Призрачное долго и счастливо

Лана Кёттен

Призрачное долго и счастливо

Информация

Перевод группы Atlanta books

VK канал: https://vk.ru/im/channels/-234256273

При копировании указывайте источник!

Посвящается

Для тех, у кого Хэллоуин в сердце, независимо от даты в календаре.

1 ДОМ ТАМ, ГДЕ ОБИТАЮТ ПРИЗРАКИ

Я въехала в Холлоу-Крик как раз в тот момент, когда небо окрасилось в цвет свежесваренного тыквенного супа. Оранжевый оттенок ярко светил между деревьями, а тени становились такими длинными, что ползли по дороге, задевая мои шины, словно пытаясь меня остановить. Мой GPS уже пять минут показывал, что я на месте, и все эти пять минут я с ним спорила.

— Увижу, когда доберусь, — пробормотала я, убавляя радио и щурясь.

Слева показалась подъездная дорога, наполовину заросшая, наполовину гравийная, с табличкой «Эмброуз хаус», которая, вероятно, когда-то была белой. Кто-то красным маркером написал под ней: «Войди — если осмелишься».

Заметка для себя: мне еще стоит привыкнуть к провинциальному юмору.

Я свернула. Машина подпрыгивала на выбоинах, словно дрожала от страха. За поворотом показался дом: двухэтажное деревянное строение с облупившейся краской, покосившейся крышей и крыльцом, которое выглядело так, будто уже пережило слишком много осенних бурь. Листья застревали между половицами, словно крошечные тайные послания. Окна мрачно смотрели на меня, а водосточная труба свисала, словно угрюмая гримаса. И всё же внутри меня возникло странное влечение вперёд, знакомое мне по рукописям, от которых не могла оторваться после трёх предложений.

— Привет, бестселлер, — прошептала я, выключила двигатель и прислушалась. Только ветер в верхушках деревьев и далёкий журчащий звук, похожий на шум ручья.

Я вышла из машины. В воздухе витал запах сырого дерева, свежести и непередаваемой сладостью, которая бывает у листьев перед тем, как они упадут на землю. Мой телефон завибрировал в кармане куртки:

Напоминание:

Внесение правок через 10 дней.

Десять дней. Игнорируя едва уловимую панику, которая покалывала в моих венах, словно газировка, я схватила с пассажирского сиденья тканевую сумку, в которой лежали мой ноутбук, кабель для зарядки и рукопись, отчаянно нуждавшаяся в моей редакции. Багаж я быстро достала из багажника.

Ступеньки крыльца протестовали с каждым моим шагом. Я отодвинула ногой стопку старых газет и нашла под половиком ключ, который оставила для меня адвокат тети Эвелин. Он был старый, тяжелый и неприятно холодный. Мне он сразу понравился.

Входная дверь заедала. Я уперлась в нее плечом, и когда она наконец распахнулась, казалось, весь дом словно вздохнул. Меня обдало прохладой, пыльным запахом, хранящим десятилетия истории, и чем-то мягким... лавандой? Или это было что-то другое? Я бросила сумки на пол в прихожей и вслепую стала искать выключатель. Он находился именно там, где должен быть выключатель света в любом приличном доме: слева от дверной рамы— небольшой бакелитовый наконечник.

Я нажала.

Ничего.

Снова.

Мерцание.

Снова.

Свет. Одинокое желтоватое свечение где-то в конце коридора, отбрасывающее больше теней, чем света.

— Ладно, Эмброуз хаус, я тебя раскусила. Электросистема 1940-х годов.

Коридор был узким, половицы старые и изношенные. Справа была дверь... гостиная, как я догадалась по огромным белым простыням, скрывавшим мебель. Прямо передо мной лестница вела наверх. Ступеньки были истерты, а перила — как обложка книги, которую читали слишком много раз. Я провела по ним рукой, и на мгновение у меня возникло ощущение, что я стою здесь не в первый раз. И все же это было так. Мое детство пахло смесью большого города и библиотек, а не маленького городка и леса.

Мой желудок внезапно заурчал, совершенно неромантично разрушив ностальгию, которая странным образом настигла меня. Я глубоко вздохнула и поискала кухню — слева, за коридором, рядом с витражным окном от пола до потолка, выходящим во двор, я нашла её. Я открыла шкафы и обнаружила несколько тарелок, разноцветные кружки, и одинокую кастрюлю с вмятиной. В холодильнике: холодный воздух, бутылка воды, а снаружи — записка, которую я вытащила из-под двух магнитов.

«Тем, кто назовет этот дом своим после меня.

Не бойтесь шепота. Он старше вас».

— Э.

Почерк был размашистым, но непоколебимым — таким, каким пишут, когда не заботятся о читателях. Эвелин Эмброуз. Тётя, над которой в семье только посмеивались или шепталась — слишком эксцентричная, слишком своеобразная, белая ворона. У меня почти не осталось о ней воспоминаний. И всё же казалось, что её тень всё ещё здесь, прикованная к пыли и трещинам в половицах.

Я вылила остатки воды из бутылки в стакан, хотя она, несомненно, была старой и несвежей. Больше ничего не было. Затем я прислонилась к стойке и выглянула наружу. За домом стоял сарай с полуоткрытой дверью, а за ним — лес. Небо потемнело, оранжевый цвет постепенно уступил место глубокому фиолетовому. Между деревьями что-то двигалось. Я моргнула. Два глаза блеснули в полумраке и снова исчезли. Мое сердце замерло, затем я тихонько хихикнула. Скорее, чтобы успокоиться, чем потому, что ситуация показалась мне забавной. Енот. Или сосед, пробирающийся в соседский сад. И то, и другое не так уж маловероятно.

Я вернулась в коридор и потащила свой багаж вверх по лестнице. На верхнем этаже было несколько дверей, но я остановилась на той, что справа. Краска вокруг ручки стерлась, металл блестел, как будто Эвелин прикасалась к ней каждый вечер на протяжении десятилетий. Вероятно, это ее спальня.

Я положила руку на ручку — и замерла. При мысли о том, чтобы спать в постели мертвой женщины, по спине пробежал холодок. Кто бы мог так поступить? Я? Серьезно? Неужели она умерла здесь? Адвокат упоминал что-то о сердечном приступе в саду, между яблоней и гортензиями. И все же, казалось, эта комната хранила ее последний вздох.

Я приоткрыла дверь, ровно настолько, чтобы в тени показались очертания кровати. На секунду мне показалось, что я увидела там фигуру. Сердце заколотилось, пока я не пришла в себя: просто подушки... Просто одеяло... Моё богатое воображение. Тем не менее я захлопнула дверь, поставила багаж в коридоре и глубоко вздохнула.

Спустившись по лестнице, я направилась на кухню, где было светлее, а холодильник хотя бы притворялся, что он еще живой.

Затем я отодвинула два стула в уголке для завтрака и обустроила свой маленький островок: ноутбук, блокнот, красная ручка, стикеры. Несколько маркеров, чтобы разместить их там, где мне захочется почувствовать себя хоть немного как дома.

— План, — сказала я

Мой взгляд скользнул к оконному стеклу — черному зеркалу, которое поглощало больше, чем показывало. В нем отражалась девушка: джинсы, вязаный джемпер, медные волосы, мерцающие зеленые глаза, слишком розовые, как по мне, щеки.

— Мы справимся, — сказала я ей. Девушка в отражении подняла бровь, как будто поверила мне лишь наполовину.

Что-то зашевелилось снаружи — шорох. Я ещё мгновение смотрела на чёрное оконное стекло, затем отвела взгляд, открыла ноутбук и вздохнула. Конечно, у тёти Эвелин не было Wi-Fi. Да и зачем? Вероятно, Интернет был для нее настоящей магией. Поэтому, вздохнув, я достала телефон и настроила мобильную точку доступа. Добро пожаловать в Холлоу-Крик, Пейдж — со скоростью интернета 1999 года.

Тем не менее, уведомления тут же посыпались: три напоминания о приближающихся сроках от издательства Sloan Publishing, дружелюбное письмо из бухгалтерии с моей расчётной книжкой и коллега с вопросом, можно ли закончить первые пятьдесят страниц новой книги сегодня или завтра. Я коротко ответила:

Привет, Мэри,

Я благополучно добралась. Интернет работает. Остальное... ну, ладно. Срок остаётся. Завтра займусь редакцией.

ПЕЙДЖ ЭМБРОУЗ | РЕДАКТИРОВАНИЕ | ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ГРУППА SLOAN

Отправить.

Когда я закрыла ноутбук, свет в коридоре на мгновение замигал. Я выпрямилась.

— Не смешно, — сказала я лампе. Она снова засветилась. Я решила заварить чай. Кран зажурчал, словно смеясь, и выплеснул достаточно воды для маленькой чашки. Старый чайник пыхтел, выпуская пар. В первом глотке чая чувствовался привкус железа, но также и надежда на перемены.

Ток...Ток...Ток.

Моя чашка чуть не пролилась. Это был не громкий стук. Скорее, нерешительный, когда люди думают, что могут что-то потревожить. И всё же я замерла на мгновение. На телефоне не было сообщений или пропущенных звонков. И никто не знал, что я сегодня приеду, кроме... моих коллег. Но они, конечно, не стали бы присылать мне в Холлоу Крик нью-йоркскую пиццу. Я уже соскучилась по "Тони".

Я поставила чай, вытерла ладони о джинсы и направилась по коридору. Когда я подошла к двери, свет на крыльце горел — один из тех старомодных, корявых фонарей, которые тщетно пытались отгонять ночь. Я зацепила старую предохранительную цепь, приоткрыла дверь и выглянула наружу.

Снаружи стоял мужчина, достаточно высокий, чтобы ему пришлось пригнуться, чтобы войти. Широкие плечи, фланелевая рубашка, джинсы... потертые на коленях от работы. Его тёмные волосы были собраны в свободный узел на затылке, что выглядело скорее практично, чем специально. У него также была борода, не уложенная, просто... была. Как будто он носил её, потому что она была частью его. Он посмотрел на меня — серьезно, но так тепло, что любая улыбка была бы лишней.

— Привет, — сказала я, потому что «привет, незнакомец, ты серийный убийца из леса?» было бы слишком прямолинейно. — Чем могу помочь?

— Скорее наоборот, — ответил он. В его голосе был глубокий, спокойный тембр, присущий людям, которые предпочитают действия разговорам. — Ты племянница, верно?

— Племянница, — повторила я. — Да. Пейдж.

Я приоткрыла дверь чуть шире, но оставила цепь на крючке.

— А ты...?

— Сойер Грейсон. Я живу по соседству.

Он кивнул через плечо, словно мне нужно было знать, где находится соседний дом.

— Кое-кто увидел мигающий свет. В доме Эмброуз.

Он произнес название дома, словно это было проклятие.

— Кое-кто? — спросила я.

— Я.

Как будто все это было само собой разумеющимся.

— Предохранители в старых домах делают что хотят. Я хотел проверить, все ли работает.

Его взгляд скользнул по мне, словно проверяя, вписываюсь ли я в этот дом.

— Или мне нужно что-то переделать.

— Я уже заметила, что у здешних ламп есть чувство юмора, — сказала я, не зная, звучит ли это как глупый флирт или крик о помощи. Мои пальцы нервно постукивали по дверному косяку. Всем своим существом я понимала, что нельзя приглашаешь незнакомцев в свой дом, особенно в такой. Но другая часть меня знала: я понятия не имела, как проверить предохранитель.

Как бы в подтверждение, свет на крыльце яростно замерцал, отбрасывая тень на его лицо и заставляя мое сердце биться быстрее.

Прежде чем мы погрузились в кромешную темноту, я сняла цепочку с двери. Металлический лязг прозвучал громче, чем следовало — словно окончательное решение.

Сойер сделал шаг вперед, но остался снаружи, словно крыльцо было безопасной зоной.

Вблизи он казался еще выше. Мне пришлось вытянуть шею, чтобы встретиться с его взглядом — и было почти несправедливо, они были зелеными. Не изумрудно-зеленые, как на рекламных плакатах, а лесные. Сосновая зелень. Зеленый мох после дождя. Терпеливые. Внимательные. Взгляд, который одновременно успокаивал меня... и манил.

— Ты приехала поздно, — сказал он, и я бы рассердилась, если бы его тон не звучал как утверждение. — Темнота здесь тебе не друг... Дороги опасны.

— У меня был долгий разговор с моим GPS, — сказала я. Он кивнул, словно это был какой-то обряд посвящения в Холлоу-Крик. — И... спасибо, что заглянул.

Он кивнул в сторону дома.

— Ты нашла главный запорный вентиль?

— Что? — я моргнула. Он издал намек на смех, который больше вибрировал в его груди, чем слетал с губ.

— Вода. Если трубы внизу сорвутся, они затопят половину первого этажа. Со мной такое однажды случилось, поэтому я и спрашиваю.

Он засунул руки в карманы куртки.

Я подумала о чае, который всё ещё стоял на кухонном столе. Вода пахла железом — металлическим привкусом, застоявшейся. Три месяца. Именно столько времени прошло со смерти Эвелин. Меня затошнило от мысли, что я только что добровольно выпила эту воду.

Но потом я вспомнила о трубах в Нью-Йорке — ржавых, десятилетней давности, с канализационным запахом, который иногда проникал через трубы в ванной. В отличие от них, эта была, наверное, почти весенней свежести.

— Я еще не... открывала, — призналась я. — Но я могу... сейчас.

— Я тебе покажу.

— Хорошо.

Я полностью открыла дверь. На нас повеяло холодным воздухом, как будто мы что-то разбудили. Где-то в стене послышалось небольшое электрическое жужжание. Я глубоко вздохнула.

— Налево, на кухню. Там... раковина.

— Мне нужно спуститься в подвал.

— Подвал? — пискнула я. Ненавижу подвалы. Он кивнул и пошёл впереди меня. Пол скрипел под его весом иначе, чем под моим. Не обязательно громче. Но безопаснее.

— Мне нравится, что этот дом разговаривает, — сказал он, идя вперёд. — Это лучше, чем когда тихо.

— Это говорит человек, который произносит название дома Эмброуз как проклятие, — пробормотала я. Он бросил на меня взгляд через плечо, который

— У дома есть история, — сказал он. — И легенды.

— Слухи маленького городка? Или реальные истории?

— И то, и другое.

Он остановился перед узкой дверью, потянул за нее, и она открылась, словно радуясь, что на нее наконец-то обратили внимание.

В подвале пахло землёй и металлом. Сойер включил тусклый светильник, висящий на гвозде, который светил слабее, чем свеча в керосиновой лампе. Затем он уверенно спустился по ступеням, словно знал каждую из них наизусть. Я последовала за ним. Одной рукой держась за перила, другой — цепляясь за последние остатки смелости

— Сюда.

Его голос гулко отдавался между влажными бетонными стенами. Сойер присел на корточки перед ржавой коробкой, и я заглянула ему через плечо. Затем он повернул красный рычаг, который неохотно поддался.

— Вода включена. Если бульканье слишком похоже на демоническое — соль на кухне. Я живу достаточно близко, чтобы услышать твои крики.

— Очень обнадеживает, — пробормотала я, стараясь, чтобы это прозвучало забавно, и надеясь, что он не услышит моего сердцебиения.

Он выпрямился. На таком небольшом расстоянии от него пахло деревом, дымом и чем-то неуловимым, что я могла описать только как запах улицы. В его присутствии подвал казался менее враждебным — и в то же время более тесным.

— Попробуй.

Он указал на угол рядом со старой стиральной машиной, где висела эмалированная чугунная раковина.

Сойер открыл кран, который закашлялся, выплюнул воздух, и потекла вода. Сначала мутная, потом прозрачная. Я поднесла руку снизу, почувствовала холод.

— Горячо?

— Сойдёт.

Сойер кивнул на старый котел, висящий на стене.

— С ним нужно терпение. Как и со всем остальным здесь.

Я открыла рот, готовая сказать что-нибудь остроумное о терпении и сроках, но мой взгляд задержался на его руках. Большие, грубые, со следами тяжёлого труда. Руки, которые чинят. В то время как мои просто скользят по словам.

Заметив мой взгляд, он закрутил кран и подошел к блоку предохранителей. Он открыл шаткую металлическую дверцу привычным движением, пробежался пальцами по переключателям и проводам, словно читал строки из книги, понятные только ему.

— Все подключено. Если что-то мерцает, дело не в предохранителе, это лампочка.

— Не предохранитель, — повторила я, как будто понимала, что он имеет в виду. — Приятно слышать.

Наконец, мы вернулись наверх. Лестница теперь казалась менее угрожающей — возможно, потому что он был позади меня, возможно, потому что дом, казалось, просыпался от глубокого сна.

— Самое важное мы сделали. Остальное... посмотрим, — сказал он, когда мы вернулись в коридор.

Я кивнула, слишком занятый попытками вернуть свой разум, который где-то блуждал.

— Спасибо, Сойер.

— Ммм.

Он скрестил руки, словно пытаясь пресечь любую возможность разговора на корню. Тем не менее, он задержал дыхание на мгновение.

— Если тебе что-нибудь понадобится...

Он сделал паузу, откашлялся.

— Кричи. Ветер разносит голоса далеко.

— И ты мне поможешь? — тихо спросила я.

Его зеленые глаза встретились с моими.

— Всегда.

По спине пробежал холодок, на этот раз не от сквозняка.

Он подошел к входной двери, и его вес снова заставил половицы вздохнуть. На мгновение мне показалось, что он может обернуться. Но он не обернулся. Дверь захлопнулась, и дом впитал тишину, словно дыхание.

Я стояла там — одна, на кухне капал кран, а лампа в коридоре все еще передавала азбуку Морзе. И я могла бы поклясться, что услышал шепот — всего лишь на мгновение.

Может, мне показалось. А может, и нет. Но внезапно я уже не была так уверена, что призраки в Эмброуз Хаус — всего лишь слухи.

2 СТРАХИ ПЕРВОЙ НОЧИ

Я некоторое время стояла в коридоре, прижавшись спиной к стене, и смотрела на лестницу. От одной мысли о том, чтобы вернуться наверх, у меня пересохло в горле. Там меня ждала спальня с жуткой кроватью — и воспоминание о том, как она выглядела вначале, словно на ней кто-то лежал. Нет. Не сегодня, сатана.

— Хорошо, новый план, — пробормотала я. — Разобьем лагерь на первом этаже.

И вот я вышла в сырую осеннюю ночь, к арендованной машине, и открыла багажник. Там был он — надувной матрас, который я взяла с собой из вредности после того, как адвокат, подняв брови, спросил: «Вы действительно хотите спать в постели мертвой женщины?» Тогда я рассмеялась. Сейчас мне было не до смеха.

Матрас скрипел и скрежетал по полу, когда я тащила его в гостиную. Пластик издавал звуки, похожие на плохой саундтрек из фильма ужасов, и мне пришлось убеждать себя, что это действительно мой собственный груз, а не что-то, преследующее меня в тени. Маленький насос ревел, как умирающий фен, но он выполнял свою работу. В любом триллере это был бы момент, когда убийца наносит удар.

Когда матрас был наконец уложен, я накинул на него одеяло и решил оставить свой багаж наверху, в коридоре. Завтра. Завтра у меня будет достаточно сил, чтобы спустить его вниз.

Гостиная была не очень уютной, но более дружелюбной, чем верхний этаж. Белые простыни, наброшенные на мебель, выглядели как маленькие призраки, ожидающие, пока кто-нибудь крикнет: «Освободите сцену!» Я наполовину стянула одну из них. Под ней показался диван — потрепанный, но почти манящий. Пока я не увидела мертвого паука, лежащего на спинке, словно жуткий приветственный подарок.

— Ты победил, — пробормотала я дивану, оставаясь на матрасе.

Я плотнее закуталась в одеяло, прислушалась к дыханию дома — скрипу, вздохам — и сказала себе, что это просто старое дерево. Просто дерево. Я глубоко вздохнула.

Кухонный кран тихонько капал, словно метроном, отбивающий ритм моих нервов. Кап. Кап. Кап. Я встала и попыталась перекрыть его еще сильнее. Не получилось, поэтому я взяла кружку и сделала глоток. Теплый. С металлическим привкусом. Привкус тяжело оседал на языке, словно это было воспоминание, слишком долго застрявшее в трубах.

Я поморщилась, но все равно отнесла кружку в гостиную. Потому что, видимо, я из тех, кто цепляется за теплый чай со вкусом ржавчины, когда становится страшно.

Дом Эмброуз скрипел в своих балках. Мягкий, протяжный звук, словно спрашивая меня: «Ты уверена, что хочешь остаться?»

— Да, конечно, — вызывающе прошептала я. — Я остаюсь. Смирись с этим.

Я притянула к себе ноутбук, открыла его и поставила на колени. Слова были моей опорой — если их можно было аккуратно расположить в строчках. Поэтому я открыла рукопись и читала вслух, лишь бы тишина не поглотила меня.

"Он притянул ее в свои объятия, как будто никогда больше не хотел отпускать".

Я вздохнула.

— Да уж, после пяти глав уже бесконечность.

Мои пальцы напечатали:

Замедлить темп.

Я прокрутила дальше.

"Её сердце бешено колотилось, быстрее, чем когда-либо...".

Я подняла брови.

— Серьёзно? Опять сердцебиение? Если так будет продолжаться, главной героине срочно нужно будет обратиться к кардиологу.

Я быстро добавила комментарий: Пожалуйста, разнообразия в телесных реакциях.

"Он прижался лбом к её лбу, и на мгновение звуки окружающего мира затихли..."

Я остановилась, перечитала предложение дважды и открыла раздел комментариев:

Очень мило. Определенно оставьте это — выглядит умиротворенно и интимно.

Я кивнула. Иногда авторы удивляют меня строчкой, которая попадает в самое сердце.

"Он страстно поцеловал ее, его губы ощутили вкус лунного света и тайн..."

Я тихонько хихикнула, когда мои пальцы скользнули по клавиатуре:

Пожалуйста, не придумывайте вкусы, которых физически не существует.

Печатать было приятно. Это было почти медитативно, словно крошечные уколы в пузырьки китча, пока текст снова не сможет дышать. Я могла вычитывать. Редактирование имело смысл. Вычитка стала для меня якорем, за который я держалась.

Мои пальцы летали, комментарии выстраивались, как маленькие красные флажки, вдоль края документа. На мгновение я забыла о мерцании лампы, скрипе балок, тишине, которая подступала ко мне.

Но потом...

Звук.

Тихий, но безошибочный.

Шаги. Медленные... тяжелые. На лестнице.

Мое сердце замерло, чуть не разорвавшись. Я ахнула и прижала ноутбук к груди, словно он мог защитить меня, как щит. Несколько секунд я смотрела в коридор, экран отбрасывал холодное свечение, отчего тени казались еще чернее.

Скрип. Скрип. Скрип.

Я схватила лежавший рядом фонарик и включила его. Узкий луч света прошелся по коридору, метнулся вверх по лестнице. Ничего. Только лестница — одинокая, пыльная, пустая.

— Дерево дышит, — сказала я, успокаивая себя.

Но в груди поселилось другое чувство: ты не одна.

Грохот заставил меня вздрогнуть. Громкий, яростный, откуда-то сверху. Я обернулась, луч света замерцал по потолку.

— Отлично. Наверное, затвор. Или призрак моей тёти поверяет меня прочность.

Мой смех слабо отдавался эхом по стенам. Это был единственный звук в комнате — и всё же мне казалось, что кто-то смеётся вместе со мной.

Я заставила себя вернуться на кухню. Поставила чайник. Чай помогает. Всегда.

Кран кашлянул, плюнул, затем из него потекла струйка. Я дала воде стечь, пока она не стала чистой, и наполнила кружку. Запах железа смешался с травяной смесью, которую я нашла в жестяной банке раньше. Не совсем "Старбакс", но, по крайней мере, согреться можно.

