вниз по бетонным ступенькам и ломает шею. Вижу ее в больничной палате, прикованную к кровати.

Слова проклятия, страшные, неотвратимые, уже кипят на языке, готовые сорваться и разрушить ее жизнь.

Я знаю — стоит мне только открыть рот, и эта дрянь огребет проблем по полной программе. Потеряет здоровье. А может, и саму жизнь.

Осознание того, ЧТО я сейчас собираюсь сделать, обрушивается как ушат ледяной воды.

В панике с силой прижимаю свободную ладонь ко рту, буквально запечатывая губы. Мычу что-то нечленораздельное сквозь пальцы, свободной рукой перехватываю Аленку покрепче и, развернувшись на каблуках, выбегаю из группы.

Прочь! Подальше от греха!

— Эй! А переодевать ребенка кто будет?! — несется мне в спину возмущенный крик воспитательницы.

Но я не останавливаюсь. Вылетаю на улицу, жадно хватая ртом спасительный кислород. Меня трясет мелкой дрожью.

Господи… Я чуть не убила человека. Просто за то, что она мне нахамила…

Всю дорогу до дома крепко держу дочку за руку и думаю только об одном: завтра же, с самого утра, как только отведу Аленку в сад, поеду к Ирине. Упаду ей в ноги, буду просить, умолять забрать назад эти чертовы «инструменты».

Мне не нужен этот сомнительной ценности дар. Отдам галадке все свои сбережения, приплачу сколько попросит, только бы вернуться к себе, прежней.

Безобидной. Тихой. Нормальной.

Жить с бомбой замедленного действия внутри невыносимо!

Мы возвращаемся в нашу разгромленную квартиру. Дочка испуганно жмется к моим ногам, глядя на вывернутые ящики и разбросанные вещи.

— Это… это папа искал важные документы, малыш, — вру с натянутой улыбкой. — Давай-ка ужинать, а потом мы с тобой поиграем в уборку.

Кое-как разгребаю завалы на кухне, чтобы освободить место за столом. Кормлю дочку, усаживаю ее за мультики в гостиной, а сама запираюсь в ванной.

Нужно позвонить, пока еще время приличное и люди не спят.

Нахожу в контактах номер Людмилы Резниковой, своей одноклассницы. Мы не общались лет сто, и я молюсь, чтобы она не поменяла сим-карту.

Гудки тянутся бесконечно долго.

— Алло? — раздается в трубке женский голос на фоне детского визга.

— Люда? Привет, это Лена. Лена Верещагина.

На том конце повисает секундная пауза, а затем раздается искреннее удивление:

— Ленка, ты, что ли?! Глазам своим не поверила, когда номер высветился! Сколько лет, сколько зим!

— Привет, Мила! Да, вот… нужда заставила тебе позвонить. Ты не занята, можешь разговаривать?

— Нормально, — Людмила усмехается. На заднем фоне слышен строгий мужской баритон. — Сорванцы мои с отцом воюют, тот их спать загоняет, а парни сопротивляются. У нас каждый вечер такой дурдом.

Ее слова немного расслабляют, напряжение внутри чуточку отпускает.

— У меня дочка, с девочками, наверное, проще, — грустно, вымученно улыбаюсь своему отражению в зеркале. — Мила… у нас беда случилась. Руслана по ошибке обвинили в организации ограбления банка. Я точно знаю, что он этого не делал. Нам очень нужен хороший адвокат, и Руслан попросил связаться с твоим братом. Может, уговоришь Олега взяться за это дело?

Люда замолкает. Тишина в трубке становится тяжелой, давящей, и у меня моментально леденеют руки.

Я панически боюсь, что она сейчас откажет.

— Лен… у Олега своя контора в Череповце. Ты ведь можешь сама туда сходить и нанять любого адвоката, — осторожно, явно пытаясь откреститься от наших криминальных проблем, произносит Мила.

— Могу, — соглашаюсь. — Но не факт, что именно твой брат возьмет это дело. А нам нуженлучшийадвокат. Он ведь лучший?

Людмила тяжело вздыхает.

— Лучший-то он лучший… Но у них там негласное правило — не брать дел родственников и знакомых. Это как у хирургов: свои своих не режут. Олег терпеть не может, когда я к нему кого-то направляю.

— Мила, я тебя очень прошу! Просто умоляю! — мой голос дрожит, невольно всхлипываю в трубку, чувствуя, как горячие слезы отчаяния жгут глаза. Я устала… Я так смертельно устала за эти дни…

— Ладно, Лен, ну не реви ты, — смягчается подруга. — Позвоню ему завтра с утра. Но предупреждаю: характер у него не сахар. Олег жесткий. Может и гадостей тебе наговорить, с него станется.

— Да лишь бы взялся Руслана защищать, — выдыхаю, утирая слезы тыльной стороной ладони. — А там уж я перетерплю как-нибудь.

Наивная. Какая же я была наивная дурочка в тот вечер.

Еще не знала, с кем связываюсь.

Олег Александрович Резников — не просто «человек с тяжелым характером».

Он окажется по-настоящему властным тираном, циничным женоненавистником и безжалостным правдорубом, не щадящим ни чужих чувств, ни чужих тайн.

И терпеть его присутствие в моей жизни будет невыносимо…

Утром раздвигаю в спальне шторы и удивленно смотрю на небо. Оно серое от грозовых туч до самого горизонта.

Почти всю ночь не спала. Лежала на кровати, смотрела в потолок и думала, что делать дальше.

Бужу дочку и заставляю себя улыбнуться, когда Аленка просыпается. Варю ей кашу, заплетаю косички.

Малышка смотрит на меня настороженно. Вчерашняя сцена в кухне отпечаталась в ее глазах серой тенью.

— Мам, а где папа? — спрашивает.

Я замираю. Не знаю, что ответить.

— Он… Он уехал в командировку, — вру ребенку и презираю себя за это.

— А когда вернется? — смотрит наивными глазками взгляд.

Меня пробирает дрожь.

— Не знаю, малыш, — сажусь перед ней на корточки, беру за плечи. — Возможно, нескоро. Но нам ведь и вдвоем с тобой хорошо? Правда?

Она кивает. Но я вижу — не слишком радостно.

Я сама не рада тому, что происходит. Но как это исправить?

Отвожу дочку в сад. На работе появляюсь к девяти.

Сижу в бухгалтерии, перебираю накладные, но мысли далеко. Перед глазами стоит лицо Ирины. Ее разноцветные глаза. Мой шанс вернуть себе прежнюю жизнь.

Наташка сегодня не пришла — отпросилась к зубному. Перед обедом решаюсь подойти к главбуху.

Доронина сидит за компьютером, в очках, похожая на строгую сову.

— Мария Федоровна, — стараюсь говорить уверенно, но голос все равно дрожит от вынужденного вранья. — Можно мне уйти с обеда? Меня... в полицию вызвали. По делу мужа.

Главный бухгалтер поднимает брови. Смотрит поверх очков недоверчиво.

— Верещагина, вы в

— Да. Знаю, — выдавливаю и не пытаюсь оправдываться. Не хочу нагромождать одну ложь на другую.

Мария Федоровна хмурится, но кивает:

— Идите. Но в субботу отработаете. И принесите справку.

— Хорошо, — выдыхаю.

Справку? Какую вам справку? Из полиции? Из ада?

Выхожу из университета и вижу, как небо наливается свинцом.

Тучи становятся еще темнее, воронки ветра закручивают пыль и песок. На небе будто кто-то размешивает серую краску в гигантском ведре. Гремит гром, где-то вдалеке сверкают молнии, приближается гроза.

А я даже зонт не взяла, идиотка…

Сажусь в автобус, еду знакомым маршрутом.

Каждый раз, когда вижу этот поворот в поселок, внутри все сжимается.

Но сегодня внутри помимо страха чувствую решимость.

Хочу избавиться от этого дара. От силы, которая выжигает все хорошее и доброе, что было во мне.

Я не просила об этих способностях. Хотела только правды.

А получила — оружие…

Гроза начинается, когда выхожу на нужной остановке.

Первая молния разрезает небо пополам и ослепляет меня на миг. Через секунду раздается грохот, от которого дрожит земля.

Ливень обрушивается стеной, но мне нечем укрыться. Бегу. Босоножки скользят по мокрым мосткам. Волосы прилипают к лицу. Вода течет за шиворот, но мне плевать.

Я вся как эта летняя гроза. Темная, злая, наполненная электричеством.

Быстро заскакиваю в подъезд. Жму на дверной звонок. Внутри ни звука.

Снова давлю на кнопку.

Я не уйду отсюда, пока мне не помогут!

Начинаю стучать — сначала робко, потом громче, отчаяннее.

Ладонями. Кулаками. Прямо по облезлой краске.

— Откройте! — кричу сквозь грохот грозы на улице.

Наконец, раздается щелчок. Дверь открывается, и на пороге стоит мужчина.

Я его не знаю.

Лет сорока, широкий в плечах, рубашка расстегнута наполовину — видна волосатая грудь и золотая цепочка. Он щурится, как довольный кот. Пахнет от него спиртным, сигаретами и… сексом. Взгляд живой, цепкий, здоровый.

Совсем не похож на того желтого, иссохшего старика, что был здесь до него.

— Ты к кому, красавица? — скалится, окидывая меня с ног до головы. В глазах масляный, похотливый блеск.

Из комнаты доносится голос:

— Кто там, Денис?

Гадалка дома. А почему так долго не открывала.

А… понятно… Не до гостей было женщине.

— Мне к Ирине, — сообщаю твердо, хотя сердце колотится где-то в горле. — Поговорить.

Ирина выглядывает из-за плеча мужчины. Узнает меня, губы довольно кривятся в недовольной усмешке.

— А, это ты... Ну проходи в комнату, я сейчас.

Пытаюсь протиснуться мимо Дениса, но он не спешит уступать дорогу. Наоборот — чуть выпячивает грудь, становясь шире. Задеваю его рубашку, чувствую, как пуговицы царапают мою грудь.

Глаза мужчины загораются. Он улыбается грязно, откровенно таращится на мой бюст.

— Проходи, красавица, не стесняйся, — шепчет, облизываясь, а у меня тошнота к горлу подступает. Будто раздевает глазами, ощупывает, залезает в самые интимные места.

Ничего не отвечаю. Проскальзываю в коридор, забыв снять босоножки. Захожу в знакомую комнату, и только здесь, за столом, накрытым длинной скатертью с бахромой, перевожу дыхание.

Прячу ноги под стол. Но вернуться и снять обувь не могу. Похотливый самец все еще стоит в дверях и тяжело дышит.

В комнате что-то изменилось. Стало светлее, что ли? Или это просто молнии за окном бьют ярче?

Оглядываюсь. Вроде все то же: старый шкаф, продавленный диван, колода карт на столе. Но воздух — другой. Легче. Не так сильно давит.

Ирина возвращается, успев переодеться. Смотрю и не узнаю эту женщину.

Длинная леопардовая туника, волосы распущены и блестят. Седины не видно. Лицо свежее, будто сходила к косметологу или выспалась за месяц вперед. Помолодела лет на десять. Как минимум.

Сглатываю. Первый вопрос вырывается сам собой — глупый, неуместный, опасный:

— А где ваш муж?

Ирина замирает. Смотрит на меня — сверху вниз, с насмешкой.

Потом улыбается. Довольно. Почти победоносно.

— В хоспис сдала, — говорит равнодушно, садясь на стул. — Недолго ему осталось.

Кивает в сторону коридора:

— Новый теперь у меня муж. Как тебе? Понравился?

Денис уже ушел, в ванной шумит вода, он не слышит, как мы его обсуждаем.

— Не знаю, — выдавливаю. — Я не приглядывалась.

— Ври, ври да не завирайся, — смеется Ирина. Но смех этот колючий, неприятный. — Хороший кобелек. Крепкий. Жаль, на девок падок, ну да эта проблема решаема.

Она берет колоду, начинает тасовать — карты шуршат, как змеиная кожа.

— Так зачем пришла? От мужа избавилась, из дома теперь никто не выгонит, чего еще надо?

— Я не думала от него избавляться, — качаю головой. — Руслан ни в чем не виноват. Он не брал этих денег.

Ирина кривится:

— Он годы жизни твои украл, красоту, здоровье. Считаешь, это не дороже? Не стоит за такое наказывать?

— С этим я сама разберусь, — отрезаю с уверенностью, которой на самом деле не чувствую. — Прошу, заберите назад свои инструменты. Я отказываюсь от дара. Не нужен он мне!

Слова вылетают с такой силой, что я сама пугаюсь.

Ирина перестает тасовать карты. Лицо теряет краски, бледнеет, радужка тонет в омуте расширенных зрачков.

Шипит по-змеиному.

— Отказываешься?! Поздно, девонька! Ты уже воспользовалась тем, что получила, и не один раз. Дар корни пустил, теперь ты так просто от него не избавишься. Но это уже не мои проблемы.

Встает, складывает руки на груди, поджимает губы.

— Иди отсюда, неблагодарная, и не приходи больше! Чтобы духу твоего у меня на пороге не было!

— Нет! — вскрикиваю.

Достаю из сумки кольцо. Разворачиваю носовой платок — дрожащими пальцами, едва не роняю, падаю на колени.

Пол холодный, но это не имеет значения.

Массивный золотой перстень. Старинный, с крупным рубином, в окружении мелких бриллиантиков. От прабабушки переходит по женской линии. Думала, что Аленке достанется, но видно не судьба…

Кладу на стол. Пододвигаю к Ирине.

— Пожалуйста! — голос срывается, слезы застилают глаза. — Пожалуйста, помогите мне! Я хочу стать прежней! Больше не делать людям зла! Не быть угрозой для близких! Не бояться своих мыслей и слов!

Стою на коленях, как перед алтарем, протягиваю единственное, что у меня есть ценного.

Ирина смотрит на кольцо долго, пристально, но не берет.

— Забери обратно, — говорит тихо, почти устало. — Самой пригодится.

Садится обратно на стул. Вздыхает — тяжело, с надрывом.

— А дары не возвращают, какие бы они ни были. Я бы и сама, может, хотела другую жизнь прожить, да поздно. Гордыня и злоба часто сбивают нас с пути истинного, и вернуться на свою дорогу не у всех получается.

Я молчу, только размазываю слезы по щекам. Ирина поднимается, опираясь одной рукой на стол.

— Уходи. И не возвращайся.

Выходит, и

А я так и остаюсь на коленях.

Кольцо лежит на столе. Красный камень поблескивает в свете молний.

Гроза бушует за окном, а мне кажется, что слышу, как в небесах надо мной смеется судьба.

Мне никто не поможет.

Никто...

Поднимаюсь. Забираю кольцо и прячу обратно в сумку. Выхожу из квартиры.

На улице поднимаю свои руки и долго смотрю на них.

На них нет чернил, треугольников, пентаграмм.

Но я знаю: дар там. Под кожей. В крови.

В каждом слове, которое я теперь произношу.

И я боюсь открыть рот.

Потому что не знаю, что оттуда вылетит в следующий раз…

Глава 12

Правда — горькое лекарство. И почему-то все вокруг

упорно требуют запить его сладким сиропом...

Олег Резников

Духота в зале суда стоит невыносимая. Кондиционер хрипит, как астматик, но толку от него ноль.

Судья монотонно бубнит, прокурор перебирает бумажки с таким видом, будто решает кроссворд. Обвиняемый сидит рядом. Рассматривается дело о получении взятки должностным лицом. Проворовавшийся чиновник тяжело дышит, а я же остаюсь беспристрастным.

Незаметно бросаю взгляд на экран вибрирующего в кармане пиджака смартфона.

«Милка. Сестренка».

Скидываю вызов.

Как только объявляют перерыв, первым выхожу в гулкий коридор. Ослабляю узел галстука, вдыхая спертый воздух казенного учреждения, и нажимаю кнопку вызова.

— Милка, привет! Что случилось? — спрашиваю с ходу, переходя на быстрый шаг по коридору.

— Привет, братишка! — щебечет Люда. — А вариант «просто соскучилась» ты не рассматриваешь?

Усмехаюсь, лавируя между группками хмурых людей.

— Не ври, лиса. Чтобы ты позвонила мне в середине дня, прекрасно зная, насколько я сейчас занят, должно случиться что-то реально серьезное. Давай, рассказывай.

Сестра театрально вздыхает в трубку:

— Резников, как же с тобой тяжело. Ты всех людей насквозь видишь, и от этого аж неприятно становится. Никакой интриги.

— Переживешь. Профдеформация, — парирую, прислоняясь плечом к прохладной стене у окна. — Так что там у тебя стряслось?

— Помнишь мою одноклассницу? Ленку Селезневу?

Хмурюсь, прокручивая в голове файлы двадцатилетней давности. Память у меня профессиональная, цепкая.

— Селезневу… Это такая тихая белая мышь, которую мать и бабка воспитывали? Не от мира сего девчонка? Вечно по стеночке в школе ходила.

— Да почему сразу «не от мира сего»? — возмущается Мила. — Просто она дико стеснялась, что у нее бабушка чудит на весь район. А потом и мама корки мочить стала, в секту какую-то подалась. У Ленки нормального детства не было.

Мне почему-то приятно, что сестра защищает эту Лену. Добрая у нас Людка, в отличие от меня.

— Ладно-ладно, социальная драма ясна. Что там с этой твоей одноклассницей? Воры ограбили, маньяк в подворотне напал или телефонные мошенники на кредит развели? — беззастенчиво вангую.

— Олег, ну почему обязательно «с ней случилось»? — укоряет сестренка. — Неприятности у ее мужа. Руслана подставили, обвиняют в организации ограбления банка.

Потираю пальцем переносицу, вспоминаю гремящие из каждого утюга новости.

Раздражаюсь: опять эта классика жанра.

— Люда, да они все так говорят: «Меня подставили!» А на самом деле просто отмазаться от реального срока хотят. Слышал я про это дело с банком. У этого мужика деньги прямо в машине нашли. Какая тут подстава? Железобетонный вещдок.

— Братик… — голос Милы становится мягким, жалостливым, плаксивым. Знает, поганка, как на меня надавить. — Возьми это дело, а? Жалко мне Ленку. Она ведь такая спокойная, безобидная, тихая.

— В тихом омуте черти водятся, слышала такое выражение? — сухо обрываю. Терпеть не могу впрягаться в дела «по знакомству». Но Миле отказать сложно. — Ладно. Сделаем так: дай ей мой телефон, пусть позвонит сегодня вечером после девяти. Послушаю, что скажет, а там решу. Но ничего не обещаю.

— Спасибо! Ты мой герой! — радостно визжит сестра. — Когда в гости приедешь? Племянники жаждут покататься на твоей спине.

— Как только, так сразу, дел невпроворот, — смотрю на часы: перерыв заканчивается. — Все, Мил, мне пора в зал. До связи!

Через три часа, выиграв очередное промежуточное ходатайство, возвращаюсь в свою адвокатскую контору «Резников и партнеры».

Только успеваю сбросить пиджак на спинку кожаного кресла и ослабить галстук, как дверь распахивается. На пороге моя помощница — Дина Исакова.

Ходячий парадокс юриспруденции. Невысокая, круглая пышечка с копной буйных рыжих кудрей и россыпью веснушек на курносом носу.

Ей бы работать в уютной пекарне, продавать круассаны и улыбаться детям, а не копаться в уголовных делах. Но Динка умненькая. Очень. С документами работает как зверь.

Проблема в другом: с первого дня работы эта девочка строит на мой счет матримониальные планы. И ее стратегия обольщения родом из советских времен.

— Вы, наверное, еще не обедали, Олег Александрович! — воркует Дина и бодро переставляет на стол с подноса чашку кофе и тарелку румяных, блестящих от масла пирожков. Углеводные бомбы вызывают повышенное слюноотделение. Аромат ванили и яблок мгновенно убивает строгую рабочую атмосферу кабинета.

Печет моя помощница и правда классно, божественно просто, но если я буду жрать столько быстрых углеводов, то через год просто не влезу в дверь.

— Дина! — закатываю глаза, падая в кресло. — Давай завязывать с пирожками.

Про лишний вес специально умалчиваю, чтобы не обидеть девчонку: ей точно надо похудеть. Она, конечно, симпатичная, но рискует превратиться в рыжего колобка, если продолжит и дальше так питаться и меня закармливать.

И — нет, пышечки меня совершенно не привлекают. Предпочитаю женщин стройных, даже худеньких.

— Всё, в последний раз. Обещаю! — клянется Дина, прижимая свободную руку к выдающейся груди размера этак третьего.

Но я уже слышал подобное на прошлой неделе. И на позапрошлой. И перед майскими праздниками.

Как донести до этой дурехи, что путь к сердцу взрослого, циничного мужчины лежит через что угодно, но только не через желудок — я понятия не имею.

Тяжело вздыхаю и перехожу в рабочий режим.

— Так, ладно. Слушай задание, — придвигаю к себе блокнот. — Найди мне всю информацию про недавнее ограбление банка в нашем городе. Подозреваемый — некто Верещагин Руслан. Подними всё, что было официально опубликовано в СМИ, криминальные сводки. И что сарафанное радио в телеграм-каналах говорит — тоже собери в одну папку.

Дина мгновенно становится серьезной, кивает, мысленно фиксируя задачу.

— Хорошо, Олег Александрович. Сделаю. Что-то еще?

Грустно смотрю на тарелку с пирожками, потом на саму Дину. Решаю больше не миндальничать. Все равно надо как-то донести до Исаковой правду.

— Да. Завязывай с выпечкой. Быстрые углеводы телу пользы не приносят, а здоровью вредят. Запишись в спортзал или в бассейн. Выбери любой хороший фитнес-клуб в городе, абонемент контора оплатит. Мы

В кабинете повисает звенящая тишина. Слышно, как муха бьется о стекло, пытаясь вырваться из плена.

Лицо Дины стремительно покрывается неровными красными пятнами. Веснушки тонут в краске стыда.

Она инстинктивно прижимает поднос к себе, словно щитом закрывая свой выпирающий животик. Нижняя губа предательски дрожит.

— Вы… — девушка громко всхлипывает, глаза наполняются блестящими слезами. — Вы меня толстой считаете?!

Черт! Кажется, перегнул палку.

— Дина, господи, ну не начинай, — морщусь, чувствуя себя полным кретином, обидевшим котенка. — Ты не толстая. Ты просто… немножко пышная. Женственную красоту это не портит, поверь мне, но вот здоровье реально подтачивает. Как начальник забочусь о тебе. Все, иди работай. И пирожки забери, я только кофе выпью.

Рыжуха бросает на меня взгляд, полный вселенской скорби и разбитых надежд.

Резко хватает со стола тарелку с пирожками, разворачивается и, стуча каблучками, уносится в приемную. Через секунду оттуда доносится сдавленный, отчаянный рев белуги.

Откидываюсь на спинку кресла и растираю лицо руками.

— Блин… Как же тяжело работать с вами, женщинами… — ворчу себе под нос.

Беру с подноса оставленную чашку, делаю большой глоток и тут же кривлюсь от горечи.

— Стряпает отлично, а кофе нормально варить так и не научилась… — грустно констатирую, глядя в мутную черную жижу.

Взгляд падает на часы. Половина пятого. Вечером позвонит эта «тихая белая мышь» Лена.

Что ж, посмотрим, какие демоны прячутся в ее омуте…

* * *

Половина седьмого вечера. Солнце за окнами уже не палит, а лениво золотит пыль на подоконниках, превращая кабинет в уютную, но душную клетку.

Динка давно уже перестала реветь в приемной. Слышал, как шмыгала носом, собирая бумаги, а потом громко хлопнула дверью.

Женщины…

Выдыхаю, набрасываю пиджак на плечо — сегодня темно-синий, от «Бриони», подарок самому себе на прошлый день рождения. Проверяю карманы: телефон, ключи, портмоне. Все на месте. Выхожу, запираю дверь конторы.

Спускаюсь на лифте. В зеркальных стенах кабины отражается усталое, но еще вполне привлекательное лицо. Глаза чуть красноватые от напряженной работы за компьютером и с бумагами.

На парковке ни души. Белый Туарег стоит у дальней стены, ближе к выезду. Завожу двигатель — могучий V6 урчит, как сытый зверь. Выезжаю на улицу и вливаюсь в вечерний поток.

* * *

Фитнес-клуб «Атлет» находится в десяти минутах от офиса. Дорогая, пафосная сетка для тех, кто готов платить за комфорт и отсутствие очередей к тренажерам. Годовой абонемент здесь стоит как подержанные Жигули, но за удобство приходится переплачивать.

Я здесь уже три года. Знаю каждый угол, каждую стойку, каждую трещинку в резиновом покрытии пола.

Парковка забита — вечерний прайм, час пик по богатому.

Мерседесы, БМВ, пара Порше и один скромный Лексус. Нахожу место между темно-синим Мерседесом E-класса, паркуюсь с ювелирной точностью, — чтобы никому не мешать и самому остаться целым.

В раздевалке привычный гул. Хлопают дверцы шкафчиков, звенят замки. Пахнет резиной, дезиками и дорогим парфюмом, который мужики щедро льют на себя после душа, будто собираются не домой, а на светский раут.

— Резников! — окликает Колян, бывший военный, а ныне владелец сети магазинов запчастей. Кряжистый, с квадратной челюстью и руками-лопатами. Мы часто пересекаемся на жиме лежа — соперничаем по-дружески, но без фанатизма. — Привет. Чего сегодня качаем?

— Грудь, дельты, — пожимаю ладонь, чувствуя привычную железную хватку. — Надо форму поддерживать, а то полдня в кресле сижу.

— Да ты и так красавчик, — подмигивает и уходит к стойкам с гантелями.

Начинаю с кардио. Дорожка. Двадцать минут. Пульс сто тридцать. Неспешно, но уверенно держу темп. Пот заливает глаза, стекает по вискам, но я не ускоряюсь. Хорошо.

Разгоняет кровь после дня сидячей работы. Ноги привычно перебирают полотно, а в голове прокручиваются сегодняшние события.

Перехожу на тренажеры. Жим гантелей, лежа на наклонной скамье, разводка, верхний блок на грудь — пуловер. Чувствую, как мышцы наполняются кровью, как горит каждое волокно.

Лучше всякой медитации прочищает мозги.

Подхожу к зеркальной стене, встаю в полный рост и смотрю на себя.

Тридцать семь, рост сто восемьдесят, девяносто два кг. В меру подкачанный чувак.

Широкие плечи, узкая талия. Генетика, спорт и никакой «химии».

Темные волосы коротко стрижены, с первой сединой на висках — появилась года три назад. Сначала бесила, потом привык. Густые брови приходится с утра причесывать, иначе взгляд слишком дикий.

Упрямый подбородок с легкой ямочкой посередине — беда всех женщин, как утверждает сестра.

Подергиваю грудными мышцами, свет играет на потном рельефе, и я улыбаюсь, довольный собой. Жму от груди сто двадцать на раз, без фанатизма, но для своего возраста и образа жизни — вполне достойно.

Замечаю, как в зеркале отражаются две девицы на беговых дорожках в соседнем ряду. Идут медленно, демонстративно покачивая бедрами и виляя задницами. Смотрят с интересом.

Охотницы. Вечером в зале их всегда хватает — холеных, надушенных, в идеальных легинсах и топах, открывающих ровно столько, сколько нужно, чтобы привлечь внимание, но не спугнуть.

Стратегия простая как три копейки: показать себя, заинтересовать, а дальше пусть мужчина действует первый.

Я не против. Мне даже льстит — чего уж там. Но сегодня не хочется играть в эти игры. Устал как собака.

Закончив с железом, иду в душ. Выхожу на парковку в половине девятого.

Солнце уже село, но асфальт дышит жаром, как загнанная лошадь после кросса.

Белый Туарег стоит на месте, а около него — синяя Шкода Фабиа. Маленькая, скромная, явно не из этого ценового сегмента.

Какая-то девица крутится возле заднего левого колеса, рядом лежит новенький домкрат. Длинные черные волосы разметались по плечам, падают на лицо, мешают.

На ней рваные джинсовые шорты — настолько короткие, что из карманов выглядывает бахрома, — открывающие стройные загорелые ноги, и перфорированные замшевые мокасины без носков. В руках у амазонки баллонный ключ.

Останавливаюсь в паре метров, складываю руки на груди, наблюдаю за представлением.

