Анна Вэйли

Пятый телохранитель. Часть 4

Глава 1

Я увидела его за тридцать секунд до отправления.

Артем стоял в конце перрона, привалившись к столбу с расписанием, с армейским рюкзаком за плечами и стаканчиком кофе в руке. В джинсах и серой футболке он выглядел спокойным, как человек, который никуда не торопится, хотя электричка уже шипела тормозами и двери вот-вот должны были закрыться.

Серая футболка обтягивала плечи, и я подумала, что он делает это нарочно, что носит вещи на размер меньше, чтобы я теряла мысль на полуслове. Хотя, скорее всего, он просто покупал то, что было в ближайшем магазине, и его не волновало, как это сидит. Его никогда не волновало, как он смотрится. И от этого было еще хуже.

Я неслась по перрону так, что шляпа сползала на глаза, сумка колотила по бедру, а из ее бокового кармана торчала ручка фена, который я засунула туда в последний момент, потому что жить без фена я отказывалась категорически, даже если мне предстояло ехать в электричке в неизвестном направлении.

За мной бежал Виталий Петрович, немолодой, грузный и потный папин запасной телохранитель. Папа прислал его за мной утром, когда я объявила, что еду с Артемом, и Виталий Петрович честно довез меня до вокзала, припарковался, протащил мою сумку через турникет, и сейчас честно бежал за мной по перрону, потому что боялся, что я уеду без него. Не знаю, что приказал ему отец, но именно это я и планировала сделать.

— Алиса Сергеевна! — кричал он мне в спину, задыхаясь. — Подождите!

Артем оторвался от столба и повернулся на шум. Увидел меня, и его лицо прошло через три стадии за полсекунды: удивление, понимание и ухмылку. Ту самую, от которой мне хотелось одновременно ударить его и поцеловать. Раньше победило бы первое. Теперь я уже не была уверена.

— Ермолова, — рыкнул он. — Какого черта?

— Еду с тобой, — выпалила я, затормозив перед ним так резко, что шляпа окончательно съехала на нос. Огромная соломенная шляпа, которую я схватила из шкафа в последний момент, потому что представляла себе дачу чем-то вроде прованского пейзажа с лавандой. — Подвинься, электричка уходит.

Артем встал передо мной, будто собирался защищать двери грудью.

— Я тебя не звал.

— Я не спрашивала. Подвинься.

Виталий Петрович добежал, остановился, увидев Артема, и согнулся пополам, хватая ртом воздух. Я поправила сумку на плече и почувствовала, как перекосилась на правый бок от ее веса. В сумке лежало все, что я успела побросать за двадцать минут сборов, от джинсов и трех футболок до косметички размером с небольшой чемодан, зарядок от всего на свете и фена с утюжком для волос.

— Виталий Петрович, спасибо, вы свободны. Передайте папе, что я доехала.

Виталий Петрович выпрямился и посмотрел на меня. На его немолодом усталом лице отразилась внутренняя борьба между приказом охранять Алису Сергеевну и пониманием, что Алиса Сергеевна только что пересела из его юрисдикции в чужую.

— Сергей Викторович велел удостовериться, что вы...

— Вы удостоверились. Вот мой телохранитель, вот я, вот электричка. Все в порядке, езжайте домой.

Двери зашипели, собираясь закрыться. Артем перехватил мою сумку, закинул себе на плечо к рюкзаку и шагнул в вагон. Протянул мне руку.

Я смотрела на его ладонь, на сбитые костяшки, на загар до середины предплечья. Вспомнила, как вчера эта рука лежала у меня на талии. Подумала, что он, наверное, уже выбросил это из головы, а я стою и смотрю на его пальцы, как дурочка.

— Ермолова, если ты едешь, запрыгивай. Если нет, стой на перроне и командуй Виталием Петровичем, у тебя хорошо получается.

Я схватила его руку и запрыгнула. Он подтянул меня вверх одним движением, и я врезалась в него, неправильно рассчитав усилие. Или правильно, это как посмотреть. В ту же секунду, пока двери еще не сомкнулись, Артем выдернул фен из бокового кармана моей сумки, следом вытащил утюжок и швырнул оба Виталию Петровичу через закрывающуюся щель.

— Эй! — заорала я.

Двери захлопнулись.

Через стекло я увидела Виталия Петровича. Он стоял на перроне и держал в одной руке телефон, а в другой мой фен и утюжок для волос. На его лице застыло выражение человека, которого жизнь давно перестала удивлять, но сегодня постаралась.

Электричка дернулась и поползла. Виталий Петрович с феном поехал назад и наконец исчез.

— Ты выбросил мой фен, — воскликнула я.

— Я освободил тебя от лишнего груза.

— Это был фен за двести тысяч.

— На даче нет розеток.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Он поправил лямку рюкзака и посмотрел на меня сверху вниз, чуть сощурившись.

Мне нравилось, когда он так смотрел. Вообще слишком многое в нем мне нравилось в последнее время, и это было проблемой, потому что раньше я точно знала, где проходит граница между игрой и чувствами, а теперь граница куда-то делась.

— И утюжок — сколько бы он ни стоил — тебе тоже не понадобится, так что волосы ты будешь гладить пальцами, как нормальные люди.

— Нормальные люди не выбрасывают чужие вещи из поезда, Лебедев.

— Нормальные люди не берут утюжок для волос на дачу.

Я стояла в тамбуре электрички с соломенной шляпой на голове, в летнем платье и босоножках, но увы без фена и без утюжка. Артем стоял рядом с двумя сумками на плечах и выглядел довольным, словно только что выиграл маленькую войну. От него пахло кофе и чем-то теплым. Я поймала себя на том, что стою слишком близко, и не отодвинулась.

— Шляпа, — оценил он.

— Что, шляпа?

— Красивая шляпа. Ты в ней похожа на грибок из детского сада.

— Иди к черту, Лебедев.

— Я в электричке, мне некуда идти. — Он поправил лямку рюкзака и кивнул в сторону вагона. — Пошли внутрь, тут воняет.

В тамбуре действительно воняло сигаретами, чем-то кислым и горячим металлом. Я поправила шляпу, подхватила подол платья и шагнула за ним в вагон.

Электричка изнутри оказалась именно тем, чем я ее себе представляла, только хуже. Вдоль стен тянулись длинные деревянные лавки, обшитые чем-то коричневым и липким. Мутные окна были приоткрыты, и в них задувал теплый ветер, смешанный с запахом шпал. На полу лежала шелуха от семечек,

Народу было много. Нас буквально окружали бабки с корзинами, дачники с рассадой, дядька в спортивных штанах с газетой, компания парней с пивом и мамочка с ребенком, который разглядывал меня с таким восторгом, будто в вагон зашла принцесса Диснея. В шляпе, пожалуй, я действительно была похожа.

Артем нашел свободный кусок лавки у окна и сгрузил туда мою сумку и свой рюкзак. Я села. Лавка подо мной оказалась теплой, и я постаралась об этом не думать.

— Ты когда-нибудь ездила в электричке? — спросил он, усаживаясь рядом.

Рядом, вплотную, потому что лавка была узкая. Его бедро касалось моего, и тепло проходило через тонкую ткань платья. Неделю назад я бы подвинулась ближе нарочно, чтобы посмотреть, как дернется его челюсть. Сейчас мне хватало того, что есть.

— Нет, и сейчас четко понимаю, что повторять не хочу.

— Тебе понравится. Через час привыкнешь, через два будешь щелкать семечки и обсуждать с бабками урожай.

— Я скорее выброшусь в окно.

— Окна тут обычно давно заклинило и они не открываются до конца.

Электричка набирала ход. За мутными стеклами поплыли городские крыши, потом промзона с ржавыми заборами, потом зелень пригорода. Воздух в окнах стал свежее, с травяным привкусом. Утреннее солнце било с левой стороны, вагон прогревался. Я чувствовала, как мое платье прилипает к спине, и мечтала о кондиционере с такой страстью, с какой раньше мечтала о сумках.

Артем откинулся на спинку и вытянул ноги. Закрыл глаза. Ему было комфортно в этом вагоне с липкими лавками и шелухой, как и везде, в любой точке мира. Он из тех людей, которые занимают собой пространство, а не подстраиваются под него. И это меня бесило.

Я смотрела на него, пока он не видел. На линию челюсти, на темные ресницы, темнее, чем следовало бы при его цвете волос, на приподнятый уголок губ, будто он и с закрытыми глазами надо мной посмеивался.

Ребенок напротив продолжал пялиться на мою шляпу. Я показала ему язык. Он засмеялся и спрятался за маму.

— Ермолова, не пугай детей, — усмехнулся Артем, не открывая глаз.

— Я не пугаю, я социализируюсь.

— В шляпе-грибке это выглядит угрожающе.

Я хотела снять шляпу и надеть ему на голову, но передумала, потому что без шляпы мне стало бы жарче, а жарче было уже некуда.

Я ехала в электричке. Впервые в жизни. Алиса Ермолова, дочь строительного магната, девушка, которая вчера стояла в золотом платье на аукционе и била людей по лицу, тряслась в пригородном поезде рядом с мужчиной, который жестоко отнял у нее фен. Рядом с мужчиной, ради которого она утром собрала сумку за двадцать минут и побежала на вокзал, даже не позавтракав.

Сегодня мне исполнялось двадцать лет, и я понятия не имела, куда еду. Но ехать я хотела именно сюда.

Глава 2

На третьей остановке в вагон набилось столько людей, что я перестала видеть окно.

Мы уступили места каким-то детишкам, а сами оказались в центре этого живого водоворота. Дачники с ведрами и лопатами лезли в двери, как десант на пляж, и оттесняли всех к дальней стенке. Бабка с тележкой на колесиках проехала мне по ноге, извинилась и проехала по второй. Мужик с удочками в чехле развернулся и чуть не выбил мне глаз. Чей-то рюкзак уперся мне в лопатку. Я подалась вперед и оказалась прижатой к Артему так плотно, что чувствовала его ребра через футболку.

— Извини, — буркнула я, пытаясь отодвинуться.

Отодвигаться было некуда, потому что сзади упирались удочки, справа стояла тележка, а слева была стена вагона. И, если честно, отодвигаться мне не очень-то хотелось, но это я держала при себе.

— Стой спокойно, — попросил Артем. Его подбородок оказался у моего виска, и я чувствовала его дыхание на своем ухе. — Через две остановки народ схлынет.

— А до тех пор я останусь впечатанная в тебя и сделаю вид, что это нормально?

— А что тут ненормального? Это общественный транспорт, люди прижимаются друг к другу каждый день.

— Люди — да. Я — первый раз в жизни.

Его рука нашла мою поясницу и легла туда, удерживая от качки. Теплая тяжелая ладонь поверх тонкой ткани платья. Профессиональный жест, чтобы удержать от падения, ничего личного, если бы не то, как его большой палец чуть двинулся по моей спине. Может, случайно. Может, нет. С Артемом никогда не угадаешь.

Электричка дернулась на стыке рельсов, и меня бросило еще ближе. Моя щека оказалась у его ключицы. Я почувствовала знакомый запах, и внутри у меня сжалось от того, как хорошо мне было в этом аду.

Еще недавно я бы прижалась нарочно. Посмотрела бы снизу вверх, облизнула губы и подождала, пока у него окаменеет челюсть. Я умела его доставать, разводя на поцелуи. Сейчас я просто стояла, уткнувшись в его грудь, и никуда не торопилась. Это было хуже любой провокации, потому что означало, что мне тут нравится по-настоящему.

Вчера вечером мы стояли в моей комнате и целовались. Его руки лежали на моей талии, а мои пальцы на его затылке. Я целовала его так жадно и нагло, будто мне за это платили, а он отвечал так, будто имел на это полное право, и от этого сочетания у меня подкашивались колени. Потом пришло сообщение, и лицо Артема изменилось за долю секунды. Он сказал, что ему нужно уехать, и вышел из комнаты, направляясь к себе, а я стояла у своей двери с мокрыми губами и не понимала, что происходит.

Было обидно. Зло, несправедливо обидно, потому что я только-только его получила, а он…

Рано утром он коротко объяснил, что писала ему сестра Настя. Мать пропала со связи, и нужно срочно ее проверить. Обида сдулась, как проколотый шарик. Его мать пропала, а я злилась из-за прерванной ночи, которая могла и не случиться. Молодец, Ермолова, приоритеты расставлены блестяще. Артем забирал что-то из своей старой квартиры, а я в тот момент твердо решила, что поеду с ним. Папа отпустил так легко, будто этого ждал.

Все остальное я додумывала сама, пока бросала вещи в сумку и бежала по перрону.

Мать Артема проходила курс реабилитации в санатории под Серпуховом. Артем упоминал ее диагноз, но я не запомнила, а теперь вдруг стало стыдно. Впрочем, он и не

Может, ничего страшного и не случилось. Может, просто дача в глуши и сеть еле ловит. А может, обострение, она упала, ей стало хуже, или случилось что-то, о чем я старалась не думать. Я тоже умела себя накрутить.

Народ схлынул на следующей остановке. Бабка выкатилась, мужик с удочками протиснулся к выходу, и вокруг нас появилось пространство. Рука Артема осталась на моей пояснице, и я не стала отодвигаться. Никто из нас ничего не сказал, и это было красноречивее любых слов.

Потом мы сели на освободившуюся лавку, я подтянула к себе колени и обхватила их руками, как в детстве на заднем сиденье папиной машины. За окном мелькали дачные заборы, и все это было настолько далеко от моей обычной жизни, что я чувствовала себя героиней чужого кино.

— Так куда мы вообще едем? — спросила я, толкнув его коленом. — Я запрыгнула в электричку, ты выбросил мой фен, а я даже на карте не видела, куда мы катимся.

Артем достал телефон и развернул ко мне экран. Наклонился ближе, и я старательно уставилась в карту, а не на его пальцы, которые тут же возвращали меня в воспоминания о том, как они бродят по моей спине.

— Вот, — ткнул он пальцем. — Последние координаты матери. Поселок небольшой, вот тут, южнее Серпухова. Точка стоит вот на этом доме, но координаты двухдневные, так что плюс-минус.

Я посмотрела на экран. Зеленое пятно леса, желтая полоска дороги и россыпь серых квадратиков домов вдоль одной улицы. Поселок выглядел как что-то из прошлого века, без единого большого здания или перекрестка.

— А адрес?

— «У Зинаиды Павловны, поворот после магазина и дальше до конца», — со смехом процитировал он, подражая голосу сестры.

— «Поворот после магазина и дальше до конца», — повторила я. — Шикарная навигация. Гугл-карты нервно курят в сторонке.

— В таких местах нормальных адресов не бывает. Доедем до поселка, спросим у местных, где тут Зинаида Павловна, и нас отведут за руку. В деревнях все друг друга знают.

— Ты так говоришь, будто ездил по деревням каждые выходные.

— Не каждые. Но бывал. В армии нас гоняли по таким дырам, что этот поселок покажется тебе Монте-Карло.

Электричка загрохотала на мосту, и разговаривать стало невозможно. Я смотрела в мутное окно за его плечом. Река внизу блестела, по ней ползла медленная тяжелая баржа с песком. Мост кончился, грохот утих.

— Артем, — вздохнула я, решив вывалить на него свое недовольство сразу, пока оно не пустило во мне корни. — Когда вчера ты ушел, я подумала всякое.

Он повернулся ко мне.

— Что ты передумал, испугался, решил, что такая, как я — это перебор и пора отступить, пока не поздно. Что использовал светящийся экран, как предлог.

— Я получил сообщение от сестры и поехал собирать рюкзак. Никаких других мыслей у меня не было.

— Мог бы сказать, куда едешь.

— Мог бы. Не сообразил. Виноват.

Он даже извинялся коротко и по военному. Оправданий не последовало, видимо, Артем решил, что признания вины вполне достаточно. Я вспомнила своего бывшего. Вот уж кто заполнил бы любую паузу между косяком и прощение кашей из слов.

Я смотрела на Артема и понимала, что он действительно не сообразил. Получил сообщение, переключился в рабочий режим и пошел действовать. Мозг, тело и привычки солдата. А что полураздетая девушка смотрит ему вслед, он осознал уже потом, когда было поздно возвращаться.

И мне нравилось это в нем. Нравилось, и от этого было странно, потому что раньше меня привлекали совсем другие вещи. Это стало чем-то новым, по своему тихим и опасным.

— Ладно, — отозвалась я. — Прощаю. Но если еще раз уйдешь, не объяснив куда, я натравлю на тебя Виталия Петровича с феном.

Он фыркнул, и напряжение ушло. Мы сидели на жесткой лавке электрички, за окнами бежали подмосковные сосны, и солнце лежало пятнами на его лице.

— Далеко еще? — спросила я.

— Минут сорок. Потом автобус, если повезет с расписанием. Потом пешком.

— В босоножках.

Он опустил глаза на мои ноги, и на его лице появилось знакомое выражение, которое всегда предшествовало какой-то смачной подколке. Я нахально улыбнулась ему в ответ. Мне нравилось быть для него невозможной.

— В босоножках, — подтвердил он. — По грунтовке. В платье и шляпе. Мы все будем в восторге, включая и тебя.

— Простите, но я привыкла к другого рода местам!

Я тут же закусила губу, боясь, что он ответит, что не звал. Сама ведь под это подставилась…

Но он не ответил.

За окном бежала бесконечная густая зелень. Москва осталась позади, и впереди было что-то, о чем я не имела ни малейшего представления.

Я поправила шляпу и положила голову ему на плечо. Артем чуть сдвинулся, чтобы мне было удобнее. Я закрыла глаза и слушала стук колес.

Глава 3

Автобус оказался старой пыльной маршруткой с треснувшим лобовым стеклом и водителем, который курил в открытое окно и слушал шансон так громко, что стекла дребезжали в такт.

Мы сели на заднее сиденье, потому что остальные были заняты бабками с сумками. Маршрутка тронулась, и меня начало подбрасывать на каждой кочке. Я хваталась то за поручень, то за Артема, то за спинку переднего сиденья. Артем сидел ровно, как влитой, и каждый раз, когда меня подкидывало, ловил за локоть и возвращал на место. К десятой кочке я перестала хвататься за поручень. Зачем, если можно хвататься за Артема.

— Амортизация тут не предусмотрена? — спросила я после особенно жесткого прыжка, от которого я прикусила язык.

— Это Подмосковье, Ермолова, тут асфальт заканчивается вместе с цивилизацией.

— А ты не мог арендовать машину, как нормальный человек?

— Мог. Но тогда ты бы не узнала, что такое настоящая жизнь.

— Настоящая жизнь — это когда тебя бьет копчиком о сиденье под шансон?

— Примерно.

Через сорок минут маршрутка выплюнула нас на обочине у ржавого знака начала дачного поселка. Водитель кивнул, закурил свежую сигарету и уехал, оставив нас в облаке пыли.

Я стояла

— Поворот после магазина и дальше до конца, — сказал Артем. Он озирался с точно таким же лицом, как я, — лицом городского человека, который понимает, что навигатор ему больше не поможет. Только он этого не показывал, а я демонстрировала во всю.

— Вон магазин, — показала я на покосившееся здание с вывеской, на которой буква «д» давно отвалилась и получилось «Про укты».

— Тогда поворот за ним и до конца.

Мы пошли. Грунтовка была сухой, в колеях и ухабах, и мои босоножки набирали пыль с каждым шагом. Через пять минут они из белых стали рыжими, через десять — покрылись коркой земли, которая хрустела при ходьбе. Артем шагал в своих ботинках, нес обе сумки и время от времени оглядывался на меня с ухмылкой.

— Если ты скажешь что-то про босоножки, я сниму одну и убью тебя ею, — предупредила я.

— Молчу.

— Ты молчишь и ухмыляешься, а это хуже.

По дороге он сорвал с куста какой-то мелкий белый цветок, похожий на ромашку, и сунул мне за ухо, не спрашивая. Просто сорвал и сунул, будто так и надо.

— Что это? — спросила я, потрогав лепестки.

— Понятия не имею. Какой-то сорняк, наверное.

— Ты подарил мне сорняк.

— Тебе идет.

Я хотела вытащить его и выбросить, но не стала. Может, мне действительно шло?

Дорога кончилась тупиком. Перед нами встал забор из зеленого профнастила, за ним — крыша дома, верхушки яблонь и скворечник на длинной палке. Калитка была приоткрыта, и из-за нее доносились женские голоса.

Артем толкнул калитку и вошел. Я за ним.

Двор был маленький и уютный, из тех, которые показывают в передачах про дачную жизнь. Вдоль дорожки тянулись клумбы, за домом зеленели грядки, у крыльца стояла скамейка, а у стены ржавела бочка с дождевой водой. Деревянный одноэтажный дом с верандой, на которой сушилось белье. Голубое крыльцо в три ступеньки, с перилами, подкрашенными местами облупившейся краской.

На крыльце сидела женщина лет пятидесяти. Ее левая нога лежала на табуретке, обмотанная эластичным бинтом. Наверное, подвернула. Но кроме бинта, я заметила палку, прислоненную к перилам. Не костыль от вывиха, а рабочая трость с потертой ручкой, которую явно носили давно. И то, как она сидела — осторожно, прямо, будто экономила силы, — говорило не только о ноге. Рядом суетилась вторая женщина, постарше, в цветастом платье и фартуке, переставляла чашки на подносе.

Женщина на крыльце подняла голову и увидела Артема. Ее лицо вспыхнуло, и я увидела, как он похож на нее: те же темные глаза, те же скулы, та же линия рта, которая у него складывалась в ухмылку, а у нее — в мягкую широкую улыбку.

— Темочка, — воскликнула она, и это было так далеко от «Артема Лебедева, профессионального телохранителя», что я прикусила губу, чтобы не засмеяться. Темочка. Человек, который дважды спасал мне жизнь. Темочка. — Темочка, зачем приехал, я же написала, что все хорошо!

— Может ты и писала, мам, но мы несколько дней не получали, — сказал он, ставя сумки на дорожку и поднимаясь на крыльцо. Обнял ее осторожно, стараясь не задеть ногу. — Настя с ума сходит.

— Настька паникерша, я ей сто раз говорила, тут просто телефон не ловит, сеть только с крыши, а мне с ногой на крышу лезть не резон.

Она говорила быстро, горячо, руками держала его за плечи, разглядывала лицо, гладила по щеке. Он стоял и позволял ей все это.

Потом она посмотрела через его плечо и увидела меня.

Я стояла у калитки в своей соломенной шляпе, которая к этому моменту совершенно потеряла форму и свисала с одной стороны как блин. Потная, растрепанная, с пылью на щеках и сорняком за ухом.

Мать Артема посмотрела на меня, и ее лицо стало таким выразительным, что можно было снимать немое кино.

— Это Алиса, — представил Артем.