Я снова села на матрас, держа кружку в руке. На улице завывал ветер, дождь барабанил по окнам, и где-то дверь распахнулась и захлопнулась — вероятно, сарай. Я сказала себе, что это просто буря.

Ток.

Глухой удар. Прямо в стену позади меня.

— Мыши, — прошептала я. — Или еноты. Или мыши в костюмах енотов.

Мой смех прозвучал так фальшиво, что у меня самой мурашки по коже побежали.

Я заставила себя снова посмотреть на экран, но буквы размылись. Вместо этого я прислушалась. Каждая капля, каждый треск, каждый сквозняк стали подозрительными.

Часы тянулись медленно. Я редактировала, пила и считала вдохи. Я начала отмечать каждый скрип: лестница, ставни, холодильник. Всё что угодно, только не призрак.

Где-то около трёх — или четырёх, время давно уже растворилось — я услышала это.

Шепот. Очень близко. Прямо у моего уха.

Я замерла. Затылок покалывало, кожа натянулась, словно кто-то облил меня ледяной водой.

— Эй?! — мой голос звучал хрупко, как стекло.

Ничего. Только ветер и дождь.

Да и был ли шепот вообще? Может, это просто мои собственные мысли, которые стали слишком громкими в этой призрачной тишине. Эхо в моей голове, которое пробралось наружу.

Отлично. Теперь даже мои собственные мысли преследуют меня.

Я упала на матрас, накрылась одеялом с головой, словно мне снова десять лет. Дышать под ним было душно, жарко, и всё же я не сбросила его. Я поклялась себе: завтра куплю новые лампочки, мышеловки — и, может быть, найду экзорциста.

* * *

Утром все казалось менее пугающим. Солнечные лучи проникали сквозь витражное окно на кухне, окрашивая пол розовыми и голубыми пятнами. Дом Эмброуз внезапно стал выглядеть не столько как место, где обитают призраки, сколько как будто нуждался в срочном ремонте.

Я потянулась, мои кости захрустели. В помещении витала пыль, мои волосы торчали во все стороны, и я была уверена, что сегодня выгляжу как статист из фильма ужасов после первой сцены.

Моей первой остановкой была кухня. В шкафу я нашла наполовину использованный пакетик растворимого кофе, который, вероятно, пролежал там уже довольно долго — но кофеин не портится, сказала я себе. Кофе. Крепкий. Черный. Я сделала первый глоток с облегчением. Горький. Крепкий. Спасение.

С чашкой в руке я бродила по дому. При дневном свете все казалось меньше, менее угрожающим. Гостиная выглядела как небольшой музей, спрятанный под белыми простынями. В столовой стоял стол, который выглядел так, будто слишком долго ждал гостей. А книжные полки? Пустые — за исключением старой книги о травах, которая казалась пережитком прошлого.

В кабинете всё ещё стоял письменный стол Эвелин. На поверхности лежала пыль, а следы от колёсиков кресла оставляли кривые линии на полу. Я представляла, как она сидит там, пишет письма, оставляет записки. Эксцентричная. Странная. А теперь... в прошлом.

Вернувшись на кухню, я села в небольшой уголок для завтрака в эркере и открыла ноутбук. Пора погрузиться в работу. Дедлайны — как демоны: если их игнорировать, они только разрастаются.

Я делала пометки на полях, выделяла слишком банальные предложения и время от времени задавалась вопросом, не подозревают ли авторы, что их редакторы по ночам сидят в доме с привидениями, анализируя их диалоги.

Ток. Ток. Ток.

На этот раз ни шепота, ни тени. Настоящий стук. Твердый. Решительный.

Я уставилась на дверь.

— Если это енот, клянусь, я сама отведу его в приют для животных, — выругалась я, вставая. Даже сквозь маленькие окна я могла разглядеть уже знакомый силуэт.

Я открыла дверь.

Там стоял Сойер Грейсон. Потный, в рабочей одежде, с ящиком инструментов в руке, и все же он выглядел невероятно привлекательно.

— У тебя фонарь на крыльце светил пол ночи, — сказал он без приветствия, оглядывая меня с ног до головы. — Решил взглянуть еще раз.

Я растерянно моргнула и постепенно осознала свое состояние. Растрепанные волосы, кружка в руке, усталость, похмелье от недосыпа. В моем воображении я нарисовала картину: он, образцовый работник, рубящий дрова и спасающий дома. Я — ходячая картинка из рекламы таблеток с кофеином. На моей пижаме было пятно от кофе,

И всё же я не захлопнула дверь перед его лицом.

— А я думала, что у людей в маленьких городках есть хобби поважнее, чем шпионить за соседями.

Он поднял бровь, слегка выпятив подбородок.

— Я не шпионю. Я за тобой присматриваю.

Я моргнула, не зная, смеяться мне или крепче сжать чашку.

— Потому что я живу в старом доме, о котором люди рассказывают страшные истории?

Уголки его рта едва заметно дернулись.

— Именно поэтому.

Мое сердце заколотилось. Я поставила чашку на полку рядом с дверью и сделала единственную разумную вещь: впустила его.

3

Сойер стоял посреди моей кухни, словно это было самым естественным делом на свете, осматривая потолочный светильник над обеденным столом. Шнур болтался безвольно, словно давно перестал выполнять свою функцию.

— Твоя тётя была немного... изобретательной, когда дело касалось ремонта.

Его голос вибрировал так глубоко, что даже стаканы в шкафу, казалось, задрожали.

— Изобретательной? — я прислонилась к столешнице и подняла бровь. — Это звучит как вежливая версия угрозы жизни.

Он взял отвертку, покрутил ее между пальцами и вкрутил в цоколь лампы, словно делал это всю жизнь.

— Типа того.

Я наблюдал, как он без труда взбирается по лестнице, которую притащил откуда-то из кладовки. Его спина была напряжена под фланелевой рубашкой, на плечах которой виднелись тёмные пятна пота. Я заставила себя не смотреть на него. Вместо этого я потянулся к единственному оружию, которое у меня было этим утром: кофеину.

— Хочешь кофе?

Мой голос звучал более непринужденно, чем я себя чувствовала.

Он что-то пробормотал, похожее на «да», и я налила вторую чашку. Без молока, без сахара — просто то, что предлагалось в старой жестяной банке с растворимым кофе. Я подвинула чашку к нему через стол. Он спустился с лестницы, взял чашку в свою грубую руку и выпил, не говоря ни слова, как будто пил и похуже.

— Смело, — заметила я. — Я вообще-то собиралась тебя предупредить. Этот кофе примерно так же привлекателен, как моторное масло.

Уголок его рта едва заметно дернулся.

— На вкус как кофе. Норм.

Я надула щеки.

— Похоже, ты вообще не отличаешься высокими стандартами.

На мгновение единственным звуком был скрип старого дома, растянувшегося на солнце. Затем он поставил чашку и посмотрел на меня.

— Завтрак? — спросила я, пытаясь разрядить обстановку. — Может быть... хм. Кукурузные хлопья? Если они не просрочены с 2015 года.

На этот раз в его груди зародился мягкий смех:

— Хорошо, что я подготовился.

Он открыл ящик для инструментов, засунул руку в основное отделение и вытащил коричневый бумажный пакет. Булочки. Еще теплые. Аромат наполнил комнату и ударил меня, как кулак в пустой желудок. Мой желудок ответил урчанием, словно медведь залег в спячку внутри меня.

— Пожалуйста, скажите, что ты не из тех соседей, которые постоянно приносят свежую выпечку.

Я подняла бровь.

— В Нью-Йорке это означало бы, что ты собираешься пригласить меня в свою пирамиду оздоровительных напитков — или что ты уже знаешь мой номер социального страхования наизусть.

— Нет.

Он поставил булочки на стол, как ни в чем не бывало.

— Я из тех соседей, кто знал, что у племянницы Эвелин ничего нет в холодильнике. Если умрешь с голоду, эта старая карга достанет меня с того света.

Я уставилась на него. Не зная, смеяться мне или умиляться. Поэтому я поджала губы, словно пытаясь сделать и то, и другое без особого энтузиазма.

— В общем, просто инстинкт самосохранения.

— Что-то вроде того.

Я нашла банку варенья среди запасов Эвелин. Этикетка выцвела, надпись едва различима, но когда я открутила крышку, пахло сливами и сахаром — и немного детством. Я намазала толстым слоем варенье на свою булочку, пока Сойер нарезал свою.

Мы ели в тишине, кухню наполнял только скрежет ножей о банку и шорох булочек. И все же что-то витало в воздухе. Невысказанный комментарий... взгляд, который длился несколько секунд слишком долго.

Я нарушила молчание.

— Клуб «завтрак в доме с привидениями».

Я жевала и говорила одновременно — явное нарушение этикета, но я была слишком измотана, чтобы помнить о правилах поведения за столом.

— Эксклюзивный круг для людей, которые завтракают в домах с привидениями.

Он поднял бровь, густую, как его борода.

— Звучит эксклюзивно.

— Членство: два. Вступительный взнос: смелость. Завтрак: сомнительный.

Его плечо коснулось моего, когда он потянулся за вареньем. Теплое. Широкое. Я все еще чувствовала, как тепло проникает сквозь свитер, спустя несколько секунд. Мое сердце замерло, на мгновение остановилось, а затем снова забилось, и нервный ритм пробежал почти до висков.

Я заставила себя сжать чашку кофе так, словно от этого зависела моя жизнь. Хватка была слишком сильной, пальцы побелели от напряжения, словно я должна была напомнить им, что это всего лишь завтрак — и не повод сходить с ума.

— Если тебя это утешит, — сухо сказал он, в уголках его рта заиграла ухмылка, — У Эмброуз бывали времена и похуже, чем ты.

Я моргнула. Часть меня хотела рассмеяться, другая — возразить.

— О, спасибо. Теперь мне намного лучше.

Он смотрел на меня прямо, спокойно, пока я не отвела взгляд. Моё сердце бешено колотилось, словно я только что пыталась установить мировой рекорд в стометровке.

* * *

Позже, когда он убрал инструменты обратно в ящик, атмосфера изменилась. Щелчок металла, глухой стук закрывающейся крышки — всё это, казалось, положило конец импровизированной идиллии завтрака. Его плечи напряглись, и внезапно в нем не осталось ничего легкого. Он вдруг снова стал серьезным... сосредоточенным, словно дом нашептывал ему что-то, что мог услышать только он.

— Дом притягивает вещи.

Его голос был глубже, чем мгновение назад, как будто исходил откуда-то из глубины, из самого дома.

— Держи двери запертыми на ночь.

Я неуверенно рассмеялась, тон был выше, чем я предполагала.

— Ух ты, тонко. Я почти не поняла, что это угроза.

Он поднял голову, и когда его взгляд встретился с моим, смех тут же утих. Зелёный, тёмный, неподвижный — взгляд, не знавший ни малейшего намёка на подмигивание.

— Без шуток, Пейдж. Держи двери закрытыми.

Волоски на моей шее встали дыбом, как будто кто-то провел по ним холодными пальцами. Я медленно кивнула, хотя на губах всё ещё звучало небрежное «конечно, конечно», которое не соответствовало тому, что я сейчас чувствовала.

Прошло мгновение, тяжёлое, как воздух перед грозой. Он глубоко вздохнул, словно проглотив что-то, чего не хотел сказать.

Он поднял коробку.

— Здесь всё по-другому. Эмброуз — не просто

— Чье? — спросила я, скорее с вызовом, чем из настоящей смелости. — Соседей с ящиками для инструментов?

Его губы даже не дрогнули.

— Того, что всегда здесь было.

У меня сжался желудок, но я тут же натянула на лицо саркастическую улыбку.

— Звучит очень заманчиво. Интересно, почему я сразу же не позвонила в агентство недвижимости.

Его взгляд встретился с моим, и впервые я почувствовала, что он смотрит не на меня, а сквозь меня. Я почувствовала себя прозрачной — и беззащитной.

— Потому что дом не отпустит тебя так легко, — наконец тихо сказал он.

Сердце у меня заколотилось, и я заставила себя сухо рассмеяться.

— Очень мило, мистер Сосед. Это была идеальная фраза для трейлера фильма ужасов. Поздравляю.

Но на самом деле мои пальцы дрожали, когда я брала со стола чашку с кофе.

4 ЭФФЕКТ ЭМБРОУЗ

Несколько часов спустя я уже ехала в машине к центру Холлоу-Крик. Утро прояснилось, клочки тумана всё ещё висели между елями, словно забытые салфетки, но солнце пробилось сквозь них, рисуя яркие пятна на асфальте. Ямы на дороге сотрясали мою маленькую арендованную машину, каждая из них была дружелюбным напоминанием: добро пожаловать в сельскую местность. Мой навигатор показывал линию, проходящую сквозь зелень, как вопросительный знак.

Лес поредел, и появились первые дома. Красочно украшенные, словно все они заказывали украшения из одного каталога: тыквы перед крыльцами, тюки соломы рядом с почтовыми ящиками, развевающиеся гирлянды с маленькими летучими мышами. В поле стояли чучела в ведьминских шляпах, раскинув руки, как на приветственном параде. Холлоу-Крик определённо был готов к Хэллоуину.

Главная улица выглядела как кадр из ностальгической рекламы. Закусочная с красной вывеской, обещающая настоящий американский завтрак, рядом с ней небольшой продуктовый магазин с нарисованными от руки рекламными объявлениями в витрине, хозяйственный магазин с лопатами, выстроенными в ряд, как солдатики, и антикварный магазин, в витрине которого были выставлены жутковатые фарфоровые куклы и выцветшие викторианские картины, словно они тоже ждали Хэллоуина.

Перед входом стояло несколько грузовиков, велосипеды прислонялись к фонарным столбам, а посреди дороги лежала собака, не обращая внимания на гудки машин. Я сбавила скорость, проехала мимо очень медленно, и она даже не взглянула на меня. Добро пожаловать в сельскую местность, дубль два.

Моему организму больше хотелось кофеина, чем еды, и прежде чем я успела что-либо обдумать, я припарковала машину и распахнула дверь закусочной.

Внутри она была небольшой, но наполненной голосами, смехом и звоном посуды. Как только я вошла, звуки стали приглушенными, как будто кто-то уменьшил громкость. Несколько голов повернулись, посмотрели на меня, а затем поспешно отвернулись.

Я села за стойку — стул скрипел подо мной — и заказала кофе. За стойкой кофемашина гудела, как старый трактор.

Через два места от меня сидела пожилая женщина в розовом кардигане. Ее руки сжимали чашку так, словно это она согревала кофе, а не наоборот. Ее глаза пронзительно смотрели на меня — яркие, настороженные, немного слишком внимательные.

— Ты племянница Эвелин, не так ли? — её голос дрожал, но был достаточно твердым, чтобы привлечь внимание нескольких человек поблизости.

Я моргнула и выдавила из себя кривую улыбку.

— Зависит от того, в чем меня пытаются обвинить.

Женщина наклонила голову, на мгновение задумалась, а затем тихо, но достаточно резко произнесла, чтобы у меня по спине пробежали мурашки:

— Эмброуз никогда не забывает.

Слова повисли в воздухе, как дым. Даже кофемашина, казалось, на мгновение зажужжала тише.

— Ладно... спасибо за... э-э... цитату из гороскопа?

Мой смех прозвучал фальшивее, чем я надеялась.

Она медленно кивнула, словно открыла мне истину, которую я не оценила. Затем поднесла чашку к губам и выпила, как ни в чем не бывало — как будто это была просто светская беседа. Во всяком случае, для Холлоу Крик.

Я достала телефон, бесцельно листала приложения, чтобы избежать дальнейших разговоров, и ждала, пока официантка поставит передо мной кофе. В стаканчике на вынос. Это был тонкий намек на то, что мне лучше уйти?

Кофе был на вкус как картон, но я все равно его выпила. На месте. Иногда нужно больше смелости, чем кофеина.

На улице солнце ослепило меня. Я прищурилась, поплотнее натянула куртку и ненадолго остановилась на тротуаре. Через дорогу на ветру развевалась белая вывеска: «Hollow Creek Realty». Белые занавески трепетали в открытом окне, словно махая мне рукой. Я вообще-то не планировала сегодня заходить куда-то, но раз уж я здесь...

В офисе агента по недвижимости пахло бумагой и лимоном. Мебель была старой, но тщательно отполированной, словно кто-то пытался с шиком изгнать пыль прошлого. Женщина в блузке и жемчужном ожерелье тут же встала, как только я упомянула имя Эмброуз.

— Вы хотите продать?

— Возможно.

Я села на стул перед её столом, который был немного жестковат.

— Я просто хочу узнать, какие есть варианты.

Она заерзали. Ее пальцы нервно постукивали по краю стола.

— Ну... были заинтересованные стороны. Но Эмброуз... это сложно. Некоторые говорят, что там существуют... проблемы.

— Проблемы? — я наклонилась вперед. Мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

Она поджала губы, а затем снова растянула их в чересчур быстрой улыбке.

— Просто слухи. Знаете, провинциальные сплетни.

Ее взгляд на мгновение скользнул к занавескам, словно она боялась, что ее подслушают.

— Возможно, вам стоит еще раз поговорить с мистером Кроуфордом, нашим агентом по недвижимости, — поспешно добавила она. — Он знает Эмброуз-Хаус лучше, чем кто-либо. Он вернется завтра

Я медленно кивнула, мысленно отметив: провинциальные сплетни никогда не бывают просто сплетнями. Мы попрощались, и женщина, казалось, почти с облегчением вздохнула, когда я вышла из кабинета.

Не успела я выйти на улицу, как собака, спавшая посреди улицы, пробежала прямо перед моими ногами. Я споткнулась и беспомощно замахала руками, чтобы не упасть.

— Извини, — пробормотала я рефлекторно. Собака даже не взглянула на меня и просто побежала дальше, как будто ей принадлежала половина главной улицы.

Я покачала головой, тихо вздохнула и направилась в продуктовый магазин. В тот момент, когда я открыла дверь, меня окутала волна тепла — сладкий и пряный аромат яблочных чипсов и корицы. Полки были узкими, выбор ограниченным. Я положила в корзину молоко, кофе, макароны, свечу — в доме с привидениями никогда не бывает достаточно света — и две банки супа.

На кассе женщина с седым хвостиком оглядела меня с ног до головы, как будто я была не покупателем, а экспонатом.

— Ах.

Она подняла свечу, словно проверяя, настоящая ли она.

— Вы племянница из дома Эмброуз.

За моей

— Та самая.

Я криво улыбнулась.

— Может, дать вам автограф?

Кассирша не рассмеялась. Ее выражение лица оставалось серьезным.

— Будьте осторожны. Дом... ну... - она замолчала. — Добро пожаловать в Холлоу-Крик.

Я расплатилась, а шепот позади меня постепенно становился громче, словно жужжание пчел, не решающихся ужалить.

Снаружи дверь захлопнулась за мной, и уровень шума в магазине резко прекратился — как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Я держала пакет, прищурившись на яркое осеннее солнце — и увидела его.

Сойер Грейсон.

Он стоял, прислонившись к грузовику, скрестив руки, кепка низко надвинута на лоб. Он выглядел так, словно принадлежал этому месту так же естественно, как припаркованные пикапы или тыквы на ступеньках.

— Опять ты, — пробормотала я, ставя пакеты на капот машины, чтобы освободить руки. — Разве в Холлоу-Крик не разрешают новичкам гулять по улицам без присмотра?

Его взгляд скользнул по сумкам, затем по моему лицу.

— Город гостеприимный. Но не в том случае, если ты из Эмброуз.

В горле образовался комок, но я подавила его сдавленным смехом.

— Отлично. Всегда хотела стать всеобщим посмешищем.

Он подошёл ближе, схватил один из моих пакетов, словно у меня не было выбора. Его пальцы коснулись моих, шершавые и тёплые.

— Они тяжёлые. Дай сюда.

— Я справлюсь.

Я крепче сжала целлофановые ручки.

Его глаза на мгновение вспыхнули, словно моё сопротивление было скорее проявлением неповиновения, чем силы.

— Я вижу.

Тем не менее, он взял половину, словно это был просто простой жест... ничего особенного.

Мы вместе затолкали продукты в багажник. Один пакет выскользнул, и мы оба одновременно потянулись к нему. Его рука сжала мою. Всего на мгновение, но достаточно долго, чтобы мое сердце заколотилось громче, чем шум машин на дороге.

— Ты упрямая.

Его голос был таким тихим, что почти затерялся в гуле маленького городка.

— Профессиональный риск, — ответила я, не отрывая пальцев от пакета, хотя он уже держал его.

Мы стояли так секунду, и вес пакета лежал между нами. Его глаза были слишком близко, чтобы не погрузиться в них. Затем он прочистил горло, положил сумку в машину и захлопнул багажник.

— Езжай осторожно.

Он постучал по крылу моей машины, словно лошадь, которую он отправлял обратно в загон

— Хорошо.

Я села и пристегнулась. Он подошёл к своему пикапу и завёл двигатель. Когда я тронулась, я увидела его в зеркале заднего вида. Он держался на расстоянии, но следовал за мной. Словно молчаливый эскорт.

Обратная дорога снова вела через лес. Солнечные лучи пробивались сквозь верхушки деревьев, рисуя мерцающие узоры на асфальте и приборной панели. Позади меня, в зеркале заднего вида: пикап Сойера. Никакого обгона, мигалок, просто присутствие. Я не знала, должно ли это меня успокаивать или нервировать.

Когда в поле зрения показался дом Эмброуз, он стоял там, словно сварливый великан. Крыльцо, водосточные трубы, окна, почерневшие от полуденного солнца. Я припарковалась перед домом, вышла, достала продукты из багажника, поднялась по ступенькам на крыльцо — и замерла.

Входная дверь.

Она была открыта.

Ненамного, всего лишь приоткрытая щель, но достаточно, чтобы внутри казалось темно и зияюще пусто.

Мое сердце колотилось. Я помнила, что заперла дверь. Абсолютно уверена. Металлический щелчок показался мне маленькой

Прежде чем я успела подумать, Сойер оказался рядом со мной. Его пикап все еще скрипел, останавливаясь, но он уже стоял на крыльце, словно перепрыгнул через расстояние.

— Оставайся здесь.

В его голосе не было места для возражений. Он протиснулся мимо меня и толкнул дверь, открыв ее до конца. Петля застонала, как будто животное боролось.

— Может быть... это был просто ветер?

Мой голос был тонким, больше похожим на мольбу, чем на объяснение.

Он оглянулся через плечо на меня.

— Ветер не открывает запертые двери.

Затем он исчез.

Внутри дома.

Я сжимала пакеты с покупками, словно консервированный суп и спагетти могут спасти меня, если он обнаружит внутри монстра. Каждый шаг, каждый скрип внутри звучали вдвое громче, потому что я оставалась снаружи, прислушиваясь.

— В гостиной чисто, — услышала я его голос. Его голос был спокойным, глубоким... якорем для хаоса в моей голове.

Через несколько секунд: шаги в коридоре, скрип лестницы.

— Наверху тоже никого.

Я поставила пакеты на крыльцо, вытирая влажные руки о джинсы. Все инстинкты хотели последовать за ним, но что-то меня сдерживало. Может быть, страх, а может, предчувствие, что дом не хочет, чтобы мы оба оказались внутри

Что-то треснуло внутри — дерево? Предмет мебели? Я затаила дыхание, пока не раздался его голос:

— На кухне чисто.

Затем тишина. Слишком долгая.

— Сойер? — мой голос нарушил тишину.

На мгновение он снова появился в коридоре. На долю секунды что-то мелькнуло в его глазах — не страх, скорее... воспоминание? — прежде чем он покачал головой.

— Держи подвал запертым.

— Почему? — я выдавила из себя неубедительный смех. — Там, наверное, только стиральная машина и... демоны.

Он посмотрел на меня так серьезно, что шутка застряла у меня в горле.

— Держи дверь запертой.

Его взгляд был настолько пристальным, что я затаила дыхание. На мгновение показалось, будто весь дом подслушивает.