Спина у девушки прямая, плечи развернуты, грудь в топике гордо торчит вперед. Даже в этой неудобной позе у машины чувствуется — она знает, как выглядеть соблазнительно. Знает и умело этим пользуется. На правом плече мелькает татуировка. Две чайки в полете — или ласточки? Силуэты, расправленные крылья. Изящно, что и говорить.

Девица не замечает меня. Или делает вид, что не замечает.

— Помочь? — громыхаю голосом в вечерней тишине.

Девушка вздрагивает, будто ее поймали на месте преступления. Баллонный ключ падает на асфальт с грохотом.

— Ой, напугали! — сдувает с лица черный локон, поправляет волосы.

Глаза — карие, почти черные, с длинными наращенными ресницами, которые отбрасывают тени на скулы. Пухлые губы, глянцевые, с

Показывает на резину, которая безжизненным блином растеклась по асфальту, будто подбитая птица.

Киваю. Колесо и правда надо менять, ставить запаску. Потом перевожу взгляд на незнакомку.

Красивая. От такой у нормального мужика сносит крышу и отключает кору головного мозга. Лет двадцать пять — двадцать семь, не больше. Ухоженная, дорогая.

И эта дороговизна — не наша, не офисная. Это уровень «содержанка» или «инстаграм-модель», которая снимает квартиры в центре и выкладывает завтраки в кофейнях с видом на набережную.

В общем, не мой типаж.

Или мой? Черт его знает. В такие моменты я себе не доверяю, ситуацией рулит младшенький.

— А что, муж или бойфренд не может подъехать? — интересуюсь, не сходя с места. Спрашиваю равнодушно, без единого намека на заинтересованность.

Прощупываю почву, хотя и так понятно: меня хотят поймать на крючок.

Девушка разводит руками. Взгляд наивный, практически детский, но я вижу: она просчитывает каждый шаг, каждое слово. Это буквально на лбу написано.

— Я не замужем. И парня нет, — произносит с расстановкой, чтобы до «тупого, богатого качка» дошло.

И смотрит на мой рот.

Облизывает губы. Призывно. Открыто. С намеком, который сложно не заметить даже слепому.

Отличная, крепкая двоечка так и просится ко мне в ладони. Я чувствую этот электрический ток — взаимное, животное притяжение.

Адреналин после зала, тестостерон, теплый вечер и красивая женщина. Коктейль, который затуманивает разум лучше любого алкоголя.

Кто я такой, чтобы отказывать жаждущей соития самке?

— Окей, — киваю, делая шаг вперед. — Давайте ключи. Сейчас заедем в одно место, отдадим их моему технику. После ремонта он подгонит машину, куда прикажете.

— Вы так добры... — расплывается в улыбке. Белоснежные виниры сверкают в свете фонарей, как реклама голливудской улыбки.

Девица быстро закидывает ключ и домкрат в багажник Шкоды, достает сумочку. Маленькую, кожаную, явно дорогую, с известным логотипом. Пикает сигналкой, проверяет, закрылись ли двери, и протягивает мне ключи.

Ее пальцы на секунду задерживаются на моей ладони.

— Запрыгивайте, как вас по батюшке? — открываю переднюю пассажирскую дверь Туарега.

— Карина, — сверкает винирами.

— А я Олег. Садитесь, Карина. Прокачу с ветерком.

Она заливисто хохочет. Слишком громко. Слишком наигранно. Этот смех режет слух, как фальшивая нота в классической симфонии.

Силюсь улыбнуться в ответ и тяжело вздыхаю про себя: как же надоел этот заезженный сценарий.

Я знаю, что она подстроила знакомство и планирует выкачать из меня бабло.

Она знает, что я ее раскусил, но не показывает этого.

Следующим шагом будет приглашение на чай.

Она станет отказываться, потом согласится.

Чая не будет. А будет наигранная страсть, поддельный восторг от моих постельных подвигов и утро, которое принесет обоим разочарование.

Потому что продолжать знакомство я не намерен…

Вот только никакой бурной ночи и постельных утех не случается.

Мои планы рушит звонок «серой мыши» Елены Селезневой.

Ее плач в трубку:

— Помогите, пожалуйста… Я, кажется, убила человека…

Глава 13

У каждого человека есть своя красная линия.

Перешагнув ее, ты уже никогда не станешь прежним…

Лена

Вечер накатывает на город влажной прохладой. Забираю Аленку из детского сада, мы по привычке заходим в супермаркет у дома. Покупаю молоко, хлеб, какие-то сладости, чтобы хоть немного порадовать дочь.

Пакет оттягивает руки, лямка сумки врезается в плечо.

Я дико устала за эти дни. Едва переставляю ноги. Хочу просто закрыть за собой дверь, принять душ и спрятаться от всего мира под тяжелым одеялом.

Мы заходим в подъезд. Лифт гудит, медленно поднимая нас на нужный этаж. Аленка болтает без умолку про какого-то Сережу, который отобрал у нее в песочнице лопатку, а я лишь машинально киваю, витая в своих мрачных мыслях.

Створки лифта со скрежетом разъезжаются. Делаю шаг на лестничную площадку и замираю, словно наткнувшись на невидимую стену.

На бетонных ступеньках прямо рядом с нашей квартирой сидит Эльвира.

Любовница мужа поднимает голову на звук открывшихся дверей.

На ее лице все та же нелепая гипсовая повязка, скрывающая сломанный нос. Синяки под глазами уже отцвели, став мерзко-зелеными, с желтыми ободками по краям. На ней простая белая футболка и обтягивающие джинсы, на ногах — туфли на убийственно высокой шпильке. На коленях покоится дорогая сумка от Гуччи.

Вся из себя такая брендовая, холеная, даже несмотря на травмы на лице. Нахалка вскакивает, увидев нас с дочерью.

— Привет! Мне нужен Руслан, — нагло и требовательно заявляет в лоб.

— А я тут причем? — выплевываю.

Стараюсь, чтобы голос звучал предельно холодно и равнодушно, хотя внутри все мгновенно вскипает.

У меня просто в голове не укладывается! Как можно быть такой беспринципной дрянью? Не ожидала, что эта тварь осмелится явиться прямо к нам домой.

— У него телефон выключен, я дозвониться не могу, — нервно дергает плечом Элька, делая шаг в мою сторону. От нее несет сладким, удушливым парфюмом. Меня начинает тошнить от нервов и этого невыносимого запаха, который преследует уже несколько месяцев.

— Твои проблемы, — чеканю зло.

Игнорируя ее присутствие, достаю ключ, вставляю в замок и поворачиваю. Открываю дверь.

— Забегай, мышонок, — предлагаю Аленке, слегка подталкивая в спасительную полутьму коридора.

Но в этот момент Эльвира делает резкий выпад вперед и начинает напирать сзади, пытаясь нагло просочиться в мою квартиру. В мой дом!

На инстинктах резко захлопываю дверь прямо перед ее носом, оставаясь снаружи, на площадке. Разворачиваюсь к ней лицом к лицу.

— Уходи отсюда. Руслана нет дома, — прижимаюсь к двери спиной.

— Врешь! — визжит Эльвира, и ее глаза сужаются от злобы. — Я на работу ему звонила, сказали, что его нет. Мне надо с ним увидеться!

Она тянет руки, хватается за дверную ручку и начинает дергать ее на себя с такой силой, что замок жалобно лязгает.

Я тут же наваливаюсь на полотно всем весом. Оттесняю ее плечом, не пуская в дом.

— Пусти, убогая! — истерит эта дура. Лицо кривится в уродливой гримасе, гипс на носу делает ее похожей на сумасшедшую птицу. — Я все равно войду!

— Как войдешь, так и выйдешь! Вылетишь, как пробка из бутылки! — рычу сквозь зубы. Изо всех сил жму двумя руками на дверь, упираясь ногами в кафельный пол площадки.

— Сучка полоумная! — плюется ядом Эльвира, пытаясь сдвинуть меня с места.

И тут из-за закрытой двери раздается плач.

Аленка испугалась шума. Она начинает колотить маленькими ладошками по обивке с той стороны.

— Мама! Мамочка! Я хочу к тебе! Открой! — захлебывается слезами дочь.

И у меня срывает стоп-кран.

Вся усталость, боль, унижение, страх перед непрошенным, опасным даром — все это сливается в

Я чувствую, как внутри, из самых темных глубин, поднимается уже знакомая, жуткая волна.

Темнота мгновенно поглощает остатки разума, хаос закручивает мысли в бешеную воронку чистой, неконтролируемой ненависти.

Вены на шее вздуваются, в ушах шумит кровь.

Воздух на лестничной клетке будто леденеет.

Поворачиваю к любовнице мужа искаженное лицо, смотрю прямо в ее расширенные от внезапного животного ужаса глаза и изо рта сами собой вылетают слова. Тяжелые и неотвратимые, как свинцовые пули:

— Катись отсюда, шлюхастая тварь. Чтоб ты ноги переломала!

Толкаю рукой Эльвиру в грудь. Совсем несильно.

Но она вдруг нелепо взмахивает руками. Глаза выкатываются из орбит. Острые шпильки проскальзывают мимо края верхней ступеньки, и соперница летит вниз.

Время замедляется.

Я вижу, как тело переворачивается в воздухе, сумка отлетает в сторону. Элька падает, кубарем катится по бетонному маршу, страшно ударяясь ребрами, плечами, головой.

Один глухой удар. Второй. Третий. Хруст.

Она переворачивается через голову и растягивается на бетонной площадке между этажами. Как сломанная, выброшенная на свалку кукла.

Ноги вывернуты под неестественным углом.

Звенящая тишина обрушивается на подъезд. Только Аленка тихонько всхлипывает за железной дверью.

У меня кровь отливает от лица. Онемение сковывает пальцы.

Мой проклятый дар снова сработал…

Очень осторожно, на непослушных, ватных ногах спускаюсь по ступенькам. Присаживаюсь на корточки рядом с распластанным телом.

Кровь из-под гипса тонкой струйкой ползет по щеке. Дрожащей рукой трогаю любовницу мужа за плечо.

— Эй... — шепчу севшим голосом.

Она не шевелится. Грудь не поднимается.

Господи, что я опять натворила?!

Лихорадочно соображаю, что делать. Мозг бьется в черепной коробке взбесившейся птицей.

Полиция? Скорая? Тюрьма.

Меня посадят, а Аленку отдадут в детдом!

Вспышка памяти замораживает панику в пиковой точке: бумажка!

Номер телефона Резникова, который мне сегодня продиктовала Мила.

Адвокат!

Мне срочно нужен адвокат!

Подпрыгиваю на месте, бегу наверх, перескакивая через ступеньку. Поднимаю с пола свою брошенную сумку, вытряхиваю содержимое прямо на коврик. Нахожу скомканный клочок бумаги, достаю мобильник.

Пальцы трясутся так, что промахиваюсь мимо нужных цифр.

В этот момент дверь приоткрывается, дочка вырывается наружу, бросается ко мне и крепко обнимает за ноги, пряча заплаканное лицо в моих коленях.

Слезы отчаяния душат. Прижимаю Аленку к себе свободной рукой, глажу по голове, заслоняя собой лестничный пролет, чтобы она не увидела того, что лежит внизу.

Слушаю долгие гудки. Наконец поднимают трубку.

— Да? — отвечает уверенный мужской голос.

Зажмуриваюсь, слезы текут по щекам, и, срываясь на истеричный шепот, прошу:

— Помогите, пожалуйста… Я, кажется, убила человека…

— Да? — раздается в трубке глубокий, чуть хрипловатый мужской голос, от которого по спине пробегает ледяная дрожь.

Судорожно втягиваю ртом воздух, пытаясь протолкнуть слова сквозь вставший в горле ком. — Помогите, пожалуйста… Я, кажется, убила человека…

На том конце повисает короткая, наполненная замешательством, пауза. Ни вздоха, ни ругательств. Только холодная сосредоточенность.

— Кто вы? — чеканит адвокат.

— Елена Верещагина… Моя девичья фамилия Селезнева, — всхлипываю так горько и жалко, что самой становится тошно. Боюсь, что меня сейчас пошлют лесом. С какого перепугу вообще решила, что крутой юрист Резников, чье время стоит бешеных денег, согласится помочь? Мне ведь даже расплатиться с ним нечем, кроме того самого проклятого рубинового кольца! — Вам… вам Мила про меня говорила сегодня.

— Понял. Что случилось и где вы находитесь? — в голосе спасительная для меня сталь, титановый стержень, за который хочется ухватиться, чтобы не утонуть в накрывшей панике.

— Я… я толкнула девушку, — шепчу, глядя сквозь слезы на безжизненное тело внизу лестничного пролета. — Она упала с лестницы. И теперь… Кажется, не дышит.

— Слушайте меня внимательно, Елена, — переходит на жесткий, приказной тон Резников. — Вызывайте скорую. Диктуй адрес, я сейчас приеду.

Не веря своему счастью, что адвокат не бросил трубку, на одном дыхании выпаливаю название улицы, номер дома и квартиры.

— Ничего не трогайте, к телу не подходите, ждите меня.

Связь обрывается.

Трясущимися, непослушными пальцами я набираю 112. Гудки кажутся вечностью.

— Здравствуйте! — хриплю сквозь слезы в динамик, как только диспетчер поднимает трубку. — Мне нужна скорая и, наверное, полиция... Я убила девушку… Адрес…

Бросаю телефон на пол, словно он раскаленный. Оседаю на холодные бетонные ступеньки. Аленка, тихо поскуливая, жмется ко мне.

Затаскиваю ее к себе на колени, обнимаю так крепко, словно пытаюсь спрятать от всего мира внутри себя.

Слезы текут непрерывным потоком, обжигая щеки. Зарываюсь лицом в пахнущие детским шампунем волосы дочери и мысленно с ней прощаюсь.

Всё... Это конец…

Меня заберут и посадят. У моей маленькой, ни в чем ни повинной девочки теперь нет ни матери, ни отца. Дедушка в больнице. Неизвестно, выживет или нет.

Аленка остается круглой сиротой. Тетка моя не возьмет, у нее внуков семеро по лавкам, да и старая уже. Дочку отправят в детский дом.

Господи, что я наделала?!

Зачем… зачем я вообще поехала сегодня к этой Ирине?

Зачем пыталась вернуть дар?

Надо было просто собрать вещи, забрать ребенка и уйти от Верещагина в пустоту. Начать всё с нуля.

А вместо этого сломала жизнь всем: и себе, и мужу, и нашей дочери.

Убила свекровь, покалечила свекра, а теперь — Эльвиру…

Нет мне прощения. Буду гореть в аду.

Хотя, о чем это я? Ад? Да я уже там!

Бетонная клетка подъезда, запах крови и дорогих духов, всхлипы моего ребенка — это и есть мой персональный ад...

Внезапно внизу хлопает тяжелая металлическая дверь подъезда.

Слышатся быстрые, тяжелые шаги. Кто-то стремительно взлетает по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Поднимаю заплаканные глаза и замираю, забыв, как дышать.

Из полумрака пролета выныривает мужчина. На секунду мне кажется, что у меня галлюцинации.

Помню Олега Резникова — брата Милки. В школе он был высоким, нескладным, саркастичным старшеклассником с вечно растрепанными волосами, в которого я была тайно и безнадежно влюблена класса до десятого.

Но тот, кто сейчас останавливается перед распластанным телом Эльвиры — другой.

Совершенно другой человек...

Олег возмужал так, что занимает, кажется, все пространство на лестничной клетке. Широченный разворот плеч обтянут дорогой белоснежной рубашкой, рукава небрежно закатаны до локтей, обнажая крепкие, жилистые предплечья.

Темно-синие брюки от идеального костюма, а галстук просто скомкан и небрежно торчит из кармана. Темные, короткие волосы, хищный прищур серых, невероятно цепких глаз, жесткая линия упрямого подбородка.

От него веет такой внушительной, подавляющей мужской силой и надежностью, что мне внезапно становится мучительно стыдно.

Съеживаюсь на ступеньках, как побитая собака. Лицо вспыхивает жарким румянцем, а затем бледнеет.

Господи, как же неловко…

Он видит меня такой: растрепанной, заплаканной, жалкой.

Убийцей…

Резников не смотрит на меня. Присаживается на

Перестаю дышать. Кажется, даже сердце останавливается в груди, отсчитывая бесконечные, мучительные секунды.

Олег чуть хмурится, глядя на окровавленное лицо женщины, а потом поднимает на меня свой пронзительный, стальной взгляд.

— Жива. Вы скорую вызвали?

Это короткое слово — «жива» — бьет по мне сильнее любой пощечины.

Ужас, превративший легкие в неподвижный каменный мешок, лопается. Судорожно вдыхаю, чувствуя, как по венам снова начинает бежать кровь.

Господи, спасибо! Кажется, я не убийца…

— Ддда… — произношу, отчаянно заикаясь. Зубы стучат друг о друга. — И полицию. Позвонила в 112.

Опираясь свободной рукой о стену, с трудом встаю на ватные ноги. Опускаю Аленку на пол, но продолжаю крепко держать за руку.

Резников выпрямляется во весь свой немалый рост, бросает быстрый, оценивающий взгляд на лестничный пролет, а затем шагает ко мне.

Мужчина останавливается так близко, что я улавливаю терпкий, мужской запах его парфюма, смешанного с потом.

Рядом с ним чувствую себя крошечной, сломанной и невероятно жалкой. От него веет такой глухой, первобытной мощью, что хочется спрятаться за широкую спину и больше никогда не выглядывать наружу.

Олег берет меня аккуратно за плечи и немного встряхивает.

— А теперь быстро и подробно, как все случилось. Только правду, — требует тоном, не терпящим возражений.

— Я... — сглатываю сухой ком в горле, но слова застревают. Взгляд мечется между неподвижным телом Эльвиры внизу и суровым лицом Олега.

— Аленушка, — голос дрожит, когда опускаюсь к дочери. — Иди домой, зайка. Посиди в своей комнате, я скоро приду.

Аленка шмыгает носом, послушно разворачивается к открытой двери нашей квартиры, а перед этим бросает недоверчивый, испуганный взгляд на грозного дядю. Олег провожает ее глазами — внимательно, строго, но без агрессии.

Как только щелкает замок, оборачиваюсь. Выкладываю всё, как на духу:

— Это Эльвира — любовница моего мужа. Она пришла сюда, искала Руслана, хотела войти в дом, а я не пускала. За дверью Аленка плакала. Я толкнула нечаянно Эльвиру, просто чтобы она отошла! Девушка оступилась, полетела вниз, и вот…

Резников чуть склоняет голову набок. Зрачки сужаются, смотрит так, будто читает мысли.

— То есть, вы подрались? — уточняет по-деловому, без малейшей тени осуждения.

— Ну... можно и так сказать, — опускаю глаза, чувствуя, как щеки снова заливает краской.

Боже, как же мне стыдно! Драка с любовницей мужа на лестничной клетке. Какая пошлость… Какая грязь…

— У вас на теле есть синяки, царапины? Может, она вам порвала одежду? — сыплет вопросами, разыскивает зацепки. Ищет способ меня вытащить.

От этого холодного прагматизма меня вдруг накрывает первой, робкой волной спасительного облегчения.

— Дддда… Возможно… — судорожно вспоминаю момент стычки. — Она меня в живот ударила гипсом.

Дрожащими руками задираю край футболки, ожидая увидеть на бледной коже лиловый след или хотя бы красноту. Опускаю взгляд. И замираю...

Живот абсолютно чистый. Ни синяка, ни ссадины. Даже легкого покраснения нет. Кожа идеальная, словно удара не было вовсе.

Олег тяжело вздыхает, проводя широкой ладонью по своим темным волосам.

— Плохо, — констатирует адвокат, и это заключение камнем падает мне на грудь. — Ну да ладно, и не с такими вводными выгребали.

Олег делает шаг ко мне. Близко. Слишком близко.

Инстинктивно вжимаюсь спиной в стену, чувствуя, как от него исходит жар. Резников как несокрушимая скала в бушующем море моего персонального кошмара.

— Хорошо, слушай меня внимательно, Лена, — он переходит на «ты», и от низкого, уверенного голоса по коже бегут мурашки. — Расскажешь всё как есть. Пришла любовница мужа, вела себя неадекватно, рвалась в дом. Ты ее не пускала. Дочка плакала от испуга. Женщина пыталась прорваться в квартиру силой, но пошатнулась. Ее шпилька, — он кивает на туфли Эльвиры, валяющиеся внизу, — попала мимо ступеньки. Она не удержала равновесие и упала. Всё поняла? Ты должна защитить себя и ребенка. Это был просто несчастный случай.

Слушаю его гипнотический голос, и мне отчаянно хочется закивать, согласиться, спрятаться за эту идеальную, гладкую версию. Но ледяной ужас того,чтоя сделала на самом деле, грызет изнутри.

— Поняла… — шепчу, нервно заламывая пальцы и облизывая губы. — Только… это ведь я виновата. Я ее прокляла.

Адвокат вскидывает брови.

— Я пожелала, чтобы она переломала ноги, — из глаз снова брызгают слезы отчаяния. — Прямо в лицо ей сказала! А потом толкнула… Наверное… Я не помню точно!

Резников вдруг усмехается. Коротко, почти хищно.

— Вот! Ты даже сама не уверена, что она упала по твоей вине, — нависает надо мной, заставляя смотреть ему прямо в глаза. — А проклятие? Лена, ну чего не пожелаешь врагу в состоянии аффекта? Она разрушила твою семью, ломилась к твоему ребенку. Слова к делу не пришьешь. В Уголовном кодексе нет статьи, наказывающей за порчу.

— Вы мне не верите? — меня начинает трясти мелкой дрожью. — Не верите, что мои слова убивают?! Свекровь, свекор... теперь она!

Резников вдруг поднимает руку, и его горячие, сильные пальцы ложатся мне на плечо. Прикосновение обжигает даже через тонкую ткань футболки. Взгляд адвоката становится чуточку мягче, но не теряет своей стальной хватки.

— Лена, успокойся. У тебя шок, — голос обволакивает, гасит панику внутри меня. — Сейчас приедет скорая, врачи сделают успокоительное, ты поспишь, и вся эта мистическая чушь выветрится из твоей головы вместе со сном. А пока мы с тобой еще раз обсудим линию защиты на случай, если полиция решит завести дело. Смотри на меня. Слушай и запоминай.

Его рука тяжело и надежно покоится на моем плече, запах кружит голову, а голос звучит как спасительная мантра. И пока Олег Резников снова, шаг за шагом, диктует мне то, что я должна сказать оперативникам, меня окончательно отпускает.

Свинцовая тяжесть спадает с груди. Смотрю на его мужественное лицо, на жесткую линию губ, ловлю каждое слово, и, кажется, сама начинаю свято верить в то, что он говорит.

Эльвира упала не по моей вине.

Она просто оступилась на своих огромных шпильках.

Карма прилетела — всего-то…

Глава 14

Жалость — удел слабых.

Сильные просто приходят и молча забирают твои проблемы себе…

Олег Резников

Сбрасываю вызов. Романтический флер вечера слетает с меня мгновенно, как дешевая шелуха. Внутри с привычным, сухим щелчком переключается тумблер, переводя организм в режим максимальной мобилизации.

Эмоции — за борт. Планы на ночь — туда же.

Сейчас есть только голая, прагматичная задача — спасти человека.

Быстро листаю контакты в телефоне, нахожу нужный и поворачиваюсь к своей спутнице.

— Записывай номер, — командую, не оставляя пространства для дискуссий.

Карина удивленно хлопает

— Какой номер?

— Моего автослесаря Тимура, — четко выговариваю каждое слово, чтобы дошло с первого раза. — Сейчас я тебя высажу, позвонишь ему и скажешь, что от Олега Резникова. Объяснишь ситуацию с машиной, попросишь забрать тебя. Он приедет, все сделает. Скажешь, чтобы счет выставил мне, я оплачу.

— Но… Олег! Мы же хотели… — девица пытается изобразить возмущение, капризно изгибая бровь. Бесцеремонно обрываю на полуслове.

— Карина, мне срочно нужно уехать по делу. Сколько я там пробуду — неизвестно. Тимур тебе поможет.

Передаю ключи опешившей девушке, резко выворачиваю руль и с визгом торможу прямо на автобусной остановке.

— Всё, давай! До встречи!

Фигуристая куколка нехотя вылезает из салона, гневно цокая каблуками и бормоча что-то про испорченный вечер, а я с силой давлю по газам. Шины вгрызаются в асфальт, машина срывается с места, в ушах раздается рев двигателя.

Бросил девушку. Вечером. Одну.

Да, я мудак, будем называть вещи своими именами. Но, думаю, эта девушка не пропадет. И платить за шиномонтаж мне в итоге не придется, потому что автомеханик Тимур патологически падок на таких вот длинноногих красоток с надутыми губками.

Сам все сделает в лучшем виде, а Карина расплатится натурой. Ей наверняка не привыкать…

Торможу у нужного дома так резко, что машину ведет юзом. Выскакиваю из салона, на ходу ставлю на сигналку. Дверь в подъезд распахнута настежь.

Влетаю внутрь. Лифт даже не жду — это для слабаков и тех, у кого есть лишнее время.

Перепрыгивая через две ступеньки, взлетаю по лестнице, чувствуя, как разгоняется в венах адреналин. Второй этаж. Третий. Четвертый.

На площадке между четвертым и пятым этажами резко торможу.

Картина маслом: на грязном бетоне лежит распластанное женское тело.

Длинные темные волосы разметались в стороны. Лицо мертвенно-бледное, перепачкано в крови. На носу гипсовая повязка, на правой руке тоже гипс, а ноги вывернуты под неестественным углом.

Резко вскидываю голову.

На верхней ступеньке лестничного пролета сидит светловолосая девушка. Крепко прижимает к себе кроху с хвостиками, баюкая ее на коленях, и безостановочно гладит малышку по волосам дрожащей рукой.

Лена смотрит на меня сверху вниз. Глаза огромные, распахнутые, цвета штормового моря. В них дикий испуг и безысходность. У меня от этой картинки внутри что-то болезненно сжимается.

Хрупкая. Растерянная. Загнанная в угол.

Первобытный, глухой инстинкт альфа-самца бьет по нервам: до одури хочется шагнуть вперед, закрыть собой, спрятать ее и ребенка от грязи гребаного мира.

Запихнуть за свою спину и разорвать любого, кто посмеет к ним сунуться.

Стискиваю зубы, загоняю неуместный, сентиментальный порыв на самое дно подсознания. Сейчас я не рыцарь в сияющих доспехах, а адвокат. Холодный рассудок — мое главное оружие. Эмоции только всё испортят.

Опускаюсь на корточки рядом с пострадавшей. Осторожно прикладываю два пальца к сонной артерии на шее, стараясь не испачкаться в крови. Пульс прощупывается не сразу. Поверхностный, нитевидный, но он есть. Грудь едва заметно приподнимается — дышит.

Жить будет.

Наверное…

Трогать девушку категорически нельзя. С такими неестественно вывернутыми ногами и после полета по бетонным ступеням почти наверняка поврежден позвоночник. Любое мое неаккуратное движение — и она останется инвалидом или трупом, а для Лены это гарантированная уголовка с реальным сроком.

Выпрямляюсь и в два шага преодолеваю оставшиеся ступеньки, возвышаясь над сидящей Верещагиной.

Мне нужно срочно понять, с чем мы имеем дело, пока здесь не появились медики и полиция. Задаю вопросы быстро, жестко, по-деловому, заставляя ее собраться.

Лена отправляет малышку в квартиру, а сама остается со мной на площадке. Смотрит снизу вверх, сбивчиво рассказывает про наглую любовницу мужа, про то, как защищала свой дом, про нечаянный толчок...

И чем больше вглядываюсь в ее побледневшее лицо, чем дольше смотрю в эти бездонные глаза-омуты, тем яснее перед моим мысленным взором встает картинка из прошлого.

Щуплый, нахохлившийся воробушек.

Именно такой она была в школе. Моя младшая сестра Милка постоянно приводила эту тихую девочку к нам домой. Сажала за стол, отпаивала горячим чаем со сладостями, подкармливала.

Я часто проходил мимо кухни и замечал, как бедно, хоть и маниакально чисто, Лена одета. Застиранные блузки, свитера не по размеру, стоптанная обувь.