— Здравствуйте, — произнесла я и попыталась улыбнуться нормально, а не как человек, которого сорок минут трясло в маршрутке без амортизации.

Мать открыла рот, закрыла, и я видела, как в ее голове проносятся вопросы, которые она пока решила не задавать. Ее подруга в цветастом платье разглядывала меня с откровенным любопытством, прижав поднос к груди.

— Проходи, деточка, — опомнилась мать наконец. — Зина, поставь еще чашки.

Зинаида Павловна зашуршала на кухню. Мы сели на веранде, и мать расспрашивала Артема, как доехали, как Настя, как Москва. Он отвечал коротко, будто не хотел выдавать лишнего. Наверное, не хотел пугать ее, утверждая, что его работа не представляет опасности. Я пила чай из чашки с розочками и молчала. Разглядывала двор за перилами, грядки, голубое крыльцо и белье на веревке. Мир без кондиционера и без фена.

— Темочка, я бы поехала домой, но тут такая история. Сосед, Геннадий, украл мои ключи от квартиры, — пожаловалась вдруг его мама.

Артем медленно поставил свою чашку.

— Мам, как сосед мог украсть твои ключи, если ты приехала сюда из санатория?

— Вот тут сосед, — поправилась она, махнув куда-то в сторону забора. — Он тут один, больше некому. Мы в магазин ходили, а его попросили нам огород полить, у него то шланги длинные есть. Оставили ему открытое все. Пришли, а ключей моих нет.

— Да зачем они ему? — вздохнул Артем.

— Как зачем? Он уж знает, что я одна живу. Болтала много, грешна. Поедет вот сейчас в город, в мою квартиру, вынесет все.

— Мам, мы тебя сейчас заберем, замок поменяем, все нормально...

— Через мой труп я буду менять замок из-за этого ворюги. И не поеду, пока не найдутся! Мои ключи, и он их вернет.

Теперь я знала, откуда у Артема характер. Его мать говорила так, что сразу становилось понятно — сдвинуть ее удастся только если тащить на себе.

— Вот если за неделю не найдется и полиция не нагрянет, тогда и подумаем! Я пока все равно ехать не могу, нога

Артем посмотрел на меня, и по одному только взгляду я поняла, как он соскучился по семье. В этот взгляд уместился весь разговор, а также заявление, что я влипла. Потому что он всерьез решил остаться тут на недельку и, зная, что одна я отсюда не выберусь, отомстить мне за поездку на курорт. Мы оба понимали, что его мать придумала столь глупую причину, чтобы только задержать его. Ей не хватало сына, разве я могла винить ее? Напротив, стыдно стало мне, ведь он теперь работал и жил у нас. Артем решил подыграть ей, мне оставалось сделать так же. В конце концов, я никуда и не тороплюсь.

Отпила чай, поставила чашку с розочками на блюдце и посмотрела на двор, на грядки и на покосившийся скворечник.

Артем наклонился ко мне и тихо сказал:

— Сорняк тебе в самом деле идет, я не шутил.

Я потрогала цветок за ухом. Он все еще держался.

Ну что ж. Значит, мы и это как-нибудь переживем.

Глава 4

Зинаида Павловна выделила нам две комнаты. Вернее, полторы. Артему досталась кладовка с раскладным диванчиком и окном размером с форточку, а мне комнатка побольше, с железной кроватью, ковриком на полу и иконой в углу, которая смотрела на меня с неодобрением.

Стены между комнатами были фанерные. Когда Артем в соседней комнате кашлянул, я услышала так четко, будто он стоял у меня за плечом.

— Тебе слышно? — спросила я через стену.

— Все, — ответил он. — Каждый вздох.

— Прекрасно. Значит, ни минуты приватности.

— Ермолова, тут туалет на улице. Приватность закончилась на вокзале.

Каждый вздох... Он будет слышать, как я ворочаюсь, дышу, разговариваю во сне, а я очень даже разговаривала во сне, это папа подтвердит. В голове тут же возникла мысль использовать это. Вздохнуть погромче, стонать от жары и слушать, как он ворочается в ответ, представляя меня себе. Я улыбнулась.

Правда, тот самый туалет на улице несколько портил ситуацию. Я узнала о нем недавно, когда спросила у Зинаиды Павловны, где ванная, и та показала рукой на дощатую будку в углу двора, за которой росла сирень. Судя по виду, будка застала еще советскую власть.

Пришлось все же посетить это чудо инженерии. Когда я вернулась, Артем очень внимательно на меня посмотрел, но ничего не сказал. Умный человек, может ведь сдержаться, когда хочет.

К вечеру я приняла душ, который оказался лейкой на стене летней кабинки рядом с домом. Вода была ледяной, потому что бак не успел нагреться, и я визжала так, что с яблони снялась стая воробьев. Артем сидел на крыльце и делал вид, что не слышит.

Потом был ужин. Зинаида Павловна наготовила так, будто ждала полк. Картошка с грибами, соленые огурцы и домашний хлеб. Мать Артема, попросившая называть себя Лидией и отказавшаяся называть отчество под предлогом, что мы «не чужие люди», сидела во главе стола и осторожно расспрашивала меня, прощупывая, как сапер прощупывает поле. Где училась, кем работает папа, давно ли знакомы с Артемом. Сперва меня удивило, что Артем не рассказал обо мне, ведь я была его работой, он даже жил у нас, но потом вдруг почувствовала благодарность. Так действительно оказалось лучше, меня не судили по фамилии, которая им ничего не говорила.

Я отвечала вежливо, честно и с каждым ответом видела, как у нее в глазах появляются новые вопросы, которые она пока придерживала.

Артем ел картошку и молчал, словно стыдился, что привез девушку знакомиться с мамой, и теперь жалеет обо всем. Мне хотелось пнуть его под столом, но стол был узкий и я бы попала в Лидию.

После ужина мы вышли на крыльцо. Вечер был теплым и тихим, пах скошенной травой и дымом от чьего-то костра. Небо темнело, звезды проступали одна за другой, здесь их было намного больше, чем я видела за всю жизнь.

— Твоя мама меня допрашивает, — пожаловалась я, прислонившись к плечу Артема.

— Она знакомится.

— Она так посмотрела на мои босоножки и шляпу, что явно решила, что я клоун, которого ты подобрал в цирке.

— Она посмотрела на тебя и решила, что ты красивая. Все остальное ты придумала.

— Это комплимент? — съязвила я. Мне сотни раз говорила, как я красива — с придыханием, с расчетом, с намеком. Артем же ляпнул это просто так, а у меня на ту секунду замерло дыхание.

— Это то, как тебя видят люди, — не поддался он.

— А какая я на самом деле?

— Невозможная, — ответил Артем и поцеловал меня в макушку.

От этого простого домашнего жеста у меня сжалось в груди. Вот же черт! Вчерашние горячие поцелуи на аукционе, а потом дома, не выходили из головы, упорно преследуя меня в воображении. Я сама не до конца понимала, что именно они изменили, ведь мы целовались и раньше.

Теперь они все больше вызывали это тихое и ноющее чувство в груди, от которого хотелось придвинуться ближе и никуда не уходить.

Мы посидели еще, глядя на звезды и слушая сверчков, пока Зинаида Павловна не высунулась из окна и не сказала, что комары сожрут, если не зайдем. И мы зашли. Артем ушел к себе в кладовку, я в свою комнату с иконой.

Кровать оказалась железной, с панцирной сеткой, которая проседала подо мной как гамак и скрипела при каждом движении. Подушка пахла лавандой и старым шкафом. Одеяло было ватным и тяжелым, но я не хотела спать без него, несмотря на жару.

Лежала и смотрела в потолок. Он был низкий, с трещиной, которая тянулась от угла к лампочке. Лампочку я выключила, и теперь в комнате стоял лунный полумрак. За окном стрекотали сверчки, где-то далеко лаяла собака.

Через фанерную стену я слышала, как Артем снимает ботинки, как скрипит его диванчик, как он переворачивается, пытаясь устроиться на чем-то, что явно было для него маловато. Я лежала и слушала. На одно мгновение мне даже стало стыдно, что я так упорно подслушиваю, а потом вдруг захотелось еще и подсмотреть.

Его дыхание стало ровнее.

Интересно, как он так быстро засыпает? Три минуты — и все, отключился, как по приказу. А я тут лежу с горящими щеками и не могу перестать думать о том, что между нами только фанера.

Я повернулась на бок. Кровать взвыла так, будто на ней умирало крупное животное.

— Алиса,

Не спал. Или разбудила?

— Пытаюсь найти положение, при котором эта кровать не издает звуков агонии.

— Не найдешь. Такая старая сетка будет скрипеть всегда.

Я повернулась на другой бок. Кровать взвыла снова, но на другой ноте.

— Господи, — проворчала я.

— Попробуй лежать на спине, не двигаясь.

— Ты когда-нибудь пробовал не двигаться во сне?

— В армии спал на земле, не двигаясь, когда над головой летали трассеры. Сможешь — если захочешь.

— У меня над головой не трассеры, а паук.

— Где?

— На потолке. Сидит и смотрит.

— Он тебя не тронет.

— Он смотрит, Артем.

Через стену раздался звук, который мог быть как вздохом, так и приглушенным смехом. Потом шаги Артема по скрипучему полу. Моя дверь открылась, и в лунном свете появился мой спаситель.

Подошел к кровати, посмотрел на потолок, снял паука рукой и вынес за дверь. Вернулся.

— Готово, — доложил он.

Я рассматривала его снизу вверх. Лунный свет лежал на его лице, на скуле, на линии шеи, на ключицах в вырезе растянутой футболки. Волосы торчком, глаза сонные, босые ноги на холодном полу. И мне подумалось, что он чертовски красив, вот так, без всяких костюмов и аукционов.

Мне хотелось от него всего. Чтобы было жадно, горячо и немного стыдно. Чтобы это повторялось, и никогда не кончалось.

— Не уходи, — попросила я.

— Алиса, мама за стеной.

— Тогда ляг рядом и просто спи. Ты же умеешь не шевелиться! А я пошевелюсь на тебе!

Он простоял надо мной пару секунд, а потом опустился на край кровати. Панцирная сетка провыла, и мы оба замерли, прислушиваясь. За стеной было тихо. Бабки спали, или делали вид, что спят.

Артем лег рядом со мной, и кровать просела так, что мы скатились к середине, буквально влипнув друг в друга. Деваться было некуда, потому что сетка не дала бы нам расползтись.

— Тесно, — пискнула я.

— Терпимо.

— И очень жарко.

— Можно открыть окно пошире.

— Там комары.

— Тогда пусть будет жарко. Спи, Ермолова.

Я уткнулась носом ему в плечо. Он пах мылом и теплым хлопком футболки. Его рука обняла меня поперек спины, и это показалось таким привычным. Вот же странно! Нам доводилось проводить ночи вместе — стоит отметить, весьма целомудренные, — но сейчас стало так приятно, что я почувствовала себя на своем месте и решила лежать так до утра, не шевелясь.

Только бы он не ушел.

— Мне тут так нравится, — промурлыкала я ему в футболку.

— Тебе тут кажется ужасно, — тихо засмеялся Артем, слишком хорошо меня зная.

— Тут все ужасно и одновременно мне нравится. Так бывает?

— С тобой — постоянно.

Я улыбнулась ему в плечо и закрыла глаза.

Глава 5

Я проснулась от того, что кто-то кукарекал. Натуральный петух, живой, за окном, в шесть утра, и он орал так, будто его резали, хотя, уверена, никто этого не делал. Я была готова помочь, дайте только огромный нож.

Артем спал рядом, на боку, лицом ко мне. Его горячая рука лежала у меня на животе. Сетка за ночь просела окончательно, и мы оба ютились в центре кровати, в одной вмятине, прижатые друг к другу, как две ложки в ящике. Его нога была закинута на мою. Мне было жарко, душно, и я понятия не имела, как выбраться из этого плена.

Впрочем, я и не торопилась выбираться, залюбовавшись на Артема. Его лицо было в десяти сантиметрах от моего. Он спал с чуть приоткрытыми губами, ресницы оставляли тени на щеках, и мне очень хотелось их потрогать. Сейчас Артем не походил на телохранителя или бывшего военного, так бессовестно отрубившись рядом со мной, будто доверяет мне полностью и ничего плохого случиться просто не может. Это умиляло.

Мне хотелось провести пальцем по его брови, по переносице, и посмотреть, как он поморщится во сне. Но я не успела.

Петух заорал снова, и Артем открыл один глаз.

— Доброе утро, — шепнула я.

— Убей петуха, — ответил он и закрыл глаз обратно.

Я улыбалась так, что заболели щеки. Хорошо, что Артем этого не видел. Тем не менее, я кое-как выбралась из вмятины. Кровать провыла прощальный аккорд, Артем натянул подушку на голову. Я тихо вышла на веранду.

Утро было сырым и прохладным, трава блестела от росы, воздух пах землей, цветами и свежестью, от которой щипало в носу. На крыльце стояли калоши и лежала серая толстая кошка. Она посмотрела на меня и зевнула с выражением полного безразличия.

Я села на крыльцо рядом с кошкой и достала телефон.

Одна палка мигнула и пропала. Появилась снова. Пропала. Да что тут со связью?!

Я открыла приложение доставки еды. Загрузка... загрузка... ошибка сети. Обновила. Загрузка... белый экран. Обновила еще раз. Приложение показало карту и тут же ее спрятало, будто передумало.

Ладно, другое приложение. Аптека, доставка лекарств и косметики. У меня от вчерашнего душа кожа стянулась как барабан, легкий крем не справляется, нормального шампуня нет, средство от комаров я забыла, да и мои ноги к вечеру опять будут такими, словно я прошла поле боя. Открыла, вбила адрес, и на экране тут же высветилось беспощадное: «Доставка в данный регион невозможна».

Попробовала другой сервис. Третий. Этот вообще предлагал самовывоз из Серпухова…

Я попробовала загуглить, есть ли в этом поселке что-нибудь похожее на магазин косметики. Страница грузилась так долго, что я успела пересчитать доски в крыльце, а она так и не заработала, интернет снова сдох.

Застонала, и даже кошка смотрела на меня с сочувствием.

Из дома вышла мать Артема, опираясь на трость. Увидела меня с телефоном и улыбнулась с таким пониманием, будто видела эту сцену сотню раз.

— Деточка, тут нормально сеть только с чердака ловит, и то если ветра нет. А заказать сюда ничего нельзя. Почта раз в неделю приезжает, по четвергам, и то если дорогу не размоет.

— А магазин? Мне б крем…

— У нас только продукты. В соседнем поселке, три километра в ту сторону, — она махнула рукой в направлении, откуда мы вчера пришли, — есть еще один. Продукты, хозтовары, самое простое. Крема там точно нет, но есть вазелин… А, еще «Тик-Так» есть детский, крем такой от комаров.

— Вазелин

— Ну, или ромашку заварить, тоже помогает. — Лидия медленно добралась до скамейки, опираясь на трость, и села, осторожно вытянув ногу. — Тут вообще-то хорошо, деточка. Просто по-другому. Привыкнешь.

Я сидела на голубом крыльце в мире без доставки, без крема, без шампуня и без шансов уехать в ближайшие дни. Алиса Ермолова щелкала пальцами и получала все. Тут щелкать было не для кого…

— А горячая вода будет? — спросила я с последней надеждой.

— Бак на крыше стоит, к обеду нагреется, если солнце будет. Холодненькая лучше бодрит.

Я поежилась, вспомнив душ. Действительно, бодрит.

Из дома вышел заспанный Артем в мятой футболке, и босиком пошлепал по росистым доскам крыльца. Волосы торчком, так же, как и ночью, когда он пришел убивать паука, только теперь еще и примятые с одной стороны. Он потянулся, футболка задралась. Я увидела полоску живота над поясом спортивных штанов и отвернулась к кошке, потому что его мать сидела в двух метрах и наблюдала за нами обоими.

Глядя на него, я снова подумала, что не стану просить его увезти меня домой, пока он сам не решит. Артем заслужил отпуск. Сейчас это было видно. Впервые за то время, что я его знала, он позволил себе расслабиться и выспаться.

— Сюда доставки нет, — пожаловалась я.

Артем попытался заржать в середине зевка, и я мстительно ткнула ему пальцем под колено:

— И интернета тоже нет.

— Наслаждайся природой, Ермолова. Свежий воздух пока бесплатный и не требует вызова курьера.

Я открыла было рот, чтобы ответить, но в итоге просто засмеялась.

Артем уселся рядом со мной на крыльцо, я прислонилась к его плечу и закрыла глаза. Кошка запрыгнула мне на колени и замурлыкала. Петух за забором наконец-то заткнулся. Солнце поднималось над яблонями и грело мне лицо. Роса высыхала на траве, пахло чем-то цветочным и сладким.

Но главное — его плечо под моей щекой.

Глава 6

Идея все же отправиться на чердак пришла мне после обеда, когда я в третий раз попыталась загрузить соцсети, а телефон показал мне белый экран с крутящимся колесиком, которое крутилось уже пять минут и явно собиралось продолжать целую вечность.

Мать Артема сказала утром, что сеть ловит наверху. Значит, нужно наверх.

Люк на чердак находился в коридоре, под потолком. К открытой деревянной крышке была приставлена алюминиевая легкая шаткая лестница. Я подергала ее, с сомнением решив, что она вроде бы держится достаточно крепко. Посмотрела наверх, в темный квадрат люка, из которого тянуло пылью и сухим теплом.

Артем был во дворе, чинил калитку, которая не закрывалась. Лидия с Зинаидой Павловной пили чай на веранде. Никто меня пока заметить не мог. Отлично, потому что просить разрешения я не собиралась, а выслушивать комментарии Артема про Ермолову на чердаке тем более. И так легко могла представить, как он посмотрел бы на лестницу, потом на меня и сказал бы что-нибудь невыносимо разумное. А я хотела интернет и связь, разумное мне было не нужно.

И я полезла.

Первые три ступеньки все шло нормально. На четвертой лестница качнулась, и я вцепилась в перекладину обеими руками. На пятой я просунула голову в люк и увидела чердак.

Это было... пространство. Низкое, душное, с деревянными балками, по которым и нужно было идти, потому что между ними лежали только доски, и выглядели так, будто выдержат кошку, но никак не человека. Пыль висела в воздухе столбами, подсвеченная солнечным лучом из окна в дальней стене. Пахло старым деревом, сухой травой и мышами. Однажды я собралась завести себе декоративных и много времени провела с ними в магазине.

А еще тут была паутина. Много паутины. Толстые серые нити тянулись от балки к балке, как гирлянды на самой депрессивной вечеринке мира.

Я забралась на чердак, встала на балку и достала телефон. Одна палка. Шагнула вперед, держась за стропила. Еще шаг. Две палки. Еще шаг, к окошку.

Соцсеть загрузилась, и я чуть не расплакалась от счастья. Лента медленно поползла, как каша из кастрюли, но поползла, я видела фотографии подруг, рекламу, мемы и весь тот мусор, который раньше никогда не покидал мою жизнь.

Набрала папу, тревожно вслушиваясь в гудки.

— Алиса? — Его голос звучал далеким и рваным, но мне вдруг стало легче просто от того, что я его слышала. А еще стыдно, ведь я не сказала, что уеду на несколько дней.

— Привет, пап. Мы добрались, все хорошо. Мама Артема ногу подвернула, ничего серьезного, просто ей тяжело ходить. Мы застряли тут на пару дней, пока не разберемся с ключами.

— С какими ключами?

— Долгая история. Я тебе потом расскажу, если связь не умрет. Я на чердаке стою, тут паутина, и если я сейчас закричу, это не потому что меня убивают, а потому что мне на ногу что-то ползет.

— Артем с тобой?

— Артем чинит калитку во дворе. Пап, тут интернет только с чердака работает, поэтому я буду звонить редко, не волнуйся. На самом деле все хорошо, но, кажется, Артему нужен отпуск, а я не хочу его оставлять.

Я почувствовала, как горят щеки, хотя отец вообще не мог меня видеть. Говорить о своих чувствах было непривычно, хоть я и не делала этого прямо и откровенно.

— Хорошо, — хмыкнул он, и в его голосе мелькнуло что-то странное, как будто довольное.

— Ты что, рад избавиться от меня? — не удержалась я от смешка, зная, что шутку он поймет.

— Рад, что тебе хорошо, — только и ответил он.

— Позвоню как смогу. Целую.

— Целую.

Я отключилась и набрала Настю, номер которой заблаговременно списала из телефона Артема. Он так расслабился, когда узнал, что с матерью все хорошо, что даже не подумал сообщить об этом сестре.

Мужчины…

Я коротко рассказала ей то же, что и своему отцу, а она радостно поблагодарила меня. Внутри разлилось приятное тепло.

Теперь можно было спуститься. Я убрала телефон в карман и повернулась к люку.

В этот момент что-то упало мне на плечо.

Что-то легкое, мягкое и шевелящееся. С лапками.

Я знала, что это просто паук. Понимала это головой, той рациональной взрослой частью мозга, которая закончила бакалавриат с красным дипломом и знала, что подмосковные пауки безвредны и размером с ноготь.

Я громко заорала, взмахнув руками, чтобы сбросить паука, нога соскользнула с балки, телефон вылетел из кармана и грохнулся на доски внизу. Я стояла на одной балке, вцепившись в стропило, и орала. Паук давно уже улетел куда-то в пыль, но остановиться я не могла.

Внизу раздался грохот. Лестница загремела, и в квадрате люка появилась голова Артема, с вытаращенными глазами и какой то веткой в волосах, что добавляло происходящему еще больше сюра.

— Что?! — удивился он. — Что случилось?!

Не дожидаясь ответа, он влез на чердак за две секунды и остановился на балке напротив меня. Его лицо было на удивление бледным, и я поняла, что в самом деле напугала его. Он решил, что мне по-настоящему плохо.

Артем осмотрел мою позу, потому вымолвить я ничего не могла, хоть и перестала орать. Одна нога на балке, вторая в воздухе, обе руки на стропиле, лицо перекошено, паутина в волосах.

И, конечно, никакой опасность рядом…

— Паук? — спросил он.

— Огромный! На плечо! Прямо сюда! Он сидел на паутине и прыгнул!

Я видела, как его лицо прошло стадию от облегчения через удивление к чему-то, с чем он явно боролся изо всех сил. Губы сжались, а плечи слегка затряслись.

— Не смей, — предупредила я.

Он заржал. В голос, запрокинув голову, держась за балку, так, что пыль посыпалась с потолка и паутина закачалась. Долго хохотал, утирая глаза, а я стояла на балке, ждала, пока он закончит и злилась.

— Все? — спросила я ледяным тоном. — Посмеялся? Может, теперь снимешь меня отсюда, пока я не убила тебя балкой?

