Разведена! После 40 жизнь только начинается

Глава 1

Анна Грин

Разведена! После 40 жизнь только начинается

Год назад.

— Кто-то любовниц содержит на деньги семьи, а ты пошёл дальше. — шепнула я, глядя в тёмное отражение окна, и провела кончиками пальцев по ободку бокала с уже остывшим кофе.

Рубен поставил чемодан в коридоре и сделал несколько шагов.

— Ты содержал на деньги семьи не только свою любовницу, но и её детей.

Я облизала пересохшие губы, замечая, что за время, которое было до разговора, умудрилась до крови искусать их.

Её звали Лена. Она была светловолосая и полноватая, потому что вот-вот должна была родить. С ней маленький мальчик, похожий на Рубена в детстве.

Лена привстала на носочки и, дотягиваясь, провела тыльной стороной ладони Рубену по щетине.

Он позволял это делать.

Позволял это делать ей прилюдно.

В то время как для меня и для него существовали определённые правила, что мы на публике никогда не показываем нежности, привязанности. На публике мы очень собранная и дружная семья. И даже много лет назад, когда мы только поженились с Рубеном, изначально был поставлен вопрос, что для общества мы красивая семейная пара, счастливая семейная пара, но никогда никаких поцелуев, никаких объятий.

Рубен был сыном одного из партнёров моего отца. Нас познакомили, когда мне было семнадцать. Рубен на три года меня старше и учился за рубежом. Я, наивная, глупая дура, с распахнутым ртом стояла напротив и замирала, когда Рубен переводил на меня взгляд. Мама, пряча улыбку, придерживала меня за локоть.

— Саша, пожалуйста, не так явно. Все же видят, что он тебе понравился.

А он мне не понравился. Это было что-то большее.

Я, воспитанная девочка, которая всю свою сознательную жизнь училась, участвовала во всех возможных олимпиадах, конкурсах, и вдруг меня выводят во взрослую жизнь. Внимание молодого человека старше меня, опытнее, сильнее, разбило глупое сердечко.

Но даже тогда мы все равно сохраняли правила приличия.

А вот со своей любовницей Рубену наплевать было на приличия.

Я медленно обернулась, и посмотрела в глаза мужу. Я запрещала себе плакать, понимая, что отплачу своё во время бракоразводного процесса. Я запрещала себе истерики, панику и любого рода проявления эмоций.

Рубен глядел на меня свысока. И года, те самые двадцать три года брака, ни капельки не изменили вот этого взгляда, которым он покорял, заставлял преклонить голову и вселял знание, что он единственный оплот власти.

— Ты молчишь. — Я опустила глаза, пряча улыбку.

Рубен провёл языком по зубам, потом цокнул им и, даже не скидывая куртки, опустился на диван. Ногу на ногу закинул, стараясь занять как можно больше пространства.

— Как узнала? — Холодный вопрос.

Не потому, что ему интересно. А потому, что что-то пошло не по плану.

Рубен ненавидел, когда его жизнь претерпевала изменения. Он раздражался, говорил, что стабильность признак состоятельности. У него была стабильность — любовница беременная и родившая ему сына. По другую сторону — жена с двумя детьми.

Рубен был в командировке в Китае, когда нас друзья семьи позвали в Красную Поляну. Мы договорились, что я прилечу накануне в Сочи, а Рубен сразу, не залетая домой, туда отправиться. Но я успела закончить все дела на день раньше.

Всего лишь на день.

Я поменяла билеты на самолёт, собрала вещи и поехала. Успела заселиться в гостиницу, где меня встретила Надя Тавокина, жена Дмитрия, друга Рубена и его же компаньона.

— Привет, привет, родная!

Я к этому моменту не успела расположиться, только отправила вещи в номер, а сама стояла возле кафе, желая что-нибудь перекусить.

— А чего вы раньше-то прилетели? — Надя взмахнула руками.

Я нахмурилась.

— В смысле?

После перелёта я всегда чувствовала себя не самым лучшим образом.

— Да без смысла. Я Рубена видела на восьмом этаже. Вы же на восьмом этаже сняли номер?

Я медленно покачала головой.

Восьмой этаж — это люксы, а мне пришлось взять полулюкс. Единственный свободный, но зато с собственной террасой и бассейном и выше на несколько этажей.

— Прости.

Я сделала шаг назад и тряхнула головой. Тут же запустила пальцы в волосы, желая поправить локоны.

— Я просто в лифте была. Двери открылись, я смотрю, Рубен стоит напротив номера. Но я не стала орать: “эй, привет, чего вы нам не позвонили?” — Надя последнюю фразу произнесла заторможенно и как будто бы по слогам. — Саш, ты чего?

И у неё в глазах блеснули слезы, как будто бы она что-то предчувствовала.

— Ты знаешь... — Я потёрла переносицу. Потом дотронулась до шеи. Кожа как будто бы воспалилась и стала чесаться. Такое происходило, когда я нервничала. — Ты знаешь, Надь, давай сделаем вид, что ты меня не видела. Я небольшой сюрприз хочу Рубену сделать. — Произнесла, маскируя дрожь в голосе лёгкой хрипотцой.

У Нади округлились глаза, она замотала головой.

— У вас здесь, значит, ролевая игра? — Нашлась она быстро.

Я поспешно кивнула.

— Да, ролевая игра. — Подтвердила я.

Пробыв с ней полчаса в кафе, в которое мне уже не особо хотелось и кусок в горло не лез, я пошла на ресепшн.

— А мой муж, Рубен Симонов, в каком номере поселился?

Девушка нахмурилась и посмотрела на экран.

— Но если это ваш муж, то вы должны знать. Мы не можем раздавать такую информацию.

Я тяжело вздохнула и вытащила кошелёк из сумочки, слегка наклонилась и протянула свой паспорт с положенной внутрь купюрой.

— Восемьсот пятый. — Понятливо отозвалась девушка, возвращая мне пустой паспорт.

Я кивнув, поблагодарила.

Поднялась на этаж. В холле был чудесный зимний сад с маленькими диванчиками и креслами между пальмами. Вид открывался чудесный. Я стояла в зоне лифтов и не решалась пройти дальше.

А потом дверь в восемьсот пятый открылась. Рубен вывел мальчика, держа его за руку, а его девушка, любовница, пассия, привставая на носочки, гладила Рубена по щетине. И он улыбался той самой улыбкой, которую я удостаивалась получить только в моменты нежности и близости.

Мне не нужно было ничего больше.

Я зашла в лифт, быстро стала жать все кнопки подряд. Меня подняло на десятый этаж, где я зайдя в свой номер, перехватила чемодан и спустившись, вернулась на ресепшн. Я оформила выезд и отправилась в аэропорт Сочи, чтобы вернуться домой.

Когда сообщение от Рубена пришло о том, что он в Сочи прилетел, я уже была дома. Я ответила не сразу, не зная, как реагировать.

Потом все-таки сообразила.

И он все понял.

Одна фраза которая поставила точку.

Рубен прилетел домой спустя семь часов.

Я пожала плечами, глядя в глаза мужу-предателю и тихо произнесла:

— Ты мог хотя бы не селить её в тот же гостиничный комплекс, куда приехали наши друзья? Ты мог хотя бы отказаться от поездки в Красную Поляну, чтобы не сталкивать нас лбами? Ты мог бы иметь хоть капельку уважения к женщине, которая с тобой на протяжении двадцати трех лет рядом, и которая родила тебе двоих детей. Которая несмотря на все: на банкротство, на моменты безденежья в молодости, на тяжёлые роды, на недопонимание с твоими родственниками и даже несмотря на твой характер, любила тебя больше жизни. Ты мог хотя бы из уважения ко мне не выпячивать своё предательство наружу? Рубен, ответь, пожалуйста, ты мог бы это сделать или тебе важно было, чтобы я обо всем догадалась?

Глава 2

Молчание. И дыхание неровное.

Я зажмурила глаза.

Пошатнулась.

Поставила бокал с кофе на столик.

— Чужая всегда привлекательнее, да? — Спросила, глядя в глаза мужу.

Рубен провёл указательным пальцем по подбородку, растирая его. А потом опёрся локтями о колени. И движение такое говорящее, что сейчас он будет давить, что сейчас он будет показывать, кто здесь папочка.

— Я не летал в Китай. — Чуть ли не по слогам произнёс Рубен и склонил голову к плечу.

Вокруг глаз мелкая россыпь едва заметных морщин. Муж умел быть привлекательным, очаровательным, манящим, с ума сводящим. Муж прекрасно знал, чего он стоит, и всегда пользовался этим. Мало того, что он один из немногих, кто очень удачно строил карьеру, бизнес, так он ещё и обладал чисто мужской харизмой, давящей и сшибающей с ног. От этого сердце замирало.

А у меня первые года брака напрочь отключало голову. Настолько, что я тут же забеременела. Я родила в восемнадцать нашу старшую дочку Ксюшу. А потом родила Базиля. Вообще-то Васю, но сын, повзрослев, просил, чтобы называли его Базиль. Имя давали в честь моего деда.

— Если бы не вы с Надей со своими курортами — ни черта бы ты не узнала. Никто ничего не выпячивал. Да, я возил Лену с сыном подышать морским воздухом. И горным тоже.

Он не отпирался и не говорил, что это случайность, что это не его ребёнок. Нет, он говорил: “я повёз”, “я решил”.

Я шмыгнула носом и вскинула подбородок, не желая оказаться хрупкой, мелкой и испуганной. Никто не оценит. А такие, как Рубен, первые загрызут.

— Содержал не только пассию, но и её детей. — Повторила я и опустилась в кресло напротив. Закинула ногу на ногу так, что полы длинной юбки распахнулись, обнажая колено.

— Моих детей. — Лениво поправил Рубен и сцепил пальцы в замок. Упёрся подбородком в них. — Для меня что наши с тобой дети, что мои с Леной — равнозначны. Понимаешь?

Я покачала головой.

— Я никогда не бегал от ответственности. Я никогда не делал ничего постыдного и унижающего честь и достоинство. Поэтому и к детям я отношусь одинаково.

— К жене и к любовнице тоже одинаково?

— Да. — Спокойно отозвался Рубен и наконец-таки скинул с плеч куртку. — В тебя я влюбился много лет назад. В Лену — лет пять назад. Знаешь, у меня достаточно сил, возможностей, любви на вас двоих. Я не буду говорить, что ты мне разонравилась либо стала какой-то не такой. Нет-нет, Саша.

Рубен качнулся и встал с дивана. Приблизился и опустился на подлокотник моего кресла. Я смотрела прямо, не поворачиваясь к нему. А он, положив руку на спинку, наклонился к моим волосам, втянул воздух.

— Я тебя люблю. Но и Лену люблю. Выбирать я не планирую. Меня устраивает то, что есть сейчас. Бегать от ответственности — это не в моём стиле. Поэтому я не понимаю, что тебя так шокировало. Наличие другой женщины?

Это парадоксально, но мне всегда казалось, что с каждым прожитым годом я в Рубена влюблялась всё сильнее. Настолько, что в какие-то моменты даже не могла здраво оценивать те или иные поступки.

Я влюбилась в него ещё сильнее, когда родила Ксюху. Когда он стоял под окнами роддома. Связка шаров у него была в руках и букет здоровый.

Второй раз я в него ещё сильнее влюбилась, когда родила сына. Рубен очень гордился Василием, называл его своим наследником.

Потом я в него влюбилась, когда вышла из декрета и стали мы работать вместе. Когда я наблюдала каждый раз, насколько он правильный, собранный, чёткий. Насколько он умудрялся управлять людьми, давать вдохновение, контролировать.

Потом я в него влюбилась, когда он один раз зажал меня в моём кабинете и волосы растрепав, уложил на стол.

Я просила, умоляла себя сейчас просто не расплакаться.

Но плохо получалось.

— Я не буду рассказывать о том, что мне чего-то в браке не хватало. Мне всего хватало. Но просто захотелось разнообразия, что ли.

— Разнообразие — это каждый день новое. А ты с ней пять лет и у тебя с ней дети. — Констатировала факт и оттолкнувшись, встала с кресла.

Рубен перехватил меня за запястье, развернул к себе и положил руки на талию. Ему всегда очень нравилось, что я тонкая, звонкая и стройная. Что он может обхватить меня ладонями. И сейчас привычный жест, вызывавший ранее дрожь в теле, показался жестом присвоения: “ты моя. Всё, что хочу, то и буду делать с тобой. Видишь, ты даже физически не можешь никуда от меня деться".

Но я сдавила его руки своими пальцами, впиваясь ногтями в кожу.

— Менять я ничего не намерен. Извиняться перед тобой я не буду. Потому что ты никак не пострадала. Уязвлённое самолюбие подлечишь в скором времени со мной в командировке. И давай будем объективными: мне кажется, твоя обида не стоит разрушенного бизнеса, разрушенной семьи и уж тем более разрушенного долгого брака. Поэтому не будь строптивой.

Но что-то пошло не так.

Вся моя выдержка, которую я сама себе навязала, разбилась о его надменный тон. Поэтому я, вырвавшись из его рук, наотмашь махнула ладонью, желая попасть тыльной стороной ему по щеке, по тому месту, которое совсем недавно гладила его любовница. И оставить там след от обручального кольца, которое было с бриллиантом, слегка выступающим над уровнем золота.

Рубен, перехватив меня, зарычал.

— Ты не на базаре, чтобы показывать здесь свой гонор! Ты в браке с уважаемым, сильным мужчиной! Так вот, будь примером для всех остальных!

— Для всех остальных

— Ты чего? Ты что сделать вздумала? — Хрипло произнёс Рубен, когда я, распахнув дверь, толкнула в сторону чемодан.

— Я выношу мусор — тебя и твои измены.

— А ну успокоилось на раз-два. Или я перестану быть таким добреньким.

Рубен шагнул за мной, перехватил за запястье, дёргая в сторону и желая, чтобы я отпустила чемодан. Но я не отпустила. Поэтому он сам схватился за ручку. Мне хватило этого мгновения для того, чтобы подопнуть чемодан в его сторону так, что Рубен потерял равновесие.

— Пошёл вон. Убирайся. Убирайся к чёртовой матери.

Как-то так вышло, что оступившись и сделав шаг назад, Рубен оказался почти в дверном проёме, и я, не став мелочиться, толкнула чемодан с такой силой, что он врезался в ноги мужа.

— Ты мне ещё в спину им запусти.

Я стиснула зубы покрепче, так, чтобы не показать, что дрожала, и пожав плечами, заметила:

— Хорошая идея. Разворачивайся, сейчас запущу.

Глава 3

Год спустя.

— Александра. — Мягко раздался голос водителя, и он, склонив голову, посмотрел в зеркало заднего вида. — Прикажете ждать?

— Нет. — Качнула головой и приподняла сумку. — Можете быть свободны на ближайшие несколько часов. Я наберу, как буду заканчивать. Благодарю.

Я медленно вышла из машины.

Начало апреля.

Широкие брюки-палаццо серого цвета скрывали худобу, которую я приобрела за последний год. И кашемировое тонкое пальто тоже скрывало и узкую талию, и тонкие запястья — мама говорила, почти болезненные, а к Рубену она обращалась с криком «писькотряс».

Я сходила с ума от того, что происходило в моей жизни: суды, переговоры, вопросы бизнеса. Отец меня не поддержал, несмотря на то, что уже отошёл от дел. Он смотрел на меня недовольно и говорил, что бабы всё портят. А потом попадало маме за то, что наследника не родила ему.

Папу мама не называла никак. Уверена, что в спальне она обзывала его покрепче, чем Рубена.

Ксюша не верила в то, что родители разводятся. Она гладила меня по плечу и приговаривала:

— Ну, мам, может быть, ещё всё не так страшно? Может быть, помиритесь?

— У его любовницы ребёнок, и она вторым беременна.

Ксюша взмахивала руками и заламывала руки. Она уже не жила с нами к этому моменту прилично. Мой отец подарил ей на совершеннолетие квартиру небольшую, двушку в центре. Близко к универу. И она переехала сразу туда. Это было проблемно, потому что никакого контроля, а Ксюша была все-таки девочкой более неподготовленной, что ли, к самостоятельной жизни. Поэтому через год с ней стала жить её одногруппница и лучшая подруга. Она платила за коммуналку. А поскольку девочки обе не работали, это было важным мероприятием.

Да, я помогала. Я всегда помогала, несмотря на то, что Рубен считал, что если уж она съехала от нас, то должна жить полностью самостоятельно. Но я так не считала, и у Ксюши было своё содержание. Поэтому в разводе я заметила, что Ксения не особо контактная со мной, но очень контактная с папой.

Рубен её покупал. Рубен сменил гнев на милость, решая таким образом расположить к себе ребёнка.

Базиль, вот он-то как раз-таки уже работал и поэтому вполне обоснованно жил отдельно. А поскольку Базиль работал с отцом, ситуация тоже усложнялась. Но я никак не давила на детей, не требовала, чтобы они прекратили какое-либо общение с Рубеном. Это их отец. Это мужем он оказался посредственным. На отца я никогда не видела жалоб.

Пройдя в здание компании «Лидал» по торговле с за рубежом, которая принадлежала наполовину мне, наполовину Рубену, я осмотрелась в холле и недовольно поджала губы.

Вот это тоже подкашивало меня очень сильно, потому что чаще, чем несколько раз в квартал, обязательно были советы директоров, обязательно были собрания, обязательно были какие-то договоры, которые необходимо было заключать не только с одной стороной. Я была на должности генерального директора последние пять лет, и, собственно, сейчас ничего не изменилось. Но судебные споры и раздел бизнеса до сих пор оставляли желать лучшего. На данный момент, пока мы с Рубеном не пришли ни к какому соглашению, мы оставили всё как есть — я продолжала быть генеральным директором.

— Александра Владимировна, все вас ждут.

Я скинула с плеч пальто и прошла в переговорную.

— Добрый день, господа. — Произнесла я сухо.

Я заняла своё место во главе стола и развернулась в сторону презентации.

Переговоры, сделки, заключение новых подрядов, транспортные расходы, логистика — всё это заполоняло голову получше, чем любая боль от развода.

Но боль была, которую я могла охарактеризовать так, что Рубен поступил со мной хуже, чем чудовище. Рубен сначала дал мне надежду на долго и счастливо. Он сломал меня очень легко, подарив эту надежду. А потом разбил её о правду жизни. Поэтому я понимала, что за каждой сильной женщиной стоит бывший муж, который кромсал, переплавлял её под себя. А в итоге оказалось, что он мог только под себя сходить и всё.

И, соответственно, чем дальше от развода времени было, тем больше я понимала, что я сама себе принц, а коня заменяет новая машина.

Грустно ли это было для моих сорока двух лет, не знаю. Но это было единственное, за что я сейчас могла держаться.

И в моменте, когда Рубен уходил, я запустила ему все-таки в спину чемодан. С трудом подняла и кинула, кричала что-то неразборчивое. По-моему, проклинала. Проклинала на чём свет стоит. А запершись в квартире, осознавала глупую вещь — он приедет к своей Лене и начнёт рассказывать, какая у него плохая жена: не простила, не приняла, не согласилась играть по его правилам, отказалась быть покорной, терпимой. А эта дура будет сидеть и писиться от счастья, что увела такого идеального мужика.

Только идеальным Рубен никогда не был. В Рубене чудесно смешалось холодность в быту и жар в личной жизни.

После развода я ловила себя на том, что я даже не понимала, как жить без него, и ощутила, что когда рядом никто не оценивает, оказывается всё немного проще.

А Рубен бесился. Бесился по факту всего лишь из-за ситуации, что с ним осталась не та. А та, с которой хотел остаться он, уже не хотела быть с ним.

И один раз приехав ко мне, он стоял в дверном проёме, сложив руки на груди, и сетовал, какая я глупая.

— Ты же понимаешь, что даже самый долгожданный звонок

Лето было. Рубашка светлая, на груди распахнутая. И лёгкий загар.

— И что?

Я тогда не понимала, чего ему не хватало в браке. Образованная, умная, живая, подвижная, амбициозная. Я ни дня в своей жизни не сидела на шее мужа, на на шее родителей. Я училась, даже несмотря на то, что была в декрете. И работать я вышла, когда детям было по полгодика.

— А то, что срок моей любви может резко истечь.

Рубен зачесал волосы назад и провёл указательным пальцем по губам, словно бы стирая невидимый поцелуй, намекая мне на то, что к этим губам прикасалась другая.

И от этого я снова впадала в ярость. Только не так, как в момент, когда мы разошлись. Я больше не кидала в него чемоданы. Я просто закрывала дверь.

И вот спустя год после развода я приходила к выводу, что мужчина мне нужен будет, если только очень сильно я его полюблю. В любом другом случае он будет просто мешаться мне под ногами.

А полюбить я уже, к сожалению, никого не смогу. Потому что больше чем двадцать лет брака — это хороший срок для того, чтобы потерять желание влюбиться.

Закончив собрание, я прошла в свой кабинет и оторопела, увидев за своим столом Рубена.

— У нас что, сегодня день открытых дверей? — Произнесла холодно и поставила сумочку на столик возле двери.

Рубен сидел и смотрел на меня не моргая.

Из-за того, что бизнес был общий, нам приходилось видеться. Очень много видеться.

— Нет. У нас не день открытых дверей. Приехал просто узнать, как долго всё это будет происходить? Ты действительно считаешь, что целый год нервотрёпки того стоят? Ты же никому нужна не будешь, Саша. Ты понимаешь, что в этом городе никто не будет с тобой после меня?

Я сдавила пальцами виски.

— Кому ты вообще нужна будешь, когда мы до конца разделим всё имущество?

Но я в этих словах слышала другое: на старт, внимание, марш, Саша.

— Рубен, ты слишком высокого мнения о себе. Ты свои закорючки ставил в документах о разводе, а меня заваливали сообщениями интимного характера все твои приличные друзья. Так что желчь здесь изливать не надо.

Я была женой, детей родила, служанкой была и поваром. А сейчас я понимала, что, наверное, всё не просто так складывается, и наступило моё время. То самое время, когда можно радоваться и танцевать на солнечных пятнах. Вне зависимости от того, есть рядом мужчина или нет.

Рубен, проглотив мою колкость, медленно встал с моего кресла и пройдясь вдоль окна, замер напротив меня. Засунул руки в карманы, демонстративно подчёркивая всё своё мужское достояние.

— Слушай, такая глупость… — Рубен потёр кончик носа. — Тебя видели недавно с Беркутовым на ужине.

Только это была не глупость.

Рубен злился так, что с трудом сдерживался, как бы не схватить меня покрепче и не тряхнуть пару раз, чтоб мозги на место встали.

— И сколько же ты ему отстегнула, чтобы он вывел тебя в свет? Не поверю, что циник, нахал и бабник повёлся на бабу после сорока. Да ещё и в разводе.

Я закатила глаза, развернулась и вытащив мобильник, собиралась пройти к столу, но Рубен перехватил меня за локоть и сдавил пальцы на моей коже так сильно, что наверняка останутся синяки.

— Саша, если уж кто-то наденет тебе на палец колечко, то это буду я. И то только в том случае, когда ты мне тапки в зубах научишься приносить, а не будешь устраивать весь этот цирк с конями. Точнее, с разводами.

— Пусти. — Бросила холодно и пройдя к столу, открыла ноут. Вставила электронную подпись.

— Можешь быть свободен. Я тебя больше не задерживаю.

Но Рубену не нравилось, что его привычная жена, которая на протяжении всего брака была мудрой, умной, всем на зависть, вдруг взбрыкнула и стала непокорной стервой.

— Что от тебя нужно Беркутову? И что тебе от него нужно? Говори. — Рубен наклонился и перехватил меня за подбородок, заглядывая в глаза.

Я без капли улыбки на губах выдавила простое и злое:

— Зачем ты ко мне пристаёшь? К чему эти вопросы? Что у меня с Беркутовым? Ну, спали и спали. Теперь знакомиться, что ли, нужно для этого? — Едко выплюнула ложь и усмехнулась.

Глава 4

Рубен побагровел.

— Ну ты и стерва. — Почти с восхищением выдохнул он.

Я пожала плечами.

— Дорогой бывший муж, я прекрасно отдаю себе отчёт, что никто не будет так тщательно следить за мной, кроме как тот мужчина, который сам от меня отказался. — Произнесла честно и отшатнулась от стола. Вскинула подбородок.

Я столько проплакала. Я просто не понимала, почему так произошло в моей семье. У нас не было каких-то громких скандалов. Мы не переживали эмоциональные качели с расставанием и снова с принятием друг друга.

Нет.

У нас с Рубеном все было по-другому. Он смотрел на меня как на единственную. В его глазах я всегда читала, что он восхищён.

Где это восхищение?

Где оно было, когда ему вдруг понадобилась другая семья в последние пять лет?

Как я была такой слепой?

А очень просто — любовь иррациональна. Мы не замечаем никаких изменений. Я не замечала, считала, что Рубен уезжает в командировки. А командировки то у него, то у меня были. И мне казалось, что сейчас мы принадлежали себе больше, чем двадцать лет назад.

И даже когда я заикнулась про третьего ребёнка, Рубен мне тихо объяснил:

— Саша, мы с тобой в молодости особо ничего не видели: работа, дети, учёба. Мы крутились, как не знаю кто. Сейчас дети выросли, а мы все ещё молодые. Давай жить ту жизнь, которую мы отложили в самом начале.

И да, мы жили ту жизнь, которую отложили: выезжали с друзьями на горнолыжные курорты в отпуска, устраивали медовые месяцы на островах. Меня до сих пор потряхивало от нашего домика на воде, где Рубен, не стесняясь в выражениях, рассказывал мне всё, что он думает о том, как от меня пахнет, о том, что в его голове рождается при взгляде на мои длинные ноги и как он хочет это сделать.

— Я за тобой не слежу. Заняться мне больше нечем. — Недовольно произнёс Рубен, отходя назад.

Я глубоко вздохнула.

— Тогда не вижу смысла что-либо тебе объяснять и о чем-либо с тобой разговаривать. Ты прекрасно знаешь мою позицию — все разговоры

— Но мы с тобой сейчас не о бизнесе и не о имуществе. Мы сейчас с тобой о том, что ты совершаешь глупости. И, в конце концов, можно уже поумерить пыл. Я достаточно насмотрелся на твои концерты. — Брезгливо произнёс Рубен и цокнул языком, показывая мне, насколько я его довела.

— Послушай, Рубен, мне неинтересно. Актуальность этого вопроса исчезла в момент, когда я увидела, как другая гладит тебя, прижимается к тебе и носит твоих детей. Мои-то глаза ты очень-очень быстро забыл. Как только прыгнул в постель к чужой женщине. Но то, как я выношу тебе мозги, ты будешь помнить вечно. Поэтому, если этого не хочешь — разворачивайся и уходи.

— Твою мать! Когда я говорю: не играй на моих нервах — не надо вытаскивать смычок! — Зло произнёс Рубен и расстегнул пуговицу на пиджаке, а потом пробежался пальцами к вороту рубашки, и там тоже пуговица оказалась лишней.

Но поскольку я его доводила, то считала, что нельзя останавливаться на достигнутом. Надо стремиться к идеалу.

— Рубен, давай очень честно поговорим. Когда ты мне изменил, единственный человек, кто меня поддержал, это мой любовник. Он так и сказал: “Саша, не переживай, мы тебе нового мужа найдём”.

Мне кажется, если сейчас у Рубена была бы возможность меня придушить, он бы это сделал.

— Сказочница! Когда фантазия кончится, тогда приходи поговорить. Поверь, я ещё смогу, наступив себе на горло, принять тебя. Но опять-таки помни: тапки в зубах научись сначала таскать.

Рубен вылетел из моего кабинета, громко хлопнув дверью, а я опустилась в кресло и зажала ладонями глаза. Запрокинула голову и тяжело задышала так, что грудь стала конвульсивно дёргаться.

Это было кошмарно. Это было ужасно.

Это происходило каждый раз.

Его бесил тот факт, что я посмела вопреки его желанию что-то сделать. Его раздражало то, что, оказывается, я не просто красивое приложение для бизнеса, а одна из значимых фигур. Хотя я себя сама таковой не считала. Мне просто казалось, что я делаю то, что умею.

Но и даже в этом я иногда сомневалась. Особенно, когда отец поджимал губы. Он настаивал на том, чтобы последние лет пять до развода Рубен управлял полностью всем холдингом. Но поскольку сам Рубен говорил, что ему жена-домохозяйка никогда не была интересна, я и не собиралась оставлять работу.

А сейчас получалось, что ему не жена-домохозяйка не интересна, а ему не интересна просто я.

Ко мне заглянул секретарь, уведомил, что через несколько часов новое собрание, и я устало кивнула.

Телефон матери высветился на экране, и когда я подняла трубку, она сразу же поняла, что что-то произошло.

— Что, писькотряс опять твой приходил? Ты ему так и передай, что если не прекратит свои поползновения — я начну писать о нём стишки.

Я усмехнулась.

— Мам, ты как всегда.

— Конечно, я как всегда. А кто он, как не писькотряс? Нечистоплотность — это удел глупых мужчин. Нечистоплотность — это следствие того, что недовоспитали, недолупили. Вот поэтому я его никем хорошим не считаю. Особенно после развода.

— Ты позвонила, потому что…

— А я позвонила, потому что хотела уточнить: а ты к нам в загородный дом приедешь?

— Ты же знаешь, отец не очень доволен.

— И что? Только его мнение меня не очень интересует. Улыбку натянет и будет сидеть лысиной сверкать. Приезжай. Приезжай, Саша. Нам много есть о чем поговорить. И мне кажется, тебе этот разговор будет очень интересен.

Мама умела ставить такие интриги и обрывать их на самом горячем месте, что у меня не оставалось никакого варианта, кроме как согласиться.

— Хорошо, я приеду. Может быть, Ксюша захочет со мной. Либо Базиль.

— Да, да, Васю тоже бери. И прекрати называть его этим дебильным именем. Василий. Он Василий.

— Да, мам, я понимаю.

Я улыбнулась и закончив разговор, переключилась на документы.

Таможня тормозила грузы. Сейчас было тяжело. Ещё лет десять назад таких проблем не было. Даже те же самые китайские массмаркеты и то проходили таможню по несколько месяцев. Это накладывало большие проблемы на логистику.

Провозившись весь день на работе, под конец дня я чувствовала себя чуть лучше, чем выжатый лимон. Поэтому, когда упала на заднее сиденье машины, то даже не смогла ничего вымолвить, и водитель просто развернул авто в сторону дома.

Когда я зашла в пустую квартиру, где старалась даже мебель сменить в последнее время, то усталость накатила со всей силы. Дело было не в том, что я тосковала. Хотя и тоска тоже была. Больше меня сводило с ума постоянное нахождение рядом с Рубеном.

Он ещё обладал той самой магнетической способностью вывернуть всю историю не пойми как. И в какие-то моменты я сама сомневалась, что я в своём уме. Но потом прокручивала встречу в Красной Поляне и Надю, которая долго не могла сообразить, что произошло, и все вставало на свои места.

Я бросила мобильник на подлокотник дивана и не раздеваясь, упала вдоль. Зарылась лицом в подушку и поджала колени к груди.

Телефон ослепил, мигнув входящим сообщением. Я, нахмурившись, вскинула бровь. Увидела знакомый номер. По наивности и глупости развернула сообщение и, выматерившись, отбросила от себя трубку.

Господи, какой извращенец, этот Беркутов!

Глава 5

— И в таком случае компания “Лидал”, та часть, которая принадлежит Александре, тоже подлежит разделу. — Медленно произнёс адвокат Рубена и свёл пальцы в замок — играл в такого своеобразного Доктора Зло.

Желание договориться было назначено через три дня после нашего последнего разговора с Рубеном. Я сидела, лениво отпивала из чашки крепкий кофе и едва заметно щурила глаза.

На мне была бежевая широкая блузка и длинная юбка в пол с массивным ремнём. Волосы, собранные в небрежный пучок на затылке — Рубену это нравилось. Настолько, что ему было наплевать на то, что говорил его адвокат.

Но не было наплевать мне.

Я отклонилась и, отодвинув кресло, встала из-за стола, сделала несколько шагов в одну сторону, в другую. Заметила, как пристально бывший муж наблюдает за разрезами на моей юбке, которые открывали ноги. Потом засунула руки в карманы и, слегка прогнувшись в пояснице, выдохнув, произнесла:

— Вы, конечно, очень интересно все рассказываете мне здесь сейчас о том, что я должна свою часть компании отдать в раздел имущества. Только забываете о том, что я не являюсь собственницей. Эта часть компании перейдёт мне по наследству. Но, слава Богу, мой отец жив, здоров и рассчитывает как минимум ещё лет на тридцать этой здоровой

— Александра Владимировна. — Обратился ко мне мой юрист, и я очаровательно улыбнулась, повела плечиком. — Вы лишаете меня моего хлеба.

— Обещаю, что я больше не буду. — Ласково произнесла я и вернулась в кресло. Закинула ногу на ногу.

Рубен склонил голову к плечу, желая рассмотреть меня получше.

— Но это неправильно. Компания “Корника” была создана…

— Компания “Корника” была создана во время брака со мной, и меня мало волнует тот факт, что она создавалась на основании старой компании господина Савелия.

Я обращалась к свёкру именно так. Отношения у нас за весь брак не сложились. Хотя бы просто потому, что я считала его достаточно отстранённым и холодным мужчиной. Да, в присутствии близких я обращалась к нему на “вы” и по имени, но чего-то тёплого не было. Хотя со свекровью у меня были все возможности построить хороший диалог. Но тут сторонилась уже она.

— Ну, вы же понимаете, что компания “Лидал” развивается только за счёт того, что мой клиент, Рубен Савельевич, вовремя вливает свои капиталы.

— Это не имеет никакого смысла и никакого значения. — Мягко произнесла я и, повернувшись к своему адвокату, извиняющееся склонила голову.

Слово взял мой юрист.

— В любом случае, ваше предложение абсурдно и нас не интересует. Если вы хотите посовещаться, мы предоставим вам это время. И надеемся на то, что следующая наша встреча будет более благополучной и принесёт плоды.

Рубен посмотрел на своего адвоката и нахмурился, как будто бы показывая все раздражение в этой ситуации.

— Если мы закончили, то я предлагаю расходиться. — Мягко произнесла я, вставая из-за стола.

Мой адвокат протянул руку, помог мне привстать, и мы двинулись в сторону выхода.

— Саша. — Голос Рубена был пропитан ядом и металлом — убийственная, гремучая смесь.

Я недовольно обернулась и вскинула бровь, намекая на то, что я готова его слушать только в пределах этой переговорной.

– “Лидал” будет делиться. “Корника” — нет. — Холодно произнёс Рубен, складывая руки на груди.

— Нет. — ласково ответила я. — Если только ты не воспользуешься шантажом, угрозами и давлением. И в присутствии двух адвокатов я готова заявить, что добровольно не откажусь от части имущества, которое будет принадлежать моим детям. А не твоим детям с другой женщиной. — Спокойно произнесла и, развернувшись, все-таки вышла из переговорной.

Я попрощалась со своим адвокатом и прошла в свой кабинет.

Раздражало, что даже разговаривать приходилось на территории офиса. Просто потому, что я не видела смысла ездить куда-либо и настаивать на всех диалогах в зале суда. Мы так никогда не закончим весь этот процесс. А здесь была хотя бы надежда на то, что мы сможем договориться.

А раздражало меня то, что это происходило на территории фирмы, потому что это лишний раз давало возможность Рубену приехать. Но на его территории я встречаться отказывалась. Я не чувствовала себя в безопасности. А я в таком возрасте, что становлюсь жутко мнительной при любом крайне не вовремя сделанном чихе.

Рубен зашёл ко мне в кабинет и опёрся спиной о дверь.

— Ты же понимаешь, что используешь двойные стандарты в нашем бракоразводном процессе?

Я вскинула бровь.

— Рубен, двойные стандарты — это когда женщина пашет на трех работах, воспитывая двоих детей без мужа. Либо с мужем-алкоголиком. А потом, на случайно обронённое матерное слово, ей говорят: “некрасиво”. А вот пахать, как конь — капец как красиво. Вот это двойные стандарты. А то, что я пытаюсь забрать у тебя то, что принадлежит мне по закону и принадлежит моим детям — это ни капельки не двойной стандарт. Это честный и современный диалог. Уж что-что, но я не считала никогда, что Симоновы могут позволить себе крохоборничать. — Зло произнесла я, вскидывая подбородок.

— Даже если я соглашусь на то, что мы можем пересмотреть вопросы относительно “Корники”, то в любом случае в управление ты не залезешь. Ты будешь получать отчисления с доходов.

— Меня это устроит. Поверь. — Ласково улыбнулась и опустилась в своё кресло.

— А можно без всего этого. Хочешь, “Лидал” будет полностью твоим? Я перепишу свою долю на тебя.

Я вскинула брови.

Это было предложение из разряда: такое может случиться, только если муж сойдёт с ума.

— Ты прекратишь устраивать истерики. Развода никакого не будет. Но ты будешь владеть компанией.

Я расхохоталась и хлопнула в ладоши.

— Рубен, ты меня купить хочешь? — Спросила я, усмехнувшись.

Муж напрягся, оттолкнулся от двери и расправил плечи, став шире и объёмнее.

— Все бабы продаются и покупаются. Вопрос лишь в цене. Если вдруг что-то не удалось купить, то значит цена была просто маленькая, Саша.

— Аплодирую тебе. Как и твоей железной, несокрушимой логике. Только некоторые не продаются просто потому, что цену себе знают. Понимаешь, о чем я говорю? Моя цена — верность и честность. Твоя цена — шлюха на паперти, которая предлагает себя абы кому, только чтобы получить глоток внимания, удачи, либо ещё чего-то. Вот и все, Рубен. Поэтому не надейся на то, что ты поманил, а я согласилась.

Шаг ко мне, и Рубен упёрся ладонями в стол.

— Ты совсем не понимаешь, да, чего я хочу?

— Ты хочешь гулять. Тебе нужен кто-то третий. А мне, как выяснилось, и второй особо без надобности.

Глава 6

Рубен долго и внимательно смотрел мне в глаза, надеясь увидеть там червячка лжи или, может быть, сомнения, но я не сомневалась.

— Ты же понимаешь, что пытаешься просто все разрушить и логики в этих действиях нет ни на каплю?

— А ты понимаешь, что свинье всегда было неинтересно с грациозной кошкой? Свинье всегда нужна была свинья. — рубанула достаточно грубо и обескураживающе, проводя аналогию с его изменами.

У Рубена полыхнули глаза, а брови сошлись на переносице.

— Саша, я с тобой пытаюсь договориться, как со своим самым важным и ценным партнёром. Что, скажи, пожалуйста, произойдёт от того, что мы не будем разводиться? Что тебя камнями забросают или как?

— А, то есть, ты считаешь, что это нормально — делить мужа с кем-то?

— Я считаю, что все нормально, что происходит по обоюдному согласию.

— Так я не согласна. — Честно призналась я и встала из-за стола, дошла до окна. — Ты вот как рассуждаешь: вернись ко мне, и ты не заметишь мою любовницу. Но дети имеют свойство расти. Кстати, кто у тебя родился? — Дотронувшись кончиками пальцев до губ, спросила с желчью в голосе.

— Девочка.

— Смотри, какой ты правильный. У тебя со всех сторон боекомплект. Тут мальчик, девочка, там мальчик, девочка. Ну так вот и как ты рассуждаешь, что я никак не буду замечать твою любовницу, твою вторую семью, когда дети растут? Дети имеют свойство попадать в неприятности. Или что, мне отправлять ей валентинки, зашивая их тебе в трусы, дескать, мы такие прогрессивные? Ты как вообще себе представляешь жизнь, в которой жена знает о наличии другой женщины?

— Очень просто представляю. Просто — жена достаточно мудра и расчётлива, чтобы просто вовремя закрыть на что-то глаза.

Я покачала головой, не желая разбираться в истории взаимодействия Рубена с его Леночкой. Хотя бы из-за того, что это неприемлемо для меня. Это было из разряда «унизься ещё больше».

А проблема была в том, что влюблённая женщина, сильно любящая женщина, будет унижаться до последнего и отматывая назад свой брак, да, я тоже была где-то унижена. Только беда еще и в том, что влюблённая женщина, которая будет унижаться до последнего, потом просто встанет и хлопнет дверью. Да так, чтобы шею переломить предателю.

Поэтому я не хотела рассуждать о том, как будет строиться наша жизнь, если вдруг я сойду с ума. А принять изменника — это в моём случае сойти с ума, окончательно лишиться разума.

— Я тебе уже не раз говорил, что для тебя ничего не изменится. У меня с тобой сейчас вторая молодость. Я сейчас могу с тобой просто взять и сорваться, улететь на Майорку, на Фиджи, где буду не выпускать тебя неделями из постели. У меня с тобой сейчас та жизнь, о которой мечтает любой мужик. Я не понимаю, что тебе в этой офигенной жизни так может мешать? Какая-то женщина где-то по другую сторону земли? Вы всегда будете находиться на разных полюсах.

Я задумалась над последними сказанными словами и пришла к выводу.

— Ага. Смотри, как интересно получается: у нас с тобой дети выросли, поэтому у нас с тобой вторая молодость. Там у тебя дети маленькие, поэтому у тебя там отношения глубоко семейные. То есть, по факту ты меня используешь, как шлюху, как проститутку, девочку для развлечений. Сейчас ведь твоей Лене многого нельзя. Тем более, как пройдет двадцатичасовой перелёт с двумя детьми? Ты же чокнешься, правильно?

Я развела ладони в разные стороны и цокнула языком, намекая на то, что логика в его словах определённая имелась, только какая-то она корявая, мне не подходящая.

Рубен покачал головой.

— Мне всегда в тебе не нравился вот этот гонор и нежелание принимать чужую точку зрения.

— Ты мне объясни, как я должна принять другую семью, а то до меня не доходит. Ты мне год об этом пытаешься донести, а до меня все не доходит.

— Если у мужчины есть возможности, есть силы, есть желание, есть условия для того, чтобы как можно больше оставить после себя наследников…

— Знаешь, что? Вот именно из-за того, что ты умудрился наплодить вокруг себя наследников, сейчас мы с тобой не можем разобраться и разделить имущество. Потому что к твоим наследникам мои дети никакого отношения не имеют. Я не собираюсь оставлять что-то детям от другой женщины, которая влезла с ногами в брак, развалила его и сидит сейчас счастливая, писается под себя. Так что хватит, Рубен.

Он покачал головой недовольно, так, словно бы поставил на мне клеймо — невротичная истеричка или ещё того хуже — недотраханная истеричка.

— Встретимся в следующий раз, когда у тебя проснётся совесть. — Произнесла и вышла из своего кабинета.

Нет, это не было истерикой или проявлением излишних эмоций. Я просто не видела смысла разговаривать. Мы это переливаем уже целый год и он все никак не может отступиться от своей идеологии: “я мужчина, мне можно все, а ты женщина. Я что, тебя мало люблю? Я что, с тобой мало сплю?» Только сейчас в разводе почему-то я стала вспоминать, что, а ведь было… Было такое, когда я клала ладонь на его руку и вела её вверх, доходя до груди, желала прикоснуться сквозь кожу к его сердцу. А Рубен, тяжело вздыхая, отводил мою кисть и вставая, выходил из спальни.

В тот момент, когда все это происходило, я почему-то не обращала на это внимание. Но сейчас все эти кадры были для меня, как доказательства его предательства. Сейчас я видела в каждом жесте, в каждом поступке то, что ему не хотелось со мной. Я не понимала, что происходило в его голове. Я бы действительно могла понять, если бы он чего-то не получал. Но он получал абсолютно все. Он хотел жену — он получал жену. Он хотел мать своих детей — он получал мать своих детей.

Я настолько сильно его любила, что предугадывала любое его желание, и он все равно хотел изменять.

Через пару дней я с Ксюшей поехала к моим родителям. Мама ходила, как самый важный полководец, по кухне и бросала косые взгляды в сторону отца, который сидел в гостиной и о чем-то беседовал с Ксюшей.

— Так, что ты хотела мне рассказать?

— А знаешь, ничего такого особо важного. Просто я хотела объяснить тебе, что мы поддержим любое твоё решение. Даже если вдруг ты сойдёшь с ума и захочешь вернуться к этому писькотрясу.

Я закатила глаза.

— А о чем со мной отец хочет поговорить?

— А вот сейчас он Ксюше наставления все даст, и тогда ты сможешь понять, о чем он хочет поговорить.

Но время тянулось. Отец прыгнул в свои любимые карусельки под названием «учим жизни молодых» и не собирался с них слезать. Хотя Ксюша уже бросала на меня неоднозначные взгляды, намекая на то, что, мам, спасай.

— Пап, ты хотел со мной пообщаться?

Отец рассеянно перевёл на меня взгляд и поджал недовольно губы.

— Ну, пойдём, пообщаемся.

Он первым вышел из гостиной, и Ксюша, сложив руки в молитвенном жесте, прошептала:

— Благодарю.

Когда мы оказались у отца в кабинете, я опустилась в кресло и

— Так о чем пойдёт речь? Если ты мне в очередной раз хочешь намекнуть на то, что я совершаю ошибку, разводясь с Рубеном и пытаясь разделить имущество, то…

— Да, от ошибки меня спасло только то, что ты номинальная владелица компании. Фактическим остался я. И знаешь, после такого я бы очень сильно не хотел, чтобы ты ещё раз попала в какую-то запредельную ситуацию, связанную с мужчинами и деньгами.

Он всегда требовал чего-то невозможного от людей, от матери, от семьи. Ну и конечно от меня. То, что я прожила больше двадцати лет в браке, его сейчас не устраивало. Ведь все это закончилось разводом, а он не любил, когда что-то мешает его планам.

— Поэтому, чтобы, скажем так, ты умудрилась скрыть весь негатив от этого посмешища, в котором сейчас купают наши семьи, вот тебе вполне логичное предложение: Георгий Владимирович Абрамов готов заключить несколько подрядных договоров с “Лидалом”. Я думаю, тебе стоит проявить гибкость и немного бабского обаяния, так, чтобы Абрамов никуда не делся. Ты вот поставила меня в раскоряку с Савелием. Теперь попробуй, пожалуйста, возместить все моральные проблемы, в которых мы сейчас варимся.

— Просто твоему компаньону надо было лучше воспитывать своего сына. Так, чтобы он не заводил вторых семей после долгого брака. — Холодно заметила я, и отец ударил ладонью по столу.

— Знаешь, что, Саша? Ты у меня жуть какая принципиальная. А вот свекровь у тебя умная и мудрая женщина. Плевать ей абсолютно на то, что Савелий не первый год содержит свою Лолочку!

Глава 7

У меня открылся рот, и произошло это абсолютно спонтанно, от неожиданности.

— Что?

— Ой, давай тут не придуривайся. — Зло произнёс отец. — А то ты не знаешь, что у твоего свёкра любовница и уже не первая.

Но я не знала. Я никогда не считала, будто бы имею право лезть в чужую жизнь, в чужую семью. Поэтому нет, я не знала.

— Знаешь… — Медленно произнесла, тяжело вздыхая, — если бы я знала, что такое происходит в семье у Рубена, то я бы, наверное, не вышла никогда за него замуж.

Отец брезгливо поджал губы, намекая на то, что с моим чистоплюйством в бизнес идти нельзя. Но я считала, что можно.

— И нет, я не хочу сказать, что моя свекровь мудрая женщина. — Я тяжело вздохнула и медленно встала с кресла. Провела ладонями по талии и перетряхнула плечами. — Я, наверное, больше скажу — что она женщина, полностью лишённая возможности куда-либо уйти. Слава Богу, у меня эта возможность сохранилась. И как бы ты сейчас не был зол на всю эту ситуацию, я все-таки должна сказать тебе спасибо за то, что у меня есть хоть какое-то подспорье в разводе. Потому что свекровь моя не уходила из брака тупо из-за того, что некуда было идти и не с чем было идти.

Произнеся последнее, я развернулась и вышла из кабинета. А за дверью меня пробрала дрожь.

Я представить себе не могла, что у моего свёкра любовница.

И не первая.

И свекровь об этом в курсе.

И вообще, наверное, надо было больше общаться, может быть, тогда бы я была осведомлена о таких вещах.

Мама, заметив мой потерянный взгляд, пыталась докопаться, в чем же дело. Но я все списывала на то, что ты же знаешь папу — вечно придумывает странные задачки. Мама поспешно кивала, не желая особо заострять внимание на этой теме.

А потом мы с Ксюхой поехали домой.

— Слушай, я давно хотела поговорить. Меня молодой человек позвал отдохнуть в на море. Мне хотелось бы узнать твоё мнение на этот счёт.

Я скосила на неё недовольный взгляд.

— А с каких пор тебе только с молодым человеком отдыхается на море?

— Мам, ну ты понимаешь… Ну это же… Ну как бы взрослая, самостоятельная поездка. — Ксюша кокетливо улыбнулась, не понимая, что я не её молодой человек и на меня это подействует.

— Ксюша, я всё понимаю. И в этой ситуации…

— А папа разрешил. — Как-то слишком уверенно и словно бы в пику мне произнесла Ксения, складывая руки на груди.

— Ну, мне до мнения папы, как до Аляски. Это первое. — Произнесла я ровно и спокойно. — A второе — я не считаю, что задавать вопросы о благочестии женщины стоит человеку, который об этих женщин вытирает ноги.

— Вот если бы тебе сейчас предложили полететь на море с кем-то…

— Начнём с того, что если я хочу полететь на море — я полечу одна. Это первое. Второе — ты не в том возрасте, чтобы ставить ультиматумы и что-то делать мне в упрёк. Я, конечно, понимаю, папа сейчас хороший, он позволяет тебе абсолютно всё. Но мне не надо добиваться, чтобы я в этой ситуации была самой лучшей. Потому что я ничего плохого не делала ни семье, ни своим детям, ни своему мужу. Поэтому мой ответ — нет. Встань на ноги. Научись зарабатывать. Закончи универ и езжай куда хочешь.

Я ставила границу и показывала Ксюше, что мама платит, мама танцы и заказывает. Что там папа думает на этот счёт, маме как бы не особо важно.

— Мам, ну на меня все будут смотреть, как на дуру. Мы же не вдвоём едем. У нас же там компания, друзья, его знакомые.

— Отлично. Съездит один.

Ксюша набычилась, щеки надула, и мне показалось, что пропасть, которая образовалась у меня с дочерью после развода, только что расширилась. Но я не собиралась из-за страха того, что я могу оказаться нехорошим родителем, ставить под угрозу её жизнь и безопасность.

В смысле молодой человек? А то я не понимаю, какие сейчас молодые люди: перепьются, будут спать в разных постелях. И не факт, что по одиночке. Мне зачем это нужно?

Я отвезла Ксюшу домой и не удостоилась даже короткого и равнодушного «пока». Ксения просто вышла из машины. Я тяжело вздохнула, потёрла переносицу.

А когда доехала до дома, то набрала Рубена.

— Ты сейчас позвонишь дочери и скажешь, что она никуда не едет. — Произнесла я холодно.

— А что такое? — Оскалился бывший муж.

— Если тебе нормально, что твоя дочка превращается в шлюху и эскортницу, то мне не нормально. Я сделаю всё возможное для того, чтобы этому препятствовать. Я своего ребёнка воспитывала хорошо, а вот ты этого ребёнка не воспитывал вообще никак. Поэтому сейчас используешь все возможные методы для того, чтобы добиться, если не любви, то хотя

— А ты меня не пугай. — Ласково произнёс Рубен.

Ему всё это казалось игрой. Он считал, что он в своём праве.

— Знаешь, в чём разница в бдсм и отношениях с бывшей женой? — Холодно произнесла я и опустилась на диван.

Рубен захохотал и хохотал, как мальчишка: звонко, заливисто и раскатисто. Мне казалось, что ему доставляет удовольствие, что я сейчас обратилась к нему с важным вопросом.

— Не представляю. Вообще не представляю. — Усмехнулся Рубен.

Я скрипнула зубами, склонила голову к плечу и, прикрыв глаза, выдохнула:

— В бдсм есть стоп-слово. А с бывшей женой будешь вариться, кипеть в масле, и никто тебе руку помощи не протянет. Помни об этом, Рубен. Если я сказала, что моя дочь никуда не едет, значит, моя дочь никуда не едет. Надумаешь ставить мне палки в колеса, и стоп-слова не видать тебе как своих ушей.

Глава 8

Во время развода я поняла, что самый лучший способ избежать разбитого сердца — это просто притвориться, что у меня его нет.

Именно этим я занималась последний год, и именно этим собираюсь продолжить заниматься и дальше в отношении бывшего мужа, бывших родственников и вполне себе настоящих детей.

Как бы не трещало, не хрустело под ногами дочери моё сердце, лучше я буду безжалостной дрянью, которая делает из некоторых ситуаций запреты, чем через двадцать лет она мне выскажет: «а ты куда смотрела? Ты почему мне это позволяла? Ты взрослее, мудрее».

Поэтому, рявкнув Рубену про то, что стоп слово он не дождётся, если будет мне перечить, я положила трубку.

Точнее, не положила, а хотела ей прям треснуть. Да жалко вам телефоны сейчас мобильные.

Под конец дня я поняла, что давиться болью и переваривать тот факт, что отец пытается повыгоднее меня снова продать — бессмысленно.

У меня были возможности, у меня были активы, которыми я планировала воспользоваться, чтобы даже со стороны своей семьи стать автономной. То, что отец рассуждал так весело о том, будто у моего свёкра есть там какая-то Лолочка, говорило лишь об одном: он либо завидовал, что у него своей нет Лолочки, либо мама что-то не знала. Хотя в последнем я была не уверена, потому что мама не тот человек, которая стала бы что-либо терпеть.

Слава Богу, один из важнейших уроков, который преподнесла мне мама ещё в детстве было то, что терпение это никакая не добродетель женщины. Терпение это слабость, в первую очередь потому, что тот, кто заставляет тебя терпеть, считает, что на тебе можно пахать и воду возить, и ни капельки здесь ни слова нет о любви.

Первый урок по отсутствующему терпению я получила лет в семь, когда в школе меня стали задирать из-за того, что я такая правильная, умненькая. А у меня не было варианта быть тупой, потому что мной занималась. Мать, бабушка. Я ходила на танцы, я ходила на художественную гимнастику, я читала, рисовала, а детям всегда нужен кто-то, на кого можно слить всю грязь.

Я один раз пришла с растрёпанными косами из школы, второй раз пришла, а на третий раз мне мама сказала.

— Ещё раз к тебе кто-то подойдёт и дёрнет за бант, просто между ног втащи и все.

— А если это девочка? — трясясь, уточнила я.

— И девочке втащи, а я приду и добью.

Я тогда первый раз подралась, но это был самый ценный урок.

Второй раз о том, что терпение приводит к проблемам, я поняла наверное, в возрасте лет тринадцати, когда за мной стал ухаживать мальчик на несколько классов старше из плохой компании. И он задирал, а в тайне от друзей дарил цветы с клумбы.

Один раз этими цветами он получил по лицу. Я топнула ногой и холодно заметила:

— Мне не нужно, чтобы сначала надо мной смеялись, а потом цветы таскали.

Со мной больше особо никто не связывался.

И третий урок, наверное, самый важный и ценный, я получила недавно.

После того, как инициировала развод.

Оказалась с матерью наедине и услышала:

— Ты поступаешь правильно, моя воительница, — мама проводила пальцами мне по лицу, вытирая слезы, а слезы были солёные, что потрескавшиеся губы пылали. — Ты поступаешь так правильно, как может поступить женщина с твоими возможностями. Если этот писькотряс решил, что может вытирать о тебя ноги, нет.

И на фоне того, что я никогда не терпела ничего, позиция отца меня отворачивала.

Некрасиво это было с его стороны.

Утром следующего дня, вместо того чтобы поехать на работу, а я подозревала, что Рубен ошивался там, как кот возле катки со сметаной, я направилась в торговый центр для того, чтобы прикупить матери подарки к дню рождения, который будет в конце месяца. И совершенно точно не рассчитывала на то, что столкнусь нос к носом в одном пафосном салоне домашнего текстиля со своей свекровью.

Мы смотрели друг на друга, каждая не решалась начать разговор. Я задавала себе мысленный вопрос: чем же я её так не устраивала все эти годы? Наверное, все-таки после той правды, которую открыл мне отец, я могла прийти к выводу, что не устраивала я свекровь тем, что не терпела. И своим разводом, яркой демонстрацией силы, я подвела черту того, что можно по-другому, а ей от этого было больно.

— Добрый день, — сказала я, ставя корзинку с товарами на небольшую полочку.

— Здравствуй, Александра, — поджимая губы, произнесла свекровь и схватилась за тонкий браслет на запястье. — Не ожидала тебя увидеть, вроде бы рабочее время.

— Мне кажется, я скоро стану безработной, — мягко произнесла, пряча лукавую улыбку за фасадом учтивой беседы.

— Если Рубен считает, что такая ноша в виде компании для тебя тяжела, то я его понимаю.

— Нет, к счастью, Рубен считает, что если перепишет на меня свою долю, возможно, мы помиримся…

— А вы помиритесь? — словно учуяв кровь, подалась вперёд моя свекровь, и я улыбнулась.

— Простите, но нет, некоторые вещи невозможно простить, принять и понять. Я что год назад не понимала, для чего нужна Рубену вторая семья, что сейчас.

У свекрови полыхнули щеки, она была дамой сдержанной, немного холодноватой, и из-за этого первые года брака я очень сильно боялась её, мне казалось, что

— У меня создаётся впечатление, что ты обо всем в курсе…

— О чем именно? — переспросила я, не желая ходить вокруг да около.

— Про Савелия и…

— Да, мне поставили вас в пример, дескать, я нетерпелива, неучтива и совсем не понимаю ничего о мире больших денег. Вот то ли дело вы…

Свекровь дёрнула браслет с такой силой, что мне показалось белое золото сейчас лопнет.

Я не собиралась глумиться, не собиралась читать нотации, что она поступает неправильно, принимая измены мужа, мне это все не нужно было, но ей необходимо, видимо, было обговорить.

— Ты осуждаешь?

— Нет, — холодно перебила я. — Осуждение оставьте тем, кто никогда не был в вашей ситуации, я не осуждаю вас, я понимаю. У вас взрослый ребёнок, внуки и сейчас поднимать волну развода, вторую в семье как-то совсем выглядит нехорошо. Вы бережёте свою репутацию, именно свою. Не репутацию вашего супруга. Я вас понимаю.

— Нет, ты меня не понимаешь. — Свекровь обвела взглядом магазин и тяжело вздохнула. — Ты не понимаешь, как это, когда единственное, что у тебя есть, это роль услужливой и порядочной жены. Ты не понимаешь, как это когда ни дня в твоём браке не было честности, правильности и, скорее всего, уважения, ты не понимаешь, как это, когда находишь после приезда от родителей в мусорном ведре использованные презервативы, упаковки от них.

Я сделала шаг назад, вскинула подбородок.

— И ты точно так же не сможешь понять, как это решиться на что-то, не имея за душой ни гроша. Ты была в другой ситуации, Саша, худо-бедно отец не дал бы тебя в обиду. Худо-бедно Рубен настаивал, ему было интересно, как это жена-бизнес леди, потому что формат жена- домохозяйка, он видел на примере родителей. Поэтому у тебя была возможность уйти. А у меня особо не было её.

— Вы думаете, я порицаю? — Тихо спросила я, потому что понимала, что прежде чем судить, надо пройти дорогу человека в его сапогах. Я не судья, и тем более я не даю никаких оценок.

Свекровь тяжело вздохнула. И убрав пальцы с дорогущего браслета, посмотрела куда-то сквозь меня.

— Если ты, — произнесла она тихо, — если ты меня поддержишь, я бы хотела попробовать уйти, понимаешь, Саша?

Глава 9

От растерянности я опустила глаза. Я не хотела брать на себя ответственность за чужой брак, за чужую семью.

Как известно, чужая семья — потёмки.

— Если вы уйдёте, я не оставлю вас на поедение шакалам. Потому, что я, как и вы, тоже женщина и тоже мать.

Я не говорила о том, что я возьму на себя ответственность за их развод. Я сказала, что если свекровь уйдёт, я ее поддержу.

Это была существенная разница, потому что я понимала, как только прозвучат обещания, я автоматически стану причастна ко всему.

Свекровь опустила глаза.

— Это страшно.

— Нет. Мне оказалось страшнее понимать, что от него будет пахнуть чужими духами. А его командировки, в которые он летал, были отпуском с его второй семьёй. Мне было это страшнее. А ещё мне было страшно то, что однажды я проснусь и пойму, что он наградил меня каким-нибудь, не знаю, сифилисом или ещё чем-то подобным. А ещё мне было страшно, когда я знала, что вместо того, чтобы воспитывать моих детей, он воспитывает чужих. Своих, но чужих. И делает это до сих пор. А мои дети должны сейчас лавировать между препятствиями в виде матери и отца. Отца, который сейчас все разрешает и которому было наплевать на то, как дочь живёт отдельно, как сын живёт отдельно последние годы. Ну, они же выросли. Вот, это страшно.

Но я молчала о том, что до безумия страшно в одно утро проснуться одной, когда чувствуешь подкатившую к горлу тошноту от неправильности ситуации и тут же следом злость падает коршуном.

Страшно складывать вещи в коробки и выталкивать их за дверь. Страшно наблюдать за тем, как встречаются осуждающие взгляды. А такие были, несмотря на то, что наши общие знакомые были достаточно хорошо ко мне настроены. Но например, я не понимала, как Эльвира Старостина могла в компании подруг ляпнуть о том, что “Саше бы лучше было вообще без разницы, где её Рубен пропадает, деньги бы домой только приносил и все”. Она вроде не тупая и должна была это понимать. Но нет, оказывается я её переоценила.

Именно в таких коротких диалогах, обсуждениях, которые передавались из уст в уста, просто открывалось настоящее лицо близких людей.

Мы вышли с бывшей свекровью из магазина, она посмотрела на мои покупки и вздохнула.

— Я настолько разбита с вашим разводом и с тем, что Савелий чуть ли не шкуру с меня спускает, что я не повлияла никак на вас, что даже забыла о том, что у твоей матери скоро день рождения.

Я опустила глаза.

— В следующий раз, когда он начнёт высказывать вам, что вы на меня не повлияли, скажите, что у меня просто дурной характер. Настолько дурной, что мне, конечно, важно чужое мнение, но не настолько, чтобы я забыла о своём.

Мы попрощались возле небольшого уютного ресторанчика с итальянской кухней и вкусным кофе. Позвонив ассистенту, я уточнила, что происходит сегодня в офисе и выяснилось, что Рубен затеял проверку некоторых сделок, которые были под моей ответственностью за последние полгода. Я зло хохотнула и пожелала, чтобы проверка принесла нужные плоды. Хотя понимала, что ничего Рубен не найдёт. Потому что я всегда действовала исключительно в рамках законности. И это было не про меня, когда можно было какими-то обходными путями, через теневую сторону провести тот или иной контракт.

Ооо нет.

Отец мне однажды сказал, что с моей принципиальностью не место в бизнесе. А я считала, что место. Просто на десять недовольных компаньонов, с которыми я не соглашусь по поводу небольшой ужимки в договоре, найдётся один более стоящий, который меня поддержит.

Я приехала домой, разгрузила подарки. Что-то убрала в подарочных коробках в гардероб, что-то оставила в самой квартире. Первые шаги к тому, как вытравить бывшего мужа из своей жизни, я сделала давно. Начала с любимых духов. Он даже это умудрился у меня отобрать. Я любила те самые

А потом методично выскабливала из своей души все те привычки, которые были у меня и у него. Вместо пятничных ужинов в мишленовских ресторанах, появился бассейн, где я до потери сознания наворачивала круги на дорожках, чтобы просто не думать. Когда физикой занимаешься, голова отключается очень сильно.

А ещё я заменяла мебель, обстановку, наряды. И хотя в моём гардеробе появилась кокетливое мини с пышными юбками, предпочтение я все же отдавала на данный момент платьям в пол и широким брюкам. Потому, что чувствовала себя так комфортнее, показывая, что я закрыта для мира мужчин.

Но одному мужчине, наглому, беспринципному, с хмельным, почти пьяным взглядом, было на это наплевать. Поэтому я шагнула в сторону, когда на пороге появился курьер со здоровенным букетом, поставил его осторожно возле двери. Я цокнула языком. Подозревала, что как только наклонюсь к цветам, из центра вынырнет какая-нибудь гадость, очень сильно напоминающая дебильное чувство юмора Беркутова.

И ведь я оказалась права...

Глава 10

На меня выпрыгнула, конечно, не дикая зверюшка, но небольшая коробка сантиметров пятнадцать в ширину и в длину. Когда я её открыла, на пол упали какие-то нитки. Иначе я не могла назвать это. Это действительно были нитки, которые при ближайшем рассмотрении я все-таки опознала, как нижнее белье. Поэтому хлопнув крышкой коробки, пробубнила под нос:

— Он реально извращенец, каких ещё поискать надо.

Психанув, я выставила цветы за дверь. Многозначительные презенты выкинула в мусорку.

Только такого звездеца в моей жизни видимо было недостаточно.

На повестке дня оставался отец с его гениальными планами о том, как бы повыгоднее меня продать. Поэтому я не стала топтаться на одном месте и вычленив нужный мне номер из телефонной книги, произнесла в трубку:

— Господин Абрамов, здравствуйте. — И в голосе моём переливалось равномерно уважение и какая-то кокетливость. — Александра Суворова вас беспокоит.

— Саша… — Голос слегка с хрипотцой.

Я помнила, как выглядел Абрамов: мужчина старше меня лет на восемь или на девять, что-то около того. Широкоплечий, статный, по крайней мере на момент последней нашей встречи он был таковым. Вполне может оказаться, что сейчас у него в виде трудовой мозоли было впереди пузико и что свойственно мужчинам профессии моего отца — лысина.

— Я слышала, что вы хотите переговорить по поводу какого-то особенного контракта.

— Да, хочу. — Слова переливались и было понятно, что он говорит отнюдь не о бизнесе.

— Если у вас есть возможность и желание, предлагаю встретиться и обсудить все при наличии бумаг.

— А вы не из тех, кто долго ходит вокруг, да?

— Я предпочитаю сразу разрешать все спорные моменты. Особенно, когда они возникают внутри семьи. Если отцу интересно ваше предложение, то кто я такая, чтобы с ним спорить?

— Судя по последним событиям, вы как раз-таки одна из тех, кто обожает спорить, Александра. — Надавив на то, что я пошла против отца в вопросе своего развода, намекнул Абрамов.

Я закатила глаза в надежде увидеть свой мозг, но, к сожалению мою пантомиму никто, кроме зеркала в гостиной, не увидел.

— В любом случае это не те вопросы, которые стоит обсудить на бизнес-ужине, не находите?

— Нахожу. — Согласие с ноткой пренебрежения.

Хотелось очень сильно ругнуться себе под нос по поводу того, что мужчины практически всегда одинаковые. Кто-то покупает, кто-то внаглую берет, кто-то требует, кто-то отбирает.

— Давайте сегодня в ресторане “Театро”, говорят там очень интересное представление будет.

Я фыркнула себе под нос и недовольно поджала губы. Место выбрали такое, чтобы создать иллюзию того, что мы не будем говорить про бизнес. Но к счастью, если мне что-то нужно было, я это получу в любом случае. Поэтому относительно запросов Абрамова я была спокойна. Хочет или не хочет, он будет говорить о бизнесе.

— Хорошо, спасибо.

— Всего хорошего.

Я положила трубку первая, не желая рассусоливать и размазывать по тарелке этот диалог.

К вечеру готовилась максимально быстро. Волосы в низкую ракушку собрала. Белая рубашка в сочетании с кремовыми широкими брюками. Тонкое пальто. Из украшений: маленькие гвоздики с бриллиантами и кольцо на безымянном пальце левой руки.

Водитель открыл дверь машины и помог мне расположиться. Я назвала адрес и попросила обязательно меня дождаться с ужина.

Ресторан был пафосным местом, где очень удачно сочеталось искусство и высокая кухня. Поскольку я приехала немного заранее, то прошла к барной стойке и заказала белый чай. Бармен улыбнулся, намекая на то, что в это время суток пьют обычно более крепкие напитки. Но поскольку я не была никогда фанатом, мне было абсолютно безразлично.

Посмотрев на часы через тридцать минут, я поняла, что Абрамов на месте. Поэтому зайдя в дамскую комнату и поправив на себе достаточно строгий костюм, я пожала плечами и сама себе усмехнулась — отец будет в бешенстве, когда узнает, чем закончилась эта встреча.

В принципе, я понимала, что все мои поступки будут иметь какие-то последствия. Но самое, что очевидное — эти последствия намного приятнее, нежели чем чувствовать себя коровой на торгах.

Я двинулась к столику, который располагался на втором, балконном этаже, где были отдельные комнаты с видом на сцену. Когда я шагнула с последней ступеньки лестницы на балкон, то услышала знакомый аромат: мшистые камни, немного зелени и тяжёлая нота ветивера. Я опустила лицо и улыбнулась.

— Надо же, а я и не думал, что моя жена, вместо того чтобы оплакивать наш брак, вечерами выбирается в такие заведения?

— А я не думала, что ты променяв свою вторую семью, из-за которой разрушил наш брак, будешь сидеть здесь, в компании эскортницы. — Усмехнулась я, разглядывая Рубена и замечая, как за ним, переминаясь с ноги на ногу, стояла длинноногая брюнетка.

Она хлопала глазами и чувствовала себя не в своей тарелке, поняв, что разговаривает её сегодняшний клиент со своей женой.

— Но в любом случае, меня это никак не касается. — Я взмахнула рукой, намекая на то, что я умываю руки и двинулась к столику.

Рубен перехватил меня за локоть, разворачивая к себе и посмотрел в глаза с такой ненавистью, словно бы я прошлась ему по любимым мозолям. А заодно ещё наступила на яйца.

— Ты что? Ты здесь с кем-то? — Задал он вопрос.

В голосе было столько удивления, как будто бы он был женат на лягушке все время.

Так нет, он был женат на молодой, красивой, привлекательной женщине и

— А ты, что думал? Рубен, запомни, пожалуйста, я давным давно встречаюсь с другими мужчинами. И только тебе кажется, будто бы ты наказываешь меня этим годом своего молчания.

Глава 11

Рубен.

Сашка была непокорной. Настолько непокорной, что это даже нехило так вставляло и возбуждало. Теперь делом чести было вернуть её в лоно семьи и поставить перед собой на колени. Она, в конце концов, должна помнить, кто её муж и что она обязана делать.

Но Сашка так смешно огрызалась, практически сводя с ума этой холодной войной.

Нет, я устал за год и бракоразводного процесса, и процесса по разделу имущества. Но, если честно, испытывал какое-то садистское удовольствие каждый раз, натыкаясь на то, что Саша выставляла напоказ свой характер. И даже встретившись с ней в ресторане “Театро”, я ощутил, как меня всего подстегнуло. Каждая её реплика, каждая фраза отдавалась в груди жгучим чувством ревности, которое было не заглушить ничем.

Даже Леной.

Особенно, если учесть, что после рождения Аурики она меня больше раздражала, нежели чем вдохновляла. Это же пока жена рядом, интересно с любовницей.

Начнём с того, что Лена попала в мои лапы прицельно — я выбирал противоположность жене, чтобы ловить разнополярные эмоции и кайфовать от этого. Саша — это та, возле которой надо было преклонить колено и аккуратно, кончиками пальцев дотрагиваться до её щиколотки.

И такое было не раз.

Внутри всё сворачивалось в тугой жгут возбуждения при воспоминаниях о том, как Саша сидела на краю подоконника, выставив изящную тонкую ножку вперёд, а я на своё колено ставил её ступню так, чтобы застегнуть босоножки. И это было больше, чем секс. Это был подтекст яркий, жаркий, туманящий. С ней всегда было интересно играть. И она мои игры понимала.

Но в конце концов, даже от самой увлекательной игры в какой-то момент устаёшь. Поэтому появилась Лена — полная противоположность Сашке. Такая немного простоватая и щенячье восторгающаяся мной. Настолько, что когда-то это подбешивало. А в моменте, когда она, наивно хлопая глазами, рассказывала о том, что забеременела, я с барского плеча позволил ей родить. Потому что времени достаточно она со мной рядом провела и не создавала никаких проблем.

Всё было решено на берегу.

Когда я только понял, что стал изменять Саше, я проговорил:

— Ты — никто. Надумаешь сунуться к моей жене — голову оторву.

Лена хлопала глазами, кутаясь в простынь.

— Я не думала, что ты женат. — Опуская ресницы, кокетливо произнесла в ту ночь Ленка.

Я прекрасно знал, что врала. Она, как только услышала мою фамилию, скорее всего пробила по инету, кто я, с кем я. А такую красивую пару, как Рубен и Александра Симоновы, знали в городе все новостные сводки, светская хроника.

Саша была очень правильной женой олигарха. Она участвовала в благотворительных компаниях. Она участвовала в аукционах. Она открывала фонды. Саша была воплощением статуса. И быть женатым на такой, как Александра — это лишний раз показатель, насколько ты офигенен и крут.

Быть женатым на такой женщине, как моя Саша — это лишнее доказательство, что ты самый офигенный хищник в этом мире.

Саша — это статус.

Саша — это дорого.

Саша — это показатель того, насколько чувство собственного величия зашкаливает.

А Лена — это развлечение. Лена — это досуг, который обычно не обременён какой-либо моралью.

Так что она врала, когда говорила о том, что не знала, что я женат. Всё она прекрасно знала.

— Теперь знаешь. — Рубанул я одной фразой. — И поэтому, если хочешь дальше находиться рядом, вкушать, так сказать, плоды от этой связи — будешь молчать, как мышь.

Я прекрасно знал, что любая баба, находясь в запретной связи с мужиком, однажды подумает, что она какая-то не опупенно офигенная и крутая, и сунется к жене. Я до этого доводить не собирался.

Но Ленка забеременела.

Вот здесь бы, конечно, тормознуть всю историю, но мы уже достаточное время были вместе. Помимо финансовых вливаний в неё, я понимал, что надо девке что-то дать. Хотя девкой она в прямом смысле не была. Это не одна из эскортниц, не одна из продажных тёлочек, а это прям девица, которая пришлась мне по вкусу своей заурядностью.

И с барского плеча, и от нежелания брать ответственность за дальнейшее её деторождение, и ещё плюс из-за того, что прерывать связь я никак не хотел, потому что она меня устраивала, я разрешил ей родить.

И в принципе, у меня всё было комфортно: с Сашей у нас дети выросли. С Сашей у нас была вторая молодость. Ну а здесь — ничего страшного, родила и родила.

Я никогда не относился к этому вопросу излишне серьёзно, дескать, у меня там наследники. Да нет, Господи, это всего лишь дети. Дети имеют свойство взрослеть. Дети имеют свойство не общаться с родителями. Поэтому я отдавал себе отчёт, что это никакая не нагрузка.

Ну вот, после рождения Аурики и в момент развода я вдруг обозлился.

Ленка сидела с заплаканными глазами, хлопала ресницами.

— За что ты меня наказываешь? Я ничего не делала. Ты прекрасно знаешь, что я никогда не лезла в твою семью. Мне это не нужно было. Мне тебя всегда хватало.

— Замолчи, пожалуйста.

Да, проштрафился я сам. Надо было не останавливаться по привычке в том отеле, который я любил.

Кто ж знал, что Сашка сорвётся раньше времени?

Но после развода к Лене я испытывал раздражение и негатив. А уж когда она родила младшую, стало понятно, что меня эта связь тяготила. Тем более та, которая была со мной всегда, вдруг оказалась далеко. Вот из-за невозможности быть со своей женой я злился на Ленку. Злился и показывал всеми возможными способами, что она сейчас не в фаворе. Сейчас у меня на другое направлено внимание.

И перед тем, как я оказался в ресторане, Лена сама меня спровоцировала.

— Ты можешь хотя бы приезжать раз в неделю для того, чтобы посмотреть на ребёнка? Ты понимаешь, что ты не даёшь мне нанять няню? Ты не даёшь моей матери приехать. Я одна кручусь. У меня двое детей. Я не могу. Я не успеваю. И ты ещё не приезжаешь. Ты хотя бы хоть раз остался с ночёвкой.

А я бесился, потому что вот это вот все сопли, памперсы. Одно дело, когда ты молодой, у тебя до фига энергии. В конце

— Послушай меня сюда. Я, когда ты забеременела, сразу дал тебе вариант того, что у тебя уже один ребёнок есть. Зачем тебе второй, я не понимал. Когда ты рассказывала мне про вторую беременность, ты сама озвучивала то, что хочешь девочку, хочешь дочку. Ко мне ты сейчас какие, нафиг, претензии можешь иметь? Лена, я не делал из тебя жертву обстоятельств. Ты прекрасно знала, что ты всего лишь любовница. Ты прекрасно знала, что я на тебе никогда не женюсь.

В общем, выбесила она меня своей последней фразой.

— Когда ты развёлся, ты дал мне понять, что всё у нас будет с тобой, как у нормальных людей. Когда ты развёлся, я посчитала, что мы с тобой сойдёмся. И это значит, что рождение второго ребёнка только усилит нашу связь.

— Когда я развёлся, — зло рявкнул в трубку, — твоя актуальность упала до уровня плинтуса. Поэтому родила — давай справляйся сама. А если няньку хочешь, собирайся и выходи на работу. Я тебя по головке гладить не буду. Ты не маленькая девочка и знала, на что идёшь. А теперь не отвлекай меня. У меня Милана на второй линии.

Глава 12

Рубен.

Лена взвизгнула.

— Как ты смеешь? Как ты смеешь? Почему ты со мной так поступаешь?

— Как я с тобой поступаю? Ты что, на паперти стоишь или, может быть, дочери всего ничего, а я вынуждаю тебя идти работать? Как я с тобой поступаю? А то ты не знала, на что шла? Не надо сейчас на меня перекладывать ответственность. Ты прекрасно была осведомлена, что я женат, что у меня жена умница, красавица.

— А я? — Всхлипнула Лена.

Я поморщился.

— А ты у меня была для развлечений. Но когда развлечения переходят в стадию проблем — я стараюсь как можно быстрее все это дело свернуть.

— Ты так говоришь, а у тебя двое детей…

— Я так говорю, потому что от детей не отказываюсь. Но то, что ты надеялась, будто бы я буду гладить тебя по голове, держать за руку и сопли вытирать, ну извини. Мне любовница не для того нужна была. Если б я хотел кому-то сопли вытирать и обсуждать, какие ползунки на этот раз купить, то я бы с женой завёл ещё ребёнка. Ты заводила детей, опираясь на свои потребности. Но никак не в тандеме со мной. Мне было без разницы. Да, дети родились, и я от них не отказываюсь. Что сына, что дочь я подниму. Но если ты при этом рассчитывала, что такой золотой ниткой умудришься привязать меня к себе, то нет, Лен. Хватит жить в сказках. Хватит жить и думать, будто бы у тебя вокруг зефиры и единороги. Ни черта. Умей вовремя принять ту реальность, которая существует.

— Рубен, я думала, что ты… Ты не такой. И ты всегда столько времени мне уделял. Ты… Ты гладил меня по животу.

— А что мне оставалось делать? Я и так, знаешь ли, неплохо так перебивался на встречах с эскортницами, пока ты вынашивала детей. Так что скажи спасибо, что Аурику ты родила, а я не настоял на своём решении. И давай ты сейчас не будешь отвлекать меня. Потому что на данный момент дать мне то, что желанно, ты не можешь. Ты погрязла в ползунках. Ты погрязла во взрослении, в детских садах и всё в этом духе. То есть тот флёр независимой, лёгкой, спонтанной девочки уже исчез. Если ты надеялась втащить меня в другое понятие брака, то нет. Любовница на то и любовница, что к ней мужик приходит отдыхать.

Я бы не сказал, что капец как уставал с Сашкой. Просто мне хотелось разнообразия. Но на самом деле я всё это лгал. Глубоко заглядывая в себя, ответы были другие.

Но сейчас не о них, а о том, что Лена должна знать своё место и никогда не вылезать из этого места. Потому что в противном случае она становится манипулятором, а манипулировать собой я никому не позволю.

Как Саше я не позволил манипулировать собой в вопросах развода, так и Лена ничего не добьётся истериками, слезами и давлением на жалость. И если уж Сашке я мог до фига чего простить, потому что у нас с ней за плечами длинный брак. У нас с ней за плечами было всё то, что присуще молодым семьям: когда и финансов толком не хватает, несмотря на то, что у неё папа владел компанией и у меня папа владел компанией, изначально весь наш брак был построен на том, что: “вы, конечно, молодцы, ребятки. Вы нам помогли сейчас соединить капиталы. Мы сейчас аккуратненько всё это дело под вашей свадебкой обстряпаем. Но вы крутитесь, как хотите”.