Однажды не выдержал. Зажал Милку в коридоре и предложил ей по-тихому поделиться с подругой нарядами — у моей сестры шмоток было столько, что дверцы шкафа не закрывались. Но Милка тогда только посмотрела на меня, как на идиота, и горько вздохнула:

— Олежа, ты ничего не понимаешь. Ленка у нас хоть и бедная, но гордая. Не возьмет ни за что. Да еще и обидится.

И вот теперь эта невыносимо гордая Лена стоит передо мной, комкает дрожащими пальцами край своей футболки и мучительно краснеет, сгорая от стыда за отвратительную бытовую грязь: драку на лестнице, измену мужа, его любовницу.

Смотрю на поникшие плечи, на то, как она кусает и чувствую: в груди разгорается глухая, темная ярость на ублюдка, который довел ее до такого состояния.

Куда же ты вляпалась, девочка?..

Сирены разрезают ночную тишину двора почти одновременно. Сначала на лестничную клетку из лифта вываливаются медики, следом по лестнице тяжело поднимаются оперативники.

Эльвира приходит в себя, когда фельдшер начинает ощупывать ноги. Она не открывает глаз, только хрипло, надрывно стонет, когда пальцы врача касаются голеней.

Диагноз ставят на месте: закрытый перелом обеих ног. Что с позвоночником — пока не ясно, нужен рентген, КТ или МРТ. Женщину максимально аккуратно, фиксируя шею и спину, грузят на жесткие носилки и уносят вниз.

Начинается рутина. Полицейские осматривают запачканную каплями крови площадку, звонят в двери соседям. Те, как водится, полезны наполовину: да, слышали женские крики и громкий спор, но в глазок не смотрели, как именно упала потерпевшая — не видели.

Затем доходит очередь до Верещагиной.

Я всё время нахожусь рядом, нависая над ней несокрушимой тенью. Лена бледная, как мел, но держится.

Говорит ровно то, что я вбил ей в голову пятнадцать минут назад: агрессивная незнакомка, попытка ворваться в квартиру, самооборона, оступилась на шпильках. Полицейский что-то быстро строчит в протоколе, периодически косясь на меня. Мое присутствие изрядно поубавило у оперативников желания давить на свидетельницу.

Слушаю сбивчивый голос и ловлю себя на мысли, что не просто контролирую ее показания — я ей верю. Не думаю, что эта хрупкая, забитая девочка умышленно толкнула Эльвиру в спину. А если даже и так…

Что ж, значит, любовница получила ровно то, за чем пришла. Не хрен лезть в чужой дом. И не стоит ложиться под женатых мужиков.

Наконец, все бумаги

В узком коридорчике, прямо на полу, сидит Аленка. Малышка обхватила ручонками потрепанного плюшевого ослика с оторванным ухом. Ребенок почти спит, огромные, как у матери, глаза сонные, красные от усталости и слез.

— Иди ко мне, солнышко, — Лена подхватывает дочь на руки, прижимая к груди. Переводит на меня виноватый взгляд:

— Олег Александрович… подождите пару минут на кухне, пожалуйста. Я только уложу ее.

Киваю и прохожу туда, куда указали.

Обычная типовая «двушка». Кухня тесная. Окидываю взглядом дешевый гарнитур из ДСП с отслаивающейся по углам кромкой. На обоях напротив стола замытые, но всё еще заметные желтоватые следы от разлетевшейся каши. А вот на полу…

Опускаю взгляд. На дешевом линолеуме зияют глубокие, свежие порезы и царапины. В уголке пара мелких осколков. Похоже, кто-то совсем недавно бил здесь посуду, причем с неконтролируемой яростью. И я сильно сомневаюсь, что это была Лена.

Кулаки непроизвольно сжимаются. Первая мысль: Верещагин, ублюдок, поднимал руку на жену.

Сзади раздаются тихие шаги. Лена заходит на кухню, кутаясь в длинную кофту, словно ее знобит. Молча нажимает кнопку на стареньком электрическом чайнике.

— Олег Александрович, давайте я вас ужином накормлю, — предлагает глухим, смертельно уставшим голосом, но инстинкт гостеприимной хозяйки берет верх даже сейчас.

— Нет, спасибо, уже поздно, а вот от чая не откажусь. И нам надо поговорить.

— Хорошо, — покорно кивает.

Сажусь за хлипкий стол. Лена ставит передо мной пузатую кружку со свежезаваренным черным чаем. Над столом плывет терпкий аромат бергамота.

Следом суетливо пододвигает стеклянную вазочку с дешевыми конфетами и овсяным печеньем. Я отставляю в сторону:

— Спасибо, не люблю сладкое.

Лена закусывает губу, словно мой отказ ее расстроил.

— Может, бутерброд с сыром? — спрашивает с отчаянной надеждой. Она хочет быть полезной, чтобы хоть как-то отплатить мне за помощь.

— Лен, да не нужно мне ничего, — успокаиваю, а потом прошу с нажимом. — Сядьте. Выдохните. И расскажите мне всё с самого начала. И про любовницу, и про ограбление банка, и про ваши эти… проклятия.

Девушка тяжело вздыхает, опускаясь на табуретку напротив. Отводит взгляд в сторону, долго смотрит на темное окно, собираясь с духом, а потом ее прорывает.

Вываливает на меня все последние три года своей семейной жизни. Жалкой, липкой, пропитанной ложью. Рассказывает, как подозревала мужа в изменах, как находила следы, а Верещагин мастерски выворачивал всё наизнанку. Уверял, что она не в себе, что страдает паранойей и ей нужно лечить нервы.

Потом был срыв. Поход к гадалке от полного отчаяния. А дальше — цепь катастроф. Авария. Визит на дачу к свекрови, закончившийся пожаром. Ограбление банка, в котором работал муж. И во всём этом, в каждой трагедии, она маниакально винит себя. Видит последствия своих слов, брошенных в гневе. Следы своих проклятий.

Сижу, сцепив пальцы в замок, внимательно смотрю на бледное, искаженное болью лицо и не могу понять. Это защитная реакция психики? Ее больное воображение так пытается вернуть ей контроль над рушащейся жизнью? Или эта забитая девочка и правда искренне верит, что по ее вине калечатся и страдают люди?

Господи, какая чушь! Если бы всё было так просто и слова могли убивать, люди не изобретали бы огнестрельное оружие и яды. Пожелал врагу смерти — и готово, можно не тратиться на киллеров.

Но, к счастью или к сожалению, в реальной жизни слова остаются только словами. Сотрясанием воздуха. А не невидимыми пулями.

Не перебиваю, даю ей выговориться. Когда Лена замолкает, пряча лицо в ладонях, делаю глоток остывшего чая и выношу решение:

— Я понял. Раз вы так свято верите в невиновность мужа — я согласен взять его дело. И вас тоже буду защищать, если у полиции или Эльвиры возникнут вопросы.

Лена вскидывает голову. В глазах вспыхивает робкая надежда, которая тут же гаснет.

— Но… Олег Александрович. Ваши услуги, наверное, стоят баснословных денег. У меня сейчас вообще ничего нет…

— Не думайте о деньгах, вас я буду защищать бесплатно, — обрываю. — В качестве благотворительности, Лена. Я могу себе такое позволить. А ваш муж потом сам оплатит мои услуги, если выйдет на свободу. А если нет… Что ж, не обеднею.

Лучше бы я ее ударил.

Щеки девушки мгновенно заливает густой, болезненный румянец. Гордость, о которой говорила Милка, вскидывается в ней, как раненая кошка. Верещагина выпрямляет спину и упрямо поднимает подбородок.

— Нет. Я найду деньги, — твердо заверяет. — Возьму кредит, займу, но все вам выплачу, до копейки. Не хочу быть никому должной, тем более... из жалости.

Меня окатывает глухой злостью.

Какая к черту гордость, когда ты в шаге от тюрьмы, а твой муж — под следствием?!

Хочется встряхнуть ее за плечи и вдолбить в эту красивую светлую голову, что иногда нужно просто сказать спасибо и принять помощь.

Но я не показываю вида, как раздражен. Мое лицо превращается в непроницаемую, ледяную маску. Тумблер снова щелкает. Спасатель уходит в тень, проявленным остается только циничный юрист.

Поднимаюсь из-за стола.

— Уже поздно. Ложитесь спать, Елена, — советую сухим, отстраненным тоном. — Завтра я вам позвоню, и мы обсудим детали договора. Доброй ночи.

Вижу, как она вздрагивает от этого внезапного холода. Как в ее огромных глазах мелькает растерянность от того, что дистанция между нами, которая в момент паники на лестнице сократилась почти до нуля, сейчас со звоном разрастается до размеров пропасти.

Разворачиваюсь и выхожу из квартиры не оглядываясь.

Пусть остынет.

Завтра будет новый день. И ей придется принять мою помощь и мою защиту.

Такие, как Лена, в этом жестоком мире не выживают…

Глава 15

Иногда единственный путь наверх начинается с самого дна

Лена

Ночь после визита Эльвиры я практически не сплю. Тишина в квартире давит, звенит в ушах. Каждый шорох заставляет вздрагивать.

Гудение холодильника, капающий кран в ванной, далекий вой сирены. Только закрываю глаза и вижу ее распластанное тело на грязном полу, неестественно вывернутые ноги, темную кровь, размазанную по лицу.

Господи, неужели я сделала это с девушкой?

Да, она любовница мужа. Да, она пришла в мой дом с угрозами и разрушила остатки моей семьи. Да, виновата передо мной.

Но разве можно физически калечить человека за то, что он принес душевную боль? Где та черта, за которой жертва сама превращается в палача?

Чувство вины черной, липкой паутиной затягивает все внутри. Я снова и снова прокручиваю в голове слова Резникова. Холодные, четкие, как удары хлыста: «Говорите, что она

Он не верит мне. Адвокат просто делает свою работу: вытаскивает очередную истеричку из передряги. А его прощальный ледяной тон, когда я отказалась от сомнительной «благотворительности», до сих пор обжигает кожу.

Олег наверняка решил, что я не только убийца, но еще и неблагодарная дура…

Редкие провалы в сон оборачиваются короткими, удушающими кошмарами, в которых меня затягивает в глубокую воронку. Я беззвучно кричу, цепляюсь за воздух и падаю, падаю, падаю в бездну…

Утром из зеркала в ванной на меня смотрит бледная тень с огромными, запавшими глазами, обведенными фиолетовыми кругами. Постаревшая за одну ночь, изможденная женщина, на которую страшно смотреть.

Голова тяжелая как в тумане. На грудь, словно каменную плиту положили, не могу сделать нормальный вдох.

Аленка тоже какая-то квелая. Сидит за столом, ковыряет ложкой в тарелке с манной кашей.

— Доченька, ты не заболела? — подхожу и осторожно трогаю лоб малышки. Кожа прохладная.

Качает головой и молчит, прячет взгляд, еще глубже утыкаясь в тарелку.

Боже, ребенок ведь все понимает... Моя девочка смышленая не по годам. Она видела крики, видела кровь, видела полицию.

Наверняка считает теперь мать чудовищем…

Меня просто разрывает изнутри от стыда, страха, горечи и безысходности.

Если бы можно было отмотать время назад, я ни за что не пошла бы к этой гадалке. Да и вообще не терпела бы издевательства мужа. Собрала бы чемодан в тот самый первый раз, когда он не пришел ночевать, и ушла. Сняла бы комнату и жила с дочкой спокойно. Работала бы, крутилась, но была бы свободна от этого ада…

Я ведь просто искала покоя. Хотела прекратить эту пытку неизвестностью. Узнать правду и, наконец, принять решение.

А в итоге получила проклятый дар, который калечит и убивает людей помимо моей воли…

Как зомби кормлю Аленку завтраком, потому что в садике она плохо ест. Не нравится ей каша с комочками. Потом одеваю ее, отвожу в детский сад, через силу улыбаюсь воспитательнице.

Иду на автобусную остановку. Утренний город шумит, живет своей жизнью, и эта жизнь кажется мне чужой, нереальной, будто я смотрю немое кино через толстое стекло.

Сажусь в дребезжащий автобус, прислоняюсь головой к холодному запотевшему окну и начинаю засыпать, проваливаясь в вязкую, серую полудрему.

Передо мной сидит мужчина. Он надрывно кашляет, сотрясаясь всем телом. Не дает мне уснуть хотя бы на пять минут.

Я смотрю ему в спину, а внутри поднимается раздражение. Холодное, злое, как у змеи, которая готовится к броску.

И вдруг… спинка сиденья словно растворяется, мой расфокусированный сонный взгляд прошивает тело пассажира насквозь, и я вижу его легкие, пропитанные табачным дегтем, вредными вязкими смолами.

Они похожи на два грязных, серых мешка. Крупный очаг опухоли в правой части, похожий на зловещий черный гриб. Альвеолы, опутанные метастазами, словно нитями гнили. Печень, в которой цепочка агрессивных клеток сплела еще одно новообразование.

В голове всплывает цифра, холодная и острая, как осколок льда: полгода.

Этому мужику осталось жить полгода…

Сонливость как рукой снимает. Ледяной пот стекает по позвоночнику.

Я резко встаю, толкая чьи-то колени, наступая на чью-то сумку, и проталкиваюсь к выходу. В горле застывает беззвучный крик ужаса:

«Я не хочу! Я не хочу ничего ЭТОГО видеть и ЗНАТЬ! Мне не нужна эта пугающая сила! Будь проклят дар!»

Выскакиваю на первой же остановке и не понимаю, где нахожусь и в какую сторону идти. Вокруг чужие дома, незнакомые улицы.

В голове плотный туман, в животе ком страха, который, кажется, можно потрогать рукой. Все внутренности сплелись в тугой, пульсирующий узел, и кровь будто остановилась в жилах.

Растираю лицо руками, чтобы прийти в себя, начать дышать.

А может… это шизофрения?

Вдруг я реально больна, и у мамы, и у бабушки это тоже ТАК начиналось?..

С видений, с голосов, с ощущения, что мир сходит с ума, а на самом деле сходишь с ума ты сам.

Достаю из сумки бутылку воды и делаю пару жадных, судорожных глотков. Холодная влага обжигает горло.

Представляю, как лежу в психушке, привязанная к кровати, а моя дочка плачет у окна в казенном детском доме, зовет маму, которую ей никогда больше не покажут.

Нет, я должна прийти в себя! Ради Аленки. Ради себя.

Поднимаю глаза к серому, равнодушному небу и прошу вслух, срываясь на шепот, от всего сердца:

— Господи, помоги! Дай мне знак, как вернуть себе свою жизнь! Покажи, куда двигаться?

Слезы текут по щекам, размазывая тушь. Закусываю губу, чтобы не зареветь в голос и не напугать редких прохожих.

И вдруг вдалеке, пробиваясь сквозь городской шум, слышу колокольный звон.

Едва уловимый, он плывет по воздуху, трогает листву на деревьях, теплым ветром целует меня в мокрые щеки и дарит надежду на то, что все можно исправить.

Он не осуждает. Он зовет.

— Спасибо, Боженька! Спасибо, Миленький! Кажется, я все поняла…

Решительно разворачиваюсь и, словно ведомая невидимой нитью, иду на этот звук. Не разбирая дороги, перехожу улицы, сворачиваю в проулки. Ноги несут меня сами.

Звон становится все громче, чище, наполняет собой все вокруг.

И вдруг у меня скручивает живот. Да так, что даже вздохнуть не могу. Боль резкая, как удар ножом. На лбу мгновенно проступает испарина, по спине стекает струйка холодного пота.

Сгибаюсь пополам, не в силах сделать даже шаг, опираюсь руками о колени. Мир сужается до серого асфальта под ногами и пульсирующего огненного шара внутри.

Что это?

Почему именно сейчас?

— Девушка, вам помочь? — рядом останавливается пенсионерка с сумкой-тележкой. Лицо у бабули сморщенное, доброе, обеспокоенное.

— Нет, нет, спасибо! Сейчас пройдет. Наверное, что-то не то съела, — выдавливаю, пытаясь успокоить и ее, и себя.

Она наклоняется, заглядывает в глаза, чтобы оценить мое состояние, и моментально отшатывается.

На лице проступает маска ужаса. Женщина испуганно крестится, бормоча под нос молитву. Быстро уходит, не оглядываясь и громыхая колесиками своей тележки по тротуару.

Да что она там увидела?..

Я же очень медленно и осторожно разгибаюсь, понимая, что идея с посещением храма отменяется.

Что-то внутри меня, какая-то темная сила, не пускает. Бунтует, причиняя физическую боль, лишь бы не переступила порог церкви.

Чувствую, как боль постепенно успокаивается, пульсирующий комок в животе остывает и дает мне возможность двигаться.

Маленькими шагами, не торопясь, ссутулившись и придерживая живот, возвращаюсь на остановку.

Надо ехать на работу, иначе меня вообще выгонят. И на что мы тогда будем с Аленкой жить? Эта мысль отрезвляет лучше любого нашатыря.

Подходит дребезжащий автобус, забираюсь в салон. Свободных сидений нет, поэтому прохожу на

Каждая ямка на дороге отдается в животе тупой, ноющей болью, но не сильной, можно терпеть. Прислоняюсь лбом к стеклу и закрываю глаза, пытаясь отгородиться от мира.

Кое-как добираюсь до университета. Спина мокрая от пота, волосы прилипли к лицу. В нашей бухгалтерии уже все на месте, я опоздала на целых сорок минут.

— Доброе утро, девочки, — тихо здороваюсь, стараясь проскользнуть к своему столу незамеченной.

Но Наташа видит, что держусь за живот, и тут же подходит.

— Лен, ты заболела? Вид у тебя, как у покойника, — обеспокоенно спрашивает.

— Да пока не пойму. Колики в животе. Может, чем-то отравилась? — бормочу, открывая шкаф для одежды.

Переодеваю удобные рабочие балетки. Поднимаю голову, и Лебедева резко отшатывается, прикрывая рот рукой.

— Наташ, что?

— Ты… ты в зеркало себя видела? — шепчет, указывая дрожащим пальцем на мое лицо.

Поворачиваюсь и смотрю в небольшое зеркало на дверце. Лицо бледное, почти белое. Губы неестественного, лихорадочно-алого цвета, а глаза…

Глаза разные…

Один голубой. А второй… карий.

Подаюсь вперед, почти касаясь носом холодного стекла. Это не обман зрения и не игра света. Радужка моего правого глаза поменяла цвет. Чужой, нечеловеческий глаз смотрит на меня из зеркала.

Дыхание замирает в груди. Медленно поднимаю руку и касаюсь пальцами века. Моргаю. Еще раз. Чужой глаз моргает вместе с моим.

Это не линза, не галлюцинация. Это реальность…

— Лена… что это? — голос Наташи дрожит. — У тебя…

— Я не знаю, — выдыхаю, пытаясь завуалировать мнимым спокойствием нотки ужаса в голосе.

Паника, ледяная и липкая, начинает подниматься из глубины живота, где только что утихла боль.

Значит, вот что увидела та старушка и сбежала.

Это метка. Знак проклятия, проступивший на моем лице.

Вспоминаю слова бабушки, которые слышала в детстве: «Бог шельму метит!»

Вот и меня пометили, как Ирину…

Отшатываюсь от зеркала, спотыкаюсь и чуть не падаю. Наташа подхватывает меня под локоть.

— Тихо, тихо. Сядь. Я сейчас воды принесу. Может, скорую? Лен?

Отрицательно кручу головой.

Какая скорая? Что я им скажу?

«Здравствуйте, я вижу смерть, и у меня глаз поменял цвет?»

Меня тут же упекут в дурдом, и я больше никогда не увижу Аленку.

— Не надо, — шепчу, вцепившись в Наташину руку. — Не надо скорую, пожалуйста.

В этот момент дверь кабинета открывается, и на пороге появляется наш главбух, Мария Федоровна.

— Лебедева, что за собрание? А вы, Верещагина, снова опоздали? — недовольно отчитывает нас.

Смотрит на меня, хмурит идеально выщипанные брови. Пытаюсь отвернуться, спрятать лицо, но уже поздно.

Мой взгляд цепляется за нее, и мир снова плывет.

И я вижу ее прошлое…

Вижу молодую Марию, лет двадцати пяти, смеющуюся. Она качает на качелях маленькую девочку в синей курточке. А потом картинка меняется. Ночь, дождь, визг тормозов. Запах горелой резины и бензина. И та же самая синяя курточка, брошенная кем-то на заднем сиденье разбитой машины.

И крик.

Нечеловеческий, разрывающий душу крик молодой женщины, потерявшей все.

А потом — пустые качели во дворе, на которые она смотрит из окна годами.

Видение обрывается так же резко, как началось. В животе снова взрывается раскаленный шар, заставляя меня согнуться от боли.

Я больше не могу здесь находиться. Ни секунды.

Схватив сумку, шатаясь, бросаюсь к выходу, толкнув ошеломленную Марию Федоровну.

— Верещагина, вы куда?! — кричит она мне в спину.

Но я уже ее не слышу. Бегу по коридору в балетках, вниз по лестнице, прочь из этого здания, прочь от испуганных и непонимающих взглядов.

На улицу, на воздух…

Мне нужно… позвонить!

Я не знаю, кто мне может помочь, но рука нащупывает в сумке телефон, достает его и зависает над списком контактов.

Есть только один человек, который обещал меня защищать.

И я набираю номер Резникова…

Глава 16

Истина всегда кроется в деталях. А безумие прячется в глазах.

Олег Резников

Тяжелые металлические двери СИЗО захлопываются за спиной с глухим, лязгающим звуком, отсекая внешний мир. Запах здесь всегда одинаковый: смесь хлорки, кислой капусты, застарелого пота и безысходности.

Я ненавижу это место, но это моя работа.

Меня провожают в тесную комнату для свиданий. Лампочка под потолком тускло мигает, бросая болезненные желтые тени на обшарпанные стены. Конвоир заводит Руслана Верещагина.

От лощеного, уверенного в себе мужика, каким он, вероятно, привык себя считать, не осталось и следа. Руслан подавлен. Плечи опущены, под глазами залегли глубокие тени, руки нервно потряхивает.

Сажусь напротив, открываю блокнот и сухо говорю, что по просьбе его супруги берусь за дело. Встречаемся взглядами:

— Руслан Владимирович, прошу рассказать всю правду об ограблении. Я буду вас защищать на суде, и мне нужно знать все подробности.

Верещагин сглатывает, облизывая пересохшие губы, и начинает говорить.

Утверждает, что не виноват. Голос срывается, в глазах плещется паника. По его словам, он вообще не знает, как грабители узнали о том, что в этот день в кассе будет большая сумма. Клянется, что никому не говорил об этом. Ручается за своих парней. И как мешок с деньгами оказался в его автомобиле — тоже без понятия.

Слушаю внимательно, фиксируя каждую нестыковку.

— Откуда у вас Рено Логан? На вас зарегистрирован другой автомобиль, — прерываю его сбивчивую речь.

— Машина знакомого. Моя тачка в ремонте после аварии, — бормочет. — Попросил Рено поездить, а там окно не закрывается на задней двери. Стеклоподъемник заклинило. В тот день утром, когда приехал, оставил окно открытым и ушел на работу.

— Имя вашего знакомого, — стучу ручкой по столу.

Мне нужны контакты, адреса, записи с камер — все, что поможет либо подтвердить слова клиента. Верещагин диктует данные.

Мы еще немного беседуем. Время свидания выходит. Конвоир звенит ключами.

Руслан цепляется пальцами за край стола и с отчаянием загнанного зверя спрашивает:

— Вы меня вытащите?

Смотрю на него спокойно, без эмоций. Адвокат не имеет права на жалость.

— Постараюсь, Руслан Владимирович.

Выхожу на улицу, с наслаждением вдыхая прохладный городской воздух. Глубокий вдох, чтобы выветрить из легких тюремный смрад. Достаю из кармана смартфон: три пропущенных от абонента Елена Верещагина.

Сердце сбоит, делая едва заметный лишний удар.

Эта хрупкая женщина с бездонными глазами, оказавшаяся в эпицентре какого-то криминального дерьма, никак не выходит у меня из головы.

Сажусь в машину и перезваниваю. Гудки не успевают даже начаться. Она быстро берет трубку:

— Елена, добрый день! Вы звонили? — приветствую по-деловому.

— Да. Олег Александрович, мне нужна помощь. Я не знаю, что делать, — срывается на болезненный шепот. У меня внутри моментально все напрягается.

— Вас вызвали

— Нет-нет… — тяжело дышит в трубку. — Я около университета, где работаю. В парке сижу на скамейке. Вы можете приехать?

Смотрю на часы. У меня через час встреча в конторе, но я без раздумий завожу мотор и еду к университету.

— Да, буду минут через пятнадцать, никуда не уходите.

— Хорошо, спасибо.

Гоню по городу, нарушая скоростной лимит.

Сквер забит студентами, но я мгновенно выхватываю взглядом тоненькую фигурку. Она сидит с пластиковой бутылкой воды в руке и бессмысленно смотрит перед собой.

Сгорбленная, напряженная, словно натянутая струна, готовая лопнуть.

Подхожу неслышно, присаживаюсь рядом.

— У вас что-то случилось?

Лена медленно, словно нехотя, поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются, и меня словно бьет током.

Замираю, забыв, как дышать. Замечает разный цвет глаз. Один — темный, с черными крапинками, карий. Другой — прозрачный, пугающе ледяной, неестественно голубой.

— Да. Случилось, — шепчет с горечью. — У меня теперь глаза, как у той гадалки, к которой ходила. Бог шельму метит, — грустно улыбается, смахивая скатившуюся по щеке слезу.

Мой мозг прагматика отказывается принимать картинку.

— Ерунда какая-то, — бормочу, беру девушку за подбородок, поворачиваю голову и пытаюсь рассмотреть, не линзы ли это.

Я не контролирую свой порыв. Кожа у Лены ледяная. Жилка на шее бьется сумасшедшим пульсом.

Никаких краев линзы, выпуклостей, ничего искусственного.

Лена вздрагивает от моего прикосновения, но не отстраняется.

— Вы думаете, я вас обманываю? Зачем мне это?.. — грустно улыбается.

— Да кто же знает… — медленно опускаю руку, чувствуя, как покалывает подушечки пальцев от контакта с холодной кожей. Пытаюсь вернуть самообладание.

— Считаете меня ненормальной? — смотрит в упор, прямо в душу.

— Я этого не говорил. А вы сами себя какой считаете? — парирую, включая профессионального психолога.

— Олег… Александрович. Помогите мне, — она вдруг подается ко мне, и я обхватываю девушку руками, прижимаю к себе.

Лена утыкается в грудь, обнимает меня за шею, плачет и шепчет:

— Я… Я запуталась. Не знаю, что делать, куда бежать…

Понимаю, что девушка на грани срыва. Настоящего, клинического.

Галлюцинации, бред, самовнушение, которое каким-то образом отразилось на физиологии?

Я юрист, а не экзорцист.

— Лена, думаю, сначала нужно обратиться к врачу, — советую как можно мягче и спокойнее.

Верещагина мгновенно каменеет и отстраняется от меня. Смотрит испуганными глазами и резко мотает головой.

— Не бойтесь. К нормальному, адекватному психиатру, я знаю такого доктора. Анонимно, без записей в карту. Просто поговорить, — вытираю большим пальцем мокрые щеки.

— Нет, не уговаривайте. Я не больна, — жестко отказывается. — Просто… Просто открыла дверь, которую открывать не стоило. Спасибо, что приехали.

Девушка встает со скамейки, убирает бутылку с водой в сумку. Движения резкие, дерганые.

— Но я, наверное, справлюсь сама…

Разворачивается и стремительно возвращается в университет, почти бегом, ни разу не оглянувшись.

Остаюсь сидеть на скамейке, провожая взглядом ее тонкую фигурку, пока Лена не скрывается за массивными дверями здания.

Злюсь на нее, на ситуацию, на самого себя. Хочется догнать, закинуть на плечо, усадить в машину и запереть у себя дома, чтобы не наделала новых глупостей.

— Сама так сама… Кто же против? — бурчу под нос, досадуя на потерянное время и прокручивая в голове варианты, как такое могло случиться.

Иду к машине, достаю ключи, но перед глазами все равно стоит пронзительный взгляд моей клиентки.

В природе вообще возможна смена цвета глаз во взрослом возрасте? Надо бы погуглить. Залезаю в салон, захлопываю дверь, но вместо того, чтобы завести мотор, открываю браузер в телефоне.

Возможно, этому редкому явлению есть простое объяснение. Стресс, гормональный сбой, редкий синдром...