5 СДЕЛАЙ САМа ИЛИ УМРИ, ПЫТАЯСЬ

Неделю спустя я поняла две вещи:

Во-первых, дом Эмброуз был упрямее любого автора, которого я когда-либо редактировала.

И во-вторых, у Сойера Грейсона было примерно столько же терпения к моим попыткам сделать всё своими руками, сколько у меня к прилагательным, которые взаимно нейтрализуют друг друга.

Он продержался ровно один день, слушая мои попытки ремонта — ритмичный визг кривой пилы, скрип шурупов, которые отваливались, даже не успев закрепиться, и громкое «Чёрт возьми!», которое я регулярно выкрикивала в коридорах. На второй день он появился у моей двери с кучей инструментов, не спросив, нужна ли мне помощь. Якобы потому, что он оказался поблизости. На самом деле, вероятно, потому, что звучало так, будто я сношу дом.

В какой-то момент он спросил, зачем я вообще этим занимаюсь, если всё равно планирую его продать.

Мой ответ: Потому что никто не захочет покупать дом, который выглядит так, будто его не красили с тех пор, как появились цветные телевизоры. Немного краски, несколько отремонтированных ламп — и вы, возможно, не отпугнете потенциальных покупателей при первом осмотре.

Его взгляд говорил о том, что он считал меня сумасшедшей. Но он все равно протянул руку помощи.

Теперь солнечные лучи проникали сквозь витражное окно, рисуя розовые и синие узоры на половицах и заставляя пылинки танцевать. На

И я.

На лестнице, которая скрипела с каждой ступенькой, словно умирала.

Прикручиваю полку к стене, что свело бы с ума любого юриста из IKEA.

— Ты неправильно держишь дрель.

Голос Сойера доносился снизу, сухой, как пустынный песок. Он стоял, прислонившись к двери, скрестив руки, в футболке вместо фланелевой рубашки, демонстрируя предплечья, которые, казалось, могли гнуть балки. Я заставила себя не смотреть на него — вернее, не пялиться слишком долго.

— Я не держу ее неправильно, — возразила я, хотя мои пальцы уже давно свело судорогой. — Просто у меня своя техника.

Он подошел ближе, поднял бровь и изучал меня так, словно я заявила, что могу воссоздать Эйфелеву башню из бумаги.

— Твоя техника оставит тебе дыру в стене — или на лбу.

— Это могло бы сойти за высказывание о современном искусстве.

Я прикусила губу, чтобы подавить смех.

— Название: "Городская девушка осваивает электроинструмент". Шедевр.

Он покачал головой, подошел к лестнице и схватил меня за запястье. Его пальцы были грубыми, теплыми и крепкими. Быстрым движением он установил дрель в нужное положение. На мгновение я почувствовала лишь давление его кожи на мою.

— Вот так, — тихо сказал он. — Иначе ты будешь ввинчивать в пустоту.

Моё сердце колотилось, и я закатила глаза.

— Спасибо, Оби-Ван. Думаю, я справлюсь.

— Конечно.

Он отпустил меня, отступил назад — и всё же отпечаток его прикосновения остался на моей коже, словно невидимая записка, которую я не могла стереть.

Я продолжала закручивать винты, словно никогда ничего другого и не делала. Винт скрипел, дерево трещало, я хмурилась. Сойер молча смотрел на меня, в этом особом молчании, которое было громче любого слова.

— Ты же не хочешь сделать это за меня, правда? — наконец спросила я.

— Нет.

Он ещё крепче скрестил руки.

— Я хочу посмотреть, как долго ты сможешь продержаться, прежде чем начнёшь умолять меня.

Я наполовину повернулась к нему, полка зловеще зашаталась.

— Это ужасный метод обучения.

— Называется «жёсткая школа».

По коридору разнёсся скрип. Я остановилась, прислушиваясь.

— Опять, — пробормотала я. — В доме всегда становится шумнее к вечеру.

Сойер посмотрел на потолок, потом на меня.

— Старые балки. Перепады температуры.

— Или призраки.

Я попыталась сказать это в шутку, но голос у меня был слишком тонкий.

— Если это призраки, у них есть чувство юмора. Они всегда выбирают момент, когда ты держишь инструмент.

— Конечно. Наверное, они сидят за занавеской и оценивают мою технику. С помощью табличек. Семь из десяти.

Я фыркнула.

— И это только потому, что я не упала с лестницы.

— Шесть.

Уголки его рта дернулись.

— Потому что ты все еще неправильно держишь дрель.

Я открыла рот, чтобы ответить — и в этот самый момент лестница соскользнула с скрипучего пола. Из меня вырвался пронзительный визг, и я ухватилась за полку, которая слетела.

— Пейдж!

Прежде чем я успела коснуться пола, руки Сойера уже оказались рядом. Сильные, ловкие, прямо как в кино. Его грудь была твердой, а дыхание теплым у моего виска. Мы смотрели друг на друга слишком долго.

— Ты в порядке? — Его голос был более хриплым, чем минуту назад, более глубоким.

— Да, — выдохнула я, стараясь не драматизировать. — Просто спонтанный... эксперимент на доверие.

Он подержал меня на руках дольше, чем нужно, прежде чем осторожно опустить.

— Твои эксперименты когда-нибудь меня погубят.

— Главное, чтобы ты не стал меня преследовать.

Я выдавила улыбку, хотя колени всё ещё дрожали — и часть меня не была уверена, что эта мысль действительно меня пугает.

Сверху раздался глухой стук. Громкий. Тяжёлый. Как захлопнувшаяся дверь. Мы оба замерли.

— Ветер, — тут же сказала я, слишком быстро.

— Хм.

Сойер автоматически потянулся к молотку, как будто это было логичное оружие против... чего бы там ни было. Его взгляд скользнул к лестнице, затем вернулся ко мне.

— Оставайся здесь.

— Конечно.

Я уперла руки в бока, чтобы скрыть, как быстро бьётся моё сердце.

— А если это призрак, ты всегда можешь попросить его тише закрывать дверь.

Он медленно поднялся по лестнице, каждый шаг заставлял половицы скрипеть. Я затаила дыхание, пока он снова не крикнул:

— Все в порядке.

Мои плечи опустились, напряжение немного спало.

— Может быть... - начала я, не зная, шучу я или признаюсь, —...мне просто следует игнорировать эти звуки. Или хотя бы притвориться, что я их не слышу.

— Возможно.

Он вернулся, положил молоток на столешницу и подошёл ближе, достаточно близко, чтобы я почувствовала его.

— Или ты могла бы взять за правило держать кого-нибудь рядом, чтобы проверять их за тебя.

Эмброуз Хаус заскрипел, словно соглашаясь.

Мы продолжили работать — вернее, он продолжал работать, а я в основном комментировала. Он поднимал доски, таскал банки с краской и чинил петли, а я, держа кисть как ручку, жаловалась, что краска не так точна, как слова.

— Нужно рисовать, а не редактировать, — сказал он, когда я в третий раз проходилась по одному и тому же участку стены.

— Это мой стиль. Я рисую с подтекстом.

— Больше похоже на хаос.

— Художественный хаос.

Я повернулась к нему, капля белой краски упала мне на щеку. Его взгляд проследил за движением.

— У тебя...

Он указал на мою щеку.

— Что? Краска?

Я провела по ней тыльной стороной ладони. — Теперь лучше?

— Хуже.

В его груди зазвучали нотки смеха. Прежде чем я успела возразить, он достал старую тряпку, подошел ближе и вытер пятно. Его пальцы коснулись моей кожи — мимолетно, грубо, слишком интенсивно.

Я замерла на мгновение.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Он отступил назад, слишком быстро, как будто осознал, как близко он подошел.

* * *

В тот вечер мы сидели на крыльце. У меня болели руки, пальцы были липкими после двух слоев краски. Сойер пил из бутылки с водой, наполовину опустошив ее за один раз. Я потягивала теплый чай и старалась выглядеть так, будто не вот-вот упаду со скамейки.

— Итак, городская девчонка, — его голос был хриплым от пыли. — Ты уверена, что хочешь продолжать? Эмброуз-Хаус — проект не для слабаков.

— Спасибо. Я восприму это как комплимент.

Я подтянула колени к груди.

— И да, я хочу продолжить. Если я могу выдержать авторов, которые тратят двадцать страниц на описание цвета глаз своего главного героя, я смогу выдержать и старый дом.

Он засмеялся. Это был короткий, искренний смех — первый раз, когда я его услышала. Моё сердце совершило совершенно

Из дальнего конца сада послышался шорох. Я подняла глаза, и мой пульс тут же участился.

— Ты это слышал?

— Да.

Сойер встал так плавно, словно ждал именно этого момента.

— Наверное, животные.

— Скорее всего.

Я заставила себя не упоминать, что для животного звук был слишком тяжелым.

Он посмотрел на дом, потом на меня.

— Запри дверь. Изнутри.

— Опять.

Я выдавила улыбку, хотя пальцы дрожали. — Ты понимаешь, что ты ходячий сценарий для трейлера? Запри дверь. Изнутри. Это чистый ужастик.

— Тогда тебе лучше послушать трейлер.

Его взгляд задержался на мне — серьёзный. Слишком серьёзный.

Я кивнула, чувствуя, как пересохло в горле.

Когда он уходил, крыльцо скрипнуло. Я тоже встала. Дверь захлопнулась за мной, и дом снова втянул меня в свою тишину. Я стояла там, с краской на руках и сердцем, бьющимся в неправильном ритме.

И где-то наверху, в доме — очень тихо, едва слышно — раздался шёпот.

6 Приведения бродят во время дождя

Дождь начался как вежливый гость. Сначала стук в окна, легкий ветерок, раскачивающий деревья. Затем, еще до того, как в лесу окончательно стемнело, небо изменилось. Дождь превратился в поток гвоздей, ветер дергал крыльцо, и где-то Эмброуз негодующе заскрипел, словно воспринял прогноз погоды как личное оскорбление.

Я стояла в коридоре и прислушивалась. Шепот, сопровождавший меня весь день, затерялся в громе. Возможно, это был просто мой пульс.

— Это не шепот, — пробормотала я, не сумев убедить себя в обратном.

Цвет моих рук давно превратился в серые полосы. Я решила, что заслужил хотя бы горячий душ — перезагрузка для мышц, разума и нервов. В ванной комнате свет включился мгновенно. Спасибо, Сойер. Зеркало было помутневшим от времени, а душевая лейка распыляла воду криво, но, по крайней мере, вода была теплой. Я стояла под струей воды, пока мои плечи не размякли, а дождь за окном не стал звучать как далекая мелодия. Шампунь, кондиционер, пока я не стала пахнуть, как травяной сад после летнего дождя.

Я как раз собиралась намотать полотенце на волосы, когда внизу скрипнули доски крыльца.

Я замерла. У этого дома были свои весы, и это были не просто случайные натяжения старых балок. Это был вес. Человеческий вес.

— Пейдж? — голос Сойера, приглушенный дождем, но чистый, разнесся по коридору, словно Эмброуз был раковиной.

Я выдохнула — и только тогда поняла, что затаила дыхание.

— Наверх! Минутку! — крикнула я, спотыкаясь, влезая в спортивные штаны, которые положила на край ванны, натягивая мягкий, большой кардиган на мокрые, покрытые полотенцем волосы и босиком выходя в коридор. В доме было темно, за исключением узкого конуса света, проникавшего из ванной в коридор. Вспышка молнии расколола оконное стекло до ярко-белого цвета, а гром отозвался так, словно кто-то протащил по половицам тяжелый сундук.

Я сорвала цепочку с входной двери и открыла её. Сойер стоял под дождем, промокший до нитки. Его темные волосы были распущены и растрепаны, пряди прилипли ко лбу и шее. Фланелевая рубашка тяжело висела на нем, темнее обычного, а ботинки стояли в луже, которая быстро заполнила дверной проем.

— Ты выглядишь так, будто боролся с непогодой и проиграл, — сказала я.

Он сделал полшага назад и покачал головой. Капли воды летели изящными дугами, рисуя узор на половицах.

— Крыша на северном фронтоне покосилась. Если дождь продолжится, завтра тебе придется искать ведра, чтобы спасти кухню.

Его взгляд скользнул по мне — тюрбан из полотенца, свободная толстовка, босые ноги. Что-то в его глазах смягчилось.

— Извини. Не хотел врываться.

— Слишком поздно, — сказала я, отступая назад. — Входи. Пока не утонул. Утопленные на крыльце — это сложно объяснить.

Я схватилась за дверь и захлопнула её за ним, чтобы остановить поток воды.

— Оставь ботинки… там.

Я указала на первую половицу в коридоре, которая уже столько повидала, что могла бы выдержать ещё несколько мокрых следов.

Он молча послушался, снял ботинки и аккуратно поставил их рядом, словно в знак уважения. В дом ворвался запах дождя, мокрой шерсти и леса. Он смахнул со лба мокрые волосы.

— Я поднимусь на чердак. Хочу посмотреть это место, пока погода не стала ещё хуже.

— Я… э… лестница.

Я указала вверх по коридору.

— Люк находится в верхнем коридоре. Я могу тебе что-нибудь передать?

Слова путались. Моя кожа все еще пыталась удержать тепло душа, но сквозняк в коридоре — или это был Сойер — вызывал у меня мурашки по коже.

— Фонарик, — сказал он. — И если найдешь перчатки, принеси их. Утеплитель хуже крапивы.

— Подожди.

Я побежала в гостиную, зажгла на ходу торшер — желтый и упрямый, но все же горящий — и достала хороший фонарик из ящика для инструментов, который стал постоянным обитателем дома, и вернулась. Сойер поднялся наверх. Босиком он оставил за собой след, и когда я догнала его, он смотрел на потолок, где на старом шнуре висел люк.

— Если я не вернусь… — пробормотал он. — Меня схватили призраки.

Я скрестила руки и подняла бровь.

— Тогда передай им, пожалуйста, что я скоро потребую арендную плату, если они и дальше будут так себя вести.

Он схватился за шнур, потянул, и люк открылся со стоном, похожим на злорадный смех старой ведьмы. Сложенная лестница немного опустилась сама по себе, а затем застряла. Он потянул ее вниз и крепко ухватился за нее. Вспышка молнии осветила проход, резко выделив его фигуру на фоне света: мокрые волосы, широкие плечи и те самые глаза, которые в тот момент завладели моим вниманием.

— Оставайся здесь, — сказал он, поставив ногу на первую ступеньку. — Просто подержи фонарь, пока я не поднимусь.

Я стояла рядом с лестницей, держа фонарик так, чтобы луч следовал за ним. Дерево здесь пахло по-другому — сухим, старым, как забытые сундуки. Когда его голова скрылась в проеме, меня обдало порывом ветра, пахнущим пылью и чем-то сладковатым, что я не могла точно определить.

— Там ведь нет… крыс, правда? — крикнула я ему вслед, лишь наполовину в шутку.

— Если и есть, то они притворяются, что их нет дома, — послышался приглушенный ответ.

Скрежет, стук его ладони по планке, затем голос:

— Дай мне фонарь.

Я потянулась к темному отверстию, пока его пальцы не коснулись моей руки. Теплые, несмотря на дождь. Это длилось всего секунду, но реакция моей кожи заслуживала отдельной энциклопедии. Я быстро сунула руки под мышки, чтобы убедить себя, что мне холодно.

— И если через секунду услышишь там внизу грохот — оставайся на месте. Не поднимайся.

— Я бы никогда

Сквозь балки доносились звуки его движений: стон дерева. Брезент, скользящий по доскам. Приглушенный звук.

— Нашел… у камина. Дождь, вероятно, немного ослабил покрытие, ветер добил его.

— Насколько сильно? — инстинктивно посмотрела я вверх, словно могла видеть сквозь дерево.

— На сегодня безопасно.

Стук молотка.

— Завтра я куплю новое покрытие и герметик. Одного ведра пока хватит.

— У меня есть ведра. Два — бывшие банки из-под краски.

Я говорила так, будто только что дала совет биржевым инвесторам.

— Отлично. Завтра я залатаю как следует. Сегодня нам просто нужно пережить ночь.

Эмброуз ответил долгим низким треском, как будто мы разгадали его план.

Я достала импровизированные ведра снизу и по одному подталкивала их к лестнице. Сойер быстрым движением взял их и поставил где-то надо мной. В этот момент вспышка света осветила чердак ослепительно белым светом, как будто кто-то направил камеру прямо в сердце дома. На долю секунды я увидела силуэт Сойера, стоящего на чердаке.

Как только вспышка погасла, свет в коридоре замерцал. Один раз. Два. Словно кто-то снаружи играл с невидимым выключателем.

— Видел… — начала я.

И тут свет погас.

7 ЧТО МОЖНО И ЧЕГО НЕЛЬЗЯ

Полная темнота. Ни тусклого света фонаря, ни бледного свечения. Только темнота, такая густая, что её можно было потрогать, и дождь, который теперь звучал так, будто разрывал крышу.

— Я здесь, — тут же позвал он откуда-то сверху. Его голос был якорем, за который я держалась. — Не двигайся. Я спущусь через минуту.

— Я… не двигаюсь.

Я прислонилась лбом и плечом к холодной стене, на мгновение закрыла глаза... как будто это могло помочь... снова открыла их... это тоже не помогло... и постаралась не обращать внимания на раскаты грома.

Лестница задрожала под его весом, затем появились его руки, затем голова. Потом он спрыгнул на пол рядом со мной, держа фонарик между зубами, потому что ему нужны были руки, чтобы закрыть люк. Влажное тепло, исходящее от него, вдруг оказалось более ощутимым, чем все остальное в коридоре.

— Электричество отключилось.

Он взял фонарик в руку и направил узкий луч в коридор.

— Главная линия... весь Холлоу Крик в темноте... Сегодня ничего не получится.

–. Это… э-э… имеет смысл.

Мой мозги работали гораздо лучше, чем колени.

— Камин?

— Камин, — подтвердил он.

Мы спускались по лестнице бок о бок, фонарь делал коридор узким и длинным. Дом отбрасывал наши тени. В гостиной Сойер молча открыл ящик старого прикроватного столика и достал коробку спичек — видимо, Эвелин подготовилась к таким ночам. Быстрый скрежет, маленькое пламя вспыхнуло, заливая комнату теплым, неопределенным светом. Только тогда я поняла, что мои пальцы вцепились в его предплечье. Я отпустила его, словно обожглась.

— Можешь заварить чай? Я принесу дрова.

— Хорошо.

Я на ощупь пробралась на кухню, где тьма таилась в углах, словно отдельная сущность. С помощью фонарика я нашла жестяную банку с чаем, поставила чайник на столешницу — и тут же вспомнила, что без электричества он не работает. Я выругалась себе под нос и схватила старый чайник, который поставила на плиту. Газ работает. Слава богу. Шипение, затем маленькое пламя.

Как только я опустила ситечко в горячую воду, я услышала это. Шепот. Прямо за моей спиной. Ни слова, только звук, как будто кто-то дышал мне в ухо. Я замерла, сжимая фонарик в руке, как оружие. Когда я резко обернулась, свет замерцал по комнате, но кухня оставалась пустой. Только тени.

— Пейдж? — раздался голос Сойера из гостиной.

— Иду! — ответила я быстрее и резче, чем планировала. Я схватила чайник, почти слишком поспешно, и поспешила обратно в гостиную — туда, где он сидел на корточках, спокойный, сосредоточенный, как будто ничто не могло его потревожить.

Я поставила на журнальный столик последние чистые чашки, которые нашла в шкафу, пока он складывал дрова так же тщательно, как будто строил маленький домик. Спичка вспыхнула, пламя сначала лизнуло бумагу, потом дерево. Минуту спустя появилось тепло, сначала слабое, а затем уверенное. Запах дыма окутал комнату, словно одеяло.

— Снимай одежду, — сказала я, и в тот же момент мой разум закричал: "Не так!"

— Я имею в виду — мокрую рубашку. Иначе заболеешь.

Он поднял бровь, скорее забавляясь, чем с раздражением, а затем сделал именно то, что я сформулировала, хотя и не очень умно. Фланелевая рубашка. Исчезла. Под ней тёмная футболка прилипла к его плечам. Он снял её без колебаний — просто и легко. В свете огня виднелись линии, которые не говорили о тренажерном зале, а о том, что он рубил дрова, ремонтировал крыши, таскал тяжести. Не накачанные мышцы, а та самая искренняя сила, которая казалась одновременно твердой и мягкой. Мой взгляд задержался на мгновение дольше, чем нужно.

Возьми себя в руки, Пейдж. Это не фильм канала Hallmark, а твой чертов дом с привидениями.

— Полотенца! — объявила я, вскакивая, словно ужаленная тарантулом.

Я порылась в шкафу на лестничной площадке, достала два толстых полотенца, пахнущих лавандой, и принесла их в гостиную.

— Вот.

Я протянула их ему, и на мгновение зрительный контакт показался мне тяжелее, чем то, что я держала в руках.

Сойер молча взял их, вытер волосы насухо, а затем провел рукой по влажным прядям. Открытое, темное, тяжелое пространство — и вдруг передо мной предстал не просто сосед с ящиком инструментов, а кто-то, кто, казалось, был чертовски близок. Камин рисовал свет и тень на его плечах, словно хотел присвоить их себе.

Он повесил рубашку и футболку на спинку стула, а я поплотнее закуталась в кардиган — не потому, что было холодно, а потому что не знала, что делать со всем тем теплом, которое он излучал в комнату.

— Сегодня я буду спать на диване.

Его голос звучал так буднично, словно решение уже было принято.

Сердце заколотилось, но язык оказался быстрее:

— На матрасе всё равно нет места.

Я почувствовала, как жар прилил к щекам, но Сойер лишь усмехнулся и покачал головой.

Он сел на ковёр перед камином, поближе к теплу. Его руки обхватили чашку, которую я протянула ему несколько мгновений спустя. Травяной чай — у нас закончилось варенье, но у тети Эвелин было много чая.

— Спасибо, — сказал он, и это слово прозвучало у него так, будто произносить его было редко, но без труда.

Сначала мы молчали. Снаружи бушевала буря, внутри горел огонь. Затем, словно сами собой, слова вырвались из нас.

Он рассказал мне о прошлой осени, когда мост смыло: "Двенадцать,

Я рассказала о Нью-Йорке, о гуле города, о ночах, когда ты никогда не был по-настоящему один, но часто в компании неподходящего человека. О рукописях, которые приводили меня в ярость, потому что были слишком трусливыми, и о строчках, которые заставляли меня благоговейно молчать. Об Эвелин... только осторожно.

— У нас не было настоящих отношений, — сказала я, взглянув на камин. — У нас были скорее... пробелы. Письма, похожие на открытки. Я всегда была слишком занята, чтобы навестить ее.

Слова причинили тихую боль.

— А потом она просто... исчезла.

— Она была странной, — сказал Сойер через мгновение, которое можно было легко превратить в жизнь. — Но не суровой. Многие здесь путают это.

Я посмотрела на него.

— Ты её знал?

— Все её так или иначе знали.

Легкая улыбка.

— И некоторые знали лучше, чем хотели признать.

Что-то мелькнуло в его глазах — воспоминание, которое никак не хотело проявляться.

— Однажды она поймала меня у ручья, когда я был слишком мал, чтобы понимать, что такое течение. Она загнала меня обратно на сушу — и я всегда помню это.

Я кивнула. Образ совпадал с неразборчивым, ровным почерком на записке на холодильнике.

"Не бойся шёпота. Он старше тебя".

Внезапно это звучало уже не так жутко, а скорее так: Прислушайся.

— А как насчет. тебя? — спросил он, затем снова отвёл взгляд. — Почему ты редактор?

— Почему я редактор?

Я подтянула колени к себе и положила подбородок на них.

— Потому что слова для меня — это то же самое, что винты и дерево для тебя. Ты разбираешь вещи и собираешь их обратно, пока они не будут держаться. Я так делаю с книгам

Я провела пальцем по краю кружки, словно пытаясь найти пример.