И было абсолютно наплевать на тот факт, что у меня зарубежное образование. На то, что я хороший специалист. Мы с Сашкой реально крутились, как могли. Поэтому ничего удивительного, что такой женщине я очень многое мог спустить с рук.

Я почесал подбородок и глянул мельком на часы.

С Сашей я был более честным. Пока была у меня Саша, я не гулял никуда от Лены. Саша была таким сдерживающим фактором, что у меня с ней была вторая молодость. Мне было с ней комфортно. Саша вообще воплощение любой мужской фантазии. И я жалел, что мы в разводе. Я требовал того, чтобы она передумала, чтобы она вернулась в брак. Уж тогда-то я расстараюсь настолько, что будет сразу понятно — она больше никуда от меня не денется.

Я готов осознанно даже подойти к вопросу того, чтобы родить третьего ребёнка с Сашей. Третий ребёнок её привяжет, и она сядет на поводочек — упеку её в декрет, чтобы не шлендалась. А то очень круто, когда у тебя жена гендир. Такая самодостаточная, сексуальная, собранная, на которую полгорода слюни пускает. Это очень круто. Это прям чешет эго. Но по факту даёт слишком дофига возможностей для манёвра.

Когда-то,

— Сашу держи на поводке. Саша должна знать хозяйскую руку. Потому что как только она станет кем-то большим, чем просто твоя жена, мать твоих детей и хранительницей домашнего очага — ты взвоешь.

Я на тот момент усмехнулся, послал батю куда подальше. Потому что не считал правильным, чтобы родители, после того как такой аттракцион невиданной щедрости с Сашкой нам устроили в молодости, имели право сейчас влиять на взрослость. И вообще, я за годы самостоятельной жизни понял такую вещь, что чем меньше влияет родительское участие на брак, тем лучше. Саша была и продолжает быть одним из самых правильных решений. Поэтому слушаться отца в отношении того, что как-то я неправильно поступал — было глупо. Но сейчас, пересмотрев карты, я понимал, что да, лучше, чтоб Сашка села сейчас в декрет — станет более зависимая, станет более покладистая. Да и вообще, свой воинственный пыл поумерит. Ну и плюс третий ребёнок в хорошем таком возрасте — это всё-таки уже осознанное решение.

Я ничего осознавать не собирался — тупо слезет с противозачаточных и залетит, как миленькая. У нас с этим проблем никогда не было.

А ещё во всей этой ситуации я понимал, что Лена хочет кольца на пальце. А я хочу свою жену. Вот и всё, конфликт интересов. Либо Лена сейчас принимает мою точку зрения, что она так и остаётся всегда на вторых ролях, либо она каждый раз будет от меня слышать, что ей не нравится.

— Рубен, пожалуйста, я тебе двоих детей родила. Как ты можешь со мной так поступать?

— Просто я могу с тобой так поступать. — Вернулся к разговору и недовольно цокнул языком. — Хватит на жалость давить. Приеду, когда будет время.

— Тебя уже сын забывать начал.

— Самое главное, чтоб мать свою помнил. — Зло буркнул я и положил трубку.

И действительно, в отношении Сашки я был более верным — у меня была только Лена и меня в принципе всё устраивало. Но сейчас, последний год после развода, мне Лены было недостаточно. Она не закрывала все мои потребности.

И да, я встретился с Миланой.

Только вот кто же знал, что и Саша приедет в ресторан?

Ещё так усмехнулась и прошла в сторону отдельных вип-лож.

Я дёрнулся следом. Милана, стуча каблуками, потянулась за мной. Фыркнув, повернулся и цыкнул на неё.

— Иди за столик. — Произнёс грубо.

А когда Саша открыла дверь вип-ложи, я услышал раскатистый голос Абрамова и у меня шерсть во всех местах колом встала.

Вот старый извращенец!

— Здравствуйте, здравствуйте. — Проворковала Саша, мило улыбаясь и поведя плечиком.

И ведь даже не спасало, что она в брючном костюме и в наглухо закрытой блузке. Я уже одним местом чуял, как старый извращуга будет мысленно с неё стаскивать шмотки.

И вообще, что это за дурдом происходит?

То Беркутов, то Абрамов.

Да я им всем сейчас хари поправлю. Так поправлю, что остаток жизни на стоматологов пахать будут!

Глава 13

Саша.

Георгий Владимирович Абрамов — мужчина хорошо за сорок пять. Слегка посеребрённые волосы. И, вопреки моим предположениям, отсутствие пузика.

Он расплылся в хищной улыбке, когда я зашла в вип-ложу, и встал из-за стола, протягивая руку. Я, чтобы не создавать двусмысленности в этой ситуации, ладонь держала исключительно вертикально, чтобы заслужить рукопожатие.

Абрамов вскинул брови, но все-таки пошёл у меня на поводу и ответил на рукопожатие.

— Александра, чудесно выглядите! Вы, можно сказать, само воплощение элегантности и эстетики.

— Благодарю, Георгий Владимирович. — Я опустилась в кресло напротив, не желая сидеть рядом и ворковать, как два голубка.

Абрамов коротко что-то бросил официанту, который был закреплён за ложей, и тот, поспешно кивнув, вышел. Но буквально на мгновение, потому что следом зашёл и начал расставлять закуски.

— О каких подрядных договорах вы хотели бы поговорить? Отец передал, что у вас есть заинтересованность в компании “Лидал”.

Я сцепила пальцы в замок и смотрела на Георгия Владимировича оценивающим, профессиональным взглядом: ни намёка на интригу, на какое-то восхваление. Коротко, ясно, по бизнесу. Небольшой щелчок отцу по носу, если он надеялся на то, что я сейчас буду рассыпаться в комплиментах, кокетничать, интриговать — то это не про меня история. Я слишком на данный момент дорожу своей свободой для того, чтобы вливаться и вкладываться в какую-либо связь. Мне казалось, что после развода вполне логично наступает время тишины. Тишины для организма. Тишины для мыслей. Тишины для эмоционального интеллекта. Я не собиралась сейчас нагружать себя тем, что появляется какая-то новая взаимосвязь и на неё нужно тратить свои ресурсы.

Георгий Владимирович цокнул языком и, откинувшись на спинку своего кресла, провёл пальцами по уложенным вискам.

— Александра, вы настолько профессиональны, что не желаете даже из уважения уточнить, какими судьбами я оказался в вашем городе и какие интересы преследую.

— Я не уверена, что это принесёт мне какое-то спокойствие. А вот тот факт, что вам нужны подрядные договоры, меня вполне устраивает.

Абрамов недовольно поджал губы. Видимо, представление обо мне, как о дочери Суворова, было слегка размытым. Он, скорее всего, рассчитывал, что перед ним будет сидеть вся такая не в себе нимфа, которая двух слов не сможет связать.

Но только просчитался.

Наивности и глупости во мне не было лет уже с двадцати. Максимум с двадцати пяти. Поэтому я не представляла, о чем они там с отцом разговаривали и как рассуждали на тему того, что дочь будет вне себя от счастья.

— В любом случае, если у вас возникнут какие-то сомнения, — собиралась слить Абрамова я, — компания “Корника” всегда готова предоставить полный спектр своих специалистов для того, чтобы вы заключили нужные договоры.

Абрамов потёр кончик носа, ища на нём душку от очков. Хотя жест очень говорящий.

— Вы даже не хотите услышать, какие я условия поставлю, а уже сразу отдаёте меня почти конкуренту?

— Почему же конкуренту? “Лидал” и “Корника” в принципе не воспринимаются как конкуренты. Поскольку принадлежат одному холдингу. Так что мне кажется, если у вас есть какие-то сомнения, поскольку вы тянете сейчас время, то стоит их сразу озвучить.

— Сомнений, Александра, у меня никаких нет. — Чуть ли не нараспев произнёс Абрамов и слегка наклонился к столу. — А что же вы ничего не кушаете? Кушайте, дорогая.

И вот эта его “дорогая” отдавала чем-то пошляцким, но и есть в компании Абрамова я не собиралась. Пить, собственно, тоже. Я не просто так чайничек белого чая выхлестала, пока

— Мы обязательно с вами приступим к трапезе, когда обсудим все нюансы. Если вам интересно сотрудничество с “Лидалом” я подготовила пакет документов. Здесь обычные подрядные договоры, в которые вы можете внести любые изменения. И уже после согласования мы сможем прийти к какому-то результату. — Я положила папку на край стола и снова заняла своё место на кресле.

— Александра, Александра. Все вы о работе.

— Это логично, Георгий Владимирович, вы же ко мне обратились как к хорошему специалисту. Так с чего я должна разговаривать сейчас не о работе?

Весь вечер Абрамов вёл себя, как уж на сковородке — пытался свести диалог на какую-то личную тему. Несколько раз затрагивал мой развод, видимо пытаясь простроить ситуацию того, что я сейчас расплачусь, а он такой рыцарь на белом ишаке и будет меня утешать и сопли вытирать.

Только я не расплачусь.

Поэтому очень, очень глупые подкаты были использованы. Настолько, что в конце вечера, когда я поняла, что это всего лишь дурацкий способ для более близкого общения, я встала и заключила:

— Пожалуй, мы с вами всё обсудили, и мне пора уходить.

— А как же ужин?

— Спасибо, я не голодна. Георгий Владимирович, была рада встретиться. Надеюсь, бумаги, которые теперь в вашем распоряжении, будут изучены и ответ я услышу в ближайшее время.

Абрамов поджал губы.

Чувствовалось, что он недоволен, и это недовольство исходило от него вибрирующим раздражением, которое, словно бы рябь, пускалось по воздуху.

Я повесила сумочку на локоть и шагнула к двери.

— Александра, а если просто… Просто останьтесь со мной поужинать. Без всякого диалога о бизнесе.

Я остановилась, выпрямила спину.

— Георгий Владимирович, я не голодна. — И это был лучший ответ на любые поползновения.

Когда я вышла из вип-ложи, то уставилась на официанта, который наблюдал за дверью. Кивнула и двинулась в сторону лестницы. Ещё несколько раз провела глазами по площадке, отмечая, что Рубен успокоился и не стал лезть под горячую руку. Что, в принципе, меня устраивало.

А рано утром звонок отца разбудил меня, такую ленивую и уже безработную.

— Ты что натворила? — Зло произнёс папа, брызгая в трубку слюной.

— А что? Абрамову не понравилась встреча? Или как?

— Ты что натворила, Саша? Ты что, действительно считаешь, что я буду терпеть твои выкрутасы?

Зевнув, я села в постели и сложила ноги по-турецки.

— А ты что, надеялся на то, что я стану элитной шлюшкой, чтобы ты меня под своих партнёров подкладывал? Я тебе дала уже понять, что торговля дочерью — плохая идея. Но если ты не понимаешь это после диалога, то пойми это, увидев документы о том, что я снимаю с себя полномочия генерального директора “Лидала” и ухожу в закат.

Глава 14

Саша.

— Что? — Взревел отец раненым зверем.

Я пожала плечами и потёрла сонные глаза.

— Что слышал. Я сняла с себя полномочия. Пожалуйста, давайте вы там с Рубеном, с Корникой разбирайтесь сами. А живым товаром я никогда не буду. И впредь, я считаю, тебе стоит думать, прежде чем размениваться на непонятные связи с непонятными людьми ценой моей чести.

Я старалась говорить ровно, но это было сложно. Потому что я ещё не проснулась, меня то и дело тянуло сказать что-то нелицеприятное отцу.

— Так, немедленно, быстро подняла свою пятую точку и поехала...

— О нет, теперь это не работает. Я бы поехала, я бы подняла, если бы продолжала оставаться гендиром. Но, знаешь, должность как-то мелковата. Ты же не переписал на меня “Лидал”. Ты по-прежнему главный владелец. Вставай опять во главе компании. Хочешь, нанимай специально обученного человека. Я уверена, что ты же и с другим профессионалом сможешь делать те же самые обороты, папочка.

— Молчать, Саша, молчать! Я сейчас приеду, и ты у меня…

— Да, по пути, пожалуйста, купи мне круассаны. Хорошо?

Я бросила трубку и растянулась на постели.

Я не боялась отца. До развода, да, я чувствовала себя обязанной, понимала, сколько на меня возложено. После развода, когда мне в лицо ткнули тем, что у меня все есть только благодаря замужеству, это как-то разбило всю мою веру в человечество.

Я накинула на себя длинный халат поверх атласной пижамы и двинулась в сторону кухни. Включила чайник. Набрала сына.

— Привет, мой хороший.

— Здравствуй, мам. — Ласково отозвался в трубке Вася.

— Когда ты ко мне приедешь? Я хочу тебя увидеть. Я хочу с тобой хотя бы кофе выпить.

— Давай вечером. И поскольку все-таки я в этой ситуации джентльмен, то приглашаю тебя в новую современную кофейню на Театральной улице. Адрес скину в сообщении.

— Хорошо, родной.

Что делать с Ксюшей — оставалось по-прежнему вопросом острым. Но я понимала, что просто её никуда не отпущу. Мне плевать, сколько ей лет. Она не будет шарахаться по заграницам с мужиками. И не от того, что я такая нервная, истеричная и все в этом духе. Да нет, у меня просто перед глазами пример — её папа, который снимает девок. Мне такого в семье не нужно. И я об этом планировала с сыном поговорить. Вася все-таки больше сосредоточен на какой-то собранности, что ли.

В дверь ломился отец с такой силой, как будто бы собирался снести её к чёртовой матери. А когда залетел, я сложил руки на груди и порицательно покачала головой.

— Я так и знала, что ты мне круассаны не купишь.

— Александра! — Его трясло.

Нет, я понимала, что возраст, что нельзя так поступать с собственным отцом, но, глядя правде в глаза, его этот возраст не останавливал, когда он устраивал свои мышиные бои, стравливая конкурентов. Также возраст не мешал, когда он договаривался со своими партнёрами о том, что "Саша с вами заключит договор".

— Ты хотя бы знаешь вообще, чем обернулась твоя выходка?

— Подозреваю тем, что Абрамов не согласился сотрудничать. — Охнув и театрально зажав ладонью рот, предположила я.

— Глупее, Саша!

Отца затрясло, пот выступил над верхней губой.

— Если бы ты хотя бы подумала, что происходит сейчас из-за твоего отказа, то ты не была бы сейчас настолько беспринципной и ехидной.

Я развернулась и взмахнула рукой в сторону кухни, намекая ему на то, чтобы прошёл

Я не знала, в каком состоянии он уехал от мамы, но если в подобном — уверена, что она ему в термос накапала валерьянки.

— Я, как уважаемый человек, договариваюсь, навожу мосты, пытаюсь устроить жизнь своей дочери лучшим образом. Тебе что, было бы так плохо с Георгием Владимировичем? Ты хотя бы знаешь, какие у него деньги водятся? Ты хотя бы представляешь, что ты бы каталась лучше, чем сыр в масле? Ты в курсе, что во время разговора звучала такая фраза: “если бы Саша, конечно, снизошла, думаю, вполне нормально первым подарком преподнести ей квартиру в Москва-Сити”

Я фыркнула так, что чуть было не расплескала кофе.

— Ты понимаешь объём возможностей, которые тебе бы дал Абрамов?

— А ты понимаешь, что он почти на десять с лишним лет меня старше?

— Так и ты не молодая коза! — Взмахнул рукой отец и зачесал волосы назад, чтобы незаметна была лысина, которую мама с упорством енота-потаскуна полировала каждое утро. — Так и ты не молодая лань. Что ты надеешься урвать? Тебе сорок с лишним лет. Одной ногой ты уже, считай, на пенсии. У тебя дочь скоро родит.

— Так, — я отставила бокал с кофе и вздохнула, — ты мне здесь про дочь не начинай. Родит она. Мозгов мало, чтобы родить. Это первое. Второе — если ты считаешь, что после развода я потеряла свою какую-то актуальность, либо спрос на рынке невест на меня резко упал, то ты ошибаешься. И в этом контексте я не собираюсь связывать свою жизнь, свои активы и капиталы с человеком, который прилично так старше меня. Мне через два года что с ним делать? Протрузию лечить или, может быть, в санаторий Ессентуки гонять, чтобы ему кишечник почистили? Ты хотя бы понимаешь, что мне сорок с хвостиком и для меня сейчас очень важно быть как минимум нормальной женщиной, а не нянькой.

— Ты видела Абрамова? Какая нянька? Какие Ессентуки? Да ты бы с ним не вылазила с островов. Он бы тебя чем только не окутал: драгоценностями, мехами. Но нет, ты у нас гордая. Только непонятно, ты откуда эту гордость взяла. Ты никогда не смотрела на примеры этой идиотской идеологии. У тебя отец всю жизнь рвал и метал, чтобы семья была при достатке. Мне кажется, ты уже лет в пятнадцать должна была усвоить тот факт, что мораль это, конечно, хорошо и мнение своё прекрасно иметь, только вовремя надо уметь менять своё мнение!

Отец рычал на меня. Отец давил на меня, наступал, нависал сверху, заставляя ощутить себя как раз-таки той самой девочкой лет десяти. Только потом я хлестала себя по щекам и напоминала, что “матушка, ты немного очаровалась моментом. Тебе прилично так за сорок, и поэтому хватит жевать слюни”.

— Чтобы ты мне сейчас не сказал, как бы ты себя сейчас не повёл, какие бы аргументы не привёл, я не буду спать ни с одним из твоих партнёров. И работать на тебя я тоже не буду.

— А куда ты пойдёшь? На паперть, сидеть с протянутой рукой?

— Давай будем объективными, когда я получу половину имущества после окончания судов с Рубеном — мне в принципе работать не особо нужно будет. Неужели ты считаешь, что за столько лет активной профессиональной деятельности я не смогла сделать себе подушку безопасности? Если сейчас в эту подушку безопасности залезу, я в принципе могу с любым стартапом открыть бизнес и он будет успешным.

— Знаешь что, Саша, все это мечты, все это какие-то замки из песка. — Отец упёрся ладонями в стол и покачал головой. — Просто, знаешь, во всей этой ситуации до ужаса дебильно то, что Абрамов мало того, что вчера получил отворот-поворот, причём в настолько циничной и грязной форме от тебя, что даже не знал, как об этом тонко намекнуть мне. Но все бы ничего, если бы не его звонок с утра, когда он, выплёвывая зубы, орал о том, что мало того ты его унизила, так ещё сверху и твой блаженный муженёк постарался, разбив о его голову несколько бутылок с алкоголем!

Глава 15

Рубен.

— Отвяжись. — Произнёс холодно и перехватил Милану за волосы.

В испуганном взгляде мелькнуло плохо скрываемое раздражение.

Надо же: боялась и бесилась одновременно!

Вот стерва!

— Ты скажи, что мне делать? — Произнесла она тихонько и мягко убрала ладонь с моей груди. — Ты понимаешь, я готова была всё, что угодно сделать, чтобы ты сегодня хотя бы улыбнулся. Но ты напряжён.

В вип-ложе “Театро” пахло дорогими духами, элитным алкоголем и, наверное, где-то пороком.

Если бы я был настроен на него.

Но сейчас этот запах вызывал приступ тошноты и омерзения. Наверное, от того, что меня потряхивало. Я просто бесился, словно больной.

Нет, хорошо она устроилась! Ужин с Абрамовым!

А ничего, что у неё тут муж за стенкой, можно сказать, сидит?

Я сжал пальцы на вилке и попытался поймать одного из морских гадов на тарелке. Милана трагично вздохнула.

— Если хочешь, я вообще могу уехать. Это никакая не проблема.

Я покачал головой, немного побарабанил пальцами по краю стола.

Представление должно было вот-вот начаться.

— Можешь не уезжать, если хочешь до конца провести вечер. Но не трогай меня.

— Не трогай, не разговаривай и не дыши. — Понятливо заключила Милана и, встав, поправила на себе облегающее платье. — Я пойду в бар, немного осмотрюсь. Если у тебя что-то изменится — номер мой помнишь.

Я взмахнул рукой и, дёрнувшись к отвороту пиджака, вытащил бумажник — такие вещи я любил оплачивать налом. Оранжевые купюры легли на стол, и Милана, послушно кивнув, сцапала деньги и удалилась из випки.

А меня прям всего потряхивало. Я бы понял, если бы она там нашла себе какого-то, не знаю, принца, топ-модель с обложки. Но нет, она предпочитала мне мужика на офигеть сколько лет старше. Ещё ведь так плечиком поводила, как будто бы кокетничала.

Стерва! Стерва! Стерва!

Дорогая, статусная, знающая, что ей нужно!

Она всегда знала, что ей нужно. Это про Александру говорят, когда имеют в виду, что настоящая женщина не будет стоять и заламывать ручки — она просто через рот скажет, что ей необходимей всего сейчас.

И поэтому я бесился, раздражался.

Когда представление подошло к концу, медленно вышел из ресторана и сел в машину. Зубы скрежетали так, что стирал их до дёсен. Казалось, что не хватит никакого терпения.

Абрамов появился в

— Здравствуйте. — Произнёс я, приближаясь и засовывая руки в карманы.

— Чем обязан? Если я не ошибаюсь, владелец “Корники”? Не думал, что у вас всё настолько близко.

Я дёрнул губой, ощущая, что это был неуместный подкол, намёк на то, что я сейчас не со своей женой.

И меня подбросило.

Я качнулся сначала в одну сторону, перемещая вес, потом в другую, а потом без замаха, просто втащил в подбородок так, чтобы нижнюю челюсть сместить. Водитель дёрнулся, стараясь меня оттащить, но я, поднырнув ему под руку, подобрал возле мусорки стоящую бутылку из-под алкоголя и со всей силы зарядил в Абрамова. Водитель, растерявшись, пытался повлиять на ситуацию. А я мог только смотреть на то, как Абрамов корчится на асфальте и что-то нечленораздельное бормочет.

Когда водила понял, что я больше не нападаю, он слегка ослабил хватку, и я вырвался из его рук. Наклонившись к Абрамову, тихо произнёс:

— Ещё раз я тебя увижу возле своей жены, я тебя так распишу под хохлому, что мать родная не узнает. Не суйся никогда к тому, что принадлежит мне. Ты всего лишь какая-то деталька и паззл. А моя жена несменяемая, постоянная. Поэтому не думай, будто бы ты здесь сейчас перья распушил и всё у тебя пошло, как по маслу. Я тебе это масло в одно место засуну, ещё раз увижу возле своей супруги.

Я, психанув, дёрнулся, вывернулся из рук водилы и, сплюнув на асфальт, рыкнул:

— Ментов можешь вызвать! На претензии отвечу, гандон!

Развернувшись, я сел в машину. В голове трещало и звенело. Казалось, как будто бы церковный колокол бил.

Я с пробуксовкой газанул и понёсся по проспекту так, что собирал камеры одну за одной, а всё потому, что адреналин в крови поднимался до такого уровня, что сойти с ума.

Какая-то шваль посмела на Сашу поглядеть!

Да я всех, всех передушу, передавлю! Я каждому поочерёдно буду голову отрывать, а потом смотреть на это на всё.

Они что, думали, какой-то здесь бывший муженёк?

Нет, мать вашу! Валашский князь! Знаменитый как раз-таки тем, что головы противников на копья насаживал!

Если хоть одну амёбу увижу возле своей жены — я всю печень выгрызу! Ни одна тварь не посмеет прикоснуться к Сашке!

Моя она!

Моя!

До одержимости моя!

Если бы знал об этом раньше, до того, как решил изменить — черта с два моя жизнь так развернулась!

Моя Сашка и сейчас!

Да, я больше походил на сумасшедшего и пьяного, нежели чем в любое другое время.

Развод она хочет! Да, развод она получила, но только на этом и всё. Ничего страшного — залетит от меня, как миленькая. Родит мне третьего ребёнка: девочку или мальчика. Без разницы. В жопу буду целовать, боготворить буду. Венчаться потащу, чтобы знала, что перед Богом моя!

Только моя!

Потому что для меня создавалась! Чтобы только я ей наслаждался!

Я не помню, сколько колесил по городу. Заезжал в какие-то пабы и сидел там подолгу, рассматривая людей. Пытался успокоиться и гнев свой обуздать. Не к Сашке же ехать и права качать, чтобы окончательно свести её с ума. Нет. Так она меня бояться будет, а она меня должна хотеть, должна меня любить.

Она меня до сих пор любит сильно и безнадёжно. Она меня любит так, как никто никогда не любил.

Я сменял бар один за одним, одним за одним, в надежде на то, что немного станет полегче.

Да, стало полегче под утро, когда упал в своей кровати, опустошённый, сумасшедший и напрочь лишённый воли от того, что где-то рядом, протяни руку, моя жена. Сейчас недоступная. Но я точно знал, что она будет моей снова. Ей никто не давал права разводиться со мной.

Утро звенело в голове будильником. Облизывал губы и пытался найти на прикроватной полке хоть что-то: бутылку минералки или нечто подобное. С ужасом представлял, что сейчас увижу на мобильнике.

Но удивился, рассмотрев номер отца — давненько не разговаривали.

— Алло. — Хрипло выдохнул, и отец рявкнул:

— Хером по лбу не дало, Рубен?

И мне так не понравился его голос, как будто бы он меня уже в чем-то обвинял.

— Чего тебе надо с утра пораньше?

— Чего мне надо? Мне надо, чтобы ты свою Сашу на поводок посадил! Чтобы она не отиралась возле матери! Ишь чего удумали две змеюки подколодные! На груди каких мы дряней пригрели! Гадюк самых настоящих! Одна развод устроить решила, другая с неё пример взяла! Рубен, я тебе сейчас скажу такую вещь: либо ты Сашу свою уму разуму научишь, или начну учить я. Потому что когда мне перед носом мать трясёт заявлением на развод, это означает одно — я в бешенстве!

Глава 16

Рубен.

Я тряхнул головой и провёл языком по зубам, как будто кошки нагадили во рту.

— Чего ты там бубнишь? — Переспросил, медленно вставая и ощущая, как у меня начались вертолёты.

Надо к воде.

Надо к воде и к аспирину.

— А я тебе не бубню, Рубен. Я тебе прямым текстом говорю: мать на развод подала с подачи твоей очень благоверной и прекрасной жёнушки. Так вот, слушай меня сюда: либо ты Сашу приструнишь, либо этим займусь я.

— Ты берега не путай. — Хрипло выдохнул, опираясь о барную стойку. — Помни, с кем ты говоришь и о чём ты говоришь. Ты говоришь о моей жене. Если я ещё раз услышу из твоего рта вылетающие слова о том, что я что-то должен сделать с Сашей, чтобы тебе комфортнее жилось — ты можешь эти слова себе потом в жопу засунуть.

— А ты не страдаешь, да, особой любовью к родителям. И почтением ты тоже не страдаешь.

— А с чего мне им страдать? Если первое, что я слышу от отца, это что-то про детородные органы. И ты ещё надеешься на то, что я с тобой буду строить нормальный диалог. Да в баню мне всё это. И не смей к Сашке лезть. Сам проштрафился с матерью.

— Я не проштрафился с матерью. Мать всё устраивало всю жизнь.

— Что её устраивало всю жизнь? Что?

Отец цокнул языком, и я взбеленился.

У него был дерьмовый характер. Я понимал мать. Наверное, не просто так я свалил учиться за границу, чтобы только ничего этого не видеть. А она с ним жила. Жила долго. И мне он сейчас говорит о том, что возмущён тем, что мать

Что теперь, голову оторвать?

Они взрослые люди — договорятся.

— Знаешь что, если бы твоя Саша не совала нос куда не надо. А она сунула всё-таки. Водитель сказал, что мать с ней встречалась недавно в торговом центре. Я больше чем уверен, что обсуждали они мою Лолочку.

— Какую, твою мать, Лолочку? — Оторопев, произнёс я, вернув себе голос.

— Не прикидывайся идиотом. Как будто бы ты не знаешь о том, что у меня есть женщина?

А я не знал о том, что у него есть женщина. И для меня это было похоже на что-то гадкое, противное.

С него песок сыпется, какая ему баба?

Ему внуков растить, уже правнуков.

— То есть и ты после этого звонишь мне и говоришь о том, что я должен ещё Сашу приструнить? — Уточнил, тряхнув головой. Там всё зазвенело. Показалось, как будто лопались капилляры.

— А я не понял, что за двойные стандарты?

— Причём здесь двойные стандарты?

— А при том, Рубен. Если бы ты был у меня кристально честным, чистым, я бы ещё понял такую претензию. Но ты сам, извини, ходок, и ты сейчас будешь стоять и возмущаться, что ай-яй-яй, у отца там другая женщина.

И эта фраза больно царапнула по сердцу.

Да, оказалось всё не так логично и правильно. Да, получались двойные стандарты, и мне стало не по себе от того, что я испытывал. Как-то неправильно всё, как будто бы было.

— Окей, если ты считаешь, что это двойные стандарты, пусть это будут двойные стандарты. Да, я ходок. Но то, что позволено Юпитеру, не позволено Венере. Это сейчас про тебя. То, что позволено мне делать в моём браке, не говорит о том, что тебе подобное позволено в твоём браке. Как сын я встану на сторону матери. Подала на развод — отлично! Так тебе и надо! И не смей мне здесь звонить и начинать угрожать! Саша ему моя не нравится. Молиться на Сашу должен. Она тебе двоих внуков родила!

Я шваркнул трубкой, а потом запустил телефон по столешнице до стены. Тряхнул плечами.

Бесило, всё раздражало. Я чувствовал, что ночная агрессия никуда не делась. Меня прям потряхивало от того, что во-первых — Саша встречалась с какими-то мужиками: Беркутов, Абрамов. А так ещё и столько движения вокруг неё происходило. Мне казалось, что это всё в корне неправильно. Я должен приехать и во всём разобраться, прижать её к груди и сказать, что: “Всё, рожаем третьего ребёночка. Садишься в декрет, а я со всем разберусь”.

Да, именно это было у меня сейчас на подкорке записано. Плюс отец совался со своими бабами. Мать подала на развод. Ну окей, подала на развод.

Чего он трясётся?

Что половину “Корники” надо будет отдать? Ну так вполне логично. Извините, он на протяжении ого-го скольких лет был женат на матери, и всё это строилось в браке с матерью.

А нормально бы он это строил, если бы был женат на такой, как у меня Лена?

Я не уверен. Потому что такие, как Лена, максимум, что могут — это вовремя принеси, подай. Но мать всегда была его тылом. Прекрасно можно было выходить на тропу войны, когда ты знаешь, что у тебя ребёнок сыт, накормлен, дом убран и в семье всё в порядке, родители ни о чём не беспокоятся.

Да, зашибись у мужика развязаны руки — делай не хочу, называется.

В принципе, у меня тоже самое было. С той погрешностью, что Саша умудрялась делегировать. Там, где что-то провисало, она быстро уравновешивала этот момент. Но в целом я отдавал себе отчёт, что холдинг, контракты, всё это сделанно мной только благодаря тому, что я женат на Александре. Я уверен, что с любой другой бабой у меня бы не получилось такого. Поэтому, собственно, ещё я и хотел из-за этого вернуть Сашку.

Да, опростоволосился. Да, облажался.

Вообще, заглядывая в прошлое, я что-то такое чувствовал, что если бы мы не стали разводиться, всё равно бы я прикрыл эту лавочку с изменами. Просто потому, что мне уже это было не актуально. А сейчас…

А сейчас, словно бы сговорившись, когда я только вышел из душа, мне трезвонила Лена. Трезвонила с такой частотой, что придушить хотелось.

И когда я взял трубку и рявкнул, то мне в ответ послышался тихий, уравновешенный голос.

— Ты её никогда не любил.

Я замер, остановился.

— Ты её никогда не любил. Ты её никогда не выбирал. Понимаешь, что ты пытаешься сейчас мне навесить вину в виде того, что я разрушила твой брак — глупость. Потому что люби ты свою жену, ты бы никогда не стал изменять. Ты её никогда не любил. Но теперь, чувствуя вину за то, что ты недостаточно любви испытывал к ней, ты приговариваешь к мукам меня.

— Какого черта ты мне позвонила? У тебя есть что дельное сказать?

— Это дельное, Рубен. Ты так разоряешься, орёшь о том, что жена, я, мои дети. А ведь по факту люби ты её — ничего бы не было. Поэтому ты, помимо того, что предатель, ещё самый гнусный лжец. И обманываешь ты в первую очередь себя.

— Ой, закрой рот! — Рявкнул и думал скинуть звонок, но Лена хрипло рассмеялась.

— Да, я уже поняла, что ничего не добьюсь.

Взбешённый, нервный поехал на работу. Продолбал, соответственно, собрание утреннее. Не смог нормально сориентироваться и поэтому включался в процесс работы тяжело, словно бы старый комп, дребезжа дискетой.

Жутко хотелось пить. Причём без разницы чего. Просто как будто жидкости не хватало.

Когда ко мне зашёл финансист, то я с трудом уловил смысл его слов. Какие-то отчёты требуют. Кто требует? Чего требует? Непонятно ничего.

Подумал, что надо матери позвонить и уточнить, что там у неё вообще происходило и как она пыталась обыграть ситуацию развода.

Нет, я был бы счастлив, если бы они не разводились. Серьёзно. Ну, в конце концов, какие в их возрасте разводы? Чего людей смешить?

Но понимая, что, видимо, мама действительно общалась с Сашей — обе закусили удила и теперь будут выкручивать руки всеми возможными способами.

Я выдохнул и тихо произнёс.

— Слушай, если у тебя ничего срочного нету, давай мы с тобой потом поговорим.

Финансист поджал губы, видимо, что-то срочное было, но не настолько.

— Знаете, я бы, может быть, не докучал вам так, если бы Александра Владимировна была на своём месте и большую часть вопросов она бы просто

— А с чего Александра Владимировна не на своём месте?

— А того, что она написала заявление об увольнении.

Финансист поджал губы и вскинул подбородок. А я, такое чувство, как будто резко протрезвел. Я дёрнулся за мобильником, желая набрать Сашку, но в этот момент высветился номер управляющей компании.

— Алло. — Встревоженный голос, нервный. — Алло, здравствуйте. Объясните, пожалуйста, что у вас происходит? Третья машина скорой приехала. Я не знаю, что Елена Васильевна нормально себя чувствует? Что-то с детьми случилось? Вы понимаете, просто мы все волнуемся. Никакой информации нет. Вы можете что-то по этому поводу сказать? Нам надо как-то отреагировать?

Глава 17

Саша.

Я посмотрела на отца и взмахнула руками.

— И что ты мне предлагаешь, съездить к Абрамову извиниться за то, что владелец “Корники” разбил несколько бутылок о его голову? Ты вообще зачем ко мне приехал и высказываешь мне какие-либо претензии? Я была тем кто бил эти бутылки?

Мне казалось, что отец очень нелогичен сейчас в своих поступках и это происходило немного не мало от того, что он был взбешён и не знал, как со своим бешенством бороться. Потому, что со всех сторон получалось так, что привычная жизнь закончилась, а как новую строить в тех реалиях, которые у него сейчас есть — он не представлял.

— Я тебе о том, что ты столкнула лбами двух мужиков.

— Если бы я столкнула лбами двух мужиков, я бы стояла в этот момент на барной стойке с револьвером и кричала “к бою”. — Едко произнесла и собрала волосы на затылке. — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь? Торговать собой я не позволю. Работать на тебя я не хочу. Все, закончилась эпоха такой прекрасной и сплочённой семьи Суворовых.

Отец заревел. У него венка на виске набухла настолько, что показалось её сейчас разорвёт. Он шагнул ко мне, постарался перехватить, но я ушла от касания и вскинула подбородок.

— У меня ещё много дел. Разговаривать с тобой о том, кто как поступил, я больше не намерена. Передай маме привет и поцелуй её крепко от меня.

Произнеся это, я развернулась, вышла с кухни и проследовала по коридору в сторону своей спальни.

— Александра! — Донеслось разъярённое мне вслед, но я передёрнула плечами и мысленно, на не очень хорошем языке, отправила отца на хутор бабочек ловить.

После того, как я сходила в душ, стало понятно, что отец не выдержал такого равнодушия и просто уехал. Я набрала маму, зная, что она сейчас была одна дома.

— Привет. Слушай, можешь мне прояснить несколько моментов?

— О, свет мой! — Заговорщически произнесла мама.

Я представила картину того, как она потирает ладошки.

— Я так смотрю, ты произвела самый настоящий фурор.

— Да. Но я не понимаю отца.

— А и не надо его понимать. Он сам себя иногда не понимает. Что уж говорить о других людях. Но ты не переживай, не переживай. Он ещё за свои выходки получит пирожки с капустой. Посмотрим, как он запляшет, когда эти пирожки с капустой у него на лысине окажутся. — Фыркнув, произнесла мама и я улыбнувшись, вздохнула.

— Увольняюсь. Подала заявление и все такое.

Мама цокнула языком. Она понимала, чем это грозит, но согласно своему характеру, произнесла:

— И правильно. Знаешь, ещё ни один мужик не справился с тремя детьми, работой, психологическим развитием, прокачкой эмоционального интеллекта и не чокнулся. Но женщина все это может делать и без привязки к какому-то кобелю. Поэтому ты все делаешь правильно. Я точно знаю, что у тебя все получится. Не только бизнес построить. Поэтому дерзай, малыш.

Днём я никуда не выбиралась, собирала остатки документации, приводила все это в божеский вид и закрывала свой квартал. А потом поехала на встречу к сыну.

— Что сегодня пьёт миледи? — Усмехнувшись, приблизился к столику Вася и поцеловал меня в висок.

Я хохотнув, ответила ему в тон:

— Обычно предпочитаю мужскую кровь, но сегодня согласна на латте.

Кофе действительно было в этой кофейне вкусным.

— И ты понимаешь, — негодовала я, ворча, — она собирается ехать в отпуск с каким-то непонятным мужиком. При этом рассказывает мне, что все это нормально и сейчас все так поступают.

— Ну, слушай, если бы я пригласил с собой какую-нибудь девушку, я бы тоже настаивал на том, что это нормально и все так поступают. Но вот относительно самой девушки, я бы не был уверен. Поэтому я, конечно, с ней поговорю и попробую донести до неё, что если уж она хочет сама отвечать за свою жизнь, пусть сама и отвечает. А не живёт на твоём попечении и на деньги отца.

Я тяжело вздохнула.

— Я не хочу приходить к таким мерам. Но если мне потребуется проявить жёсткость — я готова. Потому, что мне кажется, её будущее намного важнее того, что я буду оставаться хорошей мамой.

— Ты и так хорошая мама. Плохая бы мама подстрекала её: “езжай, езжай. Развеешься, затусишь”. А ты хорошая мама.

Вася умел подбирать правильные слова и как-то очень тонко чувствовал всегда моё настроение.

Я докинула сына до дома и отправилась к себе, грустно посмотрела ему вслед. Покачала головой, потому что хотелось, чтобы он поехал ко мне.

Какими бы взрослыми не были мои дети, я все равно скучала по шуму в гостиной и по тому, как постоянно утекали в спальню чайные чашки.

Припарковавшись на уличной парковке, я вышла из машины и передёрнула плечами от того, что мне навстречу двигался Рубен. Я тяжело вздохнула, понимая, что ещё одного диалога по поводу того, как я поступила — просто не вынесу.

Но Рубен даже не дал мне ничего сказать. Он подхватил меня на руки и резко развернувшись, пошёл в сторону подъезда.

— Пусти. Ты чего делаешь? — Зло произнесла я, стараясь вырваться.

— Молчи. Молчи, Саша. Сейчас я тебе все скажу. Сейчас я тебе все объясню и ты меня даже поймёшь. — Произнёс он как-то лихорадочно, словно был одержимым.

— Ты чего себе позволяешь? Мы с тобой год в разводе. Ты, что, считаешь, что пришёл такой красивый и тебе здесь все можно?

Я постаралась вывернуться, но когда мы оказались в подъезде, стало понятно, что ничего не выходит. Я взвизгнув, постаралась ударить Рубена коленом куда-нибудь между рёбрами. Но не дотянулась — он слишком крепко держал. Охнув, я хрипло произнесла в сторону комнаты консьержа:

— Вызовите полицию. Полицию вызовите, пожалуйста!

Рубен затолкал меня в лифт и встав напротив, упёр палец мне в нос.

— Слушай сюда: мне

— Офонарел? — Я взмахнула коленом и постаралась ударить его между ног, но вместо этого Рубен резко наклонился вперёд, зажимая мне рукой плечи, придавливая всю меня к стене.

Я клацнула зубами возле его носа. Двери лифта открылись и он перехватив меня и забросив на плечо так, что мне показалось, что у меня хрустнули ребра, вышел на этаж. Звякнули ключи, вытащенные из моего кармана джинс.

— А ну, немедленно поставь меня. В противном случае, я Богом клянусь, что ты от меня живым не выйдешь. — Зло произнесла я.

В этот момент, Рубен открыв дверь, втолкнул меня в квартиру. Зашёл сам следом. Тяжело вздохнул и расстегнул верхние пуговицы рубашки.

Я понимала, что оказалась заперта в клетке со зверем. Не нашла ничего другого, как схватиться за вазу и швырнуть её в сторону Рубена, понимая, что буду с ним, ну, наверное даже драться, если он по хорошему не понимает.

— Саша, мне не нужно, чтобы ты проявляла здесь свой характер. Мне нужно только одно— чтобы ты была со мной. Потому что, знаешь, я всего навидался.

— Да, конечно, ты всего навидался. — Хрустнул мой голос и показалось, что самообладание может в какой-то момент покинуть.

Но нет, я была сильнее каких-то чувств и эмоций. Поэтому следующим, что полетело в Рубена, оказалась стойка для зонтиков. Но бывший муж увернулся, уйдя в сторону. Вздохнув, расправил руки.

— Ты моя и всегда будешь принадлежать мне. Саш, я много чего видел, я много, что осознал, но ты моя. Каждое твоё появление в свете с каким-то хахалем, мужиком и любым членоносящим идиотом, заставляет меня сходить с ума. Потому, что я понимаю, что такой, как ты, больше никогда не будет. И да, я опростоволосился. Я облажался. Я сделал все то, о чем обычно пишут в дурацких женских романах. Но это не отменяет того, что я готов сделать намного больше. Я хочу третьего ребёнка. — Произнёс он так, словно ставил меня в известность, а не пытался со мной договориться.

Я передёрнула плечами и сделала шаг назад, ощущая, что по спине покатилась капля пота.

— Разворачивайся и уходи! Иначе я вызываю полицию.

Я выхватила мобильник из кармана и только разблокировала экран, как Рубен шагнув вперёд, выхватил у меня трубку и швырнул её в сторону зала.

— Нет. Я сейчас пришёл, я перед тобой, как открытая книга. Я готов говорить абсолютно на любые темы. Я готов к тому, что уже завтра мы с тобой поедем в загс и снова подадим заявление.

— Да, ты с ума сошёл! — Взвизгнула и дёрнулась от него в сторону.

Но Рубен психанув, подхватил меня на руки. В нём было почти сто килограмм, а во мне несчастные шестьдесят.

Острой коленкой я постаралась ударить его снова куда-нибудь: в район рёбер, либо подмышки.

Я локтями долбила по плечам.

— Пусти, пусти, я тебе сказала.

— Я тебя люблю. Я люблю тебя так, как никто, никогда не сможет полюбить. Я готов за тебя и в рай, и в ад. Если мне когда-то скажут, что ты настолько виновата, что дорога тебе одна — на казнь, где тебя будут на крест подвешивать, знай, я вместо тебя на распятии окажусь. — Произнёс он и толкнув дверь в мою спальню, бросил меня на кровать.

Я поднялась на ноги и перехватила лампу, стоящую у тумбочки. Швырнула в его сторону, но Рубен психанув, дёрнул меня за щиколотку, повалив и заставил замолчать.

Я, словно змея, пыталась вывернуться, а он навалился сверху.

— Саша, я люблю тебя. Я хочу с тобой третьего ребёнка. Без разницы: мальчика или девочку. Я буду ценить его, целовать пяточки, в попу дуть буду. А тебя на руках таскать стану. Ты моя королева: самая важная, самая непревзойдённая. И других таких нет.

Рубен тяжело задышал и попытался наклониться ко мне ещё сильнее, чтобы поцеловать. Но я выставив ладонь, ударила его в челюсть.

Рубен зарычал:

— Сопротивляйся. Мне даже это нравится, понимаешь?

И в голосе какая-то дрожь ненормальная, неестественная.

Будь я немного глупее и знай я Рубена намного хуже, я бы подумала, что он под чем-то.

Но нет.

— Я тебя люблю. Как ты не понимаешь?

— Пусти меня немедленно! — Заверещала я, стараясь скинуть его с себя, но мне физически это не удавалось. — Пусти, пусти, пусти. — Протараторила, стараясь ударить его по лицу.

Но Рубен перехватил левую руку и вытянул её вдоль моего туловища. Сам навалился сверху, чтобы я не смогла вырваться.

— Я тебя люблю, Саш. — Горячие губы прошлись мне по шее.

Я вдруг поняла, что сойду с ума.

— Не смей меня трогать. Ни после своих девок, ни после своих эскортниц. Не смей! — Зарычала я, трясясь.

— Я тебя обожаю. И наверное, это наказание такое, что когда любишь до безрассудства — боишься этой любви и стараешься её чем-то разбавить. Например — изменами.

— Да пошёл ты.

Рубен дотронулся до пуговиц на блузке и потянул её в сторону. Я мотнула головой, стараясь попасть лбом ему в переносицу, но не удалось. Потому, что он зубами перехватил меня за шею.

— Я люблю тебя и буду любить до конца своих дней. Ты будешь моей и ребёнка третьего мне родишь. Поняла?

А я вдруг поняла, что он не шутит.

Это не пьяный подкат, не дурацкая игра ролевая. Он настолько сильно не шутит, что он на краю и готов с этого края сорваться вниз.

— Я тебе сказала: не притрагивайся ко мне! Не трогай! Не трогай!

Меня выгнуло дугой и показалось, что я смогу его скинуть с себя и побегу, распахну дверь и вылечу в коридор и минуя лифт, по лестнице буду лететь,

Босая от него бежать.

Босая по стеклу.

Но Рубен рыкнув, пригвоздил меня к кровати.

— Я тебя люблю, Саш. Сашенька. Царица моя. Я тебя люблю. Я тебя хочу.

— А я тебя нет! — Рыкнув, дёрнулась.

В этот момент ощутила, как его рука скользнула мне по груди, а потом ниже, ниже и ещё ниже. Пуговицы на джинсах. Судорога всего тела. Но я не собиралась сдаваться.

— Я сказала: нет! — Взвизгнула, стараясь оглушить его.

— А я сказал: что ты родишь мне третьего ребёнка.

Щелчок застёжки на джинсах.

Я закусила

И по волчьи прокричала.

— Не трогай меня!

Толчок…

И ещё один…

Глава 18

Когда-то, давным-давно, мне казалось, что я никогда не окажусь в подобной ситуации.

Когда-то, давным-давно, у меня был самый лучший муж, в чью искренность я верила безоговорочно.

Когда-то я бы не пыталась перегрызть ему горло, не царапала лицо, оставляя красные длинные следы. И уж явно не кричала:

— Будь ты проклят! Будь ты проклят!

Он меня не слышал.

Дурацкая ситуация, когда нет стоп-слова. И абсолютно ненормальная ситуация, когда самый близкий человек за последние двадцать лет вдруг оказывается хладнокровным палачом.

— Я тебя люблю. — Задыхаясь, произнёс Рубен мне на ухо и прикусил мочку уха.

А я поняла, что любовью здесь и не пахнет.

Когда твоя любимая, визжа и ругаясь, старается оттолкнуть, вырваться — это не любовь. Это эгоизм, удовлетворение чувства собственного величия — “посмотри, я могу, я имею право, даже когда ты против".

Я выдохлась и поняла, что просто надо потерпеть.

Это вот как раз-таки то дело, про которое говорят, что терпение — главная добродетель женщины.

Просто надо потерпеть.

— Я тебя люблю. Ты моё солнце. Ты мои звезды. — Задыхаясь, шептал Рубен.

А я его ненавидела. И чем дальше, тем больше казалось, что от каждого его вздоха моя ненависть множилась.

А спустя несколько минут он прижимал меня к себе, дышал горячо в шею.

А я даже не плакала.

Я лежала, словно парализованная, и мне казалось, что нет, жизнь не кончилась, жизнь повернула на ухабистую дорогу, и меня только что пронесло по кочкам.

— Если это будет мальчик, я хочу, чтобы мы назвали его Марком. А если это будет девочка — Елизаветой. Пожалуйста, Саш.

У меня внутри была пустота и темнота. И не было там никакого понятия о любви, о благодарности, о нежности.

Рубен целовал мои плечи, а я, словно безвольная кукла, лишившаяся кукловода, не могла даже шевельнуться. Рубен целовал мои руки, целовал мои пальцы, на ногтях которых остались едва заметные розоватые блики, когда лицо ему расцарапала. Рубен целовал меня, а я понимала, что ад существует на земле. В этом аду находится все самое страшное, что придумали люди. А фантазия людей настолько безгранична, что иногда от её просторов можно сойти с ума. И наверное, в какой-то момент я действительно сошла с ума, потому что, тяжело выдохнув, я поползла по кровати. Джинсы болтались на щиколотках. Я, переступив с ноги на ногу, когда встала с постели, оставила их лежать комком возле кровати.

— Саш, ты куда? — Встрепенувшись, спросил Рубен, расстёгивая на себе рубашку и скидывая её с плеч.

Я не знала, куда я, но понимала отчётливо одну вещь — сломать женщину просто одним единственным способом. Даже самую сильную женщину, у которой внутри металлический прут, легко сломал.

Проще всего это сделать банально, глупо и даже без какой-то фантазии.

Я не помнила, как шла по коридору. Только почему-то привкус крови на губах заставлял морщиться. Потому что это было неприятно. А ещё звон в ушах. От него я тоже морщилась и отводила взгляд от небольших продолговатых зеркал, которые висели по левой стене.

Я не понимала, куда я иду. Наверное, именно из-за этого мне показалось, что дорога моя закончилась в его кабинете. До него я ещё не добралась — сил не хватило. Просто держала эту комнату запертой.

И это ведь правильно, запирать те воспоминания, которые могли причинить боль.

Я не помнила, как обогнула стол. Уж тем более не могла точно потом рассказать, зачем наклонилась к нижнему ящику книжного шкафа, где стоял сейф. День рождения Ксюши и Василия — именно в такой последовательности был код от сейфа.

А возвращалась я в спальню с тяжестью внизу живота, которая кричала о том, что нам обязательно надо сделать правильное. Нам обязательно надо поступить, как взрослым. Я знала, что поступлю как взрослая.

Но в моменте, когда я двигалась по коридору, чувствовала и тяжесть в руке.

Я хотела не быть просто женщиной, которую попытались сломать.

Когда я застыла на пороге спальни, Рубен стоял возле кровати и выдёргивал ремень из брюк широким, вольным жестом, как он привык это делать.

— Саш? — Недоумённо произнёс он, разворачиваясь ко мне, и его лицо побледнело. — Саш, положи…

Я облизала потрескавшиеся губы и поняла: я губы разодрала. Но я не плакала. Я запрещала себе это, потому что слезы могут сказать о том, что мне больно…

Больно, вашу мать!

Я не плакала.

— Саша, опусти. Опусти, я тебе сказал! — Зарычал Рубен, дёргаясь ко мне навстречу.

Но я не опустила.

Холодный металл кусал кожу руки, заставляя морщиться.

Я не помнила, как всё произошло, но в память отчётливо врезалось — выстрел.

Ещё один.

И ещё.

И мой крик.

Глава 19

Рубен.

Сорвался, поехал к Ленке. Состояние было из разряда, что проще меня придушить, чем успокоить. От меня несло перегаром, и я понимал, что ещё на ночных дрожжах, весь настолько взбешённый и нервный, но ни черта поделать с собой не мог.

Возле подъезда стояла машина скорой помощи. Я, минуя консьержку, поднялся на этаж и зашёл в квартиру. Лена сидела на диване, прижимала к себе дочь и на все лады скулила.

— Мы не поедем ни в какую больницу. Я сказала, что мой ребёнок не может быть аллергиком.

— Вы уже вторую бригаду вызываете.

— Так я не понял, что произошло? — Холодно произнёс я.

Лена вскинула на меня глаза.

— Что? Папа года приехал! Вопросы решил позадавать? А когда твой ребёнок захлёбывался, что ж ты не приехал?

Я посмотрел на фельдшера и качнул головой в сторону выхода.

— Что произошло?

— Вызов к сыну. Аллергическая реакция. Начал отекать. Первая скорая вколола антигистаминное, но был отказ от госпитализации. Через полчаса снова скорая. А повторный вызов из-за того, что антигистаминное не действует, и уже нас вызвали, потому что мы экстренная бригада. Но ваша жена…

Я дёрнул верхней губой.

— Но ваша жена отказывается куда-либо ехать. Уверяет, что у её ребёнка не может быть аллергии. И вообще…

— Всё это от лукавого. — Холодно добавил и передёрнул плечами.

Взвыть хотелось.

И вот на это я Сашу променял? На это?

На инфантильную дуру, которая даже за детьми уследить не может?

Да Саша бы уже из больницы звонила и говорила, что все обошлось.

А вот с третьим ребенком от Саши никогда такого

Я зашёл в квартиру и тяжело вздохнул.

— Так, либо ты сейчас едешь с сыном в больницу, либо про детей можешь совсем забыть. Ты прекрасно осведомлена, что я думаю о тебе после вчерашнего разговора.

У Лены затряслись губы.

— Рубен, как ты можешь?

— Просто могу. Собирайся и езжай в больницу.

— А с кем я Аурику оставлю?

— Сейчас приедет няня, и всё будет в порядке.

— А, то есть, вот в таких случаях няня приедет? А когда я тебя просила…

— А когда ты меня просила, ты нормально не умела высказываться. Вместо того, чтобы объяснять, что не ты устала, а элементарно здесь встаёт вопрос о безопасности детей, ты продолжаешь ныть, ныть и ныть.

Я забрал дочь у неё с рук. Она радостно потянулась, но потом, разглядев моё недовольное лицо, смутилась, и у неё затрясся подбородок. Я зашёл в спальню к сыну, посмотрел на него, качнул головой.

— Сейчас с мамой поедешь в больницу. Всё будет хорошо. Не переживай, пожалуйста. — Мягко произнёс я, гладя его по голове. Сам уже набрал своему ассистенту, чтобы быстро притащил лучшую няньку.

Когда я вышел в гостиную, Лена заливалась слезами.

— Я не оставлю свою дочь. Она слишком мала.

— Ну хорошо, давай мы сына отправим с няней.

— Ты с ума сошёл?

А я не представлял, где проблема. Но однозначно понимал, что она, если решила довести меня до припадка, она доведёт. Хотя бы просто из чувства вредности.

А с Сашей такого бы не произошло никогда!

Я цокнул языком и покачал головой.

— Так, хватит здесь устраивать истерики. Выбирай: либо с сыном едет няня, либо няня остается с дочерью.

Она не могла выбрать. Поэтому дочку я всучил ей в руки, а сам пошёл за Захаром.

— Давай будем собираться. Я с тобой поеду в больницу. А потом к тебе приедет няня. Давай.

Сын был отёкший, слабый и вялый. Антигистаминное действовало, и клонило в сон. Я не стал вместе с ребёнком трястись в машине скорой помощи, а мы поехали на своей тачке. Лена верещала вслед о том, что я чудовище и ничего-то во мне святого нет, но в целом поделать ничего с этим она никак не могла.

Когда мы приехали в больницу, нас стали размещать. Я сразу попросил платную палату. Буквально через минут двадцать к нам зашла женщина: в возрасте, ухоженная, с аккуратным красивым пучком на затылке.

— Здравствуйте, меня зовут Рубен.

— Наталья Васильевна.

— Вы будете присматривать за моим сыном. И я надеюсь, дальше всё будет намного лучше, и вы подружитесь.

— Хорошо, я поняла. Вы нас познакомите?

Я познакомил и ещё полтора часа просидел в больнице.

Антигистаминное подействовало, сын уснул. Потом пришёл педиатр-аллерголог.

— По анамнезу, который был у скорой помощи, написано, что в рационе присутствовали цитрусовые. Вероятнее всего, на них может быть аллергия. Если хотите…

— Да, я хочу. Сдаём все пробы на аллергены, и уже за этим будем наблюдать.

Я посмотрел за тем, как няня удачно нашла подход к Захару, и вроде бы даже успокоился.

А когда вышел из больницы, правда, с трудом вышел, потому что сын расплакался, распереживался. Но я его всеми силами успокоил, сказав, что попозже вечером, может быть, заскочу, либо созвонимся по видеосвязи, только тогда он успокоился…

И когда я вышел из больницы, набрал Лену.

— Что тебе нужно?

— Что мне нужно? Чтобы ты включила голову. Ты находишься на волоске до того момента, когда я просто пойму, что мне это ни капельки не упёрлось. Если ты до сих пор не можешь понять, что такие люди, как я, не занимаются дерьмом в виде вот этой вот мышиной возни, то это очень плохо.

Я говорил рублеными, отрывистыми фразами, потому что абсолютно не хотел этим сейчас заниматься.

Я к Сашке хотел.

Вот Саша бы все сделала правильно. И от этих мыслей ненависть к себе разрасталась…

Настолько сильно я хотел к Саше, что даже не закончив разговор с Леной, сел в машину и развернул тачку в сторону нашей квартиры.

— Рубен, ты чудовище.

— Да нет, я как раз-таки адекватный, взрослый человек. А если ты не можешь взять на себя какую-либо ответственность, то это только твои проблемы. Знаешь же анекдот: муж и жена сидят. У них спрашивают: как вы так много лет прожили? Она говорит: мы только поженились, лошадь нас везла. Один раз спотыкнулась, муж сказал: раз. Второй раз спотыкнулась, муж сказал: два. Третий раз лошадь спотыкнулась, он вытащил ружьё и застрелил. Так вот, Лена — раз! — Рявкнул и бросил трубку.

Но следом мне прилетело сообщение от отца:

“Абрамов хочет встретиться и переговорить. Лично и приватно. Надеюсь, мне не за что будет краснеть.”

Нет, ему было за что краснеть. Поэтому, позвонив, я нарычал на батю о том, что он задолбал своими монаршими играми.

— А ты что такой нервный?

— А? Ничего! — Зло произнёс я.

И в этот момент понял, что вот без Сашки я реально схожу с ума. Настолько сильно, что становлюсь каким-то одержимым идиотом.

И ведь ничего не помогает.

Бабы менялись, а такой, как она, я не находил. Просто потому, что мозги мне Сашка свернула набекрень.

Как после такой женщины можно вообще кого-то другого желать?

Я вот не понимал, как меня вообще толкнуло на то, что пошёл изменять. Хотя, отвечая себе на этот вопрос, глубоко внутри я знал — меня просто заводила эта ситуация, что могу одновременно быть с двумя женщинами. И причём с очень разными женщинами. Меня вставляло, вштыривало. Мне казалось, что это особый сорт кайфа. А вся эта ситуация с Сочи была настолько дебильной, что никто в здравом уме не заподозрит моей больной реакции ходить по острию, быть вот-вот обнаруженным.

Мне кажется, меня тянуло не изменять. Мне кажется, меня тянул экстрим, который давала измена, и ничего более. Потому что сейчас я больше раздражался от этой связи и хотел к Саше.

— Знаешь что, Рубен, я прекрасно понимаю, что ты взбешён. У тебя там Саша от рук отбилась.

— У меня Саша от рук не отбилась. Если я сказал, что она по-прежнему моя жена, значит так оно и есть. Я прекрасно умею обращаться со своей женщиной. Если ты в назидание мне считаешь, будто бы можешь сейчас манипулировать тем, что одна встреча, другая встреча, Абрамов о чем-то хочет поговорить, то нет, отец, можешь не манипулировать. Мне без разницы, о чем будет говорить Абрамов. Хотя я тебе

Я психовал, бесился. А в голове, как у больного, билась одна мысль — мне надо к Саше.

Я долго ждал её.

И она приехала. Вышла такая сияющая вся, будто бы наполненная счастьем. У меня в голове тут же сработали все тумблеры, и отключилось какое-либо рациональное мышление. Я шёл на неё, потому что знал, что она так сиять могла, наверное, после какого-нибудь свидания, с каким-нибудь Абрамовым или Беркутовым.

Поэтому я ни черта её не слышал, когда взвалил на плечо.

Глава 20

Рубен.

Я ни черта её не слышал. У меня в голове сидела навязчивая мысль о том, что я должен вернуть её.

Вернуть любой ценой.

Поэтому я шептал ей самые правдивые слова, которые мог только найти. В глубине души я действительно её любил так, что почти с ума сходил. И если бы не моя адреналиновая зависимость, если бы не мои глупые, нелогичные поступки — ничего бы этого не было, и я бы по-прежнему был её, а она была моей. Я целовал её жадно, так, как будто бы хотел напиться её поцелуями. Только она, не веря в то, что мы снова вместе, кричала на меня. А я знал, что любит.

Любовь не исчезает за год. Любовь не растворяется в дымке холодных, пустых ночей. Любовь живёт в сердце.

И я любил Сашу всем своим сердцем.

— Ребёнка мне родишь. Я очень хочу, чтобы ты мне родила ребёнка. Смешного, как Васька, когда был маленьким. И упёртого, как Ксюха. Я очень хочу.

И я целовал её везде, докуда мог дотянуться. Мне не важен был факт того, что я её себе присваиваю. Мне важен был факт, чтобы она мне поверила.

А как она мне может поверить, когда честнее, чем в постели, люди никогда не бывали. А постели, там прикосновения говорят громче любых слов. И мне казалось, я с ума сходил от её запаха: чёрный кипарис, какие-то ещё цветочные ноты. И она вся пахла так маняще, безумно будоражаще, что у меня мозг отключался.

— Саш, я очень хочу, чтобы у нас с тобой был третий ребёнок. Понимаешь? У нас с тобой.

Я как-то в голове своей не укладывал, что у меня ещё есть два ребёнка от измены. Наверное, потому, что не считал это такой большой проблемой. Я же уже озвучивал тот факт, что детей я не брошу и подниму их. Они не будут ни в чем нуждаться.

И да, я куплю ещё одну компанию. Я расширю холдинг. У меня хватит сил. У меня хватит всего, чтобы Саша ни в чем никогда не нуждалась. И у меня хватит моей любви на нас с ней двоих.

— Пусти меня. Пусти. — Шептала и лупила меня по плечам.

А потом замахивалась и по губам мне, по губам. Но это было даже правильно. Потому что я это заслужил.

— Саша, я тебя люблю. Я очень сильно тебя люблю. — Дрожал мой голос, как будто бы я только-только смог осознать это.

У нас же с ней было всё.

И как молодые мы пытались построить свою жизнь. И как мы детей воспитывали. Ксюша в ходунках вечно психовала и разбрасывала игрушки. А вот Вася умудрялся быть более собранным в её возрасте. Настолько, что мне иногда казалось, что он должен был родиться первым.

Но я знал, что если у нас с Сашей будет третий ребёнок — это только пойдёт нам обоим на пользу. Мы станем полноценной семьёй, без всякого вот этого груза измен.

Мы же обнулились. Мы развелись.

Значит, теперь мы будем строить новое, а не переживать то старое.

Я любил её. Я хотел, чтобы она была со мной.

Она встала, перешагнула через штаны и медленно пошла в сторону коридора. Я окликнул её, только она взмахнула рукой, намекая мне на то, чтобы не лез. А меня с ума сводило от её запаха. Настолько, что скинув рубашку, я принюхивался к ней, потому что она пахла Сашей. Мне казалось, что ничего ценнее в этом мире нет, чем запах любимой женщины. У меня в голове не родилось ни мысли о том, что я поступил неправильно.

Я поступил правильно.

И сейчас, стягивая с себя ремень для брюк и собираясь сходить к Сашке в душ, я понимал, что я останусь на ночь и закажу сейчас какую-нибудь дурацкую китайскую кухню. А ещё корзину клубники, чтобы Саша её ела и смеялась до утра. Я верил в то, что всё у нас может быть с ней по-другому, что мы можем переиграть, что мы можем обмануть судьбу.

Я очень хотел этого.

Я не отвечал на телефонные звонки, игнорировал их. Мне казалось, это сейчас так мелко. Потому что самое важное, что у нас с Сашей всё было и она родит мне сына или дочку. Пусть у дочки будет курносый нос и тёмные волосы, как у Сашки. Наверное, захочет в балетное отдать.

Я присел на край кровати и растёр ладонями лицо. Для меня уже было смерти подобно уйти куда-то от Саши. Я уже не отдавал себе отчёт в том, что поступал неправильно. Всё я делал правильно.

Мне никто не нужен был в жизни, кроме неё. И почему-то я это осознал, только когда её потерял. Но я же упёртый и я могу идти до конца. Я сделаю всё возможное.

— Саш? — Развернувшись и привстав с кровати, отбросил ремень с брюк и думал потянуться, но замер, словно бы парализованный.

Сашка стояла в дверях. Блузка, которая не прикрывала бёдер. Рука, дрожащая и сжимающая мой пистолет, который лежал в сейфе, пароль от которого Саша знала.

— Опусти. — Холодно и резко произнёс я. — Опусти, я тебе сказал!

Я рявкнул, понимая, что сейчас её надо напугать так, чтобы она действительно не наделала глупостей и не винила себя потом ни за что.

— Саш, опусти пистолет! — Рыкнул, дёргаясь вперёд.

Но Саша, закусив губы, покачала головой, намекая на то, что нет, на этот раз не выйдет, ничего хорошего не произойдёт.

— Саш, опусти.

Я пытался дозваться до её голоса разума, но вероятно позывные были не те.

Я видел, как она напряглась, потому что нажать курок это тоже сила.

Выстрел прогремел такой, что меня чуть

— Опусти, я сказал. — Дёрнулся вперёд, стараясь выбить пистолет из рук, и она выстрелила ещё раз.

И ещё.

Боль пронзила такая, что показалось у меня вся жизнь перед глазами пролетела. Я, словно по инерции, сделал несколько шагов назад, пытаясь понять, куда попала. Во рту сразу привкус крови и гадкое чувство того, что что-то пошло не так.

И снова щелчок.

И снова выстрел.

— Я тебя ненавижу.

Вместо заветного “люблю”, вырвалось криком из горла Саши.

Глава 21

Саша.

Первыми разлетелись подсвечники стеклянные, пузатые, которые были на комоде. Я даже не целилась. Мне просто надо было жать на курок, и всё.

Сначала разлетелись подсвечники, а следом за ними тонкая ваза из китайского стекла, в которой стояли высокие сухоцветы возле окна.

— Саша, опусти! — Ревел Рубен.

И лучше бы он реально заткнулся, потому что тогда бы его не отбросило назад. Лучше бы он не подходил ко мне, потому что тогда взгляд бы не выцепил движущуюся мишень.

Но Рубен дёрнулся, доверяя мне всем сердцем и считая, что я никогда не смогу причинить ему боль. Я так тоже думала до измены, до изнасилования, до моих джинсов, валяющихся бесформенной массой возле кровати. Я тоже верила, что он никогда не причинит мне боль. А сейчас смотрела в глаза, нет, не врагу, врагу было бы проще смотреть в глаза. Я смотрела любимому, который был палачом, судьёй и который, отлетев от меня чуть ли не к кровати, заорал на всю спальню:

— Твою мать, Саша!

И только тогда я поняла, что надо прекратить жать на курок, как будто бы программа завершилась, как будто бы я дошла до точки и мозг отдал сигнал: всё хорошо, теперь всё хорошо.

— Какого демона ты вообще схватилась за пистолет? Чего тебя понесло в мой кабинет? — Рычал Рубен, матерясь и катаясь по полу.

Он зажимал плечо, и я видела, как на пушистом, длинноворсном ковре появлялись алые разводы. Молчала, стояла, губы тряслись. Мне казалось, что руки стали набиты свинцом, потому что я их резко опустила. Но ладонь не разжала.

Дурацкой картинкой в памяти встала история, когда рано утром Рубен, бегая по квартире, ворчал о том, что: “Саша, мы проспим. Саша, надо вставать. Саша, я тебя умоляю". Он наклонялся к кровати и хватал меня за ногу, а потом целовал щиколотку. Таким образом он меня будил: целовал щиколотку, коленочку, прикусывал кожу. Я не понимала, куда мы должны торопиться в субботу утром. Мне казалось, это было так давно, что совсем стёрлось из моей памяти.

— Саша, вставай, вставай. — Ворчал тогда Рубен, натягивая на себя джинсы и тонкий свитер молочного цвета.

Он вытащил мои вещи. Подхватил на руки и втолкнул в ванну, надеясь на то, что я не свернусь комочком на небольшой софе, которая стояла вдоль туалетного столика. А потом каждые пять минут заглядывал, наблюдая за тем, как я зашла в душ, как лениво чистила зубы.

— Саша, мы опоздаем. — Ворчал он на одной ноте.

А когда я оказалась в спальне, одетая и почти собранная, он подхватил меня за талию и потащил на выход. Я не помнила, когда это было, но Ксюша с Васей ещё жили с нами. Была очень длинная дорога по каким-то деревушкам, по пригороду. А когда мы приехали, то перед нами стоял мужчина в форме.

— Здравствуйте, здравствуйте, Рубен Савельевич. — добродушно кивнул военный и, усмехнувшись, махнул рукой.

Мы приехали на стрельбище. Я, хохоча, говорила, что мне это не надо.

— Саш, да ты попробуй, попробуй.

Я стреляла из винтовки по летящим тарелочкам. Рубен страховал, держал мои руки своими так, чтобы меня отдачей не накрыло и чтобы я не села на пятую точку. И сам же Рубен объяснял:

— Вот это магазин. Здесь надо нажать.

И видимо, у меня в памяти всё это резко всплыло, потому что я сообразила, что делать с пистолетом, на беду Рубена.

— Саша, твою мать! Ты какого черта вообще полезла в мой сейф? Ты понимаешь, что если ты взяла…

Он не договорил, выматерившись и выгибаясь дугой. Весь ковёр был в крови, и почему-то какой-то неприятный масляно-металлический запах осел в комнате.

— Немедленно положи. Положи, я тебе сказал! — Рычал он, сходя с ума.

А я не знала, что ему сказать. Я не собиралась в него попадать. Я хотела, чтобы он исчез.

Просто испарился.

Забрал с собой эти воспоминания, которые теперь отложились у меня в голове печатью, рукописями старыми.

Он орал так, что мне кажется, все соседи слышали, а глупая консьержка, которой я кричала, чтобы вызвали полицию, ни черта не сделала.

Я медленно вышла из спальни, не желая смотреть на то, как Рубена разматывает, как он пытается зажать кровящую руку. Мне было плевать, что он сделает. Мне было абсолютно плевать на всё. Ноги даже не тряслись. Я просто чувствовала, что виток событий завершился.

Я медленно шла до гостевой ванны, которая была самой большой в квартире. А зайдя, опустилась на пол голой задницей на тёплый кафель. В голове обрывками сквозили моменты, что я не должна принимать душ. А ещё то, что мне надо как-то собраться и вызвать ментов.

Как бы там сказали, превышение необходимой самообороны, да?

Но в какой-то момент я ощутила, что просто не в силах ничего этого сделать. Обнимала себя за плечи, оставляя влажные потные следы на блузке. Обнимала и раскачивалась. Волосы выбились из пучка и упали на плечи. И сквозь них я особо не наблюдала за пространством. Даже не вздрогнула, когда резко прозвучал холодный голос, подёрнутый нотами боли:

— Сиди, твою мать, здесь. Я тебя прошу. Сиди здесь, Саша.

Мне все-таки пришлось посмотреть на него для того, чтобы понимать, что он делает. Рука была перетянута, я не поняла, наверное, его рубашкой, и ткань услужливо и податливо тут же собирала всю кровь.

Рубен опёрся о косяк, и во взгляде мелькнуло что-то такое, говорящее о том, что он немного не в себе.

— Сиди, никуда не выходи. Верни пистолет в сейф. Вытри хорошо. Твою мать, вытри его!

Я не понимала, что он хочет сделать.

А потом он исчез.

И только щёлкнул замок на входной двери.

Я победила зверя, да?

Глава 22

Саша.

Сильную женщину не сломать — я уже это выяснила. Её можно согнуть — и меня согнуло.

Я лежала на полу в ванной и не понимала, что от

Но я же взрослая, уравновешенная женщина, а моя мама говорила, что у любой взрослой, уравновешенной женщины на быстром номере бухгалтер, юрист и похоронный агент.

На трясущихся ногах я вышла из ванной, бросив там пистолет. Пошла в поисках своего мобильного, который с разбитым экраном валялся в зале. Шла я, можно сказать, по следам из крови. Рубен уехал.

Куда?

В больницу?

Начнут задавать вопросы: откуда огнестрел, и, соответственно, потом эти вопросы услышу уже я.

Тяжёлое дыхание и, казалось бы, паника, нарастающая с каждым ударом сердца. Но я все-таки справилась.

— Алло. — Хрустящий голос, как первый лёд, либо, наоборот, последний, во время паводка.

— Александра, здравствуйте. — Мягкий, бархатный баритон.

— Марун, — тихо произнесла я и поглубже вздохнула, — я разрядила магазин в своего мужа.

Гончаров замолчал.

И тишина эта была осязаемой. Было понятно, что он не ожидал такого от меня. На протяжении всего времени, которое мы с ним успешно сотрудничали, он не ловил от меня никаких странных моментов. На протяжении всего времени, которое мы сотрудничали с Гончаровым, у нас были очень деловые и правильные отношения.

— Я же не ослышался? — И в голосе сомнение, похожее на сомнение человека, который беседовал с умалишённым.

— Он меня изнасиловал.

И произносить это было неприятно и как-то грязно. Мне как будто было стыдно за то, что это произошло со мной. Я понимала, что это типичная реакция жертвы.

— Я не поняла, что произошло. Он приехал, и все случилось… Я не помню… Не помню, как зашла в его кабинет и открыла сейф. Я не помню… Я очнулась только, когда он начал орать о том, чтобы я ничего не трогала и пистолет вернула на место.

— То есть, разрядив магазин, вы все-таки его не убили, Александра?

— Там огнестрел…

— Какой? Тяжёлый? — Вздох прозвучал в трубке, что я передёрнула плечами.

— Я не знаю, что мне делать.

— Дома сидеть. — Тихо выдохнул Марун и добавил, — я сейчас приеду.

Эти полчаса до приезда Гончарова были для меня каким-то адом. Я металась, желая залезть в ванну и с остервенением оттирать свою кожу.

Глупая какая.

Нельзя, нельзя!

Хотя, может быть, можно. Просто я даже не сталкивалась с подобным. Ни у кого у меня в окружении такого не было. И да, Рубен не был чудовищем. В том плане, что он меня не ударил, он меня не вырубил и воспользовался ситуацией. Но от этого менее ужасным его поступок не становился.

Он сделал это против моей воли, и не надо здесь рассказывать, что если это муж, то ему можно. Ему нельзя, когда жена кричит “нет”. И все это бредни экзальтированных баб, которые рассуждают о том, что если жена не дала, значит, мужчина имеет практически узаконенное право гульнуть, ну или взять её силой. Это бредни чокнутых женщин, которые говорят о том, что у нормальной бабы никогда не болит голова и она всегда готова быть со своим мужем.

Нет, не всегда.

И когда говорят: "ну что тебе жалко? Ну болит у тебя голова. Ну не хочешь ты ничего. Ну потерпи немного". Это тоже из больного.

Гончаров залетел в квартиру и огляделся. В янтарных глазах плескалось раздражение и усталость.

— Александра.

Я натянула на себя джоггеры и сидела также в блузке. Обнимала себя за плечи и согнувшись пополам в кресле. Он приблизился осторожно, аккуратно, как будто бы находился рядом с невменяемым человеком. Его ноги ступали ровно так, чтобы не задеть капли крови на белом керамограните.

— Саш. — Гончаров опустился возле кресла на корточки и посмотрел снизу вверх мне в глаза. — Поехали на освидетельствование.

— Пистолет в ванной валяется.

— Плевать на пистолет. Серьёзно, поехали на освидетельствование.

— Я в душ не сходила. — Честно призналась, и дрожь пробрала все тело.

— Плевать.

— Я не хочу залететь.

И мне показалось, что вот этот момент, когда идёт чёткое понимание, что ты не хочешь ничего общего иметь с этим мужчиной, ты боишься момента того, что вдруг окажется, что ты забеременела — он был показательным. Как бы не развернулась эта ситуация, как бы не развился у меня дурацкий стокгольмский синдром, после этой мысли я понимала, что ничего дальше не будет. Мне кажется, нежелание иметь что-то общее с человеком — это и есть конец.

— Пойдём. — Гончаров встал и постарался, не дотрагиваясь меня, оградить со всех сторон.

То есть, он делал вид, что приподнимает меня за локти, хотя между моей рукой и его пальцами оставалось расстояние в пять сантиметров. Он боялся меня. Он не знал, как я сейчас среагирую. Он боялся, что я впаду в истерику и начну кататься по полу от боли и непонимания.

Но я не собиралась ничего подобного делать. Я отдавала себе отчёт в том, что поплакать, даже если когда-нибудь я разблокирую свои слёзные железы и наконец-таки вспомню, что притворяться о том, что у меня нет сердца, уже бессмысленно, я смогу потом. Я все это смогу сделать потом.

А сейчас дрожащими руками я накинула поверх блузки короткую кожаную ветровку, схватила паспорт, телефон и ключи. Закрыла дверь.

Когда я села в машину, Гончаров отвёл глаза. Он был одним из тех юристов, которые умудрялись договариваться с дьяволом в прямом и переносном смысле. Он работал с практически всеми компаниями, с кем у нас создавались очень хрупкие отношения. Потому что умел договариваться. Он подготавливал просто с ума сходящие договоры. Я очень дорожила этим специалистом. А после того, что у нас сейчас произошло, я понимала, что вцеплюсь в Гончарова мёртвой хваткой и черта с два он куда-то денется.

— Саш, — голос встревоженный.

— Я в порядке. Я не разревусь и не ударюсь в истерику. Я в порядке. — Произнесла дрогнувшим голосом.

— Зачем он это сделал? — Марун смотрелся в зеркало заднего вида, пытаясь поймать мой взгляд.

Я пожала плечами и провела языком по зубам.

— Я не знаю. Он был одержим идеей, что нам нужен третий ребёнок. А я приехала со встречи с сыном и была немного расслабленной и размякшая. Я представить не могла, что он это сделает. Потому что если бы у меня был когда-то страх, что Рубен может такое себе позволить, мне кажется, я бы ему сразу яйца отбила. Серьёзно.

Гончаров вздохнул, и машина свернула в проулок городской клинической больницы.

— Будут не самые приятные вопросы. — Открыв дверь, произнёс Марун и опустил глаза.

— Я

Медленный шаг и боль в подреберье, как будто бы упала и что-то себе сломала.

Шаг, который отделял мою прошлую жизнь от настоящего.

Глава 22

Рубен.

Меня тряхнуло, подбросило, и по руке разлилась такая адская боль, что я был готов материться на всех языках мира.

И только когда меня приложило, когда меня свалило с ног, я понял, что произошло: она меня не хотела.

Она меня не хотела настолько сильно, что для неё это был износ.

У меня язык заплетался. Я хотел прокричать: «Саш, я ж тебя люблю, как ты можешь подумать, что всё произошло настолько дебильно?» Но вместо этого я орал о том, чтобы она положила пистолет, положила и успокоилась. Она не успокоилась. Она, развернувшись, ушла. И в момент поворота я увидел, что у неё по ногам стекает моё…

Меня пробило осознание, что я изнасиловал жену. Меня настолько этим шлёпнуло, что я, стискивая зубы, пытался зажать рану и давился отвращением к себе.

Я не слышал её. Я не понимал, не хотел замечать, что она меня не хочет.

Собрав остатки мужественности, которая могла сохраниться после бесчестного, гадского, ублюдского поступка, я перетянул рубашкой руку, выматерился. Больно было так, что перед глазами двоилось. Мне казалось, я даже не дойду до ванной. Накинул на плечи старый кардиган, который нашёл в самом низу гардероба. Всё заляпал кровавой лапой. И двинулся к Сашке.

— Ничего не делай. Ничего не делай.