Уверен, что найду логичное объяснение. Я всегда его нахожу.

Иначе мне придется поверить в то, что мир гораздо страшнее, чем уголовный кодекс.

И что эта женщина действительно проклята…

Глава 17

Самый страшный и медленный яд — страх, разъедающий изнутри.

Лена

Дни тянутся, вязкие и тяжелые, как патока.

Живот периодически сводит тупой, ноющей болью, которая то отступает, давая мне выдохнуть, то возвращается, скручивая внутренности в тугой узел.

По настоянию Резникова послушно прохожу все круги медицинского ада. Гинеколог, гастроэнтеролог, УЗИ, МРТ. Холодный гель на коже, равнодушные взгляды врачей, бесконечные анализы.

Вердикт один: здорова, никаких серьезных патологий не обнаружено.

В кабинете офтальмолога сижу, вцепившись потными ладонями в край стула. Пожилой врач долго светит мне в глаза узконаправленным лучом, хмыкает, делает записи в карточке.

— Приобретенная гетерохромия, — устало произносит, протирая очки. — Редко, но встречается во взрослом возрасте. Причиной может быть перенесенный увеит — воспаление радужки, последствия тяжелой вирусной инфекции, гриппа или реакция на сильные препараты.

— Но я не пью никаких таблеток. И не болела ничем серьезнее легкого насморка уже пару лет.

— Девушка, ну что я могу вам сказать? Примите свою новую внешность, с этим ничего не поделать, — уговаривает доктор.

Ладно. Выдыхаю. Возможно, так на меня повлиял дикий, запредельный стресс последних недель. Тело просто дало сбой, выдав странную реакцию. Мои изменившиеся глаза по-прежнему пугают меня по утрам в зеркале, но я учусь не смотреть в него слишком долго.

Приняв эту причину, немного успокаиваюсь. И самое главное — слава Богу, больше никаких видений нет. Мой проклятый «дар» словно уснул.

Мы с Аленкой живем вполне спокойно, если слово «спокойно» вообще применимо к женщине, муж которой сидит в СИЗО, а сама она ходит под уголовной статьей.

Резников звонит периодически. Его глубокий, уверенный голос в трубке действует на меня как успокоительное. Адвокат кратко, по-деловому отчитывается по делу Руслана, а потом тон неуловимо меняется. Становится мягче. Олег Александрович всегда спрашивает, как у меня дела, как дочка, нужна ли помощь.

Сегодня его звонок выбивает почву из-под ног.

— Елена, новости плохие, — говорит он без предисловий. — Эльвира написала на вас заявление. Дело возбуждено. Она утверждает, что вы намеренно столкнули ее с лестницы в порыве ревности.

Зажмуриваюсь, чувствуя, как по спине словно змея ползет липкий холодок.

— Вы должны придерживаться своих первоначальных показаний, Лена, — жестко напоминает Резников, словно вбивая сваи в мой мозг. — Никакой паники. Никакого чувства вины на допросах. Она оступилась сама. Вы пытались ее удержать. Вы поняли меня? Ни в коем случае не наговаривайте на себя!

— Да. Я поняла, — подавленно соглашаюсь, хотя отчаяние уже затягивает меня в свою воронку.

Только кладу трубку, как телефон оживает снова. Незнакомый номер. Напрягаюсь всем телом, приготовившись к тому, что это полиция по мою душу, вызывают на допрос, а там тоже возьмут под стражу, как и Руслана. Аленка останется одна.

— Елена Верещагина? — сухо и

Сердце ухает куда-то в пятки.

— Мы завершили экспертизу и пришли к заключению, что это был несчастный случай. Замыкание старой проводки, — продолжает следователь. — Так как сын Александры Сергеевны сейчас находится в СИЗО, а ее муж до сих пор в реанимации в тяжелом состоянии, вероятно, хоронить свекровь придется вам. Ближайших родственников больше нет.

Я в полном замешательстве. Замираю посреди кухни, глядя на дешевый линолеум.

У меня нет ни сил, ни времени, ни, тем более, денег на похороны. Я еле свожу концы с концами!

Но… не предать земле свекровь, бросить ее в морге, как бездомную и безродную, я тоже не могу. Это уже за гранью человечности.

— Да, поняла, — выдавливаю пересохшими губами. — Я все сделаю. Где находится тело, и когда мы сможем его забрать?

Дальше все происходит как в густом, душном тумане.

На следующее утро после звонка Зуева готовлю дочке завтрак. Отрезаю себе кусок хлеба, кладу сыр, откусываю, и вдруг понимаю, что не могу проглотить.

Меня тошнит со страшной силой. Еда просто не поступает в желудок, ее словно что-то не пускает туда, отторгая на физическом уровне.

Горло сжимается спазмом. Я бегу в ванную, склоняюсь над раковиной, задыхаясь от кашля и слез.

Болит живот, режет под ребрами так, что темнеет в глазах. Я с трудом, крошечными глотками, по капельке глотаю воду.

Снова беру отгул. Снова иду к гастроэнтерологу.

Меня отправляют на ФГДС — отвратительную процедуру с глотанием зонда. Терплю, обливаясь слезами и задыхаясь. Боюсь услышать смертельный приговор. Симптоматика в точности такая, как при новообразованиях пищевода. Я уже начиталась в интернете.

Неужели я умру так же, как тот мужчина из автобуса?

Но результаты сбивают с толку.

— У вас банальный, слабовыраженный гастрит, Елена Сергеевна, — хмурится женщина-врач, глядя на меня поверх очков в строгой оправе. — Пищевод чист, патологий не обнаружено.

Она снимает очки и смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Настоятельно, почти с нажимом советует:

— Сходите к психотерапевту. Дисфагия — нарушение глотания — часто имеет психосоматическую природу. Думается мне, что ваши проблемы именно по его части. Возможно, ваше тело так реагирует на тяжелую психологическую травму.

Выхожу из кабинета, стиснув зубы.

Нет. Даже мысли не допускаю, чтобы отправиться к мозгоправу. Это будет последний врач, к которому обращусь за помощью.

Если начну рассказывать про разные глаза, про видения болезней у случайных людей, про то, что я пожелала любовнице мужа смерти, и она упала — меня запрут в палате с мягкими стенами. И я потеряю Аленку навсегда.

На фоне абсолютного голода (я могу пить только сладкий чай и бульон) и отсутствия нормального сна чувствую себя совершенно разбитой.

Не помню точно, то ли я в истерике звоню Резникову, то ли он сам набирает мой номер, но, услышав срывающийся, слабый голос, Олег приезжает.

И забирает мой груз, мои проблемы — себе. Все хлопоты по устройству похорон адвокат, который вообще не обязан этого делать, взваливает на свои широкие плечи. Договаривается с моргом, заказывает гроб, место на кладбище.

Чтобы возместить Резникову расходы, я тайком беру кредит в банке под бешеный процент. Конечно, не говорю об этом ни слова. Стыдно.

Вру, пряча глаза, что деньги у свекрови были отложены на черный день. Он смотрит на меня с подозрением, но не давит.

Похороны проходят в свинцово-серый, промозглый день.

Из-за последствий пожара гроб закрыт. Мы хороним Александру Сергеевну рядом с ее родителями. На кладбище присутствует от силы человек пятнадцать — пара соседей по даче, несколько старых коллег, какие-то дальние родственники, которых я вижу впервые.

Поминки организуем в недорогом кафе недалеко от кладбища. Рядом со мной сидит верная Наташка, бледная, испуганно озирающаяся по сторонам.

По другую руку Резников. Он возвышается сверху монолитом. Когда у меня подкашиваются ноги от слабости и головокружения, его крепкая, горячая рука незаметно, но властно перехватывает под локоть и не дает упасть.

Я вижу всё происходящее как сквозь мутную пелену.

Не плачу. Нет…

Не было у меня к свекрови ни теплых чувств, ни любви. Она всегда считала меня пустым местом. Смысла нет изображать сейчас убитую горем невестку и рвать на себе волосы.

Но люди… они смотрят. Шепчутся.

Я кожей чувствую их осуждающие, колючие взгляды.

Или мне это только кажется в моем полуобморочном состоянии?

Возможно, они шепчутся потому, что мой Руслан сейчас в тюрьме, а рядом со мной, почти вплотную, сидит шикарный, уверенный в себе незнакомый мужчина в дорогом костюме и черной рубашке, который ни на шаг не отходит.

А мне плевать на их шепотки. Мне так тепло от присутствия Олега. В этом ледяном, рушащемся мире, кажется, он единственный, кто по-настоящему заботится обо мне.

Пусть даже это просто профессиональный долг. Пусть даже за деньги, которые я ему пока так и не заплатила.

Жизнь стремительно сжимается в кольцо.

Меня уже вызывали к следователю по делу Эльвиры Михайловны Лутовой. Назначили судебное заседание. Если мы оба с Русланом окажемся за решеткой…

Эта мысль буквально сводит с ума, отнимая сон.

Вчера я плакала на кухне, умоляя Наташу забрать Аленку к себе, оформить опеку, только чтобы девочка не попала в детдом.

Хотя Резников, глядя в глаза, уверенно говорит, что всё будет нормально, и он меня вытащит, я уже не верю в благополучный исход.

Физически чувствую, как петля на моей шее затягивается…

Эльвиру выписали из больницы, она передвигается на костылях. Впереди долгий, мучительный процесс реабилитации и хромота, возможно, останется на всю жизнь.

Я ни на секунды не сомневаюсь: любовница Руслана не успокоится, пока не уничтожит меня в ответ.

Время покажет, кто из нас выживет в этой мясорубке.

Но меня не покидает ощущение, что самое страшное еще впереди…

Глава 18

Тело начинает кричать о помощи, когда душа сорвала голос…

Лена

После похорон свекрови подаю на развод. Бумаги, заявления, сухая юридическая процедура, которая кажется насмешкой на фоне того ада, что творится у меня внутри.

С каждым днем я чувствую себя хуже и хуже. Будто невидимый паразит высасывает из меня жизнь, оставляя лишь тонкую, хрупкую оболочку.

Мой рацион теперь — насмешка над едой. Покупаю баночки с детским питанием в супермаркете, ловлю на себе сочувствующие взгляды кассирш. Дома развожу мясное пюре теплой водой до консистенции жидкого супа и пью крошечными, мучительными глотками.

Иногда варю пустой куриный бульон. Это всё, что

Я таю на глазах, одежда висит, как на вешалке, под глазами залегли фиолетовые тени.

Резников смотрит на меня с плохо скрываемым сочувствием, но молчит. Больше не предлагает психотерапевта. Боится. Чувствует, что стою на самом краю, и одно неверное слово может заставить меня оборвать нашу хрупкую связь.

А он мне нужен. Отчаянно. Как воздух.

Только рядом с ним, с этим большим, сильным, уверенным в себе мужчиной, шторм в моей душе немного утихает.

Чувствую себя... в безопасности. Иллюзорной, временной, но такой необходимой.

И нет, я давно не обманываюсь. Замечаю на себе жадные, голодные взгляды, когда он думает, что не вижу. В темном отражении вечернего окна, в салонном зеркале заднего вида. Он смотрит на меня так, будто хочет не то съесть, не то спасти.

Понимаю, что нравлюсь господину адвокату. Безнадежно, неправильно, не вовремя. Между нами то и дело пробегают электрические разряды, когда нечаянно касаемся друг друга руками, передавая пакеты или помогая Аленке одеться.

Его присутствие в нашей с дочкой жизни стало привычным ритуалом. Он забирает меня с работы, потом мы заезжаем в детский сад за Аленкой, и отправляемся к нам домой.

Припарковавшись у подъезда, Олег достает из багажника черного внедорожника бумажные пакеты с продуктами и очередную куклу или мягкую игрушку для дочки.

Алена не избалована игрушками и всякий раз млеет от восторга, прижимая к себе нового друга.

За ужином Резников снова и снова пытается меня накормить. Заговаривает зубы, с блеском в глазах рассказывая об интересных случаях из своей адвокатской практики. Разумеется, не называя имен.

Я слушаю, отвлекаюсь, и даже удается проглотить два-три кусочка какого-нибудь нежного паштета или протертого супа из ресторана, который он привозит с собой.

А потом желудок сжимается в ледяной кулак, и я бегу в туалет, где тело с жестокой неотвратимостью выталкивает все съеденное назад.

Вот и сегодня все повторяется.

Олег знает, что я не беременна. Меня обследовали вдоль и поперек. Все анализы кричат, что я здорова, как космонавт.

Здорова.

Какая ирония...

В десять укладываю Аленку спать, целую в теплый лобик и возвращаюсь на кухню. Резников так и стоит около окна. Смотрит на россыпь огней ночного города.

Его профиль в полумраке кажется высеченным из камня. Взгляд хмурый, тяжелый, и в нем плещется какая-то всепоглощающая тоска.

Оборачивается на звук, делает шаг ко мне и берет в кокон сильных рук. Прижимает к себе так бережно, словно я фарфоровая, и начинает целовать.

Осторожно, пробуя губами мои губы, потом настойчивее, глубже.

Закрываю глаза, отдаваясь этой ласке без остатка. С наслаждением вдыхаю аромат мужчины — терпкая, дорогая туалетная вода, смешанная с неповторимым, чуть пряным запахом его кожи. Запах силы и уверенности.

Олег скользит ладонями по моей спине, опускается ниже, властно сжимает ягодицы. Прижимается ко мне еще плотнее, и я чувствую сквозь тонкую ткань брюк каменную твердость.

Резников тихо, по-звериному рычит в губы, и у меня в животе, среди раскуроченных неведомой силой внутренностей, вдруг робко начинают порхать бабочки.

Первое живое чувство за последние недели…

— Пойдем в спальню, — шепчу, сама не веря своей смелости, и тяну мужчину за руку.

Он замирает. Мгновение смотрит на меня горящим взглядом, а потом отстраняется, разрывая объятия.

— Нет, Лена. Я тебя хочу. До сумасшествия. Но не сейчас и не здесь, — хрипит и поправляет брюки.

Вспыхиваю, краска заливает щеки. Стыд. Горячий, липкий, унизительный.

Нас с Русланом еще даже не развели, а я уже готова отдаться другому мужчине на нашей супружеской постели. Чувствую себя грязной шлюхой.

— Извини, — роняю едва слышно и глядя в пол.

— Это ты извини меня. — Олег проводит рукой по лицу, словно стирая с него остатки желания. — Я ведь, собственно, с новостями приехал.

Напрягаюсь, предчувствуя неприятности.

— Грабителей банка нашли, — выкладывает информацию деловым тоном. — Один из нападавших начал сотрудничать со следствием. Рассказал, что информацию о поступлении крупной суммы они получили от девушки-операционистки, Галины Широких. Она встречалась с одним из преступников. Галина рассказала и про охрану, и про время обеда, когда в отделении меньше всего сотрудников.

Олег делает паузу, глядя мне в глаза.

— Мешки с деньгами было тяжело тащить, когда убегали. Поэтому один просто закинули в первую попавшуюся машину с открытым окном. Завтра или послезавтра Руслана освободят, и он вернется домой.

Мир перед глазами рассыпается на атомы. Отшатываюсь, будто меня ударили под дых.

Воздуха не хватает. Сердце выпрыгивает из груди и бьется где-то в горле, как сумасшедший теннисный мячик.

— Домой? — переспрашиваю, срываясь на сиплый шепот. — В эту квартиру?

Смотрю на него с отчаянной надеждой, что он сейчас рассмеется и скажет, что это жестокая шутка.

Но адвокат серьезен как никогда.

— Да. Поэтому завтра ты соберешь вещи, и вы с Аленкой переедете ко мне, — не терпящим возражений тоном заявляет Олег.

— Нет! — мотаю головой, демонстрируя несогласие. — Я не хочу тебя стеснять. И эта квартира куплена на мои деньги, почему я должна оставлять ее Верещагину?

Резников раздраженно проводит рукой по волосам, подбирая слова помягче, хотя я вижу, как ему хочется ругнуться.

— Лена, иск о разделе имущества мы подадим позже. Не будь ребенком! На следующей неделе у тебя заседание по делу Эльвиры. Нам нужно сначала выиграть этот процесс.

Скрещиваю руки на груди, принимая защитную позу. Униженная, отвергнутая и теперь еще и гонимая из собственного дома.

Упрямство — это все, что у меня осталось…

— Хорошо, — цежу сквозь зубы. — Но к тебе я не поеду.

На лице мужчины проступает холодное раздражение.

— Как знаешь, — бросает напоследок, разворачивается и идет к выходу.

Через пару секунд хлопает входная дверь.

Остаюсь одна посреди кухни. И мне кажется, что я только что своими руками разорвала тонкую нить, возникшую между нами.

Единственную нить, которая держала меня на плаву в этом ледяном океане отчаяния…

Стресс не проходит бесследно. Он копится, уплотняется где-то между лопаток, а потом выстреливает в самый неподходящий момент.

После сообщения Резникова к моим проблемам со здоровьем присоединяется еще одна: начинают болеть голова и шея. Так, что при поворотах звездочки вспыхивают в глазах.

Боль накатывает пульсирующими волнами, словно невидимая рука сжимает позвонки, наказывая за ту слабость, которую я позволила себе вчера на кухне.

И за тот страх, что сковал меня от новости о возвращении мужа…

Глотаю обезболивающие таблетки горстями, но они приносят лишь кратковременное облегчение. В поликлинике, куда еле дотаскиваю себя утром, мрачный невролог ставит обострение шейного остеохондроза, выписывает уколы, жесткий воротник Шанца, дает больничный.

Этот воротник теперь как ошейник, напоминающий

В полицию идем вместе с адвокатом. Резников холоден. Тот самый мужчина, который прижимал меня к себе и хрипло дышал в губы, надел непробиваемую броню. Держится отстраненно, снова переходит на вы и напоминает:

— Елена, запомните: что бы ни сказала Эльвира, вы должны стоять на своем. Никаких эмоций, никаких оправданий. Только то, что уже говорили.

— Да, да, я помню, — торопливо киваю, и от этого движения шею простреливает новой вспышкой боли.

Иду по коридору отделения и меня пошатывает. В животе опять комок, тошнит. Глотаю слюну, чтобы удержать в желудке утреннюю чашку чая. Я не могу позволить себе расклеиться прямо здесь.

Входим в тесный кабинет. Следователь — мужчина лет сорока, серьезный и дотошный, с блестящей лысиной на голове и цепким, колючим взглядом.

Смотрит укоризненно, словно я уже осуждена и приговор подписан. Сухим, протокольным тоном сообщает, что у пострадавшей переломы обеих ног, сотрясение мозга, ушибы мягких тканей. Новые травмы наложились на уже имеющиеся, и Лутова может остаться инвалидом.

Слова падают на меня, как тяжелые камни, и прибивают намертво к жесткому стулу.

Боже мой, звучит так, будто я сбросила ее с крыши небоскреба, а не просто пыталась закрыть дверь собственной квартиры.

— Эльвира Лутова утверждает, что вы толкнули ее намеренно, — сообщает следователь, сверля меня взглядом. — Из ревности и личной неприязни.

— Нет, это несчастный случай, — голос слегка дрожит, но заставляю себя смотреть в глаза представителя закона. Воздуха катастрофически не хватает. — Эльвира пыталась проникнуть в квартиру, а я держала дверь и не пускала ее. За дверью плакала дочка, не понимая, что происходит. Мы боролись, Лутова оступилась и упала. Я ее не толкала!

— Потерпевшая говорит, что никакой борьбы не было, — равнодушно парирует следователь, перекладывая бумажки на столе. — Она пришла к вам, чтобы узнать, где находится ваш супруг. Просто спросить. А вы ее столкнули с лестницы.

Краснею от такой наглости. Ушам своим не верю. Любовница мужа просто не имеет совести. Врет, как дышит!

Пришла «просто спросить», выламывая дверь с грацией бешеного носорога?! Гнев внезапно пересиливает тошноту.

Да как она смеет?!

Открываю рот, чтобы высказать все, что думаю об этой дряни, но меня опережает суровый голос адвоката:

— Моя подзащитная уже рассказала, как все было, — властно вмешивается Резников, подаваясь вперед. Его фигура заслоняет меня, создавая невидимый щит. — Думаю, смысла нет третий раз повторять одно и то же. У следствия есть доказательства обратного, кроме голословных обвинений заинтересованного лица? Нет.

Следователь недовольно зыркает на моего защитника, поджимает губы, а потом задает еще несколько незначительных, формальных вопросов и, наконец, отпускает нас.

Подписываю бумаги непослушными пальцами и спешно покидаю кабинет. Олег идет сзади, его тяжелые шаги — единственное, что не дает мне сорваться на бег.

Мы выходим на улицу. Машина нагрелась на солнце, пока стояла, превратившись в настоящую сауну. Сажусь на пассажирское сиденье и, задыхаясь от духоты и нервного перенапряжения, расстегиваю верхние пуговицы блузки, чтобы было легче дышать.

Краем глаза замечаю, как взгляд Олега на долю секунды задерживается на полоске обнаженной кожи у моих ключиц. Челюсти сжимаются. Но он тут же отворачивается, заводит мотор и врубает кондиционер на максимум.

Мы выезжаем на дорогу, и Резников заполняет неловкую паузу:

— Как дела на работе? Как дочь? — тон светский.

У Олега отлично получается изображать идеально вежливого незнакомца.

— С Аленкой все в порядке, а я на больничном, — отвечаю, глядя в окно на мелькающие деревья.

— Простудились? — спрашивает с тревогой и пристально вглядывается в меня, на миг забывая про дорогу. Металлическая броня дает крошечную трещину.

— Нет, обострение шейного остеохондроза, ерунда, — успокаиваю Резникова, натягивая на лицо фальшивую улыбку.

Я не буду давить на жалость. Я справлюсь сама.

— Лекарства нужны? Какая-то помощь? — пальцы мужчины до белых костяшек сжимают оплетку руля.

— Нет, нет, спасибо. Вы и так много для нас делаете, — ставлю точку. Показываю ту самую границу, которую он вчера возвел между нами.

Домой он меня не провожает, высаживает у подъезда, сославшись на срочные дела.

В квартире тихо. Аленка в садике, и у меня есть пара часов, чтобы прийти в себя.

Переодеваюсь и очень медленно, морщась от каждого движения, делаю упражнения для шеи, сидя на коврике в гостиной.

Вдох. Поворот. Выдох.

И вдруг сквозь шум крови в ушах слышу, как щелкает замок, а затем раздается звон ключей.

Мое сердце останавливается. Просто перестает биться.

Встаю на ватных ногах, игнорируя прострел в шее. Иду на звук, цепляясь рукой за стену.

Выхожу в прихожую.

Обросший, со впалыми щеками, в мятой и грязной одежде Верещагин стягивает с ног стоптанные кроссовки.

От него исходит кислый запах немытого тела, табака и какой-то казенной безнадеги.

Руслан поднимает на меня мутный взгляд.

— Ну привет, жена, — хрипло бросает Верещагин, кривя губы в подобии улыбки. — Не ждала?

Вот и закончилась моя относительно спокойная жизнь…

В глазах мужа столько ненависти, что по спине бегут мурашки. Может и надо было переехать к Олегу.

Но что уж теперь…

Глава 19

Проще поверить в то, что тебя предали ради выгоды,

чем признать, что ты сам разрушил свою жизнь.

Лена

Воздух в прихожей мгновенно становится спертым, тяжелым, густым.

Человек, которого я когда-то любила, сейчас кажется опасным незнакомцем. Сердце колотится где-то в горле, отдавая болезненной пульсацией в шею.

— Привет, — прислоняюсь к косяку, потому что ноги внезапно становятся ватными.

— Привет. Ты чего дома? — вскидывает волчий взгляд. Из-под насупленных бровей на меня смотрит загнанный, но от этого еще более агрессивный хищник.

— На больничном.

Верещагин даже не спрашивает, чем болею. В принципе, ему давно плевать на меня и мое здоровье.

Уходит в спальню, берет там из шкафа чистое полотенце и сразу идет в ванную. Хлопает дверь, щелкает задвижка, и через секунду раздается шум воды.

Стою в коридоре, обхватив себя руками, и пытаюсь унять дрожь.

Отправляюсь на кухню. Достаю из холодильника кастрюлю с супом, наливаю в тарелку и ставлю в микроволновку подогреваться.

Привычные действия отработаны до автоматизма, но сегодня они какие-то рваные, дерганые. Руки плохо не слушаются.

Мы уже чужие люди, по сути — враги по разные стороны баррикад, и стоит ли играть в дружную семью?

С другой стороны, не накормить голодного, измотанного тюрьмой человека, я не могу. Дурацкая женская программа «спаси и накорми» сидит где-то в подкорке.

Руслан возвращается минут через двадцать, когда я пью малюсенькими глотками из кружки бульон. С усилием глотаю и прислушиваюсь, не попросится ли обратно? Можно ли

Он в чистой, белой футболке и домашних спортивных брюках, подбородок гладко выбрит, влажные волосы зачесаны назад.

Внешне — мой прежний муж. Внутри — бомба с часовым механизмом.

Пододвигаю к нему тарелку:

— Поешь, суп горячий, вчера варила.

Но Верещагин игнорирует мой благородный порыв. Бросает на тарелку полный брезгливости взгляд, открывает холодильник, достает батон и колбасу, отрезает два толстых куска и делает бутерброды.

Затем берет свою чашку, демонстративно выливает в раковину кипяток из чайника и наливает в него холодную воду из-под крана. Ставит греться заново.

— Зачем, я только что вскипятила? — искренне недоумеваю, глядя на этот театр абсурда.

Руслан поворачивается ко мне. Лицо искажено гримасой ненависти.

— А вдруг травануть меня решила? От тебя всего можно ожидать, — зло выплевывает муж. Слова бьют наотмашь сильнее пощечины.

Молча проглатываю оскорбление. Как всегда, впрочем. Опускаю глаза, чтобы еще больше не разозлить Верещагина.

У меня сейчас одна задача: сдержать эмоции, не дать себе сорваться, иначе могу натворить страшных дел.

Руслан садится напротив, шумно пьет чай и жадно кусает бутерброд. Смотрю на него и понимаю, что нужно попытаться хоть как-то восстановить отношения. Да, мы разводимся, но у нас общий ребенок. Лишать Аленку отца я не хочу.

— Можем завтра съездить на кладбище. Покажу, где похоронили Александру Сергеевну, — миролюбиво предлагаю.

У Верещагина кусок застревает в горле. Он давится. Глаза расширяются от ужаса и шока.

Начинает надрывно кашлять. Из глаз текут слезы. Хватается за шею, не в силах вдохнуть, и склоняется над столом, синея на глазах.

Вскакиваю, подлетаю к нему и с размаху бью ладонью между лопаток. Раз. Другой.

Не дожеванный хлеб выскакивает на стол, а Руслан делает глубокий вдох.

Несколько секунд тяжело дышит, опираясь руками о столешницу. А потом медленно, как в фильме ужасов, поворачивает голову.

Верещагин поднимает на меня красные, как у разъяренного быка глаза. Склеры с набухшей сеткой сосудов, зрачки сужены от бешенства, губы кривятся скорбным изломом.

В нем сейчас нет ничего человеческого — одна лишь слепая, безграничная ярость.

Шипит в лицо, брызгая слюной:

— Ты, сука, похоронила мою мать, даже не сказав мне об этом? Что, хотела канкан станцевать на ее могиле?!

Отшатываюсь, наталкиваясь спиной на кухонный гарнитур. Дыхание перехватывает.

— Руслан, зачем ты так? Как я могла тебе сказать, если ты был в СИЗО?!

— Скажешь, не ты ее убила? — нависает сверху, зажимая меня в угол. Его пальцы сжимаются в кулаки, кадык на шее нервно ходит вверх-вниз.

— Хватит! Я ни в чем не виновата!

— Виновата! — громыхает на всю квартиру. — Ты мать убила, отца калекой сделала! Если выживет — ему прямая дорога в дом инвалидов. А он ведь тебя любил! Больше, чем меня, родного сына!

Слезы наворачиваются на глаза при воспоминании о свекре. Владимир Анатольевич и правда относился ко мне с огромным теплом, называл дочкой, всегда заступался.

И то, что с ним произошло... это моя незаживающая рана.

Сжимаюсь в комок, обхватываю себя руками за плечи, пытаясь защититься от этого словесного расстрела, и шепчу:

— Я не хотела… Не хотела никому причинять зла…

Верещагин видит, как мне страшно и больно. Но моя мольба, моя роль жертвы только распаляет его гнев.