Артем вытер глаза, уверенно и легко подошел по балке, как по тротуару, и подхватил меня. Одной рукой под колени, второй под спину. Поднял, как пушинку. Я взвизгнула, обхватила его за шею и уткнулась лицом ему в плечо, потому что смотреть вниз, на щели между досками, было страшно, а на него — унизительно. Его шея была горячей и чуть влажной после работы во дворе. От него пахло потом и нагретым деревом, и мне, к моему стыду, нравилось.

— Мой телефон, — пробормотала я ему в шею. — Он упал.

— Подберу потом. Сначала спасу тебя.

— Как принцессу?

— Очень трусливую принцессу.

Я врезала кулаком ему по плечу, а он снова беззвучно засмеялся.

Спустился по лестнице со мной на руках, и я понятия не имела, как он это сделал, потому что лестница была узкая и шаткая, а он держал меня так, будто нес подушку. Мне все больше казалось, что армия подарила ему какие-то сверхспособности.

На первом этаже нас встретили Лидия и Зинаида Павловна. Обе стояли в коридоре с одинаковыми лицами, на которых тревога уже уступила место чему-то среднему между весельем и укоризной.

— На чердаке была, — объяснила я из его рук, покрытая паутиной от макушки до плеч. — Звонила.

Артем поставил меня на пол. Я выдернула из волос нитку паутины. Он смотрел на меня и все еще поджимал губы, чтобы не смеяться. Я показала ему кулак, он отвернулся к стене и захрюкал, а бабки смешно переглянулись.

Глава 7

После ужина мы сидели на крыльце и смотрели, как темнеет небо. Зинаида Павловна ушла к себе, Лидия похромала в комнату и закрыла дверь. Мы остались одни, и вечер лег вокруг нас теплой тишиной.

— У тебя тут паутина, — Артем потянулся к моим волосам.

— Я вычесывала полчаса.

— Плохо вычесывала. Сиди ровно. — Его пальцы медленно прошлись у моего виска, вытягивая тонкую серую нить, задержались и скользнули по уху, по шее, к ключице.

Паутину можно снять за секунду, двумя пальцами. А он вел ладонь по моей шее так, будто запоминал на ощупь. Я перестала дышать, и он это знал.

— Все, — Артем убрал руку и откинулся назад, будто ничего не произошло. — Чистая. Можешь выдохнуть.

— И не думала задерживать дыхание, — соврала я.

— Конечно, нет. Ты всегда не дышишь.

Я покосилась на него, но он смотрел в небо с таким невинным лицом, что захотелось столкнуть его с крыльца. Последние недели я дразнила его, соблазняла, делала все, чтобы он продолжил то, что начал на курорте, а он не поддавался, и я уже начала думать, что проиграла. А тут одно прикосновение к шее, и голос у меня сел, а он это слышал.

Звезды высыпали разом, будто кто-то перевернул банку с блестками. В Москве я видела их редко, если повезет. Тут их были тысячи, и мамин браслет с тремя камнями казался жалкой подделкой по сравнению с этим небом.

— Идем спать, — Артем встал и подал мне руку, когда комары стали совсем невыносимыми. — Тебе завтра опять на чердак лезть и пауков кормить.

— Очень смешно, Лебедев. Я больше на этот чердак ни ногой.

— Ну, тогда останешься без интернета. Переживешь?

Я не ответила, потому что нет, не переживу, и он это прекрасно знал.

Мы зашли в дом. Он пошел к себе в кладовку, я в свою комнату. Разделась, натянула его футболку, которую стащила из рюкзака еще утром. Артем не заметил, или заметил и не сказал, я не знала, какой вариант мне нравится больше. Футболка пахла им, доставала мне до середины бедра и казалась уютнее моей одежды.

Кровать взвыла под моим весом. Я замерла, дождалась тишины и осторожно повернулась на бок.

— Артем, — позвала я через стену.

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что я хочу сказать.

— Знаю. Ты хочешь пожаловаться на кровать. И нет, ко мне нельзя.

— Эта кровать меня убивает. Она скрипит так, что слышно в соседней деревне.

— Она тебя закаляет. Считай, что это тренировка характера.

— У меня прекрасный характер.

— Это ты так думаешь. Спи, Ермолова.

Я полежала минуту, глядя в потолок, на трещину, которая тянулась к лампочке. Потом встала. Кровать взвыла в последний раз. Я на цыпочках прошла по скрипучему полу к его двери и открыла.

Он лежал на диванчике в спортивных штанах, без футболки, закинув руки за голову. Лунный свет из маленького окна падал на его грудь, живот и руки.

Я стояла в дверном проеме, в его футболке и босиком, а во рту у меня внезапно пересохло. Между нами было два шага, а за

— Ермолова, — приподнялся Артем на локте и окинул меня взглядом. Медленно, с ног до головы. — Это моя футболка?

— Была твоя. Теперь моя. Тебе идет без нее.

— Тебе в ней тоже ничего, — усмехнулся он, но голос был ниже обычного. — Иди к себе, пока я еще вежливый.

— А что будет, когда перестанешь?

— Ничего хорошего. Мать за стеной.

— Я не шуметь пришла, — вошла и тихо, осторожно закрыла за собой дверь, чтобы не щелкнул замок. — Я спать пришла.

— Спать, — повторил он тоном, в который не верил даже он сам.

Я подошла к диванчику. Артем подвинулся к стене, позволяя мне лечь рядом. Мы оказались в такой же вмятине, что и вчера, только эта хотя бы не скрипела. Моя рука легла ему на грудь, под ладонью билось его сердце, быстрее, чем он хотел показать.

— Стены из фанеры, Алиса, — тихо напомнил он. — Тут каждый вздох слышно.

— Я знаю. Поэтому лежи тихо и не вздыхай.

— Ты приходишь ко мне, ложишься рядом и просишь не вздыхать? Ты вообще себя слышишь?

Я уткнулась ему в плечо, чтобы спрятать улыбку.

— Мне без тебя не спится. И мне нравится слушать, как у тебя сердце колотится, когда ты делаешь вид, что тебе все равно.

— Я не делаю вид, — Артем помолчал. — Ладно, делаю. Плохо получается?

— Ужасно. Я ладонью чувствую.

Сердце стучало под моей рукой так, что ладонь вибрировала. Мне нравилась эта власть над ним, только раньше от нее было азартно, а сейчас — тепло.

Он повернулся ко мне. В полутьме я видела блеск его глаз и контур скулы. Его рука обняла меня за талию и притянула ближе, наши тела легли друг к другу, его кожа была горячей, и мне показалось, что температура в комнате поднялась на десять градусов.

Он поцеловал меня. Медленно, глубоко, как целовал в коридоре особняка, только теперь мы лежали на узком диване в темноте, и никуда не нужно было идти. Его рука скользнула под футболку, прошлась по моей спине, спустилась по ребрам. Ладонь была шершавой и горячей, а я невольно выгнулась ей навстречу.

Артем навис надо мной, упираясь локтем в диван. Губы спустились по моей шее, по ключице и ниже, по краю задравшейся футболки. Дыхание на моей коже обжигало. Я запустила пальцы ему в волосы, прижала ближе и закусила губу, чтобы не застонать, потому что фанера, фанера, господи, эта проклятая фанера!

Его рука легла мне на бедро, пальцы сжались. Я потянула его выше, к себе, он вернулся к моим губам, и поцелуй стал жестче, глубже, жаднее. Его тело прижалось ко мне целиком. Я чувствовала каждый мускул, каждый вдох и то, как сильно он меня хочет. Он уже не мог это скрыть, и я тоже.

За стеной скрипнула кровать, и мы оба замерли, как по команде. Несколько секунд стояла тишина, потом снова скрипнуло, зашаркали ноги по полу. Лидия встала и пошла по коридору, мимо нашей кладовки. Шаги были медленными и тяжелыми. Она прошла в сторону кухни, там зашумела вода и загремела чашка.

Мы лежали, вжатые друг в друга, и слушали, как его мать пьет воду на кухне в трех метрах от нас.

Артем уткнулся лбом мне в плечо и медленно, тяжело выдохнул.

— Твою ж мать, — прошептал он.

Я засмеялась. Тихо, беззвучно, трясясь всем телом. Он поднял голову и посмотрел на меня в темноте, одновременно злой и нежный.

— Тебе смешно? — хрипло спросил он.

— Очень, — провела я пальцем по его скуле. — Она всегда так вовремя встает?

— Она чувствует. Радар у нее.

Я фыркнула ему в шею. Он тоже сдавленно засмеялся, и мы тряслись вдвоем на узком диванчике, давились смехом, пока за стеной его мать допивала воду и шаркала обратно в свою кровать.

Скрипнула ее кровать, и вновь настала тишина.

— Ну вот, — вздохнула я.

— Ну вот, — уронил Артем голову обратно мне на плечо.

Его рука вернулась мне на талию. Футболка задралась. Он не стал ее поправлять, я тоже. Мы лежали в темноте, разгоряченные, мокрые от духоты и от всего, что чуть не случилось. Сверчки орали за окном, комар зудел где-то над головой.

— Завтра, — пообещала я ему в грудь.

— Что завтра? Ты палатку в лесу поставишь?

— Придумаю что-нибудь получше палатки.

— Ермолова, мы на даче, кругом бабки, стены из фанеры и нет ни одного места, где можно...

— Придумаю. Я Ермолова!

— Вот это меня и пугает, — крепче прижал он меня к себе, и его губы коснулись моего лба.

Я закрыла глаза, искренне удивляясь и так же искренне радуясь тому, что он не высмеял мое последнее заявление. Не поверил, что я серьезна? Ладно, посмотрим.

Глава 8

Утром выяснилось, что еды в доме осталось на один день. Зинаида Павловна готовила на двоих женщин, а тут свалились двое молодых и голодных ребят, и запасы таяли с пугающей скоростью.

— Магазин на другом конце улицы, — Зинаида Павловна протянула Артему список на клочке бумаги, исписанном мелким кривым почерком. — Хлеб, масло, крупа, сахар. Если яйца будут — берите побольше, у Петровны куры занемогли, а в магазин привозят редко.

Артем сунул список в карман и пошел к выходу. Дверь в комнату Алисы была приоткрыта, и он машинально бросил взгляд внутрь.

Она стояла перед зеркалом в его футболке, той самой, которую украла, и больше ни в чем… Футболка доходила ей до середины бедра. Алиса держала перед собой платье, прикладывала к себе, наклоняя голову, и футболка задиралась. Она увидела его в зеркале и не дернулась, не прикрылась, даже не повернулась. Просто встретила его взгляд в отражении и чуть подняла бровь.

— Тебе какое больше нравится? — спросила она, будто он зашел посоветовать фасон, а не стоял в дверях с отсохшим языком. — Это или то, синее?

— Мне без разницы, — с трудом ответил он.

— Неправда, — Алиса повернулась к нему, и футболка качнулась по бедрам. — У тебя очень красноречивое лицо, Лебедев, когда ты думаешь, что я не вижу.

— Я думаю, что ты все видишь. Поэтому и стоишь так.

— Как — так?

— Ермолова, одевайся. Мы

Она негромко и довольно рассмеялась, и он вышел в коридор, пока еще мог. За спиной зашуршала ткань. Артем прислонился к стене и уставился в потолок, пережидая. Эта женщина делала все специально. Каждый день, методично, со снайперской точностью. И проблема была не в том, что он не мог сопротивляться. Проблема была в том, что ему все меньше хотелось.

Она вышла через минуту в платье, сунула ноги в запыленные босоножки и тряхнула волосами.

— Пошли, пока не жарко.

Идти было недалеко, через всю улицу, мимо одинаковых заборов и палисадников. Утреннее солнце еще не жгло, а мягко и лениво грело. Пахло скошенной травой и навозом с соседнего участка. Где-то за забором мычала корова, и Алиса каждый раз оборачивалась на звук с таким лицом, будто корова мычала что-то оскорбительное лично ей.

— Ты когда-нибудь видела корову живьем? — не удержался Артем.

— На картинке. И в рекламе молока. Там она была значительно чище и не так воняла.

— Все чище в рекламе. Люди, кстати, тоже.

Алиса шла рядом и по дороге рассказывала, что со смерти ее матери они больше не бывали в таких местах. У ее мамы был дом, конечно, посолиднее того, каким владела Зинаида Павловна, но, так или иначе, они с отцом больше не смогли туда вернуться. Мама же его очень любила.

Говорила так довольно, легко и беззаботно, а Артем смотрел на ее загорелые плечи и думал, что все. Все, Лебедев, приехали. Потому что если тебя накрывает от того, как девушка рассказывает про дачи, значит, ты уже не выберешься. И не хочешь.

Он любил ее дольше, чем она думала. С того дня, когда она впервые посмотрела так, будто он мебель. Тогда он думал, что справится, перетерпит, переболеет. Не справился. Не перетерпел. Не переболел. И как-то перестал пытаться.

Магазин «Про_укты», судя по выцветшему следу на вывеске, потерял одну букву еще несколько лет назад. Внутри было прохладно, темновато и пахло хлебом. Прилавок, за ним полная женщина в фартуке, на полках — крупы в пакетах, консервы, макароны, масло и хлеб. Выбор как в армейском ларьке, только без сигарет.

Алиса вошла следом и остановилась посреди магазина. Артем наблюдал, как она обводит взглядом полки, и ждал. Прошла пара секунд и плечи ее расправились, а подбородок поднялся. Адаптировалась.

— Скажите, а оливковое масло у вас есть? — обратилась она к продавщице с таким достоинством, будто спрашивала десертную карту в ресторане.

— А чего тебе надо, милая? Подсолнечное вон, на верхней полке.

— А сыр?

— Плавленый, «Дружба».

— А что-нибудь... — Алиса осеклась, посмотрела на Артема, прочитала по его лицу все, что он думал, и выпрямилась еще сильнее. — Отлично. Давайте «Дружбу». Два.

Артем прятал ухмылку в ворот футболки. Алиса прошлась вдоль полок и собрала все по списку Зинаиды Павловны. Потом задержалась у консервов, взяла банку тушенки, повертела в руках, прочитала состав, поставила обратно, взяла другую.

— Бери любую, Ермолова, они одинаковые.

— Они не одинаковые, Лебедев, в этой жира на четыре процента больше. Ты что, состав не читаешь?

— Я в армии ел тушенку, где вместо состава было написано «надейтесь, что это мясо». И ничего, выжил.

— Это многое объясняет, — Алиса взяла обе банки и понесла к прилавку.

Артем расплатился, пытаясь подавить смешки. Продавщица проводила их тем взглядом, каким на Алису смотрели все встречные в электричке.

Недалеко от магазина они нашли бабку, продававшую свои овощи из ящиков. Зинаида Павловна пока урожаем не хвасталась, а салата хотелось всем.

— О, — Алиса двинулась к бабке, как ракета к цели.

Артем прислонился к столбу и стал смотреть.

Бабка заломила двести за килограмм. Алиса предложила сто. Бабка обиделась. Алиса заявила, что в Серпухове такие же стоят восемьдесят. Бабка ответила, что в Серпухове они пластмассовые, а у нее с грядки, и кто не хочет — пусть едет в свой Серпухов. Алиса понюхала помидор, признала, что пахнет действительно лучше, но сто пятьдесят — максимум. Бабка уперлась на ста семидесяти. Алиса предложила сто шестьдесят и забрать еще огурцы. Бабка подумала и согласилась.

Четыре минуты. Артем засек время, еле сдерживая себя, но мужественно молчал. Алиса и в Серпухове то не была, не то чтобы овощи там покупать. Но действовала она грамотно. Контраргументы, уступки, пакетное предложение в финале. Ее отец вел переговоры точно так же.

— Сто шестьдесят за кило и дешевые огурцы, — отчиталась она, вернувшись с двумя пакетами. — Я сбила цену на двадцать процентов, Артем.

— Ермолова закрывает сделку на рынке, — кивнул он. — Папа бы гордился.

— Думаешь? — вдруг посерьезнела она, и в глазах мелькнуло то, что Алиса прятала за дерзостью: ей действительно было важно это услышать. Потом она тряхнула волосами, и момент ушел. — Конечно, гордился бы. Я вся в него.

Обратно они шли медленнее, сумки были тяжелые и солнце уже припекало. Артем нес продукты, Алиса тащила пакет с овощами, по дороге то и дело доставая помидор, нюхая, любуясь и убирая обратно.

— Знаешь, что я поняла? — обернулась она к нему.

— Что помидоры с грядки лучше, чем из «Азбуки Вкуса»?

— Нет. Что торговаться за помидоры и торговаться на аукционе — одно и то же. Суммы разные, а принцип тот же. Я три недели учила кадастровые оценки, а надо было еще и съездить на рынок.

Артем рассмеялся. Она посмотрела на него через плечо с улыбкой, от которой у него каждый раз что-то переворачивалось в груди, хотя он давно должен был привыкнуть.

Не привык. И подозревал, что не привыкнет.

Глава 9

Соседа мы поймали случайно. Шли обратно с продуктами, свернули на нашу улицу и увидели, что у дома через два забора стоит старый пыльный универсал с открытым багажником, а мужик в трениках и майке-алкоголичке загружает в него коробки.

— Это Геннадий, — Артем замедлил шаг. — Мать описывала.

— Откуда ты знаешь, если ты его в жизни не видел?

— Дом через два забора, лысый, живот, красная машина. Все совпадает.

Я покосилась на него.

Мужик действительно был лысый, с загорелой красной шеей и животом, который нависал над резинкой треников, как балкон над тротуаром. Он запихивал в багажник картонную коробку с торчащими из нее удочками и ругался сквозь зубы.

— Геннадий! — окликнул

— Ну чего?

— Здравствуйте. Я сын Лидии Васильевны, она сейчас у Зинаиды Павловны гостит. У мамы ключи от квартиры пропали, а вы к ним на участок заходили, поливали. Может, видели случайно?

Артем говорил спокойно и вежливо. Тем голосом, которым разговаривают с людьми, когда еще не решили, будут ли их бить.

Геннадий поставил коробку на землю. На лице у него промелькнуло недоумение, потом понимание, а потом злость, мгновенная и такая искренняя, что я почти поверила.

— Это Зинка, да? Зинка придумала, что я ключи спер? — рявкнул он так, что с забора снялась ворона.

— Мы просто спрашиваем, — начал Артем.

— Я им участок поливал! Своими шлангами, свое время тратил! Бабы эти попросили — Геннадий, полей, у нас ноги болят, у нас спины, мы сами не можем! И я, дурак, поливал! А теперь что? Теперь я у них вор?! — задыхался он от возмущения, и лицо у него побагровело до цвета свеклы. — Эта Зинка всю жизнь языком непонятно что мелит! То я у нее яблоки ворую, то забор ей криво поставил, а теперь ключи! Хер я ей еще когда полью, пусть сама свое ведро таскает, карга старая!

— Никто вас вором не называет, — шагнула я вперед и постаралась говорить убедительно. — Может, ключи упали, а вы их подняли и машинально в карман положили, как свои? Ведь бывает же… Может, они у вас дома сейчас?

Геннадий уже уселся за рулем. Высунулся из окна и уставился на меня так, будто увидел марсианку. Блондинка в босоножках с пакетом помидоров предлагает ему обыскать собственный дом?

— Девушка, — произнес он с убийственным терпением. — Я ничего не брал. Ни случайно, ни специально. Зашел, полил и ушел. На черта мне чужие ключи, у меня своих пять штук на связке. Передайте вашей Зинке, чтоб ко мне больше не совалась, а то я ей тоже много чего могу припомнить. И поливать больше не буду!

Он завел мотор, универсал рыкнул и попятился по грунтовке, поднимая облако рыжей пыли. Развернулся, газанул и уехал, оставив нас стоять с продуктами и помидорами посреди дороги.

Пыль медленно оседала на босоножки, на пакеты, на подол моего платья. Дом Геннадия стоял темный и тихий, с замком на калитке, и выглядел так, будто ждал, пока кто-нибудь примет неправильное решение.

— Милый человек, — заключила я. — Обаятельный, приятный в общении. Хочу познакомиться поближе.

— Мать рассказывала, что он тихий, — Артем поднял сумки и перехватил поудобнее. — Видимо, был тихим до того, как его обвинили в краже.

— Тебе не показалось, что он слишком сильно орал для человека, который ни в чем не виноват?

— Так орет мужик, который бесплатно поливал чужой огород и узнал, что за это его записали в воры. Я бы тоже орал на его месте.

— Ты бы не орал, Лебедев. Ты бы молча посмотрел, а человек бы сам все понял и сам бы принес ключи.

— Это другой навык, Ермолова. Не у всех армейская подготовка.

Мы стояли посреди пыльной дороги, нагруженные пакетами, и смотрели на темный дом за забором. Я уже знала, что сейчас скажу, и по тому, как Артем напрягся, он тоже знал.

— Он уехал с удочками и коробками, — начала я. — Это минимум на пару дней, с ночевой. Дом стоит пустой. Если ключи внутри, нужно просто зайти и найти.

— «Просто зайти», — Артем повернулся ко мне и посмотрел так, будто прикидывал, в какой момент его жизнь свернула не туда. — В чужой запертый дом. Ты хоть понимаешь, как это называется?

— Приключение, — ответила я без тени сомнения. — Подумай, Лебедев. Мы в глуши, мужик уехал на рыбалку, ни одной живой души вокруг, тишина, солнце, романтика. Когда еще такое будет? Это же как в кино, только лучше.

— В кино за проникновение со взломом не дают реальный срок.

— И в жизни не дадут, если быстро. Я найду эти ключи за десять минут, обещаю тебе. Мужчины физически не способны искать мелкие предметы, это генетическое. Мой папа может десять минут стоять перед открытым холодильником и не видеть свой любимый молочный напиток.

— При чем тут молоко, холодильник и генетический дефект?

— При том, что ключи лежат в его доме. Я это чувствую.

— Ты чувствуешь, — Артем посмотрел на небо, будто просил у кого-то терпения. — Ермолова, ты сейчас серьезно предлагаешь мне залезть в чужой дом, потому что ты что-то «чувствуешь»?

— Я предлагаю тебе, моему телохранителю, доблестно меня охранять, пока я творю глупости. Как и всегда! И не спорь, идея тебе нравится!

Он прищурился, и я поняла, что попала. Артем Лебедев любил правила, но еще больше он любил моменты, когда правила можно красиво нарушить.

— В том-то и проблема, Лебедев, — добавила я. — Ты всегда пытаешься быть серьезным. А потом я тебя уговариваю, ты соглашаешься и тебе нравится. Ты злишься, что тебе нравится. Каждый раз одно и то же.

Он не ответил, но и не возразил, а это у Артема означало полную и безоговорочную капитуляцию.

Мы подобрали сумки и пошли домой. Лидия сидела на крыльце и по нашим лицам все поняла, даже не дожидаясь, пока мы дойдем до ступенек.

— Уехал, да?