Я действительно понимал, что всё это начал я и это моя ответственность. Я должен всё исправить так, что Саше ничего не будет угрожать.

Я должен всё исправить, а потом уже можно шагнуть с небоскрёба.

Перебирая ногами, как пьяный, я вышел из квартиры. Осторожно на лифте спустился. Когда консьержка, выглянув, уточнила:

— А что в итоге произошло?

— Ничего! Ничего не произошло, мать вашу! Сидите и не высовывайтесь! Милые бранятся — только тешатся. Надеюсь, понятно объяснил? — Рявкнул я.

Консьержка, испугавшись меня, скрылась за дверью.

Сев в машину, я завыл, запрокидывая голову назад и стискивая зубы до ломоты. Подхватил мобильник.

— Салихов, ты где?

— О, здорово! Дома сижу.

— Салихов, я надеюсь, твои подвалы до сих пор помнят, как это шить огнестрел?

— Чего? — Возмутился старый школьный друг, а ныне хирург в одной из городских больниц.

Я понимал, что я не могу ехать ни в травму, никуда, потому что сразу возникнут вопросы, потому что сразу будет разбирательство. Менты тут как тут нагрянут.

— Что слышал. Я сейчас приеду. Пожалуйста, всё подготовь. Мне очень, очень нужна твоя помощь.

Одному Богу известно, как я доехал до пригорода и не влетел в аварию. Я в какие-то моменты терял сознание и чувствовал, что меня надолго не хватит. И когда машина остановилась во дворе у Салихова, я вывалился из неё. Но, слава Богу, в руки Артура.

— Чего? Чего случилось? Савельич, ты как?

— Шальная пуля.

Артур подхватил меня и потащил в сторону заднего двора.

— У меня жена, дети. Ты уж прости, что как воры.

— Плевать.

Как у любого уважающего себя домовладельца, у Салихова в подвале были кладовки с соленьями, ещё стояли велосипеды с санками разных мастей и для разных возрастов. И небольшой закуток, где он устроил себе медкабинет. На всякий пожарный, как он любил говорить.

Кинув меня на кушетку, он стянул свитер и начал разматывать руку.

— Сувенир?

— Да иди ты к черту. На вылет. — Огрызнулся я и тяжело задышал.

— И кто тебя так?

— Тебе какая разница? Я тебя прошу: помоги просто.

— Да ты понимаешь, что тебя сейчас прокапать надо. У тебя здесь сепсис может развиться. Как я тебе сейчас помогу?

— Так, как только можешь. Ты обколи меня разными уколами. Без разницы. Хоть чем-нибудь. Но приведи меня в порядок. Мне надо торопиться.

— Куда тебе надо торопиться? На тот свет, что ли? — Недовольно спросил Артур.

Я зажмурил глаза.

— Нет.

Мне надо было торопиться домой, потому что кровью я изляпал всю квартиру. Потому что Саша взяла в руки пистолет. Потому что всё это могло сложиться в такую дебильную картинку, что потом будет всё намного хуже.

— Прошу тебя, пожалуйста. — Промямлил я, теряя сознание.

И наверное, это было к месту. Наверное, это было правильно. Потому что я не чувствовал, как Артур шил меня чуть ли не без анестезии. То, чем он побрызгал мне на плечо, не обладало убойной силой.

— Рубен, это жесть. Тебе надо в больницу. Тебя надо прокапать. Тебе надо остаться под наблюдением. Тебя сейчас начнёт трясти от жара.

— У меня нет на это времени. — Вымолвил, когда пришёл в себя.

Язык то и дело спотыкался и задевал зубы.

— Да в смысле, у тебя нет на это времени? У тебя чего там горит?

— Да, у меня там всё горит. Понимаешь?

Салихов меня ещё на протяжении часа, пока делал перевязку, пока старался всё закрыть идеальным образом, убеждал в том, что мне нужно в больницу. Но нет, мне нужно было домой.

Когда я оказался в машине и тяжело задышал, ощущая, что обезболивающее наконец-таки подействовало, что меня немного перестало кидать в разные стороны, я понял, что здесь один не справлюсь.

Снова достал мобильник.

— Рудик, Рудик, мне твоя помощь нужна. Нужна очень сильно. Ребята должны зачистить одно место. Приедь, пожалуйста, сам.

— Рубен, ты чего? — Смутился Рудольф Нестеров.

— Да, у меня с женой кое-что произошло. Поэтому мне очень нужна твоя помощь. Я скину тебе сейчас адрес. Приедь с ребятами. Надо всё почистить. — Сквозь зубы произнёс я.

У каждого уважающего себя мужика должен быть на быстром наборе следак, медик и похоронный агент. Просто потому, что так проще жить.

Я надеялся, что в случае чего, Сашка своим похоронным агентом пожертвует ради меня. Хотя после того, что я сделал, это было почти на грани фантастики.

До дома добрался без пробок, достаточно быстро. А перед глазами, буквально через половину пути, всё равно стало рябить.

Нестеров ждал меня с ребятами из отдела на парковке.

— У консьержки заберите комплект ключей.

А когда мы оказались в квартире, откуда исчезла Саша, меня пробрало чувство гадливости к самому себе.

— Так, слушайте сюда. Пистолет, из которого стреляли, надо потерять где-нибудь. Очень хорошо потерять. Всю кровь, которую найдёте, увидите — всё отмыть, затереть так, чтобы потом никто ни до чего не докопался. — Я говорил это медленно.

Рудольф придерживал меня и пытался понять, в чём дело.

— Рубен, да ты объясни, что здесь хотя бы произошло?

— Ты нафига брал пушку?

— Почистить, твою мать, решил! — рявкнул, почти падая в обморок.

— Трижды?

Глава 23

Саша.

После медиков, после освидетельствования было неприятно. Кожа как будто бы вся горела. Я старалась незаметно растереть ладони друг о друга, чтобы сбросить липкую, холодноватую плёнку.

Гончаров делал всё правильно. Он действовал в рамках того, чтобы защитить меня сейчас. Но когда мы оказались около машины, я тряхнула головой и попросила:

— Отвези меня куда-нибудь. Не домой. В какую-нибудь гостиницу.

— И что, мне с утра ждать сообщения о том, что Александра Суворова не справилась с кофемашиной и её долбануло током? Или, может быть, уснула в ванной комнате? — Недовольно спросил Марун, открывая дверь машины.

Я постаралась зло расхохотаться, но вместо этого вышло как-то нервно и истерично.

— Я тебя умоляю. Если я, находясь в одном помещении с огнестрелом, предпочла стрелять в кого-то другого, то сомнительно, что за ночь со мной что-то произойдёт. Я… Я просто не хочу пока возвращаться в квартиру.

— А вернуться нам туда надо. Надо будет вызвать ментов.

— И тогда у нас будут две совместные претензии. — Тихо выдохнула я.

— В любом случае правда на нашей стороне.

Но вместо гостиницы мы поехали в отдел. Дрожащими руками я писала заявление, и следак у меня что-то уточнял, стараясь задать как можно больше вопросов. На какие-то я не находила ответы в своей памяти, и тогда Гончаров наклонялся и что-то уточнял у следака.

На самом деле это была отвратная история, которую я бы очень сильно хотела забыть.

Я не знала, что ещё сказать. Понимала, что бессмысленно как-либо выкручиваться и пытаться обелить себя. Я ничего плохого не сделала.

Да, мне было стыдно за то, что со мной сейчас происходило. Мне было стыдно в моменте, когда меня осматривал врач. Мне было стыдно сидеть перед следаком.

Черт возьми, мне было даже стыдно перед Гончаровым.

Мне казалось, что это я какая-то неправильная, поэтому все так произошло. Может быть, если бы я не провоцировала Рубена на протяжении последнего года, то он бы так не среагировал. Я не представляла, какая правда здесь самая настоящая. Меня просто давило это ужасное чувство стыда за то, что произошло это именно со мной. Может быть, это нормально в таких ситуациях — не представляла.

— Нам надо проехать на место происшествия. — Следак тяжело вздохнул, и я поспешно кивнула, понимая, что этого не избежать.

Плевать, потом попрошу, чтобы Гончаров меня куда-нибудь отвёз, либо сама сяду в такси и поеду. В конце концов, я уже привыкла к тому, что большую часть времени передвигалась с помощью водителя либо такси. Мне только вчера вечером вернули мою тачку.

И когда я села в машину, тихо уточнила:

— И что теперь будет?

— Ничего страшного не будет. На лицо состояние аффекта. В этом даже никто не сомневается. Потом назначат психиатрическую экспертизу.

— Почему не сейчас?

— Потому что сейчас хотят проехать на место происшествия.

— Но там пистолет и кровь…

Гончаров прикупил губу и качнул головой.

— Мы заявление об изнасилования подали? Подали. Все остальное по ходу событий.

Но только и там произошло все не по плану. Потому что когда мы поднялись в квартиру, она оказалась открыта. Рубен, сидя на подлокотнике кресла, прижимал к себе руку, а вокруг него сновали то один, то другой мужик. Гончаров, шагнув вперёд, только и уточнил:

— А что это у нас здесь такое?

Рубен вскинул бровь и посмотрел на меня пристально. Только почему-то во взгляде я не нашла обвинения, злости, раздражения — была лёгкая усталость, которая говорила о том, что: “Саша, ну твою мать, ну нафига, как ты могла?”

И «могла” относилась не к тому, что я поехала писать заявление и взяла в руки пистолет, а как я могла додуматься до того, что ситуация может повернуться таким образом, что Рубен будет иметь ко мне какие-то претензии.

Я сделала шаг назад и оказалась в коридоре. Мне было абсолютно без разницы, о чем разговаривают следаки. В моей картине мира мне бы сейчас было намного приятнее оказаться в душе. И вообще, все, что касалось происходящего, сейчас било тупой болью.

Я услышала, как голос Рубена резко прозвенел, перекрывая все остальные.

— Не надо сюда лезть! Если я сказал, что никаких претензий не имею, значит вы никакого права не имеете здесь находиться!

И вторил ему спокойный голос Гончарова.

— Но претензии есть у нас. Изнасилование.

Я не знала, чего ждать от всего этого. Я не понимала, что сейчас грозит Рубену. Но было ясно одно — что уже тихо, по-семейному разобраться не получится. Хотя бы из-за того, что я успела подать заявление и значит будет очень, очень много вопросов.

Как он на них отвечать будет — не находила ответа.

И скорее всего он сейчас будет зол за мои поспешные решения: за то, что я поступила так бесчестно. Он-то вон расстарался, каких-то мужиков привёз, которые отмыли мне керамогранит в коридоре так, что ни одного следа не осталось, а я такая неблагодарная.

Я не была уверена, что моё присутствие здесь необходимо, но на самом деле никто отпускать меня не собирался. Ко мне выходили, задавали вопросы, что-то уточняли, говорили на каком-то птичьем языке, половину из чего я не понимала. На самом деле мой мир сузился до того, что мог сказать мне Гончаров.

— Вашего мужа сейчас заберут. — Выйдя, вздохнул он и потёр нахмуренный лоб.

— Куда? — Без интереса уточнила я.

— Туда, откуда мы только что приехали. Потому что слишком много вопросов. И согласно протоколу — это необходимая мера.

Я пожала плечами, разворачиваясь и делая шаг к лифту.

— А я когда смогу уехать, Марун?

Глава 24

Гончаров вздохнул и покачал головой. В его взгляде было столько всего намешано: и раздражение, и усталость, и какое-то сочувствие.

Но сочувствовать мне не надо было. Я просто хотела уехать. Я просто не хотела находиться сейчас в стенах, где все случилось. И мне доставляла очень много какой-то глубинной боли нынешняя ситуация.

Что Рубен хотел сделать? Как он хотел разыграть эту карту?

Я не представляла, что за люди мотались и мыкались по квартире.

— Откуда выстрел? — Произнёс следователь, и я насторожила уши.

Голос Рубена был ровным, спокойным, выверенным.

— Огнестрел чистил. Опростоволосился — с предохранителя снял не вовремя.

Я распахнула глаза

— Какой же вы, однако, неуклюжий. И кто же вам это разрешение на оружие давал?

— Так у вас бумажка в руках. — Легко отозвался бывший муж. — Читайте внимательно. А не внематочно.

Гончаров облизал нижнюю губу и дотронулся кончиком мизинца до брови. Было понятно, что он сейчас очень сильно не оценил дерзость Рубена.

А ещё было понятно, что бывший муж старался вырезать из истории меня, стоящую с его пистолетом в руках.

Я не знала, как к этому относиться после того, что произошло. Если бы, предположим, даже мы были в разводе и произошла такая ситуация, что мне пришлось бы все равно взять оружие в руки, и Рубен бы потом сделал все возможное для того, чтобы это никак не отразилось нигде и чтобы я ушла от ответственности — наверное, я была бы благодарна. А сейчас я не понимала, что испытываю.

Мне было неприятно на него смотреть.

И знаете, какая-то странная нотка была внутри.

Он должен был все почувствовать. Он должен был осознать в момент, когда повалил меня на кровать, что я не хотела.

Почему он этого не осознал?

Почему?

— Я прихожу к выводу, что вы очень умело играете фактами и специально заводите следствие куда-то в тупик.

— Какое следствие? — Фыркнул Рубен.

И здесь я услышала голос Нестерова.

— Гражданин начальник, и я, и вы прекрасно понимаете, что здесь имела место быть небрежность. Ну да, фатальная. Да, связанная с тем, что пистолет неудачно вывернулся в руке. Но это не говорит о том, что вы должны стоять и обвинять. Следствия никакого нет.

— Но оно будет. Я так понимаю, изнасилование никуда не затрёшь.

И в этот момент я поняла, насколько сейчас Рубен находится в щекотливом положении. Там стоял его друг Рудольф. Я с ним была знакома исключительно потому, что периодически слышала какие-то байки и рассказы об этом человеке. Один или два раза мы где-то пересекались. Но я никогда не вдавалась в подробности. И зная о том, что этот человек достаточно близкий для Рубена, сейчас услышал о том, что он изнасиловал…. Да, это была щекотливая ситуация.

— Гражданин начальник, — опять раздался голос Нестерова. — А я что-то понять не могу: а с каких это пор мы бросаемся такими статьями, о которых в приличном обществе не разговаривают?

— С тех самых пор. — Холодно ответил следователь. — Как у меня на столе появилось заявление. Так что давайте вы сейчас пыл поумерите, бравые молодцы. И да, мне кажется, стоит немного серьёзнее подойти к этому вопросу. Что-то я чувствую, что здесь все не так чисто.

— Ну, если чувствуете, что здесь все не так чисто, — отозвался Рудольф, — то вполне можете взять тряпочку и сами ещё что-нибудь протереть. Мы инвентарь выдадим вам.

Гончаров остановился, встал возле меня и ударился затылком о стену. Я привстала на носочки и тихо уточнила:

— Что происходит?

— Столкнулись два барана. Вот упираются. На данный момент есть только заявление об изнасиловании. И ничего более. Наш следователь давит на то, что здесь что-то произошло. А знакомый вашего мужа уводит эту ситуацию в другую сторону.

— Может быть, мне зайти и сказать?

Я набрала в грудь побольше воздуха, но Гончаров схватил меня за локоть так сильно, что я чуть было не взвизгнула.

— Молчать. — Холодно произнёс он, и я тряхнула волосами.

— Молчать, так молчать.

Я не знала, как разыграется карта, но подозревала одно — что произошло этим вечером, не встанет ни в какое сравнение ни с каким разводом, ни с какой изменой. Все намного хуже.

Произошло шевеление в квартире, и я насторожила слух. Рубен что-то коротко произнёс, не акцентируя внимания на том, было ли изнасилование или нет. А потом шаги стали приближаться к выходу. Сначала вышел Рудольф, посмотрел на меня, цокнул языком и покачал головой, намекая на то, что: ну твою-то мать.

Я опустила глаза.

За это тоже было стыдно. Подозревала, что чувство стыда меня будет нагонять не год и не два.

А ещё я подозревала, что никто меня не поддержит. Ксенька будет визжать о том, что я поступаю, как стерва. Вася, скорее всего, промолчит и будет старательно отводить глаза.

Но вот дочь однозначно не поймёт.

Рубен вышел вместе с нашим следователем и встревоженным взглядом прошёлся по моему лицу.

Я не хотела ему ничего говорить и ничего объяснять.

И он отвёл глаза.

— Сейчас мы проедем в отделение и будем разбираться со всем досконально. Хоть от обвинения в изнасиловании вы не будете открещиваться?

Рубен поднял на меня взгляд осторожный и виноватый.

— Я любил свою жену. Я хотел свою жену. Если это изнасилование, да, я изнасиловал.

Что-то с хрустом, с звоном лопнуло в груди.

Глава 26

Рубен развернулся и двинулся в сторону лифта. Я стояла пришибленная пыльным мешком по голове и полностью дезориентированная. Следователь со своими помощниками зашли внутрь, туда же попытался запихнуться Рудольф. В итоге с Гончаровым мы остались стоять в коридоре вдвоём, и перед тем, как закрылись двери лифта, я успела прочитать по его губам: “все будет хорошо, Саша. Я с тобой". Я посмотрела резко на Гончарова, пытаясь проверить, а он это понял или мне это почудилось, но Гончаров, тяжело вздохнув, двинулся в сторону квартиры.

— Хоть посмотреть, что здесь эти братцы-акробаты успели натворить. — Произнёс он и пошёл по коридору к гостевой ванной.

В спальне всё было банально и по-идиотски: правильно заправленная кровать. Разбитая ваза — её уже нигде не было. Мусорных мешков я тоже не видела.

Кровоподтёки на ковре?

Ковра не было!

— Они спёрли мой ковёр. — Тихо произнесла, глядя пустым взглядом на пол перед кроватью.

— И, наверное, это к лучшему. — Холодно заметил Марун и остановился возле меня.

Я перевела на него взгляд.

— Что Рубен хотел сделать?

— Отвести подозрения. Он прямым текстом заявил о том, что это он стрелял, что это у него произошла осечка, что это он во всём виноват.

— Зачем?

— Вероятнее всего, рассчитывал на какую-то поблажку. А может быть, на чувство вины, которое у вас возникнет, Александра.

И вина за то, что я написала заявление, да, возникла. Я вообще не представляла, как в именитых семьях решаются подобные дела. И что-то мне подсказывало, что заявление меня заставит свёкор забрать. Только у него ничего не получится. Я не хотела забирать заявление. Даже несмотря на то, что

— Они даже упёрли мои джинсы. — Произнесла, обходя по кругу спальню.

— Вероятнее всего, они тоже были заляпаны.

Я пожала плечами, не помнила просто.

— А если действительно возникнут вопросы…

— Состояние аффекта. Ты даже на опросе не смогла ответить нормально на то, что задавал тебе следователь.

— А когда освидетельствование у психиатра будет?

— Сейчас мы сначала посмотрим, как дело будет разворачиваться и что выдаст твой муж.

Марун иногда перепрыгивал с “вы” на “ты”. Когда хотел показать поддержку, уважение, говорил со мной на “вы”. Когда что-то объяснял, говорил на “ты”. Было странно, но я уже не обращала ни на что внимания.

— Мне надо уехать.

— Из страны или в принципе?

— До ближайшей хорошей гостиницы. Я не смогу ночевать здесь.

— Я отвезу. — Тяжело вздохнул мой адвокат.

Через полчаса мы оказались с ним в машине. У меня была с собой небольшая спортивная сумка с вещами. Я так и не смогла переодеться. Глупо как-то получилось. Только карточка, телефон и паспорт были сжаты в ладони.

— Без фокусов. — Произнёс Марун, останавливая машину напротив «Империала».

Мне здесь нравилось. Большой спа-комплекс. Хорошие рестораны. Один на верхнем этаже, под стеклянной крышей.

— Какие глупости я могу сделать? Обожраться конфет?

— Я надеюсь, что сейчас не будет каких-то попыток откатить всё это назад. Хотя бы просто из-за того, что дело запущено. И да, заранее мне следует проговорить — это дело будет громким. И как только какая-то информация попадёт в прессу, фамилию Суворовых начнут полоскать по всевозможным пабликам.

Я поспешно кивнула, понимая и догадываясь, что это не понравится ни моему отцу, ни отцу Рубена.

Ну уж извините, мне тоже много чего не нравилось, но я молчала.

Я вылезла из машины, поблагодарила Маруна за то, что он оказался рядом и всё проконтролировал. Он не доверял мне и смотрел с таким подозрением, как будто бы я сейчас точно отожгу что-то непотребное. Я постаралась засунуть чувство вины перед своим адвокатом тоже куда подальше, чтобы не было соблазна предаться агонии.

Я зашла в холл гостиницы и сразу отправилась в сторону ресепшена. Девушка смотрела на меня с подозрением — всё-таки немного другого склада люди обычно оказываются перед ней, а здесь я в расстёгнутой, мятой блузке, джокерах и кедах. Лицо красное, глаза красные. Однозначно я не производила впечатление успешной бизнес-леди. Бродяжки-побирушки — вполне.

Но когда я рассчиталась за люкс, ситуация пошла в более комфортном для меня и для администратора режиме. Она объяснила, во сколько будет завтрак, до скольки работает спа. Бассейн с термальными водами в моём полном распоряжении. Если захочу ужинать — доставка в номер работает по щелчку пальцев. И много-много разной прочей ненужной информации.

Я поспешно кивала, желая только одного — оказаться в номере, сожрать таблетку, сходить в душ.

Когда мне выдали ключ-карту и я медленно направилась в сторону лифтов, позади раздался низкий, хрипловатый баритон.

— Госпожа Суворова, а что это вы сегодня не при параде? Как будто даже не собираетесь меня сопровождать?

Черт возьми, только Беркутова мне не хватало здесь!

Глава 27

Чуть меньше двух месяцев назад.

Я сидела в машине и сжимала потными ладонями мобильник. Фривольно раскорячившись, зад здоровенного внедорожника смотрел на меня сквозь лобовое стекло, неравномерно подмигивая разбитыми фарами. В трубке раздавался голос Рубена, в очередной раз давящего на то, что развод ни к чему не приведёт — я ничего не получу ни от “Корники”, ни от “Лидала” и вообще, это поведение инфантильной девочки, а не успешного человека. Потому что в бизнесе так дела не решаются. Потому что бизнес на то он и бизнес, чтобы всегда держать руку на пульсе, а не эмоционально реагировать на любое мало-мальски незначительное нарушение хода дел.

Я успела рявкнуть о том, что если нарушением хода дел является его беременная любовница с ребёнком, то я не представляла, какой формат для него просто катастрофа.

Я успела это рявкнуть, но не успела среагировать. Потому что с перекрёстка вылетел на бешеной скорости внедорожник. А время было позднее. Сумерки спустились на город и чернилами закрасили всё небо. Из-за этого свет вывесок, фонарей и фар бил по глазам особенно жестоко.

Внедорожник вылетел, абсолютно наплевав на то, что он не единственный участник дорожного движения. А я не успела среагировать, потому что орала на Рубена.

Ну ладно, не орала, а негодующе сетовала, скажем так.

И по тормозам я ударила только в момент, когда мой капот, словно гармошка, начал складываться, а внедорожник расплевался осколками фар.

У меня не было ни одной аварии, как я получила права, как я села за руль. Я даже не знала, как правильно реагировать. В любой другой момент я бы без зазрения совести позвонила своему мужу и стала уточнять о том, как мне себя вести, что говорить и на чем настаивать: вызывать аварийных комиссаров или ждать приезда ГАИ. Но сейчас Рубен захлёбывался каким-то очень важным спичем на том конце провода и был не в числе моих доброжелателей. Поэтому я просто сбросила звонок и продолжала наблюдать за тем, как фары мигали, вызывая у меня мигрень.

Логично было то, что и внедорожник, и я затормозили, перегородили проезд, и сзади мне уже раздавались недовольные гудки. До меня даже не сразу дошло, что надо включить аварийку. Но потом я все-таки собралась с мыслями.

Водитель внедорожника тоже.

Поэтому дверь распахнулась чуть ли не от пинка, а затем с водительского вылез высокий мужик средней степени небритости. На нём был чёрный бомбер, спортивные джоггеры и майка-алкашка белого цвета. Она, мне кажется, даже фосфорисцировала в городских сумерках. Двигался он плавно, но в то же время я понимала, что за этой походкой стоит очень выверенное и, можно сказать, каждой мышцей одобренное движение. Глаза были голубые, но недовольные. Настолько, что паника, которую я пыталась успокоить на протяжении последних нескольких минут, тут же взметнулась, навострила уши и стала меня сводить с ума, вращаясь по голове с криком: а-а-а!

Я ни разу не попадала в аварии, поэтому даже не знала, как себя вести. Когда мужик приблизился и наклонился к водительскому окну,

Он был привлекательным. Мой ровесник, может быть, чуть-чуть старше. Но от него тянуло звериной силой, какой-то непокорностью, а ещё, будучи откровенной самой с собой, — мудаковатостью.

Короткий стук по стеклу заставил меня вздрогнуть. И когда я перевела взгляд на водителя внедорожника, то удостоилась ехидной ухмылки, которая расплылась на суровом лице. Мне почему-то это не понравилось. Мужик качнул рукой и, медленно прижав указательный палец к моему окну, потащил его вниз, намекая на то, чтобы я хлопнула по кнопке и открыла дверь. Но я ничего не собиралась открывать, поэтому стук повторился. Мне казалось, что в более дебильной ситуации я не могла находиться. Но все же я решила опустить стекло и услышала немного ласковый, но в то же время недовольный голос.

— Мне почему-то всегда казалось, что баба сорока лет явно не должна быть гонщицей.

Я приоткрыла рот, потому что обычно мне не давали мой возраст. Хотя вполне может быть, что я не по фен-шую как-то выглядела.

— Но ещё чаще мне казалось, что в таких ситуациях подобная тебе начнёт истерить и звонить своему папику. Так что я жду десять минут до появления мужичка с пузиком и такой внушительной котлетой бабок.

Я тяжело вздохнула.

— И вообще, давай будем откровенными: баба за рулём — это мартышка с гранатой. Вам только с водителями ездить или на такси передвигаться. Ну, на крайний случай трамвай подойдёт.

Он был раздражён, недоволен и старался по максимуму задеть. А я и сама прекрасно понимала, что я виновата. Но не буду же я сейчас бросаться в него оскорблениями и доказывать, что он не прав?

Не буду.

Я опустила глаза и дотронулась кончиком пальца до переносицы, желая отогнать назойливую головную боль.

— Ты хоть слово вымолвишь или что, я нарвался на немую? Что ты меня слышишь, я понимаю. А вот насчёт того, что ты можешь разговаривать — у меня есть большие сомнения. Хотя вполне может быть, что в твоём возрасте со слухом, конечно, есть проблемы, но не настолько фатальные.

Я не сдержалась, понимала, что не надо усугублять конфликт.

Но я не сдержалась.

Медленно повернулась и, склонив голову, уточнила:

— А в твоём возрасте всё висит на полшестого, и поэтому язык работает, как помело, чтобы хоть чем-то мог удивить бабу?

Глава 28

Сначала была заминка. Ошалелый взгляд, непонимание. А вот потом водитель внедорожника как вздохнул, как открыл рот. Но вопреки законам жанра я взяла и закрыла окно. Поэтому мне было абсолютно без разницы, что он там говорит.

И самое интересное, что в моменте, когда я умудрилась подколоть его, у меня какая-то паника и страх от аварии напрочь испарились. Я просто поняла, что передо мной ещё один зажравшийся бизнесмен. Примерно как Рубен. Только Рубен был свой, и его болезненные точки я за столько лет умудрилась выучить. А этот был дикий. Ну ничего, даже львы потом живут в заповедниках.

Я отстегнула ремень безопасности и медленно, с грацией, вышла из машины. В этот момент мужик застыл, склонил голову к плечу и пристально уставился на меня.

— Слушай, а если тебя обрядить в коктейльное платье, а не вот в эти твои длинные брюки и блузку под пальтишком, тебе больше тридцати двух не дашь.

А голос у него был приятный, очень завораживающий, с лёгкой хрипотцой на окончаниях. Особенно когда он растягивал слова.

— Дашь, не дашь — это сейчас неважно. — Вскинув подбородок, произнесла я. — Авария есть? Есть. Что делать будем?

Я перешла на деловой тон, понимая, что иначе не сломать эту скалу. Он будет продолжать отпускать какие-то сальные намёки, при этом чувствуя себя почти громовержцем.

— А ты знаешь, я тут так подумал… — Цокнул он языком, облизал нижнюю губу и дёрнул себя за мочку уха.

Я поняла, что этот жест для него типичный и автоматически выработанный. Вероятнее всего, с детства.

— Ничего делать с аварией не будем. Я сейчас эвакуатор вызову, твою машину отгонят в сервис. Ну а моя ещё прокряхтит до ресторанчика.

Я сложила руки на груди.

— Я даже не знаю, что в этом предложении более омерзительно: что за меня решили или что внедорожник будет кряхтеть по дороге.

Мужик рассмеялся, запрокинул голову назад и, засунув руки в карманы джоггеров, произнёс:

— Вик Беркутов. Оказывается, очень приятно познакомиться.

Я не могла сказать того же. Но надеялась на то, что от меня реакции никакой не требуется.

— А с аварией мы вот что порешаем. Ты мне нравишься. Есть в тебе что-то. — И произнёс он это с интонацией сутенёра, словно бы оценивая очередную девочку. — О-о-о, я ещё больше уверен, что ты обязательно понравишься моим двум тётушкам и матери, которые сейчас как раз-таки и ждут меня в ресторане для того, чтобы побеспокоиться о моей ужасной доле холостого и вполне себе счастливого мужика.

— Не понимаю, каким образом в этой конструкции окажусь я?

— Ну, вообще, желательно конструкция чтоб была из меня, из тебя. И ты была снизу.

Похабная шутка, намёк.

И я вдруг поняла, что как-то поспешила с наличием у меня должного самообладания для того, чтобы просто не зарядить между ног.

— А вообще, поедешь со мной на ужин. Представлю тебя своей невестой. Ну и своеобразно так разыграем небольшой спектакль для трёх пожилых кумушек.

— Серьёзно? А после спектакля меня что ждёт? Мне какой толк? Какие у меня могут быть интересы? Высшая ценность этого мероприятия заключается в чем?

Беркутов хохотнул.

— Да ты с ума сошла. Ценность мероприятия заключается в том, что ты поужинаешь со мной.

— А я так понимаю, в то время, когда наглость и харизму Боженька раздавал, ты схавал всё, не оставив ничего очереди за тобой?

И говорила я предельно ровно, не показывая никаких эмоций. Точнее, эмоция, может быть, была одна — я была до глубины души тронута такой незамысловатой безрассудностью. Прототип Вани на печи, который щуке загадывал желания, а щука все выполняла. Вот чем-то таким отдавало.

Беркутов ещё раз хохотнул и тряхнул тёмной шевелюрой.

— А я не только за харизмой и наглостью отстоял очередь. Но ещё за кое-чем более важным для мужика.

Я закатила глаза.

Беркутов, поняв, что я расценила его намёк правильно, ещё раз усмехнулся.

— Да, да, ты всё поняла. Так что давай мы сейчас не будем эту тему мусолить. Ребята отгонят твою тачку в сервис. Я всё сделаю сам.

И в этот момент меня

— Ну так вот и сделай сам. Возьми правую руку или левую, я не знаю, какая там ближе, приятнее или сподручнее. Можешь не скупиться и даже заглянуть в аптеку за лубрикантом. И сделай реально всё сам. А я пошла вызывать аварийных комиссаров.

Произнеся это, я развернулась и шагнула к машине. Но горячие пальцы схватили меня за запястье.

— А-а-а, то есть ты у нас не из тех, кто боится мужику что-то сказать?

У меня за плечами был развод. У меня за плечами был Рубен, с которым в разводе. Я поняла не то, что надо говорить мужикам всё, что тебя не устраивает. А даже кричать. Поэтому вопрос для меня не имел никакого смысла.

Я вскинула бровь и проследила за тем, как ладонь Беркутова поднималась всё выше у меня по предплечью.

— Не вижу смысла бояться дураков. Был бы умный, возможно, я бы расценила это как наличие достойного оппонента. Ну а в другом случае — нет, буду говорить всё, что посчитаю нужным.

— Вот поэтому ты и имеешь какие-то, скажем так, — Беркутов провёл языком уже по верхней губе, — Особые преимущества перед остальными. Другие же видят мужика и сразу язык на бороду, лапками хлоп-хлоп. А ты, я так понимаю, вообще не из этого теста. В тебе так неплохо замешали самоуверенности.

Я пожала плечами и, дёрнув руку, высвободилась и юркнула в машину.

Во мне ещё и ехидство замешали.

На троих хватит.

Я хлопнула дверью и заблокировала её. Подхватив мобильник, реально погуглила, что надо делать в случае аварии, и вызвала комиссара. Беркутов что-то пытался мне доказать, облокачивался на капот моей машины и, взмахивая рукой, недовольно высказывал какие-то тезисы относительно женской глупости, упёртости, ну и ещё немного самонадеянности.

Поэтому, когда появилась аварийная служба, он уже дошёл до той кондиции, когда смотрел на меня матом.

Мы быстро составили протокол. Я даже не собиралась доказывать, что этот мужик выскочил передо мной на такой скорости, что с учётом веса моей машины и длины тормозного пути я в любом бы случае не смогла никак уйти от столкновения. Просто согласилась с тем, что да, въехала. А потом из мстительности и, наверное, обострённого чувства справедливости, заметила:

— А вот если мы посмотрим на городские камеры, которые висят на углу дома, с перекрёстка которого выехал второй участник аварии, то, скорее всего, у нас будет более полная картина.

Беркутов скрипнул зубами и, когда аварийный комиссар отвлёкся, наклонился ко мне и хрипло выдохнул:

— Ты не обольщайся. Я сейчас по документам посмотрю фамилию и имечко, и завтра, как милая, будешь сидеть на новой встрече с моими кумушками. Только, пожалуйста, оденься поприличней. Они всё ещё веруют в то, что смогут удачно пристроить меня к бабе.

Глава 29.

Я посмотрела на Беркутова тем самым взглядом, который говорил о том, что я-то оденусь, а вот ему потом придётся чулки с поясом бабские напяливать.

Я однозначно дала понять своим взглядом о том, что свои влажные фантазии он может засунуть глубоко и надолго. Тем более с учётом того, что вопрос с аварией мы решили.

Пока комиссар задавал какие-то уточняющие вопросы, пока приехал мой эвакуатор, времени прошло достаточно. Я, выгадав момент, уточнила у второго мужика, который заведовал тем, чтобы мою машину аккуратно погрузили.

— Я могу быть свободна?

— Да, конечно. Всё остальное через страховую, либо, если возникнут вопросы, у вас есть памятка, что делать дальше.

— Да, благодарю.

Такси подъехало мгновенно, так что Беркутов, ошалев от моей ретивости, взмахнул руками и шагнул к машине, когда я хлопнула задней дверью авто.

— А ну стой, мы не договорили.

Я кивнула водителю, и машина тронулась с места. Беркутов попытался затормозить этот процесс, но у него ничего не вышло.

Приехав домой, я выпила несколько чашек успокаивающего чая и, чтобы до конца зафиксировать результат полного дзена, собралась и сгоняла в бассейн.

Но я и представить себе не могла, что следующим вечером, когда я выйду с работы и по наивности своей и глупости буду стоять ждать такси возле офиса, меня просто возьмут и умыкнут, как колбасу из мясной лавки. На этот раз был не внедорожник, а «Ламба», переливающаяся вся, глянцевая. Я однозначно не ожидала, что из неё выйдет Беркутов.

Да как он в ней поместился?

Как он мог на ней ездить — для меня это оставалось загадкой.

Но когда меня перехватили за талию и толкнули в машину, я рыкнула:

— Я сейчас ментов вызову, и все эти шуточки прекратятся. — Коротко заметила я, упираясь.

Но Беркутов цокнул языком.

— Ты мне должна.

— Кому должна — я всем прощаю. — Невпопад ляпнула, стараясь не дать себя запихать в авто.

Но во мне было не так много килограмм относительно этого качка. Он улыбнулся и захлопнул дверь, а когда сел на водительское кресло, то, откинувшись, произнёс:

— Ну, в конце концов, всё могло обойтись намного хуже. У меня никаких претензий к тебе нет…

— Так у тебя и не должно быть, потому что это ты вылетел, не глядя по сторонам.

— Ой, ну это такие мелочи. Ты же знаешь прекрасно, что был бы человек — как нервы сделать, всегда найдётся. — Фыркнул Беркутов и взмахнул рукой.

— Я никуда с тобой не поеду. Я вызываю ментов.

Я подхватила мобильник, но в этот момент его просто вырвали из моих рук.

— Никаких ментов ты не вызовешь. Я тебя везу не на оргию. Хотя, в принципе, можем потом и туда заехать. А так вполне себе в приятная компания из трех кумушек: двух тётушек и матушки. Ты пойми, я мужик взрослый, давно всё для себя решивший и однозначно не планирующий ситуацию с типичной американской домохозяйкой и выводком детишек. Но поскольку мои кумушки втроём очень озабочены процессом появления у них внуков, надо периодически бросать им своеобразную косточку. Так что ничего страшного с тобой не будет. Ну посидишь, поболтаешь немного. Развлечёшься.

— Никуда я не поеду.

На мне был строгий брючный костюм, короткое до талии пальто. Даже не пальто, а что-то между пальто и курткой.

Но Беркутову было абсолютно наплевать на моё мнение.

— Я тебе платье взял, так и быть оно оказалось не мини, но вполне себе достойное. Сейчас заскочим: я переоденусь, ты переоденешься, там губки себе намалюешь.

— Так, послушай меня…

Беркутов щёлкнул пальцами и, повернувшись ко мне, холодно заметил:

— Это только мальчики слушают всяких коучей, тренеров, психологов и адептов личностного роста. Настоящий мужик слушает

— Ты можешь абсолютно любую девку взять и привести к своим тёткам, и они еще уписаются от счастья.

Беркутов ударил по рулю тыльной стороной ладони и хохотнул.

— А знаешь, в чем вся проблема? Какая-то гипотетическая девка будет из трусов выпрыгивать, чтобы понравиться матери и тёткам. А мне это абсолютно не надо. Вот ты-то мне как раз и нужна — уже в возрасте…

Я охнула и сузила глаза, намекая на то, что эту фразу вобью ему в горло.

— Несговорчивая, ехидная и явно не привыкшая, когда тебя к чему-то принуждают. Поэтому вечер обещает быть офигенным. Я больше чем уверен, ты им не понравишься, и следующая затравка на то, чтобы женить меня, будет не ранее чем лет через пять. Но к тому возрасту я надеюсь, что кто-нибудь из них впадёт в маразм, и в итоге они будут периодически забывать, как меня звать.

Я посмотрела на Беркутова, и он очаровательно улыбнулся.

Ночью я немного погуглила о нём, чем он занимался, каким человеком был на самом деле. В принципе, в СМИ было очень мало информации об одном из крупнейших владельцев автомобильных холдингов — Викторе Беркутове.

Личная жизнь никак не освещалась в прессе. Никаких скандалов, неучтённых детей либо отвёрнутых баб за ним не водилось. Либо он умел строить отношения, либо тщательно всё это скрывал, даже если оно и было.

Вот касательно профессиональной сферы было побольше данных. Начинал, когда ему было двадцать с хвостиком. Сначала очень резко из обычного мальчика-перекупа стал владельцем компании, которая этим занимается. А уже в дальнейшем стал завозить на российский рынок свежие иномарки.

Что сейчас происходило с его бизнесом в условиях того, что мы все жёстко попали на новые законы — я не представляла. Но судя по тому, что он гонял на «Ламбе», на руках у него были часы стоимостью в мою квартиру — деньги водились. Пакет с платьем, стоящим на сидении, был от такого дома моды, что некоторые жены местных олигархов себе его позволить не могут. Я приходила к выводу, что у Беркутова всё с деньгами в порядке и никак его бизнес не страдает особо. В целом он не производил впечатление мужчины, который замарал как-то свою репутацию. Но я прекрасно понимала, что были бы деньги, а ластик всегда найдётся, чтобы подтереть ненужные моменты биографии.

Машина остановилась у одного из премиальных ЖК, и Беркутов, обойдя тачку, протянул мне руку.

— Давай, идём, поднимемся.

— Я никуда с тобой не буду подниматься.

— Мне что, тебя на руках отнести? Поверь, я могу — в тебе бараний вес. Я такой одной рукой беру.

И ведь он реально дёрнулся и подхватил меня на руки так, что я взвизгнула и постаралась как следует зарядить локтем ему в трапецию. Да только не удалось — он тряхнул меня и, прижав к себе, выдохнул:

— Что ты, как девочка? Взрослая баба. Всё ты прекрасно понимаешь. Ну, подумаешь, олигарх, меценат, плейбой, похититель женских сердец просто захотел развлечься. Ну так и ты развлекись. Относись к жизни проще. А то я подумаю, что ошибся. И вместо драйвовый девчонки купился на старую монахиню!

Глава 30

Тётушек было две — Ангелина и Вероника. Мама одна — Елизавета Павловна.

Действие всё происходило в загородном ресторане. Очень пафосном и очень дорогом, где инструментальная музыка была просто фоном, а бедные музыканты старались превратиться в невидимые тени, чтобы ничего только не мешало гостям вкушать ужин.

Когда мы с Беркутовым добрались до места встречи, которое изменить оказалось было нельзя, я кипела примерно как бабушкин чайник на плите. Того гляди, крышечку сорвёт.

Да, я переоделась в платье, которое, на мой вкус, было однозначно проигрышным. Цвет ещё такой персико-розовый, словно бы мне не сорок с лишним лет, а восемнадцать и я отчаянно пытаюсь понравиться родителям жениха, что в принципе я успела высказать Беркутову по дороге. Тот цокнул языком и покачал головой.

— На это и расчёт. Они будут считать, что ты очень сильно стараешься им понравиться. Поэтому задумаются о том, что здесь что-то неладно.

— Я не буду стараться им понравиться, и не надейся.

— Тоже неплохой вариант. — Фыркнул Беркутов.

Когда мы оказались в ресторане, он, распахнув руки, поочерёдно поцеловал каждую из своих родственниц и стал дарить подарки: ювелирка, какая-то косметика. Опять-таки всё в брендовых коробочках.

Тётушки смущались, мама вытирала кружевным платочком уголок губ.

— Ну, представь нам свою спутницу.

— Моя невеста… Моя невеста… — Беркутов запнулся, посмотрел на меня, словно бы пытаясь вспомнить, как меня зовут, и меня чуть было не разобрал такой смех, который сдержать было просто невозможно. Но всё-таки, найдясь и вспомнив, кого он притащил на ужин, Виктор выдал: — Александра Суворова.

— Сашенька. Какое прекрасное имя. — Охнула матушка, сцепляя руки на груди. — Александра и Виктор — оба победители. Мне кажется, это знак.

Тётушка Ангелина поспешно закивала.

— Да, да, да, Лизонька, ты абсолютно права.

Я подозревала, что когда-нибудь в диалоге запнусь и однозначно кого-нибудь назову не тем именем.

Женщины начали квохтать вокруг меня и наперебой задавать вопросы.

— А что вы думаете по поводу рождения детей?

— Ничего не думаю. Слава Богу, у меня двое взрослых уже есть. Больше я не планирую становиться матерью.

Я специально выбрала такой формат разговора, чтобы однозначно не дать возможности подумать обо мне хорошо. Но что-то в этом сценарии пошло не так. Потому что даже Беркутов подавился апельсиновым соком, когда мама, глубокомысленно цокнув, произнесла:

— Да, вы знаете, мне кажется, ваше решение очень логичное. Двое детей уже есть. Но вы не переживайте, вы не переживайте. Если у вас дети уже взрослые, то, наверное, скоро внуки будут. А нам с сёстрами за радость будет нянчить этих внуков. Если уж Виктор сделал выбор, то мы его в любом случае примем.

— А что вы думаете по поводу свадьбы, Александра? — Отвлекла меня Вероника, и я, растерявшись, ляпнула:

— Никакой свадьбы. Я не приверженец браков. Один раз уже там побывала и знаю, что там плохо.

Я думала, что и этот ответ повергнет их в шок. Но вместо этого они повергали в шок нас с Беркутовым.

Обведя нас взглядом, Вероника заломила сухонькие ручки и вздохнула.

— А вы знаете, мне кажется, в современном мире это правильно. Вот зачем вступать в брак, когда у вас всё уже в принципе есть? Брак —

Я пнула с такой силой по щиколотке Беркутова под столом, что мне кажется, не будь в нём столько мужицкой харизмы, он бы завыл.

Но Беркутов только очаровательно улыбнулся и кивнул на такой тезис. Я решила добить ситуацию и поэтому произнесла:

— И вообще, вы знаете, брак очень плох тем, что люди дают определённые клятвы принадлежать друг другу, а потом выясняется, что мужчина может взять и передумать, завести детей где-то на стороне. Носиться с беременной любовницей. Привозить её в те же отели, где отдыхает его жена. Я не считаю, что такие стрессы необходимы любой уважающей себя женщине.

Кумушки захихикали. А потом Елизавета Павловна выдала:

— Ох, Александра, как вы правы. Как вы правы. Наверное, поэтому и не стоит никогда надеяться на то, что мужчина будет принадлежать одной. Я полностью поддерживаю ваше мнение. Когда не уверен в человеке, то и брак здесь будет лишним. Плюс Виктор у нас такой затейник. Мы вот все не можем дождаться, когда же он остепенится. Так что ваша твёрдая рука здесь явно будет очень, очень к месту. Виктор, признайся, где ты отыскал этот бриллиант?

Виктор всё-таки подавился апельсиновым соком. Я глубоко вздохнула и постаралась отвести взгляд. Но как-то так получалось, что всё время натыкалась на по-идиотски распахнутые глаза родственниц Виктора.

— Не поверите. Чуть не убила меня.

Женщины посчитали, что Виктор очень удачно пошутил, поэтому расхохотались, а закончив обмен ничего не значащими репликами о том, что и с юмором-то у нас у обоих всё хорошо, значит, точно не скучно друг с другом, начали другую историю.

— Ох, здесь такие чудесные музыканты. Виктор, ну неужели ты не слышишь?

Я заметила, как Беркутов побагровел.

— Слышу. Отчётливо слышу. Прекрасно слышу.

— Ох, Виктор, нам бы всем было так приятно, если бы ты исполнил что-то.

Я вскинула брови и посмотрела на Беркутова новым взглядом.

У нас что, где-то затесалась консерватория?

Виктор встретился со мной взглядом и дал понять, что если я хоть рот открою на эту тему, то мне однозначно не жить.

И я только набрала в грудь побольше воздуха для того, чтобы сказать что-то на эту тему, дабы привести обещание к исполнению, как Вероника перебила.

— Виктор, мальчик мой, пожалуйста, мы так давно не слышали ни твоего голоса, ни того, как ты умеешь им пользоваться. Ну, порадуй, порадуй, пожалуйста. Мне кажется, Александре будет очень приятно узнать, какие таланты у тебя кроются.

— Александра и так в курсе моих талантов. — Сально заметил Виктор и, тяжело вздохнув, потянулся за моим бокалом с соком.

Я хотела его отобрать, но не успела, не сориентировалась вовремя.

Опрокинув и мой стакан, Беркутов тяжело вздохнул и, встав из-за стола, двинулся к сцене. Подозвал одного из музыкантов и быстро что-то сказал, потом запрыгнул на сцену. Настроил под себя микрофон и, обернувшись к ребятам, что-то коротко объяснил, взмахнул рукой. Я заметила в этом жесте что-то очень грациозное. Страшная мысль закралась на задворках сознания о том, что помимо консерватории у Беркутова в детстве, видимо, был ещё и балетный класс.

— Ох, Александра, вы не представляете, насколько Виктор умеет владеть собственным голосом. Если бы он не выбрал бизнес, из него получился бы чудесный эстрадный певец. Мы так молились на то, чтобы он стал человеком искусства. Но мальчики такие мальчики. — Посетовала Елизавета Павловна.

И в этот момент зазвучали первые аккорды песни, отчаянно знакомой мне. Я перевела взгляд на сцену, и Беркутов, улыбнувшись, вскинул бровь, намекая мне на то, что слушай, Саша, слушай.

А потом открыл рот.

— В шумном зале ресторана. Средь веселья и обмана. Пристань загулявшего поэта….

Глава 31

— Возле столика напротив ты сидишь вполоборота. Вся в луче ночного света. — Медленно пропел Беркутов и, очаровательно улыбнувшись, шагнул в сторону, спустился со сцены.

И в каждом его движении была какая-то животная грация. А я вдруг поняла, что со мной произошло кое-что такое, про которое обычно говорят: девушка поплыла. Потому что мне казалось, что это пели только для меня. Потому что мне казалось, что никого вокруг больше нет. Нет столиков, которые замерли и во все глаза уставились на одного из очень состоятельных людей, который вдруг решил немного побалагурить, взять и спеть.

— Так само случилось вдруг, что слова сорвались с губ. Закружило голову хмельную. — Беркутов улыбнулся, запрокинул голову…

И каждый его шаг, как удар моего сердца, приближал что-то неотвратимое.

А потом он вдруг оказался возле нашего столика и протянул мне широкую ладонь. Я, как заворожённая, как заколдованная, как глупая курица, идущая на убой, вложила свою руку в его и встала. Виктор потянул меня на себя, и меня обдало жаром, кипятком, огнём опалило, можно сказать.

Я женщина взрослая, уравновешенная, контролирующая всё, но почему-то здесь я вообще не ощущала никакого контроля.

И тогда Беркутов пропел:

— Ах, какая женщина, какая женщина, мне б такую…

И на этом он слегка склонил голову к плечу, очаровательно улыбнулся. Его рука скользнула по моей талии, поднялась выше и провела линию до лопаток по позвоночнику так, что у меня мурашки на коже выступили, а сердце вдруг стало сбоить, словно бы встроенный метроном сломался.

— Ах, какая женщина, какая женщина! Мне б такую…

И дело было не в том, что он пел. Дело было не как он пел. А дело было в том, как он смотрел на меня. По-моему, Рубен даже никогда так не смотрел. Во взгляде было всё: восхищение, какая-то нежность, вожделение тоже. Но самое главное, во взгляде было признание.

— Пол не чуя под собою. Между небом и землёю, как во сне, с тобой танцую.

И мы действительно танцевали между столиков, кружились. Он не отпускал ни на мгновение. Не отвлекался от микрофона. Мне казалось, что это не в реальности, это всё какая-то сказка либо бред девчонки, которая истосковалась по любви.

— Аромат духов так манит, опьяняет и дурманит. Ах, как сладко в нём тону я. — Беркутов наклонился слегка и глубоко, полной грудью вдохнул мои духи — чёрный кипарис.

Его грудь упёрлась в мою, и мне от этого стало ещё жарче. Так, словно бы мы были не в центре зала ресторана, а где-то в другом месте. И слова песни, не раз звучавшие рядом со мной. Я их знала, помнила, но почему-то они звучали

— Так близки наши тела и безумные слова без стыда тебе шепчу я.

И произнеся это, Беркутов наклонился ко мне ещё сильнее так, что у меня волосы возле виска качнулись от его горячего дыхания. И почти на ухо он пропел тише, ниже, глубже:

— Ах, какая женщина, какая женщина. Мне б такую.

Я чуть было не взвизгнула, потому что это было самое личное, самое сокровенное признание.

В груди стало тесно, а на глаза почему-то набежали слезы. Беркутов посмотрел на меня, явно любуясь эффектом, а я поняла, что мне плевать, чем он там любуется, потому что такого я не испытывала…

Мне казалось, что я такого не испытывала даже со своим мужем, которому была верной, любящей женой на протяжении стольких лет.

И от контраста того, что я взрослая, уравновешенная женщина, но никогда не испытывала подобного, а теперь испытала, я чувствовала себя не в своей тарелке. Я терялась и однозначно не раз наступила Виктору на туфли. А он кружил меня и ни разу не сфальшивил. Мне казалось, что такой голос, как у него, и такой слух, как у него — это воистину талант, и он им сейчас пользовался на всю катушку, обольщая, привлекая, очаровывая.

Меня потряхивало. Я не знала, как себя вести и куда деться. И впервые за много лет моих публичных выступлений я ощутила, что стесняюсь. Как будто то, что происходило между мной и Виктором, должно происходить наедине.

— Ах, какая женщина, какая женщина. Мне б такую. — Словно издеваясь, снова произнёс он на ухо.

Я не представляла, что произойдёт, когда он закончит петь песню. Я никогда не была особым фанатом музыки, но что-то такое, в живом исполнении, не какой-то эфемерной картинки, которая постоянно мерцает на таблоидах, а настоящего человека, что-то в этом было магнетическое, притягивающее, сводящее с ума.

Виктор прижал меня посильнее, и я ощутила, как его кожа просто пылает. Мои ладони скользнули ему по плечам. Я успела не только понять, что он привлекательный мужчина, но и ощупать всё это привлекательное.

И словно бы наблюдая и оценивая каждое моё движение, Виктор, глядя в глаза, почему-то улыбался, словно бы подтверждая: да, я так и думал, примерно это и будет.

— Ах, какая женщина, какая женщина. Мне б такую.

И снова слова, как выстрел на вылет для меня.

Больше, чем просто слова песни.

Я облизала губы и постаралась отстраниться, но Виктор не отпустил, и очарование момента не схлынуло. Я не знала, как долго это продлится — пока он не закончит песню или вообще.

А если вообще, что дальше?

Я взрослая, уравновешенная женщина, и меня не могло так развести. Это просто эффект новизны. Это просто почти год в разводе.

Я отдавала себе отчёт, что мне потом станет полегче.

Только когда Виктор пропел последний раз “ах, какая женщина, какая женщина, мне б такую", я поняла, что легче не станет. Потому что он, слегка наклонившись, потёрся своей щетиной о мою скулу, а его ладонь легла у меня между лопаток, прижимая меня к нему настолько сильно, что я вздохнуть боялась…

Глава 32

Саша.

Сейчас.

— Саша. — Донёсся до меня снова голос Беркутова, и я, вынырнув из воспоминаний, ударила по кнопке лифта. — Саша.

Мне только его не хватало. Вот действительно, в нынешнем состоянии, при том, насколько я была раскорежена вся, мне только Беркутова не хватало с его шутками, с его подкатами, с его нахальным поведением и с его тётушками, с матушкой.

Я стояла и долбила по кнопке вызова лифта с ожесточением, ни капельки не осознавая, что один раз уже нажала и надо просто подождать. Но времени не было. Беркутов обошёл меня и загородил весь проход к лифту.

Он был привлекательным.

Сейчас, без флёра безумия, которое накатило на меня пару месяцев назад, я объективно отдавала себе отчёт, что он привлекательный, достаточно мужественный, харизматичный и в целом мужик-то хоть куда. Только мне это не нужно было сейчас.

— Ты так красиво решила меня проигнорить, что ни на звонки не отвечаешь, ни сообщения не читаешь. Да даже подарки мне не приехала в глотку запихать.

У меня был расфокусированный взгляд. Я понимала, что сейчас не самая идеальная собеседница.

— Мне некогда. — Качнула головой и сделала шаг в сторону для того, чтобы нажать на кнопку другого лифта.

Беркутов нахмурился.

— Слушай, я всё понимаю: взрослые люди, никто друг другу ничем не обязан. Но мне казалось, что та ночь, после ресторана, дала понять и тебе, и мне, что в принципе мы ничего не теряем.

Он пытался сейчас в логику рассуждать, а у меня в голове мартышки в барабаны били. Потому что так было проще закрыться от чувств и постараться сделать хотя бы тот мизер, который мне сейчас необходимо: принять душ, сожрать таблетку.

— И между прочим, ты ведь так и не выполнила обещание, данное тётушкам, о том, что вы ещё раз увидитесь. Тебе вообще не стыдно? Взрослая девка, а обманываешь пожилых бабушек.

Мне казалось, он не понимал, что я сейчас плохой собеседник.

А ещё мне казалось, что эта встреча просто как вишенка сверху такого торта неприятностей.

— У меня сегодня… Я потом с тобой поговорю. Перезвоню.

Эти дурацкие лифты, которые ехали до удивительного медленно, никак не собирались приходить.

Я понимала, что если на меня сейчас надавить, то вероятнее всего будет армагеддон. Я и так держалась из последних сил. Брак с моим мужем и всё последующее, что произошло, заканчивая сегодняшним вечером — это способ коллективного самоубийства. Иначе я не могу это объяснить.

Он меня изнасиловал — я его продырявила. В целом можно было на этом остановиться, но нет. В моменте у меня напрочь отключилась голова и было одно желание — довести дело до конца: поломать друг друга, вымотать, разрушить всё.

Я дождалась открывшихся дверей лифта и юркнула внутрь. Прибилась к дальней стенке, в угол залезла. Но Беркутов не отступил и залетел следом.

— Нет, если ты конечно что-то мне бы объяснила, я, возможно, всё бы понял и не стал навязываться, написывая, названивая и вообще желая любого продолжения банкета.

— Нам лучше сейчас не говорить. — Выдохнула и ощутила, что горло сковало. Дурацкое чувство того, что нельзя открывать рот на определённую тему.

Каждый раз, когда я о чем-то умалчивала, всегда ловила себя на том, что горло болело.

Беркутов прошёлся по мне оценивающим

— Да чего у тебя происходит? — Вызверился на меня Виктор, облокачиваясь на стену лифта.

Двери звякнули, закрываясь, и я опустила взгляд.

— Это, знаешь, было из серии — хорошо сидели, что ты сейчас начинаешь? Вот серьёзно. Серьёзно, Саш. Это было примерно так: я тебя не обидел, я тебя не унизил, я был с тобой предельно честным. Мне казалось, что ты со мной тоже.

— Тебе нужно было со мной встретиться только для того, чтобы высказать всё своё недовольство? — Тихо уточнила, не поднимая на него глаза.

Мне казалось, что если я буду смотреть сейчас на мужчин, то каждый будет понимать, что произошел в моей жизни стыд, стыд, стыд. А сверху вина за то, что я подняла эту гремучую волну, которая в дальнейшем выльется Бог знает во что. Хотя, на мой взгляд, можно было обойтись и без ментов, и без заявлений. Он меня изнасиловал, я его продырявила — мы квиты. Хотя надо было дырявить ниже пояса. Тогда бы это возымело какой-то правильный эффект.

А что он теперь делать будет?

Как он будет выкручиваться?

И будет ли вообще выкручиваться?

— Саш, ты можешь хотя бы на меня смотреть, когда я с тобой разговариваю? Или что, весь вечер улыбки, комплименты и всё в этом духе оказалось всего лишь глупым стечением обстоятельств? Я по-твоему какой-то инфантил, который не распознал, что женщине я капец как зашёл?

— Виктор, я не хочу сейчас ни о чем говорить. Я правда с тобой переговорю и всё объясню. — Произнесла, и двери лифта звякнули.

Я шагнула к выходу.

Я отдавала себе отчёт, что надо обсудить и, наверное, поставить точку в истории с Беркутовым. Но сейчас у меня язык заплетался, как у пьяной.

Вот, что значит оказаться не в том месте, не в то время — это было про Виктора и, наверное, про меня.

Я успела юркнуть мимо него на выход и, оторопев, замерла в холле этажа, пытаясь понять, в какой стороне мой номер. Я даже успела развернуться влево, направляясь по стрелочке. Но тяжёлый шаг позади ни капельки не притормаживался.

Когда я остановилась напротив двери с золотистой табличкой, Беркутов перегородил путь и опёрся плечом о косяк.

— Слушай, я в прошлый раз тебе поверил о том, что мы с тобой обязательно всё обсудим и поговорим. — Нараспев произнёс он своим шикарным, бархатным баритоном.

Я постаралась тряхнуть головой, чтобы выкинуть все мысли. В этот момент Виктор сделал неправильное в нынешней ситуации, фатальное — он качнулся, и его ладонь легла мне на локоть. Я сама, не ожидая от себя, взвизгнув, дёрнулась к противоположной стене коридора.

— Не смей прикасаться! — Рявкнула звенящим голосом.

Виктор слегка приоткрыл рот и увидел мои глаза, которые я на протяжении сегодняшней встречи пыталась от него спрятать.

— Саш… — Низкий, утробный рык.

Глава 33

Саша.

— Сейчас же дай сюда карту. — Хрипло произнёс Беркутов, двигаясь на меня.

Я от беспомощности взяла и швырнула в него ключ-карту от номера.

Он перехватил её в полёте, развернулся и быстро открыл дверь. Толкнул её внутрь и взмахнул рукой.

Я понимала, что он обо всем догадался — что не будет так женщина реагировать просто так.

И от этого чувство стыда только сильнее распирало грудь. Поэтому, когда я медленно зашла в номер, то первое, что сделала — юркнула в ванную комнату. Джакузи — непривычное, продолговатое, чуть больше ванны.

Я включила воду и стала стягивать с себя шмотки. Наклонилась над сумкой, выхватила оттуда упаковку экстренной контрацепции, выдавила таблетку, проглотила. Наклонившись к раковине, включила воду. Психанув, ударила по ручке крана и подхватила со стойки бутылку минеральной воды.

Зашибись, голова совсем не варит. Настолько, что я даже не заметила воду, стоящую вдоль туалетного столика.

Трясущимися руками я стаскивала с себя шмотки. Мне было плевать, что сейчас будет делать Беркутов. Я программу минимум должна выполнить.

Я стаскивала шмотки дрожащими руками. Неприятно было прикасаться к коже, как будто бы все в грязи. Я хватала с полочек разные баночки: гель для душа, шампунь, все это выливала в джакузи и не отупляла, что так делать нельзя. Потом я все-таки сорвала с себя блузку и просто шагнула внутрь.

Горячая вода обожгла ноги, но я стиснув зубы, опустилась на дно и вырубила систему массажа. Откинула голову и прикрыла глаза.

В тишине было слышно, как Беркутов двигался по номеру, а потом стало слышно, как он кому-то звонил.

— Бульон куриный. Да. Салат какой-нибудь лёгкий. Хорошо, пусть будет зелёный. И десерты, десерты. Много клубники, фруктов. А ещё… бутылку водки.

Я зажмурила глаза и сползла по изголовью вниз, под воду, которая тут же забилась сначала в нос, потом в уши. Лежала я до тех пор, пока не стали гореть лёгкие. Вынырнув, провела ладонями по волосам, зачёсывай их назад.

Трясло так сильно, что казалось, горячая вода ни капельки не грела, хоть и обжигала кожу. Зубы постукивали. Мне не нужно было наличие Беркутова в моём номере. Я надеялась на то, что он сейчас сделает какой-нибудь джентльменский поступок и быстро свалит. С его стороны это было бы очень тактично.

Но где Виктор и где такт?

Однозначно не в одних вселенных.

Я выключила воду и мне показалось, что наступила блаженная тишина. Но нет, короткий стук по двери ванной.

— Саш, я зайду?

— Нет.

Он не зайдёт, потому что я заперла дверь.

Ручка дёрнулась несколько раз судорожно так, словно её с той стороны пытались выломать. Я снова набрала в грудь побольше воздуха и медленно опустилась под воду и сквозь неё не было слышно, как Беркутов стоит и ковыряется в замке, пытаясь открыть дверь не вандальным способом.

Когда опять лёгкие начали гореть, я вынырнула и провела ладонями по лицу, смахивая воду.

— Саш, открой. — Донеслось злое и раздражённое, а я тихо произнесла:

— Уходи. Тебе здесь не место.

— Давай, я сам определю, где моё место: между ног понравившейся телки или рядом с ней, стоя на коленях. — Зло прохрипел в косяк Беркутов и я прикрыла глаза.

Да, я была права по поводу такта.

Снова дверь дёрнулась, как будто бы он с той стороны на неё навалился. А мне сейчас нужно было просто элементарно, чтоб меня забыли все. Мне нужен был вот этот буфер времени для того, чтобы я привела

— Слушай, я вообще не тот человек, который умеет утешать, уговаривать и что-либо объяснять. — Произнёс раздражённо Виктор с той стороны. — Но я одно могу сказать: тебе надо выйти. Я заказал ужин. Ты мне сейчас абсолютно все расскажешь. Я уверен, тебе станет легче.

Слишком мало уверенности в его голосе звучало для того, чтобы он бросался такими обещаниями.

Мне легче не станет.

— Саш, замалчивать такое дерьмо, вообще не вариант.

— А ты, что, психологом решил подработать? — Зло крикнула я и снова опустилась под воду.

А когда вынырнула, дверь все так же дёргалась, но на этот раз с той стороны раздавались недовольные хрипы.

— Саш, я не святой человек. Я понимаю, что у некоторых людей бывают проблемы. Но знаешь, наверное хорошего от плохого человека отличает то, что один может с этими проблемами помочь.

Помогатор чёртов.

Как будто бы я его о чем-то просила.

Спасибо, я уже выяснила после развода, что сама себе и принц, и конь.

Ладно, с конём повременим. Новая тачка — это конь. Поэтому мне никакие заступники здесь абсолютно не к месту.

Кожу натирала мочалкой с ожесточением до тех пор, пока она не покраснела. Потом, выйдя из джакузи, я накинула на себя длинный махровый халат: пушистый и приятный к телу.

Беркутов сидел в гостиной за столиком и что-то гуглил в телефоне.

— Пожалуйста, на выход. — Попросила я, взмахивая дрожащей рукой.

Виктор цокнул языком и кивнул на кресло напротив себя.

— Садись, поешь.

Но я понимала, что тратить сейчас и без того выдоенный ресурс на нелепое общение — это было слишком. Это было сейчас не про меня.

— Слушай, мне кажется, ты уже в первую встречу мог понять, что мне ни защитники, ни заступники не нужны. Мне кажется, ты мог оценить степень моего испорченного характера. Поэтому, давай, ты сейчас не будешь из этических соображений сидеть и строить из себя рыцаря, спасителя. Мне это не нужно. Я сама себя могу прекрасно спасти.

— То-то я видел, как ты себя спасаешь. Если бы ты действительно была той, о ком так рассуждаешь, ты бы не шарахнулась от меня, как черт от ладана. А мне не пятнадцать лет. К своему возрасту я успел повидать жизнь. И не всегда она была хорошей, не всегда она была радужной и блюющей единорогами. А жизнь бывает достаточно жестокой. И наверное именно поэтому в жестоком мире существуют мужчины. Для того, чтобы защищать от этого мира.

Я закатила глаза и запрокинула голову. Приложила ладонь к груди и тихо произнесла:

— Ты реально считаешь, что мужчины созданы для того, чтобы защищать от мира? А может быть, просто они созданы, чтобы уничтожать этот мир?

— Саш, сядь, пожалуйста, за стол.

Я тряхнула головой и произнесла:

— Выйди, пожалуйста, из номера. Я тебя прошу по-человечески, как та самая женщина, которую нужно защитить. Выйди, твою мать, из номера.

Глава 34

Рубен.

В отделении пахло сигаретами и чем-то еще мразотным. От меня тянуло кровью. Я отдавал себе отчёт, что рано или поздно просто свалюсь к чёртовой матери.

На данный момент вызывала вопросы только ситуация того, что я изнасиловал Сашку. Даже в мыслях это прокручивать было настолько гадливо, что меня начинало мутить.

А следователь смотрел на меня с таким научным интересом, решая, когда же я свалюсь. Хорошо, что Рудольф никуда не свалил и в перерыве подсел ко мне и произнёс:

— Я Ворошилова набрал.

Я посмотрел на него усталым, замутнённым взглядом. Мне казалось, что лихорадка все-таки началась. Вот о чем меня предупреждал друг, то и стало происходить. А мне нельзя дать себя осмотреть, это только моя проблема и надо по максимуму отвести все подозрения от Сашки.

Потому что она все сделала правильно.

Да, если я её насиловал, значит, она имела право выстрелить.

Да, черт возьми, она имела право выстрелить в принципе.

Я ведь ещё, как идиот, сам возил её на стрельбище и учил держать в руках оружие, учил перезаряжать. Она была очень талантливой ученицей, и это подкупало.

Почему я это делал?

Потому что мне хотелось, чтобы она на меня смотрела какими-то особенными глазами, когда я выше, когда ко мне надо обратиться для того, чтобы задать вопросы, уточнить, положиться на меня. Да, наверное, вот из-за этого мы много чего делали. Потому что я почёсывал своё эго от стрельбища. Да, я упивался моментом, когда наклонялся к Сашке и перехватывал её руки своими. Она ощущалась слишком хрупкой, слишком неумелой, и меня от этого несло, штормило. Казалось, что я испытываю какой-то кайф от того, что она, глядя на меня, повторяет:

— Рубен, а сейчас я правильно руки держу? А здесь? Ещё раз, ещё раз покажи, Рубен, пожалуйста.

Перед глазами поплыло…

— Твою ж мать, Ворошилова зачем сдёрнул?

— Потому что без Ворошилова здесь не разобраться. В конце концов, медосвидетельствование как будто бы изнасилование. — Рудольф вытянул губы и покачал головой, намекая на то, что он в это не верит, а я опустил глаза.

Да, в отношении друзей это тоже была говняная ситуация.

— Я читал заключение, но там нет ничего от изнасилования.

— Если она не хотела, значит, это изнасилование. А я не понял. — Холодно произнёс и стиснул зубы, потому что рука стала дёргать и гореть изнутри.

Я понимал, что все идёт так, как должно идти. Я получил за свой грех сразу, не отходя от кассы, наказание. Да только наказанием этим могло Сашку зацепить, если вдруг будет доказано, что стреляла она.

Да нет. Нет. Это вообще какой-то дурдом. Никто никогда не докажет, что пистолет был у неё в руках. Я сам себе давал такой зарок, хотя бы потому, что это Сашка. Сам учил её стрелять — значит, и сам буду все это разгребать.

И в конце концов, это сам я проштрафился. Надо было во время того, как съезжал, забрать все. Но нет, я же, как надеялся, что ненадолго съезжаю. Я же, как рассуждал в голове: сейчас Сашка подуется, и я домой вернусь. Сейчас Саша перекипит, и я домой вернусь.

У меня не было в голове мысли о том, что я съехал и съехал. То есть до конца, насовсем. Я считал, что вернусь домой, и поэтому все произошло так фатально.

Но если Сашку хотя бы рикошетом зацепит эта

И да, я готов отсидеть.

Черт возьми, я на все, что угодно готов.

Я сейчас отдавал себе отчёт, что она не хотела, и значит, я был чудовищем. Я не представлял, что происходило у неё в голове, но меня выворачивало от одной мысли о том, что это было против её воли, а я не понял, не разобрался.

Да, ударила. Но, черт возьми, у нас с ней в постели не такое было. Саша темпераментная. Саша горячая. Очень горячая, обжигающая. У нас в постели не такое было — мокрые простыни, наручники. Да у нас все с ней было в постели. Все, что только можно было пожелать.

Какого черта меня дёрнуло гулять?

Ах, экстрима захотелось?

Лучше бы, твою мать, с парашютом прыгал.

Лучше бы в закрытом клубе на бабки играл.

Все, что угодно лучше, чем то, что сделал я. Все, что угодно лучше.

— Рубен Савельевич, у нас все равно по-прежнему слишком много вопросов относительно всей этой ситуации. — Произнёс следователь, заходя в кабинет.

Следом за ним я увидел Ворошилова. Он обвёл меня недовольным, насторожённым взглядом и цокнул языком, выражая все своё отношение к этой ситуации. Рудольф сразу соскочил со своего места, протянул руку Ворошилову. Ворошилов ответил на рукопожатие, хлопнул по ладони и цокнул языком. В следующий момент у него в руках появилось освидетельствование и заключение.

— Господин следователь, мне кажется, процессуально вы нарушаете здесь не только весь ход событий, но и вполне себе много аспектов этого дела. Начнём с того, что изнасилование не зафиксировано. И второй момент — да, были выстрелы. — Ворошилов провёл взглядом вниз, вверх. — Ну, что я могу сказать? Ну, вот за это можем ответить. И то как-то хиленько. Что там у нас за неправильное хранение оружия и обращение с ним?

Я медленно встал со своего места, взмахнул рукой, отвечая на рукопожатие Ворошилова, и тот коротко качнул головой в сторону коридора, произнёс:

— Выйди, мне здесь надо пообщаться с господином.

И улыбка была такая, как у змеи. Если бы отвернулся, можно было бы сказать, что проглотит.

Через полтора часа недовольный Ворошилов вышел из кабинета следователя.

— Жопу свою вынес быстро к моей тачке. — Произнёс он, проходя мимо меня.

А когда оказался вместе с ним на парковке, Арс, сжав переносицу, произнёс:

— Гандон, мудло, псих! Последний раз я работаю с тобой.

Он швырнул мне в лицо бумаги и произнёс:

— В больничку катись, дебил. У тебя сепсис сейчас начнется.

Развернувшись, он прошёл к своей машине и рявкнул:

— Я, твою мать, от жены уехал и от ребёнка, чтобы твою жопу вытащить! Если ты ещё раз подставишься — пеняй на себя!

Я прикрыл глаза, и Рудольф подставил своё плечо.

— Сейчас в больничку. Сейчас в больничку.

— Нет, не в больничку. Надо понять, что Ворошилов накрутил.

— Он все сделал по красоте. У тебя отсрочка приличная такая по времени, как раз, чтобы прийти в себя.

— У меня ребёнок в больнице. Ещё мне нельзя в государственную, надо ехать к Салихову. Пусть капает. — Произнёс я, с трудом подбирая слова, и сделав шаг вперёд, понял, что асфальт ударил в морду.

Глава 35

Рубен.

У Салихова, в его маленькой медкомнате, пахло медикаментами, и казалось, этот запах влез даже в рот. Я постарался тряхнуть головой, но, начиная приподниматься, почувствовал, что в руке капельница.

— Очнулся. — Медленно выдохнул Артур и подошёл к кушетке.

— Сколько времени?

— Почти утро. Конечно, ты шороху с Рудиком навёл. Он тебя привезти привёз и всё было так, как я сказал: у тебя начался жар, и тебе нужно было прокапаться. Вот почему всегда слова медиков все воспринимают как что-то дебильное? — На вздохе спросил Артур и покачал головой. — Тебе сейчас получше? Там, я так понимаю, твоя женщина звонила в истерике. Она с дочкой уехала к старшему ребёнку в больницу. Ещё некто Ворошилов звонил. Но с ним разговаривал Рудольф. Поэтому сейчас я его растолкаю, и он тебе всё объяснит.

В голове трещало, а рука стреляла так, как будто бы мне её оторвало.

— Как долго это продлится?

— Ну, тебе нужен нормальный, хороший уход. Тебе нужны капельницы. Тебе нужно сделать всё возможное для того, чтобы организм сейчас не был в стрессе. А ты носишься, словно тебе двадцать лет. Рубен, тебе не двадцать лет. У тебя нет уже тех ресурсов, которые были до этого. Поэтому я не понимаю твоего ярого желания самоубиться, и обязательно в мою смену.

— Поставь ещё что-нибудь обезболивающее. Мне надо ехать. — Тихо произнёс.

Потому что надо было разобраться с тем, что там накрутил Ворошилов и Сашка. Самое главное — Сашка, что с ней, как она. Я понимал, что приблизиться к ней сейчас равно тому, что просто выпущу пулю ей в лоб. Хотя бы, может быть, созвониться, узнать.

Рудольф спустился ко мне примерно через минут двадцать. Сел и тяжело вздохнул.

— Ворошилов злой, как стадо гончих. Он такое орал, что мне даже стыдно повторить. Он из Москвы приехал утрясти несколько дел, и здесь я его дёрнул. Поэтому он пообещал, что такой договор о снятии претензий твоему адвокату передаст, что ты забудешь, как это — подходить к своей бывшей жене.

Ненавидел Ворошилова. Не любил с ним работать из-за его категоричности и, можно сказать, нечеловеческого чувства того, что все вокруг идиоты. Самомнение у него было размером с Эверест.

Как бы я тоже считал, что все вокруг идиоты, но никогда не предполагал, что сам окажусь одним из них.

— А потом, в самом финале, — продолжил Рудольф, опускаясь на кресло возле кушетки, — проорал, что у него появился его личный новый Бекингем. Что это значит?

Рудольф покачал головой, а я вспомнил дебильную присказку Ворошилова о том, что он никогда в жизни не болел за четырех мушкетёров, проститутку на троне и весь этот шквал имбицилов. Ему всегда по душе был только Ришелье. И, назначая кого-то своим новым Бекингемом, это говорило о том, что разобьёт.

Но поскольку с Ворошиловым у меня дела были постольку-поскольку, мне было по барабану, что он там порешал и что придумал.

— Мне бы в себя прийти. — Медленно произнёс и гулко сглотнул.

— Придёшь. Ничего страшного. Только мне

Разговоры по душам сейчас были не самым лучшим вариантом для меня. Мне и так было до ужаса дерьмово. В голове звенело, трещало, и казалось, что даже при напряжении глаз — вспышки внутри черепной коробки.

Я потёр переносицу и глубоко вздохнул.

— Давай мы с тобой потом это обсудим. Потому что сейчас у меня нет ни сил на это, ни возможностей. Я бы очень хотел тебе сказать, что имела место фатальная случайность. С моей стороны, наверное, это и была случайность.

— А знаешь, — Рудольф медленно обвёл взглядом маленькую палату и сложил руки на груди, — ты, конечно, друг, и очень много мы сделали в своё время, чтобы удержаться на плаву, но такие вещи, как твоё отношение к жене… Слушай, меня и раньше это коробило, когда вы стали разводиться по причине того, что у тебя там другая семья. Но сейчас, ты, конечно, прости, я тебя из дерьма-то вытащу, но мне кажется, на этом всё.

Я понимал, что на этом всё.

— Спасибо. — Поблагодарил за честность и откинулся на подушку. — Я действительно тебе очень благодарен за то, что в момент краха ты не бросил и оказался рядом, несмотря ни на что.

Рудольф махнул рукой и поджал губы.

Он уехал спустя час, а я, уговорив Артура меня всё-таки отпустить, собирался по делам.

Но мобильник разразился едкой, оглушающей трелью — мама.

— Да, привет. — Постарался сделать голос бодрым и ни капельки не усталым и замученным.

— Здравствуй. Как у тебя дела?

— Всё хорошо. У тебя что, как?

— Рубен, я… Я от отца ушла. На развод подала.

— Тебе нужна какая-то помощь? — Вспомнил я о том, что и у родителей всё не слава Богу.

Но я отдавал себе отчёт, что мать надо поддержать. Я хотел это сделать, потому что, как поступал отец, не лезло ни в какие ворота. Я сам не святой, но свою жену любил и продолжаю любить, как бы это по-идиотски сейчас ни выглядело. А вот отцу просто было удобно.

— Нет, нет.

— Я могу сейчас своих людей вызвать, тебя отвезут. У меня есть несколько квартир. Выберешь, которая тебе поудобнее будет. — Быстро начал тараторить я, задыхаясь, потому что состояние было, того гляди упаду.

— Нет, нет. Рубен, здесь дело не в том, что мне нужно какое-то покровительство. Я просто звоню тебе сказать, что вот мы с отцом разъехались. Я поселилась в небольшой гостинице на набережной. Попозже подумаю, что дальше делать.

— Не надо по гостиницам лазить. Я говорю, что есть возможность спокойно сразу переехать и обживаться.

— Рубен, да я не про это. Я звоню узнать, почему Саша не отвечает на мои звонки? Я её чем-то обидела, наверное.

Саша не отвечает на звонки.

И эта мысль заострённым лезвием прошлась по сердцу.

— Я перезвоню, мам.

Глава 36

Рубен.

Сердце противно сдавилось, и показалось, что сейчас навернусь опять и либо пол, либо асфальт по морде ударит.

— Мам, пожалуйста, всё в порядке. Саша не отвечает, может быть, спит. Ты же знаешь, она уволилась. Поэтому ничего удивительного. Я, если до неё дозвонюсь, тебе обязательно сообщу и скажу ей, чтобы она тебе перезвонила. А у тебя к ней что-то срочное?

— Нет. — Мягко отозвалась мама. — Просто мне показалось, что она одна из немногих, кто меня действительно сейчас может понять. И я по ней скучаю, Рубен. Я очень сильно по ней скучаю. За столько лет я перестала воспринимать её как чужую девочку, которую сын привёл домой. Это моя девочка.

Здесь я понял, что когда до матери дойдёт всё то, что у нас произошло с Сашей, у неё останется её девочка, а сына у неё больше не будет.

Пугало ли это?

С одной стороны, да. С другой стороны — у Саши останется моя мама. А то, что у меня никого нет, да и плевать.