— Ты подлая, злая сучка, которую я вытащил из дерьма! — рычит, наступая на меня всем телом. — Отмыл, одел, накормил, в люди вывел! А ты чем мне отплатила, тварь?!

Его слова — как ледяная вода. Шок проходит. На смену страху приходит ледяное осознание реальности.

Вспоминаю, что он мне почти никто. Я без пяти минут разведенная женщина. Женщина, у которой есть сильный адвокат. Женщина, которая имеет право на свою жизнь.

Вскидываю подбородок и смотрю ему прямо в глаза защищаясь:

— Не говори так. Я сама выучилась, сама устроилась на хорошую работу. И эта квартира куплена на мои деньги, ты только немного добавил!

Руслан отшатывается, будто получил удар ножом.

На лице проступают красные пятна. С размаху ударяет кулаком в стену над моей головой.

Инстинктивно зажмуриваюсь, ожидая, что следующий удар придется по моему лицу.

— Да будь проклята эта квартира! — орет, тяжело дыша. Грудь ходит ходуном. — У меня теперь родительская трешка есть. А ты оставайся тут одна и сходи с ума, вспоминая о том, что натворила! Жри себя заживо!

Отворачивается и направляется прочь из кухни. Я медленно выдыхаю, сползая спиной по стенке...

Но в дверях он вдруг тормозит, будто что-то вспомнил. В его больной голове внезапно в чудовищную картину сложились пазлы.

Делает резкий разворот. Сжатые в кулаки прячет в карманы спортивных брюк.

Взгляд меняется — ярость уступает место холодному, расчетливому презрению.

— Твою же мать! — зло, с пониманием усмехается муж. — Квартира! Тебе просто была нужна квартира, а я, идиот, и не догадался! Ты все это специально подстроила!

Сука ты, Ленка! Расчетливая, лживая дрянь... Подавись этими квадратными метрами!

Качает головой и уходит, а я остаюсь сидеть на полу у стены, глотая слезы.

Обидно, что Верещагин так и не узнал меня за все годы семейной жизни…

У меня со страшной силой начинает болеть голова. Будто ее железным обручем сжимают, и невидимый палач медленно, методично закручивает вентиль.

Боль ослепляет, пульсирует в висках, отдаваясь в затылок.

С трудом поднимаюсь, опираясь на стенку. Шарю дрожащей рукой в подвесном шкафчике в поисках таблеток, роняя какие-то коробочки на столешницу. Нахожу блистер, непослушными пальцами выдавливаю на ладонь сразу две штуки. Наливаю в стакан воды, закидываю обезболивающее в рот и пытаюсь проглотить.

Но тело больше мне не подчиняется. Давлюсь, пищевод сжимается резким, болезненным спазмом, вода выплескивается обратно. Еле откашливаюсь, цепляясь побелевшими пальцами за край раковины. Слезы брызжут из глаз от удушья.

Слышу тяжелые шаги в коридоре. Он вернулся?

Ползу в спальню, чувствуя себя раздавленным насекомым. Ложусь на кровать, подтянув колени к груди, и замираю.

Наблюдаю, как Руслан собирает вещи. Выхватывает из шкафа футболки, джинсы, белье. Сваливает их в сумки, даже не удосуживаясь сложить аккуратно. Сминает, заталкивает с остервенением.

Периодически бросает на меня взгляды. Смотрит с яростью и презрением, но молчит. И этот молчаливый упрек страшнее любых криков.

Лежу на самом краешки постели и даже не дышу. Мне страшно отвернуться от мужа. Боюсь, если закрою глаза, Верещагин просто разнесет мне голову тяжелым предметом. Бронзовой статуэткой с комода или настольной лампой.

Жажда расправы горит огнем в его сумасшедших, налитых кровью глазах. В эту минуту он способен на убийство, я кожей чувствую исходящую от него угрозу.

Руслан застегивает молнию на спортивной сумке, закидывает

Берет вторую сумку в руку и молча исчезает из квартиры.

Грохот закрывшейся двери отдается эхом в моей раскалывающейся голове.

Хорошо бы — он исчез из моей жизни, но это только глупые мечты. Нас связывает ребенок. Лишать Аленку отца я не хочу, каким бы козлом он ни был.

Заставляю себя встать. Умываюсь ледяной водой и отправляюсь в детский сад. Каждый шаг дается с трудом, ноги ватные, асфальт под кроссовками кажется зыбучим песком.

Что-то совсем разваливаюсь… Я больше не хозяйка собственному телу, оно превратилось в моего личного врага.

Вечер проходит как в тумане. Кормлю дочку, купаю, механически читаю сказку, не понимая смысла произнесенных слов.

А ночью меня скручивает резь в животе. Такая, что скатываюсь с кровати на пол и вою в голос, кусая собственные костяшки пальцев, чтобы не разбудить дочь.

Я даже дышать не могу. Внутри будто проворачивают ржавый тесак, кромсающий кишки. Меня бросает то в жар, то в холод.

Скрючившись пополам, ползу к телефону. Звоню Наташе, задыхаясь от спазмов, прошу взять такси и срочно приехать. Мне не с кем оставить Аленку, если меня увезут. Почему-то в голове бьется только одна версия: приступ аппендицита. Перитонит. Я умираю.

У подруги появился мужчина, и она ночует у него. Наташка, святая душа, не задает лишних вопросов. Они вдвоем с Максимом приезжают на машине минут через двадцать. Помогают мне одеться и вызвать скорую. Они забирают сонную, хныкающую Аленку к себе, а меня скорая, завывая сиреной по ночным улицам, увозит в больницу.

Попадаю в дежурное хирургическое отделение. Яркий свет ламп в приемном покое режет глаза. Снова прохожу полное обследование: УЗИ, анализы, холодные пальцы врачей, мнущие мой твердый как камень живот.

Хирург хмурится и ставит диагноз: острая кишечная непроходимость. Нужна срочная операция.

Страха нет. Есть только усталость и желание, чтобы боль, наконец, прекратилась. Меня везут на каталке по длинным коридорам.

Когда в предоперационной палате делают премедикацию, реальность начинает плыть. И вдруг сквозь гул в ушах в голове отчетливо слышу голос.

Не имеющий пола, властный, пробирающий до мурашек.

— Тебе не надо делать эту операцию! Тебе не надо делать эту операцию! — крутится на репите, словно заезженная пластинка.

Пытаюсь открыть рот, крикнуть врачам, чтобы остановились. Но встать уже не могу. Руки и ноги налились свинцом и совершенно не слушаются. Глаза закатываются.

Внутренний голос предупредил, что разрежут меня зря…

И чувствую, что это правда…

Наркоз проваливает меня в густую, липкую темноту. Операция, реанимация, и утром, когда прихожу в себя в палате интенсивной терапии, с капельницей в руке и адской саднящей болью в свежем шве, ко мне подходит усталый хирург.

Он рассказывает, что ни новообразований, ни спаек в брюшной полости не обнаружено. Весь кишечник перебрали руками, буквально вывернув меня наизнанку, но ничего не нашли. Скорее всего, это был спазм сигмовидной кишки. Ничего серьезного.

Врач смотрит с сочувствием и досадой. И снова, как и невролог, советует обратиться к психотерапевту.

Моя психика сошла с ума и теперь убивает меня физически…

Я лежу, глядя в белый потолок, и по щекам текут безмолвные слезы отчаяния.

Мой живот вспорот, но то, что меня калечит, нельзя увидеть обычным зрением…

А значит, и удалить…

Как только мне разрешают взять телефон, звоню Резникову. Шелестящим, как листья на ветру, голосом сообщаю, что нахожусь в больнице. Мне невыносимо хочется, чтобы он был рядом…

Адвокат приезжает через час. Ему как-то удается обойти строгие больничные правила. Появляется на пороге палаты в идеально сидящем костюме, расфокусированным, тревожным взглядом сканирует кровать, капельницу и мое бледное лицо без кровинки.

Проходит, садится на край постели, отбрасывая все формальности, и сообщает:

— Лена, поговорил с лечащим врачом. Там никакой патологии не обнаружено.

— Я знаю, — шепчу пересохшими губами.

— Хирург считает, что это психосоматика. Нервный срыв, давший физическую реакцию.

— Это тоже знаю.

Мы оба молчим, боясь озвучить то, что висит в воздухе.

Олег осторожно, чтобы не задеть иглу катетера, берет меня за руку. Его большие, горячие пальцы переплетаются с моими, ледяными и тонкими. Большой палец мягко поглаживает костяшки.

— Что будем делать, Лен? — тихо спрашивает, глядя мне в глаза так глубоко, что достает до самой истерзанной души. — Ты же убиваешь себя.

Пожимаю плечами. Сил бороться больше нет. Я сдаюсь: будь что будет.

Я уже готова умереть, потому что так жить невыносимо.

Видя мою абсолютную покорность и беззащитность, Резников тяжело сглатывает.

Наклоняется ко мне. Ближе. Еще ближе. Его терпкий аромат окутывает, отгоняя запах больницы и лекарств.

Олег зажмуривается, словно шагая в пропасть, и нежно целует меня в сухие, потрескавшиеся губы…

Этот поцелуй не имеет ничего общего со страстью. В нем обещание защиты. Клятва, что он меня не бросит, даже если я сама от себя откажусь.

И отвечая на осторожное, бархатное касание, я впервые за эти адские недели начинаю чувствовать надежду, что все будет хорошо…

Не сейчас, но когда-нибудь…

Глава 20

Иногда, чтобы спасти человека от иллюзий, нужно сделать ему больно

Олег Резников

Дина… Что мне делать с этой влюбленной по уши дурочкой?..

Потираю двумя пальцами переносицу, глядя поверх монитора на свою помощницу, которая возится у кофемашины. Она продолжает смотреть на меня взглядом побитой собаки, заглядывать в рот и ловить каждое слово.

Раньше была бойкая, пышущая здоровьем хохотушка, с которой было легко и комфортно работать. Идеальный винтик в механизме моей конторы. А теперь… теперь это ходячая катастрофа.

Казалось, я уже дал понять, что у нас ничего не выйдет. Максимально корректно, но твердо очертил границы. Но помощница вдруг решила похудеть.

Вбила себе в голову какую-то дичь. Дина считает, что меня отталкивает ее лишний вес. Что если она втиснется в размер S, я тут же паду к ее ногам.

Если бы все было так просто…

Господи, если бы проблема была в чьих-то лишних килограммах…

У меня перед глазами постоянно стоит исхудавшая Ленка. На больничной койке, бледная до синевы, прозрачная. Эта недолюбленная, потерянная девочка, которую бросает из одной лужи в другую, как ветер гонит осенний лист.

До сих пор чувствую на губах вкус ее высохших, потрескавшихся губ и соленую горечь слез.

Она тает на глазах. Чувство вины сжирает ее заживо, а я ничем не могу помочь.

Я, привыкший с холодным расчетом решать любые, даже самые безнадежные проблемы, тут абсолютно бессилен. Пойти на прием к психологу или психотерапевту отказывается

А тут еще эта… мученица.

Возвращаюсь к себе и понимаю, что пора заканчивать этот цирк. Вызываю помощницу, прошу принести кофе и дело нового клиента.

Сегодня Дина пришла на работу в блузке с корсетом и юбке. Так затянула по бокам шнуровку, что дышит через раз. Лицо приобрело землистый оттенок. На обед не ходит. Видел, что приносит с собой морковь и огурцы в пластиковом контейнере. Грызет, когда совсем невмоготу становится, чтобы утолить голод.

Крольчиха безголовая…

Откидываюсь на спинку кожаного кресла и массирую виски. Что вообще происходит? Почему женщины рядом со мной сходят с ума? Одна режет себя без ножа из-за ублюдка-мужа, другая морит себя голодом из-за надуманной влюбленности.

Дина заходит в кабинет, ставит на стол чашку моего любимого эспрессо и приносит папку по делу нового клиента. Бегло просматриваю выполненные задания. Сделано, как всегда, безупречно, но почерк на стикерах дрожит — у девчонки явно нет сил нормально работать.

— Дин, нам надо поговорить, — произношу спокойно, откладывая бумаги в сторону.

— Слушаю, Олег Александрович, — вытягивается по струнке, нервно теребя завязку на корсете.

— Я вижу, что ты сидишь на какой-то странной диете. Под глазами синяки, лицо бледное, на кофе и печенье смотришь алчно. Давай ты уже прекратишь заниматься глупостями? — предлагаю миролюбиво.

— Этот вовсе не глупости. Я хочу похудеть, — голос звенит от упрямства и задетой гордости.

— Похудеть или сыграть в ящик? Где я еще найду такую уникальную помощницу? В общем, у меня есть знакомый диетолог. Решила заняться здоровьем — сходи к специалисту. Сдай анализы, пусть подберут нормальный рацион. Все расходы я оплачу.

— Нет, спасибо, я сама, — вздергивает подбородок.

— Сама ты только угробить себя можешь. Я юрист, Дина, и знаю, чем заканчивается любая самодеятельность.

— Хорошо, как скажете, — обиженно надувает губы и отворачивается.

Смотрю на нее и понимаю: полумеры здесь не сработают. Она продолжит голодать назло себе и мне. Надо резать по живому, иначе этот абсурд не остановить.

— И, Дина… у меня есть девушка. Любимая девушка. Возможно, я на ней даже женюсь, хотя об этом пока речи не идет.

Да, приходится резать по живому, иначе никак.

Дина еще больше бледнеет, губы начинают дрожать, на глаза наворачиваются слезы. Весь ее хрупкий карточный домик из надежд рушится прямо здесь, на ковре моего кабинета.

Поднимаюсь с кресла, шагаю к ней, прижимаю девушку к груди и начинаю гладить по волосам успокаивая. Чисто по-отечески. Без грамма подтекста.

— Все, все, все! Хватит! Ты напридумывала себе того, чего нет. Я не принц, и скорее отрицательный герой. Сложный, жесткий, со своими тараканами в голове. Найдешь себе нормального парня. Ровесника, с которым будет легко и весело.

— Я не хочу парня… Мне вы нужны…. — с надрывом сообщает помощница, цепляясь пальцами за лацканы моего пиджака, и всхлипывает.

— Дина, стоп! — понимаю, что ласковый тон только подтолкнет ее к истерике, и быстро меняю тактику. Отстраняю от себя, беру за плечи. Добавляю с голос металла: — Если ты и дальше будешь по мне вздыхать, нам придется расстаться. Навсегда.

Угроза увольнения действует как ледяной душ. Девушка замирает. Судорожно сглатывает. Поднимает заплаканное лицо, смотрит в глаза с детской, трогательной обидой:

— А говорили, что я уникальная. Врали?

— Уникальная. Такой больше нет, — развожу руками. — Но придется взять похуже и смириться с ее несовершенством.

Девчонка слабо шмыгает носом и, наконец, улыбается, а у меня словно камень с груди падает. Слава богу, рассудок победил гормоны.

— Мир? — взываю к благоразумию, протягивая ладонь.

— Мир! С вас коробка рафаэлок, — вытирает размазавшуюся тушь Дина, отвечая на рукопожатие.

— Заметано! Куплю самую большую.

Она поправляет свой дурацкий корсет и направляется к двери. Мысленно выдыхаю, сажусь и возвращаюсь к документам.

Уже стоя в дверях Дина оборачивается:

— Я забыла сказать, что звонил ваш знакомый Сергунин. Сказал, что заседание по делу Верещагиной назначено через неделю.

Вся моя легкость улетучивается в один миг. Ослабляя галстук, чтобы восстановить дыхание.

— Хорошо, она пока в больнице. Заявим на процессе ходатайство о переносе даты заседания. Когда я должен быть в суде?..

Заседание переносят на три недели. Словно дают нам крошечную передышку перед решающим боем.

Когда Лену выписывают из больницы, я даже не спрашиваю ее мнения. Просто привожу квартиру, жду, пока соберет вещи, и забираю их вместе с дочкой к себе.

Не могу понять, откуда во мне, циничном адвокате, привыкшем мерить все категориями выгоды и логики, неудержимая тяга защищать эту хрупкую женщину и ее ребенка.

Маниакальное желание утащить к себе в берлогу, запечатать, закрыть на все замки и спрятать от всего мира. От бывшего мужа-ублюдка, от судов, от следователей, от ее собственных демонов…

При этом не скажу, что испытываю дикое желание затащить ее в койку. Точнее, хочу, конечно. До зубовного скрежета, до сбитого дыхания. Но сначала…

Сначала вылечить, решить проблемы со здоровьем. А пока мне страшно ее трогать. Кажется: обними чуть посильнее — и в ней что-то сломается. Она сейчас похожа на хрустальную статуэтку, по которой пошла сеть невидимых трещин. Ни к одной женщине я не испытывал столь противоречивых чувств: первобытного желания и благоговейного трепета.

Время идет, а ситуация только ухудшается. Лена по-прежнему не может ничего есть. Ее желудок отторгает любую твердую пищу. Я методично, с упорством маньяка, скупаю в супермаркетах маленькие баночки. Покупаю детское питание — яблочное, мясное, овощное пюре. Она пьет воду, сладкий чай, через силу глотает полезную кашицу, но это не спасает.

Похудела так, что ребра можно пересчитать. Ветром уже качает. Когда выходит из душа, завернутая в махровое полотенце, у меня сжимается сердце — острые ключицы, впалый живот, тонкие запястья.

Головные боли тоже не проходят, мучают ее круглосуточно. Под глазами залегли темные синяки, кожа стала белая, почти прозрачная, с просвечивающей сеткой голубых венок.

Поднимаю на уши всех знакомых врачей. Нахожу светило медицины, лучшего специалиста по головной боли в институте имени Бурденко. Мы собираем вещи и летим на обследование в Санкт-Петербург. Аленку оставляем с ее верной подругой Натальей, чтобы не таскать ребенка по клиникам.

И начинается ад. Бесконечные белые коридоры, гул аппаратов, запахи стерильности. МРТ, КТ, ЭЭГ, десятки пробирок с анализами.

Я оплачиваю исследования, требую консилиумов, но результат вводит в ступор. У Лены ничего серьезного не находят. Ни опухолей, ни аневризм, ни органических поражений. Ставят диагноз: «головная боль напряжения». Врачи с умным видом объясняют симптом жесточайшими спазмами мышц головы и шеи.

Тело Лены зажато в тиски постоянного стресса. Спазмы кишечника, пищевода и диафрагмы вызывают проблемы с ЖКТ. Ее организм физически блокирует все

И каждый из спецов заканчивает прием одной и той же фразой: советуют посетить психотерапевта.

Срочно. Иначе все может закончиться плачевно…

Но при одном упоминании врачей этого профиля Лена прячет от меня глаза, сжимается в комок и категорически не соглашается пойти к мозгоправу.

Я знаю историю ее бабушки и матери, сестра рассказывала. Знаю про их проблемы с психикой. И понимаю, что Верещагина до одури боится диагноза. Боится, что ее признают невменяемой, запрут в клинике и отберут Аленку.

Вместе с тем, несмотря на болезнь и изможденность, меня все сильнее к ней тянет. Навязчивое желание преследует и днем, и ночью.

И в один из вечеров, в нашей питерской гостинице, за окном хлещет дождь, а в номере царит полумрак. Лена, уставшая после очередного бессмысленного визита к врачу, лежит в кровати поверх одеяла и пустым, стеклянным взглядом смотрит в потолок. По ее щекам непрерывными струйками бегут слезы отчаяния.

Беззвучные и оттого самые страшные…

Моя выдержка лопается, как натянутая до предела струна. Сжимаю челюсти, подхожу к кровати, сажусь на край, беру это щуплое тельце в охапку и крепко прижимаю к себе.

Девчонка легкая как перышко. Глажу по светлым волосам, целую острые плечи, пульсирующую венку на шее, чувствуя вкус ее соленых слез. И горячо шепчу в ухо, уговариваю:

— Лен, все будет нормально. Мы справимся. Вот увидишь. Ты будешь абсолютно здорова. Я вытащу тебя, слышишь?

— Уже не верю, Олег, — шепчет сорванным голосом, утыкаясь мне в грудь. Тонкие пальцы слабо комкают мою рубашку. — Я умираю...

— Зря, — рычу, отказываясь даже слышать этот бред. Поднимаю лицо за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Ты мне еще сына родишь, вот увидишь.

Мои слова бьют ее током. Лена вздрагивает. Поднимает взгляд, в котором сквозь пелену слез вдруг вспыхивает, теплится робкий огонек надежды.

Жизнь…

В ней просыпается жизнь…

И она сама, первая, неуверенно тянется ко мне губами.

Эта робкая ласка срывает с меня все тормоза. Набрасываюсь на девушку с такой страстью, что зубы щелкают. Лена тихо выдыхает мне в рот, цепляется тонкими пальцами за плечи и с неожиданной, отчаянной готовностью отвечает.

Меня ведет. Ведет от запаха, в котором смешались больничная стерильность и аромат сладкой ванили. От шелковых светлых волос, путающихся в моих пальцах. От горячей, бархатной кожи.

Руки скользят по ее спине, сминая тонкую ткань футболки. Стягиваю одежду через голову, отбрасываю в сторону. Лена вздрагивает от прохладного воздуха, но не отстраняется. Напротив, прижимается ко мне ближе, жаждет физического тепла.

Покрываю поцелуями ее шею, ключицы, каждый выступающий позвонок, словно хочу губами стереть всю боль, что сковала измученное тело.

Мои пальцы скользят по ребрам — слишком острым, слишком хрупким. Но в эту минуту я не чувствую страха. Только нежность, граничащую с сумасшествием, и дикую потребность передать ей свою силу.

Лена судорожно выдыхает, когда я одним резким движением избавляюсь от собственной рубашки, отбрасывая куда-то в темноту номера.

Кожа к коже.

Ледяные, подрагивающие ладони ложатся на мою горячую грудь, нерешительно скользят по мышцам. Каждое прикосновение обжигает, оставляет ожоги не только на коже, но и на сердце.

Осторожно опрокидываю ее на подушки, нависая сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить своим весом. Заглядываю в лицо.

В глазах больше нет той стеклянной, мертвой пустоты. Там бушует темный, глубокий омут, в котором просыпается женщина.

— Моя, — хрипло выдыхаю, и в горле рождается звериный рык.

Впиваюсь в губы, жадно, глубоко, словно пытаюсь вдохнуть в нее саму жизнь.

Лена отвечает с отчаянной смелостью утопающего, который наконец нащупал твердую землю. Обхватывает меня за шею, притягивая к себе так сильно, как только позволяют слабые руки.

Быстро избавляю нас от остатков одежды. Джинсы и белье летят на пол. Я ни на секунду не разрываю наш поцелуй, боясь, что если отпущу, она снова провалится в свою темную бездну.

Глажу бедра, талию, грудь. Мои прикосновения властные, мужские, наполненные страстью. Ее тело отзывается. Оно больше не зажато в ледяном спазме страха.

Лена выгибается навстречу, горячая, живая, и тихо, сладко постанывает мне в губы. Этот звук срывает последние предохранители в голове.

Накрываю ее собой. Медленно, давая ей время привыкнуть ко мне, к моему весу и напору. Лена распахивает глаза — огромные, потемневшие от желания — и коротко, прерывисто выдыхает, когда мы становимся единым целым.

Кровать скрипит, за окном яростно бьет по стеклам питерский дождь, а в полумраке номера существует только жар наших скользящих друг по другу тел и сбивчивое дыхание на двоих.

Целую мокрые от пота виски, прикусываю мочку уха, шепчу какие-то безумные, бессвязные слова, которых сам от себя не ожидал.

Когда нас накрывает, Лена вскрикивает, до боли сжимая меня в объятиях, и ее тело бьется в моих руках в сладкой, освобождающей судороге.

Глухо рычу, сгорая в ее огне, отдавая себя без остатка, словно с этим импульсом передаю ей весь запас своих жизненных сил.

Тишина возвращается в комнату не сразу. Тяжело дышу, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи и вдыхая запах ванили и разгоряченной женской кожи.

Осторожно скатываюсь на бок, чтобы не давить на нее, но не отпускаю. Притягиваю Лену вплотную к себе, укрывая нас одеялом.

Она доверчиво кладет голову мне на грудь. Пальцами перебираю влажные пряди ее светлых волос. И вдруг понимаю: она расслаблена. Впервые за все это время ее мышцы не натянуты, как стальные тросы. В ней нет привычной дрожи.

Через десять минут ее дыхание становится глубоким и ровным. Лена засыпает. Без снотворного. Без обезболивающих. Настоящим, здоровым сном.

Смотрю в темный потолок гостиничного номера, слушая шум дождя и крепче прижимая хрупкое сокровище.

Рисую в голове картинку: беременная Лена с распущенными волосами и в голубом сарафане идет по цветущему лугу в букетом ромашек в руках.

И верю: так будет.

Костьми лягу, мир переверну, но сделаю свою девочку здоровой и счастливой!

Глава 21

Никогда не празднуй победу на глазах у проигравшего врага.

Он этого не забудет.

Лена

Время сжалось в тугую пружину, которая вот-вот с силой ударит мне по лицу.

Чем ближе дата судебного заседания, тем глубже проваливаюсь в вязкий, липкий ступор.

Постоянно ловлю себя на том, что замираю с чашкой в руке посреди кухни, глядя в никуда. Мозг отключается, застывает в одной-единственной точке ужаса.

— Мам, а мы пойдем в зоопарк в субботу? Ма-ам?

Вздрагиваю, роняя ложку. Перевожу мутный взгляд на Аленку.

Она смотрит на меня своими огромными глазами, в которых

Цепенею при каждом упоминании Олегом «дня икс». Руки становятся ледяными, когда снова и снова перечитываю судебную повестку. Она лежит на прикроватной тумбочке, насмехаясь надо мной. А рядом — другой конверт. Яркий, с золотым тиснением. Приглашение на свадьбу.

Наташка выходит замуж. А я даже не знаю, смогу ли прийти на ее праздник. Буду ли вообще на свободе…

Утро судного дня встречает меня серой хмарью за окном и тошнотой. Олег спокоен как удав. Он моя скала, мой единственный спасительный остров в этом бушующем океане паники.

Олег просит меня одеться скромно, не наносить макияж и по возможности заплести волосы в косу.

Защитник знает, как вызвать у судьи сочувствие. А в нашем случае судья — женщина, и есть надежда, что она поймет мои чувства. Состояние аффекта от наглого визита любовницы в мой дом.

Киваю, послушно переодеваясь в мышиный наряд. Заплетаю косу, глядя в зеркало на бледную незнакомку с огромными, запавшими глазами. На подсудимую…

Зал суда небольшой. Клетка для подсудимых стоит в стороне, от ее вида у меня подгибаются колени.

Олег уверенно усаживает меня за стол рядом с собой. Его теплая рука на моей спине — единственный источник жизни.

Дверь распахивается, и в зал вплывает она. Эльвира. Верещагин семенит, как верный паж.

На мгновение перестаю дышать. Разлучница выглядит… триумфально. Да, она хромает, опираясь на элегантную палочку. Да, нос после моего «хука» справа немного кривоват, но это ее не портит.

Агрессивно-малиновый пиджак, короткая плиссированная юбка из серебристой ткани, открывающая длинные ноги в балетках. Ярко-красные губы, густые ресницы, уложенные локонами волосы.

Она выглядит как модель с обложки, а не как жертва. А нос… нос, думаю, скоро поправит. Ринопластика творит чудеса, были бы деньги…

«Встать, суд идет!»

Судья — женщина лет пятидесяти, словно высечена из гранита. Строгая мантия, поджатые губы, очки в тонкой золотой оправе, из-за которых на меня смотрят два холодных, ничего не выражающих глаза. Черные волосы уложены в классическое каре, острые черты лица. Она похожа на хищную птицу, которая сейчас будет решать, жить мне дальше или нет.

Процесс несется с бешеной скоростью. Статья 118 Уголовного кодекса. Причинение тяжкого вреда здоровью по неосторожности.

Эльвира дает показания, едва сдерживая слезы, рассказывая, как «эта фурия набросилась на нее». Верещагин поддакивает, брызжа слюной.

Прокурор — молодой парень с горящим взором — требует для меня лишения свободы сроком на один год.

Год…

Звук в ушах пропадает. Перед глазами плывет лицо Аленки. Вцепляюсь в ногу Олега под столом.

Но потом встает он. Мой защитник.