— Если текст заедает, а диалог скрипит, как старая дверь… я смазываю его, регулирую, пока он не заработает. А когда он ломается, я его восстанавливаю.

Он откинулся назад, внимательно изучая меня, как будто я только что сказала что-то серьезное, а не просто о книгах.

— Кроме того, — усмехнулась я. — Я могу разрушать дома с помощью инструментов. Но в основном не словами.

— В основном, — повторил он

Дождь неуклонно усиливался. Внезапно снаружи раздался грохот — ветка или небольшое дерево сломались. Мы оба посмотрели на дверь, словно она могла дать ответ. Дом скрипел — стонал — но держался. Угли в камине погасли, и Сойер ловко запихнул полено, словно делал это всю жизнь. Наверное, так и есть.

— Скажи мне… — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы. — Ты тоже это слышишь?

Он поднял голову.

— Что?

— Шепот.

Я скрестила руки, словно сдерживая слова. — Всякий раз, когда становится тихо. Как… ну. Как будто кто-то пытается говорить сквозь стены.

Сойер посмотрел в огонь, а не на меня. Мышца на его щеке дернулась.

— Дома издают звуки. Особенно старые. Они дышат, работают. Если слишком долго прислушиваться, начинаешь думать, что они разговаривают с тобой.

— Звучит как очень практичное объяснение.

Я выдавила улыбку.

— Почти слишком практичное.

Теперь он смотрел на меня, и его взгляд был теплым, спокойным, но не легкомысленным.

— Если хочешь услышать, слышишь. Если нет... ты отгораживаешься от этого.

— А ты? — спросила я. — Просто отключаешься от этого?

Он ответил не сразу, а поправил дрова в камине, пока пламя снова не вспыхнуло.

— Я научился слышать только то, что мне нужно.

Это был не ответ. Или все-таки ответ?

Мы снова замолчали. Не потому, что разговор прервался, а потому, что он трансформировался во что-то другое. Огонь смягчил лица, буря — весь остальной мир, а пространство между нами стало единственным местом, за которое можно было держаться.

— Пейдж, — наконец произнес он, и мне понравилось, как он произнес мое имя — без граней, но весомо. Я подняла голову. Он сидел ближе, чем я предполагала; или я придвинулась ближе, не осознавая этого. Его колено легко, намеренно коснулось моей ноги, и все внутри меня перевернулось.

— Да? — мой голос затих, застряв где-то между камином и сердцем.

— Насчет дверей… — он замолчал, подбирая слова. — Я серьезно. Не потому, что хочу тебя напугать. А потому, что знаю, что здесь есть… кое-что.

— Я держу их запертыми, — прошептала я. — Изнутри.

Его взгляд задержался на моих губах на секунду дольше, чем нужно. Это была та секунда, когда — если бы ты не был постоянно в мыслях — ты бы просто сократил дистанцию. Я почувствовала запах дождя в его волосах, дыма на его коже, и под всем этим — тот запах, который я стала называть «Сойер».

Он наклонился вперед. Не сильно. Но достаточно, чтобы я могла сосчитать его ресницы. Достаточно, чтобы воздух между нами стал тяжелее — полным возможностей.

— Сойер, — сказала я, не зная, было ли это предупреждением или предложением.

Его глаза на мгновение закрылись, словно веки были тяжелыми от чего-то, о чем он не хотел говорить. Он остановился — вот так просто. Тепло осталось. Дистанция сохранилась. И вместе с ней — что-то вроде уважения, не отказ, а черта, проведенная, чтобы не разрушить то, что только формировалось.

— Не сегодня, — прошептал он так тихо, что, казалось, сам дождь прислушивался.

Я кивнула, хотя каждая часть меня хотела чего-то другого. Но в его голосе была мягкость, не допускающая сопротивления. Только нежное понимание — и это было более интимно, чем любой поспешный поцелуй.

— Хорошо. — прошептала я. И имела в виду: «Спасибо».

Он встал, схватил одеяло с пола, бросил его на диван и рухнул в него.

— Я останусь здесь. В любом случае, я проснусь, когда дождь прекратится.

Тонкая, кривая улыбка мелькнула на его губах.

— И если твой дом снова начнет… шептать, я услышу.

— Он не шепчет, — автоматически сказала я.

— Он разговаривает, — ответил он. — С кем захочет.

Я придвинула матрас ближе к камину и забралась под одеяло. Тепло проникало в мою кожу глубже, чем мог удержать огонь. Я почувствовала присутствие Сойера, не глядя на него, — и мне показалось, что впервые с момента моего приезда, Эмброуз Хаус скорее стал безопасным, а не пугающим.

— Спокойной ночи, Сойер, — сказала я в комнату.

— Спокойной ночи, Пейдж, — последовал ответ. То, как он на этот раз произнес мое имя, словно безмолвное обещание, запало мне в грудь и осталось там, даже когда я закрыла глаза.

8 История с перчатками

Утром в доме пахло сырой древесиной и меня одолевала усталость, которую не смог развеять сон. Угли в камине были лишь красноватым, тлеющим воспоминанием, мой надувной матрас негодующе скрипел под моим весом, и где-то сквозь стены свистел сквозняк, словно дом репетировал свой следующий шепот.

Сойера больше не было на диване. Одеяло было аккуратно сложено. На журнальном столике стояла пустая чашка, влажный отпечаток на дереве выглядел как оставленная тень. Рядом лежала записка, написанная карандашом несколькими лаконичными словами:

"На крыше. Не взбирайся". —С

— Не взбирайся, — пробормотала я, садясь. — Как будто это когда-либо было в моем списке дел.

Я накинула кардиган и босиком пошла к концу веранды. Утренняя атмосфера тяжело осела среди елей. Дождь стих, но не исчез — словно тот, кто трижды обнимает тебя перед прощанием. На крыше я увидела движение, затем фигуру Сойера, лишь очертания. Его волосы были собраны в пучок, он двигался там так же естественно, как я здесь, внизу.

— Ты ещё жив? — спросила я.

— Зависит от того, есть ли у тебя кофе.

Его голос донесся с крыши, словно с небес.

Кофе был тем спасением, которое я могла предложить.

Я поставила старую кастрюлю на плиту — ту самую, в которой я последние несколько дней готовила лапшу, суп и весьма сомнительный омлет — и налила воды. Пока она закипала, я мысленно составляла список: лампочки, средство для мытья посуды, хлеб. Соль, чтобы отпугнуть демонов — я уже рассыпала запасы Эвелин на подоконниках, на всякий случай. И, по словам Сойера: колпак для дымохода, герметик, кровельный войлок, гвозди, перчатки. В моей голове это звучало как закадровый голос героини антиутопии: День седьмой в Холлоу Крик Запасы истощаются. Как и надежда.

Когда кофе, наконец, издал свой восхитительный запах, Сойер уже стоял в дверях На плечах у него была мокрая фланелевая рубашка, но на этот раз футболка под ней была сухой, а влажные пряди выбивались из узла в его волосах. Он выглядел лучше осенним утром.

— Временное решение держится, — сказал он, принимая чашку с благодарным кивком.

— Но мне нужно достать припасы самое позднее завтра.

— Завтра? — я подняла брови. — Я думала, ты из тех, кто действует мгновенно или вообще не действует.

— Значит сегодня.

Его взгляд скользнул по мне — кардиган в пятнах краски, спортивные штаны, волосы, что-то среднее между птичьим гнездом и результатом художественного проекта.

— Или у тебя другие планы?

Я проследила за его взглядом вниз. Спойлер: нет, это не выглядело как грандиозные планы.

— Конечно, — сухо ответила я. — Мой список дел полон. Пункт первый: не умереть, если дом решит меня убить.

Его ухмылка была широкой, кривой и опасно близкой к великолепной.

— Звучит как грандиозные планы. Тем не менее — в хозяйственный магазин? Мы купим все необходимое. И спросим, когда дадут электричество.

Мой внутренний комитет безопасности вскинул обе руки. Не ходи никуда с этим парнем. Ты его едва знаешь. Конечно, он спал рядом с тобой прошлой ночью — но это не значит, что он не может быть тем парнем, который слушает кантри и подпевает в машине.

— Договорились, — услышала я свой голос. — Но я не за рулём. Моя арендованная машина страдает от посттравматического стресса из-за всех этих ям. Ещё немного — и она отправится на реабилитацию.

— Тогда возьмём мой пикап. Я подъеду. Десять минут. Приготовься.

Моё сердце перевернулось от этих трёх слов — «готовься» — словно они были тайным кодом чего-то другого. Я закатила глаза, словно ругала себя.

— Это прозвучало почти как приглашение на свидание.

— Нет.

Он наполовину повернулся к двери.

— Скорее, как спасательная операция.

— Точно. Тогда надеюсь, твой пикап хотя бы оборудован для спасения.

— Мой пикап повидал больше, чем ты можешь себе представить.

Он открыл дверь.

— И он справляется с этими дорогами получше, чем твоя арендованная машина.

— Эй! Она чувствительна. Просто по-другому воспринимает ямы; она ведь из города.

Сойер покачал головой с улыбкой и вышел на мокрую утреннюю дорогу. Я смотрела, как он идёт по траве.

Десять минут, как он сказал. Значит, надо быстро почистить зубы, и, возможно, выбрать наряд, который не кричал бы о том, что слишком поздно для йоги и слишком рано для сна.

Когда снаружи раздался сигнал — глубокий, нетерпеливый, звук пикапа, пережившего суровую зиму, — я поняла, что десять минут пролетают незаметно, когда ты, как шестнадцатилетняя, начинаешь задумываться, что о тебе подумает сосед.

* * *

Когда я распахнула дверь, от его пикапа пахло смолой, старой кожей — и жизнью, далекой от офисов и больших городов. Я забралась на пассажирское сиденье, бросила сумку в пространство для ног и заставила себя не делать слишком глубоких вдохов.

Не будь смешной, Пейдж. Это всего лишь машина. И всего лишь парень. Который выглядел так, словно был создан именно для этой обстановки — лес, дождь, буря. И, черт возьми, может быть, немного и для меня тоже. Но неважно.

— Ух ты. Я могла бы поклясться, что ты из тех, у кого в багажнике припрятан труп.

Я указала на аккуратно свернутые ремни и перчатки, спрятанные в центральной консоли.

— Когда едешь по этим дорогам, быстро понимаешь, что всё, что скользит, в конце концов полетит.

Он завел двигатель, который зарычал, как дикое животное.

— А всё, что летит, причиняет боль.

Мы тряслись по подъездной дорожке, а затем по лесной дороге. Сломанные ветки, поврежденные бурей, лежали поперек дороги. В какой-то момент половина дерева перегородила дорогу, и Сойер объехал ее так спокойно, словно делал это тысячу раз до этого. Между елями висел туман, словно забытое белье, и я заметила, как мои пальцы вцепились в край сиденья. Не из-за дороги. Из-за него — и из-за того, как салон, казалось, уменьшался с каждой милей.

— Ты вообще спал прошлой ночью? — спросила я, не отрывая глаз от дороги... смотря куда угодно, только не на него.

— Достаточно.

Его голос был простым, почти непринужденным.

Я фыркнула.

— Похоже на ноль часов.

Он лишь слегка усмехнулся.

— Кто-то должен был следить за тобой, чтобы тебя не съел дымоход.

— Понятно.

Я повернула голову к нему.

— Значит, сон переоценивают, когда вместо него можно взять на себя роль сторожевого пса?

— Если придется.

Он пожал плечами, которые в пикапе казались еще шире.

— Здесь просто заботятся друг о друге.

— Разве это не синдром спасателя?

Я легонько толкнула его плечом.

— В Нью-Йорке, наверное, для этого создали бы группу поддержки.

— Синдром спасателя, — повторил он, и теперь

— Это потому, что ты спасал мою крышу прошлой ночью. И мой пол. И меня от трех нервных срывов.

— Только трех?

— Остальные пять я приберегла на потом.

Я подняла подбородок, притворяясь гордой. — В конце концов, нужно планировать на долгосрочную перспективу.

Его смех был мрачным, тихим и вибрировал в груди. Он разносился по узкому салону и остановился где-то между моими ребрами.

* * *

Холлоу-Крик бодрствовал, но был подавлен. Перед закусочной стоял пикап энергетической компании. Двое мужчин в неоновых жилетах пили из термосов и смотрели вверх. На кабель, развевающийся на ветру, как флаг. На главной улице магазины были открыты, двери приоткрыты, свет выключен.

Картонная вывеска возле продуктового магазина гласила:

Отключение электроэнергии — только наличные.

Я прищурилась. Наличные. Конечно. Добро пожаловать в каменный век.

— У меня есть наличные, — сказал Сойер, словно прочитав мои мысли. — Хочешь сначала сходить в энергетическую компанию?

— Я хочу блинчики, — я указала на закусочную. — Но я возьму то, что смогу.

Он припарковался на обочине дороги, прямо напротив хозяйственного магазина. Когда мы вышли из машины, вчерашний пёс — самое упрямое существо на свете — неторопливо перебежал пешеходный переход, ничуть не сомневаясь, что за ним кто-то наблюдает. Я отступила на шаг назад.

— Доброе утро, шериф, — сухо сказал Сойер, и я покачал головой, смеясь. Собака с достоинством проигнорировала нас.

— Сначала хозяйственный магазин, потом закусочная, потом электрики, — приказала я, хотя никто не давал мне на это полномочий.

— Да, мэм, — ответил он с притворной серьезностью, и я не могла удержаться от улыбки.

В хозяйственном магазине пахло металлом, маслом и той самой пылью, которая бывает только там, где используется дерево. Полки были заставлены бесконечными рядами петель, гвоздей и шурупов — словно кондитерская для любителей инструментов. Я невольно подумала о Кристиане Грее, покупающем в хозяйственном магазине кабельные стяжки. Моя жизнь явно была версией с ограниченным бюджетом: ни миллиардера, ни пентхауса, только я, ветхий дом и мой сосед с ящиком инструментов.

По крайней мере, сосед был таким же привлекательным, как мистер Грей — если не более. И вместо кабельных стяжек он хотя бы покупал вещи, которые действительно чинили. Я следовала за Сойером, когда он ходил по рядам с уверенностью человека, который мог найти половину товаров вслепую. Казалось, в голове крутился контрольный список: колпак для дымохода, герметик, кровельный войлок, гвозди с резиновыми шайбами. Даже не глядя.

Затем он положил в корзину налобный фонарь.

— Чтобы мне снова не пришлось карабкаться по твоей лестнице на чердак с фонариком во рту.

Я подняла брови.

— О, как жаль. Это был мой любимый момент. Что-то вроде Бэтмена, только без супергеройского приземления.

Он коротко покачал головой, но улыбка мелькнула на его лице.

— Забавно. Для тебя. А для меня почти как визит к стоматологу.

— Видите ли, — сказала я, — и всё же это выглядело так, будто ты тренировался.

Он потянулся к ближайшей полке и протянул пару рабочих перчаток. Кожаные, бежевые, определенно не из категории модной одежды.

— Это для тебя.

Я моргнула.

— Потому что бежевый так хорошо сочетается с моим цветом лица?

Его взгляд скользнул по моим пальцам, которые крепко сжимали тележку.

— Потому что не стоит портить руки. В конце концов, они — твои инструменты.

Инструменты? Мои руки. Я была редактором, а не пианисткой — и все же, по его словам, эти пальцы звучали так, будто эти пальцы — национальное достояние.

— Инструменты, да? — я попыталась рассмеяться, но смех прозвучал слишком небрежно, чтобы быть искренним.

— Звучит так, будто ты собираешься писать стихи о моих пальцах.

— Нет.

Сухо, как всегда. Он положил перчатки в тележку, будто разговор был окончен.

— Но они тебе нужны. Потому что они исправляют слова, Пейдж. А слова живут дольше, чем всё, что я когда-либо мог бы построить.

О, умоляю. Кто такое говорит, кроме как в любовном романе? Я фыркнула, чтобы он не услышал, как бешено бьётся моё сердце. — Звучит подозрительно похоже на комплимент.

Уголки его рта едва заметно дёрнулись, но достаточно долго, чтобы я это заметила.

— Может быть. Воспринимай это так.

На кассе женщина подняла голову. Каштановые волосы были собраны в растрёпанный хвост, на табличке было написано «Ди». Её взгляд был острым, как рулетка, слишком быстро сворачивающаяся.

И её выражение лица ясно говорило: я знаю, кто ты.

— Доброе утро, — сказала она. — Материалы для дома Эмброуз?

— Для крыши, — сказал Сойер. — Северный фронтон.

— Ммм.

Её взгляд скользнул ко мне.

— Ты племянница?

— Я Пейдж, — вежливо ответила я, а затем, увидев её скучающее выражение лица, с покорностью добавила:

— И да, я племянница.

— Ммм... Пейдж, — повторила она, словно проверяя, подходит ли это имя для Холлоу-Крик. — Твоя тётя часто покупала здесь товары. В кредит. Когда снова начала верить в это.

У неё слегка дёрнулся уголок рта.

— Большинство людей так делают. Покупают в кредит, я имею в виду. Не верь в это.

— Во что не верить? — спросила я, хотя меня с детства учили: не задавай прямых вопросов, если не готова получить десять полуответов.

— В то, что Эмброуз можно приручить.

Ди набирала цифры на кассе.

— Многие пытались. Некоторые больше, чем другие.

— Это всего лишь дом, — спокойно сказал Сойер.

— И это говорит человек, который не спускает с него глаз.

Взгляд Ди не был насмешливым, но в нём чувствовался жизненный опыт.

— В любом случае... когда отключают электричество, наличные — единственный выход.

— Запиши на мой счёт.

Я открыла рот — чтобы выразить протест, сделать жест, что угодно, — но он лишь взглянул на меня, взглядом, который говорил: «Позже». Я кивнула, пытаясь найти выражение, означающее «спасибо».

— Она ведь не всё делала сама... правда? — внезапно спросила Ди, её тон стал мягче, почти осторожным. — Её тётя. В конце концов.

— Не знаю, — честно ответила я. — Я не знала её... хорошо.

— Некоторые люди не знают кого-то хорошо, но при этом знают всё.

Пальцы Ди легли на кассовый ящик.

— Просто говорю.

— Ди, — сказал Сойер, и в этом одном слове звучало молчаливое предупреждение. Она подняла брови, как будто ничего не сказала — и в то же время сказала всё.

9 Раскрывая тайны

Я вышла на улицу вслед за Сойером, с пакетом в руках, чувствуя, как ее слова прилипли к подошве моего ботинка, словно жвачка. Я мало что знала. Но знала всё. Если бы только... Я едва знала Эвелин, и единственное, что я знала наверняка, это то,

— Тебе не обязательно... - начала я.

— Знаю, — сказал он, поднимая кровельный войлок на кузов пикапа. — Я все равно сделаю.

Я фыркнула и протянула ему пакет, чтобы он его тоже убрал.

— Звучит как опасный жизненный девиз.

— По крайней мере, лучше твоего.

Его взгляд скользнул по мне... на мгновение... прямо.

— Импровизируй, пока не покажется, что это сделано намеренно.

Мой рот автоматически открылся для ответа — но он был прав. Чёрт. Поэтому я снова закрыла его и подняла брови, как будто последнее слово всё ещё было за мной.

— Кофе?

Мы как раз направлялись к закусочной, когда сзади раздался голос, окликнувший меня.

— Мисс Эмброуз?

Я обернулась. Мужчина лет пятидесяти с небольшим. Седые волосы с аккуратным пробором. Костюм, который казался слишком нарядным для улицы маленького городка. Под мышкой он нес кожаный портфель, словно это Уолл-стрит, а не Холлоу-Крик.

— !Кроуфорд.

Он протянул руку.

— Агентство недвижимости Холлоу-Крик. Мы еще... не встречались лично?

— Верно.

Я взяла его за руку, и на его лице тут же расплылась улыбка продавца.

— Значит, вы... племянница Эвелин Эмброуз.

Я кивнула, не зная, стоит ли добавлять «виновна».

— Приятно познакомиться. Моя секретарша сказала, что вы уже интересовались продажей недвижимости. Я просто хотел сообщить, что если все получится, я с удовольствием приеду в ближайшие несколько дней, чтобы подготовить рекламную статью. Фотографии, заметки, обычная процедура.

— Рекламная статья.

Я повторила это слово, словно решая, пропустить ли его мимо ушей или отметить красной ручкой. Это звучало так окончательно. Так... по-риелторски.

— А это действительно необходимо?

— Ну, у таких объектов, как Эмброуз... своя история. Чем тщательнее мы подойдем к делу, тем лучше для всех.

Его голос звучал намеренно нейтрально, но казалось, что его глаза знают больше, чем он говорит.

Сойер стоял рядом со мной, скрестив руки, нахмурив брови. Он ничего не сказал — и это было весьма красноречивое молчание.

Я выдавила улыбку.

— Я свяжусь с вами.

— Конечно.

Кроуфорд почти сделал реверанс, прежде чем пойти по улице, словно время поджимало.

Я смотрела ему вслед мгновение, затем повернулась к Сойеру.

— Что? — спросила я, потому что его молчание стало тягостным.

— Ничего, — пожал он плечами. — Но если тебе нужны фотографии, то сначала избавься от паутины в гостиной. Чтобы покупателей не отпугнула первая же фотография.

— Очень смешно, — я сжала губы. — Но, может быть, им нужна эта статья.

Его взгляд оставался суровым, затем смягчился.

— Может быть.

В закусочной было больше народу, чем обычно. Перебои с электричеством собирают людей, которые обычно смотрят телевизоры в одиночестве. Официантка балансировала тремя подносами, кто-то слишком громко смеялся, а пожилая женщина в розовом кардигане снова уселась за стойку, как будто это была ее постоянная встреча с внешним миром. Ее взгляд задержался на мне на мгновение — оценивающий, почти пронзительный, — затем она кивнула, так слегка, что это едва не осталось незамеченным.

— Два кофе, пожалуйста, — сказала я официантке, которая держала блокнот, словно щит. — У вас есть завтрак?

— У нас есть маффины. Но они двухдневной давности, — ответила она, пытаясь улыбнуться.

— Тогда просто кофе, — ответила я. Мое тело и так уже было забито нервами и кофеином. Сейчас мне оно было совсем не нужно, но мне было все равно.

Мы сели в углу, где скамейка была наименее липкой. Разговор текли туда-сюда, словно пар. Слово «Эмброуз» всплывало снова и снова. Никогда не тихо, никогда не громко. Сойер сделал глоток и посмотрел на капельки конденсата на стекле входной двери.

— Дыши, — пробормотал он.

— Я дышу.

Я пожала плечами и расслабилась.

— Мне нравится, когда обо мне говорят, как будто я какой-то фрик.

— Холлоу-Крик говорит не о тебе, — сказал он. — Они говорят о том, что ты привезла с собой.

— Свидетельство о наследстве и слишком много красных ручек?

— Имя.

Я вскинула брови.

— Ух ты. И это провинциальная версия: «Дело не в тебе, а в твоем доме»?»

Он покрутил чашку в руке.

— Это потому, что люди болтают. И если ты слышишь одни и те же слова достаточно много раз, они начинают звучать как правда.

— Похоже, ты говоришь из собственного опыта.

— Можно и так сказать.

Я ждала. Он мог бы промолчать, но не стал.

— Когда мне было двенадцать... - сказал он тише, — …ходили слухи, что у моего отца был роман с женщиной из почтового отделения. Он помогал ей устанавливать новую систему сортировки. Ему просто нравилось помогать. Два вечера подряд их машины стояли припаркованными возле почты. Потом они говорили об этом месяцами.

Я ничего не сказала.

— Это была ерунда, — продолжил он. — Но когда слышишь что-то тысячу раз, в какой-то момент задумываешься, не являешься ли ты тем единственным исключением, кто не видит правды. Моя мать долго смеялась над этим, потом перестала. Затем она ушла к сестре. Пока всё не утихло. И так и не утихло.