Я словил такую мысль о том, что сейчас включилось нелогичное и глупое самопожертвование.

Почему оно не включилось в момент, когда мы разводились?

Почему тогда я не мог реагировать, как сейчас?

Может быть, ничего бы этого не произошло.

Сашка же отходчивая. А Сашка меня любит.

Сейчас уже, конечно, нет, но тогда, ещё по свежим следам — Саша любила.

Почему тогда не могло включиться самопожертвование?

Почему я затягивал этот чёртов бракоразводный процесс, как петлю на шее у висельника?

Зачем?

Потому что боялся.

Надо быть немного мужественным, чтобы признаться в собственных страхах. Я боялся, что как только она увидит мою склонённую голову, она перестанет видеть во мне защитника, опору, стену каменную. Я боялся показаться для неё немужественным.

Хотя что больше немужественного в этой истории: мужик, не умеющий держать свой выбор и изменяющий, или тот, кто раскаялся?

Я не представлял.

— Хорошо, мам. Я понимаю. Я до Сашки дозвонюсь и обязательно сообщу, чтобы она тебя набрала. А по поводу отца, пожалуйста, не переживай. Как по мне — просто уходи, сжигая мосты, и всё. Я тебя не брошу. И никакой раздел имущества, раздел «Корники», даже не лезь туда. Я тебя всем, чем хочешь обеспечу. Я обещаю.

Мама хохотнула как-то болезненно в трубку.

— Рубен, я же знаю, что ты сейчас встанешь на мою сторону, и отец сделает всё возможное для того, чтобы тебя вышвырнуть.

— И что? Ты действительно считаешь, что за столько лет я сидел приживалкой в отцовской фирме? — Постарался весело рассмеяться я. Да только в лёгких что-то булькнуло неприятно, как будто бы влажная, такая густая мокрота. — Мам, на этот счёт вообще не переживай. Мне без разницы, что решит отец и как он выкрутит эту ситуацию. Я не маленький мальчик. У меня есть очень много возможностей для того, чтобы содержать свою семью. Я не стоял на одном месте.

— Но у вас с Сашей развод. Вы же это тоже делили.

— Ну, делили и продолжаем делить. Но поверь, я сейчас готов отдать ей всё.

— Ну вот, а сам говоришь, не судись с отцом.

— Да потому что, мам, это лишние хлопоты и лишние нервы. Всем, чем хочешь, тебя я обеспечу.

— Ты не обязан.

— Я твой сын. Я обязан, мам.

Закончив тяжёлый разговор с матерью, я поблагодарил Салихова. Он выписал назначение: много лекарств, обезболивающее. Попросил меня больше так не пугать, и я поехал в сторону города.

Было тяжело. Перед глазами всё двоилось. Позвонил своему адвокату по бракоразводному процессу, уточнил, присылал ли что-нибудь Ворошилов. Но Ворошилов, видимо, чью-то

— Подготовь, пожалуйста, новый формат раздела имущества. Всё, что просила Александра — отдай, пожалуйста.

— Рубен Савельевич, это неблагоразумно.

— Да, мне сейчас плевать. Я просто тебе говорю, что устал. Я больше не хочу. Всё, что Саше нужно — она это получит.

Доехав до города, я, запыхавшись, вывернул машину в сторону своей квартиры. Моей и Саши квартиры.

Мало того, что у консьержки не было ключей, так и дома никого тоже не было. Я начал паниковать, потому что Саша и на мои звонки не отвечала. То, что она не отвечает на мои звонки — это логично и закономерно. Поэтому я позвонил сыну.

— Вась, привет. Слушай, попробуй дозвонись до матери, а то она с меня трубки не берет.

— Она и с меня сегодня с утра трубки не берет. Я звонил ей, чтобы она приняла доставку, потому что на ваш адрес оформил из-за того, что сам не дома. Но нет, она трубки не берет.

И паника взметнулась в груди. Настолько явная и сильная, что мне показалось, произошло что-то неприятное и неправильное.

Я сел в машину и запрокинул голову. Зубы скрипнули. В руке боль стреляла и растекалась так, что уходило аж под лопатку.

Ничего, ничего, сейчас я немного приду в себя и попробую понять, куда уехала Сашка.

И самым логичным было позвонить Марику Гончарову, потому что он все-таки активный участник вчерашних событий.

Но пока я собирался с мыслями, что ему сказать и как построить запрос, мобильник в руке завибрировал — номер Саши.

— Алло. — Быстро ответил я.

— Ты меня изнасиловал. — Холодный, ровный голос. — Я тебя подстрелила. Считай, мы квиты. Заявление заберу. Тебе остаётся подтереть здесь всё, чтобы ни у кого не возникло никакого вопроса.

Короткие гудки…

Глава 37

Саша.

Сейчас.

Но Беркутов словно пытался меня добить. Потому что он встал, дошёл до двери и воткнул ключ-карту в слот для номера, но никак не оказался в коридоре гостиницы. Потом повернулся ко мне и тяжело вздохнул.

— Сядь, поешь. Выпей.

А я не хотела сейчас ни есть, ни пить. Ничего не хотела. Я хотела расплакаться от безысходности, от непонимания. У меня внутри сидело большое сомнение: правильно ли я поступала во всей этой истории. А Беркутов сейчас не пытался облегчить мне жизнь, он только усложнял.

Но я все же села в кресло, попыталась запахнуть халатом длинные ноги, которые путались и цеплялись друг за друга щиколотками. Беркутов вздохнув, дёрнул с кровати покрывало, накинул на меня, укрывая чуть ли не с головой. Потянулся, разлил напитки по бокалам.

— Я не буду.

— Будешь. Я не знаю, что у тебя произошло, но это однозначно не было чем-то хорошим. Я догадываюсь, что это было, и как джентльмен, рыцарь и всякая прочая требуха с мужскими причиндалами, я должен уточнить кто, но, поскольку ты не скажешь, мы пропустим этот этап беседы.

— Давай мы пропустим весь этап беседы. — Тихо попросила и передёрнула плечами.

Беркутов подвинул ко мне тарелку, набитую клубникой. Я, сомневаясь, что делаю правильно, потянулась и вытащила одну ягоду. Она была сладкая, как будто бы даже не настоящая, потому что давно такую сладкую не ела.

— Спасать в этой истории я, к сожалению, тоже не умею. Но то, что испытываю сейчас, это однозначно стыд за весь мужской род.

Я грустно покачала головой.

— Не надо ни за кого стыдиться. Тебе просто достаточно уехать. Ты должен понимать, что в таком состоянии, в котором я сейчас нахожусь, ты для меня ещё один триггер.

— Я для тебя не триггер. Я для тебя чувак, которого ты прокатила, который тебя раздражает и который реально не понимает, что он делал не так. Слушай, вот какая разница, как называются наши отношения, если нам в них было круто?

Я потянулась ещё за ягодой.

Он уводил тему от моего нынешнего состояния.

— Никак не называются эти отношения. Мы взрослые люди. Неужели ты рассчитывал на то, что после ресторана, после ночи я буду носиться за тобой и трясти кулачками: “ах, как ты смог меня проигнорировать!” Или, может быть, тебя бесит, что тебя проигнорировали?

Беркутов улыбнулся, и взгляд тёплый какой-то, с намёком на то, что его не провести, он все прекрасно понимает и даже не будет реагировать на мои выпады.

— Да не в этом дело, Александра.

Я закатила глаза.

Неужели запомнил имя?

Хотя мне казалось, что у таких, как Беркутов, имя спутницы вечера вылетает на утро из головы. С учётом того, что он даже представить меня нормально не мог.

— Слушай, вот что ты ко мне прицепился? Ты, наверное же, сюда приехал с кем-то. У тебя, наверное, здесь в каком-то номере заперта милая, очаровательная девица. — Произнесла я, испытывая чувство дежавю.

Примерно как с Рубеном, в момент того, когда я узнала о его измене — я была в одном номере гостиницы, а его любовница с ребёнком была в другом номере гостиницы.

— Отлично. Да, знаешь, как-то ты не очень попала в цель своим предположением. Я приехал сюда для того, чтобы переговорить с одним важным поставщиком. Но увидев тебя, понял, что дела подождут. Тем более, если ты не в курсе, то мама с тётушками очень жаждут с тобой снова увидеться. Получается, ты их обманула, сказав, что вы ещё пересечётесь, а сама так и бегаешь от меня.

— Я не бегаю от тебя. Я в тебе не заинтересована. — Предельно честно произнесла.

В конце концов, у меня за спиной был длинный брак, и мне казалось, что я в своём возрасте и положении имею право на то, чтобы сказать "нет".

— Заинтересована. Я тебе понравился. Я не первый год живу на земле, чтобы не отследить реакцию женщины. Я тебе очень сильно понравился, но потом ты это “понравилось” затолкала куда-то поглубже, в попытке сбежать или что. От кого бежишь?

— От себя.

— От себя не убежишь. Я вот тоже бегаю, бегаю, а все равно оказываюсь в той точке, где я ни на что повлиять не могу.

Клубника была сладкой. Я бесилась.

— Прекрати. Хватит. Я устала.

— Ложись спать. — Произнёс Виктор, серьёзно глядя в глаза.

— Нет. Уходи.

— Ложись спать. Я буду сидеть рядом, вот здесь. — Он показал взглядом на диван и пожал плечами.

Я хотела расплакаться. Я же откладывала это с момента, как все произошло. Я очень хотела, чтобы у

Притворившись шаурмой, не выныривая из кроватного пледа, я встала с кресла. Засеменила до кровати и упала на неё. Режим гусеницы был активирован. Я ёрзала и елозила по постели. В голове одна мысль сменилась другой — я его любила. Даже после развода я его любила так сильно, что в какой-то момент, не отдавая себе отчёта, я принимала правила его игры. Затянутый бракоразводный процесс — намеренное и показательное выступление, что я лучшее, что было в его жизни.

Я его любила и не осознавала, что с Рубеном я испытаю самое страшное. Это примерно как приехала к мужчине в пальто на голое тело, а дверь не открыли.

Я не отдавала себе отчёта, что я ему просто не нужна была. Если бы нужна, он бы не изменил.

Я совершила много ошибок в этом разводе. За свои ошибки я поплатилась.

Рано утром, когда на часах ещё не было десяти, набрала бывшего мужа. Не знала, где он, что с ним. Но знала одно.

— Я заявление забираю. Прибери за собой все.

И бросив трубку, я встала и прошла в ванную комнату. Беркутов исчез из гостиничного номера. Как я подозреваю, дождался, когда я усну и ушёл. Поэтому, когда я вышла из ванной комнаты, то вздрогнула.

Елизавета Павловна, в компании своего чудаковатого сыночка, стояла в гостиничном номере и обводила взглядом мои разбросанные вещи.

— Здравствуй, Сашенька. Виктор сказал, что ты немного приболела. Я приехала. Чтобы проконтролировать и проследить. Я тебе даже домашний суп привезла. Будешь?

Я посмотрела на Беркутова, как на самого последнего предателя.

Глава 38

Саша.

Суп я приберегла для более удачного момента, а матери Беркутова предложила спуститься в ресторан. В ресторане мы втроём и сидели. Виктор вёл себя с угодливостью хорошего сыночки-корзиночки, а я медленно старалась затолкать в себя пасту с морепродуктами.

— Ох, Саша, мне когда Виктор сказал, что вы приболели, у меня прям всё сердце сжалось.

Елизавета Павловна была само очарование.

— Не переживайте, у меня такое частенько бывает. Я просто алкоголичка. — Выдала бредовую идею, и мне в ответ прозвучало ласковое и нежное:

— Хо-хо-хо-хо-ох, Сашенька, Сашенька! До чего ж вы чудесная! А какое у вас чувство юмора!

Я посмотрела на Беркутова тем самым взглядом, говорящим о том, что я уже не знаю, что придумать, чтобы вытащить тебя из лап женитьбы.

Но такое чувство было, будто бы сегодня Виктор не нацелен на спектакль в виде того, что надо от него отвадить будущих невест. Он как-то слишком пристально наблюдал за моими жестами, за моей мимикой и бросал косые взгляды на мать. Я ведь подозревала, что этот жучара всё вытрендил матери о том, что случилось со мной, о том, как прошла эта ночь.

— И вообще, да, мам, ты права. — Потянулся за своей чашкой с чаем Беркутов и натужно улыбнулся. — У Саши прекрасное чувство юмора. Я до сих пор отойти не могу.

— Виктор, тебе бы быть более галантным. Вместо того, чтобы меня на свидание приглашать, лучше бы Сашу свозил куда-нибудь.

— В крематорий? — С надеждой переспросила я, и снова прозвенело серебристое:

— Хо-хо-хо! Сашенька, вы настолько прекрасны, что у меня даже не хватает слов, чтобы описать это. Я никогда не видела рядом с Виктором более целостной и подходящей ему женщины. Просто такое чувство, как будто бы боженька вас друг под друга создавал. Виктор у нас, конечно, с тяжёлым характером, но и вы не мягкая булочка, чтобы этот тяжёлый характер не переплавить под себя.

Я подумала о том, что с таким характером, как у Беркутова, никакого тигля не хватит. Но решила свои соображения оставить при себе. В конце концов, у меня сейчас была более насущная и яркая проблема — Рубен и вся эта тягомотина с заявлением.

Я реально тупанула, вместо того чтобы нестись сломя голову писать заявление, надо было действительно разыграть эту карту как-то иначе.

Некоторые моменты из моего детства намекали мне на то, что даже в самой плохой ситуации надо уметь получать максимум.

На дрожжах вины и самобичевания с Рубеном было бы намного проще договориться и поставить точки во всех наших неразрешённых спорах. А ещё, как бы это глупо ни звучало, но произошедшее могло навсегда сменить траекторию наших с ним взаимоотношений так, что я никогда бы не вспомнила о том, как мне было с моим мужем в браке. А он никогда бы не приблизился ко мне ни по какому поводу. Но все мы задним числом умные. Я так особенно.

Поэтому оставалось попытаться из остатков этих чёртовых лимонов сделать хоть лимонад. Я понимала, что моё решение слишком импульсивно и нелогично. Я отдавала себе отчёт, что пожалею о своём заявлении. Также до меня позже дошло, что, например, посмотреть в глаза матери Рубена я не смогу, как только эта история станет достоянием общественности, а она им станет. Это бы в запертой квартире она осталась между мной и Рубеном. А так слишком много народу оказались втянуты в это все.

Поэтому я планировала, если уж и вляпалась в собственную глупость, постараться хотя бы минимизировать ущерб.

— Саша у нас вообще затейница. — Медленно произнёс Беркутов, прожигая меня оценивающим взглядом.

Да, сегодня я выглядела не в пример лучше. Ну хотя бы из-за того, что я сменила треники и блузку на широкое платье, скрывающее фигуру. Один только поясок подчёркивал, что чисто гипотетически где-то есть талия. Наверное, это было способом уйти от действительности, прикрыть беззащитное на данный момент тело и чувствительную ко взглядам кожу.

Иначе я не могла описать своё состояние. Мне действительно казалось, что я слишком обнажена. Даже в одежде.

Я посмотрела на Беркутова и покачала головой. Сейчас только неумелых, каких-то корявых комплиментов и диалогов мне не хватало. И терпела я его только из-за того, что здесь была Елизавета Павловна. В любой другой ситуации Беркутова ожидала судьба моего бывшего мужа — на раз собрался, на два с… бался.

Виктор подозвал официанта, сделал заказ на десерты, а я поняла, что мне очень сильно хочется прекратить весь этот спектакль.

— Елизавета Павловна, может быть, нам с вами встретиться в гончарной мастерской как-нибудь?

— Ох, Саша, это было бы замечательно. Но я просто

Бедная женщина.

Я тяжело вздохнула и отвела взгляд.

— Не переживайте, пожалуйста. Всё в порядке. Просто я действительно немного не в форме.

— У тебя синяки под глазами, Александра. — Мягко заметила Елизавета Павловна и покачала головой. — А давай вместо гончарной мастерской мы с тобой сходим в хорошее спа? У меня есть чудесный салон на примете. Там такие девочки-волшебницы. Мне кажется, даже мёртвого на ноги поставят.

Я пожала плечами.

Сейчас я была готова согласиться на все, что угодно.

Беркутов поиграл бровями, намекая мне на то, что эти обещания надо будет сдержать. Но сейчас я готова была сдержать за зубами только свой язык.

Через полчаса Беркутов, приобняв свою мать, мягко заметил:

— Я сейчас отвезу маму домой и приеду за тобой. Хорошо?

Я слащаво улыбнулась и послушно опустила голову, намекая на то, что да, конечно, приезжай куда хочешь, только меня ты уже не увидишь.

И что-то похожее на сомнение скользнуло во взгляде Беркутова.

Я душевно расцеловалась с Елизаветой Павловнойи поднялась в свой номер. Выждала приличное время, в районе получаса, и, вздохнув, закинув шмотки в сумку, вышла из апартаментов. Сдала ключи и, тряхнув мобильником, вызвала такси.

В фойе гостиницы было какое-то ненормальное шевеление, но я не обратила на это внимания. Сделала несколько шагов вперёд, толкнула входную дверь, и первое, что увидела — вспышка фотоаппарата, которая ударила меня прямо в лицо.

Глава 39

Саша.

— Александра! Александра!

Звонкий голос откуда-то сбоку заставил меня сощуриться.

— Александра, скажите, пожалуйста, а правда, что история вашего развода зашла в тупик?

— Госпожа Суворова, — это уже было справа, — а правда ли, что вчера вечером поступило заявление на вашего супруга в насильственных действиях против вас?

— Александра! Александра!

Вспышки били в глаза. Били настолько сильно, что я в какой-то момент потеряла координацию, сделала шаг назад, неуверенный и ломкий. Оступилась, чуть ли не подворачивая ногу, и попыталась оглядеться.

Толпа была небольшой, но пугающей в своём нахрапе. Меня оттесняли к дверям гостиницы, делая ситуацию какой-то фатальной. Я вдруг снова ощутила себя достаточно беспомощной — меня против моей воли загоняли в угол, пытались сделать что-то со мной. Это было настолько чудовищно, что мороз по коже и пот холодный по спине.

— Александра, а правда ли то, что после случившихся событий вы написали заявление на господина Симонова?

— Александра, — звонкий голос откуда-то издали, — а что вы можете сказать по поводу того, что некоторые разводы должны заканчиваться в зале суда?

— Канал семейный. Александра, вы осветите проблему разрыва в именитой семье? Вам кажется, что если бы вы были замужем за менее известным и состоятельным человеком, то вам бы не пришлось пройти весь этот ад?

В голове звенело, и я не могла связать двух слов впервые. Хотя я была привыкшая, я выступала перед инвесторами. Я очень часто на всех собраниях выступала перед партнёрами. Я вела зарубежные переговоры и умела работать на публику. Для меня это было в последние годы как неотъемлемая часть меня. Я никогда не страдала тем, что не могу связать двух слов.

Но прошедшая ночь перетряхнула меня, переломала и, запихав все кости с обломками, с кусками мяса внутрь, заставила заново учиться жить.

Попробуй, вот такая вот вся искорёженная, быть сильной.

Глаза заслезились. Я попыталась зацепиться взглядом хоть за что-то, не бьющее мне в лицо вспышками. Мне под нос сунули микрофон. Холодный, влажный металл упёрся в губы. Я чуть было не завизжала, потому что это было слишком триггерно. Вспышками в голове всплывали воспоминания, где Рубен был другой, где я с затаённым, едва сдерживаемым желанием принимала его, целовала, и я хотела, чтобы он владел мной.

Калейдоскоп чувств и эмоций закружил. На глаза навернулись слезы. Контраст воспоминаний и вчерашнего вечера ударил по самообладанию самой большой кувалдой.

Я облизала губы, отстраняясь от микрофона.

Короткая, трусливая мыслишка: развернуться, залететь в холл гостиницы и вызвать полицию, вызвать охрану. Вызвать хоть кого-нибудь, кто эту шоблу разгонит в разные стороны.

Коршуны! Падальщики! Твари!

Какая-то скотина слила заявление!

И когда поднялась злость, я вдруг осознала, что в целом у меня почти тот же самый пистолет в руке.

— Александра, скажите, будут ли применены какие-то ответные действия на поступок вашего бывшего супруга, Рубена Симонова?

— Александра, скажите: следствием изнасилования может быть финальный раздел “Корники” или “Лидала”?

— Александра, просветите…

И в этот момент я поняла, что да, я могу сейчас струсить, развернуться, убежать и расплакаться в номере, как этого хотела со вчерашнего вечера. Но это, наверное, слишком просто.

Я перехватила микрофон, расправила плечи, вскинула подбородок.

— Господа, если вы перестанете теснить меня к дверям гостиницы, поверьте, я быстрее отвечу на ваши вопросы.

Толпа притихла.

— Благодарю за микрофон. — Взмахнула железякой и очаровательно улыбнулась. — Давайте по порядку. За сплетни и досужие разговоры по поводу какого-то нелепого акта насилия, произведённого бывшим супругом, мне кажется, следует уточнить, что будет касаться этой темы — будет караться преследованием законом. Потому что это клевета, ложь и происки врагов. Что касательно раздела “Корники” или “Лидала” — холдинг не делится. Даже несмотря на то, что владельцами фирм будут являться абсолютно разные люди. Что касательно каких-либо действий в отношении моего бывшего супруга, — я оскалилась, не давая повода для того, чтобы потом фамилию Суворова трясли как грязное белье. — Я не представляю, какие могут быть ответные действия по отношению к человеку, с которым я прожила на протяжении двадцати лет в счастливом законном браке. С которым я родила двоих детей. Поэтому все домыслы и ложная информация относительно каких-то заявлений не имеют под собой никакого основания и будут разнесены нашими адвокатами в ближайшем времени.

Мне казалось, что я сейчас не оправдывала Рубена, а защищала себя. Потому что это закономерно,

— Александра, но у нас есть достоверная информация…

— Ваша достоверная информация называется дезинформация. — Высокомерно произнесла я, вскидывая повыше подбородок. — Если вы продолжаете собирать сплетни из жёлтой прессы, то я не понимаю, в чем ваше отличие от неё. Я так понимаю, канал “Семейный”, который желает получить моё интервью относительно моего развода — не будет акцентировать своё внимание на слухах и порочащей честь и достоинство информации.

Журналисты притихли. Одна особенно мерзкая, в голубой кофточке с вязанной рюшей по воротнику, вылезла вперёд.

— Александра, у нас есть доказательства того, что произошедшее накануне сегодняшнего дня было правдой.

— Вы всегда можете эту правду уточнить у моих адвокатов. Но в этом же случае мои адвокаты тоже захотят уточнить, где и когда вы получили ту или иную информацию. Даже если бы какое-либо заявление было, то каким образом вы могли его забрать из правоохранительных органов?

Толпа напрягалась.

Толпа хотела крови.

Толпа хотела грязных подробностей.

— Александра, но если дело так обстоит, то как вы можете прокомментировать эту ситуацию?

— Александра, а если вы не даёте никакой информации по этому вопросу, можно ли считать, что конфликта как такового не было?

— Александра, если подтвердится, что наша информация не ложная — как вы будете себя вести в дальнейшем?

Я понимала, что у меня дыхания не хватает всех их переубедить. Но ещё я понимала, что сдаваться невозможно. А одной стоять — безумно тяжело.

Я сделала шаг назад и тяжко вздохнула. Опустила глаза, чувствуя, что прошлой ночью я потеряла не что-то эфемерное, потеряла что-то важное — его, за своей спиной.

Его, постоянно повторяющего: “ты же у меня самая крутая девочка. Я знаю, у тебя все получится”.

И сейчас, не ощущая этой стены, мне было страшно.

Но ровно до тех пор, пока толпа не расступилась.

— Саш… — Выверенный, холодный голос.

Глава 40

Саша.

Рубен выглядел препаршивейшим образом: осунувшийся, потемневший, с залёгшими тенями под глазами, с испариной на лбу, в несвежей рубашке, поверх которой был накинут тёмный бомбер.

Меня аж всю перекосило от этого зрелища и понимания того, что сейчас вспышки будут на нём, а он не выглядит как счастливый муж, который развёлся с бывшей женой.

Но перед ним тем не менее расступилась толпа, и Рубен, замерев в шаге от меня, старался по взгляду понять, что происходит. Я чувствовала это напряжение, которое повисло между нами.

Он боялся сделать шаг. Он боялся что-либо сказать. Он даже руку протянуть мне боялся. А я знала, что вторая рука прострелена.

Я сглотнула, рассматривая бывшего мужа, и облизала губы.

Одно маленькое решение.

Один шаг.

Момент.

Секунда до того, как можно похоронить жизнь, труд, двадцатилетний брак. Всего лишь секундная заминка.

Я её не допустила.

Я протянула руку и погладила Рубена по локтю.

— Здравствуй. — Улыбнулась очаровательно и сияюще.

Сделала шаг вперёд, разворачивая Рубена к камерам.

— Господа журналисты хотят узнать последние сплетни из нашей с тобой жизни. Приплели здесь какое-то непонятное насилие. Что ты можешь сказать по этому поводу?

А журналисты замерли, рассматривая нас, как лабораторных мышей.

Рубен растерянно взглянул на меня, и я, ещё раз улыбнувшись и подмигнув девке в голубом с дебильными рюшами, заметила:

— Я вот здесь уже минут десять пытаюсь объяснить, что та информация, которая есть у многоуважаемых господ, не имеет под собой никакого основания. Надеюсь, наличие тебя сейчас это только подтвердит.

— Господа, если вы хотите пресс-конференцию, вы всегда можете запросить её в маркетинговом отделе компании “Лидал”, либо “Корника”. Но сейчас поведение похоже больше на сборище жёлтой прессы.

— Рубен Савельевич, разве вы не хотите прояснить вопрос относительно заявления, поступившего вчера в полицию?

— Какого заявления?

Рубен сейчас не мог с должным лоском, превосходством и даже какой-то раздражающей брезгливостью смотреть на журналистов. Он был усталым. Он был потерянным и разбитым. Я не знала, что у него было за эту ночь. Не представляла.

Я не собиралась сейчас хоронить под обломками две жизни. А помимо этого похороны двух жизней потянут за собой жизни детей, жизни родителей. Я была честна с собой, когда рассуждала о том, что мне этот лишний мусор в виде перемывания костей семьи Симоновых сейчас был абсолютно не к месту. Я не кривила душой. Я была предельно честна.

— Это всё провокация и ложь. В ближайшее время наши юристы разберутся со всеми заявлениями, которые будут поступать в наш с Александрой адрес.

— Вы сейчас рассуждаете так, — дёрнулась та баба с канала “Семейный”, — как будто бы между вами не было неразрешимого вопроса, который длится на протяжении года.

— Неразрешимые вопросы бывают у людей, которые не могут договориться. А я с женщиной, с которой прожил больше двадцати лет, прекрасно нахожу до сих пор общий язык.

Рубен стоял на расстоянии вытянутой ладони от меня и боялся как-либо, с помощью жестов, языка тела, показать, что мы по-прежнему одна команда. Поэтому я, слегка приподняв ладонь, прошлась ему по руке, застывая на локте. А Рубена трясло настолько, что вибрацию ощущала я даже сквозь ткань.

— Рубен Савельевич, небольшое уточнение: будет следовать ли за разрешением всех этих вопросов дальнейшее разбирательство относительно компании “Лидал” и “Корника”?

— Я затрудняюсь вам ответить. Потому что договорённости не были достигнуты. Но на перспективу могу точно заверить, что ни у компании “Лидал”, ни у компании “Корника” не будет меняться главное действующее лицо. Холдинг не будет разрушен. Я очень надеюсь на ваше понимание и уважение в вопросе того, что все вопросы бизнеса и последних изменений в составе гендиректоров холдинга вы сможете задать на официальной пресс-конференции. Стоя возле гостиницы, я ни на какие вопросы отвечать не буду. Позвольте. — Рубен взмахнул рукой и сделал вид, как будто бы приобнял меня.

Только расстояние между ладонью и мной выдержал.

Я шагнула вперёд, а Рубен, выставив здоровую руку в сторону, постарался оградить меня от журналистов.

— Госпожа Суворова, когда будут последние данные по поводу вашего развода?

— Господин Савельев, в ближайшей перспективе существует вероятность смены гендиректоров компаний?

— Александра, Александра, дайте интервью нашей газете.

Но мы двигались сквозь толпу, которая то ли из уважения, то ли перед страхом того, что все будет воспринято с позицией агрессии, не напирала.

И когда я

— Садись. — Произнесла сквозь зубы и бросила сумку на заднее сиденье.

Я понимала, что сейчас в большей безопасности, чем вчера.

А ещё я понимала, что надо выйти сухими из воды.

Рубен сел за руль, и машина с пробуксовкой стартанула с места.

— Саш, я должен… Я должен сказать…

— Молчи. Надеюсь, ты понимаешь, что вся эта ситуация всего лишь красивая игра на публику? Я не собираюсь смотреть на то, как мою фамилию будут трепать и делать из меня дохлую жертву. Также я не собираюсь смотреть на то, как вся эта история обрастёт слухами неправдоподобными и заставит мою семью о чем-то переживать.

— Саш, я понимаю. Я всё понимаю. Честное слово. Но я должен с тобой поговорить.

— Нет, ты не должен со мной поговорить. — Холодно, цинично, равнодушно произнесла я.

Я ставила границу, что мы о произошедшем не то что не говорим, мы это даже не вспоминаем. Последствия — да, разгребаем. Но обсуждать с ним то, что произошло, я не намерена была. Это примерно как прийти к своему убийце и спросить: «Почему ты убивал?» Уровень цинизма в этой ситуации зашкаливал. Но мне это не нужно было. Поэтому я ставила границы, ставила точки.

— Вези меня домой.

Рубен тяжело задышал.

— Тебе надо в больницу. — Произнесла я, отнюдь не беспокоясь о его здоровье, а просто констатируя факт, что выглядит он паршивым образом.

Если сейчас ещё прокатила встреча с журналистами в таком ключе, то дальше будет хуже. Дальше ничего не будет развиваться в таком же лайтовом режиме.

— Приведи себя в порядок и прекрати заниматься непонятным и никому не нужным самопожертвованием. Ты героем в моих глазах не станешь от того, что загнёшься от сепсиса. Но у тебя есть неплохая возможность хотя бы сейчас не наворотить ещё больше проблем.

— Саш, я не должен был… Я не имел права… Я… Я… Саш, я ненавижу себя. А тебя люблю.

И удар по рулю — слишком искренний жест для лицемера, лжеца и предателя.

— А мне на тебя плевать.

Глава 41

Рубен.

Найти Сашу не составило никакого труда — я просто отследил её номер мобильного через того же Рудика.

И когда я прилетел в гостиницу, то первое, что увидел, — это толпу журналюг. Нутром я почувствовал, что она там одна.

Мне было дерьмово, хотелось лёгкие выблевать. И вообще состояние нестояния. Настолько, что я реально на морально-волевых передвигался. Ну ещё из-за того, что беспокоился за Сашку.

И когда мы с ней столкнулись глазами, я ужаснулся. Там не было ничего. Она меня не ненавидела. Она на меня не злилась. Там была пустота звенящая, бьющаяся на осколки, но такая стерильная, что это сводило с ума.

Саша с очаровательной улыбкой королевской змеи вещала в сторону журналистов. Меня придерживала за локоть. В этот момент я понимал, что Саша сильнее, а её ломал, проверял на прочность. Она сгибалась, как ивовый прут, хрустела.

Она сильная. Она не сломалась. Хоть я, тварь такая, очень сильно старался.

Когда мы сели в машину, мне отчаянно важно было проговорить, что я её люблю. Даже в моменте, когда ей на меня наплевать.

Я всё сказал, а она вполне резонно заметила:

— А мне плевать.

И тишина была в машине такая, что вздёрнуться хотелось.

Только ближе к дому Саша, вздохнув, взмахнула рукой.

— Да, и поскольку вся эта ситуация начинает принимать очень некрасивый оборот — будь добр решить все вопросы со своим оружием. Одно дело, что я с ним год жила, не заходя в твой кабинет. Другое дело, что я сейчас снесу стены твоего кабинета и сделаю себе там гончарную мастерскую, где буду вылепливать твоих идолов, а потом протыкать их иголками в надежде на то, что магия вуду наконец-таки сработает.

Она чеканила каждое слово, но это было только от того, что она хотела показать, что ничего её возле меня не держит по определению. Она хотела показать, что ей плевать на меня. Это всего лишь была пустая бравада.

— И да, в дальнейшем любое наше столкновение должно быть запротоколировано моим любимым Мариком. Я не хочу с тобой пересекаться в той плоскости, которой ты сейчас грезишь. Хватит. — Саша подпёрла подбородок ладонью, локоть упёрла в согнутое колено.

Она по привычке скинула туфли и правую ножку поставила на сиденье. Я тяжело задышал.

Она не объясняла мне ничего. Она со мной не договаривалась. Она зачитывала приговор: ты чудовище, и мне плевать, что с тобой дальше будет.

— И да, наконец-таки угомони, пожалуйста, своё эго и свою жадность. Мы должны разобраться с разделом имущества в ближайшее время. Потому что я задерживаться в России не собираюсь. У меня, в конце концов, нервы, истерики, а я хочу поступить впервые, как русская интеллигенция — чуть что сразу на Воды.

Произнеся это, она бросила на меня короткий взгляд, полный непримиримой злости, и цокнула языком.

— Саша, я чудовище.

— Ох, ну явно уж не сказочный принц. — Взмахнула она ладонью и сузила глаза. — Мне кажется, я тебе это проповедовала ещё в момент, когда мы с тобой разводились, что ты чудовище, что тебе мало было красавицы, умницы жены. Тебе мало было того, что эта умница, красавица жена родила тебе двоих детей, так она ещё и стала твоим самым надёжным партнёром. Тем самым, который не предаст. Тебе всего этого мало. Твоя мужская, кобелиная сущность просто до одури жадная.

Она ничего не говорила во время развода, но, видимо, сейчас время пришло. Поэтому Сашку несло по буеракам с такой скоростью, что я не мог вставить ни слова.

Да и что я должен был сказать? Что она во всем права? Что я глупец?

Когда машина заехала на паркинг, Саша отстегнулась и тяжело вздохнула.

— Симонов, я несколько раз не повторяю: не будешь разбираться с этой ситуацией, Бог тебе судья. Ты семью свою потерял. А так будешь продолжать терять близких людей. И начнётся всё с Васьки. — Саша вскинула подбородок. — Потому что это твой сын. Потому что он точно также категоричен. Потом, скорее всего, сдастся твоя мама. Отец тоже сдастся, но, поскольку вы одного поля ягода, он, конечно, тебя пожурит, пожурит, но продолжит ехидненько поддерживать. А потом придёт черёд Ксюхи. Ну, а дальше так, по мелочи — наши

— Саш, я люблю тебя. — Признался искренне, как только мог.

Только мне казалось, сейчас мои слова вообще не имели никакой ценности. Потому что Саша, запрокинув голову, коротко хохотнула.

— Люби, пожалуйста. Тебе кто запрещает? Только вдали от меня.

Она вышла из машины и хлопнула дверью с такой силой, что я вздрогнул. По руке расползалась горячая боль, пульсирующая и заставляющая стискивать зубы всё сильнее и сильнее. Я сглатывал часто и не понимал, что уже без движения сижу больше десяти минут.

А потом мобильник, завибрировав, разразился такой трелью, что в голове будто бы фейерверки стали взрываться. Я дёрнулся, неудачно вывернул руку и застонал, ощущая, как что-то тёплое потекло под повязкой.

Твою мать!

Нет, однозначно надо было с этим что-то делать.

Я закусил губы, стараясь переждать болевой шок. А потом все-таки дотянулся до мобильника — неизвестный номер. Но сейчас было то время, когда я поднимал даже с неизвестных.

— Алло. — Выдыхая, нервно произнёс я.

— Я бы тебе сейчас в рифму ляпнул, да боюсь, ты один черт не разберёшь, что я пытаюсь тебе сказать. — Недовольный, ровный, холодный голос Ворошилова звенел в трубке почти приговором.

— Ты что-то хотел? — Спросил я с запинкой.

— Хотел поздороваться, твоя мать, со своим личным Бекингемом.

— Поздоровался? — Уточнил я и, вывернув руку, постарался расслабить мышцы.

— Угу. А теперь слушай меня сюда, Симонов, что и как ты отдашь своей супруге…

Глава 42

Рубен.

Я прикрыл глаза и произнёс на автомате:

— Я её люблю, как ты не понимаешь.

И в этот момент будто бы гром грохотнул.

— Твою мать, Рубен! — Заорал Арс, заставляя меня отодвинуть мобильник от уха. — Когда любят — приглашают в свою жизнь, а не в свою постель! В твоём случае с любовью это мало как-либо связано. Когда любят — из постели не делают проходной двор. Поэтому не надо мне здесь сейчас зубы заговаривать о том, что ты такой весь несчастный, побитый и однозначно незаконно наказанный страдаешь. Нет, ты сам своё счастье ковал. И то, с чем ты сейчас находишься — результат только того, что ты сделал.

— Ты мог бы не вдаваться в нотации? — Хрипло попросил я, понимая, что Ворошилов и без того человек с тяжёлым характером, который считает в принципе всех людей достаточно омерзительными тварями, которые мало того, что ещё и тупые.

А сейчас он просто фонтанировал ядом. Мне кажется, в какой-то момент перед звонком ко мне он его сцеживал по капле в гранёный бокал.

— Я могу. — Успокоившись, ровно произнёс Ворошилов. — Но ты же не понимаешь по-спокойному. Ты же не понимаешь по-хорошему. Ты мне сидишь рассказываешь: я её люблю. А износ откуда? Господи, протри глаза. Когда любят — не насилуют. Когда любят — не изменяют. Рубен, ты немного запутался в векторах. Поверь, ещё несколько лет назад мне было бы глубоко насрать, что там у тебя в койке происходит. Но сейчас, поскольку я в это дело все-таки влез, мне отнюдь не наплевать. Хотя бы просто потому, что я знаю твою жену. Я знаю, что вот кто кто, а эта женщина явно не достойна была оказаться рядом с таким дебилом — тобой.

Я тяжело выдохнул.

Да, Ворошилов был знаком с Сашей. Познакомились они лет десять назад на одном из благотворительных вечеров. Ворошилов с присущим ему цинизмом прошёлся по теме того, что благотворительность — это всего лишь легальный способ отмыть налоги. Саша ему поддакнула, замечая, что в целом, если бы не сборище снобов, которым очень важно мнение общества, она бы черта с два здесь оказалась. Они пересекались на нескольких юридических встречах, придерживаясь ровного и деловитого тона. И вот уж чего я не ожидал, так это того, что Ворошилов, циник до мозга костей, вдруг возьмёт и проникнется историей одной женщины. Однозначно что-то в его королевстве если не сгнило, то изменилось. Но что именно, я сейчас, к сожалению, не мог уточнить. Потому что мы с ним были в данный момент на ножах.

— Поэтому слушай меня сюда: Марик, конечно, у нас парень дипломатичный и умеет договариваться даже с дьяволом. Но вот в моменте, когда перед ним оказывается беспомощная женщина, он абсолютно не умеет включать мозги. Я тебе зуб даю, что Сашкин адвокат на этой теме прогорит. Вот серьёзно. Поэтому, поскольку Гончаров вовремя не успел смекнуть, что из всей ситуации с изнасилованием следует, то думать буду я за него. Поэтому я отправил твоему драгоценному адвокату через Маруна договор передачи прав полностью на “Лидал”. Я бы на твоём месте отдал всё, что сейчас Александра просит. Не из страха божественного суда, не из того, что история с изнасилованием начнёт набирать обороты. Я подозреваю, и готов поставить на кон одну из своих коллекционных клюшек, что твоя жена быстрее тебя смекнула, чем ей это грозит. И быстрее своего адвоката. Поэтому у тебя сейчас по факту нет варианта того, чтобы не согласится с моим предложением. Подпишешь всё, как миленький. Просто потому, что тебе это не надо. Ты тянул время на протяжении этого года непонятно чего добиваясь.

— Я к жене вернуться хотел. — Признался, ощущая себя полным идиотом.

— Рубен, не так возвращать надо было. Окей, я готов понять: бес попутал, изменил. Всякое могло произойти. Знаешь, я всё-таки в той сфере вращаюсь, где такое возможно. Твою мать, если ты любишь женщину, то не надо выставлять себя последним идиотом, высасывая из неё все силы. Уже после развода у тебя был шанс отдать ей всё, что она попросит. Дать ей время. Самое важное — время. Рубен, в нашем мире невозможно купить только время. Так вот, ты мог ей подарить время, а потом уже думать. Но, как я уже разобрался и прошёлся по всем событиям прошедшего года, тебе даже время не помогло бы. Ты чем думал, когда двоих детей строгал на стороне?

— Она хотела и родила.

— И это слова мальчика или мужчины? — Без запинки тут же протараторил Арс. — Знаешь, что? Я тебе на своём опыте скажу: когда у меня жена взяла и уехала, я знал, что она беременная. Так вот, моё бездействие лежало в

А я понимал, что это не конец, это не финал.

Если Ворошилов закусил жертву, то он пока её не разгрызёт на несколько частей, он не успокоится. И “Лидал” — один из возможных вариантов закуски.

И сейчас, да, я готов был отдать Сашке всё, что она попросит. Потому что для меня это всё потеряло смысл. Тянуть время уже не было актуально — Саша не вернётся. Саша закрылась в стерильной чистоте своего мира и ей плевать, что там за стенами происходит. Я больше чем уверен, что даже если сейчас попробую затянуть историю с передачей прав — ей будет на это плевать.

Поэтому да, послушай умного человека, который сказал одну правильную вещь: когда любят — зовут в свою жизнь, а не в постель.

Сашка из-за этого развода получит всё что угодно. Хоть ей по факту уже ничего и не нужно.

Глава 43

Саша.

Поднявшись в квартиру, первое, что я сделала, — это заперлась на все замки. Я даже внутреннюю защёлку повернула.

В доме частично пахло каким-то дымом, а ещё немного страхом. Я понимала, что это не самый лучший вариант для того, чтобы мне сейчас восстановить своё психическое здоровье, а уж после встречи с журналистами мне здесь вообще противопоказано было находиться. Но я же смелая, я же сильная.

Бросив сумку в коридоре, я медленно пошла в зал. Упала на диван, запрокинув ноги на спинку, а сама свесилась с седушки. Мне казалось, что дурацкое состояние того, что я все время находилась в каком-то сжатом состоянии пружинки, никогда не пройдёт. Но вот оно прошло.

Я лежала, болтала ногами, теребила воздух. Смотрела, как на потолке одна за одной расцветали радужные цветы. Это от того, что у меня кровь к мозгам прилила.

Да и где вообще были эти мозги в момент, когда я много лет назад безоговорочно, беспросветно влюбилась в молодого человека по имени Рубен, с холодными глазами и самомнением аж до небес?

Где были эти мозги, когда я, несмотря ни на что, рожала, работала, строила карьеру, оберегала очаг?

Подозреваю, мозги были в жопе, потому что это единственное место, способное на приключения.

Ну вот и наприключалось со мной в сорок лет всякое безобразие.

Я даже не знала теперь, как реагировать на происходящее.

Бон-вояж — было бы правильно здесь сказать. Да только куда сейчас уедешь, когда надо заявление забрать, надо с Гончаровым переговорить.

Тяжело вздохнув, я уткнулась носом в подушки, в надежде на то, что вот-вот перед глазами перестанет двоиться. И двоиться перестало, просто духу не хватало взять и набрать Гончарова.

Я вытащила из складок платья мобильник и посмотрела на тёмный экран, ударила по поверхности, и высветилась фотка: я с Ксюшкой, а над нами нависает Васька. Это обрезанная фотография — раньше там сбоку Рубен был. И до этого фотография стояла полностью на весь экран, а не как сейчас.

Я разблокировала мобильник и в вызовах нашла Гончарова.

— Да, Саш?

— Надеюсь, ты всё понял?

— Всё предельно понял. Какая-то тварь слила информацию журналистам. Я уже подключил все связи для того, чтобы выяснить.

— Но заявление надо забрать, уничтожить и сделать так, чтобы не было ни намёка на то, что произошло ночью. Давай мы сыграем в эффект Манделы. Пусть все будут говорить об этом, если уже это не остановить. Но никто не сможет найти истоков, потому что доказательств не окажется.

— Однако какое интересное заключение.

— А какое оно может быть сейчас, в моменте, когда всё пошло не так? Почему ты меня не остановил?

— Потому что вчера это было бесполезно. Потому что вчера я разговаривал не с Александрой Суворовой, а с девочкой Сашей, которую мужчина очень сильно обидел. Что бы я вчера ни сказал — маловероятно, что я бы добился хоть какой-то адекватной реакции.

— Плохо, Гончаров. — Недовольно произнесла я, шмыгая носом. — В следующий раз, не дай бог, что-то подобное произойдёт, делай всё, что угодно, но чтобы я никаких глупостей не успела накрутить.

— Я вас услышал, Александра. И ещё момент.

Я облизала губы и, нахмурившись, вслушалась в слова Гончарова.

— Господин Ворошилов — ваш давний знакомый, прислал проект договора по разделу имущества совместно нажитого имущества, с пометкой “отправить юристу Рубена Савельевича”.

— И что там?

– “Лидал”. — Мягко ответил Гончаров и усмехнулся. — Я так подозреваю, что вчера и до Ворошилова ваш супруг докопался. И что-то здесь пошло не по плану.

— Перешли проект. Мне будет интересно посмотреть.

— И да, Ворошилов сработал на опережение. Потому что из этой ситуации надо сейчас выжать максимум лимонада.

— Хорошо.

Я лежала и рассматривала пометки, сделанные в файле.

С Ворошиловым я была знакома шапочно. Точнее, даже не так, мы знали о существовании друг друга, пересекались на некоторых встречах. Он производил впечатление крайне отталкивающего мужчины. Но то, что он иногда делал во время переговоров, достойно было аплодисментов. Я преклоняю голову перед его талантом оратора и, наверное, не дипломата, а манипулятора. Любо-дорого было смотреть, и любопытство кошку сгубило.

Но я сейчас была крайне не любопытна.

Что же толкнуло Ворошилова сунуть нос в дело нашего развода?

В целом меня удовлетворил проект. Поэтому после разбирательства я написала Гончарову о том, что пусть отправляет юристам Симонова, и закончим с этим делом как можно быстрее. Потому что я не уверена была, что на второй раунд у меня хватит сил.

Да Бог с ним, силами, рассудка у меня не хватит. Тогда действительно с блаженным наслаждением буду ждать поездки в крематорий.

Господи, что я несла во время встречи с Елизаветой Павловной! Сейчас, оглядываясь назад, понимаю, что а несла я вопреки всем заветам женского мира не счастье, а настоящую фигню. Чувствовала себя, как муравей.

Но, как говорится: не вспоминай лихо, пока оно тихо.

На мобильном высветился номер Беркутова, и мне показалось правильным расставить все точки в нужных местах.

— Ты

— Ты вот, знаешь ли, тоже меня не дождался. Сколько тебе там? Сорок с лишним лет? А уже столько баб перевидал. А надо было ждать свою единственную, цветочек свой для меня беречь. А вместо всего этого ты вон чего устроил — шлюхался где-то все эти годы. А сейчас претензии мне высказываешь, что я тебя в гостинице не дождалась.

— Я так понимаю, откат произошёл?

— Ты все правильно понимаешь. И сейчас перед тобой вменяемый, взрослый человек, которому не нужна нянька и не нужен контроль. Давай все, что было в Вегасе, оставим в Вегасе. — Припомнила я старую поговорку. — И закончим на этом любое общение.

— Подожди, Александра.

— Господи, неужели ты выучил моё имя? — Зло произнесла и отодвинула трубку от уха.

Глава 44

Саша.

— Саша! — Рыкнул в трубку Беркутов и быстро затараторил. — Знаешь, мне всегда казалось, что в отношениях главное — компромиссы: сегодня права ты, завтра не прав я.

Я расхохоталась.

Определённое чувство юмора у него было неплохое. Такое, что в какие-то моменты я даже отключала критическое мышление, как тогда в ресторане, когда он открыл рот. Но, слава Богу, его мужицкая магия была не настолько всесильна для того, чтобы я с отключённой башкой находилась всё время.

— Виктор, мы с тобой взрослые люди. Хватит. Я тебе прямым текстом говорю, что я не заинтересована. Спасибо, интересы женские обходятся очень дорого.

— Да что ж ты за бес-то в юбке? — Зло произнёс Виктор, выдыхая и фыркая в трубку.

— Бес в юбке? С чего ты вообще это взял? От того, что тебе отказывают, это не говорит, что женщина какая-то неправильная.

— Да нет, нет, Саш, вся ты правильная. Просто бес в юбке. Я почти уверен, что тебя из церкви выгоняют, потому что ты в момент задуваешь все свечи и загадываешь желание.

Я поджала губы, усмехнулась тихонько.

— У тебя есть мир абсолютно всех женщин, — начала медленно я. — Тебе зачем женщина за сорок? Чего ты с ней не повидал?

— Слушай, я просто всегда придерживался мнения, что до тридцати женщина молодеет, а вот после она становится чертовски хороша.

— Хватит. Мне очень приятны твои тётушки и мама. Они чудесные женщины. Я почти уверена, что они приложили максимум сил для того, чтобы воспитать чудесного тебя, но что-то пошло не по плану, и ты где-то, скорее всего, не до вкусил воспитания. Поэтому я больше чем уверена, что нам с тобой не по пути.

— Да, твою мать, Саша, — распсиховался Беркутов. — В конце концов, я, можно сказать, перед тобой на задних лапах танцую. Я тебе всё, что угодно. Я ввёл тебя в свою семью.

— Не передёргивай, Виктор. Не передёргивай. — Щёлкнула я пальцами. — Ты не вводил меня в свою семью. Ты возжелал отвязаться от матримониальных планов своих близких женщин.

— Я ввёл тебя в свою семью. Ты просто очуметь как зашла тётушкам и матери. Я говорю тебе о том, что, блин, какая разница, как будет называться то, чем мы с тобой занимаемся, если это по кайфу нам вдвоём?

— Слушай, Беркутов, я бы вот поняла, если бы ты предложил мне флирт, перепих — я бы ещё действительно подумала и согласилась, скорее всего. — Тяжело вздохнула. — Но тебе ж чего-то там больше нужно? Семейные ужины, встречи с родственниками? Нет, спасибо. Я уже там побывала — больше туда не хочу.

— Это он? — Короткий вопрос.

Я расхохоталась.

— Виктор, успокойся. Это не твоя война. Тебе абсолютно нечего в ней делать.

— Саш, не кидай трубку. Не кидай. Я сейчас приеду, вынесу дверь.

— Я не верю, что женщина за сорок свела тебя с ума. У тебя есть девчонки двадцатилетние. У тебя есть топ-модели, эскортницы? Все, кого пожелаешь. Не надо желать женщину, которая выбыла из этой гонки.

— Из какой гонки, Саш? Ты на жизни-то крест не ставь.

— Из гонки за мужские причиндалы. — Тяжело произнесла я. — Не надо ко мне лезть. Я впервые нахожусь в том состоянии, что мне абсолютно плевать, как я буду выглядеть, как буду звучать, и что про меня подумают люди. Я впервые в жизни свободна, и своей свободой я планирую распорядиться на все сто процентов. Явно не положу её возле ног мужика. Я, возможно, просто хочу танцеваться. Танцевать и смеяться. Я была всем кем угодно: женой, матерью, любовницей, домохозяйкой и шлюхой. А теперь я просто хочу побыть собой. Пожалуйста, отнесись с уважением, если я не очередная галочка в твоём послужном списке. Отнесись с уважением к моему желанию. Если ты продолжишь давить — я найду ответ на вопрос: что тебе нужно от женщины глубоко за сорок — просто непокорённая вершина.

— Тебе чего, плохо со мной было? — Слишком спокойно для того, чтобы отпустить ситуацию, спросил Виктор.

Я пожала плечами, хотя он этого и не увидел.

— Слушай, да мне и без тебя хорошо. Чего ты привязался? Неужели ты считаешь, что счастье одной женщины сосредоточено в межножье мужском?

— Да я не привязался. Просто, наверное, знаешь, меня немного тоже триггернула наша встреча.

Я покачала головой и прикусила нижнюю губу.

— Виктор, я не та женщина, с которой тебе будет хорошо. Я капризная, избалованная, самодостаточная, резкая, требовательная. Поверь, я превращу твою жизнь в ад.

Я говорила искренне. Настолько, насколько могла сейчас, просто из-за того, что я действительно не понимала мотивации Беркутова. Он слишком сильно цеплялся. И на задворках сознания мелькали мысли: Беркутов, Абрамов, весь высший свет, те самые сильные мира сего — я не исключала возможности, что просто кто-то пытается очень сильно насолить Рубену и трахнуть его жену. Поэтому если я уж и захотела бы спать с кем-то, то это явно был бы мужчина, который не обитает где-то вблизи моего бывшего.

— Знаешь, что? Отношения с бабой всегда должны быть нервными. Потому что спокойным, твою мать, я могу быть и один. — Зло выдохнул Беркутов, и я покачала головой.

— Вот и найди себе для нервных отношений кого-нибудь другого.

— Саш, не клади трубку. Я приеду.

— Я тебя выставлю. Я не только тебя выставлю, но ещё и создам скандал в прессе. Поверь, это будет очень красиво выглядеть. А ещё красивее звучать в пересудах. Отстань от меня.

— Саш, ну ты же сама прекрасно понимаешь, что ничего так не сближает людей, как общий смех и грех. Посмеялись мы с тобой уже вдоволь, даже поплакали.

— Я не плакала. Если только

— Предлагаю тебе согрешить — это объединяет.

Я теряла терпение.

— Виктор, если грех высокий, мускулистый, широкоплечий и самое принципиально важное для меня — двадцатилетний, то я с радостью возьму его на душу. В посмертии отмолю. Но вот грех хорошо за сорок, то это как пятое колесо у телеги. Реально.

Глава 45

Саша.

Я собиралась бросить трубку, но Виктор успел рыкнуть:

— Вот ты дьявол в юбке! Реально дьявол в юбке! Наверное, поэтому занозой сидишь в одном месте.

Я закатила глаза.

— Я в момент первой встречи подумал, что ты не из тех, кто во время ссоры с мужиком снесёт свой аккаунт в соцсетях. А вот половину морды сковородкой снести мужику — это прям в твоём стиле.

— Вот приедешь, и познакомишься с моей сковородкой. — Тихо заключила и бросила трубку.

Господи, храни этот мир безумных идиотов.

Как мы ещё на первом этапе эволюции не вымерли — это оставалось для меня загадкой.

Я потёрла переносицу и забросила мобильник между подушек.

Ходила по квартире, вытаскивала вещи, перебирала отпускные платья.

Может, действительно свалить?

Просто взять, собраться и уехать без адреса, без номера, без ссылки?

Дети — Ксюшка взрослая, Васька взрослый.

Да, Ксюше карту можно заблокировать — это было бы лучшим решением всех вопросов. Потому что я понимала, что если дам слабину в отношении Ксении, то поставлю ей подножку. Не хочет жить по-человечески, не хочет вести себя нормально и порядочно, а хочет тусить на Ибице с толстосумами в качестве девочки по вызову — ну и отлично, пусть попробует тусить, когда на карте двадцать тысяч и их надо растянуть на месяц, а не потратить в ресторане.

Сделав себе пометку поговорить с Ксенией о том, что меня категорически не устраивает её поведение, я вроде бы успокоилась. Но мобильник завибрировал — номер сына. Я поспешно схватила трубку.

— Малыш, ты чего? — Уточнила я, и Вася напряжённо переспросил.

— Нет, это ты чего? Я же несколько раз звонил. Бабуля тебя потеряла. Позвони бабуле, пожалуйста.

— Господи, я так закрутилась, завертелась. Извини, пожалуйста.

Я не собиралась акцентировать внимание на том, что произошло. Если Вася не задал вопрос «а правда ли то, что все говорят», значит, ещё не все об этом говорят. Я очень надеялась, что Гончаров как-нибудь постарается нейтрализовать последствия моей глупости. В крайнем случае, скажу прессе, что это происки гадких конкурентов, и пусть сидят, разбираются: права я или нет.

— Да всё хорошо, малыш. Я поняла тебя. Да, я позвоню бабуле. Наверное, уже не сегодня, время-то не особо располагает. Плюс у меня сейчас тренировка.

— А, ну ладно. Я ей тогда напишу, что всё в порядке, мама позвонит.

— Да, спасибо, малыш.

Но всё равно я написала свекрови, что созвонимся, завтра днём встретимся, погуляем и всё в этом духе. А сама попёрлась за тренировочным ковриком и до потери сознания, пока звёздочки перед глазами не засветились, качала пресс, приседала. Почему-то сейчас очень явно было заметно, что уровень кортизола в крови у меня просто зашкаливал. А там, где кортизол — там не может быть здоровой нервной системы. Да и в принципе здорового человека не может быть. Поэтому спорт прекрасно сгонял его.

Ползком добиралась до ванны, потому что мышцы гудели, а в голове всё звенело. Долго стояла под душем. Потом точно так же долго стояла напротив кабинета Рубена.

Из сейфа всё вынесли.

Остались деньги лежать, какие-то бумаги, договора.

Я зашла внутрь, и мне стало не по себе, потому что пахло им — табак и нотка ванили, лёгкая, едва заметная магнолия. Рубен любил сидеть в кресле, закинув ногу на ногу и упираясь коленом в стол. Из-за этого с торца было слегка затемнённое дерево. Я села в его кресло и подтянула колени к груди. Смотрела на чёрное нутро сейфа, в который в принципе я никогда не заглядывала. Наверное, потому, что знала, что все документы, которые важные, у меня всегда в доступе, а здесь лежит что-то малозначимое. Но сейчас, когда там не было оружия, я всё-таки рискнула. Подкатилась поближе.

Доллары и евро — деньги всегда лежали в сейфе на всякий случай. Когда мы улетали за границу, когда надо было резко рассчитаться по курсу.

А вот ниже папки, документы на недвижку, на физиков — всё я это и так знала. Но почему-то так неприятно стало в груди, когда между папок, на самом дне оказалась наша свадебная фотография.

Меня прошибло огненной волной.

Я задышала тяжело, пытаясь успокоить нервы, пытаясь собраться с силами. Но смотрела на фотографию, где была я на двадцать лет моложе, глупее, доверчивее.

Господь правый, как я на него смотрела.

Как на Бога.

Как я его любила.

Намного сильнее, чем себя.

И перед глазами стояла дурацкая свадьба. Родители, конечно, подарки сделали хорошие. И Рубен в меру своих возможностей сделал для того времени хорошую свадьбу. Но сейчас я смотрела и понимала, что молодость, глупость, самонадеянность — это всё равно романтично. Настолько, что все чувства обнажены, оголены до предела.

У меня платье было аккуратненькое, с вышивкой на подоле. Фотка эта была у Вечного Огня в парке.

Красивая.

Очень красивая.

Мне кажется, я так долго сидела и медитировала над этой фотографией, что могло наступить утро, но оно всё не наступало. Мягкий, жёлтый свет его настольной лампы бросал блики на глянцевую поверхность фотки.

Что ты наделал?

Объясни мне, пожалуйста, что ты наделал?

Ответь на вопросы, которые я задаю сейчас.

Неужели ты меня не любил? Неужели тебе было плохо со мной? Неужели я была недостойна?

Господи, пожалуйста, ответь на мои вопросы.

Я ведь думала, что навеки с ним. Я ведь была для него абсолютно любой.

— Саш, Саш, осторожно. Не бойся. Вот сейчас включай поворотник. — Он учил меня водить.

— Держи крепко, не расслабляй руки. — Учил меня стрелять.

— Пожалуйста, прошепчи моё имя. — Он учил меня любить.

Хруст толстой бумаги.

Неровные края.

Его пепельница и две спички, которые я бросила зажжёнными на чёрно-белое прошлое…

Глава 46

Саша.

Мне казалось, по квартире бродили призраки, подмечали, как я крутилась в постели, и недовольно фыркали, понимая, что в этом раунде никто не выиграл и никто не проиграл.

Точнее, проигравших было двое: те, кто сейчас сидели на пепелище брака.

Рано утром я пыталась собрать в кучу все свои мысли и расставить правильно приоритеты.

— Роднуль, ты как? — Спросила она бодро и вполне в своём стиле.

— Хорошо. А почему ты спрашиваешь?

— Решила уточнить, как у тебя настроение.

— Господи, не говори, что какая-то гадость сейчас произойдёт.

— Да нет, Саш, гадость не произойдёт. Гадость была в тот момент, когда щи такими генеральскими эполетами свисали у отца с плеч. — Глубокомысленно заключила мама, а потом, вздохнув, продолжила: — Он очень сильно извиняется перед тобой и хотел бы переговорить.

— Ты можешь тезисно сказать, чего он хочет? — Устало попросила я, глядя в свою миску с овсяной кашей и семенами чиа.

В горло ничего не лезло. Я понимала, что при нынешнем своём состоянии быстрее ноги протяну, чем смогу перевернуть этот мир.

— Если тезисно, то он хотел бы, чтобы ты вернулась обратно на работу, и он не будет мешать, не будет советовать, не будет лезть со своими достаточно абсурдными идеями.

— Это он как решил?

— Посредством капустных эполет. — Холодно заключила мама.

Я мягко улыбнулась.

Мама именно та женщина, которая, как бы ни складывалась ситуация, никогда не занимала чью-либо сторону, кроме своей.

— Если честно, я бы очень сильно хотела сейчас уехать, отдохнуть. Я очень устала.

— Саш, ты чего? — Сразу почувствовала неладное мать.

— Ну, во-первых, я больше года не была в отпуске. Во-вторых, я очень устала от постоянного внимания своего бывшего супруга. Это внимание перемежается с раздражением, недовольством и безосновательной тратой времени. А в-третьих, мне нужно, наверное, переключить голову. Сейчас я ничего хорошего не смогу предложить отцу ни в плане управления, ни в плане расширения проекта.

— Я тебя услышала, Саш. Но то, что я услышала, мне не особо нравится. Приедь, пожалуйста, в выходные на чаепитие.

— Хорошо, я тебя поняла. Я приеду.

Отзвонился Гончаров, сказал, что сегодня можно обсудить всё, что касается развода. Предложил встретиться в офисе “Лидала”, и я согласилась. Если удастся завершить эту историю прям сейчас, то это мне будет только на руку.

Собиралась я быстро и нервно. Несмотря на то, что мне сейчас физически необходимо закрыться от всего мира, я не тратила на выбор гардероба много времени. Послушно впрыгнула в строгий костюм и сцепила волосы на затылке в тугую ракушку.

Прошлась к машине и недовольно покачала головой.

Нет, надо менять однозначно. Надо менять что-то. Всего здесь так много, а из кабинета Рубена не гончарную мастерскую сделать, а маленький спортзал. Хватит уже ползать по полу гостиной со своим йога ковриком.

Все эти мысли я прокручивала, пока ехала до офиса, и вот чего я не ожидала, так это того, что встретит меня отец.

— Саш. — Он нахмурился и одним своим взглядом показал весь недовольный нрав. — Мне кажется, нам стоит поговорить.

— Господи, пап, я же всё сказала. Идти на какие-то твои уговоры, следовать сделанным тобой договорённостям я не планирую.

— Нет, мы не об этом будем говорить. Мы будем говорить о компании и о том, что из этого может вылиться. Я уже узнал, что у вас с Рубеном очень напряжённая ситуация. И, судя по тому, как орал твой бывший свекор мне в трубку, эта напряжённая ситуация наконец-таки разрешилась.

Я вскинула брови.

— И ты приехал, чтобы поддержать, я так понимаю? — Быстро уточнила и стала подниматься по лестнице к дверям офиса.

Отец придержал меня за локоть, заставил подстроиться под его шаг: медленный, очень солидный и дающий понять, что здесь время не в цене. Это я всегда передвигалась достаточно резко, а у отца была другая политика.

— Я считаю, что поддержка тебе маловероятно, что нужна. Но вот обсудить последние изменения и тот факт, что “Лидал” остаётся тебе после развода, стоит. Потому что по факту, если не ты будешь генеральным, то кто?

— Ты, конечно.

Я округлила глаза и посмотрела на отца с тем негодованием, которое может быть у ребёнка, которому сказали какую-то глупость.

— Я тебе уже объяснила, что я не буду в этой должности. Я тебе уже объяснила, что эта должность не манипуляция мной. И ты сейчас задаёшь мне вопрос: кто будет? Точно не я. Скорее всего, ты.

— Я не буду. Я своё отработал. — Отец остановился возле лифта и развернул меня к себе. — Что ты от меня скрываешь, Саш?

И спросил он это со своим фирменным прищуром.

Я пожала плечами.

— Что я могу от тебя скрывать? Ну, только то, что сейчас ненавижу в принципе всех мужиков и плевать, кем они мне приходятся.

Отец покачал головой.

— Нет, ты что-то скрываешь, Александра. Но поскольку я тебя знаю — не в позиции Суворовой замалчивать проблему. Поэтому либо ты её уже решила, либо тот факт, что тебе остаётся “Лидал” после брака с Симоновым, говорит о том, что проблема была между вами и это отступные.

— Господи, пап, прекрати. — Недовольно произнесла я, зашла в лифт и нажала кнопку этажа.

Отец проследовал за мной и нахмурился.

— Ну хорошо. Ты собираешься быть просто получателем денег, скажем так.

Он так это неприятно назвал специально, чтобы у меня взыграла совесть: ах, я такая негодница, не буду работать, а буду только получать прибыль.

— Тогда кто остаётся на должности генерального?

— Да хоть черта поставь. — Вздохнув, произнесла я.

И крепкие пальцы сжались у меня на локте.

— А ну-ка посмотри мне в глаза, Александра. — Недовольно произнёс отец, как волчара, чуя запах пролитой крови.

Я тяжело вздохнула и передёрнула плечами.

— Посмотри мне в глаза и, пожалуйста, скажи: то, о чем говорит пресса, действительно произошло?

Глава 47

Саша.

Я сделала максимально легкомысленный взгляд и упёрлась им в отца.

— А о чем говорит пресса? — Улыбка такая неприятная, змеиная.

— О многом. О заявлении на изнасилование, о перестрелке.

Видят боги, мне было очень тяжело сыграть циничный и презрительный смех.

Я все-таки запрокинула голову и ласково рассмеялась, показывая отцу все своё отношение.

— Нет, пап, в этой истории правды столько, сколько может быть в исторических хрониках по поводу того, что не русские сжигали Москву.

— Саш, откуда тогда эти слухи?

— Оттуда, что мы с Рубеном повздорили очень сильно. Когда он приехал ко мне, я заорала о том, что не желаю его видеть и чтобы он к чёртовой матери забрал все свои пожитки. Это было опрометчиво с моей стороны, потому что я как-то не совсем была сведущая, что, оказывается, в запертом сейфе лежал его пистолет, который он неудачно почистил.

Отец нахмурился.

Я понимала, что сказать ему какую-то абсолютно не относящуюся к делу

Я представляла, что может произойти, если в конфликт бывших супругов вмешаются родители. Отец был достаточно человеком прагматично смотрящим на мораль. Про Симонова вообще ничего не стоит говорить. Но что-то в этой истории могло пойти не по плану для них обоих — развязывать какую-то кровную месть, которая однозначно неактуальна в современном обществе, но имеет место быть на уровне диалогов, общения, контактов с теми или иными партнёрами, я все равно не хотела.

— Ну и сам понимаешь, это скандал получился. Он ещё не очень удачно почистил так, что зарядил себе по плечу. Приехала, соответственно, скорая, приехал следак. Тут же начались вопросы: а какого, собственно, демона так произошло, почему оружие лежало в квартире, где вы не проживаете? Потом мы, соответственно, проехались по всем нужным учреждениям. В целом, когда я на психе уехала из дома, все уже было в порядке. Но ближе к вечеру, когда я возвращалась, у журналистов уже было какое-то своё представление о том, как складывалась эта история.

— Ты мне врёшь. — Легко отозвался отец, и я пожала плечами.

— Хочешь верь, хочешь не верь. Можешь спросить у Рубена. Потому что мы, собственно, с ним вместе давали последнее интервью. Но для спокойствия нашего светского мира я готова созвать пресс-конференцию. Уверена, Рубен мне не откажет.

— Ты мне врёшь. — Снова повторил отец и покачал головой. — Саш, о таких вещах врать нельзя.

— Пап, таких вещей не происходит в жизни состоятельной, взрослой женщины. — Недовольно произнесла, и лифт наконец-таки остановился.

Я, минуя свой кабинет, тут же пошла в переговорную, а отец увязался за мной.

Когда мы оказались в зале, папа бдительно и остро вцепился взглядом в Рубена. Я тоже посмотрела на своего бывшего мужа — он выглядел паршиво. Я же просила его разобраться с тем, что он вот-вот свалится с сепсисом. Но, видимо, сейчас ценность слов бывшей супруги вообще никак не котировалась, поэтому он решил сделать так, как ему было удобно. Видимо, ему удобно было подыхать. Бог ему судья. Самоубийц никогда не пускали в рай.

Гончаров протянул руку, слегка поклонился, встречая меня. Я молча кивнула стороне бывшего супруга и опустилась в своё кресло. Отец сел по правую сторону от меня и буравил Рубена выжидающим взглядом, как будто бы собирался вцепиться ему в глотку. Но, слава Богу, Гончаров, взяв слово, быстро начал обсуждение. Юрист Рубена попытался что-то вякнуть, но по проекту договора, где мне передавался “Лидал”, особо ничего не выцепишь.

— Рубен, а что ты молчишь? — Взъярился отец. — Как это так? Целый год… Целый год играли на нервах друг у друга, а сейчас ты такой порядочный сидишь и на все киваешь. Что изменилось? Может быть, что-то вчера произошло?

Гончаров скосил глаза на моего отца и тяжело вздохнул.

— Да, произошло. — Холодно ответил Рубен.

Голос был низким, угнетённым. Не то, что ему было тяжело разговаривать, ему было стыдно.

Отец хлопнул ладонью по столу и посмотрел на меня с раздражением, дескать, ты вот зачем врала.

Рубен, потерев переносицу, выдохнул.

— Произошло то, что мы с Сашей пришли к выводу — затягивать бессмысленно. Я не собираюсь отстаивать свои права на “Лидал” потому, что никогда толком им не занимался. Я скорее был сторонним инвестором, нежели активным участником. И за счёт этого моё присутствие как таковое в этой компании лишено смысла.

Отец побагровел. Он очень хотел сказать что-то хлёсткое, злое и раздражённое Рубену, но бывший зять не дал такую возможность своему бывшему тестю.

Гончаров продолжил выступление. Начался подсчёт долей, подсчёт активов. Юрист Рубена бросал на него косые взгляды и недовольно дёргал подбородком, намекая на то, что он впервые участвует в ситуации разорения.

И в какой-то момент у Рубена сдали нервы, он встал и бросил на стол свой экземпляр.

— Хватит. Я устал. Ещё не хватало драться, как последний пустынный шакал, за каждую копейку. Я оставляю своей жене не потому, что так того требует какое-то соглашение. А просто понимаю, что это всё остаётся моей семье, моим детям. Хватит выворачивать ситуацию таким образом, что я ухожу босой, хромой и на паперть. Я ещё не одно предприятие открою. Меня бесит, что здесь сидят, как базарные бабы и пытаются что-то до рассчитать. Я своё слово сказал, — Рубен, задохнувшись, упёр ладонь в стол и сам, ощутив момент беспомощности, дёрнул подбородком. — Я своё слово, мать вашу, сказал. Хватит сидеть и рядиться. Хватит сидеть, заниматься дебильными подсчётами. Просто мы быстро переоформляем все документы и всё на этом.

Рубен упёр кулак в свой экземпляр договора и, оттолкнувшись от стола, тяжело выдохнул, запрокинув голову.

— Я пойду проветрюсь немного. К моему возвращению, чтобы лежали договоры за требованием подписи.

Он гулко сглотнул и отшатнулся от стола. Сделал один неуверенный шаг и, твою мать, упал…

Глава 48

Рубен.

Я не мог поехать в больницу. Я не хотел лишних ушей, глаз и всех прочих частей тела, которые вмешиваются сейчас в эту ситуацию. Поэтому я снова набрал Салихова.

— Твою мать, сделай что-нибудь, пожалуйста. Приедь сам ко мне. Приедь, попробуй меня прокапать ещё раз.

— Ты понимаешь, что тебе нужен покой? Тебе нужно хотя бы выспаться, и тогда никаких капельниц не надо.

— Я не могу. Я действительно не могу. — Оправдывался, как малолетний сосунок.

Из-за того, что сейчас и по Сашке было все непонятно, я не отдавал себе отчёт, что мне так дерьмово, может быть, не только физически, но, скорее всего, и морально. Мне кажется, я сам себя гнобил и сжирал за то, что сделал. Я не понимал, как мог так сильно опуститься, что просто не понял, что она не хочет. У нас с ней всегда были очень сильно размыты границы дозволения и запретов. Саше даже если что-то не нравилось, со временем она могла поменять своё решение. Даже если мне было не совсем комфортно, в угоду ей я соглашался на то или иное.

У меня сработал старый сценарий — слишком размытые границы можно и нельзя именно с ней. А ещё жуткое чувство сумасшествия того, что она может принадлежать кому-то другому.

Давящая боль в груди от того, что она меня не любит, не хочет, и она меня презирает. Все это вместе наложилось и сделало меня неуправляемым придурком.

Плюс

Я просто не осознал в какой-то момент, что она развернётся и уйдёт. Я же, как думал, наиграюсь, и все закончится. Игры перешли во взрослую стадию — Ленка родила. А когда была беременна Аурикой, у меня уже создавалось впечатление, что в целом её ещё можно переубедить. Поэтому я не торопился.

Но Ворошилов прав — ничего от любви в этой ситуации не было. Это была как будто бы стабильная, постоянная единица в моей жизни.

И ведь разные ситуации у нас были, когда я порол откровенную чушь. Помню, как купил акции маленькой компании, на которую сделал ставку. Сашка сидела, закинув ногу на ногу и вытянув их на край стола, смотрела на меня из-под полуприкрытых ресниц и качала головой.

— Нет, нет, нет, родной, здесь провал.

Я даже к этому привык. Я даже это считал незыблемым, потому что она была даже в провале рядом со мной.

Помню, как через полгода, дойдя до осознания, что акции по факту только дешевеют, она положила руки мне на плечи, подойдя сзади, и уткнулась носом в макушку.

— С другой стороны — опыт тоже ценен.

Я привык, что она в любом дерьме рядом со мной.

Когда мне было в районе тридцати семи, что ли, я на скорости влетел в ограждение на набережной, раздолбав свой Бентли. Сашка приехала, посмотрела на все на это, тяжело вздохнула.

— Ты не думай, что я приехала к тебе. — Она сложила руки на груди и вскинула подбородок. — Вот сейчас, Рубен, я приехала только для того, чтобы оценить масштаб ущерба. Но не для того, чтобы убедиться, что ты жив, здоров.

— Почему?

Я сидел, и у меня был разбит висок, губа, и чувствовал я себя препаршивейшим образом.

А почему я себя так чувствовал?

Потому что у меня было четыре перелёта за два дня. Я не спал. Я с одних переговоров на другие мотался. И когда я вернулся домой, Саша произнесла:

— Я водителя вызвала, он тебя сегодня будет возить.

Я сказал:

— Ты что, охренела? Я мужик. Я сам могу.

То есть мне было важно быть доминантом, даже когда ресурсы организма были на минималках.

Саша покачала головой, а я сел за руль. Причём я выбрал не внедорожник, а выбрал седан. Сел за руль, и меня в какой-то момент, видимо, выключило, что я не сориентировался. И чтобы не протаранить вереницу тачек, я свою увёл в удар.

Саша стояла. Ноябрь был. Мелкий дождь со снегом. Она подняла пушистый меховой воротник, прикрывая уши, и поудобнее устроилась внутри своей дублёнки.

— Потому что ты, Рубен, в этой ситуации повёл себя безответственно. То есть смотри: ты приехал уставший, с перелётов, с переговоров. Я тебе подстелила соломку: “давай ты сядешь с водителем”. Нет, ты наплевал на то, что я о тебе беспокоюсь, и поставил под угрозу свою безопасность. При этом не понимая, что если с тобой что-то случится — останусь вдовой я, останутся дети сиротами. И что дальше делать вообще без вариантов. Поэтому я приехала не для того, чтобы сопроводить тебя в больницу. Я приехала посмотреть на разбитую Бентли. А в больницу вали сам. Потому что ты поступил безответственно, не подумав о том, что на твоей жизни завязана жизнь семьи. Ну, прости.

Она развела руки в разные стороны.

Да, она не приехала тогда в больницу. Но когда я вернулся из больницы домой, она, смачивая хлоргексидином спонжики, обрабатывала затягивающиеся ранки. Дула на них и сетовала. А я обнимал её за талию, притягивал к себе, носом упирался ей в живот. Даже поставив условия, что я не буду потакать своей безответственности, Сашка все равно была рядом. В формате партнёрских отношений она меня нагнула. Но в формате супружеских отношений — она меня жалела, она меня любила.

Мне было дерьмово, я любил Бентли. Это машина, которую я менял, потому что просто не мог от неё отказаться. Я очень хотел в молодости гонять на Бентли и с годами просто одну модель на более крутую менял.

Саша знала, что я это оцениваю как свой провал. По-супружески она была рядом. Как партнёр она меня нагнула.

И видимо из-за того, что вот это её рядом было для меня каким-то незыблемым, я заигрался, тупанул. Я почувствовал вседозволенность. А ещё мне очень сильно хотелось, наверное на уровне подсознания, не быть для неё партнёром, а быть для неё мужем, чтоб в какой-то момент я понял, что для неё Господь и Бог.

Не знаю.

Салихов приехал через два часа ко мне домой. Втащил треногу для капельницы и откапывал меня часов до восьми. А потом раздался звонок от няни.

— Рубен Савельевич, я не знаю, как реагировать. Но Елена приехала и, забрав Захара с капельницы, просто увезла. А у врачей ещё есть рекомендации на несколько дней. Вы скажите, как нам реагировать?

Глава 49

Рубен.

Я после капельницы, после жаропонижающего, после обезболивающего, не совсем нормально соображал. Мне казалось, что у меня вокруг мир адекватный, а я один, как придурок среди этого мира нахожусь под транквилизаторами, под обесболом и однозначно не способен логически рассуждать.

Когда я соскочил с постели, Салихов меня перехватил и чуть ли не в шею вцепившись, прохрипел:

— Я больше не приеду, Рубен.

— У меня, у ребёнка анафилактический шок. Его увезли с жесточайшей аллергией в больницу. Сейчас эта идиотка забрала его, хотя врачи ещё несколько дней рекомендовали прокапаться.

Салихов закатил глаза и ударил себя ладонью в лоб.

— Господи, Рубен, да что ж с тобой происходит то? Слушай, вот я не буду читать тебе нотации. Я просто тебе скажу: ты загнёшься, ты сдохнешь. Не прям сейчас от сепсиса, а в принципе, ты загнёшься и сдохнешь. А ещё мне кажется, что если ты не сам загнёшься, то застрелишься. Потому, что у тебя все через жопу идёт. Ты вот, как развёлся с женой, у тебя все идёт по одному месту.

— Я знаю. — Холодно бросил, натягивая на себя широкую

В груди жгло и вены, словно хрустальные, были, руке аж больно было в моменте, когда я задевал запястье.

— И ты так просто на это реагируешь? — Салихов наклонился, начал собирать свой тревожный чемоданчик.

— А что я должен сделать? Как я должен реагировать? Я и сам прекрасно понимаю, что я загнусь.

— Глядя на тебя, у меня создаётся впечатление, что ты будешь притягивать этот момент. И то, что ты не едешь в больницу…

— Я не могу поехать в больницу. Не могу. Ты меня зашил. Все верно. Все отлично. Но поехать я не могу, потому что возникнут новые вопросы. А у меня и так на хвосте постоянно висят журналисты.

Я растёр виски и ощутил, что к горлу подступила рвота. Дёрнулся, задевая покалеченной рукой косяк, взвыл и упал на колени перед унитазом. Рвало водой и жёлчью.

— Как бы я тебе не пытался минимизировать болевой шок, тебя сейчас будет полоскать от препаратов. Пожри хотя бы. — Стоял надо мной Салихов и держал за воротник толстовки.

— Пожру.

Я прыгнул в машину, понимая, что надо было наверное хоть сейчас послушаться Сашу и нанять водителя.