Голос Резникова вначале спокойный, набирает обороты и в конце похож на раскаты грома. Факты. Доказательства. Отсутствие умысла. Состояние аффекта. Рисует картину словами так ярко, что я сама вижу себя в тот день со стороны: униженная, разбитая женщина, в чей дом, в котором находится маленькая дочка, нагло вторгается любовница мужа.

Получается, что я защищала себя и ребенка, а Эльвира упала случайно. Это был несчастный случай.

Судья слушает Резникова, не меняя выражения лица. Затем сухо объявляет:

— Суд удаляется в совещательную комнату.

Эти двадцать минут для меня настоящая вечность. Не дышу. Кажется, сердце просто остановилось. Забыло, как качать кровь. Ледяные руки держу на коленях. Олег накрывает их своими и мне становится чуточку теплее.

Судья возвращается. Мы все встаем.

Тот же каменный взгляд. Она начинает читать приговор монотонным, скрипучим голосом.

Не понимаю ни одного слова, будто оглохла в одну минуту.

И вдруг, как выстрел в тишине, одно слово прорывается сквозь вату в моей голове:

— Оправдана.

Ноги подкашиваются. Если бы Олег не держал меня, я бы рухнула на пол.

Оправдана? Свободна?

Эльвира тихо шипит, красивое лицо искажает уродливая гримаса злобы.

Верещагин не может сдержаться:

— Что, даже штрафа не будет?! — орет на весь зал.

— Приговор может быть обжалован в течение пятнадцати суток, — холодным тоном отрезает судья. — Судебное заседание объявляю закрытым.

Она встает и выходит из зала суда.

А я не верю…

Просто не могу поверить своему счастью.

Бросаюсь на шею своему адвокату, целую в щеку, шепчу:

— Спасибо! Спасибо! Спасибо, Олежик, родной!

И вижу через плечо Резникова, как Верещагин смотрит на меня. В глазах шок и ярость, ревность и презрение.

Олег же абсолютно спокоен, будто всегда знал, что так и будет. В уголке его губ прячется усмешка.

— Отпразднуем? — игриво двигает бровями, глядя на меня.

— Ой, нет, — шепчу едва слышно, все еще боясь дышать. Разжимаю руки и делаю шаг назад. — Я боюсь сглазить.

Снова бросаю взгляд на Руслана и вижу, как Эльвира тянет его за руку, а он не может сдвинуться с места. Так и продолжает пялиться на нас с Резниковым.

Тот же, убирая бумаги в портфель, будничным тоном объясняет:

— Ну, апелляционную жалобу они, конечно, подадут. Это стандартно. Но процентов на девяносто, что приговор суда первой инстанции останется в силе.

— Олег, давай подождем. А вдруг отменят и меня все-таки посадят? — паника снова ледяными пальцами сжимает горло.

Резников берет мое лицо в свои большие теплые ладони. Заглядывает прямо в душу.

— Ле-на, успокойся. Мы идем в ресторан. Прямо сейчас. Потому что у меня для тебя есть сюрприз.

— Приятный? — получается выдавить из себя слабую улыбку.

Мой невероятный мужчина усмехается так, что по спине бегут мурашки.

— А то!

Глава 22

Некоторые мосты сжигают не за спиной, а прямо под ногами.

Руслан

После того цирка, что устроили в суде, мы с Элькой все-таки подаем апелляционную жалобу.

Бумажку на коленке состряпал знакомый юрист. Он сразу предупредил: затея дохлая. Этот Резников все сделал чисто, комар носа не подточит. Но я из чистого упрямства решил помотать нервы бывшей женушке и ее лощеному защитничку. Уж слишком у них были довольные рожи.

На заседание по расторжению брака иду злой, как демон. Внутри все кипит и клокочет. Жизнь, которая еще полгода назад казалась идеально выстроенной, разлетелась на осколки, которые ранят каждый гребаный день.

Ленка приходит одна, без своего прихвостня. Такое ощущение, что от нее осталась одна тень.

На развод соглашаюсь без единого возражения. Смысла держаться за семью, которой давно уже нет, не вижу.

Но наказать бывшую жену надо. Эта ведьма должна ответить за все, что натворила.

После больницы Эльку пришлось забрать к себе в родительскую квартиру. Снимать ей жилье больше

Из банка пришлось уволиться. Точнее, меня «попросили». После того как был под следствием, охранять деньги мне больше никто не доверит. И неважно, что сняли все обвинения. Пятно на репутации осталось, и о нем знает весь город.

Это волчий билет. Нормальную работу мне здесь не найти.

Вариант только один — уезжать. Начинать все с нуля там, где меня никто не знает.

А на это тоже нужны деньги. Квартиру родителей продать не могу, батя все еще в больнице, и его состояние… нестабильное.

Я зажат в тиски. Бессилие душит, выжигает изнутри, превращаясь в концентрированную ярость.

А тут еще до меня доходят слухи, что Ленка живет у своего адвоката. Эта новость взрывается внутри бурей грязного, удушающего негодования.

Вот же сука! Как быстро ноги раздвинула! Я еще за решеткой сидел, а она уже трахалась вовсю с другим мужиком!

Пристроила свою задницу в теплую постель, и теперь моего ребенка воспитывает какой-то крендель?

Резников даже денег с меня не взял. Теперь понятно почему: женушка натурой расплатилась. Представляю, как стонала под ним, пока я пытался разгрести дерьмо, в которое она меня окунула.

Нас разводят за пять минут. Судья что-то бубнит, ставит печати.

Все. Финиш.

Мы выходим в коридор. Ленка худая как палка и бледная как смерть. Под глазами тени, щеки ввалились.

— Отвратно выглядишь, — не вижу ни малейшего смысла отвешивать комплименты.

— На себя посмотри, — парирует дрянь.

Меня взрывает.

Хватаю за предплечье, пальцы сжимают тонкую руку. Кожа да кости остались.

— Давай отойдем к окну, надо один вопрос обсудить.

Бывшая недовольно выдергивает конечность, но все же сворачивает к широкому подоконнику, заваленному горшками с полудохлыми цветами.

— Лен, — начинаю требовательно, без предисловий. — Отцу нужна еще одна операция по пересадке кожи. Я хочу в Москву его отвезти, в нормальную клинику. И Эльке нужна реабилитация. Ей ногу второй раз ломать будут, аппарат какой-то ставить, чтобы нарастить кость и убрать хромоту. На все это нужны деньги, и немаленькие.

— А я при чем? — удивленно вскидывает брови, и эта ее наигранность выводит меня из себя.

— Ты серьезно? — рычу, нависаю сверху. — Ну ты же понимаешь, что виновата во всем, что произошло? Мать убила, отца сделала инвалидом, Эльку покалечила.

Ленка покаянно опускает голову и смотрит в пол. Вижу шанс продавить свое решение.

— Да, понимаю, — шепчет бескровными губами.

— А раз так, предлагаю единственно верный выход: продать НАШУ квартиру и отдать деньги мне. Это будет справедливо. Ты хотя бы частично сможешь искупить свою вину.

Бывшая хлопает глазами, рот приоткрывается от удивления. Взгляд становится растерянным, как у подстреленной птицы.

Что, не ожидала?

— А мы с Аленкой где будем жить? — заглядывает мне в лицо.

— У твоего адвоката, где же еще? — бросаю с ядовитой усмешкой. — Ты ведь и так к нему переехала? Или я что-то путаю?

— Мы разведены, Руслан, — голос поганой суки дрожит. — Какие у тебя ко мне могут быть претензии?

— Нас только что развели, дорогая! — снова наклоняюсь к ней, дыша злостью. — А ноги перед Резниковым ты раздвинула гораздо раньше. Потому он, благодетель хренов, и от гонорара отказался.

— Отказался?.. Я не знала… — растерянно теребит ремешок сумки, и мне хочется со всей дури ударить эту лживую, неверную тварь. Выместить на ней всю боль и злость, что разъедают меня изнутри.

Это ведь она виновата, что все у меня пошло через одно место!

Ну чего ей не хватало? Не пил, не бил, домой приходил, деньги приносил. Жила как у Христа за пазухой!

Нет, ей понадобилось УЗНАТЬ ПРАВДУ!

Узнала? Получила? Теперь расхлебывай!

Стискиваю зубы так, что челюсти скрипят. Бросаю небрежно:

— Позвони, когда найдешь покупателей.

— Руслан… Я согласна. Согласна отдать тебе половину суммы. А на оставшиеся… на оставшиеся куплю Аленке хотя бы комнату.

Надо же, о ребенке решила подумать! Хрен тебе, дорогая!

— Аленке хату новый богатый ПАПА купит, — отрезаю, глядя ей в глаза с ненавистью. — А здоровье моему отцу и ногу моей женщине ты обязана вернуть. Это твой долг!

Разворачиваюсь и ухожу, оставляя ее размазанной по полу последним аргументом.

Надеюсь, до сучки, наконец, дошло: за все дерьмо, что она сделала, придется заплатить.

Внутри по венам разливается злая, черная радость. Какое-то сумасшедшее удовлетворение оттого, что заставил бывшую жену прогнуться, сломал ее.

Сажусь в машину, хлопаю дверью. Включаю звук на телефоне и вижу три пропущенных от лечащего врача отца. Сердце неприятно екает.

Набираю его номер.

— Григорий Павлович, это Руслан Верещагин. Вы звонили?

— Да, Руслан, — устало произносит доктор на том конце провода. — Ваш отец… Сердце не выдержало… Реанимационные усилия не принесли результата… Он скончался час назад…

Телефон выскальзывает из онемевших пальцев и глухо падает на резиновый коврик под ногами.

Я все еще слышу голос врача в трубке, какие-то слова соболезнования, но даже не пытаюсь наклониться и поднять аппарат.

Кладу руки на руль, упираюсь в них лбом. Сжимаю веки так, что перед глазами вспыхивают красные круги.

Мой батя… Мой сильный, здоровый, добрый отец…

Он ушел. Ушел вслед за матерью.

И виновата в этом она. Моя бывшая жена.

Будь ты проклята, ведьма!..

Глава 23

Нельзя построить новый дом,

пока не перестанешь оплакивать пепелище старого.

Лена

После судебного заседания, где судья вынесла оправдательный приговор, Олег везет меня в самый дорогой ресторан города. Здесь хрустальный звон бокалов сливается с тихой музыкой рояля, а на столиках такие белые скатерти, что режет глаза.

Я сижу напротив, кутаясь в его пиджак, и все еще не могу поверить. Не могу выдохнуть тот ледяной ужас, который жил во мне месяцами…

Резников смотрит на меня пронзительными глазами цвета грозового неба, и в них плещется такая нежность, что перехватывает дыхание.

Олег берет мою руку, и я не отдергиваю ее. Ладонь адвоката горячая, сильная, надежная. Она мой якорь в этом бушующем мире.

— Лен, — бархатным, обволакивающим голосом обращается ко мне. — Все закончилось.

Только киваю как болванчик, не в силах вымолвить ни слова. И тогда он достает из кармана маленькую бархатную коробочку. Сердце в груди делает кульбит и падает куда-то в пятки.

— Я знаю, что сейчас не лучшее время, — открывает крышку Резников. Внутри на черном шелке горит холодным огнем золотое кольцо с небольшим бриллиантом. — Но я не хочу ждать. Выходи за меня, Лена.

Воздух заканчивается в легких. Смотрю то на кольцо, то в серьезные, ждущие глаза

— Олег… я же еще замужем… — растерянно и жалко лепечу.

— Лен, да можно считать, что ты уже разведена, — мягко усмехается. — Осталась одна формальность: штамп в паспорте поставить. Это вопрос пары недель, я ускорю процесс.

— Думаешь, Руслан согласится?

— А куда он денется? — не сомневается защитник. И я вижу в глазах непоколебимую уверенность хищника, который знает, что добыча никуда не уйдет.

Киваю, чувствуя, как щеки заливает румянец. И соглашаюсь.

Соглашаюсь выйти за Резникова замуж, потому что… потому что он самый близкий. Самый надежный. Потому что он вытащил меня из настоящего ада.

Но прошу не торопиться.

Моя душа — выжженная пустыня. На ней не могут сейчас расцвести ни любовь, ни страсть.

У меня нет сил…

Ни на что.

Я как высушенное засухой дерево: скриплю и качаюсь от любого порыва ветра, рискуя сломаться окончательно.

Мое тело превратилось в моего врага. У меня постоянно что-то болит. Тупая, ноющая боль в шее, которая стреляет в виски. Тяжесть в груди, будто на ней лежит гранитная плита. Спазмы кишечника, диафрагмы…

Я научилась жить с этим состоянием.

Утром встаю с кровати, как Железный Дровосек, которого забыли смазать маслом. Каждый сустав скрипит, каждый мускул протестует.

Потихоньку разминаю шею, делаю растяжку, чтобы хоть чуть-чуть растянуть спазмированные мышцы. Дыхательные упражнения, чтобы снять спазм диафрагмы и вдохнуть полной грудью.

Если голова раскалывается — пью горячий чай с малиной, намазываю шею и виски вьетнамской «Звездочкой» или какой-то согревающей мазью, которую Олег привез из-за границы.

Становится легче. На время…

Я смертельно устаю от этой борьбы за здоровье. Вижу, как Олег смотрит на меня с безграничной жалостью, и ненавижу себя за это.

Он даже в Москву меня свозил к какому-то светиле психотерапии, который работает с хроническими болями на нервной почве. Тот выписал сильнодействующие препараты. Мы приехали домой, я выпила одну таблетку… и чуть не отдала концы.

Меня рвало, трясло, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ехать второй раз я наотрез отказалась.

Вопрос с квартирой становится еще одним полем боя. Но на этот раз — между мной и Олегом. После развода я хотела продать ее и поделить деньги пополам с Верещагиным. Но Резников встал в позу.

— Лена, я, конечно, со временем куплю Аленке отдельное жилье, но с какого перепугу ты должна отдавать ПОЛОВИНУ Верещагину? — он смотрит на меня как на неразумного ребенка. — Вас в семье было трое. Поэтому стоимость квартиры делится на три части. И стоимость машины, которую он забрал и на которой сейчас возит свою пассию, — тоже.

Обижаюсь на него. Злюсь.

Мне кажется, он просто жадный.

Вечером тихо реву в подушку, отвернувшись к стене, и не разговариваю с ним.

Чувство вины — это ржавчина, которая грызет меня изнутри. Мне кажется: если я отдам эти деньги, то сразу поправлюсь. Пройдут все болячки. Будто оплачу свой долг перед теми, кто пострадал...

Резников считает это глупостью. Слабостью.

Он садится на край кровати, заставляет меня повернуться к нему и говорит жестко, глядя прямо в глаза:

— Ты ничего ему не должна, Лена. Он разрушил вашу семью. Он привел любовницу в твой дом. Все, что случилось потом, — это последствия его поступков. Хватит себя винить.

В конечном итоге, сдаюсь. Соглашаюсь на раздел имущества по его схеме.

Олег — профи в бракоразводных процессах с дележкой. Составляет бумаги так, что у Руслана не остается выбора. Бывший муж получает только машину. Ее рыночная стоимость как раз примерно равна одной трети от стоимости нашей квартиры. Квартира остается нам с дочкой.

Проходит почти год. Год моей новой, тихой, болезненной жизни. Руслан, скрипя зубами, вступает в наследство после смерти отца, продает родительскую квартиру и уезжает из города.

И в тот день, когда я узнаю об этом, мне сразу становится легче дышать. Словно с груди сняли ту самую гранитную плиту.

Но Верещагин оставляет после себя последнюю отравленную стрелу: с Аленкой он больше не общается. Ни звонков, ни сообщений.

Он, видите ли, обиделся на дочь за то, что она теперь живет в доме «дяди Олега» и называет его по имени.

Мне горько до слез. Аленка по нему скучает. Вечерами иногда застаю ее с фотографией в руках. Она смотрит на улыбающегося папу и тихонько гладит глянцевую поверхность маленьким пальчиком.

И я понимаю, что, даже уехав, бывший муж нашел способ продолжать делать мне больно.

Через нашего ребенка…

Глава 24

Идеальная жизнь — это карточный домик.

Достаточно одного неверного движения, чтобы все рухнуло.

Олег Резников

Я ощущаю себя женатым человеком, хотя штампа в паспорте нет. Глупая формальность, которая ничего не меняет.

Лена просит не торопиться со свадьбой, и я не давлю. Ей нужно время, чтобы рана на сердце затянулась. Чтобы она снова поверила, что счастье — это не прелюдия к катастрофе.

И я готов ждать. Сколько угодно. Потому что я уже живу в раю.

Мое утро теперь пахнет свежесваренным кофе и домашними сырниками. Вечером меня встречают не тишина и полумрак, а свет в окнах, домашний ужин и топот маленьких ножек. А в выходные Лена, кажется, задается целью меня откормить: пирожки, блины, оладьи…

Она, хоть и чувствует себя неважно, отчаянно стремится поддерживать в доме чистоту и уют. Моя птичка настойчиво вьет семейное гнездышко.

Аленка зовет меня «дядя Олег». Заваливает детскими вопросами, постоянно приходится напрягать все извилины. И мне нравится. Нравится объяснять простым языком сложные вещи, гонять забытые нейронные связи, чтобы не отмирали.

Нравится чувствовать себя… нужным. Отцом.

Мы даже кота завели — пушистое рыжее чудо, которое спит исключительно с Аленкой, трется по вечерам об ноги и мурлычет как трактор свои непонятные песни.

Но в январе, в день моего рождения, мой маленький, идеально выстроенный рай рушится. Я едва не теряю свою семью.

Дина, моя помощница, приходит с утра на работу в образе женщины-вамп. Откровенное платье, боевой раскрас, сложная прическа.

За последние месяцы она кардинально изменилась: похудела у дорогого нутрициолога, подтянула фигуру в бассейне, прошла курсы у стилиста. И я, идиот, безропотно оплачиваю все «хотелки». Чувствую себя в какой-то мере виноватым, что не оправдал надежд. Но, кажется, перебарщиваю: Динка уже откровенно начала наглеть.

В тот злополучный день возвращаюсь из суда после обеда, злой и уставший. Сразу сажусь за бумаги, в голове гудит. Нужно подготовиться к завтрашнему заседанию, а там еще конь не валялся.

Слышу, как открывается дверь в кабинет, и в

Медленно покачивая бедрами, приближается к столу, напевая дрожащим голосом «Happy Birthday to You». В руках у помощницы небольшой, круглый тортик, на котором полыхает целый костер из свечей.

Отодвигаю кресло и поднимаюсь, чувствуя, как по шее расползается краска смущения.

— Олег Александрович, загадайте самое заветное желание и задуйте свечи, тогда оно обязательно сбудется! — предлагает Дина, глаза как-то лихорадочно блестят, она то и дело облизывает блестящие губы.

Желание у меня одно, простое до боли. Я смотрю на огоньки и мысленно произношу: «Пусть Лена поправится. Пусть она снова станет счастливой». Набираю в грудь побольше воздуха и задуваю все тридцать восемь свечей.

Помощница ставит торт на край стола, делает шаг вперед и прежде, чем я успеваю что-либо сообразить, обвивает мою шею руками. Ее тело прижимается ко мне.

— С Днем рождения, любимый шеф! — шепчет девушка и целует меня прямо в губы. Нагло и требовательно.

Чувствую вкус коньяка.

Она что, выпила? Для храбрости?

Совсем девка с ума сошла!..

И в эту самую секунду боковым зрением вижу движение в дверном проеме.

Там стоит Лена. Бледная, как полотно. Смотрит на нас огромными, влажными от ужаса глазами, рот приоткрыт в беззвучном крике.

А потом ее лицо превращается в маску боли, она резко срывается с места и убегает.

— Да твою же мать! Дина! Ты сдурела?! — рывком отталкиваю от себя помощницу, и мой голос срывается на рев.

— Что? Я же вас просто поздравила! — лепечет идиотка, мгновенно краснея. — Мне показалось, что вы загадали, чтобы я вас поцеловала…

— Когда кажется, креститься надо! — рявкаю во все горло, срываю со спинки кресла пиджак и бросаюсь вслед за Леной.

Выскакиваю на крыльцо и попадаю в объятия снежной пурги.

Ветер швыряет в лицо горсти колючей ледяной крупы. Вглядываюсь в белую круговерть, пытаясь найти знакомый силуэт в норковой шубке, которую подарил на наш первый семейный Новый год.

Но ветер закручивает снежные воронки, мир превращается в сплошное белое марево. Лены нигде не видно.

Ледяной страх сжимает сердце. Чувствую, вечером меня ждет скандал.

Но реальность оказывается значительно страшнее…

Вечером подъезжаю к дому, и уже на въезде во двор понимаю: что-то не так. Темные окна нашей квартиры кажутся черными глазницами черепа, предвестниками личного апокалипсиса.

Сердце в груди сжимается в ледяной, колючий комок нехорошего предчувствия.

Я звонил Лене с работы раз десять, но телефон был выключен. Решил дать ей время остыть, а потом спокойно объяснить, что между мной и Диной ничего нет. И никогда не было.

Она ведь не раз заходила в офис. Видела мою помощницу — тогда еще полную, закомплексованную девочку. И у нее даже тени ревности не возникало. А тут…

Сам дурак. Надо было сразу Динку к порядку призвать. Еще утром, как только она явилась в этом наряде, отправить домой переодеваться. Вырядилась как на панель, а между тем работает в приличной адвокатской конторе. Что о нас клиенты подумают?

А уж этот поцелуй… он вообще ни в какие ворота не лезет.

«Подумала она…»

Похоже, там уже нечем думать: вместе с жиром и мозги утекли.

Влетаю в квартиру, щелкаю выключателем в прихожей. Нет ни сапожек Лены, ни крохотных дутиков Аленки.

Не снимая ботинок, прохожу в спальню, рывком распахиваю дверцы шкафа.

Так и думал: пустые полки.

Ушла. Вернулась в свою квартиру.

Ладно, Леночка. Я человек прямой: накосячил — отвечу. И побегать за тобой, вымаливая прощение, для меня тоже не такой уж большой труд.

Возвращаюсь в машину, выруливаю на дорогу и лечу по вечернему городу возвращать свое.

Сердце колотится где-то в горле. В окнах квартиры горит свет, и я облегченно выдыхаю.

Жива. Дома. Не натворила глупостей.

Как на нее мог подействовать подобный стресс — представить невозможно. Тело Лены — загадка. Клубок нервов, который выдает совершенно непредсказуемые реакции на малейшее потрясение.

Звоню в домофон. Тишина. Никто не открывает.

Набираю ее номер на телефоне — абонент вне зоны действия сети. В этот момент из подъезда выходит какой-то мужик с поскуливающей собачонкой, и я, как вор, шмыгаю в открытую дверь.

Взлетаю на нужный этаж, перепрыгивая через ступеньки. Жму на звонок долго, настойчиво.

— Лена, открой! — когда терпение лопается, начинаю стучать кулаками по металлической поверхности. Грохот эхом разносится по лестничной клетке. — Не будь ребенком, выслушай меня!

— Олег, уходи, — раздается с той стороны двери безжизненным голосом.

— Лен, я тебе не изменял, клянусь! Эта дура так поздравить меня решила! Я не успел ее оттолкнуть!

— Мне неинтересно, — слова, словно ледяные иглы, впиваются в грудь, прошивая дверь насквозь.

— Лена, верь мне! Прошу!

— Олег, я тебе верила, — звенят слезы в голосе. — Только тебе одному и доверяла. Оказалось, напрасно. Уходи, пожалуйста. У меня очень болит голова.

— Впусти меня, я вызову врача. Не оставлю тебя одну в таком состоянии, буду ночевать здесь, на лестнице.

— Делай что хочешь, — роняет обреченно, и я слышу удаляющиеся от двери шаги.

Все. Между нами стена.

Присаживаюсь на холодные бетонные ступеньки. Обхватываю голову руками и начинаю раскачиваться из стороны в сторону, как безумный.

Как же так? Я, Олег Резников, успешный адвокат, который привык просчитывать риски на десять шагов вперед, не смог просчитать свою сопливую помощницу?

Попался в такую дешевую ловушку?

И что теперь делать?

Первое — уволить Дину. Чтобы и духу ее в моей жизни не было.

Второе — вымаливать прощение у Лены. На коленях, с цветами, с обещаниями — да как угодно!

И… Стоп!

Камера.

У меня же в кабинете установлена камера.

Вот балбес! Я, великий стратег, чуть не проиграл битву из-за собственной паники!

Я перешлю видеозапись Лене, и она увидит, что никакого греха за мной нет.

Надежда вспыхивает в груди обжигающим огнем.

Девочка моя, я никуда тебя не отпущу…

Глава 25

Иногда, чтобы защитить того, кого любишь, нужно запереть в клетку себя, а не его...

Лена

Сегодня я собираюсь сказать «Да». В день рождения Олега заказываю столик в нашем любимом ресторане. Готовлюсь сделать ему подарок: согласиться выйти за него замуж и назначить дату свадьбы. На весну, когда растает снег и мир снова наполнится жизнью.

Решение это приходит спонтанно. Утром, когда я нежно бужу своего мужчину поцелуем. Мы неспешно, лениво занимаемся любовью под одеялом, и это не похоже на страсть или животное желание. Это похоже на безмятежное, безопасное пространство. Мирный причал, который мы, наконец, построили.

А потом Олег,

— Лен, я всю жизнь мечтал о такой женщине, как ты...

И меня прорывает.

Эти простые слова растапливают последние льдинки в сердце. В груди становится тесно от переполняющих чувств. Нежность, благодарность, любовь — все смешивается в один горячий, пьянящий коктейль.

Мне до слез хочется сделать этого мужчину счастливым. Самым счастливым на свете…

Отпрашиваюсь с работы пораньше, чтобы поехать в офис к Резникову и увезти его на праздничный ужин. Наташа согласилась забрать из садика Аленку, я предупредила по телефону воспитательницу, и посидеть с нею, пока мы не придем.

Выхожу из автобуса, и ледяной ветер тут же пытается сбить меня с ног. Закутываюсь в шубу, иду, почти бегу к его офисному зданию, а сердце как-то тревожно, гулко бьется о ребра.

В приемной на месте никого нет. Странно. Слышу приглушенные голоса из-за двери кабинета Олега. Она слегка приоткрыта. Я не стучу. Берусь за холодную металлическую ручку, распахиваю дверь и в ту же секунду цепенею, превращаясь в соляной столб.

Время останавливается. Воздух становится вязким, плотным, лишенным кислорода. Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Резников… жарко целуется со своей смазливой помощницей.

Она обвила его шею руками, прижимается к нему всем телом в своем неприлично коротком платье, а он… Не отталкивает ее.

Картинка выжигает сетчатку. Дикая, уродливая, первобытная ревность вонзает раскаленные зубы в самое сердце.

В животе что-то ледяное, склизкое шевелится и ползет вверх по пищеводу. Меня мутит. Голову ведет, кружит.

—Прокляни! Не стой столбом! Ты можешь их наказать так, что сдохнут на месте!— мерзко шипит кто-то внутри. Хор голосов. Все они жаждут крови.

—Он предал тебя! Как и тот! Все они одинаковые! Сотри его в порошок!

Я уже приоткрываю рот, на языке горят огнем роковые слова.

Чувствую, как сила собирается внутри, концентрируется, готовая вырваться смертоносным потоком.

Но в этот миг Олег отрывается от губ Дины и видит меня. Я вглядываюсь в его глаза. В них нет страсти или удовлетворения.

В них плещется вселенский ужас и отчаяние. Взгляд человека, который смотрит на то, как рушится его мир.

И этот взгляд меня отрезвляет.

Это же он, мой Олег. Тот, кто шептал мне о любви всего несколько часов назад. Тот, кого я целовала этим утром. Тот, кто вытащил меня из черного болота проблем, кто возился со мной и Аленкой, кто защищал от Верещагина...

А я готова его убить?!

Нет.

НЕТ!

Срываюсь с места и бегу прочь, чтобы не наделать беды. Чтобы спасти Резникова от себя.

Толкаю тяжелую входную дверь, вылетаю на улицу в объятия метели. Не разбирая дороги, сворачиваю за угол, скольжу по обледенелому тротуару, чуть не падаю.

Убегаю через дворы, смахивая перчаткой злые, горячие слезы, задыхаясь от ледяного воздуха и ужаса.

—Убей! Убей! Убей!— кричит хор в моей голове.