Он пил, и на мгновение я слышала только шум закусочной: звон кувшина о тарелки, скрип ножки стула по полу, чей-то смех. Но под всем этим застыли его слова — они так и не утихли.

— А твой отец? — спросила я.

— Он остался.

Голос Сойера был спокойным, почти слишком спокойным.

— С мастерской. И с этим клеймом, которое на него наложили.

— А ты?

Он пожал плечами.

— Я был здесь. Некоторые уходят, потому что могут. Некоторые остаются, потому что не хотят, чтобы другие продолжали рассказывать их историю.

Мой взгляд скользнул к его руке, к костяшкам пальцев, которые побелели от того, что он слишком крепко сжимал чашку.

— Мне жаль, — сказала я, хотя на самом деле меня это злило.

— Такова жизнь в маленьком городке.

Он снова посмотрел на дверь, словно Холлоу Крик мог настигнуть в любой момент.

— Она подхватит тебя, когда ты падаешь. И растопчет тебя, когда ты уже на упал.

Я подняла подбородок, чувствуя, как расправляются плечи.

— Пусть попробует. Я не позволю ей меня растоптать.

На мгновение в его глазах появилось спокойное внимание, как будто он сверял предложение с реальностью. Затем он медленно кивнул — не снисходительно, а скорее как бы признавая мою правоту, даже если мне еще предстоит доказать её.

Мы допили свои напитки. Никто нас не прогонял, но и не приглашал задержаться. По пути к двери женщина в розовом кардигане внезапно остановилась рядом со мной. От неё пахло ванилью и старой бумагой.

— Бури пройдут, — сказала она без предисловий. — Дома разговаривают. Если их слушать.

— Слушаю, — ответила я. — Может быть, даже слишком много.

— Тогда слушай, что

Она кивнула, словно мы заключили соглашение, которое я ещё не понимала.

На улице ветер свистел последним порывом, словно желая доказать, что ему нечего сказать.

— Заглянем в энергетическую компанию? — спросил Сойер.

Мы отправились в окружной офис, спросили на ресепшене, а потом стояли в маленькой комнате с плакатами об экономии энергии и человеком, который выглядел так, будто скоро сам будет вырабатывать электричество. Он лихорадочно перебирал схемы и отклонял звонки.

— Сегодня вечером, если всё будет хорошо, — сказал он. — Завтра, если всё пойдёт не так.

— Итак: возможно, электричество, — перевела я.

— Итак: типичный маленький городок, — сказал Сойер, пожав плечами.

Мы вышли из офиса, и воздух на улице был тяжёлым от сырости, которая всё ещё ощущалась на главной улице. Люди стояли небольшими группами перед супермаркетом, словно отключение электричества было лучшим способом собраться с соседями. Несколько детей гонялись за бумажным самолётиком, который тут же сдувало очередным порывом ветра. Собака — Шериф, как его назвал Сойер — лежала посреди дороги, как обычно, игнорируя сигналящий пикап энергетической компании.

Мы шли бок о бок в тишине, мимо витрин магазинов, вывески которых казались почти призрачными в тусклом свете, пока его пикап снова не оказался перед нами.

— Я хочу заехать к себе на минутку, — объяснил Сойер, открывая водительскую дверь. — Просто чтобы убедиться, что все в порядке.

— Это тот самый момент, когда ты заманишь меня в своё убежище и убьёшь? — спросила я, смеясь.

— Я не серийный убийца, — сухо ответил он.

10 Призрак, милый призрак

Мы удалялись от центра Холлоу-Крик и нас снова окружал лес. Пикап свернул на гравийную дорогу, которая извивалась между березами, сужаясь настолько, что ветви касались обочин. Затем зелень расступилась, и показался дом: одноэтажный, потемневший от времени, с широким крыльцом и сараем, словно мечта любого мастера на все руки. На крыльце стоял стул с выжженным на нем изображением человека, который каждый вечер сидел на нем, глядя в небо.

— Кто его построил? — тихо спросила я.

— Мой отец, мой дядя и я, — с гордостью ответил Сойер. — Я почти всю крышу сделал сам.

Внутри пахло деревом, металлом, кофе и дождем. Комната была простой, аккуратной, со следами жизни без излишков роскоши. На стене висела карта местности, прикрепленная кнопками. Полка, заставленная учебниками и — мне пришлось дважды приглядеться — тоненькая книжка стихов, затерялась между разделами «Электромонтаж для старых зданий» и «Советы по плотницкому делу».

— Ах, — сказала я, вытаскивая книгу. — Суровый парень с мягкой душой.

— Не читай вслух, — предупредил он, но тихо.

— Я бы не посмела, — сказала я, пролистав книгу и аккуратно положив её обратно. У раковины стояли две кружки, одна с отколотым краем. На подоконнике — маленький кактус в горшке с надписью: «Самый обычный сосед в мире».

— Подарок от твоей тёти, — сказал он, проследив за моим взглядом. — Долгая история.

— Я хочу её услышать.

— Позже.

Я присела на стул, и на мгновение почувствовала, что знаю это место вечность. Сойер посмотрел в окно, взглянул на небо, затем на электрические розетки.

— Когда включат электричество, плита зазвенит. Ненавижу это.

— Я могу убрать звон, — предложила я. — Я очень хорошо умею заглушать звуки.

— Говорит девушка, у которой парасоциальные отношения со своим домом.

— Я разносторонняя, — сказала я.

Он криво усмехнулся, подошел к шкафу, достал две кружки и маленький френч-пресс, со стеклянной крышкой, приклеенной скотчем к одному углу.

— Кофе?

— Когда ты спрашиваешь об этом так, это звучит как приглашение к греху.

Мое сердце заколотилось, и я не была уверена, это от мысли о грехе с Сойером или от того, что я становлюсь кофеманкой.

— Только кофеин, — сказал он. — Никакой религии.

Я не упоминала религию, Сойер.

Я наблюдала, как он отмеряет молотый кофе и наливает воду в чайник. Его руки были тверды, движения точны — будь то кровельные работы или приготовление кофе. Словно его тело когда-то решило:

«Я буду делать всё правильно».

И с тех пор никогда не позволяло себе ничего другого.

— Насчет твоих родителей... - сказала я, когда мы сели за стол, и кофе забурлил во френч-прессе, —...мне очень жаль.

Он кивнул, не защищаясь, а словно слышал это много раз.

— Это было давно. Некоторые вещи просто остаются, как ржавчина. Другие ты носишь в себе, хочешь ты этого или нет.

Я повертела чашку между ладонями.

— А от некоторых вещей никогда нельзя избавиться полностью.

— Именно.

Его взгляд был прикован к моим пальцам, а не к лицу.

— Пока это не станет частью тебя.

Я рассеянно стряхнула пыль с рукава, которую, видимо, прихватила в Эмброуз-Хаус.

— Я не знаю, что делать с этим домом. Я даже не знаю, что делать с собой.

Я коротко, слишком громко рассмеялась.

— Я никогда не хотела быть девушкой с домом.

— Да, теперь ты девушка с домом, — сказал Сойер. — Но ты — не дом.

— Скажи это дому.

Я посмотрела мимо него в окно на лес.

— Иногда мне кажется, что он чего-то хочет. Или хочет, чтобы я чего-то хотела.

— Может, он просто хочет, чтобы ты осталась, пока не поймешь, чего хочешь. — сказал он. — У домов есть терпение. У людей — нет.

Я медленно выдохнула.

— Ты когда-нибудь слышишь себя?

— Да.

— Твои слова опасно привлекательны.

— Тогда не слушай.

— Не могу.

Между нами царила не пустота, а скорее ощущение пространства, где можно было немного побыть. Кофе был крепким, пульс участился. Капля скатилась по стенке френч-пресса, и вместо того, чтобы отвести взгляд, я уставилась на неё, потому что альтернативой было бы продолжать смотреть на Сойера.

— У тебя... - сказал он, и когда я подняла глаза, его рука уже тянулась к моему лицу. Он не замер в воздухе, а лишь на долю секунды замешкался. Его большой палец коснулся моей щеки, подхватив крошечную белую точку краски.

— Эмброуз на лице.

— Теперь я использую это как румяна, — пробормотала я, голос мой был слишком низким для шутки. Он не сразу опустил руку. От такой близости комната стала меньше, а мир спокойнее. Его пальцы были теплыми. Мое сердце было неукротимым.

— Пейдж, — тихо сказал он, и я увидела, как его взгляд опустился на мои губы, не быстро, не жадно, просто... решительно.

— Ты опасен... - сказала я, потому что больше мне ничего не оставалось. — Для моего кровяного давления.

— Та же проблема, — пробормотал он.

Секунды между ними были похожи на его работу: тишина, точность, ни одного неверного движения. Когда он наклонился вперед, в его глазах был вопрос, но на него уже был

Поцелуй был теплым. Не бурным, не осторожным, скорее, как будто ты долго к этому готовился, сам того не осознавая, и вдруг... всё встало на свои места. Мои пальцы нащупали ткань на его воротнике, его рука скользнула к затылку. Никакого фейерверка. Скорее, глубокое сияние где-то в груди, говорящее: «Наконец-то».

Он отстранился первым. Ненамного, ровно настолько, чтобы его лоб коснулся моего, и наше дыхание слилось в одном ритме.

— Не потому, что я не хочу, — объяснил он расстояние, и я почувствовала, как он улыбнулся. — А потому что я не хочу, чтобы все испортилось.

— Ничего не сломается, если это не уронить, — сказала я, на удивление рассудительно для человека, который только что внутренне получил Нобелевскую премию по литературе.

— Я плотник, — сказал он. — Я знаю, как часто вещи падают.

— Я редактор, — сказала я. — Я знаю, как всё собрать заново.

Он тихонько усмехнулся, и вибрация от его груди передалась мне в руки. Мы так посидели ещё немного, потом одновременно отодвинулись — как и договаривались — и выпили кофе. Только тогда я заметила, как сильно дрожат мои колени. Не от страха. От... того, что я жива.

— Нам нужно вернуться Эмброуз, — сказал он, глядя в окно. — До следующего ливня. Хочу покрыть крышу новое сегодня.

— А что, если дождь нас всё-таки застанет?

Уголок его рта едва заметно приподнялся.

— Тогда мы просто обсохнем перед огнем. И... скоротаем время.

Я посмотрела на него. Скоротать время. Ага. Так вот как он это называет.

Моё сердце подскочило, и это тут же отразилось на коленях. Прежде чем он успел понять, что они ослабели, я слишком поспешно вскочила и отодвинула стул.

— Тогда пойдём... - пробормотала я, хватая сумку и делая вид, что у меня внезапно появился список дел, которые нужно срочно выполнить.

Сойер следил за мной спокойным, пристальным взглядом, словно слыша мои мысли громче, чем ветер, стучащий в окно.

* * *

Дорога к Эмброуз была мокрой, но ясной. На небе вновь собирались тучи, словно группа, которая никак не могла договориться, оставаться ей или уходить. Когда дом показался за поворотом, он выглядел по-другому, клянусь. Не дружелюбным. Не менее старым. Просто... как будто ждал нас.

— Ты останешься на... - начала я.

— Да, — сказал он, прежде чем я закончила предложение. — Я займусь крышей, а ты приготовь.

— Ты понятия не имеешь, во что ввязываешься, — сказала я, выходя из машины. — Я умею делать две вещи: редактировать и подогревать что-то.

— Сойдёт, — сказал он. — Мне хватит и ужина.

Я тяжело сглотнула. Осталось ли у меня вообще что-нибудь в доме?

Он разгрузил материалы, а я понесла то, что могла. Мы работали бок о бок, и наши движения обрели свой ритм, словно предложения, наконец-то вставшие на свои места. Поставив лестницу, он обратился ко мне:

— Оставайся внизу.

— Наземное млекопитающее, — сказала я, защищаясь.

Он забрался наверх. Я подняла голову. Небо оставалось спокойным. И что-то тревожное внутри меня наконец-то обрело покой.

* * *

Поздним вечером в коридоре Эмброуз хаус внезапно замигал свет... один раз... два... а потом загорелся. Яркая, упрямая жизнь вернулась, не спросив нас.

Я стояла у входной двери, посмотрела на лампу и рассмеялась. Не от облегчения. А от удивления, что иногда вещи действительно снова начинают работать. Сойер посмотрел вниз с крыши, нахмурив брови, а затем на него появилась улыбка, которую я раньше не видела.

— Видишь ли... - воскликнула я, прикрыв рот руками, — … нужно просто долго верить!

— Или позволить электрической компании сделать свою работу, — крикнул он в ответ.

— Убийца романтики, — пробормотала я.

Позже, когда новое покрытие было установлено и герметик высох, солнце село, словно небо устало. Внутри дома холодильник снова загудел, чайник запел свою старую мелодию, и я поставила две чашки. Сойер спустился с крыши, от него пахло дождем и сырой древесиной. Он смотрел на меня спокойно, почти слишком умиротворенно, и я не могла отвести взгляд.

— Хорошая работа, Пейдж, — сказал он.

— Я просто передавала то, что ты мне называл.

— Иногда это самая сложная часть.

Мы стояли в коридоре. Между нами был старый консольный столик, словно полвека хранивший в себе тайны. Ящик был слегка приоткрыт. На секунду я задумалась, что же может быть внутри — старые ключи, счета, возможно, ответы, которые никто не хотел слышать. Мои пальцы дрогнули, но прежде чем я успела посмотреть, я снова почувствовала его взгляд.

— Проголодался? — спросила я вместо этого.

— Да, — ответил он. — А потом я ухожу.

— Почему?

— Потому что всё налаживается, если дать время, — сказал он так просто, что я на мгновение потеряла дар речи.

Я подняла брови.

— Очень мудро. Похоже, иногда ты гадаешь на кофейной гуще.

Уголок его рта слегка подёрнулся.

— Возможно.

— Тогда будем надеяться, что у тебя не вышло: «Удачи, она тебе понадобится, когда дело дойдёт до ужина» — добавила я, поворачиваясь к кухне.

Он криво усмехнулся и последовал за мной. Мы поели переваренную пасту с покупным песто.

11 Почерк призрака

В тот вечер Эмброуз был тих, словно в потустороннем мире. Всё снова гудело, как и положено: холодильник, отопление, даже тихое дыхание в стенах. Мирный — но больше похожий на спящего хищника.

Я устроила свой стол — два потрёпанных тома стихов в качестве импровизированной подставки для ноутбука, блокнот и ручки, и открыла файл под названием "Полуночные поцелуи".

История любви, которой отчаянно не хватало глубины. Я читала вслух — бормотала... наполовину вслух — так, как читаешь, когда пытаешься убедить себя, что предложение действительно работает.

«Он прижался лбом к её лбу, и мир остановился».

Я вздохнула.

— Мир продолжает вращаться, Сара. Даже если твой главный герой этого не хочет.

Удалить. Поменять местами. Я сделала заметки на полях в своём типичном стиле стиле:

«Сократить диалоги»

«Ускорить темп»

«Больше РЕАЛЬНОСТИ — меньше поэзии».

Затем я выделила абзац, который казался мне пресным супом, и написала рядом:

«Этому абзацу не помешало бы больше остроты».

Через час у меня заболела спина; через два — голова. Через три я снова услышала этот слабый, едва слышный шепот в стене. Я отложила ручку.

— Я не сумасшедшая, — сказала я раковине, которая оказалась единственным слушателем. — Я просто... внимательная.

Шепот не ответил. Он затаился, как кошка в соседней комнате, которая не любит гостей.

Мне нужен был перерыв. И

Ты не можешь игнорировать меня вечно, Пейдж.

Она стояла там, как всегда, мрачная, равнодушная, с той самой заметной трещиной, которую я заметила. Я поставила ноут в спящий режим, засунула красную ручку за ухо, на всякий случай, и вышла в коридор.

Небольшой столик словно ожил. Верхний ящик заклинило, как будто пытался договориться о том, что готова отдать взамен. Сначала я потянула осторожно, потом чуть менее осторожно. Он поддался... на дюйм... на два. Внутри пахло бумагой, пылью и лавандой, словно отголосок Эвелин.

— Хорошо, — пробормотала я. — Покажи мне свои секреты.

Я обнаружила пачки открыток, скрепленных резинками, счета с давно просроченными платежами, а под всем этим лежал большой конверт, разорванный в углу. «Hollow Creek Gazette» — Письма в редакцию. Мое сердце заколотились от волнения. Я села на ковер, прислонившись спиной к стене, и начала читать.

Первое письмо было коротким, резким, как нож в каллиграфии.

Примечание по поводу неоднократных статьях о доме Эмброуз:

Дома — это не «зло». Они — зеркала. А жителям Холлоу-Крик не нравится в них заглядывать.

— Э. Эмброуз

Я моргнула. Эвелин, прорицательница. Я вытащила следующий сложенный листок бумаги. Тоже написанный от руки. На нем было написано: "Редактору или любому другому, кто прислушается".

Если вы продолжите печатать всякую чушь про освещение в «Эмброуз», люди будут видеть именно это: свет. Это называется воображением. А воображение порождает чудовищ. Я ничего не имею против городских разговоров — но почему бы вам не написать, что здания живут, как и люди. Они дышат, скрипят. Они помнят.

P.S.: Если кто-то все-таки ступит ночью на мое крыльцо: вторая ступенька — гнилая. Удачи.

Мне пришлось усмехнуться. Затем я замерла, открыв третий листок бумаги. Не письмо в редакцию. Записка. Самой себе? Мне? Почерк был труднее, чернила растеклись.

Сплетни могут быть полезны.

Искра в газете, и вдруг они начинают говорить. Разговоры означают, что они наблюдают. Если кто-то прислушивается, значит, он окажется рядом, если что-то пойдет не так.

Я не отрицала слухи о детских голосах. Я распространяла их.

Может быть, это было неправильно. А может, необходимо.

— Э.

Я замерла. Детские голоса. Я вспомнила тот момент, когда была уверена, что кто-то произнес мое имя — едва слышно, почти как вздох. Тогда я списала это на плод своего воображения. Теперь же у меня сжался желудок, не от страха, а от осознания: моя тетя не просто жила со слухами. Она их распространяла.

Я отложила клочок бумаги в сторону и снова потянула за ящик. В дальнем углу лежали ещё три сложенных листа. Я их ладонью.

Если дать городу головоломку, он будет занят. Занятые люди оставляют тебя в покое. Сердитые — нет.

Я сделала из этого правило: подпитывай тайну, прежде чем она поглотит тебя.

А затем, в самом низу, письмо... мне. Ну, не мне, но достаточно близко, чтобы меня это волновало.

Тому, кто будет разгребать последствия:

Не все слухи правдивы. Но и не все слухи ложны.

Не бойтесь этого дома. В нем больше хороших душ, чем плохих.

И если вы действительно хотите его продать:

Сначала хотя бы помойте посуду. Невежливо оставлять посуду для призраков.

— Э.

Я рассмеялась — слишком громко для пустого коридора, а затем прикусила губу. Я была зла. И тронута. И зла, потому что была тронута. То, что Эвелин пустила в ход сплетни, было одним из видов контроля, который я понимала. Слова — это рычаги. Если потянуть за них, все придет в движение. К лучшему или к худшему — еще предстоит узнать.

— Спасибо, тётя, — пробормотала я. — Ни за что. И за всё.

Я рассортировала письма, как могла, снова задвинула ящик — но не слишком сильно — и встала, чувствуя тяжесть на теле. Вернувшись на кухню, я снова открыла папку, уставилась на главного героя, погрязшего в повторяющихся предложениях, и постучала по полям:

«То, что ты повторяешь одно и то же, не делает это более правдивым»

Затем я опустила руки на колени и прислушалась, согласен ли дом со мной.

Раздался скрип.

— Мы начинаем понимать друг друга, — сказала я. — Потихоньку.

В ответ раздался не скрип, а глохнущий двигатель. Захлопнулась дверца машины. Шаги по доскам крыльца. Не осторожные. Уверенные.

Я знала, кто это, ещё до того, как он постучал.

— Открывай, — крикнула я. Дверь распахнулась — и передо мной стоял Сойер. Джинсы, фланелевая рубашка, волосы собраны в пучок, а в руках у него кастрюля и противень, которые выглядели так, будто им место в музее.

— Прежде чем ты спросишь: нет, я не открывал службу доставки.

Он поднял кастрюлю.

— Но я вчера на собственном опыте испытал то, что ты назвала кулинарией.

— Это была каменная паста с песто.

Я скрестила руки, чтобы скрыть смех.

— Это было преступление!

Он вошёл, поставил продукты на столешницу, и внезапно кухня наполнилась запахом всего, чего мне так не хватало последний час: тепла, работы, леса... дома. — Запеканка из курицы. Семейный рецепт... и свежий хлеб.

— Ты... это приготовил?

Слова вырвались прежде, чем мой мозг успел их обработать. Отлично. Именно таким тоном говорит девушка, которая только что поняла, что мужчины — это не только для посиделок у костра.

— Да. А что?

Действительно, а что?

А то, что Нью-Йорке я питалась едой на вынос, а плита использовалась там примерно так же часто, как факс в девяностые годы. То, что здесь, в Холлоу-Крик, я пока только и делала, что переваривала макароны и портила консервированные супы. То, что мужчины, которые выглядят так, будто могут рубить деревья голыми руками, не должны одновременно готовить аппетитные блюда.

Это несправедливо, что он набирал столько бонусных баллов!

— Превосходно, — сухо сказала я, уперев руки в бока. — Теперь ты ещё лучше готовишь, чем я. Замечательно.

Он слабо улыбнулся, словно притворяясь скромным и тайком бросая конфетти внутрь.

— Я думал, кто-то должен тебя спасти.

Спасение. Из всех слов. Моё сердце замерло, а голова закричала: Опасно. Очень опасно.

Я отступила, пропуская его к плите. Он двигался так, словно ему здесь самое место, и это было почти опаснее, чем только что сказанные слова.

Поэтому я сделала единственное, что оставалось: накрыла стол. Не слишком изысканно, Пейдж, сказала я себе. Но, может быть... не совсем мрачно. Я достала из шкафа хорошие тарелки Эвелин, тарелки, которые, вероятно, не использовались со времен президентства Клинтона, и свечи, пахнущие бестселлерами с каждой вечеринки со свечами: яблоко, корица

— Свечи?

Он поставил кастрюлю.

— Я должен был знать, что ты собираешься уложить меня сегодня в постель.

— Это просто для атмосферы, — сказала я, немного ненавидя себя за то, как тонко прозвучал мой голос.

— Конечно.

Он наложил на стол гору тарелок, словно кормил целую компанию, и протянул мне первую.

— Садись, Пейдж.

Эта фраза, подумала я. Этот тон. Словно приказ, которому хочется следовать добровольно.

Я поднесла ко рту вилку и издала звук, на который, как мне казалось, я не способна.

–...о Боже.

— Вот так, — сказал он с удовлетворением.

— Вкусно.

Мой тон выдал, что я ожидала обратного. Я поднесла вилку обратно ко рту и драматично вздохнула.

— Ладно. Это невероятно вкусно. Почти... преступно.

— Тогда ешь быстрее, пока не появился шериф.

Я рассмеялась — и невольно подумала о собаке на главной улице. Она наверняка потребовала бы тарелку в качестве улики.

И пока я ела — словно мое тело ждало именно этого и лишь с неохотой терпело консервы последних нескольких дней — мои мысли вернулись к Эвелин. К ее письмам. Я рассказала ему об этом, всё ещё держа вилку в руке: о моей тёте, которая предпочитала подтверждать слухи, а не молчать.

Подпитывай тайну, пока она тебя не поглотила.

— Похоже на неё, — сказал он. Не удивлённый, скорее, как человек, который сразу распознал закономерность. — Она любила всё контролировать. Даже если это были всего лишь слова. Должно быть, это семейная черта.

Я слегка закатила глаза.

— Спасибо. Я чувствую себя одновременно понятой и пойманной на удочку.