Я до Лены доехал за полчаса. За это время я прокрутил несколько вариантов развития диалога.

Когда зашёл в квартиру, то на меня налетел Захар с чумазой моськой.

— Это, что, шоколад? — Мягко спросил я, вытирая губы у сына.

— Ага. — Вздохнул ребёнок и я улыбнулся.

— Тебя зачем мама забрала с больницы?

— Потому, что я там не хотел быть. Там плохо. И ты не приехал.

— Прости. Я сам оказался в больнице. — Погладил сына по плечу и завёл в зал.

Лена сидела над Аурикой, которая раскачивалась в коконе.

— Уже доложили?

— Да, Лен, доложили. Идём, поговорим.

Я вышел на балкон и опёрся здоровым плечом о стену.

— Ты понимаешь, что творишь? Он лежал с аллергией. У него все отекало. И ты его кормишь сейчас шоколадом? Ты дура или как?

— Знаешь, что Рубен? — Лена вдруг встала в позу. Видимо хотела сыграть на контрастах, что в один момент она такая глупенькая, наивная девочка, а в другой момент она бац и светская львица. — А я пришла к выводу, что мне плевать на твоё мнение. Вот, как тебе плевать на то, что я загибаюсь в декрете с двумя детьми, так и мне плевать на твоё мнение. Я считаю, что не бывает аллергии. Мой ребёнок здоров.

— Ты больная? — Только и смог уточнить я и сделал шаг вперёд.

Лена ощетинилась. Выставила руки, намекая на то, что ещё шаг и мне не поздоровится.

Но я тряхнул головой и в ней тут же зазвенело. Постарался взять себя в руки, не психовать, и тяжело задышал.

— Знаешь, что, Рубен? Я вообще считаю, что в нынешней ситуации мне стоит обратиться в суд для установления времени того, когда ты можешь посещать детей. А ещё мне необходимо от тебя получать фиксированную сумму алиментов. А не так, как ты решил. А её будут рассчитывать исходя из формулы двадцать пять процентов от твоего дохода.

Она пыталась выкрутить мне руки и апеллировала тем, что может все решить законным путём.

Идиотка, детей двое, другой процентаж.

— Лен, не беси. — Тихо произнёс я, понимая, что нет ресурса на то, чтобы ещё и её ставить на место. — Я тебя прошу: не беси. Ребёнку надо вернуться в больницу. Я его заберу сейчас и уедем. Няня до сих пор на месте.

— Мой ребёнок никуда не поедет. Если ты желаешь участвовать в жизни моих детей на полноправной основе, то будь добр как-то легализовать своё нахождение рядом с моими детьми. Хочешь, пожалуйста, я поставлю свою закорючку в свидетельстве о браке. В другом случае — мы с тобой будем все решать только через правовое поле. Я не пойму, ты чего добиваешься? Ты хочешь, чтобы у меня лопнуло терпение? Ты просто дождался того, что у меня терпение лопнуло. И как бы ты сейчас не поступил, я буду настаивать только на том, чтобы спросить с тебя по закону.

— Пусти. — Холодно вздохнул, желая зайти с балкона, но Лена заградила мне путь, и качнув головой, взмахнув у меня перед носом пальцем, она продолжила:

— И вообще, знаешь, что, Симонов? Мне кажется, ты почувствовал себя немного Богом. У тебя баба сидит в декрете, а ты куражишься со шлюхами и проститутками.

— Да. Отлично. А ты чем думала, когда рожала от меня детей? Если я от жены к тебе гулял. Ты, что надеялась, что у тебя между ног золотое руно припрятано? И я вдруг перестану гулять? Или как?

Я взбесился и мне действительно надо было зайти, забрать Захара и отвезти его в больницу. Но Ленка, словно предчувствуя, что будет такой расклад, вцепилась в меня и зарычала.

— Пока ты меня не дослушаешь — ты никуда не уйдёшь. Довольно! Я насытилась тем, что ты относишься ко мне, как к какой-то бродяжке! А я вообще то единица, которая родила тебе детей.

— А ты меня спросила твою мать, мне нужны эти дети? — Зло произнёс я, хватая её за горло.

Выбесила. Серьёзно, выбесила.

Лена оскалилась и вцепилась ногтями мне в запястье, желая разодрать кожу. Зарычала.

— Я тебя не просил рожать. Я тебе говорил о том, что это лишнее. Но нет, ты же у нас, как надеялась, что если не своим “золотым руном”, так детьми меня к себе привяжешь. Глупо, Лена. Глупо. За свою самонадеянность сейчас перекладывать ответственность на меня. Ты хотела детей — ты рожала. И своих детей я не брошу.

— Да, пойдёшь в суд.

— Отлично. Зашибись. Только поверь, из суда ты выйдешь ни с чем. Потому, что детей я заберу. Хватит.

Я дёрнулся, желая пройти мимо, а Лена вцепилась в меня. Я уже шагнул в зал и слава Богу, была только Аурика, которая ничего не понимала. Захар сидел в своей спальне.

Я пошатнулся, ощущая, что меня слегка повело и дёрнулся в сторону Лены. Лена влетела плечом в дверной проем и взвизгнула. Я качнул головой и пытаясь выровняться, схватился свободной рукой за косяк арки, которая вела в зал. В этот момент, я сам не понял, как так произошло, но я оступился и что-то тяжёлое легло мне на голову.

Осколки, брызги и женский визг, парализующий и истеричный.

Я дважды моргнул глазами, пытаясь прийти в себя. Но понял, что ни черта не могу разглядеть.

Все плыло.

И плыло настолько сильно, что ноги подкосились.

Глава 50

Саша.

Он все-таки угробил себя!

И эта мысль пришла не с расстройством, паникой, истерикой, а с какой-то усталой констатацией факта — он все-таки угробил себя.

Первым дёрнулся, как ни странно, мой отец. Я стояла и смотрела, как папа пытается привести Рубена в сознание, собирается его перевернуть. Я, повернувшись к Гончарову, произнесла:

— Реши этот вопрос.

— Ему надо в больницу. Ему надо лежать и приходить в себя, Саш. — Марун посмотрел на меня долго и пристально.

Я пожала плечами.

— Рты заткни медикам и все. Позвоню Филу, сам он не будет трепать языком и работников своих приструнит. Но ты будь готов рты заткнуть.

И в голосе было столько равнодушного спокойствия, что, мне кажется, у меня отец побледнел, когда услышал эту фразу.

— Саш? — Переспросил папа и, перевернув Рубена, похлопал его по щекам.

Его адвокат тут же потянулся с графином, чтобы поплескать в лицо. А я, ещё раз глянув на Гончарова, произнесла:

— Ему нужно в больницу. Причём уже как несколько дней. Я понимаю, чем это грозит, но и ты пойми, что в этой ситуации надо поступить максимально обходительно и конфиденциально. Все это глупости, что это сразу вылезет в прессу. Рты заткни всему медперсоналу, а Филипп не захочет усугублять.

Марун встал из-за стола и коротко кивнул. Я обошла своё кресло и склонилась над Рубеном.

— Саш, это что происходит? — Недовольно уточнил отец.

— Я тебе уже рассказала, что происходит. Он не поехал в больницу, вот и все. Сейчас это результат того, что он опять не захотел брать на себя ответственность. Он не подумал о том, что, упаси боже, что случится, и его семья окажется в самом плачевном положении.

— Ты с ним разве не собираешься ехать?

— Нет. — Холодно заметила я, складывая руки на груди. — Ты прекрасно знаешь мою позицию в этих ситуациях: если человеку плохо — он идёт и что-то делает. Если человеку плохо и он сидит, продолжает ныть — значит, ему хорошо. Если бы Рубену было действительно плохо — он бы взял и поехал в больницу. Но нет, Рубену было хорошо. Поэтому он припёрся сегодня на разговор.

Я присела на корточки и, положив ладонь на грудь бывшего мужа, похлопала несколько раз. Смочила руку и провела ледяной ладошкой по щекам. Рубен слабо приоткрыл глаза. В этот момент Марун, наклонившись, приподнял его.

— Так, Рубен Савельевич, давайте-ка мы с вами поедем…

— Никуда не надо ехать. — Сквозь зубы процедил Рубен, стараясь оттолкнуть от себя Гончарова.

Я тяжело вздохнула.

— Да, давайте мы никуда не поедем. — Вздохнула, агрессивно глядя на бывшего. — Да, давайте мы без написанного завещания сейчас оставим всю ситуацию и в итоге дождёмся того, что мои дети окажутся в самом незавидном положении. Так, Рубен?

— Саш, ты понимаешь…

— Я все понимаю. Я прекрасно знаю, что нужно сделать в этой ситуации. Если ты ещё до этого не додумался, господи, за каким идиотом я была замужем!

Развернувшись, я вышла из кабинета, и отец увязался за мной. Из-за стеклянной двери я посмотрела на то, как Рубена вывел Гончаров вместе с его адвокатом, и поспешно кивнула.

А когда заперлась у себя, отец не дал побыть наедине.

— Так, у вас что-то происходит. Это что-то мне не нравится. Я против каких-либо кадровых перестановок на данный момент.

Я закинула ноги на край стола, потянулась и сжала пальцами виски.

— Да, конечно, сейчас ты не против кадровых перестановок, когда начинается какой-то трындец. А пока было все спокойно, можно было меня подкладывать под Абрамова. Отлично. Гениально. — Я поаплодировала отцу и напоролась на недовольный, раздражённый взгляд.

— Саш, не делай из меня идиота. У вас что-то произошло. Следствие того, что произошло, я только что лицезрел. Если ты мне сейчас будешь продолжать вешать лапшу на уши…

— Папа, ты, пожалуйста, определись: ты с умными или с красивыми? Ты чётко сформулируй свои желания. Чего ты от меня хочешь? Ответственности? Я никогда тебе в ней не отказывала. Рациональности? Пожалуйста, увеличение объёмов, больше бабок. Я делала все. Но напоролась на то, что ты решил мною торговать, как только я развелась со своим мужем. А сейчас ты определиться не можешь, потому что тебе надо было видеть, как я, взмахивая платочком, несусь вместе с Рубеном в больницу. Нет, я не понесусь. Он в том-то и дело, что мой бывший муж. Поэтому прекрати трепать нервы. Не хочешь кадровых перестановок — хорошо, их не будет. — Сделала ему одолжение и поджала недовольно губы. — Я вернусь к своим обязанностям после того, как приду в себя, как отдохну.

— Саша, что-то слишком много слепых пятен.

— Пап, уходишь сейчас либо ты, либо я. Выбирай. Я не собираюсь выслушивать нотации от человека, который потерял моё уважение и мою безграничную веру в собственной уникальности. Из-за тебя теперь не верю, что я самая крутая. Спасибо, папа.

Почему-то говорят, что на родителей обижаться нельзя. Я рассуждала так, что обижаться это не по-христиански. А ведь как принято — если тебя обидели, подставь другую щеку. Сейчас у меня в голове что-то перемкнуло, и я поняла, что не хочу заглаживать ситуацию с отцом. Я не хочу делать вид, что меня не задело то, как он повёл себя со мной. Я не хочу делать вид то, что продолжу плясать под его дудку, только чтобы у нас с ним ничего не менялось. Нет, вот именно сейчас я высказала свою обиду. Я высказала свои требования. Я позволила себе быть плохой не женой, а дочерью.

Отец пробубнил что-то себе под нос и вылетел за дверь.

Я тяжело задышала, пытаясь справиться со стрессом и с непривычным для меня амплуа — плохая дочка, которая выбрала ни папу, ни бывшего мужа, а себя.

Мобильник крутанулся в руке, и я написала Гончарову о том, чтобы он очень досконально все проверил. Я не представляла, что происходило с Рубеном, и не понимала уровня его наплевательского отношения к себе.

Наверное, поэтому ничего удивительного, что я весь оставшийся день ходила и огрызалась. Попал финдиректор, в отчёте которого я нашла нестыковку и высасывала вместе с кровью жизнь из бедного мужика. А ещё немного попал маркетинговый отдел, который, оказывается, последние три недели не удосужился расторопно подготовить новый проект. И до кучи во всей этой истории попал мой свёкор, который вдруг подумал, что у него, как у кошки, девять жизней. Ну или, может быть, как в видеоигре, он сохраниться успел, залетев ко мне в кабинет и рыкнув на все сорок с

— Ты что это думаешь, дрянь мелкая, ты сейчас будешь здесь кататься как сыр в масле, а я буду обтекать, да?

Глава 51

Саша.

Наверное, этот мир безумно давно прогнил до самого основания. Потому что мне казалось чем-то противоестественным появление отца Рубена у меня на пороге с претензией, что я, дескать, себе все под грудак гребу. Но чтобы не усугублять ситуацию с самого порога, я, конечно, выждала пару мгновений, пока господин Симонов выдыхивал всю свою злость, стоя у меня в кабинете. А потом пожала плечами.

— А что вас в этой ситуации не устраивает?

— Что не устраивает? — Он облизал губы и расстегнул пиджак на пухлом пузе.

Говорят, если хочешь узнать, каким твой муж будет в возрасте, посмотри на его отца. Нет, отец Рубена выглядел достаточно неплохо для своих лет. Вот пузико образовалось, а до этого вполне себе нормальный мужик был: подтянутый, немного приземистый, но в целом глаз радовался. Сейчас появилось пузико, либо от нервов нажрал, либо от хорошей жизни с моей свекровью. Уточнять сейчас я, конечно, не собиралась.

— Что же ты думала, он тебе “Лидал”, а я умоюсь этим? Ты не получишь “Лидал”. Там моих бабок…

Я потёрла переносицу и тяжело вздохнула.

— Мне так нравится, как вы рассуждаете о бабках своего сына.

— Там моих бабок много.

— А почему вы этими бабками не воспользовались, когда мы поженились? Почему, предположим, вместо того, чтобы детям крутиться самим, вы не дали хороший старт? Может быть, сейчас бы тогда вам не надо было разбираться в ситуации того, что вы дербаните одну компанию на несколько частей. Может быть, если был бы очень хороший старт в самом начале у молодожёнов, сейчас бы уже было десять таких компаний.

— Ты мне здесь зубы не заговаривай, Саш. Я тебя, лису, знаю. Ты гладко стелешь, но спать затрахаешься на этом ложе.

Он прошёлся в одну сторону, в другую.

— Конечно, вы вот уже, видимо, это самое сделали, прыгая по койкам своих любовниц. — Едко произнесла я, понимая, что, вероятнее всего, свекровь ничего не высказала. Вероятнее всего, она уходила тихо, спокойно, как-то особо сдержанно.

Но кто ж меня теперь сдержит?

Я, можно сказать, получила карт-бланш на все военные действия.

— А ты мне здесь не лезь в мою жизнь.

— Так вот и вы не лезьте в жизнь своего сына. — В тон ему отозвалась, встала с кресла и прошлась до окна. Расстегнула верхнюю пуговицу блузки и тяжело вздохнула. — Вот и вы не лезьте в жизнь своего сына. Ваших денег в “Лидале” нет. Все деньги, которые могли бы вы инвестировать, вы инвестировали в “Корнику”. А сейчас просто боитесь упустить сытный шмат мяса. Но только не надо сейчас манипуляций о том, что мы же семья. У вас семья с вашей любовницей, которую вы содержали на протяжении последних минимум пяти лет, возвращаясь к своей супруге и выставляя ей дебильные условия о том, что салфетки должны лежать строго по диагонали от тарелки. И то, что всегда на новогодние праздники вытаскивается именно рождественский сервиз, который ни она, ни я терпеть не могли. Хотя бы из-за того, что он был на сорок персон.

Отец Рубена тяжело задышал и, взмахнув рукой, признался:

— Я тебя растопчу. Рубен слабак. Не может одну юбку приструнить. Не может в кулак загнать. Я не такого сына растил. Рубен — маменькин сынок, отчаянно ищущий одобрения среди баб.

— Ну вы-то, конечно, у нас доминант. — Развернулась, посмотрела на свёкра. — Это же так властно, это же так круто, женщину, которую всю жизнь занималась бытом, обслуживанием семьи, обеспечением этой семьи самое элементарное — продуктами, достатком, порядочной репутацией... Это же так властно и по-мужски, женщину, которая положила всю жизнь на то, чтобы семья процветала, взять и под конец жизни предать особо цинично. Даже не скрывая свою любовницу. Я прям чувствую, как от вас пахнет звериной, мужской энергетикой. Это же такой поступок мужчины.

Я бравировала, потому что по факту мне сейчас хотелось просто вцепиться в глотку своему свёкру.

Рыба гниёт с головы.

От осинки не родятся апельсинки.

Я не знала, в курсе ли Рубен по поводу второй семьи у своего отца. Что-то мне подсказывало, что если бы он был в курсе, то, скорее всего, наша жизнь с ним была немного бы другой.

Но я считала, что подспудно ребёнок копирует поведение своих родителей. Как бы тщательно ни пытались скрываться неверные мужья от взгляда детей, им это практически никогда не удавалось. И Рубен впитывал какие-то определённые паттерны, которые в дальнейшем выстрелили в его жизни.

Ненавидела ли я за это своего свёкра?

Да. Однозначно хотела придушить.

Ещё ухудшало ситуацию, что он пришёл ко мне с войной. Со мной сейчас нельзя воевать — я отбитая на голову. У меня жизнь хрустела под ногами. Я потеряла любимого человека. Меня нельзя сейчас было трогать. Хотя бы потому, что женщина, облачённая силой, какой-никакой властью и обозлённая на весь мир, — это не киндер-сюрприз. Это кот Шрёдингера: вроде бы человек, а вроде бы чудовище. Господин Хайд мне бы позавидовал.

— Саша, ты, конечно, сейчас укомплектованная, упакованная, прикрытая моим сыном, будешь сейчас стоять и устраивать мне здесь показную порку. Да только по факту ты уже не в браке. Мне абсолютно плевать на чужую девочку, которая возомнила себя королевой холдинга. Я тебя перекушу и выплюну. А когда будет болеть, ты вот такая вся перебитая в нескольких местах, ползком вернёшься к ноге моего сына и ботинки будешь облизывать, чтобы он только обратил на тебя вновь внимание.

И было в его словах столько искренности, что мне показалось, будто бы он сам в неё верил.

— Я просто сделаю Рубену чудесный подарок к новому году. Если у него самого мозгов не хватает взять и сломать то, что потом может достаться бесплатно. “Лидал” он тебе отдаёт! А можно не отдавать. Можно просто в нескольких местах перебить тебе позвоночник и всё. И будешь сидеть на поводке, как милая, и радоваться, когда он пришёл ночевать к тебе, а не к шлюхе.

Глава 52

Саша.

— Савелий Игнатьевич забыл дорогу к выходу. Вызови охрану. — Обойдя своего свёкра и выйдя в приёмную, произнесла я холодно своему ассистенту, который не знал сейчас, что делать. Потому что вроде бы я по приказу без должностных полномочий, но при этом я с такой наглой прытью завалилась в свой бывший

В этот момент Савелий Игнатьевич, дёрнувшись, развернул меня к себе и втащил в кабинет. Наставил палец мне на нос.

— Послушай меня, девочка, ты ещё в зародыше не была, когда я предприятия нагибал и в мешках вывозил несговорчивых гендиректоров. — Савелий Игнатьевич прижал меня к стене и пальцами больно вцепился в плечо, продавливая под ключичной костью болезненную точку.

Но я смотрела на него ровным, прямым взглядом, не показывая, что, твою мать, он мне сейчас до лопатки всё проковыряет.

— Если ты не прекратишь сейчас устраивать этот цирк идиотов, я не посмотрю ни на что.

Пальцы второй руки больно вцепились мне в подбородок, сжали щёки, делая из губ “уточку”.

Я, не выдержав, резко качнула головой вперёд так, чтобы ударить в переносицу лбом. Савелий Игнатьевич дёрнулся, делая шаг назад, и посмотрел на меня, как на чумную.

— Вы что же думали, — зло произнесла я, стирая брезгливо остатки прикосновений со своего лица, — что со шлюхой со своей разговариваете? Или, может быть, вам показалось, что ваша любимая сноха вдруг стала девочкой по вызову и поэтому вы имеете право хватать её за лицо, дёргать за плечи и угрожать стоять? Вы хотя бы знаете, что такие, как я, которые в зародыше не были в момент, пока вы там кого-то вывозили в лесах, сейчас делают вещи пострашнее обычного бандитского разбоя.

Я сделала шаг вперёд, наступая на Савелия Игнатьевича. Я понимала, что перед таким, как он, ни в коем случае нельзя показывать слабость. Он будет бить и бить будет до тех пор, пока не разобьёт.

Такие, как Симонов-старший — это хуже, чем шакалы.

— Или, может быть, вы посчитали, что за столько лет в нашем бизнесе я была красивым приложением к вашему сыну? Вы хоть знаете, что у меня ни капельки не меньше возможностей, чем сейчас у вас? И давайте сделаем ставку: молодая дерзкая сука против старого брехливого кобеля. Кто кого, а, Савелий Игнатьевич? — Я оскалилась, глядя на него исподлобья. Провела языком по нижней губе и, поддавшись звериному бешенству, качнулась вперёд и резко клацнула зубами.

— Больная тварь! Таких стрелять надо. — Холодно произнёс свекор.

В этот момент распахнулась дверь кабинета, и зашло двое охранников.

— Уберите, пожалуйста, — медленно произнесла я, усмехаясь, — господина Савелия Симонова. Он дорогу забыл. Возраст всё-таки.

На меня бросили холодный, ледяной взгляд, который говорил о том, что я за свой язык поплачусь.

Мне было плевать.

Ломать он меня вздумал!

Крошить!

Позвоночник в нескольких местах перебить!

Клоп кентервильский!

Да только он не понимал, что мертвецам плевать: кто ещё претендует на их кости. Его сын сломал несколько ночей назад. Вот там я билась в агонии, а сейчас, простите, у меня ничего святого нет.

Когда за свёкром закрылась дверь, я тяжело вздохнула и набрала свекровь.

— Здравствуй, Саша.

— Здравствуйте. Я очень рада вас слышать. Простите, что не отвечала. Немного занята была. То одно, то другое.

— Да нет, всё хорошо. Я просто переживала, не знала, если честно, что у тебя происходит. Боялась, что вдруг Савелий…

— О нет, не переживайте. С Савелием Игнатьевичем мы только что закончили прекрасный диалог.

— Он угрожал, что ли? — Быстро произнесла свекровь, и я посмотрела в окно кабинета.

— А знаете, у меня к вам есть такое интересное предложение: вы уже определились с адвокатом, который будет вести ваш бракоразводный процесс?

— Саш, да мне ничего не надо. Мне абсолютно ничего не надо. Я просто хочу уйти. Я просто хочу получить развод. Пусть он живёт, как хочет. Хочет — пусть её в мой дом приводит. Пусть этот дом будет разорён мстительной стервой, которая наконец-таки заняла своё законное место возле моего мужа. Мне без разницы.

— Мне кажется, вашему сыну есть разница. — Холодно заметила и провела языком по зубам. — Понимаете, то, что получите вы со своей части развода, в дальнейшем отойдёт Рубену. И мне кажется, очень недальновидно отдавать всё имущество, все активы своему бывшему супругу, который непонятно как ими распорядится. Новые дети — не забывайте об этом.

Свекровь тяжело задышала в трубку и судорожно произнесла:

— Саш, да я просто уйти хочу. Просто спрятаться хочу. Я так устала. У меня даже нет сил.

— Я понимаю. — И в голосе моём прозвучало что-то человеческое. Я опустила глаза. — Я прекрасно понимаю, что вам сейчас больно, страшно, беспомощно. Но я не настаиваю на том, чтобы вы с рвением амазонки поспешили ставить всё на свои места. Скорее, я вам предлагаю другой вариант развития событий.

— Какой? Саша, ты мне предлагаешь судиться? Рубен говорит, чтобы я всё бросила и просто уходила.

— Ну, сейчас с Рубеном достаточно проблемно прийти к конструктивному диалогу. — Медленно заметила я. — Просто я считаю, что в этой ситуации вы в принципе не обязаны ничего делать. Я бы даже, знаете, рассмотрела вариант того, что у нас сейчас хорошие туры с путешествием на лайнере. Если вы не боитесь воды, я бы хотела вам сделать такой подарок.

— А дальше? Дальше ты что мне предлагаешь делать? Всё время скрываться?

— От чего же всё время? Я предлагаю вам уехать только на момент, пока ваш муж переваривает информацию о том, кто будет вас защищать.

— Саш, да кто меня будет защищать? Это же абсурд — после стольких лет брака перетряхивать грязное бельё.

— Не надо перетряхивать грязное бельё. — Заключила холодно. — Это всего лишь бизнес. И защищать вас будет господин Ворошилов.

Глава 53

Саша.

Выйдя из своего кабинета, я взмахнула в сторону ассистента рукой и щёлкнула несколько раз пальцами.

— Послезавтра в двенадцать часов дня собери мне пресс-конференцию. Основная тема — разрешение споров вокруг “Лидала”.

Последовал ряд уточняющих вопросов, которые для меня сейчас были абсолютно не важны, потому что не разрешали ни одной из задач, которые у меня сейчас стояли.

Поэтому я, ещё раз щёлкнув пальцами, словно бы делая пометки себе в памяти, заметила:

— Ещё найти мне всю информацию о Ворошилове. Особенно, чем он увлекается. Если не знаешь — выясни. Пришли сообщение.

— Вообще-то гольфом. — Тихо ответили мне.

Я вскинула бровь.

— Гольф, да? — Я прикусила губу и, повесив сумочку на локоть, произнесла: — В общем, пресс-конференция и гольф. А я уехала.

— А что по поводу Рубена Савельевича и как…

— Это сейчас не имеет никакого отношения. Да, завтра можешь утром, в десять часов, собрать управляющий состав. Мне нужно будет переговорить со всеми. — Вспомнила такую маленькую деталь своей работы.

Выйдя из офиса, я, сев в

Безумно дорогая клюшка с подписью какого-то гольфиста была в продаже у антиквара. Я скинула ассистенту контакты и попросила, чтобы сегодня уже эта клюшка была у Ворошилова.

Мне нужно было показать своему свёкру, что я его не боюсь. А точнее, могу выступить в качестве достойного оппонента, и мне абсолютно без разницы, что он по этому поводу думает. Нельзя было сдаваться.

Сейчас я нервными, судорожными пальцами цеплялась в руль машины и сама понимала, что перехожу какую-то грань, потому что топила по городу порядка сотки.

Но на самом деле это просто меня долбал кортизол, и мне нужно было успокоиться.

Но спокойствие мне только снилось, потому что, когда я подъехала к дому, получила сообщение от Ксюхи.

«Мам, можно забрать твой пляжный комплект от «Виктории Сикрет»?

У меня дёрнулся глаз.

То есть у меня настолько сейчас было состояние нервное и непредсказуемое, что Ксюха вообще попала под горячую руку.

Я быстро набрала ей сообщение о том, чтобы она приехала ко мне через пару часов.

А дома, в кабинете Рубена, сдвинув в одну сторону его тяжеленный стол вместе со стулом, я уже прямо сейчас решила устраивать спортивный клуб. Поэтому, позанимавшись два часа, я заскочила в душ и встретила Ксюху в длинном, широком халате.

— Это так мило, что ты решила разрешить мне взять этот пляжный комплект.

— Проходи. — Произнесла я обманчиво ласково.

Ксюша что-то заподозрила. Она была взрослой девицей. Она была условно самостоятельной.

Когда дочка села на диван, я заняла кресло напротив, вытянув ноги на маленький чайный столик, придерживала кончиками пальцев чашку с зелёным чаем и склонила голову к плечу.

— А куда ты на море собралась?

— Мам, ну мы же с тобой говорили, что…

— Да, мы с тобой говорили, — перебила я дочь и цокнула языком, — что ты никуда не едешь.

— Мам, ты издеваешься? Мне что, десять лет, чтобы я у тебя отпрашивалась?

— Послушай меня, Ксюш…

Я любила свою дочь. Я безумно любила свою дочь. Я помнила, как она делала первые шаги. Помнила, как она плакала после одного из утренников, возвращаясь домой, когда она навернулась и порвала колготки на правом колене, а ей казалось, что у неё самые красивые колготки во всей группе. Успокоить её смог только Рубен. Отчасти я понимала, что дочке нужна папина любовь, поэтому особо не лезла в их отношения никогда. Но сейчас, в моменте, моя любовь была засунута очень глубоко. Потому что я понимала — из любви иногда получается что-то очень плохое.

— Вот если ты рассуждаешь таким образом, что тебе не десять лет, чтобы у меня отпрашиваться, давай ты наконец-таки вспомнишь, что тебе все-таки двадцать с лишним для того, чтобы ты жила на мои бабки. — Я специально выбирала максимально грубое выражение для того, чтобы она понимала, что я сейчас не шучу.

— Мам, ты чего?

— А я ничего. Ксюш, ты так рьяно бьёшь копытом о том, что ты взрослая, но при этом ты даже содержать себя не можешь. Это мой недогляд. Если было бы по-другому, возжелай ты уехать из родительского дома, и если бы мы не спонсировали твою жизнь, может быть, ты бы раньше созрела до той мысли, что либо ты живёшь за мой счёт. Но в этом случае, если я скажу танцевать — ты танцуешь. Либо ты берёшь все-таки ответственность за своё обеспечение, за свою жизнь, за своё здоровье, что немаловажно, и делаешь всё, что тебе заблагорассудится.

— Ты на что это намекаешь, мам? — Ксюша подалась вперёд, упёрла ладони в чайный столик и посмотрела на меня глазами Рубена — недовольство искрило и било яркими вспышками.

— Я тебе говорю: вот пока я тебя содержу — ты будешь делать то, что я сказала. Если я сказала, что ты не едешь ни в какой отпуск с богатыми мажорами и папиками — значит, ты не едешь. Хочешь изменить ситуацию — утром карты будут заблокированы. Сможешь жить на самообеспечении — вперёд, езжай куда угодно. Знаешь, я даже в знак уважения и восхищения твоей выдержкой пойду тебе навстречу и дам свой пляжный комплект. Но в противном случае, до тех пор, пока ты ничего не можешь сама для себя сделать — ты будешь жить по моим правилам. А в моих правилах: моя дочь не путешествует в качестве сопровождения для богатых мужиков. Я достаточно прямолинейно выразилась?

Глава 54

Саша

Ксюша оскалилась. Ох, как ей не понравилось то, что я произнесла. Ох, как она взбесилась.

— Ты понимаешь, что ты ведёшь себя хуже даже, чем дед?

Это было безадресно, потому что плохо себя вёл и мой отец, и отец Рубена.

Что у одного был тяжёлый характер, что у другого был тяжёлый характер.

Правда, у моей матери тоже был характер не сахар, а такой настоящий скипидар. Поэтому, в принципе, отец иногда не переходил границы и умудрялся лавировать среди недовольства семейного, которое возникало на фоне его самодурства.

— Ты понимаешь, что ты сейчас просто ставишь мне ультиматум?

— Да потому что ты меня не слышишь, — мягко улыбнулась я.

— Да какие папики? Ты вообще о чём?

Ксюшка соскочила с дивана и взмахнула руками:

— Мам, ты чего? Мы собираемся с друзьями ехать. Я, блин, должна как белая ворона, просто отказаться?

— А кто у тебя друзья? — тихо уточнила я, глядя на неё снизу вверх. — Наверное, те же самые мажоры, которые с папиными карточками. Тогда тем более не вижу причины ехать. Знаешь, мне очень не нравится тусовка золотой молодёжи. Это всегда отдаёт чем-то безвкусным и убийственным. Ну не знаю, вдруг ты с яхты свалишься? Мне что потом тебя оплакивать?

— Мам, да это глупости какие-то. Ты понимаешь, что я с Дианкой буду.

— Ну, предположим, у родителей Дианы, — я припомнила темноволосую девчонку, которая достаточно часто мелькала рядом с Ксюшей, и сразу в памяти сложился пазл из того, чьей дочерью она была, как она училась и какие перспективы подавала. — Так вот, предположим, родители Дианы не могут себе позволить отпуска для тоже неработающего чада по несколько раз в год. Вопрос: где бабки? На

— Мам, да это, блин, какой-то, я не знаю, совок. Ты бы ещё сказала, что ты запрёшь меня под замком и вручишь домострой.

— Вручу. Я в твоём возрасте уже имела ребёнка на руках, пахала как не в себя на нескольких работах. Отец, можно сказать, не вылазил с завода. Ты в моём возрасте пахать можешь только в спортзале, и то на йоге с реформерами. И ты не знаешь, что такое бессонные ночи. Ты не знаешь, что такое жить в дефиците. Ты не представляешь, как это, когда у тебя порционно разбито мясо в холодильнике и упаси боже что-то пойдёт не так. И этот чёртов холодильник в какой-то момент скажет: «А я устал работать, поэтому сегодня я разморожусь». И вот ты приходишь и одна мысль: а что оставшиеся дни месяца будет есть моя семья? И судорожно пытаешься спасти это бедное мясо. Тебе, конечно, с таким сталкиваться не приходилось. И, наверное, с одной стороны, это к лучшему. А с другой стороны, я понимаю, что если тебе сейчас дать ребёнка, забрать карты, поселить в той обстановке, где была я в твоём возрасте, ты ни черта не сможешь сделать.

— Мам, ну проблема в том, что я не ты. Проблема в том, что у меня, слава богу, нормальные родители, которые могут позволить себе оформить ребёнку хороший старт в жизни. Почему ты сейчас приводишь мне пример того, что с папой, с тобой всё было достаточно сложно? Несмотря на то, что отец женился, он тоже был уже состоявшийся чувак.

— Наверное, потому что тяжёлые времена рождают сильных людей, сильные люди рождают сытные времена, а вот сытные времена рождают слабых людей, а слабые люди рождают трудные времена. Вот ты из поколения как раз-таки тех, кто создаст трудные времена. Поэтому, может быть, Ксюш, последний год у меня не хватало достаточно внимания на то, чтобы заострить и подсветить некоторые проблемы. Но сейчас я полностью твоя. И да, кстати, — я тяжело вздохнула, — не вздумай обратиться с этой темой к отцу, он поддержит меня.

Ксюша обогнула диван, фыркнула, подхватывая рюкзак с небольшого комода:

— Он тебя не поддержит, — зло произнесла дочка.

А я понимала, что это та цена, которую я буду платить. Это та цена за нормальное будущее Ксюши. Её ненависть.

Я понимала, что лучше быть в моменте дерьмовой матерью, чем по факту у ребёнка будет загублена жизнь.

— Он не на твоей стороне будет, — зло произнесла Ксюшка, перетряхивая волосами и засовывая их под тонкий пиджак. — Просто знаешь, ты с ним поступила точно так же, как и со мной.

А вот здесь сердце неприятно сжалось. Показалось, что Ксюша сейчас ляпнет что-то однозначно меня выбивающее из колеи. Она рассуждала с позиции своего возраста, своего жизненного опыта и эмоционального анализа в вопросе нашего с её отцом развода здесь и подавно не было.

Я знала, что она может мне сейчас ляпнуть о том, что я сама виновата, характер у меня паршивый, тяжёлая я.

Я знала, что она может это сказать.

И я ощетинилась, сжалась внутри в комок, чтобы этот камень не долетел до меня.

— Ты его просто вынудила. Как меня. Я больше чем уверена, что отец бы хотел, чтобы у меня нормальная жизнь строилась. Но у тебя что-то есть на него, поэтому он не поддержит мою сторону.

Ксюша вскинула подбородок:

— Он просто будет вынужден это сделать, потому что ты его держишь. И держишь очень крепко. А ещё я не исключаю, что ты можешь вполне разыграть такую карту, что папа вернётся к тебе. Но при условии того, что ты будешь в таком-то положении, я буду в таком-то положении, он будет в таком-то положении, Вася будет в определённом положении. Да, ты можешь таким образом вообще в принципе авторитарно нагнуть всю семью. Что, в принципе, будет неудивительно.

Ксюша дёрнула подбородком и тяжело задышала.

— Так что спасибо мам, спасибо, конечно, за то, что ты так рьяно боишься за мою честь. Но, поверь, это настолько лишнее и абсурдное, что отвратно.

— Карты будут заблокированы утром, — медленно произнесла я.

И Ксюшка даже не стала задерживаться, чай допивать. Нет, она ничего не сказала. Она вылетела из квартиры, противно и громко хлопнув дверью.

Дерьмово ли было? Однозначно.

Это, знаете, каждый родитель всегда стоит перед выбором: причинить ребёнку боль, но вследствие этой боли будет получен какой-то хороший результат. Как, например, знаешь, что ребёнок боится уколов, но понимаешь, что по-другому лекарство не дать. И колоть укол больно, но финальная цель оправдывает действия. Так и у меня. Но это не говорило о том, что я не переживала.

Переживала.

В районе десяти вечера мобильник завибрировал.

Ровный, размеренный, слегка ленивый голос:

— Госпожа Суворова.

Я мягко улыбнулась, глядя на своё отражение в зеркале:

— Господин Ворошилов…

Глава 55

Саша.

— Как вы думаете, господин Ворошилов, — медленно произнесла я, стоя на гольф-поле в одном из элитных загородных клубов, — клюшки для гольфа можно использовать по какому-то иному назначению?

Встречу договорились устроить именно здесь из-за того, что у Ворошилова был слишком плотный график и у него были одни переговоры следом за другими. Чтобы ему не возвращаться в город, конечно, я пошла на встречу.

Я разительно отличалась от спутниц мужчин, которых здесь принято было видеть. Девочки были в коротких платьях, с юбками плиссе. В то время как я была в бриджах, футболке-поло и сверху клетчатый жакет.

— Можно, госпожа Суворова. — Медленно произнёс Ворошилов, подходя к своей лунке.

Один короткий замах, и мячик полетел далеко в сторону озера. Я прикрыла ладонью глаза, чтобы солнце не попадало, и заметила:

— Вы попали.

— Я в курсе. — Мягко улыбнулся Ворошилов. — Вы, значит, желаете, чтобы я оказал содействие в разводе вашей несомненно прекрасной и чудесной свекрови?

— Конечно, именно этого я и хочу.

— А в чем ваш интерес, Александра?

Ворошилов прошёл к сумке для клюшек и вытащил следующую: идеальная ручка, выглаженная касаниями. Сразу было понятно — любимая. Моя была взята напрокат, потому что я все равно ничего не смыслила в гольфе. Дабы просто поддержать партию, я периодически ходила вокруг Ворошилова и в какие-то разы делала удар.

— По факту это не интерес. Это предупреждающий удар.

Ворошилов вскинул брови и протёр клюшку мягкой салфеткой. Он

— Я не желаю, чтобы в дальнейшем у господина Симонова-старшего оставались какие-то рычаги. Плюс он меня оскорбил. Я такое не люблю и считаю, что некоторые оскорбления надо смывать кровью. В нашем случае это будет метафорично. Будет плакать кровавыми слезами. Ну и на самом деле я сейчас в полной мере осознаю, насколько он бесчестный человек.

— И что же он вам сказал?

Мы двинулись к следующей локации, и я слегка замедлилась.

— Что он переломает меня всю. Потом я поломанная приползу к Рубену облизывать его ботинки.

У Ворошилова закаменело лицо, и в глазах блеснула стальная вспышка, словно меч из ножен на секунду вынули — чудесное зрелище, завораживающее.

— Однако, какая самонадеянность и поспешность.

— Я тоже так посчитала и поэтому набралась смелости попросить вас об услуге.

— Сначала вы набрались смелости подарить мне антикварную клюшку для гольфа. — Ворошилов улыбнулся и приглашающе протянул руку, намекая на то, что сейчас мой удар.

Я прицелилась, замахнулась.

— Если вы слегка измените угол, то газон не пострадает.

Я мягко сместила вес ноги на носок, опустила слегка клюшку, повернула корпус и ударила.

— Вот видите, Александра, вы просто чудесны.

— Если бы я не попала, то…

— Нет, что вы. Бросьте. — Ворошилов взмахнул рукой, и меня слегка ослепило от блеска обручального кольца. — Мне все равно это дело достаточно интересно. Так что, думаю, мы прекрасно сработаемся.

Я благодарно улыбнулась.

И по правилам этикета: финал диалога не должен означать финал игры.

Мы двинулись дальше, и чтобы поддержать беседу, я уточнила:

— А вам не кажется, что профессия адвоката накладывает определённый отпечаток?

Ворошилов вскинул бровь.

— Вы знакомы с моим юристом из Цюриха? — Я мягко улыбнулась.

— Если напомните.

— Демьян Торин.

— А какое это имеет отношение к пристрастиям?

Я крутанула клюшку и посмотрела на глянцево блестящее основание.

— Вы любите клюшки для гольфа…

— Конечно, люблю. Они иногда обладают феноменальной возможностью уложить одним ударом любого оппонента. — Мягко заверил Ворошилов и цокнул языком.

— Так вот, Торин обожает трости.

В этот момент Ворошилов щёлкнул пальцами.

— Торин обожает трости не от того, что у него есть стремление к коллекциям. А потому, что трости ему необходимы. Вы же помните, что после той скандальной истории, которая как будто бы осталась вымыслом, он достаточно сильно хромает и трость для него необходимость?

— Я не знаю, была ли эта история вымыслом или нет, действительно ли там было замешано что-то ужасное, из-за чего он пострадал, но по моим данным — это было достаточно отвратительное зрелище. В одном из загородных старых ангаров с цепями и крюками. И да, после этого вроде бы по слухам и появилась у Торина необходимость в трости.

— Хорошо, а дальше?

Я пожала плечами.

— Ну, вы два знакомых мне представителя профессии, у которых достаточно интересное коллекционирование.

— А я вам расскажу сейчас ещё про одну коллекцию. — Медленно произнёс Ворошилов и посмотрел на меня в упор. — Ваш адвокат, господин Гончаров, коллекционирует женщин. Он очень слаб перед леди. Поэтому держите руку на пульсе, Александра. А ещё лучше — поменяйте адвоката. Я не испытываю к Маруну никакого негатива, но женщина его погубит. И погубит сильно. Наглядный пример был с тем, что он не смог вовремя оценить перспективы вашей импульсивности. Так что, думаю, Александра, вы отчасти правы — у любого юриста, адвоката есть достаточно странные пристрастия: клюшки для гольфа, трости. У кого-то трубки. А вот у Гончарова, к сожалению, бабы. И дело не в том, что когда-то вы окажетесь с ним в одной постели, а дело в том, что когда вы переходите черту профессиональных отношений к личным — его можно брать тёпленьким.

Я понятливо улыбнулась и кивнула.

— Благодарю, господин Ворошилов и за игру, и за ваш ответ.

— Рад помочь, Александра. В конце концов, когда у меня ещё представится возможность совершить благое дело?

Глава 56

Саша.

Возвращалась со встречи с Ворошиловым в состоянии возбуждённом и приподнятом. Я была очень благодарна Арсу за то, что он решил взяться за развод моей свекрови. Но помимо всего этого, я должна была исполнить своё обещание и отправить мать Рубена в неплохое путешествие. Но будем решать все вопросы по порядку.

Машина утробно заурчала, когда я выехала на трассу. Поэтому у меня не родилось ни единой мысли о том, что я делаю что-то неправильно. Я все делала правильно и понимала, что в этой игре, где вокруг меня почему-то находились достаточно ненадёжные люди, я не могла облажаться и допустить безобразие.

А оно будет.

И что немаловажно, меня беспокоило не состояние Рубена, а его самонадеянность. Что много лет назад, предположим, когда он мог наплевать на безопасность и просто сорваться после нескольких суток без сна, гонять по городу на машине, что сейчас. Мне почему-то казалось, что у него в голове до сих пор работает сценарий того, что я железный, мне все нипочём. Но только годы идут. Мне для того, чтобы встать с утра с идеальным цветом лица, надо как минимум с вечера не нахлебаться трех литров воды. Я понимала, что это возраст. Я его не боялась, не стыдилась, но все-таки относилась к тому, что со мной происходит, более бережно.

И нет, я не узнавала, как Рубен все это время был в больнице. Просто потому, что когда-то я дала себе слово, что в момент, когда он сам подставляется, я ни в коем случае не должна поддерживать его. Потому что он не думает о том, что будет в случае летального исхода, и значит жалеть его бессмысленно.

С Ксюшей отношения стали ещё острее, ещё злее. Карты все-таки оказались заблокированы. Буквально к вечеру мне позвонила мама.

— Сашенька, у вас все с Ксюшей в порядке?

— Да, а в чем дело?

— Приехала, плачется, рассказывает о том, что ты ее третируешь.

— А, — я облизала губы, — ты знаешь меня. Ты меня растила, воспитывала и знаешь прекрасно, что никого просто так я третировать не буду. Я тебя прошу: не давай ей денег. Если она считает, что может свою молодость сейчас угробить на мимолётные связи…

— Саш, — перебила мама, и я тяжело заметила:

— Я отдаю себе отчёт, что она взрослая девка и в её личную жизнь, тем более в её постель, я лезть не собираюсь. Но когда её развлечения переходят границу нормы, какого-то своеобразного понимания, что хорошо,

Мама задумчиво цокнула языком.

— Я тебя услышала. Но так понимаю, Ксюша, если не найдёт какой-то отдачи у нас, она же поедет к Симоновым.

— Ну, с бабушки там ничего уже взять, к сожалению, невозможно. Поскольку семья находится в яме развода. А дедушка, вполне возможно, в пику мне, конечно, денег ей даст. Но в таком случае это опять-таки ответственность Ксении.

— Саш, помнишь, я всю жизнь говорила: маленькие детки — маленькие бедки?

— Ага, помню, мам. А большие детки — большие бедки.

И логично, что после того, как мать оказалась в курсе всего, Ксюша у них не нашла никакого понимания. Но что странно, нашла понимание в лице Васи.

— Если бы я знал, что так обстоят дела, я, конечно, бы ей денег не дал. Но она не сказала, что у неё заблокированы карты. Она сказала, что: “ты мне не докинешь штук тридцать на подарок бабуле с дедулей”.

Я покачала головой.

— То есть ты теперь хотя бы уже в курсе. Ты понимаешь, что девочка пытается выкрутиться?

— Да мам, я тебя услышал.

Звонила ли Ксюша Рубену, пыталась ли она с ним встретиться — мне не было известно.

Гончаров, понятное дело, не приставил охрану к палате моего бывшего мужа и сам не сидел цепным псом, поэтому, собственно, узнать подробностей не у кого было.

Но журналисты хотя бы притихли.

Поэтому, когда наступило следующее утро, я, достаточно собранная и прямолинейная, отправилась на работу. Конференц-зал кипел народом, и я, рассматривая многих примелькавшихся журналистов, пыталась понять: какой у них настрой. Гончаров сопровождал.

— Господин Симонов-младший будет присутствовать? — Только и спросила я на входе в зал.

— К сожалению, пока не предоставляется такая возможность. Врачи в него вцепились мёртвой хваткой, и контролировать его состояние будут до полнейшей стабилизации. Сейчас он ещё все равно не стабилен. Проходит несколько анализов для того, чтобы исключить все нехорошие последствия.

— Я поняла. — Медленно произнесла и прошла к своим столикам.

Спустя полчаса конференция была начата. Ничего нового у меня не спросили, к сожалению, а мне хотелось бы ответить на какие-то достаточно провокационные вопросы, чтобы этим интервью перекрыть скандальные заявления в прессе о документах и заявления об изнасиловании.

Конференция проходила в штатном режиме, так, что через полчаса я пределом заскучала. Поэтому, взяв слово, предложила задать максимально быстро и чётко интересующие вопросы относительно движений бизнеса, компании “Лидал”, “Корника”, и если такие не поступят, то проще будет разойтись. Народ подсуетился, вопросы задали более-менее адекватные. Но по моим плавающим ответам все равно было понятно, что народ недоволен. Но я их собирала не для развлечения и не для того, чтобы они поплевали в потолок. Я их собирала с той целью, чтобы максимально создать информационную завесу.

Закончив с конференцией, Марун проводил меня до машины и уточнил:

— Нам надо будет как-то ещё с господином Симоновым утрясти все нюансы по передаче “Лидала”.

— Это уже без меня. — Заметила и поджала губы. — Если есть такая возможность, лучше меня из этой цепочки исключить, чтобы я лишний раз не работала триггером для господина Симонова. И чтобы это дело происходило достаточно рационально, по-взрослому, по-мужски.

Гончаров вздохнул.

— Я так понимаю, у вас что-то в настроении изменилось?

— Да. Если господин Симонов-старший считает, что женщине не место в бизнесе — отлично. Он будет вести теперь все переговоры только с мужчинами, от моего имени.

Гончаров поспешно кивнул. Я, сев в машину, направилась домой.

Да, только когда оставила машину на открытой дворовой парковке, увидела какую-то смутно знакомую женщину, стоящую возле входа в подъезд.

— Александра.

А вот теперь-то я узнала её.

Лена вскинула подбородок, стараясь казаться выше, чем была на самом деле, ну и, наверное, высокомернее.

— Я приехала разговаривать по поводу Рубена.

А я вот все думала, когда же появится его любовница и что такого интересного она мне сможет рассказать? Хотя, вру — мне все было неинтересно.

— Я знаю, что вы хотите сойтись.

Я округлила глаза.

Интересно девки пляшут, трое в ряд, да все кордебалет.

— И я… Я… Я готова уехать. Я готова исчезнуть с детьми из поля вашего зрения. Я готова продать вам Рубена за двадцать лямов, Александра.

У нас что «чёрная пятница» началась и офигенные скидки на потасканных яйценосцев?

Глава 57

Саша.

Я сначала не поняла, что она сказала, и просто уставилась во все глаза, и пришла к выводу, что жизнь с моим бывшим мужем её определённо не красила. Когда я её видела в гостинице в Сочи, она была более миловидной, что ли, а сейчас достаточно поистаскалась.

Но когда до меня дошло, что она мне ляпнула, первая неадекватная реакция — это смех. Я расхохоталась громко, искренне и так, что аж согнулась пополам. А потом произнесла:

— Двадцать миллионов? Господи, зачем тебе бюджет своего маленького городка? Хотя людей, что в тебе, что в этом городке, побывало одинаковое количество.

И Лену всю передёрнуло. Она вскинула подбородок повыше, намекая на то, что она не такая, а ждала трамвая, и мои намёки здесь абсолютно неуместны.

А я просто не могла успокоиться. Меня хохот прям разбирал.

Двадцать миллионов за мужика!

Да нет, я не скажу, что у меня не было этих двадцати миллионов, но я просто не понимала, с каких это пор мужское межножье может стоить столько, когда обычный вуманайзер обходился порядка семи-десяти тысяч.

— Я знала, что вы так отреагируете. — Она посмотрела на меня сосредоточенно и внимательно. — И я понимала, что вы захотите торговаться.

— Торговаться? — Переспросила я, обмахивая себя ладонью. — Господи, какие торги тут могут вообще быть?

Она в недоумении шагнула ко мне поближе, и я объяснила.

— Мне ваш Рубен за деньги не нать и так просто не нать. И даже если от моего дворца до Лукошкина крыльца построят хрустальный мост…

Лена растерялась.

— Я знаю, что вы хотите сойтись, и я с детьми здесь мешаюсь. Я готова забрать детей. Я готова сама их воспитывать и никаких претензий в принципе не иметь.

Я так прикинула,

Я вздохнула.

— Да мне без разницы на ваших детей. Серьёзно. Вы мне не мешаете. Что хотите, то и делайте. Но предложить купить права на Симонова — это, конечно, мощно. Прям сделали мой вечер. Поздравляю.

Лена дёрнулась ко мне и схватила за руки. Запястье обожгло горячим прикосновением.

— Саш, я всё прекрасно понимаю. Я знаю, что Рубен не тот человек, который откажется от задуманного. Если он вознамерился вернуть вас — он вас вернёт. Но другой вопрос, что вам будет ой как некомфортно, когда я буду отдавать на выходные детей Рубену. Вы же за ними смотреть будете. А я вам предлагаю этот вопрос решить раз и навсегда. Просто деньги, и я исчезаю.

Во-первых, я не знала, откуда она вычислила эту сумму в двадцать миллионов, но подозревала, что нормально детей вырастить даже, скажем, лет до десяти на эти деньги невозможно.

Ну хорошо, предположим, она уже имеет какие-то наработки, что-то у неё есть в активах. Предположим, она эти активы перепродаёт, добавляет с вырученных денег половину и приобретает большую квартиру.

Няня — раз. Детские сады — два. Школа, развивайки, покушать, в отпуск слетать — там не хватит этих денег. Объективно, чтобы вырастить детей в уровне, ну скажем так, чуть выше среднего — этих денег не хватит. А дети растут очень быстро. Детям надо оплачивать все кружки, их надо водить заниматься спортом. А спорт — это очень дорого. Даже если ребёнок просто не выбирает какой-то определённый вид, не теннис, не гольф, не футбол и не хоккей, а просто ходить в тренажёрку с тренером — это как минимум пятьдесят тысяч в месяц.

Я не знала, откуда она нашла эту сумму, но с террористами и похитителями никто переговоры не ведёт.

— А с чего вы взяли, что я собираюсь сходиться с Рубеном? С чего вы взяли, что я даже в страшном сне, предположим, сошлась с Рубеном и собираюсь воспитывать его детей? Нет, вы не поняли. Дети — это ваша и его ответственность. Не моя. Я своих детей, слава богу, вырастила.

— Саш, я знаю, что вам мешаюсь. Очень сильно мешаюсь. Если бы вы были более сговорчивы…

— Если бы я была более сговорчива, то мы бы с Рубеном вообще не развелись. — Заметила я холодно. — А ваши предложения неактуальны. Вам надо было это делать предложение Рубену до того, как я обо всем узнала, что вы исчезнете за определённую сумму. Сейчас — это неактуально. И да, на вашем бы месте я всеми возможными способами расстаралась Рубена привязать к себе как можно сильнее.

— Он не хотел детей. Его даже детьми не привязать.

А я вот здесь словила такой инсайд, что уходят от красивых, уходят от умных, уходят от состоятельных, уходят из семей, где есть много детей, от мало до велика. Поэтому в принципе делать ставку на мужика в этом мире бессмысленно. Мужик может куда-то исчезнуть, а вместе с ним и исчезнет гарант безопасности. Поэтому я уже привыкла рассуждать о том, что сама себе и принц, и конь. Я сама себе гарант безопасности. И то, что Лена для своих лет до сих пор не осознала этого — было прискорбно, было глупо.

— Мне не нужно ничего от Рубена. Уж подавно я не собираюсь проплачивать его спокойную жизнь. Хотите о чем-то с ним договориться — договаривайтесь. Рассуждайте так, что вы исчезнете из его жизни, и он сможет настрогать ещё с одной любовницей кучу хорошеньких, круглощёких Симоновых.

Я вытряхнула руки из её пальцев и пожала плечами. Поправила сумку на локте и двинулась к подъезду.

— Саш, вы не понимаете…

Да всё я прекрасно понимала. Девчонка обожглась. Девчонка не рассчитывала на то, что Рубен будет свиньёй. Она же как считала, что пока в статусе любовницы находится, он к ней такой довольный приезжает, потому что ему с женой плохо. А после развода выяснилось, что ему в принципе в этом мире плохо. Плевать на статус жены. Только раньше она находила оправдание его поведению в том, что у него там мигера где-то сидит на задворках, а сейчас она столкнулась с жёсткой правдой — он в принципе говнюк.

— Я всё понимаю, но и вы должны были понимать: влезая с ногами в чужую семью, никакого хэппи энда не будет.

Щёлкнул дверной замок, отрезая меня от его равноценной мне бабы.

Глава 58

Рубен

Я не понимал, чего Лена завизжала, огрев меня то ли вазой, то ли какой-то стеклянной фигнёй. Но суть была в том, что меня она-таки вырубила, причём настолько качественно и хорошо, что я пролежал на осколках черт пойми сколько времени. И очнулся я со звенящей болью в голове, что у меня перед глазами всё плыло и опять толкало вывернуть желудок наизнанку.

Я на корячках дополз до сортира и проблевался.

На этот раз водой.

Попытался свести мысли воедино.

А в квартире было подозрительно тихо. Слишком тихо для того, чтобы я мог подумать, что дети спят, Ленка спит.

Нет, ни черта.

Дёрнувшись, я попытался встать, но почувствовал головокружение, которое сносило с ног. Схватился за угол раковины, подтянулся, вгляделся в свою помятую физиономию.

Твою мать, это ж надо было так.

Ощупал затылок на предмет того, что она рассадила мне башку. Но нет, вроде всё было нормально. Значит, просто удар. Да с каких это пор просто удар мог уложить меня в обморок, наверное, до утра?

Я резко развернул руку, поворачивая часы: пять сорок пять.

По стеночке, держась за косяки, я вышел в зал и осмотрел пространство. Аурика не кричала, в комнате Захара было тихо. Я толкнул в его спальню дверь — пустая кровать, расправленная. Выдвинутые ящики комода.

Дёрнулся в спальню к Ленке — пусто.

Стерва сбежала. И ладно бы она сбежала — она сбежала с больным ребёнком.

Я заметался, вылетел в прихожую и наткнулся на столике на аккуратно сложенный вдвое лист.

«Прости, что так произошло. Я тебе теперь не доверяю.

Я взвыл, меня перетряхнуло, и снова тошнота подступила к горлу. Это ж надо было быть настолько непроходимой идиоткой. Нет, а чего я от неё лишнего попросил? Что я неправомерного заявил? Дрянь. Мало того, что дрянь, так она ещё и была непроходимо тупой. То есть вот это моё зеркало, вот этого я заслуживаю, вот этого я достоин.

В голове пульсировало. Хотелось просто лечь и отдохнуть, а ещё желательнее — помереть.

С трудом вскарабкавшись в машину, я посмотрел, как перед глазами двоилась дорога, но делать было нечего. С горем пополам, по кусочку, по улочкам добрался до дома. Завалился в квартиру. Пиликнул календарь напоминаний: сегодня встреча с Сашкой по поводу передачи прав.

Твою ж ты мать.

Надо привести себя в норму.

По настоянию Салихова я всё-таки пошёл и попытался пожрать. Набрал своего безопасника, подняв его с постели, быстро обрисовал ситуацию с тем, что Ленка решила свалить и, что самое неприятное, с больным ребёнком. Попросил найти, но не предпринимать никаких действий, а просто понаблюдать пару дней.

После того как выпил кофе, сожрал какой-то сэндвич, который лежал у меня в холодильнике после прихода домработницы, внутри всё завибрировало, желудок подкатил к горлу.

Я умолял себя прекратить блевать, потому что был похож на токсичную анорексичку. Когда-то это дерьмо должно было прекратиться. В руке стреляло, и жар стал подниматься. Поднимался от места прострела к шее и переползал в область затылка.

Перетряхнул всю аптечку, постарался максимально чётко следовать записям Салихова.

Через полтора часа вроде бы полегчало.

Я даже прилёг, постарался расслабиться и сойти за нормального. Но когда прозвенел будильник о том, что надо ехать на встречу, я понял, что пригляднее меня может быть только кусочек дерьма.

Стискивая зубы, влез с трудом в костюм. Отдавал себе отчёт, что Сашка права. Если человеку плохо, он идёт и решает проблему. Если человеку нормально, он берёт и продолжает дальше ползать. Судя по тому, что я со своим прострелом до сих пор ползал, значит, мне было нормально. Значит, не подыхал ещё. Потому что на границе жизни и смерти отключается такой фактор, как страх, риск и всё в этом духе. Есть одно желание — спасти свою задницу. Если я по-прежнему геройствовал, значит, всё ещё не потеряно. Значит, мне ещё нормально.

На этот раз не стал выёживаться. Вызвал такси. Завалился в машину, бросил небрежное, чтобы вёз поаккуратней, и откинул голову на подголовник. В ушах звенело. А когда машина тронулась — слишком мягко, слишком равномерно, — понял, что мутит. Понял, что хотелось снова блевануть.

На встрече присутствовал тесть. Недовольный, бросающий на меня косые взгляды и мысленно спрашивающий, чего же это я на этот раз умудрился сотворить. Я не знал, в курсе ли он последних событий, которые у нас произошли с Сашей. Но понимал, что по головке меня не погладят, поэтому заранее готовился к тому, что хлебну дерьма.

Саша была собранной. И это раздражало, потому что казалось, что я потерял её и даже последние крупинки её чувств теперь закрыты от меня. Она надела маску железной леди и была в ней столь великолепна, что у меня сердце заходилось. Как вот этой женщине я мог изменять? А очень просто. От вседозволенности, от распутства. От чувства того, что никуда она от меня не денется. А она вот делась.

Я настолько привык к Сашке в нашем браке, что даже не отуплял, что она ведь та, которая наплюёт на всё, встанет и уйдёт. И когда переговоры пошли на второй круг, я взбесился. Мне и так было дерьмово, у меня и так перед глазами половина всего двоилась. Я встал и сказал своё веское слово о том, что хватит крохоборничать. Сейчас в формате передачи всех прав Сашке я видел тот факт, что я это передаю не какой-то женщине, которая мне чужая. Я это передаю не левому чуваку. Я это передаю своей семье, моим детям.

Да только, видимо, осознание шарахнуло меня слишком сильно. Потому что я не успел сделать и шага, как меня повело и повело так, что опять я встретился мордой с полом.

Осознанно пришёл в себя в больнице. Дёрнулся, пытаясь разобрать, что происходит. Но в этот момент в палату зашёл Гончаров:

— Рубен Савельевич, я обо всём договорился. Мы в клинике у Филиппа. Александра дала чётко понять, что пока вы не придёте в норму, вы отсюда не выйдете. У нас же с вами не будет конфликтов, правильно?

Глава 59

Рубен

До меня с трудом доходило, и я поморщился:

— Чем закончилось дело?

— Собственно, ничем.

Гончаров смотрел на меня со смесью раздражения и негодования. Как это так — его здесь оставили нянькой работать.

— Сколько меня будут здесь держать?

— Пока не стабилизируется состояние. Чуть попозже к вам подойдёт сам владелец клиники, и вы обо всём переговорите. Но на данный момент требования Александры заключаются в том, что пока вы не будете в достаточной форме для того, чтобы решать те или иные вопросы, вам не стоит покидать стены больницы.

Я поспешно кивнул:

— А что по поводу огласки?

— Не будет никакой огласки, Рубен Савельевич. Поверьте мне. Здесь вопрос очень деликатный, и мне удалось договориться о том, что никто никуда не будет ничего сообщать. И если серьёзно, вы могли сами приехать сюда до того, как упали в обморок.

Да только я падал в обморок не от того, что меня долбануло откатом после ранения. Я подозревал, что у меня просто сотряс. Дебильный, достаточно глупый, но сотряс. И Лена приложила к этому свою руку. Прям очень сильно.

Пришла медсестра, из-за этого нам пришлось прервать диалог с Гончаровым. Он, поспешно кивнув, вышел за дверь. Медсестра, нахмурившись, стала ставить мне капельницу:

— Что здесь?

— Витаминный коктейль и обезболивающее. Чуть позднее вас пригласят на дополнительное обследование. Всё происходит очень тактично, и у вас не будет никаких неприятных ощущений.

Но иголка всё равно вошла

Очнулся я, когда за окном начало смеркаться. Гончарова уже не было. Я попытался дотянуться до своего мобильного, увидел несколько пропущенных. Мать звонила. Пришлось перезвонить:

— Да-да, мамуль. Привет.

— Родной, ты чего-то молчишь. Как будто бы я тебя чем-то обидела?

— Нет, всё хорошо, — криво усмехнулся сам себе. — Просто немного дел много навалилось. Мы же с Сашей договариваемся. И плюс, сама понимаешь, вся эта история со второй семьёй не играет хорошими красками.

Мама охнула:

— Родной мой, обязательно приедь ко мне. Мне надо с тобой посоветоваться.

— Что-то случилось? — забеспокоился я.

— Да ничего значимого. Просто я очень сильно скучаю и переживаю за тебя и за Сашку.

— Я тоже переживаю.

— Ты знаешь, почему-то только после вашего развода, мы с ней смогли как-то контактировать более искренне, что ли. Не знаю, с чем это связано. Может быть, с тем, что во время брака она боялась меня чем-то задеть или старалась казаться лучше. Но сейчас я понимаю, что она для меня за столько лет стала очень близким человеком. Одним из самых значимых. На уровень дочери.

Я грустно улыбнулся. Она стала для мамы кем-то очень значимым. А я всё разрушил.

— И знаешь, Рубен, я очень долго думала по поводу того, как будет дальше ситуация разыгрываться. Я тебя люблю. Я тебя во всём поддержу, малыш. Но я не смогу.

— Чего ты не сможешь? О чём ты?

Я закусил губы и ощутил, что мочевой разрывало. Сейчас сползу с кровати и схожу после разговора с матерью. Это, наверное, от капельницы.

— Малыш, я не смогу никого другого принять. Я знаю, что у тебя там дети, у тебя там женщины. Но я не смогу. Наверное, нам надо сейчас это обговорить. Когда ты заверяешь меня в том, что ты во всём меня поддержишь — я не смогу тебя поддержать, малыш.

— Мам, я никогда бы не посмел, — начал заикаться я.

Понимал, что мать боялась сказать мне это. Мать рассуждала так, что если я плачу, я музыку и заказываю.

— Мам, я никогда бы не посмел тебя просить о таком. И тем более я не собирался настолько менять свою жизнь. Я очень хотел, чтобы мы с Сашей сошлись.

Мама тяжело задышала в трубку, понимая тщетность моих надежд. Она выдохнула судорожно и призналась:

— Саша хочет войны с отцом.

Я нахмурился.

— Я сегодня с ней говорила. Саша хочет крови.

— Я в этом разберусь. Я правда, мам, постараюсь уладить это дело бескровным образом.

— Ты же понимаешь, что такие женщины, как Саша, они идут до конца.

— Я понимаю. Но мне кажется, что если Саша успокоится, то всё может быть по-другому.

— Ты не веришь в её победу.

— В том-то и дело, мам, что я верю. Просто она по итогу этой победы будет чувствовать на руках у себя пепел разрушенных жизней. Ей это не понравится.

Я не хотел, чтобы Сашка маралась. Лучше пусть воспользуется мной как щитом, чем залезет сейчас в петлю в ситуации с отцом. Честное слово.

— Спасибо, малыш. Потому что я очень за неё боюсь. Поэтому я рассказала тебе обо всём. Саша предлагает судиться и по максимуму забрать всё, что только можно. Ведь всё это достанется тебе.

— Мне ничего не нужно, мам. У меня помимо дел отца и Корники прекрасно отлажен бизнес. Надо быть последним глупцом, чтобы сидеть и строить империю на основании родительских трудов. Я немного эгоцентричен, мне нужно было своё.

— Я тебя люблю, малыш.

— Я тебя сильнее.

Ночь прошла в каких-то сюрреалистичных снах. Картинка сменялась другой. Мне казалось, что от этого голова только сильнее кружилась.

А рано утром ко мне зашёл Филипп. Он постарел. Не так чтобы сильно и не так чтобы ему это не шло. Я знал, что достаточно долгий развод, рождение дочки подкосили его. И что сейчас у него в жизни со своей супругой было, я не представлял. Всё-таки, зная его бывшую жену, Анфису, я делал выводы, что она немного, как Саша, не прощает.

— Не думал, что мы с тобой пересечёмся прямо так. А судя по тому, что ко мне пришёл владелец клиники, ты мне хочешь сказать что-то отвратительное? — усмехнулся я и понаблюдал за старым знакомым.

Филипп, покачал головой, дернул кресло поближе, опустился и по его лицу мелькнула тёмная тень.

Твою мать, серьёзно?

Глава 60

Саша.

Вояж, вояж…

За прошедшую неделю новостей особо никаких не поднакопилось. Я выбрала очень офигенный тур для свекрови. Она переживала, волновалась, но Ворошилов оформил все документы на представление её интересов в суде, и поэтому откладывать больше не было смысла.

— Я понимаю, что это для Рубена, — тихо шептала свекровь мне в трубку, — но он сам не особо горит желанием за что-либо бороться.

Новостей от Симонова-младшего не было. Потому что, во-первых, я их не искала. А во-вторых, знала, что он валялся в больнице. Что уж там у него происходило — непонятно было. Но здоровых людей постольку не держат.

Я вздыхала и объясняла по третьему кругу свекрови о том, что, чтобы сейчас ни решил Рубен, его действия продиктованы не холодным расчётом, а эмоциями. Эмоционально он сейчас желает абстрагировать мать от отца, который вечно всем недоволен.

Свекровь смущалась, но в итоге соглашалась со мной.

Ксюша за последнюю неделю показала чудеса фантастики — перестала ныть и скулить. Даже после трех дней долбёжки меня сообщениями о том, что она вообще-то нормальный человек и поступать с ней таким свинским образом я не имела никакого права — она успокоилась. Я рассчитывала на то, что это её спокойствие говорит лишь о том, что она набралась мозгов.

Вася был связующим мостиком между мной и Ксюшей.

— Да всё у неё нормально. У неё заначек, мам, как по весне навоза за баней.

Я закатывала глаза на встрече с сыном на его смешные выражения.

— И вообще, давно пора было. Она ж не маленькая, должна была понимать.

Я очень на это надеялась.

Это страшно, когда ребёнок, в которого вкладываешь очень много всего, что есть у тебя в жизни, потом воспринимает эту жизнь как должное: ты должна, ты обязана, ты не додала мне.

Глупо это всё, и я старалась изо всех сил не сломаться и

Но зато отказывался молчать мой свёкор, который фонтанировал недовольством и желал видеть моё разбитое тело у себя под ногами. Я не желала ничего подобного. Поэтому общался он в основном с Гончаровым и с Ворошиловым.

А я себе наняла неплохого бодигарда. Ну, такой, знаете, который как скала, широченный и жуть какой суровый. Смотрела на него, сводя брови на переносице, и понимала, что в целом мужик ничего такой. Может, действительно как-нибудь поможет.

Я, конечно, отталкивала от себя любые мысли о том, что мне действительно будет необходима защита со стороны охраны. Но лучше держать руку на пульсе.

Отец, вынюхивая всё, что происходило в “Лидале” и в “Корнике”, уже обо всем догадался. Поэтому, когда я приехала в выходные, он многозначительно потирал переносицу и цыкал на меня. А когда мама ушла разливать чай, встал из-за стола, бросил салфетку в тарелку и покачал головой.

— Такой бизнес просрали.

— Не просрали, а просрал. — Тихо заметила, глядя перед собой.

Действительно, всё просрал.

И как отчаянно мне больно было сейчас находиться в этом состоянии закуклившейся гусеницы, как мне тяжело было вообще не ощущать его рядом с собой, и дурацкий его кабинет с его сейфом и нашей фотографией, которую я спалила. И запахи его дебильные. Год ведь уже прошёл с развода, год прошёл с того момента, как я пихала ему в спину чемодан, а меня до сих пор не отпускало. Я до сих пор ловила себя на том, что не могу себе представить себя без него.

Но как маленький ребёнок учится сначала ползать, потом ходить, неаккуратно пошатываясь в разные стороны, так я сейчас училась заново ходить. И, возможно, всё было бы намного проще, если бы не было никакого раздражающего триггера со стороны. Может быть, если бы я осталась наедине со своими мыслями, со своими желаниями, всё было бы намного лайтовее. Но выходило, к сожалению, по-другому — покой мне только снился.

И в том числе покой от господина Беркутова. Я, если честно, уже поверила в то, что он исчез с радаров. Я не собиралась раскручивать эту историю, потому что понимала, что не справлюсь, тяжело будет. Но Виктору было плевать. Он был одним из тех, кто расшатывал моё и так не совсем стабильное эмоциональное состояние, с упорством дятла, который долбил сук, на котором сидел — такой самоубийца. Он не понимал, что прилетит по нему.

Поэтому в момент, когда я однажды вернулась с работы, меня возле подъезда застала припаркованная новая, сияющая Ламборджини. Пошлый розово-белый бант был прицеплен к крыше машины. Рядом тусовался тощий паренёк в чёрном костюме. Он явно был растерян не меньше меня и не знал, куда деть свои руки. Поэтому, когда сверился с телефоном, стартанул ко мне с резвостью горного козла.

— Александра Суворова? Я правильно понимаю?

— Смотря, что вы мне собираетесь сказать. — Холодно заметила, щёлкая брелком сигналки от своей машины.

Мальчишка просиял, заулыбался во все тридцать два зуба и протянул папку с документами, снаружи которой были прикреплены ключи.

— Это вам.

— Я не буду это брать. — Холодно заметила и свела брови на переносице.

— Возьмите. Там все объяснения есть.

Тяжело вздыхая, я приняла документы. Открыла, и на первой странице размашистым почерком было написано: “ Я видел, как тебе понравилась моя Ламба. Мне показалось, что такая женщина, как ты, вполне может иметь свою. Пользуйся.”

Глава 61

Рубен.

— И ты хочешь сказать, что у меня от силы пару лет? — Тяжело произнёс я, глядя на анализы.

Я ощутил внутри сдавленную, спёртую боль, и не от того, что как-то всё по-глупому заканчивается, а от того, что Сашка без меня одна.

— Я тебе хочу сказать, что это пороховая бочка. — Филипп зачесал волосы назад и криво ухмыльнулся. — Я тебе хочу сказать, что от этого никто не застрахован.

— Что будет, если я ничего не сделаю?

— А ничего и не будет. — Филипп упёр локти в колени и наклонился к койке. — Вот те гарантии, которые я даю, это по факту ничего не значит. Ты можешь завтра оступиться, свернуть шею. Может быть, сядешь в самолёт и не долетишь до пункта назначения. Что я тебе сейчас говорю о сроках — это одному Богу известно.

— И ты предлагаешь всё-таки что-то делать?

У меня в голове не укладывалось, как так?

У меня ведь всё было, я никогда не жаловался ни на что. Я не страдал, не болел — ангина не в счёт.

И тут диагноз.

Я испытывал какое-то детское чувство обиды на то, что происходило со мной. Не понимал, как так могло выйти и почему именно я.

Мне ведь нельзя! У меня ведь Сашка!

Как она без меня будет?

— То есть мои обмороки — это следствие…

— Да, это следствие. — Холодно заключил Филипп. — Я в жизни не поверил бы, что здоровый мужик, а ты здоровый, я с тобой достаточно времени общался. Ты наблюдался. Да вся семья наблюдалась у меня в клинике. Я не в жизни не поверю, что здоровый мужик вдруг падает посреди переговорной мордой вниз.

— Не один обморок. Нет. Меня огрели вазой по башке до этого. Ну, в общем, сам понимаешь, прострел. Я тоже навернулся после того, как меня зашили. А ещё подрался. — Произнёс сквозь зубы, вспоминая Абрамова.

— Я так смотрю, жизнь у тебя бьёт ключом и по голове. Да? — Холодно уточнил Филипп, поджимая губы, и всем своим видом показывал, что его моя неправедная жизнь ни капельки не радует.

Я пожал плечами.

Да, действительно, детская обида была. Мне ведь много ещё что надо сделать, а здесь такое заключение.

Я же отдавал себе отчёт, что это неправильно и несправедливо.

Ксюшка, Васька, у меня мать, мне об них обо всех надо заботиться, а здесь диагноз.

Да кто вообще такие диагнозы раздаёт?

Где?

В небесной канцелярии есть список тех, кто накосячил?

Я не понимал.

Дебильное чувство потерянного времени долбануло, и хотелось заорать: “да если бы я раньше знал, по-другому, может быть, всё сделал".

— В общем, Рубен, — Филипп медленно встал с кресла, прошёлся до окна. — Я тебе уже сказал, что надо делать. Ты прекрасно в курсе того, что может произойти.

— Но гарантий на то, что я буду следовать твоим рекомендациям и будет мне счастье, я так понимаю, тоже нет? — Спрашивать это было неприятно и больно.

Как это так, даже если я сейчас буду рвать жилы, хрустеть, трещать, а всё равно

— Ты сначала выполни мои рекомендации. — Филипп посмотрел на меня через плечо. — А потом уже будем говорить, потом уже будем дообследоваться. Но то, что оставлять сейчас в неразрешённом виде — это глупо. Ещё один обморок, ещё один удар — и я, к сожалению, приеду в чёрном костюме к тебе.

— Я тебя услышал. — Тихо выдохнул и тряхнул бумагами. — С этим что делать?

— Найти профильное учреждение. Там я написал тебе, с кем можешь переговорить, с кем можешь встретиться. Но вообще, лучше слетай, как я предлагаю, в Германию.

— А сейчас мне от тебя…

— Да, сейчас до конца недели прокапаешься, состояние стабилизируем. Но то, что у тебя есть — это нельзя бесконтрольно оставлять. Если не хочешь детей сиротами оставить. А я так понимаю, у тебя сейчас в этом плане всё очень сложно.

Я медленно кивнул.

И действительно, к концу недели я подлатанный, более-менее соображающий вышел из клиники. Мама говорила, что она собирается в отпуск — Саша отправляет. Пусть отправляет. Я пока не знал, как реагировать. Точнее, я не знал пока, что делать, но у меня были неотложные моменты, которые нужно было сейчас решить.

Саше я верил. Сашке я доверял.

Ксюшка звонила несколько раз, пыталась выяснить, как у меня дела, но я подозревал, что это продиктовано только её желанием. Не Сашиным. Но дочка так ни разу и не приехала.

Про сына вообще молчу — у нас с ним не очень хорошие отношения после развода.

Но за своих детей я боялся, но зная, что у них мать Саша, я понимал, что она сделает всё в лучшем виде.

А вот другой вопрос мне нужно было разрешить.

— Арс, мне надо к тебе подъехать.

— А что такое, господин Симонов-младший? Решили договариваться? — Спросил Ворошилов, и я не представлял о чем он.

Я тяжело вздохнул.

— Мне очень жаль тебя расстраивать, но я не гожусь на роль твоего личного Бекингема. Мне нужна твоя помощь. И очень сильно.

Арс выдохнул мат сквозь зубы и честно выпалил:

— Я защищаю и представляю интересы всё-таки больше твоей жены.

— Меня не касается всё то, что ты сейчас раскручиваешь с моим отцом. Я к тебе по другому вопросу.

— Приезжай. — Бросил Ворошилов.

Встречал он меня в своей квартире. Проводил в кабинет и, сев напротив окна, выжидательно уставился, буравя недовольным и раздражённым взглядом.

Я положил перед Ворошиловым папку с бумагами.

— Почитай.

Ворошилов, поджал губы, намекая мне на то, что этакий ты говнюк, даже на словах объяснить ничего не можешь, все-таки открыл заключение.

И вдруг на его лице мелькнуло что-то человечное, что-то, что шло вразрез с его понятиями бизнеса, денег, власти.

— Я соболезную. — Произнёс Ворошилов.

Я опустился в кресло.

Глава 62

Рубен

— И чего ты от меня ждёшь? — насупился Ворошилов, сводя пальцы перед лицом, складывая их домиком. — Ты же не рассчитываешь на то, что я сейчас всплакну, ударюсь в истерику и решу, что ай-яй-яй, я не буду трогать твоего отца. Буду, — холодно заметил Арс, и я поморщился.

— Не о том думаешь, Ворошилов. Не о том.

— А о чём? Для чего мне нужно было вот это всё? По-человечески я тебе сочувствую. С профессиональной точки зрения это ни на что не влияет.

— А оно и не должно влиять. Я приехал к тебе не для того, чтобы ты вдруг подумал, будто бы я давлю тебе на жалость. Либо желаю продавить исключительно необходимый мне исход дела.

Ворошилов развёл руки в разные стороны, откинулся на спинку кресла и склонил голову к правому плечу, вскинул бровь.

Я закинул ногу на ногу. Расслабил шею, кладя голову на подголовник кресла:

— Я хочу, чтобы ты стал моим душеприказчиком. Это так у вас называется?

Ворошилов хмыкнул, как мне показалось, подавился:

— Симонов, ты… Говори, говори, да не заговаривайся.

— Я хочу, чтобы если всё то, что написано в бумагах, случится, ты был тем человеком, который всё проконтролирует. Я прошу у тебя помощи. Я прошу у тебя… Защиты для… наверное, своей семьи.

— Это глупо, — холодно отбрил меня Арс. — С твоей супругой у нас и так прекрасные отношения. И если ей что-то необходимо, мы всегда с ней найдём общий язык.

— Нет, ты не понял, — я покачал головой. — Да, дело в Александре. Дело в том, что я желаю, чтобы ты как можно тщательнее берёг её. В меру своих профессиональных возможностей. Но помимо этого у меня ещё есть двое детей маленьких. Я не знаю, что там дальше будет. С учётом того, что мы с их матерью на ножах…

— Начнём с того, что тебе сейчас прилетит заявление на алименты. А ты у нас, если не ошибаюсь, не на зарплате сидишь, а на доходе от компании. Так что твои дети там ни в чём не будут нуждаться.