— Нет! Я люблю его! Я не причиню ему зла! — ору в голос, и мой крик тонет в вое ветра. Навстречу идет пара, они шарахаются от меня, как от прокаженной.

Боже, неужели я все-таки сошла с ума?!

Голоса в голове. Неконтролируемая, убийственная агрессия. Спутанность сознания…

Это уже не просто боль. Это безумие!

Останавливаюсь посреди заснеженного двора, тяжело дыша. Решение приходит мгновенно. Холодное и острое, как осколок льда.

Нужно забрать из садика Аленку и уехать к себе в квартиру, чтобы не навредить Олегу, когда он вернется домой. Чтобы не поддаться этому шепоту.

Нужно запереть себя в клетке, пока не приду в себя.

Если это вообще возможно…

Вечером приезжает Резников. Слышу его голос, который умоляет открыть дверь. Стою, прижавшись спиной к холодной стене, и зажимаю себе рот рукой, чтобы не выдать ни звука.

Не открываю, это опасно. Олег не понимает насколько.

Наивно полагает, что я обиженная женщина, которую нужно успокоить, утешить. Я заперла дверь не от него, а от себя. Чтобы спасти его от той тьмы, что шевелится внутри меня.

Ночь превращается в ад. Меня бросает то в жар, то в холод. Кошмары цепляются за сознание мерзкими лапами: я вижу, как Олег падает, как его глаза стекленеют, а я стою над ним, и с моих губ срывается шипение.

Просыпаюсь в ледяном поту, живот сводит от острой, режущей боли. Но к утру становится легче. Боль уходит, оставляя после себя выжженную пустыню, и туман в голове. Густой, серый туман, через который едва пробиваются мысли.

Еду на работу на такси. Поездку в набитом людьми автобусе я сегодня не осилю. Мне страшно от чужих взглядов, громких голосов, случайных прикосновений. Кажется, если меня заденут — взорвусь. Сила уснула, но легко может вырваться наружу, если ее потревожат.

Метель за ночь улеглась, и город кажется умытым и чистым. Светит яркое, зимнее солнце, от которого больно глазам. С утра легкий мороз, щиплющий щеки. Подходя к главному корпусу университета, замираю.

Резников.

Он стоит недалеко от входа, в распахнутом черном пальто, и высматривает меня в пестрой толпе студентов и сотрудников.

Первый порыв — развернуться и убежать. Спрятаться.

Я не готова к разговору. А вдруг меня снова накроет волна черной ярости? Вдруг я не удержусь, наговорю всякого...

Усилием воли держу себя на месте. Бегать от проблемы — значит, позволить ей расти. Надо закончить, поставить точку. Донести до Олега, что мы расстаемся. Разорвать эту связь, как бы ни было больно. Отрубить, пока я не отравила его своим ядом.

Делаю шаг вперед. Еще один. Резников выхватывает мое лицо из толпы, и его собственное на миг светлеет от облегчения. Он решительно шагает навстречу, разрезая поток людей.

Без шапки, воротник пальто поднят, щеки красные от мороза.

Сколько он здесь стоит? Час? Два? Замерз совсем. Заболеет…

И эта мимолетная мысль, эта вспышка заботы причиняет почти физическую боль.

— Привет! — хрипит адвокат простуженным голосом. — Отойдем на пару минут, я тебя надолго не задержу.

У меня словно язык к небу прирос. Не могу даже поздороваться. Кажется, если сейчас открою рот, из него вырвется или отчаянный вой, или горькие, бессильные рыдания.

Боль кромсает меня изнутри. Острые клинки полосуют грудную клетку. Точными, выверенными ударами прошивают еще живое сердце.

Мне больно даже смотреть на Олега, не то что разговаривать…

— Лен, вот, — достает из кармана пальто крохотную черную флешку. — Здесь запись с камеры в моем кабинете. Она со звуком. Посмотри, пожалуйста, чтобы закрыть этот вопрос. Я тебе никогда не изменял.

Его слова подобны ударам молота по натянутым нервам.

— Дина была влюблена в меня, но я сразу дал

Продолжаю молчать, как ледяная статуя. Даже руку поднять не могу, чтобы взять электронный накопитель.

Олег видит мое состояние, и в глазах мелькает такая боль, что я едва не отшатываюсь.

Он делает шаг ко мне и осторожно опускает флешку в карман шубы.

— Не потеряй, — просит тихо. — Я позвоню и заберу тебя с работы.

Наклоняется, на секунду тыкается замерзшими губами в мою щеку и быстро, не оборачиваясь, уходит в сторону парковки.

А я так и продолжаю стоять столбом посреди гудящей толпы…

На работе сижу словно на иголках. Флешка в кармане жжет, как раскаленный уголь. Я то и дело достаю ее, верчу в пальцах, чтобы вставить в USB-порт, но не решаюсь посмотреть запись при девчонках.

Надо дождаться, когда все уйдут на обед.

Наташа зовет меня в кафе. Я отказываюсь, что-то бормочу про отчет и про то, что вчера ушла раньше, надо отработать.

Когда за ней закрывается дверь, вставляю флешку, запускаю видеофайл. Сердце колотится, как у марафонца на финишной прямой, выламывая ребра. Ладошки мгновенно становятся влажными, лицо горит.

Звук тихий, приходится выкручивать громкость на колонках на максимум. Жадно вглядываюсь в каждое движение на экране, в каждый жест. Прогоняю запись трижды.

Вижу, как Дина подходит с тортом. Вижу растерянное лицо Олега. Слышу ее пьяный лепет. И вижу тот самый момент: поцелуй. И реакцию Резникова — он отталкивает помощницу так резко, с таким отвращением на лице, что она едва не падает.

Это происходит в ту же секунду, когда в кадре появляюсь я. Он не отвечал на поцелуй. Он стал его жертвой.

Меня медленно отпускает. На смену злости приходит жгучий стыд.

Я не дала Резникову объясниться. Не поверила. Осудила и приговорила его за секунду.

А если бы… Если бы прокляла? Если бы моя тьма вырвалась на волю?..

От этой мысли по спине бежит холод, волосы встают дыбом.

Трясущимися руками достаю телефон. Пальцы не слушаются. Нахожу в списке контактов Олега и нажимаю на вызов.

Он берет трубку после второго гудка:

— Да, Лена.

С трудом выдавливаю слова из пересохшего горла:

— Олег, я посмотрела.

Пауза. Секунда тишины.

— И?

Закрываю глаза. Слезы, которые так долго сдерживала, наконец, прорываются. Они текут по щекам, горячие, обжигающие.

— Прости меня, — срывается с губ. — Я… я такая дура…

Слышу, как он шумно выдыхает, словно не дышал все это время.

— Освобожусь в пять, — торопливо добавляю. — Заедешь?

— Конечно, птичка…

Глава 26

Иногда ответ на безмолвную молитву написан на обычном листе бумаги.

Лена

Время идет. Оно летит, когда мы счастливы, и ползет, как раненая улитка, когда нам больно. В моем случае оно делает и то и другое одновременно.

Проходит еще два года, и в начале марта, в сырой и промозглый день, мы с Олегом просто идем в загс и ставим подписи.

Без белого платья, без толпы гостей. Просто двое людей, которые хотят принадлежать друг другу.

И я счастлива. Робко, хрупко, как бабочка, сидящая на ладони, но все-таки счастлива.

Вот только зверь внутри меня никуда не делся. Он затаился, притих, но я чувствую его ледяное дыхание каждую ночь.

Пролетает весна, проходит лето, и вот уже наступил Покров. Наташа, с огромным круглым животом, зовет меня за компанию зайти в храм, поставить свечки за здравие будущей малышки.

Внутри все холодеет. Память услужливо подсовывает картинку из прошлого: вот я, несколько лет назад, иду по дороге к церкви, и невидимая сила скручивает меня в узел, выламывает кости, заставляет корчиться от боли прямо на асфальте.

Липкий, первобытный ужас поднимается из глубины души.

Но я смотрю на сияющее лицо Наташи, на живот, в котором бьется новая жизнь, и что-то внутри меня ломается.

Хватит бояться! Хватит бегать! Ты должна быть сильнее ЭТОГО!

И я соглашаюсь.

В церковной лавке пишем записки, покупаем тонкие восковые свечи. Их запах смешивается с ароматом ладана, и у меня слегка кружится голова.

Мы проходим в придел, где горят сотни огней, и люди вполголоса молятся о своем.

Мой взгляд тут же устремляется на Нее. На большую икону Богородицы в углу, всю увешанную дарами: золотыми цепочками, кольцами, крохотными крестиками.

Благодарность тех, кого она услышала...

Меня будто невидимым магнитом тянет к этому образу. Не помня себя, делаю шаг, потом еще один, не обращая внимания на других прихожан.

Приближаюсь, смотрю в Ее строгие, любящие, всепрощающие глаза. Мои ноги подкашиваются: я просто падаю на колени. И плотина прорывается.

Из глаз потоком льются слезы. Горькие, соленые, накопленные за годы мучений. Я не могу оторвать взгляд от Ее лица, и слова сами срываются с губ. Это не заученная молитва. Это крик души.

— Царица Небесная… Матушка… я так страдаю! Прости меня за мою глупость, за гордыню, за все! Помоги мне исцелиться! Я больше так не могу! Направь на путь истинный! Покажи, что мне делать, чтобы снова стать здоровой? Умоляю, покажи…

Плачу навзрыд, не стесняясь никого, будто одна в храме. Выплескиваю всю свою боль, весь страх, всю вину и стыд к Ее ногам.

В какой-то момент слезы иссякают, оставляя после себя звенящую пустоту и странное, тихое умиротворение. Поднимаюсь, выхожу из храма на свежий осенний воздух и жду Наташу.

Бесцельно скольжу взглядом по доске объявлений у входа. И цепляюсь за одно. Маленький, напечатанный на принтере листок: «Приглашаем в паломническую поездку в монастырь…»

В груди мгновенно разливается нежный, ласкающий, живой огонь.

Я знаю, чувствую, что это — ответ на мой вопрос, на мою мольбу.

Мне показывают направление. Путь, который приведет к исцелению.

В ту же секунду ледяные когти впиваются в живот. Внутренности снова скручивает в тугой, болезненный узел. Острая резь прошивает насквозь. Тьма внутри меня бунтует. Она чувствует угрозу. Не хочет отпускать.

Но я уже все решила. Эта боль лишь подтверждение, что я на верном пути.

Мне нужно поехать туда! Срочно!

Вернувшись домой, сажусь за ноутбук. Нахожу в интернете информацию о монастыре: как доехать, где разместиться. Дрожащими пальцами бронирую номер в маленькой гостинице рядом с обителью и покупаю билет на поезд.

Вечером, когда Олег возвращается с работы, рассказываю ему о своих планах. Резников хмурится. Вижу, как в его глазах вспыхивает тревога. Он явно не в восторге.

— Лен, как ты одна поедешь? А если тебе в поезде плохо станет?

— Олег, у меня есть телефон, я позвоню, если что. Поверь, я справлюсь.

— Может, подождешь недельку? — берет меня за руки, заглядывает в глаза. — Я разгребусь с делами и свожу тебя на машине. Спокойно, без нервов.

Его забота согревает, но не может меня остановить.

— Нет, прости. Я чувствую, что нужно ехать сейчас.

Муж долго смотрит на меня, видит в глазах что-то, что заставляет его отступить. Он понимает: это не женская прихоть. Это жизненная необходимость.

— Ладно, — выдыхает, наконец. — Езжай. Только, Лена, умоляю, все время будь на связи. Мне нужно слышал твой голос, чтобы не волноваться.

— Хорошо, — киваю.

Он верит мне.

Даже когда не понимает.

И это дает мне силы сделать первый шаг в неизвестность…

В маленькую, аскетичную гостиницу, расположенную недалеко от монастырских стен, приезжаю уже под вечер.

Времени нет. Не разбираю чемодан, не смотрю в окно. Просто бросаю вещи на кровать, наспех повязываю на голову платок и почти бегом устремляюсь к воротам обители.

Я боюсь опоздать. Боюсь упустить что-то жизненно важное.

Вечерняя служба уже началась. Огромный древний храм потрясает своим молчаливым величием. Кажется, его стены впитали в себя столетия молитв, скорби и надежды.

Чувствую себя крошечной песчинкой под высокими, расписанными сводами. Лица святых с потемневших от времени икон смотрят на меня строго, будто видят насквозь всю мою гниль, всю мою тьму…

И тут я слышу хор.

Мужские голоса, бархатные, обволакивающие и в то же время пронзительные, проникающие в каждую клеточку тела, возносятся под самый купол. Каждый звук проходит сквозь меня, вибрирует в костях, задевая самые потаенные, самые глубокие струны души.

Это не просто пение. Это божественная терапия…

Нахожу глазами икону Богородицы, осторожно обходя прихожан, иду к ней. И снова не могу сдержаться. Слезы текут сами, сплошным, горячим потоком, обжигая щеки.

Тьма внутри меня бунтует. Она не желает сдаваться.

Комок в солнечном сплетении ворочается, как живые змеи. Ледяные тиски сдавливают шею, в голову будто вбивают раскаленные гвозди.

Меня мутит, мир плывет перед глазами. Хочется убежать, упасть, скрыться от этого всепроникающего света. От этого чистого звука, который причиняет почти физическую боль.

Но я не схожу с места.

Цепляюсь взглядом за лик Божьей Матери и шепчу одними губами: «Я выстою! Выдержу! Не сдамся!»

Чувствую, что мне нужно выстоять всю службу. Остаться до самого конца.

Не бороться с болью, а принять ее. Отдаться на волю Господа, потому что все, что со мной происходит — на пользу.

Все — ради исцеления.

Жгите! Выжигайте эту мразь из меня!

Ночью во сне ко мне приходит мама. Не призрак, не страшный образ из кошмара, а такая, какой была еще до болезни.

В небесно-голубом легком платье, молодая, красивая. Она садится на край моей кровати и просто гладит меня по волосам. Молчит. Лишь смотрит с такой безграничной, всепрощающей любовью, что мое сердце разрывается от нежности, не в состоянии вместить этот водопад тепла.

Я не плачу. Просто тону в ее взгляде. И впервые за долгие годы чувствую себя в безопасности. Под ее защитой.

Утром просыпаюсь одна, но ощущение присутствия мамы, ее любви, остается со мной.

Перед отъездом в церковной лавке покупаю маленький молитвослов и копию той самой иконы Богородицы, перед которой выплакала всю душу.

У меня внутри стойкое ощущение, что еще приеду сюда. Не могу сказать, что мне стало легче. Тело по-прежнему ломит, аппетита нет, тошнит, спазмы сжимают внутренности, но что-то изменилось. Внутри, в самой сердцевине моего существа, крепнет стальной стержень уверенности: я на правильном… праведном пути!

Сажусь на обратный поезд. В душном купе со мной едет пожилая женщина с добрыми морщинками в уголках глаз. Не задумываясь, уступаю ей нижнюю полку.

Вечером перед сном достаю из сумки тюбик с согревающей мазью и начинаю растирать ноющую шею. Женщина внимательно смотрит на меня поверх очков.

— Проблемы с позвоночником, деточка?

— Скорее с мышцами, — через силу улыбаюсь. — Спазмы постоянные, зажимают нервные окончания и болит.

— А вы сходите к остеопату, — уверенно советует. — Я вам сейчас доктора напишу, который меня на ноги поставил. Золотые руки. Правда, живет он далеко, в Мурманске, но иногда принимает в Питере, у него там квартира есть.

Моя попутчица достает из своей сумки потрепанную записную книжку, долго листает ее, а потом, не найдя чистого листка, вытаскивает из кошелька какой-то ненужный чек. На обратной стороне аккуратным почерком выводит фамилию и номер телефона.

— В интернете найдете, у него страничка есть. Очень хороший доктор, верующий, не пожалеете, — протягивает мне клочок бумаги.

С благодарностью беру чек. Это не просто клочок бумаги. Это следующий указатель на моем пути.

Я это чувствую…

«Правин Георгий Андреевич».

Убираю записку в потайной карман сумки, как величайшую драгоценность. Как ключ, который мне только что вручила сама Судьба…

* * *

По возвращении домой я не медлю ни минуты. Клочок бумаги с именем и телефоном врача жжет карман, как последняя надежда.

Наспех переодевшись, включаю ноутбук, вбиваю в поисковик «Правин Георгий Андреевич, остеопат». И нахожу. Страничка в соцсети, фотография серьезного мужчины с добрыми, пронзительными глазами.

Пишу ему. Длинное, сбивчивое письмо, в котором пытаюсь объяснить то, что сама до конца не понимаю — постоянные боли, спазмы, туман в голове, ощущение чужеродного присутствия внутри.

Ответ приходит через пару часов. Короткий и по делу. Доктор сообщает, что приедет в Питер через две недели, и у него есть одно свободное «окно». Записывает на прием.

Две недели…

Череда дней, наполненных ожиданием, страхом и отчаянной надеждой.

Олег видит мое состояние. Не задает лишних вопросов, не пытается меня отговорить, просто действует.

Сам берет билеты на самолет, бронирует номер в небольшой гостинице недалеко от адреса врача. Он моя стена, моя опора, мой молчаливый ангел-хранитель.

В аэропорту перед посадкой муж обнимает меня так крепко, словно боится, что я растворюсь в воздухе. Чувствую, как волнуется, напряжен, как сильно бьется его сердце.

— Лен, это не опасно? — спрашивает с тревогой. — Какой-то непроверенный врач из интернета…

Отстраняюсь, заглядываю в его любимые глаза.

— Олег, ты же понимаешь, я сейчас хватаюсь за любой, даже самый призрачный шанс. Думаю, наша встреча в поезде с той женщиной была неслучайна. Это знак. Я должна попробовать.

Он не спорит. Резников медленно целует меня — в щеки, в уголки губ, в веки. Утыкается носом в ямку на шее, там, где пульсирует жилка, и с силой втягивает мой запах.

Запоминает…

— Лен, ты же в курсе, что я тебя люблю? — вдруг шепчет в

Мне щекотно. Невольно улыбаюсь сквозь подступающие слезы. Это так не похоже на моего сдержанного, сильного мужчину.

— Я тебя люблю сильнее! — отвечаю и легонько кусаю за гладковыбритый подбородок.

И в этот миг с оглушительной ясностью понимаю. То, что я сказала — абсолютная правда. Я люблю этого человека. Всем своим израненным сердцем, всей истерзанной душой. И хочу прожить с ним всю жизнь. До последнего вздоха.

А для этого я должна победить…

Санкт-Петербург встречает меня свинцовым небом и пронизывающим ветром с Невы, но я этого почти не замечаю. Город поражает не погодой, а своей душой, открытостью, необъяснимой добротой жителей.

Переночевав в гостинице, сажусь в дребезжащий трамвай, который должен довезти меня до дома остеопата. Смотрю в приложение на телефоне и понимаю, что нужный адрес находится ровно посередине между двумя остановками. От какой из них будет ближе и проще добраться — совершенно неясно.

Сердце колотится. Чувствую себя растерянной. Подхожу к кондуктору — полной женщине в ярком жилете.

— Простите, не подскажете, где мне лучше выйти, чтобы найти вот этот адрес?

Она внимательно смотрит на экран моего телефона, на номер дома, и тут же начинает подробно объяснять, на какой остановке лучше сойти и как пройти к нужной высотке.

Не успевает договорить, как с соседнего сиденья встает пожилой мужчина с резной тростью и с жаром присоединяется к обсуждению.

— Нет-нет, милочка! Проезжайте еще одну остановку вперед! Там прямая дорожка через парк, вы точно не заблудитесь, а тут дворами плутать будете!

В этот момент к нам подскакивает молоденькая девчонка-студентка с огромным тубусом для чертежей за спиной.

— Ой, я знаю этот дом! Смотрите, — она тычет пальцем в карту на своем телефоне. — Вот здесь выходите, и вот так, вдоль скверика, и сразу упретесь в него. Проще всего!

И вот я стою в центре вагона, а трое совершенно незнакомых людей горячо спорят, как мне будет удобнее дойти.

Смотрю на их лица, слушаю голоса, и внутри разливается такая горячая волна благодарности этим людям, северному городу, Богородице, Богу…

Выхожу из трамвая, следуя совету девушки-студентки. Ветер треплет волосы, холод пробирается под пальто, но я его не чувствую. Внутри — уверенность, что все будет хорошо. Я вижу знаки, я их легко читаю…

Когда подхожу к огромному дому-свечке, у которого четыре подъезда смотрят на разные стороны, снова теряюсь. Куда идти? Поднимаю голову, пытаясь разглядеть нумерацию, и в этот момент идущий навстречу солидный мужчина с портфелем останавливается.

— Вам какая квартира нужна? — спрашивает так просто, будто я его старая знакомая.

Растерянно называю номер.

— А, так вам нужен второй подъезд, он вон с той стороны, — незнакомец машет рукой, показывая направление.

— Спасибо большое! — благодарю, а сама ускоряю шаг.

Интуиция не просто шепчет — она кричит:

«Тебя ведут! Тебе помогают! ты на верном пути!»

Глава 27

Зло всегда приходит по приглашению.

Даже если ты думал, что просто открыл дверь…

Лена

Я лежу на кушетке. Глаза закрыты, ловлю незнакомые ощущения. Теплые, сильные руки Георгия Андреевича скользят по спине, по шее. Он не говорит ни слова, просто вслушивается в мое тело, как музыкант слушает свой инструмент. Доктор чувствует каждую фальшивую ноту, каждый зажатый нерв, каждую струну, натянутую до предела.

— Спазмы кишечника после операции так и не прошли, верно? — не спрашивает, скорее, утверждает. — И боли в шее, и головные боли… Все это звенья одной цепи.

Молча киваю. Он и так все знает…

Врач убирает руки, и я сажусь. Пожилой мужчина смотрит на меня внимательно поверх очков, и в его добрых, умных глазах нет ни капли осуждения. Только глубокое, почти отеческое сострадание.

— Детка, а расскажи, когда это началось? Всегда есть отправная точка. Причина. И даже если ты думаешь, что ошибаешься, что тебе только кажется, то чаще всего — не кажется, а так и есть.

Его слова открывают замурованную дверь в моем сердце. И я рассказываю…

Про мучительные подозрения в изменах первого мужа. Про сомнения в себе и отчаяние, которое толкнуло поехать к гадалке. Про ритуал. Про аварию. Про пожар.

Слова сыплются из меня, как горох из дырявого мешка, — сбивчиво, лихорадочно, будто я боюсь остановиться и не выложить все до конца. Словно кто-то перевернул закупоренную бочку с гнилью прямо здесь, в этой комнате.

Когда, наконец, замолкаю, опустошенная и дрожащая, становится очень тихо. Врач протирает салфеткой очки, долго молчит, опустив глаза. А потом поднимает на меня взгляд.

— На отчитку тебе надо, девонька.

Неожиданно. Странно. Дико.

— Это бесы, — продолжает спокойно, видя мое замешательство. — Люди не верят, что они существуют. Смеются над этим. А нечистая сила так же реальна, как мы с тобой.

Та гадалка… она подселила тебе темные сущности. Назвала их красивым словом «инструменты», чтобы не пугать. Они ввели тебя в прелесть, в духовное заблуждение, показали сверхспособности. Ты ведь видела будущее, правда? Мысли людей, их болезни, сколько кому отпущено?

Ошарашенно киваю.

— Слава Богу, что ты не польстилась, — врач осеняет себя крестным знамением. — Не ухватилась за легкие деньги, не возгордилась собой, не пожелала могущества. Этим ты и сберегла свою душу.

— Но как же так? — шепчу. — Я ведь не просила… И все эти болезни…

— Господь дал нам свободу воли. Ты РАЗРЕШИЛА, — мягко объясняет. — Ты сама пришла к ней. Дала согласие притронуться к себе, а значит, на все, что она будет с тобой делать. А то, что ты болеешь, и врачи патологии не находят, — так это бесы тебя мучают. Изводят. Питаются твоим страданием. От них только Господь спасти может. Другого защитника у нас нет…

Я сижу, раздавленная этой страшной правдой. Но в глубине души знаю: он прав. Все встает на свои места. Этот ледяной холод внутри. Чувство чужого присутствия. Беспричинные приступы боли. Все это — не выдумки…

Георгий Андреевич надевает очки, берет со стола листочек для записей.

— Я тебе напишу, как к отчитке подготовиться и где ее проводят. Только никому не рассказывай, куда и зачем поедешь, иначе дороги не будет. Сразу предупреждаю, придется потрудиться, потерпеть, силу духа проявить. Твои «инструменты» начнут яростно сопротивляться. Но ты выдержишь.

Дома, рассказывая Олегу о враче и его совете, вижу непробиваемый скепсис в глазах.

Муж слушает, кивает, но я понимаю — для него это звучит как бред сумасшедшей. И мне самой страшно. Не очень верится во все это предприятие. Попахивает каким-то средневековьем. Но других вариантов просто не осталось…

— Лен, если ты считаешь, что поможет, то езжай,

— Олег, нет, — категорично отказываюсь медлить. — Я поеду через неделю, возьму неделю отпуска. Мне надо подготовиться, попоститься, каноны почитать. Ты же знаешь, сколько лет я мучаюсь. Больше не могу. Если есть хоть один, самый малейший шанс вернуться к нормальной жизни, я должна им воспользоваться.

— Детка, мне страшно за тебя, — обнимает и прижимает к груди.

— Мне тоже. Но просто верь в меня хоть немного, от этого я становлюсь сильнее…

* * *

…И вот я здесь. В крошечной келье монастырской гостиницы. За окном непроглядная темень и тишина. Завтра — первая отчитка.

Меня трясет от страха и сомнений. А что, если я попаду в какую-то секту? Что, если этот врач — религиозный фанатик?

Встаю, чтобы достать теплый шарф с верхней полки шкафа. Рука цепляет что-то, и вместе с шарфом на пол с сухим шелестом падает старая, пожелтевшая газета, забытая кем-то из прежних постояльцев.

Поднимаю ее, и кровь стынет в жилах. На последней странице объявления от экстрасенсов пестрят знакомыми до боли обещаниями: «Снимаю порчу», «Гадаю на Таро», «Приворот», «Снимаю венец безбрачия»…

И в моей голове одновременно проносятся две мысли.

Первая, саркастичная: «Слово ПОРЧУ надо бы выделить жирным шрифтом. И дописать: «А также навожу ее». Сколько же людей ИСПОРТИЛА эта лекарка от лукавого?»

И вторая. Тихая, ясная и успокаивающая:

«Раз эта газета лежит здесь, в этом святом месте, как напоминание о корне зла, — значит, я на верном пути»…

* * *

Зима. Четыре часа утра. Морозный воздух обжигает легкие. Нас, небольшую группу паломников, запускают на территорию монастыря через низкую, скрипучую калитку в массивной стене. Центральные ворота пока наглухо закрыты. Мир еще спит, а здесь, в этом святом месте, уже начинается битва.

Маленький древний храм на втором этаже дышит теплом, ладаном и вековой намоленностью.

Несмотря на ранний час, он уже полон людей. Тихие, сосредоточенные тени, стоящие в очередях к священникам на исповедь.

Кто-то шепчет молитвы по молитвослову, кто-то торопливо пишет свои грехи на мятом листке бумаги, боясь забыть, упустить что-то важное.

Встаю в очередь за высоким молодым человеком с копной густых кудрявых рыжих волос, одетым в кричаще-яркий красный пуховик.

Парень не может стоять на месте, постоянно пританцовывает, переступая с ноги на ногу, дергает плечами, взмахивает руками. От его беспокойной энергии, от этого красного пятна, мечущегося перед глазами, мне становится не по себе.

Какая-то иррациональная тревога заставляет сделать шаг в сторону и перейти в другую очередь. Пусть она и длиннее, зато впереди — спокойная спина пожилой женщины в простом платке.

После исповеди мы все переходим в большой собор на утреннюю службу. А вечером… Вечером снова собираемся здесь, в этом маленьком, намоленном храме. На отчитку.

Теперь не протолкнуться. Люди стоят так плотно, что я чувствую чужое дыхание на своей щеке. Воздух густой, тяжелый от запахов пота, духов, шерстяной одежды и всеобщего, липкого страха.

Мой взгляд цепляется за двух женщин у стены. Норковые шубы в пол, кукольные, натянутые пластикой лица, неестественно длинные ресницы.