— Уехал, — Артем поставил сумки и сел рядом с ней. — Ключей, говорит, не брал, ни случайно, ни специально. Зато теперь отказывается вам поливать, потому что считает, что Зинаида Павловна его в воры записала.

— Господи боже мой, — Лидия потерла виски. — Ну вот, теперь еще и полив пропал.

— Мам, черт с ними, с ключами. Ты лучше бы к врачу поехала в город.

— Темочка, — произнесла она тоном, от которого Артем замолчал на полуслове. Почти двухметровый парень с армейским прошлым заткнулся от одного слова маленькой женщины с больной ногой. Я мысленно взяла блокнот и записала интонацию, потому что этот прием мне определенно пригодится в будущем. — Они меня же опять в больницу запрут. Дай мне дожить недельку, потом вези.

— Ладно, — улыбнулся он. — Отдыхаем.

Глава 10

Речку мы нашли за огородами, через поле с ромашками и овраг, на дне которого я чуть не

Речка оказалась узкой и спокойной, с песчаным берегом и ивами, которые опускали ветки в воду, как пальцы. Темная прозрачная вода показывала камешки и водоросли на дне, а ленивое течение несло желтый лист, невесть откуда взявшийся в разгар лета.

— Купаться будешь? — Артем уже стягивал футболку.

— Я не взяла купальник. А если б и взяла, ты бы и его выкинул из поезда на платформу.

— Фен — это была не полезная вещь, Ермолова, это предмет роскоши, — он бросил футболку на траву и пошел к воде. — Можешь плавать без купальника, я не против.

— Размечтался.

Я села на берегу и смотрела, как Артем входит в реку. Вода дошла ему до колен, до бедер, до пояса… Он нырнул, брызги разлетелись веером, ивы словно качнулись от волны. Вынырнул с мокрой головой, отфыркиваясь и встряхиваясь, как собака после дождя.

Низкое закатное солнце окрасило все в золото — воду, песок, его мокрые плечи. Артем плыл широкими ленивыми гребками, мышцы двигались под кожей, капли воды блестели на спине. Я сидела на берегу и забывала дышать. Раньше я смотрела на него, чтобы он это видел, чтобы дернулась челюсть, потемнели глаза, чтобы он отвернулся первым, а я засчитала себе очко. А сейчас смотрела просто потому, что не могла отвернуться, и никакие очки мне были не нужны. Это пугало меня больше, чем любой паук на любом чердаке.

Я сняла босоножки и опустила ноги в воду. Холодная, но терпимая, а мелкий мягкий песок приятно обволакивал ступни. Намокший подол платья я подтянула выше колен. Солнце грело мне бедра, ивы шелестели, где-то далеко кричала птица.

— Иди сюда, — позвал Артем из воды. — Тут хорошо.

— Я в платье, Лебедев.

— И что? Платье высохнет. Иди.

Он стоял по пояс в воде, весь мокрый, и протягивал мне руку. Я подумала секунду. Потом еще одну... Встала и пошла к нему, прямо в платье. Наверное, иногда в жизни наступает момент, когда думать дальше становится вредно…

Вода обожгла холодом и тут же стала приятной, мягко обняла меня. Платье намокло и облепило тело, а я увидела, как у Артема изменились глаза, потемнели и стали серьезными. Он притянул меня к себе, и мокрая ткань между нами была такой тонкой, словно не существовала вовсе.

— У меня вчера был день рождения, — зачем-то сказала я. Не знала, чем еще разрушить затянувшееся мгновение, в котором становилось слишком интимно.

Он отстранился и посмотрел на меня.

— Вчера? И ты молчала?

— А что я должна была сделать? Объявить за ужином при твоей маме и Зинаиде Павловне? «Здравствуйте, мне сегодня двадцать, несите торт из плавленого сыра»?

— Ты могла сказать мне.

— Говорю сейчас.

Он молчал, и я видела, как у него на лице сменяются удивление и злость на себя за то, что не знал, а потом проступила нежность, которую он обычно прятал. Мне стало горячо, несмотря на холодную воду.

— Двадцать, — повторил он. — И без подарка.

— Без торта, без подарка, без шампанского. Самый худший день рождения в моей жизни, если считать по списку. И самый лучший, если не считать.

— Почему лучший?

— Потому что подарки и унылые лица папиных гостей у меня каждый год, а вот от пауков меня еще никто так самоотверженно не спасал. И на руках не носил…

У меня горели щеки, и я не могла списать это на закат или холодную воду. Столько недель дразнила Артема, провоцировала, играла, а сейчас стояла перед ним в мокром платье и говорила правду, а от правды мне было страшнее, чем от любой игры.

— Ермолова умеет краснеть, — оценил он. — Я думал, это миф.

— Заткнись, Лебедев. Я не краснею.

— Краснеешь. Вот тут, — провел он пальцем по моей скуле, и от этого простого прикосновения меня прошила дрожь до кончиков пальцев. — И тут, — палец спустился по шее. — И у тебя уши красные.

— У меня уши замерзли, потому что вода ледяная, а я стою в ней в платье по твоей милости.

Он не ответил. Вместо этого его рука скользнула мне под воду на поясницу, притянула ближе, и он поцеловал меня так медленно и так нежно, что у меня перехватило дыхание. Так, будто у него было все время мира и он собирался потратить его целиком на меня.

Я ждала этого так долго. Дразнила его, соблазняла, выдумывала поводы оказаться ближе, он не поддавался, и я уже решила, что проиграла. А потом был аукцион, и поцелуй в коридоре, от которого у меня ноги стали ватными. Я боялась, что мы проснемся на утро, а между нами снова вырастут стены. Вернется его выдержка, от которой я сходила с ума. Вот почему я прибежала на вокзал… Вот почему подыграла предложениям остаться по нелепой причине.

Я мечтала, чтобы он перестал сдерживаться. И вот он перестал, но это оказалось не так, как я себе представляла. Не жестче — нежнее, и от нежности было страшнее, потому что нежность означала, что происходит нечто настоящее.

Вода покачивала нас обоих. Я почувствовала, как его ладонь медленно ведет по моему бедру под водой, по мокрой ткани платья, а потом ниже, туда, где ткань заканчивалась. Его пальцы на голой коже под водой ощущались совсем иначе, чем на воздухе — мягче, невесомее, будто вода делала каждое прикосновение текучим. Я вцепилась ему в плечи и закусила губу.

— Пожалуй, мы найдем тебе подарок, — прошептал он мне в губы, и его пальцы сдвинулись выше по внутренней стороне бедра, медленно, невыносимо медленно. Мне стало все равно, что мы в реке, вокруг открытое пространство, кто-то может пройти по тропинке в любой момент. Все стало неважным, кроме его руки и его глаз.

Он смотрел на меня и не отводил взгляда, от этого ощущения удваивались, потому что одно дело чувствовать, и совсем

Течение мягко толкало нас, ивы шелестели над головой. Я уткнулась лбом ему в плечо и прикусила его кожу, чтобы не застонать в голос, и почувствовала, как он улыбнулся мне в макушку.

— С днем рождения, Ермолова, — прошептал он.

— Заткнись, — выдохнула я, потому что он ускорил движение, и вода вокруг нас покрылась рябью. Я держалась за него так, будто он был единственной твердой точкой в мире, который стал жидким и золотым.

Когда я наконец смогла дышать, мы стояли в воде по пояс, я держалась за него обеими руками, потому что ноги у меня, казалось, отказали. Он держал меня на весу так легко, будто я ничего не весила, и выглядел при этом до неприличия довольным.

— Это самый странный подарок, который мне делали в жизни, — произнесла я, когда ко мне вернулся голос.

— Странный — это плохо?

— Странный — это лучший. Но если ты думаешь, что я тебе за это что-нибудь должна...

— Ермолова, это был подарок. Подарки безвозмездные.

— Ничего безвозмездного не бывает, это первое правило бизнеса.

— Значит, я плохой бизнесмен, — Артем убрал мокрую прядь с моего лица.

Мне хотелось сказать ему то, что стояло поперек горла уже давно, но не могла решиться на это первой.

Он вышел из воды первым и подал мне руку. Я выбралась на берег, мокрая насквозь, с платьем, прилипшим к телу так, что можно было не надевать его вовсе. Артем окинул меня взглядом и усмехнулся.

— Может, зря ты купальник не взяла. В нем было бы больше закрыто.

— Наслаждайся, пока можешь, Лебедев. Это тебе мой ответный подарок.

Он рассмеялся, подобрал с травы свою футболку и накинул мне на плечи. Я завернулась в нее, хотя вечерний воздух был теплым. Она так приятно пахла им.

Мы сели на берегу. Я привалилась к его плечу, он обнял меня, и мы молча смотрели, как закат догорает над водой.

Метрах в десяти от нас раздался громкий бодрый голос:

— Добрый вечер!

Мы дернулись в разные стороны так быстро, что я чуть не скатилась в реку. Артем сел ровно, я поправила платье, и мы оба уставились на тропинку, по которой к реке спускался невысокий загорелый дедок в резиновых сапогах и панамке, с удочкой на плече и ведром в руке. На его лице сияла та особая деревенская доброжелательность, которая меня совсем смутила.

— Добрый, — выдавил Артем.

— На рыбалку пришли? — Дед поставил ведро у воды и разглядывал нас с откровенным удовольствием. — А вы тут загораете? Хорошее место, тихое. Только вода холодная еще, рано купаться-то. Хотя молодым все нипочем, да? — Он подмигнул. — Я тут каждый вечер хожу, лещ на закате хорошо берет. Вы не стесняйтесь, я тихий, меня не замечайте даже.

Он начал неторопливо раскладывать удочку, насвистывая себе под нос.

Я посмотрела на Артема. Если бы дед пришел на десять минут раньше, все было бы значительно хуже. Или лучше, зависит от точки зрения.

Между нами словно стояла сама вселенная, которая определенно не хотела, чтобы мы довели хоть что-нибудь до конца. Хотя сегодня, надо признать, мы продвинулись дальше.

— Пойдем, — Артем встал и подал мне руку.

Я поднялась. Он подобрал мои босоножки, отдал мне, и мы пошли обратно по тропинке через ромашковое поле. Я не могла перестать улыбаться, как бы ни старалась.

— Этот дед, — начала я. — Он сказал, что каждый вечер ходит?

— Каждый. Лещ на закате.

— То есть речка отпадает.

— Речка отпадает.

— У нас остается дом Геннадия, — напомнила я.

— Ермолова, ты невозможная. Мы только что чуть не попались деду с удочкой, и ты уже планируешь следующее преступление?

— Я планирую следующее приключение, Лебедев. Есть разница.

Я шла по тропинке босиком. Трава щекотала ступни, закат догорал за полем. Рука Артема лежала на моей пояснице. Я вдруг повернулась и поцеловала его в мокрое плечо на ходу. Он не убрал руку, только притянул меня ближе. Мы шли через ромашки, вечер пах рекой и скошенной травой, и лучше этого дня рождения у меня еще не было.

Глава 11

Утром Зинаида Павловна объявила, что едет с Лидией в соседнюю деревню к фельдшеру, показать ногу. Попросила знакомого с машиной, погрузила мать Артема на переднее сиденье и перед отъездом посмотрела на нас, стоящих на крыльце.

— Грядки надо прополоть, — распорядилась она. — Морковка зарастает. Тяпка в сарае, перчатки на полке.

И уехала.

Мы стояли на крыльце и смотрели на грядки. Четыре ровных прямоугольника земли, из которых торчало зеленое, кудрявое и совершенно неразличимое.

— Ты умеешь полоть? — спросила я.

— Я годы в армии провел, Ермолова. Мы окопы копали, а не морковку растили.

— То есть нет.

— То есть нет. Но насколько это может быть сложно?

Мы сели на корточки по обе стороны первой грядки и уставились в зеленый хаос. Одни кудрявые хвостики выглядели точно так же, как другие кудрявые хвостики, которые ничем не отличались от третьих. Все одинаково зеленое, одинаково торчащее из одинаковой земли. Солнце грело затылки, земля под коленями была теплой и мягкой. Артем разглядывал грядку с таким сосредоточенным лицом, что я едва не засмеялась.

— Вот это морковка, — ткнул он пальцем.

— Откуда ты знаешь?

— Растет в ряд.

— Это тоже растет в ряд.

— Это другой ряд.

— Лебедев, тут все растет в ряд. В очень кривой ряд. Тут нет системы, тут хаос с хвостиками.

Он сорвал один хвостик, понюхал и задумался. Повертел в пальцах, потер лист, потом сорвал второй и сравнил. Я смотрела на его руки, уже грязные, с землей под ногтями, загорелые, с ободранными от работы костяшками, и думала, что пару дней назад эти руки были в карманах дорогого костюма, а сейчас ковыряются в чужом огороде, и ему от этого ни жарко ни холодно. Лебедев в любом контексте оставался собой.

— Вот этот тоньше и пушистее, — показал он мне два листика.

— Ты думаешь или знаешь?

— Предполагаю с высокой степенью уверенности.

— Да блин, это не брифинг. Мы сейчас выдернем всю морковку и оставим сорняки.

— Ермолова, за годы в армии я научился принимать решения в условиях неполной информации. Выдергиваем жесткие, пушистые оставляем.

— А если наоборот?

— Тогда возьму вину на себя.

— Как благородно.

Я выдернула первый жесткий хвостик. Из земли вылез длинный белый корень, горизонтальный и цепкий, без всякого намека на морковку. Выдернула второй — то же самое. Третий — то же. Теория подтверждалась, и Артем смотрел на меня с ухмылкой, которая означала, что он всегда прав.

— Не смей, — предупредила я.

— Я молчу.

— Ты молчишь и ухмыляешься. Это хуже, чем если бы ты сказал.

— Это мой вклад в прополку. Моральная поддержка.

Мы работали каждый со своей стороны грядки. Теплая рыхлая земля пахла так, как пахнет только земля, когда ковыряешься в ней руками — сыро, сладко и слегка противно. Я выдергивала сорняки и складывала в кучку. Руки покрывались грязью.

Артем помогал. Мышцы на его предплечьях двигались, когда он тянул сорняк, на виске блестела капля пота от жары. Он вытирал лоб тыльной стороной ладони, оставлял грязную полосу и не замечал. Я замечала. Я замечала все — как напрягаются его пальцы, когда корень не поддается, как он хмурится от солнца, как футболка натягивается на спине, когда он наклоняется. Я стояла на коленях в чужом огороде и откровенно пялилась на своего мужчину поверх морковных хвостиков. И мне было абсолютно не стыдно.

Грядка была узкая, мы работали навстречу друг другу, и расстояние сокращалось с каждой выдернутой травинкой. Когда между нами осталось полметра, наши руки начали сталкиваться. Его пальцы задевали мои, теплые о теплые, и мы оба делали вид, что это случайно. К третьему разу уже не старались.

Его рука накрыла мою на каком-то сорняке. Мы оба потянули одновременно. Я улыбалась, а его перемазанные землей пальцы все еще лежали на моих, и он не убирал их. Мне от этого прикосновения было жарче, чем от солнца.

— Тут что-то шевелится, — замерла я над подозрительным листом.

Артем перегнулся через грядку. Его лицо оказалось в двадцати сантиметрах от моего, и я видела каждую ресницу, грязную полоску на лбу, темные сощуренные от солнца глаза. Он посмотрел на лист и двумя пальцами снял с него толстую зеленую гусеницу.

И поднес к моему лицу.

— Убери!

— Она безобидная. Посмотри, какая красивая.

— Лебедев. Если ты положишь эту тварь на меня, я выдерну всю твою морковку.

— Мою морковку, — повторил он. Голос стал ниже, а в глазах появился тот самый темный блеск, от которого у меня загорелись уши. Он держал гусеницу в двадцати сантиметрах от моего носа и смотрел на меня так, будто гусеница была предлогом, а не причиной.

У меня запылали щеки, и я отвернулась, но поздно.

— Опять, — усмехнулся он. — Ермолова, это уже второй раз за два дня. В реке было от заката, а сейчас от чего? От морковки?

— Мне жарко.

— На грядке, в тени. Тебе жарко от морковки.

— Лебедев, у тебя три секунды, чтобы убрать эту тварь от моего лица, или я выдерну все, что ты посадил.

— Я ничего не сажал. Я только полол. И меняла тему ты раньше изящнее.

Я швырнула в него комком земли и попала в плечо. Он увернулся, засмеялся и отпустил гусеницу в траву, а потом вернулся к своей стороне грядки. Я видела, как он улыбается в землю и как его плечи вздрагивают от сдерживаемого смеха. Мне нравилось, что я могу рассмешить его.

Мы возились еще час. Солнце поднималось, становилось жарче. Артем стянул футболку, бросил на траву и работал без нее. Я выдергивала сорняки и смотрела на его спину, на лопатки, которые двигались под кожей, на капли пота, скатывающиеся по позвоночнику. Мне нерационально хотелось прислониться к этой спине, и от этой мысли я выдернула морковку вместо сорняка.

— Невинная жертва, — покрутила я в руке маленький кривой корешок.

— Бывает. Потери неизбежны.

К обеду мы прошли две грядки из четырех. Куча сорняков выросла до размеров небольшого стога. У меня болели руки, спина не разгибалась, а колени были черными. Я была потная, грязная, но дико гордилась собой.

Артем натянул футболку и пришел посмотреть на мою сторону. Стоял у грядки, руки в карманы, и разглядывал ровные ряды морковки, из которых я выдрала все лишнее.

— Неплохо, — оценил он.

— Неплохо? Я два часа на корточках в земле ковырялась, а ты говоришь «неплохо»?

— Хорошо. Прекрасно. Ермолова покорила морковную грядку, мир содрогнулся.

Морковка-жертва лежала рядом с кучей сорняков — маленькая, кривая, с хвостиком земли. Я подобрала ее и бросила ему в голову. Попала точно в лоб. Морковка отскочила и упала в траву.

Артем стоял и моргал. На его лбу осталось пятно земли поверх грязной полоски, которую он размазал раньше, когда вытирал пот. Теперь он выглядел как участник племенного ритуала.

— Ты сейчас бросила в меня морковкой, — медленно и угрожающе произнес он.

— Это была случайно выдранная морковка, она уже считалась жертвой. Я ее реабилитировала.

— Ты бросила мне в лоб овощем.

— И попала с первого раза. У меня талант.

Он наклонился, подобрал морковку с травы и обтер о джинсы. Посмотрел на нее, потом на меня. Откусил с хрустом, не сводя с меня глаз. Прожевал. Проглотил.

— Вкусная, — доложил он.

И от того, как он это произнес — низко, с ухмылкой, глядя мне в глаза, с грязью на лбу и моей морковкой на зубах, — у меня подогнулись колени.

— Ермолова, у тебя талант, — добавил он. — Не к бизнесу. К сельскому хозяйству.

Я хотела кинуть в него еще чем-нибудь, но под рукой были только сорняки, а сорняки летают плохо, поэтому я просто показала ему грязный средний палец и пошла мыть руки к бочке.

Артем смотрел мне вслед. Я знала это, чувствовала его теплый тяжелый взгляд между лопаток, и шла, может быть, чуть медленнее, чем нужно, чуть больше покачивала бедрами.

Глава 12

Я облезла.

Не слегка покраснела, а облезла, как старый забор, от которого отваливается краска лоскутами. Нос стал красным и блестящим, плечи

Я стояла перед маленьким зеркалом в своей комнате и разглядывала масштаб катастрофы. Кожа на носу шелушилась хлопьями, плечи покрылись мелкими пузырьками, а щеки приобрели оттенок, который в палитре красок назывался бы — вареный рак.

— Мне нужен крем, — объявила я вслух, обращаясь к иконе в углу. Икона промолчала.

Нужного крема у меня с собой, разумеется, не оказалось. Он остался в Москве, потому что я собиралась за двадцать минут и думала о внешнем виде, но не о защите от солнца. Тьфу. Надеюсь, Виталий Петрович хотя бы пользуется моим феном по назначению.

Я вышла на веранду и села в кресло с таким стоном, что Лидия оторвалась от вязания и посмотрела на меня с тревогой.

— Деточка, ты красная вся. Сгорела?

— Я сгорела, обуглилась и рассыпалась пеплом. Посмотрите на мой нос. Я похожа на Деда Мороза летом.

Лидия усмехнулась и отложила спицы.

— У Зины должен быть какой-то крем, подожди. Зина!

Зинаида Павловна принесла из кухни жестяную баночку с крышкой, на которой было написано про детский крем и нарисована ромашка. Баночка выглядела так, будто ее произвели при Брежневе и с тех пор она стояла на полке, ожидая своего часа.

— Вот, деточка. Ромашковый, от всего помогает. И от ожогов, и от комаров, и от обветривания. Я им сорок лет пользуюсь.

Последнее меня знатно напугало, но проверить дату изготовления под ее грозным взглядом я не решилась. Открыла крышку. Густой белый крем пах ромашкой и чем-то аптечным.

— Спасибо, — забрала я баночку и понесла к себе.

В комнате стянула майку и попыталась намазать плечи сама. Как ни крутилась, как ни выворачивала руку, лопатки оставались недосягаемыми, кожа на спине горела и просила о помощи. Одна я тут точно не справлюсь.

— Артем! — позвала я через стену.

За стеной помолчали, потом зашуршали шаги, и он постучал в дверь.

— Можно?

— Нужно. Заходи.

Он вошел и остановился на пороге. Я сидела на кровати спиной к нему, в одном лифчике, с красными плечами и облезающим носом.

— Ермолова, — протянул он. — У тебя вся спина в пузырях. Ты когда-нибудь слышала про солнцезащитный крем?

— Лебедев, я слышала про солнцезащитный крем, про шляпу и про тень. Я про все это слышала. А также слышала, как ты назвал меня грибком, когда я эту шляпу надела, после чего я ее сняла. Выводы делай сам.

— То есть это моя вина.

— Целиком и полностью. Поэтому мажь, — протянула я ему баночку через плечо. — Спина, лопатки, и чтоб без комментариев.

— Ромашковый, — прочитал он на крышке. — Зинаида Павловна одобрила?

— Зинаида Павловна им сорок лет пользуется и выглядит прекрасно.

Он хмыкнул, и я услышала, как он откручивает крышку и набирает крем на пальцы. Потом его руки легли мне на плечи, и я зашипела. Даже самое легкое прикосновение к обгоревшей коже обжигало.

— Тише, — ослабил он нажим до почти невесомого. — Потерпи.

— Легко тебе говорить, у тебя кожа как у крокодила. Ты вообще сгораешь?

— Я на плацу маршировал в июле, Ермолова. Я уже давно перегорел.

— Как провод, — фыркнула я.

Его пальцы начали двигаться, осторожно, медленно, мягкими круговыми движениями. Там, где кожа шелушилась, он обходил стороной. Там, где она еще оставалась целой, задерживался чуть дольше. Прохладный крем впитывался, жжение отступало, а я выдохнула и закрыла глаза.