Уголок его рта дёрнулся.

— И то, и другое подходит.

Он подвинул хлеб ближе, почти небрежно — как будто понял, что я вижу в нём не просто хлеб, а нечто значимое: компанию, тепло, то, чем может стать дом, если захочется — настоящий дом.

Свечи спокойно мерцали, словно тайно заключив контракт, гарантирующий романтическую атмосферу. Я поняла, что пялюсь, только когда он опустил голову, чтобы отрезать кусок мяса — эта линия его носа, маленькая складка между бровями. Знакомые детали, которые вдруг показались мне чуждыми и опасно новыми.

Не пялься, Пейдж. Веди себя как человек.

Я отпила воды, стараясь как можно незаметнее. В этот самый момент он поднял голову и его взгляд встретился с моим.

Мир, пожалуйста, не останавливайся. Но, может быть, немного помедленнее.

И я вспомнила пометку, которую сделала ранее: Мир продолжает вращаться, Сара.

Видимо, нет, если напротив тебя за столом сидит Сойер Грейсон.

— Спасибо за еду, — сказала я, чтобы разрядить обстановку.

— Спасибо за... - он что-то искал. —... За то, что впустила меня.

— В Эмброуз? — я подняла бровь.

— Везде, — сказал он, как будто это было приемлемым выражением. — В дом. В свою жизнь.

Эта фраза поразила меня ниже диафрагмы, в месте, которое не показывают на курсах первой помощи. Я встала. Не торопясь. Просто... как будто мне срочно нужно было сделать что-то менее опасное, чем смотреть на него.

— Я помою посуду, — сказала я, поднимая тарелки. — Ты приготовил.

— Договорились, — сказал он, всё равно вставая и собирая стаканы. Я закатала рукава свитера. Он сделал то же самое. Мы стояли бок о бок у раковины, плечом к плечу, как будто кто-то втиснул нас в шаблон, который слишком точно нас определял.

Вода хлынула. Я намыливала. Он вытер. Наши руки соприкоснулись на краю тарелки — миллисекунда, которая была бы нормальной для любого другого. Но не для меня. Я отдернула пальцы, как будто фарфор укусил меня.

— Ты дрожишь, — тихо сказал он. Не вопрос, а утверждение.

— Мне холодно, — солгала я, чувствуя, как жар поднимается по затылку. Или мне тепло. Реши уже, тело. В уголках его рта заиграла такая ухмылка, что я бы упала на колени, если бы не раковина.

— Пейдж.

— Сойер.

Ещё одна тарелка, ещё один стакан. Пена делала все более скользким, а мой пульс — более неровным. Я потянулась за следующим ножом — слишком быстро, слишком небрежно — и он выскользнул из моих пальцев. Он опрокинулся, закрутился, словно танец стали и пены... и приземлился не на пол, а благополучно в его руку. Спокойно и точно, как будто он ждал именно этого момента.

— Осторожно, — сказал он, слово сорвалось с его губ мягко... защитно.

— Я...

Мои губы искали слова, мой разум запинался.

— В раздумьях.

— Хорошо.

— Хорошо?

Я повернулась к нему — ошибка. Потому что внезапно наши тела обрели геометрию, которой раньше не существовало.

— Потому что так я не один буду погружена в свои мысли, — спокойно сказал он.

— И о чём ты думаешь?

Мой голос прозвучал глубже, грубее, чем я когда-либо слышала.

— Что я хочу тебя.

Никаких колебаний. Никакой игры. Только правда.

— Сейчас.

12 Преследуй меня сильнее

У меня перехватило дыхание. На секунду мне захотелось возвести стену — с помощью юмора, отвлечения. Но тело приняло решение в нашу пользу. Я слегка наклонилась ближе, сжимая влажное кухонное полотенце.

— Тогда перестань просто думать об этом, — прошептала я. — И сделай это.

Я не знаю, кто кого коснулся первым. Внезапно его губы оказались рядом, теплые, твердые — как раз то, что нужно. Никаких колебаний, никаких осторожных попыток — просто поцелуй, который был похож на ответ на вопрос, который никто из нас не задавал вслух. Он оперся одной рукой о раковину, другую положил мне на спину, притягивая меня ближе, так близко, что между нами больше не было преград.

Мои пальцы нащупали его рубашку, сжимая ткань, словно я могла удержать то, что происходило. Я дышала ему в губы, что-то шептала — ни слова, только звук, который хотел большего. Гораздо большего.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — прошептал он мне в губы. Его дыхание было теплым и опасным.

— Тебя, — сказала я без колебаний.

Он грубо рассмеялся, задвинул ящик с полотенцами бедром и потянулся к моему лицу, снова целуя меня — глубоко, медленно. Потом быстрее, словно несколько дней тренировал терпение и вдруг решил, что терпение переоценено. Мои руки нашли его затылок. Я почувствовала узел на его волосах и распустила их. Затем я посмотрела на него, наблюдая за его выражением лица, когда он немного потерял контроль. Он выглядел как… Сойер… только более реальный.

— Пейдж, — пробормотал он так тихо, что мое имя вдруг прозвучало как нечто запретное.

Кухня была слишком мала для того, что там скопилось. Мы споткнулись в коридоре, и

И где-то в моей голове всплыл редактор: если бы мне это прислали в рукописи, я бы написала на полях «преувеличение». Но это не было преувеличением. Это был Сойер. И все было по-настоящему.

Его губы нашли мои — на этот раз более твердые. Его руки скользнули под мой свитер, вниз по спине, медленно, словно он хотел исследовать меня дюйм за дюймом. Я прижалась к нему.

— Тише, — прошептал он, прижимаясь губами к моим. — Позволь мне сделать это.

Я подняла руки, позволила ему, и свитер упал рядом с матрасом. Его пальцы очертили линии на моей коже. Его большие пальцы скользнули по моей груди — теплые и требовательные.

— Такая красивая… — пробормотал он. — Чертовски красивая. Ты знаешь это?

— Скажи мне ещё раз, — прошептала я, и он хрипло рассмеялся, опустил руки ниже и расстегнул мои брюки.

— Подними бёдра. Да, вот так. Его голос был глубоким, твердым — неторопливым. — Вот так, Пейдж.

Каждое слово обрушивалось на меня, как ласка, направляя меня… ведя меня. Когда его пальцы коснулись ткани моих трусиков, я ахнула, и он тут же остановился.

— Слишком быстро?

— Нет, — покачала я головой. — Недостаточно быстро.

— Хорошо. Это именно то, что я хотел услышать.

Его пальцы нашли моё самое чувствительное место. Сначала медленно, затем глубже… сильнее.

— Так хорошо, — пробормотал он. — Ты чувствуешь? Это ты, Пейдж. Ты так возбуждена для меня.

Мой стон был достаточным ответом, но он не останавливался, продолжал говорить, словно ласкал меня не только руками, но и словами.

— Не закрывай глаза... Смотри на меня... Да, вот так... Хорошо, Пейдж... Хорошо, Пейдж… Дай мне увидеть, что ты чувствуешь.

Я впилась ногтями ему в плечи. Мышцы под моей рукой напряглись… ожили.

— Сойер…

— Скажи, — настаивал он. — Скажи, что ты этого хочешь.

— Хочу.

Мой голос дрожал, становясь всё глубже.

— Я хочу тебя.

— Сейчас, — пробормотал он, отстраняясь, чтобы через мгновение лечь сверху на меня. Тяжелый и горячий, он прижался ко мне.

— Скажи еще раз.

— Я хочу тебя всего.

Больше никакой иронии. Никаких шуток. Только правда.

Когда он наконец вошел в меня, он сделал это с той же терпеливой точностью, с которой делал все остальное. Дюйм за дюймом. Глубже. У меня перехватило дыхание.

— Черт, — выдохнул он, прижимаясь лбом к моему. — Так тесно. Так чертовски приятно.

Мои руки дрожали на его спине, притягивая его глубже… ближе.

— Двигайся, — выдохнула я.

— Я хочу, чтобы ты прочувствовала каждый гребаный момент, — прошептал он, медленно отстраняясь, а затем снова входя в меня. — Каждый. Скажи мне, если это слишком много.

— Этого недостаточно, — хрипло ответила я, и он рассмеялся, коротко и резко.

— Хорошо, держись.

Он ускорил темп, направляя каждое мое движение:

— Вот так, Пейдж... Прижмись ко мне... Почувствуй... Да... Хорошо... Продолжай... Ты идеальна...

Его слова обжигали мою кожу, поднимая меня все выше и выше, пока я могла лишь задыхаться.

— Кончи для меня, — прошептал он мне на ухо. Его дыхание было горячим, его бедра твердо прижимались к моим. — Я хочу услышать, как ты кончишь для меня.

Я выгнулась под ним и кончила со звуком, который вырвался из моей груди и эхом разнесся по всему дому. Он обнял меня, продолжая шептать:

— Да, вот так... Прекрасно... Черт, Пейдж... ты так прекрасна....

Вскоре он тоже потерял контроль, застонав мое имя, проникая глубоко внутрь меня, вибрируя, пока не задрожал.

Мы замерли на мгновение. Только дыхание, только кожа. Мои руки все еще были на его спине, сердце билось в неровном ритме.

— Эй, — прошептала я нежно. — Сойер.

— Да.

Его голос стал глубже, чем мгновение назад, хриплый, довольный, а затем… что-то знакомое прокралось внутрь: отстраненность.

Я увидела это раньше, чем услышала: как слегка напряглись его плечи. Его взгляд стал не холодным, а просто... функциональным Он сел, поднял джинсы с пола и глубоко вздохнул, словно в этом вдохе был какой-то тревожный сигнал.

— Это ничего не меняет, — тихо сказал он.

Эта фраза щелкнула переключателем внутри меня. Я тоже села, натянула на себя одеяло и попыталась снова обрести голос.

— Что именно это не меняет?

— То, что ты хочешь продать дом.

Он не отворачивался, но и не смотрел на меня.

— Я не…

Он искал слова.

— Планирую будущее. Не с…

Он замолчал.

— С нами.

Дом заскрипел, словно у него было своё мнение. Я заставила себя не двигать руками.

— Ты превращаешь нас в план, — сказала я. — Я как раз собиралась превратить нас в… — я взмахнула рукой в воздухе. — …во что-то реальное.

— Пейдж… — он произнес мое имя, словно ему нужно было запомнить его — на будущее. — Я хочу тебя. Это… очевидно.

Он коротко и без энтузиазма рассмеялся.

— Но я не собираюсь обещать тебе то, чего не смогу выполнить. Мое место здесь. А твое… возможно, нет. И я не могу быть тем парнем, о котором весь город говорит, что он…

Он замолчал.

— Что он влюбился? — мой голос прошипел, прежде чем я успела его сдержать. — Или что он помогает мне чинить дом?

— Что он начинает то, что у него отнимут, — сказал он. — И что в этом городе всегда есть зрители.

Я подумала о Ди. О женщине в розовом кардигане. О письмах в редакцию. О правиле Эвелин: подпитывай тайну, прежде чем она тебя поглотит. Может быть, мы только что так и сделали. Может, она поглотила нас.

Я вдохнула. И выдохнула. В глубине души я приняла решение. Я потянулась к его рубашке, вложила ее в его руку, не со злостью, просто... решительно.

— Тогда давай не будем определяться, — сказала я. — Не сегодня. Не… здесь.

Я выдавила улыбку.

— Мы два человека, которые смеются вместе. И едят вместе. И очень хорошо моют посуду вместе.

Тень облегчения мелькнула на его лице, настолько едва заметная, что я почти не заметила её, но всё же это меня расстроило.

— Я…

Он встал, оделся, один раз провёл рукой по волосам, словно пытаясь усмирить последние минуты.

— Мне пора идти.

— Потому что всё налаживается, когда даёшь этому время, — повторила я его вчерашнюю фразу тем тоном, который заставляет смеяться, чтобы не чувствовать боли.

Он кивнул. Подошёл к двери. Остановился, положив руку на дверной косяк. Снова повернулся и посмотрел на

— Пейдж.

Его голос был мягким, почти умоляющим.

— Закрой двери. Изнутри.

— Хорошо, — прошептала я.

* * *

Дверь закрылась. Его шаги по доскам крыльца. Последовавшая за этим тишина была не из приятных. Она была… голодной. Я завернулась в одеяло, вышла в коридор и остановилась перед консолью. Ящик все еще был приоткрыт. Я закрыла его. Положила руку на дерево.

— Я не знаю, что я с тобой делаю, — сказала я дому. — Что я делаю с собой.

Шепот в стенах ответил, едва слышный. Не угроза, скорее гул, который ощущаешь раньше, чем понимаешь.

Я задула свечи. Одну за другой. Дым рисовал тонкие линии в воздухе, словно кто-то начинал эскиз карандашом. В гостиной пахло кожей, дождем, вкусной едой — нами. Я легла, натянула одеяло до подбородка и посмотрела на потолок.

Где-то в лесу звала сова. Где-то внутри меня заговорил голос, который строит планы, и спрашивал: Продать? Остаться?

Я отогнала его. Завтра я, возможно, узнаю. Или позвоню мистеру Кроуфорду. Или снова открою ящик.

Сегодня — я слышала, как дышит Эмброуз. И попыталась делать то же самое.

13 Призрачное напряжение

Последующие дни казались наполовину вырванными страницами: содержание еще можно было угадать, но самая важная часть отсутствовала. Сойер так и не появился. Он... присутствовал заочно. По утрам я находила свежие бревна, которые никто, кроме широкоплечего мужчины, не смог бы сюда притащить. Однажды у двери на крыльцо стоял термос с надписью «Горячо. Будь осторожна». Внутри был лучший тыквенный суп, который я когда-либо ела. На северном фронтоне блестел новый металлический воротник, словно дом за одну ночь решил поверить в будущее. И все же я его почти не видела. Пикап медленно подъезжал к дому поздним вечером, а затем снова выезжал. Шаги по гравию, которые мгновенно удалялись, как только я открывала дверь.

Я говорила себе, что это хорошо. Расстояние. Воздух. Трезвость. Мой внутренний редактор внимательно изучил мою самооценку и сурово кивнул. Мой внутренний... все остальное, написанное красной ручкой... пропало в левом верхнем углу.

Работай, Пейдж. Ты здесь ради дома. Не ради мужчин, которые бояться будущего. Я позвонила Кроуфорду. Разговор был настолько гладким, что можно было поскользнуться.

— Конечно, мисс Эмброуз. Объявление, фотографии, подчеркните достоинства, уважение к характеру.

Он так часто использовал слово «характер», что я заподозрила, что он имел в виду: улыбайтесь, закрывая глаза на недостатки. Мы договорились о встрече — ближе к концу недели, если позволит погода. Я повесила трубку, чувствуя себя одновременно независимой и контролируемой, как будто кто-то уже расставил фигуры на доске.

Дни стали серыми, потом темнее. Лес сгорбился. На третий день я проснулась раньше будильника, потому что дом дышал. Это был не шёпот, не стон. Скорее, долгий, общий выдох, как будто мы оба пришли к одному и тому же выводу: будет ещё одна буря.

Я обустроила своё рабочее место в бывшем кабинете Эвелин — комнате, пахнущей бумагой, грифелем карандашей и пылью вещей, которые никому больше не нужны, но и некому было считать их ненужными.

Стол был старым, стул — слишком низким, поэтому я положила две подушки на него. Ноутбук. Блокнот. Ручки. Я открыла папку, которая мучила меня несколько дней, потому что срок сдачи истек.

Я подчёркивала отрывки, сокращала диалоги, укорачивала ту часть, где главный герой трижды подряд произносит «детка» — один раз это смелость, два раза — стилистический прием, три раза — крик о помощи. Потом я застряла на предложении, которое должно было мне понравиться, но звучало неправильно:

Она знала, что находится в безопасности, потому что кто-то видел ее — не сквозь нее, а внутренний мир.

Я смотрела на слово «безопасность», пока оно не растворилось. Это было обманчивое чувство. Оно таилось в жестах, в термосе у двери, в дровах. Но, решила я, для обеспечения безопасности нужны другие доказательства, помимо силуэта под дождем.

Буря началась около полудня, как всегда, вежливо. Стук в окна, шорох в сосновых ветвях. Я заварила чай, поставила его обратно на полку и усмехнулась, увидев этикетку на банке:

Собственная смесь Эвелин — просыпаюсь без причины.

Первый глоток был со вкусом мяты и чего-то горького, что я не могла определить. Возможно, трудовая этика.

Мне хотелось вернуться к работе. Я так и делал в течение пяти минут. Затем мой взгляд поплыл. Словно у стен был магнитный северный полюс, а мой взгляд — капризная стрелка компаса. На полке позади меня лежали папки: неприметные коричневые, исписанные крупным почерком моей тети.

Э — Эмброуз, П — Почта, С — Сплетни.

Сплетни.

Мой внутренний редактор сказал: Оставь это. Племянница во мне уже обхватила папку пальцами и потянула.

Внутри лежала археологическая груда обрывков бумаги: газетные вырезки, заметки на линованных листах, карты окрестностей с цветными пометками. На одном блокноте, подчеркнутом, было написано:

У дома одно ухо. Иногда два.

Рядом, поменьше:

Или это просто трубы, Эвелин, успокойся.

Стрелка, дата, 3:12 утра, и у меня сжался желудок, словно я почувствовала воспоминание, которого у меня не было.

Я отодвинула папку в сторону, открыла вторую «Наблюдения — Коридор/Лестница».

Под скобками были страницы, которые при желании можно было назвать дневником, а при желании — полевым исследованием.

"Коридор холоднее, чем гостиная", — гласила надпись.

Ступенька 7 лестницы всегда скрипит, ступенька 8 — только когда кто-то незнакомый.

Сегодня пахнет лилиями, хотя в доме их нет.

— 19:06... Голоса как радиопомехи.

Я фыркнула. Радиопомехи — кто так пишет? Я. Я так писала. Мне казалось, будто кто-то унаследовал мои привычки ещё до того, как я их выработала.

Дождь усилился. Порыв ветра прижал ветки к стеклу, словно извиняясь. Заслонка в камине загремела, хотя я была уверена, что закрыла её. Я встала и пошла проверить. Закрыта. Грохот продолжался.

— Типично, — пробормотала я. — Дом как драматург: всегда с фоновым шумом.

Вернувшись к своему столу, я открыла конверт, который ранее проигнорировала, потому что он был ужасен: розовый картон, золотистые блестки. Hollow Creek Gazette — Письма и отзывы

Внутри было больше копий, как в консоли в коридоре. Аккуратно напечатанные и с комментариями Эвелин. Один читатель пожаловался на «невыносимую театральную драму вокруг Эмброуз». Эвелин написала рядом:

Дорогой читатель, если вас беспокоит театр, просто сидите дома.

Ещё один комментарий касался «исправления» статьи о якобы появившихся огнях в чердачном окне. Комментарий Эвелин:

У правды много источников света. Некоторые из них — старые электрические провода.

Мой телефон завибрировал. Сообщение с неизвестного

Неизвестный

Это Кроуфорд.

Завтра в 16:00, чтобы посмотреть фотографии?

Я смотрела на эти слова, как будто у них был второй смысл, который я просто сейчас не понимала. Четверг. Завтра. День, чтобы немного усмирить хаос, убрать паутину с потолка и притвориться, что у меня всё в порядке.

Я напечатала в ответ:

Пейдж

Конечно.

Посмотрела на точку. Удалила её. Это показалось слишком дружелюбным, слишком похожим на «Хотите кофе?». Добавила восклицательный знак. Удалила и его. Восклицательный знак звучал отчаянно.

В конце концов, осталось только:

Пейдж

Норм

Одно слово, голое и неполное. Я нажала «отправить» и тут же почувствовала, будто потеряла приз за грамматику.

Редактор во мне закатил глаза. Племянница во мне прошептала: «Да какая разница». А девушка внутри меня подумала: «Завтра. У меня есть время до завтра».

Безопасность двадцати четырех часов вдруг показалась мне целым спасательным кругом. Я убрала телефон и снова села. Снаружи все ближе раздавались раскаты грома. Внутри дома темнота подкрадывалась из коридора, словно вежливо спрашивая, всё ли в порядке. Я включила настольную лампу. Свет был тёплым и слишком жёлтым, но страницы казались более дружелюбными.

Ещё одна папка: Подвал

Я засомневалась. До сих пор мы с подвалом поддерживали вежливые отношения на расстоянии. Ты останешься внизу, а я — наверху. Я открыла её. Слова Эвелин гласили:

Всегда запирай дверь снаружи, когда «темно».

Рядом, карандашом, почти нежно:

Можно подумать, ты веришь в призраков, — Э.

Я верю в осторожность, — П.

П. Я моргнула. Кто такая П? Может быть, я, проекция будущего. Может быть, кто-то другой. Эта мысль царапала мой мозг, как скраб.

Я положила папку обратно и смело попыталась снова погрузиться в рукопись. Главная героиня и её безымянный герой целовались под дождём. Я зачеркнула половину, оставила другую половину и добавила на полях:

Влажность — не самое приятное. Дайте им реальные ощущения.

Пальцы нащупали клавиши, разум еще нет. На заднем плане что-то стучало в такт каплям дождя по оконному стеклу. Мне нужны были звуки, которые не доносились бы снаружи. Я включила музыку — плейлист, который я назвал "Работа без драмы" и который состоял из грустных женских голосов, утверждающих, что они не грустят.

В этот момент в коридоре загрохотала дверь.

Не сильно. Короткое подергивание, как будто кто-то только что проверил дверную ручку. Я замерла, прислушалась, выключила музыку. Дождь тут же стал громче.

— Не сейчас, — сказала. — У нас поджимают сроки срок.

Дом вздохнул. Или я сама. Трудно сказать.

Я уговорила себя поработать ещё пять минут, которые превратились в две, и у меня появилось желание сжечь ноутбук. Потом я встала. В любом случае, мне нужно было налить воды для чая. Порыв холодного воздуха обдал меня, когда я проходила мимо двери в подвал. Я прижала ладонь к дереву. Холодный. Но не враждебный. Скорее: Здесь что-то есть. Я спрячу это от тебя. Сделай мне одолжение и впусти меня.

— Ну конечно, — пробормотала я, сдвинув засов. Щелчок был глубоким и приятным.

На кухне я наполнила чайник, выключила свет, встала у раковины и посмотрела на задний двор. Дождь теперь был сплошной стеной, размывая сарай. Порывы ветра взметали листья круговыми вихрями по грязной земле. Что-то темное и металлическое было прислонено к стене прямо напротив сарая. Я прищурилась. Ветка? Нет — очертания были слишком прямыми. Лопата. Та самая, которая обычно лежала в кузове пикапа Сойера.

— Сойер, — тихо сказала я, тут же раздражаясь от того, что мои губы почти улыбались.

Он был здесь? Он всё ещё где-то там? Или это означало, что он снова ушёл, оставив после себя лишь молчаливую подсказку, словно сноску?

Прежде чем я успела ещё глубже погрузиться в этот водоворот мыслей, чайник пронзительно засвистел. Я вздрогнула, коротко усмехнулась над собой, налила чай и отнесла кружку обратно в кабинет. Работа. Она помогает. Почти всегда.

Только я закончила исправлять две страницы и перестроила реплику диалога так, чтобы она наконец не звучала как цитата из календаря, когда свет замерцал. Один раз. Два. Треск, мигание. Я автоматически задержала дыхание, словно могла управлять электричеством с помощью дыхания. Затем лампа снова засияла во всей красе, словно сама собой пришла в себя.

— Спасибо, — сказала я, и да, я благодарила лампу.

Ветер стих; где-то металл скрежетал о металл. Я подумала о новом колпаке дымохода, о гвоздях. О руках, которые умеют чинить. Я подумала о том, как он ушел тем вечером.

— Сосредоточься, — сказала я себе. — Ты редактор. Ты придаешь словам форму.