— Ну ты же всё-таки понимаешь, — я медленно кивнул, — что всякое может случиться. Не через день, не через два, а лет через десять. Может быть, через год. Тут как Бог пошлёт. И логично, что я не буду оставлять ситуацию в таком ключе. Своих детей я не брошу, своих детей я всегда обеспечу. Но вот манипулировать собой я никому не позволю. Поэтому будет пересмотр моих доходов в ключе того, что на руки Елена будет получать фиксированную сумму от моей зарплаты, а не от моего дохода. И вот в этом случае мне необходим как раз-таки… ну, я не знаю, как это у вас называется, — поверенный, душеприказчик. Направь меня в нужную сторону, — начал раздражаться я.

Арс махнул рукой.

— Чтобы после того, как всё будет… фатально, ты проконтролировал образование, состояние моих детей. За Сашу я боюсь и переживаю. Но за наших с Сашей детей у меня чуть меньше тревоги, потому что у них такая мать, как она. А не инфантильная идиотка, которая надеялась на то, что если настрогает и нарожает ораву детей, я буду привязан к ней. Поэтому у меня вот к тебе такая достаточно личная просьба.

— Ты достаточно личную просьбу сначала оформи в нужном формате, чтобы я понимал, чего ты от меня хочешь, а потом уже поговорим.

— Но в целом тебя ничего не смущает?

— Не думаю. Особенно если учесть то, что сейчас, скорее всего, ты будешь дробить холдинг.

Ворошилов был идеален в своём профессионализме. Просчитывал ходы на несколько штук вперёд.

Да, я собирался дробить холдинг для того, чтобы у Александра был

Мне ничего по определению не нужно.

Но вот Саше всё должно достаться.

— И чтобы у тебя не было достаточно каверзных ситуаций, я советую тебе утрясти наследственное право. Потому что если родитель переживает своего ребёнка и при этом находится уже на пенсии, не имеет никакого другого дохода, он спокойно рассчитывает на то наследство, которое останется.

Я недовольно поджал губы:

— Завещание? — предположил я.

И Арс покачал головой.

— Да оно не прокатит. Любое завещание можно опротестовать. Здесь надо работать по-другому. Если ты этим озадачишься… Да, я готов помочь. Я готов сделать так, чтобы этот вопрос не стоял остро.

— Спасибо. И прости.

Арс стиснул челюсти, вскидывая подбородок.

— И ты прости. Потому что я не собираюсь на основании того, что у нас с тобой такой щепетильный момент сейчас возник, как-либо щадить твоего отца в разводе.

Я махнул рукой:

— Если ты ещё не понял, я только за то, чтобы мать развелась. Я не хотел шумихи, не хотел суеты. Но если Саша может и желает в этой ситуации показать зубы — я ничего не имею против. Скажу больше — я поддержу.

Тяжело вздохнув, Арс покачал головой:

— Ты идиот. Идиот, каких поискать. И чтобы так облажаться — это надо ещё постараться.

Было лестно, что сейчас Ворошилов не крыл меня матом и не орал. Видимо, всё-таки испытывал какой-то пиетет перед смертью.

— Я это и без тебя знаю.

— И прекрати, пожалуйста… — Ворошилов поморщился брезгливо: — То и дело акцентировать внимание на том, как ты любишь свою жену. Ты просто сейчас отдаёшь себе отчёт, что лучше, чем она, никто в этой ситуации не будет себя вести. О любви здесь речи нет.

Я скрипнул зубами.

Да плевать.

Вообще плевать, что думает про меня Ворошилов.

Я встал и потянулся за бумагами.

Ворошилов упёр кончик фирменной авторучки в папку:

— Разберись с этим. Я не хочу быть ни твоим душеприказчиком, ни твоим поверенным. Я больше чем уверен — вероятность хорошего развития событий больше пятидесяти процентов.

Я криво усмехнулся.

Только никто гарантий не давал.

— Я поеду. Мне надо много о чём подумать и много что сделать.

Сев в машину, я ощутил, что в целом я могу контролировать ситуацию даже в таком состоянии. Безопасник скидывал отчёты по местонахождению Ленки и детей. Всё-таки она сводила сына к врачу, и о чём-то они там договорились. Сидела она сейчас в посёлке у своей матери. Господи, даже уточнять не хотелось, какого чёрта её понесло.

Но сейчас нельзя было откладывать то, что и так уже тянулось достаточно долгое время. Набрал отца:

— Дома? Я подъеду.

Глава 63

Рубен.

Отец не хотел меня видеть. Он был раздражён, был недоволен. Отец был немного сегодня по другую сторону небосвода. Поэтому, встретив меня, он прожёг взглядом.

— Явился! Суку свою бешеную не можешь усмирить!

И при этих словах у меня дёрнулась челюсть, и взмахнул ладонью, желая вцепиться отцу в глотку.

— Прекрати. Ещё одно слово, и у тебя не только жены не будет — у тебя сына не будет.

Отец был поддат. Он развернулся, отошёл от двери, взмахивая руками.

— Все какие честные. У нас сейчас один я говно такое, которое называет вещи своими именами и который требует вполне закономерного разрешения ситуации.

Он швырнул в сторону бокал, и янтарная жидкость кляксой впечаталась в стену.

Мать такого бы не пережила. У матери всегда был порядок. Из-за угла выглянула молодая девица. Прошлась по мне заинтересованным взглядом, оценивая внешний вид, шмотки, часы, браслет на запястье и кольцо обручальное, которое до сих пор не снял, которое терял, выбрасывал, желал забыть. Но нет, как заговорённое, всегда находилось, и судорожно натягивал себе на палец.

— Я так понимаю, свято место пусто не бывает? — Холодно произнёс, заходя за отцом в кабинет.

— А ты что думал, что я здесь соплями буду вытираться? Нет, Рубен. Хоть один мужик в нашей семье, да должен быть. Это очень паршиво, что этим мужиком не оказываешься ты.

Я опустился в кресло и тяжело вздохнул.

— Ты сейчас можешь много о мужественности и трусости рассуждать, да только мужеством иногда бывает признание, что я совершил плохое, я поступил неправильно. Мужеством бывает признание своих ошибок и косяков. А не так, как ты — упёрся только в единственное правильное своё мнение и считаешь, что все должны тебе подыгрывать, как подыгрывает она. Сколько ей?

— Достаточно. — Бросил отец, отворачиваясь к бару.

Я так понимаю, он пребывал в не самом хорошем расположении духа. От этого алкоголь, сигареты, эта девица. Это его Лолочка или как там её звали? Или, может быть, он кого-то посвежее на разок нашёл себе.

И рассуждать о своём родном отце в таком ключе было до ужаса дико, ненормально. Я бы даже сказал, отвратительно.

Я вздохнул и прошёлся ладонью по волосам.

— Что, приехал папу проведать или как?

— Я приехал с тобой поговорить о наболевшем. Прекрати дёргаться, прекрати требовать что-то от моего с Сашкой брака.

— От твоего с Сашкой брака? Рубен, очнись, очнись. Ты женился на ней, когда их «Лидал» пребывал не в самом лучшем состоянии. Если бы не деньги Симоновых, льющиеся в упадническую компанию, ни черта бы не было.

Отец упёр ладони в стол и покачал головой.

— А ты нашёл сейчас из-за чего сентименталить. Из-за юбки. Из-за бабы. Да она развернётся и кинет тебя. Опрокинет. У неё ухажёры один за другим. Один её адвокатишка со слащавыми, сальными глазками чего только стоит. Я уже молчу про этого ненормального любителя тачек, баб. Как там, Беркутов? Про него какие-то сплетни были, где-то его видели. А ты сидишь такой оплёванный. Ещё небось после чужого мужика её примешь?

Я опустил глаза. Отцу было не понять. Для него женщина — это конструкция. Для него баба — это отверстие. Жена для него — комфорт бытовой в первую очередь.

Я не представлял, как при таком человеке у меня сохранилось хоть какое-то понимание того, что есть что-то большее: есть любовь, уважение. А сейчас другие осознания у меня были, что даже если вы друг другу предназначены, даже если вы любите друг друга до жажды, до боли, никто не даёт гарантию, что у вас будет долго и счастливо. Вероятнее всего, ничего этого не будет. Сходить с ума начнёшь от того, что человек безумно твой, до мозга костей. Ближе, чем под кожей. Проникающий в душу, в кровь. Он твой, и ты готов кричать об

А вместе быть не можешь.

Я покачал головой.

— Отстань от Саши. Она всё делает правильно. Я доверяю ей, как не доверял бы себе. И прекрати рассуждать так, будто бы она что-то делала неправильно. Она всё делала правильно. Она та женщина, которая много сделала для нашей семьи. Она много сделала для меня.

— Не распускай здесь сопли. — Зло произнёс отец, и я вскинул подбородок, опять расползся по креслу, как в кабинете Ворошилова, и вздохнул.

— Знаешь, батя, я, наверное, лет пять назад точно так же рассуждал: не надо про эти ваши чувства и так далее. А потом долбануло осознанием, что есть всего лишь одна женщина, выточенная из моего ребра и предназначенная только мне. Женщина — война. Женщина — острее, чем удар катаны. Женщина, которая болезнь и панацея, спасающая и толкающая на тот свет. И вот только недавно я понял, что вот она, выточенная из моего ребра, дороже всех на свете. Я тебя по-хорошему прошу: оставь в покое Сашку. Приблизишься к ней, и считай, что своего ребёнка приговорил.

— Бабу выбираешь в вопросе семьи? — Холодно произнёс отец, а я медленно встал, потёр ребра.

— Не бабу, а мою женщину.

Глава 64

Саша.

Я покачала головой и тяжело вздохнула. Протянула папку обратно бедному курьеру и произнесла:

— Отгоните машину обратно господину Беркутову.

— Но у меня приказ.

— Я понимаю, что у вас приказ. Но вы машину отгоните, а я сейчас изменю ваш приказ. Хорошо?

Парнишка смутился и было понятно, что ему не нравится такой расклад. Вероятнее всего он привык к тому, что любовницы Беркутова писиются от счастья в момент, когда им пригоняют свеженькую Ламбу, только что с салона.

Но вот тут накладка происходила — я не любовница Беркутова.

И что, я Ламбу не видела в своей жизни?

Поднявшись домой, я выковыряла из памяти мобильного номер Виктора и первое, что услышала, было самодовольное:

— Понравилось?

— Вот знаешь, у меня к тебе один вопрос: неужели ты считаешь, что я не в состоянии сама себе купить Ламбу?

Молчание на том конце было слишком провокационным.

— И знаешь, Виктор, это претензия не к стоимости подарка и не к качеству этого подарка. Это претензия к тому, что женщина, которая может себе дофига чего позволить, в мужчине не нуждается. В его подарках не нуждается. Она является самостоятельной единицей. Ты думаешь, первый, кто мне вот так вот пригнал машину? Нет. Слава Богу, до тебя мне тоже машины пригоняли. Поэтому жест, может быть, и хотелось сделать очень красивый, хороший, но не на ту женщину рассчитанный.

— То есть, опять мне моим же подарком по мордам?

— Ну почему же по мордам? По мордам было бы, если бы я сейчас села за руль ламбы и в ближайший столб её впечатала, а тебе бы отправила её на реставрацию. Я позвонила тебе, как взрослый человек, сказать, что это бессмысленно.

— А с чего бессмысленно, Саш?

Я сцедила едкую усмешку, вспоминая о том, что да, имя запомнил.

— А с того бессмысленно, что женщина в моём положении, в моём статусе, при моих характеристиках, может себе позволить абсолютно все. Даже паренька на ночь. Но вот для того, чтобы она позволила мужчине находиться рядом с ней, она должна этого мужчину бескрайнее сильно любить.

— А чем я тебя не люб?

— Ну, как это чем, Виктор? — Я прошла в зал и опустилась в кресло. — Нахальный, самодовольный, не понимающий слова “нет”. Считающий, что мир вращается вокруг тебя. Даже не знаю, что из этого выбрать в качестве эпицентра моего недовольства.

— То есть, тебе нужен забитый сморчок, который без маминого слова не может даже букет гвоздик подарить женщине?

Я расхохоталась.

— Давай мы с тобой будем рассуждать критериями того, что ты мне ничего дать не можешь. То есть, действительно, чтобы я успокоившись, наступила там на свою гордость, на своё женское достоинство, ну вот, ничего ты мне дать не можешь. У меня все есть. И в таком случае, я должна к тебе испытывать что-то большее, нежели чем лёгкое влечение.

— Лёгкое? Госпожа Суворова, мне сдаётся, что вы блефуете и не самым удачным образом.

— Нет, господин Беркутов, если бы было что-то большее — мы бы уже давным давно могли с вами обсуждать тему, где будет проходить наша свадьба.

— Мне свадьба не нужна. — Усмехнулся Беркутова.

— Если бы мне нужна была — тебе бы она тоже понадобилась. Поверь мне. За подарок спасибо. Он слишком дорогой для того, чтобы я считала, будто бы ничем не буду тебе обязана. И не очень эксклюзивный для того, чтобы я наплевала на свою гордость. Я тебе отослала машину обратно.

— Я готов к компромиссам: сегодня права ты. Завтра не прав я.

Я захохотала.

— Ты чудесный. — Честно призналась.

Я действительно отдавала себе отчёт, что не находясь в таком жизненном состоянии, Виктор для меня действительно был бы чудесным: лёгкий, не напрягающий. Мать у него, опять-таки, шикарная женщина. Замечательная просто. Если бы я была в другом временном и жизненном отрезке, я бы вполне себе согласилась попробовать. Нет, не жить вместе, а просто переключить своё внимание.

Я положила трубку и поняла, что по факту я теряю неплохого мужчину. Ну, в целом неплохого. У него тоже косяков, как навоза за баней по весне.

Поздно вечером приехал Васька, счастливый, румяный. Он рассказывал о своих последних проектах.

— Ты как вообще? — Сын наклонился ко мне и смотрелся в глаза.

— Нормально.

— Знаешь, мам, всю жизнь я никогда не видел, чтобы ты плакала.

— Зато папа видел, как я плакала. Не переживай, я просто считала, что маленький ребёнок однозначно не выдержит такого стресса, как ревущая мать. А вот взрослый мужик — вполне.

— Да я не к тому тебе. Папы у тебя сейчас нет, но есть я — уже не маленький ребёнок. Ты всегда можешь поплакать.

И что-то перещелкнуло.

И нет, я не плакала. Потому, что сильную женщину не ломают. Сильную женщину размазывают.

И ведь проблема большая заключалась в том, что чем сильнее женщина, тем хуже у неё будет личная жизнь. Потому, что вляпываясь в абьюзера-манипулятора, женщина не считает, что это он виновен. Она считает что сама виновата. Она где-то не дотянула, где-то поступила неправильно. Сила женщины, равно её ловушка: чем сильнее, тем глубже

В моментах, когда появляется в семье кто-то третий, кажется, что это она не справилась.

Почему я на протяжении года не могу ничего поставить точного, резкого и граничащего с хамством в отношениях с Рубеном?

Да, потому что я не могу себе простить развалившегося брака и лопнувшей, как нагретой на огне, стеклянной банки семьи. Я не могу пережить тот факт, что со мной такое произошло.

Сила женщины — это её ловушка. Я отдавала себе отчёт, что не могу самостоятельно выбраться из этой ловушки. И чем сильнее с каждым днём я становилась, тем в большую пропасть загоняла сама себя. Тот факт, что даже наличие любовницы у мужа не бьёт под дых сильную женщину, следует из того, что это она где-то не дотянула.

Сильная женщина — это девочка отличница, которая не привыкла перекладывать ответственность на злого преподавателя, на отсутствующего библиотекарь. Она привыкла брать ответственность на себя за все. За то, что не успела вовремя зайти и забрать книги. За то, что была слишком дерзка и поэтому преподаватель среагировал неадекватно.

И вот просто по-человечески поговорить, мне очень сильно не хватало сейчас. Но у меня был Вася.

— И вообще, знаешь, — я покачала головой. — Я очень скучаю по Ксюше и хочу, чтобы у неё все нормализовалось.

— Мам, — Вася обнял меня, прижимая к своей груди. — Ксюша — это отдельная поэма. Ну ничего, думаю она сейчас быстро вырастет. В конце концов, у неё вариантов не так много.

И отчасти Вася был прав.

Поэтому через неделю уже было понятно, что Ксения как-то старается исправить то, что навертела. Одним из пунктиков её исправления был звонок с офиса.

— Александра, ваша дочка пришла устраиваться на должность секретарши в отдел логистики. Вы скажите, что нам делать, как нам правильно поступить?

Я облизала губы и покачала головой.

Ну, Ксюша, конечно, хоть и пыталась что-то сделать самостоятельно, но шла по пути наименьшего сопротивления.

— Да устраивайте. Только не смейте рассуждать, что раз она носит фамилию Симонова, надо давать ей какие-то поблажки. И сначала на испытательный срок.

Посмотрим, как она хотя бы две недели будет вставать к восьми утра.

Глава 65

Саша.

Нет, у меня не было предрассудков по поводу того, что ребёнок может работать в компании родителей.

Например, Вася у нас почти с первого курса сразу попросился на работу.

Почему?

Потому что ему нужно было оттачивать свои проекты. Он уже, поступая, очень многое делал самостоятельно. Это небольшие нарративы для разных приложений. Ему нужно было поле для возможности использовать свои знания. Поэтому здесь мы не видели ничего плохого. Да, он работал в отделе программного обеспечения, но по факту занимался более узкой специализацией, беря опыт в свою копилочку.

Поэтому насчёт Ксюши я была очень сильно не уверена. Но это было не самым поражающим меня моментом. На этой же неделе мне позвонил Ворошилов.

— Госпожа Суворова, я не знаю, как без травм рассказать вам новости, но уверен, что разговариваю со вменяемым человеком. Начну с самого важного: мы делим холдинг.

Я опустилась на кресло.

Да, по “Лидалу” заключены все возможные договора с Рубеном, я в этом не участвовала. Я вообще абстрагировалась. Но вот тот факт, что делим холдинг, было для меня не то чтобы фатально, но внезапно. Мне по факту до “Корники” не было никакого дела. Я особо не занималась делами компании Рубена. Моё внимание все было сосредоточено на “Лидале”.

— В чем дело? — Только и спросила я у Ворошилова.

— Это самый наилучший вариант для того, чтобы спокойно разделить имущество между вашим свёкром и свекровью. Просто вы, как третья сторона, захотите подробностей. Я не посчитал правильным дожидаться вашего звонка. Решил заранее предупредить.

— Если только проблема в этом, то не думаю, что это как-то сможет повлиять на наш раздел с Рубеном.

— Нет, не повлияет. Но уведомить я был обязан.

— Благодарю, господин Ворошилов. А как вообще дела обстоят с разводом?

— Я бы сказал, что по-гоголевски — панночка то встаёт из гроба, то в него укладывается. — Усмехнулся Ворошилов, и я потёрла переносицу. — Ваш свёкор крайне эмоциональный человек. На первом заседании он орёт о том, что всех посадит на кол, как небезызвестный господин Цепеш. На втором пытается манипулировать. На третьем хочет договориться. Но наша стратегия работы заключается в том, что с террористами переговоров никаких не будет. Мы делаем все правильно, по закону. А вот то, что у господина Симонова-старшего вдруг оказываются серые пятна в работе, это его проблемы. Не надо просто обманывать государство, тогда, возможно, и потом договор никакой не нужен будет.

Это было интересно.

— Благодарю, господин Ворошилов. То-то я думаю, что со стороны своего бывшего свёкра не чувствую никаких репрессий.

— Ему не до них сейчас. Сами понимаете: развод, молодая любовница, сын, сошедший с ума. — Я старательно игнорировала последнюю фразу, и Ворошилов продолжил. — У него жизнь бьёт ключом.

— Хорошо, если нужно будет моё участие, либо какие-то вопросы по холдингу, всегда к вашим услугам.

— Благодарю, Александра.

Закончив разговор с Ворошиловым, я крутанула в пальцах мобильник и прям из последних сил удерживалась от того, чтобы набрать Рубена и задать ему более личные вопросы: «с чего это вдруг».

Я понимала, что его отец сам никогда не рискнёт делить холдинг. Значит, инициатива исходила все-таки от моего бывшего мужа.

Интересно, зачем?

Потом я посчитала, что интерес не настолько яркий.

Вечером, возвращаясь с работы, набрала сына. Мы обсуждали, что подарим бабушке с дедушкой.

Я как-то совершенно потеряла из виду тот факт, что за мной ехал тонированный седан. А подумала о том, что это подозрительно, в моменте, когда седан, припарковавшись ко мне на светофоре, то и дело моргал фарами.

И вот ведь идиотизм, если мне надо было куда-то днём съездить, охрана была со мной. А вечером я отпускала ребят, думая: “а чего они будут ждать меня с работы".

Идиотка!

Я вдарила по газам, выходя на проспект, и тяжело задышала.

— Мам, у тебя там все в порядке?

— Да. — Медленно произнесла я, чувствуя, как низ живота потянуло.

Да нет, это же глупость.

Ну не может быть такого.

Может, просто съела что-то не то и кишечник…

Плюс седан дышал мне в жопу, а я уже как бы один раз вляпалась в аварию.

— Ты так напряжённо со мной говоришь, как будто бы…

— Да, знаешь, что-то у меня низ живота потянуло.

Я отгоняла от себя мысли о том,

Но нет, она всегда действует. Это было просто исключено.

Может быть, я не знаю, у меня какая-то хворь по-женски?

Хотя я недавно проверялась. Месяца три назад сдавала весь пакет анализов.

— Мам, слушай, давай я приеду? Где ты сейчас? Останови машину. Я подъеду и заберу тебя. Отвезу домой.

— Да все нормально. — Выдохнула я, ощущая, как пульс скакнул, ладони вспотели, и атласный топик под пиджаком тут же стал прилипать к коже.

Нервно все было.

Я бросила взгляд в зеркало заднего вида и поняла, что седан отчаянно хочет общения и поэтому, уже не стесняясь, припирает меня к обочине. От этого становилось ещё хуже.

— Ещё какой-то седан прям в жопу дышит. — Тихо произнесла я и ощутила, как яичники по обе стороны прихватило спазмирующей болью, словно молоточки начали долбить.

Я зажмурила глаза и прижалась к рулю, стараясь согнуться.

И вдруг поняла, что это была самая фатальная ошибка, которую можно было сделать в этой ситуации.

Потому что я не заметила, как седан, поравнявшись со мной, со всей силы долбанул меня в бок так, что у меня машину бросило в сторону и колёсами перемахнув поребрик, тачку направило в сторону большого фонарного столба.

Я взвизгнула, резко ударив по тормозам, и услышала последнее:

— Мам? Мам? Мам…

Глава 66

Саша.

Ксюшке было чуть больше двух, я ходила беременная Васей, и мы всей семьёй выехали на турбазу. Это было мероприятие, связанное с работой, и, соответственно, в качестве развлечений были представлены самые разнообразные конкурсы.

Рубен, поскольку всегда подавал пример, выбежал в круг соревноваться в какой-то борьбе. Мужчина напротив был на пятьдесят килограммов его тяжелее. Но Рубена никогда не пугала внешность оппонента.

Я держала Ксюшку, осторожно дотрагивалась до низа живота.

Они начали друг друга пытаться свалить — первый, второй, несколько заходов. Судья бегал, что-то кричал, заставляя толпу все сильнее распаляться. А мы с Ксюшкой стояли и наблюдали за папой.

В какой-то момент стало понятно, что Рубен не выдержит. Мужик его повалил, прижал к мату, и в этот момент я не удержала Ксюшу. Она скользнула мимо меня, вырывая свою ладошку из моей руки, просвистела, как стрела, между ног у судьи и со всего размаха подпрыгнула и повисла на шее у отцовского оппонента. У неё в руках была игрушка кенгуру войлочная, и она этой игрушкой, визжа, лупила дядю по голове, чтобы только отдал и отпустил её папу. Рубен тут же поднялся на ноги, схватил Ксюшку, начал кружить её, целовать и говорить, что она самая крутая, самая бесценная у него. Мужик, усмехнувшись, отдал ему свою победу, сказав, что он выиграл не бой, а он выиграл эту жизнь.

Рубен кружил Ксюшку на руках, целовал. Дочка радовалась, визжала. Потом, вернувшись ко мне, обхватил за плечи и поцеловал жадно и горячо. Тогда мне казалось, мы такая крепкая семья. Тогда мне казалось, что все это будет нерушимо годами, веками, тысячелетиями.

Я не знала, почему, когда влетела в столб, подумала именно о своём бывшем муже. Именно в тот момент, когда мы были максимально близки друг к другу.

Внизу живота по-прежнему тянуло, и мне казалось, что я, наверное, в какой-то момент чокнулась.

Оглядевшись, попыталась сообразить, где этот чувак на седане. Но его и след простыл.

Я тяжело выдохнула и посмотрела на разбитое стекло, которое крошевом лежало на приборной панели и даже у меня на коленях. Потянулась сквозь стиснутые зубы, выдохнула мат и достала мобильник. Набрала Ваську, потому что разговор прервался.

— Мам, мам! Ты как? Ты где? Ты скажи, я приеду. Я приеду.

Я не поняла, сколько времени прошло и как давно мы закончили говорить…

— Не знаю, минут десять-пятнадцать. Ты отключилась. Что случилось, мам? Это авария?

— Господи, да. Второго участника нет. Точнее, это столб. — Выдохнула, ощущая, что совсем нестерпимо сильно больно. Так, как будто бы низ живота распирало в разные стороны.

— Просто скажи адрес, и я приеду сейчас.

— Подожди, я определюсь вообще, где.

— Мам, не клади трубку.

— Вась, сейчас я перезвоню. — Тихо произнесла и, отложив мобильник, попыталась собрать все мысли воедино.

Попыталась набрать номер полиции, а потом задумалась, что я должна была им сказать, что случилось, что произошло? Выдохнув, я сжала телефон во влажной ладони и с трудом оттолкнула от себя водительскую дверь. Постаралась вылезти из машины.

И вроде бы, когда я встала на ноги, мне стало полегче. Низ живота перестал пульсировать такой нестерпимой болью.

Но в этот момент из-за поворота вылетела очень знакомая Бентли. Вылетела так, что её занесло на повороте и выкинуло на противоположную полосу. Машина зарычала, выравниваясь, резко дёргаясь и обходя остальных участников движения шашечкой.

Я несколько раз моргнула, пытаясь понять, что это происходило. Но когда Бентли, завоняв резиной, резко затормозила возле меня, я подумала, что мне все это привиделось.

Рубен вылетел из тачки с красным лицом и схватил меня за плечи.

— Сань, Сань, ты как? Ты чего?

Я стояла, вжимаясь носом ему в плечо, и не понимала, что произошло.

— А ты как здесь?

— Твою мать, домой ехал. Васька позвонил, сказал, что ты в аварию попала. А у тебя система противоугонная стоит. Я все бросил, тут же как стартанул.

— На ста восьмидесяти летел, что ли? — Тихо выдохнула.

Рубен ощупывал меня.

Я поняла, что отсутствие боли — это всего лишь отсрочка, поэтому, застонав, упёрла ладонь в грудь бывшему мужу и согнулась пополам.

— Что? Что? — Рубен наклонился, стараясь меня придержать за спину.

— Живот, не могу, болит.

— Где второй участник, Саш?

— О господи, да не знаю я! Уехал. — Тяжело выдохнула.

— Где твоя охрана? Я же знаю, что ты наняла.

— Отпустила. Расслабилась, затупила. Не знаю, называй, как хочешь. Я баба — имею право быть нелогичной. — Зло процедила сквозь зубы в момент, когда Рубен подвёл меня к своей машине и усадил на пассажирское сиденье.

— Так, сейчас я заберу из машины все и вызову сюда ребят. Они все это дело определят, быстро посмотрят по камерам, что за гандон тебя прижал, и все решим. А мы с тобой сейчас к Филиппу поедем в больницу. Все же нормально будет, да? — Тараторил Рубен, но в глазах его плескалось что-то похожее на страх.

Мне кажется, ещё я в его глазах ещё могла точно прочитать, что он боялся последствий той ночи.

Я закусила губу, обняла себя за плечи и быстро закивала, намекая ему на то, что промедление смерти подобно.

Рубен

— Ты как? Ну-ка, посмотри на меня. У тебя испарина на лбу, Саш. Что это может быть?

— Я не знаю. Может, яичник перекрутился. — Предложила я самое абсурдное и дебильное.

А у Рубена жилка на шее так стала пульсировать, что казалось, мы не доедем до больницы — разорвёт прям по пути.

— Симонов, просто давай поедем уже. — Произнесла я сквозь зубы, и Рубен втопил по газам. Причём опять с ему присущей резвостью.

Мне иногда мама задавала вопрос: “как ты не боишься ездить со своим мужем? Он все время одну руку на руле держит!”

Когда Рубен держал одну руку на руле — это было не страшно. Намного страшнее, когда он обе руки клал. Потому что тогда у него скорость переваливала за сто пятьдесят.

Я запрокинула голову, стараясь выгнуться и чтобы хоть чуть-чуть умерить спазмы. Но ни черта не выходило.

— Саш, Саш, ты, пожалуйста, что-нибудь рассказывай мне. Ты только не молчи.

— Я могу только рассказывать, как тебя проклинаю по ночам. — Произнесла сквозь зубы и поняла, что такой боли у меня не было даже во время схваток. Я не знала, с чем это связано. Просто было ощущение того, что мне все внутренности перемалывают: яичники, матка, кишечник. Все вместе. И от этого стреляющая боль даже отдавала в копчик.

У Филиппа было несколько медцентров — очень хорошие и расположенные в удачных районах.

Мы поехали к тому, что самый ближний.

И когда Рубен запарковался, то сделал ошеломляющую для всей ситуации вещь — вытряхнув меня из машины, подхватил на руки и потащил внутрь клиники.

Я вздохнула, закусила губы, понимая какой-то отстранённой частью мозга, какой он козёл.

Вот серьёзно. Я его так, идиота, люблю, но никогда с этим предателем не буду.

Вот что значит боль.

Вот так она выглядит.

Глава 67

Рубен.

Я стоял возле койки, на которую положили Сашу и наблюдал за её реакцией. Она вроде успокоилась, но пересрался я знатно.

Серьёзно.

У меня и так в жизни, в последнее время происходил какой-то трындец на грани мирового кризиса, а здесь звонок Васьки о том, что: “мама попала в аварию. За мамой кто-то ехал долго.” Да, конечно, у меня единственная мысль, которая возникла, что это батя решил поиграть. Нормальных слов, по-человечески не понимает.

Сорвался, стартанул так, что шины пылали. Ну, ничего страшного. Приехал, забрал в больницу. Вот легли.

— Это точно, просто воспаление? — Тихо уточнила Саша у дежурного врача.

— Да, это воспаление и не стоило так затягивать.

— Так у меня ничего не болело. — Тихо высказалась и прикрыла глаза.

Капельница, которая стояла, почти закончилась и медсестра извинившись, заглянула и поставила новый препарат.

— Скорее всего болело. Вы просто не заметили. Такое бывает. Но не переживайте, сейчас всю ночь проведёте у нас. Ещё две капельницы поставим, обезболим, назначим лечение и отправим домой. Все будет хорошо. Не переживайте, Александра.

Я тихо уточнил:

— Вы точно проверили? Это не внематочная беременность? Не в принципе беременность? — переспросил, потому что меня трясло от того, что я предполагал, будто бы у той ночи могут быть последствия.

Я не знал, что лучше в этой ситуации. Как по мне, лучше, чтоб ничего не было. Потому, что Сашка не избавится от ребёнка. Нет, ни при каких условиях. Но ребёнок будет ей каждый раз напоминать о том, что я с ней сделал.

— Рубен Савельевич, все хорошо. Не стоит подозревать наших узистов в том, что они могли не разглядеть такое мероприятие. Я вам даю гарантию, что все в порядке.

Я облизал губы и тряхнул головой. Не знал, как сильно все может быть в порядке.

Когда врач удалился, мы остались с Сашей наедине. Она подняла свободную руку и тяжело задышала.

— Дай мне, пожалуйста, телефон. Я матери позвоню, либо Ваське, чтобы привезли вещи. Да и Васю надо предупредить.

— Я ему уже написал, что забрал тебя. Не переживай. Вещи он сейчас привезёт. Родителям не пиши, не беспокой. Сама понимаешь, уже не тот возраст, чтобы они носились с нами.

Саша перекатилась головой по подушке и тяжело задышала.

— Да откуда это воспаление может быть? Я понять не могу. Я ничего такого не делала. Максимум — могла замёрзнуть в бассейне.

Я прикусил губу. У меня сейчас было много неразрешённых дел, но все они отодвинулись на дальний план из-за Саши. Когда проблемы у Саши — это значит все моё внимание только на её проблемы. Никаких полумер, никаких договорённостей с самим собой.

Только все Саше.

— Спасибо, что приехал. Я была очень ошарашена твоим появлением. — Сквозь зубы цедила Сашка, понимая, что нарычать на меня как-то не особо красиво, но и рассыпаться в благодарностях у неё тоже сил не находилось.

— Да ладно тебе. Отдыхай, лежи.

— Да нет. Я к тому, что очень благодарна. Но можешь ехать.

Мне тактично намекнули на то, что: “сваливайте господин. Ничего вас больше здесь не держит.”

— Я уеду, Саш. Уеду. Только дождусь Васю с вещами.

Саша отвернулась и стало понятно, что я её раздражаю.

А потом видимо вспомнив, глянула на меня искоса.

— Зачем делить холдинг?

Нет, я бы мог сказать ей о том, что делю холдинг, потому что у меня нет никакой гарантии сколько я проживу и хочу, чтобы все осталось ей и все в этом духе. Я бы мог такое сказать, да только Саша, тот человек, который в этой ситуации поступит по чести и по совести. Она скажет: “мы с тобой во всем разберёмся.” В этой ситуации она будет за меня. Она будет сама дотошно смотреть на мои анализы, как бы ей плохо от этого не было. Будет бороться наравне со мной.

Поэтому я соврал.

— Это необходимо для того, чтобы у отца не было никаких возможностей к манипуляциям. Мы с Ворошиловым так подумали, что большая игра, стоит больших свеч.

— Вы с Ворошиловым подумали? — Недоверчиво уточнила Саша и я понял, как облажался — не надо было это уточнять. Достаточно было того, что я бы просто признал, что так нужно для развода матери.

Я махнул рукой.

— Да как-то так вышло, что я не особо горю восторгом, глядя на ситуацию развода. Одно дело, когда дурость, глупость и предательство. А другое дело, когда тотальный, постоянный контроль, деспотизм. Думаешь, хорошо матери было? Да не хорошо матери было. Я помню из

— Почему? — Тихо спросила Саша. — Вот, почему? У тебя перед глазами был такой пример и ты все равно сделал, как он?

— Не говори так. — Я опустился в кресло и положил ладонь на край койки, но Саша дёрнула ногой, чтобы только я не дотронулся до неё. — У меня перед глазами был пример деспотичного, холодного родителя, которому абсолютно наплевать на чужое мнение. Я очень боялся стать таким. Да, я деспотичный, авторитарный. Но черт возьми…

Я потёр переносицу, ощущая, как головная боль стала подниматься с затылка и достигла уже макушки. Значит дальше боль качнётся и поплывёт к глазам.

— Я, как раз-таки это видел и я этого всегда избегал. А ещё у меня была ты, которая не моя мама. Ни разу. Которая может за себя постоять.

— Рубен, не смеши меня, что я за себя могла постоять. Когда ты на мне женился — я тебе в рот заглядывала. Потому, что ты был старше, умнее. У тебя был другой уровень образования.

— Не скажи. — Я улыбнулся, ощущая какую-то дурацкую, кармическую несправедливость от того, что в самом начале никто не думает о финале. Но в нём все думают о том, с чего все началось. Дебильно однозначно. — Не скажи. Я был поражён твоей скромностью, начитанностью. А самое главное — тотальным доверием. Я сам не понимал, в какой момент, по щелчку вдруг понял, что глядя на тебя, я улыбаюсь, как последний идиот. И также я не понял, в какой момент так произошло, что мне стало важным, чтобы тебе было намного лучше, чем мне.

Саша саркастически поджала губы, намекая на то, что изменами- то я делал лучше себе.

Я тяжело вздохнул.

— И может быть, если бы у меня перед глазами был родитель, который изменял, если бы я видел, как больно матери от этого, возможно никогда бы так не поступил. Но я этого ничего не видел. Даже если отец изменял, мать никогда мне этого не рассказывала и не показывала.

— Слушай, а ты вот никогда не задумывался? — Саша закатала рукав медицинской сорочки повыше, чтобы не задевать капельницу. — Изменяя своей жене, ты не думал о том, что и твоей дочери будут изменять? И как ты тогда себя будешь чувствовать, глядя на то, как твоя плоть и кровь с ума сходит?

Сердце противно заныло.

Ксюшка.

Я набрал в грудь воздух и тихо произнёс:

— Саш, я об этом не думал.

Глава 68

Рубен.

Я вообще много о чём не подумал в своей измене. Мне казалось, некоторые вещи настолько незначимые в этом вопросе, что я даже не останавливался. Адреналиновая зависимость, какое-то чувство запрета, возможность находиться рядом с абсолютно разными женщинами — меня это пьянило.

Да, только вот сейчас я свободен. Бери, хватай любую, заведи себе разных: мулатку, шатенку, блондинку. А не хотелось. Настолько не хотелось, что казалось проще в гору переть, чем жить так, как я живу сейчас.

Саша была напугана и растеряна. Наверное мне стоило бы на это обратить чуть больше внимания, потому что она никому не позволяла находиться рядом в такие моменты. А я её видел разной — счастливой, с ума сходящей.

Она мне один раз сказала о том, что предпочитает дурачиться с умным мной, чем умничать с каким-нибудь дураком. Такая простая фраза, а столько в ней смысла.

А я вот хотел поумничать рядом с недалёкой любовницей.

Молодец.

Можно сказать, я всего в этой жизни добился своими, твою мать, руками.

Я наблюдал за Сашкой и смотрел, как она расслабляясь, потихоньку начинает засыпать. Я молился всем богам, чтобы только с ней всё было в порядке. Пересрался я, как чёрт знает кто. Кто бы мне сказал, что в какой-то момент я окажусь в такой ситуации, что меня будет просто трясти нечеловечески от того, что с моей женой может что-то случиться — я бы не поверил.

Но сейчас я не мог заявить все свои права на Сашу и от этого чувствовал собственную беспомощность. Пока она была в статусе законной жены, я был более-менее спокоен. Но сейчас я ничем ей не обязан, она ничем мне не обязана. Мы чужие люди и надо бы уже привыкнуть. Больше года прошло, а я не могу. Я просто не могу. Мне казалось, что всё произошедшее отложило на мне отпечаток такой, что я вообще никогда больше ни с кем ничего не смогу.

Дождавшись Васю, я посмотрел в глаза сыну.

— Блин, бать, ты вообще… Я не думал, что ты так сорвёшься и настолько быстро.

— Я домой ехал. Поэтому просто свернул и понёсся навстречу.

— Пап, я пересрался, как не знаю кто, потому что мама никогда не была тем человеком, который просто так может взять и попасть в аварию.

— Я знаю.

— Спасибо тебе…

Вася шагнул ко мне и хлопнул по плечу, прижимая и от этого сердце забилось чаще.

— Вася, — тихо шепнул я.

— Что? — Непонимающе отстранился сын.

— Это тебе спасибо.

Сын нахмурился, пытаясь понять, что я только что ляпнул и пришлось объяснить.

— Тебе спасибо за то, что в самой фатальной ситуации ты звонишь папе. Тебе спасибо за то, что ты не разделяешь нас с мамой. Я тебе точно могу сказать: упаси Бог что-то подобное повторится — я точно так же буду лететь. Ты только позвони, пожалуйста.

— Бать, ты чего? Успокойся.

Вася был похож на Сашку. Её взгляд — холодный и достаточно пренебрежительный. Даже внешне он был тёмненьким весь. Если Ксюша — ни туда ни сюда, что-то от Саши, что-то от меня, то вот сын — это полностью её копия. Уже, слава Богу, не маленькая. Да, мне просто дерьмово на самом деле.

Поэтому несло на рассуждения.

— Ты понял, кто это был?

Я свёл брови на переносице.

— Сейчас мне ребятки из безопасников быстренько сольют всю информацию, кто это был, и я поеду, разберусь.

— Пап, только давай без геройства. Ты прекрасно знаешь, что всё это лучше всего может утрясти наша доблестная полиция.

Я оскалился.

Ни черта. Я эту гниду, которая к Сашке приблизилась, найду и сам распну. И мне ничего за это не будет. Потому, что я это умею делать тихо. В конце концов, цена мне, как мужику — грош, если я в течение десяти минут не могу оказаться возле своей жены и

Помнил один раз. Мы молодые были. Сашка только села за руль, а я так ссался из-за того, что она стала водить машину, что она уезжала, а я ещё полчаса сидел со сжатыми булками, только чтобы доехала нормально. И вот один раз ей перекрыл дорогу какой-то хамоватый армянин, который доказывал, что она не так припарковалась. Блин, одно сообщение: «Тут орут, говорят, что я что-то не то сделала».

«Еду, Саша» — был один ответ.

Я приехал. Мужик пересрался от того, что вылетел из машины я в домашних шортах, в майке растянутой и с пятном на груди, потому что у меня с бутера майонез капнул. При этом на мне были дорогие часы, дорогие кроссовки, но выглядел я, как последний оборванец. Да, тогда пришлось показать, что просто так девочкам нотации читать нельзя, потому что может приехать злой муж и морду об асфальт раскрошить.

Сейчас я понимал, что будет примерно то же самое. Поэтому, когда сел в машину и поднял трубку, первое, что уточнил у безопасника:

— Ты нашёл?

— Да, Рубен Савельевич. Сейчас скину.

И он скинул.

Я посмотрел на данные и покачал головой.

Вот скотина мстительная!

Ну ничего, ничего. Я тоже не пальцем деланный.

Всю ночь дёргался, созванивался со специалистами из клиники Филиппа, узнать, как у Сашки дела. Потому что понимал — нахождение рядом она мне не простит.

Вася уехал после двух часов ночи. А в шесть утра я уже был на пороге палаты.

Саша, сонная, недовольная, сидела, рассматривала свою медкарту.

— И зачем ты здесь? — Тихо уточнила она, не поднимая глаз.

— Вот, просто приехал. Здесь суп. Можешь не бояться — не сам готовил. Заехал, забрал заказ в твоём любимом ресторане.

— Время шесть утра, Рубен.

Она подняла на меня глаза и прищурилась. Я пожал плечами.

— Я был очень убедителен.

Саша вздохнула.

— Там ещё десерт положили — «Прагу». — Мягко произнёс я и поставив пакет на тумбочку, сделал шаг назад. — Я поеду, у меня дела.

— А ну стоять. — Зло прилетело мне в спину. — Симонов, посмотри мне в глаза. Я тебе сказала: развернись и посмотри мне в глаза.

О Господи, женщина, имя вам коварство и фамилия у вас интуиция.

Я натянул на морду благообразную мину и повернулся к Саше.

— Ну-ка скажи мне, пожалуйста, что ты собираешься сегодня делать?

— Ничего особенного. К отцу надо съездить и поговорить. А в остальном я буду в офисе.

Саша поджала губы.

— Как будешь в офисе, набери мне. Я тебе объясню, что нужно будет сегодня сделать. Сам понимаешь, я не докачусь до работы.

— Конечно. — Мягко и бархатно отозвался я.

А выйдя из больницы, я направил свой внедорожник, который специально сегодня выгнал из паркинга, в сторону центра города.

Было у меня одно неразрешённое дело, которое стоило утрясти.

Машина Абрамова въехала на парковку своего бизнес-центра. Но далеко добраться она не смогла, потому что я своим внедорожником перегородил дорогу. А когда обескураженный Абрамов открыл окно с пассажирской стороны, я вылез из машины.

Вылез из машины и прихватил с собой лом строительный.

Один резкий прыжок на капот его тачки и удар ногой в лобовое.

— Ты, тварь! Что думал, я не узнаю, кого ты подослал к моей жене? Скотина старая! Тебе мало было бутылкой по башке? Я тебе сейчас этот лом в жопу засуну!

Глава 69

Рубен.

Абрамов взвизгнул по-бабьи и постарался выбраться из машины. В этот момент его водитель, смекнув, что дело пахнет керосином, резко выскочил со своего места и дёрнулся стащить меня с капота. Но я в этот момент взмахнув свободной рукой, завёл её за спину и выхватил пушку, направил на водителя и холодно выдохнул.

— Пошёл вон отсюда.

Водитель, у которого явно не было разрешения на ношение оружия, дёрнулся в сторону и несколькими шагами достиг ближайшей машины, где были люди.

О, я уже представлял, какие заголовки завтра будут во всех новостных сводках.

Абрамов наконец-таки справился с дверью и выскочив, решил свалить от меня куда подальше. Я заправил пушку за ремень и спрыгнул с машины, двинулся следом. Я даже не бежал, а вот Абрамов бежал. И для своих лет — весьма ретиво и бодро. Так, как будто бы его жареный петух в жопу клюнул.

А вот не надо было лезть к моей жене.

Я не понимал какую цель он преследовал этим выпадом. Даже ведь не он сам сидел за рулём. Я подозревал, что он хотел дождаться момента, когда Сашка испугается и тогда широким жестом феодала, предложить свою защиту. Да только Сашу не надо защищать. Я сам прекрасно с этим справлюсь. И справлюсь так, что завтра, если свалюсь и копытами двину, ещё весь город будет гудеть о том самом Рубене Симонове, который за свою жену глотки вскрывал.

Абрамов почти добежал до бизнес-центра, а я поморщившись, понял, что не хочу я на территории его предприятия разбираться. Поэтому, проходя мимо одной из тачек, я увидел под колесом выбитый кусок асфальта.

Такие порядочные люди и такое дорогое предприятие, а парковку нормально сделать не могут!

Я наклонился, взвесил кусок на руке и подумал: «убить не убью, но с ног свалю».

Я зашвырнул кусок асфальта с такой силой, что можно было бы пробить несколько стеклянных перегородок. Но, слава Богу, я пробил только Абрамова, которому попал в плечо. А тот, уже не рассчитав координацию и силу инерции, взмахнув ручонками, ничком грохнулся на асфальт.

Я дойдя до него, наклонился и дёрнул за плечо, переворачивая.

Абрамов заорал.

— Я тебя засужу, сука!

В этот момент я понял, что терять мне в принципе нечего, кроме своего рассудка. Поэтому оседлал Абрамова и придавил ему шею своим чудесным ломиком.

— Засуди. Только в этот момент ты получишь сразу несколько исковых по бизнесу, а ещё несколько заявлений по уголовке: преследование, покушение на убийство. Ну и самое такое лёгкое — скрытие с места ДТП. Давай выбирай, из-за чего будем судиться.

— Ты больной. — Зло выдохнул Абрамов, стараясь скинуть меня с себя и дёргая лом в обратную сторону.

А мне казалось, что он чуть бодрее. Хотя, может быть, та бутылка, которой я приложил его, сыграла свою роль и теперь он немножко подконтуженный. Не знаю.

Но мне сейчас было плевать на себя. Мне было плевать на то, что у меня скакнуло давление, на то, что у меня долбанул по всем органам чувств адреналин. Я отдавал себе отчёт, что Саша будет

Ах да, я ещё и Ворошилова прикормлю для полного счастья. Арс — прекрасный мужик. Он умеет чётко разделять личное и бизнес. А к Саше он испытывает трепетные чувства, как к своей младшей сестре, предположим. Поэтому он не откажет. А уж в отношении Ворошилова никогда нельзя было сказать, что он слова на ветер бросает. Этот если и бросит, то так, что с ног собьёт.

— Пусти меня! Я тебя засужу! Это нападение! Это всё было под камерами!

— Суди! — Хрипло произнёс я, наваливаясь ещё сильнее и придавливая глотку Абрамова металлом. — Суди. Но только помни о том, что я, твою мать, железный человек. Ты меня, черта с два, чем-то положишь. Если ты рассчитываешь на то, что какое-то заявление в нападении меня остановит — ошибаешься. Только после него я стану ещё в десять раз злее и безбашеннее. Так, что в следующий раз хрустеть под моими ногами будет не стекло твоей тачки, а твои зубы, которые я буду выбивать ни много ни мало паяльником.

— Пусти! Пусти! Сейчас охрана приблизится.

Но охрана не планировала приближаться, потому что у меня был огнестрел.

— Охрана не приблизится. А ты, как мужик, против меня ни черта не стоишь. Но при этом свои потные, влажные ручонки тянешь к моей жене. Если ты ещё не понял, то, что написано в документах, ни капельки не правда. Я, как был мужем Сашки, так и остаюсь. Если ты хочешь проверить насколько я тебе сейчас говорю правду, попробуй ещё разок. Я тебя кастрирую самолично маникюрными ножницами.

Я резко оттолкнулся и медленно встал с Абрамова.

— Давай померяемся судебными исками и посмотрим, кто чего стоит. Возле Саши увижу — я тебе глаза на жопу натяну. Будешь ходить у меня таким красивым глазожопом.

Я передёрнул плечами и выдохнул.

В спину мне донеслось:

— Симонов, за каждое слово ответишь. А жена твоя…

В этот момент у меня сдали нервы и я выхватил пушку, развернувшись, наставил её на Абрамова.

— Ну, что? Договаривай, ссыкло! — Громко крикнул я на всю парковку. — Договаривай! Или языком трещать — не мешки ворочать, да?

Абрамов тяжело отдышался и тряхнул башкой, подозревал видимо сотрясение от своего феноменального падения.

А я подозревал, что следом за Абрамовым ещё много кто будет. Даже если отец окажется в этом списке — результат будет идентичным.

Никому Сашку не позволю обижать. Каждому буду глотку грызть.

— Симонов, ты по острию ходишь. Ты больной. Ты настоящий ублюдок.

— Вообще-то я законнорождённый. — Фыркнув, я щёлкнул предохранителем.

У Абрамова затряслись губы и пот по лбу скатился.

— Ты меня услышал? Ещё раз дёрнешься к моей жене — уже не будет показательной порки. Будет тёмный переулок. Буду я и ты. А ты от меня даже свалить не смог — ножки коротенькие. Козлина.

Развернувшись, я пошёл к своей тачке. Водитель Абрамова дёрнулся, желая меня видимо затормозить и дождаться появления ментов, но мне было плевать. Я склонил голову к плечу, намекая ему о том, что пушку я до конца далеко не убрал.

А когда плюхнулся в машину, понял, что да, адреналин здесь был лишним. Перед глазами темнело.

Я завёл тачку и медленно выехал с парковки. Набрал своего юриста и выдохнул.

— Я тут побарагозил, пушкой размахивал, угрозами сыпал. Прилетит ведь заявление.

— Рубен Савельевич, — тяжёлый вздох.

Осознание того, что покой — это не про меня.

— В твоих интересах всё сделать быстро и чисто. И да, Абрамов начнёт рыпаться. Я хочу его нагнуть так, чтобы по бизнесу носился, как подстреленный заяц.

— Предлагаете создать небольшую экономическую ловушку?

— Да. Давай. Это мне по нраву.

Отложив мобильник, я посмотрел в зеркало заднего вида. Синяки под глазами. Морда осунувшаяся. Перевязка на плече, которая виднелась даже сквозь рубашку. Диагноз, который не даёт мне манёвра для фантазии.

— Ты в шоколаде, Симонов? — тихо спросил я себя. — Только пахнет оно дерьмом.

Глава 70

Саша.

Я поверить не могла в то, что у меня воспаление по-женски. Сидела, перебирала в памяти, где же я могла застудиться, где же у меня могла появиться какая-то нелепая хворь.

Меня на следующий день уже выписали, дали здоровенный список лекарств, и я пообещала, что через неделю появлюсь на анализах. Но эту неделю надо было ещё пережить.

Переживала я её тяжело и с надрывом. Потому что оказалось, что меня прокапали — это всего лишь сняли острые боли. А они продолжились: более лайтовые, более мягкие. Недельный ПМС, который никак не планировал никуда уходить.

Я лежала с грелкой на низу живота, но это не упрощало ситуацию.

Рубен, дабы меня не нервировать, через детей, старался уточнить, всё ли у меня есть и что мне нужно.

Но я ещё не знала, какая вереница пакостей будет тянуться за моим бывшим супругом.

Узнала через несколько дней, когда вдруг в новостях, в нашем городском паблике, стали виднеться рассуждения журналистов о том, что «сильные мира сего совсем обнаглели и размахивать ломом на парковке бизнес-центра теперь нормально».

Когда я зацепила краем глаза запись с камеры наблюдения, стало понятно, кто размахивал. А ведь я подозревала, что Рубен куда-то поехал. Я ведь по его лицу могла сказать, что его куда-то понесло.

Злилась ли я?

Конечно, злилась. Я изо всех сил старалась, как краб, раскорячилась, чтобы журналисты рты свои прикрыли. А следом Симонов размахивает ломом и пушкой.

Да, через неделю, когда мне полегчало, я приползла на работу. И первое, что сделала, это стала размахивать документами перед носом Симонова, который ещё будет клясться мне, что ничего подобного больше не произойдёт.

Размахивала я ненужными бумагами в его кабинете.

— Ты хотя бы понимаешь, сколько сил я вкладываю в то, чтобы у «Лидала» и «Корники» не было никакой чёрной репутации? И в это время, когда я рассказываю журналистам о том, что всё у нас отлично, всё у нас с холдингом нормально. Кстати, я журналистам врала. Получается, что в итоге мы всё-таки делим холдинг. И вот ты по горячим следам, словно бы в насмешку, берёшь и вытворяешь такое!

Рубен сидел, смотрел перед собой и изредка на бумаги.

Я ходила из стороны в сторону.

Мы редко с ним пересекались на работе, он больше всё равно обитал в «Корнике», и достаточно мало времени у него было в моём офисе. Да, конечно, с разводом

— А что ты мне предлагаешь делать? — Холодный, размеренный голос, от которого меня дрожь пробрала по всему телу.

Я подняла глаза на Симонова и насупилась.

— Вот скажи мне, пожалуйста, что я должен был делать? Абрамов к тебе подсылает своего водителя, чтобы он тебя припугнул. Я должен на это смотреть, глотать? Я не мужик, что ли? Саш, я не могу, что ли, пойти и накостылять обидчику? Ты за кого меня принимаешь? За придаток мужика? За ту самую фигню, которая просто потусовалась рядом с мужиком? Ты какой реакции от меня ждала?

Я растерялась. Во-первых, для меня было новостью, что эскорт, который меня сопровождал, был от Абрамова. Господи, ну в конце концов, мы же с ним нормально разошлись. Плевать, что ему там наобещал мой отец. Обещать — не значит жениться, в конце концов.

Я облизала губы и тряхнула головой.

— Ладно, предположим. — Я сдавила до боли в ладони заколку — всегда так делала, чтобы отрезвить себя в моменте. — Предположим, у тебя взыграло чувство мужицкое. Но зачем это надо было делать вне юридического пространства? Ты что, не знаешь, как поднасрать конкуренту?

— И этим я тоже займусь. Точнее, уже занялся. Но, пожалуйста, оценивай всегда, что ты от меня просишь. Если надо где-то смолчать — я смолчу. Но только из-за тебя. Но в то же время из-за тебя я никогда не буду задвигать проблемы и пытаться решить их мирным способом. Всё, что касается тебя — всегда было приоритетно, Саша. И поэтому за Абрамовым будет ещё вереница говнюков, которые вдруг посчитают, что женщина в кресле гендира — такое себе, смешное занятие.

У меня затряслись губы.

Вылетевшая из-за поворота «Бентли» в момент, когда я сидела в своей разбитой тачке.

Сказанные сейчас слова.

Я подошла к его столу, бросила бумаги и, наклонившись, упёрла ладони, всмотрелась Рубену в глаза.

— А что ж ты тогда, рассуждая таким образом, шлюхе своих детей делал?

У Рубена закаменело лицо.

Больно было обоим.

Измена — ни черта не вина одного человека. Хотя нет, может быть, и так.

Да, только я видела это по-другому.

Измена — это обоюдоострый клинок, на концах которого находится муж и жена. Любое движение, вздох, рывок грудной клетки — лезвие вспарывает новые ткани.

Вот, что такое измена.

— Я… я… — Рубен стиснул челюсти.

И, наверное, очень сильно хотел что-то сказать. Но я ударила первой.

— И, кстати, малыш, — я усмехнулась, склоняя голову к плечу и кокетливо заправляя прядь волос за ухо. — А ты у нас, оказывается, дешёвка.

Рубен поднял на меня расфокусированный взгляд.

Я пожала плечами.

— Ты вот сидишь здесь, не можешь сказать, как же так вышло, что при такой сильной любви, при таком уровне вовлечённости в меня, ты с кем-то другим спал. А в это время та, с кем ты спал, приезжает и рассказывает о том, что готова мне тебя продать. Немного немало — чуть больше чем за двадцать лимончиков. Кто ты после этого? Двадцать лимонов, Рубен. Ты дешёвка. Ты не обольщайся, будто бы я заплатила. Я честно признаю: ты мне за деньги не нужен. И бесплатно ты мне, к счастью, тоже не нужен.

Глава 71

Саша

Я оттолкнулась от стола и насмешливо посмотрела на Рубена. Растерян был. Ну ничего — не мне одной ощущать, как мои руки-сердце выставляют на аукционы.

Развернувшись, я медленно пошла к выходу из кабинета.

— Помнишь, ты всегда говорила, что лучше дурачиться с умным мной, чем строить из себя умную с дураками?

Слова пробили. Я вздрогнула, покачнулась, едва не теряя равновесия, вцепилась пальцами в ручку двери.

— Я хотел поумничать. Я действительно хотел поумничать… С дураком. Точнее, с дурой. Потому что тебе надо соответствовать. А я не мог, я не справился, Саша.

Скотина. Какой же он скотина.

Я развернулась и вперила в него пылающий ненавистью взгляд:

— Не справился? — переспросила и поняла, что не могу контролировать всю свою мимику и жесты. Я могла сейчас реакции спеленать силой воли. — Не справился, — взмахнула рукой. — Рубен не справился — это если бы ты ходил под себя. Рубен не справился — это если бы через десять лет после нашего брака ты вдруг такой решил: «А пойду-ка я на покой и буду разводить карпов у нас в загородном доме». Не справился Рубен — это если бы ты просто в один момент голову себе разбил и стал последним идиотом, пускающим слюни. Но ты справлялся.

У меня в носу защипало, но я запретила себе как-либо акцентировать внимание на том, что вот-вот могут политься слёзы.

Черта с два. Никто не увидит моих слёз.

— Ты справлялся. Ты всегда справлялся. С тобой я всегда знала, чтобы я ни вытворила — тебе будет плевать. Ты приедешь, пригонишь толпы охраны, выведешь меня из переговорной, а потом таких несговорчивых партнёров будут искать в овраге. Ты справлялся, потому что я знала, заходя к богатым мужикам, которые чего только в своей жизни не видели, что я — лучшая, что за мной сила, что стоит мне только пикнуть — муж приедет. Я была наравне с ними, потому что ты справлялся. Ты всегда справлялся.

В груди пекло.

Так было страшно, что я не могла себя контролировать и просто начала орать.

Мне кажется, у меня жар поднимался всё выше и выше, а достигнув лица, я поняла, что щёки пылают.

— Ты справлялся всегда на сто процентов. Ты мог со мной поумничать, потому что на твоём фоне я была дурой наивной, восторженной, считавшей, что ах, если Рубен отправил меня на переговоры, значит, я лучше. Да нет. Рубен отправил меня на переговоры, потому что знал, что я-то точно договорюсь, а он надавит. Вот поэтому Рубен отправлял меня на переговоры, а не от того, что я такая вся из себя офигенная. Знаешь, что говорят? — я остановилась и всё-таки зажала пальцами нос, чтобы не шмыгнуть противно. — Хорошо быть сильной женщиной, когда ты точно знаешь, что твой мужчина намного сильнее. Зашибись мне было вертеть на одном месте акционеров, когда я знала, что приедет Рубен и все по взгляду поймут — за он или против. Зашибись было строить конкурентов, когда я точно знала, что стоит мне пискнуть — и муж приедет. И пищать тогда уже будут они. Отлично, ты сейчас рассудил: я не справился, потому что ты у меня

Горло сковало.

Я сделала шаг назад.

Я поняла, что не выдерживаю.

Где-то внутри меня закричала девочка Саша, которую бросили, которую предали, которую изнасиловали и которую сейчас пытались убедить, что она настолько офигенная, что только из-за её крутости у неё такая дерьмовая жизнь сложилась.

Я вылетела из кабинета Симонова, с грохотом долбанув дверью. Когда мне на глаза попался администратор, то постарался побыстрее спрятаться за стойкой ресепшена. Я глубоко вздохнула, двигаясь в направлении своего кабинета.

И только там, заперевшись на замок, я смогла расстегнуть пиджак, сбросить его с плеч. Нервными, дрожащими пальцами сорвать пуговицы блузки с шеи. Упереться ладонями в стол и дышать, дышать, дышать.

Лучше б не приезжала на работу.

И следующую неделю я действительно старалась избегать пересечений с Рубеном. Потому что я как представляла, что он ещё что-нибудь ляпнет и мне станет совсем не по-детски плохо, то почти впадала в истерику — плохо контролируемую и от этого по-плебейски унизительную.

Созванивалась с сыном. Ксюша, обосновавшись на работе, вроде бы не косячила, но опаздывала. Я посчитала, что это меньшее из зол. Однажды она рискнула приехать ко мне в гости:

— Теперь-то тебе без разницы, с кем я буду кататься в отпуска? — спросила она, вроде бы улыбаясь, но в то же время слышался вызов.

— Мне без разницы, — пожала плечами, — но отец голову оторвёт.

Ласково улыбнулась и, дотронувшись до волос Ксюши, заправила их за ухо. Дочка помрачнела.

— Не думай. Хочешь самостоятельной жизни — веди себя достойно. Я тебя прошу: веди себя достойно. Ты не девочка с базара, чтобы рассуждать, будто бы твоя личная жизнь никого не интересует. Интересует. Давно видела последние новостные хроники, где папа у нас красиво выплясывает на машине конкурента? Тоже хочешь? Только папа знает, как это исправить, а ты нет.

Мне казалось, я была предельно откровенна с Ксюшей.

И ещё через неделю мы пересеклись с ней у моих родителей.

Мама тихо шептала мне на ухо, что она созванивалась с моей свекровью, и у той вояж был очень удачным, поэтому она собирает нам почти целый чемодан сувениров. Ксюша на всё это смотрела с улыбкой, и мне казалось, что в наших с ней отношениях всё устаканилось настолько сильно, что я никак не ожидала, что ещё через неделю, выходя из торгового центра с пакетами из фруктовой лавки, я увижу на парковке дочь.

Она вылезла из тонированного внедорожника, который я не знала, и что-то произнесла водителю. А в следующий момент водитель вылез из машины.

Пакет с апельсинами, который я прижимала к груди, сорвался с высоты моего роста. Он не порвался, но, ударившись днищем об асфальт, накренился, и апельсины покатились оранжевым морем в разные стороны.

Ксюша, увидев меня, взмахнула рукой и подпрыгнула:

— Мам, привет!

Она быстро дошла до меня и, обняв за плечи, произнесла:

— Ты чего здесь апельсинами разбрасываешься?

Наклонилась, подняла несколько плодов и посмотрела на меня с сомнением.

— А это мой… Наверное, очень хороший знакомый. Виктор Беркутов. Виктор, а это моя мама.

Глава 72

Саша

Несколько месяцев назад, всё в том же ресторане.

— Я же говорила, — мама у Виктора промокнула уголок глаз платочком и тяжело вздохнула. — Виктор чудесно поёт.

А я была в каком-то состоянии, как будто бы транса. Нет, для меня это не было фатально так, что я а вдруг почувствовала предающее меня тело или у меня мозги убежали в трусы. Да нет. Просто это было настолько невероятно, что я даже не могла ничего сказать. Я вдруг ощутила весь спектр эмоций, который был у меня, наверное, в самом начале отношений с моим мужем. Я ощутила вот это трепетное, тонкое чувство лёгкого влечения, которое ещё не пугает, но заставляет о многом задуматься. И от этого внутри разливается тепло.

Виктор слегка наклонился и поставил передо мной бокал с соком:

— Я могу ещё что-нибудь исполнить? Что хочешь — заказывай.

Я посмотрела на него пристально. Красивый. Не типичная брутальная красота мужика, который в свои годы всего добился. Было в нём что-то по-мальчишечьи свежее. Наверное, от этого мне казалось, что он мог не выглядеть на свой возраст.

— Нет, спасибо, — мягко улыбнулась, склоняя голову к плечу, и заправила за ухо прядь волос.

Сама себя одёрнула, потому что это был первый сигнал того, что я флиртую. И не хотела флиртовать. Наверное, потому что подозревала, что это может закончиться очень плохо. Хотя почти год прошёл с момента развода.

Почти год.

Я одна.

А у Беркутова репутация кристальная. Нет никаких скандалов в сети о том, с кем он спал. Нет никаких разводов.

Я посмотрела на его родственниц, которые просто фонтанировали восторгами. И фонтанировали они восторгами не от того, что услышали, как Виктор поёт, а от того, как я на это отреагировала.

Ко мне наклонилась тётушка и погладила по ладони:

— Вы такая чудесная пара. Я не сдержала слёз, когда вы танцевали. Вы безумно чудесная пара, Александра.

У меня уголки губ скользнули вверх.

— Спасибо.

Виктор опустился рядом со мной и положил ладонь на спинку моего кресла. А кончиками пальцев он периодически задевал мне то плечо, то тонкую линию позвоночника. Я терпела.

Нет, не так.

Я ловила эти прикосновения, потому что это было приятно. Потому что казалось, что после того времени, когда я чувствовала себя не только какой-то ущербной от предательства своего мужа, сколько еще на что не способной, какой-то недоженщиной, у меня ничего не дрогнет.

Вот это внимание, тактильность Беркутова били по всем нейронам, заставляя сходить с ума.

— Но всё же мне интересно: почему такой прекрасный Виктор до сих пор не женат? — решила подпустить шпильку Беркутову. И попала в цель.

А мать Виктора вскинула руки и покачала головой:

— Может быть, вам он ответит по-настоящему искренне.

Я посмотрела на Беркутова. Он пожал плечами:

— А зачем? Я не хочу, чтобы женщина, которая была со мной через несколько лет, вдруг поняла, что ошиблась. А такая вероятность будет, потому что я не самый простой человек, потому что я отнюдь не плюшевый медведь. Плюс я не хочу мучиться совестью от того, что, возможно, я через несколько лет пойму, что мне не нужно ничего, связанного с браком.

— А как же семья? — вскинула брови,

— Моя семья здесь. Мне этого достаточно.

— Ты не хочешь детей?

Виктор улыбнулся, понимая, куда я клонила. Он пожал плечами:

— Я не считаю, что в этом ключе надо рассуждать «хочу — не хочу». Мы же не собаку заводим, правильно? Мы говорим о живом человеке. И мне, например, никто не даст гарантию, что когда у меня родится ребёнок, этого ребёнка я буду, безусловно, любить.

Я знала, что он не прав. Какой бы ребёнок у него ни родился, он будет безусловно любить. И что-то, видимо, проскользнуло в моём взгляде, потому что Виктор покачал головой:

— Нет-нет, Александра, не так. Я человек импульсивный, я человек нетерпеливый. У меня дефицит внимания. Я постоянно бросаюсь то с одного проекта на другой и меня удерживают реально мои управляющие. Но в жизни это тяжело. И вот ты представляешь: у меня рождается ребёнок, который полностью антипод меня — медлительный, собранный. Как ему будет жить со мной, с нестабильным, непостоянным папой? А как мне будет жить с ним, когда я всё делаю быстро, всё делаю резко, а он, бедный, только кроссовки натягивает? Никто же не может дать мне гарантию, что когда я решу завести ребёнка, этот ребёнок будет обладать теми характеристиками, которые комфортны будут нам обоим. Зачем рисковать? У меня есть семья, у меня есть тётушки. У меня есть братья, сёстры. Я не испытываю недостатка семейности.

Я пожала плечами.

— Но если Саша спрашивает про детей…

— О нет-нет-нет, — медленно перебила я мать Беркутова. — Я спросила только от того, что мне просто любопытно. Я-то имею противоположное мнение на этот счёт. И плюс не забывайте: у меня двое взрослых детей уже есть. Мне просто ребёнок не нужен.

Виктор наклонился чуть ближе к столу и подозвал официанта. Что-то попросил, и в этот момент я поняла, как смотрят на меня женщины его семьи с затаённым чувством радости. Я не понимала, чему они радовались.

— Саш, ты будешь заказывать песню? — прозвучало у меня над ухом, и я передёрнула плечами от того, что горячее дыхание Виктора прошлось мне по шее.

— Нет, спасибо, — мягко улыбнулась, разворачиваясь к нему.

И в этот момент ощутила, как его ладонь легла мне на колено и поползла выше, едва дотрагиваясь кончиками пальцев сквозь ткань платья внутренней стороны бедра.

Я медленно улыбнулась.

Прощупывал границы. Смотрел, как сильно повлиял на меня.

Я очень надеялась, что Беркутов не разочаруется, когда я ему эти руки в одно место засуну в машине.

Глава 73

Саша

Несколько месяцев назад, всё в том же ресторане.

— Садись за руль, — мягко произнёс Беркутов, глядя на то, как я рассматривала его «ламбу».

Тётушки с матушкой отправились на такси представительского класса по домам. А мы вот с Виктором должны были отбыть в его квартиру. Я — чтобы собрать свои шмотки. Он, вероятно, для того, чтобы остаться дома.

— Зачем?

— Я вижу, как ты на неё смотришь. Ты её хочешь.

— Слава богу, я так на тебя не смотрю. Круто, правда? — улыбнувшись, я пожала плечами.

Виктор остановился напротив меня, тяжело дыша и обдавая своим горячим дыханием с ароматом цитрусовых. Мы были почти одного роста. Только я на каблуках. А без — значит, где-то ему до плеча. Горячая ладонь прошлась мне по талии. И я усмехнувшись, покачала головой.

— Не сахарная ты женщина, — наклонившись ко мне, шепнул на ухо.

И от тепла его тела по мне разбежались мурашки. Я улыбнулась и подколола:

— А ты просто не там лижешь, Виктор.

Его ладонь на моей талии сжалась сильнее. Я понимала, что эту границу флирта можно держать очень, очень долго. И отчасти мне это приносило даже больше удовольствия, чем что-то более серьёзное. Потому что я сейчас не хотела ни отношения строить, ни принадлежать кому-то, ни быть обязанной. Нет. А вот это — лёгкое, ничего не значащее, самое то.

— Садись за руль, — предложил он, разворачивая меня в сторону машины.

Я глубоко вздохнула, села на водительское кресло и, приподняв подол платья, стала стаскивать туфельки. Виктор присел на корточки и по одной стянул с меня каблуки.

— Уверена, что босиком поедешь?

— Не на десятисантиметровых же шпильках, — улыбнувшись, произнесла я.

И Виктор, поспешно кивнув, дождался, когда я усядусь, и мягко прикрыл дверь. Обошёл машину, сел рядом. А мои туфельки поставил у себя между ног.

— Мы сейчас как раз будем по безлюдной трассе ехать, гони.

И это было ни с чем не сравнимое чувство настоящего кайфа: когда адреналин шарашит, а скорость под руками просто бьёт по мозгам. «Ламба» была мягкой, она летела так, как будто бы у неё крылья. Только Виктор слишком демонстративно держался за ремень безопасности и пытался хоть за что-нибудь ухватиться.

— Не бойся, малыш, — усмехнувшись, произнесла я, резко входя в поворот так, что машину слегка занесло.

Я расхохоталась, запрокинув голову назад.

— Водить я умею.

— А я не умею сидеть на пассажирском. Просто, чёрт возьми, хоть бы сигареты, что ли, были.

Я ещё громче расхохоталась. И когда мы вылетели действительно на трассу, мне пришлось скинуть скорость для того, чтобы не было никакого конфуза у господина Беркутова.

— Кто тебя учил?

Я пожала плечами. Не надо было ему об этом говорить. Не надо было ему затрагивать эту тему. Какая разница? Гонять я училась уже самостоятельно.

— Не важно. Но хорошо ведь научилась. Доволен? — мягко уточнила относящуюся к вечеру тему. — Теперь тебя оставят в покое на ближайшие полгода?

Виктор поморщился. Сделался похожим на мальчишку-юнца.

— Сдаётся мне, что теперь меня не оставят в покое ни на полгода, ни на пару дней. Ты им сильно понравилась.

— Надо было давать более чёткое техническое задание. Может быть, мне стоило сыграть идиотку?

— Слушай, во-первых, даже если тебя обрядить в мешковину, я всё равно рассмотрю твои буфера. А во-вторых, даже если ты будешь слюни пускать, моя мать прекрасно поймёт, что ты из себя представляешь. Это никак не влияет.

Я пожала плечами.

— Ну, тебе не угодишь.

— Угодишь. Въедем в город, поворачивай к центру.

— Зачем?

— Гулять будем. Огни в ночи, фонтаны, музыка и кареты. Тебе что, не интересно?

— Я выросла из этого возраста, Беркутов. — Вскинув подбородок, честно призналась. И в этот момент его ладонь снова легла мне на бедро. — Ты это осторожней, — мягко заметила я и глубоко вздохнула. — Я всё-таки за рулём твоей машины.

— И что? Думаешь, от того, что ты её покоцаешь, меня здесь припадок накроет и член упадёт? Вообще плевать,

Я действительно вырулила к центру. Припарковалась возле парка, который сейчас сиял всеми огнями.

— Я замёрзну.

— Я согрею.

Виктор потянулся и, схватив толстый бомбер с заднего сиденья, накинул мне его на плечи.

— Значит, ты у нас такая самостоятельная, независимая и всё у тебя есть?

— Да.

Я гуляла по парку, держала в руках стаканчик с кофе. Чёрт возьми. Как давно этого не было в моей жизни. Просто вот так — поверх вечернего платья его куртка, пахнущая зелёной травой, морским бризом и цитрусовыми. А в руках горячий кофе, почти обжигающий.

— В таком случае в твоём характере вполне нормально просто взять и переспать.

— Слушай, а мне казалось, мы с тобой договаривались о другом. Не переспать, а просто о вечере с тётушками.

Виктор обошёл меня, затормозил, остановившись напротив, и всмотрелся в мои глаза:

— Я настолько несерьёзный, что на ходу меняю свои планы. Ты разве ещё не заметила?

Он слегка наклонился ко мне. Чуткие пальцы прошлись по подбородку, по скуле, скользнули к волосам, заправляя пряди в низкий пучок. У него были настолько нежные руки, что у меня мурашки побежали табуном по телу. У него были настолько кристально честные глаза, что я ощутила, как в груди разлилось солнце. Поняла, что жар дотронулся щёк.

И Виктор это заметил.

Поцелуй был пряным. Горячим, жадным. А руки — осторожными и нежными, словно бы он по кусочку, по сантиметру отвоёвывал право прикасаться ко мне. Сначала по шее, потом по ключицам. И каждое движение было намёком на «не здесь и не сейчас», а «иначе».

Он был первым мужчиной, кто поцеловал меня после мужа.

Сладко-тягуче. Обжигающе.

Он был первым мужчиной после мужа, которого я не захотела оттолкнуть.

Глава 74

Саша.

После ресторана. Всё там же.

Поцелуи у Виктора были вдумчивые и медленные. Особенно когда мы оказались в его квартире. Руки горячие, и мне казалось, что я впервые с момента развода ожила, почувствовала что-то кроме всепоглощающей боли и отчаяния от того, что я не справилась, от того что я не смогла.

— Да куда ты так торопишься? — Выдохнул Виктор, останавливая меня, когда мои пальцы нырнули ему под ворот рубашки. — Вся ночь впереди. Ты чего?

Я замотала головой. Потому что боялась, что если он остановится на мгновение, то я вдруг передумаю, сбегу поджав хвост, и буду потом себя костерить самыми последними словами о том, что никак не могу вылезти из своего брака с Рубеном.

И когда Беркутов понял, что я не готова ничего обсуждать, подхватил меня на руки.

Дурацкое платье мешало мне обхватить его за талию ногами. Но от этого оказалось только романтичнее. Потому что он шагнул вглубь квартиры и внёс меня как принцессу.

А почему-то так произошло, что я не помнила, когда последний раз меня Рубен носил на руках. А во мне не так много килограммов, чтоб сказать, что у него радикулит постоянно простреливает после этого.

И поцелуй не прерывала уже я.

Мне хотелось напиться его дыханием и понять, что всё может быть по-другому и после развода я могу быть счастлива, имею на это полное право.

Это же так логично — после того, как тебя предали, знать, что не ты бракованная, а он дурак.

Кровать промялась под нашим весом. Виктор навис надо мной и гладил ключицы, не задевая ничего ниже. И только когда понял, что я держу его крепче крепкого, когда мои пальцы, сведённые почти судорогой, не собираются куда-то упархивать с его шеи, дотронулся до бретели платья и потянул её вниз.

И шорох ткани, чувство того, как она царапает кожу, пробило меня током. Я выгнулась, сквозь зубы простонав.

— Какая ты нетерпеливая.

Но дело было не в терпении. Дело было не в том, что мне нужно было всё здесь и сейчас.

А в страхе.

И то, что происходило между мной и Виктором, было похоже на что-то спонтанное, эмоциональное и напрочь лишённое какой-либо логики. А логика-то должна была быть. Мне не пятнадцать лет. Я взрослая, уравновешенная женщина, которая пылала под руками незнакомого мужчины.

Хотя как незнакомого?

У нас с ним уже столько всего общего было: совместный ужин, совместная авария.

— Не говори, пожалуйста. Я тебя прошу, не говори.

— Если я не буду говорить, ты забудешь, с кем ты в постели.

— Нет. — Шёпотом ему в губы.

Я не могла забыть, с кем я в постели. Потому что с мужем было по-другому. Потому что с Рубеном я всегда знала, чего ожидать. А с Виктором его нарочитая медленность, его игра на грани, как будто бы он специально заставлял меня ощутить весь спектр желания, которая только нагнеталась с каждой секундой всё сильнее и сильнее.

— Я хочу свет включить. — Зачем-то произнёс он, когда его губы застыли у меня на шее.

И губы-то какие горячие, заставляющие меня от нетерпения елозить по кровати.

Щелчок пальцами и мягкий полумрак разлился по комнате. Это было даже красиво.

Виктор опустился на один локоть и лёг рядом, проводя пальцами мне по груди, а потом ниже, к животу. Я лежала словно бы замёрзшая снежинка на идеально гладком льду.

— Почему ты такой? Ты должен быть другим.

Повернувшись к нему, посмотрела в глаза, ловя всполохи огня, которые бились на дне зрачков.

— Нет, я должен быть именно таким. Потому что если я буду таким, как ты меня увидела первый раз, это немного лживо. Я хочу быть таким, как сейчас, настоящим. Это такая редкость — когда рядом находится человек, перед которым не надо играть.

Говорят, что интимнее постели может быть несколько вещей. Но все они какие-то неромантичные. Сейчас я могла назвать одну романтичную вещь — его шёпот.

И мой страх.

Поэтому я, перевернувшись на бок, лежала напротив него и ловила каждое движение. Как его пальцы, едва дотронувшись до шпилек в моих волосах, взяли и распустили их.

— Почему?

— Тебе так идёт. У тебя волосы как шёлк.

— Я привыкла по-другому.

— Отвыкай. Мне так не нравится.

И это не было укором или наставлением. Это было констатацией факта, которая переводилась: мне нравится, когда ты тоже живая, без своей маски надменной, высокомерной леди, которую хочется проучить. Мне нравится, когда ты вот такая.

Грудь разрывало от биполярных чувств. С одной стороны — жалость к себе. С другой стороны — злость на Беркутова.

Зачем он ковырял? Зачем он лез глубже, чем можно было? Неужели для того, чтобы просто переспать, необходимо было распустить мне волосы?

Он оттолкнулся от постели и, встав кровати, начал медленно расстёгивать рубашку.

— Нравлюсь?