— Ниже, — попросила я.

Его ладони опустились по спине, от плеч к лопаткам. Большие пальцы прошли вдоль позвоночника, и ромашковый крем ложился на горящую кожу прохладной волной. Его теплые осторожные руки двигались так бережно, так сосредоточенно, будто он запоминал каждый позвонок, и мне захотелось плакать. От того, как он это делал. От этой бережности, которой я в нем раньше не видела, или видела, но боялась назвать.

— Еще ниже, — голос вышел тихим.

Его руки прошли по пояснице, по бокам, пальцы скользнули по ребрам. Я слышала, как меняется его дыхание за моей спиной, как оно становится глубже и медленнее. Сидела с закрытыми глазами и боялась пошевелиться, потому что если бы повернулась, если бы посмотрела на него, эта бережность превратилась бы в жар, а бережность мне сейчас была нужнее.

Он закончил. Его руки задержались на моей пояснице, потом поднялись, и я почувствовала, как он кончиками пальцев осторожно убирает прядь волос с моей спины.

— Все, — голос у него был хрипловатым.

— Спасибо.

— Пожалуйста, Ермолова. В следующий раз надевай шляпу, даже если я назову тебя грибком.

— Ты больше так не назовешь.

— Почему?

— Потому что я тебя закопаю в грядку, и Зинаида Павловна сверху морковку посадит.

Он тихо рассмеялся мне в затылок, и от его дыхания на моей шее у меня по рукам побежали мурашки.

— Алиса, — тихо позвал он.

— Что?

— Ты знаешь, что ты красивая?

— Лебедев, у меня нос как у клоуна, полоска от шляпы на лбу и я облезаю хлопьями. Это твое представление о красоте?

— Да, — ответил он. — Я смотрю на тебя каждый день. И каждый раз мне от тебя крышу сносит, с каждым днем хуже.

Я не обернулась, потому что у меня намокли глаза, а Ермоловы в присутствии чужих слезам по щекам катиться не позволяют. Протянула руку назад, и он взял ее. Его теплые пальцы, пахнущие ромашкой, переплелись с моими.

— У тебя ухо красное, — заметил он. — Опять скажешь, что от жары?

— От ожога, Лебедев. У меня весь организм красный. Ты сам только что видел.

— Видел, — подтвердил он, и от того, как он это произнес, у меня загорелись уже оба уха.

Я промолчала, сжала его пальцы крепче и слушала, как он дышит мне в затылок. Ромашковый крем медленно впитывался в мою горящую кожу, но облегчения рядом с Артемом не приносил.

Глава 13

На следующий день наша веселая компания — или, проще сказать, банда похитителей — уехали в Серпухов. Зинаида Павловна к внучке, Лидия с ней за компанию. Оставили записку, кастрюлю холодной каши и дом в

— Есть хочу, — посмотрела я на кашу с выражением человека, которому предложили есть старые обои.

— Суп сварим, — откликнулся Артем из-за моей спины.

Я обернулась. Он стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку, босой, в спортивных штанах и футболке. Руки скрещены на груди, взгляд ленивый. И от этого ленивого домашнего Артема у меня вело голову сильнее, чем от Артема в костюме, потому что костюм был броней, а спортивные штаны — капитуляцией.

— Ты умеешь варить суп? — удивилась я.

— Умею варить суп, кашу и тушенку с макаронами. Это весь мой репертуар, но суп в него входит.

— Суп из чего?

— Из того, что есть. Картошка, морковь, лук, вода, соль. Все, что нужно нормальному человеку.

— А ненормальному?

— Ненормальному нужно оливковое масло и десертная карта. Но ненормальный потерпит.

Кухня Зинаиды Павловны была маленькой, тесной и жаркой. Газовая плита с тремя конфорками, одна из которых зажигалась только с третьей попытки. Потемневшая от времени разделочная доска, три тупых ножа, кастрюли, сковородки и поварешка с погнутой ручкой.

Артем встал к плите. Я замерла рядом и уставилась на него. Кухня была настолько маленькой, что «рядом» означало плечо к плечу, и если кто-то из нас поворачивался, то задевал другого локтем, бедром или рукой.

— Чисти картошку, — распорядился он. — Четыре штуки, крупных. Показать как?

— Сама знаю, как чистить картошку, — огрызнулась я. — Одной лентой, как Мария у нас дома.

— Когда ты успевала за ней смотреть? Сидела с ней, пока изображала голодовку из-за перебора калорий?

— Это была осознанная детокс-программа, а вовсе не голодовка.

— Картошку чисть, осознанная.

Я чистила. Артем стоял рядом и нарезал лук, его руки двигались и нож в пальцах выглядел продолжением руки. Я смотрела на его пальцы и вспоминала, как вчера они скользили по моей спине с ромашковым кремом. Криво порезала картошку. Он, разумеется, заметил.

— Кубиками, Ермолова. А это рубленая абстракция.

— Это кубики.

— Это Пикассо. Кубики ровные, одного размера, чтобы варились одинаково. Давай покажу.

Артем встал за мной, положил свою ладонь поверх моей на ноже и повел. Его грудь прижалась к моей спине, подбородок оказался у моего виска, пальцы лежали на моих, и нож прошел через картошку ровно, как по линейке. Аккуратный белый кубик упал на доску.

— Вот так, — его дыхание шевельнуло волосы на моем виске.

— Поняла, — буркнула я, чтобы не выдать волнения.

Он не отодвинулся. Стоял за мной и смотрел, как я режу второй кубик и третий, и его теплое тело было так близко, что я чувствовала каждый его вздох спиной. Мне хотелось откинуть голову ему на плечо и послать картошку к черту, но суп нужно было сварить, и я держалась.

Артем отступил. Вернулся к плите и поставил воду. Кухня наполнилась паром, стало еще жарче. Его футболка потемнела на спине от пота, а я резала кубики и косилась на темную полоску между лопаток.

Суп закипел.

— Картошку клади, — велел Артем.

— Подожди. Я хочу сначала морковь кинуть, она, вроде, варится дольше.

Он повернулся ко мне. Я стояла с морковкой в одной руке и ножом в другой.

— Ермолова. Я этот суп варил в казарме на тридцать человек. Картошку первой, она задает густоту.

— Морковь переварится и потеряет цвет.

— Это суп, а не выставка импрессионистов. Клади картошку.

— Я положу морковь первой, и мы посмотрим.

Мы стояли в тесной кухне, уставившись друг на друга. Он с поварешкой, я с морковкой. Кастрюля булькала между нами, пар поднимался к низкому потолку. Мне нравился этот нелепый спор о порядке овощей в чужой кастрюле, хотя казалось, что никто из нас понятия не имел, что именно мы делаем.

— Одновременно, — предложила я. — Компромисс.

Его бровь приподнялась.

— Ладно. Одновременно.

Я бросила картошку и морковь в кипящий бульон разом, а потом принялась танцевать нечто вроде победного танца. Артем прикрыл лицо ладонью и покачал головой.

— Теперь лук. Обжарь на сковородке, масло видел на верхней полке.

Я потянулась, встав на цыпочки, но кончики пальцев едва доставали до бутылки. Артем шагнул ко мне и потянулся сам, через мое плечо. Его тело прижалось к моему сзади — грудь, живот, бедра. Рука прошла мимо моей щеки, он снял бутылку с полки. Я стояла, зажатая между ним и мебелью, чувствуя его тепло и запах дезодоранта, который мне даже нравился.

— Масло, — произнес Артем мне в ухо. И не отодвинулся.

— Спасибо, — ответила я. И не повернулась.

Мы стояли так несколько секунд. Кастрюля булькала, пар поднимался, но весь мир сузился до его тела за моей спиной и бутылки масла, которую я сжимала в руке так, будто от нее зависела моя жизнь.

Потом он отступил. Я выдохнула и повернулась к сковородке. Мы оба делали вид, что ничего не произошло, и оба понимали, что лжем себе.

Я жарила лук, от него и жары у меня текли слезы. Артем помешивал суп, наши локти то и дело сталкивались.

— Не пережарь, — заглянул он в мою сковородку. Для этого ему пришлось наклониться через мое плечо, его щека оказалась рядом с моей, и я чувствовала его щетину на своей скуле. — До золотистого, а не до коричневого.

— Я вижу.

— Ты плачешь. Тебя суп обидел?

— Это пот, Лебедев. Тут смертельно жарко.

Он протянул руку и вытер мне слезу с щеки. Его теплый большой палец медленно прошелся по скуле, потом проследовал по виску и заправил прядь волос за ухо. Лицо Артема было в десяти сантиметрах от моего, и в его темных серьезных глазах я прочитала ровно одно намерение.

Он наклонился. Его губы коснулись моих — мягко, медленно и так желанно. Я вцепилась свободной рукой в его футболку, а второй все еще держала лопатку над сковородкой.

— Лук горит, — прошептал он мне в губы.

— Твою ж… — рванулась я к сковородке. Лук дошел до темно-золотистого, балансировал на грани, но до коричневого не потемнел. Я сняла сковородку и перевела дух.

— Контроль, Ермолова, — ухмыльнулся Артем. — Контроль — основа кулинарии.

— Ты меня поцеловал, когда я жарила лук. Это саботаж, а вовсе не контроль.

— Это мотивация.

— Мотивация — это когда целуют после. А когда во время — это диверсия.

— Запомню

Я высыпала лук в кастрюлю. Он бросил лаврушку и перец, я посолила.

— Попробуй, — протянул он мне поварешку.

Я подула и отпила с края. Пахло совсем не как у Марии, но отчего-то мне понравилось даже больше. Главное не признаваться, что это вообще мой первый раз у плиты… Тем более у такой!

— Еще чуть соли, — заключила я.

Артем взял поварешку из моих рук. Отпил с того же края, куда я прижималась губами. Это было так интимно, что у меня загорели уши.

— Нормально, — оценил он. — Соли хватит.

— Ты только что пил с моей стороны ложки.

— И?

— И ничего.

— Ермолова, я тебя целую каждую ночь. Ложка тебя смущает?

— Ложка меня совершенно не смущает. Меня смущает, что ты прав и суп досаливать не нужно.

— У тебя опять уши красные, — невинно заметил он. — Это от пара или от ложки?

— Лебедев, еще одно слово про мои уши, и ты будешь есть этот суп один за один вечер, пока он не закончится! Я прослежу!

— Ружье возьмешь?

— Скалку!

Он усмехнулся и ничего больше про уши не сказал, но смотрел так, что уши мои и не думали остывать.

Суп варился двадцать минут. Мы сидели на табуретках и ждали. Артем рассказывал, как варил в армии, в кастрюле размером с ванну. Дважды обжигался. Один раз перепутал сахар с солью, а сержант молча доел и ничего не сказал. Это было страшнее любого крика. Я слушала и смеялась. Его колено было теплым у моего, и мне безумно хорошо на этой табуретке.

— Готово, — объявил он, когда картошка стала мягкой.

Я разлила наш шедевр по тарелкам. Мы сели друг напротив друга и попробовали.

Суп получился вкусным. По-настоящему вкусным — густой, горячий, с мягкой картошкой и морковкой, которая не переварилась и сохранила цвет.

— Компромисс сработал, — заявила я.

— В этот раз.

— Запомню. И в следующий раз положу морковь первой.

— В следующий раз я спрячу морковь.

— Лебедев. Ты только что признал, что следующий раз будет.

Он посмотрел на меня поверх тарелки. Пар поднимался между нами, и сквозь него глаза Артема были теплыми и веселыми. В них словно танцевали искры.

— Будет, — запросто ответил он.

Глава 14

После обеда я сказала, что пойду прогуляться, и отправилась к дому Геннадия.

Артем в очередной раз пытался починить крыльцо и, к счастью, не видел, как я выскользнула за калитку. Разведка — это разведка, а не семейная прогулка. И мне нравилось делать вещи самой, не из упрямства, хотя из упрямства тоже, а потому что я хотела принести ему готовый план. Иначе откажется! Признать откровенно — мне категорически не хватало веселья, которым можно довести моего бравого телохранителя.

Дом Геннадия стоял через два забора от нашего, и дорога до него занимала три минуты. Забор из профнастила, калитка на замке, а над забором виднелись верхушки яблонь и кусок крыши, покрытой зеленым шифером. Тихо, пусто, окна закрыты. Геннадий уехал с коробками и удочками, и по всему было видно, что вернется он нескоро.

Я обошла дом по периметру. Забор стоял цельный, без дыр и щелей, но в одном месте, у задней стенки, профнастил отошел от столба и образовал узкую щель, в которую можно было заглянуть.

Взору предстал обычный двор с грядками, сараем, бочкой для воды и крыльцом в две ступеньки. Старый, но крепкий бревенчатый дом. Четыре окна по фасаду, два с боковой стороны. Ставни на всех были закрыты, кроме одного на боковой стене, ближе к задней части дома. Там ставня висела на одной петле, перекосившись, и окно за ней было просто закрыто на шпингалет. Стекло целое, но деревянная рама старая и рассохшаяся.

Я посмотрела на окно, потом на забор и прикинула расстояние. Перелезть через забор вот тут, где столб пониже, пройти через двор к окну, поддеть шпингалет ножом, открыть, залезть. Выйти тем же путем. Пять минут на все.

Домой я вернулась с чувством полководца, который осмотрел поле будущей битвы.

За ужином достала салфетку и ручку.

Артем сидел напротив и ел вчерашний разогретый суп, который стал только вкуснее. Лидия уже ушла к себе, кажется, у нее болели все кости. Зинаида Павловна отправилась куда-то к соседке, мне хотелось верить, что по пути она свернет шею тому петуху.

Мы с Артемом были одни.

— Что ты делаешь? — кивнул он на салфетку.

— Составляю план.

— План чего?

— Дома Геннадия. Я сегодня обошла его по периметру, осмотрела забор, окна и подходы. Вот смотри сюда.

Я развернула салфетку к нему. На ней красовался прямоугольник дома, прямоугольник забора, крестиками я отметила окна, стрелочкой — место, где профнастил отошел от столба, а кружочком — окно с перекошенной ставней.

— Вот это окно, — ткнула я пальцем. — Боковая стена, ставня на одной петле, за ней шпингалет. Рама деревянная, старая, можно поддеть чем-нибудь тонким. Забор перелезаем вот тут, — стрелочка, — тут столб ниже и можно подтянуться. От забора до окна метров семь, открытое пространство, зато соседей с этой стороны нет, только лес. Заходим, ищем ключи, выходим тем же путем.

Артем отложил ложку и посмотрел на салфетку, но мне показалось, что он очень упорно сдерживался, то ли от смеха, то ли от злости.

— Ты ходила на разведку одна, — медленно произнес он.

— Ходила.

— Без меня.

— Без тебя. Ты был занят крыльцом, а я свободна и инициативна.

— Ермолова. Ты обошла чужой дом по периметру, изучила все окна и замки и нарисовала план взлома на салфетке. На салфетке, Алиса.

— Да. И план хороший, между прочим. Посмотри на маршрут, он логичный.

— Я смотрю. И думаю, что тебя надо было отдавать в разведшколу, а не в пафосные университеты для богатых.

— Спасибо. Это лучший комплимент, который ты мне говорил.

— Я сказал это с ужасом, а не с восхищением.

— Я слышу восхищение, Лебедев. У тебя голос дрожит.

— От злости.

— Не-а.

Он потер лицо ладонями и посмотрел на салфетку еще раз.

— Ну допусти маршрут логичный, — признал он. — Но если рама рассохлась, при открытии скрипнет так, что вся деревня услышит.

— Поэтому мы пойдем ночью. Часа в два, когда все спят, и даже

— Мы? — повторил он.

— Ты что, думал, я одна полезу?

— Я думал, что ты сейчас закончишь мечтать, и мы пойдем спать.

— Лебедев, я придумала план, провела разведку, и я туда полезу. Мне тут скучно! А ты поможешь шарить на полках, высокий какой!

— То есть моя роль — подавать тебе вещи с верхних полок.

— Твоя роль — обеспечивать мне тыл и выглядеть угрожающе на случай, если кто-то появится. С этим ты справишься, у тебя лицо подходящее.

Он откинулся на стуле и скрестил руки на груди. В тусклом свете его глаза блестели.

— Ты сейчас похожа на маленького злого генерала, — заметил он.

— Я и есть маленький злой генерал. Ты подчиняешься или мне искать другого рядового?

Он наклонился через стол, взял меня за подбородок и поцеловал. Прямо посреди разговора о шпингалетах и заборах, его губы накрыли мои. Он целовал меня над салфеткой с нарисованным домом Геннадия, а поцелуй был хоть и коротким, но жестким и жадным. Когда он отстранился, у меня поплыло перед глазами.

— Подчиняюсь, — ответил он. — Генерал.

Я сглотнула и посмотрела на салфетку. План расплывался, салфетка была слегка влажной еще когда я ее нашла..

— Ты мне план испортил, — объявила я. Ну не признаваться же, что он был обречен.

— Перерисуешь.

— На чем? Салфетки кончились.

— На туалетной бумаге. Тут больше не на чем.

Я посмотрела на него, а он взял мою руку и поцеловал пальцы, медленно, один за другим.

Глава 15

В два часа ночи они вышли из дома. Тихо, босиком по крыльцу, чтобы не скрипнули ступеньки, которые Артем сам же днем прибивал. Алиса была в футболке и юбке, потому что джинсы неудачно оказались в стирке, а сарафаны никак не соответствовали суровому образу генерала и вора в одном привлекательном женском теле.

Ночь была теплой и темной, безлунной, только звезды давали света ровно столько, чтобы не врезаться в забор. Пахло ночной травой и жасмином от куста у калитки. Где-то далеко лаяла собака, лениво и скучно, будто по привычке, а не по делу.

— Готова? — шепнул Артем.

— Лебедев, я родилась готовой.

— Только к чему?

В темноте блеснули ее зубы, и Артем подумал, что влюбиться в эту женщину было самым безрассудным решением в его жизни, включая армию по контракту.

Они прошли вдоль забора до дома Геннадия. Артем двигался бесшумно по привычке, а Алиса старалась, и у нее почти получалось, если не считать момента, когда она наступила на что-то мягкое и живое, а мягкое и живое мяукнуло и рвануло в кусты.

— Кошка, — прошипел Артем.

— Я поняла, что кошка! У меня чуть сердце не выпрыгнуло!

— Тише, генерал. Ты сейчас всю деревню поднимешь, а мы еще до цели не дошли.

— Если бы ты предупредил про кошку, я бы не орала.

— Я не знал про кошку. Я знаю расположение окон, замков и подходов, потому что ты мне нарисовала на салфетке. Кошек на салфетке не было.

— В следующий план внесу.

Они обогнули дом. Забор тут действительно был ниже, и Артем перемахнул через него одним движением, приземлившись на мягкую землю грядки. Протянул руки.

— Давай.

Алиса подтянулась на заборе, перекинула одну ногу, зацепилась юбкой за верхний край профнастила и повисла.

— Артем, — произнесла она ледяным голосом. — Я застряла.

— Вижу.

— Это не смешно, Лебедев. Помоги.

— Я и не смеюсь, — он подошел и отцепил юбку от острого края, придерживая Алису за талию. Она соскользнула ему в руки, и он поставил ее на землю, но его ладони задержались на ее бедрах. Теплая кожа под тонкой юбкой, ее дыхание у его подбородка. Она не отстранилась. Он убрал руки.

— Профессионально вламываешься, — оценил он.

— Заткнись и веди.

— Говорил тебе джинсы из стирки достать, кто тут видит.

— Лебедев, еще одно слово про джинсы, и я полезу обратно, а ты будешь искать ключи один.

Окно с перекошенной ставней было именно там, где она показывала на салфетке. Ее план работал. Артем достал из кармана складной нож, который таскал с армии, просунул лезвие в щель между рамой и створкой и подцепил шпингалет. Металл чуть заскрежетал, щелкнул, и створка подалась. Артем потянул раму, и та открылась с тихим стоном. Сухое дерево рассохлось, но заклинить не успело.

— Подсади меня, — скомандовала Алиса.

Артем сцепил руки в замок и подставил ей. Она встала одной ногой, подтянулась на подоконнике, перевалилась животом через край и исчезла внутри. Послышался глухой стук и тихое непечатное ругательство.

— Жива? — хмыкнул он, изучая ее словарный запас.

— Жива. Тут табуретка стоит прямо под окном, я на нее рухнула. Лезь давай.

Артем подтянулся и влез следом. Внутри было темно и пахло чужим жильем — старой мебелью, пылью и сухими травами, которые висели пучками у притолоки. Он включил фонарик на телефоне и обвел комнату лучом света.

Она вломились в кухню, правда осматривать тут особо было нечего. Газовая плита, стол с клеенкой, шкафчики на стене, выключенный приоткрытый холодильник. На столе стояла пустая бутылка из-под пива и лежала газета двухнедельной давности.

— Начинаем отсюда, — скомандовала Алиса, уже выдвигая первый ящик. — Ты берешь верхние шкафчики, я нижние. Ищем связку ключей на колечке, два ключа, от верхнего замка и от нижнего.

— Есть, генерал.

— Мне нравится, как ты это говоришь.

— Мне тоже. Это единственное, что мне нравится в этой ситуации.

Они методично обыскали кухню. Артем открывал верхние шкафы, перебирал банки с крупой, тарелки, чашки, коробку со специями. Алиса шуршала внизу, выдвигала ящики, заглядывала за плиту и под раковину. Двигались рядом, в темноте, подсвеченные одним фонариком, и не мешали друг другу, будто грабить чужие дома ночью было их общим хобби.

— Куда он мог их сунуть, если достал из кармана и вообще не понял что это? — вздохнула Алиса.

— В любой ящик с хламом или вообще не пол. Не похоже, что он фанат порядка и разгадок тайн. А может уже давно с мусором вывез.

— Тут тараканы, — нервно сообщила Алиса из-под раковины.

— Тебе после чердачных пауков тараканы должны казаться мелочью.

— Пауки хотя бы чистые

Из кухни перешли в комнату. У стены стоял диван, напротив — шкаф и комод, на тумбочке телевизор. Артем открыл шкаф и перебрал одежду, коробки с обувью и пакеты, пахнущие нафталином. Алиса проверяла комод, ящик за ящиком, перебирая чужие вещи с выражением брезгливой решимости на лице.

Во второй комнате оказалась спальня с кроватью, тумбочкой и еще одним шкафом. Ключей и тут Алиса не нашла, зато обнаружила в тумбочке пачку старых фотографий, чью-то медаль и конверт с деньгами, который аккуратно положила обратно.

— Мы ищем конкретную вещь, — объявила она. — Ничего чужого не берем.

— А я предлагал брать деньги?

— Я на всякий случай озвучиваю. Для протокола.