Я писала заметки на полях, которые больше походили на код, чем на полезные советы. Возможно, именно это мне и нравилось в моей работе: строить устойчивые предложения из текстов, похожих на карточные домики, предложения, которые не рухнут от следующего порыва ветра. Даже если с собственной жизнью у меня это не получалось.

Грохот. Снаружи. На этот раз не ветка, не отвалившаяся доска. Тяжело. Близко. Я резко обернулась и посмотрела в коридор. Подвальная дверь все еще была послушно закрыта. Звук доносился не оттуда. Он доносился — и я знала это, сама того не осознавая — с другой стороны. От двери с красивым витражом в верхней половине, которая иногда болталась туда-сюда на ветру.

— Не надо.

Я произнесла это вслух, на всякий случай, как будто дом мог отреагировать на мои слова.

— Не сегодня.

В ответ раздался треск, который я почувствовала в животе. Я встала. Моё тело знало, что делает, разум пытался не отставать, набрасывая заметки в воздухе. Не иди туда. Нет, иди. Лопата. Погода. Кроуфорд. Проходя мимо, я схватила одну из красных ручек, словно кинжал — берёшь то, что есть.

В коридоре стало темнее, чем позволяло время суток. Я щёлкнула выключателем — ничего. Электричество было не в настроении, но, по крайней мере, не спорило. Я схватила спички, которые, как я знала, лежали в ящике стола ещё с момента визита Сойера, и зажгла две свечи. Их пламя благоговейно мерцало.

Затем буря засвистела, разошлась и дёрнула дверь на крыльце. Замок выдержал. Один удар. Второй. На третий он подпрыгнул, словно невидимая рука отперла его. Дверь распахнулась, свечи упали. В комнату хлынул холодный поток воздуха, пахнущий сосной, мокрым деревом и чем-то металлическим. Где-то неподалеку ударила молния, и на долю секунды коридор залило дневным светом.

В свете стоял силуэт. Маленький, приземистый. Коренастая фигура, протискивающаяся в дом.

Я закричала.

14 Бойся или лети

Это был некрасивый крик, не тот, что можно было бы включить в

— Кто это?

Мой голос был глубже обычного. Твёрдым. Я удивилась самой себе.

Ответа не было. Только дыхание, выпускающее клубы воздуха в холодный воздух.

— Стоп... стоп... не двигайся, — сказала я, что было глупо, потому что фигура и так стояла на месте. Я слышала стук собственного пульса, высокий и неестественный. Мои колени напоминали желе — ненавижу желе.

Фигура сделала шаг в коридор. Я отступила назад, пока моё плечо не коснулось старого зеркала. Оно издало звук, словно обидевшись на то, что не находится в центре внимания.

Еще одна вспышка. Изображение отразилось от стены, яркое, как фотография. Капюшон. Влажность. Кожаный портфель, тёмный, большой, плотно прижатый к груди. Рот — тонкая линия. Глаза — я их не видела, только отражение, как у хищника в лесу. Тень улыбки? Нет. Тень сожаления?

Свет рассеялся. Вслед за ним раздался мой крик, второй, поменьше, скорее "ох", чем реальная тревога. Пальцы сжались вокруг красной ручки. Я услышала, как произнесла что-то типа «Убирайся», «Стой» или «Кто»; слова ещё не определились.

Снаружи дождь сменил ритм. Внутри дом затаил дыхание.

Фигура подняла руку. Не быстро. Такой жест делают, когда показывают пугливому животному, что не желают ему зла.

— Мисс Эмброуз? — спросил голос, настолько обычный, что это настораживало больше всего.

— Мистер Кроуфорд?

Моя красная ручка опустилась на миллиметр, этого было недостаточно, чтобы дать сигнал к отмене тревоги.

Фигура откинула капюшон, и, конечно, это был он. Агент по недвижимости. Пряди волос прилипли ко лбу, очки запотели, а папка на груди была вся промокшая.

— Боже мой.

Мой голос прозвучал гораздо громче, чем я хотела. Я опустила руку, но все еще сжимала ручку, как кинжал.

— Что... почему вы здесь? Вы сказали завтра.

Он сделал шаг вперед, словно пытаясь свести к минимуму следы обуви на паркетном полу.

— Простите, мисс Эмброуз. Я как раз собирался в дорогу. Буря усиливалась, и я подумал...

Он замолчал, подбирая слова.

— Если в доме есть свет, вы можете им воспользоваться. Я хотел принести вам документы раньше. И, честно говоря, мне было любопытно.

— Любопытно.

Я услышала свой смех, который больше походил на нервный, чем веселый.

— Значит, вы врываетесь в дома клиентов, когда вам любопытно?

— Я постучал.

Его голос звучал защитно.

— Три раза.

— Наверное, буря заглушила это, — пробормотала я, откидывая мокрую прядь волос с лица, которая точно была не от дождя.

— Вы меня до полусмерти напугали.

Кроуфорд моргнул, выглядя искренне обеспокоенным.

— Я не хотел. Я думал... что у вас может быть... компания.

Его взгляд путешествовал по коридору, как будто он пытался найти призрак Эвелин в тени.

— Только я, мой ноутбук и дом, в котором звучит духовой оркестр.

Я скрестила руки, чтобы скрыть дрожащие пальцы.

— Вы могли бы позвонить.

— Не хотел беспокоить.

— О, как любезно.

Мой голос был резким.

— Возможно, в следующий раз вы подумаете, что неожиданный визит в дом с привидениями во время бури — не самая лучшая стратегия.

Он поднял обе руки, удерживая папку между предплечьем и грудью.

— Простите. Правда. Я... просто хотел помочь.

Помочь. Это слово всё ещё висело между нами, как дым, когда снаружи сквозь бурю пронёсся грохот — не от расшатанного окна, не от скрипящей доски, а от чего-то тяжёлого на крыльце. Дом затаил дыхание. Шум становился всё громче, всё более угрожающим, пока входная дверь не распахнулась и не с грохотом ударилась о стену, так сильно, что зеркало в прихожей задрожало.

Сойер стоял в раме. Промокший до нитки. С него капала вода. Дождь стекал с его распущенных волос, с лица и груди. Рубашка облегала его, словно вторая кожа. С каждым вздохом он словно нес гром и молнии в дом. Его взгляд пронзил комнату — острый, безошибочно узнаваемый — и поразил меня так сильно, что я вздрогнула, хотя знала, что он был адресован не мне.

— Пейдж?

Его голос был низким, напряженным, словно он затаил дыхание, пробираясь сквозь бурю. Его взгляд остановился на мне, он оглядел меня с головы до ног. Только убедившись, что я невредима, его взгляд переключился на Кроуфорда.

— Что, черт возьми, вы здесь делаете?

Кроуфорд слегка выпрямился, пытаясь скрыть свое достоинство под мокрой тканью пальто.

— Мистер Грейсон.

Он коротко кивнул.

— У меня дело к мисс Эмброуз.

— Дело? — голос Сойера прорезал гром за окном. — Поздно ночью? Во время бури?

— Я подумал, что сэкономлю время. Заранее отнесу документы.

Кроуфорд поднял папку, словно щит.

— Или вы хотели посмотреть, сколько сможете извлечь выгоды, если застанете племянницу одну.

Голос Сойера был низким — угрожающим. — Быстрая сделка, несколько рассказов о зловещем доме — и вы получите двойную прибыль.

Кроуфорд моргнул, слишком долго, чтобы выглядеть по-настоящему удивленным.

— Это серьезное обвинение.

— Это факт, — прорычал Сойер. Капли пота стекали по его вискам, словно крошечные молнии, по напряженной челюсти.

— Такие, как вы, зарабатывают на жизнь, продавая страх. И они надеются, что никто не поймет, кому они играют на руку.

Я подняла обе руки.

— Ладно. Погоди. Я все еще жива. Никто не врывался, никто меня не похитил.

Я заставила свой голос звучать тверже, чем чувствовала себя на самом деле.

— Это было просто... недоразумение.

— У меня назначена встреча с мисс Эмброуз, — ответил Кроуфорд вежливо, но твердо. — Будь то завтра или сегодня — это все равно ее дом. Ее решение.

И вот оно. Слово, которое никто из нас до этого не произнес прямо: решение.

Мое сердце заколотилось. Я перевела взгляд с одного на другого: двое мужчин в коридоре "Эмброуз", оба мокрые, оба с разными стремлениями. Один хотел продать. Другой хотел оставить себе. А я стояла между ними, с красной ручкой в руке, как школьница, не знающая, где поставить галочку.

— Это мой дом, — сказала я, наполовину себе, наполовину им. Мой голос звучал тверже, чем мои колени. — И да — решение за мной.

Кроуфорд тут же кивнул, словно ждал этой реплики.

— Именно. И разумно планировать заранее. Рынок таких... особенных объектов невелик. Если мы воспользуемся моментом, то сможем добиться…

— Момент? — Сойер тихо и без энтузиазма рассмеялся. — Это не какая-то выгодная сделка, которую можно просто взять, потому что она стоит в витрине. Это дом. И не просто какой-то дом.

— Именно поэтому, — ответил риелтор. — Вы не хуже

Он был прав. По крайней мере, немного. Я вспомнила записку Эвелин: «Подпитывай тайну, прежде чем она тебя поглотит». Именно это и делал Кроуфорд — подпитывал её на языке риелторов.

— Мне не нужна тактика запугивания, — сказала я, потирая лоб. — Мне нужно... время.

Сойер сделал шаг ближе. Его тело превратилось в мокрую стену между мной и Кроуфордом.

— Она только что сказала, что ей нужно.

— И я слышал, что она сказала, — ответил Кроуфорд, на удивление непоколебимо для человека, у которого, казалось, не было особого стержня. — Но время означает застой. А застой означает обесценивание.

У меня запульсировала голова. Слова вроде «обесценивание» здесь подходят так же плохо, как тостер в ванне. Я положила руки на бедра и вздохнула.

— Послушайте... я звонила вам, да. Мне нужны были варианты. Но варианты — это не решения. Завтра...

Я сделала паузу, глядя на Сойера, чей взгляд оставался мрачным.

— Завтра мы поговорим спокойно, мистер Кроуфорд. При свете дня. Без бури. Без... риска сердечного приступа.

Он моргнул, изучил меня, затем медленно кивнул.

— Конечно.

Его взгляд метнулся к Сойеру, затем снова ко мне.

— Завтра. В четыре часа.

— Хорошо.

Я выдавила улыбку.

— К тому времени мы все сможем обсохнуть.

Уголок его рта слегка дернулся, почти с оттенком юмора. Затем он повернулся, натянул капюшон на голову и вышел под дождь. Дверь захлопнулась за ним со скрипом, который больше походил на облегчение, чем на скрип дерева.

Тишина.

Только буря снаружи, шипение ветра.

— Ты звонила ему.

Голос Сойера был спокойным. Слишком спокойным.

Я прижалась лбом к дверному косяку, дыша на прохладное дерево.

— Да.

— Почему?

Я резко обернулась, красная ручка все еще была сжата в руке, как нелепый кинжал.

— Потому что я хочу знать, где я нахожусь. Потому что я не могу вечно жить в доме, который каждую ночь решает, убьет он меня или нет. Потому что я... - я замолчала, слова застряли в горле. — Потому что мне это позволено. Он принадлежит мне.

Его взгляд встретился с моим, тяжелый, не злой, но уверенный.

— А что, если он не только твой?

— Прости?

— Дом Эмброуз.

Он сделал шаг ближе. Капли стекали с его бороды по полным губам, и мне пришлось заставить себя не смотреть.

— Он принадлежит не только тебе. Не потому что ты здесь живешь. Он принадлежит этому городу. Принадлежит...

Он сделал паузу.

— Принадлежит самому себе.

Я рассмеялась — резко, недоверчиво, звук, который не уместен в коридоре.

— О, замечательно. Теперь мы говорим о правах собственности на дома. Что дальше, Сойер? Может, мне заключить договор аренды с призраками?

— Забавно, — пробормотал он. — Но не верно.

Мне очень хотелось возразить, правда хотелось. Остроумную реплику, элегантный ответ. Но правда в том, что его голос был слишком серьезным, чтобы просто отмахнуться. Я вспомнила письма Эвелин. Детские голоса, шепот в стенах. Дом, который дышал.

— Я не знаю, хочу ли я остаться, — наконец сказала я тише. — Но я также не знаю, смогу ли я уехать. И это подвешенное состояние... оно пожирает меня.

Сойер помолчал немного. Затем он подошел ближе, так близко, что шум бури снаружи доносился за много миль.

— Тогда не торопись. Но не продавай его только потому, что боишься.

— Боюсь? — я подняла подбородок. — Я не боюсь.

Его взгляд скользнул по моему лицу, и я поняла, что он видит совершенно противоположное.

— Ты храбрая, — сказал он. — Но это не одно и то же.

Мои руки дрожали. Я ненавидела, что он это заметил. Ещё больше ненавидела то, что он был прав.

— Я не могу... - мой голос затих. Я прикусила губу и попыталась снова. — Я не могу остаться только потому, что ты этого хочешь.

Его челюсть сжалась.

— И ты не можешь уйти только потому, что думаешь, что так будет проще.

Мы стояли лицом друг к другу, два грозовых фронта, ожидая, кто первым сдастся.

Затем снаружи на землю рухнула ветка, заставив окна задрожать. Я вздрогнула; он — нет.

— Закрой двери, — наконец сказал он тише, словно не желая разбудить призраков. — Изнутри.

Я кивнула, слишком быстро, слишком решительно, потому что было проще что-то сделать, чем продолжать стоять под его взглядом.

Он еще мгновение смотрел на меня, затем повернулся и пошел по коридору, каждый шаг был окончательным, как гвозди в гробу. Входная дверь захлопнулась. Эмброуз содрогнулся. И я осталась одна.

15 Ни смелости, ни кровища

Я уже собиралась снова зажечь свечи, когда надо мной раздался треск — не обычный скрип дерева, а что-то похожее на шаги. Тяжёлые. Затем глухой удар в стропилах, словно кто-то тащил чемодан по полу.

— Проклятье.

Я сжала губы.

Входная дверь снова открылась. Сойер стоял на месте, как будто и не уходил.

— Ты слышала?

Я кивнула, не в силах солгать и сказать «нет». Его взгляд скользнул вверх по лестнице, затем вернулся ко мне.

— Вот почему не стоит ничего подписывать договор раньше времени. Дом ещё не показал тебе всего.

— О, отлично, — пробормотала я. — Небольшая демонстрация перед подписанием контракта.

Он вошёл и закрыл за собой дверь.

— Если ты хочешь принять решение, Пейдж, нам нужна вся информация. Мы проверим весь дом. Каждую комнату. Каждую трещину. Пока не узнаем, просто ли это смещение древесины или что-то ещё.

Моё сердце колотилось так сильно, что даже гром за окном казался тише.

— А если это что-то ещё?

— Тогда мы это выясним, — просто сказал он. — Вместе.

Дом заскрипел, словно ожидал именно этого.

* * *

Мы поднялись наверх. В то место, где я почти спала первую ночь — прежде чем трусливо спряталась на надувном матрасе в гостиной. В коридоре пахло пылью и холодным бельем, вещами, которые висят целую вечность, но так и не высыхают. Светильник над лестницей был из матового стекла с бахромой, которая слегка покачивалась на сквозняке, словно шепча нам: «Я был здесь раньше вас».

— Я не открывала эту дверь с первой ночи здесь, — призналась я, указывая на спальню. Тогда я набралась смелости и приоткрыла её — ровно настолько, чтобы увидеть кровать, смотрящую на меня из темноты, которая выглядела так, будто на ней всё ещё кто-то лежит. Дрожь, пробежавшая по моей спине в тот день, длилась несколько дней. Я отпускала ручку, словно она горела огнём, и дверь снова щёлкала, закрываясь. С тех пор она оставалась закрытой.

Сойер положил руку на ручку и нажал. С скрипом дверь открылась, и луч его фонарика осветил комнату.

В спальне пахло старой тканью и пылью, которая никак не выветривалась, как бы часто её ни проветривали. Кровать была аккуратно застелена; бледно-голубое покрывало выглядело так, будто его взяли из старой рекламы кондиционера для белья. На комоде стоял набор кистей Эвелин, серебристый, потускневший, но такой заметный, словно ожидающий следующей руки. Мой взгляд задержался на стене за кроватью. Темные пятна от воды тянулись вверх причудливыми узорами, словно карты, которые уже никто не мог расшифровать. При ближайшем рассмотрении края, казалось, плавно, лениво блуждали, словно рассказывая свою историю.

— Вот.

Голос Сойера вывел меня из задумчивости. Он опустился на колени, направив фонарь в щель между каркасом кровати и стеной. В поле зрения появилось что-то металлическое. Старая, полуразорванная проволока висела там, словно забытая гирлянда. Он осторожно потянул за нее, и дерево в углублении тут же отреагировало глухим стоном. В то же время поток воздуха в комнате изменился, и покрывало слегка приподнялось, почти незаметно, словно невидимая рука скользнула под ним.

— Шум?

Мой голос звучал ровнее, чем мне хотелось.

— Оторванный провод.

Сойер постучал по нему пальцем. Мягкий звон, металлический, почти насмешливый. — Когда ветер дует сквозь стены, он шевелится. Звучит как…

Он поднял на меня взгляд, и наши взгляды встретились.

— …Как шаги.

Я сжала губы. Какая-то часть меня противилась тому, что все так просто. Большая часть вздохнула с облегчением, как будто кто-то снял напряжение с моих нервов.

Вторая комната на самом деле была просто временной кладовой, которую никто так и не разобрал. Коробки, книги, две стопки журналов с заголовками вроде «Дом и сад» и «Эзотерика для современной женщины». Блокнот лежал на коробке. Почерк Эвелин, косой и решительный:

Некоторые двери открываются сами по себе. Не силой — терпением.

— Похоже, это снова квест «Особняк призраков», — пробормотала я, слегка толкнув одну из коробок носком ботинка. Пыль поднялась мелким облаком и защекотала мне нос. Я закашлялась и поморщилась.

Сойер взял записку из моей руки, и я отпустила её, хотя внутри меня всё кричало: «Успокойся, Голлум».

— Или для того, кто знал, что всё можно услышать дважды, — сказал он. — Один раз как есть. Один раз, как ты захочешь в это поверить.

Мы подождали, что скажет дом. Он заскрипел. Нейтрально. Я решила, что это знак согласия.

— Чердак? — спросил он.

— Мне нравится, как ты добавил самые яркие моменты довольно рано, — сказала я, делая вид, что у меня не подкосились колени при одном только упоминании чердака. Но я последовала за ним, потому что альтернативой было трусливо продать дом.

Он дернул за шнур люка. Лестница сложилась, и вместе с ней появился воздух, пахнущий пылью и чем-то сладким, что я до сих пор не могла определить. Я на мгновение подумала о сахарной вате, но отбросила эту мысль. Потом подумала о дохлых мышах, но тут же отбросила и это, потому что не хотела умирать.

Сойер поднялся первым, и я последовала за ним. Чердак изо всех сил старался соответствовать той роли, которую ему отводили последние сто лет: темные балки, бесконечный запас паутины, сундук, который гарантированно был проклят, и ветер, поющий в трещинах.

Затем послышался шорох. Не просто легкий. Сильный. Словно бумага, у которой выросли ноги.

— О Боже, — прошептала я, прячась за широкими плечами Сойера.

Сойер поднял лампу. В отражении появились два глаза-бусинки. За сундуком проскользнуло серое существо, явно переоценившее свои силы. Затем появилось второе. Его лапа коротко постучала по дереву, словно говоря: «Мы здесь живём, в следующий раз стучитесь».

— Еноты, — сухо заметил Сойер.

— Конечно. Мои личные полтергейсты с закрученными хвостами.

В ответ раздался писк, который в тесном пространстве чердака опасно напоминал демонический смех. У меня по коже пробежали мурашки, и одновременно возникло желание выставить им счет за аренду. В Нью-Йорке этот чердак сдавали бы в аренду как очаровательную студию в винтажном стиле — за сумму, превышающую мой заработок. Здесь же это просто заноза в заднице.

— Значит, никаких призраков, передвигающих мебель, — пробормотала я. — Просто мусор, который они собирают.

Сойер посветил фонарем на целую сокровищницу енотов: обрывки бумаги, древний бейсбольный мяч и остатки того, что когда-то могло быть одеялом.

— Они умнее, чем ты думаешь.

— Знаю, — сказала я. — Я из Нью-Йорка. Однажды я видел, как один украл пиццу из печи в "Папе Тони". Во время работы. Мне понадобилось три недели, чтобы прийти в себя после этого зрелища.

Улыбка Сойера, казалось, осветила всю комнату.

— Тогда ты знаешь, что не стоит их недооценивать.

Он указал на место на крыши, где черепица была скошена.

— Вот откуда они проникают. Я закрою отверстие решеткой. А потом выселю этих маленьких кочевников, снимающих жилье. Сегодня придется их потерпеть.

Я глубоко вздохнула, заставила пальцы наконец отпустить красную ручку и снова посмотрела в тень. Еноты снова попрятались где-то за коробками и прочими вещами. Я на мгновение замерла, прислушиваясь к шороху, который больше походил на обычную жизнь, чем на привидение. Затем я медленно выдохнула сквозь зубы. Достаточно приключений для чердака.

Когда я спускалась, сломалась ступенька. Я тихо выругалась, поскользнувшись, и Сойер меня так быстро, что у меня возникло странное ощущение в животе.

— Подвал? — спросил он, когда мои ноги снова уверенно ступили на паркет в коридоре.

— Если это вызов: поздравляю, ты уже победил.

Я попыталась улыбнуться. Получилось… немного.

Мы спустились на первый этаж и направились прямо к двери в подвал. Луч фонарика прорезал темноту узкими полосами. Здесь было прохладно, затхло, а издалека доносилось тихое капанье воды. На полпути вниз по лестнице Сойер молча протянул мне перчатки. Я надела их. Они пахли кожей и… им. Не зацикливайся на этом, Пейдж.

Внизу стоял старый котел. Трубы местами были обмотаны скотчем, и я готова была поклясться, что они вздыхали. Скрежет заставил меня вздрогнуть. Негромко, но у меня пошли мурашки по коже. Словно кто-то царапал на стене надпись: «Я здесь».

— Пожалуйста, скажи, что это тоже был провод, — прошептала я.

Сойер поднял фонарик, один раз обвел им вокруг. Два маленьких глаза замерцали… совсем не сверхъестественные… очень живые. Затем тонкий хвостик, который исчез, как и смелость в моей груди.

— Крысы, — заметил он. — Вот почему я хотел, чтобы ты держала дверь запертой.

Я кивнула, испытывая поражение и облегчение одновременно.

— Значит, никаких... демонов.

— Нет.

Он снова прислушался к тишине.

— Просто грызуны на бетоне. Ночью звучит хуже, чем есть на самом деле. Завтра я принесу

— Спасибо, — сказала я, и это означало примерно следующее: Спасибо за ловушки, за перчатки, спасибо, что вернулся, что не смеешься, когда я притворяюсь, что мне не страшно.

Мы поднялись обратно, и когда дверь подвала со щелчком закрылась, показалось, что страх медленно покинул меня.

— Первый этаж? — спросил Сойер, и я инстинктивно перевела взгляд на камин в гостиной. В ответ он издал свой собственный свист — звон камня, металла и ветра.

— Там.

Сойер подошел к каминной полке, провел фонарем по краю и указал на место, где уплотнение выглядело так, будто стерлось много лет назад и теперь там только для вида.

— Крышка сверху немного болтается. Когда ветер дует в нужном направлении, можно почувствовать сквозняк. Звучит так, будто кто-то дышит.

— А что, если это действительно кто-то? — спросило мое затаенное суеверие, от которого я никак не могла избавиться.

— Тогда у него очень плохие легкие, — пробормотал Сойер. Я рассмеялась, желая, чтобы мое тело вспомнило, что такое норма.