— Нравишься. — Протянула я, как сытая кошка, садясь на край и наблюдая снизу вверх, как Виктор скинул с плеч рубашку, как напряглись мышцы трапеции, как дрогнул живот, когда я провела кончиками пальцев по полоске вниз, которая вела под брюки.

— И ты мне нравишься. Дай я сниму с тебя платье.

Он перехватил меня за запястье и потянул на себя, заставляя встать. Развернул спиной, и дыхание обжигало шею, заставляя кожу покрываться мурашками.

— Нравишься. — Скопировав меня, сыто мурлыкнул Виктор и, легонько подцепив брители, скинул платье с моих плеч, оставив меня в одном белье. — И запах твой нравится. Ландыши? Или лотос?

Я прижалась спиной к его груди, откинула голову ему на плечо.

— Чёрный кипарис. — Медленно произнесла, дрожа всем телом, когда его ладонь скользнула мне по животу ниже.

Было в этом что-то противоестественное и что-то манящее одновременно — растягивать запертое между двух людей напряжение и ловить от этого удовольствие.

Когда его пальцы дотронулись до меня там, где никто никогда, кроме мужа, не трогал, я вздрогнула, вцепилась ногтями в его запястье. В этот момент он толкнул меня на постель, снова навис надо мной.

И вот здесь-то мне стало по-настоящему страшно. Потому что это означало перейти границу.

Но кто я такая, чтоб бояться?

Я же Саша Суворова, которая разведена в сорок и счастлива.

Поцелуи становились жарче и непристойнее, так что у меня щёки полыхали. И правду ведь говорят: чем выше чувства, тем ниже эти самые поцелуи.

Виктор не хотел детей. Поэтому о том, чтобы побеспокоиться об этом вопросе, не шло и речи. Он протянул мне фольгированный конвертик и тихо произнёс:

— Открой зубами.

Я дёрнула уголок и в глазах у него мелькнула плохо сдерживаемая страсть, и опалила меня.

И когда Виктор прикоснулся ко мне иначе, я зажмурила глаза и сладко простонала.

Глава 75

Саша.

Все там же.

— Ты молчишь. — Виктор лежал напротив меня и гладил по щеке тонко, едва касаясь.

— И ты молчи. — Мягко произнесла я, дотрагиваясь кончиками пальцев до его груди. — Не ломай то, что сейчас есть.

— Все женщины хотят поговорить. — упрекнул Виктор, намекая мне на то, что я какая-то ненормальная женщина, которая после всего просто хочет лежать, молчать, смотреть.

— Ну, ты как самый большой знаток женщин, конечно, лучше знаешь, что им нужно. — лукаво улыбнулась я, прекрасно отдавая себе отчёт, что Виктор не маленький мальчик и у него было своё прошлое, которое меня, собственно сказать, не особо интересовало.

Я принимала ситуацию того, что не может быть такого, что мужик, дожив до своего возраста, остался агнцем божьим. Да нет. Но я считала, что это никакого отношения ко мне не имеет. Я же его не забронировала в роддоме, правильно?

Виктор усмехнулся и отвёл волосы мне от лица.

— Чего ты хочешь? — Спросил слишком резко и как-то по-особенному проникновенно, как будто бы ожидал от меня услышать такой ответ, что можно было записать его в легенды. Дескать, полцарства, драконью голову и вон то колечко с изумрудом.

— Спать. — Честно призналась я, ощущая, как по телу раскатывалось сладкая нега, что-то лёгкое и невозможное внутри.

Там, где раньше были дыры, оставленные разводом и безумно любимым мужчиной, сейчас была просто звенящая, лёгкая пустота, которая окрыляла.

— А я тебя. — Произнёс Виктор и его ладонь скользнула по моей груди.

Мурашки поднялись по коже.

Я улыбнулась.

— Ты точно мне не наврал про возраст?

— А ты что, рассчитывала на то, что я, с таким трудом добивающийся тебя, успокоюсь на одном разе?

— Я на это и надеялась. — шепнула я и подтянула подушку поближе. Обняла её и поджала колени к груди.

Виктор обрисовал изгиб талии и притянул меня к себе.

— Ты маленькая, хрупкая какая-то. А в своём этом костюме дебильном… Ты в курсе, что тебе не идут костюмы?

— Мне идут костюмы. Просто у тебя кризис среднего возраста и тебе хочется видеть рядом с собой малолетку в джинсах и с открытым пупком.

Виктор раскатисто рассмеялся и, потянувшись, выдвинул ящик тумбочки.

— Минералку?

Я кивнула, привстала на локте и жадно глотнула из маленькой бутылки.

— Кайф какой.

— Могу кофе сварить? Кофе с апельсиновым соком? Нормально?

— Нет, я не буду. — Усмехнувшись, произнесла я, вытирая подбородок от того, что облилась водой.

— Это не будешь, то не будешь. Что ты вообще будешь?

— Спать. — Мягко заключила я и склонила голову к плечу. Волосы рассыпались.

Виктор, дёрнув меня за прядку, покачал головой.

— Я не дам.

Я упала на спину и потянулась так, что заныли все мышцы.

— Хорошо, дай мне просто пятнадцать минут и держи меня за руку.

— Зачем тебя держать за руку?

— Откуда я знаю. Вдруг ты клофелинщик и в моей сумочке будешь возиться?

Виктор ещё раз захохотал так, что задрожали стёкла.

— Господи, ты безупречна.

— И создал дьявол женщину. — Мягко намекнула я.

И в этот момент Виктор, приблизившись, подсунул мне под голову свою руку и мне действительно показалось так легко и беззаботно, что я прикрыла глаза.

Очнулась я только от его поцелуев и от запаха кофе и апельсинового сока. За окном всё было также темно.

— Сколько времени?

— Ты же просила полчаса. Я тебе полчаса и дал.

— Иуда! Мог бы дать из соображений джентльменства хотя бы часик.

— Нет, не мог. — Виктор навис надо мной и потёрся мне о бедро очень красноречивым моментом того, почему он не мог.

И на этот раз он был ещё медленнее, ещё вдумчивее, как будто бы ему важно было понять, от чего же мне так хорошо.

А мне от всего было хорошо. Я соскучилась. И это стыдно и грязно признавать. Добропорядочная женщина не имеет права хотеть мужчину. А женщина в разводе за такие мысли ещё и умываться с мылом должна.

Но примерно год назад я поняла, что не хочу быть такой женщиной.

Его прикосновения становились глубже, напористее. Виктор словно бы играл со мной: то распаляя, то отдаляясь от меня. Тонкая грань, когда вот-вот я готова была сорваться со скал в бушующее море, и до обидного короткая пауза, которая тормозила, сковывала, запрещала.

Я смотрела на Виктора тогда особо недовольным взглядом, а он только улыбался и тёрся об меня всем телом. Он был похож чем-то на большого ласкового кота. А ведь когда мы с ним познакомились, он больше напоминал хищного зверя, нежели чем вот этого — с шершавым

Когда я сомкнула зубы на его плече, поняла, что, наверное, теперь всё изменится. Наверное, сейчас я уже не буду той самой Сашей, которая из последних сил пыталась доказать себе и всему миру, что жизнь после развода существует.

Я теперь просто буду собой.

— От тебя жарко. Ты умудряешься распалить, просто находясь рядом. Ты, ведьма. Однозначно. — Мягко шепнул на ухо Виктор.

— Но эта ведьма третий раз не переживёт. Отложи до утра. — Мягко произнесла я и ощутила, как Виктор усмехнулся.

— Должна будешь.

И почему-то сейчас сработал тот же самый паттерн, что как и в браке, я не подорвалась и резко не побежала в душ. Наверное, от того, что мне нравился Беркутов, и мне нравился его запах, который я чувствовала сейчас на себе. И, словно бы прочитав мои мысли, Виктор тоже никуда не сорвался. Только прижав меня к себе, дотянулся и подхватил с тумбочки чашку с кофе.

— Ты точно не будешь? — Уточнил он, отпивая глоток.

— Точно. — Мягко произнесла я, потеревшись ему о плечо щекой.

— Много теряешь.

— Утром новый сваришь. — Мягко намекнула я.

И Виктор цокнул языком.

И не было каких-то дурацких фраз, не было ощущения того, что он сейчас оденется и вызовет мне такси. Нет, ни черта. Виктор только, встав, приоткрыл слегка окно на проветривание.

— У тебя большие окна.

— Мне понравился вид на город, когда я покупал эту квартиру. Знаешь, наверное, именно из-за этого я и сделал выбор в последний момент.

Я взбила подушку и упала на неё, утонув в мягком облаке. Виктор приблизившись, дёрнул из-под меня одеяло. Постельное бельё шёлковое, приятное. И Беркутов определённо знал толк в извращениях. Во взрослых извращениях. Он тряхнул одеялом, накрывая меня чуть ли не с головой. А потом матрас прогнулся под весом его тела. Горячая ладонь легла мне на грудь, и Виктор, подтянув меня к себе, тяжело задышал мне в шею.

Мерный стук его сердца был для меня лучше любой колыбельной.

Я зачем-то во сне схватила его за пальцы. Видимо, боясь, что он перевернётся на другой бок или ещё что-то. Но он никуда не перевернулся. Потому что проснулась я, когда солнце только вылезло из-за горизонта, но по-прежнему сжимала его руку.

Сонно заозиравшись, я осторожно попыталась привстать. Боялась его разбудить. И подумала о том, что кофе, в принципе, я могу сварить и сама. Но я была недостаточно аккуратна, и Виктор открыл глаза.

— Привет.

У меня голос слегка похрипывал. Посмотрела на Беркутова через плечо и сонно улыбнулась.

— Привет. — хрипло и заторможённо выдал Беркутов, как будто бы не понимал, какого хера я делаю в его постели. И он очень долго всматривался в моё лицо, собирая какой-то пазл у себя внутри.

А потом, облизав губы, тихо произнёс:

— Сонь, а ты чего?

Глава 76

Саша

Всё там же.

Удар пришёлся точечный, идеальный, я бы сказала. Я сама не поняла, как из нереальной неги блаженства, вдруг резко переключилась. Взмахнула рукой и запястьем ударила Беркутова в нос. Он офигев от такого, откинулся на подушку. А я, брезгливо тряхнув рукой, произнесла:

— Слабак. Муж бы у меня увернулся!

Я медленно встала и, игнорируя разбросанное бельё, подхватила только платье, накинула на себя. Заколола волосы на затылке одной единственной нашедшейся в поле зрения шпилькой.

— Твою мать. — Выдохнул он и постарался резко соскочить с кровати.

Но его повело. На гладкий паркет капнуло несколько раз кровью.

Разбила-таки.

Развернувшись, я вышла из спальни. Подхватила свою сумочку, вещи, мобильник и, не прощаясь, вышла за дверь квартиры.

И только когда я оказалась на улице, ощутив, как по лицу хлестануло потоком сырого и холодного воздуха, меня слегка отрезвило.

Твою мать!

Господи, кому расскажи — не поверят!

Это ж надо было так вляпаться!

Нет, я бы всё могла понять, если бы он сказал: «а ты чего ещё здесь, такси не вызвала?» Я бы могла это понять.

Но не могла понять, какого черта он назвал меня чужим именем!

Я не вызвала такси, просто медленно пошла вдоль улицы вниз. Мне надо было проветрить мозги. От дома Беркутова до моего было порядком. Я понимала, что как только дойду до какой-нибудь точки, просто вызову машину. Но на данный момент я глубоко дышала и сама не понимала, а чего меня так это вздёрнуло.

А самое главное — откуда такая реакция? Реакция, можно сказать, просто молниеносная.

Я хохотнула, зажав ладонью рот, и покачала головой.

Господи, это надо было так вляпаться!

Но мне казалось, что хохот из меня вырывался исключительно истеричный, дающий понять, что всё в этой жизни может случиться. Но вот в моей случился беспамятный герой, который не может даже запомнить, с кем он спит. А при этом ещё мне рассказывал ночью: «мне важно, чтоб ты знала, с кем ты в постели».

Господи, тьфу, растереть и забыть!

В какой-то момент я поняла, что меня действительно эта ситуация не столько задевает, сколько смешит. Наверное, и нет, если бы я не взмахнула рукой и не разбила пятак Беркутову, вот тогда бы, скорее всего, сейчас была в состоянии истерики, в слезах, в соплях. Но опять-таки я никому бы этого не показала. А тот факт, что я ещё молниеносно среагировала, просто сгладил все углы.

Я всё-таки вызвала такси и домчала до дома за двадцать с лишним минут. А когда оказалась в квартире, скромное и застенчивое солнце разрисовало пятнами полы в гостиной. Я стояла и грела ноги на одном из этих световых окон. А потом вдруг поняла: «танцуй, девочка моя, танцуй. Ты была всем, кем только можно. Ты сделала всё в своей жизни возможное. Ты была любима и любила. Ты задыхалась от чувств и пила мужское восхищение. Ты воспитала детей. Ты не опозорила своих родителей. Господи, танцуй, девочка!»

Я танцевала голышом на солнечных пятнах у себя в гостиной. Перепрыгивала с одного клочка на другой. Запускала пальцы в волосы и чувствовала, что жизнь-то начинается. Жизнь-то бьёт пульсом под пальцами.

И это было самое прекрасное, наверное, что происходило со мной за последний год.

Даже секс с Беркутовым здесь не стоял рядом.

Я долго провозилась в душе. Пела впервые за последние, наверное, лет пять что-то банально пошлое: «я поднимаю тост за своего бывшего». Но мне было так от этого круто.

А потом Беркутов решил мне испортить настроение: начал звонить, писать, объяснять, что он просто не проснулся. Но я на всё

И когда Беркутов перешёл из пассивной стадии в активную — начал долбить звонками, я взяла трубку.

— Слушай, это было отвратно. — Произнёс он резко и зло.

— Ты про наш секс или про то, что случилось утром?

— Не придуривайся! — Обрубил меня, рыкнув в трубку.

— Да нет, я как раз сейчас максимально серьёзно. Это ты не придуривайся и не рви на себе волосы. Я тебе благодарна за то, что у меня было. Мне понравилось. Но повторять мы с тобой не будем.

— Это ещё почему? У тебя кто-то есть? — Буркнул в трубку Виктор.

И я, расхохотавшись, призналась:

— Ага. Рассудок, твою мать.

Хотела бросить мобильный, но Виктор остановил:

— Мы не должны оставлять всё в таком виде. Я тебе говорю, что это досадная оплошность, случайность.

— Слушай, да мне не нужны твои оправдания. Серьёзно. Мне от тебя ничего не нужно. Всё, что я хотела — от тебя получила. И это было круто. Ты отработал на сто процентов. Стоишь своих бабок.

— Каких бабок? Ты чего, с ума сошла? — Зарычал он.

А мне было так забавно.

Это действительно очень смешно выглядит, когда мужик оправдывается, хотя между вами ничего никогда не было. Я бы поняла, если бы такой косяк совершил Рубен — назвал меня именем любовницы. Ну, я б тогда его со свету сжила.

Но мы с Виктором ничего друг другу не должны, мы не обязаны никак.

— Так, слушай, нам надо с тобой увидеться.

— О, нет. — Медленно протянула я злорадно в трубку. — Нам не нужно с тобой больше видеться. Нам не нужно по факту ничего. Я тебе ещё раз говорю: постель — это не повод для знакомства.

И такая тишина висела на том конце, что стало понятно: меня либо придушат, либо дождутся момента, когда я сама загнусь, а потом развеют мой прах над какой-нибудь кофейней.

— Нет, ты не поняла. Я хочу продолжения. Я хочу ещё.

— Ну, меня твои желания теперь как бы вообще не волнуют. Понимаешь, да?

— С чего? Ну, с каждым может это произойти. Поверь, если бы ты назвала меня чужим именем…

— Я бы не назвала. — Перебила я Виктора и глубоко вздохнула. — Но для констатации факта, я могу заверить тебя, что мне плевать на твои желания. Потому что у меня этих желаний нет. Я тебя не хочу. Всё, что я хотела — получила. Предлагать остаться друзьями не буду. Знаю, как это пошло звучит. И, кстати, у тебя шикарное постельное бельё. Вот если скинешь адресок салона — вот за это буду благодарна. А в остальном… ну, спали и спали. Ты меня все равно никогда не потянешь. Даже нос не уберег.

Глава 77

Саша.

Сейчас.

Я стояла и смотрела на Беркутова. Я практически не слышала, что щебетала Ксюша, собрав мои апельсины.

Какой кошмар!

Я спала с ухажёром своей дочери!

Господи, нет, не так.

Дочь спала с моим любовником!

Господи, да как ситуацию ни поверни — она от этого менее отвратительной не становится!

Во мне стал похрустывать лёд. Стальные стержни звенели от напряжения.

И нет, у Беркутова не было на морде самодовольной ухмылки. Не было намёка на то, что «ах, посмотри, какой я интересный, не хочешь сама, я с твоей дочкой развлекусь». Нет, он стоял, смотрел на меня вроде бы невозмутимым взглядом. Но только лицо у него темнело, как будто бы для него тот факт, что Ксюша является моей дочерью, был тоже новостью.

Я не знала, как это правильно сложить в пазл, который мог бы срастись у меня в голове. Просто не представляла себе. Горячее дыхание обжигало мои губы. Я на мгновение опустила глаза.

Черт, черт, черт!

Это же дерьмо самое настоящее!

Господи, я даже не представляла, как в этой ситуации надо правильно реагировать. Ну хоть бы Беркутов что-то сказал, что-то подходящее случаю: «здравствуйте, приятно познакомиться, мама», чтобы, так сказать, дал мне толчок. Но нет. Он стоял и молчал, засунув руки в карманы.

А я ведь была права, рассуждая о том, что Ксюше не место во всяких там отпусках с ровесниками папы. Не место. Потому что она с ровесниками мамы вдруг решила романы крутить.

Господи, да не мог же Беркутов не знать, что Ксюша моя дочь!

А с чего он должен был это знать?

У меня фамилия Суворова после развода, а у Ксюши фамилия Рубена. Беркутов относился к другой профессиональной сфере, чтобы сказать, что он за мной следил. Нет, он за мной не следил, потому что в профессиональном плане мы никак не пересекались. Значит, вполне возможно, он и не видел историю развода и те интервью, которые я давала журналистам. Значит, он мог не провести параллель.

Или мог?

Или он сделал это специально?

— И вот, мам, решили заскочить. Ты хоть слово скажи. Ты чего стоишь, как будто бы призрака увидела?

Оранжевое море из апельсинов, которые разбежались, разлетелись, рассыпались под ногами, Ксюша собрала. Она стояла, прижимая к себе бумажный пакет и хлопала глазами.

Господи, просто дайте мне хотя бы намёк на то, что Ксюша ни с кем не спала. Иначе эта ситуация совсем выглядит отвратительной в своей безобразности.

Да нет, не может же быть такого!

В какое время мы живём, что мужик за сорок может выглядеть как секси-плейбой, на которого вешаются двадцатилетние девицы?

Да в каком времени мы живём, что для чуть старше двадцатилетних девиц ровесник отца — ничего такой себе вариант?

Твою ж то мать!

В глазах песок, хотелось проморгаться.

— Да. — Медленно произнесла я, облизывая губы. — Заехать решили? Отлично.

— Мам, ты вообще меня слышишь? — Ксюша дотронулась до моего плеча, желая, чтобы я перевела на неё взгляд.

Я перевела. Всмотрелась в глаза дочери, пытаясь вычленить по взгляду, что у неё с Беркутовым было и чего у неё с ним не было.

— Ты прям как будто бы очень сильно удивлена.

Я поняла, что слюни даже проглотить не могу, настолько от шока меня парализовало. Сознание в голове металось загнанной птицей.

Господи, что я должна была сказать своему ребёнку: «Деточка моя любимая, ты встречаешься не с тем человеком»? Или как?

Если я сейчас вывалю всю правду, получится так, что я Ксюшку шокирую.

А если я не вывалю правду?

А если я не вывалю правду, смогу просто оторвать яйца Беркутову. Нет, не так. Я сначала оторву

Гениальный план. Да, отлично.

Так и запишем.

Ага, так и запишем в моей карточке для больницы психбольных.

— Я, конечно, рада знакомству. — Произнесла сквозь зубы, призывая всё своё хладнокровие к тому, чтобы сейчас никак ни жестом, ни взглядом не шокировать дочь.

— Я тоже очень, очень рад. — Медленно произнёс Беркутов, вскидывая подбородок. — Очень рад, Александра.

Да твою ж то мать, наконец-таки он запомнил моё имя! Что-то в лесе, наверное, сдохнет!

Я же даже уже мысленно устала шутить на эту тему. Особенно после того, что у нас с ним было.

Я сделала шаг назад. Осмотрелась, пытаясь понять, как сбежать из этой ситуации, что дочери сказать, как себя вообще вести.

— Ну так что, мам, может быть, ты с нами зайдёшь, пообедаешь или рано поужинаешь? — Медленно произнесла Ксюша, кокетливо поведя плечиком в сторону Беркутова.

Твою мать, пытается ему понравиться. Или что?

Да Господи, зачем ей вообще мужик на столько лет старше?

Она не провинциалка, которая ищет хлебного места возле плеча сильных мира сего. Она сама состоявшаяся девочка. Дочка, которую отец на руках таскал. У неё есть всё — всё то, чего не было ни у меня, ни у её отца в её возрасте.

Зачем ей взрослый мужик?

Деньги?

Да твою мать, пусть сколько надо, столько и берёт этих денег, но только не надо ложиться в постель ради такого!

В носу защипало. Я призывала самообладание держаться, пусть на соплях, пусть на последней нервной клетке, которая исключительно живёт за счёт никотина.

Я очень сильно старалась саму себя убедить, что сейчас мне всё под силу. Да только как-то не выходило.

Ксюша стала тараторить, рассказывать о том, как ей работается. А мы с Беркутовым стояли как два обосравшихся кота. И было такое чувство, что у меня нервы сдадут, потому что слёзы подступили к глазам.

Ксюша глубоко вздохнула, рассказывая о том, что, возможно, будет командировка по работе, и, наверное, она будет проситься, чтобы её взяли с собой.

Я вдруг вспомнила такую дебильную аналогию: когда ребёнку плохо и он не любит лекарства, мы всё равно даём ему это лекарство, потому что цена — жизнь ребёнка. Так и здесь. Зная, что всё равно будет плохо, цена — это будущее моего ребёнка.

— Ксюш, — холодно спросила я, переводя на неё взгляд, и вскинула бровь. — А вы с Виктором спите?

У Ксении округлились глаза. Румянец на щеках выступил такой, что можно было не тратиться на румяна.

— Мам, ты…

— Ага, — я усмехнулась, склоняя голову к плечу. — То есть, получается, вы с ним не спите. Это хорошо. Это очень хорошо, родная. Потому что твоя мама с ним спит.

Глава 78

Саша.

Сейчас.

Ксюша задохнулась. Глаза забегали. Она перевела растерянный взгляд на Беркутова и приоткрыла рот, желая что-то спросить.

И здесь Виктор наконец-таки подал голос.

— Саш, ну на кой чёрт?

Я развернулась и глубоко вздохнула.

— А на тот чёрт, что ты совсем охамел. Или что? После того, как я тебя отшила, у тебя прям в одном месте свербит и надо было влезть в семью хоть каким-то образом?

Я уже не видела смысла прятать от Ксюшки всю правду.

Беркутов набрал в грудь побольше воздуха, мысленно проклиная меня проклятиями разных народов мира. А я дёрнулась к дочери, схватила её за локоть.

— Ну а теперь, раз мы всю правду знаем, Ксюш, поехали домой.

— Мам, я… — Растерянно стала блеять дочка.

Но мне было плевать. Я развернула её в сторону своей тачки и подтолкнула в спину.

— Саш, ты можешь сейчас нормально обсудить всё, что произошло, вместо того, чтобы сейчас просто психовать? — Донеслось мне в спину.

И в этот момент Ксюша наконец-таки сообразила, что действительно происходило.

— Вик, то есть это серьёзно? То есть в смысле, это правда?

Мне казалось, что Ксюшу больше шокировал тот факт, что мама в принципе может с кем-то заниматься сексом, чем сам факт того, что мама спала с её парнем. И это было настолько дерьмово, что я даже не находила слов, чтобы описать своё состояние.

— Ксюша, в машину. — Повторила я и подтолкнула дочь ещё раз.

— Мам, да подожди ты. Я пытаюсь всё понять. Я… Я в шоке от этого всего. И как вообще это вы... Что?

— Действительно, Саш, прекрати нагнетать. Давай мы все сядем и обсудим.

Я взмахнула рукой, намекая Виктору о том, что обсуждать он будет последние веяния современной моды со своими тётушками и с матушкой. Но к моей семье лезть не надо.

— Мам, это что получается? Это же вообще какой-то ужас выходит. — Заикалась Ксюша, задом пятясь в сторону моей машины, потому что я просто не давала ей другого варианта.

Был только один вариант — сесть со мной в тачку. И всё.

Виктор сделал несколько шагов в нашем направлении, но я взмахнула рукой.

— Даже не думай. — Произнесла сдержанно. — Хватит. Мне кажется, ты достаточно накуролесил в этой истории.

— Саш, да остановись ты. Дай нормально объясниться. Ты что тогда неслась так, что мосты все горели. Что сейчас делаешь абсолютно то же самое.

Я поджала губы.

Нашёлся мне проповедник.

А дальше мы до чего с ним договоримся? Что, оказывается, я должна была остаться в его постели после того, как он назвал меня чужим именем?

Да щас бы.

— Нам не о чем с тобой говорить. И это ясно, как божий день. Поэтому не надо сейчас задерживать.

— Мам, это же получается… Господи, а папа вообще в курсе? — Склонила голову к плечу Ксюша.

Я сдавила виски.

— Всё, хватит. Я не могу. — Призналась честно и развернув дочь за плечо, в сторону машины стала её более интенсивно толкать.

Виктор ещё пытался что-то сказать, но я дотолкав Ксюшку до тачки, запихнула её на пассажирское сиденье. Сама обошла машину, кинула на заднее пакет с покупками и села за руль.

— Мам, это…

— Мы это с тобой обязательно обсудим. — Строго произнесла я, чувствуя, что если сейчас проявлю слабину, начну извиняться, говорить о том, что «Господи, я не думала, что всё так произойдёт» — Ксюшка совсем ошалеет.

А надо было ковать железо, пока горячо.

— Я очень, очень сильно недовольна выбором твоих партнёров. Но чтобы настолько, Ксения, это надо было очень сильно постараться.

— Мам, да ты сейчас издеваешься?

— Нет. — Я посмотрела в зеркало заднего вида, замечая, что охрана

Ксюша зажала ладонями уши и стала раскачиваться, бормоча под нос о том, что она такого от меня не ожидала.

Я не выдержала и на светофоре, повернувшись, посмотрела на дочь.

— Я тоже от тебя такого не ожидала. Но, слушай, это уже переходит всякие границы. Одно дело, когда ты просто фигнёй страдаешь. А другое дело, когда ты вот к таким великовозрастным мужикам лезешь. Тебе чего от него надо было? Тебе денег, что ли, мало стали давать? — Я понимала, что либо пан, либо пропал.

В противном случае Ксюшка меня сожрёт и будет ведь из меня верёвки вить, а это явно ей не пойдёт на пользу.

— Мам, да причём здесь это? Ты с ума сошла, что ли? Вообще? Да, блин, просто ну он реально прикольный чувак. И, о боже мой, мама… — Ксюша запрокинула голову назад, начиная долбиться затылком о подголовник и зажала рот ладонью. — Господи, это настолько дурдом, что я даже не знаю, как это описать!

— Я тоже не знаю, Ксюш, как это описать. Но пока всё сводится к тому, что у тебя в принципе даже какие-то базовые навыки социального взаимодействия очень на минималках. Тебе для чего взрослый мужик, ровесник твоего папы? Для чего, объясни? Или что ты так грезишь идеей стать обычной женой-содержанкой? Так ты папе скажи, он тебе быстро подгонит десяток своих партнёров. Только там он будет уверен, что с тобой ничего не случится. Что ты сейчас будешь ложиться под каждого, у кого есть бабки?

— Да прекрати ты вообще об этом говорить! Мне кажется, что в этой ситуации явно не я накосячила!

Ксюша закатила глаза и злобно хохотнула, выражая всё своё мнение по поводу этой ситуации.

— А кто здесь накосячил? — Переспросила я, распахивая глаза. — Ксюш, вот кто здесь накосячил? Ты что, мне сейчас пытаешься доказать, что встречаться с мужиком, который в отцы тебе годится, это норм? Нет, Ксюш, это не норм. И я так понимаю, раз у тебя хватает времени на всякие отношеньки, свиданки и интриги, ты, видимо, не очень сильно устаёшь на работе.

— Мам, да прекрати ты вообще в этом направлении думать.

— Нет, ты мне просто скажи, — наседала я всё сильнее и сильнее, — какого же чёрта ты выбираешь взрослого мужика? У тебя что, ровесников нет?

— Да блин, мам, да, нет ровесников! Потому что, блин, с ними тупо! Потому что с ними не интересно! Потому что они ни черта не могут объяснить, рассказать и ты постоянно будешь в этих отношениях играть ведущую роль. А я не хочу играть ведущую роль! Я не хочу жить, как ты! — Злобно произнесла Ксюша, ударяя мне куда-то в область сердца.

— А что не так с моей жизнью? — Тихо переспросила я и поняла, что неприятно.

— Что не так с твоей жизнью? Ты ещё спрашиваешь? Ты действительно не понимаешь? Этот ваш дебильный с папой партнёрский брак. Эта ваша красивая картинка семьи, где вы с билбордов белозубо улыбаетесь. Да, всё отлично, может быть, в твоей картине мира. В моей картине мира ни черта не отлично. Именно из-за этого отец гулял. Потому что он рядом не с женщиной, а с партнёром. Потому что у него нет чувства того, что если он потеряет эту женщину — он с ума сойдёт. Он скорее от потери партнёра с ума сойдёт. Я не хочу, как ты. Я не собираюсь выбирать себе ровесника, с которым должна буду всё на своём горбу вывозить. Нет уж, извините. Я прекрасно вижу, в какой ситуации сейчас ты находишься. Я прекрасно вижу, что ты сейчас испытываешь. Поэтому увольте. Я никогда не буду встречаться и уж точно не буду строить свою жизнь с человеком моего возраста, взглядов, приоритетов. Не надо. Я лучше, знаешь, как-то перебешусь и выберу мужика постарше. Но тогда точно буду знать, что я замужем, а не то, что я с ним наравне, идеальный партнёр. Не хочу я, мам, твою жизнь. Не хочу. Насмотрелась я на то, как ты выкручиваешься, как лошадь ломовая, впахиваешь за себя, за деда, за батю. Шикарная жизнь. Согласись, каждая девочка, рождённая принцессой, такого хочет. Аплодирую стоя, мам!

Глава 79

Саша

Я посмотрела на Ксюшу и вцепилась в руль ещё сильнее.

— Ты серьёзно считаешь, что в этом проблема? Ты вот действительно назначила виноватого в виде самостоятельной жены. А давай мы представим другой вариант. Давай мы представим, что я была образцом для тебя — хорошей, покладистой женой. И в этот момент я узнала о том, что у отца есть любовница. И что мне делать? Давай объясняй, что мне делать без денег, с отсутствующей независимостью от твоего отца, с любовницей?

Ксюша смотрела перед собой, и до неё, видимо, только сейчас стало доходить, что действительно грозило бы мне и будет грозить ей в той позиции, которую она на себя повесила.

— Скажи спасибо, что у твоих родителей был партнёрский брак. И ты сейчас не видишь раздавленную горем женщину, которая с ума сходила и вены себе резала только от того, что твой отец не удержал в штанах свои причиндалы. Скажи спасибо.

— Я всё равно не хочу быть, как ты, — Ксюша отвела глаза и тяжело задышала. — Я не хочу. Я хочу быть безответственной, тупой, напрочь лишённой каких-либо проблем. Нет, мам, это не побег от реальности. Это осознанное желание. Пусть лучше я буду терпеть измены. Ну, знаешь, я никогда бы не смотрела на своего мужа, так что он здесь ничего не значит. Я выбираю любить. Пусть любовь глупая, наивная и будет всё время с завязанными глазами. Лучше так!

— Ты действительно считаешь, что я твоего отца не любила? — прокричала я, понимая, что меня срывает. — Да твою мать, я его так любила, что кому расскажи — скажут: больная, прокричат: идиотка. Да, я его так любила, что одно время в разводе мне казалось — сходила с ума. Шепталась с тишиной, орала, — я так наговорилась с собственным отражением в зеркале чуть ли не до блевотни.

Я резко вырулила и свернула на парковку дома. Вышла из машины, открыла дверь Ксюшке и тяжело задышала.

— В квартиру.

Мы поднялись с ней, я заперла дверь и, пройдя в зал, села, уперев локти в колени.

— Ты можешь меня сейчас ненавидеть, можешь что-то нелестное про меня думать. Но я не отхожу от своих принципов.

— Да

Ксюша поняла, что я не готова больше обсуждать наш с её отцом брак, и переключилась на проблему номер раз в нынешней ситуации.

— С чего? Ты что, действительно считаешь, что я увидела мужика и прыгнула к нему в койку? Мам, ты, конечно, очень хорошего обо мне мнения, но мне казалось, что ты меня по-другому воспитывала.

Я приоткрыла рот, и Ксения взмахнула руками.

— Да, блин, он понравился мне в кофейне. Я ему заказала кофе и оставила номер телефона на стаканчике. Он прикольный. Мы с ним даже не виделись с того момента, как я увидела его в кофейне. Мы выбрались вот первый раз. И то из-за того, что он тогда подмигнул мне и прислал улыбающийся смайлик. Я ему уже сама написала на днях: «Давай встретимся, ещё кофе попьём». Вот и встретились. Ну кто ж знал, что ты с ним…

Ксюша развела руки в разные стороны.

— Он прикольный. Он не выглядит на свой возраст, и он весёлый. Он был с каким-то своим партнёром, что-то обсуждали. Я, блин, сидела, залипала, залипала, а потом рискнула. Он даже не успел ничего толком про меня узнать, я не успела ничего толком про него узнать.

Ксения села в кресло, которое любила занимать я, и растёрла лоб.

— На этот счёт вообще не переживай, что я там совершила какую-то глупость. Нет, я не совершила никакую глупость. И спасибо, что ты вовремя умудрилась сказать о том, что ты с ним того этого… Но, чёрт возьми, мама.

Ксюша откинулась на спинку кресла и зажала ладонями глаза, отказываясь верить.

— И давно у вас это?

А я не знала, что сейчас лучше сказать: соврать о том, что да, мы с ним несколько месяцев уже тусим, или просто признаться в том, что мы один раз переспали. Блин, куда ни поверни!

— Познакомились несколько месяцев назад, когда я в первую аварию попала. Встретились в ресторане, и пошло-поехало.

— А папа знает?

— Ты нормальная? — вызверилась я на неё. — У отца любовница двоих детей родила. С чего отцу знать о том, с кем я и что делаю в своё свободное время?

Ксюша пожала плечами.

— Просто у вас с ним такие отношения, что мне казалось, будто бы он пытается тебя вернуть всеми возможными силами. И я подумала: если он узнал о том, что у тебя есть мужчина, логично, что он занервничал, запсиховал и стал копытом бить.

А я не знала просто, что сейчас с Ксюшкой делать. Вот действительно, как в этой ситуации правильно поступить матери?

— Отец в курсе, — тихо призналась я и произнесла: — Но это не решает вопроса того, что ты ведёшь себя…

— Мам, да я нормально себя веду. Я просто для себя решила, что мне не интересно с ровесниками. Мне интересно с тем, кто постарше. Потому что я отдаю себе отчёт, что я небольшого ума. Как бы ты ни старалась, как бы отец ни старался! Вот сказать о том, что я, например, неплохо людей считываю, на уровне эмпатии — это да, эмоциональный интеллект у меня прекрасно развит, потому что я росла в здоровой семье. Ну, что касательно любого другого интеллекта, у меня с этим достаточно большие проблемы. Я отдаю себе отчёт, что я не стану тобой. Я не смогу никогда руководить компанией. И уж тем более я не смогу никогда сделать так, что моя фамилия будет мелькать во всех сводках Forbes. Я прекрасно оцениваю свои шансы. И да, не надо на меня так смотреть. Я хочу подороже продать свою красоту.

— Это путь в никуда, — тихо произнесла я и, сгорбившись, обняла себя за плечи. — Это путь в никуда, Ксюш. Это билет в один конец. Твоя красота имеет место быть, пока ты молода. Пройдут года, а дальше что? Ты поймёшь, что ты не уникальна, ты не идеальна, и то, что у твоего мужа череда любовниц, а у тебя при этом трое детей. И ты спрашиваешь, можно ли тебе оплатить им детский сад. Ты думаешь, у меня в твоём возрасте мозгов было настолько много, что я сразу взяла и села в директорское кресло? Да нет. Только разница заключалась в том, что у меня не было подушки безопасности. А у тебя она есть. Поэтому ты так рассуждаешь. Поэтому ты изначально к себе относишься со снисхождением, что ты небольшого ума. Ну, это глупо.

Ксюша пересела ко мне на диван и, вздохнув, уткнулась лбом мне в плечо. А потом сползла и легла на колени. Мы молчали весь оставшийся день.

Тихо, о чём-то иногда заикались обе.

А ближе к девяти Ксюшка, собравшись домой, произнесла:

— Ты прости, что так получилось. Я не знала, что ты с Виктором. И логично, что я не имею права лезть и что-то доказывать.

— Пожалуйста, — тихо прошептала я, обнимая дочь. — Не думай, будто бы ты какая-то неправильная. Не думай, будто бы ты чего-то не достойна. Не выбирай меньшее только из-за того, что к нему надо прикладывать крупинку усилий, а к большему — вагон и маленькую тележку.

— Мы с тобой обязательно об этом ещё поговорим, — произнесла Ксюша, гладя меня по голове. — Только тогда, когда обе успокоимся.

Закрыв за дочкой дверь, я поняла, что успокоиться мне сегодня не дадут. Потому что не прошло и полчаса, как на пороге стоял взбешённый Беркутов.

— Может быть, хотя бы сейчас мы поговорим? Тебе, в принципе, бежать больше некуда. Если только в окно.

Глава 80

Саша

— Ну знаешь, у меня всегда есть вариант ещё раз разбить тебе нос, — медленно произнесла я, ощущая вселенскую усталость, которая навалилась мне тут же на плечи.

Беркутов не захотел продолжать эту шутку, поэтому шагнул внутрь квартиры, закрыл за собой дверь, огляделся, осмотрелся, прицениваясь, примериваясь. Медленно разулся и без приглашения вошёл в зал, сел в моё любимое кресло и сложил руки на груди.

— Я её пальцем не тронул, — произнёс он так непримиримо и с наездом, что будь на моём месте какая-то особо менее эмоционально устойчивая, наверняка бы подумала, что её пытаются продавить.

Я присела на подлокотник дивана и пожала плечами.

— Я знаю. Ксюша рассказала, что она купила тебе кофе, а ты отправил ей смайлик. И всё. Но слушай, это очень странно. С учётом того, что буквально чуть меньше месяца назад ты мне пригнала ламбу.

— Саш, а ты разуй глаза, пожалуйста.

Я облизала губы

— Разуй глаза. Сколько можно? С момента нашего знакомства прошла чёртова дюжина времени. Но ты вместо того чтобы дать мне какой-то намёк или окончательно поставить точку, только играешь со мной. Окей! Я услышал тебя. Тебе не нужна моя ламба. Тебе не нужны мои ухаживания. Тебе не нужен я сам. Ты собралась, хвостом махнула и ушла. Мне что, дальше продолжать тебя ждать, когда мой цветочек только для тебя расцветёт? Или что?

Я усмехнулась. Было в Беркутове что-то такое, что иногда заставляло против воли испытывать глупую радость. Ну, он, по крайней мере, в стрессовом моменте — вот как сейчас — не пытался надавить и прям манипулировать. Он просто говорил вещи со своей позиции.

— Да нет, всё логично. Но прости, для чего надо было лезть к моей дочери?

— А у неё на лбу написано, что она дочь твоя? Или как я должен был это понять, впервые с ней встретившись? Она что, с транспарантом ходит о том, что «я дочка Саши Суворовой»?

Я едко усмехнулась.

— Виктор, не надо мне сейчас рассказывать сказки о том, что ай-яй-яй, она дочка Саши Суворовой. А то ты не знал прекрасно, кто я. А то ты не влез в историю моего развода. Ты не влез в разделы холдинга? Не надо сейчас здесь тупить. Я больше чем уверена, что ты вплоть до того, кто моя бабка была, всё узнал. А сейчас пытаешься выставить ситуацию так, что, дескать, ты был не в курсе.

— Саш, я был не в курсе, — встав с кресла, произнёс Виктор и застыл напротив меня. — Я серьёзно был не в курсе. Если ты не поняла, я немножко не сплетник. А если ещё ты не поняла, я практически никогда не участвую ни в светских раутах, ни в каких-то сборищах толстосумов. Я сам по себе. Рыбка-одиночка. Мне так комфортнее, мне так приятнее. Это мой осознанный выбор, а не то, что меня куда-то не зовут. Поэтому о том, что там у тебя с холдингами происходит, поверь, я задумывался в последний момент, когда приглашал тебя. И уж тем более в моменте после того, когда я тебя выцепил в гостинице, я тоже не полез рассуждать о том, что ай-яй-яй, сейчас-ка я пойду узнаю, что там у неё действительно произошло. Нет, мне это было не важно. Мне важно было, чтобы ты пришла в себя. Мне важно было, чтобы ты хотя бы начала разговаривать. Да, я не скрою, что в этой ситуации мужик необходим как пятое колесо телеги. Поэтому логично, что я позвонил своей матери. И скажу больше: повторится какая-нибудь околоподобная ситуация — и я всё равно позвоню своей матери. Потому что просто понимаю, что иногда в моменте женщине нужна женщина, а не мужчина со своим запахом, со своими лапами.

Я опустила глаза, испытывая что-то странное. Что-то похожее на понимание, что ли, его слов. Это была какая-то ересь. У меня всегда было только моё мнение, и оно всегда правильное. Но здесь же возникало такое, что оказывается, и позиция другого человека не может быть абсурдной и глупой, а достаточно взвешенной.

— Поэтому не надо стоять и насмехаться: «Я не знал, чья она дочь». Да не знал, Саш. Не знал. Я, ей-богу, не собирался узнавать просто из-за того, что ну чего, девчонка молодая, прикольная, пообщаемся, может быть, что-то интересное будет. Тем более после твоего аттракциона невиданной стервозности. Это не говорит о том, что я её позвал выпить кофе для того, чтобы трахнуть в машине. Ни фига. Ты сама прекрасно знаешь, что я так не особо люблю. Тебе-то уж должно быть это известно.

— Да, ты любишь по-другому. Нагло, с нахрапом.

— Ой-ой-ой, что-то я не видел своей наглости в моменте, когда мы с тобой уезжали из ресторана. Что-то я не видел своего нахрапа в моменте, когда оказались мы с тобой в моей квартире. Мне вот казалось, что ты как раз-таки торопилась и нахрап проявляла.

Я закусила нижнюю губу и провела ладонями по волосам, зачёсывая их назад.

— Слушай, меня в любом случае не интересует вся подноготная этой истории. Скажу просто и прямо: сунешься к моей дочери…

— Да успокойся ты, — Виктор перехватил меня за запястье и дёрнул на себя. — Успокойся, пожалуйста.

— Сунешься к моей дочери…

— Я очень хочу сейчас думать, что твои слова продиктованы исключительно ревностью, чувством собственничества и тем, что ты не хочешь, чтобы у нас всё так оборвалось. Но что-то я подозреваю, что ты мне это желаешь сказать тупо из-за того, чтобы всё было так, как ты решила. А ты решила, что ни сама со мной не будешь, ни дочери своей не позволишь.

— Ах ты козёл, — медленно произнесла я и стала приближаться к Виктору, даже наплевав на то, что у меня были руки заняты.

— Нет, нет, ты не поняла. Я не козёл. Я просто тебе объективно рассказываю ситуацию, что если бы тебе было плевать…

— Мне не плевать на моего ребёнка. Вот в чём разница, Виктор. Поэтому я тебе ответственно заявляю: сунешься к Ксюше — поверь, не я тебе яйца оторву, а мой муж. И знаешь, это будет не самым приятным. Потому что до того, пока он до тебя доедет, накрутить его успею я. А он очень болезненно реагирует на мои слёзы.

Виктор посмотрел мне прямо в глаза и покачал головой.

— Это абсурдно.

Он разжал руки и шагнул назад.

— Твою мать. Если бы я просто знал в моменте, когда вёз тебя в ресторан, что это будет так абсурдно, я бы себе ноги переломал. Серьёзно.

— Что абсурдно? — зло произнесла я, чувствуя, как в груди поднималось раздражение.

— У тебя никогда не будет мужчины. У тебя есть единственный мужчина — твой муж. Потому что даже в разводе, даже после того, что он с тобой сделал, у тебя по-прежнему срабатывает паттерн: то, что он главный мужчина, то, что он твоя защита.

Я запыхтела.

Нет, у меня не срабатывал этот паттерн. Я просто отдавала себе отчёт, что Рубену это не понравится. И также я отдавала себе отчёт, что я не буду накручивать своего бывшего мужа. Но об этом Беркутову знать точно не нужно.

— Знаешь, Саш, это даже сейчас с моей стороны выглядит немного глупо. Потому что я впервые затормозил свою жизнь. Мне вдруг показалось, что затормозить её правильно ради одной женщины. В конце концов, сколько можно бегать? А у неё

Виктор провёл ладонью по волосам и покачал головой.

— Саш, я впервые в жизни решил что-то сделать по-настоящему. Ты представляешь? Однако облажался я, Александра…

— Ты облажался в тот момент, когда назвал меня чужим именем. Я аплодирую стоя, глядя на то, что хотя бы сейчас ты его произносишь, не ошибаясь.

И в этот момент Виктор, обернувшись ко мне, зло произнёс:

— Ну давай, распни меня за то, что у меня гипомнезия. Распни! — рык сотряс гостиную.

Глава 81

Саша.

Я посмотрела на Виктора и нахмурила брови.

— Чего?

Он насупился. Взгляд из-под бровей недовольный, оценивающий.

Я не представляла, о чём мне сказал Беркутов. Видимо, на моём лице отразилась вся гамма непонимания, потому что Виктор, тяжело вздохнув, опустился в кресло.

— Я не помню даты, не помню имена, не помню короткие встречи. Точнее, я их фактически помню, но мне очень тяжело воспроизвести лица например. Чтобы тебя не забыть, бляха, я тебя снял, когда ты садилась в машину. Нет, это не что-то дерьмовое, родовая травма. Да, кстати, если ты думаешь, что я маменькин сынок, подкаблучник и всё такое — может быть, оно так и есть. Но знаешь, когда ребёнок до трёх лет не разговаривает, а вокруг него носятся три женщины, которые готовы всем богам молиться, только чтобы ребёнок хоть промычал что-то, в дальнейшем это всё равно накладывает отпечаток. И что ты думаешь, мне нравится выёживаться с этой музыкой? Да в жопу. Серьёзно, в жопу. Да просто только, чтобы я разговаривал, они таскали меня по музыкалкам, кружкам стихотворений, декламации, они делали всё возможное, чтобы маленький мальчик Виктор заговорил. Поэтому я сейчас ношусь с ними как курица с яйцом. Да, потому что они знают, что вот такое вот произошло. Они прекрасно понимали, что со мной легко не будет. Но нет, я всё-таки вырос и подвести не мог этих троих женщин — матушку и тётушек. Но, знаешь, мне от этого всё равно не легче. И когда я говорю о том, что меня там успевают остановить где-то партнёр, где-то управляющий, я даже не вру, потому что в большинстве случаев какие-то мелкие детали я очень сильно пропускаю мимо своего мозга. Я не вспомнил, как тебя зовут. Я охренел, открыл глаза, а ты сидишь и я тебя узнаю. Ты прекрасная, офигенная, сексуальная. Я ещё такой думаю: сейчас потянусь, пoглажу тебя по спине, и в этот момент ты начинаешь разговаривать со мной. У меня реально не сработал инстинкт, что мне надо сейчас приложить усилия для того, чтобы вспомнить имя. У меня щёлкнуло просто в голове. Я назвал тебя Соней. Видимо, потому, что откладывалось то, что имя на «с».

Виктор растёр лицо ладонями.

Вот это, однако, ситуация!

— И что? Это не лечится? — Тихо спросила я.

Не от того, что мне было это капец как интересно. Просто я не понимала, как человек при его статусе, при его бабках, при его бизнесе, страдает такой хворью.

— Оно прекрасно лечится. Просто, знаешь, иногда проскакивает, как, например, заика начинает сильно заикаться в момент потрясения. Так и у меня, к чёртовой матери вылетает всё из головы в моменты эмоционального потрясения. Я не просто так говорю: не торопись. Потому что меня и так шарашит тестостероном, а ты ещё мне дров в топку подкидываешь — за губы кусаешь, ногами обвиваешь. Я тебе говорю: не торопись. Потому что я прекрасно понимаю, что могу в самый ответственный момент что-то сморозить. Ну, собственно, я и сморозил.

Виктор откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу, заложил руки за голову, глубоко выдохнул и цокнул языком.

— Ну, всего ничего — мать разродиться не могла. На протяжении полутора суток ей объясняли, что всё идёт по плану. Только воды отошли, гипоксия была жёсткая. Я вообще не понимаю, как они от меня дождались хоть чего-то. Ну ничего, потом дождались, и вроде бы даже всё неплохо было. Только, знаешь, я не мог сказать, что у меня прям счастливое было детство. Детство, которое было заперто в санаториях, во всяких лагерях профильных. Ну и, соответственно, я не был тем парнишкой, который был звездой школы. Понятно, что уже в десятом классе, там в одиннадцатом, голос, осанка — всё это играло роль. Но до этого… Знаешь, обычный мальчик, который сидит на последней парте и которого не зовут играть в волейбол…

Молчание неприятное, как пенка на молоке.

— Так что косячу я знатно. С моей фигнёй… Это успешно у меня лечится. В целом я не особо ощущаю моменты, что мне это как-то мешает. Но как ты уже поняла, в эмоциональные ситуации мне ввязываться очень критично — облажаться могу. Как с тобой.

Я опустилась на диван, вытянула ноги и подпёрла голову рукой.

— То есть ты просто не вспомнил, как меня зовут? Но ты помнил всё?

— Конечно, я помнил всё. Ты что, издеваешься? — Недовольно буркнул Виктор и посмотрел на меня искоса. — У меня сработала реально ситуация того, что я поторопился. Если бы я с тобой продолжил разговор, мозг бы включился. Я бы вспомнил твоё имя. А так у меня сработал ассоциативный ряд на букву «с».

— Если ты рассчитываешь на то, что я сейчас буду извиняться за свой удар в нос…

— Да нет, не рассчитываю. Такая, как ты, не будет извиняться. — Едко протянул Виктор и щёлкнул пальцами. — Ну, собственно, поэтому я и не увернулся. Потому что в моменте понял по твоему взгляду, что всё, капец, я властелин колец. Серьёзно. Ну, думаю: хотя бы так. Кто ж знал, что ты настолько непримирима и высокомерна.

— Я нормальная. Просто, знаешь, о таких вещах надо заранее как-то говорить.

— Я что, по-твоему, СПИДом болен, чтобы о таких вещах заранее говорить? Ты вообще кто такая, чтобы я вдруг взял и после первой аварии с тобой поделился детскими травмами?

Было неприятно, но логично.

— Ну, слушай, давай тогда мы вот на этом месте и остановимся, что я для тебя никто и ты для меня никто. Дальше мы с тобой травмами обмениваться не будем, чтобы не создавать больше недопонимание.

— Может, ты прекратишь? — Спросил Виктор, вытягивая ноги и сползая с кресла — почти лёг в него.

— Мне никто не нужен. Пойми меня правильно. Мне так больно, мне так дерьмово, что я

— Ну, так и я вроде не совсем здоровый. — Усмехнулся Виктор, переводя всё в шутку.

— Ты здоровее некоторых. По крайней мере, у тебя нет скелета в шкафу по поводу твоей личной жизни.

— Есть, ты что! Просто я изначально уже в шестнадцать лет понял, что жениться не собираюсь и строить отношения не собираюсь. Я вот хочу так, чтобы не было возможности никого обидеть. Особенно женщину.

— Ты очень уважаешь женщин.

— Отчасти да. Потому что, ну как бы, знаешь, это глупо. Женщина создала мужчину. Это реально ненормально рассуждать так, что можно взять, сломать, покалечить.

— А с моей Ксюшей ты что собирался делать? Просто кофе попить?

— Чего ты докопалась? Если бы у меня были другие цели — ты сама знаешь, как я к ним иду.

— Если б ты не узнал, что я её мать, может быть, ты к ним бы так и пошёл.

— Давай тут не надо мне, ладно? — Устало произнёс Беркутов. — Я накосячил. Я виноват. Но поверь, тащить твою дочь в койку после одной чашки кофе — у меня таких планов не было.

— Это мерзко. Наверное, поэтому я хочу быть одна. — Тихо произнесла я.

И Виктор, встав с кресла, остановился возле дивана и оперевшись бедром о спинку, провёл пальцами мне по волосам.

— Я обещаю, что больше не забуду твоё имя. — Слишком легко и без давления произнёс Виктор.

Я подняла на него глаза.

— Ты мне действительно понравилась. Скажу даже больше: на полшишечки я влюбился. Позвони, когда я тебе буду нужен.

Глава 82

Рубен.

Ксюшка стояла на пороге и носом шмыгала.

— Ругать будешь… — Тихо сказала дочь, глядя на меня исподлобья.

— Смеёшься, что ли? — Спросил я, распахивая руки и приглашающе кивнул.

Ксюша подошла, ткнулась носом мне в плечо и я осторожно, невесомо положил ладони ей на плечи.

— Привет, заяц. — Тихо шепнул, целуя её в висок.

— Я на маминого мужика запала. Прикинь. — шмыгнула носом дочь.

И меня всего подкинуло.

— Ну как запала, я ему кофе купила. У них, видимо, там все очень непросто. И вот мама нас сегодня увидела, когда мы решили посидеть в кофейне. Ну и сам знаешь... Прости, пожалуйста.

— Кто мамин мужик? — Тихо уточнил я, потому что мне нужна была самая достоверная информация из той, которая существовала.

— Виктор Беркутов.

Я щёлкнул пальцами.

Не сказал бы я, что он Сашин мужик. Скорее так, вибратор на ножках.

Но ревность била сильно так, что перед глазами всё становилось красным.

— Проходи. — Шепнул и закрыл за дочерью дверь.

Ксюшка бросила сумку, разулась и прошла в зал.

— Кушать будешь?

— А что у тебя есть?

— Не знаю, домработница что-то приготовила. Сейчас посмотрим. Голубцы есть.

— Голубцы? Буду.

Ужинали. Ксюшка нервно рассказывала реакцию Саши, а у меня волосы на всех местах шевелились.

Нет, ну у меня бы очко сжалось в моменте, если бы такая ситуация произошла со мной. Но Саша рубанула, как обычно.

Но, судя по Ксюше, её не это беспокоило.

— Ты же приехала не пожаловаться на маму?

— Да нет, конечно.

Дочка стала собирать со стола и потерев переносицу, выдавила:

— Знаешь, это дерьмово быть ребёнком крутых родителей.

Я вскинул брови.

— Глупости не говори. У меня крутой ребёнок.

— Ну, — Ксюша покачала головой. — Нет, пап, серьёзно. Знаешь, почему мне понравился Беркутов? Он на свой возраст не выглядит. Харизматичный, весёлый, самое главное — состоятельный. Почти как ты. А может и больше. Я, если честно, не уточняла.

— Ты что это за глупости говоришь? — Тяжело вздохнул я, понимая, что должен по-отцовски поддержать дочь.

— Да, пап. Ну вот у меня потолок моих достижений — сидеть на телефоне и обзванивать партнёров, ласково щебеча о том, что наши условия самые крутые. И всё. Я прекрасно оцениваю себя. Мне лучше выйти замуж за богатого мужика.

— Ага. — Вызверился я, но виду не подал. — А потом как бабуля жить? Правильно?

Ксюша нахмурилась. Видимо, такой исход ей не виделся. Она, вероятнее всего, даже не рассуждала на эту тему.

— Ксюш, ты пойми меня правильно. Я ничего не вижу плохого в том, чтобы у тебя была хорошая жизнь, состоятельный мужчина. Но и ты не его приложение. Ты же намного больше.

— Пап, да что я больше? — Ксюшка отставила чашки и взмахнула руками. — Пап, да что я больше? Принеси, подай и иди в баню, не мешай. Вот и все мои таланты.

Я прикусил нижнюю губу и встав из-за стола, подошёл к дочери. Обнял её и тихо прошептал:

— Ну, знаешь, ты о своих талантах слишком плохого мнения. Вот, например, на протяжении последних двух месяцев Афанасьев у нас копытом стучал. Как тебе удалось его прогнуть на те условия, которые мы давали по логистике?

Ксюша растерянно посмотрела на меня снизу вверх и ротик приоткрыла.

— Чего?

Я улыбнулся.

— Нет, это ты мне скажи: чего. Как ты умудрилась одного из самых несговорчивых говнюков обвести вокруг пальца и при этом ещё не нарушить ни одного пункта договора?

— Да никак. Я ничего не делала. С этим Афанасьевым у нас была видеоконференция. Я просто очень сильно улыбалась ему в камеру. Всё. Ну, ещё я сильно извинялась за то, что мы не можем ему ничего другого предложить. Но если его устроят нынешние условия, то в дальнейшем лично я приложу все усилия для пересмотра его поставок.

Я склонил голову к плечу, ласково улыбаясь и проводя Ксюшке по волосам.

— Ну вот видишь, а говоришь, ни на что ты не способна. У нас от Афанасьева выли все, включая меня. Потому что это такая въедливая скотина, что просто словами даже не описать. Он цепляется ко всему. Он до копейки пересчитывает все накладные. А с тобой как-то за пару звонков взял и всё подписал. Ксюш, ты просто молодая. Ну, в моём восприятии, конечно, ты просто маленькая. Но по факту ты талантливая. У тебя столько сильных черт характера, что ты любого за пояс заткнёшь. Понимаешь? Но ты в себя не веришь. И, может быть, наверное, ты права, что находиться в тени успешных родителей — это тоже проблема. Но посмотри с другой стороны на мировую практику. Пэрис Хилтон — ну, согласись, девочка-то молодец, жизнь Барби, икона стиля. А в итоге-то…

Ксюша усмехнулась и прижалась ко мне.

— Пап.

— А что пап? Что пап? Сегодня ты Афанасьева прогнула, а завтра деда начнёшь прогибать да так, что потом из

— Ну, ты скажешь тоже — деда прогнуть!

Я прижал дочь к себе посильнее.

Да, я делал всё правильно. Я акцентировал внимание на том, какая она у меня крутая, какая она самая лучшая.

— Я всё равно не знаю, пап.

— Да что ты не знаешь? Всё ты знаешь. Пока ты просто не набралась опыта. Пока ты многого не понимаешь. Но время играет на твоей стороне. Ты всему научишься. Я больше чем уверен, что научишься. Так, что мы ещё с мамой офигеем.

— Мама так прям сейчас начала офигевать. — Буркнула Ксюшка.

Мы с ней прошли в зал. Она села на диван и прижалась к моему плечу. Я целовал её в макушку, чувствуя, как в груди разливалось тепло.

Моя дочка. Маленькая, смешная. Чьи детские рисунки лежали у меня в папках с бумагами.

Моя дочка. Даже сейчас взрослая, самодостаточная, где-то местами дурная — всё равно моя. Любимая.

— Слушай, — шмыгнула носом Ксюша. — Ты же не из-за того, что у тебя первые дети какие-то бракованные, других себе завёл?

Я охнул и закатил глаза.

— Ксюш, у меня самые лучшие дети. Потому что рождены самой лучшей женщиной. А то, что произошло у меня с любовницей — это только моя глупость. Я не скажу, что ничего не испытываю к Захару и Аурике. Но это не то. Их я должен вырастить, их я должен обеспечить. А у вас с Васькой всегда было другое. Я хотел вас воспитывать. Я хотел вас любить. Я хотел постоянно находиться рядом. Вспомни, как ты залазила к нам с мамкой в постель. Я что, тебя хоть раз погнал? Я что, хоть раз был недоволен? А лезла ты к нам лет до восьми, на каждую грозу.

У Ксюшки задрожали плечи. Я её обнял покрепче и понял, что да, никто в этой ситуации не виноват, кроме меня.

Но самое дерьмовое во всём этом было то, что я прижимал дочь к себе настолько сильно, потому что боялся, что у меня больше не получится. Вдруг я больше не успею обнять Ксюшку, съездить за город с Васькой.

Я не знаю, что мне подарит операция.

Поэтому тихо шепнул:

— Оставайся сегодня у меня ночевать, Ксюш. Пожалуйста.

Глава 83

Рубен.

Месяц спустя.

— То есть ты мне показываешь все свои тачки? Для чего? — спросил Вася и заложил руки за голову, ходя по гаражу.

— Ну как это для чего? — недоумённо спросил я и пожал плечами. — Ты мой сын, а передвигаешься на машине, которую мы тебе несколько лет назад подарили. Причём она у тебя на ладан дышит.

— И что?

— Ну, это ж моя машина.

— Ну, а это мои машины. А ты мой сын. Это логично, что приезжай, бери, что нравится.

— Странный ты, батя, — усмехнулся Васька.

И я, подойдя, толкнул его плечом в плечо.

Не странный. Просто понимающий фатальность всего. Просто чувствующий, что ничего не будет нормально. Поэтому до усрачки боявшийся того, как будут жить мои дети, как будет жить Сашка.

По поводу детей Лены у Ворошилова очень чёткие указания. Там всё пройдёт без сучка и задоринки. И сейчас, глядя на то, что я уже не большой начальник, а человек на зарплате, Лена, конечно, пыл свой поумерила и даже вернулась в городскую квартиру. Сидела, как мышь под веником. Пригнал гувернантку, чтобы она контролировала и всё мне докладывала — мне или Ворошилову. Лена, чувствуя, что что-то происходит, старалась не нарываться. Но мне уже было плевать, мне уже ни черта не нужно было. Я просто отдавал себе отчёт, что должен по максимуму ко всему подготовиться.

Кто-то говорил, что шаги смерти всегда слышно заранее. Я слышал. Поэтому перестраховывался по нескольким фронтам.

Холдинг медленно разделён был. Саша получила полный «Лидал» в своё управление. Я туда даже не лез. Но выписывал указания Ворошилову, тот их корректировал согласно потоку ветра.

А ещё я очень сильно хотел успеть побыть с детьми. Поэтому Ваську под дебильным предлогом затащил в свой гараж, Ксюшку зазывал к себе, чтобы осталась переночевать. Потому что когда я представлял, что будет с детьми в момент, когда меня не станет, да лучше вообще не жить.

Я знал, что Ксюша будет растерянно на всё смотреть, не понимая, как теперь реагировать. Я знал, что Васька закроется. У него бывало такое: как только что-то происходило из ряда вон, сын натягивал на себя маску безразличия и переваривал всё внутри. Помню, классе в третьем, что ли, его какой-то пацан задирать начал. Сашка мне сразу сказала, что что-то происходит. Потому что Васька как раз-таки приходил со школы, молча делал уроки, и никаких вам разговоров, никаких вам посиделок. А у нас было такое, что когда я возвращался с работы, дети не слезали — один на одной коленке, другая на другой. И это продолжалось ровно до тех пор, пока я не завалился в школу и не выяснил, что там происходит. Мальчишка, блин, в два раза крупнее Васьки. Ну нет, я с мальчиком не стал разговаривать, разговаривал с папой мальчика. Быдловатым владельцем маршруток. Хорошо говорили. Я так особенно. После этого моего сына никто трогал не смел и вообще косо смотреть.

И вот когда у меня всё это перед глазами вставало, мне дурно становилось. Я понимал, что это будет страшно. Дети будут вне себя. Про Сашку вообще молчу. За мать переживаю. По поводу матери у Ворошилова тоже были указания. Но это было сверх того, что я и так знал — что Саша не оставит её. И по поводу Саши было много указаний. А ещё зачем-то написанные письма. Не на сейчас, а на потом, на всякий случай.

— И вообще, ты прям так сейчас смущаешься, глядя на тачки, как будто бы это не тебе достанется.

Вася потёр подбородок.

— Бать, ты прям странный.

— Да нет, я просто скучаю.

И год в разводе, который у нас с Сашкой был, он действительно отпечатался и на семье, и на наших отношениях с детьми. И вот когда вроде бы в отношениях развода наступил штиль, мне показалось правильным побыть хоть немного с детьми.

Вытащил вечером Ваську на теннисный корт. Зажёг сын нехило так, что с меня три пота скатилось.

— А ты это, — сидя на скамейке и прокручивая ракетку в руках, начал Вася. — Ты с мамой ничего не собираешься?

Я вздохнул.

— А что? Что я собраться должен? Вась, у меня за её спиной была

Да, я отдавал себе отчёт, что если Сашка узнает о том, что со мной происходило, она если сначала даже не простит, но всё равно дёрнется навстречу. Просто по-другому, потому что не может быть. А потом простит и похоронит себя, можно сказать.

— Да, только дальше-то? Мама простит и что ты думаешь её не будет задевать ситуация того, когда я буду уезжать, проведывать там детей? Или ещё что-то? Вась, в нашей истории развода не может наступить ни год спустя, ни пару лет. Наша история развода — это точка, а не многоточие.

И говорить это было неприятно и дерьмово. Но особенно дерьмово было от того, что в ящике стола дома лежали новые результаты обследований. Прогноз был дерьмовым. Я это знал ещё тогда, сидя у Филиппа в больнице.

Я уже тогда это знал.

Но я надеялся ещё повоевать.

Я же не мог оставить свою Саню просто так.

Не мог.

Не имел права.

Глава 84

Саша.

Два месяца спустя.

Мы сидели в переговорной комнате. Только на этот раз напротив меня сидел свёкор. Он брызгал слюной и был недоволен итогом развода. Свекровь попросила меня быть с ней рядом, несмотря на Ворошилова, который не позволил свёкру ни разу фыркнуть в сторону своей бывшей жены.

Я понимала её. Это страшно, когда разводишься. Особенно страшно, когда разводишься с таким человеком. Я тоже боялась. Просто страх свой прятала очень глубоко. И плюс — Рубен всё равно был немного другим мужчиной, которого я чувствовала внутри себя, который был у меня в крови. Подсознательно выёживаться может баба, только которая точно знает, что ей за это не прилетит. Вот это было про меня. Я поддерживала дебильную игру Рубена в наш долгий развод, потому что у меня на это были ресурсы.

Сейчас, оборачиваясь назад, я могла, положа руку на сердце, сказать, на что был похож наш год в разводе. Мы оба играли. Я показывала, какая офигенная. Он показывал, как может наигранно злиться. Но при этом ни я, ни он не собирались делать друг другу больно, до поры до времени.

А потом игра закончилась выстрелами, заявлениями и разрушенным миром друг у друга.

Свекор попытался снова высказаться по поводу того, что бабе нельзя доверять в руки бизнес и в этот момент я не выдержала:

— Мужчинам, которые не могут удержать член в штанах, тоже нельзя доверять в руки бизнес. Вы его разбазариваете на внебрачных детей и используете в качестве манипуляции.

Мне было уже лениво доказывать что-либо по десятому кругу своему свёкру. Свекровь положила ладонь мне на пальцы и легонько сжала, показывая, что: «спасибо, Саша, мне этого не хватало.»

Я мягко улыбнулась.

Моя мама заявила, что как только все манипуляции, в которых нужно будет присутствие моей свекрови, закончатся, она вместе с ней уедет в круиз. Папа на это смотрел с непоколебимостью Атланта, но в глазах мерцало такое, что я переводить не намерена была. Там было что-то про борщи, про пирожки капустные и о том, на кого ты меня, сироту, бросаешь.

Я делала ставку на то, что к осени отец сам вывезет жену и бывшую родственницу куда-нибудь, чтоб только всё у него было под контролем. Да, мама папе не давала спуску. Особенно когда всё дело с разводом, с Абрамовым стало разгоняться. И я иногда сидела и смотрела: а ведь вот отец у меня вроде бы сильный мужчина, вроде бы уверенный в себе мужчина, очень состоятельный глава семьи. Но при этом — как мама скажет, так и будет.

Могла ли я сказать, что выходила замуж по этому же принципу?

Рубен — сильный мужчина и всё в этом духе. Но при этом, как я захочу — не всегда так было. И, положа руку на сердце, если бы всё было как я захотела — он бы мне не изменил. Так что этот вариант не прокатывает.

И после у меня возвращались мысли к Беркутову, который, глядя в глаза, заявил: «маменькин сынок, перспективный подкаблучник». Может быть, я просто, если когда-нибудь сойду с ума, чокнусь и решу, что мне очень скучно, должна буду выбрать кого-то похожего на Беркутова. Я не знала.

Через полчаса, Ворошилов встав со своего кресла, щёлкнул фирменной ручкой и тяжело вздохнув, заверил:

— Достаточно. Мы насмотрелись на выступление и ничего более предложить не можем, кроме тех условий, которые выставили. Следует завершать.

Адвокат свёкра попытался ещё раз попробовать иными словами добиться своего, но Ворошилов раздражённо, как будто бы отгонял муху от лица, взмахнул ладонью и фыркнул:

— Имейте честь. Не надо так унижаться. Выглядит мерзко.

От этого свёкра ещё сильнее понесло. Ворошилов, щёлкнув последний раз ручкой, произнёс:

— Не задерживаю.

Свекор уходил, бросая в мою сторону проклятия. Когда за ним закрылась дверь, я посмотрела на свекровь и пожала плечами.

— Вот видите, не всё так страшно.

— Саш, страшно. — Тихо произнесла она.

Я наклонившись, чмокнула её в щеку.

— Нормально. Мы и не такое выдержим. Можете пройти ко мне в кабинет. Мы сейчас с господином Ворошиловым закончим обсуждать всё и я вас отвезу домой.

Свекровь поспешно кивнула, поблагодарила Ворошилова и быстро исчезла за дверью переговорной.

Ворошилов глядел на меня с нескрываемым любопытством.

— О чём хотели поговорить?

— Обо всём. О том, что нас ждёт. О том, какой будет расклад и чего нам дальше ожидать.

— Все в порядке будет. Я гарантирую.

Почему-то в его гарантии я верила. И сама замечала, что помимо воли восхищалась холодом Ворошилова, его отстранённостью и какой-то собранностью.

— Вы не об этом хотели поговорить, Александра. — Медленно произнёс Ворошилов и опустился в кресло, которое до этого занимала моя свекровь.

Я пожала плечами, не зная, что ему сказать на этот счёт.

— Всё странно. Большая война, серьёзные потери. А внутри нет вкуса победы.

— Мы же говорим про развод не вашей свекрови? — Мягко улыбнулся Ворошилов.

И я пожала плечами.

Наверное, такое тоже бывает, когда вдруг понимаешь, что всё закончено, ты стоишь на руинах, на пепелище и не знаешь: а для чего боролись. Я знала, это какие-то важные для социума моменты. Я боролась за имущество. Я боролась за свою

Ворошилов потянулся и поймав пальцами один из листов договора, свернул его вдвое, стукнул торцом по столу и медленно произнёс:

— Простите его.

— Что? — Ошалев от того, что слышу это от Ворошилова, округлила глаза я.

— Вы же это хотели от меня услышать?

— Нет. — Медленно выдохнула.

— Это закономерно. — Холодно выдал Ворошилов и цокнул языком. — Именно это и хотели услышать. Просто потому, что сейчас не знаете, что делать и вам нужно чьё-то ещё мнение.

— Я не могу. — Честно призналась. — Правда, Арсений. Я…

— Не называйте меня так. Арс.

Я потёрла переносицу.

— Я правда не могу.

Почему-то никто не рассказывает, что в разводе бывает момент рандомный какой-то, когда безумно дерьмово. И по привычке рука тянутся к мобильному, а просто не можешь набрать. И тогда ловишь себя на том, что едешь в машине и орёшь дурную песню: «я невозможно скучаю. Я очень болен. Я почти умираю».

— Я просто не могу. Я и с ним не могу, и без него я не могу.

Ворошилов глубоко вздохнул, отвёл глаза.

И мне показалось, что он что-то скрывал.

Я подобралась, вцепилась в него взглядом и хотела узнать, что же это за тайна, но вместо этого он пододвинул ко мне листы договора.

— Если не можете, госпожа Суворова, значит, просто смиритесь с тем, что будет перманентно болеть. Потому, что ни одно лекарство не поможет. Потому, что бывают мужчины- спасение, а бывают мужчины- проклятие. Бывают мужчины — болезнь. Бывают — панацея. Но от первых не спасут вторые. Просто примите то, что так будет до конца…

Глава 85

Саша

Начало сентября.

“Осень. Осень, ну давай у листьев спросим, где он май. Вечный май,” — пробубнив эту мелодию себе под нос, я вышла из машины и осмотрелась. Охрана тактично притормозила немного поодаль и дала мне возможность осмотреться в осеннем парке.

Я была права: отец вывез маму и мою свекровь в большой круиз. Мне слали с целых трёх номеров радостные фотки, короткие видео. А кто-то делился тем, что оказывается, несмотря на морскую болезнь, апероль очень хорошо заходит. Как вы понимаете, делилась моя мама.

У папы на шевелюре становилось всё меньше волос. Он, нервничая, уточнял, действительно ли я справлюсь. Я закатывала глаза к затылку и глубокомысленно заключала, что: “ты как-то всё это время не уточнял, справляюсь ли я со своей работой. А вдруг здесь озадачился.” Отец фыркал, говорил, что я невыносима.

А я просто была его дочерью.

С Ксюшей у нас отношения стабилизировались. Я бы даже сказала, нормализовались настолько, что она иногда оставалась у меня ночевать. И почему-то, как в детстве, заходя ко мне в спальню поздно вечером, садилась на пол возле кровати, протягивала мне расчёску и, глядя снизу вверх, просила:

— Расчёсывай.

Я расчёсывала, заплетала французские косы и не понимала, что происходило. Но, наверное, так надо было, чтобы она чувствовала, что мать не только мегера недовольная, но и та женщина, которая подолгу баюкала её прежде, чем она засыпала. Я не знала.

Вася радовал тем, что приезжал как своеобразный Дед Мороз — только без привязки к новому году, и привозил мне конфеты из кондитерской — мягкое, нежное пролине и удивительно воздушная трюфельная начинка.

— Я у отца Range Rover забрал.

Я вскинула брови.

— С чего бы?

— Да не знаю. Он очень сильно хочет общаться. Мне тяжело. Я понимаю, что у вас всё развалилось. Но почему-то отказать ему не могу. Не знаю. Ну и вот он один раз мне сказал: бери, что хочешь. Ну и я решил попробовать пересесть на внедорожник.

Я улыбнулась.

Рубен делал всё возможное для того, чтобы сохранить чувство семьи. Я не вдавалась в подробности, что у него было с его пассией. Просто не хотела бередить свою душу тем, что вовлекаюсь в жизнь бывшего мужа. Ну, то, что я видела по работе, говорило о том, что Рубен успокоился.

А может быть, сдался.

После того разговора с Ворошиловым в груди повисла пустота. Настолько успокаивающая, что я даже боялась лишний раз вздохнуть. Потому что вот эта пустота образовалась на месте моих сомнений. В пустоте было легче, спокойнее. Я отдавала себе отчёт, что когда-то и действие этой волшебной таблетки прекратится. Но пока у меня был этот промежуток времени, я хотела просто жить.

Я жила в меру своих сил. В сентябре гуляла по паркам, пыталась всё найти тех нас — прежних, молодых и достаточно глупых. Не находила. И это не нарушало мою пустоту внутри.

Беркутов сдержал слово. От него не было ни сообщения, ни похабной видяшки. От него даже больше трусов в коробках не было.

Грустила ли я из-за этого?

Ни капельки. Мне просто показалось, что человек, который может взять и поставить на паузу, чтобы не разрушить друг друга до конца, всё-таки неплохой человек. Конечно, до Беркутова дошло это немного позже, чем следовало бы. Но я всё равно была ему за это благодарна.

Гончаров встретил меня возле небольшого паркового кафе. Стоял, держал в одной руке стаканчик с глинтвейном, а в другой — с кофе.

— Вы меня караулите? — Медленно произнесла я, приближаясь.

Марун пожал плечами.

— Да нет. Я просто увидел припаркованную вашу машину и подумал, что вы всё равно сюда пойдёте, а я успею в этот момент как раз-таки кофе вам заказать.

Марун продолжал быть моим юристом и меня всё в этом устраивало. И, наверное, после всех тех событий, которые у нас произошли за последние полгода, мне стоило сказать ему искреннее спасибо.

— Спасибо, что вы со мной были на протяжении всего этого времени.

— Господи, так паскудно звучит, Саш, — Медленно произнёс Гончаров, поморщившись.

Я хохотнула.

— Да на самом деле это нормально звучит.

— Нет, это звучит так, как будто бы следующая фраза будет: «я очень благодарна за то, что вы со мной были всё это время, но нам пора расстаться».

— Бросьте. — Медленно произнесла я. — С такими людьми, которые видели меня во всех возможных состояниях не прощаются.

Марун скосил на меня глаза и усмехнулся.

— И да, — медленно произнесла я, глядя ему в

Марун развёл руки в разные стороны.

— Ну, это даже не мудрено.

— И, несмотря на всё это, вы продолжаете работать со мной. И я поэтому очень благодарна.

Я действительно наконец-таки смогла произнести то, что ощущалось. У Гончарова действительно была дебильная черта характера: испытывал симпатии, влюблялся достаточно быстро. Но, мне кажется, он настолько привык к этому в своей жизни, что уже даже не переживал особо сильно.

Пожав плечами и поправив тонкое пальто, Гончаров склонил голову.

— И вам спасибо, что доверяете.

— А вы что в парке забыли?

— Приехал на свидание. Я же здесь небольшой меценат в институте.

Я сцедила усмешку и глубоко вздохнула.

— И я, подозреваю, забрала кофе вашей спутницы.

— Нет, вы что. Она прибудет через пятнадцать минут. А я между процессом и свиданием устал сидеть в машине, поэтому двинулся в кафе, а потом заметил вашу машину.

Я вздохнула и тихо произнесла:

— Тогда я пойду в сторону озера.

— Саш…

Я остановилась и всмотрелась в глаза Гончарова.

— Если бы я был на сто процентов уверен, я бы, наверное, промолчал. Но поскольку я не уверен, а проверить, сможешь только ты, то я всё же скажу. Когда я привёз твоего мужа в больницу, его слишком долго обследовали. И после этого ход развода изменился.

Я тяжело вздохнула.

— О чём ты говоришь? Что ты подозреваешь?

Марун пожал плечами.

— В промежутке между последним заседанием и разделом холдинга было что-то ещё. Что именно — я не знаю. Есть же такая ситуация — врачебная тайна. Мне никто не выдаст её подробностей. Но вот супруге — вполне могут.

— Это бред. Я бы знала. — Тяжело вздохнув, покачала головой.

— Я просто поделился. Я не требую ничего. Я просто поделился тем, что меня напрягло. И с каких это пор личный Бекингем Ворошилова вдруг становится его подопечным?

Гончаров сузил глаза и фыркнул:

— Что-то в лесу должно было сдохнуть, чтобы Арс изменил своё мнение. Я ни на чём не настаиваю, Саш. Просто показываю, где может быть слепое пятно.

Глава 86

Рубен.

Сентябрь.

— Мне страшно, — сказал я, стоя у себя в кабинете.

Ворошилов сидел за моим рабочим столом и перебирал документы.

— Покрестись, если страшно. — Недовольно буркнул Арс и зашуршали снова бумаги.

Я стоял, смотрел на город, окутанный туманом, и понимал, что как-то всё это дерьмово выходило.

Ворошилов отбросил от себя папку с документами и резко крутанулся в моём кресле, уставился мне в затылок, просверливая две дырки, видимо, чтобы удобнее было добивать.

— Если тебе страшно, значит, ничего не делай. Забери оставшиеся года, которые у тебя есть. И сейчас без эгоизма, а может быть, даже с ним, просто ответь: за что тебе страшно сильнее? Чего ты боишься больше? Смерти или того, что она останется без тебя?

— Второе.

— Значит, засунь в жопу свой страх и не ной мне здесь над ухом. Я и так в твоих бумагах разобраться не могу уже третий день, потому что непонятно, чего ты навертел.