— У нас теперь протокол?

— Лебедев, мы совершаем уголовное преступление. Протокол обязателен.

— Напомни, за что ты мне нравилась?

Алиса громко фыркнула в ответ.

Артем посмотрел на нее, чумазую, с паутиной в волосах — опять, — копающуюся в чужой тумбочке и ведущую протокол ограбления, и подумал, что вот за это. За все сразу. За паутину, за протокол, за ругань при падении с подоконника. За то, как она стоит босиком в чужом доме и умудряется выглядеть так, будто дом принадлежит ей.

Они прошли коридор, заглянули в кладовку, проверили полку над дверью, карманы курток на вешалке, ящик с инструментами. Алиса проверила подоконники, потому что у ее отца была привычка класть ключи на подоконник.

Ключей не оказалось нигде.

Теперь они вновь стояли посреди чужой кухни, подсвеченные фонариком телефона, и смотрели друг на друга.

— Их тут нет, — произнесла она.

— Нет.

— Мы обыскали весь дом. Как так?

— Подозреваю, что Геннадий никогда и не врал.

— Лебедев, не порть мне самое крутое приключение этого лета. Я, может, только для того тут с тобой и осталась, чтобы вломиться в чужие владения.

— Пока папа не видит, — фыркнул он, сдерживая приступ смеха.

— Это удар ниже пояса.

— Это констатация. А ключей тут нет.

Она стояла в чужой кухне, в темной футболке с пятном пыли на животе и в юбке с дыркой от забора. Фонарик Артема освещал ее лицо чуть снизу, тени ложились на скулы, и она выглядела одновременно расстроенной, злой и красивой. Уникальной. Он хотел ее так, что у него сводило стиснутые зубы.

— Ну и ладно, — решила Алиса. — Ключей нет. Зато мы здесь.

Она посмотрела на него, и в ее глазах было то, от чего у него пересыхало в горле каждый раз.

Никого вокруг. Фанерных стен нет. Матери за перегородкой нет. Деда с удочкой нет. Никто внезапно не заявится и из Серпухова не вернется… Они наконец одни, по-настоящему одни, впервые с того коридора в особняке.

— Ермолова, — Артем выключил фонарик, и темнота обняла их обоих. — Ты только что предложила то, что я думаю?

— А ты против? — ее голос в темноте был тихим и внезапно совсем близким.

— Мы в чужом доме.

— Мы одни, Лебедев. Ты правда хочешь это обсуждать?

Он нашел ее в темноте и притянул к себе. Алиса обхватила его за шею. Ее губы были теплыми, мягкими, одновременно нерешительными и откровенными. Артем подумал, что ради этой женщины залез бы в сотню чужих домов.

Глава 16

В темноте я слышала его дыхание и больше ничего. Чужой дом молчал вокруг нас, пахло пылью и сухими травами, за окном стрекотали сверчки. Мы стояли на чужой кухне, фонарик был выключен, и между нами оставался один шаг.

Я шагнула.

Мои руки нашли его грудь в темноте. Он был теплым через футболку, и его сердце быстро билось под моими ладонями. Я провела руками вверх, по плечам, по шее, зарылась пальцами в его волосы на затылке и потянула вниз, к себе.

Он поцеловал меня так, будто ждал этого всю жизнь. Жадно, глубоко, обнял за талию, но будто передумал и обхватил мое лицо обеими ладонями. Его чуть шершавые от дачной работы руки держали меня крепко, губы отчего-то пахли ночным воздухом, пропитанным цветочным ароматом. Я вцепилась в его футболку и тянула ближе, ближе, хотя ближе уже было некуда.

Он прижал спиной к стене. Чужая кухня, чужая стена... Его губы на моей шее, руки под футболкой, такие горячие на моей коже. Я запрокинула голову и выдохнула, а его тело прижималось ко мне так, что я чувствовала каждый мускул, ощущала все, что копилось между нами с первого дня, оно горело внутри, как раскаленный провод.

Его рука скользнула по моему бедру, под юбку. Я перестала думать. Потянула его футболку вверх, он помог, ткань полетела куда-то в темноту. Моя ладонь легла на его горячий и твердый живот.

И тут моя спина уперлась во что-то металлической и холодное на стене. Я дернулась:

— Подожди.

Он мгновенно замер, отстранился и убрал руки, следуя одному лишь моему слову, как приказу. И от того, как быстро он подчинился, у меня сжалось в груди, это было доверие и забота в чистом виде.

— Что случилось?

— Здесь я не могу.

— Передумала?

— Лебедев, я хочу тебя так, что у меня трясутся колени. Но я не могу на чужой кухне рядом с чужими тараканами или на чужом диване, где Геннадий пил пиво и смотрел телевизор.

Я стояла перед ним в темноте и слышала его тяжелое сбитое дыхание. Все тело горело, каждая клетка кричала продолжать. Артем сдерживал смех, уткнувшись мне в затылок.

— Идем отсюда, — выдавила я.

— Куда?

— Узнаешь.

В темноте я услышала, как он наклонился, подобрал с пола свою футболку и натянул обратно.

— Ну веди, генерал.

Мы вылезли через окно. Он первым, потом подхватил меня. Я снова очутилась в его руках, и он не поставил меня на землю сразу — подержал секунду. Мои ноги болтались в воздухе, его лицо было в сантиметре от моего. Он поцеловал меня коротко, жестко, и только тогда отпустил.

Путь вел через забор, через ночной двор, потом по дороге мимо спящих домов. Артем крепко держал меня за руку. Мы шли быстро, почти бежали. Мокрая от росы трава холодила щиколотки, а звезды горели так ярко, будто подсвечивали нам дорогу нарочно.

Сеновал я видела у знаменитых «Про_уктов». По крайней мере, сейчас надеялась, что это он, ведь не особо-то и разбиралась. Бревенчатый, с широкой

Внутри было темно и мягко. Светлое сено лежало высокой горкой у дальней стены, а через дыры в крыше проглядывали звезды.

Я повернулась к нему.

— Вот.

Он стоял в дверном проеме, звезды за его спиной, лицо в тени. Блестели только глаза.

— Ты сумасшедшая или мне кажется? — голос у него был хриплым.

— Сумасшедшая. Но если ты сейчас скажешь что-то еще, я убью тебя лопатой Зинаиды Павловны.

Он шагнул ко мне. Дверь за ним закрылась.

Его руки нашли мою талию в темноте и притянули. Я уткнулась носом ему в грудь и вдохнула — пот, ночной воздух, и глубже, под всем этим, теплый чистый запах, который я знала с первого дня. Мои ладони прошлись по его животу снизу вверх, футболка поехала за ними. Он поднял руки и позволил мне ее снять.

Я провела пальцами по его груди, по ребрам, по жесткой линии мышц сбоку. Я смотрела на него на речке, на крыльце, в лунном свете кладовки. Но одно дело смотреть, а совсем другое — касаться. Под моими пальцами его кожа была горячей, мышцы подрагивали от прикосновений. Мне нравилось, что его тело реагирует на мои руки так же, как мое на его. Что мы оказались на равных.

— Моя очередь, — его голос стал низким и незнакомым, и от него у меня поджались пальцы на ногах.

Он медленно потянул мою футболку обеими руками. Его пальцы прошлись по бокам снизу вверх, задевая ребра. Я подняла руки, ткань соскользнула. Я стояла перед ним в одном лифчике и юбке, ночной воздух ласкал разогретую кожу, мурашки побежали от плеч к пояснице.

Артем замер. Смотрел на меня в полутьме, где звездный свет через дырявую крышу падал полосами, как через жалюзи, и ложился мне на плечи, на ключицы, на изгиб груди.

— Что? — спросила я, потому что он молчал слишком долго.

— Запоминаю.

Одно слово, и оно ударило меня под ребра сильнее, чем любой комплимент. Он хотел помнить. И завтра, и потом, и всегда…

Его губы опустились мне на плечо. На то самое, обгоревшее, которое он мазал ромашковым кремом. Только теперь он целовал его, и мягкие горячие губы продвигались от плеча к шее, по сантиметру. Дыхание обжигало мне кожу. Я запрокинула голову и закрыла глаза.

Пальцы Артема нашли застежку лифчика. Одно движение, щелчок и бретельки соскользнули... Я подумала, что когда-нибудь убью его за это умение, ведь где-то он натренировался… но это подождет. Сейчас его ладони легли мне на грудь, бережно, осторожно, как тогда на спину с кремом. Большие пальцы прошлись по соскам, и меня прошило от макушки до колен. Я вцепилась ему в плечи.

— Еще? — спросил он мне в шею.

— Еще. И не вздумай останавливаться.

Он чуть опустился. Его губы прошли по моей груди, обхватили сосок. Горячий мокрый язык прошелся по нему полукругом. Я выгнулась и сжала его волосы в кулаке, сено подо мной зашуршало. Он целовал одну грудь, ладонью лаская вторую, его большой палец обводил круги в такт языку. От этой синхронности у меня темнело в глазах.

Его губы спустились ниже. По ребрам, по животу, горячей дорожкой к краю юбки. Руки легли мне на бедра, пальцы зацепили пояс и потянули вниз. Юбка соскользнула. Я стояла перед ним в одних трусиках, звездный свет лежал полосами на моих ногах, а его дыхание обжигало мне живот.

— Лебедев, — голос подвел, вышло тихо и рвано вместо дерзкого. — Ты несправедливо хорошо одет.

Он поднялся, и я расстегнула его джинсы. Мои пальцы тряслись.

Я Ермолова, я не дрожу! Не перед ним!

Но я дрожала, и Артем это видел. Ничего не сказал, только накрыл мои руки своими и помог. Джинсы улетели куда-то в сено.

Он стоял передо мной в одних боксерах. Полоски звездного света чертили тени по его телу, по линиям мышц, по ребрам, по темной дорожке ниже пупка. Я положила ладонь ему на живот. Мышцы под пальцами окаменели, его дыхание стало рваным. Повела руку ниже, по дорожке, по краю резинки, накрыла ладонью. Он выдохнул мне в ухо тяжело, сквозь зубы, его бедра подались вперед, в мою руку, и я почувствовала, как сильно он меня хочет. У меня все поплыло в голове.

Он перехватил мою руку и прижал губы к моим пальцам. Шепнул:

— Ложись.

Артем опустил меня в сено, мягко помогая обеими руками. Сено пружинило подо мной, но не доставляло неудобства, оно было теплое, шуршащее и пахнущее летом. Артем лег рядом на бок, его ладонь опустилась мне на живот и пошла вниз, медленно, по краю трусиков. Я приподняла бедра, и он стянул их по ногам. Лежала голая, на сене, под звездами, и мне было совсем не стыдно… Артем смотрел на меня так, будто я была единственным, что он хотел видеть в своей жизни.

Его ладони прошлись по внутренней стороне бедер, легко раздвигая мои ноги. Губы коснулись кожи выше колена. Поцелуи пошли вверх по внутренней стороне, сантиметр за сантиметром. Я сжимала сено в кулаках.

Когда его губы добрались до самого центра, мир словно свернулся в точку. Настойчивый язык ласкал меня, руки крепко держали бедра, не давая мне сжать их. Я зажмурилась, запустила пальцы Артему в волосы и невольно прижала голову ближе. Он давал мне все, что я желала. Его пальцы скользнули внутрь, вместе с языком, он нашел ритм, мой ритм, будто знал мое тело лучше, чем я сама.

Выгнулась, зажала рот ладонью и закричала в собственную руку. Горячая и тяжелая волна прошла по телу от живота к кончикам пальцев. Я дрожала, а Артем держал меня и не отпускал, пока все не утихло.

Лежала и смотрела на звезды через крышу, дышала ртом и совершенно не чувствовала собственных ног. Артем поднялся и лег рядом. Его губы нашли мои, и я чувствовала свой вкус на его языке. Мне это нравилось, сознание снова куда-то поплыло.

— Иди сюда, — позвала я.

— Алиса...

— Иди сюда. Хватит осторожничать, Лебедев. Я тебя сколько ждала.

Артем прекрасно знал, что я предохраняюсь. Как знал все, что было в моей комнате, в моей сумке, в моей жизни. Я специально не прятала — пусть помучается вопросами.

Он стянул боксеры. Я почувствовала его тело на своем, целиком, кожа к

Артем замер. Лбом к моему лбу, глаза в глаза. Хотел что-то сказать, но я приложила пальцы к его губам.

Он вошел в меня, и мы оба выдохнули одновременно. Сено зашуршало. Я закрыла глаза и сжала его плечи, ощущение было острым и полным, от него перехватывало дыхание. Артем замер, давая мне привыкнуть. Его губы касались моего виска, брови, уголка рта, пока мое тело не расслабилось и не приняло его.

Первое движение — медленное, глубокое, от которого у меня выбило воздух. Он считывал мое лицо, мои вздохи, напряжение моих пальцев на его плечах. Я впилась ногтями ему в спину и притянула ближе, Артем понял, что нежничать хватит.

Темп изменился, стал глубже и жестче. Мои бедра двигались навстречу в нашем общем ритме. Его рука нашла мою, Артем переплел пальцы и прижал к сену. Я смотрела на его лицо — сжатые губы, напряженная шея, капля пота на виске — и думала: вот он. Весь мой.

Потянула его за шею и поцеловала. Поцелуй был сбивчивым, нам обоим не хватало дыхания. Бедра Артема двигались быстрее, внутри меня снова сжималась и закручивалась моя собственная невероятная вселенная. Нет, моя и его. Я стонала ему в рот, а он целовал меня, не способный оторваться.

Он приподнялся на одной руке. Его ладонь скользнула между нами, нашла ту точку, что так жаждала прикосновений, и пальцы задвигались в ритме бедер. Я не могла думать, не могла дышать. Закусила его плечо, он низко и глухо зарычал мне в шею. Мы сорвались вместе. Я чувствовала, как он дрожит, как вжимается в меня, и сама дрожала под ним, а звезды молча смотрели с потолка.

Тишина, пот и стук двух сердец…

Его лицо уткнулось в мою шею, обдавая тяжелым горячим дыханием. Моя рука расслабилась на его спине. Вес казался приятным, я не хотела, чтобы Артем двигался. Мне нравилось лежать под ним и чувствовать, как его сердце стучит мне в грудь. Знать, что оно стучит из-за меня.

Но он все же скатился набок и потянул меня на себя. Я легла на его грудь, наши ноги чуть переплелись. Колючее сено кололо бок и бедро, но мне было совершенно, абсолютно, восхитительно наплевать.

Рука Артема лежала на моей пояснице и рисовала ленивые круги.

— У меня вся спина в соломе, — пожаловалась я.

— Твоя спина вечно в чем-то. В соломе, в паутине, в ромашковом креме, в пыли. И ты все равно самая красивая.

— Ты уже это говорил. Несколько раз. У тебя кончается репертуар, Лебедев.

— Зато поводы не кончаются. Привыкай.

Он вытащил соломинку из моих волос. Потом еще одну. Потом третью.

— У тебя тут целый стог, — заметил он.

— Это потому, что кое-кто вжимал меня в этот стог с наглым энтузиазмом.

— Жалобы?

— Ни одной.

— Если что, претензии по качеству можно подать в письменном виде.

— Учту. Форма обратной связи на столе у Зинаиды Павловны, рядом с ромашковым кремом, — засмеялась я.

Его пальцы перебирали мои волосы, и каждая соломинка летела в темноту. Мне было тепло и лениво. Я слушала, как его сердце замедляется от бешеного стука до ровного ритма, но хотела слушать этот стук каждую ночь.

— Артем, — прошептала я, уткнувшись в его грудь, чтобы он не видел моего лица. — Я тебя люблю.

Его рука замерла на моих волосах.

Три слова, которые стояли у меня в горле с той ночи на диванчике. Которые я не сказала после крема, потому что прозвучало бы как благодарность. Которые не сказала после супа, потому что горло перехватило. Которые не сказала в темноте чужой кухни, потому что момент был совсем не тот.

А сейчас мы лежали в сене, пахло нами и летом, звезды смотрели через дырявую крышу, и его сердце стучало под моей щекой. Момент был настолько далек от идеального, что стал идеальным.

— Только не смейся, — попросила я. — Лучше промолчи.

Артем приподнял меня. Обеими руками обхватил мое лицо и поднял к своему. Я подвинулась, чтобы устроиться удобнее, но больше всего мне хотелось куда-нибудь провалиться. В полутьме увидела его глаза, и в них было что-то волшебное, тихое, но огромное, как небо за дырявой крышей.

— Я люблю тебя, Ермолова, — ответил он. — Давно. Дольше, чем ты думаешь.

Он поцеловал меня. Нежно, без жадности и без спешки, мир исчез, остались его губы на моих губах, его пальцы на щеках. После всего, что сегодня произошло, этот поцелуй был самым интимным, в нем заключались слова, которые мы наконец произнесли.

Я легла обратно ему на грудь и закрыла глаза. Рука Артема вернулась в мои волосы, он поцеловал меня в макушку. У меня защипало в носу, а в глазах выступили слезы.

Глава 17

Я проснулась от того, что солнечный луч пробился через дыру в крыше и ударил мне прямо в лицо. Теплый, яркий, пыльный от соломенной трухи, которая висела в воздухе золотыми точками.

Артем спал рядом на спине, одна рука под головой, вторая на моей талии. Сено примялось под нами и повторяло форму наших тел, как два отпечатка на снегу, только теплые, рыжие и колючие. У него в волосах торчала длинная соломина, и я осторожно вытащила ее, стараясь не разбудить.

Не получилось. Он открыл глаза мгновенно, по-военному, словно и не существовало никакого промежутка между сном и явью. Увидел меня, и лицо его смягчилось. Так смотрят на то, во что боятся поверить, потому что если моргнуть — исчезнет.

— Привет, — улыбнулась я ему. Чувствовала себя глупой и счастливой, но мне было плевать.

— Привет. — Артем посмотрел на меня, на сено вокруг, на дырявую крышу с солнцем и усмехнулся своим мыслям.

— Который час?

Он нашарил телефон в сене.

— Шесть.

— Петух еще не орал.

— Мы проснулись раньше петуха. Он, видно, нам завидует, вот и стесняется.

Я лежала на боку и смотрела на Артема, откуда-то зная, что теперь мне это можно — прямо и не украдкой. Что мне теперь можно все, что связано с ним.

Артем никогда не хотел стать игрушкой богатой избалованной девчонки. Я никогда не хотела с ним играть…

Я провела пальцем по его брови, словно вновь убеждая

Мой палец прошел по его брови, по виску, по скуле, по щеке с утренней щетиной, по линии челюсти... Артем не шевелился, только следил за мной глазами, и в этих глазах светилось озорное удовольствие. Он ждал, пока я исследую его лицо, будто мне это было нужнее, чем ему, и позволял вытворять все, что захочу.

— Ты что делаешь? — наконец тихо спросил он.

— Запоминаю, — вспомнила его недавний ответ на похожий вопрос.

— Я никуда не денусь, Ермолова.

— Знаю. Все равно запоминаю. На случай, если ты передумаешь.

— Я не передумаю.

— Вот и запоминаю, пока не передумал.

Мой палец дошел до его губ. Он легко поцеловал кончик, как будто мимоходом, и этот маленький сухой поцелуй в подушечку пальца прошил меня, словно молния. Я наклонилась и поцеловала Артема. Утренний ленивый поцелуй пах сеном и нами, его рука на моей талии притянула меня ближе, я легла на него, а колючее сено так и кололо мне бок.

Мы целовались долго, бездумно, не торопясь. Его руки скользили по моей спине, по бокам, по бедрам, мои руки были в его волосах. Вчера ночью все было жадным, жарким, стремительным, а сейчас — медленным и мягким, как утренний свет. И от этой неторопливости у меня кружилась голова сильнее, чем от вчерашней скорости.

Артем перевернул меня на спину. Сено зашуршало. Он навис надо мной на локте, его рука прошла по моему животу вверх, его губы спустились по моей шее. Я выгнулась и вцепилась ему в плечи.

— Артем, — пискнула я, и голос вышел на удивление страдальческим. — Мы можем вообще не вставать? Думаешь, сюда кто-то приедет?

— Вполне возможно, что кто-нибудь заявится. Но петух пока не орал. Значит, утро еще официально не наступило.

— Мне нравится эта логика.

— Мне тоже, — его губы отправились ниже по моему телу, и я перестала думать.

Потом мы лежали и смотрели на небо через дырявую крышу, а пальцы Артема перебирали мои волосы.

Я подняла голову и посмотрела на него. На его лице была ленивая расслабленная улыбка, ему было хорошо, и он даже не пытался этого скрыть. Между нами не стояло ни различий, ни моего отца, ни работы.

Могло ли встать? Я не знала. Признаться, слегка боялась реакции отца. Не могла представить, что он откажет, но все же… всегда оставалось проклятое все же. Казалось, что, когда отец приставил ко мне пятого телохранителя, я была совсем другим человеком. Девчонкой, что не могла жить без клубов и самого дорогого платья среди подруг. Я взрослела рядом с Артемом, училась смотреть на мир его глазами. Теперь же могла признать, что нет на свете столько ценных вещей, что заменят любимого человека или скрасят его отсутствие.

Ради этого стоило ехать в электричке, терпеть пауков, чистить картошку и торговаться за помидоры.

Я села и осмотрела себя. Торопливо натянула мятую футболку, юбка и нижнее белье потерялась где-то в сене, ноги были исцарапаны. На плече красовался след от его зубов. Я потрогала его пальцем — кожа была чувствительной и горячей, но мне нравилось, что он есть. Словно метка. Мое доказательство, что вчерашняя ночь была настоящей.

Артем увидел и отвел глаза, а кончики его ушей покраснели.

— Артем Лебедев краснеет, — констатировала я. — Так-так! Кажется, счет наконец открыт и в мою пользу!

— Мне жарко, Ермолова.

— В шесть утра, на сеновале, в тени. Тебе жарко. Звучит знакомо, Лебедев?

— Так, все, вставай, пока нас не застали. Петух орет.

— Сколько раз ты меня подкалывал, — невозмутимо произнесла я, уперев одну руку в бок. — Справедливость существует!

— Ермолова. Вставай и натяни хотя бы юбку?

— А то что? — фыркнула я, легла обратно ему на грудь и закрыла глаза. Слушала, как стучит его сердце.

— Я сказала тебе вчера кое-что.

— Помню.

— Я не передумала. На случай, если ты решил, что это было помешательство в моменте.

— Я так не решил.

— Наверное, я еще в тот момент поняла, когда ты меня к машине прижал у того проклятого клуба, что мне от тебя никогда не отделаться. Столько было злости в твоем взгляде. И ревности. И желания. Я глупой себе казалась, словно от одного подонка в руки другого… Но так ничего поделать не смогла. Только признать себе было трудно. Мама мне всегда говорила, что лучший тот, кто на руках будет носить. Не правильно я это понимала. А ты взял и понес…

Он молчал секунду. Потом обеими руками взял мое лицо, поднял к своему и мягко поцеловал.