Мать и дочь, не иначе. Та, что помоложе, мертвой хваткой держит за руку мальчика лет восьми. Ребенок крутится, не может стоять на месте, что-то бормочет себе под нос.

— Вадик, успокойся! Вадик, помолчи! — только и дергает за руку мама.

— Хочу на улицу! Пусти, дура! — кричит сын.

Бабушка строго смотрит сверху:

— Мы отберем у тебя телефон, если не замолчишь!

Но Вадик продолжает истерить, обзывать мать и бабку, плеваться.

Наконец народ расступается и вперед проходит несколько батюшек и монахов. Начинается служба.

Мне не видно, что происходит впереди, у алтаря, но я отчетливо слышу страшные звуки, перекрикивающие голос священника.

Какая-то женщина начинает громко лаять. Еще одна воет, подражая волкам. Кто-то истерично смеется на весь храм, выкрикивает ругательства.

У меня в животе разгорается огненный комок. Печет так, что терпеть невозможно. Обхватываю живот руками, сгибаюсь пополам, готовая упасть. Силы внезапно закончились.

Рядом стоящая бабушка подхватывает меня под руку и тащит к стене. Достает из сумки небольшую фляжку из белого пластика. Отвинчивает крышку-стаканчик и наливает в нее воды:

— На, выпей, святая водичка, сейчас легче станет.

Делаю несколько глотков вкусной, прохладной воды и пожар успокаивается. Разгибаюсь, не веря, что помогло.

— Ты с собой водичку носи. Набери в источнике, который в беседке, и как прихватывает, так пей.

— Спасибо, — хрипло благодарю старушку.

И в этот момент взглядом выдергиваю из толпы шокирующую картинку. Дорого одетая молодая женщина держит на руках выгибающегося, словно гусеница, мальчика. Вадим закатил глаза и вертится так, будто его жарят на сковородке. Бабушка пытается удержать ноги, которыми он пинается. Ребенок локтем заезжает бабушке в лицо, разбивая нос, и кричит грубым мужским басом:

— Пустите, твари! Убью! Всех убью!

У меня волосы на голове встают дыбом. Поворачиваюсь к старушке:

— Что с ним?

— Так бесноватый! Вишь, сколько силы в нем?

— А женщины, которые впереди кричат?

— Так то кликуши. Тоже одержимые.

Мне это слово ни о чем не говорит, и я медленно пробираюсь к выходу. Страх сковал каждую мышцу, воздуха не хватает, в храме душно от такого количества людей.

Время становится вязким, как сироп, и я не помню, сколько продолжается служба. Но мужественно стою позади толпы, читая про себя молитвы.

Перед сном вычитываю каноны, ночью почти не сплю, утром снова открываю молитвослов.

В четыре очередная ранняя исповедь, служба, после которой возвращаюсь в номер и падаю на кровать. Ноги просто не держат, в голове плотный туман, усталость такая, что глаза слипаются. Я уже не помню, когда и что ела, и ела ли вообще…

Муж звонит, но я говорю, что у меня все в порядке. Успокаиваю, как могу, хотя тревога зашкаливает. Спрашиваю, как Аленка и целую обоих.

Вечером снова в храм. Ступени на второй этаж кажутся крутыми, ноги еле поднимаются. Народу по моим наблюдениям еще больше.

С трудом протискиваюсь в середину. Кто-то в толпе сказал, что надо стоять поближе к алтарю, там святой водой брызгают, а на последние ряды она не попадает.

Сильно пахнет ладаном, душно, хочется спать. На удивление в животе спокойно, будто враг притаился и только ждет удобной минуты, чтобы напасть.

Начинается служба. Снова лай, крики, ругательства, дьявольский хохот в толпе. Рядом со мной стоит тот самый парень в красном

Смотрю на старый иконостас, на древние иконы и боковым зрением вижу, как у парня начинается ритмично дергаться голова вперед и назад. Он делает движения шеей, как в индийских фильмах.

Неведомая сила берет мышцы моей шеи в тиски и так же начинает их сжимать и разжимать, повторяя движения студента.

Сердце падает в пятки. Дыхание останавливается. Ужас накрывает ледяной волной.

В панике, расталкивая людей локтями, пробираюсь к выходу. Выбегаю из храма, и не понимаю, куда мне идти. Кругом темнота, центральные ворота закрыты, в свете фонарей беснуется метель.

Сердце колотится так, что болят ребра. Я задыхаюсь, будто в воздухе нет кислорода. Бегаю вдоль ворот и не могу найти калитку. Наконец вижу, как в стороне на территорию заходит монах, и бегу туда.

И опять не понимаю, в какой стороне моя гостиница. Не помню, как называется. Такое ощущение, что я сижу в кинотеатре и смотрю фильм ужасов. Все это происходит не со мной. Просто на экране девушка, похожая на меня, а я сижу в другом месте.

— Господи, помоги! Спаси и сохрани! — шепчу помертвевшими замерзшими губами.

Сквозь пургу вижу вывеску гостиницу и устремляюсь к ней. Забегаю в номер и смотрю на себя в зеркало. Зрачки расширены, радужки почти не видно. Лицо бледное, как полотно.

Голову удерживаю на месте лишь силой воли. Если отпущу, она начнет дергаться как у того парня.

Первое, что делаю, это звоню остеопату:

— Георгий Андреевич, это Лена. Я на отчитку приехала, сегодня второй день, у меня голова начала там дергаться. И сердце стучит сильно. Такое ощущение, что сейчас разорвется. И зрачки большие. И задыхаюсь...

Врач сразу находит нужные слова:

— Лена, успокойся. У тебя просто паническая атака. С тобой ничего страшного не происходит. Выпей воды, пустырника или валерианы и ложись спать. Утром все пройдет.

Но я не верю, что все разрешится благополучно.

Звоню Резникову:

— Олег, кажется у меня паническая атака! Завтра постараюсь сесть на поезд и вернуться, но если не приеду — ищи меня здесь в психушке.

— Лен, вот говорил, что не надо одной ехать. Не выходи никуда из номера, ложись спать. Я сейчас позвоню своему коллеге, он утром посадит тебя на поезд.

Иду на ресепшен. Отдаю дежурной клочок бумаги с номером телефона. Прошу:

— Девушка, если со мной что-то случится… Я на отчитке была сейчас и плохо себя почувствовала… Позвоните, пожалуйста, моему мужу. Я тут написала номер и как зовут.

— Может, вам скорую вызвать? — испуганно вглядывается в мои расширенные зрачки администратор.

— Нет, нет, не надо. Я сейчас спать лягу. Это так, на всякий случай…

Утром просыпаюсь и скорее иду в ванную, смотрю в зеркало. Зрачки такие же большие, кожа бледная, а губы алые. Сердце бьется часто, но не так, как это было вечером.

Мне звонит незнакомый номер. Поднимаю трубку:

— Елена, доброе утро! Это Федор Шувалов, коллега вашего мужа. Олег попросил отвезти вас на вокзал и посадить на поезд, прислал мне электронный билет. Жду вас внизу.

— Хорошо, Федор, спасибо. Я сейчас соберу вещи и спущусь.

Даже не умывшись и не почистив зубы, лихорадочно бросаю вещи в раскрытый чемодан. Желание одно: скорее сбежать отсюда, вернуться домой.

Спускаюсь вниз. В фойе сидит молодой мужчина в сером пальто. Увидев меня, встает и подходит:

— Вы Лена?

— Да, это я.

— Давайте чемодан. Жду вас в машине перед входом.

Сдаю ключ той же девушке, к которой подходила вечером.

— С вами все в порядке? — спрашивает.

— Нет. Но обязательно будет… — улыбаюсь натянуто. — Спасибо вам.

Федор заносит вещи в купе, желает мне хорошо добраться.

Снимаю верхнюю одежду, достаю из сумки журнал и начинаю читать интервью с ведущим передачи «Поле чудес». В голове отчетливо звучат два голоса: журналистки, которая задает вопросы, и Леонида Якубовича.

По позвоночнику бегут ледяные мурашки. Отбрасываю журнал, как ядовитую змею.

Все, Леночка, ты реально больна… Голоса в голове — это шизофрения…

Глава 28

Те, кто был нам дорог, иногда возвращаются к нам в наших детях…

Лена

Олег встречает меня на перроне. Вижу его высокую фигуру в темном пальто еще из тамбура, и у меня перехватывает дыхание. Едва двери вагона с шипением разъезжаются, вылетаю наружу, бросаю чемодан прямо на заснеженный асфальт и с разбегу бросаюсь к мужу на шею.

Вцепляюсь в него мертвой хваткой и реву белугой. Прямо здесь, на виду у десятков спешащих пассажиров.

Меня трясет крупной дрожью. Невыносимо больно, дико страшно и до одури стыдно, что не послушалась мужа. Поперлась одна спасать душу, а в итоге, кажется, окончательно лишилась рассудка. Сделала себе только хуже.

Резников ничего не спрашивает. Крепко обнимает, прячет мое лицо на своей груди, гладит по дрожащей спине, словно маленького, перепуганного ребенка.

Затем мягко отстраняет, подхватывает чемодан, ведет к машине и бережно помогает сесть, включая печку на максимум.

Дома, сидя на кухне с кружкой горячего чая, рассказываю все мельчайших подробностях. Как проходила отчитка. Какой липкий ужас царил в том тесном храме. Как дергалась голова у студента в красной куртке, и как мои мышцы начали повторять этот ритм.

И про голоса в голове...

— Я читала интервью, Олег, — шепчу, глядя в чашку. — И я слышала их — голос журналистки и голос Якубовича. Прямо внутри своего черепа, понимаешь? Это не бесы, Олег. Это шизофрения.

Жду, что муж отшатнется. Посмотрит на меня как на сумасшедшую. Но Резников лишь накрывает мои дрожащие пальцы своими ладонями и уверенно произносит:

— Ничего, Лен. Мы найдем хорошего психиатра. Сейчас все лечится.

Его спокойствие немного заземляет, но настоящая встряска ждет впереди.

Утром, едва я открываю глаза и пытаюсь поднять голову от подушки, как меня резко скручивает приступ тошноты. Но она какая-то другая…

На ватных ногах плетусь на кухню. Готовлю завтрак, впихиваю в себя пару мягких кусочков омлета — и, на удивление, становится чуть легче. Желудок успокаивается. Ровно до того момента, пока Олег не открывает упаковку сыра с плесенью.

Острый, специфический запах бьет по рецепторам, как химическое оружие. Желудок делает кульбит, я судорожно зажимаю рот рукой и пулей лечу в туалет. Увы, омлет не задерживается…

Умываюсь ледяной водой, опираюсь дрожащими руками о раковину. В дверях появляется встревоженный муж.

— Лен, я постараюсь сегодня найти врача, — твердо обещает. — Так больше продолжаться не может.

Из-за его спины выглядывает Аленка. Она смотрит на меня огромными, полными тревоги глазами. Моя девочка так выросла, уже учится в школе,

От чувства вины хочется выть. Я сама не живу толком, и жизнь своих близких превратила в ад…

На работе не могу сосредоточиться. Смотрю в монитор, а цифры плывут перед глазами. Механически выдвигаю ящик стола, достаю маленький календарик женских дней и начинаю считать.

Сердце пропускает удар, в лицо бросается волна жара: у меня задержка. Почти десять дней…

Паника накрывает с головой. Посоветоваться не с кем — Наташка сейчас в декретном отпуске, ее карапузу уже три месяца. Я осталась один на один со своими страхами.

В обеденный перерыв накидываю пальто и почти бегом иду в ближайшую аптеку. Покупаю самый дорогой тест. Возвращаюсь в офис, закрываюсь в кабинке туалета.

Три минуты тянутся как три года.

Смотрю на пластиковый тест, и мир вокруг перестает существовать. Две яркие, четкие линии. Две полоски, которые повергают меня в парализующий шок.

Беременна…

Господи, мне тридцать пять лет! Мой организм истощен до предела. Я питаюсь святым духом и таблетками. Как я выношу эту беременность в таком состоянии, когда и есть-то толком не могу?..

Я же просто голодом заморю ребенка! А если я правда схожу с ума? Какие таблетки мне пропишет психиатр, и что они сделают с малышом?!

Слезы отчаяния катятся по щекам. Но сквозь эту истерику пробивается другая, кристально ясная мысль: у Резникова нет детей. Он так много делает для нас с Аленкой, так любит меня...

Будет преступлением, непростительным грехом отказаться от этого малыша. Это единственный шанс Резникова стать отцом.

И, возможно, мой последний шанс спастись…

Вечером, когда ложимся в постель, собираю всю свою смелость в кулак и рассказываю Олегу о своей беременности.

Он замирает. Секунду смотрит на меня так, будто боится поверить, а потом его лицо озаряется такой ослепительной, чистой радостью, что у меня перехватывает дыхание.

Олег предсказуемо счастлив. Крепко, но осторожно обнимает меня, покрывает лицо поцелуями.

— Леночка… Девочка моя, — шепчет, зарываясь лицом в длинные волосы. — Спасибо! Я буду заботиться о вас. Мы справимся, ты ни в чем не будешь нуждаться. Я вас никому не отдам.

Засыпаю в кольце его сильных рук. А ночью мне снится сон. Яркий, как кино на большом экране.

Снится свекор. У нас с ним всегда были очень хорошие, теплые отношения. Владимир Анатольевич, по сути, заменил мне отца, стал близким и родным человеком.

И с этим связана моя самая страшная, кровоточащая рана — ведь я считаю, что я его... убила. Моя вина перед ним безмерна.

Но во сне он стоит передо мной и улыбается. Выглядит моложе, спокойнее. На нем светло-голубая рубашка. Смотрит с невероятной нежностью — так тепло, что лед в моей груди начинает таять.

— Лена, — мягко обращается ко мне. — Назови сына моим именем.

Смотрю на него, глотая слезы облегчения.

Он не злится… Он прощает меня…

Свекор вдруг лукаво щурится, подмигивает и добавляет с усмешкой:

— И грибами не корми. Не люблю я их...

Просыпаюсь с мокрыми щеками. Рука инстинктивно ложится на плоский живот.

Страх отступил. На его место пришла уверенность: у нас будет сын. Володя.

И всё будет хорошо…

Глава 29

Иногда, чтобы спасти себя, нужно отправиться в путь ради спасения другого.

Лена

Всю беременность я хожу в храм. Переступаю через боль, страх, нежелание приближаться к святой обители, которое накатывает вялостью, усталостью, внезапной тяжестью в ногах. Читаю молитвы, исповедуюсь, причащаюсь — и мне становится легче. Болячки отступают на какое-то время.

На время предполагаемых родов муж берет отпуск. Олег все время рядом, наготове, пристально вглядывается в меня — не пора ли ехать в роддом.

Вечером готовлю ужин и чувствую, как что-то течет по ногам. Опускаю взгляд — и подо мной стремительно образуется лужа. Запах околоплодных вод ни с чем не перепутать.

Поддерживая рукой опустившийся живот, ковыляю в кабинет Резникова, где он сидит за ноутбуком.

— Олежа, пора. Воды отошли.

Он вскакивает со стула, подхватывает меня на руки и несет в душ. У Резникова все расписано до мелочей, что нужно делать, когда начнутся роды.

Помогает раздеться, я быстро принимаю душ, Олег уже ждет со сменой белья.

— Я позвонил врачу, нас ждут. Сумку отнес в машину.

Мы спускаемся на лифте. Чувствую схватки, морщусь от боли, Резников обнимает, целует в висок:

— Потерпи, малыш. Скоро все закончится.

Он не будет присутствовать на родах. Не хочу, чтобы видел, как мне тяжело.

Эпидуральная анестезия творит чудеса. Роды проходят почти без боли. Когда все заканчивается, приглашают папу. Акушерка передает сына в подрагивающие руки Резникова. Олег вглядывается в красное сморщенное личико, затаив дыхание.

— Мой. Сын, — хрипит от волнения.

Подходит ко мне и целует в лоб:

— Спасибо, родная! Я вас очень люблю.

С утра до вечера муж со мной в палате, а когда нас выписывают домой, все так же не отходит от своего сокровища.

Аленка улыбается, глядя на брата:

— Мам, я такая же красная была с глазами-щелочками.

— Нет, ты сразу была красавица, — глажу ее по волосам.

— Девочки, что это за странные разговоры? Наш Вовка крепыш и здоровяк, а красота — она мужчине не особо и нужна. Были бы мозги и мышцы, — одергивает нас счастливый папаша.

У меня в груди трепыхается слабая надежда, что после родов стану чувствовать себя лучше. Но пара бессонных ночей — спазмы накатывают с новой силой.

Головные боли, шея, живот, диафрагма. Будто мне дали небольшую передышку, а потом с новой силой принялись мучить.

Когда Олег выходит на работу, с малышом помогает Аленка. Дочка после школы сначала бежит в детскую. Не представляю, как бы я справлялась без нее.

Наша жизнь возвращается в прежнее русло, только теперь в ней больше забот и радости.

Еще несколько лет я страдаю от непонятных болячек. Голосов в голове больше не слышу, но тело… Оно продолжает выдавать странные реакции на стресс, физическую усталость, недосыпание и сильные эмоции.

Меняет все поездка в Дивеево…

У Наташи родился здоровый мальчик, но проблемы появились позже. Вите пять лет, а он не говорит. Врачи никакой патологии не находят, но ребенок молчит. Они с мужем немало помотались по известным педиатрам, неврологам, психологам, только результата нет.

Кто-то посоветовал Наташе свозить ребенка в Дивеево, к батюшке Серафиму Саровскому. Пусть не близкий: до Арзамаса на поезде, а там автобусом или такси. Наташа позвала меня с собой, и я согласилась.

В конце марта приезжаем утром в Дивеево и сразу

Солнышко пригревает сильнее, чем в Череповце. Территория очень ухоженная, много цветов, кустарников. Туи, словно новорожденные в пеленках, завернуты от мороза в спанбонд. Собачья будка приподнята над землей, чтобы вода не затекала. Перед входом мосточки из двух досок, а на них наброшен коврик. Из будки торчит сено. На деревьях много скворечников и монастырский сад наполнен птичьими трелями.

Все пространство утопает в незримой благодати. Ее нельзя увидеть, можно только почувствовать.

От умиления слезы текут по щекам. Мы с Наташей словно в раю: так красиво вокруг, душевно, мило, наполнено безмерной любовью и женским вниманием.

Проходим по канавке Богородицы, читая молитву Деве Марии. Затем садимся на скамейку, расстегиваем куртки. Витя играет с котенком, что развалился под кустом.

Солнышко уже высоко, становится жарко, и вдруг я вижу, как белоснежный храм словно оторвался от земли и парит в воздухе.

Задерживаю дыхание и боюсь моргнуть. Трогаю Наташу локтем.

— Наташ, ты это видишь? — шепчу едва слышно.

— Ага… Чудо?

— Чудо…

Еще пара секунд и видение исчезает.

Нас переполняет такая любовь и благодарность, что невозможно высказать эти высокие чувства. Мы только и вытираем слезы, глядя друг на друга. Слова не нужны. Они даже лишние в этом святом месте…

Возвращаемся назад, заселяемся в небольшую гостиницу. По плану поездка к святому источнику Батюшки Серафима. Достаем белые длинные рубашки себе и Вите. Голыми купаться нельзя, не принято. Едем в автобусе с другими паломниками.

Просторные купальни, а вода… ледяная. Витю просто обливаем водой, зачерпнув в ведро. А вот нам нужно спуститься по ступенькам и три раза окунуться с головой перекрестившись.

Наташа забегает, не раздумывая, набирает в грудь воздуха:

— Во имя Отца! — окунается с головой.

— И Сына! — второе погружение.

— И Святаго Духа! — крестится и еще раз ее макушка скрывается под прозрачной водой.

Быстро выскакивает, стягивает рубашку и начинает растираться полотенцем. Кожа красная, от нее даже пар слегка идет.

— Давай, Ленка! Не трусь!

— Легко тебе говорить. Знаешь, какая я мерзлячка?

Набираюсь смелости, и после пожилой женщины, спускаюсь по деревянной лесенке.

Едва нога касается воды, как на меня нападает неконтролируемый страх. В голове плывет, сердце работает на разрыв, тело сковывает судорога, ноги не двигаются. Я быстро разворачиваюсь назад, но Наташа и еще какая-то девушка не дают мне вернуться.

— Лена, окунись! Тебе нужно! — настаивает подруга.

Зубы стучат от паники, сила вопит: «Беги отсюда, дура! Сдохнешь!»

— Наташ, я не могу! У меня ребенок маленький! Если сердце остановится, он сиротой останется.

— Ничего с тобой не будет! — уже руками толкает меня Наташа.

Я вспоминаю, как мне становилось легче в церкви после причастия, когда была беременная, и снова пытаюсь спуститься.

Вода кажется ледяной. Не чувствую ног. Тело протестует. Арктический холод сковывает мышцы.

— Во имя Отца! — неподъемная рука расчерчивает крестное знамение.

Я приседаю, согнувшись вперед и опустив голову в воду. Легкие разрываются, дыхание останавливается. С трудом выныриваю.

— И Сына! — хриплю. Второе погружение дается немного легче.

— И Святого Духа! — еще одно усилие, и по телу разливается жидкий огонь. Он проникает в каждую клетку. Гонит прочь темноту и холод. Наполняет светом и благодатью.

Выползаю из купели, хватаясь руками за ступени.

— Молодец, Ленка! Ты это сделала! — хлопает меня по спине подруга.

Помогает стянуть мокрую рубашку и растереться сухим полотенцем.

Тело горит как в лихорадке. Будто меня бросили в костер. Но в то же время в голове невероятная легкость. Я кажусь себе легкой, как перышко. Подуй ветерок — и взлечу.

В гостиницу возвращаемся довольные. Витя засыпает, положив голову маме на колени. Наташа на руках несет его в номер, и даже не поднимает на ужин — ребенок спит беспробудным сном.

Мы с подругой постимся. Достаем мандарины, яблоки, хлеб, фасоль в банке, свежие огурцы и помидоры. Делаем салат.

— Лен, у меня ощущение, будто я заново родилась, — делится Наташка, поглядывая на спящего Витю.

— У меня тоже, — соглашаюсь.

— Думаешь, нам поможет? — переводит взгляд на меня, и в глазах столько боли и надежды, что невозможно сейчас убить ее скепсисом.

— Конечно, поможет, — уверенно заявляю и накрываю ее руку своей. — Если не Бог, то кто еще?..

На утренней службе мы стоим в Троицком соборе недалеко от мощей преподобного Серафима Саровского. В сумочках небольшие иконки с изображением доброго Батюшки, освященные на мощах сухарики и масло.

Вчерашняя легкость ушла, и с утра я чувствую неясную тревогу. Чем дольше идет служба, тем мне неспокойнее. Еще и странный кашель привязался: горло царапает словно стеклом, я прикрываю рот платочком и сотрясаюсь всем телом.

Когда начинают читать акафист Серафиму Саровскому, в моем животе что-то шевелится. Будто клубок червей копошится.

Этот ком начинает подниматься вверх, в груди становится тесно, я задыхаюсь. Наташка и Витя посматривают на меня с тревогой. Но на воздух не выйти, люди стоят плотно, мне не пробраться, надо терпеть.

И когда шевелящийся комок поднимается по горлу, я вижу, как изо рта вылетает серое облачко. Оно меняет свои очертания в воздухе, изображая то ли червей, то ли змей, и поднимается под купол.

Витя поднимает руку и, указывая на странное облако, четко говорит:

— Тетя Лена, смотри, у тебя дым!

Наташа склоняется над ребенком, начинает трясти его за худенькие плечики.

— Витенька, повтори, что ты сказал? — просит со слезами на глазах.

— Дым! У тети Лены изо рта дым вылетел, — удивленно восклицает Витя.

А мне хочется поднять руки-крылья и взлететь. Тело опять невесомое. По щекам льются слезы благодарности.

— Господи, спасибо Тебе! Батюшка Серафимушка, благодарю тебя! Царица Небесная, Пресвятая Богородица, славься, Милосердная! — шепчу, глядя на чудотворную икону «Умиление», где Пресвятая Божья Матерь изображена в бремени.

И Наташа плачет и двигает губами, вознося благодарственные молитвы.

Нас услышали… Нам помогли…

Эпилог

Густой звон колоколов плывет над городом, растворяясь в прозрачном утреннем воздухе. Я стою у окна, прижимая к груди теплый, пахнущий молоком и детской присыпкой комочек.

Маленькая ручка с крохотными ноготками крепко, доверчиво сжимает мой указательный палец.

Анечка. Моя сладкая девочка. Мое второе чудо.

До сих пор боюсь дышать, чтобы не спугнуть это невероятное счастье.

Тогда, вернувшись из Дивеево, я почувствовала, что во мне что-то изменилось. Словно та ледяная, обжигающая вода в источнике смыла с меня не только невидимую грязь, но и саму смерть, которая дышала мне в затылок долгие

Мое истерзанное тело вдруг обновилось. Преобразилось. А спустя несколько недель узнала, что снова беременна.

В этот раз не было ни страха, ни паники. Болезни, мучившие меня десять лет, отступили окончательно, растворились, как дурной сон. Девять месяцев я словно летала на крыльях. Выносила Анечку на удивление легко. Внутри поселились тихая сердечная радость, глубокое спокойствие и свет, который теперь согревает всю нашу семью.

Сильные руки сзади обхватывают за талию, притягивая к широкой, надежной груди. Олег утыкается носом в мою макушку, целует волосы.

— Мои девочки, — шепчет хрипло, с такой бесконечной нежностью, что у меня на глаза наворачиваются слезы. — Собирайтесь. Пора выходить.

Сегодня воскресенье. Мы идем в храм. Все вместе.

Олег подхватывает на плечи расшалившегося Вовку — нашего белокурого крепыша, который растет не по дням, а по часам. Рядом идет повзрослевшая Аленка, с гордостью неся сумку с вещами для младшей сестренки.

В храме пахнет ладаном. Я смотрю на мерцающие огоньки свечей, и мое сердце сжимается от щемящего чувства раскаяния и огромной, всеобъемлющей благодарности.

Ставлю свечу и закрываю глаза.

Господи, какую же страшную, глупую, непоправимую ошибку я совершила тогда…

Как же была далека от веры. От понимания того, как устроен этот мир. Что есть добро, а что — зло.

Моя душа была пустой, невозделанной землей, на которой так легко взошли ядовитые семена обиды и злобы.

Измена первого мужа сломала меня. Растоптала женскую гордость, уничтожила самооценку. И вместо того чтобы искать утешение в свете, я отчаянно шагнула во тьму — пошла к гадалке. Добровольно открыла дверь тому злу, которое с радостью вцепилось в меня.

Плачу, вспоминая, какую цену пришлось заплатить. По моей вине погибли люди. Оборвались чужие жизни... Это бремя останется со мной до последнего вздоха.

Я сама едва не умерла, балансируя на тонкой грани между физической смертью и сумасшествием.

Десять лет…

Десять долгих лет ежедневных мучений, невыносимой боли, спазмов, леденящего ужаса и панических атак.

Я сполна заплатила своим здоровьем и рассудком за тот грех, который совершила из-за чужого предательства.

За желание заглянуть за завесу, за гордыню, за отчаяние…

Но Бог… Он так милостив.

Даже когда я была на самом дне, когда бесы рвали мою плоть и разум, Он не оставил меня. Послал мне Олега — мужчину, чья преданность и безусловная Любовь стали для меня щитом.

Бог послал мне Веру, которая зажглась в самый темный час.

И Он подарил мне новые жизни — моих детей, ради которых я просто обязана была выжить и вернуться на путь Истины.

Каждый год в марте мы с Наташей собираем сумки и едем в Свято-Троицкий Серафимо-Дивеевский монастырь. Едем, чтобы упасть на колени и благодарить батюшку Серафима Саровского за наше исцеление. Наташин Витя теперь болтает без умолку, звенит колокольчиком, радуя родителей. Чудо, в которое врачи так и не поверили, стало нашей реальностью.

Открываю глаза, смахивая скатившуюся по щеке горячую слезу.

Олег стоит чуть поодаль, держит за руку Вовку и улыбается мне той самой улыбкой, от которой когда-то я растаяла.

Делаю глубокий вдох. Внутри ничего не болит. Только разливается тепло.

Бог милостив. Он простил меня.

И теперь я точно знаю: свет всегда сильнее тьмы, если позволить ему войти в твое сердце…

13.05.2026