Да ничего я не навертел. Просто на всякий случай Ворошилов должен иметь указания, как поступать с Захаром и Аурикой.

Я понимал, что это моя обязанность — вырастить детей и дать им всё то, что должен дать отец. От этих обязательств я не собирался никуда бежать и желая, чтобы Ксенька с Васькой никогда не были в чём-то ущемлены. Поэтому да, Ворошилову приходилось очень строго контролировать сейчас практически любое моё юридическое действие. И плюсом ко всему он был ещё и юристом моей матери. Поэтому здесь ещё всё сложнее было.

Если я скончаюсь раньше — в дело вступает наследственное право, и это тоже надо было предусмотреть. И Ворошилов злился. Ему приходилось возвращаться из Москвы на те короткие промежутки времени, когда необходимо было его участие. Причём фактическое. И его это не радовало.

Вернувшись к бумагам, Ворошилов пробубнил под нос:

— Мне кажется, я скоро семью уже сюда перевезу. Только из-за того, что имел неосторожность когда-то дать тебе надежду на то, что из меня получится неплохой душеприказчик.

Я фыркнул.

За время последнего общения, я понял, что Ворошилов просто такой человек: старается как можно больнее ударить сразу, чтобы никто не подумал, что в нём ошибся. Логично. Не сволочь, а честный.

— Я боюсь, что мой уход будет для неё больнее, чем всё, что я сотворил с ней сейчас.

— Ну, если боишься, иди попроси, чтобы она тебя за руку подержала. Ты определись, пожалуйста, ты с красивыми или с умными.

Я понимал, что Арс не тот человек, с которым стоит всё это обсуждать.

— У меня операция через неделю. — Сказал я сам себе, прикусив язык.

Ну вот, понял же, что Ворошилов не может ни поддержать, ни как-то своё участие проявить. Он может только огрызаться и высмеивать. Но после фразы о том, что через неделю операция, Ворошилов снова повернулся ко мне и я скосил на него глаза.

— Ты же понимаешь, что там просто надо наложить заплатку на сосуд и тогда всё будет нормально?

А ещё я понимал, что шаги смерти всегда чувствуются.

Я улыбнулся ободряюще.

— Да, ты прав. Это просто мандраж дебильный, дурацкий. Ни на что не влияющий мандраж. Я тебя сейчас только раздражаю тем, что стою здесь и рассказываю, как всё дерьмово.

— Вот-вот. — Недовольно произнёс Ворошилов.

И я постарался больше его не отвлекать.

Запрещал себе встречаться с Сашей. Не хотел, чтобы она что-то поняла. А я мог дать голову на отсечение, что как только мы с ней пересечёмся в каком-то вопросе, касающемся здоровья и всего прочего — она тут же всё вычислит.

Дерьмовато было.

Я съездил к Филиппу на последний разговор. Вот он действительно мог поддержать.

— Я понимаю, что тебе страшно. Я осознаю, насколько это тяжёлый шаг. Но слушай, давай смотреть правде в глаза. Тебя никто не поблагодарит за то, что ты скопытишься раньше срока. Тебе больше отмерено, Рубен. Поэтому ты всё делаешь правильно. Да, я, конечно, бы не хотел, чтобы ты оперировался у наших специалистов. Ты не пойми меня превратно. Я верю в нашу медицину. Я сам в ней варюсь. Но какие-то технологии очень сильно уступают западным. У нас просто из-за сертификации может не быть того или другого препарата, который тебе окажется необходим, понимаешь?

Но я не хотел никуда уезжать, потому что это вызовет много вопросов. Я думал, что тихонечко лягу, прооперируюсь. И мне говорили вообще-то, что это не

Я склонил голову к плечу и Филипп дёрнул себя за мочку уха, намекая на то, что он здесь разболтался немного лишнего.

— Спасибо тебе за то, что человеком, который рассказал мне всё, что происходит у меня в голове, оказался именно ты. Другого бы я, скорее всего, проигнорировал.

Филипп косо улыбнулся.

Но через несколько дней меня настиг звонок от него.

— Слушай, Рубен, я всё понимаю, у нас есть своя этика. Согласно этой этике, я не имею права ничего разглашать.

Я напрягся, ощутил, как холодный пот скатился по спине.

— Нет, нет, нет. Давай ты сейчас не будешь начинать с этого.

— Да, я могу тебе просто сказать всю правду: твоя жена приезжала сегодня днём. Она практически уверена в том, что с тобой не всё в порядке. И очень сильно, по-дружески, просила помочь.

Глава 87

Саша.

Я отдавала себе отчёт, что Марун не будет просто так лишний раз воду баламутить. Если он что-то сказал, значит, это имело под собой веские основания. Поэтому долго торговаться с собой я не стала и поехала сразу к Филиппу. Не потому, что мне было очень важно узнать, что там с Рубеном. Потому что я хотела себя предостеречь. Я хотела предостеречь своих детей. И, ну как бы самое элементарное, я хотела предостеречь свою свекровь. Потому что если с Рубеном что-то произойдёт, то понятно, что свекровь это будет очень сильно переживать.

Хотя это всё были отговорки. По факту у меня было чувство, что я себе простить не смогу, если он вдруг возьмёт и свалит, оставит всё то, что наворотил здесь — другим ведь придется расхлёбывать.

Нет, нет, я была слишком жестока в этом плане. Не приеду в больницу, потому что ты сам накосячил и сел за руль. Не дам помереть, потому что твои косяки никто разгрести, кроме тебя, не сможет.

Цинично ли это звучало у меня в голове?

Да. Но подоплёку эмоциональную и внутреннюю я сейчас просто не хотела разбирать, боялась, что сорвусь.

Филипп был собран, сосредоточен и когда я высказала ему все свои подозрения, покачал головой.

— Александра, я к тебе очень хорошо отношусь. В принципе, я к вашей семье очень хорошо отношусь. Поверь, я бы был последним чудовищем, если бы о очень важных событиях не рассказал. — Филипп тяжело вздохнул. — Возможно, мне и стоило бы тебе позвонить в момент, когда у меня оказались все документы на руках. Но мне показалось, это бессмысленно. Это же ни на что не повлияет, а тебе лишние переживания.

— Так что с ним? — Деловито уточнила я и улыбнулась, понимая Филиппа, понимая его реакцию.

— Я бы хотел сказать, что там всё хорошо и всё в этом духе. Но нет. Его вот эти обмороки, то, что он свалился у вас в переговорной — у него было жуткое сотрясение. И мне как специалисту надо было сделать всё возможное, чтобы он с этим сотрясением где-то не бегал. Ну, как сама понимаешь, муж у тебя очень подвижный и неусидчивый. Поэтому мне удалось его задержать всего лишь на неделю. Может быть, за это время он как-то переосмыслил что-то. Я не знаю. Но сотрясение имело место быть. И там, помимо того, что и огнестрельное ранение, сотряс, было такое, что и кожа на затылке поцарапана. В общем, это он не случайно упал. Уточнять я, конечно, ничего не стал. Но подозреваю, была, может быть, какая-то драка, что-то такое.

Я хмыкнула.

— Но сейчас я прописал ему наблюдаться. Я прописал ему контролировать, потому что мы уже не в том возрасте, когда можно так наплевательски относиться к тому, что у тебя в голове. Я всё-таки придерживаюсь той позиции, что нет абсолютно здоровых людей. Бывают недообследованные.

Я прикусила губы.

Я очень хотела надеяться на то, что мне Филипп не врал. А ещё я хотела надеяться на то, что Рубен не предаст меня хотя бы в этой ситуации — не возьмёт и не свалит на тот свет, бросив разбираться со всем тем, что он натворил.

Ксюшка приехала вечером и решила устроить небольшие посиделки.

— Ты знаешь, я с отцом говорила.

Она стояла на кухне и раскладывала клубнику по тарелке. В центре возвышалась шапка из взбитых сливок. Девчачий вечер, он такой.

— И я даже как-то глупо у него спросила: ты себе ещё детей завёл, потому что мы у тебя бракованные? А он так ответил, что подтекст был такой: «Ксюш, это я бракованный».

— Зачем ты мне это рассказываешь? — Тихо уточнила, опираясь плечом об арку, которая вела в кухню.

Ксюша пожала плечами.

— Не знаю. Просто мне очень грустно. Я в детстве смотрела на другие семьи, понимала, что всякое может быть, когда там у одноклассниц родители развелись. Но слушай, я не готова была к тому, что взрослой кобылой сама окажусь в ситуации, когда мама с папой вдруг перестали любить друг друга.

Она очень самокритично относилась к себе. Но немаловажно, что она вот в этой самокритичности как раз-таки и забредала в ловушку того, что ничего не достойна и вообще у неё одна только дорога — выйти замуж за состоятельного мужика. Хотя в принципе она неплохо на работе справлялась. Да, я не говорила о сложных финансовых расчётах. Я не говорила о том, что она может контролировать отделы. Но в ключе того, что ей было поручено — она не ошибалась.

Я не знала, откуда у неё такая сильная самокритичность. Потому что у нас в семье никогда не было, чтобы её кто-то оценивал. Господи, а даже если оценивал, то это делал Рубен и с дебильным восхищением: «моя дочь самая крутая, самая лучшая и самая нереальная.» Вот уж за что, за что, я должна сказать ему спасибо, так это за то, что он никогда не сравнивал своего ребёнка с каким-то чужим. Наши дети всегда были самыми лучшими. В какой-то момент у нас с ним появилось выражение, что мы с ним просто лицемерные твари, которые, приезжая с чужого детского дня рождения, ещё полдня потом будем ходить и рассказывать, какие у нас были офигенные Вася с Ксюшей и какие все остальные нехорошие.

Я подошла к дочери, вытянула руки, обняла её.

— Так бывает, Ксюш. Давай, может быть, слетаем на выходных в столицу? У меня есть шикарный отель на примете, клубные

Ксюша посмотрела за окно и фыркнула:

— Нашла тоже когда предложить. Осень на дворе. Скоро похолодает.

— Ну, это ж не говорит о том, что мы должны с тобой сидеть и молиться на эту погоду? Давай съездим.

И мы действительно на выходных с Ксюшей улетели в столицу. Долгие прогулки и давно желанные экскурсии. Ксюша записывала видяхи, слала Ваське и ещё Рубену. Последний отвечал односложно и в эти моменты я замечала на лице Ксюши тень печали.

А потом дочка вечером недоумённо произнесла:

— Ты знаешь, всё как-то странно. С отцом переписывались и он сказал, что на эти выходные улетел в командировку, и он как только вернётся, тогда мы с ним обсудим все экскурсии по Москве. Ты помнишь, чтобы у него была командировка, мам?

Я закатила глаза, пытаясь воспроизвести в памяти, чем там сейчас вообще занимался Рубен. В «Лидале» он перестал появляться уже, наверное, месяца полтора как. А если и появлялся, то мы с ним не пересекались.

Ну, что ему как бы делать в фирме, которая теперь ему не принадлежит?

«Корника»?

Да, но там не появлялась я. Поэтому сказать сразу так, навскидку, о том, что у Рубена какие-то важные переговоры, я не могла.

Пожала плечами.

— Ну, я, если честно, не знаю.

— Да, просто он всегда, даже когда сильно занят, нормально отвечал. А здесь... Как будто он что-то от меня скрывает. Понимаешь, мам?

Глава 88

Рубен

Было сложно. Было непонятно.

Перед операцией я нервничал, раздражался и не понимал, что из этого всего будет. Ксюшке написал, что я немного занят по работе, поэтому односложно пишу в сообщениях. Врать детям не хотелось. Ну и понимал, что вывалить: «папа поехал на операцию» и всё в этом духе, было для меня сейчас ниже возможного.

Для чего?

Для того, чтобы собрались возле моей койки и сидели, смотрели на меня, как на умирающего старика?

Что ещё я должен был сделать, чтобы семья окончательно во мне разочаровалась?

Я и так принёс не знаю сколько горя этой самой семье. Сашке в особенности. Поэтому даже не задумывался о том, что надо всем это рассказать.

— Рубен Савельевич, вы готовы? — Медсестра зашла и посмотрела на меня с тревожным взглядом.

Я сидел в своей палате, перебирал пальцами фенечку — старая какая-то, нашёл в вещах. Ксюшка плела — красно-белая нитка.

— Как будто бы у меня есть выбор, готов я или нет. Нет, конечно, не готов. — Недовольно произнёс я и передёрнул плечами.

Филипп мне тогда сказал, что он Сашке проехался по ушам. Но вроде как она поверила.

Я передёрнул плечами, и медсестра подкатила коляску.

— Ну, а это зачем? Я что, до операционной не дойду?

— Такие правила, Рубен Савельевич. — Тяжело вздохнула медсестра, и я пересел в коляску.

Здоровый лоб сижу, девчонка меня толкает по коридору. Отлично устроился!

Но с другой стороны, если я сейчас начну пасовать, то потом вот так вот всю оставшуюся жизнь и буду. И то не факт, если сосуд не прорвётся и не долбанёт кровоизлиянием.

Передёрнул плечами, когда подъехали к лифту.

На несколько этажей вниз.

Холодно.

Анестезиолог — здоровенный мужик с широкими руками, пожал мне ладонь и криво усмехнулся:

— Давайте приступим. Чинить вас будем.

Анестезия подействовала быстро настолько, что я даже не понял, в какой момент начали обрабатывать тело. Я просто чувствовал, что не принадлежу себе и откатываюсь куда-то далеко-далеко. Туда, где оказалось, не было моих косяков. Не было ничего дерьмового в моей жизни.

Было только хорошее.

Я не чувствовала ничего. И только, видимо, когда меня стали выводить из наркоза, пришло осознание, что всё закончилось.

Только как закончилось?

Хорошо или плохо — я не представлял.

От наркоза отходил муторно, тяжело. И уже лежа в палате, я понимал, что даже ног не чувствую. Это пугало. Тело, всегда податливое, здоровое и подвижное, вдруг оказалось самым главным предателем. Я не мог нормально пошевелиться.

— К вам кто-нибудь приедет? — Тихо спросил врач, наклоняясь ко мне.

— Как операция прошла? — Выдохнул я сквозь зубы и закатил глаза.

— Мы с вами об этом поговорим позднее. Всё, что у нас было запланировано — мы сделали. Но есть одно но…

Всегда, даже в самый счастливый момент, когда приходит понимание, что все планы завершились успешно, всегда появляется вот это вот проклятое «но».

Я зажмурил глаза.

— Нет, ко мне никто не приедет.

— Тогда вам нужна сиделка.

— Да. Сиделка.

— Вы придёте в себя и сможете спокойно передвигаться часов через шесть. У вас стоит катетер. Не переживайте, всё в порядке. Вы пока находитесь не в своей палате, а в постоперационной.

Я мотал головой, отказываясь верить в то, что помимо операции, из-за которой я был сам не свой, меня ждёт ещё какое-то треклятое «но». И тем не менее, после укола — то ли снотворного, то ли успокоительного, то ли обезболивающего — я снова провалился в сон.

Сашка сидела напротив. Мы были на турбазе. Только уже не такой, как в молодости, а современной, с отдельными домами, с бассейнами возле. Она сидела в окружении соцветий черёмухи и улыбалась. Скромно и немного грустно.

— Вот видишь, а ты боялся.

— До сих пор боюсь. — Честно признался я, пододвигая к ней чашку с чаем, как она любила — янтарного оттенка с каплей меда.

— Не бойся. Я же знаю, что ты сильный и ты всё сможешь. Не для себя, так для меня.

Очнулся, когда солнце уже заглядывало в окно. Медсестра стояла надо мной и улыбалась.

— Сейчас мы будем вас готовить к переводу в палату. У вас всё хорошо.

— Где мой лечащий? — Тихо спросил я, перекатываясь головой по подушке.

— Будет чуть позже. В районе девяти часов утра. А сейчас начало восьмого.

Медсестра поспешно скрылась с глаз моих, оставила меня в палате, которая насквозь пропахла медицинским спиртом, медикаментами и какой-то хрустящей стерильностью, которая бывает только там, где вот этот дурацкий кафель на стенах до середины.

Дерьмовое состояние было. А голова потрескивала. Казалось, как будто бы внутри шар воздушный надувался и распирал черепную коробку. Паршивое состояние, ни капельки не заставляющее думать, будто бы всё прошло успешно.

Меня перевели в палату и ближе к обходу я даже смог сесть в своей койке. Напихал под спину подушек.

— Здравствуйте, здравствуйте, Рубен Савельевич. — Медленно вошёл в мою палату хирург и пододвинув кресло, опустился в него, сложив пальцы домиком.

— Я так понимаю, новости какие-то дерьмовые?

— Я бы не

Он посмотрел мне в глаза, заставляя думать о том, что с такой физиономией никогда не говорят о чём-то хорошем.

— Но в процессе операции было замечено потемнение вот в этом отделе. — Он открыл свою папку и вытащил снимки.

— И о чём это говорит? — Тихо уточнил я, не зная, к чему готовиться: то ли хоронить себя заживо, то ли ещё что-то.

— Это говорит о том, что необходима повторная операция. Мы ждём результаты гистологии: злокачественная это опухоль или нет. Они будут готовы в конце недели. И сами понимаете, даже если это злокачественная опухоль, мы не можем её трогать. Тем более пока она не пустила корни и не создаёт никакой проблемы — лучше убрать всё сейчас.

— А какие шансы? — Тихо спросил я, криво улыбаясь.

— При вашем состоянии, при том, как вы перенесли операцию, я думаю, что у нас очень хорошие шансы.

— А если это не трогать?

— Если это не трогать… — Он растёр ладони, словно бы они у него постоянно мёрзли, и тяжело вздохнул. — Если это не трогать, то со временем состояние будет ухудшаться. И нельзя доводить. Если гистология покажет агрессивность этого новообразования, то проявятся смежные проблемы.

— Откуда это вообще? Как так случилось?

Он смотрел на меня с грустным выражением лица.

— Никто не может сказать, почему так происходит и из-за чего с людьми такое случается. Оно просто есть. А наша задача — по максимуму обезвредить и помочь. Что вы скажете по поводу операции, Рубен Савельевич?

Я тяжело вздохнул.

Внутри было понимание — хорошо не будет.

Гистология точно покажет злокачественность.

Глава 89

Саша.

Ноябрь.

Первый снег запоздал и выпал только в двадцатых числах ноября, но к утру уже растаял.

Меня перетряхнуло. Уже было намного больше, чем год, как я в разводе. Уже было намного больше, чем несколько месяцев, как мы с Рубеном нигде не пересекались.

Радовало ли меня это?

Да. Спокойствие иногда синоним счастья.

«Лидал» переживал сейчас время перестановок. Я искала себе очень дельного и мозговитого заместителя в надежде на то, что смогу немного иначе построить свою жизнь. Ксенька бегала теперь у меня на поручениях и отчаянно старалась не облажаться. В какие-то моменты я её тормозила, объясняя, что лучшее — враг хорошего. Но Ксюша не хотела по-другому. Вася, периодически выползая из своей работы и из учёбы, цокал языком, глядя на сестру, и поддерживал все мои решения.

Да, снег в этом году запоздал. Поэтому я переступила с ноги на ногу, выйдя из машины, и поморщилась от зябкого сырого воздуха, который влезал даже под пальто. Отвратительно. Настолько отвратительно, что мне хотелось куда-нибудь выбраться к солнышку, к морю и там, где я не буду особо думать о том, что меня ждёт завтра.

Да, иногда спокойствие — это синоним счастья. Только какое-то оно несчастливое почему-то.

Я отдавала себе отчёт, что мне достаточно знать, что у Рубена всё в порядке. А ещё я отдавала себе отчёт, что, возможно, когда-нибудь я смогу без боли на него смотреть. На свадьбе Ксюши или Васи я встану рядом с ним и мы вместе скажем самые искренние поздравления, которые могут быть у родителей.

Ещё я отдавала себе отчёт, что когда-нибудь мы с ним пересечёмся в зоне любви к его матери. Она старалась сейчас изо всех сил построить по-другому свою жизнь. Переехала в квартиру на Озёрных прудах и потихоньку обживалась. Я знала, что эту квартиру покупал Рубен уже после брака под актив. Но всё же, когда свекровь сказала, что, может быть, ей понадобится помощь, я не отказала. Несмотря на то, что переезжала она в недвижимость своего сына.

Я отдавала себе отчёт, что когда-нибудь мы где-нибудь с ним столкнёмся и возможно, это будет не так, как раньше. Потому что красной нитью висело в сознании: я начинаю его забывать. Не так, что он вдруг исчезает из моей памяти. А так, что я теперь, наверное, почти не вспоминаю о нём как о мужчине, с которым я прожила безумно много лет. Меня уже не давит так сильно его кабинет. Я не кричу в нём и не плачу, не жгу старые свадебные фотографии. Я отношусь к тому, что у нас с ним общее прошлое, как к очень красивой истории любви. Я ценю эту историю любви. Но я перестала болеть из-за того, что она закончилась.

Пугали ли меня эти мысли?

До ужаса.

Иногда просыпалась и пыталась восстановить в памяти всё то, что у нас было с Рубеном в последнее время. А потом сама себя осаживала: «Саш, ты с ума сошла? Зачем тебе это? Ты выздоравливать начинаешь. Это нормально, что тебе сейчас хочется, как после ветрянки, старое пятнышко расчесать. Всё нормально. Действительно, всё хорошо.»

— Александра. — Мягко произнёс Гончаров, когда я поднялась в свой кабинет.

— Рада видеть. — отозвалась я и наклонившись, поцеловала Маруна в щеку.

— Я всё подготовил. Можем начать переговоры уже сейчас.

— Да, я только попрошу, чтобы нам в середине подали чай, и всё будет отлично.

Марун улыбнулся, кивнул.

Переговоры были со старым партнёром и ничего нового мы друг для друга не сказали. Это было ситуацией того, что мы просто закрепляли старое сотрудничество посредством новых условий.

— Ох, Александра, — мягко произнёс Вадим Викторович. — С вами работать — одно удовольствие. Мало кто может настолько чётко и без нервотрёпки выполнить все условия.

— Я тоже очень рада, что мы с вами так близко и тепло общаемся. — Я улыбнулась, ставя свои подписи на бумагах и забрала экземпляры Вадима.

В конце рабочего дня, когда переговоры закончились, когда все дела были решены, Гончаров поймал меня возле лифта.

— Я могу домой отвезти.

Я улыбнулась и пожала плечами.

— Я на машине и с охраной. Так что всё в порядке.

Мы вышли с ним из офиса и я тут же подняла воротник пальто, потому что промозглый дурной ветер принёс с севера тяжёлые, набитые снегом тучи. Они периодически рвались, бросая на землю мелкую снежную крупу.

— Что планируете делать на Новый год, Александра?

— До Нового года ещё больше, чем месяц. — Произнесла я, двигаясь в сторону своей машины.

Марун открыл мне дверь и я быстро юркнула внутрь.

— Порядочные рестораны уже сейчас не забронировать.

— А вы хотите меня пригласить?

Я усмехнулась и ласково посмотрела на Гончарова. Тот пожал плечами.

— Если вам действительно не с кем будет отметить этот Новый год — приезжайте.

— И Дед Мороз с подарками будет?

— Будет. Только вы скажите, что хотите получить.

— Не знаю, что-нибудь обычное. Серёжки там с агатом или браслет.

— Хорошего вечера, Саш. — Мягко улыбнулся Марун, прикрывая дверь.

Я махнула ему ладошкой и поглубже вздохнула.

Получив сообщение от Васьки о том, что он вечером заедет, я свернула в сторону кондитерской и притормозила между рестораном и углом улицы. Выбежала быстро и думала перейти дорогу для того, чтобы купить обожаемые сыном орешки со сгущёнкой.

Но застыла.

Из «Порше», в кои-то веки, а не из «Бентли», вылез Рубен.

Мы с ним столкнулись взглядами. Стояли, смотрели. Между мной и ним было расстояние в виде нескольких метров. А самое главное — между нами была завесой снежная полоса.

Я растерявшись, не знала, как отреагировать. Поэтому просто взмахнула ладонью, показывая, что я тебя увидела.

«Привет.»

Рубен, перехватив ручку двери, сделал шаг назад, но всё же ответил на мой жест — тоже махнул рукой.

Вчера — самые близкие друг другу люди.

Сегодня — просто незнакомцы на улице.

Глава 90

Рубен.

Операция была назначена на апрель. До него ещё дожить нужно было.

Я бы не сказал, что моё состояние как-то сильно изменилось. Я бы не сказал, что у меня вдруг перестала болеть голова или стал более собранным. Да нет, всё то же самое было. Только Филипп, конечно, глубокомысленно потирал бороду, замечая, что в таком случае да, картинка более приглядная. Однако наличие опухоли, которая хоть и доброкачественная, но, сука, растёт как на дрожжах — его ни капельки не радовало. Он подолгу, в моменты, когда я приезжал к ним, объяснял, чем это чревато. И казалось, что в принципе я всё понимаю, отдаю себе отчёт, что оперироваться надо.

Да только тяжело и страшно это.

Не упрощало дело и то, что я со всех сторон старался везде успеть. Казалось, что моя жизнь превратилась в гонку и череду встреч для того, чтобы, если вдруг со мной всё будет дерьмово на операционном столе, моя семья никак не пострадала.

По поводу Лены и детей я уже перестал как-либо сильно акцентироваться. Просто потому, что у Ворошилова были на этот счёт очень прямые и однозначные указания. Он сам поддерживал мою идею того, что здесь нужен будет контроль.

И когда я приезжал к детям, Лена подолгу смотрела на меня так, как будто бы видела насквозь. Однажды даже едко уточнила:

— Ну и что? Где сейчас все твои любовницы? Где твоя жена?

— Рот закрой. Я устал. — Попросил я, не желая ещё и с ней напрягаться.

А она вот очень хотела, чтобы на неё обратили внимание. Поэтому однажды мне позвонила гувернантка и сказала, что хозяйка поехала куда-то вечером в нарядном платье и с броским макияжем. Я щёлкнул пальцами. На следующее утро Лене пришло от меня сообщение о том, что надумает какого-то хахаля привести к моим детям — голову оторву. Я не считал, что поступаю цинично. Нет. Когда вся эта история закручивалась, я спрашивал у неё: зачем тебе вторая беременность? Но она же считала, что таким образом привяжет меня к себе.

А не вышло.

Поэтому она сделала выбор. В принципе, как и я сделал выбор. Я сделал выбор, что никак не буду влиять на эту ситуацию. А вот она сделала осознанный выбор того, что она рожает. Поэтому её выбор сейчас имел такие последствия. Родила от меня детей — будешь воспитывать моих детей. В противном случае — с вещами на выход. Никакого другого мужика я не потерплю. Хочешь с кем-то строить отношения — пожалуйста, билеты на крайний Север. Строй хоть с кем там отношения.

Наказывал?

Наказывал.

Считал ли себя от этого мудаком?

Да не особо. Куда уж ещё более мудачный вариант?

Закончился октябрь. Маслянистые пятна листвы в лужах сменились первым льдом. Тошно становилось. Ксюшка приезжала, привозила десерты и подолгу рассказывала о том, как дела у мамы. У мамы всё было стабильно. Мама сделала ремонт и в моём кабинете теперь фитнес-зал — небольшой такой, для йоги.

Меня интересовало, как дела у Ксюши и Саши.

— Да нормально у нас дела. — Тихо произнесла дочка, пряча улыбку. — Ты знаешь, я в какие-то моменты задавалась вопросом: как тебе было с мамой? Но, оказывается, когда она спокойна, она самый лучший человек на свете. Я об этом забыла как-то.

— Мама же всегда рядом с тобой спокойна была.

— Да, понимаю. Но последние года, когда всё чаще звучало, что либо я становлюсь самостоятельной, либо всё будет так, как она скажет, это было для нас обоих тяжело. Она не хотела быть тираном. Я не хотела быть жертвой. Но мы сами загоняли друг друга в эти рамки. А сейчас, оказывается, она впервые после развода стала искренне смеяться.

Я был рад.

Особенно сильно радовался, когда и Васька, приезжая, рассказывал что-то про Сашу.

— Мы с мамой виделись на выходных. Ездили покупать новую беговую дорожку. Бабуля сказала, что всё это глупости и можно было переехать к ним в загородный дом и не надо было бы носиться с тем, чтобы уместить в квартире.

— Пусть мама квартиру побольше возьмёт. — Тихо предложил я.

Но Вася пожал плечами.

— Она не нужна ей больше. А знаешь, она как-то живёт в своём мире и всё на этом. Не планирует никак этот мир расширять. Никого в него не пускает.

И это было, наверное, дерьмово, потому что она должна была кого-то в этот мир пустить.

Кого-то, кроме меня.

В ноябре, когда дела в «Корнике» стали стабилизироваться после её раздела, я понял, что можно, наверное, выдохнуть. Выдыхал, а на губах оседал аромат сырого морозного воздуха. И так получалось, что это был ещё один год без неё. Так получалось, что я снова в новогоднюю ночь буду сидеть и смотреть старую видеозапись с нашей свадьбы.

Я припарковался у ресторана, потому что собирался взять жрачку себе на вынос. Сегодня домработница что-то промямлила в трубку о том, что у нас в холодильнике только салат и рыба на пару. А я хотел мясо.

Вышел из машины, поднял воротник, обернулся. За стеной мелкой крупы, перемешанной с холодным ветром, стояла Сашка. Так же, как и я, щурилась и держала воротник двумя пальцами. Махнула рукой.

Я ответил.

Страшно было вот так вот друг напротив друга стоять. Мне казалось, она меня видит насквозь. Но я всё-таки рискнул.

Пошёл в кондитерскую. Без вопроса сразу

— Вася.

— Ага. — Выдохнула облачко пара Саша. — Васька приедет на чаепитие.

Я качнул головой в сторону дороги и мы вместе с ней перебежали улицу. Она отряхнула сапожки от то ли грязи, то ли влажного снега и юркнула внутрь, когда я придерживал дверь.

— И, пожалуйста, орешки со сгущёнкой ещё. — Мягко улыбнулась Саша, прикладывая карту к терминалу.

Забрала пакет и мы замерли друг напротив друга. Я тихо произнёс:

— Два латте.

Саша пожала плечами. Я протянул ей её стаканчик. Она глотнула горячего напитка и глубоко вздохнула:

— Вкусный.

— Я знаю. — Мягко улыбнулся я.

И мы застыли с ней напротив большого окна, которое глядело как раз-таки на ресторан, где я собирался забрать заказ.

— Ты как? — Спросил я неуверенный, что имею право на этот вопрос.

— По-разному. А ты? — В тон мне отозвалась Сашка.

Я пожал плечами, пригубливая свой кофе.

— Иногда легко, когда надо решить вопросы по бизнесу. Иногда дерьмово. Тоже по-разному.

Мы смотрели друг на друга, и я отдавал себе отчёт, что одно неловкое движение и станет всё понятно.

— Я по тебе тоскую. — Честно признался я, делая шаг назад. — Прости.

У Саши дрогнула рука.

С натужным упорством продолжала улыбаться она, в то время как я опустил глаза, чтоб не увидела блестящих зрачков.

— Прощаю. — Тихо раздалось.

А следом слёзы потекли.

Глава 91

Саша.

— В июне будет реорганизация в «Лидале». — Тихо произнесла я, когда Рубен довёл меня до машины и дождался, когда я сяду.

Слёзы с лица так и не смахнула. Просто улыбалась натужно, стараясь показать, что всё у меня нормально и не выбила меня его тоска из равновесия. Не выбила. Мне просто было обидно, что это не мы просрали нашу жизнь, а то, что это сделал он.

— Зачем? — Уточнил Рубен, наклоняясь ко мне и передавая пакет из кондитерской.

Я пожала плечами.

— Я хочу нормального заместителя. Придётся пересмотреть весь штат. А в «Корнике» пока всё стабильно?

— Реорганизация не требуется. Если тебе кто-то нужен, кого ты очень хотела бы увидеть в «Лидале», думаю, мы сможем это устроить.

— Последнюю рубаху мне отдаёшь?

Рубен пожал плечами. Холодный ноябрьский ветер растрепал его волосы. Он снова поднял воротник, постарался вдавиться в него поглубже, даже плечи приподнял.

— Да не то чтобы. Просто я не такой требовательный, как ты. Я вполне найду через эйчара кого-нибудь на пустующую должность.

Я покачала головой.

— Дурак ты. Дурак.

— Умный бы так не поступил. — Шмыгнул носом он.

— Не мёрзни. — Мягко улыбнулась я и наконец-таки дозрела до того, чтобы вытерть щёки.

— А ты не грусти.

Его пальцы поймали мою ладонь и сухие горячие губы оставили отпечаток на костяшке пальцев.

— Хорошего чаепития.

Рубен отстранился и закрыл дверь моей машины. Я включила климат-контроль и передёрнула плечами. Осветила фарами тротуар и выехала с парковки. В зеркале заднего вида увидела, как Рубен прошёл в ресторан.

Я ехала до дома и держалась. Держалась из последних сил.

А потом, когда Васька приехал, я тоже была смиренна и спокойна. Но когда за сыном закрылась дверь и из зала упорхнул аромат карамели и печенья вместе со сладким чаем, я снова упала в ту самую пустоту, которая была в душе.

Прошла в свою спальню: одинокую, холодную и принадлежащую только мне. Включила ночник со своей стороны кровати и посмотрела на пустующую. Зло усмехнулась.

Скоро будет два года, как мы в разводе, а я до сих пор не нашла в себе сил лечь на его сторону кровати. И только сегодня, перебравшись со своей подушкой, которую обнимала и зажимала между ног, я легла на ту сторону. Лежала, гладила угол одеяла и тихо шептала, совсем глупо и по-идиотски:

— Я по тебе тоже тоскую.

Когда-то крепкая семья — сегодня чужие друг другу люди, которые предпочитают каждый в своей жизни по отдельности тосковать. Развод не страшен. Не страшна измена. Не страшно предательство. Страшно вот это состояние, когда понимаешь, что никогда больше не будет ничего вашего. Будет только моё и твоё. Страшно вот это вот осознание, что когда война закончена, победа уже никому не нужна. Сама война так вымотала, высосала все силы, что победа кажется ненужной, пустой и бессмысленной.

Ксюшка словно бы чувствуя, что что-то изменилось, приехала ко мне на следующий день. И почему-то вопреки тому, что было у нас с ней в сценарии, она зашла ко мне в ванну, когда я сидела возле туалетного столика, и, взяв расчёску, стала перебирать мне волосы.

— Он был такой смешной. Я лет в шестнадцать поняла, что пел он мне Кипелова: “засыпай на руках у меня, засыпай.”

Ксюшка улыбнулась, глядя в зеркало и пожала плечами. Я глубоко вздохнула. Дочка взяла фен и стала подсушивать мне волосы. А потом, зачем-то разделив их на две стороны, заплела мне французские косы, которые, конечно, были не настолько длинными, как у неё, но тоже прилично.

— Я очень хочу верить, мам, что вам сейчас будет лучше.

Она наклонилась, обняла меня и прижалась щекой к щеке.

Его копия. Не моя.

Я погладила её по руке и развернувшись, поцеловала в щеку.

— Я тоже хочу в это верить. Потому что, знаешь, ошибиться сейчас очень страшно. Страшно подумать, что можно было бы что-то переделать.

Ксюша обошла кушетку и присела рядом со мной, положила голову мне на плечо.

— Когда-нибудь, я уверена, всё это вспомнится с тихой грустью. Не с болью, как сейчас. А вы действительно будете просто грустить о том, что ничего дальше не случилось и тогда, может быть, я уже буду знать, что всё произошло правильно.

Я обняла дочь и глубоко вздохнула.

— Я в этом уверена, Ксюш. На твоей свадьбе или на свадьбе Васьки мы уже будем смотреть на друг друга с тихой грустью. Не будет больше той оглушающей боли, которую мы причинили друг другу.

Я очень хотела с Рубеном вместе стоять на свадьбе наших детей. Наверное, это был следующий шаг в нашем разводе — остаться родителями.

Да только никто мне не сказал, что мечты не сбываются.

Глава 92

Рубен.

Апрель.

Было странно, но в этот раз я не волновался. Было странно, но в этот раз у меня была холодная голова.

А у Ворошилова были записи, что в случае чего он должен сделать и для кого. Совсем не странно было то, что посадив меня на самолёт в Шереметьево, Ворошилов пожал плечами и тихо произнёс:

— Ты только не обосрись, ладно?

Оперироваться решил за рубежом, поэтому сначала прилетел в столицу утрясти все дела с Арсом и уже оттуда на операцию. Оформил себе, как и в прошлый раз, командировку, чтобы не было ни у кого никаких вопросов.

А по прилёту мне звонила мама.

— Ты как? Всё хорошо, родной мой?

— Всё сносно, мам.

Настолько, что иногда кажется, будто бы я не живу, а функцию выполняю.

— Зачем ты так с ней?

— Я не знаю. Я опьянел от того, что у меня было. Вот сейчас я трезвый, свежий и у разбитого корыта.

— Знаешь, малыш, — тихий голос мамы, которая, наверное, за мой развод переживала больше, чем за свой. — Женщину убивает не предательство и не измена. — Она шмыгнула носом. — Женщину убивает то, что она учится заново дышать. В то время как тот другой, с которым ты растила детей, с которым ты прожила много лет в браке, которого знаешь как облупленного и замечаешь все его изменения, чёрточки на теле, продолжает жить, как будто бы ничего не произошло. Вот это убивает, Рубен.

— Я не живу, как будто бы ничего не произошло. — Выдохнул я и сам испугался своего голоса — низкого, скрипучего. — Я представляю, как в ночи её кто-то целует жарко и жадно, а поутру гладит ее шёлковые волосы. Я от этого схожу с ума. Ещё я знаю, что появится тот, кому она будет варить борщ или лепить свои фирменные пельмени из трёх видов мяса. И от этого тоже дерьмово. Я не живу, мам, так, как будто бы ничего не произошло. Я доживаю.

— Малыш, — тихо задрожал голос матери.

И я постарался свернуть быстрее эту тему.

— Я всё понимаю, мам. Но я не отец. Я оступился, ошибся. Ошибка моя длилась чёртову дюжину времени. Ошибка имела такие последствия, что их ни одна нормальная женщина никогда не примет и не простит. Но я не живу, как раньше. Я действительно пытаюсь, стараюсь, но у меня не выходит. Без неё небо не то, мысли не те. Вот вроде бы всё та же жизнь и ничего-то в ней не изменилось, кроме её исчезнувшего силуэта в зеркале рано поутру.

— Малыш, пожалуйста, береги себя.

— Я берегу, мам, берегу. Ты что. — Рассмеялся я, стараясь сгладить всю ситуацию.

С отцом не общались. Казалось, будто бы выбор был сделан. Он жил свою идеальную жизнь, где все его слушаются. В этой жизни у него не было сына. Ну, не было и не было, и плевать вообще.

— Всё хорошо, мам. Всё действительно правильно. Я уже сообразил, что так оно и будет.

— Ох, Рубен, мальчик мой.

— Слушай, — я тяжело вздохнул и потёр переносицу, — не надо из-за меня рушить отношения с Сашкой. Она такая же тебе дочь, как я сын.

— Я ничего и не собираюсь рушить.

— И это хорошо, мам. — Мягко произнёс я и шепнул: — Я тебя сильно люблю. Не скучай, пожалуйста.

Когда приехал в клинику, я тоже не нервничал. Было состояние того, что вот-вот сейчас сделаю шаг и всё действительно образумится — здоровый, сильный вернусь домой и буду рассуждать, ходить о том, что «Корнике» не нужна никакая реорганизация. Буду рассуждать о том, что Ксюшка у меня отличный специалист. А Васька хоть и вредничает, но всё равно заглядывает в мой гараж.

— Вы готовы, Рубен Савельевич? — Мягко спросил врач.

Я улыбнувшись, кивнул.

— Готов. Сильно готов.

Была тонна обследований и каких-то ненужных манипуляций. И в утро, когда мне делали операцию, анестезиолог склонился надо мной, я улыбнулся.

Я улыбнулся, не видя ничего, кроме лица Саши: слегка недовольного и с морщинкой, залёгшей между бровей. Я улыбнулся, потому что хотел видеть её лицо даже в самом финале.

— Сейчас мы будем вводить наркоз.

Я прикрыл глаза, понимая, что да, сейчас всё будет.

Наркоз уносил меня на волнах качающего моря. Так было глупо. Вокруг всё белое, и даже дуновения ветерка не было. А я всё высматривал её силуэт. Мне казалось, что всё точно пройдёт хорошо. Да только почему-то в какой-то момент в слух врезалась звонкая, звенящая мелодия. Когда сердечный пульс рваный и прерывистый короткий всегда, а здесь была мелодия длинная.

И я вдруг понял, что ничего не пройдёт хорошо. Я вдруг понял, что всё вокруг меня белое — это уже дорога к другому краю.

Я отчаянно дёрнулся, пытаясь вернуться, чтобы только этот писк в ушах прекратил звенеть.

— Саш! Саш, я к тебе бегу. Саш, я хочу с тобой быть!

Я бежал безумно долго. Настолько, что выбивался из сил, хватался за всё, что можно было, только чтобы удержаться. Но только писк в ушах продолжал стоять.

Говорят, когда человек умирает, его мозг живёт ещё семь минут для того, чтобы проиграть самые значимые события в своей жизни.

Мой мозг жил семь минут и видел я только её: в свадебном платье; после родов; на детской площадке, на дурацкой турбазе; на вечере встречи выпускников; в постели со мной; с пистолетом в руке.

Я видел только её.

Её одну.

Так дерьмово, что у меня было всего лишь семь минут для того, чтобы успеть посмотреть на неё в последний раз.

Писк оборвался…

Глава 93

Саша.

Апрель.

— И слушай, мам, — Ксюшка помогла мне донести пакеты из магазина, но при этом несла их настолько по-свински, гремя и грохоча моими фарфоровыми вазами, что у меня всё сердце содрогалось. А грохотала она и была настолько невнимательна из-за того, что она спешила поделиться, что они там с Васей придумали. — И вот тогда мы решили, что... Знаешь, что папе подарим? Личное обслуживание в его теннисном клубе. Круто же, согласись?

Я улыбнулась.

— Круто.

Дети готовились к будущему дню рождения отца. Подарок начали выбирать заранее. Вася топил за то, что надо взять ему какую-нибудь офигенную примочку для его тачек. Ксюша за то, чтобы подарок был от сердца. Я тихо предложила, что стоит подарить то, чем он часто пользуется.

Рубен играл в теннис. Шатко-валко. Иногда забивал на полгода, но всё равно играл, говоря о том, что когда выходит на корт, вроде как помоложе становится.

— Согласись, это круто. А ещё мы заказали ему именные ракетки. Прям всё, как он любит. Чтобы ручка, баланс — всё было в этом духе.

Ксюша размахивала руками и я с содроганием сердца представляла, во что она превратила весь мой фарфор в пакете.

— Да, это будет супер. — Медленно произнесла я и поняла, что в принципе

Что-то будет болезненно. Что-то не очень. Где-то, пользуясь старой памятью, мы будем делать с Рубеном друг другу подарки через детей.

Правильно ли это было?

Наверное.

Кто сейчас меня оценит? Кто скажет, что именно этот выбор был позорным?

Да никто.

В квартире приятно пахло лимонграссом и клубникой. Ксюшка втянула воздух и поставив пакеты на полку, быстро разулась и побежала в сторону уборной.

— Мам, чайник поставь! — Донеслось из-за двери.

И я вздохнув, сняла с плеч пальто и прошла на кухню, щёлкнула кнопками.

Новый год был без Рубена. Гончаров меня, конечно, вытащил на очень премиальную новогоднюю вечеринку, и в целом я встретила этот год прекрасно. Наверное.

Первого числа с детьми поехала к моим родителям. Мама суетилась и старалась всем подложить лишнюю ложку селедки под шубой. Я, в которую уже не влезало ничего, пыталась отделаться малой кровью, но никого это не убедило.

— А это всё почему? — По секрету сказала мама, садясь рядом со мной во время чаепития. — Потому что надо Новый год с семьёй справлять. Вот кто вам мешал приехать?

Свекровь обещалась быть ближе к вечеру. Она потихоньку приходила в себя и даже занялась своим хобби — арендовала место в гончарной мастерской. Поэтому у мамы стали появляться кривые и косые горшки для цветов в белой глазури. Моей маме жуть до чего это всё нравилось. Она говорила, что от них пахнет эстетикой прованса. Свекровь смущалась, отводила глаза и говорила, что ей ещё учиться и учиться.

Я смотрела на этих двух кумушек и не понимала, как они раньше не спелись. Почему нужно было развестись с Симоновым для того, чтобы начать нормально общаться?

— Ох, ты знаешь, мы, если по весне поедем опять с твоей свекровью в круиз — отца с собой не возьмём.

Я фыркнула и уточнила:

— Что не так-то на этот раз?

— Ну как это? Что не так? В прошлый раз к ней решил пристроиться мужчина. На пару лет моложе. Статный такой. В кашемировом свитере на ужин заявлявшийся. Так отец сидел, своими бровями в разные стороны косил, словно бы коршун. Ну какой тут нормальный мужик пристроится? А надо жизнь устраивать. После развода жизнь ещё существует. — Глубокомысленно изрекла мама.

И я улыбнулась.

Мне как-то казалось в ноябре, что так много времени впереди. А потом вдруг бах и декабрь, Новый год, мама со своим круизом.

Потом бах — январь. И в январе пришёл новый сотрудник. Мне понравился. Молодой парнишка с живым взглядом. Было в нём что-то такое, что заставляло меня не сомневаться в его тезисах. Что примечательно, этот живой взгляд заметила не я одна. Но и Ксюша, которая вдруг перестала опаздывать на работу.

А потом вот так раз — и февраль со своими морозами. И Васька, звонивший поутру и кричащий о том, что: «блин, я завестись не смог. Мой крокодил совсем помирает. Я походу у папы «Рендж» заберу насовсем.»

И следом март. Большие букеты, запахи тюльпанов и шоколадных конфет, которые были у меня по всей квартире. Особо красиво смотрелась корзина с белыми пышными тюльпанами, без карточки отправителя. Но я и так знала, что это Рубен. И была ещё одна корзина с розовыми ирисами. От кого она, я не знала. Но было приятно.

И бац — апрель и первые заигравшие капели на водостоках. Ксюшка в тонкой куртке и с искрящимся взглядом. Васька, который, цокая языком, рассуждал о том, что на папином Рендже на парковку даже не заехать — понаставят своих седанов так, что нормальному внедорожнику не вкатиться.

И вот сейчас — тонкий фарфор, который можно было просветить даже фонариком от телефона. Крафтовые пакеты. Полотенца пушистые, белые, с ароматом магнолии и лаванды.

— Тебе помочь разобрать покупки? — Звонко произнесла Ксюша.

Я качнула головой.

— Нет-нет.

— Папа сказал, улетает в командировку. Уже два дня не отвечает. Я ему пишу, пишу, пишу, пишу. — Недовольно произнесла Ксюшка, пробегая мимо меня.

В кухне загремели чашки.

Как-то быстро время прошло. Непонятно.

— Ты чего?

Звонок в дверь даже напугал. Я дёрнулась. Ксюша выглянула из кухни и вскинув брови, уточнила:

— Ты кого-то ждёшь?

— Нет. — Честно призналась я и подойдя, включила домофон.

Сделала шаг назад. А потом дёрнулась вперёд, отворяя замок.

— Арс, здравствуй. Что случилось? — Произнесла я, рассеянно рассматривая фигуру Ворошилова.

Пальто длинное, тёмно-кофейного цвета. Рубашка светлая, оттенка сливочного масла. Жилет оттенка капучино и в тон брюки. Ворошилов был настолько сосредоточен и собран, что у меня замедлилось сердцебиение.

— Здравствуй, Александра.

И голос почему-то хриплый, слишком неживой.

Я подняла глаза и всмотрелась в лицо Арса. Тёмные круги, морщины слишком явные и глубокие.

— Я пройду? — Произнёс он.

И я поняла, что он весь серый.

— Арс. — Я взмахнула рукой и тихо уточнила: — Что-то случилось?

Сердце разогналось. Адреналин шарахнул по мозгам.

Ворошилов глубоко вздохнул, отвёл взгляд.

— Здравствуйте! — Выглянула из-за угла Ксюша.

— Добрый день. — Немного с запинкой отозвался Ворошилов.

А он никогда не запинался.

— Я вам чай предложу. Хорошо? — Быстро произнесла Ксюша, убегая в кухню.

Арс медленно скинул с плеч пальто и повернулся в сторону гардеробной. Я стояла, словно бы прибитая к полу.

— Арс, что произошло? — Механический, ломанный голос.

Сердце шарашило с такой частотой, что из-за его ударов у меня уши закладывало.

— Саш, нам надо присесть.

Глава 94

Саша.

С таким лицом, как у Ворошилова, не приносят хорошие новости. Таким металлическим голосом не говорят о том, что у меня где-то в Америке нашлась троюродная бабка, оставившая по завещанию мне дом в Калифорнии.

Ксюша поставила на столик чай и опустив глаза, уточнила:

— Мне лучше оставить вас? Да?

Но вместо нормального ответа получила взмах рукой и приказное:

— Сядь. — От Ворошилова.

Ксюша напряглась и действительно опустилась. Арс расстегнул пиджак, сел напротив и растёр лицо. Я заняла кресло возле Ксюши.

— То, что я сейчас скажу, будет не самым приятным. Но сейчас молчать уже нет смысла. Саш, у твоего мужа в момент обследования в клинике обнаружили аневризму.

Нет, нет, нет.

Ворошилов ошибся.

Я почти уверена была в этом.

Он ошибся настолько сильно, что он сейчас говорил мне непроверенную информацию.

— Первая операция была проведена в России и закончилась успешно — стенку сосуда подлатали. Но во время операции было обнаружено доброкачественное образование. Оно не было ничем фатальным. За исключением своего роста, который с каждым месяцем пережимал сопутствующие сосуды и доставлял массу проблем. Рубен решил оперироваться за

Нет, нет, нет!

Арс сейчас говорил что-то неправильное. Такого быть просто не могло.

У меня внутри всё сдавило. А Ксюша дёрнувшись, схватила меня за руку, чуть ли не ломая пальцы.

Нет, нет, нет!

Сильные женщины, как я, не ломаются. Мы сгибаемся. Но не ломаемся. Ни перед чем. Ни перед предательством, ни перед огнестрельным ранением. Ни перед чем мы не ломаемся.

Кроме как перед безвозвратной потерей того, кто был нашей душой на протяжении почти всей жизни.

Арс тряхнул головой, зачесал волосы назад.

— Сердце удалось запустить. Но в это время операция уже перестала быть штатной. Сейчас Рубен находится без сознания. Счёт идёт на часы. Наверное, даже минуты. Я не мог эту ситуацию оставить в подвешенном состоянии, чтобы ты узнала постфактум после того, как его перевезут в Россию. Ничего хорошего ждать не стоит.

— Мам... — Задрожал голос Ксюшки, которая буквально полчаса назад рассказывала о том, что они с Васей подарят папе занятия теннисом.

Ворошилов оттолкнулся от дивана, встал, прошёл до края. Зыркнул на меня. А я сидела и беззвучно шептала о том, что всё это глупости.

А так хотелось заорать в голос: «я не могу. Я не могу».

Мне очень сейчас хотелось заплакать, упасть на пол, обнять себя за плечи и орать: «я не могу».

Мне казалось, я так давно стала взрослой в тот самый момент, когда вышла за Рубена замуж. Мне кажется, я так давно ко всему была готова, но почему-то отчаянно понимала, что повзрослела только сейчас, когда поняла, что наша с ним фамилия будет на его надгробии.

Я запрокинула голову. Зажала нос ладонью. Мобильник тут же материализовался в руке. Короткий взгляд в сторону Ксюши.

— Звони Васе, звони бабушке.

Быстрый вызов.

— Панфилов, организуй мне, пожалуйста, частный борт за границу. Желательно в ближайшие несколько часов.

— Саша! — Холодно произнёс Ворошилов.

Но я, медленно встав, взмахнула рукой.

— Да. Да. Лечу я, дочь, сын и моя свекровь. Да, буду ждать. Нет, деньги не вопрос, сам понимаешь.

Ворошилов обогнул диван и перехватил меня за локоть.

— Я полечу.

Я набрала в грудь побольже воздуха, стараясь задавить истерику и слёзы глубоко внутри. Я отдавала себе отчёт, что могу прилететь, зайти в палату и опоздать. Я отдавала себе отчёт, что вот так вот кончится наша с ним история.

Движения были резкими. Документы в сумку, вещи в чемодан. Ксюша в слезах. Мальчишки службы охраны через сорок минут привезли мою свекровь — бледную, которая даже не представляла, что теперь делать. Сын приехал сам, растерянный взгляд.

Ещё час.

Холодный разговор с отцом:

— Присмотри за «Лидалом».

Да, я полетела.

Да, к нему.

Звонкий голос матери, которая кричала в трубку о том, что: «Саша не натвори глупостей». Единственная глупость, которая могла была быть сейчас — это то, что он уйдёт один.

Ещё час.

Следом холодный ветер, пронизывающий до костей. Дрожащие руки, которые я прятала в карманах пальто. Ксюша со свекровью как две неразлучницы в слезах. Ворошилов каменной глыбой за плечом.

Десятичасовой перелёт, за время которого в голове звучали молитвы: «дайте хотя бы успеть. Дайте хотя бы не оборвать эту историю тем, что он ушёл один».

Долгая дорога от аэропорта до больницы. Тяжёлый взгляд Ворошилова. Переводчик напуганный и доведённый моим взглядом почти до состояния припадка. Врач, который разводил руки в разные стороны. Ксюша плакала, сидя в коридоре. Нас не пускали. Говорили, что это пока невозможно. Говорили, что ждали стабилизации состояния.

Через шесть часов в больнице я выбилась из сил. Вышла на пустую парковку, обнимая себя за плечи. Раскачивалась, сидя на скамейке.

Ворошилов появился как призрак.

— Почему он ничего не сказал? — Зазвенел мой голос в тишине.

— Потому что считал, что это бессмысленно. Потому что не хотел снисхождения. Потому что отдавал себе отчёт, что вы будете рядом.

И почему-то на пустой парковке, там, где только холодный ветер, я и Ворошилов, перед которым мне не стыдно, который однозначно сильнее меня, я заплакала. Согнулась пополам, обнимая себя за плечи и заорала:

— Я не могу! Я не хочу! Я не могу, Арс! Не могу!

Ни одного касания. Ни одного слова.

Молчаливое участие, которое было сейчас дороже золота.

Он не имел права уходить. Он не имел права оставлять. Я не собиралась быть его последним воспоминанием.

Когда началась дневная смена, нас пустили в палату. Он был бледен, с выбритой на затылке головой. Синяки под глазами.

— Если нас пустили, состояние стабильное. — Тихо произнёс Арс.

И я отвернувшись, закусила нижнюю губу, чтобы не видеть, как свекровь пыталась убедить своего сына, чтобы он вернулся, потому что по-другому невозможно. И Ксюша, которая трясясь, шептала:

— Пап, пап, ну пожалуйста, пап.

Вася, придерживающий меня за локоть и боявшийся посмотреть на отца.

При больнице был небольшой отель.

Тяжёлые секунды ожидания, которые перебирались в минуты, становясь часами. Я знала, что приехало несколько хирургов для того, чтобы провести повторную операцию, если состояние не будет улучшаться.

Арс, от которого остро пахло сигаретами и ментоловой жвачкой. А он ведь бросил курить. И мои ледяные ладони, которые временами начинали синеть.

Чувство беспомощности. Чувство холода. И тишина в палате, когда я поднялась к нему ночью.

— Я не могу без тебя. — Надтреснутый голос. — Ты нужен мне живой. Ты нужен мне здоровый. Только так я могу быть без тебя. Я тебя толкала последний раз, считая, что успею ещё обнять. Не успела.

Вторые сутки.

Тяжёлые и муторные. Разговоры с врачами через переводчика.

Какого чёрта его понесло за рубеж?

В Москве прекрасно мог прооперироваться.

Серьёзные лица, без капли проблеска сочувствия и осознания того, что сейчас происходило страшное. Я и не знала, почему Рубен так решил. И казалось, что конца и края этому не будет видно.

Свекровь была в таком подавленном состоянии, что я боялась за её здоровье так же сильно, как сейчас за состояние Рубена. Я бы очень хотела пережить это всё одна. Но понимала, что если не получится, то я поступлю как эгоистка и даже мать не сможет последний раз поцеловать сына.

Дерьмовое время.

Сколько всего прошло с момента операции, я не помнила. Просто было дурацкое осознание того, что его жизнь утекает сквозь пальцы.

Рано утром, когда медсестры зашли для проведения всех манипуляций, я всё так же

— Пить хочу.

Рубен с трудом взмахнул рукой.

Какая же козлина! Какая же козлина!

Врачи заполнили палату, вытолкнули меня. Ворошилов словно бы по сигналу появился в коридоре.

— Что произошло? — Взгляд насторожённый, холодный.

— Он очнулся.

Ворошилов тяжело вздохнул.

Мы провели у палаты больше полутора часов и только потом врач вышел, объяснил на английском, что не надо сейчас нагружать господина Симонова.

Но я уже не слушала.

Я зашла в палату.

Рубен осоловело гулял взглядом по мне. А потом, прикрыв глаза, прохрипел:

— Это Ворошилов обосрался, а не я. Надо было тебя дёргать только из-за того, что осложнения произошли.

И звенящий от злости голос Ворошилова Рубену в ответ:

— Твою мать, надо было просто сразу всё сказать своей жене, а не играть в гордого гардемарина-идиота!

Ворошилов, выйдя из палаты, оставил нас наедине. Я не вытирала слёзы, не могла пошевелиться.

Простила.

Хотела ему долгой жизни. Хотела ему всего самого лучшего.

Опустившись в подтянутое кресло, я подобрала ноги и обняла колени.

— Не плачь. — Тихо произнёс Рубен и постарался пошутить. — И не смотри на меня так. Я по-уродски выгляжу. Бошку забрили.

— Да. Забрили — Тихо призналась я. — А ещё у тебя сердце остановилось.

— Так, случается. Не мальчик уже. Сама же знаешь.

Свекровь плакала в гостиничном номере. Молила всех богов, благодарила их за то, что сын жив. Ворошилов стал злющим, как чёрт. Начал дёргать врачей для того, чтобы дали полный развёрнутый ответ по состоянию Рубена.

А я просто сидела в тишине, где понимала, что в этот момент умер не он, слава Богу.

Умерла я, та самая Саша, которая умная, красивая, самостоятельная. Та самая Саша, которая может за себя постоять.

Возвращались домой через четырнадцать дней. Рубен в окружении нанятых медиков. Летели не через Москву, а сразу к себе. Филипп организовал медицинский эскорт, как только самолёт приземлился.

Томительный месяц ожидания.

Когда на дворе вдруг проснулся май, зацвела черёмуха и слегка позднее сирень, Рубен натягивал на себя тонкую шапку, потому что стеснялся. При этом вёл себя немного по-юношески глупо, стараясь убедить меня, что всё в порядке.

— Прости, что так произошло, Саш. Я думал, что обойдётся без экстренных ситуаций.

— Ты не сказал, потому что я бы не бросила.

Мы сидели во дворе его дома возле фонтана. Я на широком бортике, а он на скамейке рядом.

— Я знаю, что мы с тобой никогда не будем вместе. Я знаю это, родная.

Горячие губы коснулись костяшек пальцев. Я грустно улыбнулась.

— Мы с тобой никогда не будем вместе, Рубен. Но это не означает, что если с тобой что-то случится, я холодно заключу: «туда тебе и дорога».

— Знаешь, когда я лежал и не приходил в себя… Я до последнего бежал к тебе. Ты стала моими семью минутами перед смертью.

И горячие слёзы текли из моих глаз и казалось, что я так сильно устала за эту долгую жизнь.

Рубен проводил меня до машины. Наклонившись, криво улыбнулся.

— Я твоим буду всегда. Это не жалкая пародия. Это всё-таки понимание того, что когда женщина даётся Господом — она и болезнь, и панацея. И она самое важное — Божественная благодать и самый яркий грех. Я твоим буду, чтобы ни случилось.

В слезах я ехала до дома, понимая, что там, в больнице, умерла я.

А приехав, зайдя в квартиру, сев на прогретый солнцем пол, я вытащила мобильник.

Старый номер.

И торопливые, быстрые слова:

— Привет, меня зовут Саша. Саша Суворова. Ты знаешь, мы с тобой как-то переспали, а ты назвал меня Соней. Я тебе нос разбила. Когда уходил, ты сказал, что я могу позвонить. Я звоню. Я звоню, потому что больше не могу. Я сломалась. Я почти похоронила мужа. Я сломалась, Виктор. Пожалуйста, прошу тебя Виктор…

— Где ты?

Глава 95

Беркутов.

Иногда кажется, что ты всё в этом мире предусмотрел и по-другому быть не может.

Маленький мальчик, который не разговаривает — не то что не гордость отца-генерала, а скорее позорище, которое надо прятать с бедной женщиной по санаториям, по профильным лагерям. И каждый раз, видя, как мальчишка заикается, начинать хмуриться. От чего мальчик ещё сильнее заикается.

Но несмотря на то, что мальчишка сначала заикался, потом то танцевал, то пел, то играл в драматическом кружке — после восемнадцатилетия наступила армия. Слава богу, к этому времени мальчишка уже всё для себя решил в этой жизни. Абсолютно всё. Поэтому в армии, вместо того чтобы чистить картошку, таскать мешки с песком, он устроился очень хорошо, чем папу-генерала безумно бесил. Как-то так умудрился договориться через его голову, умудрился наладить контакты и устроил своеобразную подпольную торговлю в казарме.

Папа вечно был недоволен. Из-за этого злился на мать, которая вроде бы сильная женщина, потому что вырастить из неговорящего мальчика здорового амбала с миллиардным бизнесом — это определённо говорит о силе воли и о её талантах. Но вот эта сильная женщина почему-то напрочь была лишена критического мышления, которое не нашёптывало, а орало на все голоса: «беги ты от своего генерала! Беги!» И это тоже стало подспорьем в выборе жизненного пути для этого мальчишки.

Так что, вернувшись из армии и начав устраивать торговлю уже на гражданке, мальчишка решил, что он не хочет ни семьи, ни жены, ни брака. Детей он, собственно, тоже не хочет. Чудесная маменька с тётушками были вне себя от ужаса: «как так? Мы на тебя молились. Мы всё для тебя. А ты нас даже внуками порадовать не хочешь?»

К тридцати пяти годам матушка с сёстрами стала понимать, что не всё бывает так, как мы предполагаем.

К сорока годам мальчик, который вырос в здорового мужика, уже сам понял: взять в жены одну и, упаси боже, обречь её на боль, на разочарование — это слишком. Лучше оставаться праздником для любой, не принося в её жизни никакой боли и отчаяния. Это ведь намного лучше, зная, что когда ты уходишь, за тобой не льются реки слёз, а есть что-то большее. Например, шепотки: «не знаю, он настоящий джентльмен и мне так, как с ним, не было ни с кем хорошо. Но я понимаю, что он как курортный роман: быстро, приятно, незабываемо. Но жить нельзя постоянно в этом состоянии».

А потом в жизни мальчишки и

Мужчина-праздник возле одной разведёнки.

Хороша собой, на язык остра, смешна и весела. Да только что-то неправильное в голове рождалось. Такое, что вроде бы и отпустить надо, забыть, но в душе сидит шипом розы и бередит всё вокруг так, что без повода и просто так отправляются цветы. Так, что, столкнувшись с девчонкой, безумно на неё похожей, кажется: может быть, вот оно, искупление, микстура от этого своеобразного и громкого «бах». А оказывается, что девчонка — её дочь. И после этого коришь себя последними словами.

А потом, в принципе, теряешь интерес к женщинам, к жизни. Да что говорить — даже к тому, что было всегда целью. И кажется, что надо просто подождать.

И ждёшь месяц, два.

Вот, Новый год. Маменька с безумно влажными глазами тихо спрашивает: «а как там Сашенька?» А Сашенька не хочет быть с красивым, поющим и танцующим Виктором. Сашеньке ничего не нужно. И отводишь глаза в попытке не причинить боль этой женщине, которая её и так терпела весь брак, но так и не ушла от своего генерала. Генерал, собственно, настолько разочаровался, что уже даже не вспоминал и не говорил о внуках.

Проходит январь, февраль и март. Весной кажется, полегче. Весной кажется, что вирус закончился.

А потом в один майский вечер просто слышишь крик:

— Когда ты уходил, ты сказал, что я могу позвонить. Я звоню. Я звоню, потому что больше не могу. Я сломалась. Я почти похоронила мужа. Я сломалась. Виктор, пожалуйста, прошу тебя. Виктор.

И голос так сильно дрожал. Слёзы звучали, почти убивая. И абсолютно точно из головы вылетает то, что можно по-другому, можно забыться, можно переболеть.

И произносишь всего лишь одну фразу:

— Ты где?

— Я дома. Дома. Пожалуйста, я тебя прошу.

— Не клади трубку, говори.

Рычит движок любимой «Ламбы».

Срывающийся голос:

— Я очень хотела, чтобы всё было нормально. Чтобы разошлись и забыли друг о друге. Не получилось. Он скрывал, что болел. Скрывал. Я прилетела, когда он почти ушёл. Я призналась, что не могу без него. Вот я могу только, когда он жив. Я могу только, когда знаю, что он жив. Но я больше не хочу, как всё это время. Я не хочу! Своим признанием я сломала сама себя. Я больше не хочу быть сильной. Я устала. Я не могу. Я правда не могу.

Безумно сильная женщина, которую ломают не проблемы на работе, не проблемы с детьми, не страх, не потеря, не развод и не насилие. Безумно сильная женщина, которую ломает всего лишь щелчок пальцев.

И движок «Ламбы» урчит громче для того, чтобы то расстояние, которое было, преодолеть за несчастные десять минут. Подняться быстро на лифте. Толкнуть дверь, которая не заперта и увидеть её.

Волосы распущенные. Длиннее стали. Платье в пол со шнуровкой на спине.

Иногда происходит такое в жизни «бах», что все принципы летят к чёртовой матери и ты наклоняешься, поднимаешь её с пола, подхватываешь на руки и медленно кружишься с ней на руках. Пока она кричит, пока она орёт, как резаная, что больше не может.

И вот вчерашняя шутка про перспективного подкаблучника, маменькиного сынка, играет другими красками. Потому что твой этот нереальный «бах» хочет другого. Хочет, чтобы больше не было больно. Хочет, чтобы сердце взяли, подули на него тихонько и сказали, что больше никто его никогда не обидит.

И пока она кричала, пока она билась в истерике, пока она раздирала шею мне в кровь, я мог только одно делать — баюкать её и давать себе обещания: из-за меня она не заплачет.

Но, скорее всего, громко засмеётся. Настолько, что голуби, которые будут прилетать и топтаться на карнизе окна в её спальне, от этого пугаясь, будут улетать.

Из-за меня она не заплачет. Просто потому, что когда-то весёлый парнишка, уверенный в себе мужик, тот самый, с перспективой подкаблучника, вдруг сделал выбор стать для неё тем, кто никогда не обидит. Стать для неё стеной, опорой, защитой. Потому что самой сильной женщине, будь то моя мама, будь то Саша — иногда нужно, чтобы рядом оказался мужчина сильнее.

— Если ты на утро не вспомнишь моё имя, я обещаю, что не буду бить тебе нос.

— Правильно, бей сразу по голове сковородкой. — Шепча, перебирал я волосы, сидя вместе с ней в ванной.

Она, как маленький обиженный ребёнок, цеплялась в меня ногтями, боясь, что я вздохну и выйду. Я думал, видел самое страшное, когда понял, что её изнасиловали.

Самое страшное было сейчас, когда она уже не хотела ничего, кроме спокойствия и тишины.

— Я не забуду твоё имя. — Тихо прошептал я. — Я не уйду, даже если ты взмахнёшь сковородкой.

Мокрая, с трясущимися губами, с красными глазами, она была самой красивой, самой хрупкой и ранимой.

Самой нежной.

Она была той, которую я впервые захотел качать на своих руках.

После сорока ведь жизнь только начинается.

В жопу ваши стереотипы. Взрослый состоятельный бизнесмен тоже имеет право когда-нибудь влюбиться.

Эпилог

Рубен.

Ушёл я в возрасте шестидесяти восьми лет.

Кому расскажи — даже смешно становится.

На корте плохо стало.

С Васькой играл.

Сын меня быстро отвёз в больницу, но оказалось слишком поздно. Дёрнутое сердце во время операции на мозг, не выдержало.

Но это не было похоже на то, что было тогда.

Всё было по-другому.

Саша была предельно счастлива. Настолько, что через несколько лет Ксюша тихо призналась:

— У мамы ребёнок будет.

И вот, казалось бы, я должен чувствовать боль, отчаяние от того, что она с другим. Но я чувствовал награду за то, что она с другим. Я чувствовал, что всё повернулось правильно. Это же, наверное, очень логично: когда любишь — желаешь человеку счастья. Когда он его обретает, ты рад до жопы.

В этот раз всё было по-другому.

Ксюша была замужем за молодым человеком, который однажды пришёл и устроился к Саше в «Лидал». Вася был женат на молодой девочке из Кореи, с которой они познакомились в сети, а потом встретились на одном из курортов.

Это было по-другому, потому что Саша, приехав на похороны, не билась в истерике, не кричала. А просто стояла и смотрела на моё надгробие с тихой грустью. А когда все ушли и никто не видел, она дотронулась кончиками пальцев, на которых застыл её поцелуй,

В шестьдесят восемь всё было по-другому.

К этому времени я оброс какой-никакой мудростью. Похоронил отца. Похоронил мать, которая, несмотря на развод, нашла в себе силы построить свою жизнь заново. У неё появился мужчина. Какой-то военный. Мы с ним пересекались на днях рождениях и крепко жали друг другу руки.

В шестьдесят восемь было по-другому.

Я не в отчаянии и панике уходил, а с чувством того, что всё сделал правильно.

Саша без меня была счастлива.

Дети без меня теперь могли жить.

Все дети.

Включая внебрачных — Захар и Аурика. Старший стал топ-менеджером в зарубежной фирме по производству каких-то очень мудрёных деталей для нефтяного оборудования. Аурика пела, вела свой блог. В двадцать лет вышла замуж.

С Леной всё было не так гладко. Потому что когда Захару было пятнадцать, моё терпение лопнуло. Мне позвонила гувернантка и сказала, что нашла в вещах Елены какой-то подозрительный пакетик. Я лишил её родительских прав. Она кричала, визжала, говорила, что я деспот. А через год мне позвонили из полиции и пригласили на опознание — передоз на яхте на нашем море. Дети были в шоке. Но у них оставался я, который, скорее всего, не мог дать той любви, той поддержки, той заботы, которую дала бы полная семья. Но я старался.

И на свадьбе Васи, Саша даже мне подмигнула. А после всего застолья тихо произнесла:

— Я знаю, что ты плохо не сделаешь.

Сказать, что я прожил счастливую жизнь?

Да, наверное, можно. В ней было столько лет брака с моей Александрой.

Сказать, что я бы, если имел возможность, оставил всё как есть — не мог. Я бы всеми силами исправил то, что натворил. Если бы у меня был второй шанс, костьми бы лёг, привязал бы себя ремнями, выколол себе глаза, но никогда бы не поступил так с Сашкой. Потому что как бы ни хотелось быть таким честным и справедливым, это я желал стоять рядом с ней. Это я хотел, чтобы она просыпалась рядом со мной.

Глупостей я за свою жизнь навертел много. Но и жизнь эту прожил достаточно собранно. Особенно ту, что была после развода. Потому что не было моего ангела-хранителя — моей Александры. Она была с другим и была счастлива. Я утешал себя только этим, что это одна из самых важных наград такому подлецу и предателю, как я.

И мне на моей последней дороге хотелось, чтобы просто моя семья знала, что я безумно сильно их люблю. Люблю и даже с другой стороны буду всё равно всегда приглядывать.

Иногда история развода — это немного больше, чем предательство одного человека другим. Иногда история развода — это целая жизнь, которую мы сами себе выбираем.

Я выбрал неправильно. Надо было всегда выбирать только Сашу. Ту единственную женщину, которая была для меня всем. Но я слишком поздно об этом вспомнил.

Говорят, что когда заканчивается одна дорога, то всё, что было перед ней, воспринимается особенно остро. Но даже в шестьдесят восемь лет моими семью минутами всё равно была Александра — моя сила, моя слабость, моя благодать, моё наказание, моя вера, надежда и моя самая большая любовь.

Эпилог 2

Саша.

Какой-никакой сильной женщине однажды хочется ощутить себя безумно слабой, ни на что не влияющей. И при этом находящейся в тотальной безопасности.

Я не знала, зачем позвонила Беркутову. Но когда утром проснулась в его объятиях, показалось, что дышать стало легче.

— Сань, — тихо буркнул Виктор, стараясь укрыть меня с головой одеялом. — Ты не вставай пока. Дай мне десять минут. Я привезу тебе кофе и большой здоровенный круассан.

— Не надо. — Тихо шепнула и развернулась к нему. — Почему ты приехал?

— Потому что хотел. Что за глупые вопросы ты задаёшь по утрам? — Он отвёл от лица мне волосы и погладил по щеке. — Потому что, оказывается, прикрываться ложью это, конечно, очень просто, но на самом деле на душе невыносимо.

Я нахмурилась.

— Там, мне не на полшишечки, Саш.

Виктор улыбнулся, и у него по щеке скользнул солнечный зайчик.

— Там вляпался так вляпался, похерив собственные принципы.

— Я не хочу замуж. — Честно призналась я. — Просто хочу по-другому как-нибудь.

— Давай по-другому. Поэтому ляг, пожалуйста, укройся и дай мне десять минут, чтоб я съездил и купил тебе кофе.

— У меня кофемашина хорошая.

— А я хочу из кофейни привезти.

По-другому — это означало впервые не противиться, не вредничать, как с этим дебильным кофе. По-другому — это означало всё-таки найти хорошего генерального директора для «Лидала». По-другому — это значит перестать соревноваться с самой собой и осмотреться вокруг. Жизнь, оказывается красивая. Сирень цветёт и ароматно пахнет. И плевать, что тебе сорок с лишним лет, но тебе важнее именно эта сирень во дворе из пятиэтажек. И плевать, что ему больше сорока лет, у него миллиардный бизнес в кармане. Он, как воришка, открывает дверь машины и бежит до палисадника, чтобы нарезать тебе этой сирени.

По-другому — это означало когда-то понять, что жизнь разводом и изменой не закончилась. Она только началась.

— Ты, конечно, перспективный подкаблучник. — Тихо произнесла несколько лет спустя, глядя Виктору в глаза.

Он улыбнулся. Провёл кончиком мизинца по брови.

— Но я так-то не разрешала тебе.

— Чего не разрешала? — Улыбнулся он лукаво.

— Ребёнка тебе делать…

Я надулась. Сложила руки на груди.

Мне было хорошо за сорок. Это была третья беременность. Мне было страшно до ужаса. Поэтому я орала ему в ухо.

Но Виктор, как тогда, укачивал меня на руках, шепча:

— Ну чего ты боишься? Мы же со всем справимся. Мы справились с тем, что познакомились с твоими родителями. Мы справились с тем, что познакомили наших родителей. В принципе, мы даже справились с тем, что хоть ты и не хотела жить со мной, но мы это решили, утрясли.

И почему-то в этот момент я поняла, что не хочу больше быть принципиальной. Хочу наплевать на то, что сильный человек говорит об ответственности. Не хотела говорить об ответственности. Хотела, чтобы, если уж он и лелеял моё сердце в своих руках, то я не толкала его под руку и не мешала.

— Как назовём? — Спустя девять месяцев тихо спросил Виктор, сидя в послеродовой палате.

У меня на руках спящая лежала Алёна Викторовна Беркутова. Совсем кроха новорождённая, но с тёмными, тоненькими волосочками на макушке.

Иногда мне казалось, что я поменяла свою жизнь на что-то простое и очень типичное. А потом наблюдала за тем, как Алёна стала переворачиваться, стала ползать, стала ходить. И как Виктор на это реагировал, шепча ей на ухо:

— Ты мой самый-самый драгоценный человечек. Ты моя принцесса неземная. Господи, как я тебя люблю. Я люблю тебя так, что слов никогда не хватит, чтобы это объяснить. Я тебя люблю. Я так тобой восхищён. Я впервые понял, что это, когда любишь без конца и края, Алёнушка.

А поздно вечером то же самое Виктор шептал мне. Я знала — лицемерит. А он, вдруг посерьёзнев, признался:

— Я слишком долго запрещал себе влюбляться, привязываться. Потому что не хотел никому сделать больно. Тебе в особенности. Я не хочу сделать больно никак. Я очень боюсь этого.

— Ты говоришь, как подкаблучник.

Виктор целовал мне руки.

— Пусть подкаблучник. Но знаешь, наверное, надо очень много сил приложить к тому, чтобы сказать в лицо любимой женщине о своих страхах. Я понимаю, что где-то не идеальный, где-то напрочь отбитый, где-то чокнутый и невыносимый. Такой, что готов больше, чем нужно, ждать. Но это не отменяет того, что я очень сильно боюсь, что ты когда-нибудь из-за меня заплачешь. Я очень сильно боюсь, если ты в какой-то момент можешь подумать, будто бы я тебя недостаточно люблю. Поэтому, Саш, я буду с каждым днём только сильнее стараться показать, насколько ты мне дорога. Ты мне веришь?

Я ему верила.

Я понимала, что так, как в первый раз, никогда не будет. Но это не говорит, что это будет хуже. С Виктором не было качелей, не было истерик, не было слёз. И с Виктором мне не нужно было напрягаться для того, чтобы он не расслаблялся.

Мне кажется, в моём браке с Рубеном было такое, что я хотела быть сильной, чтобы муж был ещё сильнее. Я выстраивала какие-то нелепые теории и рассуждала о том, что ответственные люди так не поступают.

В браке с Виктором, хоть он и был гражданским, я не хотела быть той, которая тащит паровоз. Я тихонько лучше на шее посижу. Несмотря на то, что я продолжала управлять компаниями, от меня по-прежнему много что зависело. Но вот, оказывается, в семье, там, где дети, где муж, я перестала быть той самой сильной, несгибаемой Александрой. Я стала Сашенькой, которой надо привезти кофе утром и помочь с Алёнушкой. Потому что Сашенька не высыпается. Потому что Сашенька устаёт. И потому, что Сашенька наконец-таки поняла, что всегда можно попросить помощи. Зайти тихо в рабочий кабинет Беркутова, сесть на край стола, вздохнуть, шмыгнуть носом и тогда Виктор потянется, перехватит щиколотки и начнёт целовать ноги, спрашивая:

— Ну что сегодня не так?

А всё было так.

И через пять лет после того, как родилась Алёнка. И через десять.

Не так было в моменте, когда ушёл Рубен. Когда я тихонько прошептала ему последнее «люблю», оставив отпечаток поцелуя на его надгробии. Не так было, когда у меня папа заболел. Не так было, когда у Ксюшки случился выкидыш. Не так было, когда Алёнка в возрасте одиннадцати лет сломала руку.

А в остальном во всём было так.

— Да не знаю, что не так, Виктор. — Шепнула и улыбнулась, потому что щетиной прошёлся щекотно мне по щиколотке.

— У тебя просто плохое настроение.

— Наверное. — Выдохнула и переместилась поближе к его креслу.

Виктор притянул меня, заставил слезть со стола, усадил к себе на колени.

— Хочешь, сейчас настроение будет очень хорошим?

— Ой, ты сейчас опять полезешь со своим сексом. — Усмехнувшись, хохотнула я и хлопнула Виктора по плечу.

— Конечно, полезу. Я всё-таки подкаблучник, а не импотент. Думай, что говоришь.

Не знаю, правильно, неправильно, честно или глупо, я просто перестала быть той, кому больше всех надо. Наверное, именно в этом крылось счастье, как у моих родителей. Папа, конечно, весь такой серьёзный, всё знает, как правильно делать, управляет компанией. Да только как мама скажет, так и будет. Вот примерно это было у меня с Виктором.

— Да не кричи ты так на ухо. — Прошептал Виктор. — Что ты всё вечно торопишься? Торопыга моя.

— А ты не соблазняй меня таким образом, когда непонятно, что ещё от тебя ожидать.

— Любви, от меня ожидать, Сань. Любви…

Конец.