— И я с того момента, — усмехнулся Артем. — Не мог решить, чего сильнее хочу, убить тебя, отшлепать или поцеловать.

Я засмеялась ему в губы, он улыбнулся в поцелуй.

С трудом мы все же выбрались из сеновала и пошли к дому. Птицы вокруг орали так, будто соревновались, а прохладное свежее утро пахло цветами из чужих садов. Я чувствовала каждую мышцу своего тела. Некоторые, о существовании которых я раньше и не подозревала, напоминали о себе при каждом шаге. Мне нравилась эта ломота, стоило вспомнить, от чего она возникла.

На полпути Артем остановился, сорвал с куста цветок — мелкий, белый, тот же сорняк, что в первый день — и сунул мне за ухо.

— Опять сорняк, — фыркнула я.

— Тебе по-прежнему идет.

Я поймала его за руку и не отпустила. Мы так и шли, держась за руки, как подростки после выпускного, и я была счастлива так глупо, так ярко, так бессмысленно, что хотелось орать вместе с птицами.

— Ты хромаешь, — заметил он.

— Я не хромаю. У меня нашлись мышцы, которые вчера работали впервые в жизни.

— Это от сена. Неровная поверхность.

— Это не от сена, Лебедев, и ты это прекрасно знаешь.

Он промолчал, но наглая улыбка растянулась до ушей.

На крыльце сидела Лидия.

Она наслаждалась утром на своем обычном месте, с чашкой в руках, и смотрела на нас, выходящих из-за угла дома, заспанных и помятых. Ее взгляд прошелся по мне — мятая футболка, солома в волосах, сорняк за ухом. Потом по Артему.

Она

— Чай стынет, — только и произнесла она.

Мы поднялись на крыльцо и уселись рядом с ней. Пили чай из чашек с розочками и молчали. Артем сидел рядом, его колено касалось моего, чай был горячим, сорняк за моим ухом пах удивительно сладко, и мне было так хорошо, что хотелось остаться на этой ступеньке навсегда.

Потом Лидия произнесла, глядя на сад:

— Сено Зинаиде перетрясти надо будет. Раз Геннадий больше не помощник.

Артем поперхнулся чаем. Я прикусила губу. Лидия пила свой чай с совершенно невозмутимым лицом.

Глава 18

После вчерашней ночи изменилось все и одновременно ничего, и от этого сочетания Артем не мог найти себе места.

Алиса по-прежнему огрызалась, по-прежнему командовала, то смотрела на него так, будто он мебель, а через секунду — так, будто он единственный человек в мире. По-прежнему Ермолова, иначе просто не скажешь.

Только теперь, когда она поворачивалась, наклонялась или убирала волосы за ухо, он вспоминал, как она выглядела вчера в полутьме, мысль не отпускала, а работать было невозможно.

Алиса сидела на крыльце и чистила яблоко.

Босая, загорелая, в сарафане Зинаиды Павловны, который болтался на ней в плечах и едва доставал до колен. Выгоревшие, почти белые на висках волосы она собрала в кривой хвост, из которого выбивались пряди. Облезший нос покрылся веснушками. Алиса ненавидела их, и каждое утро рассматривала в зеркале с таким видом, словно они беспрерывно наносили ей личное оскорбление. Артем же смотрел на эти веснушки и думал, что если она когда-нибудь узнает, как он на них реагирует, начнет швыряться тяжелыми предметами.

Алиса чистила яблоко одной лентой. Длинная зеленая спираль кожуры свисала все ниже, и девушка высунула кончик языка от старания. Этот язык... Этот кончик... Артем отвернулся и обреченно уставился на двор, но все равно думал о ночи, когда этот язык делал с ним вещи, от воспоминания о которых у него темнело в глазах посреди белого дня.

Он дошел до сарая, поднял рубанок и тупо оценил его, не сильно представляя, что хочет увидеть, и тут же накатило раздражение. Рубанок был ни при чем, доска тоже. Артем строгал, потому что нужно было занять руки, иначе он пойдет к Алисе, а баньки вечером точно не случится. Соседи как раз приглашали воспользоваться.

Через пару дней они вернутся в Москву. А там… Там она снова станет Алисой Ермоловой, дочерью генерального директора, девушкой в золотом платье и на каблуках. А он вновь превратится в ее телохранителем, парнем с контрактом, который работает на влиятельного человека и спит с его дочерью. Стоит этому раскрыться, как весь мерзкий, богатый и избалованный мир повернется в их сторону. Они будут смотреть, считать, оценивать — кто он, сколько зарабатывает, откуда взялся, достоин ли.

На даче этого всего не существовало. На даче были грядки, сено и кошка. На даче он нес ее с чердака на руках, варил с ней суп и целовал на берегу речки, и никто ничего не считал.

Он думал об этом, строгая ненужную доску, стружка летела по сторонам и пахла свежим деревом, а Артем упорно врал себе, что думает о доске, а не только об Алисе.

Ермолова дочистила яблоко и откусила. Сок потек по подбородку, она вытерла его тыльной стороной ладони. Жест человека, которому больше не нужно выглядеть безупречно. Она разрешила себе быть при нем настоящей.

— Лебедев, — позвала она с крыльца. — Ты эту доску строгаешь уже полчаса. Она тебе что-то плохое сделала?

— Доска кривая, — ответил он.

— Доска была ровная, пока ты за нее взялся. Я наблюдаю. Ты с нее уже сантиметров пять снял?

— Ты следишь за толщиной моей доски?

— Я слежу за тобой, Лебедев. Доска — побочный эффект.

Она откусила яблоко еще раз и посмотрела на него с ухмылкой, его ухмылкой, которую она каким-то чудом у него переняла и постоянно пользовалась. Артем положил рубанок на верстак и пошел к крыльцу, потому что находиться от нее на расстоянии больше трех метров стало физически невыносимо.

— Дай, — уселся он рядом и забрал яблоко из ее руки.

— Оно мое, Лебедев.

— Было твое, — откусил Артем с того же места, где были ее зубы, Алиса покраснела, и от этого ему стало легче. Хотя бы не он один тут сходит с ума.

Вечером женщины рано отправились спать и дом затих. Ребята сидели на крыльце, ее голова на его плече, его рука на ее колене. Теплая ночь словно окружила их сверчками и звездами, а кошка спала у их ног.

— Лебедев, — начала Алиса.

— Ермолова? — вскинул он бровь, подражая ее тону.

— У меня шесть комариных укусов на левой ноге, четыре на правой, один на шее и один в месте, которое я тебе показывать не собираюсь.

— Покажешь.

— Размечтался.

— Покажешь, — повторил он, и его рука прошлась по ее колену вверх, потом по бедру, и Алиса перехватила его пальцы, но вместо того чтобы убрать, переплела со своими.

— Нахал, — заключила она.

— Всегда. Ты только сейчас заметила?

— Я заметила в первый день. Просто раньше тебе можно было хоть чем-то угрожать, да хоть папой, а теперь уже поздно.

— Почему поздно?

— Потому что мне нравится, когда ты такой. И ты это знаешь. Но от этого становишься еще наглее.

Ее теплые маленькие пальцы лежали в его пальцах. Кошка мурлыкала все громче, словно пытаясь намекнуть на что-то или просто одобрить союз.

— Артем, — совсем тихо позвала Алиса. — Когда мы вернемся в Москву, ты снова будешь делать вид, что мы чужие? На работе, при папе, при всех?

Он повернулся к ней. В темноте ее глаза блестели, он видел контур скулы и веснушки, которые успел полюбить.

— Нет, — ответил он. — Не буду.

— Хорошо. Потому что я тоже не собираюсь. И пусть кто-нибудь попробует что-нибудь вякнуть.

— Кажется, ты нахваталась у Зинаиды Павловны интересных слов, — засмеялся Артем.

Но Алиса не шутила.

Она говорила это жестко и зло, с тем огнем в глазах, который он видел на аукционе, когда она врезала Князеву по лицу. Дерзкая мажорка, которая привыкла получать свое. Артем никогда раньше не велся на такое, предпочитал место мужчины в своем

— Пусть попробуют, — согласился он, чтобы порадовать ее.

— Это все? Никаких возражений, никаких «а как же твой отец»?

— Ермолова, я залез с тобой в чужой дом, варил суп по твоей рецептуре и спал в сене. Думаешь, меня один мужик испугает?

— С телохранителями.

— Да видел я там остальных телохранителей. Если захочу тебя украсть, никто мне не помешает.

— А ты захочешь? — наивно и совсем не похоже на себя спросила она.

Артем обнял ее и поцеловал в макушку.

— Как только захочешь ты.

Глава 19

Речка стала еще одним их местом.

Каждый вечер, когда солнце начинало садиться и жара отступала, они шли через ромашковое поле и овраг к песчаному берегу с ивами. Дед с удочкой приходил позже, к самому закату, и у них был примерно час, когда речка принадлежала только им.

Сегодня было жарче обычного. Тяжелый неподвижный воздух висел над полем, даже ивы не шевелились. Алиса бежала к воде, стягивая на ходу футболку и швыряя ее на берег.

— Подожди, — начал Артем, но она уже влетела в воду по колени и плеснула в него так, что окатила с ног до головы.

— Долго будешь стоять? — крикнула она, по пояс в воде, мокрая, с волосами, прилипшими к плечам. — Вода потрясающая, Лебедев, я тебя жду!

Он стянул футболку и зашел. Холодная вода обожгла и тут же стало лучше, тело привыкло через минуту, мышцы расслабились после жаркого дня. Алиса плыла рядом, неумело, по-собачьи, фыркала, отплевывалась и хохотала, а Артем смотрел на нее и думал, что отдал бы все за то, чтобы это повторялось каждый вечер.

Она подплыла и обхватила его за шею, не доставая ногами до дна. Ее ноги обвились вокруг его пояса, она повисла на нем, а ее лицо оказалось в пяти сантиметрах от его.

— Удобно? — поинтересовался он.

— Очень. Ты мой спасательный круг.

— Я твой телохранитель. Спасательный круг — это дополнительная опция.

— Я доплачу. Выставляй счет.

— Ермолова, у тебя руки на моей шее, ноги на моей талии, и ты предлагаешь мне деловые переговоры?

— А что? Удобная позиция для переговоров. Ты никуда не денешься.

Она поцеловала его мокрыми губами, с речной водой на языке. Ее пальцы перебирали его влажные волосы на затылке, его руки держали ее за бедра под водой. От холодной воды и горячей кожи одновременно у него темнело в глазах.

Потом она отстранилась, посмотрела на него с той улыбкой, которая никогда не предвещала ничего хорошего, и велела:

— Поставь меня чуть ближе к берегу и отвернись.

— Зачем?

— Отвернись, Лебедев. Не задавай вопросов.

Он отвернулся. Услышал плеск, какое-то движение, а потом нечто мокрое и тряпичное прилетело ему на голову. Он снял это с лица и посмотрел на белый лифчик.

Медленно повернулся. Алиса стояла по плечи в воде и улыбалась так, что у него пересохло во рту.

— Ермолова, — выдавил он, и голос был хриплым.

— Что?

— Надень обратно.

— Мне так удобнее, Лебедев. Ты же за мой комфорт отвечаешь? Вот и обеспечивай его.

— Алиса, дед с удочкой приходит через полчаса.

— Ну вот через полчаса и надену. Целых полчаса, Артем. Ты что, не знаешь, что делать с этим ужасно долгим временем?

Она нырнула и вынырнула в трех метрах от него, отфыркиваясь. Ее плечи блестели в закатном свете, но ниже плеч была темная непрозрачная вода. Артем знал, что под водой ничего нет, и у него выбило все мысли из головы.

— Иди сюда, — позвала она.

— Ты специально.

— Конечно, специально. Ты думал, случайно? Это уже даже не наивность, это клинический случай.

Он сделал шаг к ней. Алиса снова обхватила его за шею, только теперь между ними ничего не было — ее грудь прислонялась к его. Вода вокруг них была холодной, а между ними — горячей. Артем держал Алису одной рукой под водой, а второй провел по ее спине, по ребрам, по боку... Девушка выдохнула ему в шею. Его рука поднялась выше, он почувствовал ладонью ее грудь. Алиса закусила губу и посмотрела на него, в ее глазах был вызов и жар.

Он целовал ее в воде. Его губы спускались по ее шее к ключице, вода плескалась вокруг них, ивы шелестели, солнце грело их мокрые головы. Его рука скользила по ее телу под водой, Алиса тихо стонала ему в ухо. Он забыл про деда, и про речку, и про весь мир.

— Добрый вечер!

Они отлетели друг от друга так быстро, что подняли волну. Артем развернулся спиной к берегу и вцепился в Алису, закрывая ее собой. Алиса схватилась за него, а лифчик плавал где-то за спиной.

Дед стоял на берегу в своих резиновых сапогах и панамке, с удочкой и ведром, и улыбался так, будто смотрел лучший сериал в своей жизни.

— На рыбалку опять? — выдавил Артем.

— А как же. Лещ на закате — самое время. А вы, гляжу, опять загораете, — подмигнул он. — Я тут пораньше сегодня, клев обещали.

Пораньше. Конечно. Вселенная и ее личный посланник в панамке.

— Найди мою одежду, — прошипела Алиса Артему в ухо. — Пожалуйста.

— Твой лифчик за мной где-то плавает.

— Так найди, Лебедев! Быстро!

— Ермолова, я тебя предупреждал.

— Лебедев, ты сейчас серьезно будешь читать мне мораль?!

— Просто выходим, как нормальные люди, — вздохнул Артем. — Я впереди, а ты за моей спиной. До футболки дойдем.

Алиса прошипела нечто невнятное, но спорить не стала.

Они вышли из речки с лицами, достойными игры в фокус. Артем обошел футболку, чтобы Алиса могла наклониться к ней позади него.

Она натягивала ее, пыхтя и извиваясь. Ситуация была одновременно невыносимой и комичной. Артем стиснул зубы и смотрел на деда, который уже раскладывал удочку и насвистывал.

— Готово, — объявила Алиса. — Делай вид, что мы нормальные люди.

— Мы давно не нормальные люди, Ермолова.

— Тогда делай вид убедительнее.

И с этими словами они бросились прочь, захватив джинсы и футболку Артема, которые он натягивал по дороге.

На обратном пути Алиса хохотала, запрокинув голову и вцепившись в его руку. Он тоже смеялся.

—

— Он любит рыбалку.

— Он любит нас подлавливать. Я абсолютно уверена. Он специально приходит, когда мы... Лебедев, он нас пасет.

— Ты параноишь.

— Я не параною. Я анализирую его поведение. Это статистика.

Она шла рядом, босиком по теплой тропинке. От нее пахло речной водой, кожа блестела от капель, влажные волосы сохли на закатном солнце и завивались. Артем любовался на нее, не скрываясь.

На крыльце их ждала Лидия. Она стояла у перил без трости, держась за столб, и улыбалась.

— Ключи нашлись, — объявила она. — За комодом на веранде. Зинаида утром двигала мебель и нашла.

Артем посмотрел на связку ключей в руке матери, потом на ее ногу, на которой та держалась заметно лучше, чем когда они приехали.

— За комодом, — повторил он.

— За комодом. Бедный Геннадий, зря мы его мучили.

Алиса засмеялась.

— Значит, можно ехать, — вздохнула Лидия. — Завтра электричка в девять. Спасибо, что подержали меня тут недельку. Так не хотелось к врачам возвращаться.

Алиса перестала смеяться. Посмотрела на Артема, и он увидел в ее глазах тревогу о Москве. О том, что будет дальше.

— Завтра так завтра, — пожала она плечами и зашла в дом. Жест вышел нарочито легким, как будто ей все равно, а ему все равно не было.

Артем остался на крыльце. Мать потрепала его по щеке и ушла.

Вечер садился на деревню. Длинные тени ложились через двор. Где-то мычала корова, лаяла собака, пахло скошенной травой и речной водой.

Артем коснулся кармана джинсов…

Глава 20

Когда солнце уже наполовину село и тени от деревьев вытянулись через весь двор, я пошла к лестнице на чердак.

Не знала, зачем. Вернее, знала, но объяснить словами бы не смогла. Завтра мы уезжаем, и я хотела подняться туда, откуда неделю назад спасалась от паука и позорно орала. Хотела посмотреть, что изменилось во мне.

Артем увидел, как я берусь за перекладину.

— Куда это ты собралась?

— На чердак.

— Зачем?

— Затем, Лебедев. Не каждое действие требует обоснования.

— Твои — обычно требуют. Потому что заканчиваются ограблением.

Я полезла вверх. Лестница была та же — шаткая и с тонкими скользкими перекладинами. Но мои руки держались увереннее, чем в первый раз, а колени не дрожали. Я поднималась ступенька за ступенькой и не оглядывалась.

Люк. Темный квадрат, из которого тянуло знакомым запахом пыли и сухого дерева. Я просунула голову внутрь и посмотрела на балки, на паутину и последние солнечные лучи, пробивающиеся через щели. Все то же самое…

Я забралась на чердак и встала на балку.

Внизу скрипнула лестница. Артем лез следом. Его голова появилась в люке.

— Ермолова полезла на чердак к паукам, — произнес он, подтягиваясь. — Добровольно и без крайней необходимости. Я правильно понимаю ситуацию?

— Абсолютно правильно.

— И как ощущения?

Я посмотрела на паутину над головой. Толстая, серая, с пауком в центре, который сидел неподвижно и ждал свою муху. Я разглядывала его и очень — очень! — старалась не завизжать.

— Нормальные ощущения. Паук как паук. Сидит, меня не трогает, живет своей жизнью.

— Прогресс, — оценил Артем.

— Неделю назад я много чего не умела, Лебедев. А теперь умею полоть, варить суп, торговаться за помидоры и взламывать чужие дома. Паук на этом фоне — мелочь.

Он забрался на чердак и встал на соседнюю балку. В полумраке его лицо было наполовину в тени, наполовину в полоске закатного света, и он смотрел на меня с тем теплым серьезным выражением, которое я уже знала наизусть.

— Артем, — глянула я на дальнюю стену. — А через слуховое окно можно на крышу вылезти?

Он перевел взгляд на маленькое квадратное окно, через которое вливался закатный свет.

— Можно, если аккуратно. Крыша шиферная, наклон небольшой, есть за что держаться.

— Полезли.

— Алиса...

— Полезли, Лебедев. Я сегодня покорила чердак с пауками, а ты хочешь лишить меня крыши? Это нечестно.

— Ты только что назвала паука мелочью, а теперь хвастаешься им же? Определись с масштабом подвига.

— Мой подвиг, какой хочу масштаб — такой и выбираю. Лезем.

Артем покачал головой, но уже легко и уверенно шел к окну по балке, как по тротуару. Открыл створку, выглянул и оценил размер проблемы.

— Я первый. Потом подам тебе руку.

Он вылез через окно, его широкие плечи едва прошли в раму. Я услышала, как его ноги встали на шифер. Что-то скрипнуло, но выдержало. Потом в оконном проеме появилась загорелая рука Артема.

— Давай.

Я взяла его руку. Так же, как на перроне, в первый день, когда электричка шипела и двери закрывались. Та же рука, те же сбитые костяшки. Только тогда я хваталась за нее, чтобы запрыгнуть в неизвестность, а сейчас — чтобы потянуться к нему и получить его в свои объятия.

Поставила колено на подоконник, просунула голову через раму. Артем тянул меня наружу, пока я вылезала на крышу, а там выпрямилась, и мир словно распахнулся передо мной.

Вся деревня лежала почти как на ладони — домики с огородами, заборы, яблони и грунтовка, уходящая к шоссе. За деревней тянулись поля, одно за другим — зеленые, желтые, темные. Лес на горизонте, речка, блестящая в закатном свете. А над всем этим раскинулось огромное рыжее от заходящего солнца небо, с облаками, подкрашенными розовым и золотым, такое красивое, что у меня защипало в глазах.

— Ничего себе, — выдохнула я. Отчего-то это место было интереснее и живописнее, чем все, где я в последние годы бывала.

— Ага, — ответил он, и по его голосу мне показалось, что Артем смотрит на то же, что и я, но видит что-то другое.

Мы сели на теплый шифер, свесив ноги над карнизом. Плечом к плечу. Шершавая нагретая за день крыша отдавала тепло снизу, последние лучи грели сбоку. Я сидела на крыше деревенского дома, смотрела на закат и чувствовала себя так, будто сижу на вершине мира.

— Видишь речку? — кивнул Артем за поле. — Вон там, где блестит.

— Вижу. Там, где дед с удочкой нас караулит каждый вечер.

— А вон дорога, по которой мы пришли в первый день. Помнишь, ты ругалась на грязь?

— Я и сейчас ругаюсь на

Он усмехнулся. Закат разливался перед нами, деревня внизу тихо жила своей жизнью — кто-то загонял кур, кто-то поливал огород, где-то лаяла собака, а дым от чьего-то костра тянулся тонкой белой ниткой к небу.

— Не хочу завтра уезжать, — совершенно честно и так же неуместно пожаловалась я.

— Знаю.

— Меня там словно ничего не ждет, понимаешь, — рассказывала я скорее миру, чем Артему. — На фирму к отцу я не пойду. Работать по образованию у конкурентов — глупость… Конечно, отец мог бы дать старт любому моему начинанию, но… я просто не знаю. И мне от этого тошно, Лебедев. По-настоящему тошно.

Артем молчал. Закатный свет лежал на его лице, и краем глаза я увидела, как он сглотнул, а его пальцы сжались на колене.

— Алиса, — произнес он, и его голос звучал так странно, что я напряглась всем телом.

— Что?

— Понимаешь… кое-что тебя там все-таки ждет.

Глава 21

Он полез в карман джинсов, и я замерла, потому что по его лицу видела — сейчас будет то, к чему готов только он, но никак ни я.

Артем достал кольцо.

Маленькое, золотое, с тремя бриллиантами в ряд…

Я узнала его раньше, чем вообще поняла, что вижу перед собой. Подсознание сработало, спрятанные вглубь воспоминания в момент выбрались наружу — руки похолодели, живот сжался, воздух в легких словно разом закончился.

Это кольцо я видела тысячу раз. В бархатной коробочке, в папином сейфе, на верхней полке, за стопкой документов... Папа доставал его на каждый мамин день рождения, на годовщину, на Новый год. Открывал коробочку, часами смотрел внутрь и закрывал. Иногда давал мне подержать кольцо, а я крутила его на свет и искала радугу в камнях. Чувствовала, что отцу нелегко выпустить эту вещицу из пальцев, даже для того, чтобы передать мне.