В кабинете пахло бумагой и легким оттенком старых духов — словно воспоминание из черно-белой эпохи. Записки Эвелин всё ещё были там, в том же виде, в каком я их оставила: пронумерованные листки бумаги, заголовки, которые я никак не могла определить, быть ли они дневником или исследовательским отчётом.

«Сплетни отвлекают людей от работы», — прочитала я. «Занятым люди нет до вас дела». Я положила листок рядом с газетной вырезкой, в которой кто-то десять лет назад утверждал, что в Эмброуз поют по ночам. Редакционная заметка под ней содержала лишь один вопрос: кто?

— Она сама распространяла эти слухи, — пробормотала я, всё ещё держа палец на записках Эвелин.

Сойер взял у меня листок, прочитал неразборчивый почерк, а затем посмотрел на меня.

— Иногда выдуманная история помогает выжить больше, чем правда.

Никаких объяснений, никакой лекции. Просто фраза, которая нашла во мне отклик.

— Или она просто не хотела, чтобы её игнорировали, — ответила я. — Когда ничто не преследует, остаётся только тишина. А тишина громче всего на свете.

Мы какое-то время молчали. Я чувствовала его присутствие, безмолвную тяжесть рядом, которая давала мне больше поддержки, чем любой предмет мебели в этом доме.

Я глубоко вздохнула, разгладила листок бумаги и положила его обратно в стопку.

— Продолжим? — наконец спросила я.

16 Населенный духами, но родной

Мы вошли в гостиную — ту самую, вокруг которой я ходила кругами с самого приезда. Эвелин при жизни называла её гостиной, но для меня она была слишком большой, тёмной, слишком впечатляющей, чтобы использовать её просто так. Плотные шторы не пропускали дневной свет, ковёр лежал так, словно за десятилетия наслушался слишком много историй, а в углу стояли старые напольные часы, которые обиженно остановились. Как только мы подошли, они издали какой-то звук, а затем снова замолчали, словно проверяя нас.

— Если они всё ещё работают… — сказала я.

— Возможно, — сказал Сойер, положив руку на ободок. — Иногда этим вещам просто нужен толчок.

Он так и сделал. Началось тяжёлое тиканье, словно что-то набралось смелости продолжать. Я смотрела на него так, словно он только что снял очень старое заклинание — или разрушил проклятие?

— Что? — спросил он, сузив губы, словно балансируя между смехом и хмурым выражением лица.

— Ничего.

Я пожала плечами, слишком быстро.

— Просто… в этом-то и проблема. Ты что-то слегка подталкиваешь, и оно снова начинает работать. Дома. Часы. Я.

Он напрягся.

— Пейдж. Я прикасаюсь к тебе не для того, чтобы тебя исправить.

Его голос был мрачным, простым, без прикрас.

— Я делаю это, потому что хочу прикоснуться к тебе.

Я кивнула, потому что говорить было невозможно. Моё тело было занято тем, чтобы не растаять.

Мы проверили оконные рамы, заглянули в щели, нашли: пыль, мёртвых пауков, заколку для волос, которую я ненадолго подержала в руках, словно это был фрагмент Эвелин, и за старым пуфиком записку, хорошо спрятанную под пылью. Я сдула её. Записка от Эвелин.

Если хочешь, чтобы дом тебя полюбил, слушай, ничего не спрашивая. Говори «пожалуйста». Говори «спасибо».

— Звучит не как инструкция, — пробормотала я. — Скорее как… одиночество.

Сойер окинул взглядом строки.

— Или как кто-то, кто знал, что если долго быть одному, то в конце концов начинаешь говорить со стенами. И иногда они отвечают.

* * *

Мы вышли на улицу. Дождь прекратился, но капли всё ещё прилипали ко всему, словно слишком ленивые, чтобы закончить начатое. Крыльцо блестело. На третьей доске справа снова выскочил гвоздь, как всегда, и я по привычке обошла его.

— Сарай? — спросила я.

— Сарай, — сказал он. — Если уж быть дотошными.

Мы прошли небольшое расстояние через двор. Мокрая трава прилипала к моим лодыжкам. Словно холодные поцелуи, которые длились слишком долго. Сарай был на месте, как всегда: тёмный и зловещий. Дверь сопротивлялась, словно хотела сначала проверить, рады ли нам. Сойер всё равно толкнул её, и скрип был похож на протест сарая. Внутри пахло землёй, старыми плащами и краской, которая уже дважды отслужила свой век.

— Ах, — сказала я. — Место, где пауки захватывают мир.

— И они явно собирают свои войска, — сухо ответил Сойер. Он поднял фонарик, луч которого мерцал, словно он сам испугался, и направил его на потолок. Прямо над нами паутина растянулась, словно небольшой столичный город, и паук неторопливо спускался вниз — ровно на ту высоту, которую я назвала слишком близкой.

— О нет, — пробормотала я, делая незаметный шаг позади него, настолько незаметный, что, наверное, каждый паук это заметил.

Фонарик замигал, и я автоматически начала мысленно перечислять:

Паутина на потолке — есть. Дизайнерская работа, вероятно, передающаяся из поколения в поколение.

Крысиный помёт на полу — есть. Очень декоративно. Почти как конфетти, только без вечеринки.

Дыра в задней стене — есть. Со встроенным свистящим звуком, бесплатный саундтрек к кошмару.

Ритмично стучащая доска о балку — есть. Кому нужен метроном, когда у тебя дом с привидениями?

И, конечно же: топор, всё ещё воткнутый в бревно. Есть. Комплект для фильма ужасов в сборе. Не хватало только убийцы в маске — но, может, он просто был в отпуске.

— Завтра я починю доску и заделаю дыру, — наконец сказал Сойер, как будто это был просто предмет мебели из ИКЕА, а не сарай.

— Может, я напишу письмо: Уважаемое Правительство Пауков, прошу вас переселить ваших народ в другое место. Сарай больше не вариант, — ответила я, крепко сжимая руки в карманах, чтобы они не трепетали от волнения.

Он

— Похоже на мирные переговоры. Посмотрим, подпишут ли они.

* * *

Когда мы шли обратно, тучи наконец-то рассеялись. Лунный свет падал на Эмброуз, как будто кто-то включил прожектор на сцене. Старые стены блестели серебром, тени цеплялись за крыльцо, а окна отражали свет, словно внимательные глаза, пристально разглядывающие нас. Дом больше не казался ни врагом, ни союзником — скорее, тем, кто решил остаться, независимо от моего решения.

— Итак, — сказал Сойер, когда мы стояли в коридоре, положив фонарь на консоль. — Непрочная проводка, еноты, крысы, ветер. Сарай, в котором находится собственный микромир. И часы, которые продолжают тикать, если их попросить.

— Плюс, — сказала я, — камин, который любит притворяться, что он дышит.

— И плюс, — сказал он, — племянница, которая любит притворяться, что она не храбрая.

Я вдохнула, медленно, равномерно, как будто храбрость можно было втянуть в себя вместе с воздухом. Страх внутри меня все еще был — вероятно, ему всегда найдется место в этом теле, — но у него вдруг появились соседи: Факты. Звуки с объяснениями. Вещи, которые можно было прикрутить.

— Разве я не говорил тебе… — Сойер прислонился к дверному проему гостиной, — …Что призраков не существует?

— Говорил. Просто ты сам не всегда был в этом уверен, — поправила я. — И в конце концов… я все еще боялась. Но не из-за дома.

Я огляделась: лампа в коридоре, изо всех сил пытающаяся рассеять темноту; часы в гостиной, невозмутимо тикающие; камин, все еще пахнущий тлеющими углями.

— Бояться призраков было проще, чем признать, что на самом деле я боюсь другого.

— Чего? — его голос был спокойным, ненавязчивым. Он просто хотел узнать, как это прозвучит, когда я сама это скажу.

— Боюсь… — я искала слова. — Остаться. Уйти. Принять неправильное решение. Нового начала, с которым я могу не справиться. Ощущения, что я не заслуживаю всего этого. Себя — когда никто не смотрит.

Он кивнул. Один раз. Два раза. Такой кивок, который не означает «я знаю», а означает «я понимаю». Самый лучший кивок.

— Настоящей тревогой… — спокойно сказал он. — Был твой страх попробовать что-то новое.

Как будто кто-то нажал кнопку перезагрузки. Меня разлило тепло — не смущающее, не угнетающее, а искреннее, словно термостат наконец-то переключился с дискомфорта на терпимое состояние. Всплыли образы: Нью-Йорк, коробки с едой на вынос, рукописи, пометки на полях которых говорили обо мне больше, чем сами тексты. Вторгся почерк Эвелин:

Говори «пожалуйста». Говори «спасибо».

И Эмброуз, который уже несколько дней изводил меня своими скрипучими истинами. Может быть, я была готова наконец прислушаться.

— Ты чертовски хороший наблюдатель, — сказала я, и моя улыбка появилась без разрешения.

— А ты…

Он на мгновение задумался, что было для него редкостью. Затем он обвёл взглядом комнату, словно находя нужное слово среди мебели.

— Причина, по которой я вообще здесь.

Это не было банальностью. Это не была та самая фраза на тему заката, вышитая на подушке. Что-то простое, и именно поэтому — опасное. Я поняла, что плачу — не сильно, просто ресницы намокли.

— Сойер, — произнесла я, просто его имя, которое показалось мне сладким на вкус. Он подошел ближе, так близко, что запах дождя в его волосах и дыма на его коже прочно засел у меня в голове.

— Пейдж, — сказал он, и когда он положил руку мне на щеку, ничего волшебного не произошло. Всё просто казалось правильным.

— Я влюбился в тебя.

Он не бросил это как гром среди ясного неба. Это было скорее похоже на инструмент, идеально вписавшийся в уже существующую картину.

— Я не знаю, когда это началось. Может быть, с нашей первой чашки кофе. Может, когда ты обвинила меня в чрезмерной опеке, а я всё равно остался. Возможно, когда ты не позволила сплетням из маленького городка повлиять на тебя.

Я одновременно рассмеялась и зарыдала. Звук, который я обычно слышала только в романах, которые, как мне казалось, мне не нравились.

— Ты с ума сошёл.

— Нет.

Он погладил мою щеку большим пальцем, словно пытаясь стереть то, чего не было.

— Наконец-то я говорю правду. Я не буду обещать тебе, что здесь больше ничего не будет скрипеть. Не буду обещать, что город не будет сплетничать. Но я обещаю, что останусь, если ты захочешь. С шурупами. С домашним хлебом. Со всем.

Я положила руку на его, почувствовала его тепло, его труд. Я почувствовала, что могу быть дома с ним, даже если мир за окном выглядел как строительная площадка.

— Я тоже в тебя влюбилась, — сказала я. Это была новая и одновременно знакомая фраза.

— И, возможно... в этот дом тоже.

Сойер выдохнул, как будто ждал этого весь вечер.

— Тогда ни у кого из нас больше нет оправданий.

Его улыбка была маленькой, кривой, но такой теплой, что у меня подкосились колени.

Я позволила своему взгляду блуждать вокруг Эмброуз. По половицам, на которых все еще виднелись следы чужих шагов. По занавескам, которые едва шевелились, хотя ветер не дул. Сквозь мой дом.

17 Пока духи не разлучат нас

Утро пахло сырой древесиной и искоркой храбрости, которая осталась после ночи отваги. Огонь в камине угас, превратившись в тлеющие угли. Надувной матрас в гостиной обиженно вздохнул, когда я встала. Я босиком прошла по полу, держа чашку кофе обеими руками, словно это было обещание. Снаружи тучи снова нависли над миром, словно серое покрывало. В доме было тихо. Никакого шепота. Никаких протестов. Как будто сам Эмброуз не мог поверить, что вчера мы просто решили внимательно за ним следить, вместо того чтобы верить рассказам о привидениях в нем.

Незадолго до одиннадцати я услышал звук шин на подъездной дорожке. Никакого героического торможения, никакого шоу.

Он вошёл без стука, что больше походило на рутину, чем на вторжение: фланелевая рубашка поверх серой, волосы собраны на затылке, ящик с инструментами в правой руке, термос в левой. Капли дождя всё ещё оставались на его бороде, словно буря решила не отпускать его совсем.

— Доброе утро, Пейдж.

Он поставил ящик с инструментами на пол, и половицы приняли его вес, как что-то знакомое.

— Готова изгнать духов?

— О, конечно. Я даже набрала святой воды. Тебе нужно только узнать, как будет енот на латыни.

— Procyon lotor.

Конечно, он знал. Я моргнула и наклонила голову. Было ли хоть что-то, чего он не умеет?

Я подвинула ему чашку святой воды — кофе, достаточно крепкого, чтобы воскресить мертвых. Он сделал глоток, как ни в чём не бывало, и кивнул

* * *

Мы начали со спальни. Нас встретил запах пыли, тяжёлый, как старые тайны. Сойер опустился на колени у стены, где в трещине болтался кабель. Он выпрямил его, прикрутил на место, и дерево негодующе зарычало, словно признавая, что больше никогда не будет призраков. Я стояла рядом с ним, глядя на покрывало, которое вчера казалось таким угрожающим. Сегодня оно не развевалось. Ни вздоха, ни шёпота. Просто ткань. Просто спальня.

— На одно дело меньше, — пробормотал Сойер, вытирая руки о брюки и кивая мне.

Мы двинулись дальше. В гостиной он опустился на колени у камина, проверил уплотнитель и умелыми пальцами вставил его на место. Ветер, который вчера звучал как шёпот, вдруг стал просто ветром. Я закрыла глаза и прислушалась — и впервые за несколько дней не услышала ничего. Ни голосов. Ни Эмброуз, шепчущего мне на ухо страшные истории.

В подвале мы обнаружили крысиное гнездо за старой стиральной машиной — к счастью, пустое. Только обрывки бумаги, клочья ткани, маленькие коричневые пятна, от которых у меня закрутило в животе. Я прикрыла лицо рукавом, пока Сойер отодвигал машину, как будто делал это уже сотню раз.

— Здесь много работы, — бодро заявил он.

— Да ладно, — пробормотала я, поморщившись.

Вместо дальнейших комментариев он поднялся наверх и вернулся с небольшой коробкой Он открыл её, словно разворачивая сокровища: три металлические ловушки для животных. Он спокойно расставил их по углам, повозился с защёлками, а затем полез в карман брюк.

— Пожалуйста, скажите мне, что это не сыр.

Я скептически скрестила руки.

Он криво, почти торжествующе ухмыльнулся и протянул небольшой пакетик.

— Мармеладные мишки.

Я уставилась на него.

— Ты хочешь сказать, что ловишь крыс мармеладными мишками?

— Конечно.

Он расставлял разноцветные фигурки в ловушки одну за другой, словно это был самый логичный шаг на свете.

— Сахар. Прилипает к зубам. Они его обожают. Работает лучше всего.

Я посмотрела на него так, будто он только что заявил, что отремонтировал что-то с помощью жевательной резинки.

— Это безумие.

— Зато эффективно.

Он поставил последнюю ловушку и посмотрел на меня взглядом, не терпящим возражений.

— Поверь мне.

Я фыркнула, подняла брови, но опустила руки.

— Если завтра утром мы найдем крысу с сахарным диабетом, ты заплатишь ветеринару.

— Договорились.

Уголки его рта дернулись, и на мгновение показалось, что он намеренно сдерживает смех.

Я посмотрела на ловушки, на маленькие разноцветные точки внутри, и покачала головой. Эвелин бы это понравилось — не проблема с крысами, а абсурдный прагматизм. Часть меня испытывала отвращение, другая часть заметила, как замедлилось сердцебиение. Возможно, в этом и заключалась разница: крысы были надоедливыми. Но они не были призраками.

На чердаке их можно было услышать раньше, чем увидеть: шуршание, царапанье, самозабвенный писк настоящих хозяев дома. Сойер открыл люк, словно вышибала в нью-йоркском подпольном баре. Я забралась следом за ним и увидела их: Два енота смотрели на нас так, словно мы были незваными гостями на их чердаке.

— Вы настоящие барахольщики, — пробормотала я. Они запаслись всем необходимым, как маленькие выживальщики: орехи, бумага, ложка, которая показалась подозрительно знакомой.

Сойер усмехнулся.

— Крики о выселении.

Мы попытались прогнать их хлопками и криками. Один зевнул. Другой вызывающе забрался на балку и зашипел. Только когда Сойер посветил фонариком прямо в угол, а я ударила метлой по полу, они сдались, запыхавшись. Последний визг, и они исчезли сквозь черепицу на гребне.

— Поздравляю, — выдохнула я. — Изгнание бесов завершено. Две души выпущены на свободу.

— Я сейчас же прикручу туда сетку, чтобы твои постояльцы не вернулись.

Я рассмеялась, немного истерично, немного с облегчением. Шорох наконец прекратился, и впервые чердак показался мне настоящим чердаком, а не зоопарком.

* * *

Позже на кухне воцарилась тишина. Не та беспокойная тишина, полная шороха, свиста и треска, которая сопровождала меня каждый день с момента приезда, а настоящая. Спокойная. Бодрящая. Я прислонилась к столу, телефон лежал передо мной, на экране всё ещё непрочитанное последнее сообщение Кроуфорда:

В 4 часа дня еще в силе?

— И что? — голос Сойера был глубоким, но тихим, когда он поставил ящик с инструментами рядом с дверью.

— Всё ещё заинтересована в предложении?

Я взяла телефон. Он казалась тяжелой, тяжелее любого кабеля, любой рейки, которую мы сегодня прикрутили. Кроуфорд со своим портфелем. Город со своими сплетнями. Эвелин с записками. И я, которая несколько дней колебалась между отъездом и пребыванием, словно расшатанная дверь на ветру.

— Нет.

Слово было тихим. Но уверенным. Оно закрепилось во мне, как балка, наконец-то прикрученная как следует. Я напечатала:

Продажа не состоится. Спасибо. Пейдж.

Точка. Без восклицательного знака. Он мне не был нужен.

Я повернула экран к нему, прежде чем нажать «Отправить».

— Он не придет.

Сойер посмотрел на меня мгновение спустя. Никакого триумфа, никакого «Я же говорил». Просто короткий кивок, спокойный, уверенный.

— Хорошо.

Над нами скрипнул Эмброуз. Не угрожающий, не беспокойный — скорее, как старое животное, потягивающееся и вздыхающее. Клянусь, это звучало как облегчение. Впервые не мне пришлось приспосабливаться к дому. Впервые мне показалось, что он принял меня.

Сойер подошел ближе. Пыль все еще прилипала к его рукам, от него исходил запах дома, но когда он сжал мои пальцы, в них было только тепло.

— Значит, ты действительно остаешься.

Не вопрос. Факт.

Я кивнула, медленно, осознанно.

— Я остаюсь.

18 Долго и счастливо с призраками

Год спустя осень пахла тыквенными пряностями, влажной землей и добротным деревом. Эмброуз-хаус больше не стоял, словно угрюмый великан на опушке леса, как будто снова научился держать спину ровно. Крыльцо было свежеокрашено. Между столбами висели гирлянды, словно падающие звезды решили поселиться здесь. На ступеньке лежали тыквы: четыре большие и одна маленькая кривая, которая мне особенно понравилась.

На мне был свитер, похожий на осень, обернутую пряжей, и я обеими руками держала миску с тыквенными внутренностями. Лесная кошка сидела на перилах. Сойер утверждала, что теперь живет здесь. Я же утверждаю, что она терпела нас в своем доме.

— Ты специально вырезала кривые зубы этому малышу, — крикнул Сойер со двора. Он вышел из сарая, где теперь царил хаос — по крайней мере, по его определению. Свет отражался от его скул, а остатки раннего дождя блестели в его бороде. На нём была футболка и фланелевая рубашка с закатанными рукавами. Вероятно, от

— У него есть характер, — сказала я, ставя миску на ступеньку. — Мы же не на Pinterest.

— Нет, — согласился он, поднимаясь по лестнице и целуя меня в висок, словно маленькие жесты стали для него обрядом.

— Мы — Эмброуз.

Я села рядом с самой большой тыквой, подтянула ноги и наблюдала, как он вставляет последние свечи в выдолбленные углубления. Сначала одну, потом две, потом десять. Пламя сменяло друг друга, пока крыльцо не стало похоже на светящийся объект.

— Хорошо, — сказала я, многозначительно порывшись в кармане куртки, пока не достала солонку. Старые ритуалы можно сохранить для развлечения, даже если теперь знаешь объяснение.

— На всякий случай.

— Ради твоего спокойствия, — поправил он без насмешек.

— Ради моего спокойствия, — подтвердила я. — И потому что мне нравится рассыпать что-то у двери. Так мне кажется, что я всё контролирую.

— Ты всё контролируешь, — ответил он. — Ты осталась.

— Знаю, — сказала я, всё ещё взволнованная внутри. На кухне меня ждал хлеб, корочки которого я больше не портила, и суп, который больше не был похож на консервы. В гостиной на мебели больше не было простыней, а на подлокотниках лежали одеяла. В кабинете Эвелин в рамке висела карта дома Эмброуз. Красные крестики всё ещё были там, но рядом с ними появились новые отметки: наш путь к ручью, место на краю сада, где мы весной посадили яблони, и точка на кухне, просто названная «Дом» — место, где я сказала: «Я остаюсь».

— Как думаешь, он наблюдает?

Я спросила, не зная, имею ли я в виду призрак Эвелин или город.

— Если да, то она кивнет и напишет записку, — сказал он. — Что-то вроде: "Иногда привидения — это просто приглашение для нужных людей".

— Банально, — фыркнула я, потому что в теории я невосприимчива к излишней сентиментальности. На практике же слеза скатилась с уголка глаза и, как ни странно, не осталась незамеченной.

— Может, мне сказать что-нибудь банальное? — предложил Сойер. — О теплоизоляции и звукоизоляции?

— Пожалуйста, не надо, — сказала я, схватив его за рубашку и притянув к себе. — Я бы предпочла что-нибудь с подтекстом.

— Я умею передавать подтекст, — пробормотал он, а затем медленно, естественно, положил руку мне на щеку. Поцелуй был пропитан вкусом тыквы и перца, и тем, чему мы научились за год: близость не обязательно должна быть драматичной, если практиковать её ежедневно.

— Скажи мне, — прошептала я, прижимаясь губами к его губам. — Если бы Эмброуз когда-нибудь действительно заговорил...

— Тогда бы он бы пожаловался, что мы никогда не едим вовремя, — сухо закончил он. — И что ты разбросала по дому слишком много красных ручек.

— Красные ручки важны. Кто-то должен поправлять вас, мастеров.

— Так и есть, — ответил он. — Каждый день.

— Замолчи и помоги мне не пересолить суп, — сказала я.

По пути на кухню я остановилась рядом с камином и автоматически прислушалась. Ветер в камине, мягкое потрескивание раскалённых дров. Никакого шёпота.

— Помнишь... - начала я, когда мы после ужина рухнули на одеяло перед камином.

— Как я поклялась себе в первую ночь здесь, что никогда не буду спать наверху?

— Смутно помню, — сказал он, притянув меня к себе так, что моя спина оказалась прижата к его груди, а его дыхание задало ритм всему остальному.

— Ты много в чем клялась.

— Я беру назад половину списка.

— Какую половину?

— Ту, в которой есть слово "никогда".

Он рассмеялся мне в затылок — звук, который я бы с удовольствием сохранила, если бы могла.

— Значит, мы на одной волне.

Его пальцы нежно перебирали край моего свитера, не жадно, не нетерпеливо. Просто так. Пламя согревало нас, а снаружи ветер шелестел в крыше, словно кто-то вежливо просил внимания.

— Итак, Пейдж Эмброуз... - пробормотал Сойер, —...ты всё ещё веришь в призраков?

Я посмотрела на него и улыбнулась.

— Да. Но на этот раз я знаю, что они на моей стороне.

Он притянул меня ближе, его дыхание согревало моё ухо.

— Закрой двери, — прошептал он.

— Изнутри, — выдохнула я.

Дом был наш.