Мамино обручальное кольцо. В нем весь ее характер. Она бы не приняла ничего больше и дороже…

Сейчас оно лежало на ладони Артема. На загорелой шершавой ладони с ободранными костяшками. И закатное солнце будто бы зажгло камни так, что они горели, как горели в моих детских руках.

Мир сузился до ладони Артема и трех камней в колечке на ней. Крыша, закат, деревня и поля — все отъехало на край и замерло…

— Откуда, — выдохнула я. Голос не слушался. — Откуда оно у тебя?

— Попросил у твоего отца.

Вот так?

Пришел к Сергею Викторовичу Ермолову и попросил? И папа отдал?! Кольцо, которое он при чужих не доставал. Последнее, что осталось от мамы. Отдал ему?!

Я смотрела на кольцо и думала о папе. О том, как он стоял перед сейфом и доставал коробочку. О том, каково ему было разжать пальцы и положить ее в чужую руку… О том, что он это сделал, потому что доверял стоящему перед ним человеку свою дочь так, как больше никому.

И я посмотрела на этого человека.

Артем сидел рядом со мной на теплой крыше. В джинсах и футболке, босой, с ужасной царапиной на лодыжке, которую я раньше даже не замечала. Темные глаза блестели. Рука с кольцом держалась ровно — Лебедев умел контролировать руки в любой ситуации. Почти… Я видела пульс на его шее. Тот частил, быстро-быстро. Артем боялся моей реакции. Все еще боялся.

Артем Лебедев, который дважды спасал мне жизнь и ни разу не дрогнул, боялся, что я отреагирую неверно…

Мне хотелось сказать ему, что он дурак. Невозможный дурак.

Но горло перехватило. Горячие злые слезы текли по щекам. Я не могла их остановить и не пыталась.

— Выходи за меня, Ермолова, — произнес он.

Наверное, именно так все и должно было случиться между нами. Потому что так и было с первого дня. Я в самом деле не могла представить его в каком-нибудь ресторане, на одном колене и в удушающем галстуке. Он этой мысли на губах растянулась улыбка.

— Выйду, — ответила я, глядя ему в глаза.

Я запомню его лицо в эту секунду до конца жизни. Как дрогнули губы. Как он резко выдохнул, и я поняла, что он задерживал дыхание, пока ждал моего ответа.

Артем взял мою правую руку. Его теплые твердые пальцы держали мои так уверенно, что я подумала, только бы сейчас позорно не задрожать. Он надел кольцо на безымянный палец, оно скользнуло по коже и село, будто было сделано по моей мерке, будто ждало меня все эти годы.

Мамины бриллианты засияли на моем пальце. Я повернула руку — камни вспыхнули розовым от заката. Повернула еще — золотым. Еще — белым. Радуга. Та самая, которую я искала в детстве. Она была на своем месте.

Я смотрела на кольцо, плакала и смеялась одновременно, а рядом сидел мой мужчина, обнимал и не вмешивался, давая мне пережить свои эмоции до конца.

— У тебя какая-то трава в волосах, — фыркнула я, как всегда неудачно пытаясь перебить собственные слезы.

Он провел рукой по голове, вытащил, посмотрел и сбросил с крыши. Травинка полетела вниз, крутясь в закатном свете.

— Ермолова, ты собралась огород на прощание полить? — поинтересовался он, чем, наконец, меня рассмешил.

— Лебедева, — поправила я.

Он улыбнулся, и в уголках глаз появились лукавые морщинки.

Я взяла его лицо обеими руками и поцеловала. Поцелуй был соленым от слез и теплым от полыхающих в груди чувств. Руки Артем сильнее обняли меня и прижали так, что, казалось, хрустнули ребра.

Мы оторвались друг от друга. Он прижался лбом к моему, мы дышали одним воздухом, закат догорал, и звезды проступали одна за другой.

— Лебедева, — тихо повторил он, словно пробуя на вкус.

— Привыкай.

Он тихонько засмеялся, а я легко толкнула его в плечо.. Мы сидели на теплом шифере, три бриллианта ловили последний свет, рука Артема лежала на моей спине. Я крутила кольцо на пальце и не могла перестать на него смотреть.

Закат погас, высыпали звезды, а я словно так и осталась на краю мира. Только здесь я была счастлива.

Глава 22

Я проснулась и первым делом посмотрела на руку.

Кольцо было на месте. Три камня поймали утренний свет из окна и бросили радужные точки на стену. Я лежала и смотрела, как они двигаются, улыбалась и не могла остановиться. Десять минут, двадцать… Валялась на панцирной кровати, которая

Артем спал рядом, на боку, лицом ко мне, уютно устроив руку на моей талии. Панцирная сетка давно просела, и мы лежали в одной вмятине, как в первую ночь. Только теперь на моей руке было кольцо, и все казалось другим.

Я посмотрела на него. На линию челюсти, на ресницы, на губы… На руку, которая лежала на мне привычно и тяжело.

Мы такие разные.

Он контрактник, который пошел в армию ради денег. Я наследница бизнесмена, которая в жизни о деньгах не задумывалась, потому что они были всегда. Он вырос в квартире с матерью и сестрой, я — в загородном доме с кухаркой, водителем и папиными телохранителями. Он ест так, будто тарелку отнимут. Я ем, предпочитая долго возиться со всем…

Такие разные.

Маму я помнила обрывками — запахом духов, теплыми руками и словом поцелуйный. Время и память помогают жить дальше тем, кто остается. У мамы не было ничего своего — ни денег, ни громкой фамилии, ни связей. Папа увидел ее и женился через три месяца. Его партнеры крутили пальцем у виска, семья не разговаривала с ним год. Ему было плевать, ведь он свой выбор сделал.

Я его дочь. И я тоже сделала свой.

Но грызло меня что-то другое.

— Лебедев, — пнула я его в бок. — Какого черта ты вообще в телохранители пошел?

— За деньгами.

— Ты же в армии заработал? И ты умный. Мог бы работу лучше найти.

— Я умный? — приоткрыл он один глаз, и я не удержалась от смеха.

— Серьезно умный. У тебя же образование есть. Какое, кстати? — невинно добавила я, чувствуя себя идиоткой, что никогда и не интересовалась. Ладно, прошлая Алиса Ермолова вообще никем, кроме себя, не интересовалась, но сейчас мне стало дико любопытно.

Артем помогал мне на работе. Когда я готовилась к аукциону и тонула в документах, он садился рядом и за вечер разобрал то, на что у меня ушла бы неделя. Кадастровые оценки, рыночные сравнения, юридические тонкости. Коротко и точно раскладывал мне все по полочкам. Андрей Валерьевич сказал тогда, что я толковая, но мы с отцом знали, что… не я.

— Бесполезное, — буркнул Артем и закрыл глаз.

— Я буду пинать тебя, пока не признаешься.

— Бизнес-аналитика. Экономфак. Закончил до армии. Полегчало? Могу в кафешке подавать, а иначе ни черта с деньгами не найдешь. А ты, Ермолова, хорошо оплачиваешься. Мать у меня, вон, с палкой еле ходит.

Мне стало стыдно. По-настоящему горько до мерзкого жжения в горле.

Наверное, я даже всхлипнула, потому что Артем открыл глаза, а его ленивая утренняя улыбка сменилась настороженностью.

— Ты чего? — спросил он.

— Ничего.

— Ермолова, у тебя выражение, будто ты проиграла тендер.

— Лебедева.

— Лебедева, у которой лицо, как будто она проиграла тендер. Что случилось?

— Да я же никогда толком и не спрашивала ничего, — выпалила я. — Знаешь, что я в первый день думала? Что у меня тут очередной тупой цербер на папином поводке, который сам скоро сбежит. Охранник. Прислуга. Мебель с ногами.

— Ты и не обязана знать мое резюме.

— Я обязана знать, кто меня окружает. И кого я оскорбляю. И уж тем более, я обязана знать, в кого влюбилась. А я не знаю.

Он молча смотрел на меня. Потом сел, оперся спиной на стену и притянул меня к себе. Я уткнулась лицом ему в грудь, его рука легла мне на затылок, и он медленно перебирал мои волосы.

— Алиса, — тихо произнес он. — Теперь ты можешь все обо всех узнать.

— Поздно.

— Да ладно? У тебя вся жизнь впереди, чтобы спрашивать.

Он наклонился и поцеловал меня в макушку.

— Я хотела быть хорошей, как мама. Ее все любили.

— Ты хорошая, — ответил он. — И поверь, если ты откроешься миру сейчас, это будет гораздо важнее, чем если бы ты задавала дежурные вопросы из вежливости раньше.

— Потому что сейчас тебе правда важно. Люди это чувствуют.

— Расскажи мне, — попросила я. — Все. С начала.

Он рассказывал, я слушала, и с каждым словом мне становилось яснее, какой он необыкновенный. И какая у него была не простая жизнь.

— У тебя красный диплом, — произнесла я.

— У тебя тоже.

— У меня папа оплатил репетиторов. А у тебя?

— У меня была стипендия и библиотека. Ермолова, это не соревнование.

— Лебедева. И да, я знаю, что не соревнование. Это стыд, Лебедев.

Он обхватил мое лицо обеими руками и посмотрел мне в глаза.

— Хватит, — приказал Артем и поцеловал меня. Глубоко, медленно, так, что все лишние мысли и чувства тут же вылетели из головы.

Я вцепилась в его футболку и потянула на себя. Мы завалились на панцирную сетку, и она взвыла знакомым ужасающим звуком. Его губы были на моих, его тело на моем, а его руки делали вещи, от которых я забывала собственное имя.

— Фанера, — прошептал он мне в шею.

— Плевать на фанеру.

— Мать за стеной.

— Плевать.

— Ермолова.

— Лебедева, — поправила я и притянула его ближе.

Потом мы собирали вещи. Я складывала в сумку джинсы, футболки, косметичку, баночку с ромашковым кремом. Мятая потерявшая форму шляпа лежала на кровати.

— Заберешь или выкинуть? — кивнул он на шляпу.

— Заберу. На память.

— О чем? О том, как ты была похожа на грибок?

— О том, как ты был похож на человека, за которого стоит выйти замуж.

Артем замолчал. Потом взял шляпу и аккуратно положил в сумку, сверху, чтобы не помялась. Я смотрела, как он это делает, и думала, что люблю его. За это. За то, как он кладет мою дурацкую шляпу в сумку. За это и за все остальное.

На крыльце мы попрощались. Лидия обняла Артема. За ней должны были приехать на специальной машине, Артем все организует, когда доберемся до цивилизации. В последний момент решили, что так будет лучше. Потом она крепко и коротко обняла меня и шепнула на ухо:

— Береги его.

Я кивнула.

Зинаида Павловна всплакнула и сунула нам банку варенья. Кошка

Глава 23

Папа плакал.

Он стоял передо мной в холле нашего дома, в костюме, который стоил как небольшая квартира, с платком в нагрудном кармане и запонками, которые мама подарила ему на десятую годовщину. Его глаза блестели, он моргал и делал вид, что все нормально.

— Пап, — позвала я.

— Все хорошо, — откашлялся он. — Соринка в глаз попала.

— В оба, — кивнула я.

Он посмотрел на меня, и его лицо дрогнуло. Обнял меня так крепко, что я услышала, как хрустнул мой букет, неудачно оказавшийся между нами.

— Мама бы гордилась, — произнес он мне в макушку хриплым голосом, и это был единственный раз за всю мою жизнь после гибели мамы, когда я слышала, как мой отец плачет.

Я уткнулась ему в плечо и молчала, потому что если бы открыла рот, то разревелась бы тоже, а я только что два часа делала макияж и портить его не собиралась.

Свадьба была маленькая. Мы так решили вместе — после аукциона на сто человек и дачи на четверых нам с Артемом хотелось чего-то тихого и настоящего. Сад за домом, белые стулья на траве, арка из живых цветов, которую папа заказал у лучшего флориста Москвы и за которую заплатил столько, что можно было купить Зинаиде Павловне новый дом. Но папа был папа, экономить на единственной дочери он не умел, и я не стала спорить. А арка действительно получилась невозможно красивой. Сотрудница ЗАГСа лениво прогуливалась рядом с ней.

Гостей было мало. Настя сидела в первом ряду в голубом платье с рюшами, которые она выбрала сама и при виде которых Артем закатил глаза, но промолчал, потому что с сестрой он не спорил никогда. К тому же платье чудесно подчеркивало ее заметно округлившийся животик, а она довольно улыбалась, когда кто-то обращал внимание на кольцо у нее на пальце.

Настя рыдала. Она начала рыдать, когда мы еще не вышли из дома, и к моменту церемонии ее глаза распухли так, что она смотрела на мир через узкие щелочки, но все равно умудрялась видеть и рыдать еще громче.

Спокойная Лидия сидела рядом с Настей, в темном платье и белой шали. Она смотрела на сына, который стоял у арки и ждал. На ее лице не было слез — только та самая улыбка, которая у нее казалась мягкой и широкой, а у него выходила ухмылкой.

Левин занял стул во втором ряду и уже готовил тост — я видела, как он шевелит губами и загибает пальцы, репетируя. Рядом с ним сидела Марьяна Игоревна и промакивала глаза салфеткой, хотя ничего еще не началось.

Леха пришел в костюме. Признаться, я и не подозревала, что Леха владеет костюмом. Впрочем, по его лицу было видно, что он тоже узнал об этом вчера вечером. Пиджак жал ему в плечах, галстук сидел криво, и он постоянно оттягивал ворот рубашки с таким лицом, будто его медленно душили. Но он пришел и улыбался. Когда Артем увидел его, они коротко обнялись, Леха хлопнул его по спине и сказал что-то, от чего Артем рассмеялся.

Папа подал мне руку.

— Готова?

— Нет, — честно ответила я. — Но пошли.

Мы шли по дорожке через сад. Траву по бокам подстригли, но цветы все равно пахли так сильно, что кружилась голова. Папа держал мою руку, его шаг был ровным, как всегда, но пальцы сжимали мои крепче, чем нужно. Я шла и думала о том, как бежала по перрону с феном в сумке и шляпой на глазах, а сейчас иду по стриженой траве в белом платье, и впереди стоит человек, ради которого я побежала бы снова. Куда угодно…

Артем стоял у арки. В темном костюме, в белой рубашке, с расстегнутой верхней пуговицей, застегивать которую до конца он принципиально отказался. Уложенные волосы, выбритый подбородок — он выглядел так, как в вечер аукциона, когда я спускалась по лестнице в золотом платье, а он ждал меня… словно всю жизнь.

Только сейчас он улыбался. Его темные глаза блестели.

Я шла к нему и видела, какой он, когда счастлив. Какой он, когда… мой.

Папа остановился, поцеловал меня в лоб и передал мою руку Артему. Их глаза встретились, между ними словно произошел какой-то безмолвный диалог. Папа кивнул, сел на свое место, достал платок и промокнул глаза. Настя рядом с ним снова рыдала в голос. Вот же… гормоны.

Артем взял мою руку. Его теплые пальцы обхватили мои. Мамино кольцо на безымянном пальце горело на солнце.

— Привет, Ермолова, — прошептал он, так, чтобы слышала только я.

— Привет, Лебедев. Пуговицу застегни.

— Нет.

— Я выхожу замуж за несносно упертого человека.

— Привыкай.

Я улыбнулась.

Потом были слова, которые полагается говорить на свадьбах. Левин произнес длинный смешной тост про то, как Ермоловы умеют выбирать — и участки, и мужей. Настя плакала, Леха расстегнул наконец пиджак и выдохнул с таким облегчением, что засмеялся весь сад.

И я сказала свое «да». Один раз и навсегда.

Артем наклонился и поцеловал меня. Его теплые знакомые губы пахли дорогим одеколоном, и мне на секунду стало смешно, что я скучаю по запаху мыла и нагретого дерева. Я улыбнулась в поцелуй, он почувствовал и повторил за мной. Гости захлопали. Настя взвыла от счастья, Леха свистнул в два пальца, а папа, на удивление, даже не попытался прикрыть лицо ладонью.

Я посмотрела на Артема. Наглый засранец, который выбросил мой фен и на зло звал меня по фамилии. Который целовал так, что я забывала имя, нес с чердака на руках, и предложил мне руку и сердце на крыше перед лучшим закатом этого мира.

Мой. Навсегда.

Эпилог

Два года спустя.

Моего мужа было не поймать.

Магистратура по вечерам, офис днем, папины проекты по выходным. Папа готовил его к себе в преемники так, как готовят боксера к чемпионату — жестко, методично и без скидок на родство. Артем не жаловался, потому что Лебедевы не жалуются. Приходил домой за полночь, целовал меня в макушку, падал в кровать и засыпал за три минуты. Я лежала рядом, слушала, как он дышит, злилась, скучала и гордилась — все одновременно.

Поэтому сегодня я поехала к нему.

Двадцатый этаж, синий ковер, латунные таблички... Я торопливо шла по

Мой собственный офис был на другом конце города. Недавно мы открыли фонд помощи женщинам, пережившим насилие. У меня появилось свое серьезное дело и четырнадцать сотрудников. Подумать только! Я хотела помочь девчонкам, что умудрялись забрести не в те клубы, только телохранителей у них не было.

Но сегодня серьезное дело могло подождать.

Секретарша подняла голову.

— Алиса Сергеевна, здравствуйте! А Артем…

— Спасибо, Ирочка. Никого к нему не соединяй и не впускай минут двадцать.

Я открыла дверь без стука.

Артем сидел за столом в рубашке с закатанными рукавами и хмурился в монитор. Двадцать семь лет, те же темные глаза, та же жесткая линия челюсти. Я залюбовалась, задержавшись у двери на секунду.

На стене за его спиной висела фотография. Я на крыше дачного дома, с соломой в волосах, рот открыт, глаза зажмурены, хохочу. Ужасное фото и в то же время лучшее в мире. Лидия тогда его сделала незаметно от всех.

Артем поднял голову и уставился на меня, будто не мог сообразить, кто пришел.

— Ермолова, — в его голосе мелькнуло удивление, удовольствие и голод, который он даже не попытался спрятать.

— Лебедева, — поправила я. Два года, а он все еще меня дразнит!

— Что ты тут делаешь?

— Мужа ловлю. Ты дома не появляешься, пришлось ехать в офис, как на охоту.

— Я появляюсь. Ты спишь.

— Потому что ты приходишь в час ночи, падаешь в кровать и вырубаешься. Я замужем за зомби, Лебедев.

Он откинулся в кресле и засмеялся. Тем самым открытым легким смехом, от которого у него морщились уголки глаз.

— Ты приехала в мой офис в чулках жаловаться, что я не бываю дома, — произнес он, окинув меня взглядом. — Я тебя ночью за это накажу.

— Обещаешь?

— Гарантирую.

— Тогда иди сюда.

— Приказы? — вскинул он бровь. — Еще не научилась. Вот как надо. Ермолова. Иди. Сюда.

Я подошла. Он подтянул меня к себе, и я оказалась у него на коленях, в его рабочем кресле. Его руки легли мне на талию, он смотрел на меня снизу вверх, и взгляд его теплых нежных глаз оставался все тем же, от которого у меня два года назад подкосились ноги.

— И все же чулки… — заметил он, покосившись на мои ноги.

— Думала, не заметишь.

— Я профессионал. Замечаю угрозы.

— Я угроза?

— Ты в этих чулках — стихийное бедствие. — Его пальцы прошлись по моему колену, по кромке чулка, по кружеву. — Ты надела их специально.

— Конечно, специально. Ты думал, случайно? Лебедев, я тебя сколько лет провоцирую, а ты каждый раз удивляешься.

— Я думал, ты пришла поговорить с зомби?

— Я пришла поговорить. Но сначала — наказать тебя за то, что ты не бываешь дома.

— Наказать, — повторил он, и его голос стал ниже, а руки поднялись по моим бедрам.

Я наклонилась к нему и поцеловала. Поцелуй вышел жестким, жадным и злым. Черт возьми, я скучала по своему мужу, но мы словно были слишком заняты и слишком упрямы, чтобы в этом признаться.

Я встала с его коленей. Он потянулся за мной, но я отступила и села на его стол, прямо на стопку документов. Скрестила ноги, юбка задралась, кружевная кромка чулка выглянула.

— Алиса, — посмотрел он на мои ноги. — Ты сидишь на квартальных отчетах.

— Они переживут.

— Это отчет за третий квартал. Твой отец ждет его завтра утром.

— Мой отец подождет. Он меня двадцать два года терпел и это как-нибудь еще переживет.

Артем поднялся из кресла, пнув его назад, подошел и остановился между моих ног. Его ладони легли мне на колени и медленно поднялись по чулкам, большими пальцами по внутренней стороне бедер. Я запрокинула голову и закрыла глаза. Губы Артема нашли мою шею, дыхание обжигало кожу, а мои пальцы расстегивали ему рубашку, одну пуговицу, вторую, третью... Моя ладонь легла на его горячую и твердую грудь.

— Двадцать минут, — прошептала я ему в ухо.

— Мне хватит десяти.

— Нахал.

— Всегда. Ты только сейчас заметила?

— Я заметила в первый день, Лебедев. Просто раньше я хотела врезать тебе по лицу за это.

— А теперь?

— А теперь продолжай.

Его рука скользнула выше. Я подалась навстречу, стопка отчетов поехала и рассыпалась на полу. Его губы были на моих. Два года, магистратура, ночные смены, усталость, взрослая жизнь — но за закрытой дверью мы были те же. Наглая мажорка и дерзкий парень, которые так и не научились жить друг без друга.

— Артем, — с трудом выдавила я, потому что сейчас последним, что мне хотелось, было останавливать его. — Подожди. Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он поднял голову. Темные шальные глаза с расширенными зрачками взглянули на меня, расстегнутая рубашка манила стянуть его с нее, припухшие губы требовали продолжения поцелуев.

— Я беременна.

Мир словно застыл.

Его руки замерли. Глаза стали огромными. Рот приоткрылся, закрылся, приоткрылся снова.

— Восемь недель, — продолжила я. — Узнала утром. Ты первый, кому говорю. И если ты мне сейчас….

Он наклонился, обхватил меня руками, притянул к себе и уткнулся лицом мне в живот. Прижался щекой и замер. Его плечи вздрагивали.

Я положила руки ему на голову и перебирала волосы. За окном лежала Москва. На стене висела совершенно ужасная фотография с дачи.

— Лебедев, — позвала я.

— Что? — ответил он мне в живот.

— Теперь ты будешь приходить домой вовремя.

— Буду.

— И засыпать за три минуты перестанешь, словно меня нет.

— Перестану.

— Врешь.

— Вру, — поднял он голову. Его лицо было мокрым, но он этого не прятал. Я наклонилась и поцеловала его в чуть соленые губы.

Квартальные отчеты лежали на полу. Секретарша стойко обороняла дверь. Мир продолжал крутился.

Мы сидели, обнявшись, и никуда не торопились.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге